Очередной, 58-й томик "Фантастика 2025", содержит в себе законченные и полные циклы фантастических романов российских авторов. Приятного чтения, уважаемый читатель"
Содержание:
БАШНЯ. НОВЫЙ КОЧЕГ:
1. Евгения Букреева: Башня. Новый Ковчег 1
2. Евгения Букреева: Башня. Новый Ковчег 2
3. Евгения Букреева. Ольга Скляренко: Башня. Новый Ковчег 3
4. Евгения Букреева: Башня. Новый Ковчег 4
5. Евгения Букреева: Башня. Новый Ковчег 5
6. Евгения Букреева: Башня. Новый Ковчег 6
ЗВЁЗДНЫЙ МИР:
1. Майя Марук: Звездная пыль
2. Майя Марук: Звездная охота
3. Майя Марук: Звездное спасение
4. Майя Марук: Звездное наказание
МЕНТ ВЕЗДЕ МЕНТ:
1. Лев Юрьевич Альтмарк: Точка опоры — точка невозврата
2. Лев Юрьевич Альтмарк: Трансфер на тот свет
3. Лев Юрьевич Альтмарк: Чудак на холме
4. Лев Юрьевич Альтмарк: Стражи времени
1-3. Алексей Николаевич Осадчий: Авантюра адмирала Небогатова. Трилогия
КОНСТАТИНОПОЛЬ ТИХООКЕАНСКИЙ:
1. Алексей Николаевич Осадчий: Константинополь Тихоокеанский
2. Алексей Николаевич Осадчий: Золото Русской Калифорнии
3. Алексей Николаевич Осадчий: Русская Калифорния. С Югом против Севера
4. Алексей Николаевич Осадчий: От Гавайев до Трансвааля
— Бог видел, что мир растлился, ибо и сам образ жизни людей и животных стал порочным. И сказал Он Ною: «Я решил покончить со всеми, кто живёт на земле, ибо она переполнена их жестокостью и насилием; Я уничтожу и их, и землю вместе с ними.
Голос учителя звучал ровно и неторопливо. Книга, лежащая перед ним, с пожелтевшими от времени страницами, к которым даже прикасаться было страшно (настолько хрупкими и ломкими они казались), завораживала, притягивала взгляд. Хотелось подойти, положить ладонь на эти жёлтые страницы, почувствовать, впитать всем существом тепло — тепло, которое способна издавать только бумага.
— Господь сказал Ною: «Войди в ковчег и ты, и вся семья твоя. Я вижу, что из всего поколения этого ты один человек праведный. И возьми с собой чистых животных всякого рода по семь пар, самцов и самок, а от нечистых животных — по паре, самца и самку, и от птиц по семь пар, самцов и самок, чтобы род их сохранить на земле. Ибо ещё семь дней, и Я пошлю на землю дождь, который будет идти сорок дней и сорок ночей, и сотру с лица земли всякое живое существо, которое Я создал» …
Учитель закончил читать, оторвал голову от книги и обвёл медленным взглядом присутствующих. Их было трое: два мальчика и девочка. Один из мальчишек, светловолосый, с открытым, веснушчатым лицом, явно, любимец — из тех, кому многое позволяют, и которые знают это, весело рассмеялся.
— Хотите сказать, Иосиф Давыдович, что наш потоп — не первый за всю историю человечества?
— Вполне возможно, — учитель мягко улыбнулся, и эта улыбка не просто тронула его губы, она заискрилась в глазах, таких же мягких и тёплых, расползлась сеточкой добрых морщин по усталому лицу.
— Я в это не верю, — мальчик откинул со лба светлые волосы.
— А во что же ты веришь, Паша?
— В смысле, Иосиф Давыдович, я не верю во все эти кары небесные и всё такое. Вот возьмите наш потоп, тот, который случился почти сто лет назад. Надо быть полным тупицей, чтобы не понимать его причины: экология, войны, астероид, вызвавший приливы и мощный тектонический сдвиг. То есть это даже не одна катастрофа, а серия катастроф, техногенных, природных, социально-экономических…
— Сейчас Паша нам опять лекцию читать будет, — насмешливо перебила его девочка.
— Не буду. Я хочу сказать, что это не какой-то там Господь Бог, это мы сами, сами всё сделали.
— Но ты же не будешь отрицать тот факт, что нынешнее человечество поступило ровно так же, как и ветхозаветный Ной. Построило свой Ковчег, — снова улыбнулся учитель.
— Да. Но мы-то пошли куда дальше, чем этот ваш ветхий Ной, — засмеялся мальчик. — У нас целая Башня, и в ней есть всё, что нужно человеку — электричество, производство… да мы всем себя обеспечиваем сами и можем прожить тут хоть ещё тысячу лет.
— А если что-то пойдёт не так?
— Да что может пойти не так? — мальчик оглянулся на своих друзей, ища поддержки.
— Ну а если? — не сдавался учитель.
— Ну если… — мальчик задумался. — Тогда я считаю, надо сделать всё возможное, чтобы Башня функционировала, как можно дольше. Башня — это наш дом, а дом надо беречь. Человечество уже не уберегло землю, и её затопило. Люди должны учиться на своих ошибках.
— То есть, Паша, Башня — первична?
— Конечно.
— А ты как считаешь, Аня? — учитель повернулся к девочке.
— Я думаю, главное — это всегда человек. Беречь надо людей, а не какое-то там… производство, — сказала она.
— А если человек башкой не думает? Наворотит дел, и Башне нашей каюк, ну? И всем тогда конец, — светловолосый прищурился.
Девочка сердито закусила губу. Видно было, что это не первый подобный их спор, и по всему выходило, что ей пока так и не удавалось переспорить приятеля.
— А ты что думаешь, Борис? — учитель обратился к красивому мальчику с тёмными волнистыми волосами. Он стоял чуть поодаль, молчал и улыбался, как бы немного снисходительно, свысока.
— Я? Ничего, — он пожал плечами. — Я ничего не думаю. Это всё рассуждения, высокие материи. Пашка с Аней такое любят. А большинство людей… большинство людей об этом даже не задумываются.
— Да? И что же они тогда делают, эти люди?
— Люди? Люди живут. Просто живут…
Часть 1
Глава 1. Ника
И везде, куда доставал взгляд, было море. Даже не море — океан. Мировой океан. Толща воды, тяжёлой, тёмно-серой, многокилометровой, уходившей к горизонту, за горизонт, туда, где так же, как и здесь, не было и не могло быть ничего кроме воды.
Ника стояла почти на самом краю бетонной платформы.
Внизу ворочался неповоротливый, по-стариковски вздыхающий океан; сверху — лохмотья лиловых туч, которые, казалось, намертво приклеились к воде; справа, слева, впереди и сзади — всюду — вечные сумерки, и в этих вечных сумерках тёмный силуэт Башни, её, Никиного, дома.
Даже теперь, на приличном расстоянии казалось, что до Башни можно дотронуться рукой — такой огромной она была. Но этот серый, в четыреста с лишним этажей исполин, уходящий в облака, не мог затмить те новые ощущения, которые переполняли Нику. Было здесь, среди этих бескрайних стальных волн что-то такое, что заставляло забыть о безопасных стенах Башни, что звало с собой и за собой.
Во-первых, ветер. Он бил в лицо, трепал волосы, хватал за руки, пел, стонал, шептал, нёс с собой миллион запахов и звуков.
Во-вторых, птицы. Крикливые желтоклювые чайки; неприметные, почти сливающиеся с тягучими плывущими сумерками буревестники; кайры-аристократки в чёрных фраках и белых манишках и ещё бог знает какие пернатые, чудом уцелевшие после катастрофы, раз и навсегда перекроившей землю.
И в-третьих, само море.
Странно, они, люди нового поколения, их родители, и даже родители родителей, рождались, жили и умирали среди окружающей их воды, и при этом большинство из них даже не знало по-настоящему, что такое море. Когда на уроках литературы их старенький учитель читал: «Мне моря сладкий шум милее, когда же волны по брегам ревут, кипят и пеной плещут, и гром гремит по небесам», — в душе Ники ничего не отзывалось. Море всегда было рядом как часть обыденного и докучливого пейзажа. По крайней мере, для тех, кто жил и работал на надводном уровне башни. Достаточно бросить взгляд в окно общего коридора, и вот же оно, море, спокойное и равнодушное. Или неспокойное, но всё равно равнодушное и безжалостное к их мелким человеческим страстям, страхам, страданиям, чаяниям и заботам.
Года два назад куратор их потока, Зоя Ивановна, организовала экскурсию в доки и на плавучий пирс в ознакомительно-учебных целях. Их тогда согнали в кучу в какой-то загончик, рядом с воротами, и толстый дядька, бригадир рыбачьей артели, долго и бессвязно, перескакивая с пятого на десятое, рассказывал о тяжёлых буднях рыбаков. Пахло рыбой, а от спецовки бригадира — острым и крепким потом. Вот и всё море.
И лишь сейчас, стоя наверху полуразрушенного здания, Ника вдруг отчётливо поняла, что море нельзя воспринимать отдельно: как пейзаж за окном, или как картинку в книге, или как суету рыбаков на пирсе. Нет, море всегда должно быть вместе с чем-то. Вместе с ветром, с воздухом, с шумом, с дыханием волн, криками чаек, солёными брызгами на губах.
Ей вдруг так захотелось поделиться этим вновь открывшимся знанием с ребятами. Те копошились где-то внизу, пролёта на два ниже. Сквозь шум ветра, который господствовал здесь на открытой верхней площадке, доносился смех и девчоночьи визги. Ника уже приготовилась крикнуть, но передумала. Нет, вряд ли у неё хватит слов, чтобы рассказать то, что она чувствует. Вместо этого она закрыла глаза и подставила лицо колючему ветру.
— Эй!
От неожиданности Ника вздрогнула и обернулась. В проёме лестницы показалась вихрастая голова Марка.
— Дурак, — тихо выдохнула Ника, отступая от края.
— Ну извини.
Марк подошёл к самой кромке площадки, присел, свесил ноги. Повернул к Нике весёлое круглое лицо. У Ники закружилась голова, она ещё больше отодвинулась к ближайшей стене, прижалась лопатками к сырому шершавому бетону.
— Да, не боись, не упаду! — Марк покачал ногами. — Правда здесь здорово?
Ника кивнула.
Идея смотаться сюда, на заброшенную башню, принадлежала Марку. Он вынашивал её последние несколько недель, строил планы и собирал команду. Вообще, цель у Марка была самая что ни на есть банальная — охмурить Веру, к которой он неровно дышал класса с седьмого.
Ника усмехнулась про себя. Вряд ли этот поход, авантюрный, легкомысленный и безрассудный, мог покорить такую основательную девушку, как Вера. В Марке была куча других достоинств, более походящих для долгой и счастливой жизни, но авантюризм всё перекрывал с лихвой. Ника и сейчас недоумевала, как Марку вообще удалось убедить Веру на этот шаг. Но всё-таки удалось, раз все они — и Вера, и улыбчивая Оля, и братья-близнецы Фоменки, вечная Маркова свита, и она, Ника, и Сашка, бог знает зачем потащившийся за ними, и сам Марк, конечно — были сейчас здесь, в этом полуразрушенном здании в нескольких километрах от дома.
Впрочем, наверх, кроме Ники и Марка, подниматься особо никто не спешил.
— Они там бытовку разглядывают, — пояснил Марк.
— Какую бытовку? — не поняла Ника.
— Ну такую, со времён строительства ещё осталась. Для рабочих. Там, правда, мало что уцелело. Что наверху было, за сто лет наши давно растащили, а что под воду ушло, так тому кирдык, что-то проржавело, что-то сгнило. Мне батя рассказывал, один мужик типа трепался, что припёр отсюда розовый унитаз. Врёт, наверно. Откуда здесь вообще могут быть унитазы.
— Врёт, — согласилась Ника.
— Верка! — крикнул Марк. — Верка! Иди сюда! Тут круто!
— Не поднимется она, да и ты, — в голосе Ники зазвучало опасение. — Отошёл бы от края.
— А что? Здесь класс. Вот сама иди сюда. Ну. Да не бойся ты. Слабо, да?
— Ничего не слабо.
Ника отодвинулась от стены, осторожно подошла к Марку.
— Давай, — подначивал тот.
Ника присела, медленно, одну за другой, опустила ноги. Судорожно вцепилась руками за край платформы и зажмурилась.
— Не бойся, — уговаривал Марк. — Главное — вниз не смотреть, а то голова с непривычки может закружиться.
Ника открыла глаза. Страшно, конечно, аж дух захватывает, зато будет чего вспомнить.
— Меня батя в первый раз сюда привёз, мне шесть лет было. Я тут вообще всё как свои пять пальцев знаю, — хвастался Марк.
Марк, конечно, привирал, но в том, что он здесь бывал, Ника не сомневалась — уж больно ловко Марк направлял лодку между пролётами наполовину затопленного строения и уж больно уверенно швартовался. Отец Марка был начальником береговой охраны, и для Марка море точно не было пустым звуком. Он знал, как умеет любить и ненавидеть море, каким верным другом и каким опасным врагом оно может быть. Марк бредил морем и даже неподдельно горевал, когда его после обязательных семи классов не отправили вниз к отцу, а оставили учиться дальше вместе с другими перспективными учениками, у которых были хорошие оценки, головы на плечах и, что самое главное — знания в этих головах. «Всё равно, я буду моряком, — убеждал всех Марк. — Куда бы не распределили, сбегу вниз и всё!» Взрослые, слыша Марковы бурные речи, посмеивались, но Ника не сомневалась — Марк действительно убежит.
— Слушай, а нам ведь, наверно, попадёт, да? — Ника повернула к Марку раскрасневшееся лицо.
— Чего это? Ну, то есть, если поймают — попадёт, конечно. Так ведь не поймают.
— С чего ты так уверен?
— А вот смотри.
Марк принялся пальцем чертить на грязном бетоне.
— Вот наша Башня. У нас четыре выхода: с севера, юга, востока и запада. На востоке доки и пирс. Там рыбаки. Они обычно рыбачить уходят на северо-восток подальше в море, мне батя рассказывал. Но не очень далеко, конечно. На вёслах-то далеко не угребёшь. Вот если б у нас настоящие корабли были, как раньше, или хотя бы лодки с моторами, — Марк мечтательно запрокинул лицо, а потом, словно очнувшись, продолжил. — На юге — платформа электростанции. Северные ворота вообще закрыты.
— Это из-за той аварии, да? — перебила его Ника. — Папа работал на северной электростанции, пока её не затопило. Ты там когда-нибудь бывал?
— Не-а, — покачал головой Марк. — Издалека только видел, когда с отцом плавали. Близко туда опасно подходить. Большую часть платформы там вообще на хрен снесло, но даже издалека жутковато выглядит. Батя говорит, от всяких придурков северные ворота и закрыли.
Ника прыснула. В данный момент они и были этими «всякими придурками». Марк, глядя на неё, тоже засмеялся, а потом продолжил:
— Короче, северные ворота закрыты, а мы вышли через западные, вот здесь, видишь?
Он ткнул пальцем в схему.
— И пошли на северо-запад к этой заброшке. А чтобы пришвартоваться по нормальному, надо обогнуть её вот тут, севернее. Прямо не войдёшь, здесь арматурины торчат, а часть вообще под водой, мигом брюхо проткнут и пикнуть не успеешь. А если с юга огибать, то там течение сильное. Если бы у нас была лодка побольше, да гребцы поумелее, может быть ещё и справились, а так унесёт в море и капец. Поэтому нам пришлось во-о-от такой крюк делать и с запада подбираться. Здесь и заход получше, и вообще. Короче, нас никто не заметил, — подытожил Марк.
— А из окон? — засомневалась Ника. — Из окон точно видели.
— А из окон сверху никого не различить, — засмеялся Марк. — Так что можешь успокоить своего Сашеньку.
Марк угадал точно — Ника и правда высказывала не столько свои опасения, сколько Сашкины.
Сашка ныл с самого начала всей затеи. И как они доберутся вниз, с верхних уровней на нижние, и как достанут лодку, и особенно как выберутся из самой башни — всё вызывало у него сомнения.
Ника же воспринимала происходящее, как весёлое приключение. Почти вся её жизнь проходила наверху: в просторной квартире надоблачного уровня — по выходным, и на шести этажах школьного интерната — по будням. И ещё пару десятков этажей вниз, куда можно было беспрепятственно добраться без риска напороться на какой-нибудь КПП, и где не было ничего интересного. Обычные жилые этажи, похожие друг на друга, словно серые унылые клоны. Школьные экскурсии, вроде той, к пирсам и рыбачьим артелям, были не в счёт.
Сегодня всё было по-другому.
Примерно пятьдесят этажей их компания преодолела пешком. Они хохотали и горланили, перепрыгивали через ступеньки, обгоняя друг друга. На первом же КПП их тормознули. Молодой парень-охранник, старше их на каких-то пару лет, весело подмигивал, отпуская несмешные шуточки, а второй, грузный мужик с потухшим взглядом, особо не вслушиваясь в сбивчивые объяснения Марка, устало замахал руками — проходите, мол, не задерживайте.
— Чего ты, Марк, им ещё втирал? На фига? — поморщился Сашка, когда они миновали охрану. — Достаточно было Нике свой пропуск показать и сказать, что она — Савельева. И нас бы всех пропустили безо всяких разговоров.
— Перестань, Саша, — Ника слегка нахмурилась. Пользоваться именем своего отца она не очень-то любила.
— Учись обходиться без протекции, — Марк похлопал Сашку по плечу. — К тому же на обычных жилых этажах КПП держат только для видимости. Надо, вот и наставили охрану по всей Башне. А вот ниже, там на каждом пропускном пункте не люди, а звери. Особенно на закрытых этажах.
— В смысле на закрытых? — округлила глаза Оленька.
— В прямом. Не знала что ли, что у нас в Башне есть пустые этажи?
И Оленька, и Вера разом помотали головами. Ника тоже помотала головой за компанию, хотя она о пустых этажах слышала от отца, но никогда не придавала этому особого внимания.
— Батя мне говорил, что ещё до Закона начали перекрывать этажи, а потом, когда Закон приняли ещё больше этажей позакрывали. За ненадобностью. Мы с пацанами однажды хотели на один проникнуть, ни фига не вышло, — Марк весело засмеялся, словно, в этом было что-то смешное, и Ника, не выдержав, прыснула вслед за ним.
— Да там нечего делать на этих этажах, — нахмурился Сашка. — Там электричество отключено и вентиляция тоже.
— Не, вентиляция не может быть отключена, — засомневался Лёнька Фоменко.
— Да какая разница, — перебил его Марк. — Всё равно туда не попасть. Там охрана — прямо звери, я вам говорю…
Со зверями им столкнуться не пришлось, потому что, не доходя до следующего КПП, они свернули к одному из грузовых лифтов, который довёз их прямиком до четырнадцатого этажа.
— С людьми надо уметь договариваться. Это тебе не над учебниками корпеть, — привычно поддел Марк Сашку, который, чем ниже они спускались, тем больше хмурился.
На четырнадцатом этаже, где находились выходы и спуски на воду с подъёмниками, размещались в основном судоремонтные цеха и ещё что-то (что, Ника не знала). Марк, ловко ориентируясь и здороваясь чуть ли не с каждым встречным, провёл всю компанию к каким-то складским помещениям с лодками, снастями, тросами и прочими причиндалами.
Потом они терпеливо ждали, пока Марк договаривается со «своим» человеком.
«Своим» человеком оказался крепкий старик с хитрыми бегающими глазками. Нике он не понравился. Старик называл мальчишек ребятушками, а девчонок — девчулями, и всё-то у него было такое ласкательно-округлое: лодочка, дверочка, вороточки, тросики, вёслушки — что, слушая его, становилось сладко и приторно во рту.
— Нормальный мужик, во такой! — уверял всех Марк.
Но у Ники были сомнения.
«Нормальный мужик» взял с них нехилую плату.
Уже в лодке Марк объявил, что с каждого причитается по две сотни.
— Отдадите потом, когда вернёмся, — сказал он.
— Две сотни! — возмутился Сашка. — Нехило так. За такую-то ржавую посудину.
Вера презрительно фыркнула.
— Сам ты ржавая посудина, — огрызнулся Марк. — Лодка — капец просто какая здоровская. Сто лет плавала и ещё столько же проплывёт.
— Так что, так можешь и передать своему Сашеньке, — ещё раз повторил Марк.
Ника хотела возразить, что никакой он не её Сашенька, но не успела. Сашка, словно подслушав, материализовался наверху.
— Ребята, вот вы где, мы вас везде и… — Сашка осёкся на полуслове.
Глаза его, прикованные к сидящей на самом краю платформы Нике, округлились.
— Ника! Отойди немедленно от края! Ты что, с ума сошла! — заорал Сашка. — А ты!
Он набросился на Марка. Его лицо покраснело — как и большинство блондинов Сашка краснел быстро, вспыхивал до корней волос, теряя разом половину своей привлекательности.
— А ты тоже хорош! Ты хоть понимаешь, как это опасно! Здесь вообще всё рушится прямо под ногами, а ты сам сюда припёрся и Нику притащил!
— Никто меня сюда не притаскивал! — попыталась встрять Ника, но напрасно.
Сашку уже было не остановить. Да и Марка тоже. Махнув рукой, Ника поднялась и стала спускаться вниз, пусть собачатся вдвоём, если им так хочется.
Обратно плыли молча. Марк и Сашка обиженно пыхтели, один на носу, другой на корме; братья Фоменки, шумно сопя, гребли; Вера делала вид, что Ники вообще не существует, и только Оленька безуспешно пыталась всех расшевелить.
А на входе в Башню их ожидал ещё один сюрприз.
Их куратор, Зоя Ивановна, собственной персоной. За спиной Зои Ивановны суетился «свой» человек.
Глава 2. Сашка
— Да-а-а, от тебя, Поляков, я такого не ожидала.
Зоя Ивановна буравила Сашку своим фирменным немигающим взглядом. Умела держать жертву, что и говорить. Из малышни мало кто выдерживал такую обработку — сдавали и себя, и товарищей с потрохами, но к старшим классам вырабатывался кое-какой опыт, и уже не всегда финальный счёт был в пользу классной дамы.
Сашка сидел в кабинете Зои Ивановны. Жалюзи окон, ведущих в коридор, их куратор не опускала, не имела такой привычки, и поэтому все, кто проходил мимо, таращились на очередного виновного, распекаемого Змеёй (кличка у Зои Ивановны была неоригинальной), то есть в данном случае на Сашку.
— Я понимаю — братья Фоменко. Или Шостак. Но ты, Поляков, как ты мог?!
Да если бы Сашка знал! Он сам сотню раз задавал себе тот же самый вопрос. Какого чёрта он вообще потащился на эту заброшку? И причём именно сейчас. Накануне распределения. Накануне собеседования. И ведь знал же, пятой точкой чувствовал, что ничем хорошим это не закончится, и вот! Хорошо Фоменкам, с них всё, как с гуся вода, и в этот раз с рук сойдёт — Сашка даже не сомневался. Или Шостак. Шостака дальше моря не сошлют, а это именно то, о чём этот идиот бредит чуть ли не с пелёнок. Девчонок родители отмажут — у одной только Ники отцу стоит лишь слегка глянуть, и вся школьная администрация по стойке смирно встанет, а у него, Сашки, нет таких родителей. Некому его отмазывать. Оттого Змея и распекает сейчас именно его, отпустив остальных по домам.
Сашка зло сжал кулаки.
— Знаешь, что здесь, Поляков? — Зоя Ивановна потрясла перед Сашкиным лицом увесистой папкой. — Здесь твоё досье. Твоя характеристика. И рекомендация, которую я…
Зоя Ивановна звонко выделила «я» голосом.
— …лично я составляла. Чтобы тебя, Поляков, взяли в административное управление Башни!
Сашка почувствовал, как кровь отливает от лица. Не то чтобы это заявление, которое Змея так торжественно озвучила сейчас, было для него чем-то новым, напротив, Сашка ждал именно его. Ждал и одновременно боялся, что этого не случится.
Учёба не давалась ему так же легко, как всем остальным из их компании. У Саши Полякова не было феноменально-цепкой памяти, как у Марка, или острого математического ума, как у братьев Фоменко, но у него было другое: способность методично и уверенно идти к поставленной цели. А цель у него была одна — подняться. Причём подняться не фигурально, а именно буквально — на верхние уровни Башни, где небо заглядывает в окна. Сашка, родившийся и выросший на шестьдесят пятом этаже, среди работяг, испокон веков селившихся ближе к производству, которое было тут же рядом — буквально ещё с десяток этажей вниз, прекрасно осознавал разницу между нижним и верхним мирами. Это пусть лохам внушают про «все люди братья и сестры, каждый член нашего общества значим, каждый уровень Башни вносит посильный вклад в общее дело» и бла-бла-бла. Уж ему-то об этом втирать не надо. Вклад-то, может, и посильный, а вот награда — разная.
Конечно, сейчас Сашке уже не грозило отправиться работать в цеха, теплицы или на фермы. Это удел неудачников, едва допинавших обязательные семь классов, всех этих тупиц, которые мнили себя королями у них на шестьдесят пятом, а на деле ничего из себя не представляли. Закидывались холодком, кустарным наркотиком, да лапали девок — вот и вся доблесть.
Перейдя в старшие классы Сашка старался реже бывать дома, у родителей. Друзей там у него никогда не было, а местные гопники по-прежнему, как и в детстве не давали проходу, инстинктивно, чутьём мелких хищных зверёнышей чувствуя его слабость.
Перед Сашкины глазами всплыло красивое лицо одного из них — Кирилла Шорохова, тонкое, нервное, с наглым прищуром чуть раскосых глаз и красиво очерченным ртом в вечной кривой ухмылке. Кирилл с родителями жил через три отсека от них, был года на два старше и уже работал где-то в теплицах. Сашка едва ли мог объяснить самому себе, откуда у него возникла эта странная неприязнь к парню, с которым он за всю свою жизнь едва ли перекинулся парой слов. Шорохов или Шорох, как того называли дружки, такие же обдолбанные придурки, был для Сашки существом из другого измерения. Но их матери дружили. Когда Сашка закончил седьмой класс, мать зачем-то потащила его к Шороховым, хвасталась Сашкиным аттестатом. Шорохов-старший уважительно похлопал Сашку по плечу:
— Молодец, парень! Не то что мой…
В его словах сквозила грусть и затаённая зависть, но Сашка на какой-то миг почувствовал себя счастливым от того, что этот немногословный, строгий человек преклоняется перед его достижениями. И почти одновременно Сашка поймал острый, как бритва, полный неприязни и плохо скрываемого презрения взгляд Кирилла.
Вспомнив узкое лицо Шорохова, Сашка поморщился. Что ж. По крайней мере теперь-то ему точно не придется работать бок о бок с этим тупицей. Ему, Сашке, после распределения предстояло учиться дальше. И в любом из двенадцати секторов, куда бы его не направили, он сможет, преодолевая ступеньку за ступенькой карьерной лестницы, подняться наверх. Но не факт. Сашка отдавал себе отчёт, что всегда существует риск застрять в должности какого-нибудь рядового инженера, получить жильё в одном из отсеков посередине Башни, изо дня в день спускаться на грузовом лифте на работу по утрам и подниматься по вечерам в толпе работяг в промасленных и пропотевших спецовках, а по выходным созерцать вокруг себя убогий мир: клетушки квартир, тусклые коридоры, освещаемые мутными лампами, серые обшарпанные стены, пыльные пластмассовые кустики рекреационных зон и облезлые шершавые скамейки. И никогда больше не подниматься к солнцу.
Сашка не мог себе такого позволить.
По его мнению, вся жизнь в их Башне была одним сплошным лицемерием. Сашку возмущало даже не то, что чиновники и их семьи занимали несколько надоблачных уровней Башни, куда простым смертным было так просто не попасть — это-то как раз Сашка считал справедливым — нет, его раздражало другое. То, что власти, в своей лицемерной и показной заботе о людях пытались скрасить быт простых людей: библиотеки, кинотеатры, спортзалы чуть ли не на каждом этаже, зоны отдыха и досуга с убогой пластмассовой зеленью, с которой уже сто лет никто даже пыль не стирал. Библиотеки! Да кто вообще у них на шестьдесят пятом ходит в эти библиотеки. Шорохов, не иначе, со своими приятелями и девками.
Сашка Поляков скривился. Нет, у него всё должно быть по-другому.
Уже по окончании седьмого класса Поляков твёрдо знал, что всё, что ему нужно — это попасть в административное управление. Потому что только оно гарантированно предоставляло своим выпускникам жильё и работу на верхнем уровне. Туда чиновники стремились пристроить своих детей, туда рвались самые амбиционные и честолюбивые, там была настоящая жизнь. Жизнь, а не пластмассовая подделка, которой пичкали остальных жителей Башни…
— Ты хоть понимаешь, в какое положение ты меня поставил? И теперь, после этой отвратительной, чудовищной выходки… какое может быть административное управление!
Слова Зои Ивановны хлёстко ударили размашистой оплеухой. Сашка почувствовал, как легко и просто перечёркиваются несколько лет унижений, в течение которых он выполнял разного рода мелкие поручения для Змеи, всё время балансируя на грани, пытаясь остаться на хорошем счету у той, от которой напрямую зависело его будущее, и при этом не растерять тех немногочисленных друзей, которые у него были.
Сашка отвернулся, устремив взгляд в панорамное, во всю стену окно. Тот, кто проектировал их Башню, был идиот. Все эти огромные окна в каждой квартире и офисе, которые выходили в коридоры, равно как и сами коридоры, радиальными лучами расходившиеся от центра Башни — всё это было призвано максимально наполнить их мир, заключенный в бетонный стакан, дневным светом. На деле же, то, что органично смотрелось на верхних этажах, где не было скученности в жилой зоне, на нижних уровнях выглядело убого и дёшево. Окна одних квартир упирались в окна других. Жалюзи на них почти никогда не опускались, потому что освещение в квартирах было минимальным, а ещё каких-то пару лет назад его вообще вырубали во всех отсеках после десяти вечера с наступлением комендантского часа. Потом ограничения сняли, а привычка не опускать жалюзи осталась. Так что любой человек, проходивший мимо, мог беззастенчиво заглядывать в жилище соседа, и этот бытовой эксгибиционизм, ставший нормой, давил и унижал.
Наверно, если бы не мать, Сашка вряд ли смог бы понять всю нищету и безысходность их существования и воспринимал бы всё, что их окружает, как само собой разумеющееся. В конце концов так жили многие. Подростки и молодёжь закидывались дешёвой наркотой, взрослые глушили тоску самогоном. Не все, конечно — у того же Шорохова отец в жизни ни капли спиртного в рот не брал — но многие. Сашкин отец самогонкой не брезговал. В рабочие дни держался (он работал на одном из самых тяжёлых и грязных производств и несмотря ни на что числился на хорошем счету), но уже с вечера пятницы отрывался, напиваясь в стельку в компании соседа Димки, одинокого философа-пропойцы. Мать говорила, отец начал пить, когда он, Сашка, родился. Это было ещё до принятия Закона. Правительство, вводя свои меры по экономии ресурсов после аварии на электростанции, всё сокращало и сокращало производство, и после очередного сокращения Сашкин отец, как и многие другие, остался без работы. И подсел на самогонку. После Закона производство возобновили, и цеха открыли вновь. У отца опять появилась работа, но пить он уже так и не перестал.
Выходные были омерзительно похожи друг на друга. Отец зло матерился под аккомпанемент возвышенных и полных патетики Димкиных рассуждений, из соседней квартиры раздавался визгливый смех шалавы Альки, коротающей воскресные вечера с очередным хахалем, через коридор хныкал чей-то ребенок — и вся эта какофония была настолько привычной, что иное казалось чуждым и инородным.
И именно в такие дни мать брала маленького Сашу за руку и увозила наверх.
— Давай, херачь отсюда! — орал им вслед отец. — Дура! К солнышку она хочет, сука…
Сашке тогда было лет пять. Именно с этого возраста у него начали появляться какие-то обрывочные воспоминания. Уже прошло почти два года после принятия Закона, и жизнь началась мало-помалу налаживаться. Это выражение «жизнь налаживается» маленький Саша слышал из разговоров взрослых. Так говорила шалава Алька Сашкиной матери, сталкиваясь с ней в общем коридоре. Это промелькивало в пространных речах алкоголика Димки. Да и сама мать нет-нет, да и вздыхала: «Ну вроде всё и налаживается потихоньку». И только отец, слыша такие речи, злился ещё больше. Наливался яростью и хрипло кричал:
— Раскудахтались, курицы. Хорошо им стало. Ага, как же. Хорошо да просторно. Ещё бы — столько народу в расход пущено. А вы давайте, молитесь на наше правительство, в жопу его целуйте. Особенно Савельева. Знаешь, кто такой Савельев? — отец устремлял на Сашку чуть прикрытые припухшими веками, налитые кровью глаза.
— Нет, — Сашка мотал головой и весь сжимался. Он боялся отца, и когда тот обращался к нему, Сашка инстинктивно ёжился и втягивал голову в плечи.
— Я бы этого Савельева собственноручно, вот этими самыми руками, — отец растопыривал перед Сашкой огромные красные ладони с въевшейся под кожу чёрной грязью. — Вот этими самыми руками вздёрнул.
Сашка тогда не знал, кто такой Савельев, и единственное, что его волновало в такие минуты, чтобы отец не вздёрнул его, Сашку. Но мать всегда приходила на помощь.
— Не слушай его, Сашенька, — тихо говорила она, когда они шли по длинному узкому коридору к лифтам. — Не слушай. Болтает всякое, да ещё и при ребёнке. А ты за ним не повторяй. И не говори никому. Не будешь?
Сашка кивал, во всём соглашаясь с матерью…
Лифты запускали по субботам и воскресеньям, и только грузовые. Они отвозили всех желающих наверх — в общественные сады и парки. Нужно было лишь выправить разрешение.
Сашка помнил, как они с матерью выстаивали огроменные очереди к лифту, как мать совала охраннику на КПП свой пропуск, а тот отмечал время отправления.
— Три часа, — равнодушно говорил охранник, отдавая им документы.
Мать никогда не пыталась внушить Сашке, что жить наверху — это то, к чему надо стремиться. Она вообще была немногословной, усталой, робкой и замотанной женщиной. Но её материнский инстинкт, помноженный на опыт человека, пережившего трудные годы, подсказывал ей, как надо действовать, и что нужно делать, чтобы сын понял, какую дорогу стоит выбрать.
И Сашка всё понял правильно.
От воспоминаний и от одной только мысли о том, что ему опять придётся отправиться вниз, его передёрнуло. Злые слёзы подступили к глазам. Сашка наклонился и изо всех заморгал — не хватало ещё, чтобы кто-нибудь увидел, как он плачет.
Глава 3. Кир
— А дальше чего?
— А дальше он такой типа говорит: че за херня вообще…
Звонкий девчоночий смех перекрыл Лёхин голос. Кир чуть поморщился. Он слышал эту историю в Лёхином исполнении миллион раз, и она не казалась ему смешной, даже когда Лёха рассказывал её впервые — рассказчик из приятеля был так себе.
Кирилл Шорохов сидел на полу в подсобном помещении сортировочной, вытянув ноги и прикрыв глаза. Где-то сверху монотонно гудела вентиляция, а за пластиковой перегородкой негромко переругивались какие-то женщины.
— Кир, эй, Кир, — Ленка Самойлова расстегнула несколько пуговиц на его рабочей куртке и медленно провела пальцем по груди, чуть царапнула острым ноготком. Прижалась к нему большой тёплой грудью. Он заворочался, отстраняясь.
Грудь у Ленки была здоровая. Сама вроде тощая, невысокая, а грудь… Нет, раньше Киру она даже нравилась, в смысле грудь нравилась, да и Ленка тоже, а потом как-то приелось.
— Чего вечером будем делать? К тебе пойдём? — Ленкин палец продолжал выписывать бессмысленные каракули на его груди.
— У меня родители дома. Давай к тебе.
— Не, у меня отчим эту неделю в дневную.
Кир чуть скосил на неё глаза, нехотя отметил про себя — врёт, наверно. Зачастил чего-то её отчим в дневную смену работать. Вообще, Ленкино враньё Кира не трогало. Их отношения давно зашли в тупик, просто они пока не знали, как бы их половчее закончить, и продолжали встречаться, вяло, по инерции.
— Кир, ну чего? Потопали? — из-за угла показалась белобрысая Лёхина голова. — Хватит уже зажиматься.
— Дурак, — скривилась Ленка.
Лёха Веселов заржал, растянул на пол-лица свой лягушачий рот, немало не стесняясь отсутствия переднего зуба. Лёха вообще был парень не из стеснительных.
— Пошли. А то сейчас Колобок прибежит, опять нам штраф впаяет.
Колобком они звали своего бригадира, маленького, толстого, с небольшими пухлыми ручками, увенчанными короткими пальцами-сосисками. У него всё было круглым: необъятный живот, лысая башка с аккуратно прижатыми к черепу ушами и гладкое безбородое лицо, которое обходила стороной любая растительность. Фамилия Колобку тоже досталась, видимо, в насмешку: Черепков. Словом, когда у подчинённых не было особого желания работать (а такое желание вообще возникало нечасто), они упражнялись в остроумии и игре слов.
— Сейчас, — Кирилл потянулся и зевнул.
Идти работать не хотелось. Хотелось сидеть тут, на грязном полу в сортировочной у девчонок, слушать гул вентиляции и ни о чём не думать.
— Шорохов! Веселов! — снаружи раздался раскатистый голос бригадира. Что-что, а бас у Колобка был будь здоров, проникал в любые щели. — Опять у девок торчите! А работать за вас кто будет? Кто?
— Конь в пальто, — пробормотал Кир, медленно поднимаясь. Ленка тихонько захихикала.
— И учтите, лодыри, на этой неделе последнее предупреждение! Надоело за вами по всему уровню бегать! Ещё одно нарушение и штраф!
Колобок катился впереди, размахивая своими карикатурно-маленькими ручками. Лёха с Киром плелись сзади.
— А чего сразу штраф-то? — возмутился Кир. — Мы вообще-то всё сделали.
— Чего вы сделали? Ну чего?
Колобок обернулся и почти уткнулся лысой башкой Киру в грудь. Шорохов был высокий, и бригадир едва доставал ему до плеча.
— Чего велели, то и сделали, — буркнул Кир.
Сегодня их с Лёхой заданием было окучить два десятка рядов картошки. Они осилили едва половину и свалили к девчонкам в сортировочную — отдохнуть и потрепаться.
— А чего? Имеем право на отдых, — заявил Лёха. — Законное.
— Дебилы, — Колобок устало помотал головой.
В свои девятнадцать лет Кирилл Шорохов слабо представлял, чего он хочет от жизни. Не работать — это точно. Во всяком случае не так, не на этих проклятущих грядках. Учиться, правда, ему тоже не хотелось.
Когда пять лет назад Кирилл окончил школу, с трудом одолев положенные семь классов, он буквально вздохнул с облегчением — век бы больше этот интернат не видать. Учёба ему не то чтобы не давалась, скорее уж было лень и неинтересно. К тому же в их компании ботаников не жаловали, за чрезмерную тягу к знаниям можно было и огрести, а Кир предпочитал быть на стороне тех, кто бьёт, а не тех, кого бьют. Родители его, конечно, были недовольны, особенно отец, но на отца не угодишь, ему всё, что бы Кир не сделал, было не так, да не эдак.
— Оболтус, — сердито вздыхал отец. — Другие, вон посмотришь, если не в библиотеку, то хотя в кино ходят, развиваются, а ты… только с девками по углам тереться, да с такими же дебилами малолетними по этажам бегать.
— Отстань от него, — заступалась за Кира мать. Но мать всегда за него заступалась.
Работать Кира после интерната определили сначала в пластмассовый цех разнорабочим (там же работал и отец), но буквально через две недели его отловил в туалете начальник цеха — Кирилл пытался толкнуть пакетик холодка одному чуваку с участка переработки. Холодком называли местный наркотик, который делали где-то несколькими этажами ниже — маленькие круглые таблетки с едва уловимым мятным вкусом, из-за которого наркотик и окрестили холодком. От одного-двух драже слегка кружилась голова и становилось весело, но от хорошей пригоршни крышу сносило не слабо. На холодке можно было как разориться, так и разбогатеть.
Это был первый и последний опыт Кира в дилерстве, опыт крайне неудачный и болезненный. Наркоту у него конфисковали, а от законного наказания спасло лишь то, что начальник цеха, Афанасьев, мужик хоть и жёсткий, но не злобный, не стал докладывать о его поступке выше.
— Исключительно ради твоего отца, паршивец, — начальник говорил тихо, медленно цедя слова сквозь зубы и не скрывая презрения. — Надеюсь, жопу он тебе надерёт так, что неделю не присядешь.
Отец чаяния Афанасьева оправдал: всыпал Киру от души, тот надолго запомнил. А потом ему ещё и Костыль добавил — местный дилер, который собственно его холодком и снабдил. Шестёрки Костыля Кирилла отметелили будь здоров, хорошо хоть зубы целы остались (Лёхе через пару лет повезло меньше), и потом Кир где-то ещё полгода отдавал деньги за непроданный товар. С процентами, разумеется.
Но из пластмассового цеха его вытурили. Пинком под зад — покатился прямо вниз, в теплицы, где и застрял на пять лет на картофельных и помидорных грядках, в душных и влажных подземных казематах, под вечным светом неестественно ярких ламп.
Наркотой торговать ему охоту отбили, но употреблять Кир употреблял. Не прямо чтобы очень часто, так время от времени — чтобы не выглядеть белой вороной.
— Будешь? — Лёха протянул Киру пакетик с несколькими таблетками.
После того как Колобок наконец-то ушёл к себе в контору, которая располагалась в центре этажа, они с Лёхой ещё несколько минут поделали для приличия вид, что усердно работают, а потом забрались подальше, за высокие кусты помидор, чтобы их никто не видел. Лёха громогласно объявил: «Технический перерыв» и достал из кармана пакетик с холодком.
— Ага, давай.
Кир не успел взять у Лёхи таблетки — за его спиной раздался знакомый сиплый голос:
— Чем травитесь, мелюзга?
— Чем и всегда, — Кирилл обернулся и презрительно сплюнул, стараясь попасть говорившему на ботинки. Принесла же нелёгкая ещё одного придурка.
Лазарева или Лазаря, как его все звали, в теплицах не любили. Высокий, худой, словно он состоял из одних только костей, обтянутых болезненно-жёлтой кожей, Лазарь был лет на пять старше Кира с Лёхой, но умом застрял где-то на уровне начальных классов. Пользы от Лазаря как от работника было мало, но он приходился дальним родственником бригадиру, потому его тут и держали.
Лазарь плюхнулся рядом с Киром, обдав того застарелым запахом мочи и пота. Кир почувствовал, как к горлу подступает тошнота.
— Ну? — Лазарь протянул большую грязную ладонь.
— Чего ну?
Киру хотелось садануть Лазаря прямо в жёлтые вонючие зубы, но брезгливость пересилила. Даже дотрагиваться до этого ушлёпка было противно — потом век не отмоешься.
— А то! Со старшими надо делиться.
Лёха отсыпал в протянутую ладонь несколько таблеток.
— Мало, всё давай.
— Ты часом не…
Злые маленькие глазки Лазаря ещё больше сузились, превращаясь практически в щёлочки.
— Ща Колобка позову.
Он не блефовал, все знали — Лазарь может. Ему прямо удовольствие доставляло заложить кого-нибудь бригадиру, оттого особо с ним и не связывались. Лёха негромко выругался и сунул весь пакетик в протянутую ладонь. Прошептал едва слышно:
— Подавись.
Лазарь заржал. Потом открыл рот и высыпал зараз всё содержимое пакетика. Активно задвигал челюстями, громко причмокивая. Тонкая ниточка беловатой, слегка пузырящейся слюны покатилась по грязному подбородку. Выглядело всё это преотвратно. Кира замутило.
Лазарь закрыл глаза и откинулся к стене.
Он ещё какое-то время посидел рядом с ними, ждал, наверно, когда дурь ударит по мозгам в его тупой башке, хотя Кир сомневался, что у Лазаря вообще есть по чему ударять. Так оно, видно, и было, потому что спустя несколько минут, Лазарь, как ни в чём не бывало, открыл глаза, поднял руку и снисходительно потрепал Кира по плечу:
— Ну бывайте, мелюзга. В следующий раз, когда закидываться соберётесь, не забывайте дядю пригласить.
Он, кряхтя, встал и развалистой походкой пошёл прочь. Словно, и не выжрал почти полный пакетик таблеток только что.
— Чтоб ты сдох, гнида вонючая, — от души пожелал ему вслед Лёха.
Технический перерыв был испорчен, и парни, хоть и нехотя, но вернулись к работе. Длинные ряды картофеля тянулись к центру этажа, к застеклённым окнам офисов — пятачку яркого света, где трудились конторские учётчицы, а начальство, устав от решения производственных задач, тихонько подрёмывало в удобных креслах.
— Всё! Не могу больше, — Кир отбросил в сторону мотыгу.
Лёха Веселов удивлённо посмотрел на него.
— Пойду отолью, — пояснил Кир.
— Что за фигня?
Из туалета раздавались странные звуки. Кто-то то ли надрывно кашлял, то ли блевал, то ли делал и то, и другое вместе.
Кирилл осторожно толкнул дверь и с опаской заглянул внутрь. Звук доносился из туалетных кабинок.
— Эй, — тихо позвал Кир. — Всё нормально?
Он прошёл в туалет. В одной из кабинок с выломанной дверцей сидел на толчке Лазарь, выпучив глаза, и из его горла вырывался саднящий булькающий кашель.
— Т-т-ты… чего? — Кир попятился назад, не в силах оторвать взгляд от спущенных штанов и худых ног, покрытых густой рыжеватой шерстью.
— Ы-ы-ы, — просипел Лазарь, сдавленно булькнул и выплюнул прямо на Кира сгусток мокроты.
— Фу, — Кир развёл в стороны руки, хотел выругаться, но Лазарь, вдруг прекратив кашлять, бесчувственным кульком повалился вперёд, уткнувшись лицом в серый кафель.
— Лёха! Лёха! Сюда!
Кир не помнил, как выскочил из туалета, вопя и размахивая руками. Ему всё чудилось, что где-то за спиной хрипит Лазарь.
— Ох ты ж боже ж мой, — охал Колобок, пока они с Лёхой волокли тяжёлое негнущееся тело Лазаря до медпункта. — Что ж это такое-то? Что же такое?
Кир держал Лазаря за плечи, и, хоть ему и приходилось тяжелее, чем Лёхе, он всё же был в глубине души рад, что ему не нужно было касаться руками голых лазаревских ног, да лицезреть сморщенные лазаревские причиндалы. Лёха тоже старательно отводил взгляд, чертыхаясь сквозь зубы и запинаясь всякий раз, когда идущий сзади Колобок, наступал ему на пятки.
В медпункте они уложили Лазаря на койку, которую указала медсестра.
— Штаны бы хоть на него надели, — лицо медсестры брезгливо скривилось.
— Сами надевайте, — буркнул Кир. — Чего мы нанимались что ли.
— Ирочка, да ты послушай его, послушай. Жив он, жив? — Колобок суетился рядом, то и дело всплёскивая своими маленькими ручками.
Медсестра взяла руку Лазаря, нащупала пульс.
— Кажется, есть, — и повернувшись к бригадиру, спросила. — Звонить что ли в интенсивку?
Во взгляде медсестры мелькнуло что-то такое, что Киру не понравилось. Да и с чего ей спрашивать у Колобка разрешения? Он за медицину не отвечает.
— Погоди, погоди, Ирочка, — забормотал он. — Сейчас… может ещё очнётся.
Он повернулся к парням, посмотрел на одного, потом на другого.
— Ну, давайте говорите, принимали чего?
Кирилл переглянулся с Лёхой. Дело принимало нехороший оборот.
— Вы чего, Евгений Геннадьевич. Чего мы принимали? Ничего мы не принимали, — Кир постарался вложить в свой голос больше возмущения. Не хватало ещё, чтобы их заподозрили в приёме наркотиков на рабочем месте. Тут одним штрафом точно не отделаешься.
— Ты подожди, подожди, — бригадир приблизился к нему, внимательно посмотрел снизу вверх, сказал вкрадчиво. — Не торопись, парень. Скажи, вот как на духу. Не бойся. Жрали свой чёртов холодок или нет?
— Нет!
Они с Лёхой выпалили это почти одновременно. Колобок опять открыл было рот, но тут тело лежащего на койке Лазаря выгнулось дугой, и он опять закашлялся, брызгая слюной в разные стороны.
— Я звоню в интенсивку, Евгений Геннадьевич, — крикнула медсестра, метнувшись к телефону.
— А! — Колобок в сердцах махнул рукой, и, кажется, в первый раз на памяти Кира крепко и забористо выругался.
Глава 4. Павел
К грузовому лифту на двадцать шестом этаже Павел Григорьевич Савельев подошёл к самому концу погрузочных работ. Почти все ящики и коробки, которые должны были отправиться наверх, уже были занесены в лифт, но у дверей и в самом лифте всё ещё суетились люди, что-то расставляя, что-то закрепляя. Бригадой грузчиков руководил человек, уже немолодой, но ещё крепкий, с лицом, острым и резким, словно резчик вырезал его из грубого неподатливого камня и, вырезая, торопился, оставляя некрасивые глубокие следы-прорези. Человек отдавал приказания негромким, но властным голосом, и этот негромкий голос направлял всю работу, делал её слаженной, чёткой, такой, что Павел невольно залюбовался.
Павел Григорьевич остановился чуть поодаль, давая людям спокойно закончить начатое. За спиной тихонько бубнил Костя, охранник. За те несколько лет, что Костя был в его охране, Павел уже привык и к вечному Костиному бубнежу, и к недовольной физиономии — это стало почти фоном, исчезни который, и привычный мир пошатнётся, станет чем-то другим, не лучше, не хуже — просто другим.
— Вот не понимаю я вас, Павел Григорьевич, хоть убей — не понимаю. И что вам за охота со всем этим барахлом ездить, да ещё и ждать по часу, когда этот чёртов лифт отправится. Что бы не вызвать, как все нормальные люди пассажирский лифт, чай, вы не голь перекатная…
Павел, конечно, был не «голь перекатная», как никак глава сектора систем жизнеобеспечения, член Совета Двенадцати, один из тех, на ком всё в Башне и держалось, а всё равно не мог, как другие чиновники, пользоваться теми же пассажирскими лифтами, что давно уже были закрыты для прочих смертных — не мог, словно блок какой-то стоял.
— …а всё ваша дурацкая принципиальность…
Ну вот, Костя как раз и подобрал верные слова его «блоку». Павел усмехнулся.
Грузчики закончили свою работу, и их начальник наконец-то обернулся. Увидел Павла Григорьевича, махнул рукой, как давнему знакомому. Хотя он им и был… давним знакомым.
— Утречко доброе, Павел Григорьевич, — человек шагнул Павлу навстречу. Обменялся крепким рукопожатием.
— Здравствуй, Роман!
Когда-то Роман Бахтин, так звали этого человека, работал у Павла в охране, по сути, занимал то же место, что Костя сейчас, разве что был ему чуть ближе, так уж сложилось. Они оба были обязаны друг другу. Бахтин ему — своей жизнью, да и Павел в общем-то тоже… жизнью.
— Ну что? Как сам, Роман?
— Живой. Вашими стараниями.
Ну и слава Богу, что живой. И слава Богу…
Павел заметил, как Костя, охранник, бросил недовольный и оценивающий взгляд на Бахтина. Словно ревновал. Бахтин это тоже понял. Усмехнулся едва заметно, чуть наклонил голову.
— Ну давай, Костя, пойдём, — Павел Григорьевич кивнул охраннику.
— Домой сейчас?
Домом Костя называл его кабинет, что был на самом верху.
— Не совсем, — Павел чуть улыбнулся. — К Литвинову заглянем по дороге. Надо бы Бориса Андреевича навестить слегка. Надо бы…
— Проходи, Паша, проходи. Присаживайся.
Павел Григорьевич прошёл в кабинет, отодвинул тяжёлое кресло. Сел, обвёл комнату взглядом.
Хороший всё-таки у Борьки кабинет, выдержан в лучших традициях большого начальника, какого-нибудь партийного функционера из старых фильмов, от которых веяло древней, ушедшей под воду эпохой. В какой-то мере кабинет Бориса был уникальным, больше в Башне ни у кого такого не было. Массивный, добротный стол, удобные кресла, не холодный бесчувственный пластик — мягкая, чуть прохладная кожа, деревянные, отполированные временем подлокотники. Вдоль стен шкафы, громоздкие, скрипучие, древние. За мутным стеклом поблёскивают золочёнными корешками книги. С потолка свисает тяжёлая люстра. Под ногами мягкий ковёр.
Для большинства людей в их мире, состоявшем чуть ли не полностью из бетона и пластика, это непозволительная роскошь: шутка ли, настоящая деревянная мебель, уцелевшая ещё со времен первых поселенцев. О такой мебели заботились, беспрестанно реставрируя и подправляя. За такой мебелью охотились коллекционеры типа Бориса. Такой мебелью хвастались. Конечно, в Башне находились люди, которые категорично считали, что всему этому антиквариату место в музее, но сам Павел был более лоялен на этот счёт. Что плохого в том, что люди хранят в своих жилищах, передают из поколения в поколение какие-то — им, лично им — дорогие и памятные вещицы: потрёпанные фотоальбомы, старинные книги, лампы с выцветшими абажурами? Он с улыбкой вспомнил, как в одной из квартир-отсеков его, как дорогого гостя, усадили на старый колченогий деревянный табурет, облезлый, рассохшийся, который кряхтел и вздыхал вместе с ним, Павлом. У людей должно быть что-то своё — в этом Павел был твёрдо уверен — что-то, что связывает с Землёй, с той Землёй, о которой остались одни легенды, и именно эта связь даёт надежду, что, возможно, они, если не сами, то их дети или внуки, обязательно почувствуют однажды земную твердь под ногами. И главное — в этом Павел был тоже уверен — главное, не оскотиниться к тому времени, остаться человеком. И если для этого кому-то нужно хранить в своем жилище старый табурет, что ж… пусть…
К Борькиному кабинету это, конечно, не имело никакого отношения. Шкафы, кресла, тяжёлый дубовый стол, сверкающая табличка на двери: «Литвинов Б.А. Начальник административного управления» — это так… желание пустить пыль в глаза. Борька с детства таким был. Но друзьям принято прощать их маленькие слабости, и Павел прощал.
Он в который раз поймал себя на мысли, что ему нравится бывать в Борькином кабинете. Вот так сидеть, утопая в мягком кресле, касаться пальцами тёплого дерева, наблюдать исподтишка за другом, смотреть, как тот барабанит пальцами по столу, как смешно морщит переносицу. Павел провёл ладонью по отполированному временем и сотней рук подлокотнику. Кабинет достался Борьке во всём своём великолепии от предыдущего владельца кабинета и должности, и Борису даже не пришлось ничего переделывать под себя, кабинет подошёл ему как идеально подогнанный костюм. Может быть, поэтому Павел так и любил находиться здесь, в том месте, где во всём чувствовалась душа друга.
Кабинеты остальных членов Совета — их было двенадцать, двенадцать тех, кто держал в руках власть над их миром — располагались чуть выше или чуть ниже Борькиного, и только вотчина Павла находилась на самом верху, под куполом, там, где были сосредоточены офисы центра управления системами обеспечения. Просторный кабинет, простой до аскетичности, Павел ценил его за удобство и функциональность. Да, пожалуй, ещё за бескрайнее небо над головой, которое позволяло не сойти с ума в этой бетонной коробке.
«Орлиное гнездо», так называла это место дочь. При мысли о дочери Павел почувствовал, что улыбается.
Борис перехватил его улыбку взглядом.
— Догадываешься, зачем я тебя позвал? — он едва заметно кивнул в сторону нескольких папок, аккуратной стопочкой лежавших по правую руку.
— Догадываюсь.
— И что прикажешь делать?
— Ну ты ж у нас вроде как глава административного управления, — усмехнулся Павел Григорьевич. — Тебе и решать.
— А не боишься, Паша, что не так чего решу. Твоя-то тоже в этом деле отметилась. В курсе уже, небось?
— В курсе, — не стал отрицать Павел Григорьевич.
Новость о том, что семеро подростков тайком сбежали и доплыли на старой списанной лодке до полуразрушенного здания, Павел узнал ещё вчера вечером. Ему позвонили из школы и сообщили, что его дочь, Ника, числится в нарушителях. Он поморщился, вспоминая голос школьной секретарши, неприятно тонкий, из тех, которые так легко срываются на визг, заискивающий, в нём отчётливо звучал страх, дребезжащий и потный. Все знали — да Павел этого никогда и не скрывал — что за дочку он растерзает любого. Но формальность есть формальность, да и нарушение серьёзное, так что Павлу обязаны были сообщить и о самой эскападе, и о том, что Ника в ней замешана.
Борис с шумом отодвинул кресло, поднялся, подошёл к окну, выходившему в пустынный коридор. Долго стоял, повернув к Павлу широкую спину.
«Паузу держит, стервец», — беззлобно подумал Павел. Нет, всё-таки Борька — артист, всегда им был.
— А вот знаешь, и решу! — Борис наконец отвернулся от окна. — Решу! Сошлю всех семерых вниз. Турнепс полоть! И пусть там поползают на коленках, пусть! Колумбы хреновы! Магелланы недоделанные! Лаперузы сраные! Плавать они захотели, вот и пусть теперь плывут вниз, грядки говном удобряют…
— Ну ты, Боря, распалился, — рассмеялся Павел Григорьевич.
— Смеёшься? А я ведь не шучу.
— Ладно тебе, Боря, — Павел погасил улыбку. — Они же дети. Что им теперь, из-за одной дурацкой выходки жизнь ломать?
— За дочку переживаешь? — прищурился Борис.
— За дочку. И за остальных тоже. Хорошие ведь ребята. Забыл, как мы сами туда в детстве плавали?
— Дураки были, — буркнул Борис.
— Конечно, дураки, — согласился Павел. — Мы были дураки, и они дураки. Дело-то молодое, мальчишки перед девчонками хвосты павлиньи распустили, ну же, Боря, а ты их за это в кутузку.
Борис, насупившись, молчал.
— Их сейчас в интернате пропесочат, родители всыплют по первое число, да и хватит с них уже. Ты бы лучше распорядился на всех выходах охрану усиленную поставить.
— Где я тебе людей-то найду, — проворчал Борис. — Охрану поставить везде, умник нашёлся.
Борис вернулся на место, грузно опустился в кресло. Замолчал, тяжело подперев подбородок рукой.
«А раздобрел чего-то Борька в последнее время, закабанел», — думал Павел, разглядывая друга. Куда и подевался стройный и гибкий юноша с вечной хитринкой в насмешливо прищуренных зелёных глазах. Хотя нет, хитринка осталась. И густые тёмно-каштановые волосы не утратили блеска, и, чёрт возьми (Павел невольно позавидовал), их даже седина не тронула. И всё та же вальяжность, и осознание собственной привлекательности — привлекательности крупного матёрого зверя, красивого и опасного. И жестокого. Но без этого никак. Павел знал: без этого в их мире не выжить, проявишь слабину — съедят и не поморщатся. Это в юности, пока они были тонкие и звонкие, верили в высокие идеалы и сами себе казались властителями собственных судеб, можно было быть добрым, честным и справедливым. А с возрастом эти качества становятся непозволительной роскошью.
Павел поймал себя на мысли, что он невольно тоскует по тем беззаботным дням, когда они были неразлучны, когда их троица, он, Борька и Анна… стоп, нет никакой троицы, нет и больше уже не будет. Павел нахмурился, перевёл взгляд на Бориса.
Тот по-прежнему сидел, развалившись в кресле, повернувшись к Павлу чуть боком.
«Интересно, Боря, — подумал вдруг Павел. — А ради чего ты вообще меня к себе позвал? Ну не ради Ники же. Не ради своей картинной тирады про турнепс и сраных лаперузов. А тогда зачем?».
За последние полгода они виделись не часто. Только на заседаниях Совета, да в коридорах, и почти всегда — мельком и впопыхах. Он, Павел, круглыми сутками на объектах: системы жизнеобеспечения Башни, за которые он отвечал, всё чаще давали сбой, не успеешь одну дыру залатать, как две новые появляются. А у Борьки дела административные — тоже та ещё маета, не позавидуешь.
— Что ты меня прямо как бабу разглядываешь? — голос Бориса выдернул Павла из задумчивости. — Глаз не сводишь.
— Понравился, — в тон ему ответил Павел. Оба весело рассмеялись.
Просмеявшись, Борис доверительно наклонился к Павлу.
— Паш, тебе не кажется, что мы тут немного… как бы это сказать… заигрались в демократию, в общем, потеряли чувство реальности.
— Это у нас-то демократия? Ну-ну.
— А ты не нукай, ты послушай. Оглянись кругом. И дело даже не в ребятишках этих, с которыми мы сюсюкаемся, носимся, как с писаной торбой, не только в них. А вообще со всём, что творится вокруг, — Борис заговорщически подмигнул. — Ты же умный мужик, Паша.
Павел Григорьевич с интересом посмотрел на Бориса. Ну вот и настоящий разговор пошёл, надо понимать. Он уже начал примерно догадываться, куда клонит Борис.
— Ты про Совет что ли?
— И про него в том числе, — Борис откинулся на спинку кресла. — Совет — дело хорошее, я не спорю, но как форма правления он давно себя изжил. Все решения, что принимаются в последнее время — это полумеры, а время полумер давно прошло, Паша. Нам нужна твёрдая власть и, желательно, сосредоточенная в одной руке.
Борис выжидающе замолчал. Павел задумчиво смотрел перед собой.
До него уже доходили слухи, что с Советом Двенадцати хотят покончить. Кто — Павел не знал. Теоретически, это мог быть любой из двенадцати членов Совета — в их правлении уже давно не наблюдалось единства. Павел был далеко не новичок и прекрасно понимал ситуацию. У всех свои амбиции, а у кого их нет? Вот хоть и у Борьки — у того их вообще через край, достаточно посмотреть, как административное управление с каждым годом подминает под себя всё больше и больше. Но амбиции амбициями, а ум никто не отменял. И чего-чего, а ума его другу не занимать. Да и не станет Борис вступать в открытую борьбу за власть. Во всяком случае не с ним, не с Павлом Савельевым.
— Я, Боря, инженер, — осторожно начал Павел. — А у нас инженеров заповедь простая: работает — не трогай. Совет неидеален, тут я с тобой согласен, но я — за коллективное мнение. Слишком велика вероятность, что один, дорвавшись до власти, возомнит себя богом. Вспомни ту историю с северной электростанцией. Умный мужик был Семёнов, только к людям прислушиваться не умел. И себя умнее всех считал, а уж если чьё-то мнение вразрез его шло, становился упрямым как осёл. Про опоры платформы ему сколько раз говорили…
— Тогда шторм был, — перебил его Борис.
— Да что первый раз за сто лет что ли? — разозлился Павел. — Тогда шторм вокруг всей Башни был. А южная станция, как стояла, так и стоит. А северной — кирдык. И я тебе говорю, решения Семёнова — единоличные решения, потому что нам даже рта раскрыть там не давали — вот одна из ключевых причин. И, добро бы, этот осёл тогда только сам утоп, так он и станцию на дно потащил, и нас всех вместе с ней. До сих пор расхлёбываем, расхлебать не можем…
— Погоди…
— Нет, это ты погоди. Ты, Боря, тогда, двадцать лет назад где был? Здесь наверху? Карьеру делал, да? А я, внизу, на электростанции этой долбаной пахал. Да меня чудом в тот день там не оказалось, смена не моя была.
— Знаю.
— Знаешь, — Павел отвернулся. — Это ты знаешь. А другое. Другое знаешь? Что потом было, знаешь? Напомнить тебе, Борис Андреевич, почему нас тут из трёх миллионов едва чуть больше миллиона осталось?
— Не надо, — тихо сказал Борис. — Только вот и теперь не лучше. Ты отчёты Руфимова по пятому энергоблоку видел? Навернётся, что делать будем? Купол Башни расхерачим, ветряки поставим?
— Надо будет — расхерачим и поставим, — так же тихо сказал Павел. — А людей, Боря, не надо больше трогать. И так уже… Так что, пусть живут…
— Да не живём мы здесь! Выживаем! Уже второе столетье выживаем!
Борис снова вскочил с места. Принялся большими шагами мерять комнату. Павел молчал. Пусть Боря пар выпустит, ему полезно.
— А, ладно! — Борис снова сел. — О делах говорить — не переговорить. Ты лучше скажи, как сам-то? Как Ника? Ну то, что авантюристка она у тебя растёт, это я уже понял.
Борис, усмехаясь, кивнул в сторону папок с делами, сиротливо приткнувшихся на углу стола.
— Давно её не видел. Красавица, поди уже, невеста. Жених-то имеется?
— А как же! — усмехнулся Павел. — Во-о-он его папочка с личным делом у тебя как раз сверху лежит. Это ж ему я просил тебя пропуск к нам наверх выписать, забыл, что ли?
Борис скосил взгляд.
— Александр Поляков, — протянул задумчиво и снова потёр переносицу. — Точно же, Поляков. Вспомнил. Ну и как, достоин избранник твоей королевны?
— Неплохой, вроде, парнишка, — пожал плечами Павел. — Если у тебя, Боря, всё, я пойду?
Он собрался уже встать, но чуть задержался, пристально посмотрел на друга. Всё? Разговор окончен? Или ещё что-то? Но, судя по лицу Бориса, тот, явно, не собирался продолжать дискутировать. Казалось, он просто прощупал почву и всё.
— Да, иди уж, — Борис грустно улыбнулся, делаясь похожим на того, прежнего Борьку, с которым они когда-то вместе дурковали, воровали хлеб из школьной столовой, мотались по этажам Башни, делили свои ребячьи радости и горести.
Павел Григорьевич поднялся, потянул плечи, разминая затёкшие от долгого сидения мышцы — отвык от кабинетной работы.
— Кстати, — у самой двери Павел остановился. — Не знаю, может быть, мне показалось, но я видел Анну наверху. Она что, правда, здесь?
— Анна? Не знаю. Не видел. А что?
— Да так… В общем-то ничего.
— А! Вспомнил, — Борис развёл руками. — Наверно, на совещание департамента здравоохранения приехала. На нижних уровнях вспышка какой-то заразы, будь она неладна.
— Что за зараза? — Павел удивлённо вскинул бровь.
— Ты ещё не в курсе? Вчера на Совете обсуждали. Точно, тебя же не было. На нижних уровнях медики набат бьют — грипп лютует. Двадцать восемь умерших за последние трое суток.
Павел тихо присвистнул.
— Без тебя, ясное дело, ничего решать не стали. На завтра запланирована экстренная планёрка.
— Понятно, — Павел потёр переносицу.
Он взялся за ручку двери, потянул, было, на себя, но в последний момент, передумав, обернулся.
— Так что там насчёт турнепса?
— Какого турнепса? — не понял Борис.
— Ну ты же собирался ребят сослать турнепс полоть.
— А-а-а, — протянул Борис и угрюмо добавил. — На прополку турнепса в этом году рабочая сила не требуется.
Павел рассмеялся, открыл дверь и вышел.
Борис задумчиво посмотрел на закрытую дверь. Потом перевёл взгляд на папки нарушителей. Взял ту, что сверху. Задумчиво полистал.
— Значит, Александр Поляков, говоришь? — сказал самому себе. — Ну что ж, а давай-ка, Саня, посмотрим, что ты за птица…
Глава 5. Кир
— Ма, я к ребятам!
Последние слова Кир выкрикнул уже практически из-за двери. Из глубины квартиры раздался голос матери, но что она говорила, Кир не расслышал. Да он собственно и не прислушивался. Отца дома ещё не было, и Кирилл спешил смотаться до его прихода. Опять начнёт зудеть, как обычно. Ну его.
Кир почти бегом пересёк пол-этажа, добрался до ближайшей внутренней лестницы. К той лестничной клетке, что была расположена на периферии уровня, у площадки грузового лифта, он не пошёл. Она хоть и находилась почти рядом с их жилым отсеком, но там Кир рисковал наткнуться на отца, возвращающегося вместе с другими рабочими со смены. Норов у его бати был всё-таки крутой, и Кирилл несмотря на то, что уже перерос отца на добрые полголовы, по-прежнему его побаивался.
Вечерами местная молодёжь собиралась на шестьдесят восьмом, реже на шестьдесят девятом этаже — на этих двух уровнях после принятия Закона жилая зона была заселена слабо, а центр, где по традиции, как и на остальных жилых уровнях, располагались столовые, магазинчики и общественные места, так и вообще был практически заброшен. И если на шестьдесят восьмом кое-что ещё функционировало, то на шестьдесят девятом царила полная разруха. Кир никогда особо не задумывался, почему так, его интересовали вещи куда более насущные: где достать деньги на пакетик холодка (его зарплата в теплицах была невысокой, и большую её часть Кир отдавал родителям), куда затащить очередную девчонку, наплетя ей на ухо что-нибудь о неземной любви (тут Кир был мастак), да и просто, где потусоваться с приятелями так, чтобы какая-нибудь очередная тётка — блюстительница морали (и почему о морали всегда пекутся всякие нудные и страшные тётки?) не настучала охране.
Громкие голоса и смех раздавались с детской площадки. Кирилл завернул за угол, притормозил, взлохматил рукой тёмные волосы и, засунув руки в карманы, небрежной походкой направился к толпе гомонящей молодёжи.
На старой детской горке, которую ещё каким-то чудом не успели доломать, сидел Лёха, свесив худые длинные ноги, а рядом, внизу, зевая и почёсывая пятернёй могучую голую грудь, примостился Вовка Андрейченко, гора мускулов и тестостерона. Одна лямка Вовкиного комбеза свисала с плеча, а майки Андрейченко не носил принципиально, по крайней мере, на тусовки, давая всем возможность полюбоваться его идеально вылепленным торсом. Если бы Кир так вырядился, он бы выглядел задротом, на фоне Вовки уж точно.
С Вовкой, как и с Лёхой, они вместе учились в интернате и опять же вместе вылетели оттуда пробкой после седьмого класса. Только они с Лёхой — в теплицы, а Вовку определили в грузчики. А куда ещё с такой-то силищей.
— Чего у вас там на грядках-то случилось? — Вовка лениво поиграл бицепсом на правой руке. — Лёха сказал, Лазарь скопытился.
— Ага, — Кир бросил своё тело рядом с Андрейченко. — Из интенсивки бригада целая приехала. Пять чуваков в масках.
— Это из инфекционки, — наклонился к ним Лёха. — Я дома бате рассказал, он говорит: если в масках, точняк из инфекционки.
— Грипп потому что, — со знанием дела протянул Вовка.
— Какой ещё грипп?
Кирилл с удивлением посмотрел на него. Потом задрал голову к Лёхе. Тот, скривив свой лягушачий рот, увлеченно ковырял пальцем в ухе.
— Лазарь у нас пакетик с холодком забрал и в одну харю выжрал, — понизив голос, сказал Кир Вовке. — Я когда его на толчке нашёл, он там харкал так, что я думал, сейчас на меня все свои сраные лёгкие выхаркает.
Кир вспомнил, как ему на рабочий комбинезон попал плевок Лазаря, и его опять замутило. Он наклонился, силясь подавить подступающую к горлу рвоту.
— Вот-вот, сейчас такой грипп. Все вокруг кашляют, — Вовка Андрейченко потянулся, расправил могучую грудь. — Я сегодня в библиотеке был, там даже библиотекарша…
— Где ты был? — удивлённо перебил его Кир. Андрейченко и библиотека сочетались ровно так же, как Кир и библиотека. То есть — никак.
— В библиотеке, — невозмутимо повторил Вовка.
— Чего ты там забыл? Ты вообще читать-то умеешь?
— Он к библиотекарше ходит, — подал сверху голос Лёха. — Сейчас там молодую поставили. Блондинка такая фигуристая. Но у неё жених есть, так что Вовке не светит.
На самом деле Вовке Андрейченко вообще мало чего светило. Несмотря на внешнюю привлекательность — выразительное, чуть вытянутое вперёд лицо, мягкие зеленоватые глаза, прикрытые припухшими веками, рельефные скулы и, конечно же, идеальное тело, настолько идеальное, что по Вовке можно было изучать анатомию — с противоположным полом ему не везло. Природная робость и нерешительность не давали сделать ему первый шаг, и девчонки, хоть и ослеплённые его мускулатурой, быстро сдавались более предприимчивым и решительным.
— Я сейчас тебя как за ногу сдёрну сверху, — пригрозил Вовка Лёхе и протянул руку. Тот заржал, задёргал притворно ногой.
Кир тоже хотел добавить чего-нибудь язвительное про Вовкину библиотекаршу, но его внимание отвлекло появление Ленки Самойловой. Она подошла с другой стороны площадки, под ручку с подругой, белобрысой невзрачной девчонкой, огляделась. Взгляд её скользнул по Киру, но она сделала вид, что не замечает его. Ленка остановилась и о чём-то нарочито громко заговорила с подружкой.
«Надо будет, сама подойдёт», — равнодушно подумал Кир. Он хотел уже отвернуться, но тут заметил, что к Ленке подкатил Татарин. Этот-то хоть чего рядом с Самойловой забыл?
Кир исподтишка рассматривал некрасивую фигуру Татарина, короткие ноги, покатые плечи, на которых практически без шеи сидела несоразмерно большая голова. Несмотря на лишний вес, этого парня вряд ли кто из них решился бы назвать толстым — тело его было не рыхлым, а плотным, крепко сбитым. В нём чувствовалась мощь и первобытная звериная сила. Связываться с таким было себе дороже. Татарина на их этаже, да и не только на их, не любили и боялись. Сильный, злой и скорый на расправу Татарин слыл местным авторитетом, крышевал за мзду тех, кто торговал краденым, сам потихоньку приторговывал всяким нелегалом и водил дружбу с Костылём. Тот, кстати, сегодня тоже был здесь, стоял в углу, опираясь на здоровую ногу и отставив в сторону больную, которую всегда слегка подволакивал при ходьбе.
Раньше Кир думал, что свою кличку Татарин получил за плоское как тарелка лицо с узкими глазами-щёлочками и приплюснутым, сломанным в двух местах носом. Но всё оказалось проще. На самом деле Татарина звали Игорь Татаринов, и иногда Кир думал, насколько такие красивые имя и фамилия могут не вязаться — идти вразрез — с отталкивающей внешностью и мерзким характером их владельца.
Татарин, не отрывая взгляда от Ленкиной груди, что-то негромко сказал, и Ленка весело засмеялась, запрокидывая голову. Кто-то из корешей Татарина достал из кармана пакетик с холодком и протянул Ленке. Та, хотя Кир знал наверняка — Ленка наркотики не употребляла, взяла пакетик, жеманно улыбаясь и поводя плечом, открыла и двумя пальчиками медленно вынула одну таблетку и также медленно поднесла к пухлым губам. Интересно, на кого был рассчитан этот спектакль? На него, Кира? Или Ленка открыто флиртовала с Татарином?
— Чего, у тебя уже всё с Самойловой? — Вовка толкнул его в бок.
Кир не ответил. Он по-прежнему неотрывно смотрел на Ленку. Она уже открыла рот — Кир видел, как блеснули её ровные белые зубки и мелькнул розовый язычок, но тут Татарин своими короткими, словно обрубленными пальцами неожиданно перехватил Ленкину руку с таблеткой, и что-то быстро проговорил. Ленка разжала пальцы, и таблетка упала на пол, под ноги Татарину. Татарин лениво наступил на неё, и, хотя Кирилл со своего места не мог этого слышать, но он всё же ощутил, как хрустнула таблетка под толстой рельефной подошвой ботинка. Потом Татарин сделал знак одному из своих шестёрок, и у того, словно по волшебству появилась в руках бутылка с чем-то мутным, а вслед за бутылкой и пластиковые стаканчики.
— Газировкой Татарин твою Ленку угощает, — опять раздался Лёхин голос. — Говорят, в нос и в голову здорово шибает. Улёт башки — мозги напрочь.
— У тебя, Лёха, нечему улетать, — засмеялся Вовка.
Шорохов их не слушал. Газировка или попросту самогон с газами была преотвратным пойлом, но почему-то у них внизу считалось большим шиком угощать таким девчонок. Хотя сейчас Кира заботило не это. И даже не то, что Ленка, хихикая и закатывая глаза, приняла из рук Татарина пластиковый стаканчик, и, значит, с высокой долей вероятности вечер она закончит на каком-то заплёванном матрасе под его потной и жирной тушей. Нет, всё это почему-то мало его волновало. Киру не понравилось, что Татарин по каким-то причинам не захотел, чтобы Ленка приняла холодок. А такие люди, как он, никогда и ничего не делают просто так. Кир перевёл взгляд на Костыля и заметил, что тот, прищурившись, тоже наблюдает за этой сценой. И опять Кирилл вспомнил лицо Лазаря на толчке, выпученные глаза, бульканье и сипение, вырывающееся вместе с кашлем из впалой Лазаревской груди.
— Да ладно, Кирюха, забей на неё. Баб что ли мало вокруг, — Вовка Андрейченко опять толкнул его. — Давайте, парни, лучше закинемся. У меня есть.
Вовка порылся в кармане своего комбинезона и достал пакетик с холодком.
— Во! Угощаю. Давай, Кир.
Кирилл наконец оторвал взгляд от Ленки и Татарина, посмотрел на Вовку, не понимая, что тот предлагает, а когда до него дошло, ему почему-то стало страшно.
— Слушай, Вовка, может, не надо пока, а? Ну нафиг.
— Ты из-за Лазаря что ли очкуешь? Не очкуй. Лёха, ты-то будешь?
— Ага, — Веселов протянул сверху руку.
— Ну? — Вовка сунул пакетик с холодком Киру под нос.
Кир помотал головой.
— Как хочешь.
Через полчаса Лёха сидел с ними рядом на полу, прислонившись спиной к детской горке. Они с Андрейченко уже словили приход и теперь несли какую-то пургу и весело ржали. Ленка ушла под ручку с Татарином, демонстративно виляя тощим задом, Костыль тоже куда-то слинял, да и остальной народ начал понемногу расходиться. Красные цифры на часовом табло — такие имелись на всех этажах Башни — неумолимо сменяли друг друга, приближая время комендантского часа. А, значит, скоро здесь появится охрана в поисках очередных нарушителей.
— Давайте, парни, уже надо двигать, — Кир дёрнул Лёху за рукав.
Тот в ответ только заржал, и круглое лицо его сморщилось в смешную мятую гармошку.
Может, я зря паникую, думал Кир. Вон ребятам-то ничего. Сидят под кайфом, тащатся. Наверно, у Лазаря и правда грипп, как Вовка сказал. Если и библиотекарша кашляла сегодня. Библиотекарша уж сто процентов холодок не принимает.
Он продолжал и дальше убаюкивать и успокаивать себя, но какая-то смутная тревога не отпускала, царапала острыми коготками и неприятно холодила душу.
Глава 6. Павел
Когда Павел Григорьевич вернулся домой, Ника уже спала, свернувшись калачиком в углу дивана. Тускло горела лампа на журнальном столике, отражаясь в окне, что выходило на террасу. Рядом на полу валялась раскрытая книга.
«Вот опять, — нахмурился Павел. — Сколько можно говорить, что с книгами так нельзя. Ведь не маленькая уже, должна понимать».
Трепетное отношение к книгам Павлу досталось от отца-коллекционера. Это был раритет похлеще Борькиной деревянной мебели — бумажных книг было мало
Но за сто лет электронные носители износились, запасы сырья для их производства иссякли, и люди опять вернулись к книгам. Только бумагу заменил тонкий пластик — благо недостатка в нём не было.
Планшеты и компьютеры ещё оставались, но их становилось всё меньше, зато почти на всех этажах снова появились библиотеки — книги, пусть и пластиковые, спасали людей от безделья. А для некоторых, таких как Ника, были настоящим окном в другой мир.
Павел с нежностью посмотрел на спящую дочь.
В будни, когда Ника была в интернате, Павел особо не рвался домой. Огромная квартира, по-прежнему красивая, несмотря на упадок, в который со временем всё больше и больше приходили вещи, давила на Павла. В некоторые комнаты он предпочитал не заглядывать, словно боялся столкнуться с обитающими там призраками прошлого. Иногда ему казалось, что в этих комнатах: несостоявшейся детской, гостевой, маленькой оранжерее, которую так любила Лиза, и прочих, царит тлен, завешанный тягучей паутиной смертельно-серой пыли. Конечно, это было не так. Горничная, приходившая с утра каждый день, всё тщательно прибирала, стараясь, однако ничего нигде не трогать и не переставлять местами — помнила, что он любит, чтобы всё оставалось так, как было при жене. Как раньше.
Впрочем, так, как раньше, уже давно не было. После смерти Лизы в их квартире поселилась пустота: гулкая, холодная, глубокая. Она глядела на Павла голодными глазами и ждала. Ждала своего часа. Находиться рядом с этой пустотой подчас не было сил. Оттого и засиживался он допоздна в своём «Орлином гнезде» или мотался до одури по объектам, разбросанным по всем этажам Башни, не жалея ни себя, ни других.
Оживала квартира лишь по выходным, да во время школьных каникул, когда дочь появлялась дома, одна или с друзьями. Их громкие голоса, их смех, их юность — сильная, бьющая через край — гнали пустоту прочь, заполняли сверкающим весельем все эти мёртвые комнаты, коридоры, закоулки, вдыхая жизнь в то, что, казалось, давным-давно умерло. И тогда Павел понимал, ради чего нужно жить. И спешил домой, к своей рыжей девочке. По пятницам старался пораньше закончить дела, торопился сам и торопил других и всё равно не успевал. Частенько поднимался с нижних ярусов Башни последним грузовым лифтом. А когда входил в квартиру, заставал дочь уже спящей. Всегда на одном и том же месте: вот на этом самом диване в углу, с которого хорошо просматривался коридор и входная дверь. Даже будучи совсем маленькой, Ника упорно ждала отца, тараща в темноту глазёнки, пока усталость и напряжение прожитого дня не брали своё, и девочка не засыпала, свернувшись клубочком, по-детски поджав под себя ноги. Павел осторожно брал дочку на руки и относил в спальню. Старался не разбудить, но всё равно будил, и Ника, обхватив отца за шею жаркими ручонками и пребывая где-то на грани бодрствования и сна, горячо шептала, повторяя, видимо, сказанные кем-то слова: «папочка мой бедненький, одни мы с тобой на белом свете остались».
Павел горько усмехнулся: давно это было, а как будто вчера. Он смотрел на спящую дочь: ещё такую маленькую и вместе с тем уже такую взрослую. Рыжая прядка, выбившись из небрежно затянутого хвостика, падала Нике на глаза, закрывала пол-лица. «Как же всё-таки она похожа на Лизу», — думал Павел. И чем старше становилась дочь, тем отчётливее и резче проявлялось это сходство: в голосе, в движениях, в повороте головы, даже в этом непокорном локоне — во всём.
Павел вздохнул. Что-то он некстати сегодня у Бориса вспомнил про Анну. Но — ему казалось, он не ошибся — он действительно её видел наверху. Анна, как триггер, запустила воспоминания, всё то, что он так старательно прятал от самого себя все эти годы.
Разве тогда, почти четырнадцать лет назад, мог кто-нибудь из них сказать, что всё так повернётся?
Им — ему, Борьке, Анне — только-только стукнуло по тридцать, и несмотря на молодость, их жизненные перспективы были блестящими. Анна работала заведующей родильного отделения в лучшей больнице на одном из облачных уровней Башни, а их с Борькой внезапно обоих выдвинули в Совет. Хотя нет, конечно, не внезапно. Каждый из них шёл к этому своим путём, верно и упорно. Так что, хоть успех и кружил голову, но был закономерным и естественным. Кто же, если не они!
Борька волочился за Анной. Та то благосклонно принимала его знаки внимания, то отвергала, но Борис не унывал и — Павел это знал — не намерен был так просто сдаться.
А у него, у Павла, были Ника и Лиза. Два рыжих, зацелованных солнышком лисёнка. Трёхлетняя Ника бегала, громко хохоча и топая крепкими ножками по полу их новой квартиры — огромной квартиры на самом-самом верху, с балконом-террасой и видом на апельсиновый сад, со светлой столовой и просторной детской, которая должна была наполниться детскими голосами и смехом. А Лиза, смешно переваливаясь уточкой, ходила из комнаты в комнату, не уставая повторять: «Пашка, ух ты, Пашка, и это всё теперь наше, да?». И Павел, подойдя сзади, обхватывая необъятный Лизин живот — словно она ждала двойню, а то и тройню, притворно рычал Лизе в ухо: «А вот и нет, завтра придут, всё отберут».
И ведь отобрали. Жизнь отобрала, а он, Паша Савельев, баловень судьбы, даже не сопротивлялся, сам всё отдал.
Сейчас Павел понимал — беда, что разрушила их жизнь, пришла намного раньше.
Когда сильный шторм стал причиной аварии одной из волновых электростанций, не просто повредив генератор, а полностью уничтожив её, вряд ли жители Башни до конца понимали, чем это грозит. Горевали о погибших, остро переживая трагедию, не думая или старясь не думать о сотнях других жизней, которые ещё придётся принести в жертву, отвоёвывая даже не право на жизнь, а лишь небольшую отсрочку в этой заведомо проигрышной борьбе со смертью.
Дефицит электричества, неизбежно пришедший следом за так до конца и не оплаканным горем, не просто изменил привычный распорядок жизни, но заставил пересмотреть те вечные ценности, которые издавна отличали человека от животного.
Они старались. Они все старались, как могли. И всё равно оказались не готовы.
Павел тогда работал простым инженером на электростанции и жил внизу, на семьдесят четвёртом. Сначала делил квартиру с Маратом Руфимовым, а после скоропостижной женитьбы Марата на смешливой Сашеньке Туркиной, Павел вынужден был съехать в тесную коморку, уступив более комфортное жильё счастливым молодоженам. Тем более, что скоропостижность Маратовой женитьбы предполагала скорое увеличение семейства, так что квартира другу была нужней, чем ему, Павлу.
Жизнь на семьдесят четвёртом была не сахар, несмотря на то, что молодость с лихвой окупает даже самое жалкое полунищенское существование, но после аварии… после аварии всё стало ещё сложней.
Сегодня, в разговоре с Борисом, Павел обмолвился, что, хорошо, смена тогда была не его. Это было так и не так. Смена была чужая, но их — и Павла, и долговязого Селиванова, с которым Павел не ладил, и Марата Руфимова, и многих других — выдернули той ночью прямо из коек. По сигналу тревоги. Павел помнил страх, колыхающийся в круглых глазах Сашеньки, помнил, как Марат, на ходу застёгивая спецовку, кричал: «Сашка, давай домой, живо. Утром без меня в столовку не ходи!», помнил, как они с Маратом, оба по пояс в ледяной воде, на полуразрушенной штормом платформе, где размещалось станционное оборудование и ремонтные цеха, вытаскивали из уцелевших помещений то, что ещё можно было спасти. Вокруг бегали и суетились люди, звенел мат, перекрывая шум ветра и рёв волн, ходили желваки на острых смуглых скулах Руфимова… И всё напрасно.
Но то, что началось потом, было хуже.
Оставшаяся электростанция не справлялась со всеми потребностями Башни. Если бы те, кто сидели в ту пору наверху, в полной мере осознали опасность произошедшего — нашли в себе силы признать это — и действовали бы более решительно, возможно, сейчас всё было бы по-другому. Кто знает. Теперь уже всё равно ничего не исправить.
Сначала закрыли все развлекательные объекты. Смешно, но именно это вызвало самый сильный взрыв недовольства. Люди возмущались, что не работают кинозалы и спортивные площадки, обвиняли правительство в заговоре. Даже у них на станции находились недовольные. Потом отключили пассажирские лифты — до места работы людей теперь развозили на грузовых. К ним нужно было приходить утром и вечером в строго определённое время. Опоздал? Дуй пешком. Ввели строгий лимит на свет, на воду. Когда и это не помогло, просто стали принудительно отключать освещение в жилых отсеках после десяти вечера, оставляя гореть лишь тусклые лампы в общем коридоре. За этим последовал комендантский час, причём штрафы для нарушителей были очень жёсткие.
Работы было много. Павел буквально с ног валился от усталости. Но что они могли сделать? Ни восстановить погибшую электростанцию, ни создать новую так и не удалось.
Когда прошёл слух, что будут закрывать какие-то производства и сворачивать сельское хозяйство, Павел сначала даже не поверил.
— Они там наверху самоубийцы что ли? — горячился он, пытаясь доказать Марату всю абсурдность принятых мер.
Марату было не до него. Саша только что родила, и маленький Руфимов, такой же смуглый, как его отец, и голосистый — в мать — не оставлял новоиспечённым родителям ни одной свободной минуты.
А к ним с Селивановым в комнату подселили молодого парня — работягу откуда-то снизу.
— На третьем уровне все теплицы демонтировали к чертям собачим, а нас с пятидесятого, значит, расселили кого куда.
— Весь этаж что ли?
— Ага. И перекрыли. Ребята говорят, все кабеля перерезали и вентиляцию отключили.
Это было одной из самых серьёзных ошибок в череде всех возможных.
Отец Павла, всю жизнь по крупицам собиравший историю Башни, считал Башню не столько чудом современных технологий, сколько последним оплотом человечества.
— Понимаешь, Пашка, выжить можно вон хоть на атолловом рифе, рыбы много, как-нибудь, да прокормишься. И воды — попить да глотку прополоскать — тоже добыть можно. Но не это главное. Главное — человеком остаться. Не оскотиниться. Все знания человеческие, что здесь собраны, до потомков донести. Потому что, Паша, когда придёт час на твёрдую землю ступить, ступить надо на неё человеком. Человеком, а не скотом.
А теперь Павел видел, что все надежды отца летят прахом. И оскотинивание людей — процесс стремительный.
Закрытие производств, на поддержание которых не хватало энергии, привело к появлению толп безработных, которым нечем было себя занять, и которые слонялись по всем углам Башни. Кто-то закидывался наркотой, которой стало как-то на удивление много, кто-то ввязывался в драки. Воровство, явление довольно редкое в обыденной жизни, стало почти повсеместным.
Подселённый к ним парень, тоже вскоре оставшийся без работы, целыми днями лежал на кровати, уставившись в потолок. Иногда по чуть закатившимся глазам и тонкой ниточке слюны, стекавшей из рта, можно было догадаться, что Юрка (так звали парня) словил очередной приход. Павлу хотелось садануть кулаком по этой растёкшейся бледной физиономии, но он сдерживался — Юрка был слабак, да, но главная вина лежала не на нём.
Ну а потом пришёл и голод.
Люди оказались в ловушке. В бетонном склепе посередине океана, из которого им некуда было бежать.
Рощин, новый начальник Павла после перевода его с разрушенной северной станции на южную, высокий, жилистый старик, материвший своих подчинённых так, что краснели даже самые прожжённые мужики, как-то сказал Павлу, отвернув в сторону сухое, обветренное лицо:
— Каюк нам, Паша. Три миллиона людей Башня не прокормит, помяни моё слово. Надо избавляться от балласта, — и, заметив, как Павел дёрнулся от слова «балласт», зло сплюнул и так же зло сказал. — Морщишься, Паша? И правильно делаешь, что морщишься. Паскудно это звучит, паскудно. Но тот, кто это сделает, будет нашим спасителем. И вместе с этим, — он вперил в Павла свои голубые, до бледности выцветшие глаза. — Вместе с этим его ж и проклянут.
Потом Павла перевели наверх, и он радовался про себя, что его семье хотя бы не придётся жить внизу и голодать — наверху с продовольствием было получше. Но зароненная стариком Рощиным мысль не отпускала. И когда эта мысль, пусть и облачённая в другие слова, однажды прозвучала на одном из заседаний Совета, Павел ухватился за неё, как за соломинку. «Лишние» люди — немощные старики, больные — лежали на Башне тяжёлым, неподъёмным грузом. И за седьмым голодным годом последовал бы и восьмой, и девятый, и десятый… Они — Совет (хотя надо быть честным, не Совет, а именно он, Павел, так настойчиво продвигал эту инициативу) — просто опередили события, предложив закон о принудительной эвтаназии, главная цель которого и была — избавиться от этих лишних, сократить количество людей до того числа, которое Башня могла бы прокормить.
Тогда Павлу это казалось естественным и единственно разумным выходом, и, обсуждая и готовясь поставить свою подпись под этим чудовищным в общем-то законом, несущим смерть тем, кому не посчастливилось родиться здоровым, и тем, кто слишком долго задержался на этом свете, он искренне считал, что это — правильно. Жестоко — да, но правильно. Это было спасением. Лучше сейчас пожертвовать миллионом, чем погубить в итоге всех.
— И потом, это же временная мера!
Именно эти слова, произносимые им, Павлом Савельевым, уверенно и решительно, помогли убедить Совет. Тех, кто сомневался. Тех, кто с высоты прожитых лет смотрел на него, молодого выскочку, с плохо скрываемым высокомерием и презрением.
Именно эти слова он повторял Лизе, когда та, прижавшись к нему, и с надеждой заглядывая в глаза, спрашивала:
— Паш, а как же мой папа?
— Всё будет хорошо, рыжик, не волнуйся. Через пару лет всё нормализуется, и закон просто отменят за ненадобностью. А сейчас это надо сделать. Надо. Ты увидишь, что я прав.
Он ошибся.
И сегодня, четырнадцать лет спустя, вчитываясь в руфимовские отчёты по пятому энергоблоку, он понимал, как же сильно он ошибся, предполагая, что их страшный и жестокий закон — лишь временная мера.
Но тогда… тогда Павел ни на секунду не сомневался в своей правоте. И, глядя на хохочущую Нику и уже совершенно круглую Лизу, он даже не подозревал, что его правда ударит по нему же рикошетом и ударит так, что он никогда от этого больше не оправится, и всякий раз, когда Ника будет прижиматься к нему тёплой со сна щекой и повторять чужие слова «папочка мой бедненький, одни мы с тобой на белом свете остались», он будет вздрагивать как от звонкой и позорной пощёчины.
Но даже теперь, если бы Павла спросили (нет, не о том, жалеет ли он о принятом решении — ведь не было и дня, чтобы он не жалел), нет, если бы его спросили, единственно ли возможным выходом это было, он бы ответил утвердительно. Да, так было нужно, и Павел знал, что настанет и его час, когда он со своим крестом взойдёт на Голгофу. Или наконец-то спустится с неё.
— Папа, эй!
Павел Григорьевич очнулся от поглотивших его невесёлых мыслей.
Проснувшаяся Ника, усевшись поудобнее на диване, заправляла в хвост выбившуюся прядь.
— Проснулась?
— Ага, поспишь тут, когда ты стоишь у дверей и вздыхаешь, — притворно нахмурилась дочь.
Павел прошёл наконец в комнату, присел на диван рядом с Никой, наклонился, подобрал с пола упавшую книгу, уже забыв, что хотел отругать дочь за небрежность.
— Что читаем? «Преступление и наказание»… а-а-а, очень своевременное чтение.
— Да ну тебя! — Ника выдернула книгу из рук отца. — Вечно твои шуточки. Вчера бы лучше шутил.
— Вчера мне было не до шуток, — серьёзно сказал Павел.
Вчера ему действительно было не до шуток. Узнав о том, что его дочь и ещё шестеро придурков отправились покорять границы неизведанного в открытом море, он практически сошёл с ума. И прибежав домой, белый от страха и ярости, орал так, как не орал никогда в жизни. Сейчас ему самому было стыдно за все сказанные в запальчивости слова, но в тот момент его охватил такой дикий первобытно-звериный страх за дочь, что Павел потерял голову.
— Ну прости, рыжик, — Павел притянул дочь к себе.
— Ладно, — Ника ласково прижалась к отцу. — А ты где был?
— Да где я только не был. На ковёр меня вызывали. По вашу, между прочим, душу, барышня, вызывали.
— Кто? — заулыбалась Ника.
— Начальник.
— Какой ещё начальник?
— Толстый и красивый.
Отец и дочь разом расхохотались. В толстых и красивых у них значился только один человек.
— Ну и что тебе дядя Боря сказал? — отсмеявшись, спросила Ника.
— Ну как что? — Павел постарался придать своему лицу серьёзное выражение. — Сказал, пошлёт вас всех турнепс полоть. Говорит, небывалый урожай турнепса нынче уродился, людей не хватает, а тут — ба! — свеженькие нарушители дисциплины…
— Папка! — Ника притворно оттолкнула отца. — Я ведь тебе почти поверила. Ой!
Ника вскочила.
— Ты не представляешь! Змея вчера Сашку так песочила, так песочила…
— Ника, я же просил тебя не называть так Зою Ивановну…
— Вот ещё! — фыркнула дочь. — Как её ещё-то называть? Змея, она Змея и есть.
В глубине души Павел был солидарен с Никой. Змея, то есть Зоя Ивановна учила ещё и его, и Борьку, и Анну. Их неразлучная троица лютой ненавистью ненавидела свою наставницу, любительницу подковёрных интриг и изощрённых доносов, а честная и принципиальная Анна так и вообще просто бесилась от одного постного вида Змеи и стянутых в куриную гузку губ. Именно Анна первой стала называть её змеёй. «Знаете, как имя Зоя расшифровывается? — спрашивала она у него и у Борьки, когда они в очередной раз, оставшись после уроков, драили класс. — Змея Особой Ядовитости! Вот».
Став взрослым, Павел Григорьевич, разумеется, понимал, что Зоя Ивановна мало изменилась со временем, разве что стала более утончённо загонять иголки под ногти, но в воспитательных целях он старался соблюдать паритет.
— Ну и ничего с твоим Сашкой не случилось. Пропесочили и пропесочили — чище стал. А вообще я хотел тебе подарок на твоё совершеннолетие сделать, а теперь вот думаю, а стоит ли? — Павел хитро посмотрел на дочь.
— А какой?
— Не, ну если я тебе его не подарю, зачем говорить?
— Ну, папа же!
Павел смотрел на смеющуюся дочь, и его захлёстывала волна любви и нежности. Его девочка, повторение Лизы, его незаслуженное счастье.
Он засунул руку в карман и осторожно достал оттуда небольшой изящный кулон на тонкой золотой цепочке.
— Что это? Папа, что?
— Держи, — Павел бережно положил кулон в раскрытую ладонь дочери. Тонкой золотой змейкой заструилась цепочка, проскользнув между Никиными пальчиками. — Это мамин кулон. Она сама должна была тебе его подарить на совершеннолетие, но вот…
Отец и дочь, не сговариваясь, перевели взгляд на стену, где с увеличенной фотографии солнечно улыбалась его, Пашина, рыжая Лиза.
Глава 7. Сашка
День Распределения, он же и день совершеннолетия, был едва ли не самым значимым праздником и не только среди школьников Башни. В этот день все, кто сумел проскочить чуть выше и дальше седьмого класса, доказав всем и в первую очередь самому себе, что ты стоишь чего-то большего, чем убирать за свиньями говно, полоть грядки и шить трусы, получали путёвку в жизнь. И эта путёвка была чем-то вроде последнего приговора, который лишь в крайне редких случаях подлежал обжалованию. Заветный документ, врученный под торжественные речи школьной администрации и шумные аплодисменты уже вчерашних товарищей, чётко очерчивал контуры дальнейшей жизни и привязывал человека практически до самой смерти к определённому ярусу Башни: к нижним этажам, где кому-то предстояло возглавить битву за урожай, к шумным цехам и чертежам, к вони рыбацких артелей, к ревущим лопастям турбин, к грязным и тусклым окнам, пыльным столам и компьютерам — вечным спутникам бухгалтерской гильдии, к зелёным скучным партам школьного яруса, к белым халатам и больничным запахам, и лишь немногих — совсем немногих счастливчиков — поднимал наверх к солнцу.
Конечно, учёба не заканчивалась Днём Распределения, и через пару месяцев каникул им всем опять предстояло вернуться в интернат, но уже в новом качестве, и учиться той профессии, для которой каждый из них был признан годным.
При этом День Распределения сам по себе был всего лишь торжеством, не более чем бутафорией. Настоящей кухней, где замешивалось будущее каждого конкретного человека, были неприметные будни. Маленькие дела и большие поступки, несказанные слова и громкие споры, каждый шаг, сделанный, несделанный и повернувший не туда — всё это определяло дальнейшую судьбу. И кульминацией момента было Собеседование. Именно так и именно с большой буквы. Собеседование, а вовсе не Распределение, либо расстилало перед тобой красную ковровую дорожку, либо ловко сворачивало её перед твоим носом.
Саша Поляков шёл к своему Дню Собеседования упорно, уверенно, стиснув зубы.
Кто-то плыл по течению, совершенно не заботясь, на какие скалы его выкинут волны насмешницы-фортуны, кому-то в спину всегда дул попутный ласковый ветер, а кто-то грёб, тяжело, натужно, не разгибая измученной закостеневшей спины. Саша Поляков был из последних. У него не было права на ошибку, и всё-таки он её допустил.
Сашка сидел в комнате, задумчиво разглядывая свои руки.
К дню собеседования общежитие интерната опустело: у учеников начались каникулы, и их распустили по домам. Остались только выпускники, да и те уже, похоже, почти все покинули свои комнаты и собрались в центре этажа, где располагались кабинеты, аудитории и другие общественные места. Вся жизнь сегодня кипела там, в длинных коридорах, рядом с классами, за дверями которых серьёзные и важные дяди и тёти решали судьбу подросшего поколения. Сашка представил себе переговаривавшиеся стайки подростков, взрывы смеха, дружеские и не очень тычки и подначивания. Представил, как Змея снуёт по коридорам, шипя на особо шумных. Как все затихают с её появлением и дружно прыскают от смеха, едва прямая спина наставницы скроется за углом.
В Сашкину комнату почти не долетал школьный гомон. Это было неудивительно: старшеклассников, в отличие от малышни, чьи комнаты находились ближе к классам и жилью учителей, селили по периметру Башни, выказывая больше доверия и, как следствие, даруя больше свободы.
Когда-то, ещё до аварии и до реорганизации, это был обычный этаж, примерно километр в диаметре, организованный точно так же, как и все остальные жилые этажи, кроме самых верхних, конечно. Посередине довольно большая площадь отводилась под общественные помещения, столовые, детские площадки, какие-то рабочие офисы (теперь здесь были классы), а по периферии кольцом тянулись жилые отсеки. Однотипные блоки, безликие коробки, похожие друг на друга как две капли воды и разделённые длинными коридорами, сужающимися к центру и расширяющимися к наружной стене Башни.
Переделав шесть стандартных жилых уровней под школьное общежитие, детей плотно рассовали по комнатам бывших типовых квартир. Впрочем, школьная администрация всё же проявила креативность и, как могла, украсила новое жильё своих воспитанников: развесила везде памятки о нормах поведения и плакаты о дружбе, честности, справедливости и других вечных ценностях.
Непонятно, на кого были рассчитаны эти красивые слова и унылое морализаторство, но точно не на него, Сашу Полякова. Он очень быстро усвоил, что у школы свои «ценности», никем не афишируемые, но до прозрачности понятные и цинично простые. В пятом классе после того, как Сашку выбрали старостой, его вызвала к себе в кабинет Зоя Ивановна и коротко дала понять, что от него требуется, как от старосты.
— Ложное чувство товарищества, Поляков, так культивируемое в детской и юношеской среде, не просто ошибочно, оно — вредно и пагубно для нашего общества. Я понятно изъясняюсь, Поляков?
— Да, — выдавил из себя Сашка, потому что… что тут было понимать.
Наверно, Сашке пришлось бы в школе совсем туго, но ему неожиданно повезло. После начальных классов, когда их расселяли в общежитие по два человека, Сашке в товарищи по комнате достался Марк Шостак, шумный, весёлый, обаятельный пацан. Душа компании и рубаха-парень. Они были очень разные, даже внешне: Марк — темноволосый, вечно растрёпанный, с тёплыми карими глазами и открытой улыбкой на широком лице, и Сашка — высокий мальчик, до педантичности аккуратный, прямые светлые волосы всегда гладко причёсаны, серьёзный и немного бледный. Но Марк, будучи цельной натурой, умел дружить, и эта школьная дружба послужила для Сашки своеобразным оберегом, надёжно защищая и отводя от него подозрения одноклассников.
Конечно, Шостак иногда здорово донимал Сашку своим бьющим через край оптимизмом и неподдельным участием. Марку было тесно в маленькой комнатке, за стеной которой проходила шахта грузового лифта — да что там! — Марку было тесно в самой Башне, его мятежная душа всегда куда-то рвалась. Марк был вечной головной болью школьной администрации, особенно Зои Ивановны, и, если б не его острый ум и успешно сданные экзамены, она с радостью избавилась бы от него ещё после седьмого класса, отправив к отцу. У отца Марка была «громкая» должность — начальник береговой охраны, но, по сути, под его началом находилась лишь небольшая горстка людей, которые курсировали на лодках вокруг Башни, помогая иногда рыбакам и мусорщикам, да выполняя время от времени спасательные операции. То есть социальный статус Шостака был немногим выше Сашкиного, но сила Марка была не в общественном положении. Его просто все любили: от сопливой малышни до высокомерных красавиц — статусных девочек класса.
Марк постоянно где-то пропадал, то у одних, то у других, а иногда звал с собой и Сашку.
— Сань, пошли, а? У Григорьевой и Вальберг сегодня такая туса намечается, капец просто. Хватит уже над учебниками чахнуть, — звал Марк.
Поначалу Сашка отнекивался, но Марк, с его неуёмной жаждой жизни и желанием осчастливить ближнего, был упорнее. И Сашка сдался. К тому же, как выяснилось, все эти тусы, вечеринки, движухи, гудежи и посиделки были не менее важны, чем физика и математика. Это была ещё одна лазейка в тот мир, куда так хотел попасть Саша Поляков, ведь собирались они обычно в комнатах тех ребят, которые принадлежали этому миру по праву рождения. Конечно, особых иллюзий он не питал. Да, многие были с ним вежливы, многие дружески похлопывали по плечу, улыбались, смеялись, травили в его присутствии анекдоты, даже поверяли какие-то тайны, но некая незримая граница всегда очень чётко выдерживалась. Какие-то миллиметры, которые раз и навсегда делили мир на своих и чужих. Сашка был чужой. Даже его кратковременные отношения с Диной Олейник, крупной девушкой с вытянутым породистым лицом (хотя какие отношения, так целовались пару раз), не приблизили его к этому кругу избранных.
А потом он неожиданно для самого себя подружился с Никой Савельевой. На одной из вечеринок.
Они учились вместе с первого класса, но их разделяла целая пропасть. Эта рыжая девочка с золотыми веснушками была дочерью самого Савельева, а в Башне никому не нужно было объяснять, кто такой Савельев. Зоя Ивановна, воспевающая равенство и братство, расплывалась в угодливой улыбке всякий раз, когда обращалась к Нике. Да и остальные учителя, кто в большей, кто в меньшей степени, так или иначе делали реверансы в её сторону. Саму Нику всё это, казалось, не трогало, или она делала вид, что не трогает. В интернате Сашка обычно видел её в обществе Веры Ледовской, надменной девочки с толстой тёмно-русой косой (он знал, что Вера нравится Марку), которая сама по себе тоже была птицей немалого полёта.
Сашка инстинктивно сторонился Ники. Даже для реализации его честолюбивых планов дружить с дочерью Савельева было как-то слишком… Слишком опасно, что ли.
На ту вечеринку Стёпка Васнецов откуда-то притащил наркоту: маленькие круглые таблетки грязно-белого цвета.
— Во, кореши подогнали, — Васнецов высыпал несколько штук из маленького пакетика и протянул Сашке. Он не спрашивал, хочет Сашка или нет.
— И как это называется? — Эмма Вальберг крутила в руках круглое драже, придирчиво его разглядывая.
— Детка, тебе нужно название или результат? — Стёпка притянул Эмму к себе и звонко чмокнул в щёку.
Сашка знал, как это называется. Это был холодок — у них на шестьдесят пятом такой дрянью были набиты карманы многих.
— Тебе тоже не нравится?
Сашка от неожиданности вздрогнул. Он не заметил, как Ника Савельева оказалась рядом. Её лицо было серьёзно, но в пасмурно-серых глазах скакали смешливые зайчики.
— Н-н-нет.
Сашка посмотрел на горстку таблеток в своей ладони, не зная, что с ними делать.
— Я не про наркотик, — уголки её губ чуть приподнялись в робкой застенчивой улыбке. — Я про вечеринку. Тебе
— Сань, ну ты чего? — Марк стоял в дверях и растерянно улыбался. — Там все наши давно собрались, одного тебя нет. Змея два раза уже спрашивала. Ты чего здесь застрял, а?
— Я? — Сашка встрепенулся. — Я так… сейчас приду. Приду…
Он неопределённо махнул рукой, давая Марку понять, что тот пусть идёт, а он сейчас, вот только… Только соберётся, да.
Марк пожал плечами, но сделал вид, что понял, и скрылся за дверью. Сашка тоже поднялся. Его затворническое сидение всё равно ничего не решит. Так или иначе ему придётся выйти, дойти до классов, получить соответствующие указания от Зои Ивановны и войти в нужную аудиторию. Слишком низко его не сошлют, конечно, так… куда-нибудь в энергетический комплекс или инженером в машиностроительный, и это всё же лучше, чем ничего.
Сашка открыл дверь комнаты и вышел вслед за Марком.
Сегодня облака были не такими густыми, не так плотно липли к окнам, и сквозь прорехи, то тут, то там, пробивались лучи солнца. В другое время Сашка посчитал бы это хорошим знаком, но только не сегодня.
В школьных коридорах, несмотря на увещевания учителей и их тщетные призывы к порядку, было шумно. Своих — Марка, Нику, братьев Фоменко и Веру с её неразлучной тенью Олечкой — Сашка нашёл у двести двенадцатого кабинета.
— Сашка! — Ника бросилась ему на шею. — Ну ты вообще! Мы здесь с ума уже сходим, а ты!
— Погоди, — Сашка мягко отстранил Нику и поглядел на остальных. — Змея где?
Все знали, что в день собеседования нужно сначала подойти к Зое Ивановне, отметиться и получить от неё бланк с проставленными именем, фамилией и номером кабинета (одного или нескольких), где, собственно, их и ждало уже такое близкое будущее.
— Только что здесь пробегала, минуты две назад, и, кажись, туда, — один из Фоменок мотнул головой влево.
Сашка собрался было уже идти, куда показал Фоменко, но был остановлен насмешливым голосом Веры.
— Что, Сашенька, со страха трясёшься, да?
Сашка обернулся. В сощуренных серых глазах Веры колыхалось презренье.
— Десять лет Змее задницу лизал, а тут такой облом, да, Сашенька?
Вера смотрела на Сашку прямо, чуть выпятив нижнюю губу. Из всей их компании она была единственной, кто его даже не недолюбливал, а откровенно не выносил. Она не просто подозревала, что он время от времени выполняет для Зои Ивановны разного рода поручения (Сашка предпочитал называть это «поручениями»), она знала это. Знала, но по каким-то своим соображениям предпочитала молчать, ограничиваясь шпильками и ядовитыми замечаниями в его адрес. Вот как сейчас.
Сашка почувствовал, что его охватывает гнев, и непроизвольно сжал кулаки. Что она понимает? Что она вообще может понимать? Звёздная девочка: дед-генерал, всю жизнь в Совете, отец — начальник снабжения, мать и бабка — обе в департаменте образования не последние люди, перед Верой красная ковровая дорожка с рождения до смерти выстлана. Он инстинктивно сделал шаг навстречу.
— Верка! Ну ты совсем рехнулась, да?
Между ним и Верой оказалась Ника, растрёпанные волосы непослушными рыжими спиральками разлетелись в разные стороны.
— Да ладно тебе, — Вера фыркнула. — Расслабься и не маши тут крыльями, как курица над цыплёнком. И Сашенька твой пусть выдохнет. На!
Вера сунула прямо под нос Сашке бланк.
— Я твой бланк у Змеи забрала. Вместе со своим. Нам обоим в четыреста пятнадцатый.
Сашка замер, не в силах поверить в услышанное. В четыреста пятнадцатом кабинете проходило собеседование в административное управление Башни. Значит, Змея… значит, всё-таки она отдала его досье… туда… в управление. Сашка сглотнул.
— Сашка! Сашка!
Он стоял и ничего не слышал. Рядом весело хохотала Ника, дёргая его за рукав. Марк что-то говорил, хлопая Сашку по плечу. По лицам Фоменок растеклись глупые и добрые улыбки. Даже Вера уже не выглядела такой насмешливой. Что до Оленьки, так та и вообще светилась радостью.
Человек, который проводил собеседование в четыреста пятнадцатом, был какой-то тусклый. Не серый, не неприметный, нет, а вот именно — тусклый. Другого слова Сашке было трудно подобрать.
— Александр Поляков? — тусклый протянул Сашке руку и как-то вымученно улыбнулся.
Сашка кивнул и пожал ладонь, вялую и тёплую.
— Антон Сергеевич Кравец, — представился тусклый и сделал Сашке знак садиться.
Стул был маленьким и неудобным. Четыреста пятнадцатый кабинет был оборудован под начальные классы, и со стен на Сашку взирали алфавит, таблица умножения и правила личной гигиены. Непонятно, по каким критериям кабинеты вообще отбирались для собеседования.
«О чём ты думаешь, идиот?» — одёрнул себя Сашка и постарался сесть поровней.
— Так-так-так, — Кравец постучал пальцами по столу и вопросительно посмотрел на Сашку.
Тот опять мысленно дёрнулся. Чего тусклый от него хочет?
— Шура, значит. У меня вот сына тоже Шуриком зовут, смышлёный пацан растет. Да… Вы, кстати, не против, чтобы я вас Шурой называл?
Сашка кивнул и выдавил из себя улыбку.
— Ну и славненько, ну и славненько… — замурлыкал себя под нос Антон Сергеевич и принялся листать досье. Сашка терпеливо ждал.
Разумеется, странно было бы предполагать, что с его досье не ознакомились заранее. Со стороны Антона Сергеевича это был фарс, игра, как и это нелепое, ниоткуда взявшееся имя «Шура». Но Сашка включился в игру и почтительно застыл на своём неудобном маленьком стульчике.
— А отметки ваши, Шура, впечатляют. Да-а-а, впечатляют. И по точным наукам, и по гуманитарным. И… — Кравец оторвал взгляд от созерцания Сашкиного досье. — Я смотрю, вы ещё и староста.
— Да, с пятого класса.
— Такие люди, как вы — молодые, умные, талантливые — очень нужны нашему обществу. И особенно среди управленцев.
— Я, — Сашка замер на полуслове. — Я… Я готов…
— Ну, конечно, вы готовы, — рассмеялся Антон Сергеевич. — Мы даже не сомневаемся, что вы готовы. Вот только…
Тусклый снова придвинул к себе Сашкино досье, задумчиво положил руки на папку и принялся разглядывать свои розовые ухоженные ногти. Сашка замер.
— Только вот это происшествие… с лодкой.
Антон Сергеевич внимательно посмотрел на Сашку. Что-то такое мелькнуло в его глазах, хищное, нехорошее.
— Я, — забормотал Сашка. — Я сожалею…
— Ну-ну, — тусклый поднялся со своего места, аккуратно обошёл письменный стол, встал рядом с Сашкой и по-отечески положил руку ему на плечо.
— Разве я не понимаю, — сказал вкрадчиво. — Разве я не понимаю. Дело молодое, удаль свою перед девочками показать захотели, так?
Сашка снова кивнул.
— А девчонки-то какие, а? — заговорщически подмигнул тусклый. — Одна Ника Савельева чего стоит, ну? Звезда! Да я б сам, будь помоложе…
Кравец фальшиво рассмеялся. Сашка заставил себя улыбнуться. Он всё ещё не понимал, куда тот клонит.
— Вы ведь с ней дружите?
— Да, — выдавил из себя Сашка.
— Это хорошо, хорошо…
Тусклый снова вернулся на своё место. Уставился, не мигая, на Сашку.
— Шура, я ведь вас хорошо понимаю. Как мужчина мужчину понимаю, но дисциплинарное нарушение есть дисциплинарное нарушение. В управлении с этим строго.
Сашка опустил голову.
— Обидно, да? Столько лет учиться, стремиться, принципами своими где-то поступаться, жилы рвать ради своей мечты, а из-за какого-то дурацкого случая, всё коту под хвост. А ведь кому-то такое запросто с рук сходит. Кому-то, но не нам.
Это неожиданное «нам» резануло слух. Сашка вскинул голову. Его удивление не осталось незамеченным для Антона Сергеевича.
— Я ведь тоже, Шура, как и вы, из низов. Знаю, каково это. Вы с какого этажа?
— С шестьдесят пятого.
— А я с семьдесят первого. Родители всю жизнь мусор сортировали. Брат в артели работает, бригадиром, правда. А я вот лет с пяти знал, что надо подниматься. На всё был готов. А вы, Шура, на что вы готовы ради работы в администрации?
— Да на всё! — не задумываясь, выпалил Сашка.
Антон Сергеевич чуть склонил голову и пристально посмотрел на него.
— Ну а к примеру попросим мы вас докладывать, что происходит, скажем, в доме Савельевых. А, Шура?
— Я не доносчик! — вспыхнул Сашка.
— Конечно, не доносчик, — легко согласился Антон Сергеевич. Он поднялся, улыбнулся и протянул Сашке руку. — Ну, не смею вас больше задерживать. Приятно было побеседовать.
Сашка медленно встал, всё ещё не в силах поверить в услышанное.
— А ваше досье и характеристику я передам в инженерный сектор. Думаю, это очень достойное назначение. Вы, Шура, умный, успеваемость у вас высокая, и, если я не ошибаюсь, инженерный сектор вы указали в анкете вторым из приоритетных для вас направлений. И опять же с девочкой своей будете вместе учиться, ведь Ника, наверняка, пойдёт по стопам своего отца.
И он снова широко улыбнулся.
— А вообще я хотел сказать, что ваше досье впечатляет. Эх, если бы не это недоразумение.
Антон Сергеевич снова, будто невзначай, открыл папку.
— Зоя Ивановна до чего скрупулёзная и дотошная дама, я и сам у неё в своё время учился. Собирает в ученические досье все факты, даже, казалось бы, самые незначительные. Очень, это, знаете ли, помогает нам, тем, кто собеседование проводит. Вот ведь, я смотрю, тест у вас по обществоведению за восьмой класс — сто баллов, грамота похвальная за работу с младшими классами, а это за что? — Антон Сергеевич извлёк из папки листок. — Благодарность от школьного музея. О! А тут у нас что такое?
Сашка следил, как заворожённый, за ловкими пальцами Кравца.
— Ну-ка, ну-ка. Ого, докладная записка, посмотрим, посмотрим. Котовой З.И. от Полякова Александра.
Сашка узнал записку. Он сам писал её Змее, только вот не предполагал, что она приложит к досье и это тоже.
— Интересный документ, — по лицу Антона Сергеевича расползлась нехорошая улыбка. — Вот, я смотрю, вы тут Зою Ивановну информируете, что на одной из вечеринок учащиеся употребляли наркотики. Ваше рвение похвально, Шура. Наркотики — это очень серьёзно. Это такое зло, что, если с ним не бороться, оно везде пролезет.
Антон Сергеевич укоризненно покачал головой.
— Вы — молодец, Шура, что заявляете об этом честно и открыто, не стесняясь называть фамилии виновных: Васнецов Степан, Эмма Вальберг, Роман Шустов, Ника Савельева…
В голове у Сашки шумело. Этот шум, нахлынувший словно ниоткуда, глушил слова собеседника. Сашка смотрел, как беззвучно шевелятся губы Антона Сергеевича, и ещё до конца не понимал, но чувствовал, что ловушка вот-вот захлопнется.
— …думаю, в инженерном секторе тоже оценят этот факт по достоинству. Не знаю, правда, как на это отреагирует Павел Григорьевич Савельев, узнав, что его дочь употребляет наркотики. Но вам, я думаю, он обязательно скажет спасибо. Даже не сомневаюсь.
Антон Сергеевич с интересом посмотрел на Сашку. Сашка понимал, что от него ждут какой-то реакции, понимал, но не находил слова.
— Антон Сергеевич…
— Да, Шура?
— А если… если я соглашусь… ну на…
Сашка умоляюще посмотрел на Антона Сергеевича, надеясь, что он придёт ему на помощь. Но тот молчал и улыбался.
— Если я соглашусь докладывать про Савельевых, — выдохнул Сашка.
Улыбка на губах Антона Сергеевича погасла. Его лицо неожиданно стало жёстким, по-лисьи острым.
— Отлично, Шура. Просто отлично. По рукам тогда. Работать будете в моей команде. А это, — Антон Сергеевич повертел в руках злополучную записку. — А это будет храниться у меня.
Сашка почувствовал, как на шее медленно затягивается удавка.
— И вот ещё, Шура, — видя, что Сашка уже собрался идти, Кравец остановил его жестом. — Вы на выходные наверняка собирались вниз, к родителям. Так?
Сашка кивнул.
— Повремените пока, Шура. Повремените.
— Это… совет? — сглотнул Сашка.
Антон Сергеевич весело расхохотался.
— Что вы, Шура, бог с вами, — и неожиданно жёстко добавил. — Это приказ.
Глава 8. Кир
— Куда собрался?
Отец схватил Кира за руку.
— Я к Вовке!
— Подождёт твой Вовка, никуда не денется.
Утро субботнего дня не задалось с самого начала. Отец выглядел суровее, чем обычно, смотрел на Кира насуплено из-под сведённых к переносице бровей. Кирилл принялся быстро перебирать в памяти события — в чём он мог провиниться? Неужели Колобок опять чего-то настучал?
— Сядь, — приказал отец. — Сейчас мы с матерью соберёмся, в столовую все вместе пойдём.
— Ну ты чего? Я тебе маленький что ли за ручку с вами в столовку ходить? — возмутился Кир и, повернувшись, обратился к матери. — Мам, скажи хоть ты ему.
Мать, которая обычно поддерживала его в таких ситуациях, на этот раз приняла сторону отца:
— Послушай папу, Кирилл.
— Ну вы… — по лицу Кира поползла кривая ухмылка. Он хотел ещё немного поспорить, отвоёвывая себе право на самостоятельность, но, наткнувшись на молчаливый взгляд отца, осёкся. Понял: сегодня спорить бессмысленно.
В столовой народу в этот час было много. Кир пытался, насколько мог, держаться особняком от родителей, но тут, делай-не делай вид, что ты не с ними, всё одно — бесполезно. К тому же мать постоянно дёргала:
— Кирюша, ты кашу или запеканку будешь? Кирюша, хлебушек тебе взять?
Кириллу оставалось только молиться, чтобы не наткнуться на кого-нибудь из своих приятелей или того хуже — на недругов.
Взяв завтрак, они уселись в центре зала. Отец словно нарочно выбрал место, чтобы быть у всех на виду.
Кир быстро застучал ложкой, чтобы поскорее уже проглотить размазанную по тарелке кашу и слинять. Отец, угадав его намерения, коротко усмехнулся:
— Не торопись. Всё равно нас ещё ждать будешь, — и как будто нарочно медленно разломил кусок хлеба, отложил часть в сторону, взял ложку и принялся неторопливо есть.
— Ты чего издеваешься? Если собрался пропесочить меня, то давай — песочь.
— А есть за что? — отец прищурил глаза.
— Да ты найдёшь, — буркнул Кир себе под нос.
— Ваня, скажи уже ему, — мать повернулась к отцу. — Чего ребёнка мучаешь?
— Ребёнка? Этот ребёнок уже нас перерос, а ты с ним всё тетешкаешься. До скольки лет колыхать-то его будешь?
Родители заспорили. Кир вздохнул и отвернулся. Мать всегда была на его стороне, и, хотя её забота подчас здорово доставала, но, если б она не вступалась за него перед отцом, жизнь Кирилла стала бы совсем невыносимой. И, всё же, Кир не любил, когда они ругались.
— Ну вот что, ребёнок, — отец насмешливо посмотрел на него. — Утром по громкой связи всех оповестили, что никто не должен покидать уровень. Матюгальник орал здорово, но у тебя же сон как у младенца.
Кир пропустил мимо ушей язвительную колкость отца.
— Чего это?
— Не сказали. Наверно, из-за гриппа. Может, на карантине подержат недельку-другую.
— А работать как? — удивился Кир.
— Никак. Будешь отдыхать.
— Круто!
— Господи, ну что ж ты за дурак-то какой растёшь, — устало покачал головой отец. — И в кого только?
Кирилл не знал, как отнестись в этим внезапно образовавшимся каникулам. С одной стороны, было здорово побездельничать недели две, не слышать и не видеть толстого Колобка, грядки эти осточертевшие, а, с другой стороны, это же с этажа никуда не выбраться — сиди, как пень, у родителей под носом. Даже до Веселова, который жил двумя этажами ниже, и то не добежишь. Хорошо ещё хоть Вовка Андрейченко с ним на одном уровне.
Но пока его к Вовке не отпускали. Отец не объяснял, почему, просто не отпускал и всё, и Кирилл маялся от безделья, слоняясь из угла в угол. Сам отец куда-то ушёл, но ему строго-настрого велел оставаться дома с матерью.
— Мам, — несколько раз принимался уговаривать мать Кир. — Ну, мам, я только до Вовки добегу, туда и обратно.
— Нет. Отец сказал, будь дома, значит будь дома.
Она заметно нервничала. Несколько раз выходила в общий коридор, Кир слышал, как она говорила о чём-то с соседкой.
Отец вернулся часа через два.
— Ну чего, Вань? Что мужики говорят?
— Да никто ничего толком не знает, — махнул рукой отец. — Одни говорят одно, другие — другое.
— А Егор Саныч?
— Запропастился куда-то. Мы с Караваевым весь этаж прочесали — нет нигде. Как сквозь землю провалился.
У Егор Саныча, их участкового врача, наверняка, были ответы насчёт карантина. Должны были быть. Вот только где он?
— Ладно, Вань, — мать погладила отца по руке. — Потом ещё сбегаете поищите его. Должен появиться, и тогда…
Что «и тогда» мать договорить не успела: опять включилась система оповещения, и спокойный, чуть металлический женский голос произнёс:
— Внимание! Уважаемые жители шестьдесят пятого уровня, прослушайте важное сообщение!
Кир замер. Системой оповещения на этажах власти пользовались регулярно — это было удобно, действенно, и к такому способу сообщения новостей и распоряжений все давно привыкли. Но сегодня, видимо, сказалась общая тревожность, туманная неизвестность, которой был окутан весь этаж, и люди высыпали из своих отсеков, хотя в этом и не было никакой необходимости — голос из матюгальника, как называл систему отец, одинаково хорошо был слышен и в коридорах, и в квартирах.
Кирилл вертел головой, натыкался на взгляды соседей — пугливые, недоумевающие или заинтересованные. Мать крепко вцепилась в Кира, словно, ему было пять лет, и он мог легко потеряться в этой толпе. В другой раз Кир возмутился, вырвался бы, но сейчас он просто стоял, положив свою руку на материнскую и осторожно и бессознательно сжимал её сухую ладонь, чувствуя пальцами прохладную, шершавую, уже начавшую стареть кожу.
— Сейчас вам будет зачитан список фамилий в алфавитном порядке с указанием номера жилого отсека и выполняемых обязанностей. Те, чьи фамилии будут названы, должны подойти к восточному грузовому лифту в указанное время. При себе иметь смену белья и гигиенические принадлежности. Время будет названо отдельно. Уважаемые жители Башни, просьба сохранять спокойствие. Нарушители будут привлечены к административной ответственности. Список зачитывается три раза. Внимание! Внимание!
Кир вдруг отчаянно захотел, чтобы их фамилии не оказалось в этом чёртовом списке. Хоть бы их там не было. Хоть бы не было. Хоть бы…
К восточному грузовому лифту они подошли с последней группой: Шороховы оказались в самом конце алфавитного списка. Невысокий кряжистый охранник раздавал каждому какие-то пакеты.
— Это что? — отец Кира показал головой на пакет.
— Сухпай. Следующий!
— Погоди! Для чего это? Куда нас повезут?
Наверно, первый раз в жизни Кирилл услышал, как голос отца дрогнул.
— Всё там, папаша, скажут. Всё скажут. Не волнуйтесь.
— Выходим, не торопясь, никого не задерживаем. Не толкаемся, — скомандовал один их охранников, когда двери лифта наконец-то открылись. Охранников по традиции было двое — эта братия в Башне всегда ходила парами.
Люди начали выходить, и, хотя был приказ не торопиться, они всё равно отчего-то спешили, неловко суетились, озираясь по сторонам и прижимая к груди выданные пакеты и свои вещи — те, которые было велено взять с собой. Кир двигался в этой живой, колыхающейся в разные стороны толпе, пытаясь приноровить шаг к всеобщему движению, но то и дело спотыкался. И ему уже почти удалось поймать этот неровный стихийный ритм, стать его частью, как вдруг невысокая женщина, с тонкими, чуть вьющимися волосами мышиного цвета и невыразительным блёклым лицом, резко остановилась, сбивая общий, уже почти отлаженный ход, и тоненько закричала:
— Это что же за произвол-то! Власть нас за людей не считает! Это…
Она вдруг странно ойкнула и стала медленно оседать на пол прямо перед Киром. Он не сразу понял, в чём дело, и только увидев, как один из охранников, тот, что стоял ближе, лениво убирает за пояс электрошокер, замер от внезапно осенившей его догадки.
— Давай-ка, парень, оттащи её в сторону, — приказал охранник Киру.
— А…
— Через пару минут очнётся. Будет как огурчик, — охранник хохотнул и отвернулся.
Кирилл нагнулся, попытался приподнять женщину — она показалась ему тяжёлой, несмотря на маленький рост и бросающуюся в глаза худобу. Неожиданно почувствовал, как кто-то помогает ему, поднял голову. Это был отец.
Вдвоём они оттащили женщину к стене, уложили прямо на пол. Отец подложил ей под голову сверток — её свёрток, он выпал у женщины из рук, когда она упала. Мать, которая всё это время не отходила от них ни на шаг, принялась легонько похлопывать женщину по щекам, пытаясь привести в чувство.
— Да брось, Любаш, сама очнётся, — за напускной суровостью и безразличием в голосе отца слышалась и жалость к этой женщине, и горькая нежность к своей собственной жене, растерянной и подавленной всем происходящим.
— За что они с ней так? Она же ребёнка недавно потеряла, мало ей горя от этих, — шептала мать.
— Это жизнь, Люба, не начинай…
Женщина пришла в себя действительно через несколько минут, как и говорил охранник. К тому времени лифт уже уехал, а те, кого привезли вместе с ними, успели разойтись — вернее направились в центр этажа, где горел свет и откуда доносились голоса.
Этаж, пустой и гулкий, был совсем не похож на их жилой уровень. Коридоры здесь были намного шире, чем у них, и за счёт этого, а также за счёт полностью застеклённых помещений, которые занимали большую часть этажа, этот уровень просматривался почти насквозь. Кир заметил, что вход на лестницы по обе стороны лифта был перекрыт — намертво заделан плотными пластмассовыми щитами, а прямо за шахтой лифта, где на обычных этажах начинались жилые отсеки, опять шли ряды таких же помещений, как и те, что располагались по центру. Темнота и полумрак, глядящие из пустых стеклянных глазниц, пугали и вгоняли в дрожь. Кир знал, что где-то там, в конце длинных, звенящих пустотой коридоров были окна наружной стены Башни, но света от этих окон было немного. Впрочем, как и везде внизу.
— Пап, а здесь что? — тихо спросил он отца.
— Это школа, — отец оглянулся, посмотрел долгим взглядом в тёмную глубину, лениво и равнодушно дышащую у них за спиной.
— Школа? В смысле?
— До Закона не было никакого интерната, это его уж после организовали. А раньше были просто школы. По одной на несколько десятков этажей. В этой я учился. И мама твоя. Странно, я уж думал, отсюда всё растащили, а оно вон как… Ну, раз власти здесь не убирают ничего, видимо, надеются однажды всё вернуть, как было.
Сзади тихонько всхлипнула очнувшаяся женщина. Кир с отцом обернулись: она уже стояла на ногах, слегка покачиваясь, и, казалось, она вот-вот упадёт, если бы не мать. Мать Кира поддерживала женщину одной рукой, а другой ласково поглаживала ту по плечу.
— Ну же, Марина, — приговаривала она. — Уж соберись, соберись, пожалуйста. Нечего расклеиваться.
— Давайте-ка, обопритесь об меня, — отец подошёл к женщине. — И пойдём потихоньку. А ты, — он кивнул Киру. — Вещи все возьми. И наши, и Маринины. Чего застыл истуканом?
В голосе отца послышались прежние недовольные нотки.
Глава 9. Борис
Когда-то здесь был сад.
Великолепный сад: причудливое сочетание цветов и камней. Нежно-сиреневые островки лаванды, разбавленные белоснежными звёздами эдельвейсов, и золотые гроздья барбариса в обрамлении изумрудных листьев; голубые лужицы незабудок и лохматые разноцветные астры; ощетинившийся колючками можжевельник и плотный, пряный ковёр тимьяна с вкраплениями пушистой серебряной полыни — и среди всего этого пёстрого разнотравья щедрой пригоршней разбросаны массивные валуны, серые камни, безмолвные свидетели коротких людских жизней. Серпантины дорожек, извилистые и петляющие. Журчащие ручьи, спотыкающиеся о камни и проливающиеся мини-водопадами. Круглые блюдца озёр с неземными кувшинками-нимфеями… Да, это был прекрасный сад. Сад, который умер вместе со своим садовником.
Сегодня от сада остались лишь камни да чахлый пыльный кустарник, остервенело, словно человек, цепляющийся за жизнь. И ещё — то тут, то там — ржавые остовы труб, по которым некогда подводилась живительная влага.
Борис опустился на один из валунов. Не то чтобы он чувствовал себя уставшим, но это место — уже не живое, но ещё и не мёртвое — требовало особого настроя и созерцания. А разве можно созерцать на бегу? Губы Бориса сами собой растянулись в грустной улыбке.
С тем, что осталось от сада, так и не решили, что делать. Воду давно перекрыли, а сам участок обнесли — отгородили от всего мира уродливыми пластиковыми щитами. Люди, гуляющие в парковой зоне, натыкаясь на безликий серый забор, спешили его обойти, уйти подальше, словно уныние и тлен могло коснуться и их, окутать, забрать, унести с собой. Что ж… отчасти Борис понимал их, хотя сам и не разделял такого иррационального страха. Напротив, само место ему нравилось. Нравилось даже больше, чем во времена его юности, когда здесь царило буйство красок, и кипела жизнь. Сегодня умирающий сад был едва ли не единственным уголком, где можно было уединиться, а в их муравейнике это дорогого стоило.
Борис взглянул на часы. До встречи с Анной оставалось десять минут.
Он ещё раз мысленно пробежался по событиям последних недель, перед глазами — у Бориса была отличная фотографическая память — замелькали строчки отчёта, переданного Антоном. Юноша Александр Поляков исправно докладывал обо всём, чем жило семейство Савельевых. О всех мелочах, незначительных разговорах, пересудах, анекдотах. «Удивительно старательный мальчик и так быстро на всё согласился», — Борис брезгливо поморщился. Увы, пока всё, что он сообщал, не стоило внимания. «Может, поднадавить на парня?» — подумал он, но тут же одёрнул себя. Не надо торопить события. Он, Борис, умеет ждать. Да и Антон своё дело знает. Подождём ещё. Подождём. Никто не безгрешен, даже Паша Савельев. Его лучший друг. Его единственный друг…
На самом деле копать под Савельева Борису было противно. Но иного выхода он не видел. Несколько последних лет Борис с маниакальным упорством строил свою «империю». Играл, где в открытую, где тайно. Договаривался, подкупал, обещал. Влияние административного управления росло и ширилось, и уже редко какой документ обходился без подписи Бориса Литвинова. Все подразделения так или иначе от него зависели. И по сути, единственным, до кого пока ещё не дотянулись щупальца управления, был сектор систем жизнеобеспечения. Пашин сектор. В руках Савельева была не эфемерная, бюрократическая власть, как у Бориса, но власть реальная. Ему негласно подчинялся весь энергетический комплекс, и за ним стояли военные, дремлющая, но великая сила.
Если бы Пашка согласился с доводами Бориса, и объединился с ним, они бы свернули горы. К чёрту Совет, он уже своё отжил. К чёрту! Но Пашка не соглашался. И его упёртость, его святая вера в справедливость и общее благоденствие невероятно бесили Бориса. Хотелось взять Пашку за грудки, хорошенько встряхнуть и заорать прямо в лицо: «Какая справедливость? Какая, к чёрту, Паша, справедливость? Где ты её видел, Паша?». И со всей силы приложить его башкой о бетонную стену. Чтобы этот болван очнулся наконец-то. Раскрыл глаза, оглянулся вокруг.
И потом… было кое-что ещё, что словно червяк подтачивало многолетнюю дружбу.
Память услужливо подсунула Борису слова отчима: «И запомни, Борюсик, все люди равны, но некоторые… равнее». И короткий — автоматной очередью — сухой смешок. Смешок, в котором не было ни тени веселья.
…Как же он ненавидел это всё. Ненавидел, когда отчим называл его Борюсиком. Ненавидел самого отчима, его вытянутое лицо с острым подбородком и круглыми совиными глазами, длинные, неестественно белые пальцы, которыми тот цепко впивался в его плечо. Ненавидел, когда отчим «учил его жизни». Ненавидел, потому что печёнкой чувствовал, что за этими словами, жёсткими, безжалостными, холодными, идущими вразрез с тем, чему учили в школе, о чём кричали плакаты и вещали по радио, за всем этим стояла жестокая и беспощадная правда.
Своего родного отца Борис не помнил, хотя правильнее было сказать — совсем не знал. Мать забеременела в семнадцать лет. Соседские кумушки говорили — нагуляла, с дотошностью детективов пытаясь установить имя причастного и задаваясь извечно русскими вопросами: кто виноват и что делать? Мать им в расследованиях не помогала, лишь смеялась и бездумно махала рукой. Она вообще была очень лёгким человеком, и им вдвоём неплохо жилось. Пока не появился Николай Алексеевич Беленький.
Николай Алексеевич был старше матери на пятнадцать лет, работал официантом в ресторане надоблачного уровня и этим фактом своей биографии необыкновенно гордился. Где мать с ним познакомилась, Борис не знал, наверно, в общественных садах, вроде этого, где он сейчас ждал Анну. Их случайное знакомство не оборвалось внезапно, а продолжилось на зависть всё тех же кумушек, которые справедливо полагали, что Беленький — весьма достойная партия, а свистушке Таньке просто повезло.
Отчим перевёз их со сто сорокового к себе на триста девяносто четвёртый, устроил мать помощницей повара при ресторанной кухне, а Бориса определили в верхнюю школу.
Тогда для него начался ад. Прежние друзья остались на сто сороковом, а здесь… здесь никто не стремился заводить дружбу с Борей Литвиновым. Борис ловил на себе насмешливые, а иногда и откровенно презрительные взгляды. В открытый конфликт новые одноклассники с ним не вступали, чувствовали, что он готов был дать отпор — что-что, а драться он умел, отточил это мастерство ещё внизу, частенько ввязываясь в драки с теми, кто позволял себе нелестные выражения в адрес матери. Впрочем, презрительно-насмешливые взгляды вскоре сменились показным равнодушием, ему явно давали понять, что сын официанта и помощницы повара не стоит их внимания.
Всё изменилось в один день.
— Ну, Литвинов, я спрашиваю в последний раз, кто это сделал?
Зоя Ивановна подошла вплотную и буквально нависла над ним. Борис уже знал, что кличка их классной — Змея, и кто бы эту кличку не придумал, он попал в самую точку. Зоя Ивановна была высокой и очень худой, с несоразмерно длинным телом и короткими ногами. Такая непропорциональность вкупе с немигающим взглядом светло-карих, почти жёлтых глаз делали её похожей на допотопную рептилию.
— Кто еще, кроме тебя, входил в кабинет биологии? Кто это был? Ну? Если ты сейчас честно и открыто не скажешь, кто испортил школьное имущество, мы все… да, дети? — она выразительно посмотрела на притихший класс. — Мы все будем считать, что это твоих рук дело.
Борис стоял у школьной доски, как на эшафоте, и к нему было приковано тридцать пар глаз. Кто-то смотрел на него равнодушно, кто-то заинтересованно, кто-то даже с оттенком сочувствия, и только двое смотрели настороженно, затаив дыхание.
— Покрывая нарушителей, ты, Литвинов, оказываешь им медвежью услугу. Вместо того, чтобы помочь своим товарищам стать на путь исправления, ты вселяешь в них чувство ложной уверенности в собственной безнаказанности, толкая их к краю пропасти и…
Он их видел. Видел, как они выходили из кабинета биологии, и знал, что испорченное имущество — плакаты с изображением земноводных, где поверх головы каждой змеи было пририсовано лицо их наставницы, вытянутое, с длинным носом и острыми, чуть оттопыренными ушами, которые не закрывала уродливая короткая стрижка — их рук дело. И они знали, что он видел.
— Почему ты нас не сдал?
Светловолосый пацан преградил ему дорогу. За спиной светловолосого стояла его подружка, высокая девочка, узколицая, с огромными, даже не карими — чёрными глазами.
— Да пошли вы… — Борис хотел оттолкнуть пацана, но девочка неожиданно сказала:
— Сильно тебе дома попало?
И в её глубоких чёрных глазах мелькнуло что-то такое, отчего Борис в первый раз в жизни растерялся.
— Я — Паша, — светловолосый протянул ему руку. — А она…
— Аня, — и девчонка, быстро переглянувшись со своим приятелем, сказала. — Мы в кино. Пойдёшь с нами?
— У меня денег нет, — стушевался Борис.
У него их и правда не было. Карманных средств Борису, по мнению отчима, не полагалось. Тот любил повторять: «деньги развращают» и считал, что бесплатных школьных завтраков и обедов для Бориса вполне достаточно.
— Да фигня, — Пашка стукнул его по плечу. — У нас тоже нет. Пошли. Мы знаем, как туда бесплатно пролезть.
Так началась его дружба с Пашкой Савельевым. И Анной.
Эти двое почти заставили его забыть, откуда он родом. Почти заставили поверить, что он им ровня. И Борис поверил бы. Если б не отчим.
— Молодец, Борюсик, правильные знакомства заводишь, — тонкие бесцветные губы отчима расползались в гаденькой улыбочке. — Паша Савельев — мальчик из нужной семьи, да и с подружки, как там её, Анька что ли? и с подружки можно тоже состричь кое-что полезное при желании.
У отчима все люди делились на нужных и ненужных. Пашкин отец, главный инженер систем жизнеобеспечения, несомненно, был нужным. Как и Константин Генрихович Бергман. Аннин отец хоть и называл себя по-простому садовником, на самом деле был начальником отдела ландшафтного дизайна, и все эти сады и парки находились в его непосредственном ведомстве.
— Ты за них держись, — поучал его отчим. — Варежку-то, где не надо, не разевай, не вякай, если не спрашивают. Если правильно хорошему человеку на хвост сесть, можно высоко подняться.
И отчим снова смеялся сухим лающим смешком:
— Запомни, Борюсик, все люди равны, но некоторые… равнее.
— Странное ты место выбрал, Борис, для встречи. Не находишь?
Борис, хоть и ждал Анну с минуты на минуту, от неожиданности вздрогнул. Соскочил с валуна, нервно отряхивая с брюк несуществующие соринки. Почувствовал, как краснеет.
Она по-прежнему была красива. Казалось, ни возраст, ни глубокая морщина, что пролегла между бровями, ни седина, серебристыми нитями сверкающая в коротких чёрных волосах, ни даже скорбно опущенные уголки губ не могли её испортить, но лишь добавляли шарма и привносили едва уловимый налёт аристократического трагизма.
— А, по-моему, хорошее место, — Борис почувствовал, как к нему возвращается уверенность.
— Это… папин сад.
Анна едва заметно споткнулась на слове «папин».
Не было нужды напоминать Борису, что садовником умирающего сада был Аннин отец. Но она всё же напомнила.
Константин Генрихович, тот, под чьими чуткими пальцами рождалось волшебство: то лиловыми всполохами, то серебристыми колокольчиками, то жемчужными ручейками, всю свою жизнь посвятил саду и дочерям. Он любил своих дочерей, вернее любил он старшую — Анну, а младшую, рыжую солнечную Лизу, Лизушку, Лизоньку — обожал.
Для Бориса это было удивительно. Он никак не мог взять в толк, что же такого все находят в этой Лизе. Для него она была не более чем мелкой девчонкой, надоедливой и докучливой младшей сестрой, которая, если не торчала у отца в саду, любовно отряхивая комочки земли с цветочных луковиц, то обязательно увязывалась за ними, и, по мнению Бориса, всё портила.
И уж тем более Борис не понимал, почему Пашка, встретившись через несколько лет с уже повзрослевшей Лизой, внезапно потерял голову и лишился рассудка.
А Анна спокойно это приняла.
Борис стиснул зубы. Боже, каким дураком он был. Как он радовался вначале, глядя на внезапно поглупевшего влюблённого Пашку. Радовался, надеялся, что и ему отсыплют горсточку счастья. Ага, отсыплют. Дадут. Догонят и ещё поддадут, как говаривал отчим.
У них был классический любовный треугольник. Как в дешёвых романах. Как в дурацкой песенке. Боря любит Аню, Аня любит Пашу, а Паша…, чёрт побери, а Пашка настолько слепой идиот, что ничего не видит и ничего не понимает. Ни тогда, ни сейчас.
Свадьба Лизы и Павла ничего не изменила. Анна, по всей видимости, решила посвятить свою жизнь служению этим двоим, она всегда была с ними рядом, самозабвенно нянчилась с появившейся на свет через положенный срок племянницей. Нет, ему Борису тоже кое-что перепадало. Иногда ему казалось… впрочем, да, ему только казалось.
Странно, но чем дальше он, Борис, увязал в этом болоте, тем больше злился на друга. Умом он понимал, что тот ни при чём, что Павел даже не подозревает, не видит,
А потом всё рухнуло.
Смерть Лизы и их с Пашей новорожденного сына прошлась по Павлу катком, раскатала, размазала, растёрла в порошок. Борис замер. Он ждал, что вот сейчас, вот прямо сейчас Анна, со свойственной ей энергией, с её-то несгибаемой силой воли, вот сейчас она подхватит обезумевшего от горя Павла, обовьёт его своей заботой, любовью, сделает что-то, на что способна только женщина, и… Но Анна неожиданно для всех собрала вещи, добилась перевода из лучшей в Башне больницы на облачном уровне в одну из нижних больниц на должность рядового врача, и съехала, растворилась, словно и не было никакой Анны Бергман, словно и не существовало её никогда.
В те дни сплелись воедино несколько событий. Смерть Лизы, принятый закон об эвтаназии, от которого трясло и лихорадило всю Башню, бунты, волнения, Аннин внезапный отъезд — всё это настолько тесно смешалось, что даже сегодня Борис вряд ли смог бы отделить одно от другого. Это было смутное время, странное и страшное. Совершенно неподходящее время для проявления чувств, и всё же… И всё же Борис сорвался вниз.
Он помнил, как валялся в ногах у Анны. Как невнятно объяснялся в любви, как некрасиво и нелепо пытался обхватить Аннины колени. Помнил её холодное: «Встань, Боря. Не позорься».
И он встал.
И больше никогда не позорился.
А жизнь потекла своим чередом. Тихо растаял Константин Генрихович, ушёл, вслед за Лизой и внуком. Медленно увядал сад. Паша, собрав себя по кусочкам, нашёл утешение в дочери — рыжем повторении Лизы. А он, Борис… он тоже как-то жил. Не женился, хотя баб в его жизни хватало. Работал, как проклятый. И по-прежнему дружил с Пашкой, любя и ненавидя его всем сердцем.
— Не знаю, что за игру ты затеял, Боря, не знаю и знать не хочу, — в голосе Анны чувствовалось раздражение. — Но…
— Аня, — перебил её Борис. — Какая игра! Что ты! Перестань.
Анна присела на валун. Тот самый, на котором сидел Борис до её прихода. Закинула ногу на ногу, обхватила руками колено. Ему так хотелось подойти к ней, взять в свои руки её узкие ладони, но он сдержался.
— Не игра? А что тогда? Чёрт возьми, Борис, я здесь уже две недели. Две! А у меня там люди. Живые люди. Им нужны лекарства. Борис, ты обещал!
— Аня…
— Что Аня?
Карие Аннины глаза смотрели прямо и зло. Губы сжались в тонкую нить, морщина между бровями стала ещё глубже и заметнее.
— Ань, нам надо быть осторожнее. Ты присылаешь уже вторую заявку за последние три месяца. Это вызывает определённые вопросы у Совета, — Борис аккуратно подбирал слова, стараясь не глядеть на Анну.
На самом деле Совет не задавал никаких вопросов, Совет вообще был не в курсе этой заявки, она лежала у Бориса под сукном и ждала своего часа. Но Анне знать об этом было совсем не обязательно.
— Да мне насрать на ваш Совет. Ваш Совет дискредитировал себя четырнадцать лет назад, когда единогласно устроил геноцид собственного народа.
— Аня, остынь. Закон принят, нравится нам это или нет. И ты не хуже меня знаешь, что предшествовало тому закону. Да, это непопулярная, жестокая мера, но…
— Непопулярная, жестокая мера? — перебила его Анна. — Боря. Это ты мне говоришь? Я бы поняла, если бы услышала такие слова от Савельева, но никак не от тебя.
При упоминании Павла в голосе Анны засквозила неприкрытая ненависть. И эта ненависть была, увы, взаимной. Смерть Лизы, закон, который так настойчиво продвигал Павел, и который Анна не могла — не хотела принять, этого хватило, чтобы сломать хребет их многолетних отношений.
Сейчас это уже не удивляло Бориса, но тогда четырнадцать лет назад он ещё пытался склеить разбитую чашку их дружбы. Наступив на горло собственной гордости, переступив через унижение Анниного отказа. Отчего-то ему казалось непременно важным сделать это. Но Пашка, стоило Борису даже вскользь упомянуть Анну, замыкался, каменел лицом, и Борис отступал, чувствовал, что Анна как-то причастна к Пашкиному горю — слишком огромному, слишком неподъёмному, которое следовало бы разделить, но которое Пашка делить ни с кем не хотел. «Надо просто подождать», — говорил себе Борис. И ждал. Но дни сменялись неделями, недели месяцами, а всё оставалось по-прежнему.
Анна появилась наверху, когда умер Константин Генрихович. Сердечный приступ. Быстрая, милосердная смерть. Была гражданская панихида, и много людей. Борис не ожидал, что тихого и скромного Константина Генриховича придёт проводить столько народу. Анна принимала соболезнования, и Борис видел, как нелегко ей это даётся. В ней словно что-то надломилось, и, хотя внешне она была всё та же Анна — прямая, выдержанная, цельная — внутри неё росла и ширилась трещина, невидимая для остальных людей, но такая явная для него, Бориса.
Павел пришёл с Никой. Увидел Анну и остановился, как будто натолкнулся на невидимую преграду.
— Тётя Аня! — маленькая Ника дёрнулась к Анне, но Павел не отпустил. Подхватил дочь на руки.
— Пойдём!
Развернулся и вышел. Громкий плач Ники, недоумённые переглядывания людей. Анна даже не обернулась.
Потом они сидели вдвоём в её маленькой квартире. В квартире, где в детстве они — он, Анна, Павел — проводили вместе времени больше, чем где-либо в другом месте. У него они не собирались из-за отчима, а у Пашки из-за матери, холодной и вечно всем недовольной женщины.
— Я устала, Боря, — сказала Анна. — Выгорела. Я больше не врач. После всего, что случилось, после этого принятого закона… какой я врач…
— Такой же, как и всегда, Аня, хороший. Ты — хороший врач.
— А, пустое, — на её глаза навернулись слёзы. — Сейчас ведь даже спасать никого не надо, всё отдано на милость природе. Поболит и само пройдёт. А если не пройдёт, то…
Борис смотрел на неё. «Спасать, — думал он. — Да тебя саму нужно спасать, Аня, саму…».
Мысль пришла в голову неожиданно. Вернее, те мысли, что занимали его в последнее время, крутились в голове, неожиданно оформились и сложились в законченный паззл. Анна — вот та частичка, которой не хватало ему для полноты картины.
— Аня, — он осторожно дотронулся до её руки. — У меня есть предложение. Ты только не говори сразу «нет». Подумай.
И, не давая ей времени прийти в себя, заговорил. Быстро. Напористо. Стремительно. Он знал — людям это импонирует. Уверенность и открытость. Немного правды и чуть больше лжи. Он — не Савельев, не несётся вперёд как паровоз. Его стиль — мягкая сила.
— Анна, на пятьдесят четвёртом, в больницу, нужен главврач. Это в самом низу. Сама понимаешь, из грамотных специалистов мало кто соглашается отправляться в такую дыру. А хорошие врачи ведь везде нужны, правда?
Она согласно кивнула.
— Но то, что это дыра, а это дыра, Аня, тут я тебе врать не буду. Дыра с самым отвратительным финансированием и всеми напрочь забытая. Но иногда и из этого можно извлечь пользу. Вот ты говоришь — теперь не надо никого спасать. А я с тобой не согласен. Хочешь спасать людей? Спасай! А я тебе помогу.
Он говорил и видел, как усталость и равнодушие на её лице сменяется любопытством, интересом, надеждой.
— Я правильно тебя поняла, Боря? Мы будем укрывать там людей от Закона?
— Не мы. Ты. Но я тебе помогу. Буду помогать по мере возможности. С лекарствами, документами… Но никто не должен знать.
Он замолчал и внимательно посмотрел ей в глаза. Всё ли она понимает, как надо? Она поняла правильно. Побледнела и коротко кивнула.
Там, на пятьдесят четвёртом, ему требовался свой человек. Давно уже требовался. Нынешний главврач, человек слабый и пьющий, не внушал доверия. Другое дело Анна. Да, она принципиальная, неподкупная, но… любые принципы можно поставить на рельсы нужного дела, и есть вещи, которые привязывают прочнее денег.
— Но, Ань, услуга за услугу. У меня там человек есть свой, хороший человек. Ивлев Сергей Сергеевич, завскладом медикаментов. Он тебе ни в чём не откажет, правой рукой станет. Но и ты… ты ему тоже помогай, когда он попросит. Во всём помогай. Хорошо?
Она ещё не успела сказать «да», но Борис уже видел, понимал — Анна согласилась.
Борис подождал, когда Анна успокоится, подошёл, сел на валун спиной к ней. Прижался. Почувствовал сквозь рубашку тепло её тела. Она не отодвинулась.
— Да подписал я твою заявку. Подписал. Завтра можешь забрать. Только пришлось кое-какие позиции вычеркнуть.
— Мне надо всё. Всё, что я указала.
— Аня, ну не наглей. Я и так делаю всё, что могу. Но я не господь бог, я всего лишь один из двенадцати членов Совета.
Борис замолчал. В глубине души он ругал себя, что ситуация вышла из-под контроля. Что Анна, не выдержав ожидания, сама прибыла наверх, и не просто прибыла, а осталась здесь на две недели, а это было совершенно не на руку Борису. И сейчас она, раздражённая, злая, выплескивала свои эмоции на него. Да, за эти четырнадцать лет многое изменилось, и Анна изменилась тоже. Та женщина, растерянная, жалкая, убитая смертью сестры и раздавленная законом об эвтаназии, исчезла, и новая Анна снова, как в детстве рвалась в бой. А он не знал, как её сдержать.
Тема эвтаназии, которой она коснулась, была слишком сложной. Слишком тяжёлой. Анна, так до конца и не изжившая свой юношеский максимализм — в этом они с Павлом были отчасти похожи — видела мир чёрно-белым. Она видела добро и зло, но не замечала нюансов. В отличие от него, Бориса. А он замечал. Знал, что их новая реальность, начавшаяся четырнадцать лет назад, чёрно-белой не была. Она была объёмной, выпуклой, многогранной, отвратительной и притягательной, обоснованной и немыслимой, бесчеловечной и в то же время преисполненной любви ко всему живому. А они во всём этом жили… Сказать, что привыкли? Ну… Борис не был таким оптимистом.
Как и Павел, он прекрасно понимал, что если не такая мера, то всё равно, что-то похожее должно было быть предпринято. Ведь в те дни, последние дни уходящей эпохи фальшивого гуманизма, они все жили как на пороховой бочке. Причём не в фигуральном, а в самом буквальном смысле. И иногда те дни так чётко и выпукло вставали перед глазами Бориса, что он мог вспомнить каждое слово, каждый взгляд, даже тот отвратительный спёртый воздух безнадеги, которым они все дышали и которым был пронизан зал заседаний Совета. Борис помнил, как Павел до хрипоты спорил с Величко, своим главным оппонентом в вопросе закона, горячился, краснел, натыкаясь на его насмешливо-презрительный взгляд. И убедил-таки. Не только надменного Величко — вообще всех. Их всех.
Борис понимал правоту Павла, но вот разделял ли его решение в полной мере? На этот вопрос он не ответил бы однозначно. Ни тогда, ни сейчас. Особенно сейчас.
Как бы цинично это не звучало, но дамоклов меч эвтаназии не висел над Павлом: Ника была юна, сам Павел здоров и полон сил, а кого он боялся потерять, тех он уже потерял — Лизу, сына, мать, которая умерла за пару месяцев до принятия закона… А вот ему, Борису, в последнее время всё чаще становилось страшно. Отчима убил инфаркт десять лет назад, но по нему Борис и не горевал. А вот мама… свою мать Борис очень любил. При всей её безалаберности, неприспособленности к жизни, легкомыслии, наплевательском — по общественным меркам — отношении к своим материнским обязанностям, их, мать и сына, связывали нежные и трепетные чувства. И Борис даже представить себе не мог, не допускал саму мысль, что его мать ждёт участь остальных пожилых людей Башни. Да, пока она работала (Борис пристроил её на непыльную работу наверху), но годы брали своё, и сколько ещё вот так… Борис не знал. Старался не думать. И всё равно думал.
Думал о том, что несмотря на все принятые меры, ситуация не становится лучше — наоборот, каждый день преподносит всё новые и новые неприятные сюрпризы. Взять хоть эту историю с энергоблоком Руфимова, о котором они говорили на днях с Павлом. Да, не нужно было быть специалистом, чтобы понимать, что мощность оставшейся электростанции надо снижать, но — чёрт возьми — если они это сделают, то бунты, которые вспыхивали четырнадцать лет назад, покажутся Совету Двенадцати детскими игрушками.
— Ваш Совет — полное дерьмо! — Анна словно услышала его мысли о Совете.
— Ты уже это говорила. — Борис поморщился. Нужно было прекращать этот бесполезный разговор.
— Надо будет, ещё сто раз повторю. Ты мою позицию знаешь. Я её ни от кого не скрываю. То, что вы сделали… что мы сделали, да-да, мы все сделали, потому что не возмутились, промолчали, кто-то даже поддержал… так вот, всё это, оно нам аукнется. Уже аукается. Мы изуродовали наш мир, и теперь в этом уродливом, перевёрнутом мире растим детей. Монстрами, Боря, растим. Они уже не понимают, что хорошо, а что плохо. Где правда, а где ложь. И над всем этим Паша с нимбом на голове. И со своей ублюдочной уверенностью в том, что он может решать, кому жить, а кому умирать…
При упоминании Павла голос Анны сорвался. Стал глухим, хриплым. Борис почувствовал, как в душе разливается пустота, плечи его против воли ссутулились, опустились, словно невидимая рука накинула ему несколько лет, превращая в уставшего от жизни старика. Чёртов, чёртов Пашка! Он всегда стоял между ним и Анной. Стоял раньше, когда она его любила. Стоит сейчас, когда она его ненавидит.
— Борь, а может поговорить с ним, а?
Борис медленно повернулся. Эти новые, незнакомые, даже просящие нотки в голосе Анны удивили его, но он не хотел, чтобы Анна это видела.
— О чём?
Анна тоже повернулась к нему. Её лицо было совсем близко. Так близко, что можно было рассмотреть тонкую сеточку морщин у глаз и в уголках губ. Маленькую родинку на левой щеке. Едва заметный белый шрам чуть повыше виска.
— О чём? — повторил он.
— Обо всём этом… ну не знаю… Должно же к нему наконец прийти какое-то понимание, он же…
— Ань, — Борис устало вздохнул. — Но ты что, Пашку не знаешь? У него же принципы…
— Да, про Пашины принципы я иногда забываю, — усмехнулась она, и вдруг, словно вспомнив о чём-то, встрепенулась. — Кстати, что это за история со вспышкой гриппа на нижних уровнях? Я сегодня была на совещании у себя в департаменте. Я имею в виду не сам грипп, я говорю о карантине. Кому в голову пришла безумная мысль об изоляции людей на отдельном этаже? Не в инфекционке, не в любой другой больнице? Это опять инициатива Савельева? Ладно, можешь не отвечать. И так понятно, кто за всем этим стоит.
Анна замолчала. Чуть покачала головой.
— Ну я пойду тогда. А тебе спасибо, Боря. Не знаю, что бы я без тебя делала.
— Аня…
Но она уже не слушала его. Поднялась и твёрдым шагом зашагала по дорожке к пластиковым щитам-заграждениям. Не доходя до них, обернулась, внимательно посмотрела на Бориса и ещё раз тихо повторила:
— Спасибо тебе, Боря.
Глава 10. Кир
Люди сбились небольшими группами у ярко освещённого офиса, жалюзи на окнах которого были опущены до упора, а дверь, наоборот, приветливо и зазывно распахнута. Время от времени кто-нибудь отделялся от одной группы и подходил к другой, и эти людские островки — подвижные, изменчивые — колыхались, то сливаясь, то разобщаясь и распадаясь на несколько новых. Дети, помладше или более робкие, жались к матерям, утыкались в их руки, пытаясь найти защиту во всемогущих материнских ладонях, а те, что постарше и побойчей, уже освоились и, перекрикивая друг друга, носились тут же, наматывая круги, но далеко не убегая. Иногда на них шикали, но больше так, для проформы — взрослых тревожило другое. Общая неизвестность, предчувствие надвигающейся беды, некое коллективное бессознательное чувство, которое поднимается откуда-то из глубины, словно древнее морское чудовище.
Кирилл шёл следом за матерью и за отцом, аккуратно придерживающим всё ещё всхлипывающую Марину.
— Куда? Не видишь очередь? — отец Кира хотел войти в офис, но дорогу ему преградил высокий крупный мужчина с тяжёлым взглядом и квадратной челюстью. Он ещё хотел что-то сказать, но тут на его лице промелькнула тень узнавания. — А, это ты, Иван. Здорово.
Мужчина протянул руку и обменялся с отцом крепким рукопожатием.
— Что там, Роман? — отец кивнул в сторону открытой двери.
— Медпункт, — и, поймав вопросительный взгляд отца, сказал. — Пойдём в сторонку отойдём, покалякаем. А это что, все твои?
Мужчина окинул быстрым взглядом Кира, мать и Марину, которая так и приклеилась к ним.
— Жена, сын и… — отец на секунду запнулся, подыскивая определение для их нечаянной спутницы. — И соседка.
Отец и его знакомый отошли в сторону, о чём-то негромко заговорили. Кирилл видел, как отец хмурится, трёт рукой гладко выбритую щёку — очевидно, то, о чём говорил ему этот мужчина, было не очень радостным.
Радоваться и на самом деле было нечему.
После того, как подошла их очередь, и в ярко освещённом помещении медпункта каждого из них прослушали, измерили температуру и записали в журнал, Егор Саныч (вот где оказывается был их участковый врач всё это время) устало сказал, повторяя, видимо, в сотый раз произнесённые за день слова:
— Вас здесь собрали на карантин, как контактирующих с заболевшими. В Башне, предположительно, новый штамм гриппа. Основные симптомы: сильный удушающий кашель, ну и общее недомогание. Если станет плохо или температура повысится, немедленно в медпункт. Ко мне, к Наде, к Ире.
Его Саныч показал рукой в сторону медсестёр — маленькой круглой Нади и высокой Ирины, той, что работала в медсанчасти на их тепличном уровне и которая осматривала Лазаря.
— И, пожалуйста, без паники. Сегодня вам выдали сухой паёк, завтра сюда должна прибыть медицинская бригада. Привезут лекарства и горячую еду. Я надеюсь.
Последние слова Егор Саныч добавил почти шёпотом.
— Егор, — осторожно спросил отец. — Почему именно сюда нас согнали? Не в инфекционную больницу, не в любую другую? Что ж там мест нет, что ли?
— Может, и нет, — пожал плечами врач. — Всё-таки сто шестьдесят пять человек с пяти уровней — не шутка. Сказали, наверху приняли такое решение.
Видно было, что Егор Санычу и самому было не по нутру всё это, но выказывать своё сомнение на глазах вверенных ему людей или того хуже — оспорить его, он не мог.
— Иван, возьмите спальники в тридцать четвёртом кабинете, помнишь ещё, наверно, где это.
— Помню, конечно.
— Вот и хорошо. Там Роман ребят организовал спальники людям выдавать. Ну и найдите место, где расположиться. Комфорт тут, конечно, условный, но всё же. Единственное, что прошу — не разбегайтесь далеко по этажу, лучше уж тут рядом. Нас ведь всего трое. Медиков, я имею в виду. Завтра, надеюсь, будет больше, — Егор Саныч устало вздохнул и закрыл ладонью глаза.
Спальники выдавали Вовка Андрейченко и Лёха Веселов. Кирилл даже не ожидал, что так обрадуется при виде друзей.
— Давай, подключайся! — весело скомандовал Вовка и кинул ему свёрнутый спальник.
— Да прямо разбежался. Кто мне за это заплатит?
— За зарплатой это не ко мне. Это к Роману Владимировичу обращайся, — Вовка показал пальцем в сторону.
— Ага. Рискни здоровьем, — заржал неунывающий Лёха.
Кирилл повернул голову. Знакомый его отца, тот самый с квадратной челюстью, который преградил им путь в медпункт, стоял чуть поодаль. Рядом был и отец Кира, и только что подошедший Егор Саныч.
— А он вообще кто? — спросил Кир.
— Вообще, начальник мой. Роман Владимирович Бахтин. Э, куда без спроса хватаешь, — Вовка Андрейченко стукнул по рукам мелкого пацана, который подбежал и схватил спальник. Пацан заныл и, отбежав в сторону, показал им кулак. Вовка усмехнулся, а потом, опять повернувшись к Киру, продолжил. — Бригадир грузчиков он.
— Здоровый мужик, и взгляд такой… ну, — Кир опасливо повёл плечами.
— Как у убийцы, да?
— Ну.
— Он и есть убийца, — подал голос Лёха. — Наши мужики с уровня рассказывали, что он бабу одну замочил. Брата своего то ли жену, то ли любовницу.
— Да врут, а ты и уши развесил, — Кирилл небрежно цыкнул. — За убийство же смертная казнь. А этот ваш Бахтин живее всех живых.
— Отмазали. Говорят, он раньше где-то наверху работал. В охране у какого-то важного шишки…
Кир особо не верил тому, что говорит Лёха — Веселов был горазд собирать всякие сплетни, и весь Лёхин базар нужно было тщательно фильтровать, но что-то такое было в этом Бахтине, какая-то звериная сила, потаённая злость, плескающаяся в стальных глазах и сдерживаемая такой же стальной волей.
Уснуть Кириллу долго не удавалось. Рядом возилась мать, да и отец, судя по всему, тоже не спал, хоть и лежал в своём спальнике, не шевелясь, глядя в потолок, на который отбрасывали причудливые тени дежурные фонари, горевшие в коридоре. Кир в свой спальник забираться не стал, лёг прямо сверху, пристроив под голову свёрток с взятой из дома одеждой.
Расположились они в одном из классов — теперь Кир уже знал, что это всё классы — сдвинув в сторону несколько парт и освободив себе немного места. Конечно, особых удобств тут не было, но главное было не это. Главным была тоска, которая одолевала, душила, изматывала, и Кирилл не понимал, отчего так. Вроде бы Егор Саныч всё объяснил, а карантины (во всяком случае взрослые про это говорили) случались и раньше, да и страха заболеть, как такового не было — подумаешь, какой-то там грипп, и всё равно… Всё равно было тошно.
Кир всё прокручивал, разматывал в уме длинный день, который начался, казалось, целую вечность назад, а закончился здесь, в звенящей пустоте мёртвого этажа…
После того как все спальники были выданы, Кир, Вовка и Лёха немного пошарились по всему уровню, заглянув в том числе и в неосвещённую часть. Там было жутко, и за каждым поворотом чудились неясные тени, слышался невнятный шёпот и мелькали шорохи-призраки. Хотелось поскорее уйти отсюда, на свет, к людям, таким же испуганным и бесконечно одиноким на этом чужом, нежилом этаже.
— Хотел бы когда-нибудь наружу?
Вовка прижался носом к оконному стеклу, вглядываясь в вечерний непроглядный морок внешнего мира, серого, бескрайнего, заполненного водой. Кир вдруг почувствовал себя в тюрьме даже не потому, что их по чьей-то злой воле заперли на закрытом уровне, а вообще. Вся их Башня была одной большой тюрьмой, и океан — самым безупречным и неутомимым тюремщиком.
— Чего я там забыл? — Кир отвернулся. Встал спиной к окну, всё ещё ощущая лопатками насмешливый взгляд древнего, шумящего за окном океана.
— А я бы хотел, — задумчиво протянул Вовка.
— Вставай, вставай, соня! — мать изо всех сил трясла Кира за плечо.
— Чего, ну… — Кир заворочался, закрыл лицо рукой, попытался отвернуться. Но мать продолжала тормошить его. Он не понимал со сна, где он, почему такой высокий потолок над головой, что это вообще такое, и вдруг, разом всё вспомнив, резко сел, оглядываясь по сторонам.
— Проснулся наконец, — улыбнулась мать. — А то я уж отчаялась тебя разбудить. Эх, Кирка, Кирка.
Она назвала его так, как в детстве — смешным полу-девчоночьим именем, которое всегда так злило его, но сегодня ему было не до этого.
— А папа где?
— Побежал с мужиками к лифту. Там, говорят, чего-то привезли.
— Медицинская бригада приехала?
— Не знаю пока, — мать покачала головой.
Кир вскочил на ноги.
— Я тоже тогда побежал.
— Умойся хоть.
— Потом! — Кирилл махнул рукой.
На площадке рядом с лифтом шумела толпа.
Уже издалека Кир увидел людей, гудящих, возбужденных, и среди этой толпы злого, красного Егор Саныча, который размахивал руками и сорванным голосом пытался перекричать сотню других голосов — громких, визгливо-тонких и басисто-густых, женских, мужских, высоких, низких. В каждом этом голосе, по отдельности и во всех вместе, за гневом, злостью и возмущением отчетливо звучал страх. Страх и был движущей силой этой на первый взгляд неуправляемой толпы, и он, страх, сейчас вел людей безжалостной и убивающей машиной на Егора Саныча, который в одиночку противостоял этой толпе.
Кирилл поискал глазами Вовку или Лёху, быстро нашёл обоих — они стояли чуть поодаль, с другой стороны беснующихся людей — и, расталкивая всех руками, особо не церемонясь, принялся пробиваться к друзьям.
— Что здесь происходит? — спросил, тяжело дыша.
— Утром на лифте опять приехала охрана, выгрузила несколько коробок и уехала, — пояснил Вовка, мотнув головой куда-то в сторону лифта.
Из-за обступивших лифт людей, Кир не видел, что там.
— А чего в коробках?
— Хрен его знает. Вроде говорят, сухпай.
— А лекарства? А бригада?
Вовка пожал плечами.
— Ша! Всем молчать!
Кир вздрогнул и обернулся. Откуда-то из коридора быстрым шагом приближался Бахтин. За его спиной Кирилл увидел отца.
— Что вы здесь столпились? — Роман Владимирович остановился, широко расставив ноги и чуть наклонив вперёд голову — едва уловимый угрожающий жест, который, однако, хорошо считывался и был понят толпой, которая чуть отхлынула назад. Отхлынула самую малость, на каких-то полшага, но именно эти полшага были решающими, чтобы переломить ситуацию.
Бахтин пригладил рукой седой ёршик волос, улыбнулся и направился через расступающуюся при его приближении толпу к Егор Санычу.
— Что не так, уважаемые? — Роман Владимирович заговорил тихо и медленно. — Что шумим, а драки нет? Может мне кто-нибудь из вас внятно объяснить?
Он не старался никого перекричать, люди, словно покорённые его тихим голосом, замолкали сами. Каких-то несколько минут, и вот они уже удивлённо заоглядывались, бросая друг на дружку вопросительные взгляды: а действительно что это? чего такое произошло?
— Я понимаю, — продолжил Бахтин. — Мы все ждали обещанную медицинскую бригаду, лекарств, что ещё? Ах да, горячий завтрак ждали… что ж… Видимо, придётся подождать ещё. Пока подождать. А теперь, те из вас, кто уже распотрошил некоторые коробки, уж, пожалуйста, верните всё на место. Ну?
Кирилл видел, как из толпы стали сначала по одному, а потом и по нескольку человек выходить люди. Они клали на место пакеты с пайком, а Бахтин с едва заметной улыбкой наблюдал за всем этим. Егор Саныч, всё такой же красный и потный, стоял рядом. Злость на его лице уступила место растерянности. Он смотрел на вскрытые коробки, на просыпанный кем-то и уже раздавленный чьими-то ботинками сухой паёк, и во взгляде его отражался тот же самый страх, что несколькими минутами раньше вёл всю толпу.
Глава 11. Ника
Ника слонялась без дела.
Официально у неё, как и у всех выпускников были каникулы — целых два месяца долгожданного ничегонеделанья. Но это официально. На деле же бездельников в Башне не жаловали. Так уже повелось со времен Закона — каждый человек обязан трудиться. На малышню это не распространялось, но, начиная с седьмого класса, почти все школьники летом были чем-нибудь заняты: помогали на фермах и огородах, работали в столовых и прачечных, привлекались к загрузке и разгрузке лифтов, словом, выполняли какие-то работы, которые не требовали особых знаний и умений. И в общем-то это был неплохой способ заработать.
Но сейчас, после распределения, они уже были не школьниками и перешли в иной статус. И вдруг выяснилось, что в этом статусе некоторым из них каникулы не положены совсем. Например, тем, кто получил назначение в административное управление. В отличие от других секторов, где не слишком-то жаловали зелёных необученных юнцов, административное управление всегда находило чем занять будущих управленцев.
— Бюрократия на марше! — смеялся Марк.
Сашка морщился, а Вера картинно закатывала глаза:
— Ты, Шостак, как был дурак, так дураком и останешься.
— Ага, — и Марк норовил притянуть упирающуюся Веру к себе.
Вот уж над чьим распределением Зое Ивановне пришлось попотеть. Все знали, что в конечном итоге именно от её финальной характеристики зависело, кого куда возьмут, а Марк своим неуёмным нравом попил у Зои Ивановны немало кровушки. Конечно, ей бы очень хотелось при распределении подложить Марку свинью: отправить его в управление, на кабинетные работы — более изощрённой мести трудно было придумать. Только вот ведь беда: по мнению Змеи административное управление было привилегией, а неугомонный Шостак такого явно не заслуживал. В итоге она остановилась на энергетическом секторе: всё-таки отметки у Марка были выше среднего.
Получив заветную бумажку с назначением, Марк ликовал:
— Класс! Буду зато на свежем воздухе работать, на станционной платформе. И море рядом. Не то что вы, кабинетные крысы!
И он весело ткнул в бок Сашку Полякова.
— Ну ещё неизвестно, может ты там на свежем воздухе не один такой будешь, — спокойно улыбнулся Лёнька, старший из братьев Фоменок, которые, также, как и Ника, получили назначение в сектор систем жизнеобеспечения.
Лёнька был прав. Энергетики и системники (так звали тех, кто работал в системах жизнеобеспечения) часто пересекались и на той же электростанции работали рука об руку. Разве что, сектор систем считался более привилегированным местом работы, более ответственным и, как следствие, лучше оплачиваемым. Но, как заметил практичный Сашка, вопрос о привилегированности был весьма спорным: можно работать инженером на самом верху, в Орлином Гнезде Никиного отца, а можно обслуживать станции фильтрации или отвечать за вентиляцию на подземном уровне — и там, и там системы жизнеобеспечения, всю Башню они пронизывают, словно кровеносные сосуды. То есть, так себе привилегия. Разве что пропуск у системников крутой: с допуском на все уровни Башни. Отец Ники смеялся: «Свидетельство принадлежности к высшей касте».
Но пока и Нике, и братьям Фоменкам до настоящей высшей касты было далеко: им предстояло многому научиться — никого из них и близко не подпустят к драгоценному оборудованию ещё минимум года три. А учёба начнётся только через два месяца.
«Целых два месяца!» — вздохнула про себя Ника.
Она скучала. Все её друзья были чем-то заняты: Вера и Оленька, как и Сашка, получили назначение в административное управление и теперь с утра до вечера торчали в офисах на облачном уровне, братья Фоменки, с кем-то договорившись, устроились разнорабочими в типографию на триста пятнадцатом, а Марк помогал отцу, плавал с ним и выглядел очень довольным. Вот и получалось, что Ника осталась совсем одна и от нечего делать бродила по Башне, как неприкаянная.
Впрочем, «бродила» было громко сказано. Спускаться куда-то далеко вниз одной ей не особенно хотелось, и она то сидела с книжкой дома, то гуляла по верхним этажам Башни.
Ника любила свой надоблачный уровень. Ей нравилось, как всё здесь устроено, нравилось, что, выйдя из квартиры и сбежав по ступенькам три этажа вниз, можно попасть прямо в сад, где почти любая выложенная гравием дорожка ведёт к панорамному окну. Хотя нет, не к окну (окна были на других этажах), а у них был купол, высокий, прозрачный, светлый, омываемый снаружи солнцем и бесконечным голубым небом. Будучи совсем маленькой, Ника думала, что так везде. Что их мир похож на огромный хрустальный шар, плывущий по небу — глубокому синему небу, которое на рассвете вспыхивало золотом, а на закате медленно гасло, расходясь во все стороны лиловыми и фиолетовыми лучами, и вдруг резко погружалось в чернильный холод ночи с такими далёкими и такими близкими звёздами-маяками.
Когда отец в первый раз отвёл её в интернат, расположенный пятьюдесятью этажами ниже, Никин хрустальный мир взорвался. В интернате было шумно, тесно, суетно, торопливый топот, приправленный криком и смехом, дробился и множился, отражаясь от стен, пола и низкого потолка, а она стояла, вцепившись в крепкую руку отца, не в силах поверить, что папа оставит её здесь, одну, в мире коридоров, стен и шершавого пластика. В первые дни она много плакала, от тоски по отцу, по своей детской комнате, по их террасе и апельсиновым деревьям, и по небу, особенно по небу, которого так здесь не хватало. А потом привыкла. Друзья, игры, учёба, первая ссора, первая любовь… иногда Ника даже забывала, что где-то в этом мире плывёт по бескрайнему небу огромный хрустальный шар, их дом…
Потолкавшись на этажах надоблачного уровня, Ника спустилась на общественный ярус — его называли промежуточным, потому что он отделял их надоблачный мир от всего остального. На КПП (вместо обычной охраны, как на всех остальных уровнях Башни, дежурство здесь несли военные) она не без гордости предъявила свой пропуск. В этом, конечно, не было особой необходимости — охрана прекрасно её знала — но Ника не могла устоять перед этим совершенно детским желанием ещё раз похвастаться.
Сегодня дежурил дядя Миша, пожилой, грузный мужчина, с торчащей щёточкой соломенных усов на круглом, рябом лице. Форма на нём сидела мешковато, чужеродно, будто кто-то в насмешку обрядил дядю Мишу в военный наряд. Армейский образ абсолютно не вязался с этим добродушным и каким-то очень домашним человеком.
— Иногда люди совсем не те, кем они кажутся, — посмеиваясь, говорил Нике отец. — Судить по внешности — последнее дело.
Ника и старалась не судить, но уютный и тёплый дядя Миша в её представлении никак не мог быть военным, одним из тех, кто охранял верхние ярусы Башни, но, тем не менее, он им был.
— Смотри-ка, в полку инженеров прибыло, — дядя Миша широко улыбнулся, обнажив щербинку между крупными белыми зубами, и отдавая пропуск, добавил: — Павлу Григорьевичу привет.
— Ага.
Общественный ярус, как и остальные пять верхних над ним, включал в себя три этажа. Но здесь, в отличие от пусть уже и усталого шика просторных коридоров, дорогих апартаментов и презентабельных кабинетов верхних уровней, было попроще. Вроде бы те же сады и оранжереи, ряды квартирных отсеков по периметру, спортзал, кинотеатр и несколько кафе, магазинчики, детские площадки в центре, но всё выглядело более обшарпанным, старым и изрядно поношенным.
Ника неплохо знала историю создания Башни. Но не благодаря школьным учебникам — сухая статистика и бездушные цифры, представленные на их страницах, навевали тоску и скуку. Историю Нике преподавал отец.
— Но, если неинтересно — не слушай, — предупреждал он дочь всякий раз, когда «усаживался на своего любимого конька».
— Интересно, интересно, — Ника прижималась к отцу. Ей нравилось сидеть с ним вот так рядом, чувствовать исходившую от него внутреннюю силу и спокойствие.
Отец считал, что условно всех, кто населял Башню, можно было поделить на две группы. Первую — наверно, самую многочисленную — составляли люди, которые жили одним днём. Казалось, их совсем не интересовало будущее, то, что произойдёт, когда человек наконец-то покинет объятья Башни. Но их так же мало интересовало и прошлое. Словно всего того, что оставалось за кадром их жизни — короткой или длинной, скучной или богатой событиями — не существовало и не могло существовать.
— Мой отец, — говорил Павел Григорьевич. — Ну а твой дед, стало быть, называл таких людей «везунчиками», а остальных и себя в том числе, причислял к разряду «неисправимых и восторженных идиотов, которые, копаясь в прошлом, пытаются прозреть будущее».
Казалось бы, Павел Григорьевич не рассказывал Нике ничего нового, ничего, о чём бы им не говорили в школе. О том, что предшествовало катастрофе: пошатнувшаяся экология, голод, таяние ледников, подъём вод мирового океана, бесконечные и изматывающие войны за ресурсы, и наконец, астероид, пролетевший в опасной близости от Земли и спровоцировавший высвобождение дремавших внутри неё огромных масс воды. Всё это было в учебниках, но рассказы отца «оживляли» скучные параграфы. Слова «экологические беженцы» вставали картинкой перед глазами, становились объёмными, наполняясь людским горем и отчаянием. А за сухими цифрами жертв эпидемий и голода Нике виделись люди, с их чаяниями и надеждами, любовью и ненавистью, верой и неверием.
— А вот почему нельзя было построить несколько таких башен, а, пап? — этот вопрос всегда занимал Нику больше остальных. — Например, три. Нет, не три, десять! Или вообще много. Мы могли бы спасти миллионы людей.
Павел Григорьевич лишь грустно улыбался.
Ника и сама понимала, что в тех условиях это было просто невозможно. Башня строилась не столько на деньги государства, сколько на средства меценатов: богатых людей, которые, поверив в надвигающуюся катастрофу, стремились купить себе и своим семьям комфортные места в раю. Отчасти благодаря этому в их сегодняшней Башне и существовал надоблачный уровень, чья роскошь и богатство резко контрастировали с серым и безликим пространством остальных этажей.
Увы, билет в рай тем людям аннулировали. Первые девятнадцать лет безоблачной жизни верхушки сменились эпохой военной диктатуры. Эпохой людей, похожих на деда Веры, старого генерала — сухого подтянутого человека с суровыми глазами-льдинками, или на дядю Мишу — добродушного и домашнего, со смешной щёточкой усов. У этих людей было то, что оказалось гораздо важнее и сильнее денег — оружие и право отнимать жизнь.
Военная диктатура сменилась другим строем, более правильным (в школе им твердили — справедливым), а верхние этажи — богатые и притягательные для простых обывателей — остались. Народу от этого храма отщипнули кусочек, выделив нижний ярус и обозвав его общественным. И внешне всё выглядело вполне пристойно, если бы не неприметные будки КПП, охраняющие надоблачный мир, в которых по-прежнему власть была в руках тех, кто умел убивать.
Общественный ярус оживал лишь в выходные, когда сюда приезжали люди с других этажей Башни. В рабочие дни тут было пусто. Казалось, если громко крикнуть, то ответом будет лишь гулкое эхо, которое пронесётся по коридорам, отталкиваясь от бетонных стен и натыкаясь на несущие колонны.
Ника прошла мимо неработающего магазинчика — через приоткрытую дверь видно было двух уборщиц, одна мыла полы, другая протирала прилавок, мимо закрытого кафе, вывернула на дорожку, ведущую к парку, но до самого парка так и не дошла — остановилась на пустой детской площадке. Уселась на качели и принялась медленно раскачиваться, насвистывая привязавшийся с утра мотивчик и поддевая носком ботинка задравшийся в одном месте, потёртый синтетический ковролин. Некогда зелёный, он должен был имитировать травку, но сейчас представлял собой грязно-серое лохматое нечто.
Большие электронные часы напротив детской площадки медленно отсчитывали время, подмигивая Нике крупными красными цифрами.
Вчера вечером к ней забежала Вера, но, застав в их квартире Сашку (Сашка теперь все вечера проводил у них), не стала заходить дальше прихожей.
— Завтра в пять в нашем кафе, — коротко бросила она Нике в своём обычном приказном тоне. Сашку Вера не удостоила даже взглядом.
Ника никак не могла понять, почему её подруге так не нравится Сашка. Когда вечером, после той вечеринки у Эммы, Ника вернулась к себе в комнату, которую она делила с Верой, та ещё не спала.
— Ну и где ты была? Ушла от Эмки, и мне даже ничего не сказала, — Вера оторвала голову от подушки и сердито посмотрела на Нику.
— Ой, Верка, — Ника присела на краешек Вериной кровати, весело тряхнула рыжими кудрями. — Ты не представляешь, что было! Ты знаешь, с кем я сейчас была? С Сашей Поляковым!
— С Поляковым? С ума сошла? — Вера мячиком подскочила на кровати.
Ника засмеялась. Ей хотелось рассказать подруге, как они с Сашкой гуляли по длинным пустым коридорам, какой у него необыкновенный голос, как они почти коснулись пальцами как будто случайно, но на самом деле не случайно, как… Но она не рассказала. Вера всё равно не поняла бы её.
— Привет, давно ждёшь?
Ника вздрогнула и повернулась. Она предполагала, что Вера придёт одна, но та появилась вместе с Оленькой. Сердце неприятно кольнуло. Ника не признавалась самой себе, но причина была простая — она ревновала. Ревновала Веру к этой тихой, кроткой девочке, милой, улыбчивой и неконфликтной. Иногда дулась на Веру, иногда подчёркнуто не замечала Оленьку, иногда грубила и язвила, хотя добрая и старательная Оленька явно не заслуживала такого отношения.
Ника постаралась отогнать подступившую комом к горлу ревность.
— Не, не очень.
— Ой, Ника, я так давно тебя не видела!
На Оленькином лице было написано такое радушие, что Ника на мгновение устыдилась своей нелепой детской ревности.
— А мы только-только сегодня утром о тебе вспоминали, правда, Вера?
Вера кивнула. Она внимательно смотрела на Нику.
— Не открылось ещё кафе?
Ника пожала плечами. Кафе открывалось по вечерам, но в рабочие дни у него не было чёткого графика работы, всё зависело от наплыва посетителей.
— Оль, сходи, посмотри, открылось или нет, — приказала Вера Оленьке.
Иногда Нике казалось, что Вера завела дружбу с Оленькой только ради того, чтобы было кем-то командовать. Уж больно резко и бесцеремонно она с ней обращалась, как её дед-генерал со своими подчинёнными. Оленька была для Веры чем-то вроде «подай-принеси». Иногда и сама Ника, заразившись от Веры, перенимала подобный тон в обращении с их третьей подружкой. Но ту это ничуть не задевало. Вот и сейчас тень растерянности, промелькнувшая на миловидном Олином лице, быстро сменилась неизменной улыбкой, и Оленька с готовностью бросилась выполнять Верин приказ. Вера проводила её взглядом и, лишь убедившись, что Олина спина скрылась за поворотом, повернулась к Нике.
— Мне не нравится, что он у вас всё время торчит, — сказала Вера.
Ника примирительно улыбнулась. Она догадывалась, что подруга непременно начнёт свою речь с упоминания Сашки. Обострять она не хотела, понадеявшись, что Вера свернёт разговор в другое русло. Но напрасно.
— Подвинься, — Вера села рядом с Никой на качели. — И мне не нравится, что ты с ним встречаешься.
— Ты это уже сто раз говорила, — Ника улыбнулась.
— Я знаю, что ты себе там думаешь, можешь не улыбаться. Только я ему не доверяю.
— Вера…
— Погоди, не перебивай. Вот чего он у вас дома постоянно торчит, а? Торчит-торчит, не отпирайся. Ходит, вынюхивает.
— Вера…
— Вынюхивает, я знаю! — Верино лицо стало злым и некрасивым. — Он и в школе всегда так. Да! А как ты думаешь, Змея узнала, что мы на заброшку плавали? Ну?
— Да тот старикан сказал, который Марку лодку давал.
— Да как же! Держи карман шире. Смысл этому старикану нас сдавать. Это Сашенька твой настучал. И потом, нас же всех Змея сразу отпустила, а его к себе позвала, помнишь?
— Она песочила его, будь здоров!
— Ага, сначала песочила, а потом Сашеньку прямо в административное управление распределили. Ника, да сложи ты два плюс два!
— У него в аттестате одни пятёрки, между прочим.
— Ника, — в голосе Веры явно слышался сарказм. — Ник, ты меня поражаешь, ну честное слово. Что ты, как ребёнок, в самом деле. Ты что, реально веришь во всю эту чепуху, типа социального лифта и бла-бла-бла?
Ника покраснела.
— Оглянись вокруг себя: наверху остаются те, кто здесь родился изначально. Остальные отправляются вниз. Прямо вон у Олейник такой аттестат отличный, чтобы её наверху оставили, ага, как же. Кстати, твой Поляков с ней спал.
— Ты врёшь, — тихо сказала Ника. Она чувствовала, как горят её щеки, непонятно: от стыда или от негодования.
— Ладно, — Вера с шумом выдохнула и повторила. — Ладно. Я вру. Про Олейник вру. А про остальное нет!
Вера ещё хотела что-то добавить, но передумала и замолчала.
— Считаешь, что я — совсем уродина, да?
— Ника…
— Ну да, уродина. Думаешь, я не понимаю, что ты хочешь сказать, — Ника внимательно посмотрела на Веру. — Что со мной можно встречаться, только потому что мой папа — член Совета Двенадцати.
— Здрасте приехали! — разозлилась Вера. — Тогда и со мной вон Шостак встречается по той же причине. Из-за деда. Ты хоть ерунду-то не говори!
Вера развернулась и неловко обхватила Нику обеими руками.
— Дура ты какая, Савельева, ну прямо дура дурой. Уродина, скажешь тоже.
От неловких крепких Вериных объятий неожиданно стало тепло на душе. Ника тихо засмеялась, чуть высвободилась, подняла на Веру глаза.
— Так, значит, ты всё-таки встречаешь с Марком?
— Я? С чего ты взяла?
— Сама только что проговорилась.
— Ерунду не говори. Ой. Что это у тебя такое? — Вера коснулась рукой кулона на шее Ники. — Я такого у тебя не видела.
— Это мамин кулон. Папа мне его отдал. Правда красивый?
Вера не успела ответить. В конце детской площадки показалась Оленька.
— Девочки, пойдёмте! — помахала Оленька рукой. — Кафе открылось.
Глава 12. Анна
Анна понимала: ей не стоило сюда приходить.
Они с Савельевым четырнадцать лет избегали друг друга, и на то были свои причины. Более того, она и наверх предпочитала не подниматься (да особо и некогда было — больничные дела отнимали много сил и времени), а уж если и поднималась, то старалась оставаться здесь не больше, чем на пару дней. А вот сейчас пришлось. Нужно было занести отчёты в департамент, кое с кем встретиться. Опять же совещание это насчёт карантина. Да ещё Борис так некстати задержал выдачу лекарств почти на две недели. Он и раньше задерживал, всегда отзванивался, говорил: «Аня, подожди», но в этот раз получилось дольше, чем обычно. Она не умела надавить на него, хотя, наверно, могла бы — не только Борис держал козыри в руках. Но не в её характере это было. Вот Борис мог. Но Литвинов — искусный манипулятор. Всегда им был.
В детстве и юности это выглядело забавным. Борька изо дня в день прощупывал чужие границы, действовал, где нахрапом, а где обаянием — в зависимости от ситуации. Причём зачастую даже не извлекая из этого никакой выгоды, просто из спортивного интереса. Или оттачивая своё мастерство. Одноклассники, учителя, школьная буфетчица, библиотекарь, мелкий соседский пацан — Борьке было всё равно, объектом его манипулирования мог стать любой. Иногда и Анна попадалась на его удочку, сама удивляясь потом, как это она позволила ему уговорить себя на очередную авантюру. Злилась, конечно (она и сейчас на него злилась), но Борис каждый раз так обезоруживающе улыбался и так искренне просил прощения, что в итоге ему всё сходило с рук. И единственным человеком, на которого не действовали Борькины манипуляции, был Павел.
Пашка хохотал до упаду, глядя, как Борька расставляет свои сети вокруг очередной жертвы, и, даже если в итоге всё оборачивалось не очень красиво и этично, Пашка принимал сторону друга. Он всегда оправдывал Бориса, защищая его ото всех, а иногда и от неё, Анны, когда она в очередной раз кричала: «Я этого Литвинова убью просто!».
— Да ну, Ань, он же не нарочно, — говорил Павел, загораживая друга от её тумаков. А Борька, выглядывая из-за Пашкиной спины, хитро и виновато улыбался:
— Правда, Ань. Я ж не нарочно, Ань.
Иногда Анне так не хватало их обоих, но те Борис и Павел остались в прошлой жизни. В том мире, который ещё не перевернулся…
Сегодня у неё был только Борис. А Павел… Нет, вряд ли она смогла бы, даже если бы очень этого хотела (а она хотела), выкинуть его из головы. Слишком значимое место он занимал когда-то в её жизни. Оставалось только одно — загружать себя до умопомрачения работой, чтобы отвлечься, чтобы не думать. Но сейчас, вынужденно застряв наверху, оставив на время больничные заботы, свой спасительный якорь, она постоянно мыслями возвращалась в прошлое.
Эти две недели вымотали её окончательно. Она боялась случайно столкнуться с Павлом: в коридорах, на лестнице, у дверей кабинетов. Ходила и оглядывалась. И лёжа ночью без сна на своей узкой девичьей кровати в квартире, где прошло её детство и юность, и разглядывая потолок, она вспоминала Лизу, и весёлого, смеющегося Пашку, и папу, живого, здорового, такого… понимающего.
Анна злилась. Старалась заставить себя думать о другом, важном, насущном, о больнице, о людях, которым она нужна, и всё равно раз за разом мысленно переживала те события, которые навсегда перевернули её жизнь.
Отчасти поэтому Анну вдруг «вынесло» в сегодняшнем разговоре с Борисом. И неожиданно пришло решение, то самое, которое привело её сюда — к дверям Пашкиной квартиры. Она даже знала, что она ему скажет, знала, но, когда Павел открыл ей дверь, все заготовленные по пути слова вылетели из головы и разлетелись — разбились на мелкие кусочки, наткнувшись на его удивлённый взгляд.
— Ты?
Серые пасмурные глаза были всё те же, но красивое лицо как-то затяжелело, и эта тяжесть придала чертам резкость и жёсткость. Павел сделал шаг вперёд, и она почувствовала в этом шаге смутную угрозу. Но он справился. Привычным и таким знакомым Анне жестом взъерошил короткие светлые волосы, и отступил назад, открывая перед ней проход.
— Проходи.
Он хотел ещё что-то сказать, но не успел — из глубины квартиры настойчиво и призывно зазвонил телефон. Павел быстро и с каким-то облегчением извинился и поспешил к себе в кабинет.
Оставшись одна, Анна огляделась и замерла. Гостиная, до боли знакомая, надвинулась на неё призраком из прошлого. Она почувствовала, как стремительно отступает время, откатываются назад четырнадцать лет, срывая с неё, словно кожу, кокон защиты, который она так тщательно выстраивала все эти годы. Анна зажмурилась, до боли закусила нижнюю губу. Потом резко и широко распахнула глаза. И явственно услышала заливистый детский смех. Откуда-то из коридора или из детской. Чистый, высокий, звонкий. И громкий топот маленьких ножек по вымытому до блеска полу. И следом голос Лизы:
И снова смех. Смех её сестры.
По спине пробежал холодок, что-то сдавило грудь, и невидимые холодные руки легли на горло. Анна чувствовала прохладу чужих и равнодушных пальцев. Память, от которой она так долго и упорно бежала, все эти годы жила и ждала её здесь — в этой огромной и чужой квартире. В вещах, которые лежали и стояли так, как их когда-то положила и поставила Лиза. В цвете и фактуре стен, в люстре, в шторах, даже в солнечных лучах, пробивающихся с террасы через приоткрытую дверь и французские окна — рыжих, огненных, как сама Лиза.
В этом доме всё дышало её сестрой. Не было нужды заглядывать в другие комнаты — Анна уже знала, что там её встретит то же самое. Пашка, то ли дурак, то ли мазохист, берёг любую мелочь, в которой таилась даже не часть, а тень, кусочек тени Лизы. Анне захотелось убежать. Куда угодно, только подальше от этого склепа, где звучал, не переставая, Лизин смех, сотканный из звонких солнечных нитей.
Она услышала шаги за спиной, чёткие, уверенные, и смех Лизы и топот детских ног разом оборвался. Даже если б Анна не стояла сейчас в квартире Павла, она всё равно угадала бы его шаги. Это Борис подкрадывался мягко, по-кошачьи, вырастал, пугая, из-за спины, а Павел везде и всюду входил не таясь. По-хозяйски. С той мужской уверенностью в собственной правоте, которая одновременно и злит, и обезоруживает. Анна обернулась. Павел стоял, широко расставив ноги, убрав руки в карманы брюк, смотрел на Анну внимательно и изучающе.
— Не ожидал, что тебе хватит смелости сюда прийти.
— Но тебе же хватает смелости здесь жить.
Кровь отлила от лица Павла. Она не видела, а скорее угадала, как сжались в кулаки его пальцы. Но он по-прежнему не двигался с места. Внутренний голос уже не шептал — кричал ей: «Уходи! Развернись и уходи! А Пашка… Пашка пусть остаётся здесь, в этом мавзолее, со своими призраками». Внутренний голос был, конечно, прав. Вот только… только призраки у них с Павлом были общими. И осознание этого придало ей решимости и какой-то дурацкой, безудержной отваги.
— Ну и как тебе, Паша, здесь живётся? — Анна обвела рукой комнату и, не дожидаясь ответа Павла, продолжила. — Как спится, а, Паша?
Вместе с сарказмом к Анне вернулась и злость.
— Нормально спится, — внешне Павел оставался совершенно невозмутимым.
— А мне вот как-то не очень. Четырнадцать лет как не очень.
Анна развернулась, сделала несколько шагов в сторону окна, выходящего на террасу, но, так и не дойдя до него, остановилась, наткнувшись взглядом на фотографию Лизы. И это неожиданно отрезвило её, отогнало злость и раздражение. Анна физически почувствовала, как горячие тонкие руки сестры обвили её шею, а губы, полные, мягкие, коснулись щеки, едва-едва, торопливо и чутко, и зашептали в ухо: «Анечка, милая, ну не злись, Анечка».
«Да что же я делаю? — мелькнуло в голове. — Что
— Знаешь, Паша, я сейчас тебе кое-что скажу. Ты меня выслушай, пожалуйста. Не перебивай. Я долго думала, и я поняла… — она не оборачивалась, но знала, Пашка на неё смотрит. — Я — врач, а знаешь, почему я стала врачом? Из-за мамы. Ты этого не помнишь, вернее, не знаешь. Мы тогда ещё не дружили.
Анна чуть прикрыла глаза.
— Мама заболела как-то вдруг. Во всяком случае мне так помнится. Казалось, ещё вчера она возилась с нами, играла, пела песенки, рисовала… мама здорово рисовала… а потом всё резко изменилось. Словно разом поменяли декорации. Я помню, у нас в те дни всегда было темно, и тяжело пахло лекарствами. Это в больнице запах лекарств привычен, а вот дома… дома такой запах душит…
Она замолчала, собираясь с мыслями.
— Папа говорил вполголоса. Потому что громко нельзя… Я тогда думала, что если говорить тихо, а лучше совсем не говорить, то самое страшное не случится. Смешно, — Анна криво усмехнулась и глухо повторила. — Смешно. Словно смерти нужен чей-то голос, чтобы найти дорогу.
В горле запершило. Анна подняла глаза на Лизин портрет. Сестра смотрела на неё и — Анна была готова поклясться — понимающе и ободряюще ей улыбалась.
— В школе я почти ни с кем не общалась. Девчонки казались такими шумными, такими громкими, но я-то знала — шуметь нельзя. Наверно, со мной никто и не хотел дружить. Кому нужна в подругах странная молчаливая девочка… Но я, Паша, тебе не это хотела рассказать, а другое. Знаешь, мама очень хотела жить. Очень. Ей было больно… сейчас я знаю, как это может быть больно, но она хотела жить. Не умереть быстрее, а именно жить.
Анна обернулась. Павел не смотрел на неё. Его взгляд был прикован к Лизе.
— Ты меня слушаешь?
— Я? — Павел медленно перевёл глаза на Анну. Он словно очнулся от тяжёлого мутного сна. — Да. Слушаю. Мне… мне жаль. Ты никогда об этом не говорила.
— А должна была?
Павел не ответил.
— Я и сейчас тебе это рассказала не для того, чтобы ты меня пожалел. Мне твоя жалость не нужна. Я о другом говорю. Паша, все люди хотят жить. Даже, когда надежды нет. Даже, когда смерть стоит и дышит в затылок. Даже, когда боль выворачивает наизнанку. Всё равно. Люди хотят жить. И никто — никто не вправе воображать себя богом…
— Зачем ты пришла?
Вопрос прозвучал в лоб, как выстрел.
— Паша, может быть, пришла пора исправить свою ошибку? Надо отменить этот чёртов закон …
— Нет, — сухо перебил он её. — Этого не будет. Всё останется так, как есть.
— Но почему?
— Потому что ситуация по-прежнему критическая. И Совет не видит никаких предпосылок, чтобы отменять закон.
— Совет не видит? — зло сощурилась Анна. — А, может, это Павел Григорьевич Савельев не видит, а? Или не хочет видеть. Паша, четырнадцать лет назад ты убеждал весь мир, что это было жизненно необходимо. Был голод…
— И он действительно был.
— Но сейчас-то его нет! — взорвалась Анна. — Нет! Зато, знаешь, что у нас есть? Муравейник. Да-да, муравейник, где каждый выполняет определённую функцию. И живёт, только пока может её выполнять. Пока здоров, не болен, не слаб и способен тащить на себе еду и личинки. А слабых мы сжираем. И уже подрастает поколение, для которых это — норма. Тебе не страшно, Паша?
Она остановилась, перевела дыхание. Анна не ждала, что Павел ответит, но ей хотелось увидеть хоть какой-то отклик, хоть толику понимания в его глазах. Но на лице Павла застыла безучастная и равнодушная маска. Он смотрел на Анну спокойно, холодно и отстранённо, и это отсутствие эмоций пугало.
— Помнишь Иосифа Давыдовича, нашего историка? Помнишь, как мы все его любили? А он был готов просиживать с нами часами после уроков, со всеми отстающими или с теми, кому просто было интересно. А ты был у него любимчиком, Паша. Он тебя из всех выделял и не только потому, что ты его историю лучше всех знал. Были и другие, не менее способные. Но любил он тебя. Ведь ты отличался от остальных. Иосиф Давыдович видел твою честность, твою открытость… Ему сейчас девяносто два, — Анна перехватила взгляд Павла, в котором промелькнуло что-то, похожее на удивление, и быстро поправилась. — Было бы девяносто два. Если бы не твой закон. Не твоя упёртая принципиальная позиция. Так скольких ты ещё готов принести в жертву, Паша? И, главное, ради чего?
— Анна, это бессмысленный разговор. Если у тебя всё, то тебе лучше уйти.
— Уйти? Вот как? — она смотрела на Павла, чувствуя, как по лицу расползается неприятная и злая усмешка. — Значит, уйти. Ну что ж… я уйду. Уйду. А ты останешься. Здесь. Один. Со своими мыслями. И с ней, — Анна мотнула головой в сторону Лизиного портрета. — С той, которую ты убил. И с призраком сына, которого ты тоже убил…
— Папа никого не убивал!
Знакомый звонкий голос оглушил Анну. Она резко обернулась и застыла — в дверном проёме стояла её Лиза.
Глава 13. Анна.
Четырнадцать лет назад
Анна закрыла за собой дверь кабинета, машинально потянула за шнур, опуская жалюзи, прислонилась спиной к косяку.
Она до последнего не верила, что они его примут, этот закон. Сама идея, сама формулировка звучали абсурдно и до чудовищности бесчеловечно. И когда на сегодняшнем утреннем заседании департамента здравоохранения им, главврачам и заведующим больниц и больничных отделений всех уровней Башни это объявили, Анна сначала подумала, что ослышалась. И судя по многочисленным переглядкам, по шелестящей волне возмущения, пробежавшей по рядам, она была не одна такая.
Да, закон об эвтаназии обсуждали последние несколько месяцев. Отклоняли, вносили изменения, снова выдвигали на рассмотрение, готовили людей и зондировали почву. О нём шушукались в коридорах, у него были свои приверженцы и свои противники, и, тем не менее, Анна никогда не принимала эти разговоры всерьёз. Она не допускала даже мысли, что закон когда-нибудь будет принят. Конечно, обстановка в Башне была удручающая, дефицит продуктов и лекарств с каждым годом становился всё ощутимее, на нижних уровнях перешли на карточную систему, но всё это в глазах Анны не являлось оправданием массового убийства, которое готовил Совет.
— Вы только вдумайтесь в значение слово «эвтаназия»! — с жаром говорила она, когда их неразлучная троица — она, Павел и Борис — собирались у Пашки в гостиной. — Оно означает «смерть во благо», а о каком благе, вернее, о благе кого так печётся ваш Совет?
Она делала упор на слове «ваш», стремясь поддеть и Борьку, и Пашку, которые с недавних пор тоже стали членами Совета.
— Нет, погоди, Аня, — в зелёных глазах Бориса искрилась насмешка. Он, вальяжно развалившись на диване, не сводил с неё взгляда. По красивому лицу блуждала улыбка. — Неважно, как мы его назовём…
— Конечно, неважно, — фыркала она. — Потому что вы его никогда не примете.
Это было что-то вроде интеллектуального спора. О чём-то, что находится за гранью возможного. И они спорили до хрипоты, влезая в философские дебри и кого только не цитируя, хотя справедливости ради стоило отметить, что спорили в основном она и Борис (она порицала и обвиняла, Борис пытался донести аргументацию Совета), а вот Пашка… Пашка в этих дискуссиях почти не принимал участия. Он либо молчал, либо старался под любым предлогом улизнуть, когда они касались скользкой темы.
— Пойду, погляжу, заснула ли Ника, — говорил он. Или:
— Я сейчас. Только проведаю Лизу.
И исчезал, оставляя их с Борисом одних.
Её сестра тоже в дебатах не участвовала. Их троица, скреплённая дружбой ещё в школьные годы, так и осталась только
К тому же беременность сильно изматывала её сестру. Она быстро уставала и при каждом удобном случае старалась прилечь, заставляя Пашку нервничать и беспокоится больше обычного.
Лиза… чёрт, как она могла забыть!
Анна метнулась к столу, включила компьютер, нервно забарабанила пальцами, глядя, как медленно и неторопливо подгружается рабочий экран…
Лиза родила месяц назад. Роды были тяжёлые, но это было только начало — основные испытания их ждали впереди. Мальчик был очень слаб, и дело было, конечно, не только в слабости. Анна болезненно поморщилась, вспоминая очередной утренний разговор с сестрой.
— Анечка, он такой бледный и кашляет всё время. И плачет. У него животик болит, наверно. Ань, сделай что-нибудь, Аня…
Лиза нервно ходила по палате из угла в угол, прижимая ребёнка к груди, с болью и нежностью вглядывалась в бледное, покрытое испариной личико сына. Она была похожа на волчицу, готовую растерзать любого, кто осмелится приблизиться к её детенышу. Лиза сильно похудела, осунулась, она почти не спала. Шестым чувством ощущая смутную угрозу, и, ещё до конца не понимая природу этой угрозы, она в штыки воспринимала все попытки медсестёр и нянечек оказать хоть какую-то помощь, а любые предложения поспать пару часов, оставив ребёнка под присмотром медперсонала, встречала категорическим отказом. Доверяла она только сестре, и то — Анна это чувствовала, читала в настороженном Лизином взгляде — не до конца, не полностью, а лишь повинуясь вынужденной необходимости хоть кому-то доверять в этом мире.
Малыш захныкал, жалобно и устало, и почти сразу же его хныканье перешло в сиплый, задыхающийся кашель. Лиза запнулась, словно натолкнувшись на невидимую преграду, прекратила свой безумный бег по палате, замерла в оцепенении, словно её неподвижность могла остановить хриплый кашель ребёнка.
Анна в который раз подумала, что решение перевести Лизу с малышом в отдельную палату было правильным.
Для матерей и младенцев в Башне было предусмотрено так называемое пост-родильное отделение. Согласно медицинскому протоколу, составленному чуть ли не сто лет назад, после родов мать с ребёнком оставались здесь четыре месяца. По факту же, если не было каких-то проблем, их выписывали раньше. В редких случаях, когда у врачей возникали сомнения, или ребёнок был слишком слаб, задерживали в больнице ещё месяца на два.
Такая система была не совсем совершенной, но в условиях скученности людей в Башне требовалось обеспечить карантин для новорожденных и рожениц, чтобы избежать разного рода инфекций. К тому же система имела определённые преимущества и в плане организации. Патронажным сёстрам не нужно было мотаться по этажам, да и квалифицированная помощь детям и матерям оказывалась своевременно.
Палаты пост-родительного отделения были большими: на десять-пятнадцать человек, и иногда — если юный контингент подбирался излишне голосистым — очень шумными.
Для Лизы такое соседство было невыносимым. Она и после первых, в общем-то беспроблемных родов, едва вытерпела положенные четыре месяца в этом вертепе, и в этот раз Анна, больше даже под давлением Павла, чем самой Лизы, и пользуясь своим служебным положением, распорядилась поселить Лизу отдельно ото всех. А когда начались проблемы со здоровьем малыша, а они начались практически с первых дней его жизни, Анна уже не сомневалась в правильности своего решения.
— С Никой всё было не так, по-другому, а вот с Ванечкой… Аня, с ним всё хорошо? — Лиза наконец-то оторвала взгляд от маленького сморщенного личика сына. В её синих глазах Анна прочитала вопрос и надежду.
— С разными детьми по-разному, — осторожно подбирая слова, сказала Анна. Говорить было трудно, её сестра всегда очень чутко улавливала фальшь. — Лиза, милая, не волнуйся. Всё будет хорошо. Доверься мне.
Анна ненавидела себя за эти слова. Профессиональный долг требовал от неё говорить правду, тем более что правда эта была ей известна. Уже перед тем, как пришли результаты первого скрининга, Анна знала ответ. Была на девяносто девять процентов уверена в диагнозе, оставляя один процент на порождённое слепой верой чудо. Второй анализ, сделанный чуть позже первого скорее для проформы, лишь ещё раз подтвердил неутешительный вердикт.
Как врач, Анна обязана была сообщить Лизе о болезни сына. Но как сестра — не могла. Медлила. Ходила вокруг да около, ругая себя последними словами.
Лиза была особенной, из тех людей, которые являются в этот мир как будто бы только для того, чтобы своей непохожестью, красотой и хрупкостью подчеркнуть обыденную уродливость этого самого мира, которую все остальные стараются не замечать. Это как цветок, неожиданно расцветший посреди горы щебня, ржавых обломков и мусора. Его красота не столько притягивает, сколько пугает, и обязательно найдётся хоть один человек, который раздавит его тяжёлым кованым сапогом, не из-за ненависти к прекрасному, нет, а лишь для того, чтобы все остальные смогли наконец-то вздохнуть с облегчением.
После смерти матери Анна с отцом старательно оберегали Лизу от всего, что, как они считали, могло ей навредить. И сейчас Анна чувствовала, что не может найти верные слова, чтобы невзначай не разрушить Лизин хрупкий хрустальный мир.
Оставалась одна надежда — на Павла. Но Павел, чёрт бы его побрал, молчал.
О проблемах со здоровьем сына и о своих опасениях Анна сообщила Павлу сразу же.
— Это муковисцидоз, Паша, смешанная форма. По сравнению с лёгочной или кишечной она гораздо тяжелее, агрессивнее, потому что сочетает в себе оба эти вида, что, увы, удваивает проявление общей клинической картины.
Она тогда вырвалась к Павлу буквально на полчаса. Больничные дела, болезнь племянника и Лиза — Лиза, которая позволяла себе хоть немного поспать лишь, когда Анна была рядом — всё это отнимало уйму времени и сил.
Павел слушал молча, не перебивая. Рядом с ними, на разложенном на полу коврике, притащенном из детской, Ника сосредоточенно строила из кубиков башню, что-то сердито бормоча себе под нос.
— Я не буду описывать тебе все симптомы, потому что это сейчас не главное. Главное, чтобы ты понял, с этим можно жить! Нет, полностью излечить малыша не удастся, но при достаточном медицинском сопровождении болезнь можно контролировать. Да, потребуется пожизненный приём целого ряда лекарств: бронхорасширяющих препаратов, муколитиков, антибиотиков, потребуется физиотерапия и специальная гимнастика, но мы справимся, Паша. Мы справимся. Ты, Лиза, я… Мы обязательно справимся.
Анна заставила себя улыбнуться и посмотрела на Павла.
Он выглядел неважно. Плохо выбрит, волосы взъерошены, глаза покраснели.
Месяц без Лизы, с трёхлетней Никой на руках, сказался на нём не лучшим образом. Анна знала, что маленькая Ника капризничает, плохо засыпает, требуя, чтобы ей раз за разом читали одну и ту же сказку. Лиза справлялась с дочкиными капризами легко, но Пашке, видно, сейчас доставалось по полной. Анна несколько раз уговаривала его не отпускать няню по вечерам, но Пашка по непонятной причине упрямился. Не высыпался, злился, но стоял на своём.
— Ты с ней поговоришь? С Лизой? — Анна заглянула в воспалённые глаза Павла.
Он кивнул. Как-то вымученно, через силу, и что-то затравленное мелькнуло в его взгляде. Анна его понимала. Ей казалось, что она его понимает.
Компьютер наконец-то загрузился, и Анна привычно защёлкала по папкам на рабочем столе, открывая нужные. Она искала файл с результатами второго скрининга. Первый её не интересовал. Первый пусть останется таким, как есть, а вот результаты второго… их надо изменить. Их ещё никто, кроме неё, не видел. Ну и кроме лаборатории, конечно. Но с лабораторией она как-нибудь договорится, в этом Анна была уверена. А вот с остальными сложнее. Поэтому важно исправить всё прямо сейчас. Заменить кое-какие цифры, переделать заключение. И удалить оригинал из почтовых сообщений.
Анна не думала о других детях, тех, кто тоже родился с проблемами, и которых принятый закон также касался напрямую. Не думала о том, что ей предстоит уже к завтрашнему утру составить полный «чёрный» список. Не думала о том, что ей придётся приводить это чудовищное убийство в исполнение, пусть и не своими руками. Нет, ни о чём этом она сейчас не думала. Все её мысли были только о сестре. И о маленьком Ванечке.
— Анна!
Она не заметила, как Павел вошёл в кабинет. Увлёкшись поисками, не услышала, как скрипнула дверь. Но появление Павла не удивило её. Он пришёл ровно тогда, когда должен был прийти. Это же Пашка!
Павел быстро пересёк кабинет, остановился у стола, чуть нагнулся. Анна, без слов поняв, что он хочет, развернула экран к Павлу. Файл с результатами скрининга был уже открыт. Он всё понял. Пашке никогда не нужно было объяснять по два раза. Многолетняя дружба давно сделала их одним целым. Никто лучше, чем Пашка, не знал её, Анну. Поэтому даже то, что он сейчас находился в её кабинете, там, где быть в общем-то не должен, казалось Анне естественным и закономерным. Павел мыслил так же, как она, и, зная, что утром медикам будет объявлено о законе и даны дальнейшие указания к действию, он пришёл сюда, к ней.
— Паша, я просто изменю результат с положительного на отрицательный, никто ничего не узнает, — быстро сказала Анна.
— Нет! — Павел перехватил её руку и повторил. — Нет.
— Нет?
Она его любила. Любила, вряд ли до конца сама понимая и признавая это. Пашка был в её жизни всегда. Или почти всегда. С того самого дня, когда подошёл к ней в школе и позвал к себе смотреть макет Башни.
— Отец делал. Хочешь поглядеть?
Она, ещё ошеломлённая, не пришедшая в себя после недавней смерти матери, не понимающая, что она делает среди всех этих шумящих и галдящих сверстников, уставилась в его открытое веснушчатое лицо и молча кивнула.
Так началась их дружба, которая незаметно переросла во что-то большее для неё. Но не для него.
Смешно, но Анну это никогда не беспокоило. Всё равно Павел всегда был рядом. Даже когда пахал почти без выходных два года на своей электростанции, и их разделяли три сотни этажей. Даже тогда… Поэтому новость о том, что Павел встречается с её сестрой, стала для Анны полной неожиданностью. Она и узнала об этом самой последней. Борька ей не сказал, утаил. Дурак. Анна так и не смогла до конца ему это простить. А Павла простила. И Лизу тоже. Не могла она по-другому. Потому что ближе, чем эти двое, у неё никого не было.
К тому же Анна чувствовала, что Лизе — хрупкой, ранимой, такой неприспособленной к суровой жизни — Пашка был просто необходим. Он твёрдой стеной ограждал Лизу от всех невзгод и волнений. Лучше Пашки ни у кого бы не получилось. И Анна, любя их обоих и не в силах разделить эту любовь на части, поняла и приняла.
— Не делай этого! — горячие пальцы Павла больно сжали её запястье.
— С ума сошёл? — Анна резко выдернула руку и потрясла ею. На белой коже остались красные пятна.
— Извини, — пробормотал он.
— Да ну тебя! — Анна потёрла руку и бросила сердитый взгляд на Павла. — Ты совсем дурак, не понимаешь, что ли? Если я сейчас не исправлю результаты второго скрининга, то Ванечка… он… чёрт, Паша, да я просто обязана буду включить его в тот список, который… которых придётся…
У Анны язык не поворачивался сказать «убить».
— В общем, ты сам знаешь, — зло закончила она.
— Ты этого не сделаешь.
Анна удивлённо посмотрела на Павла, и вдруг до неё дошло. Она поняла, что Пашкин помятый вид, небритость, воспалённые красные глаза, всё это не из-за капризов дочери, нет… капризы были не причём.
— Так это ты был инициатором этого закона, — Анна не спрашивала. Она утверждала.
Всё же было очевидно, как она не видела этого раньше. То, как Пашка всегда уклонялся от дискуссии. Убегал, едва они с Борисом начинали спорить. То, как он молчал, уйдя в себя, когда она рассказывала ему о диагнозе сына. Это был его закон — его, Павла Савельева. И сейчас, глядя в потемневшее Пашкино лицо, в его плотно сжатые губы, Анна поняла, что он не отступится. Принципиальность, идеализм, глупость, страх не усидеть в кресле Совета — весь этот дьявольский замес Анна прочитала на лице Павла.
— Ублюдок, — едва слышно, одними губами прошептала она.
Он побледнел и ничего не ответил.
Ему нечего было ей сказать.
Глава 14. Кир
Кир вернулся в класс, где его ждала мать.
После свары, устроенной у грузового лифта, люди потихоньку, кто-то молча, а кто-то, недовольно бурча себе под нос, разошлись по своим местам, а Бахтин, Егор Саныч, отец Кира и несколько инициативных женщин из разряда тех, без которых не обходится ни одно совместное мероприятие, пересчитали коробки и пайки и велели им с Вовкой перетащить всё в медпункт. Лёха к тому времени успел куда-то слинять.
В медпункте всё ещё раз переписали и организовали выдачу. Было уже время обеда, и люди, гонимые голодом и любопытством, стали подтягиваться к медсанчасти. Отец получил пайки на свою семью и на Марину и, отдав их Киру, отправил того восвояси со словами:
— Давай дуй к матери, а то она уж, наверно, места себе не находит.
Мать была на удивление спокойна. От людей, расположившихся по соседству, она уже всё узнала: и то, что медицинская бригада не приехала, и то, что привезли паёк, и даже то, что Егор Саныча чуть не побили.
— Ну ладно, не приехали сегодня, приедут завтра, — бормотала мать, деловито сворачивая свой спальник и пристраивая его в угол. И словно в ответ на её бормотание нелепым припевом дурацкой песенки-неотвязки из противоположной стороны класса раздавалось:
— Никто не приедет, никто не приедет…
Марина сидела на своём спальнике, устремив куда-то вдаль голубые кукольные глаза, удивительно огромные на маленьком невзрачном треугольном личике. Она раскачивалась из стороны в стороны, обхватив руками острые коленки, обтянутые серыми рабочими брюками, и беспрестанно повторяла бесцветным голосом:
— Никто не приедет, никто не приедет…
— Чего это она? — Кирилл бросил брезгливый взгляд в сторону их соседки.
— Не обращай внимания, — быстро и сердито сказала мать. — Не видишь, человек не в себе.
Она принялась за спальник отца, морщась то ли от того, что спальник никак не желал сворачиваться, то ли от монотонного речитатива Марины. Потом, в сердцах махнула рукой, обернулась к соседке.
— Марина, сходила, умылась бы.
Та словно ждала приказа. Покорно поднялась на ноги и, втянув голову в плечи, не глядя на них, пошаркала к двери. Со спины, сутулой, узкой, с выпирающими лопатками, она была похожа на маленькую сухонькую старушку, хотя Кир видел, она совсем не старая, гораздо моложе, чем его родители.
Мать присела на так и не свёрнутый спальник отца, подтянула колени к подбородку.
— Чокнутая она какая-то, — Кир сел рядом с матерью. Коробки с пайком он поставил прямо на пол перед собой.
— Я бы тоже на её месте чокнулась, наверно. Ребёнок умер, муж не выдержал — бросил. Ей бы, Марине, к Егор Санычу нашему обратиться, когда её мальчик заболел, а она, дурочка, решила, что надо в верхнюю больницу идти, мол, там-то специалисты, там-то помогут. А они сразу раз и направление на эвтаназию выписали. Лейкемия, не лечится. Говорят, даже попрощаться толком не дали. Хотя как тут попрощаешься.
Мать зябко повела плечами. Киру захотелось обнять её, но даже сейчас, здесь, в этой в комнате, где никого кроме них двоих не было, ему что-то мешало. Какой-то глупый стыд что ли.
Кир чуть покосился на мать: она никогда с ним не говорила на такие темы. Да и ему, если честно, было как-то не до этого. Закон. Эвтаназия. Смерть. В девятнадцать лет всё это так далеко. В девятнадцать лет ты думаешь, что будешь жить вечно. И все подобные разговоры, они, конечно, возникают время от времени, как плесень, которая прорастает на стенах, но всё равно обходят тебя по касательной, разве что иногда заденут чуть глубже, чем обычно, и сразу нет-нет, да и промелькнёт потаённая стыдливая радость — хорошо, что сегодня не меня, хорошо, что на этот раз не со мной. А потом тебя и ещё сотню человек запирают на пустом этаже, и твоей соседкой оказывается полусумасшедшая Марина. И у взрослых вдруг становятся такие растерянные лица.
— А почему ей бы к Егор Санычу обратиться? — спросил Кир. — Он чего, вылечил бы что ли?
Мать невесело засмеялась и, повернувшись к нему, взлохматила рукой его тёмные волосы.
— Эх, Кирка, Кирка. Наш Егор Саныч знает того, кто может помочь. Но ты, — лицо матери стало серьёзным. — Ты Маринино нытьё особо-то не слушай. Ну, что к нам никто не приедет. Приедут! Обязательно приедут.
— Да я и не слушаю, — покривился Кир.
— Ну и славно. Пойду до Поляковых дойду.
Мать поднялась, одёрнула форменную куртку.
— Сегодня с утра увидела, что они тоже здесь. Слава богу, хоть их сынок наверху сейчас, — в словах матери промелькнула зависть и тревога, которая так не вязалась со словами, сказанными до этого: «приедут, обязательно приедут».
Кир не стал дожидаться, когда Марина вернётся из туалета. Сидеть рядом с ней и слушать её тоскливое бормотание было выше всяких сил. Он раскрыл один из пайков, вынул оттуда несколько галет и рассовал по карманам, решив, что перекусит по пути. Кирилл намеревался вернуться в медпункт, там оставался Вовка Андрейченко, а с Вовкой всё же было веселее.
Но до медпункта он так и не дошёл — Андрейченко встретился ему у соседнего класса.
— А я к тебе, — Вовка протянул ему мандарин. — На вот. В одной из коробок оказались, прикинь. Решили, что это детям, но я парочку спёр. Мы же тоже типа дети.
Он весело засмеялся.
— Пайки на сегодня всем выдали, ну и меня вытурили из медпункта.
— Почему?
— Так, — Вовка пожал плечами. — Обсуждают что-то, что не для наших ушей. Ну и фиг с ними. Они взрослые, пусть сами решают.
— Пусть, — согласился Кир.
Они с Вовкой прошли дальше, миновав несколько классов, откуда были слышны голоса. Где-то ругались, где-то о чём-то вполголоса говорили, справа виртуозно матерились, слева хныкал ребёнок, навязчиво, нудно, и это тоскливое нытьё неимоверно раздражало. Кирилл с Вовкой обогнули одну из шахт лифта и по длинному, расширяющемуся коридору вышли к наружной стене. Вовка залез на подоконник, поскреб пальцем по стеклу, словно пытался соскоблить грязь, которая вот уже сто лет изо дня в день оседала с внешней стороны, и которую не в силах были смыть ни летние ливни, ни зимние снегопады.
— Слушай, Кирюха, — неожиданно сказал Вовка. — А у тебя с Самойловой чего было?
Кир удивлённо посмотрел на друга. Вовка выбрал самое неподходящее время для таких задушевных разговоров. О девчонках он сейчас думал меньше всего.
— Ну, было, конечно, — Кир криво усмехнулся. — А у тебя с твоей библиотекаршей?
— Ну, было там пару раз… — Вовка замялся, почесал затылок, а потом повернулся к Киру и неожиданно улыбнулся. Искренне, как умел улыбаться только Вовка Андрейченко. — Да вру я. Ничего не было.
Кир хотел сказать, что это в общем-то ерунда, но промолчал. Уловил каким-то шестым чувством, что Вовке это сейчас не нужно.
— Я так думаю, — Вовка опять отвернулся к окну и принялся скоблить стекло пальцем. — Для этого, ну… типа ведь любить человека нужно. Вот как ты Ленку, например. Мне кажется, это должно быть ну… как взрыв, как вспышка. Увидел девчонку и понял, вот это она… та самая…
Кирилл прислонился к стене и закрыл глаза. Вовка Андрейченко чего-то говорил о любви, и это было так нелепо, так странно. Наверно, его друг специально выбрал время, когда они остались вдвоём, без Лёхи Веселова с его вечными насмешками и пошлыми подколами. Кир, конечно, тоже мог подколоть и пошутить ниже пояса, но Вовкина откровенность обезоруживала.
А любовь… ну что такое любовь? Сказка для детей. Хотя Вовка вон в неё верит. Даже думает, что у него с Ленкой типа чувства. А Ленка просто ему даёт, то есть давала, потому что сейчас по всей видимости она даёт уже Татарину. Кир подумал об этом как-то вяло, безучастно, словно, это его совсем не касалось. Ну не Ленка, так будет другая, такая же сговорчивая. Если… если они, конечно, отсюда выберутся…
Глава 15. Сашка
— Можно к тебе?
— Конечно, — Сашка чуть отодвинулся, пропуская Нику в комнату.
Она прошла. Поискала глазами стул, хотела было подойти, сесть на него, но отчего-то передумала и вместо этого медленно опустилась на краешек кровати, заправленной потёртым синим одеялом.
Сашка почувствовал неловкость. Его комната, длинная, узкая и настолько тесная, что кроме кровати, стола и стула в ней ничего больше не помещалось, была совсем не тем местом, где должна была находиться дочь одного из самых влиятельных людей Башни. Он старался не приглашать Нику к себе, да и она особо сюда не рвалась. Была здесь всего пару раз. А точнее даже один — они тогда всей компанией ввалились к нему сразу же, как только он получил ключи от новой квартиры. Марк со свойственным ему оптимизмом громко и бурно радовался за друга: «Класс же, ну! Своё жильё, без предков!». Вера надменно кривила губы. Братья Фоменки, как истинные инженеры проверяли, всё ли работает: замок, душ, смыв унитаза. Оленька торжественно его поздравила и, кажется, даже что-то подарила на новоселье. И только Ника, тактичная и внимательная Ника, поняла, правильно уловила его замешательство и стыд.
Он на самом деле стыдился своего нового убогого жилища, любезно предоставленного административным управлением. Не жильё, а насмешка — маленькая клетушка в одном из жилых секторов общественного этажа, что были расположены ближе к центру Башни, к рабочим помещениям, кухням, столовым и общим туалетам. В будни здесь было шумно, по выходным тоскливо, иногда пахло мусором и гнилыми овощами, если мусорщики запаздывали и не вывозили отходы вовремя. В этих отсеках жили мелкие клерки, работники столовых и уборщики помещений. Ну и он, Александр Поляков, стажёр административного управления.
Сашка чувствовал себя ребёнком, которому посулили конфету в красивой яркой обёртке, а вместо этого под шуршащим фантиком оказалась лишь пустота.
Хотя, чего он ждал? На что надеялся, воображая себе свою новую жизнь? Что его сразу же поселят в квартиру, как у Савельевых? Сашка вздрогнул, вспомнив свой первый визит к Нике.
Она пригласила его к себе в гости не сразу, недели через две после той вечеринки. Спросила, смущаясь: «Ты придёшь, Саша? Да ведь, придёшь?». Словно он мог ей отказать.
Квартира Савельевых поражала. И даже не количеством комнат, не всеми этими гостиными, ванными и оранжереями, нет, она поражала светом, которым, казалось, была пронизана насквозь.
Архитекторы Башни не сильно заморачивались, проектируя жилые отсеки надводного и подоблачного уровня: жалкие однотипные каморки со стандартной казённой мебелью, полутёмные и оттого тоскливые. От вечных сумерек, царивших в их мире, не спасали ни всегда открытые жалюзи, ни мутные фонари общих коридоров, ни высокие окна, тянущиеся по внешней стене Башни, настолько грязные, что казалось, там, снаружи, день всегда на излёте угасания.
Мир, куда Сашку ввела Ника, был другим.
И для людей этого мира, архитекторы постарались на славу. Солнечный свет, пробиваясь сквозь листву садовых деревьев, высаженных по периметру верхних уровней Башни, вливался тёплой волной в светлые и просторные квартиры, расходясь лучами, забираясь во все потаённые места, лаская и согревая. И чем выше располагалось жильё, тем больше света ему доставалось. А Савельевы жили на самом верху.
Это был закрытый мир. Ника проводила его несколько раз к себе через КПП, а однажды, смущаясь и краснея, протянула ему пропуск.
— Это, чтобы ты мог к нам спокойно проходить, а то ведь тебя просто так не пропустят. Ну, потому что нельзя.
Он и сам знал, что нельзя. Верхние уровни охранялись военными, и КПП, преграждающие путь простым смертным, типа него, Сашки, разительно отличались от обычных, натыканных по всей Башне пропускных пунктов с их сонными и ленивыми охранниками.
— Зато теперь ты можешь приходить к нам, когда захочешь, — улыбнулась Ника, глядя, как он рассматривает пропуск. — Я попросила папу, а он — дядю Борю. И вот…
Тогда ещё Сашка не знал, что тот, кого Ника называла так по-простому и по-домашнему дядей Борей, был Литвиновым, начальником административного управления, одним из членов Совета Двенадцати, по слухам человеком весьма жёстким и властным. В административном управлении его боялись. А для Ники он был «дядя Боря», просто «дядя Боря»…
— Ника, что-то случилось?
Сашка присел рядом с ней на кровать, пододвинулся, обхватил правой рукой девушку за худенькие плечи, притянул к себе. Заглянул в глаза, пытаясь понять, что привело её сюда.
— Что-то случилось? — повторил он свой вопрос.
— Нет, — она отстранилась от него и помотала головой. Непослушная рыжая прядка спиралькой упала ей на лицо.
— А всё-таки?
— Саша… — она запнулась и как-то совершенно беспомощно посмотрела на него.
Он видел, Ника хотела что-то сказать, что-то такое, что по всей видимости сильно тревожило её. Хотела, но то ли не могла, то ли не знала, с чего начать.
Сашка молчал. Жизнь научила его быть осторожным. «Молчи и слушай, не торопись», — всегда говорил внутренний голос. И это же, слово в слово ему повторял его новый начальник, Антон Сергеевич Кравец, тот самый, который так ловко прижал его в стенке на дне Собеседования, выудив словно фокусник, докладную записку, написанную Сашкой под диктовку у Змеи в кабинете после той злополучной вечеринки.
Если кто и умел ждать и молчать, так это Кравец. Он внимательно пробегал глазами по строчкам Сашкиных ежедневых отчётов-доносов и лишь коротко кивал. Если его что-то и злило, то он ничем не показывал своего раздражения. Кравец был похож на хищника, который терпеливо караулит свою добычу, зная, что однажды его терпение увенчается успехом. И сейчас Сашка инстинктивно почувствовал, вглядываясь в растерянное лицо Ники Савельевой, что она готова вот-вот вывалить на него какую-то тайну, не хотел этого и одновременно ждал.
Наверно, дело было в том, что он никогда до этого не видел Нику в такой растерянности. Она всегда была смешливой и жизнерадостной, бурно жестикулировала и много говорила, когда её переполняли эмоции, легко вспыхивала, краснея до кончиков медно-рыжих волос, с жаром отстаивала свои убеждения. А сейчас её словно выключили. Нажали какую-то потаённую кнопку, и внутренний свет, что горел в ней — погас. Даже веснушки на лице побледнели и выцвели, растеряв свою солнечную рыжину.
Она молчала, теребила пальцами край одеяла, то сворачивала, что разворачивала его, а потом её словно прорвало. Слова лились сумбурным потоком. Сашке было трудно уследить за скачущими Никиными мыслями, но он не прерывал её, давая девушке наконец-то высказаться, и размытая лоскутная картинка мало-помалу стала превращаться в цельное полотно.
Сашка никогда особо не задумывался о трагедии семьи Савельевых. Ника не говорила, а он тактично не спрашивал. Знал, конечно, что Ника ребёнком потеряла мать, и что был ещё младший брат, младенец, которого Ника никогда не видела. Сложив два плюс два, Сашка сделал вывод, что мать Ники умерла после родов от осложнений, а родившийся малыш не выжил. Такое случалось. Сосед по жилому отсеку, где ютились его родители, философствующий алкоголик Димка был таким вдовцом, чья жена умерла родами, произведя на свет мёртвого младенца. Сашкина мать Димку жалела. Затаскивала того вусмерть пьяного к нему в комнату, стягивала обоссанные штаны, заботливо укрывала тонким и драным одеялом. Димка бессвязно матерился, махал мосластыми кулаками, иногда задевая мать и оставляя на руках той некрасивые синяки. Каждый раз, наблюдая такую сцену, Сашка испытывал гнев и стыд, а став постарше, пытался урезонивать мать.
— Да жалко его, Сашенька, жалко, — говорила она, упаковывая в пакет грязное и вонючее Димкино исподнее, чтобы потом отнести в прачечную. — Сломанный он человек… жизнь его сломала…
Сашка презирал поломанного жизнью Димку, пьяного и сопливого, но Димка, в его горе и слезливом отчаянии был ему понятен. В отличие от Савельева.
Савельев же был для него закрытой книгой. Сашку всегда поражало, как его друзья легко и просто находят общий язык с всемогущим Никиным отцом. Они не часто с ним сталкивались, конечно, но, когда это случалось, Сашка не видел, чтобы общение с Савельевым их как-то напрягало. Тот же Марк разговаривал с Павлом Григорьевичем на-равных, заразительно смеялся, даже спорил. Близнецы Фоменко, обычно неразговорчивые, в присутствии Никиного отца заметно оживали, играли с ним в шахматы или обсуждали совершенно далёкие от Сашки вопросы: историю создания Башни, какие-то глобальные вопросы всеобщего спасения.
— Получается, Павел Григорьевич, что мы — единственные выжившие на планете? — задумчиво спрашивал Лёнька, старший из близнецов, расставляя фигурки на шахматной доске.
— Я, Лёнь, этого утверждать не могу, просто не знаю, — Павел Григорьевич никогда не путал близнецов и всегда безошибочно определял, кто к нему обращается. — Хотелось бы, конечно, думать, что не единственные.
— А почему тогда мы их не ищем? И вообще когда-нибудь искали? Ведь радио у нас есть! — горячился Марк.
Эта горячность вызывала у Павла Григорьевича улыбку.
— Нет, Марк, не искали. В первые годы после заселения радисты засекали сигналы бедствия. Их было немного, но они были. В основном от уцелевших кораблей, по большей части военных. Но существовал протокол: на сигналы не отвечать.
Ребята удивлённо переглядывались.
— Это было необходимо. Башня рассчитана на определённое количество людей. И эти люди были отобраны неслучайно. И критерии отбора были жёсткие.
— А сейчас? — хмурился Марк.
— И сейчас не всё так просто. Вы однажды поймёте…
Сашка почти не принимал участия в этих разговорах. Он не мог, как Марк или братья Фоменки, просто не мог. Присутствие Павла Григорьевича его тяготило. Сила, исходившая от этого человека, пугала и настораживала. И самое главное — Сашка его не понимал. А сейчас, после рассказа Ники, это непонимание только усилилось и возросло. В Сашкином представлении вести себя так, как себя повёл Савельев, мог только идиот. Но Павел Григорьевич был кем угодно, только не идиотом. И от этого становилось страшно.
— Саш, я ведь сначала не поверила этой Анне, — Ника смотрела перед собой, уткнувшись взглядом в облезлую серую стену. — Просто невозможно поверить, когда тебе говорят такое. Но папа… я же его спросила потом… папа всё подтвердил. Господи! Зачем она только пришла к нам!
В голосе Ники сквозило неприкрытое отчаяние, боль и злость. Эта женщина, Анна, назвавшаяся её тётей, перевернула Никин мир. Сашка видел, чувствовал это по полным смятения словам девушки, хотя и не понимал в полной мере её удивления. Да, Савельев был одним из тех, кто принимал закон об эвтаназии, тоже мне новость. Он же член Совета, и было бы странно, если бы он не приложил к этому руку. А сам закон… им с детства внушали, что эта мера — единственная, которая спасла их мир от неминуемой катастрофы. Да, жителям Башни приходится платить жизнью больных и стариков, и ты сам живёшь, только пока приносишь пользу. Жестоко? Да. Справедливо? Ну, может, и не очень, но где вы вообще видели ту справедливость? Внизу, где жила семья Сашки, хорошо помнили голод тех лет, до принятия закона, в воспоминаниях взрослых нет-нет, да и проскальзывало это, поэтому сам Сашка особого диссонанса и дискомфорта не испытывал. Разумеется, люди болели и старились, и случались трагедии. Но трагедии, они постоянно случаются, и лучше… лучше об этом не думать. Так проще. Сашка был уверен, что
На самом деле в рассказе Ники, точнее, в поведении её отца его смущало другое.
По мнению Сашки, у Павла Григорьевича была возможность спасти своего сына. Он же не какой-нибудь слесарь с нижнего уровня, в его руках — власть. Что он, не мог найти для себя лазейку? Мог, конечно. Даже проработав совсем немного на Антона, Сашка видел, как легко и просто открываются, казалось бы, самые неприступные двери. А ведь Антон, в отличие от Никиного отца, даже не был членом Совета. И Никин отец тоже мог. Мог бы. И тогда не было бы всего этого. Жил бы себе спокойно с Никой, с больным сыном и женой. Никто бы и слова ему поперёк не сказал. И жена бы его с катушек не слетела и не покончила с собой. По телу Сашки пробежала холодной струйкой нехорошая дрожь.
— Папа сказал… он сказал, что так было правильно, — Ника словно прочитала Сашкины мысли. — Что закон един для всех. И что мама тоже должна была это понять… а она…
Ника запнулась, её как будто разрывало на части.
— Получается, что папа прав? Да, Саш, он же прав? Но… и всё равно… это ж мама моя…
Она замолчала и с отчаянной надеждой посмотрела ему в глаза. И Сашка вдруг понял, какой ответ она ждёт от него.
— Конечно, твой отец прав. Ну же, Ника. Ты и сама это знаешь. Закон един для всех.
Продолжать дальше этот неловкий разговор не хотелось. Он наклонился к ней, ощутил её жаркое дыхание, осторожно коснулся своими губами её губ. Провёл рукой по телу девушки, чуть задержавшись на маленькой упругой груди. Она не ответила, но и не отстранилась.
С другими девчонками было проще. Опыта у Сашки было немного, но кое-какой всё же водился. Наглости и самоуверенности ему не хватало, это факт, но, чтобы получить своё, совсем не обязательно всегда идти напролом и демонстрировать желание залезть кому-то под блузку или в трусы. Хотя желание как раз-таки было. Причём очень сильное.
Ника сводила его с ума. Её волосы, кожа, запах. Тонкие пальцы, которыми она касалась его рук и лица. Губы, горячие, слегка шершавые, сладкие.
Дальше поцелуев дело не заходило. Вечерами, пока Павла Григорьевича не было дома, они валялись на кровати в её комнате. Волнующая и опасная близость. Но каждый раз, когда Сашка пытался пойти чуть дальше, она напрягалась. Не отталкивала, нет, просто замирала и тихонько говорила:
— Ну, Саша.
И было непонятно, то ли она подбадривает его, то ли просит ещё немного подождать.
После таких встреч у него всё болело. Ныло в паху, самоудовлетворение не приносило желанного облегчения.
По утрам на работе он, невыспавшийся, растерзанный и злой, чувствовал на себе весёлый взгляд Антона. Тот безошибочно угадывал истинное положение дел.
— Да-а, парень, — за показным сочувствием начальника звучала неприкрытая насмешка. — Не жалеет тебя твоя девушка.
И, наклонившись, по-отечески положив руку Сашке на плечо, шептал на ухо:
— Давай адресок один дам, а? Берёт недорого, а обслужит по первому классу, — он сладко цокал языком.
Сашка краснел, сидел, выпрямив спину, не смея сбросить руку Антона со своего плеча.
— Мне не надо.
— Ну не надо, так не надо, — смеялся Антон, в примирительном жесте вскидывая перед собой ладони.
По-прежнему не отрывая своих губ от губ Ники, Сашка мягко, но в то же время сильно, поддерживая девушку за спину, опрокинул её на неразобранную кровать. Навалился всем телом, подминая под себя, словно пытаясь взять реванш за все предыдущие месяцы.
— Саша, — Ника попыталась высвободиться, но как-то вяло. Эмоции пережитого непростого дня, казалось, выжали из неё все соки, так, что сил сопротивляться не осталось. А, может, она не очень-то и стремилась. Сашке хотелось думать, что это так. Кажется, она сказала ещё что-то, но он не слышал. В висках бешено стучало, в голове было пусто и звонко. Левой рукой он неловко возился с пуговицей на её брюках, пуговица не поддавалась, никак не хотела поддаваться. Не выдержав, он с силой дёрнул пояс на себя. Треск рвущейся ткани и дробный цокот отлетевшей на бетонный пол пуговицы, чёртовой непокорной пуговицы эхом прошёлся по комнате. Сашка почувствовал, что его сейчас разорвёт.
Ника сдавленно вскрикнула лишь в самый первый, самый болезненный раз, инстинктивно вцепившись ему в плечи, а потом как-то обмякла и лишь жалобно всхлипывала с каждым толчком.
Когда он наконец кончил и, тяжело дыша, перекатился на спину, она отвернулась от него, подтянув острые коленки к подбородку, и замерла. Молчание было дурацким и неловким. Сашка понимал, что надо что-то сказать. Но что? Что вообще говорят в таких случаях?
— Ника, — он повернулся, уткнулся носом в упругие завитки волос на её затылке, тихо повторил. — Ника.
И добавил:
— Я тебя люблю.
Он даже сам почти верил в это. Именно сейчас — верил. А она… она словно ждала этих слов. Не повернулась, нет — просто прижалась к нему, отчего его снова бросило в жар.
— Сашка, — пробормотала она. — Саш. Получается, что мы теперь вместе? По-настоящему вместе? Навсегда-навсегда?
— Конечно, навсегда, глупенькая.
И опять он ни на секунду не усомнился в правдивости сказанных слов.
Глава 16. Ника
Бывают дни, которые начинаются скучно и неторопливо, и так же скучно и неторопливо текут, медленно, сонно, неповоротливо, и, кажется, нет такому дню ни конца и ни края. И в этой иллюзорной бесконечности нет ничего плохого или хорошего, просто ещё один день в копилку других, таких же обыденных и скучных, из которых, собственно, и состоит канва человеческой жизни — суровый и серый холст, где крупными мазками кто-то рисует твою судьбу.
Сегодня был именно такой день. Он плавно плыл по полупустым коридорам работающей Башни, впитывал в себя уютный смех дяди Миши на КПП, ленивые переклички уборщиц, скрип детских качелей, сердитую Веру и обрывки Никиных мыслей, а потом, словно, оттолкнувшись от чего-то, понёсся вперед, стремительно набирая обороты. И удивительно, сколько всего может вместить в себя один короткий день.
Ещё каких-то пару часов назад Ника пришла к Сашке, расстроенная и сбитая с толку, пришла даже не в надежде, что он как-то поможет (потому что чем бы он мог ей помочь), нет, она просто пришла, испытывая наивную детскую потребность разделить с кем-то своё горе, переложить на кого-то груз внезапно свалившихся на неё знаний. Совершенно ненужных ей знаний, которые мешали и тяготили.
Но то, что произошло, что случилось потом… это только всё усложнило.
Они оба чувствовали себя неловко. Она отводила от него глаза и старательно куталась в одеяло, а он пытался скрыть свою растерянность за суетливыми движениями. Проводил ладонью по её волосам, пытался заправить за ухо непослушную прядку, которая то и дело выскакивала обратно тугим солнечным колечком. Спрашивал:
— Ты как? Всё нормально, Ника? Всё ведь хорошо, да?
— Всё хорошо, — говорила она. Хотя хорошо не было. Было как-то странно, неправильно что ли. Но что странно и что неправильно, этого она объяснить не могла.
Не так она представляла их первый секс. В её представлении всё выглядело как-то… более красиво что ли, более романтично.
В Никином классе, как и в любом другом, были, конечно, девочки, которые выглядели и вели себя чуть взрослее, чем остальные. Та же Эмма Вальберг, чьи отношения со Стёпкой Васнецовым были до неприличия красноречивы, или Дина Олейник, высокая красивая девушка с пухлыми чувственными губами и большой, не по-девичьи тяжёлой грудью. В отличие от надменной и немногословной Эммы, Динка не сильно скрывала от других девчонок свои похождения и при каждом удобном случае делилась впечатлениями.
— Ну это вообще, конечно… — жеманно говорила она, закатывая глаза и кусая губы. — Отпад…
И теперь Ника не могла понять, в чём же там «отпад» и «вообще, конечно». Было больно, было неприятно. Было неловко смотреть на момент Сашкиного оргазма и его перекосившееся лицо. Было страшно увидеть столько крови, потом, в душевой кабинке. Всё было совсем иначе, не так как в её попытках представить себе то, о чём знала только из книжек, да из обрывочных рассказов той же Динки Олейник.
Где-то в коридоре утробно прогудел гудок, возвещая о начале комендантского часа.
— Чёрт, — выругался Сашка. — И как ты теперь доберёшься домой?
Ника вздрогнула. Он словно выгонял её. Сашка понял свою оплошность, густо покраснел.
— Ник, прости…
Она ждала, что он предложит ей остаться. Она бы, конечно, не согласилась, но всё равно ждала. Он не предложил.
— Ладно, я пойду как-нибудь.
…Потом они вдвоём зачем-то ползали по полу в поисках куда-то закатившей пуговицы, которую так и не нашли.
— Ну и как ты теперь, а?
И было непонятно, то ли он беспокоится о наступившем комендантском часе, то ли об этой дурацкой пуговице и о штанах, которые то и дело норовили сползти вниз, то ли о той новости о родителях, которую она ему рассказала.
— Возьми хоть мой ремень, а?
Значит, всё-таки о штанах…
Ника понимала, что домой возвращаться всё же придётся. Возможно, отец ещё не спит, ждёт её. Или не ждёт. Наверняка, не ждёт. Завтра у него рабочий день, рано вставать. Да и о чём говорить? Он всё уже сказал.
Слова были правильные. По-книжному правильные и выверенные. Отец не просто повторял то, о чём им рассказывали в школе: о разумности и взвешенности жёсткого решения, о спасении, жертвенности и выживании, нет, он говорил о том, чему был свидетелем сам, через что прошёл, что видел и пережил, и его слова были гораздо больше, чем красиво сформулированные абзацы из учебника по обществоведению. Ника это понимала, не могла не понять. И всё-таки что-то покачнулось в её мире, ещё не упало, но уже дало трещину, и трещина эта тонкой змейкой бежала дальше и дальше, заползая в душу.
Мама…
У всех были мамы. У Сашки. У Марка. У братьев Фоменко. У Оленьки. У Веры…
Ника никогда не признавалась подруге, как она ей завидует. Юлия Алексеевна, Верина мама, высокая привлекательная женщина, с такими же тёмными и прямыми, как у Веры волосами, была скупа на слова и эмоции. Она всегда улыбалась краешками губ, но Ника видела, как теплел её взгляд, когда она смотрела на Веру, как смягчалось пусть и на краткий миг её худое строгое лицо.
У Ники всего этого не было. Вместо матери у неё была лишь статичная фотография на стене, икона, на которую молился отец, отражение чужих воспоминаний и обрывки чужих рассказов. И хотя Ника совершенно не помнила свою мать, иногда ей очень хотелось, чтобы у них было, как у всех. Чтобы семейные вечера, долгие разговоры, тихий мамин смех (Нике представлялось, чтобы непременно тихий), и чтобы в глазах отца не сквозило такое неприкрытое горе всякий раз, когда его взгляд натыкался на фотографию мамы.
А теперь получалось, что всё это — и вечера, и смех, и тёплые мамины руки — всё это могло бы в её жизни быть, если бы не жёсткая позиция отца. Если бы он… хотя бы чуть-чуть отступился от своих принципов. Стал бы менее честным.
Змейка в её душе ожила, зашевелилась, обвила прохладными кольцами сердце, жарко зашептала: ну и что ему стоило, а? для него же это сущий пустяк, для него, для члена Совета.
«Вот именно что для члена Совета», — сердито сказала про себя Ника. Сказала больше для себя самой, чем для грызущих её сомнений.
Она всегда гордилась своим отцом. Не его должностью и положением, нет. А им самим. Эта детская уверенность в том, что её отец — самый лучший, самый честный, самый добрый и самый справедливый, была в ней так сильна, что, казалось, никто и ничто не способны её нарушить. И уж тем более слова какой-то незнакомой женщины. И всё же это произошло. И теперь Ника злилась, не столько на отца, сколько на саму себя, что поверила, позволила себе усомниться, допустила даже на краткий миг одну только мысль о том, что отец может быть в чём-то неправ.
Ника шла по пустому коридору, думая то об отце, то о Сашке, то о пуговице, которую они так и не нашли (и далась же ей эта пуговица), то о маме. В Башне уже выключили дневной свет и зажгли ночной, отчего коридор стал зрительно уже и длиннее. Ника завернула за угол, дошла до лестницы и КПП.
— Комендантский час вообще-то, — дежуривший парень постарался придать своему лицу строгий и важный вид.
Ника чуть дёрнула плечом.
— Я обязан зафиксировать нарушение, — парень заметно стушевался, прочитав её фамилию на пропуске. Он был новенький и, судя по всему, не знал, как ему поступить в такой ситуации.
В другой раз она бы постаралась его убедить ничего не записывать, но сегодня ей было всё равно.
— Фиксируйте, раз обязаны.
Охранник сердито насупился и торопливо принялся вбивать её данные в форму нарушений.
— Здесь лестница наверх уже закрыта, — сказал он, возвращая ей пропуск. — Придётся пройти к северному входу через весь этаж.
Ника молча кивнула.
Этаж уже спал, хотя кое-где из окон квартир сквозь прикрытые жалюзи ещё пробивался свет, сливаясь с дрожащим мерцанием ночных ламп, освещавших коридор. Ника дошла до общественных помещений, традиционно размещавшихся в центре Башни, и, огибая их, двинулась по широкому коридору дальше. Справа от неё тянулись застеклённые коробки рабочих контор, столовых и магазинов, слева — почти везде такие же тёмные и безучастные окна жилых отсеков. Задумавшись, Ника чуть было не натолкнулась на женщину, стоявшую у одной из квартир. Та безуспешно пыталась открыть дверь. Проводила магнитной картой по слоту дверного замка — раз, другой — карта проскальзывала и не считывалась.
— Вот же ж, — женщина повернулась к Нике и, словно извиняясь перед ней, сказала. — Каждый раз именно с этим замком такое…
Она не договорила, осеклась, и вдруг, каким-то осунувшимся голосом даже не сказала — выдохнула:
— Лиза?
Женщина стояла в тени, и Ника не могла видеть её лица. Но упоминание имени матери и уже знакомые интонации в голосе заставили её вздрогнуть. Анна — а это была она — сделала шаг навстречу Нике, выйдя на свет. На её лице читалась явная растерянность. Впрочем, Анна быстро взяла себя в руки.
— А… Ника. Это ты… Ты ко мне?
— К вам? С чего вы взяли? — слова прозвучали резко и грубо, но Нике было плевать.
Меньше всего на свете она ожидала встретить здесь, в пустом коридоре Анну, не ожидала и не хотела этого. Ника почувствовала, как в груди поднимается глухое раздражение: и, оттого что Анна к ней обратилась, и, оттого что смогла предположить, допустить даже на минутку, что Ника пришла именно к ней, но больше всего, оттого что Анна назвала её именем матери — именем, на произношение которого у Анны, по мнению Ники, не было никакого морального права.
— Я просто подумала, нам ведь и правда стоит поговорить. Особенно после того, что ты узнала сегодня…
— Мне лично не надо, — перебила её Ника. Она развернулась, чтобы уйти, но не успела.
— Погоди! Не уходи вот так, — Анна схватила её за локоть. — Мы же не чужие друг другу, Ника!
— Не смейте меня трогать, — Ника яростно выдернула руку. — Никогда, слышите, никогда не прикасайтесь ко мне. Понятно?
Её охватил гнев. Бесцеремонность этой женщины злила и возмущала.
— Вы мне никто, вообще никто, — прошипела она. — Я вас знать не знаю и знать не хочу. Явились неизвестно откуда, здравствуйте, я ваша тётя. А где же вы были всё это время? Что-то я не припомню, чтобы вы приходили к нам на праздники, на дни рождения. Или куда там приходят любящие тёти к дорогим племянницам?
— Ника, я тебя понимаю. Понимаю, — Анна теребила в руках магнитную карту. — Только и ты меня пойми. Не могла я приходить к вам, не могла… особенно после того, что сделал твой отец…
— Да? И что же он такого сделал? Ну?
В соседней квартире вспыхнул свет. Ника инстинктивно обернулась. Сквозь неплотно прикрытые жалюзи она разглядела промелькнувший силуэт мужчины.
— Кажется, мы кого-то разбудили, — Анна занервничала. — Ника, давай пройдём ко мне и обо всем спокойно поговорим. Пожалуйста.
В голосе Анны зазвучали просящие нотки. Ника хотела сказать «нет» — ни продолжать этот дурацкий разговор, ни тем более заходить к Анне совершенно не хотелось. Она открыла уже рот, но из соседней квартиры раздался плач ребёнка. Нике стало не по себе.
— Ладно, — буркнула она.
Анна быстро, словно боясь, что Ника вдруг передумает, снова вставила карту в слот замка, резко провела. На этот раз карта сработала сразу. Анна толкнула дверь, та тихонько скрипнула, отворилась внутрь, обнажая тёмное нутро чужого жилища. Не дожидаясь приглашения и повинуясь какому-то безотчётному чувству, Ника шагнула за порог.
Она слышала, как Анна зашла следом, щёлкнула выключателем. Вспыхнул свет, на удивление яркий и ослепляющий. Чуть попривыкнув к свету, Ника с любопытством огляделась. Квартира, судя по всему, была небольшой, прихожей в ней не было, и вместо этого сразу начиналась комната, вероятнее всего — общая, заполненная, как и большинство других квартир в Башне, безликой стандартной мебелью. Не то чтобы Ника часто ходила к кому-то в гости, но там, где она бывала, она видела всё те же одинаковые диваны со скучной серой или бежевой обивкой, белые пластиковые стулья и столы, шкафы, этажерки, полочки. Мебель, выходившая из 3D-принтеров, была утилитарной и без изысков — добротная такая мебель, ценившаяся не столько за удобство, сколько за долговечность.
И всё-таки — Ника ещё раз огляделась, бросила взгляд на бежевый диван у стены, низкий столик, стеллаж, заставленный какими-то безделушками — всё-таки было здесь что-то такое, отчего комната не выглядела казённой, но что — Ника не могла объяснить словами. Она просто чувствовала, как из-под безликой обстановки проступает душа — душа старого и запущенного жилища.
Эта душа в представлении Ники никак не вязалась с образом Анны. Анна, холодная, резкая, вся как будто состояла из острых углов. А комната была плавной, мягкой, даже уютной. Анна казалась в ней инородным предметом, не хозяйкой — гостьей.
Вспомнив вдруг, зачем она здесь, Ника снова разозлилась. Мысленно отругала себя за то, что поддалась и зашла сюда.
— Присядешь? — Анна показала рукой на диван.
Ника отрицательно помотала головой.
— Я ведь тебя с Лизой перепутала, там, в коридоре. Даже удивительно, как ты на неё похожа. Ты же — вылитая моя Лиза…
Нике многие говорили, что она похожа на мать, да она и сама это знала, но эти слова, может, оттого что их сказала Анна, или, оттого
— Ты вот меня спросила, а что же такого сделал твой отец, — Анна наконец подняла руку, смахнула слезу. — Что ж… я скажу тебе, что он сделал, скажу… Но сначала посмотри кругом. Здесь, в этой квартире прошло наше детство. Моё и Лизы. Мы тут жили втроём, я, Лиза, папа. И потом, когда Лиза вышла замуж, она всё равно сюда прибегала. Постоянно. И тебя, когда ты была совсем маленькой, приводила. Ты этого, конечно, не помнишь, но так было…
Анна замолчала, быстро пересекла комнату, подошла к стеллажу с безделушками.
— Это всё Лиза собирала. Расставляла тут всю эту чепуху, смеялась, болтала всякую ерунду, папу смешила. Вот… вот тут её фотографии, рисунки, — Анна взяла с полки папку, развернулась к Нике. — Папа всё сюда убрал, когда Лизы не стало. А я… я даже смотреть их не могу. Не могу. А ты спрашиваешь, что сделал твой отец!
Она вдруг резко вскинула руку, папка выскользнула, с шумом упала на пол, раскрылась. Её содержимое веером разлетелось Нике под ноги. Рисунки, карандашные наброски, старые фото. Юная Лиза. Запрокинула голову, смеётся. Молодая Анна… тоже смеётся.
— У меня дороже твоей матери никого в жизни не было! Никого! И если бы не твой отец…
Ника вспыхнула, перебила Анну:
— Папа любил маму! И сейчас её любит!
— Любит? — Анна сухо и зло рассмеялась. — Паша любит только себя. И власть, которая у него в руках. О да, её он тоже любит.
— Да что вы вообще знаете о моём отце?
— Больше, чем кто-либо другой, девочка. Вернее, я думала, что я его знаю. Думала всегда, что Паша Савельев — честный и справедливый…
— Он такой и есть: честный и справедливый.
— Был когда-то. До тех пор, пока его в Совет не выбрали. А как выбрали, так вся честность с него и сошла, как шелуха. Вместе со справедливостью.
Ника почувствовала, как к глазам подступили злые слёзы.
— Ты знаешь, что твой отец был инициатором закона об эвтаназии? Не просто одним из проголосовавших, а именно инициатором. Паша так хотел усидеть в кресле Совета, что был готов предложить, что угодно. А эти упыри в Совете были только рады. Зачем искать какое-то другое решение, чего-то думать, зачем? Когда можно поступить проще. Мало ресурсов? Так давайте сократим население. Избавимся от самых слабых, самых беззащитных! — Анна говорила с жаром, яростно, напористо. — Паша всё придумал гениально. Его даже не остановило то, что у него родился больной ребёнок. Финальные слушания закона проходили уже после рождения твоего брата. Даже тогда твой отец ещё мог бы остановиться. Всё переиграть. Но он не стал. Он готов был гордо пожертвовать всем: своим ребёнком, своей женой, чтобы все видели, какой он правильный.
Ника почувствовала, что её колотит.
— А вы-то сами? Что вы сделали? — она понимала, что её слова звучат глупо и совершено по-детски, но ничего не могла с собой поделать. Говорят же, лучшая защита — нападение. Хотя какое это было нападение. Она, как загнанный в угол зверёк, не нападала, просто огрызалась, устало и затравлено. — Почему не спасли моего брата? И маму? Раз мой папа такой плохой, а вы вся такая хорошая, так и спасали бы…
Ника, сама того не подозревая, попала в цель. Ударила Анну по больному.
— Тогда я не могла, — Анна вскинула глаза, закусила губу. Помолчала и глухо продолжила. — Я струсила. Испугалась. И это меня не оправдывает. Но сейчас, — Анна посмотрела на Нику. — Сейчас я борюсь за каждую жизнь. За каждую! За каждого старика. За каждого больного ребёнка. Да! Я не смогла спасти сестру и её сына, но я спасаю других.
— Других? Каких других? Вы хотите сказать, что…
— Я хочу сказать, что человеческая жизнь — важнее… превыше всего. Это самая великая ценность. И понимание этого делает нас людьми. Поэтому да, те люди, которые по мнению нашего ущербного общества, не имеют право на жизнь, эти люди находят защиту в моей больнице.
— Это незаконно. То, что вы делаете, — перебила её Ника. — Вы нарушаете закон.
Анна усмехнулась.
— Да, нарушаю. А ты когда-нибудь видела сотни людей, приговорённых к смерти? Твоим отцом, между прочим, приговорённых. И если ты такая же честная и справедливая, как твой отец, иди, посмотри на этих людей. Взгляни им в глаза. Взгляни. Детям, старикам, ну же, Ника. Посмотри и скажи им, прямо в лицо скажи, что они заслуживают смерти. А после этого, что ж… после этого можешь вернуться к отцу и всё ему рассказать. И он — я в этом не сомневаюсь — приведёт приговор в исполнение.
— Да идите вы к чёрту! — Ника с ненавистью посмотрела на Анну, развернулась и пулей выскочила за дверь.
Глава 17. Ника
Отец не спал. Через неплотно прикрытую дверь кабинета пробивалась узкая полоска света. Он не вышел её встречать, как делал это всякий раз, когда она задерживалась у подружек и поздно возвращалась, но, несомненно, отец ждал её. Ника чуть постояла у дверей, слушая, как он ходит по комнате — быстро, размашисто, нервно.
В глубине души ей хотелось, чтобы он всё же вышел к ней. Сказал, как ни в чём не бывало: «Ну, рыжик, ты сегодня поздно». Притянул к себе, крепко обнял. Но одновременно она и страшилась этого. Ника боялась, что слова отца, такие привычные и сотню раз повторенные, сейчас прозвучат фальшиво, как неверно взятая нота в любимой и многократно прослушанной мелодии.
Скорее всего, отец тоже это понимал.
Ника тихонько проскользнула к себе в комнату. Упала на кровать лицом в подушку и наконец-то дала волю слезам.
Когда она была маленькой, и в её детской жизни случались неприятности — разбитые коленки или сломанные игрушки — няня всегда говорила: поплачь и полегчает. Ника плакала, и ей действительно становилось легче. Боль и обида отступали, и жизнь возвращалась в привычное русло. Но сейчас было совсем не так. Слёзы не приносили облегчения, наоборот — становилось всё тяжелее и тяжелее.
Ника села на кровати, по-турецки поджала под себя ноги, взяла подушку, обхватила её руками, уткнулась подбородком. Она и в детстве любила так делать. Только вместо подушки сжимала в руках какую-нибудь куклу или любимого потёртого синтетического медведя. А няня садилась сзади и гладила её по спине. Иногда что-то говорила тихонько, но чаще просто молчала.
«А что теперь стало с няней?» — вдруг подумала Ника. Эта мысль обожгла её.
У Ники всегда были няни. В детский сад она не ходила — отец не хотел. Дядя Боря, когда бывал у них, говорил: «Пашка, так нельзя. Ты же её балуешь», но отец упорно повторял: «Ну и пусть». Маленькая Ника втайне радовалась, что отец на её стороне. Его упрямое «ну и пусть» было доказательством его любви, и, если бы не няни, всё вообще бы было здорово. Она не то чтобы их не любила, скорее не испытывала никаких эмоций. Няни были приходящие (отец не желал, чтобы в их доме жил кто-то ещё, кроме них двоих) и абсолютно чужие. Наверно, каждая из них старалась, как могла. Они гуляли, играли с Никой, кормили, читали ей книжки, но она всегда ждала отца. И когда отец возвращался с работы и говорил очередной няне ровно и равнодушно-вежливо: «Спасибо, можете идти», маленькая Ника, не дожидаясь, когда за этой очередной няней закроется дверь, тащила отца за рукав в столовую, или в кабинет, или к себе в детскую показать, что она нарисовала или сделала.
Няни у них не задерживались. Одна сменяла другую, и Ника даже не успевала запоминать, как кого зовут, да ей не больно-то и хотелось, но вот последнюю их них — Елену Витальевну — Ника помнила. Хотя, также как и остальных, она и её звала просто няней.
Елена Витальевна у них прижилась. Она по своему характеру была спокойной и немногословной, умела ладить с детьми и обладала тактом и природным чутьём. Невысокая, полная, она отличалась удивительной проворностью, несмотря на возраст. Да, Елена Витальевна и тогда, десять лет назад, была немолода, а сейчас уже и совсем старушка. Если жива.
По телу пробежали мурашки.
Перед глазами возникло лицо Анны, с сухими горящими глазами и злой усмешкой, скривившей тонкие губы: «Иди! Иди и скажи им, что они должны умереть! Если ты такая честная и справедливая, иди и скажи». И сразу вслед за этими словами — другие лица, сотни лиц. Они замелькали перед Никой, как кадры чёрно-белого фильма. Почему-то чёрно-белого. Люди, старые и не очень. И среди них — её няня.
Почему вплоть до сегодняшнего дня она ни разу по-настоящему не задумывалась о том, что же реально стоит за словом «эвтаназия»? Нет, в школе, конечно, эта тема поднималась постоянно, но Ника не помнила, чтобы они хоть когда-нибудь, хотя бы раз обсуждали этичность или неэтичность этого закона. Им, школьникам, его преподносили как догму: ради выживания большинства необходимы жертвы, иначе погибнут все. Отец тоже так говорил. И такие рассуждения и обоснования были Нике понятны. Понятны ровно до тех пор, пока у безликих жертв не появились реальные имена и фамилии.
Ника зло тряхнула головой, словно, пыталась прогнать из своей памяти круглое добродушное лицо няни. Вообще, почему она вдруг решила, что её няня непременно должна быть среди тех, кого укрывает Анна? Или что её нет в живых? Ведь закон не распространяется на всех стариков, начиная с какого-то определённого возраста. Закон действует только в отношении недееспособных. А пока ты работаешь, приносишь пользу обществу — ты живёшь. Вон у Веры дед жив. Он, конечно, ещё совсем не старый и довольно крепкий, но всё равно… Или их учитель литературы, вот уж кто весь седой и сгорбленный, и передвигается с трудом. Но он каждый день приходит в класс и ведёт уроки… Значит, и Елена Витальевна, возможно, сейчас вполне себе жива. Нянчит какую-нибудь маленькую девочку или мальчика. Или делает любую другую посильную работу. Или…
Слёзы, которые вроде бы прекратились, потекли снова. То, что она говорила себе сейчас, было самоуспокоением. Попыткой убаюкать совесть. Бессознательно найти очередную лазейку. И получается, что так было всегда, все последние несколько лет, начиная с более-менее сознательного возраста.
Среди одноклассников и друзей Ники почему-то было не принято обсуждать родственников, которые в силу возраста или по болезни были подвергнуты эвтаназии. Хотя такие случаи были. Например, бабушка братьев Фоменок. Она работала в их школьной столовой, такая невысокая приветливая женщина. У неё всегда можно было попросить налить компот так, чтобы в нём было больше ягод — Нике нравились большие, разваренные ягоды, разбухшие, мягкие и сочные. Другие раздатчицы ворчали, что они не нанимались тут всем ягоды вылавливать, а бабушка Фоменок никогда не отказывала. Ловко орудовала половником, наливала и, весело подмигивая, подавала Нике стакан, до верху наполненный почти одними ягодами. И Ника потом сидела за своим столиком и, растягивая удовольствие, медленно одну за другой отправляла ягоды в рот.
— Фу, гадость, — морщилась Вера. — Как такое вообще можно есть?
Вера их терпеть не могла. А Ника любила…
А потом бабушка братьев Фоменок исчезла из школьной столовой. Старший Лёнька хмуро сказал: заболела. А младший, Митя, несколько дней ходил с красными глазами. А ещё через пару месяцев всё как-то забылось.
Правда был ещё один случай. Ника про него почти никогда не вспоминала, но сейчас он вдруг всплыл в памяти: очень явственно, живо, словно это случилось вчера.
Ника тогда училась в начальной школе. У них в классе была девочка, кажется, её звали… нет, как звали, Ника не помнила. Зато помнила, что девочка была такой же рыжей как она. Нику никогда не дразнили, что она рыжая, а ту девочку дразнили. Девочка была типичная тихая троечница, ни с кем особо не дружила. Наверно, она так и проучилась бы с ними, скорее всего, до седьмого класса, и Ника бы её благополучно забыла, как и многих других одноклассников, неинтересных и ничем себя не проявивших, если бы не тот случай.
Какое-то время девочка отсутствовала в школе, почему — Нику это не интересовало, ведь они не дружили. Все хоть однажды, да пропускали учёбу, по болезни или другим причинам. Но та девочка… когда она вернулась, она стала какой-то другой. Всё время плакала. Во время уроков и на переменах. Учителя делали вид, что ничего не замечают. А однажды (они сидели с девчонками в столовке, болтали и смеялись) Динка Олейник, у которой тогда ещё не было большой груди, и красивые волосы были коротко острижены, вдруг сказала:
— А знаете, почему Титова всё время теперь плачет?
Да! Фамилия у той девочки была Титова — Ника наконец вспомнила.
Все девочки дружно спросили, почему, а Динка наклонилась к ним и заговорщически сказала:
— У Титовой мама умерла. Эвтаназия.
И все повернули головы в сторону Титовой. Та сидела через два столика от них, и перед ней стояла тарелка супа. Ника отчетливо помнила эту тарелку. И суп в ней. Уже холодный, с островками застывшего белого жира.
Она так хорошо всё это запомнила именно потому, что тогда решила подойти к рыжей Титовой и проявить сочувствие. Почему-то Нике казалось, что это непременно надо сделать. И она никак не ожидала, что девочка, подняв на неё своё бледное заплаканное лицо, вдруг выпалит злым громким шёпотом:
— Это всё из-за тебя!
Сейчас, вспомнив этот случай и представив опять перед собой маленькую девочку с рыжими, как у неё волосами, завязанными в два неаккуратных хвостика, Ника наконец поняла, что та имела в виду. Скорее всего, в их семье говорили о Никином отце, обвиняли и проклинали его в смерти близкого им человека. Савельев был тем, кто выдвигал и принимал закон, значит, косвенно, но был виноват. А Ника была его дочь. И, значит, тоже была виновата. По крайней мере в глазах той девочки.
Тогда Ника этого, конечно, не понимала, и ей казалось ужасно несправедливым то, как с ней поступила Титова. И в субботу дома она всё рассказала отцу. Отец её спокойно выслушал и даже как-то утешил (он всегда умел утешить Нику лучше, чем кто-либо другой), потому что Ника действительно обо всем забыла, и девочка Титова перестала занимать её мысли. И когда вдруг через пару дней Ника увидела, что отец пришёл в школу, она даже не предположила, что это как-то связано с их субботним разговором. Напротив, увидев, как отец заходит в кабинет к Зое Ивановне, Ника изрядно перепугалась. Накануне они с Верой плюнули несколько раз в сумку Васнецову, и Ника боялась, что теперь Змея вызвала отца, чтобы всё ему рассказать. Нике нужно было во что бы то ни стало объяснить отцу, что Васнецов виноват во всём сам, и, если бы он не вёл себя как дурак, они с Верой ни за что не стали бы плевать ему в сумку. Но Васнецов — дурак.
Ника поджидала отца у кабинета Змеи, спрятавшись за большую кадку с искусственным фикусом. Отца долго не было, и Ника даже заскучала, рассматривая широкие, неестественно зелёные пластиковые листья, покрытые тонким слоем пыли. Наконец отец вышел из кабинета вместе с Зоей Ивановной. Змея семенила рядом, подобострастно сгорбившись и беспрестанно улыбаясь. Она была почти такая же высокая, как отец, но сейчас, ссутулившись, казалась ниже его.
— Я надеюсь, Зоя Ивановна, что такое больше не повторится.
— Конечно, Павел Григорьевич, конечно. Мы обязательно примем меры.
Отец не смотрел на Змею, а она всё кивала и кивала головой и повторяла: конечно, конечно…
Ника поняла, что отец приходил вовсе не по поводу Васнецова, и не стала вылезать из-за кадки. А девочку Титову через какое-то время перевели в другой класс, на другой этаж интерната, и Ника никогда с ней больше не сталкивалась…
Ника со злости швырнула подушку о стену.
Получается, отец всё время пытался отгородить её от любой неприятности, так или иначе связанной с этим законом. Но зачем? Мало того, что он не говорил ей правду о смерти мамы, скрывал, врал, так ещё и делал так, чтобы — не дай бог — и в школе никто не посмел сказать ей что-то, что может её задеть или ранить.
Она соскочила с кровати. Если он ни в чём не виноват, как говорит, то пусть объяснит, зачем он так делал. Да, пусть скажет.
До кабинета она почти добежала, но у дверей резко остановилась. Отец с кем-то разговаривал по телефону. Был уже поздний час, но у них дома телефонные звонки были не редкостью даже ночью.
— Нет, это ты меня послушай, — отец говорил громко и раздражённо. — Да, они будут у меня сидеть там столько, сколько надо.
Ника вздрогнула. Она не собиралась подслушивать, всё случилось само собой.
— Сколько? Ты меня спрашиваешь? Да пока не сдохнут!
Ника отступила в тень коридора. Злость, отчётливо звучавшая в голосе отца, напугала её. А вдруг Анна права, и он действительно властный и жестокий. И ему ничего не стоит отправить сотни, тысячи людей умирать просто потому, что надо усидеть в кресле Совета. Ника прислонилась к стене, почувствовала, как бешено колотится сердце. Отец продолжал что-то говорить своему невидимому собеседнику, но что — Ника уже не слышала. Мысли скакали в голове галопом. Сашка, закатившаяся пуговица, кровь в душевой кабинке (разве это нормально, разве должно быть столько крови?), чужая квартира —
Голова закружилась. Ника испугалась, что она сейчас упадёт.
Конечно, эта сумасшедшая Анна всё выдумала. Она просто ненавидит отца, это же очевидно. Она его ненавидит, потому что… потому… Ника вспомнила, как веером разлетелись рисунки и фотографии из уроненной Анной папки. Одна из фотографий упала почти ей под ноги. Мама, такая молодая, хохочущая. Интересно, что её так рассмешило?
Внезапно Нике в голову пришла мысль, от которой её бросило в дрожь. А ведь мама его не простила. Не смогла простить. Значит, она тоже считала отца убийцей. Но разве он убийца?
Ника услышала, как отец ещё раз что-то сердито сказал и замолчал. Похоже, повесил трубку. Она испугалась, что он подойдёт к двери, откроет и увидит её. Спросит, как ни в чём не бывало, что она здесь делает. А она… нет, Ника не хотела, не могла сейчас с ним говорить. Это было просто невозможно.
Она развернулась и бросилась к себе.
Забежав в комнату, аккуратно закрыла за собой дверь, постояла, прислушиваясь. В коридоре было тихо. Значит, отец по-прежнему сидит у себя в кабинете. Ника опустилась на кровать.
«А завтра? — спросила она сама себя. — Что будет завтра?». Ей всё равно придётся столкнуться с отцом. Разговаривать. Отвечать на вопросы. Утром или вечером, на следующий день или через день. Ника не знала, как ей быть. Она вдруг подумала, что совсем не знает своего отца. Она знает только то, что он говорил ей. И чему она безоговорочно верила. Но так ли это на самом деле? Что есть жестокость и что милосердие? Разве может быть смерть во благо? Анна нарушает закон, спасая людей, но спасать людей — это же не плохо, да? Значит, плох закон. И… если бы мама была жива, чью бы сторону выбрала она?
Сама толком не понимая, что она делает, Ника встала, достала рюкзак и стала быстро закидывать туда свои вещи. Обрывки мыслей, крутившиеся в голове, медленно соединялись, переплетаясь друг с другом, и вдруг сформировались в отчётливое решение: уйти. Да, просто взять и уйти. На какое-то время. Неважно куда, неважно к кому.
Ника достала из стола лист полимерной бумаги, обычной многоразовой, написала торопливым почерком: «Папа, я ухожу. Поживу пока у Веры или у Сашки. Мне надо побыть одной». Перечитала. Записка показалась ей глупой, но как написать по-другому, она не знала. А если ничего не написать совсем, отец всех на уши поднимет. Ника вздохнула и положила записку на стол. Но едва тонкий лист коснулся гладкой поверхности стола, как Ника поняла, что ни к Вере, ни к Сашке она не пойдёт. Ей нужно идти к Анне, чтобы увидеть всё самой, своими глазами, чтобы убедиться…
До утра оставалось несколько часов. Наверно, надо немного поспать, хотя спать совсем не хотелось. Ника всё-таки легла в кровать, не раздеваясь и не надеясь, что уснёт. Но неожиданно для самой себя она почувствовала, как глаза закрываются, и тяжёлый сон обволакивает её мягким покрывалом.
Ничего, подумала она, уже засыпая, ничего. Всё будет хорошо. Она просто сходит с Анной вниз, посмотрит и вернётся, обязательно вернётся…
— Ника, ты спишь? — отец тихонько зашёл в комнату, присел на краешек кровати. Наклонился, ласково провёл ладонью по волосам, прошептал. — Рыжик…
Ника не ответила, она уже крепко спала.
Павел Григорьевич встал, ещё раз посмотрел на дочь, потянулся было, чтобы выключить ночник, но передумал — вспомнил, как Ника в детстве боялась темноты. Ещё немного постоял и вышел из комнаты.
Записки он не заметил.
Кирилл Шорохов не спал. Лежал и прислушивался к шёпоту и шелесту, доносившимся из коридора. Ему всё чудилось, что где-то в заглядывающей в окна тьме негромко и неторопливо разговаривают призраки. А может так оно и было.
— Кирка, — мать нашарила его рукой, провела по плечу. — Спишь?
Он не отозвался, зажмурил глаза, словно, она могла что-то разглядеть в темноте.
— Ну, — спросил со своего места отец. — Уснул что ли?
— Уснул. Намаялся за сегодня.
Мать немного помолчала, потом то ли вздохнула, то ли всхлипнула.
— Вань, что-то мне не по себе.
— Да брось, Люба, пустое. Уж ты-то хоть в панику не впадай.
— А кто-то ещё впадает?
Киру показалось, что мать улыбнулась, во всяком случае в тёплых её словах почудилась хоть и горькая, но улыбка.
— Егор чего-то совсем расклеился, — хмуро ответил отец. — Считает, что с нами обойдутся, как с неизлечимыми больными. Строго в соответствии с законом Савельева.
— Но мы ж не больные, — прошептала мать.
— Вот и я им про то же говорю, — в словах отца послышалась злость. — Паникёры!
Родители замолчали. Кир боялся пошевелиться. Никогда ему ещё так не хотелось, чтобы отец оказался прав. Обязательно, чтобы был прав.
Часть 2
Глава 1. Ника
— Отлично. Подготовьте третью палату. Ирина Александровна, что там у вас в хирургии? Хорошо. Петрова готовьте к операции. Да, на завтра. Катя, а вы что застыли? Ну что-что? К Ивлеву идите, помогите ему с приёмкой лекарств. Что вы топчетесь, Катя? Я помню про Тихонова. Идите, я сама с ним поговорю…
Ника с удивлением смотрела на Анну. Стоило той надеть медицинский халат, как прежняя Анна, нервная, усталая, чуть дёрганая, сотканная из углов и противоречий, наполненная раздражением и желчью, исчезла. Перед Никой стояла собранная и решительная женщина, подтянутая, властная, которая уверенным и чётким голосом отдавала распоряжения. Чувствовалось, что Анна в своей стихии. Это был её мир, где не было нужды притворяться, кем-то казаться, кому-то что-то доказывать. И этот мир, охватывая Анну, принимая её в свои объятия, смывал с неё неуверенность, страх, липкую тревогу. Даже боль, которая таилась в чёрной глубине её глаз, высыхала вместе с невыплаканными слезами. И эта другая Анна раскрывалась перед Никой, как цветок, и удивительным образом в законченной своей цельности и собранности становилась ближе и родней.
Каких-то два часа назад Ника стояла перед дверями квартиры, из которой пулей вылетела накануне, дав себе слово никогда больше сюда не возвращаться. Её рука была в нерешительности занесена над звонком, и она всё ещё не знала, правильно ли она поступает, придя сюда.
Она так и не успела нажать на звонок — Анна сама распахнула ей дверь, словно, ждала её, словно, знала, что она придёт — и сомнения, уже такие ненужные, отпали сами собой. И вглядываясь в усталое и помятое бессонницей лицо Анны, она выпалила:
— Я пойду с вами!
Нике хотелось, чтобы заготовленная фраза прозвучала решительно и гордо, но голос дрогнул, тонко задребезжал, покатился куда-то вниз, унося её решимость и обнажая детскую растерянность, которую Нике так хотелось скрыть от Анны. Она рассердилась на саму себя, ещё больше нахмурилась, посмотрела исподлобья. Анна, если и поняла это, то ничем себя не выдала. Лишь внимательно окинула взглядом Никину худую фигурку, чуть задержалась на тощем рюкзаке, свисавшем с левого плеча, сказала неожиданно хрипло:
— Я так понимаю, надолго ты не собираешься задерживаться.
Ника не ответила. Поправила сползающий с плеча рюкзак, поймала свободную лямку, просунула руку, устраивая рюкзак поудобней на спине. Этими молчаливыми жестами она давала Анне понять, что разговора не будет, но она готова. Готова идти вниз.
Они уже спустились на общественный этаж, когда Анна спросила:
— Отец в курсе?
— Да, — Ника остановилась. — То есть нет. Нет, папа не знает.
И она вдруг вспомнила, что ещё забыла сделать.
— Вы можете подождать? Совсем немного. Мне надо… — Ника увидела, как напряжённо замерла Анна. — Мне надо предупредить кое-кого. Друга.
— Это долго?
— Нет. Это тут рядом. Я быстро.
— Хорошо, — лицо Анны разгладилось, стало не таким резким. — Только сильно не задерживайся. Нам надо успеть на семичасовой грузовой лифт.
И добавила:
— А до него ещё тридцать этажей пешком. Отсюда сверху лифты так рано не ходят.
Сашка был в душе, когда она прибежала к нему. Он долго не открывал — Нике показалось целую вечность — а когда открыл, его светлые волосы были влажными, и тяжёлые мокрые пряди налипли на высокий гладкий лоб, а на шее и груди, выступающей из полурасстёгнутой рубашки, виднелись капли воды. Сашка, всегда такой аккуратный, застёгнутый на все пуговицы, выглядел в это утро домашним, тёплым и по-детски трогательным. И Ника на какое-то мгновение подумала, что правильнее было бы остаться здесь, с ним, провести пальцем по его губам, мягким, пухлым, чуть изогнутым, как у маленького капризного ребёнка. Прижаться к его груди, к этим застывшим каплям-слезам, и…
— Ника? Ты?
Иногда совсем неважно, что человек говорит. Важно,
В коротком Сашкином вопросе Ника услышала многое. Очень многое. Кроме самого важного. Услышала, и разом вспомнила про Анну, которая ждала её у северной лестницы.
— Саша, я пришла тебя предупредить, что иду вниз.
Он непонимающе нахмурился.
— Я решила, что пойду с Анной.
— С какой Анной? Что, с той самой Анной?
Ника кивнула. Она видела, что он не понимает, но не могла ему всё объяснить. Тогда надо было бы рассказать про Аннино убежище, а рассказывать про это было нельзя, и про отца, и про телефонный разговор, и про каких-то людей, которые где-то будут сидеть, пока не умрут (нет, не так, отец сказал: «пока не сдохнут»), и ещё много всего, но Ника не была уверена, что всё это сейчас нужно говорить Сашке.
— Саш, просто послушай. Мне надо, очень надо. А ты… если папа меня будет искать, скажи, что я у тебя. И… что я пока не хочу с ним видеться. Он поймёт. Он знает…
Ника замолчала. А потом, повинуясь какому-то безотчётному чувству, быстро приподнялась на цыпочки и неуклюже прижалась губами к мягким Сашкиным губам.
— Хорошо?
— Ника, я не понимаю.
Что-то такое мелькнуло в его лице, глазах, что-то похожее на… страх?
— Ника, давай поговорим.
— Нет, мне некогда. Просто сделай, что я прошу. Пожалуйста.
— Ника! Да Ника же! — последние слова он прокричал уже ей в спину. Она спешила к Анне.
— Анна, а…
Ника хотела сказать: «а как же я?», но фраза повисла в воздухе, жалкая и нелепая.
Анна, раздав все необходимые указания и отпустив людей, стояла, держась за ручку двери и что-то торопливо и негромко выговаривала невысокой полной женщине, той, которая из хирургии. Ника понимала, что Анна тоже сейчас уйдёт, влекомая своими делами и обязанностями, уйдёт в мир больничных запахов и звуков, совершенно позабыв про неё, Нику, и тогда… что тогда? Но Анна обернулась.
— Ника, — губы Анны тронула неожиданная тёплая улыбка. — Я не забыла про тебя. Не волнуйся. Просто сейчас… сейчас я должна…
— Поговорить с Тихоновым. Я помню, вы так сказали.
— Да, с Тихоновым, — улыбка на Аннином лице погасла. — Я думаю, тебе пока туда не надо. Не время сейчас. Ты подожди меня здесь, в кабинете. Я вернусь где-то через час и всё тебе покажу. Хорошо?
Ника неуверенно кивнула. Выбора у неё в общем-то не было.
Прошло полтора часа, но Анна всё не возвращалась. Периодически в кабинет заглядывали какие-то люди. Иногда молча, иногда спрашивали Анну. Ника лишь пожимала плечами в ответ. В её душе постепенно поднимались раздражение и обида, хотя она и понимала, что никто не обещал с ней тут нянчиться. Она уже сто раз прошла из угла в угол кабинета, внимательно рассмотрела его скудное убранство, посидела в Аннином кресле — а Анны всё не было. Встать и уйти Ника не могла, слишком бы это было похоже на бегство, оставалось только одно — ждать. Но это ожидание утомляло. Она чувствовала себя самозванкой. Утром Анна не удосужилась её никому представить, и Ника видела, что, пока Анна раздавала свои инструкции, её с любопытством рассматривали, кто исподтишка, а кто и в открытую. Несомненно, людям было интересно, кого это их главврач притащила к себе в кабинет и зачем.
«Вот пойду и сама найду Анну! Спрошу у кого-нибудь, должны же они показать». Эта мысль придала ей решимости, она поднялась, но тут дверь распахнулась сама, и на пороге появилась девушка. Ника узнала её. Это была Катя, та самая, которую утром куда-то отправляли, и которая немного тупила. Ника запомнила, потому что Анна на неё прикрикнула. Девушка была немногим постарше Ники, круглолицая, с задорными ямочками на румяных щеках. Из-под больничной шапочки выбивалась светлая, почти белая прядка.
— Здравствуйте, — робко поздоровалась Катя, и, не дожидаясь ответа Ники, бойко затараторила. — Меня Анна Константиновна прислала. За тобой… ой! — она хлопнула себя ладошкой по губам. — За вами то есть.
Девушка смущённо заулыбалась, силясь скрыть за улыбкой свою оплошность. Ника тоже улыбнулась в ответ.
— В общем, Анна Константиновна совсем не успевает, прямо никак-никак, и она мне велела вам тут всё показать. Вот, — Катя деловито поправила шапочку, убрала выбившуюся прядку. Без этой прядки её лицо стало ещё круглее и глаже. Такой розовощёкий улыбчивый пупс с коротким вздёрнутым носом и круглыми фарфоровыми глазами, над которыми удивлённым домиком вскинулись светлые брови.
Катя оказалась очень болтливой, и пока они ходили по больнице — «С экскурсией! Анна Константиновна велела всё-всё вам показать» — она тарахтела без умолку. Ника узнала, что Ирина Александровна, если что, может и стукануть, а старшая медсестра Никитина (ну такая, тощая, как палка), хоть и выглядит, как стерва, но на самом деле, нормальная тётка, что девчонки-медсёстры все в целом хорошие, кроме Щербаковой (да ты её сразу узнаешь, ни с кем не спутаешь, у неё халат по самую жопу, Анна Константиновна ей тыщу раз уже говорила, чтоб она свои ляжки жирные прикрывала), но Щербакова так, обычная дура…
Всю эту совершенно ненужную и лишнюю для Ники информацию Катя вываливала на неё без разбора. Она уже давно забыла, что Нику надо называть на «вы», и теперь, рассказывая о больничных порядках и хитросплетениях интриг, беззастенчиво тыкала, за что Ника была ей даже благодарна.
Оставалось только догадываться, что имела в виду Анна, когда приказывала Кате провести для Ники экскурсию, потому что сама Катя в слово «экскурсия» вкладывала своё понятие.
Больница была по меркам Башни не просто большой — огромной. До этого момента всё Никино знакомство с больницами ограничивалось кабинетом терапевта на облачном уровне, да и туда Ника заглядывала нечасто, она росла довольно-таки здоровым ребёнком. И поэтому сейчас, послушно следуя за Катей и удивлённо крутя головой по сторонам, Ника поражалась здешнему размаху. При этом её не покидало ощущение, что они ходят только по какой-то определенной, внешней части больницы, не углубляясь внутрь, и эта внешняя часть не сильно отличалась от того, что она видела раньше: профильные кабинеты, снующие в озабоченности врачи и медсёстры, напряжённые пациенты, пугающие белые стены петляющих коридоров, заканчивающихся то тупиками, то заколоченными дверями, то перекрытые ящиками и щитами из грязно-серого пластика.
— Здесь у нас хирургия. Первая операционная, дальше вторая. Там старшая медсестра. Если по этому коридору идти, упрёшься прямо в ивлевский склад…
Ника посмотрела, куда показывала Катя. В глубине коридора мелькнул силуэт мужчины. Нике показалось, что она видела, как блеснули стёкла очков.
— Это Ивлев, — Катя потянула её за рукав. — Странный, но в общем-то безобидный.
И она потащила Нику дальше.
Ни у одних дверей Катя особо не задерживалась, тыкала пальцем, скороговоркой говорила, что там, и увлекала Нику дальше, рассказывая то про Щербакову, то про то, как Никитина поссорилась с Татьяной Алексеевной. У Ники уже распухла голова от обилия имён и фамилий, но она не пыталась даже запомнить кто есть кто, понимая, что Катя — неуправляемая стихия, бороться с которой бессмысленно.
Впрочем, иногда Катя прерывала свой монолог, бросала на Нику хитрые и многозначительные взгляды. Чувствовалось, что её прямо разбирает любопытство, но спрашивать Нику напрямую она не решалась, очевидно боялась гнева Анны. Наконец Катя всё-таки не выдержала:
— А ты правда племянница Анны Константиновны?
Ника кивнула.
— Фигасе. Я думала, у неё никого нет. Ну в смысле родственников. Она ж… — Катя прикусила губу, понимая, что чуть было не сболтнула лишнего, и, быстро поправившись, снова затараторила. — Анна Константиновна — самый лучший главврач. У нас её тут все любят. Она, конечно, строгая, но справедливая и добрая…
«Ага, давай ври дальше, — усмехнулась про себя Ника. — Видела я, какая она добрая и как по-доброму тебя отчихвостила утром». Катины потуги воспеть справедливость и бесконечную доброту Анны были смешны.
— А ты что же, с самого верха, да? — Катя остановилась и повернула к Нике своё раскрасневшееся круглое лицо.
— Да, — и, видя, что Катя сейчас завалит её вопросами, и пресекая все попытки, сказала, вложив в свой голос максимум твёрдости. — Катя, покажи мне уже всю больницу по-настоящему.
— А я что ли не по-настоящему? — обиделась Катя, и её брови-домики ещё больше поползли кверху.
— Нет. Мы уже полчаса просто бегаем туда-сюда. А я хочу по-настоящему всё посмотреть. На людей… ну на тех, которые…
Ника замолчала, не уверенная до конца, что Катя её правильно понимает.
— Вообще-то, — Катя поджала губы. — Вообще-то мы туда как раз и шли.
Она замолчала и медленно пошла чуть впереди Ники, гордо вскинув маленькую круглую головку, обтянутую медицинской шапочкой. В её движениях и прямой напряжённой спине чувствовалась обида, и Ника слегка устыдилась своей резкости. Но сейчас, именно сейчас она была не готова отвечать на Катины вопросы, рассказывать о себе, о сложных своих отношениях с Анной, и даже, возможно, об отце. Если, конечно, Катя знала об её отце.
Настоящая больница, та, которую Ника просила показать, была надёжно спрятана от любопытных глаз. Кате с Никой пришлось попетлять по запутанным коридорам, пройти мимо заброшенных помещений и запертых дверей, прежде чем выйти к нескольким изолированным отсекам. Ника скорее догадалась, чем поняла, что они пришли в центр уровня. Чувствовалось, что ремонта здесь не было очень давно, и яркие лампы дневного света оголяли серые обшарпанные стены, безжалостно подчёркивая упадок и нищету этажа.
Персонала здесь почти не было, а те, кто попадался, здоровались с Катей и с некоторой опаской посматривали в сторону Ники.
— А раньше здесь что было? Ну до того, как… — шёпотом спросила Ника.
— Больница. Весь этаж был под больницу отведён, но потом, когда людей стало меньше, такие большие площади уже не требовались. И решили, что центр уровня лучше закрыть, а оставшуюся больницу разместить по периметру, ближе к наружной стене и окнам.
Катя говорила будничным тоном, но эта её фраза «когда людей стало меньше» больно хлестнула Нику. Опять вспомнился отец, его холодные ровные слова: «… ты должна понимать, что мы тогда подошли к той черте, когда не могли себе позволить оставить три миллиона людей в башне…». Что ж… не смогли и не оставили…
— Ну в общем-то смотреть тут особенно нечего. Места здесь у нас немного, а Анна Константиновна никому не отказывает, поэтому приходится по-всякому уплотняться.
Ника и сама уже видела, что палаты, под которые были оборудованы помещения отсеков, очень плотно забиты людьми. Койки стояли близко друг к другу, и проходы между ними были такими узкими, что человеку приходилось передвигаться боком. И почти все кровати были заняты. Кто-то из больных сидел, кто-то лежал, некоторые бросали удивлённые взгляды, когда они с Катей заглядывали в палаты, но большинство даже не поворачивали головы, застыв в глубоком и безучастном равнодушии. Ника осторожно вглядывалась в чужие лица, стараясь и одновременно боясь встретиться с кем-то взглядом. Поймать в глазах обречённость или надежду.
И ещё здесь было на удивление тихо. Нет, конечно, пугающей и звенящей тишины не было — ровно и глухо гудела старая вентиляция, мощности которой не хватало, чтобы выветрить затхлый, чуть кисловатый запах человеческих тел. К монотонному гулу вентиляции примешивались негромкие голоса, чьё-то покашливание, постанывания, словом, все то, что указывало на присутствие людей.
Неожиданно в одном из коридоров раздался удивительно звонкий звук. Ника вздрогнула.
— Ну вот опять! — Катя дёрнулась в сторону коридора, увлекая за собой и Нику.
— Катюша!
Из-за угла показалась маленькая сгорбленная старушка. Она спешила к ним навстречу, ловко переставляя ножки железных ходунков. Ника смотрела, как морщинистые, обтянутые тонкой коричневой кожей руки, приподнимали ходунки, чуть выкидывали вперёд, и тут же старая женщина наваливалась на них всем своим сухоньким телом, и ходунки с грохотом опускались на выложенный плиткой пол. Ника видела серый халат, несоразмерно большой, болтающийся вокруг маленького высохшего тела, тонкие руки и ноги в узлах фиолетовых вен, сморщенное лицо, редкие седые волосы, сквозь которые проступал неровный череп, усыпанный бурыми пигментными пятнами.
— Софья Андреевна, — в Катином голосе послышались сердитые нотки. — Ну что вы опять вскочили? Цокаете своими ходунками на всю больницу, как цирковая лошадь.
Ника прыснула — уж больно нелепо в устах Кати прозвучало это бог весть из каких старинных книжек и фильмов подчерпнутое сравнение — но тут же осеклась, устыдившись своего такого неуместного здесь смеха. Впрочем, Ника успела поймать хитрый взгляд старушки, удивительно умный и цепкий.
— Так ведь движение, Катюша — это жизнь, — Софья Андреевна опёрлась на свои ходунки.
— Вот придёт Анна Константиновна, покажет вам ваше движение, — Катя подошла к старушке, помогла ей оторваться от ходунков, и, поддерживая, повела в палату, тихо выговаривая. — Вы, Софья Андреевна сначала скачете, а потом у вас опять то ноги, то спина, а с лекарствами у нас туго, сами знаете…
Катя говорила вроде бы раздражённо и зло, но Ника не чувствовала настоящей злости в Катином голосе. Напротив, за резкими словами проступала доброта и бесконечная жалость.
Ника вошла в палату вслед за Катей и Софьей Андреевной. От палаты здесь было одно название — маленький тесный закуток со спёртым воздухом, от которого перехватывало дыхание. В этом закутке-загончике едва-едва помещались три койки. Одна — угловая — была занята, на ней, под тонким больничным одеялом угадывалось очертание иссохшего человеческого тела, а другие две — пусты. Катя быстро усадила Софью Андреевну на свободную кровать и поспешила к высокой старухе, безмолвно застывшей у незаправленной третьей койки. Старая женщина, прямая, как палка, руки с большими мужскими ладонями безвольно опущены вдоль тела, смотрела куда-то перед собой немигающим взглядом мутноватых слезящихся глаз.
— Виктория Львовна!
— Ой, Катюша, да оставь ты её в покое, — и, бросив хитрый взгляд на Нику, Софья Андреевна сочла своим долгом пояснить. — Вот, как с утра встала, так и стоит пнём возле кровати. А что с неё взять, ума-то тю-тю, нет совсем. Катюша, — она снова повернулась к Кате. — Катюш, поговори с Анной Константиновной, пусть меня в другую палату переведут, а то я в этом склепе помру раньше времени от скуки. Эта дрыхнет целыми днями, — Софья Андреевна неодобрительно кивнула на занятую койку. — А с сумасшедшими разговаривать, сама умом того и гляди тронешься.
Катя, усадив безвольную высокую старуху на кровать, укоризненно посмотрела на Софью Андреевну.
— А вас уже переводили на той неделе, забыли, да? В восьмую палату. Вы там со всеми разругались.
— В восьмую, тю. К этим ведьмам, — и, перескочив на другое, Софья Андреевна вдруг заискивающе зашептала. — Катюша, ты вечером придёшь к нам?
— Не знаю, дел у меня сегодня много, — Катя нахмурилась, сдвинула свои брови-домики. — Вот переделаю, тогда…
— А ты переделай. Переделай свои дела и приходи. Приходи, Катенька.
— А зачем тебя эта Софья Андреевна вечером звала?
— Да так… я иногда, когда дежурство у меня, прихожу… книжки им читаю, истории всякие рассказываю. Ну что читала или в кино смотрела. Или так… что сама придумаю.
Катя, явно, смущалась и старалась не глядеть на Нику. Шла, быстро переставляя свои небольшие крепкие ноги, так, что Ника едва за ней поспевала.
— Скучно же им, а тут хоть какое-то развлечение. А Софья Андреевна уж очень любит всякие истории. Да и Виктория Львовна тоже, — Катя резко остановилась, сердито посмотрела на Нику. — Ты Софью Андреевну особо не слушай, ну что она болтает. Виктория Львовна ещё в каком уме, не глупее нас с тобой. Просто трудно ей тут… понимаешь.
И Катя снова зашагала, не глядя на Нику.
А Ника шла следом и думала, что вот это и есть настоящая Катя. Не та, утренняя, рассказывающая про толстые ляжки Щербаковой и внутренние больничные дрязги, а вот эта, идущая сейчас чуть впереди неё, в сердитой своей озабоченности скрывающая необъятную доброту.
Настоящая Катя. В настоящей Анниной больнице.
— В детское отделение тоже пойдёшь?
— А у вас и такое есть?
— Есть, — на Катино лицо набежало хмурое облачко. — Так показывать или как?
— Показывай.
Катя как-то странно на неё посмотрела, бросила быстрый взгляд и тут же отвернулась.
Детское отделение было расположено чуть в стороне. Им пришлось пройти по неосвещенному коридору, Ника даже подумала, что это для конспирации, но Катя сердито пробормотала:
— Опять свет не работает. А эти из детского молчат.
Коридор вывел их к игровой площадке — небольшому круглому пятачку, от которого лучами расходились отсеки. Места здесь было чуть больше, чем там, где лежали взрослые. То ли изначально эта часть этажа была так организована, то ли это было сделано намеренно, в заботе о маленьких пациентах.
Ника огляделась, бросила взгляд на детский городок. Безликий и совершенно стандартный — горка, качели, лесенки-лазалки, детский бассейн, заполненный разноцветными пластмассовыми шариками — такие были на каждом этаже, разве что здесь они выглядели более яркими что ли, похожими на брызги весёлых конфетти, которые кто-то, то ли в порыве озорства, то ли случайно разбросал на сером бетоне. Разбросал, а убрать забыл.
На площадке никого не было.
— А… где все? — Ника удивлённо посмотрела на Катю.
— Где-где… тихий час уже вообще-то. В палатах все.
Катя приоткрыла ближайшую дверь. Из полумрака Никин взгляд выхватил ряд кроватей. Рядом с некоторыми стояли капельницы, от которых тонкими змейками тянулись белые трубочки, заползали в детские койки, скрываясь за складками одеял.
— Тут тяжёлые у нас. У них всегда, — Катя хмуро вздохнула. — Тихий час.
Они обогнули детскую площадку, прошли мимо пустующей стойки дежурной сестры. В пугающей тишине из-за дверей палат доносились голоса. Иногда детские. Иногда женские. Перехватив удивлённый Никин взгляд, Катя пояснила:
— Матери. Анна Константиновна, конечно, не приветствует, но тут уж ничего не поделаешь…
Катя горестно развела руками, и Ника почувствовала нехороший холодок, заструившийся по спине. Короткая Катина фраза вместила в себя всё: и тупую ноющую боль, и дикое отчаянье, и рваные клочки надежды. Нике вдруг остро захотелось уйти отсюда, наверх, куда угодно, но она знала, что, даже уйдя, она унесёт с собой эту короткую Катину фразу, и запах стариковских тел, и белые змейки-трубочки, присосавшиеся к худеньким маленьким ручкам, и пустую детскую площадку.
— Не люблю я тут бывать, — тихо сказала Катя. — У стариков куда ни шло, они хоть пожили, а тут.
Она не договорила, просто оборвала фразу, поставив жирную твёрдую точку, подведя черту под обыденной и оттого такой страшной правдой.
— Пойдём отсюда.
Но они никуда не ушли.
— Гаснут как фонарики огоньки последние, спят медведи маленькииии, спят медведи средненькииии…
За незакрытой дверью тоненький детский голосок старательно выводил слова. В этих словах не было жалости, не было обиды, только какое-то упорное усердие, словно певшему или певшей было важно довести все слова до конца, не растеряв от них ни кусочка.
Ника остановилась, пойманная врасплох этим аккуратным голоском, легонько толкнула дверь. В небольшой комнатке (по убранству и раскиданным игрушкам Ника поняла, что это что-то вроде игровой) сидела на стуле темноволосая девочка лет пяти, баюкая синтетического медведя.
— …огоньки не светятся над лесною спаленкой, спит сынок медведицы, спи и ты, мой маленький.
Девочка закончила петь, подняла на них большие лучистые глаза. Сказала очень серьёзно:
— Мама обещала, что придёт в пятницу.
Анна нашла Нику уже под вечер у стариков.
Ника сидела рядом с Катей и слушала, как та рассказывает свои истории. Рассказывала Катя и вправду мастерски, так, что слушатели — юркая Софья Андреевна, её две молчаливых соседки, да ещё парочка стариков — буквально смотрели Кате в рот.
Ника думала, что сама она так, конечно, не сможет. Но ей очень хотелось хоть что-то сделать, как-то помочь, в чём-то поучаствовать. Настоящая Аннина больница, старательно укрытая от посторонних глаз за фасадом обычной клиники, тихонько коснулась души шершавыми стариковскими ладонями, наивной колыбельной для потёртого игрушечного медведя, затребовав от Никиного сердца порывистых добрых дел.
Старики при виде заглянувшей Анны оживились, но Анна, опередив все возможные вопросы и замахав руками — «завтра, завтра, всё завтра» — обратилась сразу к Нике:
— Ты время видела?
О времени Ника забыла напрочь. В этом месте время переставало существовать, а, может быть, и существовало, но совсем по-другому — слишком много здесь было тех, кто хотел бы это время остановить.
— Ладно я замоталась, за две недели тут столько всего накопилось — за месяц не разгребёшь, но Катерина… ей же чёткие указания были даны…
Анна говорила слегка нервно и раздражённо, стремительно вышагивая взад-вперёд по своему кабинету.
— Не девчонка, а сплошная самодеятельность, завтра я уже с ней поговорю…
— Не надо, — Нике хотелось защитить Катю. — Не надо. Катя не виновата, я сама… сама её попросила.
— Ника, — Анна наконец остановилась. — Ты понимаешь, что лифты уже не работают? Тебе придётся задержаться здесь до утра. А ты сказала, что твой отец не знает, где ты. Или всё-таки знает?
Ника отрицательно покачала головой.
— Он думает, что я у друга.
Анна придвинула к себе стул, села перед Никой, внимательно и словно изучающе на неё посмотрела.
— Расскажи, что ты сегодня видела.
— Я…
Ника приготовилась рассказывать долго и обстоятельно, но неожиданно весь её длинный день уместился в несколько коротких фраз, которые прозвучали буднично и сухо.
— Значит, в детском отделении ты тоже побывала.
— Да, — Ника кивнула, отчего-то вспомнила маленькую девочку в игровой и быстро сказала. — Там девочка такая была, маленькая. С игрушечным медвежонком. Катя сказала, что её Лиля зовут…
— Лиля Смирнова.
— Она маму ждёт.
Ника с надеждой посмотрела на Анну, словно, от той зависело, дождётся ли маленькая Лиля маму или нет.
— Безнадёжный случай, увы, безнадежный, — Анна, казалось, пропустила слова про Лилину маму. — Слишком поздно они сюда обратились.
И, видя, что Ника не понимает её, пояснила:
— Так часто бывает. Ребёнок заболевает, а родители, опасаясь, что будет применён Закон, скрывают, тянут до последнего, когда… когда уже ничего не остаётся. Только ждать конца… Если бы мать Лили обратилась раньше, мы могли бы попытаться. Могли бы, но не теперь…
От слов Анны мороз прошёл по коже.
— А её мама придёт?
Анна покачала головой.
— Нет.
Нике захотелось закричать, что так нельзя. Это неправильно. Но она смогла лишь выдавить из себя:
— Почему?
— Да кто ж знает, почему, — в голосе Анны зазвучала боль. — Как привели девочку сюда, так ни разу и носа не показывали. Чужая душа потёмки…
И уже поднимаясь, добавила:
— Пойдём, переночуешь у меня. А завтра посмотрим.
Глава 2. Ника
Ника никак не ожидала, что место, где живёт Анна, окажется обыкновенной больничной палатой. Белые стены, сероватая шершавая плитка под ногами, даже кроватей было две, словно Анна ждала, что ей вот-вот подселят ещё кого-нибудь.
— Устраивайся, — Анна указала на одну из коек, а сама уселась на другую. — Душ, туалет, если надо, сразу тут. За дверью.
Ника молча кивнула. Она только сейчас поняла, как сильно устала. Говорить не хотелось. Да и о чём? Длинный долгий день высосал из неё все силы. Наскоро сходив в душ и приведя себя в порядок, она разделась, легла на кровать, натянула до подбородка одеяло. И тут же её накрыло глубоким, тёмным сном.
— Анна Константиновна!
Ника распахнула глаза, вырванная из сна настойчивым стуком в дверь. На соседней койке негромко чертыхнулась Анна. Встала, нашарила в темноте одежду.
— Анна Константиновна! — стук стал ещё сильней.
— Да иду уже.
В приоткрытую дверь ворвалась узкая полоска коридорного света, на миг ослепив Нику, и тут же исчезла вместе с Анной, выскользнувшей наружу. Ника села на кровати и прислушалась. Из-за двери невнятно долетали голоса: быстрый, высокий, тревожный — незнакомый, и глухой, ровный — Аннин.
Голоса стихли, и дверь снова отворилась. Анна заметила сидящую на кровати Нику.
— Тоже разбудили? — и, не дожидаясь ответа, быстро сказала. — Мне надо сходить к больному, а ты спи. Спи.
Но уснуть Нике так и не удалось. Казалось, Анна ушла и унесла с собой сон. Унесла вместе с тревожным стуком, разорвавшим тихую больничную ночь.
Ника лежала, вытянувшись на узкой неудобной койке и уставившись в потолок. Глаза привыкли к темноте и уже различали неровные и зыбкие тени, рождённые слабым отблеском коридорных ламп, чей свет настойчиво пытался проникнуть сквозь плотно закрытые жалюзи. Как и все остальные помещения в Башне, палата выходила окнами в общий коридор, но Анна, замкнутая и неразговорчивая, даже здесь, в мире людей, старательно оберегала своё одиночество, стремясь укрыться от любопытных взглядов пусть хотя бы вот таким пластиковым подобием занавесок. Ника вдруг почему-то подумала, что здесь, в этой неуютной и необжитой палате совсем не чувствовалось души Анны. Как не чувствовалось её и в квартире наверху, той самой, где состоялся их нервный разговор. Да что там! Даже кабинет главврача, и сама больница существовали как бы отдельно от Анны. А Анна… Анна была сама в себе, везде и одновременно нигде — несла свою душу бережно и осторожно, охраняя ото всех и никому её не открывая.
Это было странно. Вот её, Никина душа — кусочки души — были повсюду. В их квартире, и в комнате школьного общежития, и в Сашкиной коморке, на смятых простынях жёсткой кровати, и в Анниной больнице — везде, где она когда-либо побывала, она оставляла часть себя. А что до отца… отца вообще невозможно было отделить от Башни, его душа жила в Башне, была частью Башни, была самой Башней…
При мысли об отце сердце болезненно сжалось. Сейчас Ника как никогда остро почувствовала его неправоту. Он был неправ. Не мог быть прав, потому что оказалось, что рядом с привычным и правильным миром существовал другой. И в том, другом мире, была колыбельная, которую маленькая девочка старательно пела игрушечному медвежонку, был звук ходунков, ударяющихся об пол, и высокая безмолвная старая женщина глядела в никуда глубокими и умными глазами.
Мир Ники распался на две части. До и после. Вчера и сегодня. И она сама как будто раздвоилась, всё ещё сосуществуя в обоих измерениях.
Та Ника, вчерашняя, рвалась к отцу. Рвалась, всем сердцем желая убедить его, доказать, взять за руку, отвести к маленькой Лиле и высокой Виктории Львовне. Вчерашняя Ника ни на секунду не сомневалась, что отец всё поймет, встанет на её сторону, всех спасёт.
Сегодняшняя Ника не была в этом уверена.
Вчерашняя Ника во всех бедах, что неожиданно свалились на неё, обвиняла Анну.
Сегодняшняя Ника, злясь и по-прежнему не понимая эту странную женщину, в глубине душе, пусть и против воли, испытывала что-то, похожее на уважение.
И эти две Ники отчаянно спорили друг с другом, отгоняя прочь тяжёлый сон.
Мысленный диалог в голове вконец измотал её, и она даже обрадовалась, когда Анна вернулась. Ника приподнялась на локте, заслышав скрип двери.
— Не спишь? — в голосе Анны не было удивления, лишь одна бесконечная усталость. — Ну раз не спишь, я зажгу свет, чтобы в темноте не шариться.
Ярко и нервно вспыхнула потолочная лампа, Ника инстинктивно закрыла глаза ладонью, откинулась на подушку. Ей хотелось расспросить Анну, куда она ходила, но та, не глядя на неё, быстро скрылась за дверью душевой комнаты. Ника слышала, как гудят трубы, и мерно льётся вода. Этот звук напомнил о доме. Отец, вот так же, приходя с работы, шёл в душ, а на все вопросы, эмоции, которые переполняли её, которые хотелось выплеснуть, которыми хотелось поделиться, весело отвечал, махая руками: «Потом, всё потом, рыжик. Я в душ!».
Дом… если подумать, она и спустилась всего на каких-то три сотни этажей вниз, двадцать минут на старом медленном лифте, но иногда… иногда время и пространство измеряются не минутами, а чем-то другим. И сейчас ей казалось, что эта дорога, двадцать минут вниз — путь длиной в целую жизнь. Никогда ещё её дом не был так далёк от неё, как сейчас…
— Что ты завтра скажешь отцу? — лицо у Анны было мокрым, она не вытерла его полотенцем, а глаза красными, воспалёнными, но не от слёз, а скорее от усталости и недосыпа. Ника всего один раз видела, как Анна плачет, и не знала (потому что, откуда она могла знать), а скорее догадывалась, что слёзы Анне несвойственны. Анна, как будто в подтверждении её догадок, поднесла руки к лицу и с остервенением потёрла глаза, словно пыталась этим прогнать сон и усталость.
— Ну, так что ты ему скажешь завтра? — повторила она свой вопрос, оторвав руки от лица, потом усмехнулась и поправилась. — Вернее уже сегодня.
— Не знаю.
Ника и правда не знала, но какое бы решение она не приняла, всё выходило плохо.
— Вот и я не знаю.
Анна принялась медленно, пуговица за пуговицей, расстёгивать рубашку. Ника, как заворожённая, следила за длинными худыми пальцами.
— Думала, приду к нему вчера, поговорю, — Аннины пальцы замерли на полпути. — Скажу: Паша, так ведь нельзя. А он — раз — и всё поймёт. Как раньше…
Ника удивлённо смотрела на Анну. Её худое усталое лицо разгладилось, губы чуть дёрнулись в горькой улыбке, а имя отца, вернее то, как Анна его произнесла — совершенно по-свойски — никак не вязалось с тем, что Анна наговорила о нём вчера.
— Иногда забываешь, что жизнь очень меняет людей. И разводит по разные стороны. Как нас, например, — Анна, забыв о нерасстёгнутой рубашке, тяжело опустилась на кровать, положила ладони на колени и принялась задумчиво их разглядывать.
— Нас, — глухо повторила она. — Меня, Пашку, Бориса…
— Дядю Борю?
— Ну для тебя он дядя Боря, да, — усмехнулась Анна.
Она бросила короткий взгляд на Нику, отметила тень удивления, мелькнувшую на её лице.
— Мы дружили. В детстве, юности. Все трое. Были не-разлей-вода.
— Тогда почему же сейчас вы так ненавидите папу?
Анна ответила не сразу. Ника заметила, что её глаза как будто запали, ещё больше потемнели, черты заострились, и на лице опять появилось уже знакомое Нике замкнутое и холодное выражение.
— Не ненавижу, — тихо сказала она. — Я его не ненавижу. Простить не могу, это да.
— Из-за мамы?
— Да. Из-за Лизы. Из-за всего этого, что вокруг. Из-за Закона…
— Но ведь, — Ника села на кровати, подтянула коленки к груди, обхватила руками, уткнулась подбородком. — Но ведь это же всё из-за нехватки ресурсов. Поэтому так…
Она всё ещё пыталась оправдать отца, хотя сейчас, после всего увиденного, слова оправдания звучали жалко и невразумительно. И Анна это почувствовала. Оторвала взгляд от разглядывания своих ладоней, внимательно и серьёзно посмотрела на Нику.
— Это вам в школе так говорят, — она не спрашивала и не утверждала, её голос звучал ровно и даже как будто безучастно. — Хорошее объяснение про ресурсы. Правильное. Не придерёшься. Только… только вот ты сегодня прошлась по больнице, в палаты позаглядывала, со стариками поговорила, на Лилю Смирнову посмотрела. И?
Анна крепко сжала руки в замок, так, что костяшки пальцев побелели.
— Знала бы ты, сколько раз я уже слышала про эти чёртовы ресурсы, — она вздохнула. — Девчонки-медсестры после школы ко мне приходят, и все как одна про эти ресурсы твердят. Та же Катя, что тебя сегодня по больнице водила. Она тоже те же самые заученные слова мне говорила, про ресурсы… что ж в школе вас хорошо обрабатывают, качественно… Говорила, а потом у меня на груди рыдала, всё спрашивала: как же так, Анна Константиновна, почему же так, Анна Константиновна? А что я могу сказать? Да в общем-то ничего. Все слова и правильные обоснования хороши только до тех пор, пока между тобой и этими словами не встаёт живой человек. И вот тогда… как тогда сказать этому человеку: ну, брат, извини, на тебя у нас ресурсов не хватает?
Анна говорила спокойно, без надрыва, и оттого её слова звучали горько. Страшно. Если бы она опять вспылила, как вчера, стала обвинять отца, повысила голос, это наверняка оттолкнуло бы Нику, заставило бы усомниться в искренности Анниных слов, озлобило бы, но в тихом голосе Анны не было злости, в нём вообще, казалось, не было никаких эмоций, только обнажённая и неприглядная правда.
— Я никогда не думала, что мы с твоим отцом разойдёмся именно в таком вопросе. Даже представить себе не могла. Лучший друг. Всё детство вместе. Понимали друг друга с полуслова, и где, когда Паша свернул не туда, не знаю. Совет его изменил, власть… не многие выдерживают это бремя… Паша вот не выдержал. Но ладно, бог с ним, с твоим отцом. Давай-ка лучше спать. Устала я сильно, да и у тебя был нелёгкий день.
Анна встала, повернулась спиной к Нике, стала разбирать себе постель. Потом погасила свет, уже в темноте стащила с себя рубашку.
Интересно выходит, думала Ника, Анна не только их родственница, сестра мамы, но, оказывается, и близкий друг отца. Но при этом отец ни разу, никогда, даже вскользь, даже нечаянно, не упоминал имени Анны. Он, словно, вычеркнул её из своей жизни, вымарал, убрал все воспоминания в самый дальний ящик, похоронил, замуровал и забыл. Он рассказывал ей о разных людях, даже случайных и проходных, но вовсе не о той, с кем дружил с детства, и это было… так на него не похоже. Ника хотела ещё раз позвать Анну, но та опять заговорила сама.
— Самое ужасное, что я постоянно думаю, что всё напрасно.
— Напрасно? Что напрасно? — не поняла Ника.
— Всё. Больница эта. Укрывание людей.
— Но почему? Вы ведь людей спасаете.
— Спасаем? — голос Анны отозвался горьким смешком. — Разве это спасение? Мы — не спасение. Мы — последнее пристанище обречённых. Знаешь, как раньше лечили людей? Была профилактика, болезнь старались выявить на ранних стадиях, а после выявления боролись, и пусть не всегда, но одерживали победу. А теперь? Лекарств — дефицит, оборудование устаревает и приходит в негодность, участковые врачи на этажах поставлены просто в скотское положение, лечат людей чуть ли не травами и отварами, а их аптечки первой помощи… нет это даже не аптечки, это насмешка какая-то.
Ника хотела возразить, что в той больнице, у себя наверху, где ей приходилось бывать, всё не так. Там есть и оборудование, и серьёзные люди в белых халатах.
— А вот в нашей больнице… — начала она, но Анна её тут же перебила:
— В вашей, это наверху?
— Да. Там всё не совсем так, как вы говорите.
— Конечно, не так, — в усталом голосе Анны послышалась насмешка. — Но ты не сравнивай, пожалуйста, больницу наверху с теми больницами, что ниже. Что положено Юпитеру, то не положено быку.
— Что? — не поняла Ника.
— Я хочу сказать, что всё зависит от того, где тебе посчастливилось жить. Но даже у вас наверху не удаляют злокачественные опухоли, не делают шунтирование, да много чего не делают просто потому, что однажды одному человеку пришла в голову гениальная идея, что всё это не нужно. Не целесообразно.
Ника сжалась на своей койке, потому что она уже понимала, кто это — тот самый «один человек».
— А ведь иногда даже смертельную болезнь можно вылечить, но для этого… для этого нужно вернуть всё, как было до закона. Нужно, чтобы человек знал, понимал: врач не убийца, врач — спаситель. Но пока, увы, мы, врачи, поставлены властями в очень невыгодное положение. Нас не любят. Нас боятся. Люди скрывают до последнего, что с ними что-то не так. Бывает, ходят на работу, уже загибаясь от боли. Потому что знают, как только врач на их этаже, поставит им в карте отметку о смертельном диагнозе, то тем самым он подпишет смертный приговор. Вот и получается, что к нам такие люди попадают — если вообще попадают, конечно — то не лечиться, а доживать.
— И что, никого-никого нельзя спасти? — прошептала Ника.
— Мы пытаемся. Делаем операции. Такие, какие в Башне уже нигде не делают. Если нам кажется, что есть хоть малейшая надежда на спасение — мы действуем. И, увы, тем острее разочарование, когда нам это не удаётся. Как с Тихоновым…
— У которого вы были утром?
— Да, — Анна вздохнула. — Операцию мы ему сделали. И даже, казалось, она прошла удачно. Он пошёл на поправку, а потом ему вдруг резко стало хуже. И стало понятно, что…
Анна закашлялась, как будто ей не хватало воздуха. Как будто вместе с кашлем она хотела исторгнуть душившую её боль.
— Стало понятно, что ему осталось недолго, — закончила она хрипло и, чуть помолчав, добавила. — А ведь ему всего двадцать один год. Совсем мальчик…
— Двадцать один? Я думала… — Ника осеклась.
А что она думала? Что это взрослый человек? Старый человек? А есть какая-то разница? Ей стало стыдно перед Анной, перед этой женщиной, которая не делила людей ни по какому признаку. Просто пыталась спасти тех, кого могла. И тех, кого не могла, тоже пыталась спасти.
Ника неожиданно поняла, к кому так резко Анну сдёрнули с кровати посреди ночи.
— Вы к нему ходили? — тихо спросила она.
— К нему.
— И он… — Ника не договорила, но Анне не нужно было уточнять.
— Да, — Анна завозилась на кровати, поворачиваясь, по всей видимости спиной к Нике. Голос её зазвучал совсем глухо. — А теперь всё, Ника. Всё! Спать. Мы обе устали.
Анна замолчала, и через какую-то минуту её дыхание стало ровным и неторопливым. Уснула.
«А что же я завтра скажу папе? — мысль тревожной птицей забилась в голове Ники. — Что? Что я ему скажу? А ничего». И Ника вдруг успокоилась, лицо её прояснилось. Она ничего не скажет отцу.
Ни завтра.
Ни потом.
Никогда.
Глава 3. Анна
— А теперь всё, Ника. Всё! Спать. Мы обе устали, — Анна отвернулась к стене и закрыла глаза. Слышала, как где-то там, за спиной, на соседней кровати ёрзает Ника. Думает о предстоящем разговоре с отцом? Наверно. Анну и саму это тревожило, не отпускало.
Сейчас она понимала, что всё, что произошло, вся эта череда событий, неправильных и иррациональных решений, случайных встреч и сказанных в запальчивости слов, которые не должны были быть сказаны, но всё же сказаны были, всё это было глупым, бесполезным и даже опасным. Чего она надеялась добиться, открывая этой милой доверчивой девочке глаза, обрушивая на неё суровую правду, грязную, беспощадную, подлую? У Анны не было ответа на этот вопрос.
Наверно, триггером послужило невероятное сходство племянницы с сестрой, такое резкое, болезненное, нарочитое, что это сводило с ума. Не давало сосредоточиться. Пугало. И даже когда они вдвоём спускались утром вниз, сначала несколько этажей пешком, потом на грузовом лифте, Анна ловила себя на мысли, что рядом с ней Лиза, её маленькая Лиза, милый застенчивый рыжик, улыбчивый, как утреннее солнышко. Потом наваждение прошло.
Конечно, внешнее сходство Ники с покойной матерью никуда не делось, но сейчас Анна видела, как за этим внешним сходством, за тонким лицом Лизы, за рыжими растрёпанными кудряшками, за чуть вздёрнутым веснушчатым носом и высоким открытым лбом, проступает Пашка. Пашкино упрямство, Пашкин характер, Пашкина воля. Ника была похожа на Лизу и в то же время не похожа на неё. И когда она говорила Лизиным голосом:
— Анна,
чуть растягивая, как Лиза гласные, на Анну смотрели не Лизины синие глаза, подёрнутые мечтательной дымкой, а твёрдые серые глаза Павла.
Это раздражало и где-то даже злило Анну. Она старалась спрятать свою злость поглубже, так, чтобы эта девочка ничего не заметила. Ведь в общем-то, если она и была в чём-то виновата, то лишь в том, что была живым симбиозом двух людей… двух, одного из которых Анна безумно любила, а другого так же безумно ненавидела.
…И снова из тьмы ночи на Анну шагнуло прошлое.
Четырнадцать лет назад
Павел ушёл, и, начиная с этого момента, Аннина жизнь понеслась под откос. Да и не только её.
Людей в Башне лихорадило. Осознание того, что ты сам или твои близкие могут оказаться в списке лишних людей, пришло к каждому почти сразу же, как только начались зачистки. Исполнительные бригады, сопровождаемые военными (Анна никогда не думала, что в Башне так много военных), начали свои рейды снизу, где на удивление лояльных к вновь принятому закону оказалось большинство. Это объяснялось просто: нижние этажи первыми столкнулись с голодом и пришедшими вслед за голодом болезнями. И пока жители верхних этажей гуляли в парках и оранжереях, ходили в кинотеатры и спортзалы и жаловались разве что на однообразное питание в столовых, на нижних этажах урезали пайки и сокращали выдачу лекарств. Внизу люди больше болели, и старики и больные становились обузой семьям, которые и так еле-еле сводили концы с концами.
Но чем выше поднимались исполнительные бригады, тем чаще возникали стычки между обозлёнными людьми и военными. И всё чаще в ход шли электрошокеры и дубинки.
Нежно-приторный женский голос из громкоговорителя ласково убеждал жителей Башни не собираться большими группами, не паниковать, не препятствовать властям, которые действуют во благо, исключительно во благо…
Анну передёргивало от этого вранья.
На еженедельных совещаниях главврачей больниц Башни глава департамента здравоохранения Ольга Ивановна ровным голосом отчитывалась о результатах проделанной работы, и Анна, слушая её, с ужасом думала, как же так случилось, что из представителей самой гуманной профессии они все превратились в кучку убийц. Ведь никто из них не ропщет, не бунтует, да просто не встанет и не уйдёт демонстративно. Даже она, Анна.
Она с отвращением смотрела на полное румяное лицо Ольги Ивановны, на тонкую указку в холёных руках, которой та водила по экрану с цветными гистограммами и длинными графиками. Указка медленно перемещалась, Анна следила глазами за этим медленным перемещением и чувствовала, как к горлу подступает тошнота.
— Театр абсурда какой-то, — пробормотала она.
Сидящий рядом Мельников, главврач больницы с двести тринадцатого, чуть наклонился, сжал её локоть.
— У вас уже были, Анна Константиновна? — и, не дожидаясь ответа, тут же пробормотал. — Ах да, вы же верхние, чего это я…
— А у вас? — Анна посмотрела на него.
Мельников, всегда такой аккуратист, гладко выбритый и причёсанный волосок к волоску, выглядел серым и помятым.
— Три дня назад. Были, — он слегка запнулся, потом натянул на лицо улыбку и наигранным тоном произнёс. — Да всё не так уж и страшно. У нас они вообще одним днём управились.
Это наигранно-бодрое «одним днём управились» резануло по сердцу. Анна отвернулась от Мельникова, но тут же повернулась снова и горячо зашептала:
— У вас остались какие-то лекарства? Нереализованные. Неучтённые.
— Какие вам надо?
Анна принялась быстро перечислять.
— Из муколитиков ничего нет, антибиотиков никаких тоже, есть кое-что из транквилизаторов, феноксан. Завтра сможете подойти?
Анна кивнула.
С лекарствами была беда. Их и в нормальное время не хватало, а теперь, когда Совет ещё больше ужесточил отчётность и выделил по соглядатаю на каждую больницу, с лекарствами стало вообще плохо.
Самое худшее, что мог придумать Совет, так это снять с терапии всех неизлечимо больных, и то, что они так лицемерно именовали эвтаназией — смертью во благо — для больных обернулось самым настоящим мучением. А у них, медиков, больше не осталось никаких способов, чтобы им помочь.
Те из главврачей, что были порасторопнее, успели припрятать какие-то излишки в самом начале, что-то подправив и подделав в отчётных документах. Анна тоже так делала, но, увы, этого было мало, катастрофически мало, и теперь она отчаянно искала способы пополнить свои запасы, обращалась в другие больницы к коллегам, главным образом, теперь к тем, у которых «уже побывали». Разумеется, с такой просьбой обращаться можно было не к каждому. Тех, кто входили в свиту Ольги Ивановны, можно было исключать сразу. Эти могли заложить, да что там — не просто могли, а сделали бы это с превеликим удовольствием.
Но Мельников, несмотря на свой всегда фатоватый и заносчивый вид, был свой. Жаль, конечно, что у него не осталось муколитиков и антибиотиков — эти были особенно нужны — но и то, что он предложил, было, как нельзя кстати.
«Чёрный» список Анниной больницы был коротким — всего пять человек. Но эти пять детей не были для Анны столбиками на цветных гистограммах Ольги Ивановны — они были людьми, живыми маленькими людьми, и её долг, как врача, как человека, заключался, если не в лечении, то хотя бы в облегчении их страданий. Но Анну лишили и этого. И по нелепому, странному стечению обстоятельств, больше всего это ударило по сыну того, кто был главным виновником трагедии.
У Анны не хватило решимости отменить терапию для Лизиного малыша сразу после того, как вышло распоряжение. Официально, конечно, никакой терапии не было, но неофициально… неофициально Анна прикладывала максимум усилий для того, чтобы поддерживать хрупкую жизнь ребёнка. Но этого было недостаточно, и мальчик умирал. Умирал медленно и мучительно. И Анна ничего не могла с этим поделать.
Она чувствовала свою вину перед сестрой, видела все свои ошибки, начиная с того, что не рассказала Лизе о всей серьёзности и тяжести болезни сына, и заканчивая тем, что так и не решилась сказать о законе, о списке и о том, что ждёт в итоге малыша. Впрочем, о серьёзности болезни мальчика Лиза уже догадалась и сама — трудно было не догадаться. И поняв это, Лиза ещё больше замкнулась, закрылась в своей раковине и оттуда лишь настороженно следила за всеми процедурами, которые Анна делала для её сына. Она уже не спрашивала, поправиться ли малыш, хотя этот вопрос ещё читался в её взгляде, в её осторожных движениях. Анна отворачивалась. У неё не было на него ответа. Она даже пообещать ничего не могла.
К ослабленному организму ребёнка цеплялась любая инфекция, особенно лёгочная. А антибиотиков у Анны не было. Она установила в Лизиной палате жалкое подобие карантина, входила туда только сама, да ещё пускала пару медсестер, из тех, кому безоговорочно доверяла.
— Это ещё зачем? — надзирательница, приставленная к их больнице, толстая тётка с некрасивым плоским лицом, остановила её в коридоре.
— Зачем что?
— Палату Савельевой зачем закрыли? Почему туда никого не пускаете?
— А это что, противозаконно? — взвилась Анна. — Ну-ка ткните мне в распоряжение Совета, где написано, что это запрещено.
Тётка стушевалась и даже как-то разом сдулась, утратив и половину своей важности.
«А, нечем крыть, гадина!» — злорадно подумала Анна.
— Так ну… это, — надзирательница одёрнула форменную курточку. — А что и Павлу Григорьевичу нельзя?
Анна отметила про себя, с каким пиететом та выдохнула имя Савельева.
— И Павлу Григорьевичу нельзя, — отрезала она.
Пашке Анна сообщила о карантине несколькими днями раньше, когда он, растрёпанный и злой, появился у неё в кабинете — впервые после того раза.
— Хочешь, чтобы твой сын подхватил какую-нибудь инфекцию, давай — иди. Таким темпами он у тебя и до эвтаназии не доживёт.
Пашка вспыхнул, но ничего не сказал. Вылетел из кабинета, громко хлопнув дверью.
Анна знала, что малыш в любом случае не доживёт до эвтаназии. После прекращения терапии (те жалкие процедуры, что Анна ещё умудрялась делать, уже ничего не решали) смерть ребёнка был лишь вопросом времени. Да ещё вопросом мучений. И это было самым тяжёлым.
Сколько Анна себя помнила, она всегда хотела быть врачом. Это даже не было связано со смертью матери, нет, Анна знала, что медицина — её призвание. И она не просто желала лечить людей, она хотела большего — она хотела дарить жизнь. И когда, в последний год учёбы нужно было выбирать специализацию, Анна ни секунды не колебалась. Она помнила те первые роды, которые она приняла. Помнила резкий крик ребёнка (это был мальчик, здоровый крепкий мальчик, голосистый, звонкий). Помнила, как её учитель, Армен Иванович, похлопал её по плечу и сказал: «Ну вот, Анюта, первое крещение и такое удачное» и засмеялся. Он всегда её так называл: Анюта. А потом были ещё роды, разные, иногда тяжёлые, иногда неудачные — Анна переживала каждый такой случай тяжело и потом долго сидела над учебниками и разными медицинскими справочниками, чтобы понять, где она ошиблась, если ошиблась, и как сделать так, чтобы избежать этого в дальнейшем. А уж когда Анна стала заведующей родильного отделения одной из больниц, она приложила все усилия, призвала на помощь весь свой перфекционизм и настойчивость, чтобы превратить свою больницу в самую лучшую в Башне.
А теперь? Теперь Анна — не врач, теперь она — каратель.
Анна слышала пересуды за своей спиной, видела, как напрягались лица матерей, когда она входила в палаты, с какой опаской они задавали вопросы о здоровье своих чад, и какое облегчение сквозило в их взглядах, когда она говорила: «У вас всё в порядке». Женщины с детьми, которых она выписывала, не скрывали своей радости, старались как можно быстрей покинуть больницу, торопливо собирая вещи под завистливые взгляды других, которые вынуждены были пока оставаться, и которым было страшно, очень страшно.
Но хуже всех было тем четверым — из списка. Вернее пятерым, если считать Лизу.
Их изолировали от остальных, перевели в отдельный отсек, к которому приставили двух санитарок, прикомандированных откуда-то снизу. Это было похоже на тюрьму, только в роли заключённых в ней были четыре несчастные женщины и четыре больных ребёнка.
— Не пойду я туда больше, — молоденькая медсестра подняла на Анну красное заплаканное лицо. — Эта Руденко, она там воем воет, всех проклинает. Не пойду я туда больше, Анна Константиновна, хоть убейте меня.
— Без меня найдутся желающие, чтобы убить, — голос Анны звучал отрывисто и сухо. — И ничего здесь нюни распускать. Вы медик или кто?
Анна злилась. Не на эту молоденькую и растерянную девчонку, нет. Она злилась больше на саму себя, на то, что ничего не могла сделать. Анна понимала отчаяние находившихся у неё в распоряжении людей, потому что у всех них в сложившихся обстоятельствах не было ничего, кроме наспех состряпанной департаментом инструкции, все слова которой разлетались вдребезги, столкнувшись с воем полубезумной Руденко.
Анна разрывалась на части. Больничные дела, персонал, который приходилось кого успокаивать, кого уговаривать, на кого прикрикивать, Лиза… Особенно Лиза.
У Лизы пропало молоко. Пропало именно сейчас, хотя по всему должно было пропасть ещё раньше. Анне пришлось в спешном порядке искать кормилицу.
В сорок седьмой палате она нашла подходящую женщину, у которой было столько молока, что хватило бы прокормить не только Лизиного малыша, но и ещё парочку. Но та неожиданно воспротивилась.
— Савельевой? Не дам!
От неожиданности у Анны пропал дар речи. Она смотрела на эту здоровую женщину, которая прижимала к себе здорового крепкого ребёнка, и не понимала… отказывалась понимать.
— Но… почему?
— Не дам и всё. И не заставите! — женщина с вызовом посмотрела на Анну.
И Анна видела, что, как это абсурдно не звучит, она действительно не могла её заставить.
Она молча оглядела других женщин в палате. Большинство отводило глаза, те, которые посмелее, смотрели на Анну зло и сердито. Наконец одна из них, словно опомнившись от этого коллективно-бессознательного чувства, что овладело всеми, тряхнула головой и неожиданно звонко в воцарившейся тишине произнесла:
— Да что ж вы… как нелюди-то, — и уже притихшим голосом добавила. — Моё молоко возьмите, Анна Константиновна. А моей Машутке и так хватит.
Ванечке, Лизиному сыну было нужно немного. Совсем немного. И чем дальше, тем всё меньше и меньше.
— Я так больше не могу, — однажды тихо сказала Лиза, и это тихое Лизино «не могу» ударило по Анне больнее, чем все события последних дней. Рука её сама собой нащупала лежащую в кармане пачку феноксана, которую она забрала у Мельникова. Анна тогда ещё подумала: «Надо дать Лизе, пусть хоть немного поспит», и вдруг неожиданно поняла, что думает она вовсе не о Лизе, а о её малыше.
Феноксан мог быть помочь… просто правильно рассчитанная доза. И Лиза будет думать, что всё случилось само, и никогда никто не войдёт в Лизину палату, чтобы на её же глазах отнять её мальчика… Анна почувствовала, что её бросило в дрожь. Лиза, словно услышав её мысли, подняла голову и внимательно посмотрела на сестру. Анна вспыхнула, быстро вынула руку из кармана, словно эта пачка мельниковских таблеток обожгла её.
Увы, эта жестокая мысль засела в сознании крепко. Анна пыталась выкинуть её из головы, ещё больше загружала себя работой, но мысль точила и точила её, словно злой маленький жучок.
Она смотрела, как задыхается Лизин малыш, как он кричит, и крик его постепенно переходит в лающий кашель и затем в хрип, и понимала, что она тоже больше не может… совершенно не может…
— Он уснул, Ань, он уснул, — неуверенная улыбка чуть тронула бледные, до крови обкусанные Лизины губы, озарила уставшее лицо. — Мне казалось, он в последнее время вообще не спит. А тут… уснул, надо же.
Анна боялась встретиться взглядом с Лизой, боялась, что та, лишь посмотрев на нее, всё поймет.
— Да, уснул. Давай и ты немного поспи, а?
— Нет, — Лиза не сводила глаз с малыша. — Нет. А вдруг Ванечка проснётся, а я… а я тут сплю.
Она тихонько засмеялась. Поправила одеялко в кроватке сына.
— Лиза, милая, — Анна подошла. Неуверенно тронула сестру за плечо. — Он устал, намаялся, теперь долго спать будет. Отдохни. А я посижу тут, давай?
Она обхватила Лизу за плечи, притянула к себе, сжала крепко, как в детстве. Тихонько коснулась мягких Лизиных волос.
— Лиза, Лизушка, — зашептала горячо, поглаживая худые плечи, спину, чувствуя пальцами выступающие острые лопатки. — Поспи, Лизонька, поспи, рыжик.
Она почувствовала, как сестра расслабляется, прижимаясь к ней и всем телом откликаясь на ласку.
— Ну разве что немного. Совсем чуть-чуть. Ты ведь посидишь с ним, Анечка?
— Конечно. Конечно, посижу.
Лиза уснула. Малыш… Анна старалась не глядеть в сторону кроватки, где лежал маленький Ванечка. Она взяла бутылочку из-под молока — странно, но именно сегодня он выпил всё, словно… Анна вспомнила, как страстно, не отрываясь, ребёнок пил и пил, как счастливо улыбалась Лиза, Анна уже и не помнила, когда в последний раз видела улыбку на губах своей сестры.
Она убрала бутылку в карман халата, быстро вышла из палаты, дошла до ближайшего туалета и там, казалось, целую вечность она мыла и мыла, бесконечно споласкивала эту чертову бутылку, плакала и не понимала, что плачет…
Она до самой смерти будет помнить крик Лизы. Пронзительный, звериный, полный боли и отчаяния, разрезавший плотный и вязкий воздух больницы. Она ждала этого крика, ждала под дверями Лизиной палаты, но, когда этот крик прозвучал, всё равно оказалась к нему не готова. Вздрогнула, словно её ударили под дых, резко, больно, разом выбив из лёгких весь воздух.
Лизины слёзы, её слезы, беготня медицинского персонала, уговоры отдать мёртвого ребёнка, плач, переходящий в долгий, надрывный стон, крики — всё смешалось в абсурдный ком.
Словно из небытия появился Пашка. Бледный, как смерть, страшный (уже потом Анне сказали, что кто-то из медсестёр ему позвонил). Он тоже что-то говорил, даже не говорил — кричал. Но Анна ничего не слышала, как будто кто-то отключил звук. Она смотрела на перекошенное от боли Пашкино лицо. Видела, как шевелятся его губы. Как Лиза сидит на полу палаты, растрёпанная, полубезумная, прижимая к себе мёртвого ребёнка. Анна даже видела саму себя, как если бы она смотрела со стороны. Вот она подходит к Лизе, садится перед ней на корточки. Начинает говорить. Она говорит и говорит, и Лиза, вдруг обмякнув и разжав руки, молча, сама отдает ей мёртвое тело сына.
И с этого момента звук снова включился, погрузив Анну в какофонию, состоящую из слов, рыданий, криков.
Она помнила, как сунула тело малыша остолбеневшему Пашке в руки.
— Иди! — и видя, что он не слышит, не понимает её, прикрикнула зло и нетерпеливо. — Иди, я кому сказала!
И, уже не глядя на Пашку, медсёстрам:
— Успокоительное, живо! Вкалывайте успокоительное!
Пашку она нашла в морге. Нет, не в морге — морг находился на одном из подземных уровней Башни — она нашла Пашку в той комнате, которую они именовали моргом. Сюда обычно привозили тела, чтобы потом на лифте отправить вниз. Лифт работал только раз в день, рано утром.
Пашка обернулся на звук её шагов.
— Аня…
Его голос звучал растерянно.
— Лизе вкололи успокоительное. Она сейчас спит.
Он молча кивнул. Отвернулся, устремил взгляд на тело ребёнка, лежавшее на столе. Анна отметила, что тело не упаковано в мешок, как обычно. Наверно, Пашка запретил это делать. А может санитары и сами не решились. То ли перед лицом отцовского горя, то ли из страха от того, кто перед ними.
— Ань, наверно, хорошо, что он сам… ну…
— Сам что? — Анна встала рядом с Павлом. — Сам умер, да?
По телу разлилась смертельная усталость. Руки тряслись, и она, как не пыталась, не могла унять эту предательскую дрожь. Она ненавидела себя отчаянно, сильно. Анна сжала свои дрожащие руки в кулаки. Сжала больно, с каким-то удовлетворением почувствовав, как ногти впиваются в кожу.
— Сам умер, да, — Павел судорожно сглотнул.
Она медленно повернулась к нему и физически ощутила, как волна холодной ненависти, отхлынув от неё, окатывает Павла с головы до ног. Его потерянный, жалкий вид, сгорбленная фигура, даже то, что он упорно отказывался называть сына по имени, обходясь безликим «он», словно, такая безликость могла как-то сгладить, нивелировать чудовищность и безысходность момента, всё это заставило Анну задрожать от бессильной и тихой ярости.
— А с чего, Паша, ты взял, что Ванечка умер сам?
— Что?
— Сам он умирал бы ещё несколько дней. Умирал, захлёбываясь мокротой и слизью, которыми были забиты его лёгкие. Умирал, крича от боли… — Анна чувствовала, как ей самой не хватает дыхания.
— Он… он так мучался? — Пашкин вопрос прозвучал тихо, и Анна больше каким-то внутренним инстинктивным чутьём поняла его, чем услышала.
— Мучался? Да мы, Паша, сейчас в Башне все мучаемся. И исключительно благодаря тебе, благодетелю нашему. У меня вон Руденко несколько суток воем воет. Держит на руках приговорённого ребёнка и воет. Ты слышал когда-нибудь, как воет женщина? Не слышал? Так сходи, послушай! А муж Руденко мне весь телефон оборвал, и по-моему, самое цензурное, как он меня назвал, это убийца. Ха-ха-ха, — Анна захохотала, но тут же резко оборвала свой смех. — Впрочем, нет. Муж Руденко мне больше не звонит. Электрошокер или дубинка, как ты считаешь, Паша, чем его усмирили, электрошокером или дубинкой?
Павел молчал.
— А, может, Паша, ты считаешь, что лучше было бы, чтобы твой сын всё-таки дотянул. Хрипя, изгибаясь от боли и задыхаясь, но всё же дотянул до того момента, когда в палату вошли бы специально обученные люди? Да? К ничего не знающей об этом Лизе, и на её глазах…
— Ты не сказала Лизе, что закон уже принят? — перебил её Павел.
— А ты сказал? Сам-то ей сказал? — Анна почти выкрикнула эти слова в лицо Павла.
Она сейчас только заметила, что у него мокрое лицо. Он плакал? «Ну и пусть, и пусть», — с каким-то злым удовлетворением подумала она. И чуть успокоившись, неожиданно ровным голосом произнесла:
— Он умер не сам. Я… я ему помогла. И мне всё равно, что ты думаешь, и как ты теперь поступишь. Мне всё равно, слышишь? И я это сделала не для тебя. А для Лизы.
И она резко развернулась и вышла, оставив Павла одного.
— А что, закон уже приняли?
Лиза сидела перед Анной, неестественно прямая, судорожно вцепившись руками в края стула. Рыжие волосы, тусклые, свалявшиеся, заплетены в растрёпанную косу. Больничный халатик, бесстыдно короткий, открывающий худые ноги, острые коленки. Анна не могла отвести глаз от этих острых детских коленок.
— Лиза, зачем ты встала? Кто тебе позволил? Ты ещё слишком слаба, чтобы вставать. Давай-ка, пойдём, я отведу тебя в палату.
Анна подошла, взяла сестру за руку. Та дёрнулась, посмотрела на Анну мутным полубезумным взглядом.
Лиза так и не оправилась после смерти сына. Большей частью она лежала в кровати, отвернув лицо к стене и молчала. К ней приходила Анна, приходил Павел. Иногда они сталкивались друг с другом в палате Лизы, и, не сговариваясь, делали вид, что ничего не случилось. Пашка сам кормил Лизу, с ложечки, как маленького ребёнка. Переодевал, водил в душ, туалет. Лиза не упрямилась, но делала всё механически, словно робот. И молчала. Она теперь всё время молчала. Вплоть до сегодняшнего момента.
И вот теперь она сидела на стуле у Анны в кабинете, и заданный ею вопрос отчего-то беспокоил Анну сильнее, чем всё остальное. Анна должна была на него ответить, но понимала, что сейчас не тот момент. Нужно ещё немного подождать — Лиза окрепнет, время лечит (оно всегда лечит), и тогда… она или Павел, неважно кто, всё Лизе расскажет.
— Я не спала, а она думала, что я сплю. А я не спала и всё слышала.
— Да кто «она»? Кто «она», Лиза? — Анна опустилась на колени перед сестрой. — Что случилось?
Аккуратно, слово за слово, Анна вытягивала из Лизы информацию.
Дело было в санитарке, которая мыла палаты. Старая ведьма. «Узнаю, кто сегодня дежурил — убью гадину!» — мысленно пообещала себе Анна.
…Лиза, как обычно, лежала лицом к стене, уставившись в одну точку — маленькую выбоинку, от которой тонкой паутиной расползались мелкие трещинки. В палату вошла санитарка, шумно поставила ведро на пол и, нарочито громко стукая шваброй о ножки кровати и стенки тумбочки, принялась намывать полы.
— Спит. В отдельной палате, прямо как королева. И как не придёшь — всё спит. Головы не повернёт, ни здрасьте, ни до свидания. Конечно, сеструха заведующая, муженёк в Совете, большой начальник. Вот тебе и палата отдельная, вот тебе и почести.
Лиза сжалась в комок, не в силах повернуть головы. Ей хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать злобный голос тётки, не слышать гулкие удары швабры о стену. Но она не решалась даже пошевелиться.
А санитарка между тем раззадоривалась всё сильнее.
— Да чтоб они там, в этом Совете, передохли все. Твари конченные. Закон они приняли, понимаешь. Чтоб всех больных, чтоб всех… — она громко шмыгнула носом. — Всех убить. Без разбора. А она тут спит. А мужика моего… эвтанировали третьего дня. Рак у него, третья стадия… ну рак, так он же ещё жил… и ещё бы хоть сколько-то, да протянул. А нет! Не положено! Лекарств, суки, на него пожалели…
Санитарка замолчала, наклонилась, что-то подняла с пола.
— Таблетки… да, а вот у королевы нашей таблетки на полу под тумбочкой валяются. Королеве нашей таблеток не жалко. Конечно, с такими-то родственниками.
Лиза слышала, как санитарка чем-то шуршит.
— Фено… феноксан какой-то, — она бросила блистер на тумбочку. — Конечно, а моему мужику пожалели, а этой… этой не пожалели. Ну ничего… ничего, есть и на этом свете справедливость. Помер ребёночек-то, и сестрица с мужем не помогли, и лекарства припрятанные. Так и надо. Бабы в раздевалке трепались, что, как наша Анна Константиновна, стерва подлая, не старалась, а и то не смогла. Потому что есть на свете справедливость. Есть…
Лиза почувствовала, как швабра гулко ударила о ножку кровати…
Анна зло выругалась.
— А там ещё женщины в коридоре… я пока шла, они говорили, — Лизин голос звучал безжизненно и тускло. — Про закон они тоже говорили, и про… что мой мальчик…
И Лиза неожиданно расплакалась. Громко, горько, уткнув лицо в ладони. Анна стояла перед Лизой на коленях и не знала, не умела найти слова, чтобы её утешить. И вместе с тем надеялась, что горе наконец-то начнет выходить из её сестры, выходить вместе со слезами.
Лизины слёзы закончились так же резко, как и начались. Она подняла глаза на Анну.
— А Ванечка… он был очень болен, да?
Анна кивнула.
— И его совсем нельзя было вылечить? Совсем-совсем?
Синие Лизины глаза смотрели со смесью отчаяния и надежды. Анна поднялась с колен, отошла к столу. Она понимала, что должна сказать сестре, что ребёнка вылечить было нельзя, что он по любому бы умер, и она открыла уже рот, чтобы это сказать, но вдруг вспомнила Пашку, и снова слепая ненависть захлестнула её.
— Он мог бы жить, — сказала глухо. — При постоянном приёме лекарств он мог бы прожить лет до тридцати. Но Совет запретил тратить лекарства на неизлечимо больных.
— Тридцать лет, — эхом отозвалась Лиза. — Тридцать лет.
Анна проводила Лизу до палаты. Уложила её в постель и тихо вышла.
Уже идя по коридору к себе в кабинет, услышала чьи-то голоса и смех за углом. Сама не понимая, что она делает, Анна завернула за угол.
Конечно, стоят. Анна увидела группу женщин, что-то оживлённо обсуждавших рядом с искусственной зеленью рекреационной зоны.
— А что её жалеть-то, эту Савельеву? Нашли тоже, о ком горевать.
Анна узнала в говорившей женщину, ту самую, которая пожалела для Лизиного ребёнка молока. Халат едва сходился на её дородном теле, и верхняя пуговица была готова вот-вот оборваться под тяжестью тяжёлых, молочно-белых грудей.
— Так у неё ж тоже ребёнок умер, ты что?
— Так ей и надо. И ей, и мужу её проклятущему.
Анна почувствовала, как в ней поднимается гнев.
— А ну вон пошли! Все! — Аннин голос сорвался на крик. — Вон! По палатам разошлись, живо! И чтоб ни одну я здесь больше не видела.
Она позвонила Павлу сразу же, как вернулась к себе в кабинет.
— Сегодня же забери Лизу домой, слышишь? Сегодня же! А Нику… Нику можешь пока отправить на время к папе, он присмотрит.
Анна положила трубку и тяжело откинулась на спинку кресла. Оставлять Лизу в больнице было ошибкой. Её ошибкой. Анне казалось, что в больнице, в её-то больнице, никто лучше не присмотрит за её сестрой, но она не учла… не учла людской ненависти, злобы, зависти. Она даже не предполагала, что люди могут быть так злы, так подлы, чтобы отыгрываться и на ком! На Лизе! На человеке, не способном дать им отпор.
Пашка должен забрать Лизу. И забрать сегодня же. Потому что… потому что Анна понимала, что она не сможет защитить сестру. Да она уволит эту санитарку (и сделает это обязательно), но кто даст гарантию, что не придут другие? Кто даст гарантию, что не будет пересудов, случайно и не случайно брошенных фраз? Баб этих злобных, тех, кто ещё вчера заискивающе улыбались Лизе, а сегодня, как гиены, готовы разорвать её на части. А если не разорвать, то пнуть побольней…
Пашка пришёл вечером. Заглянул к ней.
— Сейчас, погоди, я дооформлю выписку и пойдём.
И опять, возвращаясь мыслями в тот день, Анна тысячу раз проигрывала ситуацию снова и снова. Если бы он пришёл чуть раньше. Если бы она заглянула к Лизе. Если бы она тогда не сказала, что ребёнок мог бы жить. Если бы она внимательно присмотрелась к сестре. Если бы она не оставила её одну… Если бы… этих «если бы» было столько, что и половины бы хватило на смертный приговор. Её, Анны, смертный приговор.
Они опоздали.
Анна сразу поняла это, увидев безмятежное и почти счастливое лицо Лизы. Мягкое, расслабленное, удивительно детское, словно смерть стёрла все тревоги и волнения последних дней, обрушившиеся на нее.
Павел тоже это понял. Да, он тряс Лизу, яростно, зло, как куклу, кричал: «Лиза, да очнись ты, Лиза!» и ей, Анне: «Да, сделай ты что-нибудь, ты же врач!», и в то же время Анна видела, что он понял. Он уже всё понял, просто ему отчего-то нужно было кричать, и трясти, и выплёскивать скопившуюся, разрывающую, душившую его злость…
Пустой стакан и таблетки — пустую упаковку из-под таблеток — Анна нашла в мусорном ведре. Феноксан, который она забрала у Мельникова, которым она убила Лизиного сына, который выпал у неё из кармана (должно быть выпал), когда она уговаривала Лизу отдать ей мёртвого ребёнка, и про который она так бездарно забыла. Забыла, что он остался лежать на тумбочке, ровно там, куда его положила санитарка.
— Это тоже… тоже твоих рук дело? — Пашка дышал тяжело и отрывисто. — Сука…
Она отшатнулась, словно, он ударил её. Возможно, он бы и ударил. Но она сделала это первой.
— Не моих — твоих! Это твоих рук дело!
Её слова били прицельно, наотмашь. Они стояли друг напротив друга, два человека, за плечами которых была многолетняя дружба — дружба, перечёркнутая одной единственной смертью.
— Ты сам это сделал, сам! Когда выдвигал свой чёртов закон. Когда подписывал его. Ты приговорил Лизу — считай, убил собственными руками. Но, может быть теперь, — Анна приблизила к Павлу покрасневшее злое лицо. — Может быть, теперь… теперь все увидят, какое зло этот твой закон. Увидят. Не могут не увидеть. Лизина смерть всех отрезвит. А тебя пинком выпинают из Совета, когда все узнают…
Ей почему-то казалось, что именно эта смерть — не тысячи других, которые уже случились — а именно смерть жены того, кто всё это затеял, ляжет зловещей тенью на Пашкин закон, и те, кто принимал этот закон вместе с ним, кто ставил свою подпись, вдруг примерят эту смерть на себя, на своих близких, поймут, что опасность не где-то там, далеко, сотнями этажей ниже, а тут рядом, дышит, дотрагивается холодными пальцами.
Эти мысли вереницей промелькнули в её голове и — она видела — отразились в Пашкиных глазах. Он всё понял.
— Не узнают.
— Ты думаешь, я буду молчать?
— Будешь.
На лице Павла застыла неподвижная маска. Маска, за которой скрывался липкий страх и холодный расчёт. И было странно видеть всё это именно сейчас, в комнате, где лежало неостывшее тело женщины, которую они оба так любили.
— Ты скажешь, что Лиза умерла сама. От сердечного приступа.
— Да как ты…
— Иначе все узнают о том, что это ты убила моего сына. Моё слово против твоего. Как думаешь, кому поверят?
Он шагнул к ней, больно схватил за предплечье, притянул к себе, близко, так, что она видела его расширившиеся зрачки, лёд в стальных глазах.
— Скажешь кому-то про самоубийство Лизы, и я тебя уничтожу. Я уничтожу тебя, Анна.
Он разжал пальцы, чуть отступил и протянул руку.
— Таблетки. Давай их сюда. Быстро.
И она молча отдала ему пустую упаковку из-под лекарства.
Всё остальное, то, что было после, происходило и с ней, и не с ней.
Анна чувствовала себя механической куклой. Её как будто кто-то завел, повернув ключик до упора, и Анна двигалась и говорила на автомате. А потом — раз — и завод кончился. И когда её отец, их с Лизой отец, ставший вдруг таким маленьким и сгорбленным, однажды вечером сказал ей:
— Анечка, что же это… как же теперь, ведь Лизу надо похоронить…
Анна поняла, что наступил её предел, и она больше ничего не может. Абсолютно ничего.
А отец всё говорил и говорил. Анна слушала и не слышала.
— … я звонил в морг, они там говорят: ждите, столько тел на очереди, крематорий не справляется… Аня, ты бы поговорила сама. Я Павлу сказал, а он… я даже не уверен, что он меня понял…Анечка, ведь это не по-людски. Сколько же ей теперь там лежать…
Всеми похоронными делами занимался Борька. Он бегал, бледный, осунувшийся, взъерошенный. Звонил, ругался, договаривался. В морге царила страшная неразбериха. Толпы обезумевших от горя людей, военный кордон, бардак с документами — Анна не выдержала бы там и часа. Но Борис справился. И даже организовал зал для прощания с телом. Хотя в тогдашней ситуации ритуал прощания стал для большинства непозволительной роскошью.
Анне было не нужно это прощание. Ведь то, что лежало перед ними, уже не было Лизой.
Отец плакал. Совсем не по-мужски, а громко, с тонким прерывистым подвыванием, и этот вой резал ухо, заставлял её болезненно морщиться. Анна видела, как Борис закусывает нижнюю губу — детская привычка, выдающая его крайнее волнение, видела, как отводит взгляд охранник, стоявший у дверей. Потом отцу стало плохо, и Борька вместе с охранником вывели его. А они с Павлом опять остались одни. Оба молчаливые, с сухими глазами, словно то, что случилось между ними там, в палате Лизы, выело их душу и выпило все слёзы.
Они так и стояли. Рядом, почти касаясь плечами, и чёрная пропасть отчуждения всё ширилась и ширилась между ними, разводя их по разные стороны жизни.
Анна уткнула лицо в подушку и беззвучно заплакала.
Глава 4. Сашка
День не задался с самого утра. С той самой минуты, когда Сашка был выдернут из душа неожиданным приходом Ники. Он так опешил, что даже ни о чём толком не расспросил её, а расспросить бы стоило. Уже после того, как она ушла, ничего не объяснив, он вспомнил, что забыл забрать накануне из прачечной свежий комплект униформы — синюю форменную рубашку и такие же синие брюки, отличительный наряд младшего состава административного управления — и опять этот промах был связан с Никой. Пришлось в срочном порядке бежать в прачечную, благо та открывалась на полчаса раньше, чем начинался его рабочий день. Народу там было немного, но заспанная женщина, которая выдавала чистое бельё, никуда не торопилась. В отличие от него. В результате на работу Сашка опоздал.
— Поляков, ну что такое? Где тебя носит? — Елена Николаевна, которая считалась в отделе за старшую и курировала всех новичков-стажёров, смерила его недовольным взглядом. Вообще, она не была ни стервозной, ни злой, на многое закрывала глаза, но, когда начинался какой-либо аврал, заметно нервничала, суетилась и часто срывалась на крик. А если это ещё и совпадало с отсутствием вышестоящего начальства, то есть Кравца, становилась просто невыносимой.
Уловив истеричные нотки в её голосе, Сашка понял, что сегодня как раз и первое, и второе, но решил всё же уточнить.
— А Антон Сергеевич…
— Нет Антона Сергеевича. С утра наверху. Ты вчера отчёты проверил?
Сашка кивнул.
— Тогда прямо сейчас быстро на двести третий, к Самохину.
Стоявшая за спиной Елены Николаевны Вера Ледовская насмешливо фыркнула.
К Самохину в полиграфический цех ходить не любили, но раз в неделю всё равно приходилось, в основном за пластмассовыми листами для принтеров. По мнению Сашки, да и не только его, бегать на поклон к Самохину, было работой для мальчика на побегушках, а уж никак не для административного управления — Самохин и сам вполне бы мог выделить кого-то из своей полиграфии для этого дела. Но Самохин был груб и упрям, и даже Кравцу было не под силу с ним сладить.
— Кому бумага нужна, а? — орал Самохин в трубку (он упорно именовал свой вонючий пластик бумагой). — Мне надо? Мне не надо. А кому надо, тот пусть и идёт. А у меня нет свободных людей, чтоб от дела отрывать!
Самохин был хам и хам первостатейный, но то ли ему всё прощали за профессионализм, то ли за ним кто-то стоял, настолько влиятельный, что он мог позволить себе орать даже на Кравца, но с Самохиным не связывались, и раз в неделю кто-нибудь из стажёров бегал на двести третий за «бумагой».
Сегодня эта «почетная обязанность» выпала Сашке.
На двести третьем он проторчал почти до обеда, потому что сначала не было человека, который выдавал эту чёртову бумагу, потом человек пришёл, но не сошлись цифры в накладной, Сашка звонил Елене Николаевне, та долго ругалась, тоже кому-то звонила, ругала Самохина, ругала Сашку за то, что он не проверил, как следует (а когда ему было проверять?), и в итоге, когда Сашка отчалил наконец-таки на лифте с несколькими упаковками бумаги, уже прозвучал гудок на обед.
Наскоро перекусив в столовке, Сашка чуть ли не бегом вернулся к себе в офис, где его снова ждала раздражённая Елена Николаевна. Он сначала подумал, что опять что-то не так с Самохинской бумагой, но дело оказалось во вчерашних отчётах, где он что-то недопроверил. Это было маловероятно, уж в чём-чём, а в этом Сашка был абсолютно уверен, но с начальством не спорят, и он послушно сел к компьютеру. Строчки прыгали, цифры расплывались, Сашка злился, и эта злость мешала сосредоточиться.
Но если б Сашка знал, что будет потом, он бы предпочёл ещё сто раз сбегать к Самохину и сто раз перепроверить отчёты. Потому что ближе к концу рабочего дня у них в офисе появился Савельев.
Уже увидев на пороге высокую плечистую фигуру Павла Григорьевича, Сашка понял, зачем он здесь. Сердце его ухнуло, и под ложечкой неприятно засвербело.
— Саша, пойдём-ка выйдем на пару минут, — негромкий голос Савельева не предвещал ничего хорошего.
Сашка засуетился, подскочил на месте, и Павел Григорьевич, видя это, едва заметно усмехнулся одними уголками губ своего жёсткого рта, и сказал:
— Не бойся, надолго тебя от работы не оторву.
Он кивнул Вере, бросил короткое «здравствуйте» Елене Николаевне, выглянувшей из кабинета Кравца, и, не глядя на Сашку, зашагал широкими шагами к двери. Сашка послушно засеменил следом.
Павел Григорьевич не стал разговаривать с ним прямо у дверей их офиса, прошёл чуть вглубь коридора, до зоны отдыха, которая в этот час ещё была пуста, и наконец повернулся к Сашке. Окинул его тяжёлым взглядом. Сашка внутренне съёжился, вспомнил утренний разговор с Никой, её быструю и невнятную просьбу и похолодел. Он уже понимал, о чём его спросит Павел Григорьевич, но что ему ответить — не знал. Одновременно сознание обожгла мысль, что он забыл написать ежедневный отчёт для Кравца и забыл именно тогда, когда ему было что сказать, что-то, уже выходящее за рамки обыденной жизни семьи Савельевых, что могло быть значимым и, возможно, даже ценным. Конечно, Антон Сергеевич с утра отсутствовал, но если б Сашка отправил ему отчёт с пометкой «важно», то наверняка тот нашёл бы время и ознакомиться с отчётом (Кравец обладал просто уникальным даром везде и всюду успевать), и выдать соответствующие указания. Но Сашка всё прошляпил — из-за чёртова Самохина, из-за работы, из-за дерготни нервной Елены Николаевны — и теперь он стоял перед Савельевым и не знал, совершенно не знал, как ему надо поступить. Он не думал о просьбе Ники. Всё, что случилось утром — и её робкий любящий взгляд, и быстрый неловкий поцелуй, и тонкие пальчики на его плечах — всё это выскользнуло из памяти, улетучилось, как что-то совершенно незначимое и несущественное, и единственное, что занимало его сейчас, это то, что сказать её отцу. Вернее,
Сашка не был бесчувственным негодяем или подлецом, во всяком случае, если бы кто-то так сказал про него, он бы принялся с негодованием это отрицать. Он испытывал нежные чувства к Нике и был даже уверен, что любит её, и уверенность эта была совершенно искренней, как, собственно, и сами чувства, но при этом тот правильный ответ, который он должен был сейчас дать Савельеву, и который должен был удовлетворить Кравца и того другого или тех других, стоявших тенью за Кравцом, вовсе не зависел от этих чувств, не зависел от просьбы Ники, не зависел от того, что произошло между ними вчера.
— Ника у тебя? — сухо спросил Павел Григорьевич и, перехватив Сашкин тревожный взгляд (а Сашка знал, что Савельев прекрасно видит, понимает и его волнение, и его страх — не может не видеть и не понимать), добавил. — С Верой я разговаривал в обед. Она сказала, что Ника к ней не приходила. Значит, она у тебя.
И неожиданно это твёрдое убеждение, прозвучавшее в голосе Павла Григорьевича, всё решило.
— Да, у меня.
«Если он сейчас скажет — отведи меня к ней, или я пойду к ней, я скажу ему про эту Анну», — подумал Сашка, но Павел Григорьевич ничего такого не сказал. Он только ещё раз внимательно посмотрел на Сашку и произнёс:
— Хорошо.
Сашка поёжился. То, как прозвучало это короткое «хорошо», хорошим вовсе не было.
— Хорошо, — ещё раз повторил Савельев. — Пусть так. Мне, конечно, всё это совершенно не нравится, тем более что вам обоим всего по семнадцать лет, но я надеюсь, ты отдаёшь себе отчёт, что делаешь.
Он смерил Сашку взглядом, и Сашка, хоть по росту и не уступал Павлу Григорьевичу, вдруг почувствовал себя маленьким и уязвимым. И дело было даже не в том, что Савельев был крупным, массивным, словно выточенным из тяжёлого грубого камня, а он, Сашка — тонким и худощавым, нет. Дело было в той внутренней силе, которая у Савельева была, и которой не было у него, Сашки, и в опасности, которая крылась за простыми и сказанными ровным тоном словами.
— Я… отдаю. Отдаю отчёт. Мы с Никой…
— Понятно, что вы с Никой, — в голосе Павла Григорьевича зазвучала неприкрытая насмешка. — Теперь смотри сам, парень. За Нику головой отвечаешь. Понятно?
И, не дожидаясь его ответа, повернулся к Сашке спиной и зашагал прочь. Савельеву не нужно было Сашкино подтверждение, его сдавленное и испуганное «понятно», он и так знал — нет у Сашки для него другого ответа. Нет и быть не может.
Сашка стоял посередине кабинета начальника (сесть ему Кравец не предложил), как нашкодивший школьник, и примерно так себя и чувствовал, если не хуже. Кравец ходил из угла в угол, ходил не нервно — он ничего и никогда не делал нервно — а спокойно, легко, чуть пружиня мягкий кошачий шаг. На Сашку он не смотрел.
Отчёт по Савельеву Сашка всё же успел написать до конца рабочего дня и не только написать, но и отправить Антону Сергеевичу. И почти сразу же получил от того короткий ответ: «Задержись». Одно единственное слово, от которого исходила не скрытая, а совершенно явная угроза, заставило Сашку вздрогнуть, и все сегодняшние мелкие косяки и недочёты — опоздание, ошибки в отчёте — показались сущей безделицей.
Кравец наконец-то остановился, взял со стола карандаш, один из тех, что всегда лежали на его столе. Сашкин начальник любил пользоваться карандашами, на планерках предпочитал не электронные презентации, а живое,
— Антон Сергеевич, простите… Я знаю, что виноват…
Сашка замолчал. Рассказывать Кравцу про утренний аврал, Самохина и отчёты не имело смысла, всё это мало интересовало его начальника. Но что-то говорить было надо, потому что Кравец ждал. Ждал, пристально смотря на него.
— Простите, — Сашка ещё ниже опустил голову.
— Бог простит. А я… я — не бог, потому простить не могу, уж извини. И будь моя воля, ты б, Поляков, сейчас, кувыркаясь, вниз летел.
Антон Сергеевич обошёл его кругом, встал напротив Сашки и, приблизив к нему лицо, жёстко сказал:
— Ещё раз и максимально подробно, что тебе Ника сказала утром. Слово в слово.
Сашка принялся ещё раз пересказывать утренний разговор с Никой, не понимая, зачем именно это так нужно Кравцу. Тот внимательно и не перебивая слушал.
— То есть, почему она приняла такое решение, ты не знаешь. А она сказала, как долго собирается там пробыть?
— Не сказала. Но с ней рюкзак был. Да она вообще ничего толком не объяснила. Сказала только, чтобы я отцу её ничего не говорил. Вернее, чтобы сказал, что она у меня. И когда Павел Григорьевич пришёл… Антон Сергеевич, — Сашка с мольбой посмотрел на Кравца. — Антон Сергеевич, а если он придёт ко мне, а Ники нет… А если Вера Ледовская… она же Никина подружка самая близкая… А Вера обязательно придёт, вы Веру не знаете…
Кравец сделал знак Сашке замолчать, и тот сразу осёкся.
— Погоди, не суетись. Сядь, — он кивнул на стоявший рядом стул. Сашка послушно сел. — У вас уже было что?
— Я… вы про что?
— Мать твою, — Кравец негромко выругался. — Спал ты с ней или нет?
Сашка вспыхнул.
— Антон Сергеевич, разве… разве это имеет значение? Это обязательно?
— Шура, — Кравец наклонился к нему и мягким тоном, за которым слышались лёгкие угрожающие нотки, произнёс. — Это обязательно. Обязательно, Шура. Так, да?
— Да.
— И давно? — и видя, что Сашка опять его не понимает, рявкнул. — Спишь с ней давно?
— Н-н-нет… вчера первый раз…
Кравец отошёл от него, присел на краешек стола, и посмотрел на Сашку долгим взглядом. Лицо у Кравца было равнодушное и ничего не выражающее, но Сашка уже знал, что, когда его начальник вот так смотрит, долго и пристально, его мозг лихорадочно решает задачи с тысячей и одной неизвестной. И почти всегда находит верный ответ.
— У обоих что ли первый раз? — наконец чуть насмешливо сказал он. — Или только у Ники?
Сашка почувствовал, как густая краска стыда заливает его лицо.
— Да, у обоих — прошептал он.
«И что она в нём нашла?» — думал Антон, время от времени бросая косые взгляды на Сашку. Он сел за стол, включил компьютер и снова, в который уже раз за вечер задумчиво просматривал отчёт Полякова, длинный, путанный и, в сущности, совершенно бесполезный. Никаких зацепок он не давал и главное — не отвечал на самый тревожный вопрос: с какой вдруг стати дочка Савельева отправилась вниз. А понять это было нужно.
«Вот дура девка», — с какой-то тоской опять подумал он и посмотрел на Сашку на этот раз более внимательно. Тот заёрзал под его взглядом, но голос подать не решился. Такие как он ни на что решиться не могут — поссать без спросу и то не сходят. Труслив, мать родную продаст, и вот — поди ж ты — а с Савельевской девчонкой переспал. Ну, смазлив, конечно, девочкам такие нравятся. Антон беззастенчиво рассматривал Сашку, словно в первый раз. Высокий мальчик, сложен хорошо, светлые, аккуратно постриженные волосы, серые чуть навыкате глаза, правильные черты лица, даже чересчур правильные, и разве что рот немного портил картинку — безвольный, крупный, с опущенными уголками губ, розовых, пухлых, которые органично смотрелись бы на девичьем лице, но на мужском выглядели пошло и несколько инфантильно. Кравец скривился от отвращения.
Идея привлечь к работе этого слизняка принадлежала Литвинову, и, надо сказать, кое-какие плоды это принесло — мальчик был на редкость гибок и услужлив. И хотя таких гибких и услужливых через его руки прошло немало, почему-то именно этот вызывал непреходящее чувство брезгливости, хотя он, Кравец, был не брезглив. Жизнь его самого немало потрепала, прежде чем он добился своего сегодняшнего положения, и Антон и сам, бывало, гнулся и доносами не гнушался — им, парням из низов, особо выбирать не приходится — но Поляков… было что-то такое в этом Полякове, что заставляло иногда Антона сомневаться в правильности принятого решения. Хотя Литвинову видней, конечно.
Кравец вспомнил перекошенное от гнева лицо Бориса после того, как тот прочитал сегодняшний Поляковский отчёт. Вспомнил, как Борис отшвырнул от себя планшет, бросил на стол с такой силой, что Антону показалось, что стекло планшета треснуло. Хотя нет — выдержало.
— И он только теперь докладывает? — прошипел Литвинов. — Только теперь? А что ж не через неделю, не через две? Сука, — он длинно и грязно выругался.
Антон вытянулся по струнке перед Борисом. Формально юноша Александр Поляков находился под его началом, соответственно, часть вины лежала и на нём. И, надо сказать, вина тянула на неслабое наказание, и Антон знал, почему.
— Слушай, а, может, девчонка с Анной не просто так в больницу пошла? — Борис посмотрел на Антона, закусил нижнюю губу, что-то внимательно обдумывая.
Антон терпеливо ждал. Литвинов срывался редко, но, когда срывался, самое лучшее было молчать и не отсвечивать.
— Может, она залетела от этого сопляка?
— Залетела? Думаете, Борис Андреевич, они того? Слишком уж не похоже. Поляков — мальчик робкий и осторожный. Головой, вроде, думает. А в таком деле…
— А в таком деле не головой думают, — резко перебил его Литвинов. — В таком деле другим местом думают. Так что это выясни. Вдруг аборт пошла делать. А чтоб отец не узнал, пацана упросила соврать. Понял?
— Понял.
И вот, по всему выходило, что всё-таки нет, не аборт. А если не аборт, то тогда… тогда дело принимало совсем нехороший оборот.
Глава 5. Борис
То, что Борис ухватился за эту идею с абортом, было глупо, очень глупо, но ему страстно хотелось в это поверить. Хотелось, чтобы всё решилось изящно и просто, но сегодня ему везло, как утопленнику. Борис с усилием потёр виски. Головная боль, которая терзала его с самого утра и которая, казалось, сейчас уже почти отступила, вернулась снова.
Интересно, подумал он, чем же Анне удалось завлечь эту глупышку Нику, что она такого сказала, что Пашина девочка, любимая дочка любимой жены, которую Паша всю жизнь колыхал и оберегал, вдруг бросила своего драгоценного папочку и побежала вниз с малознакомой тёткой. Или верно говорят — родная кровь не водица…
Кравец не стал пересылать отчёт Полякова по почте, принёс сам, ногами. И это, да ещё движения Антона, более осторожные, чем обычно, и выражение его тусклого неприметного лица дали понять Борису, что что-то случилось.
Отчёт был длинный и какой-то невразумительный (это уже потом Борис понял, что мальчик торопился, поэтому складно изложить не получилось) и, если уж говорить начистоту, даже те факты, которые были вроде как новые для него, на самом деле новыми не были. Борис примерно о чём-то таком и догадывался — Пашка с его прямотой и принципиальностью был достаточно предсказуем, да и Анна тоже. Даже самоубийство Лизы не шокировало Бориса, он лишь выругался негромко, дойдя до этого места в отчёте: «сука малохольная!», и его реакция была не удивлением, а скорее презрением, которое он всегда испытывал к этой слабой и, как он считал, не очень умной женщине. Где-то на задворках сознания промелькнула жалость к Пашке, досада по поводу его неумения правильно выбирать баб — промелькнула и тут же пропала.
Убойным в отчёте оказалась концовка, чего-чего, а именно этого Борис никак не ожидал. И главное: этот сопляк сообщал о том, что Ника отправилась с Анной, только спустя почти восемь часов — непростительно, непозволительно поздно! Что Анна успела показать девчонке там внизу, что Ника сумела увидеть сама за это время и понять, оставалось только догадываться, ну и разве что молиться. Хотя молиться Борис не умел.
— Получается, не аборт, — сказал он. Сказал скорее для самого себя, чем для сидящего напротив Антона. Тот это понял, поэтому не ответил. Даже не дёрнулся. Вот выдержка у подлеца, мысленно одобрил Борис. А ведь это и его косяк тоже.
— Ты б хоть для приличия пошевелился, — Борис поморщился.
Антон в ответ лишь вежливо улыбнулся. Значит, уверен, что основная буря прошла, и можно расслабиться. Ну-ну. Внешне Борис тоже оставался спокоен, но только внешне — внутри у него полыхало и пригорало. После прочтения злополучного отчёта первое желание было позвонить Анне, потребовать с неё объяснений. Не позвонил — хватило ума понять, что наскоком ничего не решишь, но от всплеска эмоций не сдержался, хлопнул со всей дури планшетом о стол, хотя хотелось запулить в стену. А ещё лучше в чью-нибудь тупую забывчивую голову.
— Ну? — Борис посмотрел на Антона.
Тот, мгновенно сориентировавшись и поняв, что от него требует начальство, заговорил. Негромко, неторопливо, мягким тоном сглаживая остроту ситуации.
— По вашему приказу связался с Ивлевым. Тот подтвердил, что Анна Константиновна приехала утром вниз с девочкой, племянницей.
Борис удивлённо вскинул бровь. И Ивлев знал и молчал? А ведь не мальчик перепуганный, чай, в курсе, чья дочь Аннина племянница. Антон догадался о его мыслях, но продолжил, по-прежнему не изменяя неторопливому темпу повествования.
— У Сергея Сергеевича с утра была приёмка лекарств, которые Анна с собой привезла, потом он партию очередную готовил.
— Так, — Борис понимающе кивнул.
— А Анна девочку никому из персонала не представила. Ивлев видел только, что одна из медсестер девчонку рыжую по больнице водит.
— Где именно водит?
— Ивлев встретил их во внешней части. Но это ни о чём не говорит.
Борис снова кивнул.
— А вечером, уже после восьми, Ивлев выяснил у той медсестры, что это за девчонка. Уже собирался звонить мне, но я его опередил. На данный момент ситуация такова: Ника Савельева осталась ночевать у Анны. Это точно.
— Ну хоть что-то мы знаем точно, — саркастически усмехнулся Борис. — Твои мысли?
— Есть кое-какие соображения, Борис Андреевич.
Кравец заговорил. Борис, не перебивая, слушал.
«Опасно, чёрт возьми, очень опасно, — думал он. — Но разумное зерно во всём этом есть. Хотя…» Борис посмотрел на Антона.
— Хорошая идея, но рискованная, — произнёс он вслух.
— Согласен, Борис Андреевич. Но это, как запасной вариант. Ведь, если Анна Константиновна ничего девочке не рассказала, то тут и беды никакой нет.
«Эх, — с тоской подумал Борис. — Плохо ты Анну знаешь. Анна — как мина замедленного действия. Причём без таймера. Не знаешь, когда и где рванёт».
— Ладно. Завтра с утра позвоню Анне. Сегодня смысла нет. А там будем смотреть, как карты лягут. Но Ивлева предупреди, чтоб всё подготовил. На всякий случай.
— А Поляков?
— А что Поляков?
— Ждёт дальнейших указаний.
Борис пожал плечами.
— Ну подождёт. Он Савельеву сказал, что Ника у него? Ну и молодец, хоть тут не облажался. Но, — Борис жестом остановил Антона, видя, что тот собирается идти. — Ты там мальчику дай понять, на чьей стороне он играет. Чтоб без глупостей. А теперь иди, — отпустил он Кравца. — Иди.
За ночь Борис успокоился. Хоть и спал плохо, да что там, почти совсем не спал, честно пытался уснуть, но потом плюнул, вскочил с кровати и полночи проходил из угла в угол, думая свои невесёлые мысли. Но, как ни странно, это его успокоило. В голове всё удивительным образом упорядочилось, выстроилось в стройный и логический ряд, и случившееся уже выглядело не таким катастрофическим. К тому же он ещё раз прокрутил в уме предложение Кравца, и чёрт возьми, Кравец опять оказался прав — это отличный шанс, которым грех было не воспользоваться. Более того, это именно то, что поможет ему надавить на Павла. И не просто надавить, а двинуть так, что Паша сам уступит, уйдёт в сторону — ведь единственное, чем его можно прижать к стенке, это его дочь, Ника. А она в данный момент находится достаточно далеко, чтобы любимый папочка мог защитить её. Нет, Кравец всё же гений.
И, поняв это, Борис лёг и наконец-то уснул, а утро следующего дня, даже несмотря на три часа сна, впрочем, довольно крепкого, без мучительных сновидений, Борис встретил бодрым и в приподнятом расположении духа. Вчерашняя головная боль исчезла без следа, и сама голова была свежей и ясной. Борис потянулся, с удовольствием осознавая, что он в общем-то здоровый, красивый и ещё не старый мужик, и эта мысль здорово грела душу. Он улыбнулся сам себе, совершенно уверенный в том, что сегодня, несмотря ни на что, будет удачный день.
На работу Борис пришёл рано, но он всегда был ранняя пташка — с молодости осталась привычка приходить чуть раньше остальных, и эти утренние часы зачастую бывали самыми продуктивными за весь день.
— Доброе утро, Борис Андреевич!
Его секретарша, Алина, была уже на месте. Красивая, подтянутая, она пришла к нему работать десять лет назад совсем юной девчонкой, и за эти годы превратилась в уверенную в себе молодую женщину и — что самое главное — в его правую руку. Когда бы он ни пришёл на работу, она была на месте. Алина знала, что ему нужно, умела предугадать его желания, обладая удивительным женским чутьём и цепким умом, который несведущие люди не всегда угадывали за красивой внешностью и картинной улыбкой. Дураки считали, что он спит со своей секретаршей, но на то они и дураки, чтобы заблуждаться — сам же Борис никогда не путал работу с личной жизнью. Хотя, если дело требовало, то…
— Борис Андреевич, вас Ольга Ивановна ждёт в кабинете.
…а вот это был как раз такой случай, когда дело требовало.
— Давно?
— Зашла буквально за минуту до вас, — Алина широко улыбнулась.
Ольга Ивановна, бессменный руководитель департамента здравоохранения, была одним из членов Совета и по совместительству его старинной любовницей. Борис уже и сам не помнил точно, сколько длилась их связь — едва ли не с принятия Закона — связь, которая, если в самом начале и имела под собой хоть какую-то романтическую подоплёку, то со временем превратилась в сугубо деловые отношения, насколько вообще уместен термин «деловые отношения» применительно к сексу. Впрочем, когда речь шла об Ольге Ивановне, то тут он подходил как нельзя кстати.
— Борис, — Ольга распахнула объятья и шагнула ему навстречу.
Он плотно закрыл за собой дверь, не от Алины, Алина была в курсе и умела хранить все тайны своего шефа, а скорее по привычке.
— Олечка, что ж так рано? Не спится?
Он чмокнул её в щеку. Почувствовал губами дряблую кожу (Ольга была старше его) и едва пересилил отвращение. Наверно, она это поняла, потому что отстранилась от него, и взгляд её стал жёстким и холодным. Борис поспешил исправить ситуацию. Улыбнулся виновато — знал, что его искренняя виноватая улыбка действует на женщин обезоруживающе. Одна улыбка и прямое попадание в цель.
— Литвинов, ты же знаешь, на меня твои штучки не действуют, — сказала холодно, но Борис видел — действуют. Видел по её улыбке, которую она старалась скрыть, по её довольному виду, придававшему ей сходство с сытой домашней кошкой.
Он её ценил. За расторопность, деловую хватку, здоровый цинизм. Ольга умела видеть выгоду, извлекать выгоду, отдавала себе отчёт, что он, Борис, ей нужен, но при этом так же ясно понимала, что она тоже ему нужна. И это было так. Она была одной из тех, на чью поддержку он рассчитывал, и их взаимовыгодные отношения давали ему полное право так думать. Бонусом к Ольге Ивановне шёл её супруг, который в Башне контролировал все финансовые потоки и контролировал их давно и прочно в пользу Бориса. Блестящий финансист, в быту абсолютный подкаблучник, слепо подчиняющийся жене — странные отношения, в которые Борис предпочитал не вникать, понимая, что такая женщина, как Ольга, разрулит всё и без него.
В принципе их с Ольгой деловой альянс вполне мог бы обходиться и без секса, но один раз волей случая оказавшись в одной постели, они продолжали уже по инерции, словно не в силах остановиться. Но и это было бы не так обременительно для Бориса, если б в последнее время в их отношения не вмешался возраст. Не его — её. Ольга старела, и как многие стареющие женщины пыталась наверстать упущенное. В ней появилось даже что-то похожее на ревность, чего раньше Борис за ней не замечал. Это немного его тревожило, хотя и не настолько, чтобы не справиться с этим. По крайней мере, пока Борис справлялся.
— Мы вчера договорились встретиться… — начала она издалека.
— Олечка, я не смог. Не смог, родная. Дела, дела, — Борис горестно развёл руками. — Не сердись. Давай сегодня, а? У меня, да?
— Литвинов, ну о чём ты всегда думаешь? — сказала сердито, но Борис видел, ей нравилось, о чём он «всегда думает». — Где у тебя? Я вообще-то говорила о другом. О деловой встрече…
— Так и я о деловой, ну, — он притянул её к себе. — Но всё вечером, вечером. Не сейчас, хорошо?
Он по-своему понял её намек на деловую встречу. Возможно, она действительно хотела обсудить последнее дело, в которое он её втянул, и которое ей не нравилось, возможно, это был лишь предлог, и ей нужно было убедиться, что её чары по-прежнему на него действуют, но в любом случае Борису сейчас было не до этого. Сейчас основная проблема — это Анна.
— Ну так как? — он потянулся к её губам. — Вечером у меня?
— Ты неисправим, Боря… — она попыталась оттолкнуть его, но как-то вяло. — Боря, ну всё, хватит, хватит… Ладно, вечером. Да отпусти же меня.
Она выскользнула из его объятий. Поправила волосы, улыбнулась, довольно и с чувством превосходства. Обошла его, бросив косой взгляд. Борис подыграл. Уже у дверей обернулась, послала воздушный поцелуй.
— До вечера, Боренька!
Дверь захлопнулась, а игривые нотки так и повисли в воздухе. Улыбка на лице Бориса медленно растаяла. Чёртова баба. Снова вернулась вчерашняя головная боль, сдавила виски тесным обручем.
— Алина, — предупредил он по внутренней связи секретаршу. — У меня важный разговор. Никого не пускать, — и набрал Анну.
Трубку на том конце долго не брали, и это долгое ожидание против воли выводило его из себя. И потому, когда Борис наконец-то услышал голос Анны, его неожиданно прорвало.
— Аня! Ты чем думаешь, Аня? Башкой или жопой? — он начал без предисловия, с места в карьер, на повышенных оборотах, забыв, что обещал себе держать эмоции в узде. Ему самому было непонятно, что его так вывело — появление Ольги в столь ранний час, её намек на последнее дело, а может голос Анны, всегда такой спокойный и невозмутимый. — Ты на кой ляд притащила вниз Пашину девчонку? Ты чего добиваешься? У тебя мозги есть или как…
— Боря, — она попробовала его перебить. — Боря…
— Чего Боря? Чего Боря? Скажешь, она не у тебя, да? Ника не у тебя?
— У меня, — голос Анны дрогнул. — У меня. А тебе, я смотрю, обо всём уже доложили. Ивлев твой…
— А ты Ивлева не трогай. На него хоть положиться можно, в отличие от некоторых…
— Боря, да я сама не знаю, как так вышло…
— А надо знать! Надо знать! Ты хоть понимаешь, что ты нас всех под удар подставила, всех? Я четырнадцать лет, четырнадцать, мать твою, лет тебя покрывал, ты вообще представляешь каково это?
— Я представляю…
— Да не хера ты не представляешь! Сидишь там у себя внизу и думаешь, что всё так просто. А кто всеми проверками занимается, чтобы ни одна зараза про твой схрон не пронюхала? Кто документы тебе делает, а? Кто тебе лекарства достает? Они что, с неба сыплются? Или может у доброго Бори есть волшебная палочка? Ты вообще отдаёшь себе отчёт, чего мне всё это стоит …
Борис опять вспомнил Ольгу, её игривый тон, резко контрастирующий с голубым холодом жёстких глаз, и её недовольство, явственно прорывающееся в словах, вспомнил то последнее дело, на которое Ольгу пришлось буквально уламывать, и которое уже сейчас дурно пахло, и всё это ещё больше взвинтило его.
— Я, как последний идиот, достаю эти сраные лекарства, для тебя, между прочим, Аня, достаю, а ты…
— Боря, да ты меня хотя бы выслушай…
— Я тебя всю жизнь слушаю. Всю свою долбанную жизнь! А ты? Что ты делаешь? Что ты сейчас сделала? К Паше побежала? Да какого хрена… разжалобить его захотела, да? А он тебя вообще когда-нибудь жалел? Он вообще хоть кого-то жалел, а? Неужели за столько лет ты ничего не поняла?
— А откуда ты знаешь, что я у Павла была?
Борис прикусил язык. Ещё до того, как Анна произнесла это, он понял, что почти проговорился. Вот именно поэтому он не стал ей звонить вчера вечером, когда был на взводе — боялся, что скажет то, что говорить нельзя, и вот надо же… стареет он что ли, теряет хватку?
— Догадался, — и, не давая ей опомниться, сердито продолжил. — А иначе как ещё понять, что Пашина дочка у тебя? Шла-шла по коридору, случайно на тебя наткнулась. Так, что ли?
— Ну почти так, — Анна замялась. — Хотя ты прав, конечно. Я была у Павла.
— Аня, мать твою…
— Я ничего ему не сказала! Боря, неужели ты думаешь, что я не понимаю, что сглупила? Понимаю, конечно. Сама не знаю, что меня дёрнуло к нему пойти. Но я ему ничего не сказала. Ничего! А Ника…
Она опять замолчала. Видимо, подбирала слова. Не для того, чтобы оправдаться — не такой Анна была человек, чтобы оправдываться, да ещё и перед ним — скорее, пыталась объяснить самой себе, что случилось. Борис это понимал, но всё равно не переставал злиться.
— Ника случайно оказалась при нашем с Павлом разговоре. А я разозлилась, наговорила лишнего.
— И чего же лишнего?
— Не про схрон, не бойся. Так… просто на эмоциях высказала Павлу про Лизу, — Анна осеклась. — В общем, это тебя не касается.
— Да ну? — опять взвился Борис. — Не касается? Меня, видимо, касается только грязная проза жизни, достать деньги, лекарства, организовать противозаконную больницу… всё это дерьмо… Боря, подай-принеси, Боря, сделай, Боря, помоги… Боря нужен только для черновой работы, а не для высоких материй. Где высокие материи, там «это тебя не касается» …
— Да я не это имела в виду, Боря! — Анна с шумом выдохнула. — Боря, прости меня. Я вовсе не считаю тебя кем-то вроде «подай-принеси», нет, конечно. Просто это… это слишком сложно, слишком больно. Для меня… Особенно, когда это касается Лизы, а тут… Боря, Ника так на неё похожа, на Лизу… господи…
— Что ты ей всё сразу и выложила? — Борис не удержался от сарказма. Что угодно, но упоминание этой дуры-Лизы его никак не трогало.
— Да не сразу. Ты вот сказал, мол, шла по коридору и встретила Нику, а ведь почти так и вышло. После нашего с Павлом разговора мы с Никой ещё раз встретились, совершенно случайно. И всё, господи, — Анна почти застонала. — Всё случилось как-то само собой.
Она принялась пересказывать свой разговор с Никой. Путанно, перескакивая с пятое на десятое. Этого не было в отчёте Полякова, и Борис не мог это знать, но слушал он Анну вполуха. Всё получалось нескладно, по-идиотски. И по большому счёту он, Борис, сам того не зная, со вчерашнего дня ходил по ниточке. Это просто чудо какое-то, что девчонка до сих пор ещё ничего не сказала отцу.
— … а когда она утром ко мне пришла, для меня это стало вообще полной неожиданностью. Ну не могла я её оттолкнуть в этот момент, ты же понимаешь…
«Ещё бы, — подумал Борис. — Если б оттолкнула, тут бы нас всех и прихлопнуло. Сообразить бы ничего не успели». И он в который раз мысленно поблагодарил всевышние силы, если такие вообще существуют, что Савельев ещё до сих пор не в курсе.
— Боря, я не думаю, что она расскажет отцу.
Борис чуть не поперхнулся.
— Аня, ты же взрослая баба, а рассуждаешь, как подросток-идеалист. «Не думаю, что она расскажет отцу», — передразнил он. — А я вот думаю. И знаешь почему? Да потому что я четырнадцать лет наблюдал, как Паша свою девочку растит. С рук не спускает. Да он на свою Нику надышаться не может. И девчонка ему в рот смотрит. Да она, если ты хочешь знать, как только наверх поднимется, так сразу всё своему папочке и выложит.
Он замолчал. Анна на том конце молчала тоже.
— Борь, — сказала она наконец. — И что же теперь делать?
Ну вот, опять двадцать пять. Борис потёр пульсирующий висок. Всё, как всегда. Эти чёртовы идеалисты, что Анна, что Паша, они горазды только о высоком рассуждать, но, как только приходит час убирать говно, так сразу «что же теперь делать?». Да этот сраный мир давно бы рухнул, если бы не такие люди, как он, Борис.
— Она всё ещё у тебя?
— Ника? Да, у меня.
— А когда собирается уходить? Сегодня? Завтра?
— Да пока вроде вообще не собирается.
Борис отметил, что в Аннином голосе нет уверенности. И это, конечно, было плохо, но что есть, то есть.
— Ну вот что, — сказал устало, уже понимая, что злость отступила. — Вот что. Если вдруг Ника соберётся домой, ты меня предупреди. Но вообще… вообще постарайся всё же пока не отпускать девочку. Главное, чтоб она самостоятельно от тебя без твоего ведома не свинтила.
— Да как я её удержу? Привяжу к себе что ли?
— Блин, Аня… ну забери у неё пропуск. Скажи, что для оформления на время пребывания в больнице нужен… придумай что-нибудь.
— Ну хорошо, — неуверенно произнесла Анна. — Я придумаю. Только не злись. Ладно, Боря?
Конечно, натворила делов, а теперь — Боря, не злись. Борис положил трубку и посмотрел перед собой невидящим взглядом.
— Что ж, — сказал сам себе вслух. — Значит, план Б.
Он быстро прокрутил в голове, что надо сделать: связаться с Ивлевым, чтобы держал девчонку под контролем, выдать инструкции Кравцу по организации ключевого совещания Совета, где будет объявлено о смене власти, подготовить своих людей и ещё раз переговорить с Ольгой по поводу
Глава 6. Кир
— Тридцать два, тридцать три, тридцать четыре…
Кир сидел на парте и вслух считал, сколько раз Вовка Андрейченко уже отжался от пола. Делать было всё равно нечего — за те две недели, что они находились здесь, запертыми на этаже и всеми позабытые, потому что никто так и не приехал, они изучили всё вдоль и поперёк, заглянули, казалось, во все щели и закоулки.
Лёха Веселов сидел в углу, равнодушно листал найденную тут же брошюру, время от времени кидая угрюмые взгляды на пыхтящего Вовку. Почему-то именно по неунывающему Лёхе их вынужденное затворничество ударило сильнее всего, и Лёха не просто загрустил, он скис, поник, расплылся, и было такое ощущение, что жизнь с каждым днём по капле уходит из него. Вторым человеком, которому приходилось также тяжко (и это тоже бросалось в глаза), оказался их бригадир Колобок — его Кир заметил среди остальных людей только на третий день после того, как их привезли на этаж.
Иногда Кир думал, что, будь у них с собой наркота, Лёху бы это хоть чуть-чуть взбодрило, но у них её не было. Вернее, запасливый Андрейченко взял с собой пару пакетиков холодка, но закинуться им так и не удалось. Бахтин, у которого, как у заправской ищейки, был нюх на такие вещи, остановил их в коридоре, когда они направлялись в дальний туалет, чтобы хорошенько там оттянуться, и безо всяких реверансов велел вывернуть карманы. Забрал оба пакетика, а потом ловко и привычно обыскал, заглянув под все обшлаги и воротнички.
— Если ещё где прячете, советую принести самим, — сказал спокойно и даже ласково, и Кирилл тогда понял, что, будь у них ещё что-то припрятано, они бы действительно принесли сами, дрожа и виляя мокрыми хвостиками.
— Слушай, тебе не надоело? — Лёха отшвырнул брошюру в сторону и зло посмотрел на Вовку.
Тот остановился, а потом, ловко спружинив, упругим мячиком вскочил на ноги.
— Надоело, — Вовка отряхнул руки. — А что ещё делать? Киснуть как ты что ли?
Лёха насупился.
Из всех классов этой всеми забытой школы они выбрали один из дальних, откуда были видны огромные окна, идущие по наружной стене Башни. Так захотел Вовка Андрейченко. Кир уже понял, его другу нравится глядеть на тот, другой мир, что расстилался перед ними за мутными и грязными стеклами окон, на тёмно-серый океан, сливающийся у горизонта с таким же тёмно-серым небом.
— Тоска, — говорил Лёха, и Кир чувствовал, что очень скоро слово «тоска» заменит в Лёхином лексиконе все остальные слова.
Веселов практически всё время теперь сидел в углу, то угрюмо наблюдая за ними, то листая найденные в классе брошюры и буклеты, напечатанные на тонких пластиковых листах. У них в Башне на таких печатали учебники, справочники и некоторые книги, в основном детские. Пластик был неубиваем, а оттого практичен и удобен. И главное, именно этой чёртовой пластмассы было много — она составляла едва ли не девяносто процентов всего, что вылавливали в море бригады мусорщиков. Книги, напечатанные на таких пластиковых листах, внешне мало чем отличались от бумажных, страницы были такими же плотными и тонкими, но, тем не менее, разница была, и те, кто хоть однажды держал в руках настоящую бумажную книгу, это знали. Но бумажные книги были только в библиотеках, и на вынос их не давали. Бумага, в отличие от пластика, материал не вечный — живой, а всё живое однажды умирает.
— Сдохнем мы здесь все, — сказал Лёха.
Кир вздрогнул. Сам того не замечая, Лёха Веселов озвучил его мысли. Они кружились и кружились в его голове вот уже несколько дней, и всё чаще Кир замечал отзвуки этих мыслей на лицах и в глазах других людей, но каждый раз старательно убеждал себя в том, что ему только показалось.
Сначала они все ждали. Кто чего. Кто-то — горячих обедов. Кто-то — лекарств. Кто-то — бригаду медиков. Но совершенно неважно, что или кого ждал каждый из них, потому что, в сущности, это было одно и то же — людям необходимо было убедиться, удостовериться, что о них помнят, что о них не забыли, что они живы.
И на второй, и на третий, и даже на пятый день у лифта обязательно кто-нибудь дежурил, боясь пропустить тех, кто должен был приехать, но потом эти дежурства как-то сами собой сошли на нет. И удивительно, первым, кто сдался, был Егор Саныч, врач. А вот отец Кира верил. Верил даже сейчас, спустя две недели, и каждый день как на работу ходил к лифту. Кир слышал, как однажды Бахтин сказал:
— Иван, ты же знаешь не хуже меня — всё зря.
Но отец лишь сердито зыркнул на него — у него была своя вера и своя правда.
Подливала масла в огонь и Марина. Она целыми днями сидела у себя в углу и тихонько и напевно бормотала:
— Им на нас наплевать… они людей не жалеют…
Эта женщина так и приклеилась к ним, стала тенью, блёклой, выцветшей, до смерти надоевшей. Кирилл видел, что она раздражает отца, даже не нытьём, а самим присутствием, да и мать, терпеливая и понимающая, уже порядком от неё устала, но и прогнать Марину от себя они то ли не могли, то ли не умели.
Про карантин, тот самый, который и послужил причиной того, что их всех заперли здесь, уже давно никто не вспоминал. Заболевших среди людей не было. Нет, в самые первые дни кто-то подкашливал, а особо мнительные жаловались на недомогание, бегая в медпункт и требуя от Егор Саныча или медсестёр помощи и лекарств. Некоторых — настойчивых и настырных — Егор Саныч помещал в медсанчасть, но и те, спустя пару дней возвращались к своим семьям. Лекарств у медиков всё равно не было, а от того, что тебе три раза на дню измеряют температуру, как-то не поправишься.
— Слава богу, хоть это не настоящие больные, — бормотал себе под нос Егор Саныч. — А так, симулянты.
Бахтин, который почти всё время находился подле доктора, усмехался:
— А что, Егор, нам от этого легче что ли?
— Да какое, Роман! — Егор Саныч в сердцах махал рукой.
После той вспышки непонятного помешательства у лифта Бахтин взял на себя охрану и ежедневную выдачу сухих пайков. Получая паёк на всю семью, Кир видел, как с каждым днём тают их запасы, как растёт гора пустых коробок в углу, и до него постепенно доходило, почему тогда Бахтин так яростно бросился защищать привезённый им сухпай, почему так настойчиво требовал вернуть всё, что было в запальчивости расхватано.
— Иван, побеседовать бы нам надо, — Бахтин вырос на пороге того класса, где ночевала семья Шороховых, загораживая широкими плечами дверной проём.
Отец вскинул голову и, мгновенно поняв, что от него хочет Бахтин, поднялся и без слов направился к нему.
— Пацана своего возьми с собой.
Брови отца вопросительно поползли вверх, да и сам Кир был чрезмерно удивлён, если не сказать больше. Спорить отец с Бахтиным не стал, равно, как и спрашивать. Просто сделал знак Киру собираться, и Кир тут же вскочил.
Он думал, что Бахтин поведёт их в медпункт, именно это место служило на этаже своеобразной точкой притяжения, но медпункт они миновали и, пройдя длинным коридором, остановились напротив пассажирского лифта. Шахт пассажирских лифтов было больше, чем грузовых, и они, также как и грузовые, пронзали всю Башню насквозь. Пользовалось ими только высокое начальство, которому западло было спускаться и подниматься вместе с остальными работягами. Время от времени, Кир слышал, как гудел, поднимаясь, какой-нибудь пассажирский лифт, но в общем повседневном шуме Башни этот гул был едва различим.
Кирилл чувствовал, что Роман Владимирович привёл их сюда не случайно, хотя у лифта они тоже не стали задерживаться, прошли в помещение напротив, достаточно просторное, больше, чем обычные классы и скорее напоминающее какой-нибудь актовый зал, будь в нём стулья или что-нибудь в этом роде.
Они были не первыми, здесь уже находились люди — в основном мужики, некоторых Кир знал или уже видел. Кир заметил Егор Саныча и Надю, его правую руку, а также Вовку Андрейченко с родителями.
— Ну-с, уважаемые, — в своей привычной манере обратился Бахтин к собравшимся. — Подведём неутешительные итоги. Сухпай мы почти подъели. Завтра я раздам последнее. Останется совсем чуть-чуть, но это уж, наверно, побережём для деток.
Тишина, повисшая в зале, была долгой и тягучей. Она растягивалась и растягивалась, рискуя приблизиться к своему опасному пределу и лопнуть — взорваться, разнеся в клочья охватившую людей тревогу. Но Бахтин, как умелый дирижёр, довел паузу почти до конца и, не давая ей оборваться, снова заговорил:
— Это плохо. Из хорошего — у нас пока есть вода в кулерах. Её будем экономить. И надо набрать в пустые ёмкости воду в туалетах.
— А это ещё зачем? — спросил кто-то.
— Сейчас объясню, — Роман Владимирович присел на край стола — единственный предмет мебели, который здесь был. — Не знаю, заметили ли вы, но сегодня утром нам перекрыли вентиляцию. Заметили? Нет? Я вот заметил. Проснулся и не услышал привычного гула. Знаете, как будто кто-то часть тебя забрал.
Кир отчего-то улыбнулся — уж больно тонкое сравнение выдал этот мужик, который на вид был воплощением лишь грубой физической силы.
— А раз перекрыли вентиляцию, могут отключить и воду. И у меня такое ощущение, что отведенный нам здесь срок кончается.
— Значит, за нами приедут. Конец карантину, — сказал отец Кира. Он упрямо насупился и уставился на Бахтина, словно продолжая давний спор, начатый между ними.
— Ты — идеалист, Иван, — примирительно вздохнул Бахтин и, повернувшись к Егор Санычу, сказал. — Давай. Теперь твоя очередь добивать. А то, что ж всё я да я.
Тот откашлялся, потёр переносицу, и, стараясь не глядеть на столпившихся вокруг людей, медленно заговорил:
— Я считаю, что это не карантин. В смысле, всё было обставлено, как карантин, но такое ощущение, что кому-то просто надо было собрать здесь людей под любым удобным предлогом. Нам с Надей и Ириной, ещё в департаменте здравоохранения, дали чёткие инструкции — действовать строго по карантинному протоколу. Мы были готовы к тому, что среди людей будут заболевшие, но… их не было. Вы и сами всё видели. Никто не заболел. А ведь на предкарантинном совещании нам озвучили довольно страшные цифры: количество заболевших и даже умерших было достаточным для организации карантина. Но тогда почему… почему этого не случилось здесь?
— И почему же? — хмуро спросил отец Кира.
— Да потому, Ваня, что болезнь была кем-то срежиссирована. Но кем — это вопрос. И зачем. Ну… или кто-то поддался панике, не разобравшись. Сезонное ОРВИ всё ж таки имело место. Или власти уже экономят лекарства даже на простых заболевших, вот таким бесчеловечным образом… Не знаю…
И, сказав всё это, Егор Саныч как-то поник, ссутулился, стал ниже ростом.
А люди, вдруг разом очнувшись, загалдели, зашумели. Кто-то выкрикивал: «Правильно, всё верно Егор говорит!», кто-то, как и отец Кира сомневался, приводил свои доводы, и лишь Бахтин, чуть отойдя от остальных в сторону, помалкивал и словно ждал, когда все выпустят пар. Так оно и случилось, и, иссякнув, люди замолчали.
И тогда Роман Владимирович снова взял слово.
— Кирилл, — он неожиданно повернулся к Киру. — А ты не хочешь нам кое-что рассказать?
— Я?
— Ты-ты. Про то, что произошло у вас в теплицах, с этим, как его, — он повернулся к Колобку, который тоже был среди присутствующих. — Как, Женя, его звали?
— Лазарев. Олег, — пробормотал осунувшийся и утративший свою привычную округлость Колобок.
— Вот-вот. С Олегом Лазаревым.
И по острому взгляду Бахтина Кир понял, что тот откуда-то всё знает.
Глава 7. Кир
Кто рассказал Бахтину о Лазаре и о наркоте, Кирилл так и не узнал. Сначала было не до этого, а потом и тем более. Это мог быть Колобок, сложивший два плюс два. Или Вовка Андрейченко, которому Кир всё разболтал. Или Лёха, что было наиболее вероятным, судя по моральному состоянию, в котором тот находился последнее время. Но это было уже неважно. Важно, что Бахтин знал и ждал, когда Кир расскажет обо всём сам.
Кирилл повёл плечами, словно, ему стало зябко. Посмотрел на отца, встретился с его холодным взглядом. Отец ещё не знал, что он сейчас расскажет, но уже предчувствовал, что ничего хорошего. И его предчувствие было верным. После неудачного опыта наркодилерства отец взял с Кира слово, что он больше никогда не будет иметь дел с наркотой. Кир, конечно, пообещал и даже в тот момент совершенно искренне, но жизнь, как известно, вносит свои коррективы. Вот она и внесла.
— Давай, Кирилл, не задерживай нас. Рассказывай, — потребовал Бахтин.
И Кир, стараясь не смотреть на отца, начал свой рассказ. Про пакетик с холодком, которым они собрались закинуться с Лёхой, про Лазаря, про то, как нашёл его спустя час в туалете. Его слушали, не перебивая, но вряд ли понимая до конца.
— Ну и что, Роман, ты хотел всем этим показать? Что мой сын — наркоман и придурок? Так это, — отец презрительно посмотрел на Кира. — Это я и так знаю. А теперь и все остальные…
— Ваня, остановись, — прервал его Бахтин. — Ты сейчас не о том думаешь. Совсем не о том. Связь… связь улавливаете? Между холодком и теми, кто заболел?
Он обвёл всех взглядом.
— Да нет никакой связи, не начинай! — раздражённо выкрикнул Егор Саныч. — Строишь тут заговоры конспирологические.
— У нас в бригаде Юрку увезли с такими же симптомами: кашель и пена пузырями. А Юрка…
— Бухарик твой Юрка, что я не знаю.
— Бухарик и торчок.
Егор Саныч покраснел и насупился. На его лице появилось упрямое и неуступчивое выражение. Видно, этот спор между ними начался не сегодня.
— Ну а смысл нас здесь из-за каких-то доторчавшихся наркоманов запирать? — подал голос кто-то из толпы. — Да ещё целыми семьями. С детьми.
— Вот и я про то толкую, — вконец рассердился Егор Саныч. — Это Рома у нас детектива из себя разыгрывает.
— Я пытаюсь понять, — спокойно сказал Бахтин.
— А что нам это даст? Что?
Все опять замолчали. Кир скосил глаза на отца. Тот стоял, опустив голову, и угрюмо рассматривал свои ботинки.
— Ты сам только что сказал, Егор, что болезнь, возможно, срежиссировали, — Бахтин не сдавался.
— Ну сказал. Но это одна из версий, причём самая дикая.
— Это могло быть просто совпадением, — подал голос отец Кира, который наконец-то оторвался от созерцания своих ботинок. — Просто случайным совпадением, которое привело к тому, к чему привело.
— Или совпадением, — согласился Бахтин. — Что не отменяет вопроса, почему нам дали сухпаёк на две недели и аккурат ровнёхонько через эти же две недели вырубили вентиляцию. Прости, Ваня, — Бахтин поднял руку, предвидя возражение со стороны Шорохова-старшего. — В то, что за нами завтра приедут с песнями и музыкой, я не верю. А вот в плохое — вполне. И Егор, хоть у нас с ним и расходятся мнения по поводу причины нашего так называемого карантина, тоже не верит в хорошее. Правда, Егор?
Все обернулись к Егор Санычу. Тот сморщился, как от зубной боли, и, понимая, что от него ждут ответа, почти выкрикнул:
— Да! Не верю! В то, что эти, — он ткнул пальцем вверх. — Что эти наверху о нас пекутся, да не смешите меня. Нам, участковым врачам, лекарств почти не выдают уже я даже забыл сколько лет. Вот вы ко мне приходите: Егор Саныч, у меня то, у меня это, Егор Саныч, дай таблеточку. А что я дам? Что? Скоро заговорами лечить начну. Придёт больной, я ему на ушко пошепчу хрень какую-нибудь и будь здоров. Ну или помирай.
Егор Саныч зло посмотрел на всех.
— Четырнадцать лет назад им потребовалось сократить количество людей в Башне, и что? Кто-нибудь пикнул против закона Савельева? Хоть один? Нет. Все проглотили. И до сих пор глотаем. Я так думаю, — доктор неожиданно сбавил обороты и заговорил уже спокойнее. — Я так думаю, совпадение это или не совпадение, но заперли нас тут намеренно, и никто никого лечить не собирался. Потому что, как я уже сказал — нечем. И если бы у нас была настоящая эпидемия, мы бы тут все друг за дружкой потихоньку окочурились. Власти ж это прекрасно понимают. И тому же Савельеву, что миллион людей уничтожить, что сто шестьдесят — да какая разница. Во имя идеи людей не жалеют.
Все разом заговорили. Спорили, перебивая друг друга. Егор Саныч опять что-то зло выкрикивал, сердито басил отец. Бахтин, который более-менее сохранял спокойствие, старался сгладить наиболее острые моменты, когда напряжение между людьми достигало своего предела, так что, казалось, начинало искрить.
Кирилл отошёл в сторону, к стене. Прислонился. Он плохо понимал, о чём все спорят. Больше всего его волновала реакция отца, то презрительное отношение, которое он не скрывал: мой сын — придурок и наркоман…
— Ну че, Кирюха, вот это замес.
Кир и не заметил, как Вовка подошёл к нему, встал рядом.
— Ты о чём? — спросил он равнодушно.
— Так о том, что говорят. Что нас, походу, отсюда никто не собирается забирать. И жрачка почти закончилась. Твой отец не верит, а как по мне — прав Бахтин, капец нам всем тут настанет.
— Да, я считаю, Савельев тут очень даже причём. Его почерк, — высокий голос Егор Саныча перебивал все остальные голоса. — Это именно его манера: избавляться от проблемы радикально. И если в Башне действительно думали, что это была вспышка эпидемии — да-да, Рома, тут как раз и могли наложиться эти случаи с местными наркоманами — то Савельев вполне мог отдать приказ изолировать всех контактирующих, без лечения, без содержания. Это самый действенный способ локализовать болезнь — избавиться от носителей.
— Я не думаю, что это Савельев…
— Рома, я понимаю, ты на него работал, у тебя какие-то личные завязки, но… Савельев политик…
Голова трещала и разламывалась. Кир уже давно потерял нить разговора — то, о чём говорили взрослые, было далеко, непонятно. Пусть сами решают, думал он, это не его забота, совсем не его…
Его мысли, бестолковые, бессвязные, были прерваны отцом.
— Иди к матери, — сухо приказал он. — Скажи, пусть рано не ждёт.
Утром следующего дня Кирилл проснулся поздно. Даже удивительно, потому что, вернувшись накануне с собрания, Кир думал, что не заснёт до прихода отца, но вырубился почти сразу, словно, его отключили — провалился в глухой, без сновидений сон. Он не слышал, когда вернулся отец, что он говорил матери, и, наверно, это к лучшему. Встречаться с отцовским, полным презрения взглядом не хотелось.
Кир осмотрелся — родителей не было. Только сопела Марина в своём углу, свернувшись калачиком на тощем спальнике.
— Э, а где все? — осторожно позвал он.
Марина зашевелилась, но ничего не ответила.
— Ну и дура, — выругался Кир, мало заботясь, что она его услышит. Настроение было ни к чёрту.
Он поднялся, сходил до туалета, умылся. Кир делал всё, не торопясь, надеясь в глубине души, что, пока он тут возится, кто-нибудь вернётся. Лучше бы мама, конечно. Но все как сквозь землю провалились. Кир нехотя потащился в медпункт, но и тот был закрыт. Кир плюнул и хотел было идти назад, но на него словно ураган налетел Вовка Андрейченко.
— Вот ты где! — Вовкины глаза возбуждённо блестели.
Ну ещё бы, это ведь не его отец прилюдно назвал своего сына наркоманом и придурком. Хотя, если уж говорить справедливо…
— Пошли! — Вовка дёрнул его за рукав. — Ты чего какой смурной?
— Да так.
— Давай не кисни. А то будешь как Лёха.
— А чего Лёха?
— Да лежит, вообще не встаёт, — Андрейченко скривился. — Капец, короче. Ладно, пошли!
Вовка потянул его за собой. Кир особо не упирался, но делал всё вяло, как в полусне.
Пока они шли, Вовка рассказал, до чего вчера все договорились, и что уже обговорили сегодня.
— Короче, решили, что надо кого-то послать с сообщением, что здесь у нас ненастоящий карантин, — торопливо говорил Вовка. — Ну чтоб там наверху узнали, что у нас нет никого заразных, и нас можно выпустить. Батя твой считает, что это всё недоразумение, а Бахтин с Егор Санычем считают, что всё подстроено. Жесть, да?
— Да, — вяло согласился Кир.
— В общем, Егор Саныч говорит, надо идти к какой-то Анне, врачиха она там какая-то, и она типа поможет, ну у неё связи и всё такое. А Бахтин говорит: надо к Савельеву. Они ещё вчера с Егор Санычем чуть глотки друг другу не перегрызли. А другие вообще ничего не знают. Дурь гонят какую-то…
Так за разговорами, вернее, за Вовкиным монологом, они дошли до того помещения, где были вчера. Только сегодня все столпились на площадке у пассажирского лифта.
— Это единственный способ отсюда выбраться, — говорил высокий лысый мужик. Кир его не знал, он был не с их этажа. — Все лестницы, мы с вами видели, перекрыты пластиковыми щитами. И щиты эти заделаны намертво.
— Нет ничего, чего нельзя было бы отодрать, — заметил кто-то, и стоявшие рядом рассмеялись.
— А толку? Наверняка, там дежурит охрана, а если даже и не дежурит… Ты далеко по лестнице вверх уйдёшь? До первого КПП? Вряд ли наши пропуска всё ещё действуют. Да, Егор Саныч?
Доктор кивнул.
— Поэтому я и говорю, единственный способ — через шахту лифта. По шахте грузового никак, потому что рядом с грузовыми лифтами находятся КПП. Остается только пассажирский. Разожмём двери и будем держать их открытыми здесь на этаже.
— Зачем? — кажется, это спросил Вовка.
— Затем, что в шахте темно, а из здешнего коридора будет хоть какой-то свет. Поэтому тому, кто полезет, придётся это делать днём — вечером и ночью света от дежурных ламп почти никакого. Ну и, если вдруг… — лысый сглотнул. — Если вдруг кому-то из начальства приспичит в этот момент этим самым лифтом воспользоваться, то считай, тот, кто полезет — покойник.
После этих слов повисла тишина. Кир представил человека, раздавленного кабиной лифта, и ему стало не по себе.
— Ну и лезть придётся не вверх, а вниз, что усложняет задачу. Металлоконструкции там хоть и частые, но всё равно надо быть предельно осторожным, чтобы нога не соскользнула. Да ещё важно не промахнуться и попасть куда надо.
— А куда надо? — спросил Кир.
— На пятьдесят четвёртый. В больницу, к Анне Константиновне Бергман, — хмуро отозвался Егор Саныч. Очевидно, решение, к кому обратиться за помощью, было уже принято, пока Вовка бегал за Киром. — А мы на семьдесят четвёртом. То есть двадцать этажей вниз. Теперь осталось дело за малым: решить, кто пойдёт.
Доктор обвёл взглядом собравшихся. Народ медлил, переминался с ноги на ногу. Желающих рискнуть полазать по металлоконструкциям с кабиной лифта над головой, которая могла в любой момент прийти в движение, не находилось.
— Ну, кто?
— Я пойду!
Кир не ожидал, что скажет это. Слова вылетели сами собой. Он выступил вперёд, чувствуя, что ноги его слегка подрагивают, да и голос… голос тоже дрожал от волнения. Он ощущал на себе взгляды людей, удивлённые и может даже оценивающие, но сам смотрел только на одного человека — на своего отца. Этот неожиданный демарш предназначался тому, кто вчера при всех назвал своего сына придурком. Кирилл сверлил отца злым взглядом, ему хотелось во что бы то ни стало доказать ему, что он тоже кое на что способен, а не только…
— Не дури, — спокойно сказал отец. В его словах сквозили равнодушие и усталость.
— А чего такого? Я тоже пойду, — Вовка неожиданно сделал шаг навстречу и встал рядом с Киром, прижавшись плечом к плечу. — Вдвоём легче справиться.
Люди, столпившиеся у лифта, как будто слегка качнулись, ещё молча, но в каком-то едином порыве, и тишина была готова вот-вот прорваться, излиться разными голосами. Кир видел, как изменилось лицо Вовкиного отца, такого же большого, как и сын, как удивление накрыло тенью круглую физиономию Колобка, а усталые глаза доктора заулыбались, не от радости — от облегчения. Но первой скрипкой этого онемевшего оркестра сыграл Бахтин.
— А что? Хорошая идея, я считаю, — он усмехнулся и подмигнул парням. — Ребята совершеннолетние, а других желающих лично я чего-то не вижу.
Люди загалдели. Громко заговорил Вовкин отец, но его голос тонул в басе сына. Чего-то доказывал доктор. Лысый, который только что объяснял про лифты, опять забубнил что-то про металлоконструкции. Но Кирилл их не слушал.
Он стоял и смотрел на своего отца. Молча и вызывающе.
Глава 8. Павел
Павел думал, что Ника вернётся домой через пару дней, пусть не сразу и не насовсем, но забежит, заглянет, может быть, сначала, пока его не будет дома, а уж потом… Он не верил, отказывался верить, что его девочка может вот так, надолго исчезнуть из его жизни.
В тот злополучный вечер, когда объявилась Анна со своей правдой, которую она, не колеблясь, вывалила на Нику, Павлу казалось, что он сумел правильно и максимально честно объяснить дочери мотивы своих поступков. Да, он видел, что она разозлилась и растерялась, видел отчаянную просьбу в её глазах, и, возможно, соври он тогда, скажи: «Анна всё выдумала», Ника ему бы поверила. Ему. Не Анне. Но он не сказал. Теперь он ругал себя за это. В конце концов и в его жизни было немало лжи, одной ложью больше, одной меньше — кому какая разница, тем более что к правде его девочка оказалась не готова. Да и кто будет готов к такой правде?
Где-то Павел даже понимал дочь. Понимал и в глубине души оправдывал её опрометчивую подростковую выходку. Смущало и тревожило его другое. Если бы Ника отправилась к подруге, ему было бы легче. Но она предпочла провести это время у мальчика, и, узнав об этом, Павел, наверно, первый раз в своей жизни растерялся. Он знал, что это первая любовь его девочки, любовь нежная и хрупкая как цветок, волшебная,
Пока дочка была маленькой, а свежая рана от смерти Лизы саднила и болела, ему было как-то проще. Но Ника росла, горе притупилось, и он всё чаще слышал пересуды за своей спиной, все эти, исполненные фальшивым сочувствием возгласы: «Жениться бы тебе надо, Паша. Девочке мать нужна», и, поддавшись однажды то ли соблазну жить как все, то ли ещё чему, он даже чуть было не женился, почти уже привёл в дом чужую женщину, но вовремя опомнился, вернул всё, как было. Скорее всего, его осуждали, но это уже не трогало. Всё равно никто не мог до конца понять его. Кроме Борьки. Борька понимал.
— Дурак ты, Паша, и так дураком и помрёшь, — говорил Литвинов и качал головой. Не осуждал и не советовал, но что-то такое проскальзывало в голосе друга, что как раз и было ему нужно. Очень нужно в его сломанной и полетевшей под откос жизни.
Но сейчас… сейчас он вдруг как никогда остро ощутил и своё одиночество, и неспособность принять верное решение. Он боялся ошибиться. Боялся сделать что-то не так. Он думал, что женщина в такой ситуации справилась бы лучше, нашла правильные слова, а он… он их не находил.
Иногда ему хотелось просто прибежать туда, к этим глупым и наивным детям (адрес Саши Полякова он узнал первым же делом), схватить дочь за руку, насильно увести домой, запереть, посадить под арест. Но он сдерживался. Понимал, что сделай он так — и всё разрушится, и доверие, прежнее доверие, которое выстраивалось годами, часами и минутами душевной близости и долгих разговоров, разлетится на куски, исчезнет, будет похоронено под обломками былой любви и нежности. Но именно так хотелось поступить. И десятки раз он был в одном шаге от того, чтобы сделать это.
К тому же, и сам мальчик вызывал у него двойственные чувства. С одной стороны, ничего плохого в Саше Полякове не было. Даже наоборот. Спокойный, уравновешенный и добрый парень. Неглупый. И Ника рядом с ним выглядела счастливой. Но… но временами Павлу страстно хотелось, чтобы этот мальчик исчез из Никиной жизни. Наверно, это ревность. Наверно, это нормально, когда отцам не нравятся избранники их дочерей. В конце концов, Константин Генрихович, отец Лизы, тоже в своё время не был в восторге, узнав об их связи. Не доверял ему, и, как выяснилось, не зря не доверял.
Ситуация с дочерью давила на него, и снова, как и четырнадцать лет назад, Павел пытался найти утешение в работе. Забить свою жизнь до отказа, так, чтобы и свободной минутки не оставалось для тревожных мыслей. Хотя… кому он врал? Не четырнадцать лет назад, а все последние четырнадцать лет.
Его положение совсем не требовало, чтобы он мотался по всей Башне, сам залезал во все дыры, ругался до одури по поводу едва шевелящейся вентиляции, осматривал турбины и насосы (обо всём докладывали и так, и докладывали своевременно — идиоты и лентяи у него не задерживались), но ему самому это было нужно. Ему нужно было, чтобы его Башня жила. Дышала. Не умирала. Один раз приняв в свои руки её судьбу, он уже и представить себе не мог, чтобы отказаться от этого.
— У Руфимова с утра был?
Генерал Ледовской опустился в кресло, не сводя с Павла голубых глаз, в которых плавали холодные острые льдинки. Павел кивнул.
— Тебя, Паша, чтобы на месте застать, постараться надо. А у меня к тебе разговор…
— Погоди, Алексей Игнатьевич, дай отдышусь.
Павел знал, зачем Ледовской здесь — его также как и многих волновал один вопрос: власть в Совете Двенадцати. Слухи о грядущих переменах, казалось, уже перестали быть просто слухами и мало-помалу принимали очертания неумолимой реальности.
Павел налил из стоявшей на столе бутылки воду в стакан, быстро выпил и тут же налил второй. Повернулся боком к застывшему в кресле Ледовскому, устремил взгляд в небо. Так уж получилось, что его вотчина была на самом верху, в центре, и вместо стен, окон и потолка был один сплошной прозрачный купол. Вспомнилось, как Ника, будучи ещё совсем малышкой, подходя к стеклянной стене, прислоняла к ней свои крохотные ладошки, прижималась веснушчатым носом и замирала, а Павел смотрел на эту маленькую хрупкую фигурку, на разлетевшиеся во все стороны огненные кудряшки, против бунтарского хаоса которых были бессильны все ленты и заколки на свете, и сердце на миг останавливалось, переставало биться, словно его девочка стояла на самом краю мира, перед гигантской пропастью. А она поворачивала к нему смеющееся лицо и говорила:
— Папочка, смотри! Стеклянное небо!
И он, не выдерживав, подбегал к ней, подхватывал на руки, растрёпанную, хохочущую, крепко прижимал к себе, борясь с вдруг нахлынувшим безотчётным чувством страха.
…Павел зажмурился, отгоняя видение прочь и снова возвращаясь мыслями к текущим делам, к электростанции, единственной оставшейся, которая принимала сейчас весь удар на себя, к людям, работающим там, на нижних этажах Башни, к Марату…
Внизу у Руфимова дела шли из рук вон плохо. И дело было не в Марате — лучшего начальника станции, чем Руфимов, во всей Башне ещё поискать — дело было в том, что Башня старела. Она была подобна человеку, который ещё крепится изо всех сил, старается, но годы берут своё. Вот как Ледовской (Павел чуть скосил глаза на старого генерала), высокий, сухопарый, с безупречно ровной спиной и выправкой, какой бы позавидовал двадцатилетний, но ещё пару лет назад он бы не присел, остался стоять или быстро вышагивал по кабинету, чуть наклонившись вперёд и заложив за спину сухие руки, а теперь, вошёл и сразу опустился в кресло. И пусть сидит прямо, не сводя с Павла суровых, прищуренных глаз, а всё равно чувствуется уже — сдаёт понемногу Алексей Игнатьевич, сдаёт.
Вот и Башня сдавала.
Марат Руфимов понимал это так же отчётливо, как и Павел. И как Павел не мог смириться с этим. И горько осознавал, что его станция — сердце Башни — бьётся с перебоями.
На последнем совещании Совета, где вопрос о ресурсах встал ребром, и потому без присутствия Марата было не обойтись, Руфимов не сдержался — выматерил их всех. От души, выплёскивая злость и безнадёжность.
— Надо отключать пятый энергоблок. Не дадите добро — сам отключу!
— Под суд захотел? — Ледовской недобро прищурил глаза.
— А хоть и под суд! — смуглые щёки Марата Руфимова пошли красными пятнами.
Не боялся Марат никакого суда. Другого боялся.
Павел понимал, что Руфимов прав, но тогда, на том совещании не поддержал его. И видел ведь, как полоснул по нему Марат взглядом — зло, не тая презрения — а всё равно промолчал. А сегодня с утра, едва первые сводки аналитиков легли к нему на стол, крепко выругался, проклиная самодеятельность Марата и восхищаясь его выдержкой и смелостью. И было чем восхищаться.
Павел вспомнил утренний разговор с Руфимовым…
— Снизил всё-таки мощность энергоблока? — Павел, не здороваясь и не глядя на Марата, прошёл вперёд быстрым размашистым шагом.
— Снизил, — Руфимов тоже не счёл нужным здороваться. — Сейчас снизил, а потом отключу.
— Иди сразу утопись, — хмуро посоветовал ему Павел.
— Всегда успею.
В этом был весь Марат.
Когда жизнь свела их вместе, молодых двадцатилетних, ещё там, на Северной станции, они сдружились почти мгновенно. Марат был чуть старше и опытней, Павел — чуть горячее и восторженней, но оба они были неисправимые трудоголики и идеалисты. К их дружбе примешивалось здоровое чувство соперничества, ни один ни в чём не хотел уступать другому. Не хотел и не уступал.
Они оба остро переживали потерю Северной станции после аварии, горевали так, словно потеряли близкого человека, а перейдя — опять же вместе — работать на Южную станцию, под начало старика Рощина, быстро сумели показать себя и добиться Рощинского расположения, хотя это было и нелегко. Они и там продолжали соперничать, видя, что Рощин потихоньку готовит их обоих себе на смену. Гадали, на ком же остановиться выбор их начальника, но друг друга не подсиживали и исподтишка не гадили — одна лишь подобная мысль обоим казалась низкой и подлой.
Когда Рощин фактически передал Марату станцию, Павел испытал что-то типа ревности — словно любимая женщина выбрала не его, а друга — сдержанно поздравил Марата, отчаянно завидуя и ещё не зная, что старик Рощин рекомендовал его наверх, готовя к совершенно иной судьбе. Судьбе, которая сегодня тяжёлым бременем лежала на его плечах.
— Ну остановишь, а потом что? — Павел пристально посмотрел на Руфимова. Тот выдержал, взгляд не отвёл.
— Выясню в чём проблема. Что удастся — отремонтирую, где смогу — заменю.
— Я же не про это, Марат, — Павел зло сузил глаза. — Хватит дурочку строить. Ты его потом запустить сможешь?
Он не спрашивал, сколько времени всё это займет у Руфимова, это было неважно. Важно было — запустит он этот чертов энергоблок снова или нет. А уж как долго он с ним мудохаться будет, это дело десятое.
— Запущу.
— А если нет?
— А если нет… вот тогда и утоплюсь.
Павел верил Марату. Не тому, что пойдёт и утопится — это уж само собой — а тому, что запустит. В лепёшку расшибётся, а сделает. А сейчас (Павел читал это в глазах Руфимова, тяжело глядевших на него из-под набрякших век) Марат ждал, что Павел его прикроет. Там наверху.
— Значит, так, — Павел опустил голову, посмотрел себе под ноги. Потом снова поднял взгляд на Марата и повторил. — Значит, так. Я ж с тебя теперь не слезу. Вы же теперь всей станцией будете как сраные веники летать.
— А ты грозен, — засмеялся Руфимов, чувствуя, что победил. — Наслышаны уже, как ты людей Шевчука гонял, чуть не силком в ремонтных цехах удерживал.
— Нажаловался уже?
Недавняя авария по вине Шевчука, которая чуть не стоила потери вентиляции на трёх десятках уровнях, была у многих на слуху.
— Помягче надо к людям быть, Паша, — Руфимов слегка усмехнулся.
— Себе это скажи, — парировал Павел.
— Даже спрашивать у тебя не буду, что там у Руфимова, — сказал Ледовской, как только Павел повернулся к нему. — Да ты и не расскажешь.
«Не расскажу», — про себя согласился Павел, в который раз дивясь проницательности генерала. Этот старик обладал отменным чутьём. Хотя, чему тут удивляться? Все они, кто входил в Совет, им обладали. Но Ледовской, у которого помимо чутья были ещё данные персональной разведки, всегда опережал всех на шаг. И то, что он сейчас сидел у него, у Павла, не было случайностью или старческой прихотью. Это было продолжением разговора, начавшегося не вчера.
— Алексей Игнатьевич, ты мою позицию знаешь. Мне это не нравится.
— А мне? — Ледовской звонко хлопнул ладонью по подлокотнику кресла. — Думаешь, мне нравится? Но либо мы, либо нас. Третьего не дано.
Павел отметил это «мы», вырвавшееся из уст Ледовского. Вплоть до сегодняшнего дня никакого «мы» не было. Что-то изменилось?
— На, смотри.
Ледовской достал из нагрудного кармана маленький планшет, такие были только у военных — более компактные и плоские, чем обычные, более удобные, они легко умещались и в руке, и в кармане, а ещё более быстрые и надёжные. Алексей Игнатьевич провёл пальцем по экрану, снимая блокировку, нашёл, что нужно, и протянул планшет Павлу.
— Внимательно смотри.
Павел быстро пролистал. Он почти ни на чём не останавливался, разве что в паре мест его палец чуть-чуть задержался на странице.
— Вижу — не удивлён, — резюмировал Ледовской.
— Не удивлён, — Павел вернул ему планшет.
Не только у генералов есть своя разведка, у Павла она тоже была. И с недавних пор он знал, кто стоит за возможным переворотом в Совете. То, что ещё месяц назад казалось Павлу крысиной возней, попыткой кого-то и что-то подмять под себя, перетянуть край одеяла, забрать побольше власти, сегодня обнажилось, вылезло наружу, показав свою уродливую харю.
— А раз не удивлён, тогда чего тянешь?
И действительно чего он тянул? Почему? Не потому ли, что человек, который встал по другую сторону баррикад, был его другом? Хотя почему был? Он и сейчас его друг.
— На следующем заседании Совета это прозвучит открыто. У них, — Ледовской голосом выделил «у них». — Всё готово. Формально Совет не распустят, но над Советом будет стоять один человек. Литвинов.
Генерал произнёс Борькину фамилию резко, отчётливо, хлёстко. И эта, в первый раз открыто прозвучавшая фамилия, здесь, у него в кабинете, заставила Павла побледнеть.
— И как же он тогда будет называться. Президентом? Секретарем? Как там назывались правители в допотопные времена? Царём?
— Да хоть Богом. Главное, чтоб фамилия была другая. Не Литвинов, а Савельев.
За последние недели Ледовской раз за разом возвращался к этому разговору. Но идея единоличного правления не нравилась Павлу, и не потому, что он чувствовал, что не готов взвалить на себя всё — он был готов — а потому, что ему казалось это шагом назад. И несмотря на разброд и шатания, которые наблюдались в Совете, он считал, что лучше уж так, чем очередная монархия. И при этом он понимал, что как минимум два человека с ним не согласны. Ледовской — старику претили эти дурацкие, как он сам говорил, игры в демократию, ну и, собственно, Борис, который раз за разом так или иначе поднимал в разговорах с ним эту тему, пытаясь склонить на свою сторону. До недавнего времени Павлу казалось, что ни один из них не перейдёт черту: Ледовской предпочитал роль серого кардинала, а Борис… Борису Павел просто верил. Как другу. Как верил тому же Руфимову, но в том-то и дело, Борька — не Руфимов. И никогда им не был.
— Пока расклад такой, — Ледовской заглянул в свой планшет. Больше для видимости, потому что (Павел не сомневался) знал всё, что там написано, наизусть. — Их пятёрка против нашей. И два флюгера.
«Пятёрками» Алексей Игнатьевич называл членов Совета, которые равномерно распределились, примкнув к тому или иному лагерю, а «флюгеры» были тёмными лошадками. Один из них был Величко, второй после Ледовского из мастодонтов, оставшихся со времен ещё
Кому и когда пришла в голову эта идея — разделить сектор систем жизнеобеспечения и энергетический сектор — Павел не знал, ведь в его представлении это было одно и тоже. Он сам начинал свою карьеру там, на станции, и отделять станцию от остальных систем Башни — это как резать по живому.
— Да ты не парься, Паш, — смеялся Руфимов, с силой хлопая его по плечу. — На наше с тобой счастье, у нас есть Вадик Полынин, который хорошо умеет протирать штаны в Совете и нам не мешает.
И Полынин, которого они с лёгким презрением именовали между собой просто Вадиком, им действительно не мешал. Почти все рабочие вопросы Павел решал с Маратом напрямую, минуя Полынина, и это всех в целом вполне устраивало.
— Величко почти на сто процентов наш, а вот насчёт Полынина я не уверен.
Эти слова Ледовского Павел воспринял с нескрываемым удивлением.
— Ты, Паша, слишком долго его игнорировал, за пустое место держал.
— Он и есть пустое место. Слабак.
— Слабаки иногда бывают опаснее сильных.
И снова мысли Павла перенеслись на дочь.
Конечно, в последнее время, он и не переставал думать о ней — дела и заботы лишь отчасти вытесняли тревогу на задний план. Но теперь, после реплики Ледовского по поводу никчёмного и, как казалось, безобидного в общем-то Вадика Полынина, Павел понял, что же его так смущало в другом человеке: Саше Полякове, мальчике, с которым сейчас была его дочь.
Слабак.
Да, этот мальчик был слабак. За столько лет своей жизни Павел научился «считывать» людей, и он отчетливо видел, что за всей этой уступчивой вежливостью и вечной готовностью угодить скрывалась банальная слабость. Она тревожила, невнятно, как бы исподволь, но не по-настоящему, ведь Павел воспринимал человеческую слабость как что-то даже не мешающее, а досадное, что существует в этом мире, и на что вечно натыкаешься, испытывая то ли на стыд, то ли на неловкость.
И он никогда не думал о слабаках, как о ком-то, представляющем реальную опасность. Но Ледовской был прав. Нельзя недооценивать слабаков.
— Задумался о чём-то своём, Паша?
Павел тряхнул головой, словно отгоняя морок.
— Да так. Ерунда.
— Ну ерунда, так ерунда. Поднадавим на Полынина, справимся, я думаю, — Ледовской снова вернулся к прерванному разговору.
— Справимся, — эхом отозвался Павел. Этот мальчик, Поляков, всё ещё не выходил из головы.
— Ну а теперь поговорим о Литвинове. У Бориса в руках сильный козырь. Он хочет сыграть на законе об эвтаназии.
— Ну-ка, ну-ка, — Павел придвинул к себе стул, развернул его спинкой к Ледовскому и оседлал, широко и крепко расставив ноги, удобно устроив локти на спинке стула. — Боря хочет отменить закон?
— Бог с тобой, нет, конечно, — рассмеялся генерал. — Он не самоубийца и не дурак. И в первую очередь не дурак.
Павел положил подбородок на скрещенные руки и уставился на Ледовского. Продолжай — говорил его взгляд.
— Литвинов хочет отменить эвтаназию только для некоторых. Для особенных. Для своих. А это, чёрт возьми, весьма заманчиво. Даже — не скрою — и для меня.
— Так, может, ты не ту сторону выбрал, а, Алексей Игнатьевич? — сощурился Павел. — Я-то этого тебе точно не обещаю.
— И не сомневаюсь. Ты у нас фигура в определённых кругах непопулярная, а для кого-то даже ненавистная. Но, считай, я по-старчески просто благоволю тебе, — Ледовской сухо рассмеялся. — Но, вернёмся к нашим баранам. Литвинов щедро предлагает тем, кто его поддержит, самое ценное, что есть — жизнь. И, предлагая, ловко насаживает своих сторонников на крючок.
— На крючок?
— Ну да. Это же шантаж, Паша. Тебе и твоим близким даруют жизнь, но длина этой жизни прямо пропорциональна твоей лояльности и преданности правящей верхушке. И ты будешь подчиняться. Будешь. Даже не из-за страха за свою жизнь. А из-за страха за жизнь своих детей и внуков. Нравится тебе такое?
— Мне? Нет.
— Вот и мне — нет, — Ледовской прицокнул языком. — Это первый момент, а второй… Историю Башни хорошо знаешь? Хотя чего я спрашиваю, ты ж на этом собаку съел. Помнишь первые годы жизни в Башне? Девятнадцать лет относительного спокойствия, а потом революция или мятеж — называй как хочешь. Или вот ещё, как в школьных учебниках у нас это обозвано — эпоха военной диктатуры. Но мы-то с тобой об этом не по учебникам знаем, а по отцовским рассказам, и мой, и твой отец самое непосредственное участие во всём этом принимали.
Ледовской замолчал и чуть подался вперёд, к Павлу. Но смотрел не него, а казалось, сквозь него, куда-то вдаль, словно видел там что-то такое, открытое лишь ему одному.
Всё-таки в их обществе существует некая клановость, думал Павел, разглядывая генерала. Все они так или иначе стараются, чтобы их дети выбрали их стезю, где-то подталкивая своих чад к нужному решению, где-то просто решая за них. А уж у тех, кто родился в семье военных, так и вообще нет выбора. У Ледовского вот точно не было. Хотя Павлу трудно было представить Алексея Игнатьевича кем-то другим. Казалось, тот родился уже прямо в погонах.
Ледовской вынырнул из своего полузабытья и продолжил:
— Так вот, помнишь, наверно, из уроков истории, кто стоял у руля Башни, когда мир снаружи в одночасье ушёл под воду. Сильные, уверенные и богатые, купившие себе место в рай. Только, Паша, может, они и были богатыми, и даже уверенными были, но вот сильными… сильными они не были, это факт. Вся их сила, натуральная или мнимая, осталась на земле, а здесь, между небом и океаном, сразу и обнажилась их истинная сущность. А кто они, в сущности, были? Просто денежные мешки. Это ведь остальных людей отбирали и отбирали тщательно: лучшие инженеры, лучшие агрономы, лучшие рабочие, лучшие врачи… это остальным ставили жёсткие условия — взять в Башню не больше одного ребёнка, чтоб никаких стариков, никаких больных, да что я тебе рассказываю, Паша. Ты и без меня всё это знаешь. И знаешь, что на верхушку все эти правила не распространялись. И ведь большинство из этих небожителей пребывало в полной уверенности, что они этого заслуживают.
— Людям свойственно заблуждаться, — улыбнулся Павел.
Ледовской не ответил на его улыбку.
— Они продержались девятнадцать лет, и то, как по мне, так на удивление долго. Считали, что мы, военные, будем охранять их покой. И просчитались. Нельзя служивого человека за цепную шавку держать. Мой отец, Илья Ледовской, несмотря на юный возраст был близок к Ровшицу, который стоял во главе мятежа, и это ты, несомненно, знаешь. После смерти отца я наткнулся на его записки, на полноценные мемуары не тянет, так… дневник. А в общем, довольно любопытная вещица. И кое-чего проясняет.
Голос Ледовского звучал ровно и спокойно, но это было обманчивое спокойствие, и Павел понимал, что ни одно слово Ледовской не произносит напрасно. Каждая фраза имела свой подтекст, свой скрытый смысл. И то, что Алексей Игнатьевич рассказывал ему сейчас банальные, давно знакомые вещи, было не просто так. «Слушай внимательно, Паша, — говорили ледяные глаза старого генерала. — Слушай внимательно и делай правильные выводы».
— Мятеж, вспыхнувший почти семьдесят лет назад, здесь в Башне, был закономерен. И предопределён. Только вспыхнул он сначала внизу. Когда благодарность за якобы чудесное спасение потускнела и истёрлась, народ начал задаваться вопросом: а этим-то наверху за что такие привилегии? Сады эти, солнышко… это нынешние люди не знают, что такое солнце, а тогдашние-то хорошо про всё помнили, и жить как кроты ещё не очень умели. Потому и взбунтовались. А кому бунты усмирять? Правильно, военным. И тогдашние поднебесные, они ведь как считали: сейчас мы ручкой сделаем вот так, — Ледовской помахал сухой рукой перед носом Павла. — И войско как пойдёт всех крушить. И войско пошло. Крушить. Только не нижних, а верхних.
Ледовской холодно улыбнулся и продолжил:
— Не было у тогдашних правителей ничего такого, чем бы они могли прельстить военных. Гонор был, деньги были, да только всё это пшик в наших-то башенных условиях. А тех, кто кроме пшика ничего толкового предложить не может, ждёт печальная участь. Генерал Ровшиц гуманизмом не отличался. Основательно проредив ряды верхних, он пошёл закручивать гайки внизу. Я помню, ещё когда мальчишкой был, всё недоумевал, отчего это Ровшица в наших учебниках истории чуть ли не святым назначили? Сволочью он был последней, а не святым. Палач. Людей не жалел, баб насиловал. Моя мать в руки Ровшица девчонкой попалась. Снизу она откуда-то была, то ли в теплицах работала, то ли в цехах каких. Он с ней поигрался, а потом солдатам своим, как кость собаке бросил: нате, забавляйтесь, ребятушки. И те б позабавились, да только отец отбил девчонку, а сам на ней потом женился. Так что, Паша, как видишь, я — истинное дитя меча и орала.
Неожиданная исповедь старого генерала смутила Павла. Он уже не смотрел на Алексея Игнатьевича, сидел, низко опустив голову. Сто лет их Башне всего, сто лет, а она уже видала и благоденствие, и террор.
— Страшное это было время. Не дай бог такому повториться, — Ледовской многозначительно посмотрел на Павла. — За все годы жизни в Башне не было столько стычек и смертей, как в эпоху военного диктата. Народ-то тоже не безмолвствовал — бунтовал. А что там говорит классика про русский бунт?
— Бессмысленный и беспощадный?
— Вот-вот, именно что бессмысленный. Взорвали бы однажды что-нибудь к чёртовой матери и отправились бы всей Башней рыб кормить. Вот и выходит, что Совет наш Двенадцати, что пришёл на смену, хоть и дерьмовая сама по себе структура, а спасительная. И нам, военным, опять же в ней место нашлось. И не придворных шавок, а равноправных членов.
— Так зачем же тогда, Алексей Игнатьевич, ты всё порушить-то хочешь?
— Я? — искренне удивился Ледовской. — Я-то как раз и не хочу, Паша. Меня-то как раз всё устраивает.
Павел посмотрел на Ледовского, чуть наклонил голову, взъерошил пятернёй волосы и отвернулся, старясь скрыть насмешливую улыбку, но, впрочем, безуспешно — генерал её всё равно заметил. Ну и что ж… Пусть знает, что он на эти сказочки не купился.
— Это дружок твой всё порушить хочет. А нас, военных, своими шавками сделать. И знаешь, в отличие от тех поднебесных, сто лет назад, у Бори как раз есть кое-что, чтобы мы на коленки перед ним всем строем встали и с восторгом загавкали. И, между прочим, всё это благодаря тебе.
— Мне?
— Ну да. Ты же всю Башню четырнадцать лет назад раком поставил. Своим законом. А люди есть люди, в погонах или без, жить хотят, просто жить. Ты можешь их упрекнуть за это желание?
Павел вспыхнул. Хотел возразить, но генерал поднял руку.
— Погоди, не горячись, Паша. Я ведь ещё не договорил. Помнишь, с чего я начал наш разговор? Что в Совете наши пятеро человек — ладно, четверо, если тебя не считать — против Литвиновских пятерых. А что, этим четверым человекам не хочется, думаешь, свою шкуру спасти? Или близких своих уберечь? Думаешь, для них предложение Литвинова не заманчиво? Величко, индюк этот надутый, думаешь, не хочет в своей постели от старости помереть, а не в больничке от укольчика приветливой медсестры? Нет, Паша, они такие же люди, как те другие четверо, который к Литвинову примкнули. Вроде бы такие. Но не такие. Потому что, Паша, живы ещё в мире слова «долг», «честь» и «совесть», и для кого-то они просто слова, а для кого-то не просто. Поэтому эти четверо с тобой, а не с ним. И Величко, который от одного твоего имени кривится, словно ему в глотку лимон затолкали, тоже с тобой. И я поэтому с тобой, Паша, а не потому, что ты там себе подумал.
Ледовской поднялся.
— И Руфимов, кстати, твой тоже поэтому с тобой. Руфимов, который собрался пятый энергоблок отключать, — и, сказав это, Ледовской улыбнулся. Широко, во весь рот. Вгоняя своей широкой улыбкой Павла в краску.
Слова старого генерала не шли из головы. Этот неожиданный урок истории, приправленный семейной трагедией, совсем не случайно был преподан Павлу. И сегодня Ледовскому, после нескольких недель напрасных попыток склонить его на свою сторону, наконец-то удалось… нет, не убедить, но заставить задуматься.
Павел перекатывал в уме рассказ Ледовского, случай с его матерью, вспомнил ёмкое и точное определение, которое Алексей Игнатьевич дал генералу Ровшицу — палач. Павел невесело усмехнулся. Его собственный отец, касаясь в своих рассказах событий тех лет, выбирал более мягкие эпитеты, стараясь сгладить отрицательные черты мятежного генерала, хотя и признавал (пусть и с явной неохотой), что перегибы имели место. Но о перегибах говорить было не принято, и фигура Ровшица, которую лишь в самых смелых документах называли «неоднозначной», преподносилась как фигура героическая, окутанная славой и почётом. Ровшиц был символом, лицом революции, повернувшим историю вспять, отцом-основателем их справедливого общества.
А справедливого ли?
Павел обвёл взглядом свою гостиную, просторную, залитую светом ярких ламп.
В последние дни он возвращался домой уже с наступлением темноты, гораздо позже чем обычно, по привычке заглядывал в комнату дочери в надежде отыскать хотя бы слабые следы её присутствия (а вдруг всё-таки приходила), а затем запирался у себя в кабинете. Фактически он просто перемещался из своего «Орлиного гнезда» в домашний кабинет, менял дислокацию и продолжал работать, загружая свою голову сводками и цифрами. Часто засыпал прямо за столом, а потом просыпался среди ночи, чувствуя боль в затёкшей шее, чертыхался и, не в силах даже добраться до спальни, перебирался на диван, стоявший тут же, и, натянув плед, снова забывался в неровном и беспокойном сне.
Павел осознавал, что ещё неделя, максимум две такой жизни, и он себя загонит. Но как переломить эту ситуацию, он не знал.
Он и сейчас не собирался изменять уже устоявшемуся за последние дни порядку вещей, но что-то его остановило. Павел ещё раз огляделся, как-то нехотя и слегка удивленно, словно спрашивая себя: кто он, зачем он здесь, и, не найдя ответа, вышел на террасу, подошёл к перилам, облокотился, чуть перегнувшись через край.
Над ним тяжело и сонно дышало небо, уже лилово-чёрное, глубокое и бесконечное, со своими миллионами звёзд, тайнами и чёрными дырами. Где-то с западной стороны Башни ещё умирал закат, но из его квартиры, окнами на восток, этого было не видно. И слава Богу — Павел никогда не понимал красоты закатного неба, разорванного в клочья последними лучами цепляющегося за край горизонта солнца. Лиза иногда звала его на ту сторону Башни, «смотреть закат», и он нехотя соглашался. Только ради неё. Всегда ради неё.
Думать про Лизу было больно, и Павел с силой отогнал от себя эти мысли.
Снизу, из парка, послышались чьи-то голоса. Весело засмеялась какая-то женщина, судя по голосу, молодая и, наверняка, красивая. Ей вторил мягкий мужской баритон. Выложенные гравием дорожки, весело петляя, вели вглубь парка. Мелькали сквозь листву деревьев яркие огоньки подсветки, а откуда-то издалека доносилась музыка. Вальс цветов. Совсем некстати вспомнилась мать. Наверно из-за этой мелодии, так ею любимой. Музыка была единственным её утешением, только музыка могла стереть и стирала вечное холодное и брезгливое выражение с её лица, и оно становилось спокойным и почти счастливым. После стольких лет ругани и ссор, которые всегда сопровождали их с матерью отношения, да что там — после стольких лет жизни уже без матери — он наконец-то осознал, как же она была несчастна. Его родители были слишком разные, слишком. Мать не понимала отца, его увлечённость, погружённость в работу, а он не понимал её — не понимал и не хотел понять. Павел болезненно поморщился. Они ведь с Лизой тоже были очень разными, и как знать, останься Лиза жива, может, и у них всё бы закончилось, как у его родителей, и на лице Лизы тоже поселилось бы это знакомое Павлу с детства выражение холодной и скучающей брезгливости…
Голоса и смех, удаляясь, становились всё глуше. Невидимая Павлу пара ушла в свой романтический вечер, под своё звёздное небо. На танцпол или в один из гостеприимных поднебесных ресторанов. Верхняя Башня жила своей праздной весёлой жизнью. Словно не было нижних этажей, погружённых в полумрак и хрупкую тишину комендантского часа. Словно не было миллионов людей, для большинства которых и огромное небо, и яркое конфетти звёзд на нём — не больше, чем картинка из старинной книжки. Словно не было Руфимова с его умирающим энергоблоком. Словно…
Павел вдруг понял, что же хотел сказать ему Ледовской своей историей. От чего он старался его предостеречь.
Их сегодняшний мир, в том укладе, в каком он существует, и так балансирует на грани. Их мир похож на усталого канатоходца, который медленно бредёт по бесконечному канату жизни, аккуратно и выверенно делает каждый шаг, отчаянно помогая себе раскинутыми в разные стороны руками. Ещё шаг. Ещё. И уже нет сил продолжать, и ещё нельзя остановиться.
Несправедливость их мироустройства и так слишком велика, слишком явно и нарочито бросается в глаза, и кажется, единственное, что пока ещё как-то всех держит — закон, его Павла закон. Вернее, равенство всех людей перед лицом этого закона.
И теперь Борька, подлец, хочет всё это уничтожить.
Предоставив привилегии одним, он раз и навсегда проведёт границу, разделяющую два мира, и — прав Ледовской — это станет началом конца. И снова найдутся свои ровшицы, готовые утопить всё вокруг в крови. Только на этот раз им всем вряд ли удастся выбраться из передряги. Тогда, семьдесят лет назад, у Башни ещё был запас устойчивости, были ресурсы, а сейчас ничего этого нет. Башня живёт лишь потому, что миллионы сильных, натруженных рук день от дня латают дыры, чинят, чистят, ремонтируют, поддерживая хрупкую жизнь своего единственного дома, своей Башни, следя за её неровным пульсом и замирая с каждым прерывистым ударом её сердца. Башня не выдержит ещё одного бунта. И неужели Борька, чёртов придурок Борька, этого не понимает!
Павел зло стиснул зубы.
Значит, надо бороться. До конца. До победы.
Даже если твой враг — твой друг.
Глава 9. Кир
Ноги и руки гудели и тряслись. Кир устало опустился на корточки, даже не опустился, а сполз по стене вниз. Сердце ухало, в висках стучало. Мокрая от пота майка под рабочей курткой противно липла к спине. Кир закинул вверх голову и прислонился затылком к холодному шершавому бетону. Рядом тяжело сопел Вовка Андрейченко.
Спуск по шахте неработающего пассажирского лифта дался нелегко. Сначала Кирилл опрометчиво решил, что спуститься вниз ничего не стоит — благо выступы металлоконструкций по одной стене шахты шли часто — но уже через пару десятков метров он понял, что заблуждался. Руки ныли и болели, даже не от усталости, а от того, что Кир с силой вцеплялся в стальные перекладины, боясь упасть. Один раз он даже чуть не сорвался — соскользнула нога — и бездна, дохнувшая холодом на Кира со дна заброшенной шахты, словно на миг придвинулась к нему, сомкнув смертельные и страшные объятья.
Вовка спускался впереди него, и ему было чуть легче. Его крепкое, натренированное тело, казалось, без особого труда преодолевало самые трудные участки пути, но и он ближе к концу стал уставать.
И всё-таки они сделали это. Сделали и теперь сидели у дверей лифта, отдуваясь и тяжело дыша.
— Слушай, а мы точно на тот этаж выбрались? — Вовка Андрейченко пришёл в себя первым. Он оглядывался по сторонам, его жёсткие чёрные волосы, намокшие от пота, прилипли ко лбу.
— В смысле? — Кир всё ещё прерывисто дышал.
— Да так… Тут по ходу тоже никого нет.
Вовка медленно поднялся, прошёлся по площадке рядом с лифтом, завернул за угол и тихонько присвистнул.
— Чего там?
— Коридор.
Кир чертыхнулся. Интересно, а что ещё Вовка там надеялся увидеть? Райские сады?
— Он тут досками какими-таки перегорожен. И старой мебелью.
Подняться Кирилл не успел, приятель уже вернулся.
— Не похоже, чтобы здесь больница была.
— Дурак. Помнишь, что Егор Саныч говорил? Больница не весь этаж занимает, а только часть. Остальное всё заброшено. Мы в заброшенную часть вылезли. И хорошо. Иначе нас бы охрана сразу повязала.
— Ну да, — неуверенно протянул Вовка. Он ещё потоптался на месте, глядя на сидящего на полу Кира, и по-прежнему неуверенным тоном проговорил. — Пойду с другой стороны проверю.
— Погоди. Сейчас вместе посмотрим.
Из четырех коридоров, отходящих от лифтовой площадки, незагороженными и незаколоченными оказались два. Оттуда как раз и шёл слабый свет, потому что на самой площадке все лампы были погашены, за исключением слабого аварийного фонаря над дверями лифта.
— Ну, по какому пойдём? — Вовка повернулся в Киру.
Удивительно, но крупный и мускулистый Вовка Андрейченко, на голову выше Кира и намного шире в плечах, безоговорочно признавал лидерство Шорохова, и Киру это льстило.
— Да без разницы. Пойдём, куда-нибудь да выйдем.
То ли им сразу повезло, то ли оба эти коридора вели в больницу, но вышли они довольно быстро. Больничный коридор, широкий и безликий, с белыми дверями палат по обе стороны, по большей части закрытыми, казался почти бесконечным.
— А нас не заметут? — тихо спросил Вовка, озираясь по сторонам.
— Расслабься. Скажем, что заблудились.
Кир постарался придать своему голосу уверенность, но получилось так себе. К счастью, Вовка Андрейченко не был настолько чуток, чтобы уловить сомнения и страх в голосе друга. Зато он услышал другое.
— Кир. Стой.
— Ну чего опять?
— Там плачет кто-то.
Кир нервно дёрнул плечом. Ну плачет и плачет, что они — няньки, всем носы утирать. В планы Кира это совершенно не входило.
Кроме того, здесь, в этой части больницы никого не было, по крайней мере, им пока ещё никто не попался, и отчего-то именно поэтому Киру было не по себе. Он инстинктивно чувствовал, что надо, как можно быстрее, выйти туда, где есть люди, смешаться с толпой, затеряться, да и вообще их задача — найти эту врачиху, Анну, как там её… Анну Константиновну, чтобы поскорее решить их вопрос.
— Слушай, пойдём. Некогда, — он потянул друга за рукав, но тот мягко, но уверенно высвободился.
— Я сейчас… А ты тут постой, на стрёме.
Вовка исчез за дверями палаты, откуда доносился тихий плач. Кир выругался вполголоса, прислонился к стене, безуспешно пытаясь слиться с окружающей обстановкой, нервно огляделся. Очень хотелось, как можно быстрее смотаться отсюда, но Вовка не торопился.
Кир прислушался. Из палаты доносился приглушённый басок приятеля и другой голос, то ли детский, то ли девчачий — Киру было не разобрать, а заглядывать и смотреть, кого там утешает Вовка, ему не хотелось. Наверно, всё-таки девчонка, решил Кир и усмехнулся. Вот Вовка — лох, растаял при виде какой-то незнакомой девчонки. Как там Вовка говорил?
Кирилл не ошибся.
— Девочка там.
— А ты сразу и запал, ну ты даёшь, — Кир хотел поддеть друга, но наткнулся на его сумрачный взгляд, и охота шутить сразу пропала.
— Несчастье у неё, — скуластое, вытянутое волчье лицо Вовки как будто ещё больше удлинилось, а в чуть раскосых припухших зелёных глазах разлилась такая тоска, словно несчастье этой незнакомой девчонки было его собственным. — Пойдём. Она мне сказала, где эту врачиху найти. Тут не очень далеко на самом деле.
— Здравствуйте! Можно?
— Здравствуйте.
— Можно мы зайдем, да?
Ещё перед дверями кабинета главврача они условились, что говорить будет Кир.
— Ты сам ей там всё объясни, — Вовка перехватил руку Кира, занесённую для стука. — Ладно? У тебя язык хорошо подвешен, ты любого уболтаешь.
Кир пожал плечами и криво улыбнулся. Может, он и убалтывал любого, но тут на него нашёл ступор, и все слова, как назло, вылетели из головы.
— Можно, да?
— Вы уже зашли.
Голос у женщины, сидевшей за столом и просматривавшей что-то в компьютере, был усталый и чуть хриплый. Она подняла голову и посмотрела на них, внимательно, но без какого-то особого удивления, скорее равнодушно и отстранённо — видимо, за столько лет она привыкла к разным посетителям. У неё были короткие чёрные волосы и такие же чёрные глубокие глаза, но что скрывалось в этой глубине — трудно было сказать. Женщина была не молодой, и не старой. Если бы Кира спросили, сколько ей лет, он бы затруднился с ответом. Она была красивой, это факт. Не как Ленка Самойлова, та с возрастом, наверняка, обабится, расплывётся, как и её мать, как и большинство женщин у них на этаже, да и на соседних тоже. Нет, эта Анна Константиновна была другой — неприступной и холодной, как из каких-нибудь старых фильмов, что так любят показывать школьникам, до оскомины приевшихся и высокоморальных. Но при всей красоте этой женщины Кир не смог бы сказать, нравится она ему или нет. Анна была такой… такой закрытой что ли, что Кир, который самонадеянно считал себя знатоком женских сердец, растерялся.
Почему-то ещё там, на запертом этаже, когда Егор Саныч и другие взрослые объяснили им с Вовкой их задачу, он считал, что справится со всем в два счёта, причём даже в одиночку. Ему казалось, что самое трудное — это спуститься по шахте лифта, в сущности, вот там и была нужна грубая сила приятеля, подстраховать, разжать двери, а дальше всё легко и просто. Кир был уверен, что убедить какую-то незнакомую женщину, будет не так-то трудно. В свои девятнадцать лет он это умел. Но сейчас, при виде Анны Константиновны он инстинктивно почувствовал, что стандартные приёмы тут не годятся. И самое отвратительное — он вообще не понимал, как действовать, что говорить, какой тон выбрать, и потому мялся и топтался, как последний придурок.
— Мы к вам, Анна Константиновна.
Она молчала.
— У нас дело.
— Вы от кого? — она поднесла к лицу правую руку и с силой помассировала висок длинными тонкими пальцами.
— От Егор Саныча! — выпалил Кир.
— От какого ещё Егора Са… От Ковалькова?
Кирилл запнулся. Он только сейчас понял, что не знает фамилию доктора. Все на этаже звали его просто Егор Саныч, а Ковальков он был или не Ковальков, этого Кир сказать не мог.
— Да, Ковалькова, — неожиданно ему на выручку пришёл Вовка. — От Егор Саныча Ковалькова.
— Постойте-ка, — она чуть подалась вперёд. — Ковальков сейчас на карантине.
— Да. А мы оттуда, — Вовка улыбнулся.
— Что за ерунда. Что за дурацкие шутки? Вам двоим, что, делать нечего?
Вовка опешил.
— Вы зачем сюда пришли?
Кир заметил, как рука Анны Константиновны опустилась на телефон.
— Погодите! — он метнулся к столу, не сводя взгляда с этих длинных белых пальцев, которые уже коснулись телефонной трубки. — Не надо! Не звоните!
Кирилл Шорохов правильно угадал жест Анны. И понял, что она хочет сделать: вызвать охрану. И едва только охране станет известно о них двоих — пиши пропало. Даже если они с Вовкой дадут дёру, всё равно — дальше этажа им не убежать, и охрана, прочесав все закоулки, рано или поздно обязательно их найдёт.
— Пожалуйста, — почти умоляюще протянул он. — Пожалуйста. Дайте нам всё объяснить.
Трубку она не сняла, но и руки с телефона убирать не стала. Её пальцы, нервные и чуткие, застыли на гладком пластике телефонной трубки.
— Анна Константиновна, выслушайте нас, пожалуйста. Егор Саныч говорил — вы обязательно всё поймете и обязательно нам поможете. Он сказал… Он нас к вам и направил…
— Мальчик, — сухо перебила его Анна. — Я никогда, слышишь — ни-ког-да — не поверю, чтобы врач, а Егор Саныч — врач, сам, по доброй воле, отпустил с карантина пациента. Вы ведь пациенты? — уточнила она и, не дожидаясь ответа, продолжила. — На медперсонал вы явно не тянете.
Она выговорила это безо всякого пренебрежения, ровно и сухо, просто констатируя факт, а её глаза глядели на Кира холодно и равнодушно. А Кирилл… он вдруг понял — эта Анна Константиновна, она ведь думает, что они там, все сто с лишним человек, находятся на настоящем карантине. Кир вспомнил, как Егор Саныч что-то там говорил про какой-то протокол, который положен при эпидемиях. Что к ним должны были приходить, проверять, осматривать. Анна, наверняка, думает, что всё так и есть, а на самом-то деле всё совсем иначе.
— Егор Саныч нас никуда не отпускал, — медленно проговорил он. — Мы сами…
— Убежали с карантина?
— Да нет же! Нет никакого карантина! Настоящего, какой положен, такого нет. Нас там просто заперли… на пустом этаже. Дали паёк и спальники и всё. И никаких лекарств. И никто к нам так и не пришёл. С нами только Егор Саныч и две медсестры.
Кирилл обрушил всю эту информацию лавиной на ошарашенную Анну. Он понимал, что говорит бессвязно, но отчего-то ему казалось, что важно сказать как можно больше и как можно быстрее, чтобы все эти набегающие и опережающие друг друга слова были услышаны, или чтобы хотя бы одно из этих слов достигло наконец своей цели.
— Нас там сто с чем-то человек. Взрослые и дети. И нам вентиляцию отключили. Она сначала работала, а потом нет. И пайки уже закончились, только вода, — Кирилл судорожно сглотнул. — Вода ещё осталась. А лекарств вообще никаких нет.
Он вспомнил, что уже говорил про лекарства, покраснел и запнулся на полуслове. Он испугался, что Анна опять заговорит, не дослушав его до конца, но она молчала. Кир собрался с мыслями и продолжил.
Он зачем-то рассказал ей про Лазаря, про то, как их собрали на пустом этаже (там ещё раньше была школа), про то, как они ждали медицинскую бригаду, потому что Егор Саныч обещал, что к ним приедут, а никто не приехал, только привезли сухпайки. И главное — никто из них не заболел.
— А мы выбрались оттуда по шахте лифта, прямо к вам, — Кир с надеждой взглянул в лицо Анны. — Наверно, надо сообщить об этом кому-нибудь, чтобы людей наконец-то выпустили…
Ему казалось, он рассказал всё, и Анна его поняла. Не могла не понять. Кир смотрел в её лицо, пытаясь уловить, что же она думает. Она тоже не отрывала от него взгляда, и там на дне её чёрных усталых глаз плескалась тревога, невнятная и странная, а потом на лице промелькнуло что-то, похожее на понимание и сочувствие. Промелькнуло и тут же пропало. Лицо Анны снова замкнулось, стало таким же безучастным, как и при первым минутах встречи.
— Если вы решили, что я поверю во всю эту галиматью, с запертыми этажами и лифтами, то вы глубоко заблуждаетесь, — она сделала предупреждающий жест рукой в сторону возмущённого Кира. — Я не знаю, что это за глупая шутка, и какую цель вы преследуете, но, если вы сейчас же, сию минуту, не уберётесь из моего кабинета и из моей больницы, я вызову охрану. Это понятно?
Она даже не приподнялась, осталась сидеть, как сидела, но тон, которым она произнесла эти слова, был красноречивей самих слов. Кирилл попятился. Его чутьё, всегда обостряющееся в минуты опасности, вскинулось, засигналило в голове красными лампочками — она не шутит. Эта женщина не шутит. И она действительно вызовет сейчас охрану. Вызовет, не колеблясь ни минуты.
И ещё… было кое-что ещё. Она им поверила. Кир уловил это в её взгляде.
Она им поверила.
И отказалась помочь.
Глава 10. Анна
Анна только сейчас заметила, что её рука судорожно сжимает телефонную трубку. Вздрогнула и одёрнула руку, словно, боясь обжечься.
Эти мальчишки… Анне было их жаль. И того, большого, неповоротливого увальня, с взъерошенными чёрными волосами, кулаками-кувалдами и лицом, в котором удивительным образом сочеталось что-то острое звериное и бесконечно доброе. И другого, чуть дёрганного, нервного — он ей сначала не понравился своей нарочитой самоуверенной развязностью и едва уловимым нахальством. Впрочем, мальчик быстро стушевался, и потом, когда сбивчиво и торопливо рассказывал про запертых людей и про карантин, которого на самом деле нет, показная наглость исчезла, и в мягких карих глазах, под пушистыми, длинными, как у девочки, ресницами, засквозила растерянность и какое-то удивление, смешанное с непониманием. Словно слова, соединённые в предложения, заставили его задуматься, и немой, так и невысказанный вопрос повис в воздухе. Как же это? За что с ними так? Почему?
Анна горько усмехнулась.
Она знала этот вопрос. Сама задавала его себе неоднократно. И не находила ответа.
Разумеется, она поверила этим двум насмерть перепуганным мальчишкам. Не сразу, но поверила. Но… она не могла им помочь. Не — не хотела, а именно, не могла. Потому что понимала, что за всей этой чудовищной историей может стоять только один человек в Башне — Павел Савельев. Только он, одержимый своей идеей сохранения жизни в Башне, мог пойти — и шёл — на самые бесчеловечные поступки. Его никогда не интересовала частная человеческая жизнь, только общая картина, только цель, только абстрактное понятие всеобщего блага — вот это имело значение. А сколько там людей надо положить ради общей счастливой картинки — для Савельева это были лишь детали, на которые он, как большой стратег, не разменивался.
Анна как раз была наверху, когда в департаменте здравоохранения собрали экстренное совещание главврачей всех больниц, где объявили о резкой вспышке гриппа. Представленные инфекционным отделением цифры удручали, и слово «карантин» в сложившейся ситуации никого в общем-то не удивило. Удивило другое: почему для карантина был выбран один из закрытых этажей. Вот это было по меньшей мере странно.
Но все восприняли ситуацию как должное — за четырнадцать лет врачей в Башне отучили озвучивать своё мнение.
Кроме этой странности всё остальное было организовано хорошо и слаженно: инфекционисты, как обычно, не оплошали — первых заболевших из интенсивки быстро перевели в инфекционную больницу, и также быстро выявили круг контактирующих, которых своевременно изолировали. Сто шестьдесят пять человек — Анна отчётливо запомнила эту цифру. Из медиков с ними были отправлены Ковальков и две медсестры. Болезнь удалось локализовать, и несмотря на то, что первые пациенты умерли, остальные довольно быстро пошли на поправку. Хорошей новостью в этой истории было то, что болезнь легко пролечивалась ударной дозой антибиотиков. Плохой — антибиотиков не хватало. И если именно по этой причине, нехватке лекарств, Савельев и отдал распоряжение: изолировать людей без предоставления им всякой помощи, то это… это уже смахивает на организованное убийство. Что вполне в духе Савельева.
Анна обхватила голову руками.
Что она может сделать, что? Да ничего. Ровным счетом ничего. У неё по больнице и так бродит мина замедленного действия, напоминание её, Анниной глупости — добрая рыжая девочка Ника Савельева — и каждый раз, когда Анна думала об этом, её охватывала паника. Она надеялась, что Борис поможет (Борис всегда помогал), что-нибудь придумает (Боря сможет), а пока… пока она лишь держала у себя Никин пропуск, контролируя, насколько могла, пребывание племянницы в больнице, и старательно уверяла себя в том, что Савельев ни о чём не узнает.
А те люди, на закрытом этаже… Егор Саныч (перед глазами встало усталое лицо Ковалькова, где за вечной угрюмостью таилась бесконечная доброта) … нет, Анна ничем не могла им помочь. Ничем.
Против Савельева она бессильна.
Глава 11. Кир
— Эй, давай вернёмся. Давай ещё раз ей всё объясним. Должна же она понять…
Кир шёл вперёд, не останавливаясь. Сзади, не переставая, бубнил Вовка.
— … надо просто как-то по-другому что ли ей сказать… ну…
«Заткнись, — думал про себя Кир. — Просто заткнись, пожалуйста».
Куда он шёл, Кир не знал. Ноги сами несли его. Главное было — уйти. Неважно куда, но уйти, не попадаться на глаза этой Анне. Её слова и, что самое важное, то, что скрывалось за этими словами, явственно дали Киру понять, что лучшее, что можно сделать в данной ситуации — это залечь на дно, а там… там они что-нибудь придумают. Должны придумать.
— Кир, она нас, наверно, не поняла…
— Да всё она поняла! — Кир резко остановился и обернулся, почти столкнувшись лбом с налетевшим на него Вовкой. — Всё она…
Он не договорил — справа, из той отворотки, которую они только что миновали, вышли двое. Одного из них, невысокого щуплого мужчину, с клочками-завитушками грязно-жёлтых волос, обрамляющих зеркально-отполированную лысину, и поблескивающего стекляшками очков, водружённых на длинном крючковатом носу, Шорохов видел в первый раз в жизни, но вот второго…
Вовка Андрейченко, поймав застывший взгляд друга, повернулся и удивлённо воскликнул:
— Это же Костыль. Что он тут де…
Кир не дал ему договорить, схватил за руку и зашипел:
— Т-с-с, тихо! Сюда!
Он почти силком втянул Вовку за угол.
Парень, который стоял и о чём-то говорил с очкастым (хотя нет, не говорил, а скорее подобострастно слушал, ссутулившись и втянув коротко стриженную голову в костлявые плечи), действительно был Костыль, тот самый дилер, что промышлял у них на этаже. С кем-кем, а вот с Костылём встречаться точно не хотелось. Костыль слыл одним из самых отмороженных среди всех распространителей холодка. Должников не прощал, быстро ставил на счётчик и долги выколачивал обстоятельно и со знанием дела. Пару лет назад Лёха Веселов лишился переднего зуба, понадеялся на милость Костыля. Зря понадеялся, конечно.
— Молчи, — приказал Кир Вовке, и тот послушно затих.
Кириллу всё меньше и меньше здесь нравилось. Мутная какая-то больница. Что здесь делает Костыль? Пришёл к врачу? Кир отдал бы на отсечение руку, но на врача тот второй, очкастый, был мало похож. К тому же, Кир видел, как очкастый передал Костылю какой-то пакет, который Костыль быстро сунул себе за пазуху.
— Сваливать нам отсюда надо, — тихо сказал Шорохов и, глядя на недоумевающего Вовку, пояснил. — Врачиха охрану вызовет. Если уже не вызвала.
— Обратно что ли наверх?
Кир мрачно выругался. Куда идти, он не знал. Вернуться назад — не вариант. Оставаться здесь — слишком опасно. Угроза Анны вовсе не казалась Киру пустым звуком, а теперь ещё и эта встреча с Костылем внушала смутную тревогу.
— Место бы какое найти тихое, чтобы залечь на время, подумать, — тоскливо протянул Кир.
Они чуть прошли вперёд по узкому коридору, в который свернули, бесцельно, просто влекомые невнятной мыслью поскорее убраться отсюда. Дошли до полукруглой ниши в стене, наверно, раньше здесь стояла какая-нибудь кадка с искусственным цветком — такие были на всех этажах Башни, типа кто-то решил, что это красиво — а теперь уродливую пластиковую зелень убрали, и ниша пустовала.
— Сядем тут. Обмозгуем.
Они опустились на пол.
— Сейчас бы закинуться, а? — Вовка мечтательно улыбнулся. — Были б деньжата, можно б было у Костыля разжиться.
Кирилл отвернулся и зло сплюнул. Нашёл время о наркоте думать.
— О! Смотри! Та девчонка идёт! Давай её попросим, чтоб нас на время где-нибудь укрыла, она тут работает.
— Какая ещё девчонка? — Кирилл недовольно поморщился. В сложившейся ситуации самое последнее, о чём он мог думать, так это о девчонках.
Но Вовка Андрейченко уже вскочил на ноги.
— Эй, привет! — он замахал девушке руками, как старой знакомой и преградил путь.
Кир тоже нехотя поднялся, засунул руки в карманы штанов и неспешной развязной походкой подошёл к приятелю, встал рядом. Ему даже стало на мгновение любопытно, что же за девчонка так очаровала Вовку, а то, что тот был очарован, не оставляло никаких сомнений — слишком звонкая, ничем не прикрытая радость звучала в голосе друга.
Девчонка перевела испуганный взгляд с Вовки на Кира, и их глаза встретились. Серые, пасмурные глаза глядели, не мигая, на него. Нет, не пасмурные — а чуть в синеву, самую малость, скорее угадываемую, чем явную. И золотая спиралька волос, упавшая на лицо. Девушка подняла руку и, досадливо поморщившись (она уже успела справиться с первым испугом), отбросила прядку с лица, словно та мешала глядеть на него, Кира. А он вдруг почувствовал, что мир остановился, замер, застыл. А потом исчез совсем. Исчез вместе с Вовкой, со звуками, с больницей и Анной, которая в эту минуту где-то там сдавала их охране — всё исчезло, остались только они двое: Кир и незнакомая рыжая девчонка, шагнувшая навстречу из какой-то другой реальности.
Глава 12. Ника
Шла вторая неделя Никиного пребывания в больнице Анны.
Сначала Ника не планировала задерживаться здесь надолго, и, если бы её спросили, почему она осталась, она бы не смогла сказать ничего толкового, кроме как: так получилось. Потому что действительно — так получилось.
Утром того дня, последовавшего за памятным ночным разговором, когда Анна чуть-чуть приоткрылась ей, повернувшись другой, совершенно неожиданной стороной, Ника не нашла в себе силы уйти наверх. Ей казалось это не совсем этичным, не вполне правильным, словно после всего услышанного она не имела никакого морального права продолжать жить дальше так, как будто ничего не случилось. И она осталась. «Ещё на один день», — убеждала она себя, и этот день покатился клубком, разматываясь и растягиваясь на две недели.
Вдобавок ко всему Анна забрала у неё пропуск на время пребывания в больнице, объяснив, что такой порядок.
— Ты в любой момент можешь прийти ко мне и забрать его обратно, — сказала Анна, убирая пропуск в стол и запирая ящик на ключ.
Конечно, сам пропуск в больнице Нике был не нужен, но без пропуска — этого вечного атрибута жизни в Башне, который сопровождал её со дня зачисления в школьный интернат — Ника чувствовала себя неуютно. Иногда, в первые дни, когда Нике нестерпимо хотелось сбежать назад, домой, её сдерживала мысль о необходимости идти к Анне за пропуском. Она боялась натолкнуться на Аннин осуждающий взгляд, ей было стыдно. Стыдно признаваться в своей слабости и где-то даже трусости. А потом она не то чтобы привыкла — привыкнуть к здешней жизни было невозможно — просто… втянулась что ли.
В первые дни Ника почти неотступно следовала за Катей, старалась делать всё, что могла, хоть и отдавала себе отчёт, что больше мешала, чем помогала. Потом понемногу перезнакомилась почти со всем персоналом, со строгой Ириной Александровной, стервозной Никитиной и даже с разбитной медсестрой Щербаковой, чем-то отдалённо напоминающей Динку Олейник, которая ей сразу заявила, что она вообще не понимает, что такая девушка, как Ника, здесь забыла. Даже заведующий складом, Сергей Сергеевич Ивлев, который в больнице держался особняком, и тот перестал производить на Нику странное и слегка отталкивающее впечатление. Словом, она действительно втянулась.
Ника сдружилась с Катиными стариками. Она всё также немного побаивалась молчаливую Викторию Львовну, её застывшего взгляда, словно приклеенного к одной точке, но зато юркая и живая Софья Андреевна её очень веселила, и не раз Ника смеялась до слёз, когда бойкая на язык и довольно-таки вредная старушка пускалась в воспоминания.
— Между прочим, девочка, я была любовницей члена Совета, да-да, — и Софья Андреевна кокетливо поправляла рукой свои редкие волосы.
— Врёт, — жарко шептала Нике на ухо Катя. — Она выше сто третьего этажа в жизни не поднималась.
И девчонки едва сдерживали смех, покраснев от натуги и слушая пикантные (Софья Андреевна наверняка позаимствовала этого словечко из какого-нибудь фильма) подробности интимной жизни «благородной дамы».
Но больше, чем ко всем остальным, Ника привязалась к Иосифу Давыдовычу, невысокому интеллигентному старику, которого Софья Андреевна именовала «профэссор» (именно так, через «э»). На самом деле «профэссор» был учителем истории, но Нику он, конечно, учить не мог — Иосиф Давыдович был слишком стар, с трудом самостоятельно передвигался, но при этом его ум оставался на удивление острым и по-юношески пытливым.
— Очень мне лицо ваше знакомо, барышня, — Иосиф Давыдович мягко улыбался и прищуривал глаза.
И от доброй стариковской улыбки, от этого смешного обращения «барышня», которое практиковал и отец, когда находился в весёлом расположении духа, становилось на удивление тепло и спокойно.
— Может быть, вы маму мою учили, я на неё похожа. Лизу Бергман, — Ника назвала девичью фамилию матери.
— Нет, — огорчённо качал головой старик. — Такой ученицы я не помню, девочка.
А вот в детское отделение Ника с Катей не ходили. Иногда Ника порывалась отправиться туда, но у Кати всегда находились тысячи отговорок, чтобы не делать этого, а идти одна Ника не решалась. Было непонятно, почему Катя так сопротивлялась: то ли потому, что, как она сама сказала Нике в первый день их знакомства, не любила там бывать, то ли получила строгий наказ от Анны. Скорее всего второе, потому что — Ника это чувствовала — Анна, как могла, оберегала её, стараясь отгородить от страшных и неприглядных моментов больничной жизни.
И всё же время от времени Ника вспоминала Лилю, ту девочку с игрушечным медвежонком, которая ждала маму.
Сегодня утром Ника не выдержала, спросила о ней Анну. Ника и сама не понимала, зачем она спрашивает. Она видела девочку один единственный раз в жизни, и, как ни крути, это был чужой ребёнок, одна из тысяч незнакомых маленьких девочек, но именно эта незнакомая девочка затронула какие-то тайные струнки в душе Ники, и Ника уже не могла не думать о ней.
— Ты хочешь её навестить?
Ника молча кивнула.
— Не надо. Не стоит, — Анна покачала головой. — Ни к чему туда ходить.
На узкое лицо Анны набежала мрачная тень. Боль, которая всегда жила в глубине её глаз, вдруг выплеснулась наружу вместе с какими-то своими страшными воспоминаниями, разлилась по лицу, и красивое лицо это помертвело и заострилось. И Ника всё поняла без слов.
Маленькая Лиля. Чужая Лиля. Лиля, которую Ника видела лишь однажды. Тоненькие ручки. Мягкие каштановые волосы. Глаза в пол-лица. Эта девочка не шла у неё из головы.
Ника сидела в палате у Иосифа Давыдовыча, слушала его рассказы. Вернее, она слышала только голос, удивительно сильный и спокойный, так не вязавшийся со слабым, угасающим телом старика, и этот голос звучал где-то рядом, в ней и вокруг неё.
— Вот я старый дурак! Дошло до меня наконец-то, кого вы мне так напоминаете, — старый учитель громко ударил себя по коленям, выводя девушку из задумчивости. — На Пашу Савельева вы похожи. Глаза у вас — Пашины.
Ника вздрогнула, словно её ударили, а старик уже пустился в воспоминания. Он говорил про её отца, и это было странно и так невовремя. Так не к месту. Не к этому месту.
В груди Ники зашевелилось что-то больное. Большое и страшное.
Ведь это же всё из-за него, из-за её отца, Лиля… и остальные. Да и Иосиф Давыдовыч, в памяти которого по-прежнему живёт другой Паша Савельев, он тоже вынужден скрываться сейчас здесь, потому что по мнению отца Иосиф Давыдовыч — балласт. И Софья Андреевна, и Виктория Львовна, и сотни других. Все они балласт. И Лиля… Впрочем, Лиля уже не балласт, она… Ника встала и, не в силах поднять глаза на Иосифа Давыдовича, тихо выдавила из себя:
— Мне надо идти. Простите…
Лицо старика странно дёрнулось, он словно спрашивал её: «Что такое, девочка? Я тебя чем-то обидел?», но Ника ничего не могла ответить ему, хотя и видела его немой вопрос. Она боялась расплакаться прямо здесь, перед этим добрым старым человеком.
А потом она рыдала в какой-то пустой палате, рыдала громко и отчаянно, совершенно не заботясь о том, что её могут услышать. Она плакала даже не по Лиле, хотя и по ней тоже, ей просто нужно было исторгнуть из себя эту боль, это гнетущее чувство огромной несправедливости, за которой стоял отец.
Она уже и не помнила, как в палате появился тот парень, большой, неуклюжий, со смешным, чуть вытянутым вперёд лицом. Просто вырос с ней рядом, так неожиданно, что она даже не успела испугаться. От парня пахло потом и чем-то ещё — звериным, мужским и непривычным. Его комбинезон, в грязных разводах и пятнах, был расстёгнут, и Ника, как ни пыталась, не могла отвести взгляда от мускулистой рельефной груди.
Кажется, он спросил, почему она плачет. Ника скорее догадалась, о чём он спрашивает, чем услышала его слова. Вокруг был туман, невидимый и одновременно густой, ватный, почти осязаемый, во всяком случае Ника чувствовала его тяжесть и его холод. И этот простой вопрос, прорвавшийся сквозь многослойную вату тумана, помог ей. И она, открываясь и отдаваясь во власть спокойного голоса, несущего утешение и понимание, принялась рассказывать о Лиле, и Никина боль, Никино горе по поводу смерти незнакомой девочки нашли отражение в чужих зелёных раскосых глазах. Парень услышал её, понял, взял себе часть её боли, и Нике стало легче.
И вот сейчас он снова возник перед ней. Загородил проход своим большим неповоротливым телом, выглядя в узком коридоре ещё больше, ещё массивней.
— Эй, привет!
Из-за спины парня выступил ещё один, встал рядом. Чуть ниже ростом, но всё равно высокий — намного выше Ники, стройный, по-кошачьи грациозный. Мягкая чёлка тёмной непослушной волной падала на высокий лоб, на лице, чуть остром и нервном промелькнула и почти тут же погасла усмешка, а любопытство в тёплых карих глазах, которое успела поймать Ника, сменили удивление и робкая радость.
Ника не понимала, откуда она могла его знать, потому что она точно не могла знать этого парня. Он был старше. Он был из другого мира. Но она откуда-то его знала.
Глава 13. Ника и Кир
— Вот, я вам принесла, — Ника аккуратно поставила на прикроватную тумбочку поднос с пластиковыми лотками.
— Ого, хавчик! Живём! Кир, налетай.
Вовка (Ника уже узнала, что этого большого парня зовут Вовкой, а второго — Киром) радостно схватил лоток, торопясь, снял крышку. По палате поплыл тягучий и жирный запах куриного супа.
— Осторожно, он горячий, — предупредила Ника.
— Вадно, сво лет сув не ев, — пробубнил Вовка с набитым ртом. Он уже успел подчерпнуть полную ложку супа и отправить её в рот.
— Прожуй сначала, — Кирилл тоже взял себе лоток. На Нику он не глядел. Он вообще больше хмурился и молчал.
Когда они появились прямо перед ней в коридоре, буквально ниоткуда, Ника слегка испугалась. Одного из них она уже видела — именно он утешал её утром, когда она плакала, закрывшись ото всех в этой самой пустой палате. А второй… Ника бросила украдкой взгляд на Кирилла, тот сидел на больничной койке, чуть наклонив голову и опустив длинные пушистые ресницы, нет, второй ей был не знаком. Хотя тогда, когда он возник перед ней, выйдя из-за широкой спины друга, и так удивленно распахнул глаза, словно видел её одновременно и в первый, и в сто первый раз в жизни, у Ники возникло такое чувство, что и она откуда-то его знает. Но это была не настоящая, а какая-то фантомная память, которая идёт из сердца и глубины души, то самое пресловутое déjà vu, которому нет никакого логического объяснения.
— Слушай, привет ещё раз, — парень в полурасстёгнутом комбинезоне, смущённо улыбаясь, шагнул ей навстречу, обдав крепким запахом пота. — Помоги, а?
Ника слегка попятилась. Парень схватил её за руку.
— Не бойся, мы тебе ничего не сделаем. Слушай, нам бы надо на дно залечь, на чуть-чуть. Есть здесь какое-нибудь место укромное, ну, чтоб никто туда особо не шастал?
Ника растерянно заморгала. Утром, в палате, она особо не задумывалась, откуда взялся этот парень — мало ли посторонних людей появляется время от времени в больнице, приходят на приём или навестить своих близких — словом, Ника не удивилась, но сейчас… Сейчас было что-то такое в торопливых словах этого парня, что её насторожило и оттолкнуло. И даже не сама просьба, а скорее тон, с которым она была произнесена, поспешный и заговорщический, заставил Нику напрячься.
— Я… — она растерянно переводила взгляд с одного парня на другого. — Я не знаю… Вы кто такие вообще?
— Вот чудачка, — большой парень улыбнулся и оглянулся на приятеля. — Обыкновенные люди, вот кто мы такие.
— Тогда и идите к себе… откуда вы там пришли, — выдавила она из себя.
— Да мы не можем, — он наклонился к ней, и его лицо оказалось так близко, что Ника смогла рассмотреть россыпь мелких красных прыщей на носу и подбородке, мокрую от пота прядку чёрных волос, прилипшую ко лбу. Непонятно как, нарочно или случайно, но она оказалась прижатой к стенке, и этот рослый парень крепко держал её за руку, а второй стоял рядом, не сводя пристального, чуть удивлённого взгляда. — Не можем. Нас это… ищут нас. Понимаешь?
Ника отрицательно помотала головой. Нет, она не понимала. Вернее… Искать этих двоих могли разве что в том случае, если они что-то нарушили. Никогда ещё за всю свою короткую жизнь Ника не сталкивалась с преступниками. Преступления, как им рассказывали в школе, вообще было явлением редким в Башне, может быть оттого, что наказания были достаточно суровыми. И теперь перед ней стояли двое парней, взрослых, сильных, и весь их вид — грязный, потасканный — говорил сам за себя. Ника уже забыла, что не так давно один из них утешал её, слушал и вовсе не казался страшным и опасным.
— Отпусти меня, — она дёрнула руку, пытаясь высвободиться из сильных цепких рук, но безрезультатно. — Пусти! А то я охрану позову! Пусти!
Парень, казалось, сжал руку ещё сильнее. Ника почувствовала, что сейчас заплачет — от злости, от бессилья, от невозможности что-либо сделать, потому что она была одна, а их двое, и этот узкий коридор, где они прижали её к стенке, был одним из немногих, ведущих в потайную часть больницы, и потому почти всегда безлюдным. Шанс, что кто-то будет проходить мимо, и к кому можно будет обратиться за помощью, был минимален.
— Я охрану позову, — повторила Ника, чувствуя, что голос жалобно дрожит. Её и саму колотило, и она, как не старалась, не могла справиться с этой противной мелкой дрожью. Ника зажмурилась.
— Вовка, да отпусти ты её! Чего вцепился!
Ника почувствовала, что рука, державшая её, ослабила свою хватку, и медленно открыла глаза. Второй парень сердито смотрел, но не на неё, а на первого. Потом повернул своё лицо к ней. Ника видела взволнованный румянец на его острых, чётко очерченных скулах, чуть подрагивающую линию нервных губ. Ей по-прежнему было страшно, но вместе с этим сердце неожиданно сжалось и ухнуло куда-то вниз.
— Послушай меня… нас послушай, — его голос тоже слегка дрожал. — Нам правда надо укрыться где-нибудь. Помоги, пожалуйста.
— Н-н-нет, — она отрицательно помотала головой, не в силах оторвать взгляд от бархатных карих глаз. — Отпусти. Охрана!
Нике казалось, что она выкрикнула слово «охрана», но на самом деле вместо крика получился лишь тонкий жалобный писк.
— Охрана! Да?
Парень зло ударил кулаком о стену, так, что Ника вздрогнула, и тут же, опять развернувшись к ней лицом и упершись обеими руками в стену по обе стороны её плеч, навис над ней, буравя взглядом.
— Хочешь охрану позвать? Давай! Зови! Ну, чего замолчала?
Ника сжалась.
— Про карантин слышала небось. Слышала? Так вот — нет никакого карантина! Там людей как свиней в загоне заперли, паёк на десять дней кинули и всё. А дальше подыхайте — хоть от голода, хоть от болячки. Ну, нравится тебе такой карантин? Нравится? И давай, зови свою сраную охрану, по фиг.
Слова были злые, полные отчаяния и горечи, но в ушах Ники стояли не они.
Голос отца, властный, жёсткий, холодный, молоточком звучал в ушах.
Мир перед глазами покачнулся и медленно поплыл…
Вовка Андрейченко ел свой суп, чавкая и причмокивая от удовольствия. Кирилл даже позавидовал. Ему самому, что называется, кусок в горло не лез.
— Вкусно, — Вовка облизал ложку и поглядел на Нику. — А ещё есть?
— Нет. Хотя, — она заулыбалась и полезла в карманы своих штанов. — Вот же! Хлеб. Я совсем забыла.
— О, хлебушек! Спасибо, Ника!
Ника… Кир мысленно повторял это имя. Ника. У неё такое имя, нежное и одновременно звонкое, как… как… он не мог подобрать определения и потому злился. Хотя нет, он злился по другому поводу.
Кир чуть приподнял голову и исподлобья посмотрел на Нику и своего друга. Девушка, улыбаясь, протянула Вовке хлеб, а тот, покраснев до кончиков ушей, осторожно и бережно принял его из её тонких рук. Кир видел, как их пальцы слегка прикоснулись, и почти физически почувствовал это чужое прикосновение. Вовка застеснялся, покраснел ещё больше. Казалось, вот-вот и он вспыхнет как факел. Ника ему нравилась, это было видно невооруженным глазом, а он нравился ей. Она улыбалась Вовке, а обращаясь к нему, называла Володей, блин… Володей. Да Вовку родная мать, наверно, так никогда не звала, и, если бы кто-нибудь у них на этаже посмел хотя бы в шутку назвать его так, то немедленно получил бы от Андрейченко по шее. Но ей было можно. Улыбаться. Звать его Володей. И дотрагиваться до его пальцев с обгрызенными под корень ногтями.
Всё это невероятно злило Кира. Он не признавался себе, но ему хотелось быть на месте Вовки, стать Вовкой, дебильной горой мускулов и феромонов, чтобы она смотрела на него, протягивала ему этот дурацкий хлеб, касалась его…
— Кир, а ты будешь?
— Чего? Нет, — сказал он сердито и отвернулся.
После того, как он накричал на неё, там, в коридоре, ему казалось, что она развернётся и уйдёт. Возможно, действительно вызовет охрану — Киру уже было всё равно. Он чувствовал себя опустошённым, что делать дальше, он не знал, и в голове неотступно крутилась мысль: это — тупик.
Но она неожиданно пошла на попятную, и, как-то странно посмотрев на них обоих, сказала тихо и решительно:
— Хорошо. Я вам помогу.
Сейчас она принесла им еду и, присев на соседнюю койку, смотрела, как они ели. Вернее, смотрела она на Вовку Андрейченко, а тот, смущаясь то ли от этого явного внимания, то ли от своей собственной робости, краснел и отвечал невпопад, когда она задавала вопросы. Впрочем, вопросов она задавала не так уж и много. Спросила, конечно, про карантин, очень осторожно, старательно подбирая слова, поинтересовалась само собой, как их зовут, и представилась сама.
Кир снова мысленно произнёс её имя: Ника. Оно удивительным образом ей шло. Хотя… ей вообще всё шло: и просторная мятая рубашка с завёрнутыми почти по локоть рукавами, и широкие светло-серые штаны, чуть длинноватые, спадающие мягкими складками на тупоносые ботинки. Под просторной и балахонистой одеждой угадывалась хрупкая и тонкая фигурка, а когда она выпрямлялась, рубашка обхватывала маленькую грудь, и Кир чувствовал себя одновременно самым счастливым и самым несчастным человеком в мире. А она, увлечённая Вовкой, почти не смотрела на него. Не замечала. Словно и не существовало в этом мире Кирилла Шорохова.
— А что вы теперь будете делать? — спросила Ника, забирая у них пустые лотки.
— А фиг его знает, — Вовка поскрёб затылок и повернулся к Киру. — Куда нам теперь, а?
— Странно, что Анна отказалась вам помочь, — задумчиво произнесла Ника. — На неё это совсем не похоже. Вы точно ей всё правильно объяснили? Если хотите, я могу с ней поговорить…
— Не надо.
Кир наконец-то пересилил себя и поднял на девушку глаза, поймал тень удивления на её бледном лице. Рыжие веснушки сверкающими блёстками разбежались от кончика носа к высоким скулам. Кир вдруг подумал, что на солнце (на настоящем солнце, а не под вымученным светом этих вечных ламп) они должно быть золотые и светятся, непременно должны светиться. Ему так захотелось увидеть эту удивительную девушку, купающейся в солнечных лучах, и чтобы солнце вставало за её спиной огромным и огненным шаром, а она сияла, сияла только для него.
— Не надо, — повторил Кир, почти насильно отводя взгляд от нежного, чуть детского лица девушки. — Всё она поняла, эта твоя Анна. Просто гадина она. Наплевать, и без неё справимся. Бахтин сказал, что есть второй вариант, помнишь?
Кирилл отвернулся от Ники. Нужно было думать о тех, кто оставался сейчас там, на закрытом этаже. О матери. Об отце. Вот кто должен был занимать его мысли. Но в присутствии этой девчонки мысли Кира постоянно уносились не туда, и он ничего не мог с собой поделать.
— Э! — присвистнул Вовка. — Этот вариант вообще не вариант.
— Ну а других у нас нет.
— А какой? — поинтересовалась Ника. Она всем своим видом показывала, что готова помочь.
— Из разряда фантастики, — буркнул Кир. — Бахтин говорил, что надо идти к самому Савельеву. Типа, он так и так в Башне самый главный, ну или почти самый главный, ну и типа справедливый что ли. Только вот как до него добраться? Где он и где мы?
— Мы в полной заднице.
— Вот именно. Пропуска у нас скорее всего не действуют, а если и действуют, то наверняка уже в системе отмечено, что мы — заразные. Да нас на первом КПП повяжут.
— А если рискнуть? — воодушевился Вовка. — Если что, дадим дёру. Охранников два? Два. Один всяко не побежит, будку свою пустой не оставит, а от второго убежать раз плюнуть. Помнишь в школе дозоряли лысого на КПП?
— Ну ты сравнил. Если мы засветимся, они целый наряд вызовут, больницу прочешут вдоль и поперёк. И потом, ну предположим, нам повезёт. Вдруг у нас работают пропуска. Но как ты на самый верх-то попадёшь? Туда-то нам точно вход заказан.
— Бахтин говорил, этот Савельев по всем этажам мотается, типа по работе. Можно где-нибудь его подкараулить.
— И? Ты знаешь, как он выглядит? Я — нет.
— Спросим кого-нибудь, — неуверенно протянул Вовка.
— Ага, — саркастически усмехнулся Кир. — Ты ещё предложи, чтобы мы по всей Башне ходили и у всех спрашивали: у вас тут Савельев не проходил? Не? А у вас? Хотя, конечно, Бахтин предлагал ещё…
Кир не успел сказать, что предлагал Бахтин, потому что его перебила Ника. Её голос, звонкий и отчётливый, прозвучал как гром среди ясного неба.
— Савельев вам не поможет.
Кир и Вовка оба, не сговариваясь, обернулись.
— Он не поможет. Не станет помогать.
— Да тебе-то откуда знать? — Кир прищурил глаза.
— Я знаю, — тихо сказала она. — Знаю. Потому что Савельев — мой отец.
Глава 14. Кир
— Ты гонишь!
Эти слова у Кирилла вылетели сами собой. И почти одновременно пришло осознание того, что она не врёт. Это казалось невероятным: встретить здесь на одном из нижних нерабочих этажей дочку Савельева, который в глазах Кира выглядел даже не просто небожителем, а самим богом, и чтобы она помогала им прятаться, приносила суп, сидела рядом и вот так запросто разговаривала с ними… И всё-таки Кирилл поверил. Поверил в чудо. Поверил рыжей девушке, настолько необыкновенной, что она просто не могла быть никем другим.
— Не гоню. Это правда. Я бы вам показала свой пропуск, но он сейчас у Анны.
— Очень удачное объяснение, — Кир, уже признавая в душе правоту девушки, всё ещё упрямился непонятно почему.
Вовка же после признания Ники почтительно застыл, слегка приоткрыв рот.
Бедный Вовка. Он и так в присутствии Ники выглядел то слегка заторможенным, то наоборот чрезмерно оживлённым, пытаясь скрыть за неестественной живостью оторопь и смущение. Кирилл знал, что у него и с обычными девчонками не очень-то ладилось, с теми самыми обычными девчонками, которые у них на этаже собирались стайками, шушукались и смеялись, отпуская шуточки и бросая порой совсем недвусмысленные взгляды, и которых Кир откровенно презирал за глупость и доступность. А теперь, казалось, всё у Вовки на мази, и нате вам — девчонка-то оказывается настоящая принцесса, и как с этими принцессами себя вести, поди разбери.
— Хотите, я схожу к Анне и заберу у неё свой пропуск. Покажу вам, это нетрудно.
Кирилл пожал плечами. Она слегка покраснела.
— Сам подумай, для чего мне врать? — теперь она обращалась только к Киру, словно, понимая, что именно его следует убедить.
— Откуда мне знать? Сначала ты сказала, что работаешь в больнице, а сейчас вдруг…
— Я не говорила, что работаю в больнице.
Кирилл прикусил язык. Она этого действительно не говорила. Более того, она даже не носила медицинскую форму. Или рабочий комбинезон, как они. До него только сейчас это дошло.
— Я здесь просто помогаю, потому что… В общем, Анна — моя тётя, сестра моей мамы, и я пока здесь временно, а папа… он даже не знает, что я тут, он думает… ну это совсем неважно, что он думает, — Ника нахмурилась.
Она так просто сказала — «папа», что Кирилл окончательно поверил.
— Зашибись, — пробормотал он. — Я вообще ничего не понимаю.
Он не кривил душой. Даже поверив ей, Кир отказывался понимать, что она делает в зачуханной больнице. В его представлении ни один из небожителей сам по доброй воле не мог спускаться вниз. Это противоречило всему, что он когда-либо себе представлял и что в силах был нафантазировать. Кирилл повернулся к Вовке и ткнул того локтем в бок.
— Ну, что ты обо этом всем думаешь?
От тычка Вовка очнулся, вздрогнул, часто заморгал ресницами и ничего не ответил.
— Извините, что я сразу вам этого не сказала.
Господи, она ещё и извинялась. Кир мысленно закатил глаза.
— А почему ты говоришь, что твой отец нам не поможет? — Вовка, преодолевая смущение, посмотрел на Нику. — Нам Бахтин говорил, что он ну… справедливый.
— Я не знаю, кто такой этот ваш Бахтин, — она слегка потёрла лоб. — Но папа… папа сложный человек. И… не очень хороший.
Киру показалось, что последние слова ей дались с трудом. Она как будто сама до конца не верила, что её отец такой, как она говорит.
— Перед тем, как пойти вниз, сюда в больницу, — продолжила Ника. — Я случайно подслушала его разговор. Он с кем-то говорил по телефону и сказал… Он сказал: будут сидеть, пока не сдохнут. Я тогда не поняла, но теперь думаю, это он про карантин говорил. Про вас. Про тех, кого заперли на закрытом этаже.
Она проговорила всё это быстро, словно боялась, что, если замешкается хоть на секунду, ей не хватит духу сказать то, что она должна сказать. При этом она не смотрела ни на Кира, ни на Вовку, сидела напротив, опустив глаза и рассматривая пустые лотки, которые держала в руках.
— Про кого он ещё так мог сказать? — этот вопрос был адресован не им. Ника скорее спрашивала саму себя. — Больше не про кого.
— А если постараться его переубедить? — неуверенно спросил Вовка.
— Мы уже одну пробовали переубедить, ага.
Кирилл вскочил на ноги. В общем-то, ничего удивительного тут нет — этим верхним на простых людей начхать. Какое дело Савельеву до каких-то там жалких людишек, на сотню больше людей в Башне, на сотню меньше — велика разница. И он, Кирилл, и Вовка, и их родители, которые были обречены на смерть на закрытом уровне несколькими этажами выше, все они для сильных мира сего не более чем цифры в какой-нибудь статистической отчётности. И главное, он всегда — всегда! — это знал. Но как последний дурак напридумывал себе всякой ерунды.
— Я думаю, Анна тоже поняла, что за всем этим стоит мой отец, поэтому и отказалась вам помочь.
Кирилл обернулся и неожиданно поразился, насколько несчастной выглядела Ника.
— А, может быть, она даже и знала это наверняка, — тихо продолжила девушка. — И она точно не будет с ним связываться. Она не может на него повлиять.
— А ты?
— Я? Погодите! — глаза Ники заблестели. — Погодите! Я, кажется, знаю, кто вам может помочь. Ну, конечно же! Как я сразу до этого не додумалась.
Она рассмеялась радостно и с каким-то облегчением, посмотрела на ничего не понимающего Вовку и потом на Кира. Широкая, искренняя улыбка озарила её лицо, а в глазах запрыгали весёлые зайчики. Кир невольно залюбовался ею.
— Надо идти к дяде Боре, вот к кому, — и, поймав немой вопрос во взгляде Кирилла, быстро пояснила. — К Борису Андреевичу Литвинову. Он тоже член Совета, а ещё он — папин друг. Вот он как раз и может убедить папу.
— Так до него нам тоже как-то надо добраться…
— Тут всё просто. Я проведу вас через КПП… скажу, что вы со мной, и вас пропустят.
Вовка Андрейченко удивлённо вытаращил на неё глаза и выдохнул:
— Как это?
— Ну вот так, — она пожала плечами.
— Это потому что ты — Савельева? — Кир криво ухмыльнулся.
— Это потому что я — Савельева, — просто подтвердила она.
Они расположились прямо на полу (на узкой больничной койке сидеть втроём было неудобно) — им нужно было продумать план. Хотя, по её словам, всё и выходило гладко, Кира обуревали сомнения. Ника сидела, поджав по-турецки ноги, Вовка примостился рядом с ней, прислонив свою широкую спину к кровати, а Кирилл пристроился с другой стороны, подтянув длинные ноги к подбородку. Когда она объясняла свой план, то слегка наклонялась и чертила на полу пальцем невидимый чертёж, словно, так ей было легче передать свои мысли. И каждый раз, склоняясь над этим воображаемым рисунком, она чуть задевала его локтем, даже не локтем, а обшлагом рубашки, и Кирилл вздрагивал, хотел отодвинуться и не мог, словно какая-то сила держала его на месте.
— Из больницы всего два выхода, тут и тут, один с лифтом, а другой просто лестница, ведущая наверх. С лифтом считается служебным, но я думаю, без разницы, через какой нам идти.
— Вовсе нет, — возразил вдруг Вовка. — Тот, который с лифтом, не годится.
— Почему?
— Во-первых, лифт ходит только в определённые часы. Сейчас у нас обед, да? Значит, следующий лифт наверняка пустят только вечером. А во-вторых, народу много на нём поедет. На фига нам лишний раз там светиться?
— Он прав, — Кир задумчиво намотал тёмную прядку волос на палец. — Светиться нам вообще не надо. А второй выход?
— Второй считается для посетителей. Если через него пойдём, можно подняться до любого жилого этажа, а дальше всё равно на лифте надо. Людей вам так и так не избежать.
Она была права, но, если им удастся пройти через один КПП, возможно, через остальные будет проще.
— Значит, пойдём через КПП, где просто лестница? — Ника вопросительно посмотрела на Кира.
— Получается, что да.
— И там сейчас как раз мало людей ходит. Потому что утренние часы приёма уже прошли, а вечерние ещё не наступили, — почти весело закончила Ника. — И, Кирилл…
Она вдруг дотронулась до его руки, мягко, едва-едва, почти мимолётом, хотя и этого хватило, чтобы по его телу пробежала дрожь, быстрая, острая, а лицо охватило жаром.
— Кирилл, не волнуйся ты так. Я уверена, что мы спокойно минуем этот КПП, они не станут даже смотреть ваши пропуска, а наверху… наверху ещё легче. Там я почти всех охранников знаю.
Кир не мог ничего ей ответить. Он лишь судорожно сглотнул и торопливо кивнул, отворачивая раскрасневшееся лицо, чтобы она не видела охватившее его смущение и то другое чувство, в котором он не смел признаться даже себе. Чтобы не смогла увидеть…
Когда за Никой закрылась дверь, Анна вздохнула почти с облегчением.
День сегодня выдался заполошным. Сначала неизвестно откуда объявились эти два мальчишки, и новость, которую они принесли с собой, была отвратительной и пугающей. Потом позвонил Борис. Анна хотела рассказать ему про пацанов и карантин, организованный Савельевым, но не успела — Борис торопливо велел отправить Нику наверх, к отцу.
— В общем, хватит, Аня, загостилась у тебя девочка. Объяснишь ей, так мол и так, папа ждёт. К тому же у неё скоро учёба начинается, да и не вечно ей у тебя жить, у неё отец есть.
— Борис, а как же…
— Не волнуйся, всё будет хорошо, поверь мне, — голос Бориса звучал весело и уверенно. — Короче, отправляй девчонку наверх сегодня-завтра. Лучше даже завтра с утра. Сегодня пусть со всеми попрощается, дела там свои закончит, если они у неё есть, конечно, — и Борис раскатисто расхохотался.
Этот неожиданный приказ озадачил Анну. С одной стороны, такой поворот должен был бы её обрадовать, ведь это означало, что Борису опять удалось разрулить казалось бы безвыходную ситуацию, но с другой стороны… с другой стороны Анна уже успела привыкнуть к Нике, и, несмотря на то, что девочка её подчас раздражала, Анна чувствовала в ней родную, близкую душу, и это чувство было тем, которое она так старательно пыталась забыть и похоронить. Анна вдруг поняла, что она больше не одна, и иногда, просыпаясь среди ночи и прислушиваясь к ровному дыханию девочки, Анну охватывала радость и неожиданная нежность.
К тому же она просто не знала, как сказать Нике, чтобы та собирала вещи и уходила. Это выглядело бы так, будто Анна её выгоняет, а Анне, в глубине души, хотелось сохранить тонкую ниточку дружбы, которая появилась между ними.
Поэтому просьба Ники отдать ей пропуск была облегчением для Анны. Горьким облегчением.
Анна снова набрала Бориса.
— Что? Прямо сейчас уже пойдёт наверх? — Анна никак не могла уловить интонацию Бориса. Она вдруг вспомнила, что Борис велел ей сначала позвонить ему, и уже потом отдать Нике пропуск, а она…
— Борис, я отдала ей пропуск.
Борис на другом конце провода на мгновенье замер, но быстро пришёл в себя.
— Ничего страшного. Отдала и отдала, расслабься, Аня, — и он снова рассмеялся. Возможно, в этот раз чуть нервно, хотя, может быть, ей просто показалось.
Анна положила трубку, и почти сразу же вспомнила, что опять забыла сказать Борису про сбежавшись с карантина мальчишек. Ничего, подумала она, в следующий раз, это уже в следующий раз…
Глава 15. Кир
Киру было тревожно. Это не было связано с тем, что он не верил Нике — он ей верил. Верил так, как не верил, наверно, никому в своей жизни. И всё же смутная и необъяснимая тревога не покидала его, и он, как ни старался, не мог отогнать это чувство.
Ника и Вовка шли впереди. Кир смотрел на мощную спину друга, обтянутую комбинезоном, на Никин рюкзак, болтающийся на плече Вовки. Вовка забрал его у Ники ещё в больничной палате, несмотря на слабый протест девушки.
— Да ладно, чего ты? — его большие сильные руки ловко подхватили рюкзак и перекинули на плечо. Он бы так же легко поднял и саму Нику, и понёс её на руках хоть на самый верх. Если б только она позволила. Когда не нужно было говорить (со словами у Вовки была беда), а действовать, Вовка Андрейченко был в своей стихии. И он действовал. Поправил смятые кровати, на которых они сидели, помог ей собрать пустую посуду на поднос и, если б она разрешила, отнёс бы всё сам на больничную кухню и даже собственноручно перемыл (Кир в этом ничуть не сомневался). А теперь он шёл рядом с Никой, большой, сильный и надёжный, и её рюкзак болтался у него на плече. А она что-то весело говорила, повернувшись к нему и закинув вверх голову — девушка едва доставала Вовке до плеча — лучисто улыбалась, и от этой улыбки и слов, адресованных не ему, Киру становилось тошно.
Не доходя до КПП, они замедлили шаг.
— Я отдам охране свой пропуск, а вы, как договаривались, стойте чуть поодаль. А потом, когда они мой пропуск пробьют, я скажу, что вы со мной.
Кир и Вовка оба разом, не сговариваясь, кивнули, вызвав тем самым её смех. Она вообще — Кир заметил — была смешлива, и улыбка, простая и открытая, легко появлялась на её лице.
Ободряюще махнув им рукой, Ника подошла к будке охраны, поздоровалась и протянула свой пропуск. И опять, непонятно почему, Кир напрягся. На самом деле ситуация была рядовая, сам Кир каждый день утром и вечером проходил через такой же КПП на их аграрном уровне, почти механически поднося свой пропуск к считывателю в руках охранника. Но сейчас он понимал, что самое основное должно произойти потом, после того как охрана поймёт, кто перед ними.
Охранник, которому Ника отдала свой пропуск, провёл им по считывателю, и отложив в сторону, что-то быстро сказал ей. Кир видел, как она слегка повела плечами, обернулась и крикнула:
— Володя, подай мой рюкзак, пожалуйста!
Вовка с готовностью устремился к девушке, и Кир инстинктивно двинулся вслед за другом.
— Вот, — Ника протянула рюкзак охраннику.
— Расстегните!
Пока Ника расстёгивала рюкзак, из будки вышел второй охранник, встал, прислонившись плечом к двери. Равнодушно скользнул сонным взглядом по их фигурам. Первый залез в Никин рюкзак и принялся рыться. Этот дотошный осмотр не понравился Киру. Казалось, охранник чего-то искал. Вовка тоже напряжённо замер, и только Ника оставалась спокойной, и вежливая улыбка не сходила с её губ. Охранник наконец распрямился, посмотрел пристально на Нику, а дальше произошло то, чего Кирилл никак не мог ожидать. В руках охранника, словно по волшебству, появился полупрозрачный пакет. Похожий Кир уже видел сегодня у Костыля, тот получил его от очкастого чувака в больнице, а теперь точно такой же пакет охранник с ловкостью фокусника выудил из рюкзака Ники.
Второй страж порядка словно предвидел это. Сонное выражение, как по команде, исчезло с его лица, и он резко метнулся от двери КПП, отрезав Нику от Вовки и Кира.
— Кто такие? Пропуска оба. Сюда. Живо.
Он протянул левую руку, а правой медленно достал электрошокер.
Одновременно за его спиной раздался возмущенный возглас Ники.
— Что вы делаете? Отпустите мою руку!
Кир не видел, что там происходит, но Вовка, который стоял чуть ближе и на добрых полголовы был выше преградившего им путь охранника, вдруг взревел и, по-бычьи наклонив голову, ринулся вперёд. Охранник не успел даже сгруппироваться — настолько неожиданным был этот бросок. Вовка сбил охранника с ног, вложив в один единственный стремительный удар всю свою злость и ярость, идущую откуда-то из глубины его большого сильного тела. Охранник покачнулся и, нелепо взмахнув руками, упал на спину. Его голова с неприятным треском ударилась о бетонный пол. Электрошокер выпал из его рук и отлетел к ногам Кира.
Всё это произошло в считанные секунды. Кирилл машинально нагнулся, подобрал электрошокер, а когда разогнулся, увидел, что другой охранник, отпустив руку Ники, бросился к Вовке, а Вовка, замерев на какое-то мгновение, оторопело разглядывал поверженного врага, распластавшегося на полу в нелепой и неподвижной позе.
…Уже позже, не раз и не два прокручивая в памяти эту сцену, Кир пытался посекундно восстановить ход событий. Пытался и не мог. Всё случилось как будто разом.
Поворот головы друга.
Резкий выброс руки охранника с электрошокером перед собой.
И недоумённый остановившийся Вовкин взгляд.
И только потом Кир услышал глухой удар тела об пол.
Страшно закричала Ника и, подскочив к охраннику, со всей силы толкнула его в спину, неловко, по-девчачьи, обеими руками. Тот от неожиданности покачнулся и, медленно заваливаясь вперёд, стал падать прямо на Кира. Кирилл инстинктивно вскинул вверх крепко зажатый в руке электрошокер, неловко тыкнул им охранника в грудь, со всей силы вдавив большим пальцем кнопку. Тот захрипел и повалился, подминая под себя Кира.
Ника стояла на коленях перед лежащим на полу Вовкой Андрейченко и беззвучно плакала. Крупные слёзы медленно катились по щекам, она их не вытирала, она вообще, казалось, не замечала, что плачет.
Кирилл, кое-как освободившись от упавшего на него грузного тела охранника, неловко поднялся и, потирая на ходу ушибленную коленку, доковылял до Ники и Вовки. Опустился на корточки рядом с ними.
— Это электрошок, он сейчас очнётся…
Кир ещё хотел добавить, чтобы она не плакала. Что это не страшно. Вспомнил вечно ноющую Марину, потерявшую сознание там у дверей лифта прямо перед Киром. Вспомнил, как волок её в угол. С какой-то необъяснимой деловитостью подумал, что надо бы оттащить и тела охранников на КПП и запереть там, пока те не очнулись. Он хотел сказать всё это Нике, уже повернулся к ней и так и не смог вымолвить ни слова. Он ещё до конца не понимал, что произошло, но предчувствие чего-то страшного и непоправимого уже поднималось, тяжело ворочаясь, в его душе.
Ника не глядела на него. Вряд ли вообще она кого-то или что-то видела. Чуть склонившись над большим и неподвижным телом и взяв в свои маленькие руки большую Вовкину ладонь, она, не переставая, гладила и гладила её, словно ничего в данный момент не было важнее этой неловкой и запоздалой ласки.
Кир не мог отвести глаз от этой грубой, безвольно повисшей руки и от капель слёз, которые, срываясь с Никиных щёк, падали на Вовкину ладонь, на короткие некрасивые пальцы с грязными обгрызенными ногтями, и Кир всё думал: «Боже, какие же некрасивые руки, какие некрасивые…»
— Кирилл, он не дышит.
Он хотел ответить, что это ерунда, глупость, но она опять тихо повторила:
— Он не дышит. Совсем.
Её слова разозлили Кира. Он с силой оттолкнул Нику от Вовки, совершенно не задумываясь о том, что, возможно, делает ей больно, схватил Вовку за плечи, попытался приподнять и даже чуть-чуть смог, но не удержал, и тело друга опять глухо ударилось об пол. Вовкина шея неестественно изогнулась, а голова запрокинулась набок, как у большой поломанной куклы.
Но это абсолютно ничего не значило. Абсолютно ничего! И Кирилл раз за разом прислонял ухо к Вовкиной груди в надежде услышать тихие удары сердца, и ему даже чудилось, что он их слышит, пытался нащупать пульс на запястье друга, и ему всё казалось, что он что-то делает не так, что он просто не умеет делать так, как надо. И вот сейчас, сейчас всё образуется. Само собой. Кир старался не глядеть в остановившиеся глаза Вовки, на бледное, заострившееся лицо.
— Да перестань ты уже!
Она ударила его в спину. И потом ещё и ещё, исступлённо повторяя:
— Перестань! Перестань! Ты что не видишь, совсем не видишь…
И эти истеричные нотки в её голосе вдруг отрезвили его. Заставили наконец понять то, что и так уже было очевидно, но чего он никак не хотел признать.
— Как же так? Это же всего лишь электрошокер, как же так, а? — он бормотал эти слова снова и снова, сидя на грязном полу и раскачиваясь из стороны в сторону, с силой сжимая обеими руками голову. А она смотрела на него. И Вовка… Вовка тоже смотрел…
Неизвестно, сколько бы он мог сидеть вот так, но у одного из охранников, того, которого Вовка атаковал первым, вдруг включилась рация. Завибрировала, противно затрещала, зашипела и, кашлянув пару раз, заглохла.
И Кир словно очнулся. Охранник лежал тут же, чуть в стороне от Вовкиного тела, лежал, раскинув во все стороны руки, устремив стеклянный взгляд в потолок. И рядом с головой, по-киношному нелепо растекалась небольшая лужица крови.
— Он тоже мёртвый? Кир, он мёртвый, да, мёртвый…
Кирилл не успел ответить — на рации загорелась зелёная кнопка, и узкий экран вспыхнул голубоватым светом.
— Пятьдесят четыре-А. Пятьдесят четыре-А. Слышите меня? Приём.
Кир, сам не понимая, зачем он это делает, но ведомый каким-то безотчётным шестым чувством, медленно, не поднимаясь на ноги, на карачках подполз к телу охранника, трясущимися руками открепил рацию и, нажав кнопку посередине, поднёс устройство к лицу.
— Да, — прохрипел Кирилл. У него было такое ощущение, словно ему в глотку напихали тряпок, и он закашлялся, давясь и пытаясь выплюнуть эти тряпки наружу.
— Да что там у вас? Подавился что ли?
— Н-н-нет, — Кирилл наконец-то справился.
— Савельева уже через вас проходила? Да что у вас со связью? Как слышно? Савельева была? — в голосе послышалось лёгкое раздражение. — Ещё раз спрашиваю: Ника Савельева была?
— Была.
Эта реплика вырвалась у него сама собой — он и под пытками бы не ответил, зачем он так сказал.
— Задержали? — голос заметно повеселел.
— Да.
— Отлично. Дальше действуйте по инструкции.
— Хорошо.
«Надо было сказать — есть, кажется, в таких случаях говорят: «есть», — почему-то подумалось Киру, но рация уже замолчала, и зелёный огонёк на её корпусе погас. Кирилл Шорохов осторожно положил рацию рядом с собой на пол, ещё до конца не осознавая, что он только что сделал. Повернулся к Нике, увидел её округлившиеся от ужаса глаза, искажённый гримасой рот.
— Я ни хера вообще не понимаю. Ника… Ты… Зачем это всё…
Дело было сделано.
Кравец нажал «отбой» и отложил рацию в сторону. Как удачно, что девчонка решила пройти через второй КПП, не служебный, а для посетителей, и именно сейчас, в самое безлюдное время. Антон довольно улыбнулся — любил, когда всё складывалось легко, как и должно. Хорошо смазанные шестерёнки хорошо крутятся, а он, Кравец, всё смазал, как надо.
Охрана сработала чётко. И мальчик Поляков проинструктирован, как действовать на случай появления у него Савельева. Антон вспомнил бледное лицо парня, красные заплаканные глаза и девчачьи дрожащие губы, когда тот повторял, что он должен будет сказать Никиному отцу (а Кравец любил, чтобы подчинённые не только слушали его приказы, но и воспроизводили их слово в слово для пущего запоминания), и это его развеселило. Отличный день. Просто отличный.
Ну а теперь — Кравец с хрустом потянулся, разминая плечи — теперь можно и к Литвинову. Как говаривали их далёкие предки: дорого яичко к Христову дню, а добрая весть — ко времени.
И Кравец довольно рассмеялся.
Глава 16. Павел
«А ты наглец, Боря, бог ты мой, какой же ты наглец», — Павел с нескрываемым восхищением смотрел на Бориса, на его крепкую, ладную фигуру. Тот по-хозяйски прошёл в его кабинет, развернулся и теперь смотрел на Павла, чуть прищурив свои зелёные кошачьи глаза.
Обдумав накануне всё сказанное Ледовским и то, что было известно ему самому, всё взвесив и приняв нелёгкое в общем-то для себя решение, Павел не учёл лишь одного — того, что Борис сам явится к нему. Не учёл, выпустил из внимания характер друга. А надо бы было.
В детстве и в юности, и даже позже, уже изрядно заматерев, Павел всегда поражался этому удивительному Борькиному нахальству, святой и непоколебимой уверенности, что ему всё сойдёт с рук. И ему действительно сходило, если не всё, то многое. Неужели и теперь Борис настолько самоуверен, что… или он считает, что Павел не в курсе? Да нет. Всё он прекрасно знает. Павел видел это по взгляду Бориса, чуть осторожному, выжидающему. Видел по развороту головы, по слегка напряжённой позе — позе опасного хищника, который даже ещё не приготовился нападать, но уже напрягся, сжался в пружину, готовую при малейшем неосторожном движении прийти в действие. И именно это — то, что Борис понимал, чувствовал осведомлённость противника, и всё равно пришёл — именно это поражало.
— Ну давай, Боря, начинай первым, — Павел не сдвинулся с места, так и остался стоять возле двери, которую сам открыл Борису минуту назад.
Вместе со словами пришла злость. Тихая, звонкая. Он злился не на самоуверенность Бориса и не на его наглость, и даже не на него самого — Павел злился на то, что Борис вот так, одним махом, решил разыграть всю партию, вытащив припрятанный козырь и поставив на кон жизнь миллиона людей. И ради чего? Ради власти? Денег? Славы? Ради…
— Чёрт, — Павел неожиданно рассмеялся. — Боря, неужели правда, а?
Борис удивлённо вскинул бровь. Очень театрально и одновременно очень искренне. И эта театральная искренность вконец утвердила догадку Павла. Борису не нужны были деньги, они и так у него были, не нужна была власть, вернее, нужна, но не это было определяющим. Его другу важно было наконец-то его обогнать. Хоть где-то прийти к финишу первым. И это было странно для Павла. Это с Руфимовым они вечно соперничали, но у них было дело, общее дело, а с Борисом… С Борисом они всегда шли разными путями. Они не пересекались в профессиональном плане, им нравились разные женщины (во всяком случае Павел так думал), и вдруг… Где, на каком этапе их жизни он стал занозой в Борькиной заднице? Павел посмотрел на друга — Борис улыбался, но глаза оставались холодными, острыми — и вдруг его осенило. Не где. Не когда. Всегда. Он всегда ею был, этой занозой.
Столько лет дружбы не проходят бесследно. Тем более, такой как у них с Борькой. Дружбы, которая больше, чем детские игры и подростковые тусовки, больше, чем проблемы прыщей и пубертата, дружбы, когда одна жизнь — на двоих. Это Борьке можно было рассказывать всё, а можно было не рассказывать, потому что иногда слова бессильны, не нужны и даже вредны. Это Борька проводил с ним все вечера тогда, после смерти Лизы, когда хотелось выть, громко и нечеловески, но выть было нельзя, потому что ты — мужик, а мужику западло. Это всё Борька…
И не мудрено, что они понимали друг друга без слов.
И не удивительно, что и сейчас Борис всё понял правильно.
— Ну наконец-то дошло до тебя, Паша. Как говорится, лучше поздно, чем никогда. Но не будем об этом. Давай сразу о деле. А вообще, присядь, разговор-то у нас серьёзный.
Спокойный и снисходительный тон Бориса даже слегка позабавил Павла. Значит, Борис действительно уверен в своей победе.
— Спасибо, что разрешил. Но я постою, с твоего позволения, — насмешливо сказал Павел.
— Как хочешь, — равнодушно пожал плечами Борис. — Но я бы на твоём месте присел.
— Ладно. Давай без реверансов. Выкладывай, зачем пришёл.
Борис придвинул к себе кресло, сел, удобно облокотившись на спинку и небрежно закинув ногу на ногу. Какой резкий контраст с Ледовским, который не далее, как пару дней назад, сидел в этом же кресле, по-солдатски выпрямив спину. Борис, в отличие от старого генерала, устроился с комфортом, его прежняя напряжённость, которую Павел отметил при встрече, исчезла, уступив место сытой уверенности в собственных силах.
— Без реверансов, так без реверансов. Ты, Паша, в курсе уже повестки следующего совещания?
— Это, когда ты себя на царство провозглашать будешь?
Борис слегка поморщился.
— Это, когда мы наконец-то придём к нормальной форме правления.
— Вот как? — Павел наконец-то отошёл от двери, но к Борису подходить не стал, словно боялся замараться. Напротив, переместился к стеклянной стене, плавно переходящей в купол над головой. Постоял немного, спиной к Борису. Тот терпеливо ждал.
— Хорошо, — Павел повернулся. Улыбнулся почти по-дружески. — Я не против. Но предлагаю честные выборы. Твоя кандидатура против моей.
— М-да, ты идеалист, Паша. Тебе уже скоро полтинник стукнет, а ты всё ещё веришь в честные выборы. А такие вообще бывают? Вон Ледовской твой — прагматик. Уже начал массированную обработку членов Совета и подкуп голосов.
— А ты не начал?
— И я начал. Только голосования не будет.
— Это почему же?
— Потому что, Паша, ты уйдёшь из Совета.
— Что?
Павел не верил своим ушам.
— Паша, ты в курсе, где сейчас твоя дочь?
Такой резкий разворот на сто восемьдесят градусов заставил Павла замереть. Борька любил, вот так, спонтанно и, казалось бы, ни к месту менять тему разговора, ставя собеседника в тупик, обезоруживая и обескураживая. Павел не раз был свидетелем того, как Борис ловко использовал этот простой приём, видел, как терялся очередной оппонент. И Павла это забавляло. Но сейчас, когда Борис поставил подножку уже ему, Павел почувствовал, что и сам покачнулся и даже чуть было не упал. Но всё же нашел в себе силы собраться. Возможно, потому что речь шла о дочери.
— А тебе не кажется, что тебя это не касается?
— Не кажется. Потому что именно меня это касается и касается напрямую. Ты точно, Паша, уверен, что не хочешь сесть?
Павел побледнел.
— Я ведь правильно понимаю, где Ника — ты не в курсе?
— Что с Никой?
— Ника задержана внизу, на одном из КПП, за попытку пронести наверх наркотики.
— Ты… — слова застряли у Павла в горле. — Какого…
Он сделал шаг вперёд. Хотелось схватить Борьку за грудки, выдернуть из мягкого кресла, приложить со всей силы о стеклянную стену, так, чтобы всё обрушилось к чёртовой матери. В душе Павла поднималась тихая ярость.
— Ты врёшь!
— Не могу сказать, что я тебя понимаю. Я ведь не отец, Паша. Но догадываюсь, что поверить в такое трудно. Тем более, про Нику. Она же у тебя такая… хорошая. Только перед тем, как ты ринешься мне морду бить, давай я тебе ещё кое-что покажу. Вон посмотри, я тебе на стол положил один любопытный документик. В папочке, — Борис показал на стол.
Павел вспомнил, что в руках Бориса, когда тот только вошёл к нему в кабинет, была пластиковая папка, обычная, под документы, которую Борис сразу положил на стол. Павел быстро подошёл к столу, взял папку в руки, раскрыл.
— Что это? — он повертел в руках лист, исписанный аккуратным ученическим почерком.
— Прочитай.
Перед глазами Павла заскакали строчки. «Васнецов Степан, Эмма Вальберг, Роман Шустов, Ника Савельева… наркотики… на вечеринке у Э. Вальберг…». Лоб Павла покрылся испариной.
— Это ни о чём не говорит, — Павел отложил листок в сторону.
— Это говорит о том, что Ника присутствовала на вечеринке, где употребляли наркотики. А сейчас она задержана внизу, с наркотиками. Между этими двумя событиями почти год разница, а это значит — если мы проведём между ними параллель — это значит, что Ника занимается распространением наркотиков по меньшей мере уже год.
— Я тебе не верю.
— Не поверишь ты, поверит суд. Мне напомнить тебе, какое наказание у нас в Башне за распространение наркотиков?
Павел молчал. Вопрос Бориса был риторическим. У них в Башне наказание за все тяжкие преступления было одно — смертная казнь, а наркотики…
— Паша, просто уйди из Совета. Передай дела Станкевич, как временно исполняющему обязанности. Это единственное, что ты можешь сделать сейчас для Ники. А Нику мы отпустим, дело замнём…
Слова Бориса проносились где-то рядом. Павел выхватил из Борькиной речи фамилию Станкевич, отметил про себя: «предатель, уволить», отмахнулся — о чём он сейчас думает. Не о том, совсем не о том. Он перевёл глаза на Бориса. Поразился его невозмутимости и спокойствию. Нет, даже при всех Борькиных талантах, сыграть такое невозможно. Да и не такая уж и большая у них Башня, чтобы Павел не смог найти Нику, где б она ни была.
— Пытаешься сообразить, блефую я или нет? — прищурился Борис. — Ну соображай, я не возражаю. Я даже не настаиваю, чтобы ты сию минуту принимал решение. Нет, зачем? Ты, Паша, подумай, пораскинь мозгами, товарищей Никиных поспрашивай. Мальчика вон её можешь спросить, как там его… Сашу Полякова. В общем, пара суток у тебя есть. Единственное — я надеюсь тут ты меня поймёшь — не привлекай к своим раздумьям и поискам Ледовского и его свору. Сам понимаешь, как только ты обратишься к ним за помощью, дело перейдёт в совсем иную плоскость. А мне бы очень не хотелось доводить до такого.
— Угрожаешь? А если я начну угрожать?
— Не начнёшь. Козыри-то у меня, — равнодушно сказал Борис.
И это равнодушие, совсем не показное, а по-страшному настоящее, убедило Павла.
— Я даже, Паша, не возражаю, чтобы ты увиделся с дочерью. Но естественно, об этом визите никто не должен знать, потому что… ну дальше ты знаешь.
Борис поднялся.
— Думай, Паша. Но не очень долго. Как надумаешь — позвонишь…
И словно в такт его словам на столе Павла затрезвонил телефон — звонко, сердито. Павел машинально снял трубку, поднёс к уху. Молча выслушал и также молча положил трубку на место.
— Тебя ищет твоя секретарша. Что-то срочное.
Борис чуть вскинул брови, даже не удивлённо, а так, в лёгком недоумении.
— Ну давай, Паша. Буду ждать твоего решения. Надеюсь, оно удовлетворит нас обоих.
Дверь за Борисом закрылась, тихо, почти бесшумно, и также тихо и бесшумно в душе Павла снова разверзлась бездна.
Глава 17. Кир
Кирилл с Никой поднялись на шестьдесят девятый. На свой уровень Кир вести девушку побоялся, слишком велик был риск столкнуться с кем-то из знакомых, а после всего, что случилось с ними на КПП, Кир шарахался от собственной тени. На шестьдесят девятом тоже было в общем-то небезопасно, но там хотя бы можно было спрятаться в старых, заброшенных отсеках. Когда-то там размещались магазины и склады, а ещё раньше — до Закона — обычные жилые квартиры. Сейчас в этих заброшенных отсеках царили грязь и запустение, но некоторые комнаты ещё можно было запереть изнутри на щеколду, и местная шпана активно этим пользовалась, собираясь в стайки по выходным и вечерами. Здесь выясняли отношения, били морды, покупали холодок у личностей типа Костыля. Сюда можно было привести какую-нибудь девчонку посговорчивее, а то и не одну.
Кирилл выбрал отсек подальше, в самом конце коридора, заканчивающегося тупиком, завёл Нику в одно из помещений, проверил надёжность щеколды — здесь она была. На окнах уцелели даже жалюзи, пусть и поломанные, смятые чьей-то грубой рукой, они закрывали их от назойливых глаз, но пропускали слабый свет из коридора, по счастью довольно тусклый, чтобы не сильно замечать плевки и подсохшие лужицы блевотины под ногами. В углу комнаты стояла притащенная откуда-то кровать, заправленная грязным тряпьём, что наводило на мысль о том, с какими целями сюда в основном приходили. Кир брезгливо поморщился и, преодолевая отвращение, провёл рукой по кровати прежде, чем усадить туда Нику. Боялся наткнуться на использованный презерватив или другую подобную дрянь.
Нике же, казалось, было всё равно. Она двигалась покорно, как кукла, не задавая никаких вопросов.
Он ничего не говорил и старался не смотреть на неё, да и она, впрочем, тоже. Вообще, уже там, на КПП, начиная с того момента, как Кирилл положил на пол рацию, и когда им обоим стало понятно, что Вовка и оба охранника мертвы, они всё делали молча, не сговариваясь, но каким-то чутьём понимая и предугадывая действия друг друга.
Первым делом Кир подошёл к Вовке и, подхватив того за плечи, попытался оттащить в помещение КПП. Ника, уловив его замысел, взялась за ноги, и вдвоём им с горем пополам удалось втащить ещё тёплое, но уже неподатливое и невероятно тяжёлое Вовкино тело в будку. Потом они проделали то же самое и с телами охранников. Дверь КПП они оставили незапертой. Замок был электронный и, вероятно, требовался пропуск охраны, но Кирилл не смог себя пересилить, чтобы обыскать карманы у трупов.
Лужицу крови, натёкшей из пробитой головы охранника, они не нашли чем вытереть, и Кирилл лишь устало махнул рукой: всё равно часть крови размазалась по полу, пока они волокли тело, а часть уже начала впитываться в шершавый бетон. А вот пакет, который был извлечён из рюкзака Ники, Кирилл забрал с собой.
— Откуда это у тебя?
— Что? — она повернула к нему бледное лицо.
— Наркота у тебя откуда?
Кирилл уже распечатал пакет и вытряхнул содержимое себе на колени: небольшие порционные пакетики, именно такими торговали почти все дилеры. О том, что охранник достал именно наркотики из Никиного рюкзака, он догадался ещё на КПП, сложил два плюс два: Костыль с похожим пакетом в больнице, реакция охраны.
— Вот, — Кир поднёс к лицу девушки один из маленьких пакетиков.
— Это холодок.
— А… то есть ты в курсе, что это такое.
— Конечно, — она равнодушно отвернулась. — У нас в школе такое некоторые принимали.
Она пребывала в каком-то оцепенении, отупении. Острый шок от смерти Вовки и убийства охранников прошёл, и наступила какая-то заторможенность. Кир и сам чувствовал себя примерно так же. Это было похоже на сон, длинный бесконечный кошмар, из которого никак не удавалось вынырнуть.
— Откуда она у тебя? — повторил он свой вопрос.
А Ника, вдруг закрыв лицо руками, расплакалась, громко, в голос, так, что Кирилл испугался.
— Ну ты что… ты что… — сам не замечая, он гладил её плечи и её волосы, мягкие, тёплые, и повторял. — Ну не плачь… не плачь, пожалуйста.
Он развернул девушку к себе, с силой оторвал её ладони от лица, заглянул в опухшие от слёз глаза, пытаясь разглядеть что-то в тусклом сумеречном свете. Кир видел, как дрогнули её губы, скривились, некрасиво расплылись, размазались, и лицо стало чужим, взрослым. И одновременно, в диссонанс с этим взрослым лицом она совершенно по-детски произнесла:
— Я домой хочу. К папе.
— Я думал, ты своего отца ненавидишь.
— Нет… я не могу его ненавидеть. Хочу, но не могу.
Кир сидел, упершись локтями в колени и запустив пальцы в свою густую шевелюру. Он пытался понять, осмыслить то, что рассказала ему Ника, и понимал, что ничего уже не понимает.
Её отец был действительно страшным человеком, и теперь после рассказа девушки у него пропали и те последние крохи сомнения, которые гнездились где-то в глубине души. Ника, словно смерть Вовки связала их, сделала ближе, стерев границы условностей, выложила ему всё: про свою мать и брата, про тайную больницу Анны, про Закон, о котором Кир никогда особо не задумывался, и лишь сейчас, столкнувшись с конечностью человеческой жизни, испугался и его чудовищности, и бесчеловечности тех, кто его принимал.
Кирилл вспомнил, как Егор Саныч с искажённым от боли и гнева лицом, выкрикивал Бахтину:
— Да он — политик, Роман! Как ты не понимаешь, он — политик! Он не мыслит нашими категориями, «хорошо», «плохо», у него свои «хорошо» и «плохо», он четырнадцать лет назад катком по Башне прошёлся, там счёт не на сотни, как сейчас шёл — на миллионы.
Кир понимал, что Егор Саныч прав, во всём прав. Но, с другой стороны, каким бы монстром не был Савельев, к тому, что случилось на КПП, он не мог быть причастным. Или мог?
— А твой отец… он тебя любит?
— Папа? Конечно, любит! — она так яростно это сказала и, посмотрев на него, гневно сверкнула глазами.
— Не сердись. Я просто понять хочу.
— Папа — сложный человек, но он меня любит. Он и маму любил… просто… понимаешь, я две недели думаю, почему так, зачем он тогда так сделал, и не нахожу ответа. Анна считает, что это всё из-за власти, из-за амбиций, честолюбия, а я… Но получается, — она всхлипнула. — Получается, он на самом деле сволочь последняя, раз сегодня такое… Что и Володя умер, и те двое…
— Ника, — перебил он её. — В том то и дело, что я не думаю, что за этим стоит твой отец. Зачем это ему? Тебя с наркотой на КПП задерживать. Зачем?
— Я не знаю.
— Давай подумаем. Начнём с холодка. Откуда он у тебя?
Девушка пожала плечами и тут же нахмурилась.
— Ты думаешь, я наркотики употребляю, да?
— Да тут наркоты на десяток передозов. С такими пакетами дилеры по этажам шастают.
— Я — не дилер!
Она вскочила с кровати.
— Да погоди ты, — он тоже вскочил, схватил её за руку. — Я ж не говорю, что ты дилер. Я вообще считаю, что тебе наркоту подбросили. Такое ощущение, что охрана знала, что у тебя наркотики. Тот первый, толстый, он же целенаправленно рылся в твоём рюкзаке. И потом, помнишь, когда рация включилась? Они знали, что ты пойдёшь. Они
Они стояли друг против друга, и он всё ещё держал её за руку — крепко сжимал пальцами маленькую мягкую ладошку. Если б это была любая другая девчонка, мало-мальски привлекательная, Кир притянул бы её к себе, поцеловал, но с Никой он так не мог.
— Я, конечно, не гений, но и не дурак, и не вижу смысла, зачем твоему отцу это нужно. Тем более, ты же говорила, что он даже не знает, что ты внизу.
— Не знает.
— А кто знает?
Она опустила глаза, мягко высвободила ладонь из его руки.
— Я только одному человеку наверху сказала, куда я пошла. Но он… хороший. Он папе не сказал бы никогда.
«Он». Кир криво усмехнулся.
— Почему это?
— Потому что я его попросила.
Она отвернулась, снова села на кровать. На лице появилось упрямое замкнутое выражение.
— Ладно, — Кир сел рядом. — Всё равно твоему отцу смысла нет никакого, чтобы тебя на КПП с наркотой ловили. Мы вообще с Вовкой в больнице дилера одного видели, ему какой-то хмырь очкастый такой же пакет передавал. Очкарик такой, плешивый, тощий…
— Сергей Сергеевич? Он-то тут причём?
— А мне откуда знать? Только в этой больнице, явно, дело нечистое. Плешивый Костылю холодок передавал — точняк. Потом тебя на КПП пасли с наркотой. Может, это Анна твоя тебе в рюкзак её сунула?
— Ты вообще дурак?
— Ну не она, а кто-то другой. У тебя рюкзак где был?
— У Анны в комнате, понял, где, — она сердито и презрительно на него посмотрела.
— Чёрт, — Кир поднёс руку ко рту, принялся нервно грызть ноготь. — А комната запирается?
— Запирается. Наверно, — она нахмурилась, силясь что-то вспомнить. — Я не знаю. Не знаю. Днём вроде не запирается. Ну да… не запирается.
Они замолчали. Она всё ещё хмурилась, а он грыз ноготь.
— Тебе точняк наркоту подбросили, — наконец сказал он. — И я так думаю, тебе теперь вообще лучше бы по Башне не шастать.
— Почему это?
— Потому что! Ты что глупая? Кто бы ни хотел тебя задержать, он наверняка отдал приказ на все КПП, они ж не знали, где ты пойдёшь.
— Давай тогда вернёмся к Анне.
— Ага, туда, где тебе наркоту в рюкзак сунули, который так случайно у Анны в комнате лежал.
— Не приплетай сюда Анну!
— А ты тоже мозги включи, когда говоришь, что нам назад в больницу надо!
Они не заметили, как оба перешли на повышенные тона. Кир злился, что она не понимает и не хочет понять очевидные вещи, а она, она просто злилась… Ну, конечно, особо приятных эмоций он у неё не вызывал, не мог вызывать.
— Хорошо. А что же мне теперь делать? Нам делать? Как ты без меня до дяди Бори доберёшься.
— А ты думаешь, всё ещё нужно идти к этому твоему дяде Боре?
Кирилл лихорадочно прокручивал в голове ситуацию. Он не доверял никому. Не мог доверять. Где-то в заброшенной школе ждали и надеялись на них с Вовкой сто с лишним человек, рядом сидела насмерть перепуганная девчонка, которая неизвестно почему и неизвестно во что влипла, и по всему выходило, что помочь может только один человек, и именно к этому человеку Киру хотелось идти меньше всего.
— Я вот что думаю… Надо мне как-то до отца твоего добраться. Постараться всё ему объяснить.
Он не смотрел на Нику, боялся, что стоит ему на неё взглянуть, как она поймёт. Его расчёт был прост: он рассказывает Савельеву про Нику, а в обмен просит освободить людей. Получался как бы шантаж, но…
— Я поняла, что ты задумал.
Кир повернулся к ней. Попробовал улыбнуться.
— Всё правильно. Ты же меня спас, имеешь право просить моего отца, чтобы он тоже отменил свой приказ, — её голос чуть дрогнул, но она взяла себя в руки и уже твёрдо повторила. — Имеешь полное право. Полное моральное право.
Глава 18. Борис
Борис уже бог знает сколько времени не спускался вниз. В этом не было нужды, и он искренне не понимал тех, кто сам по доброй воле бегает по всей Башне изо дня в день, стремясь непременно сунуть нос во все дыры. Под «теми» он имел в виду, конечно, Пашку.
Всё, что Борис построил сам или унаследовал от своего предшественника на посту административного управления, работало и без его непосредственного участия. Это был хорошо отлаженный и чёткий механизм, умело организованная система, и сегодня, возможно, в первый раз за столько лет она дала сбой.
Когда, там, в кабинете Савельева, Борис узнал, что его ищет секретарша, он слегка удивился, с чего бы такая спешка, и уж никак не мог предположить, что дело настолько плохо.
— Как убиты? Что значит убиты? И где девчонка?
Борис, упершись кулаками в стол и чуть подавшись вперёд, буравил взглядом Кравца. Лицо Антона было бледным и безжизненным. И что самое худшее — растерянным. И эта растерянность на лице помощника раздражала Бориса. Борис наклонился, старясь скрыть обуревавший его гнев.
— Один охранник убит электрошокером, второй, судя по всему, умер, ударившись головой обо что-то твёрдое. Ники нигде нет.
— Что значит нигде?
— Ни на КПП, ни на тридцать третьем, куда её должны были доставить.
— Чёрт!
— Борис Андреевич, это не самое худшее.
Борис вскинул голову.
— На КПП были обнаружены три трупа. Третий труп — молодого парня. Во время обыска при нём был обнаружен пропуск на имя Владимира Андрейченко. Пропуск в системе заблокирован.
— Фальшивый?
— Нет. Андрейченко был отправлен на карантин, как контактирующий с заболевшими. Борис Андреевич, — Кравец побледнел ещё больше и из просто бледного стал серым. — То есть этот Андрейченко должен сейчас находиться на запертом уровне.
Борис медленно опустился в кресло и закрыл глаза. Ощутил, как часто и болезненно забилось сердце, заколотилось, стремясь вырваться из груди.
Ольга была категорически против его идеи с карантином.
— Ты с ума сошёл, Боря, да?
Несмотря на то, что Борис выбрал для своего предложения самое удачное время — они лежали в кровати, уставшие, разомлевшие, удовлетворённые друг другом, и он нежно прикусывал мочку её уха, проводя пальцами от шеи чуть ниже к ключице, чувствуя едва уловимый трепет возбуждения — это не подействовало. Ольга приподнялась на локте, зло прищурилась:
— Каким образом ты предлагаешь мне убедить всех, что эта сезонная вспышка гриппа опасна? Для этого нужно, чтобы хотя бы сколько-нибудь людей умерло.
— Умрут. Пара десятков умерших наркоманов тебя устроит?
Ольга уставилась на него.
— Ивлев добавит кое-что в некоторые партии холодка. Рандомно.
— Боря, если это только всплывёт, нам всем каюк.
— Нам, Оленька, будет каюк, если всплывёт, что на складах сырья для производства лекарств осталось значительно меньше, чем по документам. Нам даже оправдаться будет нечем. А под карантин мы спишем основную недостачу.
— Это всё твоя Анна, — Ольга скривилась, как от зубной боли.
— Да причём тут Анна? Львиная доля уходит на Ивлевскую лабораторию, на производство холодка. И ты это знаешь.
— Не надо мне это напоминать, — рассердилась Ольга. — А только и Анне твоей перепадает не слабо. Так ведь? Старая любовь не ржавеет, да, Боренька? Эта сука столько лет о тебя ноги вытирает, не надоело быть ковриком, а?
Она постаралась ткнуть его побольней. В её словах сквозили ревность и злость обиженной и уязвленной женщины.
— Дурочка, не ревнуй, — он постарался смягчить её реакцию, погладил круглое, белое плечо, мягкое, полное. Прислонился к нему губами, легонько поцеловал. — Я ведь с тобой, не с ней.
— Ой ли, Боря?
— А Анна нам тоже нужна. Она идеально прикрывает Ивлевскую лабораторию. Другому главврачу на её месте мы бы платили куда больше, а деньги в таком деле не самый надёжный помощник. Анна же всегда будет молчать, опасаясь за свою больницу. Это гораздо дешевле.
— Не слишком и дёшево нам обходится твоя юношеская любовь, — проворчала Ольга.
Он всё же уговорил её. Уговорил запереть контактирующих людей на одном из заброшенных уровней без медицинского обеспечения, клятвенно пообещав, что такое больше не повторится. Тем более, после избрания его Главой Совета всё пойдёт совсем по-другому.
— Убитый точно Андрейченко?
Кравец развёл руками:
— С высокой долей вероятности. Во всяком случае он точно с карантина. Анна его опознала.
— Анна? Каким образом?
— Вам, наверно, самому лучше с ней поговорить. Вы ей позвоните?
— К чёрту телефон! Давай быстро организуй лифт вниз. Чтоб сию минуту.
Лифт, громыхая и скрежеща, медленно тащился вниз. Борис ненавидел этот способ передвижения и везде, где возможно, предпочитал перемещаться пешком. Нет, клаустрофобией он не страдал — те, кто ею страдает, в их Башне не живут — просто не любил и всё. Но если дело требовало, он был готов спуститься на этом лифте хоть на дно морское, хоть к чёрту в ад.
Анна ждала его у себя. Как сообщил Кравец, трупы охранников и третьего неизвестного нашла уборщица, она же и подняла шум. Это было плохо, потому что сарафанное радио мигом разнесло зловещую новость по нескольким этажам, и сейчас Кравец помимо прочего был занят ещё и тем, что пытался локализовать слухи или придать им хоть какую-то направленность, чтобы они не множились и не навредили ещё больше, хотя, казалось бы, куда уж больше.
— Боря, наконец-то, — Анна шагнула ему навстречу и инстинктивно приобняла, уткнулась лицом ему в грудь. — Это ужасно! — прошептала еле слышно.
— Где трупы? — спросил он, отстраняя её от себя.
— В морге. Нет, не в нижнем, в нашем, местном. Борис, Антон уже сказал тебе, что я знаю мальчика, который был убит?
Борис кивнул.
— То есть, я его не то, чтобы знаю, но сегодня утром они приходили ко мне.
— Они?
— Да. Два мальчика. Они сбежали с карантина. Боря, ты в курсе, что карантин — не настоящий? Что людей просто заперли где-то на заброшенном уровне и оставили там умирать?
Кровь отлила от лица Бориса, он почувствовал, как ноги становятся ватными. Захотелось к чему-нибудь прислониться, обо что-то опереться.
— Мне кажется, — Анна нахмурилась, чуть помедлила, а потом быстро продолжила. — Мне кажется, Савельев уже перешёл все границы. Эта болезнь пролечивается обычными антибиотиками…
— Аня, не части. Причём здесь Савельев?
— Как причём? Это же его приказ. Он помешался и на своей Башне, и на своей экономии. Мы так скоро дойдём до того, что не будем вообще никого лечить, если он уже сейчас жалеет выделять средства для лечения этих заболевших. Я понимаю, их сто шестьдесят пять человек, но ведь заболели из них точно не все. Вернее, мальчишки утверждали, что вообще никто не заболел. Да, даже, если и заболели. Экономить на людях? На людях, Боря!
Анна говорила со свойственной ей горячностью, обвиняя во всем Павла. Борис чувствовал, как постепенно оживает, и страх отпускает его. Аннино непонимание, конечно, раздражало Бориса, но вместе с тем он выдохнул с облегчением — всё-таки иногда её зацикленность на Пашке работает на него. В общем-то, свалить всё на Савельева не такая уж и плохая идея. Борис даже слегка улыбнулся, но тут же вспомнил, что Анна говорила что-то про двух мальчишек. Про двух! А труп-то один.
— Аня, ты сказала, их было двое?
— Кого? Мальчиков? Да, двое. Они пришли ко мне и стали просить им помочь, а что я могла сделать, а, Боря? Что? С Савельевым бодаться бесполезно…
Борис, уже не слушая её, подошёл к рабочему столу, набрал по телефону Кравца. Тот был на месте, ждал указаний.
— Антон, есть ещё второй пацан. Второй — живой. Да живой, я тебе говорю, живее всех живых. Давай сюда в больницу ребят посообразительней, Анна опишет им того, второго. Ну и надо нижние этажи прочесать в первую очередь.
— Боря, — Анна подошла, положила свою ладонь на его руку. — Что ты делаешь? Зачем вам этот второй мальчик?
— Ань, — Борис мягко улыбнулся. — Второй пацан либо убийца, либо свидетель. По меньшей мере, свидетель. Надо же всё выяснить. Думаю, где-то через полчасика к тебе прибудут ребята из дознавателей. Помоги им, ладно?
Анна испуганно заморгала. Он чуть приобнял её за плечи, легонько встряхнул, чувствуя её покорность и подчинение его воле.
Куда подевалась его удача? В каком месте он оступился? Где сыграл не той картой?
Борис перебирал в уме все эти вопросы. Демарш с Никой был ошибкой? Нет, точно не он. Борис вспомнил разговор с Павлом, как тот изменился в лице, едва услышав новость про дочь. Тут Борис однозначно сделал правильный ход. Пашка уже принёс однажды жертву в своей жизни, и эта жертва была так велика, что лишила Пашку половины души, и теперь он просто не в состоянии был лишиться и второй половины. Ника была для него больше, чем дочь, она заменяла Пашке всё: Лизу, убитого сына, всех нерождённых детей, целый мир. Это чужим людям казалось, что Павел одержим Башней, нет, единственной, кто ему действительно был дорог, кто стал его сердцем, душой и им самим, была его дочь, Ника.
Тут Борис разыграл партию правильно, и пусть пока это всего лишь блеф (хотя ещё пару часов назад он думал, что всё под контролем), Борис ещё вернётся к этой партии и доведёт его до конца. До победного конца. Сейчас же Ника отступала на второй план — в любом случае девчонке не пройти через очередной КПП, приказ задержать Савельеву везде оставался в силе.
Настоящей проблемой был второй мальчишка. Живой пацан, сбежавший каким-то образом из карантина, был куда как опасней пацана мёртвого. Стоит ему каким-либо образом где-нибудь озвучить эту тему… Разумеется, парня надо поймать, а людей, тех людей, что заперты на закрытом уровне…
Борис посмотрел на Кравца.
— Вот что, Антон, — он увидел, как напряглись мускулы на лице подчинённого. — Помнишь поговорку: нет человека — нет проблемы?
— Предлагаете ликвидировать мальчишку?
— Это само собой. Но я говорю сейчас не про мальчишку.
В глазах Кравца мелькнул страх.
— Карантин. Живые нам там не нужны. Ты понимаешь, о чём я?
— Это… рискованно, Борис Андреевич.
— Всё рискованно. Организуй бригаду. Пусть проведут зачистку под видом дезинфекции. Отраву для распыления забери у Ивлева в лаборатории, у него есть. Ну же, Антон, — прикрикнул Борис. Испуг в глаза Кравца не понравился ему. — Соберись. Не будь тряпкой. Иначе нам кранты. И… не мы первые, не мы последние. В истории Башни уже были подобные прецеденты. Давай действуй.
Кравец молча поднялся и также молча двинулся в сторону двери. Интересно, неужели он всерьёз предполагал, что люди выйдут с этого так называемого карантина живыми? Даже Ольга всё поняла сразу. Ну и Кравец поймёт. Поймёт и не посмеет ослушаться. А как иначе? Ведь это только глупые дети думают, что кукла танцует и кривляется на сцене сама по себе, и, очарованные этим кривляньем, не замечают того, кто притаился в тени. А сама же кукла, как и её хозяин, прекрасно всё понимает и помнит про крепость связываемых их нитей…
Глава 19. Кир и Ника
Кир с Никой выбрались из помещения, в котором прятались только после того, как услышали гудок, возвещающий о конце рабочей смены. Кирилл рассудил, что среди людей, спешащих домой с работы или в столовые, им гораздо легче остаться незамеченными и добраться до Марка. Кто такой этот Марк, Кир не знал, но Ника, перебрав в уме своих редких знакомых здесь внизу (к своим Кир обращаться за помощью по понятным причинам опасался), остановилась на этом Марке.
— Марк точно должен помочь, он — отличный парень.
Кирилл чуть покривился. Отличный так отличный. Но в душе это его царапнуло.
Они вышли из тупикового коридора и почти сразу же нос к носу столкнулись с целующейся парочкой.
Какой-то пацан, Шорохов его не знал и слава богу, тискал зажатую в углу девчонку, засунув руку той под расстёгнутый комбинезон. Кир хмыкнул. Парень, оторвавшись от девчонки, повернул к ним своё прыщавое лицо, расплылся в понимающей улыбке, обнажив желтоватые кривые зубы. Чем-то он неуловимо напоминал Лёху Веселова, может быть, своими чуть оттопыренными ушами и придурковатым выражением лица.
— Чё, вы всё уже? — он мотнул головой в сторону коридора, откуда они вышли. — Там есть где приткнуться, а? Ну чтоб запиралось, а то Светка стесняется у меня.
— Дебил, — Светка, поддёргивая одной рукой сползающий с плеча комбез, захихикала.
— Нет, — зачем-то соврал Кирилл. — Там ни на одной двери замков нет. Для перепихона не годится.
Он и сам не понимал, что заставило его выразиться так откровенно грубо, старался не смотреть на Нику, и всё равно краем глаза видел, как она вспыхнула, покраснев до кончиков волос. Киру стало не по себе, он мгновенно пожалел о сказанных словах, но они уже вылетели, ещё больше отдаляя его от неё.
— А вы чего, не это самое что ли? А-а-а! — парень понимающе закивал головой. — Закинулись, да? Ты это… чувак, сейчас поосторожней тогда.
— А что? — вскинулся Кирилл.
— Да сегодня по этажам шмон какой-то непонятный. Охрана рыскает.
— Девки на работе говорили — внизу на КПП пять трупов нашли, — подала голос Светка. — Охрана дилеров повязала, а те их замочили.
Кир побледнел.
— Ладно. Спасибо, брат, что предупредил, — он хлопнул пацана по плечу. — А вам, если комната типа нужна, идите в двадцать пятый отсек. Прямо и сразу налево. Там точно есть, что вам надо.
— О, круто. Пошли, Светка, — и пацан в нетерпении потянул хихикающую и упирающуюся больше для вида девчонку за собой.
— А ты, я смотрю, здесь всё знаешь. Где и с кем. Часто бываешь, да?
Щёки Ники всё ещё горели.
— Я здесь внизу живу вообще-то, — буркнул Кир. — Ты у себя наверху, наверно, тоже все такие места знаешь.
— Ошибаешься! Такие — нет!
Видно было, что она злится. Кирилл подумал, это из-за его слов и из-за того прыщавого урода, предположившего, что они с Никой…
— Послушай, — сказал он, потупив голову, пытаясь скрыть свою неловкость и стыд. — Давай сейчас не будем об этом. Я вообще думаю, тебе опасно выходить отсюда. Слышала, что они сказали? Охрана уже нашла трупы. Теперь, наверняка, тебя ищут. Я один пойду за этим твоим Марком, а ты запрёшься опять в том отсеке и будешь нас ждать.
— Я туда больше не пойду, — заартачилась она. — И почему это ты думаешь, что ищут только меня?
— Да потому что про меня никто не знает. Откуда? Они тебя ищут — точняк! Ника, — он протянул ей руку. — Пойдём, я отведу тебя опять туда. Я понимаю, там мерзко, противно, но зато относительно безопасно.
— А если туда кто-нибудь придёт, пока тебя не будет?
Она проигнорировала его протянутую руку, даже чуть отступила в сторону.
— Ну подёргаются и перестанут — Кир отпустил руку, и, снова разозлившись, довольно резко добавил. — Решат, что там кто-то трахается, делов-то.
Она молча развернулась и пошла обратно. Он поплёлся следом, опустив голову. Вылетевшая помимо воли грубая фраза отчего-то коробила и его самого, но он не мог даже попросить у неё прощения.
Не доходя до двери того отсека, откуда они вышли, она обернулась, посмотрела на него пристально и очень внимательно:
— Вот зачем ты так, а?
и, открыв дверь, скрылась внутри. Громко и неприятно щёлкнула защёлка. Лицо у Кира горело.
Ника прислушивалась к звукам, доносящимся из-за двери. К окнам подходить было страшно, и она сидела на кровати, нервно обхватив колени обеими руками. К страху примешивалось чувство горечи и обиды. И это было странно. События последних даже не дней — часов — развивались так стремительно, как будто это всё происходило не с ней. А в какой-то книжке или кино. Ещё каких-то пару недель назад её заботили оценки в школьном аттестате, распределение, глупые споры с Верой, Сашкины чувства… Сашка. Ника совсем забыла про него. Во время их последней встречи, нет, даже раньше, накануне, в их
Но после её встречи с Володей и Киром, и всего, что произошло после, она уже не думала о Сашке. Ей стало некогда о нём думать.
Володя… Ника вздрогнула и опять почувствовала, как глаза заполняются слезами. Этот большой и смешной парень очень понравился ей, и то, что произошло на КПП, было настолько ужасным, нелепым и невозможным, что при одной мысли об этом хотелось тихонько завыть.
— Это нечестно, — тихо сказала она в пустоту, неизвестно кого обвиняя. — Нечестно.
Он был такой большой и сильный, и так забавно подбирал слова, когда хотел что-то сказать, и так искренне радовался всему, хоть вот тому же супу, который она им принесла. Его неловкая забота трогала и заставляла улыбаться, с ним было ничего не страшно, совсем ничего. Наверно, если бы у неё был старший брат, он был бы таким.
А вот Кир… Ника никак не могла определиться, что она чувствует к этому ершистому парню. Хотя нет, кого она обманывала — он ей нравился, а вот она ему… Ника видела — по насмешливому выражению его лица, по ухмылке, в которой кривились его тонкие нервные губы, по грубоватым репликам — она не только не нравится ему, она его раздражает. Их свёл вместе случай, только и всего.
Из коридора послышались чьи-то громкие голоса, и Ника встрепенулась, вытянула шею, прислушиваясь. Дверь толкнули, потом ещё, на этот раз чуть посильней.
— Серёга, тут заклинило, кажется.
— Выламывай!
Ника соскочила с кровати, схватила рюкзак, на мгновение застыла в оцепенении и тут же, повинуясь древнему, врождённому инстинкту самосохранения, бросилась на пол и по-пластунски заползла под кровать. Ладонью она наткнулась на что-то скользкое и липкое, тихонько вскрикнула, отдёрнула руку, больно ударившись локтем о какую-то перекладину сверху кровати, но тут же постаралась залезть ещё поглубже, ближе к стене, затаится там в надежде, что её всё же не найдут. Это было маловероятно. Скорее всего они заглянут под кровать. Скорее всего у них есть фонарики. Ника притянула к себе рюкзак и прижала его к своей груди, ей казалось, она так громко дышит, а её сердце бьётся, как набат.
С той стороны на дверь навалились. Пара ударов, и она подалась, щеколда оторвалась и отлетела, срикошетив куда-то в угол. Ника услышала, как она звонко упала на пол, и широкая полоса света ворвалась в помещение, освещая грязный заплёванный пол, и следом за ней — две большие тени. По стенам замелькали трассирующие дорожки от фонариков.
— Серёга, посмотри там, а я тут.
Ника сжалась в комок под кроватью. Она слышала приближающие шаги — раз, два, три — у кровати кто-то остановился. Ника отчётливо видела пару чёрных ботинок: грубая рифлёная подошва, высокое шнурованное голенище. Замерев и стараясь не дышать, Ника ждала, когда он наклонится. Но опять раздался писк рации. Нике уже был знаком этот высокий, неприятный звук.
— Да? Пацан с девчонкой в двадцать пятом отсеке? Без документов? Сейчас идём. Серёга, тут отбой, наши кого-то в двадцать пятом взяли.
Ботинки неловко потоптались на месте.
— Ну ты чего застыл?
— Момент.
Тот, кого называли Серёгой, нагнулся, быстро полоснул лучом фонарика под кроватью. Ника зажмурилась.
— Ну чего там?
— Чисто.
Шаги стихли. Ника, всё также скрючившись, лежала под кроватью. Её била крупная дрожь, а пальцы судорожно вцепились в рюкзак, словно в этом рюкзаке было её спасение.
Марк Шостак жил тремя этажами выше, и Кирилл без труда добрался до него по одной из внутренних межэтажных лестниц. Перед тем, как пойти домой к Марку, Кир завернул в один из общественных туалетов, где кое-как наспех привёл себя в порядок, умылся в раковине-фонтанчике, мысленно воздав хвалу высшим силам и властям за то, что хоть в общественных туалетах водой можно было пользоваться бесплатно. Прополоскал рот и, не заботясь о последствиях, от души напился, чувствуя, как вода больно обдирает и тут же ласково смягчает сухое горло и потрескавшиеся губы.
И только после этого Кирилл отправился к Шостакам. Сто первый отсек, северное крыло.
На его счастье, Марк был уже дома. Дверь открыла его мать, невысокая, полноватая женщина с улыбчивым и добрым лицом, которая совсем не удивилась, когда Кир спросил Марка. По всей видимости, она то ли не заморачивалась, чтобы запоминать всех приятелей своего сына (а Ника предупреждала, что Марк — компанейский парень), то ли отвыкла удивляться при виде всех незнакомцев, время от времени возникающих на пороге их квартиры. Впрочем, и сам Марк не удивился. Широко и открыто улыбнулся, как старому доброму знакомому.
— Я от Ники.
— От Ники? Савельевой? Проходи! — и улыбка на его лице стала ещё шире.
Марку не нужно было объяснять два раза. На удивление он быстро всему поверил, закивал головой, чуть нахмурился и взъерошил рукой густые каштановые волосы.
— Поможешь? — хрипло спросил Кирилл.
— Да не вопрос.
Отсек, где пряталась Ника, встретил их открытой дверью. Сердце Кира ёкнуло. Внутри было пусто. Ники не было. Не было даже её рюкзака.
— Ника! — заорал он. — Чёрт. Чёрт!
Он выругался громко, длинно, вкладывая в эту ругань всю злость на самого себя. И почти тут же услышал тихий всхлип и сдавленный голос:
— Я тут. Под кроватью.
Вдвоём с Марком они помогли ей выбраться наружу. Она плакала, уткнувшись в плечо Марка, повторяя:
— Марк, Марк, ты пришёл. Я думала, они меня схватят. Охрана схватит.
Кир сплюнул и отвернулся. Сказал мрачно, не поворачиваясь:
— Может, хватит уже рыдать. Давайте думать, чего дальше делать.
Но придумать что-то толковое никак не получалось.
Марк настаивал на том, что идти к отцу Ники должен он.
— Ты меня извини, Кир, — говорил он. — Но Павел Григорьевич меня всё-таки знает. Мне он быстрее поверит, что Ника в опасности. Я приведу его сюда, а потом мы убедим его выпустить людей с закрытого уровня.
Всё это было, конечно, правильно, но…
— Ты боишься, что, когда папа придёт сюда за мной, он уже и не подумает спасать людей, запертых на карантине.
Ника правильно угадала его мысли. Кирилл повёл плечом и хмыкнул, а Марк удивлённо переводил взгляд с Кира на Нику и обратно:
— Да ты что? Чтобы Павел Григорьевич так сделал? Да я ни в жизнь не поверю, что он на такое способен.
— Ну тогда у подружки своей спроси, на что он способен. Людей-то по его приказу заперли.
Ника опустила голову, а Марк, чуть скривившись, потёр ладонью лоб.
— Да, дела… А что ещё-то делать? У тебя пропуска даже нет.
— А твой тоже наверху не действует, — тихонько сказала Ника.
— В выходные, пожалуйста, я на общественный этаж могу подняться. Я всё равно в субботу с Веркой там встречаюсь.
— В выходные? — Кир усмехнулся. — Да до выходных ещё пять дней. А там людям жрать нечего.
— Кирилл прав, до выходных нельзя ждать, — Ника встала. — Вот что, я пойду сама, и будь что будет.
— С ума сошла! — разом воскликнули и Кир, и Марк, вскакивая на ноги.
Они опять замолчали. Ника отошла от них в сторону, прислонилась к стене.
— Давайте я отцу своему всё расскажу, — неуверенно предложил Марк. — У меня нормальный батя…
— Послушай, мы понятия не имеем, кто отдал приказ задержать Нику на КПП. То есть, я не имею в виду, что твой отец как-то причастен, просто…
— Чем меньше народу знает, тем лучше. Я понимаю, — Марк кивнул.
И снова повисла тягостная тишина.
— Хотя бы добраться до этажей, где офисы. Там Сашка и Вера работают, — тоскливо протянула Ника. — Это даже ниже общественного этажа…
— Ну вообще-то, — Кирилл почесал затылок. — Есть один способ. Я, правда, не уверен, что он сработает. Да и вообще рискованно.
— Если рискованно, то, может лучше не надо? — испуганно вскинулась Ника.
— Так другого выхода у нас, судя по всему, нет.
Он поднялся.
— Короче, надо мне сходить кое-куда. К одному человеку. Перетереть с ним. Да ладно, чего вы, — Кир оглядел ребят. — Расслабьтесь. Всё будет хорошо.
И повторил ещё раз, уже больше для себя, чем для них:
— Всё будет хорошо.
Глава 20. Кир
На самом деле об этом рискованном способе, о котором Кир вдруг вспомнил, он и не забывал. Просто надеялся, что это не понадобится. И если уж говорить откровенно, он вообще считал, что достаточно добраться до Анны, чтобы проблема решилась. Кир собирался сказать об этом варианте Вовке, когда Анна отказалась им помогать, но не успел — тогда им на помощь пришла Ника.
Ещё на закрытом этаже, перед тем как они с Вовкой отправились выполнять свою миссию, к ним зашёл Бахтин.
Кир торопливо ел свой паёк, не глядя на родителей. Мать стояла рядом и громко и зло говорила:
— Если ты думаешь, что я тебя отпущу, то ты глубоко заблуждаешься. Выдумал ерунду — по шахте лифта куда-то лезть. Вот кто это придумал, тот пусть сам и лезет, и нечего мальчишек посылать. А ты что молчишь? — мать повернула сердитое лицо к отцу. — Чего воды в рот набрал? Ты отец или кто?
— Ма, я сам решил, — Кир отставил в сторону коробку.
— А тебя никто не спрашивает, решальщик тоже нашёлся. Ваня!
Отец угрюмо отвернулся, и тут как раз появился Бахтин. Мать, казалось, даже обрадовалась его появлению.
— Вы что же это себе позволяете? Куда мальчишек отправляете, а? Что, взрослых мужиков нет? Вот, что я вам скажу, Роман Владимирович — Кирилл никуда не пойдёт…
— Мама…
— А ты молчи, тебя никто не спрашивает…
— Люба, — голос у Бахтина был мягкий, спокойный. В нём не было ни злости, ни раздражения, ни даже какого-то нажима, но Кир в который раз поразился тому, как действует этот спокойный и ровный тон на окружающих, и люди замирают перед этим человеком — как кролики перед удавом.
Мать тоже замерла, немного отступила и, отвернувшись, уткнулась лицом отцу в грудь. Кир видел, как мелко затряслись её плечи. Бахтин посмотрел на отца, прямо, не извиняясь, и повернулся к Киру:
— Пойдём, Кирилл, сказать мне кое-что тебе надо.
Они зашли в один из пустующих классов, и Бахтин уселся на парту, указав Киру глазами на соседнюю.
— В общем, так, Кирилл. План, который предложил Егор, хороший план. И я уверен почти на сто процентов, что он сработает. Анна эта… она хоть и странная, но в целом баба правильная, должна помочь. Только… всегда лучше иметь ещё и план Б. Согласен?
Кир кивнул.
— А план Б — это у нас Савельев. Павел Григорьевич. Ты наши споры с Егором слышал, понял, наверно, что доктор наш Савельеву не доверяет. И правильно в общем-то делает. Сильным мира сего доверять не стоит. Но, если план А по каким-то причинам провалится, то вам, парень, хочешь-не хочешь, а придётся идти к Савельеву.
— А как к нему попасть?
— А вот тут и есть главная заковыка.
Роман Владимирович спрыгнул с парты — легко, словно это ему, а не Киру было девятнадцать лет — и прошёлся по классу.
— У Павла Григорьевича есть дурацкая привычка по всей Башне мотаться, это я усёк ещё, когда при нём охранником работал. Но вам это не поможет. Во-первых, вы не знаете, где и в какой момент времени он находится. Во-вторых, даже если вам вдруг и повезёт, подойти к нему всё равно не удастся — личная охрана не подпустит. Даже пытаться это сделать не стоит. Если вы не самоубийцы, конечно.
Бахтин весело рассмеялся, хотя Кир, хоть убей, не понимал, что в этом может быть смешного.
— Надо ехать наверх. Не спеши, — он поднял руку, видя, что Кир хочет что-то спросить. — Понятно, что наверх вас никто просто так не пустит. Но есть человек, который вам может помочь. Должник он мой. Кровный должник. И тут, Кирилл, я ведь это только тебе рассказываю, потому что ты мне кажешься парнем посмышлёнее, чем твой дружок, так вот… тут главное, найти правильные слова, чтобы человек этот в нужный момент о своём долге не забыл. Понял?
Кирилл хоть и не понял, но всё же кивнул.
— А кто этот человек?
Бахтин внимательно посмотрел на Кира и невесело улыбнулся:
— Мой брат.
У долга, о котором говорил Роман, было имя, весёлое и разбитное — Маришка.
Вот уж была не баба, а огонь. Вроде и красоты невеликой, маленькая, вёрткая, лицо сердечком, нос уточкой, разве что волос — копна, и глаза, огромные, чернущие, как два омута, в которые лучше не заглядывать — утянет на самое дно и с концами. Мать так и звала её: ведьма. А ещё — тварь, гадина, шлюха, сука… И это далеко неполный список.
— Приворожила, зараза, Алёшеньку, — жаловалась мать соседкам. — Вертит им, как хочет, стерва проклятая.
Роман на слова матери не обращал никакого внимания, его другое удивляло: что такая баба, как Маришка, нашла в его младшем брате?
Алексей, в сущности, был неплохим человеком, обычным. Ни умом, ни внешностью не отличался ни в плохую, ни в хорошую сторону. Таких людей — пучок за пятачок, живут и живут, детей родят, работу работают. В этом плане Алексей был не лучше, не хуже других. Человек, как человек. И на что он Маришке сдался? Для чего она его к себе привязала? С какой целью? То ли в отместку, то ли в насмешку — с Маришки сталось бы.
Все эти вопросы мучили бы Романа, останься он внизу. Но его перевели работать наверх, в охрану Савельева, и с тех пор с матерью и братом он виделся не часто. Да и с Маришкой тоже. Некогда было, да и не тянуло. С братом худо-бедно он поддерживал кое-какие отношения, ровно настолько, насколько позволяли восемь лет разницы в возрасте, а с матерью, для которой из двух сыновей существовал всегда только младшенький, любимый Алёшенька, Роман старался видеться реже. В молодости её нелюбовь ещё трогала его, задевала, но, став старше, он не то, чтобы смирился — скорее привык, и, привыкнув, испытал даже какое-то подобие облегчения. Ну нет между ним и матерью каких-то чувств и согласия, и ладно.
Но вот насчёт Маришки… тут Роман мнение матери полностью разделял. Такие бабы никогда до добра не доводят. Это-то он знал наверняка. Как и знал, какие у Маришки руки, жаркие, да умелые, а губы жадные и зовущие. Если б у Романа спросили: любил ли он Маришку, он бы ответил — любил. Всем сердцем и всей своей мужицкой сущностью любил. Любил. А вот замуж не звал. И она, словно в отместку ему, запустила свои острые коготки в младшего брата.
В ту их встречу, когда Алексей позвал брата вроде как на помолвку с Маришкой, Маришка словно ненароком коснулась рукой Романа, глаза скосила из-под опущенных ресниц, улыбнулась как будто невзначай, по-родственному. Только ничего родственного в этой улыбке не было. А ночью сама к нему пришла, в соседнюю комнату, где его оставили на ночлег. Растрёпанная, ещё разгоряченная после Алексея, пахнущая потом и цветами. И ничего Романа не остановило. Ни присутствие брата, храпящего за стенкой, ни мораль, ни пересуды. Сладкая была Маришка, всегда сладкая, а, став чужой женой, ещё слаще стала. И Роман, забыв обо всем, снова при каждом удобном случае бегал вниз, к жарким Маришкиным губам.
Так они и жили. Щедрая на любовь Маришка никого из братьев не обделяла. У Алексея глаза словно пеленой были завешаны, а он, Роман, хоть и испытывал вину перед братом, но остановиться уже не мог.
А потом случилось несчастье у Савельева, и сила любви этого чужого в общем-то для Романа человека, на которого он прежде смотрел лишь как на начальника, нечеловеческое его горе из-за смерти жены потрясли Романа, выдернули его из больных отношений, и Маришка отступила на задний план, потускнела и растворилась — растаяла в череде бесконечных дней, одинаковых и невесёлых.
Павел был словно ребенок. Борис, его друг, не отходил от него ни на шаг, а когда не мог, Роман его сменял. Так и нянчили на пару здорового мужика, вытаскивая его понемногу из полунебытия обратно в жизнь.
Как ни странно, это помогло и самому Роману. Очиститься. Отряхнуться от Маришкиной власти. Забыть её запах и глаза-омуты.
— Роман, помоги! Ты должен… должен помочь! — мать появилась на пороге его жилья неожиданно, Роман даже опешил. Не предполагал, что матери известен его служебный адрес. — Помоги, Рома…
Мать вцепилась ему в руку, и, казалось, если бы не эта хватка, она бы упала, повалилась ему под ноги бесчувственным и бесформенным кульком.
— Убил, — просипела она, не отрывая от Романа полубезумных невидящих глаз. — Убил… Убил он её…
У Маришки была только одна половина лица: чёрный глаз смотрел на Романа весело, задорно, а уголок красивого ровного рта чуть изогнулся усмешкой-улыбкой. А второй половины не было — вместо неё крошево из мяса и костей, вывернутая кровавая изнанка человеческого существа.
— Алёшенька! — мать ринулась к брату, стоявшему на коленях перед Маришкой и неотрывно смотрящему на зловещую двуликую маску, весёлую справа, кровавую слева. И неизвестно, какая из этих двух половин была страшней.
— Уйди… сссука…
Брат отмахнулся от матери, как от назойливой мухи, и вдруг, обхватив Маришкину голову обеими руками, с двух сторон — и с той, что была живой, и с той, что была мёртвой — с силой притянул Маришку к себе, прижал к груди и громко, утробно завыл.
Он не слышал, как мать, всхлипывая, рассказывает Роману, что Маришка, ведьма, спуталась с охранником, а Алексею добрые люди донесли, а он…
— Рома, — мать опять вцепилась в Романа, который так и не мог отвести глаз от Маришки, от копны её волос, чёрных кудрей, липких от густой и такой же чёрной крови. — Ты должен помочь… помочь Алексею. У тебя связи… у тебя…
Роман попытался оттолкнуть мать, но она не сдавалась, не отпускала его, жадно и в бестолковой надежде шаря взглядом по его лицу.
— Хочешь… хочешь, — уже не говорила, шептала она. — На колени перед тобой стану. Только спаси…
И мать медленно упала на колени, уткнувшись лицом в его ноги…
Может, это была и глупая идея — взять вину брата на себя. Но его собственная вина, перед Алексеем, перед непутёвой Маришкой была ещё больше. Сжирала его изнутри, медленно и неторопливо, откусывала по кусочку, впиваясь в душу зубами, пережевывала и отрыгивала смачно и с наслаждением.
— Павел Григорьевич мне тогда действительно помог. От смерти спас, но из охраны мне пришлось уйти, сам понимаешь. Сослали вниз, в грузчики, но я не в обиде, — Бахтин усмехнулся. — Ну а брат с тех пор мой должник.
Кирилл смотрел на Бахтина во все глаза. Вот тебе и убийца. Роман Владимирович словно угадал, о чём он думает.
— А ты уж, поди, слухов всяких наслушался?
— Ну да, — кивнул Кир. — Болтают же…
— Ясно, что болтают. Люди на то и люди, чтобы болтать. Ну и бог с ними. А теперь вот что, Кирилл, — лицо Бахтина посуровело. — Брат мой сейчас работает лифтёром, на пассажирских лифтах. Возит всякое большое начальство. Подфартило ему в жизни, видишь, как. Найдёшь правильные слова, чтобы убедить моего брата, он тебя на лифте наверх доставит. Не найдёшь… — Бахтин положил руку Киру на плечо. — Но ты найдёшь, ты парень толковый. Я верю. Главное, чтоб мой брат свой должок не забыл, а ты… у тебя всё получится. И вот ещё что…
Бахтин на мгновенье замолчал, пристально посмотрел на Кира.
— Ты на отца своего не сердись. Не надо. Он всё поймёт… Однажды он обязательно всё поймёт…
— Стоять. Пропуск.
Кирилл поднялся уже на уровень, где жил брат Бахтина (это тоже было тут рядом), когда перед ним выросли два лба-охранника. При виде охраны сердце Кира ёкнуло, он сунул руку в карман и нащупал там пропуск: Марк уговорил его взять свой.
— На всякий случай, — пояснил он.
Кир вынул из кармана документ и протянул охраннику.
— Марк Шостак? — охранник повертел пропуск в руках. — Куда путь держишь, Марк Шостак?
— К девушке, — развязно ответил Кир. Он чувствовал, как ноги наливаются свинцом, а страх потными руками сжимает горло. — Чего, нельзя?
— Ты хоть бы душ принял, герой-любовник, воняет от тебя, как от козла.
— Это, Андрюха, подростковые гормоны, — второй охранник весело толкнул плечом первого. — Не, не гормоны, а как их… феромоны во!
И оба охранника громко заржали. Придурки. Кир опустил глаза, чтобы они не увидели страх и злость на его лице.
Бахтин-младший был совершенно не похож на Романа Владимировича. Он как будто был его антиподом, отражением в кривом зеркале: невысокий, узкоплечий, вместо седого жёсткого ёршика — бесцветный пушок, дунь и улетит, вместо квадратной челюсти — безвольный, срезанный подбородок. Возможно, в молодости Алексей Бахтин и был мало-мальски привлекателен, но с возрастом та внешняя притягательность, что была, исчезла, истёрлась, обнажив слабое безвольное нутро, которое, уже ничем не сдерживаемое, выступало, выпячивалось наружу, жалкое в этой своей нелепой откровенности.
— Здравствуйте, я от вашего брата, Романа Владимировича.
Едва Кирилл произнёс эти слова, как лицо Алексея Бахтина изменилось. В глазах промелькнул… нет, не страх, а скорее ненависть. Если бы Кир был постарше, он бы понял: чем слабее человек, тем больше он ненавидит тех, кто делает добро, принося себя в жертву, сознательно или неосознанно.
Но Кириллу Шорохову было всего девятнадцать, и жизненный опыт его был ничтожно мал, поэтому Кирилл поспешил вывалить всю информацию на младшего Бахтина, забыв наказ Романа Владимировича действовать тактично и осторожно. И когда Кир закончил рассказывать, лицо Алексея Бахтина уже приняло привычное озабоченное выражение.
— Роман Владимирович сказал, что вы можете отвезти меня наверх. Вы можете, — и Кирилл просительно посмотрел на Бахтина.
Бахтин-младший пригладил рукой пушистые волосы, пожевал в раздумье губы.
Он не собирался помогать этому парню. Про карантин он слышал, но про то, что его брат тоже там — этого Алексей не знал. С братом он старался не видеться, не пересекаться, и — слава богу — до недавнего времени это вполне удавалось. Видимо, и Роман к этому не стремился. То чёрное и страшное, что лежало между ними, было надёжнее, чем самая глухая стена. И если б не долг, не этот чёртов долг… Долг висел над Алексеем дамокловым мечом, снился, отравлял жизнь. Алексею хотелось, чтобы Роман исчез из жизни насовсем, испарился, умер… да, лучше, чтобы умер. И вот теперь этот внезапный карантин. Как нельзя кстати.
Алексей понимал это, чувствовал: вот он, его шанс, то, что развяжет руки, освободит раз и навсегда. Надо, наверно, только доложить о парне куда следует. Охране. Бахтин-младший вздрогнул.
Перед глазами встало лицо Маришки, его Маришеньки. Не то, двуликое, наполовину живое, наполовину мёртвое, облепленное слипшимися от крови волосами — мёртвой свою жену Алексей Бахтин не помнил, его слабая, безвольная память щадила его — а весёлое, полное жизни, с задорными искорками в чёрных блестящих глазах. И вместе с памятью о жене пришли слова, случайно подслушанные, громкие, отражённые в чужом многоголосом хохоте:
— А Маришка-то Бахтина, слыхали, с охранником путается. Да не с одним. На днях сам видел — выходит с КПП, и улыбка, как у кошки, которую… — последние слова утонули. В чужом смехе. В темноте, которая внезапно обступила Алексея, вырубив все звуки и саму жизнь. В крови, ударившей в голову…
Охранники… Если кого Алексей Бахтин и ненавидел сильнее брата, так это охрану Башни.
— Убийство на КПП на пятьдесят четвёртом твоих рук дело? — Бахтин-младший приблизил к Киру узкое серое лицо.
Тот вздрогнул. Про убийство он не рассказывал, надеясь, что говорить про это не придётся. Но Бахтин не сводил с него острых, внимательных глаз.
— Да, моих, — Кирилл чуть запнулся.
«Главное, не говорить этому хмырю про Нику, — подумал он. — Главное, не говорить».
— Расскажи, как всё было, — Бахтин жадно уставился на него. И эта жадность во взгляде, ненависть и явное чувство удовольствия были такими неприкрытыми, такими звериными, такими пугающими.
Преодолевая отвращение, Кирилл начал свой рассказ, а когда закончил и поднял глаза на Бахтина, поразился. Тот улыбался. Улыбался счастливой детской улыбкой.
Кирилл чуть подождал. Улыбка постепенно растаяла на лице Бахтина, сошла на нет, и тот, повернувшись к Киру, выдохнул всё тем же бесцветным голосом, каким говорил в самом начале:
— Завтра, в девять утра придёшь к пассажирскому лифту, который рядом с пятнадцатым отсеком. Знаешь, где это?
— Знаю.
— Один придёшь. Если увижу, что с кем-то, сразу сдам тебя охране. А теперь иди. Иди.
Глава 21. Кир
Когда Кирилл подошёл к пятнадцатому отсеку, Алексей Бахтин уже был там. Он был вроде такой, как и вчера, но что-то в нём неуловимо изменилось — он стал более собранным что ли.
— Куда тебе надо?
— На офисные этажи, там…
— Мне плевать, что у тебя там, — Бахтин приблизил к нему своё серое лицо, и Кир замолчал. — Отвезу и сразу высажу. Понял?
Кир молча кивнул.
Вчера вечером, когда Кирилл вернулся от Бахтина с хорошей новостью, они втроём, он, Марк и Ника, почти до самого комендантского часа обговаривали все детали предстоящей операции.
Марку не очень нравилась идея, что наверх поедет Кир, и, наверно, он был прав, но Бахтин-младший явно дал понять, что повезёт только его, Кирилла, и выбирать им особо не приходилось.
— Да ладно, справлюсь как-нибудь.
— Справишься, конечно, — Ника улыбнулась.
Улыбка вышла усталой и какой-то поникшей. Адреналин, который подпитывал её весь день, улетучился, и она выглядела опустошённой и измотанной. Киру было невероятно жаль её, и эта жалость вытесняла и его страх, и боль потери, и собственную усталость.
— Тебе главное найти на офисном этаже Веру или Сашку.
Кирилл уже понял из их рассказов, что Вера — это девушка Марка, а Сашка… Сашка был, судя по всему, близким другом Ники. Она не говорила напрямую, но это угадывалось — по обрывкам фраз, смущению, которое проскальзывало в её словах, по выражению лица и далёкому отсвету чего-то непонятного в серых задумчивых глазах.
— Знать бы ещё, как они выглядят. Хотя спрошу там. Как их фамилии?
— Вера Ледовская и Саша Поляков. Вера такая высокая, тёмненькая, волосы обычно в косу заплетает или в две, а Саша, он…
— У нас на этаже живут Поляковы, а их сына зовут Саша, — зачем-то перебил он Нику. Непонятно, почему он вообще о них вспомнил. Кир тряхнул головой, пытаясь отогнать дурацкие мысли, которые лезли в голову. — Хотя Поляковы не самая редкая фамилия.
— Ну да, не редкая. Но Сашка и правда откуда-то снизу, только я не знаю точно, с какого этажа, — Ника покачала головой.
— Я знаю. С шестьдесят пятого. Блин, ты тоже ведь оттуда? — радостно воскликнул Марк. — Во дела!
«Да уж действительно дела», — подумал Кир.
Марк принялся описывать Сашку Полякова, и чем больше он говорил, тем больше в душе Кира крепла уверенность в том, что они действительно говорят об одном и том же человеке. Мать Кира типа дружила с матерью этого Полякова, хотя как дружила — работали вместе и всё, и, если бы не этот факт, Кирилл Шорохов вряд ли бы обратил внимание на такого как Сашка.
— Так это ж вообще тогда отлично получается, Кир! — Марк хлопнул его по плечу. — Если ты с Сашкой знаком, то тогда тебе найти и договориться с ним труда не составит.
— Угу, не составит, — хмыкнул Кир.
Оптимизма Марка он не разделял. Поляков ему не нравился, и он подозревал, что это чувство — взаимно. Кира раздражали все эти вежливые чистюли, бесило, когда отец ставил ему в пример таких вот поляковых, повторяя: «учиться надо было в школе лучше, оболтус, не пришлось бы по грядкам ползать». После слов отца хотелось сорвать злость именно на этих чистеньких безупречных мальчиках, ткнуть их мордой в дерьмо, чтоб они в полной мере вдохнули настоящий аромат жизни.
Впрочем, этого Полякова Кир не бил, во всяком случае он такого не помнил. Другие у них на этаже да, не брезговали, тому же Татарину было в кайф опустить лишний раз очередного лоха. А Поляков был лох.
И вот теперь выясняется, что этот лох — парень девушки, на которую Кир лишний раз посмотреть боялся, и, возможно, они с ней даже… Что там после «даже» Кир старался не думать.
На ночь перед тем, как Марк ушёл к себе, они перебрались в другой отсек, нашли с запирающимися дверями. Раньше тут сто процентов были квартиры, потому что сохранилась кое-какая обстановка, старая, большей частью поломанная местными бандами мебель, и туалеты, правда не работающие. Это, конечно, не мешало использовать их по назначению теми, кто вечерами тусовался здесь, поэтому в отсеке стояла вонь, прошибающая слезу.
— Фу, — Марк скривил нос.
— Да ладно, — Ника прошла в одну из комнат. — Думаю, я сама сейчас воняю не лучше.
Она повернула к ним с Марком своё чумазое лицо, развела руками, демонстрируя им грязную рубашку и штаны. Ника, после того как пряталась под кроватью от охраны, выглядела немногим лучше Кира. Но даже такая, потная, с нечёсаными, убранными в неаккуратный хвостик волосами, с осунувшимся посеревшим лицом, она казалась Киру неземным созданием, которое кто-то на потеху невежественной публики вывалял в грязи в надежде унизить и посмеяться, но это всё равно не удалось. Она по-прежнему оставалась лучше, выше, чище, чем все остальные в этом жалком уродливом мире.
— Мы можем, конечно, разойтись по разным комнатам, здесь достаточно места, но… если ты останешься тут, со мной, мне будет спокойнее, — сказала она, чуть запинаясь, после того как они закрыли за Марком дверь.
— Как скажешь.
Кир устроился на скособоченном диване, уступив ей уцелевшую и вполне нормальную с виду кровать.
— Мне очень жаль, что я втянула вас во всю эту историю.
Киру послышалось, что она всхлипнула.
— Забей.
Он отвечал коротко и холодно, и ему самому было противно и тошно от того, что он так поступает. На самом деле Киру хотелось подойти к ней, обнять (он даже на мгновение представил, какие у неё мягкие волосы, уткнуться бы в них лицом), но он не решился. Вместо этого Кир отвернулся к стене и сделал вид, что засыпает. Но заснуть у него никак не получалось, и у неё, судя по всему, тоже. Она ворочалась, вздыхала, шмыгала носом.
— Ника, — не выдержав, позвал он её.
— Ты тоже не спишь? — обрадовалась она.
— Не могу чего-то. Ника, а расскажи мне, как там у вас наверху.
— А ты что, никогда там не был?
— Откуда? — засмеялся он.
— Даже на общественном этаже?
— Даже на общественном.
— Даже когда в школе учился? — в её голосе послышались удивлённые нотки.
— Я плохо учился. Двоечников на экскурсии не брали.
Она замолчала, и Кир, лёжа на своем неудобном ложе, тоже замер.
— Ты не подумай чего, — наконец отозвалась она. — Я не считаю тебя каким-то… каким-то…
— Дураком? — подсказал он.
— Нет! Что ты! В общем, я просто задумалась, с чего начать рассказывать.
— Просто расскажи, — он улыбнулся. И хотя Ника не могла в темноте видеть его улыбку, ему показалось, она её уловила, почувствовала, потому что тихонько рассмеялась.
— Хорошо.
И она принялась рассказывать…
Она говорила про сады и парки, дорожки и фонтаны, про капельки воды на живых листьях, в которых отражается солнце. Она говорила, что когда солнце встаёт на востоке, оно похоже на огненный шар, и это самое красивое, что она когда-либо видела в жизни, а когда солнце заходит, то каждый раз кажется, что оно умирает, и мир умирает вместе с ним. Поэтому она не любит закаты, очень не любит. А ещё, на том верхнем этаже, где она живёт, стены Башни венчаются куполом, и когда она была маленькой, то думала, что небо — стеклянное.
— Почему стеклянное? — удивился он.
— Потому что я полагала, что купол — это и есть небо. И когда папа брал меня к себе на работу, а у него кабинет как раз под куполом, я считала, что небо прямо над ним, вокруг него. А если ладошкой коснёшься — стекло.
Она засмеялась, и он засмеялся вместе с ней.
Это была самая чудесная, самая сказочная ночь в его жизни. Всё, что до этого с ним случалось — украденные свиданья с Ленкой Самойловой или с другими девчонками, животный секс в потёмках, жалкая возня, торопливые поцелуи — всё это ни в какое сравнение не шло с сегодняшней ночью. Эта ночь была больше, чем простая физическая близость, она была мечтой, волшебством, к которому ему позволили слегка прикоснуться.
— Ты всё увидишь сам, — пробормотала она, уже засыпая.
— Сам? Когда?
— Когда придёшь ко мне в гости…
Последние слова он услышал уже сквозь ватную пелену сна, который медленно затягивал его. И было непонятно, то ли она действительно так сказала, то ли эти слова наколдовала ему волшебная ночь…
Утром, пока они ждали Марка, они ни словом не обмолвились о своём ночном разговоре. И Кир подумал, что, наверно, только для него, дурака, эта ночь была волшебной, а для неё это просто так… С чего бы ей чем-то таким проникаться, у неё своя жизнь, свои друзья, и, судя по тому же Марку, друзья верные и преданные, и через какие-нибудь пару часов здесь будет её отец, и она вернётся к себе, в свой заоблачный чудесный мир, к фонтанам и апельсиновым деревьям, и к своему стеклянному небу…
Кирилл старался не смотреть на неё, сидел, судорожно сцепив руки в замок и уставившись в одну точку. Ему не хотелось ни о чём говорить с ней, и одновременно он страстно желал этого.
— Кир.
Он обернулся.
— Я тут подумала… чтобы папа поверил, что мы действительно знакомы, и ты говоришь правду, передай ему вот это.
Ника чуть распахнула ворот рубашки, высвободив небольшой золотой кулон на тонкой цепочке. Подняла руки за голову, быстро расстегнула замочек и сняла украшение.
— Подойди, пожалуйста.
Он поднялся и подошёл к ней. Она, привстав на цыпочки, закинула руки, держащие оба конца цепочки с кулоном, ему за шею, словно обняла его. Кир почувствовал, как она слегка коснулась его своей грудью, и его сердце, на секунду умерев, ожило и забилось со страшной силой. Звонко щелкнул замок цепочки, и его шею обожгло касанием горячих нежных пальцев.
— Это кулон моей мамы, — её руки по-прежнему обвивали его шею. — А маме он достался от её мамы. Это семейная реликвия, её передают младшим дочерям или единственным. Скажешь папе, что я сама тебе его отдала, хорошо?
— Хорошо, — выдавил он хрипло, словно ему не хватало воздуха.
— Тихо!
Бахтин-младший сделал Киру знак не торопиться, высунулся сам из дверей лифта, быстро осмотрелся.
— Чисто, — и, обернувшись к Киру, сказал. — Ну давай, парень!
И он почти вытолкнул Кира наружу.
На офисном этаже всё было по-другому, не так, к чему привык Кирилл Шорохов. Стеклянные коробки отсеков с окнами, задёрнутыми или полузадёрнутыми стандартными пластиковыми жалюзи, вроде бы и не сильно отличались от таких же стекляшек, что были натыканы по центру их аграрного уровня, но было в них что-то неуловимо чужое, надменно-холодное и равнодушное. Коридоры здесь казались шире и светлей, и не только из-за освещения, хотя и оно было ярче. Но дело было не только в нём. Кир не сразу понял, а когда до него дошло, он замедлил шаг и остановился, не в силах поверить тому, что он действительно видит. Солнце. Это было солнце. Именно оно откуда-то издалека, от наружных стен, тянуло свои лучи, которые просачивались сквозь вереницы радиальных коридоров, соединяющихся в тугой узел в центре Башни, отражались от стеклянных поверхностей стен кабинетов и офисов, и отлетали, распадаясь на миллиарды маленьких хрустальных солнц. Кир на мгновенье зажмурился.
Он понимал, что это ещё не самый верх. Что здесь нет купола, через который можно руками дотронуться до неба. Что даже солнца, как такового, он здесь не видит — только его отблеск, отзвук, мимолётный призрак. Но и этого Киру было достаточно, чтобы разом понять всю убогость своего существования вплоть до сегодняшнего дня.
В глазах Кира противно защипало, он был готов вот-вот расплакаться от несправедливости, как ребёнок, и, испугавшись этого чувства, он разозлился, засунул руки в карманы, усмехнулся привычной кривой ухмылкой. Это помогло собраться, сосредоточиться.
Он прислушался. Офисный этаж жил своей рабочей жизнью. Тихонько шумела вентиляция, привычный звук обыденной жизни Башни, гудела на разные лады офисная техника, из кабинетов доносились голоса людей. Кир не знал, куда идти, и спросить было не у кого — коридор был пуст. Он пошёл наугад, высматривая, где возможно, через жалюзи на окнах знакомое лицо, и, заглядевшись, чуть было не получил по лбу открывшейся дверью.
— Извините, пожалуйста, я не хотела! — девушка, появившаяся из-за двери, схватила его за рукав рабочей куртки. — Простите!
— Ничего, — пробормотал Кир и, видя, что она уже собирается уходить, спохватился. — Не подскажите случайно. Я ищу Александра Полякова, он где-то здесь должен работать.
— Я не знаю такого. Он стажёр?
— Да. Наверно.
— Если стажёр, то вам надо пройти чуть дальше, прямо по коридору и первый поворот направо. Через два, нет, через три… да, через три отсека будут офисы, где сейчас работают стажёры. Там вам лучше подскажут, — девушка ободряюще улыбнулась.
Кирилл поблагодарил и пошёл, как она сказала. И, едва завернув за угол, он увидел вдруг самого Полякова, примерно метрах в пятидесяти от себя. Кир сразу узнал его, хотя и не видел бог знает сколько времени — бледное лицо, пухлые как у девочки губы, светлые волосы. Сашка разговаривал с каким-то мужчиной. «С начальством», — неприязненно подумал Кир. Лица мужчины он не видел, тот стоял спиной к нему, высокий, крупный, от всей его фигуры веяло силой и мощью. Поляков, чуть согнувшись, что-то тихо и торопливо говорил. Слов было не разобрать, но Кирилл безошибочно понял, что Сашка в чём-то оправдывается, и это унизительное оправдание, которое сквозило в каждом жесте, подобострастном наклоне головы, трясущемся подбородке, позабавило Кира и заставило презрительно улыбнуться. Он не стал подходить к ним, решив подождать, когда мужчина уйдёт. Кир не знал, что человек, с которым разговаривал Сашка Поляков, и есть тот, кто был ему так нужен — Павел Григорьевич Савельев.
Зато это хорошо знал другой человек.
Кравец наблюдал через полуприкрытые жалюзи на окнах своего кабинета, как Поляков объясняется с Савельевым.
Для человека, которому накануне сообщили, что его дочь задержана внизу с наркотиками, Савельев выглядел на удивление невозмутимо. Такое спокойствие и выдержка поражали Антона. Хотя «поражали» было не совсем верное слово. Пугали — так было правильнее.
Когда Литвинов недвусмысленно дал ему понять, что он ждёт от него, Антону стало не по себе. До него только тогда дошло, что, уже отдавая ему приказ организовать «карантин», Борис прекрасно знал, что никто оттуда живым не выйдет. Ему следовало бы догадаться об этом, ведь он работал на Литвинова не первый год.
Разумеется, отдельные люди так или иначе убирались с дороги, но речь шла именно об отдельных людях, чьё даже физическое устранение не сильно вступало в противоречие с его, Антона, моралью. Но сейчас надо было убрать не одного-двух зарвавшихся конкурентов, а сто шестьдесят человек, среди которых были дети. Нет, гуманизмом Кравец не страдал, и с совестью у него всё было в порядке, его беспокоило другое. Если где-то что-то пойдёт не так, на кого повесят всех собак? Шестое чувство, всегда срабатывающее безукоризненно, подсказывало Антону, кто станет козлом отпущения. И быть этим козлом отчаянно не хотелось.
Именно поэтому Кравец попридержал исполнение приказа, отложил на несколько часов. Всё было, в сущности, готово, исполнительная бригада лишь ждала отмашки, но Кравец медлил. И вот сейчас, глядя на ровный, спокойный профиль Савельева, на его неподвижное, словно высеченное из камня лицо, где не подрагивал ни один мускул, Антон по-настоящему испугался.
Литвинов и Савельев сошлись в смертельной схватке. Они были больше, чем друзья и стали больше, чем враги. Один из них способен стереть его, Антона, в порошок, другой пройдёт по нему катком. Невозмутимо. Равнодушно. Раздавит, не заметив. Нужно было делать выбор. «Из двух зол меньшее?» — усмехнулся Кравец.
Вчера, забирая у Ивлева препарат для отравления людей на запертом уровне, он заметил, что лаборатория Ивлева выглядит как будто слегка по-другому: всюду стояли какие-то коробки и ящики, Ивлев словно собрался переезжать.
«Вот я дурак!» — Кравец покачал головой. Ведь Ивлев действительно переезжал.
Антон только сейчас понял замысел Литвинова: пожертвовать лабораторией по производству наркотиков (вернее, судя по готовящемуся переезду Ивлева, просто переместить её в другое место), подставить Анну, ликвидировав тем самым и тайную больницу, которая стала причинять Борису слишком много хлопот, и саму Анну. А ведь Литвинов её любил. Пусть когда-то давно, но любил. А сейчас, не колеблясь, приносил в жертву. И если он способен сделать такое с женщиной, к которой некогда испытывал сильные чувства, то что такое для него он, Антон Кравец? Пыль. Грязь под ногами. Но Савельев — Антон ещё раз бросил взгляд на Павла Григорьевича — Савельев был в сто раз хуже. Поэтому… Кравец поднял правой рукой трубку телефона, левой — чуть дрожащей — нервно набрал нужный номер.
— Через час, — сказал тихо, но отчётливо. — Будьте готовы к операции через час. Проконтролирую лично.
Трубка с тихим стуком опустилась на аппарат.
Обратный отсчёт пошёл.
Глава 22. Сашка
Сашка клял себя на чём свет стоит.
Второй раз за месяц встреча с Савельевым, будь он неладен вместе со своей Никой, с Кравцом и со всеми их политическими играми.
Если бы Сашка мог повернуть время вспять, он бы вернулся на ту злополучную вечеринку, куда пришёл с Марком (чёрт бы пробрал и Марка тоже), а ушёл вместе с Никой Савельевой, девочкой, с которой у него априори не могло быть ничего общего. И что он теперь имеет? Кучу проблем и сомнительные привилегии.
После того как Сашка облажался с отчётом, Кравец вызвал его к себе и недвусмысленно дал понять, что с ним будет, если он оступится ещё хоть раз или проявит самодеятельность, а также выдал чёткие инструкции, что и кому говорить.
— Почемучке Ледовской скажешь, что Ника попросила тебя прикрыть, а сама отправилась куда-то вниз, куда — ты не знаешь, — голос Кравца был холоден и пуст.
— А…
— Никаких «а», этого достаточно.
И этого действительно оказалось достаточно. Сашка видел, что Веру раздирают противоречия: с одной стороны, она ему не верила, что было неудивительно — Ледовская никогда ему не доверяла в отличие от всех остальных, а с другой стороны, она боялась навредить Нике. Любовь и преданность подруге в итоге победили, Кравец, отменный психолог, виртуозно сыграл на Вериных чувствах, не сфальшивив ни на одной ноте.
С Савельевым было сложнее.
— Вряд ли Савельев объявится у тебя в ближайшее время, но если вдруг… если вдруг, отрабатывай ту же версию, что и с Ледовской: ушла куда-то вниз, просила папе ничего не говорить, куда ушла — не знаю. Но об этом сразу доложить мне. Сразу! А не как в прошлый раз. Дальнейшие инструкции получишь позже.
Наивно было бы предполагать, что обойдётся без дальнейших инструкций — не обошлось. И опять Кравец угадал появление Савельева с потрясающей точностью, хотя вряд ли угадал, скорее срежиссировал, и в этой постановке Сашке уже отводилась роль не простого статиста.
— Так, где Ника? — в спокойном голосе Павла Григорьевича отчётливо проступила холодная ярость.
— Она ушла куда-то вниз… я не знаю точно, куда. Ника мне не говорила. Она просила и вам ничего не говорить. Ника сама просила…
Когда они с Кравцом отрабатывали эту сцену, все возможные варианты этой сцены, тот велел добавить больше дрожи в голос.
— Больше страха, больше. Потрясись перед ним основательно, у тебя получится. Тут ты талант, — своего презрения Антон Сергеевич не скрывал. — Разыграй своё амплуа труса по полной. А потом, потом скажешь ему вот что…
То, что Антон изложил дальше, заставило Сашку побледнеть.
— Это же неправда! Павел Григорьевич никогда не поверит, что Ника распространяет наркотики. Ника никогда не имела ничего общего с наркотиками…
— Да ну? — Кравец хитро прищурился. — Ты плохо знаешь свою подружку. Именно в данный момент у неё с наркотиками гораздо больше общего, чем ты думаешь. Впрочем, тебе и не нужно говорить об этом Савельеву напрямую. От тебя требуется только намекнуть. Запомни, ложь срабатывает в двух случаях: когда она так отвратительна и чудовищна, что в неё невозможно поверить, и когда ты сеешь зёрна сомнений в чужую душу. Только не забывай эти зёрнышки удобрять и поливать…
— А про это ты что скажешь?
Савельев чуть ли не в лицо ткнул ему ту самую злополучную записку, которую Сашка писал Змее. От Кравца он знал, что записка уже у Павла Григорьевича.
— Павел Григорьевич, это была обычная вечеринка.
— С наркотиками?
— Да. Мы все дурили, и все немного тогда… ну, просто по приколу…
— Кто принёс наркотик?
— Я не знаю точно. Но мне его дала Ника.
Это и было то зерно сомнения, о котором говорил Кравец. Сашка видел, как тень недоверия пробежала по лицу Павла Григорьевича, как в глазах мелькнул и тут же погас гнев, как чуть дрогнула записка, зажатая в руке.
Возвращаться назад в офис не хотелось. Сашка чувствовал, что щёки его пылают, а колени дрожат. Он отошёл чуть подальше от двери и особенно от окна, через которое его мог видеть Кравец (Сашка не знал, но догадывался, что Кравец наблюдал за их с Савельевым разговором), прошёлся по коридору, остановился, не доходя до туалетов, прислонился спиной к стене. Сердце колотилось, норовя выскочить из груди, а дыхания не хватало. Он как будто полчаса отпахал в спортзале на беговой дорожке на самом максимальном режиме, только в отличие от беговой дорожки, которая приносила вместе с усталостью чувство удовлетворения, сейчас в душе и сердце жил только страх. Ведь, когда Ника вернётся… господи — Сашка резко запрокинул голову, ударившись о стену, зажмурился от боли — господи, хоть бы она никогда не возвращалась…
— Привет!
Сашка открыл глаза, и его лицо медленно вытянулось от удивления. Кого-кого, но именно этого человека он никак не ожидал увидеть здесь. Напротив него стояла Кирилл Шорохов, тот самый Шорох с их этажа, один из тех тупоголовых идиотов, которые когда-то здорово отравляли его жизнь.
Сашка Поляков с удивлением разглядывал Шорохова. Что он здесь забыл, интересно. Хотя, судя по рабочей форме, которая была на нём, наверно, отправлен снизу ремонтировать чего-нибудь у них на этаже. В туалете что ли где какая утечка.
— Не знаю, помнишь ты меня или нет. Мы на одном этаже живём.
— Жили на одном этаже.
— Ну да… жили, — тонкие губы Кирилла скривились в знакомой усмешке.
Поведение Шорохова немного напрягало, но Сашка взял себя в руки. Ему не десять лет, и за спиной этого придурка не стоят его гогочущие дружки. Сейчас они один на один, причём на его территории — Сашка считал офисный этаж своим. Но даже при таком раскладе ему было не по себе.
— Слушай, — Шорохов нервно оглянулся. — Я тут не для того, чтобы отношения выяснять. Я к тебе пришёл из-за Ники.
— Чего?
— Чего слышал. Ника в опасности, и ей нужна помощь. Мне нужно срочно встретиться с её отцом, она сказала, ты можешь помочь. Можешь отвести меня к нему.
Сашка открыл рот, не зная, что сказать. Ника? Откуда этот урод знает Нику? Или это какая-то подстава?
— Да расслабься ты, — Шорохов мотнул головой. — Сейчас с Никой всё в порядке. Пока в порядке, но…
— Откуда ты знаешь Нику?
— Блин, ну долго объяснять.
Сашка видел, что Шорохов чего-то боится. Нервничает, постоянно озирается по сторонам.
— А я не тороплюсь. Объясни. Давай. А то с какого такого перепугу я должен тебе помогать. К Павлу Григорьевичу отводить.
Он не успел договорить, но уже понял, что перегнул палку. Шорохов резко сделал шаг навстречу, прижал его к стене, приблизил тонкое злое лицо.
— А ты подумай хорошенько, с какого перепугу. Ника вроде как твоя подруга, не моя.
Сашка понимал, что здесь Шорохов ничего ему не сделает, не посмеет сделать, и всё равно страх нервной паутиной опутывал его. Он пытался лихорадочно сообразить, что сказать, как поступить в такой ситуации. Ника и Шорохов. Что вообще может связывать их двоих? Он врёт, что знает Нику? Или не врёт? Чёрт, что там говорил Кравец…
— Ну так что, дошло наконец? — Кирилл Шорохов чуть отступил от него. Он, видимо, принял Сашкино молчанье за добрый для себя знак. — Поверил, да?
— С чего мне верить какому-то наркоману. Втянул Нику непонятно во что, теперь у неё из-за тебя проблемы с законом…
Сашка осёкся. Не надо было говорить, что у Ники проблемы… что он знает про эти проблемы. Он бросил быстрый взгляд на Шорохова, но судя по его лицу этот тупица ни о чём не догадался.
— Ни к какому Савельеву я тебя не поведу. А на твоём месте я бы поскорее убрался отсюда. Пока я не заявил о тебе куда следует.
Растерянность и недоумение, отразившееся на красивом лице Шорохова, заставили Сашку мстительно улыбнуться. Он испытал нечто вроде реванша за все унижения прошлых лет. Поляков решительно отодвинул Кирилла плечом и, не оглядываясь, пошёл к себе. Он чувствовал лопатками взгляд Шорохова и едва сдерживался, чтобы не прибавить шаг.
— Она же твоя подруга! — отчаянный крик Шорохова толкнул его в спину. — Гандон!
— То, что Сашенька — гандон, тут я с тобой целиком и полностью согласна.
Кир вздрогнул и обернулся. Позади него стояла высокая девушка, с двумя тёмными, перекинутыми на грудь косами. Её серьёзные серые глаза, не мигая, смотрели на него. Откуда она появилась? Словно материализовалась из воздуха.
— Я из туалета вышла, — словно угадав его мысли и нимало не смущаясь, сказала она. — За дверями не очень хорошо было слышно, но кое-что я всё же услышала. Где Ника?
— А ты кто такая?
Кирилл с удивлением рассматривал девушку. Он ещё не пришёл в себя от встречи с Поляковым. Всё получилось даже хуже, чем он себе представлял. Он ничего толком не смог объяснить, к тому же — Кир не понимал, не мог найти правильные слова — было ещё кое-что, что настораживало. Даже не в поведении этого трусливого засранца, а в том, как он сказал… что он сказал…
— Вопрос поставлен неверно. Не — кто я такая, а — кто ты такой? — девушка подошла к нему вплотную, презрительно сжала губы.
Смелая. Кир с уважением окинул тонкую фигурку девушки, лицо, не сказать, чтобы красивое, но из тех, которые притягивают взгляд. Нет, такой типаж Кириллу никогда не нравился, и дело было не во внешности, а вот в этой напористости, упрямстве и абсолютной уверенности в себе.
— Так, ещё раз. Кто ты такой? Где Ника? И что это за чушь с наркотиками?
Наркотики! Ну, конечно! Кира осенило. Этот гандон Поляков откуда-то знал про наркотики. А ведь он не должен знать. Чёрт. А вдруг он как-то связан с теми, кто хотел схватить Нику на КПП? Иначе с чего бы Полякову упоминать о наркоте. Он-то ему об этом ничего не говорил. А если эта девчонка тоже? Хотя…
— Ты — Вера Ледовская?
Он не был уверен, но по удивлённой гримаске, появившейся на лице девушки, понял, что угадал.
— Ну, допустим.
— Покажи свой пропуск.
— А ты не обнаглел часом?
Взгляд у девицы стал колким. Но она всё же достала пропуск из кармана своих штанов. Сунула ему под нос.
— Ну, убедился? А теперь говори, где Ника.
— Скажу. Но не тебе. А Павлу Григорьевичу. Меня Ника к нему послала. И если ты её подруга, ты мне поможешь.
Вера смерила его взглядом. Прищурилась. Она словно что-то обдумывала.
— А ладно. Пойдём.
— Куда? Прямо сейчас?
— А чего медлить? Пошли.
— Ну… пошли, — он повёл плечами, ещё до конца не понимая, что всё решилось вот так… до смешного просто.
Глава 23. Кир
Вера шла быстро и решительно, Кир едва за ней поспевал. Она не задавала ему никаких вопросов, не спрашивала, откуда он знает Нику, что Ника делала внизу, и, не занимай голову Кира вопрос о непонятной осведомлённости Сашки насчёт наркоты, такое поведение девушки показалось бы ему странным.
У КПП Вера остановилась.
— Слава, он со мной, — она коротко кивнула на Кира.
Охранник, молодой парень с круглым как Луна лицом, шутливо отсалютовал ей:
— Проходите, Верочка!
На Кирилла он едва посмотрел, но даже этого мимолетного взгляда было достаточно, чтобы у Кира похолодело внутри.
Те охранники, с которыми он сталкивался у себя на этажах, были обычными наглыми мордоворотами, зачастую обленившимися и охреневшими от собственной безнаказанности: на нижних этажах с охраной предпочитали зазря не связываться — себе дороже, всё равно правда будет на их стороне. Но, возможно, именно эта лень и наглость и спасла их с Никой тогда, на том КПП. А вот с этим парнем такой номер вряд ли прошёл. Он был вышколенный, подтянутый, и — Кир дал бы руку на отсечение — реакция у него была что надо. Выпад Вовки он бы не пропустил.
— Охрана у вас тут серьёзная, — сказал он, как только будка КПП осталась позади.
— Это военные. В случае чего — стреляют на поражение, — Вера чуть скосила на него взгляд.
— Хочешь сказать, у этого парня настоящее оружие?
— Ты хоть в школе-то учился, гений? Или так… посещал. Уроки обществоведения, седьмой класс.
Кир замолчал. Эта девица подбешивала его конкретно.
Они поднялись ещё на несколько этажей. Лестницы здесь были широкими, светлыми, и с каждой лестничной площадки с одной стороны открывался вид на сад. Столько зелени и света Кир видел разве что в кино или на картинках, но это было совсем не то, что в реальности.
— Не отставай, — приказала ему Вера.
Она поднималась по лестнице легко, перепрыгивая через несколько ступенек. Энергии этой девушке было не занимать.
Они преодолели последний лестничный марш и вышли на самый верх. Кир остановился и восхищенно выдохнул, задрав голову кверху. Прямо над ним раскинулся гигантский купол. У него возникло ощущение, что он находится внутри огромного хрустального шара, плывущего по небу.
— Пойдём, насмотришься ещё. Наверно, — Вера усмехнулась, но Кир не обратил никакого внимания на её усмешку.
— Пойдём.
— Нам сюда, поворачивай!
Вера ловко ориентировалась среди всех этих коридоров, а Кир, с непривычки ошалев от света и простора, вконец растерялся и послушно следовал за ней. Он только успевал вертеть по сторонам головой, дивясь на искусно выполненные арки и пролёты, невесомые, словно сотканные из воздуха, на неожиданно возникающие на пути площадки с уютными белыми диванчиками, какими-то диковинными растениями в кадках и газонами с непривычно зелёной и шёлковой на вид, и надо думать на ощупь, травой.
— Проходи!
Она толкнула дверь (Кир даже не понял, как они оказались на месте) и чуть отстранилась, пропуская его первым. Здесь на самом верху, как он успел для себя отметить, практически не было стеклянных, насквозь просматриваемых офисов — люди, работающие в Поднебесье, не афишировали свою жизнь и свои дела. Судьбы Башни вершились за наглухо закрытыми дверями.
Помещение, куда они пришли, было небольшим и практически пустым, если не считать длинного дивана по всей ширине одной из стен. Это было что-то типа приёмной, потому что сразу же справа, как раз напротив пустующего дивана, была другая дверь, по обе стороны которой стояли двое людей в военной форме. Они чем-то были похожи на того подтянутого Славу с КПП, шутливо отдавшего Вере честь. И эти двое тоже, судя по всему, её знали.
— Дед у себя?
Дед? Кир вскинул удивлённый взгляд на Веру. Но та не обратила на него никакого внимания. Один из военных кивнул и открыл перед ними дверь.
— Куда ты меня привела? — Кир остановился.
— Куда надо, туда и привела.
Кир заметил, что Вера сделала знак военным, указав на него глазами, и один из них, едва заметно ухмыльнувшись, легонько взял Кира за плечо, подтолкнул и почти ласково проговорил:
— Сам пройдёшь или помочь?
Кир нервно обернулся, заметил, как рука второго спокойно легла на висевшую на поясе кобуру. Кирилл вспомнил слова Веры: «в случае чего стреляют на поражение», и инстинктивно втянул голову в плечи.
— Не надо мне помогать, — он прошёл вперёд. За спиной беззвучно захлопнулись двери.
Кабинет, так же, как и приёмная, поражал своей аскетичностью и простотой. Но этот минимализм не имел ничего общего с бедностью нижних этажей, он был другим, подтянутым и строгим, как и владелец кабинета, седой сухопарый мужчина, который поднялся из-за стола, как только они вошли.
— Вера, что у тебя случилось? Кто это?
Он тоже был в форме, и военный китель сидел на нём как влитой, словно этот человек в нём родился. Он чем-то неуловимо был похож на Веру. Или Вера на него. Тот же упрямый, чуть выдвинутый вперёд подбородок, резкие скулы, прищуренные глаза, блеснувшие холодной сталью. Мужчина был немолод, но назвать его стариком у Кира язык не поворачивался. Он вспомнил, что Ника с Марком упоминали, что у Веры дед — генерал, очевидно, это он и был, генерал Ледовской.
— Кто это? — повторил мужчина, указав надменным подбородком на Кира.
— Этот тип шатался по офисному этажу, пытался проникнуть наверх, к Павлу Григорьевичу. Он утверждает, что знает Нику. И ещё… у него Никин кулон.
Кир схватился за висевший на шее кулон, он совсем про него забыл. Ворот рабочей куртки он застегнул неполностью, и золотое украшение на короткой цепочке не осталось незамеченным для цепкого взгляда Веры.
— К Павлу Григорьевичу, значит. К Савельеву?
— Да, — Кир дёрнул плечом.
— И зачем?
— Я буду разговаривать только с Савельевым.
Кир сам немного ошалел от своей наглости, но Ледовской лишь улыбнулся холодно и сухо.
— Это мы посмотрим, с кем ты будешь разговаривать.
Он поднёс руку к телефону — чёрному плоскому, как тарелка, аппарату с динамиками посередине, такой Кир видел в каком-то кино — нажал на вызов.
— Голубев на связи, товарищ генерал!
Кир побледнел.
— Голубев, голубчик, пришли-ка пару ребят порасторопнее, да поживей, — и нажав на отбой, генерал повернулся к Кириллу. — Сам расскажешь, зачем тебе к Савельеву, или будем помощь ждать?
— Пусть скажет, что с Никой, — Вера бросила на Кира косой взгляд. — Дед, он говорил, что Ника в опасности. Ещё чего-то про наркотики плёл.
— Вера, не торопись.
— Чего не торопиться. Какое он к Нике может вообще отношение иметь? Посмотри на него. Он же гопник и торчок. Говори, где Ника! — Вера сжала кулаки.
— Да прям сейчас так и сказал, разбежался, — Кир понимал, что, говоря так, совершает глупость. Но отступать и бежать ему было некуда. Эта девчонка, которой он доверился, обвела его словно последнего лоха вокруг пальца, и теперь он был зажат со всех сторон. Его поймали, как глупого котёнка.
Он лихорадочно соображал, что делать, пока Вера рассказывала деду всё, что она слышала, время от времени бросая на Кира злые взгляды. Сам Ледовской едва ли пару раз взглянул на него, и если его что-то и заинтересовало, то за равнодушной маской лица этого было не разглядеть.
Дверь за спиной Кира отворилась. Кир вздрогнул и обернулся — в кабинет вошли ещё двое. Очевидно, ребята голубчика Голубева. Расторопные, что и говорить.
— Обыскать! — коротко приказал генерал.
Кир и опомниться не успел, как один из парней заломил ему обе руки за спину, а второй ловко принялся обыскивать.
— Чисто.
— Кулон Ники с него снимите! — крикнула Вера.
Найденный в кармане пропуск и снятый кулон парень отнёс генералу. Тот покрутил пропуск в руках и небрежно бросил на стол.
— Ну так что, Кирилл Шорохов…
Кир дёрнулся, пытаясь вырваться, но держащий его военный ещё больше заломил ему руки уверенным и точно рассчитанным движением, почти пригнув к полу.
— По базе данных мы тебя пробьём, не сомневайся, но быстрее будет, если ты всё сам расскажешь.
— Ничего я не буду говорить, — прохрипел Кир.
Его чуть встряхнули как куклу, видимо, давая понять, что надо выражать больше почтительности. Кир приподнял голову, насколько мог. Ледовской на него не смотрел, он обращался к Вере.
— Вера, иди к себе.
— Никуда я не пойду. Это я вообще-то его сюда привела, — в голосе Веры отчётливо зазвенело упрямство. Но у её деда его было всё же больше.
— Вера, я кому сказал.
Вера зло крутанулась на каблуках и вылетела из кабинета.
То, что генерал выпроводил внучку, было плохим знаком для Кира. Точно будут бить — мелькнуло на периферии сознания. Он не ошибся, потому что почти сразу, как за Верой захлопнулась дверь, его ударили под дых, коротко, но сильно, вышибив воздух.
— На кого работаешь?
— Ни на кого я не работаю…
— Кто тебя прислал? С какой целью?
— Никто меня не присылал. Я вам говорю, Ника…
Серия резких болезненных ударов, последовавшая за первым, заставила Кира ещё больше согнуться. Из глаз брызнули слезы.
Били его умело и сноровисто, словно делали привычную рутинную работу. Пару раз ударили по лицу, довольно ощутимо. Кир быстро провёл языком, проверяя на месте ли зубы, ощутил солоноватый вкус крови, наверно, от разбитой губы — но зубы были целы.
В перерывах между ударами генерал задавал вопросы. Кто? Откуда? Где Ника? Кто послал?
«Ничего не скажу», — думал Кир, хотя после каждого удара ничего не говорить становилось всё трудней.
— Отведите меня к Павлу… Григорьевичу, — Кир сплюнул кровавую слюну.
— Товарищ генерал, может, ласточку? — один из обрабатывающих его парней повернулся к генералу.
— Успеем ласточку.
Генерал приблизился к Киру. Посмотрел на него внимательно.
— Думаешь, у Павла Григорьевича тебя ждёт более горячий приём?
— Мне… к Павлу Григорьевичу… надо… — глаза Кира застилала кровавая пелена. По лицу текла кровь из рассечённой брови.
— К Павлу Григорьевичу, говоришь, — задумчиво протянул генерал. — Ну что ж… раз ты так настаиваешь.
Он снова вернулся к столу, на этот раз снял трубку телефона, не включая громкой связи.
— Паша, тут у меня посетитель интересный. Говорит, что знает Нику и прямо настойчиво требует с тобой приватной встречи. Нет, местоположением Ники он с нами делиться не желает. Что? — генерал замер, слушая, что ему говорит Савельев. — Хорошо, Паша. Сейчас доставим. Почти в целости и сохранности.
Он положил трубку и повернул голову.
— Ребята, наручники на пацана и к Савельеву его. И, — он брезгливо поморщился. — Физиономию ему оботрите чем-нибудь, чтоб людей встречных не пугать.
В кабинет Савельева его втолкнули, уже особо не церемонясь. Удержали за шкирку, чтобы он не растянулся на гладком полу. Высокая крупная фигура шагнувшего ему навстречу мужчины расплывалась в глазах — всё-таки пару раз Кира успели приложить головой о стенку. Кирилл попытался сосредоточиться, и ему это даже немного удалось, несмотря на то что в башке шумело и гудело, словно ему туда вставили мощный вентилятор.
— М-да, я вижу, ты, Алексей Игнатьевич, с мальчиком не церемонился, — лицо Савельева чуть скривилось.
— Пожалел, Паша, да? А ты посмотри, посмотри, что мы у этого добра молодца нашли.
Ледовской передал Савельеву кулон. Кир хотел крикнуть, что Ника сама — сама! — отдала ему этот кулон, но не смог. Разбитые губы не слушались, и вместо крика получился лишь невнятный шёпот.
Павел Григорьевич медленно окинул его взглядом, и этот тяжёлый, не предвещающий ничего хорошего взгляд прожёг Кира насквозь. Кирилл с ужасом понял, что хочет вернуться назад, в кабинет Ледовского, в руки расторопных ребят голубчика Голубева, куда угодно, только не оставаться наедине с этим человеком. Только не с ним…
Глава 24. Кир
Увидев в руках Ледовского Лизин кулон, который он сам подарил дочери на совершеннолетие, Павел едва сдержался, чтобы не броситься и не тряхануть как следует мальчишку. Нервы были ни к чёрту. События последних суток всё же доконали его. Ему поставили ультиматум, и его мозг лихорадочно просчитывал все возможные варианты выхода из ситуации с наименьшими потерями. Увы, все варианты были плохи. К мальчонке Полякову Павел решил не ходить (уж больно топорно Борис подкинул ему эту мысль, и опять было непонятно, то ли это хитрый манёвр, то ли Боря в своей самоуверенности перешёл все границы), но сегодня с утра он не выдержал, навестил дружка своей дочери. Нет, конечно, он не поверил ни одному слову парня о якобы связи Ники с наркотиками — мальчик, явно, твердил заученные речи, но Павлу опять чётко дали понять, что вот, у них есть свой живой свидетель… Боря, как талантливый режиссёр, умело расставил все акценты.
Павел нахмурился и крепко сжал кулон в кулаке.
— Пойдём, Паша, переговорим, — Ледовской, угадав его чувства, тронул за плечо. — А этот пусть в себя немного придёт.
— Хорошо. Стул ему под задницу подставьте, — последние слова Павел бросил парням, конвоирующим пацана.
В соседней комнате он ещё раз наскоро пересказал Ледовскому свой последний разговор с Борисом.
— Думаешь, он не блефует?
— Я не знаю, Алексей Игнатьевич, что думать, — Павел вздохнул. На Ледовского он старался не смотреть. — Ники наверху нет, где она — я понятия не имею. Теперь ещё и это… явление, с кулоном моей дочери в кармане.
— Паша, — Ледовской чуть прищурился. — Неужели ты всерьёз намерен сдаться?
— Намерен? Нет, я не намерен, я
— Паша, очнись. Ты же не думаешь, что в таком случае, если, конечно, предположить самый худший вариант — Ника в руках Литвинова — её оставят в живых. Да и тебя вместе с ней. Парень — подставной, Паша, вот увидишь. Это игра с двойным дном. Они просто вынуждают тебя пойти туда, куда им надо. Но вряд ли мальчик знает все тонкости, и, даже если мы сейчас его обработаем по полной, узнать от него что-то толковое — проблематично.
Ледовской был прав, и Павел тоже всё прекрасно понимал. Увидев кулон своей дочери, первая мысль, которая пришла ему в голову — Нику убили, и мысль эта, настолько реальная и страшная, полоснула по живому, до физической боли. Но нужно было взять себя в руки.
— Ладно, пойдём послушаем этого героя.
Ледовской согласно кивнул.
Кир сидел на стуле, как его усадили, боясь пошевелиться. Голова болела и кружилась, его слегка подташнивало, не столько от точно нанесённых ударов, сколько от страха. Правда, в глазах перестало расплываться, и Кир видел уже более-менее отчётливо.
— Ну, я тебя внимательно слушаю, — Савельев взял стул и сел напротив него.
Этот человек ничуть не был похож на Нику. Как она сказала про него: сложный… да какой, к чёрту, сложный, это человек-каток, машина, а он, глупец, ещё собирался его шантажировать. Типа, вы отменяете свой убийственный приказ, я отвожу вас к Нике. Разбитые губы Кира сами собой попытались растянуться в саркастическую усмешку. Но ничего у него из этого не получилось, одна болезненная гримаса.
— С Никой всё в порядке, — прошептал он непослушными губами. — Она на шестьдесят девятом этаже. С ней Марк… Марк Шостак.
Выдавив из себя это, он замолчал. Теперь его миссия окончательно провалилась. Люди, запертые внизу, так и останутся запертыми, а он… ну скорее всего его вернут туда же, в лучшем случае, а в худшем… хотя какая теперь разница, конец-то всё равно один.
Он сидел, опустив взгляд, уставившись себе под ноги, и не видел, как Павел Григорьевич быстро переглянулся с генералом.
— Давай всё по порядку.
Кирилл поднял голову. Его глаза встретились с глазами Савельева. С Никиными глазами. У неё были такие же. Пасмурные, цвета февральского неба.
— По какому… порядку?
— По такому. С самого начала давай. Откуда ты знаешь мою дочь?
— Мы с Вовкой Андрейченко, это мой друг, был… Мы с Никой познакомились на пятьдесят четвёртом, в больнице. Ника там помогала Анне, это её тётя, кажется, а мы с Вовкой сбежали с карантина. И Ника обещала нам помочь.
По лицу Павла Григорьевича пробежала тень удивления. Но он промолчал. А Кир продолжил дальше.
Умом он понимал, что сейчас врать нельзя. Сидящий напротив него человек уловит любую фальшь. Поэтому говорить надо всё. Про больницу Анны. Про встречу с местным дилером, там, на пятьдесят четвёртом. Про наркотики, найденные в рюкзаке Ники. Про драку. Про убийство. Про охранников, рыскающих по всем нижним этажам. Даже про Бахтина, который отвёз его наверх…
Кир говорил и говорил. Иногда останавливался, пытался сглотнуть несуществующую слюну, облизывал языком пересохшие распухшие губы. Савельев выжидающе молчал.
— Она вас ждёт там, на шестьдесят девятом, в заброшенных отсеках. С ней остался Марк. Но надо спешить. Внизу охрана… много охраны. Они ищут Нику, — закончил Кир свой рассказ.
— Ловко придумано, — усмехнулся стоявший рядом Ледовской.
— Да уж, ничего не скажешь, врёт складно, — Павел Григорьевич поднялся со стула.
Кир удивлённо посмотрел на них обоих. Они ему не поверили. В льдистых глазах генерала колыхалась презрительная насмешка, а на лице Савельева промелькнуло что-то, отдалённо похожее на разочарование.
— Вы мне не верите?
— Парень, как там тебя? Кирилл? — Савельев устало вздохнул. — Ты хоть понимаешь, что ты в любом случае на этом свете не жилец? Те, кто тебе эту легенду сочинил, палец о палец не ударят ради тебя. Даже если я тебя отпущу, что, маловероятно, но помечтать ты, конечно, можешь, твои хозяева прикончат тебя быстрее, чем ты успеешь ещё кому-нибудь поведать эту трогательную сказочку. Но у тебя есть возможность попытаться облегчить своё положение. Просто расскажи нам, кто тебя с этой историей ко мне послал, и, если знаешь, где Ника, хотя… откуда тебе это знать.
— Да я знаю! На шестьдесят девятом, я же вам говорю! — Кир попытался привстать, но его конвоиры были начеку, и Кира тут же вернули на место, попутно пару раз ударив под рёбра.
— Упорный, — покачал головой Ледовской.
— Или дурак. Одно из двух, — Савельев медленно развернулся и пошёл прочь. Остановился возле стола, такого же массивного, как и он сам, тяжело опёрся одной рукой о светлую, блестящую столешницу.
Он стоял спиной к Киру, ссутулив плечи, и смотрел куда-то вдаль. В небо, которое раскинулось перед ним и над ним, в небо, которое и звало, и одновременно давило, едва сдерживаемое гигантским куполом.
И Кир вдруг вспомнил.
— Стеклянное небо…
— Что ты сказал? — Павел Григорьевич резко обернулся. — Повтори, что ты сейчас только что сказал.
— Стеклянное небо. Ника говорила, что когда она была маленькой, она думала, что небо — стеклянное…
— Паша, ну это глупо в конце концов. Поверить какому-то мальчишке только потому, что он сказал какие-то там слова.
— Нет, Алексей Игнатьевич, не какие-то слова. Эти слова Ника говорила. Она их только мне говорила. Про стеклянное небо. Ну не могут они про них знать. Не могут. И придумать он их не мог!
— А! — Ледовской рассерженно махнул рукой.
Они быстро проработали план. Если парень не врал, действовать надо было быстро и чётко. Вызванный генералом командир разведотряда, который должен был отправиться вместе с Павлом вниз, принёс бумажные карты этажей, и Кира заставили указать место, где прячется Ника. Парень так долго пытался сообразить, где этот отсек на карте, что Павлу уже захотелось придать ему ускорение в виде пинка или увесистого подзатыльника. Но командир разведотряда, мужик сдержанный и немногословный, помог Киру сориентироваться.
— Какой лифт ближе к этим отсекам?
— Се-северный.
— Вот тогда смотри эту зону на карте, — командир ткнул пальцем. — Здесь где конкретно?
— Кажется, тут, — неуверенно проговорил Кирилл.
— Ну примерно понятно, разберёмся, — нетерпеливо бросил Павел.
На нижние этажи, начиная с пятьдесят четвёртого и выше, отправили четыре группы — по числу грузовых лифтов, для блокировки входов и выходов. Отдельный отряд снарядили в больницу Анны.
— Пока никого не трогать, больницу оцепить, — генерал Ледовской отдавал по рации приказы. — Искать лабораторию, где предположительно производят этот чёртов холодок, или что-то похожее.
Он отнял рацию от лица и повернулся к Павлу.
— Литвинов… с ним что?
— Арестовать.
Ледовской не сдержал улыбки. Он словно всю жизнь ждал этих слов.
Павел понимал — то, что они сейчас делают, больше похоже на государственный переворот. По большому счёту пока им нечего инкриминировать Борису, и, отдавая приказ арестовать Литвинова, он, Павел, формально сам совершает преступление, становясь новым ровшицем. Но ему было всё равно.
— Ну и при самом худшем раскладе… Ты знаешь, Алексей Игнатьевич. У тебя карт-бланш.
Генерал едва заметно кивнул.
Киру велели отойти, и он со стороны наблюдал за всей этой суетой. Хотя нет, слово «суета» здесь было неуместно, это были слаженные выверенные действия, где каждый знал свою роль и своё назначение.
Наручники с Кира сняли, предупредив предварительно, что при любой глупости с его стороны ему несдобровать. Ну и рядом, конечно, стоял один из конвоиров, не сводивший с Кирилла внимательных жёстких глаз, так, что, если бы Кир и рыпнулся, вряд ли он успел бы хоть что-нибудь сделать.
— Готов? — к нему подошёл Савельев. — Пошли.
Хотя Вера Ледовская и поддела его ехидно, когда они поднимались наверх, что он не знает истории и вообще неграмотный дурак, кое-то из школьной программы Кир всё же помнил. Например, что в Башне есть три скоростных лифта, которыми пользуются только военные. Когда в школе проходили революцию и про генерала Ровшица, это Киру было интересно, и он знал, что тогда именно наличие таких скоростных лифтов и помогло в итоге революционерам одержать верх. А ещё взрослые рассказывали, что этими лифтами активно пользовались в первые месяцы после принятия Закона. Отец, говоря про это, всегда повторял, что всё делали правильно, что иначе было нельзя. Кир не сильно задумывался над тем, что правильно, а что неправильно, но сейчас, глядя на Савельева, он понимал, что для этого человека слов «правильно-неправильно» не существует — он мыслит и действует в рамках своих понятий, и ещё буквально совсем недавно, каких-то пару минут назад, в его картине мира Киру отводилась незавидная участь. Впрочем, и сейчас Кирилл Шорохов не был вполне уверен, что ценность его жизни в глазах Савельева хоть как-то подросла.
…Лифт был действительно скоростной. У Кира заложило уши, пока они спускались вниз.
— Вот что… Кирилл, — Павел Григорьевич повернулся к нему. Внешне он был спокоен, но за этим спокойствием чувствовалось, как он напряжён. — При первой же попытке бегства получишь пулю в затылок, любое неправильное или подозрительное действие, и любой из них, — он кивнул на стоявших сзади солдат. — Любой будет стрелять на поражение. Ну а если с Никой что-то случилось, не обессудь, убью сам голыми руками. Всё понял?
— Всё.
— Ну и отлично. Пошли, ребята.
Пока Кирилл поднимался с Бахтиным-младшим наверх, он воображал себе, как сам поведёт отца Ники к ней, будет показывать путь, и в этих фантазиях он казался себе героем и спасителем.
На деле же всё вышло куда проще и прозаичнее. Его помощь, равно как и присутствие, совсем не требовались. Военные, заранее проложив по карте маршрут до показанных Киром отсеков, действовали уверенно и методично, и по идее, его могли бы прикончить ещё там, наверху, но отчего-то этого не сделали.
Попавшуюся на пути охрану — пару молодых парней, выставленных очевидно для оцепления этой части этажа, сняли быстро и почти бесшумно. Это практически не вызвало никакой задержки. Савельев, скользнув равнодушным взглядом по телам охранников, кивнул головой, приказывая продолжать путь дальше.
Отсек, где Кир утром оставил Нику с Марком, был заперт изнутри.
Командир разведотряда молча расставил своих солдат по местам, быстро окинул всех взглядом и сделал знак рукой.
Выбитая дверь с грохотом упала на пол, и группа захвата, ввалившаяся сквозь образовавшийся проём, быстро рассредоточилась по комнатам. Короткие переклички, звук открываемых дверей, снова переклички.
«Да где же они? Ну где?» — думал с тревогой Кир, вертя головой по сторонам, пытаясь углядеть хоть что-нибудь в полумраке. Лучи фонариков, мечущихся по стенам, только мешали.
— Ника! — не выдержав, закричал Савельев. — Ника!
— Павел Григорьевич, тут они.
— Ника!
Полоснувший по глазам луч на миг ослепил Кира, он зажмурился, а когда открыл глаза, увидел её. Его затопила волна радости и облегчения, словно с плеч сняли тяжёлую неподъёмную ношу. Она подбежала к отцу, маленькая, хрупкая, с растрёпанными рыжими кудрями, уткнулась с разбега в его широкую грудь.
— Папа! Папочка! Ты пришёл!
— Рыжик. Рыжик мой. Ты цела? Цела?
Савельев руками слепо ощупывал плечи, руки, худенькую спину дочери, а она только мотала головой, уже не сдерживая рыданий.
— Рыжик, — всё повторял он. — Рыжик мой любимый, рыжик мой…
Глава 25. Кир
— Папа! — Ника отстранилась от отца, подняла на него заплаканное, но счастливое лицо. — Папа, а тех людей с запертого этажа уже освободили?
— Каких людей, рыжик?
— С карантина. Кирилл, ты что ему ничего не сказал?
Она повернулась к Киру. Тот чуть отступил к стене, в тень, стараясь, чтобы случайный луч от фонарика не попал на него. Ему почему-то не хотелось, чтобы Ника видела его разбитое лицо. Марк Шостак, стоявший по другую сторону от них, уже успел разглядеть, как Кира отделали, и судя по его вытянутому лицу выглядел Кир впечатляюще.
— С карантина? Рыжик, я не имею никакого отношения к медикам, ты же знаешь, — Савельев ласково заправил рыжую прядку дочери за ухо. — Через положенный срок, после всех осмотров и анализов, людей выпустят. Я не помню точно порядок протокола для карантинов, но как-то так. А Кирилла, раз он сбежал, что ж… по головке его, конечно, не погладят, но мы посмотрим, что можно для него сделать…
— Папа, ты что?
Лицо Ники скривилось в гримасе ужаса и отвращения.
— Как ты можешь? Как?
Павел Григорьевич, недоумевая, смотрел на дочь.
— Кир, ты правда ему ничего не сказал?
Кир чуть повёл плечом.
— Тогда скажи! Говори прямо сейчас!
— Ника, да что такое? Я не понимаю, — Савельев переводил взгляд с дочери на Кира и обратно.
— Это я тебя не понимаю, — Ника покачала головой. — Я думала, ты другой. Справедливый. А ты! Тебе вообще никого что ли не жалко? Анна правильно говорила про тебя…
— Рыжик…
— Эти запертые люди на карантине пусть умирают, в Анниной больнице люди пусть умирают…
Ника отвернулась и снова заплакала. Павел Григорьевич попытался обнять её, но она оттолкнула его руку.
— Не трогай меня.
— Ника, давай обо всем спокойно поговорим дома, хорошо?
— Никуда я не пойду, пока ты людей не выпустишь. Там дети. Там у Кира родители… Ты сам всех запер, а теперь…
— Да что, чёрт возьми, происходит! — вспылил Савельев. — Кого я запер? Какой к чертям собачим карантин? Ну!
Он обернулся к Киру.
— Рассказывай!
— Ну, вы нас заперли на закрытом этаже… то есть по вашему приказу заперли всех контактирующих, так Егор Саныч сказал…
— Какой к чёрту Егор Саныч?
— В-в-врач наш, с этажа. Он сказал… — Кир запнулся, наткнувшись на искажённое гневом лицо Савельева.
— У тебя, парень, после встряски мозги совсем отшибло что ли?
— Давайте, Павел Григорьевич, мы ему ещё разок приложим, может, вправим, — засмеялся кто-то из парней разведотряда.
— Да вы что!
Ника бросилась к Киру, почти силком вытолкнула его на свет, уставилась в его лицо. Застыла на мгновенье, а потом протянула руку и дрожащими пальцами медленно провела по щеке, по разбитой губе.
— Кир…
— Да всё нормально, Ник, — он сморщился, попытался отвернуться. — Всё хорошо. И ничуточки не больно.
— Герой, — процедил Савельев. — Не больно ему… Вот что…
Он подошёл к Киру и Нике.
— Есть здесь, где присесть? Пошли. И всё мне расскажете. Про ваш… карантин.
Кравец лихорадочно соображал. Парень, о котором говорил Поляков, этот Кирилл Шорохов, тоже был из группы, отправленной на закрытый этаж. Он проверил два раза по спискам: ошибки никакой не было. Кирилл Шорохов, теплицы, шестой уровень.
— Вот же ж! — с губ сорвалось длинное ругательство.
Значит, парень какими-то путями добрался до верха. И более того, он знает Нику Савельеву, знает, где она. Это было невероятно. Совпадение или случайность из разряда фантастических, немыслимых, тех, что нельзя просчитать или спрогнозировать. Тут разве что, если повезёт, но Кравцу сегодня не везло.
Он выскочил в коридор, даже не дослушав до конца рассказ Полякова, и не успел — мальчишка уже уходил и не один, а в компании Веры Ледовской. Кравец едва удержался, чтобы не взвыть.
Куда Ледовская повела пацана? К Савельеву? К своему деду? Хотя это было примерно одно и то же, и парень в итоге попадёт туда, куда так стремился, если только ребята Ледовского не уделают его раньше времени — Кравец знал, как работают в этих кругах. Но главный вопрос, который его занимал сейчас, был не в этом. Главный вопрос — что делать ему, Антону? Предупредить Бориса? Ускорить выполнение приказа о ликвидации запертых на карантине? Что?
Кравец опустился на стул.
— Мне можно идти, Антон Сергеевич? — Поляков всё ещё торчал тут, у него.
— Иди.
Если предупредить Литвинова, что это ему даст? Лично ему — ничего хорошего. А вот плохого, пожалуйста. Борис запросто может повесить на него всех собак за карантин. Тем более, если люди будут уже мертвы.
Ну уж нет! Кравец снова вскочил на ноги. Это мы ещё посмотрим, кто и на кого что будет вешать. Так что пусть люди Савельева спускаются вниз. Пусть. Там их будет ждать он, Кравец, с отличными новостями. И с своевременно перехваченной бригадой зачистки.
Кравец улыбнулся. Кажется, пришло время сменить хозяина.
— Папа, ты правда к этому не имеешь никакого отношения, правда? — Ника, повиснув у отца на руке, заглядывала ему в лицо. — Ну скажи.
— Правда, рыжик. Не мешай.
— А кому тогда ты говорил: «будут сидеть там, пока не сдохнут»?
— Я такое говорил? Когда? — удивился Павел Григорьевич.
— Ну тогда, в тот день, когда к нам Анна приходила.
Савельев нахмурил брови.
— Не помню такого… А! Тогда? Это я про Шевчуковых остолопов говорил, которые мне вентиляцию на тридцати этажах чуть не угробили. Бездари косорукие. Вот этих-то и правда стоило где-нибудь запереть.
Чумазое лицо Ники расплылось в улыбке.
— Ну а теперь точно не мешайте мне. Надо эту проблему решить и как можно быстрее. Сейчас всё организуем. Отойдите пока в сторону, не путайтесь под ногами, — последние слова он бросил уже всем троим, Нике, Киру и Марку.
Они отошли в угол, присели, не сговариваясь, на старый диван, тот самый, на котором Кир провёл свою волшебную ночь.
Пока Савельев отдавал приказы, с кем-то связываясь по рации, хмурясь, ругаясь, то меряя шагами комнату из угла в угол, то останавливаясь посередине, слушая невидимого собеседника, ребята шёпотом обменивались новостями. Главным образом говорил Кир, потому что Нику и Марка очень интересовало, как ему удалось добраться до Никиного отца. Кир передал им свой разговор с Сашкой, стараясь при этом не смотреть на Нику и отчаянно боясь, что его слова причиняют ей боль. Потом рассказал о своей встрече с Верой, и о том, как она ловко обвела его вокруг пальца.
— Это Верин дед тебя так разукрасил? — шёпотом присвистнул Марк.
— Ну не сам, конечно. Но я бы на твоём месте сто раз подумал, встречаться с этой девчонкой или нет, — поддразнил он Марка.
— Эй, ребята, — Павел Григорьевич бросил на них сердитый взгляд. — Потом наговоритесь. Успеете ещё.
Они разом притихли.
Ника сидела рядом, и Кир чувствовал, как она напряжена. «Наверно, переживает из-за этого гандона», — думал он. Кирилл хотел ей сказать что-нибудь ободряющее, не про Сашку, а вообще, но вспомнил, как на них шикнул её отец. Он бросил украдкой взгляд в сторону девушки, а она, словно угадав его движение, тоже повернула голову. Их глаза встретились.
Даже в этом полутёмном помещении, освещаемом только светом ручных фонариков, в мире, где большинство людей живут как кроты, потому что никакому солнцу не достучаться через мутные, покрытые столетней грязью окна, даже в этих потёмках Кир видел смешливых солнечных зайчиков в её глазах. И эти зайчики весело скакали, подмигивали ему, перепрыгивали на её кудряшки и её веснушки, рассыпавшиеся по грязным щекам и маленькому, чуть вздёрнутому носу. Он осторожно накрыл её ладонь своею и нежно провёл пальцами по тонким пальчикам девушки, не отрывая глаз от почти прозрачного фарфорового лица, и солнечные зайчики в её глазах запрыгали ещё сильнее…
— Марк, тебя сейчас отведут домой, не спорь, один не пойдёшь. Кирилл, ты с нами…
— Я тоже! — Ника вскочила и встала рядом с Киром, упрямо сдвинув брови.
Павел Григорьевич посмотрел на дочь. На его лице отразилась смесь нежности, тревоги и сомнений.
— Ладно, — вздохнул он. — Тебя ведь всё равно не переспоришь. Небо ты моё… стеклянное.
На закрытом уровне было полно народу. Военные, врачи. Белые халаты мелькали среди камуфляжа. Из центра этажа доносились голоса.
Кир заметил группу людей, одетых в странные костюмы — такие он видел, наверно, только в кино. Кажется, их надевают для противохимической защиты или ещё что-то в этом роде. Группу эту оттеснили к одной из стен несколько военных с автоматами.
— Павел Григорьевич, что это?
— Сейчас разберёмся, Кирилл. Не волнуйся.
От группы странно одетых людей отделился человек в обычном костюме. Быстрым шагом подошёл к направившемуся к нему Савельеву. Человек был невысок и тускл. Неприметен, как тощая серая крыса, из тех, что нет-нет да и проскальзывают на нижних уровнях, несмотря на регулярные дератизации. У него и лицо было такое же, а впрочем… впрочем правильнее было бы сказать, что у него нет лица, потому что, отвернувшись, Кир вряд ли смог бы описать этого человека.
— Павел Григорьевич, — приблизившись, человек протянул для приветствия руку. — Не знаю, помните ли вы меня. Я — Антон Сергеевич Кравец.
Савельев не ответил на приветствие, наоборот, демонстративно заложил руки за спину. Сказал, даже, скорее процедил сквозь зубы, не скрывая презрения:
— И что же здесь делает верный помощник Бориса Литвинова?
Тусклый быстро убрал протянутую руку и рассмеялся кхекающим подобострастным смешком.
— Павел Григорьевич, мне есть что вам сообщить. Вот бригада, — он мотнул головой в сторону людей в защитных костюмах. — Прислана сюда по приказу Литвинова. Для уничтожения запертых на этаже людей. Можете проверить, что у них в распылителях. Я узнал об этом буквально в последний момент! Буквально. Но успел, успел…
На лице человечка расплылась улыбка, и было в этой улыбке что-то такое гадкое, неестественное, что Киру стало противно. И почти одновременно до него дошёл смысл сказанных слов.
— Я готов сотрудничать, Павел Григорьевич.
— Посмотрим.
Савельев, не глядя на тусклого, прошёл вперёд, к группе военных, оцепивших людей в защитных костюмах, коротко отдал какой-то приказ. Кирилл не расслышал. В ушах шумело. Он спиной почувствовал чужой изучающий взгляд и обернулся. Тусклый смотрел на него с интересом, всё с той же приклеенной улыбкой на тонких змеиных губах. Кир скривился, и улыбка разом исчезла с лица тусклого, словно кто-то смахнул её нетерпеливым и раздражённым жестом.
— Кир, — Ника крепко сжала его руку, потянула в сторону, как будто пыталась увести его от этого неприятного человека. Лицо её побледнело, она тоже всё поняла. — Всё ведь обошлось, Кир, — прошептала она. — Всё обошлось.
Они прошли в центр этажа, к стеклянным дверям и окнам помещений, где вовсю суетились медики. Кого-то пытались успокоить — видимо, сейчас, после всего пережитого у людей возникла резкая реакция на стресс, кого-то, завернув в плед, поили, по всей видимости, чем-то горячим — от кружек шёл дымок. Ещё издалека Кирилл заметил своих родителей, в одной из групп, на входе медпункта. Мать сидела на стуле, подперев кулаком голову и устремив равнодушный взгляд куда-то вдаль, а отец стоял спиной и о чём-то говорил с Егор Санычем и Бахтиным. Кир поискал глазами родителей Вовки Андрейченко. Савельев, как будто угадав мысли Кира, попридержал его за локоть.
— Кирилл, где здесь родители того второго парня? Показать можешь?
Кир судорожно сглотнул и кивнул. Ещё раз осмотрелся и почти сразу увидел Вовкину мать. Она тоже его заметила, радостно заулыбалась, замахала ему руками.
— Они? — спросил Павел Григорьевич и нахмурился. — Стойте здесь, оба. Я сам с ними поговорю.
Кир с Никой остались стоять там, где их оставил Савельев. Вокруг сновали люди, и никто, казалось, не обращал на них никакого внимания. Кир, по-прежнему крепко сжимая руку Ники, словно она была его спасительным якорем в этом людском море, не отрываясь, следил за Павлом Григорьевичем, который уже приближался к родителям Вовки.
Кир смотрел, как Павел Григорьевич, подойдя, что-то начал им говорить, как Вовкина мать, улыбаясь, кивала головой, а отец растерянно смотрел, топтался на месте, то засовывая руки в карманы штанов, то вынимая их обратно. Он видел, как Вовкина мать вдруг страшно закричала, и начала падать, заваливаясь на один бок и вскинув над головой руки, как в каком-то странном несуразном танце. Откуда-то появились ещё люди, и все разом заговорили, громко, и, хотя слова долетали до них, Кир ничего не мог понять, словно, все они говорили на чужом языке. А Вовкин отец всё так и стоял на месте и не знал, куда девать свои большие руки с такими же как у Вовки обгрызенными под корень ногтями…
— Пойдёмте, — Савельев вернулся к ним.
— А… — Кир дёрнулся в сторону Вовкиных родителей.
— Кирилл, ты им сейчас не поможешь. Потом… потом ты к ним придёшь и всё расскажешь, как было. Если они будут готовы тебя выслушать. Понял?
Кирилл кивнул.
— А теперь найдём твоих.
— Кирка! — мать всплеснула руками, принялась подниматься, но тут же опять грузно осела на стул, схватившись за сердце.
— Мама, — Кир бросился к ней. — Сиди, не вставай.
Он присел перед ней на корточки, взял в руки её шершавые ладони, и вдруг, сам не осознавая, что делает, как в детстве, уткнулся в эти сухие мозолистые ладони лицом. Словно ему опять было пять лет, и мамины руки были оберегом от всех бед и тревог.
Какое-то время Кир как будто выпал из реальности, он ничего не видел и не слышал, а когда очнулся и наконец-то поднялся с колен (мать поднялась вместе с ним и так и застыла рядом, судорожно вцепившись в него руками), заметил, что его отец вовсю разговаривает с Савельевым. Тут же стоял хмурый Егор Саныч и Бахтин.
— Вот, Иван, а ты сомневался в парне своём, а он, смотри-ка, привёл нам Павла Григорьевича, как и обещал, — Бахтин весело подмигнул.
— Привёл, вижу, — отец покосился на Кира. — Что у тебя с лицом-то, герой?
— Да так, — Кир криво ухмыльнулся.
— Это уж моя вина, — вмешался Павел Григорьевич. — Не так друг друга поняли с самого начала. Но парень у вас и правда герой. Да, рыжик? — он повернулся к прижимавшейся к его руке Нике.
Ника радостно закивала головой и негромко засмеялась.
— Да, оболтус, что там говорить.
Отец махнул рукой, но Кир видел, как лицо его, обычно неулыбчивое и неприветливое, разом просветлело и просияло.
Эпилог
Ника
— Знаешь, Ника, вот хоть убей, но я тебя не понимаю! — Вера сердито посмотрела на Нику. — И его не понимаю. Ну ладно, он — дурак, упрямый как осёл, но ты-то!
— Вер, отстань, а?
Нике хотелось и не хотелось говорить об этом. Всё было по-дурацки. Её подруга уже не первый раз заводила с ней этот разговор, о Кире. Звала вместе с собой на шестьдесят пятый, где тот жил с родителями. Удивительно, но после всего случившегося Кир с Верой не только не возненавидели друг друга, но стали чуть ли не лучшими друзьями. Вечерами и почти все выходные они — Вера, Кирилл, Марк и примкнувшие к ним братья Фоменки — пропадали внизу, то на шестьдесят пятом, то на семьдесят втором у Марка, и им, судя по всему, было здорово и весело. Наверно, весело, если верить тому, что Вера ей рассказывала. А Вера рассказывала регулярно. И регулярно звала к ним присоединиться.
— Я не понимаю, почему ты отказываешься? Тебя отец не пускает? Так давай я с ним поговорю.
Отец был ни причём, дело было в другом.
Ника помнила, как там, в том вонючем отсеке, когда они сидели плечом к плечу на неудобном диване, Кир положил свою руку на её ладонь, как гладил её пальцы, как смотрел на неё, и тогда… тогда она почему-то решила, что всё же нравится ему. Ну хоть чуть-чуть. Но она ошиблась. Если бы это было так, он бы сам поднялся к ней, не дожидаясь, когда она спустится вниз. Уж нашёл бы способ: попросил Веру, оформил пропуск на общественный этаж и пришёл со всей компанией (всё же иногда её друзья вспоминали, что она существует на этом свете) или ещё что-нибудь. Но он этого не делал. Ему было не надо.
Странно, но почему-то ей казалось, что теперь, после того как она вернулась домой, всё должно пойти по-другому. Оно, конечно, и было по-другому, но совсем не так, как воображалось. Она по-прежнему почти всё время проводила дома, слоняясь из угла в угол, отец ещё больше пропадал на работе или торчал у себя в кабинете, зависая на телефоне — после его официального назначения на вновь сформированный пост Главы Совета работа отнимала у него все силы и время, а Сашка… О Сашке думать было неприятно. Нет, вскрывшиеся факты о его доносах её почти не трогали, эту новость Ника восприняла спокойно и как-то отстранённо, словно, речь шла о совершенно постороннем человеке, но вот, когда она вдруг столкнулась на общественном этаже с Сашкой и Оленькой, и явно было видно, что между этими двумя отношения больше, чем просто дружеские, она вдруг вспыхнула, резко остановилась, а потом, так же резко развернувшись, быстро зашагала от них прочь.
Оленька её нагнала, схватила за рукав и, семеня мелкими шашками рядом, пытаясь заглянуть в глаза, быстро и виновато заговорила:
— Ника, пожалуйста, не сердись. Я хотела прийти к тебе сама, сказать про нас с Сашей, но не решалась. Ника, прости, пожалуйста. Давай поговорим…
— Ну давай поговорим, — Ника остановилась и повернула к Оленьке своё горящее лицо. — Давай. Что ты там мне хотела сказать?
— Ну… — промямлила Оленька. — Что мы с Сашей… мы теперь вместе. Ты не возражаешь?
— Я? С чего бы мне возражать. Вместе и вместе. Совет да любовь!
Нике было стыдно. Не за себя, а за этих двоих, которые когда-то были её друзьями, а один из них был даже больше, чем друг. Впрочем… эту страницу своей жизни она перелистнула, а вот другая, другая почему-то так и не началась.
— И знаешь что ещё… Ника, ты меня слушаешь? — Вера толкнула её в бок. — Знаешь, этот твой Кирилл ведет себя ровно также. Когда я ему говорю: пойдём с нами наверх, начинает всячески уворачиваться, переводит разговор на другое. Да, и говорит, прямо как ты: Вера, отстань.
— Ну и отстань от него. Видишь же, он сам не хочет.
— Да он просто дурак.
Девчонки говорили громко, особенно Вера, и Павел волей-неволей всё слышал. Он, конечно, не прислушивался нарочно, но этот разговор возникал уже не в первый раз, и, хоть и в разных вариациях, но всегда сводился к одному.
Вообще-то, Павел был согласен с Верой: парень действительно дурак. Упрямый дурак. Взять бы за шкирку да потрясти, как следует, авось, мозги-то на место вправятся. Если есть чему вправляться.
Павел вздохнул. Его девочка страдала. Он видел, как она переживает, молчит, ничего не говорит и постоянно витает где-то в облаках, отвечая невпопад на его вопросы и рассеянно улыбаясь. А иногда горько плачет, закрывшись у себя в комнате.
До него не сразу дошло, в чём дело.
Сначала он решил, что это из-за поганца Полякова. Парень вызывал у него брезгливость, чувство тошнотворного отвращения, которое возникает при виде неприятного шевелящегося насекомого. Поляков, как и многие, кто так или иначе был связан с Литвиновым, был привлечён к судебному разбирательству, но почти сразу же начал активно сотрудничать со следствием и к тому же был взят под протекторат Кравцом, ещё одним омерзительно неприятным для Павла типом, которому удалось каким-то образом выйти сухим из воды. Чувствовалось, что мальчик далеко пойдёт, и Павлу оставалось лишь облегченно вздыхать, что пойдёт этот мальчик дальше, по счастью, уже без его дочери. Вот только Никины переживания больно ранили.
Потом Павел понял, что Поляков ни при чём. Вернее, не понял — подслушал из девчоночьих разговоров. Удивился, конечно. Пришла, что называется, беда, откуда не ждали. Этот пацан, Кирилл Шорохов, похоже, тот ещё… герой.
Павел спрашивал себя, что там за чувства могли вспыхнуть между этими двумя детьми, пока они бегали и прятались по вонючим отсекам, но что-то, видно, вспыхнуло, а теперь, то ли из-за нелепого упрямства, то ли ещё из-за чего, эти двое засели каждый на своём этаже и не желали делать первый шаг навстречу друг другу. Ни один, ни второй. И Павел не знал, смеяться ему по этому поводу или плакать.
Кир
Интересные повороты всё-таки делает жизнь — иногда резкие, на сто восемьдесят градусов, а иногда и на все триста шестьдесят. И вот, когда жизнь залихватски разворачивает тебя на эти триста шестьдесят градусов, и ты летишь стремительно, так, что закладывает уши, и мир скачущим калейдоскопом мелькает мимо, тасуя события и людей, как опытный картёжник колоду карт, что кажется, что теперь-то, уж теперь тебя развернёт, так развернёт, но… но по факту ты в результате опять оказываешься ровно на том месте, с какого и стартовал.
Именно так всё и случилось с Киром, и сегодня, ритмично взмахивая мотыгой, наклоняясь и разгибаясь, он испытывал прилипшее к нему в последнее время и ставшее уже привычным чувство déjà vu.
Всё те же грядки, всё та же влажная удушающая жара, тот же Колобок, уже восстановивший все потерянные за время карантина килограммы и досматривающий свои послеобеденные сны в центральной конторе, тот же Лёха Веселов, уже пришедший в себя и ловко сплёвывавший сквозь дырку между зубами.
Хотя нет… всё-таки кое-что изменилось.
Кир, вернувшись героем к себе на шестьдесят пятый, обласканный славой и вниманием, неожиданно понял, что всё это — громкие слова, почёт, демонстративное уважение — ему не нужно. Его тяготили и заискивание вчерашних приятелей, и показная дружба со стороны авторитетного Татарина, и заинтересованные взгляды девчонок, и воскресшие чувства Ленки Самойловой. Он словно повзрослел как-то вдруг и разом, перешёл невидимую черту, оставив на той стороне вчерашнюю бестолковую жизнь.
Что этому было виной? То, что он неожиданно в свои девятнадцать лет столкнулся лицом к лицу со смертью, которая прямо на его глазах собрала свою нехитрую жатву, не побрезговав тем, чей срок ещё не пришёл?
Кирилл старался не думать об этом, гнал прочь мысли, стараясь задушить приступы памяти монотонным и отупляющим трудом. И иногда это даже получалось…
Он инстинктивно сторонился родителей Вовки Андрейченко, хотя слова Савельева «расскажешь, когда они будут готовы тебя выслушать» сидели в голове крепко. В глубине души он надеялся, что это время не наступит никогда, но оно пришло.
Мать Вовки явилась в их жилой отсек сама. Села на подставленный отцом Кира стул, аккуратно сложила руки на коленях. Сидела, как примерная школьница на первой парте, выпрямив спину, не сводя глаз с Кира. Он принялся рассказывать, но в какой-то момент понял — она его не слушает. Просто смотрит и смотрит выплаканными досуха глазами, и вопрос, который Кирилл прочитал в её взгляде испугал и оттолкнул его.
— Почему не ты? — говорил Киру этот взгляд. — Почему мой сыночек, а не ты? Почему? Почему?
Вечером, уже перед сном, Кирилл слышал, как мать сердито выговаривала отцу:
— Чтоб больше эту Андрейченко не пускать у меня. Понял? Нечего ей тут делать, — и в словах матери сквозил такой испуг, как будто присутствие чужой, убитой горем женщины может отнять у неё её собственное счастье.
И было ещё кое-что, вернее, кое-кто, о ком Кир запрещал себе думать — смешливая рыжая девчонка, живущая где-то там, за облаками, в огромном хрустальном шаре, в мире, где солнце будит по утрам, а звёзды поют колыбельную ночью. Но запрещай — не запрещай, а всё равно думалось, а уж когда однажды воскресным утром на пороге их квартиры объявились Марк с Верой, мысли о Нике вспыхнули с новой страшной силой.
Марк и Вера буквально вытянули его из той раковины, куда он добровольно заполз, и жизнь Кира опять сделала очередной виток, ещё больше отдаляя его от прежнего привычного и нехитрого существования.
Кир не мог объяснить себе, почему эти ребята, безбашенный Марк, надменная Вера, братья Фоменки, с которыми его познакомили, вдруг стали ему интересны и близки, несмотря, казалось бы, на два года разницы. И дело было не только в их уме и в трёх классах, которые отделяли их от Кира — если бы решало только это, наверно, Кирилл сбежал бы из этой компании после первой же встречи — нет, не это было определяющим.
Они разительно отличались от всех его приятелей: от Лёхи, от Татарина и его вечных прилипал и подпевал, даже от Вовки Андрейченко, и Кир впервые в жизни подумал, что дело совсем не в том, в каком месте ты родился, дело в том, что живёт внутри тебя. Внутри этих ребят жила мечта. Да-да, они умели мечтать, они видели свою будущую жизнь так же ясно, как если бы она лежала у них на ладони, и пусть однажды шутница-фортуна могла повернуться, как угодно, они всё равно самозабвенно верили, что способны выковать своё счастье сами. А Ника была одной из них.
Прежний Кир посчитал бы их чудаками и лохами, но Кир сегодняшний думал иначе. Он смотрел в восторженное лицо Марка и насмешливые глаза Веры, видел, как серьёзно морщит лоб старший из братьев Фоменко, Лёнька, и как мягко, по-девчоночьи улыбается младший, Митя, и понимал — у них действительно всё получится. Он заражался их верой. И одновременно с этим ещё острее ощущал свою никчёмность и необразованность. И ругал себя за глупые и наивные мысли о том, что у него чего-то там могло быть с Никой. Что он вообще может ей быть интересен.
Впрочем, Ника внизу за всё это время так ни разу и не появилась, и это говорило само за себя, и когда ребята звали его с собой наверх, он отказывался. Раз за разом. И чем настойчивее они его звали, тем больше он упорствовал.
Веру злило его упрямство, Марк и Лёнька откровенно недоумевали, и только Митя, который чувствовал людей тоньше и глубже, чем остальные, кажется, обо всём догадывался, но деликатно молчал.
— Кирилл! Шорохов!
Кир разогнулся, вытер грязные руки о комбинезон.
— Смотри-ка, начальство само к нам пожаловало, — удивлённо присвистнул Лёха.
Кирилл обернулся. По узкому проходу, разделяющему ряды агроплатформ, спешил Колобок, переваливая своё жирное и рыхлое тело с боку на бок, отдуваясь и тяжело дыша.
— Шорохов, — Колобок остановился, отёр пухлой рукой выступивший на лбу пот. — Кирилл, пойдём со мной, живо.
То, что Колобок появился на картофельных грядках собственной персоной и собственными ногами, было слишком, даже с учётом ещё неугасшей славы Кира.
— Чего, ещё один карантин? — неуклюже пошутил Кирилл, глядя в одутловатое и потное лицо бригадира.
— Типун тебе на язык, — сплюнул Колобок. — Скажешь тоже.
И придирчиво оглядев Кира, добавил:
— Руки, руки вытри хорошенько.
У дверей конторы Колобок остановился, ещё раз внимательно окинул Кира взглядом, снова отёр тыльной стороной ладони проступившую испарину и сказал:
— Иди. Гость к тебе пожаловал.
И, открыв дверь, буквально втолкнул его внутрь офиса. Кирилл хотел было возмутиться, но застыл на пороге, не в силах поверить своим глазам.
— Ну, здравствуй, герой, — от рабочего стола бригадира навстречу Киру шагнул, протягивая в приветственном жесте руку, Павел Григорьевич Савельев.
— Здравствуйте, — Кир замялся, хотел было ответить на приветствие, но, испугавшись, что рука недостаточно чистая, снова принялся отирать её о штаны комбинезона.
Савельев засмеялся.
— Да, хорош. Думаешь, я испачкаться боюсь?
Рукопожатие у Павла Григорьевича было крепким, а серые глаза смотрели прямо и весело. В них прыгали те же солнечные смешинки, что и у Ники.
— Как родители? Как сам?
— Нормально.
Кир переминался с ноги на ногу. Он не знал, как себя вести. Теперь Савельев не казался ему таким страшным и не нагонял ужас, как при первой встрече, но появление его здесь, на шестом подземном уровне, было неожиданным и странным.
— Догадываюсь, о чём ты сейчас думаешь. Спрашиваешь себя, чего здесь забыл этот старый дурак?
— Павел Григорьевич…
— Да ладно, — Савельев засунул руки в карманы. — Не буду тебя долго томить, сразу скажу. Я ведь пришёл тебя в гости к нам позвать.
— А Ника? — неожиданно вылетело у Кира.
Он хотел спросить, а что она… она тоже зовёт его? Она хочет его видеть? Но эти вопросы так и повисли несказанными в воздухе.
— А что Ника? — глаза Павла Григорьевича чуть похолодели. — Хочешь спросить меня, что об этом думает Ника?
— Ну да…
— А вот об этом ты спросишь у неё сам. Понял? — Павел Григорьевич прищурился, и снова в его глазах промелькнули знакомые Киру смешинки.
Павел
— Павел Григорьевич, ну вот вы, как всегда, ей-богу, — бубнил Костя, охранник, следуя за Павлом к лифту. — Я всё думал, выберут вас Главой Совета, вы хоть тогда одумаетесь, перестанете со всеми вместе на грузовых лифтах ездить. Другие, вон посмотришь, мелкие сошки, и то, чуть что, себе персональный лифт требуют. Карету мне, кричат — карету…
— Это Чацкий так кричал, — засмеялся Павел.
— Может, и есть среди них какой Чацкий, буду я ещё всяких запоминать…
— Не бухти, Костя.
Павел находился в приподнятом настроении, и привычное недовольство охранника его не трогало. Да и привык он к нему. Вот если б Костя вдруг перестал бубнить, то было бы уже что-то не то.
Двери медленно закрылись, и лифт пополз вниз. Павел слышал за спиной сердитое Костино сопение и едва заметно улыбался. Вспомнил лицо дочери, когда она увидела этого мальчишку (и что Ника только нашла в этому оболтусе), вспыхнувшие глаза, улыбку, которую она старалась погасить, но которая упорно рвалась наружу.
Доставив Кирилла Шорохова наверх, собственноручно, опять же к великому неудовольствию Кости, который всем своим видом показывал, насколько он не одобряет такой поступок, Павел решил оставить ребят наедине. Чувствовал, его присутствие тяготит обоих: и дочь, и этого пацана.
К тому же было у него ещё одно незакрытое дело. И дело это имело вполне себе знакомое имя и фамилию — Анна Бергман…
Встречу с Анной Павел всё откладывал. И чем больше проходило времени, тем менее вероятной эта встреча становилась. А, тем не менее, она была нужна и важна.
После истории с фальшивым карантином, после ареста Литвинова, вскрытия ещё массы махинаций и преступлений, после обнаружения тайного схрона и выявления нарушения Закона Анной, но самое главное — после долгого и трудного разговора с дочерью — Павел принял нелёгкое для себя решение: заморозить на время Закон. Больницу Анны не закрыли, она продолжала функционировать практически в том же режиме, что и раньше, а саму Анну не арестовали, но все вокруг чувствовали это подвешенное состояние, и надо было что-то решать, но Павел никак не мог себя заставить. Он находил тысячу отговорок и причин, и, если б не разговор с Борисом, неизвестно, насколько бы ещё всё это могло затянуться.
— Что, Паша, пришёл навестить бывшего друга?
Борис даже не удосужился подняться с койки, так и остался лежать на спине, чуть скосив глаза в сторону Павла.
— Можешь присесть, что застыл? — в голосе сквозила неприкрытая насмешка. — Вон в углу, рядом с санузлом, стульчик имеется.
Борис держался молодцом. Узкая полутёмная камера-одиночка, с обшарпанной раковиной и биотуалетом в углу, от которого исходил стойкий, ничем не выветриваемый запах, не сломили дух Бориса. Он по-прежнему находил в себе силы саркастически шутить и улыбаться широкой и всё такой же обаятельной улыбкой.
— Что там в миру делается? Как новая ноша? Не давит на плечики?
— Не давит, — Павел уселся на стул, почувствовал спиной холодный пластик. — Борька, вот скажи, чего тебе, гаду, не хватало?
— Это, Пашенька, вопрос философский — на него просто так не ответишь. Да и надо ли? Дело сделано, финита ля комедия. Я проиграл, ты победил. Всё честно.
— Я с тобой не играл…
— Паш, ну хорош святого-то из себя корчить, — Борис чуть приподнялся на локте и посмотрел на Павла. Насмешка в его глазах исчезла, взгляд стал колким и злым. — Все мы в этой жизни играем. И идём к своим целям и вершинам. Ты же тоже к своей вершине упорно шёл. И по трупам шёл. Они тебе не снятся, не? Хотя бы свои, родные трупы. Лиза. Сынок…
— Борька! — Павел вскочил. Кровь отлила от лица, в глазах потемнело.
Борис тоже, быстро, как мячик, соскочил с кровати, оказавшись рядом с Павлом. Павел, не помня себя от злости, схватил Литвинова за ворот рубашки, дёрнул со всей силы на себя, почувствовав треск разрываемой ткани, увидел насмешку в зелёных глазах, оказавшихся почти вровень со своими, и, выплескивая всю скопившуюся в сердце ненависть и боль, впечатал Борьку в стену — головой о бетон.
— Сильно, Паша, — прохрипел Литвинов. — Эти на допросах не бьют, видно, на десерт меня для тебя приберегали. Ну давай…
Но злость уже отпустила Павла. Он медленно разжал руки и смотрел на Бориса, на его лицо, пошедшее красными пятнами. Смотрел слегка удивлённо, словно не понимая, что сейчас произошло. Что он только что сделал. Человек напротив всё ещё был его другом. Всё ещё им был.
— И как давно ты знаешь? — Павел сделал шаг назад, словно стоять рядом с Борисом было невмоготу.
— Недавно. Но догадывался о чём-то таком чуть ли не с самого начала, — Борис поднял руку, ощупал затылок, чуть поморщился. — Не знал только, насколько далеко ты мог зайти в своём стремлении забраться повыше.
— Ты всерьёз думаешь, что мною руководило это?
—
Борис отошёл от стены, снова сел на кровать, сгорбившись и уперевшись локтями о колени. Посмотрел на Павла.
— Человек — такое животное, что всегда и везде думает в первую очередь о себе. Некоторые — о своих близких, но и те, когда жопу прижмёт, всё равно сначала будут думать о себе. Поэтому я, Паша, тебя не осуждаю. Я тебя понимаю.
— Ты не прав.
— Ой, только не говори мне, что это всё ради мира во всем мире, ради нашей Башни, ради нашей великой цели — сохранить жизнь и бла-бла-бла, — Борис криво усмехнулся. — Мы не на собрании. Мы здесь вдвоём. Я и ты. Ты и я. Хоть раз будь честен, не передо мной — мне не надо — перед собой. Выскажись, душу облегчи. А потом пойдёшь дальше. Втирать людям про великие цели и великие жертвы.
В чём-то Борис был, конечно, прав. Но это была слишком простая, слишком примитивная правда, которая многое оправдывала, но ничего не объясняла. Она не объясняла ни его чувств к жене, ни той ответственности перед будущим, которую он чувствовал, хотя, может быть, и зря чувствовал. Может, и нет никакой ответственности, а будущее, какое никакое, наступит само собой и без него. И, значит, все зря…
Борис молча смотрел на него. Пристально, испытующе. Понимал его колебания. Ждал, когда он уступит. Сделает первый маленький шажок навстречу.
Павел медленно покачал головой. Нет, это всего лишь одна правда из сотен тысяч других правд. Это правда Бориса, Кравца, Полякова и им подобным. Но есть и другие. Есть правда Ледовского, прямая и солдафонская. Есть правда его дочери. Есть правда её друзей — серьёзной Веры и смешного, открытого миру и людям Марка. Есть правда этого мальчишки, Кирилла, который упорно шёл наверх ради людей, запертых где-то внизу по приказу Бориса, и ради его дочери, которую знал каких-то пару часов.
Так что напрасно Борис с иезуитской настойчивостью пытается продвинуть только своё представление о жизни. У него ничего не получится. У него уже не получилось.
— Ты не понимаешь. Не можешь понять. И, наверно, так никогда и не поймёшь.
— С последним высказыванием всецело согласен, Паша, — невесело рассмеялся Борис. — Времени у меня уже не осталось, чтобы успеть понять.
Павел побледнел. Они не касались приговора Бориса, но оба знали, каким он будет.
— Да ладно, расслабься, Паша, и не горюй. Кстати, как там насчёт последнего желания приговорённого?
Улыбка исчезла с лица Бориса, и Павел вдруг увидел, насколько Борис устал — смертельно устал.
— Я сделаю, что ты попросишь.
— Не трогай Анну, — в зелёных глазах Литвинова разлилась горькая тоска. — Ты наверняка читал протоколы допросов и видел, что я не упомянул Анну ни словом. И не упомяну. Но и без меня найдутся, уже нашлись те, которые наговорят и наговорили на неё и то, чего не было… Паша, обещай мне, что ты её не тронешь.
— Я понимаю, — медленно сказал Павел. — Ведь между вами…
— Ты дурак, Паша? — неожиданно зло перебил его Борис. — Какое «между нами»? Между нами всегда было только одно — ты…
Дверь в её кабинет была открыта. Павел видел, как она сидит, почти уткнувшись носом в компьютер и нервно грызет ноготь на большом пальце — привычка, которая так раздражала его в детстве и в юности. Она и сейчас раздражала — привычка, не Анна.
Сколько лет они знакомы? Можно было, конечно, посчитать, но стоило ли? Анна была в его жизни всегда. Анна — маленькая девочка, на которую однажды слишком много всего свалилось, Анна — угловатый подросток, свой в доску парень, Анна — девушка, наверно, красивая, хотя Павла в те годы интересовали другие, Анна — молодая женщина… Такая разная, но всегда — рядом. К ней можно было прийти в любой момент, без приглашения, вывалить на неё всё, спросить совета, посмеяться или помолчать, неважно…
Даже работая на станции, тремя сотнями этажей ниже, он при каждом удобном случае прибегал к ней в больницу — дома её практически было невозможно застать, она дневала и ночевала на работе. Он врывался в ординаторскую, там все его уже знали, и, если её не было на месте, кто-нибудь обязательно подрывался её найти — Паша, посиди, сейчас мы за ней сбегаем. Главврач и наставник Анны (как его звали? сейчас уже и не вспомнить) хитро улыбался и потирал кончик большого носа, спелой сливой нависавшего над тонкогубым ртом. Павел не замечал ни этой хитрой улыбки, ни веселых переглядок врачей и медсестёр, он вообще ничего не замечал, ведь это была его обычная жизнь. Жизнь, к которой он привык. Жизнь, в которой всегда была Анна.
А потом, приходя к ней, он стал всё чаще сталкиваться с Борькой. И однажды почувствовал себя лишним. И стал бывать у Анны всё реже и реже, а потом… потом в его жизни появилась Лиза.
И вот, что же выходит? Он просто дурак? Слепой дурак, как его назвал Литвинов…
Павел, не отрывая глаз от Анны, громко постучал по дверному косяку. Она вздрогнула, подняла голову. Удивление на её лице сменилось испугом, но она быстро взяла себя в руки — это же была Анна — поднялась со своего места, вышла из-за стола, но приближаться к Павлу не стала. Стояла, чуть опершись руками о стол и наклонив голову.
— Здравствуйте, Павел Григорьевич.
Павел видел — она закрылась. Об этом говорила и напряжённая поза, и нарочито официальный тон, и сжатая ниточка губ, тонких и почти бескровных. Он с силой потёр переносицу. Что ж в его жизни всё через одно место-то?
Анна и Лиза.
Две женщины.
Две сестры.
Одна — острая, непримиримая, закрытая на все пуговицы, но, если копнуть поглубже, кто когда-либо понимал его лучше, чем она? Другая — наоборот, открытая и нежная, но, если вдуматься, ему так и не удалось выманить её из одной ей понятного и придуманного мира.
— Мы будем разговаривать официально? — Павел прошёл в кабинет, прикрывая за собой дверь.
— А как ещё мне разговаривать с Главой Совета?
Павел пожал плечами.
— Я вас слушаю, Павел Григорьевич. Если мне нужно сдать больничные дела, скажите кому. У меня всё подготовлено.
— Зачем сдавать дела? — удивился он.
— Ну как же… Больнице нужен главврач. И после моего ареста, хорошо бы, чтобы главврач был назначен сразу. Так будет лучше для всех, для больницы, для пациентов, для человека, который придёт мне на смену в конце концов…
— Ань, не будет никакого другого человека. И ареста не будет. И…
Анна
Она всё думала, как это произойдет? Придут люди и на глазах всего персонала скрутят ей руки, наденут наручники и уведут? Или обойдётся без наручников и прилюдной демонстрации? Лучше бы уж так, чем…
Поэтому Анна даже — нет, не обрадовалась, чему тут радоваться — но вздохнула с облегчением про себя, когда увидела Павла на пороге своего кабинета. То, что он пришёл её арестовывать, она даже не сомневалась. Единственное, спрашивала себя: что же так долго-то? Чего тянут?
Когда события стали разматываться с катастрофической скоростью, когда Башня содрогнулась от ошеломившей новости про фальшивый карантин и от последующего вслед за этим вала арестов, допросов и увольнений, Анна поняла, что её арест — лишь вопрос времени. Таймер её жизни поставлен на счётчик, просто Анна почему-то не видела цифры на дисплее.
Она стала потихоньку готовить дела к сдаче. Пока, за неимением преемника, передавала всё старшей медсестре, втайне надеясь, что персонал не тронут.
Немного её смущала нелогичность поступков Совета: закрытие глаз на производство наркотиков в её больнице (для самой Анны это было ударом, оказывается, она и понятия не имела, что творится у неё под боком), полное игнорирование действий медиков, кто был так или иначе вовлечен в преступную организацию укрытия, и самое главное — заморозка Закона. Достоверные источники в лице Мельникова, который был назначен исполняющим обязанности начальника департамента здравоохранения вместо арестованной Ольги Ивановны, докладывали, что, якобы, это инициатива самого Савельева, что само по себе, зная принципиальность и упертость Павла, было странным.
Больница кое-как работала. После заморозки Закона, часть тех, кого Анна укрывала, вернулись к себе. Она видела — люди были растеряны, не знали, что делать, чего ждать, но в любом случае её больница перестала быть для них укрытием и спасением. Анне было стыдно смотреть в глаза этим людям, особенно в глаза матерей, которые в глубине души, и Анна это знала, всё-таки надеялись на чудо и на исцеление своих больных детей. Иногда люди, прежде чем уйти, вернуться в те отсеки, где они жили раньше, приходили к ней, объявляя о своём решении, но чаще уходили молча, не ставя никого в известность. В больнице осталось совсем немного народу: в основном тяжёлые, неходячие, да те старики, которым некуда было идти.
А теперь перед ней стоял Павел и говорил странные вещи. Что ей не только не собираются предъявлять никаких обвинений, но и оставят на должности главврача, и — самое невероятное — Закон отменят.
— Совет в настоящее время прорабатывает план действий и мер, которые должны быть предприняты. Это потребует мобилизации дополнительных сил и средств, а их у нас мало.
Павел посмотрел на Анну долгим взглядом. Ждал её реакции, но Анну как будто парализовало. Она не могла, не готова была поверить ему. Он ещё немного подождал, отрывисто выдохнул.
— Но эвтаназия останется. Для тех, кто сам… сам предпочтёт.
Вот и сказано основное. Никто ничего не отменит. Сейчас они просто ещё раз всё обсудят, в лучших традициях казуистики, подведут человеческую жизнь и смерть под правовую базу, завернут в красивую обёртку, как всегда делали, и презентуют восторженной толпе.
— Понятно. Ищете лазейки, — Анна покривилась.
— Лазейки? О чём ты? Ань, ты знаешь нашу основную проблему — ресурсы…
«Я сейчас взвою, — подумала она. — Ещё одно слово про ресурсы, и…».
— …я говорю даже не про энергетические, — продолжил Павел, словно не замечая гримасы на её лице. — Мы почти истощили те запасы, которые использовали для производства лекарств. Отчасти это было связано с неумелым управлением, отчасти с тем, что большое количество сырья шло на производство наркотиков.
— Наркотиков?
— Ну да. Они ж не из воздуха делались, — вздохнул Павел. — Расход был просто ужасающим. Именно поэтому Борису и потребовался фальшивый карантин, чтобы списать недостачу. Ну а сейчас мы в общем-то опять стоим перед тем, от чего ушли четырнадцать лет назад. Перед нами всё та же дилемма… но, Анна…
Он отошёл к стене, повернулся спиной к Анне и несколько раз с силой ударил кулаком о стену.
— Я так тоже больше не могу. Я ведь человек. Человек, Ань. Может и не очень хороший, но человек…
Ей захотелось подойти к нему, обнять, прижаться всем телом. Вспомнилось почему-то, как в детстве, когда Пашкины родители ругались, и в звенящем от ругани доме находиться было невмоготу, Пашка прибегал к ней, сидел в её комнате, насупленный, несчастный и какой-то застывший, а она просто прижималась к нему, молча, и эта молчаливая поддержка была лучше всяких слов и действий, и Пашка постепенно оттаивал, и на круглом веснушчатом лице снова появлялась улыбка. И сейчас надо было просто подойти. Но Анна не могла заставить себя сделать это.
Павел обернулся.
— Поэтому Закон отменят, но насколько это будет гуманно — оставлять людей практически без лечения, просто медленно умирать… тут я не знаю. Поэтому и приходится, как ты сказала… искать лазейки. Но… есть и хорошие новости. Ивлев, который тут у вас лабораторию содержал, последние несколько лет искал способы приготовления наркотиков из подручного сырья, то есть не из запасов, а из того, что мы можем взять из природы, из моря, из того, что нас окружает. Он оказался неплохим химиком и биологом, и его записи поистине бесценны. Во всяком случае так говорят фармакологи, которые сейчас изучают его наработки. Они думают, это пригодится и для изготовления лекарств. Увы, самого Ивлева придётся реабилитировать, чтобы он поработал на благо общества, хотя по-хорошему я бы придушил его собственными руками.
Сказав это, Павел в какой-то растерянности посмотрел на собственные руки, большие, сильные, и Анна поняла — это не преувеличение, Пашка действительно придушил бы, свернул бы тщедушную Ивлевскую шею, не поморщившись.
— Да, это неплохая новость, — осторожно сказала Анна.
— Но на это уйдут годы.
— Я понимаю.
— И ещё… я об этом разговаривал с Мельниковым… Скорее всего он займёт должность главы департамента здравоохранения, и, я чувствую, — губы Павла чуть тронула усмешка. — Попьёт у меня крови этот твой Мельников.
— Попьёт, — согласилась Анна и добавила. — Он тебя ненавидит.
Она сама не заметила, как уже забыла официальный тон, и они снова были на «ты».
— Ненавидит, да. Ну да ладно. Пусть ненавидит. Мельников — мужик с головой, как-нибудь сработаемся. Так вот. Мельников предлагает переделать твою больницу полностью под хоспис. Можно привлекать волонтёрами старшеклассников, всё равно некоторые балду пинают. Ты как, согласна?
— Про волонтёров тебе, наверно, Ника идею подкинула? — улыбнулась Анна.
— Ника.
Анна видела, что при упоминании дочери, его лицо разгладилось, просветлело, тяжесть во взгляде исчезла, и за каменной маской лица медленно проступал прежний Пашка — весёлый, вихрастый, тот, родной, с которым можно было и в огонь, и в воду, и в медные трубы.
— Я не против. А что будет со стариками?
— Тут вот такое, — замялся Павел. — Те, у кого есть близкие, кто может их содержать и заботиться, те вернуться к родным, а одинокие… или те, у родственников которых нет возможности их содержать, те тоже останутся здесь, у тебя. Так нормально?
Она кивнула.
— И, Аня… Ника сказала, что у тебя тут… — Павел опустил глаза, будто боялся встретиться с ней взглядом. — У тебя тут Иосиф Давыдович. Я могу… с ним увидеться?
— Сюда, — Анна толкнула рукой дверь палаты. Пропустила Павла внутрь, но сама не вошла.
Иосиф Давыдович, сгорбившись, сидел на краю больничной койки. Он скучал. Бывшего его соседа забрала домой дочь, и старый учитель остался один. Передвигался он уже с большим трудом, так что даже Катя перенесла свои вечерние посиделки из соседней женской палаты к Иосифу Давыдовичу. По вечерам Анна слышала, как громко стучат об пол ходунки неугомонной Софьи Андреевны. Слышала и улыбалась — значит, весь табор, возглавляемый старой сплетницей, спешит на свои собрания.
— Иосиф Давыдович, вы меня не уз…
— Паша…
Стариковское дребезжание голоса не могло скрыть любовь, нежность и ласку, которые, окутывая тёплой мягкой волной, затапливали и сбивали с ног. И — Анна видела — Павел не устоял. Он медленно опустился на колени перед старым учителем, уронил голову в подставленные морщинистые стариковские ладони, ветхие, хрупкие, похожие на жёлтый полуистлевший лист бумаги, и прошептал, еле слышно, почти беззвучно, но Анна точно знала, что:
— Простите меня, Иосиф Давыдович…
Кир
Кир проснулся от того, что его как будто кто-то щекотал: ласково и нежно проводил чем-то невидимым, тонким и едва ощутимым по щеке, отчего было приятно и одновременно щекотно.
Он открыл глаза и прямо перед собой увидел лицо Ники. Девушка спала, подперев щёку кулачком. Её пушистые ресницы чуть подрагивали, а на губах играла счастливая улыбка. Кир глядел на её лицо, на золотые пятнышки веснушек, переводил взгляд со смешного вздёрнутого носа на медный завиток, упавший на розовое ушко, и опять на лицо, на тонкую линию золотистых бровей, чуть приоткрытый рот, неровный контур губ, распухших от поцелуев. От его, Кира, поцелуев.
Ему захотелось опять поцеловать её, дотронуться до нежной детской шеи, прикоснуться губами к хрупкой ключице, выглядывавшей из мятой, чуть сползшей с плеча рубашки, но он сдержался. Не хотел будить так рано.
Кирилл вспомнил вчерашний день. Кажется, это было целую жизнь назад.
— Ника! Выходи встречать гостя!
Зычный голос Павла Григорьевича покатился по квартире, мягко отскакивая от светлых стен, рассыпаясь на звуки и тона и снова собираясь в одно целое, сильное эхо, раскатами отзывающееся откуда-то из глубины, из дальних комнат, и вплетающееся в знакомый тёплый солнечный смех.
Она появилась словно ниоткуда. Как будто тающий вечерний свет соткал её из своих лучиков, вплетя немного золотисто-пыльной паутины, добавив капельку звонкого воздуха, сбрызнув свежестью и надеждой, и она очутилась перед ним. И улыбка, слетевшая с её губ, и нежность, озарившая тонкое полупрозрачное личико, отразились и на его лице совершенно глупой улыбкой и рвущейся ей навстречу радостью.
Кир не помнил, как ушёл Павел Григорьевич. Кажется, он что-то сказал. Кажется, Ника кивнула, не глядя на отца и ничего ему не отвечая. Тихо захлопнулась дверь, где-то далеко, на краю другой Вселенной, а в этой Вселенной были только они. И они стояли друг напротив друга, и она то улыбалась, то хмурилась, и Кирилл никак не мог понять, почему она хмурится, улыбаясь.
А потом они поругались.
Это было так неожиданно. Она говорила, сердясь и запинаясь, что ему совершено не обязательно было приходить к ней, если он так этого не хочет, что не надо слушать её отца и Веру, и вообще никого не надо слушать, потому что если ему не надо, то она уж как-нибудь это переживёт, и если ему не хочется, то ну и пусть… А он стоял и не мог понять, чего он не хочет, чего ему не надо, и растерянно улыбался, и ничего не мог ответить. И вдруг, разом догадавшись про что это она, нахмурился, шагнул ей навстречу и заговорил. Нервно. Невпопад. Перескакивая с одного на другое. Он говорил, что он и не слушает никого. Что он хотел, но думал, что она… И вообще зачем он ей, вот такой, и как он ждал, что она придёт, и…
Медленно угасал вечер, и откуда-то из другого мира на бесшумных кошачьих лапах подкрадывалась ночь. Лиловая, глубокая, в золотых крапинках звёзд.
А они всё никак не могли наговориться.
— Папа, наверно, сегодня уже не придёт, — сказала она.
— Наверно.
Он согласился с её словами легко, совершенно не думая ни об её отце, ни о ком-либо другом. Всё это было где-то далеко. Не здесь. Не в этой реальности.
— Можно я тебя поцелую? — спросил, уже наклоняясь к её губам.
Она замотала головой, засмеялась, обхватила его голову руками, запустив тонкие пальцы ему в волосы. И почти одновременно её смех замер, накрытый его поцелуем…
Кирилл улыбнулся, по-прежнему не отрывая глаз от лица девушки и воздушной копны медных волос, и вдруг с удивлением заметил, что волосы её засияли, переливаясь золотым и розовым — это медленно-медленно за её спиной вставало солнце, нехотя поднималось, протягивая жаркие руки сквозь панорамные, ничем не задёрнутые окна.
— Ника!
— Что?
Она сонно заворочалась, перевернулась на спину, приоткрыла глаза и тут же крепко зажмурилась, смешно наморщив нос.
— Ника! Встань, пожалуйста! Ну, пожалуйста, встань.
Она удивлённо посмотрела на него, но подчинилась. Ещё не понимая до конца, что он от неё хочет, поднялась, зевая и потирая глаза руками.
— Ну чего ты, Кир. Не смотри, я лохматая и вообще…
— Не-не.
Он вскочил, мягко подтолкнул её, смеющуюся и упирающуюся, к окну, развернул к себе лицом и чуть отступил, на полшага назад.
Позади неё огромным и огненным шаром вставало Солнце. И Кир видел, как вспыхивают золотым нимбом разлетевшиеся кудряшки, как сверкает, переливаясь, золотая россыпь веснушек, оставленная когда-то на её лице горячим солнечным поцелуем, а само лицо, фарфорово-нежное, начинает светиться, словно там, в глубине её души разом включились сотни волшебных фонариков.
— Ты сияешь… — пробормотал он. — Я всегда хотел посмотреть, как ты сияешь…
За её спиной вставал новый день.
За его спиной начинался новый мир…
Тишина была оглушающей.
Он где-то однажды читал похожее: стояла оглушающая тишина… Он ещё подумал тогда: как такое может быть? понапишут… писаки, напридумывают, как их дьявола… метафор, да. Как тишина может быть оглушающей? Это тебе не барабаны с трубами, не вой станционных турбин, перекрывающий гул океана, и даже не монотонное гудение вентиляции, постоянное, отупляющее, привычное… это всего лишь тишина, редкая и благословенная гостья в их мире. Как она может быть оглушающей… а вот, поди ж ты… может. Глухой может быть. Тёмной. Подавляющей все звуки, шорохи и вздохи.
Павел пошевелился, попытался переменить положение. И почти сразу же пришла боль, яркой вспышкой полоснувшая по живому. Его скрутило так, что он не сдержался — вскрикнул, и не глухо, не утробным стоном, а в голос, громко, разорвав мёртвый саван недышащей тишины, и тут же руки его коснулось что-то тёплое, живое, мягкое, даже не коснулось — прошелестело рядом, пискнуло робко и жалобно, как новорожденное дитя, дитя глухой, тёмной ночи.
Чёрт! Это всего лишь крыса. Да, крыса. Павел стиснул зубы и постарался повторить несколько раз про себя: крыса, всего лишь крыса, всего лишь… и боль, та первая, резкая и огненная, чуть поддалась его воле, словам этим дурацким, ничего не значащим, сочащимся сквозь сжатые зубы, и отступила, зашипела, свернулась в тугой комок, болезненно пульсирующий где-то внутри. От этой новой боли всё ещё хотелось выть, но уже можно было терпеть.
— Теперь надо открыть глаза, — сказал он себе. Сказал вслух, с трудом разлепил непослушные тяжёлые веки, вгляделся в окружающую его черноту и неожиданно для себя негромко расхохотался. Боль снова зашевелилась где-то внутри, мягко толкнула его, словно давала понять, кто здесь хозяин, но Павел мысленно отмахнулся от неё, попробовал опять засмеяться, но вместо этого закашлялся, натужно и болезненно, выплёвывая из себя сгустки крови и вновь вернувшуюся острую боль.
Со всех сторон была тьма, сверху, снизу — везде. Если бы Павел сумел поднести свою руку к лицу, к самому носу, если бы сковывающая его боль позволила ему сделать это, он всё равно вряд ли что-нибудь увидел, настолько плотной была обволакивающая его темнота. И она пугала. Пугала даже больше, чем прежняя оглушающая тишина, которая, внезапно растеряв своё молчание, наполнилась дыханием крыс и какими-то далёкими звуками, может настоящими, а может и придуманными.
Отчего-то вдруг вспомнилось, как его, ещё совсем мальчишку, отправили на ремонт вентиляции. Он тогда вместе с другими такими же юнцами числился стажёром при худом мужике с длинным унылым лицом и смешной фамилией Попиков, которого кто-то из шутников их учебной группы быстро перекрестил в Жопикова. Задачей Павла было спуститься по вертикальной вентиляционной шахте на несколько этажей вниз, на страховочном тросе — работа рутинная, хотя и небезопасная. Ремни обвязки надёжно сдавливали грудь, пояс и бёдра, Павел медленно спускался, едва ощущая всем телом мерные толчки натянутого троса, как вдруг мир ухнул, закружился и начал падать. То есть падать стал сам Павел, стремительно несясь вниз, навстречу хохочущей бездне. Позже скажут: полетел соленоид лебёдки. Барабан, визжа от старости и натуги, принялся раскручиваться, всё больше и больше набирая обороты, и трос толстой стальной змеёй заструился вниз под тяжестью Пашкиного веса и снаряжения, разматываясь со скрипящего барабана, до самого конца, до упора, пока не замер на высоком тонком звуке натянутой струны, с Павлом, зависшим где-то между небом и землей.
Пока Павел падал, он успел пару раз долбануться о стены, отчего налобный фонарь, закреплённый на каске, слетел и погас, даже не успев коснуться далёкого дна, а сам Павел остался болтаться на невидимом тросе в кромешной тьме — звенящей, давящей и такой на удивление вечной…
Сейчас тьма, окружающая его, была такой же.
Павел почувствовал, как в его руку, с тыльной стороны ладони что-то ткнулось, влажное и холодное, обожгло щекоткой. Он опять дёрнулся, инстинктивно, не обращая на этот раз внимания на боль.
— Пошла вон, — выдохнул невидимой крысе.
По полу зацокали-зашаркали лапки, цепляясь тонкими коготками за выбоинки и шероховатости бетона. Крыса отбежала, но недалеко. Павел чувствовал, она рядом — дышит чуть слышно, втягивает длинным носом запах крови, ждёт. Ждёт его последнего вздоха, когда он наконец-то выплюнет его из булькающих кровью лёгких, выплюнет и вытянется, затихнет, и тогда…
— Вон пошла отсюда, — снова повторил тихо и твёрдо. Почувствовал опять, что проваливается куда-то, попытался ногтями ухватиться за холодный и влажный бетон в последней тщетной попытке, но не преуспел и уже на самом краю небытия — не услышал — почувствовал, как победно засмеялась тишина, и её смех рассыпался на тихое повизгивание и шуршание крыс…
Свет… на этот раз Павел очнулся от света. Не от слепящего и торжествующего, от другого. Этот свет тонкой струйкой вползал откуда-то справа, смешивался с тьмой, превращаясь в густые серые сумерки.
«Наверно, я уже умер, — подумал Павел. — Потому что откуда тогда этот свет? В прошлый раз не было, а теперь, вдруг…». Мысль потухла, не успев добраться до конца.
— Борис Андреевич, вот сюда!
Высокий юношеский голос был знаком, но Павел отмахнулся от желания вспомнить, кому он принадлежит. Это было неважно. Важно другое.
Борька?
Тут?
Борька же умер.
А, ну да, он, Павел, тоже ведь умер. И это осознание собственной смерти удивительным образом успокоило его, умиротворило, примирило с жестокостью бытия. Или правильней сказать — небытия.
— Паша! Паша! Пашка, мать твою… чтоб тебя…
Глаза открывать не хотелось, но Борькин голос, долгое длинное ругательство, сдавленное отчаяньем и злостью, зазвенело в ушах, в голове, ударило болью по вискам, отрикошетило в затылок. Заставило очнуться, разодрать слипшиеся веки.
Над Павлом медленно качалось, расползаясь в сером свете, Борькино осунувшееся лицо.
— Что, мы в аду?
Лицо Бориса опять собралось из лоскутков. Расплылось в кривой улыбке.
— Пашка, кретин ты тупоголовый. Пашка…
И, отвернувшись, крикнул куда-то в сторону света:
— Носилки сюда! Да живей, мать вашу, что застыли, как истуканы!
И опять, уже Павлу, наклонившись близко, обдавая горячим дыханием:
— Молчи. Паша, молчи, ничего не говори…
— Борька, — Павел захотел дотронуться до Бориса, но не стал — зачем? Если они оба всё равно мертвы. — Ты же умер. И я… я умер… Мы в аду… тут как?
— В аду, в аду, — буркнул Борис. — Даже не сомневайся.
И, поймав угасающий вопрос во взгляде друга, ответил одновременно и зло, и задорно:
— В аду, Паша. И у нас тут весело.
Глава 1. Сашка
— Здравствуйте. Проходите, пожалуйста, — горничная махнула рукой, чуть отстранилась, пропуская Сашку внутрь, и на её лице промелькнула развязно-презрительная улыбка.
Сашка постарался придать уверенности своей осанке, прошёл в гостиную, всё ещё ощущая спиной насмешливый взгляд наглой девчонки. Прислуга Рябининых, и эта молоденькая Лена (она была чуть старше его), и та, вторая, в летах, с короткими седыми волосами, не скрывали своего презрения, не считали его ровней своим хозяевам и смотрели на Сашку как на пустое место или (что было ещё хуже) вот как сейчас — со снисходительным пониманием его мизерной значимости в этом мире.
Ему захотелось поёжиться, повести плечами, стряхивая со спины чужой липкий взгляд, но он не решился. Разозлился на себя, на свою вечную трусость, перед всеми, даже перед этой девчонкой, которая вообще никто, глупая уборщица чужих помещений, заискивающе хлопающая глазами перед своей хозяйкой — строгой и надменной Натальей Леонидовной, матерью Оленьки, его теперешней неожиданной подружки.
Задумавшись, Сашка не сразу заметил, что гостиная пуста. Обычно в ней всегда кто-то был. Чаще сама Оленька или её мать, реже — Олин отец, что было неудивительно. Юрий Алексеевич Рябинин, как и все мужчины верхнего уровня, был человеком занятым. Служил он у генерала Ледовского, Вериного деда, хотя в глазах Сашки на армейского походил мало. Был Юрий Алексеевич низковат, тучноват, с круглой красной лысиной и таким же круглым и красным лицом. Дома у Рябининых всем верховодила Наталья Леонидовна, и вот её Сашка откровенно побаивался.
Как правило, когда Сашка приходил к Рябининым, его встречала сама Оля (Наталья Леонидовна до него не снисходила) — поднималась, всегда очень красиво, как в кино, с небольшого диванчика, делала шаг навстречу и замирала в картинной позе с милой и всегда одинаковой улыбкой. Раньше Сашка не замечал этой её шаблонности, он вообще не очень-то замечал тихую Олю Рябинину, робкой тенью следовавшей за своими подругами — живой и хохочущей Никой, резкой и язвительной Верой. И теперь, оказавшись с ней один на один, он вдруг с особой отчётливостью ощутил эту кукольность, эту неестественность, непривычную ровность эмоций и чувств. В Оле Рябининой не было ничего отталкивающего, но — удивительное дело — в ней не было и ничего притягательного. Нежное лицо, ровный румянец, рот, правильно изогнутый в заученной улыбке, приветливый взгляд карих глаз, тёмные волосы, рассыпавшиеся по плечам — всё вместе это, несомненно, производило приятное впечатление, и если кто-нибудь сталкивался с Оленькой, то непременно улыбался ей, а она улыбалась в ответ, но это был лишь обмен дежурными, ничего не значащими улыбками, потому что (Сашка знал это по себе) стоило Оленьке исчезнуть из виду, как о ней тотчас же забывали. Она была как фабричная кукла, красивая, но какая-то одинаковая. Со всех сторон. Как ни покрути.
Но именно одинаковая Оля Рябинина пришла к нему тогда, когда все остальные отвернулись. Пришла сама и сказала… что-то сказала, Сашка не запомнил что. Он вообще, как ни силился, никак не мог запомнить, что она всегда говорит, и подчас ему казалось, что повернись она к нему спиной, он тут же забудет, как она выглядит, и он страшно пугался этих своих мыслей. Пугался ещё и оттого, что сегодня, сейчас, после всего случившегося он нуждался хоть в ком-то. Даже в такой девушке — пресной, никакой, при прикосновении к которой ничего не возникает, нигде не ёкает, не аукается. А впрочем… впрочем иногда он думал, а, что, если это как раз то, что ему нужно? Спокойная, добрая, уравновешенная подруга рядом. Которая рано или поздно научит его улыбаться,
— А где… — Сашка повернулся к горничной, но закончить вопрос не успел. Та ответила, не дожидаясь, словно, знала, что он спросит.
— Они ушли с Натальей Леонидовной. Просили вас подождать. Слушай, — горничная неожиданно перешла на «ты». Такой резкий переход не столько покоробил Сашку, сколько принёс долгожданное облегчение: всё-таки в фамильярном «ты» ему слышалось гораздо меньше презрения, чем в выцеживаемом сквозь зубы официальном «вы».
Она быстро подошла к нему, стала так близко, что почти коснулась его, во всяком случае расстояние между ними сократилось до той опасной черты, за которой начинаются совсем другие отношения. Сашка непроизвольно вздрогнул, и это не укрылось от девушки. В её чуть узковатых глазах мелькнули смех и торжество.
— Саша, понимаешь, мне сбегать кое-куда нужно, я отлучусь, хорошо? Ненадолго. Наталья Леонидовна с Олей точно ещё где-то час не придут. Я знаю. Они к портнихе на примерку ушли полчаса назад, а у портнихи Наталья Леонидовна часа два проводит. А мне, — она посмотрела на него просящим взглядом. — Мне позарез как надо. Я быстро сбегаю, а ты побудь здесь. Если Наталья Леонидовна вдруг придёт, скажи ей, что я вот только-только за дверь вышла, до прачечной добежать. Хорошо?
Сашка кивнул, сам не понимая, зачем он соглашается. Другой на его месте просто ушёл бы, да что там — другой не стал бы и разговаривать с какой-то там горничной, а горничной не пришло бы даже в голову просить его о чём-то. Но Сашка не был тем другим. Он был Сашкой. Просто Сашкой Поляковым. Человеком без роду и племени, с сомнительной репутацией, с сомнительной протекцией, без друзей, без связей, с девушкой, лицо которой он всё время боялся забыть.
Интересно получалось, и Сашке с горечью приходилось это признать, но, даже поселившись наверху (если его каморку на общественном этаже можно было считать верхним жилищем) и прожив тут уже почти три месяца, он всё же так и не смог привыкнуть к здешнему укладу. К тому, что женщины здесь носят платья и юбки, а не стандартную униформу, не опостылевшие комбезы или безликие рабочие куртки и брюки, как на нижних этажах. И что платья эти, красивые и нарядные, помимо воли притягивающие взгляд, рождающие запретные фантазии и желания, шьют у портних, на заказ. И что женщины ходят к этим портнихам на примерку, проводят там по нескольку часов, крутясь перед зеркалами, смеясь, сплетничая, обсуждая что-то своё, тайное, женское, и вся эта суета, так непохожая на то, к чему Сашка привык, делает этих женщин для мужчин ещё желаннее, ещё привлекательнее. И почему-то именно сейчас, когда Сашка не просто приблизился к этому миру на расстояние вытянутой руки, а вошёл в него, он острее, чем никогда, ощущал свою чуждость.
Он услышал, как хлопнула входная дверь — это горничная Лена побежала куда-то по своим делам — подумал, как это неожиданно оказаться одному в чужом доме, в богатых и просторных апартаментах верхнего уровня. Впрочем, простора здесь как раз таки и не ощущалось. В отличие от пронзённой солнцем, светлой квартиры Савельевых (а Сашка теперь всегда всё подсознательно сравнивал с Савельевыми), где на диванах в беспорядке валялись книжки, а рыжие лучики плясали озорной танец на полу и на стенах, где в воздухе звенел летний смех Ники, а на потрескавшейся от времени шахматной доске, старой доске, с полустёртыми клетками и отбитыми краями, застыли фигурки в недоигранной партии — в отличие от живого хаоса Савельевской квартиры апартаменты Рябининых были застывшим музеем. Прекрасным, величественным, безупречно-надменным музеем. Который был до отказа, до пресыщения, наполнен вещами — красивыми, старинными, принесёнными сюда ещё из той, допотопной жизни. Многие из этих вещей Сашка раньше видел только в книгах и в кино, а о назначении некоторых едва догадывался или не догадывался вовсе. Но все эти вещи, далёкие и совершенные, заботливо расставленные в продуманном порядке, в гармоничной застывшей мелодии, неожиданным образом сужали пространство, отнимали у него жизнь и радость.
Сашка подошёл к тяжёлой бордовой портьере, закрывавшей широкое окно, провёл ладонью по мягкой бархатной ткани. Хотел уже было отойти, но неожиданно вздрогнул, пойманный врасплох раздавшимися в прихожей мужскими голосами. Замечтавшись и задумавшись о своём, Сашка не услышал звука открывающейся двери.
Сам не понимая, зачем он это делает, Сашка юркнул за толстую плотную портьеру, прислушался.
Говоривших было двое. Один из них был Олин отец, Юрий Алексеевич, а вот голос второго… голос второго Сашке тоже был отлично знаком. Тусклый, неживой, начисто лишённый эмоций. Этот голос мог принадлежать только одному человеку — Кравцу.
— …я не говорю, Юра, что это нужно делать прямо сейчас. Как раз сейчас этого делать и не стоит. Савельев, если можно так сказать, находится в зените славы. А я, признаться, думал, что он всё-таки споткнётся.
Кравец (а это был точно он, Сашка уже не сомневался) пересёк комнату, его мягкие вкрадчивые шаги приблизились как раз к тому месту, где стоял, боясь громко дышать, Сашка. Кравец остановился, не доходя до портьеры буквально несколько сантиметров, и Сашке вдруг показалось, что сейчас он раздвинет эти пыльные занавески, обнажив скорчившегося от страха Сашку, рассмеётся сухим бесцветным смехом и скажет что-нибудь типа: «ба, Юрий Алексеевич, да у нас тут притаились чужие уши». Сашку передёрнуло. Кравец стоял почти напротив него, и их разделяла лишь плотная, непроницаемая ткань. Сашке казалось, что он даже чувствует, как Кравец водит носом, раздувая широкие ноздри, принюхиваясь, как охотничья собака, уже взявшая след.
— Что ты имеешь в виду, Антон?
— А? — голос Рябинина словно выдернул Кравца из задумчивости. — Ты о чём?
— Ну что Савельев споткнётся…
Слова Юрия Алексеевича сопроводил мелодичный щелчок и следом тихий скрип — Сашка уже знал этот звук. Так открывалась крышка старинного, покрытого лаком, деревянного глобус-бара, ещё одной вещи, о назначении которой Сашка узнал не так давно.
…Первый раз придя в гости к Оленьке, Сашка с удивлением уставился на деревянный напольный глобус, застывший на изящных резных ножках посередине гостиной. Потёртая в нескольких местах карта, нанесённая на него, была совсем не похожа на карту ушедшего сто лет назад под воду мира, и надписи были сделаны на непонятном языке. И всё это было так нефункционально, так бесполезно, но всё равно красиво, и хотелось коснуться пальцами живого тёплого дерева. И он не удержался — коснулся.
— Папа здесь хранит свой алкоголь, — небрежно сказала Оля и слегка толкнула глобус от себя. Ролики на конце ножек недовольно скрипнули, и глобус чуть откатился в сторону.
— Алкоголь? — удивился тогда Сашка.
В его понимании алкоголем назывался самогон, который гнали на всех нижних этажах, и которым нелегально приторговывали, несмотря на строжайший запрет. Сашка хорошо помнил, как отец трясущимися руками разливал вонючее пойло по пластиковым стаканам, чаще себе и соседу Димке, реже — случайно забредшему к ним в отсек собутыльнику. Потому-то Сашка, как ни силился, не мог себе представить, чтобы внутри этого элегантного деревянного шара хранились мятые бутылки с мутной, отшибающей напрочь мозги жидкостью.
Это потом он узнал, что здесь наверху свой алкоголь — красное и белое вино в непрозрачных бутылках, высоких и тонких, с узким горлышком, заткнутым пластмассовой пробкой, шипящее праздничными пузырьками шампанское, золотисто-янтарный коньяк…
— Хотя это, конечно, не такой коньяк как раньше. Как до потопа, — говорила Оленька, открыв крышку глобус-бара и показывая Сашке его содержимое. — Ну ты понимаешь, почему.
Сашка кивнул, хотя он, конечно, не понимал…
Сейчас, услышав знакомый щелчок, Сашка догадался, что Юрий Алексеевич открыл своё сокровище и достал одну из бутылок. Звук вырвавшейся на свободу пробки и следом льющейся жидкости (наверняка, в те пузатые бокалы, которыми так дорожила Наталья Леонидовна) лишь подтвердили Сашкину догадку.
Кравец наконец-то отошёл от окна, и Сашка облегчённо и едва слышно выдохнул.
— Савельев… да, Савельев, — Кравец с шумом опустился на диван и должно быть взял поднесённый Рябининым бокал, слегка отхлебнул (Сашка догадался по чуть затянувшемуся молчанию), а потом продолжил. — Я ведь, Юра, был уверен, что он не подпишет смертный приговор Литвинову. Надеялся на это изо всех сил. Думал, не сможет он пересилить себя, но Савельев и тут меня удивил.
— Неужели подписал?
— Сегодня.
Олин отец хмыкнул, и Сашке послышались в этом хмыканьи нотки восхищения.
— Силён Савельев, — послышался знакомый скрип — это Юрий Алексеевич опустил своё тучное тело в любимое кресло.
— Крепко держится за власть. А, впрочем, чего мы ожидали? — в тусклом голосе Кравца прорезалась тонкая злость. — Это и надо было предполагать. Предвидеть. Фигура Литвинова сегодня для всей Башни — настоящий жупел. Пугало, которое следует публично сжечь, навесив на него попутно свои и чужие грехи. Если бы наш святой Павел Григорьевич сейчас дал слабину, помиловал горячо любимого друга детства, ему бы это не простили. Внизу быстро бы припомнили товарищу Савельеву и его драгоценный закон, и миллионы загубленных жизней ради прекрасной идеи, и линчевали бы вместе с Литвиновым, вываляв в смоле и перьях — чернь любит кровавые зрелища.
Юрий Алексеевич заёрзал в своем кресле, наверно, пытался возразить, потому что Кравец — что было уж совсем неожиданным для Сашки — повысил голос.
— Савельев — игрок не хуже Литвинова. Литвинов надеялся его переиграть, надавив на слабые места, но не смог.
— Случай… — подал голос Олин отец.
— Случай, да. Но какой! И нам сейчас ни в коем разе нельзя ошибиться. Если, где споткнёмся, всё, можно сразу заказывать места в крематории, — Кравец неожиданно визгливо рассмеялся. Потом так же резко затих. Послышалось тихое бульканье, видимо, Антон Сергеевич решил смочить горло.
— Но, — голос Кравца снова вернул себе вкрадчиво-тусклые нотки. — Ледовского следует убрать в ближайшее время.
— Ты предлагаешь… мои люди, конечно, готовы…
— Нет-нет, Юра, прежний план отменяется. Нам тебя сейчас засвечивать нельзя, а если ты со своими ребятами уберёшь старика напрямую, то первым же и окажешься под подозрением. Нет, нам нужно, чтобы ты гарантированно занял место Ледовского, оставаясь для всех кристально честным и преданным.
Юрий Алексеевич шумно выдохнул, не скрывая своего облегчения, но тут же спросил:
— Тогда как?
— Сердечный приступ. Есть одно лекарственное средство, но надо помозговать, как сделать так, чтобы и средство, и генерал Ледовской смогли случайно встретиться.
После этих словах Кравца, произнесённых будничным и даже слегка скучающим тоном, Сашку бросило в жар, так, что пот выступил на лбу. Захотелось прислониться к чему-нибудь холодному, отрезвляющему, или хотя бы просто стереть испарину со лба — промокнуть его пыльной портьерой. И одновременно, как это часто бывает, зачесалось в носу, потом чуть ниже колена, но Сашка не мог даже пошевелиться, чтобы почесаться или смахнуть пот. Он и дышать-то старался через раз. В голову вдруг пришла мысль, ясная и четкая — нет не о том, что он будет делать с этой внезапно свалившейся на него информацией (эта мысль придёт позже) — нет, ему подумалось, а что, если эти двое, Кравец и Рябинин, никуда не уйдут? Или Рябинин не уйдёт? Куда ему уходить, он у себя дома. А потом прибежит эта дура-горничная, придут со своей примерки Оленька с матерью, а он так и будет стоять за этой портьерой… господи, его же найдут, наверняка найдут… и тогда… что тогда?
Эта страшная мысль забилась в голове пойманной птицей, заметалась, и Сашка на какое-то мгновенье потерял нить так некстати подслушанного разговора.
— …а после того, как ты займёшь место Ледовского, уже можно действовать дальше. Савельев опирается на армию, и пусть… пусть. После смерти Ледовского с такой опорой Павел Григорьевич превратится в колосса на глиняных ногах.
— Каких ногах? Почему глиняных? — растерялся Рябинин.
— А забудь! Просто образ. Красивый образ, — Кравец рассмеялся, и Сашка уловил в этом смехе тонкую, едва наметившуюся насмешку.
Рябинин же, ничего такого, видимо, не понял, потому что захохотал вслед за Кравцом искренне и весело. Вот солдафон, мелькнуло в Сашкиной голове, все они, армейские, одинаковы, тупоголовые исполнители чужих приказов. А он? Он сам? Сашка вздрогнул. Ему-то что теперь делать? Такие тайны нельзя просто взять и похоронить в глубине своей души. Вернее, он бы, наверно, так и сделал, если б не одно «но» …
Глава 2. Сашка
Следователь снял очки и устало потёр переносицу. На Сашку он не смотрел, перелистывал, склонив голову, лежащие перед ним бумаги, вглядывался в строчки, подслеповато щурясь.
Сашка сидел напротив. Следственная комната, располагавшаяся на одном из этажей военного яруса, того самого, который отделял верхние этажи, это непоколебимое сосредоточие роскоши и успеха, от всего остального мира, была довольно-таки тёмным помещением. Окна здесь были не предусмотрены, что и понятно — следователям приходилось иметь дело с разным народом, стены — обычные серые, как и везде в Башне, несколько ламп, намертво вмонтированных в потолок, из которых и горели только две или три, да уродливый настольный светильник на стальном кронштейне, прикрученном к краю стола.
Кроме этого стола, да двух одинаковых неудобных стульев, один из которых следователь всегда учтиво предлагал Сашке, а на второй садился сам, другой мебели не было. Сам же стол, за исключением стальной цапли-лампы, всегда был девственно чист. Все материалы следователь приносил с собой в стандартных канцелярских папках, аккуратно раскладывал на столе, вынимал содержимое листок за листком, а по завершении допроса так же методично и аккуратно убирал все бумаги обратно в папки — каждую в свою. За полтора месяца Сашка выучил наизусть все движения следователя, все его привычки и уже угадывал, когда тот бывал доволен его ответами, а когда не очень. Сейчас был как раз второй случай. Когда Илья Ильич (видимо, родители следователя не слишком долго мучались, подбирая имя для сына) вот так устало морщился, потирая виски узловатыми пальцами, это почти всегда означало, что он недоволен. И чем сильнее он тёр свои виски, тем выше была степень его недовольства. Впрочем, он никогда не кричал, и — упаси господи — не бил, хотя Сашка этого страшно боялся. Про следственный отдел в Башне всякое болтали, а когда Сашку сопровождали (они никогда не говорили «конвоировали», всегда только — «сопровождали») до выходного КПП, он сам иногда слышал, доносившиеся откуда-то из глубины этажа, из тёмных запутанных коридоров, чьи-то стоны и сдавленные крики.
— Так вы утверждаете, Александр Николаевич, что все свои… — Илья Ильич хмыкнул. — Все свои донесения вы писали напрямую Литвинову?
— Да, — Сашка кивнул.
— Но отправляли их с почты Кравца Антона Сергеевича.
— Да.
— У вас был доступ к почте вашего начальника?
— Да.
Все эти многочисленные заученные «да» Сашка повторял как заведённый. Но следователь раз за разом упорно возвращался к этим вопросам. Чего он от Сашки добивался, было понятно — чего тут было не понять. Литвинов, пытаясь оправдаться, скорее всего валил всё на Кравца, а Кравец, желая остаться чистеньким, топил своего прежнего начальника. Вряд ли, ответь Сашка на вопросы следователя так, как тому было нужно, что-то бы существенно поменялось — Литвинов всё равно был уже признан виновным по всем статьям, а Кравец… о, тут, Сашка даже не сомневался, этот выйдет сухим из воды. Единственной причиной, почему Сашка так упорно придерживался заведомо лживых ответов, было его, Сашкино, будущее.
— Смотри сам, Шура, я ведь не настаиваю. Это дружеский совет, рекомендация старшего товарища, не более.
Кравец сидел напротив него, небрежно закинув ногу на ногу. Лицо у Антона Сергеевича было беспристрастным, не лицо, а маска, и лишь потому, как звонко и часто ударяла о края чашки ложечка, которой его начальник помешивал горячий чай, Сашка угадывал лёгкую нервозность и беспокойство Кравца.
Они сидели у него в гостиной, теперь все их встречи проходили в неформальной обстановке. Кравец в домашнем халате выглядел непривычным, даже каким-то добрым что ли, но Сашка на этот счёт не обольщался. Такие люди, как Антон Сергеевич, не были добрыми или злыми, и единственное, что их вело в этой жизни — холодный расчёт. И пока в этом расчёте зачем-то учитывали и его, Сашу Полякова.
Сашка отвёл взгляд от чашки, от нервно-подрагивающей ложечки в сухих и тонких руках Кравца и перевёл глаза вниз, на ноги начальника в мягких пижамных штанах, выглядывающих из распахнутого снизу халата. Подивился в который раз неожиданной склонности Антона Сергеевича к сибаритству, к уютным и комфортным вещам, которой прежде он за ним не замечал. Хотя раньше его к себе домой и не приглашали.
— Ты можешь, конечно, Шура, рассказать своим дознавателям, что держал связь с Литвиновым исключительно через меня, можешь, но что это даст? Подумай. Тебе в любом случае ничего не будет, ты — птица подневольная, сошка мелкая. Доносы вещь неприятная, конечно, но достаточно обыденная в нашей жизни, кто этим хоть раз да не брезговал, — Кравец наконец отставил в сторону чашку и чуть наклонился вперёд к Сашке. — Но… посмотри на вещи шире и в перспективе. Вряд ли при сегодняшнем раскладе тебе, Шура, удастся зацепиться наверху. Без надёжных связей. Как бы совсем из административного управления не полететь, вот оно что. Савельев тебе свою доченьку не простит. Но вот я… я тебе помочь могу. Но для этого нужно, чтобы всё, что так или иначе Савельевской девчонки касалось, мимо меня прошло. Я этого не видел, не слышал и знать не знаю.
Наверно, в первый раз за всё то время, что Сашка знал Кравца, тот выразился прямо и без обиняков. Он всеми силами старался остаться чистеньким, чтобы даже такая тень, как Сашкины доносы его не коснулась. А взамен предлагал свою дружбу… если это только можно назвать дружбой.
«Он ведь всё равно отбрехается, — с тоской думал Сашка про себя, по-прежнему разглядывая Кравцовские ноги. — Он уже от всего остального отговорился, даже типа в героях ходит за то, что якобы перехватил ту группу, которую Литвинов послал убить запертых на карантине людей, а у меня там между прочим родители были… а он знал…». Сашка с силой сжал зубы, ещё больше опуская голову, чтобы Кравец ничего не заметил.
Чёрт, чёрт… Что ему делать, как поступить? Если Сашка сделает, как просит Кравец, то, возможно, тот окажет ему защиту. Протекцию. А если нет… Если Сашка скажет, что всё делал по приказу Кравца, доносы, всё остальное… если он так скажет… Сашка поднял голову и встретился с холодным взглядом своего начальника.
«Тогда тебе конец, — говорил этот взгляд. — Ты всё понял правильно, Шура, тогда тебе конец».
Именно поэтому Сашка и упорствовал сейчас в кабинете следователя, упорствовал несмотря на то, что его трясло от страха, колотило так, что он боялся, что начнёт прямо здесь, перед лицом невозмутимого и сонного Ильи Ильича отбивать ногой чечётку, как заяц.
— М-да… ну что ж, тогда… — следователь положил руки на одну из папок и на мгновенье замер.
Сашка ожидал услышать привычное «не смею вас больше задерживать», но Илья Ильич сухо улыбнулся и неожиданно сказал:
— Тогда… учитывая, Александр Николаевич, ваш опыт работы осведомителя, мы хотим вам кое-что предложить…
Сухой ломкий голос следователя вбивал молоточком слова в Сашкину голову. И эти слова, проникая в мозг, переплетались с его собственными мыслями, образуя странный симбиоз, занятную философскую концепцию, от которой Сашка, как не старался, никак не мог отмахнуться.
…Все люди в этом мире делятся на две категории: на тех, кто имеет, и тех, кого имеют. Это аксиома.
Саша Поляков, несомненно, принадлежал к последним, и что этому было причиной, он никак не мог понять. Можно было, конечно, в качестве оправдания привести необходимость всеми правдами и неправдами пробиваться наверх, но это было верно лишь отчасти. И Кравец, и Литвинов, как и Сашка, были из низов, но они были другими. Тот же Литвинов, несмотря на всю незавидность своей участи, вёл себя с большим достоинством.
Сашка поёжился, вспоминая очную ставку с Борисом Андреевичем.
Когда Литвинова ввели в следственную комнату — не эту, другую, хотя и похожую на эту как две капли воды, такую же безликую — было ощущение, что Бориса Андреевича не конвоируют, а он сам пришёл, в компании двух мордоворотов, сел на придвинутый ему стул, слегка откинулся на спинку и с брезгливой скукой посмотрел на Сашку, которого доставили в следственный изолятор чуть раньше.
До этого момента Сашка видел Литвинова всегда лишь мельком, не чаще, чем любой другой стажер административного управления, и ему с превеликим трудом удалось в присутствии этого человека, от которого даже сейчас исходила сила и мощь, повторить свои заученные «да» на многократно задаваемые до этого вопросы. Литвинов же лишь равнодушно сказал: «Не подтверждаю» и замолчал, не удостоив Сашку и взглядом.
И, несомненно, если таким людям, как Литвинов, и предлагали сотрудничество, то совсем в иной форме.
— Александр Николаевич, мы знаем, что, когда всё утрясется, вы вернётесь работать в административное управление…
— Я ещё только учусь, — тонко вставил Сашка, мгновенно устыдившись того, что осмелился перебить следователя, и густо покраснел.
— Ну-ну, — Илья Ильич улыбнулся. — Это лишь фигура речи. Мы оба с вами понимаем, что вы и дальше будете продолжать стажироваться в административном управлении — там любят стажировки своих студентов без отрыва от основной учёбы. Так что вы вернётесь к своему прежнему начальнику Антону Сергеевичу Кравцу, да-да, к нему, мы проследим, чтобы было именно так. Вы улавливаете ход моих мыслей?
— Нет, — Сашка потряс головой.
— Нет? Ну же, Александр Николаевич, вы мне казались умненьким молодым человеком, — следователь впервые за всё время их общения позволил себе тонкую шпильку. — Так я повторю свой вопрос, Александр Николаевич. Вы улавливаете ход моих мыслей?
Сашка сдавленно сглотнул и кивнул.
— И?
— Мне нужно будет докладывать о Кра… об Антоне Сергеевиче? Вам?
— Не мне, — Илья Ильич посмотрел на наручные часы, поднялся и повторил. — Не мне. Другому человеку. Он должен подойти с минуту на минуту и ввести вас в курс дела.
Следователь вышел из-за стола, обошёл Сашку кругом, встал у противоположной стены так, что Сашка, сидевший спиной, не мог его видеть. А повернуться он боялся.
— Мы знаем, Александр Николаевич, что вы лжёте, намеренно или непреднамеренно, но лжёте. Мы догадываемся, что Кравец предложил вам протекцию, непонятно только почему, ведь особой ценности вы не представляете. Мы в принципе можем сделать так, что из свидетеля вы в любой момент превратитесь в подследственного, вы
— Нет, — тихо выдавил Сашка, опустив голову.
— Ну так и сотрудничайте со следствием, как должно! — Илья Ильич надавил на слово «должно». Потом вздохнул и уже миролюбивым тоном добавил. — Сейчас нам от вас правильные ответы уже не нужны. Сейчас перед вами другая задача. Кравцу мы не доверяем, но за руку поймать пока не можем. Надеемся, что вы нам в этом посодействуете.
— Я постараюсь.
— Уж постарайтесь, Александр Николаевич, уж постарайтесь. А доклады свои будете приносить…
Илья Ильич не договорил, потому что дверь открылась, и Сашка инстинктивно повернул голову. На пороге показалась низкая тучная фигура в военной форме. Следователь отделился от стены, быстро пересёк комнату, вытянулся перед вошедшим человеком и бодро отрапортовал:
— Товарищ полковник, разрешите доложить. Свидетелю Полякову кратко изложена поставленная задача, и…
— Вольно, — махнул рукой вошедший. — Будет тебе, Илья, церемонии тут разводить. Любишь прямо…
Он подошёл к столу и сел на место следователя. Пластиковый стул жалобно пискнул под его тяжестью. Уставился круглыми блёклыми глазами на ошалевшего Сашку. А тому было от чего ошалеть. Прямо напротив Саши Полякова сидел отец его новой подружки, Юрий Алексеевич Рябинин.
Глава 3. Павел
…Павел думал, каким же старым стал Иосиф Давыдович, очень старым. Но голос и глаза, особенно глаза учителя, оставались смеющимися и молодыми, а руки, морщинистые и шершавые, были живыми, горячими, и под истончившейся, пергаментной кожей не теплилась — билась жизнь. Жизнь его любимого учителя. Спасённого Анной.
На Анну, что шла рядом, Павел старался не смотреть, и вовсе не потому, что было неприятно или не хотелось (хотелось и даже очень), просто не мог. Он слышал, как она что-то говорит, яростно, страстно, помогая себе руками, совсем как та, маленькая Анна, Анна-школьница, Анна лучший друг. Наверно, рассказывает про свою больницу или другое, потому что понимает, что надо говорить хоть что-то, чтобы заполнить эту тягучую пустоту, чтобы помочь ему выбраться, не упасть — туда, на дно своей совести.
Навстречу попадались какие-то люди. Персонал? Многие при виде Павла шарахались в сторону. Он даже не смотрел на них, но всё равно чувствовал их испуг и недоумение, и иногда хотелось гаркнуть со злости кому-нибудь особенно любопытному: «Ну, что уставились?», и только торопливый Аннин голос приглушал, успокаивал его гнев.
Так они дошли до её кабинета, она пропустила Павла внутрь, осторожно прикрыла дверь и наконец замолчала. Здесь уже было ни к чему и не от кого оберегать его. Анна посмотрела на него долго и изучающе.
— Ты хоть слышал, что я тебе говорила?
— Нет, — честно признался он и сделал шаг навстречу. — Аня…
И, как это бывает в дешёвой и пошлой мелодраме, двери в кабинет с шумом отворились, и молоденькая медсестра, едва ли старше, чем его дочь, влетела и, увидев их вместе, замерла на пороге, открыв рот, может от удивления, а может и от понимания, которое дано только женщинам, даже совсем юным, что она что-то нарушила, что-то хрупкое и ломкое, что готово было вот-вот возродиться.
— Анна Константиновна, — почти умоляюще прошептала она. — Анна Константиновна. Там ЧП… там, в детском…
Виноватый шёпот этой девочки оглушил его. И он снова почувствовал себя чужим и совершенно ненужным в этом мире, который от него прятали столько лет. Девочка меленькими шашками подошла к Анне и стала тихо говорить той что-то, время от времени бросая на него быстрые испуганные взгляды. Павел их не видел, лишь ощущал на себе, отмахивался как от назойливых мошек. Он смотрел на Анну. Видел, как меняется, по мере рассказа медсестры, её лицо. Как она хмурится. Как наползает морщинка на её лоб, как она старится прямо на его глазах. Это не отталкивало, нет. Это тревожило.
— Павел, — Анна повернула к нему своё строгое узкое лицо, озарённое болью и внутренним светом. Оно было похоже на лица святых, тех, что глядели на них в детстве со страниц старых книг, которые им показывал Иосиф Давыдович. — Павел Григорьевич, — повторила Анна. — У нас… возникли некоторые обстоятельства. Мне нужно уйти, там в детском…
Она не договорила, но он всё равно кивнул. Ничего в их жизни не меняется и вряд ли изменится — один из них всегда так и будет уходить, оставляя другого в одиночестве …
Теперь, когда прошло больше двух месяцев с момента той встречи, воспоминание их с Анной непонятного, оборванного разговора должно было бы поистереться, потускнеть, но оно не тускнело, а может даже становилось ярче. Это было похоже на неоконченное дело, которое требовалось довести до конца, и на которое у Павла не было ни времени, ни сил. И он подозревал, что и у неё тоже.
В нижней больнице на пятьдесят четвёртом кипел ремонт. Мельников, занявший уже окончательно пост главы департамента здравоохранения, буквально донимал его, наседая и идя на таран, и по поводу медицины в целом, и по поводу Анниной больницы в частности, требуя выделить то деньги, то материалы, то людей. Несговорчивого Мельникова очень часто хотелось придушить, прибить чем-нибудь. Павел ненавидел этого хлыща всем сердцем, и его с души воротило от одного только мельниковского вида, всегда на удивление ухоженного, отутюженного и отглаженного, словно, Мельников был не руководителем полуразрушенногохозяйства, оставленного ему в наследство Борькиной любовницей и подельницей, а скучающим аристократом, с костюма которого ежесекундно сдувают пылинки два десятка лакеев.
Мысль о любовнице Литвинова больно толкнула в самое сердце. Нет, судьба этой женщины, не слишком приятной для него, Павла не волновала. Приговор Кашиной, смертный приговор, разумеется, был подписан ещё три недели назад и почти сразу же приведён в исполнение. А сегодня… сегодня Павел подписал и приговор Литвинову. Поставил размашистый росчерк, быстро и решительно, а потом ещё долго сидел, пялясь невидящим взглядом в документ, который лишал его единственного друга.
— Папа! Ну наконец-то! — Ника бросилась ему на шею, обвила тонкими руками, ткнулась носом в щёку, как в детстве. Потом отстранилась, посмотрела внимательно и сказала с мягкой укоризной, как умеют только женщины. — Так нельзя.
— Что нельзя? — он намеренно взял шутливый тон, пытаясь перевести всё в шутку, но она не повелась на его уловку.
— Работать столько нельзя. Сегодня воскресенье, а ты с утра умотал неизвестно куда. Тебя уже в восемь часов дома не было. Анна говорит, что ты — чёртов трудоголик, и если тебя не остановить, то свалишься где-нибудь на полпути.
Кто бы говорил — эта мысль пронеслась галопом, и только потом вдруг дошло.
— Анна?
Павел знал, что в свободное время Ника волонтёрит в Анниной больнице, что она привлекла туда своих друзей и не только — организовала целую сеть волонтёрского движения среди студентов и старшеклассников, а этот её Кирилл (тут Павел непроизвольно поморщился) из теплиц перевёлся работать медбратом к Анне. Павел был в курсе бурной деятельности своей дочери, в глубине души гордился, а иногда и с удивлением спрашивал себя — откуда что и взялось в его маленьком и нежном рыжике. Он привык смотреть на свою девочку, как на продолжение Лизы, а может даже и как на саму Лизу, но неожиданно выяснилось, что кроме буйных рыжих кудрей и солнечных веснушек Нике от матери ничего не досталось. Сегодняшняя Ника больше напоминала ему Анну, что уж было совсем неправильно и невозможно.
— Анна? — повторил он вопрос, стараясь, однако, ничем не выдать своего смущения. За всё это время, они ни разу с Никой не говорили про Анну. То есть дочь, конечно, рассказывала ему в те редкие минуты, когда он бывал дома, про больницу, упоминая Анну лишь вскользь, но сегодня она в первый раз сказала про неё прямо, испытующе глядя ему в глаза, как будто пыталась найти там ответ на какой-то только ей одной известный вопрос.
— Да, Анна. Папа, — она потянула его за рукав, увлекая на диван. — Пап, ну ты что, всё ещё злишься на нее? Сердишься? Не можешь простить ей то, что она сделала?
В груди Павла что-то болезненно сжалось, скрутилось в тугой узел, он почувствовал, что краснеет. Неужели Ника о чём-то догадалась? О чём-то таком, что ещё неясно и для него самого. Он поднёс руку к лицу, потёр щёку, словно, она чесалась, а на самом деле для того, чтобы скрыть дурацкий, невесть откуда взявшийся юношеский румянец.
— Она вчера спрашивала о тебе. Сказала, чтобы я за тобой следила, а за тобой фиг уследишь, — Ника проговорила эти слова в какой-то озабоченности, словно это она, а не он, была теперь взрослой, и это на ней лежал весь груз забот.
— Чтоб налево не бегал? — снова попытался пошутить он, всё ещё не отрывая ладони от лица.
— Чтоб работал поменьше! Как же с вами трудно!
— С вами?
— С вами, мужиками, — Ника отвернулась и засопела.
Павел притянул её к себе, свою маленькую доченьку, которая как-то вдруг — он даже и не заметил — превратилась в маленькую женщину, и уткнулся лицом в кудрявую макушку.
— Ну так уж и трудно, — пробормотал едва слышно.
Ника тихонько заворочалась, освобождаясь из его объятий, подняла голову.
— Папа, Анна как-то сказала, — Ника немного замялась, подбирая слова. — Давно уже, ещё когда я в первый раз к ней сбежала, что вы дружили в детстве. А ты никогда не рассказывал. Дружили, да?
— Дружили.
— Сильно-сильно?
Павел улыбнулся.
— Сильнее не бывает, рыжик.
— А потом? — улыбнулась Ника.
— Ну что потом… после уроков мы пошли ко мне. Потом к ней. Потом она вспомнила, что ей нужно забрать Лизу из детского сада…
— Маму…
— Да, маму.
Павел опять улетел мыслями на тридцать с лишним лет назад. Вспомнил, как они, забыв про то, что даже не пообедали (учащиеся обедали и завтракали в школьной столовой, это было для всех детей бесплатно), шатались по общественному ярусу Башни — Анна жила сразу над ним, а Павел ещё парой этажей выше. За ними хвостиком следовала четырехлетняя Лиза, разглядывающая Пашку как какую-то диковину. Оказалось, что Аня вовсе и не странная, умеет звонко и заразительно смеяться и легко откликается на его даже совсем дурацкие шутки.
Он сказал, что знает, как бесплатно пройти в кино, вернее пролезть в щель между щитами, перегораживающими кинозал, и что там только толстые застревают. Она, не раздумывая, согласилась, и они, хохоча, побежали туда. Сначала пропихнули в щель упирающуюся Лизу, потом залезли сами, тихонько, по стеночке, стараясь, чтобы их никто не заметил, доползли до одной из несущих колонн в кинозале и примостились там. Фильм уже вовсю шёл и был совершенно неинтересным. Лиза уснула, свернувшись калачиком между ними, а они то пялились на экран, то бросали взгляды друг на друга, думая, что делают это незаметно.
— Господи, папка, ты такой смешной оказывается был.
— Даже подумать страшно, насколько, — Павел засмеялся. — Анна ещё была выше меня на полголовы, представляешь? И я думаю, смотрелись мы с ней, как два клоуна.
Павел вдруг поймал себя на мысли, что первый раз за столько лет, он не испытывает боли, вспоминая своё прошлое. В первый раз он с каким-то спокойствием и умиротворением думает про Лизу, и та острая боль, что терзала и грызла его, откусывая по кусочкам, наконец-то исчезла, и ей на смену пришло то, что и должно было наконец-то прийти — лёгкая и светлая грусть.
Глава 4. Кравец
Что-то не давало ему покоя с тех самых пор, как он покинул квартиру Рябининых. Какая-то мысль. Она билась и билась в его голове, но Антон, как ни старался, никак не мог ухватиться за неё, раскрутить, додумать до конца. Может, это была даже не мысль, а так… предчувствие.
Другой человек, скорее всего, отмахнулся бы от этих назойливых дум, постарался переключиться на другое, но Антон знал, что этим чувством, как бы оно там не называлось — чуйка, интуиция, провидение — этим пренебрегать ни в коем случае нельзя. Именно оно помогало ему карабкаться всё выше и выше, именно оно спасало в критической ситуации.
Поэтому сейчас надо прежде всего успокоиться и проанализировать, что мы имеем. Да. А что мы имеем?
Юра введён в курс дела, и судя по его реакции (Антон вспомнил неприкрытое выражение облегчения на красном, одутловатом лице Рябинина) известие о том, что открытый захват власти откладывается на неопределенное время явно пришлось ему по вкусу, придало сил. И это хорошо. Антон не чувствовал надёжного союзника в лице Рябинина. Участвовать в их сомнительном предприятии — а Антон считал его сомнительным, но, увы, неизбежным — Рябинина толкала жена. Наталья была потомком ещё
«Ну это мы ещё посмотрим», — привычно подумал он и ухмыльнулся.
Наталья Леонидовна была ярким представителем
Кравец остановился.
Всё равно, что-то было не так именно там, в гостиной Рябининых. И это не Юрина реакция, она-то как раз была предсказуемой, это что-то другое. Он ещё раз постарался в деталях припомнить всё, что было у Рябининых, откуда он вышел каких-то пару минут назад, оставив Юрия в одиночестве допивать свой драгоценный коньяк.
Что? Что, не так?
Додумать Антон не успел — на него налетела внезапно вырулившая из-за поворота девушка.
— Извините, — девчонка подняла голову, и Антон узнал горничную Рябининых, как её? Лена, кажется.
Хорошенькая, вроде и худышка, но грудь пышная, сдобная, да и сама вся — свежая и наливная, как спелое яблочко, и совсем юная: такие были как раз во вкусе Антона. Ещё не женщина, но уже и не девочка, с тем особенным запахом, какой бывает только у девушек, едва миновавших стадию угловатых и прыщавых подростков, но ещё не ставших женщинами в полной мере — эдакий набухший бутон, упругий, готовый вот-вот раскрыться. То, что нужно, чтобы как-то раскрасить его личную жизнь. А личная жизнь у Антона была вялая.
Женщина, на которой он женился, привлекала его исключительно, как одна из ступенек, по которой Антон в своё время вскарабкался чуть выше по общественной лестнице, закрепившись на нужном месте. Что до секса… к жене его не влекло даже в первые годы после женитьбы, хотя — видит бог — он старался, даже сумел заделать сына, который, увы, пошёл лицом и повадками в мать, такой же вялый, ко всему безучастный худенький мальчик с некрасивым болезненным лицом. Так что в плане удовольствий добирать приходилось на стороне.
Внизу, на одном из нижних этажей, Кравец знал место, где можно найти то, что ему нужно, но в последнее время там он бывал не часто. А женщина, что была у него здесь, на верхних этажах, уже давно из любовницы превратилась в просто подругу, хотя взял он её беззащитной девчонкой, трясущейся от страха перед ним, что раззадоривало и усиливало желание. Она тоже была такой же аппетитной, как эта маленькая горничная, такой же тугой и одновременно податливой, словно мягкая глина в жёстких и сильных руках гончара. Антон почувствовал, как по телу жаркой волной прокатилась дрожь, в глазах слегка потемнело.
— Леночка, — он попридержал девчонку за локоток, ещё до конца не уверенный, правильно ли он вспомнил её имя. Но по промелькнувшему в чуть косеньких глазках испугу, смешанному с удивлением, понял, что угадал.
У Рябининых он бывал нечасто, по пальцам можно было пересчитать. И никогда подолгу не задерживался — ни к чему лишний раз афишировать, что их с Рябининым может связывать что-то помимо косвенных рабочих отношений. Но у прислуги намётанный глаз — эти примечают всё за своими хозяевами, поэтому Кравец видел: девочка его узнала и даже поняла своей интуицией маленького зверька, вынужденного выживать в их полном опасности мире, что он только что был у них. На её лице (ох уж эти девичьи лица — открытая книга) отразился страх. Ай, голубушка, да ты никак без спросу из дома отлучилась в рабочее-то время. Антон почувствовал, как внутри него поднимается весёлый и злой смех.
— Леночка, — повторил он, по-прежнему не отпуская её локтя и даже слегка притянув к себе. Она вся сжалась, одеревенела, но не сопротивлялась. Маленькая мышка. Серенькая, пухленькая, юная мышка. И снова по телу Антона лёгкой дрожью пробежало желание.
— Пустите меня, — прошептала она. — Пожалуйста. Мне надо…
— Конечно, надо. Там Юрий Алексеевич ждёт. Я только что от него.
По чуть дрогнувшим губам девочки он понял, что угадал — улизнула без спроса. К какому-нибудь своему дружку. Воспользовалась отсутствием хозяйки.
— Я в прачечную ходила.
— Очередь там, наверно, в прачечной, коль ты так долго отсутствовала, — он откровенно забавлялся. — Но ты не бойся… киска, — он облизнул губы.
По-прежнему не отпуская её локтя, Антон немного развернул девочку, подтолкнул к стене и слегка прижался к ней телом, давая понять, что он хочет. Было забавно и волнительно ощущать страх этой глупышки, едва уловимую вибрацию её юного тела. Да она особо и не дёргалась, поняла. Молодец, смышлёная девочка.
Нет, разумеется, он не собирался трогать её — уж точно не здесь, не в коридорах жилой зоны, которые хоть и были малолюдны на верхних этажах, но всё же. Это точно не тот адреналин, который ему нужен. А девочка хороша, хороша… как он раньше этого не замечал.
— Я, правда, ненадолго отлучилась, — слова оправдания звучали смешно, по-детски наивно, тем более, перед ним-то чего было оправдываться. Но Наталья Леонидовна, судя по всему, прислугу держала в чёрном теле, потому что страх, слетавший с подрагивающих губ девчонки, был совсем неподдельным. — Вы… пожалуйста… я очень прошу, не говорите ничего Наталье Леонидовне…
Антон еле удержался от того, чтобы не расхохотаться.
Девчонка выглядела и жалкой, и комичной одновременно. Он хорошо знал такой типаж женщин: хорошенькие, правда, чаще всего только в юности, глупенькие, но не лишённые животного чутья, не отягчённые, опять же в силу всё той же глупости, какими-то морально-нравственными вопросами, инстинктивно стремящиеся извлечь выгоду и где-то даже гордящиеся тем, что могут кого-то облапошить, и при этом не понимающие скудным своим умишком, что чаще всего используют именно их.
Скорее всего, девочка жила где-нибудь внизу, работала или в цехах, или ползала на грядках, а потом ей внезапно подфартило. Кравец догадывался, что девчонка с кем-то переспала, чтобы получить «работу мечты». Теперь вот терпит изо всех сил капризы и скверный характер своей хозяйки, угождает, лебезит, втайне ненавидит, но тешит себя иллюзией, что однажды здесь наверху захомутает прекрасного принца. Сколько их таких, бабочек-однодневок. Золушки, мать их за ногу.
Антон, хоть он и был не по части прекрасных принцев, отлично знал, что этого добра на верхних уровнях хватает. Вот только у здешних юных и свежих принцев имеются свои принцессы. Да что там — здесь даже облезлые короли укомплектованы такими же облезлыми королевами, так что если что девочке и светило, то разве что роль одноразовой игрушки у какого-нибудь престарелого любителя острых ощущений, которому и надо-то — посмотреть, да за мягкое место подержаться. Кравец не удержался, хохотнул в голос. Девчонка испуганно вскинула на него свои раскосые глазки. А что, если…
Он поднял руку и провел по её щеке. Она даже не отстранилась, уже всё понимая.
— Ну же, крошка, — Антон перешёл на шёпот. — Не бойся. Ну же…
Он наклонился к её покрасневшему ушку, нет, целовать её его не тянуло — нежности и ласки Антона никогда не возбуждали, скорее уж наоборот. Он представил, как наваливается на неё всем телом, и как она бьётся под ним, как рыбка. В паху сладко заныло.
— Хочешь, помогу тебе?
— Хочу, — сдавленно сказала она.
Антон ослабил хватку, отстранился. Достал из кармана планшет и, дивясь самому себе и где-то даже забавляясь тем, что делает, быстро написал Рябинину: «Юрий Алексеевич, зайдите ко мне через час. Будет Синицын, ещё раз обсудим поставки».
Вероятность того, что его переписку отслеживают, а её наверняка отслеживают, заставляло Кравца быть осторожным. Хватку он не терял даже в таких случаях, эти милые юные леночки вовсе не стоили того, чтобы он прокололся и снова попал в лапы следствия. Поэтому вся их переписка с Рябининым была завуалирована под деловые отношения: Юра отвечал за матчасть у Ледовского, а всё материальное обеспечение, так или иначе, шло через Кравца — тему для короткого сообщения всегда можно было найти.
Обычно, когда Антон писал: «встретимся через час» — это означало что-то срочное, причём срочное настолько, что Юре стоило подрываться сразу же, оторвав свою тяжёлую задницу от мягкого кресла. Сейчас, хоть срочного ничего не было, Рябинин, верный секретному коду, сорвётся и поспешит к нему. Что ж… несмотря на то, что они уже всё обговорили, найдётся ещё чего сказать. Во всяком случае: повторим и закрепим материал. Чего не сделаешь ради любви.
Антон убрал планшет, перевёл взгляд на всё ещё испуганную Леночку и усмехнулся. Потом опять наклонился к ней, приблизил лицо, чуть повёл носом, ощущая нежный запах юности и девичьей свежести.
— Ну не бойся, — его рука заскользила по её щеке, по шее, потом чуть ниже. — Расслабься. Юрий Алексеевич сейчас уйдёт по делам. Так что можешь спокойно возвращаться на своё рабочее место. Никто ничего не узнает. А я не скажу. Поняла?
Она судорожно сглотнула и кивнула.
— Ну и молодец, молодец. Хорошая девочка. А хорошие девочки делают что?
— Что? — чуть слышно прошелестела она.
— Хорошие девочки умеют быть благодарными, — и, видя, как она покраснела, он засмеялся и, просмеявшись, жёстко добавил. — В субботу вечером придёшь ко мне. В семь часов.
Антон назвал адрес своей резервной квартиры на триста сорок восьмом. Она покорно прошептала «хорошо», в её глупых, коровьих глазах стояли слёзы.
Всё-таки чертовски аппетитная девчонка — опять подумал он. И действительно почему бы ему и не побаловать себя. Почему бы и не побаловать…
Глава 5. Анна
— Кирилл! Тебе что было сказано делать?
— Помогать Ирине Александровне…
— Ну и? Что-то я тебя при ней не вижу. Думаешь, ты всё ещё в теплицах у себя, что можешь работать спустя рукава…
— Анна Константиновна! Да я всё сделал! Всё, что она велела. Можете сами у неё спросить!
Анна нахмурилась, бросила на него недовольный взгляд. Ругать этого мальчишку уже вошло у неё в привычку. Нет, Кирилл Шорохов был на удивление расторопным, успевал многое, но, закончив порученное ему дело, не спешил проявлять инициативу. Когда Ника работала в больнице вместе со своей волонтёрской бригадой, предпочитал торчать с ней, не сводя со своей подружки преданного щенячьего взгляда, а когда Ники не было, развлекал разговорами девчонок-медсестёр. И если Кирилла вдруг не оказывалось на рабочем месте, Анна всегда знала, где его можно найти. Вот и сейчас торчит с Катей и лентяйкой Щербаковой — гогочут так, что на другом конце больницы слышно.
В глубине души Анна испытывала неловкость и даже стыд перед этим слегка развязным пацаном, вспоминая, как отказалась им помочь, когда они — Кирилл и тот, второй мальчик, который потом погиб, — пришли к ней с рассказом о запертых на заброшенном этаже под предлогом карантина людях. Она должна была, если не сделать, то хотя бы попытаться предпринять что-нибудь, но не стала, и теперь точившее её чувство стыда Анна маскировала под привычное недовольство и раздражение.
Кирилл перешёл работать к ней в больницу совершенно неожиданно. Сначала волонтёрил вместе с Никой, ухаживал за стариками, оказывал разную посильную помощь, и как-то неожиданно выяснилось, что у него не просто получается лучше, чем у всех остальных, — у него лежит душа к их тяжёлому и не всегда благодарному труду. Намётанный глаз Анны уловил это почти сразу. Медсёстры научили его ставить уколы, делать перевязки, менять катетеры, — Кирилл схватывал всё буквально на лету. У мальчишки оказалась лёгкая рука, как у них говорили.
После очередной их волонтерской смены Анна зазвала Кирилла к себе и без обиняков спросила, хочет ли он работать в её больнице.
— Кем? — удивился он.
— Медбратом.
— А так, что ли, можно? — по лицу Кирилла расползлась глуповатая улыбка.
Так, конечно, было нельзя. Даже для работы младшим медицинским персоналом требовались знания. Должны были быть, как минимум, приличные отметки в школьном аттестате, а с этим у Кирилла Шорохова было негусто. И, тем не менее, она сказала:
— Можно.
Потом ей предстояло выдержать бой с Мельниковым, потому что принятие такого решения было совсем не в её компетенции.
— То есть, Аня, я, по-твоему, должен пойти навстречу этому юному Савельевскому протеже, — Олег Мельников зло сощурился.
— Олег, ну причём тут Савельев? — Анна устало вздохнула. — Ерунды не говори.
— Господи, да все в Башне знают, что этот мальчишка встречается с его дочкой. За дурака-то меня не держи.
— И что, ты считаешь, что Савельев не нашёл ничего лучше для друга своей дочери, чем должность медбрата? Уколы, вынос суден, гнойные перевязки, мытьё туалетов… Прямо профессия мечты, у нас ведь все стремятся этим заниматься, — в голосе Анны отчётливо послышался сарказм.
— Кто этого чокнутого Савельева разберёт, — проворчал Мельников себе под нос.
Олегу Мельникову приходилось не сладко на новом посту. По упрямству и почти маниакальной приверженности к своему делу он ничем не уступал Павлу. Чувствовалась, что каждая их встреча — это битва, и единственным объяснением того, что эти двое пока ещё не убили друг друга, было то, что сражались они в общем-то за одно и то же — за жизнь в Башне. Просто методы были разными.
Но в каких бы контрах Мельников не находился с Савельевым, перевод мальчишки из теплиц в больницу всё же одобрил, сказав предварительно, что за этого пацана она отвечает теперь лично, и если что, то виновные головы полетят без сожаления.
— И своему чокнутому Савельеву можешь так и передать! — крикнул ей Мельников уже в спину.
Анна только горько улыбнулась. Савельев может и был чокнутым, но точно не её. Хотя ещё каких-то две недели назад она чуть было в это не поверила…
Почему-то тогда, когда они шли длинными больничными коридорами, возвращаясь от Иосифа Давыдовича к ней в кабинет, когда в Пашкином угрюмом и сосредоточенном молчании она чувствовала растерянность и злость, ей начало казаться, что с каждым шагом исчезает их прошлое, то, что когда-то развело их, разделило на две параллельные жизни, и их опять потянуло навстречу друг другу — потянуло с какой-то невероятной скоростью, отчего кружилась голова, и она, чтобы не упасть, говорила и говорила, стараясь словами уравновесить Пашкину немоту.
Но всё кончилось, не успев начаться. Потому что то, что их разделяло, никуда не делось. И не могло деться. Его вина. Ее вина. То, что было невозможно, нельзя просто так стряхнуть с плеч, и пойти жить дальше.
Их встреча была лишь неловким толчком насмешливого Мироздания, которое одним движением вышибло из-под Анны костыль — её тщательно лелеемую ненависть к Павлу, то чувство, на которое Анна опиралась все четырнадцать лет, и с которым привыкла жить. Оно удерживало её на плаву, помогало держаться, и теперь вдруг, лишившись этого костыля, Анна ощущала такую пустоту в сердце, дыру размером с космос, которую и надо было бы чем-то заткнуть, да нечем.
И если бы не Ника, Анне пришлось бы совсем туго.
Анна улыбнулась, вспомнив своё первое впечатление, почти шок, когда она увидела девочку на пороге Савельевской квартиры. Внешнее сходство племянницы с её покойной сестрой, казалось, было способно сбить с ног. И вряд ли Анна бы оправилась от этого — скорее всего просто медленно, но верно сошла с ума, не в силах выдержать вернувшуюся с того света Лизу. По счастью только внешним сходством всё и закончилось. В Нике при всей её детской и восторженной мечтательности всё же не было бессознательного детского эгоизма, присущего её матери, и где-то там внутри, под хрупкой и обманчивой оболочкой скрывался твёрдый характер — бойцовский характер, доставшийся ей в наследство от отца.
С каждым днём Анна прикипала к девочке всё сильнее и сильнее. Не могла сдержать счастливой улыбки, когда Ника появлялась у неё, весёлая, шумная, растрёпанная, заражающая всех своей юной и сильной энергией (Пашкиной энергией, уж Анне ли было этого не знать), и Анна со смесью страха и восторга понимала, что она ведь любит эту девочку, любит по-настоящему, но не как сестру, и даже не как племянницу, а скорее уж как дочь, которой у неё никогда не было. Это было невозможно. Неправильно. Но это было. И Анна, смирившись с этой невероятной любовью, поняла и приняла её.
— Пойдем-ка со мной, Кирилл, — Анна махнула рукой, зовя за собой. — А вы, кумушки, — она повернулась к Кате и Наташе Щербаковой. — Тоже давайте свои посиделки заканчивайте. К Никитиной обе и быстро. Она там сегодня и так одна со сменой белья зашивается, а вы тут бездельничайте.
Кирилл Шорохов соскочил со стула, на котором сидел. От Анны не ускользнуло, что он бросил на девчонок хитрый взгляд и едва заметно пожал плечами — мол, а я что сделаю, начальство зовёт. Щербакова не удержалась, прыснула, закрыв рот ладонью, быстро опустила вниз раскрасневшееся лицо. Анна поморщилась: тоже мне герой-любовник. Конечно, мальчик — смазливый, девчонки млеют от одного его взгляда, брошенного из-под длинных пушистых ресниц, а он и рад стараться. Вот Ника узнает, чем он тут занимается в её отсутствии, мало этому мальчишке не покажется — Анна видела, и не без внутреннего удовлетворения, что в отношениях этих двоих роль первой скрипки отводится племяннице.
Она развернулась и быстро зашагала по коридору, не оборачиваясь, и так зная, что Кирилл последует за ней. Он нагнал её, пристроился рядом.
— Анна Константиновна, а вас, кстати, какая-то женщина искала.
Анна ничего не ответила.
— Немолодая такая, — продолжил Кирилл. — Странная и как будто не в себе. Она вас Анютой называла.
— Как? — Анна остановилась.
— Анютой. А что?
— Куда она пошла?
— Так… ну мы её к вам в кабинет отправили. В смысле, сказали, куда идти. А что, не надо было?
— Ничего. Все нормально, — Анна нахмурилась. Потом посмотрела на Кирилла. — Кирилл, послушай. Давай тоже вместе с девчонками иди к Никитиной. Она скажет, что делать. Иди.
И, сказав это, Анна поспешила к себе в кабинет.
В больнице полным ходом шёл ремонт, сновали рабочие, перекрикиваясь и переругиваясь, всюду торчали какие-то стремянки, банки с краской, инструменты, названия которых Анна не знала, кисти, рулоны, панельные плиты… не больница, а филиал ада. Анна порядком устала от всего этого, но, кажется, конца этим переделкам в ближайшее время точно не предвиделось. А тут еще одна головная боль.
Она точно знала, кто к ней пришел.
В Башне было не так уж много людей, кто называл её Анютой. Анна была не из тех, кто умеет выстраивать отношения, окружает себя друзьями и близкими, у неё никогда это не получалось, да она и не стремилась. Были редкие мужчины, кто в порыве страсти или в непонятной надежде на какое-то продолжение, называли её этим дурацким уменьшительным именем, которое ей не шло, было смешным и нелепым. Но они, мужчины эти, лишь промелькивали в её жизни, проходили по касательной, нередко не то, что следа — лица и имени не оставляя в памяти.
Анна отдавала себе отчёт, что её не любят, не как женщину — вообще не любят. Может быть, уважают, но чаще просто боятся. И это её более чем устраивало. С тех самых пор, как Аннин мир взорвался, разлетелся на рваные кусочки, она в принципе не искала больше любви, рассудив, что это слишком тяжёлое и неблагодарное чувство, чтобы нести его в одиночку.
Да, и был ещё один человек, кто называл её Анютой. Он, а вернее она, и ждала её сейчас в кабинете. Женщина, которой Анна доверяла, и которая однажды, нечаянно или намеренно, внушила ей надежду, за которую Анна ухватилась и держалась отчаянно и бестолково, пока мир её не рухнул в одночасье, погребя под обломками их всех — и виновных, и невиновных.
Погруженная в свои думы, Анна не заметила, как наткнулась на оставленный на дороге кем-то из рабочих мешок. Налетела, ударилась коленкой и негромко выругалась.
Вот и тогда, много лет назад, она так же споткнулась, только не о мешок — о предательство.
Анна столько раз убеждала себя, что простила этих двоих, что даже сама в это поверила. Но в глубине души продолжала жить обида — обида отвергнутой женщины — и с этой обидой уже сложнее было смириться.
Она зло поморщилась и потёрла ушибленную коленку. Её мысли, сделав очередной виток, опять вернулись к женщине, которая сегодня пришла к ней в надежде на помощь, хотя Анна вряд ли смогла хоть что-нибудь сделать. И причиной было не Аннино нежелание помогать, не Аннина злость за напрасные надежды и завышенные ожидания того, что и случиться-то не могло и не случилось, не детские обиды, уютно гнездящиеся в глубине души — ничего такого Анна не испытывала к этой женщине. Злилась она на себя и только на себя. На свою доверчивость. На своё смешное и неуклюжее желание.
Аннина память порвалась на кусочки, разноцветные лоскутки, разъехалась, и в прорехах появилось размытое лицо красивой смеющейся женщины, запрокинутое вверх в весёлом смехе, и слова, лёгкие, обещающие счастье: «Анюта, да Паша Савельев глаз с тебя не сводит, уж поверь моей женской интуиции, девочка, поверь. Мы ещё станцуем на вашей свадьбе, вот увидишь…».
Станцевали они на свадьбе, да. Только не на её…
Анна остановилась перед дверями своего кабинета. Вздохнула и решительно потянула ручку на себя.
Женщина, сидевшая спиной, при звуке открывающейся двери, вскочила. Повернула к Анне заплаканное, состарившееся лицо, на котором всё ещё проступали следы былой красоты.
— Анюта! — она шагнула навстречу, чуть покачнулась, но удержалась на ногах. Протянула к ней руки, но тут же безвольно опустила и сама сгорбилась, стала чуть меньше ростом. И по-прежнему не сводя воспалённых глаз с Анны, прошептала одними губами. — Анюта, спаси Бориса. Спаси моего мальчика. Поговори с Павлом. Ты — единственная, кого он послушает…
Глава 6. Сашка
Сашка считал, что ему невероятно повезло.
Когда Кравец ушёл, оставив Юрия Алексеевича в одиночестве в гостиной, Сашка уже решил, что совсем пропал. Он не знал, сколько прошло времени, полчаса, час, но понимал, что, как не оттягивай неизбежное, оно всё равно наступит. Вернётся горничная и выдаст его. Или придут Наталья Леонидовна с Оленькой. Без разницы — в любом случае он не может стоять за этой чёртовой портьерой вечно. Или может?
Мысли Сашки лихорадочно метались. От «выйти и во всём честно признаться Рябинину» до «дождаться ночи и попытаться выскользнуть незамеченным». Все варианты, которые услужливо подсовывал ему мозг, были плохи.
«Нет, ну в самом деле, — говорил себе Сашка. — Что такого страшного случится, если я выйду и скажу Юрию Алексеевичу, что всё слышал. Ведь, не убьют же они меня?». И тут же содрогался, вспомнив, что Кравец и Рябинин, как раз и обсуждали, деловито и хладнокровно, убийство генерала Ледовского, Вериного деда, человека, далеко не последнего в их Башне. И если им ничего не стоит убить Ледовского, у которого в охране человек сто (Сашка считал, что не меньше), то, что для них какой-то там пацан — прихлопнут и не заметишь. Или будешь всю жизнь повязан по рукам и ногам. Хотя… разве он и так не повязан…
После того, как тогда, в кабинете следователя ему обрисовали подробно, что от него ждут, Сашка, как бы это абсурдно не звучало, даже воспрял духом. В любом случае, если он и завербован, то на этот раз теми, кто стоит у руля, а такой расклад получался всё-таки менее опасным, чем, если бы это было наоборот. И вот теперь выясняется, что всё немного не так, как выглядело до сегодняшнего дня. И то, о чём он докладывал Рябинину о Кравце (а Сашка делал это регулярно), неминуемо становилось известно самому Кравцу, и, следовательно, если вся их оппозиция однажды одержит верх, то… Что следует за этим «то», Сашке думать не хотелось. Хотя, стоя за портьерой и ощущая боль в затёкших ногах, его всё же больше волновало будущее в краткосрочной перспективе, которое тоже, судя по всему, было отнюдь не радужным.
Сашка уже совсем было собрался с духом, чтобы выйти из своего укрытия, как вдруг услышал, что Юрий Алексеевич, до этого мерно сопевший в своём кресле, вдруг завозился и даже негромко выругался.
Видеть Сашка его не мог — портьера была плотной, но он отчётливо слышал, как Рябинин поднялся и, тяжело ступая, куда-то пошёл. Сашка решил, что вглубь квартиры, может, в спальню, но почти сразу же, вслед за шаркающими шагами Юрия Алексеевича, хлопнула входная дверь. Сомнений быть не могло. Дверь рябининских апартаментов была тяжёлой, массивной (Оленька как-то вскользь упомянула, что она сделана из настоящего дерева, обитого прочным композитным материалом), и её вообще редко кому было под силу удержать. Поэтому хлопала дверь от души, и звук, резкий, закладывающий уши, эхом разносился по всей огромной квартире, отзываясь бряцаньем хрустальных подвесок на вычурной люстре в гостиной Рябининых и надрывным стоном тонкостенных фужеров за мутным стеклом старинного шкафа из красного дерева с украшенными детальным орнаментом золотыми ручками.
Сашка, было подумал, что вернулась горничная. Эта девчонка, как и многие, не справлялась с тяжёлой дверью, отчего регулярно получала выговоры от Натальи Леонидовны. Сашка не раз и не два становился свидетелем того, как Оленькина мать устраивает выволочки своей прислуге. Но прошло несколько минут, а в апартаментах было подозрительно тихо.
«А вдруг всё-таки Рябинин ушёл?» — подумал Сашка, не в силах поверить своей удаче, и, набравшись храбрости, вдохнув в себя побольше воздуха, решительно вышел из-за портьеры.
Гостиная была пуста. Сашка, понимая, что мешкать не стоит, быстро юркнул в прихожую, ещё раз с облегчением выдохнул, увидев, что и там никого нет, и почти бегом покинул квартиру Рябининых.
На его счастье, эта квартира, как и все остальные на верхнем уровне, запиралась на электронный замок — чтобы открыть дверь снаружи требовалась магнитная карта-пропуск, а изнутри достаточно было нажать на кнопку в стене. Так что выйти из квартиры труда не составило, а дверь автоматически захлопнулась, как только он оказался за пределами апартаментов. Сашку мало заботило, что подумает горничная, вернувшись домой, он вообще о ней не думал. И об Оленьке, которая будет ждать его сегодня, он тоже не вспоминал. А вот что его теперь действительно волновало и тревожило, так это то, что ему делать с той информацией, которая не предназначалась для его ушей, но которая вдруг стала ему известна.
Пусть сами разбираются, это их дело, их дрязги, их интриги и их борьба за власть. Его это не касается и не может касаться никоим образом. Кто он такой? Всего лишь студент. Стажёр административного управления. Может и честолюбивый, но его амбиции более чем скромны, он не претендует ни на что такое. Самое оптимальное, если его вообще не будут трогать. Оставят в покое…
Так или примерно так думал Саша Поляков, сидя на кровати в своей тесной комнатке.
Но чем больше он думал, тем больше понимал, что невольно, по собственной глупости и в результате стечения обстоятельств, он уже забрался так далеко, что отсидеться в стороне не удастся.
«Нет, ну в самом деле? — спрашивал он себя уже в который раз. — В самом деле, никто же не знает, что я слышал о готовящемся покушении на Ледовского. Откуда? Кравец же не человек-рентген, чтобы понять, что я прятался за той портьерой. А если? Да нет же!»
Сашка вскочил с кровати и заметался по комнате. Наткнулся на стул, охнул, в сердцах отпихнул его ногой. Остановился, обхватил руками голову и понял, что ещё немного и взвоет. Хотя, если бы это помогло, то он, пожалуй бы, и взвыл. Только не поможет ведь.
— Нет, Кравец не может знать, что я всё слышал, — сказал Сашка вслух. — Не может. Откуда? А раз так, то и бояться нечего. Я просто никому не скажу и всё.
Эта простая мысль, вдруг пришедшая ему в голову, удивительным образом успокоила его. Сашка даже улыбнулся, вернее попытался улыбнуться. Он никому не скажет, попытается выбросить всё из головы, как плохой сон, и будет жить дальше. Дальше… «А потом генерала убьют», — ласково сказал внутренний голос.
— Ну и что? — возразил Сашка вслух, не обращая внимания на то, что разговаривает сам с собой, и, совершенно не думая о том, что со стороны это выглядит дико.
— Ну и что? — повторил он. — Мне-то что с того?
Мысли сами собой перескочили на Веру Ледовскую. Перед глазами замаячило её лицо, которое можно было бы назвать красивым, если бы не надменный, чуть выдвинутый вперёд подбородок и колкие упрямые глаза. Вера всегда его ненавидела и презирала, и, если б не Ника… Чёрт, Ника Савельева… Внутренний голос, поймав его на этой мысли, тут же насмешливо отозвался: «А потом уберут и Савельева».
— Да хоть сто Савельевых, — Сашка это почти выкрикнул, но уже без прежней уверенности в голосе.
И его внутренний оппонент (кто он? возможно, совесть) громко захохотал.
Сашка почувствовал себя бесконечно одиноким. Когда-то у него были друзья, и пусть некоторые из них ему не сильно доверяли, как та же Вера, но ведь остальные-то вполне. Марк Шостак. Или Митя Фоменко (старший из братьев, Лёнька, с ним всё же держался несколько настороженно). И Ника… У него была Ника. И она всегда принимала его сторону. А теперь…
Теперь у него есть Оленька, девушка, к которой он ничего не чувствует, не может ничего чувствовать, и в доме Рябининых ему отводится роль комнатной собачонки, которую можно почесать за ушком, а надоест, так пнуть ногой — не жалко.
Сашка закрыл глаза и представил красивое, с безупречным ровным румянцем Оленькино лицо. Кукла, фарфоровая кукла, у них в музее в Башне такие были. Непонятно только зачем их там держали, ведь в музее были собраны знаковые вещи, призванные установить связь с ушедшей под воду землёй и с теми историческими эпохами, которые оставили свой след. А что такого знакового в фарфоровых куклах? Может быть, какие-то из них принадлежали первым поселенцам, а потом их сдали в музей. Наверняка так и было. Скорее всего, эти фарфоровые красавицы с круглыми и пустыми голубыми глазами украшали чьи-то гостиные на верхних этажах, восседали надменно за стеклянными дверцами элегантных сервантов и шкафов-витрин.
Теперь, после знакомства с Рябиниными, Сашка понимал, что на верхних уровнях жизнь отличалась от того, что было внизу, в разы. Все эти огромные, под завязку забитые антиквариатом квартиры, буфеты и комоды из цельного массива дерева, обитые бархатом диваны, подсвечники и канделябры, мягкие пуфики, оттоманки на кривых ножках и кровати с коваными спинками, приятный на ощупь текстиль, шёлковые декоративные шнуры, изящно подхватывающие занавески, личные библиотеки со шкафами, где на переплётах книг, которые вряд ли кто читал, золотом сверкали тиснёные буквы, часы на бронзовых слонах-подставках, фарфоровые безликие пастухи и пастушки — все эти мелочи и не мелочи прямо кричали об особенности и исключительности их владельцев. Но ведь не все они здесь наверху были такими, не все…
Оленькино красивое лицо, стоящее у него перед глазами, дёрнулось, пошло рябью, и сквозь него, чётко и уверенно проступило другое — не такое красивое, с неправильными чертами, с большим, растянутым в улыбке ртом и чуть вздёрнутым носом, тонкое и узкое, усыпанное золотом веснушек — Никино лицо. Живое и смеющееся.
Сашка открыл глаза, постоял, пытаясь отогнать от себя прочь дурацкие навязчивые мысли, а потом обессиленный опустился на кровать.
Он должен пойти к Савельевым. И всё рассказать. Всё, что слышал. Нике рассказать — она поймёт. Даже несмотря на то, что между ними произошло, у Сашки отчего-то не возникало никаких сомнений, что Ника его выслушает. Выслушает и… поможет.
Она была дома. Открыла ему дверь, и Сашка, уже привыкший к затхлости Рябининской роскоши, почувствовал, как его сбивает с ног — свет, и яркое, рвущееся на свободу солнце, и свежесть, и огромное пространство ничем не загромождённой Савельевской гостиной-прихожей, и Никина открытая улыбка, не картинно-выхолощенная, тысячу раз отрепетированная, а живая и настоящая и оттого может чуть некрасивая, но против воли притягивающая взгляд.
— Это ты? — улыбка на её лице погасла, а большой рот скривился, расползся в гримасе презрения и разочарования. Она явно ждала не его, и её улыбка предназначалась другому, и Сашка догадывался, кому.
Ника загородила ему вход, словно не желая, чтобы он проходил. На её лице проступили неровные красные пятна, как всегда, когда она нервничала, и она сказала быстро и зло:
— Что ты здесь делаешь? Чего припёрся?
Сашка опешил. Непонятно, чего он ждал. Что его примут здесь с распростёртыми объятиями? Что за нелепая уверенность?
— Ника, здравствуй, — он неловко поздоровался, пытаясь собрать воедино рассыпавшиеся слова, которые он заготовил, пока шёл сюда.
— Что тебе надо? Какого чёрта? Ты дверью что ли ошибся?
— Ника, я…
— Адрес забыл, да? — она презрительно сощурилась. — Своей новой подружки. Хочешь, подскажу? Уж, извини, отвести туда сама не смогу, но расскажу, как добраться. Прямо подробно распишу, чтобы ты больше не заплутал опять ненароком.
— Ну зачем ты так? — сказал он и тут же прикусил язык. Этого говорить, явно, не стоило, потому что Ника тут же взвилась.
— Что так? Ну? Что, мне надо было обрадоваться, на шею, может, скажешь, ещё броситься тебе от превеликой радости. Наконец-то Сашенька пришёл, почтил меня своим присутствием. Да ты вообще никто! Пустое место! Давай проваливай к своей новой подружке, вы друг друга стоите.
Сашка стоял, как оплёванный. Всё, что Ника сейчас говорила, вернее, выкрикивала ему в лицо, было справедливо. И он это заслужил. И тем не менее, именно такого он от неё не ожидал. Сашка покраснел, но всё равно попытался прорваться через поток её злых и обидных слов.
— Мне нужно поговорить с тобой…
— А мне не нужно. Мне вообще от тебя ничего не нужно. Думаешь, я тебя любила что ли? Да? Так ты думаешь?
— Ника, я…
— Да ты мне никогда и не нравился по-настоящему. Можешь считать наши с тобой отношения актом доброй воли с моей стороны. Очень доброй воли.
Она деланно расхохоталась, глядя Сашке прямо в лицо. Он понимал, она просто мстит ему за то унижение, что испытала, пытается сделать больно, и у неё получается.
— Прости меня, пожалуйста, — пробормотал он.
— Покаяться что ли пришёл? Напрасно. Мне твоё раскаяние не нужно. Иди кайся в другое место. А ещё лучше, — она криво усмехнулась. — Делом докажи, что ты не последний мудак.
— Каким ещё делом? — он вконец растерялся.
— А я почём знаю каким. Вон иди сплавай на заброшку, поднимись на самый верх и сбросься вниз головой, чтоб наверняка.
— Ника, ты так меня ненавидишь, что вот даже так…
— Да как так? — зло выкрикнула она. — Как так? Ты что не знаешь, какие дела можно делать, кроме как доносить на всех? Что, у нас в Башне дел мало? Сейчас все, и старшеклассники, и студенты, волонтёрами записываются к Анне в хоспис. Там работы невпроворот, там сейчас ремонт… а ты! Я что-то тебя в списках записавшихся не видела…
— Ника, ну если ты хочешь, я запишусь…
— Ничего я от тебя не хочу, — она потянулась к двери, давая понять, что разговор окончен, и он понял, что она сейчас просто захлопнет дверь перед его носом, а он даже не успел сказать то, зачем сюда пришёл.
— Ника, погоди, — он схватил её за руку.
— Руку моей дочери отпустил.
Сашка не заметил, как из-за Никиной спины вырос Савельев. Он смотрел на Сашку ровным, словно бы начисто лишённым каких-либо эмоций взглядом, и только по ходившим желвакам на его резких скулах угадывалось, что он в бешенстве. Савельев сделал шаг навстречу и тихим, звенящим от ярости голосом сказал:
— Вон пошёл отсюда, гадёныш.
Глава 7. Павел
Руфимов спал, уронив голову на стол, спал настолько крепко, что даже не проснулся на звук открываемой двери. Впрочем, Павел старался не шуметь. Он знал, что Марат у себя, и знал, что тот наверняка спит, похоже, у него уже вошло в привычку — засыпать на рабочем месте.
Павел тихонько пододвинул к себе кресло и сел, по-прежнему не отрывая глаз от Марата, от копны его иссиня-чёрных волос. Кресло негромко скрипнуло, проседая под массивной фигурой Павла, но Марат даже не пошевелился. Руфимов вообще на сон никогда особо не жаловался (Павел ещё в юности удивлялся, что спать его друг может хоть стоя), а сейчас, когда из-за свалившейся на него груды забот, Марат, казалось, дошёл до крайней степени усталости и физического истощения, ему ничего не стоило вырубиться вот так, прямо за рабочим столом, и, если б не будили, он готов был спать хоть целые сутки. Но будить было надо. Павел вздохнул.
На удивление этот лёгкий вздох произвёл эффект будильника. Марат дёрнулся, медленно приподнял голову, посмотрел на Павла мутным взглядом. Запустил правую руку в спутанные чёрные волосы, со всей силы поскрёб голову пятернёй. Потом перевёл глаза на висевшие на противоположной стене часы и крепко выругался.
— Легче стало? — поинтересовался Павел.
Руфимов проигнорировал вопрос. Медленно поднялся из-за стола, не обращая внимания на Павла, дошаркал до шкафа, открыл дверцу, достал оттуда бутылку воды, отвернул крышку и буквально присосался к горлышку. Утолив жажду, он наконец повернулся к Павлу.
— Чего так рано припёрся?
Павел тоже пропустил его вопрос мимо ушей и, осмотревшись вокруг себя, произнёс:
— Распорядился бы тогда диван здесь поставить что ли.
— Да пошёл ты.
Марат потянулся, разминая затёкшие спину и плечи.
Оставаясь вдвоём, без других членов Совета и без подчинённых, они как будто снова превращались в двадцатилетних парней, простых инженеров с северной электростанции. И не было этой давившей на плечи ответственности, неподъёмных обязательств — была только их юность, и море, и злой северный ветер. Марат не скупился на солёные шуточки, а Павел охотно их подхватывал. Но сегодня Руфимову было не до шуток, похоже, он дошёл до своей крайней точки. Павел посмотрел на мятую, несвежую рубашку Марата, на расстёгнутый ворот и закатанные по локоть рукава.
— Чего смотришь? Пуговица на манжете оторвалась, вот я и…
Павел пожал плечами.
— Слушай, Марат, давай уже перевози наверх Сашку. Ну не дело это, ты тут, она там.
— Не хочет она, — Руфимов нахмурился, уселся за стол и тяжело подпёр голову руками. — Сам знаешь её ослиное упрямство. Упёрлась и ни в какую.
Павел знал. Упрямство, по ходу, было фамильной чертой Руфимовых.
После назначения на пост Главы Совета, отдавая себе отчёт в шаткости своего положения, Павлу кровь из носу нужны были наверху свои люди. Одного Ледовского было недостаточно. «У тебя, папка, теперь должен быть свой кабинет министров», — смеялась его дочь. Но смех смехом, а если в критической ситуации ему не на кого будет опереться, то чёрт его знает, что может быть.
Поэтому Марата он перетянул наверх чуть ли не в приказном порядке. Объединив наконец-то сектор систем жизнеобеспечения и энергетический сектор и устранив тем самым искусственное разделение, существовавшее бог знает с каких пор, Савельев поставил Руфимова руководителем вновь сформированного подразделения, сняв с должности начальника станции. Марат от такого назначения чуть не взвыл — без своей драгоценной станции он не мыслил жизни. Он не работал там, он ею жил. Станция привязала к себе всех Руфимовых: Сашку, упрямую жену Марата; сына, как две капли воды на него похожего, который по окончании учёбы пришёл на станцию инженером и которому Руфимов не давал спуску; его невестку, невысокую крепкую девчонку, вошедшую в семью Руфимовых недавно, но уже обзаведшуюся знаменитым Руфимовским характером. Эти чертовы Руфимовы, казалось, рождались и умирали на станции, под рёв волн и бесконечный гул турбин.
Павел Савельев чувствовал себя последним гадом, насильно отрывая Марата от его любимой работы, но другого выхода он не видел.
— Слушай, да поставь ты на это место Вадика Полынина, — чуть не плача, говорил Руфимов.
Но Павел был непреклонен. Бестолковый и трусливый Полынин был ему тут не нужен. Ему был нужен Марат. С его опытом. С его честностью. С его преданностью. И Марат это понял и смирился.
Хуже обстояло дело с Сашкой, женой Руфимова. Она наотрез отказывалась покидать свой семьдесят четвёртый уровень, обжитую квартиру и перебираться наверх. Марат, не в силах переспорить свою упрямую супругу, мотался между этажами, и частенько, не успевая на последние лифты, развозившие работников по домам, просто засыпал у себя в кабинете, уткнувшись усталым лицом в согнутые в локтях руки.
— Ты бы хоть ко мне ночевать приходил, — Павел смерил Марата пристальным взглядом. — Посмотри на себя, на человека не похож.
— Да ну… у тебя дочка… чего я тебя стеснять буду, — Руфимов привычно заупрямился.
— Дурак, — выругался Павел. А потом, без перехода, резко спросил. — Так, чего, Марат, как думаешь, там ошибки быть не может?
Руфимов сразу понял, о чём спрашивает Павел. По-прежнему не отрывая тяжёлых кулаков от щёк, покачал головой.
— Нет, Паша. Всё чётко. Я вчера сам два раза перепроверял.
— И?
— Если тенденция будет сохраняться, через две, максимум через три недели придётся расконсервировать.
— Так быстро?
— Сам понимаешь, медлить нельзя. Опоздаем, и будет нам здесь всем крышка.
Они оба замолчали. В воцарившейся тишине слышно было, как мерно тикают механические часы.
— Ладно, — Павел первым нарушил молчанье, встал с кресла. — Пошли. У меня душ примешь и переоденешься в чистое. А по дороге ещё поговорим.
— Поговорим, — эхом отозвался Руфимов, поднимаясь вслед за Павлом.
Павел полусидел-полулежал на диване, прикрыв глаза, убаюканный мерным шумом льющейся воды, доносившимся из ванной — Марат принимал душ. Было в этом звуке что-то такое успокаивающее, оттесняющее на задний план тревогу и волнения последних дней.
«Надо бы мне самому поговорить с Сашкой, — подумал Павел, вспомнив про упрямую жену друга. — Ну в самом деле доведёт своим упрямством мужика. Он и так с лица спал, отощал — штаны скоро свалятся».
Руфимов был из тех людей, которые в азарте работы забывали обо всём на свете, в том числе и о том, что надо бы ещё и жрать по-нормальному, а не на ходу перекусывать. Александра, зная о такой особенности мужа, всегда тщательно следила за его рационом, но сейчас, обиженная и на мужа, и на него, Павла, за то, что перетащил Руфимова наверх, она изо всех сил делала вид, что то, что Марат скоро превратится в тень, её никоим образом не касается.
«Вот упрямая баба», — улыбнулся про себя Павел. Улыбка вышла весёлая, не злая. Он знал их обоих — и Марата, и Сашку — сто лет, и уже привык к их иногда очень непростым отношениям.
Павел закинул руки за голову, потянулся. «Завтра же поговорю с Сашкой, — сказал он себе, — Всё равно завтра так и так внизу буду на станции…». Он осёкся. А стоит ли? Теперь, после вновь открывшихся обстоятельств. Сколько там осталось примерно по подсчётам Марата? Две, максимум три недели? И, если Марат прав, значит, через три недели его придётся отправлять вниз. Павел и сам предпочёл быть в это время там, но это уже вряд ли.
По лицу Павла пробежала тень.
Всю свою сознательную жизнь он ждал этого события, радостного, вселяющего надежду, не веря и одновременно страстно желая, чтобы это случилось при его жизни. И вот мечта, в чём-то детская и наивная, сбылась, а он оказался к этому не готов. Вернее, ему стало страшно. Страшно от того, что он не справится. Облажается. Не вытянет. Потому что сейчас он — один. Конечно, есть Марат Руфимов, но одного Марата мало. А вот тот, кто ему был нужен больше всего, того уже нет. Ни рядом. Ни на этом свете…
О Борисе Павел старался не думать, получалось, конечно, плохо, но если постоянно переключаться с одной рабочей проблемы на другую, то на Бориса, к счастью, времени не оставалось. Да и с каждым днём лицо друга всё больше и больше выцветало и блёкло в памяти.
Последний раз он видел Бориса где-то спустя месяц после ареста или чуть больше — это когда Павел навестил его в тюрьме (чёрт, какое нелепое слово — «навестил»). Литвинов был в своём репертуаре, даже зная о своей участи, не желал сдаваться. Да и он сам хорош, вспылил как мальчишка, приложил в порыве злости Борьку башкой о стену. Продуктивно они тогда поговорили, ничего не скажешь.
А больше Павел туда не приходил. Зачем?
Он знал, что нужно будет поставить свою подпись под смертным приговором Литвинову, и он знал, что он это сделает. Да, это далось ему нелегко. Да, для этого потребовалось собрать всю свою волю в кулак, вспомнить всё, до мельчайших подробностей, все события тех дней, когда он, обезумевший от страха за свою дочь, метался, бросался на стены, готов был уступить Борису во всём, лишь бы тот отпустил его девочку. Отпустил живой. И именно эту злость, этот страх Павел призвал себе на помощь, когда окончательно и бесповоротно обрекал Литвинова на смерть. Потому что все остальные грехи, которые были в активе Бориса — смерти людей, фальшивый карантин, производство и сбыт наркоты — всё, что неминуемо вело его друга на эшафот, всего этого было навалом и на его, Павла, совести. В конце концов, как верно заметил Борис, на его руках было не меньше крови. И, по сути, свои грехи он мог смыть только смертью Литвинова. Так что выбора у Павла особого не было. Но совесть точила…
И, может, именно совесть, а, может, и какое другое чувство пригнали его пару дней назад к дверям квартиры Бориса.
В тот день он пришёл домой с работы чуть раньше. Но, едва переступив порог, услышал знакомые голоса: высокий мальчишеский и тонкий, звенящий — Ники. Этим двоим было весело, легко, как бывает всегда, когда ты юн и здоров, и весь мир лежит перед твоими ногами.
Павел не стал проходить дальше, постоял в прихожей, прислонившись к стене, против воли ловя игривые нотки в голосе дочери, звуки подозрительной возни и испытывая противоречивые чувства. Где-то в глубине души он отказывался признавать, что его маленький рыжик повзрослел, и он, увы, перестал был единственным мужчиной в жизни своей дочери. И чувствуя свою неспособность справиться с этим раздираемым изнутри противоречием, Павел решил уйти. Однажды он привыкнет к этому вновь возникшему обстоятельству в лице чужого девятнадцатилетнего мальчишки, а пока… пока надо постараться просто не мешать.
Стараясь не думать о том, чем сейчас занимается дочь со своим дружком Кириллом, Павел спустился вниз. Хотел было пойти прогуляться в парке — бездумная ходьба по извилистым, тщательно проработанным дизайнерами Башни ещё сто лет назад дорожкам, успокаивала и приводила мысли в порядок. Но вместо этого, постояв какое-то время перед входом в зелёную зону этажа, перед ровно постриженными кустами и разбитыми в фальшиво-хаотичном порядке цветниками, Павел вздохнул, развернулся и направился в обратную сторону, медленно двигаясь широким коридором. «Может, перекушу в ресторане», — мелькнула мысль, и Павел был уже почти уверен, что так и сделает, но ноги сами собой вынесли его к дверям Борькиного жилища. Очнулся он, собственно, на пороге квартиры бывшего друга, почти нос к носу столкнувшись с Татьяной Андреевной, мамой Бориса.
Невысокая, хрупкая, с сухими и усталыми глазами, она смотрела на Павла без ненависти и злости. Более того — в её глазах Павел увидел сочувствие и, как бы это абсурдно не звучало, понимание. В этой женщине, малообразованной и когда-то вульгарно и неприлично красивой, которую судьба случайно забросила с нижних этажей в хрустальный мир избранных, до сих пор было то, что Павел всегда подсознательно искал в своей матери. Искал всю жизнь. И не находил.
Она действительно была особенной, Борькина мама. И дело было даже не в её простоте и естественной, природной доброте, которая сквозила во всём: в тёплой улыбке, в словах и жестах, дело было в любви — той материнской любви, которой были лишены они оба, и он, и Анна. Потому что Аннина мама умерла, а его… его мать, если и любила, то какой-то своей,
И потому, не случайно и Пашка, и Анна инстинктивно, ведомые природной детской потребностью пусть в чьей-то, пусть в чужой ласке и нежности, потянулись к этой женщине, а она, не столько по причине широкой своей души, сколько повинуясь древнему материнскому инстинкту (наверно, так делает самка любого животного, видя чужое брошенное дитя), приняла их и согрела.
Звук льющейся в душе воды стих.
Павел вздрогнул, с усилием прогоняя из своей головы образ невысокой и как-то очень быстро постаревшей женщины в чёрном траурном платье, смотревшей на него с горьким сочувствием, сердито поморщился и непроизвольно сжал кулаки.
— Пашка! — донёсся из глубины квартиры крик Марата. — Ты мне рубашку чистую обещал!
— А? — Павел обернулся на звук голоса и поднялся. — Погоди. Уже несу…
Глава 8. Кир
Несмотря на то, что работы в больнице всегда было много, а Анна Константиновна постоянно его шпыняла, работать здесь Киру нравилось. Однажды поймав себя на этой мысли, Кирилл Шорохов удивился и даже немного растерялся. В его прежней жизни словосочетание «любить свою работу» вызвало бы у Кира припадочный смех, смешанный с презрением, но так это в прежней жизни.
Вряд ли Кирилл понимал, как он изменился — в стремительном калейдоскопе дней ему некогда было остановиться и задуматься, да он и не хотел. Ветер перемен подхватил его, закружил, увлёк за собой, подарив ему незнакомое доселе чувство, название которого Кир так и не решался произнести вслух.
— Неужели остепенился пацан, повзрослел… даже не верится.
Кирилл вернулся с полдороги за ключами, которые забыл дома. Заскочил, схватил висевшую здесь же в коридоре на крючке связку, но остановился, услышав, что родители обсуждают его. Они ещё не ушли на работу, это Кирилл теперь убегал раньше всех — смена в больнице начиналась рано.
— Как подменили нам сына, Люба.
Мать негромко вздохнула.
— Ну опять завздыхала, — рассердился вдруг отец. — Да, влюбился парень. И что? Радуйся, что не в шалаву какую-то. Приличная девушка, да ещё и какая!
— Вот именно — ещё и какая. Ровню, Ваня, себе надо искать, ровню. А так… Ну вот зачем он ей, а? Зачем?
Кир неожиданно разозлился. Выскочил из дома, не желая дослушивать, что там мать скажет дальше, нарочито громко хлопнул дверью — пусть знают, что он всё слышал!
Конечно, то, что озвучила мать, так или иначе всплывало и в его голове. Оставаясь с Никой наедине, зарываясь лицом в её пахнущие цветами мягкие волосы, ощущая руками её жаркое тело и получая от неё даже больше, чем то, на что рассчитывал, его иногда всё же охватывал безотчётный страх, что всё это происходит не с ним. Что её руки, губы и голос не более, чем сон, химера, болезненный сладкий кошмар, который вот-вот разлетится на миллион острых, впивающихся в сердце осколков.
Но то, что мать сейчас произнесла вслух те слова, которые его подсознательно тревожили и не давали покоя, вывело Кира из себя.
В больницу он примчался злой и почти сразу же наткнулся на Нику. Она умело распоряжалась, направляя прибывших ребят по местам. Организаторскими способностями бог её не обделил. Она договорилась с учебным руководством и всё волонтерское движение сумела построить так, чтобы в больнице постоянно время кто-то был. Поэтому и сейчас, несмотря на будний день и ранний час требуемая группа студентов была доставлена, и Ника негромким, но чётким голосом зачитывала составленные старшей медсестрой разнарядки.
Увидев Кира, Ника радостно замахала ему рукой. Её большой рот растянулся в счастливой улыбке. Кир, всё ещё злясь то ли на слова матери, то ли на самого себя, не ответил на приветствие девушки, отвернулся и зашагал в раздевалку.
В раздевалке он быстро разделся, стянул с себя футболку, и, сердито пыхтя, принялся натягивать форменные штаны. И уже застегнув молнию на ширинке и пытаясь просунуть, чертыхаясь вполголоса, пуговицу в несоразмерно маленькую петлю, он вдруг почувствовал, как кто-то, подойдя сзади, обхватил его за талию горячими руками.
— Кирка, ты чего сегодня какой злой? — Ника, а это была она, уткнулась холодным носом в его голую спину.
— Здесь, между прочим, мужская раздевалка и сюда нельзя, — сказал он, не оборачиваясь.
— А мне можно.
Она ещё крепче прижалась к нему, и он против воли почувствовал поднимающееся откуда-то изнутри желание.
— Ника, — сдавленно прохрипел он.
— Ага.
Её руки заскользили по его животу, опустились ниже. Не в силах больше бороться с самим собой, Кир резко обернулся, притянул девушку к себе, нашёл губами её смеющийся рот и жадно впился.
— Ты хоть раздевалку изнутри закрыла? — прошептал он, на минуточку отрываясь от неё.
— Не-а, — и поймав его испуганный взгляд, заливисто расхохоталась. В серых глазах запрыгали хитрые смешинки. — Конечно, закрыла, дурачок…
Они шли по больничному коридору, держась за руки. Кир уже забыл про подслушанные утром слова матери, они не имели никакого значения, вообще никакого, ведь Ника была с ним. Ни с одной ещё девчонкой на свете ему не было так хорошо, настолько, что хотелось петь и орать что-нибудь дурацкое во всё горло.
Он обернулся и столкнулся с её счастливым взглядом. Ника и Кир сами не понимали, как так получается, что они почти всегда, не сговариваясь, поворачивали свои головы друг к другу разом, одновременно. Этот факт их необычайно забавлял, и каждый раз они громко и от души смеялись, словно не было в мире ничего смешнее, чем внезапно натолкнуться на взгляд другого — взгляд, полный восторга и нежности.
Они засмеялись и на этот раз, и Кир крепко сжал рукой её маленькую горячую ладошку.
— Хватит уже меня смешить, — сказала она, притворно выдёргивая руку.
— Я? — деланно удивился Кир. — Очень надо.
Он отвернулся, шутливо наморщившись, и почти сразу же его глаза выхватили из стоявшей поодаль стайки ребят человека, которого он уж никак не ожидал здесь увидеть.
— А этот гандон что тут делает? — Кир остановился, словно наткнувшись на невидимую преграду.
— Кто? — Ника тоже притормозила, инстинктивно поворачивая голову в ту сторону, в какую смотрел Кир. — А… это… Пришёл вместе со всеми, волонтёром.
— Волонтёром? Он носа сюда не показывал вообще ни разу, а тут вдруг волонтёром.
— Кир, ну чего. Сердишься что ли? — Ника смущённо посмотрела снизу вверх.
— Да очень надо… из-за какого-то дерьма. Сейчас пару раз туалеты помоет, сам отсюда свалит, а ещё лучше… — Кир отпустил Никину руку и решительно двинулся навстречу высокому худощавому блондину, который топтался чуть в стороне ото всех остальных, явно смущаясь и не зная, чем себя занять.
— Погоди, Кир, ты куда?
Ника забежала вперёд и встала, преградив ему путь.
— Пойду скажу, чтобы сваливал отсюда по-хорошему. Ему тут не рады.
— Кирилл, — Ника потопталась на месте. — Кирилл. Это я его позвала.
— Ты? Какого…
— Так получилось. Когда он к нам пришёл…
Кир злился. Молчал, старался не смотреть на Нику и на этого… на этого тоже. Но его глаза помимо воли раз за разом утыкались в Никиного бывшего, слизняка Полякова. Тот отошёл ото всех остальных и встал, чуть облокотившись спиной о стену. Кир видел, Поляков тоже старался не смотреть в их сторону. Казалось, он уже успокоился, перестал топтаться на месте, то засовывая руки в карманы брюк, то снова доставая их, и лишь небольшой румянец на его бледных щеках выдавал его нервозность и растерянность.
— И этот ещё сегодня сюда по кой-то фиг припёрся, — громко, не заботясь о том, что её услышат, а может и желая быть услышанной, заявила Вера Ледовская, проследив за взглядом Кирилла. Она с Марком и братьями Фоменко тоже были здесь — вся их компания старалась приходить в больницу вместе.
— Вера, не начинай, — жёстко перебила её Ника. Эти стальные нотки — отцовские — нет-нет, да и прорывались в её голосе.
— Чего не начинать? Вы о чём?
Это подошла Катя, медсестра. Она, как обычно улыбалась, и ямочки на её круглом лице становились ещё заметнее и веселей.
— Так, — Ника махнула рукой.
— Ну раз так, то… — Катя не договорила, уткнувшись в папку, которую держала в руках. — А кто тут у вас Поляков? Мне Ирина Александровна сказала, что это новенький, поэтому надо его в курс дела ввести для начала.
— Вон этот урод стоит, — Вера презрительно мотнула головой в сторону Саши Полякова. Разговаривали они громко, и, несомненно, тот всё слышал.
— Где? — завертела головой Катя.
— Вон, справа. Гнида бледная.
— Вера, ну ты… может, правда, хватит? — Марк Шостак растерянно оглядел друзей. Стоявший рядом Лёнька презрительно ухмыльнулся, а Митя покраснел, как краснел всегда — от смущения или от несправедливости.
Вера, делая вид, что не замечает Марковых слов, схватила Катю за рукав, почти силком развернула её в сторону Сашки.
— Видишь? Стоит стенку подпирает. Вот он твой новенький. Только учти, Катя, это такая тварь, не уследишь — он мигом на тебя донос накатает.
— Какой донос? — Катя непонимающе округлила и без того круглые голубые глаза.
— Обыкновенный! — отрезала Вера. — Уж прямо и не знаю, как он здесь в больнице будет утки мыть, он же у нас по части доносов.
Сашка, который всё слышал, медленно залился густой бордовой краской…
До конца первой половины дня Кир Нику больше не видел. В голове билась лишь одна мысль: как она могла? Зачем она позвала этого мудака? Хотя… она сказал, он приходил к ней… Обуревавшая его ревность не давала мыслить логически, картины, которые он рисовал себе, были одна абсурднее другой.
Кирилл ожесточённо делал свою работу, не отвлекаясь на перерывы, а когда закончил то, что ему поручила старшая медсестра, сразу же прибежал к ней за следующим поручением, чем изрядно удивил и поднапугал суровую Ирину Александровну.
— Ты, часом, не заболел, Кирюша?
— Нет, — буркнул он. Хотя то чувство, которое терзало его с самого утра, действительно больше напоминало болезнь.
Ближе к обеду Кирилл точно очнулся, испугался вдруг, что опять сам всё портит, и бросился искать Нику, но выяснилось, что она уже ушла. «Ну и ладно. Ну и не больно-то и хотелось», — совершенно по-детски подумал он, покраснел, и, с трудом отдавая себе отчёт в том, что делает, отправился к Наташке Щербаковой, вспомнив, что та звала его пить чай в сестринскую.
Домой Кир возвращался совершенно разбитым, уставшим и вконец измотанным ревностью. Абсурдная мысль «она его простила, этого гада, и они опять вместе» перечёркивала даже то, что было между ними утром, в мужской раздевалке. Иногда Кирилл, очнувшись, думал, какой же он дурак, и что теперь делать, и, не найдя ответа на этот одновременно простой и такой трудный вопрос, снова погружался в пучину обиды, убеждая себя, что именно так бесславно и должно было всё закончиться.
Кирилл медленно поднялся по лестнице, вспомнив некстати, как они шли этой же дорогой тогда, после той кровавой стычки на КПП, где были убиты Вовка и два охранника. Странно, он почти не вспоминал об этом, а тут так ярко и чётко встало всё когда-то случившееся перед глазами, что хоть плачь.
У себя на этаже он ещё покрутился между жилыми отсеками, а, вывернув за угол, чуть не нос к носу столкнулся с Татарином.
— Куда прёшь? — Татарин инстинктивно дёрнулся, его по обыкновению злое лицо перекосило от бешенства, но, узнав Кира, он сдал назад, осклабился. — А это ты, Кирюха.
Он хотел ещё чего-то добавить, но передумал. Отодвинулся в сторону, пропуская Кирилла. Шорохов заметил рюкзак на плече Татарина, плотно забитый чем-то. Скорее догадался, чем понял, что в рюкзаке самогон — теперь после прикрытия лавочки с наркотой Татарин перешёл на подпольную торговлю бодягой, которую гнали у них на этаже или чуть ниже.
Дома Кирилл хотел сразу пройти к себе в комнату, но мать, которая уже пришла с работы, остановила его.
— Кирка…
— Ну чего тебе? — вопрос прозвучал грубо, но Киру было не до церемоний. Больше всего хотелось забраться к себе, залечь на кровать лицом в подушку и лежать так хоть целую вечность.
— Кирка, гостья у тебя.
— Какая гостья? Кто?
Но он уже всё понял, чуть ли не бегом бросился в спальню, распахнул дверь и застыл на пороге.
Она сидела на кровати и даже не поднялась при его появлении. Только смотрела долго и укоризненно. Он тихонько закрыл за собой дверь, встал, прислонившись спиной к дверному полотну.
— Тебе ведь, наверно, уже говорили, что ты дурак? — поинтересовалась она, по-прежнему не вставая с кровати.
— Ага.
И его рот сам собой растянулся в глупой и счастливой улыбке.
Глава 9. Кравец
— Да я вас понял, понял, Антон Сергеевич. Вы не нервничайте так, прошу вас. Может, воды? Вот, пожалуйста.
Человек, напротив которого сидел Кравец, резво поднялся со своего места, быстро и как-то даже услужливо схватился за графин с водой, налил воду в стакан, почти до самых краёв. Всё это он проделал сноровисто, но при этом аккуратно, не пролив ни капли воды на простой канцелярский стол, стандартный, безлико-серый, словно вчера вышедший из 3D принтера. В этом кабинете стандартным было всё: полки, стеллажи, заставленные офисными папками, неудобные пластиковые стулья. Да и сам владелец кабинета был под стать — среднего роста и такой же средней, не лишённой приятности внешности. Говорил он ровным голосом и улыбался так же ровно, и в мягких карих глазах не было ни злости, ни раздражения, а только вот эта вежливость со смесью учтивого участия — не деланного, а абсолютно искреннего.
Была ли это маска или нет — на этот вопрос не смог бы ответить даже такой прожжённый психолог человеческих душ, как Антон. А если и была, то настолько умелая и вросшая в самую сущность этого человека, что содрать её можно было лишь с кожей и мясом.
После падения Литвинова, когда Антон метался, не находя себе места и отлично осознавая, что ходит по краю пропасти, этот человек пришёл к нему домой в сопровождении Юры Рябинина, окинул спокойным взглядом Кравцовскую гостиную, воплощение неброского шика, который позволяли себе чиновники средней руки с намётками на неплохой карьерный рост, и с лёгкой ноткой сибаритства, которую позволял себе сам Кравец. В глазах человека, от которого зависело его будущее (а Антон это знал, чувствовал отточенным за долгие годы звериным чутьём), не отразилось ни удивления, ни насмешки, ни любопытства. Так смотрит человек на что-то давно и хорошо знакомое, и такой взгляд говорил о многом. Этот человек понимал Антона, видел его изнутри, знал, чего Антон ждёт, и готов был предложить ему это.
Предлагаемая помощь, как, собственно, и всё на свете, имела свою цену и не малую. На такую цену не стоило соглашаться, но Антон паниковал. Его тогдашняя жизнь представляла собой череду допросов, на которых менялись лишь лица следователей, типичных легавых из вышколенной своры Ледовского. Пару раз в следственный изолятор самолично являлся сам Савельев. Вопросов не задавал, но слушал внимательно, не сводя с Кравца жёстких, холодных глаз.
Могли ли они его зацепить? Наверняка, могли. Тем более, что Антон тогда слажал, причём слажал хорошо так, качественно — не оценил масштабов и фанатизма Савельева. С ходу, сдуру предложил ему своё искреннее и добровольное сотрудничество. Но в отличие от Литвинова Савельев в услугах Антона не нуждался. Отказался. Демонстративно поморщился. Побрезговал. А зря.
А вот человек, которого привёл Юра Рябинин (тот самый Юра Рябинин, с которым Кравца связывали нехитрые махинации), брезгливость изображать не стал, отлично понимая, что такие люди, как он, Антон Кравец, могут быть весьма и весьма полезны. Вот только цена, предложенная этим человеком, Антона смущала. Но разве у него был выбор?
— Вот, пожалуйста, — человек участливо протянул Кравцу стакан с водой. — Выпейте и успокойтесь.
Он внимательно проследил за тем, как Антон пьёт, и только после того, как Антон отставил стакан в сторону, мягким тоном произнёс:
— Постарайтесь сейчас изложить только факты, без эмоций и догадок. Мы понимаем, что ситуация, откровенно говоря, очень эмоциональная и стрессовая, но мы вас ни в чём не виним. Это случайность, вы в ней не виноваты, и мы это понимаем.
Он говорил «мы», он всегда так говорил. Была ли это такая манера общения, или за ним действительно стоял ещё кто-то, какие-то таинственные «мы» — Кравец не знал. Удивительное дело, он вообще плохо понимал этого человека. Не считывал его. Но, видимо, Юра Рябинин понимал ещё меньше, потому что как-то так получилось — и Антон это видел — но из них двоих ведущую роль всё же отдали ему. И это не радовало, а скорее тревожило. В сегодняшней ситуации Антон предпочёл бы остаться в тени, но увы.
Сейчас он выступал связующим звеном между Рябининым и этим наглухо застёгнутым на все пуговицы человеком, докладывал, сообщал, получал короткие и чёткие распоряжения. Без особой надобности он сюда не заглядывал — ни к чему, но иногда обстоятельства вынуждали. Вот как сегодня…
Как бы это не выглядело смешным, но дело касалось Полякова, мальчишки, для которого, по мнению Кравца, даже презрения было много — так, мелкая душонка, настолько трусливая, что припугнуть его ничего не стоило. А уж убедить молчать на допросах и не говорить о причастности его, Кравца, ко всему, что так или иначе касалось Ники Савельевой, а именно — Сашкиных доносов, задержания девчонки на том злополучном КПП и подброшенных наркотиков — так и вообще была пара пустяков. Поляков согласился, уж больно хотелось мальчику удержаться наверху. И это было в общем-то вполне предсказуемо. Равно как и то, что Савельевские легавые приставят пацана к нему. Стандартная многоходовочка.
И вот теперь эта многоходовочка дала сбой.
Девчонка, горничная Рябининых, оказалась действительно хороша. Юное, упругое тело, запах вчерашнего детства, лёгкий страх, заставляющий её чуть трепыхаться под ним, и в то же время мягкость, уступчивость — девочка быстро поняла, что ему нужно, и, если и переигрывала, то совсем немного. Он верно разгадал её, все эти нехитрые желания и стремления бедной золушки, отчаянно жаждущей зацепиться за хрустальный мир поднебесья. Наивная дурёха, в чьём распоряжении был только такой капитал, как молодость и свежесть — товар весьма сомнительный и скоропортящийся, за который (Кравец это знал) недорого дают. Но девочка надеялась.
Что ж, наивность и глупость для того и существуют, чтобы ими пользоваться.
Антон лениво смотрел, как она торопливо одевается.
— Не суетись, — сказал насмешливо, в глубине души упиваясь своей властью над ней.
От его окрика девчонка вздрогнула, да так и застыла с наполовину надетыми трусиками. Он довольно рассмеялся, глядя на её чуть согнутые в коленях ноги и на всю эту нелепую позу испуганной дикой птички.
Трусики у неё тоже были ничего — Антон обратил на это внимание, ещё когда она раздевалась, медленно, как он и приказывал, расстёгивая чуть подрагивающими руками пуговицы на блузке, нервно дергая зацепившуюся застёжку бюстгальтера. Он заметил, что девочка принарядилась, нацепила на себя не обычную дешёвую синтетику, продаваемую в магазинах на нижних уровнях, а «элитное» контрабандное нижнее бельё, на которое тратились дурочки с нижних этажей, свято веруя, что местные спекулянты предлагают им действительно то, что носят дамочки из поднебесья. На самом деле это была всё та же синтетика, разве что слегка облагороженная, украшенная нелепыми кружавчиками, наверняка к тому же и неудобная. Но было забавно осознавать, что девочка ради него постаралась.
Она наконец-то справилась с трусиками, натянула их на себя и разогнулась. Антон видел, что она хочет инстинктивно прикрыть руками грудь, но не решается, помня о его приказе. Со страхом девочка уже справилась, а боль перетерпела (женщины вообще чрезвычайно живучи, и с ними можно особо не церемониться, он давно уже это понял), но смущение никуда не делось, и это забавляло и даже слегка возбуждало.
— Погоди-ка, — он потянулся к ней.
Она не сопротивлялась, присела на край кровати, опустила ресницы. Он медленно провёл рукой по её спине, лениво раздумывая, поработать ли опять самому или заставить потрудиться девочку. Всё ещё перекатывая эту мысль в голове, он спросил просто для того, чтобы заполнить пустоту:
— Что, в тот раз, успела прийти до прихода своей хозяйки?
— Да, Антон Сергеевич, — торопливо сказала она. — Спасибо вам большое. Никого не было. Даже Саша ушёл.
— Саша? Какой Саша? — Кравец удивлённо дёрнулся, отстраняясь от девчонки.
— Ну этот Саша, который к Оле, дочке Натальи Леонидовны, ходит. Он в тот день приходил. Просто, когда он пришёл, Натальи Леонидовны не было, они с Олей…
— Я знаю, что они с Олей, — перебил её Антон. — Ты что же ушла, а этот мальчишка остался в квартире?
— Да, — прошептала она. — Вы ведь не скажете, Антон Сергеевич? Не скажете? Я всё-всё сделаю! Всё, что вы попросите. Хотите…
Антон резко оттолкнул её.
— Дура! — прошипел едва слышно.
Девчонка заплакала.
Кравец соскочил с кровати, сдёрнул со стула халат, натянул на себя. Нужно было хоть что-то делать, занять свои руки, ноги, освободить мысли. Запахнув халат и засунув руки в карманы, он обернулся к плачущей дурёхе.
— Где?
— Что где? — жалобно пискнула девчонка.
— Где он был? — и, видя, что она не понимает его, прикрикнул. — Где был этот чёртов пацан?
— В… в гостиной. Он в гостиной оставался, когда я ушла.
Кравец выругался.
В гостиной… этот тип был в гостиной. И вдруг Антон понял, что же так смущало его в тот день, когда он покинул квартиру Рябининых. Смущало, не давало покоя. Его хвалёная чуйка, которая твердила ему, что что-то было не так. А он-то, дурак, отмахнулся, решил, что ерунда. А нет, не ерунда. Портьера! Вот, что было не так! Вечно задёрнутая портьера в гостиной Рябининых. Господи, как же он не заметил? Как? В другое время он бы расхохотался над собственной невнимательностью и глупостью, но не сейчас. Как бы эта невнимательность не стоила ему жизни.
…Кравца всегда удивляли эти наглухо занавешенные окна у Рябининых, как вообще удивляет что-то, что отличается от привычной повседневности. Как ни крути, но в их жизни всем, даже жителям верхних этажей, катастрофически не хватало солнечного света. Ведь что такое их Башня? Серый бетонный стакан, которым человечество добровольно прихлопнуло себя, как мух. И так же, как мухи, они инстинктивно летели на свет, жались к грязным окнам, уже отчаявшись когда-либо вырваться наружу.
Но Рябинины, или точнее сказать Наталья Леонидовна Рябинина, судя по всему, никуда не рвалась. И в своём жилище предпочитала лёгкий полумрак, мягкий свет хрустальных люстр, обволакивающий душные, заставленные вещами комнаты. Тяжёлые бархатные портьеры на окнах гостиной были всегда задёрнуты, и не абы как, а художественно — безупречно ровные складки-волны, безукоризненные, математически выверенные. Антон не удивился, если б узнал, что Наталья Леонидовна отмеряет расстояние между складками линейкой.
А в тот день было не так. И это едва заметное нарушение тщательно выстроенной гармонии и создавало, нет, не диссонанс, а вот этот скребущийся где-то на дне души дискомфорт, будило ту самую чуйку, которая подталкивала, нервировала его.
М-да… Этот мелкий и трусливый говнюк стоял за портьерой. Ну, конечно, же. Стоял. И всё слышал.
— То есть, Антон Сергеевич, вы всё-таки считаете, что этот юноша, Александр Поляков, стоял в тот день за портьерой и мог услышать, о чём вы говорили с Юрием Алексеевичем?
— Я в этом не уверен…
— Ну, конечно, конечно, как в этом можно быть уверенным. Он мог уйти до вашего прихода, мог находиться в любой другой комнате, но мы-то всё же будем исходить из самого худшего предположения, что разговор был подслушан.
Антон встретился с мягкими карими глазами, спокойными и участливыми, но за этой участливостью скрывалась жёсткость, неумение прощать, и Антон против воли вздрогнул.
— Можно, поприжать мальчишку, — неуверенно предложил он. — Поляков труслив, поэтому…
— Поэтому что? — кажется, в первый раз на памяти Антона его собеседник перебил его. Перебил вот так нетерпеливо, с едва уловимым раздражением в голосе. — Вы хотите его припугнуть? Переманить? Что-то пообещать? А зачем?
— Чтобы он никому не рассказал… — тут Кравец запнулся сам, уже понимая, что выглядит как пойманный за списыванием школьник.
Человек, сидевший напротив, углядев замешательство Антона, опять тепло, по-отечески улыбнулся.
— Знаете, уважаемый Антон Сергеевич, в своей жизни я придерживаюсь всегда одного правила, другие могут меняться, но это остается неизменным — опираться только на проверенные и подтверждённые факты и ими же руководствоваться. Я не играю наобум, не полагаюсь на авось и на случай, это все ненадёжные партнеры. Только факты, проверенные и чёткие факты. А ваш Поляков — это химера. То ли он слышал, то ли не слышал. То ли уже донёс, то ли не донёс. То ли скажет, то ли не скажет…
— Убрать его?
Собеседник Антона негромко рассмеялся.
— Чувствуется Литвиновская школа — мелкоуровневые бандитские разборки и замашки удельного князька, — он взял в руки пустой стакан, не тот, из которой пил Кравец, а другой. Задумчиво покатал его в ладони. Сказал, соскакивая с прежней темы. — Знаете, за что я уважаю Павла Григорьевича? За масштаб. Чтоб если убирать, так сразу миллион. А вы мне тут про какого-то юношу твердите.
Он замолчал. Антон тоже притих. Чувствовал — сейчас не надо ничего говорить, не время.
— Ну, Антон Сергеевич, — мягкая улыбка тронула худое приятное лицо. — Что-то вы совсем приуныли? Возьмите себя в руки. Надо будет — уберём мальчика. Как скажете. А пока… вы пока Юрию Алексеевичу там скажите, чтобы немного отложил операцию… с Ледовским…
— Отложил? — не понял Кравец. — Как отложил?
Такого поворота он не ожидал. Наоборот — предполагал, что получит приказ действовать быстро и решительно. А тут…
— На время отложил. Как ещё откладывают. До нашей отмашки. Так понятно?
— Понятно.
— Ну и славно.
Дверь за Кравцом бесшумно закрылась. Антон всё ещё чувствовал мягкий и вязкий морок, который окутывал его после встречи с хозяином кабинета, который он только что покинул. Но морок постепенно отступал, освобождал его, и вдруг Антон понял. До него дошло. Если что-то пойдёт не так, убирать будут не мелкую сошку Полякову. Уберут Юру. И его. Его тоже уберут.
В голове отчётливо прозвучал мягкий, вежливый голос: «Знаете, за что я уважаю Павла Григорьевича? За масштаб» и следом насмешливое «Литвиновская школа — мелкоуровневые бандитские разборки…».
Антон тихонько застонал. С Литвиновым было проще. Там он знал всю или примерно всю сеть, информаторов и исполнителей, а теперь… теперь он живёт и действует как в тумане. Он не знает, кто стоит справа, слева, за его спиной. Кто ему сегодня подставит ножку, а завтра вонзит нож в спину. Об этом знает лишь кукловод, оставшийся там, за закрытыми дверями.
«Ну, молись, Антон, — сказал сам себе Кравец. — Молись крепко. Молись всем богам, чтобы и на этот раз пронесло».
Глава 10. Анна
— Глупо! Глупо, Аня! По-детски бестолково и глупо. Ты хоть сама-то понимаешь всю абсурдность и всю опасность своей затеи? А главное — зачем? Ради чего?
— То есть как, ради чего?
Анна сидела, чуть сгорбившись, на стуле, уронив руки на колени, и смотрела, как он бегает по комнате, наматывая круги. Комната была небольшая, как и все остальные, расположенные в центре больничного этажа. Раньше здесь была одна из тайных палат, где она прятала своих незаконных пациентов, а сейчас — просто пустая комната. Ремонтные работы до этой части этажа ещё не добрались и в ближайшие месяц-два вряд ли доберутся. И пока, пожалуй, это было самое укромное место во всей больнице.
— Да, ради чего?
Он наконец остановился и пристально посмотрел на неё. Прищуренные зелёные глаза смотрели гневно и зло.
— Ну, может быть, хотя бы ради тебя, Боря.
В тот день, когда мать Бориса наконец-то ушла, оставив Анну одну и так не убедив её позвонить или хоть как-то связаться с Савельевым, Анна почувствовала небывалое опустошение. Тошнотворное чувство дежавю, ощущение, что всё это уже происходило и опять повторяется, было настолько живым и всеобъемлющим, так цепко держало за горло, что Анне почти физически стало плохо.
Татьяна Андреевна с каким-то маниакальным упорством, не слыша её, доказывала, что Савельев послушает, Савельев сделает, Савельев поймёт…
— Ты только сама ему скажи, Аня, сама, только сама скажи…
От этих сто раз повторенных слов кружилась голова, и Анна, уже ничего не говоря и не пытаясь протестовать, просто сидела и слушала Борькину мать, в словах которой странным, причудливым образом переплетались горе, отчаяние и надежда.
И лишь оставшись наедине, Анна дала волю слезам.
Она плакала даже не по скорой смерти Бориса, которая стояла на пороге, переминаясь с ноги на ногу и бросая нетерпеливые взгляды на стрелки часов Борькиной суетной жизни — Анна оплакивала их дружбу, её, Павла, Бориса. Дружбу, которая когда-то казалась вечной, но, увы, как и многое другое не выдержала проверку временем.
— Это потому что дружить втроём нельзя. Так не бывает! Тем более, что ты — девчонка, а они — парни!
Перед глазами Анны встало бледное, перекошенное от злости лицо Вики, их одноклассницы. Тогда, в шестнадцать лет, Анна думала, что ненавидит эту девчонку, эту бестолковую и до неприличия красивую куклу, с длинными белокурыми локонами и дурацкими голубыми глазами, с которой Пашка целовался на переменах (а, может, и не только целовался) и которую везде таскал за собой, не обращая никакого внимания на Борькины красноречивые протесты и язвительные подколки. И, конечно, не замечая Анниных страданий. С этим у Пашки всегда было туго.
— И всё-таки, Аня, ты дура, — Борис невесело усмехнулся. — И жизнь тебя ничему не учит.
Он сел с ней рядом. Толкнул плечом.
— Ну вот и нафига ты меня вытащила, а? Провернула такое дело под носом у властей.
— Сам же только что сказал, потому что дура.
— Ну мало ли я что сказал, — Борис положил свою руку на её ладонь, легонько сжал. — Что там у вас с Савельевым?
— Ничего, — пожала она плечами.
Борис покачал головой, выдохнул коротко и зло:
— И он тоже дурак. Набитый.
Глава 11. Кир
Видеть Полякова в больнице для Кира было невмоготу. Даже несмотря на то, что Ника всё ему объяснила, душу продолжал грызть червячок сомнений. Кир несколько раз в разговоре с Никой поднимал эту тему и так, видимо, её достал, что в последнюю свою встречу они опять чуть было не разругались.
— Ну сколько можно? — голос Ники опасно звенел. — Кир, ну ты можешь уже успокоиться наконец или нет? Я тебе уже всё сказала, всё. Понимаешь?
Кир, насупившись, молчал.
— Я не могу и не хочу перед тобой всё время оправдываться. Тем более, что и оправдываться мне не в чем.
Когда она вот так говорила: спокойно, но со звенящей сталью в голосе, она становилась похожа на своего отца. У неё даже веснушки словно выцветали, а в серых глазах стоял холодный металл. Нет, это не делало её чужой, это была всё та же Ника, его Ника, но уже что-то мешало, что-то такое, чего Кир не мог передать словами.
— Кирилл, сегодня нужно расчистить несколько отсеков рядом с западным лифтом. Рабочие сказали, чтобы мы им подготовили помещения для ремонта. Надо будет всё оттуда вынести, всё барахло и подальше переместить, вглубь этажа, — старшая медсестра Ирина Александровна досадливо поморщилась. — Не могли заранее сказать, что за люди!
«Что за люди» было адресовано рабочим, занятым в ремонте. Глядя на Ирину Александровну и слушая её, можно было подумать, что ремонтная бригада прислана в больницу специально для того, чтобы раздражать старшую медсестру и мотать ей нервы. Никто в больнице не ругался с рабочими так самозабвенно и от души, как Ирина Александровна, а бригадир Петрович был давно и прочно записан во враги человечества номер один.
— Нет бы раньше сказать, за несколько дней, — распалялась Ирина Александровна, сжимая в кулаки маленькие пухлые руки. — Мы бы всё организовали, нормально и без спешки. Волонтёров бы этих привлекли, всё равно толку от них ноль (волонтёры числились у Ирины Александровны среди врагов номер два, причём все скопом). А сегодня… сегодня, как назло, надо срочно вымыть все палаты после ремонта, я ж потому Анне Константиновне и сказала, чтоб девчонок прислали. А тут ещё и это. Западные отсеки, да там всю жизнь свалка была. Тащили туда всё списанное. А теперь, господи… хоть грузчиков вызывай.
Кир хмыкнул. Конечно, держи карман шире, выделят им грузчиков, как бы не так. Ухмылка Кирилла не ускользнула от глаз старшей медсестры.
— А ты чего хмыкаешь?
Кир пожал плечами.
— Нечего хмыкать!
Ирина Александровна схватила со стола список сегодняшних волонтёров, быстро пробежала по нему глазами.
— Одни девчонки! — она с негодованием бросила список на стол.
— Так чего, мне там одному что ли корячиться?
— Да куда там одному! — раздражённо фыркнула Ирина Александровна. — Там мебель старая тяжеленная, матрасы, всё огромное, сто лет лежит, и вот приспичило им — расчищайте, у нас там по плану работы. А я этому чёртову Петровичу сто раз говорила, чтоб он свой план с Анной Константиновной согласовывал…
Кирилл опустил голову и едва заметно зевнул. Он всё это слышал уже сто раз.
— Вот что! Там есть сегодня один мальчишка. Его и возьмёшь себе в напарники. Уж не знаю, сможете вы там вдвоём перетаскать всё или нет, но постарайтесь. Иначе Анна Константиновна тебе голову открутит.
«Ага, — опять хмыкнул Кир, но на этот раз про себя. — Вы там косячите все, а голову мне открутят. Нормально так».
— В общем, сейчас найдёшь Катю Морозову. Этот, как его… — она опять заглянула в список. — Поляков. Он сейчас с ней. Вот с ним и идите. Да, Катя пусть тоже с вами идёт. Она знает, куда вещи надо перетаскивать, она вам покажет. Ну чего застыл? Времени у вас не так чтобы много. Иди давай.
Вот уж повезло так повезло. Кирилл шёл по больнице, чертыхаясь вполголоса. Мало того, что ему сегодня весь день придётся изображать из себя грузчика, так ещё в компании самого ненавистного ему человека в Башне — Сашки Полякова.
Катю Морозову и Сашку он нашёл у бывшей лаборатории Ивлева. Ещё издалека услышал Катин звонкий голос. Она чего-то рассказывала по своему обыкновению — молчать Катя не умела в принципе, а Поляков умудрялся вставлять короткие реплики между Катиными пространными тирадами. Да что там, эти двое даже смеялись над чем-то.
Для Кирилла было странно, да и для других в общем-то тоже, что Катя, несмотря на жёсткую характеристику, которую Вера дала Сашке, отчего-то Вериным словам не вняла и охотно вставала работать в паре с Поляковым, когда приходила его очередь волонтёрского дежурства. Возможно, причина была в Катином незлобивом и лёгком характере, эта девчонка в принципе не умела кого-то ненавидеть. А может, и в чём-то другом.
— Привет!
Кирилл адресовал своё приветствие Кате. На Сашку он демонстративно не смотрел.
— Привет, Кир! — Катя радостно заулыбалась. Поляков тоже пробормотал сквозь зубы что-то похожее на приветствие.
— Меня Ирина Александровна послала чего-то там перетаскать из западных отсеков. Там ремонт завтра начнут. Сказала, ты покажешь, куда надо всё носить. А он, — Кир мотнул головой в сторону Сашки. — Со мной будет. Таскать.
— Ага, я знаю. Пойдёмте, я всё покажу. И даже вам сама помогу, если что-то там не тяжёлое. Саша, — она дёрнула Сашку за рукав. — Пойдём.
От внимания Кира не ускользнул Катин открытый и радостный взгляд, с которым она смотрела на Полякова. Равно как и его робкая улыбка, дурацкая такая улыбка на пухлых как у девчонки губах.
Вещей в западных отсеках действительно оказалось очень много. Мебель, большей частью поломанная, кровати, колченогие стулья, тумбочки с оторванными дверцами. В одной из комнат были свалены в груду матрасы, тоже уже давно утратившие всю свою функциональность, с порванными наматрасниками и торчащими в разные стороны пружинами. И везде — горы мусора и грязного тряпья.
Непонятно, почему это всё не утилизировалось. Почему пластик, из которого и была главным образом изготовлена вся мебель, не был собран и отправлен на переработку, а ведь в Башне устраивались регулярные рейды по сбору вот таких, отживших своё вещей. Впрочем, рейды рейдами, а подобные свалки продолжали существовать. Взять хотя бы шестьдесят девятый этаж, где они с Никой прятались от охраны.
Вспомнив про это, Кирилл неприязненно покосился на Сашку. Тот был занят тем, что старался соорудить что-то типа узла из старого тонкого одеяла. Сюда он запаковывал какие-то небольшие обломки, маленькие досочки, отломанные ножки, оторванные колёсики от тумбочек. Узел предназначался для Кати — эта девчонка, показав им, куда нужно было всё перенести, так и не ушла и помогала по мере сил. Перетаскивала небольшие предметы мебели или всякую мелочь, которой здесь тоже было навалом. Кроме того, поначалу она выполняла роль своеобразного переводчика между ним и Поляковым, но только поначалу, потому что им волей-неволей, но всё же пришлось общаться напрямую.
Кир сидел в стороне, прямо на полу, облокотившись спиной о стену. Они не сделали даже трети из того, что было нужно, а уже устали неимоверно. Таскать приходилось довольно далеко, к тому же эта часть этажа, которая ещё совсем недавно выполняла функцию укрытия и была под это укрытие и заточена, представляла собой сеть узких коридоров, дробивших небольшие помещения на отсеки, большая часть которых была чем-то заставлена или перекрыта. Они достаточно долго таскали мебель по длинному пути, который показала им Катя, пока наконец не сообразили расчистить более короткий, заделанный толстыми пластмассовыми щитами. После этого дело пошло повеселее, но всё равно конца и края их работе не было видно.
— Вот ещё это положи в узел. Я донесу, — Катя протянула Сашке какую-то железку.
Тот взял, покрутил в руках и отбросил в сторону.
— Тяжёлая, — пояснил он. — И без этой фигни уже нормально так получается.
— Да я справлюсь, — засмеялась Катя. — То же мне…
— Нет, — Сашка был непреклонен. — Это мы с Кириллом понесём.
Смешно. Кир только сейчас обратил внимание, что Поляков, оказывается, заботится о Кате. Он с удивлением посмотрел на этих двоих. Между ними определённо что-то было. Что-то уже случилось или вот-вот случится.
— Готово, — Сашка завязал одеяло в тугой узел. Поднял одной рукой, как бы примериваясь, чуть поморщился. — Всё равно тяжеловато получилось.
— Да ладно, — Катя забрала у него узел. — Я пошла. А вы догоняйте.
— Ну чего? — Поляков повернулся к Киру, как только Катя скрылась за дверями. — Теперь шкаф что ли?
Кир повёл плечом и криво ухмыльнулся.
К большому и тяжёлому двухстворчатому шкафу они не знали, как приступиться. Попытались сначала, вооружившись отвертками и молотком, которые им откуда-то принесла деятельная Катя, разобрать шкаф на запчасти, чтобы было сподручнее перетаскивать, но удалось только снять дверцы — вся остальная конструкция оказалась монолитной и довольно прочной, как Кирилл не колотил по ней молотком, на поверхности осталось только пару вмятин и всё.
— Крепкий зараза, — Кирилл Шорохов в сердцах отбросил молоток в сторону.
— Это потому что шкаф старый. Его наверняка делали ещё из непереработанного пластика, может быть, даже он со времён поселения в Башню остался. Это потом уже стали делать облегчённую мебель, да и пластмасса, несколько раз переработанная…
— Слушай, может заткнёшься, — зло перебил Сашку Кир. Поляков его раздражал. Своей рассудительностью, умничаньем этим, да что там — самим присутствием. И вообще хотелось просто дать по морде.
— Извини, — стушевался Сашка.
Кир отвернулся и со злости пнул ногой неподдающийся шкаф…
Теперь им предстояло вдвоём отволочь его к северным лифтам.
— Давай, берись за тот край, — скомандовал Кирилл, и Сашка послушно ухватился за противоположный конец.
Шкаф был почти неподъёмный. Если бы они не сняли дверцы, которые тоже сами по себе весили немало, им было б, наверно, и не сволочь его. Но без дверей у них всё же получилось кое-как вынести шкаф из помещения и дальше, то тянув на себя, то толкая, они принялись медленно перемещать его по коридору. Если бы в этой части больницы сохранилась напольная плитка, возможно было бы легче, но плитку здесь почти уничтожили, а которая и оставалась местами, была сильно побита и покоцана и больше мешала, чем помогала.
Они уже преодолели половину пути, как вдруг злополучный шкаф застрял и ни туда-ни сюда.
— Чёрт, не надо было его сюда тащить, сразу же было понятно, что он не пройдёт, — выругался Кир. Сашку он не видел, тот находился по другую сторону шкафа. — Чего будем делать?
Коридор, который они выбрали только потому, что он был самым коротким, был ещё и самым узким. Причем эта его узость явно была рукотворной — словно кто-то специально забрал часть коридора под какие-то жилые или хозяйственные постройки. Кир сообразил первым. Он постучал по одной из стен — звук был звонкий. Такой могла издавать тонкая пластиковая панель, наподобие тех, которые широко использовали в Башне для создания разного рода времянок.
— Слушай, Сань, — Кир запнулся. Он в первый раз обратился к Сашке по имени. Тот тоже безмолвно замер с другой стороны шкафа. — Слушай, тут одна стена — пластиковая сто процентов. Её можно сломать, наверно… А сломаем, протащим шкаф дальше.
— Так чего, за молотком что ли сбегать?
— Ну да.
— Хорошо, — Сашка находился позади шкафа, со стороны западных отсеков. — Я тогда сейчас… я быстро… ты погоди…
Торопливые шаги эхом отозвались в пустых коридорах.
— Принёс!
Сашка вернулся довольно быстро, Кир даже, что называется, соскучиться не успел.
— Молоток?
— Не. Не молоток. Отвёртки, — с той стороны шкафа послышалось какое-то шуршание. — Эти панели на болтах друг к другу крепятся. Сейчас, погоди посмотрю, какая подходит.
Этот Поляков был сообразительным. Кир бы начал выламывать панели молотком, ни за что бы не догадался, что они на болтах. Он опять почувствовал зависть и укол ревности. Сашка Поляков был умнее его и образованней, чего уж. Даже несмотря на то, что Кирилл уже не работал на грядках — известное место для самых тупиц в Башне, его социальное положение оставалось незавидным. Кто он? Всего лишь медбрат. Которому по-прежнему ничего особенного не доверяют, так, мальчик на подхвате.
— Всё! Одну открутил, — раздался Сашкин голос. — Сейчас, я её отодвину в сторону, и можно шкаф сдать чуть назад.
— Угу, — буркнул Кир.
Они так и сделали. Отодвинули шкаф назад, чтобы Сашка смог пролезть на сторону Кира с инструментом. Нужно было демонтировать ещё несколько панелей, чтобы расширить это узкое место.
— Ого!
После того, как шкаф был сдвинут, перед глазами Кирилла предстал проём, образовавшийся после снятия панели. За этим проёмом тоже начинались свои коридоры и коридорчики, освещаемые тусклым аварийным светом, и комнатки, некоторые глухие, наподобие тех, что были в Ивлевской лаборатории, некоторые стандартные — с привычными, выходящими в коридор окнами.
— Интересно, что здесь? — Кир повернул лицо к Сашке.
Тот пожал плечами, ничего не ответив.
— Явно, неспроста они это место щитами заделали, — Кир пролез в проём.
— Ты куда? — испуганно дёрнулся Сашка.
— Пойду пошманаю. Интересно же.
Шорохов вовсе не собирался «пошманать», просто, увидев испуг на бледном Сашкином лице, решил его немного подразнить.
— Ну чего, пойдёшь со мной?
— Нам же нужно вещи перетаскивать, — тихо пробормотал Сашка.
— Ссышь?
Поляков вспыхнул. И тут же полез вслед за Киром. Кир негромко рассмеялся, смерил Сашку презрительным взглядом и, засунув руки в карманы, двинулся вперёд, выбрав один из коридоров наугад.
— Кир, погоди!
— Ну чего тебе?
— Так нельзя, — на Сашкином лице появилось выражение озабоченности. — Мы так можем заблудиться.
— Заблудиться? Ты чего несёшь?
— Я не несу. Ты же не знаешь план этого этажа.
— Какой ещё план? Все этажи примерно одинаково устроены. Чего здесь блудиться, — Кирилл усмехнулся. Сашкина трусость уже начинала его раздражать.
— Нет, не все одинаково, — Сашка занервничал и покраснел. — Есть жилые этажи, есть производственные. Есть те, которые отведены под лаборатории или под сельское хозяйство, например. Или под больницы, как этот. И они все организованы по-разному. Ну! Это же в школе проходят. Помнишь?
— Слушай ты, умник хренов, — Кир не на шутку разозлился, повернулся к Сашке и угрожающе приблизился. Тот попятился назад, уткнулся спиной в стену. — Ты кого тут из себя строишь, а? Чего думаешь, раз весь такой образованный, так типа лучше меня?
— Я так не думаю…
— Да ну? Чего я не знаю, по кой фиг ты тут отираешься. Рядом с Никой.
— Я не отираюсь рядом с Никой, я просто…
— Чего просто? Ну? Момент удобный выжидаешь, чтобы к ней обратно подкатить?
— Да не претендую я на твою Нику!
И тут Кира вынесло. Сам не понимая зачем, он сделал резкий выпад и коротко ударил Сашку под дых. Тот охнул и согнулся пополам. Кир занёс руку для следующего удара, но был остановлен голосами. Где-то в отдалении разговаривали. В пылу ссоры он не сразу это услышал.
— Ты чего делаешь, — просипел Сашка.
— Тихо! — цыкнул на него Кир. — Тут кто-то есть.
Сашка Поляков замолчал и медленно разогнулся. В воцарившейся тишине голоса были слышны ещё явственней. Мужской и женский.
— Пошли! — скомандовал Кир.
Медленно они прокрались на звук раздаваемых голосов, добрались до одной из несущих колонн, которые пронзали всю Башню насквозь, и, спрятались за ней.
Мужчина и женщина (судя по голосам их было двое) находились совсем рядом. Кир осторожно выглянул, стараясь, чтобы его не заметили. На небольшом пятачке, образованном хитросплетением здешних коридоров, стояли и разговаривали двое. Мужчину Кирилл не знал, а вот женщину…
— Ань, да меня уже! Уже здесь тошнит! Ты меня поместила сюда, в этот закуток, и я этот чёртов лабиринт за три дня уже наизусть выучил. Все царапины на стенах, все вмятины на полу… Я тут чокнусь от одиночества и безделья. Ты говоришь — жизнь, а какая это на хрен жизнь!
Кирилл быстро спрятался назад за колонну.
— Там Анна Константиновна, — он повернулся к Сашке. — С каким-то мужиком.
— С каким?
— А хрен его знает.
— Погоди, — Сашка тоже осторожно высунулся и тут же отпрянул.
— Ну чего? — Кир вопросительно посмотрел на него.
— Это Литвинов.
— Какой Литвинов?
— Ну тот… Борис Андреевич Литвинов, — Сашка растеряно посмотрел на Кирилла и прошептал. — Которого казнили…
Назад, до выломанного проёма они добрались молча. Там, рядом со шкафом их ждала напуганная и бледная Катя.
— Что вы там делали? — её голос чуть подрагивал.
— Ничего, — буркнул Кир и повернулся к Сашке. — Ты уверен, что это и правда Литвинов?
— Уверен. Я же работал в административном управлении стажёром. Он приходил несколько раз. Его, знаешь ли, трудно не запомнить.
— Значит, получается его не казнили?
— Ну, получается, — Сашка нервно дёрнул плечом.
— Да не, бред какой-то. Он же столько дел натворил. А Анна Константиновна с ним там… Ты, наверно, обознался, никакой это не Литвинов…
— Это Литвинов, — перебила Катя. Её немного потряхивало, Кир это видел. — Я знаю. Анна Константиновна просила никому не говорить. А вы… как вы туда попали?
— Ну вот попали, как видишь, — Кир мотнул головой в сторону проёма. — И чего, Анна Константиновна его спасла, этого ублюдка? Скажешь так? Да как она это сделать-то смогла, ну, как?
Он обвёл глазами Катю и Сашку. Катя сжалась, казалось, она вот-вот заплачет.
— Да легко, — Сашкин голос прозвучал высоко и тонко. — Наверняка ей Савельев помог.
— Павел Григорьевич? Ты чего гонишь? — Кир гневно вскинулся.
— Они — друзья, — тихо, но твёрдо сказал Сашка. — Друзья и политики, им на всех нас плевать. Поверь. А Анна Константиновна Савельеву родственница.
— И не только, — подала голос Катя. — Она ему не только родственница. Она больше… Я знаю.
Глава 12. Кир
— Ой, пап, ты пришёл. А мы уже уходим, — Ника привычно бросилась отцу навстречу. Уткнулась ему в грудь.
— А, ну да, — Павел Григорьевич в какой-то отстранённой задумчивости притянул Нику к себе, нежно провёл рукой по спине дочери. — Уже?
— Ну я же тебе говорила…
Ника подняла глаза на отца и внимательно посмотрела.
— Здравствуйте, Павел Григорьевич, — поздоровался Кир.
Савельев скользнул по нему рассеянным взглядом, словно только что заметил.
— Здравствуй, Кирилл.
Поздоровавшись, Павел Григорьевич бережно отстранил дочь, прошёл в комнату, опустился на диван, откинулся на спинку и закрыл глаза.
— Пап, ну ты чего? — Ника, забыв про Кира, пошла вслед за отцом. Присела с ним рядом, заглянула с тревогой в его лицо. — Папа…
Тот открыл глаза, скосил взгляд на Нику и устало улыбнулся.
— Всё в порядке, рыжик. Всё в порядке.
— Устал?
— Да задёргали, сил нет. Сейчас душ приму и спать. Только вот отдышусь немного. Э, что за грусть-тоска в глазах? Давай-ка держи хвост пистолетом.
— Пап, хочешь, я никуда не пойду? — Ника прижалась к отцу, в её голосе отчётливо звучало беспокойство.
— Колыбельную мне петь будешь? — засмеялся Павел Григорьевич.
Кирилл, всеми забытый, стоял в дверях. Он опустил голову, делая вид, что увлечённо рассматривает свои ботинки и пол под ногами.
Каждый раз в присутствии Никиного отца Кир чувствовал себя немного неуютно, нутром ощущая своё самозванство и понимая, что, в сущности, Савельев просто терпит его ради дочери. И позволяет ему находиться здесь только потому, что так хочет Ника. Кир уже свыкся с этим, примирился и не то, чтобы не замечал, просто перестал воспринимать остро, как поначалу. Но сегодня к привычному чувству неловкости примешивалось ещё одно…
Тот проём, который сделал Сашка, они закрыли, вняв слёзной Катиной просьбе. Выволокли из узкого коридора шкаф, уже понимая, что скорее всего придётся тащить его окружным путем, и, вернувшись к злополучному месту, не сговариваясь и не глядя друг на друга, принялись за работу. Аккуратист Сашка, который при демонтаже панели привычно сложил все вывернутые болты в карман, а не раскидал как попало, теперь подавал их Киру одной рукой, а другой надёжно придерживал панель. Кир молча орудовал отвёрткой. Потом они, по-прежнему не разговаривая, вернулись к западным отсекам, где их ждала расстроенная Катя.
— Кать, не расстраивайся, пожалуйста, — Сашка осторожно сел рядом с Катей на грязную, приткнувшуюся в углу койку, которую они ещё не успели отсюда вынести. — Мы всё назад привернули. Никто не заметит.
— А вдруг Анна Константиновна узнает? — в круглых Катиных глазах колыхался испуг.
— И пусть узнает, — зло сказал Кир. Он ещё не в силах был поверить в услышанное и потому злился.
— Ты что? Она просила меня никому не говорить! Я ей обещала.
— Как она вообще тебе это сказала, — пробормотал Кир. Его действительно занимал этот вопрос. Как ни крути, а Катя была редкостной болтушкой, и зачем Анне Константиновне было нужно доверять такую тайну человеку, который в принципе не умел держать язык за зубами, оставалось для него загадкой.
— Она мне и не говорила, — всхлипнула Катя. — Я сама… я случайно обнаружила.
— Следила что ли за ней?
Катя мучительно покраснела, и Кирилл понял, что угадал. Ну или почти угадал.
— Мне было просто интересно, куда она ходит, тем более, в тайник.
— В тайник? — переспросил Сашка.
— Ну да. Это место, ну то, которое вы случайно обнаружили, специально было сделано. Когда ещё Анна Константиновна здесь людей укрывала. На случай внезапной проверки. Чтобы можно было больных там спрятать, если бы вдруг кому приспичило вглубь этажа идти, где палаты были.
— Можно подумать, так не нашли бы, — фыркнул Кир.
— Не нашли бы. Там всё организовано так, что нипочём не догадаешься. В этой части коридоры проходят таким образом, что совершенно незаметно, что есть скрытые отсеки.
— Но мы-то нашли, — осторожно сказал Сашка.
— Случайно. И потому что расчистили тот узкий коридор. А он же был специально закрыт.
— Что же ты нас не остановила? — усмехнулся Кир.
— Я подумала, — Катя беспомощно посмотрела на Кирилла, а потом на Сашку. — Я подумала, что ну вы не обратите внимания. Да и носить вещи так было короче. А вы устали…
Она замолчала.
— Кать, ты не волнуйся, — Сашка слегка коснулся рукой плеча девушки. — Мы не скажем…
— Чего это? — вскинулся Кир. — Почему мы должны молчать о том, что здесь укрывают преступника? Этот Литвинов, между прочим, собирался кучу людей убить. Моих родителей. И твоих, кстати, тоже. Они ведь были заперты на тот карантин, я не ошибаюсь?
Сашка ничего не ответил.
— Из-за него мой друг погиб. Но тебе-то что. Ты сам к этому причастен.
Катя испуганно посмотрела на Сашку. Тот съёжился и убрал руку с плеча девушки.
— Поэтому надо сказать, — закончил Кир, но уже без прежней уверенности.
— Ну и кому ты скажешь? — тихо спросил Сашка. — Нике?
— А хоть бы и ей.
— А она передаст отцу. Который помог Литвинову бежать.
— Да с чего ты взял, что это он?
— С того, — упрямо ответил Сашка. — Ни у кого другого это просто бы не получилось. Поверь мне. Я был на следственном этаже. Только Савельев это мог сделать. Или приказать, чтобы сделали…
Кирилл не хотел верить Сашке, но по всему выходило, что тот прав. У Анны Константиновны просто не было никакой возможности, чтобы освободить Литвинова. Она всего лишь главврач больницы на нижнем уровне. А вот Савельев мог. Савельев всё мог. Хотя зачем ему это было надо, Кир не понимал. Зачем ему освобождать человека, который намеревался причинить зло его дочери. Человека, за которым длинным шлейфом тянулись десятки преступлений. Человека, при одном упоминании имени которого все нижние этажи начинали бурлить.
Происшествие с карантином, за которым стоял Литвинов, получило широкий резонанс. Народ активно требовал наказать виновных, несмотря на относительно благоприятное завершение всей аферы, ведь, по сути, тогда никто не погиб, кроме Вовки Андрейченко и пары десятков наркоманов, чьи смерти были с лёгкостью списаны на банальный передоз. Находились даже такие, кто настаивал на публичной казни. Например, Егор Саныч, врач с их этажа. Но тот вообще недолюбливал всю властную верхушку и, в сущности, не делал разницы между Литвиновым и Савельевым.
После карантина Егор Саныч ещё ближе сошёлся с родителями Кирилла, хотя их и до этого связывали вполне себе приятельские отношения. Но теперь он стал бывать у них чаще, чуть ли не все вечера просиживал, играя с отцом в шахматы, а то и перекидываясь в карты с матерью. Резкое недоверие к властям Егор Саныч даже не старался скрывать, при упоминании фамилии Савельева привычно морщился и продолжал гнуть своё.
— Политика — вещь грязная, Ваня, — говорил старый врач, задумчиво вертя в руке пешку. — И люди, которые в эти игры играют, они — не мы. И никогда нами не будут. Поэтому и нам надо трезвую голову сохранять на плечах и в эйфорию не впадать. Ну и что с того, что Савельев нас всех спас? И все теперь ему дифирамбы поют. А он, Ваня, не нас спасал. Он свою репутацию спасал…
Кирилл не знал истинную причину личной неприязни Егора Саныча к Павлу Григорьевичу, но кое-что из разговоров взрослых слышал. Смерть жены доктора была как-то связана с законом об эвтаназии — как у многих, впрочем. Вроде бы это случилось в самом начале, сразу же после принятия Закона, когда ещё не было Анниного укрытия. И этого их участковый доктор никак не мог простить Савельеву, даже освободи тот из карантина хоть тысячу людей. И уж Егор Саныч ничуть бы не удивился, узнай он, что Савельев на самом деле вовсе не казнил своего друга детства, а укрывает здесь, на больничном этаже.
«А что если сказать Егор Санычу?» — мелькнуло у Кира в голове. Хотя чего тот может сделать? Что они вообще могут сделать?
Кирилл Шорохов чувствовал себя обманутым, потому что только что, в коридорах умело сделанного тайника, столкнулся чуть ли не лицом к лицу с тем, чья вина, по его мнению, была не просто большой — огромной. Литвинов должен понести заслуженное наказание. Пусть даже за тех наркоманов, которые отбросили ласты, потому что это же именно Литвинов приказал добавлять какую-то дрянь в холодок для имитации эпидемии. Пусть и за них. И за Вовку. Особенно за Вовку.
Кир поёжился и ещё больше нахмурился. Вспомнил мать погибшего друга.
Пока Вовка был жив, она, как и большинство других матерей, привычно ругала сына, называла оболтусом и сетовала на то, что вот «у других дети как дети». Иногда повышала голос, а когда Вовка сбегал на их привычные тусовки, даже кричала в сердцах ему вслед, чтоб «и больше не возвращался». А теперь, когда Вовка вот так ушёл и больше не вернулся, медленно и тихо помешалась с горя.
Вечерами она ходила тенью по коридорам этажа и частенько, заслышав за чьими-то дверями детские голоса, останавливалась и долго вглядывалась в окна. Сначала её жалели, но потом стали всё чаще и чаще гнать, от дверей, от чужих окон. Кто-то зло материл её, кто-то пытался отвадить уговорами, но и то, и другое помогало слабо — она так и стояла, напряжённо вытянув шею и вслушиваясь, пока не приходил её муж, Вовкин отец, и не уводил, бережно придерживая за плечи, молча, ни на кого не глядя.
Кир сжал кулаки. Именно поэтому Литвинова нужно было наказать. Вот за это. За то, что Вовка погиб, а жизнь его родителей, двух обычных в общем-то людей была разбита, вывернута кровавой изнанкой наружу, обсуждена и высмеяна досужими сплетниками.
В тот день их отпустили с работы раньше несмотря на то, что они едва ли перетаскали половину вещей, и им ещё было таскать и таскать.
Кир с Сашкой уже приготовились нести очередной матрас, не тяжёлый, но очень большой и неудобный, так что одному человеку было с ним не справиться, как пришла Анна Константиновна, сердитая, и в сопровождении Ирины Александровны. По обиженному и раскрасневшемуся лицу старшей медсестры, выглядывающей из-за спины главврача, было видно, что она только что получила нагоняй.
— Вы б головой сначала, Ирина Александровна, подумали, прежде чем так делать! — Анна Константиновна обвела рассерженным взглядом помещение, зацепилась глазами за злополучный шкаф, который Кир с Сашкой всё же вынуждены были затащить назад, ещё больше нахмурилась и ткнула в него пальцем. — Как вы вообще себе представляли, чтобы двое мальчишек вот это на себе таскали?
— А что я должна была сделать? — плаксиво-сердито отозвалась Ирина Александровна. — Если с утра Фомин говорит…
— Прежде всего прийти ко мне. У вас начальник я или Фомин?
— Вы, но…
— И никаких «но». А вы, — Анна Константиновна посмотрела на их троицу. — Можете переодеваться и по домам. На сегодня всё.
И, отвернувшись, снова продолжила выговаривать старшей медсестре, не слушая никаких оправданий.
…Из мужской раздевалки Кир и Сашка вышли вместе. У дверей их уже дожидалась Катя. Все втроём они направились к лестнице.
— А ты чего, лифта ждать не будешь? — Кирилл посмотрел на Сашку. — Тебе же на самый верх.
— Я к родителям сейчас, на шестьдесят пятый.
— То есть нам типа по пути, — хмуро пошутил Кир.
Одиннадцать этажей они преодолели молча. Кирилл шёл впереди, не оглядываясь на идущих сзади Катю и Сашку. Кате нужно было выше, но, когда они добрались до пролёта шестьдесят пятого этажа, она затормозила. Кир оглянулся, с удивлением отметил, что Катя с Сашкой отошли чуть в сторону. Она остановилась, облокотившись о перила лестницы, и напряжённо молчала, ни на кого не глядя. Сашка топтался рядом. Кир почувствовал, что он им мешает, но уйти почему-то не мог. В сущности, ему не было никакого дела до Полякова, а с Катей они просто по-приятельски общались на работе, в общем-то и всё, но сегодняшняя тайна неожиданно связала их, всех троих, связала крепко, не спросив разрешения. И Кирилл не мог просто взять и уйти.
— Слушайте, — неожиданно позвал он. — А давайте вместе в столовку сходим. Она уже открыта, наверно.
Он не сильно понимал, зачем делает это. Может потому, что вся сегодняшняя ситуация так и повисла в воздухе, не найдя никакого разрешения — они ведь не сумели ни о чём договориться. Кирилла разрывали противоречия, Катя боялась навредить Анне Константиновне, которую обожала, а Сашка привычно трусил.
— Ну чего? Пойдёте?
Катя молча кивнула и, чуть отодвинув Сашку плечом, пошла к Киру. Сашка направился следом.
Столовые были на каждом жилом этаже, но располагались не в центре, а чуть в стороне, ближе к южным грузовым лифтам, которыми (даже после закрытия по причине экономии электроэнергии пассажирских лифтов) не пользовались для перевозки людей — только для подъёма продовольствия с аграрных этажей и промышленных грузов из производственных цехов.
Быстро загрузив свои подносы тарелками, ребята выбрали столик поближе к стене за одной из несущих колонн — им нужно было уединиться, чтобы всё обсудить подальше от чужих ушей.
— Что будем делать? — Кир уставился на Сашку.
Тот уже пододвинул к себе тарелку с кашей и задумчиво водил ложкой.
— Я не знаю, — сказал он честно, оторвав наконец-то взгляд от своей тарелки.
— Если Анна Константиновна узнает, она нас убьёт, — жалобно протянула Катя.
— Поверь, лучше пусть нас убьёт Анна Константиновна, чем об этом станет известно наверху. Кир, да скажи ты ей.
Кирилл вспомнил как, совершенно не церемонясь, с ним обошлись у генерала Ледовского, прежде чем передали в руки Савельева. По сравнению с этим любой резкий выговор Анны Константиновны даже на самых повышенных тонах казался ласковой детской песенкой. То есть, как бы это не нравилось Киру, но Сашка опять оказался прав. Говорить о том, что они сегодня видели, было нельзя. Опасно. Но и промолчать — ещё хуже.
— Просто это ничего не даст, — опять осторожно сказал Сашка.
— Я попрошу Нику поговорить с Павлом Григорьевичем. Она его убедит. Она…
— Ника никогда не пойдёт против отца, — перебил его Сашка.
— Да откуда тебе знать… — начал Кир и осёкся. В общем-то Поляков знал Нику куда-как дольше, чем он, ведь они… Кир скривился и отвернулся. От нечего делать и, стараясь скрыть свою злость и замешательство, принялся рассматривать людей в столовой.
Через два столика от них сидела шумная компания молодежи. Они громко перекрикивались, хохотали, мало обращая внимание на сердитые взгляды взрослых. Особо с этими гогочущими придурками никто не связывался, скорее всего из-за Татарина, который и возглавлял эту компанию, вальяжно развалившись на стуле. Справа от него сидел Костыль, местный дилер, молчаливый и ухмыляющийся, неподвижным рыбьим взглядом уставившийся на одного из шестёрок-подпевал.
Кир в задумчивости разглядывал парней и девчонок, многие из которых не так давно были и его, если не приятелями, то хорошими знакомыми. Это с ними он тусовался вечерами на детских площадках, закидывался холодком в общественных туалетах, гоготал и задирал прохожих. Взгляд Кира перемещался с Татарина, с его приплюснутой головы, крепко посаженной чуть ли не прямо на плечи, к примостившейся рядом с ним девчонке, снова к узкоглазой Татариновской физиономии и потом к ухмыляющемуся Костылю и дальше… Неожиданно в шестёрке-подпевале, который чего-то громко рассказывал под заливистый смех остальных, Кир узнал Лёху Веселова, своего друга. Теперь уже бывшего друга.
Их дружба как-то сама собой сошла на нет после карантина. После Вовкиной гибели. Лёха пытался, конечно, тогда расшевелить Кира, но ему так и не удалось. И вот сейчас, поди ж ты… подался в свиту Татарина. Кирилл брезгливо поморщился.
Сашка, заметив, что Кир смотрит в сторону, тоже повернулся.
— А это же… — начал он и не договорил.
— Ты про что? — Кирилл посмотрел на Сашку.
— Да так, там знакомая одна сидит.
При слове «знакомая» Катя покраснела и почти уткнулась носом в тарелку.
— Которая?
— Ну рядом с этим парнем. Татарином или как там его. Она-то тут откуда? Это же Лена…
— Ты про Самойлову что ли? — Кир теперь узнал и девчонку, липнувшую к Татарину. Тоже его бывшая. У него походу теперь здесь все бывшие. Бывшая девчонка, бывший друг…
— Просто… она же горничная у… у Рябининых, а тут она что делает?
— Ну в данный момент её Татарин лапает, — хмыкнул Кир, наблюдая, как Татарин, по-хозяйски притянув к себе Ленку Самойлову, тискал своей короткопалой рукой пышную Ленкину грудь под одобрительные смешки своих подельников. — А Рябинины это кто?
— Да так…
Кир неожиданно вспомнил, что Ника что-то говорила, что Сашка теперь встречается с какой-то Олей… Рябининой что ли…
— А-а-а, так это семья твоей новой подружки… — Кир не договорил. Понял, что сболтнул лишнее, потому что сразу же, как только он произнёс эти слова, Катя вскочила на ноги, резко оттолкнув от себя столик, так, что стоявшие на подносе стаканы качнулись, выплескивая налитую в них жидкость.
— Я пойду!
И она почти бегом устремилась к выходу.
— Катя! — Сашка тоже вскочил, сердито зыркнул на Кира и бросился вслед за девушкой.
Кирилл остался один. Есть ему расхотелось. Он задумчиво смотрел перед собой, в голове теснились сбивчивые мысли: Литвинов, Катя и Сашка…
— Эй, Кирюха!
Резкий голос заставил его вздрогнуть и выдернул из задумчивости. Кир обернулся. Татарин, улыбаясь, махал ему рукой.
— Чего там один скучаешь? Баба бросила?
Густой Татаринский бас был подхвачен лающим смехом шестёрок. Кир вспыхнул, почувствовал, как инстинктивно сжимаются кулаки, но связываться с этими придурками, пусть даже в столовой, на виду у многих, было опасно. Поэтому он сделал вид, что не замечает насмешек, медленно собрал посуду на поднос, поднялся и направился к выходу.
Глава 13. Ника
Ника медленно шла впереди, а Кир плёлся сзади, обиженно сопя. То, что именно обиженно, Ника уже знала, иногда Кир вёл себя как ребёнок, честное слово. В другой раз она бы попыталась выпытать у него, что опять не так, но сейчас ей было не этого, все мысли занимал отец.
В последнее время они с отцом почти не виделись. Павел Григорьевич убегал на работу ещё до того, как Ника вставала, а приходил зачастую, когда она уже спала. А днём у неё была учёба, довольно сложная в отличие от школы, и волонтёрское движение, а по вечерам и в выходные — Кир. Она и сегодня с отцом столкнулась по чистой случайности, даже не предполагала, что он так рано придёт, настолько уже привыкла к его почти постоянному отсутствию.
Выражение усталости на его лице, глубоко запавшие серые глаза, даже то, с какой рассеянностью он проводил рукой по её спине — всё говорило о том, как он вымотан. Выжат до последней капли. И Нике вдруг нестерпимо захотелось остаться с ним, пусть даже просто молча посидеть рядом.
Когда они последний раз говорили по душам? Наверно, тогда, когда он рассказывал про Анну. Как они познакомились, как дружили. Успел рассказать столько смешных случаев из их детства в свойственной ему чуть насмешливой манере, что Ника хохотала до упаду. Оказывается, и за её отцом числились такие забавные и иногда совершенно дикие проделки, что как-то слабо верилось, что вихрастый Пашка Савельев и серьёзный, с залёгшим жёсткой складкой ртом и тяжёлым взглядом Павел Григорьевич, глава Совета — это один и тот же человек. Но Ника-то знала, что один. И смотрела на отца со смесью нежности и восхищения.
И ещё удивительным было то, как отец говорил про Анну. Неожиданно выяснилось, что однажды она занимала столько места в его жизни, что Ника, с её-то врождённой чуткостью и внимательностью, вдруг осознала, какая же огромная дыра существовала всё это время в душе её отца после того, как он насильно вырвал Анну из своего сердца.
— Понимаешь, — говорил Павел Григорьевич. — Мне иногда кажется, без Анны я бы тогда просто не выжил. Из дома бы сбежал точно. Дело в том, что моя мать, бабушка твоя… у нас с ней не очень простые отношения были, а отец всё время на работе пропадал, да и вообще…
— Что вообще?
— Сейчас я думаю, что он и домой не сильно-то рвался. Отец был старше матери почти на семнадцать лет, да между ними и не только из-за возраста пропасть была… в общем ругались они постоянно, — на лицо отца тонкой дымкой легла тень давнишнего, сто лет назад отболевшего детского горя, и Нике стало его жаль. Жаль до слёз. До желания обнять крепко-крепко, заслонить его от всех тех неприятностей, что были в той детской жизни. Вернуть ему его же ласку и заботу, которой он сам окутывал её все детство и юность.
— Сама, понимаешь, наверно, — продолжал Павел Григорьевич. — Не сильно сладко мне приходилось. А особо никому и не расскажешь. Да и чего говорить? Что отец кричит на мать постоянно? Что она обвиняет его чёрт знает в чём? Делиться таким с кем-то — это словно душу наизнанку выворачивать. А Анне никогда и говорить ничего не надо было. Она и так знала. И вопросов лишних не задавала. Сама же знаешь теперь, какая она.
Странные нотки, прозвучавшие в голосе отца, заставили Нику чуть пристальней посмотреть на него. Но он, казалось, ничего не заметил. Задумчиво смотрел перед собой, как будто видел что-то такое, что было открыто только ему одному.
— Пап, а почему ты сказал, что между бабушкой и дедом, — Ника чуть запнулась, называть так родителей отца было непривычно, ведь она никого из них никогда не знала. — Почему ты сказал, что между ними не только из-за возраста пропасть была?
Павел Григорьевич внимательно посмотрел на дочь. Чуть наклонил голову.
— Видишь ли, они были, как бы это сказать… из разных социальных слоёв, — и видя, как Ника нахмурилась и открыла рот, чтобы что-то сказать, быстро опередил её. — Это не совсем то, как сейчас. Хотя и сейчас тоже есть, я не буду отрицать, но тогда… Мать моя по своему происхождению, чёрт, слово такое дурацкое, но прижилось, так вот, по своему происхождению она была из тех семей, которые были у власти до революции.
— До мятежа?
— Я всё же предпочитаю слово «революция», потому что тогда произошёл коренной перелом — те, кто стоял у руля двадцать лет, свою власть потеряли. Так вот, у моей бабки по матери была фамилия Андреева. Помнишь из уроков новой истории Башни, кто такие были Андреевы?
— Одна из правящих семей, — тихо сказала Ника, ошеломлённо смотря на отца, и ещё тише добавила. — Их же всех убили. Этих Андреевых.
— Не всех. Убили старших Андреевых, которые, получается, были моими прадедом и прабабкой. А ещё Кирилла Андреева, брата бабки, и его жену, Лилю…
Сердце Ники нехорошо зашлось. Отец заметил это, крепко сжал её ладонь своей сильной рукой.
— Это было такое время, рыжик, ты должна понимать. А моей бабке удалось уцелеть, потому что она к тому времени была замужем за Арсением Ставицким, который поддержал мятеж. Но… как бы то ни было, с такой семейной трагедией за спиной моя мать не сильно разделяла позиции отца. А отец, это я тебе рассказывал и раньше, служил в отрядах генерала Ровшица. Хотя ему тогда всего восемнадцать стукнуло. Даже меньше, чем твоему Киру сейчас.
— И из-за этого они ругались, твои родители? Ну мои дедушка с бабушкой?
— И из-за этого тоже.
— Но ведь… эта революция, она же была сто лет назад.
— Ну не сто, всего лишь семьдесят, или, если уж быть совсем точным, то шестьдесят девять. Я через двадцать три года после Ровшицкого мятежа родился. По меркам человечества — вообще не срок. И это сейчас всё стало забываться потихоньку, а в моём детстве память у многих была ещё свежа. И моя мать, помня о своем происхождении, на многих свысока смотрела. На Анну, на Борьку…
При упоминании Бориса Литвинова лицо Павла Григорьевича помрачнело, и это не укрылось от Ники. И опять, хотя отец ничего не говорил, она почувствовала, как ему плохо. Физически ощутила и его боль, и его горе. Сейчас после откровений отца Ника вдруг поняла, насколько это был хрупкий баланс, эта удивительная, даже в чём-то невозможная, случайная дружба между тремя такими разными детьми: двумя мальчиками и одной девочкой, каждый из которых по отдельности был в чём-то несчастлив, и только все вместе они могли составить и составляли паззл со смешным названием «счастье».
Задумавшись об отце и о тех непростых отношениях, которые связывали его с друзьями, о Борисе Андреевиче, которого Ника с детства привыкла называть дядей Борей, да что там, и сейчас так называла, она не заметила, как ноги сами собой вынесли её к парку. То есть вместо того, чтобы спуститься на общественный этаж, где они договорились встретиться со всеми остальными: Верой, Марком и братьями Фоменко, Ника свернула на парковую дорожку и прошагала по ней до самой стены, прозрачным куполом накрывающей верхние этажи Башни.
Во всей Башне это было (если не считать кабинета отца) её самое любимое место. Ей нравилось стоять вот так, подставив лицо солнцу, впитывая в себя его лучи и сквозь толстое стекло ощущая ласковый и нежный жар. В детстве они ходили сюда с отцом по выходным. Иногда с дядей Борей. Ника бежала впереди них по дорожке, пока не утыкалась носом в прозрачную стену. Прямо перед ней расстилалось бесконечное небо, безмолвное и страшное в своей красоте, и стоять вот так, прижавшись носом к стеклу, за которым не было ничего, кроме пустоты, было захватывающе страшно. Вернее, было б страшно, если б не родные голоса за спиной. Ровный спокойный — отца, и всегда чуть насмешливый — дяди Бори.
— И ничуть я тебя не боюсь, — едва слышно шептала маленькая Ника, обращаясь к пустому небу, готовому вот-вот обрушиться на неё, сминая стеклянный купол. И улыбалась, понимая, что ничегошеньки это небо ей не сделает, пока за её спиной будут стоять два больших и сильных человека, два таких родных ей человека — папа и дядя Боря. Она оборачивалась и, поймав их смех, не понимая толком, над чем они смеются, тоже принималась хохотать, ощущая разлитое в воздухе, смешанное с солнечными лучами, тёплое и необъяснимое счастье…
А теперь, получается, тот детский мир раскололся на кусочки. И человек, которого она привыкла считать родным, предал и её и, что было почти немыслимым, её отца.
Почему-то Нике казалось, что самая большая вина Литвинова — именно вот это предательство. Нет, иногда её словно торкало, она вспоминала про карантин, людей, про ту бригаду в защитных костюмах, которые должны были распылить какую-то заразу на том этаже, убить всех и всё это по приказу весёлого и родного дяди Бори, рядом с которым отец всегда словно молодел и светлел лицом. Ника пыталась найти в себе ненависть, отыскать хотя бы росточки этой ненависти к человеку, совершившему такое страшное преступление, искала и не находила. Старалась понять, что думает отец. В лоб спрашивать не решалась, это было бесполезно — от прямых ответов отец уходил, а то и вовсе надевал на себя непроницаемую маску, и трудно было догадаться на самом деле, что он чувствует.
И вот разве что тогда, рассказывая про своё детство, про родителей и вдруг просто вскользь упомянув Бориса, отец вдруг раскрылся. На мгновение. На самую малость. И Ника поняла, насколько он одинок и насколько ему сейчас плохо.
— Ника, — Кир обхватил её сзади за плечи, крепко прижал к себе. От неожиданности Ника даже вздрогнула, она совсем про него забыла. И, тем не менее, то, что Кирилл был здесь, рядом, то, что он был с ней, придало ей сил.
— Кир, — пробормотала она, не поворачиваясь, не пытаясь высвободиться и даже наоборот — отчаянно желая, чтобы он не отпускал её. Не отпускал как можно дольше, может быть, чуть меньше, чем целую вечность. Но он ослабил объятья и негромко произнёс:
— Ник, повернись, пожалуйста. Нам надо поговорить.
И эта знакомая и уже так осточертевшая ей за последние дни интонация в его голосе разозлила её. Ника ещё не обернулась, но уже знала, что увидит на его лице: ревность, упрямство, обиду. Кирилл, как будто специально, в последнее время делал всё, чтобы отдалиться от неё. Из всех возможных слов выбирал самые неудачные. Из всех возможных поступков совершал самые глупые. И ещё можно было бы понять, если б он не видел и не понимал, что её что-то мучает и тревожит — но нет, он видел. И, как назло, всё портил.
— Ну что опять? — Ника обернулась. Она чувствовала, как в груди поднимается, ворочаясь, глухое раздражение.
— Не злись, — Кирилл постарался улыбнуться, но улыбка вышла вялой и неестественной. — Просто тут действительно такое дело… Мы вчера с Сашкой, ну с этим твоим Поляковым…
— Господи, Кир! — перебила она. — Ты опять! Да сколько можно уже!
На её щеках проступил злой румянец.
— Я тебя просила, несколько раз просила, не говорить больше об этом. Мне нет никакого дела до него. И он не «мой» Поляков. Я не буду перед тобой оправдываться. Мне всё равно. Но ты, похоже, задался целью меня морально уничтожить, добить…
— Ника…
— Ну давай! Чего там у тебя? Тебе, бедному, приходится пару раз в неделю терпеть его присутствие, ах, какое несчастье. Ты нервничаешь, переживаешь. И потому капаешь мне на мозги. Мне-то можно капать и высказывать всякое разное. Тыкать меня «моим» Поляковым. Ты, очевидно, думаешь, что это только тебе бывает плохо, а я ничего не чувствую и не умею чувствовать. Что я, как вот это стекло! — Ника с треском ударила кулаком по стеклу. — Толстая и непробиваемая. И меня можно бесконечно долбить по одному и тому же месту, и…
— Да дай ты мне сказать уже! — крикнул Кир, и она резко замолчала. Уставилась на него округлившимися глазами. Кир, как будто поняв, что перегнул палку, осторожно дотронулся до неё, попытался взять её ладонь в свои руки, но она дёрнулась, убрала руки за спину и, наверно, отступила бы от него, не будь у неё стеклянной стены за спиной.
— Ника, я не про это. Я про другое, — продолжил Кир. — Мы с ним вчера работали вместе, с Поляковым. Нас старшая медсестра отправила вещи переносить из западных отсеков. И мы там кое-что обнаружили. В больнице. Тайник.
— Какой ещё тайник?
— Такой. Как бы тайник в тайнике. В центре этажа, где Анна Константиновна укрывала больных, пока закон не отменили, был ещё один схрон. Катя Морозова сказала, что он был организован на случай проверок каких-то внеплановых, в общем как-то так. Но не суть. Главное другое. Главное то, кого мы обнаружили в этом тайнике.
— И кого же? — медленно спросила она.
— Литвинова.
Ника смотрела на него, широко открыв глаза. То, что она услышала, было не просто маловероятным, оно было совершенно невозможным. О казни Литвинова было объявлено в Башне несколько дней назад, как бы подводя итог долгому и нервному судебному процессу, охватившему всю Башню, сверху донизу. Эту новость многие восприняли даже радостно. Многие, но не её отец. Ника видела, что и это тоже, вместе со многим другим, тяжёлым грузом легло на его плечи, и одному только Богу ведомо, как отцу удаётся не сломаться.
— Ты ведь не знаешь, как выглядит дядя Бо… Борис Андреевич, — тихо произнесла она.
— Я да, не знаю. А Сашка знает. И Катя подтвердила.
Кирилл замолчал. Давал ей прийти в себя от такой новости.
— Ну хорошо, — сказала она наконец. — Мне-то ты зачем это говоришь?
— Как зачем? Ника, — на его лице появилось странное выражение. — Ты это знала?
— Что знала?
— Что твой отец не казнил Литвинова.
— Мой отец? Причём здесь папа? — она всё ещё не понимала, силилась сообразить, что он такое говорит, зачем, и вдруг до неё дошло. — Ты считаешь, что папа как-то помог ему? Уйти от правосудия, так что ли?
— Ну да, — Кир замялся. — Сашка говорит…
— Сашка? Вы двое, я смотрю, оказывается теперь друзья — не разлей вода. Быстро вы сошлись, однако.
— Мы не сошлись… Мы просто… Чёрт, Ника, дай же мне сказать наконец! Сашка… Ладно, Поляков говорит, что единственный человек в Башне, который мог бы такое провернуть, это твой отец. А Анна ему помогала, потому что между ними что-то есть…
— Это тоже тебе Поляков сказал?
— Нет, — опешил Кир. — Это… это Катя сказала, она их видела и…
Ника прижалась спиной к стеклянной стене и запрокинула голову. Здесь наверху стена плавно переходила в купол, закрывающий Башню словно гигантский стакан или гигантская прозрачная чаша — хрустальная полусфера, о которую разбивалось снаружи солнце. Ника стояла и молча смотрела в небо. И понимала, что вот сейчас, это пустое и бесчувственное небо, уже ничем и никем не сдерживаемое, обрушится на неё…
— Ника! — Кир потряс её за плечи, возвращая назад, в жизнь. — Ника, что с тобой?
— Всё хорошо, — она мотнула головой, прогоняя морок. — Значит, дядя Боря жив.
— Да, — Кир заглянул ей в глаза. — Но это неправильно. Поговори с Павлом Григорьевичем. То, что он сделал, так не должно быть… Нужно это исправить.
— Почему это неправильно? — перебила она его.
— Потому что… — Ника увидела растерянность в тёплых карих глазах Кира. — Потому что это несправедливо. Он столько всего сделал, Литвинов этот. И пусть он Павлу Григорьевичу близкий друг, всё равно…
Голос Кира на мгновенье выпал из действительности. Или сама Ника унеслась мыслями куда-то далеко, и вместо взволнованного лица Кирилла перед глазами возникла совершенно другая картина: папа хохочет, громко и заразительно, так, что её подмывает захохотать вместе с ним, но она не смеётся, нет… она выжидает, потому что знает, видит, по скачущим весёлым чертенятам в зелёных глазах дяди Бори, что сейчас тот скажет ещё что-то такое, что-то совсем невероятное, и вот тогда, тогда можно будет рассмеяться, рассыпаться солнечных смехом на миллион маленьких солнц. Это дядя Боря так говорил отцу: Паша, она у тебя хохочет, рассыпаясь на миллион маленьких солнц. Ника крепко зажмурилась, постояла так совсем немного и снова открыла глаза, поймав взглядом бледное лицо Кирилла.
— Вот именно, близкий друг, — медленно произнесла она, разглядывая резкие скулы Кира, его тонкий нервный рот, частенько искривленный в усмешке, но сейчас растерянно опущенный, длинные пушистые ресницы, которые всегда смешно щекотали щёку, когда он наклонялся, чтобы поцеловать…
— Если папа так сделал, значит, так было надо, — тихо сказала она. — Ты что, не понимаешь разве, Борис Андреевич — папин друг. Самый близкий друг. Как ты не понимаешь…
— Не понимаю? — Кир отшатнулся от неё, и его лицо исказила гримаса боли. — Это я-то не понимаю? Что такое близкий друг? Да? А Вовка? Вовка, которого убили на том КПП, потому этот ваш Литвинов так приказал, он мне кто? Просто мимо проходил, да? И смерть моего близкого друга, она так… как бы между прочим. Так что ли, Ника, получается? Да? На какого-то парня с нижних этажей можно наплевать, подох и ладно, главное, чтобы лучший друг твоего папочки жил, да?
— Кир!
— А знаешь что? — на тонких губах Кира появилась знакомая презрительная усмешка. — Знаешь что? А пошла ты, Ника, к чёрту. Вместе со своим папочкой и его лучшим другом.
Он резко развернулся и стремительно зашагал прочь.
Глава 14. Сашка
— И чем вы там конкретно занимаетесь, в той больнице, ну волонтёры эти ваши, что они там делают? — Юрий Алексеевич Рябинин скользнул по Сашке равнодушным взглядом, покрутил в руках пустой бокал и отставил в сторону. Потянулся к бутылке, стоявшей тут же подле него, бережно взял одной рукой и принялся медленно наливать себе вино. Сашка, как заворожённый, смотрел на льющуюся тонкой струйкой тёмно-бордовую жидкость. Рука Рябинина слегка дрогнула, как это бывает, когда кто-то пристально наблюдает за тобой, и вино расплескалось — чуть-чуть, самую малость.
Тяжёлая бордовая капля, похожая на кровь, такая же густая, непрозрачная и тёплая, неторопливо сползала по сверкающей выпуклой грани, притягивая к себе Сашкин взгляд. Немного задержалась на рельефном рисунке, идущем по низу бокала, повисла и вдруг резко сорвалась, стремительно упала на белоснежную салфетку, растекаясь бледно-кровавым неровным пятном…
Сегодня Сашка был приглашён к Рябининым на ужин, в первый раз за всё то время, что он официально числился в друзьях у Оленьки Рябининой. Сашка чувствовал себя неловко, скованно, боялся что-то сделать не так, сказать не то и отчаянно желал только одного, чтобы эта пытка поскорее закончилась.
Ужины — это был ещё один штрих, который отличал верхнюю жизнь от нижней. На нижних этажах Башни приём пищи никогда не был сакральным, камерным мероприятием — общие столовые на каждом этаже не располагали к уединению. Сашка с детства привык к почти армейскому распорядку в Башне, где завтраки, обеды и ужины проходили строго по часам, в переполненных людьми столовых, в длинных очередях, медленно двигающихся толстой живой змеёй к раздаче. Он и не предполагал, что может быть по-другому. Жилые отсеки, и тот, где он провёл детство, и сотни других, таких же, не были оборудованы отдельными кухнями — скорее всего, в условиях Башни это было просто невозможно, да и не требовалось. Во всяком случае Сашка никогда не считал такое положение вещей чем-то неудобным. Даже наоборот. Его рациональный ум находил это практичным и целесообразным.
При желании, конечно, каждый мог принести из столовой завтрак или ужин к себе домой. Достаточно было попросить на раздаче, и дежурные повара охотно заполняли пластиковые лотки-судочки ароматной гороховой кашей или тёплым куриным супом. Но так делали не часто, разве что в семье кто-то болел, или приключалось другое какое форс-мажорное обстоятельство. А в обыденной жизни это особо никому было не нужно. У них, на нижних этажах.
А наверху жизнь была другой. Вместо столовых — рестораны, Сашка был там пару раз, ещё когда встречался с Никой. Эта девочка в детском стремлении удивить и порадовать его, открывала для него мир Поднебесья охотно и без жеманства, делилась с ним, преподносила как новогодний подарок, искренне радуясь его изумлению и восхищению. Она же первая и позвала его к ним на ужин, удивив и изрядно напугав этим.
— Как это, к вам на ужин? — растерянно спросил он её тогда, часто заморгав светлыми ресницами.
— А вот увидишь, как, — расхохоталась она и, поднявшись на цыпочки, неуклюже чмокнула его в щеку, сама напугалась своей смелости и, пытаясь скрыть смущение, затараторила о чём-то постороннем, перепрыгивая с одной мысли на другую.
На верхних пятнадцати ярусах, каждый из которых включал в себя три этажа, имел собственную парковую зону и места развлечений и досуга, вместо тесных полутёмных квартир, сгруппированных по отсекам, были отдельные апартаменты, с высокими потолками, балконами и террасами, в которых зачастую одна гостиная или столовая были размером больше стандартной квартиры, рассчитанной на семью из трёх человек. Такое оно было, наследие домятежных времён, от которого и сегодня никто не спешил избавляться. Во все апартаменты были проведены выделенные телефонные линии, что для Сашки казалось небывалой роскошью. У них на этаже телефон был только у коменданта этажа, в медпункте, да ещё в будках КПП и то не во всех — охрана пользовалась в основном рациями. Сашка смотрел на всё это, как на чудо, когда Ника, усадив его в глубокое кожаное кресло в кабинете Павла Григорьевича, а сама примостившись на краю массивного стола, бросая время от времени на Сашку лукавые взгляды, заказывала по телефону ужин в ресторане.
— Ты будешь рыбу или мясо? — время от времени обращалась она к Сашке, прикрыв ладошкой трубку.
— М-м-мне всё равно, — он краснел и заикался.
— Тогда давай мясо, как мне. А папе рыбу. Может быть, ты хочешь тоже, как папа?
Он растерянно мотал головой.
У Рябининых никто особо не интересовался, чего он хочет. Он сидел за столом рядом с Оленькой по левую руку. Справа, во главе стола, возвышался Юрий Алексеевич, а место напротив занимала Наталья Леонидовна. Сашка, стараясь не сталкиваться с ней взглядом, держался скромно и почти не участвовал в общем разговоре, впрочем, довольно вялом, вертевшемся в основном вокруг плохо начищенного прислугой столового серебра и Оленькиной учёбы. Ужин уже подходил к концу, и Сашка опрометчиво решил, что пытка этим семейным мероприятием скоро закончится. Почти сразу же, как подадут десерт. Но тут Юрий Алексеевич заговорил о волонтёрстве.
— Что, школьники и студенты заменяют там младший медперсонал что ли?
Ответить Сашка не успел. Сидевшая рядом Оленька негромко и чуть презрительно рассмеялась.
— Скажешь, папа, тоже. Все в основном там просто толкутся, ну чего-нибудь принесут, если их попросят. А так… Туда же специально народ записывается, чтобы Нике Савельевой угодить. Если бы это организовала учебная часть, вряд ли было бы столько желающих.
Сашка чуть было не поперхнулся. Сама Оленька ни разу не была в нижней больнице, но его поразило даже не то, что она говорит о том, чего не знает. Его потрясло,
— Ну что-то они всё же там делают, — Юрий Алексеевич залпом осушил бокал, и его красная блестящая лысина, кажется, покраснела ещё больше.
— Юра, я тебя умоляю, — протянула Наталья Леонидовна. — Всё это мероприятие — чистый пиар, который Савельев делает руками своей дочери. Ольга!
Наталья Леонидовна строго посмотрела на свою дочь. Её худое, красивое и одновременно злое лицо покрыла тень недовольства.
— Ольга, — повторила она. — Я надеюсь, ты не собираешься участвовать в этом балагане?
— Вот ещё, — Оленька насмешливо дёрнула плечиком. — Зачем мне это надо?
Сашка опустил глаза. Про него опять забыли. Разговор завертелся вокруг Савельева, немного перепало и Нике — «удивительно некрасивой девочке» по словам Натальи Леонидовны, на которую вряд ли кто обратил бы внимание, не будь она дочерью Савельева, а вот когда под этим выскочкой трон наконец-то покачнётся, то…
Сашкино присутствие здесь, явно, никого не смущало. Он был настолько пустым местом для этих людей, что Рябинины говорили при нём такие вещи, которые, возможно, никогда не сказали бы при ком-то другом. А ведь Сашка знал ещё кое-что. То, что его тревожило, от чего он временами просыпался среди ночи, мокрый от пота, и потом долго не мог уснуть, ворочаясь с боку на бок и пытаясь прогнать гнетущие мысли. Днём, за вереницей дел и забот, учёбой и работой в больнице, ему как-то удавалось если не выкинуть эту опасную тайну из головы, то хотя бы на время забыть, а вот ночью кошмары оживали.
Убийство Ледовского. Именно здесь, у Рябининых, он о нём и услышал. О готовящемся покушении. О котором он пытался рассказать Нике, но так и не сумел, а потом, когда момент уже был упущен, вообще не мог никому рассказать.
Его немного успокаивало то, что прошло больше двух недель, а генерал всё ещё был жив и здоров. Это казалось странным, ведь Сашка мог покляться, что Кравец с Рябининым говорили о готовящемся убийстве, как о чём-то, что должно вот-вот произойти. В ближайшем будущем.
«Может быть, они передумали?» — задавался вопросом Сашка и тут же одёргивал себя. Он достаточно хорошо знал Кравца, чтобы понимать, что никакого «передумали» нет и быть не может. Отложили по какой-то причине, это было более вероятно. Сашка понимал, что в принципе он ещё может вмешаться, кому-нибудь рассказать, если не Нике и её отцу, то Кириллу Шорохову или Кате. А они скажут Нике или Анне Константиновне, и так или иначе информация дойдёт и до Савельева. И… Но Сашка не мог. Он… он просто трусил.
Но сейчас, сидя за столом у Рябининых, в душной столовой, время от времени задевая локтем Оленькину руку, опустив голову и разглядывая отполированные до блеска приборы и белоснежные салфетки — всё, что угодно, лишь бы не видеть, с каким презрением смотрит на него сидевшая напротив Наталья Леонидовна, он понимал, что надо что-то делать. На что-то решаться. Принять уже чью-то сторону.
Бесконечный ужин наконец-то закончился. Оленька проводила его до двери и торопливо распрощалась.
— До завтра, — она подставила ему щёку для дежурного поцелуя. И он привычно коснулся губами тёплой Оленькиной кожи.
В последнее время Сашка всё чаще спрашивал себя: зачем он ходит к Рябининым. То есть, ответ, конечно, лежал на поверхности — так было нужно для его карьеры. У Рябининых связи. Юрию Алексеевичу достаточно дёрнуть за ниточки, чтобы неповоротливая бюрократическая машины Башни сдвинулась с мёртвой точки, чтобы какие-то двери приоткрылись, чтобы его, Сашкино, досье в нужное время легло на нужный стол нужного человека. А для этого следовало приходить к Рябининым в гости, проводить положенное время с Оленькой, стараясь не зевать и не отвечать невпопад, когда они сидели в забитой антиквариатом гостиной, или изображать какое-то подобие любви, когда они с Оленькой перемещались к ней в спальню. То есть, по большому счёту, от него не требовалось каких-то сверхъестественных вещей, всего лишь быть услужливым и внимательным, то есть делать то, к чему он за столько лет себя приучил, что стало нормой его жизни.
Но сейчас он ловил себя на мысли, что не хочет этого. И вершина, к которой он старательно шёл с пятого класса, перестала казаться ему такой притягательной. И на то имелась своя причина. Причина, у которой были конкретные имя и фамилия. И небольшой вздёрнутый нос. И пухлые обкусанные губы. И светлые, забавно торчащие в разные стороны кудряшки…
Когда Ника Савельева в сердцах бросила ему упрёк, что он так и не удосужился записаться волонтёром в больницу, а он опрометчиво пообещал сделать это, Сашка даже не думал, что это не просто внесёт какие-то неудобства в его жизнь, но и изменит её. Не радикально, ведь Сашка продолжал встречаться с Оленькой Рябининой, а его бывшие друзья продолжали его ненавидеть, но всё-таки довольно существенно.
В первые дни своего дежурства в больнице Анны ему приходило особенно трудно. Вера Ледовская не стеснялась в выражениях и старалась не просто его задеть, а сделать так, чтобы как можно больше людей были в курсе его стукачества. Это действовало хуже, чем если бы его просто избили, устроили тёмную в каком-нибудь туалете. Постепенно вокруг него образовался вакуум, не только школьники и студенты начинали его сторониться, но и медперсонал смотрел кто насмешливо, кто презрительно. И единственным человеком, на которого совершенно не действовали Верины слова, оказалась Катя Морозова. Она охотно вставала работать с ним в пару, помогала ему, как могла, и постепенно благодарность, которую он испытывал к этой маленькой смешной девчонке, выросла в нечто большее. Хотя сам Сашка и не мог себе сказать, как называется то, что он чувствовал.
Он спустился на общественный этаж, повернул от КПП в коридор, который вёл к его коморке, но вдруг неожиданно понял, что именно сейчас не хочет возвращаться к себе. Одиночество, которое раньше никогда особо его не тяготило, повисло над ним чёрной давящей тенью. Он бросил взгляд на часы, которые, кстати, были подарком Оленьки, отметил про себя, что до начала комендантского часа оставалось целых сорок минут, и значит он ещё вполне может успеть на последний восточный лифт, идущий до самого низа Башни. Этот лифт не пользовался популярностью у жителей — на нём обычно вывозили вечерний мусор с верхних этажей, прямиком до подземного уровня, где располагались мусоросжигательные печи. Но сейчас Сашке было на всё это плевать. Он почему-то отчётливо почувствовал, что должен с кем-то поделиться той отвратительной тайной, которую носил в себе уже несколько дней. И он даже знал, кому он скажет о готовящемся покушении.
Развернувшись на полпути, он устремился к восточному лифту и уже через десять минут спускался вниз, стараясь не сильно вдыхать вонь, исходившую от мусорных пакетов.
У Кати было ночное дежурство в больнице, Сашка это знал. Сам того не замечая, он выучил наизусть весь её график.
Он прошмыгнул мимо пустой будки КПП — после несчастного случая охрану отсюда убрали, никто, правда, не знал, насовсем или временно. Но в любом случае, пока больница функционировала в странном полузагруженном режиме, и пока в ней полным ходом шёл ремонт, охрана была здесь в общем-то не нужна. Что для Сашка сейчас было даже неплохо. Не нужно никому объяснять куда и зачем идёшь, у него никогда это особо не получалось.
Катю он нашёл в хирургическом отделении, она скучала за столом дежурной медсестры, подперев кулаками пухлые щёки. Рядом на кромке стола сидел Кирилл Шорохов, болтая ногой. На столе валялась раскрытая книга, кто-то из них её, видимо, читал. Возможно, Кирилл. Сашка уже заметил, что тот много читает, наверно, из-за Ники, которой он стремился изо всех сил соответствовать.
— Какими судьбами? — Кир повернулся на звук его шагов.
Катя тоже встрепенулась, и на её круглом лице появилась счастливая детская улыбка. Сашке внезапно стало тепло и радостно от этой улыбки, что даже насмешка в голосе Шорохова его не трогала.
— Да так, решил компанию составить. Если вы не против.
— Валяй, — бросил Кир, пожимая плечами. — Составляй. А то мы тут от тоски помираем, да, Кать?
Странные метаморфозы, произошедшие в их с Киром отношениях, немного пугали Сашку. Нет, они не стали друзьями, они просто не могли никогда ими стать, но наметился какой-то необъяснимый перелом, с того самого дня, когда они обнаружили Литвинова, прячущегося в тайных больничных отсеках.
Сашка присел на один из пустых стульев, стоявших тут же, рядом со столом, посмотрел на Катю. Вспомнил, ради чего, собственно, он сюда и спустился, открыл было рот, но ничего сказать не успел. Шорохов, не глядя на него и продолжая болтать ногой, демонстративно зевнул и протянул насмешливо-зло:
— Пойти что ли в сестринскую, вздремнуть. Чтоб не мешать светлому зарождающемуся чувству… Или, — он покосился на Сашку. — Идите сами туда. Там диван, всяко удобнее…
— Может, хватит пошлить, а? — перебил его Сашка.
— Тебе чего-то не нравится, чистюля? — Кир сощурил глаза.
— Не нравится…
— Саша, — дёрнула его за рукав Катя. — Ну чего вы опять сцепились? Кир, ну понятно, чего, он с Никой поругался…
— Как поругался? — Сашка не смог скрыть своего удивления.
— Обычно поругался. Но тебя это не касается, — Кир отвернулся и высокомерно задрал кверху подбородок. — А впрочем… — он опять посмотрел на Сашку. — Впрочем, можешь теперь спокойно подкатывать к Нике — путь свободен. Не мешаю.
— Я не собираюсь к ней подкатывать, я тебе уже говорил. Погоди, — Сашка чуть подался вперёд. — Ты сказал Нике про Литвинова, да? Вы из-за этого поругались?
— Тебя не касается!
— Из-за этого, — подтвердила Катя.
— Ну ты дурак…
— За языком следи! — Кир вскочил на ноги. — Ещё врезать, да?
— Ну врежь, — Сашка тоже поднялся, встал вровень с Киром. Встретился с его потемневшими от гнева глазами. — Ну давай, врежь!
— Ребята, ну перестаньте! — почти взмолилась Катя.
Шорохов запыхтел, но отступил. Засунул руки в карманы, словно, это могло удержать его от того, чтобы не засадить Сашке между глаз.
— Ника целиком и полностью на стороне своего папочки. Такая же как он. Так что пусть катится ко всем чертям, очень она мне нужна, можно подумать.
— Я же тебе говорил, не надо ей говорить. Понятно, что она на стороне своего отца. Но может … — Сашка замялся, подыскивая слова. — Может, вы ещё и помиритесь.
— Поздно, — Кир зло усмехнулся. — У неё теперь другой.
— В смысле другой? Какой другой?
— А я знаю? Хмырь какой-то из ваших, верхних.
Как Кирилл Шорохов не старался скрыть, а всё равно в его словах за звенящей злостью слышалась боль. Она выпячивалась, лезла наружу, выплёскивалась вместе с грубыми и насмешливыми словами.
— Короче, пошёл я, — Кир обвёл их прищуренным взглядом. — В сестринскую. А вы тут развлекайтесь.
Сашка растерянно смотрел Киру вслед. Катя, поднявшись и обойдя стол, тихонько встала рядом, дотронулась до плеча.
— Он расстроен. Уже несколько дней. Потому и грубит.
Она провела ладонью по его руке. И эта неловкая ласка заставила Сашку вздрогнуть. Он повернулся, уже понимая, зная, что он сейчас сделает. И Катя тоже поняла. Подняла голову, потянулась ему навстречу, и Сашка, ещё не коснувшись её сухих потрескавшихся губ, но уже чувствуя их близость и сладость, вдруг отчётливо осознал, что ничего он Кате не скажет. Ни про подслушанный разговор о покушении в гостиной Рябининых, ни о той роли, которую его вынуждают играть те, кто сильнее, ни о своей никчёмности. Он просто хотел был сейчас с этой девочкой, простой, бесхитростной, а всё остальное… всё остальное подождёт.
Они целовались в пустом и полутёмном больничном коридоре и не слышали, как Кирилл Шорохов вернулся из сестринской за забытой на столе книгой.
Кир остановился и уставился на Сашку с Катей. Эти двое были счастливы, вне всякого сомнения. А он… В носу противно защипало. Кирилл повернулся, и, стараясь не шуметь, отправился назад в сестринскую.
Глава 15. Ника
— Да, погоди ты! Стёпка, чёрт! Ну хватит уже!
Ника, громко хохоча, ворвалась в гостиную и со всего размаху плюхнулась на диван. Запрокинула красное от смеха лицо. Стёпка Васнецов приземлился рядом, закинул руку ей за плечи, мягко привлёк к себе. Ника обернулась. В Стёпкиных тёмно-серых, с лёгкой зеленцой глазах, оказавшихся вдруг совершенно рядом, плясали лукавые смешинки. Он не делал попыток притянуть её ближе, но и не отпускал — ждал, когда она сама решится. Смешливость постепенно таяла, выцветала, Стёпкино лицо стало серьёзным и совсем взрослым. И Ника испугалась.
— Не сейчас, — она отстранилась, аккуратно сняла его руку со своего плеча и, совершенно стушевавшись, пробормотала едва слышно. — Не торопи меня, пожалуйста.
Со Стёпкой Васнецовым всё закрутилось совершенно неожиданно. Прямо в тот день, когда Ника вдрызг разругалась с Киром.
Тогда Кирилл, конечно, превзошёл сам себя. Его грубая и совершенно детская выходка, это его «а иди ты, Ника, к чёрту», которое он бросил ей в лицо, поглощённый своими переживаниями и не думая о её чувствах, ударили с размаху, больно, как резкая хлёсткая пощечина. Злая обида, затопившая её, хлынула наружу вместе со словами, невольно сорвавшимися с губ, прямо ему в спину:
— Сам иди к чёрту, придурок!
Непонятно, слышал он или нет, она выкрикнула это не для него, а скорее для себя, расставляя точки над i, и подводя черту, за которую уже отказывалась его пускать, даже если бы он вернулся, просил прощения, даже если б… Но он не вернулся. И головы не повернул. Уходил от неё по узкой парковой дорожке, с прямой, натянутой спиной, злой, непреклонный, чужой.
И едва Кир скрылся из глаз, за поворотом, Ника расплакалась. Разревелась в голос. Как ребёнок.
Её никто и ничто не сдерживало. В этой части парка обычно было мало народу, не как в центре общественного этажа, который по выходным был так переполнен людьми, что найти там укромное место почти не представлялось возможным. Если бы Киру вздумалось выяснять отношения среди всей этой толпы народу, то нашлось бы немало желающих посмотреть на бесплатное представление. И, вряд ли, его бы это остановило. В последнее время всё к тому и шло, к такому финалу. Кир старательно изводил её, то глупой ревностью, то нелепыми комплексами. Она старалась сглаживать, пыталась, где можно, уходить от разговора или переводила его закидоны в шутку, но она устала. Просто устала. И сегодняшний его демарш, с нелепым обвинением отца и ещё более нелепым требованием, стал последней каплей.
Ника опустилась на мягкую газонную траву, подтянула ноги к подбородку и уткнулась лицом в коленки. Рыдания уже прекратились, и она просто сидела, тихонько всхлипывая, ни о чём не думая, потому что была не в силах думать. Иногда в голове проносились какие-то обрывки, разрозненные мысли —
— Ника, — кто-то мягко опустился рядом с ней на газон и тихонько коснулся руки. — Ника, не плачь.
Она оторвала заплаканное лицо от коленок, обернулась. Рядом с ней сидел Стёпка Васнецов, одноклассник. Кого-кого, а Васнецова Ника меньше всего ожидала здесь увидеть.
— Извини, я всё слышал, — Стёпка виновато улыбнулся. — Но я не хотел, правда.
— А ты чего здесь делаешь? — вопрос прозвучал грубо, Ника нахмурилась и покраснела. Глупо вышло, как будто Васнецову запрещено здесь находится. Но Стёпка, казалось, ничуть не обиделся.
— У меня здесь свидание было назначено. А она не пришла. Продинамила, — Васнецов слегка повёл плечами, всё ещё продолжая улыбаться. Стёпкина открытая улыбка действовала обезоруживающе, и Ника против воли почувствовала, что несмотря на всё произошедшее с ней, она готова и хочет ответить на эту улыбку.
— С Эмкой что ли?
Стёпка Васнецов и Эмма Вальберг, оба взрослые, видные, были самой красивой парой в школе. Их отношения были давнишние и абсолютно недвусмысленные, они их и не скрывали, мало заботясь, как это выглядит в глазах окружающих. Даже куратор их потока, Зоя Ивановна, известная поборница морали, и та закрывала глаза на то, что Васнецов время от времени оставался ночевать у Эмки в комнате.
— Да нет, не с Эмкой. Мы же расстались. Ещё до выпускных экзаменов, я думал, ты в курсе.
Ника была не в курсе. Стёпкино откровение заставило её на мгновение забыть и о Кире, и об отце.
— Ну в общем, получается, что типа мы с тобой сейчас оба брошенные.
Его слова больно кольнули, возвращая в действительность. Она закусила губу и отвернулась, но Стёпка, схватив её за руку и почти силком развернув к себе, заговорил, пристально вглядываясь в глаза:
— Ник, брось переживать. Они ж тебя не стоят. Оба.
— Оба?
— Ну да. Я говорю про этого, извини, понятия не имею, как его зовут…
— Кирилл, — на автомате вставила Ника.
— Ну пусть Кирилл, без разницы. И Поляков. Этот вообще пустое место, да к тому же стукач.
— Ну да, теперь все знают, что стукач, — Ника подняла руку, торопливо смахнула слезу со щеки.
— Да это и раньше все знали, — Васнецов говорил спокойно, ровно, не желая её поддеть. И Ника почувствовала, как постепенно успокаивается. — Тоже мне, великая новость. Помнишь, ту вечеринку у Эмки, с холодком…
— Это ты тогда наркоту принёс?
— Ну я, — не стал отрицать Стёпка. — В школьном туалете на переменах холодок толкали. Но не суть. В общем, Поляков тогда меня заложил.
— Он всех заложил, — равнодушно сказала Ника.
— Про всех я не знаю, а меня Змея тогда затаскала и моралями затюкала. Из школы даже грозилась исключить, но потом просто отца вызвала, ну чтобы окончательно добить.
— И что? Попало тебе? Сильно? — Ника сочувственно улыбнулась.
— Нормально попало. Я думал, отец мне голову открутит. Но у меня нормальный отец, какой надо. Хотя, если честно, он мне не родной, отчим. Но я его отцом зову, потому что… ну в общем, он мне всё равно как настоящий отец.
Потом уже, по прошествии какого-то времени, вспоминая их со Стёпкой разговор, до Ники дошло, что Васнецов своими рассказами — про холодок, своего отца, Змею и прочих, просто отвлекал её, уводил в сторону от охватившего её горя и чувства потери, успокаивал, нарочно или нет, кто теперь разберёт. И Нике, как-то само собой, стало легче.
— Слушай, а ты куда сейчас?
Ника пожала плечами.
— Не знаю. Мы с Верой и остальными собирались встретиться на общественном этаже, но я… — она замялась.
— Не хочешь? — помог он ей.
— Не хочу.
— А пошли ко мне, — неожиданно предложил Стёпка.
— Как это?
— Обычно. Покажу, как я живу. Ну?
Ника медленно поднялась на ноги, чуть нагнулась, стряхивая с брюк соринки. Стёпка, улыбаясь, смотрел на неё снизу вверх.
— Пойдём, — Ника вскинула подбородок. — Только без глупостей, понял?
— Замётано! — засмеялся Стёпка.
Стёпка действительно не делал глупостей. Не пытался перейти черту, был терпелив и внимателен. Нику это удивляло поначалу, ведь она помнила другого Стёпку Васнецова: весёлого и хулиганистого пацана в начальных классах, того самого, в сумку которого её однажды подбила плюнуть Вера, и немного заносчивого, осознающего свою привлекательность — в старших классах. И она даже не предполагала, что настоящий Стёпка другой. И ещё с ним было на удивление легко. Не как с Сашкой в своё время и уж совсем не как с Киром, которого постоянно одолевали всякие сомнения.
С Кириллом после той некрасивой ссоры они сталкивались, конечно. В больнице, да и на общественном этаже тоже. Кир давно стал своим в их компании, отлично ладил с Марком и — удивительное дело — пользовался уважением у Веры Ледовской, хотя заслужить Верино уважение было не так-то просто. То есть Ника с Киром, даже если б и хотели этого, не смогли бы теперь исчезнуть из виду друг друга. Но каждый раз при встрече они оба делали вид, что не знакомы, что выглядело со стороны, наверно, глупо, но теперь уж чего. Кириллу гордость не давала сделать первый шаг, а Ника… Возможно, она бы и сделала, но внезапно появившийся в её жизни Стёпка Васнецов спутал все карты.
И потом, в отношениях со Стёпкой всё было предельно просто. Как Кир он никогда не заморачивался.
Ника с удивлением узнала, что Васнецов, оказывается, учится на врача.
— Не, правда, что ли? — Ника удивлённо улыбнулась. — Нет, ты врёшь, наверно.
— Почему? — засмеялся Стёпка.
— Ну потому… я думала, ты тоже, как и большинство подал заявку в административное управление.
— Быть чиновником? Ну уж нет!
— Но не врачом же. Я тебя совершенно не представляю работающим в больнице. Там же… там ответственность и потом… — Ника остановилась, вспомнила больницу Анны, ту её неприглядную изнанку. И Кира, которому, конечно, вряд ли светило однажды стать врачом, всё-таки для этого нужны знания, нужно образование. Для начала хотя бы школу окончить, десять классов. А у Кира с этим туго.
— У меня отец врач, — Стёпка заметил, что она о чём-то задумалась, и даже, наверно, понял, о чём, но постарался не акцентировать на этом внимание. Наоборот, мягко увёл разговор в сторону. — Я с детства знал, что буду врачом. У отца в больнице постоянно отирался, сначала он на двести тринадцатом работал, потом его выше перевели.
— А я думала, ты всегда жил наверху.
— Так я всегда и жил здесь. С мамой. Они же с отцом поженились, мне уже лет шесть, наверно, было.
Когда Стёпка говорил об отце, его голос теплел. И Ника его понимала. Правда, со Стёпкиным отцом она пока так ни разу и не сталкивалась, как-то не приходилось. Тот, похоже, был сделан из того же теста, что Анна и Никин отец — постоянно пропадал на работе. А мама у Стёпки была красивая. И очень похожа на Стёпку. Или Стёпка на неё.
Ника поднялась с дивана, отошла к окну и, повернувшись к Васнецову боком, задумчиво перебирала рукой кисть шёлкового шнура, которым были подхвачены полупрозрачные лёгкие шторы. Краем глаза она уловила разочарование, промелькнувшее на Стёпкином лице.
— Злишься?
— Да нет, — Стёпка опять улыбнулся. Улыбался он всегда охотно. И почти в любой ситуации умудрялся сохранять спокойствие. В отличие от взрывного Кира, Стёпку, казалось, вообще ничего не может вывести из себя. И это было то качество, которое Ника очень ценила в нём. — Я же тебе говорил, я не буду тебя торопить. Я подожду. Мы же ведь никуда не торопимся, правда, Ника?
Она кивнула и отвернулась. А потом неожиданно для самой себя сказала, всё ещё не поворачивая головы, чтобы он не видел её смущения:
— Но вообще, если ты хочешь, то можешь меня поцеловать.
Стёпка рассмеялся.
— Пока ты стоишь от меня вот так, в нескольких метрах, я тебе разве что воздушный поцелуй послать могу. Лови! — Стёпка звонко чмокнул свою ладонь и дунул, отправляя в Никину сторону воздушный поцелуй. — Поймала?
— Не успела! — Нике снова захотелось дурачится, она захохотала, вспомнила, как он насмешил её перед тем, как они вошли в квартиру, насмешил до слёз, рассказав очередную шутку, которых у Стёпки в запасе было немеряное количество.
— Блин, ну тогда придётся заменить воздушный поцелуй чем-то более материальным!
Стёпка соскочил с дивана и, в два шага преодолев комнату, оказался рядом с Никой, сграбастал её в объятья, но поцеловать не успел — на пороге гостиной появился Никин отец. За спиной отца возвышался Мельников, тот самый, который отвечал за здравоохранение и который, по словам отца, регулярно пил его кровь. Очевидно, они всё это время были в кабинете, решали свои рабочие вопросы. Ребята, увлечённые друг другом, даже не обратили внимания, что в квартире есть ещё кто-то, помимо их двоих.
Ника со Стёпкой одновременно повернули головы и сказали, тоже практически в унисон.
— Отец?
— Папа?
— А ты мне не говорил, что Мельников — твой отец, — Ника внимательно смотрела на Стёпку, покусывая нижнюю губу.
Павел Григорьевич с Мельниковым уже ушли, оставив их со Стёпкой вдвоем. Кто-то из них даже бросил напоследок, мол, веселитесь дальше, но охота шутить и смеяться у Ники пропала.
— Так… ты не спрашивала.
— Не спрашивала, — эхом повторила Ника. — А почему у вас фамилии разные, ах да… ты же говорил…
— Ну, — Стёпка отошёл от неё и сел на диван, опустив руки между колен. — Он же мне отчим. И… ну в общем, он ведь меня, Ник, спас.
Ника подошла, присела рядом. Заглянула ему в глаза.
— Расскажи, — тихо попросила она.
…
— И он помог? — Ника подняла голову. Встретилась с серо-зелёными Стёпкиными глазами.
— Как видишь. Я же жив-здоров.
Стёпка взял её безвольную ладонь в свои руки, крепко сжал.
— Я сам, конечно, ничего не помню. Мне четыре года было, ты же понимаешь. Знаю только, что мама рассказывала. Отец… ну он тогда ещё не был мне отцом, переправил нас с мамой в больницу на пятьдесят четвёртый.
— К Анне.
— Да к ней. Там меня прооперировали. Опухоль оказалась доброкачественной, и я быстро пошёл на поправку. Ну а пока меня лечили, папа успел влюбиться в маму. Так бывает, оказывается. Они, конечно, не сразу поженились, но поженились, и вот… — Стёпка развёл руками, как бы показывая, что рассказ окончен.
— Стёп, — растерянно произнесла Ника. — Но ты же… ты же должен меня ненавидеть. После всего этого.
— Почему? Тебя-то я почему должен ненавидеть? Вот ты глупая.
— Ну хорошо, не меня. Отца моего. Ведь это из-за него. Если б он не принял тогда этот чёртов закон… Господи, и мама твоя, и отец. Теперь я понимаю, почему он так ненавидит папу.
— Он его не ненавидит. Мой отец твоего. Не любит да. Но не ненавидит. Ника, — Стёпка поднёс её ладонь к своим губам и легонько поцеловал. Ника ощутила прикосновение тёплых губ и вздрогнула. — Ника, всё очень сложно. Тогда время такое было. И твоему отцу, я думаю, тоже пришлось не сладко.
— То есть, ты хочешь сказать, что ты его даже, ну… в чём-то понимаешь?
Стёпка оторвал свои губы от её ладони и посмотрел ей в глаза.
— Ника, я буду врачом, как мой отец. Врачу тоже приходится принимать непростые решения. Например, иногда нужно спасать кого-то одного, мать, а не ребёнка, или наоборот, если речь идёт о неудачных родах. Или ампутировать ногу, не давая гангрене распространиться на всё тело… в общем, всякое может быть. Я думаю, твой отец, он тоже в какой-то мере врач. Ему пришлось принять страшное и непростое решение. Иначе, кто знает, выжили бы мы тогда.
Он остановился, перевёл дух.
— Стёпка, — Ника запнулась, понимая, что сейчас расплачется. — Стёпка… какой же ты…
— Дурак?
— Да ну тебя.
И она, обхватив его руками, уткнулась в плечо. Стёпка осторожно коснулся рукой её волос, провёл бережно и нежно, слегка запутавшись пальцами в кудряшках, потом аккуратно приподнял Никино лицо, посмотрел, ободряюще улыбнулся и…
Ника сама нашла губами его губы, ещё до конца не понимая, что ею движет. Благодарность или другое чувство. Сильное, спокойное, которое может подарить женщине далеко не каждый мужчина. А Стёпка, по всему выходило, мог…
Глава 16. Павел
Павел и сам не понимал, почему он испытывает неловкость.
Он шёл чуть впереди Мельникова, тот отставал буквально на полшага. Наверно, ему тоже было не по себе. Картина, которая открылась их глазам, когда они переступили порог гостиной, смутила обоих. Вернее, не сама картина, а неожиданное откровение, которое последовало за ней.
Павел никак не мог предположить, что Стёпка Васнецов, одноклассник Ники, которого он в общем-то знал уже бог знает столько лет, и который ему в целом нравился (нравился даже больше, чем Кирилл Шорохов, хотя Павлу и не очень приятно было это признавать), вдруг оказался сыном Мельникова. А сам Мельников очевидно вообще был не в курсе, с кем встречается его отпрыск, потому что растерянность на его лице, внезапная и ничем не прикрытая, говорила сама за себя.
— М-да, — Павел остановился.
Всё-таки это была не та ситуация, которую можно спустить на тормозах, и она требовала прояснений. Мельников это тоже понял и, притормозив, упёрся в Павла твёрдым, неприязненным взглядом. Своих чувств Олег не скрывал, да и сам Павел, впрочем, тоже. Даже удивительно, как им ещё до сих пор удавалось не переходить на личности во время всевозможных планёрок и заседаний. Но даже и без этого, частенько при их словесных баталиях в воздухе искрило так, что, казалось, ещё чуть-чуть и полыхнёт. И угораздило же Нику из всех возможных пацанов выбрать именно сына Мельникова.
— Я, если честно, даже не предполагал, что Стёпка… Степан то есть, твой… ваш сын.
Павел замешкался. Их отношения, которые никак не желали складываться, не давали ему выбрать верный тон. Несмотря на то, что Павел знал Мельникова уже давно, ещё со времён Анниной учёбы, что-то мешало им обоим перейти на «ты». Мешало ещё в юности, когда они сталкивались в коридорах больницы, где Анна с Мельниковым проходили практику, и куда Павел заглядывал при каждом удобном случае. Мельников уже тогда бесил Павла. Слишком заносчивый. Слишком красивый. Слишком умный. И всегда слишком рядом к Анне. Он и потом был рядом с Анной, все те долгие четырнадцать лет, когда Павел вычеркнул её из своей жизни.
Сейчас уже Павел знал, что Мельников был одним из тех врачей, которые организовали своё подполье, борясь, как могли, с его законом. Переправляя людей в Аннину больницу, подделывая документы. Вся эта тайная сеть была вскрыта, нет, не после ареста Бориса — в том, что касается Анны, её больницы и всей её деятельности, Борька молчал, как партизан — после ареста других. Тот же Кравец соловьём разливался, сдавая всех направо и налево, и, по правде говоря, Павлу пришлось нелегко, отстаивая перед другими членами Совета и саму Анну, и всех остальных врачей, кто так или иначе был в этом отмечен.
Ледовской и некоторые другие, тот же Величко, вечный оппонент Павла, требовали совершенно справедливого наказания, но Павел обещал Борису, что с Анной ничего не случится, да дело было в общем-то и не только в этом обещании…
— Врачей трогать не будем, — жёстко сказал он Ледовскому, раз и навсегда подводя черту под этим разговором. — А Мельников пойдёт на повышение.
— Тебе видней, Паша, — не стал спорить генерал. — Но я бы не стал торопиться. Что ты, в сущности, о нём знаешь?
Павел тогда отмахнулся от ремарки Ледовского, а сейчас вдруг поймал себя на мысли, что генерал прав — вплоть до сегодняшнего дня он вообще мало чего знал про Мельникова. Не знал даже, что тот женат. Что у него, оказывается, есть сын. Правда, носящий почему-то другую фамилию.
— Степан мне неродной, — Мельников словно услышал его вопрос. — Потому фамилии у нас разные, но это ничего не значит.
— Я понимаю, — кивнул Павел. — Вообще, Степан — хороший парень. Мне нравится.
Сказал и тут же осёкся под острым, чуть насмешливым взглядом Мельникова. Уж кто-кто, а Олег точно не нуждался в его оценке своего сына.
— Ладно, проехали, — Павел усмехнулся и быстро зашагал дальше, твёрдо глядя прямо перед собой.
Заседание Малого Совета было назначено на пять часов в его кабинете. Они с Мельниковым слегка задержались, отчасти, потому что слишком долго спорили у него дома, отчасти из-за этих детей, которых они застукали целующимися в гостиной. Все, кто должны были прийти, уже собрались. Павел обвёл взглядом присутствующих: генерала Ледовского, надменного Величко и невзрачного, щуплого Сергея Ставицкого, который при виде Павла, снял очки и, близоруко щурясь, стал быстро протирать их вынутым из кармана платком.
Генерал стоял у окна — стеклянной стены, уходящей в небо. Он слегка повернул голову, но с места не тронулся, так и остался стоять, сухой и прямой как палка. Величко, начальник производственного сектора, кивнул им, не поднимаясь с кресла. Он был самым старшим из всех присутствующих, даже старше генерала, и эти двое были бессменными членами Совета на протяжении последних лет двадцати точно, если не больше. С Величко у Павла отношения были не просто плохими — они были отвратительными. Даже Мельникова, по сравнению с ним, можно было назвать почти другом.
— Добрый вечер, Константин Георгиевич, — поздоровался Павел.
Поздоровался, как всегда, отдельно, выделяя Величко из всех остальных, то ли подчёркивая тем самым его значимость, то ли по старой привычке, которая осталась с молодости, когда Павел тушевался под одним только взглядом этого мастодонта.
«Вот выбрал себе соратников, — усмехнулся про себя Павел. — Величко, который на дух меня не переносит, и хлыща Мельникова, который даже не скрывает, что считает меня бездушной скотиной».
Только на Ледовского и можно стопроцентно опереться, ну да Серёжа Ставицкий ещё свой, как никак родственник, жаль только, что в Совете недавно и веса ещё не имеет. Хотя вот Мельников тоже недавно, а уже успел завоевать авторитет.
Павел покосился на Мельникова, который занял место рядом с Величко, ещё раз отметил привычную мельниковскую безупречность: гладко выбритое лицо, свежую, отглаженную рубашку, аккуратно застёгнутую на все пуговицы. Почему-то вспомнился Марат Руфимов, его совершенно задёрганный в последнее время вид, помятый и несвежий, чёрные взъерошенные волосы, островки плохо выбритой щетины, словно Марат всегда брился в потёмках. Марата он уже отослал вниз, время пришло, и сейчас там внизу вовсю кипела работа, пока ещё невидимая для всех остальных, но важная и значимая.
— Да, кстати, Руфимов снова не придёт? — у Величко было чутьё, как у зверя. Иногда Павлу казалось, что он читает его мысли.
— Марат на станции. Он там нужней, — это было правдой лишь наполовину, но Павел не стал уточнять, на какую. Обогнул стол и сел на своё место. — Алексей Игнатьевич. Присаживайтесь тоже. В ногах правды нет.
Дождавшись, когда старый генерал наконец сядет, Павел продолжил:
— Мы с Олегом Станиславовичем уже успели с утра обсудить кое-какие вопросы. Сейчас он подробно представит, что в ближайшее время нам необходимо сделать для больниц и для здравоохранения в целом. Я не могу сказать, что я со всем согласен, — Павел сделал паузу, посмотрел в сторону недовольного Мельникова и продолжил. — Но если Сергей Анатольевич даст своё добро с финансовой точки зрения, то что ж… но хотелось бы, по возможности, не залезать в производственный бюджет.
— Вот именно, — вставил Величко, а Ставицкий виновато улыбнулся.
Мельников, разложив перед собой бумаги — какие-то графики, длинные таблицы с цифрами — начал свой доклад. Как обычно, чётко и размеренно, не растекаясь мыслью по древу. Иногда, по ходу своей речи, доставал из лежащей рядом папки какие-то подтверждающие документы и пускал присутствующим по кругу. Павел отметил, как поморщился Величко, а после очередной представленной таблицы Серёжа опять достал свой платок и промокнул испарину.
Именно Ставицкого во всей этой ситуации Павлу было жальче всего. Вот мужик, попал, что называется, как кур в ощип. По налившейся кровью шее Величко и звенящему чёткому голосу Мельникова уже было понятно, чем всё закончится. Мельникову нужны были средства, и по всему выходило, что единственным местом, откуда можно было отщипнуть кусочек относительно безболезненно, был производственный сектор. Величко дураком не был и ясно видел, куда клонит Олег — красные пятна, которые уже полезли с шеи Константина Георгиевича на его обрюзгшие щёки, были плохим знаком. Как-то разрулить ситуацию мог бы Серёжа Ставицкий, но судя по тому, с какой интенсивностью тот тёр платком вспотевший лоб — это вряд ли.
У них в Башне считалось, что прежний начальник финансового сектора, Кашин, был гением, богом финансов. Но, увы, он оказался просто по уши увязшим в махинациях Бориса, из которых наркотрафик был лишь верхушкой айсберга. Работал он на Литвинова по доброй воле или под давлением жены, Борькиной любовницы, сейчас уже было не узнать — Кашин до ареста не дожил. Умер от сердечного приступа, но перед смертью успел основательно замести следы. Вообще, в финансовом секторе у многих рыльце оказалось в пушку — наверно, это было едва ли не самое основное подразделение в Башне, которого чистки коснулись глубже, чем всех остальных, и в итоге они остались практически без толковых финансистов. Иногда Павел даже злился, что люди Ледовского здесь слишком переусердствовали.
И теперь им приходилось довольствоваться только Ставицким. Нет, Сергея Анатольевича нельзя было назвать глупым, но, во-первых, он и при Кашине не занимал какого-то высокого положения, поэтому многие тонкости от него просто ускользали, а, во-вторых, по складу своего характера Сергей никогда не был лидером. И видно было, что теперешнее положение его тяготит.
«Ну ничего, — подумал Павел. — Не вечно же длиться этому переходному периоду. Справимся. А дальше будет легче».
Мельников наконец замолчал, выпрямил спину и положил руки на стол перед собой. Сидевший рядом с ним Величко, напротив, ещё больше сгорбился, грузно растёкся в кресле. Твёрдый белый воротник рубашки глубоко врезался в багровую шею.
— Сергей Анатольевич? — Павел повернулся к Ставицкому. Вопросительные нотки в голосе были лишь так, для проформы, все здесь присутствующие уже если не знали, то догадывались, каким будет ответ.
Ставицкий прокашлялся.
— Павел Григорьевич, — Сергей, не поднимая головы, разглядывал последнюю выложенную Мельниковым таблицу. — При всём моём желании это невозможно.
Мельников не сдержался, фыркнул. Величко, ещё больше почуяв угрозу, завозился в кресле.
— Если только, как вы и предлагали, мы пересмотрим бюджет и с производственного сектора…
— Я такого не предлагал, — перебил его Павел.
— Ну да, ну да, я просто… не так выразился, — забормотал Ставицкий, взял мельниковский документ, поднёс к близоруким глазам. Павел видел, как дрожат его руки. — Но другого варианта на данный момент просто нет. Мы либо вот тут берём… либо Олег Станиславович…
— Нет, ну это чёрт знает что, — Величко с силой грохнул кулаком по столу. — Мы и так ужимаемся, как можем. Что, кроме Величко уже и ощипать некого, так что ли получается? А?
— Всех уже ощипали, — тихо сказал Павел. — Вы, Константин Георгиевич, у нас единственный неощипанный остались.
— Так как-то у нас очень странно выходит, — Величко зло сощурился. — Что-то со сменой руководства в Совете и с известными кадровыми перестановками стало отчего-то в Башне туго с финансами. Вдруг. А до этого хватало всем…
— А вы, Константин Георгиевич, палку-то не перегибайте, — подал голос молчавший до этого Ледовской. — И намёки ваши бросьте.
— Да уж какие намёки. Я вам прямым текстом говорю.
Сергей Ставицкий снял очки и часто-часто заморгал глазами. Павлу опять стало его жаль. Выпад Величко был направлен не на Ставицкого, это был выпад против него, Павла. Это с его назначением на пост главы Совета, всё пошло наперекосяк.
— Но ведь, Константин Георгиевич, — Ставицкий справился с охватившей его дрожью и даже нашёл в себе силы посмотреть на красного от гнева Величко. — Нельзя забывать, что прежний бюджет рассчитывался исходя из того, что закон об эвтаназии будет действовать, а теперь…
— А что теперь?
— А то теперь, — в разговор вмешался Мельников. — Что нам нужно расширять больницы. Оказывать посильную помощь людям. У нас ещё недостроенный хоспис на пятьдесят четвёртом, и это всё требуется средств. Дополнительных средств.
— Так может вернуть всё назад, а, Павел Григорьевич?
Закравшиеся в голос Величко иезуитские нотки не понравились Павлу. А Мельников просто вскипел.
— Конечно, принимать людоедские законы намного легче, чем помогать людям!
Павел опустил голову.
Четырнадцать лет назад, почти в это же самое время, они обсуждали закон — обсуждали не здесь, а в круглом зале, который находился тремя этажами ниже. И Ледовской тогда присутствовал. И Величко тоже. И ещё девять человек. А всего двенадцать. Двенадцать членов Совета, из которых только трое воздержались, только трое. А остальные проголосовали «за». И, тем не менее, в Башне до сих пор упорно продолжают именовать закон об эвтаназии «Законом Савельева». И с этим тоже не поспоришь. Он его выдвигал, он всех убеждал. Павел помнил презрительный и недоверчивый взгляд Величко, но не только это. Он помнил и другое — помнил, как Константин Георгиевич первым поднял руку «за» во время голосования. Поднял, не глядя на Павла, и вслед за ним, в согласном и молчаливом приговоре вскинули руки ещё восемь человек. Павел был едва ли не последним, кто оторвал ладонь от стола.
Анна тогда уже сказала ему про сына. Про страшный диагноз, подтверждённый двумя скрининг-тестами, и про то, что с этим можно жить, вот только… только как жить? Ему всё казалось, что это какой-то бесконечный кошмар, что в жизни так не бывает, ведь он же всё обдумал, всё рассчитал — ни его, ни его семьи это не должно было коснуться. Но судьба словно ждала, когда он ошибётся, чтобы услужливо подставить ему подножку… Они сидели у него в гостиной — он и Анна. Маленькая Ника возилась с игрушками у его ног, что-то тихонько бормоча себе под нос, а Анна говорила, объясняла, приводила какие-то примеры и доводы. Потом она замолчала, положила свою тёплую ладонь на его руку и крепко сжала.
— Мы же справимся, Паша? — сказала, вопросительно заглядывая ему в глаза.
И он утвердительно кивнул, уже понимая, что обманывает и её, и себя.
Так что ему ли, Павлу, не знать, как легко принимаются людоедские законы. Так легко, что ты ломаешь свою жизнь через хребет. Разом, резко, отчётливо осознавая, что две женщины, занимающие огромное место в твоей жизни, каждая — своё, не поймут и проклянут…
— Это всё лирика, — Павел посмотрел на Мельникова, спокойно, ничем не выдавая своих эмоций. — И так мы ни до чего не договоримся.
— Хорошо, — Мельников, видимо, понял, что переусердствовал. Даже если он не знал всей правды о болезни его сына и настоящих причин смерти его жены, он всё же чувствовал, что от этой темы сейчас лучше уйти, не теребить понапрасну прошлое.
— Хорошо, — снова повторил Мельников. — Если не производственный сектор, раз уж Константин Георгиевич воспринимает всё в штыки. Если другое?
— Нет другого, — тихо сказал Павел.
— А армия? А охрана? Мы сейчас тратим безумное количество денег на их содержание. Вы посмотрите, на всех этажах военных и охраны стало раза в два больше.
Ледовской с интересом посмотрел на Мельникова. Его голубые глаза блеснули холодной сталью.
— Нам действительно нужно столько охраны? — продолжал Мельников. — От кого и что мы охраняем? А?
Вопрос Олега звучал вроде бы резонно, но…
После всех последних событий, от которых Башню до сих пор ещё продолжало трясти, охрану из административного управления передали Ледовскому. Павел считал это правильным, хотя и видел, как Ледовской постепенно, шаг за шагом, перестраивает сформировавшуюся годами систему, потихоньку превращая охрану в ещё одно армейское подразделение. Павел не вмешивался — этот процесс был ему на руку. Но при этом Мельников тоже был отчасти прав, количество военных и охраны заметно увеличилось.
— Алексей Игнатьевич?
— Убрать с этажей лишних людей для меня не проблема, — медленно начал Ледовской. — Но, боюсь, сами жители этих этажей вам, Олег Станиславович, спасибо не скажут. Мы сейчас хоть как-то прижали всех этих мелких дилеров, торговцев краденым и прочей контрабандой. При Литвинове это пышным цветом цвело. А сейчас какой-никакой, но порядок.
— Но нарколабораторию вроде бы ликвидировали, — Мельников вопросительно посмотрел на Ледовского.
— Ну и что? — пожал плечами генерал. — Осталось наверняка нераспроданное, вот его и реализуют. А потом, не стоит забывать — свято место пусто не бывает. А про пойло, которое гонят чуть ли не в каждом отсеке, я вообще молчу.
— Сергей Анатольевич, — повернулся Павел к притихшему Ставицкому. — Финансово, насколько я понимаю, эти криминальные потоки отследить нельзя?
— Нельзя, — на лице Ставицкого появилась привычная виноватая улыбка. — Если бы был только электронный денежный оборот, тогда, конечно. Но от этого в Башне же уже давно отказались.
Это было так, хотя Павел ещё помнил, как в ходу в Башне были электронные деньги. Были магнитные пропуска-карты, на которые зачислялись зарплаты, были компьютеры, планшеты и даже огромные тумбы-терминалы на каждом этаже, через которые при желании можно было провести оплату за частные сделки. Но всё это кануло в лету вместе с устареванием оборудования и истощением запасов. От электроники начали отказываться, ещё когда Павел учился в школе: по всей башне за исключением верхних ярусов электронные замки заменили механическими, компьютеры и планшеты из личного пользования изъяли, магнитные карты остались, но теперь они действовали только как пропуска. И появились бумажные деньги. Условно бумажные, конечно — это был всё тот же пластик, только очень тонкий, хотя его и продолжали упорно именовать бумагой, словом, которое пришло из далёкого допотопного прошлого.
И, конечно, в такой ситуации ни у Ставицкого, ни у кого-либо другого не было возможности отследить, куда утекают деньги. Потому и оставалось надеяться на грубую силу, устраивать облавы, пытаясь хоть как-то локализовать криминальные сети, довольно густо опутавшие нижние этажи Башни. Хотя и наверху, Павел подозревал, своих любителей провернуть денежные махинации тоже хватало. Просто сейчас, после вала арестов, последовавших за громким делом Литвинова, все, кто поумней, затихарились и выжидали.
Ледовской это понимал лучше, чем многие другие.
— Нет, охрану убирать нам не с руки, — неожиданно выступил с поддержкой Величко. — Особенно после того случая с Барташовым. У меня, сами понимаете, все цеха производственные внизу сосредоточены, и не хватало, чтобы вся эта гопота нижняя у меня разгром учинила.
— Вы про того самоубийцу сейчас говорите? — Мельников удивлённо вскинул брови. — Он-то тут причём? У человека были элементарные проблемы с психикой…
— Этот ваш псих, — перебил Величко. — Прежде чем в туалете повеситься, мне линию одну из строя вывел.
Павел с Ледовским быстро переглянулись. Разговор, явно, уходил в другую, опасную сторону.
— У нас время, товарищи, время, — Павел постучал пальцем по корпусу часов. — Давайте закругляться. Значит, так. Вы, Сергей Анатольевич, подготовьте нам на завтра проект нового бюджета. Я понимаю, что требую невозможного, но время поджимает. Хотя бы черновой вариант.
— Значит, меня всё-таки потрошить будете? — опять скривился Величко.
— Вас, — Павел ответил жёстко, пресекая дальнейшие попытки спора.
Нужно было заканчивать. Он повернулся к Ледовскому, тихо прося того остаться и не замечая уже ни удивлённого взгляда Мельникова, ни внимательного интереса, мелькнувшего в глазах Серёжи Ставицкого, ни ничем неприкрытой злобы, расплескавшейся в синих глазах Константина Георгиевича.
Глава 17. Павел
Когда за Ставицким, который вышел последним, закрылась дверь, Павел ещё немного помолчал, а потом сказал, не глядя на генерала:
— Ты бы, Алексей Игнатьевич, сказал как-нибудь поаккуратней Величко, чтобы он не слишком про это ЧП распространялся.
Ледовской поднялся с места, обошёл стол, наклонился, подобрал упавший на пол лист, видимо, один из папки Мельникова. Задумчиво повертел в руке.
— Да он и не распространяется, Паш, зачем ему? Там, насколько я понимаю, ещё малой кровью всё обошлось, в цехе том.
— Малой, — подтвердил Павел. — Слава богу, они вовремя неисправность заметили, если бы запустили линию, хорошо бы там всё расхерачило. Без человеческих жертв точно бы не обошлось.
Он болезненно поморщился. Инцидент на семнадцатом этаже, в одном из цехов, просто чудом не вылился в крупную катастрофу. Так, можно сказать, отделались чисто символически — выводом из строя производственной линии, да самоубийством инженера Барташова, который по предварительным данным был к этому причастен.
— Константин Георгиевич мастер заминать делишки такого рода, — продолжил Ледовской. — Да тут резонанс большой получился. На нижних этажах сплетни расползаются быстро, всем рот не заткнёшь. Вон уж и твой Мельников пронюхал.
Ледовской презрительно усмехнулся.
— Паш, я надеюсь, ты не веришь в эти сказочки?
— Какие?
— Ну что у этого инженеришки крыша поехала, и он пошёл на умышленное вредительство.
Павел пожал плечами. Официальную версию он знал: Евгений Барташов, тридцать пять лет, инженер, помутился рассудком после того, как от него ушла жена, забрав двоих детей. После неудачной попытки вывести из строя оборудование повесился в цеховом туалете.
— Смотри, Паш, — Ледовской сел рядом, по-прежнему не выпуская из рук оброненный Мельниковым листок. — За последний месяц количество подобных происшествий резко возросло. Причём они вроде мелкие такие, досадные, но у них всех есть одна общая черта — они направлены на то, чтобы максимально дестабилизировать обстановку в Башне. Взрыв в цехе на семнадцатом должен был стать вишенкой на торте, получись он и повлеки за собой человеческие жертвы. Как думаешь, там не слабо бы рвануло?
— Хорошо бы рвануло.
— Вот, — протянул генерал. — У меня такое ощущение, что кто-то нарочно расшатывает лодку. Причём старается именно внизу, где у народа уровень доверия к власти и так не высок.
— Грядёт революция снизу, — пошутил Павел.
— Да если бы, — не поддержал шутку Ледовской. — Если бы… Нет, гниду надо искать наверху, среди своих. Я бы по бывшим пошерстил.
Бывшими Алексей Игнатьевич именовал тех, чьи отцы и деды управляли Башней до мятежа Ровшица. Даже после кровавых расправ, учинённых почти семьдесят лет назад, остались те, кто уцелел, выжил в мясорубке истории, перемалывающей целые поколения, перешёл на сторону победителей. Но сейчас, спустя годы, никого из них уже давно нет в живых. Остались только дети и внуки. А детям и внукам, именно сейчас, оно надо? Нет, определённые настроения витали, конечно, они и не могли не витать, всегда найдутся люди, которые будут кичиться своей белой костью, это ничем не перешибёшь, но вот чтобы кто-то из них осмелел настолько, чтобы поднять голову и пойти на открытое противостояние… нет, в такое Павел не верил. Но и в случайные совпадения тоже.
— Ну и кого ты, Алексей Игнатьевич, подозреваешь в реваншизме, а? — Павел прищурился. — Ведь, наверняка подозреваешь. Только тут такое дело, по большому счёту, у многих, кто здесь наверху живёт и работает, если не у всех, хоть по одному дальнему родственнику, да найдётся, из тех, прежних хозяев жизни. Я в твоем списке первым стоять буду. Сам знаешь, у меня мать — из этих. Серёжу Ставицкого тоже не забудь, он мне как никак брат двоюродный. Ну?
Павел сердито посмотрел на Ледовского.
Он злился сейчас на генерала и даже не скрывал того, что злится. Сам того не желая, а может и желая (всё же старый генерал был далеко не глуп), Ледовской коснулся одного из болезненных воспоминаний. Тех самых, которые человек волочёт и волочёт за собой всю жизнь, не имея никакой возможности выкинуть их где-нибудь на полпути.
Почему именно это детское воспоминание было таким ярким и болезненным, Павел не мог сказать. Но каждый раз, когда оно всплывало в памяти, он почти физически ощущал тот страх, который испытывал, когда ему было тринадцать.
Тогда он очень боялся, что отец приведёт угрозу в исполнение. Отношения родителей зашли в тупик, из которого они похоже и сами не знали, как выбраться. Семья распадалась на части, и ни мать, ни отец уже даже не пытались ничего починить. Мать всё чаще повышала голос, да и отец не оставался в долгу, срывался на крик и уходил, хлопая дверями так, что вздрагивали стены. И причиной этому была даже не та молодая женщина, которую отец бережно обнимал за плечи на скамейке в саду. Причина была в другом. В прошлом его родителей, о котором они не говорили, но которое лезло из всех щелей, выпячивалось, нагло и бесцеремонно.
Григорию Савельеву было уже тридцать восемь, когда он сделал предложение милой и интеллигентной девушке, Лене Ставицкой, которая была моложе его на шестнадцать лет. Это уже само по себе было не совсем правильно, но для любви время и место выбираем не мы. Сейчас Павел уже знал это. Как и то, что даже самое яркое, вспыхнувшее ослепительной звездой чувство не всегда получается пронести по жизни, не разбив, не испортив, не разбавив ядом измен, обид и завышенных ожиданий.
Разница в возрасте лишь усугубляла ту пропасть, которая разделяла родителей Павла с самого начала. Отец был с нижних этажей, а мать родилась и выросла наверху. Дед, Арсений Ставицкий, и при старой, и при новой власти занимал высокое положение, а происхождение бабушки, Киры Алексеевны, в девичестве Андреевой, было и завидным, и опасным одновременно — она была дочерью одного из организаторов проекта «Башня», тех, кто вложили свои деньги, обеспечив тем самым не только спасение своих семей, но и их комфортное существование. Комфортное, ровно до того момента, пока безжалостная волна революции не смела всё на своем пути. Или почти всё…
Отца Павла у Ставицких не любили. И не только не скрывали этого, но и всячески подчёркивали. Дед, пока был жив, ещё пытался сохранять нейтралитет, а вот бабка… Павел и сейчас не мог отделаться от неприятного чувства, вспоминая Киру Алексеевну Ставицкую. Высокая, царственно-надменная, с узкой прямой спиной, тонким, нервным лицом и небрежной улыбкой, которой она каждый раз одаривала его при встрече. Павел не помнил, называл ли он её когда-либо бабушкой. Наверно, нет. Он её вообще никак не называл, предпочитая обходиться безликим «вы», чем приводил мать в глухое раздражение. Будучи совсем маленьким, он пытался, конечно, но эта женщина была чужой, из чужого мира, куда по какой-то нелепой случайности сначала занесло отца, а теперь и его, Павла.
Кира Алексеевна, понимая это, смотрела на внука со смесью недоумения и жалости, скорее терпя его, чем любя. Иногда морщилась и быстро говорила, глядя на него и качая головой:
— Савельевская порода. Твердолобая…
И мать, вслед за его высокомерной бабкой, тоже смотрела на Пашку с жалостью и лёгкой брезгливостью, словно удивлялась, как это у неё смог получиться такой сын… чужой породы.
… Елена Арсеньевна, всегда всем недовольная — сыном, мужем, всей их жизнью, — в доме Ставицких, в огромных и светлых апартаментах на одном из самых верхних уровней, оживала и веселела. Сеть мелких морщинок, которые Пашка привык видеть на её лбу, разглаживалась, и мать становилась моложе, словно стряхивала с себя десяток лет, которые давили на неё, заставляя горбить плечи.
— Ленуш, сыграй нам что-нибудь, — дядя Толя, мамин брат, пододвигал к зеркально-чёрному фортепиано невысокий пуфик на резных, странно изогнутых ножках.
— Да брось, Толя, я уже, наверно, и играть-то разучилась.
Но, отнекиваясь, мать, тем не менее, садилась за инструмент и бережно приподнимала крышку. Её длинные тонкие пальцы на миг застывали над клавишами, словно в задумчивости, а потом падали, пробегали по ним, снова взлетали испуганными белыми птицами, рождая мелодию, то торжественную и глубокую как синь океана, то лёгкую и шаловливую, похожую на детский смех.
Дядя Толя, опершись о фортепиано одной рукой, с задумчивой нежностью смотрел на сестру. Кира Алексеевна улыбалась, и то хищное, что было в её лице, в такие минуты исчезало, оставляя лишь природную красоту, которую даже возраст был не в силах стереть. Сам Павел хмурился, старался делать вид, что всё это глупость и ерунда, но не мог — музыка захватывала и его. Совершенно чужая, как и всё в этом доме, но бесконечно прекрасная и волшебная. Серёжа Ставицкий, сын дяди Толи, тоже не сводил глаз с его матери.
Странно, но именно присутствие Серёжи, болезненного, хрупкого, в больших и несуразных очках, так непохожего на его друзей, немного примиряло Павла с необходимостью бывать у Ставицких. Серёжа ему нравился, да и что греха таить — Павлу импонировало, с каким восхищением смотрит на него его младший двоюродный брат. Правда, вне этих родственных посиделок они не общались. Сталкиваясь с Серёжей в школе, Павел большей частью делал вид, что не знаком с ним, но иногда, поддавшись на ехидные подколки и подначивания Бориса, опускался до насмешек над робким Серёжей. Серёжа заливался краской и каждый раз оторопело моргал глазами, отчего Борька, а вслед за ним и Анна, заходились от хохота. Где-то внутри Павла грызло чувство стыда, но он старался загнать его поглубже, убеждая себя, что они не делают ничего плохого…
— Это прекрасно, Ленуша, — дядя Толя вглядывался в раскрасневшееся лицо матери, когда она, завершив последний аккорд, безвольно опускала руки на клавиатуру.
— И так обидно, что она себя губит, — Кира Алексеевна подходила к матери сзади и, чуть наклонившись, легонько сжимала её плечи такими же длинными и тонкими, как у дочери музыкальными пальцами.
Пашка морщился и отворачивался, ощущая в такие минуты особенно резко свою чуждость и понимая, почему отец здесь почти не бывает. Им, Савельевым, здесь было не место. Под этим небом. Под этим солнцем. И непонятно вообще, как его отца однажды сюда занесло, хотя и понятно, что удержало.
Отец не развёлся с матерью ни в тот год, ни годом позже, а едва Павлу исполнилось шестнадцать, отца не стало. Григорий Савельев умер прямо на работе, фактически там, где и жил всё последнее время.
На похоронах отца всем распоряжалась Кира Алексеевна, как всегда, живая и деятельная. Мать стояла в центре ритуального зала, принимая соболезнования. С момента смерти отца она не проронила ни слезинки и сейчас смотрела на всех сухими и ясными глазами.
— Глянь-ка, вон туда, — Кира Алексеевна, проходя мимо них с матерью, чуть задела ту рукой, показывая в сторону.
— Вижу, — холодно сказала мать.
Там, в толпе людей, пришедших проводить отца, стояла она, та женщина, которую отец обнимал когда-то в общественном саду. Наверно, среди всех присутствующих они с Пашкой были единственными, кто оплакивал отца открыто, не стесняясь слёз…
Павел все ещё хмурился, задетый словами Ледовского. Но генерал не обращал на это никакого внимания. Он сидел в глубокой задумчивости, сгибая и разгибая лист, который держал в руках. По напряжённому лицу Алексея Игнатьевича, казалось, что он пытается поймать какую-то мысль, но та ускользала от него, не даваясь в руки.
— Ставицкий, говоришь, — пробормотал генерал.
— Господи, — Павел покачала головой. — Ну давай, ещё Серёжу в подозреваемые выведем.
— Да нет, я так, — Ледовской наконец оторвал взгляд от Мельниковского документа. — Твой Серёжа собственной тени боится. Но мне всё не даёт покоя одна мысль… Погоди.
Генерал поднял руку, останавливая Павла, который хотел было что-то сказать. И почти одновременно с этим на пороге кабинета появился Рябинин. Вошёл, аккуратно прикрыв за собой дверь, и почтительно остановился. Павла всегда поражала эта кошачья бесшумность, с которой полковник Рябинин, правая рука Ледовского, возникал, словно ниоткуда. Борька так тоже умел, заставляя их с Анной вздрагивать. Конечно, бесшумное появление Рябинина не вгоняло Павла в дрожь, но и не нравилось. Хотя к самому Юрию Алексеевичу он и не испытывал никаких негативных эмоций — Рябинин был предан и исполнителен.
— Товарищ генерал…
— Обожди, Юра.
Рябинин замолк на полуслове, слегка потоптался на месте, видимо, раздумывая, где ему приказали обождать, потом, приняв про себя какое-то решение, замер у двери, вытянувшись настолько, насколько ему это позволяла грузная, уже начинающая расплываться фигура.
— Барташов…
— Что Барташов? — спросил Павел, удивляясь с чего это Ледовской опять вспомнил повесившегося инженера.
— Фамилия мне покоя не даёт. Барташов, Барташов, — повторил Алексей Игнатьевич и вдруг на лице его что-то промелькнуло, словно кто-то толкнул генерала изнутри. — Паша, помнишь, я тебе рассказывал, что мой отец вёл дневник?
— Мемуары?
— Да какие мемуары. Обычный дневник. Так записки. Мне кажется, там что-то такое мелькало…
— Про Барташова? — удивился Павел.
— Да не про него. Постой… а-а-а!
Ледовской резко поднялся и направился к выходу.
— Надо кое-что проверить. Юра, — коротко бросил он застывшему у дверей Рябинину. — Пойдём со мной.
Генерал вышел, оставив Павла в полном недоумении.
Глава 18. Кир
— Вер, я возьму эту книгу почитать, можно? — Кир повернул книгу обложкой к Вере Ледовской.
Он стоял у книжного шкафа и задумчиво перелистывал одну из снятых с полки книг. Ещё две лежали тут же на столе.
— Бери, конечно, — Вера кивнула, не глядя на него. Она задумчиво покачивала ногой, примостившись на подлокотнике кресла, в котором сидел Марк Шостак.
В библиотеке генеральской квартиры, где они расположились, царил лёгкий полумрак. Небольшие настольные лампы отбрасывали приглушённый мягкий свет, создавая атмосферу уюта и камерности. Киру здесь нравилось. И кожаные кресла, слегка прохладные на ощупь, и массивный стол, тёмный и гладкий, и запах бумажных книг, которых здесь было немало. Всё-таки бумага живая и пахнет по-особенному. Как вот эта книга. Кир провёл по ней ладонью, ощущая кончиками пальцев шероховатость страниц, поднёс книгу к лицу и незаметно вдохнул, втянул носом едва уловимый запах времени и типографской краски…
Кирилл Шорохов не помнил, когда у него вдруг возник вкус и влечение к книгам. В школе и потом, уже работая, он не испытывал никакой потребности ни читать, ни даже держать книги в руках, а теперь… после того, как в его жизни появилась Ника… Он вздрогнул, стоило только её имени всплыть в памяти, вспыхнул и тут же покосился на друзей, не заметили ли они? Но Марк с Верой были заняты друг другом — они о чём-то увлечено спорили. И Кир снова уткнулся в книгу…
Когда Вера первый раз притащила его сюда — притащила почти силком, не обращая внимания на его вялый протест — ему было не по себе. Он пытался скрыть свой страх и волнение, но получалось плохо. Как никак это была квартира генерала Ледовского, а сам генерал наводил на Кирилла ужас — слишком памятна была первая встреча с Вериным дедом, когда люди генерала, подозревая, что он связан с теми, кто схватил Нику, отделали его, ловко и особо не церемонясь.
Вера, поняв его смущение, улыбнулась и крепко сжала руку:
— Расслабься. Дед тебя уважает.
Правду Вера тогда сказала или нет, Кирилл Шорохов не знал, но спустя какое-то время это перестало быть важным. Генерал существовал где-то сам по себе, и Кир с ним почти не пересекался, не считая нескольких редких встреч, во время которых Ледовской обращал на него не больше внимания, чем на всех остальных. В целом же у Ледовских Кирилл чувствовал себя легко — не как дома, конечно, но вполне комфортно. Тем более, что вся их компания (а Кир теперь считал и Марка, и Веру, и братьев Фоменко своими) охотно выбирала Верин дом для своих тусовок. В генеральской квартире, огромной и похожей на запутанный лабиринт, как и большинство апартаментов Поднебесных уровней, всегда можно было найти, где уединиться: в столовой, в одной из гостиных, в Вериной комнате, на террасе или в библиотеке. Да и взрослые в доме больше частью отсутствовали или просто не мешали им, что создавало иллюзию свободы.
Вот и сегодня к ним заглянула Юлия Алексеевна, Верина мама, поздоровалась с ним и Марком, улыбнулась обоим одинаково ровной улыбкой, а потом, что-то тихо сказав дочери, вышла.
— Ну? — Вера бросила заговорщический взгляд на Марка, а потом на Кира. — Мама ушла…
— Отлично! — перебил её Марк и тут же положил ладонь на Верину коленку. Она легонько щёлкнула его по руке. На Шостака это подействовало слабо — руки Марк с колена своей подружки так и не убрал.
— Наверно, мне тоже лучше уйти. Третий лишний, — пошутил Кир и сделал вид, что направляется в сторону двери.
— Только попробуй, — погрозила ему кулаком Вера, а Марк весело рассмеялся.
Кир отложил в сторону книгу и засунул руки в карманы.
— Давайте колитесь, чего вы замыслили?
— Не торопись. Сейчас всё узнаешь, — Вера с Марком опять переглянулись, а Кир деланно закатил глаза.
То же мне, секрет Полишинеля. Ещё днем, когда они с Марком встретились с Верой на общественном этаже, и Вера, не слушая никаких возражений, потащила их обоих к себе, было понятно, что она чего-то задумала. И Кир примерно знал — что. Вера не теряла надежды помирить его с Никой и прикладывала к этому все возможные усилия.
— А всё-таки? — Кир склонил голову набок.
Словно в ответ на его вопрос в прихожей раздался звонок.
— Сейчас ты всё узнаешь сам, — многозначительно пообещала Вера, скинула руку Марка со своего колена и, вскочив с подлокотника кресла, поспешила в прихожую.
— Верка Нику позвала, — не выдержав, сдал подружку Марк.
— Ну и на фига? — Кир пожал плечами.
Он постарался накинуть на себя равнодушный вид. Гордость не позволяла показать Нике, как же на самом деле он скучает и переживает из-за всего того, что случилось. Как корит себя за глупую ревность и идиотизм. Иногда ему очень хотелось повернуть время вспять, снова оказаться в том дне, когда он, как дурак, послал её к черту. Если бы это только было возможно…
Ника вошла в комнату, и сразу стало чуть ярче — словно её рыжие кудри, разметавшиеся по плечам в вечном беспорядке, добавили света и жизни. А, впрочем, так было всегда. Везде, где бы ни появлялась Ника Савельева, тьма отступала. Ну так казалось Киру.
При виде девушки его сердце на миг замерло, а потом поскакало вскачь бешеным галопом. Первым желанием было подойти к ней, он даже сделал движение ей навстречу, чувствуя, как губы против воли сами собой расползаются в глупой и счастливой улыбке, но улыбка быстро погасла, а сам Кир остановился, оглушённый и растерянный, словно его со всей силы стукнули чем-то по голове. Высокий светловолосый парень, почти сразу же появившийся на пороге вслед за Никой и Верой, спутал все карты. Его не нужно было представлять, Кир и так уже знал, кто это. Знал, хотя и видел его в первый раз в жизни. Парень чуть притормозил, кивнул Марку и удивлённо уставился на Кира.
Всё это продолжалось какие-то доли секунды — парень справился с охватившим его замешательством быстро, решительным шагом пересёк комнату и, подойдя к Киру, протянул для приветствия руку:
— Степан.
Кирилл почувствовал, что краснеет. Первой реакцией было привычно фыркнуть, демонстративно убрать руки в карманы брюк, но Кир пересилил себя и, чуть кривя в усмешке губы, пытаясь скрыть свою неловкость и растерянность, пожал протянутую руку и вызывающе представился:
— Кирилл.
Парень в ответ тоже усмехнулся и, не отрывая от Кира пристального взгляда, сжал его ладонь может чуть крепче и чуть дольше, чем следовало.
Вера, стоявшая рядом с Никой, выглядела смущённой и расстроенной, а сама Ника злилась. Может это и не было особенно заметно, но Кир хорошо видел досаду, вспыхнувшую лёгкой синевой в серых Никиных глазах. Дурацкое положение, в котором она оказалась по вине подруги (а Вера, скорее всего, её не предупредила, задумывая их с Киром встречу, как приятный сюрприз), изрядно напрягало Нику. Кир видел, как она остановилась, сердито стрельнула в сторону Веры глазами, плотно сжала губы. Киру отчаянно захотелось, чтобы она ушла, и одновременно с этим он испугался, что она уйдёт.
Но Ника, взяв себя в руки, прошла вглубь библиотеки и уселась на один из диванов, сверля Кира неприязненным взглядом. Её новый друг сел рядом, по-хозяйски закинув руку Нике на плечи. В воздухе тоскливо разлилось неловкое молчание. Первым очнулся Марк. Он о чём-то быстро и неестественно громко заговорил, обращаясь ко всем разом в безудержной попытке спасти ситуацию. Кир не слушал — слова Марка пролетали мимо, рикошетом отскакивали от стен и книжных шкафов, переплетаясь с чужим натянутым смехом. Киру хотелось сбежать, провалиться сквозь землю, исчезнуть — всё, что угодно, лишь бы его здесь не было. Вера, угадав его намерение, прошла мимо, сделав вид, что ей срочно что-то понадобилось в книжном шкафу, и едва слышно шепнула:
— Даже не вздумай уйти.
После таких Вериных слов пришлось остаться и делать вид, что всё нормально. В разговоре Кир участия не принимал, старался не смотреть на Нику и особенно на этого Степана, но получалось плохо. Тот же, напротив, глаз не прятал, смотрел прямо и открыто, без насмешки, но и без какого-либо дружелюбия. Просто уверенный и спокойный взгляд человека, чувствующего на чьей стороне сила. Сама же Ника, чуть развернувшись в сторону Марка, внимательно слушала, что тот говорит. Или делала вид, что слушает.
Казалось, этой бесконечной пытке не будет конца, и когда вдруг в глубине квартиры послышался приближающийся голос Вериного деда, Кир даже с облегчением выдохнул, надеясь, что появление генерала положит конец этому нелепому представлению, участником которого он невольно оказался.
— Что тут у вас? Посиделки? — Ледовской заглянул к ним в библиотеку. — Сидите-сидите, я вам не мешаю.
Он махнул рукой, видя, что Марк подскочил со своего места.
— Мы с Юрой в столовую пройдём, — генерал обернулся на своего спутника, толстого, краснолицего мужчину. Верин дед был явно чем-то озабочен, его седые, почти белые брови сердито сдвинулись к переносице.
— Да, вот ещё чего, Вер, — Ледовской обернулся. — Найди мне, пожалуйста, дневник моего отца. Помнишь, я тебе показывал. Записки…
— Ту тетрадку в чёрной кожаной обложке?
— Да, её. И будь добра — принеси мне в столовую.
Алексей Игнатьевич вышел, а Вера, подойдя к книжному шкафу, принялась там чего-то искать.
— На вот, подержи, — она вынимала книгу за книгой, передавая их Киру.
Кирилл Шорохов стоял и из-за растущей стопки книг в его руках, наблюдал за Верой. Наконец она нашла то, что искала — тонкую тетрадку в чёрной обложке. Вера пролистнула её, словно убеждаясь, что это именно та тетрадь. Кир заметил пожелтевшие от времени страницы, исписанные убористым почерком.
— Поставь, пожалуйста, на место, — бросила она Киру и быстро вышла из комнаты.
Кир аккуратно сгрузил на стол книги, которые держал в руках, и принялся расставлять их на полке.
— Тебе помочь? — привстал Марк.
— Сам справлюсь.
Без Веры Марка словно выключили. Кир видел краем глаза, как он смущённо замолчал, как будто забыл, о чём без умолку трещал до сих пор. Ника, повернувшись к Степану, о чём-то тихонько заговорила, и лицо парня, в ответ на Никины слова, просияло, а на красивых, ровно очерченных губах заиграла тёплая и открытая улыбка. Ревность, тисками сжимавшая сердце Кира, ещё глубже запустила свои коготки. «Сейчас расставлю все книги по местам и уйду!» — твёрдо пообещал он себе, но уйти никуда не успел.
Из глубины квартиры раздался Верин крик.
Первым со своего места сорвался Марк. Никто ещё ничего толком и сообразить не успел, а он уже выбежал из библиотеки. Наверно, это было не удивительно, с учётом того, какие отношения связывали Веру и Марка. Дурацкое заезженное определение про две половинки к этой парочке совершенно не подходило. Эти двое, казалось, просто вросли друг в друга, и уже непонятно было, где заканчивался один и начинался другой. И однажды, когда Кир спросил Марка, как давно он влюблён в Веру, тот просто ответил: «всю жизнь».
Вторым опомнился Степан — он тоже не стал раздумывать и бросился вслед за Марком. А вот Ника растерялась. На её узком и тонком лице отразился испуг, и она, явно, не знала, что делать — бежать вслед за мальчишками на крик подруги или остаться. Что до Кира, то он просто затормозил. Неуклюже повернулся, своротив рукой сложенные стопкой на краю стола книги, наклонился, суетливо пытаясь их собрать, а когда поднял голову, обнаружил, что она стоит рядом.
— Кир, что это? — она обратилась к нему, забыв в своей растерянности, что они в ссоре.
— Не знаю. Побежали туда? — предложил он, и она тут же кивнула.
Совершенно не задумываясь, что он делает, Кирилл схватил девушку за руку, и они выбежали за дверь.
В столовой все суетились вокруг генерала. Тот сидел за столом в кресле, чуть завалившись на один бок и, явно, был без сознания. Кир заметил неестественно запрокинутую голову Алексея Игнатьевича и правую руку, безвольно повисшую так, что сухие пальцы старика почти касались пола. Тут же, рядом с креслом, валялся дневник, та тетрадь в чёрном переплете, которую Вера пошла относить деду. Наверно, генерал уронил её, и она упала, раскрывшись на середине — жёлтые, в пятнах времени страницы странно выделялись на тёмном полу.
Кир перевёл взгляд на стол. По гладкой столешнице расползалась хрустальная лужица воды из упавшего стакана, медленно подбираясь к краю стола, рискуя пролиться тонкой струйкой прямо на валявшийся на полу дневник.
Все эти мысли — про дневник, упавший стакан, из которого генерал должно быть пил прежде, чем потерять сознание — пронеслись в голове Кира, одна за другой, и он вдруг осознал, что думает совершенно не о том, о чём надо. К тому же он только сейчас заметил, что всё ещё держит Нику за руку. Или она его. Её тонкие пальцы крепко сжимали его ладонь, ногти больно врезались в кожу, но отпускать её не хотелось.
— Вера, что случилось?
Ника сама выпустила его руку, шагнув навстречу подруге. Та не ответила и даже не обернулась. Вера стояла на коленях перед дедом, вцепившись в него и беспрестанно повторяла, словно заведённая:
— Дед, да что с тобой? Дед…
Марк, растерянно моргая, стоял тут же, не зная, что предпринять, и только один Степан, казалось, не утратил самообладания.
— Марк, помоги мне!
Но от Марка было мало толку.
— Чёрт! — Степан обернулся, ища взглядом, к кому ещё можно обратиться. — Эй, ты… Кирилл! Иди сюда.
Он махнул Кириллу рукой, подзывая.
— Давай, его надо положить на пол. Вера, отойди. Да отойди же!
Но Вера никак не желала отцепляться от деда. На помощь пришла Ника. Она присела на корточки, что-то быстро и тихо заговорила подруге, легонько поглаживая её по плечу, и Вера наконец отпустила руку генерала, которая тут же упала, гулко стукнувшись о ножку кресла.
Кир со Стёпкой осторожно уложили Ледовского на пол. Степану пришлось прикрикнуть на застывшего истуканом Марка, и тот, очнувшись, расчистил им место, убрав в сторону мешающие стулья и чуть отодвинув стол. Степан, положив пальцы на запястье генерала, пытался прощупать пульс. По его напряженному лицу Кир видел, что дело плохо.
— Что вы делаете?
На пороге показался тот мужчина, с которым пришёл генерал. Юра… кажется так его называл Ледовской… Красное лицо мужчины ещё больше покраснело, а на лбу поблёскивали крупные бисеринки пота.
— Что вы делаете? — повторил он. Его голос сердито дрогнул. — Я уже позвонил врачам, они сейчас будут, с минуты на минуту.
— У него нет пульса! — Степан поднялся, немного двинулся вперёд, преграждая мужчине дорогу. — Надо сделать непрямой массаж сердца. Я смогу. Я учусь на врача, а он… — Степан мотнул головой в сторону Кира. — Он медбрат. Вы не мешайте нам. Пожалуйста.
Голос Степана звучал твёрдо, и та сила, которая слышалась в негромко произнесённых словах, заставила взрослого, но явно потерявшего самообладание человека, отступить перед в общем-то мальчишкой, который по возрасту годился ему в сыновья.
Степан действовал и распоряжался уверенно, как будто он всю свою жизнь только и делал, что оказывал первую помощь потерявшим сознание людям или даже вот таким, как генерал, уже не дышащим и не подающим никаких признаков жизни. Кир смотрел в застывшие стеклянные глаза Ледовского — он уже видел такое однажды, когда умер Вовка Андрейченко — силился отвести взгляд от этих стеклянных бледно-голубых глаз и не мог. Кирилл понимал, что помощи от него, скорее всего, не больше, чем от Марка. Он растерялся и то бестолково суетился, то застывал, не в состоянии даже дотронуться до тела человека, чьё сердце уже не билось.
— Кирилл, надо подложить ему что-то под затылок, — Степан завертел головой, ища что-то подходящее.
Кирилл вдруг понял, что Степан хочет сделать.
— Погоди!
Он стащил с себя рубаху, не обращая внимания на то, что остался в одной майке, быстро скатал валик и осторожно подсунул его генералу под голову.
— Отлично.
Степан, положив ладонь левой руки генералу на грудь, со всей силы ударил по ней кулаком правой. И почти сразу после этого нащупал пальцами сонную артерию на шее, проверяя пульс.
— Что?
Кажется, это прошептала Ника, но Степан даже не обернулся. Он смотрел на Кира. Его лицо было совсем близко, так, что Кирилл мог различить едва заметные зелёные крапины в серой радужке глаз. Он всё понял. Тревога, мелькнувшая в серьёзных глазах Степана, уступила место сосредоточенности.
— Ты делал когда-нибудь искусственное дыхание? Рот в рот?
Кир молча помотал головой. Такому его ещё не учили.
— Это на самом деле просто. Ты будешь вдыхать в рот пострадавшему воздух. Через каждые мои пять нажатий. Запомнил? Я нажимаю на грудину пять раз, ты вдыхаешь.
И Кир опять молча кивнул.
— Мне кажется, мы всё делали правильно. Как надо.
Степан обхватил голову обеими руками, запустив пальцы в густые чуть вьющиеся волосы. На Кира он не глядел.
…Они делали искусственное дыхание и массаж сердца до прихода медиков. Периодически останавливаясь, чтобы проверить пульс. Хмурясь и снова продолжая. Появившаяся бригада врачей выставила их вон. Марку с Никой велели увести Веру к себе, а им сказали уйти и не мешать. Это их не обидело, во всяком случае Кира точно. Что касается Степана, то его, казалось, больше заботило то, насколько правильны и верны были их действия.
— Да всё мы делали как надо, — буркнул Кир.
Они сидели рядом с дверью генеральской квартиры, прислонившись к стене. Мимо них постоянно мелькали какие-то люди. Появился Савельев, озабоченный и злой. Пробежала заплаканная Верина мама. На них со Степаном никто не обращал никакого внимания.
— На самом деле, — Стёпка повернул к нему бледное лицо. — На самом деле я ни разу не делал массаж сердца человеку. Только на муляжах. Я думал… думал, это просто…
Он замолчал. Кир хотел сказать что-то ободряюще, но не знал что. Все слова как будто выскочили из головы.
Дверь открылась, и из квартиры вышли два человека с носилками. На носилках лежал генерал, накрытый с головой белой простынёй. Следом появился Савельев и высокий худощавый мужчина. Они о чём-то негромко переговаривались, не замечая сидевших на полу мальчишек.
— Папа? — Стёпка вскочил на ноги.
Высокий мужчина поглядел на них — сначала на Степана, потом скользнул несколько рассеянным взглядом по Киру, который тоже поднялся вслед за Стёпкой, — и молча покачал головой. И в этом жесте был тот самый ответ, который они так страшились услышать.
— Вы были в гостиной, когда Алексею Игнатьевичу стало плохо? — спросил Савельев.
— Нет, — Степан ответил первым. — Мы прибежали, когда Вера закричала. Сначала Марк, а потом все остальные. Почти все друг за другом. Генерал уже был без сознания. И… пульса у него уже не было. Папа, — он опять повернулся к высокому мужчине, который, как Кирилл уже понял, был его отцом. — Я проверил первым делом. И потом решил… ну мы с Кириллом почти сразу стали делать массаж сердца, только…
— Всё правильно сделали, — перебил его мужчина и обернулся к Павлу, видимо, продолжая прерванный разговор. — А может и просто сердечный приступ.
— Не вяжется тут что-то, Олег. Ледовской никогда не жаловался на сердце.
— Не все люди жалуются.
— Да, но по нему и не видно было.
Стёпкин отец пожал плечами, как бы говоря, что это неважно. Савельев ещё больше разозлился.
— У меня отец умер от инфаркта. Скрывал от всех, что сердце пошаливает, до последнего скрывал. А всё равно видно было. Видно, понимаешь? А Ледовской всегда бодрым был, мне казалось, он любому из нас фору даст.
— Ты подозреваешь, что он умер не просто так? Что его убили? Как? Отравили каким-то препаратом, имитирующим смерть от сердечного приступа?
— Такое возможно?
— Теоретически да. Но препарат надо как-то дать.
Кир неожиданно вспомнил стакан. Опрокинутый стакан на столе. И прозрачную лужицу, медленно стекающую к краю…
— Он чего-то пил перед тем, как ему стало плохо.
Кирилл почувствовал, что его голос прозвучал неестественно тонко, даже слегка задребезжал, резко и неприятно. Савельев и отец Степана разом обернулись к нему.
— Тебя же там не было, — Стёпкин отец слегка прищурился.
— Да. Но я видел стакан… там на столе лежал стакан, из него вода пролилась.
Оба мужчины, не сговариваясь, бросились назад в квартиру генерала. Кир со Степаном переглянулись и метнулись за ними следом.
— Где? — спросил Савельев.
На столе ничего не было. Ни стакана, ни лужи воды, вообще ничего. Павел Григорьевич подошёл к столу и протёр стол рукой.
— Сухо.
— Но он там был, — тихо произнёс Кир и слегка попятился под жёстким взглядом Савельева.
— А ты? — Павел Григорьевич повернулся к Стёпке. — Ты тоже видел стакан?
— Нет, — Степан помотал головой и бросил виноватый взгляд на Кирилла. — Я не видел. Но я и не смотрел на стол. Я сразу подошёл к Вериному деду. Но Вера там была, она, наверно, точно может сказать, был там какой-то стакан или нет.
— Веру мы обязательно спросим, но не сейчас…
— Папа, ты уже тут, — в комнату неожиданно вошла Ника. Кир вздрогнул, услышав её голос. — А я там у Веры. Наверно… наверно, я у неё останусь сегодня…
— Ника, — перебил её отец. — А ты видела стакан?
— Стакан? Какой стакан? Я ничего не видела… Пап, так я останусь?
Савельев кивнул, и Ника тут же вышла.
— Я не вру! — вскинулся Кир. — Его, наверно, кто-то унёс. Стакан этот.
— А лужу вытер, — усмехнулся Стёпкин отец. — Бред какой-то.
— Павел Григорьевич!
— Разберёмся, — Савельев махнул рукой и отвернулся, показывая, что разговор окончен.
Глава 19. Анна
Анна едва ли могла сказать даже самой себе, что она делает на похоронах генерала. Она не знала этого человека при жизни, да и он её тоже. Во всяком случае лично. Но Ника просила прийти, зачем — Анна так и не поняла, но пришла и теперь стояла в стороне, пытаясь найти среди присутствующих хоть одно знакомое лицо.
Большой ритуальный зал, один из тех, что находились прямо над крематорием, был полон народа. Всё же генерал был знаковой фигурой, и людей, желающих проститься с ним и проводить в последний путь, в Башне нашлось немало. Люди всё прибывали и прибывали. Кто-то подходил к урне с прахом генерала и к его родственникам, кто-то, как Анна, предпочитал стоять в стороне. Одни торопливо прощались и уходили, другие оставались. Обычная картина для пышных похорон, а похороны Ледовского были пышными.
Анна поискала глазами Нику. Нашла её почти сразу. Ника была с Верой, стояла рядом с подругой, молчаливая, серьёзная и какая-то на удивление взрослая что ли. Сейчас в ней почти ничего не было от той милой, немного наивной и восторженной девочки, вихрем влетевшей в застывшую Аннину жизнь и закрутившую её в тугой узел, который уже не было никакой возможности развязать. Ника крепко сжимала руку Веры, а та, высокая, строгая, в чёрном платье, делавшем её ещё тоньше и ещё выше, закусив побелевшую губу и вскинув упрямый, как у деда, подбородок, сердито смотрела прямо перед собой опухшими от слёз глазами. Она никому и ничего не отвечала, а особо настойчивым, желающим утешить Веру или во чтобы то ни стало донести до неё слова соболезнования, которые — Анна знала — были бесполезны и не нужны в такую минуту, путь преграждала Ника, мягко, но уверенно заслоняющая от всех свою подругу. Нике помогали и другие ребята из их всегда шумной и дружной компании. Сегодня на удивление молчаливые и сосредоточенные, они все вместе держали вокруг Веры круговую оборону, не подпуская тех, кто, по их мнению, мог навредить, помешать, разрушить то хрупкое равновесие, которое Вера как-то нашла и умудрялась сохранять в этом хаосе человеческих лиц и напрасных слов. Да, они все были здесь: Марк Шостак, Верин близкий друг, балагур и весельчак, рубаха-парень, неглупый, но шумный и иногда такой бестолковый; серьёзный Лёня Фоменко, из тех, кому можно доверить и свою тайну и свою жизнь; его младший брат Митя, мягкий, как девочка, и очень деликатный; Стёпка Васнецов, сын Олега, не похожий на него внешне, потому что он и не мог быть на него похож, но на удивление вобравший в себя все те лучшие и сильные качества, которые выделяли Мельникова из всех других, известных Анне людей. Не было только Кирилла Шорохова. Анна спросила его накануне, пойдёт ли он, но Кирилл только помотал головой, упрямо уставившись себе под ноги и ничего не объясняя. Но это было и ни к чему — его Анна тоже хорошо понимала.
Она вдруг поймала себя на мысли, что смотрит на всех этих мальчишек и девчонок, как на родных, хорошо знакомых, которых знаешь как облупленных, бог знает сколько лет. Такими обычно становятся друзья твоей дочери, которых она таскает изо дня в день в дом, о которых рассказывает вечерами, на ушко, привалившись тёплым и ещё по-детски угловатым плечом, посмеиваясь или наоборот забавно округлив глаза и обязательно со словами: «ты не представляешь, что сегодня с нами было!».
Дочь. Анна вздрогнула. Ника не была её дочерью. Она была Пашкиной и… нет, не Лизиной — только Пашкиной, всегда Пашкиной…
К стайке ребят подошла какая-то незнакомая Анне девочка. При её приближении Ника вспыхнула так, что, казалось, она сейчас сгорит как факел — огненный вихрь, яростный и злой. Верино лицо скривилось, и рот чуть приоткрылся, но Лёня, загородив девчонок своей широкоплечей фигурой, сказал коротко одно слово, и Анне не нужно было быть великим чтецом по губам, чтобы понять, что слово это было — «уходи».
Странно, но и тут Анна угадала, даже не зная наверняка, кто эта девочка. Оля Рябинина — Анна вспомнила сбивчивые и скудные Никины рассказы — и да, она была ровно такой же, как Анна её себе и представляла. Милая, безликая куколка. Ни эмоций, ни души, одна правильная пустота.
Кто-то, проходя мимо, задел Анну плечом и, не извинившись, прошёл вперёд, встал, загораживая Анне вид. Она не рассердилась, напротив — даже почувствовала что-то вроде благодарности к этому незнакомому ей человеку, за то, что скрыл её ото всех остальных. Сама она точно ни к кому подходить не хотела. Родственников генерала она не знала, говорить общие слова незнакомым людям считала неуместным и глупым. А Вере… Вере она их скажет потом. Когда Верино горе чуть-чуть отболит или хотя бы перестанет гореть огнём от каждого неловкого прикосновения. А сейчас девочка и так не одна — в этом ей повезло.
В памяти всплыли другие похороны. И не мамы, не отца, и даже не Лизины — господи, за сорок лет она успела похоронить почти всю свою семью, — нет, Анна вспомнила похороны Пашкиного отца. Их с Борькой тогда туда не пустили. Без всяких объяснений просто преградили путь и турнули, пользуясь своей силой и возрастом, перед которыми была бессильна их шестнадцатилетняя юность.
Борька всё равно придумал, как пробраться, и они проникли в ритуальный зал, может быть, даже в этот, где сейчас прощались с другим близким Павлу человеком, или в другой — не суть, они всё равно похожи друг на друга одинаковой унылостью и безысходностью. К Пашке им, конечно, не дали даже подойти, оттёрли к стене, и они оттуда смотрели на своего друга, заплаканного и опустошенного, и на его мать, Елену Арсеньевну, на её злое и торжествующее лицо. А ведь они тоже должны были быть с ним рядом, встать, заслонить, не пускать, как это делали сейчас те, другие ребята, молчаливым кольцом сжимающие Веру, подставляя свои руки и свои плечи, без которых никак, без которых — упадёшь.
А Пашка тогда был один. В окружении огромного количества людей, рядом с матерью и другими родственниками, и все равно — один. А они с Борькой, отгороженные от Пашки чужими равнодушными спинами, были одновременно и рядом, и далеко, и Павел, не видя их, стоял перед жизнью и смертью в полном одиночестве.
Может быть, поэтому, словно в своё оправдание за те минуты, они потом старались не расставаться. Быть рядом. Всегда рядом.
…Им было по шестнадцать, и впереди маячил ещё один длинный учебный год, последний перед распределением. Экзамены, тревога перед неизвестным взрослым будущим. Их одноклассники зубрили, а они втроём слонялись по этажам — знали, Пашка всеми силами оттягивает наступление того момента, когда нужно возвращаться домой, в пустое, осиротевшее жилище, где бродит тенью давно ставшая чужой женщина.
— Она даже все вещи его унесла, — повторял, наверно, в сотый раз Пашка. — Всю его коллекцию, что он собирал, даже тот макет Башни, который он делал. Понимаете, она… она нарочно…
Они понимали. Елена Арсеньевна методично и уверенно уничтожала память о муже, совершено не заботясь, как это ударит по сыну.
А потом Пашка стал оставаться у них ночевать, иногда у Борьки, но чаще у неё — у Анны. Папа стелил Пашке на диване в гостиной, молча, ни о чём не спрашивая. Вечером, уже перед сном, она, проходя в ванну, чтобы умыться и почистить зубы, видела через открытую дверь, как у Пашки горит лампа, и он чего-то читает, низко наклонив свою светлую вихрастую голову. Или слушает Лизу. Её сестра, ей тогда было девять, прибегала к Пашке перед сном, «почитать ему», как она говорила. Высокий Лизин голос звенел по всей квартире, а Пашка, откинувшись на подушку и заложив руки за голову, молча слушал. И улыбался. Анна не видела, но знала — он улыбался.
Человек, который стоял перед Анной, загораживая её ото всех остальных, внезапно ушёл. Задумавшись, она даже не заметила, когда. Просто неожиданно почувствовала себя обнажённой, незащищённой перед чужими взглядами. И не только перед чужими.
Павел, которого она так ещё и не видела несмотря на то, что находилась здесь уже добрых полчаса, вдруг оказался совсем рядом, буквально в трёх-четырех метрах. Стоял, о чём-то разговаривая с Мельниковым и невысоким щуплым человеком в очках, в котором Анна не сразу признала Серёжу Ставицкого, двоюродного брата Павла. Вот кто вроде и повзрослел, но почти не изменился — природная робость по-прежнему так и сквозила во всех его жестах. В детстве и юности все они, и Павел, и Борька, и сама Анна были к Серёже довольно безжалостны и жестоки, как бывают жестоки дети (впрочем, без всякой ненависти и злости) к тем, кто слаб и не умеет дать отпор. Серёжа никогда не умел.
Мельников, увидев Анну, сухо кивнул головой, и она ответила таким же сдержанным кивком. Наверно, ей стоило подойти, но Анна не могла. Она вжалась спиной в стену, мысленно взмолившись тем высшим силам, которые никогда особо не прислушивались к её мольбам, чтобы Савельев не оборачивался, чтобы стоял там, где стоит.
За полтора месяца она не видела его ни разу. Сначала дёргалась, как девочка, заслышав любые мужские шаги в коридоре, ждала его, потом однажды поняла, что он не придёт, и ей стало одновременно и легко, и плохо, а потом у неё появился спасённый Борис, и она опять стала трястись от страха, понимая, что, если Савельев вдруг заявится у неё в больнице, она выдаст и себя, и Борьку. А как поступит Павел, узнав об этом, Анна никогда не смогла бы предугадать.
Борис, видя её страхи и волнения, посмеивался. Когда был в хорошем настроении, что, впрочем, случалось редко. Потому что большую часть времени Борька злился. На неё и на весь белый свет. Но на неё в первую очередь.
— Ты вообще, Ань, понимаешь, что ты меня в одиночку посадила, а? — Борис нервно отбрасывал в сторону книгу, одну из тех, что Анна носила ему в огромных количествах. От нечего делать Борис проглатывал их все, особо не разбираясь.
— Хватит глупости болтать.
— Глупости? Слушай, давай сдадим меня Савельеву? Пашка гуманен и справедлив — он отправит меня на тот свет ко всеобщему удовольствию, — в голосе Бориса слышалась злая насмешка. — И потом, что ты будешь делать, когда твои рабочие начнут ремонт и в этой части больницы? Ты не можешь меня прятать здесь вечно. Или куда ты меня потом переправишь? Признавайся, какую ещё пытку ты для меня придумала?
Борька был несправедлив к ней, и сам понимал, что несправедлив. Но заточение давалось ему с трудом. Он всегда был человеком действия, в детстве именно Боря был инициатором и идейным вдохновителем всех их крупных и мелких шалостей, и теперь, оказавшись не у дел, он на Анниных глазах превращался в злого и обиженного брюзгу. И, что самое скверное, они оба понимали всю безвыходность ситуации и невозможность что-либо изменить.
Анна дала обещание матери Бориса, и она его сдержала, а то, что Борис, в своей одиночке, теперь медленно сходил с ума, терзая её, Анну, и было, наверно, расплатой за грехи. Их грехи…
Савельев наконец обернулся и посмотрел на Анну. Долгим, почти немигающим взглядом. Анна замерла, захотела зажмуриться, как в детстве — дурацкое, безотчётное чувство, дарующее иллюзию спасения. И снова взмолилась, вознесла свою неуклюжую молитву тому равнодушному, кто был где-то там наверху, чтобы Пашка не подходил, и — о чудо! — ее наконец-то услышали.
Павел отвернулся от Анны и снова продолжил разговор с Мельниковым.
Глава 20. Павел
— Ладно, об этом тогда потом.
Павел увидел приближающегося к ним с Мельниковым Серёжу Ставицкого и быстро переключился на другое. Разговор, который они с Олегом вели даже здесь, пусть и вполголоса, не был предназначен для чьих-либо чужих ушей, он вообще был не к месту и не ко времени, но они, встретившись, опять зацепились за него, потому что это мучило обоих. И это было связано с тем человеком, с кем они все сегодня прощались.
Павел уже сказал положенные слова соболезнования дочери Ледовского, Юлии, высокой, строгой женщине, поразительно похожей на своего отца, державшейся прямо, несмотря на обрушившееся на неё горе. Сына у генерала не было, но дочь он умудрился воспитать так, что она могла дать фору любому мужику. Юлия Ледовская даже фамилию в браке не поменяла и несла её гордо и с честью, под стать своему отцу. Впрочем, не отставала и внучка, Вера, Никина подружка, известная гордячка. И тоже носящая фамилию деда. «Вот кому полками-то надо командовать», — подумал Павел, отходя в сторону от Ледовской.
Мельников ждал его неподалёку. Стоял, заложив руки за спину, как всегда безупречный, невозмутимый и отстранённо-холодный. При виде Павла лицо его не изменилось, но Павел уже знал — внешняя Мельниковская холодность, скучающее и брезгливое выражение красивого лица, не более чем защитная маска.
Смерть генерала неожиданно стала переломным моментом в их отношениях, прежде натянутых и даже враждебных, и они, сами того не замечая, перешли на «ты» — наконец-то после стольких лет. И этот переход от плохо скрываемой взаимной неприязни к той дружеской лёгкости, которая неизвестно почему возникает между людьми, случился разом и вдруг, и они оба, мгновенно перестроившись на эти новые рельсы, покатились дальше сами собой, не задаваясь ненужными вопросами почему и как.
В квартиру Ледовских в тот день они прибежали практически одновременно, и увиденная картина потрясла обоих. Мельников расстался с Ледовским каких-то пару часов назад, а Павел и того меньше, и то, что человек, который только что был жив и полон сил, лежал теперь мёртвый, никак не укладывалось в голове. У Павла. Мельников же, как врач, искал объяснения.
— Что это могло быть? — Павел смотрел, как тело генерала укладывают на носилки.
— Инфаркт, тромб, — Мельников устало потёр переносицу. — Причины могут разными. Даже у такой мгновенной смерти. И да, конечно, если смерть была естественной, вскрытие покажет…
Мельников первым упомянул про вскрытие, и Павел понял, что Олег сомневается. Видимо, врачебный опыт подсказывал Мельникову, что дело нечисто. Но делать скоропалительные выводы тот не спешил. А у Павла было только чутьё, и это чутьё отчаянно сигналило, несмотря на разные доводы, что смерть генерала насильственная, но как и почему — доказательств не было.
Обмениваясь короткими репликами по поводу случившегося, они вышли из квартиры генерала и тут же наткнулись на мальчишек — Стёпку, сына Олега, и Кирилла. Кажется, Павел тогда и высказал эту мысль насчёт отравления, а Мельников, хоть и сомневался, не отбросил её в сторону, как абсурдную и нелепую. И вот тут-то и всплыл стакан.
— Он чего-то пил перед тем, как ему стало плохо!
Лицо у Кирилла Шорохова, когда он произнёс, а вернее почти выкрикнул эту фразу, было бледным и серьёзным. И Павел поверил почти сразу. В тот злополучный упавший стакан. Вот только… вот только никакого стакана не было. И никто, как выяснилось позже, кроме Кирилла, этот стакан не видел. Ни Стёпка, сын Мельникова, ни Ника, ни Марк и Вера, которых они опросили уже потом. И Рябинин, который был с Ледовским в тот роковой момент, тоже отрицал как само наличие стакана, так и то, что генерал вообще что-то пил или ел перед тем, как потерял сознание. Слова Рябинина оставалось только принять на веру, тем более Павел помнил, что генерал при жизни Юрию Алексеевичу доверял, а это уже само по себе было немало. И всё-таки что-то тут не сходилось, и это что-то требовалось раскрутить, выяснить до конца.
— А он вообще, мог соврать, этот Кирилл?
Это было первое, что спросил Мельников после того, как они отправили мальчишек восвояси, а сами с дотошностью сыщиков принялись всё осматривать, ползая под столом и залезая во все щели.
— Да кто его знает, — Павел ещё раз провёл рукой по столешнице, надеясь найти хоть какие-то следы влаги. Но стол был сух. Абсолютно сух. — Может и соврал. Хотя зачем? Перед Никой порисоваться?
— Перед Никой, да.
— И в итоге, стал выглядеть круглым дураком.
Мельников хмыкнул:
— А что, ему это не свойственно?
— Да свойственно как раз. Умом парень не блещет.
И, тем не менее, вскрытие тела Ледовского показало отсутствие естественных причин.
— А яд, Олег? Как-то можно выявить, был яд в крови или нет? — Павел вертел в руках протокол вскрытия.
Мельников удручённо покачал головой.
— Наши ресурсы, здесь в Башне, ограничены. Я говорю про фарму. У нас же почти ничего не осталось, а то, что осталось, мы растягиваем и экономим, сам же знаешь. Если бы мы примерно знали, в каком направлении искать. Какой яд использовался… Но мы не знаем.
— Иными словами, нужен стакан.
— Нужен стакан…
Серёжа Ставицкий подошёл к Павлу и Мельникову и негромко поздоровался. Павел бросил быстрый предупреждающий взгляд на Олега, но Ставицкий, казалось, ничего не заметил, разве чуть больше и чуть рассеяннее заморгал глазами — привычка, которую Серёжа Ставицкий так и не перерос, даже превратившись в Сергея Анатольевича. Этот ли вечно виноватый и застенчивый взгляд или внутренняя робость, сквозившая в словах и жестах Ставицкого, были тому виной, но многие Сергея Анатольевича всерьёз не воспринимали, относились свысока, зачастую не прислушиваясь к тому, что тот говорил. По иронии судьбы — Павел это видел — Сергей часто предлагал дельные вещи, но так нерешительно и каждый раз словно извиняясь, что, если бы не Павел, большинство из его предложений так бы и остались незамеченными.
— Такая неожиданная смерть, — негромко произнёс Сергей, прерывая молчание, вызванное его появлением. — Ведь совсем недавно разговаривали в кабинете Павла Григорьевича. И Алексей Игнатьевич казался таким… крепким. И вдруг сердце, кто бы мог подумать.
Ставицкий непроизвольно положил руку себе на грудь и замолчал, как будто прислушивался к ударам своего сердца.
— А у нас в Башне вообще в последнее время что-то у многих сердце не выдерживает, — резко сказал Мельников. Павел покосился на него.
— Да? — испуганно встрепенулся Ставицкий. — Есть какая-то статистика по смертям в Башне?
— Есть. Моя собственная. Вот, например, Сергей Анатольевич, начальник ваш бывший. Тот тоже прямо на рабочем месте умер. Это же при вас, кажется, у Кашина приступ случился?
— П-при мне, — Серёжа слегка запнулся. — Но… Кашин жаловался в последнее время. Не мне лично, конечно, но я слышал, как об этом говорили.
— Да ну? — Мельников сощурился.
Павел с удивлением наблюдал за их диалогом. Высокий Мельников смотрел на невысокого и щуплого Ставицкого сверху вниз, не делая даже попыток нагнуться, слегка опустить голову, как это часто бывает, когда разговариваешь с кем-то, кто ниже тебя ростом. Напротив, Олег расправил и без того широкие плечи, отчего стал казаться ещё выше, а Серёжа на его фоне совершенно сник и растерялся. Снобизм Мельникова давно стал притчей во языцех, но то, что сейчас демонстрировал Олег, снобизмом не было.
Сергея Ставицкого кто-то окликнул и он, быстро извинившись, отошёл от них.
— За что ты так с ним? — Павел повернулся к Мельникову.
Тот пожал плечами.
— Дело не в нём, — Олег смотрел на Ставицкого, который разговаривал с незнакомой Павлу женщиной буквально в паре метров от них. Достаточно близко, чтобы слышать, о чём они говорят. Но Олега это, по всей видимости, не сильно заботило. — Дело в Кашине. Ведь он же был мужем Ольги Ивановны?
Павел кивнул. Кашин, глава финансового сектора, был мужем любовницы Бориса Литвинова и по совместительству его же, Бориса, правой рукой. Вёл все его финансовые дела, а потом очень вовремя умер.
— Как думаешь, Паша, могла ли Ольга не знать, что у её мужа проблемы с сердцем?
— Вряд ли. Она же была медиком.
— И не простым медиком. А главой департамента здравоохранения. То есть, по сути, ей были подвластны все врачи. Самые лучшие из нас.
— Что ты хочешь этим сказать? — Павел с интересом посмотрел на Мельникова.
— Только то, что никто из моих коллег странным образом не в курсе, что муж Ольги Ивановны на что-то там жаловался. Нет, он жаловался, конечно. Желудок у него пошаливал. И, уж извини за подробности, имелись проблемы с простатой. Но вот с сердцем там был полный порядок. Я вчера на досуге проверил. Переговорил кое с кем из наших.
— И?
— И ничего, — Мельников развёл руками. — А вот умер Кашин прямо как Ледовской. Разом. В одночасье. И тоже рядом не оказалось никакого стакана.
«Зато оказался Серёжа Ставицкий», — подумал Павел, бросил взгляд на Мельникова и по чуть прищуренным глазам Олега понял, что тот думает примерно то же самое.
Ставицкий, закончив свой разговор, вернулся к ним. Стоял, молча перетаптываясь с ноги на ногу, потом неожиданно заговорил про проект бюджета, тоже не к месту, конечно, но это хоть как-то отвлекало. Мельников оживился — то, что предлагал Ставицкий, было здраво, а Олег не принадлежал к тем, кто кривил в надменной усмешке губы, едва заслышав тихий Серёжин голос. Может, он и презирал Ставицкого или даже в чём-то подозревал (хотя, бог мой, в чём можно подозревать такого человека, как Серёжа), но чётко разделял чисто человеческое, житейское и рабочее. Мельников отвлёкся только один раз, когда обернулся и кому-то коротко кивнул.
Павел не обратил на это никакого внимания, людей было много, и с кем там поздоровался Олег, не имело значения. Но когда Сергей Анатольевич на минутку прервался и, повинуясь выработанной годами привычке, свойственной многим близоруким людям, в очередной раз снял свои большие, в пол-лица очки и принялся их протирать, Мельников повернулся к Павлу и негромко заметил:
— Анна здесь.
Когда-то Иосиф Давыдович шутя называл Анну совестью — его, Павла, совестью.
— Ты, Паша, иногда в борьбе за всеобщую справедливость забываешь о главном, — посмеиваясь, говорил старый учитель. — О человеке. Как у тебя так выходит, я никак не могу понять, потому что вроде бы и не должно, но тем не менее. А Аня, она как твой сигнальный маячок — стоит тебе только свернуть не туда, она тут же тебя тормозит…
Тогда Павел вряд ли понимал, что имел в виду Иосиф Давыдович, он даже не осознавал, какое место Анна занимает в его жизни. В шестнадцать лет ему вдруг показалось, что он в неё влюблён, но это была не та чувственная влюблённость, замешанная на подростковых гормонах и сексуальных фантазиях — всего того, что так или иначе не минует ни одного шестнадцатилетнего мальчишку. Он просто неожиданно увидел Анну другими глазами, а может она и стала другой, как это тоже часто бывает, но уже с девочками, которые, пройдя через все несправедливости и уколы жизни в теле гадкого утёнка, однажды утром просыпаются прекрасными лебедями. Они ещё не понимают в полной мере всей силы своей привлекательности, а бывает, что так до конца жизни и не поймут этого, потому что зеркала по инерции будут отражать привычного гадкого утёнка, а рядом с этими повзрослевшими и похорошевшими девочками так и не случится никого, кто бы уверил их в обратном.
Павел не видел этой приключившейся с Анной метаморфозы, но чувствовал её. На уроках он украдкой посматривал на Анну, а иногда, забывшись и заплутавши в своих юношеских мечтах, смотрел открыто: на её тонкий профиль и высокие скулы, и на прядку чёрных волос, то и дело падающую ей на глаза, и которую она сердито сдувала. И эта точёная Аннина красота, словно сошедшая с древних фресок и икон, которые хранились в музее Башни, за толстым и чуть мутноватым стеклом, непохожая ни на что, невероятная и совершенная, притягивала и отталкивала одновременно.
Он так ни на что и не решился. А потом эту кажущуюся влюблённость вытеснили другие заботы, пришедшие вместе с окончанием школы, и они оба, и Павел, и Анна, со свойственными им обоим азартом и самоотдачей принялись открывать для себя уже новые горизонты. Они встречались с радостью и расставались без грусти, наверно, потому что даже не понимали до конца, что такое разлука. Несколько сотен этажей, что их разделяли, были в их понимании всего лишь этажами, небольшим и легко преодолимым неудобством.
Возможно, их считали парой, но они не были ею в классическом понимании этого слова. Они больше напоминали два юных ручейка, бегущих параллельно друг другу, огибая холмы и пригорки, медленно переползая по гладким и блестящим камешкам, растекаясь хрустальными лужицами, но никогда не сливаясь в единый полноводный поток, в спокойствии которого скрывается та удивительная сила и мощь, способная преодолеть всё на своём пути. А, может, они так и не успели добежать до той точки, где смогли бы соединиться уже навсегда. Потому что в его, Пашкиной жизни, случилась Лиза. Рыжее солнце, которое явилось и обожгло, ослепило, заслонило собой строгую и неброскую иконописную красоту Анны. И Павла закружило в любви к этой совсем ещё девочке, юной и чувственной.
Иногда, выныривая на короткие мгновения из захватившего его водоворота, он пытался себя убедить, что у Анны всё хорошо, искал в её глубоких тёмных глазах что-то похожее на счастье, искал и находил, и, будучи сам влюблённым и счастливым, щедро и совершенно искренне желал такой же влюблённости и счастья тем, кого любил сам, и кто был ему ближе и роднее всех — Анне и Борису. И ему казалось, что у его друзей всё сложится, всё должно сложиться и всё почти сложилось.
Очнулся Павел только после свадьбы…
Тогда он не понимал, что натворил. И потом не понимал. Как не понимал всей Анниной любви, силы, цельности и глубины. А теперь вдруг поняв, и что такое Анна, и слова Иосифа Давыдовича про совесть, Павел испугался и содрогнулся, осознав, насколько же он не дотягивает до неё, и все те мелкие и крупные предательства, вольные и невольные, которые он совершал по отношению к ней и которые ещё не раз совершит, не дают ему никакого права быть с этой женщиной. Не дают права быть счастливым.
И он почти силой заставил себя отвернуться от неё.
Глава 21. Кравец
Антон посмотрел на часы. Минутная стрелка уже сделала почти полный оборот и медленно, но верно подползала к цифре «двенадцать». Человек, с которым у него была назначена встреча, опаздывал почти на час. В его случае этот могло означать только одно — он передумал. Наверно, в прошлый раз Антон переборщил, перегнул палку, слишком напугал, а с людьми такого типа надо действовать осторожно и не торопясь. Осторожности Кравцу было не занимать, но беда была в том, что он поторопился. Поспешил. Не выждал нужное время. Но что ему ещё оставалось делать? Ресурсами Антон располагал, чего нельзя было сказать о времени. Время утекало сквозь пальцы прямо на глазах, с каждым движением чёртовой минутной стрелки. С того самого момента, как у Юры Рябинина сдали нервы, и он сыпанул отравы Ледовскому в стакан.
Всё должно было произойти не так, но тщательно продуманный план, ювелирный и точный, разлетелся вдребезги, и теперь успех операции решала лишь быстрота реакции. Хозяин (Антон уже привык называть про себя человека, на которого он работал, хозяином) без обиняков дал понять, что Савельева следует убрать прямо сейчас, пока в Башне ещё не оправились от внезапной кончины генерала.
— У вас, Антон Сергеевич, имеются люди, способные выполнить поставленную задачу, так что действуйте. Считайте, у вас в этом деле карт-бланш.
Тихий и ровный голос Хозяина звучал немного напевно, но эта напевность и мягкость не успокаивала, а наоборот, заставляла напрячься и лихорадочно искать выход. Которого, чёрт возьми, не было и быть не могло после того, как Рябинин всё завалил. Ну или почти завалил, потому что каким-то чудом Юре удалось не оставить после себя улик.
…Вопреки прогнозам Антона Рябинин за свой косяк серьёзно не пострадал. Во всяком случае он по-прежнему был жив и здоров, разве что физиономия и лысина стали пунцовее, чем обычно, да по-стариковски подрагивал подбородок — мелко и неприятно, вызывая чувство брезгливости и почти животного отвращения. Но ключевое слово было «жив», а значит, Хозяин всё ещё нуждался в Юре. Или не решался убрать, ибо Рябинин был своим, по происхождению, связям, по чему-то ещё. В отличие от него, Кравца, который своим никогда не был. Он был полезным, но как только польза от его смерти перевесит пользу от его жизни, его тут же пустят в расход. Антон это чувствовал чутьём мелкого хищника, которому в жизни требуется ловкость, ум и изворотливость, чтобы уцелеть как можно дольше в этой безжалостной пищевой цепочке.
Сейчас его однозначно приносили в жертву, потому что привести Савельева в руки убийц (Савельева, каждый шаг которого мог быть отслежен и будет отслежен) равносильно публичному самоубийству. С тем же успехом Антон мог прямо сейчас пойти в центр общественного этажа и повеситься на глазах у многочисленной толпы. По крайней мере, так будет быстрее, чем потом с ужасом и содроганием ждать, кто до тебя доберётся раньше — Савельевские ищейки или свои, которые, разумеется, к тому моменту своими быть перестанут и с удовольствием вонзят клыки в твою глотку. После убийства Савельева свидетелей не оставят.
Всё это Антон Сергеевич Кравец прекрасно знал, а где не знал, там догадывался, и это его не злило и не возмущало, а так… слегка расстраивало. Сам, по большому счёту, виноват, когда подставился, позволил насадить себя на крючок. И теперь оставалось лишь трепыхаться, да надеяться на чудо.
И чудо не заставило себя ждать.
Явилось в лице бывшего начальника энергетического сектора, Вадика Полынина.
— Антоша, — жена Кравца осторожно поставила перед ним поднос с завтраком, сгибаясь в почтительном поклоне.
У них в семье так было заведено. Жена сама подавала ему завтрак. И ужин. И обед, если ему доводилось обедать дома. Подавала, соблюдая выверенный до тошноты ритуал.
Ритуал зародился не вдруг. Антон ещё хорошо помнил те времена, когда они жили в этой квартире вместе с тестем. Тесть, старая жирная жаба, чувствуя свою власть над Антошей, тогда ещё совсем молодым и никому особо не нужным, измывался над ним с неприкрытым удовольствием. Иногда Антону казалось, что это не он сам однажды подкатил к невзрачной, старше его на три года, Ирочке Марковой, справедливо рассчитав самый короткий для себя путь наверх, а Андрей Геннадьевич Марков специально выбрал своей дочери мужа из низов, чтобы иметь под рукой персонального мальчика для битья, которого можно было бы ежедневно унижать и опускать. Конечно, Антон терпел. От тестя зависело очень многое и в первую очень карьера Антона, а ради карьеры, как справедливо полагал юный Антоша, можно было и пострадать. И подождать. И Антон ждал. Терпеливо ждал. Надеясь получить своё и однажды рассчитаться по всем счетам. Антоша никогда не забывал рассчитываться.
Он хорошо помнил тот день, когда похоронили тестя. Едва переступив порог квартиры, куда они вернулись с женой после похорон, Антон почувствовал зуд в руках и спокойную, тихую ярость, медленно и сладко раскручивающуюся внутри, как змея, очнувшись от зимней спячки, раскручивает свои кольца, медленно покачивая плоской головой из стороны в сторону. И стоило только жене что-то сказать — он даже не помнил, что именно — как Антон развернулся и с силой ударил её кулаком в грудь. Она инстинктивно вскинула перед собой руки, но тут же опустила, наткнувшись на его пустой, ничего не выражающий взгляд.
Антон бил её молча, неторопливо, получая удовольствие, остановившись только один раз, когда увидел сына, застывшего в дверях и судорожно сжимающего в руках дурацкую куклу-клоуна.
— Иди спать, — спокойно сказал он сыну, и когда за мальчиком закрылась дверь, продолжил бить жену, всё также обстоятельно и не торопясь.
Она молчала, принимала его удары и даже почти на закрывалась, понимая, за что всё это, и смиряясь с неизбежным.
— Антоша, — повторила жена.
Он поморщился. Единственное, от чего он так и не смог отучить её, так это от этого дурацкого имени «Антоша», от которого сворачивало скулы и темнело в глазах.
— Ну что ещё? — сказал, не скрывая недовольства, намазывая на хлеб тонким слоем белое жирное масло.
— Вадим Полынин хочет с тобой поговорить. Ты бы его принял…
Его часто о чём-то просили. В прежние времена, когда Антон состоял при Литвинове, такие просьбы были привычным делом, да и теперь, несмотря на всю шаткость его положения и тяжесть подозрений, Кравца продолжали просить: кого-то куда-то пристроить, где-то что-то протолкнуть, замолвить перед кое-кем словечко, словом, все те обыденные вещи, которые делают люди друг другу на протяжении всей истории существования человечества.
Антон старался не отказывать, знал, что однажды любая мелкая услуга может вернуться сторицей — жизненный принцип «ты — мне, я — тебе» был возведён у Кравца в абсолют.
— Полынин?
Под его пристальным взглядом жена стушевалась. Она просила его о чём-то и уже тем более за кого-то крайне редко, видела, что именно её просьбы его раздражают, и это тоже было так. Он считал её никчемной, глупой, не понимающей, как устроена эта жизнь, и терпеть не мог, когда она влезала в его дела. Но Полынин, за которого она сейчас просила, Полынин, её бывший одноклассник, бывший поклонник и бывший глава энергетического сектора, этот трижды бывший Полынин, мог пригодиться. И Антон погасил поднимающийся в груди гнев.
— Ладно, — он опустил ложечку в чашку и принялся неторопливо помешивать травяной чай, напиток, который он терпеть не мог, но пил лишь потому, что травяной чай подавали исключительно наверху, а, значит, только избранным. — Пусть приходит. Можешь передать ему, что я буду ждать его завтра. Часов в семь.
— Спасибо, Антоша.
Жена ещё больше согнулась, и Антон почувствовал, как опять нестерпимо и сладко зачесались кулаки.
Полынин был сильно обижен. На жизнь вообще и на Павла Григорьевича в частности.
Савельев, придя к власти, решительно отстранил Вадика Полынина от занимаемой должности, упразднив попутно и саму должность, и пододвинул наверх своего дружка, Руфимова, что в общем-то было неудивительным. И где-то даже правильным. На кой чёрт Савельеву был нужен Полынин?
И всё-таки Савельев поторопился…
Антон слушал Полынина внимательно, и с каждым словом в его душе оживала надежда, что у него опять всё получится. Как получалось уже десятки, сотни раз до этого. У него ещё не было чёткого понимания, как, но он уже нащупал хвост этой ниточки и теперь хладнокровно тянул и тянул, распутывая и этот, казалось, нераспутываемый узел.
— Так, значит, у нас в Башне есть АЭС? — Кравец прищёлкнул языком.
— Да. Резерв, я же говорю. На нулевом уровне.
Вадик Полынин сидел в кресле напротив, чуть сгорбившись и не зная, куда девать руки. Он то клал их себе на колени, то судорожно сжимал в замок, и эти дёрганные, нервные движения выдавали его страх и неуверенность. Антон видел, что Полынин сам уже не рад, что пришёл сюда, и потому старался не спугнуть, мягко и деликатно подбирая слова.
Новость, которую принёс бывший начальник энергетического комплекса, была из разряда неожиданных и приятных подарков, а конфиденциальность придавала ей дополнительный вес — Антон любил владеть информацией, доступной избранным. Тайна в умелых руках — мощное оружие.
— Об этом резерве знают совсем немногие и только те, кто работают в энергетическом комплексе и в секторе систем жизнеобеспечения. И то далеко не все. Так было заложено ещё проектом Башни. АЭС — неприкосновенный резерв, который вводится в действие в двух случаях. Первый — при угрозе остановки обеих волновых электростанций, а второй — при опускании уровня воды ниже установленной отметки.
Полынин оттарабанил эти слова, так, словно, они были заучены наизусть (а может они и были заучены), и замолчал, облизал языком пересохшие от волнения губы. Кравец аккуратно подтолкнул к креслу, в котором сидел Полынин, небольшой сервировочный столик на колёсиках. Стоявшие на столике тонкие высокие бокалы с водой тихонько звякнули.
— Так что, есть угроза остановки Южной станции или это всё-таки второй случай? — Антон с интересом посмотрел на своего собеседника.
Полынин не ответил. Он пил воду, жадно, не отрываясь. На плохо выбритом подбородке (видимо, в последнее время дела у Вадима шли не больно хорошо, раз он так себя запустил) повисла мутноватая капелька — то ли воды, то ли слюны.
— Второй, — Полынин наконец отставил в сторону пустой бокал и с беспокойством посмотрел на Кравца. — Уровень воды понижается, я сам видел сводки. Собственными глазами. Савельев никому не говорит, но я-то знаю, он уже командировал Руфимова вниз вместе с бригадой специалистов. Для расконсервации и запуска АЭС. Антон, ты ведь понимаешь, я не должен всего этого тебе говорить. Мы все, кому эту информацию необходимо знать по долгу службы, подписывали соглашение о неразглашении, и если узнают, что я тебе это сказал, то…
Полынин устремил на Антона взгляд, в котором отражались страх и мольба. Он ждал ответа, но Кравец молчал.
Наказание за раскрытие этой тайны было нешуточным, и Антону не нужно было объяснять, что ждёт Полынина в случае выяснения, кто стал причиной слива информации, и всё-таки трусливый Вадик Полынин пришёл к нему, а, значит, то, что Вадик хотел взамен, было сильнее страха. А хотеть Полынин мог только одного — возвращения на Олимп, с которого его несправедливо согнали.
— А если АЭС не будет запущена?
Кравец не спешил подходить к тому вопросу, который тревожил Вадика больше всего, и ради которого он, собственно, здесь и появился, рискуя своей никчемной шкурой. Вадик подождёт, ожидание помогает доходить до нужной кондиции, это Кравец знал по своему опыту.
— Так что произойдёт, если АЭС не будет запущена? — повторил Антон свой вопрос.
— Тогда, — голос Полынина опять дрогнул. — После того, как уровень воды опустится ниже критической отметки, волновая электростанция перестанет работать. Не сразу, конечно. Какое-то время всё ещё будет функционировать, но по мере снижения уровня мы однажды так или иначе придём к тому, что станция работать не сможет. Проектом Башни заложен запас в несколько месяцев, достаточный для ввода АЭС в опытно-промышленную эксплуатацию. Но для этого нужно, чтобы все работы, которые сейчас запускают Савельев с Руфимовым, были выполнены в срок. В противном случае мы останемся без энергии. Ну а дальше, наверно, не нужно объяснять, и так всё понятно — Башня будет обесточена. Производство встанет, очистные сооружения и водоопреснительные установки… всё встанет! Это… это конец… смерть…
В круглых глазах Полынина заколыхался ужас.
— Ну то есть дело-то хорошее? То, что АЭС запустят? И что уровень воды снижается. Наконец-то выйдем всем народом на твёрдую сушу, — Кравец прищурился. — Отчего же Павел Григорьевич продолжает держать это в тайне? Чего он боится? Самое время объявить народу благую весть. Или я не прав?
Полынин поднёс руку к лицу и медленно потёр щеку. В его глазах мелькнуло сомнение, которое не укрылось от Антона. Вадик замолчал, что-то обдумывая. Кравец не торопил его.
— Дело это, конечно, хорошее, — тихо произнёс наконец Полынин. — Но опасное. Никто же из нас ни разу в жизни не запускал АЭС. Теоретические знания у того же Руфимова или Савельева есть, но теория и практика — две разные вещи. То, что сейчас делает бригада внизу — это небывалый риск. Сейчас вероятнее всего они проводят испытания и ревизию оборудования, но очень скоро Руфимов начнёт физический пуск. Это сложный процесс, Антон, и там всё должно быть чётко соблюдено, все этапы. Если коротко и без технических подробностей, это запуск ядерного реактора, загрузка свежего топлива. Понимаешь, о чём я? Решение о таком опасном мероприятии даже Савельев не вправе принимать в одиночку. Это должен решать Совет. Но Савельев боится, что обсуждения Совета только затянут дело, и тогда время, нужное для расконсервации АЭС, будет потеряно. Поэтому он рискует… Рискует всеми нами…
— Иными словами, мы все сейчас сидим на пороховой бочке?
— Да ещё на какой.
Кравец не то, чтобы не боялся, что всё это может в любой момент рвануть, и обломки взлетевшей на воздух Башни станут их общим саркофагом, нет, он боялся, конечно. Но это был скорее разумный страх, не переходящий в панику. Есть вещи, на которые он повлиять не может, и их остается только принять и попытаться извлечь для себя хоть какую-то выгоду. А выгода как раз и сидела напротив — Вадик Полынин, бледный, как сама смерть.
Они наконец-то перешли к тому, за чем, собственно, Полынин и появился здесь. Он раскрыл перед Кравцом карты, справедливо полагая, что тому есть что предложить взамен.
— Вот что, Вадим, — Кравец задумчиво почесал подбородок. — Я тоже считаю, что Савельев с тобой обошёлся несправедливо, но…
Он замолчал и отвернулся в сторону, облокотившись одной рукой о подлокотник кресла. Краем глаза Антон видел, что эта неожиданная пауза заставила Полынина ещё больше занервничать — он заёрзал на своем месте, и его руки снова пришли в движение. Эта дёрганность забавляла и вместе с тем раздражала.
— …но я ведь ничего тут не могу сделать, — Антон посмотрел на Полынина, поймал его бегающий взгляд. — Кто я и кто Савельев? И ты вообще в курсе, что подо мной самим кресло трещит, вот-вот развалится. К тому же я бы и в добрые времена против Павла Григорьевича не пошёл, а теперь и тем более, так что извини, — Антон развёл руками. — Ничего не могу поделать. Извини.
Кравец поднялся, как бы давая понять, что разговор окончен. Вадик Полынин смотрел на него удивлённо и обескуражено. «Как же так? — казалось, говорил его взгляд. — Я же тебе такое рассказал, а ты… я думал…». Он хотел подняться, но Антон остановил его жестом, и Вадик остался сидеть, судорожно вжавшись всем телом в кресло, подтянув ноги, неестественно сгорбившись и вытянув вперёд тощую шею с выступающим кадыком. Антон обошёл Полынина, встал сзади, наклонившись и почти навалившись грудью на спинку кресла. Заговорил тихо, но отчетливо:
— Савельев многим поперёк горла. Внизу люди проявляют недовольство, но открыто выступать боятся. Савельев по всем этажам военных рассовал, охрана и та теперь не под административным управлением, а под военными — считай, Савельевым лично. Ну да что я тебе говорю, ты и сам знаешь.
Полынин быстро кивнул.
— А ведь есть возможность его убрать.
— Савельева? Как?
Вадик обернулся, почти упёрся о взгляд Кравца. В бледно-голубых, чуть навыкате глазах Полынина мелькнул интерес, и это уже было хорошим знаком. Кравец улыбнулся, чуть приподняв уголки тонкого, нервного рта, и по-прежнему очень тихо ответил:
— Просто убрать, Вадим. Физически.
— Н-н-нет, я к такому не готов. П-п-почему я? П-п-почему не кто-то другой?
От страха Полынин даже начал заикаться, чего прежде Кравец за ним не замечал. Правда, раньше он и не предлагал ему ничего похожего, да что там, ему бы даже в голову не пришло такое предложить. Слабый и трусливый Вадик Полынин совершенно не годился для такого дела, но у Антона не было другого выхода — либо он сейчас уговаривает Полынина на этот шаг, либо, начиная с завтрашнего дня, за его собственную жизнь никто не даст ломаного гроша.
Предложение Кравца было предельно простым. Полынин приводит Павла Григорьевича на разрушенную Северную станцию, где их будут ждать подготовленные люди.
— Почему я? — повторил Полынин.
— А кто ещё?
Антон снова сел на своё место, придвинул кресло совсем близко к Вадику, так, что его колени почти коснулись колен Полынина.
— Во-первых, единственный для тебя способ вернуться на прежние позиции — это убрать Савельева. Пока он жив, он тебя не пустит назад. Для тебя даже должности теперь в Совете нет, он её упразднил. Во-вторых, ты владеешь информацией, которую Павел Григорьевич предпочитает держать в тайне. Пока держать в тайне, — Кравец многозначительно поднял палец вверх. — То есть, времени у нас немного. И в-третьих, Вадим, за всё же надо платить. А я и так прошу тебя сделать сущую ерунду. Заметь — не убить Савельева собственными руками, а просто привести в назначенное время в нужное место.
— Да как я это сделаю-то?
Истерические нотки в голосе Полынина не понравились Антону, но он их проигнорировал.
— Тут всё очень просто. Ты звонишь Савельеву и говоришь, что тебе всё известно про Руфимова, где он сейчас, и всё остальное. И выдвигаешь свои условия.
— Сразу?
— Нет, конечно. Кто такие вещи делает сразу? Скажешь Павлу Григорьевичу, что ждёшь его для переговоров на Северной станции. Что будешь говорить с ним только тет-а-тет. Что ты уже позаботился о том, чтобы всё стало достоянием общественности, если с тобой что-то случится. Блефуй!
— Он на такое никогда не купится, — Полынин затряс головой. — Никогда. Он меня уничтожит. Просто уничтожит…
Кравец ещё раз посмотрел на часы. Что ж… Полынин не придёт. Это было уже очевидным.
При всей трусости и нерешительности Вадим Полынин не был дураком и видел все изъяны в плане Антона. Как и сам Антон. План был плох, пестрел дырами — дешёвый шантаж, как в дурацких боевичках, которые крутят в кинозалах для прыщавых, изнывающих от избытка тестостерона подростков. Но другого у Антона не было. Северная станция, полуразрушенная, нефункционирующая, была идеальным местом, где Савельева можно было устранить, не привлекая ничьё внимание. В принципе, нигде больше в Башне это сделать не удастся. Павел Григорьевич всегда на виду. И лишь на заброшенной платформе электростанции всё может получится. Вот только… придёт ли туда Савельев?
Антон так и эдак крутил эту мысль. На самом деле, то, что он предложил Полынину в ту их встречу, было экспромтом чистой воды. Но по глазам Полынина он понял, что именно этот экспромт (да глупый, да сырой, да непродуманный) мог бы сработать. Потому что ни на что Савельев так не реагирует, как на угрозу для своей Башни. То есть план мог сработать. Вернее, мог бы сработать, если бы…
Дверь тихонько скрипнула, Антон резко повернул голову и не удержался от улыбки. На пороге стоял бледный Вадик Полынин…
Глава 22. Кир
— Олег, у меня остались в больнице буквально два десятка нетранспортируемых стариков. Ну куда я их дену? Сам же понимаешь.
— Я понимаю, но и ты пойми. Аня, у тебя с завтрашнего дня здесь вместо одной ремонтной бригады будут три. Причём они займут весь этаж. Не как сейчас — сегодня они тут поштукатурили, завтра здесь посверлили, а везде. Везде, понимаешь? Это будет не больница, а филиал ада.
— У меня тут и так филиал ада, уже с месяц как.
Анна зло пнула стоявшее рядом пустое ведро то ли из-под краски, то ли из-под штукатурки. Ведро с гулким звоном отскочило прямо Киру под ноги. Сработал инстинкт — Кир ловко поддел ведро носком ноги и отправил его в сторону. Ведро ударило о стену, отрикошетило и встало, как вкопанное, перевернувшись вверх дном. Анна и Мельников (Кир уже знал, кто этот человек, с которым сейчас разговаривала Анна) одновременно повернули головы и уставились на Кирилла.
— Это ещё что за явление? — Мельников и не думал скрывать свой сарказм.
— Кирилл, ты что тут делаешь? — Анна Константиновна, проигнорировав насмешливый вопрос Мельникова, повернула усталое лицо к Киру. — У тебя ведь смена закончилась уже? Что ты тут ошиваешься?
Кир чуть скривился и дёрнул плечом.
— Иди домой.
— А завтра?
— Что завтра? Завтра у тебя всё как обычно, ничего не изменилось, — и, отвернувшись от Кирилла к удивлённому и чуть нахмурившемуся Мельникову, продолжила. — Стариков я никуда переводить не буду. Их немного. В больнице останется один дежурный врач — днём и пара медсестёр в дневную и ночную смены. Остальной персонал весь распределён временно по другим больницам, списки я тебе передавала.
— Я видел.
— Ну раз видел… — слова Анны заглушил громкий звук перфоратора. Она болезненно сморщилась и инстинктивно приложила ладони к ушам, а когда перфоратор смолк, отняла руки и удручённо покачала головой. — Чёрт, как же всё надоело. Олег, как думаешь, этот бедлам здесь надолго?
— Хотелось бы, чтобы они за пару месяцев управились. Финансирование я у твоего Савельева выбил…
— Олег, он не мой Савельев, — Анна закатила глаза, а Кир, который всё ещё не ушёл, а топтался рядом, негромко хмыкнул, чем опять привлёк внимание Анны. — Ты всё ещё здесь? А ну брысь отсюда.
Кирилл завернул за угол, чуть постоял, прислушиваясь к разговору Анны с этим Мельниковым. Но слышно было плохо — где-то не очень далеко, отсека через два, громко ругался бригадир ремонтников, пытаясь перекричать шум периодически включающегося перфоратора. А с завтрашнего дня, похоже, ремонт охватит чуть ли не всю больницу. Останется нетронутой только одна небольшая часть, где сейчас размещены палаты со стариками, да тайник, в котором Анна прячет Литвинова. Вон она как перед этим Мельниковым распинается — не буду стариков переводить, они не транспортабельные. Ага, как же. Просто не хочет, чтобы Литвинова нашли, вот и придумала отговорку.
Мимо Кира прошли двое рабочих с носилками, заполненными строительным мусором. Они о чём-то негромко переговаривались. Тот, что шёл впереди, высокий, сутулый и уже довольно немолодой мужик, обо что-то запнулся и вполголоса выругался, а потом, заметив вжавшегося в стену Кирилла, на всякий случай обругал и его. Раньше Кир не удержался бы, ответил, даже с риском схлопотать по шее, но сейчас промолчал. Подождал, когда рабочие пройдут, и двинулся на звук перфоратора.
Смена Кирилла давно закончилась, но домой идти не хотелось. Всех больных два дня назад перевели в другие больницы или отправили по домам, так что работы как таковой было немного, и Кир особо не устал. И похоже в ближайшие пару месяцев перетруждаться тоже не придётся — его и ещё нескольких девчонок-медсестёр оставили здесь ухаживать за стариками. Кир не знал, огорчаться ему по этому поводу или нет. Привыкнув к рабочему ритму больницы, он вдруг с удивлением осознал, что вынужденное безделье утомляет его гораздо больше, и он, сам того не замечая, ищет, чем бы себя занять.
Кирилл чуть притормозил рядом с рабочими, долбившими стену, но надолго задерживаться не стал. Буквально за перегородкой соседнего отсека слышался хриплый голос Петровича, бригадира, мужика вздорного и грубого. Тот мог по матушке обложить любого, невзирая на должность и положение, и боялся только Анну Константиновну, что было не удивительно — Анну здесь боялись все.
Не дожидаясь, когда Петрович его заметит, Кир свернул к ближайшему восточному лифту и почти нос к носу столкнулся с Наташкой Щербаковой.
— Уф, Кир, вот ты где! А я тебя ищу. Там к тебе ребята пришли. Они сейчас с Катей и Сашкой, а меня попросили тебя найти. Я уже боялась, что ты ушёл, — Наташка звонко тараторила, расплываясь в довольной улыбке.
С тех пор, как Кир расстался с Никой, эта молоденькая медсестра отчаянно строила Киру глазки и даже, кажется, упросила Анну Константиновну, когда та составляла списки и график работ, оставить её здесь на время ремонта. На Кирилла Шорохова у этой девчонки имелись вполне определённые виды.
— Ну и кому я там опять понадобился? — Кирилл засунул руки в карманы и накинул на себя деланно-равнодушный вид.
— Да там братья эти, близнецы которые, Марк и ещё один парень, я его не знаю. Они попросили сказать, если я вдруг тебя увижу, что пришли поговорить. А я так-то в третью процедурную шла, меня эта дура Ирина Александровна туда послала…
Про Ирину Александровну Кирилл слушал вполуха, обычная история — у старшей медсестры, которая и так весь подотчетный ей персонал гоняла как сидоровых коз, к не отличающейся служебным рвением Наташе Щербаковой была особая неприязнь. Впрочем, неприязнь взаимная.
— Где они? — перебил Кир Наташку.
Та обиженно замолчала и едва заметно фыркнула себе под нос.
— В бывшем детском, — наконец сказала она. — Кирилл…
Но Кир уже не слушал её. Махнул рукой и припустил в детское отделение.
В бывшем детском отделении, где о том, что это было именно детское отделение, напоминала только уцелевшая разноцветная горка и огромный плюшевый медведь, которого кто-то усадил на сломанный, аккуратно прислонённый к обшарпанной стене стул, никого не было. Кир чертыхнулся вполголоса, поминая недобрым словом Щербакову, которая опять, как всегда, всё напутала, но тут услышал голоса, доносившиеся из дальней палаты, и пошёл на них.
— Привет, Кир! — Марк Шостак радостно заулыбался, когда Кир вошёл, а Лёнька Фоменко, сидевший ближе остальных к двери, поднялся и обменялся с Кириллом крепким рукопожатием.
Кирилл кивнул Мите, который стоял у окна и задумчиво перебирал рукой шнурок жалюзи, и уставился на Стёпку Васнецова. Вот уж кого он никак не ожидал здесь увидеть.
— Надо поговорить, — сказал Васнецов, не здороваясь. — Есть где?
Кир, не отвечая, медленно прошёл вглубь палаты, уселся рядом с Сашкой и Катей, лениво перекинул ногу на ногу. Краем глаза отметил, что Поляков был бледнее, чем обычно. Да и Катя неестественно напряжена.
Понятное дело, скорее всего вся эта компания ввалилась сюда неожиданно, испортив Кате и Сашке всю малину.
Кир уже привык к тому, что Сашка Поляков, похоже, прописался в их больнице. Даже сейчас, когда помощь волонтёров не требовалась, и организация Ники Савельевой была временно распущена, Сашка продолжал при каждом удобном случае приходить в больницу. Делал всё, о чём бы его не просили, но настоящей причиной того, почему Сашка чуть ли не безвылазно торчал тут, была, конечно, Катя. Сашкино присутствие уже давно никого не удивляло, дураков у них в больнице не держали, и персонал быстро сложил два плюс два. Сашку не прогоняли, даже Анна Константиновна, которая была строга с подчинёнными и не одобряла ничего, что выходило бы за рамки должностных обязанностей, и та закрывала на это глаза. А остальные просто иногда подтрунивали незлобно и как-то нехотя что ли и то, больше над Катей, которая смешно сердилась, сводя к переносице свои светлые брови-домики. Кирилл, хоть и не понимал, что Катя нашла в Полякове, в их отношения не лез. Катя вызывала у него симпатию, а что до Сашки, то в целом, как оказалось, с ним вполне можно было ладить, и несмотря на то, что Кир время от времени цеплялся к нему, больше по инерции, чем от злости, между ними установилось что-то, отдалённо напоминающее дружбу. Может быть, дело было в Кате, которая сглаживала и гасила их спонтанные стычки, а, возможно, и в чём-то другом — в чём, Кирилл не понимал, да и не старался понять.
— А чем тебе здесь не нравится? — Кирилл, чуть прищурившись, посмотрел на Степана. Их глаза встретились, зацепились, и эта внезапно образовавшаяся связь натянулась тугим канатом, зазвенела, тонко и опасно, так, что никто в комнате не решался произнести ни слова, выдерживая паузу и давая им обоим время прийти в себя и не сорваться.
— Слишком много лишних.
— Да-а-а? — Кир притворно-удивлённо оглянулся по сторонам. Потом опять уставился на Васнецова. — Извини, не вижу тут лишних. Все свои.
— Свои? — ухмыльнулся Стёпка и пренебрежительно мотнул головой в сторону Сашки Полякова. — Этот тоже свой?
Презрительные нотки, явственно прозвучавшие в голосе Васнецова, покоробили Кира, и он зло ответил:
— Для меня — свой. Говори, чего пришёл.
— Этот свой всех нас заложит, не успеешь оглянуться. Он уже на низком старте.
— Ну знаешь, — подала голос Катя, но Сашка дёрнул её за рукав и встал.
— Я пойду, — сказал спокойно, ни на кого не глядя.
— Да, Сань, чего ты, — Марк Шостак тоже вскочил, преградил Сашке путь, потом повернулся к Васнецову. — Хорош, Стёпка.
И, обведя глазами остальных, протянул совершенно потерянным голосом:
— Ребят, ну вы что? Хватит уже. Так нельзя.
Лёнька сделал каменное лицо. Он, явно, был на стороне Васнецова. Но Марка неожиданно поддержал Митя.
— Марк прав, так нельзя. Любому человеку нужно давать второй шанс. Иначе… — он не договорил, что «иначе», смутился, как смущался всегда, когда на него смотрели, но потом собрался и сказал, обращаясь уже к Кириллу. — Кир, Стёпка с тобой хочет поговорить по поводу убийства генерала.
Тихий Митин голос звучал уверенно, и, может быть потому, что это сказал Митя (Митя, который сто раз отмерял, прежде чем отрезать), Кир понял, что все они — все, кто сейчас пришли сюда, верят ему. Про стакан. Про то, что он видел. Несмотря на то, что кроме Кира, никто больше этого не заметил. И Кир, пытаясь подавить ревность и злость, которые непроизвольно вспыхивали при одном только взгляде на Васнецова, глухо сказал:
— Ну давай, валяй. Говори.
По словам Степана выходило, что и его отец, и Павел Григорьевич не верили в естественную смерть генерала.
— Они на этой почве, кажется, даже сдружились, хотя мой отец Никиного всегда терпеть не мог. А теперь прямо не разлей вода.
— А толку? — хмыкнул Кир. — Мне-то они всё равно не верят. И стакан этот ведь так и не нашли.
— Не нашли, — подтвердил Стёпка. — И скорее всего, уже и не найдут. Погоди!
Он остановил Кира, заметив его возмущение и нетерпение.
— Тут другое. Понимаете, все зациклились на этом стакане — был-не был, а ведь кроме стакана есть ещё кое-что.
— Что? — не удержался от вопроса Марк, но Степан даже не повернулся в его сторону. Он продолжал смотреть на Кира.
— Кирилл, а где твоя рубашка?
— Рубашка? — не понял Кир. — На мне рубашка, а что?
— Да не эта. А та, которую ты с себя снял, чтобы генералу под голову подложить, — и, видя, что Кир по-прежнему его не понимает, нетерпеливо прикрикнул. — Ну не тупи. Когда я тебе сказал, что надо сделать массаж сердца, нет, даже раньше, когда мы генерала положили на пол, и нужно было приподнять ему голову. Помнишь, ты снял с себя рубашку и скатал её в валик.
Кирилл всё ещё не понимал, куда клонит Стёпка. Он думал только о стакане и о том, что Савельев ему не верит, потому что считает тупым придурком, и у него совершенно не укладывалось в голове, при чём тут его рубашка, о которой зачем-то вспомнил Степан.
Тот вздохнул, закатил глаза, а потом принялся объяснять, как маленькому:
— Я потому говорю сейчас про рубашку, потому что её тоже не было. В столовой не было.
— Убрал кто-нибудь, — неуверенно сказал Кир.
— В том-то и дело, что никто твою рубашку не трогал. И даже не видел. Я потом спрашивал у Веры, и она мне сказала, что никто, ни она, ни её родители, ни прислуга, что убирала потом столовую, никакой рубашки не нашли. Тебе не кажется это странным? Ты-то точно свою рубашку не забирал. Я это хорошо помню, мы с тобой тогда вместе ушли, и ты был в одной футболке.
— Ну да, — подтвердил Кирилл. — Может быть, кто-то из медицинской бригады взял?
— Да кому она нужна, твоя рубашка? И вообще, когда бригада появилась, они первым делом генерала перенесли в гостиную и уложили на диван. В столовой никого не осталось. Ну или почти никого. Кроме этого Рябинина.
— И ты хочешь сказать… погоди… А зачем Рябинину моя рубашка?
Вместо Стёпки ответил Лёня Фоменко.
— Он мог вытереть стол твоей рубашкой, а потом забрать её с собой. Как и стакан. Во всяком случае это объясняет, почему стол был сухим.
— Вот именно! — воскликнул Степан. — И у Рябинина в руках был портфель. Вот это я точно помню. И Ника тоже. Мы ещё с ней над этим посмеялись, когда сидели в кабинете у Ледовских. Все же обычно ходят с папками, ну у меня вон отец постоянно таскает всякие документы в папке, а этот с дурацким допотопным портфелем. Наверно, даже кожаным. В кино видели такое? И ещё, мы когда с тобой сидели в коридоре после того, как нас выгнали, Рябинин мимо нас проходил. Помнишь?
Кир отрицательно покачал головой. Этого он действительно не помнил. Стёпка нахмурился.
— Ну так я помню. И помню ещё, что когда он вышел из квартиры и куда-то побежал, портфель этот у него в руках был, а когда вернулся — уже никакого портфеля не было. Он в портфеле мог все унести запросто. И стакан, и рубашку твою.
До Кирилла наконец-то стало медленно доходить.
— То есть… ты хочешь сказать, что это сделал этот пузан с портфелем?
Стёпка Васнецов пожал плечами.
— Это одна из версий, но нас не послушают. Наше слово против слова Рябинина — это пшик. Рябинину доверяют. Павел Григорьевич говорит, что Рябинин был правой рукой генерала, всегда причём. Ледовской ему верил. Да и зачем ему убивать Ледовского? Чтоб его место занять? Или он ещё на кого работает? Да ну, бред какой-то…
— Не бред.
Это сказал Сашка Поляков. Сказал неожиданно громко, привлекая к себе всеобщее внимание.
— Не бред, — повторил он чуть тише, но по-прежнему очень отчётливо. — Он и Кравец говорили о готовящемся убийстве генерала. Кравец, это мой начальник в административном управлении…
— Причём тут какой-то твой начальник, — недовольно перебил его Степан и даже махнул рукой, но потом до него вдруг дошёл смысл Сашкиных слов, и он уставился на него. — Готовящееся убийство? А тебе откуда это известно? Про убийство?
— Я подслушал. Случайно. Ещё две недели назад…
Глава 23. Кир
После неожиданного признания Сашки (наверно, о таких признаниях говорят, что они произвели эффект разорвавшейся бомбы, хотя в их случае никакой бомбы не было — все просто растерялись и не знали, что делать и говорить) Стёпка Васнецов, который первым пришёл в себя, настоял на том, чтобы немедленно идти наверх и рассказать обо всем Павлу Григорьевичу. Удивительно, но Сашка даже не сопротивлялся, кивнул с видимым облегчением и, не глядя на оторопевшую от его слов Катю, поднялся со своего места.
Павел Григорьевич, к Сашкиному счастью или несчастью, оказался дома. Наверно, всё же к счастью, потому что в противном случае Вера, которая в этот момент была у Ники, Сашку бы просто растерзала. Кир никогда не видел, чтобы спокойная и выдержанная Вера Ледовская приходила в такую ярость. Стёпка Васнецов чуть ли не с порога потребовал позвать Павла Григорьевича, и когда тот появился, с силой толкнул Сашку локтем, и Поляков, забыв поздороваться, дребезжащим от страха голосом выпалил своё признание, которое странным образом уместилось в пару предложений. И едва он замолчал, Вера — никто даже толком ничего сообразить не успел — бросилась к нему и, скорее всего, расцарапала бы Сашке физиономию, если бы Павел Григорьевич не поймал её за руку и чуть ли не силой привлёк к себе.
— Вера, тихо. Я прошу тебя, успокойся…
Павел Григорьевич развернул всё ещё вырывающуюся Веру, чуть встряхнул и сжал узкие плечи девушки. Он говорил негромко, размеренно и даже ласково, но в этой ласке слышалась такая сила и такое убеждение, успокаивающее и подчиняющее, что Вера, уткнувшись лицом ему в грудь, вдруг разрыдалась в голос, как умеют рыдать только дети, захлебываясь своим горем и никого не замечая. Она так долго сдерживала свои чувства и слёзы после смерти деда, что рано или поздно они должны были прорваться и прорвались — вот так, зло и безудержно, оттолкнувшись от Сашкиного признания.
— Тихо. Тихо, девочка, — повторял Савельев, мягко поглаживая Верину спину, и от этой почти отцовской нежности Вера немного успокоилась, обмякла.
Её спина продолжала мелко подрагивать, но напряжённость, сковывающая девушку, постепенно спадала — уходила вместе с выплёскивающейся ненавистью, и оставалось только горе, чистое, тяжёлое, с которым ещё предстояло научиться жить.
— Вот что, давайте ко мне в кабинет и там всё, не торопясь, расскажете, — Павел Григорьевич кивнул и, подождав, пока ребята, неуклюже подталкивая друг друга и наступая на пятки, пройдут, отправился на ними следом, одной рукой придерживая всхлипывающую Веру за плечи.
В кабинете Павла Григорьевича Вера уже почти полностью пришла в себя, и только по тому, с какой силой она сжимала руку Ники, примостившейся рядом с подругой на большом, светло-сером диване, было заметно, что подробный и обстоятельный рассказ Сашки даётся ей с трудом. Остальные, правда, тоже чувствовали себя не лучше. На Марка было жалко смотреть — он вконец растерялся, то и дело ерошил свои тёмные волнистые волосы и боялся глаза поднять на Веру. Братья Фоменко стояли, прислонившись к стене, плечом к плечу, и, хотя в обыденной жизни, несмотря на всю внешнюю схожесть, их было трудно спутать, сейчас, охваченные общим чувством, они не просто стали походить друг друга как две капли воды, они слились — стали единым целым. Стёпка был серьёзен и бледен, а с лица Ники не сходило задумчивое выражение, словно, она пыталась что-то вспомнить. Пыталась и не могла.
Кир вдруг подумал, хорошо, что Катя с ними не пошла. Там внизу, в больнице, повинуясь приказу Степана, они все сорвались с места, а Катя осталась сидеть, как сидела. Она только смотрела на Сашку глубоким и непроницаемым взглядом, и трудно было понять, о чём она думала в этот момент.
Кабинет у Никиного отца был большим, светлым, как и вся Савельевская квартира, и, наверно, удобным — Кир всё равно в этом ни фига не смыслил — но они все, бестолково суетясь и толкаясь, забились в него, озираясь и не зная, где можно и где нельзя сесть, и в итоге расползлись по углам, оставив Сашку одного стоять посередине под жёстким и внимательным взглядом Савельева. Кир оказался оттеснённым к столу и теперь, не очень внимательно слушая Сашку, разглядывал лежащие на столе книги и бумаги. И фотографии. Их было несколько — обычные фотографии, такие делают на пропуска или вклеивают в личные дела. Люди на них, как правило, неестественны, некрасивы и не похожи сами на себя, но к той, что глядела с этих фотографий на Кира, это совсем не относилось. Она была такой же красивой и такой же привлекательной, как и оригинал, но с той единственной разницей, что живая Ника сидела сейчас в паре метров и не замечала его, а эта, с фотографий, с копной золотых волос, непослушными спиральками разбежавшимися по плечам, с серьёзными серыми глазами и плотно сжатыми губами не отрывала от Кира взгляда. И Кир, тайком, пока никто не видит, протянул руку, схватил одну из фоток и засунул её в карман брюк.
— Ты уверен, что всё понял правильно? — Павел Григорьевич стоял, чуть ссутулившись и облокотившись правой рукой о спинку одного из стоявших в кабинете кресел, в которое он так и не сел. Кир заметил, что седина в светло-русых волосах Савельева, которая никогда слишком явно не бросалась в глаза, сейчас вдруг проступила отчётливо и выпукло, тускло поблескивающими прядками, седыми висками…
— Ты уверен, что не ошибаешься?
— Павел Григорьевич, он не ошибается! — Стёпка Васнецов пришёл на помощь Сашке, потому что тот, рассказав всё, чему был свидетель, казалось, просто выключился, выдохся и теперь смотрел себе под ноги, не решаясь ни на кого поднять глаза.
— Возьми стул и сядь, — сжалился над ним Савельев. — Степан, подай ему стул.
Стёпка с готовностью выполнил просьбу и тут же, повернувшись к Павлу Григорьевичу, заговорил про рубашку Кира, её таинственное исчезновение и про пузатый портфель Рябинина.
— Видите, всё сходится!
— Сходится, — задумчиво согласился Савельев.
В комнате воцарилась тишина, все ждали, что скажет Павел Григорьевич, но он молчал. Вера не выдержала. Она чуть подалась вперёд, на её глазах снова блеснули слезы, и она зло выкрикнула:
— Ну что вы все молчите, а? Павел Григорьевич, и вы тоже! Скажите… сделайте что-нибудь. Неужели этому трусу вот так всё сойдет с рук? Если бы не этот гад… если б не этот стукач, дед был бы сейчас жив!
Павел Григорьевич внимательно посмотрел на Веру. Под его спокойным взглядом она замолчала, нервно закусила губу, но ярости и злости в её глазах не поубавилось.
— Всё не так просто, как тебе это представляется, Вера, — негромко сказал Павел Григорьевич. — Даже если бы… — он чуть запнулся, не смог сразу выговорить Сашкино имя. — Даже если бы Александр пришёл ко мне или к твоему деду сразу же после того, как услышал этот разговор, и всё рассказал, ему бы вряд ли поверили.
— Почему? — тихо спросил Марк.
— Потому что трудно, если не сказать — невозможно, поверить тому, кому ты не доверяешь.
Злость и ненависть в Вериных глазах уступили место удивлению и затем пониманию.
— Да, Вера, да. Представь себе ситуацию, когда к тебе приходит человек, которого ты считаешь стукачом, двойным агентом, и начинает рассказывать, что кто-то из тех, кому ты доверяешь, ну скажем… — Савельев обвел глазами ребят, остановился на Мите и чуть заметно улыбнулся. — Скажем, Митя. Так вот, приходит такой человек и говорит, что Митя замыслил против тебя что-то недоброе. Ты бы поверила?
— Нет, конечно!
— Вот видишь.
— Нет, ну погодите, — подал голос Степан. — Неужели вы не стали бы ничего выяснять? Ну хоть что-то.
— Стали бы, — устало согласился Павел Григорьевич. — Обязательно стали бы. Только вот методы, которые Алексей Игнатьевич использовал, они… как бы это получше сказать… не всегда приводили к выявлению истины. Силовое воздействие очень часто даёт только пятидесятипроцентную гарантию.
— Что это значит? — снова спросил Марк.
— Это значит, — насмешливо ответил Лёнька вместо Павла Григорьевича. — Что, если фактическая информация совпадает с тем, что хочет услышать тот, кто выбивает показания, то получается, подозреваемый скажет правду, а если нет, то выбитое признание будет полностью ложно. Пятьдесят на пятьдесят.
— Всё правильно, — кивнул головой Павел Григорьевич. — Насильственные методы несовершенны. А человек, из которого силой выбивают показания, часто говорит то, что от него хотят услышать. Вон Кирилл это хорошо знает. Да, Кирилл? — Савельев повернул голову к Киру.
Кир зябко повёл плечом. Воспоминания о первой в его жизни встрече с генералом Ледовским были не из приятных. Ника при словах отца нахмурилась, её тонкие брови чуть изогнулись.
— Кирилл как раз ничего вам и не сказал! — сердито выпалила Вера.
— Кириллу просто повезло. И…
На рабочем столе, прямо рядом с Киром, резко и тревожно зазвонил телефон. Кир вздрогнул, а Павел Григорьевич, прервавшись на полуслове, оторвался от спинки кресла, на которую он всё ещё облокачивался, подошёл к столу и снял трубку. Он не успел ничего сказать — на другом конце сразу заговорили, вероятно, о чём-то очень важном, потому что Савельев слушал, не перебивая. Наконец, по его холодному и спокойному лицу пробежала тень брезгливости, и он негромко произнёс:
— Вадим, ты пьян что ли?
От этих слов Кир неожиданно для себя засмеялся, но тут же заткнулся под взглядом Савельева.
— Что за чушь ты несёшь, Вадим?
Невидимый собеседник Савельева снова что-то заговорил. Кирилл, поскольку он стоял ближе всех, слышал голос, раздававшийся в трубке — торопливый, порывистый, но слов было не разобрать.
— Хорошо, — опять сказал Савельев, дождавшись паузы, образовавшейся в лихорадочном монологе, и с нажимом повторил. — Хорошо. Я приду. Да, в девять. Я понял куда, Вадим. Прекрати истерику.
Павел Григорьевич положил трубку, тяжело опёрся о край стола и постоял так где-то с минуту, видимо, переваривая полученную информацию. Потом выпрямился, засунул руки в карманы и неожиданно тепло улыбнулся всем.
— Ну, ребята, вы молодцы, что пришли и рассказали. Спасибо. А теперь… извините, мне придётся отлучиться — дела.
— Папа, ты куда-то уходишь? — Ника приподнялась с места.
— Ненадолго, рыжик. Вернусь, ты ещё спать не ляжешь. Степан, — Павел Григорьевич посмотрел на Стёпку. — Скажи отцу… а нет, не надо, — он махнул рукой. — Ничего не говори.
Он направился к двери, но проходя мимо стула, на котором сидел Сашка Поляков, остановился, внимательно посмотрел на Сашку и произнёс:
— Не знаю, решился бы я на твоём месте на такое признание. Честно — не знаю. Но… спасибо. Должен сказать, это смелый поступок, — и Павел Григорьевич вышел из кабинета.
До КПП Кирилла с Сашкой проводили Ника и Стёпка. Остальные решили ещё задержаться, и, наверно, им было что обсудить, но уже без Сашки. Вера, которую слова Павла Григорьевича мало убедили, процедила сквозь зубы, прожигая Сашку полным презрения взглядом:
— А теперь пусть убирается, — и зыркнула заодно на Марка, который на этот раз не решился никому возразить.
— Я тоже пойду, — Кир нащупал в своём кармане твёрдую фотокарточку Ники, провёл пальцами по гладкому пластику. Непонятно почему, но это успокаивало.
— Ты-то можешь остаться, это он пусть уматывает отсюда.
— Да нет, поздно уже.
Если бы остаться попросила Ника, Кир никуда бы не ушёл — и плевать на поздний час и на присутствие Васнецова, но Ника промолчала. Вернее, что было гораздо хуже, сказала:
— Пойдёмте. Мы со Стёпой проводим вас до КПП.
Ей совершенно незачем было идти и провожать их с Сашкой — они бы прошли и так, по Сашкиной отметке в пропуске, но она пошла, словно хотела самолично убедиться, что они уберутся с её этажа. Что он, Кир, уберётся. И, поняв это, Кирилл вспыхнул и резко отвернулся.
— Ты к себе сейчас? — поинтересовался Кир у Сашки, когда они остались вдвоём на общественном этаже.
За их спиной остался пройденный КПП и лестница, ведущая наверх, по которой уходили Ника и Стёпка. Кирилл не хотел смотреть, но всё равно смотрел. Васнецов протянул Нике руку, и она, не колеблясь, вложила свою маленькую ладошку в его большую и сильную ладонь, их пальцы переплелись, и это чужое нежное прикосновение больно царапнуло, снова вскрыв плохо заживающую ранку.
— Да, к себе, хотя…
Кирилл обернулся. Сашка озабоченно рылся по карманам.
— Чёрт, — он поднял глаза на Кира. — Я, кажется, ключи от квартиры в больнице забыл. Вынул зачем-то, как дурак, из кармана, и, наверно, оставил там в палате, на тумбочке.
— Ну ты даёшь! Пойдём вниз тогда. Может, ещё успеешь до комендантского часа туда и обратно.
— Успею, наверно, — Сашка сказал это так обречённо, что Кирилл всё понял. Поляков боялся встретиться там с Катей.
— Ладно, пошли. Чего теперь, — Кир хлопнул Сашку по плечу. Тот вздрогнул и выдавил из себя что-то похожее на улыбку.
Красные цифры часов над будкой КПП, рядом с которой они стояли, показывали начало девятого. С общественного этажа ещё можно было уехать на двух лифтах: северном или восточном.
— Погнали на северный!
Кир, на дожидаясь Сашкиного ответа, развернулся и побежал. Ехать на восточном лифте, на котором по вечерам отвозили мусор на подземный уровень, к мусоросжигательным печам — двадцать минут трястись среди вони мусорных пакетов — не больно-то хотелось. А северный лифт должен быть отправиться буквально через пять минут.
Они успели. Забежали в лифт почти самыми последними. На их счастье, охранник, проверявший их пропуска перед тем, как пропустить в лифт, сделал знак лифтёру подождать, и тот, хоть и покривился недовольно, но ослушаться охрану не посмел.
Лифт был почти пуст. Не считая лифтёра и Кира с Сашкой, в нём ехала только какая-то парочка, которая, по всей видимости, возвращалась вниз после прогулки по общественным садам, трое рабочих и семья с двумя маленькими детьми.
Кир с Сашкой отошли подальше ото всех, к противоположной от двери стене, Кир по привычке опустился на корточки, и Сашка последовал его примеру.
Лифт медленно тащился вниз, слышен был скрип и скрежет старых тросов. Один из детей, тот, что помладше, противно хныкал — шиканье матери не помогало, а отец, красный от стыда и злости, видимо, не решался отвесить при всех своему раскапризничавшемуся отпрыску подзатыльник. Кир усмехнулся про себя, подумал, что у его отца бы не заржавело — если бы Кир в таком возрасте задумал ныть у всех на виду, ему бы от отца прилетело сразу, надавал бы по шее при всех и крепким словцом бы ещё припечатал. Интересно, у Сашки тоже батя на руку тяжёл?
Кир покосился на Сашку. Тот сидел, подтянув к подбородку ноги, смотрел куда-то перед собой.
Странная штука жизнь, подумал Кирилл. Вот он, например, должен Полякова презирать. Как Вера. Или как Васнецов с Лёнькой. И не без оснований — ведь есть же за что-то. Но вместо этого он сидит сейчас с ним в лифте и думает, как дурак, надавал бы Сашкин отец ему по шее, если б Сашка ныл, как этот мелкий пацан, который уже всем, включая своих родителей, изрядно надоел, или не надавал. И сочувствует ему. Вообще, в целом сочувствует.
До Кира вдруг дошёл смысл сказанного Савельевым. Про смелый поступок. Там наверху эти слова слегка удивили его, а теперь он вдруг понял. У Полякова не было никакой необходимости признаваться в этом. Более того, это признание делало его окончательным изгоем. Даже в глазах Кати, обладающей редким даром понимания и прощения, этот Сашкин проступок, мелкая трусость, подлость, его молчание, которое — что бы там ни говорил Павел Григорьевич — могло бы предотвратить случившуюся трагедию, всё это подводило жирную черту под их отношениями. И Сашка, с его-то умом, не мог не понимать этого. И всё же он рассказал про подслушанный разговор.
— Зачем?
Кир и сам не заметил, как сказал это вслух.
— Что зачем? — обернулся к нему Сашка.
— Зачем ты признался? Сейчас? Ведь никто никогда бы не узнал. Ведь тебя же не видели, так?
— Так.
— Тогда зачем? А?
Глава 24. Сашка
— Так зачем ты признался, а?
Кирилл смотрел на Сашку, чуть прищурив глаза, и в его взгляде — Сашка видел это — не было насмешки, презрения или, что гораздо хуже, жалости. Шорохов смотрел на него даже не с любопытством, а, скорее, испытующе, словно, пытался понять, почему Сашка так сделал. Зачем.
А Сашка не мог ему ответить.
Всю свою короткую жизнь Саша Поляков пытался усидеть на двух стульях, часто даже не замечая этого, не понимая разницы между хорошими и плохими поступками, которая, кажется, была очевидна всем вокруг, кроме него. Он просто отчаянно старался втиснуться в эту жизнь, найти себе укромную нишу, и ему казалось, что у него получалось. Всё, что другие считали предательством или низостью, Сашка рассматривал, как сопутствующие обстоятельства — просто одним фартит сразу, с рождения, а другим, наоборот, приходится отгрызать свой кусок зубами, и иногда, что греха таить, это не сильно приятно выглядит со стороны. Но такова жизнь. И все, так или иначе, живут для себя. Сашка был в этом абсолютно уверен.
Он внимательно наблюдал за окружающими его людьми. За своими родителями — покорной и безвольной матерью и вконец озверевшим отцом. За всё больше и больше спивающимся и теряющим человеческий облик Димкой, который когда-то учил его читать, дыша в ухо вчерашним перегаром. За пацанами с их этажа, для которых он был лёгкой мишенью. За своими одноклассниками, большинству из которых в жизни везло и так. За учителями, охранниками на КПП, рабочими, служащими, соседями, чужими родственниками, и все, все они жили для себя, потому что так — правильно! И только Шостак, неугомонный Марк Шостак всё портил.
Сашка его не понимал.
Марк был озорным и шебутным, всегда в центре любой игры, любой шалости, которые он либо затевал сам, либо подхватывал, врываясь в самую гущу событий, стремительный, как ветер. К этому Сашка привык, а вот к другому — к другому никак не мог.
Сашу Полякова многое удивляло в Марке. Удивляла непривычная и бескорыстная дружба, начатая ещё тогда, со сломанного карандаша. Удивляло искреннее восхищение со стороны Марка. Удивляло полное отсутствие зависти, а ещё — и это на корню ломало стройную Сашкину теорию, что все живут только для себя — желание снять и отдать последнюю рубашку, ну и, конечно, восхитительно-глупая, нелепая, совершенно неразумная и иррациональная способность к всепрощению.
Иногда в душе Сашки поднималось, медленно и тяжело ворочаясь, глухое раздражение. Сашка злился на Марка, пряча ото всех и от себя в первую очередь эту невесть откуда взявшуюся злость. Он злился на доверчивость Шостака и на его простодушие, на крепкую веру в людей, подчас граничащую с глупостью, на его преданность и открытость миру, а больше на то, что всё это каким-то удивительным образом работало, и Марку, которого можно было обвести вокруг пальца как младенца, всё равно везло — невероятным, непостижимым образом, как везло героям старых русских сказок, всем этим Емелям и Иванушкам-дуракам.
Обезоруживающая доброта Марка так и осталась для Сашки загадкой. А после явного Сашкиного предательства, после демонстрации его трусости эта загадка перешла в разряд неразрешимых парадоксов.
Сашке понятна была звонкая ярость Веры. И едва сдерживаемый гнев Ники. И неприкрытое презренье Васнецова. И холодная насмешка Лёньки Фоменко. И задумчивая брезгливость Савельева. И лёгкое пренебрежение Кирилла. Это-то всё как раз было понятным и естественным.
А вот боль, тенью накрывающая широкое и доброе лицо Марка, заставляющая его морщиться и кривиться, его желание простить, его растерянность, сквозившая в торопливых и неловких словах «Ребят, ну вы что? Хватит уже. Так нельзя», — вот этого Сашка понять не мог. Но именно, когда они прозвучали, эти слова, отозвавшись вдруг в Мите Фоменко, который до этого сохранял нейтралитет, а тут поддержал, спокойно и обстоятельно, как умел только Митя, именно в этот момент Сашку наконец-то торкнуло, накрыло широким крылом необъятной русской души, доставшейся неизвестно почему именно Марку, той самой русской души, непонятной, так никем до конца и не познанной, обладающей удивительным умением любить и умением прощать.
— Глупо, наверно, — Сашка пожал плечами. На Кира он не смотрел, но чувствовал на себе его пристальный взгляд. — Но это всё из-за Марка. Из-за того, что он сказал, ну там, ещё в больнице, когда Васнецов на меня напустился. По идее, Марк же не должен был за меня заступаться. Он ведь в курсе, что я… ну в общем…
Сашка обернулся к Киру.
— Короче, и меня как переклинило, что вот Марк меня простил и даже, наверно, поверил, а я… Ну и вот… Не знаю, понимаешь ли ты, о чём я говорю.
— Понимаю, — просто сказал Кир. — Очень даже понимаю.
Они оба замолчали.
— А вообще, — Шорохов неожиданно толкнул его в бок. — Не знал, что между вами с Марком такие нежные отношения.
Сашка недоумённо посмотрел на него:
— Ты о чём?
В лукаво прищуренных глазах Кира промелькнули смешинки, и до Сашки вдруг дошло. Шутка была дурацкая, пошлая, но, может, она как раз и была нужна, чтобы наконец-то разрядить ситуацию. И они оба поняли это и, не сговариваясь, громко расхохотались.
Ключей на месте не оказалось.
— Странно, я ведь точно их выложил из кармана сюда, на тумбочку, — пробормотал Сашка.
— Может быть, кто-то забрал?
Кирилл вместо того, чтобы отправиться к себе домой, зачем-то потащился вместе с Сашкой в больницу и теперь стоял рядом с ним, в той самой пустой палате, которую они покинули какой-то час назад, и растерянно пялился на белую больничную тумбочку, стандартно-безликую и казённую.
— Да кому они понадобились? — Сашка пожал плечами.
— А вы пришли!
От неожиданности и Сашка, и Кирилл вздрогнули и обернулись. На пороге стояла Наташа Щербакова.
— Дураком сделаешь, так со спины подкрадываться, — недовольно буркнул Кир.
— Если вы ключи ищете, — Наташка не обратила или сделала вид, что не обратила внимания на ремарку Шорохова. — Так их Катя забрала.
— А Катя где?
— Домой ушла, — пожала плечами Щербакова. — Куда ещё-то. Смена у неё закончилась. Кирилл, а ты чего вернулся? А у меня тоже уже смена закончилась, Кирилл, а…
— Наташ, слушай, нам некогда, давай потом, — и Кир, обернувшись к Сашке, скомандовал. — Пошли!
— Вот привязалась, — на лице Кирилла было написано неприкрытое раздражение, да и голос звучал недовольно и чуть зло.
Они с Сашкой поднимались по лестнице. Лифты уже не работали, и до комендантского часа оставалось всего нечего — каких-то полчаса, а то и меньше.
— Ноги быстрее переставляй, — бросил он Сашке. — Сейчас ещё эта дура догонит. Кирюша, а давай куда-нибудь сходим, Кирюша, а я сейчас свободна, — зло и довольно похоже передразнил он Наташу Щербакову. — Достала уже.
— Кир, — Сашка, словно не услышав его приказа переставлять шустрее ноги, наоборот остановился и привалился к стене. Он чувствовал, что горло его словно что-то перехватило, воздуха не хватало, страх, привычно дремавший где-то в глубине души, ожил и неприятно заворочался. — Я не пойду к ней. К Кате. Не могу я к ней идти. Сейчас не могу.
— А когда? — Кир резко затормозил и обернулся. Узкое лицо подёрнулось злостью, тонкие брови презрительно выгнулись. — Когда сможешь? Завтра? Послезавтра? Через месяц? А может через год? Ну, когда?
Шорохов выплёвывал слова зло, одно за другим, каждое слово больно припечатывало Сашку, и оттого на душе становилось ещё муторней и гаже. Кирилл понимал — и Сашка ясно видел это по его прищуренным колким глазам, — что Сашка никогда не сможет, никогда не будет готов, снова струсит и, возможно, опять привычно предаст. Только на этот раз самого себя. Да разве ещё то неловкое, непривычное чувство к Кате, которое он носил и лелеял в душе последние несколько недель.
— Послушай, — Кирилл неожиданно взял его за плечи и встряхнул, резко и грубо, приводя в чувство. — Не поговоришь с ней сейчас, вообще никогда не поговоришь. А значит, не узнаешь, что она чувствует. О чём думает.
«А сам-то! — хотелось закричать Сашке. — Сам-то ты поговорил с Никой! Узнал о её чувствах!», но он ничего такого не крикнул, не сказал, даже не прошептал. Стоял и молчал, по-прежнему ощущая тяжёлую, разрывающую грудь нехватку воздуха.
— Хочешь, я с тобой схожу? Или, если не хочешь, то…
— Я хочу, — сдавленно прошептал Сашка. — Я… я очень этого хочу. — и неожиданно для себя попросил. — Сходи со мной к ней, Кир… Пожалуйста…
Глава 25. Кир
Домой Кир не спешил — чего там делать? Он медленно спустился к себе на этаж, прошёлся по коридорам, стараясь, однако не слишком привлекать к себе внимания. Людей ему, правда, встретилось немного: какая-то тётка, окатившая Кира подозрительным взглядом, группа мужиков — этих Кир обошёл сам, опасаясь столкнуться с отцом (кто его знает, что там у бати на уме), да припозднившаяся парочка.
Парень с девчонкой Кирилла даже не заметили, они были слишком увлечены друг другом, а вот у Кира при виде этих двоих сердце нехорошо сжалось. У девчонки были русые волосы, слегка в рыжину, и этого оказалось достаточно, чтобы в носу предательски защипало. Кир быстро прошёл мимо них, завернул за угол и по инерции прошагал ещё пару десятков метров, уже никуда не сворачивая. Ноги сами собой вынесли его к центру этажа. Кир чертыхнулся и сплюнул. Сколько было точно времени, он не знал, но наверняка до наступления комендантского часа оставалось всего ничего — не самое удачное время для прогулок. Обычно где-то без пятнадцати девять охрана начинала свой обход по этажу, и если на тех, кто попадался в коридорах жилых отсеков, ещё смотрели сквозь пальцы, то к остальным, кто по какой-то причине отирался в нежилой зоне, привязывались крепко. Кир это просёк уже давно, ещё когда они с пацанами шарились по этажам с наступлением темноты в поисках приключений. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что охранники, сделав положенный круг почёта, запрутся на оставшуюся ночь у себя в каптёрке и будут там дуться в карты или дрыхнуть. Так было раньше, да и сейчас после того, как охранное отделение Башни официально перешло из административного управления в военное ведомство, мало что изменилось. Охранники по-прежнему были ленивы, наглы и нерасторопны, и, несмотря на то что встреча с ними не сулила ничего хорошего, Кир хотя бы знал, чего от них ожидать. От охраны можно было отбрехаться или на худой конец откупиться — Кир не знал ни одного охранника, кто бы брезговал деньгами, — а вот с военными было куда как хуже.
Военные наводнили этажи почти сразу же после карантина, когда пошли изменения во властной верхушке, и им-то было палец в рот не клади. Познакомившись волей случая с ними поближе, Кир навсегда утратил желание ещё раз попасть в руки к этим ребятам и обходил их стороной в любое время суток. По счастью, военные у них на этаже пробыли недолго, не больше месяца. Где-то в цехах случилось ЧП (отец что-то говорил, но Кир в подробности не вдавался), и военных перевели вниз, на производственные уровни. Поговаривали, правда, что после их ухода вооружили охрану, выдали оружие в дополнение к шокерам, но Кир в эту болтовню слабо верил. Так этим вечно сонным идиотам и доверят огнестрел — держи карман шире.
Кир вздохнул и огляделся, пытаясь понять, куда его занесло. Справа тусклые дежурные фонари освещали детскую площадку, темнели кустики пластиковой зелени, да белели скамейки — светло-серые при дневном освещении сейчас они казались неестественно белыми и почему-то пугающими. Дальше шли какие-то магазинчики, свет там давно был погашен, а жалюзи опущены, а сразу за ними сверкала огнями контора коменданта этажа.
— Тьфу, чёрт, — негромко выругался Кир и поспешил убраться отсюда.
Он вернулся в жилые отсеки, опять наткнулся на парочку, кажется, они уже прощались — стояли возле каких-то дверей, и парень всё никак не мог отпустить руку девчонки.
Кирилл посмотрел на них, и мысль о том, какой же он дурак, снова со страшной силой забилась в голове. Он прислонился к стене и достал из кармана фотокарточку Ники. Она не улыбалась, смотрела на него серьёзно и слегка сердито, серые глаза прожигали Кира насквозь. В неясном свете, которые пробивался сквозь неплотно закрытые жалюзи окна в квартире напротив, бледное лицо Ники казалось ещё бледнее и оттого ещё строже.
— Да знаю я, что дурак, — сказал Кир Нике, которая глядела на него с фотографии. — Дурак, идиот и болван!
— Дурак, — подтвердила ему Ника. — И болван, конечно.
«Во я совсем сбрендил, — подумал Кир. — С фотографией уже разговариваю».
Кирилл опять бросил косой взгляд на влюблённых (они всё ещё никак не могли отлипнуть друг от друга), и его охватило звенящее чувство зависти. Чёрт возьми, как же он завидовал — и этой незнакомой парочке, и Марку с Верой, и Сашке Полякову, которого он оставил с Катей двумя этажами выше каких-то пятнадцать минут назад. Кате с Сашкой он завидовал почему-то особенно отчаянно. Как-то у них всё вышло на удивление просто. Сашка, конечно, трусил до дрожи в коленках, а когда Кир забарабанил кулаком в дверь Катиной квартирки, даже посерел лицом и с силой вцепился Киру в другую руку.
Катя долго не открывала. Она жила одна и, наверно, просто заснула — во всяком случае, когда они наконец-то увидели её на пороге, Катино лицо было сонным и немного заплаканным.
— Саша, — растерянно сказала она. — А я забрала твои ключи.
Кирилла Катя как будто не видела. Её широко открытые голубые глаза смотрели только на Сашку. Она разглядывала его так, словно это был не Сашка Поляков, вчерашний трус и карьерист, а какой-то необыкновенный человек, по счастливой случайности возникший в её жизни, такой обычной и ничем непримечательной. Разумеется, Катя была лучше Сашки, чище и выше — и Кир, и сам Сашка прекрасно отдавали себе в этом отчёт, — но как все светлые и добрые люди она совершенно не понимала этого, ошибочно принимая свою доброту и великодушие за что-то совсем незначащее и неважное.
Кир почувствовал себя лишним, и, хотя Катя наконец-то его заметила и даже что-то ему сказала, он все равно поспешил смотаться. Он уже знал, чем там всё закончится, и явно не горел желанием присутствовать при их объяснении. Зачем?
Кирилл ещё раз посмотрел на Никину фотографию, на тонкое лицо, на сердито сдвинутую ниточку бровей, вздохнул и аккуратно убрал карточку в карман. Нужно было идти домой. Всё также медленно переставляя ноги, Кир двинулся в сторону своего жилого отсека, отсюда было идти совсем недалеко, метров двести.
Он уже подходил к родительской квартире, как его кто-то окликнул. Кир обернулся. Из тени на него выступил человек, в бледном свете качнулось вытянутое серое лицо, светлый ёршик волос, оттопыренные уши. Кир узнал Лёху Веселова.
«Этому-то что здесь надо?» — вяло удивился Кирилл и поморщился. С бывшим приятелем общение уже давно сошло на нет. С тех пор, как Веселов стал отираться в компании Татарина, Кир испытывал к нему что-то вроде брезгливости, как, впрочем, и ко всей этой шайке-братии, несмотря на то, что не так давно сам мало чем от них отличался. А, может быть, именно как раз поэтому — он слишком хорошо знал всё это изнутри — тупые разговоры, грязные, пошлые приколы, шуточки ниже пояса. Теперь он с трудом понимал, как такое ему могло нравится. Но ведь нравилось же? Или нет?
Лёха приблизился. Его лицо, на котором обычно отражались туповатая скука и равнодушие, сейчас было перекошено. Словно он только что увидел что-то страшное, выползшее из ночных кошмаров.
— Чего тебе? — не слишком вежливо поприветствовал бывшего друга Кир, останавливаясь и настороженно глядя ему в лицо.
— Это, Шорох… тут того… побазарить бы, — тихо проговорил Веселов, озираясь по сторонам.
— Нашёл время, — Кир виртуозно сплюнул в сторону, машинально отметив про себя, что в его новой компании, при Марке, братьях Фоменко или Вере он бы себе такое не позволил. Как, однако, живучи, старые привычки.
— Я тебя уже полчаса тут жду, твои сказали, что ты скоро будешь, — Лёха словно оправдывался.
Говорить с ним Киру не хотелось. Что там у него может быть? Не поделил что-то с кем-то из Татаринских шестёрок? Только этих идиотских разборок из прошлой жизни ему не хватало. Кир снова сжал в кармане тонкий пластик с фотографией Ники. Оказаться бы сейчас одному, в тесной комнатушке, и снова посмотреть в её серьёзные глаза. Пусть неживые, отпечатанные на пластике, но такие родные. Принёс же чёрт этого придурка.
— Ну, давай, говори, — обречённо вздохнул Кир. — Только быстро. Вот-вот комендантский час начнётся…
— Ещё двадцать минут, — ответил Лёха, снова оглянулся по сторонам и вдруг добавил. — Пожалуйста…
Кир аж дёрнулся. Надо же, оказывается в лексиконе Лёхи есть и такие слова.
— Ну!
Лёха приблизил своё лицо так, что Кирилла обдало запахом перегара и кислого пота, и проговорил почти шёпотом.
— Я по ходу того… попал… в заднице я, Шорох.
— Деньги что ли нужны? — Кир задумался, сколько у него с собой. Вряд ли эта скромная сумма способна чем-то помочь Лёхе.
— Нет… — Веселов замотал головой.
— Послушай, Лёх. Я больше во всём вашем дерьме колупаться не хочу. На хрен не надо.
— Ага, ну, конечно, — неожиданно зло сказал Веселов. — Ты теперь у нас чистенький. Всё по верхним ярусам шаришься, друзей там заимел, тёлку…
— Заткнись! — Кир почувствовал непреодолимое желание вмазать бывшем дружку, с размаха, так, чтоб под костяшками пальцев захрустело.
— Прости, — Лёха резко сдал назад, видимо, прочитав это желание в глазах Кира. — Прости… — повторил он почти плаксиво. — Мне… это… просто больше не к кому…
— Ну, валяй, говори, — Кир справился с собой и даже ощутил что-то вроде любопытства. Во что, интересно, вляпался Лёха, если даже извиняться начал.
— Я тут кое-что слышал… Я не хотел… Я случайно там оказался, я от Ирки Пономаревой шёл… а там они. Я думал подойти, а потом… там такое…
Лёха говорил торопливо, проглатывая куски фраз, перескакивая с одного на другое, изредка бросая пугливые взгляды в темноту коридора, словно опасаясь, что оттуда появится кто-то по его, Лёхину, душу. Кир слушал сначала без интереса, ему было плевать на делишки своих прежних приятелей, но по мере того, как до него доходила суть сбивчивого Лёхиного рассказа, его лицо вытягивалось.
Ирка Пономарёва, местная шалава, жила на отшибе. Она славилась безотказностью и неразборчивостью и за чисто символическую плату или даже не за плату, а за бутылку самогонки или там за дешевую безделушку принимала почти каждого. Сам Кир никогда её услугами не пользовался, брезговал, представляя сколько мужиков прошло через гостеприимную Иркину квартирку, но знать о ней — знал. На их этаже все знали. И многие пользовались Иркиной добротой. Лёха, к примеру, захаживал.
Вот и сегодня Лёха, разжившись некоторой суммой денег — он с подачи Костыля теперь приторговывал самогоном по мелочи — решил расслабиться в объятиях безотказной Ирки. Что, собственно, и сделал, с Иркой почти никогда проблем не возникало. Управился Лёха быстро, а когда довольный, неторопливо возвращался к себе по тёмным пустым коридорам, то неожиданно стал свидетелем одного разговора.
— Ирка же, сам знаешь, у чёрта на рогах живёт, вечером там не ходит никто почти. Ну, я иду себе… Там, ну, где заброшенные квартиры. Я, когда услышал, что кто-то базарит, подумал, что пацаны балуются, даже пугануть хотел, чисто по приколу. Там дверь приоткрыта была, я подкрался, заглянул… Кир, я вообще не хотел слушать эти терки, ну их — целее будешь. А когда понял, о чём они…
— И кто там был? — спросил Кир, впрочем, без особого интереса, просто потому что устал слушать путаную речь Веселова.
— Татарин с Костылём!
Кир скривился. Ну, понятно, Лёха случайно услышал какие-то тайны их подпольной торговли и теперь боится, что его заметили. Тайны бизнеса Костыля Кира не интересовали.
Лёха, уловив, что Кир не впечатлён полученной информацией, ещё больше приблизил к Киру своё лицо, чуть ли не задев его носом, и быстро заговорил…
— Они там такое говорили… Я сначала уйти хотел, когда понял кто там. Ей-богу, Кир, оно мне надо? Но потом… — Лёха дёрнулся и замолчал, глядя на бывшего приятеля с неподдельным ужасом.
— Да что потом? — нетерпеливо поторопил его Кир. — Что ты всё кругами ходишь? Говори уже! Или проваливай!
— Они… в общем, я так понял, им бабла кто-то отсыпал немеряно, шишка какая-то сверху, я не расслышал, кто. За это, того самое… Короче, Шорох, они пошли мочить…
Лёха снова завис и бросил испуганный взгляд куда-то за спину Киру. Кир обернулся — там никого не было.
— Ну, кого они пошли мочить? И чего ты ко мне припёрся? Решил спасти невинную жертву? Или… они что, тебя спалили?
— Я не знаю. Мне кажется, они не просекли, что это был именно я. Я смылся, как только услышал.
— А от меня ты что хочешь? — Кир начал злиться. — Лёх, я что, должен пойти к охране и заложить твоих дружков? Прямо побежал уже, ага.
— Я просто подумал… ну, ты же теперь туда можешь ходить… наверх. Вроде как, свой… почти.
— И что? Это тут при чём?
— Просто… ну они же не какого-то из наших хотят завалить… они же…
Лёха замолчал, а Кир, которого эти Лёхины паузы уже изрядно достали, раздражённо спросил.
— А кого? Охранников, что ли? Они что, самоубийцы хреновы?
— Савельева! — неожиданно выпалил Лёха и, кажется, сам испугался того, что сказал.
— Кого? Ты пьяный, что ли? — Кир отшатнулся от Лёхи и уставился на него, пытаясь понять, не сбрендил ли Веселов часом. — Какого, к чертям собачьим, Савельева?
— А ты что, знаешь десяток Савельевых? Того самого Савельева! Который к тебе даже приходил как-то сюда. Я типа, даже слышал, что ты с дочкой его, того самого, мутишь.
— Что ты гонишь? Вы там все перепились самогоном, что ли? — Кир даже на минуту не мог представить, что Лёха говорит правду. Кому в здравом уме такое может прийти в голову? Замочить самого Савельева? Только время отнял, придурок.
— Я не гоню! Я сам слышал!
— Ага, и они вдвоём собрались к нему наверх? Да кто их туда пустит? Что за бред ты мне тут втираешь? Тебе что, заняться нечем? Последние мозги пропил? Надо же такое…
— Да погоди ты! Они наверх не пойдут, дураков нет! — торопливо заговорил Лёха. — Они на Северную станцию собрались, ну, на ту, которая закрыта сейчас, после аварии. Там у Савельева встреча с каким-то хмырём, я не понял каким. В общем, они там Савельева и должны положить. Им тот, кто заплатил, обещал, что Савельев без охраны будет, один типа. А ещё у них оружие есть, я сам слышал.
Кир похолодел. Лёха был действительно напуган и, похоже, говорил искренне. Да и зачем ему врать? У него на такое тупо фантазии бы не хватило.
— Когда они туда собрались?
— Так прямо сейчас. Пошли уже, наверное. Я когда всё это услышал, то хотел смыться по-тихому, чтоб меня не засекли. Но они, кажется, заметили. Но, вроде бы, не узнали. Шорох, если они поймут, что это я всё слышал, они же меня тоже, того самого? Замочат? Как Савельева? Я же теперь типа… этот… свидетель вроде как. Вот я и подумал, что ты с Савельевым знаком, может ещё успеешь. Ну, предупредить как-то…
— Идиот! Почему же ты сразу не сказал! — почти выкрикнул Кир. — Стоял тут, нёс всякую муть.
Кир развернулся и рванул к лестнице, на ходу прикидывая, сколько осталось времени до комендантского часа, и успеет ли он предупредить Павла Григорьевича. И только одолев пару лестничных пролётов вверх, притормозил. И дело даже не в том, успеет он или не успеет. Его же просто так никто к Савельеву не пустит. Его уже на общественном этаже тормознут, как миленького. Это недалёкий Лёха может думать, что он, Кир, теперь ходит, где хочет в любое время, раз имеет такие знакомства.
По инерции Кирилл прошёл ещё несколько ступенек, остановился и тихо застонал. Чёрт, и что теперь делать? Как предупредить?
И тут, к счастью, он вспомнил. Сашка! Ну, конечно же, Сашка Поляков! У него есть отметка в пропуске. И он как раз тут, рядом. У Катьки! Вот кто может помочь!
И Кир что есть мочи припустил наверх, к Кате, твердя про себя одно: «Только бы успеть!»
— Короче, такие дела. Давай, надо как-то гнать наверх, предупредить!
Кир, торопясь и сбиваясь не лучше Лёхи Веселова, которого совсем недавно клял на чём свет стоит за невнятное объяснение, вывалил новость на Сашку и на Катю. Катя сидела на краю кровати, зябко кутаясь в халатик, а Сашка стоял рядом, нервно пытаясь справиться с пуговицами на рубашке. С его щёк ещё не сошел смущённый румянец — кажется, Кир влетел к ним абсолютно не вовремя, — а пальцы подрагивали.
— Погоди, Кир. Ты ему веришь, этому Веселову?
— Да он тупой, как пробка. Ему б такое не в жизнь не придумать. Слушай, хватит тут разглагольствовать, пошли давай.
— Куда вы пойдёте? — подала голос Катя. — Ты, Кирилл, на часы смотрел. Лифты уже не ходят. Четыреста этажей пешком?
Кир побледнел. Про это он тоже как-то не подумал.
— Да даже если б и ходили, — Сашка нахмурился. — Павла Григорьевича всё равно наверху нет. Ты забыл, он по телефону с кем-то разговаривал.
Чёрт! Кир во все глаза уставился на Сашку. Точно же. Савельев говорил про какую-то встречу, кажется в девять часов. А сейчас? Сейчас уже девять.
— И чего теперь делать? Что, так и будем сидеть? — Кир посмотрел на Катю, потом на Сашку. — Пошли! Ну чего ты? Струсил, да?
Испуг, смешанный с растерянностью, мелькнувший в глазах Сашки, заставил Кира презрительно скривиться. А, да чего вообще с ним разговаривать. Кирилл вспыхнул и резко развернулся, но убежать не успел. Сашка схватил его за рукав.
— Ты точно уверен, что эти двое, как их… Татарин с Костылём говорили про Северную станцию? Она же разрушена. Что там делать Павлу Григорьевичу, да ещё и поздно вечером?
Кирилл на секунду завис, но потом резко тряхнул головой.
— Лёха говорил про Северную, точняк. А Павел Григорьевич по телефону сказал: что за чушь ты несёшь… ну тому, с кем он там разговаривал.
Они стояли с Сашкой друг напротив друга. Кир, красный от возмущения, и Сашка, серьёзный и побледневший — румянец, вспыхнувший на его щеках, когда взволнованный Кир ворвался в Катину квартиру, уже совсем погас. Где-то там, в общих коридорах, часы лениво отсчитывали минуты, одну за другой, и время, такое как никогда необходимое и жизненно-важное, утекало сквозь пальцы, как песок. Сашка очнулся первым, кашлянул, словно прочищал горло, но сказать ничего не успел — Кир его опередил.
— Так идёшь или нет?
— Иду.
— Я с вами! — Катя вскочила, но тут же села снова на кровать, потому что Кир с Сашкой почти одновременно заорали:
— Нет!
Мальчишки бежали по лестнице вниз, торопясь и чертыхаясь. Ещё на этаже, почти у самых дверей Катиной квартиры, они чуть было не наткнулись на охрану, но им повезло — Кир их вовремя заметил, дёрнул Сашку за рубашку, увлекая за угол.
Им вообще везло, даже удивительно. Буквально пролетев с десяток пролётов вниз, Кир, запыхавшийся и потный, чуть притормозил.
— Там же… — выдохнул он, отбрасывая рукой прилипшую ко лбу прядку волос. — Там внизу… КПП. А мы…
Ниже пятьдесят четвёртого этажа начинались производственные уровни, и если на том этаже, где была больница, охрану временно сняли из-за ремонта, то рядом с цехами она точно должна была быть.
— Пошли по Северной лестнице, — предложил Сашка. Он так же, как и Кир, тяжело и отрывисто дышал.
— А там… чего?
— Вроде бы перекрыто… Но я не уверен. В школе ещё… на обществоведении рассказывали.
На обществоведении им действительно рассказывали об обустройстве Башни, организации этажей, системах жизнеобеспечения — скука смертная, Кир никогда не слушал.
— Вроде бы, после аварии, в цехах выходы на Северную лестницу замуровали, охрану сняли, ну типа, так надёжнее. Но я не уверен, — снова повторил Сашка.
— А фиг с ним, погнали, — скомандовал Кир.
Сашкины познания оказались верны. Ребята, миновав пустую будку КПП на пятьдесят четвёртом, вылетели прямо на Северную лестницу. Дверь, выходившая на лестничную клетку, обычно запертая, сегодня оказалась открыта. Через неё уже явно кто-то проходил и, скорее всего, не так давно. Это мог быть Савельев, или тот, с кем у него была назначена встреча, а, может, и Костыль с Татарином — кто знает.
Сама лестница не была освещена, лишь на каждом этаже, рядом с закрытыми дверями, ведущими в цеха, слабо горели указатели «Выход».
— Чёрт, — Кир поскользнулся на одной из ступенек и кубарем бы скатился вниз, не будь рядом Сашки.
На двадцатом этаже, где находилась станция, дверей не было. Лестница сразу заканчивалась небольшой, ярко освещённой площадкой, в центре которой стеклянным пупом торчала будка охраны. Наверно, раньше здесь были турникеты, через которые на станцию проходили рабочие, но теперь всё это снесли за ненадобностью — остались только давно отключенные арки-металлоискатели, громоздкие и внушительные.
Кир с Сашкой, не сговариваясь, оба инстинктивно нырнули в тень самой крайней из них, замерли, стараясь не дышать. Кирилл махнул Сашке рукой и, пригнувшись, перебежал к стенке другой арки, осторожно выглянул. Прозрачная, стеклянная будка КПП просматривалась насквозь. В ней было что-то типа стойки, скорее всего под компьютер, и рядом пара стульев. На одном чуть боком сидел человек в форме охраны — длинный нос с горбинкой, нависший над тонкими и бледными губами, безвольный, словно срезанный подбородок — Костыля Кир узнал сразу, а рядом стояли ещё двое, оба спиной к аркам. Татарин, тоже в форме охраны, массивный, коренастый, с бритым жирным затылком, и высокий белобрысый — не Савельев точно, не хватало размаха в плечах, присущего Павлу Григорьевичу. Кирилл вытянул шею, пытаясь разглядеть, кто это. Белобрысый, словно почувствовав спиной взгляд, заёрзал и обернулся. Кир мысленно выругался. Это был охранник Савельева — Костя.
Сообразить Кир ничего не успел. Костыль вдруг привстал со своего места, резко и бесшумно, подался вперёд, к Косте, встав почти вплотную к нему — места в будке было не сильно много. Всё, что происходило дальше, было настолько быстро и невероятно, что у Кира закружилась голова. Левой рукой Костыль бережно приобнял Костю, а правой рукой сделал несколько резких движений. Костина спина дёрнулась пару раз и обмякла, и Костя стал медленно оседать на пол, а Костыль продолжал аккуратно придерживать его, словно лучшего друга. На тонких, бескровных губах играла улыбка, странно контрастирующая с холодными и пустыми глазами.
Костыль наклонился над телом Кости (Кир и опомниться не успел, как охранник Савельева неподвижным кульком повалился на пол), изучающе посмотрел, потом аккуратно отёр о Костину одежду нож — лезвие ярко блеснуло в свете ламп — и также аккуратно заправил его за высокое голенище чёрного, шнурованного ботинка…
Глава 26. Кир
Это было похоже на ночной кошмар — тот самый, когда от ужаса нападает паралич и невозможно ни пошевелиться, ни крикнуть. Кир, как сквозь пелену тумана, смотрел на то, как Костыль и Татарин, переодетые охранниками, не спеша обменивались какими-то фразами, стоя над неподвижным телом Кости. До Кирилла только сейчас дошло, что эти двое не в привычных рабочих комбезах или спецовках, и тут же промелькнула пробирающая до дрожи мысль — а сами-то охранники, те, с которых сняли форму, они-то где? Тот факт, что форма была явно с кого-то снята, сомнений не вызывал — у худого и высокого Костыля рукава форменной курки даже не доходили до запястий, а Татарин был обтянут так, что его жирная шея буквально вылезала из воротника, растекаясь некрасивыми красными складками. Татарин кончиком ноги небрежно пнул лежащего Костю, на широком плоском лице не отразилось ни одной эмоции, что-то коротко бросил Костылю, и они неспешно покинули будку, направляясь к платформе. В руке у Татарина что-то блеснуло — чёрная зловещая сталь. То самое оружие, о котором говорил Лёха. Пистолет.
И только тут Кир пришёл в себя.
— Пошли, — шёпотом проговорил он, хотя из-за шума океана, доносившегося с платформы, через высокие и настежь распахнутые двери, можно было смело орать — вряд ли их могли услышать.
— Пошли, — повторил он чуть громче, оборачиваясь к Сашке.
— К-куда?
Сашка был бледнее смерти. Его глаза, наполненные ужасом, всё ещё не могли оторваться от того места, где лежал мёртвый охранник Савельева.
— Туда! Ты что, не понимаешь? Раз тут охранник, этот… Костя, то и Павел Григорьевич здесь. Он уже здесь!
Сашка дёрнулся, словно пытаясь оторвать свой застывший взгляд от места убийства, и перевёл глаза на Кира.
— И… что?
— Как это что? — Кир постепенно повышал голос, переходя со свистящего шёпота на почти крик. — Там Павел Григорьевич! А Татарин с Костылем пошли туда! Ну ты чего, опять зассал что ли? Блин… Ну и сиди тогда тут… трус несчастный! — в сердцах выплюнул Кир и осторожно, стараясь производить как можно меньше шума, двинулся к выходу на платформу. Туда, где скрылись мнимые охранники.
Неожиданно сказанное Киром возымело действие. От слова «трус» Сашка вздрогнул, скривился, словно его вытянули кнутом, и, кажется, пришёл в себя. По крайне мере, за Киром он последовал.
На платформе Киру в лицо сразу кинулся ветер — мощный, холодный, несущий миллиарды капелек солёной воды. И шум — голос океана — от бьющихся о Башню волн. Застыв на долю секунды, захлебнувшись этими непривычными для него ощущениями, Кир всё-таки заметил впереди людей и инстинктивно, на автомате, юркнул за ближайшую постройку, надёжно скрывшись за её стеной. Сашка сразу же оказался рядом с ним. Кинув на него встревоженный взгляд, Кир отметил, что его приятель напуган до чёртиков — всё говорило об этом — и слегка подрагивающие руки, которыми он вцепился в какую-то торчащую железяку, и побелевшие губы, и дыхание, которое нервными всхлипами вырывалось из его груди. Ещё не хватало, чтоб он тут грохнулся в обморок, как девчонка. Но, к удивлению Кира, Сашка держался.
Кирилл осторожно высунул голову и огляделся.
Он даже не представлял себе, что станционная платформа настолько велика. Когда-то он работал на грядках, и там, вытянутые поля из составленных вместе агроплатформ казались ему почти бесконечными. Но тут всё было по-другому. Перед ним раскинулось огромное открытое пространство, обдуваемое ветрами, просоленное морем и выбеленное солнцем — даже в невнятном свете, что шёл от окон Башни, тех окон, что находились на несколько десятков этажей выше, Кир различал удивительную белизну бетонных стен, вернее их остатков, уцелевших после того ужасного шторма. В том, что стихия тогда разгулялась не на шутку, сомневаться не приходилось. Правый угол платформы почти полностью отсутствовал, его словно срезало ножом, удивительно ровно, а слева наоборот было ощущение, что кто-то вгрызался в железобетон огромными зубами, кромсая и перемалывая его. Повсюду валялся мусор, торчали остовы стен и проржавевших колонн, жалкие останки некогда живых рабочих цехов, в которых шумели и гудели турбины и генераторы, где перекрикивались люди, занятые делом — делом, которое давало то, в чём Башня нуждалась прежде всего — энергию.
Кир направил взгляд к краю платформы. Там стояли двое. Павла Григорьевича Кирилл узнал сразу, его вообще было сложно с кем-то спутать, даже в своей квартире, расслабленный и смягчённый присутствием любимой дочери, Савельев всегда выделялся какой-то внутренней силой. Сразу было понятно — это не просто какой-то мужик и любящий отец. Это лидер, вожак. Разворот плеч, осанка, уверенные движения — всё кричало об этом. Рядом с ним стоял незнакомый Киру мужчина, наверняка тот хмырь, с которым у Павла Григорьевича была назначена встреча. Кир скользнул по нему глазами, не задержавшись, и уставился на две фигуры в форме охранников, неторопливо приближающихся к Савельеву.
Даже отсюда Кир видел, что Павел Григорьевич спокоен и ничуть не встревожен. Для него эти двое были именно охранниками, которые, вероятно, шли сообщить о чём-то важном. Только вот Кир точно знал, зачем Татарин с Костылём идут к Савельеву. Убивать они его идут, вот зачем!
Мысли заметались с бешеной скоростью. Надо же что-то предпринять! Пока ещё не поздно! Крикнуть или броситься туда, к ним, отвлечь, предотвратить, остановить. Да плевать как, главное — что-то сделать! Долго размышлять, просчитывать и строить планы было вовсе не в характере Кира. И он уже почти решился, привстал, напрягся для броска, краем сознания понимая, что возможно это будет последним, что он сделает в этой жизни — перед глазами всё ещё стоял блеск пистолета. И тут же понял — поздно.
Татарин поднял руку, и темноту прорезала яркая вспышка. И грохот. После которого всё как-то сразу стихло — или это Киру так показалось. Даже ветер, кажется, удивлённый происходящим, перестал завывать и швырять где-то внизу волны, разбивая их о стены Башни. В этой неестественной тишине, Кир увидел, как Савельев вздрогнул, дёрнулся, как от удара, и этот невидимый удар откинул его назад. И он стал медленно падать. Ужасающе медленно. Словно сам не мог поверить, в то, что всё кончено. И во всей этой картине была какая-то смертельная красота — исчезающая фигура на фоне чёрного неба, усыпанного редкими звёздами.
Незнакомый мужик по бабьи взвизгнул и сделал несколько шагов назад. Татарин опустил пистолет, и они вдвоём с Костылем приблизились к краю платформы. Туда, где только что стоял Павел Григорьевич, кажущийся таким надёжным и вечным. И только сейчас до Кира дошло, что отца Ники больше на платформе нет. Да и вообще нет. Его тело поглотил равнодушный океан, беснующийся где-то внизу.
Ветер снова ожил, набрал силу, взвыл, и до Кира долетели обрывки фраз:
— … ни хрена не видно, темно как в заднице…
— …точно мёртв? Ты не промазал?
— Не гони, какой промазал, дебил? Не с перепугу же он свалился?
Они стояли на краю, вглядываясь вниз, и их разговор звучал так обыденно, словно они обсуждали, куда пойти развлечься этим вечером.
Незнакомый Киру мужик тоже подал голос, что именно он сказал, Кир не расслышал. Татарин отвернулся от края, сделал шаг в сторону этого мужика и снова поднял руку. Второй выстрел уже не показался Киру таким оглушающе громким. Мужик осел, вскинув руки в каком-то беспомощном жесте, словно пытался схватиться за воздух, а Татарин посмотрел на пистолет в своей руке, бережно, даже с любовью, протёр ствол и не спеша убрал его в карман. Костыль тем временем приблизился к телу, наклонился, потом что-то сказал, видимо, какую-то шутку, потому что Татарин хохотнул.
От этого жуткого смешка, да и вообще от количества убийств, свидетелями которых они с Сашкой только что стали, Кир никак не мог прийти в себя. За убийство в Башне карали смертью. Поэтому и убийств было мало. Но чтоб вот так — сразу три, одно за другим. Да и три ли? Кир невольно снова подумал о той форме, в которую были одеты Костыль с Татарином.
Кира трясло. Когда-то, будучи ещё совсем желторотым пацаном, он до одури боялся этих двоих. Татарин был старше его лет на семь, и Костыль где-то также. Внешне совершенно разные, внутри они были похожи, как близнецы-братья, оба равнодушно-жестокие, мелочные и мстительные — таких лучше обходить стороной, а связываться себе дороже. Били они легко и охотно, просто так, для этого даже не требовались какие-то причины. Не так посмотрел, не то сказал, просто кулаки зачесались. Вспыльчивый Кир огребал от того же Татарина не раз и, наверно, огребал бы ещё больше, не будь в его жизни Вовки Андрейченко. Большой и сильный Вовка, великодушный и добрый, был не тем, с кем связываются тупые узколобые придурки, типа Костыля и Татарина, предпочитающие добычу помельче и пожиже.
После окончания школы Татарин на время исчез с этажа, попал по распределению куда-то выше, и малышня тогда вздохнула свободно — наконец-то стало возможно перемещаться по этажу спокойно, не рискуя нарваться на возглавляемую Татарином гопоту, которая, гогоча и щедро раздавая тычки и пинки, выворачивала карманы, а не найдя ничего, ставила на счётчик. Даже Костыль в отсутствии Татарина притих. Продолжалось это правда недолго, год или два — Татарин вернулся, и всё началось по новой.
И всё же несмотря на то, что Кирилл знал этих двоих как облупленных и не питал иллюзий насчёт их моральных качеств, он никак не мог представить себе, что они способны лишить человека жизни. Ограбить, избить — легко. Но чтобы убить! Да ещё так хладнокровно, нескольких человек одного за другим, при этом обмениваясь шутками и похохатывая…
Татарин с Костылем тем временем перекинулись ещё несколькими репликами и пошли к входу в Башню. Мимо полуразрушенного строения, за которым прятались Кир и Сашка. Хотя заметить их они не могли, Кир всё же инстинктивно прижался к стене и с беспокойством посмотрел на товарища. По его окаменевшему лицу ничего нельзя было понять, Киру оставалось только надеяться, что Сашка не начнёт биться в истерике или не выкинет ещё чего похлеще. Но Сашка не выкинул.
Мнимые охранники скрылись в здании, а Кир все ещё сидел, вжавшись в стену, не в силах ничего предпринять. Да и что теперь можно предпринять? Какой смысл? Слишком поздно. Павел Григорьевич мёртв. А Ника…При мысли о Нике по спине пробежала дрожь. Что будет с ней, когда она узнает? Он силился представить себе её лицо, тонкое, фарфорово-бледное, остановившийся взгляд, горе, смешанное с презрением, колыхающее в пасмурных глазах, и как она скажет ему: «А ты, значит, прятался? Как крыса?» и, не дождавшись ответа, развернётся и уйдёт, на этот раз навсегда. Картинка так живо встала перед глазами, что Кир мучительно застонал, пытаясь подавить рвущийся наружу вой.
— Пошли! — вдруг сказал Сашка.
Кир удивлённо посмотрел на него. Сашка внезапно подобрался и, хотя все ещё оставался неестественно бледным, в его глазах можно было увидеть что-то похожее на решимость.
Поляков поднялся, машинально отряхнул брюки (этот жест в другое время показался бы Киру особенно забавным — самое время заботиться о чистоте одежды, когда они оказались в таком дерьме) и двинулся к краю платформы. Кир пошёл за ним, скорее машинально, не понимая толком, зачем Сашка туда идёт.
Они обошли тело того незнакомого мужчины — подходить не стали, остекленевший взгляд, поднятый к небу, не оставлявший никаких сомнений в том, что человек, которому принадлежали эти глаза, мёртв, — и приблизились к краю, к тому самому месту, где стоял Савельев, когда в него выстрелил Татарин.
Сашка стал сосредоточенно смотреть вниз.
— Ну и чего ты там разглядываешь? — раздражённо бросил Кир. Он злился. И на Сашку, и на себя. Особенно на себя, проклиная свою нерасторопность и смятение.
Кир нащупал в кармане пластиковую фотографию, и опять в голове вспыхнула болезненная мысль — придурок, ты даже на её фотографию теперь права не имеешь.
— Погоди, — Сашка всё ещё стоял у края. — Мне кажется… послушай! Ты видишь?
Кир приблизился и тоже уставился вниз, в тёмную воду океана, в колышущиеся волны, в которых чувствовалась мощь и какая-то безысходность.
— Ты чего? — он повернулся к Сашке. — Реально думаешь, что Павел Григорьевич мог выжить? Упав с такой высоты?
— Тут не больше десяти метров, даже меньше, — ответил Сашка. — Вон там! Мне кажется, там кто-то есть… Или что-то.
Кир пригляделся. Но, как ни пытался он разглядеть внизу хоть что-то похожее на тело человека, ничего не получалось.
— Никого там нет.
— Да вот же, что-то светлое… На Павле Григорьевиче была белая рубашка.
— Это пена от волн, — с сомнением протянул Кир, уже чувствуя, как в груди, против воли и всякого здравого смысла, вспыхивает надежда. А вдруг?
— Слушай! Надо проверить. Давай спустимся на нижнюю платформу.
— Как мы, интересно, туда спустимся? По верёвке что ли?
— В смысле по верёвке? — Сашка недоумённо уставился на Кира, а потом вдруг улыбнулся, совершенно не кстати, снова вызывая в Кире злость и раздражение. — Нет же, Кир, тут лестницы должны быть. Прямо в опорах. Нас же всех возили на экскурсии на станцию, ещё в школе. Правда, на Южную, эта уже была закрыта. Но по конструкции они абсолютно одинаковые.
Кир промолчал. С той экскурсии он удрал, за что потом получил серьёзный нагоняй от отца. Тот Кир считал всё это совершенно лишней информацией для себя. Уже тогда было понятно, что инженером стать ему не светит, да и вообще в энергетический сектор с его оценками не берут, даже техником и рабочим. Стало быть, плевать ему было, что там за станции, и как они устроены.
— Сейчас, погоди. Дай сообразить…
Как-то так получилось, что они с Сашкой поменялись местами. Нет, Сашкин голос всё ещё подрагивал, и движения были суетливы и прерывисты, как будто Сашка был марионеткой, дёргающейся в ловких руках стоявшего в тени кукольника. Но сам Кир не мог сделать и этого — только двигался вслед за Сашкой, который метался туда-сюда.
— Одну опору тут точно срезало, нам рассказывали, а ещё несколько сильно деформировало. Давай сюда!
Кир покорно последовал за Сашкой, не понимая и половины того, что тот говорит.
— Нет, — Сашка остановился у какого-то зияющего проёма — Здесь тоже не спуститься.
— Почему? Дырка же есть.
— А толку? Видишь, там плитой ниже всё перегородило. Не пролезем. Побежали к следующей.
Отверстие, ведущее внутрь следующей опоры, было завалено полностью, а вот дальше им повезло. Здесь даже уцелело какое-то подобие навеса, закрывающего проём, выходящий на лестничную клетку, и сама лестница внутри огромной железобетонной опоры была хорошо сохранившейся, с нормальными ступенями и стальными, даже покрытыми краской перилами.
— Осторожно, здесь темно. Чёрт!
Сашка шёл впереди, медленно, с опаской переставляя ноги, буквально на ощупь находя каждую следующую ступеньку. Ещё одну. И ещё. Он уже ничего не говорил, да и Кир тоже. Кромешная, обступившая со всех сторон тьма, шершавые стены опоры, влажные и холодные, и где-то там внизу, шум океана, приближающийся с каждым шагом. От напряжения у Кира затекла спина и ныл затылок.
— Долго ещё? — не выдержал он.
— Не знаю. Нет. Ещё немного.
Лестница сделала очередной поворот, и в лицо Киру ударил ветер. Тьма отступила, отползла, шипя в сторону.
— Теперь туда!
Непонятно, как Сашка ориентировался, но Кирилл снова послушно побежал за ним.
— Слышишь? — Сашка остановился как вкопанный, а Кир по инерции пролетел ещё несколько шагов и только потом обернулся.
— Слышишь? — повторил Сашка.
Кир открыл рот, чтобы сказать нет, но тут услышал. Слабый стон, прорывающийся сквозь гудение ветра, непонятно, реальный или придуманный, потому что им обоим — Кир это чувствовал — очень хочется его придумать и услышать.
— Там! — Сашка рванул с места, и Кир, не раздумывая, припустил за ним.
Павел Григорьевич лежал лицом вниз на мокрой плите. Один край плиты, опасно накренившись, уходил в воду, и вода, блестящая, почти чёрная, лениво накатывая на плиту, доставала до ног Савельева, словно пыталась ухватить его и утянуть назад, в равнодушную, чернильно-тёмную бездну.
— Надо его перевернуть, — Кир присел на корточки рядом с Савельевым. Сашка, тяжело и отрывисто дыша, опустился с другой стороны от Павла Григорьевича.
— Ага.
Они осторожно перевернули его. На мокрой белой рубашке Савельева расползалось тёмное пятно.
— Это кровь? — в замешательстве прошептал Сашка.
Кирилл не ответил. Пятно, большое, неровное, притягивало взгляд. Кир протянул руку, ощутил пальцами густую, маслянистую жидкость, в нос ударил характерный металлический запах. Одновременно, непонятно из каких недр сознания, всплыла мысль — надо перевязать. Кровь, её слишком много, слишком. Савельев, словно услышав мысли Кира, глухо пробормотал что-то, зашевелился, и пятно на его груди угрожающе потемнело, поползло дальше, раскидывая чёрные щупальца по белой рубахе.
— Надо перевязать, — прошептал Кир. — Чёрт. Сашка!
Поляков поднял на него бледное лицо.
— Давай, расстегивай ему рубашку, а я…
Кир не договорил, принялся быстро стягивать с себя рабочую куртку, потом футболку. Потянул ткань, резко, со всей силы, пытаясь разорвать. Ткань треснула, но не поддалась. Кир ухватился зубами за один край футболки, дёрнул, потом ещё раз и ещё.
Пока он пытался справиться с футболкой, разорвать её на хоть какое-то подобие бинтов, Сашка торопливо расстегивал рубашку на Павле Григорьевиче. Задел неосторожно рукой рану, так, что Савельев вскрикнул, но в себя так и не пришёл.
— Да блин, ты косорукий! — выругался Кир.
Кое-как им вдвоем удалось приподнять Павла Григорьевича, и Кир, пока Сашка придерживал стонущего Савельева под мышки, сделал перевязку, вернее, её жалкое подобие. Но хоть что-то, потому что зловещее расползающееся пятно было наконец-то остановлено.
— Что теперь? — Сашка аккуратно опустил Павла Григорьевича обратно на мокрую плиту.
— Надо его тащить наверх.
— Наверх? Как?
— Через косяк, — вырвалось у Кира.
Он и сам понимал, что наверх им Павла Григорьевича не дотащить. Тот был слишком большим, слишком тяжёлым, но и оставлять его здесь было тоже нельзя. Кир поднял глаза на Сашку, встретился с ним взглядом.
— Как-то надо, — сказал тихо. И Сашка, странно дёрнув подбородком, согласно кивнул.
Глава 27. Сашка
Сашка нёсся по лестнице вверх, не выпуская из виду маячившую впереди спину Кира. Они бежали быстро, оставляя за собой пролёт за пролётом. Кир взял нехилый темп, и Сашка, никогда не отличавшийся никакими спортивными талантами, чувствовал усталость. Воздух поступал в лёгкие с силой, какими-то рывками, принося почти болезненные ощущения, в коленках была слабость, а руки ощутимо подрагивали.
Сашка вообще не понимал, какая сила его вела, где он её вообще взял, эту силу. Когда Кирилл там на платформе сказал не терпящим возражения тоном, что Павла Григорьевича надо как-то затащить наверх, а ему, хочешь не хочешь, но пришлось на это согласиться, Сашка совершенно не чувствовал в себе этой силы. Согласился по инерции, потому что уже привык соглашаться с Киром во всём, но при этом абсолютно не веря в успех предприятия. И всё-таки… всё-таки каким-то чудом им это удалось, и теперь, оставив Савельева, который так и не пришёл в сознание, в одном из тёмных и сырых помещений наполовину заброшенного двадцатого этажа, они, опять сорвавшись с места, продолжили свою бешеную гонку.
Скорость Кир не сбавлял, гибкий, жилистый, он бежал легко, перепрыгивая через ступеньки, и разве что слегка тормозил на поворотах. Сашка боялся отстать от него, но при этом, где-то в глубине души уже знал, что не отстанет — ни на метр не отстанет, добежит, не сбавит темп. Даже если после этого у него откажут ноги, а лёгкие разорвёт на мелкие лоскуты.
К нему пришло странное ощущение. Вроде бы ничего хорошего в их нынешней ситуации не было — они стали свидетелями покушения, да какого покушения. Попытаться убить самого Главу Совета — это не кот начхал. И теперь от них, от их решений и поступков зависит жизнь первого человека во всей Башне. Никогда ещё от Сашки не зависело так много. И да, ему было страшно. Страшно до помутнения сознания, до мурашек, до судорог в кончиках пальцев. Он понимал, что в любую минуту могут вернуться убийцы, те два равнодушных отморозка, при воспоминании о которых к горлу подступал крик, который, казалось, невозможно было сдержать. Но вместе с тем — и это было ново для Сашки — он ощущал внутри что-то ещё. Уверенность, решимость, даже злость, холодную, как морской ветер и — что уж совсем невероятно — подобие отчаянного веселья. Кураж. Да, именно кураж. Он никогда толком не понимал, что это такое. Да, он читал про выброс адреналина в минуту опасности, про внезапно охватывавшую удаль. Но он считал, что это всё относилось к каким-то героям — придуманным, литературным, киношным, словом, ненастоящим. Иногда ему казалось, что всё это — миф. Как может быть весело, когда страшно? И только сейчас, переставляя подрагивающие от слабости ноги, преодолевая ступеньку за ступенькой, он понял — не миф. Так бывает. И не только с легендарными героями из старинных допотопных легенд или с персонажами книг, а и с простыми людьми. Даже такими, как он, Сашка.
Внезапно бежавший впереди Кир остановился, и Сашка, не успев среагировать, с разбега налетел на приятеля, чуть не сбив того с ног.
— Ты чего? — хрипло, пытаясь восстановить дыхание, проговорил он.
— Да тише ты! Слышишь?
Шёпот Кира показался Сашки таким зловещим, что он закусил губу, чтобы не вскрикнуть. Страх, почти побеждённый этим новым куражом, снова выполз из глубины и стал липким и холодным потоком заполнять всё его, Сашкино, нутро. До онемения кончиков пальцев. До крови, бешено пульсирующей в висках.
— Слышишь? — повторил Кир, увлекая Сашку за собой в угол и вжимаясь в стену. — Там кто-то идёт. Спускается вниз…
Сашка прильнул к стене рядом с Кириллом, пытаясь справиться с подступившей паникой. Он ни секунды не сомневался в том, кто спускается им навстречу. Костыль и Татарин. Конечно же. Наверняка додумались, что Савельев мог упасть на нижнюю платформу, и решили проверить. И добить. И им с Киром тоже конец. Спрятаться тут негде — голые стены, проржавевшие перила и ступеньки — вот и всё, что тут есть. Их ничто не спасёт.
Кир, стоящий рядом, внезапно напрягся. Сашка не увидел, а скорее почувствовал шестым чувством, как Кир сосредоточился, сжался в тугую пружину, как зверь перед решающим прыжком. Он и стал похож на дикого зверя. Нет, не на тигра или льва, для этого Кир был недостаточно мощен и массивен. Скорее, на рысь. Замершую в засаде. И это неожиданно успокоило Сашку, придало ему сил. Кир не жертва. А, значит, и те, кто идут сверху, хоть и считают себя хищниками, но вполне могут стать добычей. И не всё потеряно.
Вдруг, так же незаметно для глаз, Кир расслабился, выдохнул.
— Там один человек, — едва слышно прошептал он Сашке. — Идёт только один человек. Сань, давай так. Я сейчас брошусь на него, а ты беги… Слышишь? Что есть мочи беги наверх. Найди там Анну Константиновну.
— Я тебя не брошу, — слова эти вырвались неожиданно для самого Сашки. Он и сам испугался, услышав их.
— Сбрендил? — Кир повернул голову и уставился на Сашку так, словно видел его впервые.
— Не брошу, — упрямо повторил Сашка, хотя голос его предательски дрогнул.
— Тоже мне герой! Нашёл время… — насмешливо выдохнул Кир и тут же, опять услышав чего-то, положил руку Сашке на плечо. — Тихо!
«Действительно, нашёл время», — мысленно согласился с Киром Сашка. Геройствовать ему не хотелось. Хотелось только одного — зажмуриться, провалиться под землю, просочиться сквозь стену. Сердце ухало где-то в животе, и откуда-то из глубины, вслед за животным страхом пришло желание, чтобы всё это поскорее закончилось.
Он не отгонял эти мысли, но вместе с тем, непонятно зачем и почему продолжал вглядываться в темноту, наверх, откуда доносились лёгкие шаги. Теперь Сашка слышал их отчётливо, вот, уже сейчас, через мгновение в просвете покажется тот, кому эти шаги принадлежат.
— Твою ж мать!
Кир стоял чуть выше Сашки и первым увидел того, кто спускался вниз. Потому и выругался, добавив ещё несколько витиеватых и довольно грязных выражений. Только в этих ругательствах было такое облегчение, что Сашка удивился, и первой его мыслью было — а Кир не рехнулся ли часом. И только потом увидел того, кто так их напугал. Точнее, ту. И с трудом подавил желание повторить тираду Кира.
На две ступеньки выше стояла Катя. Она тоже заметила их и сдавлено пискнула. Вцепилась рукой в перила и замерла. Светлые кудряшки прилипли ко лбу, а удивлённые брови-домики, придающие её лицу безмятежный и детский вид, взлетели над округлившимися от страха глазами.
— Ты чего сюда припёрлась? — зло спросил Кир. — Чокнулась совсем, да? Ни хрена не соображаешь!
— Я… Саша! Кирилл! Ребята, вы в порядке? — тихо спросила Катя, и Сашка понял по голосу, что она сейчас разрыдается.
Он бросился к ней, прижал к себе её тело, такое тёплое, родное, знакомое, зарылся лицом в волосы.
— Катя, — прошептал едва слышно, просто потому что надо было хоть что-то сказать. — Вот ты дурочка какая. Ну зачем ты сюда пришла?
— Я не могла ждать. Вы ушли, а я… я подумала, а вдруг я тоже… тоже могу чем-то помочь…
— Помочь? — в голосе Кира зазвучала звонкая злая насмешка. — Какая на хрен помощь? Вот идиотка…
Сашка оторвался от Кати, сердито зыркнул в сторону Кира.
— Выражения выбирай! — рявкнул он.
Сашка не мог понять, что заставляет его вести себя так, но сейчас, рядом с этой девочкой, так доверчиво прильнувшей к нему, с девочкой, которая каких-то полчаса назад что-то говорила о том, как она ему верит (что точно он не помнил, а может даже и не слышал, поглощённый и зачарованный другим — её запахом, гладкой кожей, мягкой нежностью губ), именно с ней он опять ощутил тот самый кураж. И он точно знал — теперь он будет драться, кидаться на врагов, сделает всё, чтобы защитить её.
— Охренеть! Ромео блин, — Кир сплюнул и отвернулся. В его голосе было что-то такое… Сашка не стал копаться в этом, да и плевать ему по большому счёту, о чём там думает Кир.
— Кать, ну, правда, ну зачем ты? — он отвернулся от Кирилла и принялся вглядываться в доверчиво поднятое к нему круглое Катино лицо. — Это же опасно. Тут такое было, ты не представляешь.
— Да я осторожно, — оправдывалась Катя, прижимаясь к Сашке. — Правда, чуть на охрану не напоролась. На пятьдесят четвёртом. Мне показалось, они отсюда шли. Но я в будке спряталась, там же она открыта как раз.
— Катя! — у Сашки перехватило дыханье. До него вдруг дошло, с кем чуть-чуть не столкнулась Катя. Его Катя. Теперь уже точно его!
— Я вам не мешаю? — Кир или не услышал, о чём они говорили, или просто не понял.
Он по-прежнему стоял на пару ступеней ниже, привалившись спиной к стене.
— Может мне уйти и оставить вас тут наедине? А, голубки? — Сашка не видел в полутьме лица Кира, но отчётливо представил себе, как тонкие губы Шорохова кривятся в презрительной усмешке. — А чего? Отличное место для свиданки! Сань, ты не забыл? Там вообще-то Павел Григорьевич вот-вот кровью истечёт.
— Павел Григорьевич? — Катины и без того большие глаза ещё больше округлились.
— Да. Он там внизу, ранен. Они в него стреляли, — Сашка не стал уточнять, кто такие они. — Мы его оставили внизу, затащили в какую-то каморку. Но Кир прав. Нам надо скорее в больницу. Вдвоём мы его не дотащим. Там Анна Константиновна, она, наверное, знает, что делать…
— Вот-вот. Допёрло наконец-то, — Кир оторвался от стены и, обойдя их, направился наверх, постепенно убыстряя шаг, потом обернулся и насмешливо добавил. — Ну чего? Идёте? Или так и будете тут обжиматься?
— Заткнись! — бросил Сашка, сам поражаясь в каком тоне он говорит с Киром. Но рядом с Катей, да ещё и после всего, что произошло за последний час, что-то сильно изменилось. Неконфликтный, осторожный, трусоватый Саша Поляков исчез, и появился другой человек. Сашка не понимал этого нового себя, но на то, чтобы предаваться рефлексии времени не было.
Он двинулся вслед за Киром, так и не отпустив от себя Катю, прижимая её, поддерживая за талию.
— Но Анны Константиновны в больнице нет, — вдруг сказала Катя и остановилась.
— Как это нет? — Сашка тоже встал, как вкопанный. — А где же она?
— Она ушла наверх. Там какое-то совещание было как раз сегодня. Она меня предупредила, потому что… — Катя запнулась, но не стала уточнять почему, а просто скомкано закончила. — Она только завтра утром придёт. А сегодня она наверху осталась, у неё же там квартира, на верхних ярусах где-то…
— Да что ж за дерьмовый день сегодня! — Кир, который уже успел подняться на пролёт вверх, теперь возвращался. — Чёрт!
Он устало присел на ступеньку и прикрыл глаза. Известие о том, что Анны Константиновны в больнице нет, здорово шарахнуло по ним обоим. Им отчего-то казалось, что достаточно только добраться до Анны Константиновны, как всё сразу решится само собой. А теперь…
— И всё равно, — Сашка упрямо наморщил лоб. — Всё равно Павла Григорьевича надо в больницу. Давайте возьмём там носилки, с ними полегче будет. Нас же теперь трое. Катя вот поможет…
— Ага, Катя поможет! Толку от твоей Кати! Устроили тут…
Кирилл в бессильной злобе кидался на всех, стараясь задеть побольнее. А Сашка внезапно понял, почему он так себя ведёт. Это не от злости и уж тем более не от желания переложить на кого-то вину — на него, Сашку, или на Катю. Это от беспомощности, невозможности изменить то, что изменить уже было нельзя. Кир это понял и реагировал так, как умел — ругаясь и злясь на весь свет. И Сашка сдержался. Хотя ответить, конечно, хотелось. Сказать что-то обидное, чтоб и Кира перекосило от боли.
— Мы должны попытаться что-то сделать, — терпеливо повторил Сашка.
— Да нам не справиться вдвоём! И втроём не справиться! Помнишь, как мы корячились, когда оттаскивали его от края и тащили по лестнице, а потом до той каморки? А тут — тридцать с лишним этажей вверх! Нам нужна помощь! Хоть кто-то!
— Значит, надо идти в больницу. Найти этого кого-то.
— Да нет там никого, тупая твой башка! — почти заорал Кир. — Ремонт же!
— Борис Литвинов, — вдруг тихо проговорила Катя.
Кир с Сашкой удивлённо уставились на неё.
— Ну а что, — неуверенно проговорил Сашка. — Это мысль. Катя права.
— Охренеть! — Кир даже в лице изменился. — Этот ублюдок?
— Он хотя бы взрослый, — тихо, но твёрдо повторил Сашка. — И больше всё равно идти не к кому. К тому же они с Павлом Григорьевичем были друзьями…
— Хороши друзья! — не сдавался Кир. — Вообще зашибись, какие друганы. Один у другого дочь собирался похитить, а тот ему за это смертный приговор подписал. Просто кореша — не разлей вода! Да Литвинов твой чуть больше ста человек на тот свет не отправил. Твоих родителей, кстати, в том числе. Для него люди — мусор! И вообще, может, у него на Савельева зуб? Тебе-то откуда знать?
— Да какой зуб? Павел Григорьевич его и спас от смертной казни.
— Это ты так решил! А может всё не так было? Может, Литвинов теперь спит и видит, как бы бывшему дружку отомстить. Ага, а тут мы как раз. Приведём его на станцию, а он Савельева там и пристукнет. А потом и нас всех заодно.
— Борис Андреевич не такой, — подала голос Катя. — Анна Константиновна не стала бы помогать такому чудовищу, как ты его описал.
— Много ты знаешь! — огрызнулся Кир. — Ещё непонятно, что там у них за дела были у всех…, влезем во всё это, мало никому не покажется…
— У нас нет другого выхода, — медленно проговорил Сашка. — Просто нет…
Литвинов размашисто шагал из угла в угол, заложив руки за спину. Время от времени он останавливался, словно хотел переспросить или уточнить что-то, и Катя замолкала, вопросительно вскидывала брови, но Литвинов лишь нетерпеливо махал рукой, призывая говорить дальше, и опять продолжал свой бег по кругу. Видимо, это помогало ему сосредоточится, а, может, он просто не умел сидеть на месте.
Ещё не доходя до больницы, они условились, что говорить будет Катя. Ну как условились? Кир был по-прежнему против и уступил Сашкиному напору только лишь потому, что действительно другого выхода у них не было. Они, а точнее Сашка (Кир только изредка вставлял кое-какие фразы) торопливо, но стараясь ничего не упустить, рассказали Кате всё, чему они стали свидетелями. Катя Сашку не прерывала и лишь иногда судорожно сжимала его ладонь — Сашка так и не смог выпустить её руки, пока они поднимались по лестнице, — и этот жест с головой выдавал Катино волнение.
— Та-а-ак, — протянул Литвинов, когда Катя наконец закончила свой рассказ, и обвел их взглядом. В жёстких глазах промелькнуло что-то, похожее на недоверие, но тут же скрылось. Борис Андреевич не принадлежал к числу тех людей, лица которых читались как открытая книга.
Всё-таки, и тут Кир был прав, это был хищник. Большой, матёрый, чувствующий опасность, берущий след добычи и пьянеющий от запаха крови. Они для него всего лишь сопливые щенки, и даже то, что зверь волей судьбы оказался в клетке, ничего, по сути, не меняло. При желании Литвинов мог прихлопнуть их одной левой.
Сашка снова почувствовал, как страх тонкой удавкой сдавил шею, и инстинктивно отступил в тень. Он и так старался не попадаться Литвинову на глаза, испытывая не только страх, но и стыд. Отчего-то предательски ожили воспоминания из его прежней жизни, когда Сашка, зажатый в угол (или ему казалось тогда, что он зажат в угол), с готовностью строчил доносы на того, кто в эту самую минуту лежал без сознания тремя десятками этажей ниже, и который был не то врагом, не то заклятым другом человека, кто сейчас молча и невозмутимо взирал на них троих, просчитывая в уме что-то своё.
Почему-то Сашке казалось, что Литвинов поверит им сразу, подорвётся, побежит, возьмёт всё в свои руки, но Борис Андреевич не спешил. Даже то, что он услышал всё от Кати, которую знал, поскольку Анна Константиновна вынуждена была ввести Катю в курс дела, мало что поменяло. Наоборот, он отошёл, присел на край кровати, посмотрел внимательно на Катю.
— Ты тоже там была? На станции?
— Нет. Меня там не было. Ребята всё рассказали.
— Ребята, — насмешливо отозвался Литвинов. — Ну и что же тогда эти ребята молчат, как воды в рот набрали, а?
Сашка сжался, неожиданно поняв, что отсидеться не удастся и придётся говорить. Выступить из тени, встать перед Борисом Андреевичем, вытянувшись в полный рост. Узнает ли он в Сашке того, с кем ему организовывали очную ставку на военном этаже, в помещение без окон, с давящими стенами, которые видали и слыхали всякое? Сашке стало не по себе, он даже зажмурился, но тут же распахнул глаза, шагнул, но его неожиданно заслонил Кир. Не специально, конечно, просто выступил вперёд, небрежно и слегка развязно, засунув руки в карманы брюк, словно он стоял не в бывшей палате больнице, а на каком-то пятачке, где пацаны забили стрелку для разборок.
— Чего это молчим? Можем и сами рассказать, — для полноты картины Киру ещё стоило бы сплюнуть сквозь зубы, уронив плевок к ногам Литвинова.
Тот, видимо, тоже это понял, потому что уголки его губ слегка приподнялись в холодной улыбке.
— Но базарить, только время терять.
— Иногда стоит и… — Литвинов чуть запнулся. — Побазарить. Чтобы понять, что к чему.
— А чего тут понимать? Вам уже всё сказали. В Павла Григорьевича стреляли, и мы точно знаем кто. По фамилиям что ли назвать?
— Эти фамилии меня сейчас не интересуют. Ты лучше другое скажи. Откуда ты знаешь, что это был Павел?
— Да уж знаю, — в голосе Кира зазвенела ярость. Чувствовалось, что ему с трудом удаётся сдерживать себя.
— Интересно, откуда, — Борис прищурил глаза и уставился на Кира. — Ты вообще, парень, кто такой? И что ты за птица, что знаешь в лицо самого Главу Совета? Как вы вообще тут оказались, вы двое?
Литвинов говорил спокойно, даже насмешливо. Но что-то в его тоне заставило Сашку напрячься. Вот сейчас он начнёт всё выяснять, этот сильный, властный мужик, и тогда уж точно поймёт, вспомнит, кто стоит перед ним. Жалкий доносчик, тот самый слизняк, который с трясущимися поджилками сидел на той очной ставке и врал, тем самым закапывая Литвинова ещё глубже. Сашка опять вспомнил выражение брезгливой скуки на красивом лице Литвинова, тогда, у следователей. И испугался. Испугался, что сейчас это увидит и Катя, и тогда…
— Борис Андреевич, это Саша, мой парень.
Сашка был так поглощён своими переживаниями, что не сразу понял, что сказала Катя, а когда до него дошло, сердце ухнуло и тут же взлетело, забилось весенней птицей. «Мой парень»!
— А это его друг, — продолжила Катя. — Он тоже тут медбратом работает, в больнице. Кирилл Шорохов.
Литвинов бросил быстрый взгляд на девушку. И тут же перевёл глаза на Кирилла. На его лице что-то мелькнуло, любопытство, удивление, Сашка не успел понять.
— Что, тот самый Кирилл?
— Тот самый! — Кир вызывающе вскинул подбородок. — Чего, всё ещё считаете, что мы тут вам втираем, да?
— М-да, — снова протянул Литвинов, с интересом окидывая Кира с головы до ног. — И как Паша только доверил тебе свою девочку? Чудеса прямо.
Кир вскинулся, но Литвинов вдруг резко поднялся, сделал предупреждающий жест рукой.
— Не дури, парень. Вот голова горячая, — он усмехнулся и тут же напрягся, взгляд стал непроницаемым и холодным. Литвинов явно принял решение. — Так где Павел?
— Внизу, на двадцатом. Вам же уже сказали!
— Значит так! — Литвинов повернулся к Кате. — Носилки знаешь где взять?
— Конечно! — встрепенулась та.
— Быстро за ними. А вы двое слушайте сюда. Точно, кроме вашей бестолковой троицы никто не в курсе, что в Павла стреляли?
— Нет, — помотал головой Кир. — Костыль только с Татарином. Так они и…
— Отлично, — перебил его Литвинов. — И вы варежку не разевайте и направо-налево не трещите.
— Да за кого вы нас…
— Вот носилки! — на пороге появилась Катя.
— Пошли! — скомандовал Литвинов.
Глава 28. Кир
Носилки казались невозможно тяжёлыми, почти неподъёмными. Точнее, сначала, первые пять-семь пролётов было ещё ничего, терпимо, но с каждым шагом наверх они словно бы наливались свинцом.
Литвинов шагал впереди. Быстро, размеренно, целеустремленно. В больнице Киру приходилось иногда перетаскивать на носилках пациентов, и он знал, что тому, кто впереди, всегда тяжелее. Тем более при подъёме наверх. Но этот мужик, казалось, был отлит из стали, ни разу не сбился с ритма, не потерял темп, руки не дрогнули.
Они с Сашкой вдвоём шли сзади, каждый вцепившись в свою ручку. Сашка тяжело дышал, его сторона то и дело проседала, носилки немного заваливались, но Поляков упрямо их выравнивал и двигался дальше. За ними семенила Катя. Поначалу она тоже рвалась им помогать, цеплялась за носилки, стремясь разделить с мужчинами их ношу, но она только мешала, и вскоре, видимо, сама это поняла, и пристроилась в конце их процессии.
Ещё пролёт, ещё… Кир чувствовал, как немеют руки, начинают ныть плечи, но он упрямо держался темпа, заданного Литвиновым. Он не мог сдаться. Не мог показать свою слабость. И ещё он чётко знал одно. Как бы он не ненавидел этого опасного, страшного человека, когда-то чуть не пустившего в расход его семью одним своим словом, сейчас Кир понимал — надо его слушаться. Только это поможет им выпутаться из переделки, в которую они попали, и спасти Савельева. Отца Ники.
Павел Григорьевич был без сознания, только изредка, на поворотах глухо стонал и бормотал что-то бессвязное. Что-то про ад и крыс, Кир не мог разобрать, да и не пытался. Просто шёл, отсчитывая про себя шаги. Ни на что другое не было уже сил, бесконечные гонки вперёд-назад по этажам, нервное напряжение высосало из него всё. Киру казалось, что если он перестанет считать, то остановится и немедленно рухнет, увлекая за собой носилки с Савельевым, Сашку Полякова и даже железного Литвинова.
Когда они спустились за Савельевым, Литвинов первым, отстранив Сашку, который показывал путь, даже не вошёл — ворвался в то помещение, где лежал Павел Григорьевич, тяжело опустился рядом с ним, выматерился, сначала на друга, потом прикрикнул и на них, замешкавшимися с носилками. Литвинов вообще сильно ругался, называл Савельева тупоголовым кретином, но было в его голосе что-то такое, Кир даже не мог чётко для себя сформулировать, что именно. Теплота какая-то. Отчего самые крепкие выражения приобретали иной смысл, не оскорбительный, а наоборот. Так можно называть только очень близкого человека. Ох, непростые были отношения между этими двумя взрослыми мужиками, которые прошли в жизни всё или почти всё, достигли самых высот и побывали на самом дне. Их связывало что-то невидимое, то, что Кир никак не мог осмыслить, что никак не укладывалось в простые схемы. Друзья, враги, соратники, соперники. Ни одно из этих слов, описывающих человеческие взаимоотношения, не могло в полной мере передать то, что витало в воздухе между этими двумя. Впрочем, про это Кир размышлял вяло, мысли текли где-то на периферии сознания, а сосредоточен он был на другом — на том, чтобы мерно отсчитывать нескончаемые ступеньки, шаги, пролёты. Ещё один… и ещё…
— Всё. Перекур, — скомандовал Литвинов, и они остановились все втроём практически одновременно. — Опускайте носилки, да, тихо, помаленьку. Аккуратно… Вот так…
Они медленно и тяжело положили носилки на пол. Сашка привалился к стене, растирая онемевшие руки, и Кир за ним следом. Ноги сложились сами собой, отказывая его держать. Руки дрожали. Голоса в голове продолжали отсчитывать ступеньки.
Литвинов присел на корточки, рядом с носилками, бережно провёл ладонью по щеке Павла Григорьевича.
— Потерпи, Паша, осталось чуть-чуть.
Савельев, словно услышав его, глухо застонал. По лицу Литвинова пробежала тень. Они сидели как раз у закрытой двери одного из цехов, и в мертвенно-бледном свете лампы-указателя осунувшееся лицо Литвинова казалось серым.
Кир вдруг вспомнил, как полчаса назад, на этой лестнице, возможно даже на этом самом месте, он упрямо пытался убедить Сашку и Катю, что Литвинов из мести и ещё бог знает почему прикончит Павла Григорьевича и их вместе с ним. Господи, какой же он всё-таки дурак! Непроходимый тупица! Литвинов мог прикончить кого угодно и их в том числе — его, Сашку, Катю — прикончить легко и не задумываясь, у него бы ничего нигде не дрогнуло, но вот Савельева… нет, Савельева никогда. Это понимание отчётливо проступило в сознании, отрикошетив от зелёных глаз Литвинова, в которых стоял страх — страх, что они не успеют.
— Катя, — позвал Борис Андреевич.
Та с готовностью подскочила, присела рядом.
— Катюша, посмотри, пожалуйста, — его ровный голос чуть дрогнул, но Литвинов тут же взял себя в руки. — Куда попала пуля? Это очень опасно?
Катя наклонилась над Савельевым, потом выпрямилась и бросила взгляд на Кира.
— Это ты перевязку делал? — сердито сказала она. — Тебя Анна Константиновна за такую бы точно убила!
В Кате проснулась профессиональная медсестра, она вся подобралась, и в ней мало чего осталось от той девочки Кати, доверчиво прижимающейся к Сашке.
Литвинов после Катиных слов так посмотрел на Кира, что ему стало не по себе.
— Но хотя бы что-то сделал, — ворчливо проговорила Катя, продолжая осматривать раненого. — Борис Андреевич, я не могу сказать точно, куда пуля попала, но так как стреляли в грудь, она могла задеть и сердце, и лёгкие, и желудок. Надо оперировать.
Литвинов негромко выругался, упомянул вполголоса Анну, которую, как назло, где-то черти носят.
— А ты сможешь? — он вопросительно посмотрел на Катю, но тут же (Катя даже не успела ответить) зло и торопливо сказал. — Кретин! Чего я несу, совсем мозги жиром от безделья заплыли. Катя, но ты хотя бы видела, как это делают? При тебе проводили подобные операции?
— Нет, не видела. Я не часто на операциях присутствовала, для этого надо специально учиться, на операционную сестру. Иногда, правда, Анна Константиновна брала меня с собой, когда никого больше не было.
— Чёртова Анна! И почему, когда надо, этой бабы никогда нет на месте! — опять не сдержался Литвинов.
— Борис Андреевич, а может мы попросим помощи? На этажах же коменданты есть, у них рации, телефоны, — проговорила Катя, и Кир вдруг подумал, что она права. Как им сразу не пришло это в голову? Савельев же не абы кто, он — Глава Совета. Да ради его спасения тут всю Башню должны на уши поставить, все больницы открыть, врачей сотнями нагнать, из лучших.
— Коменданты и рации, говоришь, — задумчиво ответил Литвинов, немного помолчал и отрывисто покачал головой. — Нельзя нам, девочка, к комендантам…
— Это, интересно, почему? — не сдержался Кир. — Боитесь, что вас узнают и снова посадят. А Павел Григорьевич, значит, пропадай!
— А ты не заводись, парень, — Литвинов повернул к нему лицо. — Горячку не пори. Подумай немного, иногда это помогает. За покушением на Павла кто стоит?
— Понятно, кто. Татарин с Костылём…
— Да, тяжело с тобой, Кирилл Шорохов. Бедная Ника. Костыль, Татарин… Они что, сами до этого додумались? Скучно им жилось, решили развлечься?
— Понятно, не сами, — при упоминании о Нике, Кира одолели противоречивые чувства. Во-первых, злость — как смеет этот гад, преступник, приговорённый к казни, в том числе и за то, что хотел похитить Нику, дочь своего друга, даже имя её произносить. Но было и ещё что-то. Видимо, Литвинов не был в курсе последних новостей и всё ещё считал его, Кирилла, парнем Ники. И это было одновременно и приятно, и горько.
— Уже лучше. Думай дальше. Если не сами, то кто?
— Да откуда мне знать? Шишка какая-то, сверху.
— Вот именно. Какая-то шишка сверху, — терпеливо повторил Литвинов. — Ну, дальше сам догадаешься, или ещё надо разжевать?
— Не надо, — буркнул Кир.
Но Борис Андреевич то ли его не расслышал, то ли всё-таки решил пояснить, сомневаясь в интеллектуальных способностях Кира.
— Мы точно не знаем, кто стоит за этим. Кто заказчик. Ясно одно — это не простой человек, не твой, как там его, Костыль… Слишком хорошо всё спланировано. Возможно, это даже кто-то из Совета, иначе бы Павла так просто не выманили на эту станцию. Савельев не мальчик какой. Так что там кто-то очень влиятельный, а может, и не один. И смерть Ледовского мне не сильно нравится, такое ощущение, что всё это звенья одной цепи. Не бывает таких совпадений. Просто не бывает, запомни, пацан, — зелёные глаза Литвинова жёстко сверкнули. — И, если они решились на такой отчаянный и наглый шаг, поверь моему опыту, они не остановятся. Наёмные убийцы, подкупленная охрана… Да любой комендант, если он вдруг в доле, прежде всего сдаст всю нашу компанию с потрохами. А не сдаст, так Павла и в верхней больнице прихлопнуть могут. Наверху им, может, даже удобней будет. Кто знает. Я рисковать не намерен.
Литвинов замолчал и снова отвернулся, наклонился к Павлу Григорьевичу, внимательно всматриваясь в лицо друга. А внутри Кира опять с особой силой вспыхнула злость. Слова Литвинова не были лишены смысла, и всё же… Сидит тут перед ними, рассуждает о тайнах сильных мира сего, спокойно, словно он не на заплёванной лестнице находится, а ведёт беседу в своём богато обставленном кабинете, который наверняка у него когда-то был. И вообще, все вокруг хороши.
Кир злился на Катю, на её слова «кто так перевязывает». На Сашку — пыхтит рядом и даже сказать ничего не пытается, типа устал бедняга. И даже на Савельева, который вообще хорош! Потащился по кой-то хер на заброшенную станцию, не мог сразу догадаться, что это подстава. Возись теперь тут… Но больше всего, конечно, Кир злился на себя. На свою тупость и никчемность. Тут умирает отец Ники (его Ники, и плевать, что она там с каким-то Степкой, она все равно ЕГО Ника), а он ничего не может поделать.
— Борис Андреевич, — снова подала голос Катя. — Что же тогда делать? Врач нужен обязательно. Анна Константиновна только утром будет. А сейчас даже дежурного врача нет, всех же сняли из-за ремонта…
— О, господи, — простонал Литвинов.
— Наши все врачи выше живут, да я и не знаю точно где. И вообще, все же сейчас по другим больницам распределены, там тоже дежурства, и…
В Кате проснулась болтливость, как это часто бывало, когда она волновалась или нервничала. Но Литвинов слушал её внимательно, не перебивая. Похоже, из них троих он считал толковой только Катю. Та же быстро перебирала все возможные варианты и тут же отбрасывала их как неподходящие.
— Я знаю одного врача! — неожиданно выпалил Кир и сам себе удивился. — Он друг моих родителей. Участковый у нас, на шестьдесят пятом…
— Участковый, — с сомнением протянул Литвинов.
— Да, участковый! Ну и что? — взъерепенился Кир. — Егор Саныч — хороший врач! Может быть, даже самый лучший. И он с Анной Константиновной знаком, я видел его у неё пару раз. И ещё, мне мама говорила, что он спасал тех, кого вы приговорили. Тем вашим законом долбаным. И ещё, он был там, на карантине. Том самом!
Кир понимал, что зря он пытается разозлить Литвинова. Они сейчас оказались в одном окопе, им нельзя ругаться, предъявлять друг другу претензии. Но ничего не мог с собой поделать. Впрочем, разозлить Литвинова было совсем не просто, такое ему, Киру, не по силам. Слишком разные весовые категории. Кир это понимал, но не мог не наскакивать на него, как потрёпанный петушок на огромного равнодушного пса, который может перешибить его одним взмахом хвоста. Может, но связываться с этим мелким петушком считает ниже своего достоинства.
— Участковый, значит… на шестьдесят пятом… — повторил Литвинов, пропустив реплики Кира про закон и карантин мимо ушей. Его лицо оставалось непроницаемым, но Кир каким-то чутьём угадал, что Литвинов думает, быстро анализирует в уме, делая свои раскладки. — Значит, так, Кирилл Шорохов…
Литвинов развернулся и в упор посмотрел на Кира.
— Дуй немедленно к этому твоему врачу. Быстро! Ври ему, что хочешь, но притащи его в больницу. Ты понял? Сейчас, Кирилл Шорохов, жизнь Павла от тебя зависит! Ну, чего завис? Ноги в руки и без врача не возвращайся!
— А как же вы тут? Как дотащите? — растерялся Кир. Он медленно поднялся и застыл, глядя сверху вниз на Сашку и на Литвинова.
— Справимся как-нибудь. Тут не так много осталось, — Литвинов посмотрел на Полякова, с трудом переводящего дыхание. — Ведь справимся же? Как тебя? Саша?
— Справимся, — тихо ответил Сашка.
— Вот и молодец, сейчас ещё пару минут передохнём, и последний рывок, — Литвинов смерил Сашку взглядом, словно оценивая его, прикидывая, сможет ли он, не упадёт ли на полдороге. Киру показалось, что во взгляде Бориса Андреевича мелькнуло что-то, то ли удивление, то ли сомнение. Словно он пытался что-то вспомнить, но никак не мог. — А ты что, ещё здесь? Беги уже, дурья твоя башка! Послал же бог, помощничков.
И Кир побежал наверх.
— Егор Саныч, ну давайте быстрее. Ну, пожалуйста!
— Что же ты за торопыга-то какой. Погоди, я хоть инструмент возьму.
— Да там всё есть! У Анны Константиновны всё есть в больнице… Егор Саныч!
Когда Кир добрался до квартиры Егор Саныча, старый врач ещё не спал. Кир издалека углядел свет в окнах его квартиры — они выходили в один из центральных, широких коридоров, а не в узкие коридорчики, дробящие жилые отсеки на островки — и за неплотными, полупрозрачными занавесками (почему-то Егор Саныч предпочитал занавески, а не практичные жалюзи, которые использовались почти повсеместно на нижних этажах) угадывалась сухонькая фигура доктора, склонившаяся над столом.
Егор Саныч не сразу понял, чего Киру от него надо. Кирилл торопился, врал неумело и, наверно, неумно — помнил только из напутствия Литвинова, что надо врать, нести любую ахинею, лишь бы Егор Саныч согласился пойти с ним больницу.
— И вот как тебя, Кирилл, угораздило? Как тебе удаётся вечно вляпываться в неприятности? — ворчал старый доктор, едва поспевая за Киром.
Они быстро пересекли этаж, по счастью не столкнувшись с охраной, и уже спускались по лестнице на пятьдесят четвёртый. Кир постоянно переходил на бег, торопил Егор Саныча. Тот отставал, и Киру приходилось останавливаться и ждать. Худое и желчное лицо их участкового врача раскраснелось, он отрывисто дышал и сердито морщился, но это не мешало ему выговаривать Киру.
— …я-то думал, ты остепенился, в больнице у Анны всё же работаешь, не абы где… отец тобой гордится, а ты… Ну вот в какую историю ты опять влип, а? Да ещё и с огнестрелом…
Про то, кто именно был ранен, Кирилл Егор Санычу не сказал, инстинктивно чувствуя, что этого пока говорить нельзя. Он не понимал толком, почему, просто интуиция подсказывала. Сказал только про огнестрельное ранение, чем здорово напугал доктора.
— …вот отец твой узнает, оборвёт тебе все уши, — продолжал бубнить доктор, но Кир слушал его вполуха. Главное было, что ему удалось убедить Егор Саныча спустится в больницу, наплетя тому совершенно немыслимую историю, и теперь старый врач был убежден, что идёт оказывать помощь какому-то пацану, подстреленному на «идиотских» разборках. Это так Егор Саныч сказал: на идиотских.
— …господи, как же мне всё осточертело! То перепьют, то морды друг другу начистят, то передоз, то ножом пырнут, — доктор поймал взгляд Кира. — Чего удивляешься? Да бывало и такое, и поножовщина, но чтоб огнестрел… где вы, дураки такие, всё и берете? А главное, откуда у вас столько энергии на дурь! Нет бы на дело…
Они уже зашли в больницу и, миновав тёмные пустые коридоры отремонтированной части, где пахло побелкой и краской, углубились внутрь. Егор Саныч не спрашивал его, куда они идут, но чем дальше они продвигались, тем больше хмурился, меньше говорил и наконец совсем затих.
— Кир! — их встретила Катя, взволнованная и бледная. — Здравствуйте! — поздоровалась она с доктором. — Давайте сюда, быстрее.
Егор Саныч ещё больше нахмурился и засопел. Непонятно было, узнал он Катю или нет, но, видимо, то, что в дело с огнестрелом замешана девушка, его совершенно не обрадовало.
— Ну, где там ваш герой? — Егор Саныч сдвинул брови, шагнул в комнату и тут же замер на месте. Его и без того узкое лицо вытянулось, словно он увидел привидение. — Вы?
Глава 29. Кир
— Вы? — Егор Саныч замер на пороге, как будто упёрся в невидимую стену.
Литвинов (он сидел рядом с Павлом Григорьевичем боком к двери) обернулся и тут же торопливо встал, делая шаг навстречу доктору. Щуплый и невысокий доктор слегка попятился, чуть было не наткнувшись на стоящую позади него Катю.
— Вы — врач? Участковый врач? — Литвинов, казалось, даже не заметил вскрика Егор Саныча. Он вообще похоже никого и ничего не замечал, озабоченный только одним — ранением своего друга.
— Кирилл, — Егор Саныч обернулся, ища глазами Кира. — Будь добр, потрудись объяснить, что это такое. Куда ты меня привёл? Что здесь делает этот человек? Который к тому же уже с месяц как должен быть мёртв?
Кир замялся, бросил взгляд на нахмурившегося Литвинова, потом снова на доктора. А тот, не дожидаясь его ответа, снова развернулся к Борису Андреевичу.
— Вы что же, считаете, что я вас не узнал? И напрасно! Напрасно так считаете. Вас трудно не узнать, хотя я и видел вас только один раз. Но поверьте, негодяев и подлецов я запоминаю сразу и на всю жизнь!
Егор Саныч говорил яростно, его сухое, морщинистое лицо покраснело, подбородок мелко трясся, а на лбу, видимо, от волнения проступили капельки пота. Невидимая прозрачная стена впереди него исчезла, и теперь доктор наступал на Литвинова, а тот, слегка ошалев от такого напора маленького доктора, сделал шаг назад, и тут же замер на месте, подняв руку ладонью к Егор Санычу.
— У нас тут раненый, — сказал тихо, но твёрдо, и эта фраза заставила доктора замолчать. — Поверьте, я понимаю ваше негодование и даже, — Литвинов едва заметно усмехнулся. — Даже где-то разделяю его. Но речь сейчас не обо мне. Нам нужна помощь. Я понимаю, вы — всего лишь участковый врач, и скорее всего это не в вашей компетенции, но хотя бы осмотрите его. Скажите, он сможет… сможет дотерпеть до утра?
Кир машинально отметил, что голос Литвинова дрогнул, но тут же выправился, и ещё отметил то, что Литвинов не сказал «доживёт до утра», он сказал именно — дотерпит, словно даже не допускал такой мысли, что Павел Григорьевич может умереть.
Егор Саныч молча отодвинул Литвинова — и тот подчинился, пропуская его, — подошёл к Павлу Григорьевичу, наклонился. До Кира вдруг дошло, что доктор только сейчас понял, кто перед ним.
— Кирилл, — хрипло сказал Егор Саныч, не поднимая головы и не смотря в сторону Кира. — Кирилл, почему ты не сказал?
— Я думал… — Кир замялся. — Я думал, вы тогда не пойдёте.
— Я — врач! — неожиданно тонко сказал Егор Саныч. — Я обязан пойти к пациенту, даже если…
Он не договорил, наклонился ещё ниже. Кир не видел, что он там делает.
— Кто накладывал повязку? — по-прежнему не оборачиваясь, бросил Егор Саныч.
— Я, — отозвался Кир.
— Плохо сделал. Но всё равно молодец. Скальпель! Или хотя бы ножницы!
— Вот, — из-за спины Кира подскочила Катя.
Словно по волшебству откуда-то появился поднос с медицинскими инструментами. Кажется, его подал Сашка. Запоздало, вслед за удивлением, пришла мысль, что Катя вероятно всё подготовила, пока ждала их с доктором. Расторопность Кати, когда дело касалось её сестринских обязанностей, всегда поражала Кира. Откуда что и бралось в этой невысокой болтливой девочке, но, когда было нужно, она сосредотачивалась, собиралась, и на хорошеньком круглом лице появлялось решительное выражение, которое стирало всю Катину миловидность, но при этом странным образом ничуть её не портило. Может быть, потому что люди, берущие на себя ответственность в минуты опасности, не могут выглядеть некрасиво.
Всё это вихрем пронеслось в голове Кира, пока он смотрел, как доктор, разрезав и аккуратно сняв самодельную повязку, осматривает, всё больше и больше хмурясь, рану на груди Павла Григорьевича.
— Нужна операция, — наконец обернулся он к Литвинову. — При таком ранении, боюсь, до утра он не доживёт. Где Анна?
— Наверху. Будет только утром.
— Другие врачи? Ах да, сейчас же здесь ремонт. Зовите коменданта ближайшего этажа. Надо организовывать срочную транспортировку… — Егор Саныч принялся перечислять все возможные действия, но тут же осёкся, не столько под тяжёлым взглядом Бориса Андреевича, сколько от внезапно пришедшей догадки. Он зло сощурился и выпалил в лицо Литвинову. — Что, боитесь, да? Что вас здесь обнаружат? Вдруг выяснят, что вам каким-то чудом удалось избежать казни, хотя, конечно, понятно каким, и снова отправят наверх, чтобы на этот раз уже наверняка довершить начатое? Так боитесь, что готовы рисковать даже его жизнью? — Егор Саныч мотнул головой в сторону Савельева.
Литвинов закусил нижнюю губу, посмотрел прямо в глаза доктору и медленно произнёс:
— В Павла стреляли. Мы знаем исполнителей, но не знаем заказчиков. Обратимся сейчас к коменданту этажа, любого, и что? Вы правы, меня тут же арестуют. Кто останется с Павлом, чтобы защитить его от тех, кто его не добил? Вы? Эти желторотые пацаны? Может быть, эта девочка? Ну, кто?
Егор Саныч сердито засопел.
— Нужна операционная, — буркнул он. — Ещё мне нужны ассистенты. Инструмент, я вижу, уже здесь.
— Можно подготовить мобильную операционную, — быстро сказала Катя. — А ассистировать могу я. И Кир.
— Хорошо.
— Погодите, — Литвинов с сомнением посмотрел на Егор Саныча. — А вы точно сможете?
— Я бывший хирург. Правда, не практикующий уже больше десяти лет, — Егор Саныч вперил свои светлые глаза в лицо Литвинову и зло усмехнулся. — Но выбора-то у вас нет, так? Поэтому молитесь богу…
Остальное Кир помнил смутно. Он всё делал, как в тумане. Подавал инструменты, каждый раз вздрагивая от резкого окрика Егор Саныча, часто путал, совал не то и не так. Наверно, от него было больше вреда, чем пользы, но почему-то его не прогоняли, и он, чувствуя дрожь в ногах, то ли от страха, то ли от волнения, продолжал оставаться в операционной, в которую стараниями Кати превратилась комнатка Литвинова, и боялся только одного — как бы не упасть. Не растянуться прямо здесь.
Он не упал. И когда всё закончилось, с удивлением обнаружил, что всё ещё на ногах, хотя ног он уже не чувствовал.
Кир вышел вслед за Егор Санычем. И сразу же перед ними возник Литвинов — его и Сашку доктор выгнал в коридор на время операции.
— Что?
— Пулю мы достали. Чуть левее и выше и было бы задето лёгкое, а так, считайте, ему повезло, — доктор говорил медленно, странно растягивая слова. И Кир, сгорбившийся под тяжестью своей усталости, вдруг кожей ощутил колоссальное напряжение этого уже немолодого человека, его страх и наконец-то пришедшее облегчение от того, что всё уже позади.
— Паша… он жив? — и, не дожидаясь ответа, прочитав его на усталом лице доктора, Литвинов неожиданно запрокинул голову, крепко зажмурился, словно силясь сдержать подступившие к глазам слёзы, и выдохнул. — Пашка… чёртов дурак!
И тут же скрылся за дверями своей комнаты.
Егор Саныч медленно стащил с рук медицинские перчатки, он всё ещё был в них, и задумчиво сказал:
— Толковая девочка. И руки… руки золотые.
Кир не сразу понял, о ком говорит доктор, а когда дошло, что это о Кате, которая всё ещё возилась в операционной — слышен был её тихий говорок, она что-то говорила Литвинову, — Кир сильно удивился. В такую минуту и вдруг о Кате. Но Егор Саныч, видно, думал иначе. Он повернулся к Сашке и спросил:
— Твоя девушка?
— Да, — на лице Сашки возникла глупая улыбка.
— Ты её береги. Сильно береги, парень, — по лицу старого доктора пробежала судорога, он хотел ещё что-то сказать, но очевидно передумал, только вздохнул и пробормотал. — Устал я чего-то. Поспать бы хоть пару часиков…
Кир отодвинулся к стене и снова почувствовал, как на него волной накатывает усталость. Как сквозь пелену тумана он слышал голос Сашки, тот что-то говорил Егор Санычу, потом появилась Катя. Кажется, Кир даже задремал, потому что очнулся от того, что его кто-то трясёт. Перед глазами, расплываясь в серой дымке, появилось Сашкино лицо с шевелящимися губами, он что-то говорил, но Кир не слышал, а затем его как будто включили, резко и со щелчком, появились звуки, Сашкино бледное лицо качнулось, до Кира долетели обрывки фраз.
— Он спит, — кажется, это сказала Катя.
Кто-то засмеялся. Чьи-то руки усадили его на стул, один из стоящих здесь же в коридоре рядом с больничной тумбочкой. Кир едва успел подумать, откуда это здесь, и тут же вырубился.
Проснулся он резко, словно его толкнули в бок. Кир продрал глаза и, зевая, огляделся. Никого не было. Через приоткрытую дверь в комнату, где лежал Павел Григорьевич, Киру была видна кровать, шаткая конструкция капельницы, стул, на котором сидел Литвинов. Кажется, он не спал. «Железный он что ли?» — мелькнуло в голове.
Кир ещё раз потянулся, развёл руки в стороны, а опуская, задел правой рукой листок, лежащий на тумбочке. Тонкий пластиковый лист легко спланировал прямо Киру под ноги. Он наклонился, поднял его. Аккуратным Сашкиным почерком (только у него могли быть такие округлые, ровные буковки) было написано: «Кир, мы с Катей отведём Егор Саныча к Анне Константиновке в кабинет. Он хочет её дождаться». Смысл фразы дошёл не сразу, Кир ещё раз перечитал и снова зевнул. Машинально сунул руку в карман и вдруг резко напрягся. Вскочил. Проверил правый, затем левый карман и вздрогнул, как от пощёчины.
Фотография Ники! Её не было. Он её потерял и точно знал — где.
На Северной станции!
Глава 30. Борис
Подвешенный на крюк пластиковый флакон медленно ронял — каплю за каплей — прозрачную жидкость, которая падала в тоненькую трубочку. А та змеилась вниз, впиваясь иглой в руку, большую, сильную, но сейчас безжизненно лежащую на смятых белых простынях. Если отвести глаза от этой безвольной руки, смотреть на флакон, на трубочку, на стены — куда угодно — то будет, наверно, легче. Но Борис не мог. Права такого не имел. Чтоб было легче. Особенно сейчас — именно сейчас, когда Пашка Савельев, его лучший и, пожалуй, единственный друг, лежал на этой узкой больничной койке, в безликой комнатушке, служившей Борису последнее время то ли убежищем, то ли тюрьмой, и отчаянно боролся за жизнь.
Страх за Пашку, противный и липкий, возник не тогда, когда трое перепуганных ребят ворвались к нему в комнату — Борис вообще им сперва не поверил, слишком абсурдно и нелепо звучал их рассказ. Он, этот страх пришёл позже, вцепился в горло, едва только Борис увидел Павла там, внизу, в тёмной и сырой каморке, и потом уже не отпускал ни на минуту. Не отпускал, пока они с мальчишками тащили носилки вверх по лестнице, пока он, Борис, метался в ожидании обещанного врача (ещё непонятно, что это за врач, и сможет ли он что-то сделать, вытянуть Пашку, отбить его у смерти), пока мучился в ожидании у дверей, за которыми шла операция. И даже когда девочка Катя, заправляя физраствор в капельницу и ловко вводя катетер в безжизненную Пашкину руку, быстро говорила ему какие-то слова, которые, наверно, должны были его успокоить, ему всё ещё было страшно. И вот теперь этот страх постепенно отпускал, втягивал свои когти, и Борис, сидя рядом с другом на неудобном пластиковом стуле и глядя на мерно падающие капли физраствора, был уверен — Пашка справится, победит. Как побеждал всегда. Даже его, Бориса, он победил, переиграл, чего уж говорить. Признать это было непросто, но Борис не желал врать себе. Да, тогда Паша оказался сильнее. А Борис умел признавать поражения. Но признать поражение — не значит сдаться. Борис тонко чувствовал разницу.
Впрочем, сейчас всё это не имело ровно никакого значения. Их вечное соперничество, ревность, старые споры и, конечно, их прошлая война за власть. Война, в которой он, Борис, перешёл ту грань, отделяющую дозволенные приемы от запрещённых, подлых. А Пашка не перешёл. Даже тогда, когда на кону стояла жизнь его любимой дочери, даже в такой ситуации его друг умудрился удержаться от мерзостей и низостей.
Эта непостижимая Пашкина черта, его внутреннее благородство, убеждённость в своей правоте всегда раздражали Бориса, бесили и одновременно восхищали. Это было то, что никак не укладывалось в рамки его прагматичного ума, чего Борис не понимал и во что не верил. Но, верь — не верь, а вот он, живой пример. Слава богу, живой…
От долгого сидения спина затекла, и Борис тяжело поднялся, потянулся, чувствуя в мышцах усталость и лёгкую, приятную боль, как после долгой физической нагрузки. Хотя, почему, как? Именно после нагрузки. Поди, побегай по лестнице, да ещё и с носилками, протащи эту ношу вверх три десятка этажей, а он, чай, не мальчик. Усталость Борис почувствовал сразу, но только нечеловеческим усилием воли не показал её, продолжая упорно подниматься вверх. Не мог он дать слабину там, перед этими детьми. Должен был выдержать. И ведь выдержал же, старый чертяка, дотащил, дотянул. Выходит, ещё не совсем сдал, есть ещё порох в пороховницах.
Борис поймал себя на мысли, что у него, наверное, впервые после казни («после моей казни», — уточнил он про себя и усмехнулся, уж больно по-идиотски это звучало) сейчас хорошее настроение. Несмотря на всю опасность, а опасность была, Борис это чуял, как зверь, и невзирая на неопределённость ситуации, именно сейчас ему было хорошо. Даже где-то весело. Он снова в центре событий, снова от него что-то зависит, и он опять нужен. Это долбаное заточение, которое ему устроила Анна, да, из добрых побуждений, из желания спасти его, было всё-таки заточением. Пожизненным заключением в одиночке, страшным, на самом деле, наказанием. В последнее время Борис всё чаще ловил себя на мысли, что, может, было бы лучше, если бы тогда ему вкололи не безобидную смесь (снотворное, как сказала ему потом Анна), а то, что должны были вколоть. Смертельную инъекцию. Раз и всё. И никаких больше мучений.
Для его деятельной натуры не было ничего хуже этого бессмысленного, тоскливого высиживания в четырёх стенах, этой оторванности от людей, от дела. Жизнь проходила где-то там, вверху или внизу — неважно. Люди в Башне жили, а он сидел, как крыса в норе. Боясь даже высунуть нос наружу. От таких мыслей Борис иногда рычал, на стены бросался от тоски, мерял ненавистную комнату, ставшую ему камерой, тяжёлыми шагами. Едва удерживая себя от желания разнести все её нехитрое убранство в щепы. Дешёвую пластиковую мебель, неудобную и безликую. Обшарпанные стены, небрежно выкрашенные унылой серой краской. Господи, как же он всё это ненавидел: комнатку, мебель, больницу эту, себя. И, ненавидя, срывался на Анне, превращаясь в ворчливого, вечно недовольного старика…
И вот теперь, судьба снова вспомнила про него. Вытащила, извлекла на свет, как извлекают из старых сундуков пыльную старомодную одежду, встряхнула и бросила в самую гущу событий.
Страшная, нервная ночь уже почти отступила, и теперь Борис мог спокойно всё обдумать, переварить. Начиная с того момента, когда в его комнату ворвались двое пацанов и девчонка. Борис вспомнил, как они пытались его убедить — торопливая речь девочки и яростный вызов в горящих ненавистью глазах мальчишки, похожего на взъерошенного бойцовского петушка. Молокосос, но при этом каков наглец. Борис едва не расхохотался. Вот, значит, ты каков — Кирилл Шорохов. И надо же, при каких обстоятельствах довелось встретиться.
«Как причудливо тасуется колода», — пронеслась у него в голове цитата из какой-то старой книги.
После ареста и когда шло следствие, Борис отчаянно пытался понять, где он прокололся. И хотя знал о сбежавшем с карантина пацане, всё равно никак не связывал его со своим провалом, и под конец своих мучительных раздумий решил, что сдал его всё же Кравец — это вполне укладывалось в логику событий. Правду он узнал уже здесь, от Анны.
— Борь, вот ответить мне, как в тебе всё умещается? И геройство, и подлость? А? С одной стороны, вот эта больница — это ты, и люди на карантине, из которого они не вышли бы живыми — это тоже ты. И Ника. Господи, как подумаю, что ты и меня во всё это втянул!
Анна на него очень злилась. Наверно, ни одна из их встреч в этой каморке не обходилась без того, чтобы Анна его всем этим не ткнула.
— Да брось, — вяло отбрыкивался он. — Уж Нике я бы точно ничего не сделал.
— А остальным?
Тут у Бориса не было ответа. Вернее, был, но Анне он бы точно не понравился.
— И, если б не Кирилл… Господи, а ведь это я тебе про него рассказала, сама. Сейчас даже подумать страшно, что бы было, если бы твои люди его схватили. Если б он не добрался до Павла…
— Неужели добрался?
— Ну, как видишь…
Борис видел.
Судьба, спутавшая все карты в его игре, явилась к нему в виде мальчишки, который был или невероятным гением или потрясающим везунчиком. Скорее второе, конечно, потому что чем, если не везением можно было объяснить, что пацан, удравший с карантина, оказался не где-нибудь, а в больнице Анны, и там встретился не с кем-нибудь, а с Никой, и каким-то образом добрался до Савельева, минуя все препоны. А ведь у Бориса всё было просчитано чётко. Его интрига бы удалась, в этом Борис ни минуты не сомневался. И кто же знал, что этот худенький, немного нервный, очень дерзкий паренёк, с длинными, как у девки, ресницами, из низов, из чёртовых теплиц, куда отправляют самых никчемных и тупых, сломает великолепно продуманную и выверенную комбинацию Бориса.
«А ведь я должен его ненавидеть, наверное», — подумал Борис, расхаживая по привычке из угла в угол. Но ненависти не было. Напротив, он испытывал к нему даже что-то отдалённо похожее на благодарность. И симпатию. Хотя, сам-то Кирилл явно его, Бориса, ненавидел. И даже не пытался это скрыть, маленький паршивец. Вон какие взгляды кидал, чуть не прожёг. Губы Бориса при мысли об этом забавном мальчишке опять сами собой растянулись в улыбке. Надо же, смелый какой. Дурак, конечно. Порывист и сдерживаться не умеет. Но зато сколько отваги и желания помочь. А ведь он, похоже, в зятья к Пашке набивается, вот уж повезло так повезло Савельеву. Да и дочери его. Как всё-таки странно играет нами судьба.
— Боря?
Литвинов резко обернулся. Павел приподнял голову и смотрел на него мутными от наркоза глазами.
Борис бросился к койке.
— Боря, Боря, кто ж ещё, — проворчал он, укладывая Павла обратно на подушку. — Лежи ты, чёрт везучий. Очухался, ну и слава богу.
— Боря, откуда… ты же… — Павел говорил хрипло, с видимым трудом, не сводя с Бориса удивлённого взгляда.
— Что я? Мёртв? А вот хренушки, Паша. Не дождёшься. Думал, что отправил меня на тот свет, хренов вершитель судеб? Ну уж нет, Пашенька, я ещё потрепыхаюсь. Да и ты тоже. Но об этом потом… Сейчас это не главное. Да лежи ты! Ты как? Помнишь хоть, что произошло?
— Помню, — Павел облизал пересохшие губы. — Охранники, там, на Северной станции. Стреляли… Где мы?
— В больнице у Анны мы. Ты, Паша, в некотором роде, у меня в гостях. Да, вот тут я теперь и живу. Добро пожаловать. — Борис картинно развёл руками. Не смог удержаться от ёрничанья, но лишь потому, что испытывал какую-то безумную, шальную детскую радость. От того, что снова рядом с другом, говорит с ним, от того, что нужен ему. — Не дёргайся, Паша. Здесь у Анны тайник, я тут месяц уже живу, ни одна живая душа не прознала. Вот мы и тебя решили здесь на всякий случай спрятать.
— У Анны? — глаза Павла заметались по комнате.
— Ну да, у Анны. Куда ж мы без неё. Без неё мы, Паша, никуда. Как тогда, в детстве, так и теперь. Она, правда, ещё не в курсе, какое счастье ей привалило. Но это ничего, прорвёмся… Да куда ты опять дёргаешься? Тебе покой нужен. Я тут полночи корячился, тебя наверх поднимая, тяжёлый ты, чёрт, закабанел совсем. Потом еле врача нашли, чтобы пулю вытащить, да заштопать твою шкуру. Так что, имей в виду, я тебе не дам себя угробить. У меня руки от носилок до сих пор болят, я ведь не мальчик уже, спасателем вкалывать. Так что изволь лежать и выздоравливать. Понял меня?
— Понял, — Павел покорно откинулся на подушки, и Борис отметил, что его взгляд стал постепенно прояснятся, отходя от наркотического тумана. — Рассказывай. По порядку.
В спокойном голосе Павла явственно прозвучали начальственные нотки, и Бориса это слегка позабавило.
— Покомандуй ещё тут, ты, чай, не в Совете своем, — буркнул он. — Ты мне лучше скажи, кретин ты этакий, чего это тебя одного на заброшенную станцию понесло? Не, ну то, что ты дурак и мотаешься по всей Башне, нос везде суёшь, это я, положим, и так знал. Но чтоб в ночи в одиночку бежать на какую-то заброшку? Совсем чокнулся? А почему сразу не в притон какой-нибудь? К местной гопоте, а, Паш?
— Вадик позвонил… Полынин…
— А-а-а, так значит, тот второй, с которым ты встречался, это Вадик… — Борис помнил из рассказа ребят, что собеседника Павла тоже пристрелили. Тогда он подниматься наверх, на платформу, где всё произошло, чтобы выяснить с кем встречался Павел, не стал. Времени не было, надо было спасать этого дурака Савельева. — И с каких пор Вадик у тебя в лучших друзьях? Да в таких, что ты по звонку мчишься к чёрту на рога, да ещё и без охраны?
— Я с охраной, с Костей. Он где?
— Нет твоего Кости больше. Да и Вадика нет. Всех там положили, на платформе той. Так с чего ты к Полынину-то рванул?
— Ты мне лучше скажи, Борь, ты сам как там оказался? — теперь на Бориса смотрел прежний Павел. Бледный — ни кровинки на осунувшемся лице, перевязанный, но прежний. Глава Совета. Решительный и непоколебимый Павел Савельев.
И Борис уступил. Не без внутреннего сопротивления, конечно.
«А ты изменился, друг мой дорогой, — с невольным восхищением думал он. — Власть она такая, Пашенька, всех перемелет. Смотри-ка, едва очухался, а уже даже мне хочется встать по струнке и взять под козырек. Силён, чёрт! Едва дышит, говорит с трудом, а поди ж ты».
Но вслух это озвучивать Борис не стал, не время. Только криво усмехнулся и стал коротко рассказывать о событиях прошедшей ночи. Павел слушал, не перебивая.
— И знаешь, Паша, кому ты жизнью обязан в первую очередь? Кандидату в зятья своему.
— Которому из? — вздохнул Павел.
— А у тебя их что, несколько?
— А-а-а, — Павел хотел, видимо, махнуть рукой, но получилось так себе. Всё-таки он был очень слаб, да и рана, наверняка, болела. Борис это понял и дальше хохмить на эту тему не стал. Сказал только:
— Кириллу Шорохову.
— И почему я не удивлён, — Борис отметил, что Павел едва заметно покривился, услышав имя мальчишки. И тут же, быстро переключившись на другое, заговорил. — Надеюсь, ты всей этой троице и врачу сказал, чтобы они помалкивали о том, что видели? Кирилл этот тот еще фрукт, эмоции впереди мозгов.
Борис понял, что Павел, сложив в уме два плюс два, пришёл ровно к такому же выводу, что и он — о необходимости залечь на дно. И наверняка, было ещё что-то, что заставило его принять это решение.
— Не волнуйся. Первичный инструктаж проведён, а надо будет — дополним и усилим. А теперь давай-ка помозгуем, Паш, слегка, откуда ноги растут, — Борис испытующе посмотрел на Павла. — Подумай, кому ты так крепко насолил в своём Совете, что они пошли на такое. Только не говори мне, что ты ни сном ни духом. Не поглупел же ты совсем без меня? Давай, пошевели мозгами, тебе, к счастью, не голову прострелили. Ты же Совет прошерстил, кого-то убрал, кого-то поставил. И правильно, конечно, людей своих надо двигать, Паша, без этого никуда. Не хуже меня это понимаешь. Так что думай. Я тут тебе, увы, мало чем помочь могу. Я уже не в теме вашего расклада, твоими стараниями…
Борис не удержался и всё-таки произнёс последнюю фразу, в которой был упрёк, нет, даже не упрёк, а так — лёгкий намёк на то, что произошло между ними.
Павел намёк уловил. Поднял глаза на друга.
— Моими? Нет, Боря, не моими. Твоими. Ты начал ту войну, не я. Мне всё это на хрен было не нужно.
— Да ну? Скажи ещё, что это я тебя вынудил стать Главой Совета. А ты власти не хотел. Хоть сейчас-то будь честен. Власть — штука сладкая.
Борису на мгновение показалось, что они снова продолжают тот последний разговор, состоявшийся давно, несколько недель назад, в прошлой жизни, когда Павел пришёл к нему, уже почти приговорённому к смерти. И тот их спор, по сути, так и не был закончен — каждый остался при своём. И Борис последние недели, бродя кругами по опостылевшей комнате, часто мысленно возвращался к тому разговору и спорил там с Пашкой, подыскивая новые аргументы, пытаясь убедить его, доказать ему, упёртому принципиальному идиоту, что нет никаких высоких идеалов и бескорыстной заботы о судьбе всего человечества. Всё это сказочки для простых людей, не более. А главная причина она, увы, выглядит не так благородно и красиво. И Борис в своих виртуальных спорах эти аргументы находил. Чётко выстраивал логические цепочки, цитировал классиков, приводил примеры. В его голове все доказательства и доводы выглядели убедительно, непрошибаемо убедительно.
Но сейчас, глядя в серые глаза Пашки, немного затуманенные после операции, но горящие всё той же, знакомой и непонятной для Бориса верой, он усомнился в своей правоте. Снова усомнился.
— Какой ты всё-таки кретин, Боря. Ты так ничего и не понял… Горбатого могила исправит…
— Ну, меня же она не исправила, могила та. В которую ты почти меня отправил…
— А ты думаешь мне легко было подписать тот чёртов приговор? — Павел повысил голос, дёрнулся вперёд и тут же со стоном откинулся на подушку…
— Да лежи ты, чёрт тебя дери! Думаю, что нелегко… Ладно, не об этом мы… Сейчас про другое надо.
Борис злился на себя, что не сдержался, начал этот дурацкий разговор. Самое время старые обиды друг на друга вываливать. Им сейчас нужно соображать, как выпутываться из этого дерьма. А для философских споров и выяснения отношений ещё будет время. Наверное, будет. Если они сейчас не ошибутся, не сломаются. Выстоят. Плечом к плечу, как раньше.
— Значит, всё это время ты был тут, у Анны… Да, я бы мог и сам догадаться, что она не даст никому так просто тебя убить.
Борис удивлённо глянул на друга и неожиданно развеселился. Ба, надо же! А ведь он ревнует. Анну ревнует. Неужели дошло что-то до остолопа через столько-то лет? Нет, Павел Григорьевич, может, в том нашем вечном споре ты в чём-то и прав. Но в том, что касается чувств, тут ты, как был непроходимым тупицей, так им и остался.
— Как ей удалось это провернуть? — тем временем продолжал Павел. — Ах да, понятно… Мельников…
— Соображаешь. Только Паш, не об этом мы говорим. Скажи мне лучше, что тебе сказал Вадик Полынин, что ты рванул на ту долбаную станцию?
Борис выжидающе смотрел на Павла, но тот молчал. Лежал, закрыв глаза, и непонятно было, то ли он собирался с мыслями, не зная, с чего начать, то ли вообще считал, что ничего говорить не стоит. На какое-то мгновенье Борису стало страшно. Страшно от мысли, что на самом деле всё. Теперь всё. И несмотря на вчерашний вечер, когда он тащил Пашку вверх, боясь не того, что упадёт сам, а того, что этот дурак помрёт где-нибудь между двадцать пятым и двадцать шестым этажами, несмотря на бессонную ночь и все его метания, Пашка, этот принципиальный идеалист, уже всё для себя решил раз и навсегда, ещё тогда, и, поставив свою подпись под приговором, вычеркнул его, Бориса, из своей жизни. А он-то дурак размечтался…
— Я просто думаю, с чего начать, — Павел открыл глаза, посмотрел на Бориса и улыбнулся. Словно понял, о чём тот сейчас думал. — Боря, всё очень сложно. Сейчас… погоди. В общем, всё дело в АЭС, — Павел произнёс эти слова и опять замолчал.
— АЭС? — Борис даже не сразу понял, что это такое. Аббревиатура вроде бы знакомая, откуда-то, ещё из учебников физики. И когда мозг через секунду услужливо подсказал, вытащил из памяти нужную информацию, Борис машинально расшифровал вслух, и только потом до него стал доходить весь смысл. — Атомная электростанция… Откуда? Какая, к чёрту АЭС? Только не говори, что вы с Руфимовым отыскали какие-то старые допотопные чертежи и теперь тут собираетесь строить АЭС местного разлива. Вы с ним, конечно, малость чокнутые, особенно в том, что касается ваших инженерных дел, но не настолько же…
— Не строить, Борь. АЭС уже есть. Тут в Башне, на нулевом подземном уровне. Всегда была. Только в законсервированном состоянии. И сейчас Руфимов её запускает.
— Вот оно что! — присвистнул Литвинов, и тут же, как в старые добрые времена его мозг, получив недостающую для решения задачи информацию, закрутился, заработал, подсчитывая варианты, выстраивая версии. — Стало быть, на нулевом уровне… Понятно, там у вас не только АЭС, но ещё и парочку космодромов спрятать можно, сам чёрт не разберётся в этих ваших агрегатах… Что, Паша, нет там у вас космодромов? Жаль. Но АЭС — тоже ничего. А теперь объясни мне, своему технически неграмотному другу, какого чёрта, Паша, мы тогда устроили тот фокус с законом? На фига экономим на всём? Если под нами есть ещё один источник энергии?
— Вот, Борь, ты умный мужик и, тем не менее, задаёшь мне этот вопрос, — Павел тяжело вздохнул и тут же поморщился от боли. А, может, и от его глупого вопроса. Борис пока не мог понять, что с ним, с этим вопросом не так, и терпеливо ждал объяснения.
— Помнишь из школьных уроков физики, что есть возобновляемые и невозобновляемые источники энергии?
— Что-то помню.
— Уже хорошо. Так вот, если совсем коротко, энергия волн — это как раз возобновляемый источник энергии, то есть наши волновые станции, они почти вечные, ну, если не учитывать амортизацию оборудования, конечно. Пока есть океан — будут и волны. А вот у АЭС ресурс ограничен…
— Насколько ограничен?
— Лет на сорок, может на шестьдесят. Теоретически на сто, но лично я в эту цифру верю слабо. И АЭС — это как последняя надежда. Это я так тебе сказал, для образности, что наши станции вечны. Сам понимаешь, ни хрена они не вечны. Вон, посмотри, что с Северной стало. Думаешь, те, кто проектировал Башню, не понимали этого, не просчитывали все возможные варианты, вплоть до потери даже обеих станций? Всё они просчитывали. И есть ещё один момент, об этом, кстати, никогда не рассказывают в школе, хотя все пытливые умы так или иначе однажды задают этот вопрос. Энергию нельзя накопить. Ну то есть, в условиях Башни этого сделать нельзя. Хотя такие технологии до потопа существовали. Но я не буду тебя этим сейчас грузить. Так вот вопрос, который возникает у тех, кто в теме: что же с нами будет, когда воды для создания энергии волновыми станциями будет недостаточно?
Постепенно до Бориса стало доходить, куда клонит Павел. Тот это увидел и улыбнулся, несколько вымучено, потому что, чувствовалось, что силы его на исходе. Пашка только каким-то нечеловеческим усилием воли держался, да ещё объяснял ему, как последнему двоечнику, прописные истины. И не дрогнул нигде, не сорвался.
— АЭС задумывалась как резерв. На самый крайний случай. И, как я тебе уже объяснил, их, этих крайних случаев, два: либо угроза выхода из строя обеих волновых станций одновременно, либо критическое снижение уровня океана. Для этого существует протокол. Секретный. О нём знают лишь несколько человек. Главы энергетического сектора и сектора жизнеобеспечения, ну и ещё несколько десятков проверенных спецов с обоих секторов. Столько, сколько требуется, чтобы осуществлять необходимое техническое обслуживание. Как ты понимаешь, Вадик Полынин был в курсе…
— То есть, сейчас один из таких случаев, и, видимо, я понял, какой, — протянул Борис, задумчиво глядя на Пашку и осмысливая новые данные. Павел поймал взгляд Бориса, между ними опять на секунду восстановилась та связь, которая бывает только между очень близкими людьми, когда слова не нужны, потому что и без них понятно, о чём думает каждый из них. Потом Павел отвёл глаза и подтвердил уже очевидное:
— Уровень падает, Боря…
— Что, сильно упал?
— До первой отметки, Т0, — и, видя вопрос в глазах Литвинова, Павел пояснил. — В протоколе резервного ввода АЭС указаны две отметки: Т0 и Т1. Т1 — это критическая отметка, после которой мы вынуждены будем сбрасывать нагрузку волновой станции вплоть до останова. Это, как ты понимаешь, совсем крайний случай, которого никто ждать не собирается. Поэтому работы по запуску АЭС начинаются при достижении отметки Т0. И вот тут, Боря, самый узкий момент. Между падением уровня с отметки Т0 до Т1 могут пройти как годы, так и считанные месяцы. Никто не знает наверняка, сколько. То есть, не знал. Потому что сейчас у нас есть все основания предполагать, что на годы это не растянется, следовательно, во времени мы ограничены. Да, что там, не осталось у нас его почти, этого времени, — в голосе Павла отчётливо зазвучала тревога. — И нельзя сейчас эту информацию вываливать. Ни на людей, ни на Совет. Начнут тормозить, всё погубят! А у Марата и так там проблем выше крыши, чисто технических. Я ж потому и дёрнулся после звонка Вадика. И побежал к нему. На ту чёртову станцию…
— И что тебе сказал Полынин?
— Да ничего толком. Я так и не разобрался. Мне он вообще показался то ли пьяным, то ли спятившим. Я потому и пошёл, чтобы Вадик сдуру нигде ничего не ляпнул. Знает-то он прилично. Много чего такого, о чём не надо бы сейчас трепать.
— Значит, теперь про АЭС знаете не только вы с Руфимовым, но и ещё один человек.
— Какой человек?
— Не тупи, Паш. Тот человек, который стоит за Полыниным. Не сам же Вадик подослал убийц, чтоб устроить себе такой затейливый суицид. Его подставили. И тот, кто его подослал — тоже знает про АЭС. Думай, Паша! Не может же быть, чтобы ты не понимал, не чуял, что под тебя кто-то копает? Кто-то из новых членов? Или старые заклятые враги, вроде Величко? Кто там у тебя из своих, проверенных остался? После смерти Ледовского?
— Ледовской, — задумчиво проговорил Павел.
— Значит, я прав был, когда думал, что не просто так старый генерал помер? Помогли ему, так, Паша?
Павел поморщился, то ли от боли, то ли от невесёлых мыслей, связанных со смертью Ледовского, и уже было открыл рот, чтобы ответить, как тут дверь распахнулась. На пороге стояла бледная Анна. Бледная и очень злая.
— Что здесь, чёрт вас всех разнеси, происходит? — медленно отчеканила она. Голос её был мёртвым, ледяным и звенел от едва сдерживаемой ярости. Чёрные глаза полыхали. Она в упор уставилась своими невозможными глазами-омутами на Бориса, лишь едва скользнув взглядом по лежащему на койке Павлу. И в ту долю секунды, когда она глядела на Пашку, Борис уловил в её глазах что-то ещё, помимо гнева и злости — боль. Но лишь на долю секунды. Теперь она снова сверлила глазами Бориса.
— Ань, погоди ты, не кричи, сейчас мы тебе…
Борис выступил вперёд, словно пытаясь заслонить друга от опасности, хотя, какая, к чёрту, опасность. Можно подумать Анна была способна причинить Пашке вред, но тем не менее, Борис принял первый шквал на себя.
— Что сейчас вы мне? — перебила его Анна. — Объясните? Спасибо, конечно. Мне тут уже объяснили в общих чертах. Во что вы опять ввязались? Хотя, знаете что, плевать мне, во что вы ввязались. Все эти ваши игры идиотские, они меня вообще не интересуют. Никак успокоиться не можете, да? Всё вам мало. Хуже детей в песочнице. Всё власть свою делите. Один уже доделился, второй месяц на нелегальном положении. Теперь вот второй. И все на мою голову.
— Ань, ну не кричи, — снова попытался вступить Борис.
Удивительно, он, Борис Литвинов, почти ничего не боялся в этой жизни. Даже смерти не боялся. Ну, почти не боялся. А тут, перед этой женщиной, Боря спасовал и снова почувствовал себя мальчишкой, который перегнул палку в своих детских забавах и шалостях.
— Не кричать? А что мне делать, если по-другому вы меня не слышите? Как ещё достучаться до вас, кретинов?
— Ань… — подал голос Павел, но она его проигнорировала. Борису вообще показалось, что она избегает смотреть на Пашку.
— Герои, да? Сидите тут, наверняка обсуждаете ваши важные дела. Да, Борь? Я смотрю, ты прям взбодрился. Куда делась скука и апатия? Ну, конечно, тебе сейчас хорошо. Снова на коне и в центре событий. Сейчас вы тут очухаетесь немного, подумаете и снова пойдёте всех побеждать. А то, что в результате ваших войнушек дебильных вокруг люди страдают, на это вам всегда наплевать было. Что, Боря, весело тебе? По глазам вижу, что весело. А ты… — Анна наконец-то посмотрела на Павла, сердито сдвинув брови. — Человечество снова в опасности, да, Паша?
— Ну, всё, Аня, всё… Я понимаю, что ты злишься, — Борис попытался поймать взгляд Анны и улыбнулся — знал, что его улыбка даже на Анну действует, смягчает. — Давай ты нам с Пашкой потом всё выскажешь. И мы тебя послушаем и даже повинимся. Честное слово, Ань. Только сейчас нам надо думать, как выпутываться из всего этого.
— А что тут думать? — Анна подошла к койке, где лежал Павел. Склонилась, приложила руку ко лбу, проверила повязку, поправила капельницу, подкрутив там что-то, отчего капли стали падать чуть медленнее. В ней включился врач. — Когда он очнулся?
— Минут двадцать назад, — с готовностью отозвался Борис.
— Болит? — теперь она обращалась к Павлу, хотя и не смотрела на него.
— Терпимо, — ответил тот.
— Я сейчас позвоню наверх, пусть организовывают перевозку. Надо с Мельниковым связаться, Олег всё проконтролирует. Вы, вообще, соображаете, чем это могло закончится? У меня тут ремонт. Нет никого. Ни врачей, ни медсестер, препаратов толком нет, это счастье, что Катя про неприкосновенный запас знает. Что за бардак вы тут устроили? Ковалькова откуда-то выкопали. Он же лет десять не оперировал. Просто чудо, что ничего страшного не произошло. Всё, хватит! Поиграли и будет! — и она решительно направилась к двери.
— Ань, нельзя Пашку наверх! — Борис преградил ей дорогу. — И Мельникову звонить тоже нельзя…
— И слушать ничего не желаю. Неужели ты всерьёз думаешь, что я оставлю его тут, у себя? Совсем последние мозги растеряли? У меня тут что, подпольный кружок заговорщиков? Альтернативное правительство? Может ещё весь Совет пусть сюда переедет? Совсем помешались на своей политике. Ну уж нет, дорогие мои, это без меня. Вон, Олега берите и с ним развлекайтесь. Сейчас я ему позвоню…
— Нельзя ему звонить, — терпеливо повторил Борис. — Никто не должен знать, что Пашка жив. Понимаешь?
— Не понимаю и понимать не хочу!
— Аня, ну подумай ты! Успокойся, выдохни и подумай. В Пашку стреляли. Кто-то организовал на него покушение. И этот кто-то теперь ни перед чем не остановится. Да если Пашку сейчас наверх отправить, мы же его фактически ему сдадим. Поднесём на блюдечке с голубой каемочкой. Да он до вечера не доживёт. Ты понимаешь, по каким ставкам там играют? Раз уж на самого Савельева…
— Да пошли вы все к чёрту с вашими заговорами и покушениями! — выпалила Анна, и Борис было приготовился к очередному шквалу Анниных упреков и обличений, но она неожиданно остановилась, словно в ней кончился заряд. Устало опустилась на стул, поднесла руки к вискам, потёрла их и как-то беспомощно, почти по-детски повторила. — Да пошли вы оба к чёрту, дураки несчастные…
Борис с облегчением понял, что первый приступ миновал, и сразу же бросился в атаку.
— Ань, ты права, конечно. Во всём права. И да, мы и есть дураки несчастные. Но, что же теперь делать-то, а, Ань? Что с нами, дураками такими, делать? На тебя вся надежда.
Борис неожиданно для себя посмотрел на Пашку, молча наблюдавшему за ними, и озорно ему подмигнул. Совсем как в школе, тысячу лет назад, когда они увлекались в своих мальчишеских забавах и совершали что-то уж чересчур безрассудное, и тогда Анна тоже, вот так же ругала их, называя «несчастными дураками», а они, смущённые, стояли перед ней и нелепо оправдывались, исподтишка переглядываясь и подмигивая друг другу. Потому что знали, что бы там Анна не говорила, как бы ни ругалась, какими словами бы не обзывала их — она всегда была с ними, по одну сторону баррикад. Всегда. И тогда, в далёкой юности, и сейчас. Что бы там между ними не происходило.
И от этого понимания Борису вдруг стало так тепло и хорошо, что он опять почувствовал себя почти счастливым.
Анна тем временем подобралась, пришла в себя. Сжала губы, встала со стула.
— Ладно, что тут говорить. Вы всё равно никогда не изменитесь. Нужны лекарства… С фармой у меня не очень, Катюша последнее распотрошила. Нужны антибиотики, обезболивающее, чёрт… Мне придётся наверх съездить, есть у меня одна мысль…
— Ну вот и хорошо, Ань. Ты уж прости нас…
— Да пошли вы, — эти слова Анны выпалила по инерции, без прежней злости. Она уже думала о чём-то своем, просчитывала в уме количество необходимых лекарств, соображала, где их добыть. — Ладно, хорошо бы, конечно, Мельникова подключить, он бы в два счёта помог. Вы уверены, что и ему ничего нельзя говорить? Вы и его подозреваете?
— Мы подозреваем всех. Олега, конечно, меньше, но тем не менее…
— Ладно, будь по-вашему, попробую обойтись без Олега… Да, и ещё я зайду к Нике, пока она всю Башню на уши не подняла…
— Ника тоже ничего не должна знать! — неожиданно резко сказал Павел.
Борис посмотрел на друга. Тот лежал с очень напряжённым лицом, на лбу выступили капельки пота, и Борис подумал, что, наверное, анестезия уже совсем отошла, и теперь Пашка испытывает мучительную боль.
— Да вы что? Совсем охренели? — снова вскинулась Анна. — Ну, знаете, как хотите, а девочку я в ваши дебильные игры впутывать не дам. Вы вообще, представляете, через что ей придётся пройти, если она будет думать, что её отец убит? В вас хоть что-то человеческое осталось, кроме вашей политики дурацкой?
— Паша прав, — пришёл на помощь другу Борис. — Ника ничего не должна знать. Для её же безопасности.
— При чём тут её безопасность? Она же ребёнок совсем.
— Вот именно. Она — ребёнок. Единственная и любимая дочь Главы Совета. Да я руку даю на отсечение, что сейчас следят за каждым её шагом. И пока они будут думать, что Павел мёртв, Нике ничто не грозит. Но если только они узнают, что Пашка выжил, тут я за жизнь Ники и гроша ломаного не дам.
— Да зачем им Ника? Она каким боком? — не сдавалась Анна.
— Да потому что Ника — мощнейший рычаг давления на Павла. Возможно, единственный.
— Кому как не тебе это знать, Боря, — подал голос Павел. — Ты у нас большой эксперт в области таких рычагов…
Борис горько усмехнулся и проглотил пилюлю. Не время сейчас. Возможно, потом он сможет объяснить Пашке, что вся та комбинация была чистым блефом. Не стал бы он ломать девчонке жизнь. Скотом он, конечно, был порядочным. И много чего в жизни сделал такого, за что его вполне можно было казнить. Но Ника… Нет, Нику бы он не тронул. Да это бы и не понадобилось. Потому что Пашка никогда не довёл бы такого. Но это он, Борис, не тронул бы. А за того, кто сейчас играет против Савельева, Борис поручиться не мог. А потому пропустил Пашкин упрёк мимо ушей и твёрдо произнёс:
— Нике ничего говорить нельзя. Она девочка сильная, справится…
— Знаете, — устало произнесла Анна. — Иногда я смотрю на вас и не могу понять, кто вы? Герои, спасающие мир, или чудовища, для которых чужие жизни — всего лишь ставки в игре и рычаги влияния? И тогда мне становится очень страшно. Хорошо, я ничего не скажу Нике. Надеюсь, она выдержит.
И Анна решительно повернулась к ним спиной и направилась к двери.
На пороге она обернулась.
— Я сейчас пришлю Катюшу, она перевязку сделает… Господи, поверить не могу, во что вы меня опять втянули.
Анна посмотрела на них долгим взглядом, на них обоих. Борис чувствовал, как замер Павел, почти вдавившись в больничную подушку, и на его бледном лице вместе с болью проступило ещё что-то — какое-то давным-давно позабытое чувство. И это же чувство засквозило в глазах Анны. А до Бориса внезапно дошло.
Четырнадцать лет назад эти двое разбили их мир вдребезги. Разнесли, растоптали, расколотили. А он, Борис, метался между ними, собирал кусочки их дружбы. Маленькие осколочки. Пытался склеить. Собрать то, что Анна с Павлом в порыве бешеной ярости почти уничтожили. А потом плюнул и опустил руки.
И вдруг сейчас, все эти осколки и кусочки каким-то удивительным образом собрались воедино. Как будто, кто-то взмахнул волшебной палочкой, и время, на долю секунды, остановилось, замерло и откатилось назад мощной волной, обнажая всё, что было спрятано под толщей прожитых лет. И сквозь пелену ненависти, ревности и обид проступила их весёлая и крепкая троица. Одна против всего мира.
Это длилось лишь какое-то мгновенье. Маховик времени опять закрутился, и те трое, юных и весёлых, исчезли.
Остались двое мужчин и одна женщина, немолодые, добравшиеся до самого дна и нашедшие в себе силы оттолкнуться и снова взлететь.
Какое чудо произошло сейчас здесь, в этой маленькой тесной комнатке, никто из них не знал, но все трое его почувствовали. И, скидывая с себя морок последних четырнадцати лет, они удивлённо оглядывались и смотрели друг на друга, понимая, что они опять вместе. Вместе. Как тогда. А, значит, им всё по плечу.
— Я пришлю Катюшу, — повторила Анна и взялась за ручку двери.
— Ага, Ань, и поесть мне что-то пусть прихватит, — Борису вдруг стало легко и весело. — Не знаю, как Пашка, а я чертовски проголодался, со всеми этими событиями. И пацанов этих с врачом попридержи, надо бы с ними поговорить, чтобы лишнего не болтали. А мы тут пока с Пашей покумекаем, как нам дальше жить. Да, Паш?
Павел наконец-то оторвал взгляд от Анны.
— Что? Да, конечно, покумекаем. Нам ещё много надо сделать… Нам… троим…
Эпилог
Далеко, на линии горизонта, нехотя поднималось солнце. С трудом стряхивало с себя сон, медленно подсвечивая тяжёлое низкое небо и вяло разводя в стороны темноту. Сначала показалась макушка, едва тлеющая над водой нежно-розовой дымкой, а затем, неспешно и неторопливо над океаном выкатился неповоротливый оранжевый шар, вспыхнул, и тут же от него, по блестящей глади воды побежала к Башне узкая дорожка света.
В другой раз Антон Кравец непременно оценил бы красоту зарождающего дня, игру света и тени, резкий контраст, соседствующий с плавностью цветовых переходов, возможно, остановился бы и замер, ощутив свою хрупкость перед вечной мощью природы, но это в другой раз. Сейчас ему было не до этого.
Утро было прохладным. Морской ветер, влажный и порывистый, быстро забрался под рубашку, прошёлся мурашками по коже. Антон зябко поёжился, на автомате укорил себя, что не накинул чего-то потеплее. Торопливо огляделся — долго задерживаться он здесь не собирался.
Было часа четыре утра. Башня ещё спала. Возвышалась над Антоном тяжёлой несуразной громадой, слепо и равнодушно поблескивая сонными глазницами окон. Но это была лишь видимость — Башня бодрствовала всегда. Ежечасно и ежеминутно в ней крутились шестерёнки и маховики, гудели генераторы, запущенные умелой рукой, шумели машины, раскрывались и закрывались заслонки вентиляции, мчалась по трубам вода… Башня жила, не зная, что такое сон.
А вот люди ещё спали.
Хотя это тоже было не совсем так. Где-то там, за толстыми стенами, оставшимися позади, плескалась жизнь. Возможно, на одном из этажей сейчас лениво переговаривались охранники. Кто-то надсадно кашлял, и этот кашель эхом разносился по бетонному остову Башни, будя чутких соседей и заставляя их досадливо морщиться. На верхних уровнях, кому-то слепило в глаза солнце, а на нижних уже просыпались те, кто заступал на смену или выходил в море.
Кравец знал это, как и то, что в этой обманчивой и звонкой тишине на забытой людьми и Богом Северной станции он может быть не один, а это уже было опасно. Но не прийти сюда он никак не мог.
Накануне, отдав все необходимые распоряжения, Антон не стал подниматься к себе наверх. Провёл ночь на восемьдесят первом, в умело замаскированном от глаз властей притоне, в объятьях щедро раскрашенной девицы, бестолково изображающей из себя невинную девочку. В обычный день или точнее ночь Антон бы возмутился — на девочку эта баба не тянула даже при свечах, но сегодня он не сильно привередничал. Нужен был кто-то для снятия стресса, а с этим она худо-бедно справлялась.
Антон ждал исполнителей, но те отчего-то не торопились. Думать о плохом не хотелось, но, когда стрелки часов перевалили за полночь, против воли начал нервничать. Неужели план сорвался? Кто-то из них не пришёл — Савельев или Полынин. Или ненадёжные исполнители, получив нехилый аванс, сейчас спускают его в каком-нибудь похожем месте, если вообще не за стенкой, в соседней комнатушке, где явно царило большее веселье, и девочки, видно, были не так унылы, как та, что безуспешно пыталась его растормошить. И лишь когда в начале четвертого появился Татарин, Антон наконец-то выдохнул.
У него не было иллюзий по поводу тех, кого он нанял. Татарин, потрясающий симбиоз тупости и хитрости, смотрел на Антона маленькими узкими глазками, затерявшимися на жирном обвисшем лице. Кравец привык видеть в этих глазах лишь злобу и жадность, но сейчас его цепкий взгляд уловил ещё кое-чего. Неуверенность? Беспокойство?
— Пошла вон, — шикнул он на девицу, и та, подхихикивая, выскользнула из комнаты, растворившись в полутьме коридора.
Кравец ещё не задал главный вопрос, но уже по лёгкой тревоге, пробежавшейся по плоскому лицу Татарина, и даже по тому, что тот пришёл один, без напарника, который — Антон это тоже знал — был слегка поумней, было понятно: что-то пошло не так.
Потому-то он и оказался сейчас здесь, на Северной станции. Стоял у самого края, вглядываясь в гулко шумевший где-то далеко внизу океан. Ничего увидеть он там, конечно, не мог. Тёмная вода, грязновато-серая пена. И больше ничего.
Рядом, в двух шагах от него лежал Полынин. Вернее, тело Полынина, уже остывшее, закоченевшее на морском ветру. Он и лежал так, словно ему было холодно, чуть подогнув колени и обхватив себя руками, как будто пытался укрыться от утренней прохлады. Антон равнодушно посмотрел на то, что ещё несколько часов назад было Вадиком Полыниным. Ещё один глупец, жадный и алчный. Много чего имел, но хотел большего. Как и все они, эти, чистенькие парни сверху. Антону не было его жалко. С чего бы? Он никогда не любил жадных глупцов.
Антон отошёл от края платформы, чуть прошёлся, медленно, пытаясь сосредоточиться. Опять вспомнил плоское лицо Татарина, узкие невнятного цвета глазки, сломанный в двух местах нос. Где, интересно, ему его сломали? На разборках внизу или, когда Татарин пытался делать военную карьеру. Антон знал, что сразу после школы Татарин по распределению попал в военный сектор, но задержался там недолго. Вылетел за что-то, хотя понятно, за что — у Ледовского асоциальных типов никогда не держали. Впрочем, этого оказалось достаточно, чтобы Татарин научился управляться с оружием, что и требовалось для успеха намеченного предприятия. И всё же, увы, этого оказалось недостаточно, потому что на платформе лежало только одно тело, и именно это тело интересовало Кравца сейчас меньше всего. А вот тот, кто был нужен, его как раз и не было.
Налетевший порыв ветра обдал Антона холодными брызгами. Надо уходить. Чего уж теперь.
Он почти дошёл до ворот в Башню, но остановился. Что-то не давало покоя, скребло тонкими коготками, оставляя на душе тоненькие, саднящие дорожки. Внезапно его что-то толкнуло, и Антон, резко развернувшись, помчался назад. Мысль, закрутившаяся в голове с бешеной скоростью, быстро оформилась в цель, и Антон уже знал, что делать. Он нашёл спуск на лестницу в одной из уцелевших опор и осторожно, но споро принялся спускаться вниз, а, спустившись, поспешил к краю. Нижняя платформа была сильно деформирована, казалось, какая-то сила, бушевавшая здесь двадцать лет назад, пыталась приподнять железобетонную конструкцию снизу, но не преуспела — плиты лишь слегка накренились, ушли кромкой в тёмную и холодную воду.
Кравец огляделся, зацепился за что-то глазами и медленно присел на корточки. Провёл ладонью по шершавому мокрому бетону. На вымытой дождями и снегами поверхности виднелись рыжевато-бурые пятна. Сперва Антону показалось, что это кровь, но, присмотревшись, он понял, что ошибся. Просто ржавчина от старой, выступающей арматуры. Просто ржавчина. И грязь. Он поднялся. Наверно, не стоит паниковать. Тела Савельева нет, но и появится ему неоткуда. Павел Григорьевич мертв. Отправился прямиком в преисподнюю. Вслед за лучшим другом. Sic transit gloria mundi. Антон улыбнулся и даже почувствовал что-то вроде сочувствия. Вот этих двух даже было слегка жаль…
Волны слабо накатывали на платформу, лениво пытаясь дотянуться до торчащего из накрененной и треснутой плиты железного прута. Это мерное движение завораживало и успокаивало, настраивало на благодушный лад. Кравец улыбнулся. Все прошло, как надо. И он опять молодец. Молодец…
Мысль, не закончившись, прервалась, потому что рядом с этой ржавой железякой что-то было. Маленький белый квадратик. Волна, нахлынувшая в очередной раз, почти добралась до него, отбежала и собралась повторить попытку, но Антон её опередил. Он наклонился, поднял тонкий, очень лёгкий пластик — фотография! Быстро развернул лицом к себе.
Рыжие мягкие кудри, солнечные веснушки, твёрдые серые отцовские глаза.
Со снимка на Антона глядела Ника Савельева.
Солнце висело огненным, тяжёлым кровавым шаром. Кире, стоящей у окна в гостиной, широкой и светлой, как и все её апартаменты, это казалось зловещим предзнаменованием. Впрочем, в связи с последними событиями ей всё казалось зловещим. Привычный мир рушился, а все вокруг словно сошли с ума, решив утопить их Башню в крови.
В последнее время она почти не выходила за пределы квартиры. Арсений говорил:
— Кира, подожди. Потерпи ещё чуть-чуть. Они успокоятся. Вот увидишь.
Успокоятся они, как же. Кира презрительно дёрнула плечом.
Увы, надежда на это с каждым днём таяла всё больше и больше. Новости Кира узнавала не от мужа, Арсений не считал своим долгом ей что-либо рассказывать, ограничиваясь дурацким «всё будет хорошо» — фразочкой, которой мужчины обычно успокаивают своих жён-дурочек. Но Кира дурочкой никогда не была. О происходящем она узнавала от прислуги, вернее, от тех, кто остался, а остались даже не верные, а перепуганные, которые жались к Кире, инстинктивно чувствуя её силу и пытаясь укрыться в тени этой силы. Почти все они, как и сама Кира, предпочитали не выходить в общие коридоры — мужчины боялись быть убитыми, женщины изнасилованными — и только дура-горничная, молоденькая девчонка, водившая шашни с каким-то молодчиком из «этих», регулярно докладывала Кире что и как.
От этих новостей хотелось завыть в голос. Их надоблачный уровень, некогда вместилище красоты и порядка, превратился в ад. Эти (под этими Кира понимала и военных, стоявших во главе переворота, и работяг с нижних этажей, и даже собственного мужа, который переметнулся на сторону новой власти) похоже задались целью уничтожить всё вокруг, их топот и дикий хохот долетал до Киры даже сквозь толстые стены и плотно закрытые двери. Животные, опьяневшие от запаха крови. Необразованные дикари, которые даже не понимают, что тому, что они живы, не сдохли, не захлебнулись водой, всем этим они обязаны им, тем, кого они сейчас презрительно называют аристократами — неточный термин, конечно, но для этих невежд вполне сойдёт. Это родители Киры и ещё несколько семей, именно они, а не озверевший плебс, создали последний оплот человечества. Башню, огромную, прочную, в которой было предусмотрено всё или почти всё.
«И ведь мы не только для себя всё предусмотрели, — рассеянно думала Кира, не в силах оторвать взгляд от кровавого светила. — Мы сделали это для всех, для тех трёх миллионов, которые нашли приют в Башне. Спасли их. Где бы они были, если бы не мы — Андреевы, Барташовы, Зеленцовы, Бельские, Платовы, Ставицкие. Те, кто вложился, в проект, в план. Организовал всё это, позволив не самой маленькой части человечества уцелеть. И где благодарность? Неужели эти ничтожные, неблагодарные люди не понимают, что они сейчас должны быть вместе — они все, остатки цивилизации, затерянные на покрытой океаном планете, запертые в железобетонных стенах. Почему они не понимают?»
Вопрос, впрочем, был риторическим. Да и нужен ли был ответ на этот вопрос, да ещё сейчас, когда привычный порядок рухнул, покатился под откос, сминая и давя тех, кто раньше был наверху, так называемые привилегированные семьи, те самые семьи.
До вчерашнего дня Кира ещё на что-то надеялась. И даже когда горничная, эта дура, потерявшая остатки совести, взахлёб рассказывала ей, тараща свои радостные и наглые глазищи, о том, как грабили ту или иную квартиру, выкидывая и убивая их обитателей (а ведь это были друзья и знакомые Киры), она всё равно надеялась, что с её близкими этого не случится. С отцом, мамой. Но вчера позвонил Кирилл.
Голос у брата был отстранённый, бесцветный. Он только начал говорить, но Кира уже всё поняла. Им с Кириллом вообще слова были не нужны — единоутробные близнецы, всегда делившие всё пополам, они были больше чем просто брат с сестрой, они были одним целым.
— Они не остановятся, — это последнее, что сказал брат перед тем, как положить трубку, и то, что было не сказано, стало понятно. В этой кровавой бойне смерть их родителей не будет последней.
Кира отошла от окна, прошлась по комнате, привычно разглядывая дорогую деревянную мебель, предметы искусства. Покосилась на маленькую дочь, которая тихо возилась в углу среди разбросанных игрушек. Раньше Кира не допускала такого — для игр и игрушек была детская. Но то было раньше. Сейчас дочь всё время должна была быть в поле её зрения. Даже в их квартире. Хотя тут им ничего не угрожало. Пока не угрожало, спасибо мужу…
Она не знала, как относится к предательству Арсения. Да, в глубине души она называла это предательством — перейти на сторону этих вандалов, этого бешеного, неистового, страшного Ровшица. Но предательство мужа давало сейчас защиту ей и их дочери, маленькой Леночке. Арсений открыто сотрудничал с новыми властями, и ему даже оставили его должность, высокую должность. Правда, кажется, назвали как-то по-другому. Теперь у них не министерства, а Совет… Смешно, где-то в истории уже были эти Советы, тоже рождённые кровавой революцией. Человечество постоянно ходит по кругу, наступая на одни и те же грабли.
Арсений, наверное, прав. Но ему хорошо — у него нет семьи, кроме неё и Леночки. Ни братьев, ни сестёр, родители умерли. И ему по большому счёту не было дела до тех, кого сейчас неумолимо сминают, уничтожают. А вот ей, Кире, было дело. Потому что вчера уничтожили её родителей, а сегодня, сейчас, в эту самую минуту, возможно, убивают брата и его семью. Самого близкого ей человека, с которым она всегда была рядом, ещё не родившись была, да и потом…
Словно в ответ на её мысли, в дверь постучали. Постучали негромко, даже осторожно. Но уверенно. И она, ещё не успев осознать и подумать, сразу же поняла — это Кирилл. И почти бегом побежала открывать.
Кирилл был не один. К нему жалась его жена, красавица Лиля.
К Лиле Кира не испытывала каких-то глубоких чувств, ни симпатии, ни антипатии, но это была женщина, которую выбрал её брат, и потому Кира её приняла. Милая, слегка капризная блондинка, красивая (у Кирилла и должна была быть красивая жена), из хорошей семьи. Как, впрочем, и все они. Иногда Кире казалось, что брат слегка забавляется, как забавляются с дорогой и ещё не надоевшей игрушкой, одевая свою жену как куклу и не жалея денег на побрякушки.
Сейчас Лиля была растеряна и напугана. Она мёртвой хваткой вцепилась в руку Кирилла и почти не обращала никакого внимания на сына, шестилетнего Толика, такого же белокурого и голубоглазого, как она сама, и такого же перепуганного. Толика держал за руку Лёня, Лилин брат, нагловатый и избалованный подросток — Кирилл его терпеть не мог, и Кира это тоже знала, но сейчас Лёня был с ними, а значит, если брат и его взял под свою ответственность, родители Лили и Лёни тоже были…
— Да, — словно прочитав в её глазах вопрос, коротко ответил Кирилл, и, не дожидаясь, пока она опомниться, втолкнул свою жену и детей в квартиру.
Почти сразу же вдалеке раздались выстрелы и чьи-то грубые мужские крики. Маленький Толик вздрогнул, а Лиля заплакала.
— Боже, ну прекрати, пожалуйста, — сердито сказал Кирилл. Он был на взводе, Кира видела, как ходили желваки на его скулах, а в упрямых синих глазах разлилась злость и усталость.
— Лиля, идите с детьми в гостиную, — скомандовала Кира, приходя на помощь брату. — Здесь вы в безопасности. Вас никто не тронет.
Кира сама особо не верила в то, что говорила, но перепуганная и плохо соображающая Лиля вряд ли уловила сомнения в её голосе. Всё ещё озираясь на них с Кириллом, она послушно прошла в гостиную. За ней последовали Лёня (сейчас, растерявший всю свою наглость, он превратился в ребёнка, каким он, по сути, ещё и был) и маленький Толя, тащившийся за Лёней словно на верёвочке.
— Надо поговорить, — коротко сказал Кирилл и, не глядя больше на жену, резко развернувшись, направился в кабинет Арсения. Кира устремилась следом.
Она уже знала, о чём будет разговор. Прочла это по его потемневшим, застывшим глазам. По серьёзному, каменному лицу.
Брат и сестра вошли в кабинет, и Кирилл устало опустился на диван — на мгновение его лицо ожило, наружу прорвались сдерживаемые эмоции — страх, тревога, осознание своего бессилия, какая-то безнадежность и тоска. Но только на мгновение. Кирилл быстро взял себя в руки.
— Арсений будет только вечером, — она начала разговор сама. — Придёт, и мы всё обговорим. Переправим вас куда-нибудь вниз, наверняка, можно что-то сделать. У Арсения есть связи, друзья в этом новом… Совете. Он поможет.
Кирилл как-то странно посмотрел на неё и усмехнулся.
— Нет, Кира. Переправить надо Лилю. Её и, может, Леонида. Это, я думаю, ещё можно сделать. Пока ещё можно.
И Кира его поняла.
Другая на её месте, может быть, расплакалась бы, начала уговаривать его тоже бежать. Другая, но не Кира. Она знала, если её брат так говорит — значит надежды больше нет. Кирилл был не из тех, кто сдается. Он не стал бы так покорно принимать свою судьбу, если бы был хоть малейший шанс. А стало быть, такого шанса у него не было. А вот для Лили и детей — был.
— Хорошо, Кирилл. Мы всё сделаем.
Скорее всего, Кира говорила с братом в последний раз, но она нашла в себе силы подавить слабость — нельзя сейчас плакать, жалеть его. Кириллу не нужна её жалость.
— Толик… — Кирилл поднял глаза на сестру.
И она снова всё поняла.
— Ты прав. Толика мы с Арсением возьмём себе, так будет лучше.
Они замолчали. Кира поймала себя на мысли, что сейчас они прощаются, навсегда прощаются, без слов.
— Мама… — начала Кира. — Они с папой… Как это произошло?
— Быстро. Слава богу, быстро. Они не мучились. А вот у Платовых…
— Что у Платовых? — Кира хорошо знала Платовых, они дружили семьями. Толстый весельчак Даня, Даниил Львович, министр финансов, вечно отпускающий бородатые шутки и сам смеющийся над ними больше всех, его жена Татьяна — в противоположность мужу — худая и серьёзная. И их дети — трёхлетний Петя, о котором Данька всегда то ли в шутку, то ли всерьёз говорил, что это будущий жених для их Леночки, и малышка Сонечка, ей едва исполнился год…
— Всех убили. Даже детей. На глазах у них убили, жестоко, кроваво. А потом изнасиловали Таню. Не один раз…
Кира хотела спросить, откуда он знает такие подробности, но посмотрела на осунувшееся и постаревшее лицо брата и не стала. Какая теперь уж разница, откуда он знает.
— Звери, — только и сказала она, вложив в это короткое слово всю свою ненависть к этим людям.
— Кира, и ещё, обещай мне…
Но их прервали. От грохота, кажется, содрогнулась вся квартира. Кто-то стучал, нет, не стучал — ломился в дверь.
Кирилл дёрнулся и рванул из кабинета. Кира выбежала следом в коридор. Дверь, добротная дверь, деревянная, обитая дорогой кожей, содрогалась от ударов.
Из гостиной выглянула Лиля с перекошенным от страха лицом.
— Куда ты! — Кирилл чуть не снёс её, увлекая за собой обратно, в комнату. — Сиди там!
Кира остановилась у двери. Глубоко вдохнула, надевая на лицо надменную маску. Сейчас от того, насколько уверенно она будет держаться, зависит всё. Жизнь её брата, его семьи, может быть и жизнь самой Киры с дочерью, кто их знает, этих подонков, зверей, потерявших человеческий облик.
Где-то в душе мелькнула робкая надежда, что это ошибка, что эти рвущиеся в квартиру люди пришли не к ней, не по её душу, и вообще, мало ли кто там.
— Открывайте! — услышала она грубый, хриплый голос. — Именем Ровшица и Совета!
Фоном раздалась ругань, кто-то там, за дверью расхохотался, и от этого хохота Кира пришла в себя, собралась, сжала губы и открыла дверь.
Четверо. Высокий мужчина в военной форме, лет тридцати, главный. Рядом молодой парень, почти мальчишка — веснушчатый, взлохмаченный, с какой-то бесшабашной удалью в глазах — ему явно всё это доставляло наслаждение. Ещё двое стояли позади, их Кира разглядеть не успела, они держались в тени.
Молодой бросил на Киру взгляд, в котором плескалось веселье и решимость. Сверкнул улыбкой, нагло наставил на Киру пистолет.
— Где они? Ну?
— Что вам здесь надо? — Кира выпрямилась, расправила плечи и перевела взгляд на мужчину в военной форме. Её голос даже не дрогнул, она знала, так нужно. Только это может остановить этих выродков. — Это квартира Арсения Ставицкого. Вы, я надеюсь, в курсе, кто это такой?
— Да всё мы знаем! Посторонитесь, дамочка, вас не тронем, — заявил мальчишка, выступая вперёд.
— По какому праву? — Кира не сводила глаз с военного.
— У нас есть сведения, что тут прячется Андреев с семьей. Они преступники и приговорены Советом, — жёстко проговорил мужчина в военной форме. В стальных и чуть усталых глазах Кира прочитала приговор своему брату.
— Это квартира министра жизнеобеспечения Арсения Викторовича…
— Кончились все ваши министры, — хохотнул молодой. — Были, да все вышли. Теперь у нас Совет, все равны…
— Да погоди ты, Гриша, — оборвал своего подчиненного мужчина. — Мы знаем, чья это квартира. И про то, что вы сестра Андреева, тоже знаем. Вас пока решили не трогать. А вот ваш брат…
— Да что вы с ней тут цацкаетесь, Игнат Алексеич, — снова влез молодой. — Здесь они, слышите?
В гостиной расплакалась Леночка.
— Это моя дочь… мои дети!
— Отойдите, а то мы ещё вас заляпаем, ненароком, — молодой рвался внутрь.
— Пропустите! — военный, которого звали Игнат Алексеевич, решительно отодвинул Киру и пошёл по коридору.
Молодой, Гриша, так, кажется его назвал командир, побежал следом, перегнал своего начальника, первым ворвался в гостиную, Кира последовала за ними, на автомате. В голове вихрем пронеслось всё, что она слышала за последнее время — про убийства, грабежи, насилия, рассказ брата о Платовых, но всё это шло каким-то фоном, потому что Кира не верила, что с её братом и его семьей могут поступить вот так. Наверняка, его просто арестуют, ну да… будет суд…
Выстрел раздался неожиданно. Кира ещё не успела войти в комнату, она ничего не видела, но внутри что-то оборвалось и гулко зазвенела пустота. Кирилл…
Брат лежал на полу, и на его рубашке расплывалось красное пятно. Закричала Лиля. Тонко, пронзительно, некрасиво. Захотелось зажать уши, и Кира, наверно, так бы и сделала, но крик смолк, оборванный вторым выстрелом. Пухлые, детские Лилины губы, розовые, нежные, так и застыли в этом некрасивом крике, и она стала медленно оседать на начищенный до блеска паркет. Как поникший цветок, срезанный садовыми ножницами. Как нежная белая лилия, имя которой она носила.
Молодой и рьяный Гриша, а стрелял он, оба раза он, это Кира поняла сразу, медленно перевёл пистолет и нацелил дуло на Толика. Мальчик стоял тут, в каком-то ступоре смотрел на лежащих родителей и молчал.
— Стойте! Это мой сын! Мой сын! — в отчаянном прыжке Кира бросилась к Толику. Схватила его, прижала к себе.
В углу тихо плакала Леночка.
— Ага, как же, её это сын, — недоверчиво протянул Гриша, но пистолет все-таки опустил и нерешительно посмотрел на Игната Алексеевича.
— Может и её. Хватит, Гриша. Достаточно, — проговорил тот.
— Игнат Алексеевич! Он же враг! Сын врага! Их всех Совет приговорил! — почти выкрикнул парень, но былой уверенности в голосе не было.
«Видимо осталось что-то человеческое в этом…», — промелькнула мысль, но Кира собралась, сейчас главное — другое. Она прижала Толика к себе, не выпуская его, подбежала к Леночке, обойдя лежащих на пути Кирилла и Лилю и стараясь не смотреть на них. Надо спасти Толика, она обещала брату.
Молодой, этот вихрастый и веснушчатый Гриша, сердито следил за ней. Господи, ведь он совсем ещё ребенок, может чуть старше Лёньки. Лёнька! Кира совсем про него забыла.
И тут за занавеской раздался звук.
— Ого! Игнат Алексеич! Там ещё кто-то! Недобиток!
Молодой шагнул к окну, отодвинул штору решительным жестом, чуть не сорвал её вместе с карнизом, и они все увидели Лёньку, скрюченного от страха, такого жалкого и маленького, что ему сейчас никак нельзя было дать пятнадцать лет.
— Ты кто? Отвечай! — Гриша направил на Лёньку пистолет.
Два мальчишки. Один — трясущийся от страха, второй — одурманенный ненавистью и запахом крови.
— Я — Барташов… Леонид…
Кира не успела ничего ответить (хотя что она могла ответить, она даже не соображала, что тут можно соврать), как Лёнька выдал себя с головой.
— О, Игнат Алексеич, смотрите-ка, этот из Барташовых. Из тех, которых мы недавно… к стеночке, да?
— Да уймись ты, Савельев. Хватит уже, — военный подошёл к парню и, положив крепкую ладонь тому на запястье, заставил его опустить пистолет.
— Чего, уймись! — проговорил Гриша с какой-то обидой. — Он же враг. Сын врага. Их Совет приговорил. Чего их жалеть? Вон, смотрите, в каких хоромах живут. Картины у них, фортепианы всякие. Жируют тут, а мы на них вкалываем.
Гриша тряхнул светлой головой и повернулся к Лёньке. В серых глазах мелькнула злость.
— А ты видел, как внизу там? Какие там каморки у людей? Видел? — Лёнька от Гришиного голоса ещё больше съёжился. — Ни хрена ты не видел. Вон, рубашечка какая, брючки, мать твою, со стрелочками. На фортепианах играете. Да у меня в комнатуху, где я с родителями живу, даже половину этой бандуры не впихнуть. А вы их пожалели, Игнат Алексеич! Эх!
— Хватит, Гриша, — повторил военный. — Я сам его. Слышишь? Сам. Идите, я вас догоню.
Двое, Кира только сейчас обратила на них внимание, оба немолодые, один в грязной спецовке, а второй в шёлковой, явно с чужого плеча рубашке, тут же подчинились и направились к двери. Гриша же по-прежнему мешкал, сверля Лёньку злыми глазами.
— Ну, как знаете, Игнат Алексеич, — наконец отступил и он, убирая пистолет в карман штанов. — Только он всё равно враг. И все они — враги.
Игнат Алексеевич молчал. Дождался, когда хлопнет входная дверь, громко хлопнет — видимо, Гриша Савельев не пожалел молодецкой силы, — потом медленно достал из-за пояса пистолет. Поднял его и, резко развернувшись, два раза выстрелил в висящую на стене картину.
Посмотрел на Киру, в усталых глазах промелькнула боль, или Кире так показалось.
— В общем, сама придумай что-нибудь, хорошо?
Кира, поняв, о чём это он, судорожно кивнула, и Игнат, тяжело ступая, вышел вон из комнаты.
— Кирилл! Постой!
Кир обернулся на голос, досадливо поморщился и остановился. Чёрт, знал ведь, что надо обойти, свернуть в обход, туда, где сновали ремонтники, и стены содрогались от их перфораторов. Но поленился, отправился коротким путём, решил, что проскочит. И вот — не проскочил.
Вера Ледовская шла к нему, решительно и торопливо.
— Кирилл! Хорошо, что я тебя встретила. Привет.
— Привет, — отозвался Кир, настороженно глядя на Веру.
Он сознательно её избегал. Её и всех остальных, Марка и братьев Фоменко. С тех пор как…
«Чёрт её принёс», — подумал он тоскливо.
— Ты что, избегаешь нас? — Вера словно прочитала его мысли, и Кир поёжился под её пристальным взглядом. Сейчас она была похожа на своего деда, легендарного генерала. Такие же холодно-серые, проникающие насквозь глаза и голос — не говорит, а приказы раздаёт.
— Почему избегаю? Просто дел много…
Кир отвёл глаза и уставился в пол.
— Какие у тебя, интересно, дела? — Вера прищурилась. — В больнице никого не осталось, кроме наших стариков. А туда ты как раз и носа не кажешь, пока мы там.
— Мне Анна Константиновна поручение дала… — Кир пытался придумать какой-нибудь предлог, но с этим у него было туго.
— Какое поручение?
— Не твоё дело, — грубо огрызнулся он, так и не найдя никакого предлога.
Так было всегда — едва Кир чувствовал опасность или неловкость, он сразу начинал хамить. Вот и сейчас, он засунул руки в карманы, ухмыльнулся и нагло уставился в стальные Верины глаза. А ведь он, в сущности, ничего не имел против этой девчонки, она ему даже нравилась, как и все они, вся их компания. Но в сложившихся обстоятельствах он просто не мог заставить себя с ними общаться.
Вера несколько секунд сверлила его глазами, словно пытаясь прожечь в нём дыру, через которую на свет божий вылезут его мысли и мотивы поступков, потом вдруг отступила.
— Ладно, мне в принципе плевать на твои дела. Я не про это хотела с тобой поговорить…
Кир напрягся. Его ухмылка стала ещё более наглой, и он даже почувствовал неодолимое желание сплюнуть прямо под ноги Вере. Он знал, о чём она хочет с ним поговорить. Точнее, о ком. Знал и отчаянно боялся этого разговора.
— Ты почему к ней не зашёл? — в лоб спросила она.
В этом была вся Вера — никакой дипломатии, никаких хитрых подходов и вступительных речей. Только напор и грация танка, рвущегося в атаку. Выстрел в упор и полное отсутствие жалости к врагу.
— К кому, к ней?
— Не корчь из себя идиота, — тут же бросила Вера. — К Нике, конечно. Ты хоть представляешь, каково ей сейчас?
Кир представлял. Каждую ночь представлял, лёжа без сна в своей спальне в родительской квартире. И каждый день тоже представлял, слоняясь почти без дела по развороченной и наполненной строительным мусором больнице. Каждый час, каждую минуту. Думал о том, как она там, его Ника. Ему даже не нужно было закрывать глаза, чтобы увидеть её лицо — оно и так стояло перед глазами. Бледное, с едва заметными тенями под глазами и выцветшими веснушкам, искажённое болью и страданием.
Но самым мучительным было то, что он понимал, как легко, несколькими словами он может отогнать эту боль от Ники. Две-три фразы, и Никины глаза снова засияют, появятся искорки-смешинки, и на любимом лице заиграют солнечные веснушки. Всего-то две-три фразы…
— Без меня там утешитель найдётся, — пробурчал Кир.
— Понятно.
Вера поверила. Вероятно, ещё и потому, что тут Кир не врал. Осознание того, что сейчас рядом с Никой не он, Кир, а какой-то непонятный Стёпка, добавляло изрядную порцию болезненных ощущений в тот коктейль из эмоций, который Кир мучительно цедил последнюю неделю.
— Кирилл, ну как ты не поймёшь, что сейчас не время для глупой ревности. Наоборот, именно сейчас ты ей нужен.
— Нужен я ей, как же, — Кир горько усмехнулся.
— Нужен, — убежденно проговорила Вера.
— Это она тебе сама сказала?
— Ты сам знаешь, она такое сама не скажет…
Кир молчал, насупившись. Да, сейчас он выглядит перед Верой ревнивым, обиженным и эгоистичным придурком. Ну и пусть. Пусть. Знала бы она… В мозгу опять калейдоскопом закрутились события: разрушенная платформа, Савельев в бреду, тонкий голос Егор Саныча: «я — врач!», Сашка — ни кровинки на лице, и хитрые, умные и жёсткие глаза Литвинова…
Та страшная ночь, с изматывающей беготнёй по лестницам, с липким страхом, запустившим свои щупальца за воротник, с чужими, навсегда остекленевшими глазами, с запахом крови и пота, сменилась тусклым утром — полусном, полуявью, полубредом.
Кир, очнувшись, вынырнув даже не из сна, а из какой-то фантасмагории, куда погрузилось его усталое сознание, и, сидя на жёстком стуле в полутёмном коридоре, совершенно один, долго не мог сообразить, что происходит. Сидел и тупил, уставившись в стену напротив, скользил растерянным взглядом по трещинам на отслаивающейся и вздувшейся краске. А потом случайно сунул руку в карман, и его обожгло, оглушило, как от звонкой пощёчины — фотография!
Он ни капли не сомневался в том, где, в каком месте он её обронил, потому что отчётливо помнил, как инстинктивно нащупал фотографию в кармане, когда они с Сашкой примчались на двадцатый и занырнули за неработающие арки-металлоискатели. Тогда фотография ещё была с ним, а значит…
И снова привычно замелькали лестницы и этажи.
Кир едва ли отдавал себе отчёт, зачем в то утро он опять помчался на Северную станцию. Что в нём было такого, в этом маленьком кусочке пластика с отпечатанной фотографией серьёзной и чуть сердитой девчонки, у которой и всей красоты-то — одни веснушки, но что-то, наверно, было, что заставляло вот так сорваться с места и нестись туда, куда нестись бы совсем не стоило.
Он не замечал ни утреннего холода, ни сырости, не рассветной тишины, повисшей над океаном, ни огненного шара, касающегося воды — он думал только о том, что фотографию надо непременно найти, словно от этого зависела чья-то жизнь. Кир обошёл платформу, заглядывая даже туда, где они с Сашкой не были, приблизился к краю, стараясь не смотреть на скорчившийся труп, спустился по лестнице вниз к тому месту, где они нашли Савельева. Всё было тщетно. Фотография исчезла.
Странно, но после всего пережитого именно это потеря казалась самой огромной. И возвращаясь опять наверх, в больницу, Кир ни о чём не мог больше думать, только о том, что этот небольшой кусочек пластика пропал, и вместе с ним канула в небытие последняя ниточка, связывающая его с Никой. И когда он столкнулся с Анной Константиновной, которая удивлённо его оглядела и попросила зайти в тайную комнату, где она прятала Литвинова, и где теперь лежал ещё и раненый Савельев, Кир послушно поплёлся туда, всё ещё переживая свою утрату. Краем сознания он подумал, что его снова будут расспрашивать про разговор с Лёхой, про само покушение, свидетелем которого они с Сашкой стали, выпытывать подробности про Татарина и Костыля. Но он ошибся.
В дверях он столкнулся с выходящим Сашкой. Тот как-то странно посмотрел на него, тут же отвёл взгляд и посторонился, пропуская Кира внутрь.
Там у постели Савельева суетилась Катя, поправляла повязку, вкалывала что-то в висящий флакон, тихо приговаривая:
— Это обезболивающее. Анна Константиновна нашла, у неё осталось немного. Сейчас станет легче, Павел Григорьевич, потерпите немного. Совсем немного…
Увидев Кира, она смутилась, спрятала глаза и поспешила уйти. А Кир остался наедине с двумя мужчинами. Когда-то могущественными, почти всесильными, а сейчас — один лежит, прикованный к кровати, с напряжённым от боли лицом, второй, мёртвый для всего мира, нервно меряет шагами комнатушку. Впрочем, от того, что Савельев мучился от боли и вряд ли был способен встать, а Литвинов считался покойником и не мог высунуться наружу без риска быть схваченным, эти два мужика не перестали быть сильными и опасными. Кир сразу это понял своим чутьём — чутьём пацана с бедных этажей, с детства на собственной шкуре познавшего законы стаи. Уж такие вещи Кир чувствовал кожей, усвоил вместе с синяками и ссадинами, полученными в постоянных стычках с компаниями таких же оболтусов, как он. Кто тут лидер и вожак, Кир понимал сразу.
Инстинкт требовал подчиниться. Но Кир не мог. Из какого-то идиотского упрямства не мог. Особенно это касалось Литвинова. Когда зелёные глаза Бориса Андреевича в упор уставились на Кира, перед ним откуда-то из памяти всплыли другие глаза. Стеклянные и пустые, бессмысленно смотревшие вверх, мимо Кира. Глаза его друга, Вовки Андрейченко. И за глупую и ужасную смерть Вовки был в ответе именно он, Литвинов. И этого Кир ему простить не мог. Потому и вёл себя вызывающе, отчаянно вызывающе, даже понимая, что он обречён в этой схватке, что Литвинов — вожак, матёрый, опытный, не чета ему, Киру. Но всё равно сдаться Кир не мог. Для него это означало предать Вовку. Единственного человека из его прошлой жизни, о котором он жалел.
Литвинов тем временем прервал своё монотонное хождение из угла в угол, остановился напротив Кира и медленно произнёс:
— Ну как ты, герой? — в слове «герой» явственно чувствовалась насмешка, и Кир тут же дёрнулся, принимая вызов.
Литвинов это заметил, снисходительно усмехнулся.
— Ну ладно, ладно тебе… герой. Если бы не ты… ты нам очень помог, Кирилл Шорохов. Спасибо.
— Не за что, — нехотя буркнул Кир.
— Да нет, есть за что. Не каждый в такой ситуации повёл бы себя так, как ты. Далеко не каждый. Уж ты мне поверь, парень.
Литвинов помолчал, бросил быстрый взгляд на Савельева, потом подошёл к стоящему у кровати стулу и сел, не сводя с Кира прищуренных глаз.
Кир ждал. Он понимал, что позвали его вовсе не для того, чтобы назвать героем и поблагодарить.
— Вижу, что устал, — продолжал Литвинов. — Я и сам, честно говоря, едва держусь. Ночка была та ещё. Так что детальный разговор отложим на попозже. Основное ты уже мне рассказал, а мелочи… ещё будет время. Так что давай, герой, дуй к себе на шестьдесят четвёртый, или где ты там живёшь, отсыпайся, отдыхай. Заслужил. И да, я думаю, что ты и сам, парень, понимаешь, что всё это должно остаться в тайне.
Кир вздрогнул. Он его что, совсем за идиота держит? Неужели он думает, что Кир такой дурачок, что пойдёт трепать направо и налево про свои подвиги? Обида, видимо, так явно отразилась на лице Кира, что Литвинов это заметил и довольно хмыкнул.
— Понимаешь, знаю. Не такой ты дурак, Кирилл Шорохов. Ну всё, всё, не буравь меня своими глазами, напугал уж. Я тебе не девка, которая от твоих взглядов сомлеет. Ишь, какие ресницы отрастил, бабам на погибель.
Этот странный разговор про ресницы сбил Кира с толку. Что он несёт? Какие, к чёрту, ресницы? И внезапно Кир понял, нет, не понял, почувствовал. Литвинов с ним играет. Как тигр, поймавший косулю, но по какой-то причине, из любопытства да от скуки, решивший ни убивать её сразу, а немного позабавиться, посмотреть, как она будет трепыхаться в его лапах.
Быть косулей Кир не желал.
«Чёрта с два ты меня сожрёшь», — подумал он и дерзко вздёрнул упрямый подбородок.
— В общем иди. И никому ни слова. И да, никому, парень, это значит — никому. Ни родителям, ни дружкам твоим закадычным, ни девчонкам своим. Ни Нике. Особенно, Нике.
Ну вот и всё, тяжёлая лапа наотмашь ударила, выпустила когти и застыла.
— Как это… Нике? — оторопел Кир.
И тут же понял, что всё это время, где-то глубоко в душе, он ждал, что вот-вот в больницу прибежит Ника. Наверняка, Анна Константиновна её уже известила, и она, конечно же, тут же примчится сюда, к своему любимому папочке. Озарит своим присутствием это неуютное помещение, заиграют, засветятся вокруг её кудряшек солнечные зайчики. А потом, узнав всё, она подойдёт к нему, к Киру. Посмотрит на него своими пасмурными глазами, цвета февральского неба и скажет: «Спасибо тебе, Кир». И всё станет как прежде. Исчезнет в небытие этот лишний, ненужный Стёпка, как и не было его. И они снова будут вместе…
— Особенно Нике, — с нажимом повторил Литвинов.
— Но как же? Она что, будет думать, что её отца убили? — растерянно произнёс Кир. Сказанное Борисом Андреевичем никак не желало укладываться в голове.
Литвинов промолчал, внимательно наблюдая за Киром, считывая его реакцию. Кир подумал, что он видит всё, этот страшный человек, вальяжно развалившийся на стуле, этот хищник, свирепый тигр, только что прихлопнувший его одним ударом, даже не напрягшись. Прихлопнул играючи, между делом, словно ему просто надоело с ним забавляться. И в Кире зародилась злость — звонкая, яркая, отчаянная.
— Вы что? Вы всерьёз думаете, что я буду это скрывать от Ники? — Кир даже рот раскрыл от изумления. — Ну вы вообще… Не буду я! И ваши приказы дурацкие тоже… я вам не прислуга, понятно?
Кир выпалил это, глядя в смеющиеся глаза Литвинова, и от неприкрытого смеха в ненавистных зелёных глазах, его буквально подбросило.
— Павел Григорьевич! — Кир обернулся к Савельеву в отчаянной попытке найти поддержку хотя бы у него. — Скажите ему! Ника же ваша дочь!
Савельев, до этого молча наблюдавший за Киром, поймал его бешеный взгляд, выдержал, не дрогнув. И медленно, с трудом выговаривая слова, сказал:
— Ника не должна ничего знать. Выслушай… Бориса.
— Не буду я его слушать! Мне вообще на него плевать! — выкрикнул Кир. — Да он…
— Погоди, Кирилл Шорохов, не кричи. Тебе что только что сказали? Послушай Бориса. Вот и слушай меня, — Литвинов спрятал улыбку. — И головой думай. А геройствовать потом будешь.
Литвинов говорил спокойно, размеренно, словно гипнотизируя Кира, подчиняя его себе. И Кир не мог противостоять этой мощи и силе, этому напору, исходившему от Бориса Андреевича. Да и от Савельева тоже. Сейчас эти двое были вместе, Кир это уловил, они были словно единым целым, монолитом. То, что озвучивал Литвинов, было их общим решением.
Аргументы были железобетонными. Непрошибаемыми. Слушая, как Литвинов медленно, шаг за шагом обрисовывает ему, Киру, всю картину, объясняет, почему они должны молчать, разжёвывает каждый довод, терпеливо и очень уверенно, Кир ощущал, что его словно придавливает к полу тяжёлой каменной плитой. Он не мог ничего возразить, ничего противопоставить этой стройной и неумолимой логике. Литвинов был прав, чертовски прав. Ника не сможет скрывать это, выдаст себя и всех их с головой. И тогда случится страшное. Те могущественные силы, которые рискнули пойти на такое — на покушение на Главу Совета, раздавят и Нику, не задумываясь ни на секунду. Ей грозит опасность, и только неведение может её уберечь.
— Ну что, Кирилл Шорохов? Понял теперь? — закончил свою речь Литвинов и посмотрел в его глаза. Конечно же, Литвинов не сомневался в том, что Кир всё понял. И в том, что он сделает так, как они и хотят. Ничего не скажет Нике. Будет вместе с ними её палачом. Потому что нет другого выхода.
Кир кивнул.
— Вот и хорошо, герой, — удовлетворённо улыбнулся Литвинов, потянулся и встал со стула. Тигр закончил свои игры, косуля мертва.
— Ты не думай, что нам легко это делать, Кирилл, — подал голос Савельев. — Не держи нас за бездушных тварей. Мне тоже тяжело.
Кир не ответил. Он думал о Нике. Наверно, она уже заметила, что отец не вернулся, и немного о нём беспокоится. Пока ещё немного. К вечеру она начнёт паниковать. А может и раньше. Даже наверняка раньше — отсутствие Главы Совета не сможет оставаться долго незамеченным. Савельева будут искать. А значит Ника уже через несколько часов начнёт сходить с ума. А потом найдут того мёртвого хмыря на станции и охранников, тоже мёртвых. Кир мысленно застонал, представив себе то, на что они только что обрекли Нику. Его Нику.
— Ну всё, иди, Кирилл, — Литвинов закончил разговор. — И глупостей не делай. Помни, что её безопасность сейчас в твоих руках.
Кир послушно вышел. И с тех самых пор в его душе начался ад.
И теперь, слушая справедливые упрёки Веры, Кир снова вспоминал тот разговор недельной давности. И снова ощущал на себе тяжесть бетонной плиты аргументов Литвинова.
— Так ты придёшь или нет? — под Вериным бронебойным осуждающим взглядом Кирилл съёжился. — Мы уже на сегодня закончили, как раз собираемся все к Нике. Пойдём с нами?
— Я не пойду, — Кир спрятал глаза и упрямо повторил. — Я ей не нужен. У неё теперь есть этот, как его… Стёпка, — имя соперника он выплюнул, словно это было не имя, а мерзкий вонючий слизняк. — Пусть он её поддерживает. А у меня тут дел полно.
Он повернулся и быстро пошёл от Веры, чуть ли не побежал, понимая, каким скотом выглядит, но будучи не в силах ничего изменить.
— Ну и дурак же ты, Кирилл! Какой ты дурак!
Слова Веры ударили ему в спину. Он вздрогнул, но не обернулся, лишь ещё больше ускорил шаг.
Где-то с четверть часа Кир бесцельно бродил по коридорам, натыкаясь то на строителей, то на горы мусора. Даже умудрился поцапаться с бригадиром, ненавистным Петровичем, случайно попавшимся ему на пути.
Потом в голове немного прояснилось. И Кир стал размышлять, что делать дальше. Его рабочий день заканчивался. Наверное, уже пришла Катя — Анна Константиновна поставила их в разные смены, объяснив, что будет лучше, если в больнице всегда будет находится кто-то из посвящённых. Но Кир часто, отработав, оставался вместе с Катей. И Поляковым, который теперь всегда после своей учёбы и стажировки наверху прибегал сюда. Их, связанных общей тайной, неумолимо тянуло друг к другу. Только с ними, с Катей и Сашкой, Кир мог не притворяться, не нужно было прилагать постоянные усилия, чтобы не выдать себя ненароком неосторожным словом и поступком. И поэтому он каждый раз, передавая Кате дела, не спешил уходить. Хотя и чувствовал себя третьим лишним — наверняка им хотелось уединиться, побыть без него. Кир это видел, испытывал неловкость, но всё равно толкался рядом, мешая им, делая вид, что у него тоже есть какие-то дела. А потом, когда дальше тянуть было совсем уж невозможно, прощался и уходил к себе домой, где долго ворочался на кровати, только к утру забываясь в нервном, беспокойном полусне.
Вот и сейчас, вместо того, чтобы идти собираться домой, Кир решил проведать Катю. Она наверняка была у стариков — Катя всегда первым делом шла их проведать.
«Хорошо ещё к этим двоим в тайник идти не надо», — думал Кир, шагая длинными коридорами. В больнице это было едва ли не единственное место, которое он терпеть не мог. И понятно, почему.
Сейчас, вспоминая тот день, когда они с Сашкой нашли тайник, Кир удивлялся, как им вообще это удалось — в причудливых хитросплетениях коридоров он и сегодня нет-нет, да плутал. Прав был Сашка, сказавший ему тогда, что этажи организованы по-разному, потому что больница Анны Константиновны была тем ещё лабиринтом — один тайник, ловко спрятанный от посторонних глаз, чего стоил.
Места в этом тайнике было предостаточно. Анна Константиновна в заботе то ли о своём любимом Литвинове, то ли о своём любимом Савельеве — Кирилл не вдавался в подробности их сложных взаимоотношений — велела им с Сашкой расчистить соседнюю комнату и перенести туда нехитрые пожитки Бориса Андреевича. Хотя толку-то? Эти двое всё равно торчали всегда вместе, когда бы Кир туда не пришёл, постоянно вели какие-то умные разговоры, иногда даже не прекращая их, когда он заходил. Словно понимали, что Кир всё равно не сможет разобраться в их заумных речах. И ведь правы они были — он ровным счётом ничего не понимал. То они тёрли про какой-то реактор, знать бы ещё, что это за зверь такой, бросаясь фразами «замкнутый цикл», «обогащённый уран». То лениво перебирали незнакомые Киру фамилии. Редко, когда Литвинов пребывал в игривом настроении, он цеплял Кира, пытался затеять с ним разговор, пошутить. Но Кир подозревал, что Литвинов это делает не из симпатии и даже не от скуки — а именно для того, чтобы задеть Кира, выставить его дураком. А потому коротко огрызался, а то и просто молчал и спешил покинуть комнату. Он ненавидел их. Остро и безнадёжно, чётко зная, что ничего не сможет с ними поделать. Но его просто выводило из себя, что эти двое забились тут, в тёплое местечко и чего-то выжидают, просчитывают ходы в неведомой и непонятной Киру игре под названием «политика», в то время, как остальные — он, Сашка, Катя, Анна Константиновна, — рискуют собственной шкурой, покрывая их. А Ника там, наверху, одна, не находит места от горя и отчаяния. Когда Кир всё это представлял, на него накатывала волна гнева, который ему всё труднее удавалось держать в себе.
До Кати и стариков Кирилл так и не дошёл, был остановлен резким окриком Анны Константиновны.
— Кирилл!
Кир застыл, словно его поймали врасплох. Его смена заканчивалась через пятнадцать минут, что по мнению Кира означало, что он почти свободен. В глазах же Анны Константиновны у него было ещё
— Вот что, Кирилл. Вещи Павла Григорьевича.
— Какие ещё вещи? — не понял он.
— Такие вещи, — в словах Анны Константиновны отчётливо зазвенела злость, что было опасным знаком. — Одежда, бельё… если мне не изменяет память, а она мне не изменяет, Кирилл, я тебе в первый же день сказала запаковать всё в мешок…
— Я запаковал!
— И отнести на утилизацию. Тебе подробнее объяснить термин «утилизация»?
— Не надо, — буркнул он.
Вещи Павла Григорьевича он и правда никуда не отнёс, убрал в мешок, подумал, что сделает это позже. И благополучно забыл. Но чёрт, этот мешок стоит себе спокойненько в одной из комнатушек, кому он там мешает.
— Борис Андреевич говорит, что от мешка запах…
А-а-а, ну теперь понятно, кому мешает.
— Надо убрать, Кирилл.
— Да ничем он не пахнет, Анна Константиновна, — не удержался от возмущения Кир. — Запечатанный мешок, стоит себе. Я завтра уберу.
— Он пахнет, — Кирилл поёжился под её взглядом. — И ты уберёшь прямо сейчас.
Конечно, после таких слов побежишь хоть к чёрту в ад и всё сделаешь. Кир и побежал.
Мешок с одеждой Савельева стоял себе преспокойно в одной из тёмных комнат, куда Кирилл его и поставил. И ничем не пах. Вот вообще ничем. И чего этот эстет хренов там унюхал, да ещё и нажаловался на него — специально же, ежу понятно.
Кир наклонился. Ну может и есть лёгкий запах, подумаешь, ерунда какая. Он приподнял мешок и тут же выругался — тонкий чёрный пластик опасно натянулся и почти мгновенно порвался, Кир и сообразить ничего не успел. Мокрая и грязная одежда плюхнулась с чавкающим звуком на пол, в нос ударила резкая вонь, и Кир инстинктивно отпрянул.
— Чёрт! — он выскочил из комнатушки, заметался, быстро сообразил, что в соседнем помещении был запас таких же пластиковых мешков и ринулся туда.
…Собирать заплесневелую окровавленную одежду Савельева было противно, Кир морщился, но что поделаешь — надо. Может, и права Анна Константиновна, нужно было ещё в прошлый раз убрать. Не пришлось бы теперь… Кирилл с силой проталкивал мокрый и грязный ком одежды в мешок, и тут его пальцы нащупали что-то плоское и твёрдое. «Ну что там ещё?» — недовольно подумал он, пошарил рукой и извлёк откуда-то то ли из кармана, то ли просто из груды тряпья плоский пластиковый предмет. Магнитная карта-пропуск. Кир повертел её в руках. Точно. Пропуск на имя Павла Григорьевича Савельева. Прикольно. Оказывается, у него тоже есть. Кирилл сунул карту в карман куртки. «Потом отдам Анне Константиновне», — подумал машинально. Быстро запаковал Савельевские вещи в мешок и хотел уже было идти, но тут услышал знакомый раскатистый хохот, и его аж передёрнуло от возмущения.
«Ржёт, а я тут в дерьме колупайся», — Кир потуже завязал мешок и отставил в сторону. Ничего страшного не случится, если он завтра его унесёт на утилизацию. А сегодня с него хватит, его рабочий день закончился.
Кирилл поднялся и, засунув руки в карманы, зашагал прочь. Чуть тормознул у двери комнаты Савельева, чисто по инерции, хотел уже идти дальше, но замер как вкопанный, услышав свою фамилию.
— Ну ты, Паша, даёшь! Хотя я не удивлён, честно. Но пацан этот, Кирилл Шорохов, он же…
Эти двое говорили. И говорили они о нём.
Это было до ужаса странно — услышать, что о нём, именно о нём, говорят те, кто, казалось, особо его и не замечал. Ну то есть, когда нужно было заметить — объяснить ему терпеливым и слегка покровительственным тоном, как пятилетке, о чём можно говорить, а что следует держать в тайне, — тут, конечно, до него снисходили. А в остальных случаях, обращали не больше внимания, чем на предмет интерьера. И вот теперь, ну надо же.
Кир вжался спиной в стену и прислушался.
— …тебе, Боря, всё смешно, а вот скажи мне, а какого чёрта я вообще должен его одобрять, этого Шорохова, — голос Савельева звучал достаточно бодро и уверенно, Павел Григорьевич быстро шёл на поправку. — Во-первых, как ты понимаешь, меня никто не спрашивал. А во-вторых… ну что это за выбор, честное слово.
— Ну, Паш, я понимаю, когда дочь взрослеет — это всегда тяжело.
От ненавистного голоса Литвинова Кир инстинктивно поморщился, тот, как всегда, говорил насмешливо и медленно, смакуя каждое слово.
— Да ни черта ты не понимаешь, Боря. Откуда тебе это знать? Вот родишь свою дочь, тогда и поговорим. И потом… дело же не в том, взрослая Ника или нет, хотя какая она, к чёрту взрослая. Девчонка. А тут этот … гопник…
— А мне он кажется забавным. Этакий юный романтический герой из девичьих грёз, вечно рвущийся совершать подвиги.
— Вот именно. Вечно рвущийся и вечно влипающий чёрт знает во что. Знаю я таких людей — сначала делают, а только потом думают. Если вообще думают. Нет, Нику можно понять — история, как в романе, он её спас, практически. От тебя, Боря, между прочим, спас. Тут ни одно девичье сердце равнодушным не останется. Опять же мордашка смазливая, отваги полные штаны. Где уж тут устоять? Но дальше-то что?
— Разберутся, как-нибудь, чего ты переживаешь.
— Да ни черта они не разберутся. Поналомают на эмоциях дров, а потом всю жизнь будут расхлёбывать.
— Паш, ну чего сразу и поналомают? Ника у тебя девушка умная, не чета этому оболтусу… вытянет.
— Да почему она должна его вытягивать-то? Боря, они разные. Из разных миров, понимаешь?
— Эвона куда тебя занесло, — протянул Литвинов. — Из разных миров. Принцесса из надоблачного яруса и отщепенец из нижних теплиц. А тебе не кажется, Паша, что в тебе сейчас говорит твоя голубая кровь?
— Какая, к чертям собачим, голубая кровь?
— Ладно, ладно, не горячись. Просто я вспомнил, как матушка твоя, светлая ей память, о нас с Анной отзывалась. Как бишь это? А, точно. Сын официантки и садовничья дочка. Неподходящая компания для отпрыска благородного рода Андреевых.
— Да причём тут это? Я же не про происхождение или там про богатство. Ты же знаешь прекрасно, что плевать я на все эти условности хотел. Я, между прочим, и сам на семьдесят четвёртом жил, когда на станции работал, и рабочими людьми не гнушаюсь. А тут другое. Он ей не пара не потому, что родители у него бедные и с нижних этажей. Я видел его отца. Толковый мужик, в одном из цехов у Величко работает, там дураков не держат. А этот… драки, наркотики… Что у него общего может быть с моей дочерью? Я, когда всё это у них началось, грешным делом, его документы посмотрел. Он же в теплицы попал не потому, что из неподходящей семьи родом. У него оценки по всем предметам — без слёз не взглянешь. Он и книжек, небось, не читает. Да и не старается особо. Отправили после интерната в теплицы, он там и застрял. И так бы там и сидел, если бы не Ника. И не Анна, конечно.
— Ну, Анна же не зря его в себе взяла. Значит, разглядела потенциал. Не совсем, может, он безнадежен.
— Борь, ты что, Анну не знаешь? Для неё помогать сирым и убогим — норма жизни, она без этого не может. Увидела, что Нике он небезразличен, вот и пристроила этого оболтуса к себе. А сам он так бы и копался в грядках с помидорами всю жизнь… Борь, понимаешь, они не ровня именно поэтому. У него цели нет, мечты. Ну и мозгов, конечно, тоже нет, — Павел Григорьевич вздохнул.
— Строг ты, Паша, даже чересчур. Ума там, конечно, небогато, но ведь Ника-то не просто так его выбрала. И потом, противоположности притягиваются.
— Это в физике они притягиваются. Отрицательные заряды к положительным. А в жизни я, Боря, в мезальянсы не верю. Насмотрелся в своё время на эти мезальянсы. На родителей своих, которые вот так же, притянулись на эмоциях и по дури, а потом всю жизнь страдали. И я вместе с ними. Так что, как хочешь, а Шорохова я не одобряю. Да и Ника уже, кажется, поумнела, слава богу.
— Да? Дала парню от ворот поворот? Жаль пацана. Новый-то хоть тебя устраивает? Он из нашего мира, как ты выразился? Или никто не достоин твоей принцессы?
— С новым, вроде бы, получше. Хотя и тут без сюрпризов не обошлось. Знаешь, чьим он оказался сыном?
— Даже боюсь предположить, — хмыкнул Литвинов.
— Сыном Мельникова! Приёмным, правда, но это мне уж точно без разницы.
Литвинов расхохотался.
— Ох, Ника! Ну даёт!
— Что ты ржёшь? Весело тебе? — Савельев, обычно такой выдержанный, говорил всё больше и больше распаляясь. — А мне вот ни хрена не до смеха. Я вообще поначалу, когда понял, с кем Ника встречается, даже решил, что неспроста всё это. И Мельников таким способом…
— Да нет, Паш, это уже паранойя чистой воды.
— Паранойя, говоришь? А то, что мы тут с тобой, как звери в клетке вынуждены сидеть, это тоже паранойя? Стреляли в меня тоже не взаправду?
— Ну всё, будет тебе, Паша. Разошёлся. Совпадение, безусловно, очень странное. Но, знаешь, я скорее поверю в то, что за всем этим стоит твой застенчивый рохля-кузен Ставицкий, чем допущу, что Мельников подсунул Нике своего сынка, чтобы шпионить за тобой. Хотя, конечно, совсем со счетов это сбрасывать не стоит.
Далее разговор свернул на другую тему. Снова пошли незнакомые Киру фамилии. «Борь, ну ты же понимаешь, что мы ходим по кругу и ни черта не продвигаемся!», снова Совет, коалиции, грязные политические интриги. Кир медленно отошёл от двери и побрёл по коридору. В висках стучала кровь, в голове одна за одной всплывали подслушанные обрывки фраз «гопник», «забавный», «нет цели, нет мечты и мозгов». Это всё было о нем, о Кире. И совсем уж запредельное «отщепенец из нижних теплиц», почему-то особенно его задевшее.
Несколько раз во время этого унизительного для него разговора Кир задыхался от негодования и порывался ворваться туда, к ним, чтобы посмотреть на их вытянутые рожи, врезать по зубам этому вальяжному барину Литвинову. Конечно, ему бы ответили — наблюдая все эти дни за Литвиновым, Кир хорошо усвоил, что этот человек не принадлежит к тем, кто после удара по левой щеке подставляет правую, напротив, Борис Андреевич из тех, кто бьёт первым, — но попытаться всё же стоило. Остановило Кира от этой глупости лишь то, что он вдруг понял, что именно эта его реакция и была бы подтверждением того, что они правы. И что Кир и есть тот самый гопник, отщепенец с нижних этажей, без мозгов, который сначала делает, а потом думает.
От обиды на глаза навернулись слёзы, и Кир раздражённо усилием воли загнал их обратно. Ещё не хватало реветь, как девчонка, из-за этих двух уродов. Не дождутся. Особенно задело Кира то, что говорил о нём в основном Савельев, а Литвинов, этот гад, даже, кажется, его защищал. Хотя он так и не понял, защищал ли, или просто издевался в своей привычной насмешливой манере. Но Савельев, отец Ники. Как он мог? Книжек он, Кир, видите ли, не читал. А ведь он как раз читал, много читал в последнее время. Всё хотел дотянуться до Ники, соответствовать. А им всем плевать. Да Савельев толком и не поговорил с ним ни разу. Когда он ещё встречался с Никой и часто бывал у неё, Павел Григорьевич скользил по нему усталым взглядом, чуть снисходительным и слегка удивлённым, словно никак не мог взять в толк, что его девочка нашла в нём, в Кирилле Шорохове. Отщепенце из нижних теплиц.
Да ему, всесильному Савельеву, плевать было на Кира. Документы он его посмотрел, какая честь. Сам Глава Совета снизошёл. Оценки его не глянулись. Разве он пытался понять его, хоть раз? Нет, посмотрел на оценки и тут же решил, что он, Кир, не пара его дочери. А ведь Кир это знал, чувствовал, что не пара. Что не стоит даже начинать. И ведь прав он был. Тысячу раз прав. И мама тоже тогда говорила отцу про то, что он не ровня Нике. Послушаться бы, но нет. Размечтался, наивный придурок! Поверил в сказку, кретин!
А ведь это именно Савельев, сам, собственной персоной, заявился тогда к нему, к Киру, утопающему в сомнениях, и пригласил к себе. И тогда Кир решил, что Савельев, наверное, когда-нибудь сможет его принять.
Ага, как же. Держи карман шире! Просто его любимая дочь переживала, вот Савельев и решил доставить дочурке пропажу, чтоб она не плакала. Как игрушку из магазина. А он и был той игрушкой. Дешёвой игрушкой, которую по прихоти ребёнка, покупают только для того, чтобы он не плакал. А когда игрушка надоедает — задвигают в дальний ящик и забывают. А потом и вовсе выкидывают. И как только он, Кир, мог подумать, что он станет там своим? Он? Двоечник, гопник, отщепенец из низов.
Кир зло сплюнул. Вот же привязалось теперь это. «Отщепенец». И ещё почему-то в голове то и дело всплывало странное словечко «мезальянс», словно вырванное из допотопного слезливого романа. Кир не встречал раньше этого слова, но по смыслу всё было понятно. Да даже если бы и не было, нетрудно догадаться — слово было противным, скользким, шипящим, словно змея. Это у них с Никой — мезальянс. Кир скривился, примеривая это мерзкое слово к их отношениям.
Обида немного схлынула и уступила место злости. Да как они смеют? Кто они вообще такие, чтобы вот так, снисходительно, свысока, обсуждать его, Кирилла Шорохова, решать, достоин он или нет. Выворачивать его наизнанку, оценивать. Кто они такие, вашу мать? Да где вообще был бы сейчас тот же Савельев, если бы не он, отщепенец из нижних теплиц? Кормил бы крабов на дне? Валялся на вонючей платформе и гнил среди крыс? И теперь вот сквозь зубы — «не из нашего мира».
А он-то, Кирилл, думал, что мир у них общий. Башня, она же одна, на всех. Но у Савельева был другой мир. В который входил он, Литвинов, Анна Константиновна, Ника, Марк, братья Фоменко, даже Сашка Поляков и тот был больше свой для них. Ну и, конечно же, Стёпа. Сын Мельникова.
Кирилл помнил этого Мельникова. Видел много раз тут, у Анны Константиновны, и ещё потом, в квартире Ледовских, после смерти генерала. Хлыщ такой слащавый. Одетый как на праздник. Высокомерный. «Аристократ» — всплыло ещё одно словечко из допотопной книжки. Все они там свои, аристократы чёртовы, а такие как он, отщепенцы, если и появляются в том мире, то ненадолго. Чтобы выполнить какую-то одну миссию, а потом снова раствориться внизу, в грязи. Потому что мезальянс. Потому что такие, как Кирилл Шорохов, никогда не смогут быть на равных с такими, как Ника Савельева или Стёпка Васнецов.
При мысли о Стёпке стало совсем уж тошно. Вот уж кто, по мнению Савельева, подходящий ухажер для Ники, не чета ему, гопнику неумытому. И происхождение не подкачало. Папаша тоже в Совете, свой. А эти интриги — Киру они были малопонятны, а потому неинтересны. Да все они, по большому счёту, одним миром мазаны. В этом своём Совете. Как пауки в банке. И Кир совсем не расстроится, если они там сожрут друг друга. Уже вот жрут. Только и думают, как бы местечко потеплее урвать и спихнуть того, кто устроился получше. Сначала Савельев спихнул Литвинова. Теперь вот уже самого Савельева чуть в преисподнюю не отправили. И гляди-ка, старые обиды забыты, сидят там вместе, как будто не было той грязной истории больше месяца назад, как будто один не собирался похитить у другого дочь, а второй не подписал смертный приговор. Сидят такие, дружбаны хреновы, и вместе решают, кого теперь надо грызть, следующим. Фамилии перебирают, примериваются. А как доберутся до власти, так снова между собой начнут собачиться. Рвать друг у друга куски послаще да пожирней.
Туда им всем и дорога! И если бы не Ника, Кир бы и пальцем не пошевелил, пусть хоть глотки друг другу перегрызут. Правильно говорится, свои собаки дерутся, чужая не лезь. Все они там свои. И плевать они хотели на чужих. Чужих можно использовать в своих целях, забавляться с ними, если придёт такая охота. Но потом — извини, подвинься. Добро пожаловать обратно, к своим помидорам в теплице. А мы тут уж сами разберёмся между собой. Это — наша игра и наша песочница. И даже сын врага, если он из своих, лучше, чем чужой.
Внезапно Кир остановился. Что там они говорили про Мельникова и Стёпку? Что Мельников подсунул своего сына Нике, чтобы шпионить за Савельевым? Так, кажется? Но ведь тогда… получается, что Васнецов предатель? Что он трётся рядом с Никой, потому что так ему велел отец? Помогает тому пробиться наверх, свалить Савельева, а потом…
Кир даже издал тихий вскрик, настолько чудовищной ему показалась эта мысль. Что, если за покушением на Савельева стоит именно Мельников? Если та «шишка сверху», как выразился Лёха, которая заплатила Татарину с Костылем — это именно этот хлыщ, чёртов аристократ. Высокомерный и заносчивый Стёпкин отчим. Почему нет? Да и Литвинов так сказал. «Не стоит скидывать со счётов». Но тогда получается, что Ника, его Ника, в опасности.
С чего они, Савельев с Литвиновым, умники хреновы, вообще решили, что Нике сейчас ничто не грозит? Откуда такая уверенность? Сидят там, как крысы в норе, и только шушукаются о чём-то непонятном. Думают они, рассчитывают, стратеги долбаные. А в это время наверху сидит тот, кто нанял Татарина с Костылем и подбирается к Нике своими мерзкими щупальцами. Через Стёпку подбирается…
Ну уж нет! Пусть у него, у Кира, «небогато с мозгами», пусть он «отщепенец из теплиц». Пусть! Вот только именно он, Кир, спас Савельева. Потому что тут не сидеть и не переливать из пустое в порожнее надо, вычисляя врагов и рассчитывая удары. Да если бы он, Кир, вычислял да рассчитывал, сам Савельев был бы уже мёртв. Тут надо действовать! И, кажется, Кир понял, как.
Чёрт, это же так просто! Как ему раньше в голову не пришло? Почему он дал себя задурить всякими умными словечками, поддался Литвинову, заворожённый его красноречием, подавленный авторитетом. У них там свои игры, а он, Кир, из простых, он по их правилам играть не будет. Он просто сейчас пойдёт к Нике и всё ей расскажет. Все! И про покушение это, и про то, что её отец жив. Но главное — про Стёпку. А если повезёт, и Васнецов будет там, с ней, то он сразу и врежет ему, по наглой, самоуверенной роже.
Представив, как его кулак с размаха бьёт по красивому и самодовольному Стёпкиному лицу, Кир аж зажмурился от удовольствия. Давно надо было так сделать, а не бродить неприкаянной тенью по больнице, изнывая от бессилия. Нет уж, хватит. Больше им его не заболтать, этим хреновым аристократам, долбанным вершителям судеб, повелителям с надоблачного яруса. Тупой он для них? Происхождением не вышел? Вот и хорошо, вот и ладно. Играйте в свои игры — бога ради, а он, Кир сделает по-своему, по-простому.
Киру сразу же стало легко, весело, он даже улыбнулся. И почти бегом побежал искать Катю, точнее, не Катю, а Сашку, который наверняка ошивается рядом с ней. Без Сашки, без его пропуска, ему наверх, к Нике, не попасть.
Кир уже принял решение, и ему даже дышаться стало легче, словно удалось сбросить гнетущую железобетонную плиту, которой подавил его Литвинов. Всё очень просто. Подняться в квартиру Ники, всё ей рассказать, набить морду Васнецову — и все дела! А потом он приведет её сюда. Представив, как перекосит лица у Савельева и Литвинова, когда они вдвоём с Никой войдут в их вонючее убежище, Кир даже расхохотался, кажется, напугав каких-то рабочих, попавшихся ему по пути.
Как он и предполагал, Катя была у стариков, стояла, измеряла давление Иосифу Давыдовичу, что-то тихо ему рассказывая. Сашка тоже, конечно же, был здесь. Топтался рядом, не сводя с девушки глаз.
— Привет! — Кир не настроен был на долгие разговоры. Он схватил Сашку за локоть и оттащил его в коридор, подальше от Кати. — Можешь провести меня наверх?
— Могу, конечно, — Сашка удивлённо посмотрел на Кира. — Что-то случилось?
— Ничего не случилось. Наверх мне надо просто.
— Ну хорошо, надо так надо, — Сашка пожал плечами. — Сейчас, только Катю предупрежу.
Сашка подошёл к девушке, быстро что-то сказал, та понимающе улыбнулась, и вернулся к Киру. Тот изнывал, топтался на месте, и едва Сашка подошёл, почти силой поволок того к ближайшему лифту, подталкивая и торопя.
— Да куда ты бежишь? — они добрались до лифта и остановились, поджидая кабинку. — Ты можешь объяснить, что тебе так срочно понадобилось наверху? А… понимаю, у тебя поручение от… — Сашка замялся и понизил голос, покосившись на стоящих рядом людей — у рабочих из ремонтной бригады тоже закончилась смена, и они, весело перекидываясь крепкими шуточками, заполонили всю площадку возле лифта. — От них, да? Они попросили тебя что-то сделать?
— Вот ещё! Что я, собачка у них на побегушках? Делать мне нечего, как с поручениями бегать, — вскинулся Кир, презрительно прищурившись.
— Почему сразу собачка? — удивился Сашка.
— Потому. Они мне не начальники, чтобы я их прихоти исполнял. И вообще, плевал я на них.
Сашка как-то странно посмотрел на Кира, но дальше развивать эту тему не стал. Спросил только:
— Тебе надолго туда? Мне подождать? Обратно ты как выйдешь?
— Не надо, разберусь потом как-нибудь, — так далеко Кир не заглядывал.
Они замолчали. Кир нервно бросал взгляды то на стоявших рядом с лифтом рабочих, то на табло часов, поблескивающих цифрами над дверями лифта. Ему казалось, что часы словно уснули, отсчитывая свои секунды и минуты, и чем дольше он стоит здесь на этой площадке, тем хуже наверху Нике.
— А куда ты идешь? — Сашка явно чувствовал, что с Киром что-то не то, не мог понять и с тревогой вглядывался в лицо друга.
— Не твоё дело!
Кир ответил грубо, по привычке, но тут же понял, что перегнул. Это на того, старого Сашку можно было так прикрикнуть. И он бы не ответил, сжался бы весь и подчинился ему. Но после того покушения что-то в Сашке поменялось, Кир это чувствовал. И этот новый Сашка уже не был таким безвольным и покладистым.
— Ну тогда и добирайся наверх сам, без меня, раз так, — твёрдо заявил Сашка и отвернулся, собираясь уйти.
Кир его удержал.
— Да погоди ты! Сань, я к Нике иду. Мне очень надо.
— К Нике? — Сашка изучающе посмотрел на Кира. — А зачем тебе к Нике?
— Какая разница? Ну помириться я с ней хочу, — неуклюже соврал Кир, так, что Сашка это тут же заметил.
— Слушай, не темни, — Сашка сдвинул брови. — Или ты всё выкладываешь, как есть, или я ухожу.
— Ну хорошо, — сдался Кир, оглянулся, оттащил Сашку подальше от людей, в угол и торопливо заговорил. — Всё, Сань, край! Не могу я так больше. Понимаешь? Не могу. Нельзя так с ней было поступать. Я пойду и всё ей расскажу. И про отца и про… всё!
— Ты что? Спятил? — Сашка даже слегка покраснел. — С ума сошёл? Нельзя ей ничего говорить.
— Это почему? Потому что эти двое так решили? Засели у себя в норе, окопались и только и делают, что разговоры разговаривают. И радуются себе. Типа, нагнули нас.
При этих словах Сашка ещё больше покраснел.
— При чём тут это? Просто они правы. Мы сто раз это обсуждали. Наверху Ника в безопасности. С ней всегда кто-то рядом. Я слышал, ребята постоянно к ней ходят, и Марк, и Лёнька с Митей, а Вера и вовсе, кажется, к ней переехала… И потом Литвинов и тебе, и мне популярно объяснил, на пальцах. Пока все думают, что её отец погиб, Нике ничто не грозит.
— Да плевать мне на то, что там объяснил Литвинов, — Кир невольно повысил голос, но Сашка шикнул на него и оттащил ещё дальше от лифтов, в самый дальний угол. — Плевать, понимаешь? Они тут, а она — там, наверху. И убийца тоже там. И, может быть, даже ближе к ней, чем мы предполагаем. Чем они думают, умники чертовы, аристократы хреновы!
— Почему аристократы? — удивился Сашка.
— А-а-а, неважно! — отмахнулся Кир. — Просто, ты как хочешь, а я больше не буду сидеть сложа руки и ничего не делать.
— Да постой-ты! Пойдём, успокоимся, поговорим…
— Хватит. Наговорились. Я вообще по горло сыт всеми этими разговорами. В общем так, — Кир сплюнул и посмотрел на Сашку с отчаянной решимостью. — Или ты идёшь сейчас со мной и помогаешь мне пройти к Нике, или я… я всё равно до неё доберусь! И без тебя как-нибудь справлюсь.
Кир упрямо расправил плечи. В этот момент люди, стоящие на площадке, вздрогнули, зашевелились, двери лифта со скрежетом распахнулись. Кир схватил Сашку за плечо и потянул к кабинке.
— Так пойдёшь или нет? Или я сам? Сиди тут с этими…
— Ладно, — Сашка нехотя подчинился.
Они просочились в кабинку, забились в самый дальний угол.
— Всё равно, Кир, так нельзя, — шептал Сашка, не теряя надежды отговорить друга от опрометчивого, по его мнению, шага. — Ну, нельзя так. Ты же её под удар ставишь. Да и всех нас тоже.
— За свою шкуру боишься? — презрительно скривился Кир.
— Нет, Кирилл, не за свою, — неожиданно твёрдо произнёс Сашка.
— А за чью? Не за мою же? Или ты всё ещё из-за Ники…
— Дурак ты, Шорохов, — Сашка устало пожал плечами. — Редкий дурак. Мы же все повязаны, понимаешь? И ты, и я, и эти… двое там, и Анна Константиновна, и… Катя.
Сашка замолчал, отвернувшись, и Кир понял. Ну, конечно же. Катя…
Остаток пути они проделали молча. Сначала в кабине лифта, потом пройдя КПП, углубившись в коридор, ведущий к квартире Савельева.
— Сань, ты можешь идти обратно, к Кате. Спасибо тебе. Дальше я сам, — наконец проговорил Кир.
— Да, конечно, сам он, — Сашка хмурился, о чём-то сосредоточенно размышляя. — Нет уж, вместе в это влезли, вместе и будем расхлебывать. И всё-таки, Кир, подумай. Ты представляешь, что сейчас начнётся? Ты хоть не при всех это на неё вываливай… И не так в лоб…
— Да что же вы меня все за идиота держите? — возмутился Кир, со стыдом понимая, что Сашка-то прав, и Кир даже не сообразил, что сейчас там у Ники сидят все. А он даже не успел решить, как он поведёт разговор — в его мыслях было всё просто — он входит, даёт в морду Стёпке, берёт Нику за руку и ведёт к отцу. О том, что там толпа народу, Кир просто не подумал.
Они остановились перед дверью.
— Короче, Сань… Ты молчи, просто стой и не отсвечивай. Я сам, — Кир занёс руку, чтобы постучать, и в нерешительности замер. А что, если прав не он, а Сашка? И эти двое, Савельев с Литвиновым? Что, если он сейчас действительно в запале совершит что-то непоправимое? Что-то такое, о чём будет потом сильно жалеть? Имеет ли он право ставить их всех под удар? Может, им, этим поднаторевшим в интригах политиканам виднее?
— Ты точно решил? — Сашка как будто уловил сомнения, одолевшие Кира.
— Точно.
Кир быстро, словно боясь передумать, постучал.
Несколько мгновений за дверью было тихо, потом раздались шаги… её шаги. Ещё секунда, и он оказался с ней лицом к лицу. И тут же понял, что совсем к этому не готов.
Перед ним стояла его Ника. Точно такая, какой он её представлял всю эту бесконечную чёртову неделю. С лёгкими тенями под глазами, слегка осунувшуюся, с поникшими рыжими кудряшками. Усталую. Потухшую. Но всё равно, свою, родную, знакомую до каждой маленькой веснушки. Даже сейчас от неё шёл свет, не такой радостный и яркий, как до всех этих событий, но всё ещё достаточно сильный, чтобы озарить его мир.
— Хорошо, что ты пришёл, — вдруг сказала она. Сказала очень просто, словно всё это время только и делала, что ждала именно его. Во всяком случае, Кир так подумал.
А ещё он подумал, что нужен ей. Про то, что то же самое говорила утром Вера, он, конечно, не вспомнил. Но это было неважно.
— Пойдёмте, — Ника только сейчас заметила Сашку, робко выглядывающего из-за его плеча, и кивнула ему. Тот торопливо пробормотал слова приветствия, и они оба устремились вслед за Никой.
Проходя по широкому коридору Савельевской квартиры, где всё ещё незримо чувствовалось присутствие самого Савельева, навстречу доносившимся из дальней комнаты голосам, Кир понимал, что с каждым шагом его решимость рассказать ей о том, что её отец жив, тает всё больше и больше, а когда они вошли в светлую, залитую солнцем гостиную — маленькую или голубую гостиную, так, кажется, она называлась, — и наткнулись на всю компанию, разом замолкнувшую при их появлении, Кир совершенно растерялся.
«Потом как-нибудь ей скажу, — подумал он, но уже без прежней уверенности. — Потом, в другой раз…»
Казалось, все вокруг задались целью не оставлять её одну. Ни на минуту. Ни на секунду. Никогда ещё в своей жизни Ника не была так окружена людьми, как в эти дни. И в раннем детстве, когда к ней была приставлена няня, и в школьном интернате, который кишел детьми, и в больнице у Анны — даже тогда в её жизни случались моменты одиночества. А сейчас ей в этом отказали. С ней теперь всегда кто-то был. Вера, Марк, Стёпка, близнецы Фоменко, знакомые, учителя, папины коллеги, какие-то посторонние люди, которых она едва знала. И все пытались её утешить, что-то сказать, сочувственно помолчать, не понимая, что ничего этого ей не нужно — ни их слов, ни их молчания. Она хотела только одного, чтобы её наконец-то оставили в покое. Но, увы, все вокруг думали иначе и как сговорились.
Но даже не это выводило Нику из себя. Сочувственные взгляды и настойчивое, упорное желание постоянно быть с ней рядом она бы ещё как-то выдержала. Хуже было другое. Все непременно считали своим долгом уговорить Нику пожить какое-то время у них.
Первым заявился Мельников, как всегда безупречно и с иголочки одетый, и, выдав положенные слова, предложил на время переехать к ним. Сказал, что они уже подготовили для неё комнату, где её никто не будет тревожить. В глазах Стёпки, выглядывающего из-за плеча отца, Ника уловила отчаянную мольбу, но лишь отрицательно покачала головой. Приходил дядя Серёжа, папин двоюродный брат, он нечасто у них бывал, но Нике всегда нравился. Сергей Анатольевич Ставицкий очень волновался, снимал и снова надевал очки, близоруко щурился, отчего казался едва ли не несчастнее, чем сама Ника. Примерно на третий день в квартиру вихрем влетела маленькая и решительная женщина. Ника сперва не сообразила, кто она такая, и лишь потом поняла, что это Александра Валерьевна, жена Руфимова, которого отец безмерно любил и уважал. Женщина сразу взяла быка за рога, и Нике стоило большого труда убедить её, что она никуда не поедет. Приходил Величко. Константин Георгиевич был хмур и неприветлив. Уговаривать Нику не стал, но сказал, чтобы она имела в виду, что они с женой её обязательно примут у себя. Но настойчивей всех была, конечно, Вера.
Подруга не признавала никаких отговорок. Она насела на Нику так, что хотелось взвыть. Подключила тяжёлую артиллерию, в лице своей мамы, Юлии Алексеевны, и, скорее всего, Нике пришлось бы уступить, если бы не Анна.
Анна появилась внезапно. Быстро расставила всё по местам, со всеми переговорила, убедила Веру на время переселиться к Нике, а не наоборот, и, провернув всё это, также быстро исчезла, даже толком ни о чём не поговорив с Никой. Это выглядело странно, но у Ники не было сил, чтоб думать ещё и над этим. Главное, благодаря Анне она осталась у себя, в квартире, где они жили с папой.
Никто, даже близкие друзья, не понимали, насколько это было для неё важно. Прошло уже больше недели, и все вокруг приняли смерть Павла Григорьевича Савельева как само собой разумеющееся. Четыре трупа, обнаруженные на месте преступления, не оставляли надежды, что её отцу удалось как-то уцелеть. Это противоречило и логике, и здравому смыслу. И, тем не менее, в самом дальнем уголке души тлела надежда, что отец вернётся. Придёт однажды домой, обнимет, шутливо чего-нибудь скажет, прищурив глаза с рвущимися на волю смешинками, или просто улыбнётся, а на вопрос: «Где ты был?» ответит устало и немного рассеянно: «Да где я только не был, рыжик». И, представляя это, прокручивая в уме воображаемую сцену, Ника больше всего на свете боялась, что, когда отец вернётся, её не окажется дома.
Она никому про это не говорила, как не говорила и про то чувство вины, что давило на плечи, лежало на душе тяжёлым и неподъёмным грузом.
В тот вечер, когда отец ушёл после непонятного телефонного звонка, Ника не придала этому особого значения. Мало ли в её жизни было вечеров, когда он вот так уходил — да не сосчитать. Только он всегда возвращался. Всегда. Но не в этот раз. И хуже всего было то, что она, Ника, увлечённая своими чувствами и переживаниями, даже не заметила его отсутствия.
Ника помнила, как они со Стёпкой провожали Кира и Сашку, и как Кир, этот придурок, шёл, засунув руки в карманы, с таким невозмутимым и равнодушным видом, что его хотелось пристукнуть, но вместо этого она взяла Стёпку за руку, чтобы Кир тоже видел, что ей все равно. А потом они с остальными что-то обсуждали, Вера поругалась с Марком и тут же помирилась, а когда все ушли, они со Стёпкой ещё долго целовались на диване, пока Ника его не вытурила и не отправилась спать.
То есть, в то время как внизу, на Северной станции происходило страшное, она разговаривала, смеялась, целовалась, и нигде ничего у неё не ёкнуло, не отозвалось. Она даже утром не поняла, что отец не ночевал дома, спокойно собралась, отправилась на учёбу, и когда её прямо с лекции позвали в учебную часть, пошла туда, ни о чём не догадываясь, не замечая сочувственные взгляды, которые на неё бросали те, кто каким-то образом был уже в курсе. И вот этого-то Ника никак и не могла простить себе, потому что по всему выходило, что она плохая дочь, и будь она менее эгоистичной, всё бы было по-другому. Конечно, умом Ника понимала, что по-другому бы не было, но ум в её горе был плохим советчиком, и она упорно продолжала корить и изводить себя за холодность и бесчувствие, добровольно запершись в четырёх стенах и с детским упрямством повторяя: «Когда папа вернётся, я должна быть дома».
Она бездумно слонялась по комнатам, присаживалась на диван и тут же вскакивала, боясь задремать и пропустить его приход, ходила по отцовскому кабинету, иногда застывая от какой-то промелькнувшей в голове мысли, прислонялась разгорячённым лбом к холодному стеклу книжного шкафа, где вперемешку стояли книги так любимых им русских классиков и инженерно-технические справочники, в сотый раз поправляла бумаги на его столе. Она срывалась на горничной, которая продолжала приходить по утрам, за то, что та опять что-то переставила. Горничная оправдывалась, и от этих оправданий Ника злилась ещё больше и после её ухода часами чего-то поправляла, передвигала, иногда с ужасом понимая, что она уже не помнит, как и где что лежало. Почему-то ей казалось это важным — непременно сохранить всё так, как было в тот последний вечер. Какое-то глупое суеверие, не дающее покоя: пока все вещи лежат на своих местах — отец жив.
Иногда она ловила на себе испуганные взгляды друзей. Вера, в те часы, когда была у неё, а не на учёбе или в больнице у Анны, ходила за Никой по пятам, пытаясь поговорить и в чём-то убедить. Ника её не слушала. Верин голос журчал где-то рядом и совсем не трогал.
Вера уходила, и её сменял кто-то другой. Марк, безуспешно пытающийся её рассмешить, молчаливый Митя, Лёнька, задумчиво переставляющий фигурки на шахматной доске. В эти минуты Ника застывала рядом с Лёнькой, не сводя глаз с чёрно-белого поля. Её друзьям казалось, что это её успокаивало. На самом деле Ника просто упорно следила за передвижением чёрных фигурок (папа всегда играл чёрными), чтобы после Лёнькиного ухода вернуть всё на место.
Но хуже и тяжелее всего было, когда приходилось оставаться наедине со Стёпкой. Васнецов уж точно был ни в чём не виноват, но каждый раз, когда он пытался обнять Нику или коснуться губами щеки, она инстинктивно отстранялась, вспоминая долгие и сладкие поцелуи на диване в тот злополучный вечер. Стёпка не мог не видеть эту перемену, но умудрялся оставаться терпеливым и нежным. Иногда в его глазах проскальзывало непонимание и лёгкая обида, и Ника, устыдившись своего поведения, сдавалась его ласкам и горячим словам, а потом, когда он наконец уходил, чувствовала усталость и тошноту, сладкой волной подкатывающую к горлу.
Она очень сильно от них устала. Ото всех. От их постоянного присутствия. От неуклюжих попыток её растормошить. И ни она, ни они не понимали (она — потому что была сильно придавлена горем, они — потому что очень любили её), что одиночество — это как раз то, что ей сейчас нужно. Чтобы она наконец-то выплакалась.
При них она этого сделать не могла. Её глаза оставались сухими. А тот единственный, с кем она умела не сдерживать слёзы, был не с ней, и когда наконец появился, сердитый, раскрасневшийся, она просто сказала, глядя в его тёмные, слегка влажные глаза, с длинными как у девочки, чуть подрагивающими ресницами:
— Хорошо, что ты пришёл.
Она шла впереди, ощущая затылком тяжёлое, сбивчивое дыханье Кира. Рядом с Киром семенил Сашка Поляков. Ника, открыв им дверь, заметила его не сразу. Взгляд упёрся в Кирилла, в его взволнованное лицо, в тёплые карие глаза, и одновременно пришло что-то похожее на облегчение. Все эти дни Ника, сама того не осознавая, была напряжена, натянута как струна, и это ощущение натянутости не только не ослабевало, но становилось всё сильней, словно кто-то тянул и тянул её душу в разные стороны, пытаясь наконец разорвать, и это почти удалось, не появись на пороге Кир.
Ника чувствовала, как напряжение постепенно спадает, и, хотя горе никуда не делось, дышать стало легче.
Из маленькой гостиной доносились голоса. Что-то громко доказывал Марк, его то и дело перебивала Вера и Стёпка, но, когда они втроём, Ника и Кир с Сашкой, появились на пороге, все как по команде смолкли, повернув в их сторону головы.
— О, Кир, привет! — Марк первым поднялся, шагнул к Киру, радостно улыбаясь и протягивая руку. — Здорово, что ты пришёл!
— Мог бы и раньше, конечно, — на Верином лице тоже появилась улыбка, но тут же погасла. Её глаза презрительно сощурились. Она заметила Сашку.
Кир поздоровался с Марком и Верой, потом подошёл к близнецам, обменялся рукопожатием и с ними. Васнецова, небрежно развалившегося на диване, он проигнорировал. Прошагал мимо и с независимым и даже вызывающим видом встал в стороне, засунув по привычке руки в карманы. Этот жест выдавал его с головой — Кир нервничал и чувствовал себя не в своей тарелке.
Сашка, потоптавшись немного на пороге, занял место рядом с Кириллом.
— А вы теперь, я смотрю, всегда парой ходите, — раздался насмешливый голос Стёпки.
Васнецов поднялся с дивана, небрежной походкой пересёк комнату и пристроился на подлокотник кресла, в которое опустилась Ника. По-хозяйски положил руку ей на плечо, и Ника с досадой и раздражением подумала, что сделано это вовсе не для того, чтобы поддержать её или быть к ней ближе. Это было рассчитано на Кира. «Она теперь моя. Держись от неё подальше», — заявлял Киру Стёпка. Кир послание считал правильно и развязно ухмыльнулся.
— А тебя чего-то напрягает?
— Не люблю стукачей и шпионов.
— Не вижу тут таких. Если ты только не намекаешь на себя.
Стёпка, обычно сдержанный, вспыхнул и чуть приподнялся. Его пальцы больно сжали Никино плечо, выводя её из состояния оцепенения. До этого она следила за их перепалкой молча и довольно равнодушно.
— Хватит! — она чуть повысила голос. Сняла руку Стёпки со своего плеча и тихо повторила. — Хватит уже. Проехали.
— Мы вообще-то тут важное дело обсуждаем, — Васнецов никак не желал сдаваться. — Придётся тогда отложить до другого раза. Да, Вер?
Стёпка прибёг к помощи Веры, своей союзницы в этом вопросе, и та мигом его поддержала:
— Увы, придётся. Лишние уши нам сейчас совсем не в тему. Пойдут свои доносы строчить.
До прихода Кира с Сашкой они обсуждали какой-то дневник, вернее, его пропажу. Если честно, Ника почти не слушала, о чём они говорили. Когда во время их ежевечерних сходок спонтанно возникала та или иная тема, для Ники это был лишний повод немного помолчать в уголке. Она отстранялась, замыкалась в себе, думала про папу, а когда её пытались привлечь к обсуждению, отвечала односложно или просто кивала головой. Она и сегодня так делала, но сейчас, после слов Стёпки и Веры, Ника вдруг подобралась, стряхивая с себя оцепенение. Она никак не могла понять, но какое-то воспоминание толкало её изнутри, что-то важное, связанное именно с отцом, но она никак не могла вспомнить что.
— Вер, ну ты опять? — Марк умоляюще посмотрел на свою девушку. — Никуда Сашка не побежит. К тому же, он и так почти всё знает. Ну, давай хоть сейчас не будем…
— Чисто теоретически я бы не рассчитывал, что он никуда не побежит, — подал голос Лёнька. Сегодня он, слава Богу, сел подальше от шахмат, и Нике не нужно было следить за тем, что он опять что-то переставит.
— Так может нам уйти? — тут же вскинулся Кир и дёрнул Сашку за рукав. — Пошли, Сань. Тут походу тайная сходка…
Ника вдруг испугалась, что они действительно уйдут. Уйдут, и опять то чувство, что тебя кто-то пытается разорвать на части, вернётся. Вера это, видимо, заметила, потому что резко сдала назад.
— Не надо никуда уходить, Кирилл. И этот… ладно уж, пусть остаётся.
— Вот и хорошо, — тут же отозвался Марк, и на его широком лице разлилась улыбка. Он повернулся к Киру с Сашкой и торопливо заговорил, словно боясь, что его товарищи сейчас передумают. — Тут такое дело… в общем, мы тут уже обсуждали и пришли к выводу, что смерть Вериного деда и смерть Павла Григорьевича взаимосвязаны.
Произнеся имя Никиного отца, Марк покраснел и бросил виноватый взгляд на Нику. Они редко говорили «убит», «умер», щадили её. Наверно, однажды она будет им за это благодарна, но в данную минуту Нике было всё равно.
— Ну и вот, — продолжил Марк. — Когда мы говорили про Вериного деда, про то, что произошло в тот день, Лёня сказал одну дельную мысль. Он подумал…
— Не я, — перебил его Лёнька. — Мы с Митей подумали. Да, Мить? Мы подумали, очень странно как-то, что Рябинин решил отравить генерала, когда в квартире было полно народу. Тем более, он же видел всех. Зачем ему было так рисковать? Мог бы отравить в другой день. А он сделал именно в этот.
— Как будто бы он или торопился очень или сильно не хотел, чтобы генерал чего-то узнал, — тихо добавил Митя.
— А узнать он мог только от кого-то или из чего-то, — подхватил речь брата Лёнька.
Ника с удивлением посмотрела на близнецов. Нет, дело было вовсе не в этой удивительной способности братьев перехватывать друг друга на полуслове, продолжая одну и ту же мысль, словно они думали и действовали как одно целое — к этому Ника за десять лет совместной учёбы и дружбы привыкла, — дело было в другом. Нику действительно это заинтересовало. Возможно, присутствие Кира так на неё подействовало, или организм, устав от бесконечного напряжения, включил наконец пресловутые защитные механизмы, но Ника почувствовала что-то похожее на почти забытое за эти дни чувство любопытства.
— А Вера говорила про дневник. Который генерал просил принести ему в столовую, — закончил общую мысль братьев Митя.
Дневник. Тоненькая тетрадка в чёрной кожаной обложке. Ника вспомнила, как Вера перебирала книги на полке, снимая их одну за другой и складывая в руки Киру. Она увидела это, как если бы это было вчера. Кир, взлохмаченный, с красными пятнами на щеках, с плотно сжатыми губами, стоит рядом с книжным шкафом. Тонкий нервный профиль, резкие скулы, прядь чёрных волос, упавшая на лоб. Он на неё не смотрит или делает вид, что не смотрит. Она тоже делает вид.
— Я помню про дневник, — негромко сказала Ника. — Когда мы прибежали, дневник лежал рядом с креслом, где сидел Алексей Игнатьевич. Он его читал?
— Нет, — отозвалась Вера. — Он не успел. Когда я пришла с дневником, дед уже был без сознания. Я не сильно помню, как там всё было, но, кажется, дневник я уронила. А потом он куда-то делся. Пропал. Вчера Лёня попросил вспомнить всё детально, я попыталась, конечно, но этот день у меня как в тумане. А вот, что касается дневника… его никто после того дня не видел. Я спрашивала у родителей, сама искала. Он исчез.
— В общем, всё понятно, — уверенно подытожил Стёпка. — Это Рябинин его стащил. Вместе с рубашкой и стаканом. Положил в свой портфель, пока мы суетились, и вынес всё к себе.
— Да зачем он ему понадобился? — Кир мгновенно среагировал на реплику Стёпки. — Тоже мне, ценность. Старая тетрадка. На фига она Рябинину?
— Некоторые люди умеют читать и писать, — Степка тут же повёлся на провокацию. — Не все, конечно, тут от интеллекта зависит. Так вот, в такие тетрадки иногда записывают очень важные вещи. И содержащаяся там информация бывает очень ценной. Впрочем, — Стёпка скривил в насмешливой улыбке губы. — Кому я это говорю.
— Прекратите! — оборвала их Вера. — Хватит уже.
— Да что там такого ценного могло быть в том дневнике? — не сдавался Кир. — Тоже мне, нашли секретную информацию. Или ты, Вер, знаешь, что туда записывал твой дед?
— Это не деда дневник. А прадеда. Отца деда, — пояснила Вера. — Мне дед даже когда-то зачитывал отрывки. Не знаю, может, с точки зрения истории это и представляет какую-то ценность. Прадед мой, он же в восстании Ровшица участие принимал. Много видел и знал, наверное.
— Ты что, не читала его? — удивился Митя.
— Не читала, — вздохнула Вера. — Ну, то есть, что-то дед мне читал давно. Но я плохо помню.
— Что же такое там было, что Рябинин из-за него… — задумчиво протянул Стёпка.
— Ты думаешь, это из-за этого дневника Алексея Игнатьевича и убили? — спросил Марк.
— А почему нет? — Стёпка снова закинул руку на плечи Ники и попытался притянуть её к себе, но она отстранилась. Инстинктивно. Даже не задумываясь, почему это делает. — Вот смотрите. Всё сходится. Генерал просит дневник. В дневнике содержится что-то такое, о чём никому знать нельзя. Рябинин по какой-то причине это понимает и тут же подсыпает своему начальнику яд. Похищает дневник, и всё шито-крыто.
— А яд Рябинин ваш, конечно же, с собой всегда носит, — снова издевательски влез Кир. Смотрел он при этом на Стёпку. — На всякий случай. Если вдруг кому-то приспичит старые дневники почитать. Бред какой-то. Что там могло такое быть в том дневнике? Это же восстание было сто лет назад. Кому это вообще сейчас интересно?
— Умным и образованным людям интересно.
— Типа тебя, да?
— Сечёшь. Ну хоть что-то до тебя доходит, — и, отвернувшись от Кира, Васнецов продолжил. — И теперь этот дневник у Рябинина.
— Ага, лежит у него, вместе с моей рубашкой и тем стаканом. Дома, на полочке. Тебя ждёт, — не унимался Кир. — Даже если он и взял этот дневник, то уже наверняка выкинул его на хрен. Вместе с рубашкой и стаканом. Или он, что, специально для тебя оставил? Подумал, а вдруг умному и образованному Стёпе Васнецову захочется его почитать.
— Ну ты дурак! Рубашка и стакан — просто улики. А в дневнике наверняка что-то ценное содержится. Давай пораскинь своими мозгами, если они у тебя имеются, конечно. Если Рябинин убил своего начальника, генерала, то он и Павла Григорьевича мог. Это всё может быть связано. Оба убийства. Или тебе на пальцах объяснить?
— Ну давай объясни, только смотри, как бы я тебе эти пальцы не переломал.
— Перестаньте немедленно! Совсем рехнулись? Тестостерон в голову ударил? — рявкнула Вера.
Стёпка резко замолчал, а вот Кир так не мог. Ника видела, что его уже несло.
— С чего ты вообще взял, что Савельев убит? Может, он и не убит вовсе… Ты, что ли, видел его убитым?
— Кирилл! Не надо! — Сашка схватил Кира за рукав. Тот вырвался, бешено сверкая глазами.
И в эту минуту Ника наконец-то заплакала.
Рыдания прекратились, Ника только судорожно всхлипывала, но слёзы всё ещё продолжали катится, и бог его знает, сколько этих слёз вообще в ней было.
Вера стояла рядом и то и дело подавала Нике платки, забирала мокрый и взамен тут же совала чистый и сухой. Откуда она их взяла, Ника понятия не имела, но складывалось ощущение, что у её подруги они уже давно были наготове. Вера, обычно действующая в лоб и идущая напролом, не разбирающаяся в тонкостях человеческой души, в нужную минуту проявляла чудеса понимания. Как так получилось, что девочка, воспитанная даже не родителями (Вериным родителям всё время было некогда), а дедом, который время на воспитание Веры всегда находил, суровым генералом, учившим внучку быть стойкой, сдержанной и безжалостной к врагам, девочка, которая в жизни не играла в кукол, а в начальной школе дралась с пацанами так, что только мелькали в драке её растрёпанные косы, как так получилось, что именно эта девочка вот в такие минуты, когда другие застывали в растерянности, топчась и говоря тысячи ненужных слов, угадывала, что нужно делать. Она каким-то шестым чувством понимала, что Нике сейчас нужны не слова, не ласковые объятья, а эти дурацкие платки, даже не платки, а сами действия — вот это монотонное взял-подал — в которых проявлялась и высокая любовь и безмерное сострадание.
Мало-помалу слёзы пошли на убыль. Кир и Стёпка, оба разом двинулись к ней, но были остановлены резким окриком Веры:
— А ну назад оба! Придурки!
Мальчишки хоть и неохотно, но отступили. А Ника опять почувствовала благодарность к подруге. Сейчас она хотела только одного, чтобы эти двое исчезли или, если уж это невозможно, хотя бы держались от неё подальше.
Выплакавшись и высморкавшись в очередной чистый, поданный Верой платок, Ника вымученно улыбнулась и сказала, обращаясь только к ней:
— Вера, наверно, вы все правы… про дневник. И если он у Рябинина, то его надо забрать.
— Да ладно, фиг с ним, с дневником.
Вера присела рядом с Никой, втиснулась в кресло, плотно прижавшись к подруге. В детстве, когда она оставалась у Ники с ночёвкой, и папа им обеим читал что-нибудь на ночь, они вот так же, забирались вдвоём в одно и то же кресло, и папа смеялся: «Что, пигалицы, все диваны в доме заняты, да?», а они дружно кивали головами, силясь придать хитрющим мордашкам серьёзное выражение.
— Нет, надо найти и забрать, — мысли об отце придали Нике решимости. — Там на самом деле, наверняка, какая-то важная информация.
— Ну хорошо, — неуверенно проговорила Вера. — Только как мы это сделаем?
Она повернулась к Марку, ища у него ответа на свой вопрос. Но тот лишь пожал плечами. Братья Фоменко, и Лёнька, и Митя, удрученно покачали головами, а Кир со Стёпкой, которым слова не давали, молча сопели в стороне.
Васнецов не выдержал первым.
— Вон пусть Поляков сходит за дневником, — он мотнул головой в сторону Сашки, который так и стоял в стороне.
— А точно, — оживилась Вера. При упоминании Сашки в ней снова проснулась решимость и злость. — Ты же у нас, Поляков, в близких друзьях теперь у Оленьки Рябининой. Свой там в доску.
Ника поморщилась, но её подруга, превратившаяся в прежнюю Веру, уже неслась вперёд на всех парах.
— Давай дуй к Рябининым и принеси нам дневник.
Сашка побледнел и часто-часто заморгал глазами.
— Я не могу.
— Чего там мочь? — Стёпка презрительно фыркнул. — Идёшь к Рябининым и ищешь дневник. Наверняка, он в кабинете лежит. Ну прояви чудеса изобретательности, тебе не привыкать. Ты со школы задницей на двух стульях усидеть пытаешься.
— Вот именно, — Вера зло усмехнулась. — Удавалось же тебе за всеми нами шпионить и доносить. Тетрадку какую-то найти вообще пара пустяков.
— Я не пойду, — Сашкин голос дрогнул.
— Куда ты денешься, — Стёпка угрожающе придвинулся.
— Чего ты к нему прицепился? — Кир моментально оказался между Васнецовым и Сашкой. — Он тебе чего, мальчик на побегушках? Отвяжись от него.
Васнецов и Шорохов, оба красные и злые, стояли друг напротив друга. Ника видела, как сжались в кулаки Стёпкины руки, как заходили острые желваки на высоких скулах Кира, и поняла, что они сейчас сцепятся.
— Господи, как вы оба мне надоели, — вдруг сказала она, тихо и отчетливо. Парни замерли и как-то разом сдулись.
Стёпка сделал шаг назад, упёрся спиной в стену, и Кир тоже отошёл, встав рядом с Сашкой. Поляков же, мучительно покраснев до кончиков волос, пробормотал, ни на кого не глядя:
— Я не пойду.
Он уже второй раз повторил эти слова, но, похоже, был готов повторять их ещё и ещё, как заезженная пластинка. Нике вдруг стало его жаль. Почему-то вспомнилось, как Сашка пришёл к ней ни с того, ни с сего, сюда, и что-то бормотал невнятное, она толком даже не поняла, чего он хотел и зачем приходил. Вывалила на него в запале всё, что думала о нем в ту минуту, — а ничего приятного она, разумеется, не думала, — и хотела захлопнуть дверь перед его носом, а потом появился папа. Вырос, как всегда, нерушимой и крепкой стеной и готов был спустить Сашку с лестницы, и спустил бы, конечно, если бы Сашка не ушёл сам. И вслед за этим память подсунула тот самый злополучный вечер. Они же тогда тоже были в том же составе, только в отцовском кабинете. Сашка сидел на стуле, очень бледный, вцепившись обеими руками в сиденье. И папа тогда сказал… Ника очень хорошо запомнила его слова: «Не знаю, решился бы я на твоём месте на такое признание. Честно — не знаю. Но… спасибо. Должен сказать, это смелый поступок…». И вдруг, сопоставив в уме эти два события: Сашку, пытающегося что-то ей сказать (а он явно пытался, это она его не слушала), и папину фразу, до неё вдруг дошло.
— Саш, — тихо сказала она. — Тогда, когда ты приходил ко мне, помнишь? Ты ведь хотел рассказать про готовящееся покушение на Вериного деда?
Сашка медленно кивнул.
— А я тебя не поняла. А ты был готов ещё тогда всё рассказать. И папа, — Ника запнулась о слово «папа», к горлу опять подступили рыдания, но она справилась. — Папа сказал тебе, что это смелый поступок. Когда ты признался…
Ника знала, что она говорит путано, но Сашка её понял. Понял, что она хотела этим сказать. Это было видно по его глазам, по лицу, бледному, потерянному. Потому, как он нервно крутил в руках пропуск, то сгибая, то разгибая тонкий пластик.
— Саша, нам правда очень важно достать этот дневник. Помоги, пожалуйста, — Ника секунду помолчала, а потом выдохнула. — Мне помоги.
Где-то, почти над самым ухом, гудел перфоратор. Анне казалось, что звук раздаётся прямо за стеной её кабинета, но это было не так. Рабочие сейчас заканчивали отделку одной из операционных палат, той, что была в конце главного коридора, но ещё день-два и они доберутся сначала до кабинета старшей медсестры, потом и до неё. А вот куда дальше они развернут свою строительную машину, об этом Анна старалась не думать.
Словно в ответ на её мысли в дверь настойчиво и нетерпеливо постучали, и тут же, не дожидаясь ответа, к ней ввалился Фомин, бригадир, в усыпанной побелкой и заляпанной краской спецовке. Анна слегка поморщилась. Конечно, пока на этаже полным ходом шёл ремонт, говорить о чистоте, а уж тем более о стерильности, не приходилось, но Анна всё равно с трудом воспринимала и эту грязную спецовку, и стойкий запах штукатурки и растворителя, который врывался к ней в кабинет каждый раз, когда Фомин появлялся здесь, и большие руки бригадира с въевшимися в кожу следами краски. Когда он протягивал Анне на подпись какие-то бумаги, она всё никак не могла отвести взгляд от чёрной каёмки грязи под его ногтями.
— Что-то случилось, Ярослав Петрович? — она подняла на него глаза, в который раз улыбнувшись про себя непривычному, торжественному и никак не вяжущемуся со всем обликом бригадира именем.
Здесь все звали его просто Петровичем: от старшей медсестры, пока та ещё была в больнице, до мальчишек-учеников, делавших свои первые шаги в деле освоения строительно-ремонтного мастерства, или просто по фамилии — Фомин. Имени своего бригадир чурался как огня и в первые дни пытался выдержать с Анной бой в борьбе за право называться для всех, и для неё в том числе, просто Петровичем. Бой этот он с треском проиграл, и теперь всякий раз, когда Анна обращалась к нему по имени-отчеству, недовольно кривился и раздражённо махал рукой.
Но сейчас он пропустил мимо ушей ненавистное ему обращение, быстро пересёк кабинет и встал перед Анной, тяжело упершись кулаками в стол.
— Случилось, Анна Константиновна. Начальство сегодня на планёрке порадовало. Ваш департамент приостановил оплату работ. Ничего толком не говорят, просят только продолжать, типа сейчас там наверху всё уладят. А я знаю, как там уладят, — бригадир буравил Анну маленькими злыми глазками. — Наобещают в три короба, потом не заплатят. Или кинут три копейки. А у ребят семьи, да и вообще. Мы тут волонтерствовать не нанимались. Чего я своим скажу?
У Петровича был мерзкий характер, вздорный, как у бабы, но в одном ему было не отказать — за своих ребят, которых он крыл матом с утра и до вечера, Фомин стоял горой. Вот и сейчас, едва почуяв угрозу для своей бригады, прибежал к Анне, навис над ней, и его усыпанное капельками побелки лицо исказило от злости.
— Я позвоню Мельникову и всё узнаю, — Анна спокойно выдержала бешенный взгляд бригадира. — А сейчас я вас прошу, продолжайте свою работу.
Фомин хотел возразить, но, встретившись с чёрными Анниными глазами, сдал назад, нехотя отлепился от её стола, потоптался тут же, ожидая, видимо, что она при нём будет звонить Мельникову, и, так и не дождавшись, развернулся и вышел. Только после того, как невысокая жилистая фигура бригадира скрылась за дверями, Анна сняла трубку и набрала Мельникова.
— Что происходит, Олег? — начала в лоб, не здороваясь.
Мельников её понял сразу, кашлянул в трубку, чуть помолчал, подбирая слова, а потом, как будто ему дали отмашку, заговорил быстро и сердито.
— Я сам, Ань, ни черта не понимаю. Здесь наверху хрен знает что творится после того, как… — он не договорил — щадил её чувства, и тут же перепрыгнул на другое. — Нам вообще всё финансирование урезали. Это какая-то насмешка.
— Нам — это вообще всем больницам? — уточнила Анна, хотя по нервному и злому голосу Олега было и так всё понятно.
— Да, всем больницам. Ставицкий откуда-то выкопал проект бюджета, который якобы подписал… — Мельников опять запнулся, но нашёл в себе силы продолжить. — Подписал Савельев. До своей гибели. Но это, Аня, бред. Мы с Павлом разговаривали утром, в тот день. И проект бюджета был другим, я видел сам, собственными глазами! Чёрт…
Олег на том конце трубки замолчал. Анна слышала лёгкое потрескивание на линии, далёкое шуршание, похожее на шелест звёзд, так говорила Лиза, бог весть из каких древних книжек выкопавшая это сравнение.
— Ань, прости, — наконец выдохнул Олег. — Я знаю, что Павел, что он…
Мельников опять не договорил — ему, честному и прямолинейному, нелегко давался этот разговор, в котором он то и дело соскальзывал на опасную тему, ту, что причиняла ей боль. По его мнению, причиняла. Анна отняла от уха трубку, задумчиво на неё посмотрела и опустила на рычаг. Далёкий шелест звёзд она слушать не хотела.
Если бы тогда утром она задержалась наверху, как и планировала, то весть о гибели Савельева застала бы её там — об этом очень быстро стало известно. Говорили, что дежурные, явившиеся на свою смену на Северную станцию, нашли зарезанного охранника Павла в будке КПП и труп Полынина на платформе (Анна тогда понятия не имела кто это такой), а ещё чуть позже тела тех двух, что дежурили в ночную смену. Сам Павел исчез, но мало у кого оставались сомнения относительно официальной версии — Савельев погиб, предположительно застрелен.
Анна могла бы сказать, что в тот день она что-то почувствовала, потому и сорвалась вниз, вопреки всему, но это было не так. Ничего она не почувствовала. Просто Мельников, с которым ей, собственно, и нужно было кое-что решить, ускакал ни свет ни заря по больницам. Ждать его было гиблое дело, поэтому Анна и решила спуститься вниз, к себе, чтобы не терять времени.
Говорят, что такие особенные дни крепко врезаются в память, и человек помнит всё до мельчайших подробностей — куда пошёл, что сказал. Ерунда, наверно. Анна ничего такого не помнила. Обычное утро, как и тысячи других.
Было ещё совсем рано, когда она появилась на этаже, и непривычно тихо. Не ревели дурным голосом перфораторы, не стучали молотки, не визжали болгарки. Редкие рабочие, из любителей приходить на работу пораньше, кучковались по углам, обмениваясь редкими вялыми фразами. Анна прошла по коридору, машинально перебирая в уме всё, что предстояло сделать, и тут взгляд упёрся в кушетку, рядом с кабинетом. Рабочие приволокли её откуда-то сверху, да так и забыли. Анна, натыкаясь на неё, каждый раз ругалась, но в запарке всё забывала отдать приказ унести её.
На кушетке спали двое. Спали полусидя, крепко прижавшись и склонив друг к другу одинаковые светлые головы.
Анна остановилась, разглядывая юную парочку. Катюшу и этого мальчика, как его, Полякова.
На других она бы гаркнула, не раздумывая, но Катя Морозова была её любимицей. Нет, сама Анна, конечно, так не считала, да и Катя, если бы ей это сказали, удивлённо округлила бы и без того круглые глаза. Едва ли во всей больнице нашёлся бы ещё хоть один человек, к кому Анна была так же строга, как к Кате. Анна гоняла свою Катюшу в хвост и гриву, отчитывала за болтливость, за безалаберность, даже за Катину безмерную любовь к старикам и то ругала, разражалась на её преданность и привязанность, сама не понимая, что вот так, бывает, и проявляется любовь к человеку, которого мы непременно хотим сделать ещё лучше.
Анна подняла руку и громко постучала костяшками пальцев по косяку.
Мальчишка проснулся первым. Вскочил, увидел Анну, дёрнулся, хотел что-то сказать, да так и замер с открытым ртом, вытаращив на неё голубые, чуть навыкате глаза.
— Совсем обнаглели, да?
Она развернулась, чтобы идти к себе, но мальчик наконец-то опомнился.
— Анна Константиновна, там у вас в кабинете Егор Саныч. Он… он спит.
И, начиная с этой минуты, оттолкнувшись от абсурдной по своему смыслу фразы (потому что как вообще в её кабинете мог очутиться спящий Ковальков), время понеслось галопом, перескакивая через часы и минуты и иногда возвращаясь назад. В голове Анны всё смешалось: Катя, так до конца и не проснувшаяся, с сонными больными глазами, перепуганный мальчишка, который нёс какую-то ахинею, Ковальков, помятый и состарившийся лет на сто, и она сама в водовороте событий, которые она не понимала и отказывалась понимать.
И только после слов Егор Саныча «он жив, Ань, и сейчас, скорее всего, уже должен прийти в себя» до неё наконец-то дошёл смысл всего, что ей говорили.
Она неслась по коридорам, ничего не слыша и почти ни о чём не думая.
Это потом она вспомнит серое лицо Ковалькова, и её вина перед этим старым врачом, несколько часов назад прооперировавшего человека, которого он ненавидел больше всех на свете (Анна знала, что ненавидел), навалится на неё тяжким грузом. Подумает о Катюше, и сердце её захлестнёт благодарность к этой маленькой девочке. Испугается — в первый раз за всё это время испугается по-настоящему — того, что всё могло сложиться по-другому, не окажись на той станции двух мальчишек. Но это будет потом. Потом.
А тогда она просто бежала. И ворвавшись в комнату, где прятала Литвинова, натолкнувшись на весёлый, почти счастливый взгляд Бориса и увидев Павла, бледного, но живого — живого, чёрт возьми, она дала волю эмоциям. Устроила им разнос. Обоим. Двум идиотам. Двум придуркам. Двум взрослым мужикам, одного из которых она любила как брата, а второго… второго просто любила.
В первые дни ему было очень плохо, но он крепился. Улыбку выдавить из себя, конечно, даже не пытался, но старался говорить ровно, если приходилось, и только бисеринки пота, блестевшие на высоком лбу, да напряжённые желваки на резких скулах говорили о том, как ему больно.
Анна хорошо помнила это его «терпимо», когда она в то утро, растерявшись и не желая показать свою растерянность перед этими двумя, задала самый дурацкий из всех возможных вопросов: «Болит?». Словно она и так не знала, что болит, и будет болеть ещё долго, и он будет жить на обезболивающих, на тех запасах, которые она у себя откопала.
Она старалась не смотреть на него, отметила только про себя, на автомате, уже как врач, не как женщина, что он неестественно бледен, приложила ладонь к разгорячённому лбу, подумала об антибиотиках, и что их мало, стала привычно рассчитывать, что дальше и как — и всё это помогало отогнать страх, придавало сил и решимости. И ещё, где-то совсем на краю сознания промелькнула мысль, что его она потерять не может. Как Лизу. Как папу. Нет. Он должен жить. Должен. С ней, без неё, какая разница. Только пусть живет. Пусть.
В то самое первое утро ей стоило большого труда уйти. Но остаться с ним она тоже не могла. Не выдержала бы. Смотреть на его бледное, с проступившей желтизной лицо, на заострённый нос, затуманенные пасмурные глаза, чувствовать его боль — это было выше её сил. Она боялась, что врач отступит на задний план. И перед ним — беспомощным, но всё равно сильным — останется просто женщина, которая любит его уже бог знает сколько лет и отчаянно боится этой любви, глупой, нелепой, никому в общем-то не нужной.
Она собралась.
Сказала себе: Аня, ты — врач. В первую очередь врач. И во вторую, и в третью, и в сто двадцать третью. Для него, для Павла. И твоя задача, чтобы он встал на ноги. И сказав себе это, она стала действовать.
Ум, холодный и рациональный, вытеснив эмоции, привычно принялся просчитывать все ходы и искать решения. Она моталась по другим больницам и по складам, всеми правдами и неправдами добывая лекарства, торчала над душой у лаборантов, требуя чуть ли не немедленного получения результатов так нужных ей анализов, вконец затерроризировала свою несчастную Катюшу и Кирилла, загрузив их с головой, да ещё заставив по очереди дежурить ночью у дверей комнаты Павла. Параллельно была больничная рутина и ремонт, с бесконечной руганью Фомина, планёрки и совещания наверху, были старики — там спасали волонтёры, исключительно благодаря Вере Ледовской, которая временно взяла на себя обязанности Ники, — и был ещё миллион дел и забот, которые помогали не сойти с ума от временами накатывающего страха и благодаря которым она валилась под вечер с ног на ту самую кушетку у себя в кабинете, на которой спал несколько дней назад Егор Саныч.
К Павлу она приходила по утрам, нацепив на лицо холодную и отстранённую маску. Быстро проводила осмотр, задавала необходимые вопросы, с облегчением отмечая, что он быстро идёт на поправку. Ловила привычные насмешливые взгляды Бориса (вот кто почти не отходил от Павла), злилась на эти взгляды, а когда Борис пытался поддеть, непонятно кого — её или Павла — резко осаживала его. Борька тут же затыкался, но в хитрых зелёных глазах продолжал искриться весёлый смех.
Павел тоже молчал. То есть отвечал ей, если она спрашивала, но по большей части только слушал их перепалки с Борисом, в какой-то странной задумчивости глядя на неё. От этих взглядов она нервничала и спешила уйти.
Ей не нравилось, как он на неё смотрит. Хотя нет, «не нравилось» — это не то слово. Настойчивый взгляд твёрдых серых глаз, который она ощущала даже спиной, и который день от дня становился всё невыносимей, заставлял её паниковать. И пару дней назад, когда она, неловко развернувшись, вдруг упёрлась в эти глаза, ей показалось, что он всё знает, откуда-то знает и теперь смотрит на неё, словно проверяя, прав ли он. Она отступила, уже понимая, что поздно, потому что стена, та самая стена, которую она кирпичик за кирпичиком возводила между ним и собой, рушилась, рассыпалась, взлетая кусочками битого кирпича и цемента, оседая облаком серой пыли из страха и несбывшихся надежд, обнажая и открывая её перед ним.
«Он знает», — это был даже не вопрос, а утверждение, и вслед за этим пришла другая мысль, совершенно немыслимая, дикая, детская: «А вдруг? Вдруг он тоже…». И ей стало страшно.
Она давно, очень давно, запретила себе даже думать, что у них с Павлом что-то может быть. Потому что хорошо помнила, как однажды она уже оступилась.
Это было в тот далёкий день, когда она от обиды и унижения срезала свою косу, и Пашка случайно застал её без защиты. Не было у неё тогда сил ни на какую защиту — всё она извела, когда пряталась в том вонючем туалете и слушала, как её валяют в грязи. Она чувствовала опустошённость, усталость, броня на какое-то мгновение упала, и так же, как и сейчас, их взгляды встретились, и что-то случилось, что-то почти родилось — как вспышка, как озарение… А потом закончилось, так и не начавшись. Оборвалось, и словно не было ничего…
Тогда она ещё ждала, долго ждала, несколько недель, пытаясь поймать, уловить, ухватить то робкое настроение, смутное желание. Что-то сделать такое, чтобы Пашка опять посмотрел на неё так, как смотрел в тот день, и потянулся к ней. А потом пришло понимание, что этого не случится, потому что на самом деле, скорее всего, он ничего и не чувствовал особенного. У мальчишек с этим проще, наверное. Это она, как дура, сняла рубашку, оказалась перед ним в одном лифчике, а у него… у него просто гормоны.
Больше она такого не допускала. Возвела вокруг себя надёжные крепкие стены, всё проверила, навесила замки. Что там бушует у неё внутри — её дело. Ему это видеть и знать совсем не обязательно. И вот теперь…
«А вдруг? Вдруг он тоже…» — её отражение колыхалось в серых глазах Павла, как тогда в шестнадцать лет, и кто-то странный и невидимый нашёптывал сладкие слова, вливал их в уши, отравляя сознание. И она испугалась.
Мыслей своих испугалась, этого неведомого шёпота внутри. Стыда, боли, которые неизменно последуют, если она опять даст слабину. И она, забыв зачем пришла, попятилась, не в силах оторвать глаз от смотрящего на неё Павла, наткнулась на дверь, слепо нащупала ручку и, развернувшись, выбежала вон из комнаты. Сбежала.
Ну да, это и выглядело, скорее всего как бегство, потому что Борис выскочил вслед за ней, схватил за рукав больничного халата и, почти силком притянув к себе, прошипел чуть ли не в лицо:
— Аня, ты что же, мать твою, делаешь, а? Ты вообще ничего не видишь, да?
А она видела, в том-то и дело, что видела. Только это всё было не нужно. Сейчас уже не нужно.
— Отстань! — она выдернула свою руку, развернулась и быстро зашагала прочь, усиленно борясь с желанием перейти на бег и чуть не сбив с ног удивлённого Кирилла Шорохова, который непонятно каким образом здесь оказался.
Поглядев долгим невидящим взглядом на телефон, так до конца и не переварив полученную от Мельникова информацию — какой ещё проект бюджета, что всё это значит? — Анна встала и подошла к полкам с папками. Вспомнила, что на завтра надо ещё успеть подготовить отчёт для совещания в департаменте.
Перебирая тонкими пальцами корешки папок на полке в поисках нужной, Анна опять переключилась мыслями на то, что занимало её сейчас больше всего.
Прошло уже больше недели, и тот первый страх, обручем сдавивший сердце при виде раненого Павла, ушёл, уступив место невнятной тревоге, которая была связана даже не с жизнью Павла, а с чем-то другим.
Теперь Анна уже понимала, что Павел выкарабкался. Благодаря счастливому случаю, удачной операции (рука старого доктора нигде не дрогнула), железному здоровью самого Павла, её неуклюжим молитвам или всему вместе взятому, но Павел очень быстро восстанавливался. Иногда, перед тем как зайти к нему утром, она слегка притормаживала перед дверями, прислушиваясь к их с Борисом разговорам, ловя уверенный голос Павла — прежний голос, и даже смех.
Наверно, в чём-то она им завидовала.
Пройдя через совершенно страшное испытание, Борис и Павел нашли в себе силы остаться друзьями, хотя людям для смертельной вражды бывает достаточно и гораздо меньшего повода, и то, что они вместе (не
Анна не спрашивала себя, как им это удалось, почему-то их дружба сейчас казалась вполне естественной, только временами с какой-то горечью отмечала, что она сюда уже никак не вписывается. Потому что… как?
— Анна Константиновна! — в приоткрытую дверь просунулась Катина испуганная мордашка. За её спиной маячил Катин бессменный рыцарь, Поляков. К этой Катиной тени Анна уже начала привыкать.
— Что такое? — Анна поставила папку, которую держала в руках, на одну из полок.
— Там… там Павел Григорьевич…
Катя ещё не договорила, но по сердцу Анны словно полоснули острой бритвой.
— Борис Андреевич сказал, что Павел Григорьевич неважно себя чувствует и…
Ноги стали ватными, и Анна инстинктивно ухватилась рукой за полку. Но это продолжалось не больше секунды, потому что в следующее мгновенье она уже бежала в чёртов тайник, ругая себя на чём свет стоит за безалаберность и за то, что рано расслабилась.
«Дура! Чёртова старая дура! — повторяла она. — Идиотка! А ещё врач!»
Она ворвалась в комнату Павла и застыла на месте.
Он был один. Сидел за столом (Анна вспомнила, Борис потребовал принести им в комнату письменный стол) и что-то торопливо записывал. Услышав звук открывающейся двери, Павел обернулся. Его лицо удивлённо вытянулось.
— Аня? Ты?
— Слушай, а ведь это Борькины проделки. Этот манипулятор хренов никогда не изменится, — Павел неожиданно расхохотался. Совсем по-мальчишески, задорно, счастливо, так, как не смеялся уже очень давно.
Правда он и счастливым себя не чувствовал уже чёрт знает сколько лет. Таким счастливым, как в это утро, лёжа на узкой, неудобной кровати, рядом с совершено непостижимой для него женщиной.
Она подняла к нему своё лицо, недоуменно уставилась:
— Паш, ты о чём? Причём тут Борька?
Чуть нахмурилась, не сердито, а как она всегда, ещё с детства, делала, когда чего-то не понимала, и Павлу на мгновение показалось, что перед ним не взрослая женщина, красивая — господи, ну какая же она всё-таки красивая, — а маленькая девочка, с жёсткой непослушной копной волос и худой, угловатой фигуркой. Аня. Его Аня.
— Борька? Так это его штучки? — до неё наконец дошло, о чём это он. — Господи, какие же вы ещё мальчишки. Седина в волосах, а сами…
— Мальчишки, — согласился Павел, всё ещё улыбаясь. Спорить с ней не хотелось. Хотелось другого. Он крепче прижал Анну к себе, чувствуя рукой и всем телом её чуть прохладную гладкую кожу. — Но Борька, каков стервец! А?
Анна немного завозилась, устраиваясь поудобнее. Положила голову ему на плечо, и Павел вдруг подумал, что они словно сделаны друг для друга — его плечо и её голова. Как-будто кто-то заранее спланировал, выточил их по идеальному чертежу, и теперь, наконец-то детали конструкции, подогнанные чьей-то гениальной инженерной мыслью, нашли своё место рядом, встали ровно, как и было задумано.
«Чёрт, какие идиотские сравнения лезут в голову», — подумал Павел, ему снова стало весело. И легко. Ему давно не было так легко. Может быть, никогда.
— Убить его мало, твоего Борьку, — она притворно вздохнула. — Он тут от скуки совсем распоясался. Надо же было такое… Я так перепугалась…
Последняя фраза прозвучала совсем тихо, Павел едва разобрал слова, скорее, даже почувствовал — её дыхание щекотало ему плечо, и от этого лёгкого прикосновения что-то внутри него откликалось, приходило в движение, словно невидимый оркестр играл там какую-то невыразимо прекрасную мелодию.
Он столько всего хотел сказать ей. И про эту мелодию, звучащую в нём, и про идеально подогнанные детали, вот ведь дурацкое сравнение, профдеформация, не иначе. Про всё. Как он жил без неё все эти годы. Что думал, что чувствовал. Ему столько всего надо было ей сказать, но почему-то словами не получалось. Словами получалось только про Борьку. Как в детстве. Когда Борька всё время торчал между ними и, казалось, постоянно мешал, но без него выходило ещё хуже. Да что там — иногда и совсем ничего не выходило. И сейчас бы тоже ничего не вышло.
Павел вспомнил, как вчера вечером Борис зачем-то отозвал в сторону Катюшу и что-то ей прошептал. Он тогда не придал этому значения, сидел и писал очередной их план, они обсуждали положение в Совете, строили догадки, и Павел, повинуясь своей давней привычке, ещё со школы, записывал их мысли — это помогало ему их упорядочить, выстроить схему решения. И потом, когда Борис, заявил, что у него разболелась голова, и он пойдёт к себе, пораньше ляжет спать, Павел тоже не обратил на это внимания. Ну, разболелась, бывает. Тут взаперти ещё и не то разболится — они оба с трудом переносили своё вынужденное заточение, оно давило на них, мешало, раздражало.
И вот теперь Павел сложил два и два, и сообразил — это ведь он всё и подстроил. Борька Литвинов. Выдающийся стратег, которого он собственными руками чуть было не отправил на тот свет.
— А давай ему отомстим, ужасной местью, — Павел сделал страшные глаза, за глупой шуткой скрывая невысказанные слова. И тут же уткнулся Анне лицом в макушку, не удержался, поцеловал, вдохнул запах волос.
— Отомстим, конечно, даже не сомневайся, — согласилась Анна, подхватывая его тон. — И я даже знаю как. У меня там завалялись запасы слабительного…
И они расхохотались уже вдвоём. Как дети, потому что оба, каким-то шестым чувством угадывали, что так надо. А, может быть, просто хотели, вернувшись на тридцать лет назад, пройти тот путь, который и должны были пройти. Шаг за шагом. Не совершая всего того ужасного, что совершили.
Вчера, когда Анна влетела к нему в комнату, с бледным, встревоженным лицом, впилась в него глазами, Павел опешил. И даже испугался. За неё испугался, за Анну. Подумал, что что-то случилось, опять какая-то беда. Как будто мало было этих бед на их головы.
— Аня!
Он шагнул ей навстречу и инстинктивно схватил за плечи, словно боялся, что она опять убежит. И ведь угадал. Она и хотела убежать. Как тогда, пару дней назад, когда попятилась от него, вжалась узкой спиной в закрытую дверь, не сводя с его лица своих чёрных глазищ.
Она его избегала. Избегала всё это время. И Павел знал. Видел. Да она и не скрывала особенно. Демонстративно отводила взгляд, деловито осматривала рану, уже почти затянувшуюся, сухо отдавала распоряжения маленькой смешной медсестричке Катюше. Или паршивцу Шорохову — вот уже кто тут совсем был неуместен, так это бывший ухажёр его дочери, глядящий на них с Борисом волчонком, словно только и ждал момента, чтобы укусить. Кирилла правда Анна по большей части ругала — парень всё же был неимоверно бестолков. А в основном она, конечно, разговаривала с Борисом, оставляя на долю Павла только профессиональные вопросы о здоровье и ничего больше.
Но Павел всё знал. Как бы она ни прятала от него свои глаза, как бы не прикрывалась Борькой и этими детьми, и сколько бы не продолжала играть в молчанку — он знал. Ровно с того момента, как увидел её неделю назад, растрёпанную, злую, обрушившую на Бориса всю силу своего гнева. Павел тогда только-только пришёл в себя после покушения и операции, с трудом говорил и соображал, голова была тяжёлая и мутная от наркоза, а боль, снова расправлявшая внутри свои когти, туманила сознание, мешала думать, пульсировала, подчиняя его себе, но этот её взгляд, да какой там взгляд — полвзгляда — бросила и тут же отвела глаза, этого Павлу хватило. Он всё понял. И за эти доли секунды ему открылся целый мир, словно он залпом прочитал роман великого классика. И боль, и страх, и готовность броситься спасать его, любой ценой, даже ценой своей жизни, и море нежности, и гора упреков — в этом взгляде было всё. И оно обрушилось на Павла каким-то сакральным знанием. А остальное не имело значения. С этой минуты они уже неслись навстречу друг другу, как два курьерских поезда — на полной скорости и без остановок, и то, что должно было произойти, произошло.
Павел поднял руку и осторожно коснулся её лица, провёл ладонью, нежно и бережно. Чуть приподнял пальцами за подбородок и заглянул в глаза, проваливаясь в них, как в омуты. Он видел там, на дне этих невообразимых глаз, себя и свою душу, видел огромный мир, не его, а их мир, а он столько времени жил без этого мира. Вот дурак!
Они столько лет пытались всё решить словами. Думали о чём-то, переживали, забившись каждый в своём углу, лелеяли обиды, выстраивали кучу препятствий, говорили друг другу тысячи ненужных, пустых и глупых слов. Горьких, обидных, жестоких, даже страшных и казавшихся непоправимыми. Отгораживались ярусами Башни, как будто это могло их разделить. А надо-то было только посмотреть друг другу в глаза. И всё.
И всё…
А ведь когда-то у них почти получилось.
В далёкой юности, когда он дрожащими руками ровнял ей криво отстриженные волосы, стараясь думать только про эти непослушные прядки, топорщащиеся и словно нарочно норовящие выскользнуть из-под лезвия туповатых ножниц в неумелых Пашкиных руках. Старался, но взгляд то и дело срывался, соскальзывал на её тонкую шею, такую беззащитную, на голые плечи, на бретельку лифчика, чуть врезавшуюся в нежную белую кожу. Ему мучительно хотелось дотронуться пальцами до её худенького, острого плеча, прижаться губами… Он тогда так испугался этих своих жарких мыслей, что совершенно потерялся, ничего не соображал, чего-то бормотал, а когда она наконец к нему повернулась — не смог совладать с собой, потянулся к ней, уже почти коснулся её губ.
А потом в квартиру ворвался Борька…
— Паша… — Анна попробовала что-то сказать, но он, улыбаясь, тихонько приложил палец к её губам, и она всё поняла, замолчала, подалась вперёд, открылась ему.
…Павел не помнил, как они переместились на кровать, почти не помнил. Они просто провалились в какое-то другое измерение, в котором не действовали законы физики, не работала логика и причинно-следственные связи. Анна что-то бормотала про швы, повторяла: «Пашка, ты с ума сошёл. Пашка», но губы говорили одно, а руки и тело другое. Он чувствовал, как скользят по коже её пальцы, вздрагивал, замирал и не понимал, как же он жил без всего этого раньше. Без её губ. Её рук. Её глаз? Как?
И всё, что было дальше, было совершенно невозможно, невообразимо, немыслимо. И вместе с тем очень правильно. Павел сразу понял — ничего более правильного в своей жизни он не делал. В своей чёртовой, глупой жизни, в которой он совершал ошибку за ошибкой, одну страшнее другой. И каждый раз мучительно сомневался, а потом страдал и убеждал себя, что всё сделал так как надо, потому что по-другому сделать не мог. И только сейчас он понял — как это бывает, когда всё делаешь правильно. Когда нет и не может быть никаких сомнений.
Анна была создана для него. А он для неё. Это было просто. Их тела были умнее, они откуда-то знали об этом. Всё происходило так естественно, словно бы они занимались любовью миллион раз в своей жизни. И при этом — это было остро, ново, удивительно. Как в первый раз. Впрочем, это и было в первый раз. А то, что было до, уже не существовало…
Ночь длилась бесконечно. На стене тускло мерцал ночник, выхватывая смутные очертания комнаты. Узкая кровать, серые стены, сотни этажей вверх, ещё с десяток вниз, бесконечные лабиринты коридоров, запутанные как его жизнь, в которой вопросов было больше, чем ответов. Он чего-то искал и не находил, и вдруг одна ночь — и всё встало на свои места. Сложилось — как сложная головоломка, когда бьёшься, мучаешься, переставляешь бесконечно детали, примеривая их к разным местам, и всё равно выходит какая-то бессмыслица, и потом — раз, одна какая-то подзабытая, потерявшаяся деталь нашлась, заняла своё место, и тут же всё получилось. И этой потерявшейся деталью был взгляд Анниных глаз. Чёрных, бесконечных, манящих, за которыми таился его мир.
— Почему всё было так? — Анна повернула к нему своё лицо. Тонкое нежное лицо, в тусклом свете почти девичье, с огромными тёмными глазищами, в которые Павел то и дело проваливался.
Анна не пояснила, что именно было «так», и как «так». Павел всё понял.
— Потому что я был дурак, — просто ответил он.
— Был? — Анна улыбнулась и запустила руку в его волосы, взъерошила их, пропустила прядки сквозь пальцы и вдруг тихо добавила. — Всегда мечтала так сделать. Ещё с детства.
Он, поймал её руку, поднёс к губам, медленно целуя кончики каждого пальца.
— И когда это ты успел поумнеть?
— Только что…
И снова её глаза, и кожа, и нежная ямочка на ключице. Время то останавливалось, то куда-то бежало, а он всё целовал её, гладил, изучал каждый изгиб, каждый миллиметр её тела, словно пытаясь наверстать упущенное. Павел никак не мог остановится, невзирая на усталость, на лёгкую, ноющую боль в груди, когда он неловко или слишком резко поворачивался. Столько он всего упустил, столько потерял и столько ещё предстояло узнать, наверстать. И Анна, Павел точно знал, тоже это понимала. Также внимательно изучала его, трогала, гладила. Сначала робко, словно смущаясь, лёгкими, едва заметными прикосновениями, потом всё более явно, уверенно. Ерошила его волосы, проводила прохладными тонкими, чуткими и сильными пальцами по его лицу, груди, бережно огибая повязку, покрывала поцелуями его плечи и шею, сначала украдкой, словно стесняясь, потом всё смелее…
Павел терял рассудок от её прикосновений, и его вновь и вновь — он уже сбился со счёта, в какой раз, — охватывало бешеным, диким желанием. И тогда мир вертелся, кружился, потом вдруг вздрагивал и распадался, накрывая их обоих с головой. А когда всё заканчивалось, и мир потихоньку собирался в одно целое, давая им отдохнуть, они просто лежали и молчали. А потом их вдруг прорывало. Обоих разом. И они начинали говорить. Обо всём. Торопясь рассказать друг другу всё, что было с ними, пока они, как идиоты блуждали в темноте, каждый в своём мире, не зная, что всё может быть вот так. Старались объяснить, оправдаться, хотя понимали, что слова тут вообще не нужны. Они и так уже всё поняли, и не надо было ничего объяснять. И тогда они замолкали, встречались взглядами, уносились куда-то. И снова лёгкие касания, поцелуи…
Павел не заметил, что ночь прошла. Да и как он мог это заметить? Тут не было окон, в этой конуре, спрятанной ото всех, где-то в лабиринтах Анниной больницы. А часы? Да кому они были нужны, эти часы? Сейчас они с Анной были в своём мире, а тот мир, другой, внешний, враждебный, притаился где-то там, далеко, на верхних ярусах Башни. Он существовал сам по себе, отдельно от них, хотя Павел и понимал, что им придётся туда вернуться, обязательно. Но не сейчас, не так скоро.
Впрочем, тот мир не собирался ждать, он вторгся к ним сам. И в самом дурацком из обличий, которое только можно себе представить.
Дверь внезапно распахнулась без стука в тот момент, когда они с Анной снова целовались, самозабвенно и неистово, и Павел даже с удивлением поймал себя на мысли, что он опять её хочет, снова, чёрт… да в который уже раз…
При звуке раскрывающейся двери они дёрнулись, как первоклашки, застигнутые строгим учителем за списыванием домашней работы, и синхронно уставились на стоящего на пороге Кирилла Шорохова.
Тот от изумления открыл рот и чуть не выронил поддон со шприцем и новым флаконом с лекарством для капельницы, который держал в руке.
— Я тут… это…. ой! — парень быстро захлопал своими длиннющими ресницами, словно никак не мог поверить своим глазам.
— А ну брысь отсюда! — рявкнул Павел, и Кирилл, вздрогнув, мигом вылетел вон.
До них донёсся звук разбившегося стекла, видимо, он всё-таки уронил свой поддон, Павел с Анной посмотрели друг на друга и громко расхохотались.
— Совсем распоясались у вас работнички, Анна Константиновна, — отсмеявшись, Павел шутливо сдвинул брови. — Вы б хоть с ними работу какую провели, чтоб они стучались в следующий раз.
— Пашка, — на Анниных щеках вспыхнул румянец. — Этот мальчишка… чёрт. И я тоже хороша, главврач называется.
— Да по шее ему, Ань, надавать не мешает, — Павел всё ещё едва сдерживался, чтобы снова не расхохотался. — Вот что за поразительная способность оказываться не в то время не в том месте. Талант, можно сказать. Как он дожил-то до своих лет с таким-то талантом? Паршивец…
Анна внезапно стала серьёзной, немного отстранилась, тревожно глядя ему в глаза.
— А ведь ты ему жизнью обязан, этому паршивцу. Если бы не его талант оказываться не в том месте не в тот время… Паш, даже страшно себе представить, что бы тогда было…
Внешний мир, агрессивный, ополчившийся на них, снова бесцеремонно вторгался в маленький, уютный мирок, только что родившийся, восставший из далёкой юности. Вторгался неумолимо.
— Всё будет хорошо, — сказал Павел, уловив невысказанный вопрос в её глазах. Больших, глубоких, где сейчас колыхалась тревога.
— Всё будет хорошо, — повторил он.
Это не были простые слова. Павел действительно в это верил. Как никогда ещё ни во что не верил в своей жизни.
Теперь, когда головоломка наконец-то сложилась, и всё встало на свои места, Павел вдруг чётко увидел свой мир, в котором были те, кто был ему по-настоящему близок и дорог — и Анна, прильнувшая к его плечу, и Борька, наверняка сейчас посмеивающийся у себя в комнате, и Ника, его маленькая сильная девочка, любимый рыжик, ждущая его, своего отца, где-то далеко наверху, там где всегда светит солнце, и даже… этот несносный оболтус Кирилл Шорохов. Уж он-то тут был совсем, кажется, лишний, но и он внезапно занял своё место в этом новом Пашкином мире…
— Всё будет хорошо, — в третий раз повторил он и почувствовал, что Анна ему поверила. Да и как она могла ему не поверить теперь. Она же была его женщина. Всегда ею была…
По коридору административного сектора сновали люди, группами или по одному, деловые, чем-то озабоченные, занятыми своими делами. Рабочий день заканчивался, и пустынный коридор ожил. Мимо Сашки, который подпирал стену, сверля невидящим взглядом стоящую напротив кадку с пыльными, пластиковыми цветами, прошёл какой-то молодой человек под ручку с высокой блондинкой. Парня Сашка не помнил, а лицо девушки показалось смутно знакомым, примелькавшимся, она наверняка работала где-то рядом. Эти двое явно спешили на свидание — в кино или в кафе, а может в парк. Он бы тоже не отказался, но только не с той, кого он сейчас ждал.
Сашка посмотрел на часы. Оля Рябинина задерживалась минут на пятнадцать, и ему вдруг отчаянно захотелось, чтобы она вовсе не приходила. Так ведь бывает, девушка передумала, ускользнула другим путём. Тогда бы у него появилось законное оправдание перед теми, кто отправил его на это задание — найти дневник генерала.
Конечно, по большому счёту Сашка сам вчера сглупил — потащился какого-то чёрта за Киром к Нике. Мог бы оставить того перед дверями Савельевской квартиры, мало ему что ли унижений. Сашка поморщился, вспомнив реакцию Веры в тот день, когда он признался Савельеву, что стал свидетелем разговора Рябинина и Кравца о готовящемся покушении. Она не просто взвилась — Вера была готова глаза ему выцарапать и выцарапала бы, если б не Павел Григорьевич. Да и вчера было не лучше. Даже хуже. Вялое заступничество Марка, насмешка в голосе Лёньки Фоменко «Чисто теоретически я бы не рассчитывал, что он никуда не побежит», высокомерие Васнецова, приказной тон Веры: «Давай дуй к Рябининым и принеси нам дневник».
Он хотел отказаться. И отказался бы. Умом он понимал, что скорее всего Васнецов и близнецы Фоменко правы, и разгадка кроется если не в самом дневнике, то где-то рядом. Но при этом Сашка бы предпочёл, чтобы дневник добыл кто-то другой, а не он. Куда-куда, а к Рябининым, у которых он был последний раз недели две назад, ему идти точно не хотелось. Поэтому он и упёрся, упрямо повторяя, как мантру «я туда не пойду», стараясь не встречаться взглядом ни с Васнецовым, ни с бледной от ярости Верой. Заставить они его не могли. Стали бы больше презирать? А разве бывает больше?
Всё решила просьба Ники…
Когда Ника Савельева вдруг подняла на него заплаканное лицо, в котором ему почудилось понимание, когда напомнила слова её отца про «смелый поступок», а потом попросила «помоги мне», Сашка сдался. Он должен был ей помочь. Именно ей, Нике, должен. Ведь всё началось с неё, и, возможно, то, что он исполнит её просьбу, и будет чем-то вроде искупления. Искупления перед самим собой…
Собственно, потому он и был сейчас здесь, ждал девушку, которая была ему безразлична, и которой был безразличен он. Совсем скоро она появится, красивая, аккуратная. Стройная фигурка, хорошо уложенные волосы, безупречные манеры и милое кукольное личико с ясными, блестящими, словно сделанными из полированного пластика глазами. Девушка из хорошей семьи, да что там — из нужной семьи, дочь тех людей, которые локомотивом двигают тебя наверх, к солнцу и успеху, ко всему тому, о чём Сашка мечтал ещё совсем недавно.
Да, вот такие у него были мечты. Прагматичные и очень правильные. Хорошая должность, предполагающая свой отдельный кабинет, может быть, даже с секретаршей, и несущая с собой все блага и привилегии, вроде большой квартиры на надоблачном уровне, с прислугой, старинной деревянной мебелью, дорогими портьерами и элитным алкоголем. Допуск в рестораны и парки, куда почти невозможно попасть простым смертным. Красивая женщина рядом, окутанная ароматом изысканных духов — твоя женщина, на которую оборачиваются другие мужчины. Оборачиваются на неё, а завидуют тебе.
До какого-то момента своей жизни Сашке казалось, что он всё делает правильно. Небольшие, хоть и слегка с душком поручения от школьной администрации, донесения на нарушителей, отчёты, рапорты, доклады… ему, которому не посчастливилось родиться наверху, нужно же было как-то выплывать. Маленькие предательства, но совсем ведь маленькие…
Только вот беда, и Сашка слишком поздно это понял, у предательства нет измерения. Оно не может быть маленьким, средним или большим. Предательство — это всегда предательство, и сам предатель — везде чужой. Предатель «своим» не бывает.
Удивительно, но наиболее отчётливо Сашка ощутил это не после того, как он предал Нику Савельеву (хотя только она, да ещё, пожалуй, Марк Шостак, верили ему безоговорочно и защищали от вечных нападок других), и не после того, как все те, кого он считал друзьями, от него отвернулись, а именно тогда, когда его подобрала Оленька Рябинина. Подобрала, вот верное слово. Как безродную зверушку.
Он ведь был ей не нужен, Сашка это чувствовал. Может быть, она его просто пожалела, а, может, хотела уколоть Нику, которой всегда немного завидовала. И то, и другое было одинаково унизительно. Но, даже понимая это, он всё равно продолжал ходить к Рябининым. Терпел насмешки прислуги. Ежился под брезгливым взглядом Натальи Леонидовны, Олиной мамы. Старался не попадаться лишний раз на глаза полковнику Рябинину, которому раз в неделю исправно отправлял отчёт на Кравца по поручению следователя и продолжал отправлять, уже зная, что Кравец и Рябинин заодно, а, значит, он, Сашка в проигрыше, кто бы в этой борьбе не победил.
— Поляков? — знакомый голос выдернул Сашку из задумчивых мыслей. — А ты что тут стенку подпираешь?
Напротив него остановился Кравец. Окинул его быстрым взглядом. В последнее время Сашка, хоть и числился стажёром при Кравце, начальника своего видал не часто. Кравец появлялся в офисе в основном с утра, когда у Сашки была учёба, а во второй половине дня обычно где-то пропадал — на совещаниях, встречах, планёрках и, если и заглядывал в офис, то ненадолго и ни на кого из стажёров не обращал никакого внимания, чему Сашка был безмерно рад. И то, что сейчас он вдруг остановился, заметив его, Сашку напрягло.
— Я девушку жду, — пролепетал Сашка, видя, что Кравец ждёт от него ответа. — Она… она задерживается.
— Девушку, — протянул Кравец. — Вот даже как. Всё же удивительные существа эти женщины. Просто удивительные.
И, наклонившись к Сашке на самое ухо, произнёс фальшиво-приятельским тоном:
— Тебе ещё кто-то даёт, да?
Сказав это, Кравец рассмеялся, засунул руки в карманы и лёгкой походкой зашагал прочь.
Сашка почувствовал, как его лицо заливает краской, и в душе с новой силой вспыхнула ненависть к этому человеку, который умел вот так, одним словом, одной короткой фразой не просто перечеркнуть всё хорошее, что было в Сашкиной жизни или что намечалось, но и дать понять, какой он трус и слизняк.
Кравец прекрасно чувствовал людей. Знал, перед кем надо склонить голову, а кому можно сказать отменную мерзость, ласково улыбаясь и по-дружески похлопывая по плечу. Он ведь понимал, что Сашка проглотит, промолчит, утрётся. Как утирался всегда.
— Люди не меняются, Поляков, запомни это. Главное нащупать у человека слабое место и давить на него. Но не передавливать.
Антон Сергеевич любил учить его жизни, и когда он говорил эту фразу или что-то похожее, его обычно тусклый голос оживал, и в нём появлялись человеческие нотки.
Такие задушевные разговоры, если их только можно было назвать задушевными, случались в ту пору, когда Сашка носил Кравцу доносы на Савельева. Они все шли через Кравца. Антон Сергеевич быстро пробегал глазами распечатанный отчёт, иногда говорил: «вот тут убери» или «здесь измени», а после этого отправлял листок в шредер и, глядя, как тонкий пластик превращается в труху, выдавал Сашке свои сентенции, в которых рефреном шло вот это: люди не меняются.
Тогда Сашка только согласно кивал. Не столько, потому что должен быть соглашаться со своим начальником, сколько, потому что никогда особо над этим не задумывался. Ну не меняются и что? Сашу Полякова это не заботило. Он и сам не стремился меняться.
Желание пришло неожиданно.
Пришло вместе с Катей. Катюшей, как её называла Анна Константиновна, а вслед за ней теперь и Сашка, осторожно пробуя на язык её имя: Катюша — мягкое, перекатывающее гладкими морскими камушками, тёплое и чуть звенящее.
— Это потому что ты не такой.
Так, кажется, она сказала ему, когда Кирилл чуть ли не пинками заставил его прийти к ней после того, как он опрометчиво признался, что слышал про покушение на генерала. Тогда Сашке казалось, что всё рухнуло, и под обломками погребено то, что так и не успело начаться.
Шорохов ушёл, бросив им на прощанье какую-то язвительную пошлость, и они остались вдвоём. Стояли в Катиной квартирке, маленькой, но уютной, где всё — от голубых занавесок в крупный белый горох до безделушек, пластмассовых котиков и собачек, заботливо расставленных на полочке — дышало его Катюшей, и он, держа в своих руках её маленькие, чуть шершавые ладони, пытался ей возразить, доказать, что нет, он на самом деле такой. Вот такой…
— Значит, ты изменился, — уверенно сказала она, опровергая сотни раз слышанные слова Кравца, намертво въевшиеся в сознание.
И Сашка поверил в то, что это действительно так. А когда Кирилл, взвинченный и нервный, спустя каких-то полчаса выдернул его из Катиных объятий, Сашка был уже другим человеком.
Потому он и нёсся с Шороховым куда-то в ночь, по тёмным коридорам и лестницам, перепрыгивая через ступени, в каком-то дурном и весёлом кураже, забыв про всё на свете, опьянённый непонятным чувством лёгкости и свободы, и верил, что он действительно изменился. Победил себя. Свой вечный, липкий страх.
Но Кравец опять оказался прав. И эта его сказанная на ухо фраза, грязная, сальная, от которой разило гнилью и животной похотью, она же была предназначена не для того, чтобы задеть его. Нет, Сашка хорошо считал посыл: «Люди не меняются, Поляков. Трус останется трусом, подлец — подлецом, а предатель — предателем. Ну давай, возрази мне». И Сашке нечем было крыть этот брошенный ему под нос мятый и засаленный козырь.
Сашкин страх вернулся той же ночью, перекрыв наивную мечту начать всё чистого листа. Вернулся вместе с Литвиновым.
Присутствие Бориса Андреевича, пока тот сидел в своей норе, укрытый от всего света стараниями Анны Константиновны, почти не тревожило Сашку, но, когда они сами, собственными руками извлекли его на свет божий, Сашка испугался. Сначала он просто не хотел, чтобы Литвинов его узнал — с содроганием думал, что тот ткнёт его носом при Кате, пройдётся в своей отменно-уничижительной манере по его трусости и подлости. Потом ужаснулся мысли, что Литвинов им не поверит, и тогда Савельев просто истечёт кровью там, на Северной платформе, и Кир, а вслед за ним и Катя отвернутся от него. И лишь потом, когда Литвинов тихо, но твёрдо объяснил им, а потом и старому доктору, почему Павла Григорьевича нужно сейчас укрыть ото всех, Сашке стало по-настоящему страшно.
Для Литвинова он был обычным предателем, и Борис Андреевич, озабоченный только одним — спасением своего друга, просто не стал бы вдаваться ни в какие подробности относительно Сашкиных метаморфоз и прозрений. В его глазах Саша Поляков был помехой, опасной помехой, которую требовалось ликвидировать в максимально короткие сроки.
Сашка очень не хотел, чтобы Литвинов его узнал, и потому вперёд не лез, отмалчивался, старался держатся в тени. Но страх, вновь оживший, противный, с кислым затхлым запахом, мёртвой хваткой вцепился в горло. В какой-то момент, наверно, во время операции, когда Литвинов диким зверем, угодившим в ловушку, метался под дверью и обращал на стоявшего в углу Сашку не больше внимания, чем на обшарпанный пластиковый стул и тумбочку, зачем-то поставленные здесь же, в душе Сашки ожила надежда, что он так и останется неузнанным. И потом, когда он и бледная уставшая Катя честно пытались дождаться Анну Константиновну в коридоре рядом с её кабинетом, сидя на твёрдой кушетке, он всё ещё в это верил. И лишь, когда Анна Константиновна попросила зайти его к Литвинову и уже пришедшему в себя после операции Савельеву, Сашка окончательно понял — нет, не пронесло. И вот сейчас-то всё и откроется.
Литвинов, впрочем, действительно так и не узнал его. Не сразу узнал. А вот Савельев…
— Поляков? — Павел Григорьевич приподнял голову, повернул к вошедшему Сашке бледное, покрытое капельками пота лицо. — Ты тут откуда?
— Поляков? — услышав его фамилию, Литвинов медленно развернулся. Впился в Сашку глазами, и по мере того, как в них появлялось узнавание, эти глаза становились всё злее, жёстче, пока не превратились в два острых ножа. — Как же это я сразу… Чёрт! Ведь показалось мне, что где-то я тебя видел. Но я и предположить не мог…
Сашка молчал. Кровь бросилась ему в голову, залила густой краской щёки, шею, стучала в висках отбойными молотками.
— Быстро! — рявкнул Литвинов. — Отвечай, как ты тут оказался?
— Я с Катей… и Киром… — Сашка чувствовал, насколько неубедительно и жалко звучит его лепет.
— Сейчас ты на кого работаешь? Всё ещё на Кравца? Или уже нет? Я так понимаю, если там не совсем идиоты сидят, то ты уже сменил хозяина. Не мог не сменить, или тебя бы уже пустили в расход. Так кому ты сейчас пишешь свои доносы?
Отрицать было бессмысленно. К тому же Савельев тоже это мог знать. Сашка почувствовал усталость и даже какое-то безразличие. Ну и пусть, чего уж теперь.
— Рябинину. Это следователь приказал…
— Понятно, — перебил его Литвинов. — Сказку про следователя мы пропустим. Ещё раз — как ты тут оказался? Что ты знал? За кем следил?
— Ни за кем. Я с Катей… Я был с ней, у неё… Когда пришёл Кирилл и рассказал…
— Это я уже слышал. Теперь я хочу услышать правду.
— Погоди, Борь, — подал голос Савельев. — Не гони коней. Я одного понять не могу. Ты и Шорохов? Почему Шорохов побежал к тебе? Вы что, друзья? Ни за что не поверю. Или у тебя было задание, подружиться с Шороховым… хотя, какое, к чёрту задание, откуда Рябинину вообще было знать про Шорохова. То же мне, фигура. Я ни черта не понимаю…
Сашка не знал, что говорить. Он и сам не мог объяснить, как получилось, что они с Киром стали… нет, не друзьями, ещё не друзьями, но и врагами теперь они точно не были. Словно кто-то невидимый, сильный, нарочно сводил их вместе, непонятно зачем и с какой целью.
— А, впрочем, это уже неважно, — подал голос Литвинов. — Теперь всё это неважно. И вообще, всё это слишком глупо, чтобы поверить в то, что это часть чьей-то многоходовки. Слишком глупо и слишком много случайностей. Нет, Паш, не выходит…
Сашка ничего не понял, кроме того, что эти двое находятся на одной волне. Настолько, что основной диалог идёт где-то на другом уровне, а слова — они просто дополняют, и оттого ему, Сашке, кажутся бессмысленными.
— Ну и что теперь с ним делать прикажешь? Вот же…
Литвинов выругался.
— Борь, даже не думай! Совсем берега потерял? Я не позволю! — твёрдо произнёс Савельев.
— А какой ещё выход? Цепью его тут приковать?
Они замолчали и скрестили свои глаза, Савельев и Литвинов. Сашка подумал, что это просто он ничего не слышит, а они на самом деле продолжают свой диалог, словно владеют телепатией.
— Хорошо. Я думаю, это и не понадобится, — Литвинов оторвал взгляд от друга.
Сашке показалось, что в этом беззвучном споре победа осталась за Савельевым, а Борис Андреевич нехотя отступил.
— Значит так, Поляков. Я думаю, что ты понимаешь, во что влип, — Литвинов уставился на Сашку, словно хотел уничтожить его одним своим взглядом. — И понимаешь, что в этой ситуации у тебя есть только один выход — молчать. Как могила молчать. Потому что, если ты хоть словом, хоть намёком, кому-то из своих… кураторов обмолвишься о событиях этой ночи, помни, Поляков, я тебя своими руками задушу. Лично. Усвоил?
Сашка не усомнился — задушит. Непонятно как, но даже то, что он и Савельев вынуждены теперь прятаться ото всех и, по сути, находятся в ловушке, ничего не меняло. Сашка свято верил, что Литвинов, этот чёртов Литвинов, который каким-то образом, как долбанный феникс восстал из пепла, насмехаясь и над смертью, и над остальными людьми в Башне, верящими в торжество справедливости, сможет всё — убить, задушить, закопать живьём. Как слепого щенка. И Сашка медленно кивнул.
— Помни об этом крепко, Поляков. Веди себя так, как и раньше. Строчи свои докладные, прилежно строчи. За кем тебя поставили шпионить в этот раз? А, ладно… можешь не говорить… и так понятно. За бывшим хозяином твоим, за Кравцом. Вот и работай, Поляков. Но если ты хоть одним словом…
Угроза осталось неозвученной, потому что в дверь после робкого стука зашла Катюша, неся с собой поддон с бинтами и какими-то инструментами.
— Меня Анна Константиновна прислала, — проговорила она, с беспокойством глядя на Сашку. — Павла Григорьевича нужно перевязать.
— Ну, если Анна Константиновна сказала, что нужно, то давай, Катюша, перевязывай, — в этом ленивом, насмешливом и даже добродушном тоне Сашка не сразу узнал голос Литвинова. Того самого Литвинова, который только что спокойно и жёстко рассказывал Сашке, как он убьёт его собственными руками. Задушит, если быть точным.
Тот опасный и безжалостный Литвинов куда-то пропал, теперь перед ним стоял совсем другой Литвинов, глядящий на Катюшу с явной симпатией и легко, по-доброму, даже по-отечески подшучивающий над ней.
Катя подошла к Савельеву и стала быстро снимать с него бинты, приговаривая «я быстренько, Павел Григорьевич, потерпите немного. Я наложу тут повязку, а потом вколю обезболивающее, и сразу станет легче».
— Ну что ж, Поляков, я думаю, мы друг друга поняли, — повернулся к нему Литвинов и небрежно приказал. — Можешь идти.
И Сашка вышел. Почти у входа столкнулся с Киром, отвёл от него взгляд, посторонился, пропуская его туда, к ним. И думая только о том, что ничего и никогда в его жизни не поменяется. Что бы он ни делал, он так и останется для всех трусом, слабаком и предателем. И для Савельева с Литвиновым, и для Кира, и, тем более, для своих прежних друзей.
Сашка тряхнул головой, прогоняя неприятные воспоминания, и почти сразу же увидел Оленьку Рябинину. Она шла лёгкой походкой уверенного в себе человека. Вот она кому-то улыбнулась, вот кивнула — красиво и непринуждённо, вот остановилась с каким-то мужчиной, наверно, преподавателем, чуть склонила набок хорошенькую головку и о чём-то заговорила, прижимая к высокой груди тоненькую ученическую папку.
Какой разительный контраст был между этой девушкой, рождённой наверху, и Катей Морозовой. Его Катей.
Если судить беспристрастно, то Катя, маленькая и крепенькая, круглолицая, румяная, со смешными бровями-домиками над серо-голубыми глазами, во всём уступала Оле Рябининой. Их и поставить-то рядом было нельзя. Разве что в насмешку. Но в том-то всё и дело, что Сашка беспристрастным не был. Он был влюблён. Как последний дурак.
Сашка тысячу раз представлял себе за последнее время, как он закончит учёбу, получит должность мелкого клерка — больше ему теперь и не надо, и они с Катей поженятся. Потом появится ребёнок. И всё будет очень хорошо. Они будут просто жить. Как живут миллионы людей.
Но, увы, пока он был в эпицентре всех этих событий, куда его затянуло против воли, пока в больнице Литвинов с Савельевым чего-то выжидали и строили неведомые ему планы по спасению и покорению мира, пока существовал Кравец с его интригами и политическими играми, пока где-то у Рябинина, в огромной квартире, среди затхлой роскоши, лежала маленькая чёрная тетрадка, дневник давно умершего человека, пока всё это было, о спокойной жизни можно было только мечтать.
— Привет! Давно ждёшь? — Оленька наконец подошла, привычно клюнула его в щёку сухими губами, улыбнулась.
— Да нет, не очень, всё в порядке, — Сашка тоже выдавил из себя улыбку.
— Я сегодня ужасно устала, — Оля приложила правую руку к виску, помассировала его тоненькими пальчиками, чуть прикрыв глаза, и повторила. — Ужасно. Столько всего нужно было сделать, ты не представляешь…
Она быстро заговорила, перечисляя свои дела. Сашка не слушал. Он думал — как странно, они почти не виделись с того обеда у Рябининых, а Оленька разговаривает с ним так, словно они расстались вчера. Даже когда он сегодня сам подсел к ней на лекции (в последнее время он старался так не делать, специально опаздывал и изо всех сил изображал из себя занятого человека), она, казалось, ничуть не удивилась — повернула к нему своё хорошенькое и свежее личико, выслушала торопливое Сашкино предложение встретиться и куда-нибудь сходить и согласно кивнула головой.
За эти две недели он ведь так и не нашёл в себе силы признаться этой девушке, похожей на фарфоровую куклу, что у него появилось другая. Привычно трусил. Надеялся, что всё рассосётся само собой. Не рассосалось. И в итоге бывшие друзья прижали его к стенке, знали, чем можно его взять.
— Ну что, куда пойдём? — Оленька протянула Сашке свою папку, и тот послушно её взял. — Просто прогуляемся? Или может ко мне?
— Давай к тебе, — пряча глаза, ответил он.
Чёткого плана у Сашки не было. Вернее, был, но этот план ему совершенно не нравился. В голове по-прежнему толкались всё те же мысли, с которыми он провёл сегодняшнюю бессонную и бестолковую ночь, беседуя с воображаемыми собеседниками.
Легко сказать: иди к Рябининым и принеси нам дневник. Реализовать-то это как? Он что, должен при Оле начать рыться у её отца в кабинете? Или попросить её выйти из квартиры? Типа, иди прогуляйся, я тут побуду один. Они так себе это представляют, да?
Беда была в том, что никто ничего не представлял. Идея возникла вдруг, с наскока, чисто на эмоциях. А Сашка поддался, и теперь у него не оставалось никакого другого выбора, кроме как… секс, душ — Оленька всегда идёт в душ после этого, и тогда у него будет пятнадцать-двадцать минут, только бы этого оказалось достаточно… господи, о чём он думает, ну, о чём…
Оля зашла в квартиру первая, Сашка следом за ней, окунаясь в гнетущую атмосферу давящей роскоши. Он уже даже начал забывать, каково это чувствовать себя в антикварном склепе, в мире, где вещи обступают со всех сторон, и где тебя накрывает тяжёлым, душным сумраком, из которого выкачали весь воздух и наполнили золотой пылью, пахнущей сладкими духами и смрадом.
Навстречу им вышла Лена, горничная. Подобострастно улыбнулась Оленьке, стрельнула в Сашку хитрыми глазками, в которых явно читалась издёвка и насмешка, как будто она знала, зачем они пришли сюда вдвоём, пока супругов Рябининых нет дома. А, может, и действительно знала или догадывалась. Сашка всегда чувствовал неловкость перед этой девчонкой. Она-то была с его этажа, теперь он вспомнил, встречал иногда. Да и Кир, кажется, тоже её знал.
«Мы оба оттуда, из низов, — словно говорил Сашке её презрительный взгляд. — И оба лезем наверх. И почти уже долезли. И всеми силами пытаемся зацепиться здесь, в этой роскошной квартирке. Каждый своими методами. Но мы-то с тобой понимаем, зачем ты тут. И я вижу, как ты охмуряешь дочку Рябининых. Что ж, молодец. Вперёд. Но помни, я-то всё про тебя знаю».
— Лена, ты можешь быть свободна, — проговорила Оленька, поправляя перед зеркалом причёску. — Сходи, прогуляйся, отдохни. Часика два. Ты здесь пока не нужна.
— Хорошо, — покладисто ответила Лена и снова посмотрела на Сашку, едва заметно ухмыльнувшись.
На это, собственно, и был Сашкин расчёт. Всегда, когда бы они с Олей не приходили к ней в отсутствие Олиных родителей, она первым делом выпроваживала горничную. Машинально, даже не задумываясь. И неважно, что они делали после этого — сидели в гостиной, о чём-то разговаривая (Оленька говорила, а Сашка слушал или кивал), или уединялись в Олиной спальне для рутинного, положенного секса — без разницы, Оля Рябинина привычно сплавляла горничную с глаз долой. Она была осторожна, как кошка. Хорошо понимала правила игры мира, в котором жила. Где высокопоставленные чиновники подсиживали своих друзей, супруги тайком изменяли друг другу, а прислуга шпионила за хозяевами. И всё это под соусом соблюдения правил приличия. От этого лицемерия, витающего в воздухе, Сашке стало тошно.
— Мы вечером с родителями идём на концерт, — как бы между прочим сказала Оленька.
— На концерт? — рассеянно переспросил Сашка.
Он думал о том, что за горничной Леной уже захлопнулась тяжёлая дверь, и, значит, надо действовать. Пересилить себя, подойти, обнять, поцеловать — раньше же у него как-то получалось, а дальше, как говориться, дело техники. Но Оленька произнесла чуть скучающе «концерт» (господи, у них же здесь наверху концерты, какая-нибудь третья симфония Рахманинова в уютном камерном зале), и это её заявление о концерте сбило Сашку с толку. Концерт? Какой, к чёрту, концерт?
Оля сама пришла ему на помощь.
— Просто времени у нас не так много. Через два часа придёт мама, и тут будет дым коромыслом. Ты же представляешь мою маму. Любой выход в свет приравнивается к боевым действиям, и мама должна быть во всеоружии, — в Олиных словах засквозила насмешка. — Так что…
Она положила руки ему на плечи и запрокинула красивое лицо.
— А ты… хочешь? — он чуть запнулся.
— Ну можно, конечно.
Лёгкий, равнодушный тон. Словно они уткнулись в развилку дорожки в парке и теперь решали, куда пойти: направо или налево.
Вот такими они и были, их отношения. Ни романтики, ни страсти, один голый прагматизм.
Оленька уже ушла в душ, а в голове у Сашки крутилась эта история, подслушанная им года три назад. Про какого-то Дрюню, который пробовал с резиновой куклой, и дурацкий спор, приправленный матом и пошлыми сальными шуточками, о том, дают ли этому Дрюне вообще.
Странно, он не думал о Кате, которой только что изменил, а вспоминал какого-то неизвестного Дрюню, ощущал себя Дрюней, был этим самым Дрюней…
Чёрт! Сашку подбросило на кровати. Идиот, он же за своими дурацкими мыслями чуть не забыл про самое главное, про то, зачем он вообще тут оказался. Вот, кретин!
Сашка вскочил, торопливо на ходу нацепил на себя брюки, путаясь в штанинах, и выскочил из комнаты, направляясь в кабинет Рябинина. Теперь главное — дневник. Тоненькая чёрная тетрадка отца генерала Ледовского. Где она может быть?
Сашка ворвался в кабинет и окинул взглядом поле деятельности. Прежде всего стол. Он подошёл и стал заглядывать в ящики — какие-то пластиковые папки с документами, прозрачные файлы с чеками и отчётами, ничего общего с тем, что нужно было Сашке. Обследовав все ящики, один за другим, он посмотрел на разбросанные бумаги на самом столе, стараясь не нарушить порядок. Потом стал проглядывать полки с книгами, книг было много — чёрт, да Сашке и дня не хватит, чтобы всё тут просмотреть. На что он рассчитывал, когда самоуверенно думал о том, что ему хватит на поиски этих двадцати минут, пока Оленька плескается в душе. И что теперь делать?
Он возился долго. На часы Сашка не смотрел, у него с детства было врождённое чувство времени, он откуда-то всегда знал, сколько осталось минут до конца урока или во сколько надо проснуться. Вот и теперь он чувствовал, кожей ощущал, как секунды одна за одной уходят, утекают, не оставляя ему, Сашке, шанса на то, чтобы найти этот чёртов генеральский дневник.
Внезапно его осенило — секретер в гостиной. Когда-то Оленька, которая водила его по своей квартире, как по музею, произнося диковинные названия предметов, которые Сашка до этого даже не слышал — «шифоньер», «трельяж», «секретер» — показала ему этот то ли стол, то ли шкаф — весь такой резной, потемневший от времени, со множеством маленьких ящичков.
— А зачем он? — рассеянно спросил Сашка. Он раньше видел, у Савельевых стояло что-то похожее. Но там это было к месту и ничуть не мешало, а здесь в нагромождении помпезного убранства, казалось лишним и избыточным.
— Ну, там хранить всякие мелочи. Папа туда иногда складывает документы какие-нибудь, чтобы в столе не затерялись. А вообще, им почти никто не пользуется, просто — красиво…
Подчиняясь какому-то внезапному озарению, Сашка рванул в гостиную, кинулся к этому секретеру и стал методично, открывать ящики — один за другим, бегло проглядывая содержимое. И, о, чудо, почти сразу он увидел то, что искал. Потрёпанную, слегка выцветшую от времени чёрную тетрадь. То, ради чего он и оказался тут.
Он схватил её, закрыл ящик, сделал несколько шагов к выходу и тут же замер.
— Саш, ты где? — мелодичный голос Оленьки, идущий откуда-то из глубины квартиры, просто пригвоздил его к полу.
И что делать? Мысли заметались в голове, просчитывая все варианты. Куда деть тетрадь? Не в штаны же её запихивать? Чёрт, как глупо-то…
— Саша! — голос приближался. Саша услышал шаги…
На раздумья не было времени. Его взгляд, тревожно бегающий по гостиной, остановился на глобус-баре — несуразном предмете, в котором Рябинин хранил свой элитный алкоголь. Повинуясь скорее какому-то инстинкту, нежели разуму, Сашка быстро приоткрыл его и сунул туда тетрадку, стараясь запихнуть её поглубже, чтобы не бросалась в глаза, спрятать среди бутылок.
— Я иду! — Саша опустил крышку, услышав характерный щелчок, и почти бегом рванул в коридор. — Я тут…
— Ну, где ты там ходишь? — Оленька озадаченно смотрела на него своими пустыми кукольными глазами.
— Да я так, извини, — Сашка обнял её, пряча глаза, боясь, что она поймет по его лицу. — Просто, скучно было в комнате сидеть… Может, давай ещё…
— Ну, ты чего? Не успеем же. Мама скоро придёт. Да и мне надо себя в порядок привести. Не сердись.
Дверь квартиры Рябининых закрылась за Сашкиной спиной.
Сашка машинально сделал несколько шагов по коридору и остановился. Что он наделал? Что? Столько усилий, и вся зря. Тетрадь просто переместилась из секретера в глобус-бар, и что теперь надо предпринять, чтоб извлечь её оттуда, Сашка не имел ни малейшего представления.
На КПП его уже поджидали Вера и Марк. Стояли чуть поодаль от будки и о чём-то спорили. Марк волновался, размахивал руками, Вера же, напротив, была неподвижна, глядела на своего парня, упрямо выпятив подбородок, и что-то ему выговаривала — твёрдо и сурово. Сейчас Вера Ледовская чем-то неуловимо напоминала Анну Константиновну, наверно, своей надменностью и строгостью.
При мысли об Анне Константиновне приподнявшееся было настроение Кира опять просело. Он вспомнил про утренний конфуз и почувствовал, что краснеет.
Вообще-то он всё сделал правильно. Сказано ему было — ставить по утрам капельницу Павлу Григорьевичу, вот он и шёл её ставить. Откуда ж ему было знать, что они там… вдвоём… Им лет-то вообще сколько!
Но прав он был или неправ, а от Анны Константиновны ему попало здорово. И за то, что его не учили стучаться (можно подумать, они тут в больнице ко всем пациентам со стуком входят), и за то, что раскокал флакон с лекарством. Отчитала его как мальчишку, а у самой даже голос не дрогнул, словно, это не Кир их застал целующимися, а наоборот, и потом, как будто ничего не произошло, отправила ставить капельницу Савельеву.
— Анна Константиновна, — после слов о капельнице он почти взмолился — идти туда, к Павлу Григорьевичу, ему совсем не хотелось.
— Что Анна Константиновна? — она вопросительно вскинула бровь. — Что-то в твоих обязанностях изменилось, Кирилл?
Пришлось тащиться к Савельеву и, пока он там ставил эту чёртовую капельницу, выдерживать на себе весёлый и наглый взгляд зелёных глаз Литвинова, из которых так и рвался наружу смех. Впрочем, они даже не сочли своим долгом сдерживаться — расхохотались в голос, за ним даже дверь не успела захлопнуться.
Кир отогнал от себя мысли об этих двух, думать о них — только настроение себе портить, вот ещё, много чести, и в голове возник более приятный образ. Ника.
Вчера они не сказали друг другу и пары слов, но они были и не нужны. Лёгкие звёздочки, закружившиеся в удивительных серых глазах, говорили сами за себя. Ника была рада его видеть. И одного этого Киру оказалось достаточно, чтобы воспрять, вынырнуть из своих переживаний. За эти золотые звёздочки он готов был спуститься в преисподнюю, сразиться там с тысячей демонов, победить их и бросить всех к её ногам.
Всё портил Васнецов, отсвечивающий рядом с ней, постоянно пристраивающий свои руки ей на плечи, как будто бы имел на это право.
Вообще, если отбросить в сторону эмоции, этот Васнецов, в сущности, был неплохим пацаном. Решительным. Кир вспомнил, как они вдвоём делали массаж сердца Ледовскому, вернее, пытались делать. Тогда же все, кроме Стёпки, растерялись, и Марк, и он, Кир. А Стёпка нет. И топить его Васнецов перед Савельевым и Мельниковым не стал, про стакан поверил, хотя… Хотя теперь при вновь открывшихся обстоятельствах, кто его знает. Может, это был хитрый тактический приём?
Кир поморщился. Тот вечер у Ледовских был давно, а то, что сейчас происходит, вообще непонятно. Да и Васнецов явно нарывается, это же видно. Жаль, конечно, что нельзя просто отметелить этого придурка, врезать от души, чтоб уж наверняка…
— Ты чего опаздываешь? — Вера переключилась на Кира, едва заметив его. — Мы уже пятнадцать минут тут торчим. Там все наши давно собрались.
Кир пожал плечами, поздоровался с Марком. Они быстро прошли КПП, и Вера, оглянувшись и убедившись, что их и охранников разделяет безопасное расстояние, тихо добавила:
— Представляешь, этот придурок умудрился всё испортить!
— Какой придурок? — не понял Кир. Сейчас у него в голове на почётное звание придурка был только один претендент, ненавистный Васнецов, в отглаженных брючках и в чистой, словно только что постиранной рубашке. И с тошнотворно идеальной прической, как будто бы каждые пять минут поправлял её перед зеркалом. Всё-таки да, врезать бы ему, так, чтобы волосы разлохматились, а с рожи слетела эта его снисходительная улыбочка.
— Поляков, кто ж ещё, — у Веры, видимо, был свой рейтинг придурков.
— А что такое? — Кир неохотно отвлёкся от мысленного избиения соперника и посмотрел на Веру.
— Провалил он всё, вот что. Так и знала, что ему нельзя доверять.
— Вер, ну ладно тебе, — примирительно влез Марк, явно продолжая спор, который они вели до появления Кира. — Он сделал всё, что мог.
— Не очень-то много он и мог, — бросила Вера и начала торопливо рассказывать Киру про то, как Сашка Поляков облажался.
Кир слушал вполуха. Он вообще не сильно интересовался этим дневником. Не за этим он шёл сюда. Он шёл к Нике. Всё остальное не сильно его интересовало. В то, что в какой-то там тетради столетней давности может содержаться что-то такое, из-за чего пристукнули железного деда Веры, Кир не верил. В то, что это поможет пролить свет на того, кто заказал убийство Савельева — он верил ещё меньше.
Впрочем, если так хочет Ника, то он готов выслушивать хоть миллион Вер, рассказывающих ему про миллион идиотских дневников.
Они подошли к квартире Савельевых. Вера достала магнитную карту (здесь наверху были электронные замки), вставила в слот и быстро провела ею. Кир вспомнил, что Вера теперь живёт тут, с Никой, и подумал, что надо бы её расспросить про Стёпку. Он догадывался, что в их дурацком треугольнике симпатии Ледовской были на его стороне. А что, если поговорить с ней, спросить, остаётся ли Васнецов тут, ну чтобы знать. В последнее время мысль о том, что между Стёпкой и Никой было что-то больше, чем простые поцелуи (хотя и при мысли о поцелуях Кир сходил с ума), не давала ему покоя. А уж после того, как он вчера весь вечер вынужден был смотреть на Стёпкины руки, постоянно оказывающиеся на Нике, на его Нике…
— Ты меня вообще слушаешь? — Вера внимательно смотрела на него. — Я для кого тут распинаюсь?
— Извини, задумался, — легко отмахнулся от неё Кир, чуть виновато улыбнулся, отвернулся от Веры и вошёл, нет, влетел в гостиную, откуда доносились голоса. Как на крыльях влетел.
Ника сидела в своём любимом кресле, поджав под себя ноги, и задумчиво накручивала на палец прядку непокорных рыжих кудрей. Когда они вошли, она подняла на него глаза, и на одно волшебное мгновение, показавшееся Киру бесконечным, их взгляды встретились. Мир снова вспыхнул, засиял, заскакали солнечные зайчики. Как заворожённый, Кир сделал шаг к ней, но волшебство уже исчезло — Ника кивнула ему и опустила глаза, уставившись на свои коленки, солнечные зайчики потускнели, а потом и вовсе пропали.
Как Вера и сказала, все были в сборе. Митя Фоменко задумчиво подпирал стену. Его брат Лёнька, примостившийся рядом с шахматной доской, к которой его словно магнитом тянуло, с лёгкой насмешкой следил за Васнецовым, а сам Васнецов наматывал круги по комнате и о чём-то запальчиво говорил. Чуть в стороне стоял Сашка Поляков, вцепившись побелевшими пальцами в спинку стула, словно защищаясь этим стулом ото всех.
При их появлении Васнецов резко остановился, уставился на Кира зеленовато-серыми глазами.
— Ну наконец-то, — процедил он. — Уже не чаяли и увидеть.
Кир его реплику проигнорировал. Он поймал взгляд Сашки — жалкий, затравленный, медленно, вразвалочку подошёл и встал рядом с ним, не отрывая глаз от Васнецова. И дело тут было не только в Стёпке, просто Сашка теперь был своим. После той роковой ночи, когда они вдвоём прятались от Татарина с Костылем, когда вытаскивали раненного Савельева, когда Сашка не струсил, не бросил, не убежал, хотя мог, сто раз мог. Но не стал. Дошёл с ним до конца.
Почему-то вдруг захотелось это сказать, им всем. Стереть нагловатую презрительную усмешку с красивой физиономии Васнецова, убрать недоверие в умных глазах Лёньки Фоменко, заставить Веру посмотреть на Сашку по-другому. Но Кир не мог этого сделать. Пока не мог.
Сашка как будто понял это, увидел порыв в его глазах и, отцепившись от стула, схватил Кира за руку. Это не ускользнуло от внимания Васнецова, который растолковал Сашкин жест по-своему и закатил глаза. Но Киру было плевать.
«Ещё неизвестно, что у тебя на уме, и зачем ты тут ошиваешься, — думал Кир, сверля Стёпку взглядом. — На Сашку наезжаешь, а сам. Вместе с папашей своим».
Васнецов, отвернувшись от них с Сашкой, медленно подошёл к Никиному креслу, встал за её спиной и положил руки ей на плечи. И снова посмотрел на Кира. «Ну и что ты мне сделаешь?» — словно бы говорил его взгляд.
«Врежу», — мысленно пообещал ему Кир. Васнецов его понял, на высоких резких скулах вспыхнул злой румянец.
— Так, что делать будем? — тем временем деловито спросила Вера, пристраиваясь рядом с Никой.
— Ну, у нас ещё свежие силы подоспели. Наверняка, с новыми умными мыслями, — румянец на Стёпкиных щеках стал ещё ярче и ещё злее. Он явно принял вызов Кира и встал в стойку, и Кир видел — этот парень не отступит. В любой уличной драке, коих было немало за плечами Кирилла Шорохова, первой и основной задачей всегда было подавить противника морально. Зачастую исход боя решался задолго до него. Если дашь слабину, выдашь себя хоть одним жестом, хоть одним взглядом, боязливо моргнёшь ещё до того, как будут пущены в ход кулаки, считай, проиграл. Васнецов не дрогнул.
— А, может, и не надо ничего делать? — раздался голос Марка, выхватывая Кира, а вслед за ним и Стёпку, из мысленного поединка. — Давайте оставим всё, как есть. Рябинин может вообще не найдёт теперь этот дневник, раз Саня его перепрятал.
— Найдёт, — тихо ответил Сашка. — Обязательно найдёт. Он часто залезает в этот глобус. У него там выпивка.
— Плохо, — вздохнул Марк.
— Неужели, нельзя было найти другое место? Ты чем, интересно, думал? — грубо сказала Вера.
Сашка наклонил голову и промолчал.
— Погоди, — прервала Ника подругу. — Причём здесь найти другое место? Мы хотели достать дневник, чтобы узнать, что в нём. Рябинин, раз его украл, и так наверняка это знал. Или уже знает, потому что прочитал. А если теперь он ещё и обнаружит дневник в этом глобус-баре, то обязательно поймёт, что кто-то у них был.
— Вот именно, — поддержал Нику Лёнька. — Дневник надо достать и как можно быстрее. Любым способом.
— Да как его теперь достать? — Марк взъерошил свои волосы и растерянно на всех посмотрел. — Может, просто сходить к Рябининым. Ну там Олю как-то отвлечь.
— Ты как это себе представляешь? — тут же взвилась Вера. — Мы с ней не общаемся сто лет. Разругались. Из-за него, между прочим, — Вера кивнула в сторону Полякова. — Пусть он сам идёт. Раз накосячил, пусть теперь и исправляет.
— Здравая мысль, — поддержал Веру Васнецов.
В том, что касалось Сашки, они оба проявляли удивительное единодушие.
— Я бы сходил, — вдруг сказал Сашка. — Только… только её там нет сейчас. Рябинины всей семьей на концерт ушли. Она сама мне сказала.
— То есть, если мы правильно тебя понимаем, сейчас в квартире Рябининых никого нет? — уточнил Стёпка.
— Только горничная, Лена.
— Горничная? — тут же уцепилась за это Вера. — Так давай, иди к горничной. Глазки там ей построй. Ты же у нас по этой части молодец, да, Сашенька? От Ники переметнулся к этой дуре Рябининой, одновременно с медсестричкой из больницы, Морозовой, кажется, крутишь. Что, думал, никто не знает про это?
Услышав фамилию Катюши, Сашка сжался, словно ему вдарили под дых со всего размаха. Это было нечестно, где-то даже подло со стороны Веры.
— Да что вы все к нему привязались? — возмутился Кир. — Он уже и так сделал всё, что вы ему сказали! Чего вы от него ещё хотите?
От его гневного выкрика все разом смолкли, даже невозмутимого Лёньку, кажется, проняло. Марк часто-часто заморгал глазами. Вера оторопело глядела то на Кира, то на Сашку.
— Браво!
В воцарившейся тишине раздались медленные и звонкие хлопки. Васнецов оторвался от Ники и теперь неторопливо ударял в ладоши, кривовато ухмыляясь.
— Браво! Какая тесная дружеская связь. — Васнецов сделал упор на слове «связь», и Кир моментально вспыхнул.
— Ты на что намекаешь? Ну?
— Да в общем-то ни на что.
— То есть мне показалось? Или это что, демонстрация хвалёного интеллекта? Может кроме идей ещё как-то себя проявишь? Делом. Давай. Сам к горничной сходи. Ну.
— Извини, горничные не по моей части.
Кирилл почувствовал, как руки крепко сжимаются в кулаки. Ещё момент, и все кружения, предупреждения и реверансы, предшествующие драке, закончатся, и его кулак со всей силы полетит в надменное Стёпкино лицо, с хрустом ломая прямой красивый нос. Он резко дёрнулся вперёд.
— Спокойно, Кир, — неожиданно дорогу преградил Митя, с силой схватив его за плечи. — Успокойся. Сейчас не время. И ты, — он повернулся к Стёпке. — Хватит уже его провоцировать.
Невозмутимый голос Мити подействовал на Кира отрезвляюще. Словно кто-то вылил на него ушат холодной воды. Тяжело дыша, Кир медленно обвёл вокруг себя невидящим взглядом. По правде говоря, ему было всё равно — смеются они или нет. Он видел только Нику. Её тонкое, строгое лицо, очень бледное и очень спокойное. И пасмурные глаза, которые смотрели на него с явным неодобрением.
Чёрт, он совсем забыл. Это же была Ника. Ника Савельева. Не какая-то дурёха с их этажа, из тех, что закатывают глаза и манерно визжат, когда пацаны сходятся стенку на стенку. Для неё все эти драки и хруст ломающихся носов вовсе никакая не доблесть. И любовь надо доказывать по-другому. Вот только как по-другому, Кир не знал.
Он резко сбросил со своих плеч руки Мити и отошёл в сторону. В голове стучала кровь, пульсировала, отдавая в виски. Он не хотел смотреть на неё и не мог на неё не смотреть. А она, уже отвернувшись, что-то тихо сказала Васнецову. «Знать бы хоть что», — тоскливо подумал Кир. Он сел на стул, кажется, заботливо подставленный Сашкой, сгорбился, опустил плечи и, наконец оторвав взгляд от Ники, уставился в пол.
— Значит так, — как сквозь туман до Кира доносился голос Мити. — Давайте подумаем, что мы можем сделать в такой ситуации. Мы знаем, что Рябининых вечером дома не будет. Знаем, где находится дневник. И знаем, что в квартире только горничная. Лена, так кажется. Которую знает Саша. В принципе, это уже немало.
— А давайте её подкупим! — встряла Вера. — Её как вообще можно подкупить? А то давайте по-быстрому все скинемся. Поляков, ты хорошо с ней знаком?
— Да не знаком я с ней почти. Знаю, что зовут Леной, и что она, кажется с моего этажа, ну, где родители мои живут. Вроде бы с моего этажа. Кирилл, помнишь, мы в столовой как-то обедали после смены, она за соседним столом сидела с этим жирным, который… ну, с Татарином.
Кир не сразу понял, что Сашка обращается к нему. Среагировал на Татарина. Повернулся, уставился недоуменно на Сашку. Тот, видимо, растолковал его взгляд по-своему и продолжил:
— Светленькая такая. Невысокая. Симонова или Самохина, как-то так…
— Чего? — от неожиданности Кир раскрыл рот. — Ленка? Самойлова что ли? Это она горничная у этих ваших Рябининых?
— А что, ты хорошо её знаешь? — Вера тут же вцепилась в Кира.
— Ну мы встречались…
Кир еще не успел закончить фразу, как понял, что сглупил. Слишком уж расцвёл при его словах Васнецов.
— Шорохов, а это ты у нас, оказывается, по части горничных. Ну раз так, тебе и идти.
Кир вспыхнул, почувствовал, как опять внутри него всё закипает, но слова Васнецова неожиданно подхватил Лёнька Фоменко, быстро заговорил, уверенно и спокойно, и как это часто бывало, когда Лёнька брал инициативу в свои руки, все повернулись к нему, напрочь забыв про Кира. Они принялись обсуждать, выстраивать план, перебивая друг друга, словно его, Кира, вообще не было в комнате, как будто он уже на всё согласился. Ну, так-то правильно. Кто он такой, чтобы не соглашаться. Отщепенец с нижних этажей, как сказал Савельев. У него же ни мечты, ни цели. Наркотики, драки, словом всё то, что вызывает у Ники стойкую неприязнь.
Он старался не смотреть на неё. Сидел, как оглушённый этим внезапным знанием. Вот он дурак. Редкий дурак, как сказал Поляков. Вообразил себе чего-то, а она.
— Кир, ты нас слышишь, — затеребила его Вера. — Смотри, Лёнька правильно говорит. Пойдёшь к этой Лене, скажешь ей, что видел её у магазинов и типа воспылал чувствами. Слышишь?
— Слышу, — глухо отозвался он, хотя едва ли понимал, о чём это они.
— А дальше, когда уже проникнешь в квартиру, там главное аккуратно и незаметно достать тетрадь из глобус-бара…
Рядом Сашка что-то втолковывал про глобус-бар, резной ящик в форме шара на ножках. Объяснял, как его открыть. Мозг воспринимал информацию, но как-то вяло, фоном. Дальше что-то говорил Митя, кажется, про то, что тетрадь нужно кому-то отдать, тому кто будет ждать за дверью.
— Будем дежурить по очереди, — это уже опять Вера. — Да, ребята? Кир откроет дверь и передаст тетрадь.
— Ты ещё помни, что у Рябининых дверь сильно хлопает, когда будешь тетрадь отдавать, чтобы она не услышала.
Она — это они про горничную, про Ленку Самойлову? И опять что-то про тетрадь. Тонкую тетрадь в чёрной кожаной обложке…
— Ну что? Тогда на этом всё?
Голос Ники прозвучал неожиданно громко. Как будто до этого был какой-то гул, монотонный, отупляющий, через который, как сквозь вату доносились до Кира какие-то фразы, и вдруг этот гул внезапно смолк, и в наступившей тишине звонко взорвали хлопушку. У Кира как затычки из ушей вылетели, и он уставился на Нику.
— Я думаю, это хорошая идея. Ты как, Кир? Согласен сходить к этой Лене за дневником?
Она смотрела на него прямо, чуть сведя тонкие золотистые брови к переносице. Её лицо было спокойно и невозмутимо. Ни любви, ни нежности, ни обиды — ничего из того, что он успел себе нафантазировать за эти два дня. Она на всех так смотрела — и на братьев Фоменко, и на Марка, и на Веру. Так отчего же на него, Кира, ей глядеть по-другому. Он вообще — никто. Отщепенец. Гопник без мозгов. Мезальянс. Кир перебирал в уме все эпитеты, которыми его уже наградили. И опять волной накатила злость.
Он поднял на неё лицо, упёрся чуть сощуренными злыми глазами в её глаза. Значит, он тут по части горничных. И хорошо. И отлично. Именно по этой он части — она может не сомневаться.
— Конечно, согласен, — сказал слегка развязно, растянув кривую ухмылку. — Не вопрос. Пойду и сделаю.
Значит, она считает, что он по части горничных. Вот и хорошо. И правильно. А по какой же части ему ещё быть? Только по этой. А как же!
Кир размашисто шагал по коридорам верхнего уровня, засунув руки в карманы и не обращая ни на кого внимания. Он уже забыл, что эти слова произнёс ненавистный Васнецов, а вовсе не Ника, и потому в своих мыслях обращался именно к ней. Перед глазами стояло её спокойное лицо и равнодушные серые глаза, бледные щёки, украшенные капельками солнца, чуть припухшие, обкусанные губы. И эта воображаемая Ника говорила: «Ну ты как, Кир, сможешь?».
Да чего там мочь. Пришёл и сделал. Им, которые по части горничных, вообще по фигу.
Кир со всего размаху налетел на какую-то женщину. Она негромко вскрикнула, а её спутник, высокий и уже немолодой мужчина, что-то сказал, наверняка не сильно лестное — что, Кир не расслышал. Но он за последнее время столько всего узнал о себе, что слова случайных людей его вообще не трогали. Какие ещё могут быть слова, если он для неё, для Ники — мезальянс. Фу, ну и мерзкое слово. Красивое и шипящее, как этот хлыщ Васнецов, который змеёй обвился вокруг Ники и нашёптывает там ей всякое.
Что там Стёпка нашёптывает Нике, Кир додумать не успел, потому что очутился у дверей квартиры Рябининых.
— Кир? Ты как тут оказался? — на лице Ленки Самойловой отразилось такое изумление, что казалось, она сейчас завизжит или грохнется в обморок.
— Мимо проходил. А что?
Кир только сейчас понял, что он даже не продумал никакого примерного плана. Все его мысли, пока он почти бежал до Рябининской квартиры, были заняты исключительно Никой, и сейчас, глядя в вытянувшееся от изумления Ленкино лицо, он выпалил первое, что пришло в голову.
— Может, пустишь меня? Чего в дверях торчать что ли будем?
И отодвинув Ленку, Кир развязно прошествовал вглубь квартиры. Позади него хлопнула дверь.
Он почти безошибочно прошёл прямо до гостиной. Широкий и мрачный коридор, освещаемый декоративными свечами, воткнутыми в бронзовые, с зеленоватым отливом, ажурные подсвечники, упёрся в массивные двустворчатые двери, тёмные, почти чёрные, с тонкими золотыми вставками. Как в склепе — поёжился Кир.
— Ты вообще с ума сошёл, да? — Ленкин свистящий шёпот врезался в ухо. Она догнала его и, схватив за руку, приблизила к нему своё широкое, чуть приплюснуто лицо. Где-то по периферии сознания пронеслось лёгкой дымкой — а ведь когда-то она казалась ему красивой. Ну надо же. Когда-то…
— Я сейчас хозяев позову, слышишь?
— Да брось…
Кир толкнул одну из створок, ощутив кожей теплоту гладкого отполированного дерева, и небрежно шагнул внутрь гостиной. Быстро огляделся, почти сразу заметил этот чёртов глобус, о котором толковал Сашка. Большой шар на высоких ножках, изогнутых словно лапки жучка. И где-то внутри этого шара — дневник.
— Кир…
Чёрт, Ленка же.
Кирилл обернулся и, сам не понимая, зачем он это делает, а, может, отдавая себя во власть интуиции и другого какого-то чувства, которое вело его по жизни, заставляло совершать как самые умные, так и самые глупые поступки, приобнял Ленку за талию и притянул к себе. Она попыталась высвободиться, уперлась ладонями ему в грудь, но Кир лишь усилил хватку.
— Хорошо выглядишь. Платье красивое, ты в нём прямо первый класс. А я такой иду по коридору, смотрю ты. Я даже тебя окликнул, а ты не услышала, наверно.
В голове пронеслись инструкции Веры Ледовской —
— Ты чего, за мной следил? Чокнулся. Вот ты псих, Шорохов, а если б у меня хозяева были дома…
Кир видел, она уже почти сдалась и сопротивлялась вяло, больше для вида.
Он вжал её в стену, навалился всем телом и, вплотную приблизив лицо, чувствуя на своей щеке горячее Ленкино дыхание, шептал какую-то ерунду, сам понимая, что слова в данном случае вторичны, и всё решается на уровне инстинктов. Эти же инстинкты вели и его. Вряд ли он соображал, что надо делать, всё-таки стратегом Кир был никудышным, но что-то внутри подсказывало, направляло, и Кир, силком выгоняя из головы образ Ники, просто поплыл по течению. Его руки шарили по Ленкиному телу, торопливо и как-то привычно что ли. Как сто лет назад, ещё в той, прошлой жизни.
И Ленка поддалась.
— Слушай, давай не здесь, давай ко мне пойдём. Блин, ну ты и придурок.
Она нехотя выскользнула из его объятий, потянула за рукав, увлекая за собой. Кир не сопротивлялся, только обернулся ещё раз на странную штуку, глобус-бар, словно пытаясь запомнить дорогу обратно.
Комнатушка, куда притащила его Лена, резко отличалась от остального убранства Рябининских апартаментов. Никакой деревянной мебели, никаких вычурных светильников, тёмных картин в тяжёлых золочёных рамах — обычный дешевый пластик, как и везде.
Здесь Ленка уже сама приблизилась к нему, закинула руки на плечи, кокетливо прикусила нижнюю губу.
— Соскучился, дурачок, да?
До Кира вдруг дошло, что ему предстоит сейчас сделать, и он замер. Так далеко в мыслях он не заходил. Лена, почуяв его сомнения, чуть отстранилась от него, скривила губки, и милое личико её стало похоже на мордочку какого-то мелкого хищника, вроде хорька или куницы.
— Странно всё-таки, — протянула она. — За столько времени ни разу не вспомнил, а тут вдруг заявился.
Кир напрягся, испугавшись, что сам себя чем-то выдал. Но Лена думала о другом.
— А-а-а, так тебя, видно, Савельевская дочка бортанула. Игорёк говорил, что ты с ней типа крутишь.
Игорёк? Это она о ком? О Татарине что ли? На лице Кира проскользнула дурацкая усмешка, которую Лена растолковала по-своему, потому что лицо её стало ещё злее.
— Что, Кирюша, не получилось пролезть в зятья к Главе Совета? Рожей не вышел? И теперь ко мне пришёл, раз уж там не выгорело, — она постаралась ткнуть его побольней и ведь попала. Сама не понимая как, но задела его, царапнула по больному. «Рожей не вышел», ну да, Савельев хоть и не так сказал, а смысл-то такой же.
Кир оторопело молчал, и его руки, до этого сжимающие Ленкину талию, сами собой разжались, и неожиданно Ленка испугалась, что перегнула палку, снова повисла на нём, заглянула жадно в лицо.
— Извини, Кирочка, прости меня. Я не хотела… ну же… я так соскучилась, Кирка…
И Ленкины руки заскользили по нему, принялись ловко расстёгивать пуговицы на рубашке, ширинку на брюках.
Он сам не заметил, как оказался с ней на кровати. Навис над ней, разглядывая нежное кружево лифчика, машинально отметил, что бельё у Ленки теперь более дорогое и красивое — то ли Татарин её балует, то ли откуда-то завелись лишние деньги, — и, не понимая, а что же теперь дальше, так и застыл в этой нелепой позе.
— Ну, ты чего, глупый? — шепнула она. — Ошалел что ли от такой красоты? Что, Кирюша, твоей-то принцессе конопатой далеко до меня, да?
Он не сразу понял, кого Ленка назвала конопатой принцессой, а когда сообразил, его словно подбросило. Он перекатился на край кровати, сел.
— Ну что опять? — Ленка поднялась вслед за ним.
— Погоди! Мне… В туалет мне надо.
— Куда?
— В туалет! Есть тут туалет в этих хоромах?
— Есть, конечно. Прямо по коридору до конца, последняя дверь налево. Да что с тобой?
— Слушай, — Кир повернулся к Лене. — Живот скрутило что-то, не могу. Я мигом, хорошо? Ты меня подожди…
Он соскочил с кровати и пулей вылетел из комнаты.
— Кир, куда ты в одних трусах? Вот дурак…
Времени у Кира было в обрез. Как быстро до Ленки дойдёт, зачем он здесь, он понятия не имел. Может, и вообще не дойдёт, но на это рассчитывать не стоило.
Он вихрем пронёсся по коридору, надеясь, что всё запомнил правильно в этом лабиринте из сумрачных комнат и ниш, где притаились большие пузатые вазы, один раз правда, всё же свернул не туда, но быстро сообразил и уже спустя полминуты стоял в гостиной перед глобус-баром.
С замком, благодаря подробному и чёткому Сашкиному инструктажу, Кир справился быстро и тут же принялся шарить во внутренностях этого глобуса, чувствуя рукой холод стекла от стоящих там бутылок. Вот и кожаная, слегка шершавая обложка тетради — Кир нащупал её почти сразу, с облегчением извлёк наружу и аккуратно прикрыл крышку, стараясь не шуметь.
Что теперь? Ах да, за дверью должен кто-то дежурить.
Кир рванул к выходу, несколько раз толкнул дверь, плохо соображая, что он делает, потом вспомнил про электронные замки, которые здесь были везде, нашёл рукой кнопку на стене, с силой вдавил и, услышав щелчок, навалился на дверь всем телом. Тяжелая дверь подалась, но как-то нехотя, с трудом, словно не желала выпускать его из квартиры, Кир высунулся и, никого не увидев, сделал шаг наружу, повернул голову в другую сторону и… остолбенел. Прямо перед ним, чуть ли не в метре, стояла Ника, теребя в руках небольшой рюкзак. И пялилась на него во все свои глазищи с каким-то странным выражением.
Кир не сразу понял, почему Ника так на него смотрит. А когда сообразил, то его кинуло в жар, а потом сразу в холод, и он мысленно пожалел, что не может прямо тут провалиться вниз, сразу на триста с лишним этажей, куда-то в самую глубь, в подвалы, где он никогда не бывал. И остаться там навсегда. Потому что никогда он ещё не испытывал такого стыда. Оказаться перед ней, Никой, в одних трусах… Господи, ну что он за идиот такой?
Ника тем временем, кажется, немного отошла от шока, её лицо напряглось и губы сжались. Она шагнула к нему.
— Тетрадь! — прошипела она.
— Что? — Кир не сразу понял, что она от него хочет.
— Тетрадь сюда давай!
— А-а-а… ну да, — Кир только сейчас осознал, что в руке он сжимает эту чёртову тетрадь.
Он протянул её Нике. Она выхватила, торопливо запихнула в приготовленный рюкзак. Молнию слегка заклинило, и Ника нервно дёрнула за собачку, чуть не порвав и не вывалив всё наружу. Потом подняла на него сердитый взгляд и, видимо, не сдержавшись, проговорила, чётко выговаривая слова свистящим шёпотом.
— Молодец! Что застыл? Иди там дальше… развлекайся, пока никто не увидел.
Она попятилась от него, всё ещё буравя его взглядом, почти уже повернулась, но потом притормозила и добавила с таким презрением, как будто окатила Кира вонючими помоями.
— Желаю приятно провести время!
И почти бегом бросилась по коридору прочь.
Кир так и остался стоять на пороге, и дверь, тяжёлая дверь, медленно захлопнулась прямо перед его носом, с гулким звуком, который эхом прокатился по всей квартире, добираясь, казалось, до самых дальних её уголков. Киру было не до этого, он машинально привалился голой спиной к тёплому дереву, откинул голову и застонал.
Почему так? Почему там была именно Ника? Почему не Вера, Марк, кто-то из близнецов или даже этот придурок Васнецов. Даже Васнецову Кир бы обрадовался, если бы в коридоре его поджидал именно он. Да кому угодно! Только не ей, Нике!
«Какой я болван», — тоскливо подумал Кир.
Он опять всё испортил. Впрочем, как всегда. Он всегда всё портил. Что Ника теперь подумает? Что он и Ленка…
«Ах да, Ленка», — вспомнил Кир.
Мысль о том, что вообще-то здесь, в квартире его ждёт его бывшая с совершенно понятными намерениями, показалась Киру совсем идиотской и лишней. Ну, ждёт. Чего теперь-то?
Он вздохнул и, не торопясь, побрёл вглубь квартиры, теперь ему некуда было спешить. Задание выполнено. Можно пойти и воспользоваться советом Ники…
Ленка лежала на кровати. При виде Кира она слегка изогнулась, приподняла голову, опершись на руку.
— Ну, теперь всё нормально, Кирюш? Иди сюда.
Кир окинул Ленку долгим взглядом — отметил и великолепную грудь, и стройные крепкие ноги, и волнующий изгиб талии.
«А может, послать всё к чёрту? Раз всё равно всё так. Кому теперь это надо?»
— Ну иди же, дурачок, — Ленка приоткрыла рот, обнажая мелкие зубки, снова напомнившие Киру хорька, которого он видел в каком-то дурацком старом фильме.
— Я, наверное, пойду. Мне что-то нехорошо, — равнодушно проговорил он и наклонился, подбирая с пола разбросанную одежду.
— Что? — от неожиданности Ленкино лицо вытянулось.
— Плохо мне что-то… Съел, наверно, фигню какую-то, кишки скрутило, — Кир даже не озаботился, чтобы предлог звучал хоть немного правдоподобно. Ему было всё равно.
— Ты… ты…. — Ленка задохнулась от возмущения и пошла пятнами. — Знаешь, ты кто? Ублюдок! Тварь! Ты это нарочно? Чтобы меня унизить? Да, Шорохов? Да знаешь, кто ты после этого! Подонок! Урод! Дебил! Придурок!
Кир безразлично пожал плечами, слушая Ленкины крики. И даже где-то был с ней согласен. Натуральный придурок и дебил. Он застегнул рубашку, небрежно заправил её в брюки.
— Ну ладно, я пойду, Лен.
— Проваливай, скотина!
В спину ему полетела подушка.
Если бы Кир сейчас был способен думать, то он сразу же пришёл бы к логичному выводу, что надо идти к Нике. Сразу идти. Не мешкая ни минуты. Может быть, тогда бы она поняла, что на самом деле ничего не было, и что всё это было затеяно только для того, чтобы достать дневник. Но думать Кир способен не был. Поэтому, оказавшись в коридоре, он вместо того чтобы побежать в квартиру к Савельевым, где все его наверняка ждали, зачем-то пошёл совсем в другую сторону. Куда глаза глядят. Со стороны он, наверно, выглядел странно. То ли пьяным, то ли сумасшедшим. Он брёл вразвалочку, не видя ничего вокруг, как в тумане. И гонял по кругу свои невесёлые мысли.
Вот чего он сейчас туда пойдёт, зачем? Он представил, как она презрительно смотрит на него, а Васнецов, по-хозяйски положа руки на её плечи и не скрывая насмешки, говорит, наклоняясь к её маленькому розовому ушку: «Ника, ну я же тебе говорил, он у нас по части горничных». Как Вера Ледовская морщится и качает головой, а Сашка Поляков сочувственно вздыхает: «Ты всё-таки дурак, Шорохов. Редкий дурак». И все они правы. Он — дурак.
Дверь ему открыл Стёпка.
Оглядел с головы до ног, высокомерно и насмешливо. Прищурился, скривился в вечной ухмылке и уже приготовился, Кир это точно знал, выдать очередную оскорбительную шутку.
«Ну, давай, долбаный чистюля, аристократ хренов. Давай. Скажи что-нибудь. Только одно слово — и я наконец-то втащу тебе», — Кир упёрся взглядом в красивое Стёпкино лицо.
Но Васнецов промолчал. Кир так и не понял почему. Вряд ли испугался — тут Кир не сомневался, такие вещи он сёк на уровне подсознания, этот франт даром, что выглядит как изнеженный красавчик, не нюхавший пороху, — когда надо будет, он не отступит, ответит. И ещё не факт, кто кому наваляет, выглядел Стёпка атлетичным и спортивным, под отглаженной белоснежной рубашкой угадывались вполне достойные мускулы. Да даже не в мускулах было дело. Просто Васнецов был не из тех, кто отступает. И это Кир отлично понимал.
Так что, нет, не струсил Стёпка. И вовсе не от страха получить кулаком в лицо он смолчал, подавил усмешку и молча сделал шаг назад, отстранился, пропуская Кира в квартиру.
В гостиной Савельевых все были в сборе. Даже Сашка никуда не ушёл, примостился в углу на стуле, по обыкновению, вцепившись руками в сидение. Ника сидела в кресле рядом с Верой. Они держали в руках злополучную тетрадку и склонились над ней, соприкасаясь головами. Вера медленно читала вслух, явно с трудом разбирая незнакомый почерк.
Тихонько, стараясь не мешать, Кир подошёл к дивану, уселся между Митей и Лёней.
— Ну как всё прошло? — шепнул ему Митя.
— Нормально, — процедил Кир. — Делов-то…
— Тихо, дайте послушать, — осадил их Лёнька, который жадно вслушивался в голос Веры.
Кир тоже попытался послушать. Но скоро оставил эту затею. Муть какая-то. Незнакомые фамилии, события, произошедшие задолго до рождения всех их. Кому это вообще интересно?
Он смотрел на Нику, а чтение Веры пропускал мимо ушей, воспринимал, как фон. Ника слушала Веру очень внимательно, кажется, полностью сосредоточившись на том, что та читала. Вот она удивлённо подняла бровь, вот слегка прикусила губу, вот торопливо поправила Веру, ткнув её пальцем текст, когда подруга немного сбилась, споткнулась о неразборчивый почерк своего прадеда.
Киру доставляло огромное удовольствие наблюдать за ней. Даже хорошо, что она сидит вот так, низко наклонив голову, увлечённая чьей-то чужой историей, и не замечает его. Зато он может смотреть на неё сколько хочет, и никто ему не помешает. Единственное о чём Кир жалел, так это о том, что тетрадь слишком тонкая. Ему хотелось, чтобы она была размером с толстенные тома энциклопедии, что стоят в кабинете Савельева, равнодушно поблескивая корешками. Вот тогда бы они вечно могли сидеть тут, в этой гостиной, Вера бы монотонно что-то бубнила, близнецы и Марк, облокотившийся на спинку их дивана, с интересом бы слушали её. Даже Васнецов ему сейчас не мешал — стоял немного в стороне ото всех, у шкафа, и, кажется, думал о чём-то своём.
Он настолько увлёкся созерцанием этой почти идиллической картины — две девичьи головки, тёмная Верина и рыжая, слегка растрёпанная Никина, склонившиеся над дневником, что не сразу понял, что произошло. Он увидел, что Ника немного дёрнулась, по её лицу пробежала тень, она нахмурилась, подняла голову, бросила взгляд на Стёпку, потом перевела глаза на Веру. Та замолчала, взяла ладонь Ники в свою.
— Ника, это же совсем не факт, что так и было. Мало ли, что там написал мой прадед. Мог напутать что-то…
— Да ладно, — Ника горько усмехнулась, как-то мудро и совсем по-взрослому. — Я его даже не знала, моего деда Григория. Он умер ещё до моего рождения, папе всего шестнадцать было.
Кир догадался, что в дневнике было что-то про Никиного деда, что-то очень неприятное. Чёрт, ну почему он не слушал? Не переспрашивать же теперь? И так его тут некоторые за слабоумного держат. Ничего, он потом расспросит Марка. Тот обладал удивительной способностью растолковывать Киру самые сложные вещи очень простым языком, так, что Кир сразу же понимал, о чём речь.
— Что там дальше? Вера, продолжай, — попросил Лёнька.
— Да тут уже почти всё… — Вера перевернула последнюю страницу, пробежала её глазами.
— Всё? — разочарованно протянул Лёнька.
— Я не понимаю, — слегка растерянно сказал Марк. — Но тут же ничего нет… ну такого, чтобы имело отношение ко всем этим убийствам.
— Да, непонятно, — согласился Васнецов. — Тут надо подумать.
— Совсем непонятно, — поддержал его Митя. — Все участники тех событий уже мертвы. Бессмыслица какая-то.
Теперь они все чувствовали себя несколько неловко — столько стараний, чтобы заполучить эту тетрадь — и всё впустую.
— Может, ну я не знаю… — протянул Лёня. — Может, Стёпкиному отцу дадим почитать. Как думаешь, Ника?
Ника подняла на Лёньку слегка затуманенные глаза. Рассеянно пожала плечами.
О чём она думала в этот момент? О своём деде, которого она даже никогда не видела? Или, быть может, об отце? Но Ника явно была не здесь, не с ними, а где-то далеко — Кир уже видел однажды такое выражение на её лице. Она задумчиво поднялась с кресла и подошла к окну. Стёпка Васнецов дёрнулся было за ней, сделал шаг, но остановился и снова отступил в тень.
Далёкое тёмное небо глядело на них сквозь не зашторенные окна, тихонько подмигивало яркими звездами, глупо таращилась луна, жёлтая и блестящая как жестяное блюдо. И тонкая Никина фигурка, казалось, сейчас взлетит, подхваченная руками внезапно опустившейся на мир ночи.
— Поздно уже.
Кажется, это сказал Марк, и его слова словно послужили сигналом — все встали и торопливо начали собираться. Но Кир не замечал всей этой суеты, он, по-прежнему не отрываясь, глядел на Нику, на медные кудри, в которых запутались звёзды, на тонкий профиль и длинные золотые ресницы, на которых повисла прозрачная мерцающая капелька — ресницы дрогнули, и капля сорвалась, покатилась по бледной щеке, оставляя тонкую, светлую дорожку.
— Кир, ты идёшь? — кто-то толкнул его сзади.
— Да куда? Он уже не успеет. Время видели, сколько?
Кир недоумённо оглянулся.
— Северный лифт уже ушёл, да и Восточный тоже, которые до тебя идут, — пояснил Марк. — Если только с нами на Южном доедешь, а потом пешком. Успеешь ещё, наверно, до комендантского часа.
До Кира только сейчас дошло, про что все говорят. У лифтов было своё расписание, а они тут с этим дневником совсем забыли про время.
— Вы можете все тут переночевать, если хотите, — Ника медленно отвернулась от окна, смахнула рукой слезинку, повисшую на подбородке. — Места у меня полно, есть гостевые комнаты, в кабинете диван.
— Вот ещё! — встряла Вера. — Доберутся, не маленькие. Успеют, если поторопятся, нечего тут ночлежку устраивать, завтра всем на учёбу. А вечером снова соберёмся. Давайте-давайте, чего столпились!
Вера замахала руками, подгоняя Марка, Сашку и близнецов, а потом вдруг, посмотрев на Кира, быстро сказала:
— А вот Кирилл пусть остаётся, чего ему по лестницам бегать. Да, Ника?
Ника равнодушно пожала плечами.
— Вер, ну почему… — начал Марк, но Вера пригвоздила его сердитым взглядом и чуть ли не силком вытолкнула из гостиной.
— Быстрее, не успеете же, — донёсся её голос уже из прихожей.
Кир стоял словно оглушённый, он так толком и не понял, что произошло. Вера убежала провожать ребят до КПП, и в гостиной остались они втроём — он, Ника и Стёпка. Кир со Стёпкой стояли каждый в своем углу и оба, не отрываясь, смотрели на Нику.
«Если она сейчас подойдёт ко мне или хотя бы обратиться, то тогда…», — Кир не успел загадать, что «тогда», потому что Ника подняла глаза, посмотрела сначала на него, потом на Стёпку и сказала:
— Стёпа…
Тот тут же вскинулся, с готовностью подошёл к ней.
— Я очень устала. Такой день… Пойдём, я провожу тебя.
По Стёпкиному лицу пробежала тень разочарования, но он быстро взял себя в руки. Наклонился к Нике и о чём-то тихо заговорил. Она слушала его, молча, пару раз слегка качнула головой, то ли соглашаясь с ним, то ли наоборот. Потом медленно направилась к дверям, а Стёпка за ней следом.
«А как же я?» — хотел крикнуть Кир, и Ника, как будто услышав его мысли, обернулась уже у самых дверей, скользнула равнодушным и немного растерянным взглядом.
— Кир, там в одной из гостевых комнат, той, что рядом с папиным кабинетом… там есть бельё в шкафу, постели себе сам, пожалуйста.
И они со Стёпкой вышли в коридор, оставляя Кира одного.
По стене скакал солнечный зайчик. Отскакивал от золочёных букв на корешках книг, стоявших на полке, расплывался бликами на прозрачной поверхности пластиковых папок, разбросанных на столе, наскакивал с разбегу на детский Никин рисунок, который папа зачем-то убрал в рамку под стекло, и затем медленно стекал блестящей капелькой вниз, застревая в Вериных густых волосах.
Вера прыгала на одной ноге по комнате, запутавшись в штанине, и параллельно пыталась собрать какие-то листочки в папку. Ника со своей кровати следила за подругой, натянув одеяло почти на самые глаза и усиленно притворяясь, что спит.
— Можешь не притворяться, — сказала Вера. Она уселась наконец-то на стул, и всё ещё подёргивая ногой в запутавшейся штанине, быстро сортировала какие-то бумаги. — Я всё равно знаю, что ты не спишь и подглядываешь. И знаю, о чём ты сейчас думаешь.
Ника и сама не знала толком, о чём она думает. В её голове мысли метались так же беспорядочно, как солнечный зайчик, который освободившись наконец-то от Вериных волос, галопом ускакал на потолок и теперь там выделывал свои замысловатые па. Но с Верой спорить было бесполезно. Бескомпромиссность подруги давно перестала удивлять Нику — проще согласиться.
— И я считаю, что Кир молодец, потому что дневник он нам принёс. Поляков, конечно, налажал порядочно, но что с него взять, а вот Кирилл…
Кирилл… Ника повернулась к стенке и ещё больше натянула одеяло на себя. Верин голос звучал глухо, и Ника почти его не воспринимала. Хорошо, когда в жизни всё ясно и понятно. Кого любить, кого презирать. Вот у Веры всё просто. Любит Марка, презирает Сашку, выкрасила себе мир чёрно-белым, и ей в нём хорошо. А у Ники мир разноцветный, и люди в нём разноцветные. Вот Вера — ярко сине-красная, как пламя. Марк — цвета моря, Митя — тёплый, ясный, Стёпка — как трава, зелёный и нежный, а Кир… чёрт его знает, какой этот Кир. У него вообще нет полутонов и при этом тьма разных цветов. И он как качели. То дух захватывает, то тошнит. Как вчера, когда она увидела его в трусах, в квартире Рябининых.
— Всё, я собралась и пошла, — сообщила Вера. Подождала, когда Ника среагирует, и, не дождавшись, фыркнула и вышла.
Спустя несколько минут хлопнула входная дверь.
Только после этого Ника поднялась с постели и начала собираться. Взгляд упал на дневник, и мысли о Кире выпорхнули из её головы. Ника взяла тетрадку в руки, задумалась. Непонятно было, на что они рассчитывали и что думали найти в этом дневнике. Какую разгадку? Какое тайное откровение? Дневник был написан торопливо, скупо и как-то сухо, словно Игнат Ледовской пересказывал не события своей жизни, а составлял список дел, только дела эти уже свершились, и большинство из них были настолько отвратительны и мерзки, что после прочтения хотелось умыться — запереться в ванной и долго тереться мочалкой, отдирая с себя маслянистую липкую грязь.
Ника осторожно открыла тетрадь, нашла то место, где…
Ника резко отбросила тетрадь, уставилась в стену, где резвился солнечный зайчик, и впервые за всё это время подумала: «Как хорошо, что папа этого никогда не прочтёт». Подумала и сама испугалась этих мыслей. И тут же на глаза набежали слёзы, заволокли, затуманили, солнечный зайчик расплылся радужным пятном и пропал.
— Ника…
Она резко обернулась. В дверях комнаты стоял Кир, лохматый, в рубашке, застёгнутой не на те пуговицы, с помятым и растерянным лицом.
— Привет, — машинально ответила Ника, и тут же перед глазами встала вчерашняя сцена — пошлая, как в плохом кино. Наверное, где-то даже смешная, хотя смеяться Нике не хотелось, потому что, когда она увидела Кира в одних трусах, высунувшегося из квартиры, ей, наверно, впервые в жизни захотелось его ударить. Сильно, наотмашь, по лицу. Потому что он не оставил ей ни малейшего шанса сомневаться в том, чем именно он занимался с той горничной. И что там вообще за горничная такая, и что там у них было. Наверняка же что-то было.
Эта мысль на мгновение вытеснила из головы Ники всё остальное — мысли об отце, дневник Игната Ледовского, Вериного прадеда, — и Ника разозлилась. Сузила глаза, смерила Кира презрительным взглядом.
— Я сейчас закажу завтрак, — сообщила она ему сухо.
Кир опустил глаза, вспыхнул, пробормотал себе под нос — она едва расслышала, что.
— Я, может, пойду, а Ник? В столовой поем…
— Не говори глупостей, — отчеканила она и, проходя мимо него, бросила ему, как маленькому. — Рубашку застегни, как следует. И причешись уже.
Телефон был в кабинете отца, и Ника поспешила туда. Краем глаза увидела, что Кир поплёлся вслед за ней, на ходу перезастёгивая пуговицы на рубашке. В кабинете Ника набрала номер службы сервиса и, повернувшись к Киру спиной, стала говорить. Она внезапно поймала себя на мысли, что автоматом повторяет заказ, который делала когда-то давно, в прошлой жизни, когда папа был жив, а Кир ещё не успел сказать ей всех обидных слов, добровольно отказываясь от неё. Держа трубку у уха, она повторяла то же самое, слово в слово, и солнечный луч падал под тем же углом на гладкий полированный стол, задевая глубокую царапину с правого края, ту самую, которую она сама сделала маленькими маникюрными ножницами, когда ей было года четыре. Ника тогда сильно напугалась, что папа рассердится — он в тот день о чём-то спорил с дядей Борей, ходил по кабинету, громко что-то доказывая, а она, забравшись с ногами в его кресло, сначала увлечённо рисовала, а потом в её руках как-то оказались эти ножнички, маленькие, блестящие, с опасно-острыми краями. Дядя Боря первым заметил испуг на её лице и, мгновенно сообразив, весело подмигнул, поднялся, встал за спиной, аккуратно вынул острые ножницы из её ручонок и заговорщически шепнул на ухо: «всё нормально, девочка». А потом громко, перебив папу, воскликнул:
— Чёрт, Паша, я кажется тебе тут стол испортил.
Папа резко приблизился, посмотрел на царапину, на притихшую Нику, наверняка, всё понял — папа всегда всё понимал — нахмурился и сказал:
— Вот что ты за косорукий, Боря,
и, отобрав у дяди Бори эти дурацкие ножницы, со всего размаху закинул их в стоящую в углу мусорную корзину.
Стол папа менять не стал, и Ника, каждый раз заказывая завтрак по телефону, следила как солнечный лучик осторожно крадётся к царапине, светлой змейкой сползающей к краю.
…На том конце линии принялись повторять заказ, и Ника рассеянно слушала, думая опять про отца, про ту свою дурацкую детскую выходку, и совершенно забыв про Кира, который, не решаясь приблизиться к ней, подпирал дверной косяк.
— Всё верно? — уточнили в службе сервиса.
Она подтвердила и, обернувшись к Киру, вспомнив наконец-то про него, произнесла:
— Завтрак через десять минут в столовой.
Ника вернулась к себе в комнату. Дневник так и лежал там, где она его оставила, открытый всё на той же странице, и глаза её помимо воли снова упёрлись в неровный убористый почерк.
Просто и лаконично. Игнат Ледовской не был хорошим писателем и события тех дней излагал сухим канцелярским слогом, словно и не убийства описывал, а так. Наверное, в службе сервиса девушка, которая только что принимала у неё заказ, так же отметила у себя в журнале: «Получила заказ из квартиры Савельевых, стандартный завтрак на две персоны. Исполнил курьер Н. Иванов».
Разве можно так писать про людей? Ликвидация…
Ника с шумом захлопнула дневник, как будто тот самый исполнитель, Г. Савельев, мог сойти с пожелтевших страниц, предстать перед ней, живой, весёлый, с нахальным блеском в дерзких глазах, и кем бы она сама тогда стала — жертвой или свидетелем?
«Свидетели Л. Барташов и К. Ставицкая (в дев. Андреева) с детьми», — всплыли в памяти строчки. Кира Ставицкая, её прабабушка. С детьми — надо думать, с Леной и Толей. Её бабушкой Леной и отцом дяди Серёжи Ставицкого, Анатолием.
Закрыв глаза, она представила себе эту прабабушку Киру — Ника её никогда не видела, но папа показывал фотографию. Очень красивая женщина с величавой осанкой. Фотография была какая-то парадная, Кира Ставицкая стояла в полный рост, глаза смотрели строго, на точёном, безупречно очерченном лице ни тени улыбки. Гордая, надменная Кира Ставицкая, которой никак не подходило тёплое и ласковое «прабабушка».
«В дев. Андреева». Фамилию Андреевых в Башне знали все. Как знали из уроков истории и то, что Алексея Андреева, который до мятежа фактически управлял в Башне всем, и его семью, убили во время мятежа Ровшица. Ликвидировали. Каким образом это было сделано, в учебниках не говорилось.
Она помнила, как заучивала в школе наизусть те даты и события. Машинально заучивала, не особо вникая в смысл, который стоял за словом «семья». И вот теперь смысл всплыл в неровных строчках дневника прадеда Веры, неумолимо встал перед Никой, заставляя её представлять себе то, что произошло очень давно. И не просто датами из учебника по истории Башни, а живыми людьми, когда-то живыми…
К. и Л. Андреевы, кто они такие? Ника задумалась. Вроде бы папа говорил, что у прабабушки Киры был брат. Точно, брат-близнец. Кирилл. Ника запомнила это ещё и потому, что имена показались ей забавными — Кира и Кирилл. А получается, что этого брата-близнеца Кирилла убили (
«Он во время восстания совсем молодой был, — рассказывал ей отец. Они сидели на диване, и она, прижимаясь к его плечу, с интересом слушала. — Ему тогда всего восемнадцать стукнуло. Даже меньше, чем твоему Киру сейчас. А время, рыжик, было неспокойное. Отец не очень любил вспоминать…»
Конечно, теперь понятно почему не любил. Кто ж захочет такое вспоминать. Убивать людей семьями, на глазах их родственников, женщин и детей. Тут нечем гордиться. Такое надо забыть, потому что… как иначе?
Ника попыталась представить. Далёкий 2120 год. Башня охвачена восстанием. Апартаменты, наверняка похожие на те, в которых она сейчас живёт — просторные, с большими окнами, выходящими на террасу. Молодая женщина, высокая и черноволосая, в строгом платье стоит у окна… Почему у окна, Ника не знала, просто вдруг увидела — стоит и смотрит в небо, на кроваво-огненный шар, зависший над головой.
Статичная картина, словно сошедшая со старых литографий, пришла в движение, и вот рядом с молодой женщиной появился мужчина, похожий на неё как две капли воду, только осунувшийся, усталый, с тоской и злостью на красивом надменном лице, и с ним женщина — жена, худенькая, как подросток, перепуганная, с дрожащими губами — вцепилась в руку мужа длинными побелевшими пальцами.
Ещё минута — и кадр сменился. Высокий, худощавый военный, чуть выдвинутый вперёд подбородок, глаза-льдинки (это же Ледовской, Алексей Игнатьевич, только моложе, намного моложе) и мальчишка, растрёпанный, дерзкий, из расстёгнутого воротника рубашки выступает тонкая, совсем ещё детская шея.
— Гриша, погоди!
Выстрел.
Громко плачет девочка, маленькая, годика два, прижимает к груди растрёпанную белокурую куклу в розовом платье. Рядом бледный перепуганный мальчик…
Ника никого не знала из этих людей и никогда в своей жизни не видела — ни красавицу Киру Ставицкую, ни её высокомерного гордеца-брата и его жену, ни плачущую девочку Лену, которой суждено стать её бабушкой, ни мальчика — Толика, Анатолия, отца дяди Серёжи, смешного, нелепого, вечно смущающегося дяди Серёжи. Но то, что она их не знала, никак не мешало ей видеть всю сцену отчетливо, вплоть до повисшего кровавого солнца над головой…
В дверь постучали — наверное, принесли заказ. Ника вынырнула из своих мыслей, из того страшного и жестокого 2120 года, провела рукой по лицу, словно пытаясь стереть ужасные кадры только что увиденного немого кино, и пошла открывать.
Умытый Кир с чуть влажными, приглаженными зачем-то волосами, в рубашке, наконец-то застёгнутой аккуратно, на все пуговицы, сидел напротив Ники, уткнувшись лицом в поданный завтрак. Молчал и задумчиво водил ложкой по тарелке. Она опять вспомнила ту дурацкую сцену и внезапно подумала, как же это смешно и нелепо. Её невесть откуда взявшаяся ревность, его глупые переживания. Претензии и обиды, абсолютно детские на фоне страшных событий, описанных в старом дневнике…
А ведь они же потом как-то поженились — мысль пришла внезапно, и Ника вздрогнула. Они поженились. Её бабушка и дедушка. Родители папы. Та маленькая плачущая девочка, вцепившаяся ручонками в куклу, и молодой Гриша Савельев. Знала ли Никина бабушка об этом, или Кира, её мать, пощадила чувства дочери? Но даже, пощадив, разве могла Кира Ставицкая хоть на миг забыть об этом?
— Как же она могла, эта Кира, отдать свою дочь за него? — задумавшись, Ника произнесла свой вопрос вслух и поймала недоуменный взгляд Кира.
— Чего? — он уставился на неё, быстро заморгал ресницами.
— Ну, моя прабабушка, Кира. Которая К. Ставицкая, из дневника. Как она могла отдать свою дочь, мою бабушку, замуж за моего деда Григория. Ведь, получается, что это он, Г. Савельев, на её глазах…
Кир смотрел на неё с таким удивлением, что Ника остановилась.
— Ты что, вчера ничего не понял? Ты вообще слушал, когда мы читали?
Кир мучительно покраснел, заморгал пушистыми длинными ресницами.
— Я… Ника, я слушал, конечно. Но не очень внимательно. И Вера, она так читала… не слишком разборчиво.
— Понятно, — Ника вдруг поняла, что совсем на него не сердится. Ни за те дурацкие трусы, ни за то, что он совсем вчера ничего не слушал.
— Я только понял, что там твой дед, вроде… Он что-то тогда давно совершил…
— Ой, ну и дурак ты, Кир, — вздохнула она. — Ладно, слушай.
И неожиданно для себя начала рассказывать. Не так сухо, казённо, как было в дневнике старого Ледовского, а так, как видела это сама в своём воображении. Начиная с гордой и неприступной женщины, Киры Ставицкой, стоящей и смотрящей на солнце, и заканчивая тем, как молодой Гриша Савельев (ей он почему-то представлялся похожим одновременно и на папу и почему-то вдруг на Кирилла), ворвался в квартиру и убил…
Ника говорила вдохновенно, постоянно поясняя Киру сложные семейные связи, в которых и сама немного путалась, перемежая повествование своими мыслями и эмоциями. Кир слушал внимательно, забыв про еду, остывающую перед ним. Сочувственно кивал, иногда моргал быстро и часто, и по тонкому, как у девочки лицу, пробегала лёгкая тень от его длинных ресниц. Он снова стал похож на того, прежнего Кирилла, которому она когда-то ночью, в заброшенном и вонючем отсеке на шестьдесят девятом, рассказывала про свой мир — огромный хрустальный шар, плывущий над облаками.
— А теперь что со всем этим делать? — спросил он, когда она закончила говорить. — И как все эти события связаны с тем, что сейчас происходит? С убийством Вериного деда, с… покушением на твоего отца.
Кир, как и все остальные, избегал говорить прямо, что её отца нет в живых, так же запинался, как они все.
— Я не знаю. Но ведь должна же быть эта связь. Ведь Рябинин украл дневник — это факт. Значит там что-то такое есть. Мы просто не понимаем. И, наверное, Стёпка прав, надо передать дневник его отцу, пусть разбирается.
При упоминании Стёпки Кир вскинулся.
— Мельникову? Ну, конечно, Стёпка прав! — выпалил он. — А вдруг именно Мельников за всем этим стоит?
— С ума сошёл? — удивилась Ника.
— А почему нет? Почему Мельников не мог? Только потому, что он отец твоего обожаемого Стёпки?
Ника рассердилась. Прежний Кир, готовый рисковать ради неё всем — идти через любые КПП, вооружённую охрану, подниматься наверх, Кир, не боящийся ни деда Веры, ни её отца — тот Кир, исчез, и остался Кир сегодняшний, озабоченный глупой ревностью, страдающий от того, что ущемили его эго, и которому не было никакого дела до её переживаний. Она наклонилась к нему и тихо прошипела:
— Нет, Кир. Это ты хочешь свалить на него вину только потому, что Мельников — отец моего обожаемого Стёпки.
Лицо Кира медленно залила краска. Но сдаваться он не желал.
— Не только поэтому. Просто, сама подумай головой, за этими покушениями и убийствами явно стоит кто-то из Совета, из ближнего окружения Павла Григорьевича. Не сосед же мой дядя Вася или бригадир ремонтников Петрович всё это организовал. А Мельников как раз в Совете. Скажешь, нет?
— Мельников пытался спасти генерала Ледовского. И вообще, он с папой…
Ника запнулась. Вспомнила, что у Мельникова с отцом были не самые простые отношения. Папа называл того «высокомерным снобом», и они часто ругались, спорили… А вдруг?
— Видишь, — Кир почувствовал, что Ника засомневалась. — Непонятно, кто там в чём замешан. Все они друг друга стоят. Это для тебя они все свои, друзья твоего отца, а на самом деле, кто их знает. Дерутся там за свою власть. А ты всё, дядя Серёжа, дядя Боря. Это тебе они дяди. А на самом деле…
— Дядя Боря… Погоди, Кир, — Ника положила ладонь на его руку, почувствовав на мгновенье, как он напрягся. Но лишь на мгновенье — ей было не до этого. Как же она могла забыть. Про лучшего и единственного друга своего отца, который несмотря на то, что между ними произошло, всё равно оставался его лучшим и единственным другом, и в этом Нику убеждать было не нужно.
— Кир, ты молодец! Конечно же. Дядя Боря!
— Да нет у нас, Паш, другого выхода. Нет. Не можем мы тут вечно прятаться, у Анны, — Борис, по своему обыкновению меряющий широкими шагами комнатку, упёрся в стену, остановился и резко обернулся, посмотрев на друга.
И не смог сдержать ухмылки.
Пашка явно думал не о Совете и не о плане, предложенном Борисом. Он смотрел куда-то вдаль с таким идиотским, мечтательным выражением, что не оставалось никаких сомнений, о чём он думает. Точнее, о ком.
— Хотя, я так понимаю, ты бы теперь не отказался тут всю оставшуюся жизнь просидеть, Ромео хренов, — пробормотал Борис. — Эй, Паш, ау! Ты вообще меня слушаешь?
— Что? — Пашка вздрогнул и нехотя перевёл взгляд на Бориса. — Прости, Борь. Слушаю, конечно. Извини, задумался.
— Задумался он, — проворчал Борис. — Спать по ночам надо, Павел Григорьевич, а не чёрте чём заниматься. Не мальчик уже…
Павел на насмешку среагировал вяло. Но Борис, хоть и понимал умом, что уже достал и Павла, и Анну своими подколками, всё равно не мог отказать себе в удовольствии ещё раз их поддеть. Потому что, как дети, ну честное слово. Если б позавчера он, Борис, не подтолкнул наконец-то их друг к другу (сил и нервов уже не осталось никаких, чтобы ждать, пока они сами), они бы так и продолжали, один в гляделки играть, другая — в прятки. Дай им волю, так и бегали бы друг от друга до сих пор.
— Да пошёл ты, — беззлобно бросил Павел, мотнул головой и попытался сосредоточиться, перевёл взгляд на лежащие перед ним на столе листы. Савельев всё время что-то записывал, чертил какие-то схемы. Говорил, что это помогает ему упорядочить информацию. Борис такого не понимал. Ему самому никакие записи были не нужны, он предпочитал выстраивать интриги и просчитывать решения у себя в голове. Но пока ни схемы Павла, ни те ниточки, которые распутывал в уме Борис, им не помогали. Они продолжали ходить по кругу.
Разговор который день вертелся вокруг одного и того же — им нужен был свой человек в Совете, просто кровь из носу нужен. Кто-то, кто смог бы стать их ушами и глазами, потому что пока они напоминали слепых котят, которые тыркаются в кромешной тьме, натыкаясь на углы и препятствия. У них не было ни малейшего представления о том, что происходит наверху. Информация, которую приносила им Анна, была скудна и обрывиста, и единственное, что пока более-менее заслуживало внимания — это порезанный бюджет за подписью Павла. Поддельной подписью, разумеется.
Увы, никто из тех, кого они обсуждали, на роль такого человека не подходил. Павел всегда опирался на Ледовского и на Руфимова, но сейчас один из них был мёртв, а второй где-то глубоко под землёй пытался запустить АЭС, и как Борис не пытался надавить на Павла, чтобы тот связался с Руфимовым, который располагал людьми — надёжными людьми и даже небольшой вооруженной командой, Павел оставался непреклонен.
— Марата трогать не дам, — лицо Савельева светилось знакомым упрямством. — У него своя задача — АЭС. Если только кто-то, по ту сторону баррикад, пронюхает хоть о чём-то, нащупает даже малейшую ниточку, всё дело может оказаться под угрозой. А у нас нет ни малейшего права рисковать.
Борис понимал, чем не собирается рисковать Павел — Башней, людьми. Зато он запросто рисковал собой, и им, Борисом, рисковал, и даже Анной. Но в этом был весь Савельев, и его уже ничто не исправит. Борис вздохнул.
— И нечего вздыхать, — тут же отозвался Павел, отрываясь от своих схем. — А насчёт Мельникова… Тут я тоже не уверен, Борь. Не совсем уверен.
Мельников был второй после Руфимова кандидатурой на роль глаз и ушей в Совете.
— Паш, ну ты же не хуже меня понимаешь. Лучше Мельникова у нас получается всё равно никого нет.
Павел молчал.
— Сам посуди, — Борис усилил натиск. — То, что я здесь, у Анны, для Мельникова никакой не секрет. Это уже хорошо, не будет лишних объяснений и неожиданных реакций. К тому же он знает про генерала.
— Возможно, знает, — поправил Павел.
— Да брось, его же пацан ему всё и рассказал.
Павел поднялся, встал спиной к столу, упершись в него ладонями. Нахмурился.
История про генерала была странной. Когда Павел буквально на второй день, как только более-менее очухался, рассказал Борису, что за убийством предположительно стоят Рябинин и Кравец («твой Кравец» не преминул ткнуть его Савельев), Борис не сильно удивился. Антон, как любой паразит, сам по себе существовать не мог, и ничего странного, если он присосался к кому-то, кто сильней — сам же Паша от его услуг брезгливо отказался, а Рябинин… чёрт его знает, что это за птица. Борис с ним пересекался не часто, но в своё время Ольга, любовница, земля ей пухом, как говорится, делала намеки, что и у генерала Ледовского в команде есть человечек, слабый до денег. Фамилий не называла, но Рябинин этим человеком вполне мог быть — почему нет?
Настораживало Бориса во всей этой истории другое: как, а вернее от кого Паша узнал про этих двух. От Полякова. От мальчишки-ссыкуна, продажного гадёныша, который так и продолжал вертеться тут же, рядом с ними.
— И ты ему веришь, Паша?
— А что мне остаётся, Боря? — и, поймав взгляд Бориса, поправился. — Что
Павел оторвался от стола, прошёлся по комнате, тяжело ступая, остановился, запрокинул голову, взъерошил светлые волосы.
— А если это он? — Павел резко обернулся. — Если это Мельников? Если именно он нанял убийц? Мы не можем исключить такой вариант. И если это он, то после попытки выйти с ним на связь, жить нам останется считанные часы, а, может, и минуты. Мы и так для всех мертвы.
— Хорошо. А что он от этого выигрывает?
— На моё место метит.
— Паша, понятно, что тот, кто это задумал, метит на твое место. Тоже мне, тайна. Эх, чёрт, знать бы, что сейчас там в Совете, какие расклады… Паш, ну нужен нам кто-то там, понимаешь?
— Понимаю, — согласился Павел. — Но у нас нет права на ошибку. А в Мельникове я сомневаюсь. Как-то уж больно хорошо в последнее время у нас с ним стало складываться. Он же меня терпеть не мог, да и я его тоже. Зарвавшийся сноб, и вдруг… И ещё мальчишка его, который возле Ники теперь вертится.
— Ну ясно, этот потенциальный зять тебя тоже не устраивает, — не удержался Борис. Но Павел насмешки не заметил или сделал вид, что не заметил.
— Сам же говорил, что это единственный рычаг влияния на меня. Моя дочь. Думаешь, один ты такой умный?
— Ну, хорошо, уел, — Борис поморщился и решил зайти с другой стороны. — А бюджет?
— Что, бюджет?
— На хрена ему самому себе бюджет урезать, если это он за всем стоит. Ведь прежде всего этот подложный бюджет ударил именно по его сектору.
— Мы не знаем, в какую игру он играет. Возможно, это часть его плана, — не сдавался Павел.
Они некоторое время помолчали, глядя в упор друг на друга. Умом Борис понимал, что Пашка прав — слишком мало у них информации, чтобы начать свою игру. И слишком высоки ставки. И права на ошибку у них нет. И по всему выходило, что надо ждать. Но Борис уже не мог ждать. Это бесконечное высиживание тут, в тайнике, просто доводило его до белого каления. Нет, Паше-то, конечно, хорошо, он теперь почти счастлив. Ведут себя с Анной, как два влюблённых подростка, каждую ночь на свидания бегают, достали уже. Но как они не понимают. Действовать надо.
— Ну хорошо, не Мельников, — сдал Борис. — Тогда кто? Руфимова, я понял уже, в расчёт не берем. Величко? Ставицкий? Богданов? Хотя какой к чёрту Богданов, о чём это я…
Он усмехнулся, назвав фамилию того, кто сейчас сидел вместо него в Совете и представлял административный сектор. Понятно, что после того, что было, администрацию проредили не слабо, но даже среди тех, кто остался, Паша мог бы и получше найти кандидатуру, уж никак не Богданова, который ни рыба, ни мясо. Поставили бы Соню Васнецову, эта женщина справилась бы намного лучше, и опять же Соня своя. Хотя и жена Мельникова.
Борис покосился на Павла. Тот снова вернулся к столу, к своим бумагам.
— Надо подумать, Боря. Ещё раз подумать. Мы что-то упускаем. Что-то очень важное.
— Да сколько можно думать-то? — не выдержал Борис и выругался сквозь зубы.
Павел пожал плечами.
— Сколько надо, столько и будем думать. Мы сейчас не только собой рискуем. Давай ещё раз. Кто у нас кандидат номер один на заказчика?
— Всё указывает на Рябинина. И убийство генерала, благодаря которому он теперь в Совете…
— Временно в Совете, — поправил его Савельев. — Его ещё не утвердили.
— Откуда ты знаешь? У тебя информация двухнедельной давности. Может, уже и утвердили. Но только не тянет Юра Рябинин на самостоятельного игрока. Потом, если верить этому Полякову, который разговор о покушении на генерала подслушал, — Борис едва заметно поморщился. — Если он тебе всё правильно рассказал, даже в разговоре Рябинина и Кравца первую скрипку играл Кравец. А Антон сто процентов всего лишь исполнитель, поверь мне. Талантливый, мать его, сообразительный, но исполнитель. Значит, за ними двумя кто-то стоит. Вот только кто?
Этот вопрос они задавали себе с завидной регулярностью. Кто? Кто из? Они перебирали в уме всех членов Совета, пытались понять, но информации не хватало. Мучительно не хватало. Бить надо было быстро и наверняка. А наверняка никак не получалось. Что-то всё время ускользало.
Борис задумался. Он был почти уверен, что Мельников тут не при чем. И готов был рискнуть. Но Пашка упёрся. И Борис злился на него. Хотя, конечно, понимал, что в чём-то Савельев был прав — доверять Мельникову на сто процентов было верхом наивности. Не прост был Олег. А кто там, в Совете, прост? Там простых не держали.
Звук открывающейся двери вывел его из задумчивости. Борис резко обернулся и, ещё не успев посмотреть на дверь, по реакции Павла угадал, кто пришёл.
— Аня! — Пашка поднялся и словно зажегся изнутри.
— Не, ребята, это уже перебор, — проворчал Борис, не в силах удержаться, чтобы их не подколоть. — Ночами мне спать не даёте, теперь ещё и днём…
Анна не обратила на его слова внимания, пропустила их мимо ушей. Она с трудом отвела взгляд от Павла, перевела его на Бориса, опять на Павла и только потом сказала:
— У меня в кабинете сидит Ника.
Пашка дёрнулся.
— Как она? — проговорил он.
Анна посмотрела на Павла с лёгким укором.
— А ты как думаешь? — но тут же её глаза потеплели, и она слабо улыбнулась. — Нормально. Лучше, чем я думала. Она — сильная девочка. Вся в тебя.
Борис ждал, Анна явно что-то не договаривала. Наконец, она, видимо, решилась.
— Борь, она хочет поговорить с тобой.
— Что? — Пашка подскочил на месте. — Откуда она…
И тут же всё понял. Как и Борис. Да и что тут было понимать. Честно говоря, Борис ожидал чего-то подобного — этот парень, Шорохов, был похож на гранату с вырванной чекой.
— Я его всё-таки убью, этого недоумка, — простонал Павел, судя по всему, придя к такому же выводу, как и Борис. — Вот же, паршивец! — и посмотрел на Анну. — Что ещё она знает?
— Слава богу, больше ничего. Про Бориса, насколько я поняла, Кирилл ей ещё до покушения сказал.
— Хоть на это ума хватило, — пробурчал Павел и обратился к Борису. — Борь, ты поговори с ней, утешь её там, поддержи как-то…
— Да уж без тебя разберусь, не держи меня за дурака, — ответил Борис.
— Она там что-то про тетрадь говорила какую-то, — сказала Анна. — Я не очень поняла.
— Какую тетрадь? — удивился Борис.
— Что-то вроде дневника. Генерала Ледовского. Она принесла её с собой, хочет тебе показать. Говорит, ей нужен твой совет.
— Дневник генерала Ледовского? — Борис вскинул брови.
— Погоди, погоди, — проговорил Павел. — Где-то я уже слышал про дневник… Точно. Ледовской! В тот день, когда я его видел последний раз, Алексей Игнатьевич как раз упоминал про дневник своего отца. Мы говорили про того инженера, который у Величко в цехах линию из строя вывел, как там его фамилия… чёрт, забыл. И генерал вспомнил про дневник. А откуда этот дневник у Ники? А, да, наверное, Вера дала…
— Ну что ж, давайте посмотрим, что там за дневник, — Борис почувствовал знакомый зуд, какой охватывал его всегда, когда он стоял на пороге разгадки какой-то интриги. Что-то ему подсказывало, что удача наконец-то им улыбнулась. И сейчас они и получат ту, недостающую информацию, которой так им не хватает.
— Ты иди тогда к себе, я её приведу, — сказала Анна.
— Хорошо, — Борис подошёл к двери и не удержался. — Вы только давайте без фокусов. А то знаю я, оставь вас наедине, голубки. Тут слышимость такая…
Анну всё-таки пробрало, она вспыхнула, зацепилась взглядом за Павла.
— Язык попридержи, Борь, — бросил он ему, не отводя от Анны глаз. — Я же могу и по шее, чтоб не заговаривался.
— Напугал, — хмыкнул Борис.
Ещё раз окинул их долгим взглядом и вышел. Ловя себя на том, что испытывает к этим двоим какую-то непривычную для себя нежность. Он не завидовал им, нет. И никакой ревности тоже не было — старая любовь к Анне уже давно прошла, переродилась во что-то другое, менее острое, но от этого не менее сильное. Он просто был рад за них. И от этого счастлив. Надо же, оказывается, можно быть счастливым от того, что счастливы твои самые близкие люди. Даже если лично ему, Борису, от этого не случилось никакой выгоды. Оказывается, можно… И он, Борис, как это ни странно, вполне был на это способен.
Анна посторонилась, пропуская внутрь Нику, ободряюще кивнула Борису и тихо вышла, прикрыв за собой дверь. Ника сделала шаг вперёд и остановилась. Маленькая, худенькая, рыжие волосы убраны в хвост, на серьёзном лице твёрдые серые Пашкины глаза, губы, бледные, обкусанные, сжала упрямой тонкой ниточкой. Как Анна.
Казалось, это была прежняя Ника, та юная девочка, какой её видел Борис в последний раз, но что-то всё же незримо поменялось. Исчезла детская округлость щёк, неловкая угловатость движений, она вся стала как будто старше. Может быть, эта незнакомая прическа — Борис привык видеть Пашину дочку смеющейся и растрёпанной — взрослая прическа придавала ей такой вид. Буйные кудри, обычно скачущие по худеньким Никиным плечам тугими медными колечками, сегодня были усмирены, подхвачены резинкой, и оттого узкое лицо девушки стало строгим и спокойным. И даже каким-то величественным.
— Вы уже знаете… про папу? — вдруг спросила она.
Борис не успел ответить. Серьёзное, незнакомое выражение исчезло с лица Ники, словно упала маска, которую эта девочка все эти дни мужественно носила на своем личике, защищаясь ото всех и, может, даже в первую очередь от самой себя, и лицо снова стало детским и беззащитным. Рот Ники дрогнул, губы некрасиво расползлись. И Борис не выдержал, шагнул навстречу, раскрыл руки, верно почувствовав, что нужно сейчас этой девочке, а она бросилась к нему, прижалась, совсем как в детстве, ища у него поддержки и защиты, и наконец-то расплакалась. Слёзы, так долго сдерживаемые, упрятанные далеко-далеко, хлынули сильным потоком, и боль, которая когтями сжимала сердце этого одинокого ребенка — а Борис чувствовал бесконечное одиночество Пашиной девочки — ослабила свою хватку, зашипела и чуть отползла в сторону.
— Ника, девочка моя, — Борис гладил её содрогающиеся от рыданий плечи, спину, чувствуя под рукой худенькие выступающие лопатки. — Ничего, ничего, моя маленькая. Всё будет хорошо. Хорошо. Вон ты у меня уже какая взрослая выросла. И сильная. Ты справишься. И всё образуется. Обязательно образуется. Поверь мне…
Первый шквал прошёл. То ли его слова возымели своё действие, то ли она действительно была очень сильной, эта маленькая девочка, дочь Пашки Савельева. Но она справилась, судорожные всхлипывания утихли. Борис, всё ещё не выпуская её из своих объятий, подвёл к кушетке, которая служила ему и спальным местом, и диваном, усадил на неё Нику, а сам сел рядом, обнимая за плечи. Она уткнулась ему в плечо.
Сколько ошибок сделано в этой жизни, думал Борис, крепко прижимая к себе Пашину девочку. Всё куда-то летел, бежал, стремился успеть, урвать, ни детей, ни семьи, одна бесконечная гонка в никуда. Женщины, чьих лиц он уже и не помнил, чужие губы, чужие руки. Не жизнь — пустышка. И всё-таки…
Всё-таки что-то у него было. Была Анна, которая несмотря ни на что, его не бросила, вырвала из лап смерти. Был Пашка, дурак и идеалист, понимающий и прощающий, как это умеют делать только дураки и идеалисты. И была вот эта девочка, вроде и не его, Бориса дочка, а всё равно его. Он не мог этого объяснить, но чувствовал, что это так. И Ника тоже это знала. Потому и выплакивала сейчас на его плече своё огромное и неподъёмное горе.
— Дядя Боря, — она наконец подняла на него покрасневшие, опухшие глаза. — Дядя Боря, скажите, это папа, да… Вас папа спрятал здесь? Он вас спас?
Он понимал, что этой девочке очень хотелось, чтобы он сказал «да». Борис видел наивное детское желание, написанное на её лице, но соврать не мог — не имел права.
— Нет, Ника, — он грустно улыбнулся и покачал головой. — Павел ничего об этом не знал. Это сделала Анна.
— А вы… вы его теперь ненавидите?
— Пашку? — удивился Борис. Удивился искренне, потому что ожидал какого угодно вопроса, только не такого. — Нет, девочка моя, нет… что ты.
Ненавидеть Пашку? Да Савельев был последним человеком на земле, кого бы Борис смог возненавидеть, пусть бы даже тот подписал ещё хоть сотню приговоров. Он замолчал, пытаясь найти для Ники те слова, которые смогли бы всё объяснить, но так и не смог. Потому что тогда надо было начинать с самого начала, а где оно, это начало, Борис и сам не знал. Непонятный Савельев корнями врос в его жизнь и в его душу, и выдернуть его оттуда теперь можно было только с мясом и кровью.
Может быть, однажды он всё это и расскажет, но не сейчас. Сейчас это было не нужно. И глядя в глаза этой девочки, твёрдые серые Пашкины глаза на хрупком фарфоровом личике, которое досталось ей от матери — женщины, которую Борис никогда не любил и не понимал, Борис просто ответил:
— Всё очень сложно, Ника. Твой отец должен был подписать тот приговор. У него просто не было другого выхода…
И она его поняла. Замолчала. Замерла, вытянувшись в тоненькую, напряжённую струнку, и сидела так какое-то время, уронив руки на колени. Он не торопил.
— А что же… теперь? — наконец произнесла она.
— Теперь? — переспросил он. — Теперь нам надо думать, как из всей этой передряги выбраться. Надо выяснить, кто стоит за покушением на твоего отца. Найти эту тварь и обезвредить.
— Значит, вы не знаете, кто это?
— Нет, Ника. Пока не знаю. Но, даю тебе слово, что узнаю. Обязательно узнаю. Ты мне веришь?
Ника кивнула, потом снова впилась в него глазами, чуть наклонив голову в бок, словно размышляя, стоит ли ему доверять. На её лице появилось знакомое Борису упрямое выражение. Он сто раз видел такое же на лице своего лучшего друга, Пашки Савельева, когда тот принимал какое-то важное решение.
— Погодите.
Ника встала с кушетки, сходила за рюкзаком, который соскользнул с её плеча, когда она искала утешение в объятьях Бориса, вынула оттуда несколько отксерокопированных листов, протянула их Борису.
— Это копии дневника Игната Ледовского. Я подумала, что пока безопасней сделать для вас копии, — сказала она, и он согласно кивнул, ещё раз мысленно восхитившись умом и решимостью Пашиной дочки. — Потому что сейчас лучше, чтобы никто не знал, что вы здесь.
Он улыбнулся.
— И Кирилл никому не скажет. Не беспокойтесь. Он вообще только мне сказал.
И опять Борис не смог удержаться от улыбки. Всё же, вот тут Паша неправ. Нормальный пацан у Ники. Хоть и немного бестолковый, конечно.
Ника, заметив, что он улыбается, тоже улыбнулась в ответ — расцвела как солнышко. А потом начала рассказывать. Сначала сбивчиво и торопливо, а потом, внезапно успокоившись и взяв нужный темп, заговорила внятно и чётко, с каждым словом всё больше увлекаясь.
Борис слушал внимательно, задумчиво вертя в руках отксеренные листы. И чем больше он слушал, тем интереснее ему становилось. И тот знакомый зуд, предвестник озарения, всё усиливался, заставляя его широко раздувать ноздри и покусывать губы от нетерпения. Он пока ещё ничего толком не понимал. Но чутьё опытного интригана говорило ему, что они на пороге разгадки. Что ещё немного, и они найдут то недостающее звено, и тогда всё станет яснее ясного. И от этого пока ещё смутного предвкушения Борис чувствовал себя почти счастливым.
Ждать Кириллу велели в кабинете главврача. Он даже толком не понял, кого или чего ждать, но по ледяному взгляду, которым его окатила Анна Константиновна, до него дошло, что он опять облажался, и на этот раз дело, кажется, куда как серьёзнее, чем просто не вовремя открытая дверь.
Ника и Анна Константиновна ушли, а Кир осторожно присел на краешек стула и принялся задумчиво рассматривать папки в шкафу, от нечего делая считая, сколько их на каждой полке. За этим увлекательным занятием его и застала Анна Константиновна.
Вернулась она одна, без Ники. Быстрым шагом прошла к своему столу, не глядя на него, но он сразу вскочил, как ужаленный, вытянулся, ожидая, что она скажет.
— Я даже не знаю, Кирилл, что с тобой делать, — Анна Константиновна стояла к нему спиной, засунув руки в карманы халата. — Вроде ты не дурак, но иногда такие номера откалываешь, что я просто диву даюсь.
Он молчал, ожидая, что вот сейчас, за этими словами последует очередная взбучка. Анна Константиновна умела так пригвоздить словами, любого, что при первой же фразе, произнесённой ровным тоном, хотелось провалиться сквозь землю.
«И чего только Савельев в ней нашёл, — с тоской думал Кир, глядя на её прямую спину. — Она и его, поди, как мальчика отчитывает. С неё станется».
Впрочем, представить себе Савельева, которого распекают, как мальчишку, у него, как он не старался, всё равно не получалось. И Кир, решив, что они оба друг друга стоят, мигом отключился от того, что говорит Анна Константиновна, машинально засунул руки в карманы и унёсся мыслями в свои, одному ему ведомые дали. В действительность его вернул Аннин оклик.
— Кирилл!
Она уже повернулась к нему, узкое строгое лицо было серьёзным, но в глазах, тёмных, почти чёрных, искрился смех.
— Иди к Борису Андреевичу. Подождёшь Нику там, у входа. Потом проводишь. Только без глупостей, слышишь? — и, видя, что он встрепенулся, чтобы возразить, подняла руку и добавила. — А к Павлу… Павлу Григорьевичу… Дня два хотя бы постарайся к нему не заходить. Понял?
— А…
— Без тебя как-нибудь справимся. И иди уже, — она не выдержала и улыбнулась, широко и открыто. Кир даже не знал, что она умеет так улыбаться.
В следующую минуту он уже нёсся по коридору. Чуть не сбил с ног Наташку Щербакову, которая несла поддон с какими-то инструментами, налетел на рабочего, красящего стену, споткнулся о ведро с краской и только чудом его не опрокинул.
— Во дурной! — донеслось ему в спину, но он не обратил на это никакого внимания.
С Никой он столкнулся, как только влетел в тайник. Она шла вместе с Литвиновым, и тот ей что-то говорил, мягко, но одновременно уверенно, а она, чуть повернув к нему голову, внимательно слушала. Кир удивлённо притормозил, а Литвинов, заметив его, прервался, и по красивому лицу разлилась уже привычная насмешливая улыбка. Он явно хотел поддеть Кира, но сдержался, в глазах весёлыми искорками запрыгали смешинки, и Кир понял, что все шуточки, издёвки и подколки, которые Литвинов заготовил, непременно дождутся своего часа, и Киру — хочет он этого и не хочет — всё равно придётся их выслушать.
— Дядя Боря, — Ника бросила быстрый взгляд на Кира и снова повернулась к Литвинову. — Вы ведь разберётесь, что там к чему? Почему Рябинин украл этот дневник. Что в нём такого, ну кроме…
Она замялась, а Борис Андреевич, бережно развернув её за плечи лицом к себе, сказал, на удивление серьёзно. Кир, привыкший к вечным Литвиновским насмешкам, никогда не видел у него такого лица:
— Девочка моя, я тебя когда-нибудь обманывал?
Она замотала головой.
— Значит, верь мне. Разберёмся. Ну а теперь, — он неожиданно подмигнул Киру. — Давайте, дуйте по своим молодым делам.
Она не сказала ему: «Пошли со мной», но и не попрощалась, автоматически подводя черту под сегодняшним днём, и Кир, не зная, как себя вести, потащился за ней следом. Шёл, глядя на её затылок, на волосы, которые она сегодня затянула в хвост, став с этой прической ещё строже и ещё старше. И ещё дальше от него.
Вчера, после прочтения дневника, когда она отошла ото всех, встала у окна, вглядываясь в черноту наступающей ночи, он не понял, что произошло. И сегодня утром, всё ещё думая о своём идиотском проколе, когда он предстал перед ней в трусах на пороге квартиры Рябининых, и пытаясь найти слова, чтобы оправдаться перед ней, он по-прежнему не понимал. Ему казалось, что всё ещё можно исправить. Даже то, что она ушла вчера вечером со Стёпкой и вернулась, как Киру показалось, только спустя целую вечность, даже равнодушие на её лице и какие-то особые, безразличные нотки в голосе, — всё это казалось Киру преодолимым. Достаточно только поговорить. Ведь он же видел — видел, как загорелся её взгляд тогда, когда они с Сашкой почти вломились в дверь Савельевской квартиры. Не мог он ничего напутать. Просто не мог.
И вот сейчас, когда он медленно плёлся за ней по коридорам, когда поднимался по ступенькам лестницы, пришло понимание.
Они мчались навстречу друг другу, повинуясь какому-то странному притяжению, всё больше и больше набирая обороты, рискуя столкнуться и даже пытаясь надавить на тормоза, скрипящие, неработающие, отказавшие с той самой первой минуты, как они увидели друг друга, здесь, на пятьдесят четвёртом, и когда это неизбежное столкновение произошло, их отбросило в разные стороны и не просто отбросило, а продолжало по инерции разносить всё дальше и дальше. И чем шире становилось расстояние между ними, тем меньше он её понимал.
— Ты, кстати, ошибся, — вдруг сказала она и остановилась.
— Как это?
Лестница, по которой они поднимались, была захламлена строительным мусором. Валялась какая-то ветошь, под ногами хрустели мелкие куски цемента, а на лестничном пролёте, который они только что преодолели, вповалку лежали стремянки и стояли какие-то канистры. В первые дни ремонта Анна Константиновна ещё пыталась как-то надавить на рабочих, чтобы они убирали за собой, но потом махнула рукой и решила, видимо, дождаться окончания всех работ.
Ника, не обращая внимания на грязь, уселась прямо на ступеньки, и Кир, не задумываясь, опустился рядом.
— Ты ошибся в том, что это папа спас дядю Борю, — медленно сказала она, не поворачивая головы. — А папа тут ни при чём. Это Анна сделала. Мне дядя Боря рассказал.
Кир молчал. Ждал, что она скажет дальше. Будет рассказывать ему, какой Литвинов хороший? Или что? Но она неожиданно сказала другое:
— Помнишь тот день, когда мы разругались? И ты тогда меня обвинил, что мне на всех наплевать, ну на людей мне наплевать, помнишь?
Кир не ответил. Он помнил, конечно, что он — дурак, чтобы такое забыть? И потом он тысячу раз хотел всё исправить, сказать ей, что всё не так. Правда, как — не так, он и сам не знал. Но Нике, похоже, был не нужен его ответ.
— И я потом думала, что где-то ты прав, конечно, в чём-то точно прав. Но, Кир, мир не чёрно-белый, и люди в нём тоже не чёрно-белые. А дядя Боря, он…
— Разноцветный, ага, — буркнул Кир и тут же испугался, что опять сморозил глупость. Что она сейчас рассердится, вскочит, уйдёт. Но она не рассердилась.
— Может и разноцветный, — вздохнула она. — Ты вот тоже… разноцветный.
От такого сравнения Кир вконец растерялся, а она, не замечая ни его растерянности, ни его смущения, продолжила:
— Что бы ни происходило между папой и дядей Борей, это касается только их двоих, у них всегда были особые отношения. Мне трудно объяснить, это просто надо видеть, чтобы понять.
Киру хотелось сказать, что он понимает, потому что он-то как раз это видел, эти особые отношения, да что там — каждый день их сейчас наблюдает, и в который раз пожалел, что не имеет права говорить об этом. Не может, потому что ему запретили, прижали к стенке, взяли с него слово, и сделали это как раз те, у кого эти самые особые отношения. Он уставился на свои ботинки, покрытые лёгким налётом серой строительной пыли, которая витала даже здесь на лестнице, где они сидели, и вдруг отчётливо представил себе, что всё то время, пока Ника разговаривала с Литвиновым и, возможно, плакала (наверняка, плакала, Кир видел, её глаза покраснели, а нос чуть припух), её отец находился за стенкой, метался, как раненный зверь, не позволяя себе выдать своё присутствие дочери ни словом, ни звуком. Кирилл, который до этого момента думал лишь о том, как плохо ему самому, внезапно осознал, какую ношу несёт Павел Григорьевич, для которого Ника была всем — верой, жизнью, им самим…
— Чёрт, — прервала Ника его размышления. — Я рюкзак свой забыла. Там. У дяди Бори. Надо идти.
— Погоди! — Кир вскочил на ноги, встал перед ней, и она, замешкавшись, так и осталась сидеть, подняв на него чуть удивлённое лицо.
Сейчас он знал только одно: ей ни в коем случае нельзя возвращаться туда, потому что там Павел Григорьевич, который думает, что Ника уже ушла, и… Кир испугался. Испугался за неё по-настоящему. Ведь если Савельев не вышел к своей дочери, сдержался, даже услышав её голос и плач за стеной, значит, дело действительно очень серьёзное, шутки кончились, и ревность, которая сжигала Кира последние два дня, обида, досада, разочарование — всё вылетело из головы. Остался только страх. Звенящий. Отупляющий. Болезненный.
— Погоди, — повторил он. — Давай я. Я сам схожу. А ты сиди тут. Хорошо? Я быстро сбегаю — туда и обратно.
У себя Литвинова не было. Что было неудивительно. Как только Ника ушла, он наверняка сразу же отправился к Савельеву.
Кир приоткрыл дверь комнаты Бориса Андреевича, засунул голову. Рюкзак Ники он увидел сразу, решил потихоньку забрать, но засомневался — вдруг он опять делает что-то не то. По-хорошему, надо было бы предупредить Литвинова, но входить к Павлу Григорьевичу не хотелось. Теперь, когда до него дошло, как он чуть было не подставил Нику, Кир кожей чувствовал на себе гнев Савельева, справедливый гнев. Но делать было нечего, и он осторожно постучался в дверь соседней комнаты. Мужские голоса сразу смолкли, повисла настороженная тишина, а спустя меньше чем минуту дверь резко отворилась, едва не стукнув Кира по лбу, и перед ним вырос Литвинов.
— А… ты, — в голосе Бориса Андреевича отчётливо послышалось облегчение.
— Кто там, Борь?
За спиной Литвинова показался Савельев. При виде Кира серые глаза Павла Григорьевича недобро сощурились. Он сделал шаг вперёд, но Литвинов перехватил друга за руку.
— Спокойно, Паша. Прибить его ты всегда успеешь, — и обращаясь уже к Киру, с плохо прикрытым смехом в голосе. — Ну что тебе опять, бесстрашный ты наш?
— Ника рюкзак у вас забыла, — буркнул Кир.
— А ты не иначе мозги, — не удержался Савельев.
Литвинов всё-таки не выдержал. Расхохотался в голос.
— Пошли, — бросил он Киру.
— Мог бы просто зайти и взять рюкзак, — Литвинов вошёл в свою комнату первым, а Кир так и подзавис на пороге.
— Я подумал, так нехорошо.
— А Павла провоцировать хорошо? Ты хотя бы изредка, Кирилл Шорохов, головой своей пользуешься?
— Пользуюсь, — в груди у Кира опять привычно заклокотал гнев. Руки сами собой сжались в кулаки.
Этот человек, самоуверенный, сильный, раздражал его неимоверно. Бесила эта его привычка играть с людьми как кошка с мышкой, бесшумно подкрадываться, накрывать мягкой и сильной лапой, чуть выпускать когти, стальные и смертельные, снова убирать их, прощупывать слабые места, а потом бить — резко, безжалостно, наверняка.
Литвинов поднял с пола Никин рюкзак, подошёл к Киру, но отдавать рюкзак не спешил. Стоял и с видимым удовольствием наблюдал за эмоциями, которые вихрем проносились по лицу Кира.
— Понимаешь ли, Кирилл Шорохов, — искорки в зелёных глазах Бориса Андреевича стали ещё заметнее. — Пока ты тут, не сильно отягчая себя думами, носишься по этажам и геройствуешь, люди, умеющие с большей пользой для себя употреблять серое вещество в своей голове, получают не только преимущества, но и внимание тех, кого ты любишь. А вернее, той, кого ты любишь.
Слова, произнесённые ленивым медленным тоном, ударили в лицо, опрокинули. Кирилл вспыхнул, дёрнулся вперёд, не отдавая себе отчёт, что он делает, наплевав на то, что человек, который стоит перед ним — хищник, крупный, сильный, матёрый хищник, и игры в кошки-мышки и поддавки кончились, и даже если сейчас его прыжок на этого зверя будет последним в его жизни, он всё равно прыгнет, вцепится мёртвой хваткой в крепкое жилистое горло. И пусть его отшвырнут как котёнка одним ленивым взмахом большой когтисто-мягкой лапы, он всё равно сделает это. Кир подался вперёд и тут же замер, остановленный взглядом ненавистных зелёных глаз, оказавшихся почти вровень с его лицом. Смех, перекатывающийся золотистыми искорками, исчез, и на Кира смотрел другой Литвинов. Литвинов, которого он до этого не знал.
— Ты думаешь, Кирилл, что ты её любишь? Жизнью рискуешь, из штанов выпрыгиваешь, пыжишься. И это всё так и не так. По факту ты ещё щенок, и любовь твоя щенячья, бестолковая. Ты ревнуешь, страдаешь, сопернику готов глотку перегрызть. Обидки свои детские лелеешь, хочешь, чтоб всё тебе. Потому что вон ты какой, смелый и достойный. А ведь любовь, парень, это не про то, чтобы брать. Любовь — это отдавать. Себя. Всего. Без остатка. И головой думать прежде всего о том, что случится с той, кто тебе дорог, и как твои геройские поступки скажутся на ней. Потому что ты, болван, не собой рискуешь, ты ею рискуешь. Женщиной своей. Иди, пацан, и взрослей. Становись мужчиной. Уже пора.
И Литвинов сунул рюкзак в руки оторопевшему и онемевшему Киру.
Она так и сидела на лестнице, где он её оставил.
— Вот, — он, неловко потоптавшись, поставил перед ней рюкзак.
Из головы не шли слова Бориса Андреевича. Непонятно как, но своим чутьём Литвинов всё правильно понял, расшифровал, углядел все его никчемные метания и поставил на место — жёстко и прямолинейно.
— Ты какой-то не такой, — сказала Ника, задумчиво разглядывая его лицо. — Совсем другой.
И почти сразу же после этих слов поднялась, взялась за рюкзак, но Кир перехватил его, закинул себе на плечо. Понял, что она собралась уходить.
— Я тебя провожу.
— Как хочешь. До лифта.
— До лифта, — согласился он.
…На площадке перед лифтом людей было немного — усталая женщина, ссутулившаяся у стены, два мужика в форме техников, да группа девчонок, дёшево одетых и ярко раскрашенных. Ника подошла почти к самым дверям, бросила взгляд на индикатор. Оставалось чуть больше пяти минут.
— Эй, девки, куда собрались?
Реплика адресовалась не им, но Кир инстинктивно обернулся. К накрашенным и хихикающим девчонкам подвалила разудалая компания. Человек десять. Звонкий матерок прокатился по площадке, женщина у стены недовольно поморщилась, один из мужиков что-то сказал, наверно, сделал замечание, которое, впрочем, так и повисло в воздухе без ответа.
Кир напрягся.
Он почти всех их знал, тех, кто сейчас беззастенчиво вклинился в довольную стайку девчонок, гогоча и рассыпая пошлые шутки. Кого-то знал совсем хорошо, кого-то только по имени или кликухе. Кир и сам совсем недавно был частью их — таким же оболтусом, от скуки шляющимся по коридорам и цепляющимся к прохожим. Среди хохочущих пацанов промелькнула лопоухая голова Лёхи Веселова, пухлые, полудетские щёки, поросшие едва заметным светлым пушком, блестящие, вечно слюнявые губы. А чуть поодаль, за спинами ржущих пацанов, Кир углядел ещё двоих — знакомую коренастую фигуру на коротких кривых ногах и второго, чуть выше, с почти под ноль бритой бугристой головой. Татарин и Костыль. Кир почувствовал подступающий к горлу тошнотворный страх.
Последний раз он видел эту парочку на разрушенной Северной станции. В ту самую ночь.
Кир инстинктивно сделал шаг к Нике, встал так, чтобы заслонить её от них. Вряд ли здесь была хоть какая-то опасность — слишком много свидетелей, да и КПП недалеко, если что, всех их повяжут. Но он всё равно загородил её.
Его заметили не сразу. Но заметили.
— Пацаны, это же Шорох! — услышал он голос кого-то из шестёрок.
— Где?
— Да вон, с девкой! Эй, Шорох!
— Зря стараетесь, он теперь крутой чувак, в люди выбился…
— Знаем мы, как он выбился. Одним местом выбился…
— А чего? Ты бы, можно подумать, отказался? Оприходовать чью-то дочку, и всё — можешь считаться там своим, наверху… Я бы с радостью…
— Да кто тебе даст-то с такой рожей…
Шуточки сыпались, как горох, Кир даже будто ощущал их — они все попадали в цель, больно царапая его самолюбие. Но это неважно. Кир вдруг понял, что важно — чтобы они, эти оскорбления, не достали Нику. Он бросил на неё взгляд. Слышит или нет?
Ника, если и слышала, никак этого не показывала. Просто стояла и следила за индикатором, отсчитывающим секунды до прибытия кабинки.
— Да это же знаете кто? С Шорохом? Это же Савельевская дочка.
Ника едва заметно вздрогнула.
Кир напрягся, как перед прыжком. Чёрт, их слишком много. Да даже если бы и не так много, что это даст? Драться с ними? «Ты, болван, не собой рискуешь, ты ею рискуешь», — вдруг чётко прозвучали в голове слова Литвинова.
— Хорошо устроился, Шорох. Пялить дочь Главы Совета — это сильно.
— Да ладно, ни хрена он не устроился. Не подфартило ему. Нет теперь Главы Совета, кокнули его. Что, Шорох, обидно? Столько стараний и всё впустую.
Кир вскинулся. Сжался, как пружина, набрал воздуха, готовясь…
— Кирилл, не надо, — едва слышно проговорила Ника. И добавила. — Пожалуйста.
Она всё почувствовала, даже не оборачиваясь. И Кир сдержался. Он не понял, как, но сдержался. Уставился в чёртов индикатор… ну, давай же… сколько можно!
Наконец раздался долгожданный звук подъехавшего лифта. Двери раскрылись.
Ника подалась вперёд, потом обернулась и с нажимом произнесла:
— Не стоит, Кир. Не обращай внимания. И… до завтра, наверно.
Кир дождался, пока лифт закроется. Теперь надо уйти. Это просто. Всего-то несколько шагов. И пусть говорят, что хотят, он не будет их слушать. Он медленно направился по направлению к коридору. Считая шаги, чтобы заглушить долетающие крики.
— Что, не выгорело? Накрылся приятный вечерок? Да ты не расстраивайся, она всё равно какая-то стрёмная. Даже буферов нет, толком подержаться не за что. У нас на этаже девки поаппетитнее будут. Хоть у них папаши и не шишки. Или тебе теперь только бабу сверху подавай, на простых девчонок не стоит?
Остаток фразы потонул в диком гоготе.
Веселов! Это был голос Веселова. Кир резко обернулся.
Кривая самоуверенная ухмылка, наглый взгляд человека, уверенного в том, что за ним сила. И что он может нести всё, что угодно, совершенно безнаказанно. Всё это Киру было знакомо. Но его задела вовсе не очередная гадость, сказанная про Нику. Это ерунда и никакого отношения к Нике не имеет, теперь он это понимал. Его взбесило то, что это выпалил именно Лёха. Тот самый Лёха, который неделю назад жалко скулил у него под дверью: «Я влип, Шорох. Что мне делать? Мне больше не к кому идти».
Уже не соображая, что он делает, Кир остановился, сделал шаг в сторону компании — они притихли, явно предвкушая новое развлечение. Даже Костыль с Татарином прервали свой тихий разговор и замолкли, выжидая.
— Что, Лёха, сейчас ты смелый, да? Стоишь тут, среди таких же недоносков. А помнишь, как тогда, неделю назад приполз ко мне на брюхе? Забыл, как чуть не обоссался от страха у меня под дверью? Сейчас ты лихой парень, я погляжу. Опять спутался с теми, от кого тогда защиты просил? Что, не помнишь? Да пошёл ты…
Кир выругался, сплюнул и быстро зашагал прочь. Борясь с желанием вернуться, врезаться с разгона в эту хохочущую свору гиен, заткнуть их грязные рты. Посмотреть, как наглые ухмылки сменяются гримасой боли. Да, сам он, конечно, тоже получит, тут даже к гадалке не ходи, может, даже сломают чего, пока не подоспеет патруль и их не растащат. Но до этого момента, он, возможно, успеет добраться до Лёхи, вмазать ему от души, так, чтобы захрустели хрящи и брызнула кровь. И плевать, что потом ему придется отлёживаться несколько дней, ничего, отлежится, не в первый раз…
Но он не стал этого делать. Хотя желание было таким сильным, что даже мешало дышать. Но он не стал, потому что…
Власть… Именно власть привлекала Антона. Вовсе не деньги, деньги были всего лишь следствием, приятным бонусом, непременным приложением к власти. И не это плотское удовольствие, разрядка, которое он только что испытал, чувствуя, как трепыхается под ним уже покорённое девичье тело. Именно осознание своей почти безграничной власти над ней — вот что доставляло Антону наивысшее наслаждение.
Антон расслабился, волны оргазма, только что захлестнувшие его, медленно отступали. Он посмотрел в её лицо и даже не увидел, ощутил облегчение, которое Леночка испытала. Она, конечно же попыталась скрыть от него то, как рада, что всё закончилось. Маленькая горничная была понятлива — знала, каких эмоций и реакций он от неё ждет. Наслаждение и удовольствие в этот спектр не входили, равно как и это чувство облегчения, счастливый выдох, который ей не удалось сдержать. Обычно, она была более осторожна, а тут не справилась, прокололась. «Слава богу, всё закончилось», — прочитал он на её лице.
— Открой глаза, — вкрадчиво проговорил Антон, удовлетворенно отмечая, как она снова напряглась, вытаращилась на него со смесью ужаса и покорности. — Я же просил тебя, чтобы твои глаза были всё время открыты. Неужели, так сложно это запомнить?
Её ужас усилился. Она уже понимала, что за этим последует, дёрнулась, прикусила губу, прошелестела «извините» — смешно, но она всё ещё называла его на «вы», и это ему нравилось. Молодец, знает своё место.
Он помедлил, оттягивая неизбежное, лениво размышляя, как наказать её на этот раз. Потом поднял руку, замахиваясь, отметил, как она невольно чуть отвернула голову, ожидая удара по лицу, и тут же другой рукой быстро с силой сжал её грудь, выкрутил, словно пытаясь отделить её от остального тела. Девчонка вскрикнула, и Антон почувствовал, как по его лицу расплывается широкая улыбка.
— Всё, свободна, — сказал он, отстраняясь от неё, легко поднялся с постели, накинул на плечи халат, небрежно брошенный тут же на спинку стула. Краем глаза отметил, как Леночка нерешительно замерла.
— Можешь идти, — подбодрил он её, и только когда она попыталась встать и потянулась к разбросанной одежде, вскользь добавил. — Или… — и едва сдержал улыбку, когда она снова застыла, боясь пошевелиться.
Иногда Антону казалось, что именно вот эта вот неспешная игра в «кошки-мышки», когда он то отпускает жертву, позволяя ей почти поверить с своё скорое освобождение, то снова останавливает, наблюдая за ужасом и разочарованием, доставляет ему больше удовольствия, чем непосредственно сам процесс. И да, именно власть и давала такое чувство. Власть над этой молоденькой дурочкой. Власть над подчинёнными, которые тоже Антона побаивались и ловили каждое слово. Власть над женой и сыном, хотя это уже забавляло гораздо меньше, чем раньше.
Говорят, что аппетит приходит во время еды. Вот к нему он так и приходил, постепенно.
Когда-то он был просто Антошей, тихим, незаменимым для определённого круга лиц, которые снисходительно похлопывали его по плечу, небрежно сбрасывая подачки. Подачками Антоша никогда не брезговал, подбирал, улыбался, примечая всё и нащупывая те места, на которые при удобном случае можно надавить, чтобы тихонько вскарабкаться чуть выше. И он карабкался и однажды из Антоши превратился в Антона, а дальше, понемногу подбирая под себя всё больше и больше власти и возможностей — в Антона Сергеевича. Это был естественный процесс его жизни и развития, но каждый раз, забираясь на очередную вершину, он чувствовал, что хочет ещё. Дальше. Выше. Больше.
Напуганная горничная Рябининых, подобострастные подчинённые на работе, забитая дура-жена — это мелко, пошло. И уже неинтересно. Такой образ жизни начал жать Антону Сергеевичу Кравцу, как жмёт узкий в плечах пиджак.
То, что Антон делал сейчас, мало отличалось от его круга обязанностей при Литвинове. Ну разве что тем, что при Литвинове он состоял официально, а при новом Хозяине (Кравец звал его про себя Хозяином) ему отводили роль в тени, что до определённого момента времени Антона устраивало, но только до определённого. Сейчас он считал, что время выйти из тени пришло. Но Хозяин медлил. Кормил его завтраками. Облажавшийся по всем статьям Юра Рябинин сидел в Совете, прочно примостив свою широкую задницу в мягкое кресло — корни уже, наверно, пустил, не оторвать, а он, Антон, который по сути всё дело и спас, прозябал на задворках, находя утешение в унижении горничных, и, похоже, никто никуда его двигать дальше не собирался. Никаких подвижек в его карьере не намечалось, и в Совете, куда метил Антон, по-прежнему сидел недоумок Богданов, невесть как занявший место Литвинова. Осознавать сей факт было неприятно, но это было полбеды. По-настоящему Антона тревожило другое.
Кравец задницей чувствовал, что его кинут. Если только кинут, а не больше… Его и так готовили на роль овечки на заклание — убийство Савельева ведь требовалось на кого-то повесить, — но Антон в рубашке родился, не иначе, и сначала судьба великодушно подсунула ему Вадика Полынина, а потом ещё и сделала так, чтобы Савельев не остался лежать и остывать на платформе, а свалился вниз, и потому числился сейчас без вести пропавшим. Что тоже играло на руку Кравцу. Не убит же — пропал без вести, значит, и собак за его смерть пока вешать ни на кого не надо. И у него, Антона, есть ещё месяц, чтобы подумать.
Антон подошёл к столику, налил себе в стакан воды, медленно с удовольствием выпил. Дел на сегодня у него больше не было, он собирался отпустить эту дурёху, вернуться домой, поужинать и запереться в своём кабинете. И ещё раз не спеша и внимательно разложить все свои карты, покрутить что к чему.
Увы, козырей было немного, да и были ли они козырями — вот в чём вопрос. Антон пока не до конца понимал. Маленькая пластиковая фотокарточка дочери Савельева, найденная им на нижней платформе Северной станции, и невнятная информация от ныне покойного Вадика Полынина — о секретной АЭС где-то в недрах Башни, о которой судя по всему сейчас кроме Руфимова и горстки людей никто не знает. И Хозяин не знает. И это правильно. А он, Антон, пока помолчит. Попридержит эту информацию. До лучших времён…
Антон покосился на застывшую в напряжённой позе обнажённую девушку. Хороша девка, очень хороша. И не просто хороша, но и полезна. Свой человек в доме Рябинина — это уже неплохо, такое всегда может пригодиться. Всё-таки крупно ему повезло тогда, когда она налетела на него в коридоре, и этот шанс Антон не пропустил, использовал. Одного везения мало — важно ещё и уцепиться, раскрутить до конца, выжать всё из слепого случая. Тут он хорошо сработал. Хорошо бы не слажать и в остальном. Хорошо бы…
— Встань! — проговорил он. От пришедшей в голову идеи по телу пробежала лёгкая судорога и внизу живота потеплело, напряглось. — Подойди ко мне…
Лена покорно приблизилась. Антон отставил стакан, с удовольствием оглядел ладную девичью фигурку, находящуюся сейчас полностью, целиком в его власти…
И тут в дверь постучали.
Антон выругался. Эта небольшая квартирка на триста сорок восьмом уровне, которую он использовал для разрядок с такими вот Леночками и ещё иногда для встреч с теми, связь с кем требовалось скрывать от его обычного окружения, была мало кому известна. Точнее, почти никому.
— Одевайся, дура, — грубо бросил он девушке, вздрогнувшей от неожиданности, вышел в коридор, прикрыв за собой дверь, и напоследок добавил: — Сиди тихо, не высовывайся.
Этот неожиданный стук мог значить одно из двух. Или всё очень плохо, настолько плохо, что Антон даже думать не хотел об этом. Или же, напротив, вмешался тот самый случай, который надо схватить обеими руками и использовать на полную катушку. И его хваленая чуйка ему подсказывала, что это как раз второй вариант. Неожиданный шанс, который при должном умении способен обеспечить ему победу — место в Совете или по крайней мере жизнь, что тоже немало.
Глазка тут не было, и Антон не без внутренней дрожи взялся за ручку и распахнул дверь, приготовившись к любой неожиданности.
Если бы не крайняя нужда и обстоятельства, Кравец никогда бы не имел дел с человеком, который сейчас сидел перед ним на диване в гостиной, щуря и без того узкие глаза на плоском как тарелка лице. Антону нравились психологические поединки, витиеватые беседы, в процессе которых можно было нащупать слабые места соперника, просчитать способы воздействия. А тут — Антон слегка покосился на туповатое и злобное лицо собеседника — какие слабые места, тут и мозгов-то нет, всё на инстинктах. Но на чертовски развитых инстинктах, отточенных непростой жизнью на самых нижних ярусах. И вот этих нечеловеческих инстинктов Антон всегда опасался, понимал, что тут ловкие психологические штучки не подействуют. Против лома нет приёма, вспомнилась ему какая-то старая поговорка.
Антон медленно прошёлся из одного угла комнаты в другой, засунув руки в карманы халата. Пожалел, что гость застал его в таком виде, можно сказать почти без штанов — из-под халата видны были худые, голые ноги. Антон заметил, как в узких глазах, почти потерявшихся в припухших веках, мелькнуло и тут же погасло что-то похожее на насмешку. Непроницаемое восточное спокойствие, замешанное на хитрости и жестокости, невозмутимое плоское лицо с приплюснутым, словно обрубленным носом — у этого парня даже кличка была подходящая, навевающая мысли о бесконечных степях и кочевых племенах, ордах, сметающих всё на своем пути. Татарин.
— Что у тебя? — Антон остановился.
— Так это… информация, она того… денег стоит, — раскосые глазки за припухшими веками жадно блеснули.
— Хорошая информация денег стоит, Игорь. Именно — хорошая, — поправил его Антон. Он упорно называл его по имени, словно это могло защитить от вековой звериной жестокости, сквозившей в ленивых, с трудом подбираемых словах.
— Так у меня и есть хорошая, — губы Татарина растянулись в улыбке.
— Ну, если хорошая, то заплачу. Не обижу, ты меня знаешь. Давай, выкладывай, что там у тебя, только быстрее, у меня мало времени.
— Деньги бы вперёд.
— Получишь, я сказал. Нет у меня сейчас с собой. Говори.
Узкие щёлочки из-под набрякших век недоверчиво блеснули, но жадность победила.
— В общем, прокололись мы тогда с Костылем малёхо… — начал Татарин издалека. — Подслушали нас, когда мы тёрли про ту станцию. Я сразу почуял, шушерил там кто-то, за дверью. Костылю сказал, а он — чего звонишь? А я такие вещи влёт секу…
— Кто подслушал? — перебил Кравец.
— Ну, так, один из наших. Мелкая сошка, шестёрка.
Антон почувствовал разочарование.
— Ну и разбирайтесь сами с вашей шестеркой, что я вам, нянька, что ли.
— Да разобрались мы, не вопрос.
— А я-то тогда тут причем? Мне, Игорь, вам за ваш прокол платить что ли? Чего-то я тут не понимаю, — Кравец присел напротив, заглянул в плоское широкое лицо своего собеседника. Жирные щёки, лоснящиеся, бугристые — память от подростковых угрей. Едкий звериный запах пота. — Сами прокололись, сами и разгребайте.
— Да разгребли уже, тряханули пацана чуток, он сам всё выложил. Хорошая информация, Антон Сергеевич. Не фуфло. Денег бы.
Кравец молчал. Выжидал. В душе появилось какое-то предчувствие. Пока ещё смутное, очень смутное…
— Будут деньги. Говори.
Татарин довольно хмыкнул.
— Короче, пацан один есть. Он с нашего этажа. Может, слышали. Который ещё с того карантина удрал … Слухи ходят, что он того, мутит с Савельевской дочкой… Шорох…
Антон едва сдержал возглас удивления.
— Что за Шорох? — с деланным равнодушием переспросил он, хотя уже понял, о ком говорит Татарин.
— Да Кирюха Шорохов.
— И что этот Шорохов? Он, что ли, вас подслушал?
— Не, подслушал Лёха. Он на Костыля шестерит. А Шорох, он кореш Лёхин…
— Игорь, говори понятнее, будь добр, — Антон, чтобы скрыть волнение, снова поднялся, медленно прошёлся по комнате. — Мне не очень интересно слушать про ваши взаимоотношения — шестёрки, кореша. Ты по делу давай.
— А я и говорю по делу. В общем, встретили мы сегодня Шороха, он как раз с девахой этой рыжей был, ну с Савельевской дочкой. Пацаны к ним подвалили, понятно цеплять стали, а то запонтился Шорох, западло ему теперь с пацанами. Ну побазарили, то, сё, и тут Шорох с Лёхой схлестнулся. Брякнул тому, типа, как припёрло, ты ко мне прибежал. Слово за слово, видим, скурвился Лёха, засыпался. Костыль мне подмигнул, ну мы Лёху и поприжали, вставили очки, всё, как надо…
Антон досадливо морщился, слушая речь Татарина, густо пересыпанную жаргонными словечками. Но суть была понятна, и… Чёрт, какое же невероятное совпадение. Кирилл Шорохов, тот самый пацан, появление которого спутало карты самому Литвинову. Или это не совпадение?
— В общем, чушпан этот нам всё рассказал. Зассал он, сдал нас тогда Шороху. А тот сразу и рванул куда-то. Лёха не знает, куда, это точно… Костыль ему и банок прописал, да и вообще помочалил знатно, так что, всё, что надо, мы с Лёхи выстригли…
Антон не слушал. Судьба Лёхи, как и методы выбивания сведений, которыми пользовался Костыль, его волновали мало. События замелькали у него перед глазами, разрозненные факты складывались в картину… очень интересную картину.
«Шорох, с Савельевской дочкой»… «рванул куда-то»…
Фотография Ники Савельевой, найденная им на той платформе. Пятна от якобы ржавчины. Картинка постепенно вырисовывалась. Нет, далеко не всё ещё было понятно, многое так и оставалось не выясненным. Но все ниточки сходились на этом мальчишке, Кирилле Шорохове. Пацана надо брать. И чем скорее, тем лучше. Мозг Антона заработал с бешеной скоростью, просчитывая возможные варианты развития события.
— Так это… денег-то заплатите? — Антон только сейчас заметил, что Татарин поднялся и настороженно наблюдает за ним.
— Заплачу, — кивнул он.
— А с Лёхой-то чего делать?
— Игорь, — Антон жёстко посмотрел на Татарина. — Ваши проблемы меня не касаются. Если вы уверены, что вытащили из него всё… что ж… Больше он не нужен. Понятно? Сами разбирайтесь. Это ваша ошибка, вам её и устранять.
— А Шорох, с ним что? Тоже?
— А вот тут повремените, — Кравец поднялся с кресла. — Завтра днём, часа в три. Заведение на восемьдесят первом помните?
Татарин нахмурился.
— Притон тот, что ли?
— Заведение, — повторил Антон, слово «притон» ему не нравилось, и он старался его избегать. — В общем, жду вас там. Обоих.
— А деньги?
— Будут тебе деньги, Игорь. И даже, возможно, больше, чем ты рассчитываешь. И даже новое задание будет, скорее всего. Так что, завтра, в три часа. Понял?
Когда Татарин наконец-то ушёл, Антон перестал сдерживаться и стал нервно расхаживать по комнате, переваривая полученную информацию.
Итак, непонятно, остался ли жив Савельев. Может, и не остался. Может, этот парень, Кирилл Шорохов, просто свидетель. Если так — убрать и дело с концом. Но что-то ему подсказывало, что не всё так просто с этим парнем. И то, что он вертится около дочери Савельева, и эта фотография, найденная внизу… если Шорохов просто свидетель, и фотография принадлежала ему, зачем ему было спускаться вниз? Нет, тут нельзя торопиться. Никак нельзя. Но и медлить не стоит.
Сейчас надо пойти к себе, ещё раз все обмозговать. Разгадка близка, совсем рядом. Не ошибиться бы. Да, надо идти к себе… Чёрт!
Антон подскочил на месте, когда вспомнил, что в спальне всё ещё сидит Леночка. Как он забыл? Он быстро прошёл в соседнюю комнату.
По тому, как она вздрогнула, как метнулись в сторону её глаза, тут же понял — подслушала. Он резко подошёл к ней, вплотную, пригвоздил взглядом.
— Что ты слышала? — резко спросил он. — Ну, отвечай.
— Я… я ничего… почти ничего, — залепетала она, сжавшись, словно в ожидании удара. Ему и захотелось её ударить, сильно, наотмашь, чтобы голова зашаталась, как у тряпичной куклы.
— Что ты слышала? — медленно повторил он.
— Почти ничего…
— Говори.
— Я слышала, вы про него говорили… Пожалуйста, не надо…
Антон замахнулся, но сдержался. Наоборот, резко сменил тон.
— Ну, чего ты испугалась, глупая? Не бойся. Ты же хорошая девочка?
Леночка неуверенно кивнула, не сводя взгляда с его занесенной руки. Антон руку опустил.
— Про кого мы говорили? Скажи мне, не бойся…
— Про Кирилла… — прошептала она.
— Не слышу. Громче.
— Про Кира Шорохова…
— Ты его знаешь? — быстро спросил Антон.
— Да…
Когда-то, в юности, Антон очень любил играть в карты. Заядлым картежником он не был, но иногда с приятелями по учёбе они любили расписать пульку. Антон находил это дело забавным и не бесполезным. Тот же преферанс учил просчитывать ходы и выстраивать стратегии, опираясь на случай, фортуну. В отличие от шахмат, где соперникам давались равные возможности изначально, в преферансе всё зависело от карт, которые сдавались игрокам, и от прикупа. Всё это невозможно было просчитать заранее, но именно это и было наиболее ценным — уметь извлекать выгоду при любом раскладе, не взирая на фактор неизвестности.
Сейчас Антон почувствовал себя игроком, который вынужден вести свою партию при невнятных козырях и уже не особо надеясь на удачу, внезапно срывает в прикупе трёх тузов.
— Откуда ты его знаешь?
— Он с нашего этажа. Я с ним встречалась, — Леночка слегка смутилась, и Антон тут же понял, что отношения у Леночки с Шороховым явно выходили за границы просто приятельских.
— Ты сейчас с ним поддерживаешь отношения? — и заметив её испуг, поспешил добавить. — Не волнуйся, говори, как есть. Я не ревнив. А вот когда мне врут — не люблю. Очень не люблю.
— Нет, не поддерживаю. Ну, то есть, не поддерживала почти. Давно уже. А вот вчера…
Она замолчала, закусила губки.
— Так что вчера? — почти ласково спросил он.
— Он зашёл ко мне. Неожиданно…
— К тебе?
— Ну, не ко мне… К Рябининым, я там была.
— Шорохов приходил к Рябининым?
— Их дома не было, они все на концерт ушли. Он сказал, что увидел меня и… в общем, он странный какой-то был…
Нет, это даже не три туза. Антон нетерпеливо облизал губы. В прикупе, который он только что вскрыл было не три туза, а лучше, много лучше. Там было два туза и джокер. Карта, которая давала умелому и опытному игроку практически неограниченные возможности. При ловком использовании, разумеется. И этим джокером был Кирилл Шорохов. Пока ещё Антон не совсем понимал, что тот знает, какая у него роль, и, главное, как он может использовать этого странного пацана, постоянно путающегося в играх сильных мира сего, к коим Кравец нескромно причислял и себя. Но то, что Шорохов именно джокер, и этого джокера он только что получил, Антон не сомневался.
— Садись, Лена, — он усадил её на кровать, не отводя от неё взгляда. — И рассказывай. Всё по порядку. Не упуская ни одной детали. Подробно. И не надо ничего скрывать. Меня не волнует, какие у вас там были отношения с этим Шороховым. Но если ты соврёшь или умолчишь о чём-то…
Антон недобро улыбнулся, с удовольствием отметив, что его улыбка оказала на Леночку нужное воздействие. Она покорно начала говорить. И Антон, который внимательно наблюдал за её лицом, отметил, что там есть что-то ещё, помимо страха и покорности. Злость. И даже ненависть. Но сейчас чувства какой-то глупой девчонки его мало волновали. Плевать ему на то, с кем она спит и какие эмоции испытывает к этому мальчишке. Это его никак не касалось, он действительно был не ревнив. Важно, что сейчас главным её чувством был именно страх. Страх перед ним, Антоном, и он был уверен, что этот страх пересилит всё остальное.
«Так кто ты такой, Кирилл Шорохов, — размышлял он, слушая сбивчивый рассказ перепуганной дурёхи и ощущая зуд игрока перед решающей схваткой, предвкушение победы. — Кто ты? Просто недоумок, по какой-то странной прихоти судьбы вечно оказывающийся в гуще событий, или чья-то марионетка, которую умело дёргают за ниточки, намеренно путая карты. И если ты — марионетка, тогда кто стоит за тобой? В любом случае, мне кажется, Кирилл Шорохов, настало время нам с тобой познакомиться поближе. Самое время».
Это заседание Совета претендовало если не на звание самого шумного и нервного (бывало и круче орали, и когда тот Закон принимали, да и после, когда вскрылись махинации Литвинова — тогда тоже дым стоял коромыслом), то на звание самого бестолкового — уж точно. Константину Георгиевичу Величко было, что вспомнить и с чем сравнить: сколько таких заседаний ему пришлось пережить, и не сосчитать. Всякое видал. Но такого, как сейчас, общего ощущения растерянности, он припомнить не мог.
Удивительно, размышлял он, казалось бы, сколько просуществовала должность Главы Совета? Всего-то ничего, пару месяцев. Пшик, да и только. И Савельева диктатором тоже назвать было нельзя — он, хоть и крепко держал власть, но всё-таки старался прислушиваться к остальным. А поди ты, такое ощущение, что все настолько привыкли к тому, что над ними кто-то стоит, что сейчас, оставшись без Главы, никак не могут организоваться, говорят все одновременно, друг друга не слушают, перебивают, хуже детей на перемене между уроками. Так и тянет стукнуть кулаком по столу и призвать всех к тишине, как делал это когда-то его школьный учитель. Вот только роль учителя Величко брать на себя не хотел. И на место Савельева не очень-то и метил. Ему было достаточно своего сектора, там да, там Константин Георгиевич крепко держал рычаги управления и гордился тем, что у него всё работало как часы — чётко, слажено и точно. Но по всему выходило, что сейчас придётся взвалить на себя всю Башню. Потому что, увы, больше некому. И сегодняшний балаган иллюстрировал это как нельзя более верно.
Балаган — точное слово. Один клоун Богданов, громкий, краснолицый, пытающийся острить к месту и не к месту, чего стоил. Да и вообще, весь состав Совета его раздражал. Кого ни возьми — опыта с гулькин нос. Пожалуй, только он один остался из старой гвардии, да Звягинцев, глава сельскохозяйственного сектора. Но Звягинцев всегда был замкнут, немногословен, в интригах и раньше не участвовал и, кажется, вполне был доволен тем, что имеет. Во всяком случае он и сейчас помалкивал. Хотя этот новый бюджет и по его сектору вдарил.
Впрочем, и сам Величко пока слово не брал — наблюдал. И были на то у него свои резоны. К тому же, всю эту молодую поросль он всерьёз не воспринимал, считал почти всех или выскочками, как и самого Главу Совета, погибшего Савельева, или просто никчёмными прихлебателями, которых добравшийся до власти Павел Григорьевич приблизил к себе, чтобы заручиться поддержкой. Что было хуже — Величко не знал, да и думать про это ему не хотелось. Он сидел в Совете уже бог знает сколько лет и ощущал себя динозавром, случайно выжившим после падения астероида. А уж после смерти Ледовского, это ощущение только усилилось. Он бы давно уже всё бросил к чёртовой матери и отправился на покой, внуков растить, гулять по паркам и читать книги, на которые никогда не хватало времени. Но, увы, совесть не позволяла оставить пост и отдать всё молодёжи — эти способны ради своих идей и амбиций любое дело завалить. Рано ему ещё на покой.
Последние пятнадцать лет Величко своей миссией видел сдерживание Савельева. С тех самых пор, когда молодой и амбициозный Павел Григорьевич пришёл в Совет главой сектора жизнеобеспечения, так и началась эта война между ними, иногда острая, почти переходящая в открытый конфликт, иногда с периодами затишья, что, всё равно, не отменяло их вечного противостояния. Хотя, как ни странно, по всем основным вопросам они всегда с Савельевым сходились. Почти по всем. Но почему-то это ещё больше раздражало Константина Георгиевича. Поскольку свидетельствовало о том, что дело тут не в идейных разногласиях, а в личной антипатии. А настоящий профессионал должен быть выше этого. Вот Величко и пытался быть выше. Иногда даже получалось. Но справиться с этой неприязнью окончательно он так и не смог.
И вот теперь Савельева нет. Домахался шашкой. Допрыгался. Хоть и выскочкой был, а всё равно жалко. Но хуже было другое, и Величко это точно знал — человек, который организовал убийство Павла Григорьевича на заброшенной станции, скорее всего, сейчас сидел тут, среди них. Конечно, была небольшая вероятность, что Савельев с Полыниным стали случайными жертвами бандитских разборок — Савельева даже новая должность не изменила, как мотался по этажам, так и продолжал это делать. Но в такую вероятность Величко верил слабо. Чутьё подсказывало, что за всем этим кто-то стоял.
Вот потому и помалкивал Константин Георгиевич. И внимательно наблюдал за каждым — этот «кто-то» должен выдать себя, непременно должен. А он подождёт и посмотрит. Это они, молодые, вечно торопятся, спешат, боятся не успеть. А иногда лучше не спешить и набраться терпения, и, если в Совете завелась крыса, однажды она проколется. Обязательно проколется.
Величко поморщился — сидевший рядом Мельников повысил голос, стараясь перекричать общий гвалт. Его попытался перебить Руфимов, но не смог, махнул рукой, замолчал. Величко отметил, что Руфимов, обычно на заседаниях ведущий себя так, словно отбывал наказание, сегодня был возбуждён и явно хотел что-то сказать. Но никак не мог прорваться, завладеть вниманием.
С другой стороны стола возмущённо переговаривались Богданов с Соколовым, кажется, не слушая особо друг друга, просто вываливая на собеседника ворох своих проблем. Впрочем, проблемы были у всех. После того как два дня назад Ставицкий предъявил им бюджет, подписанный Савельевым, все члены Совета пребывали в состоянии близком к панике, да что там скрывать, даже он, Величко, до сих пор не представлял, как латать некоторые дыры, образовавшиеся в финансировании.
— Я не понимаю, почему мы должны следовать этому бюджету, — наконец-то Мельников добился внимания аудитории, все примолкли и напряглись.
— Потому что это бюджет, подписанный Павлом Григорьевичем, — подал голос Ставицкий.
— Савельев мёртв! — резко припечатал его Мельников. — И потом, я уверен, что Савельев не мог это подписать. Я тем утром с ним говорил и видел проект бюджета. Другого бюджета.
— А днём мне курьер принёс новый бюджет, — ответил Ставицкий, снял очки и часто заморгал. — Часа в два дня, кажется. Да вот, Юрий Алексеевич как раз был у меня, он всё видел.
И Ставицкий обернулся к Рябинину в поисках поддержки.
Рябинин, до этого мрачно молчавший, погружённый в какие-то свои думы, вышел из спячки, нехотя кивнул и снова потерял интерес к происходящему.
Чёрт, понабрали непонятно кого, разозлился Величко. Рябинин этот… куда ему до Алексея Игнатьевича, тот всю Башню со своими вояками в ежовых рукавицах держал, а тут… Куда ни кинь, опереться не на кого. С кем работать-то? Богданов? Этот вообще, кажется, глуп и даже не может этого скрыть. Достойная замена Литвинову, ничего не скажешь. Руфимов — тот просто открыто тяготится своей новой должностью, у него на лице написано, что дай ему волю, рванёт обратно на станцию и носа наверх не покажет — увлечённость и преданность своему делу главы энергетического сектора ни для кого не была секретом.
Нет, Величко где-то понимал, почему так вышло. Савельеву в предусмотрительности было не отказать. Такими как Руфимов, Богданов, Рябинин управлять легче лёгкого. Но всё это работало, только пока во главе Совета сидел он, Павел Григорьевич Савельев, вникавший во все проблемы, работавший с утра до вечера. Только нельзя всё было замыкать на одном человеке. Или почти всё. Вот нет теперь Савельева — и что? Всё трещит по швам и того и гляди рухнет.
— А вы что, Олег Станиславович, сомневаетесь в подлинности подписи? — ехидно спросил Богданов.
— Я во всём сомневаюсь, — буркнул Мельников.
— У вас доказательства какие-то есть? — продолжил Богданов ещё более ехидным тоном.
— Есть, нет — какая разница, — снова взвился Мельников. — Даже если подпись настоящая, даже если Савельев рехнулся и решил всё пустить коту под хвост. Почему мы сейчас-то должны следовать этому бюджету? Когда Савельев погиб?
— Но другого бюджета нет, — попытался возразить Ставицкий, но был прерван Мельниковым.
— Значит, надо сделать! — отрезал он. — Я не понимаю, почему мы должны подчиняться человеку, который уже мёртв? Мы тут вообще, зачем сидим?
Ох уж эти молодые, снова мысленно вздохнул Величко и наконец-то заговорил.
— Вы действительно не понимаете, Олег Станиславович, — чуть снисходительно заявил он, с удовлетворением замечая, что при звуке его голоса все как бы подобрались, стали прислушиваться. Всё-таки авторитет и опыт — великая вещь.
— Что я не понимаю? Что из-за какой-то бумажки непонятного происхождения…
— Всё не так просто, — Величко не дослушал, обернулся к главе юридического сектора, красивой, ухоженной блондинке, отметив про себя, что вот и эта женщина появилась в их Совете совсем недавно, ещё один человек Савельева, хотя, надо признаться, тут Павел Григорьевич сделал правильный выбор. — Анжелика Юрьевна, будьте добры, поясните, если кто тут ещё не в курсе. Я всех попрошу послушать.
Величко подумал, что не удержался, всё-таки взял на себя роль учителя.
— Дело в том, — с готовностью заговорила Анжелика Юрьевна, заправляя за ухо белокурую, выбившуюся из прически прядку. — Что формально Павел Григорьевич жив, и значит он всё ещё юридически считается Главой Совета.
— То есть, как это жив? — хохотнул Богданов. — Смеётесь, что ли, Анжелика Юрьевна? Его же убили.
— Официально он считается пропавшим без вести, потому что тело не найдено, — терпеливо пояснила Анжелика Юрьевна. — По закону только через месяц, если не будет иной информации, мы сможем признать его погибшим и вот тогда уже назначить нового Главу Совета. А до этого мы обязаны ещё месяц подчиняться всем тем распоряжениям, которые оставил Савельев.
— Месяц! — простонал Руфимов так громко, что все присутствующие обернулись к нему. — Целый месяц! Это невозможно!
— Что невозможно? — поинтересовался Величко, но Руфимов прикусил губу, отвёл взгляд и, кажется, ушёл в свои мысли.
— Нет, ну это чёрт знает, что такое! — снова вылез Богданов. — У нас что, какие-то глупые формальности важнее, чем…
— Дмитрий Владимирович, как вы можете такое говорить? — Анжелика Юрьевна вскинула на Богданова большие синие глаза и покачала головой. — Вы же глава административного сектора, должны понимать, что без этих формальностей не будет порядка.
— Да вы с ума сошли? — Мельников даже приподнялся со своего стула. — У вас там бумажки какие-то, у вас, Сергей Анатольевич, — он кивнул в сторону Ставицкого. — цифры и графики, у вас, Константин Георгиевич, — он упрямо посмотрел на Величко. — оборудование и машины. А у меня люди! Живые люди, которые нуждаются в помощи. Вы что, им предлагаете месяц обождать? Не болеть? Так, да?
Он медленно обвёл глазами каждого присутствующего.
— Мне всё это тоже не нравится, — ответил Величко, кажется, единственный выдержавший прямой взгляд Мельникова. — Но, к сожалению, Анжелика Юрьевна права. Существует определённый порядок, и если мы первые начнём его нарушать, как нам захочется, то всё очень быстро скатится в хаос. Вы этого хотите?
Судя по лицу Мельникова, плевать ему было на хаос, он думал сейчас только о своих больницах, которым совершенно безбожно урезали финансирование этим новым бюджетом. Думал об умирающих людях. И готов был спасать их любой ценой.
Вот в этом-то и есть наша беда, подумал Величко, не спеша оглядывая притихших членов Совета. Именно в этом — у нас тут полно специалистов во всех областях и ни одного управленца. Способного посмотреть на проблему масштабно, а не с высоты исключительно своей колокольни. Вот ведь неглупый же мужик Мельников. Совсем неглупый. А дальше своего сектора не видит и видеть не хочет. Подайте ему финансирование, а там — хоть трава не расти.
Он вспомнил, как совсем недавно, когда Савельев ещё не занял место Главы Совета, и шла невидимая борьба между ним и Борисом Литвиновым, и в этой борьбе каждый набирал сторонников, ведя предварительные беседы с тем или иным членом Совета, к нему пришёл Ледовской. И они долго с ним спорили, с генералом. Как раз про это спорили. Алексей Игнатьевич обстоятельно доказывал ему, Величко, что во время кризиса всей полнотой власти должен обладать один человек. Это обеспечивает быстроту принятия решений и их эффективность. Они тогда долго дискутировали на эту тему, засидевшись в его кабинете почти до самой ночи. Ледовской был умным мужиком и спорить умел отменно: приводил аргументы, подтверждающие его точку зрения, обращался к историческим примерам — Ледовской историю знал очень неплохо, для военного и вовсе великолепно. И тогда, в ходе спора Величко и сказал Алексею Игнатьевичу, что, может, диктатура оно и неплохо в определённых обстоятельствах, но беда всех диктаторов в том, что неизбежно мельчает их окружение. Потому что сильные и умные — это конкуренция, ими управлять сложно. Проще набрать людей из своих, пусть не самых лучших, зато самых удобных. И вот сейчас ему приходилось воочию наблюдать подтверждение своей правоты. Вместо властного и умного Литвинова — полный придурок Богданов, вместо самого железного генерала — его мелкая сошка Рябинин, вместо финансового гения Кашина — Ставицкий…
Словно подслушав, что Величко думает именно о нём, Ставицкий заговорил, по своему обыкновению смущаясь и нервно теребя папку с документами, лежащую перед ним.
— Но ведь Павел Григорьевич не просто так подписал этот бюджет. Наверняка у него на это были свои резоны. По сути, ничего невыполнимого там нет. Ну, подрезали немного сектор здравоохранения, да и прочие тоже…
— Это вы называете немного? — холодно осведомился Мельников.
— Но…
Ставицкий окончательно смутился. А Величко теперь не отрываясь смотрел на него. А ведь когда Савельев протащил сюда своего двоюродного братца вместо внезапно скончавшегося Кашина, Величко посчитал, что это решение как раз из той самой оперы — теперь в Совет будут набирать не профессионалов со способностями к управлению, а хватать кого ни попадя по принципу «свой-чужой». Ничем другим кроме родства повышение Ставицкого Константин Георгиевич объяснить не мог. Но после того, что он узнал вчера, Величко стал сомневаться. И теперь внимательно смотрел на смущённого и мямлящего Сергея Ставицкого, отмечая каждую мелочь. И временами ему казалось, что не так всё просто с этим заикающимся от волнения кузеном Павла Григорьевича. А временами, напротив, никак не мог поверить в то, что Ставицкий на самом деле ведёт свою игру, а значит, является холодным, расчётливым, хитрым… Да и доказательств никаких нет. И мальчик тот мог перепутать, да и вдова тоже — мало ли что взбредёт в голову женщине, чтобы обелить своего мужа, того самого повесившегося инженера Барташова.
— Константин Георгиевич, я ничего не мог поделать, правда…
Лицо Славы Дорохова выражало непривычное замешательство — такое Величко видел впервые. Его личный помощник был смышлёным и расторопным, не страдал излишней сентиментальностью, дела вёл умело и жёстко, и потому видеть растерянность в его глазах было немного непривычно.
— Ну не драться же я с ней должен был? — Слава развёл руками. — Не представляю, как вообще ей удалось проникнуть наверх, пройти охрану, военных…
— Сейчас разберёмся, Слава. Не мельтеши.
Величко, отодвинув растерянного помощника в сторону, прошествовал в свой кабинет, и, едва переступив порог, понял, что же привело Славу в замешательство.
Женщина, сидевшая на стуле спиной к входу, при звуке отворяемой двери тут же вскочила, повернула злое, красивое, хоть и усталое лицо. Дёрнула за руку мальчика, лет шести, заставляя его тоже подняться. Константин Георгиевич знал такой типаж женщин — знал и никогда не любил — такие идут напролом, пользуясь красотой и самоуверенностью как тараном, поставленных целей добиваются с наскока, нахрапом, компенсируя природную глупость природными же внешними данными.
Впрочем, глупой женщина не была. Это Величко тоже понял сразу, она даже не успела заговорить.
— Это Барташова, — шепнул на ухо Слава, и, услышав знакомую фамилию, Величко поморщился.
Это не укрылось от внимания женщины, и худое, скуластое лицо её стало ещё злее.
— Да Барташова, — с нажимом выговорила она. — И я пришла к вам, Константин Георгиевич, не просто так.
— Милочка, — Величко увидел, что при обращении «милочка» её губы дрогнули и скривились, и не отказал себе в удовольствии повторить. — Милочка, если вы пришли меня разжалобить или зачем-то там ещё, то напрасно. Муж ваш мёртв, и поверьте, это единственный правильный поступок, который он в своей жизни совершил. Так что вы не понимаете…
— Это вы не понимаете, — перебила она его. — Меньше всего мне нужно вас о чём-то просить.
Гордячка, снова подумал он. Нет, не должна женщина такой быть. Вроде и красивая баба, а отталкивает. Настоящая женщина должна быть мягкой, женственной, вот как его Поленька, вспомнил он жену, а тут. Любой мужик от такой сбежит, Барташов и сбежал. Хотя, впрочем, тут вроде бы обратный случай.
Величко обогнул женщину, уселся в своё кресло, удобное, мягкое, сделанное на заказ, отгородился от навязчивой посетительницы столом. Умом уже понял, что отвязаться не получится, значит, надо выслушать.
— А, впрочем, да, пришла просить. Просить вас разобраться, что и как.
— Да уж разобрались, мужа вашего только что за руку не поймали. Соответствующие службы свои выводы сделали.
— Какие же? Всех собак на него повесили и рады? Детям теперь прохода не дают, в нос тычут. Старшего в школе задразнили. Так ваши службы разобрались? А вы знаете, почему он это сделал? Кто ему заплатил? А ему заплатили. Вернее, пообещали заплатить. Уж не знаю, сколько, но видно немало, раз этот рохля на такой шаг решился.
Константин Георгиевич опять поморщился — выражений бывшая жена Барташова не выбирала. Даже ребёнка, тихого, круглолицего мальчика, некрасивого — видно пошёл в отца, — переминающегося с ноги на ногу, и то не стеснялась. Он вспомнил, что рассказывали. Кажется, это она бросила мужа, нашла себе какого-то мужика с верхних этажей, что ж… кому-то и такие агрессивные дамочки нравятся.
— …Женя решил, что будут деньги, так я к нему вернусь, — словно услышав, о чём он думает, продолжила Барташова. — Дурачок. Словно это что-то решает…
«Ну, может, и решает», — подумал про себя Величко, всё с большим интересом разглядывая внезапную гостью.
— А три недели назад мой муж, — Величко отметил про себя, что она всё ещё называет покойного мужем, значит, похоже, так и не развелись. — Гулял с Костей в общественных садах, и к нему подошёл один человек. Костя! — она дёрнула мальчика за рукав. — Расскажи, как всё было. Да не мямли, говори, как следует! И встань прямо!
Мальчик покраснел, попытался выпрямиться, но, казалось, ещё больше ссутулился, втянул большую круглую голову в плечи, и Величко непроизвольно пожалел своего маленького тёзку.
Несмотря на то, что мать велела не мямлить и говорить чётко, мальчик всё равно смущался и говорил так, что приходилось постоянно переспрашивать, уточнять и задавать наводящие вопросы. Иногда встревала мать, но она больше мешала, чем помогала, и каждый раз, когда она раздражённо поправляла сына, тот ещё больше сбивался, и под конец, выдержка Константину Георгиевичу всё же отказала, и ему пришлось прикрикнуть на вдову Барташову. После этого рассказ пошёл веселее, и из мальчика удалось вытрясти что-то, худо-бедно похожее на правду.
— А потом, когда тот дяденька с папой поговорил, папа стал очень весёлый и сказал, что у него будет скоро много-много денег, и мы опять все вместе будем жить. Как раньше, — маленький Костя с опаской покосился на мать, вздохнул и продолжил. — И папа мне ещё мороженое купил. И мандарин.
— Я же говорю, мой муж форменный дурак. Да его любой вокруг пальца обвести мог…
— Погодите, — раздражённо осадил её Величко и снова обратился к мальчику. — А как выглядел этот человек, ты помнишь?
Мальчик часто заморгал глазами, опять заозирался на мать.
— Он такой, — мальчик пытался подобрать слова, но получалось плохо. — Обычный дяденька. Только в очках. И очки он то снимал, то надевал. И платком постоянно протирал. И опять надевал…
Ставицкий, ощущая на себе пристальный взгляд Величко, машинально схватился за дужку очков, снял их и, вытащив из кармана уже знакомый клетчатый платок, принялся протирать стёкла. Константин Георгиевич не сводил с него взгляда, сверлил и сверлил, словно пытаясь просветить Сергея Анатольевича, как рентгеном. «Постоянно протирал и опять надевал», — звучал в голове тонкий детский голосок…
— И всё-таки, — снова заговорил Мельников. — Я никогда не поверю, чтобы Савельев вот так резко поменял своё мнение, да ещё и за несколько часов успел перекроить весь бюджет.
— На самом деле, — вдруг подал голос Рябинин, закашлялся, видно было, что он ещё чувствовал себя тут не вполне уверенно, но продолжил, собравшись духом. — На самом деле, это может и не было таким уж спонтанным решением. Савельев давно… Я тут разбирал бумаги Алексея Игнатьевича, которые от него остались. И вот… нашёл.
Рябинин открыл папку, которую до этого постоянно поглаживал, и извлёк оттуда несколько листов, сколотых степлером. Положил документы на центр стола, потом, немного подумав, передвинул их к Величко.
— Что это ещё такое? — нервно спросил Мельников, подвигаясь к Константину Игнатьевичу и разглядывая отпечатанный текст.
— Надеюсь, это не ещё один проект бюджета? — попытался сострить Богданов. — Не многовато ли?
Величко углубился в чтение, но едва пробежав глазами страницы, отодвинул их от себя и уставился на Рябинина.
— Где вы это взяли?
— У Ледовского, в документах было. Там и подписи есть, его и Савельева, на последней странице.
Величко заглянул в конец документа. Подписи действительно имелись — сухая и острая «Л» генерала, и лихой росчерк «П» с обведённой вокруг «С» — Савельева.
Мельников, пользуясь тем, что Величко отложил бумаги, тут же придвинул их к себе и стал бегло проглядывать текст.
— Это невозможно! Или Савельев перед гибелью тронулся рассудком, что я, как врач, решительно отрицаю, или…
Он брезгливо отодвинул бумаги от себя, так и не договорив, что именно «или».
Документы пошли по рукам. Раздавались удивлённые возгласы, Богданов, вот недоумок, снова попытался глупо пошутить.
— Это же фактически переворот, — заметил молчавший все этой время Звягинцев, передавая бумаги дальше. — Неужели Савельев с Ледовским пошли бы на это?
— На самом деле, у меня полно дел, да и у вас, я думаю, не меньше. Поэтому мне бы хотелось сразу перейти к сути, — Мельников, сидевший напротив Величко, недовольно покосился на меню, которое Константин Георгиевич небрежно вертел в руках.
«Куда же вы всё торопитесь-то?» — подумал Величко и снисходительно улыбнулся собеседнику. Ему доставляло удовольствие испытывать его терпение.
— Да не спеши ты, Олег, погодят твои дела, — в неформальной обстановке Величко сразу же перешёл на «ты», благо его возраст и положение это позволяли. — Я сегодня пообедал впопыхах, дел действительно полно. Умираю с голода. А здесь делают совершенно изумительные расстегаи. Не пробовал? Зря, зря. Очень рекомендую.
Мельников нахмурился, нетерпеливо поёрзал в кресле, но настаивать не решился. Кивнул и перевёл взгляд на стоящие перед ним приборы, явно собираясь с мыслями.
Официант бесшумно вошёл и, поймав взгляд Величко, с готовностью приблизился, доставая блокнот. Константин Георгиевич специально привёл Мельникова в свой любимый ресторан, один из самых дорогих и популярных наверху, где за ним всегда была зарезервирована отдельная комната. Во-первых, он был абсолютно уверен, что здесь их не прослушивают — его служба регулярно проверяла это место на предмет жучков и прочих неприятных сюрпризов. А во-вторых, ему нравилось испытывать терпение Олега. Величко прошёл неплохую школу и знал, что некомфортная ситуация и другие раздражающие факторы очень помогают раскрыть истинные мотивы и чувства собеседника. Потому он и потащил Мельникова, явно куда-то спешащего и не желающего терять ни минуты, в этот ресторан. И теперь с удовольствием смотрел, как тот поглядывает на часы и злится. Ничего, ничего, вывести из себя оппонента — это почти половина успеха.
Хотя, в данном случае, Мельников оппонентом не был. Скорее всего, речь шла как раз о возможном сотрудничестве. Но осторожность никогда не помешает.
На самом деле чего-то подобного Величко и ждал. Со стороны Олега это был логичный и предсказуемый шаг. Сегодняшний Совет показал, что нынешний его состав никуда не годится, явно не хватает лидера. А выбиться в лидеры можно только при поддержке самого Величко. И он ждал, кто сделает первый шаг. Мельников или та самая тёмная лошадка. Теперь Константин Георгиевич не сомневался, что в Совете есть эта пресловутая тёмная лошадка, пока намеренно остающаяся в тени, скрывающаяся под чьей-то маской, но вот-вот готовящаяся вскрыться, показать своё лицо и выложить карты. На роль этой тёмной лошадки подходили сразу несколько человек, и основное подозрение падало на Ставицкого, что выглядело, мягко говоря, довольно странным, поэтому Величко и не спешил, выжидал.
Но сразу же после Совета, бестолкового и скомканного в конце появлением этого непонятного плана, к Величко подошёл вовсе не тот, кто играл в свои закулисные игры, а Мельников, что тоже было объяснимо.
Мельников как раз и был тем человеком, кого по законам жанра в борьбе за власть и следовало бы сместить в первую очередь. Слишком независим. Слишком умён. С ярко выраженными лидерскими качествами. Таким управлять непросто, это и Савельеву-то с трудом удавалось. Хотя — что было само по себе странным — инициатором выдвижения Мельникова в Совет был именно Павел Григорьевич. Зачем, Величко не мог понять, ведь их неприязнь друг к другу всем бросалась в глаза, и беспокойный Мельников методично и целеустремлённо доставал Савельева. И, тем не менее, какие-то мотивы у Павла Григорьевича были, вот только какие? Константин Георгиевич подозревал тут что-то личное и всегда с особым интересом следил за их баталиями в Совете.
И теперь, после гибели Савельева, Мельников понимал, не мог не понимать, что без поддержки Величко в Совете ему не удержаться. А потому и подошёл к нему почти сразу на выходе. Решительно потребовал приватного разговора. Ну, что ж, посмотрим, что он скажет.
Величко сделал заказ, нарочито неторопливо, выпытывая у официанта степень свежести тех или иных продуктов, медля, растягивая слова. Мельников, напротив, заказал всё быстро, небрежно ткнув в меню пальцем.
«Куда же вы всё спешите, молодёжь? — снова подумал Величко. — Сейчас торопиться не надо, сейчас всё на волоске висит, ошибиться нельзя. Эх, всё бы вам с плеча рубить. Наворотите дел, а потом не знаете, что делать».
Едва за официантом закрылась дверь, Мельников выпрямился, в упор посмотрел на Величко и заговорил.
— Я думаю, что вы тоже, Константин Георгиевич, понимаете, что нам подсовывают лажу. Я имею в виду и бюджет, и этот странный документ. Не мог Савельев такое подписать.
Величко понимал, почему Мельников назвал тот документ странным, хотя сам использовал бы другое слово. Едва пробежавшись глазами по страницам предлагаемого плана, он резко и брезгливо отодвинул его от себя, сам испугавшись этой своей торопливой брезгливости, которая в другое время вряд ли осталась бы незамеченной. Ледовской и Савельев (если всё-таки отталкиваться от предположения, что документ не фальшивка) собирались вернуть всё или почти всё, как было до мятежа незабвенного Ровшица. Отгородить верхние ярусы от народа уже окончательно, практически уничтожив социальный лифт и восстановив кастовую систему, существовавшую в первые годы жизни в Башне. Об этом мечтали некоторые, но для Величко это был не просто шаг назад — он считал это самоубийством.
Сам он не помнил дни мятежа, слишком мал был, но, если б не этот переворот, пусть и кровавый (а они вообще бывают эти перевороты без крови?), не видать бы юному Косте Величко, родившемуся на пятьдесят девятом этаже, ни своей сегодняшней должности с вытекающими из неё преференциями, ни пышных расстегаев на белоснежной фарфоровой тарелке, которые он почти всегда здесь заказывал, ни Поленьки — тихой, любимой Поленьки (при мысли о жене Константин Георгиевич не удержался — улыбнулся), отец которой был из
— Ну почему, Олег? — Величко откинулся на спинку кресла и медленно отпил воды из тонкого стеклянного бокала. — Откуда нам точно знать? Ты ведь не очень-то ладил с ним, с Савельевым.
— Да, я его не любил, — согласился Мельников. — Савельев — фанатик и идеалист. Из тех, кто ради идеи готов кучу жизней положить. Но именно поэтому я и не верю в ту писульку. Павел был помешан на справедливости и равенстве. А то, что изложено там — практически возвращает нас к временам, которые были до мятежа Ровшица. А это противоречит всему, во что верил Савельев.
— Чужая душа — потёмки, Олег, — заметил Величко. — Откуда нам точно знать, о чём там думал Савельев. Говорил он, может, одно, а на самом деле… К тому же, всё это вполне могло быть итогом влияния на него старого генерала. Они же были очень близки в последнее время. А уж кого-кого, а Ледовского точно не назовёшь идеалистом. Я ведь хорошо его знал, Алексея Игнатьевича, и, поверь мне, ничуть не удивлюсь, если о чём-то таком он и думал. Мог и Савельева убедить. Влияние он на него имел колоссальное. Ты же понимаешь, что без поддержки генерала и армии, не видать Савельеву места Главы Совета как своих ушей. Фактически Ледовской был вторым человеком в Совете, а, может, и первым. И его внезапная смерть выбила у Савельева почву из-под ног.
— Генерала убили, — вдруг тихо, но твёрдо сказал Мельников, и Величко замер.
— У тебя есть доказательства, Олег? — помолчав, спросил он.
— Есть… то есть, нет. Не совсем.
Мельников прервался, раздражённо глядя на вошедшего официанта. Пока тот расставлял на столе закуски, Олег нетерпеливо крутил в руке вилку, морщил лоб.
«Как интересно, — тем временем размышлял Величко. Он, в отличие от собеседника был рад этой паузе, у него было время осмыслить неожиданную информацию. — А ведь была у меня мысль, была…»
Они с Ледовским были почти ровесниками, генерал на пару лет помладше. И сам Константин Георгиевич ему даже завидовал — его отменному здоровью, подтянутости, энергии. Казалось, Алексей Игнатьевич был отлит из стали. Сам Величко таким здоровьем похвастаться не мог — увы, в последнее время стал сдавать. То печень пошаливала, то желудок. Лишний вес, опять же. Вкусно поесть он всегда любил. И эта странная и слишком быстрая смерть генерала, конечно же, не могла не вызвать явных подозрений. Уж кто-кто, а Ледовской явно собирался дожить лет до ста, Величко ничуть бы этому не удивился. Но, с другой стороны, как знать. Ледовской вполне мог скрывать свою болезнь, очень в его духе. Но Мельников — врач. И без причин вряд ли стал бы разбрасываться подобными заявлениями.
— Рассказывай, — распорядился Величко, едва за официантом закрылась дверь.
И Мельников заговорил.
— Зыбко, Олег, все очень зыбко, — Величко внимательно выслушал собеседника, не забывая отдавать должное тому самому расхваленному им расстегаю. — Я понимаю, что в свете последних событий, всё это выглядит логичным. Но, что мы имеем? То ли был тот стакан, то ли его не было, дети эти…
— Детям врать незачем.
— Дети — это всегда дети. Может, они там в сыщиков играют, да и вообще, в юности люди склонны преувеличивать, надумывать то, чего и не было. Хочется приключений, романтики, необычных ситуаций и героических поступков. Вот и напридумывали, чтобы значимость свою показать.
— Если бы это была одна такая странная смерть, я бы, скорее всего, с вами согласился, Константин Георгиевич. Но ведь был ещё и Кашин. Тоже внезапно, на ровном месте и с очень схожими симптомами. Я уже не говорю про убийство самого Савельева. Кто-то активно расчищает себе место в Совете. По-моему, это ясно, как божий день.
— Ну, допустим, Олег. Допустим, ты прав. Но кого ты подозреваешь? Рябинина?
— Его, конечно, в первую очередь. Он был с генералом, мог подмешать в стакан яд и уничтожить потом улики. К тому же именно он занял его кресло в Совете. То, что смерть генерала не была естественной — за это я, как врач, головой ручаюсь. А, значит, был тот стакан. Как-то же он принял то лекарство? И ещё, мальчишка этот, Поляков, который дружит с дочерью Рябинина. Он слышал, как Рябинин планировал убийство Ледовского. Случайно стал свидетелем разговора самого Рябинина и ещё одного… он в административном секторе работает. Некто Кравец. Может, слышали, Константин Георгиевич? Он в той истории с Литвиновым был замешан по самые уши, но вывернулся.
— Кравец? — медленно переспросил Величко. Фамилия была ему знакома. Когда вскрылись литвиновские махинации, он попросил своего помощника узнать для него максимум информации по этому делу. И теперь с трудом припоминал, что фамилия Кравца там фигурировала. — Кажется, это тот сотрудник Литвинова, который и предотвратил массовое убийство людей, запертых на ложном карантине. Вовремя переметнулся куда надо. Да, точно, Кравец… Я ещё тогда вспомнил чьё-то старое изречение, что вовремя предать — это не предать, а предвидеть.
Величко криво усмехнулся, а Мельников медленно кивнул.
— Да ты ешь, ешь, Олег, остынет же, — Константин Георгиевич покосился на Мельникова, который даже не притронулся к стоящей перед ним еде.
«Врёт или нет? — подумал он, делая глоток из бокала и наблюдая за напряжённым лицом собеседника. — А вдруг вся эта история с детьми — враньё от первого до последнего слова. Очень уж интересная там компания подобралась — дочь Савельева, внучка генерала Ледовского, сын самого Мельникова, тот отчаянный пацан с нижних ярусов, умудрившийся выбраться с замурованного этажа и спасти тех несчастных людей с карантина, обречённых на смерть. Теперь ещё и какой-то Поляков, дружащий с дочкой Рябинина и ставший свидетелем заговора. Нарочно не придумаешь. Наверчено, как в авантюрном романе. Слишком наверчено».
У Величко, как и у каждого члена Совета имелась своя служба безопасности. Точнее, называлась она не так в лоб — стыдливо маскировалась под отдел по сбору информации. Курировал этот отдел личный помощник Величко — Слава Дорохов. Сам Константин Георгиевич в работу этого отдела не лез, о методах их предпочитал ничего не знать, но услугами, конечно, пользовался. Куда без информации? Надо бы поручить Славе покопать в этом направлении. Хорошо покопать. А на это нужно время.
— Значит, ты подозреваешь Рябинина? — прервал Величко затянувшуюся паузу. — А ведь Алексей Игнатьевич ему доверял, я помню. Хотя Рябинин и мне не слишком нравится, но что-то мне кажется, жидковат Юра для аферы такого размаха. Ведь, насколько я понимаю, ты сейчас пытаешься увязать смерть Ледовского и Савельева.
— И Кашина, — упрямо ответил Мельников.
— И Кашина, — согласился Величко. — Просто массовая расчистка Совета. Если это так, то человек, затеявший такое дело, играет по-крупному. И вряд ли остановится, пока не добьётся своей цели.
Внезапно Величко подумал, а вдруг это блеф? Игра? Не сам ли Мельников стоит за всем этим. Савельева Олег не любил, настолько, что Величко иногда даже побаивался, что они сцепятся врукопашную, прямо во время какого-нибудь совещания. Как врач, да ещё и глава сектора здравоохранения, Мельников имел доступ ко всем лекарствам, которые помогли отправить на тот свет Ледовского и Кашина. А Рябинина сейчас нарочно подставляет.
«Зачем он ко мне пришёл? — размышлял Величко, поглядывая на Олега. — Ясно, заручиться моей поддержкой. Чтобы что? Сковырнуть Рябинина? Ну, допустим, Рябинин этот по какой-то причине Мельникова не устраивает. Мешает ему. Как его свалить? Повесить на него убийство генерала. А было ли то убийство — поди проверь сейчас. Вскрытие наверняка он сам проводил. Или какие-то преданные ему люди, это понятно. Стакан не нашли. Свидетельство детей, среди которых сын самого Мельникова? Что-то всё очень подозрительно».
— Стало быть, Рябинин? — повторил Величко. И подумал, что если Мельников сейчас начнёт топить Рябинина, доказывать ему, что он и есть организатор всего этого заговора, то верить Мельникову нельзя.
— Рябинин в игре, тут я не сомневаюсь, — осторожно ответил Мельников. — Но мне кажется, что всё намного сложнее.
— Вот как?
— Генерала он мог убрать, тут и прямая выгода прослеживается, и возможность была. По большому счёту мог и покушение то на Савельева устроить. Мы с Савельевым обсуждали обстоятельства смерти Ледовского, возможно, Павел как-то себя выдал, дал ему понять, что мы его подозреваем. Но Кашин? Бюджет? Нет, Константин Георгиевич. Рябинин тут, скорее инструмент. Есть кто-то ещё…
— Ещё? Кто ещё? — Величко впился взглядом в лицо Мельникова. Уже понимая, что сейчас он назовёт имя, которое и ему не давало покоя со вчерашнего дня. Точнее, с вечера, с той встречи с женой покойного инженера Барташова.
— Ставицкий! — жёстко произнес Мельников. — Он присутствовал при смерти Кашина. И ещё этот бюджет… очень странный бюджет. Так что, либо Ставицкий с Рябининым заодно, либо они действовали каждый отдельно, но это маловероятно. Я понимаю, что доказательств никаких нет. Но если бы они у меня были, я бы не с вами тут сейчас сидел, а обвинил бы их прямо на заседании.
— Ставицкий, значит… — задумчиво протянул Величко. — Тут вот какое дело…
В комнату зашёл официант, и Константин Георгиевич прервался. Уставился на официанта, а тот, торопливо извинившись, проговорил:
— Там вас просят к телефону, Константин Георгиевич. Ваш помощник. Он говорит, что это очень срочно.
— Извини, Олег, я сейчас, — Величко грузно поднялся из-за стола и вышел вслед за официантом.
По дороге к стойке администратора, где стоял телефонный аппарат, Величко сосредоточенно думал. И понимал, что сейчас ему придётся выбирать. Совсем, как тогда, три месяца назад, когда Совет разделился. Тогда за этим разделением стояли два друга. Литвинов и Савельев. И, чего уж скрывать, Литвинов всегда нравился Величко больше. Мельников прав — Савельев идеалист. А идеалистов прагматичный Величко недолюбливал. Он считал, что вся история человечества, с незапамятных времен являлась прямым подтверждением тому, что нет ничего страшнее, когда кто-то ставит идею выше всего. Самые страшные войны и революции совершались именно за идею, а вовсе не из-за денег и территорий, как ошибочно думали некоторые. А вот Литвинов — тот был материалистом. Умным, хитрым и расчётливым. Такие редко совершают необдуманные поступки, да и жертв от их правления всегда меньше. Ведь, чего стоит та сотня людей, чуть не погибших из-за интриги Литвинова на карантине, против полутора миллиона, подчистую стёртых законом, который пропихнул Савельев во имя великой идеи спасения остатков человечества. Да ничего не стоит, даже сравнивать смешно. Детские игры, не более.
Но тем не менее, и закон тот Величко поддержал, хотя и спорил с Савельевым до последнего. (Ещё неизвестно, приняли бы его, если бы Величко сам первым не поднял руку в том историческом голосовании.) И тогда, в том противостоянии два месяца назад, принял сторону Савельева. Не без колебаний. И не без влияния Ледовского. Но поставил на идеалиста Савельева, а не на прагматика Литвинова. Несмотря на свои убеждения и наплевав на личную антипатию. По одной причине. Савельев всегда на первое место ставил Башню. Не своё личное благополучие, не свои амбиции и выгоды. А именно Башню. Да, он готов был жертвовать многим и многими. Но в первую очередь, он готов был жертвовать собой. А вот Литвинов — тот работал на себя. Только на себя. И это тогда оказалось решающим. И Величко до сих пор считал, что поступил верно.
И вот — снова выбор. Мельников или некто — то ли Рябинин, то ли Ставицкий, а, может, и вовсе кто-то третий, который пока ещё совсем в тени, прячется, прикрывается этими двумя. И здесь тоже надо отбросить личное — нравятся, не нравятся — это не те категории, которыми он сейчас должен руководствоваться. Тут главное — понять.
Величко вспомнил лицо Мельникова, когда тот кричал на Совете про людей, которые не могут ждать. Больных людей. Умирающих людей. За которых тот отвечал. Как глава сектора здравоохранения. Как врач. И Величко показалось, что он понял истинные мотивы Мельникова. Всё, что он о нём знал, говорило именно об этом. Прежде всего Олег был врачом. Для которого высшая ценность — жизни людей. А потому не будет Мельников так грубо драться за власть, не власть его привлекала. И не свои выгоды. Мельников тоже, в некотором роде был идеалистом и фанатиком. Просто у него были немного другие идеалы, чем у Савельева. И Величко понял, что уже принял решение.
— Что там у тебя, Слава? — Величко взял трубку, подождал пока официант отойдёт подальше. — Говори.
— Извините, что отрываю вас, Константин Георгиевич, — раздался немного смущённый голос Дорохова.
— Так что там, — нетерпеливо перебил Величко. Он прекрасно знал, что Дорохов по пустякам беспокоить его не будет. — Выкладывай, Слава.
— Тут в вашей приёмной Руфимов…
«Всё интересней и интересней, — подумал Величко, сразу же припомнив странное поведение на заседании Совета главы энергетического сектора. — Этому-то что надо?»
— Понимаете, Константин Георгиевич, — продолжил Слава. — Я ему объяснял, что вы уже ушли, и что лучше бы завтра. Но он настаивает.
— Ну раз настаивает, Слава, — Величко вдруг улыбнулся сам себе. — Значит, придётся встретиться. Скажи ему, в каком я ресторане. Пусть подходит сюда, если что-то срочное. Я предупрежу, чтоб его провели ко мне.
— Сейчас сюда придёт Руфимов, — начал Константин Георгиевич без предисловий.
Мельников удивлённо поднял брови.
— Руфимов?
— У него что-то срочное, Олег. Настолько срочное, что он поднял на уши весь мой офис, вынудив их связаться со мной.
Мельников помолчал.
— Вы хотите, чтобы я ушёл?
Величко помедлил. Что ж, похоже времени на раздумья у него нет. Выбор надо делать здесь и сейчас. Тем более, что, по сути, он его уже сделал. Не мог Мельников всё это выдумать, слишком сложно и нелогично. Вовсе незачем городить этот огород с детьми, ставшими свидетелями случайно, с пропавшими стаканами. Хотел бы подставить Рябинина, сделал бы это проще и изящнее. Без всего этого авантюрного антуража. А значит кто-то в Совете отчаянно рвётся к власти, не останавливаясь ни перед чем. И одному Величко тут не справиться. Нужен союзник.
Он прикрыл глаза и ещё раз мысленно вызвал в памяти картину недавнего заседания. Прошёлся по лицам — мрачный и закрытый Рябинин, откровенно растерянный Соколов, глава сектора связи, слишком слабый, чтобы что-то предпринять, туповатый и вечно пытающийся неуместно сострить Богданов, погружённый в свои заботы Звягинцев, смущённый Ставицкий, постоянно протирающий свои нелепые очки…
— Нет, Олег. Я думаю, что ты прав. Кто-то затеял очень нехорошую игру. И нам с тобой надо держаться вместе. А потому я хочу, чтобы ты остался и присутствовал при этом разговоре. Мне кажется, что у Руфимова есть какая-то информация, которая позволит нам пролить свет на то, что происходит. Но пока мы ждём Марата, я тоже могу кое-что рассказать. И да, это тоже о Ставицком…
И не дожидаясь какой-либо реакции со стороны Мельникова, Величко начал свой рассказ о вчерашнем неожиданном посещении вдовы инженера Барташова.
— Улики косвенные, сам понимаешь, но твоя информация плюс моя информация — это уже что-то.
Лицо Мельникова осталось непроницаемым, не дрогнул ни один мускул. Но Величко всё равно уловил, что он расслабился, выдохнул.
— Спасибо, Константин Георгиевич, — просто сказал он.
— Пока не за что, — буркнул Величко. — А отбивную ты зря не попробовал. Здесь умеют готовить мясо. Поешь, Олег.
Мельников кивнул, взял приборы и стал есть.
Но до конца насладиться вкусом отменной кухни ресторана Мельникову не удалось. Не прошло и десяти минут, как в дверь постучались, и официант пропустил в комнату растрёпанного и взъерошенного Руфимова.
— Проходи, Марат. Присоединяйся, — Величко гостеприимно взмахнул рукой, приглашая Руфимова к столу. — Поешь с нами. Выглядишь не очень, наверняка сегодня не успел пообедать. Оно и не удивительно, все мы тут в последнее время работаем без сна и отдыха. Но есть надо, Марат. Иначе загонишься. Садись.
Величко бросил официанту знак, тот понимающе кивнул и бесшумно выскользнул, оставляя их втроём.
Руфимов нехотя сел и недоверчиво уставился на Мельникова, который невозмутимо ел свою отбивную, демонстрируя безупречные манеры.
Они составляли такой внешний контраст, что Величко едва сдержал улыбку. Олег, в общем-то откровенный позёр — аккуратная прическа, идеально подровненные виски, словно он полчаса назад вышел из парикмахерской, белоснежная рубашка, галстук, педантично подобранный в тон костюму, и Марат, на котором, судя по виду, последние несколько дней ведьмы катались. Мятая, несвежая рубашка, пиджак, застёгнутый на одну пуговицу — остальных, похоже, просто не было, волосы всклокочены, лицо почернело и осунулось, под глазами тёмные круги.
— Я бы хотел поговорить с вами наедине, Константин Георгиевич, — Руфимов покосился на Мельникова.
— Можешь говорить при Олеге, Марат. Я ему полностью доверяю.
Руфимов нахмурился, на его лице явственно отразились сомнения и внутренняя борьба. Потом он махнул рукой, пробормотал что-то себе под нос и поднял запавшие больные глаза.
— Константин Георгиевич, мне нужна ваша помощь.
Что-то такое он слышал, ещё в детстве, про станцию. Закрытую станцию где-то глубоко под землёй. У них, мальчишек с нижних уровней, были свои сказки и легенды. И свои тайные места. Молодость, она такая — запрещай-не запрещай — в клетке не удержишь, парой этажей не ограничишь.
Костя Величко трусом никогда не был. Куда можно было пролезть — пролезал, куда нельзя, но очень хочется — тоже. Гонял с остальными пацанами по этажам, в основном по нижним, где по всем углам была натыкана охрана, а, значит, риск и страх, противно сосущий под ложечкой, который если не преодолеешь, то ссыкун и девчонка.
Ниже пятьдесят четвёртого начинались цеха, там почти у всех работали родители, и туда было нельзя, на двадцатом — станции, на четырнадцатом — спуск в воду, дальше начинались фермы и теплицы, совсем в подвалах — крематории, а вот в самом низу, глубоко под землёй… Кто-то говорил про секретную станцию, но в это верилось неохотно. Это было неинтересно. Куда как захватывающе звучали рассказы о том, что там, за гермозатворами высохшие трупы — оскаленные скелеты, тайный подземный ход, по которым ходят поезда до настоящей суши, где города небоскрёбами подпирают небо. Вот в такое верилось, а в станцию…, ну ходили слухи, всякие ходили.
— Значит, всё-таки она существует, эта АЭС, — задумчиво проговорил Величко, когда Марат наконец замолчал.
— Вы знали? — встрепенулся тот.
— Да ну, Марат, откуда? Просто, если человек не дурак, то рано или поздно такой или похожий вопрос в голову приходит.
— Погодите, — Мельников, который всё это время слушал Марата, не перебивая, подался вперёд, чуть привстал, ухватившись длинными пальцами за край стола. — Получается, всё это время у нас в Башне был альтернативный источник энергии. И вы об этом знали и молчали? Савельев знал и молчал? И даже тогда…
— Так ведь нельзя было говорить, — просто ответил Руфимов и бесхитростно поглядел в лицо Мельникову, где метался и гнев, и ошеломление, и ещё бог знает какие чувства.
И Олег понял. Тяжело осел на стул, посерел лицом.
Конечно, Савельев знал. Уже тогда знал — Величко догадался, что Олег подразумевал под словом «тогда». Знал, что есть источник энергии в Башне и достаточно его просто запустить, и не было бы всех этих жертв. М-да нелегко Павлу Григорьевичу тот закон дался, не просто нелегко, а трудно, чертовски трудно…
— Так, Марат, а от меня какая помощь тебе требуется? — Величко оторвался от мыслей о Савельеве и обратился к Руфимову. Обратился больше так, для проформы, потому что уже знал, о чём примерно тот попросит.
— Деньги нужны. Материалы. Руки рабочие тоже не помешают, — принялся перечислять Марат. — Пока Павел был жив, всё это выделялось, он-то понимал, как никто другой. Уровень воды падает и даже быстрее, чем мы предполагали. Как только будет достигнута критическая отметка, начнем постепенно снижать нагрузку на Южной станции.
Руфимов полез в технические дебри, и, обычно довольно косноязычный, тут излагал достаточно складно, старясь объяснить и донести свою мысль. Олег его слушал внимательно, а сам Величко уже примерно всё понял и просто молчал, глядя на худое лицо Марата, ловя тревожный блеск в его чёрных глазах. Внезапно пришла мысль, что вся это крысиная возня в Совете — мелко и пошло, потому что если сейчас Марат Руфимов не сделает то, что должен сделать, то за все их жизни, всех тех, кто, развалившись в мягких креслах, мнит себя властителями судеб, всех этих интриганов, тёмных лошадок и их соратников — за всё это никто не даст и ломаного гроша. Потому что на этот раз законом не отделаешься — оставшись без энергии, сдохнут все. Именно так. Сдохнут.
— Так почему, Марат Каримович, — Мельников откуда-то из недр памяти выудил отчество Руфимова. — Так почему же вы не сказали это на Совете? Ведь ситуация действительно критическая.
— Я хотел, — честно признался Марат. — Хоть Павел и запретил говорить, но сейчас я просто оказался в безвыходном положении. Но… там такое творилось, вы же видели. А потом ещё этот план…
— И правильно сделал, что не сказал, — кивнул Величко.
— Почему? — недоуменно уставился на него Мельников.
— Потому что Савельев не велел. И не без основания. Ни к чему им знать. И вот что, — Константин Георгиевич повернулся к Руфимову. — Людей я тебе дам. И технику. И со средствами поможем. Не беспокойся, Марат. Запустим АЭС. Всем миром поднажмём и запустим.
Павел отложил последний отксерокопированный листок дневника. Хотел с силой сжать в кулаке, скомкать, но вместо этого бережно опустил на стол, рядом с каким-то списком — рядами знакомых фамилий со знаками вопроса напротив некоторых. Хотел отвести глаза, но не мог. Убористый почерк Игната Ледовского настойчиво лез в глаза, мелкие округлые буквы, похожие на маленьких чёрных жучков, торопливо разбегались в разные стороны, за неровные поля, очерченные явно не по линейке, а от руки.
…Тогда в четвёртом классе это был единственный раз, когда отец согласился выступить перед учениками на традиционном празднике — Дне Генерала Ровшица, так в Башне называли день, когда произошёл переворот. Скорее всего, отца уговорила Змея, Зоя Ивановна, возможно, подключив школьную администрацию, и отец пришёл, вбежал на сцену совсем по-мальчишечьи, быстро, споро, и у Пашки зашлось сердце от гордости и любви к этому большому и сильному человеку.
Он наизусть знал то, о чём рассказывал в тот день отец. Он готов был рассказывать вместе с ним и, наверно, невольно повторял про себя всё, что тот произносил, говорил с ним в унисон, едва заметно шевеля губами. Сколько раз он слышал все эти рассказы дома — про генерала Ровшица, про схватки и бои на нижних и верхних этажах, переживал, бредил теми событиями, ненавидел заговорщиков, которые не хотели отдавать власть народу, яростно ненавидел, всем своим мальчишечьим сердцем и мечтал только об одном — быть в те далёкие дни вместе с отцом, храбрым и благородным Гришей Савельевым.
— Вот видишь, Борь, как оно бывает…
В груди неприятно кольнуло, и он судорожно вцепился побелевшими пальцами в спинку стула. Борис мгновенно приподнялся со своего места, подался вперёд, по бледному лицу рябью прошёлся страх.
— Сиди, — остановил его Павел. — Это не рана, не бойся. Другое это.
Это и было другое. Отвратительной, гнетущей тоской потянуло сердце, скрутился внутри болезненный узел — рубануть бы с плеча, да невозможно. Там ведь всё в этом узле: и любовь к отцу, и обида на мать, и крики их друг на друга, обжигающие ненавистью, и холодные бабкины глаза, ярко-синие, словно лёд, и музыка, зажатая стенами ненавистной квартиры, и тонкие белые пальцы бабки на плечах матери, вцепились нервно, не оторвать —
— Я ведь думал всегда, они просто друг друга не любят. Живут по инерции, семья, ребёнок, я, то есть, — Павел разжал руки, выпустил спасительную спинку стула. — А оно вон как. М-да…
Всего-то пара скупых строчек в дневнике давно умершего человека, и всё стало понятно. Сложилась картина, нет больше белых пятен, герои заняли положенные места. Только вот беда — на картину эту словно ведро чернил вылили, расплескали злой и щедрой рукой, всех задело, никто чистеньким не остался.
— Брось, Паш, — Борис покачал головой. — Подумай, какое тогда было время. Тебе ж уже не одиннадцать, понимаешь, что к чему.
Про время и отец говорил. Этими же самыми словами. Чем старше становился Павел, тем реже звучали в доме рассказы про восстание, всё злее и закрытей становилось лицо матери, и отец, оглядываясь на её застывшее лицо-маску, всё чаще повторял, словно оправдывался (а, может, и оправдывался), про жестокое время…
— Мы, Боря, всю дорогу временем прикрываемся, — горько усмехнулся Павел. — Время нас вынуждает убивать, предавать, обманывать, подличать. Время… Удобно, не находишь? Мы бы так ни за что не сделали, но такое время… Мать вашу. Универсальное оправдание собственной слабости, жестокости и трусости…
— Ну пошёл философствовать. Что ж ты, Савельев, какой дурак, я всё никак не пойму. Что это за манера такая, взваливать на себя все грехи мира? За всё ответственность нести? А?
Борис говорил зло, хлестал словами. Литвинов намеренно не щадил, хотел, чтобы до него дошло — всаживал слова, как гвозди забивал, с одного удара, по самую шляпку.
— Давай, ты ещё за отца своего на себя ответственность возьми. За мать, которая тебя всю жизнь долбала, потому что у тебя вместо гордого Андреевского профиля Савельевская рабоче-крестьянская физиономия — не уродился сынок в какую надо породу. За бабку ещё ответственность взвали, да чего уж, давай за всех Андреевых скопом. Не захлебнись только от потока крови, что фонтаном плещет. Там ангелов с крыльями не было, ни с одной из сторон. И я тебе больше скажу, Паша, их вообще нет, ангелов этих. А ты… ты для начала с кровью на своих руках научись жить. Прими свои ошибки и всю свою чёртову жизнь как данность. А будешь всё взваливать на свои плечи, рухнешь в один прекрасный день под тяжестью чужих грехов.
Странно, но Борькины слова возымели действие. Не отогнали полностью всё, о чём он думал, но дышать стало легче. Знал Литвинов на что жать: где надо — по головке гладил, где надо — бил с размаху, увесистым кулаком в лицо, чтобы противнику только и осталось, что утереться, да в ладонь выбитые зубы сплюнуть.
— А отец твой, — продолжил Борис. — Дурак восторженный тогда был. Пацан-малолетка. Сколько ему было? Семнадцать?
— Восемнадцать, — машинально ответил Павел.
— Я и говорю — дурак. Сейчас вон тоже один такой недоумок вокруг нас крутится. И не понять, то ли герой, то ли идиот. Мозги дали, а инструкцию, как ими пользоваться, забыли выдать.
— Не напоминай, — Павел скривился, как от зубной боли.
— Чего это? Дневничок-то у нас в руках и благодаря его стараниям в том числе. Вот о дневнике нам сейчас и надо поразмыслить, а про отца своего потом думать будешь. И хватит уже сидеть с опрокинутым лицом. Не время сейчас горе горевать.
Борис подошёл к столу, взял отксеренные страницы дневника Игната Ледовского. Повертел в руках. Повернулся к Павлу.
— Так в чём, Паша, здесь секрет, а? За какие ниточки тянуть будем?
А чёрт его знает, за какие ниточки тут нужно было тянуть.
Вся эта история с дневником была странной. А то, что в ней были замешаны дети, вообразившие себя сыщиками, и среди них его дочь, делала эту историю ещё и опасной. Страх за Нику вытеснил всё остальное — он и так едва сдерживался, когда она плакала там, за стенкой, на плече его друга, когда говорила, знакомо, чуть торопливо. Любимый голосок то звенел, то затихал, и он был уже готов на всё наплевать, ворваться туда, к Борису, прижать своего рыжика к груди и больше никуда от себя не отпускать. Не побежал. Сдержался. Хотя сколько он вот так ещё может сдерживаться — кто знает? Особенно, когда твоя дочь в компании с другими юнцами рискует своей жизнью.
Павел понимал — этих детей всё равно не удержишь. Его в семнадцать лет страхи взрослых точно не удержали бы, и Борьку, и Анну. Молодые свято верят в своё бессмертие. А старикам только и остаётся, что бояться за них и восхищаться ими.
И всё-таки почему дневник? Что в нём такого, ну кроме информации об его отце — не самой приятной информации, но не критичной и не смертельной — такие сведения выуживают на свет божий, если хотят как-то ткнуть побольней, из равновесия вывести. Не более. Но за них точно не убивают. Да и остальное… в школьных учебниках истории и то события тех дней подробнее освещены.
— Что, Паша, вижу призадумался, — Литвинов, оттолкнувшись от стола, плавно пересёк комнату, чуть задержался на середине и снова зашагал — заметался, как тигр в клетке. Боре без движения сложно, Павел понимал, но это вечное мельтешение Литвинова перед глазами уже начинало утомлять. Борис словно догадался, о чём он сейчас думает, остановился, резко придвинул к себе стул и сел, закинув ногу за ногу. Уставился на Павла, почти не мигая. — А если это всё лажа, Паша?
— Лажа? Ты о чём?
— О дневнике и о том, что в нём может быть разгадка. А может нет никакой разгадки, и нас с тобой просто развели как последних лохов? А? Решили погнать по неверному следу.
И Литвинов заговорил. Начал издалека, с обстоятельств, которые предшествовали тому, как эти записи оказались тут, у них. Распутывал клубок с усердием и старанием старого интригана, с иезуитским хладнокровием подбрасывая Павлу одного подозреваемого за другим, и всё у Бори выходило складно и гладко — за какую бы ниточку не ухватился и не потянул. Павел поначалу пробовал возражать, потом плюнул. Если Боря сел на любимого конька, его не остановишь. Пусть высказывает все версии, хотя Литвиновские мозги, работающие с космической скоростью, выдавали столько информации, что у Павла рука сама собой потянулась к ручке — записывать, схемы чертить. Борька, заметив его непроизвольный жест, не сдержал улыбку, и Павла это отрезвило.
— Всё! Хорош! — Павел оттолкнул от себя уже придвинутый листок и повернул к Борису рассерженное лицо. — Мы сейчас завязнем в потоке лишней информации.
— Да мы уже завязли, — радостно сообщил Литвинов. — Но я тебе ж, Паша, не про это толкую. Если ты меня внимательно слушал, то практически все версии, которые я тут тебе навскидку накидал, так или иначе связаны с одним персонажем, который возле нас отирается. С Поляковым. Потому что его во всей этой истории подозрительно много. Он может работать и на Рябинина, и на Кравца, и на Мельникова, которого ты, кстати, подозреваешь, и на Величко, и ещё хрен знает на кого, кто пока, возможно, притаился в тени.
Поляков. Вот оказывается, кто Бориса тревожил. Не удивительно, конечно — Павлу он тоже не нравился. Слабак, даже не столько предатель, сколько типичный приспособленец, так Павел думал раньше. Но потом словно что-то перещёлкнуло. Он вспомнил бледное лицо парня, когда тот рассказывал про подслушанный разговор, рассказывал постфактум, когда, собственно, ничего уже сделать было нельзя — генерал был мёртв, а ему Павлу, по замыслу тех, кому он сильно мешал, оставалось жить считанные часы. Так что не было никакого смысла в этом признании, вообще никакого.
— Боря, — Савельев посмотрел на Литвинова. — Ты мне скажи, факты у нас есть?
— Если рассуждать логически…
— Оставь пока в покое логику, просто ответь: есть у нас факты или нет?
— Нет, — нехотя признал Литвинов.
— А раз нет, то чего ты прицепился к этому Полякову? Парень запутался. Твои же орлы его и запугали. Знаю я ваши методы и методы Кравца твоего. А он ещё ребенок. И потом это его признание о подслушанном разговоре между Рябининым и Кравцом, участие в моём спасении, что, на твой взгляд, это ничего не стоит? Да даже тот факт, что мы, Боря, с тобой всё ещё живы, говорит о том, что он нас не выдал, что он молчит.
— Откуда мы знаем, что он молчит, а не доложил уже кому надо, — Литвинов упрямо наклонил голову. — Чёрт его знает, что там за игру затеяли. Может, это пока входит в их планы. И с дневником этим Поляков тоже мог распоряжения других выполнять. Нам могли подсунуть фальшивку. Или намерено удалили нужную информацию, чтобы мы пошли по ложному следу. И всё это не без помощи этого осведомителя. Люди, подобные Полякову, Паша, прекрасно умеют сидеть на двух стульях и служить двум хозяевам. Я таких людей знаешь сколько перевидал? И Поляков — именно таков, уж ты мне, Паша, поверь.
— А если он изменился?
— Да брось, Паш. Ну что за наивность, честное слово? Столько лет в Совете, не зелёный пацан, а всё туда же. Люди не меняются, — заявил Литвинов, как рубанул с плеча, словно хотел подвести жирную черту в этом споре.
— Не меняются? — Павел внимательно посмотрел на Бориса. — То есть, ты хочешь мне сказать, что как был человек в юности восторженным дураком, так до смерти таким дураком и остаться должен?
Павел специально повторил слова Бориса, сказанные им всего лишь несколько минут назад, про его отца, юного участника мятежа. Восторженный дурак. Литвинов намёк понял, чертыхнулся сквозь зубы, попытался отыграть назад.
— Ты отца своего сюда не приплетай. Отец твой целую жизнь прожил, непростую жизнь. Она и не таких меняла. А Поляков твой…
Борис вскочил, закружил опять по комнате, не глядя на Павла. Пару раз чуть не наткнулся на кушетку, чертыхнулся вполголоса, но бег свой по их тесному каземату не прекратил.
— Вообще-то, он не
— Не собираюсь я ему верить, — упёрся Литвинов. — Ты же тоже Мельникову не веришь. Потому что он тебе не нравится, и это все знают. А я между прочим до сих пор не в преисподней, куда ты, Пашенька, меня собственноручно отправил, только благодаря Олегу. Это, во-первых. А, во-вторых, вся эта история со смертью Ледовского. Да если б не Олег, кто бы вообще стал копать в сторону убийства? Без его свидетельств что бы у тебя было? История со стаканом, который видел только вездесущий Шорохов? Без Мельникова ты бы ему поверил? Что, Паша? Не поверил бы. Потому что он тебе тоже не нравится. Сам как девица на выданье в женихах ковыряешься — этот не хорош, тот не годится. А мне предлагаешь поверить стукачу и трусу.
Борис остановился прямо перед Павлом, и их взгляды скрестились. Совсем как в детской игре, когда двое смотрят друг на друга в упор, стараясь заставить соперника первым отвести глаза.
— Стоп, — произнёс Павел, не отрывая взгляда от друга. — Боря, мы с тобой не туда зашли. Давай остановимся. Отцепись ты хоть сейчас от этого Полякова. Забудь. Из голых фактов у нас есть только этот чёртов дневник. И всё. Другой информации нет, и взять её негде. Ты согласен?
Борис не ответил. Он смотрел на Павла ровно и упрямо. Привычная насмешка, которая, казалось, вечно жила в мягкой зелени Литвиновских глаз, исчезла, и Павел увидел жёсткость, упорство и неуступчивость, то, что так часто вылезало наружу, когда они ещё были детьми, и что с возрастом Борис научился умело скрывать. Но это длилось недолго. Борис моргнул, взмахнул ресницами, возвращая насмешку на прежнее место, отступил, но не сдался. И Павел это тоже увидел и не удивился — Литвинов не сдавался никогда.
— Может ты и прав, конечно, — на красивых губах Бориса заиграла знакомая полуулыбка-полуусмешка. — Да только так себе у нас информация. И средств нет, чтобы этот клубочек размотать. А был бы я сейчас наверху, я б это дело вмиг распутал, кого надо поприжал, выяснил бы. Хотя, что я… Нет у меня там ничего уже. Небось, развалил там у меня всё.
— Развалил, — согласился Павел. — Развалил, Боря. Потому что ты заигрался. Что, не так? Или мне и тебе тоже не верить? Если ты утверждаешь, что люди не меняются?
— Ну, приехали, — недовольно пробурчал Литвинов. — Ты мне теперь всё время будешь это припоминать? Так?
— Не буду, Боря. Потому что я тебе верю. И мальчишке этому нам тоже придётся поверить…
— Ну, ты сравнил…
Литвинов тихо выругался.
— В общем так, Боря. Пока мы тут окончательно не забрели в дебри и не завязли там по самые уши, я предлагаю вот что. Давай исходить из того, что вся эта история — правда. Что именно Рябинин забрал у Ледовского дневник и принёс к себе, где его и обнаружил Поляков. Иначе мы с места не сдвинемся в рассуждениях.
И Павел, не обращая внимания на недовольно пыхтящего Литвинова, придвинул стул к столу и сел. Сгрёб в угол уже ненужные схемы, расчистил себе место, положил прямо перед собой чистый лист. И дневник. И вдруг в памяти резко, словно кадр из старого фильма, встала сцена их последнего разговора с генералом.
— Боря, — Павел повернулся к Литвинову. — А ведь он там присутствовал, во время того разговора. Рябинин присутствовал. Он был у меня в кабинете. Как раз зашёл перед тем, как Ледовской заговорил про дневник. То есть Алексей Игнатьевич сначала упомянул того спятившего инженера, который нам чуть диверсию не учинил в производственных цехах. А потом вспомнил о дневнике. Рябинин всё слышал. Весь разговор от первого до последнего слова. А Ледовской уцепился за фамилию… чёрт…
— Чью фамилию? Инженера? Он-то тут при чём? — Борис повторил те же слова, что Павел сам задал в своё время генералу.
— Погоди.
Павел потёр виски руками, словно пытаясь запустить в голове какие-то скрытые механизмы, способные подстегнуть его забуксовавшую память. Фамилия вертелась, он чётко понимал, что знает её, и ещё чуть-чуть, и она выплывет из недр подсознания.
— Евгений… кажется, его звали Евгений, это я помню, — пробормотал Павел, смотря перед собой. Снова в глаза кинулся убористый почерк Игната Ледовского, сбивая его с толку, заставляя отвлекаться на мысли об отце. И вдруг, внезапно что-то щёлкнуло.
— Барташов, — тихо и уверенно произнёс Павел и покосился на дневник. Вот в чём дело, вот она, разгадка.
— Барташов? — Борис непонимающе уставился на друга, потом метнулся к столу и стал снова нетерпеливо перебирать копии листков. — Барташов, где-то я видел, кажется… Чёрт, не тут. Да где, мать его!
Но Павел уже понял. Эти строки, кажется, навсегда врезались в его память, как будто кто-то нацарапал их там по живому ржавым гвоздём.
Савельев потянулся, извлёк нужный листок и молча положил перед Борисом, ткнув пальцем в нужное место.
— Свидетель — Л. Барташов, — прочёл Борис и уставился на Павла в упор. — Л. Барташов. Кто такой этот Л. Барташов? И что он там делал, в квартире твоей бабки?
— Не знаю, Боря. Не имею ни малейшего представления. Я не очень в курсе своей родословной. Возможно, он был каким-то родственником. Или просто другом.
— Твою ж мать! — выругался Литвинов, и снова заметался по комнате. — Да что ж за тайны мадридского двора. Все эти семейные связи столетней давности, сам чёрт в них не разберёт. Да и вообще, ну даже если и родственник. Вдруг. Сейчас-то это какое имеет значение? Этот Барташов из дневника должен быть глубоким старцем, если вообще жив, конечно. А инженеру этому лет сколько?
— Около тридцати-сорока, точно не знаю. Может быть, он сын или внук того Барташова? Но причём тут Рябинин? Бред какой-то…
— Бред, не бред, но ничего другого у нас нет. Надо рыть информацию про этого Л. Барташова, будь он трижды проклят. Кто может об этом знать? Ну? Может, ещё какие родственники у тебя есть, кто интересовался семейной историей.
— Нет у меня никого. Кроме Серёжи Ставицкого. Он как раз сын брата моей матери. То есть, одного из этих детей, при которых мой отец убил…
— Стоп, Паш! Не об этом! Потом будешь страдать, если уж без этого никак. Сейчас подумай. Ставицкий может это знать? Ну, может, он генеалогию вашу изучал в свободное время?
— Да откуда я знаю? Мы с ним особо близки не были. Ни о чём таком Серёжа при мне не говорил. Ты считаешь, что мы должны на него выйти?
— Может, и должны, — Борис остановился и задумался. — Это как раз может решить нашу проблему, всё-таки Ставицкий — член Совета. Но нет, Паша. Эх, чёрт, раньше я бы в два счета. Один звонок — поднять архивы записей актов гражданского состояния, нарыть все по этому Л. Барташову. Да я и сам бы в тех записях покопался. Может, всё-таки рискнуть, позвонить кому-то из своих, не всех же ты там у меня разогнал.
— Нельзя, Боря. Слишком опасно. И сядь ты уже наконец, надоел по комнате бегать. У меня уже голова от тебя кружится.
Борис нехотя подчинился, а Павел, придвинув к себе листок, принялся задумчиво водить по нему карандашом. Боря прав — надо поднимать архивы, смотреть акты, искать этого Барташова, чтобы выяснить, каким макаром он связан с его семьей и с семьей Рябинина. И с этим инженером, будь он неладен, хотя он тут с какого боку — совершенно непонятно. Беда вся в том, что в архивы эти так просто не попадёшь, у них в Башне у каждого ведомства свои секреты. Оно, конечно, и правильно, но сейчас совсем некстати.
— Человек нам нужен из моего сектора, — угрюмо сказал Борис, отвлекая Павла от размышлений. — С допуском к архиву. Поэтому…
— Да погоди, Борь, — Павел уставился на друга. — А ведь есть у нас с тобой такой человек. Есть! Который, кстати, безо всяких подозрений может ходить по всему административному сектору, да и с архивными документами должен уметь работать. Этому, кажется, стажёров учат. И допуск у него должен быть… Положен же стажёрам допуск?
Павел намеренно выделил голосом слово «стажёр», хотя Борис уже и сам догадался, куда он клонит. Идея это явно пришлась ему не по душе — на лице Литвинова появилось знакомое упрямое выражение. Но Павла сейчас упёртость Бориса мало интересовала. Поупрямится и перетопчется.
— Некоторым положен, смотря, где стажируется, — медленно сказал Борис.
— Насколько я помню, Поляков стажируется у Кравца. Так как у него с допуском?
— Нормально у него с допуском должно быть, — Борис скривился. — То есть ты вот так прямо и хочешь…
— Хочу, Боря, — перебил Павел Бориса. — Хочу. И не просто хочу, а сделаю.
И словно в ответ на его слова в дверь постучали, и сразу следом за стуком в комнату заглянула Катюша.
— Извините, пожалуйста, — девушка виновато улыбнулась, и на круглых румяных щёчках заиграли весёлые ямочки. — Я зашла спросить, Павел Григорьевич, вы как? Вам ничего не надо?
— Нет, Катюша, спасибо. Всё хорошо, — Павел почувствовал, что невольно сам улыбается в ответ на улыбку этой милой девочки.
— Ну, тогда я пойду. У меня смена заканчивается. Чуть попозже Кирилл придёт, он вам перевязку сделает. Хорошо?
— Хорошо, конечно.
Павел повернулся к Борису и внимательно посмотрел на друга. Он не спрашивал его разрешения, всё, что надо, он уже озвучил — Павел просто просигналил Литвинову взглядом, что сделает то, о чём задумал. Борис деланно равнодушно пожал плечами.
— Погоди-ка, Катюша, — девушка уже собиралась упорхнуть, но звук его голоса остановил её. — Ты очень вовремя зашла. Скажи, Катюша, этот твой друг, Поляков… Он сейчас случайно не в больнице?
— Саша? — Катя вспыхнула, и её лицо озарилось таким неприкрытым детским счастьем, что Павел даже невольно позавидовал — такие искренние и сильные чувства могут быть только в ранней юности. Чем, интересно, этот Поляков заслужил такое? — Да, Саша там, в раздевалке, меня ждёт. Он вам нужен?
— Именно, Катюша. Можешь нам позвать своего Сашу? Не волнуйся, мы его надолго не задержим. Минут на десять-пятнадцать. Ты же не расстроишься, что мы у тебя кавалера забираем?
— Конечно нет, Павел Григорьевич. Сейчас я его позову.
Катюша с готовностью кинулась исполнять просьбу Павла.
— Ты упёртый дурак, Савельев, — Павел всё ещё смотрел на закрывшуюся за смешной медсестричкой дверь и не видел лица Бориса, но по голосу догадывался, что довольного выражения там явно не наблюдается. Более того, Борис злился и злости своей не скрывал. — Но если нас тут всех повяжут и придушат, как слепых котят…
— Боря, — Павел обернулся. — Другого выхода у нас нет. Только довериться этому мальчишке. Потому что люди меняются, Боря. Да ты и сам это знаешь, не хуже меня.
Проигрывать Борис не любил. Умел держать удар, сохранять достоинство при самых унизительных раскладах, но вот любить — это нет. Да и есть разве такие, кто любит?
Борис понимал, что он проиграл. Снова проиграл и снова Савельеву. В их извечном противостоянии, которое длилось столько, сколько существовала их дружба. Борис и сам уже не помнил, когда и с чего оно началось, но началось, завертелось, с возрастом всё больше и больше набирая обороты, пока не приобрело такой размах, что оказалось, что им двоим стало тесно в Башне. А ведь вроде выкрутились, сумели преодолеть, и вот опять…
В душе против воли поднялась обида и злость на Савельева, и Литвинов, поставив свой стул в дальний угол комнаты, молча уселся там, предоставив Павлу самому вести разговор с этим Поляковым. Так тигр, потрёпанный в схватке, отползает подальше, всё ещё рыча и огрызаясь, понимая, что нужно пересидеть, отлежаться, залечить раны. Борису тоже нужно было прийти в себя, и он, сидя в своём углу, угрюмо и исподлобья наблюдал за Савельевым, который, казалось, каких-то полчаса назад разваливался по частям, оглушённый новостью про своего отца, и вдруг собрался, взял себя в руки и теперь говорил и действовал так, что ни у кого не оставалось ни капли сомнений, за кем здесь останется последнее слово.
Сегодняшний свой проигрыш Борис ощущал особенно остро. И дело было, конечно, не в том, что Савельев продавил кандидатуру Полякова, вынудив его, Бориса, довериться этому слизняку. Мальчишка, разумеется, тут не при чём. Всё куда как сложнее и глубже. Намного глубже…
Борис поморщился — вспомнил, как Павел одной, брошенной вскользь фразой, поставил фактически знак равенства между ним и этим безвольным юнцом. И это сравнение просто ударило Борису под дых. Потому что сам он никогда не думал об этом, да ему бы и в голову такое не пришло. Где он, Литвинов, умный, хитрый и властный мужик, пусть и вынужденный сейчас скрываться, и где этот бледный пацан, сжавшийся, напуганный, строчивший когда-то доносы на своих друзей. Кому вообще могло прийти в голову их сравнить? Но ведь пришло же. Пашке и пришло. И так это ловко у него получилось, что сейчас Борис сидел в самом дальнем углу, скрывая за мрачным упрямством своё поражение. Сидел и чётко понимал — а ведь прав этот чёртов идеалист Савельев. Прав. Не так уж они и отличаются с этим Поляковым друг от друга, если подумать. А если очень хорошо подумать, то вообще ничем не отличаются. Потому что оба они совершили в своё время одно и то же страшное преступление — предательство.
Сам Борис свой поступок как предательство никогда не рассматривал. Это была борьба за власть. Да, он использовал не очень честный приём. Запрещённый приём. Но запреты — они для слабаков, а слабаком Литвинов никогда не был. И поступок тот в глубине души в общем-то считал оправданным. Они оба дрались за главное место в Совете. Борис даже считал себя в чём-то честнее, ведь в отличие от Савельева, он красивыми лозунгами и высокими идеями не прикрывался, прямо давал понять, что ему нужно, но проиграл. Не дожал. Или Павел оказался сильнее, что ж в игре и не такое бывает. И Борис смирился, принял удар, с достоинством принял.
И вот сейчас до него наконец дошло.
Нет, не Пашкин идеализм и не Пашкина вера — тут Борис Савельева так до конца и не понимал, — другое до него дошло. Как обухом по голове ударило, вспышкой озарило осознание собственного предательства, и, если б Борис мог, он бы сам от себя отшатнулся.
Ничем он был не лучше этого Полякова, сливающего информацию на свою девушку и своих друзей. Потому что, как и этот парень, он попрал самое ценное — доверие.
Павел доверял Борису. Да, бывало всякое, но с тех пор, когда в далёком детстве веснушчатый и вихрастый Пашка Савельев со своей долговязой подружкой с чёрными серьёзными глазами подошёл к нему, маленькому и никому не нужному Борьке Литвинову, и предложил самое дорогое — свою дружбу (это сейчас Боря понимал, что самое дорогое, тогда же всё случилось очень естественно и просто, как бывает только в детстве), с тех самых пор именно доверие лежало в основе всего. И вот это доверие Борис и растоптал тогда, когда в пылу борьбы принял решение ударить Савельева по самому больному. Сыграть на его любви к дочери. Подло и вероломно. Это и было предательством, и как ты его не оправдывай, какими красивыми словами не прикрывай — суть не поменяется. Глаже и благородней предательство от этого выглядеть не будет.
И то, что Поляков совершал свои мелкие поступки из страха и слабости, а он — из холодного расчёта и жажды власти, всё это не делало Бориса лучше. Напротив, слабость и страх оправдать можно, а когда вот так, намеренно, всё взвесив и просчитав, поставить на одну чашу весов свои амбиции, а на другую боль друга, тут и оправданий никаких нет и быть не может.
«Борька, вот скажи, чего тебе, гаду, не хватало?» — всплыл в памяти голос Пашки. И он опять увидел перед собой напряжённое и усталое лицо друга, представил свою камеру, узкую и полутёмную — три шага в ширину, семь в длину, серые шершавые стены, почувствовал стойкий запах биотуалета, вонь, к которой невозможно было привыкнуть.
Теперь Борис и сам не понимал, чего ему не хватало. Прав был Пашка. Он попросту заигрался. И предал… А потому ничем он не лучше этого мальчишки, а, скорее, и похуже будет, и нет у него никакого права его презирать — сам недалеко ушёл.
Такие мысли были совершенно новыми для Бориса. Все эти самокопания, рефлексии, муки совести — это не к нему. Савельев, да — тот вечно всё взваливал на себя, гнулся, хрипел, но тащил на своей спине неподъёмную ношу чужих грехов. А он, Борис — нет. За свои ошибки отвечал, за чужие — извините, не надо, своего добра навалом. Виноват — казните. А каяться да оправдываться — это лишнее. Неконструктивно. Но, оказывается, не всё можно и нужно оценивать с точки зрения полезности и выгоды. Есть что-то ещё. То самое, что всегда так раздражало и одновременно восхищало в Пашке, его лучшем друге. То, что позволяло тому в конечном итоге обыгрывать Бориса. Рушить его точные кристально выверенные логические построения. И Борису показалось, что ещё чуть-чуть, и он окончательно поймёт, что именно. Сформулирует для себя. Ещё чуть-чуть…
— Понимаешь, Саша, без тебя нам не обойтись, — Павел говорил ровно и спокойно. Не пугал, не требовал, не приказывал. Объяснял. — У тебя есть допуск к архивам, есть возможность там покопаться и найти нужную информацию. Без этого мы не поймём, кто стоит за всем этим. Ты понимаешь?
Поляков кивнул.
Когда мальчишка только вошёл в комнату, то выглядел напуганным, сжавшимся в комок. Остановился у двери, недоверчиво и затравленно глядя на них с Павлом. Но по мере того, как Павел объяснял суть дела, Сашка немного расправлял плечи, выпрямлялся и теперь вовсе не выглядел зверьком, угодившим в ловушку. Стоял и внимательно слушал.
Борис припомнил их очную ставку. Тогда он даже не смотрел на него — слишком много чести. Отметил про себя, что пацан усиленно выгораживает Кравца, привычно просчитал, зачем он это делает, понял расклад. Но по большому счёту всё это уже мало его интересовало — Кравец, Поляков, кто на кого будет работать и стучать. Борис понимал, что всё кончено, и жить ему остаётся — дни, максимум недели. Слишком мало, чтобы думать о каких-то там поляковых. Потому и не сразу узнал его, когда они носились по лестнице в ту страшную ночь и спасали Савельева. А сейчас Литвинов внимательно пригляделся и понял — что-то в нём изменилось, в этом мальчике. Нет, он всё так же трусоват, это видно. Но что-то неуловимое проступало в его глазах, позе…
— Боря, — Павел обернулся к нему. Он закончил предварительную подготовку и теперь перекидывал мяч Борису, подробный инструктаж должен был дать именно он, кому как не ему, не так давно возглавлявшему административный сектор, знать, как лучше добраться до интересующей их информации.
Борис поднялся со своего места, подошёл к сидящему Павлу, встал у него за спиной.
— Значит так, Саша, слушай меня внимательно. Если сделаешь, как я скажу — всё пройдёт без сучка и задоринки…
Саша посмотрел на Бориса с некоторой опаской, прикусил нижнюю губу. И поймав его взгляд, Борис понял, что возможно, со временем, он сможет перестать презирать его.
— Как думаешь, справится? — Павел подождал, пока за Поляковым закроется дверь, и повернулся к Борису.
— Справится, если не дурак. А дураком он не выглядит, — буркнул Борис и всё-таки не удержался, из какого-то упрямства добавил. — Хоть и слизняк.
— Не начинай, — поморщился Савельев.
— Да чего теперь-то. Всё уже, ставки сделаны. Назад пути нет.
Борис ворчал по инерции. Он прекрасно знал — чтобы выигрывать, надо уметь рисковать. И сейчас они рискнули.
— Хорошо, что ты это понимаешь, — Савельев встал, подошёл к столу, взял копии дневника, задумчиво повертел в руках, отложил. — Теперь у меня осталась одна головная боль. По крайней мере, пока мы не узнаем что-то про этого Барташова.
Борису не надо было объяснять, что за головную боль имел в виду Павел. Про эту чёртову АЭС они говорили постоянно, ему иногда казалось, что он уже настолько вник в тему, что может сам при желании запустить реактор.
— Не пори горячку, Паша. Мы ещё не знаем, урезали финансирование всем секторам или только по Мельникову вдарили. Вот Анна придёт, тогда и будем головы ломать. Я думаю, она сможет узнать через Олега. И потом, тот, кто устроил тебе весёлую ночку на Северной станции, наверняка знал про АЭС, раз уж там Полынин был замешан. А стало быть, не самоубийца же он, чтобы лишать Руфимова денег, ведь если что пойдёт не так — тут уж не до борьбы за место главы Совета — все подохнем, как котята в ведре.
— А если не знал? Если Полынин ничего ему не сказал?
— Я думаю, знал, — уверенности у Бориса не было, но и паниковать раньше времени он не хотел. — А если нет… Ну давай, Паш, представим на минутку, что наш таинственный враг про АЭС ни сном, ни духом. И финансирование урезал всем, в том числе и Руфимову. Что в такой ситуации будет делать Марат?
— А у него много вариантов? Марату придётся всё выложить на Совете. Тут уже не до игр и не до протоколов. Тут речь идёт о существовании всей Башни. Марат это понимает не хуже меня.
— Тогда чего конкретно ты боишься? Что Марат не сумеет объяснить?
— Боря, помнишь тот день, когда у нас в первый раз зашёл разговор про АЭС?
Борис кивнул.
— И я тебе объяснял про порядок действия протокола. Мне, конечно, тогда было хреново, но…
Речь Павла была прервана стуком в дверь. Борис хмыкнул. Стук был нарочито громким, демонстративным. После того забавного случая, когда их незадачливый медбрат Кирилл Шорохов вломился к Павлу с Анной в самый неподходящий момент (Борис бы дорого дал, чтобы воочию посмотреть на эту сцену), парень стучался именно так — громко, отчётливо, медленно.
— Входи, — Павел недовольно прервал свои объяснения.
Вошедший Шорохов тоже выглядел недовольным.
— Я перевязку пришёл сделать. Здрасьте, — он зашёл в комнату и нерешительно остановился, глядя на них исподлобья.
— Ну, делай, раз пришёл, — Павел встал и начал снимать рубашку. — Давай отложим, потом поговорим, — бросил он Борису.
— Э, нет, так не пойдёт, — хмыкнул Литвинов. — Не понимаю, почему мы должны откладывать. Кирилл и так знает больше, чем положено. И к тому же, людям надо доверять, так, кажется?
Павел кисло обвел их взглядом.
— Ну, как хочешь. Мне, в общем-то, всё равно, — он сел, подставляя Кириллу свою повязку. Тот приблизился, разложил на столе бинты и лекарства, которые принёс с собой, и принялся за дело, усиленно делая вид, что ему на них обоих плевать.
— Ну раз так, то продолжай. Кирилл всё равно ничего в этом не смыслит, да ведь, Кирилл? — Борис не смог удержаться от улыбки — забавный всё-таки парень, этот Шорохов, ну как отказать себе в удовольствии подёргать его.
— Больно надо, — хмуро ответил Кир, продолжая споро снимать старую повязку. — Слушать тут вас…
— В общем, я тебе говорил, что запуск АЭС приходится на этап Т0. Это условная отметка уровня воды, при котором волновая станция по-прежнему продолжает функционировать в том же режиме, что и раньше. Критической же является отметка Т1.
— Я помню, это после которой вы с Руфимовым будете сбрасывать нагрузку.
— Постепенно. Да. А вот теперь следи за руками, Боря. Запустить АЭС — это тебе не рубильник передёрнуть. Там на самом деле множество важных этапов: испытание и опробование оборудования, проверка системы герметичного ограждения, гидравлические испытания, горячая обкатка реакторной установки, это я тебе даже не всё перечислил, что нужно сделать до физического запуска и сделать это необходимо, как минимум, вот в этот временной промежуток между отметками Т0 и Т1. Наши предки, когда всё рассчитывали, заложили запас, но они не могли знать точно, насколько быстро будет опускаться уровень воды.
— А он опускается быстро?
— Быстрее, чем нам бы хотелось… Да, аккуратнее, чёрт тебя…
— Извините, — буркнул Кир.
— А вот тут, Боря, я тебе скажу, почему я тогда на уговоры Ледовского поддался и против тебя встал. Алексей Игнатьевич был чертовски умным мужиком, пожалуй, умнее всех нас в Башне. Мы с тобой, Боря, против него дети. Генерал мыслил на несколько шагов вперёд и понимал, что в критической ситуации власть должна быть сосредоточена в одних руках. Только так можно обеспечить эффективное и быстрое принятие решений.
— Я тебе тоже самое говорил, — не удержался Борис.
— Говорил, — согласился Павел. — Но ты, Боря — управленец, хороший, даже лучший из всех, но в этом деле я бы на тебя не поставил. Мы почти сто лет живём в условиях перманентной катастрофы. Даже если кому-то кажется, что это не так. Башня ветшает, оборудование приходит в негодность, наши запасы подходят к концу, и когда в такой ситуации люди вместо того, чтобы объединяться, начинают друг друга подсиживать и интриги строить, то… — Павел непроизвольно взмахнул рукой, и Кирилл дёрнулся, выронив из рук ножницы, которыми отрезал бинт. Ножницы с шумом упали на голый бетонный пол, отзываясь звонким эхом. Павел негромко выругался. — Да что ж ты, мать твою, косорукий какой.
Шорохов покраснел, быстро нагнулся, подбирая ножницы.
— Твой посыл понятен, — Борис скривился. — Можешь не продолжать.
— Да ну отчего ж, я продолжу. Если б на моём месте сидел ты, и я б пришёл к тебе вот с этой информацией, стал бы ты меня слушать, что всё нужно сделать быстро, не вынося на обсуждение Совета?
— Не знаю, — честно признался Борис. — Ситуация нестандартная. А я не инженер.
— Вынес бы на обсуждение, — уверенно подытожил Павел. — А дальше я тебе скажу, что бы было. Возможно, я, Руфимов и Величко переорали бы всех остальных, напирая на сжатые сроки и на жизненную необходимость. А может и нет. Но в любом случае время бы затянули. А если физический пуск АЭС мы не проведём до той самой критической отметки, или хотя бы не начнём его, то АЭС мы не запустим. Вот в чём самая главная проблема. У нас мало времени. А Совет наш… ты сам знаешь, там простейшие-то решения и то со скрипом принимаются. Если бы четырнадцать лет назад, нет, даже раньше, Совет не скрипел, как старая колода, возможно, и мне бы не потребовалось принимать тот чёртов Закон, за который меня до сих пор все полощут.
В голосе Павла отчетливо зазвучала боль — по Лизе, по сыну. Борис это знал и потому, хоть Савельев и сказал только что достаточно обидные для него вещи, да что там — прошёлся резко и жёстко, размазал, как тогда в той одиночной камере башкой в стену впечатал, — Борис не обиделся. Понял. И промолчал.
— Ну как вы тут? — дверь открылась, и на пороге показалась Анна. Очень вовремя, прерывая их тяжелый разговор.
— Заждались тебя уже, Ань, — Борис нацепил на лицо насмешливую улыбку. — Вон некоторые места себе не находили.
Он не договорил, да и стоило ли? Его все равно никто не слышал — Анна и Павел смотрели друг на друга и вели свой, непонятный Борису диалог. Неспешный, безмолвный, одними глазами и улыбками, которые синхронно вспыхнули на лицах обоих.
Анна первой отвела взгляд, заметила Кирилла.
— Ты скоро? — строго осведомилась она, пытаясь придать голосу начальственные нотки, вот только глаза выдавали её с головой.
Борис снова в который раз подумал, какие же они были дураки оба и как счастливы теперь — так счастливы, что это просто даже уже неприлично. Вроде и пары слов друг другу не сказали, а всё равно чувствуешь себя лишним, словно подглядываешь. Надо выяснить про чёртово финансирование и оставить их уже вдвоём, и Кирилла поторопить, что ли. А то как бы не захлебнуться тут от зависти.
— Пять минут, Анна Константиновна, уже заканчиваю, — отрапортовал Шорохов.
— Потом зайди к Иосифу Давыдовичу, он сегодня неважно себя чувствует. Понял?
Кир кивнул.
— Ань, не томи, — влез Борис. — Ты говорила с Олегом?
— С Олегом? — Анна нехотя оторвалась от Павла и повернулась к Борису. — С Олегом? Ах да, говорила, конечно. Ещё днём.
— И чего ты молчала?
— Ну, столько всего, я не думала, что это для вас так срочно…
В голосе Анны послышались знакомые упрямые нотки. Это был, наверно, единственный момент, где они не сходились во мнениях. Анна упорно не желала вникать в их с Павлом разговоры. Говорила, что не хочет влезать в их игры, политические интриги, заговоры. Она была с ними, поддерживала, лечила, помогала, «подносила патроны», как она недавно выразилась, но не более.
— Ань, что сказал Мельников? — спросил Павел.
— Он сказал, что финансирование урезали всем. Кому-то больше, кому-то меньше. Больше всего прошлись по нашему сектору, по здравоохранению, но производственному и энергетическому тоже мало не показалось. Да и остальным тоже. Олег говорит, что все в панике, как раз сегодня вечером у них заседание очередное.
— Точно по энергетическому, Ань? Ты ничего не путаешь? — почти простонал Павел.
— Нет, не путаю. А что? Паш, ты чего побледнел? Кирилл, ну как ты повязку кладёшь, сколько тебя учить можно!
— Нормально я кладу, — обиженно отозвался Кир. — Всё, как надо.
— Ань, оставь его, я не поэтому, — Павел нашёл глазами Бориса. — Борь, или он чокнутый маньяк-самоубийца, или Полынин ему ничего не сказал, и он не знает про АЭС.
— Про какую АЭС? — удивилась Анна. — Вы вообще, о чём? Кто «он», и что за АЭС?
— Кто «он», мы не знаем. Пока не знаем. Тот, кто чуть меня не прикончил, и кто устроил весь этот беспредел с финансированием.
— А АЭС? — Анна склонила голову набок, не сводя глаз с Павла. — Это то, о чём я думаю? Атомная электростанция? Откуда тут атомная электростанция?
— Ань, я хотел тебе сказать, но ты же сама не хотела ничего знать, — Павел вымученно улыбнулся и отмахнулся от Кира, который пыхтел над его повязкой. — У нас в Башне есть АЭС. Она законсервирована пока. Это секретная информация. Сейчас падает уровень воды, обычная станция через несколько месяцев будет отключена. Марат Руфимов в настоящее время с бригадой техников и инженеров проводят подготовку к пуску. Но если у Марата забрали людей и оборудование… Чёрт! Чёрт!
Павел выругался, запустил пальцы в свою шевелюру, взъерошил волосы и повторил:
— Если Марату урезали финансирование, мы все в огромной…
— Подожди, Паша, мне кажется, или я чего-то не понимаю. Ты вот прямо сейчас мне хочешь сказать, что в Башне имеется атомная электростанция? Всегда была? И которую вы запускаете только сейчас? Я всё верно говорю?
Борис уловил в голосе Анны сталь. Он тревожно посмотрел на неё — она вся подобралась, улыбка и свет, озарявший её лицо, куда-то ушли, она помрачнела, губы сжались с тонкую ниточку.
— Ань, ты не понимаешь. Имеется секретный протокол. АЭС можно запустить только в случае…
— Нет, Паша, я как раз всё понимаю, — отчеканила Анна. — Чего тут не понять? Всё это время, пока мы выбивались из сил, экономили на всём, отправляли людей сотнями на смерть по твоему распрекрасному Закону, всё это чёртово время, оказывается, у нас был ещё один источник энергии, о котором ты, Паша, знал. И тем не менее…
Она резко замолчала, осеклась на полуслове, расправила плечи. И тут же, резко крутанувшись на каблуках, быстро направилась к двери.
— Аня, выслушай меня, пожалуйста, Ань…
Павел вскочил, чуть не сбив Кира, который едва успел отскочить в сторону. Бросился за Анной и так и замер у закрывшейся перед его носом дверью. Потом медленно обернулся и, увидев Кирилла, который таращился на всё происходящее с явным недоумением, тут же набросился на парня:
— А ты тут чего колупаешься? Закончил?
— Да.
— Ну и проваливай отсюда, пока я…
Кир не стал ждать, пока Павел разъяснит ему, что он сделает, если что, и поспешил убраться, наспех похватав использованные бинты и флаконы с лекарствами.
— Ну парень-то тут причем, Паш, чего ты на него кидаешься? — проговорил Борис, с сочувствием глядя на друга.
— А чего он вечно под ногами? — рявкнул Павел, потом как-то весь сдулся, безнадёжно махнул рукой. — А-а-а-а… чёрт. Борь, ну ты-то понимаешь? Вот и что теперь? Как дальше?
Он беспомощно взглянул на друга. И опустился на стул, глядя перед собой отчаянным тоскливым взглядом.
— Паш, да погоди ты, — попытался его утешить Борис, хотя, какие тут могли быть утешения. — Дай ей время. Она поймёт…
— Нет, Боря. Она этого никогда не поймёт. Я ещё удивлён был, что она тот Закон мне простила. И Лизу… чёрт! Почему так? А?
Борис не знал, почему так. И Пашкин вопрос так и остался без ответа.
— Так значит тебя интересуют записи, относящиеся к периоду восстания? Напомни-ка ещё раз название твоей курсовой работы, — заведующая архивом, сухонькая, очень пожилая, но весьма бодрая женщина с тугим пучком жиденьких седых волос, снисходительно смотрела на Сашку.
— «Автоматизация системы учёта записей актов гражданского состояния в условиях смены общественного строя», — без запинки выпалил Сашка заученное предложение.
— Интересная тема, — одобрила заведующая. — К нам, что ли, в архив собираешься, после учёбы?
— Я пока ещё не знаю, — уклончиво ответил Сашка, но поймав лёгкое разочарование в её взгляде поспешил добавить. — Но я бы, конечно, хотел…
Старушка недоверчиво наклонила голову. Работа в архиве популярностью среди студентов и стажёров не пользовалась. Считалась скучной, неперспективной.
— Ладно, стажёр Поляков, пойдём, покажу тебе…
Заведующая встала из-за стола и засеменила вглубь огромного помещения, заставленного высокими, уходящими в потолок пластмассовыми стеллажами, которые были плотно забиты разноцветными папками. Сашка последовал за ней, с ужасом разглядывая масштабы предстоящей работы. В архиве он был пару раз и оба раза по заданию Кравца — забрать уже готовые документы, но их выдавали не здесь, а в небольшой комнате, где за низкими конторками сидели серьёзные и некрасивые женщины, по возрасту плюс-минус ровесницы заведующей архивом. Несмотря на имеющийся у Сашки допуск, скорее всего дальше этой комнатушки его бы не пустили — скучным голосом велели бы оставить заявку и приходить месяца через два. То есть ничего бы толком у Сашки не выгорело, но тут помог Литвинов.
Именно Борис Андреевич посоветовал прикрыть свои изыскания курсовой работой. Сашка поразился, насколько бывший глава административного сектора был в курсе каждой мелочи, даже заведующую архивом помнил по имени-отчеству (хотя такое странное имя фиг забудешь — Калерия Валерьевна, надо же такое придумать), вскользь дал краткую характеристику — увлечена своим делом, предана ему безраздельно, указал, как себя с ней вести — скромно, с уважением, напирая на интерес к архиву и всему, что с ним связано. До вчерашнего разговора Сашка думал, что Литвинов просто политикан, интересующийся только раскладами в Совете и подковерными интригами. А оказалось, что и профессионалом Борис Андреевич был отменным, знал каждую деталь, каждую шестеренку в сложном механизме, называемом административным сектором Башни, а это было совсем не просто. Множество департаментов, отделов, подразделений — Сашка вертелся тут уже пару месяцев, но по-прежнему путался даже в самом основном.
— Тебя конкретно что интересует? Если свидетельства о рождении, то метрики у нас здесь, — Калерия Валерьевна взмахнула сухонькой сморщенной ручкой в сторону длинных шкафов, уходящих куда-то вдаль. — Тут по годам рождения, начиная с момента заселения Башни, а внутри уже по алфавиту рассортировано. А с этой стороны — информация о вступлении в брак и разводах. Ну и о смерти, это уже дальше.
Сашка с тоской оглядел бесконечные ряды, невольно поёжился.
— Да, с автоматизацией у нас не очень, — заведующая заметила Сашкин взгляд. — Раньше можно было всё в два клика найти. Всё было оцифровано, упорядочено. Когда я только пришла работать в архив, тоже стажёром, как и вы, я ещё застала систему учёта и баз данных, но уже тогда начали всё потихоньку сворачивать, а потом и вовсе изъяли и компьютеры, и оргтехнику. Теперь дела по старинке ведём, как в древние времена. Что неправильно и абсолютно недопустимо. Архив — это память Башни, её история. Во всём должен быть порядок, особенно здесь. Так что с автоматизацией у нас плохо дело обстоит, сколько лет я бьюсь, доказываю, как это важно, но наверху те ещё умники сидят, им это всё безразлично. Так что теперь про эту самую автоматизацию только в курсовых работах стажёров и можно услышать.
Она с интересом посмотрела на Полякова, и Сашка понял, что с первой задачей, поставленной ему Литвиновым, он справился. Завоевал симпатию Калерии Валерьевны.
— Помощь нужна? Ты что-то конкретное ищешь? — поинтересовалась она.
— А? Нет, спасибо большое. Я пока не очень представляю, я только начал свою работу, — Сашка немного виновато и чуть заискивающе улыбнулся. — Я бы для начала просто огляделся, если позволите.
— Ну, что ж, оглядись. Только поаккуратнее тут с документами, стажёр Поляков. Не напутай ничего. Тут всё точно должно быть. Если берёшь что, потом на то же место и клади, небрежности архивное дело не терпит.
Заведующая уже было собралась уходить, но Сашка неловко кашлянул, останавливая её.
— Калерия Валерьевна, а можно ещё спросить? Тут же все метрики, начиная с 2100 года, так? А если человек родился ещё до Башни, тогда как?
Старушка довольно хмыкнула — ей был приятен Сашкин интерес, видимо, нечасто тут кто-то интересовался её работой.
— Те, кто был рожден ещё на суше, те у нас в особой базе. Тут нам, по счастью, кое-что позволили оставить. Пойдём, покажу. Тебе будет интересно.
И она снова углубилась в дебри нескончаемых стеллажей, увлекая Сашку за собой.
Наконец, она остановилась в самом углу, где стояли какие-то запечатанные коробки. И не без гордости указала на небольшой столик, на котором стоял пыльный монитор.
— Вот, стажёр Поляков, можешь полюбопытствовать. Вот так раньше у нас всё было. Чётко, быстро. А теперь, эх… — Калерия Валерьевна вздохнула, нажала на маленькую кнопку и экран нехотя зажегся, открывая перед Сашкой список файлов. Ещё более бесконечный, чем стеллажи, мимо которых они шли.
— Тут всё просто, — продолжала свои объяснения заведующая. Было видно, что она оседлала своего любимого конька и теперь готова говорить о своей работе часами. — Загружаешь эту базу, вводишь интересующую тебя фамилию, и всё. Ещё можно искать по полу, году рождения, можно установить расширенный поиск, для этого достаточно отметить в этом поле нужные параметры…
— Калерия Валерьевна! Калерия Валерьевна! — к ним бежала какая-то женщина в мешковатом сером платье, одна из тех, кто в соседней комнате принимала заявки. — Нам там запрос пришёл, из юридического сектора. Срочный. А Марина и я, мы не совсем понимаем. Они так путано всегда формулируют, никак не разобрать. Вы нам очень нужны!
— Ничего без меня сделать не можете, — ворчливо отозвалась заведующая, но было видно, что осознание своей незаменимости её, скорее, радует, чем раздражает. — Учу вас, учу. Всё без толку. Пойдёмте, Людмила Николаевна, посмотрим, что там у юристов за срочность.
Она поднялась, поправила свою прическу, приглаживая жиденькие волосики.
— Ну что, стажёр Поляков, сам справишься?
Сашка с готовностью кивнул. Проводил сотрудниц архива взглядом и повернулся к монитору. Ввёл фамилию «Барташов» и замер, глядя как мерцает индикатор, показывающий, что система ищет нужную ему информацию.
Собственно говоря, кроме этой фамилии и первой буквы имени «Л», никаких зацепок у Сашки не было. Даже года рождения, хоть приблизительно. Оставалось только надеяться на то, что этому Л. Бараташову на момент мятежа в 2120 году было больше двадцати лет — тогда он получит все нужные сведения прямо сейчас. И не придётся лазить по пыльным картотекам, выискивая данные вручную.
Увы, Сашке не повезло. На запрос было выдано всего две кандидатуры (ещё хорошо, что фамилия была редкой, если бы ему приказали искать какого-нибудь Смирнова или Петрова, он бы тут и закопался). Среди людей, заселившихся в Башню, Барташовых оказалось всего двое. Александр Игоревич — 2069 года рождения, и Барташов Михаил Семенович — 2081. Ни одному из них инициалы «Л» не подходили. На всякий случай Сашка поискал и женщин — их оказалось три. Ирина Ивановна (2085), Надежда Сергеевна (2073) и Лилия Александровна (2092) — видимо, дочь Александра Игоревича.
«И что теперь делать? — размышлял Сашка, вглядываясь в мерцающие строчки на мониторе. — Может, отец генерала ошибся, и речь шла не о Л. Барташове, а о Л. Барташовой. Всего-то буковку не дописал. Бывает же такое».
На всякий случай, сделал карандашом пометку в тетради, которую принёс с собой — переписал всех Барташовых. И даже мелькнула предательская мысль — а не остановиться ли на этом. Вернуться к Литвинову и Савельеву, сообщить, что нашёл, и пусть уж сами думают. Ковыряться в картотеках Сашке совсем не хотелось. Но мысль мелькнула и тут же пропала.
«Понимаешь, Саша, без тебя нам не обойтись», — в памяти всплыло лицо Савельева, серьёзное и слегка задумчивое. Он объяснял Сашке, что от него требуется, и при этом смотрел так, словно спрашивал: тот ли ты человек, Александр Поляков, который нам нужен, не подведёшь ли?
Вчера, когда Катя сообщила ему, что Павел Григорьевич хочет с ним поговорить, Сашка опешил и снова испугался — страх засунул свои холодные руки ему за шиворот, гнусаво засмеялся на ухо, и Сашке стоило большого труда взять себя в руки, чтобы Катюша ничего не заметила. Литвинов и Савельев не вспоминали о нём с того последнего разговора, где ему предельно ясно дали понять, кем его считают, и поэтому Сашка не ждал ничего хорошего, и вдруг — «нам без тебя никак не обойтись, Саша».
Нет — Сашка упрямо сжал зубы и с силой сдавил пальцами виски. Не может он подвести ни Савельева, ни Литвинова. Не должен. И Сашка снова уставился в монитор.
Что-то тут было ещё. Он внимательно пробежался глазами по строчкам и уцепился за маленький красный значок, стоявший напротив Барташова Александра Игоревича. Ткнул на него и аж присвистнул от удивления — в открывшемся окошке значилось: с 2113 года — министр образования, годы жизни 2069–2120, жена — Барташова Надежда Сергеевна (2073–2120), в девичестве Строганова, дети — Лилия Александровна (2092–2120) и Леонид Александрович (2105–2164).
Видимо, некоторые записи продолжали вносить и после мятежа, и даже после изъятия техники из архива, о чём упоминала Карелия Валерьевна, когда снова вернулись к делопроизводству по старинке и перестали оцифровывать информацию. И красный значок этот (как же он забыл, ведь говорили им на лекциях по архивному делу) свидетельствовал о том, что человек важен в историческом смысле, занимал важную должность или ещё какой след оставил, а стало быть, всё, что касалось его и его семьи, подлежало особому контролю.
Сашка стал методично проверять все остальные фамилии. Увы, больше ничего не было. Судьбы детей Барташова оставались неизвестными — сюда, по крайней мере, в базу, их никто внести не удосужился. Спасибо хоть годы смерти поставили. В общем-то, уже немало.
Министр образования Барташов, вместе с семьёй, понятное дело, погиб во время мятежа. Уцелел только младший сын Леонид, которому на тот момент было пятнадцать. Судя по всему, именно он и был тем таинственным свидетелем ликвидации К. и Л. Андреевых. А значит, с заданием Сашка справился.
Но привычка доводить всё до конца, присущие ему ответственность и старание, с которыми он всегда подходил к учёбе, и за что его ценили учителя, не позволяли Сашке сейчас встать и уйти. Конечно, формально Савельев просил его выяснить, кто такой этот Л. Барташов, ну, он и выяснил — Леонид Александрович, сын министра образования, погибшего во время восстания. Но надо же проследить его судьбу. А значит, придётся всё-таки копаться в картотеках, ничего не поделаешь.
Строчки из дневника, которые ещё раз процитировал ему Савельев, и которые Поляков, никогда не жалующийся на память, запомнил практически наизусть, встали перед глазами. Он повторил их шёпотом, пытаясь понять, в какую сторону надо двигаться дальше. И понял — раз в этой базе особо отслеживали значимые фигуры, значит что-то ценное может быть и об остальных людях, упоминаемым там. Андреевы — К. и Л. — эти точно удостоились красной отметки.
Саша набрал нужную фамилию, на этот раз он быстро вычислил нужные ему строки — Андреев Кирилл Алексеевич (2088–2120) и Андреева Лилия Александровна, в девичестве Барташова (2092–2120). Он даже испытал лёгкое разочарование — как всё просто-то. Вот они — Кирилл и Лилия, те, которых ликвидировали в 2120. И сразу понятно, что там делал Леонид — он был братом Лилии Андреевой. И выжил. Наверное, из-за возраста, просто пожалели подростка.
А архивные изыскания — это даже интересно, подумал Сашка, чувствуя лёгкий азарт.
Сухие строчки из дневника и мерцающие буковки на экране, складывающиеся в имена и фамилии, постепенно в его сознании превращались в настоящие драматические истории. Какими, интересно, они были, эти Андреевы, Барташовы? Как выглядели, о чём думали? Что произошло в тот страшный день, описанный отцом генерала Ледовского?
Сашка ещё раз пробежал глазами скудную информацию. «
У всех Андреевых стояла одна и та же дата смерти (что было неудивительно), у всех, кроме сына Кирилла и Лилии — Анатолия. Здесь вместо сухих цифр — прочерк. Почему? Забыли, что ли, занести? Он ведь тоже должен был умереть…
Судя по воспоминаниям Игната Ледовского в те дни не щадили никого, ни мужчин, ни женщин, ни детей. Сашка вспомнил, как Вера Ледовская негромко, чуть охрипшим от волнения голосом зачитывала страницы из дневника своего прадеда. Тот излагал факты сухо и старательно, перечислял своих жертв поименно. Это что же надо иметь за характер, вдруг подумал Сашка, чтобы каждый или почти каждый вечер, придя с очередного задания, записывать в тетрадку фамилии тех, кого убил. Он живо представил себе сухого, подтянутого человека в военной форме, который, сидя за столом и чуть отвернув от себя настойчиво светящую в лицо лампу, заносит в дневник фамилии, инициалы людей, которые были живы ещё каких-то пару часов назад, ведёт свой архив, обстоятельно и преданно, прямо как Карелия Валерьевна.
Сашка снова уткнулся глазами в строчку: «
Ладно, об этом потом. Сашка встряхнул головой и сосредоточился. Итак, что он имеет? Он выяснил, кто такой этот Л. Барташов, и почему он там оказался, во время ликвидации. Осталось проследить его дальнейшую судьбу. А поскольку против его фамилии никаких красных отметок не стояло, значит придётся идти к этим стеллажам и шерстить уже там. Тем более, что он родился в 2105, уже в Башне, а, значит, там есть дубликат его метрики и, возможно, какие-то пометки о вступлении в брак. Если он женился, конечно. Ну и дети. Надо найти детей, возможно тот инженер, Евгений Барташов, о котором говорил Савельев — это сын Леонида.
Сашка выключил монитор, встал и побрёл в сторону тех стеллажей, где хранились дубликаты свидетельств о рождении. Задрал голову, оглядывая высоченные полки, автоматически поискал глазами что-то типа лесенки или стремянки, если придётся вдруг лезть на самый верх. Лесенка нашлась у соседнего стеллажа. Что ж, начнём, пожалуй…
Благодаря Калерии Валерьевне, у которой царил идеальный порядок, и каждая полка была помечена набором букв и цифр, а наверху указан год рождения, метрику Леонида Сашка нашёл в два счёта. Ничего нового она ему не дала — там всё было лаконично — год рождения, родители, всё это Сашка уже и так знал. В нижнем углу стояли какие-то отметки. Цифры, буквы, непонятно, шифр какой-то. Сашка наморщил лоб, призывая свою память, и она не подвела — выдала нужный ответ, не зря он ходил на нудные лекции по архивному делу.
Зелёный набор знаков — это отметка о браке, кажется, номера стеллажей и полок, а последние цифры — год регистрации. Чёрный — это уже отметка о смерти, тут тоже последние цифры указывают на год.
Несколько минут поиска стеллажа с отметками о вступлении в брак, и Сашка вытащил карточку.
Ну вот и всё, никаких сыновей Евгениев у Леонида не было. Дочь. Наталья Леонидовна. Что-то было знакомое в этом сочетании имен. Наталья Леонидовна…
Азарт уже завладел Сашкой. Он метнулся обратно, к свидетельствам о рождении, быстро нашел 2142 год. Барташова Наталья Леонидовна. Уже привычно скользнул взглядом по зелёной отметке, расшифровал год вступления в брак — 2168, чуть ли не бегом вернулся туда, где содержались сведения о регистрации браков, споро, словно занимался этим всю жизнь отыскал нужную полку, пробежал пальцами по карточкам. Вот она! Барташова Наталья Леонидовна… Вытащил, прочитал то, что там было написано, и онемел от удивления. Не зря ему показалось знакомым имя-отчество этой Барташовой, дочери Леонида. Знал её Сашка, хорошо знал, а в последнее время даже видел постоянно. Надо же!
Наталья Леонидовна Барташова вышла замуж в 2168 году, за Юрия Рябинина, и в браке родила дочь — Ольгу Юрьевну Рябинину, 2170 г.р. Оленьку. Оленьку Рябинину, его одноклассницу, с которой он до недавнего времени…
Сашка всё ещё стоял, держа в руках карточку и переваривая информацию, как вдруг вдалеке послышался голос, от которого он вздрогнул и сжался ещё до того, как до сознания дошло, кому этот голос принадлежит. Потому что голос этот Сашка чувствовал не на уровне сознания — глубже. Где-то в потаённых недрах его души, где жил, всё ещё жил липкий тошнотворный страх, с мерзким привкусом предательства и осознания собственной ничтожности. И при звуках этого голоса страх вылезал наружу, словно гигантский спрут, расправлял извивающиеся шершавые щупальца, присасывался со звонким чмоканьем к Сашкиной душе и пил, пил всё, что было в нём доброго и светлого…
— Спасибо, Калерия Валерьевна, не беспокойтесь, я сам положу документы на место. Ничего не перепутаю. Не отвлекайтесь…
Знакомые осторожные шаги быстро приближались. Ещё немного и из-за поворота показалась невысокая фигура его начальника — Антона Сергеевича Кравца.
Не соображая, что он делает, а, скорее подчиняясь инстинктам и вновь взявшему над ним власть страху, Сашка торопливо вернул карточку на место, метнулся в сторону, завернул за стеллаж, вжался в стену, словно пытаясь слиться с ней, проникнуть вглубь. И затаился, слыша только стук своего сердца, бешено перегоняющего кровь.
В просвет между полками Сашка в оцепенении наблюдал за тем, как Кравец уверенно шествует мимо стеллажей. В руках Антон Сергеевич держал небольшую пластиковую папку. Его цепкий взгляд внимательно скользил по отметкам на шкафах, он явно что-то искал. Наконец, Кравец остановился, совсем недалеко от Сашки, который от страха даже дышать старался тише. Хотя, чего он, собственно, боялся? Ну, пришёл он в архив, имеет право, он же стажёр. Но Сашка понимал — нельзя, чтобы Кравец его увидел тут. Этот — не успокоится, пока не вытащит из Сашки всё. И хотя Сашка знал, что на этот раз он постарается если не перехитрить Антона Сергеевича, то хотя бы кое-что утаить, он всё равно не мог с собой ничего поделать. Кравец вызывал у него какой-то животный, безотчётный ужас. Одним своим видом вызывал.
К счастью, Сашку Кравец не заметил, хоть и был достаточно близко от него. Вытащил из папки лист бумаги, нашёл нужную полку и быстро засунул его между другими такими же листами. Сашка не мог отвести взгляд от ловких пальцев, быстро перебирающих документы, от этих пластиковых формуляров. Машинально отметил, что ряды были слишком плотными, и Кравец впихнул свой листок не без усилий, даже краешек остался немного торчать.
Антон Сергеевич повернулся и пошёл обратно, к выходу. Сашка боялся пошевелиться и, наверно, ещё с минуту стоял за стеллажом. Не дыша и сверля взглядом документ, оставленный Кравцом.
Наконец, Сашка смог взять себя в руки. Осторожно вышел из своего убежища, приблизился к полке, к которой только что подходил Кравец, и аккуратно потянул за выступающий из общего ряда край.
«Ставицкий Анатолий Арсеньевич, — прочёл Сашка. — 2114 г.р., мать — Ставицкая Кира Алексеевна (в дев. Андреева), отец — Ставицкий Арсений Дмитриевич». И ниже добавлено —
Спрут постепенно отползал обратно, в глубины подсознания. Освободившийся от хватки его щупальцев, мозг Сашки заработал с какой-то невиданной скоростью.
Прежде всего его поразило совпадение — среди миллионов, а может и сотен миллионов документов, среди множества людей, Кравца интересовали те же люди, что и Сашку. Люди, принимавшие участие в той давней истории во время восстания Ровшица. Ставицкая Кира, бабушка Савельева, та, в чьём доме случилась трагедия, которую он сейчас и пытался расследовать. Кира Ставицкая, как и интересующий его Леонид Барташов, значились в дневнике Игната Ледовского свидетелями. Так и было написано — К. Ставицкая с детьми. Не бывает таких совпадений. Неужели Кравец тоже знает что-то про дневник?
Анатолий Ставицкий, чью карточку брал себе Кравец, видимо, и был одним из детей Киры, ему на тот момент было шесть лет. Шестилетний ребёнок, наверное, он всё видел, запомнил… Шестилетний? Стоп! В голове Сашки что-то щёлкнуло, сверкнуло, как вспышка молнии, на мгновение озарив всё, и Сашка, кажется, понял.
Он быстро, почти бегом побежал к монитору, и пока старый компьютер загружал информацию, издавая ровный тихий звук, он ещё раз торопливо перебирал в голове все факты, боясь, что забудет, упустит то, что открылось ему во время этого озарения.
2120 год. В квартире Киры Ставицкой убивают её брата Кирилла с женой Лилией. У них был ребёнок, Анатолий Кириллович Андреев, 2114 года рождения, с прочерком в графе даты смерти, о нём в дневнике Ледовского ни слова. При этом присутствует брат жены Андреева — Леонид Барташов, ставший отцом Натальи Леонидовны Рябининой, дед Оленьки. И дети Киры — Елена, мать Савельева, и Анатолий, 2114 года рождения.
Что же получается? У брата и сестры Андреевых почти одновременно в 2114 году родились сыновья, которых они назвали одним и тем же именем — Анатолий? Бывает, конечно. В жизни и не то бывает. Но что-то тут должно быть ещё.
Монитор подгрузился, Сашка щёлкнул по значку базы данных на рабочем столе, и она открылась на последней, забитой в поисковую строку информации. Сашка тупо уставился на уже знакомые строки:
Сашка, не выключая монитор, метнулся к стеллажам. 2112, 2113… вот, 2114 год рождения. Он принялся быстро перебирать карточки на букву «А». Андреев Анатолий Кириллович. Вот, кто был ему нужен. Метрики на стеллаже хранились в безукоризненном, строгом алфавитном порядке, но Сашка не спешил, просмотрел раз пять, не меньше. Андреевых было намного больше, чем Барташовых, и он боялся не заметить, пропустить.
Но поиск ничего не дал. Карточки Анатолия Андреева не было. Словно он и не рождался никогда. Но там, в электронной базе отметка была. И что это могло значить? Сашка ещё не осознал всего, не до конца понял, но ответ уже напрашивался сам собой — два шестилетних мальчика Анатолия, один из которых пропал из всех картотек после мятежа, а в свидетельстве о рождении другого значилось «взамен утерянного». Эти два мальчика, по всей видимости, были одним и тем же человеком. Просто Кира Ставицкая усыновила своего племянника, дав ему фамилию и отчество мужа. Даже не усыновила, а выдала за своего.
Что это давало Савельеву? Могло ли это пролить свет на то, что происходит сейчас — на убийство старого генерала Ледовского, покушение на самого Павла Григорьевича — Сашка не понимал. Но то, что этой же самой информацией интересовался Кравец, а ещё, то, что ниточки от этой истории вывели Сашку на Рябинина, по уши замешенного в деле об убийстве генерала, всё это не оставляло никаких сомнений — он только что узнал что-то очень важное.
Сашка вернулся к компьютеру, сел, направил курсор на крестик в правом верхнем углу, чтобы закрыть базу данных, но потом его словно толкнуло изнутри. Он торопливо удалил из поисковой строки последнюю информацию, которую искал, и, подумав ещё немного, очистил кэш.
И только после этого выключил компьютер.
— Тебе что, заняться нечем? — Анна Константиновна появилась внезапно, выросла словно из-под земли и теперь стояла и смотрела на Кира чёрными как ночь глазами.
Заняться Киру действительно было особо нечем, и Анна Константиновна это прекрасно знала. Ремонтные работы в больнице по-прежнему продолжались, хотя Петрович и грозился бросить всё к ядрёной фене, потому что его ребята за спасибо не работают. Но день сменялся ночью, а на утро в больницу опять являлась бригада Петровича, молчаливая и сосредоточенная, и снова визжали болгарки, и злой мат бригадира прорывался сквозь пение перфоратора. В центре больницы, подальше от ремонтного шума, коротали свои дни старики, да ещё эти двое в тайнике, которых Кир предпочёл бы не видеть, вели бесконечные разговоры, от злости бросаясь на стены.
Свою работу Кирилл Шорохов уже сделал, капельницы кому надо поставил, мусор убрал, еду принёс, помог Наташке Щербаковой поменять постельное бельё у стариков, а потом смылся оттуда, от назойливой напарницы, которая уже достала его своими намёками и заигрываниями, нашёл укромный уголок и, примостившись к стене, раскрыл принесённую с собой книгу. До конца смены оставалось два часа, и Кир, сам не понимая, как так вышло, с головой ушёл в совершенно чужой мир и опомнился только тогда, когда Анна Константиновна гаркнула ему прямо на ухо, возвращая в действительность.
— Я тебе вопрос задала, Кирилл, — тон Анны Константиновны не предвещал ничего хорошего. Да и весь её облик — неестественно прямая напряжённая спина, колючий взгляд, сжатые тонкой ниточкой губы — всё кричало о том, что от неё сегодня лучше держаться подальше. Кир и держался, но она всё равно его нашла, устроила нагоняй, ровным, начисто лишённым эмоций голосом отчитывала, как по писанному речь читала.
— Мне кажется, ты не очень хорошо понимаешь свои обязанности, — Анна Константиновна говорила негромко, но ей и не было нужды кричать. Кир втянул голову в плечи и неловко попытался убрать книгу за спину, хотя это было уже ни к чему — Анна Константиновна и так видела, что он читал, когда нашла его здесь.
— Но я тебе напомню, раз ты пока ещё работаешь тут медбратом, — она выделила слово «пока» и мрачно полыхнула глазами. — Так вот, обязанности медбрата — это постоянный уход за пациентами. Постоянный, Кирилл. А не наскоками, не набегами, как ты привык. Вот ты уверен, что пока ты тут прохлаждаешься, с людьми, вверенными тебе, ничего не случилось? А ведь они даже на помощь позвать не смогут, если вдруг что…
«Ну всё, пошло-поехало, теперь минут на десять разошлась, не меньше», — тоскливо подумал Кир, привычно пропуская смысл лекции о своих должностных обязанностях мимо ушей. Наизусть Кирилл Шорохов, конечно, свои обязанности не знал, но точно готов был поклясться, что в них нет ни слова о том, что он должен с утра до вечера торчать под дверью пациентов — нелегальных, между прочим, пациентов — в ожидании, когда кому-то из них что-то там понадобится.
Возможно, в другой день Кир попытался бы возразить, поспорить, но сейчас, глядя на Анну Константиновну, он решил попридержать язык, иначе можно было получить что-то и пострашнее отповеди. Вроде бы всё было, как обычно, суровый взгляд, профессиональная сосредоточенность на лице, и, тем не менее. Что-то ещё появилось в его начальнице со вчерашнего вечера, что-то такое, что Кир не мог сформулировать словами, но интуиция сигналила — не лезь, помолчи, не связывайся. Анна Константиновна стала совсем другой, он чувствовал это.
«Помертвела», — подобрал он нужное слово и мысленно поёжился.
— Ты всё понял? — Анна Константиновна закончила наконец свою речь.
— Понял, — Кир с готовностью кивнул, но тут же, словно бес его в бок толкнул, не сдержался и добавил. — Да что там делать-то, Анна Константиновна? Павел Григорьевич всё равно спит, а этот…
И моментально пожалел о том, что неосторожно упомянул Савельева.
— Ты будешь со мной препираться? — холодно осведомилась она, чуть вскинула бровь, и этого жеста оказалось достаточно, чтобы Кир пожелал в тот же миг взять свои слова обратно и вместе с ними оказаться далеко-далеко.
Он замотал головой, успев подумать, что пусть его хоть режут, слова ей больше не скажет.
— Тогда марш туда, где ты и должен находиться. Быстро.
Повторять ему не понадобилось, и Кир торопливо устремился в сторону тайника.
«Не, у них там какие-то свои тёрки дурацкие, — размышлял он. — А я во всём виноват. Этот, Савельев, со вчерашнего дня кидается, рычит, словно это из-за меня он со своей бабой поругался. Теперь вот тут на ровном месте огрёб. Сами разобраться не могут, а я — крайний, как обычно».
Кирилл не очень понимал, что там вчера произошло между Анной Константиновной и Савельевым, но что-то было такое в её тоне, отчего Савельев побледнел, рванул за ней как мальчишка, а Литвинов напрягся, и привычную насмешку с физиономии словно рукой смахнули. Да и сам Кир, хоть его это и не касалось, струхнул, а потом и вообще чуть ли не кубарем выкатился из комнаты, оглушённый рявканьем Савельева.
В тайнике было неестественно тихо. Кир уже привык, заходя в предбанник, слышать голоса вечно спорящих мужчин, иногда смех, но чаще — тяжёлые, уверенные шаги Литвинова, который ни минуты не мог усидеть на месте. Сейчас шаги, кажется, тоже раздавались, но уже из комнаты самого Бориса Андреевича. А у Савельева было подозрительная тишина. Кир осторожно заглянул внутрь — Павел Григорьевич спал, беспокойно, что-то нервно бормоча во сне.
Неудивительно, конечно. Утром, когда Кир ставил капельницу, он обратил внимание на красные, воспалённые глаза Савельева и общий помятый вид. Павел Григорьевич даже его, Кира, не замечал, погружённый в какие-то свои мрачные думы. И Литвинова не слушал, который стоял рядом и сердито выговаривал, что так нельзя, что он себя доведёт, а им сейчас нужна светлая голова и чётко работающие мозги.
Значит, Савельева всё-таки сморило — не железный же он.
Ну и хорошо, пусть себе спит. Кирилл даже обрадовался. К Литвинову тоже заглядывать не стал — и так понятно по звукам, что с этим всё в порядке, мечется опять, как зверь в клетке. Никакого желания общаться с ним Кир не испытывал, то ещё удовольствие — Литвинов примется снова за свои вечные подколки, а ему только и останется, что стоять и обтекать. Ну уж нет, с него хватит, свою норму по подколкам, выволочкам и назиданиям Кир на сегодня выполнил — ото всех огрёб. И теперь у него есть занятие намного интереснее.
Он плюхнулся на стоящую тут же в коридоре банкетку, раскрыл книгу, которую всё это время сжимал в руке. И даже улыбнулся, предвкушая…
Если бы полгода назад кто-то сказал ему, что он будет вот так читать взахлёб, урывая каждую минутку, дрожа от нетерпения, переживая за героев, как за себя самого, Кир бы ни за что не поверил. Библиотеки, заботливо натыканные на каждом этаже, Кирилл Шорохов обходил стороной, а если и заглядывал туда в компании таких же оболтусов, как он сам, то точно не за книжками, а от скуки или поглазеть на новую молодую библиотекаршу, про которую Лёха Веселов говорил, что у неё грудь пятого размера. Читающих и прочих ботаников Кир презирал, потому что ну что там может быть интересного в этих книжках — какие-то вымышленные герои, да пусть и не вымышленные, какая разница. Всё равно они жили давно, ещё до Башни. И проблемы у них были другие, равно как и жизнь.
А потом у него появилась Ника.
В библиотеку в квартире Савельевых Ника потащила Кира почти сразу же, в первый день, а вернее утро, когда он появился у неё. Вечером накануне им было не до этого — они целовались в гостиной под шелест звёзд у них над головами, смеялись, говорили, переплетали пальцы, касались, не могли оторваться друг от друга, уснули почти одновременно и так же одновременно проснулись.
А утром она, схватив его за руку, потащила вглубь большой квартиры — растрёпанная, сонная, в мятой рубашке, небрежно сползшей с плеча — потащила не куда-нибудь по гостиным и оранжереям, а в святая святых, в библиотеку.
Кирилл смотрел на полки, уходящие в потолок, на разноцветные корешки книг, которых касались тонкие солнечные лучи, прилетевшие сюда вслед за Никой, и испытывал странные чувства. Эта большая и светлая комната, непривычная и непохожая на то, что он видел до этого, поражала, но вместе с тем все эти тома и фолианты ничего не будили в нём, ему было не до них. Хотелось опять сграбастать эту чуднУю рыжую девочку в свои объятья, уткнуться в золотые, спутавшиеся колечки, пахнущие цветами и солнцем, но каким-то шестым чувством он понимал, что сейчас не надо —
— Какая твоя любимая?
Он не сразу понял, о чём это она, а когда понял, растерялся. Любимая? Книга любимая? Как это?
Кир почти не читал книг, то есть когда-то, ещё в интернате читал, если задавали, и то не всегда, конечно. Он был уверен, что книги — это скучно. То ли дело кино: ярким калейдоскопом сменяющиеся картинки, всё сразу понятно, а книги…
— А моя вот эта! — она осторожно достала толстую книгу с обтрёпанным корешком и отбитыми уголками. Раскрыла, провела рукой по желтоватым страницам, а потом уткнулась носом, вдохнула запах времени и, подняв на него счастливое лицо, рассмеялась легко и звонко. А он, сам себе удивляясь, засмеялся вслед за ней.
— Не, серьёзно, — она подтолкнула его к дивану, и сама уселась рядом, всё ещё держа книгу в руках. — Я её раз сто, наверно, прочла. Видишь — до дыр зачитала. Папа так говорит. И ругается ещё, что я с книгами не умею обращаться. Но это он так, не по-настоящему, на самом деле она и до меня такая была. Всегда. Это же папина книга — это он её до дыр зачитал. Потому что она — особенная. Видишь?
Она отняла руки с обложки, и он прочитал, вслух, как школьник:
— В. Каверин. Два капитана, — и тут же спросил. — Про пиратов что ли?
И испугался, что своим дурацким вопросом всё испортил. Но она не обиделась, опять рассмеялась — как рукой прошлась по золотым колокольчикам, и торопливо стала объяснять, пытаясь пересказать, о чём эта книга.
Он тогда не слушал. Смотрел, как вспыхивают пламенем её медные волосы, как танцуют на бледном личике лёгкие тени от подрагивающих пушистых ресниц, как она осторожно перелистывает хрупкие страницы. Слабо царапнуло имя главного героя, о котором она рассказывала взахлёб — Санька Григорьев, прямо как тот, её бывший, но он быстро прогнал его из головы, притянул Нику к себе, нашёл губами её смеющиеся губы.
— Кир, ты дурак…
И книга, тихонько соскользнув, упала им под ноги…
С того дня прошла целая вечность.
Кир и сам не заметил, как пристрастился к чтению. Оказалось, это даже интересно — следить за перипетиями чужих судеб. А про ту, самую первую — особенную книгу, которую Ника показывала ему тогда, он и думать забыл, пока пару дней назад не наткнулся на неё в библиотеке. Конечно, это была не бумажная книга, как у Савельевых, а пластиковая, в безликом стандартном переплёте. Но его, как обухом по голове ударило, он вспомнил тот день, весь, до последней мелочи, до самой короткой минутки, до каждого слова и каждого вздоха, и вцепился в книгу, словно это был какой-то важный знак. Который мог протянуть тонкую нить между ними и всё исправить. Глупо, конечно. Кир почти сразу же застыдился своего детского порыва и целый день так и не мог решиться открыть книгу, таскал с собой, косился на обложку, а потом вдруг что-то произошло, и он кинулся в неё как в омут с головой. И пропал там, в этом омуте.
Не сразу, конечно. Поначалу история не очень его увлекла — какой-то странный немой мальчик, чужие, размокшие письма, а вот потом…
Потом ему стало казаться, что этот старый, давно умерший писатель писал про него, про Кира. А вовсе не про какого-то допотопного мальчишку. Это было уже не то отстранённое любопытство, которое приходило к Киру раньше, когда он читал. Теперь он не просто перелистывал страницы — он жил на этих страницах. Не просто переживал всё, что происходило с этим Санькой — он был им. А уж когда пошли главы про то, как герой оказался в доме героини, Кир окончательно понял — это точно про него. Про него и про Нику.
Он не мог оторваться от тонких пластиковых листов, заглатывая их залпом, возвращаясь к некоторым местам, перечитывая снова и снова. Он то торопился, борясь с желанием заглянуть на последние страницы, узнать, чем всё закончится, то наоборот, пугался, что скоро конец, и начинал растягивать чтение, сдерживал себя. Ему казалось, что как только он дочитает до конца, пройдёт путь, описанный в книге, то обязательно что-то поймёт и даже, как бы пафосно это ни звучало, в каком-то смысле переродится. Станет другим — лучше, чище, умнее. И тогда всё будет очень хорошо, и станет наконец ясно, что делать со своей бестолковой жизнью, и он найдёт себя и… Нику. Да, он придёт к ней и скажет, что прочитал её любимую книгу, и что эта книга — действительно особенная, и они будут говорить о ней… хотя нет, всё будет не так. Ника просто посмотрит на него строго и серьёзно, как умеет смотреть только она, и скажет — она обязательно это скажет, что он, Кир, похож на Саню Григорьева. А потом…
— Что читаешь?
Кирилл вздрогнул и чуть не выронил книгу. Прямо перед ним стоял Литвинов. Подкрался, как всегда, бесшумно и теперь сверлил его насмешливым взглядом.
Первым желанием было сбежать, его Кир подавил в себе сразу, как недостойное. Потом захотелось огрызнуться, что он обычно и делал, когда Литвинов приставал к нему со всякими дурацкими подколками. Бросить что-то вроде «не ваше дело», и пусть говорит, что хочет — плевать.
Но вместо этого он, неожиданно для себя, прикрыл книгу, показывая ему название, отпечатанное на обложке.
— Даже так? — усмехнулся Литвинов, и Кир приготовился услышать очередную порцию насмешек, уже жалея, что так подставился, но Литвинов странно на него посмотрел, а потом присел рядом на банкетку.
— А ведь я сам этой книгой в детстве зачитывался. И Пашка тоже… Мы с ним часто её обсуждали, спорили, — проговорил он, и зелёные кошачьи глаза его немного затуманились, словно Борис Андреевич сейчас смотрел не перед собой, а заглядывал внутрь себя.
— Спорили? — переспросил Кир и тут же испугался, что Борис Андреевич снова начнёт издеваться, смеяться над ним, но Литвинов ничего такого делать не стал.
— Ну да, спорили, — подтвердил он и улыбнулся, не как обычно, а тепло и немного печально. — До хрипоты орали, кто из нас больше похож на главного героя. Даже подрались однажды, нам тогда лет по двенадцать было.
— И кто победил? — заворожённо спросил Кир, силясь представить себе, как маленькие Савельев и Литвинов дубасят друг друга.
— Никто. Анна нас разогнала. Сказала, что мы оба дураки и на главного героя никак не тянем, потому что он бы так глупо себя вести не стал. А потом, позже, как-то сказала мне, что Санька Григорьев — это, конечно же, Пашка Савельев. Я помню тогда сильно обиделся. На неё, на Пашку тоже. Весь остаток дня на них дулся. Потом простил, конечно.
Такое сравнение не очень-то понравилось Киру. Какой из Савельева Санька Григорьев? Савельев уже старый, важный, при власти, даже сейчас, скрывающийся и мёртвый для всех — всё равно при власти. А Санька Григорьев, он молодой, смелый, как Кир. Савельев уж, скорее, дядя главной героини, который терпеть не может Саньку, потому что тот, как и сам Кир, отщепенец в его глазах.
Но с другой стороны… Павел Григорьевич тоже когда-то был молодым. И Литвинов, и Анна Константиновна. Кир попытался себе представить их своими ровесниками и не смог. Он недоверчиво взглянул на Литвинова.
— Что? — тот поймал его взгляд, понял, ухмыльнулся. — Думаешь, какие из нас с Павлом герои? Старыми нас считаешь? Да не мотай головой, вижу, что считаешь. Это нормально. Я сам в твои годы, думал, что после тридцати жизни нет, а уж сорок — и вовсе край. Что сорок, что шестьдесят — глубокая старость. Ты потом поймёшь, что это не совсем так.
— А почему вы хотели походить на героя? На Саньку? — внезапно выпалил Кир. Почувствовал, как опять внутри поднимается его привычная ершистость. Киру казалось, что его переживания — единственные в своем роде. И что писатель писал именно про него и ни про кого больше. А оказывается, давным-давно ещё двое мальчишек ощущали что-то похожее. — Ну, вы же…
Кир смешался и уже пожалел, что влез со своим дурацким, глупым вопросом, но Литвинов снова его удивил.
— А ты думаешь, ты один такой уникальный? — в голосе Бориса Андреевича опять зазвучала насмешка, хотя уже и немного другая, не такая обидная, как раньше. — Что никто до тебя такого не чувствовал? Поверь мне, этой книгой зачитывались даже не сотни и тысячи, а миллионы таких мальчишек, как ты. Ещё давно, до потопа зачитывались. И каждый был уверен, что это про него. И ни про кого другого. В этом и состоит гениальность литературы — хорошей литературы. Потому что всё, что описано там — вечно. Люди всегда, во все времена будут думать про смелость и трусость, про верность и предательство. Про то, что такое подвиг. И про смысл жизни, если хочешь. А такие герои, как Санька Григорьев…
Литвинов задумался на минуту, а потом продолжил.
— Знаешь, почему я тогда простил Пашку? Потому что даже тогда понимал, что Санька Григорьев — это он. Да не смотри ты так, Кирилл. Понимаю, тебе сложно сейчас это представить, но… Вот скажи мне, что главное в нём, в этом Григорьеве?
— Ну, — Кир замялся, чувствовать-то он чувствовал, но сформулировать ему было трудно. — Он смелый. Поставил себе цель и добивается её. Несмотря ни на что.
— Ну да, так я и думал, — Борис Андреевич снова усмехнулся. — Бороться и искать, найти и не сдаваться. Вот и я, как и ты, когда-то полагал, что главное — дерзость, целеустремлённость, сила духа. А уж в этом, как мне казалось, я точно смогу, если не обойти Савельева, то поспорить с ним на равных. Но главное, Кирилл, оказалось не это. Я понял, но позже, намного позже. А вот Анна, она уже тогда всё понимала. Женщины они, вообще, знаешь, иногда мудрее нас, что ли.
— И что же главное? — Кир тоже не совсем понимал, что не так, совсем как юный Литвинов.
— А вот скажи мне, Кирилл, зачем капитан, отец Кати Татариновой, отправился в экспедицию?
— Ясно зачем. Хотел новые земли открыть, подвиг совершить.
— А для чего он их хотел открыть, те земли? Чтобы прославиться? Разбогатеть? Забрать их себе и там править?
Кир пожал плечами.
— Нет, Кирилл. Не для этого. Он для людей это хотел сделать. Понимаешь? Или вот Санька Григорьев. Он почему так долго разыскивал следы той экспедиции? Чтобы что? Доказать всем свою правоту? Пнуть своих врагов?
— А разве нет?
— В том-то и дело, что не совсем, Кирилл. Не совсем… Это всё про личные желания и амбиции. Но на одном этом героем не станешь. Можно прославиться, разбогатеть, получить власть и ещё что-то. Но герой — это про другое. Вот что такое подвиг? Ввязаться в драку и всех победить? Добиться того, чего другие не смогли?
Кир кивнул, неуверенно кивнул, уже понимая, что вопрос этот с подвохом, и что всё совсем не так просто, как кажется.
— Подвиг, Кирилл — это всегда про жертву. Точнее, про самопожертвование. Подвиг нельзя совершить для себя и своих хотелок, понимаешь? Подвиг — всегда для других, ради других. Ради своих друзей, ради любимой женщины, да просто ради людей. И жертвовать иногда приходится многим и не только жизнью, а ещё чем-то, что намного важнее, чем жизнь. Вот Пашка, то есть, Павел Григорьевич, он из такой породы.
— А вы нет? — брякнул Кир и тут же сам испугался. Сейчас Литвинов разозлится и начнётся…
— Я? — Литвинов не разозлился. Только слегка помрачнел. — Я, Кирилл, немного не так всё понимал. Я-то как раз был из тех, кто для себя в основном. Но это… Это, парень, уже совсем другой разговор.
Литвинов резво соскочил с банкетки и стал расхаживать по коридору, туда, обратно, заложив руки за спину. Потом остановился в нескольких метрах от Кира, повернулся. В тусклом свете коридора было не понять, какие эмоции отражаются на лице Бориса Андреевича — прыгают ли в зелени глаз наглые чертенята, или напротив Литвинов серьёзен и строг.
— Ты мне лучше вот что скажи, Кирилл. Ты же парень неглупый. Совсем неглупый. И смелости у тебя хоть отбавляй. Так объясни мне, что ты жизнь-то свою так пытаешься изгадить? Почему в теплицы попал? Что, так сложно в школе было получше учиться?
От такой резкой смены темы разговора Кир немного опешил.
— Я не сразу в теплицы попал, — неохотно ответил он. — Сначала меня в производство определили, в ремонтный цех, к отцу.
— А-а-а, так значит всё-таки в производство. То есть мозги в голове есть. Ну а как же ты до теплиц докатился? Подрался с кем-то, что ли?
Кир подавил в себе желание привычно огрызнуться, брякнуть «не ваше дело», замкнуться. Что-то ему подсказывало, что сейчас Литвинов не издевается, хоть насмешливые нотки в голосе всё равно проскальзывали.
— Нет, не подрался. На наркоте меня поймали, холодок я толкал одному. Ну, меня и взяли.
Борис Андреевич поморщился, выругался про себя, едва слышно, но Кир разобрал нецензурную брань.
— Так это ты ещё легко отделался, выходит? — спросил он.
— Меня Афанасьев отмазал, начальник цеха. Он отца хорошо знает. Отец мастером у него работает. Докладывать не стал, куда надо, но из производственного сектора вытурил. Пришлось в теплицы.
— И какого чёрта, Кирилл, тебя на наркоту потянуло?
Кир пожал плечами.
— Все употребляли у нас. Почти все. Ну и приторговывали по мелочи. Я тоже.
Кир понимал, как глупо звучат его слова. Когда-то такие доводы казались ему вполне убедительными, но сейчас Кир понимал, каким был дураком. Да так и остался им, если уж быть честным.
— Тут дело даже не в том, где ты работаешь, Кирилл. И в сельскохозяйственном секторе можно в люди выбиться — сложно, конечно, но можно. Если цель такую поставить и идти к ней. Бригадиром стать, потом дальше, выше. У нас в Башне не всё, конечно, идеально, но при желании всегда можно пробиться. Беда в том, Кирилл, что нет у тебя такого желания. Ты не хочешь ничего, понимаешь? Ты даже здесь в больнице ничего не хочешь. На Анну огрызаешься постоянно. А она что, девочка, за тобой по всей больнице бегать, уговаривать поработать. Ей-то уж это точно не надо. И потом, Кирилл Шорохов, — едкая насмешка всё же прорвалась наружу, не сдержался Литвинов, надоело, видно, мудрого из себя корчить. — Тебе же, дураку такому, судьба шанс дала. Да не шанс, а шансище. Тебя такая девчонка выбрала. Из всех пацанов в Башне. Не кого-то — тебя! Что ж ты всё испортить-то хочешь? Вот у тебя друзья есть? Не эти там твои кореша бывшие, с которым ты наркотой баловался, а настоящие друзья, понимаешь?
Внезапно Кир разозлился.
— Был у меня друг! — выпалил он, дерзко посмотрев в глаза Литвинову. — Настоящий!
— Да? — Литвинов хмыкнул. — И где он сейчас? Разругались, что ли?
— Погиб он. На том КПП погиб. Он вместе со мной тогда с карантина прорвался, — Кир почувствовал какое-то мрачное удовлетворение, видя, как застыл Литвинов. Что, съел? Рассуждает тут о героизме и подвиге. — Вовка Андрейченко его звали. Может, слышали?
В зелёных цепких глазах Литвинова что-то мелькнуло — Кир не очень понял, что именно. То ли вина, то ли боль, то ли ещё что. Он отвернулся и снова стал мерить шагами коридор. Кир ждал. Сам не знал, чего. Просто смотрел на мечущегося Бориса Андреевича и ждал.
— Извинений ждёшь? — Литвинов остановился. — Думаешь, уел? Хотя, возможно, в каком-то смысле и уел. Тут сложно спорить. Да я вины с себя и не снимаю. Я, знаешь, Кирилл, тоже, вроде тебя, не сразу какие-то вещи понял. Да что там, не сразу — совсем недавно дошло. Когда к смерти готовился, много думал. Оно, Кирилл, очень способствует умным мыслям, когда знаешь, что жить тебе осталось всего ничего. Тогда вся шелуха слетает, и начинаешь понимать кое-что. О жизни. О смысле. Об ошибках своих. Об ошибках особенно. Тут ведь какая ерунда, ошибки-то все совершают, никто не застрахован. Ни ты, ни я, ни Савельев… И каждый из нас за свои ошибки расплачивается. Иногда это чертовски неприятная плата, иногда неоправданно жестокая. Но особенно обидно, когда понимаешь, что всего этого можно было избежать, и ошибок, и расплаты. И, казалось бы, какая малость — просто вовремя понять.
Литвинов помолчал, уйдя мыслями куда-то очень далеко, Кирилл замер, следя за этим непонятным для него человеком, которого привык ненавидеть. И было же за что. За Вовку. За всех людей, с кем Кирилл попал на тот карантин, и жизни которых должны были оборваться по прихоти этого человека. Даже за чёртов холодок, которым Литвинов не преминул его ткнуть, хотя сеть по сбыту наркоты, а значит, все эти татарины и костыли — это всё тоже на его, Литвинова, совести. И Борис Андреевич ничего не отрицал. Ни своей причастности к карантину, ни гибели Вовки. И это была одна сторона этого странного человека. Но существовала и другая.
Киру вспомнилось искажённое от беспокойства лицо Литвинова, тогда, в ту ночь, когда он склонился над лежащим без сознания Савельевым. Вспомнились те его слова, сказанные недавно про то, что любить — это отдавать. Да и весь этот сегодняшний разговор. И маска жестокого, взрослого, опасного хищника на мгновение опустилась, и проступил мальчишка, зачитывающийся книгой про героев прошлых лет и мечтающий походить на одного из них.
И ещё вспомнилась Ника, которая говорила, что нет чёрного и белого. И, кажется, Кир стал понимать, что она имела ввиду.
— Мне бы очень хотелось, Кирилл, чтобы до тебя это дошло до того, как ты по дурости совершишь что-то совсем непоправимое. Не знаю, веришь ты мне или нет. Но мне бы и правда очень этого хотелось. Сам не знаю, почему. Может из-за Ники. Да не вспыхивай ты так. Я же знаю, что ты успел себе всё подпортить. Но тут ведь какое дело, Кирилл, любит она тебя. Не спорь. Знаю я и про сына Мельникова, и про то, что разругались вы. Но, поверь мне, ты пока ещё можешь всё исправить. Если поймешь…
Что именно Кир должен был понять, Литвинов не договорил, осёкся на полуслове. Неловко, даже смущенно кашлянул.
— Паша? Ты чего подскочил?
Кир увидел Савельева, высунувшегося из комнаты — хоть Павлу Григорьевичу и удалось немного поспать, выглядел он все равно неважно — помятый, раздражённый и чертовски усталый.
— Что тут у вас? — он недовольно посмотрел на Бориса Андреевича. — Митингуешь? Совсем уже от безделья…
— Ну чего ты бурчишь? — Литвинов уже оправился от смущения, если оно и было, и заговорил в своей обычной манере. — Не выспался, так пойди и ещё поспи.
— Поспишь тут, — проворчал Савельев и перевёл взгляд на Кира, на лицо наползла знакомая недовольная гримаса. — Ты что тут делаешь… опять? Никакого от тебя покоя.
— Меня Анна Константиновна прислала, — опрометчиво брякнул Кир и тут же заткнулся, заметив реакцию Павла Григорьевича — словно он неосторожно сорвал повязку, разбередив свежую рану. Ведь уже понял, что нельзя при нём упоминать имя Анны Константиновны, а при ней — имени Савельева. И всё равно…
— Новости есть? — Павел Григорьевич не без усилий справился с собой и обернулся к другу. Литвинов отрицательно покачал головой.
Савельев устало облокотился о косяк двери. А Кир не сводил с него глаз. Он впервые, наверное, за всё то время, что знал Павла Григорьевича, посмотрел на него не как на Главу Совета, всемогущего и неприступного, и даже не как на Никиного отца, едва терпящего его, Кира, ради своей дочери. Он посмотрел на него как на того мальчишку, который спорил со своим другом из-за того, кто из них был больше похож на книжного героя. И ему даже показалось, что он на миг увидел его — того пацана, веснушчатого, как Ника, с непослушными вечно растрёпанными волосами. Но лишь на миг, не больше. Савельев внезапно подобрался, сжал губы, расправил широкие плечи, в глазах сверкнула сталь.
— Пойдём, Борь, ещё раз пройдёмся…
Он не договорил. Дверь, ведущая из тайника наружу, в общий коридор осторожно приоткрылась, и к ним вошёл Сашка Поляков. Увидел их всех, нерешительно остановился.
— Ну что? Нашёл что-то? — тут же быстро спросил Павел Григорьевич, подавшись вперёд.
Поляков кивнул.
— Хорошо, пойдём тогда, расскажешь. Борь, чего завис? — Савельев стал привычно отдавать распоряжения, и тень мальчишки из прошлого исчезла из его облика, словно и не было её.
Они торопливо прошли в комнату Павла Григорьевича. Уже на самом пороге Литвинов, который шёл последним, обернулся, нашёл взглядом Кира, кажется, хотел что-то сказать, но не стал, промолчал, только улыбка едва тронула губы и тут же погасла, и Борис Андреевич скрылся за дверью. А Кир так и остался сидеть один в коридоре, переваривая то, что только что услышал и прижимая к себе книжку, ту самую, которой зачитывались до него миллионы мальчишек.
Соображал он плохо. Сказывалась бессонная ночь, проведённая в бестолковых мыслях и бесконечных метаниях, когда он, как заведённый, гонял свою вину по кругу, искал слова в своё оправдание и даже находил. Но едва он представлял себе, как скажет ей всё это, слова тут же рассыпались в прах, и лицо Анны, серьёзное и строгое, стоящее перед глазами, выцветало, и из небытия, из дальнего угла памяти, где пылились забытые воспоминания, проступала Лиза, бледная, неживая, с детской обидой, расплескавшейся в синих глазах.
К утру он совершенно выдохся и сказал себе: «Всё, Паша, на этот раз точно всё. Кончено окончательно и бесповоротно». Повалился на кровать, долго лежал, уставившись в тёмное пятно на потолке, уже без мыслей, с пустой головой, пока наконец не вырубился — нырнул в беспокойный сон, где уже не было и не могло быть Анны.
— Ну, так что скажешь? — Борис толкнул его в бок.
— А? Что?
Павел перевёл взгляд на тетрадку, которую Борис подсунул ему под нос. Пробежался по рядам фамилий, дат, отметил ровные аккуратные стрелочки, соединяющие некоторые имена.
— Получается, что никакой связи между тем инженером Барташовым и дневником нет.
— Получается, нет, — Борис нахмурился. Помолчал немного и обратился к сидящему рядом Полякову. — Это точно всё?
— Точно, — кивнул тот. — Я проверил.
— Ах ты ж, — Борис не удержался, выругался. Длинно, выпуская скопившееся напряжение. Вскочил, тут же снова сел, запустив пальцы в волосы.
— Борис Андреевич, — осторожно начал Поляков. — Там ещё кое-то было, в архиве. Кравец приходил. Он меня не видел, я за другим стеллажом стоял. Он вернул в архив документы, и это были метрики детей Киры Алексеевны Ставицкой. Я потом посмотрел и потому и подумал, что это может быть связано.
Парень опять принялся пересказывать свои изыскания, ещё раз озвучил вывод, что Анатолий Ставицкий на самом деле сын Кирилла и Лилии Андреевых. Повторил, что это, конечно, не точно, но напрашивается. Павел отметил про себя, что Поляков обращается в основном к Борису, усмехнулся — видно, он действительно сегодня выглядит неважно, раз его даже к обсуждению не привлекают. Хотя чего тут обсуждать. Скорее всего, так оно и было. А толку-то от этой информации?
— И если Кравец искал сведения про тех же людей, получается, он тоже знает про дневник? — Сашка выпрямился, уставился на Бориса.
— Про дневник? Возможно. Ты как считаешь, Паш?
Павел чуть помолчал, потом нехотя ответил:
— Не вижу, если честно, что это нам может дать.
Борис всё-таки не выдержал, вскочил со стула. Слава богу, ума хватило не удариться опять в свои безумные гонки — сейчас Павел точно не выдержал бы Борькиного мельтешения, — встал как вкопанный, закусил нижнюю губу. По лицу галопом помчались мысли, прищуренные зелёные глаза ярко блестели.
— Мне тогда можно идти? — осторожно спросил Сашка.
Борис не ответил, погружённый в свои размышления, и Павел тихонько кивнул парню.
— Иди, Саша. И спасибо. Ты нам очень помог, — сказал по привычке, по инерции, потому что так надо было, скрывая за вежливостью своё разочарование.
За Сашей Поляковым тихонько закрылась дверь. Павел ещё раз поглядел на сделанные записи, едва заметно пожал плечами. Это не укрылось от Бориса.
— Зря между прочим ты плечиками пожимаешь. Думай, Паша, думай. Что-то здесь есть — точно тебе говорю, — Борис склонился над столом, принялся перебирать бумаги — страницы дневника Ледовского, те схемы, которые набросал сам Павел, ещё раз перелистал Сашкину тетрадь. — Я так полагаю, надо отталкиваться от твоего дядюшки. Анатолия Арсеньевича, который у нас внезапно превратился в Анатолия Кирилловича. И он, заметь, Паш, видел, как твой отец убивает его отца. Шесть лет — не самый большой, конечно, возраст, но такие события оставляют след в душе и психике.
— Боря. Он умер лет десять назад. И если его психику что-то и пошатнуло, то мстить надо было раньше и не мне.
— А вот не скажи…
— Слушай, — голову Павла тисками сдавила боль, мысли, какие и были, словно вымело. — Я чего-то совсем не в состоянии сейчас о чём-либо думать. Как-то мне…
Он споткнулся, силясь подобрать более мягкое определение своего состояния, но так и не придумал ничего цензурного и махнул рукой. Борис всё понял и так. Внимательно посмотрел на него, по лицу поползла знакомая кривая ухмылка.
— Давай, Паша, отдыхай. И если я услышу, что ты опять за стенкой всю ночь топаешь как медведь и кряхтишь, приду и привяжу тебя к кровати.
— Может, ещё и колыбельную споёшь? — мрачно пошутил Павел.
— Может и спою, — Борис отвернулся и принялся сгребать в кучу все разбросанные листы. — Спи, короче, Павел Григорьевич. А я с твоего позволения покумекаю надо всем этим. Пораскину картишки, которые мы имеем…
О том, что там Борис собирался раскидывать, Павлу думать не хотелось. История с дневником оказалась тупиком, он был в этом более чем уверен. Нет никакой связи между событиями почти семидесятилетней давности и тем, что происходит сейчас.
Кровать, на которую завалился Павел, громко охнула и просела. Надо бы правда поспать — мелькнуло в голове. Павел попытался устроиться поудобнее, закрыл глаза, но сон не шёл. Вместо этого вспомнилась бабка на похоронах отца — торжествующая, почти счастливая. Хотя она и была счастливой, столько лет ждала смерти того, кто убил её семью. А мать… интересно, она знала или нет? Наверно, нет, хотя…
Странная история его семьи, закрученная как в дурацком романе, замелькала перед глазами, задвинула в дальний угол его собственную несуразную жизнь, и две женщины, одна живая, а другая мёртвая, на время оставили его, забрав с собой пульсирующую боль, вбивающую гвозди в виски. Голова стала на удивление ясной и чистой, но облегчения это не принесло — откуда-то издалека уже подбиралась знакомая мелодия, вторгаясь в душу, звучала всё громче и отчетливей, нежные аккорды с едва наметившийся тревогой трансформировались в обличающий набат, и стало трудно дышать, как тогда. Павел закрыл глаза и увидел мать, её руки, длинные пальцы, ласкающие клавиши, ровную, сосредоточенную спину, завитки тёмных блестящих волос на длинной шее.
Она всегда что-нибудь играла, когда приходила к Ставицким. Дома — никогда, даже не приближалась к фортепиано, которое откуда-то достал отец. Инструмент, стоявший в их квартире, напоминал гроб — большой, чёрный, чуть подёрнутый тоскливой серой пылью. Павел не помнил, просил ли отец хоть когда-нибудь, чтобы она сыграла. Наверно, нет. А дядя Толя просил. Всегда.
— Сыграй нам что-нибудь, Ленуш…
И тихо стоял рядом, опершись о фортепиано и не сводя печальных, голубых глаз с сестры…
Сейчас Павел глядел на эту сцену словно со стороны, не глазами маленького мальчика — Пашки Савельева, из той ненавистной породы, — и даже не глазами сегодняшнего, уже повзрослевшего Павла, натворившего не меньше и даже больше, чем отец, а глазами Ставицких и Андреевых, всех Ставицких и всех Андреевых, с их тяжёлой трагедией за спиной.
Дядя Толя его никогда не замечал или делал вид, что не замечал, хотя, кто вообще в доме Киры Алексеевны обращал внимание на Пашку Савельева. Его место было в дальнем углу или в комнате Серёжи, где всё было мягко-плюшевым, светло-бежевым и пастельно-розовым, как у девочки. Да и сам Серёжа Ставицкий был таким же робким и плюшевым — смешной и нелепый младший двоюродный брат, преданно смотрящий на Пашку тёплыми щенячьими глазами.
Павел подскочил на кровати, словно его подбросило.
Серёжа.
Серёжа Ставицкий.
Его смешной и нелепый маленький кузен.
Выходит, что он знал, ещё тогда знал. И не только он один. Все в их семье знали, обсуждали, передавали ту давнюю историю друг другу и таили ненависть, вынужденные терпеть присутствие его отца, Григория Савельева, в их жизни. Того самого убийцы. Маленький мальчик Толя, на глазах которого застрелили его родителей, ничего не забыл. Ни самого убийства, что понятно — такое не забудешь, ни того, что он на самом деле вовсе не Ставицкий, а Андреев. И всё рассказал своему сыну, Серёже, передав тому по наследству ненависть к его отцу. А может, не только к отцу. Может…
Павел стоял посреди комнаты и вспоминал — своё детство, маленького Серёжу, длинные вечера в доме Ставицких, где он всегда чувствовал себя лишним, чужим. Странные взгляды, которые бросала на него его надменная бабка, Кира Алексеевна, отстранённость дяди Толи, за которой просматривалось что-то непонятное для Пашки, и виноватое выражение, нет-нет, да и прорывающееся на лице матери. Что же они чувствовали, все они, глядя на него, на его светлые вихры, серые глаза, веснушки, рассыпавшиеся по чуть вздёрнутому носу и круглому лицу, и видя за всем этим не его, Пашку, а Гришу Савельева, молодого, дерзкого, с чёрт его знает какими мыслями в юной голове.
Впрочем, Пашке тогда было плевать. Когда мать таскала его к родственникам, с этими посещениями его примиряло только одно — встречи с двоюродным братом, который ему всегда нравился, хотя он и не решился признаться бы в этом своим друзьям, а особенно Борьке Литвинову, скорому на насмешки и шалости. Но у Ставицких Борьки рядом с ним не было, поэтому можно было быть самим собой — играть с Серёжей, не обращая внимание на его стеснительность и нелепые огромные очки, рассказывать смешные истории из прочитанных книг или просмотренных фильмов, слушать самого Серёжу, когда тот, заикаясь и краснея, что-то рассказывал ему. Пашке всегда казалось, что у них с Серёжей хорошие отношения, и что там происходило в школе — не в счёт. Серёжа же должен понимать, что это другое. Совсем другое. А по-настоящему это когда вот так, наедине. Пашка совершенно искренне так думал и ловил те же самые мысли в тёплых Серёжиных глазах, неестественно больших за толстыми стёклами очков.
И вдруг теперь всё, что было, их семейные обеды, их с Серёжей игры в детской, предстали перед Павлом в другом свете. Ведь если Серёжа знал (а получалось, что знал), то не мог не возненавидеть его, Пашку. Но самое неприятное было не то, что Серёжа возненавидел. Тут он был в своём праве. Беспокоило другое — Серёжа скрывал свою ненависть. Всегда скрывал. И никогда не позволил себе ни одного срыва, кроме того раза, в кинотеатре, когда Борька стащил его очки. И эта скрытность не сулила ничего хорошего. Ведь, если допустить…
Павел мысленно вернулся в тот день, когда назначил Серёжу членом Совета. На самом деле, после смерти Кашина, Павел понятия не имел, кем его заменить. Финансовый сектор потрепали здорово, переусердствовали, что и говорить. Павел смотрел на ряды незнакомых фамилий, пребывая в полной растерянности, перебирал одну кандидатуру за другой и, наткнувшись на фамилию Ставицкий, даже не сразу сопоставил её с двоюродным братом — во взрослом возрасте они мало общались, и чем там конкретно занимался Серёжа, Павел особо и не знал. И ведь тогда он так ничего и не решил, отложил на время. А потом пришёл Серёжа.
Господи, он же сам к нему пришёл. Застенчиво улыбнулся, посмотрел своими мягкими глазами, стесняясь, разложил какие-то документы. Вот тогда у Павла и возникла эта мысль — выдвинуть своего человека. Кузена Серёжу. Родственника. Ему нужен был свой человек в Совете, и Павел ни на минуту не усомнился, что Серёжа — свой.
Должность на тот момент у Ставицкого была слабовата, у Кашина он не сильно продвинулся в карьере. Но Павел не стал придираться. Решил рискнуть. Понадеялся, что мозгов у Серёжи хватит, а свою робость он преодолеет со временем. Главное, что он на его, Павла, стороне, и, значит, не надо опасаться ножа в спину. Тогда Савельев отчаянно нуждался в своих людях. Особенно после того, как сам своей рукой подписал тот приговор, отправляя лучшего друга на смерть. И вот поди ж ты…
Проблемы с финансами начали всплывать сразу после назначения Ставицкого начальником финансового сектора. Павел связывал это с неопытностью Серёжи, с тем, что Кашин мог быть замешан в махинациях Литвинова, а значит, наверняка там и до Ставицкого было нечисто, а с приходом Сергея просто обнажилось, стало более заметным. А если всё неспроста, если причина явного провала в финансах вовсе не в старых грехах Кашина? Что, если Серёжа, его маленький застенчивый кузен, изначально вёл свою игру? Игру против него, Павла. Против сына убийцы его деда и бабки. И если допустить такую мысль, да ещё и привязать это к новому урезанному бюджету — чёрт, да именно Ставицкому было проще всего переделать этот чёртов бюджет…
Павел вышел из комнаты и ввалился к Борису. Даже не успев сообразить, что Литвинов наверняка спит — время-то было позднее.
Борис действительно спал. Точнее, дремал, сидя на стуле и зажав в руках многочисленные листки. На Пашкино вторжение он среагировал моментально — резко открыл глаза, выпрямился.
— Что? Не спится тебе? Всё-таки пришел просить, чтобы я тебе колыбельную спел? — насмешливо поинтересовался он, потягиваясь.
— Ставицкий, — сказал Павел. Ничего не поясняя, да и не надо было им ничего пояснять друг другу.
— Уверен? Я думал об этом, Паша… Хотя, если честно, больно уж бредово всё это звучит.
— Бредово, — согласился Савельев, подошёл, уселся на край кровати. — Звучит просто по-идиотски. Но если ещё раз сложить всё, что мы знаем…
Павел стал рассказывать Борису, что надумал у себя. Измученный мозг постоянно путался, усталость давала о себе знать, он перескакивал с одного на другое, мешал свои детские воспоминания с недавними раскладами в Совете. Спрятанные очки с порезанным бюджетом. Но, к счастью, Литвинову не надо было ничего разжевывать, суть Борька уловил сразу.
— Не помню я, если честно, тот случай в школе, ну так… смутно, — протянул Борис, выслушав путаные объяснения Павла. — Но если Серёжа действительно был с детства посвящён в ваши семейные тайны…
— Борь, тут же дело не в том, знал он или нет. Поставь себя на его место. Вот, представь, допустим, ты узнаёшь, что мой отец когда-то убил твоих деда с бабкой на глазах твоего отца. Как ты бы поступил?
— Как? Да, никак. Твой же отец это сделал, не ты. Ну, сказал бы тебе об этом, может, морду бы набил.
— И уж точно не стал бы делать вид, что любишь меня, как брата. Тем более, что необходимости в этом никакой не было, никто его не заставлял меня любить.
Борис задумчиво глядел на него, закусив нижнюю губу.
— А он скрывал, — продолжил Павел. — Всю жизнь скрывал. С самого детства. Понимаешь. Врал мне постоянно.
— М-да, — протянул Литвинов и закатил глаза. — Псих твой Серёжа. Форменный псих. Если он всё это время таился и вынашивал планы мести, то с головой у него явные проблемы. А нам как раз для полного счастья только поехавшего крышей родственничка и не хватало. Теперь полный комплект.
— Всё сходится, Борь, — Павел взъерошил волосы, устало вздохнул.
— Ну и?
— Что ну и? Пора принимать решение и заканчивать с нелегальным положением.
Борис удовлетворенно хмыкнул.
— Стало быть, Мельников?
— Мельников, — Павел слегка поморщился, но делать было нечего, он и сам это понимал. — Надо выходить на Олега. И чем скорее, тем лучше. Потому что, если Ставицкий перенёс свои обиды на меня, кто поручится, что он и на Нику всё это не перенесёт. Поди пойми, что у него в голове.
— Вот и славно, Паша. А я давно тебе говорил, но ты же упёрся, чёрт упрямый, с места не сдвинуть. Сразу надо было с Мельниковым связываться. Столько времени потеряли, — Борис поднялся со стула, отложил листки на тумбочку, прошёлся по комнате. — Значит, утром посылаем за Олегом. А теперь, Паша, тебе поспать надо — на тебя смотреть страшно. Ты и сам сейчас на психопата похож — помятый, безумный, глаза красные, больные. Так что иди к себе, ложись и спи. Или я действительно к кровати тебя привяжу и буду всю ночь петь колыбельные. А ты сам знаешь, со слухом и голосом у меня так себе.
— Да, от колыбельной в твоём исполнении я вправду с катушек слечу, — усмехнулся Савельев.
— Вот и давай, иди сам отдыхай, по доброй воле.
Борис остановился напротив, и Павел увидел, как изменился его друг. Исчезло раздражение, не сходившее в последнее время с его лица, вид загнанного в клетку зверя. Он сосредоточился, приготовился к схватке. И Павел мысленно порадовался, что теперь драться они будут на одной стороне, а не против друг друга. Так и должно было быть. И от осознания того, что рядом с ним его лучший друг, который прикроет, поддержит, поможет, Павлу стало намного легче. А Анна… ну что Анна… Павел с силой прогнал мысли о ней, настойчивые, упрямые, которые так и лезли в голову, развернулся и медленно пошёл к себе.
Он не видел взгляда Бориса, боли и понимания в усталых глазах друга. Мягкой насмешки, которой тот прикрывал многое из того, что чувствовал. Ничего этого он не видел. И может, и хорошо, что не видел.
Поляков нагнал его у выхода из больницы, когда Кир почти завернул на лестницу.
— Кир, погоди! Ты домой?
— Домой, — ответил Кир, почему-то чувствуя какую-то досаду. Что, интересно, там у Сашки за секреты с этими двумя.
— Я к родителям сегодня обещал зайти, так что нам по пути, — Сашка пристроился рядом. Заглянул Киру в лицо, хотел что-то спросить, но передумал.
Какое-то время они поднимались по лестнице молча. Кирилла распирало любопытство, но что-то — гордость, наверно, — сдерживало его. Как-то всё вдруг опять поменялось, и вот Полякову уже доверяют тайны, а он, Кир, как был мальчиком на побегушках, так и остался. Савельева аж перекашивает, когда он его видит. Да и Литвинов не лучше, то ли смеётся, то ли ещё чего — странный сегодняшний разговор никак не желал выходить из головы…
Кирилл всё-таки не выдержал, спросил, не глядя на Сашку и стараясь не выдать случайно голосом ни свою злость, ни свою обиду.
— А что там у тебя за дела с этими? Тайны какие-то?
— Что? Какие тайны? А, ты про это. Да нет никаких тайн особо. Меня просто просили узнать кое-что в архиве, ну, по поводу дневника этого.
— И что? Узнал?
— Что-то узнал, конечно. Хотя, честно говоря, я не очень понимаю, какое всё это имеет отношение к смерти генерала и покушению на Савельева.
Сашка принялся рассказывать, метрики, родственники, усыновлённые дети… Действительно ерунда какая-то.
— В общем, будем надеяться, что они распутают, что к чему, — закончил Сашка.
— Распутают как же, — проворчал Кир. — Вторую неделю сидят, языками чешут. Поскорее убирались бы уже. Надоели со своими секретами. Теперь ещё Савельев с Анной Константиновной поругались, вообще беда. Ни к одному, ни к другому лучше и не приближаться.
То, что у Павла Григорьевича и Анны Константиновны роман, секретом уже не было, по крайней мере для тех, кто был в курсе про тайник. Катя Морозова узнала об этом вообще в первый же день, после того как эти двое, ну в общем, того… правда, при менее драматичных обстоятельствах, чем Кир, и теперь при каждом удобном случае пыталась привлечь их с Сашкой к обсуждению этого романа века. Но, похоже, Сашку, как и самого Кира, чужие и запутанные отношения слабо интересовали — в своих бы разобраться. И сейчас, услышав про ссору, Поляков лишь слегка пожал плечами и спросил, больше для поддержания разговора, чем из интереса.
— Поругались? Почему?
— А я знаю? Из-за АЭС какой-то.
— А это что такое?
Кир вдруг почувствовал что-то вроде превосходства. Не такой Поляков, оказывается, и всезнайка, какого из себя корчит. Кирилл накинул на себя равнодушный вид и сказал, как бы нехотя, сцеживая слова сквозь зубы.
— Станция такая, на подземном уровне.
— Станция? — Поляков остановился, как вкопанный прямо на лестнице, не доходя нескольких ступеней до лестничной площадки. — Как ты сказал? АЭС? Атомная электростанция? У нас тут?
Сашкины глаза заблестели, лицо вытянулось в изумлении, а руками он с силой вцепился в перила. Кир почувствовал разочарование — удивить Полякова не получилось, ну почти не получилось.
— Откуда у нас тут… — Сашка прикусил язык, понизил голос и оглянулся — Чёрт…
Кир проследил за Сашкиным взглядом. На лестничной площадке, буквально в паре метров от них, привалившись к стене, стоял Костыль. Рядом, спиной к ним с Сашкой — Татарин. Его низкорослую, крепкую фигуру, с круглой головой, посаженной прямо на покатые плечи, ни с кем было не спутать. Они о чём-то лениво переговаривались вполголоса и, похоже, не обратили на Кира с Сашкой никакого внимания. Во всяком случае Татарин даже не обернулся, а Костыль скользнул по ним равнодушным взглядом своих неподвижных рыбьих глаз, ни на секунду не задержавшись, и засмеялся на какие-то слова своего приятеля — тонко, по-бабьи.
— Пойдём отсюда, — Сашка потянул Кира за рукав и, едва они миновали Костыля и Татарина, торопливо произнёс почти шёпотом. — Откуда здесь АЭС? Не должно же быть.
— А ты, значит, знаешь, что это такое, — криво усмехнулся Кир.
— Знаю, то есть нет, ничего я особенного не знаю. Ну не больше того, что в школе нам рассказывали. Мы же это ещё в седьмом классе изучали, про разные источники энергии. И на обществоведении, когда проходили устройство Башни, нам тоже об этом говорили, ты же должен помнить.
Может быть, Кир и должен был помнить, но не помнил. Он уже пожалел, что заикнулся Сашке про АЭС, потому что тот принялся рассказывать про какие-то возобновляемые и невозобновляемые источники энергии, про гидроэлектростанции и ветряки, Киру было неинтересно.
— …в Башне у нас волновая станция, при строительстве было принято решение отказаться от того, что будет работать на топливе, тем более, на ядерном, хотя оно и экономично. Но ядерная энергия — это опасно, нам рассказывали. И в учебниках, по физике, там же…
Сашку несло. Кир и слушал, и не слушал его. В душе шевелилось что-то, похожее на зависть, и ещё другое какое-то чувство, названия которого Кир не знал. Как так получалось, почему, но Поляков всегда извлекал из школьной программы что-то нужное, и каждый раз к месту — то пригодились знания по устройству Башни, теперь вот АЭС эта. Тоже, оказывается, в школе проходили. То есть, Сашка проходил. А Кир тоже проходил, да всё мимо. В душе против воли опять стало подниматься раздражение. Раньше бы Кир сказал Сашке: «заткнись», а сейчас не мог, только скривился недовольно. Поляков это заметил и прервался. Замолчал, задумчиво глядя на Кира, а потом внезапно выпалил:
— А хочешь, я тебе всё объясню? Ну, про атомную электростанцию и вообще, про энергию, как её производят? Я, конечно, не специалист, но мне физика неплохо давалась, меня даже хотели в инженеры распределить…
Кир хотел было отмахнуться, послать Сашку с его физикой, чтоб не задавался. Но что-то удержало. Он и сам не понял, что именно — может, слова Литвинова о том, что он, Кир, изгадил свою жизнь.
— Ну, попробуй, — сказал он.
— Это несложно совсем, — обрадовался Поляков. — Тут главное, понять. Пойдём, я тебя провожу немного. Вот смотри, электрическая энергия — это…
И Сашка потащил Кира вперёд, по коридорам, в которые они свернули, едва поднявшись по лестнице к себе на этаж. Кир следовал за Сашкой, вслушиваясь в его немного сбивчивые объяснения. И ведь действительно кое-что становилось понятным. Конечно, далеко не всё. Но многое.
Утром Кир проснулся сам, без будильника. Хотя какое утро — почти десять часов, но ему сегодня на работу в вечер, ещё сто раз везде успеет, поэтому торопиться некуда. За стеной раздавались голоса родителей, у мамы выходной, Кир это помнил, а вот почему отец не на смене — странно.
Впрочем, мысль про отца промелькнула и тут же пропала, Кир потянулся на кровати, посмотрел на валяющуюся на тумбочке книгу, протянул руку и задумчиво провёл рукой по гладкой пластиковой обложке. Вчера после разговора с Сашкой Поляковым, когда тот ликвидировал пробелы Кира в школьной программе, объясняя ему, что такое атомная энергия, и почему это так опасно, Кир вернулся домой и полночи читал книгу. Наверно, от обилия полученной информации спал он беспокойно, тревожили сны, путаные, яркие. То ему снилась застрявшая во льдах шхуна с мрачными, оборванными останками парусов, то та самая АЭС, спрятанная в глубинах Башни и почему-то выглядевшая в его воображении как огромная железная бочка с кучей трубок и шлангов, торчащих в разные стороны. Картинка с АЭС выцветала, становилась прозрачной, и на передний план выступал веснушчатый вихрастый мальчишка, утверждающий, что это именно он герой книжки, и следом — умные насмешливые глаза Литвинова, его слова «что ж ты так жизнь-то свою пытаешься изгадить?». Всё смешалось в его сне в одну кучу. Но, несмотря на это, Кир чувствовал себя выспавшимся и полным энергии.
Он поднялся, оделся, наспех застелил постель, поискал бутылку с водой, увидел, что накануне опустошил её до последней капли, отбросил пустой пластик в мусорное ведро и вышел в коридор, собираясь попросить у мамы новую.
— Вань, смотри, я тебе собрала, что ты просил. Всё или ещё чего? — мамин голос доносился из общей комнаты, и Кир направился туда.
— Афанасьев говорил, если есть тёплые вещи, то лучше бы их тоже. Конечно, пообещали выдать всё, что надо, но мало ли что.
— Сейчас, посмотрю тогда. Погоди…
Кирилл столкнулся с матерью в дверях, нос к носу.
— Ма, ты чего?
— Сейчас, Кирка, не до тебя, — мать махнула рукой и быстро добавила. — Отца в энергетический сектор переводят. Временно.
И она поспешила в прихожую, на ходу бормоча что-то себе под нос. Кир пожал плечами и вошёл в комнату. Отец стоял рядом с диваном и что-то деловито упаковывал в большую сумку.
— А, ты, — бросил он Киру через плечо.
— Ага.
Кир прошёл и уселся в одно из кресел, закинул ногу за ногу и уставился на отца.
— Па, а ты куда? А куда этот мама пошла? А сумка тебе зачем?
— В энергетический временно меня переводят. Там и поживём, пока всё не сделаем.
— Вань, — в комнату вошла мать, остановилась, встряхнула в руках куртку. — Вот, как чувствовала, купила в прошлом году. Ещё подумала, зачем она нам, и вот видишь, пригодилась.
Отец обернулся, быстро шагнул к матери, ощупал куртку и, кажется, остался доволен.
— Самое то, Любаша, — он притянул мать к себе, неловко чмокнул в щёку. — Ну ты чего, Люба? Ты чего?
Кир видел, как отец торопливо смахнул слезинку с лица матери.
— При нормальном раскладе Афанасьев говорит, это месяца на два. Не на год же. Может, на выходные даже будут отпускать по домам. И вот ещё, Любаш, может, одеяло какое взять. Не знаю даже, там внизу температуры ведь ниже, чем здесь на верхних этажах. Всё же подземный уровень…
— Подземный уровень? — встрепенулся Кир. — Так тебя туда переводят. К Руфимову? АЭС запускать?
Он выпалил всё это, не задумавшись, но уже по тому, как напряглось лицо отца и застыли его глаза, превратившись в две колючие льдинки, понял, что сболтнул лишнего.
— Люба, — медленно проговорил отец. — Ну-ка выйди-ка на минутку.
Мать бросила тревожный взгляд на отца, но вышла.
— А теперь, — голос отца не предвещал ничего хорошего. — Давай выкладывай, откуда у тебя такие сведения.
— Слышал. Ну пацаны у лифта говорили. Типа, вот… там у Руфимова…
— Ты давай дурака-то не строй. И меня за идиота не держи. Где ты такое слышал? Когда? Кто болтает?
Отец задавал свои вопросы зло, отрывисто, а на лице отчётливо проступало беспокойство.
— Никто. Просто слышал, — Кир упрямо прикусил губу, поднялся с кресла и попытался сбежать, как он делал всегда, в детстве и даже позже, когда отец узнавал про его очередную выходку. — Пап, я пойду? Мне там сегодня надо…
— Стоять! — гаркнул отец, увидев, что Кир уже сделал пару шажков назад. — Перед нами вчера Афанасьев два часа распинался, чтобы мы никому — даже семьям. Расписку о неразглашении взяли. И тут мой родной сын, как само собой разумеющееся, между делом, выдаёт то, о чём должен знать только ограниченный круг лиц. И ты предлагаешь мне поверить в каких-то пацанов, болтающих в лифте? Нет, Кирилл. Никуда ты не пойдёшь, пока не расскажешь мне всё, что знаешь. Ну. Я слушаю.
Отец несколько минут в упор смотрел на сына. Желваки на скулах угрожающе ходили, Киру даже показалось, что отец сейчас бросится на него, схватит за грудки, встряхнёт, может, даже ударит. Но отец сдержался. Снова заговорил, быстро, нервно.
— Кирилл, ты должен понимать. Это не шуточки твои с твоими приятелями. Тут вопрос серьёзный. На кону судьба всей Башни, всех людей. И твоя, и моя, и мамина. Если все узнают, если начнётся паника… Может произойти непоправимое, страшное. Я тут слова лишнего ляпнуть боюсь, а ты… В последний раз по-хорошему спрашиваю — откуда ты знаешь про АЭС?
— Пацаны говорили. Я случайно услышал, — Кир решил, что будет придерживаться этой дурацкой версии, всё равно ничего более вразумительного в голову не лезло.
— Идиот! — в сердцах бросил отец. — Ну в кого ты такой идиот? Всыпать бы тебе.
— Ну, всыпь!
— Может, и всыплю, когда вернусь, — отец пристально посмотрел на Кира, потом сказал медленно, даже не Киру, а скорее самому себе. — А я-то решил, что у меня сын человеком стал, за ум взялся, но, видно, нет. Ума ни на грош, как погляжу. Как тёрся по углам с малолетними дебилами, так и продолжаешь.
Отец глянул на стоящие на столе часы и подошёл к сумке. Повернулся к Киру спиной, и эта широкая упрямая отцовская спина отчётливо говорила — разговор окончен. Опять вспомнилось, как отец там, на карантине, в присутствии чужих людей бросил презрительно, как сквозь зубы сплюнул: «Ну и что, Роман, ты хотел всем этим показать? Что мой сын — наркоман и придурок? Так это я и так знаю». Киру стал тошно, захотелось выкрикнуть, что отец опять всё понял не так, что на самом деле всё по-другому, но он не мог. Сейчас не мог. Отец резко задёрнул молнию на сумке, легко поднял, закинул на плечо и наконец обернулся к Киру.
— Вот что, Кирилл, если бы мне не нужно было уходить, поверь, я б с тебя живого не слез, но считай, тебе повезло. Единственное прошу — если у тебя хоть остатки разума в тупой голове остались — молчи. О том, что мне сейчас только что ляпнул. Язык не распускай. Ради матери хотя бы.
— Пап, я, правда, ничего такого не знаю, — попытался оправдаться Кир. — Просто несу сам не пойми что. Я никому ничего не скажу. Честно!
— Врёшь, — припечатал его отец. — Снова мне врёшь, Кирилл. Эх, жаль, времени нет.
Он ещё раз окинул сына мрачным взглядом, как будто спрашивал: «точно не скажешь?» и, не дождавшись ответа, ещё больше насупился и вышел в коридор. Кир, сам не понимая зачем, поплёлся вслед за ним. Чувствовал он себя паршиво.
В коридоре суетилась мать, тоже собирая какие-то стоящие у двери сумки.
— Ваня, погоди, я тебя провожу.
— Не надо, Любаш, сам дойду, не маленький. Ну, чего ты?
— Да я в прачечную собиралась вещи отнести, а это по дороге. Мне всё равно туда надо.
Кир понял, что мама так не хочет расставаться с отцом, что придумывает любой предлог, чтобы подольше побыть с ним. Наверное, впервые, за все свои девятнадцать лет он подумал, что его родители очень любят друг друга. До этого ему и в голову такие мысли не приходили, Кирилл считал их отношения чем-то обычным, само собой разумеющимся. А сейчас вдруг попытался представить их молодыми: мама, маленькая, хрупкая, она и сейчас была такой же, с копной чуть вьющихся светлых волос, и папа, высокий, стройный — это он сейчас раздобрел, а раньше был как Кир, и глаза у него такие же как у Кира, то есть наоборот, это у Кира отцовские глаза, тёмные, тёплые, с длинными пушистыми ресницами.
— Любаш, ну лишнее это, ну чего ты затеяла? С прачечной, нашла время. Я же не на войну. Считай, просто командировка…
— Я быстро. Я только до прачечной, — мама торопливо запихивала в пакет какие-то вещи, сняла с вешалки старую, сто лет висящую здесь кофту, засунула туда же, потом увидела куртку Кира. — Кирюш, ты в этой куртке уже недели две ходишь, не меньше, я её тоже в прачечную отнесу, а ты возьми другую, там в шкафу.
Кир пожал плечами. Он стоял и смотрел на своих родителей, испытывая целую гамму чувств — от вины перед отцом, за то, что вынужден его обманывать, до щемящей нежности, которая охватила его при мысли, что отец с мамой тоже когда-то были молодыми, как он, Кир.
Тем временем мама уже складывала его куртку, привычно и сноровисто проверяла — не завалялось ли чего, засунула руку в один из карманов и извлекла оттуда карточку.
— Кир, вот твой пропуск, вечно ты его в карманах бросаешь, потеряешь ещё… ой!
Она застыла, бестолково глядя на кусок пластика в руке. Кир даже не понял, чему она удивляется? Заляпал он его, что ли? И тут же до него дошло, что его собственный пропуск лежит в брюках, и прямо сейчас, в данный момент, Кир его щупает, машинально сминая пластик рукой, засунутой в карман.
Он не успел сообразить, что же тогда нашла мама в куртке, как отец обернулся, бросил взгляд на то, что держала мать, и аж крякнул, выронил сумку, выхватил у неё этот маленький белый прямоугольник. Потом перевёл взгляд на Кира.
— Откуда это у тебя? — рявкнул он.
И вот тут-то Кир понял, что нашла в его куртке мама. А ещё он понял, что на этот раз шутки действительно кончились, и никакие отмазки про пацанов в лифте не помогут. Понял, и враз с него сошёл весь его хамский гонор.
Отец приблизился, не сводя с него злого и одновременно ошарашенного взгляда, держа перед собой этот чёртов пропуск. Кир машинально посмотрел на него — оттуда, с этого пропуска серьёзно и твёрдо смотрел Павел Григорьевич Савельев, а для тех, кто не знал Главу Совета в лицо, прямо под фотографией жирным чёрным шрифтом были отпечатаны его фамилия, имя и отчество.
— Откуда это у тебя? — снова повторил отец.
Понятно, откуда. Кир ясно вспомнил, как несколько дней назад колупался в мешке с грязной одеждой Павла Григорьевича, готовя её к утилизации, как отчитывала его Анна Константиновна, за то, что он не сделал этого сразу, как он наткнулся в том вонючем мешке на этот магнитный пропуск и сунул его в карман куртки, собираясь отдать потом… И забыл, забыл, как последний идиот. И так и таскался всё это время с ним, даже не понимая, что носит с собой не просто мину замедленного действия, а бомбу. Ядерную бомбу, про которую ему как раз вчера рассказывал Сашка, объясняя про атомную энергию. Такой разрушительной силы, что даже представить себе сложно.
— Откуда это у тебя? — в третий раз рявкнул отец. Он втолкнул его в комнату, закрыл за собой дверь, не обращая внимание на причитания матери. — Я тебя в последний раз спрашиваю, паршивец. Во что ты вляпался?
— Я, пап… я…
— Ну!
И Кир заговорил. Потому что ещё ни разу в жизни он не видел отца таким. Даже тогда, когда его поймали на торговле наркотой, и Киру казалось, что отец его убьёт. Даже тогда, когда отец, совершенно потеряв контроль над собой, бегал за ним по квартире, сшибая на пути мебель, размахивая ремнём, пока не загнал Кира в угол и не всыпал ему так, что потом сидеть было больно несколько дней. Даже тогда…
— Значит так, Кирилл, — тихо говорил отец, быстро шагая по коридорам к лифтам. — Сейчас ты всё, что говорил мне, расскажешь Афанасьеву. Слово в слово повторишь. И без этих своих кривляний вечных. Ты меня понял?
Кир плёлся за отцом, всё ещё вяло огрызаясь, но уже понимая, что проиграл вчистую, сдался. Это мерзкое чувство, что он только что предал, давило на него изнутри, кололо противными иглами. Уже почти в дверях подъехавшего лифта Кир предпринял последнюю отчаянную попытку.
— Понял я, па. Только, может… ну их. Может, пусть они там сами… без нас. Зачем Афанасьеву-то говорить? Что он может?
— Николай Михалыч много чего может, — хмуро отозвался отец, зашёл в кабину лифта и, обернувшись, глазами сделал знак Киру отойти в сторону.
Вера Ивана Шорохова в начальника цеха, где он работал мастером, была безгранична, а уж после того, как Афанасьев отмазал его сына от наказания за торговлю наркотой и замял это дело, к чувству доверия присоединилось ещё и чувство глубокой преданности.
— Ты пойми, Кирилл, — отец говорил тихо, почти на ухо Киру, хотя они стояли в стороне ото всех, почти вжавшись в угол. — Сейчас мы все стоим на грани катастрофы. Даже большей, чем тогда, когда случилась авария на Северной станции и был принят Закон. Намного большей. И сейчас Савельев нам нужен, всем нам. Мне Николай Михалыч кое-что порассказал, то, что сам узнал почти случайно. Что в Совете ничего про АЭС эту не знают, то есть, не все знают. Что там сидит враг Савельева, а, значит, и всех нас. И не время сейчас играть в шпионов. Ты меня понял, Кирилл? Поэтому я ещё раз тебя прошу, расскажи Афанасьеву, где сейчас прячется Савельев. Это очень, очень важно.
Киру послышались просящие нотки в голосе отца, но он только ещё больше насупился и втянул голову в плечи.
Рассказав отцу про покушение на Савельева и про то, как тот выжил, кое о чём Кир всё же умолчал. Не сдал Литвинова, сам не понимая почему. Но главное — так и не смог признаться, где именно скрываются Савельев и Литвинов. Что-то мешало, хотя сейчас, слушая то, о чём говорил отец, в голове роились сомнения и предательские, в чём-то даже подлые мысли.
«А что, если отец прав?» — тоскливо думал Кирилл. Взять, да и рассказать всё Афанасьеву, и дело с концом. Этих двоих, Савельева с Литвиновым, извлекут на свет божий, и Киру больше не придётся притворяться, скрывать, слушать вечные насмешки Литвинова, терпеть открытую неприязнь Савельева. Всё закончится. Для него, а главное — для Ники. Она наконец-то узнает, что её отец жив, и перестанет вздрагивать от боли, когда кто-то случайно упоминает в разговоре Павла Григорьевича. Надо сказать Афанасьеву, точно надо. И пусть дальше сами думают, как всех спасать…
Мысли эти были малодушные, даже трусливые, и Киру они совсем не нравились. Но он сам загнал себя в угол, своей безалаберностью, дуростью. Ему ещё повезло, что этот пропуск нашли родители, а не кто другой, похуже. К примеру, Татарин с Костылём. Ведь мог же тогда он ввязаться с ними в драку, почти ввязался уже, чудом сдержался, чтобы не надавать по морде зарвавшемуся Веселову. И если б этот чёртов пропуск выпал у него из кармана (а Кир как раз был именно в этой куртке, а стало быть и пропуск лежал в ней), даже страшно представить, чем это могло бы кончиться.
На входе в цех отец остановился у КПП, о чём-то переговорил с охранником и, приказав Киру стоять рядом с турникетом и никуда не отлучаться, зашёл в саму будку охраны. Кир видел, как отец кому-то звонит по телефону, наверно, Афанасьеву, что-то говорит — что, через закрытую застеклённую дверь было не слышно.
Кирилл пытался казаться равнодушным, засунул руки в карманы брюк и принял нарочито развязную позу, но сам понимал — получается плохо, неестественно. Один из охранников, не тот, который зашёл вместе с отцом в будку КПП, а другой, стоявший по другую сторону от турникета, разглядывал Кира, даже не пытаясь скрыть насмешку. Наконец отец со вторым охранником вышли, отец приложил свой пропуск к турникету и сделал знак Киру проходить.
В ремонтном цехе было шумно, пахло машинным маслом и металлом, высоко над головой ярко и настойчиво светили мощные лампы; металлоконструкции, выкрашенные в серый и синий цвет, упирались в высокий свод потолка. Кир уже и забыл, как устроен ремонтный цех, но ему потребовалось не больше пяти минут, чтобы всё вспомнить, и он инстинктивно стал держаться жёлтой разметки на полу, стараясь не выходить за неё, чтобы не попасть под колеса проезжавших мимо автопогрузчиков. С левой стороны тянулся участок общей сборки, где у огромных турбин копошились люди в белых халатах. По правую руку, через главный проход, начинались верстаки с разложенными лопатками, дисками и подшипниками.
Кир поймал себя на мысли, что с каким-то теплом и даже ностальгией вспоминает те дни, когда он здесь работал, попав по распределению, сразу после школы, в слесарную бригаду. Ему же даже нравилось. Нравился монотонный, ни с чем не сравнимый гул цеха, запах смазки, горячей резины и пластика, шум вентиляции, но больше всего — хотя Кир не признавался в этом и самому себе — нравилось здесь, на сборке, где работал отец, и где стояли на стендах турбины, ощетинившиеся блестящими, отполированными до блеска лопатками.
Они дошли до первого поворота, где кончался один производственный участок и начинался следующий, и отец дёрнул его за рукав. Кир вспомнил, что кабинет начальника цеха, куда они с отцом и направлялись, был где-то в той стороне, где техотделы — там Кир почти не бывал, а у начальника цеха так и вообще был один раз, когда его туда приволок сам Афанасьев, поймавший Кира за руку в туалете за неудачной попыткой толкнуть холодок.
Отец уверенно свернул в один из коридоров и, пройдя несколько метров, также уверенно толкнул одну из дверей, на которой тускло блестела металлическая табличка. Кир успел прочитать фамилию «Афанасьев» и понял, что они пришли.
Афанасьев, высокий мужик с крупными чертами лица, находился в приёмной, стоял у стола секретарши и отдавал какие-то указания. Увидев их, начальник цеха кивнул отцу, бросил беглый взгляд на самого Кирилла и молча махнул им рукой в сторону двери, ведущей в кабинет — мол, проходите, я сейчас. Отец тоже кинул и тут же втолкнул Кира в Афанасьевский кабинет.
— Кирилл, — отец, наверно, в первый раз за всё то время, как они пришли в цех, посмотрел на Кира. — Сейчас Николай Михалыч придёт, и ты постарайся уж изложить всё максимально подробно и чётко. И скажи ты ему, где он.
Кир упрямо закусил губу и уставился себе под ноги. Он почти не разглядывал само помещение, да здесь ничего и не поменялось с того дня, когда Афанасьев орал на него, не скупясь на матерные эпитеты — те же стандартные столы из серого пластика, выставленные привычной буквой «Т», такие же пластиковые стулья по бокам, вдоль стен стеллажи, заваленные папками, на одном из столов телефон и компьютер.
За спиной скрипнула дверь, и Кир инстинктивно вздрогнул.
— Ну что там у вас. Выкладывайте, — Афанасьев быстро прошёл к своему столу, бросил на него пачку тонких папок, которые держал в руках, и посмотрел на них.
— Говори, Кирилл, — отец подтолкнул Кира вперёд.
Кир собирался привычно огрызнуться, но взглянув на нахмуренные кустистые брови Афанасьева, стушевался, скривился, хотел засунуть руки в карманы, но так и не решился — остался стоять, как прилежный ученик перед строгим учителем, вытянувшись по струнке, руки словно приклеены к телу.
Он и сам не понял, как заговорил, но заговорил, и слово за слово выложил всё — про покушение на заброшенной станции, про раненного Савельева, про то, как они с другом вытащили его, и про то, что Савельев сейчас жив и здоров, но скрывается ото всех, а почему — он, Кир, не знает. Здесь Кирилл почти не соврал, он ведь и правда не понимал до конца всех мотивов Савельева, которые удерживали его внизу.
— Где он сейчас? — торопливо спросил Афанасьев, едва Кир закончил свой рассказ.
— Не скажу, — Кир опять упрямо уставился себе под ноги.
— Ты что, в детском саду, что ли? Ты вообще понимаешь, что ты сейчас говоришь? — не выдержал Афанасьев. — Мы тут в игрушки, что ли, играем? Иван? — обратился он уже к отцу.
Отец лишь пожал плечами, и Афанасьев, выругавшись, подошёл к телефону. Набрал номер, с силой вдавливая указательный палец в кнопки, подождал, пока там ответят.
— Слава? Это Афанасьев. Мне срочно нужен Константин Георгиевич. Срочно, Слава. Очень срочно.
Пока какой-то Слава искал на том конце провода какого-то Константина Георгиевича, Афанасьев постукивал пальцами по столу и сверлил Кира взглядом, не обещающим ничего хорошего.
— Константин Георгиевич! Здравствуйте. Это Афанасьев, — Кир заметил, что начальник цеха как-то весь подобрался, вытянулся в струнку. И внезапно память ему подсказала, кому тот звонит. Это имя-отчество он слышал много раз, Литвинов с Савельевым часто его упоминали, Кирилл даже фамилию запомнил, которая к этому имени-отчеству прилагалась — Величко, глава производственного сектора. — Нет, всё в порядке, мы уже собирались как раз, у нас всё готово. Просто… Тут дело в другом, Константин Георгиевич. Тут у меня парнишка стоит, сын одного из моих мастеров, так вот — у него есть информация. В общем… он утверждает, что Савельев жив. Нет, про это не говорит, молчит. Но явно всё знает. Куда? К вам? А, да, понятно. Хорошо, Константин Георгиевич, мы ждём тут. Да, разумеется.
Афанасьев положил трубку на рычаг и посмотрел на Шорохова-старшего.
— Величко сейчас будет здесь. Пойду его встречу. А вы оставайтесь тут. Вань, ты бы убедил своего сына. Не время сейчас изображать из себя героя. Вань, да ты и сам понимаешь не хуже меня.
И он торопливо вышел, прикрыв за собой дверь. Отец с сыном остались вдвоём.
— Тебе, наверное, Кирилл, сейчас кажется, что ты кого-то предаёшь, — устало проговорил отец, опускаясь на один из стульев. — Но это не так. Поверь, тут нет врагов. Ты многого не знаешь, не понимаешь. И сейчас твоё глупое упрямство может стоить слишком дорого. Тебе, мне, всем людям вокруг.
Кир слушал отца и даже где-то был с ним согласен. Он действительно ни черта не понимал. Он запутался, кого надо спасать, кому можно доверять. В этом клубке интриг и заговоров, Кир был слеп, как только что родившийся котёнок. Вот раньше, когда они дрались с пацанами — всё было чётко. Здесь свои, там — чужие. А теперь? Мысли, которые поначалу носились в его голове каким-то бестолковым табором, теперь улетучились, и в этой пустоте осталось только одно знание, возможно, детское, глупое, упрямое. Предавать нельзя. И он, Кир, никому ничего не скажет. Не выдаст место, где находится Савельев. Ни за что не выдаст. Иначе потом он просто не сможет с этим жить.
Когда дверь распахнулась, Кир даже не испугался, хотя понимал, что ничего хорошего от этого человека, главы производственного сектора, при звуках голоса которого Афанасьев вытягивался в струну, как на параде, Киру ждать не стоит. Пожилой, грузный мужчина, вошедший в кабинет, окинул их с отцом умным, жёстким взглядом и бросил негромко кому-то, кто остался за дверью:
— Подожди меня там, Слава. И проследи, чтобы никто нам не мешал.
Он уселся в кресло Афанасьева, которое ему явно было маловато, попытался устроиться с максимальным комфортом и нахмурился.
— Ну, этот, что ли? — проговорил он, обращаясь к Николаю Михайловичу, и почти одновременно с кивком Афанасьева, вперился глазами в Кира. — Ты кто такой?
— Кирилл Шорохов, — буркнул Кир.
— Как-как? — переспросил Величко и удивлённо кашлянул. — Кирилл Шорохов?
Может, раньше Кир и посчитал бы для себя лестным, что его имя было знакомо этому человеку, явно не последнему в их Башне, но теперь он почувствовал что-то вроде безразличия.
«Ничего не скажу. Не выдам. Пусть хоть убьют», — решил он и упрямо вскинул подбородок.
— Рассказывай, всё, что знаешь, — потребовал Величко.
Кир покосился на отца и снова, уже в третий раз, принялся рассказывать про ту ночь, про то, как узнал от Лёхи о покушении, как стал свидетелем убийств. Имени Сашки он не называл. Как не упоминал и про Литвинова.
Величко слушал внимательно, полуприкрыв глаза, но Кир не обольщался. Эта лень и отсутствие явного интереса были игрой — он видел, как из-под век за ним настороженно следят умные, властные глаза.
— Ну, что ж, — медленно проговорил Величко, когда Кир оборвал своё бестолковое повествование. — Наврал ты тут, конечно, изрядно. Ты меня за идиота-то не держи, вдвоём с приятелем они Савельева со станции вытащили — как же, поверю я. Пупки бы развязались. Но сейчас не это главное. Где Савельев?
Кир насупился и промолчал. Услышал, как рядом протяжно вздохнул отец, но лишь крепче сжал зубы.
— Вот что, парень, — Величко расслабил рукой галстук, словно тот мешал ему дышать. — Я сюда пришёл не для того, чтобы враньё твоё слушать и в бирюльки играть. Конечно, я не военным сектором управляю, но и у меня найдутся люди, умеющие убеждать таких упрямых остолопов. И ты меня, парень, на крайние меры идти не вынуждай. Всё равно же расскажешь. Рано или поздно. Лучше рано. Потому что времени у нас мало. И уговаривать я тебя не буду.
Кир взглянул на отца. Тот был неестественно бледен и смотрел на Кира с явной мольбой. Кир вспомнил, как его уже убеждали говорить правду люди Ледовского. Значит, сейчас снова придётся.
— Кирилл, я тебя прошу. Ради мамы, — тихо проговорил отец.
— Ну так что, Кирилл Шорохов? — Величко начал подниматься в кресле, но тут у него из кармана раздался мелодичный звук. Он опустился обратно, достал планшет, посмотрел на сообщение, дёрнул головой, словно не поверив своим глазам. — Ему-то что надо? Что за срочность? И что это за номер? — пробормотал он себе под нос, перевёл взгляд на Афанасьева. — Михалыч, где у тебя телефон? А… вижу.
Он покосился на Кира, потом снял трубку и набрал номер, поглядывая в планшет и проговаривая шёпотом цифры.
— Да, Олег? Что у тебя там? У меня тут… Что-о-о-о?
Величко чуть не выронил трубку, выпучил глаза. Но очень быстро справился с собой.
— Да, конечно, Олег. Сейчас буду. Да, прямо сейчас. Какой уровень? Понял. Жди.
Отключился и несколько секунд смотрел перед собой невидящим взглядом, словно пытаясь осмыслить что-то такое, что никак не желало укладываться в голове. Потом резко поднялся и пошёл к выходу.
— Константин Георгиевич, — окликнул его Афанасьев, явно обескураженный не меньше, чем сам Величко. — Нам-то что?
Величко обернулся.
— Вам, Михалыч, надо срочно выдвигаться к Руфимову, вниз. Если у тебя всё готово, то давай. Бери людей. Дел там полно. Поступаешь в полное распоряжение Марата Каримовича.
— А с… ним? — Афанасьев указал на Кира.
Величко вдруг усмехнулся. Уставился в упор, и в его глазах Кир с удивлением уловил что-то похожее на смех.
— Значит, не скажешь, где Савельев? Занятный ты парень, Кирилл Шорохов. Ладно, живи пока. Хотя выпороть тебя, конечно, не мешало бы. Но, я думаю, отец и так тебе всыплет по первое число. И да, — его глаза снова стали колючими, непроницаемыми. — Я надеюсь, излишне говорить, что всё, что вы тут услышали, должно оставаться в тайне. Слава, — Величко взялся за дверь и открыл её. — Слава, пошли, мы идём на пятьдесят четвёртый уровень. Организуй лифт.
Кир похолодел. На пятьдесят четвёртом уровне располагалась больница Анны Константиновны. В которой работал Кир, и в которой в тайнике прятались Савельев и Литвинов.
Дверь за спиной глухо захлопнулась, и Анна, не оборачиваясь, быстро зашагала прочь, к Северному выходу. На КПП, перегораживающему путь к площадке лифта, машинально сунула пропуск сонному мальчишке-охраннику, прошла через арку и почти сразу же села в подъехавший лифт. Пристроилась в углу, наблюдая, как грузчики загружают какие-то коробки. В этот ранний час людей, которым требовалось спуститься вниз, было немного — Анна, да ещё какая-то женщина, поэтому по утрам лифт и использовали главным образом для того, для чего он и был предназначен — для перевозки грузов.
Анна прикрыла глаза, чувствуя, как её обволакивает туман, запускает ватные щупальца в голову, сдавливает. Она вдруг испугалась, что заснёт прямо здесь, стоя, прислонившись к обшарпанному поцарапанному пластику. Потому что, судя по всему, она только тут и могла заснуть: между небом и землёй. Между верхними этажами, где по-прежнему жила тень Лизы, и нижним больничным ярусом, где как зверь в клетке метался Савельев.
Что за блажь пришла ей вчера в голову — провести ночь в квартире, где они жили с Лизой и папой, в той самой квартире, где она почти не бывала, — Анна и сама не знала. С чего она вдруг решила, что там, вдали от Павла, она наконец-то сможет выспаться. Вот глупая. Воспоминания едва не опрокинули её, как только она пересекла порог, и вместо сна она всю ночь просидела в Лизиной комнате, перебирая её детские игрушки, разговаривая, объясняя сестре, снова и снова пытаясь вымолить у неё прощение. За себя. И за него.
А Лиза, устроившись напротив, подтянув острые коленки к подбородку, внимательно слушала. И все слова оправдания разбивались о синий холод неживых глаз.
После смерти мамы они остались вдвоём. Она и Лиза. Отец жил горем и иногда, выныривая оттуда, смотрел на Анну изумлёнными глазами и говорил торопливо и виновато:
— Ну ты, Анечка, как-нибудь сама. Как-то справляйся.
И она справлялась.
Как там сказала та женщина, Даша, что отмывала мамину спальню после похорон:
Вот только она, Анна, никогда не задавалась этим вопросом. Зачем? И так всё ясно. Кто старше, тот и мать. Вот она ею и была. Для Лизы ею была.
Лифт резко дёрнулся и медленно потащился вниз. Заморгали лампы на потолке, жёлтые и нервные, хрипло запели тросы, тянущие эту убогую коробку куда-то на дно.
К нему.
К тому, кто никогда и ни перед кем не оправдывался, свято уверенный в своей правоте и давно взявший на себя роль Бога. Которому она почти поверила, и который снова всё разрушил, спокойно и твёрдо, просто потому что мог. Он всегда мог.
…На очередной остановке вышла женщина, её случайная попутчица. Заспешила куда-то, озабоченно и ни на кого не глядя. И тут же в лифт ввалилась молодёжь, громкая и шумная, какой и положено быть юности. От группы парней и девчонок отделилась парочка, встала недалеко от Анны. Он высокий, светловолосый, она… её Анна не видела за широкой спиной парня, да и не вглядывалась особенно, только услышала тихое и счастливое:
— Пашка, ну перестань…
И от этого «Пашка, перестань» перехватило горло, словно завернули до упора тяжёлый, чугунный вентиль на сердце, перекрывая последние силы.
Она поняла, что дальше не выдержит, и на следующей остановке, бесцеремонно растолкав парней и девчонок, полуживая вывалилась из лифта, не понимая толком, ни что она делает, ни зачем. И только когда уже шла длинным прямым коридором чужого этажа, проснувшегося и шумного, смогла собраться, выкинула из головы и этого незнакомого Пашку, и того другого, родного и чужого одновременно, и направилась к лестнице, откуда привычно-торопливо перепрыгивая ступеньки, побежала вниз — сначала на склад, потом в лабораторию.
Всё как-то встало на свои места. Рабочий день набирал обороты, раскручивался, мчался, и она бежала вместе с ним — подписывала какие-то бумаги на складе, скользя глазами по длинным рядам ведомостей, сверяя цифры, злясь на невнимательность комплектовщицы, толстой Карины с добрыми, вечно сонными глазами и круглыми румяными щеками. Лазала вместе с ней и вместо неё по стеллажам, пыльным, полупустым, не обращая внимания на грузчика, дядьку Валеру, который, подперев широким плечом угол шкафа, громоздкого, запертого будто нарочно на допотопный висячий замок, откровенно любовался ею, Анной, и не скрывал, что любуется.
— Вы, Анна Константиновна, чисто девочка. Тонкая, звонкая. Не как вон Каринка наша, кадушка нескладная.
Анна только отмахивалась, а толстая Карина, которую, похоже, ничем было не пронять, улыбалась глупой и доброй улыбкой.
После склада была лаборатория, потом опять склад, на этот раз другой, и когда Анна наконец добралась до больницы, стрелка часов упёрлась в цифру одиннадцать.
Возле двери кабинета топталась Катя, явно уже давно её поджидала — Анна заметила с каким облегчением вспыхнуло лицо девочки, едва она увидела Анну, идущую по коридору.
— Анна Константиновна, — Катюша бросилась ей навстречу. — Анна Константиновна! Я вас уже почти два часа жду.
Анна чуть пожала плечами и, не обращая внимания на Катю, принялась открывать дверь кабинета.
— Анна Константиновна, меня Борис Андреевич прислал к вам. Это очень-очень срочно.
— Опять кому-то плохо? — Анна не удержалась от сарказма, но Катя его то ли не услышала, то ли не поняла.
— Нет, никому не плохо. Просто. Вот!
Девочка торопливо сунула Анне в руку записку и тут же отступила в сторону. Замерла, дожидаясь её ответа. Анна развернула свёрнутый в трубочку пластик, быстро прочитала, один раз, второй.
«Аня, срочно звони Мельникову! Пусть спускается сюда вниз! Ничего не объясняй по телефону, всё скажем здесь сами! Это срочно!» — от обилия восклицательных знаков, на которые Борис никогда не скупился, зарябило в глазах. Ну замечательно, конечно. Две недели сидели в своём подполье — высидели. Теперь вот срочно. Вынь и подай им Мельникова, как будто Мельников только и делает, что сидит на телефоне и ждёт звонка от их величеств, королей в изгнании. В ребро как бес толкнул — не звони, пусть там ещё помучаются, и Анна уже была готова так и сделать, но натолкнулась на тревожный взгляд Катюши и только вздохнула. Пока она бегала по этажам и складам, эти двое, похоже, девчонку совсем затерроризировали.
— Катя, иди скажи им, я Мельникову позвоню и, как дождусь, когда он здесь появится, сама отведу его в тайник. Поняла?
Катя молча кивнула и быстро скрылась за дверью. И почти сразу, словно он этого и ждал, протяжно и требовательно зазвонил телефон.
— Анна, неужели это правда? Павел действительно жив?
Олег Мельников шагал с ней рядом, взволнованный, даже слегка нервный — таким она видала его нечасто.
Тот звонок действительно был от Мельникова. Анне даже не пришлось вызванивать его, стараясь прорваться сквозь невероятные укрепления, возведённые секретаршей Олега (где он только откопал эту женщину, суровую и непроходимую, как противотанковый ёж), отыскивать по всем больницам, разбросанным сверху донизу Башни, пытаясь угнаться за стремительным и неуловимым главой медицинского сектора. Это было удивительным совпадением, но Олег и правда позвонил сам и именно тогда, когда нужно. И более того, Анне даже не пришлось убеждать его спуститься к ней, на пятьдесят четвёртый — Мельников как будто сам ждал этого, выслушал Аннину сбивчивую речь молча, коротко сказал: «минут через пятнадцать буду» и появился ровнехонько через четверть часа, безукоризненный, в свежей белой сорочке и галстуке, подобранном на тон светлее тёмно-серого пиджака в едва заметную тонкую полоску.
— Да, Олег. Он жив и действительно находится здесь. Я думаю, он сам тебе всё расскажет.
Анна не собиралась ни пускаться сейчас во все подробности чудесного спасения Савельева, ни даже оставаться в тайнике. Приведу и уйду — решила она, но уйти не получилось. Как только они с Мельниковым вошли в тайник, так сразу наткнулись на нетерпеливо расхаживающего от одной стены коридора до другой Бориса. Тот, резко обернувшись на звук открываемой двери, не удержался, широко и радостно улыбнулся, шагнул навстречу Мельникову и тут же, не давая Анне опомниться, даже не сказал — скомандовал:
— Аня, не уходи. Ты тоже нужна.
И она, как в детстве, неожиданно подчинилась. Прошла вслед за Борисом и Олегом в комнату и тут же, прямо у дверей, уткнулась в Павла. Увидела его бледное, похудевшее лицо, снова почувствовала боль, обиду и любовь, за которую она ненавидела себя особенно сильно, и, если бы не Борис, невероятным образом вдруг оказавшийся рядом и крепко сжавший её локоть, наверно, упала бы, потому что не было никакой силы, которая бы смогла сейчас удержать её на месте.
— Всё нормально, Аня, — шёпот Бориса защекотал щёку. — Всё нормально. Соберись.
Она кивнула и отошла от них, подальше, схватив первый попавшийся стул и демонстративно отгородившись им от Савельева.
Олега интересовало многое — и собственно само спасение Павла, хотя об этом Павел рассказал, как бы вскользь, торопливо, слегка хмурясь от необходимости ещё раз пересказывать, что с ним произошло в тот вечер, и отношения Павла и Бориса (Олег не спрашивал, но это читалось в его глазах, и Савельев опять же нехотя в двух словах дал понять, что они на одной стороне баррикад), и, конечно же, мысли и догадки насчёт возможного заказчика покушения.
Всё это Анна почти не слушала. Зачем? Часть информации она знала и так, а всё остальное — интриги и подковёрные игры в Совете — её по-прежнему мало заботили. Эта была та, другая сторона Павла — тёмная сторона, на которой не было и не могло быть Пашки Савельева, упрямого, но честного, в которого она однажды влюбилась, как-то случайно и незаметно для себя. Это была вотчина другого Павла, чужого, незнакомого ей, которого не заботили нормы морали и этики, который мог одним росчерком пера отправить на смерть и миллион чужих людей, и одного самого родного и близкого. Мог. Даже зная, что может всех спасти. Имея под рукой средство для их спасения.
— Ставицкий? Всё-таки он?
Упоминание имени двоюродного брата Павла, которое произнёс Олег, произнёс без тени удивления в голосе, даже не спрашивая, а скорее констатируя факт, ненадолго выдернуло Анну из мрачных мыслей.
— Стопроцентной уверенности у меня, конечно, нет, — Павел пожал плечами. — Скорее догадки, обрывки информации, соединённые вместе, интуиция, если хочешь. И, да, я могу ошибаться.
— Дай-то Бог, чтобы ты не ошибался, — пробормотал Мельников.
Он сидел за столом и задумчиво перебирал в руках листы, которые подавал ему Борис, стоявший рядом. Анна видела, что это были страницы дневника, которые принесла им Ника, какие-то схемы, тоненькая, ученическая тетрадка. И всё это было каким-то образом связано с Серёжей Ставицким, которого Анна помнила смешным, худеньким мальчиком — в школе над ним не смеялся разве что ленивый.
— Константин Георгиевич тоже так считает, — Мельников отложил от себя листок и посмотрел на Павла.
— Величко? — удивился тот.
— Да, Величко. Извини, Павел, мы считали, что ты мёртв, и тоже не сидели, сложа руки. Что-то искали и по своим каналам. Анализировали. И, как видишь, пришли к тому же выводу. У Константина Георгиевича есть доказательства, что Ставицкий приложил руку к той несостоявшейся диверсии в цехах — инженер Барташов был им подкуплен.
Павел и Борис быстро переглянулись, а Олег, заметив их переглядки, сказал:
— Это никак не связано с дневником. Судя по всему, это просто какое-то невероятное совпадение, но вы же тоже плясали от Барташова. Так? А Величко в свою очередь просто повезло. К нему пришла вдова инженера. И там, и тут цепь случайностей, но весьма забавных.
Разговор ушёл в какое-то совсем чужое для Анны русло, и она привычно, как делала тысячу раз до этого, опустила между собой и Павлом невидимую стеклянную стену. То есть, это для других стена была невидимой, для Бориса, для Мельникова, но Павел знал. Она заметила, как ещё больше потемнело его лицо, замкнулось, глубокая складка-морщинка между бровей накинула ему лет десять, он отвернулся и, тяжело ступая, медленно прошёлся по комнате и остановился — спиной к ней, широко расставив ноги и засунув руки в карманы больничных брюк. Так и стоял, слушая рассказ Мельникова.
— Что думаешь, Борис? — обратился к Литвинову, едва Олег замолчал.
— А что тут думать? История такая, словно Константин Георгиевич как фокусник из шляпы белого кролика достал. Так что… Учитывая ещё особое отношение Константина Георгиевича к тебе, его любовь…
— У нас тут у всех с любовью так себе, туго, — Павел не удержался, обернулся и бросил взгляд на Анну. Полоснул стальным взглядом.
— Погоди, Павел. Есть ещё кое-что, — Олег чуть приподнялся, опершись рукой о стол. — АЭС.
— Откуда? — Павла буквально развернуло к Мельникову.
— Марат сказал. Ты же, наверняка, уже в курсе про бюджет. У Руфимова не было другого выхода, и он обратился к Величко. Константин Георгиевич обещал ему людей и кое-какие средства из своих резервов. Если я не ошибаюсь, сегодня должна вниз спуститься бригада из ремонтного…
Анна почувствовала, как при слове «АЭС», которое Мельников произнёс спокойно и как само собой разумеющееся, кровь отлила от лица, похолодели, словно омертвели кончики пальцев, и стеклянная стена между ней и Павлом затряслась, задребезжала, как будто в неё с размаху бросили камень — разбить-не разбили, но по прозрачной глади побежала первая тонкая трещинка. Спокойная реплика Олега про отправляющуюся на АЭС бригаду сначала прошла вскользь по сознанию, а потом резко вернулась, ударила с силой так, что потемнело в глазах.
…Четырнадцать лет назад Олег Мельников вышел на неё сам, спустился к ней в больницу, осторожный и нервный, как дикий кот. Завёл равнодушный разговор ни о чём, внимательно присматриваясь и оценивая обстановку, и только убедившись, что опасности нет, приступил к самому главному, к тому, что собственно всегда волновало Олега больше всего остального — спасению людей. Увидел в Анне соратника, хотя так ли это было на самом деле, это ещё вопрос.
У неё, у Анны, была своя война. Сестра и племянник, которых она спасла бы, если бы могла. Если б ей дали. Если б Савельев не кинул их в топку своего честолюбия и амбиций. И в те дни, когда она металась между сестрой и всеми остальными делами, между сестрой и всеобщим горем, которое волной прокатилось по Башне, между сестрой и Законом, который выдвигал непримиримый и возомнивший себя Богом Савельев, в те дни она думала только о Лизе, и даже, если бы мир тогда рухнул, погребя всех под своими обломками, но Лиза, её Лиза, осталась бы жива, Анна была бы счастлива, испытав облегчение, где-то пусть и подленькое, что их всё это обошло стороной. И потому после смерти сестры и племянника, когда она кого-то прятала, укрывала, лечила, ею двигали в первую очередь память о сестре и ненависть к Павлу, во вторую — собственная боль и собственное горе и только потом — любовь и сострадание.
У Мельникова же всё было наоборот. Высокая нравственность, чувство справедливости и даже так не вяжущееся с надменным и фатоватым видом Олега христианское милосердие — вот, что всегда было для него первичным, и потому теперь его слова про АЭС, которые он произнёс спокойно и даже как будто понимая Павла и принимая его точку зрения, больно ранили Анну. Ведь не мог же Мельников не знать — не понимать, что Павлу уже тогда, четырнадцать лет назад, достаточно было просто запустить эту чёртову станцию и, тем самым, избежать миллиона жертв. Но он этого не сделал.
Олег как почувствовал, о чём она думает, посмотрел исподлобья на Павла и сказал:
— Мне трудно, если не сказать невозможно, принять твою позицию, Павел. Как в отношении того Закона, так и в отношении АЭС. Я — не Руфимов и не Величко и не совсем понимаю, что тебе мешало запустить станцию вместо того, чтобы принимать тот закон, зачем все эти напрасные жертвы. То есть, я в курсе про Протокол, это Марат объяснил, но иногда обстоятельства бывают таковы, что нужно отступать и от Протоколов, даже будь они трижды правильны и неоспоримы. Возможно, и сейчас мы бы не оказались в такой ситуации. Но это так, к слову. Потому что в настоящее время мы имеем то, что имеем, и надо всё это как-то разруливать. А там… Бог тебе судья, конечно, как говорится…
— Бог мне судья? — Павел поднял на Мельникова тяжёлый взгляд. Опасно заходили под кожей острые скулы, глаза ещё больше потемнели, придавили, как низкое свинцовое небо. — Он мне, конечно, судья. Не волнуйся, Олег, я за свои грехи отвечу. Полностью. По всему длинному списку. Но я хочу, чтобы и ты кое-что понял, и чтобы другие… — Павел запнулся, видно, хотел сказать, кто эти другие, но не сказал и вместо этого продолжил, медленно, чётко выговаривая каждое слово. — В общем, я хочу, чтобы ты понял. Тогда, четырнадцать лет назад, я действительно мог бы запустить АЭС. И это было бы спасением. Для тех полутора миллионов. Глядишь, и чистеньким бы остался. Не пришлось бы кровь с рук стряхивать. А теперь представь, что могло бы быть дальше. Представь, что сегодня уровень океана не понижается, и завтра не понижается, и через месяц, и через десять лет, а через сто — раз и благая весть. Как там было в Библии, Боря, помнишь, которую нам читал Иосиф Давыдович?
— И голубь возвратился к нему в вечернее время, и вот, свежий масличный лист во рту у него, и Ной узнал, что вода сошла с земли, — по памяти процитировал Борис.
— Вот-вот, и сошла вода с земли. Только в нашем случае, Олег, вода с земли не сойдёт за пару дней. Она будет сходить медленно, ей, в отличие от нас, спешить некуда. На это уйдут даже не месяцы, а годы. И вот теперь представь, прошло сто лет, нас с тобой уже понятно нет, нам всё равно, и детей наших уже тоже нет, внуки разве что живы, да правнуки. АЭС, которую я запустил сто лет назад, чтобы не было жертв, уже не работает. Всё, отработала станция, топливо кончилось, оборудование износилось, выработал реактор свой ресурс, и дай Бог, сумели его безопасно законсервировать. А уровень понижается, Олег. И однажды наступает день, когда и оставшаяся волновая станция, если она тоже будет к тому времени жива, не сможет работать. И это будет чёрный день, Олег. Башня встанет. Умрёт. Останется один холодный бетонный стакан, склеп для трёх миллионов людей. Ни электричества, ни пресной воды, ни пищи. Внутри холод и темнота. И чем выше этажи, тем сильней холод, это сейчас мы поддерживаем комфортную температуру, а без электричества не сможем. Люди сожгут всё деревянное и бумажное, что найдут, чтобы согреться и чего-то приготовить из оставшихся продуктов. Потом они ринутся вниз, потому что, там хотя бы будет выход к морю и какая-никакая еда. Но три миллиона на нижних этажах не поместятся. Но пусть тебя это не беспокоит, Олег, кто-то к тому времени уже умрет сам, от голода и от болезней, кого-то убьют, потому что, когда человек дерётся за ресурсы, с него, с человека, всё человеческое слетает как шелуха, и остаётся даже не звериное, а хуже. Женщины, дети, старики, они станут первыми жертвами. Впрочем, молодым и красивым женщинам ещё может повезти, если ты понимаешь, о чём я, и, если это вообще можно назвать везением.
Павел обращался к Олегу, но смотрел на неё, на Анну, не отводя потемневших от боли и гнева глаз. И она не выдержала. Резко оттолкнула от себя стул, который с глухим звуком упал прямо под ноги Павлу, и выбежала из комнаты, слыша, как рушится за её спиной так тщательно возведённая стеклянная стена…
— Что-то вы, Антон Сергеевич, зачастили к нам в архив. Вчера были, сегодня. Так глядишь и насовсем к нам переберётесь, — Калерия Валерьевна первой засмеялась собственной шутке и тут же замахала сухонькими, похожими на птичьи лапки ручками. — Шучу-шучу, Антон Сергеевич.
— В каждой шутке есть доля шутки, — Антон склонился в полушутливом поклоне и расплылся в угодливой улыбке.
Старуха его раздражала, сухой надтреснутый голос противно царапал — до мурашек по коже, но Кравец, нацепив на лицо приветливое выражение, учтиво смотрел на морщинистое личико заведующей архивом. Сказывалось годами отточенное правило не ссориться с теми, кто хоть в чём-то мог быть полезен, а старуха могла ещё пригодится. Антон бережно взял обеими ладонями сморщенную ручку Калерии Валерьевны и поднёс к губам — коснулся торопливым старомодным поцелуем. Тут же почувствовал лёгкую тошноту от старческого запаха её морщинистой кожи, но пересилил себя. Сдержался. Только представил на миг — на самый краткий миг — как бьёт со всего размаху кулаком по лицу, сухому, съёжившемуся от страха и старости, и маленькая голова с разметавшимися жиденькими волосёнками мотается из стороны в стороны, как у жалкой тряпичной куклы. От этой мысли стало тепло и приятно, он улыбнулся ещё шире и тут же поймал ответную улыбку Калерии Валерьевны.
— Каждый раз видеть вас здесь, дорогой Антон Сергеевич, одно удовольствие.
Он и правда зачастил в архив — за последние три дня забегал уже в третий раз, хотя, казалось бы, зачем? Никаких страшных тайн по интересующему его вопросу он не нашёл. Но кое-что всё же было…
Первый раз Антон заскочил в архив позавчера вечером, уже под конец рабочего дня. Заведующей не было, а одна из сотрудниц, видимо, новенькая (Кравец её не знал) и самая молодая — если такое определение вообще применимо к работникам этой богадельни, принялась торопливо втолковывать ему, что архив уже закрывается. Антон настаивать не стал, но, обаятельно улыбнувшись, упросил взять кое-какие документы из архива на дом, и уже дома, закрывшись у себя в кабинете, веером разложил метрики, пытаясь собрать воедино ускользающие кусочки информации.
Сергей Анатольевич Ставицкий.
Неприметный, интеллигентный человек. Приятный. С мягким голосом и таким же мягким характером.
Так казалось Антону Сергеевичу Кравцу.
Так всем казалось.
После ареста Литвинова и перетряхивания Совета в Башне упорно ходили слухи, что Сергей Анатольевич получил свою должность только лишь потому, что был двоюродным братом Савельева. Что ж, Павел Григорьевич не ангел, всё возможно. Вернее, было бы возможно, если бы Антон не знал, что из себя представляет милый и застенчивый Сергей Анатольевич Ставицкий.
Его Хозяин.
Свидетельство о рождении самого Ставицкого вопросов не вызывало. Кравец быстро пробежался глазами про представленной информации: мать, отец, дата рождения — всё как у всех. Антон отложил копию документа в сторону и подпёр кулаками щёки. Задумался. Полная семья, хорошее происхождение, что же вам, дорогой Серёжа, в этой жизни не хватало? Где вам так ваш кузен дорогу перебежал? А то, что перебежал, в этом у Кравца сомнений не было. Да так хорошо перебежал, что тихий и сгибающий в услужливом поклоне спину Серёжа Ставицкий сделал всё возможное, чтобы железный и несокрушимый Савельев кормил рыб в океане.
— Ирина! — громко и требовательно позвал жену Кравец.
Она явилась на зов сразу же, не задержавшись ни на минуту. Серой тенью просочилась в кабинет, замерла на пороге.
— Да, Антоша. Обедать?
Что за дура. Антон брезгливо оглядел худую фигуру жены — старая, какая же она уже старая, блёклая, выцветшая, груди пустыми мешочками висят под неплотной тканью халата. Он подавил подступающую к горлу тошноту и сказал, почти ласково, с удовольствием наблюдая, как от ласкового тона задрожал её вытянутый острый подбородок. Знает сука, всё знает.
— Расскажи-ка мне, что тебе известно о Ставицких, — её вопрос об обеде он проигнорировал.
— О Ставицких? О Кире Алексеевне?
Антон удивлённо вскинул бровь. Интересно, что его жена, услышав фамилию Ставицких, первой вспомнила бабку Савельева. Тесть (чтоб ему, упырю, в аду гореть) тоже частенько упоминал эту Киру Алексеевну — та ещё, видимо, была стерва.
— Антоша, мы же у Ставицких мало бывали, — на лице жены появилось заискивающее выражение. — Пока мама была жива, нас ещё приглашали, она же была из Бельских, а когда умерла, то почти и нет. Кира Алексеевна очень надменная женщина… была… Она же Андреева.
Он едва сдержался, чтобы не расхохотаться во всё горло. Тестюшка унижений для него, Антоши Кравца, не жалел, а сам-то — тоже рылом не вышел для здешних аристократов. Представил отца жены, пресмыкающегося перед высокородными снобами, и словно реванш взял за все годы насмешек, на которые не скупился тесть.
— А её дети?
— Киры Алексеевны? — переспросила жена. — Я хорошо помню Елену Арсеньевну. Она была красавицей. Только в браке несчастна очень.
Жена запнулась, бросила на него взгляд и быстро продолжила, надеясь, что он не заметит этой опрометчиво вырвавшейся ремарки про «несчастный брак».
— А её брат, Анатолий, тоже красавец, хотя и совсем не похож на сестру. Елена Арсеньевна вся в мать пошла, высокая, темноволосая, а Анатолий — блондин, глаза голубые, как небушко. Но они были очень дружны, очень…
Как небушко. Антон ухмыльнулся. Что-то раньше он не замечал за своей женой таких поэтических сравнений.
Уже не слушая, что она говорит, Антон придвинул к себе метрики брата и сестры Ставицких. У Елены свидетельство о рождении было обычным, а вот у Анатолия… У Анатолия в свидетельстве внизу стояла пометка:
— А не подскажете ли вы мне, дорогая Калерия Валерьевна, — Кравец услужливо подхватил заведующую архивом под локоток. — Не подскажете ли вы мне одну вещь. Если, например, в свидетельстве стоит «выдано взамен утерянного», это что может означать?
Этот вопрос стоило бы задать ещё вчера, когда он приходил в архив отдать документы, но Антону было некогда — у него на восемьдесят первом была назначена встреча. Поторопился, убежал, потому сегодня и пришлось возвращаться.
— О, тут особой хитрости нет, — на тонких бесцветных губах заведующей появилась лёгкая улыбка. — Либо свидетельство и впрямь было утеряно, что в общем-то не такая уж и редкость, люди часто халатно относятся к документам. Либо имело место усыновление, которое решили сохранить в тайне.
— Ну а документы об усыновлении я, конечно, же смогу найти в вашем идеальном хозяйстве?
— Те, что проходили за последние пятьдесят лет — да, — не без гордости ответила Калерия Валерьевна, и Антону стоило большого труда погасить смешок. Последние пятьдесят лет — по всей видимости, именно столько торчала в своём затхлом архиве эта старушенция. — Но я не могу сказать того же самого о тех усыновлениях, которые совершались раньше. Непонятно по какой причине, но они не фиксировались вообще. Единственное, что вам может помочь, если вы интересуетесь судьбой усыновлённого ребенка, родившегося до 2135 года, это электронная база данных. Частично может помочь. Кто были биологические родители такого ребёнка, вы, конечно, не выясните, но хотя бы сможете точно определить, был ли он усыновлён или нет. Если свидетельство действительно было выдано взамен утерянного, в базе данных, в карточке указанных в метрике родителей вы найдёте запись о рождении. Ну а если такой записи нет, то… Вас ведь это интересует, так?
А старуха умна, отметил про себя Антон.
Его действительно интересовало именно это. И натолкнула его на такую мысль даже не жена, которая заметила, что брат и сестра Ставицкие были хоть и красивы, но совсем не похожи друг на друга, а идиот Богданов, который заскочил вчера к ним в отдел и принялся с громким хохотом рассказывать о прошедшем накануне совещании Совета и о внезапно всплывшем документе, которым Савельев и Ледовской намеревались вернуть общественный строй, существовавший до мятежа Ровщица. Литвинов бы себе такого никогда не позволил — вываливать на окружающих ценную информацию, но Богданов был непроходимо глуп.
— Что, ребята, давайте-ка теперь хорошенько поройтесь в своих родословных, — хохотал Богданов, развалившись в предусмотрительно подставленном кем-то кресле. — А то придётся собирать манатки и сваливать вниз в связи с недостатком голубых кровей. Вот как у покойного Павла Григорьевича Андреевская-то кровь взыграла.
Что ж, возможно, и взыграла. Почему нет? Кровь не водица, и та, которая текла в жилах Савельева, уж точно какой надо концентрации. А вот у Ставицкого… это ещё стоило посмотреть.
Кравец привычно проследовал к единственному компьютеру, который Калерия Валерьевна берегла как зеницу ока. Включил и в нетерпении уставился на медленно подгружающийся экран. Спустя пару минут Антон уже знал, что Анатолий Ставицкий был чьим угодно сыном, но только не Киры Алексеевны, потому что в 2114 году у Киры и Арсения Ставицких никаких детей не рождалось.
По правде говоря, Антон не знал, что делать с полученной информацией о Ставицком. Она была лишена конкретики, вялая такая информация и снова, увы, не козырь. По всему выходило, что бить надо джокером, имеющимся на руках, да тоже не больно-то получалось.
Антон размышлял об этом, пока бежал к себе, но не в офис, а вниз, в квартиру на триста сорок восьмом. Бежал с вполне конкретной целью, и, хотя там у него была назначена встреча с маленькой горничной Рябининых, сладкой дурочкой, шёл он туда вовсе не для того, чтобы развлечься…
Идея, даже не сама идея, а так, пока лишь тень, отблеск идеи, пришла в голову внезапно, вчера, когда он ждал Игоря Татаринова или попросту Татарина в заведении на восемьдесят первом. Антон пришёл чуть раньше, осмотрелся, уселся на привычное место, за укрытый в тени столик, откуда удобно было наблюдать за окружающими. Большая стрелка часов едва перевалила за семь, а заведение уже просыпалось для ночной работы. Выползали из своих углов вялые, полусонные проститутки, но к нему не подходили — Вася, невысокий и не лишенный приятности мужичок, совмещающий здесь роль официанта и сутенёра, которому Антон шепнул пару фраз и сунул в руку несколько купюр, быстро отогнал от него всех своих девок. Девки подождут, сейчас Кравца больше волновал другой вопрос. Вернее, два вопроса. Первый — взять мальчишку, Кирилла Шорохова, — не представлял особой трудности. Татарин и Костыль, получив от Антона задаток, пообещали, что с парнем хлопот не будет, и у Антона не было никаких причин сомневаться в этом. А вот второй вопрос… с ним предстояло повозиться.
У импровизированной барной стойки (Вася свой притон постарался оформить в духе допотопных фильмов, даже шест для стриптиза умудрился изобразить) послышались крики. Антон равнодушно повернул голову. Кричала рыжая деваха в ярко-розовом топике и таких же ярко-розовых шортах, больше напоминающих трусы. Уже начали подтягиваться первые клиенты, и один из них, то ли вусмерть пьяный, то ли обдолбанный, полез к девке между ног, но, видимо, забыл заплатить, а у Васи с этим было строго — денежки всегда вперёд. Потому рыжая и голосила, хрипло матеря незадачливого клиента. Из своего угла Кравец наблюдал, как появился — словно из-под земли вырос — сам Вася, махнул рукой, подзывая одного из вышибал, плечистого громилу с большими кулаками и маленьким аккуратно вылепленным детским личиком, и спустя пару минут инцидент был исчерпан. Обдолбанного придурка выпинали вон, а рыжая уже переключилась на следующего клиента, кокетливо приспустила с плечика бретельку своего топа и растянула в равнодушной улыбке большой рот, ярко-красный на неестественно бледном лице.
У проблемы номер два, которая терзала Антона не первый день, тоже были рыжие волосы, такая же копна тугих медных кудряшек и бледное, как у всех рыжих лицо. Каких-то пару месяцев назад, когда его гоняли с одного допроса на другой люди покойного генерала Ледовского, молчаливые, сосредоточенные и опасные, он поклялся себе, что больше никогда в жизни не коснётся ничего, что так или иначе связано с дочерью Савельева. И вот теперь. Никогда не говори никогда, так получается?
Рыжая у барной стойки громко расхохоталась, её большая грудь, обтянутая розовым топом, заколыхалась, а белая рука, усыпанная крупными блёклыми веснушками, обвилась вокруг шеи нового клиента. Вася, по-отечески улыбаясь, плеснул парочке в пластиковые стаканы местного шипящего пойла.
Антон не любил рыжих, от одного вида бледной, засиженной веснушками кожи, его начинало мутить. А от мыслей о Савельевской дочке ещё и неприятно сосало под ложечкой. Даже мёртвый Савельев внушал Кравцу страх. Хотя… мёртвый ли?
Сейчас Антон уже не был в этом так уверен. Найденная пластиковая фотография на нижнем, наполовину затопленном ярусе разрушенной станции, слитая информация о готовящемся покушении на Савельева, да ещё и кому — мальчишке, который по нелепой случайности оказался дружком любимой дочери железного Павла Григорьевича, странное молчание этого мальчишки (ведь, казалось бы, во все трубы уже должен был трубить, все фигуранты ему известны) — всё это наводило на одну неутешительную мысль. Савельев каким-то чудом выжил и теперь скрывается. Весь вопрос — где?
Первая мысль — взять мальчишку в оборот — была в общем-то правильной. Взять и выбить всё, что тот знает. Татарин с Костылём это умеют, учить не надо, вот только… только что-то подсказывало Кравцу, что этого недостаточно. Не совсем достаточно. Потому что было ещё кое-что. Загадка, если так можно сказать…
Антон Сергеевич Кравец в этой жизни понимал если не всё, то почти всё. Умел нащупать слабые места в человеке, знал, как и где поднажать, чуял опасность и выгоду, ловко обходил трудности, лгал, улыбался, поддавался, а надо и нагибался низко и услужливо, не жалел и не страдал, катился вперёд к поставленной цели, и на пути к этой цели одними он пользовался сам, а другие пользовались им, и это было правильно. И лишь одного он не понимал — не понимал, когда был Антошей, не понимал и сейчас, став Антоном Сергеевичем — героизма.
В детстве и юности ему казалось это враньём, красивой сказкой, которую придумали себе люди, одни в утешение, другие в оправдание. Героизм или вот ещё (Антон холодно поморщился) — самопожертвование, странные слова, странные действия, иррациональные и оттого внушающие невнятную тревогу. И уже повзрослев и сталкиваясь с этим непонятным феноменом, с людьми, которые жертвовали собой и даже иногда погибали, Антон испытывал непонятное чувство, что-то, похожее на поражение. Что было в корне неверным. Умирали они, а проигрывал он.
Сейчас Антон смутно подозревал, что этот мальчишка, Шорохов, из породы героев, а значит, обычные меры тут не годятся. И парня надо ловить на другой крючок. И этим крючком была Ника Савельева. Вот только как? Как это сделать?
После гибели отца девчонка практически безвылазно торчала на верхних этажах, из квартиры почти не выходила, на учебном ярусе не появлялась, пару дней назад спустилась в больницу, на пятьдесят четвёртый, вот и все передвижения — не густо. Узнать всё это для Кравца труда не составило. Он подключился к системе отслеживания пропусков, пока ещё мог — не всё военные под себя забрали. Но информацию он получил, а что с ней делать, не знал. Брать девочку — непростую в общем-то девочку — на верхних этажах рискованно, да и нет у Антона там таких людей, а, значит… значит, надо выманить вниз. Что-то придумать. Но что?
От невесёлых мыслей его отвлекло появление Татарина. Тот явился ровно в назначенное время (отличался пунктуальностью, молодец), зашёл и тут же завертел большой головой из стороны в сторону. Антон не стал его звать. Сам найдёт, не маленький.
Татарин был не один. Сбоку к нему жалась невысокая, худенькая девчонка. Кравцу она показалась смутно знакомой, но вглядываться он не стал. В полутьме заведения, где к тому же мигали и переливались разноцветные фонарики, призванные расцветить обстановку, всё равно было не разобрать, кто это. Татарин направился к барной стойке, потолкался там, сунул девчонке пластиковый стакан, заполненный мутной жижей, и только после этого заметил Антона. Устремился к его столику, грузно переваливаясь на коротких кривых ногах, девчонка послушно засеменила следом. Антон поморщился: верх идиотизма тащить сюда с собой на важную встречу бабу.
— Голяк, Антон Сергеевич, — Татарин, не здороваясь, плюхнулся на стул рядом с Антоном. В нос ударил запах пота и несвежего дыхания, и Кравец инстинктивно отстранился, повернулся в сторону девчонки, которая, не решаясь сесть, топталась рядом, и едва не вскрикнул от удивления. Подружкой Татарина оказалась Лена, маленькая и мягкая горничная Рябинина, которая иногда даже умела порадовать его.
Лена тоже его узнала. Её косенькие глазки торопливо и испуганно забегали, а руки сжали тонкий пластиковый стаканчик, отчего он согнулся, и часть содержимого выплеснулась на стол рядом с Татарином. Тот небрежно вытер жидкость широкой ладонью, стряхнул, провёл рукой по груди, оставляя на рубашке мокрый след.
— Баба моя, — зачем-то сказал он. Бугристое лицо его не выражало никаких эмоций, узкие глаза, утопленные в складках век, тускло поблёскивали в мигающем свете ламп.
Антон всё ещё смотрел на Лену. Забавно. Как там говорили древние: мир тесен? Вот уж поистине тесен. Он спрятал улыбку, но не удержался — довольно покачал головой. Он ещё не понимал, что это всё может ему дать, но смутно чувствовал, что уже что-то нащупал.
Татарин по-своему растолковал его жест и, не глядя на Лену, сказал негромко:
— Свали-ка на время. Мне тут побазарить надо с человеком.
Лена тут же бесшумно исчезла. Растворилась в мигающей дымке притона, затерялась за спинами людей. А Татарин, опять обращаясь к Антону, повторил:
— Голяк у нас пока.
— Что значит голяк, Игорь? — Кравец отвлёкся от мыслей о Рябининской горничной — мозг уже заработал, принялся кирпичик за кирпичиком укладывать концепцию решения тревожащей его проблемы, и уставился на Татарина.
— Бортанулись мы вчера. Шорох с утра в больнице был. Мы с Костылём туда сунулись, а там врачиха эта нас чуть не замела. Костыля зачалила, но он давай дуру гнать, в общем пришлось сматываться оттуда.
— А потом? — Кравец холодно прищурился. — Не всё же время он в больнице находился.
— Не. Вечером у него смена закончилась. Мы хотели к нему прямо на лестнице подвалить.
— И чего ж не подвалили?
— Так он не один шёл. С ним занюханный с нашего этажа был. Мы Шороха попасли, в натуре, до квартиры, но снять не смогли, из-за чушпана этого. Мы б, конечно, могли его мастернуть, но вы ж, Антон Сергеевич, сами не велели шухер поднимать. Да вы не волнуйтесь, — на лицо Татарина набежала улыбка. — Завтра всё сделаем начисто. Снимем пацанчика прямо утром. Ну на крайняк днём.
Насчёт того, что Татарин со своим подельником возьмут Шорохова, Кравец действительно не сомневался. Возьмут и доставят куда надо, а надо было на тридцать четвёртый — один из заброшенных этажей производственного уровня, который ещё Литвинов приспособил под свои делишки, и которым намеревался теперь воспользоваться сам Антон. Как это будет реализовано технически, Кравца заботило мало, он заплатил достаточно этим двоим, чтобы сегодня, максимум завтра, мальчишка был на месте.
А вот девочка, Савельевская любимая дочурка…
Мимо Антона по лестнице пробежала торопливая стайка девчонок, весёлых, шумных, дышащих юностью и свежестью. Антон инстинктивно посторонился, пропуская их, прислонился спиной к перилам, улыбнулся — не им, а своим мыслям — впрочем они не заметили, ни улыбки, ни его самого. Упорхнули, как пташки. Именно, как пташки. И этих пташек голыми руками не схватишь, сеть накидывать и то сноровки не всегда хватает, а вот если умело расставить силки, да сделать так, чтобы птичка прилетела сама. Антон тихонько засмеялся — прошелестел сухой усмешкой, — и неожиданно тень идеи, что пришла ему накануне в мрачном тумане притона, оформилась, выступила вперёд, и то, что не давало покоя, стало понятным и до ужаса простым.
Его палец ласково и медленно скользил по её спине, молочно-белой, с маленькой тёмной родинкой под левой лопаткой, скользил, лениво обходя выступающие позвонки, круглые шарики-бусины под гладкой юной кожей. Антон ощущал, как она напряглась. Напряглась именно от этой ласковости, нежности и не удержалась — дёрнулась, и страх мелкими мурашками пробежал от тонкой беспомощной шеи вниз, до узкой талии.
— Расслабься, — промурлыкал он, наклонившись к самому уху. Сдунул пушистую прядку. От мягкого звука его голоса она окаменела, сжалась, приготовившись к удару. Он довольно засмеялся. — Эх, Лена-Леночка, что ж ты так, а? Порхаешь, как бабочка, с цветка на цветок, а нет, не как бабочка. Как сорока. Из детской считалочки. Этому дала, этому дала… да, Леночка?
Девчонка всё же не выдержала, сгорбилась, лопатки прорезались острыми цыплячьими крылышками. По милому, глуповатому личику покатились слёзы.
— А-а-антон С-с-сергеевич, — она сглотнула, поперхнулась сдерживаемыми рыданиями. — П-п-пожалуйста… вы не говорите Игорю, я… я всё сделаю, всё…я вам… я для вас…
— Да? — Антон взял её за подбородок, приподнял и внимательно заглянул в испуганные, заполненные слезами глаза.
Даже так? Он уже несколько недель играет с ней, забавляясь от скуки, то сжимая, то разжимая когти, испытывая почти оргазм от волн страха, проходящих по её телу, а на самом деле она боится вовсе не его, а своего дружка. Вернее, боится больше. Боится, что тот просто сомнёт, уничтожит её, не думая, потому что думать там нечем в принципе. Ну что ж… доля разумности в этом есть. Трудно, если не сказать — невозможно, противостоять тупой злобе и увесистым кулакам, потому что с такими людьми, как этот Татарин, не то что слова, хитрость и та не работает.
Антон аккуратно заправил ей прядку за ухо, по-отечески провёл ладонью по голове. Эта птичка уже угодила в сети и даже не трепыхалась. Как всё просто. Просто, банально и скучно.
— Конечно, я никому не скажу, — он улыбнулся, и она, дура, повелась на его улыбку. Личико скривилось в жалкой надежде. — Одну маленькую услугу только попрошу. Сделаешь? Не в службу, а в дружбу, да, милая?
Она согласно закивала головой, мелко, как китайский болванчик, расписная фарфоровая статуэтка с уродливой страшной улыбкой, что стояла на столе в кабинете тестя.
— И сделаешь прямо сейчас, Лена. Не будем откладывать дело в долгий ящик. Ты сейчас встанешь. Наденешь свои красивые кружевные трусики, — он нагнулся, поднял их с пола, сжал в кулаке, почувствовал, как слегка царапает ладонь жёсткое синтетическое кружево, и вопросительно улыбнулся, приподнимая уголки губ. — Игорь подарил?
Она затравлено кивнула.
— Игорь знает толк в красоте, — он разжал ладонь, и ткань с тонким хрустом заструилась между пальцев. Трусики снова упали на пол. — Так вот. Ты оденешься, Лена, и отправишься в квартиру Савельевых. Знаешь адрес? Ну что ты затряслась?
Девчонку и правда при упоминании фамилии Савельевых затрясло. Заколотило так, что зуб на зуб не попадал.
— Не трясись, — спокойно сказал он. — Не знаешь адрес, я тебе скажу. И как дойти, объясню, чтобы ты там не заблудилась. Дверь тебе откроет Ника Савельева. Её ты должна знать. Ведь знаешь?
Его голос стал жёстким. Он убрал кошачью мягкость, нежная патока, которая сочилась в его словах, исчезла, и проступило равнодушие и отстранённость, к которым он прибегал всякий раз, когда раздавал приказы и инструкции подчинённым. Сейчас был по сути тот же самый инструктаж. Ему нужно было, чтобы девочка всё сделала чётко, нигде не слажала и привела дочку Савельева туда, куда и должна была привести — на тридцать четвёртый.
— Скажешь ей, что ты от этого мальчишки, Кирилла Шорохова. И что он попросил тебя привести её вниз. Потому что у него есть информация об её отце. А для верности покажешь Нике Савельевой вот это, — Кравец вынул из кармана маленькую пластиковую фотокарточку Ники Савельевой и протянул её Лене. — Савельевская дочка, конечно, не дура, и тебе сразу не поверит. Начнёт задавать вопросы, но тебе отвечать на них не нужно. Тверди, как заведённая, что знать ничего не знаешь. А Шорохов ждёт на тридцать четвёртом. И это срочно. Если всплакнёшь и состроишь перепуганную физиономию — это только в плюс. А теперь слушай, я объясню тебе, как пройти на тридцать четвёртый так, чтобы вас никто не засёк.
Это была самая узкая часть плана — не привлекая внимания, проникнуть на тридцать четвёртый этаж, но и она была решаема. Северная лестница по-прежнему оставалась без охраны. Кравец боялся, что после убийства Савельева её либо перекроют совсем, начиная с производственных этажей, либо на пятьдесят четвёртом, в больнице, всё же поставят охрану, снятую на время ремонта. Но ни того, ни другого по какой-то причине так и не сделали. Был ли в этом какой-то смысл или просто халатность, Антон не знал, но пока это ему было на руку.
— До пятьдесят четвёртого спуститесь на лифте, а там по Северной лестнице вниз до тридцать четвёртого. Проход будет открыт. А я вас там встречу. Всё поняла?
— Антон Сергеевич, — в глазах Лены колыхался ужас. — Но ведь…
Она не договорила, что «но ведь», и так было ясно, что она имела в виду. Ума у девчонки было немного, но хитрости достаточно, чтобы понять, что это дело — не шуточки. Да и с Татарином она не только спала — видела, в каких кругах он крутится, так что прекрасно отдавала себе отчёт, чего от неё хотят.
— Антон Сергеевич, давайте я другое… я для вас всё, а это…
— Так ну давай другое, конечно, — Антон усмехнулся. — Давай Игорька пригласим. Как ему секс втроём? Он такое любит? А? Не интересовалась? Ну так поинтересуйся. Или я сам могу спросить. Мне не трудно.
Слова скользили неторопливо, совсем как его палец, которым он несколько минут назад проводил по её спине, ощущая напряжение и тоскливый страх. Страх был и сейчас. Только теперь он не прятался глубоко, время от времени прорываясь наружу — он бил толчками, пульсировал, изливался, плотный, вязкий, со сладким до одури запахом, и этот страх возбуждал так, как не возбуждало ничего другое. Антону потребовалось приложить все усилия, чтобы сдержаться. Сейчас не время.
— Глупышка, — он притянул её к себе. — Неужели ты думаешь, что я кому-то скажу о нас с тобой? Ну же. Не скажу, конечно. Ни Игорьку твоему, вообще никому. А за сегодняшнее дело ещё и заплачу. Хорошо заплачу.
Он потянулся к пиджаку, небрежно брошенному на стул. Достал бумажник, принялся отсчитывать купюры, краем глаза наблюдая, как меняется лицо девчонки. Она всё ещё боялась, до одури и дрожи в ногах боялась, но шелест денег, тихое шуршание тонкого пластика её завораживало, словно на её глазах совершалось какое-то магическое действие.
— Ну, столько хватит? — он повернулся. — Это задаток. Приведёшь Савельеву на тридцать четвёртый, получишь ещё столько же.
На хорошеньком перепуганном личике мелькнуло сомнение, колебание, что-то ещё, и потом она медленно, словно во сне протянула руку. Увесистая пачка денег упала в раскрытую девичью ладонь.
На ногах Кир не удержался, упал и, если бы не выставил вперёд руки, пробороздил бы грязный пол прямо физиономией. В ладони вонзились тысячи мелких иголок, но он не обратил на это никакого внимания, даже боли не почувствовал, было не до этого — в голове лихорадочно метались обрывки мыслей. За спиной раздался смех, короткая ругань, дверь с шумом захлопнулась, и мир вокруг Кирилла погрузился во тьму.
Какое-то время он ничего не видел, но всё же приподнялся, встал на колени, потом сел, проведя рукой вокруг себя и неизвестно что пытаясь нашарить. Тут же почувствовал, как засаднили ладони, заныло ушибленное колено. Кир негромко выругался, часто заморгал глазами, и тьма, окружившая его, потихоньку стала отползать. Глаза постепенно привыкали к темноте, да и в помещение, куда его затолкали с размаху пинком под зад, откуда-то просачивались слабые лучи света. Кир задрал голову и заметил два небольших узких оконца у самого потолка, почти что щели — одно было заделано стеклом, закрашенным болотно-зелёной краской, а второе разбито, и из оконной рамы зубьями торчали острые осколки со следами облупившейся краски. Через эти окна в комнатку и проникали две узкие полоски света от бледных аварийных ламп. Кир медленно огляделся, и страх, который на какое-то время отступил, вернулся снова.
Всё случилось так быстро, что Кир толком ничего и не понял. Странный допрос в цехе у отца закончился внезапно. Кир только-только приготовился познакомиться с теми, кого Величко, глава производственного сектора, назвал «людьми, умеющими убеждать таких упрямых остолопов», а иными словами, приготовился к тому, что его опять будут бить, как вдруг — какой-то звонок, и всё сразу же прекратилось. Величко поднялся и, раздав всем указания, направился вон из кабинета, и только тут до Кира, который всё это время бестолково глядел вслед удаляющейся грузной фигуре, дошло, куда тот идет. В больницу. Где прячутся Савельев с Литвиновым. Но… как?
Пока Кир хлопал глазами, пытаясь найти ответ на этот вопрос, его отец, быстро и тихо переговорив о чём-то со своим начальником, подошёл к нему, положил руку на плечо.
— Дуй домой, Кирилл. И без глупостей. Мама там, наверно, с ума сходит. На КПП назовёшь свою фамилию, хотя они тебя и так, скорее всего, запомнили. Всё. Иди.
Кир увидел лицо отца — близко-близко, отметил, как стали заметны морщины на лбу и возле губ, словно он разом постарел лет на десять. Кивнул.
Отец подтолкнул его к выходу и подошёл к Афанасьеву, который что-то искал в груде документов на столе. Кир уже был у самой двери, как отец снова его окликнул.
— Пожалуйста, Кирилл. Только не влезай больше ни во что, очень тебя прошу.
Кир снова кивнул и вышел. Наверно, впервые в жизни он собрался послушаться отца, хотя обычно Кир примерным поведением не отличался. Напротив, он всегда, как будто в пику отцу, старался всё сделать наоборот, по-своему, даже когда понимал, что отец в общем-то прав. Но сейчас Кирилл чувствовал жуткую усталость.
Ноги сами понесли его привычной дорогой, сначала к выходу из цеха, где его пропустили, даже не спросив фамилию, потом по лестнице наверх — лифт Кирилл ждать не стал: долго, да и толкаться здесь под носом охраны не было желания. Мучительно хотелось пить, горло словно растрескалось, и не к месту одолевал кашель, голова гудела, пытаясь переварить прыгающие бессвязные мысли. Кирилл то думал про больницу и про то, что там может происходить (при этом он даже не мог понять, что чувствует — тревогу или облегчение от того, что всё наконец-то закончилось или вскоре закончится), то о Нике, которую надо бы предупредить, но как? Пропуска у Кира нет, Сашка на учёбе, да и где сама Ника, кто знает. Может тоже учится. Времени-то почти уже обед…
Кир вспомнил, что с утра не успел позавтракать, и решил у себя на этаже сначала заскочить в столовку — может, ему повезёт, и там на раздаче стоит кто-то из знакомых, тогда, возможно, не станут придираться, что он зашёл в неурочное время и нальют ему тарелку каши или супа — почему-то женщины из столовой Кира любили, норовили положить порцию побольше, кусок пожирнее, подкармливали его.
Добравшись до своего этажа, Кир так и поступил — свернул в коридор, ведущий к столовой, но не успел сделать и пары шагов, как сзади на него накинулись, зажали рукой рот и прижали в угол. Испугаться Кир не успел — его резко крутанули, разворачивая, и прямо перед ним возникло плоское лицо Татарина. Блеснули узкие глаза под низким лбом, жирные масляные губы растянулись в широкой неприятной ухмылке.
— Тихо, Шорох! Рыпнешься, и ты — труп, — Киру под ребро ткнулось что-то твёрдое. Через ткань рубашки он почувствовал холод металла, и тут же понял, что это. Пистолет.
Дальше всё произошло так быстро, что Кир даже сейчас, сидя в тёмной маленькой комнатке, с трудом припоминал ход событий. Откуда-то из-за спины появился Костыль, подпёр его, Кира, сбоку, прошипел в ухо: «давай хиляй, петушок», и они так втроём и пошли быстрым шагом, углубляясь в лабиринт коридоров, пустынных в это время суток. Кир настолько ошалел от внезапного появления этих двоих, что и не думал сопротивляться. А когда мысли стали к нему возвращаться, то первое, о чём он подумал — это о пистолете, упирающемся ему в рёбра.
— Вы чего? Охренели? — прошептал он. — Какого чёрта вам от меня…
— Засохни, падла, — Татарин надавил пистолетом ему в бок, и охота вести беседу у Кира как-то сама собой пропала. И он, подгоняемый страхом, не посмел вырваться.
Если бы им на пути кто-то попался, то, наверно, решил бы, что это троица приятелей, которая перебрала с самогоном и теперь, слегка пошатываясь и поддерживая друг друга бредёт куда-то — то ли на поиски дальнейших приключений, то ли домой, плюхнуться на койку и отключиться. Татарин вёл его уверенно, плутал по коридорам, но Кир вырос тут, ему был знаком каждый уголок, и потому он достаточно быстро сообразил, куда его ведут, а, сообразив, почувствовал, как на него наваливается ужас — безысходный и удушающий. Северная лестница — вот конечная точка маршрута, или Северная станция, где стреляли в Савельева, и где теперь прикончат и его, Кира, как нежелательного свидетеля. Просто откуда-то этим двум отморозкам стало известно, что он всё видел, и…
На площадке лестницы, едва они миновали пустую будку КПП на пятьдесят четвёртом (она всё ещё пустовала, власти по какой-то причине даже после всего, что произошло, так и не озаботились поставить здесь охрану), и прошли через незапертые двери, Татарин с Костылём расслабились, выпустили Кира из своих цепких объятий и подтолкнули вперёд.
— Давай, Шорох, шевели копытами, — проговорил Татарин, и в спину снова упёрлось дуло пистолета.
Этот кусок металла, направленный на него, сковывал все мысли. Кир понимал, что в любую минуту Татарин может спустить курок, и тогда всё. Интересно, это больно? Или он ничего не успеет почувствовать? А потом… что потом?
Он думал про это «потом», которое представлялось чем-то вроде чёрной дыры, где нет ничего и никого, а ноги послушно бежали вниз, и в голове кто-то отстранённо и методично отсчитывал ступеньки и пролёты.
— Всё, пришли, стоять! — скомандовал Татарин и тут же, поймав Кира за шиворот, прижал лицом к шершавой и влажной стене. Кир зажмурился, приготовился к выстрелу, но выстрела не последовало. Вместо этого он услышал медленный скрип тяжёлой железной двери, в нос шибанул запах запустения. Примерно такой же он почувствовал однажды, когда его и ещё сотню с лишним человек привезли на заброшенный этаж, на тот карантин. Только там была школа, а здесь…
Его грубо проволокли по длинному, полутёмному коридору, до лифта, сразу за которым торчала пустая будка охраны с разбитыми окнами и ряд неработающих турникетов. За один из турникетов Кир зацепился рукавом, Костыль, шедший сзади, пнул его под зад, и Кир упал бы, если бы Татарин всё ещё не держал его за шиворот. Костыль заржал, и его тонкий, бабий смех покатился по огромному, пустому помещению, петляя между несущих колонн, превращаясь в гулкое эхо, которое, рассыпавшись на разные голоса, тут же принялось гулять под высоким потолком, среди металлических стропил и ржавых, явно уже неработающих труб. Это был заброшенный цех, Кир вспомнил, как отец рассказывал, что после Закона или даже до него некоторые производственные этажи закрывались. Наверно, это был один из них. На полу валялся мусор, куски пластика и металла, полусгнившие тряпки. Станков не было, лишь кое-где торчали остатки фундамента и остовы металлических рабочих столов.
Как следует оглядеться ему не дали, поволокли куда-то вглубь, используя в качестве помощи и ускорения тычки и пистолет, который по-прежнему упирался между лопатками, и спустя каких-то пару минут Кир очутился в тёмной, затхлой комнатушке, куда его затолкали пинком под зад, сопроводив нецензурной бранью и гоготом.
Ужас немного отступил, и Кир попытался сосредоточиться и подумать. Почему-то первое, что вспомнилось — это лицо отца. Усталые глаза. «Только не влезай больше ни во что, очень тебя прошу». Что ж… Не прошло и часа, как он опять влип. И, пожалуй, на это раз по-серьёзному, да так, что выбраться живым отсюда ему, похоже, вообще не светит.
В общем-то, всё было понятно. Откуда-то Татарину с Костылем стало известно, что Кир в курсе про покушение, и теперь его просто замочат. Интересно, а чего сразу не грохнули? Могли же прямо там, на этаже. Понятно, что стрелять на жилом уровне не с руки, но у них наверняка и ножи имеются — Кир отлично помнил, как ловко орудует финкой тот же Костыль. Ну ладно, положим, там они посчитали, что это опасно. Тогда что им мешало пристрелить его прямо на Северной лестнице? По ней же никто не ходит, так что вряд ли кто-то бы услышал.
«Значит, я им зачем-то нужен», — сделал единственно возможный вывод Кир.
Он поднялся и прошёлся, осторожно ступая и вглядываясь в темноту. Комната, в которой его заперли, была узкой и вытянутой, под ногами хрустел мусор, битый пластик — это об него Кир изранил себе руки, когда упал. Никакой мебели здесь не стояло, то ли так было изначально, то ли мебель предусмотрительно вынесли перед тем, как бросить его сюда. Узкие окна находились почти под потолком, а потолки здесь были высокими, метра три, не меньше. Впрочем, даже если бы Киру каким-то образом удалось добраться до этих окон, он вряд ли бы в них пролез. Кирилл вздохнул и сел к стене, упёрся рукой во что-то мягкое, брезгливо одёрнул руку, посмотрел. Просто куча грязной ветоши. Кир разворошил её, нащупал какой-то продолговатый предмет, вынул. Так, кусок пластика, то ли часть ножки от стула, то ли ещё чего, правда, заострённый на конце — не больно-то хорошее оружие, если придётся защищаться, но хоть что-то. Кир откинул голову к стене и прикрыл глаза.
Удивительно, но паники не было. Была какая-то тупая усталость и обида что ли. Почему именно сейчас? Именно тогда, когда до него вдруг стало что-то доходить, когда жизнь повернулась, показав ему и другую свою сторону — ту самую, в которой есть мечты, и надежда, и Ника. Рыжая девочка, пахнущая цветами и янтарно-солнечным мёдом, которая однажды, подтолкнув его к дивану и усевшись рядом, положила ему на колени тяжёлую потрёпанную книгу, на обложке которой погибала затёртая льдами шхуна, и сказала:
— Вот. Моя любимая!
А он как дурак спросил что-то про пиратов.
Кир мучительно застонал.
Он не строил иллюзий, понимал, что с куском пластика против ножа и пистолета, да ещё в умелых руках, шансов у него не то что мало — считай, вообще никаких. Его короткая бестолковая жизнь походила к концу. А он, понимая это, горевал по девчонке, которую знал каких-то несколько месяцев, думал к книге, дожидавшейся его на тумбочке в спальне, которую он так никогда теперь и не дочитает, и не узнает, что там дальше, а, значит, и не сможет понять что-то очень важное. И вот от этого почему-то было горше всего.
Мысли о Нике были настолько мучительны, что Кир сердито тряхнул головой, пытаясь прогнать прочь из своей головы эту девчонку. Снова постарался переключиться на Татарина и Костыля. Понять хотя бы, почему он здесь, откуда этим гадам известно про него, и что конкретно известно. Только… Внезапно, в голове как перещёлкнуло. Лёха Веселов. Ну конечно. Лёха его им и сдал — больше некому. А теперь эти отморозки попытаются у него что-то вызнать, какие-то сведения, информацию.
Кир не знал,
Рукой он опять нащупал лежащий рядом кусок пластика. Сжал в кулаке своё единственное оружие.
«Вот и представилась возможность совершить подвиг», — вдруг с горечью подумал Кир и вспомнил Литвинова. Что там тот говорил про подвиг? Что его надо совершать ради кого-то, а не ради себя.
Да какой тут, к чёрту, подвиг? Он сидит в вонючей комнате, сейчас придут два отморозка, у которых пистолет и ещё наверняка что-то вроде ножей или кастетов. Изобьют его так, что Кир будет харкать кровью, а потом тут и прикончат. И в чём подвиг? В том, что он, возможно, выдержит побои и никого не выдаст? А какой в этом смысл? Скорее всего, сейчас этот Величко уже добрался до Савельева, тайна раскрыта, а значит, и молчание Кира будет глупым и ненужным. Да и ради кого ему сейчас всё это терпеть? Ради Савельева? Ради Ники? Да она и не узнает ничего. Никто ничего не узнает. Никогда. А его просто изобьют и пристрелят. И даже труп не будут никуда прятать — кто его здесь найдёт. Глупее подвига вряд ли можно придумать.
Так думал Кир и одновременно с этим он уже знал, может быть, не осознавая до конца, не понимая ни нужности, ни значимости всего этого, но, тем не менее, он уже знал, что, если нужно, он его совершит. Свой совершенно нелепый и бестолковый подвиг.
Дверь открылась. Тусклый свет от аварийных ламп бросился в лицо, Кир зажмурился, но тут же открыл глаза и сделал шаг вперёд, сжимая в кулаке кусок пластика. Он отдавал себе отчёт, что чем отчаяннее он будет сопротивляться, тем быстрее его прикончат. Глаза слезились от света, но две знакомых фигуры было ни с кем не спутать. Татарин небрежно поигрывал пистолетом, и почему-то именно этот металлический предмет притягивал взгляд, затуманивал все мысли. Выстрелит или нет? Выстрелит или…
Словно угадав его мысли, Татарин ухмыльнулся, медленно убрал пистолет в задний карман, сказал:
— Чо, Шорох, совсем двинулся? — и, повернувшись к Костылю, коротко скомандовал. — Гасим фраерочка.
Костыль ударил первым. Кир сглупил, повёлся на обманный манёвр, решил, что его хотят обезоружить, отвёл руку со сжатым в кулаке пластиком в сторону и раскрылся. Удар тяжёлого ботинка с толстым рифлёным каблуком и металлическим мыском пришёлся прямо в живот. Кир охнул, согнулся, но тут же распрямился и ринулся вперёд, но этой доли секундного замешательства хватило, чтобы Татарин, в два прыжка оказавшийся рядом, выбил единственное оружие Кира из его рук коротким и резким движением.
Впрочем, шансов у Кира всё равно не было — он понимал это. Разве что хотелось потрепыхаться подольше. Не сдаваться вот так, почти без боя.
Татарин резко вывернул ему левую руку, в глазах Кира потемнело, следующий удар обрушился прямо в лицо, рот заполнился кровью, хотелось сплюнуть, но не получилось — не хватило дыханья. Серия быстрых и болезненных ударов, в грудь, под рёбра словно выпустила из Кира воздух, он сдулся как мячик, захрипел, дёрнулся, но его уже повалили наземь, вдавив щекой в мелкую крошку, которой был усыпан пол.
— Верёвку давай, — услышал Кир, попытался вырваться в последней, отчаянной попытке, но тут же тупой носок ботинка ударил прямо в ухо. Мир качнулся и пропал.
— Я же, кажется, просил, чтобы вы его не убивали. Так трудно выполнить элементарный приказ? — тусклый голос доносился как сквозь несколько слоёв ваты. Самого говорившего Кир не видел. Мир вокруг него был по-прежнему чёрным, словно Кира накрыли плотным саваном, и лишь изредка эту черноту разрывали красные полосы — как будто кто-то водил адским прожектором по тёмному, неживому небу.
— Да сейчас очухается, Антон Сергеевич. Видите, уже шевелится. Чего ему будет. Вон шары выкатил.
Кто-то подошёл к Киру, присел на корточки. Он не видел кто, просто чувствовал человека рядом и исходившую от него опасность. Кир постарался сдвинуться, но не смог, руки, заломленные сзади, не слушались. Он напрягся и тут же понял, в чём дело: в кожу врезалась верёвка, тонкая, скрученная, несколько раз для верности обмотанная вокруг запястий. Вернулась боль, тьма стала медленно рассеиваться, и сквозь красный туман, который пришёл ей на смену, перед Киром встало лицо, почему-то знакомое, хотя вряд ли — человека, который смотрел сейчас на него и улыбался, Кир точно не знал.
Внезапно память, с ловкостью заправского фокусника, сунула Киру под нос нужный эпизод. Он с Савельевым и Никой на этаже, где их продержали на карантине, вокруг люди в странных костюмах химзащиты, и к ним подходит тусклый, невзрачный мужчина. Точнее, не к ним, а к Павлу Григорьевичу. Даже как-то представляется. Кир не помнил, как. А Савельев, брезгливо спрятав руки за спину, делает шаг назад. От этого человека. Чтобы не замараться. Точно, тусклый…
— Ну, здравствуй, Кирилл Шорохов, — по лицу наклонившегося к нему мужчины медленно поползла улыбка, ласковая и участливая, так не вязавшаяся с остановившимися стеклянными глазами. — Живой?
Кир отвечать не стал — много чести. Хотел плюнуть, выхаркать скопившуюся во рту кровь в фальшивую тусклую физиономию, но не смог.
— Ну-ну, мальчик, не ерепенься. Давай по-хорошему. Ты сразу всё говоришь, мы тебя отпускаем. К маме и папе.
За спиной тусклого загоготал то ли Костыль, то ли Татарин, но тусклый чуть повернул голову, и гогот сразу смолк.
— Где Савельев?
— Да пошёл ты! — выпалил Кир. — Так я тебе и сказал!
И тут же его как обожгло — откуда? Откуда он знает, что Савельев жив? Веселов этого не знал. Не мог знать. И Татарин с Костылем… да никто, никто не знает…и как будто в ответ на эти неявные мысли мужчина рассмеялся, сухим, дробным смешком, подтверждая его догадку. И Кирилл понял, что он налажал. Его взяли на понт и обвели вокруг пальца, как последнего лоха. И он сдал, сдал Савельева. То есть почти сдал, потому что дальше выбить из него всё — это лишь дело техники.
— Ну что ж ты за глупый щенок, Кирилл Шорохов? — тусклый изучающе посмотрел на него, поднялся и бросил, кажется, Костылю. — Давай, только аккуратно.
…Судя по всему, Костыль бил кастетом, тяжелым, с заостренными шипами, какой-то умелец сделал — Кир даже когда-то сам держал его в руках, разглядывал. Бил методично, уверенно, с оттяжкой, получая удовольствие. Боль, которая сначала накатывала волнами, превратилась в единое целое, даже не вцепилась, а прошла сквозь него, угнездилась где-то внутри, слилась с его телом.
— Ну хватит.
Удары прекратились. Кир лежал на полу, свернув голову на бок, и видел только ноги, стоявшие перед ним. В аккуратных тёмно-серых брюках. С тошнотворно ровной стрелочкой.
— Поумнел? — поинтересовался мужчина.
— Пошёл ты, — опять прохрипел Кир.
— Просто скажи, где Савельев и всё.
— Можете сразу убить.
Кирилл сам удивился равнодушию в своём голосе. Ему было как-то… всё равно что ли. Он уже понял, что не скажет, где прячется Павел Григорьевич. Побои он выдержал, а больнее… больнее вряд ли будет. Так что пусть…
— Конечно, убьём, Кирилл, можешь не сомневаться, — мужчина присел перед ним на корточки и стал разглядывать его. С интересом. Как забавную зверушку в клетке. — Но не сразу. Сразу не так занятно, и потом… смерть же по сути — это избавление. От боли, от страданий. Смерть — это конец. Но ведь и конец, милый Кирилл, может быть разным. Может быть быстрым и безболезненным, а может быть длинным и мучительным, ты даже себе не представляешь, насколько. Впрочем, это дело вкуса, конечно.
Мужчина протянул к нему руку, и Кирилл почувствовал на своей щеке холодные пальцы.
— А ещё есть кое-что похуже собственной смерти, — пальцы медленно заскользили вниз, остановились на горле, там, где трепетно билась — пульсировала жилка. — В жизни, милый мальчик, есть кое-что намного страшней смерти и сильней боли. Намного страшнее и намного сильней. Например, когда опасность грозит тому, кто тебе дорог. Так что это только начало, мальчик. Отдыхай пока. Впереди у нас много всего интересного.
Мужчина встал и отошёл от Кира к двери. Кир не очень понял, что хотел сказать ему этот тусклый, боль мешала думать, а может и помогала не думать — кто знает.
— Кляп ему вставьте, чтобы не орал.
И опять Кир ничего не успел сообразить, его рывком приподняли, и сильные руки Татарина, пахнущие чем-то жирным и прогорклым, засунули ему в рот вонючую тряпку. Потом его опять, как куклу, бросили на пол, ударили ногой в живот, ещё раз, ещё.
— Ну хватит, Игорь, хватит, — лениво сказал тусклый. — Мальчик должен быть в сознании, иначе как он сможет по достоинству оценить весь драматизм момента. А теперь идите оба сюда.
Тусклый поманил пальцем, и Татарин с Костылем, словно ведомые волшебной дудочкой крысолова, приблизились к нему. Кир, обездвиженный, с вонючей тряпкой во рту, следил за ними. Теперь резкая вонь от тряпки и постоянно накатывающая тошнота отгоняли боль, и Кир отчётливо слышал и понимал всё, о чём говорят эти двое отморозков и тусклый, которого Татарин уважительно именовал Антоном Сергеевичем.
— А теперь у вас задача номер два, посложнее, чем мальчишку взять. Нужно разыграть всё, как по нотам. Сейчас сюда приведут Савельевскую девчонку, и, если вы лоханетесь, остаток я вам не заплачу. И так я за вас всю черновую работу, считай, сделал.
До Кира дошло не сразу, а когда дошло, он дёрнулся, замычал. Ника! Эта мразь говорит про Нику.
Тусклый или как там его, Антон Сергеевич, заметил это. Удовлетворённо хмыкнул.
— В смысле приведут? — подозрительно спросил Костыль. — Тут кто-то ещё будет? Мы так не договаривались…
— Тихо, тихо, всё под контролем. Баба одна приведёт. И если я не ошибаюсь, хорошо вам знакомая. Игорь так точно её знает.
— Кто такая?
Киру со своего места было плохо видно, но то, что Татарин напрягся, это он уловил.
— С тобой, Игорь, вчера девушка одна была.
— Где была? У Васи на хазе что ли?
— Там, да. Вот она Савельеву сюда и приведёт.
— Ленка что ли? — Татарин явно тупил. А вот Костыль, который был поумнее и похитрей приятеля, сообразил сразу.
— А зачем нам тут, Антон Сергеевич, лишние свидетели. Чтоб Самойлова потом пошла языком трепать. У баб нигде ж не держится. Слягавит она нас.
— Зришь в корень, Андрей.
Мозги Кира, затуманенные болью, вонью от тряпки и главное страхом за Нику, не успевали ничему удивляться, ни тому, что Костыля, оказывается, зовут Андреем, ни тому, что здесь каким-то боком замешана его бывшая, Ленка Самойлова.
— Я чего-то не понял, о чём базар? Вы чего, мою бабу мочить собрались?
— Успокойся, Игорь, — иезуитская ласковость в голосе тусклого не предвещала ничего хорошего. — Твоя баба, тебе и решать. Только, когда будешь решать, помни, что она ноги не только перед тобой охотно раздвигает.
— Хорош семёрки плести.
— Да не мельтеши, — прервал его Костыль. — Сам говорил, что она финтит чего-то и постоянно стрелки переводит. Говорил же?
— Ну говорил.
— Вот видишь, — тут же встрял тусклый. — Дыма без огня не бывает. Ты подозревал, а я знаю наверняка. Она ж не только тебе дает, она вон и герою нашему дает.
— Шороху? Да она ему раньше давала.
— И раньше давала, и сейчас не брезгует. Старая любовь не ржавеет. У себя его и принимает, в смысле на той квартире, где она горничной работает. Не далее, как пару дней назад он к ней приходил. О, вон, видишь, как пацан-то дёрнулся.
Кир, видимо, действительно дёрнулся или зашевелился, потому что и Татарин, и Костыль разом повернулись к нему.
— Вот, сука! Да я…
— Погоди, Игорь, — тусклый перехватил Татарина. — С ним ты потом разберёшься, я тебе обещаю. У тебя будет такая возможность. И ограничивать тебя в выборе средств для наказания я не буду.
Тусклый хохотнул.
— А с Леной надо что-то решать. Андрей прав, зачем вам в вашем деле лишние глаза и уши? Так ведь?
— Да чего там решать? Завалим начисто шмару и дело с концом. Эта сука у меня ещё кровавыми слезами умоется.
— Спокойнее, Игорь, спокойнее. Завалишь, но не здесь и не сейчас. А теперь пойдёмте, я всё объясню.
Они вышли за дверь и пошли куда-то, видно, по направлению к воротам в цех. Кир их уже не видел, хотя дверь в каморку они даже не удосужились закрыть, но громкие голоса, отражаемые эхом большого и пустого помещения, хорошо были слышны.
— Когда обе девки войдут, надо брать обеих сразу. Вы встанете с двух сторон, у дверей так, чтобы они вас не увидели. Как только они заходят, ты, Игорь, хватаешь свою, а ты, Андрей — рыжую. С рыжей поаккуратней, рот ей заткни, чтоб не верещала, но не повреди пока ничего, она нам ещё пригодится.
— А Ленку что?
— А Лену надо потом на шестьдесят девятый. Там у тебя есть где её?
— Найду.
— Только по-тихому чтоб.
— Не беспокойтесь, сделаем всё по-культурному.
Голоса наконец стихли. Но они не ушли. Кир теперь знал, что они здесь. И они ждут. А он… он ничего не может сделать — избитый, связанный, с вонючей тряпкой в глотке. Кир попытался встать, но не смог, ноги не слушались, всё тело болело, даже не болело, он сам был одним сплошным комком боли. Он пополз, пытаясь подтягивать себя руками, сделал какое-то резкое движение — внутри что-то разорвалось и Кир опять провалился в темноту.
Кажется, последнее, что он слышал, был крик. Крик Ники.
Ожидание усиливает удовольствие.
Так говорил себе Антон Сергеевич Кравец, поднимаясь в лифте наверх и мечтательно улыбаясь. Эту же фразу он повторял и потом, шагая по длинным коридорам заоблачного яруса, стараясь унять дрожь нетерпения, накатывающую сильными, вибрирующими толчками. Внутри всё было напряжено, сладко ныло от предвкушения, ему чертовски хотелось плюнуть на всё, вернуться туда, на тот заброшенный этаж и закончить начатое. Мальчишка вот-вот сломается, да уже фактически сломался, просто ещё сам не осознает этого, трепыхается маленький дурачок, а игра-то уже проиграна, причём проиграна вчистую.
Антон специально затеял разговор с Костылём и Татарином так, чтобы мальчишка всё слышал. Несколько раз для верности повторил фамилию «Савельева», хотя до пацана дошло с первого раза — задёргался, замычал, бешено вращая глазами. То-то же, Кирилл Шорохов. Это тебе не передо мной героя корчить. Смерти он, видите ли, захотел. Смерть, мальчик, ещё надо заслужить.
В кармане брякнул планшет — нежно, но требовательно. Антон остановился, отошёл к стене, быстро достал его из кармана, нажал на значок почты. Сообщение было от Смирновой Елены Николаевны, его заместительницы. Просила подойти в офис, поставить подпись на каких-то документах. Он коротко ответил «буду через час» и убрал планшет в карман.
Сообщение Смирновой немного сбило настрой, и Антон поморщился. Попытался вернуть себе прежнюю игривость и предвкушение, но не смог. Наоборот, даже возникло что-то вроде досады — эти придурки всё-таки переусердствовали с Шороховым, хотя он сто раз предупреждал, и, кажется, парень был без сознания, когда к нему втолкнули девчонку. Жаль, жаль, конечно, Антон бы дорого отдал, чтобы посмотреть, как слетает идиотский героизм и упрямство с влюблённого дурачка. Ну ничего, увидит ещё. Сейчас, когда и мальчишка, и девчонка вместе, их можно брать голыми руками, и единственное, что слегка расстраивало Кравца, так это то, что он в должной мере не успеет насладиться их страхом и ужасом — вряд ли пацан продержится долго.
Мысль о предстоящем удовольствии толкнула его, он почувствовал, что заводится, и ему потребовалось приложить усилие, чтобы призвать себя к порядку и спокойствию. Да, действовать надо быстро, но ни в коем случае не торопиться и сохранять голову ясной. Сейчас слажать нельзя. Игра вступила в финальную фазу, и чтобы выиграть — а проигрывать Антон не собирался — надо подготовить всех остальных участников и подготовить так, чтобы каждый сыграл свою партию, как по нотам. Теперь, наконец-то, Антон держал в руках все нити, оставались детали, но их он доработает по ходу, в этом сомнений не оставалось. Продажная девка Фортуна была на его стороне, козырь не подвёл — Савельев действительно выжил, вот же непотопляемый мужик, чёрт ему ворожит, что ли. Но и это лишь дело времени, осталось совсем чуть-чуть.
План, который зародился вчера вечером, сегодня в течение долгого насыщенного дня постепенно обрастал деталями, уточнялся, вырисовывался всё чётче и чётче и, наконец, принял почти законченный вид. Все обрывки информации увязались между собой, всё сплелось в один связный узор. И даже сведения, казавшиеся ещё днём бестолковыми и совершенно ненужными, о том, что Ставицкий никакой не Ставицкий, а безродный подкидыш, сейчас не просто пригодятся, а сыграют свою решающую роль.
Последние несколько дней он много думал. Крутил так и эдак и пришёл к единственному выводу — надо выходить на сцену самому. У хозяина не было не единой причины оставлять его, Кравца, в живых. Уже сам факт, что его тело не остывает в холодильной камере, дожидаясь своей очереди в крематорий, было несказанной удачей. Ясно, что недалёкий Богданов в Совете устраивает Ставицкого намного больше, чем опасный Кравец, слишком много знающий о том, каким путём Ставицкий подбирается к власти — пока ещё только подбирается. Что ж, будем думать, что и не подберётся. Антон недобро улыбнулся и быстро в уме принялся переставлять фигурки членов Совета.
А что? Пожалуй, он тоже оставит в Совете Богданова. Тот предсказуем, туп и управляем. К тому же, Антон уже давно подсуетился и много чего знал о нынешнем главе административного сектора. Богданов был жаден до денег и ещё при Литвинове не брезговал брать по мелочи, а уж когда пролез наверх, так и вовсе потерял всякую осторожность. Так что, пусть сидит пока. Антон больше не претендует на его должность. Прежний план отменяется — пошла другая масть.
Кравец почувствовал, что бледнеет. В горле застрял нервный смех.
Конечно, он боялся, да ещё и как. Но понимал, что выхода нет. Ставицкий, придя к власти, с ним церемонится не будет. А ставить на выжившего Савельева (мелькнула вчера и такая мысль) — ещё опасней. Да и свою дочь Павел Григорьевич ему никогда не простит. А значит, надо действовать по-другому.
В последнее время он, как знал, собирал информацию о действующих членах Совета. Внимательно изучал каждого. И теперь был уверен — опасность для него теоретически могут представлять только двое. Их тоже надо будет убрать в ближайшее время. Старый Величко — этого проще устранить физически, Кравец ещё успеет подумать, как. Скорее всего что-то простое и замаскированное под естественную смерть, благо, старик не отличается богатырским здоровьем, Антон специально интересовался. Да и возраст почтенный, никто не удивится его скоропостижной кончине. Второй — глава сектора здравоохранения, мерзкий хлыщ Мельников. С этим придётся повозиться. Но об этом он подумает немного позже. С остальными Кравец особых проблем не видел. Серая масса, озабоченная тем, чтобы удержать своё место под задницей. Эти пойдут за тем, кто окажется на коне. Ставицкий верно рассчитал. Вот только с коня придётся слезть, дорогой хозяин. Боливар не выдержит двоих — мелькнула подзабытая цитата то ли из какой-то книги, то ли из старого фильма.
Перекатывая в уме эти мысли, Антон сам не заметил, как очутился перед дверями квартиры Юры Рябинина — вызывающе роскошными, помпезными, из цельного массива дерева, кричащими о богатстве и высоком положении тех, кто тут жил.
Именно здесь Антону и предстояло разыграть свою последнюю карту. Убедить — переманить на свою сторону Рябинина, трусоватого, безвольного, придавленного крепким каблуком жены. Рябинина, за спиной которого стояла неумолимая сила — армия.
— Добрый день, Антон Сергеевич, проходите, пожалуйста.
Дверь ему открыла вторая горничная, кажется, её звали Нина, высокая, худая, с короткими седыми волосами. Улыбнулась вежливо, приподняв уголки небольшого аккуратного рта, но при этом в глазах скользнула лёгкая тень брезгливости — подобное выражение Антон привык наблюдать на лице Натальи, Юриной жены, и Нина явно копировала свою хозяйку.
Горничная провела его сразу в столовую. Шла, не оборачиваясь, прямо держа широкую спину, обтянутую коричневым форменным платьем, а Антон молча следовал за ней, на ходу ещё раз прикидывая, что он имеет и с какой карты лучше зайти первой.
На обед к Рябининым он, можно сказать, напросился сам. Позвонил Юре в полдень и буквально настоял на том, что надо встретится и немедленно. Пришлось немного поунижаться — с тех пор, как Рябинин занял место генерала Ледовского, акценты в их отношениях сместились, и теперь Юра, напустив на себя важность, снисходил до него. Ну что ж. Это ненадолго. Антон смахнул злую ухмылку и нацепил подобающую случаю улыбку — смесь вежливости и подобострастия.
— Пожалуйста, — горничная чуть отстранилась, пропуская Антона в столовую, и он, склонив в почтенном поклоне голову, шагнул внутрь. Столовая у Рябининых была небольшая. Не тесная, а именно небольшая — камерная, для своих. Массивный дубовый стол на винтажных, увитых цветочным орнаментом ножках, занимающий основное пространство, был сегодня накрыт малиновой скатертью, на которой белели тонкие фарфоровые тарелки, однотонные, строгие, безо всякого вычурного декора. Под приглушённым светом бронзовой, нависающей над столом люстры, тускло поблёскивали пузатые фужеры, отражаясь в начищенных ножах и вилках, аккуратно обёрнутых белоснежными, крахмально-хрустящими салфетками.
Обед ещё не начался, хотя сами хозяева уже были за столом. Юра, как и полагается хозяину дома, занимал место во главе стола. По правую руку, на венском стуле, прислонив ровную спину к ажурно-изогнутой высокой спинке, сидела его жена, Наталья Леонидовна, а слева стоял третий столовый прибор, и это было хорошим знаком.
Кравец быстро приблизился к Наталье Леонидовне, склонился в поклоне, поймал небрежно протянутую руку и прикоснулся губами к сухим пальцам, задержавши свой поцелуй чуть дольше, чем этого требовали приличия. Наталья Леонидовна руки не убирала, но держалась отстранённо и холодно, ничем не показывая ни своего раздражения, ни своего недовольства, если они у неё были. У супруги Юрия Рябинина все люди делились на своих и чужих, и Наталья Леонидовна чётко давала понять каждому, где его место. В ход шли разные приёмы, от откровенного пренебрежения, граничащего с хамством, до церемонной вежливости. К Кравцу Наталья Леонидовна обращалась исключительно по имени-отчеству и на «вы», всегда убийственно-вежливым тоном, но Антон никогда не обольщался и место своё в доме Рябининых знал — оно было где-то между прислугой и фамильным серебром.
— Прошу прощения, что немного опоздал, — Антон наконец оторвал свои губы от руки Рябининой, бросив вскользь взгляд на золотое кольцо с большим малиновым камнем под цвет скатерти.
— Да какие церемонии, Антон. Присаживайся.
Юра, разыгрывая радушного хозяина, махнул рукой, приглашая к столу. Антон послушно сел, и пока горничная разливала по тарелкам ароматный суп из белоснежной супницы, расточал комплименты хозяйке дома. Наталья Леонидовна слушала его молча, чуть прищурившись и вскинув вверх красивый волевой подбородок. «Всё-таки породистая баба», — подумал про себя Антон. Вспомнил свою жену, невзрачную, серую, всегда входящую в комнату боком. А ведь, казалось бы, его жена тоже из этих — тёща носила фамилию Бельских, не последнюю в Башне, — а поди ж ты, какой контраст. Просто день с ночью.
Первые пятнадцать минут разговор за столом вертелся вокруг пустяков. Общие знакомые, пара скучных, всем давно известных и осточертевших сплетен, мигрень Натальи Леонидовны, какие-то волнения в энергетическом секторе. Говорил в основном Антон, Наталья Леонидовна вставляла короткие реплики, а Юра молча поглощал суп, время от времени подливая в свой бокал и изредка в бокал Антона золотистое вино с игривыми янтарными пузырьками. Наталья Леонидовна почти не пила, эта женщина — Антон знал — предпочитала сохранять голову ясной.
Рябинина представляла собой серьёзную проблему. В отличие от своего мужа её не так-то легко было обвести вокруг пальца — за красивой и надменной внешностью скрывался острый ум и холодный расчёт. Если бы у Антона был выбор, он предпочёл бы держаться от этой женщины подальше, но выбора у него сейчас не было. Более того, Наталья Леонидовна была ему нужна и, как это ни странно, нужна именно в роли союзницы.
Суп унесли. Горничная Нина ловко собирала тарелки и меняла салфетки, быстрой тенью скользя за спинами своих хозяев. Юра отодвинулся от стола, тяжело дыша. Лицо его покраснело, и на широком гладком лбу поблёскивали капельки пота. Антон чувствовал, что надо начинать, но никак не мог нащупать те верные слова, с которых следовало бы вступить — боялся сфальшивить. Неожиданно помог сам Рябинин.
— Не предполагал я, если честно, что после смерти Савельева Совет останется в том же составе.
Наталья Леонидовна бросила быстрый и предупреждающий взгляд на мужа, но Юра его не заметил. Судя по багровому, одутловатому лицу он уже изрядно принял на грудь, и, скорее всего, бутылка вина, распитая им за столом практически в одиночку, была сегодня не первой. После смерти Ледовского Рябинин, и до этого охотно прикладывающийся к спиртному, пить стал чаще — его как будто что-то беспокоило, страх серой крысой грыз его изнутри, подтачивая и без того червивую Юрину душу. Если бы Антон точно знал, чего Рябинин боится, ему было бы легче, но он не знал. Приходилось действовать вслепую, постоянно опасаясь подножек и подвоха.
— Тот же Богданов, ведь дурак дураком. На последнем совещании Совета вёл себя как клоун, — тем временем продолжал Юра. На столе перед Рябининым образовался хрустальный графинчик, узорчатые грани которого переливались тёмным янтарем. — Но я так думаю, это пока. Это временно. Когда Сергей Анатольевич окончательно приберёт власть к рукам, от Богданова он избавится.
— Ты так считаешь, Юра? — Антон медленно расправил лежащую перед ним на столе салфетку, почувствовал пальцами хрусткую жёсткость ткани. — Я бы не был так уверен.
— Да перестань, Антон, — Рябинин явно пребывал в благодушном настроении. — Если Сергей сейчас не предложил тебе место в Совете, так на то есть свои причины. Надо подождать.
— Мне? Место в Совете? — Антон рассмеялся. Горькие нотки, вплетённые в короткий смешок, даже не пришлось подделывать. Наталья Леонидовна вскинула на него внимательный взгляд, а Антон, не давая им обоим опомниться, чуть подался вперёд, упершись грудью в стол, и продолжил быстрым громким шёпотом. — Меня он уберёт.
— Антон…
— Погоди, Юра, послушай лучше. Я знаю, что говорю. Он уберёт меня. Сейчас, после всего, что сделано, я больше не нужен. Зачем ему человек, который столько про него знает?
На худом лице Натальи Леонидовны промелькнуло удивление, а сразу же вслед лёгкая тревога. Если она ещё не поняла, куда он клонит, то несомненно уловила запах опасности — её тонкие ноздри слегка затрепетали, а в светло-карих глазах задрожали золотые огоньки — то ли отблеск приглушённого света люстры, то ли отражение янтарной, пьянящей жидкости, преломлённой в гранях стоящего на столе графина. Антон ухватился за эту фантомную тревогу, потянул за неё, поняв, что наконец-то нащупал то, что надо.
— Вся беда, Юра, что много знаю не только я. А человек, который расчищает себе место в Совете таким кровавым способом, вряд ли перед чем-то остановится. Моя ошибка, что я понял это не сразу, а теперь уже поздно. Увы, как ни горько это признавать, но я — дурак. А вот ты, Юра, дураком не будь.
— В каком смысле? — Рябинин взял салфетку и промокнул себе лоб. Наталья Леонидовна недовольно поморщилась, но ничего не сказала.
— В прямом, — пустой бокал, который Антон держал в руках, приятно холодил ладонь. Он ещё немного покрутил его, а потом поднял глаза на Рябинина. — Не плеснёшь мне коньячку?
Юра охотно взялся за графин.
— Вчера у меня была встреча со Ставицким. Он пригласил к себе. А я случайно перепутал время, явился на полчаса раньше, пришлось ждать в приёмной. Но это, конечно, сущая ерунда, — Антон смотрел, как золотистая жидкость весело наполняет протянутый бокал. — А вот другое, что я хочу тебе сказать, не ерунда. Совсем не ерунда. Пока я ждал, когда меня вызовут, из кабинета Ставицкого вышел Долинин. И признаться, это было совершенно неожиданно.
Рука Рябинина дрогнула, и тяжёлый графин чуть дёрнулся в сторону. Юра продолжал наливать коньяк, только теперь тонкая струйка лилась мимо бокала, прямо на малиновую скатерть. Юра этого не замечал. Его мутные глаза тупо уставились на Антона.
Крючок был заглочен. Тут Кравец не ошибся. Долинин был одним из полковников, слепо преданных генералу Ледовскому. Более того — и это тоже был не секрет — Долинин не стеснялся вслух высказывать свои мысли насчёт смерти генерала, вернее, свои сомнения, и высказывал их резко, совершенно не заботясь, какое впечатление это произведёт на окружающих. У Юры с Долининым были свои тёрки — Антон не знал, что конкретно, но из прежних разговоров, которые велись вот так же, под вино и под коньяк, отчётливо вырисовывалась картина их непростых отношений. Прямой и бескомпромиссный Долинин пользовался в армии большей популярностью, чем трусоватый и безвольный Юрий Алексеевич.
— Юра, ну что ты делаешь? — высокий голос Натальи Леонидовны выдернул Рябинина из беспокойных мыслей. — Смотри, всю скатерть испортил.
Рябинин на слова жены среагировал слабо. Графин он отставил в сторону, но при этом продолжал смотреть на Кравца.
— Ты хочешь сказать, что…
Он не договорил, и Антон продолжил его мысль сам.
— Ставицкий твоими руками убрал Ледовского. Я не думаю, конечно, что ему есть смысл избавляться от тебя, но если его прижмёт такой человек как Долинин, потребует провести расследование смерти генерала, пригрозит чем-то, ну не знаю, хотя…
Антон прервался, посмотрел на Юру, потом перевёл взгляд на Наталью Леонидовну.
— Господи, какой же я дурак! Ну что я за дурак! — он приложил ладонь ко лбу, обхватил его пальцами, крепко сжал виски. — Юра!
Он оторвал руку от головы и вперился ошеломленным взглядом в супругов Рябининых.
— Как я сразу этого не понял. Ведь Ставицкий пока даже не у руля. Кто он? Один из членов Совета. Он же по сути ещё ничего не решает.
— И что? — холодно осведомилась Наталья Леонидовна.
— Как что? А зачем тогда к нему приходил Долинин? Что ему вообще там понадобилось? Подумайте сами. Долинин мог прийти к Ставицкому только по одной причине. Сергей Анатольевич вызвал его сам. А это значит… Юра, боюсь, ты будешь следующим. После меня. Меня просто тихо пристукнут где-нибудь в углу, а на тебя повесят убийство генерала. Долинин давно это копает.
— Чтобы повесить на меня убийство, нужны улики, — прошипел Рябинин. — А их нет.
Он вскочил со стула. Нервно прошёлся до стены и обратно.
— Наталья Леонидовна, — в столовую заглянула горничная. — Горячее подавать?
— Пошла вон! — рявкнул на неё Рябинин и, быстро вернувшись к столу, навис над Кравцом, сверля его взглядом. — Улик нет!
— Увы, — Антон выдержал Юрин взгляд. — Увы, Юра, они есть.
Рябинин медленно опустился на стул, схватился рукой за ворот рубашки, словно он душил его. Полное лицо, с гладко выбритыми, обвисшими, как у старого бульдога щеками, из красного превратилось в тёмно-багровое, и Кравец даже на какой-то момент испугался, не хватил бы Юру удар. То, что сейчас наблюдал Антон, было больше, чем рядовая Юрина трусость. Это был страх. Знать бы ещё, кого Юра боится больше — Ставицкого или того же Долинина, который может и копал под Юру, но у Сергея Анатольевича точно не был. Антон это выдумал, прекрасно отдавая себе отчёт, что проверить его слова никак нельзя. Но в одном у Антона теперь не оставалось никаких сомнение — улика действительно существует!
— Что вам известно, Антон Сергеевич? — Наталья Леонидовна, не обращая никакого внимания на своего мужа, подняла глаза и пристально посмотрела на Кравца. Её лицо было невозмутимо и спокойно, как будто они разговаривали о ничего не значащих вещах, а ведь Наталья Леонидовна была в курсе того, какую роль сыграл в смерти генерала её муж. Она вообще всё прекрасно знала — в семье Рябининых был только один мужик, и им был не Юра.
— Мне нужно кое-что вам рассказать, и если хотите — покаяться. В сложившейся ситуации есть и моя доля вины, но меня оправдывает то, что и вы не до конца были честны со мной.
Теперь Антон обращался уже к обоим супругам Рябининым. Смысла нет апеллировать к одному Юре, тем более, что последнее слово всё равно останется за его женой. А она пока молчала, никаких эмоций не отразилось на её ровном лице, разве что лёгкий румянец чуть тронул высокие царственные скулы. А может, это был и не румянец, а так — свет бронзовой люстры, отражённый от тёмно-малиновой скатерти.
— Помнишь, Юра, наш разговор у тебя в гостиной где-то месяца два назад. О том, что генерала надо убрать. Мы были неосторожны в своих высказываниях, но я всегда считал, что в вашем доме такие вещи можно говорить открыто, хотя, как говаривали наши мудрые предки: и у стен есть уши.
— Здесь нет прослушки, — прохрипел Рябинин, с силой дёрнул за ворот так, что оторвалась пуговица, отлетев прямо в пустую тарелку перед Кравцом.
Антон поднял её, задумчиво повертел в руках, отложил в сторону и пожал плечами.
— Никто и не говорит о прослушке. Просто в тот день в гостиной мы были не одни. Разговор подслушал Поляков, такой смазливый блондинчик. Он ходит к твоей дочери и ещё строчит тебе доносы. На меня.
Рука Рябинина потянулась к графину с коньяком. Антон удовлетворённо следил за тем, как Юра дрожащей рукой вынимает пробку из графина и пытается налить себе коньяку. Две неожиданные новости, пусть и неравные по силе, всегда бьют больней, чем одна. Про то, что Поляков работает на Юру, Кравец знал давно — это было предсказуемо и ожидаемо, и в чём-то даже хорошо. Всегда лучше знать, кто к тебе приставлен, это сильно облегчает жизнь.
Правда сейчас, донося эту информацию о Полякове, Антон всё же слегка подкорректировал её.
— Про то, что Поляков твой агент, я узнал совсем недавно. Не очень приятная информация, ведь я тебе доверял, Юра.
— Ну хватит драматизировать, Антон Сергеевич, — Наталья Леонидовна не удержалась и презрительно фыркнула. — Это обычное дело, не думаю, что вы не понимаете. И по большому счёту сейчас это неважно. Важно другое. Как именно Поляков подслушал ваш разговор?
— Стоял за портьерой. У вас очень плотные портьеры в гостиной.
— А ты откуда это узнал? — водянистые глаза Рябинина, почти белые на пунцовом лице, не моргая, уставились на Антона.
— Он сам мне об этом сказал.
— Каким образом?
— Юра, ну не тупи, — прикрикнула на него Наталья. Первый раз за сегодняшний обед стальная леди дрогнула, обнажив ещё не страх — нет, но небольшое раздражение, и это было хорошо, отметил про себя Кравец. — Мальчишка работает и на тебя, и на него, это же очевидно. Недаром он так вился вокруг нашей дочери. Не исключено, что тоже с подачи нашего любезного Антона Сергеевича. И что ж? Игра увенчалась успехом. Антон Сергеевич получил ценную информацию, но воспользоваться ею решил только сейчас. Когда прижало. Да?
Слова, которые Наталья Леонидовна медленно цедила сквозь зубы, сочились ядом. На какое-то мгновенье Антону даже показалось, что сейчас она назовёт его Антошей, ненавистным именем, и непроизвольно вздрогнул, но тут же собрался и сказал, медленно и осторожно.
— Если бы, Наталья Леонидовна, если бы. Но я сглупил. Подставился. И что ещё хуже — поставил вас.
Он намеренно сделал такое обобщение, сказав «
— Если бы я просто приберёг эту информацию до лучших времён, это было бы полбеды. Но нет. Я рассказал об этом Ставицкому.
Негромко сказанные слова произвели эффект разорвавшейся бомбы. Рябинин выронил из рук бокал, и тот, упав на пол, разлетелся сверкающими брызгами и хрустальными осколками. Наталья Леонидовна напротив замерла, вытянула и без того длинную шею, отчего стала похожа на змею, застывшую перед броском. Светло-карие, почти жёлтые глаза тускло сверкнули и остановились на Кравце.
До какого-то момента у Антона ещё оставались сомнения, что Рябинины со Ставицким заодно, и что связь между ними гораздо более тесная, чем просто связь между хозяином и исполнителем, но сейчас эти сомнения развеялись вместе с разбившимся вдребезги пузатым хрустальным фужером. Нет никакой связи. Юра — на таком же крючке у Ставицкого, что и он сам, разве что Рябинина чуть дольше подержат при себе. Значит, надо жать на Юру. Жать изо всех сил.
— Чего я тогда никак не ожидал, так это той реакции Сергея Анатольевича на мои слова. Признаться, я предложил просто убрать мальчишку.
— И правильно, — буркнул Рябинин.
— Но Сергей Анатольевич рассудил иначе. Он предложил отложить на время покушение на генерала и всё, — Антон обвёл глазами обоих супругов. — Я не сразу понял, в чём тут дело, а когда до меня дошло, клянусь вам, мне это совершенно не понравилось. Мы — расходный материал для Ставицкого. Он слишком умён и играл нами в тёмную, потому что ни ты, ни я даже не догадываемся, кто там ещё в одной упряжке со Ставицким. На кого он опирается. Ведь не случайно я встретил Долинина, единственного человека, заметь, Юра, среди военных, кто способен составить тебе не мнимую, а реальную конкуренцию. И Поляков вот этот…
— Мелкая сошка, — Наталья Леонидовна выпрямила и без того ровную спину и презрительно бросила. — Что стоят его слова против слов Юрия Алексеевича? Ничего.
— Его слова, да, ничего не стоят. Но мы же говорим про улику. Указывающую на Юру. А улика есть. И есть человек, который об этой улике знает.
Сейчас Антон шёл ва-банк, рисковал, он открыл все свои карты, вернее, почти все, и теперь смотрел, чем будет крыть его соперник. И будет ли крыть вообще.
— Улика у вашей горничной. Либо она знает, где эта улика. Одно из двух, — раскрытые карты веером разлетелись перед Рябиниными.
— Нина? — опешила Наталья Леонидовна. На её лице отразилось неприкрытое замешательство. — При чём тут Нина?
— Нет, не Нина, — где-то внутри сладкой и ровной волной разлилось облегчение. Он всё рассчитал верно. — Вторая горничная, Лена. Молоденькая которая.
Антон понял, что теперь нужно вываливать на Рябининых всё. Быстро, не давая им возможности прийти в себя. И он заговорил.
— Самое смешное во всей этой истории то, что всё вертится вокруг Полякова, человечка слабого и трусливого, который оказался не в то время не в том месте и который потом изрядно напортачил. Если бы он только мне сказал о подслушанном разговоре, всё ещё можно было бы безболезненно разрулить, но он умудрился разболтать об этом вашей милой горничной.
— Каким образом? — осведомилась Наталья Леонидовна ледяным тоном.
— В постели, надо полагать, — равнодушно пожал плечами Антон. — Мальчик смазливый. Он не только вашей дочери нравится.
И опять сработало. Наталья Леонидовна побледнела, едва только он упомянул её дочь. Наверняка мальчишку в этом доме терпели исключительно из-за капризов Оленьки Рябининой — ничем другим невозможно было объяснить то, что Наталья Леонидовна закрывала глаза на присутствие Полякова в их квартире.
— А девчонка, Лена эта ваша, оказалась не только хитрой, но и алчной. Я всегда говорил, что с прислугой надо быть особенно осторожным — эти примечают всё, и часто знают о своих хозяевах больше, чем положено. Возможно, вы были не сильно внимательны в разговоре и что-то такое обронили, возможно, девчонка вас подслушивала, но факт остаётся фактом: про улику она как-то узнала, и…
Антон прервался на полуслове, потому что Юра сорвался с места и выбежал из столовой.
— Юра! — крикнула Наталья Леонидовна. — Юра, прекрати! Возьми себя в руки!
Но Рябинин супругу не слышал. Кравец заметил, как напряглась Наталья Леонидовна, как она сжала руками край стола, как заскользила под длинными, сильными пальцами скатерть, собираясь в гармошку. При этом она неотрывно смотрела на него своими золотисто-жёлтыми глазами.
— Его там нет! — Юра вырос на пороге, тяжело опёрся о косяк, по лицу медленно струился пот. — Его там нет, Наташа, дневника нет! Эта дрянь вынула его из секретера!
— Юра, — Наталья Леонидовна покачала головой. На её лице отчетливо читалось: какой же ты болван, Юра. И Кравец почувствовал, как внутри поднимается радость. Сегодняшний день был на удивление удачлив. Ему не только удалось схватить Нику Савельеву, прижать к стенке геройствующего мальчишку, удачно воспользоваться горничной, сладкой дурочкой, которая к этому часу уже должна быть мертва, но даже сыграть слабенькой картой — трусливым слизняком Поляковым.
— Я могу узнать, что это был за дневник? — осторожно поинтересовался он.
— Дневник генерала…
— Юра!
— Да теперь уж чего, — махнул рукой Рябинин, тяжело подойдя к столу и опускаясь на прежнее место. — Теперь-то уж чего, — повторил он в какой-то прострации.
— Я так понимаю, что теперь, когда мы всё знаем, — Наталья Леонидовна наконец-то отпустила край стола и расправила скомканную скатерть. — Теперь мы можем и сами надавить на девчонку. Если только она не успела никому ничего сообщить.
— Она не успела, — поспешил успокоить её Кравец. — Как только Поляков мне рассказал о сделанной глупости…
— Он настолько вам предан, Антон Сергеевич? — перебила его Наталья.
— Хотелось бы верить, что да и что только мне, — Антон склонил голову набок. — Так вот… как только Поляков мне рассказал о сделанной глупости, я отдал приказ взять вашу милую горничную. Сейчас она в надёжном месте.
— В каком месте? — встрепенулся Рябинин.
— В надёжном, — Антон улыбнулся. — Вы же понимаете, я тоже должен себя как-то обезопасить. Поэтому девочка пока побудет у меня. А узнать, где находится дневник, который улика — пара пустяков. Мои люди выяснят это быстро, а может они уже и так знают.
— А вы — молодец, Антон Сергеевич, — зло сказала Наталья Леонидовна. — Браво. Пришли к нам, прикинувшись бедной овечкой, что даже я вам поверила. Чуть ли не расплакались здесь, вытащили из моего мужа все сведения. И теперь? Что вы хотите теперь?
— Я? Я предлагаю заключить альянс.
— Альянс? — Рябинин недоумённо уставился на него.
— Да, альянс. У тебя, Юра, есть то, чего нет ни у кого в Башне — армия. Это сила, Юра. Такая мощь, против которой бессильно всё. И пока во главе армии стоишь ты. Ты! А не какой-то там Долинин, с которым за твоей спиной договаривается выскочка Ставицкий, человек без роду и племени.
— Что значит выскочка? — Наталья Леонидовна вскинула подбородок. — И что значит, человек без роду и племени? Это какая-то метафора?
— Бог с вами, Наталья Леонидовна. Какая метафора. Самая что ни на есть проза жизни. Наш Сергей Анатольевич имеет к роду Ставицких ровно такое же отношение, что и я.
— Откуда… — жена Рябинина побледнела. — Откуда вы знаете?
— Я был в архиве. Если уж Сергей Анатольевич собрался меня убить, имею же я право немного поинтересоваться его родословной. А родословная у Сергея Анатольевича оказалась весьма подмоченной. Его отец вовсе не сын Киры Андреевой и Арсения Ставицкого. Они его усыновили. Причём, видимо, там было такое низкое происхождение, что Ставицкие предпочли это скрыть ото всех. Так что… делайте выводы сами, Наталья Леонидовна, кому вы собираетесь служить. Самозванцу. Парвеню. Который занимает чужое место. А ведь вы — Барташова, — Антон назвал девичью фамилию Натальи Леонидовны. — Представительница старого и знаменитого рода. Неужели вы будете пресмыкаться и перед кем? Да ещё и сейчас, когда появился план-проект возврата к прежнему строю. Вы только представьте весь масштаб несправедливости. Поэтому я и повторю ещё раз то, с чего я начал, когда пришёл к вам. Вас устранят вслед за мной. Юру уж точно. Потому что вы, Барташовы и Рябинины, ему — этому выскочке — не нужны. Вы ему как кость в горле. Он скорее обопрётся на того же Долинина, у которого дед с бабкой мусор сортировали.
Кравец остановился, чтобы перевести дыхание. Захотелось хоть чем-то промочить горло, он поднял свой бокал, на дне которого ещё оставался коньяк, взболтал и залпом выпил.
— Антон, ты не прав. На самом деле Сергей…
— Юра, помолчи, — Наталья Леонидовна прервала своего мужа на полуслове. — Я поняла, что вы предлагаете, Антон Сергеевич. Вы хотите, чтобы Юра взял всю власть в свои руки? Так? А вас назначил кем-то вроде советника? Только зачем вы нам нужны? При таком раскладе? И шантаж у вас, прямо скажем, так себе. Какая-то дура горничная. Это всё решается и гораздо быстрее, чем вы думаете, — она усмехнулась, подняла свой бокал и сказала зло и весело. — Чин-чин, Антон Сергеевич.
Мир внезапно схлопнулся. Он даже услышал этот воображаемый хлопок — как будто кто-то взорвал у уха хлопушку, наподобие тех, которые взрывают на школьных праздниках дети. Бах! И разноцветное конфетти разлетается в разные стороны озорным и ярким фонтаном. Вот только радостно Антону не было. Эта баба его обыграла. Обошла по всем пунктам, сделала. И тогда он достал свою последнюю карту — своего джокера.
— Ну что ж, Наталья Леонидовна, Юрий Алексеевич, — Кравец чувствовал, что его голос предательски дрожит, и понимал, что Рябинина, видя это, откровенно потешается над ним. — В таком случае мне придётся пытать счастья в другом месте. Например, у Савельева.
— На том свете, конечно. Там и попытаете. Счастья.
— Ну отчего ж сразу и на том свете, Наталья Леонидовна, — Антон не отрывал глаз от этой надменной женщины. — Савельев жив и здоров. Только прячется.
— Не говорите ерунды. Мне кажется, на сегодня мы наслушались достаточно.
Антон пожал плечами.
— Ваше право не верить. Только у меня Савельевская девчонка, которая прекрасно знает, где её отец. И которая уже подтвердила, что Павел Григорьевич жив.
Он замолчал. Юра Рябинин пододвинул к себе один из пустых бокалов и щедро плеснул туда коньяку из графина. Наталья Леонидовна, по лицу которой после слов о Савельеве пробежала судорога, быстро справилась с собой и нажала на кнопку вызова горничной. Вышколенная Нина не замедлила появится. Встала в дверях, аккуратно сложив перед собой руки.
— Нина, — Наталья Леонидовна не смотрела в сторону горничной. Её взгляд был прикован к Кравцу. — Нина, заберите у Юрия Алексеевича коньяк. И несите уже горячее.
Нина с готовностью бросилась выполнять приказ хозяйки. Едва она скрылась за дверью, Наталья Леонидовна произнесла:
— Хорошо, Антон Сергеевич. Мы вас внимательно слушаем. Что вы предлагаете? Какой у вас план?
«А ведь она красивая. Просто до невозможности красивая. Почему я раньше думал, что это не так?» — Стёпка с удивлением рассматривал маленькую фотокарточку, тонкий кусок пластика, с которого на него серьёзно смотрела Ника.
— Стёпа, — дверь его комнаты приоткрылась, и показалась мамина голова.
Стёпка, залетев в квартиру, даже не заметил, что мама дома, а потом вспомнил: отец же обещал сегодня выкроить время на домашний обед. Иногда ему удавалось что-то сдвинуть или наоборот раздвинуть в его плотном графике, и он заскакивал домой. В такие дни мама тоже прибегала с работы всегда чуть раньше отца, делала быстрый заказ в одном из ресторанов, и сама накрывала на стол, мурлыча себе под нос какой-нибудь весёлый и привязчивый мотивчик.
— Что, папа дома? — Стёпка вскинул на мать голову и торопливо спрятал фотографию Ники за спину.
— Нет. Обещал, но опять какие-то срочные дела, — мама грустно улыбнулась. — А ты сегодня чего так рано? И ты обедал?
— У нас последнюю пару отменили. И я пообедал. Да не беспокойся ты так, мама, я правда поел.
Мама покачала головой. Стёпка видел, она ему не поверила, но не стала настаивать. Аккуратно закрыла за собой дверь, поспешила куда-то — может, на работу, а может, в столовую, в одиночестве наспех глотать наверняка уже остывший обед.
Стёпка действительно соврал. И насчёт пары, и насчёт обеда.
С занятий он убежал сам, к Нике — она по-прежнему не ходила на учёбу, скрывалась ото всех в недрах большой и осиротевшей квартиры, — и с Никой же намеревался где-нибудь перекусить. Или пообедать у неё. Только он и она, вдвоём. Так даже лучше.
Но всё как-то не задалось.
Она встретила его довольно холодно и равнодушно, за последнее время он к этому привык, ловко увернулась от поцелуя и пошла в гостиную, не приглашая последовать за собой, потому что знала, что он и так пойдёт — послушно, ведомый дурацкой щенячьей преданностью. Он и пошёл. Смиренно и покорно, и так же покорно сел на диван, не сводя с неё глаз, а она по своему обыкновению встала у окна, уставившись в бесконечное небо, золотистое от вплетённых в него солнечных лучей.
И вот тогда-то, наверно, в голову и пришла эта мысль — о её невозможной красоте. Он уставился на неё во все глаза, как будто видел в первый раз. И этот её чуть вздёрнутый нос, который легко краснел, когда она волновалась или злилась, и бледная, почти прозрачная кожа в мелких капельках золота, словно кто-то встряхнул на неё кисточку, предварительно обмакнув в золотую краску, и медные завитки волос, вспыхивающие на солнце — всё это показалось ему необыкновенным и прекрасным, как в волшебных сказках, которые мама читала ему в детстве перед сном. И Стёпка не понял, а скорее почувствовал, как кто-то перевернул страницу его, Стёпкиной жизни, как мама когда-то переворачивала страницу книги, и вместо застывших кукольных лиц принцесс в пышных розовых платьях, приседающих перед Стёпкой в реверансе, ему открылась красота старинных полотен — торжественных и печальных лиц мадонн, излучающих свет.
Стёпа Васнецов с детства усвоил, что красота — это важно. С тех самых пор, как отец (Стёпка всегда, даже в мыслях называл его отцом, избегая слова «отчим», казавшегося ему чужим и холодным) отчитывал его, ещё совсем маленького, за небрежность в одежде и обкусанные ногти — дурацкая привычка, от которой он давно уже отучился.
Стёпка помнил, как однажды, когда он только-только поступил в интернат, они с одноклассниками, перед тем как идти домой на выходные, забрались в один из парков на общественном ярусе и долго играли там, изображая то ли первобытных охотников, то ли ещё кого-то. Извозился он тогда знатно — мама только руками всплеснула, когда он появился на пороге. А отец, старательно пряча улыбку, отвёл его в сторону и стал говорить.
— Знаешь, Стёпа, был когда-то такой писатель хороший, Антон Павлович Чехов, вы его ещё будете проходить в школе, когда станете чуть постарше. Он, кстати, врачом был. И тоже неплохим. Так вот, писатель этот говорил, что в человеке всё должно быть прекрасно, понимаешь?
Стёпка заворожённо слушал — отец уже тогда был для него кумиром, жаль только видел он его нечасто, но у отца была работа, важная и ответственная, про работу Стёпка всё знал. Зато, когда отец бывал дома, он всегда находил время для него, для Стёпки. И всегда разговаривал с ним вот так — серьёзно, как со взрослым. Как будто Стёпка был равен ему.
— Так вот, Чехов говорил, что в человеке должно быть всё прекрасно — и лицо, и одежда, и душа, и мысли, — продолжил отец, снимая с него испачканную и порванную на рукаве курточку. — С лицом, Стёпа, у тебе всё хорошо, — он улыбнулся и пригладил Стёпкины волосы. — С душой и мыслями, надеюсь, тоже. А вот одежда у тебя, мой друг, никуда не годится. А это не дело. Совсем не дело.
Отцовские слова, сказанные мягким и тёплым тоном, особенно врезались в память, и с тех пор Стёпа тщательно следил, чтобы у него всё было прекрасно. Потому что так говорил тот писатель, книги которого любил отец, и которые сам Стёпка потом полюбил тоже. Потому что так говорил сам отец, на которого Стёпка старался походить во всём, и которого никак нельзя было упрекнуть в отсутствии красоты. Уж у кого у кого, а у его отца с красотой было всё в порядке.
Поэтому-то Стёпка и придавал такое большое значение внешности. И своей, разумеется, и тех, кто был с ним рядом. Ну и подружка, что там скрывать, тоже должна была быть его достойна — он с детства неосознанно выделял только красивых девочек. И когда пришла пора, и одноклассники стали делиться на парочки и целоваться на переменках, он, ни минуты не сомневаясь, выбрал себе Эмму Вальберг. Это было очень естественно. Они и должны были быть вместе. Самый красивый мальчик в классе и самая красивая девочка.
А Ника Савельева… Стёпка иногда даже жалел её — невзрачная, веснушчатая, со слишком большим ртом и вечно выбивающимися из прически непокорными рыжими кудряшками. Жалел по-доброму, думая, как, наверное, плохо, когда тебе так не везёт с внешностью. Тут уж ничего не поделаешь.
С Эммой у них всё было хорошо, ровно. Они встречались, пока учились вместе. И Стёпа иногда даже думал, что так и будет у них ровно и хорошо всю жизнь. Но потом, стало как-то слишком ровно, настолько, что даже всё равно. И когда Эмма прямо перед выпускными экзаменами сказала ему, что теперь, когда она попытается пойти в юридический сектор, как и её родители, а он, Стёпка будет учиться на врача (а Стёпка никогда и не скрывал, что пойдёт по стопам своего отца), им, наверное, лучше расстаться, потому что дальше встречаться будет не сильно удобно. И Стёпка с удивлением понял, что согласен с Эммой. И даже не расстроен. Так, слегка царапнуло что-то по самолюбию, но как-то вскользь, неглубоко.
Он уже начал присматриваться к Свете Кириенко, первой красавице их группы в учебной части, и даже назначил ей свидание в парке, на которое она, не раздумывая, согласилась, как в его жизнь внезапно ворвалась Ника Савельева.
Тогда он невольно стал свидетелем ссоры своей бывшей одноклассницы с её парнем. Это потом он узнал, что зовут его Кирилл Шорохов, да и вообще, много чего о нём порассказали, и сама Ника в том числе. А тогда это был просто какой-то смазливый парень, с которым Ника сначала о чём-то напряженно говорила, прижавшись спиной к стеклянной стене на окраине парка, а потом он услышал, как парень вспылил, прокричал ей что-то обидное, даже послал к чёрту. И ушёл развязной походкой, сунув руки в карманы. А Ника осталась одна и, думая, что никто её не видит — расплакалась. Так горько, совсем как маленькая. И Стёпке стало её жалко.
Света почему-то не пришла (он потом узнал, что она просто не смогла, её задержал преподаватель), и Стёпа решил утешить свою некрасивую и несчастную одноклассницу. Просто по-человечески ободрить, поддержать. Ни о чём таком он, конечно же, не думал. Его собственное свидание сорвалось, делать ему всё равно было нечего, и он, в попытке отвлечь Нику от неприятностей, стал нести какую-то ахинею, попытался её рассмешить и даже пригласил к себе домой, где они проговорили почти весь оставшийся день. И к концу этого дня Стёпка вдруг поймал себя на мысли, что перестал её жалеть, спотыкаться взглядом о веснушки, которые раньше, по его убеждению, её сильно портили, и посмотрел на неё совсем другими глазами.
Оказалось, что красота может быть и такой. Не броской и яркой, почти совершенной и правильной, как у Эммы или Светланы, а тихой, хрупкой, не видной с первого взгляда. Он с удивлением обнаружил, что любуется и её веснушками, и скачущими по плечам кудряшками. В этой неправильной красоте было своё особенное очарование, и Стёпке вдруг захотелось, чтобы эта удивительная девушка, которую он раньше считал дурнушкой и даже жалел, стала его.
Поначалу всё шло хорошо. Ника сразу открылась ему, не кокетничала, как многие красивые девушки, не играла с ним в глупые игры и не скрывала, что он ей нравился. Их роман развивался очень стремительно, она просто взяла и вошла в его жизнь, в его душу, заняла там почти всё. Заполнила целиком. И очень скоро Стёпка забыл, как он жил, когда в его жизни не было этой смешной девочки — её звонкого смеха, похожего на рассыпающуюся трель колокольчиков, её серых глаз, спокойных, как гладь океана, когда на него падают лучи солнца, отражаясь в волнах миллиардами искорок.
А потом вдруг всё изменилось…
Стёпка повалился на кровать, даже не сняв ботинок, не заботясь о том, что помнёт брюки и рубашку. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль, что отцу такое бы точно не понравилось, но мысль эта мелькнула и пропала, потому что в голове была только Ника и сегодняшний бестолковый день. Он закрыл глаза и попытался вытолкнуть эти воспоминания из себя, но они, покружившись, снова возвращались, заставляя его раз за разом переживать каждую минуту, каждую секунду, и он опять оказывался там — в залитой солнцем гостиной Савельевых. Рядом с ней и одновременно так далеко от неё.
Сначала он убеждал её отдать найденный дневник Ледовского его отцу, уцепившись за эту идею, как за спасительный якорь. Так бывает — мир вокруг тебя рушится, а ты загадываешь какую-нибудь ерунду, буквально первое, что приходит в голову, и связываешь с этой ерундой и жизнь, и смерть, и любовь, которая словно в насмешку складывается как карточный домик, а ты всё повторяешь: вот если это сбудется, то, что я загадал, то тогда… то непременно…
Стёпка загадал дневник.
— Ник, я всё-таки не понимаю, почему ты не хочешь, чтобы мы показали этот дневник моему отцу. Мы же сразу хотели это сделать, — бубнил он, злясь на самого себя за свою неумную настойчивость.
А она, кажется, совсем не слушала. Стояла к нему спиной, чертя пальцем на оконном стекле непонятные фигуры. И чем больше он говорил, тем быстрее скользил по стеклу её палец, выписывая на нём круги и зигзаги.
Где и когда они свернули не туда?
Ведь всё же было хорошо, очень хорошо. Они много смеялись, целовались, и… не только целовались. А потом…
Потом погиб её отец. И Ника сразу же замкнулась, стала чужой. Стёпка её понимал — конечно, такое горе, она переживает, и ей не до него. Надо просто подождать, быть терпеливым, внимательным. Она отойдёт, оттает, время, оно лечит. И Стёпка был терпеливым и внимательным, старался всегда находиться рядом, как мог пытался отвлечь её от мрачных мыслей, разъедающих её изнутри, как чёрная ржа. И, может быть, ему бы это в конце концов удалось. Если бы не Шорохов, который появился и спутал все карты.
Стёпка до сих пор не знал, как относится к этому парню. Если бы ему задали прямой вопрос, нравится ли ему Шорохов, Стёпка уверенно ответил бы: нет, конечно! И это был бы честный и прямой ответ. Очень прямой, потому что в действительности всё было гораздо сложней.
В первый раз, если не считать ту случайную встречу в парке, Стёпка увидел Кира в тот день, когда убили Вериного деда. Он тогда даже не очень-то и напрягся. Посчитал, что Шорохов, еле-еле окончивший семь классов, работающий медбратом в больнице, куда его устроили совсем недавно и понятно почему, никакой ему, Стёпке Васнецову, не соперник. Он прикинул все вводные и не без облегчения понял, что обходит Шорохова по всем статьям — начиная от внешних данных и заканчивая умом, целеустремленностью и перспективами. Смешно даже сравнивать. Понял и расслабился, ведь всё казалось простым и очевидным. Напрягся он потом.
Кир появился на пороге Никиной квартиры внезапно, и с Никой что-то произошло. После смерти отца она жила словно по инерции — что-то делала, говорила, двигалась, всё ещё повинуясь тому толчку и тому заряду, который был в ней до той страшной даты, а тут вдруг в ней как будто перещёлкнули тумблер, и она наконец-то ожила. Стала понемногу приходить в себя. И, как бы Стёпка не отгонял от себя эту мысль, причина была именно в Шорохове — необразованном, развязном, с дурными манерами и лексиконом гопника. Который к тому же был непроходимым идиотом и сам делал всё, чтобы испортить то, что, возможно, ещё оставалось между ним и Никой — хамил, нарывался, ляпал какие-то глупости. И всё же…
Стёпка хорошо помнил тот вечер, когда они отправили Шорохова за дневником генерала. Как раз очередь дежурить у дверей квартиры Рябининых выпала Нике, и это ей Кирилл передал дневник. Они все сидели у Савельевых, братья Фоменко играли в шахматы, Марк готовился пойти сменить Нику на дежурстве, а он и Вера задирали Полякова, который забился в угол и без своего защитника Шорохова выглядел совершено потерянным. Долгий, томительный вечер. А потом появилась Ника. Злая, растрёпанная, с красными пятнами на щеках. Она сунула дневник Марку, а сама, схватив Веру за руку, куда-то поволокла ту вглубь квартиры. Он тогда не выдержал — пошёл за девчонками, но в Никину спальню, куда та затащила Веру, войти не решился. Стоял, как дурак, и слушал, как Ника зло рассказывает Вере про этого идиота Шорохова, который вышел отдать дневник в один трусах.
— Это ещё ничего не значит, — Вера неуклюже пыталась оправдать Кирилла.
— Да, конечно. Светскую беседу он с ней вёл. В одних трусах!
В Никином голосе звучала не только злость и не только ревность, хотя и этого было достаточно. Боль — вот что услышал Стёпка. Боль и… любовь.
Может быть, поэтому, когда Шорохов наконец-то явился — не сразу и, чёрт его знает, что там действительно было у него с той горничной, — Стёпка не стал его задирать. Не из-за него. Из-за неё.
Все эти мысли и воспоминания крутились у Стёпки в голове, пока он лежал у себя в комнате, уставившись в потолок. Откуда-то из глубины квартиры слышался мамин голос. Значит, она ещё не ушла. Наверно, говорила с кем-то по телефону.
Стёпка нащупал рукой фотографию, которая так и лежала рядом, на кровати, взял её в руки, поднёс к лицу и чуть ли не застонал. Что ж всё так бестолково получается? И сам он в итоге повёл себя не лучше, чем Шорохов. Такой же идиот. И к тому же самовлюблённый болван.
…С его доводами отдать дневник генерала его отцу Ника согласилась совершенно неожиданно.
Он всё бубнил, убеждал её, приводил доказательства, понимая, что она не слушает, что она сейчас не с ним, а где-то в другом, своём мире, и даже не сразу понял, что она сказала. Продолжал говорить, всё ещё цепляясь за абсурдную мысль, что, если она согласится с ним, это всё исправит, абсолютно всё.
— Стёпа, я же уже сказала. Давай отдадим, — повторила она. — Если тебе так хочется, то отдадим.
И он резко замолчал — понял, что ничего исправить уже нельзя. Ника отдалялась от него всё дальше и дальше, а он ничего не мог с этим поделать. И то, что они всё ещё были вместе, и она позволяла ему себя обнимать и терпела его поцелуи (именно что терпела), ничего не меняло. Всё катилось под откос.
А потом пришла эта девица.
Он ведь даже не сразу понял, кто это. Когда по квартире разнеслась мелодичная трель звонка, и Ника вспыхнула, просияла, сбросив с себя ледяную изморозь, и тут же сорвалась в прихожую, первой мыслью было, что это Шорохов. Заявился собственной персоной. И только потом, услышав женский голос, надежда в его груди снова вспыхнула, и он, не отдавая себе отчёта, поплёлся в коридор.
Девушка, с которой разговаривала Ника, была ему незнакома. Но она настолько инородно смотрелась здесь, что Степан в нерешительности застыл на пороге, забыв об элементарной вежливости и уставившись на незнакомку. Она была вроде и миленькая, но какая-то вульгарная, в короткой юбке и яркой блузке, вызывающе обтянувшей пышную грудь. Девица улыбнулась, обнажив ровные зубки — очень белые и мелкие, делавшие похожей её на маленького хищного зверька.
— Я не понимаю, почему он сам… и почему тебя, — Ника, словно не замечая подошедшего Стёпку, продолжила разговор.
— Да просто всё. Ему же сюда не попасть, допуска нет, а у меня есть. И вообще, если ты мне не веришь, то вот, смотри, — девушка сунула что-то Нике в руки, и Стёпка увидел, как лицо Ники недоумённо вытянулось.
— Что это? — вмешался он.
— Да вот, — Ника растерянно протянула ему свою фотографию и обернулась к девице. — Откуда она у тебя?
Девица замялась, бросила взгляд на Стёпку, но потом, видимо, решила продолжить:
— Я же говорю, он сам мне её дал. Для подтверждения. И сказал, что будет ждать тебя на том заброшенном этаже…
— Ника, кто это? — он опять перебил девицу.
Стёпка ещё не понимал, в чём дело, но внутри уже поднималась смутная тревога. Эта неожиданная гостья ему не нравилась, и даже не потому что она была чужой, хотя и это тоже.
— Это Лена… Лена Самойлова.
Сначала он подумал, что за Лена Самойлова, а потом вдруг заработали в мозгу шестерёнки, потянулись ниточки, раскручивая клубок, в котором было всё — и глупая ревность, и тоска, и подозрения, за которые было стыдно самому, — и все это вело к одному человеку, который за эти несколько дней успел ему изрядно осточертеть.
— Так это Шорохов её к тебе прислал? — сказал, как ударил, потому что Ника покраснела, залилась краской и даже слегка отшатнулась от него. — И чего? Побежишь к нему?
Девица испуганно уставилась на него, потом на Нику, на хорошеньком личике что-то промелькнуло, чуть косенькие глазки быстро забегали.
— Он просил, чтобы ты одна пришла, так надо, — торопливо заговорила она, обращаясь только к Нике.
— Ну, конечно, ему так надо.
— Стёпа, перестань, пожалуйста, — Ника дотронулась до его плеча, но он резко дёрнулся, сбрасывая её руку.
— Ты вообще отдаёшь себе отчёт, куда он тебя зовет…
— Стёпа, — Ника укоризненно покачала головой. — Понимаешь, Лена сказала, что Кирилл, что он кое-что знает о…
— Вообще-то он велел никому не говорить, — встряла девица.
— Разумеется! Тайное свидание на заброшенном этаже. Среди грязи и гор мусора. Романтика!
— Ну знаешь! — вспыхнула Ника и, повернувшись к девице, вдруг сказала решительно. — Пойдём, Лена.
Стёпка опешил.
— В смысле? Ника, ты серьёзно? Пойдёшь куда-то? С этой?
— Да пойду.
Её слова, произнесённые тихо, но твёрдо, решили все. Подвели черту. Жирную черту под их отношениями.
— Ну что ж, — он понимал, что выглядит глупо, но всё же не удержался от обидного. — Скатертью дорожка.
И, развернувшись, быстро зашагал по коридору прочь, подальше от её квартиры, зло сжимая в кулаке фотографию, которую он ей так и не вернул.
— Стёпка, — мама опять заглянула в его комнату. Увидела, что он валяется на кровати прямо в ботинках, и укоризненно покачала головой. — Хорошо, отец тебя сейчас не видит.
Он резко поднялся, сел, и Никина фотография плавно упала на пол, прямо маме под ноги. Мама наклонилась, подняла, грустно улыбнулась и, пройдя в комнату, присела рядом.
— Поругались?
— Нет, — буркнул он.
— Эх, Стёпка, Стёпка, — мама взъерошила его волосы, и разом стало легче. — Бедный мой мальчик.
— Ты на работу сейчас? — Стёпка поспешил перевести разговор на другое.
— Да. Поздно сегодня буду. И папа тоже, скорее всего. Он весь день сегодня на пятьдесят четвертом. Совсем уже себя загнал, — на мамином лбу прорезалась тоненькая морщинка, но она быстро согнала её, улыбнулась. — Ну я пошла тогда. А ты не грусти.
У дверей мама ещё раз обернулась.
— И сходи, пожалуйста, поешь.
…Мамины шаги стихли в коридоре, и Стёпка вдруг понял, что он успокоился. Больная ревность, терзающая его душу, чёрная, эгоистичная, отпустила его, и на смену пришёл страх. Ника! Куда она пошла? И с кем? С какой-то сомнительной девицей. А он, как дурак, её отпустил. Приревновал и в своей идиотской ревности забыл, как это может быть опасно.
Стёпка вскочил с кровати, ещё не подумав, куда он пойдёт, но уже понимая, что происходит что-то неправильное, и надо срочно что-то делать, куда-то бежать. Потому что какое, к чёрту, свидание? На заброшенном этаже? Это вообще где?
Ум лихорадочно заработал, перебирая в памяти все места в Башне, куда бы эта чёртова Лена могла позвать Нику.
Шестьдесят девятый! Точно!
На этом этаже, Ника рассказывала, они с Шороховым прятались от людей Литвинова. Скорее всего так оно и есть. Именно о нём они могли сказать: «
Он сорвался с места и ринулся прочь из квартиры.
— Кир. Кирка…
Вышло совсем жалобно, по-детски. Губы тряслись, не слушались, было страшно — за себя, за него… просто страшно.
Он лежал на боку, со связанными за спиной руками, с кляпом во рту, и первое, что она подумала: он мёртв, живые так не лежат — странно вытянув шею, неподвижно, вывернув ноги, как поломанная кукла, которую со всего размаха швырнули об пол, в груду мусора. Но потом он зашевелился, застонал, его длинные, пушистые ресницы едва заметно вздрогнули.
— Кирка, — она наклонилась над ним, коснулась пальцами его разбитого лица. Кровь на лице ещё не успела запечься, глаз с правой стороны почти заплыл, чёрные волосы прилипли ко лбу, и было непонятно — от пота или от крови.
Сколько Ника уже находилась здесь — пять минут, десять? Она не знала точно, потому что время остановилось, застыло ровно с того момента, когда её втолкнули сюда, особо не церемонясь, с силой ударив кулаком между лопаток. Сначала она ничего не видела, потом различила непонятный силуэт в углу, подумала, что это куча тряпья или мусора, и только потом вдруг дошло — резко, что она даже вздрогнула — что это человек, а ещё спустя какое-то время, когда глаза попривыкли к темноте, и она на карачках подползла к неподвижно лежащему телу, она поняла — это он, Кир.
Хотя теперь, наклоняясь над ним и бережно касаясь его лица, его волос, она думала, что догадалась об этом раньше, сразу же, как увидела — нет, ещё раньше. Ещё когда…
Он слабо завозился, застонал, по лицу пробежала судорога, и она неожиданно отпрянула, непонятно чего испугавшись. Потом поняла, что он пытается сесть, не видя никого и ничего вокруг, избитый и обессиленный, но всё равно пытается, странно выгнувшись, помогая себе ногами и опираясь на связанные за спиной руки. Поняла и кинулась к нему. Помогла приподняться, прислонила его к стене, вспомнила вдруг про кляп — грязную тряпку, вставленную ему в рот, обругала себя и принялась осторожно вытаскивать её. Она видела, как скривилось от боли его лицо, но всё равно продолжала тянуть эту тряпку, повторяя то ли вслух, то ли про себя: «потерпи, ещё чуть-чуть» и страстно желая взять себе хотя бы часть этой боли.
— Кир, — прошептала она, и он, наконец разлепив левый глаз (правый так и остался закрыт), уставился на неё, сначала непонимающе, как будто она явилась к нему откуда-то из странных фантазий и снов, а потом всё понял, дёрнулся, по лицу пробежала гримаса — смесь улыбки и отчаяния, и он что-то сказал, вернее попытался сказать, слабо зашевелив разбитыми, запёкшимися губами.
— Молчи! — приказала она ему, но он не послушался. Завозился, опять пытаясь что-то произнести.
На этот раз она поняла, что — руки! Ну, конечно! Быстро кивнула и аккуратно отодвинув его от стены — он старательно помогал, — принялась развязывать тугой, плохо поддающийся узел.
Верёвка, которой его связали, была грубой, прочной, а узлы были затянуты так крепко, что никак не поддавались. Она силилась поддеть хоть какой-то из узлов ногтями, но у неё не получалось.
— Там, — произнёс он и замолчал.
— Что там? — она вскинула голову. — Что, Кирка?
— Там… кусок… пластика…
Она поняла его. Принялась, ползая на коленях, искать, шаря перед собой руками, не обращая внимание на то, что острая бетонная и пластмассовая крошка, которой был усеян пол, больно впивается в ладони. Наконец нашла то, что он имел в виду — кусок пластика, острый, с зазубренным краем.
— Перережь, — снова сказал он, и она, быстро кивнув, принялась за работу.
Сначала ничего не получалось, пластик соскальзывал, елозил по верёвке, не причиняя ей никаких видимых повреждений, потом она приноровилась, нашла удобный угол, заработала острым краем с утроенной силой, помогая второй рукой, натягивая веревку и очень стараясь, чтобы остриё не соскочило, не задело руку Кира. Она полностью сосредоточилась на работе. Когда она уставала, то откладывала заточку в сторону и накидывалась на ненавистный узел, ломая ногти, силясь ослабить, развязать, освободить. И когда ей уже стало казаться, что она не справится и так и будет всю оставшуюся жизнь тереть неподдающиеся волокна куском пластика, дело вдруг сдвинулось с мёртвой точки, пошло-поехало, и скоро верёвка была перерезана, точнее перетёрта в труху и упала с его рук.
Всё это время Кир молчал, только тяжело дышал, и Нике почему-то казалось, что каждый вздох отдаётся в его теле страшной болью. И лишь когда она его освободила, он с облегчением стал растирать запястья, повернул к ней своё невозможное, неузнаваемое от побоев лицо и проговорил хрипло:
— Как?
И тут же закашлялся, надсадно, сотрясаясь всем телом.
— Господи, Кирка, что они с тобой… — проговорила Ника, почувствовав острое желание обнять его, прижать к себе, как-то облегчить ему боль, но побоялась, что только сделает хуже, и так и осталась сидеть перед ним на коленях, всё ещё сжимая кусок пластика в помертвевших от напряжения пальцах.
— Ничего… Ты откуда тут? Ника? Как им…
— Ко мне пришла… эта твоя… ну, Лена, горничная, которая…
Ника смешалась, вспомнила, как эта развязная девица заявилась к ней в квартиру и представилась, нагло глядя в глаза: «Я — Лена Самойлова, мы с Киром Шороховым встречались, может, слышала?». Тогда вместе с недоверием, страхом и беспокойством Нику охватило и другое чувство — колючая ревность, которая вцепилась в неё обеими руками, и как Ника не пыталась потом стряхнуть её с себя, нет-нет, да и прорывалась ехидной, злой насмешкой сквозь ворох других важных мыслей — об отце, который, может быть, жив, и о Кире, который где-то ждёт её, зачем-то ждёт… Она спускалась по заброшенной лестнице за этой девушкой, казавшейся ей такой взрослой и — чего уже себя обманывать — красивой, и когда та оборачивалась, проверяя, идёт ли Ника следом, и бросала на неё быстрый чуть прищуренный взгляд, Нику охватывало странное и совершенно неуместное чувство, и вопрос — а ведь у этой девчонки было что-то с Киром, с её Киром — навязчивым молоточком звучал в голове. И вспоминался тот эпизод, когда они похищали дневник, и Кир высунулся из квартиры Рябининых в одних трусах.
Сейчас всё это показалось ей таким далёким и неважным, хотя прошло не больше получаса, с того момента, как Лена, остановившись на каком-то этаже (Ника не догадалась вести отчёт, но думала, что примерно тридцатый), приоткрыла тяжёлую металлическую дверь, кивнула ей головой, приглашая последовать за ней, а потом…
Ника заговорила, рассказывая Киру, как оказалась тут.
— Зачем ты пошла за ней? — он даже не спросил, а выдохнул, протяжно и отчаянно. — Ну, зачем, а?
В его голосе Ника услышала столько страдания, что закусила губу, чтоб сдержать слёзы.
— Она сказала, что ты зовёшь.
— Ника, ну это ж…
— Погоди, — она торопливо перебила его. — Она сказала ещё, что ты что-то знаешь про папу. И что просил срочно прийти. Я теперь понимаю, что она соврала, да? Просто… ей надо было, чтобы я пошла за ней, как дура… а на самом деле…
— Ник, послушай, — Кир аккуратно положил свою руку на её ладонь.
Откуда-то сверху пробивалась тоненькая полоска света, которая падала прямо на них, и она разглядела красные, страшные следы от верёвки на его запястьях — они как будто намертво въелись в кожу.
— Я должен тебе кое-что сказать. Она не совсем соврала. Потому что… Павел Григорьевич жив.
— Нет, — она покачала головой, не сводя с него ошеломлённого взгляда, и повторила. — Нет, Кир. Нет.
Она продолжала качать головой, не потому что не верила — она боялась поверить ему. Почему-то слова Лены Самойловой воспринимались легче, и, когда та убеждала её, уставившись в лицо немигающими раскосыми глазами, ловко вплетая в беглые, рассыпающиеся камушками фразы слова об отце и о Кире — двух людях, занимающих так много места в Никиной жизни, Ника не то, чтобы верила, скорее разрешала себе надеяться на чудо, понимая при этом, что эта девушка может соврать и даже, наверно, врёт.
Но в том-то и дело, что Лена эта могла врать, а Кир… Кир не должен. Но если он так говорит, а это неправда…
— Это правда, — тихо сказал он. — Прости, я не мог сказать тебе раньше.
…Говорить ему было тяжело, Ника слышала, как дрожал и то и дело обрывался его голос, временами он почти шептал, иногда заходился в кашле, сплёвывал кровавую слюну, бормотал «Ника, извини», словно это имело какое-то значение, и опять продолжал свой длинный и невероятный рассказ.
— Они не велели тебе говорить. Литвинов и… Павел Григорьевич. Я хотел… Ника, я правда хотел…
В глазах Кира колыхалась мольба и отчаяние и что-то ещё, непонятное. И она поняла. Он просил прощения. Вот так, неуклюже и нескладно, пытаясь сложить слова в корявые фразы, которые были не о том и не про то. И в этом был весь Кир. Который, не задумываясь, бежал в ночи чёрт знает куда, наплевав на себя и забыв про опасность, бежал спасать человека, который едва его терпел (а Ника знала, что отец его едва терпит — не дурочка, всё ведь видела), рисковал, тащил на себе по лестнице три десятка этажей вверх, искал какого-то доктора, уговаривал, убеждал, злился, ругался… наверно, ругался. А вот красиво и правильно сказать не умел. Только смотрел и хлопал ресницами. Вернее, сейчас даже хлопать и смотреть толком не мог — просто поднял на неё разбитое в кровь лицо и повторял, едва шевеля непослушными, разбитыми губами: «я хотел, правда, хотел».
Ника не выдержала. Чуть привстала на коленях, подалась к нему и очень бережно приложила свои губы к его губам, просто коснулась, чуть задержавшись, и, наверно, из всех поцелуев, которые были в их коротких жизнях, этот был самый нужный. И самый правильный.
— Значит, так было надо, — она снова села перед ним. — Папа хотел меня защитить, и он знал… — она запнулась. — Он знал, что я выдержу. А ты — молодец. Ты…
— Да никакой я не молодец, Ника, — по лицу прошлась гримаса боли. — Я — придурок, который вечно лажает. Всегда. Во всём. Я тебе не сказал, а отцу своему сказал… случайно. Потому что он пропуск нашёл у меня… Павла Григорьевича пропуск… случайно…
Она поймала себя на мысли, что слушает его и улыбается. Сидит, запертая в этой вонючей дыре, из которой им, скорее всего, уже не выбраться, и улыбается. Потому что ни с одним человеком, из тех, кого она знала, не могло произойти ничего подобного. Ни с правильной Верой, ни с шебутным Марком, ни с умным Лёней Фоменко, ни со всё понимающим Митей, ни со Стёпкой… а вот с Киром… с Киром запросто.
Он увидел её улыбку и осёкся.
— Кирка, такое с каждым может случится, — соврала она, но он только покачал головой. Ника решила не настаивать, но сказала. — А то, что Константин Георгиевич узнал, где папа, это даже хорошо.
— Хорошо?
— Ну да. Величко — папин оппонент, конечно, но папа всегда говорил, что Константин Георгиевич предан Башне, и он никогда не сделает ничего, что могло бы навредить Башне и людям. Они с папой заодно, хоть и цапаются вечно. А теперь, когда речь идёт о такой важной вещи, как АЭС, тем более, он должен быть рядом.
Про станцию Кирилл рассказал очень путанно. Когда он вскользь упомянул об этом в первый раз, Ника даже подумала, что ослышалась, но потом из не сильно связного рассказа стало что-то вырисовываться. Она, конечно, сама до конца не понимала всего, откуда АЭС и зачем, но чувствовала, что это что-то серьёзное, и по значимости может даже сильнее, чем покушение на отца. Ника вспомнила, как он в последнее время часами зависал на телефоне, разговаривая с Маратом Каримовичем — она тогда не придавала этому большого значения, но теперь всё постепенно становилось на свои места. И бесконечная усталость отца, и его замотанность, и ощущение, что всё разом навалилось на него, а он держится из последних сил, разве что чуть больше сутулясь — всё это было потому, что отец взял на себя такую ответственность, которая под силу далеко не каждому. Но её отец мог. Он, наверно, всё мог.
— А ты знаешь, кто эти люди? Ну, те, кто нас схватили, — внезапно задала она вопрос, невольно вспомнив тех двоих, которые выскочили откуда-то из-за спины, едва они с Леной прошли пустую будку КПП и оставили позади разломанные турникеты, преграждающие путь в заброшенный цех. Она тогда так перепугалась, что мало что соображала. Того, кто скрутил её саму, больно заломил руки за спину, она не видела — в памяти остался только запах, тошнотворный, резкий и ощущение мокрой от пота ладони, накрывшей её забившийся в крике рот. А вот второй… Второй держал Лену, но смотрел при этом на неё, смотрел, не отрываясь, и в его узких глазах на широком и плоском бугристом лице Ника увидела странную, никак не вязавшуюся со всей этой ситуацией радость — звериную, похотливую, грязную. Она даже толком не понимала, что это, но сердце неприятно зашлось и не столько от страха, сколько от тоски, которая давит и закручивает в тугой узел внутренности. Глаза не отпускали её, и Ника упала в них, как в страшную бездну, обещающую даже не смерть, а что-то страшнее смерти, хотя Ника и не понимала что.
— Татарин и Костыль, — ответил Кир. — Это они тогда стреляли в Павла Григорьевича. И убили всех тех, кто был там, на станции. Но они исполнители, а главный у них мужик такой, невнятный. Я не знаю, как его зовут, хотя… они его, кажется, называли Антоном Сергеевичем. Я его уже видел однажды. Помнишь, когда мы с твоим отцом пошли туда, где были люди на карантине? Ну, после того, как… Он там был. Твой отец его точно знает.
Ника попыталась вспомнить тот день. Они спустились на закрытый этаж, там были люди, много людей. Кто-то плакал. Папа чётко раздавал указания… Нет, никакого Антона Сергеевича она не помнила, ей было не до этого. Ника покачала головой.
— Нет, Кирка, я не помню. А что им надо? Они тоже знают, что папа… Они поэтому?
— Ник, я дурак, — горько сообщил Кир. — Я только потом понял, что я снова лоханулся. Они не знали, что Павел Григорьевич жив, не могли знать. Может, догадывались… А этот, мужик, он спросил: «Где Савельев?», а я, вместо того чтобы промолчать, брякнул, что ничего им скажу. И он тогда заржал. Понимаешь? Я снова налажал… И теперь они не успокоятся, пока не выбьют из меня правду.
«Выбьют из меня», — от этих слов Ника содрогнулась. Выбьют — это не метафора, не красивое выражение для усиления впечатления. Они же в прямом смысле будут её выбивать. Уже выбивали. Да так, что на нём живого места не осталось. Она часто задышала, пытаясь справиться с охватившей её паникой.
— Бедный мой, — прошептала она, едва слышно. Но Кир услышал. Посмотрел на неё с какой-то странной тоской.
— Да что теперь-то… теперь придётся всё им выложить…
— Что-о-о? — Ника дёрнулась и даже вскочила. — Как выложить?
— Так, выложить, — Кир устало прислонился к стене. — Неужели ты думаешь, что я позволю, чтобы они и с тобой…
— Кир, ты что? Нельзя ничего говорить! Ты что, не понимаешь, зачем они хотят знать, где он? Чтобы убить его! Ты не бойся, я выдержу…
— Выдержишь? Ты понимаешь, что они с тобой сделают? — почти выкрикнул Кир.
Ника понимала. Она видела, что они сделали с Киром. Конечно, она совсем себе не представляла, каково это. Её никогда не били. Ни разу. По большому счёту она и боли-то никогда сильной не испытывала, если не считать случайные детские ссадины и порезы по неосторожности. Она понятия не имела — как это, когда тебя избивают. И как её тело отреагирует на это. Но одно она знала точно — она выдержит. Боль — не самое страшное, и она справится…
— Нет, ты не понимаешь! Ты не понимаешь, Ника! — Кир даже попытался встать.
— Я выдержу, Кир, — твёрдо сказала она.
— Я не выдержу! Я! Я не смогу смотреть, как они тебя…
— Я справлюсь. Меня, конечно, никогда не били…
— Да они тебя не только бить будут, дура! — в сердцах выпалил Кир. Ему наконец-то удалось встать, он смертельно побледнел, но всё-таки выпрямился и теперь стоял напротив неё. — Ника! Очнись! Не только бить!
— А что ещё… — начала Ника и осеклась. Потому что поняла, что ещё… Вспомнила глаза этого, плосколицего, в которых мелькнул похотливый интерес. Вспомнила руки того, второго, бесцеремонно ощупывающие её тело, пока он тащил её сюда.
Она охнула и задохнулась. От ужаса и отвращения. И даже, кажется, почувствовала снова запах того отморозка, его грубые, жёсткие ладони на её груди.
— Теперь ты понимаешь? — Кир смотрел на неё в упор. — У нас просто нет другого выхода.
— Мы всё равно не должны ничего говорить, — тихо и твёрдо произнесла Ника. — Даже если…
Её голос дрогнул, сорвался. Она испугалась, что заплачет, разревётся, как маленькая, но сейчас, именно сейчас, плакать нельзя.
Перед глазами встало смеющееся лицо папы.
— Папочка, — прошептала она едва слышно. — Им меня ни за что не сломить. Ни за что. Вот увидишь.
— Ника, — Кирилл всё-таки услышал её шепот, хотя и понял его по-своему. — Ника, ты не понимаешь. Они…
Она шагнула к нему, обняла, уткнулась лицом в плечо. Его рубашка была влажной — то ли от пота, то ли от крови, Ника не хотела думать от чего именно. Сквозь мокрую материю она чувствовала его тепло, ощущала, как его бьёт дрожь.
«Он боится, — внезапно поняла она. — Не за себя боится. За меня. Мой бедный, избитый Кирка. Да почему всё так-то? Почему?».
— Послушай, — он заговорил хрипло, торопливо. — Дай мне тот кусок, ну, ту заточку. Где она? Я попробую… Они не знают, что я могу. Я попробую внезапно… Кинусь… Ты беги. Вдруг выйдет? Я смогу задержать их, наверное… ненадолго. Если очень быстро, то…
Ника представила, как он будет биться за неё. До самой смерти будет. Измученный, едва стоящий на ногах, кинется с жалким обрубком пластика на двух или даже трёх вооружённых мужчин. Отнимут пластик — будет драться голыми руками, зубами грызть. Глаза наполнились слезами. Она не стала возражать ему, доказывать, что это невозможно, что он не сможет… Да он и сам всё понимал. Замолчал, тяжело дыша, прижимая её к себе, всё крепче и крепче, хотя наверняка морщился от боли…
— Должен быть выход, — тоскливо простонал он. — Послушай, я попробую с ними договориться. Если они тебя отпустят, то я им всё выложу. Им же надо знать, где твой отец? Значит, они могут пойти на сделку. Мы придумаем что-нибудь, обязательно. Пусть они сначала тебя выпустят, а тогда я им уже…
— Кир, ты же знаешь, что нас убьют. В любом случае — убьют, — прошептала Ника.
— Нет. Меня убьют, но ты… Ника, мы можем попытаться. Ты должна жить! — почти выкрикнул он.
— Я люблю тебя, — вдруг сказала Ника. Сказала неожиданно для себя. Она не думала никогда об этом, не пыталась сформулировать, что именно она чувствует. Слова пришли сами. И она знала, что это — правда. Она его любит. Всегда любила. С тех пор, как они прятались от людей дяди Бори на шестьдесят девятом, и потом, когда у них было несколько недель тихого, безмятежного счастья, и после их глупой ссоры, когда они наговорили друг другу всякой ерунды, и даже когда она была со Стёпкой. Она всё равно любила Кира. Стёпка — он хороший, добрый, надёжный. Замечательный. Вот только он не был Киром.
— Я не позволю, Ника. Они ничего с тобой не сделают. Ты должна жить. Мы что-нибудь придумаем, — бормотал Кир в каком-то отчаянном помешательстве.
Он сейчас думал только о ней. Не о своих обидах, не о том, как спастись самому. Он думал только о ней. И это и было самым лучшим и правильным ответом на её признание. Нике не нужны были его слова. Его боль, отчаяние, желание вытащить её любой ценой, даже ценой своей жизни — вот, что было красноречивее тысячи слов.
— Почему, Кир? Почему так… быстро? — она всё-таки разрыдалась. Слёзы, уже давно бывшие наготове, хлынули из глаз, мешаясь с его кровью на рубашке.
Его руки неловко заскользили по её волосам, ласково и успокаивающе, а потом он осторожно оторвал её от себя, взял в ладони лицо — она почувствовала его шероховатые, горячие пальцы, заглянул в глаза.
— Ну что ты? — он смахивал её слезы, но они всё равно продолжали бежать непрерывным потоком. — Ну что ты, Ника, пожалуйста, не надо… Ника…
И они стали целоваться. «Как в последний раз», — пронеслась в голове избитая фраза. А, может, и вправду, в последний. Сколько там им осталось: несколько часов, несколько минут? Наверно, очень страшных часов или минут, чудовищных, омерзительных, а дальше пустота, и всё равно… всё равно она была счастлива. Почти счастлива.
Она случайно задела какую-то рану или ссадину, Кир вскрикнул. Она оторвалась от него, участливо посмотрела в его глаза. Точнее, в глаз — второй так заплыл, что даже не открывался. И там, в глубине она увидела наконец то, что хотела увидеть всё то время, пока они были вместе. Это был другой Кир, нет, тот же, такой же, её Кир, но всё равно другой. Повзрослевший, что ли. Не мальчик, эгоистичный и дерзкий пацан, а настоящий мужчина. Сильный, смелый, взявший на себя ответственность за неё и собирающийся защищать. Биться. До последнего вздоха. Она почти задохнулась от нежности, вглядываясь в его обезображенное лицо — жуткое, хоть в фильме ужасов показывай, но всё же — самое прекрасное лицо на свете.
— Я так и не дочитал ту книгу, — вдруг произнёс он.
От неожиданности Ника потерялась. Какую книгу? О чём он?
— Ну ту… твою книгу, — он увидел её замешательство и пояснил. — Помнишь, ты мне говорила, что она твоя самая любимая? «Два капитана». Я почти уже дочитал, совсем немного осталось. Думал, сегодня закончу.
— Кирка, — Ника не нашлась, что сказать, просто смотрела на него и даже, кажется, улыбалась.
— Чем там хоть заканчивается-то? Всё же хорошо, да? — с какой-то детской надеждой спросил он.
— Конечно, всё хорошо, — подтвердила Ника.
— Почему в книгах всегда всё хорошо, а вот в жизни… В жизни — всё плохо… У нас всё плохо… Получается, в книгах врут?
— Нет, Кир, не врут, — Ника замотала головой и заговорила, пытаясь убедить его в обратном, с такой горячностью, словно не было у неё сейчас ничего важнее того, чтобы объяснить именно это. — Не врут. Там всё правда. И неважно, как закончилось, понимаешь. Остались ли жить герои или погибли. Не в этом дело. Главное, что они смогли выдержать испытания достойно. Остаться людьми — честными, порядочными. Не предать тех, кто доверился им. Несмотря ни на что, понимаешь?
— А ты думаешь, что если бы Санька… Ну, если бы он… Если бы при нём пытали Катю, то он бы смог? Не предал бы?
Нике захотелось засмеяться — господи, ну какой он мужчина, мальчишка же. О чём он сейчас думает? Но потом посмотрела в его лицо и вдруг поняла о чём. И ещё поняла, как это важно для него.
— Не предал бы, — серьёзно и очень уверенно ответила Ника. — И ещё, Кирка, знаешь что? Мне кажется, что ты очень похож на него, на Саньку Григорьева…
«Что там Анна говорила про альтернативное правительство, которое мы с Пашкой перетащим к ней в больницу? Как в воду глядела. Вот тебе почти весь Малый Совет в полном составе», — Борис беззастенчиво разглядывал всех присутствующих. Он сидел на краю больничной кушетки, чуть поодаль от остальных, и тень, падающая на него, не давала разглядеть выражение его лица. Да всем было и не до этого. И Мельников, и Величко почти не отрываясь, смотрели на Павла, слушали его, а Павел… Борис перевёл взгляд на друга и снова почувствовал восхищение.
Павел как-то сразу, чуть ли не с первой минуты, как стартовал их импровизированный Малый Совет, вышел на первый план. И это случилось так естественно, что Борис даже не успел уловить момент, когда на смену скрывающемуся раненому узнику пришёл властный лидер — глава Совета. Вот, значит, какой он, Савельев, когда ведёт свои заседания. Как родился в этой должности. Бориса кольнула зависть.
А ведь и Олег Мельников, как всегда с иголочки одетый, с привычным выражением лёгкого пренебрежения на красивом лице, и массивный Величко, для которого Анна распорядилась принести кресло из своего кабинета, были далеко не простыми людьми, и очень часто именно за ними оставалось последнее слово, но здесь, сейчас они оба безоговорочно признавали в Павле лидера. Не без небольшого сопротивления, но всё же признавали. Борис невольно подумал, что, если бы тогда его план сработал, и место главы досталось ему, смог бы он так же подчинить себе этого зубра Величко? Вот уж не факт. А Павел смог. И сейчас эти два властных мужика, в дорогих костюмах, сидели напротив бледного, похудевшего Савельева, облачённого в больничную одежду, не самого лучшего, надо признать, качества — обычные светло-серые штаны и такая же рубашка, — и слушали его с почтением и явным уважением.
Савельев негромко говорил — раскладывал перед Мельниковым и Величко все их умозаключения. Борису эти разговоры уже оскомину набили, он знал всё, что скажет Павел, а потому за речью друга не следил — думал. И эти думы его тревожили.
Вот взять того же Константина Георгиевича — силён мужик. А ведь для него не только воскрешение Павла стало сюрпризом, он и его, Бориса, тут увидеть не ожидал. Однако взял себя в руки в считаные секунды и теперь внимательно слушал Савельева, лишь изредка скользя по Литвинову оценивающим взглядом. Что, списал меня со счетов, старый лис? Похоронил? А я, тут, с вами. Хотя… с вами ли?
Эта неприятная мысль и раньше приходила Борису в голову. Разумеется, приходила. Но он гнал её, отметал, заслонял другими, более важными на тот момент думами. А сейчас она снова выползла, эта тревожная мысль, и точила его изнутри. Ведь по сути, что поменялось? Пашка его простил? Пашка-то, может, и простил. Но его друг, хоть и глава Совета, а всё же не единоличный диктатор. И решение суда по нему никто не отменял. А исходя из этого чёртова решения получалось, что Литвинов так и остался преступником, заслуживающим смертной казни. Справедливо заслуживающим. И даже если Павел за него, и эти двое тоже встанут на его сторону, да хоть весь Совет — есть ещё люди, больше миллиона простых людей, для которых Борис Литвинов — воплощение зла. Это Пашка сейчас как долбаный Феникс вылезет из подполья и займёт принадлежащее ему по праву место. А ему, Борису, что делать? Продолжать сидеть тут, у Анны? Прятаться всю жизнь?
С Павлом они это не обсуждали, Борис нарочно не поднимал мучившую его тему — боялся. До сегодняшнего утра они с Савельевым были примерно равны — оба мертвы для мира, оба вынуждены скрываться. Но сейчас всё стремительно менялось. Савельев уверенно возвращался на положенное ему место, а он… Что они будут делать с ним?
Борис встал с края кушетки и по привычке принялся расхаживать по комнате, но тут же поймал тяжёлый взгляд Павла, послушно остановился, встал у стены, сложил руки на груди. И только потом понял, что беспрекословно подчинился Савельеву, одному его взгляду. Понял и не смог сдержать горькой усмешки.
И снова внутри зашевелились демоны, которые ещё со школы ему нашёптывали — ты, Боренька, всегда второй. А первый — это он, Пашка Савельев. И что бы ты ни делал, как бы ни старался, всё равно он всегда будет немного впереди. И даже Анна будет всегда смотреть на него по-особенному. Да и остальные тоже.
Вот взять того же Мельникова. Сидит на стуле в непринуждённой позе, словно не в тайном помещении больницы на сходке заговорщиков присутствует, а на светском рауте время коротает. Лицо, как обычно, непроницаемое, неподвижное, время от времени смахивает длинными пальцами несуществующие пылинки с отглаженного костюма, брезгливо морщится. И слушает Павла, внимательно слушает. А уж кому, как не Борису, знать, как Олег ненавидит Савельева. Ещё с тех времен, когда Мельников фактически возглавил подполье, которое чуть ли не сам и организовал. И которое он, Борис, негласно курировал, помогая и спонсируя Анну с её больницей. Да Олегу только безупречные манеры не позволяли плеваться и материться при одном упоминании Пашкиного имени. И что теперь? Сидит и слушает, как миленький.
Или Величко. Ещё в том, старом Совете, не было у Пашки непримиримее оппонента, чем Константин Георгиевич, каждый раз сцеплялись, на каждом заседании затевали нескончаемые споры. А вот к нему, к Борису, Величко всегда испытывал что-то похожее на слабость. Симпатизировал. Борис это чувствовал. И тем не менее, когда настало время принимать чью-то сторону, Константин Георгиевич выбрал вовсе не его, Литвинова, а Савельева. Снова Савельева. Несмотря ни на что, несмотря на все их противоречия, на явную неприязнь. Вот как так у Пашки получалось?
Борис помотал головой, отгоняя эти мысли — чертовски нехорошие мысли. Даже где-то подлые. Он понимал — поддайся он сейчас этому чувству ревности и всё. Уйдёт что-то, то светлое, правильное, живущее в его душе с самого детства. Забытое, но почти возродившееся сейчас, спустя десятилетия в этом ненавистном укрытии, которое они с Пашкой делили на двоих. Ну уж нет, теперь Борис не поддастся. Он выстоит, не даст поднять голову тем старым демонам, отравившим их дружбу.
«Это Пашка борется с внешними врагами, со Ставицким, Рябининым. А у меня своя война, — внезапно понял Борис. — И эта война идёт внутри меня».
Павел тем временем закончил. Обвёл всех усталым взглядом. Последним он посмотрел на Бориса, задержался чуть дольше, и его губы тронула, нет, не улыбка, скорее намёк на неё. И что-то такое промелькнуло в его серых суровых глазах — тёплое, даже детское, и это придало Борису сил. Помогло изгнать распоясавшихся демонов. Загнало, пусть и не навсегда, но всё же достаточно глубоко, чтобы они сейчас его не тревожили.
— М-да, — первым подал голос Величко. — Удивили вы меня, ребята. Признаться, уже не думал, что кто-то сможет меня так удивить. Я что угодно мог предположить, но не ваш неожиданный альянс воскресших.
— Ну, извините, Константин Георгиевич, — Борис не удержался, взял шутливый тон. — Простите, что не померли.
— М-да, — ещё раз протянул Величко, посмотрел по очереди на Павла и Бориса, даже слегка усмехнулся, но тут же стёр эту усмешку с лица, стал серьёзен. — Стало быть, вы тут пришли к тому же выводу, к которому пришёл и я. То есть, мы, — он покосился на Мельникова.
— Видимо, да, — сказал Павел. — Олег нам рассказал про ваш разговор. И ещё, Константин Георгиевич. Спасибо вам.
— За что это?
— За поддержку, которую вы оказали Марату. Если бы не ваша помощь, могло бы произойти непоправимое.
— Ну, я, может и старый уже и чего-то не понимаю, но я точно не самоубийца. Руфимов мне всё очень доходчиво объяснил, особенно про последствия, которые нам грозят, если мы вовремя не запустим станцию. Но ты же понимаешь, Павел Григорьевич, что долго мы так не продержимся. Я оголил и обескровил весь свой сектор, и это неизбежно скоро вылезет наружу. Всё скоро вылезет наружу. Уже слишком много людей посвящено. Мы не сможем это долго скрывать. Ни от людей, ни от тех, кто сейчас играет против нас.
Борис отметил это «против нас», мысленно выдохнул и даже поаплодировал Пашке. Перетянуть Величко на свою сторону, да ещё так, что он говорит «нас» — это дорогого стоило. Ему, Борису, в своё время это так и не удалось.
— Да, времени мало, — согласился Савельев. — Считайте, его у нас почти совсем нет. Но мы теперь знаем того, кто стоит за всем этим. Надеемся, что знаем.
— Ставицкий, — Величко не спрашивал, утверждал. — Вот ещё один сюрприз. Старею я, что ли. На него я в последнюю очередь бы подумал. Я и всерьёз-то его не воспринимал, думал, что ты, Павел Григорьевич, своего родственничка в Совет пропихнул.
— Так и было, — признал Павел. — Ставицкого я выдвинул только потому, что он мой родственник. Просто он случайно подвернулся мне под руку. Хотя теперь я уже сомневаюсь, было ли это случайностью. Но всё указывает именно на него.
— Да, облапошил нас твой родственничек. А какой убедительный типаж. Робкий, вечно всего стесняющийся, с очками этими нелепыми. Я ведь когда вдову того несчастного инженера слушал, всё никак поверить не мог. Думал, совпадение. Мало ли у кого есть привычка очки свои всё время протирать. Ведь это Ставицкий ту диверсию нам организовал, Барташова подкупил. И не мне вам объяснять, что бы было, если бы его план сработал. Выходит, что он давно готовился, Ставицкий. Расшатывал лодку, как только мог. И бюджет этот. И документ, который вы якобы с генералом готовили… Хотя тут они, пожалуй, перегнули палку. Перестарались. В бюджет я бы ещё мог поверить, но в то, что вы с Ледовским замыслили такое…
— А я Ставицкого ещё со смерти Кашина стал подозревать, — встрял Мельников. — Уж больно вовремя тот помер. Для Ставицкого вовремя. Да и именно он тогда с ним рядом находился. А потом похожая смерть Ледовского, но тут меня Рябинин с толку сбил.
— Да, Рябинин, — Величко поморщился. — То, что Рябинин заодно со Ставицким — это очень плохо. По сути, это меняет весь расклад, причём не в нашу пользу. Каким бы Рябинин не был слабым и трусливым — за ним армия. Вся эта отлаженная смертоносная машина, созданная старым генералом. И противопоставить этому нам пока нечего. Что думаешь, Павел Григорьевич? Кого будем бросать на вооруженных солдат? Инженеров Руфимова? Моих работяг? Или врачей Олега со скальпелями?
Шутка у Константина Георгиевича вышла невесёлая, никто не засмеялся. Савельев бросил быстрый взгляд на Бориса, и тому не нужно было растолковывать, что стояло за этим взглядом. Армия и Рябинин были ахиллесовой пятой, путали все карты, делали игру не просто опасной, а смертельно опасной.
— А что за охрана там на АЭС? — Величко негромко побарабанил пальцами по столу. — Марат сказал, там вооруженная команда. Она кому подчиняется?
— Мне, — нехотя признался Павел.
Величко замолчал и с интересом посмотрел на Савельева.
Борис со своего места внимательно следил. Когда Павел впервые рассказал ему про отряд, охраняющий АЭС, и про полковника Долинина, который находился в непосредственном подчинении Савельева, Борис искренне недоумевал, почему Пашка так упорно не желает воспользоваться этим. Достаточно было связаться с Долининым, чтобы получить верную и надежную охрану и с её помощью вернуться на законный трон, с которого его низвергли — всё лучше, чем прятаться в больнице у Анны, где их могли в любой момент прихлопнуть, как мух в банке. Но Павел в этом вопросе стоял насмерть. Нет и всё. У Долинина другая задача. Более важная. Гораздо важней, чем жизнь Павла Савельева. Борис не сразу это понял, далеко не сразу. Будь он на Пашкином месте, он бы воспользовался этим не задумываясь, а Пашка нет, и, когда до Бориса наконец-то дошло, почему, опять пришло осознание того, что он проиграл — вчистую проиграл дураку и идеалисту Савельеву.
Почему-то вспомнились уроки истории Иосифа Давыдовича, про прежние войны, которые вела Россия — старое, забытое и полустёртое название страны, осколками которой они все являлись, и которую они не помнили и не могли помнить, хотя их учитель не уставал повторять, что этого забывать нельзя, это корни, то, что крепко держит человека на земле. Вспомнились рассказы о героях, которые закрывали грудью дзоты и бросались на колонны врагов в горящих самолётах. Стояли насмерть там, где нельзя ни выжить, ни уцелеть. Умирали от голода в блокадном городе с красивым названием Ленинград. Писали на шершавых камнях непокорённой крепости «Умираю, но не сдаюсь». Разве все эти люди, о которых им рассказывал их старый учитель, не любили жизнь? Любили. Ещё и как. Может, даже больше, чем кто-либо другой. Но за их жизнями и их смертями стояло нечто большее, чем жизнь и смерть отдельного человека — за ними стояли другие люди, жизни этих людей, страна, земля и само будущее человечества. До Бориса это дошло только сейчас, а Пашка понимал, всегда понимал и не только. Он был сам из той породы, из тех, которые идут и закрывают грудью дзот.
— Полковник Долинин, который командует отрядом, охраняющим АЭС, — медленно начал Павел, ни на кого не глядя, упрямо наклонив светлую голову. — Подчиняется непосредственно мне. Он один из тех людей, кто в курсе секретного протокола про АЭС. Разумеется, он подчинялся и генералу Ледовскому, тот тоже про это знал. Но после смерти Алексея Игнатьевича мы с Володей… с Владимиром Долининым приняли решение не передавать информацию про АЭС Рябинину. Причин было несколько. Во-первых, Рябинин был не утверждён в должности главы военного сектора, во-вторых, я ему не доверял, ну и в-третьих, что самое главное, Марат уже запустил работы на АЭС, а потому мы решили, что лучше пока не впутывать в это дело лишних людей. Судя по тому, что происходит сейчас, Долинин так и не поставил Рябинина в известность после моей гибели, а это говорит о том, что Володя и сам не сильно ему доверяет. И правильно делает.
— Я примерно понимаю, почему ты не связался с Долининым и не сообщил ему о том, что ты жив. Работы на АЭС продолжались, значит, полковник Долинин свою задачу выполнял исправно, — Константин Георгиевич поёрзал в неудобном кресле. — Но что тебя сдерживает теперь?
— Всё то же, — устало вздохнул Павел. — Мы не должны ни в коем случае доводить дело до вооружённого столкновения. В охране АЭС задействовано не очень много человек, если я не ошибаюсь, в смене стоят всего шестеро, но даже если укрепить охрану, это мало поможет — людей у Володи в любом случае меньше, чем у Рябинина. При таком раскладе шансов у нас немного, а значит, будут жертвы. Много жертв. И не забывайте про АЭС — сейчас любая неосторожность, и всё пойдет прахом. Все десятилетия борьбы людей за существование в этой Башне — всё накроется медным тазом.
— Жертв, конечно, хотелось бы избежать, — согласился Величко. — Вот только как? Ведь как только станет известно, что ты, Павел Григорьевич, выжил, у Ставицкого выхода не останется, как пойти на открытое столкновение. Не дурак твой кузен, раз первым делом военных под себя подмял. Наверняка он готов и к такому повороту.
— Я к тому и клоню, что рано мне ещё на свет божий вылезать, — криво усмехнулся Савельев. — Рано. Надо хотя бы дождаться, чтобы Марат физический пуск начал. Начнёт, там уже можно будет, а так… Потому я и прошу, Константин Георгиевич, помоги сейчас Марату, людьми, техникой… сегодня это приоритет. Остальное подождёт. Выправим потом.
— Да не волнуйся ты так, Паша, — Величко, казалось, в первый раз за столько лет назвал Павла не по имени-отчеству, а вот так, даже не по-дружески, а по-отечески. — Не волнуйся. Выдюжим. Но нам бы тогда надо подумать, как получше твоё подполье здесь организовать. Чтоб ни одна крыса не пронюхала. Напрасный риск нам сейчас не нужен. Кто вообще в курсе этого вашего подпольного убежища? Кроме нас четверых и этой… Бергман?
— Ещё трое, — после слов Величко Павел слегка приободрился, словно тяжёлый груз с плеч упал. — Те двое пацанов, которым я и обязан жизнью, и медсестричка.
— Двое пацанов и медсестричка? — Величко усмехнулся. — А знаете ли вы, откуда меня сдёрнули на наше импровизированное совещание? Я ведь, когда твоё, Олег, сообщение получил, вёл весьма увлекательную беседу с одним очень занятным парнишкой. Сыном одного из мастеров ремонтного цеха. У него, можете себе представить, обнаружился твой пропуск, Павел Григорьевич. И ещё пару часов, и я бы на вас и без Олега вышел. А звали того парнишку…
— Шорохов, мать его, — Павел выругался.
А Борис не выдержал, расхохотался. Нет, ну что за пацан — ходячее недоразумение. Пропуск-то у него откуда взялся? Да уж, теперь ему точно надо от Савельева подальше держаться. Никакие прошлые заслуги не спасут.
— Хорошо ещё, что этот парень мне попался, — продолжал Величко, явно наслаждаясь произведённым эффектом. — А ведь на него могли выйти люди Ставицкого.
— Где он сейчас? — спросил Павел.
— Дома, я надеюсь. Если у него есть хоть капля мозгов, то будет сидеть тихо.
— Это если есть. Но, боюсь, что с мозгами у этого идиота не очень. Что ж я его сразу-то не придушил? — Савельев посмотрел на Бориса.
— Ну, может, потому что этот парень, как ты правильно заметил, жизнь тебе спас, — усмехнулся Литвинов. — И думаю, что, Константин Георгиевич, при всём моём уважении, насчёт двух часов это вы погорячились. Уверен, что Шорохов молчал бы, как партизан времён Второй мировой войны. С мозгами у него, действительно, не очень, но вот отваги и упрямства — хоть отбавляй.
— Хорошо, если так, — ответил Величко. — Ну а теперь нам надо подумать, как организовать наше подполье. Как держать связь и всё остальное, пока Руфимов внизу под охраной людей Долинина делает своё дело.
— Надо, — Павел сел за стол, привычным жестом придвинул к себе бумаги, схватился за карандаш. И, обернувшись к Борису, быстро скомандовал. — А ты там, Боря, чего стенку подпираешь. Садись давай, сейчас все вместе думать будем…
— Серёжа. Я собираюсь заказать обед. Может, поешь со мной? — в кабинет заглянула мама, его тихая, вечно стесняющаяся и извиняющаяся мама. — Ты совсем забыл про еду со своей работой, так нельзя, Серёжа.
Ставицкий помотал головой, загоняя вглубь воспоминания, внезапно накрывшие его здесь, в кабинете. Картинки из прошлого непрошено вторглись в сознание, вытеснив оттуда цифры, графики и новый проект бюджета, над которым он работал с утра.
— Нет, мама, некогда. Мне надо закончить.
Мама вздохнула, но спорить не решилась, вышла, прикрыв за собой дверь.
Почему он вспомнил сейчас про те события? Неужели совесть? Очень глупое слово. Какая, к чёрту, совесть? Он всё правильно сделал. И ни капли не жалел, что теперь, благодаря ему, его старший двоюродный брат (хотя он и не двоюродный вовсе, так, седьмая вода на киселе, правда, увы, их объединяет общий прадед — Алексей Андреев) теперь был мёртв. Туда ему и дорога. Он такой же плебей, как и его отец, Григорий Савельев, упырь и убийца. И никакая кровь Андреевых не в силах перебить это родство. Настоящий Андреев — только он, Сергей, по идиотскому стечению обстоятельств вынужденный носить чужую фамилию. А он, Пашка, всегда был Савельевым, сыном нищего Гришки с нижних этажей. Он только казался хорошим, честным, добрым. А на самом деле был другим.
И Серёжа помнил. Всё своё детство помнил. И юность тоже. И потом, работая простым клерком в финансовом секторе, тоже не забывал. Он научился скрывать свои чувства и мысли. Прятаться под маской щуплого, застенчивого Серёжи Ставицкого. Научился доброжелательно общаться с Павлом, заискивать перед начальниками, такими же плебеями, как и большинство вокруг. Но он всегда знал, кто он на самом деле. Единственный прямой наследник Алексея Андреева, на чьи деньги в основном и была построена Башня. Его Башня. И как мечтал отец, однажды всё вернется. Потому что мир, в его самом гармоничном проявлении, основан на правилах, и у каждого человека — своё место. И место это, вне всякого сомнения, определяется происхождением. Даже то, что ненавистный Савельев, сын убийцы, стал членом Совета, а потом и вовсе подмял под себя всех и пролез на самый верх, даже это подтверждало его теорию — всё-таки Павел Савельев был на четверть Андреев. Но всего лишь на четверть, а прямой потомок — он, Серёжа. И ему осталось совсем чуть-чуть. Тем более, теперь, когда Савельев мёртв, убит… Хотя какое это убийство? Скорее уж справедливое правосудие.
— Да свершится справедливость, даже если мир погибнет, — пробормотал Серёжа давно вычитанную где-то и так понравившуюся ему фразу, латинский афоризм, и повторил её, но уже на латыни. — Fiat iustitia, et pereat mundus.
— Серёжа, тут к тебе Юра пришел, — к нему снова заглянула мать, мягко улыбнулась. — Может быть, мы вместе все пообедаем?
— Некогда, мама. Пригласи его, пожалуйста.
Ставицкий встал из-за стола, потянулся, разминая затёкшие плечи, собрал в папку разбросанные бумаги.
— Проходи, Юрочка. Давно ты к нам не заходил. Как Наташа? Передавай ей привет. Может быть, зайдете в гости? Оленьку я давно не видела…
— Спасибо, Лариса Федоровна, непременно передам Наташе. Всё дела, дела… — пробасил Рябинин, проходя в кабинет.
— Спасибо, мама, — сказал Сергей, посмотрел на неё, и она, повинуясь его взгляду, послушно скрылась за дверью, оставив их с Рябининым наедине.
— Серёж, у нас проблемы, — начал Юра, едва за матерью закрылась дверь.
Он перестал сдерживаться, и на его лице отчётливо проступило беспокойство, даже нет, не беспокойство — беспокойство было слишком мягким определением того, что увидел Сергей. Паника. Вот верное слово. И паника эта читалась в Юриных покрасневших глазах, в дёрганых движениях, в резком запахе пота, к которому примешивался крепкий запах алкоголя. Сергей слегка поморщился. Три часа дня, а Рябинин уже…
Первое, что пришло в голову — волнения в энергетическом секторе. День сегодня выдался заполошным, с утра доложили, что внизу в цехах и ниже, в вотчине энергетиков, замечены какие-то передвижения. Это было нехорошо, всё, что так или иначе было связано с Савельевым, даже с
— Что-то в энергетическом? — Сергей поднял глаза на запыхавшегося красного Рябинина.
— В энергетическом? — светлые Юрины брови недоумённо поползли верх. — А-а-а, нет!
Он махнул рукой.
— Там всё под контролем.
— Что значит, под контролем? — уточнил Сергей.
— На нулевом уровне велись какие-то работы, сейчас всё остановили до выяснения, уровень по периметру оцепили. Охрану обезвредили.
— Охрану?
— Военный отряд. Остался ещё со времён Савельева… Серёжа, я ж как раз почему пришёл…
— Погоди, Юра, не торопись, — Ставицкий встал со своего места. Рябинин раздражал его своей торопливостью, суетностью, неприятной манерой говорить, проглатывая концы фраз. Всё это мешало сосредоточиться. Если проблема в энергетическом урегулирована, тогда какого чёрта Юра вламывается к нему среди бела дня? Сергей подошёл к краю стола, переложил зачем-то бумаги из одной стопки в другую, потом сказал мягко, стараясь за этой показной мягкостью скрыть своё раздражение и неприязнь.
— Садись, Юра. Садись, — и, дождавшись, когда Рябинин втиснется в кресло, продолжил. — Если в энергетическом всё в порядке, зачем ты пришёл прямо ко мне? Мы же договорились, что пока не достигнем нашей цели, мы не афишируем ни наше родство, ни нашу дружбу. Совсем не обязательно, чтобы у кого-то появился повод думать, что нас связывает что-то большее, чем просто членство в Совете. Иначе могут сложить два и два. Мельников вот, кажется, уже подозревает что-то.
Сергей запнулся о фамилию Мельникова. Олег Станиславович был проницательным, даже слишком, в этом ему не откажешь. Ещё недавно Сергей гордился тем, как изящно устранил Кашина. Никому бы и в голову не пришло не только заподозрить его, Сергея, в убийстве, но и вообще посчитать смерть главы финансового сектора насильственной. Почти никому. Кроме этого позёра Мельникова. Который не просто заподозрил, но и ещё озвучил свои подозрения Павлу на похоронах Ледовского, почти вбив последний гвоздь в крышку собственного гроба, ибо после такого Мельникова нужно было убирать. Сергей так бы и сделал, если бы не одно обстоятельство — важное обстоятельство, отмахнуться от которого он не имел никакого права…
— Я помню, Серёжа, помню. Но сейчас не до этого. У меня только что был Кравец!
Эту фразу Рябинин буквально выкрикнул, и Сергей опять поморщился, даже не пытаясь скрыть этого. Он не любил, когда повышали голос.
Ставицкий оторвался от стола и медленно прошёлся по кабинету, тому самому кабинету, который достался ему по наследству от деда Арсения. Удобному, основательному, который не терпел суеты, крика, неряшливости и неопрятности. Сергей искоса посмотрел на Рябинина, грузно растёкшегося в кресле и теребящего пальцами ослабленный галстук, на его жирную, покрасневшую шею, сальными складками нависающую над несвежим воротником рубашки, и почувствовал непреодолимое отвращение. Брезгливость и неприязнь, которые охватывали его при виде Юры Рябинина, в последнее время становились всё сильней и сильней, и Сергею приходилось с каждым разом прикладывать всё больше усилий, чтобы не выдать себя.
— Кравец, — повторил Рябинин срывающимся на крик голосом.
— Я слышу, Юра, — мягко осадил его Сергей. — Не нужно кричать.
Вот ещё одна головная боль — Кравец. По-хорошему его давно следовало бы устранить. Попутно повесив на него убийства Ледовского и Савельева. Причём повесив именно на труп Кравца — живой он мог слишком много наговорить. Беда была в том, что сначала Юра напортачил с генералом и сдуру уничтожил все улики, которые Сергей планировал подкинуть Антону. А потом Кравец и сам проявил инициативу — привлёк для убийства Павла Вадика Полынина, сразу же обрубив все концы. И как теперь навесить все эти подвиги на Кравца, Сергей не придумал. Пока не придумал.
— А что он хотел? — Сергей вернулся на своё место и сел напротив Юры.
— Предложил мне предать тебя, — Рябинин снова потеребил свой галстук, и Сергей заметил, что на вороте рубашки не хватает одной пуговицы. Грязные ошмётки ниток против воли приковывали взгляд, а запах алкоголя теперь, на таком близком расстоянии, резко бил в нос, сбивая с мысли. Нет, надо будет обязательно поговорить с Наташей, пусть проведёт с мужем воспитательную работу.
— Представляешь, Кравец даже покопался в архиве и выкопал то, что ты — не совсем Ставицкий, — продолжил Рябинин.
— Да? — Сергей снял очки и задумчиво протёр их. — Как интересно…
— Правда, он пытался убедить меня, что ты какой-то подкидыш. Твоё настоящее происхождение он так и не выяснил.
— Вот как? — Сергей снова надел очки. — Спасибо, что сообщил. Я подумаю, что нам делать с этой вновь образовавшейся проблемой. Возможно, придётся его убирать. А ты, Юра, теперь иди домой и приведи себя в порядок — нельзя ходить в таком виде, ты же — Рябинин, а Рябинин — это имя. Об этом нельзя забывать.
— Это ещё не всё, — Юра пропустил замечание Ставицкого мимо ушей, кажется, он действительно был чем-то напуган. — Черт, Серёж, жарко у тебя что-то. Есть что-нибудь выпить?
Лицо, даже лысина Юры стали пунцовыми и покрылись мелкими каплями пота, крупный, безвольный рот распустился, уголки поползли вниз, губы неприятно блестели, и Юра периодически облизывал их, некрасиво причмокивая. Он был похож на раздувшуюся жабу, большую и неприятную, его блёклые, слегка выпученные глаза смотрели, не отрываясь, и в них застыла безвольная тоска опустившегося алкоголика.
Юру Рябинина невозможно было любить. Но его нужно было терпеть. Терпеть вот такого — спивающегося, трусливого, придавленного крепким каблуком жены. Но своего.
Фамилия Рябининых, пусть и не стояла в первом ряду самых почитаемых основателей Башни, а всё же была не из последних. А учитывая то, что после мятежа Ровшица число самых почитаемых заметно подсократилось, то можно было даже не спрашивать, почему яркая и умная Наташа Барташова выбрала себе в мужья Юру Рябинина. Тут уж не до жиру, на безрыбье, как говорится… И лучше уж Юрка Рябинин с его плохими манерами (за почти двадцать лет совместной жизни Наташе так и не удалось перевоспитать его, что не удивительно — хорошие манеры закладываются с детства), чем какой-нибудь выскочка из низов.
Всё это Сергей прекрасно понимал, хотя подчас его и охватывало гнетущее чувство несправедливости. Ему не нравилось, что он вынужден становится в один ряд с Рябининым, терпеть его фамильярное «Серёжа», и было обидно за Наташу, которой приходилось ещё тяжелей. Наташа была своя, настоящая Барташова, и, пожалуй, она единственная во всей Башне знала истинное происхождение Сергея, чувствовала его, понимала, как никто другой. И она была в курсе той истории — её отец, брат настоящей бабушки Сергея, Лилии Барташовой, Леонид тоже был свидетелем трагедии. И хотя ему в ту пору едва исполнилось пятнадцать лет, он ничего не забыл, пронёс через всю жизнь и передал своей дочери не только свои воспоминания о том чёрном дне, но и ненависть к озверевшим плебеям, учинившим тогда ту бойню, которую все в Башне теперь называют Справедливым Мятежом. Ничего, дайте только время — учебники перепишем, Ровшица скинем с пьедестала и водрузим туда того, кто и должен там стоять по праву — Алексея Андреева! А люди, эта чернь, они идиоты. Будут любить того, на кого им укажут. В древности сколько раз проделывали такой фокус, переписывали историю, меняли вектор на сто восемьдесят градусов. И ничего, народ всё съедал и не морщился. Потому что его суть — стадо. Тупое стадо, которым очень легко управлять. Особенно если по своему происхождению ты — пастух, а не баран. Сергею очень нравилась эта терминология: люди — стадо, он и ему подобные — Андреевы, Барташовы — пастухи. А вот такие, как Юра Рябинин, они — овчарки, служебные собаки, помогающие пастухам держать стадо в повиновении.
Когда Сергей был помоложе, он даже жалел, что они с Наташей близкие родственники. Хоть она и была немного его постарше, но всё-таки…, а, впрочем, чего теперь горевать. Дело прошлое. И Юра Рябинин — партия намного лучше, чем то, что учудила Елена Ставицкая, выскочив замуж за убийцу своей родни. И — прав был его отец, так и не простивший сестре её проступка — этому нет оправданий. Сам отец взял себе жену из правильной семьи: Зеленцовы тоже стояли у истоков. И пусть никогда особой любви между его родителями не было, Сергей считал их брак удачным. В браке главное не любовь, а преданность и общность крови, и жену надо выбирать из своих и только из своих. Жаль, конечно, что после мятежа своих почти не осталось. Ну, ничего. Он, Сергей, ещё успеет и подобрать себе жену, и продолжить свой род. К счастью, мужчины способны это делать до глубокой старости в отличие от женщин. Но сначала надо довести свой план до конца.
— Я думаю, Юра, тебе сегодня уже хватит. Алкоголя. А вот воды налью.
Сергей встал, налил из графина воды, предложил Юре стакан. Тот выпил его залпом, достал из кармана платок, вытер со лба пот.
— Ну так что ещё, Юра? Кроме Кравца, — Сергей взял ещё один стакан — себе, и, повернувшись спиной к Юре, аккуратно приподнял графин.
— Савельев жив!
Рука Сергея дрогнула, горлышко графина стукнулось о стакан, раздался резкий дребезжащий звук, и вода пролилась на поднос.
Он резко повернулся к Юре.
— Что?
— Кравец утверждает, что Савельев выжил.
— Не может быть, — Сергей с трудом взял себя в руки. Мысли заметались, внутри всё похолодело, подступил страх. Он отставил графин, так и не притронувшись к своему стакану, посмотрел на Юру. — Что он сказал?
Бледно-голубые, почти бесцветные глаза Рябинина ещё больше выкатились, щёки старчески обвисли и задрожали.
— Ничего он толком не сказал. Сказал, что дочку его схватил. Савельевскую дочку.
— Зачем?
— Она знает, где отец. Призналась, что её отцу удалось выжить во время покушения, и теперь он где-то скрывается. Кравец говорит: выбить у неё сведения дело пары часов.
— То есть, он ещё не выбил?
Сергей медленно опустился в кресло. Всё было очень странно. Блефует Кравец или нет?
— Он мне, Серёжа, место Главы Совета предлагал, если я тебя предам, — Юра заискивающе бормотал рядом. Запах пота, исходивший от него, казалось, пропитал всё вокруг. Въелся в обивку мебели, в корешки книг.
— Место Главы Совета, говоришь, — протянул Сергей и тут же подумал: «А может, и не блефует Антон, может, и не блефует».
Первое чувство паники прошло, и он взял себя в руки — уроки бабушки Киры всё же не прошли даром. Сейчас нужно максимально собраться, сосредоточиться.
— И где он держит девочку? — спросил просто так, не ожидая услышать ответ на свой вопрос. И так понятно, что Кравец ничего Юре не сказал.
Юра принялся невнятно пересказывать свой разговор с Кравцом — Ставицкий почти не слушал. Многословность Рябинина утомляла, но она же и давала время подумать. Если абстрагироваться и не отвлекаться на высокий, почти бабий Юрин голос, можно было прикинуть все имеющиеся вводные, от чего-то оттолкнуться.
— … я велел отслеживать его перемещения через КПП, — слова, который Юра с натугой выдохнул, сбили Сергея с мысли. — Наташа сказала, что так надо сделать.
Ну, конечно же, Наташа. Умница Наташа. Она быстро смекнула, как надо действовать, чтобы обезвредить этого зарвавшегося пройдоху Кравца.
— И где он сейчас?
— У себя в офисе, в административном секторе. Видимо, на работе сидит. Если куда-то пойдёт, мне сообщат…
— А Ника Савельева? Её передвижения, я надеюсь, ты тоже отследил?
— Она вышла со своего яруса часа полтора назад. И всё…
— Что значит, всё?
— То и значит, больше ни на одном этаже, где есть КПП, она не засветилась, — Рябинин заискивающе посмотрел в его лицо. — Наташа говорит, что скорее всего она действительно у Кравца. Серёжа, что же делать? Что? Если Савельев жив…
Юра схватился за пустой стакан толстыми трясущимися пальцами. Сергей видел, что сейчас его родственник находится в таком состоянии, что даже то, что он умудряется удерживать в руке пустой стакан, и то само по себе уже чудо. Можно было, конечно, помочь, налить Юре воды, чтобы тот хоть чуть-чуть успокоится, но он не спешил. Он думал. И хотя времени было в обрез — часики тикали, минуты утекали — торопиться не стоило. Поспешишь — людей насмешишь. Так, кажется? А над ним, Серёжей, уже достаточно смеялись. Хватит.
— Вот что, Юра, — он наконец чуть приподнялся, нагнулся к Рябинину, мягко разжал его негнущиеся пальцы, судорожно вцепившиеся в стакан. Взял стакан, щедро плеснул туда воды из графина и протянул Рябинину. — Выпей и успокойся. И внимательно послушай.
Он немного подождал, а затем продолжил, негромко, заворачивая свой приказ в мягкость фраз.
— Сейчас нам надо действовать быстро и чётко. Сколько выходов с административного сектора? Восемь? Так вот, на каждом из них, Юра, поставь человека. В штатском, разумеется. И с опытом слежки. Снабди описанием Кравца, лучше с фотографией. Как только Кравец куда-то направится — пусть садятся на хвост и ведут.
— А если он почует слежку?
— Почует — будем брать. И говорить по-другому. Но лучше и быстрее будет, если он сам приведёт нас туда, где держит дочь Савельева. Так что лучших туда поставь. И быстро, Юра. Доставай свой планшет. Удобней по телефону — телефон на столе. Действуй. Это нужно сделать прямо сейчас.
Юра кивнул, завозился в кресле, пытаясь достать из кармана планшет, достал, неаккуратно плюхнул на стол перед собой, потянулся к телефону. Сергей ему не мешал. Стоял за спиной, машинально отслеживая его действия и слушая приказы, которые Рябинин отдавал кому-то глухим, чуть подрагивающим голосом. В голове роились свои, невесёлые мысли. Савельев жив? Как же так? Что это — прокол Кравца или невероятное, потрясающее везение Павла. Что?
Юра Рябинин положил трубку и уставился в планшет, принялся тыкать жирным масляным пальцем в экран, промахивался, чертыхался. В душе Сергея опять волной поднялось раздражение к этому плохо пахнущему, неопрятному человеку, с которым его угораздило связаться. Мысли, оттолкнувшись от раскрасневшегося потного Юры, описав круг, вернулись к Савельеву.
Нет, всё же это прокол Кравца. Наверняка. Но не только. Это ещё и его, Сергея Ставицкого, прокол, потому что нельзя забывать простое правило: хочешь сделать хорошо — сделай сам. Вот с Кашиным же всё прошло — любо-дорого посмотреть. И даже если кто-то что-то и заподозрил — никаких следов, улик и доказательств. Всё чисто. Но стоит только понадеяться на исполнителей, начинаются неприятные сюрпризы.
Тот же Юра с Ледовским. Этот идиот так и не смог объяснить внятно, почему он сорвался и убил генерала без отмашки, тогда как Сергей недвусмысленно передал ему через Кравца, чтобы Рябинин ждал. Бормотал что-то о том, что генерал начал догадываться о чём-то, вопросы ненужные задавать. Увы, приходилось признать, что Юра труслив и глуп, и ничего путного от него ждать не стоило — о своём родственничке Ставицкий был не самого высокого мнения. Если бы не Наташа, Сергей, пожалуй, сделал бы ставку на полковника Долинина. Тот, хоть и был сомнительного происхождения, но на роль главы военного сектора подходил больше. Но происхождение — это важно, очень важно. Сергей в своё время потратил много времени, изучая труды по евгенике древних авторов, а уж в своей генеалогии, как и в родословных всех значимых фамилий Башни, он, пожалуй, был лучшим специалистом. Всё-таки не зря раньше власть передавали по наследству, детей женили исходя из чистоты рода. И никогда — никогда, никакие революции и перевороты, устраиваемые всякими ровшицами и савельевыми, ни к чему хорошему не приводили. Потому что со временем всё равно образовывались элиты, уже из новых. Но прежде чем эти новые элиты становились достойны своего положения, проходили века.
А все эти сказочки про то, что люди равны — эта так, замануха для плебса, чтоб у каждого самого ничтожного человечишки была иллюзия того, что он или его дети смогут когда-то чего-то достигнуть в жизни. На самом деле, конечно же, нет. Ну, или шансы настолько малы, что их и в расчёт принимать не стоит. Разве можно ставить на одну доску его, потомка Андреевых, Барташовых, Зеленцовых, и какого-нибудь тупого слесаря из низов? Даже уже одно то, что после того мятежа, спустя почти семьдесят лет, за власть борются два правнука Алексея Андреева — Пашка Савельев (хоть и с подпорченной родословной, а всё же родство отрицать нельзя) и он сам, разве это не достаточное доказательство его правоты?
Впрочем, Сергей считал, что не зря раньше род вели по отцу, отдавая предпочтение наследникам мужского пола. С этой точки зрения его первенство было неоспоримо. Он наследник по прямой мужской линии. А Павел — мало того, что отпрыск женской ветви, он ещё всё-таки прежде всего Савельев. Хотя даже такой разбавленной и подгаженной крови хватило на то, чтобы Павел пробился на самый верх. И это опять подтверждало его теорию: чистота крови, происхождение, вот что имеет первостепенное значение. Вот что формирует человека. А вовсе не какие-то там социальные лифты и образование. Все эти глупости он упразднит первым делом.
Юра закончил тыкать в планшет, снова схватился за телефон, рявкнул кому-то в трубку злую, отрывистую фразу — умеет, когда надо, — и повернул к Сергею напряжённое, лоснящееся от пота лицо.
— Ну что там? — поинтересовался Сергей.
— Пока всё в порядке, Кравец у себя.
— Юра, ты всё сделал, как я сказал? Повтори, пожалуйста.
Юра стал покорно перечислять последовательность своих действий. Иногда он запинался, приходилось уточнять. Пару раз Рябинину потребовалось опять куда-то звонить, но каждый раз он действовал послушно, повинуясь тем указаниям, которые Сергей отдавал ему негромким, мягким голосом.
Всё-таки надо признать, что Юра Рябинин очень полезный человек. Он, конечно, не Андреев, не Ставицкий и не Барташов, но и не пролетарий, как Савельев. К тому же Юре повезло с женой. Наташа всеми силами тянула его наверх, руководила, направляла. Где бы он был, если б не его жена.
Лёгкая горечь сожаления опять коснулась Сергея — жаль, что красавица Наташа Барташова в своё время остановила свой выбор не на нём. Конечно, она приходилась ему двоюродной тёткой, они оба это знали, но раньше не гнушались и двоюродным родством, если интересы династии требовали. Конечно, всегда можно всё переиграть. А можно, Сергей усмехнулся про себя, можно поступить и лучше. Всё же Наташа уже стара и вряд ли сможет подарить ему здорового наследника. Даже не ему — а Башне. А вот её дочь, кажется, уже подросла. И явно пошла в мать, а не в отца. Ну а то, что он старше её больше, чем на двадцать лет, так кого это останавливало? И родство там уже пожиже — троюродные… Да, это, пожалуй, неплохая идея. Наташа не будет против. А Юра? Да, кто его спросит, Юру. Он сделает всё, что скажет ему жена. И даже больше — он сделает всё, что скажет ему он, Сергей. Всё-таки, как ни крути, а Рябинин ему сильно обязан и не только членством в Совете — Юра крепко попал на крючок ещё до убийства Ледовского…
— Он вышел!
— Что? — Сергей отвлёкся от размышлений и не сразу понял, о чём говорит Юра. Тот смотрел в планшет, на который только что пришло сообщение.
— Кравец. Он вышел из пятого КПП, вот тут, — Рябинин ткнул пальцем в карту, которую быстро развернул на экране. — Стоит, ждёт лифта. За ним пошёл Матвейчук. Он даст нам знать, куда он поедет.
Сергей заглянул в планшет Рябинина.
— Что за Матвейчук? На него можно положиться? Надёжный? Не упустит?
— У меня все надёжные. Должен сработать, как надо. Хотя и Антон не лыком шит.
Сергей замер. Сейчас всё решится. Надо разбираться с зарвавшимся Кравцом и заканчивать дело с Павлом. Теперь он не даст себя обмануть — пока лично не увидит труп своего братца, расслабляться нельзя.
Несколько минут они напряжённо молчали, не сводя глаз с планшета. Ребята с КПП должны были сообщить, когда сядут в лифт Кравец и этот соглядатай, как там его, Матвейчук. Сергей просчитывал в уме все варианты. Надо срочно собирать отряд, человек десять, от силы двадцать, хорошо обученных, лучших.
Планшет издал негромкий звук.
— Они сели в лифт, — сообщил Юра, алкоголь, кажется, его немного отпустил, он собрался или хотя бы старался, что уже было хорошо. — Кравец и Матвейчук. И что теперь, Серёжа?
Да, Юра, конечно — не генерал Ледовской, поморщился Ставицкий. Тот бы не стал спрашивать, что делать. Тот бы организовал операцию в лучшем виде. Но такого, как старый генерал, у Сергея не было, и потому всё приходилось делать самому, контролировать каждый шаг. И за неимением лучшего опираться на Юру, исполнительного, преданного и, увы, совершенно безынициативного. Но выбирать не приходилось. Сейчас важнее именно преданность. Пусть даже такого человека как Юра, опустившегося, трусливого, почти сломленного…
— Что же мне делать, Серёжа? Что?
Юра Рябинин сидел у него в гостиной, размазывая по лицу пьяные слёзы и сопли. Перед ним стояла початая бутылка коньяка — уже вторая. Первую он высадил так быстро, что Сергей даже не успел заметить, и теперь, то и дело подливая себе, бессвязно скулил, шмыгал носом и обтирал об себя потные ладони.
Что смотреть на пьяного, распустившегося родственника, что слушать его — было одинаково неприятно. И дело было даже не в том, что Юра заикался, мямлил, то бормоча себе под нос, то срываясь на крик и густо приправляя свою речь матом, чего Сергей абсолютно не выносил, дело было в самой истории — дурно пахнущей, в общем-то банальной, но оттого не менее мерзкой.
— Она меня прижала к стенке. Руки вывернула! — Юра вскинул свои короткие руки с растопыренными толстыми пальцами и фальцетом протяжно выдохнул. — Су-у-ука-а-а-а.
Из путаного рассказа Рябинина Сергей уже знал, кто такая эта «она». Молоденькая горничная, как там её — Ксюша, которую Наталья взяла на работу где-то год назад. Юная, хорошенькая плебейка, с розовыми круглыми щёчками, белокурыми кудряшками и глупыми фарфоровыми глазами, маленькая, сдобная, словом, тот самый типаж, который внушал самому Сергею отвращение, но который так нравился Юре.
Увы, у его родственника было две страсти: выпивка и молоденькие девочки. Наталья знала о первой страсти своего мужа и кое-как её контролировала, а вот о второй — то ли не догадывалась, то ли предпочитала не замечать. Впрочем, пока это не выносилось за пределы семьи на всеобщее обозрение, можно было и закрывать глаза, но, увы, сейчас вся эта грязная история грозилась вылиться наружу, замарав всех вокруг. И виной этому был Юра, жирный похотливый боров, не умеющий держать себя в руках.
— Ну а деньги? — Ставицкий аккуратно отодвинул от Юры бутылку. — Деньги ты ей предлагал?
— Она, — Юра осоловело взглянул на него и неуверенно икнул. — Она не хочет… деньги. Она хочет…
То, что она хотела, тоже было понятно. Не нужно было быть великим детективом, чтобы догадаться. Ксюша, хоть ума и с гулькин нос, а обвела Юру вокруг пальца в два счёта, с исконной бабьей хитростью сыграв на мужском тщеславии, и Юра, забыв, что он уже давно вместе с молодостью утратил и свою подтянутость, и свою привлекательность, зато обзавёлся свисающим животом и мешками под глазами, поверил льстивым словам хитрой девчонки, которая сладко пела ему о горячей любви.
Любовь, как и водится у плебса, была только к Юриному кошельку, хотя вначале девочка старательно и ловко демонстрировала обратное — от Юриных подарков отказывалась и денег не брала, зато потом прижала размякшего и ошалевшего от любви Рябинина к стенке, сообщив тому о своей беременности и пригрозив, что всё расскажет жене, если Юра не согласится уладить дело полюбовно.
— А как я на ней женюсь? Ну как? А Наташа? А если она узнает? — ныл Рябинин, и по его потному красному лицу текли слёзы. — И ещё работа… Она пригрозила всё рассказать Ледовскому. А старый хрыч чтит семейные ценности, он за такое по головке не погладит, совсем, конечно, не погонит, но доверия я его лишусь… Но главное, Наташа.
Юра привстал и потянулся за бутылкой. Налил и быстро опрокинул в себя, снова плюхнулся на диван, растекся жирным трясущимся студнем, жалобно всхлипнул. Сергей брезгливо морщился, глядя на Рябинина, уже изрядно пьяного, плохо соображающего, и думал.
Вообще-то, первой мыслью было прогнать его к чертям, пусть сам выкручивается. Дураков Ставицкий не любил. И считал, что за глупость надо расплачиваться. Удержало его два соображения.
Во-первых, Наталья.
Не то, чтобы он к ней был сильно привязан, Сергей считал, что привязанность, любовь, дружба, симпатии — это всё от слабости человеческой проистекает. Тут было другое. Он хорошо усвоил уроки своей бабки — Киры Алексеевны Ставицкой. В детстве он боялся её до дрожи, но со временем, взрослея, стал понимать и ценить её. Бабка как раз была из тех самых, пастухов. Настоящая Андреева. И ничто её не сломило. Она умудрилась выжить и не просто выжить, а сохранить своё положение и достоинство. Она всегда была королевой — не зря у него сложились детские ассоциации с мультиком. Снежная Королева. Гордая, ледяная, неприступная. Находящаяся так высоко, что простым смертным и не дотянуться.
Сергей помнил, как однажды, пересилив свою робость, он подошёл к ней и попросил рассказать о семье. О нашей семье, так он сказал, и Кира Алексеевна, повернув к внуку красивое и холодное лицо, по которому лёгким крылом скользнуло удивление, внезапно сказала: пойдём, и увлекла его за собой, в одну из комнат, где за застеклёнными дверцами массивных безупречно-белых шкафов хранились старые фотографии в пухлых альбомах, бумажные письма и записки, потрёпанные дневники и неумелые детские рисунки.
Она рассказывала ему про жизнь до мятежа, про его прадеда — Алексея Андреева, про своего брата-близнеца Кирилла, его настоящего деда. Именно под её влиянием Серёжа стал изучать историю, генеалогию, генетику и евгенику. А ещё бабка говорила, что главное — это всегда держать лицо, быть на высоте. Что бы ни происходило, никто не должен видеть твою слабость и боль. Андреевы, Ставицкие, Барташовы — это соль Башни, сливки, лучшие. И даже сейчас, когда некоторые думают, что величие их родов позади, они не имеют права опускаться на уровень черни. Они — особенные, элита. И должны держаться вместе.
Потому Сергей и не мог допустить того, чтобы Наталью Барташову изваляли в грязи, если Юрина интрижка вдруг выползет наружу. Он представил, с каким упоением будут судачить об этой истории, как будет шептаться за её спиной прислуга, сплетничать бывшие подружки. Допустить этого Сергей не мог, ему казалось, что вместе с именем Наташи растопчут и его репутацию, репутацию всех, кто выжил из великих семей. Потому что именно Наталья Барташова, после смерти бабки Киры, являлась олицетворением былого блеска их предков.
Вторая причина, по которой Сергей решил помочь Рябинину, была более меркантильна. Никак нельзя было допустить, чтобы Юра потерял доверие генерала Ледовского. Сергей уже тогда подбирался к Савельеву — после казни Литвинова Башню и Совет трясло, и лучшего момента, чтобы свалить Павла, и придумать было нельзя. Мешал только старый генерал. Этот хитрый лис прекрасно чувствовал опасность и усиливал влияние армии, подгребал под себя всё, возводя между всеми и Савельевым железную стену из преданных, хорошо обученных и вооруженных людей. Напрямую противостоять этой силе было невозможно. Оставалось развалить её изнутри. А для этого Рябинин был просто незаменим.
К тому же, повязав себя с ним этой тайной, Сергей обретал рычаг влияния на трусливого родственника. Юра был пуглив и осторожен и без серьёзной причины Ставицкому вряд ли удалось бы уговорить его пойти против своего начальника.
— Хорошо, Юра, я тебе помогу.
Его спокойная фраза слегка отрезвила Рябинина. Он даже оторвался от диванных подушек, посмотрел на Сергея, и в его пьяных глазах мелькнуло что-то — то ли надежда, то ли благодарность.
— Но ты всё должен сделать сам. А я научу тебя как.
Сергей заговорил, и Юра, слушая его, покорно и испуганно кивал, и слюна тонкой струйкой сбегала из уголка рта, застревая в неопрятной, пробивавшейся на жирном подбородке щетине.
Юра действительно всё сделал сам. Проблемы больше не существовало, как не существовало теперь и той, которая эту проблему создала. Но с тех пор в Юре Рябинине что-то надломилось. Он стал ещё больше пить, и всё чаще и чаще напоминал Сергею тряпичную куклу, уныло и бестолково дергающуюся на ниточках. И казалось, теперь даже умелым рукам кукловода не всегда удавалось оживить её.
— Есть!
— Что? — Сергей дёрнулся и глянул в планшет, на который только что пришло новое сообщение.
— Они вышли на шестьдесят первом этаже. Матвейчук их ведёт.
Все мысли о Рябинине вылетели у Ставицкого из головы. Сейчас не время. Как быть с Рябининым, он разберётся позже. А теперь Савельев. Главное — Савельев.
Время тянулось невыносимо долго. Сергей видел, как Юра косится на шкаф в углу, там был небольшой бар, и Рябинин об этом знал. Сергей, хоть и не любил спиртное — считал его уделом слабаков, — сейчас и сам не отказался бы от глотка, нервы были натянуты до предела. Но нельзя. Голова должна оставаться ясной. Второго промаха с Савельевым он не допустит.
Снова планшет.
Сергей судорожно сглотнул, снял очки, строчки расплывались, от волнения он не мог их прочитать. Пока он протирал стёкла, услышал, как чертыхнулся Рябинин, понял — опять что-то пошло не так.
— Матвейчук его потерял. Кравец скрылся на Северной лестнице. Он не мог за ним последовать, сразу бы себя выдал.
Юра смотрел, не отрываясь, его лицо всё больше кривилось от страха.
— Серёж, что теперь делать? А? — беспомощно проговорил он.
Ставицкий сделал глубокий вдох. Пожалуй, надо менять Юру. Наталью жаль, но с таким главой военного сектора работать невозможно. Видимо, алкоголь и потрясения после двух убийств окончательно подкосили Рябинина. Сломали его под корень.
— А теперь, Юра, — Сергей наклонился к Рябинину вплотную. — Слушай меня внимательно. Деваться там ему некуда. Ясно, что он пошёл вниз. Ты же поставил там охрану, на пятьдесят четвёртом, после того случая? Ведь так?
— Я… я хотел, но я подумал…
— О боже! — Сергей едва удержался, чтобы не выругаться, но нашёл в себе силы, собрался. Не пристало ему уподобляться черни.
Рябинин часто заморгал, вжался в кресло, словно приготовился к удару, и пробормотал:
— Но на двадцатом охрана есть. Там поставил… я поставил…
Он был очень жалок. Испуганный, сломанный, в общем-то уже почти ненужный. Почти. Сейчас только доведём эту партию до конца и…
— Хорошо, Юра, — Сергей холодно улыбнулся. — Хорошо, что поставил. А теперь…
Он подошёл к одному из шкафов, вынул оттуда папку со схемами Башни, быстро нашёл нужное.
— До двадцатого этажа там только производство. В функционирующие цеха вход с Северной лестницы закрыт, да и нечего Кравцу там делать, в производственных цехах. Значит, остаются только заброшенные этажи, где производство ликвидировали после Савельевского закона. А это у нас двадцать шестой, тридцать четвёртый, пятидесятый и пятьдесят третий этажи. Всего четыре. И Кравец прячет девчонку на одном из них. Мне нужен отряд, — Ставицкий оторвал голову от планов. — Человек десять, опытных, с оружием, разумеется. И проверенных, Юра, чтобы без фокусов. Понял? Выполняй.
Рябинин побагровел и потянулся к телефону.
Юра плотно прикрыл дверь своего кабинета, подошёл к книжному шкафу, вытащил несколько толстых книг — там, в глубине, он держал неприкосновенные запасы коньяка, прямо за томиками Есенина. Юра привычно хмыкнул. Ему всегда казалось, что это весьма остроумно — прятать спиртное именно за Есениным, этот древний поэт, если он правильно помнил, тоже был совсем не дурак выпить. Наталья в последнее время строго следила за количеством алкоголя, которое он употреблял, при каждом удобном случае выговаривая ему, что такое поведение недостойно его, их семьи, их рода… чёртова рода! Сколько уже можно постоянно напоминать себе и всем про своё происхождение, кому это интересно, кроме самой Натальи и ещё нескольких уцелевших осколков тех времён. Хотя, впрочем, теперь, если исходить из того поддельного документа, который вручил ему Ставицкий, и который сам Юра обнародовал на Совете, возможно, всё это и будет вскоре иметь значение.
Тёмная пузатая бутылка блеснула в недрах шкафа. Юра извлёк её наружу, аккуратно задвинув томики Есенина на место, и, не в силах больше терпеть, откупорил и прямо из горла сделал несколько глотков, удовлетворённо выдохнул, чувствуя, как пламя крепкого напитка разливается внутри, отогревает его, успокаивает, делает все проблемы далёкими и нестрашными.
И только потом он вернулся к столу, уселся в своё любимое кресло, щедро плеснул новую порцию в хрустальный стакан, стоявший тут же, рядом с графином с водой, и машинально поставил бутылку на пол, на всякий случай, чтобы Наталья не увидела, если вдруг вернётся и зайдёт. От этого машинального жеста Юра скривился. Дожил. Он же не щенок какой, он — член Совета, почти главный в армии, оставались ещё кое-какие формальности, и он окончательно вступит в должность, станет генералом и тогда… Так почему же он, без пяти минут генерал, пожалуй, самый сильный человек в Башне, вынужден как прыщавый подросток прятать бутылки и постоянно притворяться, чтобы Наталья не догадалась. Почему? Чёртова Наталья!
Жену свою Юра давно уже не любил. Да и любил ли когда-то? Возможно. По крайней мере, так ему казалось в юности. Хотя, наверно, в том чувстве, которое он испытывал к молоденькой Наташе Барташовой, было больше гордости и удовлетворённого самолюбия, из-за того, что эта блестящая красавица, обитающая чуть ли не в самых роскошных апартаментах на всём Надоблачном ярусе, неприступная, как крепость, выбрала его, молодого военного Юрку Рябинина. Из многих кавалеров выбрала. Нет, теперь он понимал, почему. Из-за того, что его родители тоже когда-то были не последними людьми. Не такими знатными, но всё же…
Тогда Юра не придавал этому значения — тем более, что все свои преференции Рябинины растеряли сразу после Мятежа. Выжили, уже хорошо. А вот отец Натальи, Леонид Барташов, как-то умудрился всё сохранить: и огромную квартиру, забитую антиквариатом, и даже какое-никакое положение в обществе.
Юра хорошо помнил, как впервые попал в их апартаменты. Наталья долго у порога приводила в порядок его костюм, придирчиво оглядывала каждую мелочь, досадливо морщилась. По её настоянию для знакомства с будущим тестем Юра надел на себя лучший костюм, сходил в парикмахерскую, но Наталья всё равно недовольно бормотала себе что-то под нос, поправляя его воротничок и узел на галстуке. Леонид Александрович, подтянутый, ещё не старый, сухой, отстранённый, с таким же немного брезгливым выражением на лице, как у его дочери, принял Юру прохладно. И больше интересовался его родителями и семейными связями, чем самим Юрой. А он, совершенно ошалевший от внезапно обрушившейся на него роскоши (кажется, до этого он ни разу не видел столько раритетных и ценных вещей, собранных в одном месте), только и думал о том, какое это счастье — жить в этих комнатах, среди всего этого богатства, с прислугой, бесшумно скользящей по коридорам, в окружении бесценных книг и предметов искусства.
У Юры всё сбылось — теперь в этой квартире жил он. И не просто жил, а считался тут хозяином. Но Рябинин не обольщался — именно что считался. Настоящей хозяйкой всего этого была Наталья. А ему, Юре, просто дозволялось быть её мужем. До него снизошли, и его жена не давала ему забыть об этом ни на минуту.
К Наталье он испытывал странные чувства. Та юношеская влюблённость, которая то ли была, то ли нет, исчезла, уступив место ненависти и отупляющему страху. В присутствии своей жены Юра словно бы терял волю, сжимался и делал всё, что она ему скажет, боясь каким-то неправильным поступком заслужить её неудовольствие.
Как женщина она его давно не привлекала. Наталья даже в постели умудрялась оставаться неприступной и далёкой, и когда Юра исполнял свой супружеский долг (а он его именно исполнял, служил, как верный присяге вояка), она принимала его ласки безразлично и холодно. И у Юры каждый раз возникало ощущение, что он сдаёт экзамен, а не занимается любовью с собственной женой.
Рябинин снова выпил коньяк одним глотком, потянулся за бутылкой, долил. Уставился невидящим взглядом в ажурные грани стакана, в ожидании, что любимый напиток изгонит из головы неприятные мысли. И страх. Липкий, привязчивый страх, который, казалось, въелся в него, пропитал его насквозь.
Неудивительно, что он начал ей изменять. А что ему ещё оставалось делать, здоровому молодому мужику? Изменял осторожно, шифруясь, перестраховываясь и тщательно скрывая свои похождения. Женщин Юра выбирал всегда одинаковых, максимально непохожих на жену — мягоньких, пухленьких, уступчивых дурочек. Конечно, он им платил и прекрасно понимал цену их любви и восторга. Но это было даже неплохо — он платил, он диктовал свои условия, он был главным. Наконец-то главным, а не обслугой, приложением к жене, удобным мужем, которого, как кобеля выбрали для вязки с породистой сукой.
А потом появилась она, Ксения, Ксюша… Мягкая, домашняя, сдобная, такая милая и уютная, взирающая на Юру, как на божество. Как на самого лучшего мужчину на свете. На него никто так не смотрел раньше, кроме проституток, конечно, но тут Юра не обольщался — эти будут смотреть с любовью на каждого, кто заплатит. А Ксюша даже от подарков отказывалась. Жарко прижималась к нему, утыкалась лицом в шею, покрывая её быстрыми поцелуями и шептала «Юрочка, ну зачем? Мне ничего не надо. Кроме тебя самого, мой тигрёнок». И от этого глупого «мой тигрёнок» Юра сходил с ума, переставал соображать. Превращался в какого-то другого Юру — смелого, сильного, красивого, того, по которому сохнут женщины и которого уважают мужчины. Он был счастлив, как никогда в жизни, потому что поверил, что наконец-то его любят не за происхождение, приемлемое для её высочества Барташовой, и не за деньги. А просто потому что…
И вдруг всё рухнуло.
В тот день Юра пришёл с работы раньше, отпросился у Ледовского, знал, что Наташа с дочерью куда-то приглашены, а дома его ждёт Ксюша.
Она действительно его ждала. Кинулась к нему, прямо в прихожей, едва он вошёл. Прижалась всем телом, обвилась вокруг.
— А у меня для тебя сюрприз, Юрочка, — жарко защекотала его своим дыханием, и от этого слова «сюрприз», которое она произнесла нежным шёпотом, у Юры сладко заныло в паху. Он сграбастал её, забыв даже про то, что дверь всё ещё не заперта, принялся жадно мять пухлое, юное тело, потянулся губами к её рту, нежному, влажно поблёскивающему в полутьме коридора.
Она не сопротивлялась, только засмеялась, провела пальчиком по его губам и снова зашептала, подставляя под его жаркие поцелуи детскую, беленькую шейку.
— Скоро, Юрочка, у нас будет времени на ласки сколько угодно, и никто, слышишь меня, никто не сможет нам помешать. Потому что у нас будет ребёнок, Юрочка, и мы теперь с тобой поженимся. Правда здорово, мой тигрёнок?
Он не сразу понял, что она сказала, и ещё продолжал по инерции тискать её, слюнявя шею и грудь, бесстыдно вывалившуюся из расстёгнутого форменного платья, и только, когда она, кажется, в третий раз повторила «у нас будет ребёночек, мой тигрёнок», до него наконец дошло, и его ударило по голове, как обухом. Ксюша продолжала горячо и ласково ворковать, рисуя радужные картины их будущей счастливой жизни, а в его душу медленно и неотвратимо вползал страх. Юра отчётливо представил себе, что будет дальше,
Нет, конечно, ему, то есть им — теперь уже им — выделят апартаменты, чуть ниже и попроще, хотя и немаленькие, здесь на поднебесном уровне всё же не жалкие клетушки, как внизу, но хуже, всё равно хуже, чем эти. И мебель там будет старее и обшарпанней, и обои на стенах попроще, и вместо шёлковых простыней — синтетический суррогат, и, чёрт возьми, это ещё в лучшем случае. В лучшем! Ледовской за такие фокусы его явно по головке не погладит — старый хрыч разводов не одобрял, но хуже всего Наталья. При мысли о возможной мести жены у Юры из груди вырвался стон.
— Что такое, тигрёнок? Ты не рад?
Он забормотал что-то невнятное. Про деньги, про аборт, снова про деньги. Вспомнил о своей карьере, о жене. Есть же хорошие врачи, говорил он, всё можно устроить. Она не хочет? Ничего страшного. Он готов выделять некоторую сумму денег ежемесячно, хорошую сумму денег. Но она должна понять его. У него жена. У него дочь в конце концов.
Она слушала его внимательно, ему казалось, что она согласится с его доводами, что она…
— Значит, ты хочешь от меня избавиться. От нас избавиться, — на милом личике появилось странное, незнакомое Юре выражение. Оно стало острым, злым, неестественно вытянулось, пухлые губки сжались в струнку, а в голубых глазах блеснул лёд — словно в комедии дель арте актер случайно обронил свою маску, явив публике истинное лицо. И это лицо пугало и без того не отличающегося смелостью Юру.
— У тебя ничего не получится, мой тигрёнок, — прошипела она. — Не расскажешь своей жене сам, расскажу я. Во всех подробностях расскажу, пусть знает. И на работу твою напишу, твоему генералу. Всё сообщу. И как ты его старым хрычом называл. И не думай, что я соглашусь на аборт. Ну уж нет. У нас, Юрочка, родится ребёнок. Твой ребёнок. Который тоже достоин жить в роскоши и богатстве. Понятно тебе?
Она уже не шипела, а кричала. Много чего. И Юра видел — она не врёт, она действительно всё так и сделает, приведёт свои угрозы в исполнение, и тогда конец, всему конец. Всему.
Юра Рябинин плохо помнил, чем тогда закончилась эта безобразная сцена. Кажется, он ей чего-то наобещал, наплёл, глядя в полное недоверия, теперь уже чужое и незнакомое лицо. Говорил какие-то слова в надежде выиграть время, лихорадочно соображая, что же дальше, как дальше. Кажется, потом всё закончилось сексом, вернее, его жалким подобием — Юра снова почувствовал, что сдаёт экзамен, только на этот раз уже другой женщине, и экзамен этот он с треском завалил.
Потом потянулись тоскливые дни. Дамоклов меч, нависший над ним, уже не просто щекотал его темечко, он вонзался — Юра физически ощущал безжизненную холодную сталь, готовую в любую минуту обрушиться на него. Нужно было на что-то решаться, но именно этого Юра сделать и не мог.
Он никогда или почти никогда не принимал решений. В быту, в обычной жизни, за него всё решала Наталья. На службе он подчинялся приказам генерала. И его это устраивало. Он привык. И вот теперь, когда ни Наталья, ни генерал ничем не могли помочь, Юра вдруг впал в прострацию, потому что как быть, он не знал. Ему требовалось переложить ответственность, хотя бы её часть, на кого-то ещё. Если бы у него были друзья, это бы, наверно, как-то помогло, но друзей у него не было. Были сослуживцы, с которыми он находился в ровных и доброжелательных отношениях, было начальство, и всё.
Юре ничего не оставалось, как только предаваться своим горестным раздумьям и пить, что он и делал — заливал тоску и безвыходность ситуации алкоголем и отчаянно, остро жалел себя. И вот в один из особенно ярких приступов жалости после пары бокалов любимого напитка Рябинину пришла в голову мысль о Ставицком. Серёже Ставицком, родственнике его жены.
Ставицкого Рябинин знал давно, по молодости даже пытался подружиться, но быстро оставил эти попытки. Серёжа держался с ним ровно, вежливо улыбался, говорил приветливые дежурные фразы, но и только. Ставицкий был немного странным, среднего роста, субтильного телосложения, неприметный, и, если бы не огромные, несуразные очки и не дурацкая манера постоянно их снимать и протирать, он мог бы легко затеряться в любой толпе, остаться незамеченным. Странность родственника поначалу казалась Юре забавной, но только поначалу, очень скоро он понял, что у Ставицкого два лица — слегка заикающийся и застенчивый на людях, прячущий тёплый бархат глаз за толстыми и смешными линзами, в кругу своих он заметно преображался. Нет, голос Серёжи по-прежнему звучал ровно и ласково, и в этой ласковости можно было утонуть, как в мягкой и душной перине, но было и другое. Серёжа Ставицкий тоже носил маску, и когда он чуть-чуть приподнимал её, Юра видел спокойную холодность, равнодушие и жестокость, и это настораживало, а на контрасте с нелепой внешностью Сергея, ещё и пугало.
В общем-то Юра даже где-то радовался, что Ставицкий не сильно рвётся в друзья, ограничиваясь обществом Юриной жены. У них с Натальей были свои разговоры, какая-то запутанная семейная драма, Рябинина не сильно интересовали все эти родовые связи, кто там кому кем приходился. Старые истории о былых временах, замшелые тайны рода навевали скуку, которая зевотой сводила скулы, когда Юре приходилось присутствовать при их встречах. И он вполне свыкся с таким положением вещей, но в последнее время Ставицкий вдруг изменился. Сам пошёл на сближение, буквально круги нарезал, приглашал выпить. Юра не отказывался и не замечал, что во время их посиделок, Сергей почти не пьёт сам, зато охотно подливает Юре, вызывая его на странные и непривычные разговоры. Где-то в глубине души шевелилась мысль, что всё это неспроста, и что Ставицкому, который к тому времени, сделав невероятный и головокружительный рывок в карьере, добрался до места в Совете, явно чего-то надо, но Юра гнал эту мысль прочь, теша своё самолюбие тем, что его наконец-то допустили в избранное аристократическое общество.
Рябинин был уже изрядно пьян, когда ему в голову пришла мысль о Ставицком и о том, что тот может помочь ему, и, посчитав эту мысль не просто хорошей, а гениальной, он, засунув в портфель, с которым почти никогда не расставался, пару бутылок коньяка, двинулся к Сергею. Уже в прихожей, пытаясь нащупать в темноте кнопку, чтобы открыть двери, он услышал голос жены, доносившийся из столовой. Наталья выговаривала Ксюше по поводу плохо начищенных подсвечников. И от того, что эти две женщины, от которых исходила угроза для него, были сейчас вместе, Юра почувствовал такую тоску и такой страх, что он буквально выкатился из квартиры, а, когда добрался до Ставицкого, его душили пьяные слёзы жалости к самому себе и своей почти заглубленной жизни.
От того разговора со Ставицким в Юриной памяти остались только какие-то обрывки. Он много и долго говорил, вываливая на задумчивого и молчаливого родственника свою историю, много пил — ему казалось, не пьянея, но на самом деле всё больше и больше утопая в пьяном угаре, и вдруг резко протрезвел, когда Сергей наконец заговорил.
Нет, к тому, что предлагал Сергей, он был не готов. Это звучало абсурдно, страшно, и от безжизненного голоса Ставицкого к горлу подступала тошнота.
— …ты всё должен сделать сам. А я научу тебя как.
Это было похоже на инструкцию, только на очень страшную инструкцию, но самым ужасным было то, что в конце Юра уже сам повторял за Ставицким свои действия: дождаться, когда Наталья уйдёт (
— …и всё, — закончил Ставицкий.
— И всё, — эхом повторил вслед за ним Рябинин.
Повторил, уже понимая, что сделает то, что сказал ему Сергей.
После этого инструктажа Юра на время вынырнул из пьяного угара — вынырнул ради одного единственного дня, вернее вечера, и только за тем, чтобы потом занырнуть туда снова.
День Сергей ему назначил сам, и этот день так болезненно и остро врезался в память, что Юра мог бы по минутам повторить всё, что тогда происходило: вот он сидит в своём кабинете, трезвый как стёклышко, стараясь не глядеть в сторону книжного шкафа, где на привычном месте, за томиком Есенина, его ждёт награда (Юра мысленно пообещал себе, что выпьет, но потом, когда всё будет позади); откуда-то из комнаты и коридоров доносятся голоса жены и дочери (скоро, очень скоро он будет свободен и даже слегка пьян); вот жена заглядывает к нему в кабинет, вопросительно и слегка удивлённо смотрит на пустой стакан на его столе (она, наверно, всё знает, но по этой чёртовой женщине никогда ничего не поймёшь); опять какие-то движения в прихожей, дочь что-то спрашивает, жена отвечает (как же медленно ползут минуты, стрелка словно приклеилась к цифре семь); и наконец громко хлопает входная дверь.
Почему-то именно в эту минуту, вместе со звуком закрывающейся двери, до него вдруг дошло, что он совсем не подумал о деталях. Задушить — это понятно, Сергей накануне всё правильно ему разложил — никакой крови, не нужно будет избавляться от перепачканной одежды и оттирать пол и предметы мебели, до куда могут долететь брызги. Да и специального орудия не требуется, подойдёт любой ремень или шарфик. Ремень или шарфик. Или шарфик… Его глаза суетливо забегали по комнате в поисках подходящего предмета.
Ксения к нему не заходила. Но он знал, она где-то там, в одной из многочисленных комнат огромной квартиры — в гостиной, протирает поверхности шкафов и ручки кресел от несуществующей пыли, или в столовой, в сотый раз наводит порядок в серванте из тёмного дуба, или в комнате дочери, или… Ну и хорошо. Юра с шумом выдохнул. И хорошо. Он сам пойдёт. Найдёт её. Приблизиться сзади и накинет на шею… ремень или шарфик…
— Тигрёнок.
От ласкового голоса Юра вздрогнул. Ксюша, которая в последнее время его не баловала даже в отсутствие жены и дочери, дулась и бросала требовательные взгляды, в которых читались вопрос и угроза, стояла на пороге и улыбалась. Совсем как прежде.
— Тигрёнок мой, — она торопливо приблизилась к нему, обошла сзади, прижалась тёплыми, мягкими грудями и быстро зашарила руками по его плечам.
— Ты ещё не сказал? — проговорила она прямо ему в ухо. — Юрочка, ты обещал, что скажешь. Ты же не передумал? А то, смотри, я и сама могу, если ты боишься.
— Я скажу, скоро скажу, — механически проговорил он, думая о том, что он так и не приготовил ни ремня, ни шарфика. — Чуть-чуть ещё подожди, милая. Совсем немного осталось. Вот-вот всё закончится.
От двусмысленности произнесённой фразы Юра похолодел, ему показалось, что она сейчас непременно обо всём догадается, и тогда…
Но она не догадалась.
— Я знаю, мой тигрёнок, что ты всё сделаешь как надо, — проговорила она, и её пальцы стали расстегивать пуговицы на его рубашке. — Соскучился? Хочешь прямо здесь?
Он в ужасе замотал головой. Ксюша тихонько рассмеялась, она уже справилась с пуговицами и подбиралась к его брюкам.
— Не здесь, не здесь, — забормотал он и неожиданно выпалил, сам не понимая, отчего эта мысль вдруг пришла ему в голову. — В ванной.
— В ванной? — удивилась она. — Ну хорошо, мой тигрёнок. Хорошо.
Ксюша уже минут десять как ушла — всё подготовить. Он слышал звук льющейся воды из ванной комнаты, требовательный, многообещающий, но никак не мог заставить себя подняться. В голове метались мысли про ремень или про шарфик (что же выбрать ремень или шарфик, ремень или…), а тело словно вросло в кресло и, казалось, нет на земле такой силы, которая могла бы поднять его с места. И вдруг в голове прояснилось. Как-будто кто-то перекинул тумблер, и мозг заработал, выстраивая в голове чёткую и рациональную цепочку. Он всё придумал. Теперь Юра до мельчайших деталей представлял каждый свой последующий шаг. Он прошёл в спальню, торопливо скинул с себя одежду, достал из гардероба чистый белый банный халат, облачился в него, чувствуя приятную мягкость ткани, затянул пояс, предварительно несколько раз с силой его дёрнув, проверяя на прочность.
Ванная комната встретила его удушливым цветочным ароматом, влажным паром, жарко щекочущим ноздри, и запотевшими зеркалами в тяжёлых золочёных рамах, в мутном отражении которых кровавыми всполохами мерцала красная плитка, которой были выложены пол и стены. Ксюша колдовала над пеной, взбивала её руками, наклонившись над белоснежной ванной, антикварной и уродливой, всегда напоминающей Юре пузатое корыто-лоханку на тонких, полусогнутых золотых ножках.
Ксения его не видела, стояла к нему спиной, мурлыкала что-то себе под нос, а он, удивляясь своему спокойствию, неторопливо и отстранённо разглядывал её фигурку, полноватую, женственную, с плавными изгибами бёдер, белую кожу, на которой ярким пятном выделялись розовые трусики и лифчик, дешёвые и такие неуместные среди роскошных золотых зеркал и дорогой керамики.
Рябинин сжал в кулаке конец пояса, потянул, вытягивая его из петель, шагнул к ней, не обращая внимания на распахнувшийся халат, хлёстко ударивший его полами о голые икры. Ксюша разогнулась, но обернуться не успела — он резко закинул пояс ей на шею, крепко вцепившись в концы обеими руками, и стал тянуть.
Это оказалось очень просто — намного проще, чем он думал. Просто тянуть. Сил у него хватало, когда-то в молодости он был очень спортивным, других в армию не брали, и, хотя, в последнее время на кабинетной работе Юра совсем потерял форму, но и того, что осталось, было вполне достаточно. Он почти без труда удерживал её сопротивляющееся тело. Ксюша хрипела, дёргала ногами, руками пыталась освободить шею, но её усилия почти не мешали ему. Он не думал ни о чём, полностью сосредоточившись на одном простом действии — тянуть. И даже стал считать про себя, отмеряя последние секунды жизни своей любовницы. Раз, два, три… На цифре сто пятнадцать её тело перестало сопротивляться, руки опустились, только ноги всё ещё шевелились, сведенные судорогой. Юра пытался не смотреть на неё, мысленно проговаривая цифры — сто девяносто восемь, сто девяносто девять, двести. Ксюша обмякла, но он всё равно продолжал тянуть, ещё и ещё, напрягая руки, словно занимался на тренажере. И только когда он услышал, нет, скорее почувствовал, что ткань пояса начинает трещать, он ослабил хватку, и тело Ксюши упало на пол.
Он вдел пояс обратно в халат, запахнулся, не спеша потянулся к позолоченному вентилю, перекрыл воду, потом, подумав, наклонился, вытащил затычку, внимательно проследил, чтобы ванна опорожнилась, снова включил воду, смывая остатки пены. Ровно в восемь к нему должны постучать люди Ставицкого и забрать тело. И тогда он пройдёт в кабинет, наконец-то достанет бутылку…
И тут его взгляд упёрся в Ксюшу.
Она упала навзничь — не ткнулась лицом в красный мрамор пола, наоборот — лежала на спине, согнув ноги и всё ещё сжимая ладони в кулаки, и её лицо, искажённое страшной гримасой, фиолетовое, перекошенное, с распахнутыми большими глазами было повёрнуто прямо к нему. Он инстинктивно попятился от этих пустых и мёртвых глаз, неестественно голубых, словно намалёванных безумных художником, зачем-то снова развязал пояс, вытянул его, с силой сжал обеими руками, как будто второй раз собирался задушить ту, что уже была мертва. А потом, испустив тихий и тонкий вой, заскулил, затрясся всем телом и грузно опустился на колени рядом с телом женщины, которую когда-то, наверно, любил.
Бутылка была пуста. Юра недоумённо подержал её в руках, поставил обратно на пол, удивляясь про себя, что в последнее время у него как-то подозрительно быстро заканчивается коньяк. Казалось бы, только что откупорил новую бутылку и раз — уже едва на донышке. «Но ничего, это ровным счётом ничего не значит, — Юра упрямо, наверно, в сотый раз повторил себе эту фразу, задвигая в дальний угол сосущую его тревогу. — Осталось чуть-чуть, совсем чуть-чуть».
Что осталось и почему чуть-чуть, этого Юра сказать не мог, он вообще не думал и не хотел думать о происходящем. О том, что жена презирает его и даже не пытается скрыть своего презрения. О том, что он давно и плотно сидит на крючке Ставицкого, выполняя все его приказы с завидной послушностью марионетки. О том, что он собственными руками удушил женщину, которая пусть и из корыстных целей, но всё же была добра к нему. А ведь она так смотрела на него… так смотрела. Юра привычно схватил почти пустой стакан, заглянул в него и отшатнулся — остатки золотистой жидкости, переливающейся на дне, рассыпались каплями, весело подмигнули ему, странно и причудливо трансформировались в свете потолочных ламп, и на Юру глянули пустые мёртвые глаза. Он вскрикнул, разжал пальцы, и стакан упал на пол, бесшумно запутавшись в длинном ворсе ковра. Страх, на время отпустивший его, снова вцепился, прилип, заполз словно клещ под кожу. Привыкнуть к этому страху было нельзя, но и избавиться от него тоже, как невозможно избавиться от того, что стало частью тебя. А страх стал частью Юры, самим Юрой. Жена что-то говорила ему, и страх тут же толкал его в спину, заставляя сгибаться и подчиняться. Ставицкий отдавал свои приказы мёртвым и скучным голосом, а страх уже бежал впереди, выполняя их. Даже убийство Ледовского, и тут облажался не столько сам Юра, сколько его страх. Генерал тогда в разговоре с Савельевым упомянул фамилию Барташова, сказал про дневник, и страх, крепкими руками обвивший Юрину жирную шею, зашептал в ухо быстро и жарко: «А вдруг там в дневнике что-то про Барташовых, а у тебя жена Барташова, она-то выкрутится, а тебя не пощадят, Юра, вот увидишь, тебя не пощадят». И это не Юра, это он, его страх, сыпанул той отравы в стакан Ледовского…
Рябинин закрыл глаза, повалился на спинку кресла, страстно желая, чтобы пришёл долгожданный, душный и пьяный сон, в который можно провалиться как в бездну — только это на время приносило облегчение. Но сон не шёл. Зато опять вспомнился Ставицкий, Наталья, мысли причудливо завертелись, не давая покоя. Господи, как же он устал. Устал бояться, устал изображать из себя главнокомандующего, принимать решения устал. Чего они все от него хотят? Наталья, Ставицкий? Он и так делает всё, что ему говорят…
Юра неловко дёрнулся, задел стоявшую у ног бутылку. Тут же подумал — нет, так ему не уснуть, не расслабиться. Опять встал, подошёл к шкафу, привычно отодвинул Есенина, вытащил последнюю бутылку, машинально отметив про себя, что надо снова пополнить свои запасы. Повернулся и тут же вздрогнул всем телом — в дверь постучали.
Первым делом он попытался спрятать бутылку за спину, словно его поймали на какой-то шалости, но передумал — это была не жена, та не стучалась, входила к нему без церемоний.
— Да? — произнёс он, стараясь голосом не выдать свой испуг.
Заглянула горничная, Нина, которая работала у них так давно, что превратилась в копию своей хозяйки.
— Юрий Алексеевич, — она посмотрела на коньяк в его руках, и по лицу пробежала брезгливая гримаса, точь-в-точь как у жены. — К вам полковник Долинин. Я сказала, что вы работаете, но он говорит, что у него срочно.
«Этого какой чёрт принёс?» — подумал Юра с досадой. Что ж его в покое-то никак не оставят?
— Хорошо, пусть войдёт, — недовольно буркнул он, вернулся за стол, опустился в кресло, застегнул рубашку, схватил из стопки бумаг первую попавшуюся папку, раскрыл её, изображая сосредоточенность и пытаясь глазами поймать расползающиеся строчки — чёрт, всё-таки выпил он прилично. Надо, пожалуй, обождать, больше не пить. Юра с тоской взглянул на бутылку, которую поставил на поднос рядом с графином и стаканом.
— Товарищ полковник, разрешите обратиться…
Долинин уверенно вошёл и отчеканил официальное обращение. Юра поморщился — Долинин намеренно сделал акцент на его звании. Полковник. По сути, они сейчас были равны. Звание генерала всё ещё не было ему присвоено, в их системе генерал был один, он же главнокомандующий армией Башни, глава военного сектора. Но в связи с бюрократическими проволочками Юра всё ещё считался исполняющим обязанности. Это издевательские две буквы «и.о.», стоящие на каждом документе, Юру раздражали и заставляли нервничать. Ничего, совсем скоро он вступил в должность, получит звание, надо там поторопить всех со званием. Генерал Рябинин — звучит неплохо.
— Брось, Володя, — прервал он Долинина. — Давай без этого обойдёмся. Что там у тебя срочного? Я тут… немного приболел.
Рябинин понял, что оправдывается, и разозлился. На себя, на Долинина, ворвавшегося к нему и заставшего его не в самом лучшем виде.
Володю Долинина Юра знал давно, они начинали вместе и в карьере шли ноздря в ноздрю. При Ледовском они оба занимали примерно равное положение. Но он, Юра, был ближе к старому генералу. Тот как-то обмолвился при нём, что Долинин — отличный командир, блестящий офицер, вот только больно крут и не всегда охотно подчиняется авторитетам. Наверное, поэтому Ледовской больше приблизил к себе именно его, Юру. Уж Юра как раз подчинялся охотно.
После смерти генерала Рябинин умудрился взять власть, по сути, перехватить её у Долинина только по одной причине — он знал и заранее подготовился. Для всех остальных смерть Ледовского стала сюрпризом. И для Долинина тоже. Но в глубине души Юра очень хорошо понимал, что Володя Долинин подходил на роль главы сектора куда как больше его самого. Намного больше. И если, как помощник Ледовского, Юра был предпочтительнее, то как главнокомандующий, увы…
— Хорошо, Юра. Обойдёмся без чинов, — проговорил Долинин, бросив взгляд на коньяк.
— Садись, Володя, — Рябинин указал на стул. — Выпьешь?
— Я на службе, — отрезал Долинин, но на стул сел, придвинув его к столу.
— Что у тебя?
— Ты в курсе, что происходит в энергетическом секторе? — с места в карьер начал Долинин.
— В курсе, конечно. Волнения там, работы какие-то несанкционированные. Всё под контролем уже. Погоди, а ты откуда знаешь?
Он удивлённо уставился на полковника. Рябинин постарался, чтобы этот инцидент остался известен только узкому кругу, и Долинина намеренно не ввёл в курс дела. Хотел сам, без него. Неужели настучали уже?
— Знаю, — туманно ответил Долинин. — Я-то как раз знаю. А вот ты, Юра, ни черта не знаешь и таких дров наломал.
— Что? — от тона Долинина Юра опешил. — Ты что, бредишь? Чего это я не знаю?
— Вот, — Долинин положил на стол папку, которую до этого держал в руках, быстро открыл, достал листок, лежащий сразу сверху — видно было, что он подготовился, — и сунул его под нос Рябинину. — Читай!
В глаза бросилась красная гербовая печать, но буквы разбегались, и Юра с ужасом осознал, что он не в состоянии прочитать ни строчки, ни слова. Долинин это тоже понял, его жёсткий, чётко очерченный рот, скривился в едва наметившийся усмешке.
— Это протокол, предусматривающий охрану АЭС, расположенную ниже нулевого уровня. За эту охрану отвечаю я. Всегда отвечал. И подчинялся непосредственно Ледовскому. А после его смерти, поскольку ты официально ещё так и не вступил в должность главнокомандующего, — Долинин говорил ровно, взвешивая каждое слово, и Юра готов был поклясться, что это упоминание о его временном назначении вовсе не случайно. — Я подчинялся напрямую Савельеву. А после его гибели — Руфимову. Хотя это уже и не по протоколу.
Несмотря на то, что Долинин говорил чётко, Юрины мысли путались и ускользали. Он всё ещё пытался прочесть документ, что лежал перед ним, но тщетно. От чёрных, прыгающих буковок голова гудела, Рябинин поднял глаза, которые тут же уткнулись в бутылку, призывно поблёскивающую стеклом прямо перед ним. Отчаянно захотелось выпить.
— Почему не по протоколу? — рассеянно произнёс он первое, что пришло на ум.
— Потому что по протоколу я должен подчиняться своему непосредственному начальнику, — терпеливо объяснил Долинин.
— Ничего не понимаю. Протокол. Савельев… При чём тут Савельев?
Юра всё-таки не удержался, схватил бутылку, нервно откупорил и щедро плеснул себе в стакан приятно пахнущую янтарную жидкость, тут же глотнул и почувствовал себе намного увереннее. Настолько, что даже плечи расправил и приосанился.
— Постарайся объяснить, чёрт возьми, внятно. Ну?
— Внятно? — Долинин покосился на коньяк, и Юра уловил промелькнувшее на его лице презрение. — Внятно, так внятно. Ниже нулевого уровня находится атомная электростанция, она была законсервирована, но её собираются запускать. Пока тайно. Руфимов уже несколько недель ведёт там работы. Мне ещё генералом было поручено обеспечить охрану станции, согласно протоколу. У меня там люди, Юра. Были. Пока ты не влез туда, не разобравшись.
— Атомная электростанция? — повторил Рябинин. В голове шумело. Слова Долинина казались каким-то бредом сумасшедшего. — Ты чего несёшь, Володя? Откуда у нас в Башне атомная электростанция? И почему я ничего не знал?
— Потому что об этом почти никто не знал. И не должен был знать. Всем заправлял напрямую Савельев. Он принимал решение по её запуску, и то, что всё это должно оставаться в тайне — это тоже он решил. Я просто обеспечивал охрану. Согласно протоколу.
То, что Долинин с таким упорством ссылался на протокол, который лежал у Юры под носом, и который он никак — как ни силился — не мог прочитать, разозлило Рябинина.
— Так какого чёрта я узнаю об этом только сейчас? — он ударил кулаком по столу, охваченный внезапной детской обидой на то, что у старого генерала при жизни были от него секреты. — Какого чёрта, Володя?
— Потому что ты ещё не вступил в должность, — Долинин упрямо выставил подбородок, зло сверкнул глазами. — В протоколе ничего не сказано про временно исполняющих обязанности.
— Так получается, что…
— Получается, Юра, что в энергетическом секторе твои ребята положили моих. Часть моих. А остальных удерживают насильно и незаконно. Потому что у моих был приказ — никого не пропускать. Они его и выполняли. А ты влез туда и положил четверых моих бойцов, Юра.
— Ты забыл, что я — главнокомандующий! Нет никаких твоих бойцов. Они все — мои. И обязаны были подчиниться приказу. И ты, Володя, ответишь за это!
Голос Рябинина сорвался, выдал визгливые нотки. Юра был зол, очень зол. И растерян. Он мало что понял, какая-то станция атомная, будь она неладна, секретные протоколы. Ему казалось важным одно — оказывается, было что-то такое, о чём он не знал, зато знал Долинин. И это было унизительно и обидно.
— Я отвечу. Если надо, пойду под трибунал, не сомневайся. Но ты не понимаешь серьёзности положения. Ты должен немедленно убрать оттуда своих людей и дать команду возобновить работы. Сейчас твои там всё затормозили, а это — опасно. Процесс не должен прерываться. Ты не понимаешь? Ты слышал вообще, что такое ядерный реактор, радиоактивное топливо? Мы тут все взлетим к чертям собачьим! Немедленно отдай приказ, чтобы работы возобновились. И убери своих людей!
«Что им всем от меня надо? — с тоской думал Рябинин, слушая Долинина и не сводя взгляда с пустого стакана. — Что они все от меня хотят? Сначала эта история с Савельевым, то ли воскресшим, то ли нет. Теперь ещё какая-то таинственная станция на нулевом уровне. Что я должен сделать? Что?».
Он с ненавистью посмотрел на Долинина.
— Это всё из-за тебя, Володя! Ты во всём виноват!
— Отдай приказ, Юра. Немедленно, или я…
— Что ты? Пойдёшь против меня? Ты понимаешь, что говоришь? Это бунт! Предательство! Я — глава сектора и член Совета! Я!
— Ты только об этом думаешь? — Долинин вдруг привстал, наклонился к Рябинину, прищурив глаза, поморщился, видимо, уловив запах перегара. — Какой ты, к чёрту, глава? Сидишь тут посреди рабочего дня — пьяный в стельку и трясёшься за своё место, за свою жирную задницу. Я всегда считал недоразумением это твоё назначение, но для меня сейчас важнее не это. Я должен обеспечить безопасность Башни, это мой долг. И твой, хотя о нём ты забыл. И если ты сейчас с этим не справишься…
Рябинин судорожно сглотнул. Полковник не договорил, но смысл был и так понятен.
— Хорошо, я распоряжусь, чтобы они там… чтобы работы продолжили… — Юра ненавидел себя за свой трусливый тон. — Только знай, Володя, я этого так не оставлю. И не позволю разговаривать со мной в таком тоне. Я пока ещё твой командир.
Звучало это жалко. Долинин поднялся со стула, усмехнулся. Медленно забрал протокол со стола и так же медленно убрал его в папку.
— Пока ещё, — с угрозой повторил он. — Отдай приказ немедленно, или мы все окажемся в преисподней и уже там будем разбираться, кто кому командир. Работы должны быть возобновлены прямо сейчас.
Долинин развернулся на каблуках и вышел. Рябинин с трудом сдерживая истерику, снова схватился за бутылку. Да пошли они все к чёрту со своими атомными станциями. Сами виноваты, развели тайны, а ему теперь отдуваться за всех.
— Юра, что происходит?
Чёрт, её ещё не хватало! Он на автомате попытался передвинуть бутылку так, чтобы её было не видно, но тут же понял всю бессмысленность своей затеи.
— Что происходит, Юра? О какой такой электростанции говорил Долинин? Он тебе угрожал? Почему ты его не арестовал?
Наталья стояла в дверях, её ноздри раздувались от возмущения.
— Ты подслушивала?
— Я никогда не подслушиваю, — жена презрительно фыркнула. — Вы громко говорили. Объясни мне, почему ты позволил, чтобы твой подчиненный говорил с тобой так? Я внимательно слушаю.
Противостоять жене Юра не мог. Да и не хотел. На него навалилась усталость, ему нужно было, чтобы кто-то сказал ему, что делать. Юре всегда было проще, когда ему говорили, как поступить, что сказать. И он выложил Наталье всё. Передал разговор с Долининым, стараясь ничего не упустить.
— И что ты сидишь? — жена презрительно прищурилась. — Посмотри на себя — ты пьян и жалок. Неудивительно, что Долинин тебя и в грош не ставит. Немедленно свяжись с Сергеем. Немедленно!
Под тяжёлым взглядом жены Рябинин потянулся сначала к телефону, но тут же вспомнил, что Ставицкий с отрядом, который сам Юра выделил ему, отправился вниз, а, значит, на месте его нет. Тихо чертыхнулся, взял планшет и стал трясущимися руками набивать сообщение, с трудом попадая пальцем в нужные буквы. Отправил и тоскливо уставился в угол. Ответ не заставил долго ждать — педантичный Ставицкий всегда отвечал на сообщения незамедлительно. Юра тупо уставился на расплывающийся экран. Наталья всё поняла, выхватила планшет из рук и прочитала вслух, чеканя каждое слово.
Ставицкий был лаконичен: «Энергетики пусть продолжают свои работы. Но охрану не снимай. Людей не уводи. Пусть перекроют уровень — никого не впускать и не выпускать. Я свяжусь с тобой позже».
Юра непонимающе смотрел на жену. Его охватило пьяное безразличие. Сейчас жена уйдёт, и он…
— Что смотришь? — прошипела она. — Ты не понял, что приказал Сергей? Действуй!
Она с силой толкнула телефон. Юра тоскливо вздохнул и взялся за трубку.
— Значит, так мы и будем держать связь, — Павел устало откинулся на спинку стула, оторвался от листов, испещрённых схемами, которые он вычерчивал по привычке. — Кажется, мы всё предусмотрели. Олег вполне может приходить в больницу, это не вызовет подозрений, у него же могут быть дела с… Анной.
Он споткнулся об её имя, вспомнил, как она утром, стремглав, выскочила отсюда, так не дослушав до конца его то ли оправдание, то ли исповедь. Даже Мельников, кажется, понял мотивы, которые руководили им, а Анна… Павел досадливо поморщился, злясь прежде всего на самого себя, на свою слабость, на то, что его мысли опять, раз за разом возвращаются к ней. Он тряхнул головой, пытаясь выгнать из головы её образ, и повернулся к Величко.
— Пожалуй, так и сделаем, — Константин Георгиевич утвердительно кивнул, отвечая на его взгляд. — Ну, раз мы определились с дальнейшими действиями…
Тихий звук планшета прервал его на полуслове. Павел невольно улыбнулся — как давно он не слышал этого звука, раньше привычного, часто раздражающего, но которого так не хватало теперь. Величко — а это звякнул его планшет — неторопливо полез во внутренний карман пиджака, извлёк устройство, наморщил лоб, вчитываясь.
Мельников поднялся, застегнул пуговицу на пиджаке.
— Тогда, с вашего позволения, мы пойдём. Надо связаться…
— Погоди, Олег, — перебил его Величко, и что-то в его голосе заставило Олега резко обернуться, а Павел недоуменно уставился на Константина Георгиевича, переглянувшись с Борисом, стоящим в углу. — Погоди, Олег, похоже, у нас проблемы.
— Какие проблемы? — Борис выступил из тени, подошёл поближе.
Величко ещё раз перечитал сообщение, шёпотом выругался и протянул планшет Павлу.
— Читай вслух, — бросил он. — Это Руфимов.
Уже предчувствуя что-то нехорошее, Павел взял протянутый планшет, приблизил его к глазам. Прочёл: «Константин Георгиевич, на станции люди Рябинина. Часть охраны перебили, станцию взяли полностью под контроль. Работы были временно прекращены. Сейчас дали разрешение на возобновление работ, но я ранен. Все входы перекрыты. Надо найти П.С., Афанасьев сказал, что вы в курсе. Свяжитесь со мной. Срочно».
— Какого чёрта! — выдохнул Борис, он стоял сзади и через плечо заглядывал в экран.
Павел ещё раз перечитал сообщение. Потом снова. Словно не мог поверить в написанное.
— Откуда там взялись люди Рябинина? — задал вопрос Мельников.
— Ну рано или поздно они должны были пронюхать, — задумчиво проговорил Величко. — Видимо, моя переброска людей и оборудования на нулевой уровень не осталась незамеченной нашими… оппонентами. Прислали отряд.
— А у людей Долинина — жёсткий приказ. Никого не допускать без личного распоряжения, которое могли отдать только я, Марат или сам Долинин, — Павел протянул планшет Величко, встал.
— Куда ты? — вопросительно вскинулся Борис.
— К Анне. У неё в кабинете телефон, — странно, но в первую очередь он подумал об Анне — подумал, как о спасительном круге — и лишь потом о телефоне в её кабинете. — Надо связаться с Маратом.
— Паша, там могут быть люди, ремонтники, медперсонал, — попытался осадить его Борис.
— Ремонтников мой помощник должен был разогнать, — заметил Величко, грузно поднимаясь с кресла.
— Да какая разница теперь? — Павел посмотрел на Бориса, потом на Величко и Мельникова. — Похоже, нам не оставили выбора.
Он вышел из комнаты, быстрым шагом пересёк коридор, взялся за ручку двери, ведущую из их тайника в саму больницу. Борис ни на шаг не отставал от него.
— Уверен? Ты всё продумал? Выходим из подполья? — тихо поинтересовался Литвинов, заметив его секундное замешательство.
— Выходим, Боря, — Савельев решительно открыл дверь и вышел.
Люди Величко действительно разогнали весь ремонтный персонал, по крайней мере, пока они шли до кабинета Анны, навстречу им никто не попался — больница словно вымерла. Правда, большая часть их пути лежала через такие катакомбы, что Павлу даже стало казаться, что они никогда отсюда не выйдут. Вёл всех Мельников — в запутанном лабиринте коридоров он ориентировался как дома, и Павел невольно подумал, что в той непримиримой борьбе, которую вели Олег и Анна, укрывая и спасая людей, ему было бы не победить. И дело тут, конечно, не в запутанности созданных ими тайников, дело в другом. Возможно, в силе их правды, которая была сильнее, чем его.
В кабинет Анны он вошёл первым, даже не подумав, что надо бы постучать. Она разбирала какие-то бумаги, а рядом, притулившись с края стола, сидела Катюша, которую они выгнали из тайника сразу же, как там появился Величко. Низко склонившись, девушка заполняла какие-то карточки или что-то похожее.
Анна резко обернулась на звук открываемой двери и уставилась на него, вернее, на всю их компанию, ввалившуюся к ней в кабинет.
— Ты? Вы… Да что такое?
— Мне нужен телефон. Катя, выйди, пожалуйста. Константин Георгиевич, Олег, давайте сюда…
Он быстро раздавал указания, стараясь не смотреть на Анну. Сам сел за стол, придвигая к себе телефонный аппарат. Краем глаза заметил, как Катюша, резво вскочив со своего места после его приказа, бросилась к двери, но уже почти открыв её, обернулась к Анне.
— Анна Константиновна?
— Иди, Катя. Смена у тебя уже закончилась, так что можешь быть свободна.
— Так Кирилл ещё так и не пришёл. Я же вам говорила, Саша даже к нему ходил, а его…
— Хорошо-хорошо. Подожди его тогда…
Павел наконец нашёл в себе силы посмотреть на Анну. Она выглядела растерянной, выражение злой собранности, которое она как маску носила на лице последние дни, исчезло, и появилось что-то детское, так не вяжущееся с горькой морщинкой, что пролегла между тонкими чёрными бровями. Анна рассеянно слушала Бориса, а тот, приобняв её за плечи, что-то тихо говорил, видимо, объясняя их внезапное вторжение.
— Номер помнишь? — голос Величко, примостившегося справа, прозвучал прямо на ухо.
— Наизусть, — машинально ответил Павел, быстро набрал номер станции, поставил телефон на громкую связь.
Раздался тихий треск, потом потянулись гудки. Один, другой. Павлу казалось, что они тянутся бесконечно. На третьем что-то щелкнуло, и Павел услышал незнакомый женский голос.
— Слушаю.
— Руфимова! — распорядился Павел.
— Кто говорит? — женский голос на том конце провода был взволнован, но твёрд.
— Савельев.
Последовала пауза. Павел услышал, что там кто-то тихо переговаривается, попытался различить голос Марата и не смог. Внезапно пришла тревожная мысль — а вдруг с Маратом уже всё? Вдруг он…
— Руфимов подойти не может. Он ранен, — наконец определились там. — Говорите со мной.
— Позовите Васильева, — Павел проигнорировал ответ незнакомой женщины, назвав фамилию начальника смены, зама Руфимова.
— Васильев слегка деморализован… гм… последними событиями, — в голосе женщины Павлу послышался лёгкий сарказм, и он недовольно поморщился и от неуместности этого сарказма, и от нахлынувшего вдруг раздражения, совершенно необоснованного, от того, что приходится говорить с женщиной, которой, наверно, не место там, на станции, именно сейчас, в свете последних событий.
— Вы кто? — пересилил он себя, понимая абсурдность и глупость своего раздражения. Ведь не могла эта женщина, просто по мановению волшебной палочки и по его желанию, исчезнуть со станции, захваченной вооружёнными людьми. Никто из них, тех, кто находился сейчас там, не мог этого сделать.
— Инженер по управлению реактором, — отчеканила она. — Называйте меня Марией Григорьевной.
— Мария Григорьевна, — повторил за ней Павел и, окончательно взяв себя в руки, быстро заговорил. — Что у вас там происходит? Как Марат? Он серьёзно ранен?
— Да, — коротко ответила она, замолчала на каких-то пару секунд и тут же продолжила. — Марат Каримович лежит, мы дали ему обезболивающее из аптечки. Сообщение для Величко писала я, под его диктовку. У нас есть и другие раненые, ещё пять человек, два инженера и три техника, и, к сожалению, убитые. Убит Кушнер, инженер по управлению турбиной. Госпитализировать раненых мы не можем. Нам не дают. Военные перекрыли все выходы. Да, административный этаж, где общежитие сменщиков, тоже заблокировали.
— Чёрт, — Павел не удержался, выругался.
— Мы вынуждены были прервать работы на два часа. Сейчас нам дали добро на их возобновление.
— Малая ревизия уже прошла?
— Закончили два дня назад. Готовились запускать ГЦН.
— Так запускайте, чёрт вас возьми! Как вас там? Мария Георгиевна?
— Мария Григорьевна, — поправила она, и в её голосе Павлу послышались странные нотки. — И вы на меня голос не повышайте. У нас тут перестрелка была в машинном зале, мы сейчас, как заполошные носимся, ещё раз оборудование проверяем. У нас людей не хватает. У нас тут, чёрт возьми, — она тоже громко чертыхнулась. — На турбине никого нет. Марат Каримович ранен, и этот… Васильев…
— Деморализован, знаю.
Эта женщина его раздражала. Почему-то она представлялась Павлу некрасивой, сухой… такая баба неопределённого возраста, с острыми и резкими чертами лица.
— Сколько у вас там военных?
— Несколько десятков. Точнее сказать не могу. Около сорока.
Павел замолчал. Обвёл взглядом Величко, Мельникова, отметил бледность Анны и упёрся глазами в Бориса, зацепился за друга, словно, эта ментальная связь, что была между ними, могла помочь, должна была помочь.
— Самому, Паша, тебе идти туда надо, — Борис озвучил то, что и так уже крутилось у Павла в голове. — Работы на станции должны быть продолжены. Остальное тоже важно, но это сейчас приоритет.
— Интересно, как это Павел Григорьевич сюда придёт? — на том конце трубки среагировали моментально — громкую связь Павел всё ещё не отключил. — Вы же, Павел Григорьевич, если я не ошибаюсь, для всех мертвы? Или пока в нас тут стреляли, вы уже успели воскреснуть, и власть поменялась?
— Надо спускаться вниз, ты прав, — Павел кивнул Борису, и только потом, обращаясь к Марии Григорьевне, коротко сообщил. — Постараюсь быть внизу в течение получаса. Подготовьте всё к работам в соответствии с графиком испытаний. Борис, — он снова посмотрел на Литвинова. — Ты пойдёшь со мной. Скорее всего придётся там договариваться с этими… вояками. Насчёт раненых, убитых. Чтоб сменщиков пустили. Мне будет там не до этого точно. И да… женщин со станции тоже пока нужно будет убрать. Пока критическая ситуация не утрясётся.
От последней реплики Павел всё же не удержался, сказал нарочито громко, чтобы эта просто Мария его услышала. Она не замедлила с ответом:
— Чёрта с два я отсюда уйду!
Литвинов не сдержался, хмыкнул, а Величко недовольно покачал головой.
— Значит, придётся сделать так, — Павел поднялся, посмотрел на замолчавший телефон, сказал, ни на кого не глядя. — Константин Георгиевич, Олег, я надеюсь, вам понятно, почему такое решение. Объяснять ещё раз не нужно?
— Чего тут не понять, — отозвался Величко. — Въезжать на белом коне в Совет пока рано. На стороне Ставицкого Рябинин и армия. Если полыхнёт — сгорим все. Но действовать надо.
— Надо. Вам с Олегом необходимо созвать экстренный Совет. Не думаю, что будет легко убедить всех, что я жив. Но убеждать вы умеете. Дальше. Ставицкого — под арест. И этого, как его, — Павел брезгливо поморщился. — Кравца. Мелкая сошка, но вреда от него слишком много. А с Рябининым… Тут надо осторожно. Пока повременить, я думаю. И ещё, Константин Георгиевич, — Павел поднял лицо на Величко. — Ника. Я прошу вас, приставьте к ней кого-нибудь, надёжного. Если с ней что-то случится, я…
— Об этом мог бы даже не говорить, Паша. Не маленькие, уж и сами бы сообразили, что девочку первым делом уберечь надо.
— Спасибо.
— А-а-а, пустое, — отмахнулся от его благодарности Величко. — Ты мне лучше скажи, этих… деятелей арестовывать кто будет?
— Ну, кроме Долинина и его людей, увы, мне опереться не на кого.
— Значит, придётся рискнуть, — пожал плечами Константин Георгиевич, и Павел в который раз за сегодня поразился спокойствию и даже величию этого уже немолодого человека. Величко не разглагольствовал, не пытался перетянуть одеяло на себя и, что важнее всего, не трусил и не уходил в тень. Ситуация, в которой они оказались, была даже не критическая, а хуже, намного хуже, шансы на успех были минимальны, зато вероятность не дожить до завтрашнего утра — очень высока.
— Звони Долинину, Паша, — Мельников пододвинул к Павлу телефон и ободряюще улыбнулся.
С Володей Долининым разговор получился короткий и, как любили говорить в старину, конструктивный. Полковник Долинин быстро оправился от шока, узнав, что Савельев жив, и сказал просто и без обиняков:
— Я рад, Павел Григорьевич, что вы живы.
— Что там на станции, ты уже знаешь?
— Знаю, — ответил Долинин, помолчал, а потом, собравшись, начал докладывать. — Рябинин сдуру туда отряд послал, моих ребят положили. Четверых. Остальные заперты где-то. Я только час назад всё узнал. Капитан Алехин, что у Рябинина отрядом командует, связался со мной. Нарушил субординацию, конечно, но Алехин — парень честный. Видимо, понял, что не дело делают. Напрямую приказ нарушить не посмел, но хоть так. Я был у Рябинина. Показал ему протокол. Прошу понять, но другого выхода, Павел Григорьевич, у меня не было, кроме как ознакомить Рябинина с протоколом. Надеюсь, он даст разрешение на возобновление работ. Иначе… Я собираю своих сейчас. На всякий случай.
— Похоже, что Рябинин разрешение дал. Во всяком случае со станции сумели со мной связаться. Но уровень по-прежнему оцеплен. Сколько у тебя осталось людей, Володя?
— Не слишком много. Раз в пять меньше, чем у Рябинина.
Долинин не удержался, выругался, вложив в короткое матерное слово всё, что думал о своём начальнике.
— Тогда, Володя, действуем так. Мне надо срочно на станцию. Руфимов ранен. И не только он. Есть убитые, а работы надо продолжать. Думаю, тебе придётся спуститься со мной вниз. Если этот твой капитан Алехин действительно с умом и совестью в ладах, значит, есть шанс договориться и избежать открытого столкновения. Пока я внизу, наверху Величко и Мельников созывают экстренное заседание Совета. Им нужно обеспечить охрану и полную защиту от людей Рябинина. Плюс быстро и желательно максимально бесшумно и, не привлекая внимания, арестовать Ставицкого и Кравца. Рябинина держать на мушке. Если представиться удобный случай — тоже брать.
— Рябинин полчаса назад был дома, пьян в стельку, — презрительно ответил Долинин.
— Хорошо, — Павел кивнул. — Это даже лучше. Пьяный и наверняка спит. Это нам на руку. Ни к чему поднимать лишний шум. В общем, тут действуй по обстановке. Но сначала сопроводи меня на станцию. Жду тебя на пятьдесят четвёртом, в больнице, у Северного скоростного лифта.
— Понял. Через пятнадцать минут буду.
Павел положил трубку. Выдохнул, хотя по сути выдыхать было рано. Всё только начиналось. Мельников уже поднялся, приготовился — высокий, гибкий, как дикий кот, замер, словно перед броском. Величко же, грузный, тяжёлый, больше похожий на старого, матёрого медведя с серебристой сединой на загривке, напротив подниматься не спешил, медлил. Собирался с мыслями, готовясь к последнему удару, который должен был стать решающим. И смертельным. Для врагов смертельным. У дверей застыл бледный и напряжённый Борис. И оставалось ещё одно.
— Анна.
Павел повернулся к той, что стояла, всё это время вытянувшись в струнку, опираясь ровной спиной о стену. То, что он должен был сказать ей сейчас, он говорить не хотел. Больше всего на свете не хотел. Потому что всеми силами желал одного: оградить её от опасности. С ним или с Борисом может случится всё, что угодно, и, уж если на то пошло, свою преисподнюю они давно заслужили. Но она… она должна жить. И вместе с тем Павел понимал, что всё равно скажет ей это. Потому что она была нужна ему. И потому что она…
— Я иду с тобой, — Анна оторвалась от стены. — Пойду, скажу Кате, чтобы она подготовила необходимые лекарства и инструменты.
«И потому что она всё равно меня не послушает и сделает по-своему», — закончил Павел про себя свою мысль. Он смотрел, не отрываясь, как она направилась к двери, потянула ручку на себя и почти нос к носу столкнулась с заглянувшим в кабинет Славой Дороховым, помощником Величко.
— Тут какой-то парень пришёл, говорит, что здесь его отец… — Слава посторонился, выпуская Анну.
— Что за парень? — обернулся Величко.
— Эй, парень, как ты говоришь, тебя зовут? — Павел услышал чей-то мальчишеский голос, при звуках которого Мельников вздрогнул. — Степан Васнецов. Он говорит…
— Стёпа? — Мельников быстро вышел и уже из коридора послышался его голос. — Что ты тут делаешь? Немедленно иди домой. Нет, Стёпа, мне сейчас некогда. Потом поговорим. Я сказал — потом!
Павел сделал знак Борису, и они тоже вышли следом. Величко задержался в кабинете, о чём-то тихо переговариваясь с помощником, несколько раз повторил имя Ники.
У дверей Мельников что-то выговаривал сыну, который вообще непонятно, как тут оказался. Тут же рядом маячил Поляков. Не больница, а проходной двор какой-то. Степан явно пытался что-то сказать, но при их с Борисом появлении замер на полуслове, уставился, округлив глаза и открыв рот, словно увидел приведение. Впрочем, Павел про себя усмехнулся, он и был в некотором роде привидением.
— Вы… но как? — Стёпка беспомощно взглянул на отца.
— Домой, Стёпа, домой. И о том, что видел, молчать. Понял?
В кабинете опять пронзительно зазвонил телефон, и все, не сговариваясь, бросились обратно.
— Да? — Павел первым схватил трубку. — Володя? Что ещё?
— Мы уже спускаемся, Павел Григорьевич. Но я подумал, надо доложить вам прямо сейчас. Ни Ставицкого, ни Кравца наверху нет. Я подключился к мониторингу пропусков, оба покинули надоблачный уровень и сейчас где-то внизу. Это может быть проблемой.
— Может, — Павел замер, обдумывая услышанное. Мельников и Борис стояли рядом.
— Папа, Павел Григорьевич, я должен сказать, — Стёпка Васнецов опять вырос перед ними как из-под земли.
— Ты ещё здесь? — Мельников чуть заметно повысил голос. — Я же сказал, дуй домой немедленно!
— Но…
— Степан, сейчас не до тебя, — Павел повернулся к Борису. — Если Ставицкий каким-то образом узнал про АЭС. Или этот твой Кравец…
— Погоди, Паша, не суетись раньше времени. Пусть проверят тридцать четвёртый.
— Тридцать четвёртый? Это закрытый этаж. Что там у тебя?
— Ну, — Борис слегка замялся. — Место там у меня было организовано. Для разного. Кравец в курсе. Он за это дело и отвечал.
Павел внезапно понял, для чего Борис облюбовал себе то местечко на заброшенном этаже. Криво усмехнулся. Вспомнил, что Кравец тоже говорил про тридцать четвёртый, когда сдавал Литвинова. Что именно там, в заброшенных производственных помещениях, Борис и собирался прятать от него Нику.
— Володя, — произнёс он в трубку, не глядя на Бориса, хотя хотелось не только взглянуть, но и припечатать как следует. — Пусть твои люди прочешут заброшенные этажи и особенно тридцать четвёртый.
— Сделаем, Павел Григорьевич.
У дверей кабинета они расстались, Величко с помощником направились к лифту, Мельников последовал за ним, по пути ещё раз отмахнувшись от сына. Павел с Борисом двинулись к Северному лифту, одному из скоростных лифтов, которыми пользовались только военные, и где их должен был ждать Долинин со своими людьми. Анна и Катя догнали их по дороге. Борис глянул на Катюшу, озабоченно и важно вышагивающую следом за Анной, открыл был рот, но произнести что-то так и не решился, натолкнувшись на суровый взгляд Анны.
Павел тоже молчал.
На самом деле ему многое хотелось сказать. Им обоим. И Анне, и Борису. Сказать, как он благодарен им. Благодарен за все. За то, что они есть. За то, что они с ним. И тогда, тридцать лет назад. И сейчас.
Но он молчал.
А судьба, которая свела их вместе ещё в школе, продолжала вести за собой.
Удары сыпались один за другим — Татарин бил расчётливо, верно, старался попадать точно в живот и под рёбра. Тяжёлый ботинок с кованым металлическим мыском с каждым ударом выбивал из Кира воздух. Голову Кир прикрывал руками и инстинктивно подтягивал колени, но это спасало слабо. Следующий удар пришёлся по ноге — от острой вспышки боли мир на время погрузился в темноту. В этой темноте захлёбывалась криком Ника. Слов Кир разобрать не мог, ему казалось, что она где-то далёко, хотя это было не так — Костыль держал её рядом с дверями, в какой-то паре метров от него.
— Всё, хорош. Откинется раньше времени, наш фраерок остаток зажмёт, — ленивый голос Костыля слабо прорывался сквозь кровавую вату.
— Да не сдохнет, я ж его слегка пополоскал, — Татарин ударил ещё раз, но уже как-то нехотя, без прежнего энтузиазма. — И заткни ты эту дуру, надоела верещать. В башке звенит.
Голос Ники резко смолк. Кир дёрнулся, опять упрямо попытался встать, но безрезультатно. Тупой удар под рёбра опрокинул его навзничь.
Кир и Ника ждали появления этих двоих, и Киру даже в какой-то момент, когда он услышал гогот и громкие шаги кованых каблуков Татарина, гулким эхом отлетающие от бетонного пола заброшенного цеха, показалось, что у них ещё всё может получиться. Он сжал в руке свою импровизированную заточку, прошипел сквозь зубы заплаканной и отчаянно мотающей головой Нике: «по моей команде, беги, слышишь, беги!», но у них ничего не вышло. Костыль с Татарином были далеко не новички в этом деле, поэтому их обезвредили быстро и безукоризненно чётко. Может быть, будь Кир не так избит, а Ника не сильно растеряна, у них и получилось бы, а так… скрутили, как котят. Татарин всей мощью своего короткого крепкого тела навалился на Кира, уронил его и тут же принялся усердно молотить ногами, а Костыль схватил Нику. Кажется, тоже ударил её, потому что она закричала и кричала ещё потом, и Кир не знал, отчего ему больней — от кованых и тяжёлых ботинок Татарина, бьющих с размаху под рёбра, или от этого крика — тонкого и очень страшного.
— Свяжи недоноска.
Костыль в паре этих уродов явно было за главного, и Татарин, хоть и буркнул себе чего-то под нос, но всё же подчинился. Нехотя толкнул Кира ногой, наклонился.
— Давай, Шорох, грабли свои за спину по-бырому. Щас зафиксируем тебя, чтоб не рыпался.
— Да пошёл ты, — Кир понимал, что за любое, даже малейшее сопротивление он получит и получит неслабо — расклад сил был не в его пользу, но дурацкое, отчаянное упрямство было сильней. Он приподнялся на локтях, с ненавистью сверля глазами плоское, как тарелка, лицо.
Новый удар не заставил себя ждать, кулак Татарина вписался в уже заплывший и ничего невидящий правый глаз. Кир не сдержался — вскрикнул. Татарин же быстро скрутил ему руки за спину и принялся наматывать верёвку вокруг запястий, затягивая с видимым усердием и словно специально стараясь сделать так, чтобы новый жгут лёг прямо на старые раны, оставшиеся от той верёвки, которую перерезала Ника.
— Ну чего, Шорох, — Татарин опять наклонился к самому лицу Кира. Обдал его тяжёлым дыханием. — Девку мою пялил, да? Хорошо тебе было? Теперь моя очередь твоей рыжей вставить. Смотри, ей ещё понравится, добавки просить будет.
Он довольно гоготнул, поднялся и отошёл. Почти сразу же Костыль с силой толкнул Нику, и она упала на колени рядом с Киром.
— Шорох, наслаждайся своей девкой, а потом мы её… — грязное и длинное ругательство Костыля потонуло в громком хохоте его подельника.
Костыль с Татарином отошли к выходу. И перед Киром близко-близко оказалось лицо Ники. Двери в комнатушку оставались открытыми, и в слабом свете цеховых аварийных фонарей, вернее, в его отголоске, Кир различил мертвенную бледность её лица, поблёкшие веснушки, разбежавшиеся неровными пятнышками по осунувшимся щекам.
— Кирка, — прошептала она еле слышно. — Потерпи, я сейчас…
Она неловко попыталась повернуть его поудобнее, лёгкими касаниями пальцев ощупывала ссадины на лице, словно старалась стереть следы побоев, забрать боль себе. Наконец, с её помощью ему удалось принять почти сидячее положение — не бог весть какое удобное, но всё же сидеть, упершись лопатками в холодную стену, было не так унизительно, как валяться, раскорячившись, на полу. Она зачем-то поправила ему воротник рубашки, скорее машинально и не особо задумываясь — тонкие ласковые пальцы быстро пробежались по его шее, заглянула в лицо, и в её широко открытых от ужаса серых глазах Кир видел столько сострадания и участия, что его словно пронзили изнутри. Это была не та боль, от побоев, которая уже въелась в Кира, стала привычно-тупой, а другая — выворачивающая наизнанку всю душу, пронзительная, во сто крат страшнее.
— Ну где там наш фраерок? Пора бы уже, — голос Татарина долетел до него издалека, словно их мучители внезапно оказались за сотню метров от них.
— Не ссы, придёт, никуда не денется.
Послышался шум, видимо они разгребали там, в углу у дверей, какие-то завалы хлама, устраиваясь поудобнее.
— Что-то не торопится он.
— Не терпится уже с девкой покувыркаться? — хохотнул Костыль.
— А то! Эй ты, слышь, шмара, — Татарин обращался к Нике, от его голоса Ника вздрогнула всем телом и прикусила губу, невольно подавшись ближе к Киру, словно ища у него защиты. И этот жест привёл Кира в отчаяние. От бессилия он мысленно застонал, сжал зубы так, что свело скулы. — Тебе понравится. У тебя-то только с этим щенком было, настоящего взрослого мужика не пробовала ещё? Обожди, ещё и пищать будешь от удовольствия, от меня ни одна баба обиженной не уходила.
— А чего сразу только ты? Я, может, тоже не прочь, — перебил приятеля Костыль.
Кир понимал, что эти двое говорили так нарочно, стремясь запугать их, сломать. Что слушать их нельзя. Но не слушать их он не мог, и хуже было то, что и Ника не могла — от каждого их слова, от каждого грязного ругательства, она сжималась, и в её глазах вспыхивали искры страха и омерзения. Костыль тем временем продолжил:
— Я рыжих страсть как люблю. Была у меня одна рыжая, не баба — огонь. Правда буфера у неё были — во такие шары, пятый размер, не меньше. У этой чего, я помял — не сиськи, а прыщики.
«Так быть не должно. Только не так. Пусть они лучше с меня кожу сдерут живьём, пусть разрежут на куски. Только не Ника!» — Кир попытался встать — куда там, тело не слушалось, каждое движение отдавалось всполохом дикой боли, скручивающей внутренности. Нога под коленкой, куда пришёлся удар ботинка Татарина, сильно болела. Рук, грубо скрученных за спиной, Кир не чувствовал вообще.
— Ну так давай в очко, что ли, — предложил Татарин. — Как раз пока фраер наш задерживается, перекинемся. Кто первый нашей крале засадит?
Татарин выдвинул какой-то пластиковый ящик, и они с Костылем присели рядом с ним на корточки. Извлекли откуда-то засаленную колоду карт.
— Я не смогу, Ника, — прошептал Кир одними губами. — Ты себе не представляешь, что они с тобой…
Но она услышала, приблизила к нему бледное лицо.
— Ты сможешь, Кир, — голос её подрагивал, но говорила она твердо. Кир задохнулся от восхищения перед ней, его маленькой храброй девочкой. Другая бы билась в истерике, плакала, кричала. А Ника, его нежная, хрупкая Ника, которая и слов-то таких, которыми перебрасывались те отморозки, может, и не слышала никогда, держалась на удивление твёрдо. — Я выдержу, вот увидишь. Я выдержу… Это не самое страшное же…
На последней фразе она всё-таки сбилась, Кир услышал короткий всхлип.
— Ты не понимаешь. Просто не понимаешь.
— Кир, я хочу попросить, — Ника заговорила ещё тише. — Ну, когда они… когда всё начнется. Ты не смотри на меня, ладно? Закрой глаза. Мне так будет легче. Это же скоро закончится. Главное, ничего им не сказать, хорошо? А всё остальное…
Кир упрямо замотал головой.
— Ника, пожалуйста, послушай меня. Всё равно там уже всё почти раскрылось. Я им скажу, и тогда они нас просто убьют. Быстро убьют. Мы уже всё равно ничего не изменим. Но тебе не придётся пройти через всё это…
— Нет, Кир. Придётся, — как она умудрялась говорить так спокойно и уверенно, Кир не понимал. — Всё равно придётся. Ты же видишь, они не остановятся.
— Эй вы там, голубки, хорош ворковать, — хохотнул Костыль. — Чего вы там трёте?
— Он ей инструкции даёт, как ноги ловчее раздвигать, — заржал Татарин.
Ника закусила губу, приблизилась вплотную к Киру и заговорила ещё тише, почти в ухо.
— Я, знаешь, что придумала. Я, когда они… когда… в общем, я закрою глаза и буду думать про старую шхуну, затерянную во льдах. Там, наверное, очень красиво — бескрайний снег, всё белое-белое… и солнце, тоже белое и слепящее. И очень холодно. Папа говорил, что на Крайнем Севере было так холодно, что даже слезинки замерзали. И пар изо рта шёл. И там были сильные люди. Сильные и смелые. Их тоже ждала смерть. Но они не сдавались, шли вперёд…
«Она же меня утешает, — внезапно дошло до Кира. — Рассказывает всё это для того, чтобы я отвлёкся, чтобы мне было легче. Она сейчас думает обо мне».
И мысль эта, понимание того, какая сила таится в этой хрупкой девочке, не физическая (те двое, что сейчас лениво дулись в карты в паре метров от них, были сильней её, да что там, даже он, Кир, избитый и, скорее всего, покалеченный, был сильней), а моральная, духовная сила, изгнало всё остальные — и боль, и страх, и отчаяние. Это было непостижимо — она знала, что с ней вот-вот случится самое страшное, что вообще может произойти, и несмотря на это сидела тут, рядом и утешала его.
— Я тоже буду думать об этой шхуне, — тихо проговорил он.
— Ты закрой глаза, не смотри, не слушай. Просто думай об этом. И мы как будто будем вместе, когда… Ты понимаешь?
Кир кивнул. Он представил бескрайнюю белоснежную степь, ледяные торосы, вздымающиеся острыми обломками, зажавшие со всех сторон старинный корабль, тёмный, почти чёрный на фоне холодной и смертельной белизны. Суровых мужчин в плотной меховой одежде, деловито грузящих сани. И почему-то стало светлей, словно кто-то большой и невидимый коснулся их лёгким сияющим крылом, и этот свет озарил Никино лицо — тонкое, полупрозрачное, с тихим свечением, идущим откуда-то изнутри неё. Кир увидел, что она плачет. Крупные, чистые слёзы катились из любимых серых глаз, оставляя за собой неровные светлые дорожки, смывая грязь, отгоняя гнусность и мерзость пошлых слов, долетающих до них из того угла, где сидели Татарин с Костылём. Киру мучительно захотелось коснуться её лица, но он не мог — ему оставалось только смотреть на неё.
Свет внезапно померк. В проёме открытой двери показалась мужская фигура.
— Ну, как вы тут? — голос вошедшего был тускл, нетороплив и даже сладок что ли, стекал жидкой приторной патокой, заляпывая всё вокруг.
Кир узнал, кто это — Антон Сергеевич, тот, что обещал ему, вернее, им, кое-что страшнее смерти, — и сжался, собираясь с силами. Да, сейчас оно и начнётся, то, что страшней, вот сейчас…
— Всё в полном ажуре, Антон Сергеевич, — отозвался Татарин. — Девка уже заждалась…
Он, а вслед за ним и Костыль, поднялись в полный рост.
Мужчина ничего им не ответил, сделал несколько шагов вперёд, рассматривая Нику и Кира, сидевших у дальней стены. Настороженно замер.
— Шороха мы скрутили, — Костыль бесшумно вырос за спиной вошедшего. — Девчонку не трогали, как вы и велели.
Антон Сергеевич кивнул и приблизился. На его лице, не страшном, а в общем-то обычном и неприметном, блуждало странное выражение, тонкие губы змеились в ласковой, словно приклеенной улыбке, а глаза оставались холодными и равнодушными.
— Ну, здравствуйте, Ника Павловна, — вкрадчивый и мягкий голос заструился тонким ручейком. — Давно хотел с вами познакомиться, но всё как-то не доводилось. Что ж… разрешите представиться. Кравец. Антон Сергеевич.
Ника слабо дёрнулась, и Кир почувствовал, как по её телу пробежала лёгкая дрожь. Он тоже вспомнил эту фамилию — о нём говорил Сашка Поляков, когда рассказывал о подслушанном разговоре у Рябининых.
— Что ж, вижу, что моя скромная персона знакома даже Нике Савельевой. Самой Нике Савельевой, — улыбка на лице Кравца стала ещё шире. — Хотя я что-то не вижу радости от узнавания. Брезгуете, Ника Павловна? Ай-ай-ай. Батюшка ваш тоже вот брезговал, по недальновидности своей. А зря. Зря.
Он покачал головой, и приклеенная улыбка исчезла с лица.
— Думаете, Ника Павловна, что я монстр? Велел затащить вас сюда. Держать в грязной, вонючей комнате. Не отрицайте. По глазам вижу — так и думаете. А ведь это в корне неверно. Монстр не я. Мы все тут — жертвы обстоятельств. Но, — Кравец замолчал, бросил короткий взгляд на Кира. — Если бы ваш молодой человек оказался более сговорчивым и разумным, вам не пришлось бы сейчас сидеть здесь. Поверьте. Меньше всего на свете я бы хотел, чтобы такая девушка, как вы, тонкая и ранимая, оказалась в такой ситуации. Но ваш друг, увы, не так сильно вас любит. Как нам бы того хотелось.
Кравец негромко хохотнул, обернулся на стоявших рядом Костыля с Татарином, и те, как по команде, дружно подхватили этот смешок. Старательно загоготали, а потом так же разом смолкли под острым взглядом своего начальника.
— Игорь, подвинь-ка ко мне стул. Я видел, там в углу имеется один.
Татарин услужливо бросился исполнять приказ. Притащил стул, смахнул грязь и мусор с сиденья, подставил Кравцу. Тот сел, не глядя. Его равнодушные, ничего не выражающие глаза смотрели на Нику.
— Может, вы, Ника Павловна, повлияете как-нибудь на своего упрямого товарища. А?
Ника молчала. Только вся напряглась, вжалась худеньким острым плечом в плечо Кира. Она словно искала у Кира защиты и одновременно поддерживала его.
— Нам ведь и нужно узнать всего ничего, сущую безделицу, где скрывается ваш папочка. И всё. Ну? Я даже торжественно обещаю вас отпустить. Вас, Ника Павловна. Как только Кирилл всё скажет.
Кир знал, что он врёт — всё врёт, этот человек, с тусклым лицом, тусклым голосом и мёртвыми рыбьими глазами. Но ему так отчаянно захотелось поверить в это. Как ребёнок верит в сказку. В то, что добро непременно побеждает зло. В великое и бессмертное чувство справедливости. В… Но он врал. Этот человек врал. Знал, что врёт и просто играл с ним, с Киром, отыскивая слабые места в его готовой дать трещину броне.
«И неважно, как закончилось, понимаешь. Остались ли жить герои или погибли. Не в этом дело. Главное, что они смогли выдержать испытания достойно. Остаться людьми — честными, порядочными. Не предать тех, кто доверился им. Несмотря ни на что, понимаешь?» — в голове зазвучал Никин голос. Высокий, чистый. И к этому голосу примешивался шум северного ветра и треск ломающихся мачт. Кирилл не закрывал глаза, но комната, мрачная, сырая, с серыми обшарпанными стенами, пропахшая грязью и мышиным помётом, исчезла, тусклое лицо человека, сидевшего перед ним, стало выцветать, расползаться гнилыми ошмётками, и сквозь него проступила бескрайняя белая пустыня, где по санному следу, глубоко проваливаясь в снег, шли большие бородатые люди, молча, спокойно, упрямо сгибаясь под порывами ледяного ветра…
— Ну что ж… — голос Кравца прозвучал отрывисто и резко. — Видимо, я тут зря предаюсь красноречию. Меня не слышат. Не желают слышать, — и тут же скомандовал резко и отрывисто. — Взять девку.
Подскочивший тут же Костыль, грубо схватив Нику за плечи, рывком поставил на ноги и, скрутив ей руки так, что она, не сдержавшись, вскрикнула, развернул спиной к себе. Она сделала несколько резких движений, безуспешно пытаясь вырваться, потом затихла, вскинула голову, бросила быстрый взгляд на Кира.
«Не смотри, пожалуйста», — прочёл Кир в её взгляде.
Но не смотреть он не мог.
— Э-э-э, вообще-то, я её выиграл, я первый, — выступил из тени Татарин.
— Ну, раз выиграл, то и будешь первым, — не стал спорить Кравец и быстро облизал губы. — А Андрей поможет, подержит. Потом, при желании, поменяетесь местами. А мы…
Он встал со своего стула, подошёл к Киру, наклонился так близко, что Кир увидел его бледные, мёртвые глаза, и продолжил:
— А мы с Кириллом насладимся этим зрелищем. Ну что, Кирилл, как скажешь, так и начнём. Ждём твоей отмашки.
— Пошёл ты, — сухие губы плохо слушались, и Кир не сказал, а скорее прошелестел, глядя в равнодушное, неживое лицо.
— Ну чего, начинать что ли? — крикнул Татарин.
— Погоди, Игорь, — Кравец присел перед Киром на корточки. — Послушай меня, мальчик. Рубикон пройден. Но в твоих силах сделать вашу смерть чуть менее мучительной и чуть более лёгкой. Сейчас ты говоришь, где Савельев, и вы умираете почти безболезненно. Во всяком случае быстро, это я тебе обещаю. А нет, значит, нет. Но учти, она будет мучиться дольше. Ну так где Савельев?
— Пошёл ты — повторил Кир.
Кравец поднялся и, не оглядываясь на Кира, приблизился к Нике. Постоял с минуту, разглядывая девушку и вдруг точно и резко, Кирилл даже не успел заметить замах, ударил её по лицу, один раз, второй. Ника вскрикнула.
— Это только начало, — Кравец обернулся. Он улыбался, и на этот раз улыбка была не приклеенной, она была настоящей. — Где Савельев?
— Хрен тебе, а не Савельев, — Кир сам поразился, каким чужим был его собственный голос. Словно говорил не он. А кто-то другой — спокойный и безучастный. Мёртвый.
Кравец, продолжая улыбаться, опять повернулся к Нике, ударил ещё раз. Из её носа тонкой струйкой потекла кровь.
— Всё ещё нет, Кирилл? — Кравец спросил, не поворачивая головы.
Кир смотрел на его ровную спину, обтянутую тёмным пиджаком, коротко стриженный затылок, и в груди клокотала дикая ненависть к этому человеку, бурлила, не в силах излиться наружу, обрушиться на этого мучителя. На них всех.
— Ну нет так нет, — Кравец отошёл от Ники, не спеша сел на стул, закинул ногу за ногу. — Начнём, пожалуй. Кирилл Шорохов дал добро. Давай, Игорь. Приступай.
Татарин довольно хохотнул, медленно, переваливаясь на крепких коротких ногах, подошёл к Нике. Кир невольно дёрнулся, упершись спиной в стену, попытался подняться. Тело отозвалось судорогой, от боли потемнело в глазах, но он не оставил попыток. И ему даже показалось, что ещё чуть-чуть и он встанет.
— Слышь, расслабься. Будет приятно, я обещаю, — Татарин протянул руку и стал расстёгивать пуговицу на Никиной блузке. Та отпрянула, издала протестующий вскрик, и тогда он резко рванул ткань, разрывая её.
Кир не мог не смотреть. Он помнил, что обещал ей. Но не мог. Это было чудовищно, страшно, отвратительно. Это не помещалось в его голове. Выворачивало изнутри, словно мозг разнесло взорвавшейся гранатой. Он поймал её взгляд — ужас, паника… и вдруг она (он чётко увидел) справилась с собой, невероятным усилием загнала страх куда-то вглубь и даже попыталась улыбнуться.
«Не смотри, ты обещал», — прочитал он на её лице.
Кир попытался исполнить её мольбу. Прикрыл глаза.
«Где-то далеко-далеко на Севере, среди белого, искрящегося на солнце снега, в плен стихии попала шхуна, беспомощно застыла, скованная тяжёлыми льдинами…»
Кир видел перед собой эту картину. Но всё равно не мог полностью отрешиться. Исступленно пытался встать, напрягая непослушные мышцы, захлебываясь в боли. Он полз и полз наверх по стене, и каждый миллиметр отзывался в нём мучительной судорогой.
Ника закричала.
— Нет!
От этого крика картина в голове разлетелась на миллион мелких осколков. Он напрягся, словно это могло как-то помочь.
И тут вдруг всё изменилось. В дверном проёме мелькнули какие-то тени, тишина взорвалась оглушительным треском. Кир увидел, как сидящий на стуле Кравец, стал заваливаться набок, свет на миг осветил его лицо — удивленное и по-детски обиженное. Татарин оглянулся, полез в задний карман, силясь вытащить пистолет, сделал шаг вперёд и тоже упал, словно наткнулся на невидимую стену.
Ника снова закричала.
— Отойди от девушки! Быстро! — рявкнул чей-то хриплый голос. Комнату заполнили люди, в военной форме, трое, четверо…
Костыль всё ещё держал Нику, прикрываясь ей, как щитом, отступая вглубь комнаты, к Киру. Кирилл смотрел на его спину, серую рубашку в тёмных пятнах пота, и вдруг время дёрнулось и затормозило. Как будто оператор, который крутил кино их жизни, поставил кадр на замедленное воспроизведение. Костыль, одной рукой продолжая заламывать Нике руки назад, другой потянулся вниз, к ботинку.
«Нож! — понял Кир. — У него там нож. Он же… Ника!»
Кир не знал, какая сила вдруг родилась в нём. Словно организм очнулся, включил спящие резервы, вытолкнул Кира из больного сна. Он почти не думал. И почти не чувствовал боли. Мозг вернул управление телом, и Кир рывком поднялся и бросился на Костыля, выставив вперёд голову, как для тарана.
От неожиданного удара Костыль выпустил Нику, потерял равновесие, сделал несколько шагов и рухнул, как подкошенный, под треск выстрелов. Кир тоже упал, но тут же поднял голову, поискал взглядом Нику. Она вжалась в стену, испуганно тараща глаза, совершенно не понимая, что происходит. Но целая — господи, слава тебе — живая!
— Осторожнее! Девочку не заденьте! — в комнату зашёл невысокий, щуплый мужчина в больших очках.
— Дядя Серёжа! — это крикнула Ника.
— Ника! Ты цела? — мужчина в очках, ласково улыбаясь, быстро шагнул ей навстречу, и Ника, закрыв рот рукой, медленно сползла по стене, осела на пол и вдруг разрыдалась, повторяя, как заведённая: «дядя Серёжа, это вы, дядя Серёжа».
Кир выдохнул с облегчением и, не в силах больше удерживать голову, уткнулся лицом в пол.
Однажды, очень давно, ещё в детстве, Нике приснился кошмар. Огромные пауки, с длинными подвижными лапами, покрытыми частыми серыми волосками, невесть откуда взявшиеся, выросли перед ней, как посланники из Преисподней. Они медленно приближались, пялились на Нику странными нечеловеческими глазами, круглыми и чёрными, похожими на выпуклые, до блеска отполированные пуговицы, шевелили страшными жвалами. И когда они совсем обступили её, взяли в плотное, сжимающее кольцо, из которого уже не было никакой возможности вырваться, она вдруг проснулась — выдралась из противного, омерзительного сна, словно из липкой паутины, и потом ещё долго лежала на кровати, боясь пошевелиться, вглядывалась в тьму, восстанавливала дыхание и повторяла про себя: «Это всего лишь сон, просто сон, никаких пауков нет, я дома, в своей постели, всё хорошо». Она не знала, сколько именно времени она провела в таком состоянии — между сном и явью, уже понимая, что эти отвратные твари были всего лишь плодом её воображения, уже осознавая, что она находится в безопасности, но всё равно, не в силах даже пошевелить рукой, чтобы окончательно отогнать остатки кошмара.
Так было и сейчас.
Всё, что случилось за последние полчаса, походило на чудовищный и омерзительный сон, потому что ничего из того, что она видела и чувствовала, не могло быть правдой — ни человек с тусклым голосом, невыразительный и неприметный, который ударил её, ударил, улыбаясь, словно всё происходящее доставляло ему удовольствие, ни тот, другой, с туповато-ленивым выражением на плоском лице и толстыми влажными губами, от которого пахло потом и грязью, и который коснулся её, жадно и похотливо, нетерпеливо дернул рубашку у неё на груди, с треском разрывая ткань. Нет, ничего из этого не могло быть настоящим. И потому, когда всё вдруг резко закончилось — появились незнакомые люди, раздались выстрелы, а вслед за этим она увидела человека, которого ожидала увидеть здесь меньше всех — смешного и нелепого дядю Серёжу в огромных очках, который всегда ей нравился, и которого ей временами было даже немного жалко — Ника почувствовала себя так же, как тогда, в детстве, после мутного кошмара. И она опять не могла пошевелиться и опять не верила, что уже всё позади, что всё закончилось. Она могла просто сидеть, вжавшись в стену, содрогаясь от душивших её рыданий, которые спазмами перехватывали горло, и повторять как мантру одни и те же слова «дядя Серёжа, это вы, дядя Серёжа».
Ужас отступал, медленно и неохотно втягивал свои щупальца. Мысли постепенно возвращались. Мозг включал защиту, отматывая все события в обратном порядке — тяжёлое и вонючее дыхание страшного Татарина почти у самого лица, вцепившиеся в неё сзади потные лапы второго, больно выворачивающие запястья, пустые, стеклянные глаза Кравца, его неестественная, небрежно нарисованная улыбка. Белое покрывало снегов, искрящееся и переливающееся на солнце, тёмная шхуна, резко начерченная на фоне пронзительно голубого неба. Кир, его разбитое лицо с горящими отчаянием и болью глазами… Кир!
Мысль о Кире внезапно перекрыла всё остальное, и Ника подскочила, оглядываясь, ища его взглядом.
Он лежал у стены, в нескольких шагах от неё, уткнувшись лицом в пол. Его странно вывернутые, перехваченные грубой верёвкой руки, вздымались сзади, как поломанные крылья у изувеченной птицы, и Ника, опустившись перед ним на колени, тихо — даже не заплакала, а завыла, и её голос, казалось, так и застыл на одной страшной и ровной ноте.
Кир зашевелился, и она резко замолчала, а потом, торопливо принялась переворачивать его на спину, чтобы поскорее увидеть его лицо. Его живое лицо.
— Кирка, — Ника ощупывала его, как будто хотела руками убедиться, что её глаза не лгут, и он жив, правда жив, а он молчал, только морщился иногда и пытался улыбнуться непослушными разбитыми губами. — Кир, милый. Потерпи, всё хорошо, уже всё хорошо… Ты как?
Он наконец разжал губы и едва слышно прошелестел:
— Нормально. Я нормально, Ник.
— Всё уже позади, потерпи немного, — Ника не удержалась, наклонилась, коснулась его губ быстрым поцелуем, испытывая облегчение, от того, что действительно всё позади, всё самое страшное позади. Опять, в который раз за последние пару часов, принялась поднимать его, привалила плечом к стене. И только потом обернулась туда, где стоял их спаситель.
— Дядя Серёжа! Это Кир. Его надо развязать и в больницу. Обязательно в больницу. Он ранен, они его избили. Сильно избили.
— Конечно-конечно, — голос дяди Серёжи был полон участия. — Сейчас всё сделаем. Ты как сама? Тебе не причинили вреда?
— Нет, я… они не успели. Дядя Серёжа, Кир…
— Они что-то хотели от вас?
— Они папу искали. Папа жив! Вы уже знаете? Папа жив! Я не знала всё это время, я думала, что он убит. А он жив. Он у Анны, в больнице прятался всё это время.
— У Анны? — переспросил дядя Серёжа. — У какой Анны?
— Ну, у Анны, она сестра моей мамы, вы её знаете? Она главврач в больнице на пятьдесят четвёртом…
— В больнице на пятьдесят четвёртом, — задумчиво повторил дядя Серёжа. — Это точно?
— Точно, мне Кир рассказал, это он спас папу… Его надо срочно к врачу, его били…
Внезапно Ника осеклась. Странная мысль пришла в голову: несмотря на всю участливость в голосе дяди Серёжи, добрую и отеческую ласку, несмотря на обещания помочь Киру, он так и не сдвинулся с места, не отдал приказ, чтобы те военные, что были с ним, хоть как-то помогли. Он просто стоял и смотрел на неё, на них, и за толстыми линзами очков, здесь в полутьме было невозможно разглядеть его глаза. Но тут же, опровергая все её сомнения, дядя Серёжа широко и искренне улыбнулся, подошёл к ней и протянул руку.
— Вставай, Ника. Твоему другу надо оказать первую помощь.
Она послушно поднялась, уцепившись за его мягкую и сухую ладонь, позволила отвести себя в сторону, от Кира, и тут, уже в который раз за сегодняшний бесконечный день всё резко изменилось — словно невидимый режиссёр дал отмашку, объявляя новый поворот сюжета.
Рука дяди Серёжи, до этого ласково обнимающая её за плечи, вдруг затвердела, сжалась, причинив Нике лёгкую боль.
— Мальчишку тоже. В расход. Выполняйте.
Спокойная и ровная интонация обогнала смысл сказанных слов, и Ника ничего не успела сообразить. Только увидела, как стоящий справа военный, который так и не опускал автомат, быстро глянул на дядю Серёжу и чуть пошевелился. И только вместе со звуком короткой очереди до неё дошёл смысл приказа.
Она закричала, дёрнулась туда, где сидел Кир, но мужские руки держали её крепко.
«Я просто ещё не проснулась, — пронеслось у неё в голове. — Я всё ещё сплю. Кошмар не закончился, он продолжается. Так бывает. Я скоро проснусь, совсем скоро. Это всё неправда, это сон».
Кир так и остался сидеть, привалившись плечом к стене. Он не упал, но было что-то странное в его позе, неживое — выдала рациональная часть мозга, но Ника отмахнулась, всё ещё цепляясь за уже ускользающую мысль о непрекращающемся кошмаре, не обращая внимания на уродливое тёмное пятно, расползающееся по светлой ткани рубашки.
— Проверь! — тихий и ровный голос прозвучал прямо над ухом, и тот военный, что стрелял, не торопясь, подошёл к сидящему Киру и ткнул его коротким стволом автомата. Кир медленно упал на спину, на свои покалеченные связанные руки, и Ника подумала, что ему, должно быть, больно, очень больно.
— Готов, — равнодушно сказал военный.
— Отлично. Сейчас все на пятьдесят четвёртый. Держи девчонку. Смотри, чтоб не сбежала и не выкинула чего, головой отвечаешь!
Ника почувствовала, что руки дяди Серёжи, крепко державшие её, ослабли. Но тут же перехватили другие — твёрдые, сдавившие плечи стальными тисками. Она опять закричала, забилась, упёрлась ногами, но это было бесполезно — человек, обхвативший её, был едва ли не вдвое больше и намного сильней. Её поволокли, к двери, от него, от её Кира. Который так и остался лежать, запрокинув к потолку узкое мальчишечье лицо. Что-то или кто-то, невидимо коснувшись её щеки, прошептал: «Ему уже всё равно, ему хорошо. Там, где он сейчас, не больно и не страшно. Для него всё действительно уже позади», но она отмахнулась от этого бесплотного голоса, закричала ещё сильней, вложив в раздирающий её лёгкие крик всю свою любовь.
— Кирка!
На лицо опустилась чья-то тяжёлая рука, закупоривая крик внутри. Но он всё ещё звучал в ней, запертый, неслышный, бился в голове, в груди, во всём теле, настойчиво требовал выхода. Нике показалось, что её сейчас разорвёт, и тогда крик вырвется снова наружу.
Внезапно всё померкло, погрузилось во тьму, но ненадолго. Где-то далеко робкой и тоненькой струйкой забрезжил свет, темнота под его напором стала светлеть, выцветать и вдруг всё исчезло. Обернулось ослепительно-белым сверкающим снегом, так, что стало больно глазам. В лицо дохнул холодный ветер, замораживая слезинки и превращая их в прозрачный и чистый хрусталь, перехватило дыхание. Крайний Север. Вот и мёртвая шхуна, зажатая во льдах, вот след от саней, тёмной лентой разрывающий бескрайнее пространство. И люди, упрямо бредущие вперёд, сгибаясь от ветра. И среди них — она вдруг очень чётко это увидела — шёл Кир. Её Кир.
Он шёл молча, почти неузнаваемый в огромной бесформенной одежде, волоча за собой тяжёлый груз. Расстояние между ними ширилось, расходилось в разные стороны, и с каждым шагом он всё больше и больше удалялся от неё, постепенно превращаясь в чёрную точку, едва различимую на фоне ослепительной белизны. И над ним тяжёлым кроваво-огненным шаром висело солнце.
— Разведусь и Пашку с собой заберу. Тебе не оставлю. Не дам вам с матерью испортить парня!
— Да кто тебе позволит!
Дверь уже почти захлопнулась за его спиной, но он всё равно услышал её последнюю фразу — резкую, едкую, она ударила в спину, да так и застряла там, как дротик, брошенный в мишень и попавший в самое яблочко.
Григорий, не оборачиваясь, заспешил прочь, по длинным, пустым коридорам, где дневной свет уже погасили и включили другой — вечерний, мягкий и плавный, удлиняющий тени и с лёгким шорохом разгоняющий темноту по углам, за кадки с искусственными цветами, за мраморные статуи, притаившиеся в декоративных нишах. Здесь наверху даже в вечерние и ночные часы было комфортно и уютно, на белых кованых лавочках, чьи спинки украшали вензеля и узоры, частенько можно было встретить влюблённых — в приглушённом свете ночных фонарей девушки казались ещё красивей, их платья невинно и призывно белели, а на лицах расцветали загадочные улыбки, и юноши теряли головы, иногда на время, а иногда и навсегда.
У них внизу всё было не так. Нет, и фонари, и лавочки, и влюблённые на этих лавочках, всё было — жизнь ничем не обманешь, она своё возьмёт и никого не спросит, и всё же… здесь всё по-другому, всё.
Григорий невесело усмехнулся. Уже скоро сорок лет будет, как он живёт здесь, и тем не менее — «внизу, наверху», никак не может отделаться от чувства, что он тут лишний. Словно чужое присвоил, схватил без спросу, завладел, а как с этим жить и как этим пользоваться, так и не научился.
Ему едва исполнилось восемнадцать, когда мутный вихрь революции подхватил его и вознёс с самых низов наверх, в мир, пронизанный светом. Юному Грише Савельеву всё здесь казалось золотым — то ли от солнца, в котором купался весь надоблачный уровень, то ли от роскошных и дорогих вещей, которыми были под завязку набиты чужие огромные апартаменты. В первые дни возникало непреодолимое желание крушить всё вокруг, ломать деревянные стулья и кресла, с наслаждением вспарывая мягкую обивку, отрывать шёлковые золотые шнуры тяжёлых портьер, увечить картины, тёмные от времени, слышать под ногами хруст богемского стекла и мейсенского фарфора, разбивать зеркала, в которых отражалась его круглая веснушчатая физиономия с горящими от гневного веселья глазами. Генерал Ровшиц обещал новый мир, призывал строить и создавать его, ломая старый, и Гриша Савельев желал того же, всей душой откликаясь на призыв мятежного генерала. Он считал это правильным и верным: построить новое и лучшее на обломках отжившего своё мира, погребя под этими обломками всех, кто отчаянно цеплялся за прежнюю жизнь, роскошную жизнь, уютную, обласканную светом хрустальных люстр, зажатую мягкими подушками — чужую жизнь, которая одновременно манила, восхищала и злила мальчишку с растрёпанными вихрами и серыми восторженными глазами.
Сколько бы он дров наломал, страшно представить, если бы не командир отряда, к которому его приписали. Хмурый и немногословный Игнат Ледовской тягу Гриши крушить и ломать не поощрял, и с каждым днём разгульного веселья, отравленного чувством пьянящей вседозволенности, всё больше мрачнел и замыкался в себе, а однажды, позвав к себе Гришу, разразился пламенной речью, которая неизвестно кому была больше нужна — юному Грише Савельеву или самому Игнату.
Тогда Гриша немного чего понял из того, что командир пытался донести до него — странные рассказы о далёких, ещё допотопных временах, революциях и терроре, милосердии и ответственности были ему чужды и непонятны, но почему-то это отрезвило, пусть и не совсем, и неуёмное пьянящее чувство, которое охватывало каждый раз при виде мёртвого или умирающего врага (а для юного Гриши они все были врагами — все они, с их картинами и диванами, бронзовыми часами и золотыми подсвечниками, фарфоровыми супницами и дубовыми буфетами), это чувство, если не исчезло, то притупилось.
Может быть поэтому он и нашёл в себе силы остановиться. Пусть и не сам. Пусть и с помощью Игната.
Гриша Савельев хорошо помнил тот день, когда ему предложили возглавить уже свой отряд, и он, распираемый гордостью, прибежал сообщить об этом Игнату. Командир, не перебивая, выслушал его, а потом коротко приказал:
— Садись, — и после того, как Гриша сел, продолжил. — Отряд говоришь? Это неплохо, свой отряд. И ты это заслужил. Но вот, что я тебе скажу, парень. Иди-ка ты лучше учись. Хочешь строить новый мир? Так и строй. А ломать… Поломал ты, Гриша, уже порядочно. Будет.
И вот это короткое игнатово «будет» вылилось на Григория ушатом холодной воды, разозлило, и он бы вспылил, вскочил уже с места, но тут в соседней комнате надрывно и натужно заплакал ребёнок. Выскочила сонная и растрёпанная Динка, маленькая, темноволосая, с косыми татарскими глазами и высокими скулами, про которую парни болтали всякое, а похабник Клычко, в отсутствии командира, рассказывал такое, что у Гриши кулаки чесались — так хотелось врезать в масляную клычковскую физиономию, — выскочила, затопала смуглыми босыми ногами, на ходу застёгивая короткий халат, из-под которого торчала тонкая, полупрозрачная ночная рубашка.
— Иди спи, — Игнат жестом остановил жену. — Я Алёшу сам успокою.
И, не глядя больше на Григория, поспешил к сыну.
В груди резко кольнуло, ещё не больно, но неприятно, как будто кто-то вцепился холодными руками в сердце и принялся тянуть его куда-то вниз, и сердце на миг замерло, забыло, что надо биться, а потом, резко очнувшись, заколотилось со страшной силой. Григорий замедлил шаг и у ближайшей скамеечки остановился, присел, прислушиваясь к расшалившемуся сердцу. В последнее время такое случалось всё чаще и чаще, и он боялся не того, что однажды упадёт, а того, что это кто-нибудь заметит. Особенно Пашка.
При мысли о сыне сердце забилось ещё сильней. Именно он, Пашка, держал. Держал там, где всё уже давно было сожжено, все чувства, вера, любовь, надежда на то, что ещё можно что-то исправить — всё сожжено, всё, и только ради сына он раз за разом возвращался на это пепелище.
Григорий приложил руку к груди, сжал крепко, до боли, пытаясь удержать рвущееся наружу сердце.
Он ведь послушался тогда Игната, не сразу, конечно, но послушался. Пошёл учиться. Сел за парту, балбес великовозрастный. Сколько раз бросить хотел, послать всё к чёрту — и не сосчитать, и бросил бы, если б не Игнат Алексеевич. Он не дал.
Странные отношения их связывали: мальчишку с нижних этажей, горячего, дурного — у себя на этажах Гриша Савельев ни одной драки не пропускал, и кадрового военного, потомственного офицера, по какой-то совершенно непостижимой причине примкнувшего к Ровшицу. В отцы Игнат Алексеевич Грише не годился, скорее в старшие товарищи, и на правах этого самого старшего товарища учил и сдерживал. И, как знать, если б не он, куда бы занесла Гришу Савельева горячая голова.
— У вас сейчас появилась возможность учиться, вот и пользуйтесь ею, — говорил Игнат Грише с Динкой. — Дураками прожить дело нехитрое, а вы вот попробуйте не дураками.
Динка утыкалась носом в раскрытый учебник — Игнат Алексеевич им обоим в учёбе спуску не давал, — потом поворачивала к Грише свою хитрую татарскую физиономию, и из её раскосых глаз рвался наружу смех. Грише хотелось её пристукнуть (вот дура малолетняя, ей бы только ржать), но приходилось сдерживаться. Знал, командир за такое по головке не погладит, тем более, что Динка была его женой — ещё одна странность, которую юный Гриша не мог постичь. Тогда не мог.
А ведь у Игната Алексеевича Ледовского, потомственного офицера, и голенастой Динки из теплиц, которую жизнь потрепала, не дай бог каждому, брак получился крепким и на редкость удачным, а вот у него, у Гриши, всё как-то не задалось…
Скуластое и смуглое Динкино лицо, возникшее в памяти, не сегодняшнее — в сегодняшней, строгой и серьёзной Дине Заировне с трудом можно было узнать ту девчонку, с которой он цапался в отсутствие Игната Алексеевича, — а то, полудетское, смешное широкое личико, качнулось и исчезло, и перед глазами опять появилось искажённое гневом лицо жены. И слова, обидные, но справедливые — Елена, как никто другой имела на них право, — набатом зазвучали в ушах.
— Не отдам тебе сына, не отдам! Разводись, убирайся, куда хочешь, на все четыре стороны катись, к этой своей твари подзаборной, но сына ты не получишь. И только попробуй его забрать, только попробуй, я молчать тогда точно не буду. Всё ему расскажу!
Последние годы они перетягивали сына, как канат. Каждый тянул в свою сторону, не желая уступать другому, но у его жены был несомненный перевес, весомый аргумент, и иногда Григорий спрашивал себя, что же не даёт ей сыграть этой картой. Шансов выиграть у него не было, потому что потерять сына он не мог. А он его потеряет, если только тот узнает. Если Лена или её мать отважатся на это пойти.
Кто же знал, что его прошлое, грязное, что и говорить, прошлое, заглянет в его жизнь спустя двадцать лет, посмотрит в глаза, развязно ухмыльнётся: «Что, Гриша, думаешь, отмыл руки от крови, да?» Кто ж знал, что тоненькая и красивая девушка Лена, с ярко-синими глазами, рядом с которой он молодел лет на десять, окажется той самой Леной Ставицкой. Кто ж знал, что его будущей тещей станет та, перед носом которой он когда-то тряс пистолетом, и брата которой он убил. Кто ж знал.
— Сам моей дочери всё расскажешь или мне за тебя это сделать? — Кира Алексеевна Ставицкая, возникшая на пороге его квартиры, начала прямо в лоб, не представляясь. Да ей и не нужно было представляться — Григорий узнал её сразу. Сколько людей промелькнуло перед ним за годы его безудержной, злой юности, всех не упомнишь, но эту женщину, красивую, надменную, он запомнил.
Григорий пообещал — сказать не успел. Лена его опередила, сообщив о своей беременности. Ему, матери, своей семье. И им, ему и Кире Алексеевне, пришлось заключить пакт о молчании. Григорию тогда он казался спасением, а на самом деле вёл прямиком в ад, и эта дорожка оказалась гораздо короче, чем он предполагал. Они с Леной так не успели по-настоящему сойтись (не в смысле общего ведения хозяйства и совместного проживания, а в смысле единения душ, которое возникает между супругами), как уже начали отдаляться друг от друга. И непонятно, что было этому виной: повисшая и невысказанная тайна, разница в возрасте, отношение к жизни, но его милая и улыбчивая Ленушка исчезла, а к этой новой, незнакомой и красивой женщине, которая пришла ей на смену, его уже не влекло. Да и с её стороны не было никакой страсти — в постели они оба выполняли свой долг, сухо, по-казённому, стараясь побыстрей отделаться друг от друга, и когда она говорила: «я устала, Гриша, давай не сегодня», он ловил себя на мысли, что испытывает облегчение. И единственное, что держало их вместе, был сын, Пашка. И тайна, которую он хранил от жены, памятуя о молчаливом напутствии тёщи, но которая, как выяснилось, тайной для Лены не была.
Он догадывался, кто рассказал его жене о том, что произошло в тот день в апартаментах Ставицких, о тех убийствах (одних из, список у Григория был длинный), и это, конечно, была не Кира Алексеевна — после известия о беременности дочери и уж тем более после рождения внука она оберегала дочь, как могла. А вот Анатолий, брат Елены, этот мог. Красивый, но какой-то вялый, он был лишён того внутреннего стержня, какой был у его матери и сестры, не умел, да и не хотел скрывать свою ненависть, лелеял её, и, как знать, возможно, в какой-то момент и вывалил всё на сестру, подталкиваемый инфантильным эгоизмом.
Как давно это произошло, Григорий не знал. Не знал, сколько времени Елена носила в себе эту тайну — месяцы или годы; сколько раз, отдаваясь ему, закрывала глаза, чтобы не видеть нависшее над собой лицо убийцы своих родных; сколько раз, накрывая на стол в столовой, спокойно задавала ничего не значащие вопросы и также спокойно выслушивала его ответы, понимая при этом, кто сидит перед ней. Не знал и, возможно, так никогда и не узнал бы, не выплесни она на него всё это сама, случайно узнав об его измене. Ревность обиженной и отвергнутой женщины оказалась сильнее холодной крови надменных Ставицких.
Он был виноват, кругом виноват и понимал это.
Виноват перед женой. Виноват перед той другой женщиной, которой тоже ничего не мог дать, кроме своей поздней любви, кроме тайных украденных ласк, кроме редких и жарких ночей. Виноват перед сыном. Перед всеми виноват.
Григорий поднялся со скамейки. Сердце по-прежнему щемило, но уже не так, терпимо. Поднебесный ярус засыпал, и, хотя где-то ещё переговаривались люди, наверно, молодёжь, которую трудно угомонить, последние, угасающие аккорды музыки, долетающие со стороны парка, свидетельствовали о приближающейся ночи. Он зашагал по коридору, чувствуя, как невольно ускоряет шаг, и уже почти сбежал по лестнице, сам не заметив, как миновал несколько пролётов, сунул пропуск охраннику на КПП, который понимающе улыбнулся, словно знал, куда он так спешит.
…Лида открыла дверь сразу, ждала его. Торопливо обвила руками, уткнулась ему в шею, защекотав горячим дыханием, а он на мгновенье замер, прижимая к груди эту маленькую женщину, неожиданно ворвавшуюся в его жизнь, принявшую его, со всей его нескладной судьбой, со всеми ошибками, с неподъёмной ношей вольных и невольных грехов.
— Спит? — осторожно спросил он, когда Лида наконец оторвалась от него.
— Только-только уложила.
Он, стараясь не шуметь, прошёл в комнату, присел у кроватки, вглядываясь в круглое и безмятежное детское личико. Потом не выдержал, наклонился, бережно поцеловал, ощущая губами нежную и тёплую кожу ребёнка, провёл пальцами по щеке. Пухлые детские губы растянулись в улыбке, и он сам невольно заулыбался. Столько раз он видел эту улыбку, и ямочки на щеках, и редкие светлые веснушки на носу у своего сына, а теперь всё странным образом повторилось, но уже на другом детском лице. На лице его дочери.
Только что больничный коридор был заполнен людьми, которые куда-то спешили, о чём-то напряженно переговаривались и отмахивались от Стёпки, как от назойливой мухи. И вдруг всё стихло, опустело. Стёпка всё ещё продолжал смотреть туда, где только что маячила широкая спина Савельева, пытаясь уложить полученную информацию в голове. Савельев! Выходит, что отец Ники жив, но как? И почему об этом никто не знал? И прежде всего, почему об этом не знала Ника?
Мысль о Нике внезапно вернула Стёпке способность соображать. Чёрт, почему он не настоял, чтобы его выслушали? Ведь с Никой, скорее всего, случилась беда. Что-то страшное…
Он опять дёрнулся, лихорадочно соображая, за кем бежать. Савельев с крупным красивым мужчиной свернул направо, и они уже скрылись за углом, а Стёпкин отец пошёл в противоположную сторону в компании других людей, по пути ещё раз отмахнувшись от сына. Пойти за ним? Попытаться ещё раз всё объяснить? Увы, это было бесполезно, Стёпка как никто понимал это. Когда у отца появлялось такое выражение на лице: не просто серьёзное, а озабоченно-напряжённое, и когда он вот так хмурился, замыкаясь в себе и в своих мыслях, наседать на него с разговорами не имело никакого смысла — это Стёпка усвоил ещё с детства.
Стёпа Васнецов всё же сделал по инерции несколько шагов вслед за удаляющимися людьми, но остановился, злясь и кляня себя на чём свет стоит за растерянность и замешательство, и вдруг уловил за своей спиной какое-то движение. Резко обернулся и понял, что он тут не один. У стены стоял Сашка Поляков, этот трус и стукач Поляков, которого Стёпка уж никак не ожидал здесь увидеть. Он-то тут что делает? Шпионит? Стёпка сердито сдвинул тёмные брови и инстинктивно сжал кулаки, но тут же вспомнил, что только что по этому коридору прошёл сам Савельев, ничуть не удивившись присутствию Сашки, а ведь Сашка — до Степана только сейчас это дошло — наверняка находился здесь давно, он просто не мог возникнуть ниоткуда, материализоваться из воздуха, а значит… значит, он был тут своим, имел право находиться здесь.
В голове окончательно всё запуталось. От количества вопросов, не имевших ответа, Стёпка совсем потерялся, сделал шаг к Полякову.
Тот смотрел на него настороженно, нахмурившись.
— Что ты тут делаешь? Откуда… Ты знал?
Вопрос прозвучал грубо, но Стёпке сейчас было не до политеса.
Сашка взгляд выдержал.
— Ты знал? Знал, что Савельев жив?
— Знал, — подтвердил Поляков после небольшой паузы.
— Но… как?
В Стёпкиной картине мира Полякову отводилось место среди презренных крыс и предателей, с которыми было недостойно иметь дело. В школе Васнецов Сашку не то чтобы не замечал, скорее, терпел, ведь Поляков был старостой класса и правой рукой их кураторши Зои Ивановны, от которой все они так или иначе зависели. Но на школьных вечеринках, куда Шостак невесть зачем притаскивал Полякова, Стёпка всё же позволял себе тонкие подколки и язвительные замечания, проходясь по Сашкиному аккуратному, но скромному прикиду, под одобрительный смех одноклассников. Его удивляло, конечно, что с Сашкой Поляковым дружила Ника Савельева и даже больше чем дружила, но даже это не поколебало уверенности Стёпки Васнецова относительно того, кем на самом деле был Поляков.
И вот теперь привычная картина рушилась, стремительно рассыпалась на мелкие осколки. Потому что, исходя из всего того, что Стёпка знал, Полякова в этой больнице вообще не должно было быть и уж тем более рядом с невесть как воскресшим отцом Ники.
— Это мы его нашли, Павла Григорьевича, — наконец ответил Сашка. — Я и Кир.
Ненавистное имя ударило Стёпку под дых. Ну, конечно, Кирилл. Без этого чёртова гопника в Башне, кажется, вообще ничего не происходит. Что бы ни случилось, рядом везде оказывается этот Шорохов.
— Как это… нашли?
— Когда в него стреляли. Тогда, на Северной станции. Мы его вытащили.
— И почему вы молчали? Почему не сказали? Ведь Ника…
— Потому что Савельев и Литвинов нам запретили.
— Литвинов? — информация накатывала на Стёпку валами, едва отойдя от одной волны, сбившей его с ног, Стёпка тут же оказался на пути следующей. Литвинов? Так значит тот красивый мужик рядом с Савельевым, с хитрыми и умными зелёными глазами, который посмотрел на Стёпку с некоторым интересом, проходя мимо — это Литвинов? Но ведь Литвинов мёртв. Казнён больше месяца назад. Об этом было объявлено, все знали.
Сашка кивнул, продолжая смотреть на Стёпку, не отводя взгляд. И Васнецов внезапно подумал, что другой на месте Полякова сейчас не преминул бы отыграться за те унижения и обидные слова, на которые Стёпка никогда не скупился. Напустил бы на себя загадочность, бросил насмешку, с видом превосходства. Но Поляков ничего такого не сделал. Он просто стоял и смотрел на Стёпку — без издёвки, без выражения «ты меня шпынял, а на самом деле». И за это Васнецов почувствовал к этому новому Сашке что-то похожее на благодарность.
— Так значит и ты, и Шорохов, всё это время…
Сашка опять кивнул, потом оторвался от стены, видимо, собираясь куда-то идти.
— Погоди! — Стёпка внезапно вспомнил. — Погоди, Саш. А Кирилл, он где? Тоже тут?
— Кирилл? — Сашка остановился. — Я не знаю, где он. Вообще, Кир должен был на смену прийти, уже час как. И куда-то делся. Я даже к нему домой бегал, потому что Анна Константиновна из-за него Катю не отпускала. Но его и дома нет. С утра уже не было. Мне так его мама сказала.
— Вот, чёрт! — все эти метаморфозы с Поляковым, внезапные воскрешения убитых и казнённых тут же вылетели у Стёпки из головы. На первый план вышло то, зачем он, собственно говоря, сюда и пришёл. В поисках своего отца, вспомнив, что мать сказала ему, что тот сегодня будет целый день в больнице на пятьдесят четвёртом. А отец был нужен и нужен как никогда, потому что Стёпка чувствовал — происходит что-то страшное. Прямо сейчас происходит. С Никой.
— А что? — поинтересовался Поляков. — Зачем тебе Кирилл?
И внезапно Стёпка понял, что ему больше не к кому идти за помощью, кроме как к Сашке. К презираемому всеми стукачу, который внезапно открылся с неожиданной стороны. Понял и принял решение. Потому что то, что он только что видел на заброшенном шестьдесят девятом этаже, было намного важнее старых обид, потому что времени было мало, и потому что Никиному отцу, да и его собственному отцу тоже было не до него, не до Стёпки. И не до Ники. А значит сейчас им придётся самим как-то помогать себе.
— Саш, послушай, — Стёпка заговорил, стараясь как можно быстрее и полнее изложить суть. Начиная с того момента, как к Нике пришла эта развязная девица, Лена Самойлова. И позвала её вниз, к Кириллу Шорохову. На шестьдесят девятый.
Про шестьдесят девятый Стёпка догадался сам, потому что больше Шорохову звать Нику было некуда. Тайно звать. Вот так, подсылая сомнительную девицу с Никиной фотографией в кармане.
Правда, пока Стёпка бежал до лифта, пока ждал его, перетаптываясь от нетерпения с ноги на ногу, пока ехал вниз, в голову пришли сомнения относительно причастности Шорохова ко всему этому, но вот то, что Нике грозит опасность — эта мысль почему-то засела крепко, и чем ближе он приближался к шестьдесят девятому, тем больше его охватывал страх.
На самом шестьдесят девятом, как и на любом заброшенном этаже, лифт не останавливался, поэтому Стёпка спустился до семидесятого и почти бегом скатился по ближайшей лестнице на этаж ниже, пробежался по широкому коридору вглубь и, достигнув кольцевого прохода, который отделял жилую зону от общественной, в нерешительности замер. На нижних этажах Стёпка Васнецов бывал, в гостях у одноклассников или с родителями, правда, пусть и не так низко, но это не имело значения — все жилые этажи, которые начинались сразу под ярусом интерната, были организованы одинаково, да и сам их интернат был собственно калькой жилых уровней. Так что заблудиться здесь Стёпке не грозило, вот только… где искать Нику?
Сначала он по инерции двинулся к центру, но очень скоро сообразил, что горничная Рябининых вряд ли повела бы Нику туда. Здесь всё было выломано, и вся середина этажа, где некогда наверняка располагались столовая, какой-нибудь кинотеатр или спортзал, магазинчики и игровые площадки, сейчас представляла собой пустое пространство с лесом несущих колонн и несколькими уцелевшими стенами, в основном тоже несущими. Прятаться на этом со всех сторон просматриваемом пятачке было глупо, и потому Стёпка, вздохнув, повернул назад, к лабиринту жилых отсеков, опять пересёк кольцевой проход и углубился в один из коридоров.
Здесь было темно, аварийного света, который более-менее сносно освещал середину этажа, не хватало. Под ногами что-то хрустело, иногда противно чавкало, пару раз Стёпка наступил на что-то мягкое — раздумывать, что бы это могло быть, не хотелось, и Стёпка предпочитал не думать, — а один раз ноги коснулось чьё-то теплое, маленькое тельце, тихо пискнуло и юркнуло в спасительную темноту. Но хуже всего была, конечно, вонь. Она просачивалась из всех щелей, противно щекотала ноздри, дотрагивалась грязными липкими пальцами до лица, и эту вонь нельзя было стряхнуть, она переплеталась с собственным Стёпкиным потом и Стёпкиным страхом, а иногда, когда Стёпка заглядывал в очередную комнатушку, силясь хоть что-то рассмотреть в кромешной тьме, бросалась прямо в лицо, выбивала слёзы из ничего не видящих глаз.
Стёпка вспомнил рассказы Ники про ту ночь, которую она провела здесь, в одном из отсеков, и потом ещё почти целый день, когда они с Марком ждали Кира в надежде, что тот приведёт Павла Григорьевича. Ника тогда что-то говорила про неработающие туалеты, которыми всё равно какие-то идиоты продолжали пользоваться, и про отключенную вентиляцию, но одно дело слушать чужие рассказы, а другое — испытать самому. Стёпка остановился и прислушался: вентиляторы действительно не гудели, спёртый и затхлый воздух давил со всех сторон, и временами Стёпке казалось, что он не идёт, а плывёт, раздвигая руками тяжёлые удушливые волны смрада.
Но даже несмотря на это Стёпка шёл вперёд, угрюмо и педантично заглядывая в каждый отсек, в каждую квартиру, в каждую комнату, время от времени крича:
— Ника! Ника, ты где?
Почему-то он не думал, что здесь можно на кого-то наткнуться, и что эта встреча может оказаться не только не очень приятной, а совсем неприятной, если не сказать — опасной, он был сосредоточен только на одном: найти Нику и найти её как можно быстрей.
Ники нигде не было, но Стёпка упрямо продолжал поиски, натыкаясь на сломанную мебель, запинаясь о горы мусора и ругая себя за несообразительность — он не догадался оставить хоть какую-то метку на том месте, с которого начал. Временами, то ли от вони, то ли от усталости, он думал, правда, вскользь и как-то равнодушно, почему власти не закрыли этот пустой этаж, ведь это же рассадник криминала (так говорил отец), но Стёпка отмахивался от этих мыслей и снова, заглядывая в очередную комнату и пялясь во тьму, кричал уже охрипшим голосом:
— Ника, ты здесь?
Он наткнулся на неё внезапно. Прошёл в один из отсеков, который встретил его зияющим проёмом вместо двери, пересёк проходную комнату, окна которой выходили в общий коридор и были задёрнуты серой и пыльной тряпкой, заглянул в маленькую комнатушку и, запнувшись обо что-то, растянулся бы, если б не чудом сохранившийся здесь шкаф. Стёпка чертыхнулся, оторвался от рассохшейся дверцы шкафа, за которую уцепился рукой, и присел на корточки, пытаясь рассмотреть в темноте то, обо что споткнулся. Свет из коридора сюда не доставал, потому, так ничего и не углядев, Стёпка протянул руку и коснулся, провёл ладонью по чему-то мягкому, голому и гладкому. До него не сразу дошло, а когда он понял, что это, то резко отпрянул, не удержался и упал спиной на шкаф, больно стукнувшись затылком о распахнутую пластиковую дверцу.
Ноги. Теперь Стёпке стало казаться, что он даже различает их. Две ноги, голые, зловеще белеющие в обступившей темноте, женские, наверно, женские, и вдруг мозг взорвался страшной мыслью — это Ника!
От страха он даже забыл, во что она была одета — в широкие светлые брюки и просторную рубашку-блузу, летящую, полупрозрачную, сквозь которую угадывалась её стройная фигурка, от которой захватывало дух и кружилась голова, она любила просторную, не сковывающую движения одежду, — и в висках бешено стучало только одно: Ника, Ника, Ника…
Ему стоило большого труда оторваться от пола и снова не подойти — подползти к тому или к той, кто лежал перед ним (а то, что это был человек, и что человек этот мёртв, он понял быстро), провести рукой по уже неживому телу, нащупать гладкую ткань одежды, длинные мягкие волосы, слипшиеся от крови и опять вскрикнуть, отшатнуться, чувствуя, как на глаза накатывают слёзы.
Стёпка вытащил тело в проходную комнату, здесь можно было рассмотреть, кто это, перевернул её на спину (он уже видел, что это была девушка), и из его груди вылетел протяжный стон облегчения. Это была Лена Самойлова. Не Ника! Слава Богу, не Ника!
— Понимаешь? Они ушли вдвоём, а теперь эта Лена мертва. Её убили. А, значит, и Ника… Ника может быть в опасности.
Стёпка закончил свой короткий рассказ и посмотрел на Полякова. Тот слушал внимательно, и, хотя всё это время глядел себе под ноги, было понятно, что он ловит каждое его слово.
— Почему ты не сказал об этом Павлу Григорьевичу? — Сашка наконец поднял на него глаза.
— Я пытался. Но ты же сам видел — им всем было не до меня. Даже отец меня слушать не стал. А потом… я растерялся, когда увидел тут Павла Григорьевича. Я же думал, что он мёртв.
Он замолчал, поняв, что оправдывается. И перед кем? Перед Поляковым? Понимать это было мучительно, но в этом новом мире, внезапно перевернувшимся с ног на голову, больше обратиться было не к кому, и потому мнение Полякова вдруг оказалось важным. Но Сашка молчал, и вообще было непонятно, о чём он думает.
— Послушай, надо, наверное, обратиться к коменданту, — продолжил Стёпка. — На шестьдесят девятом никого нет, но на семидесятом… Там есть пост. Сообщить о трупе. И о том, что пропала Ника. Они же должны организовать поиски?
— Нет, нельзя, — вдруг резко произнёс Поляков. — Нельзя обращаться ни к каким комендантам.
— Почему?
— Неужели ты не понял, что тут происходит? — немного удивлённо спросил Сашка.
Стёпка разозлился. Потому что, да, он ни черта не понимал. Он не понимал, почему Савельев вдруг оказался в больнице, да ещё и в такой странной компании, с приговорённым преступником. Не понимал, какое отношение имеет ко всему этому его отец? Не понимал, куда все рванули в разные стороны с озабоченными лицами. Но больше всего он не понимал, как в этом оказался замешан Сашка, и почему ему все доверяют. После всего, что было? Глаз у них нет что ли?
— Нет, не понял, — Стёпка почувствовал, что краснеет, и от этого разозлился ещё больше. — Меня как-то забыли в известность поставить. Я же не такая важная птица, как ты или этот твой Шорохов.
Прозвучало это глупо, по-детски, и, что было самым отвратительным, Стёпка прекрасно отдавал себе отчёт, как это выглядит со стороны. Как будто он обиженный маленький мальчик, которого не посвятили во взрослые тайны.
— Знаешь, — вдруг сказал Сашка. Сказал просто и даже как-то устало. — Я бы тоже предпочёл всего этого не знать. Но… так получилось. Просто… в общем, кто-то затеял переворот. Там наверху. И всё это устроил — убийство Вериного деда, покушение на Павла Григорьевича. И сейчас этот кто-то пытается удержаться у власти. Вот поэтому нам нельзя сейчас ни к комендантам, ни к охранникам — непонятно, на чьей они стороне, и что будут делать с информацией о том, что Ника пропала. Может, они даже в курсе.
— Почему в курсе? — глупо спросил Стёпка.
В ушах всё стояли Сашкины слова о перевороте, и это простое слово «переворот» окончательно добило его. В памяти всплыли уроки истории, где вместе с этим словом обязательно было что-то про зверства, убийства, стрельбу. Какие-то обрывки старых фильмов, люди с автоматами и ружьями, штурмующие какие-то здания, крики, кровь. Всё это странным образом переплелось со страхом за Нику, с предчувствием чего-то нехорошего, с голыми ногами этой Лены, мёртвой Лены, торчащими из-под короткой и неприлично задранной юбки. Но хуже всего было то, что он, Стёпка, был так напуган и подавлен, что совершенно не знал, что предпринять и куда бежать. Когда он, сломя голову, мчался сюда на пятьдесят четвёртый по одной из лестниц, мчался, перепрыгивая ступени и почти не держась за перила, пару раз споткнувшись так крепко, что только чудом не загремел на этой лестнице, не скатился вниз, пересчитывая все ступени, — наверно, в этот момент его вела только одна мысль: там, в больнице, отец, и он обязательно поможет.
Но отец не помог, и теперь Стёпка стоял перед всеми презираемым Поляковым и растерянно моргал глазами.
— Что же нам делать? А? — он сказал «нам», даже не задумываясь, может быть, потому что сейчас здесь были только они: он и Сашка Поляков. А ещё он вдруг испугался, что Поляков уйдёт. Оставит Стёпку одного, с его паникой, беспомощностью и абсолютной неспособностью чего-либо предпринять.
— Я не знаю, Стёп.
Вид у Сашки был не то, чтобы равнодушный, скорее, его волновали какие-то другие мысли, что-то своё, что было для него сейчас важнее. И Стёпкины заботы и тревоги его не касались. Они ведь даже друзьями никогда не были. С чего бы ему вникать в Стёпкины страхи. И всё-таки Сашка не ушёл, поднял голову и ободряюще улыбнулся.
— Послушай, может быть, Ника уже дома. Ты к ней заходил? Ну после того, как она ушла?
— Не заходил, — Стёпка покачал головой. — Да она бы и не успела вернуться. Я тебе говорю, она с этой Леной пошла, потому что та ей наплела чего-то про Шорохова. Что он её ждёт внизу.
— Ну так, может, она с Киром. Кира дома точно нет, я минут пятнадцать назад к нему ещё раз бегал, — Сашка осёкся, в глазах мелькнуло что-то, похожее на сочувствие, хотя Стёпка уж совершено точно не нуждался в сочувствии Полякова. — Извини, — пробормотал Сашка, опуская голову. — Я понимаю, что тебе это может быть неприятно, но они… Ника и Кир, они и правда могут быть вместе.
Ревность опять полоснула Стёпку, звонко хлестнула по лицу, и в глазах потемнело — а что, если Поляков прав, а он, как дурак, а они просто… И обида, от которой он, казалось, смог отделаться, вернулась снова, закружилась вокруг него, воздух наполнился злыми и презрительными насмешками. Неудачник. И кому уступил? Гопнику необразованному. Который двух слов связать не может. Который…
Нет!
Нет. Стёпка нашёл в себе силы остановиться. Это уже было. Ещё какой-то час назад он сидел у себя в комнате и жалел себя, как последний кретин. Предавался страданиям из-за неразделённой любви, думал только о себе. Идиот. Вместо того, чтобы удержать Нику, чтобы пойти с ней, да хоть просто за ней. И теперь вот…
— Хорошо, — Стёпка взял себя в руки и почти спокойно посмотрел на Полякова. — Пусть так. Может, ты и прав. Ну… что они вместе. Даже пусть так и будет. Только… только какого чёрта Шорохов тогда эту Лену послал. Почему он не к тебе обратился? А?
— Ну, во-первых, я на учёбе был в это время, — голос Сашки звучал ровно и неторопливо, и Стёпка с удивлением отметил по себя, что в способности сохранять спокойствие и трезвость ума Полякову не откажешь. — А, во-вторых, — тут Сашка чуть запнулся. — Во-вторых, Кир вообще очень непредсказуем. Мог и эту Лену попросить. А, в-третьих…
— А, в-третьих, — перебил его Стёпка. — Я труп её нашел на шестьдесят девятом. Вот уж совпадение так совпадение.
— Ну может и совпадение.
— Ты рехнулся совсем? Да? — Стёпка почувствовал, как лицо заливает краской, кулаки непроизвольно сжались. — Ты видел, что там, на этом шестьдесят девятом? Там какие-то катакомбы загаженные, мусор, грязь, вонь. Ты там вообще когда-нибудь бывал?
— Нет, — Сашка пожал плечами. — Но мне и не надо там бывать, чтобы представлять, что там может быть. Это же притон для всей местной гопоты. Там всегда по вечерам и выходным собираются, я это знаю. Ну… для разных там делишек. Наркотики, драки. И убийства, наверно. А Лена эта, она же с Татарином встречалась, ну проводила Нику к Киру, сама пошла к своему дружку, может, не поделили они чего, и Татарин…
Сашка вдруг замолчал, резко, словно ему кляп в рот сунули, и побледнел.
— Татарин…
— Татарин? Какой ещё татарин?
— Он же… — Поляков опять замер, потом махнул рукой. — А! Всё-равно это уже не секрет. Татарин — это отморозок один, кличка у него такая, но не суть. Это он в Павла Григорьевича стрелял. Он и подельник его — Костыль. А их кто-то нанял. Сверху. Савельев с Литвиновым здесь две недели это выясняли. А Лена Самойлова… она же…
— Горничная Рябинина, — закончил за Сашку Стёпка.
Они уставились друг на друга, молча, переваривая то, что только что вдруг дошло до обоих.
— Не мог Кир эту Самойлову попросить, — хрипло выдохнул Сашка. — Шорохов хоть и чокнутый, но такое уж точно не стал бы делать. И Ника… как она-то согласилась с ней пойти?
Поляков окончательно стряхнул с себя полусонное спокойствие, которое уже начало раздражать Стёпку, отринул какие-то свои, одолевающие его мысли и теперь собрался, закусил губу и что-то лихорадочно обдумывал.
— Она, Лена эта, Нике фотку показала, — вдруг вспомнил Стёпка. Нащупал в кармане тонкий пластик, вынул и сунул Полякову под нос. — Вот. Сказала, что ей Кир это дал.
При виде фотографии Сашка напрягся и ещё больше побледнел. А потом медленно проговорил:
— Кир сказал мне, что он… что он Никину фотку спёр из кабинета Павла Григорьевича, ну в тот раз, когда мы приходили. А потом он её потерял. На станции, где в Савельева стреляли. Он мне говорил. Я, конечно, не знаю, та это фотография или нет, Кир сказал — маленькая фотка, как на документы. А эта…
— На документы и есть, — растерянно проговорил Стёпка.
— Чёрт! — Сашка взъерошил светлые волосы. — Ты, наверно, прав. Ника в опасности. И Кир… Кир тоже. Скорее всего, они оба попали в ловушку. Пошли!
Стёпка удивлённо смотрел на Полякова. И в голову полезли совершенно неуместные в этой ситуации мысли. Он вдруг подумал, что Сашка — красив. Что у него правильные и приятные черты лица, он хорошо сложен. Странно, но Стёпка Васнецов, всегда обращавший внимание на внешность, никогда не думал о Полякове с этой точки зрения. И если бы его кто-то спросил ещё вчера: «А что, этот Поляков, симпатичный?», Стёпка бы, не задумываясь, презрительно фыркнул. Слизняк, с вечно опущенными глазами и сжавшийся от страха — симпатичный? Нет, конечно. И вроде бы ничего не поменялось — те же волосы, глаза, подбородок, те же пухлые, как у девочки, губы. И тем не менее, перед ним сейчас стоял другой Сашка. Спокойный и решительный. И этот новый Сашка был именно красив.
— Ну что ты?
— А… ну да…
Они быстро зашагали по коридору к лестнице. Сначала шли молча, потом Сашка заговорил:
— А там, на шестьдесят девятом, ты много успел осмотреть?
— Не знаю, — честно признался Стёпка. — Я — дурак, надо было хоть как-то отметить, с какого места я начал, но я даже не подумал. А потом, когда нашёл… труп, ну в общем, сразу побежал к отцу.
— Ладно. Там на месте разберёмся.
По лестнице вверх они побежали споро, ни одному из них даже в голову не пришло идти к лифту и ждать следующего по расписанию. Теперь они торопились, боялись не успеть, но, преодолев несколько пролётов, Сашка остановился.
— Чёрт. Стёп, я тоже дурак. Не надо нам на шестьдесят девятый.
— То есть как не надо? Ты чего?
— Понимаешь, я же тебе говорил, там, на этаже этом по вечерам вся местная шпана собирается. Сейчас сколько времени? Уже четыре? Скоро они туда набегут, ну не сейчас, а через час-два. Никто не будет там Нику прятать.
— Погоди, — остановил Сашкины рассуждения Стёпка. — Этаж большой и пустой, с кучей отсеков. И потом Кир же с Никой там прятались, ну тогда.
— Тогда, да, прятались, — согласился Сашка. — Прятались. Потому что Киру было негде больше спрятать Нику. Но сейчас, если её действительно заманили в ловушку, по-настоящему, то это такие люди, которые по мелочам не размениваются. И не будут они закрывать Нику там, где на неё может случайно кто-то наткнуться.
— Ну да, если это Рябинин, — протянул Стёпка.
— И Кравец.
— Кравец? — фамилия была знакома, он недавно слышал её, только не мог никак сообразить, где.
— Это мой начальник по стажировке. И тот разговор, про убийство генерала, который я подслушал. Это же именно Кравец говорил с Рябининым. И потом, когда Нику пытались похитить в прошлый раз…
— Так в прошлый раз это Литвинов был, это же все знают, — не выдержал Стёпка. Он снова запутался.
— Ну да, Литвинов. Но исполнителем был именно Кравец. Я это точно знаю, потому что я… — Сашка смутился, опустил взгляд. Но быстро справился с собой. — В общем, этот Кравец такая сволочь, ты даже не представляешь. Просто он сейчас работает на кого-то другого. А вот где он может держать Нику…
И вдруг Стёпка вспомнил, где он слышал фамилию Кравца. Только что слышал. И как он сразу не сообразил.
— Тридцать четвёртый! — выпалил он.
— Что «тридцать четвёртый»? — переспросил Поляков.
— Только что Савельев и этот, Литвинов… Они говорили с кем-то по телефону, а я в дверях стоял, пытался всё им сказать. Они упомянули эту фамилию — Кравец. И этот мужик, Литвинов, сказал, что надо посмотреть на тридцать четвёртом, что там какое-то место, специальное, и Кравец знает про это место…
Сашка наморщил лоб, прикусил губу. Он явно о чём-то думал.
— Саш, слушай, может, они, Савельев и Литвинов, пошли как раз туда, на тридцать четвёртый? И если Ника там…
Стёпка уцепился за эту мысль, как за спасительную соломинку. Но Сашка его надежды не разделил. Он отрицательно качнул головой.
— Нет, они пошли не на тридцать четвёртый. Они пошли ниже, на нулевой. На АЭС.
— А это что? Ты о чём? — в который раз за последние полчаса Стёпку сбила с ног новая информация, и никогда он ещё не ощущал себя таким дураком.
— На нулевом есть резервная атомная электростанция, её сейчас как раз запускают. И там какие-то проблемы. Мне Катя сказала, только она сама толком не поняла, — на Сашкино лицо снова наползла тень. — В общем, Савельев, Литвинов и Анна Константиновна с Катей пошли туда. А вовсе не на тридцать четвёртый.
— Тогда… а что теперь… — Стёпка понимал, что выглядит круглым дураком. Да он таким себя и чувствовал. — Получается, что же… на тридцать четвёртый?
— Да, — просто сказал Сашка. — На тридцать четвёртый. Пошли, только быстро. И нам надо на Северную лестницу, там как раз сейчас охраны на КПП нет. А по дороге я тебе всё расскажу, — Сашка был взволнован, но всё же нашел в себе силы улыбнуться. — И про АЭС, и про всё остальное…
— Стоять! Сюда нельзя! — навстречу им выступил военный, уже в возрасте, высокий, худой, с резкими чертами лица. — Пропуска предъявите!
На КПП их было трое. Тот, который вышел к ним, сжимая в руках автомат, явно главный, и ещё двое молодых ребят. Они переминались позади командира, с тревогой поглядывая на их группу. Особенно на десятерых солдат, которых привёл с собой Долинин.
Сразу за спинами военных, за КПП, начинался военный этаж — практически один огромный холл с несущими колоннами, подпирающими высокие потолки, и какими-то помещениями в центре, наверняка, укреплёнными. Что ж, организовано умно. Если кто-то прорвётся через первый блокпост, на открытом пространстве их будет легче перестрелять. При мысли о перестрелке Борис слегка поёжился и инстинктивно отступил на шаг назад, прикрывая собой Анну и Катюшу.
— Пропуск! — повторил военный.
Павел, стоявший чуть впереди Бориса, молчал, даже не предпринимал никакой попытки заговорить или что-либо сделать, подчёркнуто держался в тени, но Борис хорошо знал своего друга — Пашка оценивал обстановку, не выказывая никаких признаков торопливости, но в то же время быстро и чётко. Прошло не больше минуты, и вот Савельев едва заметно кивнул, и на передний план выступил Долинин.
Надо было отдать Павлу должное: в выборе соратника, за которым стояло пусть и небольшое, но всё-таки войско, он не ошибся. Владимир Долинин, крупный и мощный мужчина, с седым ёршиком волос, волевым подбородком и умными, проницательными глазами, был примерно их ровесник. Он уступал генералу Ледовскому в уме и хитрости, чувствовалось, что Долинин прямолинеен и в чём-то более резок, но он был предан Павлу, и эта преданность в их ситуации с лихвой окупала и недостаток изворотливости, и отсутствие гибкости.
— Полковник Долинин, — Долинин достал из кармана своё удостоверение и предъявил его военному, который преградил им путь. — Вы старший?
— Так точно, товарищ полковник! — военный вытянулся и козырнул. — Сержант Мадянов. У меня приказ — никого не пропускать без особого распоряжения капитана Алёхина или полковника Рябинина.
На лице старого солдата проступила решимость, и без того острые черты лица заострились ещё больше. Такие, получив приказ, будут стоять насмерть, а вот молоденькие парнишки, что топтались за спиной своего командира — с этими, возможно, не так трудно будет справиться. «А что? — в голове Бориса мелькнула шальная мысль. — Сейчас сила на нашей стороне, людей у нас больше, в крайнем случае этих троих можно и положить». Но он тут же отмёл эту мысль. Пашка прав. Силовое решение — крайняя мера. Да и открытое пространство, где их всех можно легко взять на мушку, тоже не добавляло оптимизма.
Пока они спускались в лифте, Павел коротко обсудил ситуацию с Долининым. Затевать перестрелку нельзя. Даже если они каким-то чудом и прорвутся внутрь, в административный сектор, кто может предположить, как пойдут дела дальше. Если исходить из того, что там человек сорок, то шансов совсем немного. А значит, надо пытаться договариваться.
— Капитан Алёхин — честный парень, — сообщил им Долинин. — Он понятия не имеет, что натворил Рябинин, но, судя по голосу, ему всё это не слишком нравится. Я попробую его убедить, чтобы он хотя бы пустил нас.
— Попробуй, Володя, — Павел покосился на Анну, стоявшую у противоположной стены лифта рядом с верной Катюшей, и помрачнел. — Попробуй. Жертвы нам не нужны. Сейчас главное — продолжить работы и помочь Руфимову.
И сейчас Долинин, уже после того, как они спустились с первого уровня на нулевой по Северной лестнице и столкнулись с людьми Рябинина на КПП, действовал в соответствии с решением Павла, то есть, пытался договориться.
— Товарищ сержант, свяжитесь с капитаном Алёхиным! — распорядился Долинин. — Доложите, что я жду его здесь, у северного входа. Выполняйте.
Мадянов медлил. Он бросил взгляд на военных Долинина, оценил обстановку, потом нехотя потянулся к рации.
— Сержант Мадянов, северный вход, — проговорил он, не сводя тяжёлого взгляда с Долинина. — У меня тут группа вооруженных людей, десять человек во главе с полковником Долининым и четверо штатских — двое мужчин и две женщины. Полковник требует вас лично.
Сквозь треск прорвался чей-то молодой, звонкий голос, вероятно, капитана Алёхина.
— Сейчас буду.
Треск прекратился, и рация замолчала.
— Ждите, — процедил сквозь зубы Мадянов, не двигаясь с места.
Все напряженно застыли.
— Что будем делать, если этот Алёхин окажется не таким уж честным, как нам бы хотелось? — прошептал Борис Павлу почти в ухо.
— Убеждать, Боря, — так же тихо ответил Павел. — Убеждать, пока не убедим. И ты в этом нам и поможешь. Лучше тебя никто не сумеет.
Борис невесело хмыкнул и уставился на сержанта, одной рукой всё ещё державшего рацию, а другой сжимающей автомат. Убеди такого, попробуй. Типичный солдафон. Есть приказ, и он не обсуждается. На таких людей слова не действуют, хоть тут Борис ему три часа соловьём разливайся. Если и капитан Алёхин окажется таким же, плохо дело.
К счастью, капитан Алёхин солдафоном не был. Это Литвинов понял с первого взгляда — как только тот в сопровождении двоих людей появился из недр яруса, приблизился к ним лёгкой, пружинистой походкой, лихо козырнул Долинину и повернул к ним с Павлом открытое мальчишечье лицо. Лицо, а не каменную маску, как у сержанта Мадянова.
Алёхину было не больше тридцати, среднего роста, подтянутый, тёмно-каштановые волосы острижены чуть длиннее, чем по уставу, не сказать, чтобы красавец, но женщинам такие нравятся — всё это Борис отметил как бы вскользь, быстро оглядывая капитана и тут же в уме просчитывая, как лучше себя с ним вести, если уж придётся. Впрочем, сразу вступать Борис не спешил, вполне возможно, что Долинин и без него справится с задачей, полковник производил впечатление неглупого мужика, умеющего говорить с людьми.
— Товарищ полковник. Я не могу вас пустить. У меня приказ, — щёки Алёхина зарделись румянцем. — Никто не должен покидать станцию или входить сюда без особого распоряжения. Извините, товарищ полковник.
— Пойдём, капитан, отойдём в сторону на пару минут, — голос Долинина потеплел. Было видно, что эти двое хорошо знакомы и симпатизируют друг другу, несмотря на разницу в звании и в возрасте.
Алёхин бросил быстрый взгляд на Мадянова, потом вздохнул и подошёл к полковнику, они вместе отошли в сторону. Борис стоял ближе всех и мог уловить обрывки их разговора.
— Да не могу я, Владимир Иванович! Никак не могу. Вы же понимаете, — доносился до Литвинова расстроенный голос капитана.
— Погоди, Максим, послушай меня. Раненые там, а у нас врачи, — терпеливо увещевал Долинин.
— Да хоть режьте, Владимир Иванович, не могу. Под трибунал же пойду! Рябинин орал так, что у меня уши заложило. Вы бы сами с ним… пусть он распорядится, и я запущу врачей. Это все, что ли, врачи, все четверо?
Долинин обернулся к Павлу. Тот понял, едва заметно кивнул и сделал шаг вперёд.
— Меня зовут Савельев, Павел Григорьевич. Я — Глава Совета. И я требую, чтобы нас пропустили на станцию, капитан.
Голос Павла прозвучал чётко, все замерли — и солдаты, охранявшие КПП, и военные Долинина, до которых, по-видимому, тоже не донесли всю информацию.
— Кто? — переспросил Алёхин, удивлённо уставившись на Савельева, и в его лице проступило что-то детское.
— Савельев, — повторил Павел.
— Максим, это действительно Савельев, — Долинин положил руку на плечо Алёхина.
— Но Савельев мёртв. Его убили.
— Не убили, капитан, как видите.
Капитан в замешательстве застыл. Потом упрямо тряхнул головой.
— Нет. Откуда мне знать, что вы — Савельев? У вас есть пропуск?
— Максим, это Савельев, — проговорил Долинин, но Алёхин снова покачал головой.
— Извините, Владимир Иванович…
— Ты мне не веришь?
— Если это действительно Савельев, — упёрся Алёхин. — Если это он, то что он тут делает? Почему не наверху? И почему сам не свяжется с Рябининым и не уладит всё через него? А?
— Послушай меня, капитан. Ты отдаёшь себе отчёт, куда именно вы влезли, и что там находится?
— Отдаю теперь. Просветили меня тут… некоторые. Все уши прожужжали и реактором, и атомной электростанцией. Она чем меня только не пугала. Только я не инженер, я — военный. И у меня приказ. Который я не то что нарушить не могу, даже обсуждать — и то права не имею!
— А если тебя просветили, капитан, то, значит, должен понимать, чем это грозит — не тебе или мне, а всей Башне, всем людям, которые тут живут.
На лице капитана отразилась борьба. Он посмотрел на Долинина. Потом перевёл взгляд на Павла. Снова покачал головой.
— Не могу я. Связывайтесь с Рябининым. Если вы действительно — Савельев, то Рябинин должен вас послушать.
Разговор явно заходил в тупик. Этот парень, Алёхин, по-своему был прав, и то, что станцию сейчас держал именно такой человек, а не кто-нибудь типа того же Рябинина, трусливый и безвольный, было в чём-то даже хорошо. Осталось только переубедить его, ведь чёрт его знает, как там всё дальше сложиться, и лучше уж иметь этого молодого капитана в друзьях, чем во врагах. Борис вздохнул и наконец подал голос.
— Капитан, если вы убедитесь, что перед вами именно Глава Совета, вы подчинитесь? — проговорил он, наблюдая за лицом Алёхина.
— Формально, пока Рябинин не вступил в должность, главнокомандующим является Глава Совета, — ответил он.
— Тогда надо найти кого-то на станции, кто может подтвердить личность Павла Григорьевича. Есть такой человек? — вопрос Борис адресовал Павлу.
— Марат может, но он ранен. Есть ещё Васильев, он начальник смены, он зам Руфимова. Мы знакомы. Позвоните ему, капитан. Пусть он поднимется сюда. Его слова и слова полковника Долинина вам будет достаточно?
Алёхин молчал.
— Там раненые, — внезапно из-за спины Бориса показалась Анна. — Там люди, которым нужна помощь. Я — врач. Пропустите хотя бы нас с медсестрой, или вы в своём упрямстве допустите, чтобы люди истекли кровью?
Этот последний аргумент, вовремя выложенный Анной, оказался решающим.
— Хорошо, — капитан явно принял решение. — Я сейчас схожу к себе на пост, внутренний телефон только там. Я позвоню этому вашему… начальнику смены. Васильев, говорите?
— Да, Васильев. И побыстрее, капитан. У нас очень мало времени, — голос Павла прозвучал как приказ, и молодой капитан подчинился. Как рано или поздно подчинялись все, кто оказывался рядом с Павлом. Борис это знал по себе.
Пока ждали капитана, Павел отозвал в сторону Бориса и Долинина, подальше от сурового, немигающего взгляда сержанта Мадянова.
— Когда Васильев подтвердит мою личность, мы с ним пойдём вниз, надо срочно продолжить работы, — Павел говорил быстро, не желая терять ни минуты времени. — Вы оба, пока остаётесь здесь. Необходимо договориться с капитаном. Первое и самое основное — разблокировать сменщиков, которые заперты на административном этаже, и сам этаж естественно тоже. Боря, твоя задача — обеспечить жизнедеятельность станции. И люди. Никакой паники быть не должно. Второе, — Павел прервался, провёл рукой по волосам. — Второе — это капитан. В идеале Алёхина надо убедить принять нашу сторону. Не получится — пусть хотя бы не мешает. И следить в оба за тем, чтобы он не связался с Рябининым. Если будет хоть какая-то попытка с его стороны это сделать — пресечь немедленно. Любым способом. Это понятно?
Долинин кивнул. Борис помедлил из какого-то идиотского упрямства — Павел разговаривал с ним не как с другом, а как с подчинённым, и это его слегка коробило. Но потом он поймал его взгляд и поспешил тоже кивнуть. Это был всё тот же Пашка Савельев, его друг. Ну, а то, что он теперь главный — пора привыкать. Он теперь всегда главный. И, надо признать, по праву.
Тишину прорезал высокий женский голос, показавшийся Борису смутно знакомым. Он сразу же вспомнил, где его слышал — по телефону, именно с ней ругался Павел, когда связался со станцией из кабинета Анны.
Они все трое, и Павел, и Долинин, и сам Борис подались вперёд, пытаясь разглядеть, кого ведёт Алёхин. Капитан приближался к КПП быстро, чуть ли не бежал, но та, что шагала рядом с ним, от него не отставала. Невысокая, в распахнутом белом халате, какая-то на удивление стремительная и в этой своей стремительности и порывистости кажущаяся совсем юной, хотя это было и не совсем так, она шла, не сбавляя темпа, и громко выговаривала Алёхину:
— И имейте в виду, капитан, если с Маратом Каримовичем что-то случится — это будет на вашей совести. И я вам тогда спокойно жить не дам! Я по ночам к вам буду являться, в самых страшных кошмарах. Ясно вам?
— О, нет, чёрт, только не она, — еле слышно чертыхнулся Павел, но всё же двинулся навстречу девушке, которая дойдя до КПП, так зыркнула на одного из парнишек, что тот, даже не дожидаясь отмашки Алёхина, поднял вертушку турникета.
— Где Васильев? — резко спросил Павел.
Она проигнорировала его вопрос, отодвинула сержанта Мадянова, не обращая внимания на его оружие, обвела насмешливым взглядом их группу и остановилась на Савельеве. Нетерпеливо смахнула с лица светлую прядку, выбившуюся из прически — хотя какая там прическа, волосы небрежно стянуты резинкой в хвост и всё, — усмехнулась, вскинув тонкие тёмные брови.
— Ну здравствуйте, Павел Григорьевич. Наконец-то. Мы тут заждались, — она обернулась к капитану, мявшемуся позади. — Пропустите их, ну? Или вам надо поклясться страшной клятвой, что это именно Савельев? Кровью где-то расписаться? Давайте уже, я готова!
— Не надо нигде расписываться, — пробормотал Алёхин. Борис с удивлением заметил, что капитан бледен и смотрит на эту девушку с опаской, явно мечтая иметь дело с кем-то другим. — Если вы уверены, что это именно Савельев, если вы его знаете…
— Не сомневайтесь, знаю! Уж кому, как не мне это знать, — загадочно бросила она и тут же напустилась на Павла, который тоже несколько потерялся при её появлении. — А вы, Павел Григорьевич, что стоите? Проходите уже. Вы врачей привели? Руфимову совсем плохо, у него жар, а эти… — она снова повернулась к капитану. — Так что? Вы отдадите приказ, чтобы всех пропустили, или мы так и будем тут стоять? И я вас предупредила, если с Маратом Каримовичем…
— Да понял я, по ночам будете ко мне приходить, — нервно ответил Алёхин.
— И не мечтайте! По ночам к вам будет приходить мой призрак, а я вас и днём со свету сживу. Или вы сомневаетесь?
Судя по жалкому виду капитана, он не сомневался. Борис не удержался и хмыкнул. Эта девушка определённо ему нравилась. Едва только появилась, а капитан уже полностью деморализован, все военные стоят по струнке, и даже Павел утратил свой командный тон.
Впрочем, Павел взял себя в руки.
— Капитан, если у вас больше нет сомнений в том, кто я, требую пропустить нас всех на станцию немедленно. А вы, Мария…
— Григорьевна, могли бы уже запомнить, — фыркнула Мария.
— Мария Григорьевна, ведите нас с Руфимову и объясните, где Васильев и что происходит с работами на станции.
— В своём кабинете ваш Васильев. Как эти… палить начали, так он и струсил. Сидит, трясётся, как осиновый лист. Пойдемте скорее. Пропустите, чего стоите?
Сержант Мадянов, к которому обратилась Мария, нерешительно покосился на капитана. Тот поморщился, как от зубной боли, и махнул рукой.
— Пусть проходят. Только эти четверо и полковник. Остальные пусть тут пока.
И он показал на солдат Долинина.
— Быстрее, ну, что же вы? Столбом не стойте! — тут же распорядилась Мария и насмешливо посмотрела на Павла. — Или вы боитесь, Павел Григорьевич, без охраны к нам соваться? У нас тут, знаете ли, стреляют.
— Чёрт знает что такое. Откуда тут она такая, на мою голову, — пробормотал себе под нос Павел, так, что его расслышал только Борис, стоявший совсем рядом. Но тут же расправил плечи и перехватил инициативу. — Володя, оставь ребят своих пока тут. Анна, Катя, пойдёмте за мной к Руфимову, Боря — ты знаешь, что делать.
Павел поймал взгляд Литвинова, указал ему на капитана и быстро проследовал за этой странной девушкой. Борис с удовольствием проводил взглядом её ладную фигурку в белом халате и подошёл к капитану, который после ухода Марии Григорьевны явно выдохнул с облегчением.
— Капитан, — обратился к нему Борис, подзывая взглядом полковника Долинина, замешкавшего на входе и раздававшего указания своим людям, оставшимся снаружи. — У нас есть к вам разговор. Уделите, пожалуйста, нам с Владимиром Ивановичем несколько минут. Есть тут у вас где поговорить?
— Есть, конечно, — Алёхин всё ещё пребывал в растерянности и даже отёр ладонью проступившую испарину на лбу. Эта язва явно тут всех держала в чёрном теле — вот Павлу повезло так повезло. Борису вдруг стало весело.
— Что достала вас эта Мария? — подмигнул он капитану, пытаясь сбросить и своё напряжение и одновременно установить человеческий контакт с капитаном.
— Да сил нет как, — пожаловался Алёхин. — Она тут всех достала. А они, ну эти, кто на станции, её ещё Марусей зовут. Представляете? А какая она нафиг Маруся? Это чёрт в юбке какой-то.
Долинин при этих словах капитана расхохотался, раскатисто, от души, да и сам капитан заулыбался, прогоняя открытой, мальчишечьей улыбкой повисшее в воздухе недоверие.
«Хорошая у капитана улыбка, — отметил про себя Борис. — Договоримся».
— Пойдёмте тогда на командный пост. Там всё и обсудим, — Алёхин махнул рукой и повернулся к Литвинову. — А к вам как обращаться?
— Моя фамилия — Литвинов, зовут Борис Андреевич, — Борис проговорил это медленно, считывая реакцию Алёхина. По лицу того пробежала тень сомнения и удивления, но Борис видел, ему уже удалось нащупать человеческие эмоции и чувства в капитане, протянуть пока ещё тонкую ниточку между ними, которая со временем непременно должна окрепнуть. — Вижу, что слышали. Так что? Куда идти, капитан Алёхин?
Алёхин взглянул на Долинина, потом снова на Бориса. Не сразу, но принял решение.
— Ко мне, на пост, — сказал просто и тут же, обернувшись к сержанту и накинув на себя строгий вид, произнёс почти скороговоркой. — Мадянов! Следить в оба. Докладывать мне каждые десять минут, понятно?
И снова что-то мальчишечье проскользнуло в его голосе, и Борис, не сдержавшись, улыбнулся. Пусть Павел спокойно разруливает свои инженерные дела. А с этим парнем он, Борис, точно сумеет договориться.
— Никого, всё чисто, — отрапортовал военный, командир небольшого отряда.
Отряд выделил Рябинин, назвав этих ребят самими лучшими, и они такими и были — молчаливые, суровые, точно выполнявшие все его приказания, хоть тут Юра не подкачал.
— Похоже, здесь никого нет. Что дальше?
Ставицкий ещё раз огляделся. Он ожидал увидеть в больнице на пятьдесят четвёртом, что угодно: и толпы снующего медперсонала, и даже вооруженный отряд, охраняющий окопавшегося Савельева, но только не это — разруху и пустоту. Здесь явно шёл ремонт. Об этом говорил и разбросанный тут и там строительный мусор, и недоделанные стены, и запах свежей побелки и краски, который ни с чем невозможно было спутать. И что самое удивительное: не было ни души, как будто кто-то вымел подчистую не только рабочих ремонтной бригады, но заодно и весь персонал больницы.
Конечно, верхом глупости было вот так, без подготовки, без предварительного сбора информации соваться сюда, но время поджимало. Чудом воскресший Савельев должен быть засунут обратно в преисподнюю, туда, где ему самое место, и засунут как можно скорее. Любой ценой.
— Так что дальше? — повторил военный.
Выйдя из лифта, четверо бойцов тут же бегло осмотрели близлежащие коридоры и помещения, пока Сергей стоял и удивлённо взирал на разруху и пустоту, и никого не найдя, теперь ждали дальнейших распоряжений.
Ставицкий молчал. Он привык обдумывать каждый свой шаг, взвешивать «за» и «против», и любая необходимость действовать спонтанно, быстро соображая и мгновенно на всё реагируя, выбивала его из колеи. Всё же спонтанность — не его конек, и когда Сергей оказывался в ситуации, которая требовала от него принятия мгновенных решений, он часто ошибался. Вот и сейчас он был вынужден признать, что совершил ошибку. Стоило вызнать побольше, ещё находясь на тридцать четвёртом, когда дочка Савельева приняла его за своего избавителя. Когда она ему ещё доверяла. Тогда. Не сейчас.
Он коротко глянул на Нику и досадливо поморщился. Девчонка висела на руках одного из военных его отряда безвольной куклой. Какое-то время, пока её тащили по тридцать четвёртому до скоростного лифта, и в самом лифте она билась, трепыхалась, пыталась вырваться. А потом у неё словно кончился завод — она поникла и не подавала никаких признаков жизни.
Сейчас задним умом Ставицкий понимал, что надо было чуть схитрить, пообещать этой маленькой, слабовольной дурочке, что отправит того избитого парня в больницу, соврать, конечно (мальчишку, разумеется, прикончили бы, свидетели ему не нужны), но он поторопился. И теперь, как знать, способна ли эта девчонка выдавить из себя хоть что-то полезное?
Сергей подошёл к Нике вплотную, наклонился к её лицу, заглянул в широко открытые глаза, смотревшие прямо перед собой и ничего не видящие. Савельевские глаза. По спине пробежал неприятный холодок — сколько раз он видел их, эти глаза, серые, чуть подёрнутые матовой дымкой, цвета хмурого зимнего неба, сколько раз в детстве заглядывал в них с надеждой, в напрасной попытке отыскать участие, признание и ошибался, всё время ошибался, принимая их фальшивый блеск за чистую монету. Он инстинктивно отшатнулся, словно перед ним стоял Пашка с весёлой улыбкой на круглом веснушчатом лице, протягивающий ему очки: «Ну ты чего, как девчонка. Мы же просто пошутили. На свои очки».
Впрочем, кроме цвета глаз эта девчонка больше ничего от Савельева не унаследовала. Рыжая, некрасивая и к тому же вялая и слабая — пацана на её глазах прихлопнули, и всё, конец света. Нет, папаша её покрепче будет.
— Ника! Ника! — Ставицкий попробовал хоть как-то привести её в чувство. — Послушай меня.
Никакой реакции. Она даже не дрогнула, и серые глаза продолжали всматриваться в пустоту. Ставицкий помахал рукой прямо перед её носом, стараясь привлечь внимание. Она моргнула, на какую-то долю секунды сосредоточилась, сфокусировала на нём взгляд, но тут же, как будто оттолкнув его, снова ушла в себя.
— Ника. Скажи, где прячется твой отец? Мы сейчас его найдём… ты же хочешь к отцу? Скажи нам, где он прячется, — Сергей говорил мягко, пытаясь достучаться до неё. Но Ника продолжала молчать.
Ну что ж, придётся обойтись без помощи девчонки. В конце концов, больница большая, не может же быть, чтобы тут совсем никого не было. Надо найти эту Анну, главврача. А девочку пока лучше оставить в покое, пусть в себя придёт.
— Надо обыскать больницу, — Сергей повернулся к командиру отряда, терпеливо ждущего от него приказа. — Найти кабинет главврача. Главврач тут женщина. Анна. Её надо взять живой.
Военный кивнул, жестами показал своим товарищам, куда идти, и они двинулись вглубь коридоров, по пути осматривая пустующие палаты и служебные комнаты.
Сергей медленно шёл за ними, позади волокли Нику.
Анна. Что за Анна? Девчонка сказала, что она — сестра её матери. Сестра покойной жены Павла, как там её звали? Лида? Лиля? Ставицкий не помнил. Так, смутно всплывало в памяти невыразительное, простенькое лицо, усыпанное веснушками, волосы рыжие — теперь понятно, в кого пошла Савельевская дочурка, кому обязана своей плебейской внешностью. Нет, всё-таки, Павел — дурак. Разбавлять и без того испорченную папашей чистую кровь Андреевых и Ставицких дальше. Ну и что получил? Рыжую, некрасивую девчонку? А ведь мог бы найти кого-то поинтереснее, женщину своей крови, из правильной семьи. Но дурака Савельева всегда тянуло к отбросам.
Красавица тётя Лена, тонкая, изящная, похожая на точёную фарфоровую статуэтку, одну из тех, что украшали бабушкину гостиную, — Елена Прекрасная, так полушутя-полусерьёзно называл её Серёжин отец, — часто жаловалась бабушке, что Павлик водит дружбу с какими-то безродными. Сыном официанта и садовничьей дочкой. Сережа знал, кого имела в виду тётя Лена — эта троица вечно таскалась повсюду вместе. Наглый красивый Борька Литвинов, постоянно издевающийся над Серёжей, и нескладная высокая черноволосая девочка — Аня Бергман. А ведь, кажется, потом именно на сестре этой Бергман и женился Савельев. Неужели она и есть главврач этой больницы? Тогда понятно, почему она прячет своего школьного дружка.
Внезапно идущие впереди военные остановились. Командир обернулся, сделал предупреждающий жест, и Сергей, повинуясь ему, замер и вжался в стену. Впереди отчётливо слышались чьи-то быстрые шаги.
Отряд профессионально рассредоточился — двое нырнули в пустые палаты, один, тот, что волок Нику, спрятался за открытой дверью, зажав девчонке на всякий случай рот и кивнув Сергею, приглашая последовать за собой, ещё двое застыли у стен по обе стороны коридора.
Не успели они всё это проделать, как из-за поворота показалась молодая медсестричка в неприлично коротком халатике. Она быстро шла по коридору, весело стуча каблучками, и даже, кажется, мурлыкала под нос какую-то простенькую мелодию.
Военных она заметила не сразу, а когда увидела, было уже поздно — двое отделились от стены, быстро и молча сделали шаг навстречу девчонке, те, кто прятались, тоже выскочили в коридор, оказавшись за спиной медсестрички и взяв её в кольцо. Только после этого вышел сам Ставицкий и тот военный, который держал Нику.
Девчонка тихо ойкнула, попятилась, не сводя глаз с Ники — видимо, узнала, кого они держат, Сергей в очередной раз чертыхнулся про себя, — и тут же уткнулась спиной в стоящих сзади военных. Губы у медсестрички затряслись, и хорошенькое личико сразу размазалось, поползло, исказившись от страха. Это неумение держать себя в руках, свойственное всем выходцам безродного сословия, вызывало в Сергее раздражение, брезгливость и даже жалость. Но он-то был Ставицким, даже выше чем Ставицкий — он был Андреевым, поэтому Сергей быстро взял себя в руки, смахнул с лица ненужные эмоции и приветливо улыбнулся.
— Добрый день.
Девчонка неуверенно кивнула.
— Вы нам не подскажете, почему тут никого нет? Где медперсонал, врачи, пациенты?
— Я… — медсестра всё ещё не пришла в себя, и, как не пыталась, взгляд её то и дело останавливался на Нике. — Так ремонт тут…
— Ремонт? А где тогда ремонтные бригады? — Сергей говорил очень тихо и мягко, сопровождая свои слова лёгкой, застенчивой улыбкой.
— Я не знаю… я пришла на смену, а ремонтников уже нет… а вы…
— На смену? — Сергей улыбнулся ещё шире. — На какую смену, если тут ремонт и больница не функционирует?
— Так… у нас тут есть пациенты, старики, которых никуда нельзя переводить. Поэтому Анна Константиновна и оставила тут несколько медсестер и меня тоже, а остальной медперсонал раскидали по другим больницам, — затараторила девчонка, сбитая с толку мягким тоном Ставицкого. — Так что тут и нету никого, а куда ремонтники делись, я не знаю, обычно они тут работают вместе с Петровичем, столько шума от них. А сегодня я пришла — люди какие-то бегают по коридорам, но не ремонтники, другие. И все куда-то сразу убежали с Анной Константиновной, а меня тут бросили одну, и даже медбрат, который со мной дежурит, он тоже куда-то делся. Я сама ничего не понимаю.
Выпалив всё это, девчонка резко замолчала. Как будто вентиль завернули до упора. Только таращилась на Нику, выпучив глупые круглые глаза, в которых плескался страх. Нет, Нику она однозначно знала, не стоило даже уточнять. И сейчас до этой юной медсестрички, кажется, начало доходить, что к чему, она побледнела, и было видно, что девочка вот-вот запаникует. А это было ни к чему, только перепуганных дур ему тут не хватало.
— Тебя как зовут? — Сергей задал самый простой вопрос, вложив в свой голос максимум доброжелательности, уводя девочку в сторону от ненужных ему сейчас мыслей.
— Наташа.
— Наташенька, мы ищем вашего главврача. Анну Константиновну, так её, кажется, зовут? — Сергей мысленно поблагодарил болтливую дурёху, вывалившую сразу нужную информацию. — Ты бы не могла нас к ней проводить? А то мы немного заплутали в ваших коридорах.
— А Ника? — девчонка всё же не сдержалась, задала беспокоящий её вопрос, выдав себя с головой. — Что с ней?
— С Никой? — переспросил Сергей, не меняя ровного и доброжелательного тона и не выказывая никакого удивления. — С ней всё в порядке, просто она немного напугана. Вот мы её и ведём к Анне Константиновне. Она же ей родственница?
— Да, конечно, она ей тётка, — подтвердила Наташа. — Я вас провожу, конечно… но Анны Константиновны нет. Тут никого нет, они все ушли.
— Кто все?
— Ну, все… Я видела каких-то людей, мельком. Я их никого не знаю. Я не поняла ничего, только видела, что Анна Константиновна с Морозовой и ещё двумя мужчинами прошла к лифтам, я подходить не стала, потому что я опоздала, и мне бы влетело.
«Плохо, — промелькнуло в голове у Сергея. — Очень плохо. Мужчины… А если один из них Савельев? Решил выйти из убежища? Но почему?» Ни на один из этих вопросов ответа не было, и более того — не было времени, чтобы подумать, посидеть в тишине уютного кабинета, разглядывая портреты известных философов и мыслителей прошлого, как бы советуясь с ними. Всего этого Сергей был сейчас лишён. Перед ним стояла только глупая перепуганная девчонка, которая годилась разве что на роль мелкой обслуги, и которая явно была не курсе здешних секретов.
— Наташа, проводи нас к кабинету главврача, хорошо? — сказал он. — И ничего не бойся. Мы не сделаем тебе ничего плохого.
Произнося это, он был совершенно искренен. Нет, он не знал, чем всё закончится для этой Наташи, не знал и не думал об этом. Даже если придётся девочку убрать, какая разница — жизни этих людей, короткие или длинные, чаще всего бесцельны и унылы. А в этой — Сергей окинул медсестричку равнодушным взглядом, даже и потенциала никакого нет.
Дверь кабинета, к которому они подошли, со строгой табличкой «Главный врач. Бергман А. К.» была заперта. Сергей подёргал ручку двери и задумался.
— Я же говорю, Анна Константиновна куда-то ушла. С теми мужчинами, — осторожно сказала медсестричка, косясь на автомат ближайшего к ней бойца.
— Да-да, — рассеянно проговорил Сергей, машинально снял очки и принялся протирать стекла — привычка, укоренившаяся с детства и вызывающая смех у его идиотов-одноклассников. С годами он научился худо-бедно справляться с ней и даже обратил её себе на пользу: люди в массе своей глупы и за смешной и нескладной внешностью зачастую не способны разглядеть истинную суть человека, а если им ещё и немного помочь, накинуть на себя флёр чудаковатости и странности, то можно добиться многого. Но в минуты растерянности и волнения эти монотонные движения — снять-протереть-надеть — совершались как бы автоматически, без участия Сергея. Сейчас был именно такой момент. Он не понимал, что делать, какие шаги предпринять дальше, нужно ли ему в этот пустой кабинет, а он был пуст, это и так понятно, и руки его сами собой потянулись к очкам.
— У меня есть ключ от кабинета. Там лекарства хранятся, дежурным медсёстрам положено с собой ключ носить.
Монотонные движения Сергея подействовали на юную медсестричку умиротворяюще. Она, как и многие другие, вдруг увидела перед собой застенчивого интеллигента, повелась на это, расслабилась, и в её торопливых словах Ставицкий привычно уловил желание помочь. Желание, продиктованное добротой — ещё одним глупым и бесполезным чувством, свойственным некоторым представителям низшей касты. Этой вот было свойственно.
— Если хотите, я вам открою.
— Да-да, конечно, — Сергей надел на нос очки и мило улыбнулся.
Пустой кабинет выглядел так, словно его покидали в спешке. На столе были разбросаны какие-то карточки, часть из них валялась на полу, телефон явно сдвинут, застыл на краю, криво поставленный на тонкую стопку папок. Хотя, если верить словам глупой девчонки, те люди, которых она видела, на самом деле очень сильно спешили.
Он обогнул стол, сел в кресло главврача, неудобное, жёсткое, с врезающейся в лопатки спинкой. На автомате пододвинул к себе телефон, поставил ровно, проверил, как лежит трубка. Точные, выверенные движения давали иллюзию контроля над ситуацией и немного приводили мысли в порядок. Медсестричка Наташа жалась у двери, не смея выйти. Да она и не смогла бы, даже если бы очень захотела. Двое бойцов перекрыли вход, ещё двое, один из которых держал Нику, остались снаружи. Рядом со Ставицким был только командир отряда, человек-функция с непроницаемым лицом-маской, полезный человек, Сергею такие нравились — хорошо работающие винтики в сложном механизме Башни.
— Наташа, — Ставицкий обратился к медсестре. — Опиши, пожалуйста, тех людей, с которыми ваша главврач ушла. Как они выглядели?
— Обычно. Я не разглядывала. Пожилые уже, вроде вас… ой! — она в ужасе осеклась, поняв, что сморозила бестактность. — Я хотела сказать, взрослые совсем. Лет сорока, наверное. В больничной одежде они были — серые штаны с курткой. У нас пациентам такую выдают. Я ещё подумала, чего они так странно вырядились, они же у нас не лежали. То есть, в больничной одежде были двое, которые с Анной Константиновной были…
Двое? Почему двое? Нет, скорее всего, один из них точно Савельев. Если он тут прятался, то понятно, что надето на нём должно быть именно больничное. Но почему их было двое? Почему? Неприятное предчувствие кошкой заскреблось изнутри. Он не понимал, в чём дело, ухватился за эту обрывочную, скудную информацию, которая больше сбивала с толку, чем помогала, и почти не слушал того, что торопливо говорила медсестра.
— …вообще столько народу здесь бегало, мужчины незнакомые, я никого не знаю. Но эти в костюмах были, ну как у начальства. Один мужчина совсем старый, полный, а ещё там был…
В кармане звякнул планшет. Сергей потянулся за ним, почему-то подумав, что это, наверно, Юра, пьяный, безвольный паникёр.
Он ошибся. Сообщение было не от Рябинина.
«Величко собрал экстренное заседание Совета. Началось только что. Он говорит, что Савельев выжил. И про какую-то АЭС. Обвиняет во всем вас с Рябининым. Требует одобрить ваш арест».
Рука, державшая планшет, предательски задрожала. Сергей глубоко вдохнул, призывая на помощь всю свою выдержку. Перед глазами, как и всегда, в таких случаях, когда он терял контроль над собой или ситуацией, всплыло строгое лицо бабушки Киры.
«Ты — Андреев, Серёжа, — спокойно произнесла она, и от её ровного голоса Сергею стало легче. — Ты — Андреев. И ты не имеешь права показывать свои истинные чувства кому бы то ни было. Особенно свой страх. Запомни, Серёжа, страх нельзя показывать никому. Над тобой в школе все смеялись, потому что видели, как ты боишься. Ты должен всегда держать себя в руках. Что бы ни случилось. Потому что ты — Андреев. Ты — лучший. Выше тебя никого нет в этой Башне».
«Я — Андреев», — мысленно повторил Сергей вслед за Кирой Ставицкой и почувствовал, как паника отступает. Он ещё раз медленно перечитал сообщение. Савельева на Совете нет, и это хорошо. Значит, есть шанс. Рука сама потянулась к телефону.
— Квартира Рябининых, — на том конце провода раздался сухой, лишённый эмоций голос старой, вышколенной горничной, очень похожий на голос хозяйки, Натальи, с теми же ломкими, отрывистыми нотками. Хорошая прислуга всегда подсознательно копирует своих хозяев, так уж заведено, и в этом есть что-то правильное, фундаментальное, то, на чём держится мир: лакеи стремятся быть похожими на хозяев, оставаясь при этом всего лишь лакеями.
— Это Ставицкий. Позовите Юрия Алексеевича.
— Здравствуйте, Сергей Анатольевич, — горничная вложила в свой голос положенную порцию уважения. — Юрию Алексеевичу нездоровится. Они прилёг.
Старая служанка выдала заготовленную версию, ни разу не сбившись, и для постороннего человека она означала только то, что было сказано, зато свой по лёгкой смене интонации, едва уловимой и почти неосязаемой, понимал — Юра пьян, пьян как последняя скотина.
— Нина, дорогая. Скажите Юрию Алексеевичу, что это срочно, — он говорил ровно, но горничная так же верно, как и он сам до этого, считала его посыл: буди этого идиота, как хочешь, но чтоб был.
— Минутку, Сергей Анатольевич.
На том конце повисла тревожная тишина. Ставицкий поднял голову, упёрся взглядом в круглое лицо медсестрички — что она там только что говорила? Здесь были и другие? Старый, полный мужчина. Наверняка Величко. Наверняка.
Сергей сделал знак командиру — тот его понял сразу, выпроводил из кабинета тех двоих, что застыли у двери, девчонку, вышел сам и плотно закрыл дверь. Всё правильно. Разговор, что пойдёт дальше, для их ушей не предназначен.
— Рябинин, слушаю, — ожила трубка. Юра пытался говорить чётко, но уже по той тщательности, с которой он выговаривал каждую букву, было понятно — принял на грудь Рябинин порядочно.
— Юра! — Сергей повысил голос, понимая, что сейчас Рябинина можно поставить на ноги только точными командами — должна сработать элементарная армейская выправка. — Юра! Слушай меня внимательно!
— Серёжа? Я тут задремал…
— Немедленно объявляй военное положение!
Послышался какой-то шум. То ли Рябинин уронил трубку, то ли ещё чего. Потом раздалось сопение.
— Немедленно объявляй военное положение! — повторил Ставицкий, отчётливо выговаривая все слова. — Военное положение, Юра! Ты в курсе, что сейчас идёт экстренное заседание Совета, куда нас с тобой не позвали?
— Что? — выдавил Рябинин.
— Экстренное заседание, Юра. И нас там нет. Ты понимаешь, что это значит?
— П-понимаю, — прошелестел Юра, явно напуганный до смерти.
— А теперь приди в себя. Если всё сделаешь, как я скажу, ничего не напутаешь и будешь действовать быстро — то всё ещё можно отыграть в нашу пользу. Ты слышишь?
— Да, я слышу…
— Объявляй военное положение, прямо сейчас. Поднимай всех своих, пусть будут наготове. Сам возьми человек двадцать, можно даже больше, всех, кого сможешь быстро собрать, и немедленно в зал для заседаний. Если там будет охрана — всех обезвредить. Врывайся прямо туда и арестовывай Величко.
— Величко? — голос Рябинина дрогнул. Величко побаивались все.
— Величко. Обвиняй его в измене и жди меня. Если кто-то попробует возражать — того тоже под арест. И жди меня там. Я буду минут через пятнадцать. Ты меня понял?
— Я… понял. А что Савельев? Он действительно жив?
— Он жив, Юра. И если ты сейчас облажаешься, то сам понимаешь, что с нами будет. А теперь, будь добр, позови Наталью. Немедленно.
Звать Наталью не пришлось. Судя по тому, как быстро Ставицкий услышал её голос, она просто перехватила у мужа трубку. Умница Наташа, эта женщина никогда не подведёт.
— Наташа. Насколько сильно твой муж пьян? — Сергей чуть расслабился. Наташа была своя, в её присутствии можно слегка дать волю эмоциям, сбросить маску.
— Прилично. Не уследила. Понараспихал заначек по всему дому, алкоголик чёртов, — прошипела Наталья. Если бы сейчас её кто-то услышал, то тоже не узнал бы надменную светскую красавицу Наталью Барташову.
— Его можно привести в чувство? Только быстро. Сейчас всё поставлено на кон, Наташа. Если твой муж всё провалит…
— Я приведу его в надлежащий вид, Серёжа. Не дёргайся! — в голосе Натальи прозвучало что-то такое, от чего Ставицкий успокоился. Не хотел бы он сейчас оказаться на месте Юры. Можно было не сомневаться, Наталья приведёт его в чувство.
— Тогда слушай меня — это очень важно, Наташа.
И он принялся спокойно и размеренно повторять весь алгоритм действий. Где-то наверху, через почти четыреста этажей, замерла и подобралась Наталья Барташова, выпрямила и без того ровную спину, сузила красивые кошачьи глаза, вскинула волевой подбородок. Ставицкий ещё не положил трубку, ещё договаривал последние распоряжения, но уже успокоился, почувствовал, как снова возвращается прежняя уверенность. Ничего не потеряно. Армия подчиняется ему. И это просто подарок, что Савельева нет на Совете. Если бы он был там лично, то всё было бы намного хуже. А так…
Сергей посмотрел на замолчавший телефон и поднялся. Вышел из кабинета, повернулся к командиру отряда и негромко приказал:
— Наверх.
Командир сделал быстрый кивок в сторону медсестрички — с этой что? Мысли Ставицкого на секунду вернулись к глупой девчонке, прижатой к стене. Потенциала в ней, конечно, немного, но… пусть живёт. Тем более, что мир скоро изменится и очень сильно, и новому миру потребуются свои верные слуги.
Командир его понял и медленно опустил автомат.
На лестнице Сашку посетило странное чувство, вроде дежавю. Всего две недели назад он уже бегал по этой чёртовой Северной лестнице, когда они с Киром спасали Савельева. Всего-то две недели, а Сашке казалось, что прошла целая жизнь, длинная, наполненная событиями, изменившая его целиком — и мысли, и желания, и всю его, Сашкину, сущность. Он помнил, как тогда трясся от страха, и, если б не Кир, который не испытывал ни тени сомнений, который рвался в бой и лез в самое пекло, заставляя его носиться по бесконечным ступеням вверх-вниз, прятаться на заброшенной станции от вооружённых Татарина с Костылем, тащить на себе раненного Павла Григорьевича, Сашка ни за что бы не решился на такое.
Сейчас Кира рядом не было. Был Стёпка Васнецов. Красивый, самоуверенный, язвительный Васнецов, пусть и подрастерявший свою самоуверенность и передавший лидерские позиции ему, Сашке Полякову. Временно передавший.
Ну да, Васнецов всегда был лидером в отличие от него. Сашка это знал и признавал. И то, что Стёпка сейчас был растерян, слегка напуган и молча переваривал полученную информацию про Савельева, Литвинова и АЭС (Сашка наскоро рассказал всё, что знал сам), ничего не меняло. Сашка понимал, что надо дать ему время — Васнецов справится, и тогда можно будет скинуть груз ответственности, давивший на плечи, тот груз, к которому Сашка был совершенно не готов.
Когда сегодня после учёбы и стажировки он пришёл в больницу, и его встретила Катя с круглыми от удивления глазами и чуть ли не на бегу сообщила, что к Павлу Григорьевичу пришла куча народу, и они там заседают, а потом он и сам увидел, как больницу заполнили незнакомые люди, серьёзные мужчины с каменными, неулыбчивыми лицами, в застёгнутых на все пуговицы тёмных пиджаках, как словно ветром сдуло всех рабочих вместе с неуживчивым Петровичем, как по коридору, тяжело ступая, прошествовал невысокий полный мужчина и исчез в дверях тайника, где скрывался Савельев, вот тогда Сашка и подумал, что, наверно, всё — на этот раз действительно всё. Савельев и Литвинов наконец покинут своё убежище, и этот кошмар прекратится. Исчезнет тошнотворный, выматывающий душу страх, что всё откроется, и что однажды на больничном этаже появятся люди с оружием, и это будут не просто отморозки Костыль и Татарин, это будут профессионалы, решительные и безжалостные, и тогда им всем конец. Ему, Киру, Анне Константиновне, Кате… его Кате. Поэтому, увидев снующих по больнице людей — Савельевских людей, в этом не было никакого сомнения, — Сашка испытал облегчение.
В действительности всё оказалось хуже.
Жизнь сделала вираж и ушла в очередное пике. И опять его Катя оказалась в самом центре опасных событий. Когда из кабинета главврача, в который из тайника перенеслось основное заседание во главе с озабоченным чем-то Савельевым, вышла сама Анна Константиновна и увела Катю, Сашка, хоть и не понял зачем, но всё равно напрягся. Интуиция подсказывала, что это неспроста, и она не обманула. Катя появилась спустя каких-то десять минут и не только успела шепнуть ему, что она идёт на АЭС, с Анной Константиновной, Савельевым и Литвиновым, и сказать про каких-то раненых, но они даже успели поругаться. Потому что Сашка никак не мог понять, почему Катя идёт туда, где опасно — она ведь не обязана этого делать, а она не могла понять, почему этого не понимает он, только твердила, что так надо, а под конец просто рассердилась (он даже предположить не мог, что она умеет сердиться) и убежала, громко топая каблучками.
Эта их первая и такая неожиданная ссора выбила Сашку из колеи, и потому он очень вяло отреагировал и на появление растерянного и ошарашенного Васнецова, и даже на его рассказ, не сразу сообразил, о какой Лене твердит Стёпка, да и после того, как сообразил, не смог быстро сопоставить, что к чему. Он пытался отвечать на Стёпкины вопросы, худо-бедно объяснил, что примерно здесь происходит, но мысли его, сделав очередной круг, опять возвращались к Кате, потеряно метались от страха за эту чудную маленькую девочку, заполнившую всё его сердце, до дурацкой ссоры, и перед глазами снова и снова вставало недоумённое лицо Катюши с сердито сдвинутыми бровями-домиками. Сашке хотелось быстрее отделаться от Стёпки, запутанные отношения этой троицы (ну да Ника скорее всего с Киром, это же очевидно) его интересовали слабо, но потом, как это бывает, в голове что-то перещёлкнуло, а, может, до него просто дошло, что пыталась донести до него Катюша:
Наверно, потому Сашка и мчался сейчас по лестницам, ведя за собой Стёпку Васнецова, думая о Кате, и о Нике, и о дураке Шорохове — думая о своих друзьях.
— Тридцать четвёртый, — произнёс сзади Стёпка, и Сашка резко затормозил. Поглощённый своими мыслями, он чуть не проскочил мимо нужного этажа.
Безликая железная дверь с подсвеченным указателем «34» была закрыта. Она не сразу поддалась, когда Сашка её толкнул — большая, массивная, наверно, раньше, когда здесь был действующий цех, она большую часть времени оставалась открытой, а сейчас словно замерла, срослась со стеной, не торопясь открывать спрятанные за ней тайны. Сашка не успел ничего подумать, Стёпка навалился плечом на дверь, и она нехотя, издав полустон-полувсхлип, отворилась, пропуская их внутрь, в широкий и длинный коридор.
Ребята, не задумываясь, бросились по нему, добежали до площадки грузового лифта и, обогнув лифт, упёрлись в цеховую проходную: две будки КПП и между ними — развороченные, поломанные турникеты, за которыми и начинался сам цех, огромное и гулкое помещение с высокими потолками, залитое мутным светом аварийных ламп.
— Что дальше? — шёпотом спросил Стёпка.
— Не знаю, — так же шёпотом отозвался Сашка.
В цехе было пусто. Но почему-то они остерегались говорить в полный голос, словно боясь спугнуть чьи-то спавшие здесь столетние тени, притаившиеся по углам и за полуразрушенными и проржавевшими конструкциями каких-то агрегатов. Сашка внезапно засомневался в правильности их догадки. Не похоже было, чтобы здесь кто-то появлялся — всё было мёртвым, безжизненным, и только в неживом свете фонарей кружился вспугнутый ими ворох пыли.
— По-моему, тут сто лет никого не было, — выдохнул Стёпка, угадав Сашкины мысли. — Хотя дверь…
— Что дверь?
— Дверь была не заперта.
— А да… точно.
Сашка медленно двинулся вперёд. Почему-то ему было не по себе. Они со Стёпкой находились вдвоём на большом, открытом пространстве, и как знать, возможно, кто-то сейчас следил за ними, укрывшись за одной из толстых несущих колонн или из приоткрытой двери подсобных помещений, расположенных по краям — вдоль стены Башни.
Подсобки! Точно! Сашку даже подбросило от этой мысли.
Надо осмотреть все небольшие помещения, которые тут есть. Если здесь кого-то и прячут, то вряд ли будут делать это посередине пустого, просматриваемого со всех сторон цеха. Сашка метнулся в сторону, туда, где раньше располагались хозяйственные пристройки, бытовки, может быть склады или даже кабинеты начальства, хотя на кабинеты эти полутёмные, слепые помещения вряд ли могли претендовать. Стёпке объяснять ничего не пришлось. Он мгновенно понял Сашкин манёвр и бросился следом.
Подсобное хозяйство заброшенного цеха было большим. Маленькие и узкие комнатушки чередовались с просторными складами, где всё ещё сохранились шкафы и высокие стеллажи, узкие коридоры заканчивались закутками, заваленными ненужными и отжившими своё вещами, за длинными раздевалками начинались неработающие души и туалеты.
Они методично осматривали помещение за помещением, углубляясь по коридорам внутрь, доходя до самых стен Башни — здесь они были глухие, без окон, — и возвращаясь обратно в сам цех, но всё было тщетно. Всюду царило запустение и разруха. В душу Сашки закралось сомнение: а что если, они ошиблись? Он ошибся? С чего решил, что Ника может быть на тридцать четвёртом? Из-за реплики Литвинова про Кравца? Да мало ли в связи с чем он это сказал. Стёпка, наверно, думал то же самое.
— Может, мы зря сюда пришли? — шёпот Васнецова прозвучал на самое ухо. — Может, надо было всё-таки на шестьдесят девятый? Если и эта Лена была там…
— Погоди, — внимание Сашки кое-что привлекло. — Посмотри. Здесь кто-то был, и судя по всему, не так давно.
Он указал рукой на пустой пластиковый ящик слева от них.
— И что? — начал Васнецов, но внезапно понял и замолчал. Увидел, что ящик этот явно двигали, совсем недавно, на полу отчётливо виднелся след от этого движения, то место, где раньше стоял ящик ярко выделялось полным отсутствием пыли. Словно кто-то походя задел его ногой и сдвинул в сторону.
Но даже не это было главным. Главным было то, что от этого ящика тянулся след, словно по полу что-то волокли — может быть, другой такой же ящик или что-то ещё, — и след этот заканчивался за дверью комнатки, одной из тех, которую они ещё не успели осмотреть. И что совсем было плохо — дверь в это помещение была не заперта. А никто не станет держать дверь открытой в помещении с людьми, если только они не…
Стёпка с Сашкой, не сговариваясь, переглянулись и кинулись к зияющему темнотой проёму.
— О, господи, — Стёпка добежал первым и замер на пороге. Сашка заглянул через его плечо и тут же отшатнулся.
В маленькой узкой каморке лежали трое, нет… четверо. Один, завалившись на бок, почти перегораживал проход, чуть подальше виднелись ноги в высоких, шнурованных ботинках — крепкие тяжёлые каблуки с железными рифлёными набойками притягивали взгляд. Сашка вспомнил, как Кир однажды рассказывал, что местные гопники за подобные набойки хорошо платят умельцам, в драках таким ботинкам цены нет. Чуть дальше лежали ещё двое.
«Бежать!» — пискнул кто-то внутри Сашки. Проснулся прежний страх, вцепился, потянул Сашку назад, к выходу. Люди, лежащие перед ним, были мертвы, но Сашка, ещё не зная, кто это, ещё не видя их лиц, хотел только одного — исчезнуть отсюда и как можно быстрей.
Он не понимал, откуда взялись силы, но он смог справиться. Заглушил пищащего внутри труса и вошёл в комнатку, первым вошёл, отодвинув так и застывшего в дверях Васнецова.
Человека, которого пришлось перешагнуть, он опознал сразу. Его лицо было чуть повёрнуто к свету, и это лицо — неприметное, тусклое, со стеклянными глазами, которые были у этого человека при жизни и которые остались при нём и после смерти, — Сашка узнал бы из тысячи. Из сотни тысяч.
— Кравец.
Он произнёс ненавистное имя вслух, и Стёпка дёрнулся.
— Что? Ты его знаешь? — нервно спросил Васнецов, потом до него дошло, и он выдохнул. — Кравец? Тот самый? Твой начальник?
Сашка не ответил. Стараясь не смотреть на Кравца и всё равно ощущая его стеклянный взгляд на своей спине, Сашка двинулся вглубь. Ноги в высоких шнурованных ботинках принадлежали Татарину — этот лежал на спине, раскинув руки в сторону, широкое плоское лицо было залито кровью, а третьим был Костыль. Сашка отметил всё это про себя равнодушно, почти не удивляясь. Трое мерзавцев, чем-то повязанных и одновременно нашедших страшную смерть в грязном, убогом помещении.
— Саша? — снова позвал его Стёпка, и Сашка, медленно развернувшись, качнул головой.
— Да, это Кравец. Тот самый. А эти двое — Татарин и Костыль. Это они стреляли в Савельева там, на станции.
— А четвёртый?
Четвёртый? Сашка непроизвольно вздрогнул. Четвёртый как будто был лишним. Он никак не вписывался в эту компанию отморозков, и Сашка почувствовал бегущий между лопатками неприятный холодок, обернулся, на ватных ногах приблизился к этому четвёртому, лежащему на боку, присел и тут же понял, кто перед ним. И не удержался — заплакал. Молча. Ощущая прохладной кожей горячие слёзы, которые он не вытирал, не мог найти в себе силы, чтобы вытереть. Мир вокруг Сашки схлопнулся, выключился, исчез затхлый, бивший в нос запах, свет, ломкими струйками просачивающийся сюда из цеха, выцвел и потускнел, Стёпкин голос затих, и сам Стёпка, внезапно появившийся из-за спины и опустившийся на колени рядом с телом, был похож на призрачный мираж, колыхающийся сквозь солёную пелену слёз.
— Саша! Саша! Он жив!
До Сашки не сразу дошло, что говорил — нет, кричал Васнецов.
— Жив! Да перестань ты плакать! Жив! Кирилл жив!
Сашку словно ударили по щеке. Больно, с размаху, приводя в чувство. Мир включился, закружился, и, хотя Сашка всё ещё сидел на грязном полу, безвольно уронив ладони на колени, жизнь возвращалась — вливалась горячими, неровными толчками, вместе с облегчением и рвущимися на волю всхлипами.
Рядом деятельно возился Стёпка. Он бережно повернул Кирилла на спину и быстрыми, выверенными движениями расстёгивал пуговицы на рубашке. Испуг и растерянность с его лица исчезли, и теперь Сашка видел перед собой прежнего Васнецова, самоуверенного и слегка заносчивого.
— Плечо, — Васнецов повернулся к Сашке. — Он ранен в плечо. Помоги мне!
Стёпкин окрик окончательно привел Сашку в чувство, он сбросил с себя оцепенение и включился, стараясь как можно точнее выполнять распоряжения Стёпки. Васнецов, скинул с себя куртку, скатал её в валик и подложил Киру под голову.
Кирилл лежал неподвижно, устремив вверх опухшее, разбитое лицо.
— Его, наверно, били, — прошептал Сашка.
— Наверно.
Стёпка, наклонившись к Киру, изучал рану на его плече. На Сашку он не смотрел, его тонкое красивое лицо было сосредоточенным и отстранённым. Васнецов как будто отключил в себе все эмоции и действовал, как запрограммированный робот.
— Похоже слепая, — пробормотал он наконец.
— Слепая? — тупо переспросил Сашка, судорожно сглотнув.
— Да. Рана слепая. Пуля внутри. Но надо остановить кровь. Кровотечение не сильное, но он уже тут лежит неизвестно сколько. Нужен жгут, повязка… Снимай рубашку!
Сашка стал лихорадочно стягивать с себя рубашку, Стёпка тоже стащил свою через голову, скрутил её в подобие жгута.
— Рви на полоски, не очень узкие, — отдавал Васнецов команды, не отрываясь от дела — он уже производил какие-то манипуляции над раной. — Да, вот на такие, — Стёпа бросил быстрый взгляд на то, что делает Сашка и снова склонился над раненым. — Майку тоже снимай, рану надо тампонировать. Чёрт, нужна дезинфекция — спирт или что-то вроде… даже самогонка бы подошла. У тебя нет случайно с собой?
Сашка понял, что Васнецов шутит. Шутка вышла так себе, но почему-то даже она помогла, как-то разрядила напряжение, и Сашка попытался поддержать её.
— Нет, всю выпил уже, — пробормотал он. — Сегодня я взял с собой маловато.
Стёпка хмыкнул, показывая, что оценил шутку, хотя, конечно, остроумием она не блистала. Но это было неважно. Главное, что страх уходил, откатывал назад.
— Стёп, рана опасная? Он… будет жить?
— Думаю, да. Если быстро доставить его в больницу и провести операцию — надо вынуть пулю, обеззаразить рану. Нужно в больницу. Я сейчас перевяжу, конечно.
Стёпка замолчал. Сашка смотрел, как ловко он накладывает повязку, изредка бросая Сашке короткие распоряжения — подержать, приподнять.
Кир не подавал никаких признаков жизни, Сашка даже засомневался, жив ли он. Тот же Савельев хотя бы стонал, бормотал что-то. А Кир… Если бы не Стёпка, Сашка бы не усомнился, что перед ним труп.
— Стёп, а он точно жив?
— Точно, — уверенно ответил Стёпка. — Приподними его так, да… Хорошо. Подержи немного. Всё, отпускай.
Он ни на секунду не прекращал своих действий, и Сашка вдруг подумал, что из Васнецова выйдет отличный врач.
— Он просто без сознания, болевой шок. Если я не ошибаюсь, то рана не очень опасна, ничего серьёзного не задето. Просто его сильно отделали, ещё до выстрела. Мне кажется, рёбра сломаны. Давай ещё бинт!
Сашка повернулся, взял очередную узкую полоску ткани, поднял голову и замер. В дверном проёме стоял человек с автоматом.
— Встать! Руки за голову! Быстро!
Сашка подскочил, невольно исполняя команду. Почувствовал, как рядом замер Стёпка. Человек в военной форме, высокий, плечистый, загораживал собой весь проём. Его большие, сильные руки, расслабленно держали опущенный дулом вниз автомат, но Сашка каким-то шестым чувством понимал, что эта расслабленность — не более чем иллюзия, обман, и, если будет нужно, этот человек, не задумываясь, пустит оружие в ход. Стёпка это тоже понял, потому что медленно поднялся, встал рядом с Сашкой, инстинктивно прижавшись плечом к плечу.
— Руки за голову! — повторил военный, и дуло автомата опасно приподнялось.
Сашка со Стёпкой послушно вскинули руки вверх. Из-за спины военного показался низенький полный мужчина, тоже в форме, обтянувшей его так, что, казалось, ткни его, и он выскочит из неё, как тугой маленький мячик.
— Вот это дела, — протянул мужчина, оглядывая комнату. Перешагнул через лежащего Кравца и ещё раз огляделся, смешно завертев круглой лысой головой. — Прямо панорама Бородинского сражения. Смешались в кучу кони, люди. А?
Неизвестно кому он адресовал это «а», но Сашка дёрнул головой, словно соглашаясь. Низенький военный Сашкино дёрганье заметил, усмехнулся и, обернувшись, скомандовал:
— Давайте, ребятки, пошуруйте тут.
Тут же из-за двери показались ещё военные, все как подбор рослые, высокие. Двое шустро прошмыгнули в каморку, рассредоточились, быстро и профессионально осматривая трупы.
— Ну, что там, ребятки?
Один из «ребяток», вытянувшись по струнке перед своим командиром, бодро отрапортовал:
— Товарищ майор, все трое мертвы. Застрелены. Судя по пропускам — Татаринов, Костылев и Кравец.
— От ты ж, прямо в яблочко, — восхищённо выдохнул низенький и даже чуть подскочил. — Это который из них Кравец? А ну-ка, соколик, посвети-ка ты в евонный циферблат, для опознания, так сказать, личности.
Пока «соколик» светил фонариком в «циферблат» Кравца, а товарищ майор восторженно крякал и повторял: «а ведь, кажись, он, чтоб нам всем тут утопнуть», Сашка стоял, по-прежнему держа руки за головой и не сводя глаз с того, кто так и застыл в дверях, с автоматом в руках. Сейчас оружие уже не было опущено, дуло автомата было направлено прямо на него, Сашку, или на Стёпку.
Закончив опознание, товарищ майор повернул к ним круглое довольное лицо.
— Вы тут что ль Ледовое побоище учинили?
«Это не мы», — хотел ответить Сашка, но Стёпка его опередил.
— У нас тут раненый, ему срочно нужна помощь. Надо немедленно доставить его в ближайшую больницу. Я его перевязал и остановил кровотечение, но, скорее всего, нужна операция.
Стёпкин голос от волнения дрожал и заваливался на фальцет, но он всё равно выпалил всё про Кира и замолк, тяжело и отрывисто дыша, как будто только что пробежал этажей двадцать вверх без остановки.
— Ткачук, а ну, посмотри, что там, — скомандовал майор.
Ткачук бросился исполнять приказ, отодвинул их со Стёпкой в сторону.
— Раненый, товарищ майор. Да ещё и отделан не слабо. Не жилец, скорее всего.
От этого «не жилец», брошенного спокойно и равнодушно, Сашка непроизвольно качнулся, и страх, почти ушедший, пока они со Стёпкой перевязывали Кира, вернулся снова. Майор недовольно скривился:
— Ещё один жмурик. Чтоб нам всем тут утопнуть.
— Он не жмурик, — подал голос Стёпка. — Он в плечо ранен. Его в больницу надо.
Майор с интересом посмотрел на Васнецова и, потянувшись к карману, достал оттуда рацию:
— Майор Бублик. На тридцать четвёртый медицинскую бригаду организуйте. У нас тут раненый, — и, нажав отбой, снова уставился на них со Стёпкой. — Ну давайте, ребятки, рассказывайте, что тут у вас произошло?
— Мы не знаем… мы тут случайно, — тихо проговорил Сашка. В голове вертелась смешная фамилия майора — бублик, круглая, мягкая, сдобная, она удивительным образом шла этому низенькому и крепенькому мужичку, с хитрыми прищуренными глазками, и Сашка, не отдавая себе отчёта, что думает не о том и не про то, снова повторил на автомате детское и смешное оправдание. — Мы случайно.
— Случайно, чтоб нам тут всем утопнуть. Мимо проходили, да? — Бублик прищурился. — Променад по этажам устраивали? Так что ль? Ты б хоть, соколик ясноглазый, соврал поубедительней. Я б тебе, конечно, не поверил, но, может, и б зауважал. А так… — майор издал картинный вздох. — Давайте пропуска ваши что ли. Буду ваши фотокарточки с копиями лиц сверять.
— Мы не можем, товарищ военный, пропуска достать, — встрял Стёпка. — Нам велели руки за головой держать.
В Стёпкином голосе послышалась дерзость, и Сашка ещё больше побледнел. Кто были эти люди, чьи они, на кого работает этот хохмач-майор со смешной фамилией Бублик и сам напоминающий это самое хлебобулочное изделие? На Рябинина? Скорее всего, на него. И вряд ли дерзить им — хорошая идея.
— А ведь и верно, не можете, — майор подошёл к Стёпке, глянул на него снизу-вверх — лысая голова майора была вровень со Стёпкиной грудью, и проговорил, как-то даже грустно. — Чтоб нам всем тут утопнуть.
И всё ещё глядя на задранный кверху подбородок Васнецова, добавил:
— Обыщи, Ткачук, этих красавцев — хошь до трусов, а пропуска достань.
До трусов их обыскивать не пришлось, пропуска нашлись у обоих в карманах.
— Васнецов и Поляков, — майор повертел в руках их пропуска. — Ну так что? Будем и дальше играть в партизан? Хотя мне-то что? Мне ничего. Повесим на вас три трупа, по полтора на брата, а этот вон загнётся, так и по два покойничка каждому в архив запишем. А? Да, кстати, — он обернулся к Ткачуку. — Этого-то тоже обыщи. На предмет идентификации.
Ткачук приблизился к Киру, наклонился, принялся обыскивать — быстро, небрежно. Наверно, задел рану, и Кир застонал, впервые за всё это время.
— Эй вы там, поосторожней! — вскинулся Стёпка. — Ему же больно!
Щёки Васнецова пошли красными пятнами, и на миг Сашке показалось, что сейчас Стёпка кинется прямо на этого Ткачука, не задумываясь о наставленном на них автомате. А ведь Кир был для Васнецова никто и даже больше, чем никто — Кир был соперник, Стёпка на дух его не переносил, они же однажды даже чуть не подрались, там, в квартире Савельева.
— У этого в карманах пропуска нет, — Ткачук разогнулся и уставился на майора.
— Выясним и установим, — майор пожал плечами. — От майора Бублика ещё никто не уходил, чтоб нам всем тут утопнуть.
Внезапно у майора опять ожила рация. Засигналила так, что у Сашки уши заложило. Бублик схватился за неё, поднёс к уху и, по мере того, как до него доходила передаваемая информация, лицо майора становилось всё строже и строже, и под конец совершенно утратило добродушное выражение.
— Ах ты ж бога в душу мать, — выругался майор, отключил рацию и, повернувшись к своим бойцам скомандовал, быстро, собранно, растеряв все свои поговорки. — В Башне объявлено военное положение. Приказ прибыть по месту своей постоянной службы и пребывать в полной боевой готовности. Ткачук, ты остаёшься здесь, ждёшь медиков — со сто восьмого обещали приехать. Раненого госпитализировать. Трупы — в морг. Петренко и Колесников, этих двоих — на следственный этаж до выяснения. Остальные за мной наверх.
Сашка ничего не успел сообразить. Только почувствовал, как в спину, между лопатками, уткнулся холодный ствол автомата.
В пассажирском лифте, предназначенном только для избранных, который организовал им расторопный и вездесущий помощник Величко Слава Дорохов, Олег попытался собраться с мыслями.
«Да, всё познаётся в сравнении», — размышлял он, отстранённо наблюдая, как переговаривается Константин Георгиевич со своим помощником, и прокручивая в голове весь сегодняшний долгий день, начиная с внезапного воскрешения Савельева и заканчивая всё тем же Савельевым, который ловко, словно и не было этого двухнедельного перерыва, перехватил власть в свои руки. Как бы не раздражал Мельникова Павел, как бы не были ему отвратительны его методы, стоило признать, что известие о том, что Савельев жив, он воспринял скорее с облегчением. Потому что без Павла жизнь в Башне вдруг стала сыпаться, разваливаться, началась грызня в Совете, проблемы с бюджетом, и получалось, что именно на Савельеве держалось если не всё, то многое, и что именно Павел и являлся тем самым связующим звеном, основой.
Понятно, что незаменимых у них нет, вытянули бы и без Савельева. Но, чего уж греха таить, сейчас Олегу стало проще. Та же атомная электростанция, в которой Олег ни черта не смыслил, и где пока ясно было только одно — надо приложить все силы, чтобы у Руфимова получился этот запуск. Он бы, безусловно, приложил, они с Величко и так сделали максимум из того, на что были способны. Люди, оборудование — это, конечно, Константин Георгиевич. Но и сам Мельников извернулся, выкроил из своего и так до безобразия порезанного бюджета очень немаленькую сумму, обескровив свой сектор. Но что потом? Деньги и ресурсы небезграничны, и даже сегодня с утра, когда Олег просматривал финансовую документацию, в душе медленно и противно поднималась паника.
Константин Георгиевич всё ещё вел разговор со своим помощником, кажется, давал ему распоряжения насчёт того, как обеспечить безопасность Ники, дочери Павла. На этом месте Олега что-то кольнуло — Стёпа. Что ему интересно понадобилось в больнице? Неправильно, что он отмахнулся от сына, надо было выслушать, вдруг что-то с Соней. Хотя нет, если бы что-то случилось дома, Соня нашла бы способ с ним связаться. Она — умница, его маленькая Соня. Губы Олега тронула тёплая улыбка, как всегда, когда он думал о жене. Сколько лет назад она вошла в его жизнь, а он всё никак не мог поверить, что эта маленькая женщина — его, что она с ним.
Мысли, описав круг, снова вернулись к Стёпке. Нет наверняка у парня какие-то свои неприятности, ну что ж… его сын уже не мальчик, пусть учится решать свои проблемы сам, пора. Мельников решительно изгнал мысли о семье из головы и вернулся к тому, с чего начал: к воскрешению Савельева, к внезапно возникшей проблеме на станции и, разумеется, к Совету, к совещанию, которое вот-вот начнётся, и на котором им с Константином Георгиевичем никак нельзя сплоховать. Олег стал мысленно перебирать известную информацию, раскладывать всё по полочкам, выбирая самое основное, главное, то, что поможет убедить остальных членов Совета.
Наконец, Величко закончил со Славой и повернулся к Олегу. Взглянул внимательно, словно оценивал, справится ли Мельников, не подведёт.
— Ну что, Олег, — Константин Георгиевич подмигнул. — Как там пелось в какой-то старой песне — это есть наш последний и решительный бой.
Голос у Величко оказался неожиданно приятным и даже неплохо поставленным. Олег невольно улыбнулся, а потом понял, что Константин Георгиевич, почувствовав его напряжение, попытался таким образом немного разрядить обстановку, снизить накал.
— Я сделаю всё, что в моих силах, Константин Георгиевич, — просто сказал он.
— Не сомневаюсь, Олег. Все мы сейчас в одной лодке. И Павел с Борисом — дай-то Бог, чтобы им всё удалось там, внизу. Ну и мы поможем, чем сможем. И вот ещё, — Величко прищурился. — Говорить на Совете буду я. А ты сначала помалкивай. Я бы вообще не хотел, чтобы ты пока афишировал своё участие в этом.
— Но вам же понадобится моя поддержка?
— Обязательно понадобится, Олег. И ты мне её окажешь. Но не сразу. Просто поверь мне, старому интригану. Я этих заседаний перевидал на своём веку — не сосчитать. И было время там не эта шелупонь нынешняя сидела — такие мастодонты лбами сталкивались. Но и сейчас расслабляться не стоит. Сейчас надо всё как по нотам разыграть.
Мельников кивнул, признавая за Величко, этим старым интриганом, как он сам себя назвал, безоговорочное преимущество в данном вопросе.
— В общем, говорить буду я, а ты молчи до поры до времени и наблюдай. Внимательно наблюдай. Смотри за каждым. Кто как отреагирует, мимика, жесты. Сейчас любая мелочь может сыграть.
— Вы думаете, что кроме Ставицкого и Рябинина… — медленно произнёс Олег, внезапно поняв замысел Величко.
— Я почти уверен. У Ставицкого было достаточно времени, чтобы обработать кого-то, вряд ли он ограничился только военным сектором. Наверняка ещё кого-то перетянул на свою сторону. А может, и не одного. И мы обязаны их вычислить, Олег. А потому сейчас ты пойдёшь сразу в зал, а я немного отстану, приду на несколько минут позже. Не стоит сразу все карты раскрывать, ты уж мне поверь.
Мельников кивнул. И одновременно с этим кабинка лифта мягко качнулась и остановилась.
Когда Мельников вошёл в зал, все уже были в сборе и галдели, как потревоженная стая чаек. С его появлением гвалт на мгновение стих, все настороженно уставились на вновь прибывшего, но тут же снова стали говорить, почти все разом.
— Олег Станиславович, может, вы в курсе, что тут у нас происходит? Почему так срочно и спешно? И ещё, что там делают военные? Я что-то не помню, чтобы наши заседания так охраняли, — к нему кинулся Соломон Исаевич Соловейчик, глава логистического сектора. Обычно Соломон Исаевич был печален и задумчив, его большие глаза, похожие на тёмные, спелые сливы, грустно глядели на собеседника, и в них плескалась глубокая скорбь его многострадального древнего народа. Но сейчас Соловейчик вышел из образа страдающего от несовершенства мира еврея. Он был сильно возбуждён и, когда пожимал Мельникову руку, Олег почувствовал нервную дрожь в его длинных пальцах.
Мельников не ответил, только неопределённо пожал плечами, сел на своё привычное место, придав лицу равнодушное и холодное выражение, и окинул взглядом остальных. Интересно, кто же из них в сговоре со Ставицким?
Громче всех возмущался, конечно же, Богданов. Он всегда производил много шума и всегда впустую.
— Вот увидите, Анжелика Юрьевна, нам сейчас предъявят новую версию бюджета, я в этом абсолютно уверен, — говорил он сидящей рядом с ним Бельской, которая возглавляла юридический сектор, склонившись при этом к женщине чуть ближе, чем позволяли приличия. — И по этому новому бюджету выяснится, что мы тут все ещё и должны останемся.
И он громко расхохотался над своей дурацкой шуткой. Мельников поймал взгляд Анжелики Юрьевны, она слегка улыбнулась Олегу, едва заметно закатила глаза. Олег ответил ей такой же полуулыбкой. Смотреть на неё всегда было приятно — красавица, безупречно и со вкусом одетая, с тщательно уложенными светлыми густыми волосами, Анжелика нравилась Олегу. К тому же за этим весьма привлекательным фасадом таился острый, мужской ум. Она не зря занимала своё место в Совете, в отличие от фанфарона Богданова юристом Анжелика была отменным, с цепкой памятью и умением выстраивать чёткие логические цепочки.
Мельников перевёл взгляд на сидящего по ту сторону стола Соколова. Вот кто раздражал его в Совете больше всех, после Павла Григорьевича, разумеется. Своим неряшливым видом, неопрятностью, небрежностью, невнятной речью, словно его рот всё время был забит клейкой кашей, дёргаными, торопливыми жестами. Так уж повелось, что Соколов, глава сектора связи, каждый раз занимал место напротив Мельникова, и Олег вынужден был на каждом заседании постоянно спотыкаться взглядом об его помятый костюм, дорогой и модный, но сидевший на нем хуже мешка из-под картошки. Вот и сегодня Олег машинально отметил, что рубашка у Дениса Евгеньевича явно несвежая, а на галстуке и вовсе красовалось большое жирное пятно. Да и сам галстук постоянно сбивался в сторону и норовил спрятаться под пиджак.
Олег брезгливо поморщился и поправил свой собственный галстук, который всегда располагался ровно посередине рубашки, как будто его положение выверяли по линейке.
Соколов поднял на Олега глаза, рассеянно кивнул и снова уткнулся в лежащий перед ним планшет. Денис Евгеньевич явно был чем-то сильно озабочен, он то и дело нервно набивал какой-то текст и рукой протирал блестевшее от капелек пота лицо.
«Может быть, стоит ему сказать, что люди уже давно придумали платки для этих целей», — раздражённо подумал Мельников и, заметив, как Соколов, не сильно задумавшись, вытер свою влажную от пота руку о лацкан пиджака, поспешил перевести взгляд на что-то более приятное.
Он ещё раз внимательно оглядел всех присутствующих. Кто же из них спелся со Ставицким? Балаганный шут Богданов со своими тупыми остротами и громким смехом? Этот, конечно, мог, вот только пользы от него Ставицкому никакой, ибо Богданов был откровенно глуп. Может, Звягинцев, глава сельскохозяйственного сектора? Один из самых старых членов Совета. Сидит спокойно, как обычно, чуть отстранённо, пребывая в своих думах. Чёрт его знает, что там у него на уме? Или Соломон Исаевич Соловейчик, который уж чересчур разнервничался, ему-то что переживать? Кто там ещё остался? Малькова? Сухая, строгая Светлана Андреевна всегда напоминала Мельникову его первую учительницу, впрочем, не зря напоминала — перед тем, как возглавить сектор образования, Малькова преподавала в школе и, судя по слухам, славилась своими жёсткими методами обучения и воспитания. Могла она поддерживать Ставицкого? А почему бы и нет? По большому счёту, все они могли — и красавица Анжелика Бельская, и неряха Соколов, и Звягинцев, который явно себе на уме, и даже Соловейчик, чёрт его разберёт, что там скрывается под маской безобидного старого еврея.
Олег задумчиво пробарабанил пальцами по столу и тут же увидел, как дёрнулся Соколов, торопливо откладывая в сторону планшет, как напрягся сидящий справа от него Соловейчик, как прервал смех покатывающийся над своей очередной глупой остротой Богданов. Дверь открылась, пропуская массивную представительную фигуру Величко.
В полной тишине Величко прошествовал к столу на своё привычное место, не спеша сел, устраиваясь поудобнее, кивнул, здороваясь со всеми и обвёл каждого из сидящих тяжёлым немигающим взглядом. По самому Олегу он едва скользнул, ничем не выделив его из остальных, и Мельников, памятуя о возложенной на него задаче, подобрался, приготовился наблюдать.
— Константин Георгиевич, может вы нам объясните, кто собрал экстренное заседание и в связи с чем? — вылез Богданов, несдержанный, как и всегда.
— Экстренное заседание собрал я, — произнёс Величко своим густым уверенным голосом. — Так что, раз мы все в сборе, предлагаю начать.
— Но мы не все ещё в сборе, — сообщила Анжелика Юрьевна. — По регламенту экстренное заседание проводится в присутствии всех действующих членов Совета. А у нас не хватает… — она огляделась, быстро производя в уме подсчёт. — Не хватает троих. Руфимова, Ставицкого и Рябинина. Может быть, лучше подождать их?
— Всё правильно, Анжелика Юрьевна. Троих не хватает. Но ждать мы их не будем. Руфимов сейчас занят, а Ставицкого с Рябининым я не позвал.
— Не позвали? — удивлённо протянула Анжелика Юрьевна, поправила идеально лежащий локон на виске и уставилась на Величко широко распахнутыми глазами.
— Не позвал, — подтвердил Константин Георгиевич. — Ну что ж, начнём. Как там говорилось в известной пьесе. Я пригласил вас, чтобы сообщить вам пренеприятное известие. Так, кажется? Хотя в данном случае известие не столько пренеприятное, сколько неожиданное.
Величко сделал театральную паузу, словно собирался с мыслями, но Олег точно знал, что все свои реплики он продумал заранее, а сейчас просто играет. И даёт ему, Мельникову, время, чтобы разглядеть и оценить реакцию каждого из присутствующих.
— Ну не томите, Константин Георгиевич, — не выдержал Соловейчик, подался вперёд, и Олег снова отметил, как подрагивают его пальцы, вцепившееся в тёмное дерево массивного круглого стола. Что ж вы так нервничаете, Соломон Исаевич?
— Да, хотелось бы знать, что у нас произошло? Экстренный сбор — это не шуточки, — хохотнул Богданов.
«Вот же болван», — досадливо подумал Мельников.
— Да, на моей памяти экстренный Совет собирали всего два раза, — подала голос Малькова. — Когда раскрыли заговор Литвинова и совсем недавно, когда погиб Павел Григорьевич. Что же случилось сейчас?
— Случилось много всего, — наконец начал Величко. — Но прежде всего, рад вам сообщить, что Савельев жив.
Константин Георгиевич рубанул эту фразу и снова замер.
Как там было у классика, невольно припомнил Мельников. Немая сцена?
Действительно, все словно онемели, даже Богданов застыл с полуоткрытым ртом. Соловейчик издал слабый стон и забормотал себе под нос какие-то невнятные слова. Невозмутимый Звягинцев вышел из задумчивости, качнул головой, заёрзал на стуле.
Если среди присутствующих и был кто-то, для кого это не стало сюрпризом, то он явно обладал выдающимися актёрскими способностями. Олег готов был поклясться, что все они слышат впервые о том, что Павел выжил — слишком неподдельное изумление было написано на их лицах. Малькова недоумённо поглядывала на сидящего напротив неё Соловейчика, Соколов отложил свой планшет и судорожно сглотнул.
Первым пришёл в себя Богданов.
— Выжил? Как это… выжил? — бестолково повторил он.
Величко отвечать на этот глупый вопрос не стал.
— И где он? — нарушил своё молчание Звягинцев. — Почему он не здесь?
— Он сейчас находится внизу, на нулевом уровне, они с Руфимовым пытаются запустить АЭС. Но главное — не это. Главное, что теперь стало понятно, кто стоял за покушением на Павла Григорьевича.
Снова пауза. Олег вынужден был признать, что Константин Георгиевич мастерски разыгрывал свою партию, выдавал информацию дозированно, предоставляя Олегу возможность наблюдать за всеми. Впрочем, пока это ничего не давало. На взгляд Мельникова все были ошарашены, но вычислить, кто из них фальшивит, было невозможно.
— И кто же? — нервно спросил Богданов.
А Анжелика Юрьевна перевела свой взгляд на два пустующих кресла, стоящих рядом друг с другом, их обычно занимали Ставицкий и Рябинин. Вслед за ней и остальные уставились на эти места, и вскоре даже до идиота Богданова стало что-то доходить.
— Ставицкий и Рябинин? — проговорил он. — Но… Ну Рябинин ещё куда ни шло, но этот… мямля…
— Не такой уж он и мямля, как выяснилось, — ответил Величко. — Наш Сергей Анатольевич. Я уже отдал приказ взять обоих под арест и надеюсь, что вы все меня поддержите.
— Но нужны доказательства, надеюсь, что вы, Константин Георгиевич, предоставите их нам? Ведь нельзя же так, сходу… — Соловейчик сбился, покосился на Олега в поисках поддержки. Мельников кивнул.
— А что за АЭС вы упомянули? — вдруг спросил Звягинцев. Похоже, он единственный обратил внимание на упомянутую Величко аббревиатуру. — Это то, о чём я думаю, Константин Георгиевич? Атомная электростанция? Но откуда у нас в Башне атомная электростанция?
— Атомная электростанция? — подхватил Богданов. — Это что ещё за зверь такой?
— И почему Павел Григорьевич там, а не здесь, с нами? — добавила Малькова.
— Чёрт знает что, — проговорил Соколов и нервно уткнулся в свой планшет. Звук у него был выключен, но по мерцанию экрана Олег понял, что Соколов с кем-то переписывается. Интересно, с кем?
— Если вы мне позволите, я вкратце обрисую сложившуюся ситуацию, — заявил Величко, все замолчали и обернулись к Константину Георгиевичу. Все, кроме Соколова, который так и не отвёл взгляд от своего планшета. — Но времени у нас немного, а поэтому я постараюсь быть кратким. Подробности будут позже.
Величко заговорил. Свою речь он тоже, видимо, продумал заранее, когда только успел. Мельников почти не слушал, что говорит Величко, всё это он уже знал. Он не отрываясь следил за Соколовым.
Планшеты лежали почти перед всеми членами Совета, это не возбранялось. Все они обладали большой властью и отвечали за важные участки их Башни, а потому просто обязаны были всегда оставаться на связи. Но что сейчас может быть важнее, чем то, о чём говорил Величко? Если только…
Так значит, всё-таки Соколов? Или…
Олег откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза, вспоминая каждую деталь, которую успел заметить. Потом снова оглядел всех по очереди, сравнивая, анализируя свои ощущения.
Хоть Величко и обещал быть кратким, говорил он не менее четверти часа. К тому же, его постоянно перебивали, задавали уточняющие вопросы. Да и информация про АЭС требовала обстоятельных пояснений, тем более что Константин Георгиевич и сам не был специалистом в этом вопросе.
— Так что ж это получается? — восклицал Богданов. — Мы тут все можем взлететь на воздух? Выходит, мы на пороховой бочке все сидим? Ну, ничего не скажешь, удружили нам Савельев с Руфимовым, всегда не доверял этим… инженерам. Это что, действительно так опасно?
Анжелика Юрьевна, которая сидела рядом с Богдановым и вынуждена была принимать на себя весь шквал его идиотских реплик, досадливо морщилась, пытаясь незаметно отодвинуться от негодующего главы административного сектора. Соловейчик что-то бормотал себе под нос, Мельников смог расслышать только то, что Соломон Исаевич постоянно поминал бога. Звягинцев и Малькова вели себя, пожалуй, наиболее разумно — всё-таки опыт никуда не денешь. Они собранно слушали, изредка переспрашивая, и старались не показывать своих эмоций. А Соколов… Соколов явно нервничал. Хотя, все они нервничали, и бормочущий себе под нос молитвы Соловейчик, и Анжелика Юрьевна, кидающая на всех недоумённые взгляды. Оно и понятно — заговор, попытка переворота, новый и крайне опасный источник энергии.
Олег отметил, что его самого Величко в своей речи не упомянул ни разу. Как и не упомянул, как именно вышел на Савельева, и где тот всё это время скрывался. Кто-то, кажется, Малькова, попыталась прояснить этот вопрос, но Константин Георгиевич ловко ушёл от ответа. Зато он сообщил про Ледовского и Кашина, обвинив Ставицкого с Рябининым в обоих убийствах. Это, пожалуй, произвело впечатление. Соловейчик заёрзал в своём кресле, пробормотал:
— Это ж что получается? Два члена Совета были убиты? И покушались на Савельева? Что ж такое творится-то? Сергей Анатольевич совсем спятил? Он что, нас всех собирался тут… по одному? Господи, боже ты мой…
У Соколова опять брякнул планшет. Денис Евгеньевич быстро провел пальцем по экрану, скользнул глазами и побледнел.
Величко уже заканчивал, подводил итоги. Его сочный густой голос звучал размеренно и неторопливо, и Олег почувствовал что-то, близкое если не к расслабленности (всё же расслабляться было рановато), то к спокойствию. У них всё получилось или почти всё. Савельев с Литвиновым уже должны быть на АЭС, и, скорее всего, их беспрепятственно пропустили: Павел, когда надо, умел быть очень убедительным, плюс с ним Борис — а этот, похоже, в своей жизни вообще один единственный раз прокололся, когда вздумал помериться силами с Савельевым, так что…
Олег едва заметно улыбнулся, поднял голову и поймал улыбку Анжелики Юрьевны. Улыбалась ли она ему в ответ или каким-то своим думам, было непонятно, да и неважно по большому счёту, просто улыбка этой красивой, ухоженной женщиной добавила ещё монетку в копилку общего ощущения, что всё страшное уже позади, и можно наконец выдохнуть. Даже бледный Соколов, теребящий потными пальцами ворот рубашки, уже не вызывал сильной озабоченности. Мельников был уверен, что он всё вычислил правильно, и, значит, дело осталось за малым: закончить заседание и взять этого неряху в оборот.
— … то есть, пока Павел Григорьевич внизу, — Константин Георгиевич слегка откинулся на спинку кресла — сегодня он занимал место Савельева, да и по праву. — Пока Павел Григорьевич внизу, большинство решений, касающихся текущих дел, будут приниматься, как и раньше, коллегиально, а ответственные, критические вопросы придётся решать…
Константин Георгиевич прервался на полуслове. За дверью зала заседаний, из приёмной, послышался странный шум. Чьи-то голоса, глухой звук, словно уронили стул или ещё какую-то мебель. А потом вдруг раздался выстрел, другой, автоматная очередь.
Анжелика Юрьевна вскрикнула первой, инстинктивно подалась к Богданову, но тот уже вскочил, как будто собирался куда-то бежать, трусливо прикрыв лицо руками. Соломон Исаевич принялся тихо взывать к богу с утроенной силой. Сам Олег подался вперёд, привстал, не сводя глаз с двери.
Перестрелка стихла. Дверь медленно открылась, сначала появились двое военных с автоматами, угрюмо оглядели присутствующих и замерли по обе стороны от проёма. И вслед за ними в зал вошёл Рябинин.
— Что вы себе позволяете, Юрий Алексеевич! — пискнул Богданов, он постарался скрыть свою панику, снова плюхнулся в кресло, но дрожащий голос выдавал его волнение.
Рябинин держался уверенно. Его жесты были спокойными, медленными, он сделал два шага и остановился, широко расставив ноги. А вот лицо у него было красным и напряжённым. Слишком красным и слишком напряжённым, словно Рябинин прилагал усилия к тому, чтобы его держать, потому что если он расслабится, то его лицо расплывётся, растечётся, как блин на сковороде. Он заговорил — медленно, старательно выговаривая каждое слово. И по тому, как тщательно Юрий Алексеевич артикулировал, по этому напряжённому лицу и по всей его позе, Мельников догадался — Рябинин был пьян. Как врач, Олег прекрасно знал все эти симптомы.
— В Башне объявляется военное положение, — проговорил Рябинин, не сводя мутноватого взгляда с Величко. — Извините, Константин Георгиевич, но я вынужден заключить вас под стражу… Пока.
Олег вздрогнул и стал подниматься с места, но был немедленно остановлен. Величко бросил на Мельникова один короткий взгляд, и Олег сразу всё понял, осел обратно в кресло. «Ни слова, Олег, — прочёл он во взгляде Величко. — Никто не должен знать, что мы заодно. Иначе…»
Олег понимал, что будет иначе. Иначе его тоже схватят люди Рябинина. И заключат в какой-нибудь каземат на военном этаже, и тогда у него не будет никакой свободы действий. И некому будет помочь ни самому Величко, ни Савельеву, который сейчас внизу. Мельников стиснул зубы и промолчал.
— Будьте добры, объяснитесь, Юрий Алексеевич, — подал голос Звягинцев. — Что здесь происходит?
В зал вошли ещё несколько солдат, рассредоточились по периметру, вопросительно уставились на Рябинина.
— Арестуйте его! — распорядился Рябинин, указывая на Константина Георгиевича.
— На каком основании? — поинтересовался Величко. Ни один мускул не дрогнул на лице старика, он смотрел на Юрия Алексеевича даже с некоторым любопытством, и, если и волновался, это было невозможно заметить.
Рябинин замялся под суровым взглядом главы производственного сектора.
— На основании… — начал он.
— Спасибо, Юрий Алексеевич. Дальше я сам, — тихий мягкий голос, прервавший Рябинина, невозможно было ни с кем спутать. Сергей Анатольевич, обладатель этого голоса, бесшумно проскользнул в зал, оценил обстановку, ободряюще кивнул Рябинину. — Извините, что прервал ваше совещание. К сожалению, я вынужден был это сделать. Генерал Рябинин прав, — Мельников отметил, что Ставицкий назвал Рябинина генералом, но насколько он сам помнил, это звание Рябинину ещё присвоено не было. Лихо забирают. — В связи с открывшимися неожиданными обстоятельствами я вынужден был взять власть в свои руки и объявить военное положение. Уж, простите, Константин Георгиевич, но мне кажется, что я вас немного опередил.
Ставицкий развёл руками, словно извиняясь, и Мельников не без удивления отметил, насколько изменился стоящий сейчас перед ними глава финансового сектора. На первый взгляд это был тот же нелепый, щуплый, незаметный Серёжа Ставицкий, смешной кузен Савельева, в больших несуразных очках. Но что-то в жестах, в походке и главное во взгляде Ставицкого неуловимо выдавало в этом новом Сергее Анатольевиче совсем другого человека — жёсткого, уверенного в себе.
— Ну, что ж, — согласился Величко. Грузно поднялся с кресла, вышел из-за стола. — Вероятно, вы правы. Немного опередили.
И, не глядя ни на кого, Константин Георгиевич прошествовал к двери спокойной неторопливой походкой, так, словно просто возвращался к себе домой. За ним следом вышли двое военных, повинуясь приказу Рябинина. Мельников проводил Величко взглядом.
Ставицкий тихо шепнул что-то Рябинину, тот кивнул и тоже покинул зал, оставив восьмерых своих людей, неподвижно стоящих у стен и сжимающих в руках автоматы. Сам Сергей Анатольевич прошёл к своему месту и как ни в чём ни бывало, уселся в кресло.
— Объяснитесь, будьте так любезны, Сергей Анатольевич, — самый старый член Совета, Звягинцев, первым взял себя в руки. — Потрудитесь сказать нам, что тут происходит?
— Непременно, Николай Петрович, — охотно ответил Ставицкий. Он снял очки, протёр их, и Мельников с удивлением отметил, что теперь этот смешной жест не производил такого впечатления, как раньше. Это уже не выглядело забавным, напротив, сейчас это даже немного пугало. — Терпение, господа, я вам всё сейчас подробно объясню.
Услышав странное слово «господа», словно взятое из какого-то допотопного фильма, Олег непроизвольно вздрогнул. В Башне такое обращение не использовалось. После мятежа Ровшица все обращались друг к другу по имени-отчеству, кроме военных — те к званиям добавляли слово «товарищ». И от этого забытого «господа» Мельникову стало не по себе.
Все застыли в напряжённом молчании, не сводя глаз с внезапно изменившегося Ставицкого. Сам он не торопился. Разглядывал присутствующих с каким-то странным выражением, явно наслаждаясь моментом.
— Как вы уже поняли, господа, я возложил на себя обязанности главы Совета, — начал он мягко и вкрадчиво, но от этой вкрадчивости у Олега по спине побежали мурашки. — Надеюсь, никто не возражает? Или, может быть, кто-то хочет присоединиться к Константину Георгиевичу? А?
Он слегка улыбнулся. Посмотрел на Звягинцева.
— Что, нет возражений? Может быть, вы, Николай Петрович?
Звягинцев промолчал, отведя глаза.
— Так я и думал. Соломон Исаевич?
— Я? Да я… нет… я, в общем-то… — торопливо пролепетал Соловейчик.
— А вы, Олег Станиславович, почему молчите? Обычно вы на заседаниях куда как многословнее.
Карие глаза, неестественно большие из-за толстых стёкол очков, в упор уставились на Мельникова. Олег взгляд выдержал. Небрежно усмехнулся.
— Я жду ваших объяснений, Сергей Анатольевич. Предпочитаю сначала услышать вашу версию того, что тут происходит. К тому же, какие тут могут быть споры и возражения под дулами автоматов?
Олег качнул головой в сторону ближайшего военного.
— Вы правы, Олег Станиславович. Дискуссию я затевать и не планировал. К тому же, как вы совершенно верно отметили, аргументы у меня неоспоримые.
— Так я не понял, — очухался Богданов. — Савельев-то что? Выжил? Или нет? Я что-то запутался.
— Да погодите вы, Дмитрий Владимирович, — нетерпеливо перебила его Анжелика Юрьевна. — Сергей Анатольевич, мы ждём ваших объяснений.
— Нет, я хочу знать, где, чёрт побери, Савельев? — не унимался Богданов. — Что это за странные метаморфозы — то убит, то не убит. Если не убит, то пусть придёт сюда. Нам тут только что Константин Георгиевич столько всего понарассказал, про какие-то тайные атомные станции, про злодейский заговор. Теперь вот вы, Сергей Анатольевич…
— Савельев с ролью главы Совета не справился, — медленно произнёс Ставицкий. — Вы же не будете, господа, отрицать, что при нём всё пошло из рук вон плохо? К тому же, сам факт того, что он скрывал от Совета, от нас всех, ещё один мощный источник энергии, говорит сам за себя. Ведь всех этих жертв, на которые мы были вынуждены пойти после выхода из строя Северной станции, можно было избежать. Полтора миллиона жизней были загублены в угоду амбициям Павла Григорьевича. Полтора миллиона, господа.
— Может быть, стоит послушать аргументы Савельева? — не выдержал Мельников. — Давайте позовём его сюда, пусть объяснит нам. Где он сейчас, Сергей Анатольевич? Вы что-то знаете об этом?
Олег уставился на Ставицкого.
— Странно, Олег Станиславович, что именно вы его защищаете, — Ставицкий улыбнулся. — Ведь всем известно, что Савельева вы не любили.
— Мои личные симпатии и антипатии не имеют сейчас никакого значения, — отрезал Олег. — Речь идёт о безопасности Башни. И я считаю, что мы должны выслушать Павла Григорьевича. Раз уж он выжил каком-то невероятным образом. Кстати, Сергей Анатольевич, Величко утверждал, что за покушением на Савельева стоите именно вы.
— Так жив Савельев или нет? — снова влез Богданов.
— Вряд ли теперь это имеет какое-то значение, — сообщил Ставицкий. — В любом случае, глава Совета теперь я. Ещё раз спрашиваю, кто-то желает оспорить мои аргументы?
Аргументы Ставицкого в виде вооруженных людей, которые зловещими тенями стояли за их спинами, никто оспаривать не желал.
Мельников молчал. Планшет лежал у него во внутреннем кармане пиджака, Олег не стал его вытаскивать перед началом заседания и теперь жалел об этом. Если сейчас он полезет за планшетом, то привлечёт внимание Ставицкого, а этого делать нельзя. Ничего, он найдёт способ связаться с Павлом позже, наверняка у него планшет Руфимова. Если, конечно, ему удалось проникнуть внутрь станции.
— Так что? Есть кому что сказать? Николай Петрович? Светлана Андреевна? Может быть вы, Денис Евгеньевич?
Ставицкий явно наслаждался моментом, перечисляя имена всех присутствующих. Наблюдая, как они друг за другом склоняют головы, признавая его власть.
— Это переворот, — едва слышно прошептал Соловейчик. Но тут же замолчал, потупился, потому что Ставицкий назвал и его имя.
— Анжелика Юрьевна? Олег Станиславович?
Олег сжал зубы и промолчал.
— Дмитрий Владимирович? — Богданова Ставицкий назвал последним.
— А что я? Я — как все. Мне, в общем-то, что глава Совета — Савельев, что глава Совета — Ставицкий. Особой разницы не вижу.
Богданов попытался засмеяться, но оборвал свой смех, потому что Ставицкий внезапно встал, глаза за стёклами очков сверкнули, он расправил плечи и неожиданно резко и громко произнёс:
— Я не Ставицкий. Я — Андреев! Моя настоящая фамилия — Андреев. Мой прадед — Алексей Андреев, тот самый, который и создал эту Башню. Попрошу это запомнить, господа!
Он с вызовом обвёл всех присутствующих торжествующим взглядом и смакуя каждый слог повторил.
— Я — Андреев!
Основное их преимущество — внезапность. Основное, но и, пожалуй, единственное. И сейчас там наверху успех предприятия в общем-то только от этого и зависел: от скорости перехвата власти, от того, насколько быстро и чётко Величко удастся провернуть этот манёвр. Интриганом Константин Георгиевич был, конечно, отменным — не был бы, не сидел бы столько лет в Совете, — и на его счёт Павел не беспокоился, тревожило другое.
Тревожило, что армия, по крайней мере, большая её часть, на стороне врага. Тревожило, что Долинин вместо того, чтобы отправиться сейчас наверх на поддержку Величко и Мельникова, вынужден торчать на нулевом и убеждать упрямого капитана, который формально, разумеется, был прав, и в целом будет жаль парнишку, если вдруг Долинину и Боре не удастся склонить его на правильную сторону (но тут не до ненужных сантиментов: если придётся убирать этого дурака Алёхина, что ж, значит, придётся). Тревожило, что Ника сейчас одна, и, хотя Величко и обещал приставить к девочке охрану, а всё равно сердце Павла каждый раз заходилось при мысли о дочери. Тревожила ситуация на АЭС — и ранение Марата (ещё неизвестно, что там вообще), и гибель Кушнера, одного из самых толковых инженеров, и в целом то, что Ставицкий отдал приказ взять станцию под контроль и сделать это самым глупым и чудовищным образом: устроив блокаду и заперев сменщиков на административном этаже. Но самое худшее — что перебивало все остальные тревожные и беспокойные мысли, — это то, что он недооценил Ставицкого. Своего маленького кузена. Не углядел, что скрывается за смешной внешностью. Не распознал.
Павел вспомнил тот ночной разговор с Борисом, когда он примчался к другу, ошалевший от внезапно пришедшего знания, когда вдруг сложились вместе и скупые строчки из дневника Игната Ледовского, и детские воспоминания, которые милосердная память загнала в самый дальний угол, и старые записи из пыльного архива, которые раскопал бывший приятель его дочери, и всё это дало одну единственно верную фамилию — Ставицкий. Тогда Борис насмешливо назвал его кузена психом, невесело пошутив что-то про то, что теперь у них полный комплект, и Павел, измученный бессонницей, согласился. Но теперь он думал несколько иначе.
Серёжа Ставицкий психом не был. Чтобы понимать это, нужно было знать этих людей, всю семейку Ставицких, изнутри. Знать, как знал её сам Павел. Прожить рядом с Кирой Алексеевной, его чёртовой, помешанной на чистоте крови бабкой, хотя бы несколько минут. Присутствовать на их званых обедах и ужинах, среди незнакомых и малознакомых людей, выискивающих в тебе чуть ли не под микроскопом черты Андреева, чьё имя в этом доме всегда произносили с придыханием. Ловить на себе взгляды дяди Толи, маминого брата, —
Задумавшись, Павел споткнулся о ступеньку, поднимаясь в машинный зал, чуть было не растянулся, но вовремя схватился за перила. Это не ускользнуло от внимания Марии (как там её — Георгиевны, Григорьевны? Павел, хоть убей, не мог запомнить её отчество), она обернулась и тут же разразилась насмешливой тирадой:
— Не ушиблись, Павел Григорьевич? Осторожней надо, что-то вас ноги не держат совсем. Как же дальше вы нами руководить-то будете? Тут бегать по лестницам о-го-го сколько придётся, мы километры за день наматываем, и вам отсидеться в кабинетике не удастся и не надейтесь.
Эта девчонка (Павел про себя уже окрестил её девчонкой, хотя, скорее всего ей было лет тридцать с хвостиком, но уж больно она была быстра, стремительна, да и редкие веснушки на чуть вздёрнутом носе придавали её круглому лицу что-то детское и отчего-то знакомое) как специально, задела его по живому. Руководить. Чтобы руководить такой махиной, нужны знания, специальные знания, глубинное понимание процессов, а он — что греха таить — давно выпал из обоймы, и хоть старался, насколько мог, поддерживать в себе инженерные навыки, но понимал, что большая политика, подхватившая его четырнадцать лет назад, высасывает все соки, слишком мало оставляя времени и сил на всё остальное.
До покушения, пока Павел был ещё наверху, а Руфимов уже внизу, оживлял спящее оборудование, испытывал, обкатывал, опробовал, они созванивались каждый вечер. Обсуждали сводки и отчёты, которые Марат исправно передавал. И уже тогда Павел понимал, что он уступает. Проигрывает Марату. Не понимает всех тонкостей. Конечно, сказывалось и то, что Руфимов был внизу, в деле, железо руками трогал, а он, Павел, видел только цифры на бумаге, но всё же основная причина была в другом — в опыте, которого Павлу так не доставало.
— Что молчите? Язык прикусили? Неловко приземлились, да?
Павел открыл рот и тут же закрыл. Он совсем не понимал, как себя вести с этой Марией. Анна, что шла рядом, бросила на него косой взгляд, в котором Павлу почудилась плохо скрытая насмешка. Впрочем, Анна его и спасла, перебила эту язву, из которой — Павел видел — уже готова была высыпаться новая порция издевательских шпилек.
— Мария Григорьевна, мы, наверно, с Катюшей сразу должны пройти к раненым, я так думаю. Вы по телефону говорили, что ранен не только Руфимов, есть и другие. Кто самый тяжёлый здесь? И они все в одном месте или как?
— Всех тяжелее ранен Марат Каримович, — язвительные нотки в голосе Марии исчезли, словно их и не было. — Мы его в его же кабинет и перенесли. В него два раза стреляли, эти… У остальных, вроде, не такие тяжёлые ранения, но я не врач, я точно не скажу. Мы всех разместили в одном из подсобных помещений, они у нас по периферии машзала находятся, тоже от кабинета Марата Каримовича недалеко. В общем, сейчас всё сами увидите…
Анна, оставив Павла позади, поравнялась с Марией и принялась задавать той вопросы. Про него обе женщины тут же забыли, шли впереди, разговаривая так, будто были знакомы друг с другом чёрт знает сколько лет. Это удивляло. Сколько Павел Анну знал, она всегда с большим трудом сходилась с людьми, а уж с женщинами особенно, и с незнакомыми всегда держалась настороженно и натянуто. А тут… чёрт знает что. Идут, беседуют, как две подружки. Павел шагал следом за ними, глядя на ровные женские спины, обе, обтянутые белыми халатами — Анна свой так и не сняла, — пытался прислушаться к разговору, но они говорили вполголоса, и о чём, Павел не слышал. Да и за спиной громко сопела Катя, то ли шмыгая носом, то ли всхлипывая — девочка выглядела чем-то расстроенной. Наконец Павел не выдержал, негромко кашлянул, привлекая к себе внимание, и обе женщины, как по команде, обернулись.
— Я тоже сначала к Марату, — он вдруг почувствовал себя мальчишкой, который пасовал перед девчонками, и даже голос его слегка дрогнул, провалился, рассыпался просящими нотками. Что, чёрт возьми, с ним происходит? Павел почувствовал, что краснеет, поймал колкие смешинки в серых глазах Марии и лёгкое удивление на тонком лице Анны, разозлился и на себя, и на этих двух чёртовых баб, сказал, стараясь спрятать охватившее его замешательство под жёсткими словами. — Мне сначала надо с Руфимовым всё обговорить. Что здесь и как. Про работы, что сделано, что не сделано. Посмотреть отчёты…
Он не договорил, споткнулся об Аннин взгляд.
— О чём и когда вы, Павел Григорьевич, будете говорить с Маратом Каримовичем буду решать я. Как его лечащий врач. А технические вопросы вы обсудите с Марусей.
— С какой ещё Марусей? — оторопел Павел, уставившись на Анну.
— Он что, всегда такой? — подала голос Мария.
— Да, Марусь, — Анна повернулась к ней, и её тонкие губы тронула улыбка. — Боюсь, тебе придётся нелегко.
На худом лице Марата не было ни кровинки, на фоне общей бледности неестественно выделялся острый, подёрнутый иссиня-чёрной щетиной подбородок и лихорадочно блестевшие чёрные глаза — бешеные глазищи, как говорила Сашка, Маратова жена, а он её всегда поправлял: «Не бешеные, а страстные».
— Пашка, живой чёрт! — Марат постарался приподняться, но не смог. — А я вот не в форме. Немного.
Павел быстро прошёл и опустился на стул, рядом с Маратом. Руфимов лежал на диванчике, который был короток и не вмещал в себя всего длинного тела Марата — под худые свисающие ноги кто-то подставил ещё один стул.
— Помнишь, ты меня всё пилил — поставь в кабинете диван, поставь диван, вот видишь, я тут поставил. И вот — пригодился, — Руфимов, поймав взгляд Павла, быстро пробежавшийся и по дивану, и по всей сооружённой шаткой и неудобной конструкции, попытался пошутить, выдавил из себя улыбку.
Все мысли про отчёты, испытания, все технические вопросы, список которых он себе составил, пока они сюда шли, разом выпрыгнули у Павла из головы. Он только сейчас понял, что совершенно не представлял себе всю тяжесть ситуации и теперь, увидев бледное лицо друга, бурые, уже засохшие пятна на рубашке и на левой штанине и тонкие серебряные нити в густой чёрной шевелюре Марата (откуда, ведь их же не было), Павел почувствовал страх. Взял большую горячую руку Марата в свои ладони, слегка сжал, сказал, боясь выдать движением, голосом свои опасения:
— А я вот к тебе врача привёл. Самого лучшего во всей Башне врача. Лучше неё никого нет. Во всём мире, — голос его всё-таки предательски сорвался.
— Да уж вижу, — Марат нашёл в себе силы ещё раз улыбнуться. — Что ж… сдаюсь во власть медицины.
Павел поднялся. Анна, которая всё то время, пока они с Маратом разговаривали, раскладывала на столе какие-то инструменты и вполголоса давала указания Катюше, подошла, легонько оттеснила его плечом от дивана раненого Руфимова. Павел понимал, что надо уходить, не мешать, но не мог — стоял и в оцепенении смотрел, как Анна, присев на тот стул, с которого он только что встал, аккуратно разрезает тонким скальпелем рубашку на груди Марата. Она почувствовала его взгляд, обернулась — усталое, любимое лицо, тонкая сеточка морщинок вокруг глаз.
— Иди, Паша. Не стой тут, не надо, — Анна слегка качнула головой. — Всё будет хорошо, Паша. Всё будет хорошо.
Закрыв за собой дверь кабинета Руфимова, Павел на минуту замер, прислонился к стене. На него опять с новой силой обрушились все те проблемы и вопросы, которые он задавал себе, которые мучили его, ещё пока он пребывал в своём вынужденном заточении на пятьдесят четвёртом. Страх за раненого Руфимова не исчез, но притупился — спокойное Аннино «всё будет хорошо, Паша» мягкой ладонью накрыло Павла, убаюкало сознание, и теперь он мог сосредоточиться на основном, на том, что по большому счёту важнее жизни и смерти отдельного человека и от чего и зависят жизни и смерти людей вообще.
— Где Васильев? — Павел оторвался от стены и посмотрел на Марусю. Чёрт возьми, это имя действительно шло этой маленькой, бойкой женщине, круглолицей, сероглазой, и он сам был уже готов назвать её так, но вовремя одёрнул себя. Вернул на лицо непроницаемую маску. — Проводите меня к нему, Мария Георгиевна.
— Григорьевна. Вы, наверно, Павел Григорьевич, когда вниз падали подстреленный, головой о плиту шандарахнулись. И крепко вас, должно быть, приложило.
Павел вспыхнул, а Маруся, как ни в чём не было, продолжила — уже на ходу, — потому стоять на месте эта женщина, видимо, не умела в принципе:
— Только время зря потеряете у этого Васильева, — она на секунду остановилась и бросила. — Ну что застыли, пойдёмте. Стенка без вас не упадёт.
Пока они шли до Васильева, а это было совсем рядом, каких-то десять минут ходу, Маруся успела рассказать Павлу, какие работы они сделали за те две недели, пока он жил в информационном вакууме, и где, конкретно, возникли проблемы. Когда она переключалась на рабочие моменты, язвительная насмешка в её голосе пропадала, и Павел забывал, что перед ним почти девчонка, за плечами которой полевых работ — ну, дай бог, лет пять. Но она была умна, и ум этот, острый, мужской, хоть и приправленный женской перчинкой, помимо воли располагал к себе. И всё же Павел продолжал упрямиться и иногда, отвлекаясь от темы и уходя мыслями в сторону, повторял про себя: «как только Боря там договорится, в первую очередь всех женщин отсюда наверх, пока всё не утрясётся».
— Ну вот и пришли, — Маруся толкнула дверь и вошла первой.
И тут же Павла оглушил тонкий, с нотками повизгивания голос:
— Что вы себе позволяете! Врываетесь без стука! Вы, Мария Григорьевна, забываетесь, кто вы такая! А вы никто! Никто тут! Только благодаря Руфимову здесь, а когда Руфимов умрёт…
Васильев, а кричал именно он, вдруг осёкся, выкатил большие голубые глаза, потерянно захлопал пушистыми светлыми ресницами. Павел выступил из-за спины Маруси, засунул руки в карманы, чувствуя, как они сами собой непроизвольно сжимаются в кулаки.
— Так что же будет, когда Руфимов умрёт?
Он старался говорить спокойно, но в душе волной поднимался гнев и чувство омерзения к сидящему за столом человеку. Высокому, крупному человеку с красивым породистым, пусть и слегка вытянутым лицом. Павел знал Васильева давно, но сейчас смотрел на него так, словно видел впервые. Васильев был постарше их с Руфимовым, ненамного, лет на пять или шесть. Когда их Руфимовым перевели с разрушенной Северной станции на Южную, именно он — Виталька Васильев, красивый, разбитной — помогал им вливаться в новый коллектив, и не просто учил, как приноровиться к суровому характеру их начальника, старика Рощина, но частенько и прикрывал их с Маратом косяки. А теперь? Человек, на которого он смотрел, не просто постарел на тридцать лет — как раз-таки годы были милостивы к Васильеву, — он сменил нутро, как заменяют старое масло в маслобаке ещё пригодного для работы двигателя.
— Так что же будет, Виталий Сергеевич, когда Руфимов умрёт? — повторил Павел свой вопрос, уже не пытаясь скрыть угрожающие нотки в голосе.
— Па-павел Григорьевич, — Васильев попытался приподняться со своего места, но не смог. Костяшки дрожащих пальцев, вцепившихся в край стола, побелели.
— По поводу того, что вы позволяете себе повышать голос на женщину, мы поговорим позже, Виталий Сергеевич, — Павел не делал никаких движений, чтобы приблизиться. Стоял там, где остановился. — А пока, будьте добры, приподнимите свой зад и приступите к выполнению своих непосредственных обязанностей.
— Я… я… — вытянутое лицо Васильева пошло красными пятнами, длинные ресницы задрожали, и губы его расползлись как у ребёнка, который вот-вот расплачется. — Павел Григорьевич, я не могу… я… там стреляют… я не подписывался на такое… я никуда не пойду…
Павел, не отрываясь, смотрел на Васильева, на лицо, которое даже такое, расплывшееся, в пятнах, было красивым и картинно мужественным. Наверно, раньше, до потопа, такие мужики снимались в кино, играли смелых офицеров и отважных солдат, рискующих жизнью во имя жизни — чёрт возьми, откуда эта нелепая тавтология. Как знать, может, и у тех актёров, за красивым фасадом скрывалась гниль. Как знать.
— Понятно, Виталий Сергеевич, понятно, — Павел ещё крепче, до боли сжал руки в кулаки и рявкнул. — А ну встать!
Его окрик подействовал на Васильева отрезвляюще. Тот поднялся, неуклюже упёрся крупными, тяжелыми ладонями о стол, сгорбился, опустив широкие плечи.
— Немедленно подготовить мне все материалы и отчёты за последние две недели. Протокол малой ревизии оборудования, дефектную ведомость, список корректирующих действий со всеми открытыми и закрытыми позициями и всё это ногами, слышите меня, ногами принести мне. Я буду в БЩУ. Выполняйте, — не дожидаясь ответа, Павел резко развернулся и бросил стоявшей рядом Марусе. — Пойдёмте.
— А вы, Павел Григорьевич, я смотрю, умеете, когда надо и характер проявить. Прям страшно, — язвительно пропела ему на ухо Маруся, когда за ними захлопнулась дверь Васильевского кабинета. — На всех нас здесь так орать будете или как?
— Послушайте, — Павел раздражённо повернулся. — Мария… — он опять запнулся, вспоминая её отчество. — Григорьевна. Пойдёмте уже.
— В БЩУ?
— Туда, да. Потом в реакторный. Быстро. Чего вы застыли?
— Это заразно, наверно, — тут же парировала она и, не дожидаясь, пока он найдёт, что ответить, устремилась вперёд лёгкой, чуть пружинящей походкой.
В БЩУ, или в блочном щите управления, как ему уже успела сказать Маруся, его ждали те инженеры, кто был на станции.
— Кабинет Марата Каримовича занят сейчас, а в БЩУ, пока обкатка не началась, вполне можно собраться временно, — пояснила Маруся, ещё когда они поднимались наверх в машзал, и Павел с ней мысленно согласился. Потом найдёт себе пристанище поудобней, да и нужно ли оно ему будет — тот ещё вопрос. В чём эта маленькая женщина и была права, так это в том, что бегать здесь придётся много, не один десяток километров день — это точно.
— Савельев. Павел Григорьевич, — коротко представился он всем и быстро огляделся.
Их было человек двадцать. В основном среднего возраста, двоим или троим только хорошо так за шестьдесят, несколько женщин (Павел не удержался, снова чертыхнулся про себя: оставлять женщин, пока здесь творится такая хрень, точно нельзя, но это рабочие руки, и найдётся ли им замена, как знать), пара совсем юных пацанов — эти-то откуда здесь. Кто-то держался в тени, кто-то стоял рядом со стоящим в центре столом, на котором были разбросаны какие-то графики и схемы. При его появлении люди стихли, устремили на него глаза, и в этих глазах Павел видел настороженность, вопрос, надежду. Надежду. А вот сумеет ли он её оправдать, эту надежду.
— Давайте начнём, — Павел подошёл к столу, но садится на придвинутый к нему стул не стал, нагнулся, опёрся руками. — Коротко говорить не прошу, потому что понимаю, коротко не получится. У меня информация о работах устарела недели на две. Кое-что Мария Григорьевна мне успела рассказать, но это в общих чертах. Теперь надо развернуть. Кто начнёт?
На минуту повисла тишина, длинная, тревожная. В этой тишине было слышно, как скрипнул кем-то неловко двинутый стул, как негромко кашлянул пожилой мужчина — он был не в белом халате, а в синей спецовке, наверно, техник, возможно, кто-то из людей Величко, а потом заговорил невысокий человек, стоявший напротив Павла, по другую сторону стола — коренастый, широколицый, с копной кудрявых, подёрнутых сединой волос. Павел слушал, не перебивая, только в конце задал пару вопросов, привычно потянулся, ища глазами на столе ручку и пустой листок — их ему подсунула Маруся, быстро догадавшись, что ему нужно. Павел пододвинул к себе стул, сел, быстро принялся делать записи, изредка поднимая голову на очередного выступающего и едва заметно кивая. Краем глаза заметил, как в зал вошёл бледный Васильев, осторожно положил на край стола стопку документов и задвинулся куда-то в угол, спрятался за людскими спинами.
Где-то через четверть часа картина начала вырисовываться.
— Значит, сейчас у нас ГЦНы, — Павел не спрашивал, с этим и так всё было понятно. Сказал больше для себя, с силой потёр подбородок.
Испытания циркуляционных насосов нужно было начинать. Тот пожилой, что подкашливал, — кажется, его фамилия была Устименко, — отчитался, что последние необходимые проверки успешно завершены. Вот только…
— Без сменщиков запускать насосы сейчас смысла нет, — Устименко опередил Павла. — Сто часов работы, а мы здесь не двужильные. И не поймите меня неправильно, Павел Григорьевич, я не ною, но человек не машина, он устаёт. А когда устаёт, делает ошибки.
— Будут сменщики, — пообещал Павел. — Но вы правы, пока административный этаж военные не разблокируют, запускать насосы не будем.
— И сколько ждать? Сутки? Двое?
Знакомый, чуть надтреснутый голос заставил Павла вздрогнуть. Он медленно обернулся к говорившему, уже зная, кого увидит. Длинный, худой, с высокими залысинами, сальными, непонятного цвета волосами, с крупным носом на вечно угрюмом и недовольном лице — годы Селиванова не изменили. В памяти вспыхнули все их ссоры и конфликты, а их было немало. Когда-то они делили комнату в инженерном общежитии на семьдесят четвёртом, и слово «не ладили» едва ли в полной мере могло охарактеризовать всю глубину их непростых отношений. Савельев считал Селиванова надутым индюком, нередко позволяя себя злые шутки в его адрес (и там было над чем посмеяться — Селиванов был ворчлив, жаден, некрасив и по-стариковски сутул), а Селиванов в свою очередь называл Савельева «дешевым везунчиком» и карьеристом.
И вот надо же… где довелось встретиться.
— Надо будет, подождём и сутки, — Павел хотел назвать Селиванова по имени-отчеству, но не смог. Понял, что не то, что отчества, имени Селивановского и то не помнит.
Замешательство Павла не ускользнуло от внимания Селиванова, он и в молодости читал Пашкино лицо, как открытую книгу, и его толстые губы расползлись в саркастической усмешке.
— Нет у нас, Павел Григорьевич, эти суток. Ну-ка, Гоша, — он толкнул локтем стоявшего рядом паренька, совсем молодого, лет двадцати с небольшим, в больших очках на чуть вытянутом, миловидном, как у девочки лице. — Давай, Гоша, покажи товарищу начальнику последние сводки.
Гоша подскочил, как мячик, кинулся вперёд, быстро развернул перед поднявшимся со своего места Павлом свёрнутый в рулон длинный список. В глаза бросились столбики мелких цифр, линейные графики и формулы.
— Это обновлённые данные по снижению уровня воды, Павел Григорьевич, — бодро затараторил Гоша. Принялся объяснять, чуть путанно, то и дело поправляя спадающие с длинноватого носа очки. Совсем как Ставицкий — некстати мелькнуло у Павла в голове. — Вот если мы посмотрим на эти цифры, вот тут, а потом сюда… да, на графике нагляднее это показано, то можно заметить…
Парнишка говорил с жаром, с каким-то юношеским задором, повторяя периодически: «видите вот здесь, Павел Григорьевич, видите?», и до Павла постепенно доходило. Да, он видел. Нужно было быть слепым, чтобы не видеть.
Уровень воды не просто понижался, даже сказать, что он падал, было не совсем верно. Графики, в которые тыкал Гоша, сигналили о нарастающей скорости снижения. Наихудшем сценарии из всех возможных. Красная отметка Т1, проставленная на каждом графике, опасно приближалась.
— В арифметической же прогрессии опускается, — Гоша наконец-то оторвался от графика и поднял на Павла ясные голубые глаза.
— Вижу. А вот тут и тут, и ещё… — Павел заскользил взглядом по длинному списку, нашёл то, что искал, ткнул ручкой в график. — Ещё вот здесь. Что это за плато?
— Тут я пока сам не разобрался. Но да, на несколько часов скорость падения уровня воды снижается почти до нуля, причём, я смотрел, между этими плато нет никакой корреляции, ни по интервалам, ни по длительности…
— Должна быть, — прервал его Павел. — Ищи, Гоша… Как твоя фамилия?
— Васильев, — парень слегка смутился.
«Ну вот, ещё один Васильев, а какая разница», — мелькнуло в голове.
— В общем, нет у нас суток, — снова встрял Селиванов, зыркнул насмешливо-недобро на Павла. — Мы и так опаздываем дней на пять. А дальше ещё больше опаздывать будем.
— Да с чего бы это, Глеб Ростиславович, — Маруся вскочила со своего места, лицо её зло вспыхнуло. — Если только вы нас тормозить не будете!
— А я буду, Мария Григорьевна, — Селиванов в отличие от Маруси оставался совершенно спокоен. Видно было, что между этими двумя шёл свой нескончаемый спор. — Буду тормозить и вам спешить не дам. Спешка хороша только при ловле блох. А здесь надо всё делать по протоколу. Если чего-то пропустим, рванёт на обкатке так, что мало не покажется. Изжаримся все тут раньше, чем ТВЭЛы в реактор загрузим. Хотя… — Селиванов остановился, скривил худое некрасивое лицо. — Хотя сейчас-то у нас появился сам Павел Григорьевич Савельев. Он нам не даст пропасть.
Павел пропустил мимо ушей язвительный выпад Селиванова. Наслушался подобного ещё в молодости. Снова опустился на стул, уставился в графики Гоши Васильева.
Эти плато. На первый взгляд между ними действительно не было ничего общего — словно какая-то неведомая сила на время останавливала океан, и он замирал, чтобы передохнуть перед очередным смертельным броском. Но это на первый взгляд. Связь должна быть, у природы все закономерно, её просто нужно найти, это связь. И, как знать, возможно, в этом они сумеют выторговать себе отсрочку у безжалостной стихии. Им нужно время. Нужно, как никогда.
Задумавшись, он не обращал внимания на возникший шум. Селиванов, подняв тревожащую всех тему, словно взбудоражил улей. Что-то громко говорила Маруся, потом махнула рукой и уселась рядом с Павлом, красная и злая. Ей на помощь пришёл Устименко, принялся что-то громко доказывать Селиванову. Гоша Васильев опять хотел сунуться к Павлу, но, видно, не посмел и так и остался стоять рядом, перетаптываясь с ноги на ногу.
Звук телефона в этом гвалте Павел услышал не сразу и даже когда услышал, отмахнулся от него, как от досадливой мухи, что мешает сосредоточиться. Телефон трезвонил из-под вороха бумаг, которым его завалило. Маруся, чертыхнувшись, полезла разгребать бумаги, сняла трубку, сердито крикнула:
— Энергетический сектор слушает! — а потом замерла, нахмурилась и, оторвав трубку от уха, сказала. — Павел Григорьевич. Это вас.
— Меня?
— Да. Какой-то Дорохов…
— Дорохов? — Павел выхватил трубку из её рук. — Слава? Что? Что случилось?
Шум в зале стих, отошёл на задний план, стал фоном, в ушах Павла звучал только негромкий голос Дорохова. Слава говорил быстро, профессионально гася эмоции, не давая своих оценок и обходясь только фактами — Величко отменно умел подбирать людей в свою команду, — но каждое слово, произнесённое Дороховым, вбивало ещё один гвоздь в крышку гроба.
— Ты видел, как арестовали Константина Георгиевича?
— Нет, я пришёл позже, — в этом месте Павлу показалось, что Слава немного запнулся. А, может, это были просто помехи на линии. — Совещание к тому время уже закончилось. Я должен был ждать Константина Георгиевича в приёмной, но я чуть-чуть опоздал.
«К счастью, опоздал, — отметил про себя Павел. — Пришёл бы раньше, разделил бы участь своего шефа». Вслух он этого не сказал, но по секундной паузе, что повисла в середине разговора, стало ясно, что Слава его понял.
— Меня перехватил Звягинцев, я даже до приёмной не дошёл. Николай Петрович мне коротко рассказал, что там произошло. Ставицкий, появившийся на Совете, уже знал, что вы живы.
— А не должен бы знать. Если только…
— Если только кто-то ему не сообщил. Из тех, кто присутствовал на Совете. И ещё, Павел Григорьевич, — Слава на мгновение прервался, то ли собираясь с мыслями, то ли подбирая слова. — Мельникова не арестовали. И более того, Ставицкий, распустив Совет, попросил Олега Станиславовича задержаться.
Павел сжал рукой трубку так, что побелели пальцы. Мельников? Неужели всё-таки он? Получается, что они с Борей ошиблись.
— Это вся информация, что есть на сегодняшний момент. Павел Григорьевич, я пока залягу на дно, но при первой же возможности я постараюсь с вами связаться. У меня на девяносто третьем есть квартира — двести сорок два, Южный сектор, я будут там.
— Да, Слава, конечно, — мысль о предательстве Мельникова,
— Да, и ещё один момент, Павел Григорьевич, — голос Славы в первый раз дрогнул, и в нём послышались человеческие нотки. — Нику вашу я не нашёл. Ника пропала.
— Да что ж ты так упёрся, капитан, хуже барана! — Борис обрабатывал Алёхина уже битых полчаса, но парень оказался на редкость упрям, хотя какие-то сдвиги уже были налицо. — Что ты твердишь, как попугай — устав, приказ, субординация. Ты человек или машина бездушная?
— Я-то человек…
— Вот и давай по-человечески. Послушай меня, Максим, — Борис незаметно перешёл с капитаном на «ты» и обращался к нему по имени, которым называл его Долинин.
Они сидели в небольшой, просто обставленной комнатке. Стол, пара стульев, невысокий потолок — при желании можно рукой достать, — в который намертво вмонтированы светильники, тоже очень простые, безо всяких изысков. Чем-то эта комнатушка напоминала Борису одну из следственных камер, где его допрашивали каких-то пару месяцев назад. Что это? Причудливая насмешка судьбы, которая и так в последнее время вдоволь нахохоталась над Борисом, или всё гораздо проще? И военные ярусы просто изначально проектировались одинаково? Что тот, который отделял поднебесный уровень от всего остального мира, что этот, который, получается, тоже отделял, но теперь уже весь остальной мир от преисподней.
Да, в целом военные этажи были похожи между собой, но этот был организован посерьёзнее. Один хорошо охраняемый и укрепленный центр этажа чего стоил, чем-то он был похож на небольшую крепость, с подобием вышек у каждого входа и узкими оконцами-бойницами наверху — высота самого военного уровня позволяла это устроить. Кроме того, — Борис и на это обратил внимание — четыре грузовых лифта ниже этого этажа не шли, здесь у них была последняя остановка, а вот спуски на саму АЭС, две лестницы и лифт, располагались уже в охраняемой зоне. Умно, ничего не скажешь.
— Послушай меня, Максим, — повторил Борис и улыбнулся. — Просто скажи мне, положа руку на сердце, ну и так, между нами. Полковник Рябинин — он что? Так прямо и достоин своей должности, а?
Борис понимал, что вступает на очень скользкую почву, но прощупать парня было надо. Алёхин, пригласив Литвинова и Долинина для переговоров на командный пункт, привёл их в совершенно другое место, потому что эта комнатушка была чем угодно, но только не командным пунктом. В ней даже телефона не было, никакого, ни внутреннего, ни внешнего. И пока Борис так и не решил для себя, как это расценивать: то ли как жест открытости со стороны капитана, который желал им показать, что не свяжется с верхними этажами во время переговоров, то ли как хитрый и обманный манёвр, призванный усыпить их бдительность.
— Он — мой командир, — вопрос Бориса явно пришёлся Алёхину не по вкусу, и он насупился. — Командиров не выбирают. И обсуждать его достоинства или недостатки я права не имею.
— Я не про это, — Борис чуть сдал назад. — Я про другое. Вот, допустим, твой командир прикажет тебе пойти младенцев душить голыми руками? Пойдёшь?
— Он не прикажет.
— А почём ты знаешь, капитан? Савельев ведь не просто так сюда прибежал. А до этого в него не просто так стреляли. Ты немного в сторону от устава отойди. Подумай, у нас в Башне огнестрельное оружие у кого? Что, каждый пятый с автоматом ходит и шмаляет из него в главу Совета? Нет, всё не так просто, и наверху, парень, сейчас зреет такое, что может и младенцев душить придётся. Скажи, Максим, ты готов на такое?
— Вот не надо тут демагогию разводить, Борис Андреевич! — взвился Алёхин. — Пока мне никто душить младенцев не приказывал. Пока мне просто доверили станцию охранять! И не моего ума дело…
— Хорошо, Максим, станцию. Я не спорю, и ты не горячись. Только, извини меня, старого зануду, но станцию ты не охраняешь. Ты её заблокировал. Полностью. Работы остановил. Раненых не даешь эвакуировать. Которых, заметь, твои бойцы же и постреляли. Обычных мирных людей, инженеров, техников.
Щёки Алёхина зарделись. Кем там был в обычной жизни этот парень — примерным семьянином, героем-любовником, любящим сыном — да, кем угодно, только не бездушным убийцей. И вот это Борис видел сейчас отчётливо. Капитан Алёхин остро переживал, и хоть и старался скрыть свои настоящие эмоции под мальчишеским гонором и бравадой, удавалось ему это слабо — врать и хитрить капитан не умел.
— Я же пропустил врачей, — Алёхин поднял на Бориса глаза, тёплые, карие, с золотыми крапинами. — Я и вас пропустил, хотя никакого права не имел. Можете оказывать раненым первую помощь, я же не возражаю.
— А эвакуировать?
— А эвакуировать не могу.
— А административный этаж разблокировать?
Алёхин опустил вихрастую голову — всё-таки не по уставу острижен капитан, мягкие каштановые волосы упали на высокий чистый лоб, — уткнулся глазами в пол. Произнёс тихо:
— У меня приказ закрыть административный этаж. А работы они там внизу могут продолжать, сверху же разрешили. Мои солдаты им не мешают, я оттуда всех вывел. Пусть работают себе.
— Да как им работать-то, Максим, если ты заблокировал их сменщиков на административном этаже? — Борис старался говорить негромко, без нажима. — Те, кто остались, они что — сутками должны вкалывать, без сна и отдыха? И без еды? Столовая-то тоже на административном этаже.
— Почему сутками? Это же временная мера. Сейчас там наверху разберутся, что к чему, и всё решится.
Они опять пошли по второму кругу. Алёхин упорно не слышал или делал вид, что не слышит, когда Борис заводил разговор о возможном перевороте, и как только они касались этого, мальчишечье лицо капитана замыкалось, и он твердил, как заведённый: ничего не знаю, пусть Савельев сам звонит наверх, разбирается, телефон есть, связь есть, а у него приказ. Тут на капитана даже отеческие увещевания полковника Долинина не действовали, который время от времени перехватывал у Бориса инициативу и пытался осторожно продавить капитана.
— Не решится там ничего наверху, Максим, в том-то и дело, что не решится. Там сейчас головы у людей другим заняты. Ты думаешь, я почему здесь? Почему с Савельевым пришёл, а не с Рябининым сейчас наверху. Потому что политические игры, они такие, капитан.
— Да не разбираюсь я в этой вашей политике, Владимир Иванович, — Алёхин поднял голову и жалобно посмотрел на Долинина. — Заговоры все эти ваши… Моё дело маленькое — сказали взять под контроль и охранять, я и охраняю. А в заговорах ваших разбираться, сам чёрт ногу сломит! У вас там, может, каждый месяц какие-то заговоры. Вот вы, Борис Андреевич, — капитан опять обратился к Борису. — Вы уж меня извините, конечно, но вы же сами не так давно в заговорщиках ходили. Теперь вот — здрасьте, приехали, и всё наоборот. Вы там ссоритесь, миритесь наверху, а Максим Алёхин виноватым окажется? Нет уж, вы там давайте, разберитесь со своей властью, а я буду действовать по уставу.
— Вот ты какой упёртый, капитан, — Борис не сдержал улыбки.
Этот молодой парень, честный и бесхитростный, ему нравился, и каким-то шестым чувством Литвинов уже понимал, что по сути он Алёхина убедил, и ерепенится тот так, из юношеского упрямства. Когда настанет решающий момент, капитан сделает правильный выбор, Борис в этом не сомневался.
— По уставу, говоришь? Станцию тебе поручили охранять? Так охранять-то тоже нужно с умом, а не наплевав на здравый смысл. Я ведь тебе не просто так про административный этаж говорю. Обеспечь нормальную работу этой самой станции, которую тебе поручили охранять. Люди-то в чём виноваты? Вот ты делаешь свою работу, так дай и им делать свою. Дай команду разблокировать административный этаж. Ты хоть понимаешь, что может случится, если там внизу сейчас что-то пойдёт не так? Если человек, которого вовремя не сменили, от усталости или голода совершит ошибку? Нажмёт не на ту кнопку, передвинет не тот рычаг? Там не просто всё остановится. Ты вообще в курсе, что за объект ты охраняешь?
— Не в курсе. То есть был не в курсе, пока
Борис опустил голову, чтобы не расхохотаться. Во время разговора капитан уже несколько раз поминал «эту», и каждый раз на его лице появлялось такое мученическое выражение, что не оставалось никаких сомнений, что последние два часа были едва ли не самыми трудными в жизни капитана Алёхина.
— Ну и как? Рассказала тебе
Судя по тому, как наморщил лоб капитан Алёхин, история явно не относилась к числу его любимых предметов. Равно, как и физика. Но какие-то обрывки знаний у него всё же со времен школы остались.
— Да слышал я, Борис Андреевич. Про Фукусиму вашу. Но я всё равно не могу понять — почему вы мне всё это тут объясняете? Почему не Рябинину? Или ещё там кому-то, кто наверху? Они же должны понять, что с огнём играют. Почему я-то должен решать? Я-то тут причём?
— Потому что, Максим, иногда человеку приходится брать на себя ответственность и решать всё самому, а не прикрываться вышестоящим начальством. Потому что, Максим, так получилось, что сейчас, возможно, именно от тебя, от простого капитана, зависят жизни полутора миллионов людей. От тебя, от меня, от полковника Долинина, от Павла Григорьевича. И иногда надо думать не по уставу и не слепо выполнять всё, что тебе прикажут, а пользоваться головой, потому что я вижу, капитан, что у тебя с головой всё в порядке, и здравый смысл тебе не чужд. А ещё, капитан, я точно знаю, что у тебя есть совесть. Вот к ней ты сейчас и должен прислушаться. А не твердить мне тут про приказы и уставы.
Алёхин поглядел на Долинина. Вздохнул тяжело.
— Ну хорошо, Борис Андреевич. Если так уж сильно нужны эти сменщики…
— Товарищ капитан! — дверь комнатушки, где они сидели, распахнулась, и на пороге появился молоденький белобрысый лейтенант. — С административного этажа звонят. Там Савельев и с ним… — лейтенантик понизил голос. — Мария Григорьевна с ним. Они требуют пропустить их сюда.
— Ну так пусть пропустят, — Алёхин скривился, как от лимона. — Выполняй.
— Есть выполнять! — лейтенантик скрылся за дверью.
Алёхин поднялся со своего места, поправил рукой волосы, снова сел и устремил на Долинина глаза, полные тоски.
— Сейчас опять будет про свои фукусимы… Владимир Иванович, вы ей скажите. Выпущу я их сменщиков. Скажите только ей…
— Почему телефон не берёте? — Павел ворвался в комнатушку, злой, взъерошенный. Гаркнул на всех так, что даже Алёхин подскочил со своего места. Хотя ведь должен быть привычным к командному голосу.
— Ну, может быть, потому, Паша, что нет его у нас здесь, — Борис развёл вокруг себя руками. Павел проследил взглядом за его жестом, но выражения лица не сменил. Серые глаза по-прежнему смотрели холодно и зло, и Литвинов понял, что дело серьёзное.
— Так, какого чёрта вы сидите тут, без связи, — Павел выругался.
— Случилось что?
— Величко арестован.
Борис тихонько присвистнул.
— Дорохов звонил только что. Заседание было прервано. Появился Рябинин со своими. Твой отряд, Володя… — Павел бросил короткий взгляд на Долинина. Тот понял, сжал зубы. — В общем, Рябинин и Ставицкий взяли власть. Славе информацию передал Звягинцев. Ставицкий появился на Совете, уже зная, что я жив. И зная, где я.
— А Мельников? — Борис поднялся со своего места.
— Мельников после заседания остался со Ставицким в зале.
— Ты думаешь, Паша…
— Я почти уверен, Боря.
Информация ударила как обухом по голове. Она была невероятна, и в неё не хотелось верить, но иногда факты — это факты, и как ни крути, а по-другому трактовать их не получается. По бледному напряжённому лицу Павла Борис понял, что его друг думает то же самое. И было что-то ещё в глазах Савельева, и это что-то Борису совсем не нравилось. Упрямство, упёртость, дурацкая решимость, вот это «отходите, я прикрою» — слова, которыми человек ещё при жизни отделяет себя от мира живых, потому что шансов уцелеть уже нет или практически нет. То, что для Пашки всегда было понятно и легко, а для него Бориса — непостижимо и трудно. То, о чём они спорили постоянно, потому что Савельев, соглашаясь с Борисом в главном, в том, что человеческая жизнь ценна сама по себе, в определённые минуты готов был с лёгкостью бросить в топку истории эту самую великую ценность. И свою в том числе. И потому сейчас — Борис видел — Пашка с быстрой сосредоточенностью просчитывал в уме возможные варианты вывода из-под удара всех, кроме себя. Чёртов идеалист. Согласен даже сдаться, чтобы никто не пострадал, но именно сейчас сдаваться и нельзя. Совсем нельзя.
«Держись, Паша, держись. Не сдавайся. Ну же!» — Борис поймал взгляд Павла и постарался удержать его, но тот лишь упрямо мотнул головой, насильно разрывая эту связь. В такие минуты говорить что-то Савельеву было бесполезно, и от этого, чувствуя своё бессилье, Борису хотелось встряхнуть этого упрямца, пнуть, засветить между глаз, как в детстве, когда слов не хватало, и в ход шли кулаки, как единственный оставшийся и увесистый аргумент.
— Ну что ж, — первым от полученной информации пришёл в себя Долинин. — По всей видимости, люди Рябинина скоро появятся здесь. Капитан, — он обратился к Алёхину. — Настала пора принимать решение. На чьей вы стороне.
— Погоди, Володя, — перебил его Павел. — Не надо устраивать здесь бойню. Ставицкому нужен я. Так что…
— Так что, что? — Маруся, которая вошла в комнату вместе с Павлом, и которая всё это время молчала, внезапно подала голос, выскочила из-за спины Павла, сердито сверкнув серыми глазищами. — Сразу в кусты? Сдаваться побежите этому вашему Ставицкому?
— Послушайте, ну вы-то помолчите, — раздражённо бросил Павел. — Не суйтесь хотя бы сюда.
— Да с чего бы мне молчать? Вы, Павел Григорьевич, сдадитесь, а как мы АЭС запускать будем? Сами видели эти чёртовы графики. И Селиванов этот, индюк надутый, прав! Мы опаздываем и дальше будем опаздывать, если только… Да мне Марат Каримович сказал, чтобы я вам звонила… он сказал, вы всё знаете. Всё сможете. Только вы. Да если б он так не сказал про вас, стала бы я вам звонить. Как же. Уж точно не вам!
Злые слова выскакивали из уст этой маленькой женщины, как горох, и Борис видел, что Павел растерялся. Чуть отступил от неё, а она, напротив, сжав кулаки, наступала. И от того что эта Мария-Маруся вдруг оказалась на его, Бориса, стороне, то что она не позволяла Пашке отступить именно сейчас, и готова была сделать то, что иногда так хотелось Борису — врезать Савельеву со всей силы, чтобы привести в чувство и выбить всю его идеалистическую дурь, — Литвинову стало весело. Вот ведь маленькая язва, интересно, муж у неё есть? Наверняка, ходит в вечных подкаблучниках. В голове закрутились глупые, бестолковые мысли, и Борис с усилием отогнал их от себя. Сейчас не время.
— Вот, Паша. Послушай женщину, — он воспользовался паузой, образовавшейся в речи Маруси, и тут же встрял. — Она тебе дело говорит. Ты нужен здесь. И не только на станции, и нечего морщится, ты прекрасно понимаешь, о чём я. Нам надо сейчас свои действия продумать. Капитан, вы с нами? — он обернулся к бледному Алёхину.
Алёхин медлил. Он смотрел на полковника Долинина.
— Это твой выбор, Максим, — медленно проговорил полковник. — Я свой уже сделал.
— О, господи, чего вы его спрашиваете, — Маруся решительно отодвинула полковника. — Капитан уже принял решение. Не идиот же он? Правда, капитан?
Капитан нерешительно кивнул.
— Ну так давайте, действуйте. Решайте, как вы будете станцию оборонять. Не мне же тут с вами стрелять в конце концов.
— Откуда вы взялись на мою голову? — Павел ошарашенно смотрел на эту молодую, решительную женщину. — Вы хоть иногда можете помолчать?
— Ага, чтобы вы тут сидели и разговоры разговаривали! Сейчас дождёмся, что сюда ворвутся военные и вас, Павел Григорьевич, под белые рученьки! И ещё всю станцию опять расхерачат. Мало нам Алёхин делов натворил. Так что давайте уже, делайте что-то, мужики вы или кто?
Борис не выдержал и расхохотался. Это было совершенно немыслимо. Глава Совета, всесильный Павел Савельев, полковник Долинин, второй человек в армии, пользующий у солдат непререкаемым авторитетом, упрямый и честный капитан Алёхин, которого он тут уговаривал почти час, применяя все известные приемы дипломатии, да и сам он, Борис Литвинов, не последний человек в Башне, все они сейчас стояли перед этой девчонкой — молодая же совсем, чуть больше тридцати, с дерзкими серыми глазами и вздёрнутым аккуратным носом, слегка присыпанным бледными веснушками, и, чёрт побери, Борис был готов поклясться, что ещё чуть-чуть, и они все вытянутся по стойке смирно и наперегонки бросятся исполнять её распоряжения. Вот это характер.
Маруся, это имя подходило ей намного больше, чем официальное Мария Григорьевна, обернулась на его смех, недовольно нахмурилась. И Борис сам не понял, как это произошло, но подчинился, замолчал.
— Товарищ полковник… Владимир Иванович, — это подал голос капитан Алёхин, и все, как по команде повернулись к нему. — Я готов. Я с вами.
Алёхин прямо смотрел на Долинина. Тот поймал его взгляд, и Борису показалось, что он увидел, как с плеч полковника спадает тяжкий груз, который лежал на нём всё это время, придавливая к земле. Впрочем, этот груз, кажется, упал не только с плеч Долинина, но и с плеч всех остальных.
— Капитан, — Павел повернулся к Алёхину. — Административный этаж.
— Да сейчас, — понял капитан.
— И хоть, конечно, непонятно, сколько у нас времени, но надо вывести из-под удара женщин. Объявите по громкой связи, чтобы все женщины выходили со станции. Лучше это сделать через один вход, так, Володя? — он посмотрел на полковника. — Чтобы ваши люди прикрыли их отход. И если успеем, надо подготовить раненых к эвакуации…
Но они не успели.
Выстрелы раздались почти одновременно с Северного и Южного выходов. Долинин матерно выругался, и они с Алёхиным оба бросились к двери. Буквально минутой позже из коридоров уже доносился звонкий голос капитана и отрывистый, хриплый — Долинина. Крики, звуки стрельбы, неестественно громкие, множащиеся на открытом пространстве военного этажа, были хорошо слышны даже за укреплёнными стенами блокпоста. Борис инстинктивно дёрнулся, чтобы посмотреть, что там, но Павел его остановил:
— Боря, не надо. Не высовывайся. Мы там им сейчас не поможем. Только мешаться будем. Чёрт, — Савельев сжал кулаки. Злое чувство бессилья и беспомощности колыхнулось в серых Пашкиных глазах.
Минут десять спустя на пороге появился полковник Долинин с уже знакомым белобрысым лейтенантом.
— Павел Григорьевич, давайте вниз, — Долинин тяжело дышал, на широком, прорезанном двумя глубокими морщинами лбу виднелись крупные капельки пота.
— Погоди, Володя, — остановил его Павел. — Уведите сначала Марию Григорьевну, мы спустимся потом сами. Надо переговорить.
Долинин понял, быстро кивнул.
— Остапенко, сопроводи даму.
При слове «дама» Маруся вспыхнула.
— Чёрта с два я отсюда уйду… — начала она, но Павел быстро перехватил её за руку, притянул к себе и заговорил:
— А вот сейчас, Маруся, вы пойдёте и спуститесь вниз. Без выкрутасов. Поняла?
— Поняла, — она выдернула руку и зло зыркнула на Павла. Развернулась и, оттолкнув плечом несчастного лейтенантика, поспешила вперёд.
— Не женщина, а чума какая-то, — выругался Павел и посмотрел на Долинина. — Володя, что там у вас?
— Атаковали два выхода, где подход был удобней. От Южного наши отступили, Северный держится, ну там народу побольше. Трое Алёхиных и моих десять. С Западного и Восточного КПП докладывают, что там люди Рябинина в бой не вступают, расположились на лестницах пролётом выше, по всей видимости, просто выжидают, когда Алёхинцы отступят, чтобы взять эти КПП в кольцо. Будем оттуда отводить людей.
Павел нахмурился.
— По-другому никак. Это, конечно, осада, но у нас всего пятьдесят бойцов, даже уже меньше, за стенами продержимся, а так…
— Продержимся до чего?
Долинин отвернулся. Вопрос, который задал ему Павел, тревожил и его.
— Тебе, Володя, надо уходить отсюда. Алёхин справится?
— Справится. Максим — грамотный командир. Только…
— Нет никакого только, — Павел прошёлся широкими шагами по комнатке, обернулся. — Прорывайся наверх, Володя. Как хочешь. Там собирай своих. Кого сможешь собирай. Это война. Не мы её начали, но нам заканчивать. Задача Ставицкого понятна — взять станцию в кольцо. Он её уже по сути взял. Изнутри блокаду не прорвать, потому тебе и надо наверх. Но придётся трудно. Величко арестован. Мельников… Скорее всего, Мельников нас предал. А вот Славу Дорохова, помощника Константина Георгиевича найди. Он нам пригодится.
Павел быстро продиктовал адрес Славиной конспиративной квартиры.
— Всё понял, Павел Григорьевич.
Долинин быстро развернулся и направился к выходу, но не успел выйти, как на него налетел Алёхин.
— Нам связь перерезали!
— Всю? — Борис не сдержался, охнул.
— Внешнюю связь.
— Внутренняя здесь автономная, слава богу, — Павел был бледен, но держал себя в руках. — Володя…
— Уже пошёл. Капитан, прикройте меня, я к Северному выходу. Сможете?
— Прикроем!
Долинин с Алёхиным выбежали из комнаты.
— Ну что, Боря, — Павел посмотрел на Бориса. — А нам с тобой надо к людям. Сначала административный этаж. А дальше, как получится. Пошли.
Он двинулся к выходу. Ровная, прямая спина, твёрдый шаг. Только что-то было ещё, что-то, что Борис упускал. И вдруг до него дошло.
— Паша, — окликнул он. Савельев остановился, медленно повернулся. — Ника?
Павел понял, о чём он спрашивает, кивнул словно через силу.
— Да, Боря… Ника…
— Я — Андреев!
Произнеся это, Ставицкий почувствовал ни с чем не сравнимое удовлетворение. Как давно он носил это знание в себе, не имея возможности — вот так открыто предъявить на это имя свои права. Сколько раз, сидя дома, в кабинете и ловя своё отражение в стёклах стоящих по периметру шкафов, он искал в себе черты своего великого предка. Сколько раз, съёживаясь под насмешками одноклассников, Сергей мысленно повторял про себя эти волшебные слова. Сколько раз он слышал их от бабушки и каждый раз поражался сквозившей в её голосе гордости. И сейчас наконец-то громко и во всеуслышание заявив это тут, перед ошалевшими членами Совета, Сергей попытался скопировать бабушкины интонации.
Он смотрел на вытянутые физиономии присутствующих, но перед его глазами стояли другие лица. Лицо его отца, гордого и надменного красавца Анатолия, вынужденного до самой смерти прятаться за чужими фамилией и отчеством. Лицо Снежной Королевы — бабушки Киры, холодное и преисполненное чувства собственного достоинства. Лицо незнакомого деда Кирилла, похожее как две капли воды на лицо бабушки, его сестры-близнеца, того самого, что был убит, но не сломлен. И, конечно, лицо его великого прадеда. Алексея Андреева. Незаслуженно забытого и канувшего в небытие.
Алексей Андреев смотрел на Сергея сквозь дымку времен, и в его лице, чуть вытянутом, властном, с сильным и гордым подбородком, в глазах, где ярко-синим огнём пламенел лёд, Сергей отчётливо увидел надежду и одобрение. Маленький смешной Серёжа Ставицкий, последний отпрыск фамилии, вызывающий у всех снисходительную жалость, вырос, и стал тем, кем и положено ему было быть по праву рождения. Главой Совета. Первым человеком в Башне. Сергеем Андреевым. И теперь всё будет так, как и должно было быть. Сергей подготовился. В его столе, в заветной папке, лежала целая стопка проектов, разработанных им лично. Он учёл всё: и образование, и медицину, и общий план ведения хозяйства — каждый сектор теперь будет работать по-другому. Он отпечатает сотни портретов своего прадеда, и они будут висеть повсюду вместо хищной физиономии выскочки Ровшица. Он перепишет учебники. Он наведёт в Башне порядок. Тот порядок, который был при его предках. Сергей много думал, работал, он готовился. И впереди предстоит много разных дел. И он справится и сможет по праву занять место на гордом генеалогическом древе Андреевых. А первый шаг — вернуть себе свою славную фамилию — он уже сделал.
— Я — Андреев!
Члены Совета потрясённо молчали. И правильно делали. Теперь им надо привыкать молчать. Это при его братце тут стоял вечный гвалт, Савельев поощрял демократию, выслушивал мнение каждого, позволял даже спорить с собой. Ничего, эти времена уже позади. Пусть привыкают к подчинению. Их мнение его, Сергея, не особенно интересует. Ну, разве что, по каким-то техническим моментам. Отныне и впредь заседания Совета будут проходить по-другому. Впрочем, самого Совета тоже не будет. Он сделает по старому образцу. Сформирует правительство, вернёт министерства с министрами во главе, которых будет назначать сам. И, конечно же, далеко не все главы секторов станут министрами. Это Сергей уже продумал. Кого-то, конечно, он оставит. Или пока оставит. Но не всех.
Сергей медлил. Пауза затягивалась, но он наслаждался каждой секундой. Все, как один, продемонстрировали покорность, признали его власть. И это оказалось чертовски приятно. Видеть их страх, их смирение. Понимать, что одним движением он может любого отправить в тюрьму, а то и вовсе пустить в расход — а кто ему запретит? За ним Рябинин и вся армия, несколько тысяч вооружённых натренированных бойцов, крепких ребят, слепо исполняющих приказы, действующих спокойно и уверенно. И уже сейчас — и Сергей это знал — по всем этажам Башни рассредоточиваются отряды, занимают КПП и другие важные пункты, делают то, что когда-то уже делалось, но делалось отрядами Ровшица, а теперь он, Сергей, повернул время вспять и, найдя точку опоры, оттолкнулся и принялся перекраивать ход истории.
Осталось разобраться с Савельевым, но это не составит труда: его братец сам загнал себя в ловушку. Вместо того, чтобы бежать сюда и брать власть в свои руки, попёрся зачем-то вниз. Папашина кровь что ли взыграла. Того тоже вечно тянуло на нижние производственные ярусы, к работягам и громоздким механизмам. К грязи и поту. Вот пусть и остаётся там. Вытащить Савельева оттуда — вопрос времени. А может, и не надо вытаскивать — порешить там, и дело с концом…
— Ну, что ж, — наконец нарушил Ставицкий затянувшееся молчание. Как ни приятно было сидеть тут и чувствовать свою власть, но медлить не стоило. — Раз никто не возражает, то… — он широко улыбнулся. — Не смею вас больше задерживать. Время позднее, все устали, и полученная информация требует осмысления. Завтра утром, в девять часов, жду вас всех здесь. Каждый должен быть готов ответить на интересующие меня вопросы и при необходимости передать дела. Вся основная информация будет подробно и наглядно представлена завтра. Да, и пока, на неопределённый срок, в Башне вводится военное положение, поэтому придётся потерпеть — временно передвижения всех ограничены. Думаю, такие меры не вызовут встречного непонимания. Ну а теперь всем спасибо, господа. Вы можете быть свободны, я вас не задерживаю.
Члены Совета стали переглядываться, не решаясь подняться.
— Я вас не задерживаю, — с нажимом повторил Сергей.
Первым поднялся Звягинцев. Сухое, словно выточенное из камня лицо, изрезанное глубокими морщинами, ничего не выражало — по Николаю Петровичу, немногословному и замкнутому, всегда было трудно понять, что он думает. По большому счёту его нужно было бы заменить, но пока не на кого, поэтому придётся терпеть, а вот Богданова (Дмитрий Владимирович вскочил следом за Звягинцевым), этого, пожалуй, надо будет убрать. Управлять административными делами Башни, это не клубнику на плантациях выращивать. Тут нужен кто-то поумнее. Но это терпит. Как терпит почти всё остальное. Кроме, пожалуй…
— Олег Станиславович, задержитесь, пожалуйста.
Мельников, который встал одним из последних, застыл, снова расстегнул пуговицу пиджака, смахнул с ткани несуществующую пылинку и опустился обратно в своё кресло, ни словом, ни жестом не выдав своего удивления.
Остальные потянулись к выходу. Последним зал покинул Соловейчик, он всё оглядывался на Мельникова, суетливо теребя свою папочку с документами, словно никак не мог поверить в то, что сейчас произошло.
«Этого тоже убрать», — машинально и равнодушно отметил про себя Сергей, словно делая очередную зарубку. Соловейчик всегда интересовал его постольку-поскольку, не как самостоятельная личность, а скорее, как представитель странного народа, обособленного, держащегося отдельно, даже здесь в Башне: евреи умудрились сохранить свою пусть и маленькую, но диаспору, предпочитая родниться только со своими. Это как раз то, чему у этого народа не мешало бы поучиться. Если бы и те, кто остался от старых аристократических родов, поступали так же, не было бы сейчас этой ошибки природы — полукровки Савельева, разбазарившего свой уникальный генофонд — бесценный дар, полученный от матери, чистейшую и благороднейшую кровь Андреевых.
Сергей задумчиво проводил взглядом Соловейчика, дверь за ним закрылась и тут же снова приоткрылась, в зал заглянул Рябинин.
— Одну минутку, Олег Станиславович, — Ставицкий мягко улыбнулся Мельникову, тот равнодушно пожал плечами. — Я только дам несколько указаний.
Обогнув стол, он приблизился к застывшему у дверей Рябинину. Красное оплывшее лицо, сальное, потное, и запах перегара, неизменный атрибут его родственника, к которому Сергей вроде и должен был уже привыкнуть, а всё равно не мог.
— Величко под конвоем отправлен на военный ярус, — доложил Рябинин. — Помощника его, правда, пока не нашли, но ищут. Указания я дал.
Отрапортовал Юра бодро, даже попытался щёлкнуть каблуком о каблук, с офицерским кадровым шиком, который производит неизгладимое впечатление на женщин. Ставицкий женщиной не был, да и у Юры ничего не получилось — всё же он был изрядно пьян — Рябинин покачнулся и тут же ухватился за косяк, чтобы не упасть. Впрочем, оплошность эта Юру ничуть не смутила, его багровое лицо лучилось самодовольством, и до Сергея только сейчас дошло почему. Генерал. Он сам не далее, как минут десять назад при всех повысил Рябинина в звании.
— Хорошо, Юра, — Сергей брезгливо отодвинулся от Рябинина и понизил голос, покосившись на Мельникова. Тот сидел достаточно далеко и вряд ли мог что-то услышать, но осторожность никогда не помешает. — Ты мне лучше скажи, что там внизу? Надо связаться с твоими.
— Так я уже, связался, — самодовольно сообщил Юра. Ума Рябинину, слава богу, хватило, чтобы начать говорить тише.
— И?
— Так нормально всё.
— Там? Что значит, там? Твои люди
Рябинин оторопело уставился на Ставицкого. Голубые глаза с красными прожилками смотрели почти в упор, а короткие светлые и редкие ресницы едва заметно подрагивали. Юра чуть наклонился вперёд — так близко, что Сергей мог рассмотреть расширенные поры неровной кожи, неряшливую белую щетину, — шумно выдохнул и снова застыл. Круглое лицо его блестело, а на большом мясистом носе застыли мутные капельки пота.
— Дежурный на командном пункте сказал, что
— И что
Рябинин качнулся и ничего не ответил. Сергей только сейчас понял, насколько Юра пьян. Даже то, что он не только что-то делал, но и вообще держался на ногах, уже было чудом. Спрашивать его о чём-то было бесполезно, а вопросов, которые лезли в голову, было много. Савельев на станции? Один? Что он там делает? Зачем он там? Ответов не было.
— Послушай меня, Юра, — Ставицкий усилием воли пересилил охватившее его отвращение. — Ты сейчас позвонишь своим людям, кто там у тебя?
— Капитан Алёхин…
— Позвонишь этому капитану. Насколько он надёжен?
— Ну… надёжен, наверно… — Юра неопределенно пожал плечами.
«Спокойно, — приказал себе Сергей. — Спокойно. Сейчас главное — не паниковать». Он взял себя в руки, заставил свой голос звучать мягко, ровно, как обычно.
— Так вот, сейчас ты… — он осёкся.
Что-то ему не нравилось, выбивало из колеи. Мешал какой-то мужчина, оказавшийся рядом с Савельевым, о котором рассказала та медсестричка из больницы. Откуда он взялся? Кто это вообще? Охранник Савельева был убит в ту ночь. Значит, не охранник. Тогда кто? И ещё. Почему Павел рванул вниз, хотя по всему должен был немедленно отправиться сюда, вместе с Величко, и, если бы он так сделал, всё могло бы пойти совсем по-другому. Что делал Савельев на этой чёртовой станции, откуда-то взявшейся на нулевом уровне? Неужели это важнее заседания Совета?
Всё это пронеслось в голове, и Сергей мгновенно прокрутил ситуацию назад.
— Нет, Юра. Никому звонить не надо. Собери штурмовой отряд. Побольше. Всех, кого сможешь быстро организовать. И немедленно оправляй их вниз. Пусть берут станцию в кольцо.
— Зачем? Там же капитан.
— Предал тебя, скорее всего, твой капитан, — Ставицкий стащил очки, стал нервно протирать их. Привычные движения успокаивали, и Сергей почувствовал, как к нему возвращается уверенность. — В общем, да. Штурмовой отряд. Отправляй его на нулевой, пусть закупоривают всех там внутри, вместе с Савельевым. Включая твоих людей. Потом разберёмся. Поставь толкового командира. Кстати, где Долинин? Его уже взяли под стражу?
— Я не знаю… выясню… я отправил за ним.
— Выясни! И ещё. Найди Соколова. Пусть вырубает им связь. Полностью отключает от сети весь нулевой ярус. Ты понял, Юра?
— Понял, — кивнул Рябинин.
— Тогда иди и исполняй. Быстро.
Рябинин снова кивнул и вышел.
Ставицкий смотрел ему в спину, ещё раз прокручивая в уме всё, что знал. Ничего, ситуация под контролем. Если их там закупорить — деваться Савельеву некуда. Без связи, без возможности выйти наружу Павлу не останется ничего другого, как подчиниться. Не останется же он там жить, в этом подземелье среди своих любимых машин? А если заупрямится, то у него припасён ещё один аргумент. И этот аргумент — любимая дочь Савельева, которая благодаря покойному Кравцу теперь у него в руках и заперта сейчас под надёжной охраной в его кабинете — пересилит всё остальное.
Эти мысли его успокоили. Он почувствовал, как плечи сами собой расправляются в сильном, уверенном жесте, и повернулся к Мельникову.
Тот по-прежнему сидел в кресле, уставившись непроницаемым взглядом в поверхность стола, словно изучал узоры на тёмном полированном дереве, и, кажется, за всё время разговора Сергея с Рябининым, даже не сменил позы. Он выглядел расслабленно, элегантно и несколько скучающе — Мельников всегда умел держать себя в руках так, что оставалось только позавидовать. Что ж, это было понятно и вполне укладывалось в теорию Ставицкого. Гены — великая вещь. Сергей тщательно изучил все родословные, стремясь отыскать потомков тех, старых родов. Их осталось так мало, что каждый уцелевший и не попавший под колесо истории, был наперечёт. Результат изысканий полностью подтвердил гипотезу Сергея о том, что по наследству передаются не только физиологические признаки, вроде цвета глаз, формы носа и подбородка, но и характер, темперамент, способности, волевые качества — то есть то, что было более значимым и важным. Недаром, в Совете, набранном без учёта принадлежности к правильному роду, таких потомков, не считая его и Павла, ну и с натяжкой Рябинина, оказалось целых двое. То есть, пятеро из двенадцати. Больше сорока процентов, и это при том, что их общее соотношение в Башне вряд ли превышало два-три процента. И один из этих потомков, осколков старого, почти вымершего рода Платовых, даже утративших свою фамилию, потому что уцелела только женская линия, и сидел сейчас перед ним.
— Извините, Олег Станиславович, что заставил вас ждать, — произнёс Сергей, возвращаясь на своё место. — К сожалению, есть дела, не терпящие отлагательств.
— Ничего, — сухо ответил Мельников, оторвав свой взгляд от столешницы и уставившись на Ставицкого. — Слушаю вас, Сергей Анатольевич.
Ставицкий внимательно посмотрел на своего собеседника, выдержал паузу и только потом спросил, медленно, чеканя каждое слово, и с удовольствием отмечая, как вытягивается в недоумении холёное, породистое лицо Мельникова:
— Скажите, Олег Станиславович, а вы когда-нибудь изучали свою родословную?
— Что, простите? — брови Олега удивлённо взлетели вверх.
— Я спросил, изучали ли вы когда-нибудь свою родословную? — искреннее и ничем неприкрытое изумление Мельникова позабавило Ставицкого. Вероятно, тот ожидал чего угодно от их разговора, только не этого. — Предками своими интересовались, когда-нибудь? Родители ваши кем были?
— Отец был врачом, и его отец тоже, насколько я знаю, — Мельников справился с первым удивлением, и на его лице снова появилось скучающее, чуть замкнутое выражение.
— А матушка ваша?
— Её я плохо помню, она умерла, когда я бы ещё ребёнком. Простите, Сергей Анатольевич, но я не понимаю, какое отношение мои родители имеют ко всему происходящему. Причём тут они?
— Не торопитесь, Олег Станиславович. Сейчас всё поймете. Ваши предки имеют очень большое значение. Вы же у нас руководите сектором здравоохранения?
Мельников промолчал. Ставицкий, не дождавшись ответа, впрочем, совершенно не нужного — вопрос был риторическим — продолжил:
— И вы, как врач, должны понимать значение генетики. Насколько я знаю, у вас имеется целый отдел, занимающийся научными изысканиями в данной области. Ведь так?
— Разумеется, — Мельников сухо кивнул. — Некоторые болезни передаются по наследству, и…
— Разве только болезни? — перебил его Ставицкий и снова мягко улыбнулся. — По наследству передаются не только болезни.
— Я не понимаю…
— Терпение, Олег Станиславович, терпение. Сейчас вы всё поймете, — он поднялся с кресла, прошёлся по комнате.
Заседание, которое собрал Величко, и которое Сергей прервал, ворвавшись с военными Рябинина, проходило в большом круглом зале. Сергею всегда здесь нравилось. Нравился массивный тёмный и гладко отполированный стол, сделанный из цельного массива дуба. Нравились мягкие удобные кресла, обтянутые прохладной на ощупь кожей, тёмно-бордовой, чуть блестящей, с полированными подлокотниками в тон столешнице. Нравились обитые деревом стены, создающие эффект камерности и избранности. Нравился огромный, круглый светильник, нависший над столом, яркий, похожий на кольца Сатурна.
В последнее время заседания здесь проводились нечасто — Савельев этот зал не любил и, прибравши к рукам власть, старался все встречи проводить у себя наверху, в своей вотчине — «Орлином гнезде», так называли кабинет Савельева, расположенный под самым куполом Башни. Он был настолько огромен, что светлая и лишённая тяжеловесности мебель терялась на фоне этого открытого, звенящего и залитого солнцем пространства.
Сергею там было неуютно. Небо, режущее глаза своей синевой, безжалостно обрушивалось сверху, сминало, и возникало ощущение, что он стоит голым перед всеми. Внешняя оболочка взрослого мужчины спадала, и на свет божий снова являлся мальчик — маленький, беззащитный мальчик в больших неудобных очках.
Он зябко повёл плечом, прогоняя наваждение, торопливо подошёл к столу, положил руку на гладкую поверхность, ощущая всей ладонью тепло столетнего дерева, заземляясь и привычно успокаиваясь. Мысли постепенно возвращались к прерванному разговору, интересному разговору, к которому он долго готовился, перебирал в уме аргументы, складывая их в стройные цепочки и создавая нерушимые звенья. Человек, который сейчас сидел напротив Ставицкого, был достойным собеседником, и от этого в душе Сергея волной прокатилось наслаждение.
— Знаете, Олег Станиславович, ведь мы с вами, сами того не ведая, стали участниками прелюбопытнейшего эксперимента. Наверно, до создания Башни человечество не знало ничего подобного — чтобы ограниченная популяция оказалась на долгие годы в замкнутом пространстве. В полнейшей изоляции. Вы так не считаете?
— Вряд ли те люди, которые почти сто лет назад спасались в Башне от стихии, думали про научный эксперимент, — заметил Олег.
— Как знать. Большинство, конечно, не думало. Но некоторые, те, которые стояли у руля, те, кто замыслили этот проект… — Сергей пододвинул кресло и сел в него. С удовольствием посмотрел на красивое и невозмутимое лицо Мельникова и продолжил, плавно перескочив на другую мысль, которая являлась в сущности прямым продолжением предыдущей. — А забавно вышло, если подумать. Крайне забавно. С тех пор как люди изобрели пенициллин, такой важный элемент эволюции, как естественный отбор, практически был упразднён. Выживали не здоровые и сильные, а все подряд. Если раньше из десяти детей в семье до зрелого возраста доживало в лучшем случае только трое, но зато эти трое были самыми удачными в генетическом плане, то в последние сто пятьдесят лет, рожать десятерых уже стало без надобности. Один или двое практически гарантированно оставались живы. А к чему такой подход привёл с точки зрения генетики? Правильно, к вырождению. И если бы не катастрофа, уничтожившаяся земную цивилизацию, я думаю, люди столкнулись бы с тем, что эволюция зашла в тупик. Природа, знаете ли, не слишком любит такие вмешательства в свои дела. Но забавно не это. Забавно то, что мой небезызвестный вам родственник, Савельев, четырнадцать лет назад, вряд ли отдавая себе в этом отчёт, взял и повернул эволюцию в другую сторону. Практически снова запустил естественный отбор, уничтожив слабых и больных.
Ставицкий довольно взглянул на Мельникова. Тот молчал. Слушал.
— Вряд ли Павел Григорьевич понимал, что он делает. В таких вещах он не силён. Он технарь, у него графики, цифры, схемы. Как там это называлось, «естественная убыль населения»? Очень удачное название. Именно так, естественная. Как и задумывалось матушкой природой. Времени, конечно, с принятия того закона прошло всего ничего, рано делать выводы, но мне кажется, что человечество только выиграло в конечном итоге. Не удивлюсь, если следующее поколение будет намного здоровее нас вами, как, впрочем, и положено. В этом и заключается смысл эволюции — выживать и размножаться должны лучшие — самые здоровые, самые сильные, самые умные, самые талантливые.
— Ну, с точки зрения здоровья, — Мельников поморщился. Он, конечно, старался сдерживаться, скрывать свои эмоции, но что-то всё равно сквозило в его взгляде, выдавало его растерянность. — Но ум, талант…
— Ум и талант тоже передаются по наследству, — заявил Ставицкий. — В большинстве случаев передаются.
— Ну, это, положим, не доказано, насколько я знаю. Я читал труды некоторых учёных прошлого под данной проблематике. Были, разумеется, попытки доказать и такое, но все эти изыскания не слишком убедительны.
— То есть, вы интересовались данным вопросом? — Сергей довольно хмыкнул.
— Не слишком. Вскользь. Я хирург, а не генетик. Но даже моих скромных познаний в этой области хватает на то, чтобы понимать, что все эти направления в генетике, попытки связать её с социологией, психологией, чёрт знает, с чем ещё, исследования в области улучшения человеческой породы, так называемой, евгенике, всё это — крайне спорно и мало обосновано.
— А, знаете, Олег Станиславович, я рад. Рад, что это аспект не ускользнул от вашего внимания. Приятно побеседовать с образованным человеком. Хотя мне кажется, что вы слишком критичны. Всерьёз этими исследованиями занимались мало, были некоторые наработки в конце девятнадцатого века, потом, кажется, во времена Второй мировой войны, но, увы… После этого, если какие изыскания и велись, то делалось это тайно, завуалированно, и до нас с вами, к сожалению, результаты не дошли.
— И всё-таки, Сергей Анатольевич. К чему этот странный разговор?
Мельников явно начинал нервничать. Но Сергей проигнорировал его вопрос.
— Природа устроила всё очень умно. До человека она тренировалась на других тварях, оттачивала свои инструменты. Выживали лучшие. И не просто самые здоровые, а те, кто оказывался умнее и хитрее. И только они по большей части получали право на размножение. В природе за это право надо было ох как бороться. А когда некоторые виды животных стали объединятся в некие группы, стаи, прообраз нашего с вами общества, тут и вовсе стало интересно. Во многих таких стаях размножалась только доминантная пара. Альфа-самец и альфа-самка. Остальные, омеги, право на продолжение рода не имели и занимались исключительно тем, что помогали альфам растить их потомство. Очень удачная схема, вы так не считаете?
Мельников молчал. Он уже не пытался задавать вопросы, чтобы понять, к чему весь этот странный разговор, просто сидел и слушал.
— Люди мало чем отличаются от стайных животных. Разделение в обществе было всегда. Существовали и альфы, которых в разные времена называли по-разному — аристократы, патриции, дворяне. И омеги, которые если и размножались, то только для того, чтобы нарожать таких же омег, необходимых для того, чтобы обеспечить существование и выживание верхушки, лучших представителей популяции. Веками проводился естественный отбор. Аристократы, носители генов доминантных особей, смешивались только с такими же аристократами, их генофонд улучшался, потому что возможностей подпортить его было немного.
Мельников сделал какое-то движение, открыл рот, но Сергей его прервал.
— Я вижу, Олег Станиславович, что вы хотите мне возразить. Вы же собираетесь привести тот самый аргумент, который много раз использовали те самые омеги, плебеи, пытающиеся пролезть в альфы. Аргумент про то, что генофонд, лишённый притока извне, свежей крови, замкнутый в самом себе, в результате начинает вырождаться. И в этом, разумеется, есть смысл. В какой-то мере некоторый приток свежей крови необходим. Но это то самое исключение, которое подтверждает правило. В среде омег крайне редко рождается особь, достойная стать альфой. Но когда такое происходит, она ей и становится. Но не руша установившийся порядок, не меняя местами альф и омег. Она просто сама пролезает в их круг, берёт лучших самок. И омега при этом просто неизбежно становится альфой. Но такое случается крайне редко. Ровно настолько, чтобы не дать альфам закиснуть в себе и обеспечить приток свежей крови. Но эта свежая кровь ложится на базис — на избранные гены. В этом — смысл эволюции. В этом — ключ к пониманию всего, всей нашей жизни, как биологического вида, если хотите.
Он довольно уставился на Мельникова. Тот пожал плечами.
— И к чему этот экскурс в биологию?
— Просто мне показалось, что вам, как врачу, с этого ракурса будет проще понять. Впрочем, не хотите биологию, давайте обратимся к истории. Которая тоже прекрасно иллюстрирует и подтверждает всё то, о чём я говорю. Весь путь человечества — это путь деления на классы. Да девятнадцатого века эта теория ни у кого не вызывала сомнений. Всегда была элита, верхушка общества, и обеспечивающее её процветание и благосостояние толпа, стадо. Умело управляемое этой элитой. И только когда стадо взбунтовалось и снесло эти границы, начав играть в социализм, коммунизм, демократию, помните, чем всё это закончилось? Кошмаром, войнами, убийствами. Но в результате общество всё равно стало возвращаться к исходному устройству. Снова появилась элита, неизбежно появилась. Люди не равны — кто-то умнее, кто-то сильнее. И тот, кто умнее и сильнее, всё равно когда-нибудь займёт положенное ему место. Вот только новая элита, увы, не имела того, что имела старая, сметённая ими вниз. А именно — отобранного столетиями генофонда. Когда лучшие выбирали себе для размножения лучших. И потому проигрывала. По всем статьям проигрывала. Впрочем, не взбунтуйся тогда природа, не ввергни она человечество в глобальную катастрофу, со временем всё встало бы на круги своя. Подобные тянутся к подобным. Новая элита, аристократия, создала бы свой генофонд. Но на это ушли бы долгие годы, может быть тысячи лет. А зачем терять столько времени? Глупо.
Ставицкий замолчал. Снова поднялся и прошёлся по залу.
— Наши с вами предки, Олег Станиславович, и были представителями той самой элиты, новой элиты. Они заложили фундамент для её построения. Именно им мы обязаны всем, что сейчас имеем. Спираль развития сделала очередной виток, заперло остатки людей, лучших — ведь и среди альф, и среди омег отобрали именно лучших. Башня вместила в себя всех, но именно нашим предкам, альфам, элите, аристократам, предстояло создать новый генофонд. Для этого были все условия. И снова досадный скачок назад. Идиот Ровшиц, который вместо того, чтобы просто обеспечить своё место в элите — а у него были для этого возможности, — взял и снёс всю систему, пустив в расход лучших представителей. А, знаете, к чему это привело? Да всё к тому же. Генетика опять взяла своё. Альфы всё равно остаются альфами, даже если их называют по-другому. И лучшие снова оказались наверху, не прошло и семидесяти лет — ничтожный период времени с точки зрения истории, да и биологии. И наша в вами задача, Олег Станиславович, восстановить естественный ход развития человечества. Взять его под контроль. Мы не можем допустить, чтобы попирались законы природы. Мы должны помочь ей.
— Мы? — переспросил Олег. — Почему мы?
— Если бы вы интересовались своими предками, то у вас сейчас не возник бы такой вопрос. А ведь ваша бабушка по материнской линии была урождённая Платова. Родная сестра министра финансов, который занимал этот пост в Правительстве, свергнутом при Мятеже. Понятно, что это родство не афишировали, скрывали, а потому многие из потомков просто не знают о своём высоком происхождении. К счастью, мне удалось поработать с архивами, в моей семье сохранились кое-какие документы, записи, воспоминания. И я могу вам с гордостью сказать, что знаю почти о всех потомках той, прежней элиты. И почти все они сейчас занимают достаточно высокое положение. Потому что гены, Олег Станиславович. Гены не спрячешь, они всё равно возьмут своё. Да вы и сами — прекрасный пример, подтверждающий мою правоту.
— И что же вы собираетесь сделать, Сергей Анатольевич? — наконец Мельников ожил, заговорил и даже взял слегка ироничный тон. — Создадите кастовую систему? Вознесёте всех выживших потомков на вершину и станете снова возрождать генофонд? Заставите их пережениться между собой, начнёте сводить их, как собак на случку?
— Зря вы иронизируете, Олег Станиславович. Я понимаю, вы ещё не до конца осознали, вам нужно время. Но я вас уверяю, что в том, что вы сейчас сказали, есть очень много здравого смысла. Просто вы его пока не видите. Чистота крови — это очень серьёзная вещь. Более того, определённые работы над этим уже ведутся. И, кстати, ведутся у вас в секторе, под вашим непосредственным руководством. Хотя, некоторые изыскания мы, разумеется, не афишируем.
Олег дёрнулся, потом на его лице проступило понимание.
— Некрасов? — выдохнул он, говоря, скорее, сам с собой. — Чёрт, а я-то думал, с чего это он с должности главврача одной из лучших больниц попросился перевести его в отдел по изучению проблем генетики. Чего его в науку-то потянуло? Я думал, что он просто опасается, что с моим назначением я сам его уберу, вот и заранее озаботился, ушёл на менее денежную и престижную должность. А оно вот как.
— Да, Некрасов, — подтвердил Ставицкий, с удовольствием отмечая замешательство Мельникова. — Александр Романович с большим энтузиазмом воспринял мою теорию и оказался очень полезен на этом месте. Я вам даже больше скажу, его отдел тайно получал специальное финансирование, которое, разумеется, шло мимо вас. Вы уж, простите, Олег Станиславович, но вы бы такое распределение средств не одобрили.
— Не одобрил. У нас не хватает лекарств, люди умирают от болезней, которые вполне можно излечить. Естественно, что задача спасения жизней пациентов — первостепенна для любого врача. Научные опыты могут и подождать.
— Не могут. Именно это сейчас важнее. Нам нужен контроль за рождаемостью. Нельзя в нашем положении всё пускать на самотёк. Простые люди, омеги, должны обеспечивать рост популяции, это не подлежит сомнению, но ровно в той мере, которая необходима для жизнедеятельности Башни. Я думаю, что необходимо ввести лицензии на право иметь детей и на необходимое количество детей, которые будут выдаваться на основании генетических исследований только здоровым людям. Но это пока. Потому что дальше у меня есть кое-какая интересная задумка, — В этом месте Мельников удивлённо вскинул бровь, подался вперёд, возможно, намереваясь возразить, но Ставицкий пресёк эту попытку. — Не всё сразу, Олег Станиславович, не всё сразу. Вы это обязательно узнаете — всему своё время. Ну а что касается элиты, то есть, нас с вами, то тут мы, напротив, вменим в обязанность иметь потомство. И да, для этого будут рекомендованы кандидатуры. Партнёры будут подбираться. Пока по рекомендации, но я не исключаю, что в некоторых случаях эти рекомендации будут носить обязательный характер. Принадлежность к элите налагает высокую ответственность. Положение обязывает. Я понимаю, это звучит несколько дико, но я уверен, что вы, как умный человек, подумав и изучив этот вопрос, согласитесь со мной.
Мельников потрясённо молчал. Только тонкие пальцы нервно скользили по столу, выдавая его волнение.
— И закон. Тот самый закон моего братца. Приостановленный сейчас. Я прекрасно знаю, как вы, Олег Станиславович, относились к этому закону. Но в свете открывшихся обстоятельств, я думаю, вы пересмотрите своё мнение. К тому же мы внесём в этот закон некоторые корректировки. Нас с вами он, разумеется, не коснётся. Мы слишком ценны, чтобы подчиняться общим правилам. Но, сами понимаете, жить и давать потомство должны только лучшие, самые здоровые и сильные. А от балласта придётся избавляться. Так задумано природой. И мы не будем ей мешать вершить свой естественный отбор. Только поможем.
— Бред какой-то, — пробормотал Мельников, нервно поправил галстук и уставился на Ставицкого. — Вы же это… не всерьёз? Вы же не можете не понимать, к чему всё это…
— Я понимаю. И вы поймёте. Обязательно поймёте. Я не требую от вас ответа прямо сейчас. Не буду скрывать, Некрасову я обещал должность министра здравоохранения.
— Министра?
— Разумеется, никакого Совета больше не будет. Вернём старые добрые министерства. Так вот, Некрасов, конечно же, рассчитывает стать министром, но я думаю, что он вполне удовлетворится должностью заместителя. Вашего заместителя, Олег Станиславович. Потому что я бы предпочел видеть на этом месте человека из своего круга, того, в ком течёт кровь Платовых, а не безродного Некрасова. Увы, у Александра Романовича с родословной совсем плохо. Но он вполне может быть нам полезен. Его разработки по искусственному оплодотворению…
— Чему? — переспросил Мельников. — К чему нам это? Насколько я понимаю, вопрос увеличения, как вы выразились, популяции, перед нами не стоит. Скорее уж наоборот.
— Безусловно, искусственное оплодотворение не будет носить массовый характер. Напротив, это будет удел избранных. Слишком мало нас осталось благодаря стараниям Ровшица. Вот возьмите, например, Олег Станиславович, ваш брак. Мало того, что это откровенный мезальянс, так вы ещё и продолжением рода не озаботились. Мальчик, которого вы воспитываете, он вам приёмный и не несёт ваших генов. А это совершенно недопустимо в нашем положении. Если бы у вас с вашей женой был общий ребенок, то тогда ваши отношения с этой женщиной имели бы хоть какое-то оправдание. Но, — тут Ставицкий сделал паузу и посмотрел на побледневшего Мельникова. — При определённых обстоятельствах, я смогу закрыть глаза на ваш мезальянс. Вы понимаете меня, Олег Станиславович? Для других, разумеется, таких поблажек не будет. Браки, подобные вашему, в которых нет общих детей, будут расторгнуты. К сожалению, это необходимо. Но, повторюсь, в вашем случае, — Сергей сделал здесь акцент, внимательно наблюдая за Мельниковым. — В вашем случае, я готов пойти на компромисс и не настаивать на разводе. Если вы, конечно, будете вести себя соответственно своему высокому происхождению и станете работать со мной.
Ставицкий помолчал, изучающе сверля Мельникова глазами. Тот оставался бледен, но невозмутим. Это было хорошо — Олег Станиславович всё понял правильно, а значит, непременно сделает единственно возможные выводы в его положении.
— Да, в вашем случае я готов пойти на уступки, — продолжил Ставицкий. — Но сдать свой материал, извините, вы должны. Это ваша обязанность. Это преступно, если хотите, не иметь потомков в вашем случае. Но детали мы обговорим позже. Некрасов объяснит вам всё более профессионально. Я не врач и не биолог. И я очень хорошо понимаю вашу растерянность и даже негодование. Это не просто — принять такое. Некоторые воспримут то, что мы делаем, как злодейство. Да что там, почти все это так воспримут. И ясно, что для большинства мы будем использовать другие формулировки, реформы будут вводиться постепенно, так, чтобы не вызвать сразу протесты, хотя, конечно же, без них мы не обойдёмся. И нам с вами придётся ещё и доказать, что мы имеем право. Что мы достойны своих предков. Будет непросто. И поэтому я не жду от вас немедленного согласия. У вас есть немного времени подумать. До утра. Уверен, что ночи на размышления вам хватит. Вы — умный человек, Олег Станиславович. Вы — элита. И я бы хотел, чтобы мы с вами были вместе.
— А Савельев? — спросил Мельников, нахмурившись.
— Полноте, только не делайте вид, что вы переживаете за судьбу Павла Григорьевича. Я прекрасно знаю, как вы к нему относились. Забудьте про Савельева. Его больше нет. Или почти нет. Вопрос времени. Не стоит о нём думать, у нас с вами есть задачи поважнее. И я очень надеюсь, что вы примите верное решение. И не станете делать глупости.
Ставицкий выпрямился.
— Можете идти, Олег Станиславович. Завтра с утра я вас жду. Не сомневаюсь, что вы сделаете правильный выбор.
Мельников хотел что-то сказать, потом раздумал. Поднялся с кресла, аккуратно застегнул пиджак, поправил слегка сбившийся галстук — машинально, не задумываясь. Сергей отметил, что даже испытав такое потрясение, Мельников не изменил своим привычкам, и это вызывало уважение.
Когда за ним закрылась дверь, Ставицкий тоже встал. У него ещё оставался ряд нерешённых вопросов. Необходимо навестить Рябинина, проконтролировать, чтобы тот не наломал дров, но перед этим надо сделать ещё одно дело. Сергей слишком долго ждал, чтобы сейчас отказать себе в удовольствии исполнить свою мечту, вернуть ещё кое-что, принадлежащее ему по праву.
Он вышел в приёмную. Военные при его появлении вытянулись в струнку.
— За мной, — небрежно бросил Ставицкий и, не оглядываясь, направился к себе в кабинет. Туда, где под охраной десятерых солдат его ждала дочка Савельева, маленькая, худенькая рыжая девочка — его ценный и увесистый аргумент.
— Как она? — спросил Ставицкий у старшего из отряда, охраняющего девочку.
Старший, тот самый молчаливый командир, который сопровождал его сегодня весь день — и на заброшенный производственный этаж, и на пятьдесят четвёртый в больницу, — коротко ответил:
— Так же.
«Что ж, может, так оно и лучше. — подумал Сергей. — Спокойнее. Пусть сидит и молчит. К чему лишние слёзы, истерики, объяснения. В конце концов, она милая девочка».
Никакой личной неприязни к Нике он не испытывал. Просто, так уж получилось.
Ставицкий опять посмотрел на старшего. Этот военный, майор, судя по погонам, ему нравился. Длинное, смуглое лицо, нос хищный, с ярко-выраженной горбинкой, тонкие, нервные ноздри и глаза… Да, наверно, самыми примечательными в этом человеке были глаза — узкие и острые, как ножи, настолько тёмные, что казались почти чёрными, и в этих глазах, лишённых ненужных эмоций и опасных человеческих рефлексий, была только чернота, густая и вязкая, обступающая со всех сторон.
— Вас как зовут? — Ставицкий, не отрываясь, смотрел на лицо-маску. Для этого приходилось задирать голову — майор был высок и худощав, хотя впечатления худого и слабого человека не производил. Напротив, от его гибкого, стройного тела веяло силой — древней силой воина, одинокого степного волка.
— Майор Караев.
— А имя?
— Тимур.
— Тимур, вы поступаете в моё распоряжение. Я бы хотел, чтобы вы лично возглавили мою охрану. Согласны?
— Я готов! — ничего не изменилось на жёстком лице. Вот такая охрана ему сейчас и нужна. Сергей оценил, как майор чётко и без лишних вопросов и сантиментов исполнял все его указания.
— Прекрасно. Пойдёмте со мной. Вся группа. И девочка тоже, разумеется. Обыщите её, у неё должен быть пропуск с ключом от квартиры.
Квартира Савельева была выше. Завтра Сергей распорядится, чтобы перевезли кое-какие его вещи. Маму, пожалуй, он оставит в своём прежнем доме, а сам… Интересно, а Павел знал, что ему вместе с должностью в Совете выдали те самые апартаменты, которые когда-то занимал дед Сергея, Кирилл Андреев. Или так и не поинтересовался? Сергей решил, что вряд ли. Павла никогда не интересовала история его семьи. Возможно, это его и подвело. Что ж, теперь справедливость восстановлена. Он забрал у Павла всё — должность, власть, даже дочь. Теперь он заберёт и его квартиру. А потом, очень скоро, и его жизнь. И тогда справедливость окончательно восторжествует.
Перед ним снова замелькала череда его предков. Величественный прадед Алексей. Надменный дед Кирилл. Их лица с одобрением и гордостью смотрели на своего потомка. Следом возникло бледное, красивое лицо его отца, Анатолия. Он улыбался.
— Я смог, папа, — пробормотал Сергей. — Я смог. Теперь ты можешь гордится мной. Я — Андреев.
Он снова почувствовал себя маленьким щуплым мальчиком, ребёнком в нелепых очках, который восхищался своим отцом и отчаянно пытался заслужить его одобрение. И вот, наконец, заслужил. И Сергей улыбнулся своему отцу — счастливо, по-детски, слегка смущённо. Теперь он получил это право, о котором так часто говорил его отец, право быть Андреевым.
Кровь стучала в висках, пульсировала, от бешенства сводило скулы. Что он себе возомнил, этот Ставицкий или, как там его, Андреев. Псих, форменный псих! Теория эта его. Аристократы, альфы, омеги. Элита, мать его.
Олег уже покинул зал заседаний, миновав приёмную, в которой в глазах рябило от людей в военной форме, и теперь шёл по коридору быстрым лёгким шагом. Наверно, со стороны он выглядел спокойным и уверенным — сказывалась выработанная годами привычка держать себя в руках, — но это только со стороны. На самом деле ему приходилось прикладывать огромные усилия, чтобы сдержаться, не перейти на бег. Хотелось поскорее покинуть рабочую часть этажа, уйти от бесконечной вереницы тянувшихся по обеим стенам дверей, вырваться в жилой сектор, к мосткам и лесенкам, соединяющим пятачки пешеходных зон, добраться до апартаментов, окна, балконы и террасы которых были повёрнуты к зелени парков и садов, пройтись до этих самых садов, заботливо разбитых по периметру этажа вдоль стеклянной стены, через которую в Башню уже заглядывали сумерки наползающего вечера.
Останавливало его то, что он то и дело натыкался на военных. Они сновали туда-сюда, группами по два-три человека, и, казалось, заполонили собой весь этаж, необычно тихий в это время.
Мельников уже привык к тому, что после семи вечера жилая зона Поднебесных ярусов оживала: люди, сбросив с плеч груз рабочих забот, устремлялись в парки и рестораны, слышался женский смех, переплетающийся со звуками музыки, лавочки с узорными кованными спинками заполняла молодёжь, шумная и весёлая, под неброским светом декоративных фонарей, словно сошедших с экранов чёрно-белых фильмов, целовались влюбленные парочки.
Сегодня ничего этого не было. Этаж вымер. Люди, ещё не зная, что их ждёт, уже предчувствовали надвигающуюся опасность. Опасность, которую он и сам ощутил, там, в зале заседаний, слушая негромкий, вкрадчивый голос, который окутывал, накрывал душным и тяжёлым одеялом.
Олег опять вспомнил слова Ставицкого, ласково раскладывающего перед ним по полочкам свои замыслы, и на лбу проступила испарина. Руки сами собой сжались в кулаки.
«Разводиться с женой мне не надо, спасибо и на том, разрешил. Родословную мою он изучил. Размножаться я должен, в обязательном порядке. Материал ему сдать!» — от омерзения и бессилия Мельникову захотелось выругаться матом. В голос. Выплёскивая скопившееся раздражение и злость. И хотя материться он никогда не умел, считал это распущенностью и всегда, как мог, избегал нецензурной лексики, даже наедине с собой, сейчас как раз был тот редкий случай, когда именно это и требовалось. Когда уж было совсем никак.
Выйдя к одной из внутренних лесенок, чтобы спуститься на этаж ниже, где находилась их с Соней квартира, Олег на минутку замер, прислонившись к перилам, подождал, когда пройдёт очередной патруль, и достал планшет. Принялся торопливо набирать сообщение. Об аресте Величко, о том, что всё тут, наверху, под контролем Рябинина и Ставицкого. Сообщение он адресовал Руфимову, Савельев с Литвиновым должны были быть где-то рядом. Скорее всего. Во всяком случае Олег на это очень надеялся.
«Забудьте про Савельева. Его больше нет. Или почти нет. Вопрос времени», — всплыли в памяти слова Ставицкого. Эти слова давали надежду — возможно, людям Рябинина так и не удалось пока добраться до Павла, но они же и пугали. Вопрос времени. Ну да, конечно. Против всей армии долго им не выстоять.
Мельников нажал на кнопку «отправить» и поспешил вниз. Надо поскорее добраться до телефона. Позвонить на станцию из дома. Обязательно позвонить.
Он не успел преодолеть и пары ступенек, как планшет издал неприятный звук. Олег снова достал гаджет из кармана, торопливо провёл пальцем по экрану и чертыхнулся. «Сообщение не доставлено», — короткая красная надпись ударила в глаза. Что значит, не доставлено? Планшет Руфимова выведен из строя? Но пока они были в больнице, всё работало.
От нехорошего предчувствия у Олега засосало под ложечкой. Он чуть не сорвался на бег, но тут на лестничном пролёте показались военные, и Олег сдержался, не стал привлекать к себе внимание. Спокойно убрал планшет в карман и так же спокойно спустился, пройдя мимо солдат, которые так и застыли на площадке. Его не остановили. Возможно, не было приказа тормозить всех, а, может, ещё почему.
Олег попытался успокоиться, унять гнев, который бушевал в нём. Скольких сил ему стоило равнодушно слушать бредни спятившего Ставицкого, уму непостижимо. В какой-то момент Мельникову даже показалось, что Сергей Анатольевич издевается над ним, глупо шутит. Нельзя же всерьёз воспринимать эти старые учения. Но, увы, весь ужас был в том, что Ставицкий говорил серьёзно, и слова — евгеника, контроль за рождаемостью, естественный отбор, вдруг обрели совсем иное, страшное звучание.
Ещё и эта генетическая лаборатория. Ведь кольнуло же тогда что-то, когда он подписывал приказ о переводе Некрасова в отдел по изучению проблем генетики. Даже отметил себе где-то, что надо бы проверить, что там за исследования они ведут. Отметил и забыл. Не до Некрасова ему было. Навалилась чёртова уйма дел. С приостановкой этого самого закона на первый план вылезла нехватка средств, и Мельников все свои силы бросил на выбивание дополнительного финансирования из бюджета, постоянно спорил с Савельевым, а в оставшееся время мотался по больницам, стараясь рассчитать, как лучше распределить то, что удавалось выбить. Понятно, что финансирование генетических исследований Олег свёл к минимуму. Но, оказалось, что Некрасову и не нужны были его деньги, поток шёл напрямую через Ставицкого, который забрал в свои руки все финансы, и, прикидываясь стеснительным мямлей, плёл свои сети, вынашивал замыслы, достойные диктаторов прошлого. А он, Олег, даже и подумать не мог. Хотя, конечно, были сомнения насчёт очень уж странной смерти предыдущего главы финансового сектора Кашина. Были. Но доказательств он не нашёл, да и выдвинутая версия даже ему самому казалась слишком абсурдной. Кто мог подумать, что этот вечно заикающийся и шарахающийся от своей тени кузен Савельева, боящийся сказать лишнее слово в Совете, замыслил такое…
Он подошёл к своей двери, вынул карточку, сунул в щель детектора, отметив, что его руки заметно подрагивают. Сделал глубокий вдох.
— Олег, слава богу! — Соня выскочила из гостиной на шум открывающейся двери, кинулась к нему. — Олег! Что происходит? Ты в порядке? Ты не отвечал на звонки, я не знала, что и думать. Ты был там? Экстренное заседание, да? Богданов умчался, как ужаленный, так толком ничего и не пояснив…
Она говорила торопливо, тревожно вглядываясь в лицо.
— Погоди, Соня, погоди немного.
Он отстранил жену, снял пиджак, аккуратно повесил его на плечики — привычка, выработанная годами, сбоя не дала, хотя мелькнула мысль швырнуть этот чёртов пиджак на пол, какая сейчас разница. Но он взял себя в руки. Ободряюще кивнул жене и быстро прошёл в кабинет, к телефону. Набрал номер кабинета Руфимова на станции. Он помнил его наизусть, в последние дни он часто звонил туда, согласовывая с Маратом свои действия, договариваясь о переводе средств.
В трубке послышалось невнятное шуршание. Неприятное, зловещее, словно на том конце провода копошилась стайка жирных серых крыс. Олег попробовал ещё раз. Тот же шорох и тишина. Третий раз…
Соня стояла в дверях кабинета и смотрела на него широко распахнутыми глазами, в которых Олег различил страх.
— Связи нет, — зачем-то сообщил он ей механическим голосом. — Наверно, им отключили связь.
— Кому «им»? — переспросила Соня. — Олег, что случилось? Что-то страшное, да? По громкой связи объявили военное положение. Это из-за Литвинова? Они что-то выяснили про него?
О Литвинове Соня знала. Не могла не знать.
Когда Анна попросила помочь его разыграть ту инсценировку со смертью Литвинова, она сделала это не напрямую — знала, что он откажет, — а через Соню. В первый раз за все годы, что он знал Анну, она пошла в обход, видимо, Борис был ей очень дорог, обратилась к Соне, своей бесспорной союзнице в этом вопросе. А Соне Олег отказать не мог, хотя и понимал, что Литвинов в сущности мало чем отличается от Савельева (такой же карьерист, расталкивающий соперников локтями в желании пролезть повыше), и даже Аннина больница, которую Борис негласно курировал, была лишь ширмой для проворачивания его тёмных делишек. Но Литвинов был Сониным начальником, и именно Борис направил Соню с больным сыном к нему, невольно став тем, кому сам Олег теперь был обязан своим счастьем.
И сейчас его счастье, его маленькая Соня стояла в дверях, судорожно прижимая к груди руки, и смотрела на него полными тревоги глазами, большими, серыми, с едва уловимой зелёной дымкой, той самой, которая однажды навеки приворожила Олега.
— Подожди минутку, — Мельников сосредоточенно размышлял.
Связи на станции нет, вероятно Ставицкий с Рябининым её отрубили. Что ж, вполне логичный шаг с их стороны. Но что делать ему? Величко арестован. Его помощник, Слава Дорохов, скорее всего, тоже. А даже если и нет — как выйти на него, Олег не знал, у него был только рабочий телефон офиса Константина Георгиевича, но уж там-то точно Дорохова нет. Полковник Долинин? Он отправился с Павлом на станцию. Остался ли он там или успел подняться наверх? И можно ли это как-то выяснить?
— Олег? — голос жены прозвучал жалобно, и Мельников наконец-то взял себя в руки.
— Извини, Соня. Я сейчас всё объясню. Пойдём в гостиную. Стёпу тоже позови.
— Олег, Стёпы нет, — голос Сони дрогнул.
— Как это нет? Где он?
Он только сейчас обратил внимание на то, как она бледна. Совсем как тогда, когда он в первый раз увидел её на пороге своего кабинета, в больнице на двести тринадцатом. В тот день он куда-то торопился, то ли на очередную планёрку, то ли на заседание, и почти отмахнулся от маленькой бледной женщины (она тогда показалась ему очень некрасивой и неухоженной) с худеньким большеглазым мальчиком лет трёх-четырёх — почти отмахнулся, бросил ей на бегу «потом, приходите потом», но вдруг остановился, как будто его что-то толкнуло, вернулся на своё место, сел и спросил, стараясь скрыть за раздражением возникшую откуда-то неловкость: «что у вас?» А она, крепко сжимая в своей руке маленькую детскую ладошку, тихонько сказала: «я от Бориса Андреевича, можно?»
— Где Стёпка? — повторил он, вглядываясь в бледное лицо жены.
— Я не знаю, — Олег видел, что она вот-вот расплачется. — Он в обед зашёл домой. Был расстроен немного. Мне показалось, что он поругался с Никой. Олег, я не придала этому значения, знаешь, в этом возрасте они то ссорятся, то мирятся. А потом я ушла на работу, а когда я пришла, его не было.
— Ты звонила Савельевым? Может, он там?
— Да, где-то час назад. Трубку сняла Никина подружка, одноклассница их, Вера Ледовская. Она, кажется, живёт у Ники, с тех пор как Павел Григорьевич… Вера сказала, что Ники тоже дома нет. Она с учёбы вернулась, и ни Стёпу, ни Нику не видела. Олег, может, они где-то гуляют?
Вот теперь Олегу стало по-настоящему страшно. Как он мог забыть? Не подумать? Ника Савельева! Кажется, Величко давал указания своему помощнику найти её. Успел или нет? А Стёпа… Черт, Стёпа! Совсем вылетело из головы.
— Стёпа был у меня. То есть, в больнице, на пятьдесят четвёртом.
— Как это был? Когда?
— Часа три назад. Мы как раз шли на Совет с Величко. Он что-то хотел мне сказать. А я… Соня, какой же я идиот! Я от него отмахнулся. Я подумал…
— Подожди, Олег, зачем он к тебе приходил? Господи, а ведь он спрашивал, где ты. Это я сказала, что ты там. Олег, что случилось? Стёпке что-то грозит?
Лицо жены из бледного стало серым. Олег торопливо подошёл, обнял её.
— Соня, милая, я прошу, успокойся. Я уверен, ничего страшного не произошло. Возможно, да, они где-то гуляют. Даже наверняка, гуляют. Ты только не плачь.
Он говорил эти слова, машинально вытирая слёзы с её лица, говорил, чтобы утешить, понимая, что скорее всего врёт, врёт сам себе, и видя, что она тоже понимает, что он врёт. Но этот обман странным образом успокаивал их обоих, и Олег, в очередной раз за сегодняшний вечер собравшись с мыслями, ухватился за тоненькую ниточку, подкинутую женой. Ника Савельева. Ника — это ключ к Павлу, и если Ставицкий это понимает, а он не может не понимать, то, возможно, девочка уже у него в руках. А Стёпка…
Звонок в дверь сбил его с мысли.
— Господи… — выдохнула Соня, и тут же в глазах у неё зажглась надежда. — Стёпа!
— Погоди, я сам.
Олег придержал жену, уже рванувшую в прихожую, опередил её, подошёл к входной двери, распахнул её.
— Стёпа! — выдохнул с облегчением и тут же осёкся.
На пороге стоял не Стёпка. Олег даже не сразу понял, кто это. И только спустя несколько секунд до него дошло — Вера. Внучка генерала Ледовского, одноклассница сына и подруга Ники Савельевой.
— Вера! — из-за его спины выскочила Соня. — Вера! А где Стёпа?
— Стёпа… а его нет? — растерянно произнесла девушка. Только тут Мельников заметил, что она сильно напугана.
Он втащил Веру в квартиру, быстро закрыл за ней дверь.
— Вера, что-то случилось? Что-то с Никой? — спросил он её.
Вера кивнула.
— Пойдём в гостиную, тебе надо присесть. Соня, принеси, пожалуйста, воды, — попросил Олег и, приобняв девушку за плечи, провёл в комнату, усадил в кресло.
Торопливо подбежала Соня со стаканом воды. Сунула его Вере, та сделала большой глоток, отставила стакан.
— Стёпа не приходил? — спросила Вера.
— Нет. Я думала, он с Никой. Ты что-то знаешь? — по тому, как подрагивал голос Сони, Олегу стало ясно — она на грани срыва. Паника, с которой она боролась последние несколько часов, всё-таки победила, и сейчас Соня, вглядываясь в напряжённое, испуганное лицо Веры, готова была разрыдаться. Олег хорошо знал это состояние жены. Страх за сына, который время от времени охватывал её, был иррационален и не поддавался никакому объяснению. Она как будто всё ещё не могла поверить, что её сына тринадцать лет назад вырвали из лап смерти — он, Олег, вырвал, — и всё думала, что ей просто дали отсрочку и однажды придут и спросят…
— Я, наверно, пойду. Мне надо домой, — Вера поднялась, отведя глаза, даже сделала шаг к двери, но потом посмотрела на Олега, и вдруг спросила совсем по-детски. — Олег Станиславович, у нас что-то происходит? В коридорах полно военных. Я хотела спуститься вниз, ну, к Марку… меня даже через КПП не пропустили. Сказали, не положено. И что-то про военное положение.
— Сядь, Вера, — Олег преградил ей путь. — Пожалуйста, расскажи всё, что ты знаешь, это очень важно. Стёпа пропал, и чтобы его найти, я должен понимать, что произошло. Я же вижу, ты что-то знаешь. Ты сама сказала, что что-то с Никой. Вера, расскажи, пожалуйста. Ты знаешь, где она?
Вера молчала. Стояла, упрямо уставившись в пол. А он смотрел на её макушку, на ровный — тонкой стрункой в тёмных волосах — пробор, разделяющий густые волосы девочки на две толстые косы.
— Она… она дома, — наконец произнесла Вера, поднимая на него серьёзное лицо.
— Слава богу, — вскинулась Соня. — Слава богу. Надо пойти к ней или позвонить, она должна знать, где Стёпа. Он собирался к ней днём. Наверняка она знает.
Вера быстро замотала головой, и в её глазах Олег опять увидел испуг.
— Туда нельзя идти, — она схватила его за руку. — Нельзя, Олег Станиславович!
— Тогда надо позвонить, я позвоню, — Соня бросилась к двери.
— Подожди, Соня, — Олег перехватил её, приобнял за плечи, мягко развернул к себе. — Подожди, Соня. Давай выслушаем Веру.
Он подвел её к креслу, усадил. Опять повернулся к девушке.
— Вера, ты тоже сядь, пожалуйста. Ты права, в Башне действительно что-то происходит. У нас переворот. И у меня есть серьёзные опасения, что Ника Савельева в большой опасности. Расскажи нам всё, что ты знаешь. Пожалуйста.
Олег говорил мягко, успокаивающе. Таким тоном он общался с пациентами. В последнее время Олег не практиковал, его полностью поглотила административная работа, он даже стал забывать, что он хирург, а не управленец. И вот сейчас вспомнил, профессиональные навыки пришли на помощь в нужный момент. Сколько людей на грани отчаяния, перепуганных смертельными диагнозами, он перевидал. Их надо было успокоить, убедить, что есть надежда. Иногда от этого очень много зависело — от настроя пациента, от того, насколько он хочет сам бороться за жизнь. Олег это понимал.
Когда-то давно, когда Олег, будучи в таком же возрасте, как его Стёпка сейчас, сам учился на врача, один из преподавателей — строгий, пожилой хирург, вводивший их в основы профессии и всегда восхищавший Олега своими уверенными, точными движениями, которыми он делал надрезы и проводил манипуляции на учебных манекенах или телах в анатомичке, сказал им, юным стажёрам:
— Вы не должны воспринимать пациентов, как близких людей. Не должны им сопереживать, сочувствовать. Эмоции надо всегда уметь брать под контроль. Они мешают. На людей надо смотреть, как на этот манекен. Думать только о том, насколько верно вы выполняете алгоритм, последовательность действий при операции.
Олег честно пытался. Он хотел стать хорошим хирургом. Лучшим. И он им стал. Научился всему, что мог ему дать его старый учитель — во время операций скальпель в руках Олега становился продолжением его длинных и чутких пальцев, и смерть отступала, отползала в угол, он научился распознавать болезнь, ещё когда та не успевала толком запустить свои когти в человеческое тело, научился разрезать человеческую плоть точно и выверено, отсекать гнилое и больное, зашивать, накладывать повязки, он всему научился, кроме одного. Он так и не смог относиться к людям, как к манекенам. Олег старался управлять своими эмоциями, загонять их внутрь, прятать. И он достиг в этом большого мастерства, как и в самой работе хирурга. Но загнать — не значит искоренить. И где-то глубоко-глубоко, надёжно скрытое ото всех, сидело сочувствие к людям, разрывало его сердце. Сноб и позёр Олег Станиславович Мельников всегда видел в своих пациентах прежде всего людей. И как никто понимал — мало исправить тело, вырезать опухоль, провести сложную операцию на сердце. Мало. Надо ещё, чтобы сам пациент захотел жить…
— Пожалуйста, Вера, — повторил он.
Девушка вздохнула. Он уже видел, что убедил её, она просто собиралась с мыслями, подыскивала нужные слова.
— Я была в библиотеке, в квартире Ники, — наконец начала она. — Я думала, что Ника где-то со Стёпой, задерживается. Конечно, это было немного странно — Ника в последнее время почти никуда не выходила, я сама её сколько раз звала пойти в парк или в кафе наше, а она не соглашалась. А тут. Но я даже обрадовалась, что её не было. Подумала, что Стёпка наконец-то смог её вытащить, а то после смерти отца Ника совсем… ну, вы понимаете, — Вера подняла глаза на Олега.
— Я понимаю, — кивнул он.
— Ну и вот. Потом вы, Софья Николаевна, позвонили. Спрашивали, где Стёпа. Я и подумала, что раз его нет, и Ники тоже, значит, они вместе, и не особо волновалась. Я не знала ничего про военное положение, я думала, они просто гуляют. А потом она пришла…
— Ника пришла? Со Стёпой? Стёпа был с ней? — влезла Соня.
Вера помотала головой.
— Она пришла одна? — задал вопрос Олег. Он уже начал догадываться, но почему-то настойчиво гнал эту мысль прочь.
— Нет, не одна. Я… я услышала, как дверь открывается, хотела выйти навстречу, но потом раздались голоса. Мужские голоса. Один сказал: «Посмотрите тут везде, на всякий случай, а ты, Тимур, отведи девочку в её комнату. Пусть будет там. И глаз с неё не спускать до моего распоряжения». И… я не знаю, почему, это само собой вышло. Я чисто инстинктивно спряталась. Залезла под стол, там в библиотеке такой большой стол, мы в детстве с Никой, когда в прятки играли, я часто под ним пряталась. Вот и сейчас… Получается, я струсила, да? — Верины щёки залил густой румянец.
— Ты всё правильно сделала, Вера, — успокоил её Олег. — А сколько было мужчин, ты заметила?
— Не знаю… много. Я под столом сидела, когда в библиотеку вошли двое, кажется. Я слышала два голоса. Один сказал: «Я сейчас уйду, Тимур, оставлю тебе двоих. Пусть возле двери стоят. За девочку головой отвечаешь», а второй… он военный был, потому что ответил: «Так точно». Я не видела их. Меня они тоже не заметили, потому что первый сказал: «Тут никого нет, надо в столовой посмотреть». И они ушли.
— Второй был военный, — повторил Мельников. — А первый? Тоже военный? Как ты думаешь?
— Нет, первый точно не военный. Он тихо говорил, вкрадчиво. Военные так не говорят, их командному голосу учат, мне дед рассказывал. И мне кажется, я знаю, кто был тот, первый. Я видела его несколько раз, у Ники. Это её дядя, такой щуплый, в очках, он их ещё все время протирает платком. Дядя Серёжа, кажется. Я, конечно, могу ошибаться, но голос очень похож.
— Дядя Серёжа, — протянул Мельников. Значит, после того, как Ставицкий его отпустил, он пошёл к Савельевым. Вместе с Никой. То есть, взял он её ещё до заседания, скорее всего, и где-то держал.
— А ещё он, этот дядя Серёжа, сказал что-то про вещи. Что его вещи принесут, я не очень хорошо расслышала, они уже вышли из библиотеки. Я так поняла, что он переезжать собирается. Ну, в квартиру Савельевых.
— А Стёпа? Про Стёпу они что-то говорили? — Соня, похоже, не могла думать ни о чём другом, кроме сына.
— Нет, про Стёпу ничего. Я потому сюда и пришла, я думала, может он вернулся и что-то знает о том, почему Нику заперли в комнате.
— А как тебе удалось покинуть квартиру? — спросил Олег.
— Мне повезло, — просто ответила Вера. — Комната Ники, она далеко от входной двери, а библиотека ближе, почти рядом. Они когда все вглубь прошли, я тихонько выскользнула. Я подумала, что не надо, чтобы меня нашли. Потому что, если бы меня нашли, они меня бы тоже заперли, вместе с Никой. Только не подумайте, что я испугалась! — Вера упрямо вздёрнула подбородок. — Я не испугалась. Я просто подумала, что, если меня тоже схватят, как я тогда смогу ей помочь. Чтобы вытащить Нику, мне же надо оставаться на свободе, чего толку, если нас там запрут вдвоём? А так я смогу что-то сделать, за помощью к кому-то обратиться. Вы мне верите?
Она решительно выпрямилась и посмотрела в упор на Мельникова. Гордо вздёрнула подбородок, глаза сузились. И Олег сразу же вспомнил её деда — генерала Ледовского, он тоже так прищуривал глаза.
— Ты всё правильно сделала, Вера, — сказал Олег, ободряюще ей улыбаясь. — Продолжай, пожалуйста.
— Так нечего продолжать, — девушка немного расслабилась, выдохнула. Видимо, ей не очень не хотелось, чтобы её заподозрили в трусости. Эти переживания внезапно отозвались в Олеге — он и сам недавно испытал похожие эмоции, когда смотрел, как уводят Величко, смотрел, а сам вынужден был молчать и не вмешиваться. Потому что только оставаясь вне подозрений, он может быть полезен.
— Так как ты выбралась? — повторил свой вопрос Олег, чувствуя симпатию и даже какую-то близость с этой девочкой, внучкой легендарного генерала. Она сидела напротив и задумчиво трогала мочку уха, вертела серёжку, очень красивую, тонкую, филигранную снежинку — сияющая россыпь бриллиантов мягко оттеняла яркую синь сапфиров, которые удивительно шли к тёмным волосам девушки и её тонкому строгому лицу. Олег отметил, что на втором ухе серёжки не было, где-то потеряла, наверно.
— Они прошли вглубь квартиры, а я тихонько вышла в коридор. Я боялась, что они оставят кого-то у входной двери, я бы так сделала, на их месте. Но они растяпы или не успели ещё. Не знаю. Я просто прокралась к выходу, и вот…
— А где же Стёпа? Олег, где Стёпа? Если Нику держат под стражей, что они сделали со Стёпой?
— Соня, пожалуйста, не паникуй. Ещё ничего не понятно.
— А почему Нику держат под стражей? — спросила Вера. — Почему в коридорах полно военных? И при чём тут этот Никин дядя? И вы, Олег Станиславович, сказали про переворот. Что это за переворот?
Закончив свой рассказ, Вера Ледовская как будто успокоилась и сейчас смотрела на Олега твёрдо и прямо. Что ж, скрывать информацию про военный переворот смысла уже не было, завтра утром всё равно всё станет известно, поэтому Олег слегка качнул головой и произнёс:
— Да, увы, в Башне военный переворот. И затеял его как раз этот… дядя Серёжа. На его стороне армия и Рябинин.
— Предатель! — Вера не удержалась, крикнула почти в полный голос. — Мы и так знали, что этот Рябинин предатель. Поляков об этом говорил Павлу Григорьевичу, как раз в тот день, перед тем, как он отправился на ту станцию…
Она осеклась и замолчала, испугавшись, что сболтнула лишнего.
— Я знаю про это, Вера, — Олег поспешил успокоить девушку. — Знаю про Рябинина.
— Знаете? Откуда?
— От Павла Григорьевича.
— Он успел вам сказать? Перед тем, как пойти на ту станцию?
Вера уставилась на Мельникова, да и Соня тоже. Вынырнула из своих мрачных мыслей и теперь смотрела на него. Под пристальными взглядами двух женщин — взрослой и совсем юной — Олег заговорил. Возможно, он совершал ошибку, посвящая в доверенную ему тайну свою жену и эту серьёзную, сердитую девочку, но что-то подсказывало, что так надо.
— Савельев жив, — Мельников сделал взмах рукой, не давая им сказать ни слова, и продолжил. Пересказывал все события этого долгого, утомительного дня. Про больницу Анны, где до недавнего времени прятались Литвинов и Савельев, про чудесное спасение Павла и про тех, кому он обязан своей жизнью (Олег заметил, как услышав фамилию Поляков, лицо Веры странно дёрнулось), про Ставицкого, Рябинина, про Совет и арест Величко, про АЭС — атомную электростанцию, где-то ниже нулевого уровня, про то, что на стороне Павла Григорьевича тоже есть военные, но их мало, и про то, что именно сейчас он, Олег, понятия не имеет, что с ними со всеми происходит.
Когда Мельников дошёл в своем рассказе до того места, как в больницу прибежал Стёпка, сердце опять кольнуло: то, что он отмахнулся от сына, было непростительно, а в свете новых обстоятельств — почти преступно. Он видел, как побелевшие Сонины пальцы впились в подлокотник кресла, а её глаза, затуманенные слезами, смотрели на него и сквозь него.
Его рассказ уже подходил к концу — по сути он уже всё рассказал и теперь только возвращался к некоторым моментам, озвучивая вслух свои мысли, — как раздался телефонный звонок. Звонкая трель разрезала сонный полумрак квартиры, и Соня встрепенулась, ожила, хотела вскочить, кинуться в кабинет, откуда, не переставая, трезвонил телефон, но он опередил её.
— Я сейчас! Сидите тут!
И он пулей выбежал из гостиной.
До него не сразу дошло, о чём говорят на том конце провода. Всё ещё перебирая мысли о сегодняшнем дне, терзаясь чувством вины перед женой, думая о сыне, он не сразу понял, что незнакомый человек, представившийся капитаном Лазаревым, о сыне ему и говорит. Об его сыне.
— Погодите, капитан… как вы сказали вас зовут? Капитан Лазарев? — Олег вцепился в трубку и с силой прижал — почти вдавил её в ухо. — Стёпа? Почему у вас? Что он у вас делает?
Голос капитана Лазарева, немолодой, чуть хрипловатый больно бил по вискам. Информация, которую пытался донести до него капитан, никак не желала укладываться в голове.
— …а я обязан доложить вам, как отцу… вы ведь отец?
— Отец, — машинально отозвался Мельников.
— Значит, доложить, что ваш сын задержан. До выяснения обстоятельств.
— А когда вы его отпустите? — вопрос прозвучал, наверно, глупо, но Олег ничего не мог с собой поделать.
— Я же сказал — до выяснения обстоятельств, — сердито проскрипел Лазарев. — До свиданья.
— До свиданья.
Мельников стоял, всё ещё держа в руках трубку и слушая короткие гудки.
— Олег.
Он вздрогнул и обернулся. Соня стояла в дверях. Одна.
— А где Вера?
— Вера пошла домой. Уже поздно. Олег, кто звонил?
На лице жены отразилось такое мучение, а он… он не знал, как сказать ей то, что только что услышал.
Тринадцать лет назад они вошли в его жизнь: маленькая женщина и маленький мальчик. Вошли и остались. Проведя черту, которая делит жизнь на «до» и «после». Наверно, у каждого человека есть такая черта. У Мельникова она точно была.
Там, в далеком «до» у него были люди, пациенты, которых он спасал, сначала просто от болезни и смерти, а потом от болезни, смерти и от рук Савельева. Вереница бесконечных дней, тайных операций, поддельных документов, изматывающей и почти нечеловеческой усталости. Дней, в которых не хватало часов, где было много работы и мало сна. Где он вёл свой счёт — счёт спасённых людей.
А потом появилась Соня и Стёпка, и… нет, работа, усталость, люди, которые смотрели на него, как на последнюю надежду, всё это никуда не исчезло. Всё это осталось. И в сутках, как и раньше, не хватало часов, но жизнь, его личная жизнь, жизнь хирурга Олега Станиславовича Мельникова вдруг наполнилась смыслом. Тем самым смыслом, который может возникнуть, только когда ты любишь по-настоящему.
Они вошли в его жизнь вдвоём. И Стёпа для Олега стал продолжением Сони. Он полюбил его так же, как и её. Не отделяя их друг от друга. Стёпа был такой же частью Сони, как её рука или нога. Не мог же он любить её правую ногу, но не любить левую? Смешно.
Отсутствие своих детей Олега не смущало. Лет семь назад он попытался поговорить с Соней, но она как-то ушла от разговора, и Олег не стал настаивать. Да он и не хотел больше. У него уже был Стёпка. И вряд ли родной ребёнок стал бы ему дороже.
— Кто это был, Олег?
— Звонил следователь. Капитан Лазарев, — произнёс Мельников чужим голосом. — Он сказал, что Стёпа и его приятель задержаны по подозрению в убийстве.
Она начала падать, но он успел. Бросился, подхватил её, усадил на стоявший тут же в кабинете маленький диванчик, на котором часто в детстве засыпал Стёпка, заигравшись допоздна у него в кабинете. Она безвольно уронила руки, а он, встав перед ней на колени, уткнулся лицом в её горячие ладони.
— Сонечка, милая, Сонечка, — повторял он, как заведённый, подняв лицо и ища глазами её взгляд. — Я всё решу, вот увидишь. Я поговорю со следователем. Его выпустят. Стёпу выпустят. Ставицкий… Ставицкий предложил мне место в его новом правительстве. Он заинтересован во мне. Я соглашусь, Соня. Я попрошу у него помощи. Ты слышишь?
Соня кивнула. На него она так и не посмотрела.
— Ну, как вы?
Анна присела на стул рядом с диваном, посмотрела на Руфимова, отметила румянец на его худых, смуглых щеках — когда три часа назад они только вошли в эту комнату, лицо Марата Каримовича было землисто-серым, а сейчас уже похож на человека, даже улыбаться пытается. Губы Руфимова и правда пытались сложится в подобие улыбки, на худом, подвижном лице проступала знакомая Анне мальчишечья бравада. Он приоткрыл рот, блеснул белыми, крепкими зубами.
— Всё отлично, доктор. Пашка же мне самого лучшего врача в Башне привёл.
— Так уж и лучшего, — она усмехнулась. Повернулась к копошившейся за спиной Катюше. — Катя, температуру мерила Марату Каримовичу?
— Да, Анна Константиновна. Конечно, — тут же подскочила Катя. — Всё в норме.
Она и сама уже видела, что в норме. У Руфимова было два пулевых ранения — в ногу и в предплечье, в обоих случаях, слава Богу, ничего важного не задето, хотя пули извлечь всё же стоило, но в целом Анна понимала, что опасности для жизни начальника станции нет. Гораздо больше её тревожил другой человек (помимо Руфимова было ещё семеро раненых), Гаврилов, немолодой рабочий, один из тех, кто был отправлен Величко из ремонтного цеха по договорённости с Маратом Каримовичем. Состояние Гаврилова ухудшалось прямо на глазах, и если Борису не удастся договорится с военными, и они не госпитализируют раненых, то шансов у Гаврилова — Анна понимала это — было совсем немного.
— А я ведь вас помню, доктор, — Руфимов выдернул её из тяжёлых мыслей. — На свадьбе у Пашки. И сейчас сразу узнал. Вы совсем не изменились.
— Я тоже вас помню, — улыбнулась она.
Руфимов, сам того не замечая, коснулся больного, нехорошего, что до сих пор отдавало ревностью и обидой, но почему-то именно сейчас это дремавшее в глубине души зло, которое отравляло её, всё время отравляло на протяжении нескольких лет, не проснулось, даже не шевельнулось, не вскинуло змеиную чуткую голову. Возможно, дело было в этом простом и бесхитростном человеке, который сразу располагал к себе, и от которого Анна, сама не зная почему, не ждала никакого подвоха, а, может, в чём-то другом. И ещё — она действительно его помнила, хотя и видела всего лишь раз, всё там же, на свадьбе Павла и Лизы, высокого, гибкого как лоза, отжигающего на танцполе под одобрительные выкрики Пашкиных коллег и товарищей. Что-то было в его танце южное, знойное, бесконечное, как высушенные, уходящие вдаль и сливающиеся с небом степи, певучие отголоски земной, неизвестной им всем жизни, долгие песни на красивом незнакомом языке, на котором уже никто и никогда не будет говорить. Отчего-то вспомнилось, как Павел, подбадриваемый смехом и громкими шутками, выскочил следом за Маратом, залихватски бросил об пол пиджак, прошёлся в стремительном танце, развернув широкие плечи и разведя в стороны руки, и Марат, мигом перестроившись, влился в бешеный Пашкин галоп, отбил каблуками частую чечётку, закружился в стремительном вихре. Два таких разных — смуглый, почти дочерна загоревший на станции Марат Руфимов и светловолосый и сероглазый Пашка Савельев — они, тем не менее, производили впечатление единого целого и не только производили. Они и были единым целым.
— И жену я вашу тоже помню, — Анна опять обернулась к Кате, взяла у неё из рук заполненный лекарством шприц — по Катюше было видно, что та едва держится на ногах, денёк для девочки выдался трудный. — Давайте вашу руку.
Руфимов торопливо подал руку, она склонилась и, не глядя на Марата, продолжила:
— Маленькая такая, бойкая. Александра, кажется, да?
— Да. Сашка, — Анна подняла на него лицо. Глаза Марата чуть прищурились, от уголков добрыми лучиками разбежались морщинки. — Хорошо, что её здесь сейчас нет. Уж она бы точно молчать и в тени отсиживаться не стала. Не женщина — огонь. Вот какая у меня Сашка. Она…
Дверь тихонько скрипнула. Анна, отложив пустой шприц в сторону, обернулась.
— Вы — Анна Константиновна?
— Я.
Мужчина, маленький, круглый, с сердитым лицом, сделал шаг ей навстречу, протягивая пухлую ладонь.
— Пятнашкин. Аркадий Васильевич. Фельдшер. Борис Андреевич нас с медсестрой вам на смену прислал.
«Значит, административный этаж разблокировали, — промелькнуло в голове у Анны, когда она пожимала мягкую, тёплую руку Пятнашкина. — Борису удалось договориться с военными. А насчёт раненых? Что там насчёт эвакуации?»
Она не успела произнести это вслух, Пятнашкин её опередил. Сказал, нахмурившись и сведя к переносице светлые кустистые брови:
— Похоже, нас тут всех заперли всерьёз и надолго.
— Как это заперли?
— А-а-а! — фельдшер махнул рукой. — Вы ж тут не слышали ничего. Это мы у себя на административном наслушались и насмотрелись.
— Что там? — Руфимов попытался приподняться.
— Так палят, Марат Каримович. И похоже в кольцо нас всех тут взяли.
— Чёрт!
— Сейчас собрание общее будет. Уже, наверно, началось. В машзале. Вы, Анна Константиновна, идите тогда на собрание что ли, — Пятнашкин посмотрел на Анну. — А медсестричка ваша нам тут быстро всё расскажет.
— Я, наверно, сама… — начала Анна, но фельдшер сердито перебил её, замахав короткими ручками.
— Идите-идите. Девочка быстро нас введёт в курс дела, а потом мы её отпустим. Что ж вы, Анна Константиновна, думаете, Пятнашкин совсем дурак, думаете, Пятнашкин не видит, что девочка устала. Всё Пятнашкин видит и понимает. Нам там этот ваш Литвинов, с того света явившийся, такой разгон устроил — в приказном порядке велел вас заменить. Так что идите уже, Анна Константиновна. Не подводите Пятнашкина под монастырь.
Свою речь фельдшер выпалил чуть ли на одном дыхании, покраснев от натуги. Кустистые брови ещё больше забелели на круглом багровом лице.
— А девочку вашу Инна потом проводит, на административный этаж, в общежитие. Там ваш Литвинов всех вновь прибывших по комнатам распределил. Инна всё вашей девочке покажет.
Долговязая медсестра Инна, составляющая с Пятнашкиным странный контраст, молча кивнула, подтверждая слова фельдшера. В другое время и в другом месте Анна, возможно, и поспорила бы, но сейчас уступила, вздохнула про себя и, поймав напоследок понимающий взгляд Руфимова, вышла из кабинета.
Уже шагая по коридору, ведущему в машинный зал, откуда доносились громкие голоса — собрание, по всей видимости, шло полным ходом, — на ум вдруг пришла мысль о диване, на котором лежал Руфимов. Маленьком, неудобном диване, с которого свешивались длинные худые ноги Марата. «Надо вернуться, сказать им, пусть организуют какую-нибудь кровать, там наверху наверняка есть. И для других тоже», — она остановилась и почти развернулась, чтобы бежать назад, отдать распоряжение, проследить, проконтролировать, но так и не сделала этого. Поняла, что сердитый Пятнашкин со своей молчаливой медсестрой Инной справятся и без неё — и у Руфимова, и у других будут и кровати, и должный уход. За четырнадцать лет существования Закона, отбирая персонал для своей больницы, Анна безошибочно научилась находить нужных ей людей, определять по каким-то своим, нигде не прописанным критериям, свой это человек или чужой. Сердитый Пятнашкин, несомненно, был своим, и, если б вдруг он пришёл к ней в больницу, она б взяла его, не раздумывая.
В машинном зале было людно. Анна даже предположить не могла, что здесь на станции работает столько народу. Когда они, сопровождаемые Марусей, шли к Руфимову, Анне показалось, что людей здесь мало. Они спустились с военного этажа вниз к каким-то складам и подсобкам, преодолели широкий коридор, по центру которого тянулись рельсы от рабочего лифта (Маруся пояснила, что это для транспортировки габаритного груза), снова поднялись на три или даже четыре яруса выше, в машинный зал, и за всё это время почти никого не встретили. Да и сам машинный зал, поражающий своими величественными размерами, был пуст, если не считать отдельных людей, которые копошились рядом с механизмами на другом конце длинного, вытянутого метров на двести помещения.
И вот сейчас вдруг оказалось, что народу здесь не меньше сотни, хотя Анна подозревала, что в действительности гораздо больше — вряд ли на собрании присутствовали все. Кто-то работал, кто-то, возможно, устав от утомительного и нервного дня, отдыхал в комнатах общежития на административном этаже. И тем не менее, через спины людей (перед глазами маячили синие спецовки и белые халаты), стоявших довольно плотной стеной, Анне было не видно, что происходило там, в центре зала, откуда доносился спокойный и уверенный голос Павла.
Она не стала даже пытаться протолкнуться сквозь толпу, встала чуть в стороне, ещё раз огляделась и вдруг замерла от неожиданно пришедшей в голову мысли. Она ведь по сути в первый раз за всю свою жизнь очутилась в таком огромном помещении, широком и длинном, с высокими потолками, перевитыми ажурными металлоконструкциями, которые в открытом пространстве машинного зала казались лёгкими и почти невесомыми. Удивительно, но вся её жизнь, с момента рождения и по сей день, проходила в коридорах, комнатах, кабинетах, больничных палатах, нишах и закутках, которые кротовьими норами опутывали всю Башню. Даже спортзалы, кинотеатры и открытые залы общественных столовых казались теперь на фоне этой громады, куда её забросило волей судьбы, маленькими и невзрачными. Даже Поднебесный ярус, спроектированный архитекторами так, чтобы вместить в себя как можно больше света, соприкасающийся с небом и солнцем, льющимся через прозрачный купол, даже он мерк перед помещением, где она сейчас стояла. Анна почувствовала себя песчинкой в огромном мире и внезапно подумала, а что же будет, когда вода, накрывшая их планету, действительно уйдёт, что станет с ними, со всеми ними, как они справятся, оказавшись вдруг на открытом, бескрайнем пространстве, ничем более не сдерживаемом — ни бетонными стенами, ни высокими потолками. И ей стало страшно.
А вот человек, чей голос звучал уверенно и громко, подхватываемый эхом огромного зала, этот человек не боялся. Анна знала — он не боялся. Ни той свободы, что ждала их всех, ни той новой жизни, неизвестной и опасной, наверно, опасной, ни того незнакомого мира, по которому их всех разнесёт ветер перемен.
И более того — и она опять это понимала, — он шёл к этому дню всю свою жизнь. И не просто шёл сам, а вёл других. Потому что такие, как Пашка Савельев, на месте не стоят. Они идут. И идут всегда вперёд. А когда падают, то поднимаются и шагают дальше. А когда нельзя идти — ползут. И если на пути возникает преграда, они её разбивают, иногда слёту, в лоб, жертвуя собой и другими. И за ними всегда тянется след — след боли, ошибок и крови, и уже непонятно, где чужая кровь, а где их собственная.
— …да, мы все сейчас с вами оказались в ловушке, запертыми на станции. Сверху на военном этаже шёл бой, несколько минут назад он прекратился, но это не значит, что он не вспыхнет вновь. Вряд ли тех, кто захватил власть в Башне, что-то остановит, хотя я надеюсь, что путём переговоров нам удастся чего-то достичь…
Анна только сейчас прислушалась к тому, что говорил Павел. Слова и фразы, произнесённые им, звучали твёрдо и весомо, в голосе не было той пугающей торопливости, суетности, которая сразу настораживает и отворачивает — напротив, уверенность и решимость, исходившие от Савельева, вселяли надежду и веру. Люди слушали Павла молча, и, если по толпе и проходила изредка лёгкая волна недоверия, она тут же гасла, не найдя отклика в сердцах и душах остальных.
— …перед всеми нами стоит задача, гораздо более важная, чем чьи-то амбиции и притязания. И я скажу вам больше — эта задача важнее и чем наши с вами жизни, потому что только от нас, от всех нас, начиная со слесаря и заканчивая начальником станции, зависит, будет ли Башня, а с ней и все остальные люди жить. Если мы не запустим станцию, не дадим энергию, нас и наших детей ждёт смерть, кого-то быстрая и милосердная, кого-то долгая и мучительная. Я только что объяснил вам, почему нельзя прервать работы, но всё же хочу повторить ещё раз: уровень воды опускается быстрее, чем нам бы того хотелось, поэтому…
— Во шпарит, как по писаному, — услышав уже знакомый, чуть насмешливый голосок за спиной, Анна вздрогнула и обернулась. Взгляд упёрся в Марусю, поймал смешинки в серых глазах. — Горазд Павел Григорьевич языком чесать. Чувствуется уверенная рука политика. Наши-то прямо все застыли, как кролики перед удавом.
Анна не удержалась, прыснула. Эта девушка ей нравилась. Нравилось её открытое, круглое лицо, задорный нос, присыпанный едва заметными веснушками, лёгкие чёртики, скачущие в глазах, копна чуть волнистых волос, таких же светло-русых как у Павла. Анна с удивлением отметила про себя, с какой лёгкостью она провела эту параллель между девушкой, с которой познакомилась каких-то три часа назад, и Павлом, который был в её жизни всегда. Может быть, потому что ей отчего-то было легко с этой Марусей, как будто она знала её уже бог знает сколько лет. Словно эта девушка, которая была моложе самой Анны лет на десять, а то и на все пятнадцать (Анна никак не могла угадать возраст Маруси), была её давней подругой. Подругой, которой у неё никогда не было.
— А я только что сбегала к Марату Каримовичу, думала ты там ещё, — на «ты» они с Марусей перешли легко и естественно, и это тоже отчего-то не удивляло Анну. — А Пятнашкин сказал, что ты в машзале. Даже с Маратом Каримовичем поговорить мне не дал. У-у-у, старый пенёк.
На них шикнули, и Маруся, схватив Анну за рукав, тут же потащила в сторону, подальше от людей, к одной из лестниц, ведущих вниз.
— Пойдём, Ань. Нового твой Павел Григорьевич всё равно уже ничего не скажет.
— Почему мой? — удивилась Анна.
— А мой что ли? — хитро сощурилась Маруся. — Мне он нафиг не сдался. И если б не производственная необходимость, вот хрен бы он здесь был.
— А что там с уровнем, о котором Павел говорил? — поинтересовалась Анна, когда они отошли к лестницам.
— Падает зараза, — махнула рукой Маруся и тут же принялась быстро объяснять.
Анна слушала вполуха. Ей нравилось смотреть на живое подвижное лицо Маруси, и она всё никак не могла понять, что же такое знакомое проскальзывает в голосе, в интонациях, в жестах её новой подруги. Но что-то определенно было, просто ускользало вместе с быстрой Марусиной речью, журчавшей весёлым, перепрыгивающим через камушки, ручейком.
Она не заметила, как собрание закончилось, и люди стали расходиться. Проходили сосредоточенно мимо них, молча и о чём-то вполголоса переговариваясь. Анна не знала, что теперь делать, куда идти, и просто чего-то ждала. Или кого-то. А этот кто-то не торопился. Стоял в центре зала — теперь Анна отчетливо видела его — отвечал на вопросы тех, кто уходить не спешил, отвечал неторопливо, не выказывая ни раздражения, ни усталости, хотя Анна знала, он чертовски устал. И вообще он ещё не восстановился до конца после ранения, он… Анна не знала, кто сейчас говорит в ней: врач или всё-таки женщина…
Наконец Павел со всеми закончил и вместе с Борисом (тот, оказывается, всё это время был тут же) направился к ней и Марусе.
— Не, ну ты, Паша, молодец, конечно. Вот спасибо тебе огромное. Прямо порадовал друга, — в голосе Бориса звучал смех. Дойдя до Анны и Маруси, оба они, и Павел, и Борис остановились. Павел чуть хмурился, а Литвинов, напротив, был бодр и жизнерадостен. Он опять окунулся в самую гущу событий, и это была как раз та стихия, которая требовалась деятельному Борису. — Удружил так удружил. Молодец.
— Боря, да отстань, — раздражённо бросил Павел.
— А что такое? — тут же встряла Маруся.
— А вы не слышали? — Борька обвел всех весёлым взглядом.
— Мы позже подошли. Где-то в середине собрания, — пояснила Анна.
— А-а-а. Ну тогда слушайте. Наш идеалист и совесть нации Павел Григорьевич…
— Боря!
— Не совесть нации? Не? А, ну да… наш нравственный ориентир, Павел Григорьевич Савельев, заявил народу, что он-де пока тут главный… ну что ты дёргаешься, Паша? — Борис шутливо ткнул Павла в бок. — Так вот, он тут главный, пока мы запускаем АЭС, а вот как запустим, так пусть народ и решает, что с ним делать. Выдавать Ставицкому и новому правительству, не выдавать. Ну и меня заодно. Короче, девчонки! — от Борькиного «девчонки» Анне и самой стало весело, всё-таки Литвинов умел поднять настроение. — Короче, Паша у нас тут совершит очередной геройский подвиг и с гордо поднятой головой пойдёт на эшафот. Ну и я вместе с ним. Может, не с такой гордо поднятой головой, конечно, но на эшафот.
— Вот что ты несёшь, Боря? — Павел посмотрел на него. — Ты вообще когда-нибудь исправишься?
— Я? — Борис хлопнул Павла по плечу. — Меня могила не исправила.
Павел не выдержал. Расхохотался.
— Ну теперь куда? — отсмеявшись, спросил он.
— В смысле куда? — деланно удивился Борис. — Сейчас мы все отправимся в столовую. Ты же слышал, столовую я людям организовал. Я, Паша, приземлённый человек. Это ты у нас — в думах о великом и прекрасном, а мне народ кормить надо. И тебя, дурня такого. Иначе свалишься от голоду и не дойдёшь… до места назначения.
— Ну и к чему этот пафос? Можно было и со всеми поесть, — Павел устало оглядел отдельную комнатку в столовой, куда их притащил Борис, уверенно проведя всю компанию мимо длинных столов общего зала.
— А чего тебе не нравится? Ну да, это тебе, конечно, не ресторан на надоблачном, и меню тут так себе, да и официанты не предусмотрены. Но всё ж таки… Считай, местный вип-зал. Должно же руководство как-то питаться соответственно своему статусу? И вообще, пойдём, Паша, поухаживаем за дамами. Усаживайтесь пока, девочки, мы всё принесём.
И Борис уволок Павла обратно, в общий зал, к окошку раздачи.
— Ну и балабол этот ваш Борис Литвинов, — хмыкнула Маруся, усаживаясь за стол.
Анна присела рядом. Из приоткрытой двери тянуло запахом горячей еды, и она почувствовала жуткий голод. Попыталась вспомнить, когда ела последний раз. Вроде бы, завтракала рано утром. Обед она со всеми этими событиями пропустила, даже мысли о еде не возникло.
— Я, честно говоря, Литвинова не так себе представляла, — продолжила Маруся. — Думала, этакий карьерист, политикан. Важный дядька. Плетущий интриги и строящий заговоры. Толстый почему-то… а он…
Анна улыбнулась. Борька, конечно, и политикан, и интриган, этого у него не отнять, но это никогда не было главным. А вот, что главное… чтобы объяснить это Марусе, пришлось бы рассказывать с самого начала, начиная с того дня, как Борька появился в их классе — независимый, ершистый, сжимающий руки в крепкие кулаки при малейшей насмешке. Пришлось бы поведать ту историю с дурацким разрисованным плакатом, и как Борька не сдал их с Пашкой Змее, хотя и мог, и как они с Пашкой долго потом спорили, принимать Борьку в команду или нет. Она колебалась, а Пашка её убедил.
— …а он… мальчишка, — закончила Маруся свою мысль.
— Мальчишка, — согласилась Анна, удивившись, как Маруся сходу подобрала Борьке характеристику, словно подсмотрела её мысли, в которых Борис, да и Павел, всегда были немного теми мальчишками, которых она знала ещё в школе.
— А как так вышло, что он живой? Да ещё и с Савельевым, против которого он заговор замышлял? Да ещё и общается так, будто они лучшие друзья? — поинтересовалась Маруся.
— А они и есть друзья. Лучшие, — ответила Анна. — А вообще, Марусь, это — долгая история.
Удивительно, но Анна, которая никогда не отличалась болтливостью, напротив, все считали её замкнутой и молчаливой, внезапно поняла, что готова рассказать Марусе эту долгую историю. Ощущение того, что Маруся — своя, да не просто своя, а чуть ли не родственница, усиливалось с каждой минутой. И если бы не появившиеся с подносами еды Павел с Борисом, Анна непременно начала бы рассказывать ей всё. И про их детскую дружбу, и про забавные озорные проделки, и даже — что было уж совсем невероятным — про её странные отношения с Павлом.
— Не скучали? — Борис продолжал веселиться от души. Он поставил перед Марусей поднос, изобразив шутливый поклон. — Вы уж, извините, Мария Григорьевна, ассортимент тут простой, без изысков, чем богаты, тем и рады. Эх, если бы месяца три назад я бы встретил такую девушку, как вы, непременно потащил бы в лучший ресторан. У нас, в надоблачном ярусе. Был там один, Паш, помнишь? Отбивные такие там подавались, душу можно было продать…
Павел молча поставил поднос перед Анной, сел напротив и тут же уткнулся в тарелку, пропуская Борькины слова мимо ушей.
— Ничего, Борис Андреевич, я — девушка простая, в надоблачных ресторанах сроду не бывала, не по карману они мне, — подхватила Борькин тон Маруся. — Это вам, наверное, наша пролетарская еда кажется простой, а мне не привыкать.
— Да ну, какой я Борис Андреевич. Называйте меня просто Борисом, а то я стариком каким-то себя чувствую…
Анна спрятала улыбку. Борька был кем угодно, только не стариком — красивый, с тёмными густыми волосами, в которых даже седина не пробивалась, с наглыми зелёными глазами, чей блеск и задор мало кого оставляли равнодушными, и ровным, чётко очерченным ртом, с которого не сходила полунасмешка, полуулыбка. Он даже умудрился сбросить пару килограмм, пока скрывался у неё в больнице, и теперь похудевший и подтянутый, с гибкой грацией хищника, казался моложе лет на пять.
«А ведь он флиртует», — подумала Анна и сама удивилась этой внезапно пришедшей мысли. Какой к чёрту сейчас флирт? В Башне произошёл мятеж, наверху только что был бой, они тут заперты непонятно насколько и понятия не имеют, чем всё это закончится, и тем не менее… Тем не менее, Борис действительно флиртовал, нёс всякую чепуху, распустив хвост перед Марусей и включив своё фирменное обаяние. Даже про еду забыл, хотя ведь тоже ничего с утра не ел.
Сколько раз Анна наблюдала за такими Борькиными выкрутасами и не сосчитать. Литвинов никогда особо не заморачивался с ухаживаниями, действовал нагло, быстро, компенсируя свою наглость обаятельной улыбкой, от которой девичьи сердца таяли, как мороженое на жаре. Ему и не надо было никогда напрягаться, женщины сами падали в объятия Бориса, стоило ему только захотеть. В их классе почти все девчонки сохли по нему, а он принимал их обожание как должное, увлекался одной, быстро терял интерес, переключался на другую. Походя, играючи, разбивал девичьи сердца, вряд ли замечая, какие чувства вызывает в доверчивых душах, и мало обращая внимания на слёзы отвергнутых одноклассниц. А ведь некоторые переживали всерьёз — кажется, случилась какая-то история с Ликой, подружкой Пашкиной пассии Вики Мосиной. Впрочем, подробностей Анна не знала, да и эта парочка, Вика и Лика — две похожие друг на друга куклы с голубыми глазами и светлыми, одинаково уложенными волосами, со стандартными улыбками, наверняка, сотни раз отрепетированными у зеркала — не вызывала у Анны никаких симпатий. А Борька… Борька и сейчас оставался Борькой, любимцем дам, красавчиком, шутником и балагуром. И может быть, оттого что ему довольно легко всё доставалось, он так и не смог никого полюбить по-настоящему, найти своё счастье. И единственный раз, когда он не получил сходу желаемое, была та глупая история с его влюблённостью в неё саму. Хотя какая там влюблённость.
Анна никогда не считала чувства Бориса к себе настоящими. Это была лишь одна из граней вечного соперничества, которое не могло не возникнуть между двумя прирождёнными лидерами, какими были Литвинов и Савельев. Кроме того, Борис, по своей природе лучше разбиравшийся в людях, прекрасно видел её истинные чувства к Павлу — она могла обмануть других, Павла, Лизу, даже папу, но не Борьку. От зелёных и пристальных глаз Литвинова ничего не ускользало. И, скорее всего, именно этот взрывоопасный замес — невозможность получить желаемое, зависть к Пашке, пребывающем в полном неведении, её собственная холодность, на которую Борис натыкался всякий раз при попытке подкатить — и вылилось в ту некрасивую сцену, когда он бросился перед ней на колени.
К счастью, всё давно уже в прошлом, отболело и умерло, как говорится, и сейчас, глядя, как Борис заигрывает с Марусей, Анна испытывала что-то похожее на сестринскую нежность.
— Вы уж тогда тоже меня зовите просто — Марусей, — не осталась в долгу Маруся. — Всё равно тут некоторые никак отчество моё запомнить не могут.
Она стрельнула глазами в Павла. Тот никак не отреагировал, молча ел, погружённый в какие-то свои думы, и Анна вдруг поразилась произошедшей с ним метаморфозой.
Каких-то полчаса назад она видела железного, несгибаемого человека, который чётко и спокойно разговаривал с людьми, объяснял, отвечал на вопросы, и, глядя на которого, у каждого возникало непоколебимое чувство уверенности, что всё обязательно получится и что мы победим. А сейчас перед ней сидел просто мужчина, немолодой, уставший, с запавшими, потемневшими глазами, замотанный и осунувшийся. Анна смотрела на склонённую над тарелкой голову, на его волосы, ещё густые и мягкие (она помнила, как ерошила их, пропуская сквозь пальцы светлые прядки), видела, как он хмурит лоб, и морщинка между бровями становится всё глубже, и ей хотелось подойти к нему, встать сзади, обнять за плечи, поцеловать в светлую макушку, прошептать на ухо что-то глупое и утешительное. Чтобы он хоть на минуту расслабился, улыбнулся. Ей улыбнулся.
Как же она устала. Не от работы, хотя и от неё тоже, — она устала жить без него. Устала бороться с собой, с чувством вины, устала пытаться найти оправдания его поступкам (а может и не стоит уже их искать, ну их к чёрту), устала выстраивать стену между собой и им — всё равно она рушилась при одном его взгляде, она просто устала. Очень сильно устала.
— …ну и что там капитан Алёхин? Всех врагов одолел?
Анна очнулась от своих мыслей, повернулась к Марусе и Борису. Эти двое уже болтали так, словно были знакомы сто лет, и сейчас их разговор перенёсся от Павла, которого они оба пытались задеть, но безрезультатно — Павел их не слушал, — к боям, которые шли наверху.
— Как вам, Борис, вообще удалось склонить этого Алёхина на светлую сторону?
— Мне? — деланно удивился Борис. — Я тут вообще ни при чём, это все вы, Марусенька. И скажите-ка лучше, а что нужно такого делать, чтобы мужчина через два часа после знакомства с женщиной начал заикаться при одном её имени?
— На себе хотите испытать?
— Боже упаси!
— Послушай, Боря, — Анна прервала Бориса. Разговор о завязавшейся наверху перестрелке внезапно отрезвил её, прервал общее благодушное и почти домашнее настроение. — Этот бой, наверху… там же, наверно, есть раненые?
Литвинов смахнул с лица улыбку.
— Есть. Но ты не волнуйся, Ань. Сейчас там всё под контролем. Раненых всего двое. К счастью, лёгкие. Там этот врач местный, толстый такой, со смешной фамилией, Пятачков, Пяткин…
— Фельдшер Пятнашкин, — машинально поправила Анна.
— Точно, Пятнашкин. Суровый мужик. Но деятельный. Как только административный этаж разблокировали, как будто из-под земли вырос. Тут же организовал небольшой госпиталь. У такого не забалуешь. Мы с ним повздорили слегка, я ему приказал тебя сменить. Вы с ним сойдётесь, Аня. Он такой же как ты, хлебом не корми — дай кого-нибудь полечить. Ну а если серьёзно, там с этими двумя ничего такого страшного.
— Есть ещё двое убитых, — мрачно заметил Павел. Он наконец-то оторвался от своей тарелки, обвёл всех тяжёлым взглядом. — И с той стороны тоже, кажется.
По его тону Анна поняла, что Павел мучительно переживает эти жертвы. Гибель и своих, и чужих. Каждого. Записывает на свой личный счёт. Как он сказал Мельникову, ещё там, в больнице? За свои грехи отвечу. Полностью. По всему длинному списку. Так кажется.
— Паша, ну может хватит, а? — Борис поймал взгляд Павла, догадавшись, о чём тот думает. — Только вот это ещё на себя не надо навешивать. Это у твоего родственничка поехала крыша, не у тебя. Это твой кузен Серёжа, прикрываясь братской любовью, с детства вынашивал планы мести. Ты-то тут причём, Паша?
— Притом, — Павел снова уткнулся в тарелку. Потом резко поднял голову, уставился на Бориса злым взглядом. — Ты сам знаешь. Ничего бы этого сейчас, возможно, просто не было, если бы не та история. Если бы не мой отец…
— Э, нет, — глаза Бориса тоже стали колкими. — Не стоит оправдывать господина Ставицкого, это его сознательный выбор. Его выбор, а не совокупность обстоятельств. А насчёт твоего отца… Я тебе уже говорил и ещё раз повторю. Твой отец тогда мальчишкой в такой замес попал, что нам сейчас и представить страшно. Тогда взрослые люди столько всего творили, взрослые, а он — пацан желторотый.
— Погодите, — прервала их перепалку Анна. — О чём вы говорите? О ком? О Григории Ивановиче? Я чего-то не знаю?
— Да мы сами только недавно узнали. Помнишь тот дневник, что Ника принесла?
При имени дочери по лицу Павла пробежалась гримаса боли, но он справился. С трудом, но справился. И тут же опять остановил Бориса.
— Боря, давай не здесь. Тем более, Марии Георгиевне это наверняка неинтересно.
Павел опять безжалостно переврал отчество Маруси, но на этот раз она не зацепилась за это. Только сказала очень тихо:
— Нет, отчего же… очень интересно.
— Потом, Паша, у тебя ещё сто сорок причин найдётся, чтобы не рассказывать, — Борис повернулся к Анне и Марусе и, не давая Павлу опомниться, принялся быстро говорить.
История была невероятной, хотя… если учесть то время — мятеж, переворот — чему удивляться? Разве что тому, что слово «убийство» так не вязалось с обликом отца Павла.
Анна хорошо помнила Григория Ивановича, помнила, как Пашка гордился своим отцом, и как они с Борькой ему немного завидовали. Её собственный отец был другим, хорошим, но слабым, а у Борьки вообще отчим — человечишка мелкий и пустой. А вот Григорий Иванович… Те редкие вечера, когда он бывал дома, они все втроём зависали у Пашки, развесив уши, внимали рассказам Пашкиного отца, смеялись вместе с ним, примиряясь даже с присутствием Елены Арсеньевны, Пашкиной матери.
И вот теперь, слушая Бориса, Анна пыталась уложить всё в голове, но получалось плохо. Конечно, времена тогда были кровавые, но тут ведь не столько в этом дело, сколько в немыслимом повороте судьбы, которая словно в насмешку свела вместе родителей Павла. И теперь многое становилось на свои места: и злые синие глаза Елены Арсеньевны, и растерянность, которая нет-нет, да и прорывалась на лице Пашкиного отца, и та незнакомая женщина, с которой обнимался Григорий Иванович — Анна с Борькой однажды наткнулись на них случайно, и Борька взял с неё слово, что она ничего и никогда не скажет об этом Пашке. И она пообещала.
Анна посмотрела на Павла. Он сидел, крепко обхватив голову руками, ни на кого не глядя, а когда Борис закончил, поднял на Анну свои пасмурные глаза и сказал, только ей одной сказал, как будто не было рядом ни Бориса, ни Маруси:
— Поняла теперь, почему?
— Паша, — начала она, но её неожиданно перебила Маруся. Выкрикнула сердито и почти зло:
— Ну и что? Это ещё ничего не значит. Ему было всего лишь восемнадцать!
— Да вам-то откуда это знать? — тут же вскинулся Павел. — И почему вы, чёрт возьми, всё время суетесь!
— Да потому что…
— Тихо-тихо, — Борис примиряюще вскинул вверх руки. — Перестаньте уже. А ты, Паша, тоже не прав. Аня, скажи уже ему. Меня он не слушает.
Она не знала, что сказать. Никакие слова в голову не шли, а подойти и утешить его она тоже не могла.
Павел справился сам. Тряхнул головой, словно прогоняя морок, вымученно улыбнулся.
— Ладно. Не обращайте внимания. Что-то я расклеился. Устал, наверно.
— Ну так сейчас мы живо, Паша, тебе койко-место организуем, — тут же оживился Борис. Подмигнул им с Марусей, весело и как ни в чем не бывало, но Анна видела, что в зелёных Борькиных глазах промелькнуло облегчение. — Неужели ты, Паша, мог подумать, что я тебя, главу Совета и совесть нации, оставлю ночевать в коридорах. Нет, конечно. Я нам с тобой такую комнатку зарезервировал, закачаешься.
— Нам? — переспросил Павел, и Борис тут же картинно закатила глаза.
— Извини, Павел Григорьевич, но жить мы с тобой опять будем вместе. Отдельных апартаментов для тебя выбить так и не удалось — увы, мои чары оставили равнодушными коменданта общежития.
— Мужик, наверно, комендант общежития, да? — поинтересовался Павел. — Не клюнул на твои прелести.
Анна почувствовала, как напряжение, вызванное недавним разговором, спадает. Всё-таки Борька умел вырулить из любой ситуации, а у Павла хватало сил не сломаться.
— Придётся мне ещё немного тебя потерпеть, — продолжил Павел. — Но! Будешь и дальше называть меня совестью нации — выселю в коридор к чёртовой матери, не обессудь.
— Вот и старайся для тебя. Никакой благодарности. Выселит он меня! А я тогда к девчонкам нашим попрошусь на постой. Вы же меня приютите? Не позволите шататься по этой станции всю ночь, одинокому и неприкаянному? Найдётся в вашей девичей светёлке место для впавшего в немилость у начальства?
Маруся фыркнула, а Анна рассеянно спросила:
— В нашей светёлке?
— Ну да, я вас вместе решил поселить. Я заметил, что вы подружились, — сверкнул улыбкой Борька.
— Кстати, Ань, я и сама хотела предложить, — добавила Маруся. — У меня комната на двоих, а я там одна сейчас. Так что, с удовольствием возьму тебя на постой.
— А меня? Честное слово, обещаю вести себя прилично, — не унимался Литвинов.
— А вы, Борис, всегда так за женщинами ухаживаете? Сразу с разбега и в койку? — поинтересовалась Маруся.
— А что время-то терять? У нас война, можно сказать. Некогда всякие церемонии разводить. Может, нас вообще завтра, Пашиными стараниями, выдадут наверх на милость новому правительству, и полетят наши буйные головушки… Имеют будущие герои право на порцию женской ласки?
— Да уймись ты, Борь, — одёрнул его Павел. — Вот ты разошёлся, честное слово, слушать невозможно. И вообще, — Павел оглядел всех. — Перекусили? Все? А теперь спать. Давай, Дон Жуан, веди нас в те апартаменты, что ты нам приготовил.
— Вот так всегда, — Борис театрально вздохнул и развёл руками. — Ты подрезаешь мне крылья. А я ведь почти был у цели.
И Борька, подлец, нагло подмигнул Марусе, которая не осталась в долгу и тут же припечатала:
— Вам до цели как отсюда на четырёхсотый этаж пешком.
— Не дойдёт, — коротко резюмировал Павел.
— Ну это мы ещё посмотрим.
Анна не могла сдержать улыбки. Все эти дружеские подначивания, тычки, весёлые пикировки… как же, оказывается, она по ним соскучилась, как ей всего этого не хватало. Она чувствовала наваливающуюся на неё волнами усталость и при этом отчаянно хотела, чтобы вечер не заканчивался. Она была готова сидеть здесь, в этой столовой, хоть целую вечность. Слушать провокационные выпады Бориса, смотреть на Павла, на мягкую задумчивую улыбку, играющую у него на губах, смеяться над колкими остротами Маруси, которыми она ловко сбивала спесь с Литвинова. Да и Маруся… Анна с удивлением отметила, как органично Маруся вписывается в их, казалось бы, вечное и нерушимое трио.
— Ладно, пошутили и будет, — Павел поднялся первым. — Анна и Маруся устали.
Павел произнёс Марусино имя так легко и просто, как будто уловил то, о чём Анна только что думала. А может и ему самому это же пришло в голову.
На выходе из столовой к Павлу подошёл высокий худой мужчина с волосами грязно-жёлтого цвета, начал что-то быстро ему говорить.
— Это Селиванов, — пояснила Маруся Анне, заметив подошедшего. — Боюсь, это надолго. Пойдём, что ли? Не будем их ждать. Я, честно говоря, с ног валюсь от усталости. Денёк выдался, не приведи господь.
Анна кивнула и последовала за Марусей.
В комнате, совсем небольшой и просто обставленной — две узкие койки с тумбочками, встроенный стенной шкаф и небольшой столик со стульями — царил лёгкий раздрай.
— Извини, я тут почти не бываю, только переночевать прихожу, — сообщила Маруся, быстрыми ловкими движениями собирая со стульев разбросанную одежду. — Вот твоя кровать, располагайся. Ты не против, если я быстро в душ? Набегалась сегодня с твоим Павлом Григорьевичем, ног не чую…
— Конечно, иди, — кивнула Анна, почти не обращая внимания на насмешливо брошенное Марусей «твой Павел Григорьевич».
— Там посмотри в шкафу одежду, если тебе надо, выбирай, что понравится, — и Маруся скрылась за маленькой дверью, ведущей в ванную комнатку, оттуда почти сразу же послышался звук льющейся воды.
Анна подошла к кровати, чувствуя, как слипаются её глаза. Откинула покрывало, свернула и аккуратно повесила на спинку, подошла к шкафу.
Стук в дверь раздался неожиданно, она чуть не выронила выбранную футболку. Подумала почему-то — вдруг Борька? С него станется, нахала. Она отложила футболку в сторону, подошла к двери, решительно распахнула, намереваясь — если это, конечно, Литвинов — высказать тому всё, что она о нём думает.
Но на пороге стоял не Борис, а незнакомый молодой человек в очках, совсем ещё мальчишка. Увидев Анну, он явно растерялся и захлопал длинными пушистыми ресницами.
— Вы кто? — строго спросила она.
— Я — Гоша, — пролепетал он, потом немного пришёл в себя. — Я для Марии Григорьевны последние сводки принёс, она просила…
— Мария Григорьевна в душе. Хотите её подождать?
По щекам парня пошли красные пятна.
— Нет-нет, вы ей просто передайте это, пожалуйста… Она просила, чтобы сразу, как будут.
Он окончательно засмущался, сунул Анне в руку тонкую пластиковую прозрачную папку и поспешно ретировался. Анна закрыла за ним дверь и положила папку на стол, даже не взглянув на неё. И тут же в дверь снова постучали, наверно, этот милый мальчик что-то забыл.
Она распахнула дверь.
— Гоша, вы что-то…
И осеклась. Перед ней стоял Павел.
— Гоша? — переспросил он растерянно.
— Я думала, это вернулся тот мальчик, был тут только что, какие-то документы для Маруси передал…
Анна почувствовала, что глупо оправдывается и разозлилась на себя. Почему она вообще перед ним оправдывается.
— Ты что-то хотел? Тоже что-то передать Марусе? Она в душе. Ты проходи…
И она тут же отошла опять к шкафу, повернулась к Павлу спиной, принялась усердно рыться среди вещей. Футболка, где же та футболка, которую она выбрала? Почему-то было важно найти именно её. То, что она сама отложила футболку в сторону, про это Анна забыла. Руки быстро перебирали одну вещь за другой. Да где же она, чёрт возьми! Ну где? Эта? Нет, та была светло-серая…
Она почувствовала его руки на своих плечах.
— Аня… — он уткнулся лицом в её волосы. — Ань, я знаю, я виноват. Кругом виноват. В смерти Лизы, сына… во всём… Я… мне с этим жить… я и живу с этим, только…ты-то хоть меня не добивай.
Он резко развернул её к себе, и лицо Анны оказалось вровень с его лицом, глаза встретились с глазами.
— Я не мог тогда запустить эту чёртову АЭС, не мог, пойми, — Павел говорил быстро, как будто боялся, что она его перебьёт на полуслове, и он так и не успеет сказать всего, что должен. — Это сейчас кажется, всё просто, а тогда… тогда было непросто. И права у меня никакого не было ставить под возможный удар будущее человечества, чтобы только у меня… у моей семьи всё было хорошо. Аня… Аня, ты слышишь меня…
Она услышала. Она наконец-то его услышала. Всё, что он пытался и не пытался донести до неё все эти четырнадцать лет. Увидела всю его усталость, почувствовала тот груз, что он тащит на себе все эти годы, и сама едва не упала под тяжестью этого груза.
Он чуть наклонился к ней, нашёл губами её губы. Она больше не сопротивлялась…
— Ой, извините! Я…
Они отшатнулись друг от друга, оторопело уставились на внезапно появившуюся в комнате Марусю. Та вышла из ванной в коротком халате, накручивая на голове тюрбан из полотенца, и так и застыла в этой позе, увидев их с Павлом.
— Чёрт! — выругался Павел. — Вы… Мария Георгиевна… Мария Григорьевна… вы…
Он явно подыскивал слова, чтобы хоть что-то сказать, чтобы не молчать, и не мог найти ничего вразумительного.
— Паша пришёл посмотреть, как мы… как я тут устроилась, — Анна понимала, что говорит глупость, но она и чувствовала себя почему-то очень глупо. Как пятнадцатилетняя девчонка, которую застукали за первым поцелуем.
— Да… проведать, — Павел облегченно выдохнул, посмотрел на неё и пробормотал. — Я тогда пойду. Да, Ань?
— Да-да, иди. Иди, Паша.
Она закрыла за ним дверь и повернулась к Марусе.
— Марусь, ты извини… Это так по-детски всё… — глядеть на насмешливое Марусино лицо не хотелось, и Анна отвела взгляд в сторону, ища глазами хоть какую-то зацепку, чтобы переключиться. Наткнулась на папку, принесённую мальчиком Гошей, и ухватилась за неё, как за спасительный круг. — Да, кстати, пока ты была в душе, приходил мальчик, Гоша. Принёс тебе документы. Вот…
Анна замерла на полуслове. На приклеенном к папке листе размашистым почерком, крупными буквами было написано: «Для…
— …Савельевой Марии Григорьевны, — Анна прочитала вслух и наконец-то посмотрела на Марусю.
Господи, какой же слепой надо было быть, чтобы не видеть. Анна рассматривала Марусино круглое лицо, чуть вздёрнутый нос, светлые, редкие веснушки, пасмурные глаза… рассматривала так, словно видела всё это в первый раз, хотя на самом деле глядела в это лицо всё детство и всю юность, и всю жизнь.
— Ты…
— Его сестра. Да.
— Его сестра. Да.
Эти слова вырвались очень легко, естественно. Словно она всю свою жизнь так именно и представлялась «его сестра». Хотя на самом деле она и в мыслях таких формулировок избегала, и если мама пыталась поговорить с ней на эту тему, только фыркала — какой он мне брат? И позже, когда Марат Каримович, старинный друг Савельева, выделивший её, молодого инженера, среди многих и взявший к себе, спросил в лоб, не сестра ли она Павлу Григорьевичу, Маруся только пожала плечами и пробурчала что-то невнятное. Руфимов дальше развивать эту тему не стал, деликатно обходил её родство и только иногда, когда упоминал по работе Савельева, чуть дольше обычного задерживал на ней внимательный взгляд чёрных глаз.
А сейчас вот так просто — его сестра. Почему-то совсем не хотелось притворяться перед этой красивой, сильной, уверенной в себе женщиной, которую она знала всего несколько часов и которую с Савельевым, её братом, явно связывали какие-то свои особые отношения.
…С того момента, когда она услышала по телефону его твёрдый голос, и потом, когда он явился сюда и быстро взял всё в свои руки, и она, Маруся, провела с ним рядом почти весь день, её раздирали очень противоречивые чувства.
Он был похож на отца, с той последней фотографии. Очень похож. И дело было не только во внешнем сходстве, которое бросалось в глаза, дело было в другом — в решительности, какой-то несокрушимой основательности, серьёзности, надёжности, словом, во всём том, чем по мнению Маруси, обладал её отец, и что она видела и в Павле.
Но при этом что-то мешало, раздражало невнятно, исподволь, и она, не найдя ничего лучшего, забралась в защитный кокон и откуда отпускала привычные шуточки и подколки, старясь задеть его побольней. Её злило, что он никак не может запомнить её отчество (вот же дурак, чего там запоминать, оно же и его отчество), и в этом нежелании называть её «Григорьевна», она видела только одно — Павел как будто заранее отрекался от неё, отгораживался, отказывал ей в праве быть дочерью его отца. Их отца.
И тем не менее, даже несмотря на всё это, он ей нравился. Её старший брат. Большой начальник, бесспорный лидер, так естественно заменивший раненого Руфимова, поставивший на место перетрусившего Васильева, взявший всё под свой контроль. И ещё он был крутым профессионалом и умел видеть не только детали, но и картину в целом — то, что удавалось совсем немногим, и к чему стремилась сама Маруся, и, чёрт возьми, Марусю переполняла откуда-то взявшаяся гордость за старшего брата. Хотя, казалось бы, при чём тут она? Какое она, Маруся, имеет отношение к этому.
Когда три недели назад по Башне эхом прокатилось известие о гибели главы Совета, Маруся внезапно для себя почувствовала горечь, сожаление, что они так никогда и не встретились. Чувство было совершенно неожиданным, сама-то Маруся всю жизнь считала, что это лишнее — знакомиться со старшим братом. А тут вдруг поняла, что на самом деле за этими постоянными отговорками и нежеланием его видеть, скрывалось другое — она хотела. Отчаянно хотела, чтобы её старший брат узнал о её существовании. И в детстве, когда тосковала по отцу и отчаянно ревновала, называя его «дурацким Пашкой», и позже, когда следила за его карьерным взлётом. Злилась, когда его имя полоскали по поводу того Закона — да, жестокого, Маруся видела, сколько судеб он переломал, почти каждого коснулся. Но тем не менее, нужного. Она понимала, что он нужен. И даже восхищалась волей и решимостью своего брата, который пошёл на такое, зная, что большинство не поймёт и всегда будет проклинать его имя. Восхищалась, но никогда себе в этом не признавалась. Отрицая своё родство с ним.
— Но… как? Почему? — Анна растерянно присела на край кровати, всё ещё сжимая в руках папку, которую передал ей Гоша, и не сводя с Маруси потрясённого взгляда. — Погоди. Та женщина… мы как-то с Борькой видели Григория Ивановича с какой-то женщиной, в парке. Мы тогда Пашке ничего не сказали, но он позже и сам узнал. Так значит, та женщина… твоя мама, да?
Маруся кивнула. Представила себе этот парк и своих родителей. Как папа обнимает маму за плечи, наклоняется к уху, что-то шепчет, и мама улыбается, и становится ещё красивей — она всегда необыкновенно хорошела, когда улыбалась.
Их историю Маруся знала наизусть, банальную в общем-то историю, сколько таких встречалось за всё время существования человечества, и сколько ещё будет — не сосчитать…
Лиде Одинцовой было лет тридцать с небольшим, совсем как сейчас Марусе, когда её неожиданно повысили и перевели работать в главное управление сектора жизнеобеспечения, на надоблачный уровень. И даже квартирку дали там — небольшую, но с маленькой террасой, выходящей пусть и в общественный, но всё же сад — недостижимая роскошь для большинства людей, запертых в глухой железобетонной конструкции посреди огромного океана. Позади у Лиды был неудачный и какой-то бестолковый случайный брак, не оставивший ни детей, ни тёплых воспоминаний — только лёгкое недоумение, зачем всё это было, и Лида, то ли боясь новых разочарований, то ли чего другого, полностью сосредоточилась на работе, решив, что личная жизнь подождёт.
А он был её начальником и в общем-то нравился, хотя ни о чём таком она сначала не думала. Григорий Иванович был женат, и на его рабочем столе, на самом видном месте стояла фотография сына — улыбчивого круглолицего мальчишки, веснушчатого, с непослушными светлыми вихрами. Сына, но не жены. Впрочем, всё это Лиды не касалось, во всяком случае она старалась об этом не думать, но как-то исподволь замечала, что домой её начальник особо не рвется — засиживается допоздна в кабинете за какими-то чертежами, пропадает на объектах, раскиданных по всем уровням Башни. Лиде тоже было некуда спешить, дома её никто не ждал, а работа ей нравилась. И как-то они сами не заметили, что стали искать встреч друг с другом, находить предлоги, чтобы лишний раз увидеться. Постепенно рабочие разговоры перетекали в личные, и они и сами не поняли, как стали друзьями, а потом и больше… Всё случилось очень естественно, как будто, так и было предрешено заранее.
— Я же очень испугалась тогда, — говорила мама, вглядываясь куда-то вдаль, словно заново переживая те эмоции. — Когда всё случилось с твоим папой, это было… В общем, он же был женат. И хотя я уже знала, что с женой у него всё не складывается, всё равно… Понимаешь, Маруся, мне казалось, что так нечестно, неправильно. Но вместе с тем, я знала, что именно так — правильно. Потому что нет ничего естественнее, чем быть рядом с ним. Он был моим мужчиной. Понимаешь? Ты когда-нибудь обязательно это поймёшь, Маруся. Ты его встретишь, и почувствуешь — вот он. Твой. Единственный.
И Маруся, хотя сама ещё никогда не чувствовала ничего похожего по отношению ни к одному из мужчин, которые вились вокруг неё, маме своей верила. Так бывает. Она, её мама, и Григорий, её отец, были созданы друг для друга. Просто им не повезло.
— Там же всё очень непросто у него было, с Еленой Арсеньевной, — продолжала мама. — Между ними была целая пропасть. Её семья, чопорная, высокомерная, так никогда и не приняла Гришу, не признала его своим. И потом ещё эта история… очень нехорошая история, связанная с мятежом и со всеми делами, что тогда творились. Гриша же совсем мальчиком был, когда случился мятеж. Ну и наворотил всякого. С его-то горячностью. Он даже когда взрослым стал и то иногда мог вспылить. А уж когда юношей был… — и Лидия Николаевна мечтательно и нежно улыбалась, видимо, представляя себе того юного и горячего Гришку Савельева, которого тогда ещё не знала.
Что там была за история, Маруся не очень представляла. Мама говорила про это неохотно, вроде бы отец был как-то причастен к гибели родственников своей жены. Тот мятеж повлёк за собой много жертв, особенно среди аристократов, элиты, к которым принадлежала семья Елены Арсеньевны.
И вот сегодня, когда Литвинов, глядя на неё наглыми зелёными глазами, внезапно поведал им, что было написано в том дневнике, Маруся словно заново увидела истории их семей, переплетённых в трагическом клубке, даже не истории, а одну общую семейную историю, ведь теперь уже и не разобрать, кого она больше затронула, ту, первую семью с Еленой Арсеньевной, так и не простившей своему мужу гибели родственников, или её собственную, с матерью, которая была вынуждена довольствоваться ролью любовницы.
А когда Павел поднял своё окаменевшее лицо и сказал Анне: «Теперь поняла, почему?», и Маруся отчётливо увидела в его глазах боль, обиду и даже осуждение, она взвилась и почти выдала себя. Потому что не имел он права судить своего отца. Их отца. Тоже мне, судья нашёлся. Нравственный ориентир. Совесть нации. Уж он-то как раз как никто должен был понимать его, потому что все эти подвиги юного Гриши, все его поступки, продиктованные тем суровым временем, не шли ни в какое сравнение с тем, что сам Павел устроил четырнадцать лет назад, отправив на смерть сотни тысяч, а может и больше людей. А теперь вот сидел и осуждал. Да как он посмел?
Все эти мысли вихрем пронеслись в голове Маруси. Анна сидела на краю кровати, ровно выпрямив спину, молча, ни о чём больше не спрашивая, просто как-то странно смотрела, словно искала что-то в Марусином лице, и Марусю вдруг прорвало. Она в необъяснимом порыве стала вываливать на эту женщину, о существовании которой ещё сегодняшним утром не имела ни малейшего понятия, всё, о чём думала все эти годы — и про отца, которого почти не помнила, но всегда любила, потому что он своим незримым присутствием давал ей уверенность в его любви к ней, про маму, которая просто была с отцом рядом, не требуя ничего взамен, потому что именно так она понимала любовь. Про свои чувства к брату, с которым очень хотела познакомиться, но дурацкая гордость и глупая детская ревность и обида не давали ей этого сделать. И про то, что он, Павел, не смеет осуждать их отца, потому что сам ничем не лучше, и потому что это — его отец, который ради своего сына пожертвовал своим счастьем. Она говорила, сначала медленно подбирая слова, потом всё больше и больше горячась, нервничая, путаясь и невольно удивляясь, сколько оказываться эмоций и невысказанных слов хранилось в её душе.
Анна внимательно слушала, и на её неподвижном лице невозможно было прочитать, что она чувствует. Но всё равно отчего-то Маруся знала — эта женщина ей сопереживает, она её понимает. Понимает, как никто другой, потому что, в этом не было никаких сомнений, Анна любит её брата.
— Да, вот это дела, — наконец, произнесла Анна, после того как поток слов иссяк, и Маруся устало присела на свою кровать. — И что же ты теперь будешь делать? Ты скажешь ему?
— Я не знаю, — выдохнула Маруся. Она и вправду не знала. — Просто… зачем?
— Это же всё равно всплывёт, не сегодня, так завтра. Твоя фамилия и отчество.
— Отчество моё он всё равно не запомнил, — буркнула Маруся, выплеснув вместе со словами детскую обиду.
Анна улыбнулась.
— Знаешь, Пашка всегда был… таким, немного непонятливым, что ли. Не чёрствым, нет. Просто тугодумом, когда дело касалось чувств. Я тоже сначала на него злилась, а потом… потом просто приняла, как данность. На самом деле он очень хороший. И способен на сильные чувства, хоть и выглядит иногда таким дундуком. У него же есть дочь, Ника, замечательная девочка, ей семнадцать. Ты себе не представляешь, как он её любит. Тебе обязательно надо будет с ней познакомиться, потом, когда всё это закончится. Она же твоя племянница. Да и моя тоже. Так что мы, где-то даже родственницы.
— Как это? — удивилась Маруся. — Его дочь — твоя племянница?
— Павел был женат на моей сестре, Лизе. Она умерла.
— Погоди, но я думала, что у вас с ним… что ты с моим братом. Вы же только что тут…
Маруся никак не могла понять. Да, она слышала, что её брат был женат, и что там была какая-то трагедия, сплетни по Башне ходили, но в них Маруся не особо верила — люди вечно выдумывают всякое особенно о тех, до кого так трудно дотянуться.
— Это очень долгая история, — проговорила Анна. — Я даже не знаю, сможет ли кто-то её понять, я и сама во всем запуталась. А, впрочем, что теперь…
Анна замолчала, и Маруся на какой-то миг испугалась, что она больше ничего не скажет, но Анна, оттолкнувшись от своего молчания, заговорила. Она не рассказывала — она пересказывала свою жизнь, действительно очень нелёгкую, запутанную, и Маруся вдруг поняла, что Анна говорит об этом в первый раз в своей жизни, и говорит не кому-то, а ей, Марусе.
Это было очень странно. Они только что познакомились. Совсем ничего не знали друг о друге, и в общем-то обе не принадлежали к людям, кто вываливает всю подноготную на первого встречного. Сама Маруся, хоть и была общительной, но близко к себе никого не подпускала, и даже с подружками были темы, которые она всегда оберегала, обходила стороной. А Анна так долго прятала внутрь себя слова и эмоции, что, казалось, уже просто не знала, как их оттуда достать. Но внезапно всё изменилось, и слова, так долго сдерживаемые, полились сами собой, и боль, и вина, и обида выходили вместе с этими словами и таяли в ночном воздухе маленькой душной комнаты.
Рассказ Анны потряс Марусю. До глубины души. Она словно сама прожила вместе с Анной всю её жизнь. Бегала по коридорам школы со своими друзьями, страдала, когда Пашка, так и не понявший ничего, ухаживал за другими девчонками, умирала медленной смертью на его свадьбе, глядя на его невесту, которую должна была возненавидеть, но не могла, потому что любила всем сердцем свою маленькую сестрёнку. А потом всё это скрутилось, завязалось немыслимым, чудовищным узлом — больной маленький ребёнок, Пашкин сын, придавленная горем Лиза, и закон…
Анна закончила свой рассказ. Поднялась с кровати, отложила наконец в сторону папку со сводками, которую всё это время безбожно теребила в руках, медленно прошлась по комнате.
— Но ты же его поняла? Да? — спросила Маруся, всё ещё находясь во власти этих переживаний. — Ты же сейчас его поняла?
— Я не знаю, Марусь, — Анна вздохнула, подошла у Марусиной кровати, присела рядом и неожиданно прижалась к ней всем телом. — Я уже ничего не знаю. Я так запуталась и так… устала. Чертовски устала. Иногда мне кажется, что он прав, что он не мог поступить иначе. А потом я вспоминаю Лизу. Он же знал, уже тогда знал про эту АЭС. И ещё тогда мог запустить эту станцию. И не было бы всех этих жертв. И они бы все выжили, эти сотни тысяч людей, и его маленький сын, и Лиза. Когда я думаю об этом, что он тогда мог…
— Да он не мог! — с горячностью воскликнула Маруся. — Никак не мог! Понимаешь, этого было делать нельзя, есть протокол… АЭС — это резерв, это когда уже совсем крайняк, как сейчас, понимаешь? Вот ты просто представь, сегодняшняя ситуация, уровень воды опускается, Южная станция скоро не сможет работать, и мы остались без альтернативного источника энергии, потому что кто-то раньше, сорок или шестьдесят лет назад запустил АЭС, желая остаться перед всеми чистеньким.
— Он это говорил, — тихо сказала Анна.
— Ну вот видишь, а я тут распинаюсь. Но на самом деле, Ань, я вот не знаю, смогла бы я на его месте так сделать. Если бы меня вдруг поставили перед таким выбором: например, с одной стороны жизнь мамы, — Маруся поёжилась при этой мысли. — А с другой стороны будущее абстрактного человечества, которое вообще то ли будет, то ли нет. Это же невозможный выбор.
— Невозможный, — Анна прошептала едва слышно, и Маруся скорее догадалась, что она сказала, чем услышала.
— Так ты его простишь? — Марусе почему-то очень-очень, прямо по-детски, захотелось, чтобы эта женщина, успевшая за каких-то пару часов стать ей родной, простила человека, к которому сама Маруся испытывала странные и очень сложные чувства.
— Я его уже сто лет назад простила.
Анна уткнулась в Марусино плечо и заплакала.
Начало светать. Солнечные лучи, проникающие через панорамные окна гостиной и столовой, весело разбегались по всей квартире, забирались в самые дальние её закоулки, отбрасывая тонкие, едва заметные блики по стенам спальни. Тени, таившиеся в углах, съёживались и бледнели. Всё чётче проступали очертания мебели, массивной, деревянной, старой, наверняка оставшейся с тех пор, когда эту спальню занимал другой человек. Его родной дед. Кирилл Андреев.
Не случись того мятежа, отец Сергея вырос бы в этой квартире, а не в апартаментах Киры Алексеевны, женщины, которую он всегда уважительно называл мамой, зная при этом, что настоящей матерью она не была. Бегал бы по этому паркету босыми ногами, играл бы в светлой и просторной гостиной, а сюда, в спальню, возможно, заглядывал бы по утрам, чтобы поздороваться с родителями. Судьба, глупая, злая, явившаяся в лице полупьяных молодчиков, обвешанных оружием, лишила его отца всего этого. Но теперь он вернулся. Его отец, Анатолий Ставицкий-Андреев, вернулся, занял положенное ему место. Пусть не сам лично, а в лице своего сына, но всё же…
Спал Сергей мало, он был слишком возбуждён, но несмотря на это вялости и сонливости не было — он чувствовал себя на удивление бодрым и деятельным. Начинался новый день, впереди его ждал Совет. Точнее, не Совет — с Советами отныне покончено. Его ждало заседание Правительства. И финальная схватка с Савельевым, всё ещё сопротивляющимся где-то там внизу, в недрах огромной Башни. Его Башни. В которой есть только один законный Верховный правитель — он, Сергей Андреев.
Комната постепенно заполнилась светом, который вливался через специально сделанные стеклянные перегородки в верхней части стены; светильники, всю ночь убаюкивающие тёплым мягким светом, тихо щёлкнули и погасли, уступая место безудержно вторгающемуся дню; обои, светло-бежевые, с рифлёным рисунком, окрасились розовым, словно кто-то легонько мазнул по ним кисточкой, разбрызгав едва заметные перламутровые капельки. Сергей поднялся с кровати, потянулся и огляделся. Вчера всё случилось наспех, перенесли только самые необходимые вещи, и неуловимая тень Савельева, которому по какой-то нелепой прихоти судьбы досталась квартира, на которую он не имел никакого права, ещё незримо присутствовала здесь — Сергей остро чувствовал чужой запах от вещей, сложенных в шкафах, от бумаг, разбросанных по столу в кабинете, даже от книги, которая лежала на прикроватной тумбочке и которую Павел так и не дочитал в тот день. Он раздражённо смахнул книгу на пол, она гулко упала, раскрывшись на середине, оттуда выпала старая фотография, служившая, видимо, закладкой. Сергей чуть наклонился, пригляделся — со снимка корчили весёлые рожицы трое подростков: красивый темноволосый пацан, наглый Борька Литвинов, узколицая девчонка с коротко остриженными чёрными волосами и сам Пашка Савельев, небрежно закинувший руки на плечи друзей. Сергей брезгливо поморщился, наступил на фотографию, чувствуя, как с хрустом ломается под ногой тонкий пластик. Вот так будет и с самим Савельевым, который очень скоро отправится в преисподнюю, а все его вещи будут вынесены прямиком на помойку, и одежда, и бельё, и — Сергей покосился на валяющуюся на полу книгу — и эта книга тоже. А здесь останется только он, тот, кому этот мир принадлежит по праву.
Сергей улыбнулся, обвёл глазами комнату. Со стены на него смотрели его предки. Андреевы. Первым делом он позаботился, чтобы портреты прадеда, деда и отца, до этого бережно хранившиеся в старой квартире Ставицких, обрели своё место тут — в этой спальне. Возможно, потом он перевесит прадеда в кабинет. Он ещё подумает. Будет время. Но сегодня Сергей хотел, чтобы все они находились здесь, в этой комнате, где он провёл ночь, и вместе с ним встречали рассвет. Рассвет новой эпохи для Башни. Рассвет его правления. Они имели право разделить его триумф.
«Я справлюсь, — пообещал он своим предкам, строго и одобрительно смотревшим на него со старых, увеличенных фотографий, заключённых в золочёные антикварные рамы. — Вот увидите, я буду достоин вас всех!»
От предвкушения сладко заныло в груди. Сегодня все узнают о его планах. Сначала члены Правительства, его Правительства — Сергей произнес это вслух, с удовольствием перекатывая слово языком и чувствуя, как его заполняет гордость, — а потом и все остальные. В красивой кожаной папке, оставленной с вечера в кабинете, лежали предусмотрительно распечатанные листы с уже давно подготовленной презентацией — краткое описание сути реформ, всё сжато, тезисно, пока только общая концепция и, разумеется, кадровые перестановки.
Тревожило только одно — Савельев, всё ещё остающийся на станции. Но тревожило не сильно, не настолько, чтобы испортить ощущение успеха. Рябинин взял станцию в кольцо. Связи у бунтовщиков нет, возможности покинуть ярус или пополнить запасы продовольствия — тоже. В принципе, можно было бы так их там и оставить, пусть все передохнут. Сколько они там продержатся? Месяц? Два? Но нельзя. Всё-таки там источник энергии — новый, мощный, который следует запустить. Что ж, пусть запускают. А Павла надо выманить оттуда. И вряд ли это будет проблематично.
Едва он, умывшись и одевшись, открыл дверь своей спальни, перед ним словно из воздуха материализовался Караев. Сергей так и не понял, где и как майор провёл эту ночь — кемарил на диванчике или стоял, вытянувшись в струнку, прямо за дверью. Его это не интересовало. Главное, что сейчас майор Караев предстал перед ним — собранный, готовый исполнить всё, что ему прикажут. Таким и должен быть начальник его личной охраны. И — как знать — возможно, со временем этот майор заменит Рябинина, почему бы и нет.
— Всё в порядке? — спросил Сергей.
Караев кивнул. Немногословность майора очень импонировала. Если ответ можно было выразить жестом, Караев так и делал. Слов впустую не тратил.
— Как девочка? — Сергей качнул головой в сторону комнаты Ники, сам того не замечая, что в общении с майором тоже начал экономить слова.
— Без изменений, — доложил Караев.
Сергей подошёл к двери, у которой навытяжку стоял военный. Ещё один боец из Караевской команды находился в прихожей и двое снаружи. Сейчас безопасность — самое важное. И хотя вроде бы ему бояться нечего, лучше всё же перестраховаться. Бережёного бог бережёт.
Ника сидела на кровати всё с тем же отрешённым выражением лица, с каким он её и оставил накануне. Серые глаза неподвижно смотрели перед собой. На его появление она никак не отреагировала.
— Доброе утро, — поздоровался Сергей. — Как спалось? Ну нельзя же так себе изводить.
Тишина. Было непонятно — слышит она его или нет. В душе зародилось беспокойство. Может быть Кравец со своими прихвостнями переусердствовал? Вроде бы никаких следов побоев на ней нет. Да и когда он вошёл туда, где её держали, Ника была вменяема — говорила с ним, даже выдала место, где прячется её отец. Неужели смерть того мальчишки на неё так подействовала?
— Ника, ты слышишь меня? — он снова попробовал пробиться к ней. Безрезультатно.
«Может её врачу показать? — Сергей ещё раз окинул девочку взглядом. — Ещё не хватало, чтобы она повредилась рассудком. Умалишённая дочь не окажет нужного воздействия на Савельева. Ещё обозлится, глупость какую совершит. Нет, девочка должна быть вменяемой. Способной сказать несколько слов, чтобы папочка проникся страданиями дочурки. Надо подумать».
Сергей вышел. Поймал внимательный взгляд Караева, ожидающего его за дверью.
— Глаз с неё не спускать, — распорядился он. — И поесть ей что-то организуйте.
— Вчера она к ужину не притронулась, — тут же отчитался Караев.
— Ну, может, проголодалась уже, — Сергей поморщился. Известие о голодовке его не порадовало. — В общем, закажите что-нибудь поаппетитнее, поставьте перед ней. Но не принуждать. И вообще, никакого насилия. Не надо её пугать. Если ей что-то понадобится — доставить. Всё, кроме средств связи, разумеется. Она никуда не должна выходить. И к ней никого не пускать. Без моего распоряжения.
Караев кивнул.
— А теперь, Тимур, пойдёмте на заседание Правительства. Я хочу, чтобы сегодня вы лично сопровождали меня. Это временно, как вы понимаете. Позже мы обсудим ваши полномочия и ваши обязанности. Ну и структуру моей личной охраны. И да, сегодня должны привезти мои вещи, и я вызвал службу клининга. Инструкции я им оставил. Пока они приведут в порядок только мою спальню, большую гостиную и кабинет, остальное подождёт. И главное — никто не должен заходить в комнату к девочке.
— Мне нужна минута, чтобы дать указания моим людям, — спокойно сказал Караев.
— Конечно, — улыбнулся Сергей.
Да, вот такие люди ему и нужны. Никаких эмоций, рефлексий, ненужных вопросов. Чёткое понимание того, что надо делать. Этому не надо всё разжевывать, как Юре, и потом ещё смотреть в оба, чтобы тот не наделал глупостей. Майор Караев всё исполнит как надо. Майор? Сергей едва заметно усмехнулся. Нет, пожалуй, уже полковник.
В коридоре, в каких-то паре метров от входа в зал заседаний, перед Сергеем внезапно появился Мельников. Караев стремительной тенью метнулся наперерез, заслонил Сергея, оттеснив Мельникова к стене.
— Всё в порядке, Тимур, — Сергей остановил своего охранника. — Всё в порядке. Это свой. Ведь так, Олег Станиславович?
Он внимательно посмотрел на Мельникова, ища подтверждения своих слов. Внешне Олег Станиславович был, как обычно, безупречен — привычный лоск и аккуратность, отглаженный костюм, свежая рубашка, красивое лицо, чуть подёрнутое скукой, но было и другое. Тени, залегшие под глазами, слегка нервные жесты говорили о том, что Мельников провёл непростую ночь.
— Сергей Анатольевич, я бы хотел перед Советом с вами переговорить. Уделите мне пару минут, пожалуйста.
«А он принял решение, — мысленно возликовал Ставицкий. — Он со мной. Кровь — не водица».
Сейчас ему стало легче, намного легче. До этого он был один или почти один. Рябинин не в счёт — Юра на соратника никогда не тянул, разве что на слугу, которого, к тому же стоило заменить на более подходящего. А вот Мельников. Олег Станиславович вполне способен стать его правой рукой. Он не просто соратник, он — единомышленник, равный ему. Такой же достойный продолжатель своего рода. Надо бы предложить сменить ему свою фамилию. Олег Платов — звучит намного лучше, весомее, благородней.
— Слушаю вас, Олег Станиславович.
Сергей сделал знак Караеву, тот отошёл на несколько шагов в сторону, не сводя с Мельникова профессионального взгляда.
— Я… — Олег глубоко вдохнул, явно собираясь с мыслями. — Я согласен, Сергей Анатольевич.
— Я был уверен, Олег Станиславович, что вы сделаете правильный выбор. Я почти не сомневался в вас, — Сергей и не пытался скрыть довольную улыбку.
— Только, Сергей Анатольевич, у меня есть просьба. Личная просьба.
— Личная? — Сергей с интересом посмотрел на Мельникова.
— Да, личная, — повторил Мельников. — Это касается моего сына.
— Приёмного сына, вы хотите сказать?
— Да, приёмного… Дело в том, что произошло недоразумение. Вчера мне звонил следователь. Капитан Лазарев. Он сказал, что Стёпа задержан. Вместе со своим приятелем. Их обнаружили рядом с какими-то трупами, на тридцать четвёртом этаже.
— Тридцать четвёртом? — удивлённо протянул Сергей, напрягшись. Он-то хорошо понимал, что там за трупы были на тридцать четвёртом. А вот откуда там взялся сын Мельникова с приятелем? Сергей посмотрел на Караева, тот понял, чуть приблизился, замерев в боевой готовности, как хищник в засаде, притаившийся к прыжку.
— Мальчики оказались там совершенно случайно, — Олег попытался скрыть торопливость в голосе, но она всё равно предательски прорвалась, не оставшись незамеченной. — Наверняка они просто проходили мимо…
— Проходили мимо? Интересно, а что делали эти мальчики на заброшенном производственном этаже? Насколько я помню, на тридцать четвёртом располагается старый цех, который давно не используется. Странное место для прогулок двух молодых людей. Вы бы подумали, Олег Станиславович, ваш приёмный сын не должен позорить ваше имя.
— Я поговорю с ним. Это недоразумение. Мой сын учится на врача, я уверен, он ни в чём плохом замешан быть не может.
Ставицкий ответил про себя, что Мельников избегает слова «приёмный», стало быть, мальчик много для него значит. Это хорошо — знать о слабостях человека никогда не помешает. Что ж, Олегу надо помочь. Расположить его к себе в самом начале сотрудничества. Пусть чувствует себя обязанным. Это только на пользу. К тому же, уж кому, как не ему, Сергею, знать, что мальчишки с теми трупами никак не связаны, их там попросту не было. Наверно, действительно, занесла туда нелёгкая, в поисках приключений отправились на заброшенный этаж. Да и давать ход этому делу совсем ни к чему, надо просто всё списать на разборки, те двое, подручных Кравца, явно были связаны с криминалом.
— Я вас понимаю, Олег Станиславович, прекрасно понимаю. После заседания я распоряжусь, чтобы мальчиков отпустили.
— Сергей Анатольевич, я бы попросил вас не откладывать это. Соня… мать мальчика, она волнуется, да и родители второго наверняка тоже. Ну и мне было бы спокойнее.
Мельников выпрямился и взглянул на Ставицкого.
«А ведь он мне условие ставит, — подумал Сергей. — Продаёт свою поддержку, свою лояльность. Ну, что ж, Олег Станиславович, ваша поддержка — вещь неплохая, можно и прикупить. Да и цена вполне подходящая».
— Хорошо, Олег Станиславович. Как, говорите, фамилия следователя и вашего приёмного сына?
— Следователь представился капитаном Лазаревым. Сын — Степан Васнецов, и с ним его бывший одноклассник.
Сергей его прервал жестом, повернулся к Караеву.
— Тимур, пока мы будем на совещании, будьте добры, найдите следователя Лазарева и распорядитесь, чтобы он отпустил двух молодых людей, которых задержали вчера на тридцать четвёртом этаже рядом с трупами. И вообще, проконтролируйте дело по этим трупам. Вы меня понимаете?
Караев понимал. В его узких чёрных глазах на долю секунды что-то блеснуло. Он прекрасно знал, что надо делать — два раза говорить не требовалось. Поистине, этот майор — великолепное приобретение. Надо покопаться в его предках, наверняка отыщется что-то интересное. В таких вещах он, Сергей Андреев, почти никогда не ошибался.
— Пойдёмте, Олег Станиславович, нехорошо заставлять остальных членов Правительства ждать. Сегодня у нас много важных дел, а майор Караев всё уладит с вашим приёмным сыном.
Мельников кивнул, постарался скрыть свои эмоции, но Сергей уловил явное облегчение. Видимо, он действительно привязан к этому мальчишке. Что ж, все эти слабости Сергей, конечно же, не одобрял, но было приятно осознавать, что теперь он знает, как можно воздействовать на этого невозмутимого человека, всегда идеально одетого, с безупречными манерами, пользующегося среди остальных явным уважением. Пожалуй, после Величко, именно Мельников был самым влиятельным среди всех, к его мнению в Совете раньше всегда прислушивались. Это не пустомеля Богданов и не невразумительный Соловейчик. Такой союзник дорогого стоит.
На краю сознания мелькнула неприятная мысль — всё-таки очень странное совпадение, что двое мальчишек, один из которых был приёмным сыном главы сектора здравоохранения, оказались там. Но Ставицкий отмахнулся — молодёжь вечно тянет на заброшенные этажи, нет, он-то сам таким не баловался, да его и не брали, если уж быть честным. А вот его одноклассники, помнится, вечно лазили по нижним этажам. Энергию девать некуда было, вот и занимались всякой ерундой.
Войдя в приёмную, Сергей остановился. Достал из папки лежащий сверху листок, на котором было выписано три фамилии. Подошёл к секретарше, миловидной брюнетке с юркими карими глазами.
— Мариночка, — отчества девушки Сергей не помнил, да это было и ни к чему. — К девяти тридцати сюда должны подойти эти люди, — он положил перед ней листок. — Пусть ожидают. Я приглашу их сам.
Секретарша кивнула и улыбнулась. Эта милая девушка ещё вчера быстро сориентировалась и всё поняла, как надо. Сергею это понравилось. Он отошёл от стола секретарши и приблизился к Мельникову, ожидающего его у входа в зал. Караев, тенью следовавший за ним, ловко оказался впереди, толкнул дверь, пропуская внутрь Ставицкого и Мельникова.
Собравшиеся застыли, встречая его напряженным молчанием. Нервничали все. Пожалуй, только Юра Рябинин был относительно спокоен. Выглядел он намного лучше, спасибо Наталье, наверняка постаралась привести мужа в приличное состояние.
Сергей улыбнулся всем, похлопал по плечу Мельникова, зашедшего следом.
— Присаживайтесь, Олег Станиславович, после договорим, — бросил он со значением.
Удовлетворённо отметил, что дружеское похлопывание и то, что они с Мельниковым вошли в зал вместе, не осталось незамеченным. Все остальные как по команде уставились на Мельникова, который невозмутимо прошёл на свое место с непроницаемым выражением лица. Сергей считал эти взгляды — слегка удивлённые, а у некоторых — откровенно завистливые. Что ж, пусть знают, что Олег на его стороне. И ещё на его стороне армия.
— Доброе утро, господа, — Сергей подошёл к столу, опустился в своё кресло. — Рад приветствовать вас на первом заседании Правительства Башни. Как вы уже догадались, с сегодняшнего дня Совет упраздняется. Теперь всё будет так, как было до переворота Ровшица. Всё возвращается к истокам, на круги своя. Снова вводятся министерства. Главы секторов теперь будут именоваться министрами, и назначать их буду лично я — Верховный правитель Сергей Андреев.
Он обвёл всех сидящих внимательным взглядом. Улыбнулся успокаивающе, медленно открыл лежащую перед ним кожаную папку — эту папку он унаследовал от бабушки, когда-то она принадлежала самому Алексею Андрееву, на тёмно-коричневой, чуть шершавой на ощупь коже были выбиты его инициалы: две буквы «А» затейливо переплетённые в узорчатый вензель. В папке лежали подготовленные материалы, его манифест. Над этим документом Сергей трудился не один день, продумывая формулировки, пытаясь быть кратким, но при этом стараясь ничего не упустить. Сейчас он всех ознакомит с плодами его трудов. Но сначала — кадры. Это — самое главное. Кадры решают всё, как говорил какой-то великий правитель из прошлого. Потому что работал Сергей не только над манифестом, он ещё изучал состав Совета, придирчиво копался в биографиях каждого члена, подбирал кандидатов, заранее беседовал с ними. И вот сейчас настало время действовать.
— Министерства будут совпадать с секторами. На первом этапе ничего в структуре менять не станем, дальше — посмотрим. Но вот руководить ими, стать министрами, увы, смогут не все из вас. Я думаю, вы прекрасно это понимаете. Безусловно, все здесь присутствующие вполне профессиональны и достаточно квалифицированы, и каждый из вас неплохо разбирается в своей области. Но этого, к сожалению, мало. Слишком мало. Знания, опыт и умения должны подкрепляться ещё кое-чем. Важным. Наверно, самым важным.
Сергей сделал паузу. Заметил, как недоумённо пялится на него Богданов, как ёрзает и что-то бормочет себе под нос Соловейчик, как самодовольно засопел сидящий рядом с ним Рябинин. Поймал вопросительный взгляд Соколова.
— Знания и умения должны подкрепляться происхождением, — наконец закончил он свою мысль. — Именно наша история и наши предки делают нас такими, какие мы есть. И забывать об этом не стоит — нельзя отрываться от своих корней. Корни — это то, что заложено в нас самой природой, на генном уровне. Это наша суть. И от качества заложенных генов зависит многое. Не правда ли, Олег Станиславович? Вы, как медик, человек, сведущий в биологии и генетике, должны это подтвердить.
Мельников, на которого устремились взгляды остальных, поднял глаза на Ставицкого и медленно кивнул.
— Но, позвольте, это же… — не выдержал Богданов, но не закончил, испуганно оборвал свою речь. Вероятно, понял наконец-то, к чему он клонит. Понял и испугался. И не зря испугался.
— Олег Станиславович понимает это, как никто другой. Он сам ведёт свой род от семьи Платовых. Я понимаю, что теперь все эти фамилии — Платовы, Зеленцовы, Барташовы, Ставицкие, Андреевы, Бельские, — не многим известны, но я собираюсь исправить такое положение дел.
— Бельские? — заворожённо повторил Богданов и покосился на сидящую рядом с ним Анжелику Юрьевну.
— Именно. Анжелика Юрьевна тоже принадлежит к старинному роду.
Красавица Анжелика слегка удивлённо вскинула брови, посмотрела на Мельникова, потом на Сергея.
— Вам, Анжелика Юрьевна, не о чём волноваться. Как и Олегу Станиславовичу. Ну и Юрию Алексеевичу тоже в некотором роде. Фамилия Рябининых не из последних. К тому же, генерал Рябинин женат на Наталье Барташовой.
Богданов нервно кашлянул.
— А остальные? Я не понимаю, Сергей Анатольевич, вы, что же, хотите сказать, что остальные рожей не вышли? В смысле, родословная подкачала? И… что теперь? Вы же не собираетесь…
— Именно это я и собираюсь, Дмитрий Владимирович. Вы совершенно правильно меня поняли. Увы, я тщательно изучал архивные материалы, стараясь найти хоть какую-то зацепку. Но, к сожалению, со Светланой Андреевной и с Соломоном Исаевичем нам придётся расстаться. Да и с вами, Дмитрий Владимирович, тоже.
Малькова, услышав своё имя, побледнела и поджала губы. Соловейчик же издал полустон-полувсхлип и беспокойно завертел головой, то ли в поисках поддержки, то ли пытаясь понять, не шутят ли над ним. Оглянулся на Богданова, пошедшего пятнами и вжавшегося в кресло.
— Разумеется, ваш опыт и ваши знания могут и должны принести обществу пользу. Вы останетесь в своих секторах, ваши новые руководители подберут вам должности попроще. Без дела вы не останетесь. Но, увы, назначить на должность министров я вас не могу, как бы мне того ни хотелось.
Сергей говорил мягким, даже слегка извиняющимся тоном. Словно бы ему самом было неловко за то, что сейчас происходит.
Малькова резко вскинула голову.
— Вероятно, нам надо уйти? — холодно спросила она.
— Разумеется, я не смею вас больше задерживать. И вас, Соломон Исаевич, тоже, — вздохнул Сергей. — Возвращайтесь к себе и подготовьте дела к передаче. Ваши преемники сообщат вам о ваших новых назначениях.
— Преемники? — переспросил Соловейчик севшим голосом.
— Да, преемники.
Сергей Анатольевич замолчал. На разжалованную троицу он не глядел, просто сидел и ждал, когда они уйдут. Малькова поняла первой. Спокойно поднялась с места, собрала лежащие перед ней бумаги, неторопливо, как это делала всегда, и направилась к двери, ровно держа спину. Следом за ней вскочил Соловейчик, засуетился по своему обыкновению, натолкнулся на стоявшее рядом с ним пустое кресло. Богданов, растерянно моргая, тоже встал, оглядел всех остальных жалким, затравленным взглядом и почти бегом выбежал за Мальковой и Соловейчиком.
— Наверное, мне тоже надо удалиться, — подал голос Звягинцев. Старик всё это время молчал, невозмутимо наблюдая за происходящим.
— Вам, Николай Петрович? — переспросил Сергей.
— Да, мне. Батюшка мой, покойный, в теплицах бригадиром работал. Да и матушка тоже оттуда, из низов. И насколько я знаю, никаких высокородных родственников у меня нет.
— К сожалению, вы правы, Николай Петрович. Похвастаться тут вам нечем. Но учитывая ваш огромный опыт и обширные знания, а также многочисленные заслуги, вам будет сделано исключение. А пока, продолжим, пожалуй…
— У меня тоже графьёв в роду не было.
Все удивлённо повернули головы на поднявшегося со своего места Соколова. Он нервно теребил рукой галстук, завязанный неровным узлом, и смотрел на Ставицкого исподлобья мрачным взглядом.
— Сядьте, Денис Евгеньевич, — мягко проговорил Сергей. — Сядьте.
Под его взглядом Соколов медленно опустился в кресло.
— У вас несколько… особая ситуация. Ваши родители работали в юридическом секторе, не на самых последних должностях. Этого, конечно, недостаточно, но, учитывая, то, как вы вчера быстро, чётко и профессионально выполнили моё небольшое задание, я решил вас пока оставить.
Соколов промолчал, не сказал ни да, ни нет. Это немного кольнуло Сергея, но самую малость — Соколов, как и все люди низкого происхождения, вряд ли был способен на какие-то глубокие эмоции и переживания. И уж, разумеется, не отличался врождённым чувством такта и унаследованными от благородных родителей манерами.
Не отвлекаясь больше на Соколова, Сергей Анатольевич протянул руку к телефону, нажал на кнопку громкой связи. Бодрый голос секретарши из приёмной нежно зажурчал из динамика.
— Да, Сергей Анатольевич?
— Подошли?
— Все здесь, Сергей Анатольевич.
— Пригласите их, Мариночка. Пусть заходят.
Он не успел нажать отбой, как дверь отворилась, и на пороге появились трое.
— Разрешите вам представить министра логистики — Нечаева Артёма Михайловича и министра образования — Лебедеву Аллу Борисовну. Нечаевы — достойная фамилия, люди, носящие её, тоже в своё время стояли у истоков, внесли свой вклад в дело основания Башни. А вот Алла Борисовна — внучатая племянница Зеленцова Петра Семёновича, он до мятежа руководил министерством образования. Прошу вас, присаживайтесь, господа.
Нечаев и Лебедева заняли свои кресла. Стоять осталась только одна женщина. Сергей поймал её взгляд и довольно улыбнулся. Гены никогда не врут, природа не ошибается. Сейчас никто бы не смог узнать в этой строгой, подтянутой, даже жёсткой женщине с уверенным и безжалостным взглядом, забитую и запуганную мужем страдалицу, нервно съёживающуюся от любого неосторожного жеста или взгляда.
— А это, господа, — Сергей даже приподнялся со своего места, опёрся ладонями о стол. Это — новый министр административного управления, Ирина Андреевна Кравец.
— Маркова, — отчеканила Ирина неожиданно твёрдым и громким голосом. — Если позволите, Сергей Анатольевич, я бы взяла девичью фамилию.
— Разумеется, Ирина Андреевна, разумеется, — он едва заметно качнул головой и повторил. — Ирина Андреевна Маркова.
Она спокойно прошла и села, безошибочно выбрав среди пустующих кресел то, которое только что занимал Богданов, положила руки на стол, выпрямила спину. Жиденькие светлые волосы, которые она обычно забирала в хвостик, сейчас были распущены, подровнены до длинного, до плеч каре, обрамляющего худое маленькое личико. От внимания Сергея не ускользнул изучающий взгляд Мельникова и слегка удивлённый — Анжелики Юрьевны. Остальных, кажется, кадровые перестановки не сильно интересовали. Новенькие, Нечаев и Лебедева, молча оглядывали зал, Соколов всё ещё теребил мятый галстук, Звягинцев сидел, опустив голову, и только Юра нервно почёсывал подбородок, делая это, впрочем, не столько потому, что напротив него сидела жена ныне покойного Кравца, сколько из-за сильного желания надраться. Надолго Рябинина не хватало, и сейчас, Сергей это видел, он мучительно хотел только одного — поскорее припасть к бутылке.
— Хорошо, господа, — Сергей постучал по столу карандашом, как делают, когда хотят призвать к порядку, хотя сейчас в этом не было никакой необходимости. Звук получился неожиданного громким, так, что вздрогнули все, даже невозмутимый Мельников, и только Ирина осталась абсолютно безучастной, даже головы не повернула. — С кадровым вопросом на сегодня всё, поэтому давайте теперь перейдём к основному.
Он извлёк из папки листы со своим манифестом и стал передавать их присутствующим.
— Прошу, господа, внимательно ознакомиться с документом. Здесь я коротко изложил основные тезисы нового мироустройства. Детали будут представлены позже, а сейчас мне бы хотелось, чтобы вы схватили суть. Если будут вопросы, господа, не стесняйтесь, задавайте. Мне важно, чтобы вы понимали стоящие перед нами задачи. От этого будет зависеть то, насколько чётко мой проект будет воплощён в жизнь.
Листочки были разобраны, и все приступили к чтению. Сергей внимательно следил, откинувшись на спинку кресла. Мельников быстро пробежал глазами написанное, отложил документ в сторону, задумчиво забарабанил по столу пальцами — что ж, Олег Станиславович был уже в курсе кое-каких вещей после их вчерашнего разговора. Впрочем, не только Олег, многие знали. К примеру, новые члены правительства. Не зря он столько времени готовился, не зря. Аллу Борисовну он знал с детства, она была двоюродной сестрой его матери. Она с радостью приняла его предложение, которое он открыто сделал недели две назад, но и до этого они часто говорили, вспоминали старые времена. Нечаев — этот обычный карьерист. На идеи ему плевать, лишь бы самому дорваться до власти. А вот Ирина…, пожалуй, Ирина была лучшим приобретением для нового Правительства, после Мельникова, конечно.
Они были знакомы с детства. Бабушка, Кира Алексеевна, иногда приглашала на семейные ужины мать Ирины, урождённую Бельскую. Приглашала, впрочем, не слишком часто — среди взрослых ходили разговоры, что мать Ирины в своё время пренебрегла выгодной партией, выйдя замуж за какого-то Маркова, у которого по мнению Киры Алексеевны было не сильно гладко с родословной, тем самым, совершив поразительную глупость, а Кира Алексеевна в таких вопросах была слишком щепетильна и подобного не прощала. Но тем не менее иногда эта худая и некрасивая женщина (все звали её просто Милой или Милой Марковой, подчеркивая её фамилию, как символ глупости) появлялась в их доме, очень редко одна, чаще с дочерью — худой, робкой девочкой, такой же некрасивой как она сама. Милу всегда сажали с краю стола, на самое неудобное место, где её частенько задевала прислуга, подающая на стол, задевала намеренно, чувствуя отношение своих хозяев к этой невзрачной, заискивающей перед всеми женщине.
Сейчас Сергей понимал, почему эту женщину терпели в доме Ставицких. Дело было в девочке, Ирине, а точнее в той крови, которая в ней текла. Но тогда маленький Серёжа ещё не улавливал всех тонкостей взрослого мира, и когда их вместе отправляли играть в детскую, всячески поощряя их сближение, чувствовал себя неловко и неуютно. В подростковом и в юношеском возрасте они оба уже открыто тяготились этой навязываемой им близостью, а после того, как отец завёл с Серёжей осторожный разговор, призывая получше присмотреться к Ирине, поскольку Бельские (а в Ирине текла хоть и разбавленная, но всё же кровь Бельских) не последние люди, и Ирина — вполне удачная кандидатура, Сергей и совсем заробел, не понимая толком, чего от него ждут.
Всё решилось на удивление просто — Ира Маркова неожиданно вышла замуж, да так, что даже замужество её матери, тихой Милы, которая в своё время выбрала недостаточно благородного Маркова, померкло и отошло на задний план.
— Вот к чему приводит разбавление крови, — говорила Кира Алексеевна в узком семейном кругу, во время одного из обедов. — К вырождению. Вырождению чувств, поступков, к неспособности принимать правильные и верные решения. Я всегда это говорила и буду говорить. И будем считать, что Серёже в данном случае даже повезло. Всё могло быть гораздо хуже.
Какое-то время Сергей считал, что его бабушка права, и, уже потом, изредка сталкиваясь с Ириной, которая с возрастом становилась ещё забитей, покорней и невзрачней, которая рано состарилась, иссохла, он думал об этой женщине, как о гнилой, больной ветви, которую следовало бы обрубить, чтобы она своим видом не портила прекрасной зелёной кроны их генеалогического древа.
Всё изменилось после того, как Юра Рябинин заикнулся ему о Кравце, том самом карьеристе из низов, за которого в своё время выскочила Ирина. К тому времени Кравец уже был замешан по самые уши в махинациях осуждённого Литвинова, не вылезал из следственных изоляторов, и там не только его карьера — жизнь висела на волоске. И именно в этот момент Кравца и можно было насадить на крючок, чтобы потом использовать по полной, а впоследствии убрать, особо не заморачиваясь. И вот тогда-то Ирина его и удивила.
Она пришла к нему сама, с компроматом на собственного мужа, вывалила всё, что знала, а знала она немало, и на прямой вопрос Сергея: «а если придётся его убрать?» спокойно ответила, что убирать Кравца так и так нужно, и это «совсем не проблема, Серёжа».
Всё-таки в этой невзрачной на вид женщине текла правильная кровь, какая надо, и сила, что таилась в ней, в нужный момент выплеснулась наружу, подтверждая его теорию, о том, что превосходство человека определяется его генами, а не личными достоинствами, и сейчас, глядя на Ирину, которая невозмутимо просматривала листок за листком, он понимал, что не ошибся. Снова не ошибся.
— Ну что, господа, все ознакомились с основной концепцией?
Вопрос был скорее риторический, Сергей видел, что все они документ прочитали, и если кто-то и сидел, не поднимая головы, то делал это не потому, что продолжал читать, а из-за чего-то другого — из-за смущения, неловкости, а может даже из-за упрямства.
— Вы можете задавать вопросы, господа. Вдруг вам что-то неясно. Что-то требуется уточнить. Я готов ответить на всё, что вас интересует.
Он ласково улыбался, излучая доброжелательность. И не потому, что преследовал какую-то цель — просто по привычке. Сергей вообще считал, что кричать и оказывать моральное давление — это на крайний случай, когда другого способа нет. Гораздо проще управлять людьми мягко, без видимого насилия. Это даёт им иллюзию того, что они делают всё добровольно, даже если это и не так. И это иллюзия помогает им сохранить лицо, достоинство. Они расслабляются и начинают испытывать благодарность к тому, кто ими управляет.
— Итак, я поясню основные моменты, — продолжил Сергей, так и не дождавшись ни от кого ответа. — Как вы уже поняли, все эти игры с равенством, ненужные и даже где-то опасные, мы прекращаем. Хватит делать вид, что необразованный сортировщик мусора равен, к примеру, вам, Анжелика Юрьевна. Все прекрасно понимают, что это не так. Не равен, ни по уму, ни по зарплате, ни по уровню и качеству жизни. И никогда равен не будет. Так зачем давать простым людям ложные надежды? Это жестоко и негуманно. Лучше уж определить всё сразу. То есть, поделить людей на три класса.
— А по какому принципу будет происходить деление? — подал голос Нечаев. Он был собран, сосредоточен и всем своим видом пытался показать своё рвение, чтобы ни у кого не возникло сомнений в его лояльности и профессионализме.
— Очень хороший вопрос, Артём Михайлович, — подбодрил его Сергей, мягко улыбнувшись. — Это деление, по сути, уже существует. Мы только оформим его официально. Законодательно. Анжелика Юрьевна, вашему сектору и вам лично придётся хорошо поработать над нормативными актами, но подробности мы с вами обсудим позже, остальным, я боюсь, это всё будет неинтересно. Итак, первый класс, он же элита — это, разумеется, мы с вами, наши семьи. Плюс те, кто по праву рождения имеет право быть среди нас, но по каким-то причинам сейчас занимает неподобающее ему положение. Всё это я уже учёл, списки составлены. Элита в любом обществе — лишь небольшая её часть, всего-то один процент, не более. И для того, чтобы не повторился беспредел, как тогда, семьдесят лет назад, во время мятежа Ровшица, элита должна опираться на второй класс, средний. Это так называемая интеллигенция: врачи, учителя, учёные. И военные. Их тоже должно быть немного — не более двадцати-тридцати процентов. Ну и третий класс — все остальные.
— И возможность перехода из одного класса в другой, разумеется, исключена? — это спросил Мельников. Сергею почудилась в его голосе ирония, но потом он решил, что именно почудилась. Высокомерную, чуть снисходительную манеру общения Мельникова многие частенько принимали за насмешку.
— Совершенно верно, — ответил Сергей. — Вы зрите в корень. Социальные лифты, придуманные при Ровшице, это глупость.
— Но ведь, может быть, что и внизу, у простых людей родится талантливый врач, инженер, учёный? Который может принести пользу обществу? — это спросил Звягинцев.
— Полноте, Николай Петрович. Я понимаю, что вам, с вашим… спорным происхождением, хотелось бы так думать, но, увы…
Сергей сделал паузу, оглядел присутствующих. Ему нравилось давать пояснения. Он столько времени разрабатывал свою теорию, не имея возможности поделиться ею, что сейчас испытывал почти физическое наслаждение, объясняя азы, выкладывая давно уже придуманные и отточенные аргументы, которые он применял в выдуманных спорах с несуществующими оппонентами в тиши своего кабинета.
— Я очень долго и внимательно изучал историю. Земную историю. Такие примеры, конечно, были. Наверняка вы все припомните Ломоносова… ну и ещё несколько имён, пожалуй. Это крайне редкие случаи, уж вы мне поверьте. А учитывая, что в те времена население было намного больше, чем мы сейчас имеем, то в процентном соотношении получается очень неутешительная цифра, которую вполне можно списать на статистическую погрешность. Впрочем, ежели вдруг у нас с вами, где-то в теплицах и появится второй Ломоносов, то, я думаю, в качестве исключения…
— Если он появится, то мы о нём никогда не узнаем, — раздражённо ответил Звягинцев. — Потому что, как я понял из этого… хм… документа, система образования у нас тоже сильно поменяется.
«Надо будет внимательнее присмотреться к сельскохозяйственному сектору, — отметил про себя Сергей. — Наверняка там найдётся достойная замена старику. Наверняка».
Сергей снял очки, протёр их и мягко продолжил.
— Вы совершенно правы, Николай Петрович. Система образования поменяется. Впрочем, если вы хорошо помните историю, во времена Ломоносова пробиться наверх было ещё сложнее, чем я предлагаю сделать у нас. Так что и новый Ломоносов, ежели таковой появится, имеет все шансы. Если он, Ломоносов, конечно. Но вернёмся к образованию. Алла Борисовна уже в курсе деталей, остальным я поясню вкратце. Итак, дети разных классов будут учиться только со своими. Соответственно, будут отдельные интернаты для элиты, для среднего класса и для низшего. К сожалению, пока у нас ещё не было времени подкорректировать программу, так что она останется одна для всех, но…
Сергей сделал паузу, налил себе в стакан воды, сделал глоток.
— В нижних интернатах образование будет длиться пять лет — этого вполне достаточно. Рыбаки, мусорщики, уборщики, обслуживающий персонал, им незачем проходить тригонометрию или литературу в том объёме, который нужен остальным. Далее они будут распределяться по рабочим местам, с обучением, если нужно, уже на местах. Ну и у самых сильных и сообразительных будет шанс пробиться в военные. В нижние чины, разумеется. Офицеры будут набираться строго из элиты. Я думаю, это всем понятно?
Молчание говорило о том, что всем было понятно, а потому Сергей продолжил, всё более и более воодушевляясь.
— Средние классы будут учиться семь лет, ну и далее опять же отбор по специальностям и стажировки. Ну а для детей элиты — тут, никаких сомнений, образование будет полным и качественным. Элита должна соответствовать своему высокому положению. Это десять классов и высшее образование.
— Позвольте, — вдруг перебил его Соколов. — А как быть с теми, кто уже сейчас учится в девятом и десятом или получает высшее образование по своему профилю? Ведь там далеко не у каждого предки соответствуют новым правилам. Как с ними? Вот, к примеру, у меня дочь учится, как раз стажируется в моём секторе.
— Денис Евгеньевич, дорогой. Нас с вами, разумеется, это никак не коснётся. И ваших детей тоже. Считайте, что вам повезло. И вы у нас, в некотором роде, тот самый Ломоносов, — Сергей тихо засмеялся над своей шуткой, и некоторые угодливо подхватили его смех. — Но вы правы, конечно, что подняли этот вопрос. Состав старших классов будет пересмотрен. Что же касается высшего образования, то там мы будем действовать осторожнее, разбирать каждый конкретный случай. Хотя, с первого курса, я думаю, всех, кто случайно туда затесался, надо будет перераспределить. Алла Борисовна, отметьте это у себя. Позже обсудим детали. Нам предстоит много работы, господа. Каждому из вас. Мы — элита и не можем себе позволить расслабляться. Помните, что принадлежность к элите — это не только привилегии, но ещё и большая ответственность. Но и награда будет достойной. Лучшее образование, лучшая медицина. Олег Станиславович, вам тоже предстоит многое поменять. Больницы и прочие учреждения должны соответствовать классу пациентов. Особенно учитывая дефицит лекарств. Низшие классы будут получать самый минимум, средние — несколько больше. Ну и лучшие больницы — для элиты, самое полное медицинское обслуживание.
— И вы считаете, что это не вызовет недовольства у… как вы их там назвали… низшего класса? — поинтересовался Мельников.
— Конечно же, вызовет. Непременно вызовет, Олег Станиславович. Никаких сомнений. Но мы будем к этому готовы. Правда, Юрий Алексеевич?
Ставицкий повернулся к Рябинину. Тот приосанился.
— Все меры уже приняты, — заявил он.
— Спасибо, Юрий Алексеевич. Да, охрана между ярусами и между этажами усилена максимально. Поднебесный уровень полностью закрыт для посторонних. Тут, Ирина Андреевна, я попрошу оперативно подключиться и вам. Надо совместно с военными разработать систему спецпропусков, у каждого в пропуске должна быть отметка, с информацией о том, на какие этажи разрешено проходить тому или иному человеку. Общественный ярус тоже закрывается для низшего и среднего класса. Я понимаю, объём работ нешуточный, но иначе нельзя.
— Мы всё сделаем, Сергей Анатольевич, не сомневайтесь, — сухо ответила Ирина. — Я уже разработала примерный план мероприятий, надеюсь, вы его одобрите.
— Я знал, что не ошибся в вас, — Сергей с удовольствием смотрел на Ирину и снова удивился — куда делась та тихая, заискивающая женщина с затравленным взглядом.
Ирина сдержанно кивнула, быстро делая отметки на листке.
— Ну, что ж, основное я уже сказал, — Сергей удовлетворённо откинулся на спинку кресла. — Всё остальное — детали. Предлагаю всем пройти на свои рабочие места, времени у нас немного, реформы будем вводить постепенно, но в хорошем темпе. К завтрашнему заседанию я прошу разработать примерный план действий по каждому сектору, как это уже сделала Ирина Андреевна.
Все стали собирать со стола бумаги, кто-то уже поднялся.
— Прошу прощения, господа, — Сергей остановил всех жестом. — Чуть было не забыл. А это важно. Дело касается Закона. Закона об естественной убыли населения, который был внедрён Савельевым четырнадцать лет назад и им же не так давно отменён. Неразумно отменён. Так что, господа, задержитесь ещё на несколько минут, я совсем упустил из виду самый важный вопрос. Или один из самых важных. Вопрос демографии.
Те, кто уже успел подняться, снова заняли свои места.
— Итак, господа, я думаю, что вы понимаете, что в наших условиях ограниченных ресурсов, мы просто не можем пустить демографический вопрос на самотёк. Мы обязаны взять его под контроль. Кое-какие аспекты этого вопроса мы уже накануне обсудили с Олегом Станиславовичем, исполнение ляжет в основном на его сектор, а потому я упущу технические детали. Скажу только в общих чертах.
Сергей заметил, как все уставились на Олега, который весьма напрягся от такого внимания. Надо думать, потому что именно Мельников, и об этом знали все, был самым ярым противником того Закона. И сейчас, наверно, ему было нелегко.
— Итак, многие поняли, что теперь жизнь в Башне будет строго разделена. Элита не должна смешиваться с низшими сословиями.
— То есть, как это? — переспросил Соколов. — В каком смысле — смешиваться?
— В самом прямом. Браки теперь могут заключаться только между людьми, принадлежащими к одному классу. Ну, разумеется, мы не будем настаивать, чтобы расторгались те, что уже случились. К сожалению. Тут придётся принять как данность, — Сергей бросил взгляд на Мельникова, тот едва заметно усмехнулся, понял, кого он имел ввиду. — Но с этого дня регистрацию актов гражданского состояния придётся взять под особый, усиленный контроль. И тут вам, Ирина Андреевна, снова предстоит вплотную поработать с сектором здравоохранения.
— А причём тут здравоохранение? — спросил Звягинцев, который всё больше и больше хмурился.
— Ну, помимо того, что брачующиеся должны принадлежать к одному классу, они ещё должны быть здоровы и способны к деторождению. Впрочем, тут мы тоже всё должны взять в свои руки. И я вам больше скажу — мною и сектором здравоохранения разработан проект «Оздоровление нации», который позволит нам контролировать процесс деторождения. Но об этом мы поговорим чуть позднее, когда доработаем все детали. Программа будет вводиться постепенно, а пока, в качестве временной меры будет создана особая служба, задачей которой станет контроль рождаемости, поскольку наша основная цель — здоровое потомство. Больные дети нам не нужны, у нас нет права распылять ресурсы, поддерживая жизнь недееспособных членов общества. То есть, если хотите, мы в некотором роде возвращаемся к истокам. К тому, что и так было задумано природой. К естественному отбору. Право на жизнь будут иметь только здоровые люди. И право на размножение тоже. Это усилит наш генофонд. Наше общество будет здоровым и сильным, и с каждым поколением человечество будет становиться всё лучше. А разве не в этом смысл эволюции?
Сергей обвёл всех торжествующим взглядом. Ему самому аргументы казались неоспоримыми.
— Теперь вы понимаете, какая великая цель стоит перед нами? — Сергей поднялся с кресла, его тихий голос окреп, стал звучать громче, весомее. — Наша цель — построить здоровое, сильное, крепкое общество. Создать лучший генофонд нации. Сформировать новую элиту. И мы все должны будем поработать. Ради всеобщего блага. Кто-то желает возразить?
Тишина послужила ему ответом. Разумеется, какие тут могут быть возражения. Его теория также проста, как и безупречна.
— Что ж, тогда не смею вас задерживать. Нам всем предстоит много работы. Завтра утром, в девять, я жду вас всех с подробными планами действий. Желаю вам удачи, господа.
Первым поднялся Звягинцев, не глядя ни на кого, он быстро покинул зал, почти сбежал. Сергей снова подумал, что со стариком надо что-то решать. Как что-то решать и с производственным сектором, замену Величко он пока не подобрал, не успел. Да и с самим Величко тоже не мешает разобраться. Энергетический сектор тоже провис, там нужен особый подход, к тому же, всё очень осложнено тем, что Руфимов сейчас заперт внизу. И, увы, Рябинин. Его несоответствие должности, неспособность принимать решения, становится слишком очевидным. Закрывать на это глаза в нынешних условиях опасно и может привести к полной катастрофе. Но Юра — свой. Свой, чёрт возьми, и это тоже важно.
— Серёжа, — тихо проговорил Рябинин, как будто поняв, что он сейчас думает о нём. — Мне что делать? Будут какие-то указания?
— А что, есть какие-то изменения? — нахмурился Сергей.
— Вроде бы нет. Мы их там закупорили, но больше ничего сделать не можем. Там всё хорошо укреплено, специально же разрабатывалось. Они там могут сидеть и обороняться достаточно долго, пока у них хватит продовольствия, ну и боеприпасов. Хотя именно с этим там как раз проблем нет.
— Хорошо, Юра, я тебя понял. Мне нужно подумать, а ты… ты держи меня в курсе всего.
Сергей рассеянно смотрел, как члены Совета покидают зал. Проблема, которую он задвинул на задний план, опять вышла вперёд, обозначилась чётко и выпукло. Пускать ситуацию на самотёк нельзя, значит, пришло время резко и решительно разрубить этот гордиев узел. Правда, похоже, сейчас ему потребуется помощь, и не просто помощь какого-то абстрактного человека, а помощь специалиста. Врача.
— Олег Станиславович, — Сергей окликнул Мельникова, который уже почти вышел за дверь. Тот обернулся. — Олег Станиславович. Задержитесь на минутку. У меня будет к вам одно деликатное дело…
— Ну что? — нетерпеливо спросил Сергей.
— Минутку, — Мельников, сидевший напротив Ники и уже минут десять задававший ей разные вопросы, стараясь её растормошить, но без видимого успеха, снова наклонился к девушке. — Ника, скажи мне, ты меня слышишь?
Сергей отвернулся, подошёл к окну. Ситуация грозила выйти из-под контроля. Он перевёл взгляд на стену, на портрет рыжей смеющейся женщины, с тонким, нежным лицом. Он её помнил, эту женщину. Лиза, жена Павла, мать Ники. Она умерла очень давно, почти сразу после принятия Закона Савельева. Какая-то там была странная история, вроде бы они с Павлом ждали второго ребёнка. Ходили всякие слухи о внезапной кончине жены Павла. Даже поговаривали, что новорожденный ребёнок попал под действие Закона, а сама Лиза сошла с ума от переживаний и покончила с собой. Павел никогда не говорил на эту тему. Сам Сергей в такие слухи не верил — Павел что, идиот, чтобы собственного ребёнка в расход пустить? Уж наверняка он мог спасти свою семью, вывести из-под удара. Возможности у него были. Но вот то, что его жена могла помешаться…
Он снова посмотрел на Нику. Похожа. Очень похожа. Внешне — так почти копия. А внутри? Интересно, сумасшествие может передаваться по наследству?
Мельников поднялся, отошёл от Ники. Неподвижно стоящий у двери Караев, следующий за Сергеем молчаливой и опасной тенью — Ставицкий даже стал уже привыкать к этому, — едва заметно подался вперёд.
— Что с ней? — Сергей невольно понизил голос.
— Я не знаю, Сергей Анатольевич, я не психиатр. Девочку надо показать профильному врачу, чтобы точно определить, что происходит.
— Нет, Олег Станиславович. Никому больше девочку показывать нельзя. Пойдут ненужные слухи… ну вы меня понимаете.
Мельников пожал плечами.
— Олег Станиславович, но ведь она может говорить?
— Наверно, может. Если бы я знал, что случилось. Почему она в таком состоянии?
— Она пережила потрясение. Смерть отца.
— Сергей Анатольевич, я видел Нику уже после покушения на Савельева, когда все думали, что он мёртв, — твёрдо сказал Мельников. — И не один раз видел. Она была расстроена и подавлена, но вполне адекватна. Случилось что-то ещё. И если вы мне расскажете, что именно, то, возможно, я смогу поставить диагноз точнее и помочь ей.
Ставицкому показалось, что при упоминании Савельева в глазах Ники что-то промелькнуло. Он присмотрелся. Наверно, показалось. Или нет?
— Возможно, до неё дошло известие, что её отец выжил, и это оказало на неё такое воздействие, — аккуратно проговорил он. Он не собирался посвящать Мельникова во все подробности, это совершенно лишнее.
— Не думаю, — с сомнением протянул Мельников. — Я бы всё-таки рекомендовал вам психиатра и ещё, если позволите… Девочку надо поместить в клинику. Там за ней будет надлежащий уход. В конце концов, она же дочь Савельева, а он — что бы там не произошло — всё же ваш родственник. А значит, она из наших. Вы же сами говорили, Сергей Анатольевич, что людей с теми самыми генами… их, в смысле, нас, осталось совсем мало. И жизнь каждого — очень ценна.
«А он быстро проникся моей теорией», — с удовлетворением подумал Сергей. Сам он, конечно же, думал об этом, но так пока и не решил, что делать с дочерью Савельева дальше. Ну, если, конечно, её папаша не сглупит, и ему не придётся её ликвидировать. И возможно, в словах Мельникова есть резон — в девочке течёт кровь Андреевых. А разбазаривать такую ценность — просто верх глупости.
— Я подумаю, Олег Станиславович. Но сейчас мне важно знать одно. Она действительно в шоке и повредилась умом, или она притворяется по каким-то причинам и просто не хочет с нами говорить? Это вы мне сказать можете? Как врач?
Мельников задумался. Обернулся к Нике, внимательно посмотрел на неё, словно пытаясь проникнуть взглядом вглубь, прочесть её мысли.
— Точно сказать не могу. Мне надо её понаблюдать. Посоветоваться с профильными специалистами.
— Понимаете, Олег Станиславович, обстоятельства сложились так, что у меня нет времени ждать. Мне нужно, чтобы Ника заговорила. Произнесла хотя бы несколько слов. Если она больна — это одно. Но вот если она просто не хочет…
— Если она просто не хочет? — переспросил Мельников. — То что? Что вы будете делать, если она просто не хочет? Я не совсем понимаю.
— Олег Станиславович, давайте начистоту. У нас сложилась неоднозначная ситуация. Возникли некоторые проблемы, внизу.
— С Савельевым? — прямо спросил Мельников.
— Да, именно, — Сергею снова показалось, что Ника дёрнулась, услышав фамилию отца. И его подозрения о том, что девчонка просто прикидывается чокнутой, усилилось. — Именно с Савельевым. Он заперт на той станции, и нам пока не удалось взять её под контроль. Но вы же прекрасно понимаете, что долго так продолжаться не может. Надо непременно заставить его покинуть станцию, выйти наружу.
— И для этого вы хотите использовать девочку? — тихо спросил Олег. Даже не спросил, просто озвучил свою догадку.
— Да. Именно это я и хочу. Олег Станиславович, я понимаю, это выглядит жестоко, но какой у меня выход? Оставить всё как есть? Но это чревато непонятно какими последствиями. Идти на штурм? Там хорошо всё укреплено, будет много ненужных жертв. Нам же не нужны лишние жертвы?
Мельников покачал головой.
— Вот и я так думаю. Я рад, Олег Станиславович, что мы хорошо понимаем друг друга. Я выйду на связь с Савельевым и предложу ему сдаться. А в качестве аргумента мне придётся предъявить ему его дочь. Но просто на слово он может мне не поверить, поэтому мне надо, чтобы она подала голос, что-то сказала. Чтобы Павел её услышал и раздумал делать глупости. И не подумайте, я вовсе не хочу причинить девочке вред. Я же не чудовище. И Ника действительно моя родственница, и она, как вы правильно заметили, из наших. Но, я уверен, крайние меры не понадобятся. А для этого мне нужно, чтобы она просто сказала в трубку телефона в нужное мне время несколько слов. Даже неважно каких.
— Но если она не захочет?
Мельников смотрел на него в упор. Сергею не понравился этот взгляд.
— Вот только не надо тут чистоплюйство разводить, Олег Станиславович. Я очень не хочу доводить до такого, потому и позвал вас. Но вы и сами понимаете, что будет, если она не захочет.
Сергей покосился на Караева. Тот всё понял. Медленно приблизился к Нике и вдруг резко, Сергей даже сам вздрогнул от неожиданности, заломил девчонке руку назад, дёрнул.
— Ой! — вырвалось у неё. — Не надо!
— Хватит, Тимур, — остановил майора Сергей.
Он удовлетворённо смотрел на Нику, её взгляд был полон обиды, боли и ненависти, но это был осмысленный взгляд.
— Вот видите, Олег Станиславович, и психиатр не понадобился. Вижу, вижу, вы не одобряете такие методы. Я и сам их не одобряю. Но что же делать? Поверьте, я не желаю девочке зла. Слышишь, Ника? — он повернулся к ней. — Ника, я вовсе не хотел, чтобы тебе было больно. Просто мне надо поговорить с твоим отцом, а без тебя у меня это вряд ли получится.
— А что потом? — тихо спросил Мельников. — Когда вы получите Савельева. Что вы сделаете с его дочерью?
— Не знаю, Олег Станиславович. Я ещё не думал над этим. Но вы правы, она несёт в себе гены Андреевых. Не гоже разбрасываться таким материалом.
— Значит, она всё-таки нужна вам живой и здоровой?
— Конечно. Я рад, Олег Станиславович, что мы понимаем друг друга.
— Тогда я бы попросил вас, уже после того, как вы разрешите ситуацию с её отцом, отдать её мне. Я помещу девочку в клинику. Её надо привести в порядок — сильный шок не способствует хорошему здоровью. А нам она нужна здоровой, не правда ли?
«А он хорошо придумал, — Сергей даже восхитился своим новым соратником. — Девчонка носит ценные, хоть и подпорченные гены. Она молода, здорова и может дать такое же здоровое потомство. Особенно, если подобрать ей подобающего партнёра».
— Мы посмотрим и подумаем, Олег Станиславович. Давайте будем решать задачи по мере поступления. Спасибо, что согласились мне помочь. Теперь можете идти. Наверняка ваш приёмный сын уже дома. Так, Тимур?
Караев кивнул.
— Ну вот и славно. Идите, Олег Станиславович. Завтра утром я вас жду на заседании правительства, и у вас должен быть готов план действий по вашему сектору. И обратите внимание на Некрасова, у него много неплохих идей.
Мельников бросил короткий взгляд на Нику, снова упрямо застывшую на своей кровати, кивнул и быстро вышел.
— Ну что, Ника? — Сергей дождался, пока шаги Мельникова стихнут и хлопнет входная дверь, подошёл к племяннице, ласково улыбнулся. — Ну и зачем был весь этот цирк? Поверь, я не хочу ничего плохого. Тебе просто надо будет сказать своему отцу несколько слов по телефону. Ты же по нему скучала? Вот и пообщаетесь. А если ты заупрямишься, что ж, не обессудь. Твой крик меня тоже вполне устроит. И произведёт на твоего отца даже большее впечатление. Так что подумай, время ещё есть. Пойдёмте, Тимур. Усильте тут охрану. Пусть кто-то всё время находится с ней в комнате, как бы она чего не выкинула, — Сергей снова покосился на портрет Лизы. — А у нас ещё очень много дел.
— Запустил насосы?
— Запустил, — Павел кивнул.
— Это хорошо, — Марат чуть прикрыл глаза, собираясь с мыслями, а, может, и с силами.
Сегодня утром Анна позволила ему переговорить с Руфимовым, сказав, что накануне тот выглядел довольно бодрым. Правда, с самого утра Павел до Марата так и не добежал, времени не было: после планёрки сделал круг по станции с проверкой перед запуском, потом отвлёк Гоша с новыми сводками, а едва закончив с Гошей, Павел сорвался по звонку в бригаду Устименко, — в итоге у Руфимова он оказался только ближе к обеду, наткнулся на выходящую от него Анну и по её озабоченному лицу понял, что дела обстоят неважно. Видимо, за ночь что-то изменилось и изменилось, увы, в худшую сторону.
— Долго не задерживайся у него, минут пятнадцать, не больше, — попросила она, и Павел, всё поняв, только молча кивнул.
Марат и правда выглядел измученным, скорее всего, всю ночь не спал, наверно, болела рана. Павел и сам ещё хорошо помнил, что обезболивающие не всегда справлялись, и он вот также ночами скрежетал зубами от боли, напряжённо уставившись в потолок и считая трещинки и пятнышки от кое-где отвалившейся побелки.
— Это хорошо, — повторил Марат, хотя ничего хорошего не было.
Насосы планировали запустить ещё вчера, но сначала явился Алёхин с приказом дурака Рябинина, потом ранили Руфимова, а Павлу, прибывшему на станцию уже вечером, потребовалось время, чтобы разобраться. То есть минус ещё сутки.
— Ничего, Паша, — Руфимов прочитал на лице Павла его мысли и ободряюще кивнул. — Есть у меня одна задумка, но для начала нам надо без сучка и задоринки обкатать насосы.
— Обкатаем, — Павел слегка нагнулся и поправил сползшее одеяло. Диван, на котором вчера лежал Марат, заменили на кровать, видимо, заботами фельдшера Пятнашкина, которого Павел ещё не имел чести лицезреть, но о котором уже был наслышан. — Ты мне, Марат, вот что скажи лучше, — Павел посмотрел на друга. — Васильев… он что?
Васильев Павла беспокоил. Сегодня с утра Виталия Сергеевича на рабочем месте не оказалось, не появился он и на планёрке, а на вопрос Павла, где заместитель начальника станции, кто-то, кажется Селиванов, сказал, что Васильев сказался больным и потому на работу не вышел. Сначала Павел подумал, не переусердствовал ли он накануне, вспылив и наорав на Васильева, но, пораскинув мозгами ещё чуть-чуть, откинул эту мысль в сторону. Васильев — не кисейная барышня и под началом Руфимова работает не первый год, а Марат тоже умеет и гайки завернуть и по матушке обложить, так что тут что-то другое. Потому он и задал свой бессвязный на первый взгляд вопрос Руфимову в надежде, что тот поймёт.
Марат понял. Нахмурился.
— С Васильевым, Паша, мой промах. Даже не промах, а дурацкое стечение обстоятельств. Я ведь не хотел его сюда брать. Не знаю, обратил ли ты внимание, но Виталий сильно изменился с тех пор, как ты ещё с ним работал. А может и не изменился, просто по молодости такие вещи не сильно-то в глаза бросаются. Учиться он, Паша, не любит. Не любит и не хочет. Погряз в собственном самодовольстве и самоуверенности и не заметил, как его другие обходят. Вернее, замечать-то он замечает, а признавать, что сам в этом виноват, не хочет. Потому я и думал оставить Виталия на Южной, там-то он точно справился бы и нагрузку бы снизил, и на останов в своё время бы вышел, а сюда взять Бондаренко.
— Чего ж не взял? — тихо спросил Павел, понимая примерный ход мыслей Марата.
— Ногу Бондаренко сломал. Буквально за пару дней, как нам вниз спускаться. Пришлось всё на ходу переигрывать. Там, на Южной, Бондаренко и со сломанной ногой справится, а здесь на костылях сильно не попрыгаешь. А выбор у меня был невелик, сам понимаешь, — Марат прервался, на лбу проступила испарина.
Павел взял из стопки чистых салфеток на прикроватной тумбочке одну и осторожно промокнул мокрый и горячий лоб Руфимова. Увидел, как кривится Марат, силясь выдавить из себя улыбку и какую-нибудь шутку, но, видимо, боль была сильнее. «Надо сворачивать разговор, — промелькнуло у Павла. — И передавать Марата Анне».
— А здесь на станции, — продолжил Руфимов. — У Васильева сразу начался конфликт с Марусей.
— Неудивительно, — хмыкнул Павел.
— Что, уже познакомился с Марусей? — в голосе Руфимова послышались какие-то странные нотки.
— Познакомился. Такая до белого каления любого доведёт.
При упоминании этой женщины Павла охватили непонятные противоречивые чувства. Он видел, как быстро сошлась с ней Анна, заметил, что Маруся явно понравилась Борису, но сам он отношение друзей к этой занозе не разделял. Почему-то она его раздражала, а вчера, когда вдобавок ко всему она ещё и застала их с Анной целующимися, он не на шутку разозлился. Эта вспышка злости была совершенно необоснованной, глупой, детской, потому что в этой дурацкой ситуации Маруся была совершенно не при чём, это он, старый болван, непонятно с какого перепугу попёрся к Анне, зная, что та не одна, так что и винить нужно было только себя. И всё же…
— Маруся — хорошая девушка, — неожиданно сказал Марат и опять очень странно посмотрел на Павла. Далась же ему эта чёртова Маруся. Если только… да ну нет. Не может такого быть. Павел тряхнул головой, прогоняя морок, а Руфимов, снова угадав, о чём он думает, не выдержал, усмехнулся. — Маруся — отличный инженер. Опыта у неё, конечно, маловато, но это дело наживное. Увидишь, Паша, она ещё нас с тобой за пояс заткнёт, а я, дай Бог, ещё десять годочков поскриплю и ей все дела передам. Быть Марии Григорьевне начальником станции, и не Южной, а этой станции.
— Ты ещё больше десяти годочков поскрипишь, — буркнул Павел. — Ты мне ответь лучше, как мне Виталия в чувство привести? Пинком под зад?
— Пинком под зад ты его можешь только отсюда на выход сопроводить. Я возражать не буду. Толку, если честно, Паша, от него здесь мало, а вот вреда… мы ж на пять суток благодаря и его стараниям в том числе отстаём. Так что смотри сам, нужно тебе его в чувство приводить или нет. Но по факту я тебе сдаю хозяйство разорённое, и ты, Паша, остаёшься без зама, а это нехорошо. Единственное, что могу посоветовать, в каких возможно вопросах — опирайся на Марусю. Учится она быстро, но бывает импульсивна. Сложно вам, конечно, придётся, но что делать, другого выхода я не вижу.
— То, что сложно, не то слово, — Павел закатил глаза. — У меня уже нервный тик от этой дамочки.
— Так ты что, ещё не знаешь? — удивлённо посмотрел на него Марат.
— Чего не знаю?
— Павел! — дверь распахнулась, появилась Анна. — Я вам дала пятнадцать минут, а ты… ну в конце концов, соображай тоже немножко.
Аннина злость была понятной — Марату требовался отдых, Павел и сам это видел.
— Ухожу уже. Аня, не сердись, — Павел поднялся. — Я к вечеру ещё загляну, Марат. Давай, поправляйся.
Павел быстро вышел, но, проходя мимо Анны, поймал её обеспокоенный взгляд. Похоже, всё действительно не очень хорошо, и если это так, то, получается, здесь на станции, кроме него больше никого и нет из тех, кто сможет свести всё воедино и управлять этой огромной махиной. А Маруся, которую так настойчиво «сватал» Марат…, ну хорошо, пусть она умна, но опыта, опыта-то мало. Ну и характер, конечно, не приведи господь.
— Павел Григорьевич! Павел Григорьевич!
Он мысленно застонал. Легка на помине. Маруся почти неслась ему навстречу, маленькая, лёгкая. На щеках взволнованный румянец.
— Павел Григорьевич! По внутреннему телефону звонил Литвинов. Просил вас предупредить. В час, на командном пункте, это у Алёхина, будут переговоры. С этим вашим Ставицким.
— Ставицкий звонил?
— Да, — она остановилась, перевела дыхание. — Уже почти половина первого. Литвинов просил, как можно скорее быть, чтобы успеть переговорить до звонка.
— Чёрт, — выругался он, рванул в сторону лестницы, но тут же застыл. Станция. Насосы уже запущены, а бог его знает, сколько там времени займёт разговор со Ставицким, и, похоже, Марат прав, выбор у него невелик. Он обернулся. — Мария Георг… Григорьевна. На время моего отсутствия вы остаётесь за меня. Здесь. На станции. Сообщите остальным, ну и действуйте сообразно обстановке. Испытания, там что сейчас?
— Всё штатно, Павел Григорьевич. А если возникнет какая-то ситуация, ну…
— Тогда срочно ко мне. Сразу же!
Борис ждал его на командном пункте, бродил туда-сюда, постоянно натыкаясь на стулья — помещение было небольшим и явно непредназначенным для того, чтобы кто-то совершал тут променады. В углу стоял капитан Алёхин, напряжённо следил за перемещениями Литвинова. При виде вошедшего Павла капитан машинально вытянулся, чуть ли не честь отдал. Павел коротко кивнул ему и уставился на Бориса.
— Ну что там?
— Что, что, — пробурчал Борис, останавливая свой бег. — Через двадцать минут изволит выйти на связь твой кузен. Требует тебя. Для родственного разговора по душам. Я внизу был, с комендантом ругался, когда меня нашли и сообщение от него передали. Пока я оттуда добрался, пока тебя разыскали. В общем времени у нас, чтобы переговорить, совсем мало.
— Да о чём говорить, Борь, — Павел опустился на стул, посмотрел на стоящие перед ним телефоны. Их было три, и два из них ещё со вчерашнего вечера замолчали. Работала только внутренняя станционная связь. Что ж, вполне логичный шаг со стороны Ставицкого — лишить их связи, тут Павел не удивился.
Сейчас, видимо, специально для этого разговора, временно подключат правительственный. Телефоны прямой связи — правительственные, как их в шутку называли, — остались ещё со старых времён. По ним можно было связаться только с такими же аппаратами, которые стояли исключительно в кабинетах членов Совета и на особо важных объектах. Их было всего ничего, несколько десятков. И все они были одинаковыми — чёрными, полированными, важными. Один такой Павел совсем недавно распорядился провести ещё и к себе в квартиру.
— О чём тут говорить? — повторил он. — Всё и так понятно. Ставицкий будет требовать мою голову.
— А что, тебе твоя голова уже не дорога? — Борис присел на соседний стул и тоже взглянул на телефоны. Поднял трубку сначала с чёрного, правительственного. Потом с обоих других, о чём-то сосредоточенно размышляя. — Вот что, Паш, я хочу с тобой кое-что обсудить, пока ты дров не наломал и на амбразуру грудью не полез. Капитан, ты свободен, оставь нас одних, нам тут тет-а-тет переговорить надо. И да, местную связь лучше отключить пока, и распорядись, чтобы нам не мешали.
— Борь, связь лучше оставить, — возразил Павел. — У меня там насосы, сейчас один этап испытаний закончим, надо на другой переходить, и если вдруг какая-то неувязка… Понимаешь, я сдуру рванул сюда сразу, никого не предупредил, а на станции временно Марусю оставил, так что…
— Подождёт твоя Маруся и твоя станция, Паш. Не дело, если мы будем говорить с твоим кузеном, а тут начнёт телефон трезвонить. И вообще, разговор у меня к тебе серьёзный.
Павел посмотрел на друга. Боря был явно чем-то сильно обеспокоен.
— Ну хорошо, полчаса без меня обойдутся, — он протянул руку и выдернул шнур белого телефона внутренней связи. Третий, общий, тревожного красного цвета и так не работал со вчерашнего дня.
Капитан Алёхин коротко взглянул на Бориса и быстро вышел.
— Ну, валяй, — Павел откинулся на спинку стула, встряхнул головой. Всё было очень некстати: внезапно проклюнувшийся Ставицкий — хотя это, конечно, можно было спрогнозировать, как раз-таки он и должен был объявиться, Васильев, которого сразил таинственный недуг и которому Марат только что выдал нелестную характеристику, Гошины пугающие сводки, утренняя проблема в бригаде Устименко — если они её не устранили, это неизбежно скажется на первом этапе испытаний, а значит, ко второму переходить будет нельзя, Маруся эта…
— Паш, я понимаю, ты сейчас весь в своих великих инженерных думах, но давай постараемся сосредоточиться на другом. На твоём милом братике. Я не успел сказать. Дело в том, что, судя по тексту, который передал дежурный — у Ставицкого Ника.
Павел похолодел. Чего-то подобного он и ожидал, когда узнал вчера, что Дорохов Нику не нашёл: Величко, несмотря на данное обещание, не успел вывести его девочку из-под удара. Но Павел всё же надеялся — на чудо, на счастливую случайность, на удачное стечение обстоятельств в конце концов. Он отчаянно цеплялся за мысль, что Ника успела где-то укрыться, может, у кого-то из своих друзей или у молодого человека. У одного из. Павел уже потерялся, у кого на данный момент с его дочерью отношения: у дурака Шорохова или у сына Мельникова. И сейчас с ужасом понял, что предпочёл бы, чтобы Ника была с Шороховым, тот бы мог укрыть её внизу, в бесконечных лабиринтах жилых секторов, в которых он явно был как рыба в воде. А вот Стёпа… сын Мельникова. Мельникова, который, как сказал Слава, остался наедине со Ставицким и, видимо, всех их и сдал. А значит, и Нику он мог… Ведь была такая мысль, что Мельников предатель. Была. И они, выходит, ошиблись, доверившись ему. Понадеялись на его порядочность. Зря понадеялись.
Пока все эти мысли кружились в голове Павла, Борис молчал, внимательно наблюдая за ним.
— Что, Борь, хреновый у нас расклад, да? — спросил Павел. — Все козыри с той стороны, у нас тут только эта полузапущенная махина, куча мирных людей и полсотни военных. Чем крыть будем, а, Борь? Ты у нас бо-ольшой специалист по ситуациям такого рода. По переговорам по смещению власти с применением шантажа, связанного с угрозой жизни близкому человеку.
— Не сомневался, что ты мне это до конца жизни будешь припоминать, — пробормотал Борис, сильно помрачнев.
— Буду. Тем более, вряд ли моя жизнь будет долгой, учитывая сложившиеся обстоятельства.
— Что так? Собрался идти наверх спасать дочь?
Павел молчал. Перед глазами встала его гостиная, солнце, рвущееся в окна, рыжие лучи, запутавшиеся в кудряшках маленькой девочки, которая, смешно топая босыми ногами, влетала в комнату и бросалась к нему в объятия —
— Я тебе вот что скажу, Паша, — Борис подался вперёд, вгляделся в его лицо. — Как бо-ольшой специалист по шантажу. А ты меня послушай внимательно. Я тогда блефовал. Нику я бы и пальцем не тронул, как бы там всё не сложилось. Да и не понадобилось бы. Но то я, а вот Серёжа, кузен твой разлюбезный, если уж на такое решился… В общем, я тебе одно скажу. Как только ты к нему выйдешь, Паша, тебя убьют. Нет у него никакого резона тебя в живых оставлять. Но дело даже не в этом, я, как погляжу, тебе твоя жизнь недорога. Не о ней ты печёшься. Так вот, после тебя, скорее всего, убьют и Нику. Не нужна она никому, знает слишком много. Так что твоя геройская жертва будет глупой и напрасной. И я хочу, чтобы ты это понял, прежде чем начнёшь подвиги тут совершать. Пока мы тут держим оборону, с Никой ничего не случится: она — его гарантия. А потому, Паша, сдаваться тебе смысла не имеет. Выйдешь отсюда, ты — труп, дочь твоя — труп, и все мы — трупы, Паша.
— А с чего ты взял, что я собираюсь сдаваться? — Павел произнёс эти слова и тут же почувствовал, как внутри что-то помертвело. Детский смех, звучащий в его душе, оборвался, и возникшая тишина со всего размаху врезалась в сердце.
— Даже так? — Борис недоверчиво прищурился.
— Хреновый из тебя специалист по шантажам, Боря, — нашёл в себе силы усмехнуться Павел. — Ты теперь послушай, что я тебе скажу. Тогда, два месяца назад, ты всё верно рассчитал. Но тогда на кону стояла власть в Башне. Всего лишь власть. И, хотя я и был уверен, что ты не прав, и ничего хорошего от твоего правления не выйдет, я бы всё-таки пошёл на твои условия. Чтобы спасти Нику. Тут ты, Боря, молодец, сделал меня. Но теперь у нас совсем иная ситуация. И дело тут не в кресле Главы Совета, плевать я на него хотел. Понимаешь, если бы был хоть один шанс, что без меня всю эту станцию запустят при данных обстоятельствах… если бы такой шанс был, Боря, я бы…
Павел устало взъерошил волосы, поднял на Литвинова больные глаза.
— Я ведь сегодня всё утро, да и вчера тоже, и так, и этак прикидывал. Руфимов еле держится, ему хуже стало, руководить он точно не сможет. Васильев, зам его… этот и вовсе с катушек слетел, пользы от него никакой, да он и изначально, как Марат сказал, так себе был специалист. А здесь… понимаешь, на станции нужен человек, способный контролировать и координировать все участки работ, не просто неплохой инженер, и даже не инженер со знаниями в области атомной энергетики — а таких у нас в Башне почти что нет, а именно опытный руководитель. Короче, некому, кроме меня сейчас у руля встать. Если бы Марат не был ранен, если бы Бондаренко, который остался на Южной, был здесь, если бы… Но ничего этого у нас нет, и потому, Боря, что бы там не говорил Ставицкий, я останусь тут. Пока мы не запустим эту чёртову АЭС. Заменить меня некем. А всё остальное…
Топот босых ног по паркету, солнечные зайчики, отскакивающие весёлыми мячиками от непокорных рыжих кудрей, тёплое объятие маленьких ручек… Ника. Звонкий заливистый смех, словно тысячи колокольчиков тронуло порывом ветра. Тоненькая девушка, с серьёзными серыми глазами. Внезапно повзрослевшая и изо всех сил пытающаяся заботиться о нём. Его маленькая дочка. Солнечный рыжик.
— Я останусь тут в любом случае, Боря, — твёрдо повторил Павел.
— Да погоди ты, Паша, её хоронить, — Борис заговорил торопливо, положив руку ему на плечо. — Ничего ещё не ясно. И запомни — там всего лишь твой очкастый стеснительный братик, который сбрендил на почве старой мести или ещё по какой причине. А тут — ты и я. И мы его сделаем, Паша. Сделаем, точно тебе говорю. Ты главное, не паникуй. Лучше дай мне, как большому специалисту, с ним пообщаться. Позиция у нас, конечно, хуже не придумаешь, но и я не лыком шит. Ты, главное, потребуй, чтобы тебе дали возможность с ней поговорить — мало ли, вдруг он блефует, и Ники у него нет. Шанс небольшой, но всё же…. А потом предоставь вести переговоры мне.
— Предоставлю, даже не сомневайся, — Павел почувствовал небольшое облегчение от того, что этот интриган и манипулятор, Борька Литвинов, непревзойдённый мастер психологических поединков и переговоров, сейчас на его стороне. — Главное, Боря, нам нужно время. Чем больше, тем лучше. Ресурсов тут пока хватает, а вот со временем беда. И твоя главная задача — выторговать нам это время. Любой ценой.
Павел бросил взгляд на чёрный телефон из полированного блестящего пластика, пока хранивший зловещее молчание. Перевёл глаза на часы, висящие над столом. Осталось семь минут. Что же с тобой случилось, брат ты мой Серёжа? Когда я упустил тот момент, в который ты из маленького, доброго и стеснительного мальчишки превратился в…
За дверью раздался шум, выдернувший его из невесёлых размышлений. Дверь приоткрылась, туда заглянула растерянная физиономия Алёхина:
— Павел Григорьевич, я говорил…
— Да отойдите вы, капитан! Не мешайте! — в комнату, оттолкнув капитана, решительно влетела Маруся с ворохом распечаток. Следом за ней — Селиванов, хмурый и раздражённый, с плотно сжатой бесцветной ниточкой губ.
— Ну вот видишь, Боря. Даже на полчаса их оставить нельзя, а ты говоришь сдаваться… — устало попытался пошутить Павел.
— Я говорю? — удивился Борис, с интересом оглядывая Марусю. — Что ж, вы, Маруся, так врываетесь? Соскучились по мне, что ли?
Она проигнорировала Литвинова, уставилась на Павла, зло сверкнув глазами.
— Я бы не врывалась, Павел Григорьевич, и не мешала бы вашим тайным переговорам, если бы вы потрудились поставить весь коллектив в известность, кто именно принимает решение в ваше отсутствие! Или по телефону хотя бы отвечали.
— Что случилось? Насосы? Это результаты этапа? — Павел протянул руку за распечатками. — Всё плохо?
Он стал торопливо просматривать колонки цифр. Что ж, результаты, конечно, могли бы быть и получше, но ничего критического Павел не заметил и вопросительно посмотрел на Марусю.
— Ничего не плохо. — ответила она, прямо глядя на Савельева. — Надо продолжать и переходить на новый этап.
— Ну и переходите, я же вам ясно сказал, Мария Григорьевна…
— Так я так и хотела. Но некоторые…
— Я решительно возражаю, Павел Григорьевич! — выступил вперёд Селиванов, неприязненно покосившись на Марусю. — Вы же видите, какие показатели. Почти на грани допустимых значений. И на давление посмотрите!
— Давление в допуске. Насосы выдержат! — Маруся повернулась к Селиванову.
— Вы хотите всех нас тут похоронить? И кто вы такая, чтобы принимать решения и указывать мне, инженеру с двадцатилетним стажем, что я должен делать, а что нет?
— Так, стоп! — Павел прервал их перепалку, ещё раз быстро пробежался глазами по показателям, остановился на давлении. — Маруся… Мария Григорьевна права. Показатели, и температура, и давление в норме, надо переходить на следующий этап.
— Ну, конечно! — Селиванов вдруг зло усмехнулся. — Надо было сразу понять, что у нас тут кумовство.
— Какое кумовство? — Павел уже привык в постоянным нападкам Селиванова, но это странное обвинение уже совсем ни в какие ворота не лезло. — При чём тут кумовство? В моё отсутствие решения принимать и руководить работами будет Мария Григорьевна, потому что…
— Потому что грех сестрицу по карьерной лестнице не двинуть, ведь так? — сощурился Селиванов.
— Какую сестрицу? — удивился Павел, услышал, как позади него тихо присвистнул Борька, и непонимающе уставился на Селиванова. — Ты что несёшь?
— Ой, ну не надо только тут комедию ломать, Павел Григорьевич. Актёр из тебя неважный. Думаешь, никто не понял, что Мария Григорьевна твоя сестра? Я об этом сразу догадался, как только Марат её сюда притащил. Что людей за идиотов держите? Думаете, все вокруг слепые и ничего не видят? Фамилия, отчество — просто совпадение, да? Не говоря уже об элементарном внешнем сходстве.
— Фамилия? — Павел взглянул на Марусю. Она стояла в напряжённой позе и молчала. И это молчание было красноречивее всего остального. Павел только сейчас понял, что так и не узнал её фамилию, как-то обходился без этого, все её называли Марусей или по имени-отчеству Марией Григорьевной. Григорьевной, чёрт! Но это невозможно. — Как ваша фамилия?
— Савельева, — упрямые Марусины глаза уткнулись прямо в Павла. — Савельева Мария Григорьевна.
— Вот это поворот, — прокомментировал Борис. — Поздравляю тебя, Паша. То-то я всё никак не мог понять, отчего мне её лицо таким знакомым кажется…
— Да погоди ты, — отмахнулся Павел, насмешливые слова Литвинова выдернули его из шквала воспоминаний, который только что обрушился на него — его отец, обнимающий какую-то незнакомую женщину, злые слова матери «иди к ней, к этой подзаборной…» — Мария Григорьевна, это…
— А что? — вскинулась Маруся. — Вам что-то не нравится, Павел Григорьевич? Ну, извините! Я тоже, в общем-то, от этой ситуации не в восторге, но меня, как и вас, не спросили, и родителей выбрать не дали! Да, я ваша сестра! И что это меняет?
— Ага, так я и поверил, что вы ничего не знали, — влез Селиванов. — Устроили тут… цирк! Дешёвая мелодрама, я уже готов прослезиться.
— Паш, время, — тихо напомнил Борис из-за его спины.
Чёрт, действительно. Ставицкий. Сейчас будет звонить Ставицкий. Там Ника, а тут… Павел не мог отвести глаз от Маруси. Сестра? У него есть сестра? Господи, да что ж всё так… Действительно, Селиванов прав. Дешёвая мелодрама.
Павел усилием воли выкинул из головы все эмоции. Потом, всё потом. Он сосредоточился на главном.
— Значит так! — он сунул распечатки в руки Маруси. — Работы должны быть немедленно продолжены. Нельзя терять время, у нас и так его в обрез. Вы сейчас же вернётесь туда и начнёте следующий этап. Я присоединюсь через полчаса. И да, Глеб Ростиславович, — Павел удивился, что в такой момент даже вспомнил имя Селиванова, хотя вчера так и не смог. — В моё отсутствие руководить всеми работами и принимать все решения будет… Савельева Мария Григорьевна. Она — мой официальный заместитель. А о кумовстве мы потом потолкуем. Это понятно?
Маруся гордо вскинула голову и быстро выскочила за дверь, до его слуха донёсся быстрый топот её каблучков. Селиванов медлил.
— Это понятно? — с нажимом повторил Павел, в упор глядя на Селиванова.
— Понятно, — буркнул он и тоже исчез за дверью.
Павел устало опустился на стул.
— Ну вы даёте, — Борис смотрел на Павла, едва сдерживая смех. — Ничего себе. Вот Григорий Иванович учудил. Чёрт, Паш, а она ведь похожа на него. И на тебя. Глаза эти. Я всё думал, где я видел её глаза? Сразу надо было… А ты тоже хорош, вторые сутки с ней носишься по всей станции и даже фамилию узнать не удосужился.
— Да уж, — Павел хотел было одернуть Бориса, прервать череду его острот, но на это уже не было сил. — Да уж…
Он выругался, провёл рукой по своим волосам, взъерошив их, снова попытался найти слова, но не смог.
— Ладно, Паш. Сейчас не время. После разберёмся в твоих запутанных семейных связях. Повезло же тебе с родственниками. Сестра вот сводная выискалась внезапно. Но сейчас у нас другой твой родственничек на повестке. Двоюродный братик, или кто он там тебе в связи с новыми обстоятельствами? Троюродный? Ты бы распорядился, чтобы тебе кто-нибудь твоё генеалогическое древо изобразил, а то совсем потеряемся. А если вдруг не ровен час объявится ещё какой-нибудь племянник или дядюшка. Вовек не разберёмся.
— Смешно тебе? — невесело усмехнулся Павел.
— Смешно, — признался Литвинов. — Ничего, сейчас Ставицкий с нас быстро всё веселье собьёт. Кстати, что это он медлит? Пора бы уже…
И словно в ответ на Борькины слова чёрный телефон на столе разразился длинной тревожной трелью.
Павел протянул руку к аппарату, отодвинув куда-то на потом все проблемы и ненужные сейчас эмоции. Бросил быстрый взгляд на Бориса — тот ободряюще кивнул, а потом вдруг подмигнул ему, совсем как в детстве. Легко усмехнулся одними губами, взгляд остался серьёзным, цепким, и от этого неуместного, казалось бы, подмигивания, Павел обрёл опору под ногами, в голове пронеслись недавно сказанные Борькой слова «А тут — ты и я. И мы его сделаем, Паша. Сделаем, точно тебе говорю», и он понял — сделают.
— Савельев, — коротко сказал он, нажав на кнопку громкой связи.
Там помолчали. Несколько секунд звенела напряжённая тишина, а потом он услышал голос кузена, такой же как всегда — тихий, мягкий, вкрадчивый, но вместе с тем какой-то другой. Теперь Павел знал, что за кажущейся мягкостью пряталась застарелая ненависть и обида, почти неразличимая.
— Ну, здравствуй, Паша.
— Здравствуй, Серёжа.
Павел зачем-то представил себе Ставицкого. Таким, каким видел его в последний раз, недели три назад, когда они подписывали новый бюджет. Стеснительная улыбка, неуверенные, чуть дёрганые движения, когда он протирал свои нелепые очки. И тут же вспомнилось другое — маленький мальчик, открывающий дверцу шкафа в прихожей квартиры их бабушки Киры, радостно хохочущий, так, что хочется рассмеяться в ответ —
— Предлагаю перейти сразу к делу, Паша, — заговорил Ставицкий. — Тем более, насколько я понимаю, ты меня вычислил, но тебе чуть-чуть не хватило, чтобы меня обойти. Ты проиграл, Паша, и цепляться сейчас за власть, особенно вот так, глупо и недальновидно. Ну, просидите вы там внизу какое-то время, пока продукты и вода не кончатся. А дальше что? Признай, что я оказался умнее, и давай уже покончим с этим.
Савельев отогнал образ хохочущего мальчишки. Теперь там не мальчишка. Теперь там взрослый мужчина. Холодный, расчётливый. Убивший, пусть и не своими руками, и старого генерала Ледовского, и, судя по всему, бывшего главу финансового сектора Кашина. Организовавший покушение на него самого, в результате которого тоже погибли люди. Этот новый, почти незнакомый Ставицкий — шедший к власти по трупам, и тот маленький застенчивый Серёжа никак не желали соединяться в его голове, и Савельев не выдержал, спросил:
— Серёж, почему? Ты так хотел стать главой Совета? Или ты мстишь мне за то, что когда-то совершил мой отец?
Борис недовольно качнул головой, а из аппарата раздался тихий смех.
— А ты вряд ли это поймёшь, Паша. Вряд ли. А знаешь, почему? Потому что ты никогда не был настоящим Андреевым. Кровь нашего с тобой прадеда, её в тебе слишком мало, Паша. И она испорчена. Кровью твоего папаши-плебея, убийцы. Ты знаешь, что он чуть моего отца тогда не пристрелил? Почти пристрелил уже, если бы не бабушка наша. А ведь моему отцу лет тогда было — всего ничего, совсем малыш. И в тебе, Паша, течёт кровь человека, который чуть не убил невинного ребёнка. А может, и убил. Он же не только нашу семью в расход пускал. И поэтому, Паша, ты — никакой не Андреев. Ты выродок рода Андреевых. И хватит уже мутить народ, прикрываться людьми, станцией этой атомной. Имей мужество выйти и ответить за поступки своего отца. И за свои тоже.
Борис положил руку Павлу на плечо, и тот вздрогнул. Вынырнул из кошмара, в который его погрузил тихий голос кузена.
«Да он же сумасшедший! — промелькнула паническая мысль. — Как можно договариваться с сумасшедшим?»
— Выходи наверх, Паша. За мной вся армия, кроме той кучки предателей, которых ты успел перетянуть на свою сторону. Скольких ещё людей ты собрался положить, цепляясь за власть? Если ты выйдешь, то я отнесусь к тем, кто сейчас с тобой, цивилизованно. Возможно, обойдусь без наказаний, во всяком случае без суровых наказаний. А некоторых даже буду считать заложниками, а не мятежниками. Ну а если нет, то, извини… Сколько там у тебя людей на станции? Ты готов ими всеми пожертвовать, Паша?
При упоминании о станции Павел собрался. Откинул в сторону рефлексии.
— А теперь послушай меня, Серёжа. Внимательно послушай. И свои детские обиды и игры в мстителей засунь подальше. Сейчас речь идёт не о том, кто из нас сядет в кресло Главы Совета. Сейчас речь идёт о всей Башне, существование которой поставлено под удар. Ты себе хоть примерно представляешь, что тут за станция на нулевом, и чем мы тут занимаемся? Или ты окончательно поехал на той старой истории, все участники которой давно уже мертвы? Ты понимаешь, что если здесь что-то пойдёт не так, тебе просто не кем будет править? Потому что все просто подохнут. Кто-то быстро, а кто-то медленно. Ты отдаёшь себе отчёт в том, как это будет — когда миллион людей останутся посреди океана без энергии? Вообще без энергии? Без света, без тепла, без еды. Даже без воды, Серёжа. Опреснительные установки, они ведь тоже без электричества работать не будут. Южная станция вот-вот встанет. Потому что уровень океана падает. Быстро падает, очень быстро. И если я сейчас не запущу АЭС, ты понимаешь, что станет со всеми людьми? И с тобой, в том числе.
— Не держи меня за идиота, Паша. Я уже переговорил с людьми, с твоим бывшим замом из сектора жизнеобеспечения, с Шевченко. Он рассказал мне о некоторых технических деталях. Так что я, некоторым образом, в курсе, как важно запустить станцию. И я не собираюсь останавливать работы на АЭС. Работы продолжатся, Паша. Но без тебя.
— Они не продолжатся без меня, — твёрдо произнёс Павел. — Как бы тебе не было неприятно это слышать, но без меня, Серёжа, тут всё встанет. Руфимов ранен. У нас не хватает специалистов. Их вообще не хватает. И наверху их нет. Нет никого, кто бы даже близко разбирался в атомной энергетике. Все, кто хоть что-то в этом понимал — они уже здесь. И работы будут продолжаться под моим руководством. Иначе… иначе случится непоправимое, Серёжа…
— А я был о тебе лучшего мнения, Паша, — ответил Ставицкий, в голосе послышалось презрение. — Прикрываться этой станцией, так цепляться за жизнь и остатки власти. Всё-таки плебейская кровь, дурные гены… тут ничего не поделать. Значит, на тех людей, кто там с тобой, тебе плевать. Хорошо…
В аппарате послышался какой-то шорох, Павел расслышал «давай её сюда», и мир пошатнулся.
— Спокойно, Паша, — еле слышно прошептал рядом Борис, ещё крепче сжал его плечо.
— Её судьба тебе тоже безразлична, да, Паша? Ну, Ника, давай, поговори с отцом.
— Папа?
Господи, как давно он не слышал её голос. От мучительного желания всё бросить, рвануть наверх, вырвать из рук этого психопата свою девочку, своего рыжика, прижать её к себе — от всего этого у Павла свело скулы. Он вцепился в край стола, так, что пальцы побелели.
— Ника! Ника, с тобой всё в порядке? — его голос предательски дрогнул.
— Папа… — растерянность, облегчение, надежда, всё это услышал Павел в голосе дочери, таком родном и бесконечно любимом. Неужели Ставицкий может что-то с ней сделать? Неужели он пойдёт на такое…
И вдруг Ника закричала. Но не от боли, нет. Тут было другое.
— Папа! Не слушай их! Делай всё, что ты должен! Слышишь, папа? За меня не волнуйся! Я знаю, всё, что ты там делаешь — это важнее! Папа…!
Крик прервался, послышался шум, шипение Ставицкого «да убери ты её отсюда!», сдавленный возглас.
— Что ты с ней сделал, ублюдок! — выкрикнул Павел, поднимаясь со стула, но был остановлен Борисом. Тот вцепился в его плечо, с силой усадил обратно, покачал головой.
— Ну что, Паша? — раздался вкрадчивый голос Ставицкого. — Её ты тоже готов принести в жертву своим амбициям? Понял, что проиграл? Хватит. Выходи, Паша. Твоих людей мы не тронем. Ну, почти никого. Работы на станции продолжатся. И твоя дочь, Паша, будет жить. Иначе…
— Здравствуй, Серёжа, — раздался спокойный, чуть насмешливый голос Бориса, и Павел, внутри которого всё клокотало и рвалось от ярости, бессилия и страха за дочь, почувствовал, что напряжение немного ослабевает. Не совсем, конечно, но ровно настолько, чтобы взять себя в руки и перевести дух. Боря вступил очень вовремя, перехватил нить разговора, подался вперёд, словно ограждая друга от опасности. — Я — Борис Литвинов. Помнишь такого?
— Литвинов? — Борьке удалось выбить почву из-под ног Ставицкого, в его голосе отчетливо слышалась растерянность. Он даже начал заикаться. — К-какой Литвинов?
— Тот самый Литвинов, Серёжа. Тот самый. Мы, кажется, с тобой с детства знакомы. Ты был таким… трогательным мальчиком, Серёжа…
— Откуда… как…?
— А это сейчас неважно, как. Важно другое. Ты, возможно, думаешь, что ты на коне и всех победил. Так? За тобой армия, Совет ты уже весь под себя подмял, а кого не подмял, того изолировал. Дочь Пашкину в заложники взял. Считаешь, что все козыри на руках? Я прав?
— А что, не так? — Ставицкий пришёл в себя и снова заговорил уверенно. — Или вы думаете, что я испугаюсь какого-то внезапно вернувшегося с того света приговорённого преступника? Не знаю, как у вас там так вышло… а, впрочем, мне всё равно. Борис… Андреевич, так, кажется? Вы-то на что рассчитываете? Вашим именем тут наверху детей маленьких пугают. Вы-то точно труп, даже если по какой-то причине всё ещё дышите. Хотя… а хотите, Борис Андреевич, я вам помогу? По старой памяти, так сказать? Убедите Савельева сдаться, и я подумаю, как мы можем вас спасти. Места в Совете я вам не гарантирую, да и нет больше Совета. Но жизнь, пожалуй, я смогу вам оставить. Подберём вам непыльную работёнку, дадим квартирку, не очень высоко, но и не совсем внизу. Будете жить спокойно…
— Послушай меня, Серёжа. Внимательно послушай, — Борис усмехнулся. — Нам с Павлом ты не веришь, это понятно. Считаешь, что мы за шкуру свою бьёмся, да власть перетягиваем. Вот только всё это совсем не так. С кем ты там говорил? С Шевченко, Пашкиным замом? Помню его, толковый мужик. И инженер неплохой, насколько я могу судить. Вызови его ещё раз и поговори. Обрисуй всю ситуацию. Привлеки специалистов из энергетического сектора. Они-то должны понимать, что мы тут не в бирюльки играем. Тут, Серёжа, атомная электростанция, сложнейшее оборудование. Тут нужны знания и опыт. Который есть у единиц. И обучать никого у тебя времени нет. Потому что процесс запуска пошёл. И от одного неверного движения, от любой ошибки, вызванной чьей-то некомпетентностью, тут всё может или взлететь, или встать, что немногим лучше. А потому, Серёжа, сейчас победителей и проигравших нет. Мы тут все в патовой ситуации. Без Савельева АЭС не запустится — нагони ты сюда хоть всех инженеров с Башни, толку не будет. А если АЭС не запустим, то помрём все. Без исключения. И никакая армия тебя не спасёт. Миллион голодных, замёрзших и перепуганных людей тебя просто сметут со всей твоей армией. И я тебя не пугаю. Так оно и есть. Не веришь нам — собери знающих людей. С ними посоветуйся.
Ставицкий молчал. Борис тоже замолк, напряжённо уставившись на чёрный полированный аппарат. Секунды текли ужасающе медленно. Наконец, Сергей заговорил.
— Хорошо, я поговорю с Шевченко и с другими специалистами. Но не думайте, что вам удалось меня напугать или обмануть. В конце концов несколько дней ничего не решат. Деваться вам некуда, вы заперты. Я думаю, что вы понимаете, что снимать блокаду со станции я не стану?
— А мы и не просим, — ответил Борис, и Павел уловил облегчение в его голосе. И сам перевёл дух. — Пока не просим. Дай нам время, Серёжа. Просто не мешай. Это не в твоих интересах. Поверь мне. Если ты не совсем идиот, ты не станешь сейчас устраивать бойню и ставить под вопрос существование всей Башни.
— Сколько вам нужно времени? — быстро спросил Ставицкий. — Недели хватит? Или две? Больше не могу…
Боря вопросительно посмотрел на Павла. Тот пожал плечами, качнул головой.
— Две недели, Серёжа. Для начала. Потом поговорим… и ещё… — Борис покосился на Павла, привстал, подвинулся поближе к телефону. — Если ты причинишь девочке боль, если с ней, с Никой, хоть что-то случится… Ты понял меня, Серёжа? Ника — твоя гарантия, гарантия того, что Савельев в твоих руках. Так что береги её. Понял? А чтобы мы понимали, что с Никой всё в порядке, предлагаю установить время для ежедневной связи. Девять часов утра.
На той стороне провода повисло молчание, и Павел опять ощутил, как кружится голова и земля уходит из-под ног.
— Хорошо, — выдохнул наконец Ставицкий. — Хорошо. Девять часов утра меня вполне устроит. Но помните, Ника — действительно моя гарантия, тут вы правы. У вас есть две недели. Блокаду я не сниму. Запускайте АЭС, дальше посмотрим…
Связь прервалась. Борис расслабился, откинулся на спинку стула, потянулся, как после хорошо выполненной работы.
— Ну что, Паш, скажу я тебе. Твой кузен — псих, конечно. Что он там нёс про чистоту крови и испорченные гены? Это ж надо такое… Но, к счастью, остатки разума и здравого смысла у него ещё остались, и кое-что нам всё же удалось у него выторговать. И не дёргайся, не тронет он Нику, это не в его интересах.
— Спасибо, Борь, — у Павла не осталось сил, чтобы сказать что-то ещё. В ушах звенел голос дочери «Не слушай их! Делай всё, что ты должен! Слышишь, папа? За меня не волнуйся!».
Борис словно прочитал его мысли.
— А молодец, девочка. Хорошую дочь, Пашка, ты вырастил. Вся в тебя пошла, в дурака героя. Тоже вот на подвиг рвётся! Ей бы от страха трястись, да тебя на помощь звать, а она… Твой характер, савельевский.
— Не напоминай, — Павел тряхнул головой. — Чёрт, Борь, если я доберусь до этого сукиного сына, я его лично, своими руками…
— Непременно доберёмся, даже не сомневайся. И непременно своими руками его придушишь, а я тебе помогу. А пока, Паш, давай, дуй к своим агрегатам и запусти нам эту АЭС, а то и правда, неровен час, что-то пойдёт не так. А вообще, Паш, — Борис поднялся. — Не пообедать ли нам? Я, к примеру, чертовски голоден. Пойдём в столовую, а? А потом побежишь геройствовать, мир спасать, руководить своими инженерами, ну и с сестрёнкой своей новой разбираться. Или ты уже забыл про неё? Сестра у тебя, кстати, Пашка, что надо. Огонь девка! Я теперь, правда, не знаю, как мне-то быть. Я-то признаться, приударить за ней хотел, а теперь что? Мне у тебя разрешения спрашивать надо, как у старшего брата?
Павел недоумённо взглянул на Бориса, заметил в глазах пляшущих и кривляющихся чёртиков и сам не смог сдержать улыбки.
— Пошёл ты, Боря, знаешь куда?
— Куда?
— В столовую. Чёрт с тобой, пошли действительно поедим, потом неизвестно, будет ли у меня ещё время.
— Так как насчёт сестрички? Даёшь свое братское благословение?
— Как бы не так, пусти козла в огород. Знаю я тебя, казанова недоделанный.
— Я, может, исправился.
— Давно ли?
— А после казни. Сидел вот там, в больнице, думал. Всё осознал. Посмотрел на вас с Анькой, завидно стало. Я, может, тоже хочу, большой и чистой…
— Да ну тебя, Борь, — от этих идиотских шуточек, Павел чувствовал, как напряжение спадает, отползает куда-то вглубь. — Ты серьёзным хоть сейчас можешь побыть?
— А зачем, Паша? Умирать, так с музыкой! Ну, ладно-ладно, не заводись…
— Врежу я тебе, Боря, дождёшься.
Павел поднялся, с удивлением ощущая поднимающийся изнутри детский задор. Борька с его дурацкими подколками, хоть и нёс какую-то ахинею, всё же помог ему, помог как никто другой. В конце концов, Ника жива, и у них есть время. А там… там будет видно.
Отец сидел напротив и неторопливо — отец всегда всё делал степенно и неторопливо — ел. Аккуратно придерживал ножом лежащую на тарелке рыбу, вилкой отделял от неё небольшие кусочки и отправлял в рот. Эти простые и знакомые движения, которые Стёпка видел, наверно, тысячу раз за свою жизнь, сегодня раздражали, и Стёпка не просто понимал почему — он боялся этого понимания, пришедшего как-то вдруг и изменившего их всех: его самого, маму и, что хуже всего, отца, человека, который занимал в Стёпкиной жизни едва ли не самое главное место.
Обед проходил в гробовом молчании, и это было непривычно. Отец едва ли сказал пару слов с тех пор, как вошёл в квартиру, а мама, обычно говорливая, его ни о чём не спрашивала и только время от времени бросала на отца тревожные взгляды. Стёпка видел, что отец старался эти взгляды не замечать, нарочито обходил их стороной и по большей части смотрел в свою тарелку, а если приходилось поднимать глаза, то делал это так, чтобы не смотреть ни на маму, ни на Стёпу. Что-то было во всём этом неправильное, и Степан чувствовал, как где-то в глубине души ядовитыми змеями шевелились незнакомые доселе чувства — брезгливости, недоверия, невнятных подозрений, — пока ещё не облачённые в слова, но оттого не менее пугающие и неприятные.
Что-то такое происходило, свершалось прямо на его глазах, и это что-то касалось напрямую Стёпкиной семьи. И более того, его отец был как-то к этому причастен и мог бы всё прояснить, хотя бы сейчас, но вместо этого он сидел за столом, подтянутый, в свежей рубашке, которую переодел после того, как принял душ, и молча и деловито разделывал эту чёртову рыбу. Кусок за куском. И с каждым мелодичным звоном, раздающимся при лёгком касании вилки о тонкую фарфоровую тарелку, с каждой минутой затянувшегося отцовского молчания Стёпкин мир рушился, как непрочный карточный домик, воздвигнутый неумелой детской рукой.
Вряд ли Стёпа Васнецов мог внятно сказать, откуда и почему у него возникло такое ощущение — ощущение надвигающегося конца, но оно было, и события последних даже не суток, а нескольких часов, перевернувшие Стёпкин мир и Стёпкины представления о добре и зле, только усиливали это ощущение. Он запутался и сам понимал, что запутался, с бестолковой надеждой ждал, что ему объяснят, и злился, глядя на невозмутимого и собранного, как всегда, отца. Попутно примешивался стыд за охвативший его страх, и Стёпка чувствовал отвращение к самому себе, потому что приходилось признать, что страх за свою собственную жизнь — тот самый, который возник, когда ему между лопаток уткнулась холодная сталь автомата, — оказался сильнее страха за умирающего Шорохова и сильнее страха за Нику.
Он даже почувствовал что-то вроде облегчения, правда, с примесью унижения, когда их с Сашкой бросили в обезьянник, большую камеру, в которой помимо них двоих уже сидели несколько человек, и где он, Степан Васнецов, студент-стажёр, сын главы сектора здравоохранения, вынужден был справлять нужду в вонючий, ничем не отгороженный биотуалет, на глазах у каких-то воров и наркоманов.
Там, в камере, они проговорили с Сашкой весь вечер, сначала обсудили сложившуюся ситуацию, а потом вдруг перешли к обычным разговорам, тем самым, которые естественно возникают между людьми, связанными ещё не дружбой, но уже едва наметившейся ниточкой взаимной симпатии. Стёпка видел, что Полякова неумолимо клонит ко сну, но Сашка всё же старался не спать, отвечал на Стёпкины вопросы, рассказывал о своей жизни — понимал, наверно, Стёпкины чувства, замечал его брезгливость, которую тот никак не мог пересилить, глядя на грязный, ничем не застеленный матрас и на жидкую подушку, обтянутую наволочкой в подозрительных буро-жёлтых пятнах. Про себя Стёпка решил, что спать здесь он ни за что не будет, но спустя часа три, после того, как они с Поляковым, казалось, обсудили всё, что можно, не по одному кругу, его всё же сморил сон, и он сам не заметил, как уснул, уронив голову на вонючую подушку, которой до него касались сотни немытых голов разного жулья.
Разбудил его Сашка, молча поставил перед ним тарелку с какой-то серой жижей, стакан с компотом и протянул бутылку с водой. Стёпка брезгливо отодвинул от себя стакан и тарелку и принялся остервенело откручивать крышку на бутылке. Сашка, угадав, что он собирается сделать, остановил его:
— Если хочешь пить, попей компот, а эту воду оставь, чтобы умыться. Здесь больше нечем. И… я бы на твоём месте всё же поел, чёрт его знает, сколько нас ещё тут продержат.
Сашкин голос звучал спокойно и неторопливо, и Стёпка в который раз подивился неожиданному уму и житейской мудрости Полякова. Да, Сашка действительно оказался умным, и это как-то не вязалось в голове. За десять лет учёбы Стёпка настолько привык видеть в нём мелкого доносчика, что даже его хорошие отметки по предметам воспринимал, как закономерную плату за стукачество. А тут, оказалось, что Поляков рассуждает очень логично, видит все нюансы и одновременно картину целиком, быстро соображает и умеет отделять главное от второстепенного. И более того — в той ситуации, в которой они оказались, умудряется сохранять если не спокойствие, то хотя бы его видимость.
Они ещё раз обговорили всё то, о чём рассуждали накануне, условились ни при каких обстоятельствах не сдавать Кира, и когда их обоих вызвали в кабинет, тот же самый, где их допрашивали вечером, Стёпка был готов молчать, что бы ни случилось, хотя бы потому, что рядом с ним был этот новый, открывшийся с непривычной стороны Поляков, и струсить и смалодушничать при этом новом Полякове было для Стёпки неимоверно стыдно.
Но их неожиданно отпустили. Хмурый капитан, почти ничего им не объяснив, выдал пропуска с отметками, заставил расписаться в каком-то протоколе и сообщил им, что они свободны. Другой военный, кажется, сержант, Стёпка не очень разбирался в знаках отличия, довёл их до КПП и велел подниматься к себе.
— Мне надо вниз. У меня мама внизу, ей сообщили вчера, наверно. Она волнуется, — Сашка остановился и просительно посмотрел на военного.
— Не положено, — равнодушно ответил тот. — Вы наверху оба живёте, так? Вот и идите наверх. Вниз нельзя.
Спорить они не стали, просто молча поднялись до общественного этажа. Людей было мало, но зато они пару раз наткнулись на военный патруль.
— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил Стёпка вполголоса.
Сашка в ответ только покачал головой. Он выглядел озабоченным, может быть, потому что ему не разрешили спуститься к родителям, а, может быть, потому что всё-таки что-то понимал, хотя и не говорил этого вслух.
— Я пойду тогда, — Сашка нерешительно потоптался. — У меня здесь на общественном этаже квартира. Номер пятьсот восемнадцать. Если что, заходи.
— Хорошо, — и Стёпка неожиданно для самого себя протянул Сашке руку, наверно, в первый раз за всё время их знакомства, и этот жест, которого Стёпка при общении с Сашкой всегда демонстративно избегал, оказался сильнее и действенней всех слов, которые они друг другу говорили.
Сашка его понял и протянул в ответ свою руку.
— Стёпа, ты почему ничего не ешь? — мамин голос раздался над самым ухом, и Стёпка вздрогнул, отвлекаясь от своих мыслей. — Пожалуйста, поешь хотя бы немного.
— Я ем, — буркнул Стёпка и схватился за вилку.
Он опять скользнул глазами по отцу, и тот вдруг оторвался от своей тарелки, внимательно посмотрел на Стёпку. Степану на миг показалось, что сейчас отец заговорит. Во всяком случае отцовское неподвижное и красивое лицо чуть ожило, даже рот слегка приоткрылся, но отец вздрогнул и снова опустил глаза.
«Да скажи ты хоть что-нибудь!» — хотелось крикнуть Стёпке. Крикнуть громко, разрывая повисший саван тишины, ударить словами отца по лицу, чтобы тот дёрнулся как от пощечины, но он не крикнул. Обернулся, увидел бледное и усталое лицо мамы и сдержался, опустил глаза, заморгал часто-часто, прогоняя подступившие злые слезы и чувствуя, как мама гладит его по голове, как маленького.
Стёпка вбежал в квартиру и почти сразу же уткнулся в мамины объятья, как будто она всё это время ждала его тут, под дверью.
— Стёпа! Слава богу! Стёпочка!
Мама обнимала его, обшаривала руками, слепо тыкалась в грудь и то ли всхлипывала, то ли смеялась. Поднимала голову, чуть отстранялась, оглядывая его с головы до ног, словно никак не могла наглядеться, и снова прижимала к себе.
— Ну, мам, ну ты что? Всё нормально, мам, — повторял он как заведённый, думая, что надо в душ, а потом к Нике. Обязательно к Нике. — Пусти, я хоть вымоюсь, ну мам. И я к Нике, мне надо…
— Нет! — мама вцепилась в него обеими руками, стиснула крепко, до боли. — Не ходи туда! Туда нельзя!
— Почему нельзя?
Он спросил автоматически и тут же похолодел, застыл. Ника… Перед глазами встали белые мёртвые ноги той девушки, Лены Самойловой, с которой Ника ушла вчера. Потом следы бойни на тридцать четвёртом, раненый Шорохов…
— Нет-нет, Стёпочка, с ней всё в порядке, — мама, видимо, заметив, как он изменился в лице, поспешно заговорила, всё ещё сжимая его руками. — Ника дома, она… она под арестом. Давай присядем, я всё тебе расскажу, я сейчас всё расскажу, Стёпочка…
Мамин рассказ никак не желал укладываться в голове. Стёпка задавал бестолковые вопросы, на большинство из которых у мамы не было ответов, потом в какой-то момент его торкнуло, что Савельев опоздал, и угроза военного переворота, о которой ещё вчера ему талдычил Сашка Поляков, уже никакая не угроза, а свершившийся факт, и теперь там в Совете у руля какие-то другие люди, а, значит, его отец, который был на стороне Савельева, значит, он… Стёпка задохнулся от этой страшной мысли. Захотелось вскочить с дивана, куда его усадила мама перед тем, как приступить к рассказу, бежать к отцу, но он не успел. Неожиданно ожил динамик экстренной связи, встроенный во все жилые помещения, зашуршал, издал непонятное потрескивание, и ровный, механический женский голос заполнил квартиру.
— Внимание! Передаём срочное правительственное сообщение!
Мама вздрогнула и побледнела.
— … раскрыт преступный заговор… бывший глава Совета Савельев… сокрытие важного источника энергии, повлекшее за собой введение жёстких мер, которые привели к потере населения…
«Бывший?» — Стёпка лихорадочно соображал, ловя каждое слово, доносившееся из динамика. Значит, всё-таки переворот, поэтому и военные везде. Потому и Сашку не пустили вниз к родителям.
— … Верховный правитель, Андреев Сергей Анатольевич, принимает на себя…
Стёпка посмотрел на маму, она ещё больше напряглась.
— …Совет распущен… вскрыты связи с заговорщиками… Величко Константин Георгиевич, бывший глава производственного сектора, взят под стражу…
Стёпка замер. Вот сейчас скажут про отца, что его тоже, под стражу.
— …Состав нового правительства: министр сельского хозяйства — Звягинцев…
Мама сжала Стёпкину руку.
— Министр здравоохранения — Мельников…
— Слава богу, — выдохнула мама. — Слава богу.
Стёпка видел, что её лицо, до этого напряжённое, расслабилось, уголки губ опустились и задрожали, словно она собиралась заплакать, выплеснуть из себя в облегчении все скопившиеся и сдерживаемые слёзы.
— Всё хорошо, Стёпочка, теперь всё хорошо, — говорила мама, но чем дольше она повторяла эти слова, тем понятнее становилось, что ничего хорошего в этом не было. Потому что, если отца не арестовали за связь с Савельевым, это могло означать только одно — в глазах Стёпки означать — его отец предал. Савельева, Величко, всех остальных. Предал… предал…
Обед подходил к концу, а Стёпа так и продолжал ковыряться вилкой в тарелке. Хоть он и пообещал маме поесть, но к еде так и не притронулся — не мог. Почему-то сама мысль о том, чтобы проглотить хотя бы кусочек, вызывала непреодолимое отвращение. Он глядел на свою тарелку, на такой же кусок рыбы, как у отца, но уже остывший, с жёлтыми капельками масла на подрумянившейся корочке, и чувствовал, как в душе медленно понимается гнев, его потрясывало, как от озноба. Стёпка не выдержал. Вскинул глаза и уставился на отца.
Тот уже закончил есть, аккуратно отложил столовые приборы в сторону, взял салфетку и привычным, слегка небрежным жестом, промокнул губы. И почему-то именно этот расслабленный и непринуждённый жест, который Стёпка видел тысячу или даже миллион раз до этого, и стал последней каплей, которая прорывает плотину, становится той самой точкой невозврата, делящей мир на «до» и «после».
— Может быть, ты всё-таки объяснишь нам с мамой, что произошло? — Стёпка с ненавистью уставился в невозмутимое лицо отца.
Отец медленно свернул салфетку и так же медленно положил её на пустую тарелку.
— Ты уже слышал, Степан, что произошло, — на его эмоциональный всплеск отец никак не отреагировал, ответил спокойно, как обычно, не повышая голоса. — По громкой связи всё объявили. В Башне произошла смена правительства. Прежнее арестовано.
— Тогда почему ты не арестован? Почему арестовали Величко, а тебя нет?
— Стёпа! — мама схватила его за руку, но Стёпка в гневе скинул её руку.
— Ты же был с Савельевым! Ты был за Савельева! Я видел тебя там, с ним, на пятьдесят четвёртом. Почему же они тогда тебя не тронули? А? Да ещё и министром назначили?
— Стёпа!
— Нет, мама, пускай он нам объяснит. Нику держат под арестом, а он… — Стёпка задохнулся. — Сидит тут, как ни в чём не бывало! Рыбу ест!
— Степан, — отец слегка побледнел, но не более. — Сейчас это трудно понять, но со временем…
— Так объясни, чтобы я понял и понял сейчас, — перебил Степан отца. — Чтобы мы с мамой поняли.
— Хорошо. У нашего нового верховного правителя имеется своё понятие о мироустройстве. Я думаю, в ближайшие дни это станет известно всем, но если вкратце, то идея простая: возврат к прежнему общественному строю, как до мятежа Ровшица, тут я думаю, Степан, тебе не надо объяснять, на уроках истории ты всё это изучал. Плюс вводится кастовая система.
— Как это? — не поняла мама.
— Всё просто на самом деле, — отец опять взял салфетку, развернул, свернул её, задумчиво посмотрел, а потом быстро смял и отбросил в сторону. — Так уже было в некоторых государствах в допотопном мире. Родился в семье рыбака — быть тебе рыбаком. Повезло появиться на свет в семье начальника — станешь начальником, в своё время. А у нас отныне будет три класса: низший, средний и элита. И в элиту отбираются только потомки тех, кто до мятежа Ровшица стоял у руля. Все эти полузабытые Андреевы, Бельские, Ставицкие, Зеленцовы… Платовы.
— Ты сейчас шутишь? — мамин голос прозвучал очень тихо.
— Ничуть. Наш верховный правитель — сам потомок рода Андреевых, и он разработал целую систему. Теперь всё решает родословная.
— А причём тут ты? — Стёпка прищурился и посмотрел на отца. — Какая связь?
— Связь самая что ни на есть прямая. Моя мама носила фамилию Платова. Она была потомком одной из семей, кто финансировал строительство Башни. Для нового верховного правителя это имеет первостепенное значение, поэтому он и назначил меня министром здравоохранения.
— Только поэтому?
— Не только.
Отец встал из-за стола, прошёлся по столовой, заложив руки за спину. Стёпка ждал. Он хотел верить сказанному отцом, но вот это «не только» сбивало, и то, что отец размеренно вышагивает по комнате, явно собираясь с мыслями, говорило, что есть что-то ещё, то самое «не только».
— Понимаете, — отец остановился и посмотрел на них с мамой. — Этот Ставицкий, чёрт, Андреев, он психопат, помешанный на чистоте крови. Сегодня на Совете, то есть, на заседании нового правительства нам были озвучены некоторые реформы, которые планируется внедрить уже в ближайшее время. И в первую очередь это коснётся образования и медицины. Хорошее образование и качественная медицина будут теперь уделом избранных. К тому же возвращают Закон, и он будет распространяться на всех, кроме элиты и их семей.
— Теперь понятно, почему меня выпустили из обезьянника, — Стёпка не сдержал злой насмешки в голосе. — И почему ты так радостно предал Савельева. За происхождение, да?
— Нет, не за происхождение, — отец опёрся о край стола и опустил голову. — Но ты прав, каким-то образом я… нет, не предал, но поступился своими принципами. У Ставицкого, — отец упорно соскальзывал на фамилию Ставицкий, то ли специально, то ли непреднамеренно забывая, что их новый правитель — Андреев. — У Ставицкого подготовлена ещё одна совершенно абсурдная, совершенно фашистская идея, связанная с демографией.
Стёпка не знал, что значит «фашистская», но потому как отец тяжело дышал и потому, как потемнело его лицо, понял, что это что-то совершенно мерзкое и отвратительное.
— Теперь каждый родовитый потомок должен скрещиваться только с другим родовитым потомком.
— Скрещиваться? — мама непонимающе уставилась на отца. — То есть как скрещиваться? Как собачки?
— Типа того. У Ставицкого все представители знатных фамилий взяты на карандаш. И я, как ты понимаешь, тоже. А наш брак, он к тому же… — отец осёкся, посмотрел на маму, а она под его взглядом вся сжалась, словно хотела превратиться в точку. — Всё дело в том, что по мнению Ставицкого, все неугодные браки, в которых нет общих детей, должны быть расторгнуты с целью заключения подходящих. И если бы у нас, Соня, были общие дети, хотя бы один общий ребёнок, то это бы как-то облегчило ситуацию…
Отец продолжал говорить, обращаясь только к маме, не сводя с неё глаз, а в голове Стёпки молоточком стучало: общие дети, общий ребёнок… А он, Стёпка, он не общий, он где-то там, по отдельности ото всех, сам по себе.
И понимание этого вдруг так чётко пришло ему в голову, что он содрогнулся. Почувствовал, что дрожит от этой внезапной, только что родившейся мысли. Хотя почему только что родившейся? Может быть, она, эта паскудная мысль, всё время жила в нём, пряталась где-то глубоко, ждала своего часа и вот теперь вылезла, торжественно развернулась, тыкнула в Стёпку корявым и грязным пальцем, захохотала: а ты — никто, не родной. Не родной. Никто. Никто.
— …он мне пообещал, что наш брак не будет расторгнут, и мне пришлось… мне пришлось, Соня, выказать ему свою лояльность, чтобы…
Обуреваемый своими мыслями, Стёпа только сейчас заметил, что отец подошёл к маме, опустился перед ней на колени и теперь держал её подрагивающие руки в своих ладонях. И, глядя на них, Стёпка почувствовал себя одиноким и лишним. Абсолютно лишним в этой столовой, в этой квартире, везде лишним.
— Ну и отлично, — Стёпка сам не узнал своего голоса. Казалось, это говорил не он, а кто-то другой, незнакомый. — Родите себе общего ребёнка. Делов-то.
— Стёпа! — мама вскочила со стула.
— А чего? Тогда папе не придётся… поступаться своими принципами.
Он заметил, что по инерции, привычно произнёс «папа» и разозлился на себя.
— Стёпа, перестань, пожалуйста, — отец тоже поднялся, сделал шаг навстречу, и Стёпка испугался, что он сейчас подойдёт, обнимет его за плечи, и всё станет как раньше, но как раньше уже быть не может и потому всё — фальшь, сплошное притворство. Но отец не подошёл. Замер на полпути, сказал тихо. — Ты — мой сын, и всё остальное не имеет значения.
— Ошибаешься, — Стёпка встал из-за стола, засунул руки в карманы, смерил отца взглядом. — Очень даже имеет значение. И я… я не твой сын… не ваш сын, Олег Станиславович.
Он хотел добавить «не общий», но не смог — понял, что сейчас разревётся перед ними и потому просто бросился к двери.
— Стёпа! — это крикнула мама, но её голос не остановил, а наоборот, подтолкнул его, и он вихрем вылетел вон.
— Привет ещё раз, — Сашка немного удивлённо посмотрел на явившегося к нему, как снег на голову, Стёпку, и отступил, пропуская внутрь.
Увидеть Васнецова на пороге своей квартиры он никак не ожидал. Да, когда их выпустили из обезьянника, Сашка назвал ему свой адрес, но это была скорее дань вежливости, и он никак не думал, что Стёпка к нему заявится. Наверно, поэтому и не смог сейчас сдержать глупого удивления, которое повисло на лице.
Впрочем, Стёпка его удивления не заметил. Он рассеянно кивнул на Сашкино неуклюжее приветствие, прошёл в квартиру и, сделав буквально шаг, остановился.
— Это… всё? — Стёпка обернулся на Сашку и заморгал глазами.
Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, почему Васнецов выпалил этот вопрос. Сашка и сам в своё время не смог сдержать разочарования, когда впервые появился на пороге этой квартирки, которую и квартирой было затруднительно назвать — скорее уж комната, узкая, вытянутая и едва вмещающая в себя кровать и стол с двумя стульями. И разве только наличие отдельного санузла примиряло с убогостью обстановки. Теперь-то он уже привык — и к самой комнате, и к запаху мусора, который доносился от кухни общественной столовой, к которой примыкал его пятьсот восемнадцатый номер, и к крикам уборщиц по утрам, и к тусклому свету энергосберегающих светильников. Привык и принимал, как данность. Но Стёпка-то всё это «великолепие» видел впервые, оттого и застыл на пороге, не решаясь двинуться дальше. Даже забыл о каких-то своих проблемах — а они у Стёпки явно были, иначе он вряд ли прибежал бы сюда, — и теперь смотрел на Сашку, не зная, что ему делать.
— Стандартная квартира на одного человека. — спокойно пояснил Сашка. — Не хоромы, конечно. Камера, где мы с тобой прошлую ночь провели, по сравнению с ней — дворец.
— Дворец, скажешь тоже.
Сашкина шутка была так себя, но Стёпка всё же улыбнулся. Правда, улыбка тут же погасла — наверняка Васнецов вспомнил «дворец»: вонь от обоссанного биотуалета, крышку которого никто не опускал, сальную жёлтую наволочку, грубые голоса, доносившиеся из угла, где дулись в очко, грязные ноги то ли наркомана, то ли пьянчужки, свешивающиеся с верхних нар прямо над Стёпкой, — и поморщился. Сашка это заметил и поспешил перевести разговор.
— Что-то случилось? — спросил он.
— Да я хотел… думал у тебя ночь перекантоваться, — Стёпа ещё раз оглядел Сашкину комнату. — Извини, глупая идея.
— Ну, если тебе некуда идти, и ты не против спать со мной на одной кровати, то — пожалуйста. У тебя что-то случилось? Что-то дома, с родителями?
Сашка задал вопрос осторожно, не особо надеясь на Стёпкин ответ. Друзьями они с Васнецовым не были, хотя чёрт его теперь разберёт, что такое дружба вообще и в чём она выражается. После того, как они вместе обнаружили раненного Кира и пытались, насколько могли, помочь ему, после ночи, проведённой в камере, где обсуждение событий последних нескольких часов вылилось в разговор по душам, всё в их отношениях стало ещё трудней и запутанней, и Сашка не понимал, какой тон лучше взять, и оттого всё время сбивался.
Стёпка, наверно, и сам испытывал что-то похожее, потому что на Сашкин вопрос он не ответил, просто прошёл в комнату и присел на край кровати. Чуть наклонил голову, так, что прядка тёмных волос упала на глаза, уставился себе под ноги, задумчиво рассматривая пол, покрытый синим, истёртым в нескольких местах почти до дыр ковролином.
— Ты уже слышал… правительственное сообщение? — Стёпка наконец прервал своё молчание и повернулся к Сашке.
Сашка кивнул. Сообщение он, конечно же, слышал, и фамилия нового верховного правителя, Ставицкого-Андреева, его не удивила. Он быстро сложил два и два, вспомнив скудную информацию их архивных изысканий, которую сам принёс Савельеву и Литвинову, догадался, что те двое тоже верно вычислили своего противника, но, увы, не успели, и теперь скорее всего заперты внизу, а, возможно, даже убиты. Думать про самое плохое Сашке не хотелось, потому что мысли сразу соскальзывали на Катю, перед глазами вставало её сердитое покрасневшее лицо, в ушах звучал дробный стук каблучков, когда она уходила от него, и он не понимал, кто же из них двоих теперь прав: он в своей осторожности или она, не желающая и не умеющая отступать.
— Тогда ты уже знаешь, что мой отец… он остался в этом новом правительстве, — Стёпкино лицо было бледным, а глаза лихорадочно блестели. — Понимаешь, что это значит? Там же сказали, что взяли всех, кто был замечен в связях с Савельевым. Всех заговорщиков. Величко этого… А отец, он же тоже был в больнице. Но его не задержали. Его даже министром назначили.
— Ты с ним говорил, со своим отцом? — тихо спросил Сашка.
— Говорил. Он сказал… чёрт, Саш, я вообще мало что понял, если честно. Какие-то Платовы, Ставицкие, Андреевы, кастовая система. Элита…
И Стёпка принялся торопливо рассказывать.
— …а у отца мать была Платовой. Это какая-то крутая фамилия. И поэтому его и оставили министром. Это он так сказал, только, — Стёпка замолчал. — Только понимаешь, дело ещё в другом.
Сашка понимал, куда клонит Стёпка. Точнее, вывод напрашивался сам собой, и, вероятнее всего, именно такой вывод Степан и сделал.
— Ты считаешь, что твой отец предал Савельева, — Сашка задумчиво потёр переносицу. — Конечно, на первый взгляд всё так и выглядит.
— Вот видишь!
— Погоди. Это на первый взгляд, но я… лично я бы не торопился с выводами, — Сашка внимательно посмотрел на приятеля. — Стёп, понимаешь, иногда поступки выглядят мерзко, но если знать мотивы, которые двигали…
— А какие тут могут быть мотивы? Кресло министра и собственная безопасность. Вот и все мотивы. Что тут ещё может быть? — зло ответил Стёпка. — И вообще…
Васнецов начал говорить и тут же осёкся. Что-то там было ещё, за этим «вообще», чего, наверно, ему, Сашке, знать было не положено, и Сашка решил не настаивать, но Степан, судорожно и зло сглотнув, всё же продолжил. Он говорил, не поворачивая к Сашке головы, глядя перед собой прямо в стену, до которой при желании можно было дотянуться рукой. Говорил быстро, скомкано, стараясь спрятать за словами боль, обиду и растерянность, но они всё равно прорывались, и Стёпка каждый раз зло вспыхивал и с видимым усилием гасил в себе поднимающиеся злость и раздражение.
— Отец прямо сказал, что ему пришлось поступиться своими принципами, потому что ему поставили условия. Этот новый правитель Ставицкий или Андреев, чёрт, я так и не понял, какая у него на самом деле фамилия, и почему так.
— Ставицкий, если верить метрике, и Андреев по факту рождения, — машинально сказал Сашка и тут же поймал удивлённый Стёпкин взгляд. — Я тебе всё расскажу, ты продолжай про отца лучше. Извини, что я перебил.
— Ну а что продолжать? Этот Ставицкий поставил отцу условия, что если он не согласится, то ему придётся развестись с мамой, потому что у них нет общих детей. Вот родили бы они общего ребёнка, тогда бы… а я…
Стёпка обхватил голову руками, запустил пальцы в густую шевелюру, нервно сжал и замолчал, закусив губу, и… прежний самоуверенный красавец Васнецов, которому Сашка всегда немного завидовал, исчез. Пропала некая нарочитость, подчёркнутая наигранность,
Вряд ли Сашка мог сказать, что он понимает до конца Стёпкины чувства — ведь для этого нужно было быть приёмным, а Сашка, как ни крути, был родным ребёнком — но боль приятеля и его обиду он почувствовал остро и явственно и, почувствовав, неожиданно положил руку Стёпке на плечо и ободряюще сжал. И этот невольный жест единения оказался нужен им обоим — он наконец-то скрепил то, что зародилось в грязной каморке на тридцать четвёртом этаже, когда они сидели на коленях перед умирающим Шороховым, разрывая на узкие полосы свои майки и рубашки, делая то, чего от них никто не просил, и то, что так настойчиво требовали их сердца.
— Вот видишь, — мягко проговорил Сашка. — Это многое объясняет.
— Ничего это не объясняет, — Стёпка упрямо склонил голову. — Видеть его не могу. И жить с ним не хочу и не буду. Он там принципами своими поступается, а эти Нику заперли. Чёрт!
Стёпка вскочил, повернул к Сашке своё горящее лицо.
— Саш, они же Нику заперли. Ну этот, Ставицкий.
— Нику? Где заперли?
— В её собственной квартире. Мама сказала, что туда охрану приставили, и к ней теперь никого не пускают. Им Вера рассказала, она всё видела. Нику привели какие-то военные и теперь держат под охраной. А вдруг её убьют, Нику убьют?
— Погоди, — Сашка остановил его. — Сядь, пожалуйста, не скачи. И успокойся. Нику не убьют.
Стёпка удивлённо уставился на Сашку, а потом медленно опустился на кровать.
— Сам рассуди. Этому Ставицкому незачем убивать Нику. Скорее всего, он её держит как заложницу. И это хорошо.
— Хорошо? — не понял Стёпа. — Чего здесь хорошего?
— Извини, я не так выразился. Конечно, это плохо, что её держат взаперти, но хорошо то, что она жива. Ты сам вспомни, что мы думали вчера, когда нашли там этих… и Кира. А ещё хорошо то, что это значит, что Савельев жив. И все, кто с ним ушли на АЭС, скорее всего, тоже живы. И Литвинов, и Анна Константиновна и… Катя.
Сашка слегка запнулся — каждый раз, как он вспоминал Катю, его охватывала тоска и чувство вины перед этой девочкой. А ещё тревога, которая была готова в любую минуту перерасти в страх, и Сашке приходилось прикладывать неимоверные усилия, чтобы это не произошло. Почему-то даже то, что его не пустили на шестьдесят пятый, где жили родители, и не дали повидаться с мамой, которая наверняка сейчас места себе не находит, не беспокоило его так сильно, как Катя, которая неизвестно где, и бог его знает, какие опасности там её поджидают.
— Почему? — вопрос Стёпки отвлёк от дум о Кате.
— Ну, потому что иначе, зачем им Ника? Она же сама по себе кто? Студентка-стажёрка. Если бы её отец был убит, о ней бы и не вспомнили. А так — она им нужна, понимаешь? Как дочь Савельева. Чтобы через неё как-то повлиять на Павла Григорьевича. И знаешь, что…
Мысль пришла в голову неожиданно, выскочила сама собой, и, столкнувшись с ней, Сашка замолчал. Всё же было очевидно, а они, перебрав за прошедшую ночь столько всего и обговорив даже, казалось, совершенно незначительные вещи, как-то упустили из виду одну серьёзную опасность…
— Нам надо найти Кира, — выдохнул Сашка.
— Кира? Почему Кира? Его в больницу увезли, ну, наверно, там всё в порядке. Я надеюсь. Главное — Ника. Её надо как-то выручать.
Стёпка его не понимал. Не слышал. В своей озабоченности судьбой Ники, он не видел угрозы, нависшей над Шороховым.
— Нику, да, надо выручать, я не спорю, но, — теперь Сашка вскочил с кровати и зашагал по комнате. Дошёл до стены, у которой притулился стол, повернулся, опёрся о столешницу руками и внимательно посмотрел на Стёпку. — С Никой пока вряд ли случится что-то плохое. Этот Ставицкий, судя по всему, хоть и псих, но не дурак. А вот Киру грозит опасность.
— Какая опасность? Он в больнице.
— Ну ты сам подумай. Его нашли рядом с трупами, в больницу его доставил военный, у Кира огнестрельное ранение. Это нас с тобой из обезьянника выпустили, потому что твой отец наверняка попросил, а за Кира никто не попросит. Навесят на него эти трупы, когда он в себя придёт. Если только не хуже. Потому что…
Он замолчал, давая Стёпке время самому сообразить. И тот понял. Может быть, иногда Васнецов и вёл себя как заносчивый кретин, но дураком он точно не был, и сейчас, после Сашкиных слов, на Стёпкином красивом лице отразилось полное понимание сложившей ситуации и всего того дерьма, в которое влип Шорохов. А для самого Сашки уже не оставалось никаких сомнений, что Кир оказался рядом с трупами тех, кто был как-то связан со Ставицким (а они точно были с ним связаны), не случайно, и стреляли в него не просто так, не из-за каких-то бандитских разборок. И если теперь те, кто его не добил, узнают, что Кир жив, то…
— Понял теперь? — спросил Сашка.
Стёпка кивнул.
— Вот поэтому и надо его найти. Помнишь, когда нас взяли, один из солдат сказал, что-то про больницу на сто восьмом. Кир там.
— И что нам это даёт? И вообще, как мы туда попадём для начала? Мы на этот сто восьмой этаж даже спуститься сейчас не можем. Никого же не пропускают никуда. Тебя к родителям не пустили. А в больницу тогда как?
— Ну, — Сашка внимательно посмотрел на Стёпку. — Вообще-то есть одна идея. Только боюсь, она тебе не понравится.
— Почему?
— Потому что надо будет привлечь твоего отца. Он же — министр здравоохранения. А Кир — в больнице.
— Он — предатель, — в Стёпкином голосе опять зазвенело упрямство. — То есть, он «поступился своими принципами». Ничего ему нельзя говорить. И про Кира тем более.
— А ты и не говори про Кира. Тут надо подумать, — Сашка оторвался от стола, быстро пересёк комнату и, придвинув один из стульев, уселся прямо напротив Стёпки. — Ну давай подумаем, а?
Почему-то вдруг стало страшно, что Стёпка не согласится, упрётся, и ему, Сашке будет не переубедить его, но Васнецов неожиданно кивнул.
— Ну, давай подумаем, — и улыбнулся немного ошарашенно, словно сам не верил до конца в то, что только что сказал.
В учебную часть они шли молча, всё уже было сто раз переговорено за эту длинную, нескончаемую ночь. И в результате этой странной ночи — когда они то начинали дремать, то вновь кого-то подкидывало, и, казалось, уже затухших разговор, возобновлялся с новой силой — родился план, который они и шли теперь воплощать. Точнее, шёл Стёпка, потому что главным исполнителем был именно он.
Сашка видел — план этот Васнецову не нравился. И не потому что он мог не сработать — как раз наоборот, шансы на успех были вполне достойные. Просто для этого плана Стёпке надо было поговорить с отцом. Без него, как они вчера ни крутили, ничего не выходило. А именно с отцом Стёпка говорить не хотел.
Та детская обида, которую Сашка уловил на лице приятеля, оказалась очень сильной. Настолько, что даже перечёркивала Стёпкино желание продолжать учиться дальше на врача, а ведь у них в классе ни для кого не было секретом, что об этой профессии Васнецов мечтал чуть ли не с первого класса. Возможно, потом (Сашка никогда не был излишне категоричным) Стёпка поймёт всю абсурдность этого юношеского всплеска эмоций, но для этого нужно время, а его-то как раз сейчас и не было.
На КПП у них проверили пропуска, и они вошли в общий коридор, собираясь тут расстаться: аудитории административного сектора, куда нужно было Сашке, располагались в правом крыле, а медицинские — в левом. Но едва они вошли, как на них обрушился голос из динамика общей связи.
— …все студенты всех направлений перед началом занятий должны собраться в актовом зале…важное объявление… явка строго обязательна…
Сашка замер, точно уткнулся в прозрачную стену.
— Началось, — выдохнул он и почувствовал, как кровь отливает от лица.
Из того, что Стёпка рассказал вчера про кастовую систему и деление на классы, Сашка сделал неутешительный для себя вывод: скорее всего начнутся чистки, и он, Сашка Поляков, вылетит с учёбы одним из первых, потому что никаких аристократов в родне у него не числится. Единственное, он не предполагал, что так скоро. Но новая власть, видимо, решила не откладывать дело в долгий ящик и принялась избавляться от неугодных сразу же. Что ж… лихо забирают.
В актовом зале было шумно. Студенты в ожидании этого объявления кучковались небольшими группами, тревожно переговаривались.
— Стёпа! — откуда-то из глубины зала раздался звонкий девчоночий голос. Вера Ледовская.
Она сидела на заднем ряду, рядом — Марк Шостак и близнецы Фоменко. Сашка непроизвольно вздрогнул. С Верой встречаться не хотелось.
— Пойдём, — Стёпа решительно взял Сашку за локоть и потащил ко всей компании.
— Привет! — громко поздоровалась Вера, когда Стёпка плюхнулся на свободное место рядом с близнецами. А Сашка так и остался стоять в проходе. Мимо проходили другие студенты, его задевали, неловко толкали, какая-то девушка налетела на Сашку со всего разбега, рассмеялась и, не извинившись, побежала дальше, догоняя ушедших вперёд подружек.
— Садись, Сань, — позвал его Марк, похлопав на сиденье рядом с собой.
— Да уж, Поляков, присаживайся. В ногах правды нет, — Вера наконец повернулась к нему. Голос её звучал как всегда насмешливо и колко, но вот взгляд… Вера смотрела на него как-то странно, словно видела впервые. Она хотела что-то сказать, но заговорил Лёнька Фоменко, обращаясь к Васнецову.
— Стёп, ты что-нибудь понимаешь? Ты в курсе, что происходит? Про Нику нам Вера уже рассказала. Ты уже знаешь?
— Про Нику знаю, — тут же отозвался Стёпка. — Но вряд ли больше, чем вы. Нику держат взаперти. Ну и ещё знаю, что в Башне — новая власть.
Стёпка понизил голос, настороженно глянул на группу девушек, кажется, с юридического, сидевших впереди. Вера перехватила его взгляд и тут же сказала, тоже шёпотом:
— Давайте не здесь. После собрания всё обговорим.
— Сразу же? — уточнил Стёпка.
— Сразу вряд ли получится, — встрял Митя. — Скорее всего, после собрания всех разгонят по аудиториям. На большой перемене только.
— Да, раньше не получится, — нахмурилась Вера. — Ну ничего. Собираемся в двенадцать, за столовкой. Там есть небольшой закуток. Знаешь где? — повернулась она к Стёпке. — Справа от двери в кухню, там арка небольшая и две статуи стоят. В этом месте нас точно не увидят.
Стёпка кивнул головой и хотел ещё чего-то спросить у Веры, но тут на сцену поднялся начальник учебной части — Евгений Антонович, так кажется его звали, крупный мужчина в возрасте. Шум в зале стих. Все обратили на сцену свои лица, в которых любопытство мешалось с тревогой. Евгений Антонович заговорил, и по мере того, как он доносил до аудитории информацию, тревога на лицах студентов усиливалась. Все начали переглядываться, перешёптываться.
Что ж, Сашка действительно оказался прав. Он сидел с совершенно окаменевшим лицом, и каждое произнесённое со сцены актового зала слово било наотмашь, а он, как написано в какой-то древней книге, после каждого удара по одной щеке покорно подставлял другую. Потому что теперь уж чего. И снова промелькнули вереницей десять лет школьных унижений …
— В целях оптимизации системы образования состав студентов будет пересмотрен, исходя из статуса и социального положения их родителей, — густой бас Евгения Антоновича мягко лился со сцены. — Вводится жёсткое деление на группы, в соответствии с этим самым статусом, контакты между группами — нежелательны, и рекомендуется их прекратить или свести к минимуму, если того требует учебная необходимость. Личные отношения тоже не приветствуются.
Сидевший рядом с Сашкой Марк вздрогнул и вцепился в Верину руку. Личные контакты. Этих двоих новые правила касались напрямую. Семья Ледовских — военная элита, а вот Марк — из низов. Впрочем, братья Фоменко тоже.
— Они с ума сошли, — тихо прошептала Вера. — Они все точно сошли с ума.
В закутке рядом со столовой было тесно, они вшестером с трудом там умещались.
Когда Вера говорила про это место, ещё там в актовом зале, она обращалась к Стёпке, и Сашка решил, что его это не касается. Но Вера после последней перед обедом лекции сама поймала его у выхода, дёрнула за рукав и приказала:
— Пойдём!
Сашка не стал сопротивляться — с Верой Ледовской этот номер всё равно бы не прошёл, — и послушно поплёлся следом. Не доходя до столовой каких-то несколько метров, Вера остановилась, повернула к нему решительное бледное лицо.
— Ну вы с Шороховым, конечно, даёте. Такое провернуть.
Сашка хотел спросить, откуда она знает, но потом понял, что скорее всего от Мельникова — тот рассказал, — и потому просто ответил:
— Это всё Кир. Это он, а я так…
— Конечно, Кир, — перебила его Вера. — Никто и не сомневается. Но ты тоже… молодец. Хотя не думай, что деда я тебе прощу. Даже не надейся.
Сашка пожал плечами. Он на это и не рассчитывал.
Теперь они сидели зажатые между двумя дурацкими статуями и шёпотом говорили. Точнее, говорил он, Сашка, а все внимательно слушали. Вера, конечно, коротко уже всем поведала о том, что знала, но знала она немного, и Сашке пришлось рассказывать обо всём подробно: про ту ночь на Северной станции, про Савельева, про Литвинова, которого они с Киром обнаружили раньше, про АЭС… Наверно, в первый раз за свою жизнь он был в центре внимания, его выступления на школьных собраниях в роли старосты были не в счёт — тогда его всё равно никто не слушал, все просто отбывали повинность: он — зачитывая очередной, составленный Змеёй доклад, они — откровенно изнывая от скуки. Сегодня всё поменялось. Теперь Сашка был членом команды. Полноправным и…, наверно, достойным.
Они сами не заметили, как за всеми разговорами (после Сашки говорил Стёпка, рассказывая про тридцать четвёртый и ночь в камере, потом Вера — про Нику) большая перемена кончилась, и гул голосов, наполняющий коридоры, стих. Они инстинктивно стали говорить ещё тише, но даже этот еле слышный шёпот, казалось, громом раздавался в притихшем помещении.
— Мы должны что-то сделать! — Вера даже шёпотом умудрялась раздавать приказы. — Ребят, понимаете? Мы не можем просто сидеть, сложа руки. Они держат Нику в заложниках. Её же могут убить в любой момент, если что-то пойдёт не так.
— Вер, ну а что мы можем? — мягко возразил Марк.
Всё это время он держал её за руку. Сашка ещё со школы замечал, что Вера не любит демонстрации чувств при посторонних, и раньше она всегда осаживала Марка, когда тот пытался на их общих тусовках приобнять её или вот так, как сейчас, взять за руку. А теперь она, кажется, сама вцепилась в Марка. Понимая, что их скоро разлучат — уже, считай, разлучили.
— Я не знаю. Но что-то мы должны сделать. Нельзя же так просто смотреть на всё это? Мы же теперь даже видеться не сможем.
— Мы что-нибудь придумаем, — сказал Марк, но уверенности в его голосе не было.
— И Кир, — продолжила Вера. — Надо найти Кира, Сашка правильно сказал. Надо попасть в ту больницу. Стёпа, твой отец нам в этом точно поможет.
Тема Стёпкиного отца всплыла в первый раз. До этого момента Стёпка её обходил, а Сашка тактично молчал, понимая, что тут Стёпка должен как-то сам. Это его бой.
— Отцу нельзя ничего говорить, — Стёпкин голос сорвался, стал чужим. — Потому что он… он на стороне этого … нового Верховного правителя. Андреева, Ставицкого, как там его, в общем дяди Ники.
— Нет, Стёп, — запротестовала Вера. — Я же говорила с твоим отцом позавчера, уже когда Нику схватили. Он…
— А вчера его назначили министром в новом правительстве, — отрезал Стёпа. — И всё, я не хочу больше об этом говорить.
Обида прорвалась, Стёпкин голос дрогнул, и Сашка понял, что пора вступать ему.
— На самом деле мы уже придумали, как нам найти Кира, да, Стёп?
— Что вы придумали? — спросил Лёнька, подавшись вперёд.
Сашка хотел было ответить, но Стёпа уже справился с обидой, загнал её вглубь, подальше и перехватил разговор.
— Я сейчас заберу документы отсюда и попрошу… отца, чтобы он устроил меня на работу в ту больницу. Неважно кем — стажёром, медбратом, санитаром. Он… ему придётся меня устроить.
— Но Кира же, наверно, ищут? Те, кто его… не добил? — снова спросил Лёнька.
— Может и ищут. Только пропуска при нём не было, а сам он был без сознания. Так что мы ещё можем успеть найти его раньше. Мне главное попасть в ту больницу.
— А как же твоя учёба? — спросил Митя, сочувственно глядя на Стёпу. — Ты же так хотел быть врачом.
— Мало ли что я хотел. Это раньше было. Да и потом, меня всё равно бы выкинули, наверно. Теперь же всех безродных будут выгонять.
— Никуда тебя не выгонят. Ты — сын министра, — возразила Вера.
— Никакой я ему не сын, — Стёпка сердито зыркнул на Веру. — Я — приёмный, забыли? У нас даже фамилии разные. А теперь только гены имеют значение. А у меня с генами не очень. Это у него, у… отца, как выяснилось, полный порядок с происхождением. А я тут не при делах.
— Стёпа…
Митя хотел было что-то сказать, но тут снова ожил динамик, опять, заставив их всех вздрогнуть, хотя за последние два дня к этому уже можно было привыкнуть.
— Студент-стажёр первого курса административного сектора Поляков Александр. Немедленно подойдите к кабинету начальника учебной части. Студент-стажёр…
Сашка побледнел. Он ждал этого. Ждал и боялся. Всё-таки так скоро… прямо в первый день.
— Зачем им ты? — спросил Марк. — Ты что-то сделал?
— Я думаю, что они уже начали… ну, пересматривать состав учащихся. И понятно, что принялись сразу за административный — туда точно таких, как я, из низов, допускать больше не будут. Ладно, — Сашка оглядел всех и выдавил из себя улыбку. — Если что, то меня ищите на шестьдесят пятом, у родителей. А тебе, Стёп, удачи!
И Сашка, выбравшись из закутка, не оглядываясь, поспешил по коридору в сторону кабинета начальника учебной части.
В деканате царила суета. Секретарша, высокая сухая женщина, которую студенты между собой иначе как Вобла никогда не называли, лихорадочно рылась в шкафу, где хранились папки с личными делами. У стола громко спорили двое мужчин, в одном из которых Стёпа узнал профессора анатомии Гуревича, а рядом с дверями топтались три девчонки и толстый парень в неопрятной мятой рубашке, кажется, со второго курса.
— Тебя тоже вызвали? — поинтересовался он, повернув к Стёпке круглое прыщавое лицо.
— Нет, — Стёпка чуть брезгливо отступил назад. От парня пахло потом, и над верхней губой, где пробивались едва заметные светлые усики, блестели капельки испарины. — Я… я сам.
— А-а-а, — протянул парень и больше ни о чём уже Стёпку не спрашивал.
После того, как Сашка ушёл, они тоже решили расходиться. Сидеть дальше в том закутке не имело смысла, переговорить они обо всём переговорили, что делать дальше — никто не знал, да и в учебных группах их могли хватиться, если уже не хватились.
— Пойдёмте, — первым встрепенулся Лёнька. — Чего теперь сидеть, и так уж…
Он не договорил, но всем и без того было понятно, что он имел в виду под этим «и так уж». Все они, за исключением Веры, были кандидатами на исключение, и Сашка был прав: это лишь вопрос времени, не сегодня, так завтра их вызовут по одному, отдадут документы, вручат, наверно, какое-нибудь направление в пункт распределения или куда там отправляют дальше, и…
— Ну я тогда сразу в деканат, — Стёпка поднял глаза на близнецов, на Марка и Веру он смотреть избегал. Эти двое сидели, тесно прижавшись друг к другу, и Марк, обхватив Веру за плечи, рассеянно перебирал рукой прядку её тёмных волос. — Заберу документы и сразу к отцу, надеюсь, эти уроды не всё наверху перекрыли, и меня к нему пропустят.
— Да, — отозвалась Вера. Непонятно было, слышала ли она, о чём он сказал — кажется, что нет, с её лица не сходило задумчивое выражение, и Стёпке опять сделалось неуютно. Марк и Вера не целовались, даже то, что Марк обнимал Веру за плечи, трудно было назвать объятиями, и всё равно у Стёпки было ощущение, что подглядывает сквозь замочную скважину — подглядывает за чем-то запретным, очень личным, интимным, что не предназначено для чужих глаз.
— Я пойду, — зачем-то повторил он, и Вера наконец очнулась, уставилась на него своими стальными глазами.
— Погоди. Нам надо решить, как мы будем видеться. Вниз пока никого не пускают, и кто знает, как долго это ещё продлится. Ты, если будешь работать внизу, тоже, скорее всего, не сможешь сюда приходить.
— Наверно. Хотя… думаю отец мне оставит допуск наверх… из-за мамы. Чтоб я смог с ней видеться. Значит, я смогу подниматься. С ребятами вообще без проблем, они же внизу живут. Если их в ту больницу не пустят, я сам могу вечером к Марку, например, забежать. Вы мне только адреса свои оставьте.
— Сейчас, — Лёнька достал из рюкзака листок и принялся быстро записывать номера этажей и квартир.
— А так ещё же телефон есть, — продолжил Стёпка. — Тебе, Вер, я вполне могу звонить.
— Хорошо, — Вера кивнула. — Как с тобой держать связь — решили. Теперь Ника. Идеи есть?
Она обвела всех взглядом. Идей ни у кого не было.
— Ладно. Я сама ещё помозгую. И вообще… что-нибудь придумаем.
— Обязательно придумаем, — улыбнулся Митя, и Митина мягкая улыбка словно зажгла надежду. И каждый из них подумал про себя: «Конечно, придумаем. Обязательно — точно что-нибудь да придумаем!».
— Тебе чего?
Стёпка, погружённый в думы, не заметил, как из деканата все разошлись, и он остался один.
— Мне… — он запнулся, чуть было не назвав секретаршу Воблой. Имя-отчество этой женщины он не помнил, а, может, даже и не знал. — Мне… документы…
— Забрать что ли? Фамилию свою говори. И группу.
Стёпка назвал. Секретарша опять метнулась к стеллажу, покопалась там, вытащила тоненькую папку, бросила на стол перед Стёпкой. Потом, сделав отметку в какой-то массивной книге, повернула её к нему и ткнула в то место, где нужно было поставить подпись. Пока Стёпка расписывался, затрезвонил телефон, секретарша схватила трубку и заговорила со звонившим, потеряв к Васнецову всякий интерес. Он даже почувствовал какое-то разочарование. Так просто? Хотя на что он рассчитывал? На то, что его будут уговаривать остаться и подумать? Глупо.
Подавив в себе сожаление, Стёпка покинул деканат, вышел из учебной части и направился наверх, в управление сектора здравоохранения.
Он очень надеялся, что отец будет там, на своём рабочем месте. Потому что, если он умчался по больницам, придётся ждать, а домой Стёпка идти не хотел. Маму, конечно, было жалко, но говорить с ней Стёпа боялся. Боялся, что сам не выдержит, останется с ней. А ему надо найти Кира. Обязательно надо найти.
Он уцепился за эту мысль — про Кира, а остальные гнал прочь. Старался не думать про маму, отца, который вовсе ему не отец, и про то, что он не будет врачом, и про Нику… И про то, что творилось вокруг, про снующих по коридорам военных, про перекрытые лестницы (чтобы пройти наверх ему пришлось оббежать чуть ли не весь этаж — с Северной лестницы его турнули, а на Западную он не пошёл сам, там кричала какая-то женщина, наверно, её задержали), про всё это Стёпка тоже старался не думать.
Хорошо ещё, что в само управление его пустили без труда. Один из охранников, видимо, узнал его — он что-то шепнул второму — и тот, с интересом взглянув на Стёпку, открыл перед ним турникет.
Стёпа был тут всего пару раз. Вот когда папа был ещё главврачом, Стёпка не вылезал из его больницы. А тут ещё не успел — руководить сектором отец стал совсем недавно, всего-то пару месяцев назад или чуть больше.
Стёпа вошел в приёмную.
Красивая молодая женщина в белоснежной блузке, сидевшая за столом, тут же окрикнула его.
— Вы куда? Олег Станиславович занят.
Секретарша, скорее всего, была новенькая, Стёпа её не знал. Он уже было хотел сказать: «Я — его сын», но осёкся.
— Скажите ему, что здесь Степан Васнецов.
— Я же говорю вам, что он занят, — упрямо повторила женщина.
— А вы просто скажите, что его ждёт Степан Васнецов, — с нажимом ответил Стёпа.
Видимо, было в его тоне или выражении лица что-то такое, что секретарша сдалась, ещё раз оценивающе на него взглянула, потом подняла трубку и произнесла:
— Олег Станиславович, тут какой-то Степан Васнецов, он…
Договорить она не успела — дверь в кабинет распахнулась, и Стёпа увидел отца.
— Стёпа! — голос отца слегка дрогнул, но он тут же взял себя в руки. — Проходи! — и, не отрывая от Стёпки взгляда, словно боялся, что тот уйдёт или исчезнет, бросил секретарше. — Меня не беспокоить, я занят.
Степан прошел в кабинет.
Отец закрыл дверь и тут же дал волю эмоциям.
— Ты что себе позволяешь? Где ты был всю ночь? Мама места себе не находит. Ты что, не понимаешь, что в такое время… как маленький! Садись, я сейчас позвоню маме.
Отец подошёл к столу, сел в кресло, пододвинул к себе телефон.
— Потом позвонишь, — Стёпка остался стоять.
— Стёпа, послушай, — отец отложил трубку и посмотрел на него. — Я понимаю, наверно, у тебя есть основания злиться. Просто, ты многого не понимаешь…
— И не хочу понимать, — отрезал Стёпка, отвёл глаза, уставился вниз, на свои ботинки. Левый был слегка в чём-то испачкан. Стёпа заметил это, ещё когда шёл из учебки, и сразу полез в карман за салфетками, чтобы протереть — он привык держать одежду и обувь в идеальной чистоте. Но передумал, из какого-то дурацкого упрямства не стал убирать пятно. Словно нарочно, чтобы досадить отцу, потому что Стёпа знал — отец не выносил таких вещей. Вот и пусть злится. Если заметит, конечно. Потому что какое ему, в сущности, до него дело. Он же не их с мамой общий ребёнок.
— Стёпа, сядь, пожалуйста, — устало проговорил отец. — Нам надо поговорить.
Степан упрямо пялился на пятно на ботинке, словно черпал оттуда силы.
— Я понимаю, тебе сейчас кажется, что я…
— Неважно, что мне кажется, па… — наконец заговорил Стёпа, чуть не назвал отца привычным «папа», но остановился, проглотил второй слог и, разозлившись на самого себя, плюхнул на стол под нос отцу выданную в деканате папку. — Вот!
— Что это? — удивился отец, взял папку в руки, быстро раскрыл и на секунду замер. — Ты что? Ты забрал документы? Стёпа… Зачем?
— За тем, что я больше не хочу быть врачом! — отчеканил Стёпа. — Я пришёл, чтобы попросить у тебя… Мне нужна твоя помощь.
— Погоди, но ведь ты хотел… тебе же нравилось, — отец растерялся, и Стёпе даже стало его жалко. И он подумал, что отцу сейчас нелегко, и, может, Поляков прав, и есть какие-то причины, о которых он, Стёпка, не знает. И если поговорить… Но потом он вспомнил, как отец смотрел на маму и говорил что-то про общих детей. Которых у них нет. И что если бы они были…
— Ты можешь устроить меня на работу? В больницу? Неважно кем. Я могу и санитаром, если надо, — Стёпка упрямо вскинул голову.
— Стёпа, не надо пороть горячку. Давай, ты сейчас пойдёшь домой, вечером я приду, и мы втроём с мамой сядем и обо всём поговорим.
— Мы уже поговорили вчера. Обо всём. Домой я не вернусь. Понятно? — Стёпа снова уставился на пятно на левом ботинке. Оно его раздражало — это неровное, грязно-серое пятно, очертаниями похожее на растёкшуюся по тарелке кашу. Мучительно хотелось его вытереть. Но он всё смотрел и смотрел на него, словно не было ничего важнее этого пятна.
— Стёпа. Ты совершаешь глупость. Ты сейчас на эмоциях, но, поверь, ты всё не так понял. Ты — мой сын. Всегда был им и всегда будешь.
Стёпке вдруг так захотелось плюнуть на всё — на эти порядки, устанавливающиеся сейчас в Башне, на необходимость найти Кира, на всё. Подойти к отцу и как в детстве прижаться к нему, обнять, понимая, что этот самый красивый, умный и сильный человек — его отец и всегда им будет. Он сам так говорил. И мама так говорила. И Стёпка об этом знал, тогда знал, а теперь… теперь он ни в чём не был уверен. Ни в том, что этот человек, сидящий перед ним, Олег Станиславович Мельников — действительно самый лучший, а не какой-то трусливый предатель, ни в том, что он — его отец.
— Я тебе не сын! — зло выпалил он. — И никогда им не был. Я даже не Мельников и тем более не этот… как там… Платов. Я — Васнецов. И я теперь понимаю, почему ты не дал мне свою фамилию.
— Стёпа, это ничего не значит. Да как тебя объяснить-то… Просто мы с Соней, с твоей мамой, мы думали, что это — неважно. Но если ты хочешь, то я дам тебе свою фамилию.
— Спасибо, не надо. Обойдусь без твоей фамилии. Потому что я не хочу, чтобы ты был моим отцом, не хочу, чтобы все знали, что ты… что мой отец предал…
— Стёпа! Ты ничего не знаешь. Всё совсем не так.
— Всё так, па… Так ты меня устроишь на работу? Или мне идти на пункт распределения? Я всё равно не вернусь ни на учёбу, ни домой.
— Хорошо, — отец отвёл взгляд, посмотрел на лежащие перед ним Стёпкины документы. Стёпа подумал, что отец выглядит очень усталым и даже каким-то постаревшим что ли. — Хорошо. Я определю тебя на триста восемьдесят третий, там хорошая больница, и я думаю, тебе оттуда будет даже удобно добираться до дома…
— Мне надо на сто восьмой.
— Куда? — отец отложил ручку, которую взял, чтобы написать что-то на листке перед ним, и непонимающе посмотрел на Стёпу. — Почему на сто восьмой?
— Мне надо.
— Но она внизу. Это не самая лучшая больница. Зачем тебе именно туда? Стёпа, ты что-то скрываешь? Послушай меня…
— Ничего я не скрываю. Я просто хочу быть от тебя подальше, ты этого ещё не понял что ли? — Стёпка с каким-то злым удовлетворением смотрел на растерянное лицо отца. Он знал, что говорит обидные вещи, но уже не мог сдержаться, да и не хотел. — Я не буду жить дома. Я хочу жить один, не с вами. Больница на сто восьмом достаточно далеко. Вот!
Отец поднёс руку к лицу, потёр лоб.
— Да, ты прав, она действительно достаточно далеко. Самая нижняя из всех сегодня работающих. Ты всё правильно говоришь. Всё правильно… — отец не глядел на Стёпку, он всё тёр и тёр лоб, словно то пятно, которое было у Стёпки на ботинке, перекочевало на его лицо, и отец всё силился, но никак не мог оттереть его. — Всё правильно, — повторил отец ещё раз и наконец оторвал руку ото лба. — Хорошо. На сто восьмой, так на сто восьмой. Туда как раз недавно попросился Ковальков, так что будешь хотя бы под присмотром.
Стёпа не знал, кто такой Ковальков, наверное, знакомый отца. Да и плевать. У отца везде знакомые. Главное, что он устроит его в ту больницу, куда должны были отвезти Шорохова. Он его найдёт, а там видно будет.
— Стёпа, — отец что-то написал на листке бумаге. — Подойдёшь сейчас к моей секретарше, она поможет с оформлением. А вечером… ты же придёшь домой? Мама будет ждать.
— Маме я сам позвоню, когда устроюсь на новом месте. Передай ей, что со мной всё в порядке.
Стёпка выхватил у отца документы и выскочил из кабинета.
У входа в больницу его ждал невысокий пожилой человек в белом халате.
— Ты — Степан Васнецов? — поинтересовался он, когда Стёпка приблизился.
— Да, я. А вы…
— Ковальков Егор Саныч, мне звонил твой отец. Попросил за тобой тут присмотреть. Значит, решил поработать у нас? — Егор Саныч взял у Стёпки папку с документами, которые оформили ему сотрудники отца, бегло просмотрел. — Понятно. И что же ты, Степан, не доучился? Отметки-то у тебя неплохие.
— Я хочу работать, — упрямо повторил Стёпа.
— Понятно, — опять протянул Ковальков. — Молодо-зелено, всё бунтуете, доказываете что-то кому-то. Небось поругался с отцом, вот и решил, назло ему?
В голосе этого пожилого, усталого врача Стёпа уловил насмешку. Даже не насмешку, а жалость что ли. И подумал, что этот доктор наверняка думает о Стёпке, как об избалованном мальчике, который повздорил с родителями и теперь просто так вот мстит им, назло отказываясь учиться. И в чём-то этот доктор даже был прав, наверно.
— Ладно, Степан. Олег Станиславович просил, чтобы тебя взяли медбратом. В хирургическое отделение, где работаю я, тебя никто, конечно, оформлять не будет, Ладыгина Маргарита Сергеевна, наш главврач, на такое не пойдёт даже ради твоего отца. В хирургическом квалификация нужна, люди специально учатся, недоучкам тут не место, — от обидных слов старого врача Стёпка почувствовал, что краснеет. Егор Саныч, если и заметил это, то виду не подал и продолжил, по-прежнему жёстко отмеряя слова. — Поэтому начнёшь с терапии, а там посмотрим. Возможно, придётся на курсы походить. А теперь пойдём со мной, я тебя до кадров провожу, там тебя оформят, ордер на жильё выдадут, я ведь правильно понимаю — из дома ты тоже ушёл? Ну, что ж, бунтовать, так бунтовать.
Стёпа молча последовал за Егором Санычем. Этот пожилой, сутулый, невзрачный человек заставил его почувствовать себя идиотом, бунтующим подростком. И это было неприятно.
— Терапевтическое отделение у нас здесь, налево, почти сразу. Хирургия дальше. Но я к тебе буду заходить, присматривать, раз отцу обещал. Уколы, капельницы умеешь?
Стёпка кивнул.
— Ну, дальше тебя девочки научат. Главное — желание работать. Работа медбрата — тяжёлая и не всегда приятная. Ну да ты, наверно, знаешь, от отца.
Они шли по бесконечным коридорам — больница занимала весь этаж и по сути ничем не отличалась от других больниц, в которых Стёпка бывал вместе с отцом. Так что он разберётся и Кира найдёт. Наверняка его определили в хирургию, а этот Ковальков как раз оттуда. Как бы спросить? Стёпка открыл рот, но вдруг понял, что спрашивать нельзя — ничего нельзя спрашивать у этого Ковалькова — тот немедленно доложит отцу. Непременно доложит. А отец… Думать об этом было страшно, но факты оставались фактами. Отец примкнул к новому правительству. А новое правительство держит Нику в заложниках. И та бойня на тридцать четвёртом, в которой пострадал Кир, явно связана с Никой, это они с Сашкой уже давно поняли. А значит, у этого врача спрашивать ничего нельзя. Пусть думает, что Стёпка зажравшийся мажор, который просто взбрыкнул и решил досадить отцу таким странным способом.
Егор Саныч довёл его до отдела кадров больницы, где у него забрали все документы, сделали отметку в пропуске (отец действительно распорядился, чтобы у Стёпы остался допуск наверх, и это было очень неплохо), выдали ключи от квартирки, предназначенной для персонала, на пару этажей выше, после чего Ковальков проводил его до терапевтического отделения и передал в руки старшей сестры — суровой женщины исполинских размеров. Она неодобрительно взглянула на Стёпку, видимо, разделяя мнение врача о том, почему сын министра внезапно оказался здесь, быстро провела его по отделению, показав процедурную, перевязочную и прочие служебные помещения, после чего чуть ли не втолкнула в комнату с надписью на двери «сестринская».
Там находились три молоденькие девушки. Одна, смуглая, очень серьёзная, с тёмными блестящими волосами, собранными сзади в тяжёлый пучок, сидела за столом и заполняла какой-то журнал, две другие болтали в углу, весело хихикая. При появлении старшей медсестры они обе испуганно замолчали, застигнутые врасплох.
Та неодобрительно покачала головой.
— Девочки, это наш новый медбрат, Степан Васнецов, завтра на смену заступает. Гуля, покажи ему всё, медикаменты, инструменты, введи в общем в курс дела. А вы, голубушки, чего тут прохлаждаетесь? Работы у вас нет?
— Да мы на минуточку заскочили, Валентина Петровна, — виновато проговорила одна из болтушек, и они с подружкой тут же выскочили из комнаты, успев одарить Стёпку быстрыми любопытными взглядами.
Третья девушка, которая заполняла журнал, тоже внимательно посмотрела на Стёпку, потом на старшую медсестру и кивнула.
— Хорошо, Валентина Петровна, я всё ему покажу. Сейчас температурный журнал только закончу.
Старшая медсестра вышла, оставив Стёпку наедине с этой Гулей, которая снова уткнулась в свои записи, не обращая больше на нового медбрата никакого внимания.
Стёпка смущённо переминался с ноги на ногу, старался не смотреть на девушку, но всё равно смотрел. Скорее всего, она была его старше, может быть, года на два, а то и на три, и он вдруг почувствовал себя маленьким мальчиком перед этой серьёзной, строгой и очень красивой девушкой. Тут же в голову полезли дурацкие мысли о злополучном пятне на ботинке, которое он так и не удосужился оттереть из своего идиотского упрямства. И теперь из-за этого пятна его охватило чувство неловкости. Почему-то казалось, что эта красавица с тонким восточным лицом и большими глубокими глазами этого точно не одобрит.
Наконец смуглая Гуля закончила вносить в журнал записи, встала и вполне доброжелательно кивнула ему:
— Пойдём, я тебе всё покажу.
Следующие полчаса Стёпка добросовестно таскался по отделению следом за Гулей, пытаясь уложить в голове полученную информацию и запомнить, где и что находится. Девушка рассказывала всё обстоятельно, подробно, она явно любила свою работу, и Стёпка невольно проникся и даже увлёкся. Медбрат — это, конечно, не врач, но всё же профессия ответственная, отец всегда так говорил и с уважением относился к младшему медицинскому персоналу.
Наконец, Гуля закончила вводить его в курс дела, улыбнулась, отчего её суровое лицо вдруг преобразилось и стало чуть ли не озорным. И Стёпка неожиданно увидел, что вовсе она его не старше, скорее всего ровесница, просто её напускная серьёзность, да ещё эта причёска — тёмные блестящие косы, уложенные сзади в тяжёлый узел — накидывали ей пару лет.
— Ну что, новый медбрат Степан, всё понял? Справишься завтра?
— Я постараюсь, — ответил Стёпа и понял, что действительно постарается.
— Ну тогда пойдём в столовую, перекусим что-нибудь, если ты не против. У меня есть ещё четверть часа, потом надо будет уколы ставить.
Стёпка кивнул, вспомнил, что с самого утра ничего не ел, и почувствовал благодарность к этой красивой девушке, которая и тут не бросила его одного.
В столовой они устроились на краю длинного стола. И только тут Стёпка вспомнил, зачем он, собственно говоря, здесь.
— Гуля, — начал он осторожно. — А вот если я захочу узнать про одного пациента больницы? Мне к кому обратиться?
— В регистратуру, конечно, — ответила Гуля. — Назовёшь фамилию пациента, и тебе всё скажут. Сейчас, поедим, и я тебя провожу. Кстати, тебе всё равно надо там побывать, мы туда каждый день после смены истории болезней относим, ну и анализы тоже. А что, у тебя родственник, что ли, тут какой?
— Не совсем, — замялся Стёпа. — Просто меня попросили узнать. У знакомого знакомый позавчера сюда, вроде бы, попал. Там драка была… В общем, мне бы просто узнать, где он. Я думаю, в хирургии, скорее всего.
— Понятно, узнаем, — согласилась Гуля. — Как раз тебе покажу, где результаты анализов и обследований получать.
В регистратуре, общей для всей больницы, находившейся почти в центре, Гулю встретили как родную. Полненькая девушка радостно махнула ей рукой.
— Гуль, привет! А я все ваши данные ещё полчаса назад Танюшке Ветровой отдала. Или ты что-то ещё хотела? Ой, а кто это с тобой?
Она стрельнула в Стёпку заинтересованным взглядом.
— Это наш новый медбрат, Люсь. Степан Васнецов. С завтрашнего дня выходит, — пояснила Гуля.
— Ничего такой медбратик, — хихикнула Люся. — Повезло вам. А у нас в регистратуре — одни девчонки.
— Люся, хватит смущать молодого человека, — строго одернула её Гуля. — Лучше помоги ему. У него тут знакомый какой-то лежит, вроде бы в хирургии.
— Это мы сейчас посмотрим. Фамилия у знакомого как?
— Шорохов, — ответил Стёпа и тут же прикусил язык. Чёрт, не надо было называть фамилию Кирилла, ни к чему. — То есть, он без документов был. Позавчера должны были доставить, вечером, где-то часов в пять или около шести. Можно посмотреть, кого вам привозили позавчера в это время?
— Без документов? Посмотрим, если без документов, то значится, как неопознанный, должны были наверх сообщить. — Люся раскрыла толстую книгу, достав её из стола и стала листать, поглядывая на Степана с нескрываемым интересом. — Вот есть как раз один неопознанный. Молодой мужчина, предположительно лет двадцати, с огнестрельным ранением, доставлен в семнадцать часов сорок семь минут. Такой подходит?
Стёпка кивнул. Это точно был Кир.
— Ну радуйся тогда, Степан Васнецов, сейчас мы мигом узнаем. Ой…
Внезапно она замолчала и подняла глаза на Стёпу, из которых напрочь исчезло всё кокетство.
— А он кто тебе, этот неопознанный? Родственник? Друг?
— Просто знакомый. А что?
И ещё до того, как эта смешливая, но внезапно ставшая серьёзной медсестричка из регистратуры ответила, Стёпа уже все понял. Понял и похолодел.
— Умер он. Позавчера ночью и умер. Сочувствую.
Умер… Стёпка вдруг вспомнил избитое лицо Кира, с заплывшим глазом, а потом почему-то увидел это же лицо, но не опухшее от ударов, а тонкое, живое, там, у Ники в гостиной, когда они чуть не сцепились. Вспомнил презрительно сузившиеся глаза Кира, с нарочитой небрежностью засунутые в карманы руки, чёлку, спадающую на лоб. Умер…
Он со всех сил вцепился в край стойки регистратуры так, что пальцы побелели, а мозг пронзила острая резкая боль.
— Умер? — растерянно повторил он.
И Люся сочувственно кивнула.
Работа спасала. Всегда спасала. В неё можно было уйти с головой, отключить, если не на совсем, то хотя бы на время, страх и тревогу, не думать о дочери, прекратить разговор с собственной совестью — отмахнуться, сказать «потом, всё потом», зная, что когда оно придёт, это «потом», и спросит по всем счетам, то ему, так же, как и теперь, нечем будет ответить.
Павел всё это понимал, но всё равно прибёг к единственному средству, которое знал и которым всегда спасался, благо именно в этом средстве здесь на АЭС недостатка не было. Работы хватало, и Павел погрузился в неё — включился в процесс, и почти сразу его охватил привычный азарт, который всегда охватывал его, ещё с юности, когда он брался за любимое дело. Очень скоро его азарт передался остальным, и всё завертелось, понеслось, набирая обороты, и ритм, привычный ритм его рабочего дня подхватила вся станция. Ещё вчера люди с некоторой опаской и недоверием посматривали на него, и в их глазах отчётливо читался вопрос: «Кто же ты такой, Павел Григорьевич Савельев, чего от тебя ждать?», а сегодня это отчуждение исчезло, лица, окружающие Павла, прояснились, а он сам как-то совершенно естественно вошёл, вклинился в мощный рабочий механизм, заняв положенное ему место. Да, он всё ещё ловил полунасмешку-полуулыбку, прятавшуюся в пышных, седых с жёлтыми кончиками усах Устименко, замечал пристальный интерес на худощавом лице бригадира мотористов Николаева, слышал саркастические нотки в коротких, рубленных фразах Селиванова, натыкался на восторженно-вопрошающий взгляд Гоши Васильева и видел сотни других улыбок, усмешек и вопросов на разных лицах, старых и молодых, мужских и женских, но это уже не задевало, потому что он знал: они приняли его, они готовы слушать его, идти за ним, все они — и хитроватый Устименко, и недоверчивый Николаев, и влюблённый в него Гоша, и даже Селиванов, желчный и вечно всем недовольный. И единственный человек на станции, с кем он боялся и не решался встретиться глазами, присутствие которого напрягало и вызывало странное чувство, которому не было названия, человек, с кем Павел не знал, как себя вести, была Маруся. Его сестра.
Как назло, она всё время находилась рядом. Всё время. Не специально, а потому что дело, которое они делали, было одно на двоих, и даже если бы они захотели разбежаться по разным углам станции — если бы они вдруг действительно этого захотели, — у них бы всё равно не получилось, ведь это общее дело было уже вшито в них, и оно было сильнее родства и общей крови.
Он старался не смотреть в её сторону — даже когда приходилось обращаться к ней, задавал вопросы и выслушивал, не поворачивал головы и не поднимая глаз. Он забыл её мягкое имя Маруся и называл теперь только Марией Григорьевной, подчёркнуто официально, и ни разу за весь остаток дня не перепутал её отчество, ведь оно тоже было одно на двоих. А она отвечала ему тем же, и отчего-то это вежливо-равнодушное «Павел Григорьевич» било сильней всего остального.
Под конец рабочего дня он так устал, что не выдержал, всё-таки гаркнул на неё: «Идите уже к себе, Мария Григорьевна, ваша смена давно закончилась», а сам засел в кабинете Васильева, уткнувшись в Гошины сводки и цифры, бестолково мельтешащие перед глазами. Таким — уставшим, очумевшим от всего, что свалилось на него за день, его и нашёл Борис, заглянувший в приоткрытую дверь.
— Я так понимаю, Паша, ты решил ускорить свою кончину, не давая себе продыху? Ну всё правильно, лучше помереть героем на рабочем месте, чем в потных ручонках твоего кузена.
— Иди ты, — привычно отмахнулся от Бориных насмешек Павел.
— Пойду. Только вместе с тобой. Поднимайся, — скомандовал Борис. — И поживей, Павел Григорьевич, не заставляй меня применять к тебе насилие и силком затаскивать в койку.
Пока они шли по коридорам станции, спускались из машинного зала вниз к складам и хозяйственным помещениям, опять поднимались на административный этаж, Борис неутомимо сыпал шуточками. Павел его почти не слушал, шагал чуть впереди, чувствуя, как с каждым шагом ноги наливаются свинцом, а усталость уже опустила тяжёлые ладони на его плечи, придавила к земле.
«Да, Борька прав, сейчас только в душ и спать, — думал он. — Чего я в самом деле. Словно последний день живу».
— Так, всё. Прибыли, — Борис дёрнул его за рукав, затормозив у одной из дверей.
— В смысле прибыли? — Павел недоумённо уставился на друга. Комната, в которой они с Борисом ночевали вчера, располагалась намного дальше, почти в самом конце длинного коридора общежития.
— Да вот, Павел Григорьевич, решил я, что негоже начальнику станции и главе Совета, пусть и в изгнании, делить комнату с приятелем, как какому-нибудь мальчишке-стажёру. Не солидно. Комендант общежития в этом вопросе проявил со мной удивительную солидарность, так что вот ваши отдельные апартаменты, вещички перенесены, иди и устраивайся.
— Какие вещички? Ты чего несёшь, Боря? — Павел устало посмотрел на Литвинова.
— Комендант распорядился выделить со склада запасную одежду, бельё, комплект мыльно-рыльных принадлежностей. Слушай, Савельев, — Борька прервал свой монолог и вскинул на Павла хитрые глаза. — Надоел ты мне. Давай дуй уже.
И Борис раскрыл дверь и почти силой втолкнул туда Павла.
Анна заправляла кровать — большую, двуспальную. Павел, проведший прошлую ночь на узкой неудобной койке, от которой, казались, задеревенели все мышцы, даже не предполагал, что здесь, в спартанских условиях, можно найти такую роскошь.
Кровать стояла посередине стандартной, квадратной комнатки. У изголовья кровати, обтянутого светло-серой мягкой тканью, лежали две подушки, в чистых белых наволочках, лежали небрежно, слегка примятые женской рукой. Анна, склонившись над кроватью, надевала на казённое синее одеяло пододеяльник, тоже белый, чистый, от которого исходил уже давно забытый им запах свежего белья, почти домашний, почти…
Он шагнул и в нерешительности замер.
— Тебе помочь?
— Помоги, — Анна разогнулась и повернула к нему голову. Мягкая улыбка тронула тонкие, красиво очерченные губы. — Берись за этот край, Паша…
Он спал, и его лицо, с которого сон согнал усталость и тревогу, разгладил морщины на лбу и возле глаз, выглядело моложе, словно он разом скинул лет десять, а то и все двадцать, превратившись в того Пашку, который прибегал к ней в больницу, торчал в ординаторской, распивая чаи с толстой Галей (так за глаза они звали старшую медсестру Галину Александровну) и мужественно выслушивая Галины жалобы на бестолкового зятя. Анне тогда доставляло какое-то детское удовольствие не сразу входить в ординаторскую, а некоторое время стоять под дверями, давясь от смеха и слушая густой бас толстой Гали, перечисляющий очередные огрехи «этого остолопа», и Пашкины короткие
Это было давно, ещё до Лизы, в той прошлой жизни, где Анна была почти счастлива, и сейчас та прошлая жизнь шагнула ей навстречу, перечеркнув долгие и мучительные семнадцать лет — семнадцать, господи, — и слилась с днём сегодняшним, вернув ей после всех потерь и ошибок её Пашку. Насовсем вернув.
Он заворочался, что-то пробормотал, нахмурился, и снова на переносице залегла морщина. Анне захотелось протянуть руку, разгладить её, но она не решилась, побоялась его разбудить.
Смешной, какой же он всё-таки смешной. Она улыбнулась сама себе и покачала головой.
…Когда Анна умудрилась наконец-то вырваться из его объятий (в этот раз он никак не хотел отпускать её, то ли боясь, что она опять сбежит, то ещё чего), сказав: «Паш, я быстренько в душ, десять минут, хорошо?», он пообещал, что будет ждать и не заснёт, но вырубился, наверно, сразу, она ещё воду включить не успела, и теперь спал и был во сне похож на мальчишку, может быть, даже на того, который однажды в ночном полумраке сонной квартиры тихо попросил её:
Затея поселить их вместе была, конечно, Борькина.
Они ужинали втроём: она, Борис и Маруся, всё в той же отдельной комнате, которую Борис упорно именовал вип-залом. Анна никак не могла отделаться от мучительных мыслей — её волновал рабочий Гаврилов, его рана была, пожалуй, самой тяжёлой. Пуля скорее всего задела правое лёгкое, точнее Анна без рентгена сказать не могла, но то, как Гаврилов долго и мучительно кашлял, и пятна крови на салфетке, которую Катюша прикладывала к синим губам этого уже немолодого мужчины, говорили сами за себя. Да и у Руфимова за ночь резко поднялась температура, а область возле ранения в ногу, воспалённая и горячая на ощупь, Анне решительно не нравилась. Фельдшер Пятнашкин её волнения разделял и вечером, придя на смену, отозвал её в сторону и сказал тихо: «Надо резать, Анна Константиновна». Надо, а как? Ни анестетиков, ничего толком нет.
Погружённая в свои невеселые мысли, она почти не обращала внимания на подколки и подначивания Литвинова, которыми тот изводил Марусю. То, что Маруся оказалась сестрой Павла, Бориса явно забавляло. Он то притворно ахал, то требовал, чтобы Маруся улыбнулась, потому что «улыбка у неё, Ань, скажи, точь-в-точь Пашкина!» Маруся на его шуточки велась слабо, её тоже то ли что-то тревожило, то ли она сильно устала, и, когда Борис уж особенно сильно досаждал ей, она только сердито морщилась. Правда под конец она всё же не выдержала, попросила отстать от неё, назвав при этом Литвинова Борисом Андреевичем, чем, кажется, обидела его, потому что Боря наконец-то заткнулся.
Оставшуюся часть ужина они бы так, наверно, и просидели в тишине, если б до Анны, внезапно вынырнувшей из своих забот, не дошло, что Павел к ним так и не присоединился.
— А что… Паша? — она обратилась к Марусе. — Он не придёт? Он что ужинать не собирается?
— О, спохватилась, — к Борису тут же вернулся прежний насмешливый тон. — Я уж думал, ты о нём и не вспомнишь. Паша решил помереть геройской голодной смертью.
— Не помрёт ваш Павел Григорьевич, не беспокойтесь, — буркнула Маруся, не отрывая носа от тарелки. Сейчас она была особенно похожа на Пашку — такая же поза, такое же упрямство в словах, даже такая же растрёпанная светлая макушка. — Ему Гоша Васильев бутербродов приволок, наверно, тонну.
— Гоша? — Анна вспомнила мальчика, возникшего вчера на пороге их с Марусей комнатки, высокого, тонкого, с нежным, как у девочки лицом.
— Да. У Гоши теперь новый предмет обожания — Павел Григорьевич. До этого он был долго и безнадежно влюблён в Марата Каримовича.
— Даже так? — Борис ещё больше оживился, и Анна подумала, что всё — Пашке теперь не жить, изведёт его Борька своими насмешками.
— Гоша Васильев ещё на Южной станции за Маратом Каримовичем как привязанный ходил, в рот смотрел. Он же буквально выпросил Руфимова взять его сюда, хотя Марат Каримович не хотел — Гошка учёбу-то даже не закончил, — нехотя пояснила Маруся. — Но Гоша, когда надо, мёртвого достанет. А теперь вот, пока Марат Каримович болен, он на вашего Павла Григорьевича переключился.
Маруся зло выделила «вашего», ткнула этим Анну и Бориса так, что они переглянулись, и Борькины зелёные глаза на миг стали совершенно серьёзными. Что-то там у них не ладилось, у Павла с Марусей, и Анна, зная Павла, понимала, что скорее всего причина в Пашке, хотя… она внимательно посмотрела на Марусю, на упрямо сдвинутые к переносице тонкие тёмные брови, на сердито блестевшие серые глаза и подумала, что упрямство у Савельевых всё же семейное, и как брат и сестра с ним справятся — тот ещё вопрос.
— Надеюсь, этим двоим, чтобы сойтись, не потребуется двадцать лет, как
— Кому это «этим двоим» и кто такие «некоторые»? — тут же взвилась Маруся.
— Этим двоим — это вам, Марусенька, и вашему дундуку-братцу, — спокойно пояснил Борис, не отводя взгляда от гневного Марусиного лица. — А некоторым…
Борис помедлил, выдержал фирменную паузу — вот, позёр, — достал из кармана два ключа, скрепленные общим колечком, на котором болтался стандартный квадратный номерок, и бросил их перед Анной.
— Это что? — поинтересовалась она, хотя уже догадалась о Борькиной затее — уж слишком весёлые чертенята заплясали в сверкнувшей зелени Литвиновских глаз.
— Хватит, Аня, и себя, и его изводить. Не дети уже. Бери.
И она под его пристальным взглядом спокойно взяла ключи и также спокойно убрала их себе в карман халата.
Она всё же не выдержала — провела, пробежалась пальцами по его щеке, почувствовав едва проклюнувшуюся щетину, жёсткую, колкую, и эта колкость, которую она ощутила самыми кончиками пальцев, отозвалась во всей ней, прошлась тонкой дрожью, завибрировала и откликнулась острым желанием. Она хотела испуганно одёрнуть руку, словно девочка, словно ничего между ними по-прежнему не было, но не успела — он поймал её ладонь и с силой прижал к своей щеке, потом поднёс к губам, коснулся мягким и нежным поцелуем.
— Ты не спишь?
— Уже нет, — покачал он головой. На лице гуляла улыбка — шальная, юная, так не вязавшаяся с седыми висками и паутинкой глубоких морщин, притаившихся в уголках родных серых глаз. — Аня…
Он не договорил, обхватил её обеими руками и резко привлёк к себе. Перевернул на спину, чуть навалился, накрыл своим большим и сильным телом…
— Вот что про нас, Паш, люди скажут?
— А? — он посмотрел на неё, чуть удивлённо, словно не понимая, о чём она спрашивает.
— Ну тут чёрт знает, что происходит, а мы… а я тут с тобой…
Он засмеялся, коснулся пальцами её волос.
— Смешная ты. А что они должны вообще говорить… о моей жене.
— Иди, Машенька, перекуси, я тут посижу. Ты же не обедала?
Машенька, медсестра, которая помогала ему при операции, всё ещё мялась на пороге и неодобрительно смотрела на Егора Саныча.
— Егор Саныч, вы же тоже не обедали. Давайте, я девчонок из сестринской позову.
— Не надо, у них и так полно работы. Не надо. Иди, Маша. Я сам.
Медсестра качнула головой, показывая всем своим видом, что ей всё это не нравится, но настаивать на своем не стала и вышла.
Егор Саныч проводил её усталым взглядом, потом повернул голову и уткнулся в прозрачную трубочку от капельницы, висящую прямо перед ним, машинально проследил как трубочка, наполненная прозрачной жидкостью, змейкой спускается вниз, впиваясь в худую мальчишечью руку. От этой безжизненной руки взгляд его проследовал выше, к острому плечу и упёрся в круглое, в кровоподтеках лицо. Он слегка нагнулся, поправил подушку — зачем, он и сам не знал, это уже не имело никакого значения, — стараясь, однако, не коснуться рукой красных оттопыренных ушей, выделяющихся на фоне белой больничной наволочки, и светлых, почти белых волос, воздушным нимбом взлетевших над непропорционально большой головой.
Когда парня доставили в больницу час назад (патруль нашёл его валяющимся без сознания на одном из полузаброшенных этажей), Егор Саныч почти сразу понял, что он — не жилец. Слишком много крови потерял, да к тому же кто-то его отделал так, что места живого не было, скорее всего внутренние органы отбиты напрочь — били мальчишку профессионально, по почкам, рёбрам, ударов не жалели, наверняка, в живых оставлять не планировали. Ну и рана, конечно. Огнестрельная рана.
Когда медсестра, его сердитая Машенька, передавала ему рентгеновские снимки, Егор Саныч, даже не заглядывая в них, уже знал, что он там увидит — задето правое лёгкое, если бы сразу привезли, ещё можно было бы побороться, а так…
— Егор Саныч? — Маша вопросительно приподняла тонкую тёмную бровь, безошибочно угадав его мысли.
— Готовь операционную, — махнул он рукой.
Он вполне мог не делать эту операцию — никто бы его не осудил. Но разве он мог её не делать? Пацана Егор Саныч узнал сразу, несмотря на то, что тот был сильно избит — это был Лёшка Веселов с шестьдесят третьего, одного из тех этажей, где он до недавнего времени был участковым врачом, — но дело было даже не в этом. Он бы всё равно стал спасать любого, потому что это была его война. И каждый бой со смертью, в который вступал Егор Саныч, был важен для него. Хотя, не каждый бой, конечно, можно было выиграть. Этот он проиграл…
Парень ещё дышал. Молодой организм отчаянно цеплялся за жизнь, медленно вздымалась грудная клетка, лёгкие с трудом и хрипом перекачивали воздух, но черты лица уже начали заостряться — верный признак, который он, Егор Саныч Ковальков, видел много раз за свою долгую практику. Старый доктор не знал, почему он всё ещё сидит у умирающего пациента, но уйти не мог. В такие минуты врач в Егор Саныче отступал, и на первый план выходил человек, обычный человек, сострадающий и переживающий, и этот человек не мог оставить другого человека, всё ещё борющегося со смертью, но уже проигравшего ей вчистую.
На тумбочке возле кровати лежала папка, забытая медсестрой. Надо бы передать её в регистратуру, но сначала заполнить документы и, — мальчишка дёрнулся, издал последний полузахлёбывающийся всхлип, вытянулся и затих, теперь уже навсегда, — и поставить отметку о смерти.
Он взял папку, свернул её в рулон, перед этим мельком кинув взгляд на документы внутри, засунул в карман халата. Заметил лежавший тут же пропуск — его надо тоже приложить к документам. Егор Саныч нагнулся за пропуском, собрался, не глядя, убрать и его в карман, но отчего-то задержался, словно хотел ещё раз напоследок взглянуть в лицо мальчишки, улыбающегося с маленького пластмассового прямоугольника.
Впрочем, разглядеть на пропуске Егор Санычу мало что удалось — пропуск был испорчен, залит кровью, видимо, лежал в нагрудном кармане, когда кто-то выстрелил в пацана. Тёмное пятно почти полностью закрыло фотографию, только имя и фамилию можно было прочитать. Веселов Алексей Валерьевич. Но имя Егор Саныч и так знал.
Он почти всех их знал, этих мальчишек и девчонок с нижних этажей, с
Егор Саныч подошёл к уже ненужной капельнице и принялся отсоединять трубку от катетера. Делал он это не торопясь, основательно, вернее, делали руки, а мозг мучительно перебирал в памяти подробности прошедшей операции — по минутам, по секундам. Никаких неправильных действий не было, ошибок тоже, рука нигде не дрогнула — сам Мельников не провёл бы эту операцию лучше, — но он всего лишь хирург, а не господь бог, и не всех, увы, можно спасти.
И, тем не менее, каждый раз, переживая очередную неудачу, Егор Саныча одолевали сомнения: а правильный ли шаг он сделал, когда внезапно решил вернуться в хирургию, после стольких-то лет перерыва. Может быть, стоило оставить всё как есть, он уже не мальчик, да и отсутствие практики сказывается. Но когда в Башне пару месяцев назад приостановили этот чертов Закон, мысли о возвращении в профессию стали приходить к нему всё чаще и чаще. Скорее всего, эти мысли так бы и остались просто мыслями, вялым, непонятным желанием, если бы не Савельев и не та безвыходная ситуация, которые заставили его снова взять в руки скальпель. Именно после того случая он вдруг осознал, что может — ещё может. А раз может, значит, должен. Хотя бы попробовать.
Как он трясся — как мальчишка, едва окончивший ординатуру, — когда пришёл к Мельникову. На поклон пришёл, понимая, что Олег вправе ему отказать: и по причине потери опыта, и по другой причине, которую оба они, и он сам, и Мельников, хорошо помнили, хотя и никогда не поминали вслух. Но Олег не отказал, направил в больницу на сто восьмой, не самую лучшую, но Егор Саныч и этому был рад. Люди везде одинаковые, всем помощь нужна, и он с готовностью и энтузиазмом неофита принялся за работу. Помогал. Когда удавалось — спасал. Сегодня вот — не смог…
Егор Саныч ещё раз взглянул в сторону неподвижно лежащего на больничной койке Веселова и не удержался от вздоха. Жалко. Ведь мальчишка совсем, девятнадцать лет. Балбес, конечно, как и большинство парней с нижних ярусов, да только что это меняет? Да и родителям каково — такое узнать. Мать, наверно, с ума сойдёт с горя, хотя… Память Егор Саныча выудила из дальних закоулков сознания всё, что он знал о Веселовых. Не сильно много, но, кажется, мать его умерла… да точно умерла, лет семь назад, рак груди, рядовая история для их мира, чёртова мира, в котором они все выживают. Скрывала до последнего из-за страха перед Законом, а потом уж, когда невмоготу стало терпеть, пришла к нему — они все к нему приходили, словно у него было чудо-лекарство, а он сердился, ругал их последними словами, а они: ты уж чего-нибудь сделай, Егор Саныч, родненький. А что он мог сделать, что? К Анне, на пятьдесят четвёртый, на дожитие отправлял — Анна всех принимала.
А отец у этого Веселова, кажется, потом опять женился. Точно, женился. Они даже родили кого-то. Девочку, кажется. Да девочку, такую же белобрысую и лопоухую, как Лёшка. А Лёшка им совсем стал не нужен, ни отцу, ни молодой мачехе, ну и, как водится, пошёл по наклонной — наркотики, драки и… закономерный финал…
— Егор Саныч, Егор Саныч, — в палату вбежала Машенька. — Слава богу, вы тут! Ещё одного привезли. А Сидоренко в терапию вызвали, там подозрение на аппендицит.
Ковальков поднялся, прогоняя ненужные мысли, сосредоточился.
«Прости, Лёша Веселов, прости», — промелькнуло в голове.
— Что там? — он направился к выходу, Машенька побежала впереди него, к приёмному покою.
— Военные доставили, парень молодой. И снова огнестрел.
«Да что ж такое, — мысленно простонал Егор Саныч. — Что они там, с ума все посходили! Что за день такой?»
Санитары в приёмном покое уже перегружали парня с носилок на каталку. Егор Саныч подошёл, уткнулся в рану — слава богу, предплечье, кажется, ничего важного не задето, хотя… на парне тоже живого места не было — отделали будь здоров, словно одни и те же орудовали, которые и Лёшку Веселова до этого…
— Маша, на рентген его и скажи, пусть готовят вторую операционную. Срочно!
Медсестра выскочила за дверь. Санитары отошли к стене, ждали.
Он стал развязывать повязку — кто-то перевязал рану какими-то тряпками, похожими на разодранную рубашку, и неплохо перевязал, спасибо ему. Кровь почти остановилась. Рана слепая, жизненные органы не задеты. Поборемся.
Егор Саныч перевёл взгляд на лицо парня и с трудом сдержал вскрик.
— Всё готово, на рентгене ждут, операционную готовят, — Машенька вбежала, уткнулась взглядом в побледневшего Ковалькова. — Егор Саныч, вам плохо? Давайте я вам…
— Всё в порядке, Маша, — прервал он её. — Всё хорошо. Везите его на рентген, я буду в операционной.
— Точно всё хорошо? — Маша тревожно посмотрела на пожилого врача.
— Точно.
Этот бой Егор Саныч выиграл. Отбил мальчишку у смерти. Сегодня — один-один. Ничья. Он зашёл в послеоперационную палату, снова сел у койки, на этот раз у другой. И пацан, который на ней лежал, везунчик, что и говорить, потому что будет жить. Несмотря на страшные побои, несмотря на две трещины в ребре… этот — будет.
— Во что же ты опять влип, парень, — пробормотал Егор Саныч, вглядываясь в знакомое лицо.
— Егор Саныч, — в палату опять заглянула Машенька. Она уже сняла халат, потому входить не стала. — Егор Саныч, я, кажется, там документы забыла, у этого, на тумбочке… Он жив ещё?
— Жив, — почему Егор Саныч соврал, он и сам не знал. Словно кто-то в спину толкнул. — Ты иди, Маша. У тебя смена же закончилась?
— Полчаса назад. Мне бы документы оформить ещё, и я пойду. А то у меня отпуск, вы же знаете, на две недели. А если я всё не оформлю, то меня наша старуха…
Егор Саныч улыбнулся. Нашей старухой тут уважительно звали старшую медсестру хирургического отделения, Ларису Викторовну. Та спуску девчонкам не давала. А Машенька — она уже всем уши прожужжала, что у неё отпуск, потому что она замуж выходит, и показывала всем фотографию своего жениха, каждый раз расплываясь в счастливой мечтательной улыбке.
— Иди, Маша, я сам всё оформлю, не волнуйся. И второго тоже. Его документы где?
— А у этого не было документов. Его как неопознанного привезли, — она обернулась, понизила голос. — Мне санитары сказали, что его с какого-то заброшенного этажа вытащили. Там ещё кроме него — целых три трупа. Может, он их и порешил. Вот ужас-то! Такой молоденький, а уже убийца.
«Три трупа!» — ужаснулся про себя Егор Саныч, чувствуя, как внутри всё холодеет.
— Ты не болтай особо, Маша. И беги уже к своему жениху, ждёт небось? А я уж тут сам, у меня сегодня всё равно дежурство, времени много будет. Оформлю обоих, мне по-любому ещё истории болезни заполнять. И военным надо сообщить про огнестрелы. Ты про первого уже информацию отправила?
Какая-то невнятная мысль билась у него в голове, он ещё до конца не понимал, что он хочет сделать, но что-то уже начало складываться, пусть пока и нечётко, начерно.
— Не успела еще, — Маша топталась, всё ещё не решаясь уйти. — Давайте я быстренько…
— Иди уже, Маша. Иди… Я сам всё сделаю…
Маша благодарно кивнула, пробормотала, что сейчас сюда придёт Лиля Панкратова, её сменщица, и убежала, звонко цокая каблучками.
Егор Саныч подошел к Веселову. Слава Богу, что Маша не заметила, что он уже отсоединил капельницу — от дверей не видно. Он приподнял простыню и аккуратно накрыл ею лицо покойного. Повернулся спиной, понимая, что тут уже всё — эта страница жизни дальше не перелистнётся, а вот второй… второму надо помочь.
Он вернулся к соседней койке, на ходу доставая документы, которые до этого положил в карман. Вытащил пропуск — хорошо, что фотография испорчена. Возраст у ребят одинаковый, кажется, они в одном классе учились и вроде бы как даже дружили. Маша уходит в отпуск на две недели. А потом, когда вернётся, вряд ли вспомнит. Тот или этот… Веселов ни отцу, ни мачехе особо не нужен, они им и при жизни не сильно-то интересовались. Кроме того, в больницу для посещения больных надо особый пропуск выправлять, у коменданта этажа подписывать, здесь у лечащего врача — вряд ли они будут заморачиваться. А военным можно отправить только один отчёт… Авось и прокатит. А потом он что-нибудь придумает. Время есть. Егор Саныч придвинул к себе стул и сел, вглядываясь в лицо лежащего на койке парня.
— Во что же ты вляпался, а? — задумчиво повторил он.
Сколько прошло времени, двадцать минут, полчаса, Егор Саныч не знал. Видимо, сказывалась усталость: всё-таки возраст, две операции подряд — это не шутки. К тому же ещё и это… За спиной послышались шаги.
— Здравствуйте, Егор Саныч!
Он обернулся на звук голоса. На пороге стояла молоденькая медсестричка, смешливая Лиля Панкратова.
— Мне Маша сказала, что у нас тут сегодня два огнестрела. И ещё, она попросила документы. Ой, а этот…
Она посмотрела на Веселова.
— Здравствуй, Лиля. Этот умер, к сожалению. Рана была серьёзной, мы не успели.
— Жаль, девчонки в регистратуре сказали, он молодой совсем, — вздохнула Лиля. — Я тогда вызову санитаров. А документы где? Маша что-то говорила, но она торопилась, я не поняла.
— А у него не было документов, — быстро сказал Егор Саныч. — Его доставили военные, там что-то криминальное, убийства какие-то на одном из заброшенных этажей. Так что оформляй его, Лиля, как неопознанного. А второй… второй выживет. Вот его документы. Алексей Веселов. Его чуть раньше доставили. А отчёты военным я сам отправлю, и в регистратуру потом сообщу, чтоб отметки поставили.
— Ага, поняла, Егор Саныч, всё сделаю, — Лиля забрала у Ковалькова папку. — Сейчас сбегаю за санитарами, пусть этого, неопознанного в морг. А я потом всё оформлю. Пока у нас тихо, слава богу. Вы бы отдохнули, мне Маша сказала — две операции подряд у вас было.
— Спасибо, Лиля. Отдохну…
Медсестра вышла за санитарами. Егор Саныч снова повернулся к пациенту.
— Не знаю, что там у тебя произошло, — тихо обратился он к парню, всё ещё находящемуся под наркозом. — Не знаю и знать не хочу. И то, что я сейчас делаю — это не ради тебя, охламона, а ради отца твоего. И ради твоей матери. Три трупа. Это ж надо… Ну что же ты за дурак какой. Редкий дурак, Кирилл Шорохов…
Иногда Иосифу Давыдовичу казалось, что в том, что он всё ещё живет, есть какой-то смысл, и у высшего разума, если, конечно, таковой существует, имеются на него определённые планы. А иногда он думал, что никакого смысла нет, и о нём там, наверху, попросту забыли. Потеряли его фамилию в бесконечных списках людских жизней. Или где-то закралась ошибка. Наверху ведь тоже могут ошибаться. Наверно…
Но как бы то ни было, он всё ещё был жив.
— Иосиф Давыдович, а вы ведь дольше всех живете у нас в Башне. Правда-правда, — сказала ему как-то Катюша, милая голубоглазая медсестричка, к которой он привязался больше всех.
— Так уж и дольше… — усмехнулся он тогда.
— Ну да, потому что теперь же… ну, после того, как… после Закона… — Катюша смутилась, отвела глаза, засуетилась, убирая поднос с остатками ужина.
Почему-то здесь, в больнице, не любили упоминать Закон, в разговорах эту тему обходили стороной, а если и касались, то всегда вскользь, завуалировано, старались тут же перейти на что-то другое, менее болезненное и гнетущее. Иосифу Давыдовичу это всегда казалось странным, потому что, пожалуй, нигде в Башне Закон не ощущался так остро, как в стенах этой больницы. Ведь только здесь и было последнее пристанище стариков — не всех, конечно, а тех, кому удалось уцелеть. Ему вот удалось.
Он хорошо помнил, как Аня Бергман появилась на пороге его маленькой квартиры через два месяца после введения Закона. Вошла и буквально утонула в его объятьях. Он гладил её сотрясающиеся от рыданий плечи, жёсткие чёрные волосы и слушал, как она бессвязно повторяет: «Иосиф Давыдович, миленький, вы живы. Живы. Как хорошо, что я успела». Он не стал ей тогда говорить, что она успела только чудом, и что это чудо имело вполне себе реальные имя и фамилию — Лавров Илья Семёнович, тогдашний директор школьного интерната. Это Илья Семёнович каким-то образом провёл по документам всех ушедших на пенсию учителей, как
Потом, конечно, Аня узнала и про Лаврова, и про многих других, кого директору интерната удалось спасти, но в тот день она, проплакавшись у него на плече, просто велела собираться и идти с ней. И он послушно пошёл. Даже не потому что это было нужно ему. А потому что это было нужно ей.
С тех пор прошло долгих четырнадцать лет.
Каждый вечер он ложился в свою узкую койку в тесной больничной палате, лежал, подолгу не засыпая, прислушиваясь к своему старому изношенному организму, к усталому сердцу, которое гоняло по истончённым венам кровь — гоняло с каждым прожитым днём всё медленнее и медленнее, — и думал, что теперь уж всё, этот день точно последний. Но наступало утро, и он опять открывал глаза. И радость, почти детская, охватывала его — он всё ещё тут, и его сердце бьётся. И он удивлялся этому неистребимому желанию жить — жить несмотря на физическую немощь и видимое отсутствие какого-либо смысла.
Возможно, кто-то назвал бы такую жизнь существованием, но Иосиф Давыдович считал иначе. Он жил, пусть и безвылазно, в четырёх стенах, но всё-таки жил, и жизнь его складывалась из маленьких радостей. Из сияющих глаз Катюши, которая всегда заглядывала к нему и часто приносила с собой что-нибудь вкусненькое — то кусок сладкого пирога, то мандарин, редкий и дефицитный продукт в их искусственном мире. Из визитов Анны — она несмотря на вечную занятость старалась выкраивать для него минутку-другую. Из разговоров с Софьей Андреевной — живой и слегка вздорной старушкой, которая утомлённая вечными склоками и выяснением отношений с другими пациентами, приходила к Иосифу Давыдовичу пожаловаться то на одного, то на другого, и незаметно соскальзывала на свои воспоминания, больше похожие на авантюрный роман, чем на реальную жизнь. Иосиф Давыдович подозревал, что Софья Андреевна сильно приукрашивает свои истории, а то и вовсе выдумывает, но никогда не пытался уличить её в этой невинной лжи, понимая, что для неё радость жизни состоит именно в этом — в воспоминаниях, даже если они и придуманы ею самой.
Он часто думал о том законе, о целесообразности человеческого существования, о том, насколько оправдано то, что оставляют жить только тех, кто может приносить пользу, а от остальных избавляются, как от ненужного балласта. Теперь у него было полно времени, чтобы думать. В общем-то, ничего другого ему и не оставалось — только лежать или сидеть в своей палате и размышлять. И он размышлял, разматывал вереницу долгих лет, частенько уносясь воспоминаниями за стены Башни.
Потоп случился, когда ему только-только исполнилось десять, и, казалось бы, он многое должен был помнить из тех допотопных времён. Но это было не так. Жизнь, длинная и вроде бы не самая богатая на события (ведь кем он был, всего лишь школьным учителем), вытеснила далёкие детские воспоминания, оставив лишь какие-то яркие пятна, иногда настолько яркие, что он и сам сомневался в их настоящести. И вот теперь, оставшись наедине с самим собой, память стала возвращать ему — по крупинке, по кусочку, по обрывочному фрагменту — его детство. Он словно складывал разноцветную мозаику, с удивлением и восхищением наблюдая, как постепенно встаёт перед ним диковинная, полная красок и жизни картина.
Когда-то он помнил только город: шум машин, запах плавящегося на солнце асфальта, стеклянные высотки, подпирающие небо, визг тормозов, гнусавое пение уличных музыкантов, крикливые ток-шоу, новости, льющиеся с телевизионного экрана — тонкой, серебристой панели, занимающей полстены в их гостиной. Это были даже не воспоминания, это была какофония, мешанина, набор звуков, оттенков, полутонов, по большей части синтетических, искусственных и придуманных. Возможно, мир, уже предчувствующий надвигающуюся катастрофу и доживающий свои последние часы, и не мог быть другим. Этот мир спрятал всё своё настоящее и живое за фальшивым блеском витрин и громкой музыкой, и маленький Иосиф тоже спрятал свои настоящие воспоминания, обернув их ярким и ослепительным суррогатом.
Но теперь они вернулись.
Вернулись старым деревенским домом, бревенчатым, почти чёрным, с голубым узором резных наличников, обрамляющих чисто вымытые окна. Запахом дыма из печных труб, щекочущим ноздри. Жужжанием пчёл над сладкими липами в палисаднике. Красными, полураздавленными ягодами на морщинистой, тёмной ладони — бабушкиной ладони.
Сколько ему тогда было? Три, четыре года? Может быть, пять… вряд ли больше. Потому что потом они переехали в Красноярск, чтобы оттуда перебраться севернее, туда, где, укрытая тайгой, кипела стройка, где уже вздымался к небу бетонный остов Башни.
Они уехали, а бабушка осталась где-то под Ярославлем. Там шумели сосны, подпирающие берега спокойной и неторопливой Волги, заливисто лаял лохматый Тузик на наглого соседского кота с рваным ухом, а за старой бревенчатой изгородью начиналось поле. У этого поля не было ни конца и ни края — насколько хватало глаз, простиралось зелёное море разнотравья, ветер шевелил стебли, и маленькому Иосифу казалось, что это уже не поле — это море катит ему навстречу изумрудно-бирюзовые волны.
В тот последний год, когда он гостил у бабушки, его привезли в деревню рано. Был май, и черёмуха только-только осыпала на землю свой белый цвет. Иосиф тогда сильно плакал — то ли потому что дома стали всё чаще и чаще возникать тревожные разговоры, и это пугало, то ли потому что мама в то лето не осталась у бабушки, как обычно, а уехала куда-то с отцом, то ли ещё почему. Тузик тыкался мокрым носом Иосифу в щёку, пытаясь по-своему, по-собачьи утешить, но это не помогало, и тогда бабушка взяла Иосифа за руку и сказала:
— Пойдём-ка, чего покажу.
Поле, которое до этого Иосиф видел бескрайним зелёным морем, было усыпано солнышками. Жёлтые, пушистые как цыплята, цветочки тянулись к небу, а ближе к горизонту сливались в сплошную золотую полоску, в которую окунались с разбега белые, похожие на сахарную вату облака.
— А ну, Йосенька, нарви мне одуванчиков, — попросила бабушка, опустившись на невысокий пенёк, подпирающий с одного края покосившуюся изгородь, и пока он рвал цветы, пачкая ладони в их липком и горьком соке, и относил их бабушке, она плела венок, негромко рассказывая сказку про простой цветок, с которым однажды случится чудо, и он изменится.
— Как это? — не понял он.
— А вот так, — улыбнулась бабушка, надевая золистый венок на тёмные детские кудри. — Сам увидишь. Надо только внимательно смотреть.
И Иосиф смотрел.
Каждое утро он подбегал к изгороди и, повиснув на ней, вглядывался в колышущее изумрудно-жёлтое море. Он ждал волшебства. Превращения, обещанного бабушкой. И однажды дождался.
Нет, не все одуванчики изменились вдруг: многие все ещё были жёлтыми, как новорожденные цыплята, но среди них уже стали появляться совсем другие — белоснежные и пушистые. Иосиф рассматривал и не верил, что это один и тот же цветок. Они были совсем не похожи. Тот жёлтый, мягкий, со слабым сладковатым запахом, а этот — белый, сухой, ничем не пахнущий. Как же так получилось? Он всё пытался понять, подсмотреть само волшебство, но оно, видимо, творилось ночью, когда маленький Иосиф спал крепким сном.
Одуванчики стали ещё одним фрагментом мозаики, который Иосиф Давыдович выудил из дальних уголков своей памяти, ярким и тёплым летним кусочком, и свет того далёкого лета согревал и ласкал его в затхлой тиши больничной палаты. Поле, покрытое жёлтыми солнышками, являлось ему во сне, а иногда и, бодрствуя, он видел мохнатые жёлтые макушки, которые на глазах превращались в белый пух и разлетались маленькими смелыми парашютиками от дуновения ветра или от его дыхания.
Он был счастлив от того, что помнил это. Что всё ещё хранил в себе настоящие, живые воспоминания.
Да, им всегда говорили, что однажды это вернется. Вода наконец уйдёт, освободит людей от своих смертельных сковывающих объятий. Человек ступит на землю, разобьёт сады, засеет поля золотыми одуванчиками. Снова поднимутся к небу корабельные сосны, зашумит красавица тайга, зажужжат над медовыми липами пчёлы. И всё это будет, потому что человечество сохранило семенной фонд — в хранилищах Башни спят и ждут своего часа ростки будущей жизни. Но пока… пока им всем не до этого. Пока в их мире существует только то, что целесообразно.
Целесообразно.
Он всё время спотыкался об эту целесообразность в своих размышлениях. Задавался вопросом, правильно ли, что их мир подчиняется только рациональным законам? Конечно, в условиях ограниченных ресурсов это казалось оправданным и даже единственно верным. Всё должно быть подчинено одному — выживанию людей. В сельхозсекторе выращивали только те культуры, которые давали наилучший урожай, разводили только тех животных, от которых была практическая польза. Бумагу заменил вездесущий пластик, да он вообще, казалось, всё заменил. И, тем не менее, даже при таком раскладе убивать одних людей, чтобы жили другие — не слишком ли высокая цена, чтобы остаться человеком? Да и можно ли вообще им остаться, заплатив за это чужой жизнью?
И он снова и снова возвращался к Закону и к тому, кто его и продвинул. К Павлу Савельеву. К Паше…
Своих детей у Иосифа Давыдовича не было. Зато чужих — хоть отбавляй. Школьному учителю на это грех жаловаться. Хотя какие они чужие? Каждый, в которого Иосиф Давыдович что-то вкладывал, становился пусть немного, но его ребёнком.
Сколько их было за долгую жизнь? Сотни? Тысячи? Большинство из них он не помнил, забыл, но некоторые запали в сердце. Сенька Шалимов, один из его первых учеников — трудный мальчишка, от него стонала вся школа. Сколько сил угрохал на него тогда ещё молодой учитель — не передать. И ведь справился. Сенька вырос, стал уважаемым человеком, сделал неплохую карьеру в секторе логистики, женился, завел троих детишек, которых Иосиф Давыдович тоже учил в своё время.
Или Валюша Панченко — полная, стеснительная, мечтательная. Она писала стихи, талантливые стихи, насколько он мог судить — бесценный, и, увы, совершенно бесполезный дар в их мире, который не нашёл, да и не мог найти никакого применения в рациональной и прагматичной системе. Она, кажется, стала какой-то служащей в административном секторе, стихи писать перестала. Но те, детские и юношеские, Иосиф Давыдович долго хранил у себя. Ему казалось, что пока будут рождаться такие талантливые девочки и мальчики, есть надежда, что человечество обретёт второе рождение — когда-то же настанет тот день, когда вода схлынет, люди выйдут из Башни, снова освоят этот прекрасный мир и будут не выживать, а жить…
Но чаще других, конечно же, Иосиф Давыдович вспоминал ту неразлучную троицу.
Пашка Савельев, светловолосый, открытый, честный, с каким-то обострённым чувством справедливости и готовностью взять на себя ответственность за всех и всё вокруг. Его друг — насмешливый, умный красавчик Боря Литвинов. Прагматичный, хитрый, немного себе на уме. Они были очень разными, но иногда самые прочные отношения создаются именно на таком контрасте — эти двое дополняли друг друга, как детали головоломки. А между ними — Аня Бергман. Строгая, задумчивая, красивая, хоть и немного нескладная и явно не осознающая свою красоту. Она была для этих двоих как совесть, своего рода нравственный ориентир.
Иосифу Давыдовичу нравилось наблюдать за этими тремя детьми. Нравилось заниматься с ними, читать Библию и другие важные книги, обсуждать. Рассказывать всё, что он знал об истории ушедшего мира. Даже спорить. В основном, конечно, к нему тянулся любознательный Пашка. Боря Литвинов, тот больше за компанию, в его насмешливых глазах Иосиф Давыдович всегда видел лёгкое пренебрежение к его предмету — какая польза от того, что случилось давно. Впрочем, Борис со временем тоже кое-что понял. Сделал для себя соответствующие выводы и даже наверняка научился извлекать выгоду из полученных знаний. Ведь опыт и информация — бесценны.
Иосиф Давыдович почему-то чувствовал, что эти дети — особенные. И они обязательно сыграют важную роль в их обществе. А может и не чувствовал, а придумал потом, когда следил за взлётом Савельева и Литвинова — они оба почти одновременно вошли в Совет, хотя и шли к этому разными путями. Следил и гордился, тайно, разумеется. Ему хотелось думать, что в том, что эти мальчишки достигли таких высот, есть и его заслуга, старого, неприметного школьного учителя истории.
А потом приняли тот Закон…
Закон люди сразу окрестили Савельевским. Или людоедским. И это значило, что теперь для всей Башни Павел Савельев стал этим самым людоедом. Его проклинали, ненавидели, внизу прокатилась серия бунтов, жёстко подавленная военными. Иосиф Давыдович, который к этому времени уже был очень старым, прекрасно понимал, что его закон коснётся в первую очередь. И поначалу в нём тоже поднялось возмущение. Но потом…
Он думал про Пашку. Про того, которого он хорошо знал подростком. Упрямого, сильного, уже тогда думающего о спасении всего человечества, идеалиста. Думал, и ему казалось, что он понимает его. И даже где-то восхищается. Пойти на такой шаг, значило остаться в памяти людей монстром, мясником. И что бы он потом ни совершил, всё равно его имя будут всегда связывать с законом и тысячами смертей стариков и больных. Будут осуждать. Будут ненавидеть. В истории уже такое бывало, когда один неверный шаг или даже верный, но либо не понятый современниками, либо оклеветанный потомками, перекрывал всё хорошее, что давал миру человек. Та самая пресловутая слезинка ребёнка, которая эмоционально всегда бьёт сильней.
Павел Савельев был достаточно умён, чтобы это понимать. И всё равно он его протолкнул, тот закон.
Сейчас уже забылось, что предшествовало принятию таких бесчеловечных мер, даже он, Иосиф Давыдович, не то, чтобы забыл, но затолкнул свои воспоминания подальше, потому что уж очень неудобными они были, эти воспоминания. Озабоченный вопросами гуманности и этичности, он предпочитал не думать, что на нижних этажах Башни стало плохо и с работой, и, что хуже всего, с продуктами — после аварии на Северной станции не хватало энергии на поддержание ферм и аграрных плантаций, не хватало воды, пресной воды, потому для работы опреснительных установок тоже нужна была энергия, она вообще много для чего была нужна. Он забыл голодные глазёнки детишек (Иосиф Давыдович ушёл из школы буквально за несколько месяцев до Закона), когда водил их в столовую — еда была скудной, но для многих этих детей школьный интернат стал поистине спасением, здесь кормили, пусть плохо, но бесплатно и вообще кормили, тогда как дома есть было нечего, родители сидели без работы и денег.
Он всё это забыл. Или предпочитал об этом не думать. А вот Павел — думал.
Нет, не о конкретных детях, и даже не о своей дочери (Иосиф Давыдович помнил смешную рыжую девочку с серыми как у Паши глазами — её к нему приводила Аня), и не о себе самом — Павел думал обо всех, не просто о людях, как таковых, а о человечестве в целом, на меньшее Павел Савельев был не способен. И потому в его отчаянном шаге было самопожертвование, хотя на первый взгляд и казалось, что жертвовал он другими. Но это только на первый взгляд. Тем более, что вскоре по Башне поползли слухи про странную смерть жены Савельева и его маленького сына. Кто-то злорадно отмечал, что это — божья кара, наказание, и так ему, Савельеву, и надо. Кто-то задыхался от ненависти — надо же, какой упырь, даже своих близких не пожалел, ничего святого у человека. А сам Иосиф Давыдович понимал… думал, что понимает.
Он пытался затеять разговор с Анной на эту тему, узнать что-то. Но Анна, как только Иосиф Давыдович пытался повернуть их беседу к тем событиям, тут же переводила разговор на другое или убегала, ссылаясь на дела. Он слишком хорошо знал эту девочку — а для него эта взрослая и строгая женщина по-прежнему оставалась девочкой, — чтобы не видеть, какую боль ей причиняют его неуклюжие разговоры, поэтому вскоре оставил любые попытки что-либо узнать. И так было понятно, что между его любимцами, Пашкой и Аней, что-то произошло. Надо было быть слепым, чтобы этого не заметить, а он слепым не был.
С самого начала Иосиф Давыдович видел их отношение друг к другу. Он, к тому времени, опытный педагог, уже научился определять это чувство, чистое, светлое, едва зарождающееся. Не тот понятный интерес к противоположному полу, обусловленный пубертатом и бушующими гормонами, а родство душ, основанное на глубоком понимании человека. Это было редкое чувство, но иногда оно возникало у его подросших учеников, и Иосиф Давыдович умел его угадывать, он словно видел свет, укутывавший пару, даже если сама пара ещё ничего не замечала.
Паша Савельев и Аня Брегман были из таких, не замечающих. Точнее, Анна, кажется, догадывалась, девушки вообще более чуткие. А Паша… ему не то, что было это не дано, скорее, требовалось время, чтобы понять. Или какой-то толчок. Иосиф Давыдович видел, как страдает юная Аня, как держит всё в себе. Он расстраивался, и даже мелькали мысли поговорить с Пашкой. Но он не считал себя вправе вмешиваться и мог только надеяться, что однажды, когда они повзрослеют…
Увы, его надежды не оправдались. Павел женился на другой, кажется на младшей сестре Анны. Его даже звали на свадьбу. Иосиф Давыдович не пошёл, сославшись на недомогание. Он и вправду с возрастом постоянно ощущал то одно, то другое, здоровье оставляло желать лучшего, возраст, от него не сбежишь. Но дело было не в том, что он плохо себя чувствовал. Ему не хотелось видеть страдания Ани Бергман. А он почему-то был уверен, что эта свадьба для неё станет чем-то вроде Голгофы. Что ж, бывает и так… не всегда жизнь идёт по идеальному сценарию. Но всё-таки Иосифу Давыдовичу было жаль этих двоих. Которые, по его мнению, были предназначены друг другу, но по каким-то непонятным причинам, так этого и не поняли.
Внезапно тишина их отделения, в котором доживали своей век такие же одинокие старики, как он, разорвалась. Он услышал голос Ирины Александровны, старшей медсестры, она отдавала какие-то распоряжения, и другие голоса — мужские, незнакомые.
Иосиф Давыдович сел, спустил ноги на пол и прислушался.
Последнее время его не покидала странная тревога, да и не только его одного. И дело было не в том, что больница опустела, тут как раз всё было понятно — в больнице шёл ремонт, пациентов и основной медперсонал раскидали по другим этажам, — тревога висела в воздухе, читалась на лицах дежурных медсестёр, проскальзывала в нечаянных словах Ирины Александровны, иногда что-то странное промелькивало в репликах рабочих, которые временами заглядывали к ним. Иосиф Давыдович слишком долго жил на этом свете, чтобы не распознать, что от них что-то скрывают. Но вот что?
Пытливая Софья Андреевна замучила всех вопросами и добывала по крупицам информацию, из которой Иосиф Давыдович сделал вывод, что происходит что-то нехорошее. Он слушал рассказы Софьи Андреевны, изобилующие витиеватыми подробностями, и пытался вычислить — где плод её фантазии, а где правда. И не мог. Некоторые вещи, которые Софья Андреевна вываливала на него, были абсурдны, некоторые смешны, но даже за тем, что вызывало смех и недоумённую улыбку, отчётливо проступал страх, который Иосиф Давыдович всеми силами старался гнать прочь. Да и то, что Анны и её верной Катюши он не видел уже дней десять, а то и больше, сильно настораживало.
В палату заглянула Ирина Александровна. За её спиной маячили мужчины в рабочих комбинезонах.
— Иосиф Давыдович, как вы себя чувствуете? — старшая медсестра была явно взволнованна.
— Спасибо, Ирина Александровна, ничего, — ответил он, вглядываясь в её лицо. — Что-то случилось?
— А? Да нет, ничего не случилось, — она отвела глаза, заюлила. — Ничего такого… просто, ремонт у нас тут, — она кивнула головой в сторону стоящего за ней мужчины, и тот с готовностью пробурчал что-то. Иосиф Давыдович не расслышал. — В общем, вы, главное, не волнуйтесь. Надо просто перебраться на какое-то время в другое место. Из-за ремонта. Да.
— Куда перебраться?
— Да тут недалеко. Вы пока собирайтесь потихоньку, вещи какие, сейчас девочки подойдут, помогут. Что надо на первое время, гигиенические принадлежности, смену белья. Это ненадолго, Иосиф Давыдович.
Ирина Александровна виновато улыбнулась и вышла. В отделении раздавались чьи-то возгласы, где-то заплакала старушка, Иосифу Давыдовичу показалось, что это была Тамара Яковлевна, та чуть что — сразу начинала впадать в панику. По коридору мимо его палаты пробегали какие-то люди. Заглянула Наташа, медсестричка, положила перед ним пустой пластиковый пакет.
— Это для вещей, — пояснила она. — Вы подумайте, что хотите взять. Или, может, вам помочь?
— Нет, Наташенька, не надо, я сам. Мне тут и собирать нечего. А что случилось?
Он не сдержался, спросил. Наташа тут же спрятала глаза, пробормотала что-то невразумительное, опять про ремонт и про то, что это всё временно, и убежала, не закончив предложения, оставив на тумбочке пустой пакет, куда ему надлежало упаковать свои пожитки.
И тогда он всё понял. Закон, который приостановили не так давно, после чего их перевели на легальное положение, видимо, снова вступает в силу. Наверно, что-то пошло не так. А он-то, старый дурак. Обрадовался раньше времени…
Когда Анна месяца три назад привела к нему Павла, Иосиф Давыдович подумал, что теперь всё наконец встало на свои места. Всё, что было разбито, разбросано, потеряно, теперь вдруг нашлось, соединилось и слилось. И на этот раз — насовсем. Навсегда.
— Простите меня, Иосиф Давыдович.
Павел пробормотал эти слова почти беззвучно, выдохнул коротким дыханием, опустившись перед ним на колени и спрятав лицо в его ладонях. Только это «простите» — и ничего больше…
Иосиф Давыдович гладил шевелюру Паши Савельева, уже посеребрённую сединой, аккуратно постриженную, но всё равно видел перед собой того двенадцатилетнего мальчишку, чьи непослушные светлые вихры были вечно растрёпаны. Который прибегал к нему после уроков, задавал вопросы, внимательно слушал, как учитель объясняет ему непонятные места из учебника, жадно впитывал в себя всё, что он говорил — наверно, никто и никогда больше не слушал его так, как Пашка Савельев. Его ученик. Любимый ученик.
Странное это чувство — учительская любовь. Вот у него она возникла к этому мальчишке, иногда резкому и несдержанному, иногда задумчивому и рассудительному. Который спорил с ним, упрямо сверкая серыми глазами, краснел от того, что у него не всегда получалось что-то доказать, стискивал зубы, мотал головой, злился. Был ли он умнее или обаятельней других? Вряд ли. Тот же Боря Литвинов ничуть не уступал в интеллекте своему другу, а уж в харизме и подавно — тут даже превосходил. А в Павле было другое — Пашка хотел сделать мир лучше. И не просто хотел, а готов был положить на это всю свою жизнь, пожертвовать всем. Некоторые называли его фанатиком. Некоторые — идиотом, идеалистом, оторванным от жизни и не думающим о себе. Да, его вообще мало кто понимал. Даже лучший друг, хитрый Боря Литвинов, иногда усмехался с чувством превосходства — кем-кем, а идеалистом Борис никогда не был. И тем не менее, не понимая Павла, боясь и ненавидя, за ним — шли. Потому что интуитивно видели в нём не просто харизматичного лидера, каковым он безусловно являлся, а человека, который способен привести их к чему-то намного большему, чем просто благоденствие, сытость и комфорт. К чему-то высокому, светлому, тому, что необходимо всем людям, даже если они не могут это чётко понять и сформулировать.
Он гладил Павла по голове, поглядывал на Анну, застывшую в дверях, смотрел в её глаза, в которых светился отблеск тех самых прежних чувств, и думал о том, что всё закончилось хорошо. Жизнь развела этих двоих, провела через множество испытаний и сейчас, спустя столько лет, опять соединила. Он тогда почувствовал облегчение, удовлетворение, словно прочитал долгий и красивый роман, добрался до финала — и финал его не разочаровал. Злодеи понесли заслуженное наказание, герои обрели счастье.
Но, увы, жизнь снова его обманула. Вместо последней фразы про «все жили долго и счастливо», в конце красовалось тревожное «продолжение следует». И что это будет за продолжение?
Шум в коридоре стал стихать. Иосиф Давыдович поднялся с кровати, размял затёкшие ноги, шаркая, дошёл до шкафа, достал смену белья, прошёл в санузел за зубной щеткой и бритвой, потом вернулся в комнату, окинул долгим взглядом свою обитель, как будто прощаясь с этим миром. Вот и всё. Ничего он так и не нажил, все его вещи уместились в этот небольшой пакет, даже место осталось.
Старый учитель присел на край кровати, положил свой скарб рядом и задумался.
Значит, снова надо будет скрываться. А зачем? Есть ли в этом хоть какой-то смысл? Почему ради того, чтобы дать ему дожить свой век — сколько там ему осталось, вряд ли много — люди должны снова рисковать. И старшая медсестра, Ирина Александровна, и эта вертлявая девчонка, медсестричка Наташа, и рабочие, которых он и по имени-то не знал. Не проще ли попросить их оставить его тут. Пусть уж все идёт, как идёт. Он устал, смертельно устал и чувствовал, что сил почти не осталось. И пугала его вовсе не перспектива эвтаназии — что ни говори, а это действительно в какой-то степени гуманно, умереть во сне, — нет, больше его пугало то, что сейчас надо будет куда-то идти, прятаться, подставлять других людей, молодых, сильных, которым как раз ещё жить да жить. Создавать им проблемы, чтобы выторговать для себя несколько дней, недель, месяцев медленного угасания, в котором было очень мало смысла. Что ж, если так получается, он готов. Давно уже готов.
В дверях появился какой-то парень. Молодой, совсем ещё мальчишка. Смутно знакомый, впрочем, Иосиф Давыдович уже не очень хорошо видел, мог и ошибиться. Да и память всё чаще подводила. То, что было давно, он помнил хорошо, чётко, а вот то, что происходило с ним вчера или неделю назад — намного хуже, детали стирались, путались, терялись в ворохе однообразных событий последних дней. Парень назвал его по имени, потом смутился, сделал паузу и тут же заговорил, кажется, про пропуск. Иосиф Давыдович понял — что-то пошло не так. Наверно, дело в старом пропуске или в чём-то ещё. И его не спасут. В глубине души шевельнулся страх: стало быть, всё, смертельная инъекция, последний сон, переходящий в небытие. Но вместе с этим страхом пришло и облегчение — всё решилось, уже не надо ни о чём беспокоиться, куда-то идти, скрываться, подставлять других людей и прежде всего этого мальчика. Что ж, так может и лучше.
Но потом в палату зашла девушка, горячо заговорила. Эти двое вышли в коридор, о чём-то споря.
Иосиф Давыдович смотрел на их силуэты, видневшиеся в коридоре, и думал, что они сейчас вернутся, и он попытается объяснить им, что готов к смерти, что не надо беспокоиться, не надо его спасать. Он слишком стар, слишком устал. Он прожил очень длинную жизнь. В голове замелькали образы, словно фильм, поставленный на перемотку. Кадры следовали один за другим в хронологической последовательности. Тёплые бабушкины руки, пахнущие сдобой. Лохматый пёс Тузик, скалящий в страшной и одновременной доброй улыбке розовую пасть. Огромное, насколько хватает глаз, одуванчиковое поле. Летящие в яркую голубизну высокого неба парашютики-семена. Лысый бутончик одуванчика в руках маленького мальчика. Цветок уже умирает, но его короткая жизнь прошла не зря — на следующий год десятки, а может сотни других одуванчиков взойдут на этом поле, и в каждом из них будет часть души этого, уже поникшего в детской ладошке.
Потом перед глазами встала их квартира в Башне, не слишком высоко, но и не на нижних ярусах. Огромное окно общего коридора, за которым дышал и ворочался серый, тяжёлый океан, вскипающий пеной волн. День рождения, когда мама подарила ему книгу — настоящую, бумажную, с яркими рисунками. Выпускные экзамены и вручение диплома — как гордился тогда юный Иосиф своим дипломом с отличием, теперь он настоящий учитель. Первый урок — несколько десятков пар детских глаз, в которых читалась настороженность и любопытство. И своё волнение — справится ли? Дерзкие выпады Сеньки Шалимова, сколько он ему нервов тогда помотал, страшно вспомнить. Тоненькая, зелёная ученическая тетрадь Валюши Панченко, исписанная круглым аккуратным почерком. Любимая троица — бесконечные споры, насмешливый Борька Литвинова, замкнутая и закрытая Аня Бергман, любопытный Пашка Савельев с вечными вопросами. Ещё сотни, тысячи учеников, тетради с проверочными работами. Склоненная ему на колени голова взрослого Павла Савельева, поседевшая, покаянная. О чём он думал, тогда уже глава Совета, уткнувшись в морщинистые руки своего учителя? Иосиф Давыдович хотел думать, что он знает о чём…
Всё это промелькнуло в голове старика за какие-то считанные секунды. Фильм, просмотренный им получился хороший, длинный. Вот-вот по экрану поползут последние титры, выскочит надпись «конец», кончится плёнка…
Вернулись парень с девушкой. Хотя теперь, при более близком рассмотрении Иосиф Давыдович назвал бы их скорее мальчиком и девочкой: от них обоих просто веяло юностью и свежестью — наверно, только-только закончили школу. Они были красивы, как, впрочем, все дети, но не только — решимость спасти его, спасти во что бы то ни стало, делала их лица прекрасными и одухотворёнными. И было кое-что ещё… Иосиф Давыдович усмехнулся, вгляделся повнимательней. Да, сомнений быть не могло. Он уже видел это невидимое другим свечение, оно то становилось ярче, когда двое приближались друг к другу или сталкивались взглядами, то слабело, но не гасло, а горело дрожащим, неровным огоньком. Свечение было совсем бледным, едва появившимся, ни мальчик, ни девочка ещё не осознали его, не поняли и только чувствовали, наверно, смутное волнение или даже раздражение. Но свечение точно было. И старому учителю стало тепло, словно кто-то укрыл его толстым ватным одеялом.
— Иосиф Давыдович, давайте я вам помогу, — девочка сунула под мышку его тощий свёрток, а мальчик, подошедший с другой стороны, подставил плечо.
Иосиф Давыдович хотел сказать им, что не стоит, что его жизнь, сколько там её осталось, уже не важна или не настолько важна, чтобы подвергать других риску, но поймал их взгляды и… не смог.
Не потому что струсил. Он не хитрил с собой, он действительно был готов к неизбежному концу. Но он понял, что его спасение нужно не ему, а им. Этим детям. Чтобы то тонкое свечение над ними, которое он скорее почувствовал, чем заметил, не погасло. Никогда не погасло.
Никогда ещё Сашка не чувствовал себя таким клоуном, как сегодня. Да, именно клоуном — в белой, тщательно отутюженной рубашке, непривычно сдавливающей шею так, что, казалось, ещё чуть-чуть и он задохнется, в узких тесных ботинках, в круглых зеркальных мысках которых отражались хрустальные подвески люстр, брильянтовые капельки дамских колье и золотые запонки их кавалеров, и в смокинге, до невозможности неудобном и жёстком. Смокинг был сшит по тщательно снятым меркам у одного из самых престижных портных, но всё равно безбожно сдавливал плечи и спину, заставляя Сашку помимо воли вытягиваться в струнку и держаться неестественно прямо.
— Ну вот теперь хоть осанка появилась, а то сутулился, как… как лакей, — небрежно произнесла
Светский раут — ещё одно дурацкое выражение из новой Сашкиной жизни — был первым мероприятием, на котором Сашка должен был появиться в своём новом качестве. Ещё каких-то полгода назад он не смел и мечтать о таком, сегодня же ему было всё равно. В последние дни им завладела какая-то странная апатия — всё настолько резко поменялось, неожиданно и непредсказуемо, что Сашка, совсем не готовый к такому повороту событий, растерялся и поплыл по течению, послушно выполняя всё, что от него требуется, а требовали от него одновременно и много, и мало — как от дрессированной цирковой собачки, выпущенной на арену, чтобы веселить почтеннейшую публику.
Впрочем, почтеннейшей публики на этом светском рауте было не слишком много. В огромном зале, с зеркальными стенами, в которых отражались и множились золочёные подвески тяжёлых винтажных люстр и лёгкие брызги столового хрусталя, собралось от силы человек тридцать: мужчины в дорогих смокингах, женщины в длинных вечерних платьях. Большей частью незнакомые, но попадались и те, кого Сашка знал.
Она была здесь самой красивой — ожившей иллюстрацией из волшебной сказки — и при этом непреодолимо чужой, неправильной, и Сашка в который раз задал себе уже изрядно надоевший вопрос: какое отношение он имеет к ней? Что произошло? Как вообще это могло произойти?
А произошло всё очень быстро, просто и даже как-то обыденно.
Когда неделю назад по громкоговорителю объявили его имя, вызвав к начальнику учебной части, Сашка был уверен — вот сейчас его выпрут с курса, и внутренне был готов к этому. Ещё накануне, слушая сбивчивый рассказ Стёпки, прибежавшего к нему после ссоры с отцом, про новые порядки, которые собираются вводить в Башне, Сашка Поляков подумал, что в первую очередь будут чистить административный сектор, как самый престижный. Туда теперь точно можно будет попасть исключительно благодаря правильному происхождению, с которым у Сашки было неважно.
Впрочем, тогда это его не волновало. Он шёл по длинному коридору учебной части, непривычно пустынному и тихому и думал: ну и пусть, пусть. Он вернётся домой, к родителям, мама наверняка волнуется — Сашке так и не удалось с ней увидеться после того, как он провёл ночь в обезьяннике, а ведь ей, наверно, сообщили. На работу его определят, всех куда-нибудь определяют — куда, Сашка не особо задумывался. Зато он будет ближе к Катюше, и, может быть, оттуда, с шестьдесят пятого, у Сашки получится добраться до неё. Он пока не представлял, возможно ли это, но он обязательно что-нибудь придумает. Да и больница, в которой сейчас лежит Кир, тоже будет ближе. Так что, может, это и к лучшему, что его отправят вниз прямо сейчас. И даже хорошо, что так скоро — всё равно это бы произошло, так что лучше сразу, чем сидеть на лекциях и вздрагивать от каждого звука, ожидая, что сейчас придут его отчислять…
В приёмной перед кабинетом начальника учебки секретарша спросила его фамилию, и услышав её, тут же кивнула в сторону двери: «Проходите, Поляков, вас ждут».
Сашка зашёл в кабинет и с удивлением увидел, что начальник там не один. Слева от него, в кресле, небрежно закинув ногу на ногу, сидела женщина, очень ухоженная и дорого одетая — Сашка немного разбирался, насмотрелся, когда бывал у Рябининых. К этой женщине, как ни к кому другому подходило банальное и заезженное определение — ослепительная красавица, потому что именно ослепительной красавицей она и была, и в сравнении с ней проигрывала даже Наталья Леонидовна, всегда наряженная, изящная, соединяющая в себе яркость хищницы и утончённое благородство.
Женщина уставилась на вошедшего Сашку с каким-то странным интересом, словно ей показали диковинное существо, нелепую игрушку, вытряхнутую из сундука вместе со старым и пыльным тряпьём, потом повернулась к начальнику.
— Это он? — голос у неё был мелодичный и тоже очень красивый.
— Вы — Александр Поляков? — уточнил начальник у Сашки.
Сашка кивнул.
— Понятно… — протянула красавица и снова изучающе посмотрела на Полякова. — Что ж, примерно, так я и думала.
Она поднялась с кресла, одёрнула слегка задравшийся пиджак делового костюма, идеально обтягивающий её точеную фигурку.
— Пойдём со мной, Александр Поляков. Я думаю, Евгений Антонович, у студента Полякова не возникнет проблем с тем, что он сегодня пропустит занятия?
— Конечно, Анжелика Юрьевна. Никаких проблем. Я всё понимаю. Такое событие, конечно, — Евгений Антонович, который подскочил со стула тотчас же, как только встала эта женщина, неестественно быстро оказался у двери и угодливо распахнул её перед гостьей, согнувшись в полупоклоне.
Анжелика Юрьевна, так кажется её назвал начальник, плавной походкой проследовала к выходу, на пороге обернулась, глядя на застывшего в недоумении Сашку.
— Ну, что же ты, пойдём. Нам с тобой надо поговорить, Александр Поляков. Не бойся. Новости, скорее, приятные.
Она улыбнулась одними губами, глаза, ярко-голубые, с блестящей перламутровой капелькой над тёмным зрачком, при этом остались совершенно холодными, и Сашке снова почудилось, что она его изучает, как изучают кусочек водоросли: кладут на стёклышко, а потом долго разглядывают в микроскоп, наблюдая, как сливаются и распадаются изумрудные, неровные колечки.
Сашка пошёл следом, совершенно не понимая, что надо от него, скромного студента первого курса административного сектора, этой блестящей красавице — заезженное выражение по-прежнему стучало в голове, — явно занимающей очень высокое положение в Башне. А то, что положение этой женщины было более чем серьёзным, Сашка понял сразу: едва они вышли из кабинета, откуда-то словно из воздуха материализовались двое мужчин в одинаковых чёрных костюмах и, как приклеенные, устремились за ними. С охраной у них в Башне ходили немногие. Почти никто. Разве что, члены Совета.
— А вы… кто? — Сашка не смог справится с любопытством и задал вопрос в спину идущей перед ним женщины.
— Я, — она повернула к нему изящную головку с идеально уложенными светлыми волосами и странно усмехнулась, и снова в этой усмешке участвовали только губы — глаза смотрели равнодушно. — Я — министр юстиции Бельская Анжелика Юрьевна и… твоя биологическая мать.
Сашка остановился, как вкопанный, не понимая — она что, шутит?
— Пойдём, тут не место устраивать сцены. Дома я тебе всё объясню, — и она, отвернувшись, ускорила шаг.
Сашка, оглушённый этой дикой фразой, поплёлся следом, чувствуя себя героем дешёвого бульварного романа и совершенно ничего не понимающий.
Квартира, куда его привела Бельская, впечатляла размерами, что было неудивительно: на верхнем ярусе Поднебесного уровня других и не водилось, но при этом она совершенно не походила ни на музейный склеп Рябининых, ни на радостные, солнечные комнаты Савельевых. Она была выхолощено стерильной: свет, проникающий через панорамные окна огромной и почти пустой гостиной, падал на молочно-белую обивку дивана, геометрически точного, с острыми прямыми углами, грустно скользил по гладкому, безликому паркету, натыкался на картины в одинаковых рамах, странные, ничего не выражающие картины — яркие разноцветные квадраты и треугольники, напоминающие рассыпанную детскую мозаику, и тускнел, выцветал, сливался с неживой белизной и растворялся в ней. Даже в душных апартаментах Рябининых, где антикварная мебель, тёмная и тяжёлая, обступала со всех сторон, было больше жизни, чем здесь, потому что в квартире Анжелики Юрьевны Бельской жизни не было, как не было и смерти — только пустота, красивая и звенящая пустота.
Анжелика Юрьевна кивнула прислуге, двум одинаково одетым горничным, которые бесшумно появились в гостиной и тут же, повинуясь её жесту, растворились где-то в бесконечных комнатах, и, указав Сашке на диван, сама отошла к стене, к большому, в полный рост зеркалу, перед которым замерла, с явным удовольствием разглядывая своё безупречное отражение.
— В общем, так, Александр, — медленно проговорила она, не глядя на Сашку. — Имя у тебя, конечно, немного простоватое, — она наморщила свой хорошенький носик. — Но менять его, пожалуй, не будем. Ни к чему. Александр… Алекс… Да. Я буду звать тебя Алекс. Алекс Бельский. Вполне неплохо.
Всё это она произнесла, не отрываясь от зеркала, словно разговаривала не с Сашкой, а со своим отражением, а Сашка Поляков, неожиданно превратившийся в Алекса Бельского, только хлопал глазами.
— Но… это, наверно, ошибка, — выдавил он из себя чуть слышно. — Я… у меня уже есть мама. Это недоразумение.
— К сожалению, это не ошибка, — Анжелика Юрьевна наконец-то повернулась к нему. — Твои родители, то есть те люди, которых ты считал своими родителями, тебя усыновили. Ты, как выражались в старину, плод моего греха. Мой муж, покойный муж, не мог иметь детей, а я была молода и не слишком осторожна. И, увы, не успела сделать аборт вовремя, а потом уже было слишком поздно, да и опасно для моего здоровья.
Она говорила спокойно и обыденно, равнодушно бросила слово «аборт», сожалея об упущенном времени. Сашка не верил своим ушам. Ведь получалось, что он, Сашка, результат того самого несделанного когда-то аборта, сидел перед ней, и она так просто ему об этом сообщала.
— Ты — взрослый мальчик, Алекс, должен меня понять, — Анжелика снова отвернулась и улыбнулась своему отражению в зеркале.
Сашка потрясённо молчал.
— Жить ты будешь тут, у меня, — продолжила она, как ни в чём ни бывало. — Тебе уже подготовили одну из гостевых комнат.
— А вещи? — тупо спросил Сашка просто для того, чтобы хоть что-то сказать, не молчать.
— Вещи? Ах да… вещи мы тебе купим новые, впрочем, если там есть что-то тебе нужное. Не волнуйся, Алекс, я распоряжусь, чтобы их доставили. Давай сюда свой пропуск, у тебя теперь будет новая фамилия и документы разумеется, тоже. Уже всё делается. В общем, Алекс, сейчас тебе всё покажут и объяснят. Проводят в твою комнату. Вечером придёт человек, который будет с тобой заниматься — тебе придётся многому научится и много чего усвоить. Фамилия Бельских обязывает быть на высоте. Глупым ты не выглядишь, это уже радует, но манеры… манеры оставляют желать лучшего. И да, пока в ближайшее время не стоит никуда ходить, по друзьям, приятелям, а, впрочем, ты и не сможешь. Без пропуска. В общем, обживайся. А мне пора.
— Но… почему? — Сашка наконец-то пришёл в себя настолько, чтобы задать этот вопрос. — Почему сейчас? Почему вы, столько лет… и сейчас?
— Обстоятельства изменились, Алекс, — Бельская отошла от зеркала, нехотя, как будто ей было жалко расставаться со своей идеальной собеседницей по ту строну зазеркалья, и подошла к Сашке. — Наш новый Верховный очень щепетилен в таких вопросах, он и раскопал эту старую историю, — она вздохнула, явно сожалея о том, что историю раскопали. — Так что, считай, что тебе повезло. Ты вроде как в лотерею выиграл. В наших теперешних условиях — быть Бельским, всё равно, что быть принцем крови. Так что, радуйся, мальчик. Ты вытащил счастливый билет. Ну, давай сюда свой пропуск и ключи от квартиры.
— А мои родители… моя мама?
— Я отправлю им денег, — спокойно сказала она и протянула красивую холёную руку. Повинуясь властному взгляду голубых глазах, Сашка достал из кармана пропуск и ключи и осторожно положил их в её ладонь. Она слегка усмехнулась, повернулась и направилась к выходу.
— А… кто мой отец? — уже в спину спросил её Сашка, совершенно потерявшийся от событий.
— А это, Алекс, совершенно неважно. Какая тебе разница? Главное — что я твоя мать. Вот увидишь, быть Бельским тебе понравится.
И она ушла, даже не оглянувшись, оставив Сашку в полном раздрае от обрушившейся на него информации.
— А кто же этот юноша рядом с вами, Анжелика Юрьевна?
Мужчина с густыми каштановыми волосами, который по-прежнему вился рядом с ними, рассыпая ненужные и ничего не значащие слова, быстро скосил на Сашку взгляд и снова жадно уставился в глубокий вырез жемчужно-розового платья — невинного и развратного одновременно.
— Ах это, — она нежно улыбнулась. — Это мой сын, Алекс Бельский. Студент административного сектора, подаёт большие надежды.
Сашка, которого голос Анжелики оторвал от невесёлых воспоминаний, вздрогнул — он так и не смог привыкнуть к своему новому имени, вздрагивал каждый раз — и выдавил из себя идиотскую улыбку.
— Надо же, Анжелика Юрьевна, ни за что бы не подумал, что у вас может быть такой взрослый сын.
— Да, Артём Михайлович, и не говорите. Самой не верится.
Она засмеялась, и её серебристый равнодушный смех был подхвачен раскатистым хохотом её собеседника.
Привлечённые этим смехом, к ним стали подходить другие люди: оценивающее любопытство, спрятанное за маской вежливости на лицах женщин, плохо прикрытое равнодушие к нему и почти явный интерес к ней на лицах мужчин — за последнее время Сашка почти привык к этому, все, кто появлялись за эту неделю в стерильном холоде апартаментов Бельской, смотрели на него так, ну или примерно так.
Он отвернулся и почти сразу же заметил Веру. Надо же, она тоже, оказывается, была здесь. Стояла в строгом тёмно-синем платье в стороне, сжимая бокал с напитком в руке, и хмуро посматривала на всех присутствующих. Ну да, Ледовские, они же тоже… из элиты.
Вера поймала Сашкин взгляд, насмешливо скривила губы и закатила глаза. И Сашке внезапно стало легче — словно груз, который он волок все эти дни в одиночестве, потерял половину своего веса.
— Поздравляю, Алекс. Этот смокинг очень тебе к лицу, — знакомый, сухой, похожий на шелест увядших листьев, голос, раздался прямо над ухом. Сашка вздрогнул и непроизвольно вытянулся. Поднял лицо и тут же замер, пойманный врасплох бледными, почти бесцветными глазами, цвета грязной талой воды — Сашка видел такие лужицы, собирающиеся в выбоинках бетонного пола платформы, когда их водили с экскурсией на Южную станцию. Был март и холодно, и грязь вперемежку со снегом хлюпала под ногами.
— Спасибо, Ирина Андреевна, — Сашка выдохнул себе под нос, но она услышала, и невзрачное серое лицо перекосила улыбка.
В тот первый день, когда на него обрушилась новость о его настоящем происхождении, Сашка почти безвылазно, если не считать походы в туалет, просидел в своей новой спальне, пытаясь хоть как-то осмыслить произошедшее и унять панику. Это удавалось плохо, не помогала даже книга, которую Сашка нашел здесь же, в комнате, и которая, как он догадался, выполняла роль декора — своеобразного яркого штриха, дополняющего безупречно-мёртвый интерьер.
Он перелистывал страницу за страницей, понимая, что если не будет хотя бы делать вид, что читает, не будет складывать буквы в слова, а слова в предложения — бессмысленные, потому что смысл ускользал и растворялся, — то он просто разревётся. Громко, в голос, как маленький.
Ему мучительно хотелось к маме. Не к той женщине, которая назвалась матерью, попутно сообщив, что не успела убить его ещё до его рождения, а к той, к настоящей маме. К её шершавым и одновременно мягким рукам, всегда чуть подрагивающим, когда она гладила его волосы. К её тёплому и тихому голосу, к ласковой нежности, которую он, дурак, не умел ценить и беречь.
Анжелика Юрьевна вернулась только к вечеру и не одна, а в сопровождении другой женщины, невысокой, худой и не то чтобы некрасивой — скорее неприятной. Сашке она тогда показалось смутно знакомой, но он никак не мог вспомнить, где он мог её видеть.
— Добрый вечер, Александр, — поздоровалась женщина.
— Алекс, — поправила её Анжелика. — Я бы предпочла, чтобы его называли Алекс. В ваш сектор я уже позвонила, сказала, чтобы они исправили имя в пропуске и в документах.
— Алекс так Алекс, — тускло согласилась женщина. На Анжелику она не глядела, да и на него, Сашку, тоже. Было вообще непонятно, куда она смотрит — в сторону, куда-то в бок, но при этом Сашка готов был поклясться, что от этой женщины вряд ли что может ускользнуть.
— Ты тогда просвети его, что к чему, хорошо? — Анжелика Юрьевна скривила свои красивые пухлые губы.
Сашка скорее догадался, чем понял, что между этими двумя женщинами отношения оставляют желать лучшего. Хотя они были близки, наверно, какие-то родственные связи — что-то общее проскальзывало в лицах обеих, и в красивом лице Анжелики, и в сером невзрачном её гостьи, — но эта близость их обеих не радовала, скорее уж тяготила и даже раздражала.
— Хорошо, — женщина кивнула и, в первый раз за всё время посмотрев на Сашку, заговорила сухо и жёстко. — Меня зовут Ирина Андреевна Маркова, я — министр административного управления. С твоей мамой, — при слове «мама» Ирина Андреевна неприятно усмехнулась, а Анжелика ещё больше скривилась, что опять не укрылось от внимания Ирины Андреевны. Её невыразительное треугольное личико заметно оживилось, и она продолжила, ещё раз с удовольствием повторив «с твоей мамой». — Мы с твоей мамой родственницы, не близкие, но всё же. Так что с тобой получается, мы тоже в некотором роде в родстве. Но это родство никак не должно отражаться на наших профессиональных отношениях, потому что, начиная с завтрашнего дня, ты поступаешь целиком и полностью в моё распоряжение.
— А учёба?
— Учиться будешь в индивидуальном порядке, прямо на рабочем месте, непосредственно вникая во все рабочие моменты. У тебя должно получиться. Я справлялась в учебной части, преподаватели тобой довольны, по успеваемости нареканий нет.
— Но, — растерянно проговорил Сашка. — Я же ещё почти ничего не знаю, я всего…
— Это не имеет значения. Программа обучения составлена таким образом, чтобы ученики осваивали профессию с самых низов, каждый бывший студент должен пройти карьерную лестницу, начав с самой ничтожной ступеньки. Но тебе занимать низкие должности не придётся. Ты не просто студент, ты — Бельский. Твоё положение неизмеримо выше положения всех твоих однокурсников.
Сашка ошарашенно молчал.
— Значит, Алекс, завтра в девять я жду тебя в административном секторе. Ты знаешь, где это, проходил стажировку у Кравца.
И тут Сашка вспомнил, где он её видел.
— Не стой столбом, — шипящий шёпот Анжелики прозвучал прямо в ухо, и Сашка снова дёрнулся, как от удара током. — Пойди, пройдись по залу. Побеседуй с людьми.
Сашка послушно кивнул, а Анжелика (про себя Сашка называл её исключительно по имени, а при личном обращении всегда мучительно подыскивал безлично-вежливые формы) уже упорхнула от него, подошла к высокому красивому мужчине, в котором Сашка узнал Мельникова, отца Стёпки (Сашка видел его в больнице у Анны Константиновны). Вот уж на ком чёртов смокинг сидел как влитой и вряд ли доставлял какие-то неудобства.
— Олег, а где твоя супруга? Почему ты один? — проворковала Анжелика, приближаясь к отцу Стёпки.
Сашка отошёл от них, огляделся. Слава богу, Вера всё так же мрачно стояла в стороне, подпирала спиной колонну. Пожалуй, она была единственной, кого он был рад здесь видеть. Он торопливо приблизился к ней.
— Алекс Бельский? — фыркнула она, и в её глазах свернула насмешка.
— Вер, не надо, пожалуйста, — тихо попросил он.
И она поняла, кивнула, насмешка в глазах погасла, взгляд стал серьёзен.
— А я-то думала, куда ты подевался. На занятия ходить перестал. А ты, теперь, выходит, птица высокого полёта.
— У меня индивидуальное обучение, я почти всё время при Марковой. Она — моя родственница, как оказалось. Ну и начальница теперь.
— Да уж, — протянула Вера. — Повезло так повезло.
— Вер, ты мне лучше скажи, есть какие-то новости? Стёпа? Что-то слышно про Нику?
— Ничего не слышно. Я думаю, её все ещё держат взаперти. Этот её психопат дядюшка, наш новый Верховный.
Сашка только сейчас понял, что подсознательно ждал, что на этом рауте будет Ника. У неё-то точно происхождение такое, какое надо. Может и её тоже будут наряжать, как куклу, и таскать по этим сборищам, как его и Веру.
— А вообще, Саш, я ничего толком не знаю, — с горечью продолжила Вера. — В учебке такие дела творятся — всё перекрыли, общаться между группами нельзя, дежурных в коридорах выставили, из числа добровольцев, — она не смогла сдержаться и бросила на Сашку колкий взгляд. «Из числа добровольцев, таких же стукачей, каким был ты», — догадался Сашка, прочитав недосказанное в её глазах.
Впрочем, это выражение было мимолётным, взгляд её снова стал затравленным и тоскливым.
— Я ни с кем не могу видеться. Ни с близнецами, ни с… Марком, — губы Веры дрогнули.
— А Стёпа? — Сашка понял, что Вере трудно про это говорить, и перекинул разговор на другое. — Про Стёпку что-то слышно? Он дал о себе знать? Он нашёл Кира?
Вера поспешно опустила глаза.
— Да, Стёпка мне звонил три дня назад. Он устроился в больницу, медбратом.
— И как? Он выяснил, что с Киром? — Сашке очень не понравилось, что Вера не смотрела на него, прямая и категоричная Вера редко отводила взгляд, разве что…
— Саш… Кир умер.
— Нет, — выдохнул Сашка и в растерянности залпом выпил бокал, который Анжелика велела ему взять с подноса официанта, услужливо встретившего их на входе, и с которым он так и таскался всё это время. Непривычно резкий вкус и пузырьки ударили ему в нос, и на глаза навернулись слёзы — то ли от попавших внутрь газиков от игристого вина, то ли от того, что Кир…
— Извини. Надо было как-то не так сказать, — в глазах Веры, которые она всё же вскинула на него, Сашка уловил сочувствие. — Вы же дружили с ним, в последнее время.
Сашка и сам не знал, дружили они с Киром или нет. И как назывались их сложные отношения — дружбой, приятельством, товариществом. Но он знал одно — вместе с его смертью в душе образовалась пустота, которую он никогда не сможет заполнить.
— Степка там дёргается. Спрашивает, делаем ли мы что-то, чтобы вытащить Нику, — Вера поспешно сменила тему. — А я… что я могу сделать? Я тут одна, меня к ней не пускают. Я просила маму, чтобы она поговорила с Рябининым, они хорошо знакомы. Но она сказала, что Рябинин и слушать её не стал. Может, у тебя есть идеи?
Сашка покачал головой. Идей у него не было.
— Чёрт, её только тут не хватало! — внезапно Вера скорчила брезгливую гримасу. — Блин, дура, вырядилась, как невеста какая-то. Извини, Саш, я не хочу с ней говорить! — и Вера быстро отошла вглубь зала — Сашка даже не успел сообразить, почему.
Впрочем, его недоумение длилось недолго. Прямо к нему, улыбаясь, шла Оленька Рябинина, даже не шла — плыла: в длинном нежно-кремовом платье, с двойной ниткой жемчуга на нежной шее и в сверкающей короне-диадеме она действительно смахивала на невесту. Сашка напряжённо замер.
— Саша! Ой, прости… Алекс, — она протянула ему руку, и он машинально, как его учили (а его учили, к нему каждый вечер ходил то ли гувернёр, то ли воспитатель — Сашка так и не придумал, как называть своего преподавателя этикета и хороших манер), наклонился и прижался губами к прохладной руке, ощутив сладкий цветочный запах, от которого к горлу тут же подкралась тошнота.
— Надо же. Кто бы мог подумать, — ворковала Оленька, разглядывая его так, как будто видела впервые. — Мы с мамой были очень удивлены, когда узнали, кто ты. Правда, это замечательно?
— Да, замечательно, — пробормотал Сашка и тут же вежливо добавил, вспомнив очередной урок правил хорошего тона. — Это платье очень тебе идёт.
— Правда? — улыбка Оленьки стала ещё шире. — Ой, ты не представляешь, сколько стоил материал! Это — настоящий атлас, в Башне такой не делают. Это — винтаж.
— Очень красиво, — согласился Сашка.
— Столько сил ушло на примерку, портниха-дура чуть не испортила ткань. Я несколько часов стояла, как манекен, чтобы оно село идеально. Ты же понимаешь, что я сегодня должна выглядеть по-особенному.
Сашка рассеянно кивнул, привычно пропуская болтовню своей бывшей девушки мимо ушей.
— Ой, Саш, то есть, Алекс… Алекс и вправду красивее. Алекс, ты же на меня не обижаешься, да?
— Я? — удивился Саша, непонимающе моргнув. — Почему я должен обижаться?
— Просто, ты должен меня понять, Алекс. Всё случилось быстро и неожиданно, но мама сказала, что такая возможность выпадает раз в жизни. Господи! — она наконец заметила Сашкин недоумённый взгляд. — Так ты что, ничего не знаешь ещё?
— А что именно я…
Внезапно гул голосов стих, и все, кто присутствовал в зале — и красивые, наряженные женщины, и уверенные если не в своей неотразимости, то не в неотразимости своего кошелька мужчины, и официанты, молчаливые и вышколенные — все, как по команде, обернулись в сторону входа, и Сашка с Оленькой тоже. Швейцары в тёмно-красных ливреях, сверкающих золотом пуговиц, распахнули двухстворчатые двери так широко, словно сейчас должен был въехать свадебный кортеж, украшенный розами и пышными бантами, но вместо этого в зал вошёл всего лишь один человек, невысокий, щуплый, в больших, закрывающих пол-лица очках.
«Наверно, это он, Ставицкий-Андреев, — догадался Саша. — Верховный правитель, Никин дядя, который все это и устроил».
Оленька вдруг подхватилась и, кинув Сашке «извини», быстро пошла навстречу вошедшему Ставицкому. Тот увидел её, остановился.
В воцарившейся тишине Оля приблизилась, быстро присела перед ним в старомодном реверансе, но тут же выпрямилась, бросила на всех торжествующий взгляд и встала рядом, тоненькая, красивая, с нежным румянцем на юном и свежем личике. Она была на полголовы выше Ставицкого, и он рядом с ней выглядел маленьким и старым, но, казалось, никого из присутствующих, кроме Сашки, это не смущало.
— Добрый вечер, господа! — голос у Ставицкого был тихий и слабый, но почему-то Сашке показалось, что это обманчивая слабость, ширма, умелая маскировка, которую этот человек так давно использует, что уже привык и не желает с ней расставаться. — Я очень рад, что мы все собрались сегодня в этом зале. Я надеюсь, что наши с вами встречи станут доброй традицией, как это было принято в старые времена, когда цвет Башни, её лучшие люди собирались вместе. Сегодня мы положим начало возобновлению старых традиций и начнём со счастливого повода, с особенного повода, который, я полагаю, доставит радость не только мне, но и всем здесь присутствующим.
Он замолчал, выдерживая паузу, и затем продолжил.
— Да, господа. Сегодня у меня праздник. Потому что Ольга Юрьевна согласилась стать моей женой…
Сашка чуть не выронил пустой бокал, который всё ещё держал в руках. К счастью, он вовремя среагировал и успел его подхватить. С ума сойти! Оленька выходит замуж и за кого? За этого старикана? Господи, да ему же уже больше сорока, он ей в отцы годится.
Он заоглядывался, выхватил взглядом Веру, которая стояла в отдалении и пялилась на Рябинину так, словно увидела мерзкую бородавчатую жабу.
Толпа тем временем загудела, раздались одобрительные возгласы, все поспешно устремились поздравлять жениха и невесту. А Сашка всё ещё стоял как громом поражённый, и ощущение, что он присутствует на каком-то идиотском спектакле или цирковом представлении, где все играют роли, росло в нём с каждой минутой. Всё происходящее было насквозь фальшивым, неестественным, вычурным, словно в плохой пьесе. Оленька, радостно идущая замуж за очкастого урода, годящегося ей в отцы («мама сказала, что такая возможность выпадает раз в жизни»), до неузнаваемости изменившаяся жена Кравца, он сам — наряженный в неудобный смокинг. Клоун, выступающий под псевдонимом Алекс Бельский — всё это не могло происходить наяву. И Сашка всё время ждал, что сейчас упадёт занавес, раздадутся аплодисменты, и актёры, в том числе и он сам, снимут маски и костюмы и разойдутся по домам. И он снова окажется в маленькой квартирке на шестьдесят пятом, с мамой и отцом. А потом побежит в больницу, где его будет ждать Катюша, со смешными бровками-домиками, в простом халате медсестры. Милая и родная Катюша.
Но ничего не заканчивалось. Ничего…
Следующий час стал для Сашки пыткой. С появлением Верховного Анжелика внезапно вспомнила о своём вновь приобретённом сыне, вцепилась в Сашку мёртвой хваткой, и уже не расставалась, таская за собой, как щенка на поводке. Сашка покорно следовал за ней, вымученно улыбался, говорил пустые и вежливые слова, мечтая только об одном — чтобы всё поскорее закончилось и чёртов занавес наконец опустился. От выпитого залпом игристого вина разболелась голова, от постоянных никчёмных разговоров мутило. Люди, к которым его подводила Анжелика, хвастаясь Сашкой, как каким-то удачным приобретением, были ему безразличны, он даже не пытался запомнить имен.
Кир умер. Ника взаперти. Катя где-то внизу, на осаждённой станции, а он теперь — Алекс Бельский, кривляющийся клоун, который совершенно бессилен что-либо изменить.
Наконец Анжелика подвела его к Ставицкому. Сашка подумал, что именно ради Верховного она и затеяла этот нелепый клоунский променад: ей надо было продемонстрировать свои несуществующие чувства, это было частью игры, в которой Сашка был всего лишь статистом. Ставицкий вежливо улыбнулся, скользнул по нему странным взглядом, задумчиво приоткрыл рот, намереваясь что-то сказать, но не успел — его отвлек невысокий плотный мужчина. Сашка с облегчением выдохнул и отошёл в сторону. После представления Ставицкому Анжелика, к счастью, отцепилась от Сашки, и он хотел опять подойти к Вере — но та с матерью общалась с каким-то худощавым стариком, и Сашка не решился прервать их разговор.
Он забился в угол, чувствуя себя хуже некуда.
— Х-м… Алекс, что же вы тут один? — раздался за его спиной чей-то вкрадчивый голос.
Сашка обернулся и с удивлением увидел самого Верховного.
— Я… да… голова вот разболелась, — неловко пробормотал Сашка.
— Это с непривычки, Алекс, — ласково улыбнулся Ставицкий. — Вам, вероятно, всё здесь в новинку. Фуршеты, светские рауты, высшее общество. Ваша судьба, увы, сложилась так, что своё детство вы провели в обстановке, совершенно вам не подходящей. По праву рождения вы достойны много большего, чем квартирка на шестьдесят пятом и родители самого низкого происхождения. Но, к счастью, я восстановил справедливость. И теперь мы, все мы, рождённые править, элита, заняли то место, какое и должны занимать по праву.
Сашка вежливо молчал. В голову лезли странные мысли: этот щуплый, невзрачный мужчина, в нелепых очках и с вкрадчивым, мягким голосом — это тот, кто сверг самого Савельева, организовал убийство Вериного деда? Как такое может быть?
— А ведь это я нашёл вас, Алекс. Именно я, когда изучал истории знатных фамилий, раскопал ту историю вашей матушки. Это было трудно, скажу я вам. Анжелика Юрьевна озаботилась, чтобы плод её грехопадения не выплыл наружу. Но её можно понять, Алекс. И вы поймёте, я уверен. Люди нашего положения вынуждены прежде всего думать о приличиях, а вы, к сожалению, внебрачный сын. Впрочем, сейчас есть кое-что важнее приличий.
Речь Верховного становилась всё вдохновеннее, прежде негромкий, слабый голос обретал силу и уверенность.
— Гены, Алекс. Гены — превыше всего. Происхождение, кровь, вот что делает нас теми, кто мы есть. Нас осталось очень мало в Башне, каждый потомок тех первых, основателей, наперечет. И Бельские, Алекс — одна из самых значимых семей. А потому я никак не мог оставить вас прозябать в безвестности. И я вижу, что я не ошибся. Впрочем, я это всегда знал. С тех пор как стал наблюдать за вами.
— За мной? — переспросил Сашка.
— Да, молодой человек. За вами. Не удивляйтесь. Я очень много о вас знаю. И мне приятно, что вы являетесь ярким подтверждением моей теории, о том, что происхождение определяет и талант, и характер. Несмотря на то, что ваши приёмные родители занимают весьма низкое положение, вы поступили в административный сектор. А это, знаете ли, говорит о многом. И уже будучи стажёром умудрились выделиться, попасть в поле зрения сильных мира сего. Да, Алекс, да. Всё это время я следил за вами. Я знаю и про то, как вы работали на Кравца, и про вашу дружбу с дочерью Савельева, и про то, что вы и за моей невестой ухаживали. Ну, не смущайтесь, — Ставицкий ласково улыбнулся. — Я не буду вас ревновать. Дело молодое. К тому же, у вас прекрасный вкус, или в вас говорят ваши гены. Заметьте, Алекс, вы всегда выбирали себе девушек самого высокого происхождения. Самого!
Сашка судорожно сглотнул. Господи, что он несёт? Какие гены?
— Более того, молодой человек, я даже знаю про то, что вы стали свидетелем одного очень занятного разговора между вашим бывшим начальником Кравцом и генералом Рябининым, тогда ещё полковником. Очень занятного разговора.
Сашка побледнел. Вспомнил, как стоял тогда за той душной портьерой, в гостиной Рябининых, как задыхался от запаха пыли и от страха.
— А знаете, я ведь вас спас, Алекс, — Ставицкий явно наслаждался произведённым эффектом. — Кравец вас вычислил и даже просил у меня разрешения избавиться от вас. Вы были на волосок от гибели, молодой человек. Но я уже тогда знал, кто вы есть на самом деле. А ваша жизнь, ваши гены стоят очень дорого. И разбрасываться ими я не имел права. К тому же, я был уверен, что вы будете молчать. И я оказался прав.
Ставицкий снова тихо засмеялся.
— Что ж, Алекс. Я рад, что вы теперь среди нас. И я уверен, вас ждёт блестящее будущее. С такой матерью, как Анжелика Юрьевна, и с такими талантами. Я знаю, что Ирина Андреевна уже взяла вас под своё крыло. Да и у меня на вас грандиозные планы. Учитесь, вникайте и со временем вы займёте одно из самых высоких положений в нашем обществе.
Ставицкий поднял бокал, улыбнулся, сделал маленький глоток и собрался было отойти от Сашки, который стоял, совершенно раздавленный ворохом информации, свалившейся на него в этот вечер: смерть Кира, замужество Оленьки, то, что Ставицкий, оказывается, давно за ним следил и даже знал про тот подслушанный разговор. Новости метались в голове, путались, мешали думать. И тем не менее было что-то ещё в этом ворохе информации — Сашкин мозг отчаянно ему сигнализировал, — и на это что-то следовало обратить особое внимание и использовать, обязательно использовать…
— Подождите… Сергей Анатольевич, — Сашка вдруг понял, что именно, голова прояснилась, откуда-то из дальних уголков памяти всплыло имя и отчество Ставицкого. — Сергей Анатольевич…
Ставицкий остановился и, обернувшись, с интересом уставился на Сашку.
— Да?
— Ника… Могу я узнать, что с Никой?
— С Никой, — Ставицкий снова приблизился к нему. — А я вижу, что вы всё ещё заинтересованы в этой девушке. Что ж… вы неплохо соображаете, Алекс, я в вас не ошибся. А, знаете, это действительно неплохая мысль, — он о чём-то задумался, склонив голову набок и не сводя с Сашки внимательного взгляда.
— Я ничего не слышал о ней, с тех пор…
— Ника дома, где ж ей ещё быть, — мягко улыбнулся Ставицкий. — Она не очень здорова, сильно переживает из-за отца и всего, что происходит. Бедная девочка.
— Могу я её увидеть? — замирая, спросил Сашка.
— Увидеть? — Ставицкий снял очки, достал из кармана платок, протёр, снова надел. — А почему бы и нет? Вы далеко пойдёте, Алекс да, очень далеко. Ника, несмотря ни на что, всё-таки принадлежит к роду Андреевых, этого не изменить. И, вполне возможно, что в сочетании с генами Бельских… Что ж, Алекс, вы можете навестить её. Скажем, завтра вечером. Я предупрежу, вас пропустят. Девочка сейчас очень расстроена и одинока, а вы способны на неё хорошо повлиять. Да, пожалуй, так мы и сделаем. Завтра вечером, молодой человек. А сейчас, простите…
Ставицкий отошёл от него и присоединился к группе мужчин, стоящих в стороне. Они явно ждали, когда он освободится.
Сашка выдохнул. У него получилось. Завтра он увидит Нику. А там… он что-нибудь обязательно придумает. Они придумают. Вера, Стёпка, Марк, близнецы. Ника. Вместе они найдут решение. И он… нет, больше он не будет плыть по течению и участвовать в этом дешёвом балагане. Теперь он будет действовать.
— Я не очень понимаю, милочка, за что вас здесь держали ваши предыдущие руководители, вероятно за красивые глазки. Но со мной этот фокус не прокатит. Если я сказала, что документы по плану мероприятий с министерством здравоохранения мне нужны к пяти часам, это значит, что в половине пятого у вас всё уже должно быть готово. И мне совершенно безразлично, почему вы не справились. И ещё, я ознакомилась с вашим личным делом — ваше происхождение крайне спорно. А потому я совсем не уверена, что вы и дальше будете занимать должность моего личного секретаря. Мне те услуги, которые вы, судя по всему, оказывали Литвинову, а потом Богданову, совершенно без надобности. И если вы не докажете в ближайшие двадцать четыре часа вашу компетентность, то вылетите с этой работы, а может и вовсе из административного сектора. Это понятно?
Ирина Андреевна говорила сухо и ровно, словно, не распекала свою секретаршу за небрежно выполненную работу, а зачитывала инвентарную ведомость:
Сашка, который безотрывно находился при Марковой уже целую неделю на громкой должности личного помощника, а по факту всего лишь исполнял обязанности мальчика на побегушках, хоть и привык к такой манере речи своей начальницы и новоявленной родственницы, но всё равно каждый раз напрягался и внимательно вслушивался в слова, произнесённые ровным, начисто лишённым каких-либо эмоциональных оттенков голосом. Чем-то Ирина Андреевна напоминала своего покойного мужа, возможно, тусклостью и неприметностью, но иногда Сашка ловил себя на мысли, что с Кравцом было в разы легче. Его прежний начальник не скрывал своего презрения, любил витиеватой интеллектуальной насмешкой выбить табуретку из-под ног жертвы, и в целом было понимание, что этот человек — опасен, но с Марковой… с Марковой всё было по-другому.
Она одинаково ровным голосом отдавала приказ распечатать документы к завтрашнему утру и тут же, не меняя тона, говорила уничижительные и обидные вещи, и почему-то именно это придавало оскорблениям особый оттенок, делая их намного более страшными и неприятными, нежели если бы они были сказаны раздражённо или зло.
— Я поняла, Ирина Андреевна. В течение десяти минут всё будет готово, — ответила Алина, стараясь держать каменное лицо.
Эта красивая женщина, доставшаяся Марковой в наследство от Богданова, а тому в свою очередь от Литвинова, Сашке нравилась — ему было понятно, что предыдущие начальники держали Алину Темникову вовсе не за красивые глаза. Она, казалось, знала всё об устройстве их сектора и пару раз очень выручала Сашку, который пока ещё мало что понимал. С Сашкиной точки зрения Ирина Андреевна придиралась, но он уже понял, что придиралась она ко всем. Сутью её была ненависть, искусно спрятанная за напускной сдержанностью и вежливостью.
Из двух женщин, во власти которых Сашка внезапно оказался, именно Маркова вызывала в нём страх, и страх этот, инстинктивный, вылезший из глубин подсознания, возник почти сразу, как только он её увидел. Анжелика была равнодушна к нему. Сашка быстро понял, что его ей навязали, и, если бы не идея-фикс их нового Верховного насчёт чистоты рода, она бы вряд ли сама вспомнила, что у неё есть сын, которого она когда-то родила и выбросила, как ненужного котёнка. Она испытывала разве что лёгкую досаду от того, что ей теперь приходится терпеть его в своём доме, и только. А вот с Марковой всё было хуже.
Когда её глаза, почти бесцветные и прозрачные, если б не плескающаяся в них мутноватая жижа ненависти, останавливались на нём, Сашка внутренне сжимался. И даже то, что она смотрела так не только на него, но и на всех остальных: на Алину, на сотрудников административного сектора, на уборщицу, приходившую по вечерам мыть кабинет, и даже на Анжелику, которая по должности и положению ничуть не уступала самой Марковой, мало успокаивало его. Сашка вспоминал забитую женщину, которую видел тогда, в квартире Кравца, неловкую, попятившуюся задом после равнодушно уничижительного «вон пошла, дура», и не понимал вдруг случившейся с ней метаморфозы. А потом вдруг до него дошло.
На шестьдесят пятом, где жили его родители, сосед — не из их жилого отсека, а через коридор — бил свою жену. Избивал методично и рутинно, два раза в неделю, следуя какому-то своему, одному ему ведомому расписанию. Она никогда не кричала, по крайней мере, в голос, скулила только или негромко охала, когда мужнин кулак обрушивался в лицо, а потом, когда приходила к его маме за чем-нибудь, на её полных веснушчатых руках, выглядывающих из коротких рукавов халата, можно было рассмотреть багрово-синюшные кровоподтёки. Однажды Сашкин отец, пришедший домой со смены, голодный и злой, не выдержал — с ноги выбил соседскую дверь и следующим ударом отбросил того мужика к стенке. Сашке было лет семь, он только-только приехал из интерната на выходные, не успел даже отдать маме сумку с грязным бельём, когда это случилось. Соседи высыпали в коридор, заслышав матерную брань отца, мама выскочила следом, и он вместе с ней. Сосед сидел, прислонившись к стене, уставившись на отца удивлённо-детским взглядом, неловко почёсывая правой рукой затылок, а его жена, растрёпанная, с распухшими окровавленными губами, в разорванном на груди халате, стояла перед ним на коленях и тоскливо приговаривала: Андрюшенька, милый, Андрюшенька. А потом вдруг повернулась к отцу, обожгла его ненавистью, медленно поднялась с колен и пошла на него — страшная, седая, — пошла молча, не сводя мутных с кровавыми прожилками глаз. И отец попятился, выплюнул в лицо соседке «дура», а потом, уже дома, долго ругал всех баб скопом, заливаясь самогоном.
Не было никакой метаморфозы. Не случилось. Не произошло — и Сашка это видел. Ни с той женщиной, ни с Марковой. Это была такая жизнь, уродливая, не подвластная никаким законам и объяснениям, жизнь, в которой палач и жертва даже не меняются местами, нет — а являются одним целым. Безобразное, нездоровое существо, отвратительный Левиафан, сжирающий радость и любые человеческие чувства.
Как только Сашка это понял, ему стало — нет, не легче, но как-то понятнее что ли. И даже паталогическая любовь (если это вообще можно было назвать любовью) Марковой к сыну, бледному болезненному мальчику лет десяти, вполне встроилась в этот уродливый каркас.
Сын Марковой, Сашкин тёзка… вот ещё одна сторона новой Сашкиной жизни, к которой приходилось привыкать. Мальчик почти безвылазно, всю вторую половину дня (с утра он к всеобщему счастью всех сотрудников находился в интернате) торчал в кабинете Ирины Андреевны — разве что на время совещаний Маркова, унизительно сюсюкая, просила Шурочку выйти и посидеть у «тёти Алины», и Шурочка, капризно хныкая, соглашался после долгих уговоров. Алина каждый раз вздрагивала, когда Маркова сдавала ей своего сыночка, и Сашка её прекрасно понимал. Его и самого било крупной дрожью, когда приходилось «сидеть с Шурочкой», а сидеть приходилось часто — видимо, по мнению Марковой это было неотъемлемой частью Сашкиного обучения.
У сына Марковой была одна страсть — мухи. Где он их находил в Башне, бог его знает, может быть, разводил специально, но его карманы были набиты коробочками, в которых бились и жужжали бедные твари. Оставшись с Алиной или Сашкой наедине, Шурочка выуживал очередную коробку, извлекал из неё мух по одной и сосредоточенно отрывал крылышки, ножки, хоботок…
— Меня сейчас стошнит, — часто шептала Сашке Алина. — Не могу видеть этого упырёныша.
Сашка, испытывавший похожие чувства, только молча кивал. А что им ещё оставалось делать…
— Если всё понятно — идите. Я вас больше не задерживаю. Чего застыли?
Алина резко развернулась, но уйти не успела, остановленная очередным приказом Марковой.
— Погодите-ка, милочка. Ещё надо сделать кое-что, — Маркова порылась на столе, нашла нужную папку и протянула её Алине. — Оформите три спецпропуска для Министерства логистики, Нечаев лично просил… хотя…
Взгляд мутных глаз оторвался от Алины и, не меняя выражения, переполз на Сашку.
— Алекс, сделай ты. Подготовь служебную записку и сходи в отдел пропусков, к Носовой, пусть оформит. Потом отправь готовые пропуска с курьером к Нечаеву и можешь быть на сегодня свободен, у меня встреча с Мельниковым, там ты не нужен.
Сашка кивнул и поднялся со стула. Посмотрел на Алину, та ободряюще улыбнулась ему одними глазами.
— Вы всё поняли? Алина, проконтролируйте. И да, на подготовку плана у вас осталось уже три минуты. Иди, Алекс, — последние слова она бросила, уже не глядя на них, уткнувшись в стоящий перед ней компьютер.
Каждый раз, когда Маркова произносила «Алекс», Сашка ловил себя на мысли, что ему хочется обернуться, посмотреть на этого самого Алекса, но потом он вспоминал, что Алекс — это же он и есть. Ненавистное имя, которым наградила его Анжелика, никак не хотело приживаться. Вся внутренняя Сашкина сущность отвергала его, брезгливо отворачивалась, как сам Сашка отворачивался от Шурочки, сосредоточенно отрывающего крылышки мухам.
Он покинул кабинет следом за Алиной. Та быстро села за стол, пробурчав под нос едва слышно «три минуты… вот, сука», пробежала пальцами по клавиатуре, и тут же стоящий на соседнем столике принтер, заурчав, стал выплёвывать листы пластика с отпечатанным на них текстом, надо полагать, тем самым планом мероприятий.
— Иди, я покажу, — проговорила Алина, бросив на Сашку сочувственный взгляд.
Между ними с самого начала установилось что-то похожее на дружеское понимание, Алина чувствовала в Сашке такую же жертву обстоятельств, как и она сама, и всегда пыталась помочь.
Сашка приблизился к её столу.
— Смотри. Вот здесь шаблоны служебных записок, в этой папке — на заказ спецпропусков. Вбиваешь сюда имя и фамилию, а в это поле — отметки о месте проживания и работы и допуск. Потом отправляешь на печать и подписываешь у главы сектора… то есть у министра, разумеется. Всё просто, — она улыбнулась. — Справишься?
— Конечно. Спасибо, — Сашка кивнул.
— А лучше, давай-ка я сама, так быстрее. Мадам сегодня не в духе. Впрочем, мадам всегда не в духе. Продиктуй мне только данные, пожалуйста.
Алина быстро вбила фамилии, которые Сашка послушно зачитал вслух, отправила файл на печать, подскочила к принтеру, собрала ворох готовых бумаг и скрылась в кабинете начальницы.
Сашка остался в приёмной, вертя в руках полученную папку, в которой был листок с данными и три фотографии. Ну, что ж, слава богу, всё складывается хорошо. Экзекуция на сегодня закончена. Сейчас он сбегает в отдел пропусков, выполнит это поручение и пойдёт к Нике. А потом его ждёт Вера — вчера на рауте ему всё же удалось перед уходом перекинуться с ней парой слов, и они условились, что после того, как Сашка поговорит с Никой, они встретятся в квартире Ледовских и обсудят план дальнейших действий. Хотя, какой там план, что они могут сделать? Это не тетрадку из квартиры Рябининых похищать, тут другое.
Алина выпорхнула из кабинета, вручила Сашке подписанную служебку.
— Знаешь, где Носова сидит? — уточнила она.
Сашка кивнул.
Спустя каких-то полчаса, выполнив всё, что от него требовалось, Сашка покинул административный сектор и отправился к Нике, испытывая непонятное волнение. Он не видел её очень давно, кажется, с того идиотского дня, когда они похищали дневник отца старого генерала. С тех пор случилось много всего, словно Сашка прожил целую жизнь, хотя на самом деле, минуло каких-то дней десять. Но эти десять дней умудрились вместить в себя столько событий, сколько не каждому выпадает на долю: переворот, тюрьма, раненый Кир, который, как выяснилось, умер в больнице, несмотря на все их усилия. Потом была эта идиотская история с вновь обретённой высокородной мамашей, сделавшая из Сашки чуть ли не наследного принца, которому теперь по статусу полагалась настоящая принцесса. Ника.
Смешно, а ведь её всегда так и называли — принцессой, за глаза, конечно, и в основном девчонки, шушукались между собой тихонько, чтобы, не дай Бог, не услышала Вера Ледовская: та за подругу могла и врезать, а рука у Веры была тяжёлой. Разумеется, эту дурацкую кличку Ника получила из-за отца, который, похоже, делал всё, чтобы оградить Нику от неприятностей, хотя получалось, что во всех неприятностях своей дочери он был виноват сам. Вот и теперь…
У знакомой двери квартиры Савельевых Сашка остановился, вдохнул, собираясь с мыслями, поправил воротник рубашки — шёлковой, дорогущей, как и вся его новая одежда, и нажал на звонок.
Дверь открыл военный, скользнул по Сашке профессиональным взглядом, прощупывая его, потом вопросительно уставился прямо в глаза.
— Я — Александр, то есть Алекс Бельский. Вас должны были предупредить, — Сашка протянул свой пропуск, который держал наготове.
Военный забрал его у Сашки, быстро, но тщательно сверил лицо с фотографией, посторонился.
— Проходите!
Сашка вошёл в знакомую прихожую и уткнулся в ещё одного человека в форме, господи, сколько тут их… Мысль мелькнула и почти сразу же сбилась, перекинувшись на другое, вернее на другого — на маленького круглого мужичка, колобком выкатившегося Сашке навстречу. Сдобным колобком, потому что при его виде Сашка мгновенно вспомнил и его самого, и его фамилию, ровную, округлую, мягкую, от которой так и хотелось отхватить кусочек — Бублик. Майор Бублик.
— Опаньки, соколики, никак гости у нас, а? Чтоб нам всем тут утопнуть. А у нас на стол не накрыто … Ох ты ж… — майор с забавной фамилией, тот самый, который схватил их со Стёпкой на тридцать четвёртом, с удивлением воззрился на Сашку, осёкшись на полуслове.
— Алекс Бельский, товарищ майор, — военный выступил из-за Сашкиной спины и передал пропуск. — Полковник Караев утром предупредил, чтоб мы его допустили к объекту.
— Алекс Бельский, значит, чтоб нам всем тут утопнуть, — майор с интересом уставился в Сашкин пропуск и громко забормотал себе под нос. — От ведь, соколики, что я вам скажу, натуральный пердимонокль нынче творится вокруг, жизнь летит стремительным домкратом, только успевай уворачиваться. Да, господин Бельский? — майор оторвался от пропуска и резко переключился на Сашку.
— Да, — Сашка настолько растерялся, что не сообразил, что ответить, и выпалил первое попавшееся.
— Что да? — майор сердито насупился, но в тёмных глазах, прикрытых припухшими веками, Сашка уловил хитринку. — Пропуск, говорю, у вас как новенький, ни царапинки, уголки не погнуты. Аккуратно с вещами, гляжу обращаетесь, господин Бельский, чтоб нам всем тут утопнуть.
Сашка лихорадочно соображал. Разумеется, майор его узнал. И наверняка вспомнил настоящую фамилию — этот Бублик, хоть и сыпал идиотскими прибаутками, на дурака не тянул явно, — потому и удивление майора было вполне понятно. Но, с другой стороны, фамилию Сашке сменили легально, а та история… ну и что? Отпустили их тоже на законных основаниях, хотя… Сашка внутренне съёжился. После вчерашнего разговора с Верховным у Сашки сложилось впечатление, что тот не в курсе его ареста, и поэтому лучше бы, конечно, чтобы история с тридцать четвёртым этажом сейчас не всплывала. Если этот въедливый майор прицепится, начнёт выяснять, доложит своему начальству, чёрт его знает, чем всё это может закончится, и до Ники его не допустят, а значит…
— Ну, что ж, господин Алекс Бельский, документики у вас аккуратные и исправные и тютелька в тютельку совпадают, понимаешь ли, с распоряженьицем, моим соколикам выданным… Ну вот как ты стоишь, Голупенко, как ты стоишь! — майор, словно забыв про Сашку, набросился на второго военного, который находился в прихожей, молодого рыжего парня с глупой ухмылкой, расползшейся по круглому рябому лицу. — Плечи ссутулил, живот распустил, как баба на сносях, чтоб нам всем тут утопнуть. Бляха на ремне не начищена? Не начищена! А я предупреждал, что буду за енто дело карать страшными карами. И улыбку идиотическую стряхни, будь добр, с харизмы своей отъевшейся. И вон — равняйтесь на людей, они пропуск с рожденья до самой смертушки берегут, а ты, Голупенко, бляху начистить не можешь. А вы, господин Бельский, — вдруг неожиданно ласково обратился к нему Бублик. — Чего же застыли тут, как статуй безмолвный? Ступайте уже. Ждут вас, чтоб нам всем тут утопнуть.
«Неужели пронесло? — подумал Сашка, недоверчиво глядя на майора. — Он что, меня не узнал? Нет, узнал, точно узнал. Тогда почему?»
Конечно же, выяснять, почему майор не стал докапываться до него, Сашка не стал. Сдержанно кивнул, принимая обратно свой пропуск.
Рыжий Голупенко, которого майор только что отчитывал за нечищеную бляху, так и не стряхнув с харизмы «идиотической» улыбки, махнул Сашке рукой и зачем-то уточнил:
— Третья дверь налево.
Сашка знал, где находится Никина спальня, но всё равно на всякий случай снова кивнул и быстро пошёл по коридору.
С того последнего раза, как он был здесь вместе с Киром, ничего в квартире Савельевых не изменилось — то же ощущение свободы и пространства, которое Сашка не встречал больше нигде во всей Башне, даже в пустой и стерильной квартире Бельской, тот же свет, который и сейчас, на излёте дня, окутывал всю квартиру, проникая в самые дальние и забытые уголки, как будто стены здесь умели накапливать солнечные лучи. Ника рассказывала ему, что это её мама специально так устроила лампы и светильники, чтобы их искусственный свет стал продолжением света настоящего. В памяти всплыли Никины слова:
Сашка шёл и торопливо оглядывался, не в силах отделаться от чувства, что несмотря на кажущееся отсутствие изменений, что-то всё же незримо поменялось. Словно в квартире Савельевых поселилось что-то чужое, инородное, как болезнь, которая притаилась внутри человека: она ещё не совсем заметна для глаз, но уже начинает пожирать его изнутри.
У двери Никиной комнаты стоял ещё один военный, уже третий, если не считать майора Бублика. Он открыл дверь, и Сашка оказался в Никиной комнате.
Заметил он её не сразу. Девушка сидела в углу, в небольшом кресле, забравшись на него с ногами, маленькая, одинокая. Она даже не сразу встрепенулась на звук открываемой двери, и только когда он негромко сказал: «Привет», подняла на него большие серьёзные глаза.
— Саша? Откуда ты тут?
— Привет, — повторил он и робко улыбнулся. — Ты как?
— Подожди. Как тебя пустили? Ты… Этот… он мне говорил утром, что меня ждёт сюрприз, придёт какой-то Алекс Бельский, что ли… Это ты — Алекс Бельский?
Глаза Ники удивлённо смотрели на Сашку.
— Ну да, — подтвердил он. — Так получилось, понимаешь…
И Сашка начал рассказывать, как так вышло. Почему он теперь не Поляков, а какой-то Бельский, и почему его, вытряхнув пусть и из аккуратной, но старой одежды, впихнули во весь этот гламур (так, кажется, говорили ещё до потопа) и в другую, такую ненужную ему жизнь. Сбиваясь, он описывал свою новую мать, Анжелику, безразличную ко всему, которой он, Сашка, совсем не нужен, свою теперешнюю работу на побегушках у Марковой. Ника слушала очень внимательно, не перебивая, пока вдруг до Сашки не дошло, что он тут пришёл и жалуется и кому — Нике, взятой по сути в заложники. Чёрт! Он мысленно обругал себя последним ослом и тут же жалобно посмотрел на Нику.
— Да это неважно. Скажи лучше, ты сама как?
— Как? — Ника обвела взглядом свою комнату. — Не видишь, что ли, как? Сижу тут… взаперти.
Она произнесла это зло и замолчала, закусила губу, и в её серьёзных и сердитых глазах блеснули слёзы. Сашка угадал, по кому эти слёзы, а она, поймав его догадку, тихо произнесла:
— Ты уже знаешь.? Про Кира? Они его…
Теперь заговорила Ника. Сашка опустился на соседнее кресло, хотя она и не предлагала ему сесть, и слушал внимательно, наверно, так же внимательно, как она только что слушала его. То, что она говорила, он примерно знал: частично со слов Стёпки, частично догадавшись сам. Как её вызвала Лена Самойлова, соврав, что это Кир её зовет, как её схватили, бросили в ту комнатку, с Киром, как они ждали там своей участи, и Кир ей всё рассказал: про отца, про АЭС, про него, Сашку. И как потом пришёл Кравец с отморозками, и как они били Кира, и как в самый ужасный момент ворвались военные с «этим». Сашка понимал, про кого она говорит, употребляя слово «этот» — их новый Верховный и Никин дядя Серёжа.
— …а потом
Сашка уже хотел прервать её, сказать, что Кир тогда выжил, что он был ещё жив, когда они нашли его со Стёпкой там, на тридцать четвёртом, и что Стёпка потом пошёл его искать в больницу. Он уже открыл рот и тут же захлопнул снова, подумав — а зачем? К чему ей знать, что он ещё жил? Дать ложную надежду и тут же отнять? Какая, в сущности, разница, умер Кир сразу после полученной пули или ещё жил несколько часов. И Сашка промолчал. Ограничился только тем, что сказал:
— Мы были там, в той комнате на тридцать четвёртом. Когда уже всё было кончено. Мы со Стёпкой… прости, Ника, мы не успели.
— Были там? — удивилась Ника. — Со Стёпой?
— Ну да, Стёпка заволновался, что ты ушла с этой Леной, прибежал в больницу, к отцу, за помощью. Но… в общем, когда мы до туда добрались, там были только… ну ты понимаешь. А потом появились военные, целая группа, — тут Сашка вспомнил о майоре Бублике, который только что встретил его в квартире Савельевых. — Там был этот, майор Бублик, он нас со Стёпкой и арестовал. Ну, такой толстый, смешной, всё шуточками-прибауточками сыплет. Я на него только что тут наткнулся, в прихожей. Он меня то ли не узнал, то ли не придал значения.
— Бублик? А, этот… Он тут главный, заходит каждый день, иногда по нескольку раз, проверяет охрану, а вообще тут постоянно трое. И ещё такой… страшный, полковник Караев, он тоже бывает, обычно вместе с
Внезапно Никин сердитый взгляд остановился на Сашке, и в нём мелькнуло недоверие.
— А ты, Поляков, или как там теперь тебя, ты как тут оказался? Почему тебя ко мне пустили? Или ты теперь с ними? Да? А, ну конечно, теперь у тебя появилась богатая мамочка…
— Зачем ты так? — спросил Сашка. Никин вопрос его смутил, но вовсе не из-за того, что Ника заподозрила его в предательстве. Просто, как ей объяснить, что он тут в совершенно дурацкой роли то ли жениха, то ли кобеля-производителя, потому что её чокнутый дядя решил устроить из Башни питомник по разведению отпрысков благородных фамилий, а они с Никой, так уж получилось, и есть эти самые, благородные отпрыски.
Ника всхлипнула и опустила глаза.
— Прости. Я просто подумала…
— Это ничего, ничего, — торопливо заговорил он, стремясь её утешить. — Я всё понимаю. Я не сержусь. Ника, ты лучше скажи, может, тебе что надо? Твой дядя думает, что я с ним заодно, я смогу договориться, если вдруг…
— Саша! Ты что, не понимаешь, что мне надо? — в голосе девушке зазвенела злость. — Не понимаешь, зачем они меня тут держат? Они меня как наживку тут держат, чтобы папа… Они каждое утро приводят меня в папин кабинет и заставляют ему говорить что-то. Чтоб он знал, что я жива, что я у них. Понимаешь? Пока я тут, папа вынужден делать то, что ему скажут. А он сейчас там, внизу, он станцию запускает. Чтобы все в Башне выжили! Сейчас это — самое важное. Ты понимаешь, Саша? Папа не должен делать то, что
Сашка кивнул. Не мог не кивнуть. В голове заработал мозг, просчитывая, ища выход.
Хотя какой, к чёрту, тут может быть выход? В квартире постоянно вооруженная охрана, он заметил, что у каждого военного был автомат. Да ещё Бублик, весёлый толстый майор, который его точно узнал, но почему-то промолчал, и это тоже ещё ничего не значит, потому что Сашка видел, что Бублик дураком не был, несмотря на маску доброго шутника. И к тому же Верховный, дядя Ники, который живёт тут. Что они могут, он, Вера и остальные? Ворваться сюда всем скопом и надавать охранникам по голове пластиковыми палками от швабр, которые они в детстве использовали в качестве шпаг или сабель в своих играх?
Но Ника смотрела на него требовательно и серьёзно, упрямо прикусив губу, и Сашка сказал:
— Конечно, я помогу, Ника. Я, Вера, Марк, Митя с Лёнькой, Стёпа…, да мы все поможем, не сомневайся.
— Конечно, поможем, это ты правильно ей сказал, — Вера выслушала его отчёт о встрече с Никой и безапелляционно подвела под ним черту. — Мы просто обязаны это сделать!
— Да как? — не выдержал Сашка. — Вер, ну сама подумай. Что мы можем?
После визита к Нике Сашка сразу же пошёл к Вере Ледовской. Она ждала его, как и было условлено, открыла дверь сразу — он едва кнопку звонка успел нажать, и, как только Сашка очутился внутри, тут же потащила его в библиотеку, усадила на диван, присела рядом и решительно потребовала рассказать всё в подробностях. Пока Сашка старательно описывал всё, включая встречу с майором Бубликом, Вера не сводила с него сосредоточенного взгляда. От этого взгляда Сашка чувствовал себя неуютно.
Ему вообще было странно находится здесь, с Верой. Он был в её квартире всего-то пару раз, ещё когда они учились в школе — его чуть ли ни силой затаскивала сюда Ника. Сама Вера Сашку едва терпела, ради той же Ники, и не скрывала этого. Правда, теперь всё изменилось, вроде бы изменилось, но Сашка всё равно чувствовал неловкость, иногда в Верином взгляде проскальзывала — нет, уже не ненависть и презрение, как раньше — скорее, лёгкое недоверие, словно она никак не могла до конца осознать, что стукач Сашка Поляков теперь свой. Вот и сейчас Вера поморщилась от его слов, в глазах промелькнула неприязнь.
— А ты что, Поляков, опять трусишь? — Вера зло прищурилась. — Боишься, что тебе твоя новая мамочка накажет и без сладкого оставит? Или не хочешь потерять доверие нашего Верховного правителя? Я видела, как вы с ним долго вчера на рауте разговаривали, как лучшие друзья.
— Причём тут струсил? — Сашка выдержал Верин взгляд. — Просто… ну, как? Я же тебе сказал — этот, Ставицкий, он теперь живёт там, в её квартире.
— И что? Он же не всё время там сидит.
— Он — не всё время. Но там охрана. Я же тебе говорю. И Ника подтвердила — постоянно в квартире трое, это когда Ставицкого нет. А когда он есть, то там ещё и его охрана. Как мы военных-то обойдём? Драться, что ли, с ними будем?
— Подумаем, — Вера сдвинула брови, и Сашка вдруг понял, что Вера действительно рассматривает вариант — отбить Нику силой. С неё станется, дралась она не хуже любого мальчишки в классе. Но то детские драки, а тут…
— Вер, у них автоматы. У каждого, — на всякий случай предупредил Сашка.
— Ничего, — привычно отмахнулась Вера от его слов. — Придумаем что-нибудь.
Сашка вздохнул. Он и сам, пока шёл к Вере, пытался придумать хоть что-то, в голове вертелись идеи одна глупее другой: подсыпать охранникам снотворное, достать где-нибудь электрошокеры и внезапно ворваться в квартиру… Всё это было по-детски наивно и не выдерживало никакой критики.
— С охраной что-нибудь придумаем, — Вера упрямо вскинула подбородок.
— Ну, допустим, мы придумаем что-то с охраной. Дальше что? Куда мы её спрячем? Тут у тебя, под кроватью?
— У меня нельзя. Все знают, что я её лучшая подруга, у меня в первую очередь искать будут. Хотя… нет, не вариант. Значит, надо у Марка, или нет, Марк тоже… У близнецов! Точно! Спрячем у близнецов. Они на каком живут? На сто двенадцатом?
— И как мы её там спрячем? Если даже ты сама туда попасть не можешь. Всё же по пропускам этим, ограничение ещё это дурацкое, — Сашка вспомнил недавно выпущенный приказ: разделить все этажи, начиная с первого жилого, с пятьдесят пятого, по так называемым «двадцаткам», и привязать каждого человека к тем двадцати этажам, в пределах которых находится его жильё, проставив это в пропусках, ну и указав место работы, разумеется. Гениальная идея Марковой — кого ж ещё — которая была с восторгом встречена Верховным. — Как мы это-то ограничение обойдём? Да и вообще. У Ники, наверняка, пропуск отобрали, и неизвестно, где они его хранят. Да даже и с пропуском, всё равно…
— А что ты тут критикуешь всё? — взвилась Вера и снова неприязненно посмотрела на Сашку, в её взгляде отчетливо читалось «эх, ты, Поляков, как был трусом, так им и остался». — Не нравится, сам предложи что-то. Сидишь тут — не получится, не выйдет… Что? Не можешь сам ничего путного предложить?
Сашка пожал плечами. Он действительно не мог. Да и Вера не могла. Потому и злилась — не на себя или на него, а на всё то, что мешает, на новые порядки, которые сделали их жизнь невыносимой, на этого Верховного правителя, дядю Ники, на то, что сейчас они вынуждены сидеть в таком куцем составе, потому что Марку и близнецам вход наверх теперь заказан.
— Не можешь? Вот и молчи! Хотя бы мне думать не мешай. Значит, если спрятать у Митьки с Лёнькой, то нам нужен пропуск. Поддельный пропуск. Погоди, Поляков, — Вера уставилась на него. — Ты же сейчас у Марковой работаешь? А у нас в отделе, где я практику прохожу, говорили, что тебя чуть ли ни в её заместители готовят. Ты же можешь сделать пропуск. Да? У тебя же есть такая возможность?
Сашка задумался. Вспомнил, как раз сегодня Алина ему показывала, как оформить служебку, подписать среди прочих бумаг. Маркова вполне может не заметить, она много всего подписывает, и Алина, если Алина поможет…
— Могу, наверно, — Сашка ещё раз мысленно прокрутил сегодняшний день. — Можно вбить в служебку другую фамилию, место проживания — сто двенадцатый, как у близнецов, потом место работы — наверху, например, уборщицей, чтобы не вызвало вопросов, что она тут делает. И потом с этой служебкой к Носовой, в отдел пропусков… Нет, Вера, стоп! Не выйдет.
— Да почему не выйдет? — Вера, которая до этого с надеждой его слушала, разочарованно подскочила с кресла. — Почему не выйдет? Что, испугался, что тебя поймают? Мамочка твоя новая а-та-та сделает?
— Фотография! Нужна фотография, — Сашка пропустил Верин выпад мимо ушей.
— Фотография? Чёрт! У меня есть, но они же не подойдут, мы там с Никой вместе, а там же нужна такая, на документы, — Вера опустилась обратно в кресло, наморщила лоб.
— Вот я болван! — Сашка вдруг вспомнил. Ну, конечно же, как он забыл. — Вера, у меня же есть её фотография. И именно такая, какая нужна. На документы.
— Откуда? — удивилась Вера.
— Ну, она не моя, а Стёпина. Помнишь, перед тем как пойти в больницу, он ночевал у меня, потому что с родителями поругался. И утром попросил меня дать ему свежую рубашку, ну, ты же знаешь, Васнецов чистюля. Я и дал ему свою, новую, а старую он у меня оставил. Уже потом, когда меня Анжелика забрала к себе, она прислала в мою квартиру людей забрать вещи, а те, не глядя, всё похватали, и Стёпкину рубашку тоже. А я, когда вещи разбирал, там, в нагрудном кармане фотокарточка Ники была, он с собой носил.
— Вот видишь, Поляков! — Вера победно стукнула рукой по подлокотнику. — А ты всё нудел: не получится, не получится… Видишь, как всё удачно складывается. Значит, пропуск у нас есть.
— Вера, я всё равно не понимаю, что нам даст этот пропуск. Ну, допустим, сделаю я его, фотографию, этаж поставлю нужный. Но охрану-то мы как обойдём?
— А ты, Поляков, не рассуждай. Ты лучше пропуск сделай. А с охраной мы обязательно что-то придумаем. Я завтра в учебке с ребятами встречаюсь, там, за столовой, во время большой перемены, помнишь, где? Чёрт, ты же не сможешь, наверно, прийти, ты же у нас теперь не учишься.
— Почему не смогу? Как раз смогу. Меня уже Маркова посылала в учебку с поручением, я думаю, тут у меня получится. Значит, во время большой перемены?
— Да, на большой перемене, — глаза Веры радостно заблестели. — Приходи туда, в тот закуток у столовки. Марк будет, и братья Фоменко. И мы обязательно придумаем. Лёнька — он же очень умный, он всегда что-то дельное предлагает. Обязательно найдётся выход!
Сашка почувствовал, как он невольно заражается Вериным оптимизмом. Её умение не отступать, переть до конца, не сдаваться — всё это невольно восхищало. В конце концов, почему бы и нет? Лёнька действительно очень умён, его в школе почти гением считали. И Марк с Митькой. И они все вместе… Вместе. За последние два дня он уже, наверно, раз сто повторил себе это «вместе», но только сейчас до него дошло, что он перестал отделять себя от них, от всей их компании, в которой он вроде бы и был всегда, но лишь формально — до конца Сашку никогда не принимали, терпели из-за Ники и Марка, а потом из-за Кирилла. Но теперь всё поменялось. И несмотря на то, что здравый смысл всё ещё отвергал и Верин оптимизм, и даже надежду на гениальность старшего Фоменко, в душе Сашки проснулся азарт. А вдруг? Вдруг они всё же что-то придумают. Или им просто повезёт. Должно же… хоть когда-нибудь.
Павел появился внезапно, вырос за спиной, когда Анна уже заканчивала приводить себя в порядок, укладывая только что высушенные волосы. Он обнял её за плечи, зарылся лицом в жёсткие, непослушные пряди волос, безбожно руша то подобие причёски, которую Анна с таким трудом соорудила наспех.
— Паш, — она попыталась придать своему лицу недовольное выражение, но не смогла — губы сами собой расплылись в улыбке. — Вот что ты за медведь. Всё растрепал на голове, сейчас опять заново расчёсывать придётся.
— Где растрепал? Что? — Пашка поднял лицо и уставился на её отражение в зеркале, вернее, на их отражения, уставшие — ночи им обоим не хватало, чтобы прийти в себя, — но всё равно счастливые. — Ты у меня самая красивая. Самая.
Анна покачала головой. Нашёл красавицу: морщинок куча, складки возле рта, и седина тонкими серебристыми ниточками вьётся в чёрных волосах — всё это сейчас так отчётливо бросалось в глаза, что не видеть это мог только слепой. Да и была ли она когда-нибудь, эта красота? Анна не была уверена — зеркала врать не будут. Но это — врало. По крайней мере Пашке врало, потому что он, казалось, ничего этого не видел, ни складочки, давно поселившейся между бровями, ни тонких обкусанных губ, ни дурацких «гусиных лапок» у глаз, никаких изъянов, которые она с озабоченностью влюблённой девочки-подростка каждое утро выискивала в себе. Не видел, не хотел видеть, упрямо неся всю эту околесицу про её красоту.
— Красивая — повторил Павел, ещё сильнее прижимая Анну к себе и по-прежнему не отрывая взгляда от её отражения в зеркале. Потом чуть ослабил хватку и поинтересовался. — Ну и куда ты собралась ни свет, ни заря?
— Хочу пораньше. Там Гаврилов плох совсем, я говорила тебе вчера. Не нравится он мне. Паш, ну всё, пусти.
Анна с сожалением вырвалась из его рук, сделала шаг к двери. Павел остался стоять у раковины. Глянул на своё отражение в зеркале и, кажется, только сейчас увидел себя, поморщился и, открыв воду, начал умываться.
— А сам чего вскочил? — вздохнула Анна. — Поспал бы ещё немного.
— Некогда, Ань. Раз уж проснулся, пойду проверю, как там смена прошла, сводки посмотрю.
Ей действительно нужно было идти, но ноги словно приросли к полу, и она, опершись о косяк дверного проёма, стояла и смотрела, как он умывается. Волна счастья, такого неуместного в их ситуации, но от этого даже более яркого, привычно накрыла её, перехватила дыхание, опять вернула на лицо глупую улыбку. Анна ловила себя на мысли, что особенно остро она чувствует это свалившееся на неё счастье, именно когда наблюдает за обычными, рутинными вещами. Как он умывается, тёплый и сонный, в их маленькой ванной комнате, или спит, закинув на неё свою большую тяжёлую руку, или ест, ни на кого не глядя, погружённый в свои мысли, куда-то торопясь, потому что ему вечно не хватает времени. Эти простые вещи, внезапно наполнившие её жизнь, доставляли ей особое удовольствие, заставляли верить и думать, что они действительно вместе, делят быт, заботы и проблемы, как настоящие муж и жена. Она раньше никогда не жила вместе ни с одним из своих мужчин, довольствовалась редкими свиданиями, да и было-то их, этих мужчин не то, чтобы сильно много. Изредка она пыталась построить какое-то подобие личной жизни, скорее уступая очередному ухажёру, чем руководствуясь личными желаниями, но очень быстро такие отношения начинали её тяготить, и она рвала их без сожаления и особых раздумий. И только теперь ей по-настоящему хотелось, чтобы вот это всё — быт, рутина, даже мещанство, если хотите — не кончалось и длилось вечно.
Анна с трудом отвела глаза от Павла — всё же надо идти.
Она специально сегодня поднялась пораньше: вчера Гаврилову стало ещё хуже, кашель рвал его на части, и Катюша всё чаще меняла поддон, в который он отхаркивал тёмные, почти чёрные сгустки крови. Анна вытолкала Катю, уже не державшуюся на ногах от усталости, заметила краем глаза отиравшего тут же, у помещения, которое они с фельдшером Пятнашкиным наспех переоборудовали в подобие больничной палаты, Гошу Васильева, услышала, как тот что-то смущённо бормочет, а Катюша сердито ему отвечает. Вот ещё одно, так некстати, не вовремя вспыхнувшее чувство — юное, сильное и красивое, как эти двое детей, — которое никогда и никого не спрашивает, просто является и захватывает людей без остатка. Гаврилов это тоже заметил, растянул в доброй улыбке сухие, растрескавшиеся губы, а потом долго рассказывал Анне, периодически заходясь в лающем и булькающем кашле, что у него тоже, вот такая же дочка, умница и красавица, и Анна слушала, промокая время от времени крупные капли пота на морщинистом, задубевшем лице старого рабочего. Они оба понимали, что осталось ему немного, и он торопился поделиться с ней тем, что лежало молчаливым грузом на его душе, а она делала то единственное, что могла делать в сложившейся ситуации — слушала, просто слушала.
Но кроме Гаврилова, которому уже ничем нельзя было помочь, был ещё Руфимов, и его она точно могла спасти. Но нужна была операция и нужна незамедлительно — каждый день отсрочки неумолимо приближал их к тому рубежу, перейдя который, обратного хода уже не будет.
— Ань, ты не переживай, — Павел разогнулся и посмотрел на неё, безошибочно угадав, о чём она думает. — Я говорил вчера с Борисом, он уверен, что додавит Ставицкого, будут тебе и медикаменты, и оборудование. И даже, возможно, люди.
— Мне бы мобильную операционную, — вздохнула Анна. — Хотя бы. И рентген, а впрочем, какой рентген. Вряд ли это возможно, я понимаю. Но хоть что-то. Я ещё три дня назад составила для Бори список всего, что требуется.
— Он сделает, Ань, вот увидишь. Думаю, уже на сегодняшних переговорах.
Произнеся слово «переговоры», Павел нахмурился, тень, набежавшая на лицо, опять состарила его. Он отвернулся, взял с полочки бритву и стал ожесточённо скрести отросшую за ночь щетину. Анна видела,
— Я пойду, — сказала она, по-прежнему не трогаясь с места.
Павел кивнул.
Его взгляд — она это видела — уже изменился, стал жёстче, сосредоточенней. Павел неумолимо выныривал из их маленького уютного мира, сбрасывая с себя всё то мальчишечье, что всегда жило в нём, и превращаясь в Павла Григорьевича Савельева, человека, который притягивал и одновременно отталкивал её. Ещё совсем недавно она считала эту сторону его души тёмной, чужой, но лишь сейчас поняла, как она была неправа. Да, это действительно была ещё одна сторона её Пашки, взрослая, мужская сторона, заставляющая его принимать нелёгкие и подчас очень страшные решения, и он, как бы ни хотел, не мог скинуть с себя это, как невозможно скинуть с себя ответственность и после этого не начать презирать себя.
Теперь она это понимала. Тогда в больнице, когда они почти с разбега упали в объятья друг друга, всё было немного по-другому. Они просто занырнули в чувства, которые так долго отвергали, и барахтались, как слепые и счастливые котята, но при этом каждый из них существовал всё ещё по-отдельности, не принимая другого окончательно, отталкивая ту картину, что была чужда и оттого неприятна. Возможно, это было потому, что им не хватило времени — да и сколько его там у них было, пара дней, а точнее ночей, — а, может быть, там в больнице, она просто не видела его за работой, вернее, в работе, в которую Павел погружался с головой, и сейчас, когда перед ней раскрылся его мир, ей стал понятнее и тот другой Павел, и всё остальное. До неё вдруг дошло, что если любить и принимать этого человека, то только целиком, со всеми его изъянами, несовершенствами и ошибками, ласкового и раздражённого, злого и доброго — но полностью, без остатка.
Наверно, этому способствовали и разговоры, долгие и длинные, которые они теперь вели, потому что, как это ни странно, но не смотря на усталость, которая их обоих валила с ног каждый вечер, они как заведённые рассказывали друг другу всё, делясь своими проблемами, тревогами и заботами, и через эти разговоры, часто непонятные — потому что она ничего не понимала ни в его атомной станции, ни в этих турбинах, реакторах, графиках работ и результатах обкатки, а он ни черта не смыслил в медицине, — приходило такое нужное им обоим понимание и облегчение, словно каждый из них чуть-чуть освобождал другого от неподъёмной ноши, которую они оба с готовностью взвалили себе на плечи.
— До вечера, — проговорила она, и от этой фразы повеяло теплом. Вечером они снова вернутся сюда, в маленькую, полутёмную комнату, где не было места ни для чего кроме огромной, невесть откуда взявшейся тут, на станции, двуспальной кровати и встроенного шкафа с казённой одинаковой одеждой. Комната эта меньше всего подходила под понятие «дом», но именно домом она и являлась. Их домом.
— Я постараюсь вырваться на обед, — ответил Павел, и Анна скептически улыбнулась.
Каждый день он обещал, что вырвется на обед, и каждый раз забывал, зарабатывался, не мог выкроить лишние полчаса. Да и у Анны их тоже не было. Только пару раз за прошедшую неделю Борис чуть ли ни силой устраивал им этот совместный обед, затаскивая Павла в столовую, как на аркане. Так что с обедами у них было не очень. Лучше дело обстояло с ужинами, тут Литвинов был непреклонен и даже почти установил что-то вроде традиции — собираться в вип-зале столовой каждый вечер вчетвером.
Это были очень странные посиделки. Несмотря на все Борины старания, на его шуточки, подколки, навязчивые ухаживания за Марусей — Борис не оставлял попыток приударить за ней, хотя, по мнению Анны, шансов у него было немного — несмотря на всё это, атмосфера за ужинами царила крайне напряжённая. И всему виной были, конечно, так никуда и не сдвинувшиеся натянутые отношения брата и сестры Савельевых.
— Паш, ты бы поговорил всё-таки с Марусей… — начала она, но увидев, как он дёрнулся, замкнулся, поспешила свернуть тему. — Ладно, я побежала. До вечера.
Она не удержалась, подошла, прижалась щекой к его плечу, легко прикоснулась губами, и, прежде чем он успел среагировать и попытался остановить её, выскочила из ванной и из комнаты и быстрым шагом пошла по коридору.
Общежитие уже просыпалось, то тут, то там хлопали двери, где-то рассыпался весенней капелью девичий смех, из приоткрытой двери комнаты, которую она только что миновала, раздавалось пение — Анна даже подумала, что ослышалась, но нет, в комнате действительно пели. Мягкий мужской баритон выводил что-то совсем опереточное, лёгкое, слова бежали весёлым ручейком, перепрыгивающим камешки и порожки. Потом кто-то сказал: «Коля, да заткнись ты, дай ещё немного поспать», и голос смолк, а потом сразу же послышалось сердитое шарканье ног.
Анна попыталась переключиться на больничные дела, но тщетно. Вместо привычной рутины — вереницы неотложных вопросов, больных, которых следует осмотреть в первую очередь, перед глазами встало измученное и почерневшее лицо фельдшера Пятнашкина, добровольно взвалившего на себя ночные смены, а потом мысли и вовсе перекинулись на Марусю.
Она не случайно заговорила о ней с Павлом перед уходом, в очередной раз уткнувшись лбом о выстроенную каменную стену, которую тщетно пыталась преодолеть последние несколько дней, понимая, что ничего у неё не получится и вместе с тем зная, что всё равно будет продолжать. Потому что по-другому было никак: Маруся вошла в их жизнь, ворвалась, внесла сумятицу и напряжение, и надо было что-то делать, но что — никто из них не знал. Даже интриган Борька, умеющий разрулить, казалось бы, самые трудные ситуации, тут не справлялся.
Каждый вечер Маруся приходила на их совместный ужин словно закутанная в непрошибаемый кокон. И Павел тоже закрывался, леденел. Они были с друг другом подчёркнуто вежливы, обращались исключительно на «вы» и по имени-отчеству, швыряясь друг в друга этими бесконечными «григорьевичами» и «григорьевными» словно камнями. Анна пыталась разрядить обстановку, вовлечь их в общую беседу, но тщетно — оба замыкались и отделывались односложными фразами. Борька тоже вносил свою лепту, правда иногда Анне казалось, что лучше бы он этого не делал. Бесконечные Борины шуточки и заигрывания, на которые Маруся теперь никак не реагировала, становились день ото дня всё настойчивей и беспардонней, а в последний раз он увлёкся до такой степени, что Павел чуть не сорвался, прикрикнул на него, и Анне стоило большого труда сгладить эту неловкость.
— Он что, совсем берега потерял? — возмущался Пашка, когда они уже разошлись по своим комнатам. — Ань, ну скажи, это уже за гранью! Он что, не понимает? Или он нарочно?
Анна вспоминала, как в детстве, когда они ссорились, а они ссорились не сказать, чтобы часто, но всякое бывало и драки тоже, Пашка потом так же жаловался ей на Борьку, который действительно иногда мог вывести из себя кого угодно. Но тогда они были мальчишками или подростками, а сейчас — господи, два взрослых состоявшихся мужика, чуть ли ни самые уважаемые и значимые люди в Башне — а всё туда же.
— Паш, ну чего ты? — пряча улыбку, говорила она, наблюдая, как он раздражённо вышагивает по их маленькой комнатке. — Это же Борька, его уже не переделать. И он не нарочно. Просто, ну… нравится она ему, он так ухаживает.
— Да мне плевать, как он там ухаживает! Пусть тут хоть со всеми бабами переспит, если неймётся. Но он же нарочно, Ань. Злит меня! Потому что… ну… она же…
— Что она же?
Павел останавливался, отворачивался и ерошил пятернёй волосы. Он всё никак не мог сказать «моя сестра», хотя это уже было готово сорваться с его губ, но что-то сдерживало, мешало, становилось комом в горле.
— Не злись.
От её голоса он словно оттаивал, она чувствовала, как спадает напряжение, а потом он, не выдержав, поворачивался к ней, всё ещё сердитый, раскрасневшийся, и говорил, но уже без прежней злости в голосе:
— И всё-таки я ему однажды втащу. Ухаживает он… казанова недоделанный.
Отчасти Анна понимала негодование Павла. Литвинов, что и говорить, вёл себя как последний идиот, видел же, прекрасно видел, что всё непросто, и всё равно, как шлея под хвост попала. Но дело было не в нём. Дело было в ней, в Марусе. И в отце — их с Павлом общем отце.
Ни для кого, кто более-менее близко знал Павла, не было секретом, что своего отца Пашка боготворил, считал кумиром, почти идеалом — он и в инженеры-то пошёл, чтобы быть как отец. А тут, как нарочно — сначала чёртов дневник с всплывшей мутной историей, а следом — ещё один удар, внебрачная сестра, выскочившая перед ним, как чёрт из табакерки. И Пашка замкнулся, не в силах переварить эту новую информацию, принять её. Может быть, при иных обстоятельствах всё прошло бы легче, но простых путей жизнь им не припасла, и у Павла было то, что было: Ника, которую держал наверху в заложницах его спятивший кузен, сложный запуск станции, никак не желающий идти по графику, отсутствии связи с внешним миром, да ещё плотное кольцо блокады, вносящее свою лепту в и без того нелёгкие будни. Слава богу, там, на военном этаже серьёзных попыток штурма не было, и, тем не менее, то на одном входе, то на другом частенько вспыхивали перестрелки, и непонятно было, то ли это люди Рябинина прощупывают их оборону, то ли просто нервы у обеих сторон на пределе. Анну всё это тоже не радовало. Добавлялись новые раненые, к счастью, пока лёгкие: позавчера одного солдата ранило в ногу, повезло, задело по касательной, почти царапина, и всё же, а вчера и вовсе пулю в предплечье получил капитан Алёхин, молодой отчаянный парень, мальчишка совсем, упёртый, как Савельев — Анна хорошо знала эту породу. В их импровизированный госпиталь лечь упрямый капитан наотрез отказался, дал себя перебинтовать и умчался к своим бойцам, не слушая ругань Пятнашкина — на бранные слова старый фельдшер не скупился…
Перебирая эти невесёлые мысли, перепрыгивая со странных отношений брата и сестры Савельевых на вихрастого капитана Алёхина, который вчера зло и задорно морщился, когда Катюша делала ему перевязку, Анна дошла до поворота, и вдруг, повинуясь какому-то внезапному порыву, свернула не к выходу из общежития, а направо, туда, где находилась Марусина комната. Анна давно хотела поговорить с ней, да всё никак не могла выбрать время. А сейчас она, скорее всего, ещё не ушла на смену, и, возможно, у неё найдётся десять минут. Анна не очень понимала, что именно она ей скажет. Но что-то сказать было надо. Потому что на Пашку надежды никакой. Раз уж упёрся, так и будет молча переживать — тут Борис прав, зная Савельева, можно смело предполагать, что это рискует затянуться на годы. А Маруся всё-таки женщина, и, если удастся убедить её сделать первый шаг… Да — Анна встряхнула головой, укрепляясь в своём решении — им просто надо поговорить. Об отце, о своих отношениях. Они же родные люди, и… так похожи, просто невероятно похожи, хоть и от разных матерей. Оба пошли в отца — упрямые, сильные, смелые.
У Марусиной комнаты Анна притормозила, собираясь с мыслями, и уже почти коснулась дверной ручки, как дверь резко распахнулась. Она едва успела отскочить в сторону, иначе Борис (а это он пулей выскочил в коридор, взъерошенный, злой, держась рукой за щёку) наверняка сбил бы её с ног.
Увидев Анну, он чертыхнулся, смутился и быстро убрал руку от щеки, на которой отчётливо проступало красное пятно.
— Аня, ты тут откуда? — недовольно проговорил он.
— Это ты тут откуда? И что у тебя с лицом?
— С лицом? А что с лицом? — Борис отвёл глаза. — Нормально у меня всё с лицом, просто некоторые, — он с опаской покосился на дверь. — Шуток не понимают. Нервные все стали. Чуть что… а-а-а, — он махнул рукой. — Подумаешь, то же мне… Ненормальная она, ты там поосторожнее с ней, — закончил он и, пробормотав под нос ещё парочку ругательств, поспешно зашагал по коридору к выходу.
Анна открыла дверь и зашла в комнату. При её появлении Маруся, сидевшая на кровати, вскинулась, повернув раскрасневшееся от гнева лицо.
— Чего вам опять… а, это ты…
— Господи, Марусь, что тут у вас с Борькой произошло?
Вопрос, который задала Анна, вполне можно было отнести к разряду риторических, и так было понятно, что произошло, и почему Маруся кипит от негодования.
— Он что, совсем придурок, этот ваш Борька? — зло проговорила Маруся. — Нет, Ань, за кого он меня принимает? За шлюху из борделя? С чего он вообще решил, что может вот так врываться с утра пораньше со своими идиотскими притязаниями. Я, говорит, Марусенька, не могу больше так, ночей не сплю, всё о ваших прекрасных серых глазах думаю. Не дайте пропасть одинокому страдальцу, удовлетворите любовный пыл, иначе сгину во цвете лет. Глаза ему мои серые покоя не дают! Страдалец хренов! Нахал!
— Нахал, — согласилась Анна, с трудом сдерживая смех.
— Я что, — продолжала возмущаться Маруся. — Похожа на легкодоступную женщину, которой можно прогнать вот такую пургу и сходу прыгнуть в постель? Я что, повод ему давала? Что он вообще о себе возомнил, этот ваш Борька? Или он думает, что настолько неотразим, что ему достаточно захотеть и всё… Так что ли?
Скорее всего именно так Борис и думал, по крайней мере, раньше его тактика срабатывала безукоризненно. Вот только с Марусей у него что-то пошло не так. Почему-то эта идиотская история развеселила Анну. Она вспомнила Борькино перекошенное и обескураженное лицо и прыснула.
— Ань, ну вот чего тут смешного? Что он ко мне привязался? Баб, что ли других нет? Вон, пусть к Юльке Коробейниковой, с насосной станции, идёт. Она давно на него глаз положила, уже несколько дней ко мне пристаёт с вопросами о нём. Чего он на мне зациклился? Заявился тут, спать он не может, идиот. Павиан озабоченный. Вот он кто!
Это сравнение с павианом окончательно добило Анну, и она расхохоталась в полный голос. Маруся возмущённо на неё зыркнула, нахмурилась, и вдруг неожиданно в серых глазах блеснули смешинки, и она рассмеялась следом за Анной, весело и задорно.
— Не обращай на него внимания, Марусь, — проговорила Анна, отсмеявшись. — Павиан и есть. Ты молодец, правильно его. Ему полезно иногда. Хочешь, я поговорю с ним, чтоб он больше не лез. А то и Павел тоже вот нервничает.
— Нервничает? — Маруся напряглась при упоминании брата, — А ему-то какое до этого дело? То же мне, нервничает он. Да пошёл он! Вместе со своим другом ненормальным.
— Марусь, — Анна вздохнула. — Ну, зачем ты так? Я как раз и хотела с тобой поговорить о нём…
— Ань, пожалуйста, не надо со мной о нём говорить! — отрезала Маруся, помолчала и почти умоляющим тоном добавила: — Не надо. Не могу я…
Капитан Алёхин уже находился на командном пульте, как и каждое утро во время сеанса связи со Ставицким. Обычно он встречал их у входа, перетаптывался с ноги на ногу от нетерпения и, едва завидев его или Павла, тут же отчитывался звонким мальчишеским голосом. Но сегодня капитан сидел на стуле перед молчащими пока телефонами и неподвижно глядел перед собой, уставившись в одну точку. Борис отметил, что лицо у парня было даже не бледным, а серым, и что он то и дело потирал рукой плечо, морщась от боли.
— Капитан, шёл бы ты в лазарет, полежал бы денёк, тебе же вчера предлагали. А то свалишься, а оно нам надо, — сказал Борис вместо приветствия, присаживаясь на стул.
— Нормально всё, Борис Андреевич, — капитан оторвал взгляд от телефонов. На лицо набежало привычное упрямое выражение. — Я справлюсь.
— Ну-ну, справиться он. Ещё один… герой на мою голову. Откуда вас тут столько, героев, а? Не знаешь, капитан? — пробурчал Борис.
Алёхин то ли не расслышал Бориса, то ли не знал, как ответить, потому промолчал, поднялся и, вытянувшись, застыл перед Литвиновым.
— Ну что там у тебя, как сегодня? — поинтересовался Борис.
— Сегодня тихо, Борис Андреевич. Но расслабляться не стоит. Мне доложили, что у восточного входа ночью какие-то подозрительные перемещения были.
— Понятно.
— Борис Андреевич, я тогда пойду? — Алёхин опять непроизвольно схватился за плечо, что не укрылось от внимания Бориса. Литвинов покачал головой.
— И всё-таки, заглянул бы ты, Максим, к врачам. Пусть тебе обезболивающе хоть какое-то вколют.
— Плохо там с обезболивающим. Мало осталось. Я потерплю, там есть, которым нужнее, — Алёхин сжал губы и стал ещё больше похож на упрямого мальчишку.
— Ну да, — рассеянно пробормотал Борис. — Потерпит он. Ладно, иди уже… герой.
Капитан вышел. Литвинов задумчиво посмотрел на закрывшуюся за ним дверь, достал из кармана список необходимого, который дня три назад передала ему Анна, вздохнул.
Да, обезболивающего было мало. Впрочем, как и всего остального. Анна постоянно напоминала ему об этом, как будто бы он по-прежнему сидел в кресле главы административного сектора и мог одним росчерком пера добыть всё, что нужно. Увы, сейчас он был никем, да и все они находились не в том положении, чтобы что-то требовать или как-то давить. Хотя Борис и старался — два последних дня бился, как проклятый, за эти чёртовы медикаменты и оборудование. А толку? Ставицкий упёрся и не желал уступать. И Борис понимал, почему. Потому что — мог. Кто бы что ни говорил, а Серёжа Ставицкий был в более выигрышной позиции. Да что там, Борис и сам бы на его месте упёрся. С места бы не сдвинулся. Эх, если бы Ника не находилась в руках этого урода, если бы девочка была сейчас в безопасном месте, если б у них была связь, тогда можно было бы и рискнуть. Долинин уж точно бы рискнул, не стал бы выжидать, а пока… а пока они ничего не могут — ни-че-го, — и напрасно Анна и Павел ждут от него чудес, словно он волшебник, которому достаточно взмахнуть волшебной палочкой, и Ставицкий тут же согласится эвакуировать раненых или, на худой конец, пропустит сюда медиков с нужными лекарствами.
Борис встал и по привычке начал метаться по комнатушке, то и дело натыкаясь на стулья. Настроение было ни к чёрту. Да что там, оно было просто отвратительным. Мало того, что с утра схлопотал ни за что ни про что, так ещё и Анну чёрт принес. Теперь наверняка сообщит обо всём Пашке, а тот и так на него злится из-за сестры, последний раз, как заполошный орал. Литвинов остановился у стены и чуть ли не лбом в неё упёрся. Ничего не скажешь, богатое на события получилось утро, а, впрочем,… впрочем, сам виноват. По кой чёрт, спрашивается, потащился к ней с утра? Ведь понимал же — не самое лучшее время. Надо было подождать, так нет же…
На самом деле, мысль форсировать события с Марусей пришла ему ещё вчера, когда он случайно накрыл у коменданта небольшой запас контрабандного алкоголя. Комендант долго оправдывался, вроде как всё это изъято у рабочих, исключительно в целях борьбы за дисциплину и трезвость, но Борис не сильно поверил. Комендант сам по себе был мужиком ушлым, да и алкоголь — коньяк, несколько бутылок сухого вина — не из дешёвых, такое рабочим не по карману, те бы просто самогон протащили. Всё это, разумеется, Борис конфисковал, и тогда-то у него и родилась идея завалиться вечерком к Марусе, поболтать, распить бутылочку сухого. Она бы наверняка сдалась — а куда ей деваться. Но после ужина его поймал директор столовой и долго и нудно рассказывал о проблемах с провизией, а когда Борису удалось наконец от него отвязаться, было уже поздно, и он решил отложить приятное свидание на следующий вечер, но не выдержал.
Борис потрогал щёку. Она уже не горела — такие пощёчины оставляют следы не на лице, а в душе, и при воспоминании о своём утреннем фиаско Борис опять вспыхнул от обиды и унижения. Вот же чёртова баба! И чего, спрашивается, кочервяжится? Он же ей нравится, не слепой — всё видит. Ну понятно, марку держит. Такие правила игры: женщина убегает, мужчина догоняет, только вот охота затянулась. Он уже неделю перед ней скачет, а она только шуточки шутит и зыркает на него своими глазищами, как огнём жжёт. А глаза у Маруси, эх, какие глаза…
И ведь самое обидное, что он не врал ей, когда пришёл утром. Ну, или почти не врал. Он на самом деле стал плохо спать, и мысли о ней и её серых глазах непозволительно часто тревожили покой. Совсем сбрендил на старости лет. Или это от вынужденного воздержания? Борис усмехнулся своим мыслям. А может, ну её, эту Марусю? Вон и Пашка злится. Да и не бог весть какая королева, были у Бориса бабы и покрасивее, и пофигуристее. Да и тут, если приглядеться, можно решить вопрос с воздержанием безо всяких марусь — женщин на станции хватает. «Так что, хватит, Борис Андреевич, фигней страдать, — сказал он самому себе. — Не получилось и бог с ней. А сейчас пора и о деле вспомнить».
Он развернулся и прислонился затылком к стене, ощущая влажный холод бетона. Это его немного отрезвило, вернуло из чуть ли не юношеских грёз на грешную землю, вернее под землю, где все они оказались замурованы волей Серёжи Ставицкого, Пашиного не вполне психически здорового родственника. Борис попытался хотя бы примерно набросать себе в уме канву предстоящего разговора, но эта канва расползалась, как расползается полусгнившая от времени тряпка от малейшего прикосновения. Он переводил глаза с выстроенных в ряд телефонов на стандартные пластиковые стулья, на куцую этажерку, где пылились всеми забытые папки, и опять на телефоны, чувствуя, как в груди медленно поднимается раздражение — от бессилия что-либо изменить, по крайней мере, пока, от злости на самого себя и в особенности от надоевшей до чёртиков спартанской обстановки. Этот минимум удобств, царивший везде на АЭС: и на военном ярусе, и на административном этаже, где Борису выделили персональный кабинет, в котором он почти не бывал, и в общежитии сменщиков, особенно удручал Бориса. Ему как будто чего-то не хватало. Хотя что значит «чего-то»? Удобств и не хватало. Мягкой кровати, хорошей еды, комфортной одежды. Он, конечно, пытался как-то обустроить здесь быт, даже этот дурацкий вип-зал в столовой организовал специально, чтобы хоть какое-то подобие нормальной жизни было, и где, спрашивается, спасибо? Никому это оказалось не нужно. Ни Савельеву, который ни о чём, кроме своего реактора не мог думать, торопливо проглатывая всё, что лежало на тарелке, и, кажется, даже не отдавая себе отчёт, что он там вообще ест. Ни Анне, ни Марусе…
Мысли Бориса снова вернулись к Пашкиной сестре. Как он не убеждал себя, как ни старался отогнать вновь возникшее перед глазами Марусино насмешливое лицо, круглое, с милым чуть вздёрнутым носиком, как ни повторял себе: «Боря, ну ведь баба как баба, ничего особенного», а всё равно ничего не мог с собой поделать. Как не мог и признаться самому себе, что всё-таки чем-то она его зацепила, эта несговорчивая Пашкина сестричка…
— Ты здесь уже? — в комнату зашёл Павел.
Звук его голоса заставил Бориса чуть напрячься. Он быстро подошёл к столу, стал спиной к другу, взял в руки брошенный им список лекарств. «Знает или нет? Доложила уже Анна?» — пронеслось в голове. Судя по всему, ещё не успела, иначе Савельев с порога начал бы орать. Но всё равно доложит. И тогда Пашка на нём отыграется. От этих мыслей Борис помрачнел.
— Здесь уже, тебя жду, — Борис развернулся к Павлу. — Вот, требования Анькины наизусть заучиваю…
— Борь, Марату стало хуже. И ещё один рабочий, тот совсем плох. Надо продавить Ставицкого, — Павел уселся за стол, посмотрел на часы, потом на телефон. Ставицкий был точен, всегда звонил чуть ли ни секунда в секунду.
— Надо — продавим, — пробурчал Борис, хотя уверенности у него не было.
— Но это ещё не всё, Боря, — продолжил Савельев. — У нас ещё одна проблема.
— Вот ничуть не удивлён, — Борис вздохнул и машинально потёр щёку. — День сегодня такой, проблемный. Как начался…
— Какой день? — Павел отвлёкся от своих раздумий и внимательно посмотрел на Бориса. — А чего это ты такой невесёлый? Случилось что?
— Ничего не случилось, не обращай внимания. Голова, Паш, болит с утра. Так что у тебя за проблема?
— Ротацию нам надо сделать, — и, видя, что Борис не совсем понимает его, Павел пояснил. — Надо менять Васильева на Бондаренко.
Васильев. Павел и сам толком не понимал, что его тревожило. Пресловутая интуиция? Но она была у него развита слабо, да и что такое эта интуиция, Павел не вполне понимал. Он предпочитал полагаться на факты и дела, а ещё — как бы странно это не звучало — доверять людям. Но тут он не верил. Хотел и никак не мог себя заставить, хотя никаких поводов для недоверия в общем-то не было.
Та вспышка в кабинете, в первый день появления на станции, когда Павел не сдержался, рявкнул так, что тонко затряслись стёкла в шкафу с рабочей документацией, казалось, пошла Васильеву на пользу. Виталий взял себя в руки, вернулся к своим обязанностям, и Павлу в принципе было не в чем его упрекнуть, но, тем не менее, что-то не давало покоя, грызло, настораживало, и этот червячок сомнения не позволял ему в полной мере опереться на своего зама. К тому же Павел хорошо помнил слова Марата, пусть и туманные, про то, что от Васильева не сильно много толку на станции, и про те пресловутые пять суток опоздания. И теперь, несмотря на то, что Виталий уже полностью выправился и работал уж во всяком случае ничуть не хуже многих других, Павел продолжал к нему приглядываться и чувствовал, что пока он не выяснит, в чём дело, он не сможет полностью ему доверять.
По-хорошему следовало поговорить с Руфимовым, но, во-первых, Марату действительно становилось хуже, а, во-вторых, — Павел понимал, — если бы Марат знал наверняка, он бы обо всём рассказал сразу. Но Руфимов ограничился расплывчатым предупреждением, а значит, и у него против Васильева ничего нет. Ничего, кроме подозрений. Подозрений в его вине за те пять суток — целых пять суток опоздания.
Если говорить начистоту, то в их ситуации это уже не тянуло на простую оплошность, это был критический момент, на который нельзя было так просто закрыть глаза. И если Васильев прямо виноват, то Марат мог — тогда он ещё это мог — отправить его наверх, потому что даже Бондаренко на костылях был лучшим вариантом, намного лучшим. Но Марат этого не сделал. Почему?
Этот вопрос не давал Павлу покоя, и, немного въехав в рабочий процесс, он поднял документацию, досконально изучил все графики и журналы работ, и то, что он обнаружил, его совсем не порадовало. И дело было не только в том, что они все прошлись в шаге от более крупной катастрофы, чем просто пять суток задержки — тогда могло рвануть, с человеческими жертвами и серьёзным повреждением оборудования, — дело было ещё кое в чём.
Павел сидел и тупо пялился в журнал испытаний системы герметичных охлаждений. Ряды цифр бежали перед ним бесконечной вереницей, но он, уже вникнув в них и отчётливо увидев то, что нельзя было не увидеть, что бросалось в глаза, как тревожные, светящиеся красным индикаторы на щите управления, замер перед другим — перед знакомой фамилией, родной фамилией, проставленной в столбце «ответственное лицо».
— Ты должен был её сразу — сразу, слышишь — гнать отсюда в три шеи! — Павел почти швырнул в Руфимова распечатанные листы, которые, разлетевшись, веером усыпали и кровать, на которой лежал Марат, и пол рядом с кроватью.
— Катюша, помоги мне сесть, — попросил Руфимов, не обращая внимания на полыхающего от гнева Савельева. — Подоткни мне подушку под спину, будь добра.
Катя с готовностью бросилась исполнять просьбу Марата, бросив опасливый и в то же время укоризненный взгляд на Павла. Она была одна, Пятнашкин ещё отсыпался после ночной смены, а Анна бегала где-то наверху, в военном лазарете, — если бы они были здесь, то Павла к Руфимову просто не пустили бы и уж точно не дали бы так орать. Но Катюша ничего против сказать не смела, только смотрела на него своими детскими голубыми глазами с немым упрёком и явным неодобрением.
— Проорался? — поинтересовался Руфимов после того, как Катя помогла ему сесть.
Даже такое, казалось бы, незначительное перемещение далось ему с трудом. Он тяжело дышал и морщился от боли. Павел почувствовал стыд, опустился на кровать, в ногах у Марата, уронил руки между колен и, уставившись перед собой невидящим взглядом, почти простонал.
— Она же чуть было всё не запорола. Всё! Какого чёрта она вывела давление на такие параметры? Она что, совсем дура, не понимала, что рванёт? Или выслужиться хотела? Быстрее испытания закончить, сроки подтянуть?
Марат по-прежнему молча смотрел на него, и Павел почувствовал, как под спокойным взглядом друга его злость постепенно отступает.
— Я так понимаю, Селиванов всё дело спас? Так?
— Так, — подтвердил Марат. — Хорошо, что он в ту ночную смену работал. Ну и меня вовремя выдернули.
— Ну а дальше? — Павел повернулся к Марату. — Дальше? Почему ты её со станции не отослал? Пожалел? Потому что она моя сестра? Не отпирайся, я знаю, что ты в курсе. Тут все в курсе наших витиеватых родственных отношений.
— Нет, Паш, не потому что она — твоя сестра. Да и причём здесь это — мы в тот момент вообще все тебя покойником считали. Просто… — Марат замялся, потом вздохнул. — Марусина вина здесь есть, но я думаю, что не только её.
— А чья же ещё?
— А вот чья, Паша, она не говорит. Вы, Савельевы, упёртые. Порода у вас такая дурацкая…
Но дурацкая или не дурацкая была их Савельевская порода, дело это не меняло. Катастрофа чуть было не случилась именно в смену Маруси, и именно её фамилия стояла в журнале испытаний, именно её решением было повысить давление выше нормы, и только настойчивость и принципиальность Селиванова — не кого-то другого, чёрт возьми, а именно Селиванова — их всех спасла.
Это было ещё одной каплей в тот коктейль эмоций, в который Павел окунулся с головой с того самого момента, когда вдруг открылось, кем ему приходится эта маленькая дерзкая женщина. Он и при обычных-то обстоятельствах вряд ли бы знал, как себя с ней вести, а уж теперь и подавно. Иногда ему казалось, что она напрочь перечёркивает всю его светлую память об отце — перечёркивает просто самим фактом своего существования, добавляя горечи в всплывшую вдруг тёмную сторону жизни отца, а иногда, что было уж совсем странным, наоборот: наличие в жизни Григория Савельева ещё двух людей — красивой женщины, той, что, не стесняясь никого, рыдала на похоронах, и маленькой девочки, тогда ещё совсем маленькой, и едва ли хоть что-то понимающей в запутанных и связавших их всех отношениях, иногда именно это и оправдывало отца в его глазах. Павел понимал, что он не любит и никогда не полюбит эту женщину, которую судьба навязала ему в сёстры, и в то же время испытывал непонятное волнение, когда она находилась рядом, а она — чёрт возьми — почти всё время была при нём. Ему хотелось, чтобы эта ошибка, чуть не стоившая жизни станции, была её и только её ошибкой, и при этом он убил бы на месте любого, кто, кроме него, посмел бы её в этом упрекнуть. Ему хотелось сесть и поговорить с ней — обо всём и прежде всего об отце, рассказать, как сильно он его любил, и услышать в ответ такое же признание, и одновременно с этим его бесила одна только мысль, что она может сказать: «мой папа», а она может, ведь он был и её отцом тоже.
Он носил это в себе, пытался переварить, справиться с одиночку, замыкался, когда Анна раз за разом делала попытки пробиться в его мысли, а он не пускал — он и сам их стыдился, всего того замеса, который вдруг образовался и давил на него; злился, когда Борька открыто флиртовал с Марусей, злился даже не на него, а на себя, а Литвинов, видя его злость, ещё больше подливал масла в огонь, непонятно чего добиваясь.
Работы на станции шли свои чередом, даже не шли — бежали. Рабочих рук не хватало, именно рабочих (хотя Павел уже сотню раз сказал про себя спасибо Величко, который направил сюда две бригады из ремонтного), и инженерному составу приходилось, забыв про условности, вставать плечом к плечу рядом с рабочими. Приближался этап «горячей обкатки», и все они на станции носились, как настёганные, разбирая, проверяя, снова собирая и готовя оборудование к тому, что ещё никто из них никогда не делал в живую, но что сделать было надо, несмотря ни на что.
Маруся после своей обычной инженерной смены скидывала белый халат, облачалась в синюю спецовку и бежала в бригаду Шорохова — Павел уже знал, что отец непутёвого дружка его дочери здесь, и именно Шороховская бригада подчас проявляла чудеса выдержки, хотя — Павел это видел — люди буквально с ног валились от усталости. Маруся тоже валилась, но едва кому-то стоило по-отечески пожалеть её, она тут же ощетинивалась, сердито сдвигала брови, и в ней отчётливо проступало отцовское упрямство.
— Маруся, вы так приятно пахнете машинной смазкой, — пел придурок Борька во время ужинов, и Павлу всё сильнее хотелось его пристукнуть.
И как после всего, что он видел, она могла быть причастной к той дурацкой ошибке, он не понимал. Не могла она быть причастной, с её-то рвением, азартом, неиссякаемым желанием вникнуть во всё, влезть во все дыры — просто не могла. Не могла. Да и не была причастна.
Всё выяснилось внезапно и просто. Селиванов рассказал.
Пришёл, со стуком положил на край стола рабочую каску, сел перед ним, опершись о стол и выставив вперёд острые костлявые локти.
— Это Васильев тогда приказал ей повысить давление, его решение. Надеялся на авось проскочит, потом бы перед Руфимовым гордо отчитался — вон, мол, я каков, двенадцать часов вам отбил. А у Марии Григорьевны силёнок не хватило послать его подальше.
Селиванов всегда был для Павла тайной за семью печатями. Желчный человек, не скрывающий ни от кого своей нелюбви ни к нему, Павлу, ни к ней, Марусе. Да и любил ли он хоть кого-то, Павел в этом сильно сомневался. Селиванов вечно со всеми ссорился, склочно и максимально прилюдно, с удовольствием доводя отношения с очередным оппонентом до состояния, как минимум, холодной войны. Ему щедро платили той же монетой, и только Гоша Васильев, который, казалось, был влюблён во всех на станции, ходил за Селивановым, как преданный щенок.
— То есть Мария Григорьевна знала, что это рискованно и опасно? — зачем-то уточнил Павел.
— Знала, конечно, — пожал плечами Селиванов. — Она же не дура.
— Тогда почему никому не сказала?
— А это вы у неё сами выясняйте, на родственных началах, — Селиванов недобро усмехнулся и добавил. — Я бы на её месте не стал молчать.
«Ты-то бы, конечно, не стал, — с неожиданной злостью подумал Павел, глядя в блёклые, потухшие глаза Селиванова. — Но вот отчего-то мне пришёл об этом доложить только сейчас».
Селиванов угадал его мысль, опять усмехнулся. Худое лицо его стало совсем жёлтым, словно из души вылился очередной комок желчи.
— Гоша Васильев мне об этом час назад сказал, — Селиванов поднялся, взял со стол каску, нахлобучил на голову. — Только не думай, что я из-за сестрицы твоей переживаю, мне на неё, Пал Григорич, наплевать. А вот Васильева гони отсюда, пока он нам ещё какой сюрприз не припас.
— А Гоша откуда это знает? — Павел отмахнулся от последних слов Селиванова.
— Так, чай, сынок он ему, — Селиванов зло улыбнулся и не удержался, пустил шпильку. — Развёл тут Руфимов семейственность, понимаешь…
Павел закончил свой рассказ и нервно забарабанил пальцами по столу. Пока он говорил, Борис не перебивал его, внимательно слушал, но и сейчас не торопился, выжидал. Дурак всё же Савельев, как есть дурак — столько времени в себе всё носил, а сказал бы раньше, может, быстрее и Васильева этого на чистую воду вывели. Но теперь-то уж чего.
— Ладно, Паша, сде…
Звонок прервал его на полуслове. Павел подскочил, схватил трубку, а Борис тут же, буквально с разницей в полсекунды нажал на кнопку громкой связи.
Каждый раз, когда раздавался звонок, Пашка вцеплялся в телефонную трубку, как в спасательный круг, сжимал холодный пластик побелевшими от напряжения пальцами и так и не выпускал эту бесполезную трубку из рук до конца разговора, и только когда уже из динамика раздавались короткие гудки, разом обессилев, ронял её на стол, а Борис аккуратно клал трубку на место, горячую, чуть влажную, нагретую жаркими Пашкиными пальцами.
— Ника!
— Папочка!
— Ты как? Ника…
— Папа, со мной всё хорошо, не волнуйся за меня…
— Ника, девочка моя…
— Ну всё, убедился, что с твоей дочерью всё в порядке?
Эфир заполнил мягкий голос Ставицкого, Павел дёрнулся, с трудом взял себя в руки.
Так было каждое утро. Телефон оживал, и сквозь разделяющие из четыреста этажей прорывался звонкий крик Ники, разом вышибая у Пашки почву из-под ног. Это была излюбленная тактика Ставицкого — с иезуитской ловкостью показать, кто тут на самом деле хозяин, деморализовать Павла хотя бы на эти пару минут, и Борис был готов поклясться, что Серёже это доставляет удовольствие. Ставицкий словно отыгрывался на Павле за своё неудачное детство, нескладную юность, за то, что Савельев, даже замурованный под землёй, был его сильней, и Серёжа крысиной своей сутью если не понимал, то чувствовал это. Оттого и играл он на Пашкиных чувствах к дочери, как на единственном, на чём мог сыграть.
— Ну раз убедился, то не смею больше отнимать у вас время. У меня полно дел, так что до завтра…
Это тоже было частью игры и тоже рассчитанной на Павла, потому что прерывать разговор Ставицкий не спешил. Ему важно было пощекотать Пашкины нервы, потому что Савельев, всё ещё не отошедший от только что услышанного голоса дочери, вёлся на это, бледнел и сжимал телефонную трубку так, что Борису казалось, ещё немного, и она хрустнет.
— Погоди, Серёжа, — вступил Борис и тоже сделал паузу, ещё раз прокрутил в голове всю выстроенную цепочку предстоящего разговора. — Погоди, у нас возникла серьёзная проблема.
— У вас возникла проблема? Очень жаль. Хотите, чтобы я вам посочувствовал, Борис Андреевич?
— Ты не понял, Серёжа. Проблема возникла у нас у всех. И у тебя тоже. Потому что если мы её сейчас не решим, то последствия коснутся каждого в этой Башне.
— Да перестаньте меня пугать, Борис Андреевич, — голос Ставицкого ничуть не изменился, остался таким же мягким и равнодушным, и это было нехорошо — Серёжа не верил ни одному его слову. — Вы повторяетесь. Я уже наслушался про важность запуска атомной станции и про то, что будет, если вы вдруг не справитесь. Но надо справиться. Люди у вас есть, ресурсы тоже. Я вам не мешаю. А насчет медикаментов, — Ставицкий опять опередил Литвинова. — Мы вашу просьбу выслушали и вынуждены вам отказать. Медикаменты в Башне в большом дефиците. И потому мы считаем нецелесообразным расходовать их на мятежников. Увы.
Борису показалось, что Ставицкий улыбается, там, на Поднебесном ярусе Башни. Захотелось стряхнуть эту улыбочку, но Борис сдержался.
— Нам нужна мобильная операционная и дальше всё по списку. Список у вас имеется.
— Мне кажется, вы не в том положении…
— У нас сильно ухудшилось состояние Руфимова, — Борис не дал Ставицкому договорить, перебил, продолжая ровным и твёрдым тоном. — Без операции он умрёт.
— Соболезную, — до Ставицкого либо не доходило то, что говорит Борис, либо он был очень искусным актёром. — Это большая потеря для вас. Люди умирают, и это печально.
— Да нет, Серёжа, это большая потеря не только для нас, но и для всей Башни. И слово «печально» — совсем не то слово, которое характеризует ситуацию, в которой мы окажемся после смерти Руфимова. Руфимов — начальник энергетического сектора, на нём много всего завязано. И ты что, уже нашел ему замену?
— Да перестаньте, Борис Андреевич, незаменимых людей у нас нет. Ничего без вашего Руфимова не рухнет. Ни сейчас, ни потом. Не надо делать из меня идиота. Справитесь и без него. Так что, выкручивайтесь там сами…
— Значит так, Сергей, — не выдержал Павел. — Сегодня же ты организуешь нам бригаду медиков, мобильную операционную и далее по списку. И вместе с ними доставишь нам Бондаренко, начальника Южной станции, он здесь тоже необходим. Сегодня же, это понятно?
На том конце провода воцарилось молчание. Борис посмотрел на Павла и укоризненно качнул головой. Тактика танка она, конечно, иногда работает, но в данном случае…
— Ты сейчас шутишь, Паша? — наконец ожил аппарат. — Смешно. Спасибо, что развлёк меня.
— Нет, я не шучу. Мне не до шуток, Серёжа. Не сегодня-завтра Южная станция начнёт давать сбои, уровень падает слишком быстро. Нам необходимо синхронизировать снижение мощности на волновой с постепенным запуском тут. И это очень серьёзно.
— Ну, в качестве исключения, мы можем дать вам связь с Южной станцией, будете переговариваться с вашим Бондаренко, синхронизироваться. Если вы заберёте к себе всех инженеров, у нас-то кто останется.
— На Южной станции будет новый начальник — Васильев. Его надо обменять на Бондаренко. Он к вечеру будет готов.
— Послушай, Паша, ты не в том положении, чтобы ставить мне условия. Все эти ваши перестановки, одного туда, другого сюда… Хватит уже мне голову морочить.
— Серёжа, — влез Борис. — Ну вот что ты упёрся? Мы же ничего такого сверхъестественного не требуем. Тебе-то какая разница? Тебе и самому прежде всего выгодно, чтобы у нас тут всё заработало. Да, ты почти выиграл. И у нас после запуска не останется другого выхода, как сдаться тебе. Так давай, чёрт возьми, уже всё запустим. Отправь нам Бондаренко — взамен получишь Васильева.
— Чем вам, интересно, этот Васильев не угодил? Что вы там темните? Замышляете что-то?
— Да потому что мы не можем ставить под угрозу весь запуск из-за некомпетенции и истерик одного специалиста! Тут каждая мелочь может стоить всем нам жизни! — рявкнул Павел, и Борис был вынужден положить ему руку на плечо, чтобы осадить.
— Разбирайтесь сами с вашими кадровыми проблемами, у вас там две сотни человек по моим данным, как-нибудь осилите.
Борис сосредоточенно просчитывал варианты. Давить им было нечем, они и так практически выложили все карты, играли в открытую, ничего не скрывая, потому что — а что тут скрывать? Руфимов действительно без операции умрёт, и да, на сегодняшний день, с переходом на рельсы атомной энергетики, он практически незаменим, других равноценных Марату специалистов они ещё не вырастили. Та история с Васильевым, которую Павел успел рассказать до начала сегодняшних переговоров, иллюстрировала это как нельзя лучше. Но вся беда была в том, что Ставицкий, казалось, реально не понимал всей угрозы ситуации. Он не боялся, и, как его убедить, Борис не знал.
Переговоры в очередной раз зашли в тупик. Литвинов испугался, что сейчас Ставицкий просто выйдет из эфира, обрубив связь, как он это всегда и делал, демонстрируя напоследок свою власть, но он просто замолчал, и вдруг Борису почудилось, что там, на том конце провода, кто-то очень тихо говорит. Интересно, кто? Или это помехи на линии? Он прислушался, но трубка опять ожила, и из неё полился мягкий бархатный голос Ставицкого.
— А, впрочем, почему бы мне не сделать вам приятное? Тем более, что сила, как вы сами прекрасно понимаете, на моей стороне. А сильные люди должны быть великодушны. Так что, сегодня в семь вечера у северного входа состоится обмен — доставим вам Бондаренко, а вы нам отдадите Васильева.
— И медиков тоже, — поспешно добавил Борис, удивляясь, почему Ставицкий вдруг изменил своё мнение, но безошибочно интуитивно почуяв, что надо додавливать по максимуму. — Медиков, операционную и медикаменты по списку.
Снова молчание. Нет, теперь Борис точно слышал — Ставицкий был не один, кто-то давал ему советы, и кем бы ни был этот советчик, Серёжа его слушался. Всё это совсем не нравилось Борису, потому что он понимал, что неспроста Ставицкий вдруг пошёл на попятную.
— Хорошо, будет вам всё. Считайте это жестом моей доброй воли. А теперь, извините, у меня очень много дел, я и так слишком много потратил на вас своего времени. Всего хорошего.
Связь отключилась. Павел с удивлением посмотрел на Литвинова, наконец-то выпуская из рук трубку.
— Хотел бы я, чёрт побери, знать, что это было, — пробормотал Борис.
— Думаешь, он что-то затевает? Что именно? Собирается пойти на штурм?
— Чёрт его знает, Паша. Не понимаю. Но он там был не один. Ты же тоже это слышал? Кто-то заставил его переменить решение — не собирался он нам ничего давать. А потом вдруг — раз и всё сдал, практически без боя. Странно…
— Надо поговорить с Алёхиным. К семи максимально усилить всю охрану. Не исключено, что они могут полезть с другого входа, пока мы совершаем обмен на северном. Поговоришь?
— Поговорю, — кивнул Борис. Он снова и снова прокручивал про себя разговор, пытаясь понять, после какой именно фразы Ставицкий и этот таинственный его советник поменяли мнение. Что они задумали? — Не волнуйся, Паша, подготовлю всё в лучшем виде. До семи времени полно. Ты иди, работай свою важную работу. Кстати, ты уже позавтракал?
— Не успел, — отмахнулся Павел.
— Вот и я не успел, дела у меня с утра были, — Борис опять непроизвольно прикоснулся к щеке. — Пошли перекусим по-быстрому, что ли? У нас сегодня с тобой, Паша, чертовски трудный день. Хотя, когда у нас эти дни были лёгкими?
— Ну, пойдём. Если по-быстрому, — согласился Павел.
— Поедим тут, в общем зале, времени у меня мало, — решительно заявил Савельев, когда они вошли в столовую, и направился к окошку раздачи еды.
— Эх, Паша, твоя демократичность тебя погубит, — проворчал Борис, следуя за другом. — Я понимаю, как совесть нации и нравственный ориентир ты должен быть ближе к народу…
— Заткнись уже, — беззлобно посоветовал Савельев. — Лучше подумай, как нам этот обмен вечером организовать, чтобы получилось без сюрпризов. С Васильевым я сам переговорю, остальное возьми на себя — военные, охрана, получение оборудования. Медики прибудут — надо им подготовить комнаты.
— Ты, Паша, не учи учёного. Соображу как-нибудь, — буркнул Борис.
Они уже подошли к раздаче, и симпатичная кудрявая девушка, стрельнув в Бориса глазами и тут же засияв кокетливой улыбкой, выставила перед ними две тарелки с ароматной пшённой кашей.
Литвинов привычно расплылся в ответной улыбке. Девушка эта, когда стояла на раздаче, всегда строила ему глазки, и в другое время он бы… Девушка была хороша, особенно полный, даже на вид упругий бюст, пуговицы на белом халатике с трудом удерживали в себе это великолепие. А может, чёрт с ней, с бешеной Пашкиной сестрицей, эта вот явно на всё готова, бери её голыми руками, как эту кралю зовут — Оленька, Леночка? — Борис никак не мог вспомнить.
— Я вам побольше масла положила, Борис Андреевич, — доверительно сообщила то ли Оленька, то ли Леночка, а может и Катенька, кто ж их упомнит.
— Спасибо, из ваших прекрасных ручек я готов есть кашу и вовсе без масла, — машинально отреагировал Борис, а Пашка тихо хмыкнул.
Они не успели отойти от раздачи, как к Павлу подскочил какой-то взлохмаченный тип, кажется из инженеров, и быстро о чём-то заговорил. Савельев отставил в сторону свой поднос, сделал знак Борису рукой — иди, я догоню, — и терпеливо уставился на своего собеседника, а Литвинов, напоследок ещё раз с удовольствием оглядев кудрявую раздатчицу и недвусмысленно подмигнув ей, отчего та вспыхнула и притворно потупила глазки, отвернулся и направился вглубь зала.
Людей было уже не очень много, в основном те, кто возвращался с ночной смены, потому свободный столик Борис нашёл без труда и собирался уже усесться за него, как вдруг его взгляд споткнулся на ней, на Марусе. Она сидела одна и торопливо доедала кашу, опустив голову. Первой и, наверно, самой здравой мыслью было — не подходить, ну её к черту, особенно после той, утренней сцены, но эта здравая мысль проскочила и тут же погасла, и ноги сами собой понесли его к тому месту, где сидела Пашкина сестра.
— Приятного аппетита, Марусенька! — Борис поставил поднос на её стол и тут же уселся напротив.
Маруся подняла на него лицо, усыпанное бледными веснушками, нахмурилась. Потом решительно встала из-за стола и начала собирать грязную посуду.
— Ну что же вы убегаете, Маруся? Посидите с нами хотя бы пять минут, позвольте насладиться вашим обществом, — Борю понесло. Он это понимал, но остановиться уже не мог.
— Вам мало, Борис Андреевич? — поинтересовалась Маруся, и в её серых глазах мелькнула издёвка. Но вместе с этой издёвкой — Борис готов был поклясться — было что-то ещё в этом взгляде, заинтересованность, что ли.
— Вашего общества мне всегда будет мало. Готов стерпеть ещё хоть десять пощечин, если это хоть чуть-чуть приблизит меня к цели.
— К цели? — Маруся подняла бровь.
— Ну, разумеется. Маруся, мы же с вами взрослые люди. Может, хватит уже в игрушки играть? Я же вижу, что я вам не совсем безразличен.
Маруся промолчала, и Борис, опрометчиво приняв её молчание за уступку, усилил натиск и рванул в атаку.
— Маруся, ну дайте мне шанс. Вы не пожалеете. Знаете, я тут по случаю раздобыл бутылочку очень неплохого вина, давайте я загляну к вам сегодня вечером, после ужина? Или вы ко мне приходите? Посидим, пообщаемся. Я достану для вас мандарины, вы же любите мандарины, Маруся?
Маруся склонила голову на бок, сверля его насмешливыми глазами.
— То есть, вы не отвяжетесь, Борис Андреевич?
«Ну, наконец-то», — мысленно возликовал Борис.
— Ни за что! Я готов вечно ждать вашей благосклонности. Ну так что? Вечером, часиков в десять-одиннадцать?
— Слов вы, значит, не понимаете, — протянула Маруся. — Пощёчины на вас тоже не действуют, как выяснилось. А если так?
И Борис не успел толком ничего сообразить, как Маруся быстрым движением схватила с подноса его тарелку, и… по его лицу потекла тёплая жирная жижа, заливая глаза и забираясь за воротник рубашки.
— Да вы что? С ума сошли?
Борис резко вскочил, мотнул головой, и тарелка, соскользнув с головы, упала на кафельный пол, с громким звоном разлетевшись на мелкие осколки. За спиной раздались чьи-то смешки, а потом кто-то громко захохотал, и этот смех, разом подхваченный, оглушительной волной прокатился по полупустому залу столовой.
— Какого чёрта? Вы тут оба ополоумели что ли? — Павла Борис не видел — полусогнувшись, он пытался нащупать на столе салфетки, чтобы очистить глаза от каши, — но голос Савельева грохотал где-то рядом. — Вы… это что вообще за цирк?
— Цирк?
Борис наконец нашёл салфетку и кое-как протер лицо и глаза. Маруся всё ещё стояла рядом со столиком, но глядела уже на Пашку.
— Никакого цирка, Павел Григорьевич. Просто ваш друг, с самого утра такой неловкий. Всё у него из рук валится. Может ему в лазарет надо. Голову подлечить. Или другое какое место, — издёвка в Марусином голове звучала всё более и более отчетливо. — А я пойду, если что, буду в БЩУ. А вам, Борис Андреевич, приятного аппетита.
И она исчезла.
Люди вокруг уже смеялись в голос, до Бориса доносились едкие комментарии и шуточки. Он почувствовал, что его лицо, испачканное кашей, заливается краской.
— Сестра у тебя, Паша, чокнутая! — Литвинов в сердцах выругался.
— Ну да, Боря, это всё сестра, а ты тут, конечно, невинная жертва, — Пашка хмыкнул. — Что, покоритель женских сердец, не выгорело?
В глазах Савельева плясали глумливые чёртики.
— Да идите вы, оба, ты и твоя сумасшедшая сестрица…
Борис почти бегом покинул столовую, по дороге схватив со стола ещё несколько салфеток. Вслед ему нёсся уже ничем не сдерживаемый хохот.
«Твою ж мать, теперь все на станции… какой позор!» — крутилось в голове, а перед глазами стояло насмешливое Марусино лицо.
— Славочка, почему ты плохо кушаешь? На тебя же невозможно смотреть, щёки провалились, совсем худой стал. Ты совсем не жалеешь себя с этой своей работой! Рахиль, девочка, ты знаешь, у моего Славика очень важная и ответственная работа, и он совсем себя не щадит. Работает на износ. И всё потому, что нет скромной и порядочной женщины, которая возьмёт на себя заботу о нём.
— Мама, пожалуйста, я сыт, — попробовал было отвертеться Слава.
За все свои тридцать с хвостиком лет Слава не терял надежды взять верх над мамиными котлетками, которые, строго говоря, были вовсе не мамины — мама, как и все жители Башни, покупала их в столовой, — но каждый раз терпел оглушительное фиаско. Да и вообще, проще было съесть ещё одну чёртову котлетку, чем вступать в очередной бесконечный спор.
Слава вздохнул и с удвоенной силой заработал челюстями.
— Вот так всегда и происходит, когда мужчина пытается жить один, — продолжила Роза Моисеевна, строго наблюдая, как Слава давится едой. — Мужчине обязательно нужна семья. Куда он будет приходить после работы, и где его будет ждать заботливая женщина с детьми. Ты согласна со мной, Рахиль, девочка?
Сидевшую напротив Славы женщину назвать девочкой могла только его мама, самому Славику подобная ассоциация бы даже в голову не пришла. Может, лет пятнадцать назад это и соответствовало действительности, но сейчас, увы. Очередная мамина протеже была, видимо, Славина ровесница, а, может, даже чуть старше, но дело было не в возрасте. Девочка — это что-то весёлое, озорное, смешливое, рот до ушей, ямочки на щеках, а Рахиль… Слава бросил быстрый взгляд на худое, большеносое лицо, которое не украшали даже глаза — две большие, тоскливые сливы, при виде которых хотелось разве что удавиться. Господи, где их мама только берёт, этих бесконечных Рахиль, Бэллочек, Саррочек? Одинаковых, с застывшим выражением мировой скорби на постных и снулых лицах.
— Конечно, Роза Моисеевна, — проговорила снулая Рахиль неожиданно низким, грудным голосом. — Моя мама тоже всегда говорила, что предназначение женщины — быть хорошей женой и матерью.
— Видишь, Славик, — Роза Моисеевна победно уставилась на сына. — Рахиль тоже со мной согласна.
— Угу, — пробормотал Славик. Чего-то более членораздельное он вряд ли смог из себя выжать: рот был забит очередной котлеткой, которая не лезла и грозила встать поперёк горла, но впихнуть её в себя было надо, чтобы не расстраивать маму. Слава покосился на висящие на стене часы. Ещё двадцать минут, и можно будет удрать, сославшись на срочную работу.
Он бы удрал и сейчас: слушать рассуждения мамы и унылой Рахили о предназначении женщины, запихивая в себя котлеты, было той ещё пыткой. Но Слава по опыту знал, если попытаться сбежать раньше, чем большая стрелка часов опишет свой положенный круг, мама начнёт плакать, хвататься за сердце… а поди разбери, симулирует она приступ, или ей действительно стало плохо, к сожалению, проблемы с сердцем у Розы Моисеевны были вполне настоящие. И всё равно те же двадцать минут, а, может, и того больше придётся терпеть мамино представление.
Слава потянулся к стакану, сделал большой глоток компота, проталкивая в себя остатки пережёванной пищи, и снова тоскливо посмотрел на часы.
Мама стала выяснять у Рахиль о здоровье какой-то тёти Эсфирь, и Слава, привычно пропуская это мимо ушей, задумался о своём.
Когда вчера он сказал полковнику Долинину, что сможет прийти к нему только в начале третьего, потому что по средам он с часу до двух непременно должен обедать у мамы, Владимир Иванович сначала не поверил и даже подумал, что Слава шутит.
— Поверьте, Владимир Иванович, — сказал ему Слава. — Если завтра я не явлюсь в назначенное время, мама поднимет на уши весь надоблачный ярус. А когда она выяснит, что я теперь, некоторым образом, персона нон грата, мало не покажется никому.
— Как она поднимет весь надоблачный ярус? — искренне удивился полковник. — Там же сейчас мышь не проскочит.
— Вы не знаете моей мамы, полковник, — грустно ответил Слава.
И тут же вспомнил, как однажды такое произошло.
Та чёртова авария, устроенная инженером Барташовым, случилась как раз в среду. И сам Слава, которому пришлось вместе с шефом, Константином Георгиевичем, в авральном режиме разруливать эту внештатную ситуацию, совсем забыл про чёртов мамин обед. Как Роза Моисеевна прорвалась в святая святых — кабинет его шефа, что она наговорила охране, Слава предпочитал не думать и не знать. Он искренне надеялся, что все люди, пытавшие воспрепятствовать его матери воссоединиться с сыном, выжили и находятся в добром здравии. Но зато он хорошо запомнил, как ворвавшаяся в кабинет Величко Роза Моисеевна отчитывала Константина Георгиевича, а тот, крепкий и суровый мужик, глава производственного сектора, самый опытный и старый член Совета, которого побаивался и уважал даже сам Савельев, стоял перед этой разъярённой женщиной, как пойманный на краже мандаринов мальчишка, и мямлил что-то невнятное в своё оправдание, уверяя её, что больше ничего подобного не повторится и даже его собственная смерть и смерть его помощника Славы Дорохова не помешает тому каждую среду навещать бедную, старенькую маму, и что он, Величко, лично за этим проследит. И с тех пор каждую среду Константин Георгиевич сам напоминал Славе, что у него сегодня визит к маме, и сердито отправлял его обедать, даже если тот был ему нужен по работе. Каждую среду, пока его не арестовали.
Ну а после ареста Величко Слава Дорохов тем более не мог пропустить ни одного обеда и готов был съесть сколько угодно маминых котлеток, лишь бы мама ни о чём не догадалась.
Ему и так с большим трудом удалось убедить её, что арест Величко, о котором объявили по громкой связи неделю назад, никоим образом не касается самого Славы, что он своё положение сохранил и даже поднялся по карьерной лестнице. Слава Богу, мама поверила, отчасти потому что сам Слава был убедителен, отчасти потому, что проверить правдивость его слов у мамы не было никакой возможности — этаж, где находилась её квартира, она почти не покидала, её немногочисленные ученики приходили на дом (с маминой работой Слава в своё время подсуетился, ловко добыв для мамы удостоверение музыкального работника и избавив её от необходимости работать в школьном интернате, как раньше), словом, камерность маминого мира была Славе на руку. Особенно сейчас, когда его положение было совсем незавидным, и его фотография вместе с фотографией полковника Долинина и ещё нескольких военных, открыто перешедших на его сторону, висели на каждом КПП.
На Надоблачном уровне Слава не появлялся уже больше недели, ни на работе, ни в своей квартире, с того самого дня, как его предупредил Звягинцев, глава сельскохозяйственного сектора, поймав в коридоре и рассказав об аресте шефа. Тогда-то Слава и рванул на свою тайную квартирку, на девяносто третьем, мысленно посылая хвалу небесам за то, что когда-то по случаю оставил за собой эти апартаменты, о которых не знал никто, даже Величко. Об этом было известно только Алине Темниковой, бывшей секретарше Литвинова, которая собственно ему и помогла, как с организацией самой квартиры, так и с выправлением поддельного пропуска — тут Слава тоже как в воду глядел, и теперь этот пропуск пришёлся как нельзя кстати.
Перебравшись на девяносто третий, Слава Дорохов, вернее теперь уже не Слава, а Опанасенко Родион Артурович (Слава иногда был готов прибить Алинку за искромётное чувство юмора), едва успел позвонить Савельеву, воспользовавшись телефоном давно прикормленного коменданта (на всякий случай Слава всегда держал про запас несколько шагов к отступлению), предупредил Павла Григорьевича о последних событиях и назвал адрес своего убежища. Буквально на следующий день к нему, в эту самую квартиру, явился полковник Долинин, которому удалось прорваться через устроенную на станции блокаду, и с тех пор они с Долининым встречались почти каждый день, усиленно работая над организацией подпольного сопротивления.
Но Роза Моисеевна, разумеется, ни о чём не знала. Слава даже боялся предположить, что станет с ней, выясни она, что её сын теперь преступник, и его в любой момент могут схватить и отправить в тюрьму, а, может, и чего похуже.
— Рахиль, девочка, ты тоже кушай. Кушай, не стесняйся. Женщина должна быть немного в теле, правда, Славик? Тебе, Рахиль, ещё рожать предстоит, а для этого необходима фигура, уж ты мне поверь, девочка.
Роза Моисеевна приосанилась, демонстрируя свою фигуру, и Слава невольно перевёл взгляд на худую Рахиль, на острые плечи и на то место, где у женщины должна быть грудь, и поспешно кивнул маме. Тут он был, пожалуй, даже согласен. Фигура у женщины быть должна. Какая надо фигура — где-то округлая, где-то тонкая и звонкая. Как у Алины. Слава не удержался — улыбнулся самому себе, вспомнив вчерашний вечер, прикрыл глаза, и Алинка, тёплая, живая, встала как наяву перед глазами.
Она сидела на кровати, по-турецки поджав под себя ноги, в коротком мягком халатике, накинутом на голое тело, с мокрыми после душа волосами. Он целовал её круглые розовые коленки и пытался подлезть дальше, а она притворно отталкивала его руку и смеялась, запрокидывая красивое лицо: «Славка, паразит, я ведь сейчас вино пролью». У неё и правда в руке был бокал с вином, золотым и игристым — она любила только такое, и он специально доставал его для неё всеми правдами и неправдами, — а он, по-прежнему скользя ладонями по её жарким ногам и забираясь всё выше, не мог отвести глаз от её смеющегося лица. И это был тот краткий миг счастья, когда не думалось ни об опасности, которая грозит ему, ввязавшемуся против воли в эту авантюру, ни об опасности, которая грозит ей, передававшей чуть ли не ежедневно секретную и важную информацию Долинину, ни вообще о той глупой и нелепой ситуации, в которой они оба оказались.
Слава открыл глаза. Вместо живой и смеющейся Алины, перед ним опять замаячила унылая физиономия Рахиль. Он мысленно застонал. Ну почему, чёрт возьми, он, взрослый мужик, должен сейчас тут сидеть и строить из себя какого-то клоуна, пока его мама устраивает эти никому не нужные смотрины.
Мамино маниакальное желание выбрать ему жену, и не просто абы какую, а непременно из добропорядочной еврейской семьи, бесили Славу до зубовного скрежета. Он искренне не понимал этого, не хотел понимать. Какие евреи? Что за дремучие традиции? Что за пережитки прошлого, в конце концов?
В Башне никто и никогда не заморачивался по поводу своей национальности, даже слово-то это использовалось исключительно для обозначения чего-то отжившего, от которого веяло скукой, как со страниц учебника древней истории. Возможно, до потопа, это и было актуально, поскольку огромная страна, Россия, выходцами которой были и Славины предки в том числе, была многонациональной, и сколько их в ней насчитывалось, этих национальностей и народностей — десятки, сотни — бог его знает, теперь это уже не имело никакого значения: всё равно они все считались русскими, и это было больше чем просто национальность и больше, чем просто народ. И никого особо не волновал ни оттенок кожи, ни цвет или разрез глаз, ни имя, данное при рождении, ни фамилия, доставшаяся от отца — в плавильном котле Башни они все рождались, смешивались и, умирая, уходили в небытие, оставляя после себя детей, русских детей, которым однажды будет суждено ступить на твёрдую землю и начать новое возрождение единой и общей страны, России.
И только одна нация, к которой с натяжкой можно было отнести и самого Славу, строго блюла обычаи своего рода, семьи держались особняком и даже женить детей предпочитали только на своих. Слава не понимал и не разделял этой фанатичной преданности своим корням, этому маниакальному желанию во что бы то ни стало отделиться, противопоставить себя всем остальным. Да и не только он один. В последнее время всё больше молодых устраивали бунты и создавали семьи с обычными, «неправильными» людьми. И чем чаще такое случалось, тем активнее противостояли этому представители старшего поколения.
Слава подумал, что эта несчастная Рахиль, некрасивая, плоская, с унылым лошадиным лицом и тоскливыми глазами, тоже является жертвой этих идиотских предрассудков. Возможно лет десять назад, когда она была моложе и явно привлекательнее, у неё и был шанс найти себе подходящего парня, по любви, а не потому что он «сын тети Нурит» или «племянник Руфи Абрамовны», создать семью и быть счастливой. Но, скорее всего, её родственники, такие же упёртые, как и его собственная мама, запрещали ей искать себе женихов на стороне, вынуждая таскаться по унизительным смотринам. Может быть, в юности эта Рахиль и бунтовала, пыталась отстоять своё право на самостоятельный выбор спутника жизни, а, может, смирилась сразу. Славе вдруг стало её искренне жаль. Захотелось посочувствовать и даже как-то помочь. Но не ценой принесения себя в жертву, разумеется, потому что что-что, а жениться на маминых протеже Слава точно не собирался.
Впрочем, вступать с мамой в открытое противостояние было небезопасно, а потому Слава хитрил, тянул время, изредка терпел этих несчастных «правильных» еврейских невест. Мама не сдавалась. С тех пор, как Славе исполнилось тридцать, женить его на одной из дочерей или родственниц своих многочисленных подруг, стало для мамы навязчивой идеей. Иногда Славе казалось, что он уже перезнакомился со всеми девушками детородного возраста еврейского происхождения из имевшихся в Башне, но каждый раз мама вытаскивала новую Юдифь или Рахиль, и Слава вынужден был давиться котлетками и слушать, как мама тщетно пытается свести их.
В этом мамином упорстве Слава видел даже не столько естественное, наверно, для каждой матери желание женить сына и обзавестись внуками, сколько попытку оправдаться и исправить свою собственную ошибку. Потому что, как это ни странно, но больше тридцати лет назад Роза Моисеевна, тогда ещё юная и тонкая, как тростиночка, сама выкинула фортель: пошла наперекор традициям и желанию своей семьи, сбежав с молодым человеком абсолютно неподходящего происхождения. Бунт этот, правда, долго не продлился, и юная Роза вернулась в семью, но не одна, а с годовалым Славиком на руках. Что там произошло между его родителями, Слава не знал, как не знал и того, куда делся его отец, про которого мама говорила — «умер», а бабушка — «лучше бы он умер», но как бы то ни было, Слава в итоге носил неправильную фамилию, а мама превратилась в едва ли не самую ярую поборницу традиций.
«Ты, Славик, настоящий еврей, потому что у нас национальность определяют по матери, — говорила ему Роза Моисеевна. — И продолжить свой род ты должен правильно. К счастью, у моей подруги есть замечательная девочка…» И на сцене опять появлялась новая Афи или Софочка, дочь племянницы подруги тёти Римоны, и Слава вынужден бы давиться едой и изображать вежливую заинтересованность.
Маму свою Слава любил и старался быть хорошим сыном: исправно посещал обеды каждую среду, поздравлял маму со всеми праздниками, следил, чтобы она заботилась о своём здоровье, терпел идиотские смотрины, рассматривая вместе с мамой и очередной претенденткой на Славину руку и сердце пухлые семейные альбомы, которые на две трети состояли из его, Славиных, фотографий.
— Смотри, Рут, это Славик совсем маленький, но какой у него уже тогда был умный взгляд, — мама тыкала полным пальцем в фотографию, с которой бессмысленно улыбался лысый, розовощекий и голозадый младенец.
— А тут, Фанечка, — говорила она уже другой невесте, которая отличалась от предыдущей только именем. — Тут Славик играет на скрипке. У моего мальчика, Фанечка, абсолютный слух, он мог бы сделать головокружительную карьеру скрипача.
Слуха у Славы не было никакого, а мучительные уроки музыки ему до сих пор являлись в ночных кошмарах, но Слава послушно кивал головой, подтверждая все мамины слова.
Увы, смотрины становились всё чаще. Мама каждый раз упорно заводила разговоры о необходимости жениться и родить внуков, а Славик каждый раз проявлял чудеса изворотливости, отвергая очередную невесту. Волновать маму Слава не хотел — во-первых, у неё не самое здоровое сердце, а во-вторых, себе дороже. Если мама поймёт, что Слава вообще не собирается жениться, будет грандиозный скандал. А Слава жениться не хотел. Во всяком случае не сейчас и уж точно не на очередной тоскливой Рахиль. Вот на Алинке, наверно, Слава бы женился, хотя им и так хорошо, безо всяких свадеб. Но если мама узнает…
С детства Слава усвоил одно — маму волновать нельзя.
Однажды, он тогда ещё учился в школе, они с ребятами удрали вниз, на какой-то таинственный производственный ярус внизу, его друг Васька Мухин, утверждал, что там спрятаны сокровища и скелеты пиратов. Никаких сокровищ и скелетов они не нашли, зато их спалила охрана, и, убегая, Славка неудачно повредил ногу, так, что его с сильным вывихом доставили в больницу и позвонили маме. Это было страшно. Мама ворвалась в палату, поставила на уши весь персонал, требовала наказать патруль, который был, по её мнению, виновен в травме сына, грозила самыми тяжёлыми карами, а потом вдруг ей самой стало плохо — она побледнела, стала заваливаться назад. К счастью, её спасли. Но болезнь была из числа тех, которые не проходят, а только затихают, прячутся внутри и ждут своего часа, чтобы выскочить в любой момент.
Слава очень хорошо запомнил, как он испугался, когда мама стала падать, как посинели губы на лице, ставшем вдруг какого-то желтовато-землистого цвета, и с тех пор старался маму не волновать. Ни при каких обстоятельствах.
Сейчас, глядя на маму, Слава в который раз похвалил себя за предусмотрительность — за то, что пару лет назад, и опять не без помощи Алины, кое-что подчистил в личных документах, и теперь значился круглым сиротой. На своё чутьё Слава никогда не жаловался, оно с детства помогало ему выходить сухим из воды — не подвело и на этот раз. Даже страшно себе представить, что бы было, если бы его вздумали искать тут, у мамы. Слава непроизвольно поёжился.
— Вы, молодые, не понимаете, как это важно — семья, — тем временем продолжала мама гнуть свою линию. Все мамины заходы Слава выучил, как таблицу умножения, и примерно знал, что за этим последует. Он снова покосился на часы и запихнул в рот последнюю котлетку. — Вот ты, Рахиль, девочка, такая красавица. Неужели тебе не хочется создать свою семью с каким-нибудь приличным еврейским мальчиком? Мне кажется, каждый будет рад назвать женой такую красотку. Вот, например, Славочка мой…
Слава поперхнулся котлетой, закашлялся и торопливо запил компотом. Это мама, пожалуй, перегнула. Назвать Рахиль красоткой.
— Слава, не спеши, — тут же отреагировала мама. — Не торопись, я же тебе сколько раз говорила — еду надо тщательно пережёвывать. Ну, что ты у меня такой… Рахиль, девочка, а вообще-то Славик у меня очень хороший и добрый мальчик. А какой он ангелочек был в детстве. Хочешь, я покажу тебе его детские фотографии?
При слове «фотографии» Слава непроизвольно дёрнулся. Если сейчас мама принесёт альбом, значит, улизнуть пораньше точно не удастся. Нужно было немедленно спасать ситуацию.
— Мамочка, — Слава нацепил на физиономию горестное выражение. — Мне, к сожалению, пора. У меня важное совещание.
— Слава, ну вот так всегда! — запричитала Роза Моисеевна. — У тебя никогда нет времени на старенькую больную маму! Неужели нельзя отложить это твоё совещание?
— Нельзя, мама, — вздохнул Славик. — Ты же знаешь, какая у меня важная работа.
— Это безобразие! Рахиль, девочка, Славочка у нас такой незаменимый, всегда занят. Но зато у него совершенно блестящие перспективы. А это очень важно, когда у мужчины хорошо складывается карьера. И вообще, мой Славочка будет очень верным и порядочным мужем. Он всегда был очень послушным и заботливым сыном. А это — верный признак. Уж поверь мне, девочка, та, кто выйдет замуж за моего сына, будет очень счастлива! Уж я об этом позабочусь.
Рахиль мучительно покраснела и уткнулась взглядом в свою тарелку.
— Сейчас молодежь совсем перестала слушать старших, считают себя самыми умными, идут наперекор. Мой Славик совсем не такой, как некоторые. Кстати, Славик, — внезапно обратилась к нему мама. — Ты знаешь, что опять выкинул твой кузен Додик?
Слава, который уже было собрался подняться из-за стола, вздохнул и снова сел обратно. Историю про кузена Додика, сына родной маминой сестры, тети Симы, мама всё равно выслушать заставит, так что лучше не сопротивляться. Да Славе и самому было интересно. Давид, которого в семейном кругу называли Додиком, был намного младше Славы, поэтому особой дружбы между ними не было, но и сам кузен, и его бунт был Славе очень симпатичны.
— Эти дети всегда считают себя умнее родителей, — мама по счастью забыла про семейный альбом, увлёкшись историей своего племянника. — Вот и Додик, представляете, не нашёл ничего лучше, как связаться с какой-то недостойной девушкой, явно сомнительного поведения.
Недостойность этой девушки, по мнению Славы, состояла исключительно в том, что она — не еврейка, но спорить с мамой он не стал.
— Как будто среди наших девушек нет подходящих. Для тебя, Рахиль, он, конечно, слишком молод, но у нас были надежды на внучку моей подруги Бэллы Израилевны, такая милая девочка. Но этот шлимазл и слышать ничего не хочет. Он не хочет жениться на внучке Бэллы Израилевны, он хочет привести в дом какую-то Соколову, которая к тому же беременна, хотя совершенно неизвестно, приложил ли к этому руку наш Додик.
Слава едва сдержал смешок — руку, конечно, Додик может и не прикладывал, но вот другое место, это запросто.
— Сима вся на нервах, — мама недовольно покосилась на Славу, уловив в выражении его лица недостаточное соответствие трагизму момента, и Слава поспешил исправиться, быстро закивал головой, сжав губы в строгую ниточку. — К тому же у дяди Мони неприятности на работе, и теперь ещё и это, одно к одному. Славик, ты бы поговорил там у себя, к тебе же прислушаются. Надо помочь дяде Моне, они нам всегда помогали.
— Мама, я обязательно поговорю, обязательно. Вот как раз сейчас у меня совещание с людьми, которые могут быть полезны в этом вопросе.
Конечно, Слава врал. Дяде Моне, или Соломону Исаевичу Соловейчику, главе логистического сектора, он помочь ничем не мог. Он и сам сожалел о дядюшкиной отставке — дядя Моня был трусоват, но сейчас вполне мог быть полезен им с Долининым. Они бы имели хоть какие-то сведения о том, что происходит в Совете, или, как он там теперь называется.
— Славочка, поговори, на тебя вся надежда. Такие беды на наш народ! Господи, почему же именно на нас всегда происходят гонения. Вся наша история — это сплошные преследования и ужасы. Чем мы так не угодили другим? Почему гои всегда ополчаются на нас?
«Может, потому что вы называете их гоями?» — мысленно хмыкнул Слава, но вслух, разумеется, ничего не сказал.
— Слава, ты поговори с людьми там, наверху. У нас уже стали ходить слухи, что опять будут репрессии на евреев и возможно даже погромы!
— Мама, ну какие погромы? Мы же не в древние времена живём. Успокойся, никаких погромов не будет, — Слава поспешил утешить маму и сделал это вполне искренне.
Ни в какие погромы он не верил. Их новый Верховный, этот стеснительный слизняк в вечных очках, Ставицкий или Андреев, судя по обрывкам информации, которую Славе удалось собрать, был, конечно тот ещё псих, помешанный на чистоте рода и собирающийся вернуть всё так, как было до мятежа Ровшица, но погромы? Нет, погромы — это, разумеется, перебор.
— Всё равно Славочка, ты поговори. И насчёт дяди Мони тоже. Бедная Сима!
— Обязательно поговорю, мама. Ты только успокойся. Тебе нельзя волноваться. Всё будет хорошо, — Слава решительно поднялся из-за стола. — Спасибо, было потрясающе вкусно, я бы с удовольствием посидел с вами ещё, но мне пора. Рахиль, я очень счастлив с вами познакомиться. Очень! Я сражён наповал вашей красотой.
Он обаятельно улыбнулся, поцеловал ошалевшей Рахили её цыплячью лапку, чмокнул в щёку недовольную маму и поспешил покинуть родительский дом. Время уже действительно поджимало, а надо было ещё пройти через весь этаж к южному входу, где дежурили свои люди: только там у Славы была возможность выйти отсюда незамеченным.
Слава намеренно выбирал окольные пути, чтобы как можно меньше встретить по дороге людей. К счастью, полковник Долинин времени даром не терял. За неделю он умудрился негласно перетянуть на свою сторону если не половину армии, то весьма значительную её часть. И даже сделать так, что на всех южных КПП всегда находились свои, подконтрольные Долинину ребята. Они вообще очень много сделали — и сам полковник, пользовавшийся в армии гораздо большим авторитетом, чем этот новоиспечённый генерал Рябинин, и Слава, восстановивший кое-какие связи наверху и в своём секторе, благодаря чему они получали нужную им информацию, и даже Алина, его Алинка, работавшая в административном управлении, оказалась им очень полезной. Фактически, у них всё было готово для контрпереворота. Или почти всё. Оставалось только решить проблемы с оружием, выйти на Савельева, заблокированного внизу, и, что тоже очень важно, вывести из-под удара его дочь, которую Верховный взял в заложники и держал в Савельевской квартире под неусыпной охраной. Вот как раз эту-то проблему они и собрались сейчас решать. Полковник сказал вчера, что сегодня познакомит его с человеком, который поможет им провернуть похищение девочки.
У тайной квартиры Долинина, на сто двадцать пятом этаже, Слава притормозил, привычно оглянулся, проверяя нет ли лишних свидетелей. К счастью место полковник себе выбрал тихое, тут и вечерами было немноголюдно — в этом жилом отсеке все квартиры, за исключением той, где обосновался полковник, пустовали, но бережёного бог бережёт. В общем коридоре мелькнули какие-то тени, Слава слегка напрягся, вжался в стену, готовый в любую минуту дать дёру, постоял так ещё пар минут и, только убедившись, что тревога ложная, тихо постучал условленным стуком.
Дверь отворилась почти сразу, и Долинин пропустил Славу внутрь.
В комнате рядом со столом, на котором была разложена схема Башни с пометками полковника, стоял невысокий полный мужичок, который тут же обернулся, едва Слава вошёл, и уставился на него весёлым прищуренным взглядом. Мужичок, хоть и был в форме, но на военного походил мало. Не было в нём ни армейской выправки Долинина, ни бравой осанки Долининских ребят, которые периодически промелькивали в этой квартире. Маленький, круглый, он скорее походил на какого-нибудь завхоза мелким складом, с простоватым лицом русского мужика из старинных народных сказок. Хотя тут Слава не обольщался: за такой простодушной и на первый взгляд глуповатой внешностью может скрываться недюжинная смекалка и хитрость, да и вообще, если уж говорить начистоту, по хитрости мало кто может равняться с простым русским мужиком.
— Знакомьтесь, — сказал Долинин. — Это Слава Дорохов, помощник Величко. А это — майор Бублик. Это благодаря ему у нас на всех южных КПП свои люди.
Дорохов с трудом сдержал смех, когда полковник назвал фамилию майора. Надо же, с такой внешностью — и Бублик. Нарочно не придумаешь. Майор протянул Славе руку, пряча усмешку, видимо, хорошо понимал, какую реакцию вызывает его фамилия.
— Так значит это ты — тот самый расторопный малый, о котором мне полковник все уши прожужжал. Что ж, соколик, будем знакомы. Зови меня Алексеем Петровичем.
Слава пожал протянутую ему руку, широко улыбнулся.
— Хорошо, что всё пока складывается в нашу пользу, — продолжил Долинин. — И майор сейчас отвечает за внутреннюю охрану Башни, а с недавнего времени ещё и за охрану Ники Савельевой. Тут тоже повезло.
— Может и повезло, — хитро улыбнулся Бублик, блеснув белой полоской зубов. — А может и мы тут с соколиками моими ручонки приложили, чтоб нам всем тут утопнуть. Но девочка пока под нашей охраной. Вытащим. Не гоже ентому извергу над ласточкой нашей куражиться.
— Извергу? — переспросил Слава. — Это вы про Верховного нашего, что ли?
— Насчёт Верховного, соколик, врать не буду. Изверг он там или нет, мне пока неведомо. А вот Тимурчик, которого он к себе приблизил, да полковником сделал, чтоб нам всем тут утопнуть, ему бы в живодерне первый прыз за усердность вручили и доской почёта наградили.
Слава понял, что речь идёт о Караеве, Алина рассказывала ему про нового начальника службы безопасности Верховного. Говорила, что у неё мурашки от него по коже бегут, когда он на неё смотрит.
— Полковник Караев? — на всякий случай уточнил он.
— Он самый, — вздохнул Бублик. — Полковник-то он без году неделя, а до этого, чтоб нам всем тут утопнуть, мы с ним оба в майорах хаживали. Командир он, знамо дело, грамотный, толковый, Бублик супротив фактов врать не будет. Дело своё добре знает. Но вот видишь ли, соколик, какой пердимонокль с коленкором вырисовывается, чтоб нам всем тут утопнуть. Хороший командир не только в тактиках со стратегиями разбираться должон. Он ещё и солдатиков своих обязан беречь, словно деток малых. Солдатики, они же от офицера зависят, с ими нельзя, как с игрушкой. Так-то, соколик. А Тимурчик… для него люди что? Тьфу! Пыль под ногами. Хорошо, ежели просто переступит, а не катком в бетон вкатает, чтоб нам всем тут утопнуть.
— Значит, с Караевым у вас, Алексей Петрович, плохие отношения? — осторожно спросил Слава.
— Ну, почему плохие, соколик ты мой ясный, — майор усмехнулся. — Самые что ни на есть хорошие. Тимурчик мне доверяет, к охране вон приставил. А чего мне не доверять? Майор Бублик всегда служил исправно, это вам любой скажет. Так-то, соколик.
— Давайте ближе к делу, майор, — встрял Долинин. — Мне через полчаса надо будет уходить, у меня встреча.
— Ближе так ближе, — охотно согласился Бублик. — Нам ближе не дальше, с этим мы завсегда согласные. А план у нас, ребятки, простой, как пароль у новобранца. Завтра на охрану квартиры, где девчоночку нашу ироды заперли, я своих человечков поставлю, хороших соколиков, проверенных. Ткачука с Каймановым, да мальчонку Петренко. Уж очень у Петренко душа за Савельевскую девочку болит, добре хлопчик, совестливый. Ну а дальше мы так всё обтяпаем, чтоб нам всем тут утопнуть. Верховный как в десять утра уходит, так до вечера мы его, гада нашего высокородного, и не видим. Около полудня Караев заглянет, позыркает на соколиков моих, да ещё может наведаться франт наш напомаженный, министр здравоохранения. Мельников евонная фамилия. Так я, ребятушки, вот как кумекаю, выждем мы для верности до часу дня, чтобы без сурпризов и других неожиданностей, и я сначала соколиков своих отпущу, а потому ужо самолично девочку через южное КПП выведу, там у меня завсегда свои. Ну а дальше уж вы, братцы-заговорщики, сами решайте, что с девочкой делать, но схоронить надобно так, чтобы ни одна фря не разнюхала. Ну и соколиков моих заодно не забудьте, особливо мальчонку Петренко. Переведи уж, Володя, их тоже на нелегальное положение, ведь ежели Караев прознает, он с их шкуру живьём сдерёт, чтоб нам всем тут утопнуть, а я своих соколиков подставлять не дам.
— Укроем твоих ребят, майор, не переживай. В лучшем виде спрячем, — подал голос Долинин. — И девочку тоже, есть у меня одно место, как раз очень для этих целей подходит. Ты мне другое скажи, майор? Сам-то ты как? Не боишься, что Тимур на тебя всех собак навесит. Ему же надо будет оправдаться перед Верховным? Вряд ли он его по головке погладит за такое.
— Волков бояться — дома оставаться. А мы, товарищ полковник, хоть людины и малые, а вёрткие. Прорвёмся уж как-нибудь.
— Нет, майор. Как-нибудь не пойдёт. Ты нам нужен ещё. А если Тимур тебя с должности сместит? Как мы дальше-то будем? Я уже думал над этим и потому, Слава, тебя и позвал.
— Что надо делать? — сверкнул улыбкой Дорохов.
— Давай свой пропуск, майор, — распорядился Долинин. — Обойдёшься сегодня без него, а завтра заберёшь его у своих ребят, скажем, на южном КПП двухсотого этажа. Я позабочусь, чтобы он там был. Часика в три сходишь и заберёшь. А ты, Слава, завтра в час дня засветишь этот пропуск вот тут, на сто восемнадцатом, — Долинин ткнул в карту. — Тоже южный вход. Надо, чтобы он через систему прошёл в административном. Именно в час дня. Это достаточно далеко от квартиры Савельева. А ты, майор, придумай там себе дела на это время.
— Отчего ж не придумать, легче лёгкого придумаю, — с готовностью закивал Бублик. — У меня, соколики, должность такая, что только успевай по Башне и по КПП мотаться.
— Вот и отлично. Завтра выведем девочку из-под удара и можно уже действовать. Людей у нас хватает. Всё почти под контролем. Осталась только пара вещей.
Полковник помрачнел, взял бутылку с водой, налил себе стакан, жадно выпил, потом обвёл присутствующих тяжёлым взглядом.
— С оружием у нас проблемы и связи с АЭС нет. А Павла Григорьевича надо предупредить. Кровь из носа, выйти на связь и сообщить про то, что мы готовы, и что дочь его у нас. И как это сделать, я пока не знаю.
Слава тоже не знал. Он уже бился над этой задачей несколько дней, поднял все свои связи, всех своих осведомителей, но пока ни на йоту не приблизился к решению.
— Надо на сектор связи выходить, — вздохнул он. — Только, чёрт его знает, как. Нет у меня там никого. Точнее, был один человечек… но он сейчас собственной тени боится. Так и сказал мне — вы, говорит, как хотите, а я места своего лишится не хочу и так чудом ещё не слетел. С происхождением у него не очень, а сейчас, спасибо Верховному, все на этом происхождении помешались, все благородных в своём роду ищут. Будут сильные чистки, вон в административном работают с утра до ночи, списки какие-то готовят, всё вверх дном поставили. Людей запугали.
— Плохо, Слава, — произнёс Долинин. — Плохо. Связь нам нужна, как воздух. Может, попробовать прямо на министра выйти? Соколова этого? Ты с ним знаком?
— Да, можно сказать, что почти не знаком, Владимир Иванович. Дел у Величко с ним особых не было. Да и сам Константин Георгиевич не сильно его жаловал. Впрочем, шеф мой мало кого в Совете жаловал, всех выскочками считал. Я могу, конечно, попробовать, но опасно это. Насколько я знаю, у Соколова тоже с благородными предками не очень. Но его почему-то с должности не турнули. Хотел бы я знать, почему.
— Думай, Слава. Надо найти подход к Соколову. И быстро найти. Покопай ещё. Может, через семью попробовать? Или друзей? Поприжать чем?
— Подумаю, Владимир Иванович, — пообещал Слава.
— Ну и хорошо. Всё, мне пора идти. Задачи на завтра всем ясны? Слава, на тебе алиби майора. Майор, тебе — удачи. И не волнуйся, всех твоих соколиков спрячем, будут как у Христа за пазухой. В общем, девочку Павла Григорьевича мы, считай, из-под удара вывели. Осталось теперь донести это до Савельева. Нам нужен Соколов, Слава. На тебя вся надежда — не подведи.
Слава кивнул. Хотя никаких идей, как выйти на Соколова у него не имелось, но унывать и сдаваться было не в его правилах. Решение наверняка есть, и он, Слава Дорохов, его обязательно отыщет. Землю носом рыть будет, а отыщет.
— Доброе утро. Мне назначено на десять, — Олег вошёл в приёмную Верховного и обратился к миловидной секретарше, сидевшей за столом.
Та улыбнулась профессиональной заученной улыбкой.
— Здравствуйте, Олег Станиславович. Сергей Анатольевич скоро освободится. Присаживайтесь, пожалуйста.
Мельников подошёл к одному из кресел, стоявших вдоль стены, сел, автоматически расстегнув пуговицу пиджака, взглянул на висящие над дверью в кабинет Ставицкого часы. Без пяти десять. Олег старался быть точным. Впрочем, Верховный тоже, как правило, был пунктуален, этого у него не отнять.
Во рту было сухо, немного подташнивало — сказывалась плохо проведённая ночь, спал он от силы часа два, хотя после того, что он увидел вчера в лаборатории Некрасова, он удивлялся сам себе, как ему вообще удалось заснуть.
Всю неделю, с того момента, как к власти пришёл Ставицкий-Андреев, Олег занимался тихим саботажем. Он исправно посещал заседания Правительства и совещания, встречался с другими министрами и подчинёнными, делал подготовительную работу — бесконечные списки и планы предстоящих мероприятий, но как мог оттягивал любые действия, ссылаясь на то, что надо всё тщательно продумать и проработать. В результате, хоть Закон и снова вступил в силу, в большинстве больниц пока всё шло по-старому, проводились операции, больные, все без исключения получали нужные медикаменты. Пока получали. Мельников не мог не понимать, что всё это временно, и что долго он так не протянет. Уже косился на него Некрасов, которого он, подчинившись требованию Ставицкого, назначил на должность своего заместителя. Уже выражала недовольство Маркова, возглавившая недавно административный сектор, и не просто выражала, а даже заявила на одном из последних заседаний, что, по её мнению, Мельников тормозит весь процесс. И это было так. Он действительно тормозил, отчаянно пытаясь найти хоть какой-то выход. Он вспомнил свой опыт подпольной работы: когда они все хитрили и изворачивались, чтобы обойти савельевский закон об естественной убыли населения, когда невзирая на опасность, укрывали больных, которым ещё можно было помочь, искали преданных людей, готовых рисковать своим положением и, если надо, своей жизнью. Но тот закон, против которого они действовали тогда, был всё же продиктован суровой необходимостью, особенно в первые годы после своего принятия, когда на нижних этажах начинался голод, а то, что собирался сейчас сделать Верховный, не было обусловлено какой-то нуждой — это была безумная прихоть больного человека, в руках которого оказалось слишком много власти.
До вчерашнего визита в лабораторию по изучению проблем генетики Мельников до конца не понимал, с чем ему придётся столкнуться. А когда понял, почувствовал, что словно заглянул в бездну — чёрную, бездонную, и эта бездна криво ухмыльнулась ему, обдав ледяным, пробирающим до костей ветром.
Олег оттягивал визит в лабораторию Некрасова, несмотря на то, что тот рвался продемонстрировать ему свои успехи. Некрасов — карьерист и мясник, на его счёту было столько загубленных жизней, сколько не было ни у одного из лояльных тому страшному закону врачей — одна история, с отправленными в расход беременными женщинами, только на основании того, что им было показано кесарево сечение, чего стоила. Почему-то именно она во всей страшной веренице смертей тех лет особенно потрясла Олега. Может быть, потому что напрямую коснулась его старого товарища, хирурга Ковалькова, чья жена оказалась в числе тех несчастных.
Он хорошо помнил пустой взгляд Егора, его подрагивающие руки, когда тот протянул ему заявление об уходе, помнил свои слова — все свои бестолковые, бессвязные, уже никому не нужные слова, оборвавшиеся об один единственный вопрос Егора: «И ты тоже план выполняешь?», на который он так и не нашёлся что ответить.
А теперь Мельникову предстояло работать бок о бок с мясником Некрасовым, который раздувался от важности, всячески намекал на особую связь с Верховным и говорил, что именно его научные разработки лягут в основу нового проекта, который перевернёт в Башне всё. В общих чертах Олег, конечно, представлял, что это за изыскания, и с какой целью всё это затевается, но погружаться в них не спешил, медлил, брезгливо стараясь держаться от Некрасова подальше, но, когда вчера в его кабинете раздался звонок и вкрадчивый голос Ставицкого произнёс: «Олег Станиславович, вы уже ознакомились с проектом Некрасова?», понял, что все его отговорки о занятости и делах кончились и идти в лабораторию всё равно придётся.
— Вы себе не представляете, Олег Станиславович, какие возможности открываются перед нами. К сожалению, времени у нас было не так много, некоторые эксперименты ещё не закончены, но кое-что мы уже сделали! — грохотал Некрасов, лопаясь от самодовольства.
Он водил Олега по своей лаборатории, знакомил с персоналом, показывал результаты, и не замолкал ни на секунду. Сейчас они остановились в помещении, где содержались подопытные мыши, и их тревожный писк, аккомпанировавший речи Некрасова, действовал Мельникову на нервы.
— Я могу без ложной скромности сказать, что мы полностью готовы применить нашу методику на людях, — продолжил Некрасов. — Это будет грандиозно! Такого ещё человечество не знало, по крайней мере в таких масштабах. Нам удалось разработать критерии, по которым исходя из простого анализа крови можно с девяностошестипроцентной точностью установить степень совместимости предполагаемых партнёров для получения наиболее удачного с точки зрения генетики потомства.
— Партнёров? — рассеянно переспросил Мельников.
— Ну, не совсем партнёров. Разумеется, речь идёт об искусственном оплодотворении, мы же не звери какие, чтобы заставлять людей заниматься спариванием, — Некрасов хохотнул, и Олегу показалось, что он даже жалеет об этом, и, если бы ему позволили, он бы с удовольствием устроил и такой эксперимент.
Мельников содрогнулся от отвращения. Впрочем, то, что предлагал Некрасов, было немногим лучше.
— Я думаю начать с двух сотен маток, — заявил Некрасов.
— Маток? — Олег поперхнулся.
— Да, мы ввели такой термин. Мне кажется, это благозвучнее, чем самка. Впрочем, если вы настаиваете…
— Я не настаиваю, продолжайте, — отмахнулся Мельников, перевёл взгляд на стоящую рядом клетку, где суетились несколько белоснежных мышек с красными носами и глазками, похожими на бусинки.
— В общем, двух сотен маток будет достаточно. В административном секторе уже готовят списки. Это должны быть женщины от шестнадцати до двадцати четырёх лет, не рожавшие, ну и, разумеется, низкого происхождения. Подберём пятьсот девушек, обследуем их — нам нужны только самые здоровые особи, желательно приятной наружности. Из них двести будут отобраны для эксперимента.
— Наружность, я так понимаю, Александр Романович, вы собираетесь оценивать лично? — не удержался от сарказма Олег.
— Почему я? Вы тоже можете принять участие, если захотите, — Некрасов сарказм то ли не заметил, то ли специально проигнорировал.
— Нет уж, спасибо. Я вам доверяю в этом вопросе, — произнёс Мельников. В висках стучало, к горлу подкатывала тошнота. Ему казалось, что всё это происходит в каком-то кошмарном сне, потому что наяву такого просто не может быть.
— А производителей мы уже негласно отобрали в процессе исследований, и даже имеем достаточно материала, чтобы начать хоть завтра.
— А производителей… вы тоже отбирали по внешним данным? — спросил Мельников, только для того, чтобы хоть что-то спросить, не молчать, потому что его молчание выдавало его с головой.
— И по внешним тоже. Кстати, у меня тут есть забавные исследования. Знаете, Олег Станиславович, я думаю, что мы сможем выбирать цвет глаз и волос, а также рост и вес нового приплода. Мне не терпится проверить всё, убедиться, так сказать воочию. Но основным критерием при отборе производителей, разумеется, было здоровье и физическая сила. Первое потомство планируется воспитывать для работ внизу — теплицы, грузчики, чернорабочие. Но дальше у меня уже есть наработки — будем отбирать уже по другим критериям. Башне нужны не только чернорабочие. Механики, слесари, техники… даже инженеры. Почему бы и нет?
— А… другие дети? — задал вопрос Олег. — Ну те, которые появятся на свет естественным путем, без вашей помощи.
— А их не будет! — Некрасов махнул своими огромными ручищами, задев одну из ближних клеток, и сидящие там мыши испуганно заверещали, забившись в угол. — Только тщательно отобранные нами производители и матки будут давать потомство. Остальные… Пройдёмте, Олег Станиславович, я покажу.
Он устремился в соседнее помещение, Мельников, борясь с отвращением, последовал за ним. Войдя в смежную комнату, Некрасов остановился перед стеклянным шкафом, наполненном под завязку какими-то пробирками.
— Вот! Это опытные образцы, но запустить их в серию — дело пары недель. Главное — все элементы очень просты и дёшевы. Я дам вам ознакомится с химической формулой препарата.
— Что это? — Олег покосился на пробирки, уже понимая, что ничего хорошего он не услышит.
— Препарат для химической кастрации. Всего один укольчик, и мужчина больше никогда не сможет иметь детей. И, заметьте, на его здоровье это никак не отразится. Предполагается делать это выбракованным особям чуть ли ни с пяти лет. Вроде прививки от кори. Раз — и готово. К сожалению, пока только мужским особям. С женщинами всё несколько сложнее, но мы и над этим работаем, и у нас даже есть кое-какие…
Мельников больше слушал. Его выдержка дала сбой, в ушах звучал тревожный писк подопытных мышей, в голове царил сумбур. Он побоялся, что сейчас сорвётся, начнёт крушить всё вокруг, вцепится в красную широкую морду Некрасова. Нечеловеческим усилием воли он подавил в себе это желание.
— Александр Романович, спасибо. Это очень… познавательно. Подготовьте мне к утру все документы с основными результатами, я иду на приём к Верховному.
И быстрым шагом, чуть ли не бегом, Мельников покинул лабораторию.
Вот почему ночью он ворочался без сна, измучив и себя, и Соню, которая тщетно пыталась его успокоить, а под утро, махнув рукой, ушёл в гостиную на диван, и там, уткнувшись лицом в подушку и накрывшись с головой пледом, опять пытался уснуть. Но в ушах стоял писк мышей и звучал жизнерадостный голос Некрасова:
Дверь открылась, из кабинета Ставицкого вышел новый начальник Службы безопасности, полковник Караев, высокий, гибкий мужчина в безукоризненно сидящей на нём военной форме.
Отчего-то Мельникову вспомнился Костя, охранник Савельева, невысокий, коренастый блондин, смешно опекающий Павла, как заботливая мамаша опекает неразумное дитя. Костя мог и поворчать на Савельева за то, что тот, по его мнению, был излишне демократичен и не соблюдал положенные по его должности условности, а Савельев всегда только с улыбкой отмахивался: «Да ладно, Костя, будет тебе бурчать, надоел», но на Костю это действовало слабо, и он только хмурился, сдвигая к переносице белые, почти бесцветные брови. Костя всегда ходил в штатском, в отличие от Караева — этот с военной формой, похоже, расставаться не спешил.
Караев быстро окинул Мельникова взглядом, чёрные, ничего не выражающие глаза, полуприкрытые чуть набрякшими веками, на миг задержались на лице Олега, словно просканировали его. Казалось, что полковник считывает его мысли, и это было настолько живо и реально, что Олег едва удержался, чтобы не отвести взгляд. Каким-то шестым чувством Мельников понимал, что именно этому человеку нельзя показывать ни свой страх, ни даже обычный дискомфорт, как нельзя показывать страх дикому и хищному зверю.
Секретарша подобралась, посмотрела на часы, потянулась к телефону.
— Сергей Анатольевич, тут к вам… Да, конечно, — и, положив трубку, обратилась к Олегу. — Олег Станиславович, проходите, вас ждут.
Олег поднялся, нервно сжал в руках папку с проектом Некрасова. Явившись к себе в восемь часов утра, он первым делом сел за документы — внимательно изучал, выискивал слабые места, выстраивал линию обороны. Надо оттягивать этот кошмар, любой ценой, опираться на недостаточность исследований, на отсутствие опыта, отложить начало хотя бы на пару недель, или, если отложить не получится, сократить масштаб бедствия.
— Доброе утро, Олег Станиславович, — поприветствовал его Верховный, когда Олег вошёл в кабинет. — Мне сообщили, что вы вчера посетили лабораторию Некрасова. Ну и как? Что скажете? Ваши впечатления?
Ставицкий смотрел на него с радостным предвкушением. Так смотрит ребёнок, получивший на день рождения долгожданный подарок и готовящийся вскрыть упаковку. За толстыми стёклами очков глаза поблёскивали азартом, и от этого азарта у Олега всё похолодело внутри.
Мельников прошёл, сел на кресло, по привычке устроился поудобней, и, уже устраиваясь и всё ещё ощущая на себе по-детски счастливый взгляд Ставицкого, понял, что уговорить того отменить проект не получится, разве что добиться хоть какой-то отсрочки, да и то — если очень повезёт.
— Впечатления… Ну, что ж, это действительно впечатляет, — осторожно начал Олег, выкладывая перед собой папку и раскрывая её.
— Я знал, что вы поймёте меня! — обрадовался Ставицкий. — Как врач. Ведь в сущности, весь этот проект — это путь к здоровой нации. Мы подстегнём эволюцию. То, на что у матушки природы ушли бы столетия, если не больше, мы с вами провернём в сжатые сроки. И всего-то лет через двадцать у нас с вами будет общество, состоящее из здоровых, красивых и счастливых людей. Вы чувствуете перспективы?
Олег чувствовал, и от этих перспектив ему хотелось выть, но он только сдержанно улыбнулся. Хотел было начать заготовленную с утра речь, но не смог, что-то мешало, и он вдруг понял, что. Счастливых. Ставицкий сказал: счастливых людей. Почему? Мельников и сам не заметил, как произнёс свой вопрос вслух.
— Что? — переспросил Ставицкий, чуть подавшись вперёд.
— Счастливых, — Мельников чуть нахмурился. — Я спросил, почему счастливых? Здоровых и красивых — возможно, но счастливых?
— Понимаю, вы мыслите, как врач, — улыбнулся Ставицкий. — Вам важнее физический аспект, материальный. И это правильно. Но существует ещё и этическая сторона вопроса, о которой должен позаботиться уже я, как Верховный правитель. И я обязан думать не только о здоровье, но и о счастье народа. Вот как вы считаете, от чего люди бывают несчастны?
— По многим причинам, — произнёс обескураженный Олег. — Так сразу и не ответишь.
— Да ну бросьте. Несчастными люди бывают от того, что не могут удовлетворить свои желания и потребности.
— И как же вы собираетесь их… удовлетворять? — Мельников всё никак не мог связать тот чудовищный инкубатор с сотнями девушек, матками, как выразился Некрасов, со счастьем. Воображения не хватало.
— Да всё просто, Олег Станиславович. Намного проще, чем вы можете себе представить. Люди всегда чего-то хотят и никогда не останавливаются на достигнутом. Получив то, что хотелось, они хотят ещё большего. И потому, если мы пойдём по пути удовлетворения всех человеческих желаний, мы придём в никуда. Вы согласны?
Мельников неуверенно кивнул.
— А выход, он же прямо на поверхности. Мы просто уберём все желания. Если нечего желать, то и никаких расстройств от того, что желания не сбылись, не будет. Ведь так?
Ставицкий широко улыбнулся, снял и протёр очки, снова водрузил их на место. И продолжил:
— Мы исключим саму возможность выбора у людей. Их жизнь будет сразу определена. Ещё на моменте зачатия. Им просто нечего будет желать. Мы всё распишем до мелочей: профессию, образ жизни. С самого рождения мальчик или девочка будут понимать, где их место в нашем обществе. Им не придётся мучиться выбором, определяя свой жизненный путь. Страх, сомнения, беспокойство — это лишние эмоции, и они исчезнут. Люди с рождения будут точно знать, для какой функции они созданы. А разве не в этом состоит счастье — знать своё предназначение и следовать ему.
— Но… — начал было Олег.
— Никаких «но» тут быть не может. Лишить людей низкого происхождения возможности выбора — это самый гуманный путь. Самый! Выбор всегда подразумевает страдания, мучения, сожаления о несбывшемся. Если сейчас мусорщик осознаёт, что, учись он лучше в школе или приложи больше стараний, то мог бы стать, к примеру, техником, и от этого у него проистекают всяческие расстройства, то в нашем с вами будущем мире каждый мусорщик с пелёнок будет уверен: у него не было и не могло быть других вариантов. А нет страданий и сожалений, нет и несчастных потерянных людей, и все люди будут счастливы.
— А как же любовь, дружба, привязанности, отношения? — Мельников задал вопрос, снова чувствуя ледяное дыхание открывшейся бездны.
— Полноте, Олег Станиславович. Всё это — удел высших. Нас с вами. Низшее сословие, замороченное сказочками про равные возможности, просто тупо копирует наши эмоции, точнее, их внешние проявления. Они идут спариваться, но после просмотренного фильма или прочитанной книги в их неподготовленных мозгах образуется каша, и они начинают мнить, что есть какие-то высшие чувства. И начинают играть в них, как малые дети. Тогда как всё, что им доступно — это только инстинкт продолжения рода. Впрочем, с любовью как раз будет проще всего — со временем мы полностью лишим людей этих желаний. Подавим, с помощью химии. Вы видели разработки Некрасова по химической кастрации мальчиков?
— Но ведь это касается только возможности зачать, насколько я понял. Желания заниматься сексом это не убивает.
— У нас идут и такие разработки. В планах. Производителей мы будем отбирать и выращивать отдельно. Обоего пола. И они тоже будут понимать своё предназначение и тоже будут счастливы. Но без естественного совокупления. Нельзя полагаться на случай. Мужские особи будут сдавать свой материал, женские вынашивать здоровый приплод. Мы дадим им смысл жизни и возможность реализоваться полностью. По-моему, человечество должно быть нам благодарно.
Олег почувствовал, что цифры и строчки в документах, на которые он пялился, не в силах смотреть на Верховного, стали дрожать и расползаться. Он и подумать не мог о таком. Чем дальше он вникал в замыслы Ставицкого, тем страшнее ему становилось. Бездна подступила вплотную, скалилась, ухмылялась, глумливо хохотала прямо в лицо. Неужели Ставицкий всерьёз считает, что совершает благо. Или он издевается? Мельников поднял взгляд на Верховного. Нет, Ставицкий не издевался и не шутил. Лицо его было серьёзным и даже вдохновенным — как у человека, увидевшего что-то прекрасное, полотно древнего живописца или нежный, только что распустившийся цветок.
— Представьте себе, Олег Станиславович! Тысячи счастливых людей, каждый из которых точно знает, для чего он живёт и следует этому. Конечно, до окончательного воплощения ещё очень далеко. К сожалению. И нам придётся столкнуться со многими трудностями. И да, разумеется, народ будет сопротивляться. Простые люди не всегда понимают своё счастье, иногда им надо давать его принудительно. Вот мы с вами этим и займёмся. Впрочем, это всё ещё только мечты и прожекты, начать нам предстоит с малого. Некрасов должен был дать вам план мероприятий на ближайшие пару месяцев. Я вижу, он сейчас перед вами. Давайте обсудим основные моменты.
— Сергей Анатольевич, — Мельников встряхнул с себя морок, в который погрузил его Ставицкий, вынырнул из кошмарного мира всеобщего «счастья», заставил себя сосредоточиться. — При всём моем уважении к Некрасову и, понимая ваше нетерпение, я вынужден вам сообщить, что это слишком… поспешно, что ли. Нет сведений о генетических изменениях у подопытных животных хотя бы в пятом поколении, нет данных о том, какими окажутся предполагаемые дети, полученные таким… нестандартным способом. Я предлагаю всё-таки начать с малого.
— Мы и собираемся начать с малого, Олег Станиславович. Двести образцов — это очень небольшая цифра в масштабах даже нашего ограниченного общества. А через месяц, когда станет понятно, что оплодотворение первых образцов прошло успешно, мы расширим эксперимент.
— Через месяц? То есть, мы даже не будем ждать, когда эти дети появятся на свет? Но ведь мы сильно рискуем. А что, если… если всё пройдёт неудачно?
— В таком случае мы получим две сотни отбракованных особей. Всего лишь. Ну, полно, Олег Станиславович, разумеется, неудачи возможны, от них никто не застрахован. Но мы учтём ошибки и продолжим снова.
Мельников на секунду прикрыл глаза. Измученное воображение разыгралось не на шутку. Он представил молодую девушку, которую, как корову, оплодотворяют чуть ли не насильно, или обманом — чёрт его знает, как Некрасов собирается решать эту проблему, но наверняка он уже продумал и это. Потом девочку держат под наблюдением, как тех мышей в клетке, изучая как протекает её беременность невесть от кого. А когда у девушки включится материнский инстинкт, а он не может не включится, природа в этом отношении гуманна, гораздо гуманнее самих людей, то её ждёт новый удар — ребёнка отберут, и если он не удовлетворит ожидания Некрасова, просто… как сказал Ставицкий — отбракуют?
— Вижу, что вам это не очень нравится, — заметил Ставицкий, уловив колебания Олега. — Что ж, Олег Станиславович, скажу вам честно, я и сам бываю немного сентиментален. Но мы должны быть выше этих условностей. Ради великого дела можно поступиться эмоциями особей из нижнего сословия. Да и эмоции там… Я понимаю, вы воспитывались в ложном убеждении, что все люди равны, и невольно переносите свои чувства и переживания на тех, кто по своей природе такого испытывать не может. Поверьте, люди в общей массе чувствуют совсем не так, как мы с вами.
— То есть, вы уверены, что эти девочки, которых отберут на роль маток, спокойно и без возражений согласятся на такое? Вы вообще, как это себе представляете? — не выдержал Мельников. — Соберёте их и расскажете об их высоком предназначении? Или это оплодотворение будет происходить насильно? А может, обманом, под предлогом оздоровительных процедур и сдачи анализов? Это же…
— Успокойтесь, Олег Станиславович, — Ставицкий протянул руку и положил её на ладонь Мельникова. — Вы слишком возбуждены. Да, техническую сторону вопроса мы с Некрасовым не обсуждали, но он заверил меня, что всё это вполне решаемо. Да и по большому счёту неважно. Тут я полагаюсь на Александра Романовича. Хотя, если у вас есть идеи, и даже знаете, вот то, что вы только что сказали… негласное оплодотворение под предлогом сдачи анализов. Это звучит здраво. Зачем нам ненужные истерики и слёзы? Хотя, повторюсь, такие детали меня не слишком интересуют — этот момент вы с Некрасовым решите без меня. Сейчас меня волнуют сроки и конкретные действия по всем пунктам программы «Оздоровление нации». Не только по части получения приплода.
Оздоровление нации. Да, Мельников уже обратил внимание, что именно так была озаглавлена папка, которую он получил от Некрасова. Название покоробило Олега, тут лучше бы подошло — геноцид нации или насильственное размножение. Но название было не самым страшным, страшнее было содержимое. И чудовищный эксперимент по выведению «счастливых» людей был не единственным.
— Прежде всего, Олег Станиславович, нам надлежит избавиться от балласта. Тут мы продолжим дело моего предшественника. Надо сказать, что Савельев нам сильно помог, очистив нацию от большинства больных и старых. Здесь мы только немного подкорректируем. Начнём, разумеется, с нижних ярусов. Ирина Андреевна уже готовит списки. Раньше решение об эвтаназии принималось исходя из состояния здоровья особи и её дееспособности. Но, учитывая низкую значимость особей из простонародья, я считаю, что мы можем просто исключить всех старше шестидесяти пяти лет. Производительность труда с возрастом неизбежно падает, так что не вижу никакого смысла оставлять их. Для среднего класса мы оставим те параметры, которые были при Савельеве — пока человек может работать, пусть живёт. И, конечно, эвтаназия напрямую коснётся людей с хроническими и неизлечимыми заболеваниями — это верно, как для третьего, так и для второго или среднего класса. Очистку придётся произвести в сжатые сроки, больницы нам понадобятся для другого — наших маток надо будет где-то содержать, желательно в приличных условиях, следить за тем, как протекает беременность. Нам же нужны максимально здоровые образцы. Опять же, потребуется место для выращивания приплода, и больницы на нижних ярусах подойдут для этого лучше всего. До года приплодом будут заниматься врачи, а потом подключится сектор образования — мы с Аллой Борисовной уже разработали программы воспитания и обучения полученного людского материала. Впрочем, это уже вам не интересно, да и пока рановато. Итак, для начала, надо избавиться от всех особей низшего сословия старше шестидесяти пяти и больных. Без какого-либо исключения. И в очень сжатые сроки. Две недели.
«Помоги нам Бог, — подумал Мельников, всю жизнь считавший себя атеистом. — Господи, помоги нам!»
— Далее… и это тоже не терпит отлагательств. Химическая кастрация выбракованных мужских особей. Тут, я думаю, можно будет всё обставить под видом вакцинации. Совершенно незачем лишний раз волновать плебс. Военные, конечно, справятся, но к чему нам доводить до крайностей? Здесь предстоит большой объём работы — надо поставить препарат в серийное производство, провести всеобщее обследование с целью выявления бракованных производителей. Вы уже видели разработки Александра Романовича? Мужского материала для поддержания численности популяции надо совсем немного. Думаю, всего около пяти тысяч — этого хватит для обеспечение генетического разнообразия вида. Остальные нам не нужны. Этим у нас сейчас занимается Маркова. Так что первые так называемые прививки можно начать уже с завтрашнего дня, тем более, это не требует особых затрат, поставить укол может любая медсестра, и вовсе не обязательно посвящать всех в истинные цели.
— С завтрашнего? — Мельников глубоко вдохнул в себя воздух. — Сергей Анатольевич, я бы тут попросил у вас время — хотя бы неделю, лучше две — я должен тщательно изучить препарат, взвесить.
— Три дня. Три дня и ни часом больше, — отрезал Ставицкий. — У нас не так много времени, как вам кажется. Знаете, я бы хотел при жизни посмотреть на результаты, я и так слишком долго ждал, а ведь мне уже почти сорок. Кстати…
Ставицкий вдруг оживился, он уставился на Мельникова с каким-то странным выражением.
— Кстати, — повторил он. — А как вам наш проект «Элитное потомство»? Что думаете?
Материалы по этому проекту находились в самом конце, и Олег пробежал их вскользь, было мало времени. Он толком не понял, о чём там идет речь, информации и так было столько, что он едва справлялся с её потоком.
— Я, к сожалению, ещё не успел вникнуть во все детали, — осторожно начал он.
— А зря, Олег Станиславович. Ведь это прежде всего касается нас с вами. Непосредственно. Ну что же вы? Хорошо, я вам сейчас изложу вкратце. Понимаете, после того мятежа осталось слишком мало потомков знатных семей. Считанные десятки. А если мы говорим о самой элите, вроде нас с вами, то и вовсе единицы. По сути, годный мужской материал избранных семей, стоявших у самой вершины, имеется только у меня, у вас, да и, пожалуй, у этого мальчика, сына Анжелики Юрьевны. И мы не имеем права отнестись к этому халатно. Продолжение родов — наших родов, это первостепенная задача. Разумеется, ставить на поток это никак нельзя, да и ни к чему. И приоритет в нашем случае отдаётся, так скажем, естественному воспроизведению. Я, как вы знаете, собираюсь жениться. Да и этот мальчик, Алекс, уже вполне в том возрасте, когда можно создать семью. С вами, конечно, Олег Станиславович, дело обстоит хуже. Ваш бесплодный брак… впрочем, я вам обещал, что не буду принуждать вас разводиться. Всё-таки, мы с вами — не простые люди. Но этого всё же мало. Очень мало. А потому…
Олег слушал как в тумане. Что он ещё придумал, этот сумасшедший Ставицкий-Андреев? Что ещё? А ведь он действительно болен, вдруг дошло до Мельникова, и болен гораздо серьёзнее, ему казалось раньше.
— А потому Некрасов придумал интересный проект. Он отберёт двенадцать лучших маток. Самых лучших. Их будут содержать отдельно, потому что потомство, которое мы рассчитываем от них получить, будет особенным, так как в качестве производителей выступим мы с вами. Да, Олег Станиславович, именно мы с вами.
— И что же потом будет с нашим потомством? — выдавил из себя Мельников.
— Их будут выращивать отдельно, обучать по специальной программе, и если образцы будут удачны, то вполне возможно они займут своё место среди нас.
— Образцы? — переспросил Мельников. — Но, Сергей Анатольевич, это же… это же будут наши с вами дети! Вы и их называете образцами?
— Понимаю, Олег Станиславович, вполне понимаю ваши эмоции. Но посудите сами, своих детей у вас нет, и, к моему глубочайшему сожалению, вы не собираетесь их заводить. Так что же делать? Но поскольку этот проект — особый, то, в качестве исключения и при наличии вашего желания, конечно, вы сможете принять личное участие в воспитании образцов, полученных из вашего генетического материала. Признаться, мне и самому любопытно, какими они будут.
— Сергей Анатольевич, — не выдержал Мельников. — Как хотите, но это уже слишком! Ну нельзя же, в конце концов…
— И, тем не менее, Олег Станиславович, я настаиваю, — глаза за толстыми стёклами странно блеснули, голос, всё ещё оставаясь мягким, приобрёл едва уловимый оттенок, в котором Олегу послышался фанатизм. — Вы можете не видеть образцы, я вас не обязываю к этому. Но сдать материал вы должны. И срочно. Сегодня или завтра. У Некрасова уже всё готово. И даже кандидатки на роль элитных маток. Кстати, не желаете лично выбрать для себя…
— Нет, не желаю, — отрезал Олег. — Я вообще считаю…
— Меня мало интересует, что вы считаете. В вас сейчас говорят эмоции, недостойные потомка рода Платовых. Не заставляйте меня разочаровываться в вас. Впрочем, я могу понять. Знаете, — голос Ставицкого снова стал вкрадчивым, обволакивающим. — Я ведь и сам не сразу к такому пришёл. Но потом я подумал… скажите, вы бывали когда-нибудь в сельскохозяйственном секторе? На животноводческих ярусах?
— Н-нет, не бывал, — пробормотал Мельников, снова сбитый с толку резкой сменой темы.
— А мне вот довелось. На экскурсии. Нам показывали, как содержат коров, свиней, домашнюю птицу. Сначала может показаться, что условия у них ужасные. Стоят почти без движения в отведённых для них стойлах. А ведь когда-то, в старину, животные их биологических видов паслись на лугах, под открытым небом, ели свежую траву. А теперь? Искусственные корма, ограниченное пространство, вместо движения массажные аппараты для того, чтобы не атрофировались мышцы. Но ведь они счастливы, эти животные. Коровы, свиньи. Они не знают ничего другого, они сыты, они в тепле, в безопасности. Наверное, если бы они помнили, как раньше паслись на лугах, им бы этого не хватало. Но они не помнят. Вот и люди, которые получатся в результате моих реформ, они тоже не будут помнить, что когда-то сами принимали решения, кем стать, кого выбрать себе в качестве полового партнёра, надо или не надо иметь детей и сколько их иметь. Они этого помнить не будут и будут совершенно счастливы и довольны.
Олег вспомнил, что читал в какой-то книге, фантастической (кажется, этот жанр назывался антиутопией), про подобное общество. Вымышленное, разумеется. Там описывалось, как женщин, доведённых до состояния домашней скотины, тоже держали в таких стойлах, оплодотворяли, даже, кажется, доили. Олег почувствовал нестерпимый приступ тошноты такой силы, что даже побоялся, что не сдержится, и его вырвет прямо тут, на стол и на лежащий перед ним чудовищный проект, призванный создать уродливое общество насильственно осчастливленных людей, а по сути, низведённых до уровня скотины.
— Люди в общей своей массе мало чем отличаются от коров, — тем временем продолжил Ставицкий. — Они так же нуждаются в уходе, присмотре, в том, чтобы за них принимали решения, указывали им, что делать. Для их же блага. Представьте, что будет с теми коровами, если вдруг кому-то в голову придёт фантазия их освободить? Они начнут безумно метаться по сектору, искать пропитание и в результате просто погибнут. И для того, чтобы этого не случилось, над ними стоят высшие существа — люди. Так и тут. Над большинством людей стоит элита, мы с вами. Мы, как пастухи, должны заботиться о стаде, чтобы оно приносило здоровое потомство, чтобы пребывало в сытости и благоденствии. Подумайте об этом, Олег Станиславович. И я уверен, что вы со мной согласитесь.
Олег молчал, придавленный речью Ставицкого. Он ничего не мог сделать, совсем ничего, разве что… Мысль, жуткая и страшная, пришла внезапно. Если прямо сейчас, пока они тут одни, если… Он посмотрел на щуплую шею Ставицкого выглядывающую из воротника шелковой сорочки. Сил у него хватит. Вцепиться в эту цыплячью шею и давить, давить, пока он перестанет подавать признаки жизни. А потом… Да чёрт с ним, с тем, что будет потом. Главное, появится шанс, что все эти безумные проекты не осуществятся. Всего лишь встать, пока он не ждёт, вряд ли щуплый Сергей Анатольевич сможет вырваться. Он всего лишь сумасшедший. Опасный психопат, которого надо изолировать от общества, скорее, пока он не принялся его насильно осчастливливать. Устранить физически.
От этих мыслей Олега кинуло в жар. Он ужаснулся, испугался сам себя. Господи, до чего он дошёл!
— На нас с вами, Олег Станиславович, возложена величайшая миссия в истории человечества, — продолжал разглагольствовать Ставицкий, не подозревая, что только что был на волосок от смерти. — Раньше тоже предпринимались подобные попытки, но, увы, никто так и не смог довести их до конца. А я уверен — мы сможем. И люди будут нам благодарны. Никогда ещё человечество не было так близко к идеальному общественному устройству. А все эти рефлексии и сантименты… Вы же врач, хирург, у вас должен быть профессиональный цинизм. Если надо удалить поражённую гангреной конечность, вы же не сомневаетесь? Вот так и мы сейчас — удалим всё ненужное, мешающее. А то, что останется, вылечим и приведём к наиболее правильной форме существования. Так что, идите, Олег Станиславович, подготовьте всё. На подготовку к оплодотворению первых маток у вас есть три дня. Химическая кастрация ненужных особей должна начаться послезавтра. А с завтрашнего дня следует приступить к устранению стариков и больных. И да, сдайте ваш материал, это очень важно. Надеюсь, вы при здравом размышлении отбросите те сомнения, которые, я вижу, одолевают вас. Очень на это надеюсь, Олег Станиславович.
Мельников кивнул. Призвал все свои силы, чтобы сохранить невозмутимое выражение лица. Чтобы не броситься на этого ополоумевшего фанатика. Сейчас он пойдёт к себе в кабинет и будет думать. Так же, как думал четырнадцать лет назад, после того злополучного собрания, на котором Ольга Ивановна Кашина, ныне покойная, объявила о Савельевском законе. Тогда у него получилось, получится и теперь.
— Что ж, я рад, что вы поняли меня. Идите, Олег Станиславович. Я вас не задерживаю, у вас впереди много работы.
Мельников поднялся, машинально собрал со стола разложенные документы, отчёты, проекты, чувствуя, что руки немного подрагивают, убрал их в папку, сделал шаг в сторону выхода.
— Погодите, Олег Станиславович. Чуть не забыл. Ещё одно, — остановил его Ставицкий, и Олег обернулся.
— Слушаю, Сергей Анатольевич.
— Тут… — Ставицкий порылся в стопке бумаг, лежащих на его столе. — В общем, сегодня к семи часам надо будет подготовить кое-какое оборудование и медикаменты, вот список, — он протянул Олегу извлечённый из вороха бумаг документ. — И бригаду медиков: хирургов, анестезиологов, медсестёр, человек пять-семь, не больше, там всё указано. И не самых лучших, подберите из тех, кто работает на нижних ярусах.
— Для чего это? — Олег пробежал список глазами: мобильная операционная, антибиотики, обезболивающее.
— Для отправки на АЭС, — нехотя сообщил Ставицкий, поморщился и добавил. — Иногда надо проявлять гуманизм и великодушие. На станции есть раненые, среди них бывший глава энергетического сектора, Руфимов, опыт и знания которого в данной ситуации слишком важны, чтобы мы могли разбрасываться ценным материалом. Так что… отдайте распоряжение, проконтролируйте и не берите это в голову, у нас с вами есть дела намного важнее. Пусть к семи все будут готовы, в конце списка указано место сбора, там бригаду встретят и всё объяснят. А вы, будьте добры, займитесь нашим проектом, и, если вдруг мне покажется, что вы намеренно затягиваете сроки и тормозите, боюсь, мне придётся принять не очень популярные меры. Я понимаю, что вы хотите всё проверить, просчитать, но некоторые наши коллеги уже выражают определённую обеспокоенность. Так что, будьте добры, не дайте мне повод усомниться в вас.
Олег кивнул.
— Хорошо, Сергей Анатольевич, я всё сделаю.
Он ещё раз пробежал глазами список. И у него в голове вдруг всё прояснилось, он внезапно понял, как он должен поступить. Слава Богу, удача улыбнулась ему и подкинула шанс, пусть даже единственный, но он, Олег, выжмет из него всё, что можно.
— Я всё сделаю, — повторил он и быстро покинул кабинет Ставицкого.
— Воробьёва, Нилова, хватит переговариваться, вы мешаете остальным студентам слушать! — резкий голос преподавателя оторвал Оленьку от воспоминаний, она вздохнула, посмотрела на изящные часики на запястье — до перемены оставалось десять минут — и невольно улыбнулась.
Если подумать, то с того дня, который только что всплыл в памяти, прошло не так-то много времени, меньше, чем полгода. А как всё изменилось. Для всех. Для Веры Ледовской. Для задаваки Савельевой. И главное — для неё, Оленьки Рябининой. И в этом и есть наивысшая форма справедливости, ведь каждый в итоге получает то, что заслуживает, а терпеливый и умеющий ждать — получает вдвойне. Себя Оля Рябинина именно таким человеком и считала.
Где теперь Савельева? Сидит, запертая в четырёх стенах. А её любимый папочка? Копошится среди грязных и вонючих машин где-то внизу, а часики-то тикают, и недолго осталось Павлу Григорьевичу. Вера Ледовская (Оля чуть скосила глаза на свою бывшую подружку — та сидела через проход на три парты впереди — и презрительно усмехнулась), у этой тоже, при всей внешней стабильности дела обстоят неважно: со смертью старого генерала Верино положение сильно пошатнулось. Ну да, она — из военной элиты, но будем честными, это имело бы значение, будь Вера Ледовская мужчиной, могла бы тогда служить Олиному отцу, а так… разве что замуж выскочит за какого-нибудь не слишком привередливого и не разборчивого в женской красоте чиновника средней руки.
Оленька опять заулыбалась своим мыслям и сладко потянулась, как сытая, разбуженная ото сна домашняя кошка, задела локтем лежавшую с краю тетрадку, и тетрадка слетела со стола, плавно спикировав в проход. И тут же — Оля не успела даже нагнуться, сидевший сбоку от неё Димка Русаков подкинулся, словно только этого и ждал, бросился в проход, поднял тетрадь и протянул Оленьке, угодливо и заискивающе улыбаясь. Оленька царственно кивнула (она часто репетировала такой кивок у зеркала — доброжелательный, но снисходительный, у неё очень хорошо получалось), приняла тетрадь, небрежно положила перед собой. Да… а ведь ещё несколько дней назад красавчик Русаков смотрел на неё, как тот официант в кафе — слегка прищурившись, как сквозь мутноватое, плохо вымытое стекло. Ну ничего. Теперь уже так не будет.
При мысли о том официанте и о незамечающем её раньше Русакове на Олино лицо набежала тень. Её новая жизнь, которая так триумфально началась два дня назад на светском рауте, где Верховный торжественно объявил б их помолвке, слегка потускнела, как будто кто-то дохнул на только что вымытую и до суха протёртую грань тонкостенного стеклянного бокала, и Оленька раздражённо подумала, что не так уж и мил этот Русаков, да и вообще неплохо бы уточнить его происхождение — всё же нехорошо, если окажется, что вместе с невестой самого Верховного учатся сомнительные люди с не самой чистой кровью. Русаков, словно угадав, о чём она думает, беспокойно заёрзал на своём месте и ещё шире заулыбался, но Оля, погасив улыбку, уже отвернулась от него. Прежнее радужное настроение исчезло, но на помощь тут же пришло другое воспоминание, которое Оленька Рябинина с ловкостью фокусника извлекала из памяти всякий раз, когда ей вдруг становилось грустно, или что-то омрачало, вот как сейчас: некрасивое, перекошенное от злости, красное лицо Ники Савельевой, тогда в парке, когда она увидела их целующимися — её и Сашу Полякова.
…Нет, всё же мама была не права, когда недоумённо изогнула правую бровь и поинтересовалась, брезгливо протирая салфеткой руки: «Ольга, зачем тебе этот мальчик? Он же… он — никто». Тогда Оленька в ответ лишь пожала плечами. Конечно, Поляков был никто (это было ещё до всех известных событий), и по большому счету, узнав, что Ника Савельева его бросила — сама бросила, желание обладать этой игрушкой у Оленьки почти исчезло, но что-то интуитивно подсказывало, что не всё так просто, и именно вот это — её, Оленькины отношения с отвергнутым всеми Сашкой Поляковым, открытые отношения, у всех на виду — больно ударят по Савельевой.
Так оно и вышло. И, увидев вспыхнувшее некрасивое лицо Ники, там, в парке, Оля Рябинина испытала почти физическое удовольствие, ни с чем не сравнимое, не похожее ни на что. Так что оно того стоило.
Конечно, путь в прежнюю компанию после такого Оле был заказан, но она с каким-то облегчением поняла, что не сильно-то и расстроилась. На самом деле: о чём или, вернее, о ком там было горевать? О Шостаке? О близнецах Фоменко? Или о Вере? Весьма сомнительная потеря. Правда, вначале Оля слегка опасалась, всё же Верин дед был непосредственным начальником её отца, но очень скоро поняла, что бояться тут нечего. В доме велись бесконечные, туманные разговоры о скорой смене в правительстве, и, хотя такие разговоры Оля слышала постоянно — сколько себя помнила, именно после объявления Савельева главой Совета, они стали не просто более настойчивыми и несдержанными, а приобрели совершенно иное звучание, оформились, и из
Раздался звонок, и практически сразу, как это всегда бывает, все разом загалдели, сорвались с мест, и эта привычная какофония звуков, врывающаяся в жизнь каждого студента вместе с переменой, откинула назад сладкие Оленькины воспоминания. Она даже недовольно поморщилась — выныривать в реальный мир из грёз своего недолгого триумфа было не слишком комфортно.
Она собрала свои тетради и папки в аккуратный рюкзачок, подобранный сегодня в тон к васильково-синей юбке, в меру короткой, как раз такой, чтобы не выглядеть вульгарной и при этом показать всем длинные, стройные ноги, машинальным жестом поправила причёску и, не торопясь, направилась к выходу. У самых дверей её взгляд задержался на Димке Русакове, который о чём-то болтал с Сазоновой, худой, вертлявой девицей с длинными соломенными волосами. Непонятно почему, но её опять слегка покоробило — то ли громкий смех Сазоновой, то ли ничем не прикрытое, до неприличия откровенное внимание к ней Русакова. Оленька поджала губки, выскользнула из аудитории и тут же позабыла и о Русакове, и о Сазоновой — в дальнем конце коридора стоял Поляков, то есть не Поляков, конечно. Алекс Бельский.
Это новое имя, по мнению Оленьки, ему невероятно шло. Да и весь его облик, изменившийся до неузнаваемости, притягивал к себе, волновал и был каким-то до неприличия чувственным что ли. В белой шёлковой сорочке, гладкой и блестящей, тёмном костюме, чей крой выгодно подчёркивал его стройную фигуру, с причёской, тоже новой (он был теперь не так коротко острижен, как обычно, и светлые, чуть вьющиеся пряди волос красиво падали на лоб, а он то и дело смахивал их, едва заметно морщась, что тоже ему шло), переродившийся вдруг в Алекса Бельского, он так сильно отличался от того, немного стеснительного мальчика с нижних этажей, красивого и в то же время простоватого, как отличается дорогая антикварная вещь от своей, пусть и очень искусной подделки. А ведь, казалось бы, какая безделица — имя, но, тем не менее, как много оно значит. К тому же, как выяснилось, он был сыном Анжелики, маминой близкой подруги, вот уж совершенно невероятное совпадение.
В первые дни, после раскрытия тайны рождения Алекса Бельского (Оленьке очень нравилось выражение «тайна рождения», и она, оставшись наедине, часто повторяла её, красиво растягивая гласные), её мама и Анжелика о чём-то часто и долго беседовали. Иногда Оленька ловила на себе изучающий взгляд ярко-синих глаз маминой подруги, Анжелика словно оценивала её, прощупывала насквозь, но Оленьке не было неприятно, совсем нет. Она понимала, о чём сговариваются её мать и Бельская, это были торги, и она, Оленька, стояла на витрине, красивая и дорогая, очень дорогая, потому что знала — её мама не продешевит.
А потом всё резко изменилось. Появился Сергей Анатольевич, и Оленькина цена взлетела до небес, до таких невероятных высот, что от ощущения собственной значимости у Оли Рябининой кружилась голова.
Правда, было немного жаль, что красивый Алекс Бельский уплыл из-под носа, но разве что немного. В конце концов, чтобы получить желаемого мужчину, совсем необязательно иметь его в мужьях, Оленька, выросшая в среде, где ложь и адюльтер были нормой — если, конечно, соблюдать установленные порядки и приличия, — прекрасно это понимала. Мудрые супруги, озабоченные внешней стороной вопроса, всегда закроют глаза на невинные шалости друг друга. Её мама, например, никогда не придавала слишком большого значения многочисленным интрижкам отца, а появляющиеся время от времени в их доме мужчины,
Оленька, ласково улыбнувшись Саше, то есть, Алексу Бельскому, конечно, и поймав его ответную улыбку, быстро зашагала к нему, но, не дойдя каких-то пары метров, остановилась. Он ждал не её, и улыбка, которую она так опрометчиво приняла на свой счёт, предназначалась тоже не ей. Не ей — а Вере Ледовской, которая обогнав Оленьку, приблизилась к Сашке, и они сразу о чём-то торопливо и негромко заговорили.
Картина была настолько невероятной, что Оля Рябинина остановилась как вкопанная, словно врезалась с разбегу в невидимую стену, и замерла, приоткрыв рот, не в силах поверить собственным глазам. Вера Ледовская и Саша Поляков! Вместе? И, не просто вместе, а разговаривают так, словно их связывает давнишняя и прочная дружба. Но Оленька-то знала, что никакой дружбы между этими двумя быть не может. Вера всегда ненавидела и презирала Полякова и терпела его только ради Ники, а уж когда выяснились все неприглядные обстоятельства Сашкиного стукачества, Вера первая решительно подвела жирную черту, навсегда отделяющую Сашку от их компании, и чётко дала понять каждому, что, если кто-то из них хоть на шаг приблизится к этому «мерзкому слизняку», тот будет моментально вычеркнут из списка тех, кого Вера Ледовская считает своими друзьями. И никто — даже Марк Шостак — не посмел её ослушаться. И вот надо же… Сама непреклонная Вера Ледовская стоит и, как ни в чём не бывало, разговаривает с Поляковым.
Оля Рябинина не успела опомниться, как Вера с Сашкой сорвались с места и куда-то пошли, не обращая ни на кого внимания и продолжая переговариваться между собой. То есть, говорила в основном Вера, а Сашка большей частью слушал и кивал головой. Что могло их связывать и именно сейчас?
Всё это было более чем странно, и Оля, практически не задумываясь над тем, что она делает, поспешила за ними следом. Она старалась не приближаться к Вере и Сашке, чтобы те её не заметили, но и не слишком отставала — боялась потерять их в толпе студентов, наводнивших фойе учебной части. Несмотря на обеденный перерыв, в коридорах было шумно и многолюдно — не все сразу бежали в столовую, некоторые предпочитали использовать это время, чтобы что-то повторить, или собирались стайками, поболтать и посмеяться. Смех и веселье были привычными, но время от времени это оживление затихало, голоса становились глуше, а то и вовсе гасли, как только на горизонте появлялся патруль.
К этому новшеству в учебке ещё не все привыкли, кто-то считал патрули явлением временным, очередной блажью администрации, но, тем не менее, эти группы из двух-трёх человек, юношей и девушек, одинаково серьёзных, аккуратно причёсанных, одетых в белые рубашки и тёмные брюки и юбки, с ярко-жёлтыми повязками на левой руке, казавшиеся инородным телом в разношёрстной толпе студентов, воспринимались с опаской, а те, кто уже имел с ними дело, и вовсе предпочитали убраться подальше.
— Предъявите ваши пропуска!
Высокая девушка с ярко-жёлтой повязкой, на которой поблёскивала вышитая чёрными шёлковыми нитками эмблема и длинная, плохо произносимая аббревиатура нового студенческого союза, приблизилась к обнимающейся парочке. Парень, высокий и лопоухий, кажется, с медицинского — Оленька видела его дежурившим в медпункте, — отскочил от девчонки, как мячик, а девчонка, вспыхнув до корней, тут же полезла в рюкзачок за пропуском.
— А ваш? — девушка из патруля строго уставилась на белобрысого.
— В сумке, в аудитории остался. Что, запрещено?
— Это Артюхов. У него третий класс стоит в пропуске, — к патрульной приблизился её напарник. Белобрысый Артюхов после этих слов зло уставился на говорившего.
— Третий? — красивое лицо патрульной презрительно скривилось. — А что вы здесь забыли, Артюхов, на этом этаже? Вы что не знаете, что тут могут находиться только те, у кого в пропуске стоит класс один или два.
— Я с медицинского…
— У них на медицинском всё ещё бардак, — подтвердил тот, кто опознал Артюхова. — Никак не могут утрясти правильную комплектацию учебных групп.
— Безобразие! — на круглых щёчках девушки-патрульной проступил яркий румянец. Она недовольно повернулась к девчонке Артюхова. — Вы тоже с медицинского? Что там у вас в пропуске? Давайте его сюда. Быстрей.
— А не с медицинского, — забормотала девчонка, всё ещё роясь в рюкзаке. — Я с педагогического… у меня… я вот…
Она наконец нашла свой пропуск и протянула его патрульной.
— Второй класс! Я так и знала! — в звонком голосе патрульной послышались торжествующие нотки. — Филимонов, — обратилась она к своему напарнику. — Отведи их в изолятор. Обоих. Пусть оформляют.
Оленька уже знала, что их ждёт — и этого Артюхова, и его подружку с педагогического. Приказом Верховного смешение классов было строго запрещено, но, видимо, не до всех доходила вся серьёзность ситуации. Потому учебная администрация и вынуждена была пойти на такие меры, в виде патрулей. Что ж, как говорит Оленькина мама, иногда, ради оздоровления общества, требуется на время забыть о гуманизме. Хотя, — Оленька хмыкнула про себя, — что тут негуманного? Этого Артюхова исключат, но его и так бы исключили, это лишь вопрос времени. Людям третьего класса не положено высшее образование. А девчонке поставят на вид, вынесут выговор, если ещё раз попадется — запишут в личное дело, а с такой записью уже хорошей карьеры не сделаешь. Оля вспомнила, как Сергей Анатольевич как раз вчера у них за обедом рассказывал, как он всё продумал. Он много чего говорил, слушать его было утомительно, но про запись в личное дело она запомнила.
Эта сцена немного отвлекла Оленьку Рябинину и, когда она отвернулась от возмущающегося Артюхова и его красной, как рак, подружки, она с ужасом обнаружила, что Вера и Сашка исчезли из виду. Она их потеряла. Впереди не было видно ни высокой стройной фигуры Полякова, ни ярко-красного пиджачка Ледовской, скорее всего они свернули в ближайший узенький коридорчик, что вёл к столовой. Оля заглянула туда, но он был пуст, если не считать двух дежурных, нагружающих мешками с мусором небольшую ручную тележку. Веры и Сашки здесь, разумеется, не было, да и что им тут делать — это же один из служебных коридоров, тот, который упирается прямо в столовскую кухню. Хотя… Как же она забыла! Если пройти по этому коридору чуть дальше и повернуть направо, то там будет закуток, большой такой, перекрытый двумя статуями — Марк Шостак обнаружил этот тайник в первые дни учёбы, они тогда ещё не успели выгнать её из своей компании. Оленька почувствовала, как её губы расплываются в довольной улыбке.
Обогнув дежурных и стараясь не вдыхать запах гнилых овощей и очисток, исходивший от мусорных мешков, она поспешила вперёд, завернула за угол и, подойдя к одной из статуй, закрывающих узкий вход в тайник, притаилась и прислушалась. Ну конечно же, вся компания в сборе…
— …сам же видел, что у нас здесь творится, — Вера говорила глухо, но всё же Оленька могла разобрать её слова. — СРМУГПДЮковцы повсюду, так и рыщут…
— Кто повсюду? — в Сашкином голосе отчётливо зазвучало удивление и растерянность.
— СРМУГПДЮковцы, — не сказала, а практически выплюнула Вера.
— СРМУГПДЮ, — пояснил Лёнька. — Союз по работе с молодёжью и укреплению генетической принадлежности детей и юношества. Дурацкое название, а сокращение, я даже не знаю, как это поприличней обозвать.
Кто-то засмеялся, судя по всему, Шостак.
— А знаешь, кто в этом Союзе председатель? Змея! Её сюда из интерната перевели, надо думать на повышение. И она теперь здесь следит за генетической принадлежностью детей и юношества.
— Ага, — Марк снова засмеялся. — А мы теперь, я, Лёнька и Митя — третий сорт.
— Не говори глупостей!
— Какие глупости, ну ты чего, Вера? У нас в пропусках стоит этот… как его… третий класс!
— Это они все третий сорт, все эти Ставицкие, Рябинины, фу…
От этих слов, которые Вера произнесла неожиданно громко, Оля вспыхнула. Вот дура эта Ледовская, ну какая же она дура. Отирается по каким-то вонючим углам с идиотом Шостаком, вместо того, чтобы найти кого-то поприличнее. Конечно, шансов у неё немного, с такой-то внешностью, но могла бы хоть положением своим воспользоваться, так нет же. И вообще… От пришедшей в голову мысли Оленька почти подпрыгнула. Значит, это Ставицкие и Рябинины — третий сорт? Да, Верочка? Ну посмотрим.
— Конечно, Ольга Юрьевна, разумеется вы правы. Это недопустимо, и мы немедленно предпримем самые строгие меры…
Оленька сидела в кабинете Змеи (Зои Ивановны Котовой, на самом деле, но Оленька, как и все, привычно величала её про себя Змеей) и задумчиво помешивала ложечкой горячий и ароматный чай. Чай ей заварила сама Котова, не доверив такое дело секретарше — налила в тонкую фарфоровую чашечку, непонятно откуда тут взявшуюся, и принесла на подносе вместе с вазочкой золотистого варенья и сахарным печеньем. Невозможная убогость, от которой Оленьку коробило, но что ещё можно было ожидать от Змеи — спасибо и на этом.
Патруль, который Котова направила в указанный Олей тайник, арестовал Ледовскую, Шостака и обоих Фоменко. Мальчишек сразу же отправили в изолятор, а Веру временно отстранили от учёбы.
— Смею вас уверить, Ольга Юрьевна, молодые люди будут непременно отчислены — их личные дела уже переданы в соответствующую комиссию, а что касается госпожи Ледовской, то вы же понимаете, она, как и вы относится к высокородным фамилиям…
Змея замялась, выгнула свою неестественно длинную шею так, что Оленьке на миг показалось, что её приплюснутая голова сейчас соскользнет с шеи и покатится прямо на поднос, заняв на нём центральное место и дополнив собой композицию из крендельков сахарного печенья. Но голова никуда не соскользнула, осталась сидеть, где сидела, и лишь мелко и подобострастно затряслась. Оленька отвернулась и закатила глаза. Котова, по-своему расценив её жест, тут заюлила, голос потёк приторным сиропом.
— Но, если вы, Ольга Юрьевна, считаете, что временное отстранение от учёбы — недостаточная мера, то мы, СРМУГПДЮ, будем ходатайствовать перед администрацией образовательного учреждения о вынесении дисциплинарного наказания в виде публичного покаяния госпожи Ледовской в содеянном поступке.
Оленьке было в принципе достаточно и того, что вытурили Шостака, Вериного дружка, но, если Котова организует ещё и публичное покаяние, что ж… для Ледовской это лишним не будет. Пусть покается. Оля Рябинина улыбнулась.
— Но вы, Ольга Юрьевна, — продолжила Змея, воодушевившись Олиным довольным видом. — Вы говорили, что нарушителей было пятеро. А патруль взял только четверых.
— Пятеро? — Оленька оставила чашку в сторону. Она уже знала, что, когда патруль накрыл тайник, Полякова там не было, вероятно, он ушёл раньше, и теперь она мучительно соображала, говорить Змее о Сашке или нет. С одной стороны, он там был и был, конечно же, неслучайно и, значит, что-то его связывает с ними всеми и особенно с зазнайкой Ледовской, а, с другой стороны, он же теперь Алекс Бельский, и чёрт его знает, не поспешит ли она, выдав его так сразу… может, лучше повременить?
Она машинально взяла с подноса печенье и надкусила его острыми белыми зубками.
— Разве я сказала — пятеро? — Оленька всё-таки решила пока молчать о Сашке. — Я, наверно, оговорилась. Или вы не так расслышали. Их там было четверо. Четверо, Зоя Ивановна.
Оля приподняла уголки губ и качнула головой. На лице Змеи расползлась кислая улыбка.
— Я ослышалась, Ольга Юрьевна. Прошу меня простить.
— Ничего. Это с каждым бывает, — Оленька поднялась с места, стряхнула с юбки крошки печенья — какая же дура эта Котова, даже салфетки подать не догадалась. — И… вот ещё. Пока я не забыла. Уточните, пожалуйста, происхождение Русакова, и… — она немного задумалась. — И Сазоновой. Да. Этих двоих. Мне кажется, им не место в административном секторе.
И, не дожидаясь ответа Змеи, Оленька вышла из кабинета, выпрямив спину и царственно подняв голову.
— Тимур…
Он не оглянулся. Продолжал, не торопясь, застёгивать пуговицы на кителе, снизу-вверх, как привык. Дошёл до самой верхней, просунул гладкую блестящую пуговицу в петлю, поправил воротник, почувствовав, как жёсткая ткань упирается в гладко выбритую кожу подбородка, выпрямился и только после этого обернулся.
Она сидела на кровати, поджав к груди ноги и натянув на себя одеяло. Тонкие волосы, непонятного оттенка — такой бывает у домашних мышей, не серый и не коричневый, а что-то среднее — едва доставали до острых, почти девчоночьих плеч. Она и сама была похожа на мышь, тощую, пугливую, с бегающими глазками на треугольной, вытянутой, как у мыши физиономии, и, казалось, если прищемить ей хвост — если б он у неё был, этот хвост, — она заверещит, пронзительно и резко, забьётся, захлёбываясь собственным визгом, и тогда можно будет лениво наступить на неё, перенеся на ногу всю тяжесть сильного тела, ощущая, как хрустко ломаются под тяжёлой подошвой армейского ботинка нежные тонкие косточки.
Караев медленно провёл взглядом по тщедушной, собравшейся в комок фигурке, и она правильно считала его взгляд, ещё больше втянула голову в плечи, продолжая смотреть на него преданно и покорно, со смесью страха и унизительного обожания, с какой жертва смотрит на хищника.
В системе жизненных ценностей полковника Тимура Караева все люди делились на хищников и жертв, эту простую истину он усвоил с детства.
Его отец был хищником — молчаливым, гибким, опасным. Неподвижный взгляд тёмных, блестящих глаз подчинял и завораживал, и мать глядела на отца с обожанием, замешанным на страхе и покорности, стремясь предугадать его малейшее желание, с готовностью броситься ему под ноги, распластаться, подставив под его сапог узкую, нервную, трепещущую от боли и наслаждения спину. Мать была жертвой.
Это было ни хорошо и ни плохо. Это было единственно правильное мироустройство, которое понимал Тимур — строгая иерархичность, где более слабые подчиняются более сильным, и один раз встроившись в эту систему, можно двигаться вверх или вниз, в зависимости от своей внутренней сути. Тимур Караев в систему встроился.
Возможно, понимание этой простой истины, усвоенной им ещё со школы, позволяло ему, не испытывая унижений, повиноваться тем, кто был сильней, и, не испытывая угрызений совести, сжирать тех, кто слабей. Если от него требовали подчинения те, кто мог этого требовать, Тимур подчинялся, если ему приходилось кого-то бить — бил, впрочем, не ощущая при этом никаких эмоций: ни раскаяния от вида крови или жалкого, просящего лица, ни удовольствия от ощущения власти и превосходства. Наверно, поэтому ему легко было и на военной службе, про которую он никогда не думал, но которая сама выбрала его, явившись Тимуру на обязательном Собеседовании после седьмого класса в виде высокого военного с худым холодным лицом. Военный, подполковник, не спрашивал, хочет ли Тимур служить, он лишь бегло оглядел его спортивную, крепкую фигуру, задал несколько вопросов о здоровье, на которые Тимур ответил сдержанно и чётко, и протянул бланк, где в графе «согласен» Тимур, не раздумывая, поставил короткую и острую, как клинок, подпись.
Тимур Караев был не просто хорошим военным, он был отличным военным, исправно выполнял все приказы и быстро продвигался по карьерной лестнице, но едва он дослужился до майора, как его взлёт вдруг остановился.
Он до сих пор не вполне понимал, почему тогда так вышло. Уже был готов приказ о присвоении ему очередного звания, но его неожиданно вызвал к себе сам генерал Ледовской. Это старик, прямой как палка, с застывшими мёрзлыми льдинками в голубых глазах, который идеально вписывался в жизненную концепцию Тимура и был хищником, сильным и матёрым, потому что никем кроме хищника быть просто не мог, задал ему один единственный вопрос:
— Вы когда-нибудь к кому-нибудь испытывали жалость, майор?
— Никак нет, товарищ генерал! — Караев щёлкнул каблуками.
Чёрные глаза на миг встретились с холодными голубыми, но только на миг: Ледовской повернулся к нему спиной и сухо сказал:
— Можете идти, майор. Не задерживаю.
Позже, на приказе появилась размашистая резолюция генерала:
Сейчас это уже не имело никакого значения. Ледовской умер, вступивший на его место Рябинин, неумело скрывающий под личиной хищника дряблое рыхлое тело жертвы, долго не продержится, а нынешний Верховный, Ставицкий-Андреев, с которым Караева свёл счастливый случай (хотя в случаи Тимур не верил, скорее уж в справедливую предопределённость), присвоил Караеву звание полковника и, это было только начало.
Тимур нехотя вспомнил, как при первой встрече со Ставицким чутьё подвело его, подвело, наверно, первый раз в жизни. От этого невысокого, щуплого человечка, с чуть заискивающим взглядом карих глаз, спрятавшихся за толстыми стёклами очков, исходил запах страха, и тонкий нос Тимура, годами натренированный на выслеживание добычи, отчётливо ощущал его — этот запах щекотал ноздри, проникал внутрь, слегка тревожил его спокойное сытое нутро. Но всё переменилось ровно тогда, когда негромкий тихий голос произнёс: «мальчишку тоже, в расход», и за этой короткой фразой, сухой, лишённой эмоций, на миг проступил хищник, блеснул оскалом белых острых зубов и снова спрятался в плюшевой тени сладко-приторно пахнущей добычи.
Караев привык к тому, что жертва часто рядится в шкуру хищника, но, чтобы хищник не просто умело, а с видимой охотой изображал из себя жертву — такое он видел впервые. У Верховного словно было две личины, и он поворачивался то одной, то другой стороной, и иногда Тимуру казалось, что он так до конца и не понял, какой из этих двух Ставицких — настоящий.
Хорошо хоть с бабами полковник Караев таких проколов никогда не совершал. Эта вот, что сидела сейчас на кровати, уставившись на него благодарными глазами, точно была жертва. Он понял это сразу, как только столкнулся с ней у Верховного. Несмотря на внешнюю жёсткость, нанесённую поверх невзрачной и блёклой внешности, наружу рвался всё тот же страх и желание покориться, лечь под сильное мужское тело, с готовностью отдаться, унизительно скорчившись — так на старом уродливом горшке сквозь яркую глазурованную эмаль проступает растрескавшаяся от времени грубая рыжая глина.
— Маркова Ирина Андреевна, — представил её Ставицкий. — Наш министр административного управления. Вы, полковник, будете напрямую передавать от меня поручения госпоже Марковой.
Караев молча кивнул, поймал взгляд полупрозрачных глаз на остром треугольном лице.
Эти глаза говорили сами за себя, достаточно было даже такого секундного контакта, чтобы понять, что она хочет, и он не заставил себя ждать — пришёл к ней в тот же день, прямо в кабинет, развернул к себе спиной, резко притянув к паху её костлявые тощие бёдра. Она наклонилась сама, потому что — он знал — ждала этого, легла плоской грудью на стол, заваленный бумагами, охотно подчиняясь ему, как привыкла подчиняться кому-то, кто был до него, как будет подчиняться тому, кто придёт после.
Из приёмной доносились голоса — секретарша, красивая темноволосая женщина, о чём-то негромко разговаривала с мальчишкой-помощником, — а эта баба, изображающая перед своими подчинёнными хищника, тонко, по-собачьи скулила, и пластиковые папки на столе скрипели под её худым, высохшим телом в такт его вколачивающим движениям.
После этого он стал приходить к ней каждый день, в обед, а иногда и вечером, но уже на квартиру. Ему было наплевать, что она некрасива, худа, и её грудь болтается пустыми тряпичными мешками — всё остальное было на месте, как у любой живой бабы. Его здоровое мужское тело требовало физиологической разрядки, и он её получал. И его это устраивало.
— Тимур, — снова жалобно произнесла она. — Ты придёшь вечером? Я…
Он не ответил. Развернулся и, ещё раз одёрнув китель, направился к двери.
Да, возможно, он придёт к ней сегодня, но отвечать на её вопрос, в котором слышалась мольба и отчаянье, было необязательно. Она всё равно будет его ждать. Как собака. Под дверью.
От Марковой Тимур отправился на квартиру Верховного. Он наведывался туда каждый день, верный своей привычке всё контролировать.
Девочка, которую Ставицкий держал под охраной, была важна, Караев хорошо понимал это, и, хотя внешне всё было на уровне, расслабляться не стоило. Три дня назад, когда он заглянул в квартиру без предупреждения, бесшумно вошёл, открыв дверь своим пропуском (Верховный доверял Тимуру безоговорочно), все охранники сидели в гостиной. Перекидывались в картишки — при виде полковника один из них постарался незаметно спрятать в карман наспех собранную со стола колоду, но Тимур это заметил. Такого разгильдяйства Караев не прощал, и напрасно они пытались оправдаться, бубня, что входная дверь хорошо просматривается и из гостиной, и девчонке всё равно некуда деться — все трое в равной степени заслуживали наказания, и они его понесли: трое суток ареста каждому, а майор Светлов, отвечающий за этих бездельников, был разжаловал в капитаны. Вместо Светлова Караев поставил майора Бублика. Не без колебаний, конечно — Бублик, по мнению Тимура, внешне напоминал не военного, а придурковатого рабочего откуда-нибудь из теплиц или из ферм, которому только тяпкой грядки рыхлить, да за свиньями навоз убирать. Но внешность обманчива, и Бублик, несмотря на свой несуразный вид, дело своё знал хорошо. И ребята его, которых майор именовал «соколиками», тоже знали.
Караев бесшумно открыл дверь, и тут же в грудь ему упёрся автомат — коренастый парень с курносым носом, один из «соколиков», находился на посту и бдительности не терял. Узнав полковника, «соколик» опустил автомат и вытянулся по стойке смирно.
— Как обстановка? — коротко спросил Караев, проходя внутрь и машинально отмечая, как в коридоре напрягся второй охранник. Третий, совсем молоденький, стоял дальше, у дверей спальни девчонки. Молодцы подчинённые у майора, эти не подведут.
— Без происшествий, товарищ полковник, — доложил тот, что был у двери. Этого «соколика» Караев знал (память на лица у Тимура была цепкой, профессиональной), говорил с ним неделю назад, не здесь, а на военном этаже, даже фамилию запомнил. Ткачук.
Караев кивнул и прошёлся по коридору, заглянув в каждую комнату. Делал он это, не потому что что-то подозревал, а по привычке, ведомый чувством профессионального перфекционизма, желанием делать свою работу так, чтобы потом не пришлось исправлять. «Соколики» стояли навытяжку, следя глазами за перемещениями Караева.
Напоследок он подошёл к двери комнаты, где находился объект, немного помедлил, а потом резко открыл и вошёл внутрь. Сюда он всегда входил без стука, совершенно не заботясь о том, чем там может быть занята девчонка: в каком бы привилегированном месте она не содержалась, и какая бы кровь не текла в её жилах, сейчас она была для полковника всего лишь пленницей, и как у любой пленницы прав у неё было немного — во всяком случае правом на личную жизнь она точно не располагала.
Сейчас девочка сидела в кресле, подогнув под себя ноги, с книжкой в руках. При его появлении она вздрогнула, быстро захлопнула книгу, сунув что-то между страниц — этот торопливый и чуть испуганный жест не ускользнул от внимания Караева, — и уставилась на полковника большими серыми глазами, в которых колыхалась ненависть. Она всегда так на него смотрела, но это его трогало постольку-поскольку. Он не понимал этого чувства, оно казалось ему иррациональным и бессмысленным, а люди, которые трепыхались, не желая встраиваться в стройную иерархию системы, виделись ему всего лишь глупцами — рано или поздно таких всё равно ломают или уничтожают, и девчонке этой участи тоже не избежать.
Он быстро пересёк комнату, подошёл к креслу и, протянув руку, негромко скомандовал:
— Книгу!
Нужно было проверить, что она там спрятала.
Девчонка прижала книгу к себе, упрямый взгляд серых глаз упёрся ему в лицо.
— Хочешь, чтобы я применил силу?
Он знал, что это не потребуется — боли девчонка боялась или всё же понимала всю бесполезность своего сопротивления. Она молча протянула ему книгу, тонкая рука чуть подрагивала, глаза наполнились слезами.
Караев взял книгу, перевернул её корешком вверх, встряхнул. На пол упал белый пластмассовый прямоугольник, Тимур, даже не наклонившись, безошибочно угадал в нём пропуск. Он бросил уже бесполезную книгу на кровать, обернулся к молоденькому охраннику, застывшему у дверей, коротко скомандовал:
— Подбери!
Тот беспрекословно кинулся исполнять приказ. Поднял и, повинуясь молчаливому взгляду, передал пропуск полковнику в руки.
— Чей это?
Девчонка молчала.
Тимур повертел пропуск в руках. Потёртый, с въевшейся в трещинки грязью, с покоцанными краями — владелец пропуска, чьё лицо, тонкое, нервное и вызывающее, смотрело на Тимура, явно аккуратностью не отличался. Впрочем, благоразумностью тоже — взгляд тёмных, чуть раскосых глаз, выдавал в парне одного из тех бестолковых дураков, кто постоянно пробует на прочность этот мир. «Кирилл Шорохов», — прочитал он про себя.
— Кирилл?
Он внимательно посмотрел на девчонку. Она закусила губу, чтобы не расплакаться, но слёзы уже расплескались и теперь предательски ползли по бледным щекам, оставляя неровные светлые дорожки. Кирилл… нет, не может быть.
Перед глазами яркой вспышкой возникла картина. Тридцать четвёртый этаж, грязная полутёмная каморка, мусор в углу, ворох вонючих тряпок, труп мужика в дорогом костюме, перегораживающий узкий проход, и слова, произнесённые сонным, вялым голосом:
— Этот Шорохов — твой парень? — Тимур оторвал взгляд от пропуска.
Он не ждал, что она ответит, но она всё же ответила. Произнесла, отчётливо чеканя каждый слог, и, хотя то, что она сказала, и не было прямым ответом на его вопрос, но в то же время проясняло многое:
— Я хочу, чтобы ты сдох!
И тут же в память снова ворвался тот день вместе с тонким, захлёбывающимся в слезах криком:
Нет, это невозможно. Караев смотрел в полные ненависти глаза девчонки, непроизвольно сминая в кулаке пропуск и повторяя про себя: это просто невозможно. Тот мальчишка, пристреленный на тридцать четвёртом, не может иметь никакого отношения к Кириллу Шорохову, забавно ухмыляющемуся с потёртого пластика. Никак не может. Потому что…
Караев резко развернулся и вышел. «Соколик», стоявший у входа, посторонился, пропуская полковника. Тимур быстро направился в прихожую и, подойдя к курносому охраннику, дежурившему у входа, быстро сказал:
— Ткачук?
— Так точно, товарищ полковник.
— Мы говорили с вами неделю назад. Это вы тогда обнаружили трупы на тридцать четвёртом и доставили единственного выжившего в больницу? Так?
— Так точно. Я же всё вам тогда рассказал.
— Этого? — Караев сунул под нос Ткачуку обнаруженный у девчонки пропуск. — Это тот парень, которого вы отправили в больницу?
Ткачук внимательно вгляделся в пластиковую карточку.
— Товарищ полковник, я не могу сказать наверняка. У парня лицо было сильно избито. Но вроде похож. Волосы чёрные у того точно были.
— Чёрные? Вы уверены?
— Так точно, уверен. Чёрные.
Караев убрал пропуск в карман и вышел из квартиры. То, чего не могло произойти, всё же произошло. И как бы это странно не звучало, это была его ошибка. Ошибка, потянувшая за собой ворох случайных просчётов, неверных шагов и неправильных решений.
Первую и единственную роковую ошибку Караев совершил тогда, на тридцать четвёртом, когда посчитал парня мёртвым. Завалившееся навзничь тело, прошитое короткой автоматной очередью, избитое и изломанное, было если не мёртвым, то почти мёртвым — на заброшенном этаже, никем не найденный и не опознанный, парень не прожил бы и суток, всё равно умер бы от ран или от потери крови. То, что его обнаружат два пацана, сын Мельникова с приятелем, не поддавалось никаким просчётам вероятностей, шансы были настолько малы, что их не стоило даже рассматривать, и он и не рассматривал, а потому, когда на следующий день Ставицкий, точнее уже не Ставицкий, а Андреев, Верховный правитель, приказал разобраться с этим делом и подчистить концы, Тимур Караев совершенно не ожидал такого поворота событий. Следователь, ведший дело, сообщил об единственном выжившем, а сержант Ткачук, которому было поручено передать этого выжившего бригаде врачей, и которого Караев нашёл в тот же день, всё подтвердил — да, парень выжил и отправлен в больницу на сто восьмой.
Одна ошибка тянет за собой другую, и, хотя дальше Караев сработал безупречно, конечный результат с ответом в задачнике не сошёлся.
Тимур связался с больницей сразу же после разговора с Ткачуком, и там ему подтвердили, что такого пациента действительно привезли накануне, но он скончался от ран ещё ночью. В этот раз Караев не стал полагаться на случай и на следующий день самолично спустился в морг, нашёл тело и осмотрел.
Он помнил тот труп. Голое, уже закостеневшее тело, лежащее на каталке, которую санитар, здоровенный мужик, больше похожий на грузчика или на вышибалу из подпольного притона, чем на санитара, выкатил из морозильной камеры.
— Смотрите, — лениво сказал он и с какой-то детской аккуратностью поправил бирку, прикреплённую к синюшному большому пальцу на правой ноге. — Неопознанный. Вчера утром привезли из сто восьмой. Огнестрел.
Караев и сам видел, что огнестрел. Ранение в грудь, множественные следы ударов, по документам — внутренние переломы, лицо разбито до неузнаваемости, один сплошной кровоподтёк. Он рассматривал худое, длинное тело, впалую безволосую грудь, вытянутое лицо, лопоухое — уши приставлены к голове, словно ручки у ночного горшка, — на голове светлый нимб из тонких белёсых волос, не понимая, что он хочет увидеть, но уже тогда чувствуя смутную тревогу.
— Убирать что ли? — прервал санитар его размышления.
— Убирай! — махнул рукой Тимур.
И вот теперь выходило, что это был
Мысль пришла в голову внезапно, и Тимур, резко сорвавшись с места, стремительно зашагал к ближайшему лифту.
Войдя в приёмный покой больницы, Караев сразу же направился к стойке регистрации. Полненькая девушка, румяная, как сдобная булочка, подняла на него глаза, уткнулась в пропуск, который Караев молча сунул ей почти в лицо, растерянно заморгала и негромко пискнула «ой».
— Мне нужны данные обо всех пациентах, поступивших в больницу неделю назад, — Караев назвал дату и требовательно уставился на девчонку.
Она всё ещё пялилась в его пропуск, с красной печатью «Полный допуск», который теперь имели только члены правительства и крупные чиновники, и который он не убирал, а так и держал перед носом девчонки в надежде, что она поторопится. Но она, напротив, замерла, как кролик перед удавом, не в силах быстро переварить полученную информацию, так что ему пришлось ещё раз прикрикнуть:
— Поживее, чего застыли!
— Сейчас!
Девчонка засуетилась, стала нервно перебирать разложенные перед ней журналы. Нашла нужный, стала неловко его листать, то и дело испуганно поглядывая на Караева.
— Дайте мне, — он протянул руку, забрал журнал, быстро нашёл нужную дату.
Того, кого доставили с тридцать четвёртого, Тимур нашёл сразу. Личность не установлена, огнестрельное ранение, множественные травмы. В последней графе стояло лаконичное — умер. И дата. Да, всё сходится. Именно так ему и сообщили неделю назад, вероятнее всего, зачитывая данные из этого самого журнала. Но должно было быть ещё кое-что.
Он пробежал глазами всех поступивших в тот день пациентов, их диагнозы и тут же нашёл то, что искал. Вот же — за два часа до Шорохова в больницу доставили ещё одного. И тоже с огнестрелом. И возраст, возраст подходил идеально. Так всё просто?
— Этот, — Караев развернул журнал к перепуганной девушке и ткнул пальцем в нужную фамилию. — Где он сейчас? Выписан?
— Я… сейчас, минуточку, — девушка торопливо достала ещё один журнал, её руки подрагивали. — Веселов Алексей, состояние средней тяжести. Он тут ещё, у него операция была и переломы рёбер.
— Где тут?
— В хирургии. Вот, палата триста сорок четыре, лечащий врач — Ковальков.
Шестое чувство радостно просигналило: нашёл.
По какой-то причине этих пациентов — Шорохова, при котором не было пропуска, и этого невесть откуда взявшегося Веселова, просто перепутали. Только… перепутали ли? Или кто-то специально выдал одного пацана за другого. Но зачем? С какой целью? Кому это понадобилось?
— Данные на этого Веселова, — потребовал Караев. — Личная карточка, адрес, всё, что имеется.
Девушка вскочила, подошла к стеллажу, стала рыться по полкам, от волнения путаясь и роняя какие-то бумаги. Наконец извлекла нужную папку. Протянула Караеву.
Он торопливо прочёл — парень из низов, причём явно из самых, работает в теплицах — хуже только мусорщики. Переписывать информацию Тимур не стал — память у него была прекрасная. Запомнил адрес, место работы, дату рождения.
Что теперь? Конечно, можно сразу пойти в хирургию, но что-то его останавливало. Добить этого Шорохова — а то, что это был Шорохов, Караев уже не сомневался, — он всегда успеет. Парень лежит тут неделю, операция, переломы — деваться ему отсюда всё равно некуда, поэтому придём и добьём. Но это потом. Сначала неплохо бы понять, кто и зачем устроил эту подмену.
В кармане тихо звякнул планшет. Караев достал, пробежал глазами сообщение и негромко выругался. Генерал Рябинин. По поводу отправки бригады медиков на АЭС и этой… странной ротации, которую так настойчиво требовал Савельев. Чёрт побери, из-за дурацкого, случайно обнаруженного пропуска недобитого пацана у него совершенно вылетело это из головы.
…Уже идя по длинному больничному коридору, он привычно просчитывал дальнейшие шаги: Бондаренко, начальник Южной станции, поднять досье, проверить; Васильев, которого они получат в обмен с АЭС — этого надо взять в оборот сразу, причём максимально, личное дело Васильева ему принесли ещё утром, и да, там есть кое-какие зацепки, а вечером… вечером, после обмена Бондаренко на Васильева, надо вернуться в больницу и закончить начатое. Обязательно закончить.
— Ну, как он? — Мельников подошёл к шкафу, уставился сквозь стекла на стоящие там коробки и пузырьки с лекарствами, и Егор Саныч увидел, как с Олега медленно сползает маска надменного и спокойного безразличия. Несколько секунд — и перед ним не строгий и важный министр здравоохранения, а просто смертельно усталый человек, который вынужден постоянно держать лицо и скрывать свои истинные чувства. У него даже плечи как будто слегка опустились, хотя это была лишь видимость — спина Олега оставалась ровной, прямой, свою слабость Мельников показывать не привык.
— Нормально. Работает твой Степан. В терапии его хвалят. Схватывает на лету, старается. Хороший у тебя пацан, Олег. А девки наши во всей больнице переполошились, так круги возле твоего сына и нарезают. Я, конечно, старался не распространятся, кто он, но, сам понимаешь, шила в мешке не утаишь. Теперь все медсестрички только про твоего Стёпу и говорят.
— Девки? Какие девки? — рассеянно проговорил Мельников. Он явно был чем-то озабочен, и, видимо, половину слов Егора пропустил мимо ушей.
— Да медсестрички наши, я же тебе говорю. Стёпа твой мало того, что парень видный, так ещё и сын самого министра — шутка ли.
Егор Саныч выделил голосом слово «министр» и внимательно посмотрел на Олега. Тот едва заметно поморщился, по лицу пробежала лёгкая тень.
Непонятно почему, но это новое звание — министр — добавляло весу, хотя по сути в должностных обязанностях Мельникова мало что изменилось. Будучи главой сектора здравоохранения, Олег много мотался по вверенным ему больницам, не гнушался заглядывать в самые дальние уголки, с дотошностью влезая в мельчайшие детали, часто бывал и в их больнице, иногда подолгу беседуя с персоналом и выслушивая жалобы пациентов. Но тогда он был свой, должность главы сектора хоть и ставила его на ступеньку выше, но не отделяла, а теперь новое слово «министр» словно провело демаркационную линию между Мельниковым и всеми остальными, и он из разряда своих прочно переместился в чужой, ещё пока непонятный для всех лагерь.
Потому сегодня появление Олега в их больнице — первое его появление в новом качестве — вызвало совершенно несвойственный переполох, который нервно и раздражительно действовал на всех: люди ещё не привыкли к новым порядкам, не приспособились к ним и потому не знали, как себя вести. Взбудораженный персонал метался по коридорам, но Олег, мало обращая на всех внимания, сразу направился к Егор Санычу, отыскал его в одной из палат, и они уединились в ординаторской хирургического отделения, выгнав перепуганных ребят-интернов.
— Значит, работает… — протянул Мельников.
— Работает. Всё в порядке с ним, не переживай. Я постоянно заглядываю, как ты меня и просил. Но, если честно, лишнее это. Твой Степан — парень серьёзный, ответственный. Пойдём, я тебя к нему провожу, сейчас как раз его смена.
— Да, конечно, проводишь… Погоди, Егор Саныч, погоди, успеется.
Егор Саныч напрягся. Похоже, Мельников появился в больнице не только из-за своего сына. Было что-то такое в лице Олега, отчего Егору стало не по себе, и в голову ворвалась абсурдная мысль: Олег узнал? Но откуда? И какое ему дело до всего этого?
— Ты сам-то как, Егор Саныч? — Мельников отошёл от шкафа, присел на стул и показал рукой на диван, приглашая Ковалькова тоже присесть. — Как тебе работается? Мы же тогда так толком и не переговорили. Когда ты внезапно решил снова из участковых в хирурги податься.
— Да что я? Я — нормально. Работаю потихоньку, руки помнят.
— Руки помнят, — медленно повторил Мельников, поправил идеально завязанный галстук, автоматически смахнул с лацкана пиджака несуществующую соринку, а потом вдруг резко подался вперёд и прямо посмотрел ему в глаза. — Я же знаю, Егор Саныч, с чего ты вдруг так внезапно решил поле деятельности сменить. И о том, что руки твои помнят, тоже знаю. Видел воочию результат.
— Я… о чём это вы? — Егор Саныч от неожиданности снова перешёл на «вы», как это и было положено. На людях и в присутствии посторонних он всегда соблюдал субординацию. Это наедине, в память об их совместной работе Ковальков позволял себе обращаться к Мельникову на «ты», помнил ещё, как тот, сегодня глава сектора здравоохранения, а по-нынешнему министр, пришёл к ним в больницу молодым интерном, как учился всему, как нервничал перед своей первой операцией, когда ассистировал ему, Егор Санычу. Так что, в некотором роде Егор был Олегу крёстным отцом в профессии, и Мельников это помнил, всегда помнил: и когда резко пошёл на повышение, быстро превзойдя своего учителя, и когда и вовсе взлетел до небес.
— Я о Савельеве, Егор Саныч. Я знаю, что это ты его прооперировал, — Мельников выжидающе смотрел на Егора.
— Откуда? А, Анна… конечно, — догадался Ковальков. — Я ведь… Олег, меня вслепую использовали. Когда меня в ночи сдёрнули, думал, что опять пацаны наши хулиганят, подрались, или того хуже — ножом кого пырнули. Сам знаешь, у нас внизу всяко бывает. А когда понял… Я — врач, Олег. Да что я тебе объясняю. Не мог я по-другому поступить.
— Зачем ты оправдываешься, Егор? Я же тебя ни в чём не обвиняю, — заметил Олег. — Мы, в общем-то, сейчас на одной стороне.
— Да? — Егор Саныч усмехнулся. — На одной ли? И, позволь тебя спросить, на чьей? На стороне Савельева? О котором сейчас чёрт знает какие слухи ходят, что окопался он где-то внизу, на какой-то непонятной станции, то ли атомной, то ли ещё какой. Думаешь, если я его вытащил с того света, я теперь в его сторонники записался? Нет, Олег. Он для меня всё тот же Савельев — инициатор закона, который столько людей… и Варенька моя…
При имени жены в горле Ковалькова встал ком, он сделал паузу, чтобы справиться с собой, отдавая себе отчёт, что если продолжит сейчас, то сорвётся. Олег его не торопил — за внешней холодностью Мельникова по-прежнему скрывалась деликатность и какая-то удивительная бережность и чуткость к человеку. К любому человеку.
— Или… — Егор сделал усилие над собой, отгоняя образ некрасивой маленькой женщины, некрасивости которой он не замечал и не помнил, и чувствуя, как вместо горькой и болезненной нежности, всегда возникающей в душе, когда он думал о Варе, в нём поднимается гнев, страшный и невероятный в своей разрушительной силе. — Или ты решил, что я на стороне нового Правительства, министром которого ты теперь являешься? Судя по тому, что Закон снова вот-вот вступит в силу, этот Верховный по людоедству мало чем отличается от своего предшественника. Нет, Олег. Я — ни на чьей стороне. Ты знаешь, я в политику не лезу. Моё дело маленькое — лечить людей, спасать, что я и буду делать, пока могу. А остальное, Савельев, Андреев, любой другой, кто придёт им на смену… тут я — пас. Если тебе нужно моё содействие в том, чтобы обходить закон, я готов. Всё что от меня зависит, сделаю.
— Ты прав, Егор Саныч. Мне нужно твоё содействие. Очень нужно, — проговорил Мельников. — Я как раз потому и пришёл к тебе. Но речь пока идёт не об обходе Закона, сейчас мне требуется немного другое. Дело в том, что сегодня нужно сформировать выездную бригаду медиков, человек десять, пара хирургов, анестезиолог, младший медперсонал. И я бы хотел, чтобы ты в неё вошёл.
— Выездная бригада? Для чего? Куда? — удивился Егор Саныч.
— На АЭС. К Савельеву, — коротко ответил Олег.
— На АЭС? — Егор Саныч удивлённо присвистнул. — Значит, там всё-таки АЭС. Надо же. Атомная электростанция… Стало быть в официальных сообщениях не врут. В Башне действительно есть ещё один источник энергии, и Савельев о нём знал? И тогда знал, когда людей тысячами на смерть отправлял? Да… я, конечно, всегда понимал, что политика и власть для Савельева первичны, но, чтобы такой цинизм…
— Всё не так просто, Егор Саныч, — перебил его Мельников, но Ковальков поморщился.
— Олег, я тебя прошу. Уж ты-то не начинай. Я, конечно, понимаю, что там наверху, где ты сейчас, всё устроено по-другому, может, даже и оправдание существует всей этой мерзости и грязи, но я… я отказываюсь понимать. И ты меня, пожалуйста, сюда не впутывай. Я — врач, у меня тут люди, а там у вас…
— Там тоже люди, на АЭС, — заметил Мельников. — Раненые. Судя по списку медикаментов и оборудования, которое им нужно, там есть тяжёлые. И потому я прошу тебя, Егор, помоги.
— Почему я? Олег, у меня перерыв в практике был большой, ты же это знаешь не хуже меня. Я и здесь-то сложные операции стараюсь не брать, чтобы не дай бог не напортачить. Да и стар я уже, найди кого помоложе.
— Мне нужен человек, которому я доверяю, Егор, — ответил Мельников. — Очень нужен.
— Ясно-понятно. Политика, мать её. Так, Олег?
Он вглядывался в напряжённое лицо Олега, пытаясь понять, куда тот клонит.
— Да, политика, — нехотя признал Олег. — Мне нужен человек, который передаст Савельеву информацию.
— Олег, да пойми ты меня! Я для ваших политических игр не создан, не наградил господь бог требуемыми качествами. Да я и не хочу, если честно. По мне, что Савельев, что Ставицкий-Андреев, оба — упыри. Для них человеческие жизни — это цифры в графиках и планах. Новый правитель хочет снова Закон ввести? Да что там, фактически уже ввёл. Так и Савельев его не отменил — приостановил только. И нет никакой гарантии, что не вернул бы его обратно через несколько месяцев, снова обосновав всё какой-нибудь необходимостью и угрозой для общества. К тому же Савельев знал про существующий источник энергии, наверняка знал, иначе и быть не может, — Егор поднял руку, заметив, что Мельников хочет что-то возразить. — И не говори мне ничего, Олег. Не существует в этой ситуации никаких оправдывающих слов и аргументов, все они притянуты за уши. И для меня всё это значит только одно: тогда, вместо закона Савельев мог всё повернуть по-другому. Мог, но не стал. Почему не стал — мне плевать. Я не хочу в это вникать и пытаться понять, что там Савельевым руководило. Потому что для меня, люди — не цифры, они живые. У каждого была своя жизнь со своими радостями и печалями, у каждого были родные и близкие. Это трагедии, сотни тысяч трагедий, и у каждой такой трагедии есть лицо. А поэтому мне всё равно, кто из них будет у руля. Андреев, Савельев… Они оба друг друга стоят.
— Поверь мне, Егор Саныч, по сравнению со Ставицким-Андреевым, Савельев — просто ангел с крыльями. Ты думаешь, что я Савельева внезапно полюбил? Нет. Мое отношение к Павлу Григорьевичу и тем более к Закону не поменялось. Потому что Савельев печётся о человечестве в целом, не понимая при этом, что человечество, оно из людей состоит. А людей он не видит. Только идею свою. Да, в некотором роде, ты прав. Люди для Савельева — цифры. Но для Ставицкого…
Мельников сделал паузу, пытаясь справиться с собой, на лице промелькнуло неприкрытое отвращение, и добавил, неожиданно повысив голос:
— То, что собирается сделать Ставицкий, Егор, это не просто преступление. Это самое омерзительное, что можно придумать.
— Не понимаю, что может быть омерзительнее отправки сотен тысяч людей на смерть только по причине их бесполезности для общества, — упрямо буркнул Егор. Ему странно было видеть обычно бесстрастного Олега таким возбужденным, но сдаваться без боя он не собирался.
— Понимаешь, — Олег усилием воли согнал с лица выражение гадливости. — С одной стороны ты прав, конечно. Ставицкий-Андреев тоже, вроде Савельева, о судьбе человечества печётся. Только если у Павла Григорьевича идеальное общество выглядит вполне себе справедливым, то Ставицкий… Как тебе искусственное выведение людей? Насильственное оплодотворение, выбраковка негодных к размножению особей с принудительной кастрацией? Как тебе маленькие дети, которых именуют образцами, лишают родителей и воспитывают в условиях, калечащих психику? Так, что и человеческого там ничего не оставят, одни инстинкты, которые тоже будут брать под контроль. Как тебе такое, Егор Саныч?
Мельников всё-таки не выдержал — сорвался. Его лицо раскраснелось, глаза стали непривычно злыми, ощетинились острыми иголками, заблестели холодной сталью.
— Я слышал, что новый Верховный помешан на чистоте рода, — растерянно проговорил Ковальков. — Ну, вроде как аристократию собрался вернуть.
— Аристократия — это только вершина айсберга. Всё намного страшнее. Сегодня он показал мне программу. Она называется «Оздоровление нации». От оздоровления там одно только название, а по сути это какое-то утрированное продолжение опытов доктора Менгеле, помнишь такого исторического персонажа? Мы проходили на истории медицины. И теперь эту программу Ставицкий собрался внедрять. У него уже всё готово, понимаешь? Всё готово. Он давно её разрабатывал, тайно вёл исследования в лаборатории у меня под носом. Некрасов… Помнишь Некрасова?
Егор Саныча как ударили под дых. Некрасова он помнил — таких людей из жизни не вычеркнешь, здесь даже память забывает о своём милосердии, — и, пожалуй, это был единственный человек, смерти которому Егор желал. Стыдился своей ненависти, пытался с ней бороться, но ничего не мог сделать. Этот человек — большой, громкий, кажущийся добродушным рубахой-парнем, не глядя отправил на смерть несколько десятков беременных женщин. Ради карьеры отправил. План выполнял…
Иногда Ковальков думал, что если бы судьба распорядилась так, что тогда вместо раненого Савельева перед ним оказался Некрасов, то он оставил бы его истекать кровью. Наплевав на все клятвы, на своё человеколюбие и на профессиональную этику. Так он думал и вместе с этим знал, что всё равно сделал бы всё от него зависящее. Сделал, продолжая ненавидеть и его, и себя.
— Так вот, Егор Саныч, если я сейчас это не остановлю, то ты только представь, во что превратится жизнь в Башне. Это будет не просто страшно. Это будет воплощением всего самого мерзкого, уродливого, гадкого, на что только хватает фантазии. А вернее, на что её не хватает. И потому мне нужно связаться с Савельевым. А единственный путь — это отправить с бригадой того, кому я могу довериться.
Ковальков молчал, всё ещё переживая внутри вспышку ненависти, вызванную именем Некрасова. Если это так… если Олег говорит правду… Хотя зачем ему врать? Скорее всего, так и есть. И тем не менее что-то сопротивлялось в душе Егора, словно блок какой стоял. Ему казалось всё это слишком сложным, требовало более глубокого понимания, возможно, знаний, которыми он не обладал. От слов «спасение человечества» веяло чем-то пафосным, претенциозным и оттого неестественным и отталкивающе-пугающим. Это была вотчина проклятых политиканов, привыкших жонглировать высокими фразами и патетическими словами, тех, кто с лёгкостью фокусников выворачивают любую ситуацию шиворот-навыворот, белое выставляют чёрным, чёрное — белым, и им — Егор это твёрдо знал — верить нельзя. Но с другой стороны, если так говорит Олег…
Олег всегда был симпатичен Ковалькову. Что-что, а интриги и высокая политика были Мельникову так же чужды и отвратительны, как и самому Егору, и Егор Саныч уже был готов поверить и даже сорваться на эту чёртову АЭС, и даже — чего уж там — передать сообщение Савельеву, ещё раз взглянуть в развязно-весёлые зелёные глаза Литвинова (эти двое были повязаны политикой и в дружбе, и в ненависти), вот только… только был здесь в больнице у Егора один незакрытый гештальт. Мальчишка, за которого он отвечал, не перед кем-то — перед самим собой отвечал.
— Ну так как, Егор Саныч? — Мельников вскинул на Ковалькова потухшие усталые глаза. Вспышка, которую он позволил себе, уже прошла, и она словно высосала его изнутри, опустошила.
Егор отвёл взгляд.
— Извини, Олег. Всё, что ты говоришь, конечно, чудовищно, но… Если надо снова организовывать врачебное подполье, спасать пациентов — тут ты на меня можешь рассчитывать. Всё, что в моих силах сделаю. Но политика… Уволь меня от этого, Олег. Не хочу я, противно мне. Ты уж найди кого помоложе, чтобы в шпионов играть.
Потухшие глаза Мельникова на миг вспыхнули. Что там было — разочарование или даже лёгкое презрение к его трусости — этого Егор не уловил.
— Извини, — ещё раз повторил он, тихо, почти прошелестев сухими, потрескавшимися губами. И вслед за этим неловким извинением в ординаторской повисло молчание.
— Хорошо, Егор, я понимаю, — наконец ответил Олег. — Заставлять не буду.
Он кинул быстрый взгляд на часы.
— Ну что, к сыну-то твоему вести тебя? — буркнул Ковальков, пытаясь скрыть смущение. Он понимал, что подвёл Олега. Понимал, но согласиться на его предложение никак не мог.
— Что? — Мельников вынырнул из своих невесёлых мыслей. — А, к сыну… да. Хорошо, пойдём, Егор Саныч.
Он поднялся, небрежным жестом застегнул пуговицу на пиджаке и сделал знак Егору следовать за ним.
У входа в терапию их уже ждали: завотделением Петр Иванович Горячев, плотный лысый мужчина с крупным мясистым носом, и сама главврач, Маргарита Сергеевна, которой уже доложили о внезапном визите самого министра.
— Олег Станиславович, добрый день! — Маргарита Сергеевна первой шагнула к Мельникову и протянула крепкую, по-мужски широкую ладонь. — Вы к сыну? Или по делу?
Горячев, выглядывающий из-за спины главврача, только сдержанно кивнул.
Егор Саныч с горечью отметил, что всё теперь не так как раньше. Петр Иванович, которого сам Егор привык называть просто Петей, был одним из тех, кто работал в их врачебном подполье бок о бок с Мельниковым все четырнадцать лет. Скольких больных со своего участка, которым ещё можно было помочь, сам Егор направил Горячеву — не счесть, все люди с сомнительными диагнозами (это они, у себя в подполье называли так «сомнительные», хотя никакими сомнительными эти диагнозы вовсе не были) так или иначе проходили через терапию, через руки это невысокого, плотного мужчины, немолодого, с невзрачной внешностью, и только потом, по каналам, которые были известны только Горячеву и Мельникову, попадали либо в другие больницы — к «своим» врачам, либо к Анне, на пятьдесят четвёртый.
И вот сейчас Петр Иванович с осторожностью смотрел на Мельникова, не делая никаких попыток сближения, словно и не было тех четырнадцати лет, словно новое звание, навешенное на Мельникова, как генеральский мундир с тяжеленными медалями, делало Олега другим человеком — чужим, непонятным и невообразимо далёким. Отчасти в этом был виноват и сам Олег. Если бы он показал людям, как тяготит его эта новая должность, если бы улыбнулся, если бы чуточку открылся, это решило бы многие проблемы. Но Мельников завернулся в кокон непроницаемости, нацепил на себя безразличную холодность, и, казалось возвёл свою вежливость и отстранённость в недостижимый абсолют, ещё больше ото всех отдаляясь.
— И к сыну, и по делу, — сдержанно ответил Мельников на вопрос Маргариты Сергеевны. — Если вы не возражаете, я сначала поговорю со Степаном, а потом подойду к вам. Не подскажете, Петр Иванович, — теперь Мельников обратился уже к Горячеву. — Где я могу найти своего сына?
— Должен быть в процедурной. Третья дверь по коридору. Вас проводить, Олег Станиславович?
Горячев подхватил вежливый тон Олега, почти полностью скопировав холодные нотки. Это было нехорошим знаком. Мельников непроизвольно устанавливал стену между собой и людьми, выкладывая кирпичики недоверия, и, хотя сам понимал, что совершает ошибку (а Егор Саныч видел, что Олег это понимал, и что его это тяготило), но ничего не мог с собой поделать.
— Нет, не надо, — сухо отозвался Мельников. — Егор Саныч меня проводит.
Степан действительно был в процедурной, перебирал ряды пробирок с анализами, сверяя наклейки с записями в журнале. Ему помогала строгая красивая девушка — Егор Саныч часто видел их вместе. Кажется, её звали Гулей.
Когда Олег вошёл, Степан обернулся, и на его лице появилось упрямое выражение.
Что-то определённо произошло между отцом и сыном. Что — Егор Саныч не знал, но догадался об этом ещё тогда, когда Степа появился здесь в больнице неделю назад. Прочитал в упрямом выражении лица парня, в сердито блеснувших зелёными искорками глазах. Вот он, вечный конфликт отцов и детей: юные нигилисты и романтики против взрослых реалистов, придавленных опытом лет, как тяжёлой, неподъёмной плитой. Сколько раз это описывалось в классике, подавалось с той и с другой стороны, казалось бы, уже можно раз и навсегда уразуметь и сделать выводы, но нет… И каждый раз, когда молодость, не признающая авторитетов, пытающаяся пойти своим собственным путём, сталкивается со зрелостью, которая как в железные латы облачена в рассудительность и благоразумие, всё вспыхивает с новой силой. Семнадцатилетние циники и бунтари восстают против отцов, против их нескладной, неумело прожитой жизни, клятвенно обещая, что уж они-то проживут свою жизнь по-другому, и отцы молчаливо принимают клятвы своих детей, веря и не веря этим лживым и непрочным обещаниям.
— Стёпа, здравствуй, — голос Олега потеплел. Он шагнул к сыну, но тот не сделал никакого ответного движения, продолжал стоять, сверля отца злым взглядом.
— Здравствуй…те, — процедил Степан.
— Здравствуйте, — девушка рядом с ним тоже обернулась, внимательно посмотрела на Мельникова, потом на Стёпу. — Стёпа, я пойду, наверно. Потом закончим.
— Подожди, Гуля. Это не займёт много времени, — неожиданно зло проговорил Стёпа. — Вы к нам, Олег Станиславович, по делу?
Егор Саныч вздохнул. Он чувствовал, что эта напускная бравада, нарочитое хамское поведение — всего лишь защита мальчишки, реакция на какую-то обиду. Но эта защита больно ранила Олега, хотя, конечно, виду тот не показывал.
— Как ты тут? — проговорил Мельников. — Мама волнуется, ты бы почаще ей звонил.
— Как могу, так и звоню, — буркнул Степан. — У меня тут дел много.
— Степан, — Олег говорил всё так же ровно, но Ковальков уловил просящие нотки в его голосе. — Я тебя прошу, приходи домой сегодня. Я скажу маме, мы поужинаем вместе. Она очень волнуется.
— Я лучше сам к ней загляну завтра, в обед. Когда вас, Олег Станиславович, не будет.
Мельников едва заметно дёрнулся, будто эти слова ударили его наотмашь, отбросили назад, и Олег, который собирался подойти к сыну и уже сделал ещё один шаг, в нерешительности остановился, не зная, как быть дальше. Наверно, в первый раз за много лет Егор Саныч увидел ничем неприкрытую растерянность на лице Мельникова.
«Вот же молодёжь, — устало подумал Ковальков. — И чего ерепенятся, чего пытаются доказать?»
Он стоял чуть позади Олега, смотрел на сына Мельникова, неплохого в сущности парня, доброго, ответственного, не похожего и одновременно так похожего на Олега, и думал о другом мальчишке, который свалился на его голову неделю назад и который уже сейчас причинял ему столько хлопот, что Егор Саныч сто раз пожалел, что ввязался в ту авантюру с подменой документов. Если бы сейчас его спросили, зачем он это сделал, Ковальков только сердито пожал бы плечами, буркнул бы под нос что-то типа «бес попутал», уходя от прямого ответа. Потому что в двух словах всего не расскажешь, а долго объяснять Егор Саныч не любил.
Когда в разбитом и почти неузнаваемом лице лежащего без сознания на каталке мальчишки Егор опознал Кирилла Шорохова, едва сумев погасить рвущийся на волю вскрик, он подумал в первую очередь даже не об отце этого оболтуса, с которым его связывали крепкие товарищеские отношения, а о матери — доброй, тихой, неконфликтной женщине. Чем-то Люба Шорохова напоминала ему его Варю, наверно, своим мягким внутренним светом, какой есть далеко не у каждой женщины — тем ласковым, тёплым светом, в который можно укутаться, уткнуться, ощущая себя ребёнком, убаюканным нежными объятиями материнских рук. И, наверно, благодаря Любе, благодаря тем вечерам, что он проводил в доме Шороховых, где его старая, закосневшая душа отогревалась, а острое горе сглаживалось и притуплялось, благодаря всему этому он и жил — не существовал, покорно и безвольно плывя по течению дней и лет, а именно жил, оставаясь и чувствуя себя человеком.
И разве мог он, после всего этого, оставить их сына без помощи? В беде, перед лицом опасности, в двусмысленной ситуации, в которой тот оказался.
Егор Саныч опять незаметно вздохнул. У Кирилла Шорохова дар впутываться в разного рода истории, но эта превзошла всё, что можно было вообразить. Его нашли на заброшенном этаже рядом с тремя трупами, которые бы запросто навесили на парня — кто бы стал в этом разбираться, — и тогда исход один, увы, предсказуемый и страшный исход. И как бы тогда Егор смотрел в глаза Ивану, Любаше? Как? Да он и себе бы в глаза смотреть не смог…
— Степан, — голос Мельникова выдернул Ковалькова из его мыслей. — У меня сейчас мало времени, и вечером тоже есть дела, но я постараюсь освободиться пораньше, мы с мамой будем ждать тебя.
— Дела! — Стёпа вдруг прищурился, отложил пробирку, которую до этого вертел в руке. — Конечно, па… Олег Станиславович, знаем мы ваши дела. Наслышаны уже. Закон собираетесь со своим любимым новым Верховным возвращать. Всех, кто не нужен, тех в расход. Планы поди уже составляете, да? Да иди ты, па… Идите вы со своими делами!
— Стёпа, ты же ничего не знаешь…
— А чего мне знать? Это раньше ты был Мельниковым, людей спасал, а теперь ты ж у нас не Мельников! Ты ж у нас Платов! Тебе теперь твои корни аристократические не позволяют!
Стёпа, позабыв, что до этого только что называл отца на «вы», вкладывая в это «вы» всё презрение и обиду бунтующей юности, теперь сбился на «ты» и бросал в лицо отца обвинения, злые, несправедливые слова, а Мельников молчал, внешне оставаясь спокойным, но Ковальков знал, как нелегко даётся Олегу эту спокойствие.
— Стёпа! — удивительно, но первой не выдержала Гуля, высокая, смуглая девушка — напарница Степана. — Перестань. Как тебе не стыдно так говорить?
Она схватила Стёпку за рукав, инстинктивно, как хватают за руку детей, когда хотят их угомонить.
— Мне стыдно? — Стёпа сбросил её руку со своей, нервно дёрнув плечом. — Это ему должно быть стыдно! За всё, что он сделал ради своего министерского кресла! Ты просто не знаешь!
Степан повернул негодующее лицо к девушке, с шумом выдохнул и опять открыл рот, чтобы продолжить. Но она не дала. На смуглом лице ярко и гневно вспыхнул румянец, большие тёмные глаза сердито блеснули.
— Это твой отец, а ты… ты такие слова… да ещё при посторонних. Я… — она не договорила, отодвинула Стёпку плечом и почти бегом устремилась к двери.
— Гуля, — со Степана разом слетел весь гонор. — Ты куда?
На его вопрос она не ответила, даже не обернулась, лишь у самой двери пробормотала, непонятно кому — Егор Санычу или Мельникову:
— Извините, — и выскочила из процедурной.
После этого Стёпа совсем сдулся, опустил глаза, упрямо уставившись на свои ботинки.
— Мы всё-таки будем ждать тебя сегодня с мамой, — повторил Мельников и вышел, забыв про Егор Саныча.
Догонять Мельникова Егор Саныч не стал. Тот пошёл в сторону кабинета главврача, наверняка решать свои рабочие вопросы — всё это Ковалькова уже не касалось. Он медленно выгонял из своей головы разговор с Олегом, возвращаясь мыслями к своим повседневным делам: к Макарову из сто пятой палаты, которого всё же надо готовить к операции, к Люде Коваленко из сто тридцатой, которой пришлось ампутировать палец на руке (производственная травма), и которая теперь всё время плакала, потому что не было большего горя для этой двадцатилетней девчонки, чем её обезображенная рука, к угрюмому старику из сто первой, — Проворову… Проводову… Егор Саныч никак не мог запомнить его фамилию — этого надо готовить на выписку, и, конечно, к глупому и порывистому Кириллу Шорохову, который — стоило Егор Санычу появиться на пороге палаты — встречал его неизменным вопросом: «Вы что-нибудь узнали про Нику?»
Наверно, надо было спросить про Савельевскую девочку у Олега, вдруг подумал Ковальков, но тут же отбросил эту мысль. А что бы это дало? Да ничего, кроме дополнительных проблем. Мальчишка и так плохо управляем — с каждым днём сдерживать его всё трудней и трудней, и, если б не пропуск Веселова, который Егор Саныч предусмотрительно держал при себе, Шорохов давно бы уже куда-нибудь рванул, подставляя и себя, и его, да и всю больницу.
Егор Саныч сердито нахмурился и зашагал в сторону регистратуры. Надо было взять историю болезни этого Проворова или Проводова, оформить выписку и отправить уже старого ворчуна домой.
У стойки регистратуры стоял мужчина в военной форме, и Ковалькова внезапно словно по голове стукнули — он притормозил, делая вид, что заинтересовался информацией на стенде, исподтишка наблюдая за этим человеком. Егор Саныч и раньше не склонен был сильно доверять людям в форме, а сейчас и подавно. Ото всех, кто так или иначе был связан с властью, а уж тем более от тех, кто эту власть охранял, Егор Саныч предпочитал держаться подальше, но этот человек — высокий, стройный, похожий на поджарого степного волка — был не просто обычным военным, он был ищейкой, идущей по взятому следу. И это не было разыгравшимся воображением старого врача. Мужчина о чём-то разговаривал с девушкой, дежурящей в регистратуре, внимательно листал журнал регистрации, потом по его приказу медсестра принялась искать что-то на стеллаже с личными карточками больных.
Егор Саныч вспотел.
Он думал о своём подлоге, думал о Кирилле Шорохове, которого он скрывает здесь под чужой фамилией, скрывает ото всех, даже от его родителей (Егор Саныч опасался сообщать об этом даже Любаше, хоть и понимал, что она наверняка сходит с ума по сыну), и пытался убедить себя, что всё это ложная тревога, что у страха глаза велики, и не такая уже важная птица этот парнишка Шорохов… но интуиция сигналила об обратном, а когда человек, стоявший у регистратуры, достал планшет, Ковальков совсем напрягся. Планшеты в Башне были далеко не у всех, и, значит, это не рядовой военный, но тогда кто он?
Егор Саныч торопливо вытер проступившую на лбу испарину. Военный уже отошёл от регистратуры, его ровная и прямая спина маячила вдали больничного коридора, а Ковальков всё ещё не мог сдвинуться с места, он словно прирос к полу. Наконец он собрал волю в кулак и приблизился к регистратуре, чувствуя, как подрагивают и подламываются в коленях ноги.
— Дашенька, — Егор Саныч не без труда вспомнил имя дежурившей девушки. — Доброе утро. Мне бы историю болезни Проворова.
— Проводова, — поправила его Дашенька и улыбнулась. Ковальков отметил, что улыбка у девушки вышла несколько натянутой. — Минуточку…
Пока она, отвернувшись, рылась в стеллаже, находящемся сзади от неё, Егор Саныч пытался рассмотреть журнал, который лежал на столе и был открыт на дате… на той самой дате, когда в больницу доставили Шорохова.
— Вот, пожалуйста, — Даша протянула ему папку.
— Спасибо. Дашенька, а что это за мужчина тут только что с тобой разговаривал?
— Это же сам… начальник службы безопасности. — девушка инстинктивно подалась чуть ближе к Егор Санычу и понизила голос. — Слышали, по общей связи передавали, что теперь есть служба безопасности, и каждый должен оказывать ей содействие. А этот — самый главный. Караев его фамилия.
— Караев? — переспросил Егор Саныч. — А что ему у нас вдруг понадобилось?
Он старался говорить ровно, словно с его стороны это было не более, чем праздное любопытство. Кажется, медсестра ничего не заметила.
— Спрашивал про пациентов, которых доставляли неделю назад. Велел дать ему посмотреть журнал, а потом спросил про Веселова.
— Про Веселова? — внутри Ковалькова всё оборвалось. — Почему про Веселова?
— Я не знаю, — Дашино круглое лицо стало слегка растерянным и печальным, как будто её огорчало то, что она не может помочь старому доктору. — Но он попросил все данные на этого Веселова. Адрес, место работы.
— И ты дала?
— Конечно. А разве не должна была? Он же начальник службы безопасности.
— Нет-нет, всё нормально, — Егор Саныч оторвался от стойки. В голове гудело, а ноги дребезжали, словно он только что пробежал марафон на время. — Всё нормально, Дашенька. Ты всё правильно сделала. Всё правильно…
— Егор Саныч! Егор Саныч! — навстречу Ковалькову кинулась медсестра Лиля. На её лице было написано крайнее возмущение. — Вы скажите ему!
— Успокойся, Лиля. Что и кому я должен сказать?
Егор Саныч не помнил, как он добрался до своего отделения. Ему казалось, что он бежал, хотя на самом деле от волнения он едва переставлял гудящие и дрожащие ноги, которые и теперь его не слушались, и ему, чтобы не упасть, даже пришлось привалиться к дверному косяку сестринской, куда он зашёл, сам не зная зачем.
— Да Веселову этому вашему. Знаете, где я его застала? Тут, у поста! Он рылся в шкафу, где документы и вещи пациентов хранятся. Я только на минуточку отошла, и он… А если там что-то пропадёт?
— Не переживай, Лиля. Я всё улажу. Не волнуйся.
Кое-как отлепившись от косяка, Егор Саныч вышел из сестринской и зашаркал по направлению к палате.
Кирилл сидел на своей койке, бледный и напряжённый. Увидев входящего врача, бросил короткий упрямый взгляд и снова уставился перед собой, всем своим видом показывая, что разговаривать он не намерен.
Егор Саныч прошёл внутрь, взял стул, подтолкнул его к кровати Кирилла и устало опустился на него. Хорошо, что в палате сейчас, кроме Кирилла, никого не было, наверно, остальные были на процедурах, а, может, и в столовой — время было обеденное.
— Ну и что ты себе позволяешь? — Егор Саныч взглянул на Кирилла. Побои с его лица уже почти сошли, организм молодой, здоровый, на парне всё заживает, как на собаке. Трещины в ребре, пожалуй, болят, но разве этот упрямец признается. — Ты зачем на пост полез? Я же просил тебя, Кирилл. Что там тебе понадобилось?
— Пропуск, — карие глаза Кирилла гневно сверкнули. — Мне нужен пропуск. Если вы не хотите меня выписать, то я сам… сам уйду. Вы вообще не имеете никакого права меня тут держать. Я уже здоров.
— Вот что ты за дурак такой? Господи, за что мне всё это? — почти простонал Ковальков.
— А вы отдайте мне пропуск, и всё, — Шорохов упрямо вздёрнул подбородок, а потом почти умоляюще добавил. — Отпустите меня, Егор Саныч. Мне надо узнать, что с Никой… Вы же мне не говорите. А мне надо, понимаете надо!
— Значит так, Кирилл, — Егор Саныч понизил голос. — Теперь послушай меня внимательно. Я не знаю и не хочу знать, что там произошло на том этаже, откуда взялись трупы, и кто тебя так отделал. И какое отношение ко всему этому имеет дочка Савельева — тоже не моё дело. Но тебя уже ищут. Это ты понимаешь? Из службы безопасности. Сегодня интересовались. И, возможно, там уже поняли, что ты скрываешься под чужой фамилией.
Кирилл прикусил нижнюю губу, недоверчиво посмотрел на врача.
— Ну так тем более отпустите меня.
— И куда ты пойдёшь? — устало поинтересовался Егор Саныч. — Тебя никуда не пустят, кроме как на свой этаж. А тебе ведь не на свой этаж надо, правильно я понимаю? Ты ж, идиот такой, наверх побежишь? Там тебя и схватят. И второй раз ты так легко не отделаешься.
Кирилл молчал.
— В общем, давай мы поступим так, — продолжил Егор Саныч. — Ты сейчас перестанешь дурить, а я подумаю, что нам теперь делать. Есть у меня одна идея. А ты приляг, Кирилл, у тебя трещина в ребре, тебе покой нужен, а ты тут скачешь по отделению, медсестёр пугаешь.
— Я всё равно тут не останусь, — не сдавался Шорохов. — Тем более, если так и так уже узнали.
— Не останешься, не останешься, — заверил его Ковальков, который внезапно понял, как надо действовать. — Ты только не испорти всё. Полежи тут до вечера, а я всё устрою. И без фокусов, Кирилл. Ты же и меня подставишь, если что.
Шорохов нехотя кивнул. Егор Саныч поднялся со стула, пошёл к двери, ощущая спиной колючий взгляд непокорного мальчишки. У выхода он ещё раз оглянулся.
— Пожалуйста, Кирилл. Не делай глупостей, прошу тебя. Хотя бы до вечера. Хорошо?
И, не дожидаясь ответа на свой вопрос, быстро вышел из палаты.
— Опаньки ты как, Валера! Сразу с козырей зашёл, ну ты силён.
— А что? Могём! Карта в масть…
— Дурачкам и новичкам…
Ника отошла от дверей и опять легла на кровать лицом к стене, привычно подтянула колени к подбородку, обхватив их обеими руками. Хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать голоса своих мучителей, но она знала, что даже с заткнутыми ушами она будет их слышать — их громкий смех, крепкие словца, вплетающиеся в речь, хлёсткие удары замызганных карт о низкий полированный столик, притащенный ими в коридор из маленькой, голубой гостиной. Даже с заткнутыми ушами она будет ощущать их присутствие, чувствовать запах, чужой запах, которым, казалось, насквозь пропахла квартира — их с папой квартира, которую
Она их всех называла —
В дверь тихонько постучали, и тут же, не дожидаясь ответа (впрочем, она всё равно никогда им не отвечала), дверь, скрипнув, отворилась.
— Ника Павловна… вам, может, надо чего? Ника Павловна…
У того, кто спрашивал, был юный, совсем мальчишеский голос, а ещё — Ника это тоже знала — круглое лицо, короткий, смешной пимпочкой нос, оттопыренные уши и фамилия Петренко. Он был самый молодой, и как молодого его гоняли к ней, раз в полчаса (так было заведено), проверить, всё ли в порядке, ну и для проформы поинтересоваться, не нужно ли ей чего.
Ей от них ничего было не нужно. Ну разве чтоб они все провалились сквозь землю, исчезли, а ещё лучше — чтобы пристрелили этого урода, обосновавшегося в спальне отца.
Откуда-то из глубины опять жаркой волной поднялась ненависть, вспыхнула, загорелась ярким огнём. Ника не прогоняла это чувство, которое по силе и разрушительности превосходило все эмоции и чувства вместе взятые, не прогоняла, потому что именно ненависть давала ей силы жить дальше. Не сойти с ума, не свихнуться от горя, не съехать тихо с катушек, как это было в первые дни, когда боль и темнота настолько поглотили её, что она никого и ничего не слышала, медленно погружаясь в странный и серый мир, наполненный беззвучно скользящими мимо неё и сквозь неё вязкими бледными тенями.
Как ни странно, в чувство её привел Караев, с силой заломивший ей руку за спину, тогда, на второй день, после того, как не стало Кира. И эта резкая боль — боль не души, а тела, — заставила вскрикнуть и неожиданно выхватила Нику из липких лап окруживших её призраков, вернула в мир живых и дала ей единственное чувство, за которое она схватилась, чтобы не упасть снова — ненависть. К убийцам, мучителям, к тем, кто по каким-то причинам пока выигрывал. Но только пока.
Дверь закрылась, до Ники донеслось: «нормально всё, лежит», и она невольно выдохнула — теперь у неё есть ещё полчаса относительного спокойствия и относительного одиночества. Относительного, потому что чужие голоса в коридоре, чужие запахи, которые теперь постоянно присутствовали фоном, ни на минуту не давали ей забыть об её истинном положении. И всё-таки можно было немного расслабиться, до обеда к ней уже точно не войдут. Ника за неделю выучила наизусть расписание своего заточения, ей даже не надо было смотреть на часы. Она жила в странном, навязанном ей ритме: каждые полчаса открывалась дверь, иногда тот, кто заглядывал, молчал, иногда, как этот молоденький Петренко, интересовался, не надо ли ей чего. Первые дни это её бесило, раздражало, она едва сдерживалась, чтобы не посылать их к чёрту, а теперь… теперь ей было всё равно.
Ника обернулась, удостоверилась, что дверь закрыта, и стала привычно думать о том, что делать. После того, как Караев привёл её в чувство, выдернув из состояния полудрёмы-полусна, в голове крепко засела мысль о том, что надо бежать. В душе девушки всё бунтовало против того, чтобы покорно принять роль заложницы, безвольной куклы, которую каждое утро таскают в кабинет отца и заставляют сказать хотя бы пару слов.
Эти утренние телефонные разговоры были мучительны, болезненны и всегда устрашающе одинаковы.
Каждый раз она давала себе обещание молчать, крепко сжимала губы, уставившись на знакомую трещинку, вьющуюся по гладкой, отполированной за столько лет столешнице письменного стола. Она старалась не глядеть ни на Ставицкого, который входил в кабинет почти сразу же, как приводили её, бесшумно просачивался и занимал кресло отца, утопая и теряясь в нём, ни на застывшего рядом безмолвной тенью Караева, ни на огромный портрет первого правителя Башни, Алексея Андреева, приходившегося Нике прапрадедом. Портрет этот почему-то особенно раздражал: и потому, что его повесили по велению Ставицкого, который медленно оккупировал всё в их доме, растекаясь вязкой слизью по углам; и потому, что человек, смуглый, черноволосый, с хищным носом и холодными синими глазами, взирающий на Нику с портрета, был чужим; и потому, что сам портрет, большой, в громоздкой золотой раме, висел теперь на месте простенькой репродукции картины Левитана, которая так нравилась отцу, и которую Ника помнила всю, до последней точки и до последнего солнечного штриха. Она закрывала глаза и представляла себе то утро с репродукции, увиденное когда-то давно русским художником с еврейской фамилией: шаткий подвесной мостик с кривыми досочками и прорехами, перекинутый через неторопливую реку, луковичные маковки белых церквей, выныривающие из зелени и уходящие в голубое небо, золотисто-розовые облака, песок речного пляжа, горячий на ощупь. Ника думала, что он должен быть горячим…
А потом Ставицкий говорил тихим голосом: «Начнём, пожалуй», и Ника каждый раз вздрагивала от этих слов, потому что знала, что за этим последует. Установится с лёгким потрескиванием связь, из аппарата раздастся родной голос, и она тут же, разом, забудет и о стоящем у неё за спиной Караеве, и о Ставицком, и об охране, заполонившей квартиру, и — что самое худшее — о своём обещании молчать, и сорвётся, торопливо заговорит «Папа, папочка, я в порядке, папочка» и замрёт от счастья, услышав его ласковые и тёплые слова «Ника, девочка моя»…
Эти несколько утренних минут были самыми мучительными и самыми дорогими: мучительными, потому что, казалось, невыносимо слышать тревожный, почти срывающийся голос отца, и дорогими, потому что, как это ни странно, они давали силы жить дальше, и её желание что-то сделать, вырваться из ненавистной клетки, подкреплённое ненавистью, с каждым днём росло и крепло.
Только что она могла сделать?
В доме постоянно находились военные, её ни на минуту не оставляли одну. Охранники не спали даже ночью: у дверей её спальни и в прихожей всегда кто-то дежурил. Но она всё равно искала выход. Потому что пока она у них, отец связан по рукам и ногам.
Ника не очень хорошо понимала, что сейчас происходит в Башне. Сведения были обрывочны. Кое-что она слышала из разговоров военных (иногда в отсутствии начальства они бывали разговорчивы, но больше болтали, конечно, про свои армейские дела), кое-что рассказал ей Саша Поляков, которого позавчера неожиданно пустили к ней. Сашкин визит дал ей новые силы, вселил надежду, потому что ей, оторванной ото всех, иногда начинали приходить в голову нелепые мысли, что того прежнего мира больше не существует, и её друзья растворились, исчезли, как тают обрывки утреннего сна, за которые всё ещё стараешься ухватиться, но тщетно, и вот уже кажется, а были ли они эти друзья. Но они были. И Сашка, пусть даже и превратившийся вдруг по чьей-то вздорной прихоти в Алекса Бельского, напомнил ей это, рассказав и про Веру, и про Марка, и про близнецов, и пообещав, что они что-нибудь обязательно придумают. Нужно только подождать.
Что ж, она ждала. Терпела чужие громкие голоса за дверью, раскатистый смех, наводнивший квартиру, даже ежевечерние ужины со Ставицким, которые тот возвёл в правило и которые были для Ники настоящей пыткой, изощрённо замаскированной под тихое семейное мероприятие.
Последний раз, ещё в той, непошатнувшейся жизни, она завтракала в этой столовой с Киром, тогда ещё живым Киром. Он сидел напротив, сосредоточенный, в застёгнутой на все пуговицы рубашке, с мокрыми и зачем-то приглаженными волосами, а она рассказывала ему о тайнах своей семьи, сама до конца в них не веря. И вот теперь эта ожившая тайна вдруг пришла в её дом, заполонив его чужими портретами (они висели везде, и столовая тоже не была исключением), вторглась в Никину жизнь в лице сопровождавших её всюду, даже в туалет, военных, в лице мрачного Караева с острым, словно высеченным из камня лицом, и, конечно, в лице её спятившего дядюшки.
В том, что Ставицкий спятил, Ника не сомневалась. Достаточно было послушать его разглагольствования за этими бесконечными ужинами: какие-то фамилии, аристократические корни, Андреевы, Бельские, Ставицкие… Он рассказывал, как он замечательно всё устроит — все будут довольны и счастливы, вот только от его представления о счастье на Нику нападала оторопь, она сначала даже не верила, что такие речи можно произносить всерьёз. Может, он так шутит? Издевается над ней, чтобы вывести на эмоции, причинить боль? Она вглядывалась в ставшее ненавистным лицо, которое когда-то казалось ей даже милым, и в ужасе понимала — не шутит. Ставицкий был торжественно серьёзен, когда излагал свои чудовищные планы: деление людей на классы, разведение в инкубаторах, строгая селекция и кастовая сегрегация (Ника смутно помнила из рассказов отца, что когда-то на земле уже такое было). «А любовь, семья, дети?» — спрашивала она про себя, не решаясь произнести свой вопрос вслух, а он, словно слыша её, пояснял, что это только для избранных. Для высших. Для тех, в чьих жилах течёт правильная кровь…
Ника не хотела слушать, но он говорил и говорил. Ему нравилось говорить. И Ника понимала, что он это даже не ей рассказывает, ему было всё равно, кто перед ним. Ставицкий вываливал на Нику свои монологи, совершенно не заботясь об её реакции. И вот тогда-то и пришло осознание того, что он сошёл с ума. Рехнулся. И его точно надо лечить. Но ужас был в том, что никто его лечить не собирался, и все они — и она сама, и её отец, и Вера, и Сашка, и Марк, и все-все люди в их Башне оказались во власти этого психа.
Позавчерашний ужин, который состоялся почти сразу же, как от неё ушёл Сашка, поверг её в очередной шок, хотя, казалось, куда уж больше.
— Ну что, заходил к тебе кавалер? — Ставицкий аккуратно расправил перед собой салфетку — что-что, а манеры у Сергея Анатольевича были безупречные.
Ника привычно промолчала.
— Знаю, заходил. Красивый мальчик, правда? — Ставицкий уже привык, что Ника никогда ему не отвечает, да его, это, кажется, и не заботило. — Красивый. И из очень хорошей семьи. Увы, только по матери. Ну, так ты тоже, Ника, полукровка.
«Он просто псих, просто псих, не надо слушать, что он говорит», — она привычно забормотала про себя слова, которые привыкла повторять во время этих ужинов, опустила голову, упрямо разглядывая узор на кромке тарелки, но мягкий, неторопливый голос всё равно отравленной патокой вливался в уши.
— Я знаю, тебе когда-то нравился этот мальчик, и это был хоть и неосознанный, но правильный выбор. Потому что кровь притягивается. Я понимаю, что-то там по молодости и легкомыслию у вас пошло не так, но всё можно исправить, и, можно сказать, я почти уже всё сделал за вас обоих. Считайте, это мой вам подарок.
Ставицкий отрезал ножом маленький кусок стейка, ловко подцепил его вилкой и отправил себе в рот. Ника бросила на него косой взгляд, почувствовала, как внутри поднимается тошнота, но её спятивший родственник ничего не замечал, медленно и тщательно пережёвывая хорошо прожаренное мясо.
— Я понимаю, — продолжил Ставицкий, справившись с этим куском и бережно промокнув салфеткой чуть масляные губы. — Я понимаю, ты сейчас думаешь, что я тебе враг, но поверь, это не так. Ты всё-таки моя родственница, Ника, и в тебе течёт кровь Андреева, нашего общего великого предка. Однажды ты безусловно поймёшь мою правоту и со временем займёшь положенное тебе место в нашем обществе, со временем…
«Просто псих, он просто псих», — она опять отвернулась от него, повторяя про себя свою нехитрую мантру.
— Вы станете очень хорошей парой, а ваши дети будут достойным продолжением двух великих родов…
До Ники вдруг дошёл смысл сказанных слов. То, что раньше воспринималось фоном, пусть и довольно страшным фоном, внезапно приобрело резкие очертания, выступило вперёд, слилось с реальностью — стало реальностью. Ника вздрогнула и вскинула глаза на Ставицкого, и на лице Сергея Анатольевича, довольного произведённым эффектом, расцвела радостная детская улыбка.
— Да, Ника, видишь, я, на правах старшего родственника, решил устроить твою судьбу. Когда всё закончится… ну ты понимаешь, о чём я, так вот, когда всё закончится, вы с Алексом поженитесь.
«Когда всё закончится» — это он о чём? О папе? Когда он… Ника закусила губу, отгоняя страшные мысли. Не будет так, как он хочет. Никогда не будет. Её отец — сильный, он победит, он всегда побеждал, а сейчас, когда с ним дядя Боря (иногда Ника слышала по телефону и голос Бориса Андреевича), тем более. Они вдвоём не дадут взять верх этому уроду, который, к тому же явно двинулся по фазе на идее своего аристократического происхождения.
— Ведь, правда, Ника, я замечательно придумал? Алекс Бельский — лучший жених. Молод, красив, мать — министр юстиции. Ему и невеста нужна соответствующая. А тебе соответствующий твоему положению жених. Видишь, как я забочусь о тебе? — он тихо засмеялся, и от этого страшного смеха у Ники по спине поползли мурашки. Она содрогнулась от отвращения и, схватив салфетку, с силой прижала её к губам, боясь, что её вытошнит прямо в стоящую перед ней тарелку.
В мысли Ники ворвался хлопок от входной двери — кто-то пришёл. Наверно, Мельников, его ещё сегодня не было, обычно он приходил раньше, почти сразу после этих пыток с телефонным разговором с папой. А может — стервятник Караев. Хотя, нет. Этот уже сегодня наведывался.
Она вспомнила утренний визит полковника, ещё раз обругала себя за то, что не уберегла пропуск Кира, по-глупому подставилась, когда заторопилась и сунула пропуск между страниц книги. Этот кусочек пластика, грязный, потрескавшийся, с обколотыми краями, неизвестно как при ней оказавшийся (она и сама не помнила, скорее всего, машинально сунула его себе в карман, когда он выпал у Кира, там на тридцать четвёртом), был последней ниточкой, соединяющей её с Киром. И вот теперь у неё нет и этого. Даже этого.
— Ну что, соколики, как тут на вверенном вам объекте? Без происшествий? — донеслось из прихожей.
Ника сердито смахнула набежавшую слезу, приподнялась и села на кровати. Этот-то чего в такое время притащился? Ведь не должен. Она прислушалась. Этот, которого сейчас здесь быть не должно, был майор Бублик. Толстый начальник её охраны, с внешностью и повадками опереточного дядюшки — комичного персонажа, вызывающего смех и симпатию. Но Ника не обольщалась. Все они были одинаковы. И маленький смешной майор со своими соколиками ничем не отличался ни от стервятника Караева, ни от высокомерного сноба Мельникова, ни от этого урода, её родственничка. К тому же Сашка вчера рассказал, что именно Бублик нашёл их со Степой на тридцать четвёртом этаже, нашёл и арестовал, так что… ничем он не лучше остальных. Может, даже хуже. Те хоть не притворяются, а этот вечно шутит и строит из себя доброго друга. В гробу она видала таких друзей.
Внезапно бубнёж в коридоре стих, и Ника напряглась. Раздался шум закрывающейся входной двери. И снова — тишина.
Кто-то ещё пришёл? Мельников? Ставицкий? Но почему так тихо?
Послышались чьи-то шаги. Ника подскочила с кровати, стараясь не обращать внимание на учащённо забившееся сердце. Все эти дни заточения её нервы были напряжены до предела. Всегда. Каждую минуту. Даже, кажется, когда она спала. Она настолько привыкла прислушиваться, постоянно отслеживать то, что происходит там, за пределами комнаты, что делала это машинально, не всегда отдавая себе отчёт. Просто где-то отмечала в глубине сознания — пришли менять охранников, вернулся Караев, ушёл Бублик. Сейчас всё было неправильным. Потому что этот Бублик никогда не молчал. Когда он приходил, то его речь, щедро присыпанная дурацкими пословицами и поговорками, к месту и не к месту, текла одним непрерывным ручьём. Кажется, он не останавливался ни на минуту. А теперь…
Может, это он ушёл? Но тогда бы снова заговорили охранники, те тоже постоянно переговаривались, смеялись. И уж точно они обсудили бы визит своего майора, это, как пить дать — Ника наизусть выучила все их повадки. Да и сам Бублик никогда не уходил так быстро, он обстоятельно обходил всю квартиру, обязательно заглядывал к Нике. И при этом говорил, говорил…
Ника аккуратно, стараясь не шуметь, подошла к двери и прислушалась.
В квартире царила тишина, только одинокие шаги раздавались по коридору, всё громче, всё отчетливей, всё ближе … Ника едва успела отскочить от двери, к письменному столу, запнувшись о стоявший рядом стул и тут же отпихнув его ногой, повернулась лицом к открывающейся двери, схватилась за край стола обеими руками. На пороге возникла низенькая фигура майора.
— Здравствуй, девонька, — толстые губы Бублика растянулись в сочувственной улыбке.
Ника на его приветствие не ответила. Майор громко вздохнул и покачал головой.
— Девонька, сейчас я тебе скажу пару слов, а ты меня выслушай тихонечко и глупостев всяческих не замышляй. Дядя Бублик тебе не враг.
Ника едва удержалась от презрительного фырканья. Ещё один дядя нашёлся и ещё один «не враг». Ага, как же, не враг, так она и поверила. Этот урод-родственник тоже позавчера за ужином утверждал, что он не враг. И при этом собирался поженить их с Сашкой насильно, чтобы разводить потомков славных аристократических фамилий, уготовив самой Нике роль какой-то свиноматки. Теперь и этот тоже…
— А ты, девонька, глазками-то своими распрекрасными так не сверкай, майор Бублик и не такие сверкающие глазки видел, и ничего, не испужался. Ты лучше давай-ка быстренько собери пожитки свои, ежели есть тут чего, что сердечку дорого. Колечки, браслетики, платьица какие, что там вашему брату, женщине надо. А лучше б, конечно, налегке нам с тобой выйти, без котомочек. Чтоб вниманья ненужного к нашим персонам не привлекать и ажиотажу не создавать. А там, ужо, мы девонька, найдём тебе всё, что нужно, чтоб нам всем тут утопнуть…
Ника не сводила с майора настороженных глаз. Она ничего не понимала. Что он такое говорит? Что ещё они придумали? Её хотят куда-то перевести? Куда? Они что-то пронюхали, наверняка подслушали, о чём они вчера с Сашкой разговаривали, и теперь… Ника ещё сильней схватилась за край стола, почти силой упершись в него и замерев от напряжения.
— Да ты не боись, девонька, — майор сделал шаг навстречу и протянул руку. — Не боись. Я ж свой, я ж за папку твоего, чтоб нам всем тут утопнуть. Сейчас мы незаметно, как мыши какие у кота под носом, шасть и прошуршим вниз, а там полковник наш ужо всё подготовил…
Полковник? — пронеслось в голове у Ники. Значит, этот Бублик на Караева работает, лично. Что они замыслили? И отца ещё сюда приплёл, гад такой. В душе Ники медленно поднимался гнев. Что-то надо было делать, но что — она не знала. Закричать? Тогда прибегут сюда Бубликовские соколики, да, кстати, а где они? Где курносый Петренко, который лопоухим призраком маячит под дверями — этого малолетнего придурка всегда приставляют к её комнате, он и сегодня с утра стоял. Сейчас дверь была широко раскрыта, а она не видела даже тени, хотя обычно в таких случаях он перегораживал дверной проём. И не слышно никого.
— А где же… все? — не удержалась она от вопроса.
— Соколики-то мои? — майор оживился и даже, как будто обрадовался. — Так соколиков-то своих я, девонька, отпустил, для созданья правдоподобности атмосферы. Соколики мои, чтоб нам всем тут утопнуть, они вперёд нас к полковнику укатили ближайшим лифтОм, а мы — за ими. План у нас такой.
Ах план! Ника смотрела в радостное круглое лицо майора, и в её голове зрел свой собственный замысел. Если этот Бублик говорит правду, и в квартире действительно кроме них двоих никого нет, то надо попытаться, что она в принципе теряет.
— Я… — Ника отлепилась от стола. Мысли в голове были сумбурными, но они уже начали потихоньку складываться в цельную картину. — Мне надо кое-что… взять мне кое-что надо!
Она не понимала, как его отвлечь, чем. Оттолкнуть и побежать, но тогда он поднимет шум. Да и не оттолкнуть его никак. У Ники была не самая большая комната в доме, а с тех пор, как они с Верой перетащили сюда ещё одну кровать из гостевой комнаты (эту кровать потом так никто и не удосужился унести назад), комната стала совсем тесной, и сейчас Бублик заслонял весь проход своей крепенькой коренастой фигуркой.
— Мне надо… книги надо взять, — Ника ляпнула первое, что пришло в голову.
— Книги? — майор, видно, и сам слегка опешил от такого поворота, на круглом лице отразилось недоумение, и Бублик, который, сколько его уже Ника знала, не затыкался ни на минуту, именно сейчас заткнулся, открыл рот, да так и замер. На помощь ему пришла рация — раздался высокий, похожий на сирену звук, и почти сразу же следом заговорил механический голос: «Первый — второму. Ответьте! Первый — второму. Ответьте!»
Бублик от неожиданности подскочил на месте, схватился обеими руками за пояс, которым был перетянут необъятный живот майора, неловко заоборачивался, силясь дотянуться пухлыми пальцами до прицепленной сзади рации.
— От тож, чтоб нам всем тут утопнуть, — привычно выругался майор и, всё ещё пытаясь подцепить и освободить плотно засевшую в кармашке рацию с выдвинутой антенной, принялся объяснять то ли Нике, то ли самому себе. — Это ж всё Петренко, чтоб ему злыдню пусто было. Развлекается по малолетству, дурний хлопец. Я ж ему, ушану бадейкину, чего на днях сказав: поставь мне на энтот аппарат такое звучание, чтоб как гимн с горном барабанило, чтоб мертвяка из могил подняло и перекувыркнуло, а он… Весело ему, телепню, ну ничо… ничо… вот ужо доберусь до энтого хохмача и этами самыми руками голову его шибко умную противу резьбы откручу и назад завинчивать не буду…
Майору кое-как удалось угомонить обезумевшую рацию, она наконец-то стихла, и вместо «Первый — второму. Ответьте!» теперь раздавалось только сухое потрескивание, словно кто-то ломал сухие ветки. Бублик всё ещё пытался отцепить рацию, громко пыхтел и ругал шутника Петренко, правда теперь не так интенсивно. На Нику он не смотрел, а она…
Всё что произошло дальше, случилось так быстро, что Ника с трудом потом могла вспомнить, что её подтолкнуло: то ли взгляд упал на лампу, стоявшую на столе, то ли рука, подчиняясь тем мимолётным приказам, которые как будто сами собой рождаются в голове, нащупала этот предмет, выполняющий скорее декоративную, чем утилитарную функцию (Вера зачем-то принесла из малой гостиной эту лампу, старинную, обтянутую тканевым абажуром, с массивной, бронзовой подставкой, и, объявив, что это красиво, водрузила её на стол), но получилось то, что получилось. Ника схватила лампу и со всей силы обрушила её на лысую голову майора. Бублик издал странный звук, удивлённо крякнул и тяжело повалился на пол.
Несколько секунд Ника в ужасе смотрела на содеянное, на неподвижно лежащее в проходе между кроватями тело, на рацию, которую майор так и не успел вынуть из кармашка, и которая продолжала издавать странные, шелестящие звуки. А потом её словно подбросило, и она, быстро перешагнув — даже почти перепрыгнув через майора — бросилась в коридор, а оттуда к входной двери.
Бублик не соврал — охраны действительно не было, и квартира была пуста, по крайней мере прихожая точно, и Ника, кое-как трясущимися руками справившись с замком, выскочила в общий коридор, быстро сбежала по лестнице, по счастью, не встретив никого из соседей, и остановилась, прижавшись к стене. Нужно было попытаться унять нервную дрожь, привести в порядок мысли и сообразить, что делать дальше. Всё произошло неожиданно, и она совершенно не была готова к такому повороту событий. У неё не было при себе ничего: ни пропуска, ни денег (хотя что она могла с ними сделать? попытаться кого-нибудь подкупить? абсурд), она фактически оказалась запертой в пределах нескольких этажей Поднебесного яруса, ей не пройти ни через одно КПП, а о том, чтобы как-то добраться на самый низ, к отцу — об этом нечего даже думать. И совсем скоро её хватятся, побегут искать — по друзьям в первую очередь. Стоп. Ника с силой остановила льющийся поток мыслей. По друзьям. Конечно же! Вера! У неё есть Вера, о которой она, оглушённая всеми этими событиями, напрочь забыла. Ника с трудом удержала нервный смешок, отлепилась от стены и, стараясь не бежать, чтобы не привлекать к себе внимания, зашагала в сторону Вериной квартиры, молясь про себя, чтобы не встретить никого на своем пути, и чтобы Вера чудом оказалась дома. Или хоть кто-то…
Дверь ей открыла сама Вера, сердитая и почему-то заспанная несмотря на то, что был уже час дня. Вера округлила глаза, словно увидела привидение, но быстро взяла себя в руки, втащила Нику внутрь и тут же, высунув голову, торопливо оглядела коридор и только после этого ловко и сноровисто защелкала замками.
Ника в изнеможении прислонилась к стене. У неё подгибались колени от пережитого напряжения, и она едва удержалась, чтобы не осесть на пол.
— Ника! — Вера справилась со всеми замками и теперь беспокойно смотрела на подругу. — Как тебе это удалось?
Она не спрашивала, сбежала ли Ника — это и так было понятно. Кто ж в здравом уме просто так её бы отпустил. Деятельную Веру, с лица которой разом исчезла вся сонливость, интересовали детали.
— Я… Вер, я ударила одного охранника по голове… лампой, — с трудом произнесла Ника, неуверенно, словно и сама до конца не веря, что смогла это сделать. — Помнишь ту лампу, которую ты принесла из гостиной, мы её так и не смогли подключить, она не работала, а ты сказала, что лампа красивая, пусть остаётся…
Зачем Ника всё это говорила, она и сама не понимала — наверно, ей нужно было хоть как-то освободиться от охватившего её напряжения, и она выплескивала его вместе с такими, ничего не значащими словами.
— Понятно, — перебила её Вера, останавливая Никин бессвязный поток слов. — А остальные? Поляков говорил, что там трое всегда, как минимум.
— Не было остальных. Бублик, майор этот, сказал, что все ушли к полковнику… — от волнения у Ники пересохло в горле, и от этого её голос звучал сипло.
— Понятно, — опять решительно сказала Вера и, схватив Нику за руку, потащила подругу вглубь квартиры, в библиотеку, по пути быстро сообщая, что, к счастью, дома никого нет, и сейчас они всё быстро организуют, так, что Нике не о чем волноваться.
Оказавшись в библиотеке, Ника стала постепенно приходить в себя. В этой привычной, заставленной книжными шкафами комнате, в которой они с Верой столько раз бывали в детстве — а Вера во всей своей немаленькой квартире выделяла именно библиотеку — Ника наконец-то смогла расслабиться. Тут всё было знакомым, родным, и Нике на мгновение показалось, что она шагнула в прошлое, и что ничего из того, что она пережила за последние недели, не было: сейчас в библиотеку заглянет Верина мама, улыбнётся им, спросит, останется ли Ника на ужин, а Ника весело тряхнет рыжими кудрями и скажет, что её ждут дома, потому что её там действительно ждут, ведь вечером придёт Кир, а потом и папа, заглянет в гостиную, бросит недовольный взгляд на неестественно вытянувшегося Кирилла (боже, Кир всё ещё до одури боится её отца), потом улыбнётся и подмигнёт: «Всё в порядке, рыжик?»…
— Пей! — Вера протянула ей стакан с водой, безжалостно возвращая Нику в реальность.
Она смотрела, как Ника судорожно пьёт, и ни о чём не спрашивала, но как-только Ника опустошила стакан, тут же потребовала:
— Рассказывай!
Рассказывать особо было нечего. Все события последнего получаса уложились в несколько коротких фраз, но Ника послушно пересказала всё, а потом вскинула на Веру испуганные глаза.
— И что мне теперь делать, а Вер? У меня же ни пропуска — ничего. А они же сейчас хватятся, начнут искать и первым делом придут к тебе. Чёрт, я сглупила, но куда мне было идти?
— Ничего не сглупила! — отрезала Вера. — Всё правильно ты сделала. Молодец. И майора этого… как его… Бублика, тоже правильно кокнула.
— Вер, а если я его… насмерть?
— Вот и хорошо, если бы насмерть. Но не факт, — Вера нахмурила брови, что-то просчитывая в уме. — Не такая уж эта лампа и тяжёлая, к сожалению. Очнётся скоро твой Бублик, всех на уши поднимет. И тогда точно сюда эти гады прибегут.
— Вот видишь, — Ника сделала попытку подняться. — Мне надо уходить.
— Да сядь ты! Куда ты пойдёшь, а?
— Не знаю, но оставаться тут — безумие. Ты сама это понимаешь. Вот если бы у меня хоть пропуск был…
— А вот тут права. В корень зришь! Пошли к деду в кабинет! — Вера решительно схватила Нику за рукав и потащила за собой. — Кстати, я, кажется, у тебя там в квартире серёжку потеряла, ты не находила? А… чего это я, тебя ж там взаперти держали.
В кабинете Вера быстро набрала по телефону какой-то номер и привычно приказала кому-то в трубку:
— Алекса Бельского попросите!
До Ники не сразу дошло, куда она звонит, а потом поняла — Сашке.
— Саша, — быстро заговорила Вера, как только Поляков нарисовался у аппарата. — Срочно дуй ко мне с пропуском. Времени нет! Да плевать, придумай что-нибудь! Нет, Саша, никаких полчаса. Прямо сейчас! Ты же говорил, что пропуск почти готов? Вот и бегом! Марку я сама позвоню. Понял? Всё, жду!
— Пропуск? — переспросила Ника.
— Погоди, — опять отмахнулась от неё Вера, набирая уже другой номер. Там ответили не сразу, и нетерпеливая Вера тут же начала нервничать и, когда трубка наконец ожила, гаркнула так, что закачались висевшие на стенах портреты. — Марк! Ты там спишь что ли? Давай просыпайся живо, ноги в руки и к близнецам. Как-как? Через косяк. Сам хвастал, что у тебя там всё подхвачено, вот и давай, и меня не волнует, как ты до них доберёшься. И ждите нас там через полчаса. Нас! Да не тупи, Марк!
Ника с трудом соображала, что происходит. Понятно, что Вера звонила Марку Шостаку, только у него из всей их компании, если не считать Веру и саму Нику, в квартире был телефон. Шостакам его провели совсем недавно, по личному распоряжению Никиного отца. Официальной причиной было то, что отец Марка занимал должность начальника береговой охраны, но сама Ника подозревала, что её отец просто перестраховывается после недавних событий, когда она вместе с Киром и пришедшим им на помощь Марком прятались на шестьдесят девятом этаже от людей Бориса Андреевича. Будь тогда у Шостаков в квартире телефон, всё получилось бы намного проще…
— Вера, — опять начала Ника, но, видя, что Вера, увлечённая разговором с Марком, её не слушает, замолчала. Она хотела спросить, что делает Марк в это время дома? Ведь он же должен быть на учёбе. Да и Лёня с Митей тоже. И Вера… Что-то здесь было не так.
— В общем, — Вера положила трубку и обернулась. — В общем, пропуск у нас для тебя есть. Поляков сделал. Он же теперь у нас большая шишка, правая рука главы административного сектора. И это нам на руку. Да ты и сама должна это знать, он же позавчера у тебя был.
Ника кивнула.
— Вот мы и решили, что он пропуск сделает. Я ему сказала.
— А дальше? — спросила Ника.
— Дальше? Спрячем тебя у Мити с Лёнькой. Пока ничего лучше придумать не смогли. Но потом что-нибудь обязательно придумаем.
— К Мите с Лёнькой? Но у них же тоже могут искать.
— Могут. Наверно. Но пока их с тобой свяжут, пройдёт время. А потом… я не знаю. Я с мамой поговорю, с отцом. Они должны помочь.
— А почему братья сейчас дома? И Марк тоже? — Ника наконец задала тревожащий её вопрос. — Почему они не на учёбе? И ты тоже почему сейчас дома?
— Выперли их, — Вера криво усмехнулась. — Всех троих. И близнецов, и Марка. Насовсем. А меня отстранили временно. Какая-то гадина нас сдала. Наверно, кто-то из этих, СРМУГПДЮковцев.
— Из кого? — от незнакомого слова Ника опешила.
— СРМУГПДЮковцев, — пояснила Вера, брезгливо поморщившись. — А, ты же не знаешь ничего. Это у нас теперь такой новый союз молодёжи. Набрали прихвостней, и они следят за порядком, чтобы, значит, никто ни с кем не общался. И стучат. У нас же теперь, спасибо твоему дяде, все люди поделены на сорта. Мне вот повезло — в первосортные зачислили. А Марка с близнецами — в третий. Так что я теперь с Марком и словом перекинуться не могу, не говоря уж…
Вера замолчала, сжав губы.
— Это ненадолго, — уверенно произнесла Ника. — Вот увидишь, Вера. Мой папа… он обязательно вернётся. И скинет этого урода!
— Конечно, вернётся! — Вера согласно кивнула. — И тварь эту за яйца подвесит. А мы поможем. Потому что это же полный бред, то, что сейчас происходит. И на самом деле — полно тех, кто недоволен новыми порядками. Мои родители, например. Я сама слышала. Правда, пока главный в армии Оленькин папаша, этот жирный алкаш Рябинин. Мерзкий ублюдок. А дед ему ещё верил. И дочурка его, вот гадина! Ты слышала, наша бывшая подружка ведь замуж собралась, и знаешь, за кого?
Ника пожала плечами, ей было, в общем-то всё равно.
— За урода этого и собралась, за дядю Серёжу твоего. Ставицкого-Андреева. Представляешь? За этого старикана. И главное — лопается от гордости, словно принца себе отхватила. Вот дура!
Ника удивлённо вытаращила глаза. Оленька выходит замуж за этого…?
— Короче, такое ощущение, словно все вокруг с ума посходили, — заключила Вера, бросила быстрый взгляд на часы. — Да где этот Поляков? Вообще не шевелится. А ты, Ника, не волнуйся. Мы тебя спрячем. И обязательно что-нибудь придумаем. Людей много, нам помогут, не могли же, в самом деле, все помешаться скопом? Нормальные всяко остались ещё. Мои родители, отец Марка, Стёпкин отец тоже, хотя…
— Мельников? — Нику словно ударили. — Мельников — предатель. Он к Ставицкому каждый день ходит, всё говорят о чём-то. И ко мне… Осматривает меня, как куклу. Они ж все о здоровье моём заботятся, чтобы со мной чего не случилось, потому что, если я заболею или концы отброшу, им не очень удобно будет папу шантажировать.
— М-да, — Вера покривилась. — Вот и Стёпка так говорит. Я думала, что это он от обиды, поругался там с отцом, а оказывается… Ну да ладно предатель и предатель. И чёрт с ним. Другие найдутся. Сейчас главное переправить тебя вниз, к близнецам, а там…
В дверь позвонили, и Ника невольно вздрогнула.
— Ну, слава богу, наконец-то! — Вера метнулась из кабинета в прихожую. — Сказала же — быстро, чего копался!
Ника машинально поднялась с места, с уютного кожаного кресла, старого, потёртого на подлокотниках, в которое она инстинктивно, сама не замечая, всегда садилась. Вот и сейчас, пока Вера обзванивала всех по телефону, щедро раздавая указания, она опустилась в это кресло, утонув в нём и на время превратившись в маленькую девочку, которой не нужно ничего решать самой, потому что вокруг столько умных, любящих и заботящихся о ней взрослых. Входной звонок вернул её в действительность, и Ника нехотя встала и пошла следом за подругой, встречать Сашку.
Вот только человек, стоявший на пороге, Сашкой не был.
— Вера, разреши пройти.
Знакомый, уже успевший осточертеть и стать ненавистным вежливый голос заставил Нику вздрогнуть. Она почувствовала, как на неё опять наваливается отчаяние: у них ничего не вышло, и её свобода закончилась, так и не успев начаться.
— Родителей нет дома, а я занята, — Вера попыталась захлопнуть дверь, но Мельников, а это был он, не дал ей этого сделать. Он мягко, но решительно отодвинул Веру в сторону, вошёл в прихожую и сразу же увидел Нику.
— Спокойно, девочки, — сказал он.
Ника попятилась назад. Бежать ей в сущности было некуда, она лишь может метаться, как загнанный в угол зверёк, но конец предсказуемо один. Интересно, Мельников сразу отведёт её назад или дождётся солдат? Или самого стервятника Караева? Ника устало прикрыла глаза.
— А что тут у вас дверь открыта?
Теперь в проёме появился Сашка Поляков. Он увидел Мельникова, расширил глаза и застыл в замешательстве. Мельников резко подался назад, схватил растерявшегося Сашку за руку, втащил в квартиру и тут же запер дверь.
— Придурок, очень вовремя! — прошипела Вера Сашке, который мало чего понимал и во все глаза таращился на Мельникова. — Всё из-за тебя! Копался, не мог раньше прийти!
— Ребята, спокойно, — повторил Мельников. — Я прошу вас, не кричите и не делайте глупостей. Кто-то ещё есть в квартире?
Все молчали. Ника переводила взгляд с Веры на Сашку, а те в свою очередь смотрели на неё и друг на друга.
— Пожалуйста, ребята, — Мельников устало вздохнул. — Расскажите мне, что у вас тут происходит. Я вам не враг, и нравится вам это или не нравится, вам придётся мне поверить. Выхода у вас нет. Итак, что здесь происходит?
— Я не враг вам, ребята, придётся в это поверить. Да и выхода у вас нет. Итак, что здесь происходит?
На Олега смотрели три пары настороженных глаз — и во всех плескалось недоверие. Буквально пару часов назад с таким же выражением смотрел не него его собственный сын. Словно обвинял в чём-то. Вот и эти дети тоже — обвиняли. Надо как-то убедить их, заставить поверить. Но как? Олег не знал. Он и сына-то своего убедить не мог.
— Я только что был в твоей квартире, Ника, — начал он, осторожно подбирая слова. — Насколько я понимаю, тебе удалось как-то избавиться от охраны. Но я там нашёл только майора. А остальные? Там же должно было быть ещё три охранника?
Ника пожала плечами, не сводя с него упрямых, злых глаз.
— Ты воспользовалась удачным моментом, стукнула майора по голове лампой и побежала к Вере, так?
— Я его убила? — вдруг спросила Ника, и её голос немного дрогнул.
— Нет. Конечно, нет. Он без сознания… был без сознания, когда я его осмотрел, но он жив, — Олег поспешил успокоить девочку. Он вспомнил лежащего на полу майора, но тут же врач отступил на задний план. У начальника охраны лишь небольшое сотрясение, скоро он очнётся, если уже не очнулся, поднимет тревогу, это лишь вопрос времени. Олег глядел в полные недоверия глаза детей и лихорадочно пытался сообразить, что делать дальше, потому что не он один такой умный, и через несколько минут, здесь, в квартире Ледовских появятся вооружённые люди…
После тяжёлого разговора с сыном и не менее тяжёлого с Егор Санычем, Олег покинул больницу на сто восьмом, заглянув предварительно к главврачу, Маргарите Сергеевне, которой симпатизировал ещё со времён совместного обучения и с которой его связывала старая подпольная работа (Ладыгина была из тех, кто Савельевский закон не приняла, за что и была в буквальном смысле слова сослана вниз, из ведущей больницы Надоблачного яруса), и только после этого направился к себе.
Ему требовалось переварить полученную информацию, собраться с мыслями, ещё раз подумать, может ли он довериться кому-то из тех, кто уже был включён в списки отправляемых на АЭС. Кроме Егор Саныча он отметил для себя две кандидатуры, но ни одному из этих двух Олег не доверял так, как Ковалькову, а Ковальков… Ковальков отказался ему помочь, что в общем-то не удивило, хотя и неприятно царапнуло.
Наверно, впервые в жизни Олег пожалел о своём замкнутом и не слишком общительном характере. Раньше его всё устраивало: он чётко разделял работу и личные отношения. На работе были подчинённые, коллеги, соратники по борьбе, строгая иерархия точно вписывалась в жёсткие рамки, которые Олег когда-то установил для себя раз и навсегда. Для душевных разговоров и тепла ему хватало Сони и Стёпки, маленького островка семейного счастья. А вот друзья… друзья в жизнь Мельникова уже не помещались, и разве что Егор Саныча, который когда-то взял его, молодого интерна, под опеку, можно было с натяжкой считать другом. Но с очень большой натяжкой…
Поднявшись к себе, Олег ещё раз просмотрел список врачей и медсестёр, включил тех, кого рекомендовала Ладыгина, подчеркнул в списке двоих, с кем можно передать Савельеву письмо (которое, кстати, ещё нужно успеть написать до шести), вызвал к себе начальника отдела снабжения, дал указания по подготовке оборудования и бригады врачей для отправки на АЭС, а потом попросил секретаршу связаться с теми двумя, что были отмечены в списке, и вызвать обоих к нему, к половине четвёртого.
За всеми этими делами Мельников даже не заметил, что почти пропустил время обеда. Правда после визита к Верховному и особенно после изучения проектов Некрасова ему кусок в горло не лез, но пообедать всё же следовало. Отложив в сторону листок, на котором он собирался написать сообщение для Павла, Олег решил пойти в ресторан перекусить, а перед этим заглянуть к Нике Савельевой. Если повезёт, может быть, удастся поговорить с ней, утешить, передать весточку для отца. Хотя, по правде говоря, на это он рассчитывал мало. И дело было даже не в том, что наедине с Никой ему находиться не дозволяли (в худшем случае там торчал вечно следящий за ним Караев, а в лучшем — один из соколиков майора Бублика), всё было гораздо печальней. Ника ему не доверяла, он это видел. Она, как и все вокруг, считала его предателем, и не раз и не два Мельников ловил на себе полный ненависти взгляд этой маленькой, худенькой девочки. Привыкнуть к такому было невозможно, но он старался не обращать на это внимание. Пытался не думать о том, как замолкают сотрудники и подчинённые, едва завидев его, искал слова оправдания для своего сына, списывая его резкость на детскую обиду и юношеский максимализм, но иногда… иногда было особенно трудно. Как сегодня, когда Петя Горячев из сто восьмой, с которым он не один пуд соли съел, убийственно вежливо поинтересовался «вас проводить, Олег Станиславович?» и посмотрел при этом так, что Олег почти сам поверил в собственное предательство.
Дверь в квартиру Савельевых была слегка приоткрыта. Это показалось странным, и Мельников остановился, не решаясь зайти, замер, прислушиваясь. Внутри было тихо, что тоже выходило за рамки привычной картины.
Слегка поколебавшись, Олег осторожно толкнул дверь, ожидая, что сейчас ему навстречу выступит охранник с автоматом, но никакого охранника в прихожей не было. Не встретил он никого и в коридоре, гостиная, кабинет и библиотека, мимо которых он прошёл, тоже были пусты, и только в спальне Ники, в узком проходе между двумя кроватями лежал человек в форме, в котором Мельников без труда опознал майора Бублика, начальника охраны. Рядом валялась настольная лампа. Олег присел перед майором на корточки. На лысом затылке Бублика проступала лиловая гематома, но пульс прощупывался, Мельников быстро поднялся, намереваясь пройти в кабинет и оттуда по телефону вызвать бригаду скорой, но тут же остановился. Ника. Девочки в комнате не было. Олег быстро обежал всю квартиру, заглянув на всякий случай в ванну и туалет, соображая на ходу, что же здесь могло произойти.
Вариантов было немного, а именно всего два: похищение дочки Савельева непонятными людьми с непонятными же целями (что делать в таком случае, Олег не знал), или — этот вариант нравился ему куда как больше — девочка сумела воспользоваться тем, что по какой-то случайности осталась в квартире наедине с майором, стукнула его первым, что попалось под руку, и убежала. Куда? Ответ лежал на поверхности. К своей лучшей подружке, Вере Ледовской. Больше бежать Нике было некуда.
— И что теперь прикажете с вами делать?
Олег стоял напротив троих юных заговорщиков, которые не верили ни одному его слову, и мучительно пытался сообразить, как поступить дальше.
— Можете сдать нас вашему главному. Вашему драгоценному Верховному! — Вера Ледовская прищурилась и окатила его презрительным взглядом. — Ну, давайте! Сообщайте, кому следует!
— Если бы я хотел вас сдать, я бы уже это сделал, — устало проговорил Олег. — Просто нажал бы вызов охраны на планшете, который лежит у меня в кармане. И здесь бы уже был патруль.
— И чего вы ждёте?
— Послушайте, у нас мало времени. Я хочу помочь.
— Вы? — недоверчиво переспросила Ника. — Вы же с ним, заодно. Или что, скажете, нет?
— Иногда всё не так, как выглядит, Ника, — ответил Олег.
— Ну конечно! — она фыркнула.
Мельников искал слова, аргументы и не находил. Серые Никины глаза смотрели на него так же, как и все последние дни — с осуждением и ненавистью. А её подружка, так похожая на своего деда, генерала, судя по выражению упрямого лица, верила ему и того меньше. Олег перевёл взгляд на пацана. Где-то он его уже видел, причём, совсем недавно, вряд ли среди друзей сына — Олег бы запомнил, но, тем не менее, парень был ему знаком. Он машинально стал перебирать в памяти лица и встречи и почти сразу же вспомнил: позавчера, на рауте, на том идиотском сборище, устроенным Ставицким в честь своей помолвки с дочерью Рябинина. Мальчика представили, как сына Анжелики Бельской, какая-то тёмная история с тайным рождением, усыновлением, Олег не сильно вникал.
Он тряхнул головой. Время. Драгоценное время утекало. Сейчас в квартире Савельева придёт в себя толстый майор, обладатель смешной хлебобулочной фамилии, доберётся до телефона или рации, свяжется с Караевым, и тогда… тогда счёт пойдёт на минуты. В способностях Караева Мельников не сомневался — полковник возьмёт след сразу же, как хорошо натасканная ищейка. Если уж сам Олег догадался, куда побежала Ника, то для Караева это и вовсе сущий пустяк.
— Здесь нельзя оставаться. Неужели вы не понимаете, что сюда придут в первую очередь?
— Понимаем, не дураки, — буркнула Вера.
— Потому я и спрашиваю — что вы собирались делать? Ну? Время! — Мельников повысил голос, что делал крайне редко. Но сейчас было не до вежливости и приличий. Внутри у Олега словно включился таймер, отсчитывая драгоценные секунды, оставшиеся до того момента, когда информация о бегстве девочке станет известна Караеву.
Дети обменялись взглядами.
Всё происходило, как в замедленной киносъемке: сын Анжелики моргнул глазами, Ника едва заметно кивнула Вере, та неодобрительно наморщила лоб, но потом на суровом лице девушки проступила решимость.
— Мы хотели переправить Нику к нашим друзьям, на сто двенадцатый этаж, — сказала она.
— Переправить? Как переправить? У тебя что, не отобрали пропуск? — Олег вопросительно посмотрел на Нику, не в силах поверить, что Караев со Ставицким были настолько беспечны и глупы.
— Нет, — Ника качнула головой. — Пропуск у меня отобрали.
— Тогда как вы собирались пройти через КПП?
Девочки молчали, потом Вера нехотя сказала:
— Поляков, покажи ему.
Фамилия показалась Мельникову знакомой, хотя на рауте, кажется, парня представили по-другому, Алекс Бельский вроде бы, но удивляться было некогда. Парень достал из кармана пропуск и протянул его Мельникову.
— Вот.
Пропуск был выдан на имя Столяровой Надежды Михайловны. Место работы: административный сектор, помещения дирекции на надоблачном, должность — уборщица. Место жительства: сто двенадцатый этаж. Мельников покрутил пропуск в руках. Похоже, он был настоящим, все печати и отметки о допусках на месте. Вот только фотография на нём была Ники Савельевой.
— Откуда? Как вам это удалось? — поинтересовался он, но тут же вспомнил, Анжелика что-то говорила о том, что её сын стажируется у Марковой, кажется, она — их дальняя родственница. И не просто стажируется, а обучается по спецпрограмме, Анжелика даже намекнула, что её сына готовят в приемники главы сектора.
— Та-а-ак, — протянул Олег, судорожно размышляя. — Пропуск настоящий? Не фальшивка?
Парень покачал головой.
— А что за друзья у вас на сто двенадцатом? Тоже ваши одноклассники? — уточнил он у Веры.
— Одноклассники, — хмуро подтвердила та.
— Ребята, это не годится. Караев в считанные часы проверит всех знакомых и начнёт именно с одноклассников. Надо найти другое место. Какой там на пропуске допуск?
— С девяносто пятого по сто пятнадцатый, — ответил мальчишка, но Мельников и сам уже это видел.
Красные цифры, проставленные мелким шрифтом в допуске, мелькнули перед глазами, и его словно обожгло. Ну, конечно же. Лучше места и не придумать. Больница Ладыгиной на сто восьмом. Можно устроить Нику санитаркой, а Маргарита Сергеевна и Ковальков присмотрят. К тому же, там Стёпка, что с одной стороны хорошо — потому что Ника ему поверит, а вот с другой… если всё вскроется, то сын тоже попадает под удар.
Но времени на размышления не оставалось.
— Значит так. Ника, ты сейчас пойдёшь со мной. Держи свой новый пропуск.
— Куда это она с вами пойдёт? — Вера выступила вперёд и заслонила подругу.
— В больницу, на сто восьмой.
— На сто восьмой? — тут же отреагировал парень. — Но ведь там… Стёпа?
— Да, там Стёпа. Я устрою Нику туда санитаркой, — Мельников опять обратился к Нике, которая при упоминании Стёпки выступила из-за Вериной спины. — Ника, жить будешь этажом ниже, в общежитии медиков. Если соблюдать осторожность, может, всё и обойдётся. Ну?
Ника посмотрела на него серьёзными серыми глазами, и Мельникову на миг показалось, что на него смотрит сам Савельев — настолько похожими были глаза отца и дочери.
— Хорошо, — кивнула Ника и сделала шаг вперёд. — Пойдёмте!
Мельников с Никой направились к южному выходу, он был ближе. Возможно, по времени они и не угадали, но сверяться с расписанием работы лифтов, который был забит в планшет, Мельников не стал. Если что, они подождут на площадке или отправятся пешком по лестнице — всё лучше, чем пересекать весь или часть этажа, наводнённого военными. Самое главное (это сейчас больше волновало Мельникова) — беспрепятственно пройти через КПП, а дальше уже будет легче.
Несмотря на то, что пропуск был настоящий, Олег нервничал. Чёрт его знает, к чему могут придраться. Сейчас со всеми перемещениями было строго. Ещё какую-то неделю назад ему почти не требовалось предъявлять свой пропуск на КПП — его многие знали, а при Савельеве даже ребята, живущие на Поднебесном уровне, спокойно проводили с собой друзей и товарищей, но теперь всё изменилось. Теперь пропуска сверялись чуть ли не под лупой, охрана старательно отмечала время прохода контрольного пункта, просвечивая каждого проходящего взглядом, как рентгеном — что и говорить, Караев закрутил гайки до упора.
При мысли о полковнике Олег внутренне содрогнулся, покосился на идущую рядом Нику — не заметила ли она его волнения. Кажется, нет. Девочка молча шагала рядом. Конечно, она тоже была напряжена и напугана, но виду не показывала, держалась. Хорошая всё же дочь у Павла Григорьевича, сильная. Другая бы плакала, наверно, а эта — кремень. А ведь столько всего на неё свалилось: сначала смерть отца, пусть и мнимая, но девочка-то в неё верила, как и они все, потом какая-то история (что за история — Олегу так и не рассказали, но судя по тому, в каком шоке находилась Ника, когда его привёл к ней Ставицкий, там было что-то очень серьёзное и страшное), и в довершении всего домашний арест — такое не каждый взрослый выдержит.
Олег размышлял. В какой-то момент в голову пришла совершенно абсурдная идея отправить Нику на АЭС — включить её в эту бригаду врачей, но он быстро отмёл эту мысль. Список составляет и утверждает, конечно, он сам, но кто знает, кто будет заниматься отправкой бригады. Скорее всего военные, потому что, судя по всему, административный сектор Ставицкий в известность не поставил — если бы это было так, Маркова ему бы уже весь телефон оборвала и кучу сообщений отправила (любой даже мало-мальски значащий приказ Верховного эта женщина выполняла с неподдельным и показным рвением). А если административное управление не задействовано, значит, в лучшем случае логисты, что мало вероятно, а в худшем — военные. И если там будет присутствовать сам Караев лично, то тогда… Нет, рисковать нельзя. Пусть девочка отсидится внизу, в больнице. Маргарита Сергеевна присмотрит, и Ковальков. Да и Стёпка тоже.
Перед глазами всплыла картина из прошлой жизни — казалось, прошла целая вечность, а по сути — не больше месяца. Они с Савельевым тогда долго спорили, Олег отчаянно дрался за финансирование, Савельев неохотно отступал, подчиняясь необходимости. Иногда их споры почти перерастали в ссоры, хотя оба старались держаться в рамках вежливости: у Олега получалось чуть лучше, а Павел кипел от злости так, что нервно ходившие на скулах желваки готовы были прорвать кожу. В тот день на Малом Совете решался вопрос с выделением дополнительных средств, и перед заседанием Олег зашёл к Савельеву домой, намеревался отыграть несколько позиций, впрочем, безуспешно — Павел стоял насмерть. Их разговор затянулся, а когда они вышли из кабинета, то вдруг наткнулись на своих детей. Через распахнутые застеклённые двери просматривалась просторная, залитая солнцем Савельевская гостиная. Стёпка и Ника стояли у французского окна, выходящего на террасу и, кажется, целовались. Или собирались это сделать. Увидев их, они оба испуганно отпрянули друг от друга, Ника залилась краской, да и на Стёпкином лице явственно проступило замешательство. Впрочем, они с Савельевым смутились тоже. Неожиданная дружба их детей, а может даже больше чем дружба, усложняла их и без того запутанные отношения.
Конечно, Мельников был далёк от мысли, чтобы разыгрывать шекспировскую трагедию и чинить препятствия юным Ромео и Джульетте. Да и на кровную вражду, как между Монтекки и Капулетти, их с Павлом отношения не тянули. Но тогда неприятно кольнуло — почему из всех девушек в Башне его сын выбрал именно дочь Савельева. Что за идиотская насмешка судьбы. Он вспомнил, как тем же вечером делился своими сомнениями с Соней, а та только улыбалась и говорила, что Ника — хорошая девочка, и вообще, они ещё дети, и думать про что-то серьёзное слишком рано. Но Мельников почему-то думал. Он то недоумевал, что Стёпа нашёл в этой невзрачной, рыжей и худенькой девчонке — красавицей Нику Савельеву назвать было сложно, то воображение подкидывало ему картины семейных обедов, если вдруг их дети однажды решат пожениться. Почему-то эти будущие обеды очень раздражали Олега — он представлял, как они сидят с Савельевым за столом, испытывая неловкость, и с трудом скрывают свою неприязнь друг к другу.
Сегодня переживания месячной давности показались Олегу смешными. К тому же, узнав Нику поближе, Мельников понял, что именно нашёл в ней его сын. В этой хрупкой девочке, совсем ещё ребёнке, чувствовался стержень. Внутренняя сила, которую она ещё и сама, может, не до конца осознала. Что-то неуловимое, что делает из человека личность и невольно вызывает уважение…
— Чёрт, — едва слышно сказала Ника и чуть притормозила.
— Что? — Олег отогнал свои мысли, положил руку ей на плечо. Они приближались к КПП, уже были видны стоящие у турникета военные.
— Он меня знает, вон тот, который с усами, — тихо проговорила Ника. — Это дядя Миша.
Олег мысленно выругался. Наверно, что-то такого он подсознательно и боялся. Какой-то дурацкой, выходящей из-под контроля ситуации. И что теперь делать? Разворачиваться и уходить прочь? Ничего глупее и придумать нельзя. Тем более, что на КПП их уже заметили.
— Спокойно, Ника, — сказал Мельников, постарался придать голосу уверенность, которой не было, и ещё раз повторил. — Спокойно.
Тот, которого Ника назвала дядей Мишей, преградил им путь.
— Ваши пропуска, — сказал он негромко и протянул широкую крепкую ладонь.
Мельников достал из кармана свой пропуск, посмотрел на Нику. Та вынула свой. Военный забрал у них оба пропуска и коротко кивнув напарнику, видимо, младшему по званию:
— Садулаев, будь здесь, — скрылся в будке КПП.
Его не было минут пять-семь, вряд ли больше, но Мельникову показалось, что прошла целая вечность. Садулаев, высокий, чернобровый, с косой чёрной чёлкой, падающей на лоб, не сводил с Ники глаз. Правда, в его взгляде Мельников видел не профессиональную настороженность военного, а всего лишь юношескую заинтересованность — так мальчишки, только что переступившие порог пубертата, смотрят на девочек, пытаются придать себе вес, показать свою значимость. Этот тоже пытался. В другое время Олег, наверно, посмеялся бы про себя, глядя на этого вчерашнего мальчика, которого можно было бы назвать красивым, если бы не тонкий, чуть кривоватый, наверно, сломанный в драке нос, но сейчас ему было не до этого. Он не знал, что делает в будке КПП этот дядя Миша: пробивает пропуска в системе или вызванивает Караева. Но бежать было уже поздно, да и некуда.
— Всё в порядке, можете идти.
Олег не верил своим ушам, но дядя Миша протягивал им оба пропуска. Широкое, чуть рябоватое лицо было спокойно, никакого удивления в глазах. Может быть, Ника ошиблась, и это не дядя Миша. Или он её не узнал. Мало ли что.
— Он меня узнал. Точно. Я по глазам видела.
Ника говорила очень тихо, хотя они уже отошли от КПП на приличное расстояние и приближались к лифту. Мельников не знал, что и думать. Если военный позвонил Караеву, то смысла пропускать их никакого не было. Разве что этот дядя Миша по какой-то причине пожалел девочку. Другого объяснения у Олега не было…
Дальше всё прошло на удивление гладко. В больницу их пропустили без лишних вопросов, и Олег сразу же направился к главврачу. Оставил Нику в приёмной и уточнив у слегка ошалевшей секретарши, у себя ли Ладыгина, быстрым шагом прошёл в кабинет.
— Олег Станиславович? — Маргарита Сергеевна подняла лицо от документов, над которыми работала. Она не спрашивала, что случилось, но вопросительная интонация, повисшая в воздухе, говорила сама за себя.
— Маргарита Сергеевна… Рита, — Олег перевёл дыхание и неожиданно улыбнулся, отгоняя этой внезапной улыбкой сковывающую его напряжённость. Ладыгина тоже улыбнулась ему в ответ, и на миг грузная и немолодая женщина, приподнявшаяся со своего кресла при его виде, исчезла, и перед Олегом возникла юная Рита Козловская, высокая, немного нескладная, с которой они бегали в столовую между лекциями и делились переживаниями после первых визитов в анатомичку. Сколько воды утекло с тех пор, сколько всего произошло.
Он вспомнил, как столкнулся с ней у дверей кабинета Кашиной четырнадцать лет назад — на щеках молодой женщины проступили некрасивые пунцовые пятна, а в покрасневших глазах стояли слёзы (Олег в первый и, наверно, в последний раз в жизни видел Риту плачущей). Она отшатнулась от него, попыталась спрятать лицо, а потом неожиданно всё выложила: и про то, что Закон Савельева преступный, и что она не собирается становиться убийцей, как некоторые (резкий презрительный кивок в сторону кабинета Кашиной Ольги Ивановны был красноречивей всяких слов), и про то, что её выперли на сто восьмой, попутно пообещав лишить права быть врачом, если она будет продолжать ерепениться.
— А и пусть лишает! Пусть! — Рита тряхнула головой, и её непокорные, тогда ещё каштановые кудри, единственное, что было в ней красивого, разлетелись в разные стороны.
И он понял, что нашёл ещё одну соратницу по борьбе.
Сейчас она тоже была готова ему помогать, и он вдруг явственно увидел это, как увидел тогда.
Всю эту неделю, ловя на себе осторожные взгляды тех, кто когда-то сражался с ним бок о бок, и горько чувствуя своё одиночество, которое с каждым днём становилось всё выразительней и чётче, в голову Олега закрадывались нехорошие мысли, что его не просто сторонятся — его уже приписали к другому лагерю, провели черту, и утренняя вежливость Риты, и показное равнодушие Пети Горячева (дался же ему этот Петя), и даже отказ Ковалькова, всё говорило само за себя.
И вдруг всё изменилось. Как будто тронулся лёд на реке, пошёл трещинами сковывающий сонную воду ледяной покров, и вот уже вздыбились льдины, с грохотом ломаясь и превращаясь в мелкую крошку, и река ожила, проснулась, покатила могучие волны, ещё полные талого и грязного льда, но уже живые, свежие, пахнущие весной и новой жизнью.
— Мне нужна твоя помощь, Рита.
— Конечно, Олег, — с готовностью отозвалась она, и Мельников понял, что — да, он действительно не ошибся. Она готова. Они все готовы.
— Там, в твоей приёмной сидит девушка… Надежда Столярова, — Мельников не без труда припомнил новое имя Ники. — Её надо пристроить санитаркой.
В глазах Маргариты Сергеевны мелькнуло лёгкое недоумение, но она быстро справилась и кивнула.
— Конечно.
— Только куда-нибудь в самое тихое и дальнее отделение. Где не сильно много посетителей, не надо, чтобы она бросалась в глаза. И жильё… у тебя есть резерв?
— Есть, не волнуйся, Олег, всё сделаем. А она…
— Рита, давай пока без лишних вопросов. А я позвоню вечером, мы ещё переговорим. Я могу на тебя положиться?
— Конечно можешь, Олег. Ты же знаешь.
Олег не заметил, как они опять перешли на «ты». Перешли очень естественно, а он, даже не осознав этой метаморфозы, просто почувствовал, что земля под ногами стала чуть твёрже, а тяжесть на сердце уже не такая и тяжесть — вполне можно нести.
— Спасибо, Рита, — он пожал её по-мужски крепкую ладонь и вышел. Время поджимало. Отправка бригады уже совсем скоро, а он всё ещё не определился с кандидатами.
— Ни… Надя, — Мельников подошёл к Нике, ожидающей его в приёмной. — Зайди к Маргарите Сергеевне, она тебе всё покажет. И, пожалуйста, — он понизил голос. — Постарайся не привлекать к себе внимания и поменьше общайся с персоналом и пациентами. Я надеюсь, это ненадолго, потом мы что-нибудь придумаем.
Ника кивнула, встала и прошла в кабинет.
У дверей приёмной — Олег едва успел закрыть за собой дверь — на него налетел Ковальков.
— Олег… Станиславович! Слава богу! Я не мог до тебя дозвониться, а сейчас мне девочки сказали, что ты тут… у нас.
Егор Саныч явно был чем-то взволнован и даже, такое ощущение, что напуган.
— Егор, если это может подождать… — Олег нервно посмотрел на часы.
— Я согласен, — выпалил Егор Саныч, и Мельников даже не сразу понял, что он имеет ввиду.
— Согласен? На что согласен? — переспросил он.
— Пойти с бригадой вниз согласен. К Савельеву. Если ты не передумал, конечно.
— Так. Пойдём, — скомандовал Олег и быстро зашагал по коридору, увлекая за собой Ковалькова.
Время на раздумья, почему Егор Саныч вдруг согласился, у него не было, хотя гора с плеч свалилась, даже дышать стало как будто легче. В голове стремительной лентой стали разматываться дальнейшие действия: отменить встречу с теми двумя кандидатами, написать письмо для Савельева, подготовиться к общему совещанию у Верховного — оно назначено на семь. Ещё эта странная встреча с охранником, который то ли узнал Нику, то ли не узнал… Впрочем, мысли об охраннике пронеслись фоном, главное сейчас было не это.
— Егор, — Мельников говорил на ходу, не сбавляя шаг и мало заботясь о том, поспевает ли Ковальков. Тот не отставал, семенил рядом, громко дыша. — Я к шести приду на место сбора, это на двухсотом уровне, но тебе ещё позвонит моя секретарша, она всех будет обзванивать. Там я тебе передам письмо для Савельева, спрячешь его куда-нибудь в папку с документами, в книги, не знаю… возьми с собой что-то такое, куда можно беспрепятственно убрать лист бумаги. Я не думаю, что дойдёт до обыска, но чёрт его знает, досконально обыскивать прямо все-все вещи вряд ли будут, на это не один час нужен, но бережёного бог бережёт. Ну а на словах я тебе утром уже сказал, но повторю…
Олег принялся быстро проговаривать планы Ставицкого, ещё раз тезисно обрисовал эту чёртову программу оздоровления нации. Ковальков слушал, не перебивая.
— Ну в общем-то и всё, — Мельников остановился, не доходя до выхода каких-то пары метров. — И спасибо тебе…
— Погоди, Олег, — Егор Саныч выдохнул, то ли приходя в себя после пробежки, которую устроил ему Мельников, то ли ещё от чего. — Погоди. Я же тебе не всё сказал. У меня есть одно условие.
— Условие? Какое?
— Со мной будет ещё один человек. Он — не врач, но может работать медбратом. В общем, мне надо. Пожалуйста… и… или мы пойдём вдвоём, или я никуда не пойду.
Ковальков выпалил эту тираду одним махом и уставился себе под ноги.
— Хорошо, — Олег мало чего понимал, но расспрашивать не стал. Главное, что Егор согласился, а кого и зачем он хочет взять с собой на АЭС — это уже дело десятое.
Он достал из кармана планшет.
— Как зовут твоего протеже? ФИО полностью говори.
— Веселов Алексей Валерьевич… Спасибо, Олег. А я… я сделаю всё, что ты скажешь. Передам Савельеву письмо и на словах тоже.
Мельников быстро обновил список врачей, удалил двух, кто и так был под вопросом, вбил «Ковальков Е.A. (врач), Веселов А.В. (медбрат), сто восьмая больница», и отправил обновлённый список секретарше с пометкой «принять к сведению». Егор Саныч напряжённо следил за его манипуляциями, и только когда Олег всё сделал, улыбнулся с видимым облегчением.
— Ну тогда собирайтесь со своим Веселовым, — Олег убрал планшет и пожал протянутую руку Ковалькова. — Времени не так чтобы и много.
Пройдя КПП, Олег чуть замешкался. Лифт он ждать не стал — в больнице утренние часы приёма закончились, а до вечерних ещё оставалось два часа, — значит, надо подниматься или спускаться на жилой этаж и уже оттуда добираться наверх. Он зашагал по коридору, вывернул на лестницу, прошёл мимо двух мужчин в рабочих комбинезонах, подпирающих стену, сделал несколько шагов и вдруг — он даже не успел понять, как, — эти двое оказались рядом, обступили с двух сторон, и под ребра ему упёрлось что-то твёрдое.
— Стоять, — голос, прозвучавший справа, был негромким, но решительным. Такой голос обычно у тех, с кем инстинктивно не возникает желания спорить. — Следуйте за нами и без глупостей. Один неверный шаг — получите удар электрошокером, он на максимуме.
— Вы, наверно, меня с кем-то перепутали, — Олег сделал попытку, уже понимая всю её безуспешность. — Я — министр…
— Мы знаем, кто вы, Олег Станиславович. Следуйте за нами. И помните про электрошокер.
Часы, висевшие на КПП двухсотого этажа, показывали начало третьего. Слава молча передал охраннику, чьё лицо показалось ему смутно знакомым, пропуск майора Бублика, как и было условлено ранее, поймал понимающий взгляд парня и пошёл в сторону лестницы.
Его мозг принялся привычно строить маршрут. Двух недель не прошло, как Слава Дорохов перешёл на нелегальное положение, но этого вполне хватило, чтобы он полностью приспособился к новым реалиям и теперь перемещался по Башне только так — по проверенным тропам, через нужные КПП, от одной явочной квартиры до другой. Если раньше Слава ходил по Башне, не задумываясь — пропуск личного помощника главы производственного сектора позволял ему многое, то теперь всё приходилось делать с оглядкой, проверять, нет ли хвоста, и выбирать преимущественно малолюдные места. Впрочем, все эти манипуляции Слава совершал почти автоматически. Он вообще легко вошёл в роль подпольщика, вынужденного скрываться от властей, словно был предназначен для этой роли изначально, словно его готовили к этому всю жизнь.
Вот и сейчас ноги сами собой понесли его по оптимальному маршруту на этаж, который в народе именовался «еврейским кварталом».
Идея навестить дядю Соломона пришла Славе ещё вчера, после визита к маме. Идея, конечно, была так себе, но ничего лучше на ум не приходило, а бездействовать он не любил. И поскольку у Славы образовались несколько свободных часов — следующая встреча была назначена только на шесть вечера, — он решил, а почему бы и нет? Возможно, хоть какую-то ниточку, да нащупает.
— Дорогу осилит идущий, — весело промурлыкал себе под нос Слава, переложив на какую-то популярную мелодию любимую поговорку, и подумал, что раз традиционных путей решения той задачи, которую поставил перед ним полковник Долинин, всё равно нет, то почему бы не попробовать нетрадиционные.
Задач было, собственно, две: связь и оружие. Остальное — похищение дочери Савельева и привлечение на свою сторону нужных людей (под нужными полковник понимал исключительно военных, и, надо сказать, тут он преуспел — желающих встать на сторону Долинина нашлось немало), было уже практически реализовано, оставались детали. Но дьявол, как известно, в них и кроется, в этих деталях, а они как раз и не давались и были тем самым камнем преткновения, который стоял на пути почти готового контрпереворота. И если с оружием всё должно было вот-вот решиться — Слава очень рассчитывал на ту самую встречу, сегодня в шесть, да и Долинин тоже не бездействовал, — то со связью была беда. А без координации действий с Савельевым нечего было и думать о решительных мерах, безопасность АЭС по-прежнему оставалась приоритетом. Так что связь была нужна, кровь из носу, как нужна.
Долинин настаивал на том, что надо выходить на Соколова, главу сектора связи или по-нынешнему министра. Но как? Сам полковник, по понятным причинам, этого сделать не мог, разве что силовым путём, и он уже был готов и на такой шаг, но Слава его отговорил. Это всегда успеется, а вот если попробовать полюбовно… Но полюбовно не получалось.
Слава вздохнул и свернул на лестницу, решив, что пойдёт пешком, заодно разомнётся немного и мысли в порядок приведёт — в движении всегда легче думается. Сменяющаяся обстановка и упорядоченная работа мышц, совершающих монотонные действия, привычно настроили его мозг на рабочий лад, и Слава принялся кирпичик за кирпичиком выкладывать умозаключения в поисках нужного решения.
Соколов…
У Славы были подвязки почти во всех секторах. Курируя службу безопасности Величко, которую его шеф упорно называл «отделом по сбору информации» (хотя только сбором информации дело, разумеется, не ограничивалось), Слава Дорохов обрастал нужными знакомствами и людьми. Теснее всего он, конечно, был связан со смежными секторами — сельскохозяйственным, энергетическим и административным, а вот с образовательным и сектором связи — куда как меньше. Не было необходимости, и сейчас Слава мысленно упрекал себя за это.
Как подступиться к Соколову, Дорохов не знал. Тот, как назло, был фигурой стандартной и невыдающейся, и с какой стороны не посмотри — внешность, карьера, биография — всё ровное и среднестатистическое. Пять лет назад Денис Евгеньевич занял свой нынешний пост, придя на смену ушедшему на покой предшественнику, а до этого лет семь был его замом, то есть никаких подковерных интриг, сопровождающих приход к власти, там не просматривалось — Слава, как водится, копнул, но ничего не нашёл. Личная жизнь Соколова тоже разнообразием не баловала, никаких слухов, сплетен или, упаси господи, измен. Больше двадцати лет брака, жена в секторе связи, дочь, тоже там — как раз сейчас проходит стажировку.
Мелькнула шальная мысль попробовать через Соколовскую дочку, познакомиться, обаять, втереться в доверие — Слава это умел. Но мысль мелькнула и тут же пропала. Во-первых, это требовало времени, которого не было, а Слава трезво оценивал свои возможности. Девушки, конечно, его любили, но всё-таки не настолько он был неотразим, чтобы в считанные часы вскружить голову первой попавшейся. Ну, и во-вторых, если узнает Алинка (а она узнает, тут Слава не сомневался), то за такие фокусы ему прилетит неслабо. А ссориться с Алинкой Слава категорически не хотел, и без этого проблем — выше крыши.
Поэтому оставался только один вариант. Слабенький, надо сказать — вряд ли его дядя, недавно изгнанный из Совета, знал какие-то тайны своего бывшего коллеги, но чем чёрт не шутит. Всё же дядюшка Соломон проработал бок о бок с Соколовым не один год, может, что и знает. Маловероятно, конечно, но вдруг…
В еврейском квартале, как и в большинстве жилых секторов Башни, было пустынно — обед закончился, и люди в основном были на работе, но Слава всё равно огляделся на всякий случай, прежде чем свернуть в общий коридор, ведущий к квартире Соловейчиков. В своё время дядя Моня отказался от переезда на Надоблачный ярус, как ему было положено по новой должности. Тогда дядино решение показалось Славе странным, но сейчас это было даже на руку.
Дорохов быстро пересёк коридор, радуясь про себя, что никого не встретил из своей многочисленной родни (любая такая встреча рисковала вылиться в час пространной беседы с перечислением всех родственников поименно, в пустопорожние разговоры о здоровье этих родственников и здоровье их детей), прошёл мимо помещения Синагоги, с содроганием вспомнив, как мама в детстве таскала его туда на общие собрания и молитвы. Да, прибабахов у его народа хватало: пара тысяч евреев, живших в Башне, цепко держались за традиции и обычаи, подчас старомодные, а иногда и откровенно смешные, и вишенкой на торте была религия, совершенно нелепый атавизм, поскольку от настоящей веры остались лишь ритуалы, обряды и церемонии, непонятные и скучные. По крайней мере у Славы от одной только мысли о Синагоге сводило скулы.
Коридор упёрся в обычную, обитую стандартным пластиком дверь, за которой — Слава знал — скрывалась просторная квартира, по площади и роскоши ничуть не уступающая дорогим апартаментам Надоблачного яруса. Слава чуть задержал взгляд на мезузе, небольшом свитке с текстом какой-то молитвы (ещё один глупый привет из прошлого), подумал, хорошо бы дядя был дома один, и осторожно нажал на кнопку звонка.
Дверь открылась, и Слава, не успев толком рассмотреть, кто перед ним, тут же был буквально сбит с ног радостными причитаниями.
— Ой, Славочка, радость-то какая! — тётя Сима, родная сестра его матери, проигрывающая Розе Моисеевне в росте, но отнюдь не в величии великолепного бюста, тут же вцепилась в Славу обеими руками и потащила вглубь апартаментов, крича при этом так, что Слава тут же оглох на правое ухо. — Монечка! Монечка!
Коридор в квартире Соловейчиков был широким, но до такой степени заставленным всевозможной мебелью, что Слава то и дело натыкался на тумбочки, пуфики, колченогие стульчики, деревянные табуретки и облезлые банкетки. Здесь был даже овальный покерный столик, непонятно какими судьбами оказавшийся в квартире дядюшки, крайне не одобрявшего никакие азартные игры. Перемещение по коридору осложнялось ещё и тем, что на освещении дядя экономил, лампочки были заботливо вывернуты, и, если бы не свет из гостиной, символизирующий, видимо, свет в конце туннеля, пришлось бы передвигаться на ощупь, и небольшими синяками дело бы не ограничилось. Впрочем, привычную травму Слава всё же получил, со всего размаху вписавшись лбом в дубовый шкаф, чьи рассохшиеся дверцы были всегда полуоткрыты. Про наличие шкафа Слава знал, но задевал его регулярно — то ли шкаф был таким загадочным предметом, то ли Соловейчики его нарочно каждый раз передвигали, и он вырастал на Славином пути в самый неподходящий момент.
— Славочка, мальчик, как хорошо, что ты не забываешь о своих бедных, всеми забытых родственниках, — тётя Сима ловко лавировала между предметами интерьера, не сбавляя ни темпа передвижения, ни темпа речи. — А я как раз на обед домой забежала, хотела Монечку покормить. Ты знаешь, твой дядя совсем расклеился, ничего не ест. А мужчина должен хорошо кушать. Ах, Славочка, как жаль, что мне надо уже бежать, у меня ведь ученики. Но я так счастлива, что ты пришёл. Твой старый дядя очень обрадуется, потому что его теперь ничего не радует — он ушёл в свои переживания и так оттуда и не вернулся. Славочка, поговори наверху, тебя послушают, ты же умный мальчик и на хорошем счету. Потому что Монечка тоскует в своём кабинете и отказывается кушать. А это нехорошо — твой дядя уже не молод, а в этом возрасте надо следить за своим питанием, тем более, ты же знаешь, у Монечки слабый желудок. Может, вы с ним вместе поедите? У меня остались котлетки, ты же любишь котлетки, Розочка говорила, что ты всегда их кушаешь с удовольствием…
При упоминании о котлетках к горлу Славика подступила тошнота.
— Тётя Сима, спасибо, я только что пообедал. Я совершенно сыт, — поспешно открестился он.
— Ах, как жаль! Ну, может быть, за компанию? Монечка, Монечка! Посмотри, кто к нам пришёл. Славочка, наш племянник! Давайте вы с ним пообедаете? Нельзя же совсем без еды! У тебя откроется язва!
Тётя Сима не замолкала ни на минуту, таща за собой Славу, как на аркане. Они миновали гостиную, вывернули в другой коридор — из столовой, справа, тянуло ненавистными котлетками, — и Слава внутренне сжался, уже представляя себе, через чего опять придётся пройти.
К счастью, дядя Славину нелюбовь к котлеткам полностью разделял, потому что из дядиного кабинета донеслось недовольное ворчание.
— Сима, я же сказал, что не голоден. Ради бога, отвяжись от меня со своим обедом!
— Монечка, так нельзя! Ты доведёшь себя до беды! Ты хочешь оставить меня вдовой с ребёнком на руках?
Славик хмыкнул. Ребёнку, с которым дядя Моня собирался оставить тётю Симу, было хорошо за двадцать, Давид был вполне самостоятельным юношей, делал карьеру в секторе логистики и уже давно жил отдельно. Впрочем, сейчас эта карьера висела на волоске — Башню лихорадило из-за кадровых перемен, но Слава надеялся, что это всё ненадолго. Ведь именно над этим он сейчас и работал.
Они с тётей Симой наконец-то добрались до дядюшкиного кабинета — тётя Сима проворно обошла три разномастных дивана, а Слава ожидаемо зацепился штаниной брюк за торчавший из бархатной обивки гвоздик — и очутились перед дядей Моней, который (тут тётя Сима не покривила душой) выглядел неважно. Осунувшийся и печальный, он сидел за пустым столом, подперев рукой дряблую щёку. Увидев племянника, Соломон Исаевич изобразил подобие грустной улыбки.
— Здравствуй, Слава, — проговорил он и издал душераздирающий вздох. — Пришёл навестить старого, всеми забытого дядю, к которому позабыли дорогу все родственники? А ведь бывало тут было не протолкнуться, а теперь…
И дядя снова вздохнул.
— Дядя Моня, здравствуйте! — Слава приветливо улыбнулся. По крайней мере дядя себе не изменил и из образа вечно несчастного человека не вышел, что было уже неплохим знаком. — Как ваше здоровье?
— Ну какое у него здоровье, Славочка? — тут же влезла тётя Сима. — Никакого здоровья! Совсем себя не бережёт. Как вышел в отставку, так и сидит тут, почти никуда не выходит. А я ему говорю, чтобы он хотя бы гулять выходил, надо двигаться. И обязательно хорошо питаться.
— Сима… — попытался прервать её дядя Моня.
— Что «Сима»? Ты никогда меня не слушаешь! Славочка, повлияй на своего дядю, может, хоть у тебя получится. И похлопочи за него. Монечка — очень ценный работник, столько лет в Совете, ни одного нарекания. Нельзя же так! Это всё потому что мы евреи? Начнутся гонения? Славочка, ты ничего не слышал? Мне вчера в магазине Софья Яковлевна, у которой брат в военном секторе, по секрету сказала, что слышала, что будут погромы.
«Дались им эти погромы», — устало подумал Слава, а вслух сказал:
— Тётя Сима, ну какие погромы? Никаких погромов не будет. Скоро всё наладится, поверьте, это просто временные трудности…
— Как это не будет? — заволновалась тётя Сима, как будто погромы были чем-то хорошим, а Слава её сейчас лишал этой радости. — Как это? Всегда всё так начиналось — люди нам завидуют, и потому чуть что — сразу виноват наш бедный народ. Ведь Моню не просто так отстранили, зачем было убирать такого хорошего работника? А всё потому что он — еврей. А значит — будут погромы!
— Сима! — прервал её дядя Моня. — Прекрати, пожалуйста. Тебе разве не пора на работу?
— Ой, правда, — спохватилась тётя Сима, взглянула на часы, потом с сожалением посмотрела на племянника. — Славочка, мне надо идти к ученикам. Теперь только я зарабатываю в этом доме. Я и Додик. Слава богу, Додика пока не тронули. Бедный мальчик, он так переживает за отца и из-за всех этих новых порядков. Я ему говорила, чтобы он вернулся к нам — сейчас в трудные времена мы, евреи, должны держаться вместе. Но он и слушать ничего не хочет, живёт со своей… Славочка, ты же знаешь, эта хищница околдовала моего Додика. А он — такой добрый, доверчивый мальчик! Может быть, ты на него повлияешь, как старший брат? Славочка, сходи, поговори с ним. Он тебя послушает. А то эта проститутка женит его на себе, он и глазом моргнуть не успеет! Господи, за что на нас все эти беды?
— Сима, хватит причитать. Славочка, наверно, совсем не за этим пришёл.
— Дядя Моня, — Слава воспользовался паузой в монологе своей тёти, чтобы всё-таки хоть как-то обозначить цель своего визита. — Я пришёл поговорить с вами, мне нужен ваш совет.
— Вот видишь, Сима, мальчик пришёл по делу. А ты лезешь к нему с нашими проблемами.
— Ничего я не лезу. Славочка — член нашей семьи, а Додик — ему брат. Почему не попросить у него помощи, если сам ты ничего не можешь! Давайте я накрою вам в столовой, у меня остались котлетки…
— Сима!
— Всё, ухожу, ухожу. Но знай, когда у тебя откроется язва, я тебе напомню о твоём глупом поведении.
И тётя Сима, бурча себе под нос что-то про язву, погромы и хищницу, околдовавшую её милого мальчика, к облегчению Славы вышла из кабинета.
— Присаживайся, — вздохнул Соломон Исаевич, указав Славе на стоящее рядом со столом кресло. — Ну как там, наверху?
К счастью, дядя Моня тоже не знал, что Слава наверху последний раз был примерно тогда же, когда и сам Соломон Исаевич.
— Да ничего, работаем.
Слава поёрзал в кресле, пытаясь найти положение поудобней. Кресло было старым и продавленным, и по-хорошему его уже давно пора было выкинуть на помойку, но в доме Соловейчиков вещи не выкидывались в принципе — дядя Моня и слышать не желал о таком ужасном расточительстве.
— Это хорошо, — протянул Соломон Исаевич таким тоном, словно Слава только что сообщил ему о смерти кого-то из родственников, и в довершение опять горестно вздохнул. — А мы тут совсем оторваны от мира. К нам никто не заходит, Симе самой приходится ходить по соседям, собирать новости… Так ты ничего не слышал о погромах?
— Дядя Моня, о погромах ни я, ни кто-то другой ничего не слышал лет двести, — ответил Слава, удивляясь про себя, насколько живуча память о тех старых допотопных временах у его народа. Он и сам с детства наслушался, старшее поколение вовсю к месту и не к месту упоминало эти погромы и репрессии, называло страшное слово «холокост», словно всё это не осталось в древней истории, а происходило несколько лет назад, и все они были свидетелями этих страшных событий.
— Ну дай-то бог, дай-то бог, — дядя Соломон с сомнением покачал головой. — Тебя пока не трогают? Как там в вашем секторе?
— Ничего, работаем, — снова повторил Слава.
— Это хорошо, что у тебя такая фамилия, — заметил дядя Моня. — В такие времена лучше носить фамилию Дорохов, чем Рабинович.
— Я не думаю, что дело в национальности, дядя Моня. Чистят по другому принципу. Важно происхождение. Вот Малькову тоже убрали из Совета, а она, насколько я знаю, к евреям никакого отношения не имеет. Да и Богданова тоже.
— Я не знаю, почему убрали Малькову и Богданова, но происхождение — это только предлог. У Звягинцева тоже родители, насколько я знаю, из самых низов, и ничего — сидит старик. Или вот Соколов…
— Кстати, — Слава обрадовался, что дядя сам назвал нужного ему человека. — Мне вот тоже интересно — почему оставили Соколова?
— Я не хочу говорить о нём! — вдруг резко сказал дядя Моня. — Эту фамилию в моём доме произносить запрещено!
— Почему? — искренне удивился Слава.
— Разве ты не знаешь, почему? Это всё из-за Додика. Бедная Сима места себе не находит. Она так хотела, чтобы Додик женился на внучке Бэллы Израилевны. Мы возлагали большие надежды на этот брак. Но Додик выкинул этот фортель, и теперь Бэлла Израилевна не здоровается с Симой, а ведь они были лучшие подружки…
— Но при чём тут Соколов? — перебил дядю Слава. — Это же не на нём хочет жениться Давид?
— Как это не на нём? То есть, не на нём, конечно, а на его дочери… Где они только познакомились, ума не приложу! И ладно бы там было на что посмотреть, так нет — одни слёзы. Тощая, курносая, белобрысая. Я всегда говорил Симе, что у нашего мальчика дурной вкус…
— Погодите, дядя. Вы хотите сказать, что Додик собирается жениться на дочери Соколова? Дениса Евгеньевича? Министра связи?
— А я о чём толкую тебе уже битый час, — рассердился дядя. — Именно это и собирается сделать наш Додик.
— А сам Денис Евгеньевич? — мозг Славы лихорадочно заработал, переваривая полученную информацию. — Как он относится к выбору своей дочери?
— Да как он может относиться! — дядя Моня оторвал пухлые руки от бледных осунувшихся щек и драматически всплеснул ими. — Я имел с ним серьёзный разговор. И знаешь, что сказал мне этот тухес? Что он не одобряет выбор дочери! Это он-то не одобряет! Моего Додика! Да за Додика любая девушка пойдёт, а он, видите ли, не одобряет!
Подбородок дяди задрожал от обиды, и большие тёмные печальные глаза уставились на Славу в поисках поддержки.
Немного удивившись отсутствию логики в словах дяди, Слава попытался его утешить.
— Так ведь и вы сами не в восторге от этого брака, дядя. Так что Соколов на вашей стороне. Может быть, стоит с ним ещё раз поговорить? Глядишь, вместе бы и предотвратили этот союз…
Но Соломон Исаевич, кажется, не слышал ни слова из того, что говорил ему Слава. Он продолжал горячиться, и тёмные печальные глаза его опасно блестели.
— Это мой-то Додик — нежелательная партия! Мой Додик! Да какого ж зятя ему тогда надо? Для своей тощей дочки! Да он за счастье должен считать, что Додик снизошёл до его страхолюдины. Слава, скажи, ну в кого у моего сына такой странный вкус? У Додика был такой выбор — внучка Бэллы Израилевны, а теперь Бэлла Израилевна не здоровается с Симой, словно это Сима женится на этой шиксе…
— А знаете что, дядя Моня, я попробую вам помочь, — перебил его Слава. — Пожалуй, я поговорю с Давидом.
— Правда? — обрадовался дядя. — Слава, мы с Симой будем за тебя молиться, если ты спасёшь нас от этой беды! Поговори, Слава, вдруг он тебя послушает? Додик очень тебя уважает.
— Ну, я ничего не могу обещать, — протянул Слава, не желая давать дяде напрасную надежду. Отговаривать Додика жениться на его избраннице Слава, конечно же, не собирался, а вот прощупать выходы на будущего Додикова тестя, это, пожалуй, стоило попробовать. Вдруг что-то, да и выйдет. — Я попытаюсь, дядя. Но, насколько я понял, эта девушка, дочь Соколова, она же беременна?
— Ой, от кого там она беременна, это большой вопрос, — отмахнулся дядя. — К тому же в наше время всё поправимо. Так ты поговоришь, Слава?
— Разумеется, дядя, — Слава кивнул.
— Ой, что это, я всё о себе, да о своих проблемах, — спохватился Соломон Исаевич. — Славочка, ты же пришёл за советом? Правда, я не знаю, чем я тебе теперь могу помочь. Сам видишь, моё положение… Но, если тебе нужен совет старого дядюшки — я всегда готов, мой мальчик.
Слава улыбнулся дяде, увидев, как тот приосанился и расправил свои покатые плечи. Всё же старикам очень важно чувствовать себя нужными, и тем более дядя всегда был добр к нему, а Слава привык платить людям той же монетой. Да и потом, это такая малость, Славе это ничего не стоит: разговор на каких-то полчаса, а дядя порадуется, а то вдруг действительно от переживаний последних дней у старика откроется язва… И Слава, набрав в грудь побольше воздуха, начал вдохновенно врать, вываливая на дядю подготовленную версию своего прихода.
Время словно ускорилось. Кажется, последний раз, когда он смотрел на часы, маленькая стрелка чуть отодвинулась от цифры три, а сейчас она почти подобралась к пяти, а значит, он тут уже больше двух часов. Те, кто привёл его сюда, явно никуда не торопились, а он… Олег ещё раз бросил взгляд на циферблат и вздохнул. К общему совещанию у Верховного он, похоже, подготовиться не успеет, но хуже другое — времени на то, чтобы написать письмо Савельеву, тоже не остаётся, и… Олег внезапно запнулся. Какое совещание у Марковой, какое письмо, о чём он вообще думает — люди, которые поймали его, как глупого мальчишку на сто восьмом, вряд ли собираются выпускать его отсюда: слишком дерзкое похищение средь бела дня, слишком самоуверенное, так действуют либо те, кому нечего терять, либо те, кто изначально намерен спрятать все концы в воду. Олег ещё раз мысленно обругал себя за то, что так и не удосужился обзавестись охраной, всё считал — да, кому он нужен, и вот, поди ж ты, понадобился. Правда, Савельеву наличие телохранителя не больно-то помогло в своё время (Олег вспомнил труп охранника Павла с перерезанным горлом — Мельников был среди тех, кто тогда осматривал место преступления, может, тоже надеялся в глубине души, что Павел жив), да и Величко Константина Георгиевича, несмотря на то, что того везде и всюду сопровождали как минимум трое крепких парней, взяли в зале заседаний, и пикнуть не успел. А вот старик Звягинцев бегает по этажам без охраны и ничего, как заговорённый…
Маленькая стрелка сделала последний рывок и застыла на цифре пять, Олег мысленно застонал, машинально, в который раз за последние два часа, схватился за внутренний карман пиджака, где обычно носил планшет, и снова выругался, неумело и зло.
Планшет у него отобрали в первую очередь, как только привели сюда, потом обыскали, быстро и профессионально — так работает охрана или военные, из чего Олег сделал для себя неутешительный вывод, что схватили его не какие-то криминальные элементы в надежде поживиться, а люди, у которых убийство и устранение нежелательных лиц прописано в одном из пунктов трудового договора. Хотя место, куда его доставили, наводило на определённые мысли и уж точно мало вязалось с военными. По крайней мере Олегу так казалось.
Комната, в которой его заперли, была небольшой, и почти всё пространство занимала кровать, широкая, покрытая ярко-розовым, бросающимся в глаза покрывалом. Впрочем, здесь всё было таким — ярким, вульгарным, нарочитым, начиная от стен, выкрашенных красной краской, и заканчивая висящими на них рисунками, стилизованными под старинные порно-открытки, чтобы ни у кого не оставалось никаких сомнений, ради чего сюда собственно приходят. Первые пятнадцать минут, после того, как его тюремщики захлопнули дверь, Олег выхаживал по комнатушке, вернее, по жалкому островку между дверью и кроватью, брезгуя присесть на этот алтарь продажной любви, сияющий в приглушённом свете ламп, но потом, когда до него постепенно стало доходить, что к нему никто не торопится, и долго ни стоять, ни шагать вот так он не сможет, Мельников всё же присел на край кровати. Он старался не дотрагиваться руками до покрывала и не смотреть на похабные рисунки, но, поглощённый своими невесёлыми думами, то и дело забывался, утыкаясь взглядом в незамысловатые дешёвые декорации.
Конечно, он не был наивным мальчиком и догадывался, что подобные заведения в Башне существуют, но природная брезгливость даже в юности не давала ему поближе познакомиться с этой стороной жизни их мира, и, как большинство людей подобного склада, он предпочитал не думать о низменных страстях и изнанке человеческой натуры. И даже сейчас, волей судьбы оказавшись в таком месте, он испытывал не любопытство, а скорее чувство гадливости, был неестественно напряжён и подавлен, потому что к охватившему его страху примешивалось унижение от того, что его, Олега Станиславовича Мельникова, блестящего хирурга и члена Совета, засунули в вонючую конуру, уравняв тем самым с теми, кто каждую ночь совокуплялся на смятых и, наверно, не слишком свежих простынях.
Это заведение (или как там его именовали здешние обитатели: притон, бордель, публичный дом?), находилось на восемьдесят первом этаже — Мельников тщательно отсчитывал лестничные пролёты, пока они спускались по южной лестнице — и было замаскировано под спортзал. Один из конвоиров легонько подтолкнул Олега, замешкавшегося перед закрытой дверью, из-за которой раздавались приглушённые звуки музыки. Впрочем, когда он очутился внутри, музыка обрушилась на него со всей силы, так, что захотелось заткнуть уши — тяжёлые, разрывающие барабанные перепонки басы, металлические аккорды, сопровождаемые переходящим на визг воем, типичный антураж всех тренажёрных залов, которые претерпели мало изменений с момента своего создания.
Большинство тренажёров были пусты, только на беговой дорожке старательно пыхтела тощенькая девчонка, да двое подростков цепляли тяжёлые блины к штанге, вяло перебрасываясь фразами. Олег со своими сопровождающими быстро пересёк спортзал, прошёл через пустующие раздевалки и, кажется, душевые кабинки и оказался в коротком полутёмном коридоре, выглядевшем с первого взгляда как тупик, а на самом деле заканчивающимся неприметной дверью, с толстой и плотной обивкой — Олег только потом понял, что это звукоизоляция.
За этой дверью начинался другой мир: огромное помещение, плохо освещённое, по краям которого жались столики — их слабые очертания едва можно было угадать, а в центре, на небольшом подобии сцены, шест. Шест этот, то ли металлический, то ли пластиковый, но отделанный под металл, неожиданно привлёк внимание Мельникова. Возможно, потому, что пятачок, где он находился, был освещён лучше, чем весь зал — прямо над сценой горела лампа-прожектор, и расходящиеся во все стороны голубоватые лучи падали на пол, покрашенный или покрытый чем-то блестящим. Он едва успел сообразить, где он мог видеть что-то подобное, как из полутьмы к ним выступил громила. Именно так — громила, потому что другого слова подобрать было трудно. Мельников на свой рост никогда не жаловался, но рядом с этим человеком он неожиданно почувствовал себя маленьким и слабым.
— Этого сюда зачем?
Голос у бугая был под стать, громкий, чуть хрипловатый, а вот лицо оказалось неожиданно детским, с пухлыми губами и такими же пухлыми румяными щеками. И глаза, голубые, как у игрушечного пупса, которого Соня зачем-то держала на комоде в их спальне, смотрели на мир и на Олега по-детски удивлённо и даже радостно.
— Владимир Иванович распорядился, — ответил один из конвоиров. — Велел пока его у вас подержать. А сам он попозже подойдёт. Василий тут?
— Василий Михайлович всегда тут, — обиженно отозвался громила, хотел что-то добавить, но тут в глубине пустого зала показался ещё один человек. Маленький, щуплый мужичок, эдакий живчик невнятного возраста (такому можно было легко дать как тридцать, так и все пятьдесят), с редкими светлыми волосами и высокими залысинами, он производил впечатление мелкого, но расторопного помощника при начальстве средней руки, но потому, как подобострастно вытянулся громила, сжав свои детские губы, это и был тот, кого здесь уважительно именовали Василием Михайловичем.
Мужичка сопровождала высокая, полноватая девица, на которой из одежды была лишь полупросвечивающая комбинация, короткая, едва прикрывающая трусы или скорее их подобие — назвать пару ниточек, перетягивающих рыхлое тело девицы, трусами было слишком смело. Олег почувствовал, как лицо заливает горячая краска стыда, и поспешно отвёл глаза. Кроме него полуголая девица никого не смутила, очевидно, его сопровождающие к здешним порядкам были привычны, да и сама девица не обратила на них никакого внимания. Она чего-то говорила Василию, безбожно растягивая гласные, а тот делал вид, что слушает её, хотя его небольшие глазки внимательно осматривали Олега — обшаривали с ног до головы.
— Вот что, Жанна, — наконец прервал мужичок свою спутницу. — Ступай к себе, — и, не давая ей возразить, добавил. — Я же уже сказал — разберёмся.
Девица недовольно сморщилась, но спорить не стала, ушла, вихляя бёдрами, скорее по привычке, чем с целью кого-то завлечь, а Василий вопросительно уставился на того, кто стоял от Олега справа. Электрошокер был в руках второго, но именно этот, плотный крепкий мужчина, ещё там, на лестнице рядом с больницей, негромко посоветовал Мельникову не рыпаться, и в нём безошибочно угадывался главный.
Крепыш ещё раз повторил, что «Владимир Иванович велел», и Василий, ни о чём больше не спрашивая, достал из кармана брюк связку ключей, ловко отделил от неё один и отдал со словами:
— Пятнадцатый номер, в самом конце коридора.
И вот теперь, Мельников сидел в этом пятнадцатом номере и мучительно пытался сообразить, в чьи же руки он попал.
Несмотря на то, что заведение носило если не криминальный, то полукриминальный характер точно, его конвоиры всё же к этому миру не принадлежали. Да, сначала такая мысль мелькнула, но Олег её быстро отмел — содержимое его карманов этих людей не интересовало. Да и выправка у них была явно военная, это тоже можно было угадать без труда. Но всё же, кто они? На кого работают? На Караева или Рябинина? Тогда почему его не доставили сразу в военный сектор, а наоборот, повели вниз? Почему они в штатском? Почему вместо оружия — электрошокер? Почему, когда они вышли на жилой этаж, то беспрепятственно прошли через КПП — сидевшие там охранники даже глазом не моргнули и никакого пропуска не потребовали? И почему, чёрт возьми, притон? И кто такой этот Владимир Иванович? Владимир Иванович, Владимир… Владимир…
От скачущих и сумбурных мыслей разболелась голова, череп как будто сдавило тесным железным обручем, в висках стучала кровь. Олег поднялся, сделал несколько шагов, ещё раз прокрутил в памяти весь сегодняшний день: проект Некрасова, встреча с Верховным, сын, не желающий его слушать, Егор Саныч, отказавшийся ему помогать, а потом странная история с похищением Ники…
На этом месте Олег зацепился. Эта история его коробила, было в ней что-то нелогичное. Какие-то детали торчали, выбивались из общего строя, как порвавшиеся нитки из ровно простроченного шва на дорогой сорочке. Эти нитки нервировали Олега, он снова стал вспоминать то, что уже знал.
Было совсем непонятно, как так вышло, что отлаженная и безупречная схема дала сбой. Куда делись трое охранников, которые безвылазно находились в квартире Савельева? Почему там остался только майор? И куда он собирался вести Нику?
Пока они ехали в лифте, Ника коротко рассказала, что майор Бублик хотел её куда-то отвести, к какому-то полковнику. Вернее, не к какому-то.
— К
Почему-то тогда Мельников, как и Ника, ни капли не усомнился, о каком именно полковнике твердил Бублик. Полковник и в его, и в Никином понимании был только один — Караев, и Олег, слушая торопливый рассказ девочки, содрогнулся от неприятной мысли, что этот стервятник ведёт какую-то свою, наверняка опасную игру.
И вот теперь акценты сместились. А что если Бублик не наврал, упомянув Никиного отца, что если это правда? И полковник — другой полковник?
Конечно, это звучало абсурдно. Как Павел, запертый на АЭС, умудрился организовать похищение своей дочери? Или его люди в Башне всё-таки есть? Полковник… что за полковник?
Сочетание имени и отчества казалось Олегу до боли знакомым. Где-то он уже слышал их, причём слышал совсем недавно. Внезапно в голове щёлкнуло, и Мельников, который опять приблизился к кровати, резко сел на неё, нервно вцепившись в покрывало обеими руками, забыв, что дал себе слово ничего тут не трогать.
Ну, конечно. В тот день, когда произошёл переворот, в больнице у Анны, в её кабинете, где они с Величко, Савельевым и Литвиновым решали, как им быть дальше. Вот тогда-то Савельев и произнёс это имя. Владимир Иванович. Полковник Долинин. Человек, которому была поручена охрана АЭС. Выходит, майор Бублик сказал Нике правду, когда говорил, что у полковника всё готово, и упомянул Никиного отца. Но почему Долинин тут, а не на АЭС — он должен был сопровождать Павла. Ему удалось вырваться? Но как? Как, чёрт возьми?
Дверь открылась неожиданно — поглощённый своими мыслями, Мельников не услышал звука шагов. В проёме возникла массивная фигура. Лица вошедшего Олег не видел, свет, ударивший из коридора, на миг ослепил его. Мельников часто заморгал, а человек тем временем зашёл в комнату и, не доходя до Олега нескольких шагов, остановился. Он был не один. У дверей застыли ещё двое.
Глаза Олега тем временем попривыкли к бьющему из коридора свету, и он уже явственно различал лицо мужчины, широкое, спокойное, с высокими резкими скулами и тяжёлым подбородком — незнакомое лицо. Человек был в штатском, но тёмно-серый пиджак, надетый на чёрную, с глухим воротом водолазку, упорно навевал мысли о военном кителе. Непонятно, были ли тому виной думы, что теснились в голове Мельникова, или крой одежды, которую предпочитал вошедший, или какая-то стать, осанка и уверенность, граничащая с самоуверенностью, что свойственна многим военным.
Мельников вдруг понял, на кого похож этот человек. На генерала Ледовского. Хотя общего между ними было немного: генерал был высок и сух, а этот среднего роста, с крепкой, медвежьей фигурой — и всё же они были сделаны из одного теста, одного крутого замеса.
— Здравствуйте, Олег Станиславович, — произнёс вошедший.
Олег, вдруг осознав, что он всё ещё сидит, нервно вцепившись пальцами в покрывало, вскочил, но был тут же остановлен уверенным коротким жестом.
— Я бы попросил вас, Олег Станиславович, оставаться на месте.
В словах послышалась лёгкая угроза, и Мельников послушно опустился на кровать.
— Если я правильно понимаю, — голос Олега подрагивал, и он сам себя ненавидел за это дребезжание, но успокоится не получалось. — Если я правильно понимаю, вы — полковник Долинин?
— Совершенно верно, полковник Долинин, — спокойно подтвердил мужчина, и в этом спокойствии и в том, что полковник не счёл своим долгом оставаться перед ним инкогнито, тоже было мало утешительного. А если ещё учесть тот факт, что его привели сюда против воли, с применением силы, не удосужившись нужным ничего объяснить, прогноз вырисовывался совсем нерадостным. Олег это понял, нервно скривился, но тут же ринулся в бой.
— Полковник, я не знаю, как вы выбрались с АЭС, потому что насколько мне известно, вы должны были сопровождать туда Савельева, но это сейчас неважно. Важно — другое. У меня есть информация для Павла Григорьевича, и я знаю, как её передать. Сегодня в семь будет отправка врачей на АЭС. Бригада уже сформирована. В шесть часов я собирался встретиться на двухсотом этаже со своим человеком, он должен доставить письмо для Савельева. Если поторопиться, то ещё можно успеть…
— Не частите, Олег Станиславович, — прервал его полковник. — Лично нам ни о какой отправке медиков на АЭС неизвестно.
— Но… — начал Олег и не договорил, Долинин перебил его.
— У нас к вам несколько вопросов, и я настоятельно рекомендую вам ответить на них честно и максимально подробно. Во-первых, кто вам сообщил о том, что мы готовим похищение Ники Савельевой?
— Да никто мне не сообщал! Полковник, надо передать Савельеву письмо, у нас мало времени…
— Ну у вас его, допустим, действительно теперь немного, — жёстко усмехнулся Долинин. — Так что не суетитесь и давайте по порядку. Откуда вы узнали о похищении? Кто вам рассказал? Быстро, Олег Станиславович. Не вынуждайте меня на…
Долинин не договорил, но двое, дежуривших у дверей, заметно напряглись. Мельников почувствовал, как по спине неприятной, холодной струйкой потёк пот.
— Владимир Иванович, — Олег сглотнул. — Я говорю правду. Я оказался в квартире Савельевых случайно. Ники уже там не было. Там вообще никого не было, кроме майора Бублика. Я догадался, что что-то произошло, и девочка убежала.
— Догадались, вот как, — опять усмехнулся полковник. — Догадливый вы какой, Олег Станиславович. И расторопный. Всем бы такую расторопность.
— Вы о чём? — не понял Мельников. — Я же вам говорю, это случайно. Но теперь Ника в безопасности, в относительной, конечно. Но надо успеть передать письмо моему человеку. Для Савельева. Надо сообщить Павлу Григорьевичу, что его дочь в надёжном месте, но главное — рассказать о готовящихся планах Ставицкого, об его проектах. Вы не понимаете, это просто чудовищно, то, что он задумал, это…
— Кто вам слил информацию о подполье?
— О подполье? О каком… ах, о вашем… Да нет, полковник, я вообще ничего о вас не знал. Не знал, что вы тут, иначе я бы связался с вами в первую очередь.
— Да ну? — недобро прищурился Долинин. — Прям-таки в первую очередь? Сразу после того, как сдали Ставицкому Савельева с потрохами?
— Я…
— Вы, Олег Станиславович.
— Я могу всё объяснить.
— Внимательно вас слушаю. Потрудись, пожалуйста. И в том числе расскажите-ка нам, почему Величко арестован, а вы сидите в кресле министра в новом правительстве?
В голосе полковника отчётливо звучал лёд, и Олег с ужасом понял, что он ему не верит. Ни одному его слову не верит. Видимо, это понимание отразилось на лице Мельникова, и в глазах Долинина промелькнуло холодное презрение.
— Судя по всему, доказательств у вас нет. Иначе вы бы с них и начали. Но вернёмся к нашим баранам. Кто рассказал вам о готовящемся похищении девочки? Имя?
Олег молчал.
— Героя из себя будете разыгрывать, Олег Станиславович? — недобро поинтересовался Долинин. — Вы же уже проиграли. И проиграли вчистую. Вы оказались у квартиры Савельевых ровно в запланированное для похищения время.
— Это случайно…
— У вас оказался при себе фальшивый пропуск с фотографией девочки, — полковник не слушал оправданий Мельникова, просто жёстко и коротко перечислял факты. — В этом пропуске оказались все нужные отметки. Вы отправили девочку в больницу, где сейчас работает ваш сын.
— Причём здесь Стёпа? — пробормотал Мельников и похолодел.
— При том, что не в ваших интересах, Олег Станиславович, молчать. Информацию мы из вас всё равно выбьем, это лишь вопрос времени. Итак, кто вам слил информацию? С какой целью вы перехватили девочку и спрятали её в больнице? Где добыли пропуск на имя Столяровой? Что за игру вы ведёте? Кто ваши подельники?
Олег молчал. Он понимал, что вся эта история с детьми, которые готовились вытащить Нику и сделали фальшивый пропуск, выглядит откровенно глупо. И что он и сам на месте полковника не поверил бы в неё. И ему бы не поверил, потому что… с чего бы вдруг?
В глазах Долинина, да и не только Долинина, в глазах почти всех всё выглядит так, как выглядит. Мельников действительно занимает место министра здравоохранения, имеет репутацию чуть ли не друга Верховного. Со сменой власти он не только ничего не проиграл, но даже выиграл — его положение упрочилось. И единственный человек, который может подтвердить, что Олег вынужден был так поступить, — это Величко. А Величко в тюрьме.
— Вы правы, — Олег вздохнул и вскинул на Долинина глаза. — Доказательств у меня действительно нет. Но всё это лишь цепь случайностей.
— Я не верю в случайности, — отрезал Долинин. — По нашим данным, вы каждый день приходили к девочке в первой половине дня. Почему сегодня вы вдруг изменили своё расписание?
— Да потому что я был занят тем, что готовил бригаду для отправки на АЭС. Ставицкий только утром поставил меня в известность, времени было мало. Мне надо было найти своего человека, который согласился бы передать письмо для Савельева. Мне нужно было с ним связаться и связаться немедленно. Не сегодня завтра начнутся эксперименты. Над живыми людьми. Уже через два дня мужчин начнут принудительно кастрировать, а женщин оплодотворять. Разработана программа «Оздоровление нации», Верховный лично приложил к этому руку. Послушайте, — Олег прервал свой рассказ. Долинин смотрел на него так, словно Олег рассказывал ему сказки — в серо-голубых глазах сквозило недоверие. — Послушайте! Хорошо, пусть вы мне не верите… не доверяете. Тогда пошлите кого-нибудь на двухсотый этаж. Сбор на Северном КПП. Врач, который ждёт меня с письмом — пожилой мужчина, Егор Александрович Ковальков. Если ваш человек сошлётся на меня, то он поймёт и выполнит поручение. Напишите письмо сами. Или… может быть, у вас есть прямая связь со станцией?
— Вас это не касается, Олег Станиславович. И вы правы, я вам не верю.
— Да послушайте же меня! — Мельников почти сорвался на крик.
Он вдруг отчаянно испугался того, что он не успеет. Не сможет. А ведь… ведь всё же может получиться. Всё! У полковника наверняка есть связь с Савельевым, к тому же, судя по всему, подполье, в которое вовлечены военные, действует и действует эффективно. Олег вспомнил, как ловко и быстро его провели через КПП, а это могло означать только одно — там у Долинина свои люди, и их немало. И потому Олег стал торопливо вываливать на полковника все события сегодняшнего дня, начиная с той самой минуты, как он зашёл в квартиру Савельевых. Рассказал о детях, одноклассниках Ники, о мальчике, сыне Анжелики, который работает в административном управлении у Марковой, о больнице, где у него свои люди, и люди эти надёжные — они не выдадут Нику.
Он говорил и говорил, но в какой-то момент поймал насмешку в глазах полковника и замолчал. Резко. Словно ему вентиль перекрыли.
— А вы даже врать, как следует не умеете, Олег Станиславович, — Долинин покачал головой. — Не удосужились состряпать более-менее правдоподобную версию. В общем так. Нику из больницы мы вытащим. Это сложно, но реализуемо. А у вас есть час на раздумья. Мне нужна информация о человеке, кто слил вам данные о готовящейся операции. И заодно фамилии тех, кто с вами в деле. Или вы, может быть, прямо сейчас готовы всё рассказать?
— Нет, — устало вздохнул Мельников.
— Тогда у вас час.
И, крутанувшись на каблуках, Долинин вышел из комнаты. Дверь громко захлопнулась.
На часы он теперь не смотрел. Не было никакого смысла. Разговор с полковником длился минут сорок, и даже если предположить самое невероятное — сейчас всё прояснится, и его выпустят — он всё равно уже опоздал. Безбожно опоздал. А смотреть, как стрелки часов отсчитывают последний час его жизни (а в том, что это последний час, Мельников не сомневался, прочёл свой приговор в холодных серо-голубых глазах полковника), это уж увольте.
Смерти Олег не боялся. Вернее, боялся — кому он врал. Но вот страх за сына был сильнее. Он вспомнил слова полковника
Перед глазами мелькнуло лицо Сони, страх, обида в родных зелёных глазах. Он сгорбился, запустил пальцы в волосы и беззвучно застонал.
Сколько он просидел так, он не знал. Ему показалось, что совсем немного, потому что, когда дверь вдруг опять распахнулась, он вскинул удивлённый взгляд, в котором стоял один-единственный вопрос: «Что, уже всё? Так быстро?»
Но задать его он не успел. В проёме возник симпатичный худощавый молодой человек, с хитрыми живыми глазами и чуть курчавящимися волосами. Помощник Величко, Слава… Слава Дорохов. Правая рука главы производственного сектора. Откуда он здесь?
— Здравствуйте, Олег Станиславович, — Дорохов улыбнулся, шагнул вперёд и протянул руку. — Вы меня помните? Я — Дорохов Слава. И… вам привет от Константина Георгиевича.
— Добрый день, Родион Артурович.
Комендант девяносто третьего этажа, где теперь обитал Слава Дорохов, расплылся в фальшивой счастливой улыбке, упитанные, гладковыбритые щёчки зарделись румянцем, и в Славиной голове опять всплыло определение из какой-то старинной, допотопной книги — голубой воришка. Ни названия, ни автора книги, ни даже о чём она, Слава, хоть убей, не помнил, но вот само словосочетание просто идеально подходило этому невысокому, плотно сбитому человечку, с круглым бледным лицом, которое легко вспыхивало всякий раз, когда Слава доставал бумажник.
— Право же, Родион Артурович, не стоит утруждаться. Ну что ж вы так… — вялые, блестящие губы коменданта изображали виноватую улыбку, глазки опускались в пол, а пальцы шустро пересчитывали полученные купюры.
Славу это всё забавляло и веселило. Чёрт, иногда действительно стоило стать подпольщиком, исключительно ради вот таких моментов. Ну и, конечно, ради тайных звонков той, при мысли о которой у Славы сладко ныло в паху — вряд ли они оба признавались себе в этом, но риск, нотки опасности, искрящиеся, как золотые пузырьки в бокале игристого вина, придавали их отношениям особый романтический флёр старых чёрно-белых фильмов, прогоняли скуку и тоску, два чувства, которые Слава не переносил до зубовного скрежета. Да и она… она тоже не переносила.
— А вы сегодня что-то припозднились, Родион Артурович, — старый лис, всегда именовавший Славу исключительно этим дурацким именем-отчеством, под которым Слава Дорохов числился в документах комендатуры этажа (ни разу не сбился, пройдоха), вскинул на Славу блёклые глаза, обрамленные короткими рыжеватыми ресничками. — Уже ведь почти шесть.
Слава на самом деле припозднился.
Разговор с дядей Моней, который сам Слава планировал уложить в полчаса, растянулся почти на час, Соломон Исаевич был так обрадован тем, что племяннику потребовался его совет, что Славе пришлось выслушать всё, что думает его дядя по поводу работы своего преемника и вообще по вопросам транспортировки готовых изделий. Слава специально выдумал проблему, касающуюся дядиного сектора логистики, понимая, что сделает ему приятное. И не ошибся — дядюшкины потухшие глаза загорелись, обрюзгшие старческие щёки вспыхнули, а даже голос, до этого печальный и унылый, вдруг окреп и помолодел. А под конец у дяди и вовсе проснулся аппетит, но этого уже Слава — помня о котлетках — вынести не смог и под предлогом важной встречи выкатился из квартиры Соловейчиков.
Встреча действительно была и действительно важная, и, что самое приятное, очень удачная, как, впрочем, и весь сегодняшний день: обе задачи, поставленные перед Славой Дороховым полковником Долининым, были близки к решению, и вот разве что положенный звонок Алинке, один из двух, приходящийся на вторую половину дня, он не успел сделать вовремя — слишком торопился на вторую встречу, которая принесла совершенно неожиданные плоды.
— Дел сегодня много было, Дмитрий Матвеевич, — Слава вежливо улыбнулся.
— Да, дел нынче у всех много, — притворно вздохнул комендант и скосил глаза.
Слава, мгновенно уловив смену настроения в тоне «голубого воришки», достал ещё две купюры из бумажника, который он так и не успел убрать, и сунул их в мягкую ладошку коменданта. Конечно, комендант девяносто третьего был свой, прикормленный ещё сто лет назад, но осторожность никогда не помешает, тем более, Славин светлый лик висел теперь не только на всех КПП, но и во всех комендатурах, и в комендатуре Дмитрия Матвеевича в том числе, и то, что Слава был до сих пор на свободе объяснялось исключительно тем, что чистый звук чеканной монеты вызывал у этого кристально честного человека неконтролируемый приступ куриной слепоты.
— Ну и как здоровьечко ваше, Дмитрий Матвеевич? — Слава, веселясь про себя, сопроводил взглядом купюры, быстро исчезнувшие в кармашке жилета коменданта. — Как давление?
— Да бог с вами, Родион Артурович, какое тут здоровье. С новыми-то порядками. И давление шалит, конечно, шалит…
Дмитрий Матвеевич, по-стариковски шаркая, проводил Славу в главный офис своей конторы, потоптался для приличия на пороге, вздохнул и вышел, аккуратно прикрыв за собой застеклённую дверь, жалюзи на которой были предусмотрительно опущены. Слава выждал пару минут, прислушиваясь к удаляющимся шагам коменданта, потом набрал знакомый номер.
— Приёмная Марковой, — услышал он голос Алинки, от которого внутри всё потеплело.
— Девушка, а разве это не квартира Голопупенко? Мне бы Аделаиду Карловну? — произнёс Слава, отчаянно гнусавя.
На том конце провода раздался лёгкий смешок, потом трубка едва слышно прошелестела «придурок», и от этого ругательного, в общем-то, слова повеяло чем-то родным и нежным. Только Алинка могла произнести «придурок» с такой интонацией, что Слава невольно расплывался в идиотской улыбке.
— Вы ошиблись. В следующий раз, набирая номер, будьте внимательнее, до свидания, — официальным тоном ответила Алина и отключилась.
Слава, всё ещё улыбаясь, положил трубку, и только спустя несколько секунд до него дошло, что именно только что сказала ему Алинка.
Телефоны в Башне теперь прослушивались — какие, никто из них не знал наверняка, и потому у них с Алиной (всё, что происходило на верхних этажах, сообщала она) была разработана целая система условных знаков и шифров. Перестраховывались они всегда, даже несмотря на то, что по сведениям Алинки приёмная Марковой на прослушку поставлена не была. Но кто знает: административный сектор вполне могли прослушивать и тайно, не ставя об этом в известность ни владелицу кабинета, ни уж тем более её секретаря. Так что соблюдать осторожность было жизненно необходимо, и потому, все звонки — а у них существовала чёткая договоренность звонить наверх два раза в день, — обычно маскировали под банальное «ошиблись номером» или имитировали различные службы доставки. И каждое слово в бессмысленном на первый взгляд диалоге имело своё значение.
Если с их, нижней стороны, ничего особенного не было, и звонили исключительно с целью узнать, нет ли какой срочной информации от Алины, то надлежало просто попросить позвать кого-то, назвав вымышленное женское имя. И Слава часто этим пользовался, придумывая самые идиотские имена и упражняясь в остроумии, иногда даже просто для того, чтобы услышать тихое Алинкино «придурок». А вот от того, что отвечала на это Алина, зависело многое. Короткое «вы ошиблись» говорило о том, что новой информации нет. Но если после этого следовала какая-то фраза, то это могло означать, что угодно — от «у меня отличные новости, готовь вечером шампанское» (про шампанское — это уже для него, для Славы) до «немедленно присылайте кого-то, надо срочно передать информацию», и тогда следовало отправлять под каким-либо предлогом в административный сектор любого доступного на тот момент человека. Фраза «в следующий раз набирая номер, будьте внимательнее» ничего срочного в себе не несла, но означала, что есть важная информация, которая, впрочем, вполне терпит до вечера.
Слава потянулся. Что ж, день сегодня однозначно хорош. Два дела почти сделаны, а вечером ещё и Алинка примчится, и — Слава не мог объяснить толком, но его чуткая интуиции отчаянно сигналила — Алинкина информация может быть как-то связана с теми сведениями, которые он только что узнал. Узнал буквально каких-то полчаса назад.
— Да, Слава, далековато же ты забрался, но с другой стороны, всё лучше так, чем…
Женщина, сидевшая на неудобном низеньком диванчике в комнатке, исполняющей роль гостиной в Славином временном убежище, не удержалась и поднесла к лицу белый платок, который до этого нервно комкала в руках, промокнула выступившие на глазах слёзы. Маленькая сморщенная рука её слегка подрагивала — чувствовалось, что переживания последних дней сильно подкосили её. Слава с неожиданной для себя горечью отметил, что эта милая женщина как-то стремительно состарилась за ту неделю с небольшим, что он её не видел. Нет, она и раньше была немолода — низенькая, полненькая, она никогда не пыталась обмануть свой возраст, как это делают многие начинающие стареть женщины, была из тех, кто встречает старость достойно, с благодарностью оглядываясь на прожитые годы, — но сейчас, осунувшаяся и похудевшая (и как же ей не шла эта ненужная худоба), она производила тягостное впечатление, и Слава вспомнил осторожное Алинкино предупреждение: «Ты, Славка, поаккуратнее там. Переживает она очень».
Алинка могла бы и не предупреждать, Слава и так знал, что арест Величко Константина Георгиевича больнее всех ударит именно по его супруге, Полине Михайловне, «милой Поленьке», которая сейчас сидела напротив Славы и мужественно пыталась взять себя в руки. Слава не торопил. Он понимал, как трудно приходится этой маленькой женщине, и потому чувствовал себя слегка неуютно оттого, что он вынужден напрягать её, но всё это было нужно, и нужно прежде всего и самому Величко, которого держали в тюрьме, и его жене. Полина Михайловна это тоже понимала. Наконец-то справившись с собой, она оторвала от глаз платок и посмотрела на Славу.
— Полина Михайловна, — Слава поймал грустный взгляд своей гостьи и виновато улыбнулся. — Вы его видели? Константина Георгиевича? Как он?
— Ох, Славочка, видела. Слава богу, видела Костеньку моего. Я ведь, Слава, уже и руки опустила — отказ за отказом, хорошо Ларочка постаралась. Хотя и у неё, видно, не слишком-то большое влияние на сына. Но, к счастью, всё получилось.
— Он в порядке?
Полина Михайловна горько усмехнулась.
— Ну как тебе сказать? Держится молодцом. Но похудел, осунулся. Одежда на нём болтается…
— Полина Михайловна, — Слава чуть придвинулся, взял в ладони маленькую старческую руку, ободряюще сжал. — Помните, вы же всегда ворчали, что Константин Георгиевич не следит за своим питанием, лишний вес, то-сё. Так что, может, оно и на пользу. Считайте, что на диету сел.
Шутка получилась неуклюжей, Полина Михайловна даже не нашла в себе силы улыбнуться, только махнула в сердцах рукой.
— Да пропади она пропадом такая диета. Костя всегда покушать любил, да ты и сам это, Слава, знаешь. А теперь, какая там у них в тюрьме еда? Правда, кое-что мне удалось ему передать. И из еды тоже — специально сбегала в его любимый ресторан за расстегаями. Да носки ещё шерстяные и вещи тёплые, это меня уже следователь надоумил. А так, спасибо Ларочке, конечно. Похлопотала.
Ларочкой Полина Михайловна называла свою старую школьную подругу, которую на самом деле звали Ларисой Фёдоровной Ставицкой и которая была матерью их теперешнего Верховного. Именно благодаря старинной дружбе, которая связывала Полину Михайловну и Ларочку — Ларису Фёдоровну, и удалось пробить свидание с арестованным Константином Георгиевичем Величко.
На это свидание Слава возлагал большие надежды. Оно должно было помочь в решении второй задачи — оружие и боеприпасы, без должного запаса которых контрпереворот рисковал провалиться.
Боеприпасы производились в родном Славином секторе, и, казалось бы, что тут проблем быть не должно, но, увы, всё было не так просто. Цех, выделенный под это специфическое производство, а, главное, склад готовой продукции курировался непосредственно военными. Заведующий складом, хмурый и необщительный мужчина с невнятной фамилией Иванов, тоже был военным, и все вопросы с ним Величко решал напрямую, Слава в эти дела не лез. А Долинин тоже никак не мог подключиться — ещё при Ледовском все вопросы снабжения находились в ведении Рябинина. Потому и выходило, что всё замыкалось на Константине Георгиевиче, который сидел в тюрьме, в одиночной камере, и свидания к которому были строго запрещены для всех, включая жену.
И вот, благодаря Алинкиной помощи, старинной дружбе с матерью Ставицкого, происхождению Полины Михайловны (оно, хвала богам, не подкачало, отец жены Величко, Михаил Николаевич Черкасов занимал должность министра производства при прежнем правительстве, свергнутом Ровшицем), ну и, конечно, благодаря находчивости и предприимчивости самого Славы, который неделю назад, рискуя всем, связался с женой своего шефа, это свидание наконец-то состоялось, и теперь Слава терпеливо ждал, какую весточку передал ему Величко через свою жену.
— Полина Михайловна, вы не волнуйтесь. Скоро всё закончится. Мы работаем над этим. Всё это останется в прошлом, Константин Георгиевич окажется дома, оглянуться не успеете. Вы мне верите?
— Твои слова да богу б в уши, — вздохнула Полина Михайловна и грустно качнула головой.
…Каждый раз, когда Слава встречался с женой своего шефа (сам Константин Георгиевич именовал её всегда «моя Поленька», и голос его при этом наполнялся непривычной для него нежностью), Слава думал о том, что, наверно, в странном понятии, именуемом браком, всё-таки что-то есть. Хотя сам Слава не видел в нём, если честно, ничего хорошего. Отчасти, наверно, в этом была виновата мама, старающаяся любыми путями устроить его семейную жизнь. Отчасти то, что перед его глазами в основном стояли примеры многочисленной родни, где почему-то все мужчины в какой-то степени находились под каблуками у своих крикливых и властных жен. И Слава с ужасом думал, что однажды мама всё-таки добьётся своего, и в его жизнь войдёт Бэллочка или Рахиль, которая со временем трансформируется в клона самой Розы Моисеевны или её сестры тёти Симы и начнет гоняться за Славой с супчиком и котлетками, поставив своей целью непременно раскормить его до неприличных размеров. Такая картина Славу ужасала.
Но в семье Величко всё было совсем по-другому.
В отношениях этих двух людей, проживших вместе не один десяток лет и вырастивших двоих детей, было что-то трогательное, милое. Полина Михайловна тоже заботилась о своём муже, она вообще, казалось, вся состояла из заботы, но, в отличие от агрессивной и всепобеждающей любви Славиной мамы, делала она это мягко, ненавязчиво и совершенно естественно. И глядя, как теплеет взгляд Константина Георгиевича (а характер у шефа был крутой — своим сектором и подчинёнными Величко руководил жёстко, без сантиментов, когда надо, мог и прикрикнуть, и крепкое словцо ввернуть), Дорохов всегда невольно умилялся. Полина Михайловна никогда не повышала голос, не ворчала, не пыталась подавить или как-то повлиять на своего мужа, но всё равно в её присутствии Величко смягчался, уходила суровость из жёстких и холодных глаз, и появлялось другое. Нежность, любовь, а, может, даже и больше, чем любовь.
В такие минуты Слава думал, что если ему тоже однажды повезёт, и он встретит похожую женщину — не просто любимую и желанную, а именно что соратницу, подругу, ту, что разделяет его интересы и не мыслит себя без него, то, пожалуй, он и решится завести семью. И в последнее время ему даже стало казаться, что такую женщину он уже встретил. То есть, конечно же, совсем не такую — меньше всего его смешливая и энергичная Алинка походила на тихую мягкую Поленьку Величко, но всё же та общность интересов, которая объединяла его и Алину, то, как они слаженно и споро работали в команде, особенно сейчас, заставляло Славу всё чаще думать о том, что если и дальше дела будут идти именно так, то он, пожалуй, рискнет и распрощается с холостой жизнью, даже невзирая на то, что мама будет, мягко говоря, не в восторге от его выбора.
— Соседей у Костеньки нет, сидит в камере один, — тем временем говорила Полина Михайловна. — Обращаются с ним, по его словам, хорошо. Кормят, конечно, не очень, но он говорит, что не голодает. И вот про вещи тёплые, что следователь сказал… Холодно там, наверно, в камере, да, Слава? Костя, конечно, не признаётся, а я всё переживаю, ведь не мальчик он уже у меня, радикулит у него…
— Всё будет хорошо, Полина Михайловна, — опять повторил Слава, стараясь придать своему голосу побольше убедительности. — Всего ничего осталось потерпеть, и всё образуется. Вы узнали, о чём я просил?
— Ой, Слава, — спохватилась она и виновато улыбнулась. — Заговорила я тебя, ты уж меня прости. Конечно, я всё узнала.
Она расправила на коленях платок, потом аккуратно свернула его, ровненько — уголок к уголку — словно эти действия помогали ей вспомнить слово в слово то, что говорил муж.
— Прежде всего, Слава, Костя велел тебе найти Мельникова.
— Мельникова? — Слава удивился. — Почему Мельникова? Ведь он же… он же предал нас и Константина Георгиевича в первую очередь.
— Нет, Слава, всё не так. Хотя я тоже, признаться, в этом была уверена, после того, как ты рассказал. Но Костенька мне всё объяснил. Это он сам попросил Олега Станиславовича не показывать виду, что они заодно. Понимаешь, ещё перед тем, как его арестовали.
Слава наморщил лоб, припоминая день, когда состоялось то злополучное совещание. Они поднимались на лифте, после того как расстались с Савельевым там, внизу, в больнице на пятьдесят четвёртом. Сначала Величко инструктировал Славу по поводу дочери Савельева, а после отошёл в сторону и о чём-то тихо переговорил с Мельниковым. О чём шла речь, Слава не слышал, запомнил только, что Олег Станиславович пытался возражать, а потом согласился и только кивал в ответ на тихие слова Константина Георгиевича.
Слава ведь всё это помнил, но последующие события — рассказ Звягинцева, который перехватил его в коридоре, о том, что произошло на заседании Совета, абсолютно недвусмысленное расположение Ставицкого к Мельникову и неприкрытая лояльность самого Олега Станиславовича к новому правительству, — всё указывало на предательство Мельникова. Всё. Но, тем не менее, не верить словам шефа у Славы оснований не было.
— Ну, допустим, — осторожно ответил он. — Допустим, Мельников действительно не предатель, и тогда он может быть нам полезен. Но я же просил узнать про другое.
— Так я как раз про это тебе и говорю. Я же первым делом у Костеньки спросила про этого вашего завскладом при оружейном цехе, про Иванова. Правильно я запомнила?
— Да, да, Полина Михайловна, всё верно.
— Вот Костенька мне и сказал, что для того, чтобы заручиться его поддержкой, вам просто необходима помощь Мельникова. Потому что Мельникову этот ваш Иванов по гроб жизни обязан.
— Вот как? — Слава подался вперёд, стараясь не упустить ни одного слова.
— Костя сам их свёл, несколько лет назад. У Иванова сынишка заболел, и Мельников лично его прооперировал и спас. Как ты понимаешь, Слава, операция была нелегальной. И… в общем, Костя сказал, что Иванов был очень благодарен, всё порывался деньги передать для Мельникова. Но тот, разумеется, от денег отказался. Так что, если кто вам и может помочь, то только Олег Станиславович. А в то, что он предатель, Слава, я тоже не верю. И Костя не верит. Мельников столько жизней спас и никогда не взял ни с кого ни копейки. Так что… не предатель он.
— Что, Родион Артурович, всё уже? Закончили?
Комендант этажа просунул в приоткрытую дверь бледное востроносое лицо.
— Да, уже ухожу, Дмитрий Матвеевич. Спасибо большое.
Слава ещё раз быстро сложил в уме всё, что ему удалось узнать: сведения от Алинки (скорее всего неплохие), которые прибудут вечером вместе с самой Алиной, информация о Мельникове (то, что Олег Станиславович не предатель было отличной новостью, и главное, всё теперь решается легко и просто — на Мельникова выйдет Алина, дело буквально нескольких часов), и, конечно же, тот факт, что Додик, его удачливый кузен, собирается вот-вот породниться с Соколовым, в руках которого находится так необходимая им связь. Ну и, разумеется, Ника Савельева — Слава бросил взгляд на часы — девочка уже должна находиться в надёжном месте. Что ж… похоже, они выходят на финишную прямую.
Ноги привычно понесли Славу вниз. Он бодро бежал по лестнице, казалось, не чувствуя никакой усталости, но на восемьдесят первом, притормозив у КПП и сунув уже знакомым ребятам свой липовый пропуск с идиотской фамилией (спасибо Алинке), Слава ощутил тяжесть в ногах — всё же отмотать за день больше ста пятидесяти этажей вниз и сколько-то там наверх, это вам не шутки.
Вообще-то нужды идти прямо сейчас к полковнику Долинину не было — тот Славу скорее всего и не ждал, и Слава вполне мог вернуться к себе, поваляться часок-другой, дождаться Алинку и только часам к девяти отправиться на ежевечернюю встречу с Долининым, как и было условлено. Но Славу Дорохова словно чертёнок изнутри толкал, тот самый, что с детства не давал ему спокойно сидеть на месте, и потому, махнув рукой на усталость и здравый смысл, Слава почти бегом отправился на привычное уже место явки — в центр восемьдесят первого этажа, где между небольшим кинотеатром, который по большей части бездействовал, и складом какого-то барахла, за выцветшей от времени вывеской «спортзал» скрывалось то, что знающие и посвящённые именовали между собой «заведением у Васи».
Сейчас уже мало кто помнил, разве что совсем старожилы, что когда-то у этого притона был другой владелец и другой размах, более скромный и сдержанный, потому что теперь заведение это прочно связывали с именем Васи Мухина или Василия Михайловича — так его называли чаще, ибо фамильярности Василий Михайлович не любил.
Но для Славы Дорохова владелец притона на восемьдесят первом, которого опасались многие и не без основания, оставался всё тем же Васькой Мухиным, с которым его посадили за одну парту в первом классе, и который, ловко сплюнув сквозь щель между передними зубами, процедил: «слышь, чувак, если тебе надо барахло какое загнать, могу помочь, процент беру божеский». Славка тогда ещё ничего не знал ни про барахло, ни про процент (впрочем, про процент Славик довольно быстро выяснил у дяди Мони и полученной информацией остался доволен), но Васька ему понравился — своей предприимчивостью, лихостью, пронырливостью и азартной весёлостью, да и сам Славик пришёлся Ваське по нраву, и мальчишки быстро сдружились.
Мама, конечно, Славину новую дружбу не одобряла, но Славик с малых лет усвоил, что маму не стоит волновать лишний раз ненужной информацией, и потому он и не волновал. С мамой он был приличным мальчиком, а с Васькой окунался в совсем другую жизнь — то, что Мухин с детства был связан с криминалом, Слава понял быстро, — но окунался лишь самую малость, ровно настолько, чтобы понять и прочувствовать грани чужой жизни и не запачкаться самому.
После седьмого класса жизнь закономерно должна бы была их развести и развела бы, не усвой к тому времени Слава простую истину: главный двигатель в этой жизни — это отношения с людьми и связи. Потому и с Васей, которого после седьмого класса отправили на самое дно, сортировать мусор (впрочем, на этом дне Мухин чувствовал себя как рыба в воде), Слава отношения не только не прерывал, но даже всячески расширял, не гнушаясь знакомством с новыми людьми, с которыми сводил его хитрый и расчётливый Васька. Сам же Слава был уверен, что знания в любой области, даже в самой сомнительной, лишними не бывают, и умный и ловкий человек всегда найдёт им применение. А себя Слава считал умным и ловким.
И всё это ему пригодилось.
После десятого класса Дорохов получил неплохое распределение в производственный сектор, где стремительно стал делать карьеру, но не в самом производстве (всё же болты, гайки и станки Славу интересовали слабо), а в организации труда и взаимоотношений. Вскоре предприимчивого молодого человека заметил сам Величко, приблизил к себе, и к тридцати годам Слава уже стал личным помощником главы производственного сектора, его глазами и ушами, незаменимым, осведомленным, умеющим доставать информацию с ловкостью фокусника и использовать её, как прирожденный шулер использует меченые карты — во благо себе и своего шефа. Ни одно дело, или почти ни одно, не обходилось без Славиного участия. Спектр его обязанностей был широк, но больше всего Славе нравилось курировать отдел по сбору информации, который не без его стараний из мелкого вспомогательного подразделения вырос практически в службу безопасности их сектора. Информация — ключ ко всему. Это Слава всегда помнил и собирал эту информацию, всё больше и больше погружаясь в тайны, которыми обязательно обрастает любое человеческое сообщество. А когда у них всё завертелось с Алинкой Темниковой, которая тогда ещё работала на Литвинова, то информация хлынула на Дорохова потоком — только успевай запоминать и использовать.
По сути, они с Алиной, личные помощники глав секторов, были коллегами и в чём-то не то чтобы врагами, но каждый из них ревностно охранял тайны своего подразделения и своего шефа, пытался обвести другого вокруг пальца, и эта лёгкая игра и хождение по краю одновременно и отталкивали, и притягивали их друг к другу. Да, они были чем-то похожи — по характеру, темпераменту. Оба были преданы своим начальникам, оба знали намного больше, чем им было положено, оба были любопытны и честолюбивы, оба вели свою игру. Но то, что началось, как просто секс, незаметно переросло в нечто большее, и они всё чаще и охотней стали делиться друг с другом сведениями, хотя каждый при этом помнил о своей выгоде и придерживал при себе то, что другому знать было необязательно.
Именно благодаря Алинке Слава многое узнал о криминальной стороне Башни. До этого он считал, что торговля наркотой, самогоном, сбыт краденого, разборки — это удел нижних уровней и существует само по себе. Какой же он был дурак. Ничего так просто само по себе не существует. И все эти подпольные схемы торговли холодком, алкоголем, азартные игры, проституция — всё это, если когда-то и родилось стихийно само по себе, то потом было взято под жёсткий контроль и теперь управлялось чётко и организованно. Причём управлялось именно сверху. И за многими этими схемами стоял Алинкин шеф — Борис Андреевич Литвинов, красивый и вальяжный мужик с наглым прищуром холодных зелёных глаз. Первое время Слава даже ревновал к ему свою Алинку. Правда, потом понял, что никаких романтических отношений у Литвинова со своей помощницей не было. Да и вообще, он много чего понял.
Когда Слава узнал в деталях весь размах преступной деятельности, то поначалу даже ошалел от обилия информации. Впрочем, поразмыслив, он решил отнестись к этому философски. Люди всегда остаются людьми, и ничто человеческое, как говорится, им не чуждо. Всегда найдутся те, кто будет пытаться обойти законы, сделать небольшой бизнес, основанный на человеческих пороках. И пороки эти — они тоже неистребимы. А потому, хоть какая-то часть Славиной души и сопротивлялась (небольшая — всё же общение с Васькой Мухиным Славу многому научило), другая — дерзкая, любопытная — требовала от него использовать эти знания по назначению. Сделать на этом свой маленький гешефт, как любили говорить у них в еврейском квартале. Систему нельзя победить, а раз так — то надо в неё встроиться с максимальными выгодами для себя. И Слава встроился. Главным были не деньги — он неплохо зарабатывал и вполне мог удовлетворить все свои потребности. Главным была информация. И, надо отдать Славе должное, полученную информацию он использовал на благо своему сектору и в интересах своего шефа, к которому Слава относился как к отцу и которому был предан всей душой.
Впрочем, посвящать Величко во все детали Слава считал излишним. Да и ничем таким противозаконным по большому счёту Слава не занимался. Покрывал, шустрил, пользовался связями и, конечно, всегда держал руку на пульсе. И пытался, по возможности, протолкнуть своих людей.
Васю он в общем-то так и протолкнул. Когда три года назад в бандитских разборках был убит содержатель притона на восемьдесят первом, именно Славка через Алинку рекомендовал на это место своего школьного приятеля. Хитрый, оборотистый и местами жёсткий Мухин вписался в это дело наилучшим образом, заведение при нём расцвело, и вдруг оказалось, что именно сейчас такой поворот пришёлся, как нельзя кстати, ведь притон как раз и был тем самым местом, где подполье могло функционировать эффективно и безопасно.
Полковник Долинин, которому Слава предложил использовать Васино заведение для явок и встреч, отнёсся к этому сперва с опаской. Был тут, конечно, и элемент брезгливости и определённого чистоплюйства, которого полковник был не лишён, но истинная причина заключалась в другом: Долинин Мухину не доверял и в принципе правильно делал — у всех, кто так или иначе связан с криминалом, мерилом является не честь и не совесть, а выгода и тугой кошелёк.
Но Мухину верил сам Слава, и вовсе не по причине собственной наивности — из детских штанишек Слава давно вырос. Просто Васе новые порядки тоже были поперёк горла, он чутьём матёрого хищника чувствовал угрозу для своего бизнеса, который и так был изрядно подкошен. Слава знал, что после ареста и казни (теперь уже мнимой казни) Литвинова налаженная криминальная схема дала сбой. Тут, разумеется, постарался и Савельев, катком пройдясь по административному управлению, которое держало в руках ниточки этой сети, и назначение идиота Богданова поспособствовало, так что систему лихорадило. Как водится, в таких случаях, где-то наверху шла своя грызня, но лидера, способного взять всё в свои руки, не находилось, и потому, когда Слава достаточно прозрачно намекнул Васе, что Литвинов жив и не просто жив, а снова в лучших друзьях у Савельева, Вася сделал для себя правильные выводы.
Заведение ещё только просыпалось, раскачивалось, двое пожилых женщин неторопливо протирали столики. В этом вроде и не было особой нужды, Слава, изучив за эту неделю режим работы притона, знал, что всё тщательно убирается ещё с утра, после того, как будет выгнан последний посетитель — отмываются столы и стулья, надраиваются полы, стираются следы блевотины и пролитого алкоголя, — но у Васи был пунктик по поводу чистоты и порядка. Поэтому каждый вечер «заведение у Васи», перед тем, как гостеприимно распахнуть двери похотливой и уже частично обдолбанной толпе, прихорашивалось и украшалось.
Слава усмехнулся и направился к стойке бара, где Вася Мухин собственноручно протирал стеклянные стаканы, которые — Слава знал — предназначались для VIP-клиентов. Увидев Дорохова, Вася отставил в сторону стакан и приветливо махнул рукой.
— Ваши уже тут, — тихо сказал он, когда Слава приблизился. — Ещё днём приволокли какого-то разряженного хлыща, явно откуда-то сверху.
— Хлыща? — удивился Слава. — Какого хлыща?
— А я почём знаю, — Вася неопределённо пожал плечами. — Попросили отдельную комнату, я выделил. Моё дело — маленькое.
— А девушку? Девушка тоже здесь?
— Не было никакой девушки. Говорю же, пришли двое подручных твоего полковника вместе с этим франтом. Ну как, вместе, франт явно не по своей воле копытами передвигал.
— И? Они всё ещё там?
— А где им ещё быть. Примерно час назад сам заявился, полковник твой. Слушай, — Вася приблизил к Славе лицо и понизил голос. — Если вы там его мочить будете, то поаккуратнее. У меня сейчас народ пойдёт. Скажи своим, или пусть до утра потерпят, или чтоб без пушек, по-тихому. Могу своих прислать, мои вальнут чисто.
Слава поморщился. Эта сторона жизни бывшего школьного товарища была не из приятных, но по сути Вася прав — шума лучше избегать.
— Да погоди ты со своими людьми, — отмахнулся Слава. — С чего ты взял, что того хлыща валить будут?
— А что, на экскурсию они его, что ли, привели? Сейчас погреют фраерочка и шлёпнут. Да ты, Слава, не кривись, — Вася опять взял в руки полотенце и принялся протирать стакан. — Я же ничего против не имею, надо так надо. Мы сейчас в одной лодке. И я чего ещё сказать хотел.
Вася опять поставил стакан на стойку. Он явно нервничал.
— Звон у нас идёт нехороший, да и ладно бы только звон. Я б тебя и спрашивать не стал.
— А что за звон? — заинтересовался Слава.
— Да, понимаешь, базарят, что закон, который при Савельеве был, теперь ещё жёстче станет. А ещё… Кристинка, она у нас випов обслуживает, от клиента одного слыхала, что опыты будут проводить над людьми…
— Вась, — не выдержал Слава. — Ну ты-то чего всякую муть слушаешь? Что твоя Кристинка соврать не могла? Или клиент этот.
— Ну, допустим, могла, — согласился Вася. — И клиент, положим, пьян был в драбадан, иначе с чего бы ему такое нести, только… только вот у Тёмы, бармена моего, вчера сеструху младшую куда-то увели. Четверо приходили. Двое, судя по прикиду, из живодёров — халатики беленькие, рыла чистые, а другие два — баллоны.
— Баллоны? — Слава напрягся. Баллонами называли охранников или военных, чаще из следаков, которые шарились по Башне в штатском. — А твой Тёма уверен, что это баллоны?
— Обижаешь. Тёма их по фотокарточкам считал, — Вася чуть перегнулся через стойку и придвинулся к Славе. — Тёма мигом смекнул, что те двое под медиков только косят, а сами на контору работают. Просто, чтоб народ не баламутить понапрасну, в штатском ходят.
— Нет, погоди, — Слава всё равно не понимал. — Но как так — увели? Просто взяли и всё?
— Ну не просто. Прогнули какую-то чушь про проверки и инфекцию, вещи велели собрать и увели. И подружку её тоже. А какая там инфекция — девки здоровые, красивые, семнадцать едва исполнилось. Вот народ и болтает всякое.
— Да ну глупости это.
Слова приятеля звучали совершенно абсурдно, и Слава никак не мог в это поверить. Уловив сомнения в Славином голосе, Мухин обиженно отстранился.
— Я, Слава, порожняк не гоню. Не привыкший. Так что, ты бы своих поторопил там. Чтоб побыстрей.
— Ладно, — Слава кивнул и перевёл разговор на другое. — А наши где? С этим хлыщом?
— Там, — Вася махнул рукой в сторону служебных помещений. — Пойдёшь по коридору, последняя дверь, сам увидишь.
В конце коридора у дверей стояли двое военных из долининцев, правда оба сейчас были в штатском. Одного, майора Лебедева Семёна Михайловича, Слава знал, часто видел у Долинина. Второй, помоложе, тоже вроде был знаком. При Славином появлении Лебедев потянулся к карману, где наверняка лежал пистолет, но, признав его, руку убрал.
— Что у вас? — Слава подошёл и прислушался, за дверью кто-то переговаривался.
— А ты чего так рано явился? — ответил вопросом на вопрос майор.
— Информация у меня для Владимира Ивановича. Где он?
— Полковник допрос ведёт, — нехотя ответил Лебедев. Славу он недолюбливал, считал легкомысленным и постоянно демонстрировал свою неприязнь.
— И кого он допрашивает?
— Кого надо, — майор не собирался ничего говорить.
— А где дочь Савельева? — не сдавался Слава.
— Где надо.
Неизвестно, сколько бы ещё длился этот разговор, возможно, долго — Семён Михайлович был упёртым, а в Славу в такие минуты, как чёрт вселялся, — если б не напарник майора. Тот не выдержал, усмехнулся.
— Девчонка та нашего майора Бублика, который её привезти должен был, говорят, лампой по башке шандарахнула. И смылась.
— Да ладно? — Слава вспомнил вчерашнего майора, круглого, сыпящего смешными словечками, и не смог сдержать улыбку. — Как это майор так оплошал? А там-то кто? — он кивнул в сторону двери, которую они охраняли.
Второй военный, помоложе, явно ему симпатизировал, к тому же был не прочь поболтать, а потому, несмотря на недовольный взгляд Семёна Михайловича, стал рассказывать.
— Девчонка Савельевская смылась, но тут же засветилась на нашем КПП, с чужим пропуском и не одна.
— А с кем?
— С министром здравоохранения. Мельниковым. Они вдвоём отправились в больницу на сто восьмой, мы не успели их перехватить. В больницу соваться не стали — там своя охрана, чёрт их знает, на чьей они стороне. Подождали у выхода, министр этот один вышел, ну, мы его и взяли.
Слава переваривал информацию, с трудом скрыв возглас изумления.
— То есть, сейчас там полковник допрашивает Мельникова? — переспросил он, недоверчиво глядя на людей Долинина.
Молодой кивнул, а Лебедев недовольно поджал губы.
— Пропустите меня. У меня срочное сообщение, — Слава сделал попытку войти.
— Мне полковник никаких распоряжений по поводу тебя не давал, — грудью встал на его пути майор.
— Ну так сообщите ему, что я здесь, — потребовал Слава, но тут дверь открылась и к ним вышел Долинин.
— Что тут у вас происходит? — сурово спросил он, но, увидев Славу, тут же смягчился.
— Владимир Иванович, мне надо срочно вам кое-что сообщить, — Слава отвёл полковника в сторону и стал тихо пересказывать свой разговор с женой Величко, стараясь ничего не упустить.
Долинин внимательно слушал, недоверчиво хмурился. Когда Слава закончил, Долинин с минуту молчал, думал.
— Ты уверен, Слава? — наконец спросил он. — Мне Мельников в общем-то примерно то же самое говорил, но там… кто знает. Хотя, если это так, то понятно, почему он девочку в больнице спрятал, а не сдал Караеву со Ставицким. Но всё это…
— Владимир Иванович, мой шеф в людях разбирается, — уверенно сказал Слава. Его вера в Величко была непоколебима. — Он столько времени уже на руководящей работе, насквозь всех видит. Так что, я думаю, Мельникову надо поверить. К тому же, именно у Олега Станиславовича есть способ убедить Иванова, завскладом. Оружие нам нужно.
Полковник молчал, хмуря брови. Видимо, решение давалось ему с трудом.
— Разрешите мне поговорить с Мельниковым. Я с ним немного знаком, — Слава улыбнулся.
— Разрешаю, — Долинин посторонился, пропуская Славу.
Мельников сидел на кровати, сгорбившись, упершись локтями в колени и опустив голову. Он поднял глаза на звук открываемой двери — больные, усталые глаза, в которых был то ли вопрос, то ли отчаяние.
— Здравствуйте, Олег Станиславович, — Дорохов улыбнулся, шагнул вперёд и протянул руку. — Вы меня помните? Я — Дорохов Слава. И… вам привет от Константина Георгиевича.
— Тебя как зовут? — молодой парень, очкарик с открытым улыбчивым лицом приветливо шагнул навстречу Киру, протянул руку.
Кир руку нерешительно пожал.
— Ки… то есть, Лёха… в смысле, Кирилл, — он совсем запутался, ошалел от последних событий настолько, что не сразу сообразил, можно ли снова вернуть себе своё имя или всё ещё надо прикидываться Веселовым. По идее выходило, что скрываться уже незачем. Да и какой смысл? Тут Анна Константиновна, которая пока его не заметила, но это лишь вопрос времени. И Литвинов, тоже мелькнувший там, где их всех собрали. И Савельев…
— Лёха в смысле Кирилл? — парень весело рассмеялся, словно Кир выдал самую остроумную шутку на свете. — Ты что, имя своё забыл?
— Кирилл меня зовут, — определился Кир. Смеяться ему не хотелось. У него вообще в последнее время с чувством юмора было так себе.
Он разглядывал маленькую комнатку с двумя узкими кушетками, в которой его оставил Егор Саныч, напоследок строго зыркнув и наказав не делать глупостей. Надоел уже со своими глупостями — ещё в больнице всю плешь проел: «Кирилл то, Кирилл сё, не валяй дурака, ты меня подставляешь…», а ему, Кириллу, каково? Сиди в четырёх стенах, носа не высовывай, да ещё откликайся на чужое имя. И от неизвестности башкой о стенку бейся.
— Очень приятно, Кирилл. А я — Георгий, но все меня зовут просто Гошей. Так что, ты можешь тоже так меня звать. Да ты проходи, располагайся. Моя кровать справа, а твоя, значит, вот. Бельё на ней чистое, не беспокойся.
Парень, назвавшийся Гошей, гостеприимно показал рукой на аккуратно застеленную кушетку. Кир прошёл в комнату, бросил на кровать свой тощий рюкзак — вещей у него с собой было немного, пара сменного белья, рубашка, да какие-то штаны, Егор Саныч откуда-то притащил, велел взять с собой, — и тут же плюхнулся рядом. Гоша следил за действиями Кира с плохо скрываемым любопытством.
— Я тут инженер, ну… почти инженер, я ещё не совсем доучился. А ты прибыл с бригадой медиков? Да?
Кир кивнул.
— Ну, на врача ты не тянешь, извини. Ты медбрат? Да?
Кир ещё раз кивнул. Он и сам уже не понимал, кто он. И что он вообще должен будет тут делать. Предыдущие две недели тянулись медленно и тоскливо, и вдруг за несколько часов всё разом поменялось, события завертелись, как разноцветные кусочки мозаики в калейдоскопе, и Кир слегка потерялся. Хотя какое слегка — от обрушившихся на него событий и резкой смены декораций Кирилл просто остолбенел, впал в ступор, как слабоумный идиот, и теперь на все вопросы своего улыбчивого и любопытного соседа только кивал.
Когда ещё в обед Егор Саныч пообещал ему, что он сегодня же покинет больницу, Кир обрадовался — и палата, и соседи, и девчонки-медсестры, и сам Егор Саныч надоели ему до чёртиков, он был готов свалить куда угодно, лишь бы не видеть больничных стен, покрашенных унылой серой краской, которые давили, мешали, сдерживали его. Жизнь была там, за этими стенами, его жизнь и его друзья — Вера, прямая и решительная, как бронебойное орудие, неунывающий Марк, умники и зануды братья Фоменко, слюнтяй Сашка, урод Васнецов и… Ника… где-то там была Ника… и мысли о ней не давали Киру покоя.
Ему почти всё время было плохо, голова раскалывалась, словно кто-то колотил со всей дури изнутри черепушки, постоянно мутило, а при каждом глубоком вздохе грудную клетку пронзала такая боль, что темнело в глазах, но ему, наверно, стало бы чуть-чуть легче, узнай он, что с Никой. Память его постоянно возвращалась в тот день, хотя он и не был уверен, где явь, а где быль из того, что помнил — боль, красно-чёрная пелена перед глазами, железный вкус крови во рту, мат, грубый смех, стеклянный взгляд тусклых глаз, медленное
Егор Саныч ему ничего не рассказывал. Сказал только, что его, Кирилла, нашли на тридцать четвёртом в компании с тремя трупами, но об этом никому нельзя говорить — никому, потому что теперь он — Лёха Веселов, и его привезли с шестьдесят девятого (
Кира всё это злило.
— Да на каких, к чертям собачьим, разборках? — почти кричал он в лицо Егор Санычу. То есть ему казалось, что он кричал, а на самом деле так, шептал едва слышно — в первые дни трещина в ребре и рана, откуда вынули пулю, болели очень сильно.
— А вот сам и придумай. Мозгов же у тебя хватает во всякую дурь вляпываться, — жёстко отвечал ему старый доктор.
На этом их разговоры обычно и заканчивались. Где Ника, что с ней, Егор Саныч не говорил, то ли потому что не хотел, то ли потому что не знал. А пропуск, Лёхин пропуск, держал где-то при себе, понимая, что Кирилл долго так сидеть в больнице не будет, пребывая в полном неведении. И Кир, конечно же, сбежал бы, при первой возможности сбежал — рванул бы наверх, фиг бы кто его остановил, уж как-нибудь, да смог бы добраться куда надо, несмотря на всё, что творилось вокруг, а творилось вокруг, надо сказать, странное.
Из обрывков разговоров медсестёр, из путаных сведений своих соседей по палате, Кир понял, что власть в Башне захватил какой-то Андреев, а Савельев находится внизу, на АЭС. И, вроде бы эта АЭС сейчас в осаде, потому что Савельев — преступник, скрывал альтернативный источник энергии от людей, а теперь засел там и не хочет сдаваться новому Верховному правителю. Егор Саныч на все вопросы только пожимал плечами и талдычил, чтобы Кир молчал и не делал глупостей. Достал уже с этими глупостями. Всё, что мог, он, Кир, уже сделал. Столько глупостей совершил, что и не разгрести…
Сегодня днём, когда Егор Саныч сообщил ему, что они уходят, Кирилл обрадовался, как последний дурак. И когда они поднимались на лифте наверх (наверх! в груди Кира всё ликовало), он успел нафантазировать себе всякое, а когда на двухсотом этаже вдруг выяснилось, куда его собирается засунуть старый доктор, Кир снова впал в отчаяние. АЭС? Какая, к чёрту АЭС? Зачем ему на АЭС? Это же в самом низу, на нулевом уровне, как втолковывал ему Сашка Поляков. На двухсотом их осматривали военные, обыскивали чуть ли не до трусов, Егор Саныч нервничал и дёргался, а у Кира было ощущение, что ловушка, куда он угодил, как какой-то лох педальный, громко, с лязгом захлопнулась, и когда их погрузили в лифт, и лифт медленно потащился вниз, вдруг захотелось громко, в голос завыть.
Ника, если она была жива, наверняка оставалась наверху, а его везли под землю, к Савельеву, с которым Кир хотел встречаться меньше всего. Что он ему скажет? Как посмотрит в глаза? Как объяснит то, что Нику чуть было не изнасиловали и не убили по его, Кира, вине. Ведь это он — придурок, дегенерат, тупица, Кир не жалел для себя эпитетов — разболтал Кравцу, что Савельев жив. Если бы у него хватило ума промолчать, просто промолчать, возможно, они не стали бы похищать Нику. Потому что они не могли знать, что Савельев жив, пока сам Кир не брякнул это, попавшись в глупую ловушку для идиотов. Да и кто знает, может вообще всё, что сейчас происходит — переворот, блокада АЭС — всё это из-за того, что один дурак, то есть, он, Кир, не смог удержать язык за зубами?
Впрочем, выбора Киру Егор Саныч не оставил. Терпеливо объяснил, что им, точнее Лёхой Веселовым, интересовались военные, и что если они немедленно не покинут больницу, то Кира схватят и, вероятнее всего, убьют. И что деваться ему некуда, его найдут и дома у родителей, и в любом другом месте. И только внизу, на мятежной атомной станции, Кир может быть в относительной безопасности.
Ну да, конечно. Военные, которые его ищут, может на станции до Кира и не дотянутся. Зато Савельев, узнав о его художествах, пристукнет собственными руками. И будет абсолютно прав.
— Слушай, Кирилл, — улыбчивый очкастый Гоша продолжал болтать, явно стремясь подружиться с новым соседом. — А что там у вас наверху происходит? У нас говорят всякое. Что у власти какой-то Андреев, и теперь нет Совета, а есть правительство и министры. Как было ещё до мятежа Ровшица. И что теперь какие-то новые порядки.
— Говорят, закон тот вернут, — сказал Кир. В больнице возвращение закона было новостью номер один, все его обсуждали — от пациентов до врачей, хотя этот закон самого Кира волновал меньше всего, его голова была забита Никой. — А у вас тут как? Савельев здесь?
— Павел Григорьевич? Конечно, здесь. Он тут всем руководит. Я его каждый день вижу, — с какой-то гордостью сообщил Гоша.
«Нашёл чем хвастаться. Савельева он видит. Я бы всё, что угодно отдал, лишь бы его не видеть», — мрачно подумал Кир.
— А ты не знаешь, — задал он вопрос, который интересовал его больше всего на свете. — Ну, может, слышал что? Дочь его… Ника… что с ней?
— С дочерью Павла Григорьевича? Говорят, её в заложниках держат, ну этот, который власть захватил, Андреев. У нас каждое утро в полвосьмого планёрка, а после неё Павел Григорьевич на переговоры с этим Андреевым убегает. Прикинь. Я бы, наверно, не выдержал, если бы у меня кого-то из близких в заложниках держали, а Павел Григорьевич — кремень. Он вообще молодец. А спец какой крутой, ты не представляешь. Мы же тут такое дело делаем! Без этого Башне не выжить! Ты знаешь, что у нас тут? Атомная электростанция.
Кирилл неуверенно кивнул, и Гоша увлечённо заговорил, торопливо объясняя Киру, что тут происходит, зачем им эта новая электростанция, и что-то про уровень воды, который падает. Кир слушал невнимательно, потому что всё его существо вдруг охватила безумная радость — она жива, Ника жива! Слава богу. Все самые страшные мысли, терзавшие его в ночных кошмарах, можно было выбросить из головы. Она жива! Значит, всё ещё можно исправить. Наверно, можно…
— У нас тут несколько уровней, я тебе потом покажу, — тем временем трещал Гоша. — Но главное — это реактор, такая махина…
Что за реактор, и как тут всё устроено, Кир представлял себе слабо. Раньше он думал, что АЭС — это что-то, отдалённо напоминающее цех, где работал его отец, но пока то, что он увидел, вообще ни на что не было похоже.
Их доставили с двухсотого на нулевой уровень, к одному из КПП, и пока из лифта выгружали оборудование, Кир с удивлением вертел головой, разглядывая военных, крепких, неулыбчивых парней с автоматами, и пытаясь высмотреть, что находится за закрытыми турникетами. Это ему удавалось слабо, потому что Егор Саныч ни на минуту не отпускал его от себя, держал за спинами других людей, и когда Кир пытался сделать хотя бы шаг в сторону, недовольно на него цыкал.
Потом появились другие военные, не менее суровые, что-то там сверяли по спискам, делали перекличку — на фамилию Веселов Кир откликнулся не сразу, Егор Санычу пришлось толкнуть его локтем в бок, — и только после этого их повели куда-то вглубь этажа, где опять тщательно обыскали. Дальше был короткий инструктаж, уже уровнем ниже. Какой-то тип строго-настрого запретил им шляться по станции, где вздумается, сказав, что большинство из них останутся здесь, на административном этаже, а вниз могут спускаться только в сопровождении работников станции или Анны Константиновны. Затем появился толстый мужик с озабоченным лицом, комендант общежития, и их стали расселять по комнатам. Расселение затянулось, потому что пришла Анна Константиновна, и все опять засуетились, Кир слышал что-то про мобильную операционную и про то, что счёт идёт на минуты. Мимо протащили несколько ящиков, которые приехали вместе с ними в лифте, старший из их группы, крепкий мужик в очках и с такими кулаками, которыми, наверно, лошадь убить можно, вместе с Анной Константиновной куда-то убежали, прихватив с собой ещё двух человек, а потом Кир увидел Литвинова.
Борис Андреевич возник бесшумно и внезапно, как выскочивший из засады тигр, прошёлся на мягких лапах, быстро оглядывая всю группу цепкими зелёными глазами. Кир, которому Егор Саныч приказал не высовываться и на глаза никому не лезть (впервые в жизни Кирилл был согласен со старым доктором), старался держаться в стороне, забился в угол, спрятавшись за спинами, но Литвинов, кажется, всё равно его заметил, скользнул по нему внимательным взглядом, приподнял брови — узнал, не узнал, Кир так и не понял, потому что тут же Литвинова отвлекли, вернулся главный из группы, стал что-то втолковывать. Потом подбежала какая-то возмущённая женщина, и Литвинов нехотя последовал за ней, а к Киру подошёл Егор Саныч и сказал, что надо идти заселяться в общежитие, что ему, Киру, выделили место в комнате номер сто двадцать три с каким-то Васильевым, и что Кир должен сидеть там тихо и ждать, пока Егор Саныч что-то уладит.
Вот он теперь сидел и ждал. И слушал странного, восторженного паренька, едва ли намного старше самого Кира, этого Гошу, который с таким энтузиазмом рассказывал ему про станцию и реактор, будто бы сам лично всё это построил.
— Слушай, — Гоша прервался, тревожно посмотрел на часы, немного виновато улыбнулся. — Кирилл, мне сейчас надо в БЩУ сбегать, там новые сводки, я обещал. Это много времени не займёт. Подождёшь меня? А потом мы поужинать сходим, ты же, наверно, тоже не ужинал? У нас здесь столовая допоздна работает. Я вообще так иногда раньше девяти ужинать не попадаю. Мы же работаем по десять часов, а иногда и больше. У нас рук рабочих не хватает, особенно сейчас, пока ревизия и ремонт, и всех инженеров после обычной смены ещё и к рабочим бригадам приписали. Нас с Марией Григорьевной распределили в бригаду к Шорохову, времени потому что в обрез, а Павел Григорьевич приказал…
Когда Гоша произнёс его фамилию, Кир дёрнулся, уставился с изумлением на Гошу и тут же вспомнил — ну, конечно, бригада Шорохова, как же он забыл. Отец. Здесь же его отец.
И снова Киром овладели противоречивые чувства — тут была и радость, оттого что его отец на станции, что с ним ничего страшного не случилось, но одновременно и страх. Потому что последнее, о чём просил его отец, когда они расстались в тот злополучный день, это чтобы Кир не во что не вляпался. А он как раз так вляпался, что до сих пор расхлёбывает. И вряд ли отец погладит его за это по головке.
— В общем, ты меня подожди, — тем временем говорил Гоша, не замечая замешательства Кира. — В столовую вместе сходим. Или тебе надо сразу работать? Медиков тоже не хватает, я там часто бываю, в больнице. У нас же Руфимов ранен. Знаешь же, кто такой Руфимов? Марат Каримович — самый лучший инженер на свете. Я так рад, что вас прислали, потому что мы боялись, что ему станет хуже без операции. Мне Катенька говорила…
Тут Гоша почему-то смутился, и его лицо вспыхнуло, как у девушки.
— Катенька? — рассеянно переспросил Кир, только для того, чтобы заполнить паузу. На самом деле его мало интересовала эта Катенька, да и сам Гоша, который явно в неё втрескался. Вид у парня был до того глупый, что Киру невольно стало смешно. — Девчонка, что ли, твоя?
— Не совсем… то есть, я бы, конечно, хотел, но я пока не знаю…
Кир окончательно развеселился. Этот его новый сосед Гоша выглядел таким идиотом, как будто ему было лет пятнадцать, и он хотел пригласить одноклассницу в кино и всё никак не мог набраться смелости. А ведь он явно старше Кира, к тому же почти инженер. После знакомства с Никой, Кир тоже, вслед за ней, стал считать, что инженеры — самые лучшие люди в Башне, и туда просто так никого не берут, только самых умных. А этот Гоша щенок какой-то.
Гоша хотел ещё что-то сказать, но тут раздался стук, и сразу же, не дожидаясь ответа, дверь распахнулась и на пороге появился Литвинов.
— Борис Андреевич! — тут же вскинулся Гоша. — Вы тут… Что-то случилось?
— Да нет, всё в порядке, — Литвинов не сводил насмешливого взгляда с Кира. Тот поёжился, но глаз не отвёл. — Вот хожу, проверяю, как новеньких расселили. Как устроился, Алексей Веселов?
— Это не Алексей, — тут же отреагировал Гоша. — Его Кириллом зовут.
— Вот как? — хмыкнул Литвинов. — Кириллом, значит… Гоша, ты мог бы оставить нас ненадолго вдвоём?
— Да, конечно, — Гоша засуетился, схватил с тумбочки какую-то папку. — Я как раз собирался… Кирилл, так я ненадолго. Скоро вернусь и пойдём в столовую. Подождёшь меня?
Кир кивнул, не сводя взгляда с Литвинова. Ну, конечно, как он мог подумать, что Борис Андреевич его не узнал, от взгляда этого мужика ничего никогда не могло укрыться. Этот всегда всё замечал.
Литвинов посторонился, выпуская Гошу, плотно прикрыл за ним дверь. Сделал два шага, остановился прямо перед Киром, широко расставив ноги, посмотрел на него в упор.
— Ну, валяй, Кирилл, рассказывай. Какими судьбами тебя сюда занесло?
— Попутным ветром, — буркнул Кир. При виде Литвинова ему как обычно захотелось дерзить.
— Я и вижу, что попутным. Долго только что-то попутного ветра не было, я даже удивляться, грешным делом, начал, как это так — столько событий, а наш Кирилл Шорохов ещё нигде не отметился и не отличился. Веришь, даже скучать стал. И тут — такой сюрприз.
Литвинов говорил с явной издёвкой, сверля его насмешливыми зелёными глазами, словно дыру прожечь пытался, и в Кире привычно проснулось раздражение. Он уже было открыл рот, чтобы огрызнуться, но неожиданно сдулся, как будто из него выпустили воздух, и произнёс каким-то жалким и потерянным голосом:
— Борис Андреевич, а что с Никой? С ней всё в порядке?
— Ну, можно сказать, что в порядке, — Литвинов на нервах играть не стал, ответил сразу. — В относительном порядке. Она у дяди своего, у Сергея Анатольевича Ставицкого, который теперь, походу у нас тут главный. Каждое утро с ней общаемся.
— Как главный? Главный же Андреев, — удивился Кир, а в голове завертелось — он вспомнил, что того, кто внезапно появился там, на тридцать четвёртом, Ника назвала дядей Серёжей.
— Ты мне зубы-то не заговаривай, Кирилл. Я хочу знать, каким образом ты оказался в бригаде медиков, да ещё под чужой фамилией. Не за профессиональные заслуги же тебя включили в список? Ну? Я жду.
Этот издевательский приказной тон, который взял Литвинов, вызывал в Кире желание нахамить и послать его к чёрту. С чего этот наглый мужик, приговорённый к смерти, решил, что Кир должен с ним откровенничать? Потому что Кир вынужден был обслуживать его и Савельева, когда они прятались в тайнике у Анны Константиновны? Но тогда всё было по-другому. Но всё же что-то ему подсказывало, что рассказать придётся, потому что Литвинов, несмотря на его вечные подколки, сейчас на одной с ним стороне. И Кир начал говорить.
Нехотя, скупо отмеряя слова, он пересказывал Борису Андреевичу тот долгий день, который теперь разматывался перед его глазами одной бесконечной лентой: отец с пропуском Савельева в подрагивающей руке; глава производственного сектора Величко (
Литвинов слушал молча, с непроницаемым выражением лица, только брови иногда чуть заметно взлетали вверх, да в глазах мелькало что-то странное.
— Антон Сергеевич. Так я и думал, что без Кравца тут не обошлось, — задумчиво протянул Борис Андреевич, когда Кир наконец замолчал. — Значит, ты говоришь, что его пристрелили? Что ж, туда ему и дорога, вот уж по ком плакать не буду. И отморозков тех тоже грохнули?
— Да. Это они стреляли в Павла Григорьевича тогда, на Северной станции.
— А «дядя Сережа», значит, явился и всех спас? Как интересно, — Литвинов задумался, что-то подсчитывая, раскладывая в голове цепочки рассуждений. — Что ж, пауки в банке передрались и начали жрать сами себя, это-то как раз понятно. Ну а дальше, Кирилл? Что было дальше? Как Ника попала к Ставицкому, теперь понятно, но ты-то сам как тут очутился?
— Дальше я не помню. Я очнулся в больнице.
— В обморок, что ли, упал? — насмешливо бросил Литвинов, и Кир разозлился.
— Конечно, увидел вашего Ставицкого и сразу так и грохнулся. Стреляли они в меня, понятно? Этот очкастый приказал. А вот дальше… дальше я не помню. Просто… эти гады, Татарин с Костылем, ну… они отделали меня до этого, я, наверно, потому и вырубился.
Кирилл замолчал, только зыркнул зло глазами, и Литвинов вдруг сдал назад. Даже в голосе мелькнуло что-то, похожее на понимание и сочувствие.
— Били, значит… чёрт. Ну ты, Кирилл, меня извини. Брякнул не подумав, бывает.
Литвинов опустился на Гошину кровать, взъерошил рукой тёмные волосы.
— Били, значит, — повторил он в какой-то прострации. — Били, били, не добили… Ну что я могу тебе сказать, Кирилл Шорохов? Ты — везунчик. Из такой переделки выбраться. Надо же. И к тому же герой, насколько я понимаю. Да? Тебя били, а ты молчал? Ничего не сказал? И что же от вас хотели? А, впрочем, и так понятно. Кравец откуда-то пронюхал, что Павел жив… Интересно, откуда, а?
— Это всё из-за меня.
Слова вылетели сами собой. Кирилл вовсе не собирался их говорить. Никому и уже тем более Литвинову. Кравец и эти два урода мертвы, никто никогда не узнает, как там всё было на самом деле, Ника тоже не скажет — Кир был уверен, что не скажет. И всё же признание выскочило из него, как пробка из бутылки.
— Я по глупости сказал им, что Савельев выжил, — голос у Кирилла звучал глухо, на Литвинова он не смотрел. — Они не знали точно. А я… я, как лох, попался. Они, когда меня взяли, ну приложили сначала неслабо, а потом этот урод ваш, Антон Сергеевич, и говорит: «Где Савельев?», а я и брякнул ему, как дурак, что не скажу. А этот урод заржал. Понимаете? Они не знали наверняка, что Павел Григорьевич жив, догадывались только… ну, наверно. А Нику они уже потом взяли. Чтобы на меня надавить. Я вообще кретин. Если бы не лоханулся, они бы не схватили Нику. И… это я во всём виноват. И что Ника теперь в заложниках, и что вся эта фигня вокруг.
Он выдохнул своё признание залпом и замолчал. Только запоздало, на периферии сознания мелькнула мысль, что легче ему от этих слов не стало. А даже наоборот. Ещё больше придавило, вмазало в землю.
— Так, стало быть, во всём виноват ты? Ну-ну, — протянул Литвинов, потом встал с кушетки, сделал два шага в сторону, упёрся в стоящую на его пути тумбочку, чертыхнулся, вернулся к Киру и снова навис над ним. — И что прикажешь с тобой делать? Казнить тебя? Вынести общественное порицание? Заклеймить позором?
Кир молчал.
— Вот что я тебе скажу, Кирилл Шорохов. Пока ты тут окончательно не свихнулся от чувства вины. Я, знаешь ли, тоже в жизни много чего совершал. Тебе, парень, такого и не снилось, какие грехи на мне висят. И это чертовски трудно — жить с таким. Намного проще всем сказать, мол, виноват, казните или пожалейте. И лапки сложить. А ты попробуй с этим жить. И не просто жить, отравляя себя терзаниями, а попытаться всё исправить. Искупить, если хочешь. Тем более, что вина твоя… — Литвинов невесело усмехнулся. — Неужели ты думаешь, что промолчи ты тогда, тебя бы просто отпустили, а может ещё и извинились напоследок? И Нику бы не тронули? Так? Дурак ты, Кирилл. Дурак и щенок. Они и без тебя вышли бы и на Савельева, и на Нику. И ты тут, если и сыграл какую-то роль, то так — не самую главную. В общем-то, это в основном наш с Павлом просчёт. Где-то мы не дотянули.
— Всё равно… — упрямо начал Кир.
— Всё равно, что? — прервал его Литвинов. — Кравец этот на меня в прошлой жизни работал, все его методы я знаю, как свои пять пальцев. У него всегда всё было на несколько шагов вперёд прописано, так что взять Нику он и без тебя планировал, тут и к гадалке ходить не надо. А дальше дело техники. Выбили бы из тебя всё, что хотели, или…
Борис Андреевич резко замолчал, уставился на Кирилла. И тот понял, что Литвинов обо всём догадался.
— Они ей что-то сделали? — в его голосе послышались нехорошие нотки. Он больно схватил Кира за плечо и дёрнул. — Ну! Они что-то сделали Нике?
— Нет, ничего, они не успели… Ворвались те военные… Но если бы не это, то…
Кир почувствовал, что сейчас разрыдается, слёзы подкатили к глазам, и, если бы Литвинов тряхнул его ещё раз, он бы не сдержался — разревелся, не от боли, вернее, не от физической боли, а от другой… от всего этого. Но Борис Андреевич отпустил его плечо, отвернулся, засунул руки в карманы. Кирилл смотрел на его напряженную спину и молчал.
— Значит, так, — не оборачиваясь, проговорил Литвинов. — Ты, если с Савельевым будешь общаться, ничего ему про это не говори. Понял? Павлу сейчас и так непросто. Ни к чему ему знать. Ника жива и невредима, и это главное. А думать о том, что могло произойти — так мы тогда все скопом двинемся. Понятно? — ещё раз с легкой угрозой в голосе повторил Литвинов и наконец посмотрел на Кира.
— Понятно, — Кир опустил голову.
— Ну а теперь, — Литвинов смахнул с лица озабоченность, заменяя её привычной насмешкой. — Теперь давай, поведай мне, как ты оказался здесь с поддельным пропуском и бригадой медиков? Только без вранья. Я ж всё равно всё узнаю.
Под испытующим взглядом Литвинова Кир поднял глаза. В голове лихорадочно завертелось: говорить-не говорить? Выдавать Егор Саныча не хотелось. Старый доктор, хоть и достал Кира за последнюю неделю до самой печёнки, всё-таки был ему не враг. Но, с другой стороны, Литвинов прав, он в любом случае всё узнает, так что молчать совсем уже глупо…
К счастью, судьба сама решила за Кирилла. Раздался отрывистый стук, дверь открылась и в комнату вошёл Егор Саныч, а за ним — отец. Кир непроизвольно вскочил, вытянулся перед отцом. Тот смотрел устало и с лёгким осуждением, и всё же… всё же Киру показалось, что отец рад его видеть. Хоть кто-то рад.
— Кирилл, — начал Егор Саныч, но тут же замолчал, уткнувшись взглядом в Литвинова. В глазах промелькнула неприязнь.
Литвинов же, словно, не замечая этой неприязни, а, может, и нарочно её не замечая, сделал шаг к Ковалькову. Протянул руку.
— Егор Александрович, если не ошибаюсь? — проговорил он.
Старый врач не ответил и даже слегка отступил от Литвинова. Рука Бориса Андреевича повисла в воздухе.
— Что ж, как хотите, — криво усмехнулся Литвинов, убирая руку. — А я вот хотел поблагодарить вас, за то, что тогда спасли Савельева. Сразу не успел, не до того было. А сегодня, когда увидел, что и вы с бригадой прибыли, даже обрадовался. Что ж, теперь я понимаю, как Кирилл оказался тут. С вашей помощью, надо полагать?
— Мне пришлось так поступить, — тихо проговорил Егор Саныч. — Мальчику грозила опасность. И мне кажется, теперь я понимаю, из-за чего или из-за кого. Сразу надо было связать то покушение на Савельева и… Значит, втянули парня в ваши грязные политические игры? Так?
— Такого, пожалуй, втянешь. Он сам куда угодно втянется, только успевай оттаскивать, — пробурчал Литвинов, перевёл взгляд на отца. — А вы? Вы же, кажется, мастер ремонтной бригады…
— Это мой отец! — влез Кир.
— Вот как? — удивился Литвинов. — А ведь точно, Павел мне три дня назад говорил что-то. Иван Николаевич, если не ошибаюсь? Отец, значит… Ну да, бригада Шорохова. Что ж, семейственность у нас тут в большой чести. Не станция, а индийское кино, то сёстры откуда-то выпрыгивают, то отцы…
Кир с недоумением взглянул на Литвинова, какие, к чёрту, сёстры. Но Борис Андреевич пояснять не стал, по лицу пробежала усмешка, он склонил голову набок, о чём-то размышляя. Кир снова посмотрел на отца. Ему хотелось подойти, обнять его, но при Егор Саныче, а главное при Литвинове это казалось неуместным, и он так и остался стоять.
— Значит, вы, Егор Александрович, парня к отцу привели, — задумчиво продолжил Борис Андреевич, словно размышляя вслух. — Под крылышко. Что ж, понимаю. Кирилла Шорохова стоит держать под присмотром, так, пожалуй, всем спокойней будет. А ведь это мысль…
Кир напрягся от насмешливого тона Литвинова. И разозлился — отец и так о нём, Кире, невысокого мнения, теперь ещё этого послушает и…
— Иван Николаевич, — Литвинов посмотрел на отца Кира. — Может, возьмёте своего героя к себе в бригаду? Рабочих рук у нас не хватает, тем более, насколько я помню, медбрат из Кирилла не самый выдающийся. А под вашим руководством, глядишь, и пользу какую принесёт.
Отец, который всё это время молчал, размышляя о чём-то своём, медленно кивнул.
— Я и сам хотел об этом просить.
— Ну вот и прекрасно! Что ж, не буду мешать встрече родственников. И да, Иван Николаевич, вы хотя бы до завтра постарайтесь, чтобы сын ваш на глаза Савельеву не попадался. У них с ним… хм… особые отношения. Я, пожалуй, подготовлю Павла Григорьевича к такому сюрпризу заранее.
Литвинов снова усмехнулся и пошёл к двери.
— Погодите, — окликнул его Егор Саныч. — Мне надо переговорить с Савельевым. У меня для него информация.
— Да? — Литвинов остановился. — От кого?
— От Мельникова.
— От Мельникова? — Борис Андреевич нахмурился. — И что за информация?
— Она для Савельева, — упрямо проговорил Егор Саныч.
Литвинов вздохнул.
— Ну, хорошо, Егор Александрович, пойдёмте, провожу вас к Павлу Григорьевичу. Это может быть интересным. Да и сыну с отцом поговорить надо, наверно.
Литвинов открыл дверь и вышел. Ковальков последовал за ним. На пороге он обернулся.
— Иван, я тогда найду тебя потом.
— Хорошо, Егор.
Дверь хлопнула, и они остались вдвоём. Кир так и стоял, как дурак, возле кушетки, с которой вскочил при появлении отца. Как себя с ним вести и главное, что от него ждать, он совершенно не знал.
— Ну, здравствуй, сын, — в суровом голосе отца слышалась усталость и… нежность. Кир недоверчиво посмотрел на него. — Всыпать бы тебе, конечно. Ну да поздно уже, видать. Ну что же ты?
Глаза отца улыбались, и Кир с облегчением шагнул навстречу ему, обнял, почувствовав, что напряжение последних дней растворяется в крепких и тёплых отцовских объятиях.
С отцом они проговорили около получаса, пока их не прервал вернувшийся Гоша. Кир рассказал отцу всё, ну или почти всё. Отец слушал молча, изредка бормоча под нос нелестные для Кира эпитеты, но тон его бурчания был не злой, скорее какой-то обречённый.
— Мать там, наверно, с ума сходит, — сказал отец, когда Кир закончил пересказывать свою одиссею. — Ты тоже… мог бы подумать о ней. Ладно, чего теперь-то. Будем надеяться, что всё закончится хорошо. Работы тут много, будешь у меня на глазах. Так что давай, обустраивайся пока. Завтра с утра я сам за тобой зайду. Смена начинается полвосьмого, так что долго спать не…
На этом месте их и прервал Гоша, ввалившийся в комнату.
— Иван Николаевич? — удивился он.
— А, Гоша, так это ты его сосед? — отец улыбнулся. — Что ж, хоть с этим повезло. Познакомился уже с моим сыном?
— Сыном? Кирилл ваш сын?
— Мой, — согласился отец. Кир так и не понял, жалеет он об этом факте своей биографии или просто принимает как данность. — Ну, что ж, тогда я пойду. А ты, Кирилл, смотри, завтра не проспи у меня. Чтоб, когда я пришёл, уже был готов, понял? Даже раньше за тобой зайду. В семь. Тебе ж ещё спецовку подобрать надо.
— Как спецовку? — Гоша растерянно захлопал глазами. — Кирилл же медбрат.
— Он ещё тот… медбрат, — пробурчал отец. — Временно переведён под моё начало в связи с нехваткой рабочей силы. Всё, мальчики. Идите ужинать. Ты ведь, Гошка, ещё не ужинал, я знаю. Ну и моего оболтуса до столовки проводи.
Он встал, тяжело вздохнул, положил руку Киру на плечо.
— Ты уж постарайся хоть тут вести себя прилично и никуда не влипать. И так наворотил порядочно.
Дверь в комнату в который раз захлопнулась, на этот раз за отцом Кирилла.
— Ух ты! Что же ты не сказал, что ты сын Шорохова? — тут же затараторил Гоша. — Хороший у тебя отец. Бригада Ивана Николаевича у нас тут самая лучшая. Передовая. Они нас просто выручили, без них мы бы график не выдержали. Значит, по вечерам будем вместе работать. Это же здорово, Кирилл! Ну так чего, пошли в столовку?
Кир рассеянно кивнул. Гоша с его восторженностью и каким-то дурацким энтузиазмом немного раздражал, но, в целом был вполне Киру симпатичен. И, может быть, всё и удачно складывается. Главное пока Савельеву на глаза не попадаться, а там…
— Ну пошли, — Кир улыбнулся, и на Гошином лице расцвела ответная счастливая улыбка.
По дороге в столовую, где Борис надеялся найти Павла, Егор Саныч, осторожно подбирая слова (старый доктор, судя по всему, мало кому доверял в этой жизни), рассказал ему о том, как так получилось, что он подменил документы Кириллу Шорохову и притащил парня сюда. Борис выслушал и в который раз поймал себя на мысли, что парень явно родился в рубашке. Он не просто не умер на том заброшенном этаже от побоев и потери крови — хотя такой финал был наиболее закономерным, — но был обнаружен, доставлен в больницу, попал в руки знакомому доктору, который вывел его из-под очередного удара, потому что случайно, часом раньше в этой же больнице скончался от огнестрела другой пацан, то ли одногодка Кирилла, то ли вообще его приятель — тут Борис особо не вникал. Но сам факт такого потрясающего везения Литвинова восхищал, и Кирилл Шорохов, несмотря на то, что его собственной заслуги во всём этом не было (наоборот, парень словно нарочно попадал в такие ситуации), нравился Борису всё больше и больше.
А вот Павел его симпатий к дружку своей дочери не разделял, кривился всякий раз, когда Борис вольно или невольно о нём упоминал. Так что Савельев вряд ли обрадуется появлению пацана на станции, скорее — наоборот. Литвинов усмехнулся, представив себе Пашкину реакцию на это неожиданное явление. Да, пожалуй, с этой информацией лучше повременить, тем более, что сейчас есть кое-что поважнее. Мельников.
…Егор Саныч свой короткий рассказ про Кирилла закончил и замолчал. Шёл рядом, недовольно хмурясь, изредка кидая по сторонам любопытные взгляды. Борис вспомнил, как тогда, в больнице у Анны, этот маленький щуплый доктор, которого Кирилл привёл к раненому Савельеву, отшатнулся от Бориса, бросил в лицо какие-то обидные слова, кажется, назвал негодяем и подлецом. Что ж, в чём-то он, разумеется, был прав, этот доктор. Ангелом Борис никогда не был, и по большому счёту, ему всегда было плевать на то, какие чувства он вызывает у окружающих. Впрочем, если он правильно помнил, то Савельев вызвал у доктора не менее негативную реакцию. Видимо, старый врач принадлежал к тем, кто не любит власть в принципе, считая всех, кто там находится, негодяями и подлецами по определению. Но это не помешало ему выполнить свой долг и вытащить Пашку с того света. И это — хорошо. Потому что сейчас их личные симпатии и антипатии — не главное. А главное другое. Главное — держаться вместе перед лицом общей опасности.
Борис скосил глаза на доктора. Интересно, что же такое просил передать Мельников? Какую такую информацию? И зачем? Вот это и был основной вопрос, над которым стоило поразмыслить.
Предательство Мельникова больно кольнуло Бориса по самолюбию — он воспринял это как свой личный просчёт. Ведь именно он, Борис, отстаивал его кандидатуру в их постоянных спорах с Савельевым, а сам Савельев, напротив, сомневался и Олегу не доверял. И то, что Пашка в очередной раз оказался прав, коробило Бориса, сидело занозой, рядом с другими такими же мелкими занозами. А теперь вдруг неожиданный поворот. Предатель Мельников или нет? Если предатель, то зачем ему приспичило посылать этого врача? Чтобы заманить их в ловушку? Что ж, возможно. А если нет? Если Мельников всё ещё на их стороне?
Борис задумался, стремительно прокручивая в голове то, что знал. Из беседы с Зуевым, старшим из бригады прибывших медиков, стало понятно, что Олег свою должность сохранил. А раз так — мог воспользоваться этой возможностью, передать кое-что. Даже не просто мог, а обязан был это сделать. И сделал. Но все эти умозаключения не давали ответа на главный вопрос: предатель Мельников или нет? На чьей стороне играет? Стоит ли ему доверять?
Интуиция подсказывала, что Мельников — союзник ситуативный. Особой любви ни к Савельеву, ни к самому Борису, Олег не испытывал и никогда этого не скрывал. Он всегда вёл свою игру, выбирая того, на чьей стороне меньшее зло. Значит, надо думать, что для Олега важно сейчас. Тот же Зуев коротко сообщил, что закон, приостановленный Павлом, снова вступает в силу. А Олег всю свою жизнь положил на борьбу с этим законом, он и Павла-то принял только тогда, когда тот отказался от него — до этого же ходил в непримиримых врагах. То есть, получается, что на стороне Ставицкого Мельников быть не должен. Но при этом министром-то его назначили, тогда как Величко не просто отстранили, а посадили. И тут было что-то ещё — то, чего Борис никак не мог нащупать.
В столовой было шумно. Почти все столики были заняты, смена закончилась, и народ валом повалил ужинать.
Борис обвёл взглядом общее помещение столовой — Савельева там не наблюдалось — и проследовал в их комнатку, вип-зал, который он называл так исключительно в насмешку. Ничего випового в этой комнатушке, обставленной дешёвой простенькой мебелью, конечно, не было, но всё же отдельное помещение давало иллюзию комфорта и лёгкое ощущение избранности, которого, чего греха таить, так не хватало Борису. Друзья, правда, его чувств не разделяли — и Павел, и Анна, если Борис только не загонял их обедать и ужинать в вип-зал пинками, норовили перекусить вместе со всеми, хотя и делали это не потому, что любили быть в толпе и с народом. Просто эти двое относились к еде, как к досадной необходимости, на которую жалко тратить драгоценное время. Впрочем, судя по тому, что Павла в общем зале не было, возможно, всё же Борису удалось приучить его пользоваться положенными привилегиями.
Увы, Савельев был неисправим, Борис это понял, как только пересёк порог вип-зала, и досадливо поморщился. Павел сидел за столом и быстро, не глядя в тарелку, орудовал ложкой. Взгляд его был прикован к распечаткам, веером разложенным перед ним. Время от времени Савельев отвлекался и делал какие-то пометки, подчёркивая что-то в веренице цифр.
Увидев, что Павел один, Борис испытал что-то похожее на облегчение: конечно, присутствие Анны при разговоре с Ковальковым не помешало бы, но вот Маруся… Меньше всего Борис хотел сейчас видеть бешеную Пашкину сестрицу. Хватило сегодняшнего утра. Он и так весь день ловил на себе насмешливые взгляды и слышал тихие смешки за спиной — слухи о том, как на него за завтраком вывернули тарелку каши, расползлись на удивление быстро. Да и с Павлом они с утра ещё не виделись, а то, что Савельев не преминет высказать ему всё, что он по этому поводу думает, в этом Борис даже не сомневался. Хотя сейчас Павел был слишком занят — на звук открываемой двери он лишь слегка приподнял голову, рассеянно посмотрел, скользнув равнодушным взглядом по Ковалькову, и сдержанно кивнул.
— А чего это ты, Паша, один тут? — Борис приблизился к столу. — Где наши дамы?
— Анна операционную готовит, — Павел отложил пустую тарелку, придвинул к себе стакан. — Говорит, времени мало осталось, хочет операцию Руфимову делать прямо сейчас, как только всё наладит. Мне тоже уже пора. Надо Бондаренко вводить в курс дела.
Савельев одним глотком выпил стакан с компотом, сгрёб распечатки, затолкал их в папку, что лежала с краю стола, и собрался было встать.
— Погоди, Паша, — Борис остановил его. — Я тебе тут человека привёл. Удели нам немного своего драгоценного времени. Бондаренко я разместил с максимальными удобствами, дай ему там пообвыкнуться, успеешь.
Павел неохотно подчинился, вопросительно взглянул на Бориса, потом перевёл непонимающий взгляд на старого доктора. По морщинке, перерезавшей его лоб, Борис понял, что Павел пытается сообразить, кто перед ним.
— Садитесь, Егор Александрович, не стойте. Ну, что вы, как неродной, — Борис сам опустился на стул напротив Савельева и жестом пригласил сесть Ковалькова. — Ну как вам результат вашего труда? Правда же, Павел Григорьевич сейчас выглядит лучше, чем во время вашей последней встречи?
— Мы знакомы? — удивился Павел.
— Ты даже себе не представляешь, насколько, — хмыкнул Борис. Время и место для театральных эффектов было неподходящим, но он всё же не удержался, потянул многозначительную паузу. — Правда, ты, Паша, во время вашего знакомства не совсем в форме был. Да что там, прямо скажем, совсем ты был не в форме, чуть богу душу не отдал. А вот Егор Александрович Ковальков твою душу у Бога отбил. За что ему огромное спасибо. От меня лично и от всего благодарного человечества.
Павел уставился на доктора.
— Егор Александрович? Значит, это вы — мой спаситель? — он привстал, протянул Ковалькову руку. — Спасибо вам, доктор. Спасибо.
— Я врач и сделал то, что должен был сделать, — сухо ответил Ковальков, но руку всё-таки пожал. — Я рад, что вы поправились.
— А сейчас Егор Александрович прибыл к нам с бригадой медиков, да не просто так, а с некоторой миссией. Я правильно говорю, Егор Александрович? — продолжил Борис.
— У меня есть информация лично для Павла Григорьевича.
— Информация? — видимо, от усталости Павел утратил способность быстро соображать. — Что за информация? От кого?
— От Олега Станиславовича Мельникова.
— От Мельникова? — Павел удивлённо вскинул бровь, посмотрел на Бориса. Литвинов чуть заметно пожал плечами. — Но… Хорошо, я слушаю вас, Егор Александрович.
— Олег Станиславович просил передать вам лично, — упрямо повторил Ковальков.
— Говорите при Борисе Андреевиче, — распорядился Савельев.
Егор Саныч недовольно покосился на Литвинова, но спорить не стал.
— Дело в том, что Олег Станиславович просил меня передать вам письмо. Сказал, что принесёт его перед самой отправкой.
— И? Где письмо?
— В том то и дело, что письмо Мельников не принёс. И сам почему-то не пришёл. Я не знаю, почему, возможно, его что-то задержало.
Борис поморщился. Всё это выглядело очень странным. И смахивало на ловушку.
Нет, сам доктор не врал — такие люди не умеют врать в принципе, — но Мельников мог использовать его в своих целях вслепую, поэтому старый доктор выглядел вполне убедительным, ни тени наигранности в его словах, совершенно искреннее недоумение, растерянность, сквозящая в выцветших, бледно-голубых глазах.
— Может быть, вы знаете, что именно хотел сообщить Мельников? — спросил Павел.
— В общих чертах, — Егор Саныч едва заметно качнул головой. — Он мне кое-что рассказал о планах Верховного Правителя.
— Кого? — хмыкнул Борис. — Верховного Правителя? Серёжа так себя называет? Паш, у твоего кузена явная мания величия.
— Борь, давай потом, — отмахнулся Павел, он не отводил взгляда от старого доктора. — Говорите, Егор Александрович. Мы вас внимательно слушаем.
Борис, развеселившийся при упоминании титула, который сам себе присвоил Ставицкий, по мере рассказа Ковалькова всё больше и больше терялся. Сначала то, что говорил доктор, звучало забавно — аристократия, старые фамилии, чистота рода. Всё это они уже слышали. Но дальше…
Программа «Оздоровление нации», которую пересказывал Ковальков, время от времени замолкая и потирая переносицу, старательно вспоминая детали и подбирая слова, это программа походила на фантастический роман. Был когда-то в литературе такой жанр, антиутопия, на излёте их затонувшей цивилизации достаточно популярный — писатели, словно предчувствуя скорую катастрофу, буквально соревновались между собой, придумывая всё новые и новые мерзости, до которых могло только дойти человеческое воображение. Борис в юности увлекался этим жанром — Замятин, Оруэлл, Хаксли… Да, пожалуй, больше всего эта программа походила на дивный новый мир Хаксли, видимо, Серёжа Ставицкий тоже был знаком с его творчеством. Искусственное размножение, принудительная кастрация, выращивание детей в соответствии с выбранными для них функциями. Читать про такое было увлекательно, хотя бы просто потому, что правдой это быть не могло. Или всё-таки могло?
У Савельева, по-видимому, тоже были похожие мысли.
— Вы всё это серьёзно, Егор Александрович? — спросил он, когда Ковальков замолчал. — Вы ничего не путаете? Или это… шутка такая?
— У меня всегда было не очень с чувством юмора, — вздохнул старый доктор. — Я пересказываю только то, что слышал от Мельникова. И, поверьте, я очень хорошо знаю Олега Станиславовича. Он не будет шутить подобными вещами.
— М-да, — протянул Павел и в некоторой растерянности посмотрел на Бориса.
— Я вот, признаться, поужинать хотел, — Борис криво усмехнулся. — Но боюсь, что аппетит у меня отбили напрочь. Тут, Паша, не мания величия. Точнее, не только она. Поторопился я с диагнозом. У Серёжи мозг серьёзно поврежден, крыша уехала основательно и надолго.
Павел прислонил пальцы к вискам и с силой потёр. Не выдержав, вполголоса выругался и снова посмотрел на доктора.
— Что-то ещё? Мельников говорил что-то ещё?
— Больше ничего. Он торопился. Обещал в письме всё изложить. Да, он сказал, что времени нет, Верховный спешит, и, кажется, через два дня начнутся первые эксперименты по химической кастрации и искусственному оплодотворению. Это всё, что я знаю. Как видите, немного.
Павел взъерошил себе волосы, повернулся к Борису, встретился с ним глазами.
— Если я вам больше не нужен, я, пожалуй, пойду, — проговорил Ковальков. — Меня просил подойти Зуев в медсанчасть. Борис Андреевич, вы не подскажете, куда мне идти? Я ещё не очень ориентируюсь тут.
— Да, конечно, — Борис стал машинально объяснять, как добраться из столовой до медиков, к счастью, это было совсем недалеко. Егор Саныч внимательно выслушал, поднялся и, сухо попрощавшись, вышел за дверь.
Павел всё ещё сидел в раздумьях, уставившись в пустой стакан и нервно отбивая пальцами дробь по пластиковой столешнице.
— Ну что скажешь? — проговорил он.
— Звучит бредово, — осторожно заметил Борис. — Паш, мы не знаем, на чьей стороне Мельников. Если это всё часть какой-то игры? Напугать нас, чтобы мы полезли на рожон. Спровоцировать на необдуманные действия. Я не знаю…
— Если это часть игры, то мне кажется, они там все наверху рехнулись. А если это правда — то тем более. Как вообще такое может в голову прийти, Боря? Как? — Павел поднял глаза, в которых Литвинов увидел растерянность. — Кастрация… девочки эти, которых будут искусственно оплодотворять. Они вообще, как себе это представляют? Нет, то, что Серёжа помешан на своём благородном происхождении — тут я могу понять, бабка наша, Кира Алексеевна Ставицкая, мир её праху, вполне могла ему по мозгам проехаться, я ведь тоже слышал всё это, когда бывал в их доме. Ах, Ставицкие, Андреевы, Зеленцовы… белая кость, голубая кровь. Но эксперименты на людях! Нет, Боря. Я отказываюсь верить, что Серёжа…
— Вот именно потому что ты отказываешься верить, я думаю, что всё это правда, Паша, — ответил Борис. — Потому что в это никто не поверит. Если бы они хотели устроить нам ловушку, спровоцировать на что-то, то придумали бы что-то правдоподобнее. И проще. Нет, Паша. На ловушку это не тянет.
— Ты хочешь сказать, что Мельников — не предатель? Тогда почему он всё ещё член Совета или, как там у них теперь… министр? Почему? Откуда они тогда узнали обо мне и успели так быстро среагировать, перехватить власть, арестовать Величко, заблокировать станцию? Кто ещё об этом знал? Только Мельников.
— Паш, не пори горячку. Я не утверждаю, что Мельников на нашей стороне. Просто, зная Олега… Эта программа, как её, чёрт… «Оздоровление нации», да не пойдёт он на такое. Он — моралист и чистоплюй! А ещё врач, для которого жизнь пациента превыше всего. У Анны поинтересуйся, она тебе много всего может рассказать про Олега. Ты на его аристократические замашки не смотри, как он из себя сноба корчит, пылинки с костюмчика сдувает, ты к нему под костюмчик загляни. Мельников закон-то твой и тот не принял, положением своим рисковал и костюмчиками своими, между прочим, тоже, а тут… Да по сравнению с тем, что мы сейчас с тобой услышали, твой закон, который в народе людоедским окрестили, так, невинные шалости. Забавы дошколят. И выдумать такое Олег не способен — воображения не хватит. А вот кузен твой сумасшедший…
— Если он действительно такое замыслил, то… Борь, остановить-то его как?
— Да чёрт его знает, как. Нас тут самих, как мышей банкой прихлопнули. Да погоди ты, Паша, — Борис заметил, как Павел вспыхнул и порывается что-то возразить. — Погоди шашкой махать. Подумать надо. Может, это и правда подстава, чтобы выманить нас наверх. Дай мне время, я пораскину мозгами, а завтра утром, во время переговоров, осторожно попробую прощупать почву. Аккуратненько так закину удочку, есть у меня одна идея.
— Хорошо, — Павел снова взъерошил волосы, потом махнул головой, отгоняя невесёлые мысли, поднялся из-за стола. — Подумай до завтра. Перед переговорами обсудим. А сейчас я должен идти к Бондаренко. Мне сказали, он в двести восьмой?
— В двести восьмой, — Борис тоже встал. — Пойдём, я тебя провожу, мне по дороге.
— Ты же поужинать хотел, — Савельев сунул под мышку папку с документами, крепко прижал, а затем взял поднос с грязной посудой.
— Спасибо, что-то расхотел, — Литвинов махнул рукой, аппетит и правда пропал. — Пойду к себе, полежу, подумаю. Не нравится мне всё это, Паша. И кузен твой сумасшедший, и Мельников, который почему-то письмо не смог передать. Покручу-поверчу в голове, как завтрашний разговор с Верховным Правителем нашим построить, чтобы и Олега не подставить, если вдруг он и правда на нашей стороне, и чтоб хоть какое-то подтверждение получить.
Они вышли из комнаты в общий зал столовой. Народу уже поубавилось, но всё равно, многие всё ещё сидели за столами, на раздаче даже была небольшая очередь.
— В общем, Паша, не волнуйся. Раскрутим мы эту цепочку. Сумасшедшие они, конечно, мыслят нестандартно, но…
Борис шёл впереди, продолжая разглагольствовать в немного шутливом тоне, чтобы хоть как-то сгладить напряжение и поднять Павлу настроение, как вдруг за его спиной раздался звук падающих предметов и звон разбитого стекла. Борис резко обернулся, наткнулся взглядом на упавший поднос, на разлетевшиеся бумаги из папки, которую Савельев сунул себе под мышку перед тем, как выйти из вип-зала.
— Паш, ты чего под ноги не смотришь, споткнулся что ли… — Борис не договорил.
Павел смотрел на что-то или на кого-то за его, Бориса, спиной с таким выражением, словно увидел собственную смерть. Литвинов повернул голову, проследил за взглядом друга и зашёлся в нервном кашле.
Чёрт, ну конечно! Как он мог забыть! Про эту знаменитую способность парня вечно оказываться не в том месте и не в то время. Феноменальную способность. Которая осечек пока ещё не давала, и по всем законам жанра именно это и должно было произойти.
У окошка раздачи стояли двое юношей. Они тоже обернулись на звук упавшего подноса и теперь с удивлением смотрели на них.
— Как, чёрт побери, он тут… — сдавленно проговорил Савельев, словно ему не хватало воздуха.
— Спокойно, Паша, — быстро проговорил Борис. — Спокойно. Сейчас я тебе всё объясню…
— Как он, чёрт побери, тут оказался, — повторил Павел, и Литвинов невольно подумал, что даже рассказ про ждущие Башню перемены из-за реформ Ставицкого не произвёл на Савельева такого впечатления, как появление этого мальчишки, внезапное и идиотское, совершенно в фирменном стиле, которым отличался этот Пашкин «любимчик» Кирилл Шорохов.
Борис, не снимая одежды, вытянулся на своей кушетке поверх покрывала, с досадой глянул на часы, висящие на стене — пластиковые и дешёвые, как и всё в этой стандартной комнате общежития. Он невольно вздохнул, вспомнив свою просторную спальню в апартаментах на надоблачном, широкую и роскошную кровать, к которой и слово кровать-то не подходило, так и тянуло назвать его забытым словом «ложе» и добавить эпитет «королевское», антикварные напольные часы из тёмного дерева, уже несколько столетий отсчитывающих время. Увы, теперь приходилось довольствоваться самым простым — одеждой, едой, мебелью.
Часы показывали половину одиннадцатого. Чёртов директор столовой. Вот же занудный мужик. Продержал его почти час. Этот директор, откуда-то прознав про то, что медикам организовали поставку, нашёл Бориса, сунул ему в руки список продуктов и долго и обстоятельно доказывал, что питание людей — это тоже важно, и раз уж медикам дали, то и ему положено, потому что меню у них однообразно, и не хватает то одного, то другого, и теперь он, Борис, просто обязан обеспечить всё, что требуется, и желательно прямо вот завтра. Борис какое-то время пытался объяснить ноющему мужику про то, что вообще-то у них военное положение, станция в блокаде и разнообразие меню вовсе не главная их проблема, но тот не слушал, нудил и нудил что-то про баланс жиров и углеводов, витамины, положенные каждому организму… Нудил, пока Борис не сорвался — не прикрикнул на него, вернул этот чёртов список, и даже, кажется посоветовал, куда он может этот список применить. Вышло грубо, но сегодня у Бориса вообще как не задалось с самого утра, так и катилось всё наперекосяк, какая нервная система такое вынесет.
Надо было продумать завтрашний разговор со Ставицким, построить его как-то по-хитрому, вынудить его проговориться, раскрыть планы. Борис был мастер на такие ловушки. Но как назло в голову лезло что угодно, только не план завтрашних переговоров.
Сначала он вспомнил лицо Павла, когда тот заметил Шорохова в столовой. Нет, Пашку понять можно — он и так непонятно на чём держался. Из-за Ники, из-за постоянных проблем с запуском, из-за сестры. А тут ещё и парень, который всегда его раздражал. Так что реакция Павла была объяснима и понятна. Но всё-таки его предложение: изолировать Шорохова в отдельном помещении до конца работ — это уже перебор. Парня, конечно, Борис отбил, с трудом, но объяснил Савельеву, что рук не хватает, а под присмотром отца Кирилл ещё и пользу принесёт. Павел недоверчиво хмыкнул «ну-ну, этот принесёт», видимо, вообще отрицая то, что парень способен приносить что-то, кроме неприятностей, и пообещал, что если что, то Борис будет отвечать лично, собственной головой, и так зыркнул на него, что Литвинов даже не сразу понял, шутит на сей раз Павел или серьёзен.
Нет, Пашка, хоть и лидер прирожденный, и инженер, вероятно, от бога, а всё же в людях разбирается из рук вон плохо. И чего, спрашивается, прицепился к этому Шорохову? Да если они когда-нибудь выберутся с этой чёртовой станции, и у пацана всё сложится с Никой (а Борис чувствовал, что там всё может сложиться), нелегко придётся им всем. Из-за знаменитого Пашкиного упрямства. Вот же характер, не приведи господь. Впрочем, Ника, похоже, тоже характер Савельева унаследовала, так что там ещё непонятно, чья возьмёт. Да и парнишка этот, Кирилл, хоть иногда такое отчебучивает, что не знаешь, плакать или смеяться, а всё равно не дурак — не зря же его Ника выбрала. В общем, получится забавно, и он, Борис, с удовольствием за всем этим понаблюдает, у него, можно сказать, места в партере: пьеса выйдет, что надо, Савельев тот ещё дундук, и заставить его изменить своё мнение — задачка не из лёгких.
От Савельева мысли как-то сами собой переметнулись на его сестру. Тоже — достойная представительница рода, и характер у неё — убиться и не встать. Утренний инцидент с пощёчиной и потом та дурацкая сцена в столовой встали перед глазами, заставив Бориса снова пережить неприятные минуты. Вот же чёртова баба! Может, действительно, оставить её в покое. Что, спрашивается, упёрся? Да и Пашка недоволен. Борис попытался отогнать возникший в голове образ Маруси — насмешливые глаза, вздёрнутый нос. И ему это почти удалось. Он даже заставил себя вернуться к предстоящим переговорам — что там говорил этот старый доктор про программу «Оздоровление нации»?
Его прервал стук в дверь. Борис рывком сел на кушетке.
«Чёрт, если это снова директор столовой, я, пожалуй, не просто объясню, куда ему надо засунуть свой идиотский список, но и покажу наглядно», — подумал он и недовольно крикнул:
— Открыто.
На пороге стояла Маруся. Точно такая же, какую он только что с трудом изгнал из своих мыслей — искрящиеся иронией глаза, вздёрнутый нос, рассыпанные по щекам золотистые веснушки. Точно такая же, вот разве только…
Все они здесь на станции бегали в форменных спецовках, комбезах или белых халатах, небрежно наброшенных поверх казённой одежды, одинаковой, пошитой из практичной, немнущейся синтетики. За неделю с небольшим Борис привык к этому, даже перестал замечать и раздражаться от того, что грубый воротник рубашки врезается в шею. Маруся не была исключением: белый халат днём, синяя рабочая куртка и штаны вечером, иногда на ужинах стандартная рубашка и брюки — у Бориса и самого в шкафу лежал точно такой же комплект, выданный комендантом общежития, стандартная форма-унисекс, артикул 18А.
Но сейчас перед его глазами стояла совершенно другая женщина — хотя какая, к чёрту, женщина, у Бориса язык не поворачивался назвать её так — девочка, лёгкая, хрупкая, почти невесомая, удивительно юная, в тоненькой светлой футболке и широких мягких брюках — домашняя Маруся, милая Маруся, другая Маруся, солнечные искорки в серых глазах, губы, чуть тронутые чем-то блестящим, светлые волосы, те самые, что обычно убирались в хвостик, а сейчас мягкими крупными кольцами скачущие по узким плечам.
— Маруся? — Борис поднялся с кушетки, не сдержав изумления. — Вы?
— А вы, Борис Андреевич, кого-то ещё пригласили сегодня вечером к себе? — «другая» Маруся тут же исчезла, вернулась уже привычная, колкая и язвительная.
— Я?
— Вы-вы. Или мне показалось? Кто-то утром обещал вино и мандарины.
«Господи, что у этих баб в голове. Никогда их до конца не пойму», — подумал Борис, с трудом справляясь с собой.
— Нет, если, конечно, вы успели наобещать это ещё кому-то и теперь, развалившись на своём ложе, ожидаете гостей, то я уйду. Не буду вам мешать.
«Да она издевается!» — дошло до Литвинова.
— Ну что вы, Маруся, я никого не жду, — Борис быстро оглядел свою комнату, точным и незаметным движением ноги отправил под кровать невесть как очутившийся на полу носок. — Просто… я как-то не ожидал…
— Да ну?
Она прошла вглубь комнаты, чуть отодвинула его плечом — в стандартном узком номере на двоих между кроватями проход был такой, что разойтись, не задев друг друга, представляло проблему. Но она всё равно сделала это нарочно, Борис видел. Развернулась к нему лицом, окатила насмешливым взглядом.
— Что ж вы, Борис Андреевич, у нашего коменданта обстановочку подходящую не выбили? Для встреч с дамами? Кровать, я гляжу, узковата. Неудобно, наверно?
— Не могу знать, Марусенька, — Борис сделал шаг ей навстречу. Опасный шаг. Она не отступила. Стояла, не сводя с него насмешливых глаз, с дурными, прыгающими чёртиками. — Пока ещё не пробовал.
Её лицо было совсем рядом. Она сама была рядом. Дразнила. Играла с ним. Провоцировала.
Борис обхватил её руками за талию и резко привлёк к себе. Она упёрлась кулачками ему в грудь, и Борису на миг показалось, что сейчас она вырвется — игра оборвётся, так и не дойдя до финала, — но она неожиданно расслабилась, ладони, маленькие и мягкие, заскользили по его груди, плечам, коснулись лица. Она прижалась к нему, и Борис сквозь тонкую ткань футболки ощутил её горячее, зовущее тело.
Борис подставил лицо упругим струям тёплой воды и вдруг поймал себя на мысли, что улыбается. Хотелось петь, орать что-то дурное во всё горло, что-нибудь бравурное, духоподъёмное, и от этой совсем уж подростковой выходки удерживало только то, что там, за тонкой стенкой, на узкой койке спала Маруся, уставшая после рабочего дня, уставшая после него, Бориса.
Она заснула почти сразу — уткнулась в подушку и засопела, совсем как ребёнок. А он какое-то время лежал рядом, разглядывал её лицо, светлый завиток, упавший на лоб, касался пальцами губ. Потом затекла рука — койка всё-таки был узкой, не рассчитанной на двоих, хотя кому и когда это мешало, — и Борис осторожно так, чтобы не разбудить Марусю, выскользнул из постели и направился в душ.
Думать ни о чём не хотелось, ни о предстоящих переговорах, ни о других насущных проблемах. На краю сознания промелькнула мысль о Пашке — теперь он его точно убьёт. «Ну и пусть убивает, оно того стоило, — решил Борис про себя. — Тоже мне поборник нравственности нашёлся. Сам-то небось тоже там с Анной не в шахматы играет. Моралист чёртов!»
При мысли о том, что они, по сути два главных заговорщика, запертые на этой станции в самом низу Башни, по ночам, словно ошалевшие от гормонов юнцы, крутят романы, Борис развеселился. Представил себе Савельева, который сейчас тоже наверняка… а кровать-то у него не в пример Борькиной, одноместной — Борис сам у коменданта выбивал. Надо будет завтра потрясти ещё этого старого лиса, наверняка в запасниках ещё найдётся, ему теперь тоже надо.
И от того, что ему — нет, им с Марусей — теперь тоже надо, Борис заулыбался ещё шире, чувствуя себя идиотом, но это чувство ему неожиданно даже понравилось.
Долго принимать водные процедуры Борис не стал, наскоро намылился моющим средством, тщательно смыл, выключил воду, насухо растёрся полотенцем и, всё ещё вытирая голову, вышел из закутка, играющего тут роль санузла, и тут же в недоумении остановился.
Маруся стояла у двери, одной рукой держась за ручку, а второй поправляя то ли съехавший носок, то ли неудобно надетый в спешке ботинок. Ещё чуть-чуть — Борис понял — и он бы опоздал, она бы выскочила за дверь, оставив его одного, а так… она просто не успела. Маруся повернула к нему лицо, в серых глазах Борис уловил что-то похожее на панику.
— Ты куда?
Он остановился как вкопанный, почему-то почувствовал неловкость от того, что стоит перед ней голый — хотя какая теперь-то уж неловкость, но всё же. Борис чертыхнулся и торопливо обвязал бёдра полотенцем.
— Я к себе пойду, — она опустила взгляд.
— К себе? Погоди, Маруся, ты что? Тебе неудобно? Это из-за кровати? Ну давай придвинем вторую, а завтра я добуду у коменданта нормальную. У него сто процентов есть. Ну ты что, Маруся?
Она молчала. Борис почувствовал, что начинает нервничать и раздражаться. Что опять-то?
— Марусь, ты меня слышишь?
— Слышу, — её рука всё ещё лежала на ручке двери. — Вы, Борис Андреевич, завтра собрались добывать у коменданта новую кровать.
— Мы опять на «вы»? — Борис стал припоминать, что он мог сделать не так. Что? Всё же было прекрасно, нет, чёрт возьми, всё было просто идеально. Борис руку бы дал на отсечение — в таких делах он никогда не ошибался. — Да что происходит-то? Я чем-то тебя обидел? Что-то не то сделал?
— Ну что вы, Борис Андреевич, вы были на высоте, — она наконец-то посмотрела на него. Взгляд серых глаз, в которых он тонул совсем недавно, каких-то минут двадцать назад — Маруся была не из тех женщин, которые закрывают глаза, отгораживаясь от партнера — сейчас был чужим и холодным. — Но если вы решили потрясти коменданта из-за меня, то не стоит утруждаться. Хотя… кровать у вас действительно так себе. Другим может не понравится, мало ли кого вы пригласите ещё.
Борис не верил своим ушам. Что она несёт?
— Марусь, я не знаю, что ты там себе придумала, но я не собираюсь приглашать сюда больше никого… — слова прозвучали глупо, как детское оправдание, и Борис осёкся.
— Это меня не касается. Вы, Борис Андреевич, можете делать всё, что вам захочется. И приглашать сюда, кого захотите.
— Вообще-то я планировал приглашать сюда тебя, — взвился Борис. — Но если я тебя разочаровал…
Маруся фыркнула.
— Ах, вы об этом? Ну что вы, Борис Андреевич, не переживайте. В этом смысле всё было хорошо. Можете расслабиться и поставить ещё одну галочку в вашем списке побед на сексуальном фронте.
— Тогда, может, ты мне объяснишь? Если в постели было всё хорошо, то в каком смысле всё было нехорошо?
— А что вас не устраивает, Борис Андрее…
— Прекрати называть меня Борисом Андреевичем, — рявкнул Борис. Он редко терял контроль над собой, почти никогда. Но сейчас сорвался — слишком уж велик был контраст между Марусей, той Марусей, что легко и просто шагнула к нему, не думая об условностях… вообще ни о чём не думая, и этой женщиной, с плавающими острыми льдинками в глазах, которая обращалась к нему на «вы» и старалась задеть побольнее.
— А с чего бы? — резкий тон Бориса Марусю не смутил. — Что поменялось? Что мы переспали? И? Как там было в одном старом фильме: вы — привлекательны, я — чертовски привлекателен, чего зря время терять? Вы ведь так и привыкли, правда? С разбега и в койку? И отступать не в ваших традициях. Ну и вот. Вы своего добились. По-моему, всё прошло прекрасно. Чем вы опять недовольны?
— А что я должен был сначала в любви признаваться или предложение тебе сделать?
— Упаси меня бог от ваших предложений! Послушайте, Борис Андреевич, вы что, действительно так уверены в своей неотразимости? Серьёзно? Вы и вправду считаете, что любая женщина только и мечтает, чтобы вы осчастливили её своим предложением?
— А чем я так плох? — Борис даже опешил от Марусиного напора. — Ты же ничего обо мне не знаешь…
— Это вы обо мне ничего не знаете. И даже не попытались ничего узнать. Потому что вам ведь не это надо — ах, какие глаза, пожалуйте в койку. Зато я о вас наслышана. Вы, Борис Андреевич, в Башне фигура известная. Даже слишком известная. Или вы думаете, что если вы тут в друзьях у моего братца ходите, то все ваши прежние подвиги как бы не считаются? Или вас оклеветали? И все эти истории с наркотиками, производство которых было под вашим непосредственным руководством, с сотней людей, которых вы чуть не уморили на том карантине — это всё что, происки врагов? А на самом деле вы белый и пушистый?
Борис молчал. Внезапно на него навалилась усталость. Почему он вообще всё это выслушивает? Да пошла она к чёрту, эта Маруся!
— Мне пора, — она нажала на ручку двери, дверь подалась, чуть скрипнув, но Маруся внезапно остановилась. Уже не глядя на него, добавила. — А коменданта всё-таки потрясите, Борис Андреевич. Кушетка эта действительно неудобная. А вам для ваших будущих подвигов не помешает иметь достойную кровать. На станции много женщин, уверена, найдутся те, кто с удовольствием с вами её разделит. И вы поставите себе ещё много галочек в вашем списке. Эта высота взята — вперёд, к новым свершениям. Спокойной ночи!
И она быстро выбежала за дверь.
«Ну уж нет!» — от последнего Марусиного выпада в глазах Бориса потемнело от гнева. Что она вообще себе позволяет, эта чёртова баба? Она что, за идиота его держит?
Плохо соображая, он бросился следом, выскочил в коридор.
— Маруся! Погоди!
Он рванул вперёд, полотенце, зацепившись за ручку двери, мягко упало с бёдер, спикировав на пол.
— Чёрт! — Борис обернулся, наклонился, чтобы поднять полотенце, а когда разогнулся, упёрся взглядом в Кирилла Шорохова. Парень, невесть откуда взявшийся в коридоре, стоял в паре метров от него с открытым ртом и ошалевшим взглядом.
Литвинов выругался, но тут же, подобравшись, как он всегда делал в минуты злости, усмехнулся, глядя в пошедшее пунцовыми пятнами лицо парня.
— Рот закрой, — посоветовал он Кириллу. — Мужиков что ли голых никогда не видел?
И небрежно намотав на бёдра полотенце, скрылся за дверями своей комнаты.
М-да, ситуация, конечно, препаршивая.
Сергей Анатольевич опять снял очки, вынул платок, с силой протёр стёкла и вернул очки на место. Эти действия за последние полчаса он проделал уже раз десять, если не больше, что выдавало крайнюю степень его волнения и замешательства. Это был не точно рассчитанный на публику,
Рука сама собой снова потянулась к очкам, а в голове больной птицей забилась уже изрядно поднадоевшая за утро фраза: «господи, как скверно-то», но Сергей нашёл в себе силы остановиться и собраться. Медленно, стараясь успокоиться и считая про себя до десяти и обратно, как учила Кира Алексеевна, он прошёлся по кабинету, чуть зажмурился от солнечного лучика, отскочившего от стёкол его очков (эта дурацкая особенность Савельевской квартиры впитывать в себя солнце раздражала Сергея, хотелось, как у Рябининых задёрнуть всё плотными портьерами, уютно укутаться в них, свернувшись калачиком), и повернулся к тем троим, что в безмолвном ожидании застыли у дверей.
Они были настолько разными, что в другое время Ставицкий, не будь он так растерян и подавлен, непременно оценил бы комичность ситуации, но сейчас было не до этого. Стрелки на часах неминуемо приближались к девяти — времени, когда надо было звонить Савельеву, чтобы предъявить ему доказательства того, что его дочь жива и здорова. Но вся проблема была в том, что предъявлять было, увы, нечего и некого. Девочка исчезла.
Ночные поиски, рейды, облавы и допросы ничего не дали. Полковник Караев — один из тех, кто стоял сейчас перед ним — воспринимал ситуацию, как свой личный прокол. Он был неестественно бледен, а покрасневшие воспалённые глаза говорили о том, что полковник едва ли спал больше пары часов этой ночью. Слева возвышался Мельников. Этот, как всегда элегантный и безупречный, был невозмутим и, кажется, даже немного скучал. Время от времени на его лице появлялось выражение лёгкого недоумения, словно Олег Станиславович никак не мог взять в толк, что от него хотят, и почему он должен тут стоять и отвечать на одни и те же вопросы. Третий, начальник охраны, майор Бублик, напряжённо замер между Караевым и Мельниковым. Он нравился Ставицкому меньше всех — маленький, толстый, всегда излишне громкий и суетливый, похожий не на военного, а на провинившегося лакея, которого застукали прикладывающимся к бутылке хозяйского коньяка. Сейчас на круглом лице майора застыло такое горестное выражение, что, либо он был действительно неподдельно расстроен всем произошедшим, либо отменно играл свою роль. Впрочем, в последнее Сергей Анатольевич верил слабо: у плебеев — а майор несомненно был плебеем — очень плохо с талантами. Талант — это дар, которым наделены лишь лучшие из людей. Так что вряд ли этот толстяк притворяется. Вряд ли.
И тем не менее скидывать со счетов то, что кто-то из этой троицы мог быть причастен к исчезновению Савельевской дочки, было нельзя, и каким-то шестым чувством Ставицкий понимал, что он что-то упускает. Что-то важное. Именно поэтому он и гонял по кругу одни и те же вопросы, выслушивал одни и те же ответы, пытаясь разглядеть, кто же из них троих лжёт.
Сама по себе девочка теперь была не так уж и важна. Сначала с её помощью Сергей намеревался вытащить Павла из той норы, куда тот забрался. Надеялся сыграть на отцовских чувствах, но ошибся: вся та любовь к дочери, которую демонстрировал перед всеми Савельев, оказалась дешёвой подделкой — свою жизнь его братец ценил куда как больше, раз окопался под землёй, цепляясь за последние минуты своего грошового существования. Любил бы дочь по-настоящему — сдался бы сразу, а так…
Всё остальное Сергей воспринимал, как игру, ведь даже в качестве страховки Ника годилась слабо — мятежники взяты в кольцо, и деваться им некуда. Но в то же время само исчезновение девочки было плохим знаком. За этим явно кто-то стоял, и если этот кто-то играл на стороне Савельева, то его необходимо было найти и обезвредить. И сделать это в кратчайшие сроки. Но пока они не просто не знали, кто это — они бродили, как дети в тёмной комнате, у них не было ни малейшей зацепки, ни одной мало-мальски вменяемой версии, ни одного подозреваемого. То есть подозреваемые-то, конечно, были — те трое, что дежурили вчера в квартире, но они словно испарились, и вместе с ними испарилась и Ника Савельева.
— Давайте пройдёмся ещё раз, — Ставицкий посмотрел на Караева. Эта фраза ему и самому осточертела, но Сергей повторял её из какого-то упрямства, как будто именно в самой формулировке таился ответ. — Пройдёмся, начиная с момента, как вы узнали о случившемся.
Караев заговорил, его речь была чёткой и выверенной.
— В семь часов восемнадцать минут мне поступило сообщение от майора Бублика об исчезновении объекта. Я в это время находился в лифте, спускался вниз, а потому мне понадобилось тринадцать минут, чтобы прибыть к месту назначения. Сразу по прибытии я отдал приказ перекрыть все КПП на надоблачном уровне, а остальные этажи перевести в состояние повышенной готовности. В квартире на момент моего появления находились министр здравоохранения, господин Мельников, и майор Бублик. Объекта на месте не было. Следов борьбы тоже. Я сразу же произвёл…
Ставицкий жестом прервал Караева, и тот немедленно замолчал.
— Спасибо, полковник. Олег Станиславович?
Мельников, который во время доклада Караева задумчиво смотрел на стену позади Ставицкого, явно думая о чём-то своем, едва заметно дёрнул плечом и перевёл взгляд на Сергея.
— Вчера перед совещанием я решил зайти проведать пациентку, потому что, к сожалению, днём у меня не было времени — надо было организовать отправку бригады и оборудования в соответствии с вашим распоряжением, — заговорил он.
— Во сколько это было?
— Около семи, где-то без десяти, без пятнадцати, точно сказать не могу. До совещания оставалось совсем немного, я опаздывал и потому слегка нервничал. Когда я подошёл к квартире, дверь была приоткрыта. Охраны не было. Девочки тоже. В её комнате лежал майор, он был без сознания, и я оказал ему первую помощь.
— Почему вы сразу не подняли тревогу? — поинтересовался Ставицкий.
— Я прежде всего врач, — ровно ответил Олег Станиславович. — Майору была нужна помощь. У него серьёзная черепно-мозговая травма. Я бы вообще рекомендовал майору лечь в клинику на обследование — у сотрясения мозга могут быть очень неприятные последствия, если вовремя не принять меры. Характер его гематомы говорит…
Ставицкий остановил Мельникова, который уже готов был начать сыпать медицинскими терминами.
— Значит, вы оказали майору помощь? Дальше?
— Когда майор пришёл в сознание, он сразу же достал рацию и связался с полковником Караевым.
— Связался он с ним в семь часов восемнадцать минут. Почему вы так долго с ним возились?
— У него серьёзная черепно-мозговая травма, — повторил Мельников. — В сознание он пришёл не сразу, а у меня не было с собой нужных медикаментов. Пришлось как-то выкручиваться — я знал, что у Павла… у Савельева в гостиной имеется аптечка, пока я её нашёл, пока провёл необходимые манипуляции. И, кстати, то что майор пришёл в себя далеко не сразу — это очень тревожный симптом. Травма серьёзная, последствия могут быть самые неприятные. Я ещё раз настаиваю на том, чтобы поместить майора в клинику — необходимо сделать томограмму, чтобы убедиться, что в черепной коробке нет трещины, и что изменения…
— Хорошо-хорошо, — Ставицкий ещё раз взглянул на Мельникова. — Я вас понял, не стоит продолжать, Олег Станиславович.
Мельников тут же замолчал, и на его лицо вернулось привычное скучающее и слегка пренебрежительное выражение. Нет, разумеется, Олег Станиславович в этом деле замешан быть не мог. Тем более, он из своих, из лучшего рода, практически последний представитель династии Платовых. Подозревать его в этом — всё равно, что подозревать себя. Тогда кто остаётся? Майор? Сергей с сомнением оглядел смешного, маленького человечка, который на контрасте с Караевым и Мельниковым казался совершенно карикатурным. Военная форма его обтягивала, китель на толстом, бочкообразном животе неопрятно топорщился, из-под форменного головного убора виднелась повязка. Майор поймал взгляд Ставицкого и решил, что настала его очередь, горестно вздохнул и стал докладывать.
— Во время очередной проверки охраны вверенного мне объекта, которую я производил согласно расписанию, в шесть вечера, на меня было совершенно нападение…
— Говорите нормально, майор, — поморщился Сергей. — Мы не на параде. Во сколько вы пришли в квартиру, кого там застали? С самого начала давайте.
— Отож ведь… — на лице майора отразилось замешательство. Очевидно, речь свою он подготовил заранее и теперь стоял и не знал, что говорить дальше, явно сбитый с толку. — Я ж того… товарищ господин Верховный Правитель, с самого началу и говорю. Я ж, как на духу… как матери родной.
Выпалив это, майор Бублик замолчал, горестно захлопал глазами и заозирался по сторонам, как будто пытался найти поддержку у своих товарищей по несчастью, и, так и не найдя её, ещё больше вытянулся и продолжил:
— В восемь часов утра, значицца, разменял я караул. В ночной смене у меня рядовой Веденеев, рядовой Антипов и с ими старший сержант Кравченко. А которых соколиков я привёл, это у меня выходит вчера были лейтенант Ткачук…
— А нельзя ли покороче, майор, — перебил его Ставицкий.
— Никак нельзя, товарищ господин Верховный Правитель, — на круглом лице майора появилось что-то вроде удивления. — Это ж я вам должОн поименно обозначить личности всех стервецов, что под моим крылом сизокрылым усиленно маскировали свою подлую идентичность под честных соколиков.
Ставицкий опять досадливо поморщился. Похоже, этот майор, как и большинство низших, был абсолютно неспособен грамотно и чётко формулировать свои мысли. Поэтому, хочешь не хочешь, а придётся вытерпеть всю витиеватую речь майора от начала до конца. Сергей сжал зубы и терпеливо стал слушать.
Бублик, не торопясь, перечислил всех «соколиков-оборотней» поименно, рассказал распорядок дня на объекте, во сколько он заходил первый раз, второй, третий, добавляя при этом, что «всё, товарищ господин Верховный, было штатно и без происшествий», и наконец добрался до шести часов вечера.
— …и вот тут и случился безобразный пердимоноколь, — горестно развёл руками майор.
— Что, простите, случился? — не понял Сергей.
— Безобразие и подлая измена случилась. Ножом же в спину зарезали! — светлые брови майора взлетели на сморщенный гармошкой лоб.
— Каким ножом? Олег Станиславович говорит, вас ударили тяжёлым предметом.
— Дык, правильно говорит, — майор недоумённо уставился на Ставицкого. — Подкрался из-за спины, как насильник к невинной девушке, и хландыбась отца родного, меня то исть, по темечку.
Этот майор Бублик раздражал Ставицкого до зубовного скрежета, но по большому счёту кроме собственного раздражения вменить этому майору Сергею было нечего.
— Вы видели, кто вас ударил? — вопрос он задал майору только для того, чтобы хоть что-то спросить и подвести разговор к концу. С этим пустомелей всё было в общем-то ясно. Пусть Караев сам решает, оставлять его на посту начальника охраны или заменить кем-то другим.
— Дык никак нет, товарищ господин Верховный Правитель. Затылком я был к им повернут. Но, клянусь, я вам самолично из-под земли этих иудов достану. Майор Бублик словами кидаться не привыкший.
— Хорошо-хорошо, я вам верю, — Сергей махнул рукой. Времени до звонка Савельеву почти не оставалось, так, каких-то двадцать минут. — Вы пока можете быть свободны. И вы, — Ставицкий повернулся к Мельникову. — Господин министр. Вы тоже можете идти.
Мельников и Бублик вышли. Олег Станиславович первый покинул кабинет, направившись к дверям лёгкой, чуть пружинящей походкой. Майор, переваливаясь, последовал за ним.
Полковник Караев, по-прежнему не шевелясь и не сводя с Сергея острых чёрных глаз, стоял у стены.
— Ну, Тимур? — Ставицкий подошёл к столу. Опустился в глубокое кресло. — Что скажешь?
— Сергей Анатольевич, у меня есть все основания считать, что за этим делом стоит полковник Долинин. До сегодняшнего дня у нас не было твёрдой уверенности, что Долинину удалось как-то вырваться с АЭС, были лишь
Караев замолчал.
— Что «но»? — поторопил его Ставицкий. Про то, что полковник Долинин, возможно, гуляет где-то на свободе, по Башне, Караев доложил ему ещё в первые дни после переворота, подчеркнув, что это не входит в круг его полномочий. Но тогда эта информация казалась очень нечёткой и расплывчатой. Рябинин, присутствующий при разговоре, обещал взять всё под контроль, и так как никаких эксцессов в целом не возникало, то версия о том, что полковнику Долинину каким-то чудом удалось вырваться с заблокированной АЭС, так и осталась просто версией. До сегодняшнего дня.
— У меня не хватает полномочий. А генерал Рябинин в этом деле, да и в остальных, проявляет недопустимую халатность. Его авторитет падает. А я к тому же вынужден ещё все действия согласовывать с ним и потому часто теряю время. А с учётом сложившейся внизу, на станции, ситуации, это может привести к фатальным последствиям.
Ставицкий снова машинально потянулся к очкам. Слова о недостатке полномочий вспылили снова и всплыли именно в нужный момент — полковник Караев был не только честолюбив и не только методично и упорно копал под Рябинина, он был ещё и умён и умел выбирать время и место для разговора. Сергей медленно принялся протирать очки.
Рябинин и Караев. Караев и Рябинин… Если бы всё было так просто, если бы…
С одной стороны, Юру действительно пора менять — Рябинин слаб, практически всё время пьян, но с другой стороны… с другой стороны, Юра — это мягкая глина в умелых руках, а вот полковник Караев… Сергей надел очки и внимательно посмотрел на полковника, на его прямую, как палка, фигуру, невозмутимое лицо, чёрные глаза, в которых ничего не отражалась — никаких чувств, ни боли, ни страха, ни растерянности. Такого не согнёшь. Сломать — и то намучаешься.
— То есть, ты считаешь, что всё-таки Долинин? Это его работа? — Ставицкий вернулся к прерванному разговору.
— Я не считаю — я уверен в этом. Охрану подкупили или ещё как-то перетянули на свою сторону, тут нет сомнений. Следов сопротивления в квартире не обнаружено, а, значит, они совершили нападение на своего командира и вывели объект наружу. Скорее всего провели через КПП, где тоже были сторонники Долинина.
— А этот майор, Бублик, он не может работать на полковника?
— Майора я лично назначил начальником охраны. Неделю назад. И его я проверил в первую очередь. Никаких следов, указывающих на его причастность, нет. К тому, если бы майор Бублик был замешан в этом, операцию провели бы по-другому, и вряд ли он оказался бы в квартире. А пока всё выглядит так, как будто майора подставили намеренно — не убили, а всего лишь оглушили, то есть подсунули его нам, как наиболее вероятного подозреваемого, хотя это… — Караев на секунду прервался, и тонкие губы дёрнулись в едва уловимой усмешке. — Это выглядит уж слишком топорно.
— Хорошо, я тебя понял, — Ставицкий сжал руки в замок, уставился на тонкую царапину, идущую по гладкой, светлой поверхности стола. Почему-то она раздражала. Надо будет отдать приказ заменить стол, хотя нет, не заменить — заполировать, заделать этот дефект, эту неровность, в его жилище всё должно быть идеально. Всё. Он опять вскинул глаза на полковника. — По поводу майора Бублика всё ясно. А что касается твоих полномочий… что ж, считай, что у тебя в этом деле карт-бланш. Генерала Рябинина я предупрежу.
По лицу Караева пробежала едва заметная тень. Он явно ожидал что-то большего, но Сергей решил не торопиться с кадровыми перестановками.
— Сейчас у нас основная задача: найти девочку. Прочесать всю Башню, как через сито перетряхнуть, ну не мне тебя учить. Кстати, её не могли вчера переправить вниз, на станцию? Вместе с бригадой медиков? Уж больно странное совпадение.
— Исключено, — уверенно ответил Караев. — Отправкой руководил капитан Рыбников, он надёжный и преданный мне человек. Всех медиков, включённых в бригаду, тщательно проверили — девушек интересующего нас возраста там не было.
— Что ж, — задумчиво протянул Ставицкий. — Это уже обнадёживает. Ну а раз так, значит, ты должен её найти. А что касается звонка Савельеву, — он бросил взгляд на телефон. — Разговаривать с ним, пока девочка не найдена, смысла нет.
— То есть сегодня звонить не будем? — уточнил Караев.
— Не будем. Пусть понервничают. Но чтобы завтра Ника уже была тут, Тимур. Делай что хочешь. В этом деле, — Ставицкий выделил голосом слова «в этом деле». — Твои полномочия не ограничены. С генералом Рябининым согласовывать ничего не нужно.
— А возможный заговор? Полковник Долинин?
— А что Долинин?
— Поимка военного преступника и раскрытие заговора не входит в сферу моих полномочий. Это сфера генерала Рябинина.
Караев упорно гнул свою линию. Сергей даже слегка усмехнулся.
— Можешь считать, полковник, что это теперь тоже
— Но формально…
— А формальности, Тимур, мы уладим после того, как ты найдёшь дочку Савельева и раскроешь заговор.
Кажется, в первый раз за всё то время, что Сергей знал полковника, он заметил тень удовлетворения, пробежавшую по жёсткому закрытому лицу. Значит, всё правильно — вот оно слабое место Тимура Караева: генеральский чин, за который честолюбивый полковник перевернёт всю Башню, и который только что Сергей пообещал ему лично. Но пообещать — не равно дать. Сейчас полковник Караев нужен ему, а дальше посмотрим.
Размышления Ставицкого прервал звонок. Как обычно, без пяти девять звонил Соколов, чтобы уточнить время и необходимость подключения выделенной линии.
— Сегодня переговоры со станцией отменяются, Денис Евгеньевич. Дополнительную информацию я сообщу вам отдельно, — Сергей положил трубку и опять обратился к Караеву. — Итак, если с этим вопросом мы более-менее разобрались, во всяком случае наметили план действий, перейдём к следующему. Васильев. Как там его имя отчество?
Он пододвинул к себе папку с личным делом, раскрыл, прочитал вслух:
— Виталий Сергеевич, — и ещё раз задумчиво повторил. — Васильев Виталий Сергеевич.
Вчера, во время переговоров, когда Савельев в командно-приказном тоне, словно до сих пор сидел в кресле Главы Совета, а не находился на запертой станции, потребовал обменять какого-то Васильева на какого-то Бондаренко, первой и естественной реакцией было — отказать. Сам тон Савельева, приказные нотки в голосе покоробили, и даже вмешательство Литвинова, который тут же влез в разговор и попытался нивелировать хамство его родственника-плебея, не спасло бы: Сергей твёрдо решил, что никакого обмена, равно как и лекарств и медицинского персонала (чем скорее они там все сдохнут, тем лучше), не будет, но тут Караев, как всегда присутствующий во время переговоров, тихо посоветовал пойти на предлагаемый обмен.
В том, что полковник ему предложил, было зерно здравого смысла. Если Савельев с Литвиновым намереваются с кем-то связаться наверху через этого Васильева, то приставленная к Васильеву слежка легко выведет их на возможных заговорщиков. Если же Васильев по какой-то причине не угодил Савельеву (а характер у братца всегда был прямой, рубил с плеча, не задумываясь), то тогда этот человек вполне может стать союзником и пригодится в дальнейшем.
— Ну так что у нас с господином Васильевым?
Ставицкий принялся доставать из папки документы. Анкета, характеристика с места работы, трудовая биография — стандартный набор любого жителя Башни. Вчера вечером он не успел со всем ознакомиться, внештатная ситуация выбила из привычной колеи.
— Слежка к Васильеву приставлена, подозрительных перемещений никаких не было, — отрапортовал Караев. — Сразу после обмена Васильев отправился к себе, на двести пятый уровень, из квартиры никуда не отлучался, по телефону никому не звонил. Прослушку на телефон ему установили.
Пока полковник отчитывался, Сергей быстро пробежался по документам личного дела. Васильев Виталий Сергеевич. Сорок девять лет. Работал на Южной станции с самого распределения, значит, и Савельева, и Руфимова знает очень давно. Вдовец. Жена умерла пять лет назад. Имеется сын. Студент энергетического сектора, последний год обучения, стажируется на Южной.
— Сын Васильева сейчас находится на АЭС, у Савельева, — Караев словно прочитал его мысли. — Точных списков всех тех, кто работает внизу, у нас по понятным причинам нет — Савельев и Руфимов держали это в тайне — но по негласной информации удалось выяснить, что Георгий Витальевич Васильев был командирован вместе с отцом.
— Значит, сынок Васильева остался на АЭС. Умно, — пробормотал Ставицкий, всё ещё разглядывая листы документов. С фотографии анкеты на него смотрел холёный красивый мужчина. — Подстраховался, значит, Паша. Сына у себя держит, чтоб Васильев ненароком чего лишнего не наболтал. Умно. Он уже подошёл? — Сергей оторвал голову от документов и посмотрел на Караева. — Васильев уже здесь?
Ещё вчера было условлено, что с утра Васильева доставят наверх, для личной встречи. Южная станция несколько часов побудет и без начальника — ничего не случится.
— Да, — Караев коротко кивнул. — Ждёт в гостиной.
— Ну тогда зови Виталия Сергеевича. Будем знакомиться.
Караев вышел из кабинета и через несколько секунд вернулся в сопровождении высокого красивого мужчины. Едва кинув на вошедшего взгляд, Сергей понял — Васильев напуган. Разумеется, он пытался этого не показать, но бледность, слегка подрагивающие руки, которые он не знал куда девать, и неестественно сведённые скулы выдавали его с головой. И в целом, то, что Васильев боялся, было неплохим знаком. Весьма неплохим.
— Здравствуйте, Виталий Сергеевич, присаживайтесь, — улыбнулся Ставицкий и показал рукой на соседнее кресло. — Прежде чем вы приступите к выполнению своих обязанностей начальника Южной станции, я бы хотел с вами познакомиться и задать несколько вопросов, если вы не возражаете. Меня зовут Сергей Анатольевич Андреев, я — Верховный правитель Башни. И прежде всего меня интересует, как вы, инженер с таким безупречным послужным списком оказались втянуты в этот заговор.
— Я… — голос Васильева сразу же сорвался на фальцет, он неловко откашлялся, с опаской покосился на Караева. — Я ничего не знал… в смысле, я не знал, что это заговор. Понимаете, существует секретный протокол, согласно которому студентов энергетического сектора и сектора систем жизнеобеспечения готовят к запуску атомной электростанции. Не всех, разумеется. Только лучших студентов. Отбирают, проводят теоретический курс, знакомят со станцией. Естественно, всех обязывают подписывать соглашение о неразглашении. Там очень жёсткие меры к нарушителям, тем, кто… ну вы понимаете. А я был в своё время лучшим… лучшим у нас на потоке. Я всю жизнь в этой программе, это же специальная программа. Но мы, те, кто был отобран, мы всегда рассматривали это как теорию, мы же не предполагали, что вот так… что вдруг уровень океана начнёт опускаться…
— Не волнуйтесь, Виталий Сергеевич. Не волнуйтесь. Что ж вы так разнервничались? Водички может быть? — Сергей потянулся к стоявшему на столе графину с водой.
— Н-нет, то есть да… если можно.
Ставицкий, улыбаясь, налил в стакан воды и протянул Васильеву. Смотрел, как тот жадно, не отрываясь, пьёт.
— Но ведь вы же понимаете, что скрывали от народа альтернативный источник энергии?
— Но, мы… я… там же секретный протокол… я подписывал соглашение о неразглашении, — красивый подбородок Васильева, крупный, с ямочкой посредине, задрожал. Нижняя губа чуть оттопырилась, расползлась. — Я политикой не интересуюсь… я не знал, что это заговор. И нас туда направили по приказу Савельева, а он Глава Совета… был Главой Совета. А теперь вы, вы…
— Называйте меня господин Верховный правитель.
— Господин Верховный правитель, я же не знал, — в голубых глазах Васильева показались слёзы. Он опустил голову и пробормотал, едва слышно. — Я не знал, господин Верховный правитель.
Сергей приподнялся со своего места. Обошёл стол, встал у книжного шкафа, делая вид, что разглядывает корешки книг. На Васильева он не смотрел, но спиной чувствовал страх этого крупного красивого мужчины, расходящийся во все стороны сильными пульсирующими волнами. Наконец он обернулся.
— Видите ли, Виталий Сергеевич, незнание закона не освобождает от ответственности. И формально вы, как и все остальные, кто сейчас находится ниже нулевого уровня, преступники. Потому что никто не имеет права скрывать от народа такие вещи. Но, — Сергей выдержал небольшую паузу. — Но нельзя отрицать и того, что оступившийся человек может искренне осознать свою вину и чистосердечно раскаяться.
— Я раскаиваюсь, господин Верховный правитель, — тут же торопливо сказал Васильев. — Я чистосердечно раскаиваюсь. Я… когда военные пришли, уже тогда был готов остановить работы, я…
— Конечно, Виталий Сергеевич, конечно. Не горячитесь. Вы оказались игрушкой в чужих руках. В преступных руках. Савельев и Руфимов втянули вас в это дело практически против вашей воли. И оба эти человека, да-да, я говорю и о Руфимове в том числе, будут переданы в руки правосудия. Что касается остальных… тут мы будем рассматривать каждый случай отдельно. Мы будем очень внимательно изучать, кто стоял у истоков этого заговора, а кто, подобно вам, был втянут в него насильно. Я правильно понимаю, что вас именно втянули?
Васильев энергично закивал головой.
— Ну, видите. Мы во всем разобрались. Я же не идиот и не тиран. И я прекрасно понимаю всю важность того, что сейчас происходит на станции. А если я чего и не знаю, вы же мне объясните, Виталий Сергеевич? Поможете разобраться в технических нюансах, в которых я, увы, не силен.
Васильев снова затряс головой. В голубых глазах засквозило облегчение, и даже черты лица стали мягче.
— Конечно, господин Верховный правитель, я сделаю всё, что в моих силах.
— Вот и славно. Как хорошо, когда люди понимают друг друга. Со своей стороны, я очень заинтересован в компетентных инженерах. Тем более, что пока я так и не смог подобрать кандидата на должность министра энергетики. И не буду скрывать, на сегодняшний момент, именно вы кажетесь мне наиболее удачной кандидатурой. И мне было бы очень неприятно думать, что вы что-то скрываете или, упаси бог, имеете какое-то поручение от Савельева. Политического толка. Может быть, Павел Григорьевич просил вас с кем-то встретиться? Что-то передать? Упоминал какие-то имена… Фамилия Долинин вам ни о чём не говорит?
— Нет, что вы, господин Верховный правитель. Савельев мне не доверяет. И к тому же он знает, что я в политику не вмешиваюсь. А вот что касается координации работы Южной станции и АЭС, то тут да — мы с ним говорили. И я, разумеется, не буду ничего скрывать.
— Вот и хорошо. Я знал, что мы придём к пониманию. Конечно, насколько я знаю, вы с Павлом Григорьевичем знакомы давно, можно сказать с юности. Наверняка дружили. К тому же у него остался ваш сын. Это немного скользкий момент, но мы это тоже можем урегулировать, чтобы в случае чего не портить мальчику биографию. И, конечно, это никак не должно отразиться на нашем дальнейшем сотрудничестве, которое — мне хочется надеяться — будет плодотворным.
Ставицкий доброжелательно улыбнулся.
— Я готов, господин Верховный правитель. Всё, что я знаю…
Васильев продолжать что-то говорить, но Сергей его уже не слушал. Этот человек был у него в кармане. Караев, конечно, его ещё прощупает — выудит из этого инженера всё, что может им пригодиться. Ну а у него, Сергея Андреева, потомка знатного рода Андреевых, есть дела поважнее. Даже не дела, а дело. Дело всей его жизни.
Программа «Оздоровление нации».
Бориса в переговорной, как они уже привыкли между собой называть командный пункт капитана Алёхина, не было, да и сама переговорная была заперта. Павел дёрнул дверь, вполголоса чертыхнулся.
Ругательства в последнее время вылетали легко. Павел, обычно более сдержанный, сейчас на бранные слова не скупился, доставалось всем, и инженерам, и техникам, и Литвинову — этому уж само собой. Даже Марусе, с которой Павел старался держаться подчёркнуто вежливо, и той прилетало всё чаще и чаще. Обычно она за словом в карман не лезла, огрызалась, но сегодня, когда он с утра на планёрке, куда явился уже в «приподнятом» настроении после вчерашних ошеломительных новостей, устроил разгон, а Маруся, хотя за ней никакой вины не числилось, попала под горячую руку, привычных выпадов с её стороны не последовало. Его сестра (вслух он называл её по-прежнему Марией Григорьевной, отгораживаясь как стеной этим официальным обращением, но про себя или наедине с Анной непривычное «моя сестра» проскальзывало как-то само собой) на его крики никак не отреагировала. Выслушала молча, а потом равнодушно сказала: «если у вас всё, Павел Григорьевич, я пойду» и вышла, не дожидаясь ответа, поставив его в совершенный тупик. Что-то было во всём этом неправильное, и в другой раз он, наверно, постарался бы это как-то прояснить, но не сегодня — Марусино странное окаменевшее лицо мелькнуло, на миг зацепившись где-то на краю сознания, но тут же было вытеснено всем остальным: беспокойством за Марата (Анна хоть и сообщила вчера, что операция прошла успешно, но тем не менее утром Павла к Руфимову не пустила), мыслями о дочери, которые не отпускали ни на минуту, дурацким появлением на станции этого мальчишки, Кирилла Шорохова, и, конечно же, бредовыми идеями его кузена, который был то ли законченным психом, то ли гениальным стратегом, мастерски расставившим сети.
Забрав у дежурного ключ, Павел вернулся на командный пункт, сел, уставившись на выстроенные в ряд телефоны. Через десять минут раздастся звонок — тютелька в тютельку, едва стрелка часов коснётся цифры девять, — и сразу же, едва он сдёрнет трубку с рычага, он услышит ласковый голос Ставицкого, а следом пронзительный крик своей девочки.
А вот в порядке ли? Она ведь никогда не скажет, не признается. Даже если они вдруг переживут всё это. Даже если вдруг переживут…
Ему показалось, что один из телефонов, тот самый, чёрный, правительственный, издал какой-то треск. Павел схватился за трубку, резко сдёрнул, поднёс к уху. Нет. Почудилось. Ни гудков, ни шелеста, только мёртвая тишина. Он осторожно вернул трубку на место. Упёрся локтями в стол, запустил пальцы в волосы, с силой сжал ладонями виски.
Всё же хреновый отец из него получился. Да и муж так себе. Другие вон близких своих спасают, первыми из-под удара выводят. За те четырнадцать лет, что действовал Закон, сколько их было вокруг Павла, кто всеми правдами и неправдами пытался уберечь своих жён, детей, матерей… что он — слепой, не видел этого? Всё видел, конечно. Глаза закрывал, списывал на людскую слабость, прощал. Другим прощал, себе… себе бы не смог.
Павел вспомнил, как чуть больше недели назад, сидя в этой же самой комнатушке напротив молчащих телефонов, сказал Борису, глядя в тревожное лицо друга: «а с чего ты взял, что я собираюсь сдаваться?» и, поймав Борин недоверчивый взгляд, нашёл в себе силы усмехнуться. Тогда нашёл — сейчас не находил. Одна мысль о том, что его ребёнок находится в руках психа, выбивала напрочь, не давала дышать.
Нет, нельзя об этом думать. Но и не думать — тоже нельзя.
— Ты сегодня рано. Не терпится пообщаться с братиком? — голос Бориса выдернул Павла из воспоминаний.
Сморщенное личико новорожденной дочери, стоящее перед глазами, исчезло, словно кто-то махнул рукой, и кадр сместился, явив новую мизансцену. Теперь на Павла смотрело мрачное лицо друга.
— Ну что? — Павел наблюдал за тем, как Борис усаживается напротив, привычно проверяет телефоны.
— Ничего, — хмуро отозвался тот. — Извини, Паш, крутил по-всякому, и так, и эдак, не могу нащупать. Как будто что-то ускользает.
Вчера, перед тем, как расстаться, Борис пообещал что-нибудь придумать, даже обнадёжил, что есть у него одна идея, и теперь Павел поймал себя на мысли, что он не то чтобы разочарован ответом друга, нет, тут было другое. За этот месяц, который снова сплотил их, почти вернув то, что было раньше, и за последние несколько дней, уже здесь, на станции, он настолько привык к этому ощущению плеча друга рядом, к тому, что Боря знает выход из любой ситуации, к его полунасмешливому-полушутливому тону, которым Литвинов разгонял сгустившиеся над ними тучи, что сегодняшние слова, угрюмо брошенные в ответ, обескуражили Павла. И опустили на землю.
Его друг не был волшебником, а они, все вокруг, ждали от Бориса какого-то чуда. Словно у него была волшебная палочка, и стоило Боре ею взмахнуть, как всё таинственным образом налаживалось. А оно ведь и вправду налаживалось. Работало общежитие, столовая, не буксовала логистика — все материалы и расходники со складов на места доставлялись в срок, были организованы палаты для раненых и заболевших, без промедления устранялась любая бытовая проблема, от незначительной до серьёзной, в душах текла горячая вода, и никто из них не мёрз и не голодал — и за всем этим стоял Борис, решая насущные вопросы как бы играючи и посмеиваясь. И их ежедневные переговоры с помешанным родственником Павла — это тоже Борис. И то, что у них теперь есть медики, лекарства и мобильная операционная, и то, что Марат жив, и то, что удалось обменять Васильева на Бондаренко — это тоже всё он, его друг. И только один Бог ведает, чего это Боре стоило.
— Ладно, Паша, расслабься, — Литвинов, видимо, как-то по-своему истолковал взгляд Павла и привычно криво ухмыльнулся. — Будем импровизировать. Ты вчера с Бондаренко говорил о чём-то, кроме своей станции? Или не догадался?
— Догадался, — Павел невесело улыбнулся. — Не один ты у нас такой умный.
С Мишей Бондаренко Павел и правда поговорил обстоятельно и обо всём. Выяснилось, что о том, что происходило на станции (о работах и возникающих в ходе этих работ проблемах и вопросах), Бондаренко был в курсе, за исключением разве что событий последней недели, поскольку у Бондаренко, как и у всех, связи с АЭС не было. Но об этом Павел просветил начальника Южной станции буквально за каких-то полчаса, удивляясь про себя, насколько быстро этот увалень всё схватывает.
Миша Бондаренко и правда с первого взгляда казался увальнем. Среднего роста, крепко сбитый, той самой комплекции, когда оба определения: и толстяк, и крепыш кажутся вполне уместными, с круглым румяным лицом и редкими светло-рыжими волосами, сквозь которые, несмотря на возраст, уже проглядывала крепкая, красная лысина. Бондаренко был младше Павла лет на восемь, и сам Павел пересекался с ним немного. Поработать им вместе на Южной практически не пришлось: когда юного стажёра Мишу направили на станцию, Павел вместе с Маратом как приклеенные были при старике Рощине, гадая, кого их начальник выдвинет себе в преемники, а потом Савельева и вовсе перебросили наверх. Словом, Мишу Бондаренко Павел, можно сказать, почти не знал, но острый ум, скрывающийся за неказистой внешностью, оценил сразу, порадовался ещё раз умению Марата подбирать людей в команду и, глядя на Мишины костыли, непроизвольно чертыхнулся, выдав этим коротким ругательством всё: и досаду на то, что жизнь в самый ответственный момент подложила такую свинью, и сочувствие самому Бондаренко, потому что передвигаться на костылях по станции, с её-то обилием лестниц, был тот ещё кошмар.
Бондаренко Павла понял сразу, виновато улыбнулся, заморгав короткими рыжеватыми ресницами, поспешил неуклюже утешить.
— Сам жалею, что всё так вышло. На лестнице кувырнулся, почти с верхнего пролёта до нижнего летел. Лучше б шею сломал, чесслово. Ходил бы красивый, в гипсовом ошейнике.
— Ну да, шею, — Павел мотнул головой. — Шею так сломать можно, что до станции ты бы точно уже не добрался, притормозил бы на первом уровне. В печи крематория.
— Типун вам на язык, Павел Григорьевич. У меня жена и двое детей. К тому же я жару не очень-то жалую, — рассмеялся Бондаренко, переводя дурацкое упоминание Савельева о крематории в шутку. — И вообще, мы ещё повоюем.
Непонятно от чего — то ли от того, что человек этот, обычный в общем-то человек, не красавец и не урод, понимал всё слёту, то ли от того, что, даже отдавая себе отчёт, насколько опасно было работать здесь, на станции (а в его случае, с загипсованной ногой ещё и трудно), Бондаренко всё же находил в себе силы шутить и улыбаться, — Павлу стало легко, и он быстро в общении переключился на «ты», уловив каким-то шестым чувством, что это именно то, что надо.
От предложения Павла оборудовать спальное место в одном из подсобных помещений по периферии машзала, чтобы не подниматься и не спускаться каждый день утром и вечером, Миша Бондаренко отказался, замахав руками, сказав, что «тут ребята, они помогут», и в этой простой отговорке Павел тоже услышал много всего — и умение довольствоваться малым, и дар ладить с другими людьми, и ту простоту и бескорыстность, которые часто не замечаешь в обычной жизни, но которые становятся жизненно важны в критической ситуации. А у них сейчас такая и была.
— Миш, ну а вообще, что там наверху происходит? — этот вопрос Павел задал только после того, как они с Бондаренко обговорили рабочие моменты, и Бондаренко успокоил, что на Южной мощности, даже с учётом предполагаемого снижения, ещё месяца на три, как минимум, будет вполне достаточно.
— Хрень, Павел Григорьевич, происходит, это если цензурно говорить, — улыбка с круглого лица Бондаренко пропала, уголки губ опустились, и рот стал жёстким и решительным. — И, если б не военные, что-то я сомневаюсь, чтобы народ сильно терпеть такое стал. Но под дулом автомата не очень-то посопротивляешься…
«Хрень» — действительно было ещё вежливо, потому что такого размаха в делах Павел от своего кузена точно не ожидал. Деление людей на касты, чуть ли не пожизненное закрепление за отдельными этажами, передвижение в пределах определённых уровней, право на образование и медицину только для избранных, элита какая-то — мать её, что у Серёжи там в голове — возвращение Закона… почему-то после всех этих новостей информация, которую принёс вчера старый доктор, уже не казалась такой немыслимой и фантастической, а вполне вписывалась в заявленную Серёжей концепцию, являлась логичным её продолжением.
— У меня старшего сына, он в восьмой перешёл, из интерната вышибли, отправили на сортировочную, — Бондаренко невесело усмехнулся. — Нас, ну семью нашу, в третий класс записали, в самый отстойный.
— В самый отстойный, значит, — задумчиво повторил Павел. — Ну ничего. Посмотрим ещё, чья возьмёт.
— Так, а я про что, Павел Григорьевич? Я ж и говорю — мы ещё повоюем.
— Ну да, все из прибывших примерно одно и то же рассказывают, — Борис, который, не отрываясь, смотрел на Павла, пока тот пересказывал ему свой разговор с Бондаренко, отвернулся, пробормотал сквозь зубы какое-то ругательство. — И, если отставить в сторону версию о коллективном помешательстве, то картина вырисовывается, мягко говоря, не сильно приятная. И это всё при том, что медицинский и энергетический сектор, можно сказать, почти не трогают. Но они ж все, все, кто вчера к нам прибыл, и Зуев, старший у медиков, и твой Бондаренко поют одно и то же, а это значит…
— Это значит, Боря, что, возможно, информация от Мельникова — не бред. Но как этому противостоять? И Долинин… чёрт, что Володя в такой ситуации может? Они ж там все теперь к этажам привязаны.
— Долинина ищут. Тебе Бондаренко ничего не говорил?
— Нет, — Павел качнул головой.
— А мне Зуев сказал. На всех КПП его фото в анфас и профиль висит. И Славы Дорохова. Этот Зуев оказался чертовски наблюдательным мужиком, такому не в медицину, а в разведчики идти надо, — невесело пошутил Борис. — Так что полковник объявлен военным преступником. Да и ты, впрочем, тоже. Но с другой стороны, это и хорошо.
— Чего тут хорошего? — удивился Павел.
— Ну, во-первых, где-то Владимир Иванович засветился, а, значит, не бездействует. А во-вторых, раз фотография висит, значит, пока не поймали. А, в-третьих, это уже не Долинина касается, а другого… в-третьих, сглупили мы с тобой, Паша, отдав Серёже в руки Васильева.
— Это-то тут причём? — не понял Павел. — Мне Васильев здесь нафиг не нужен, я тебе это популярно объяснил. Ещё раз рассказать? Мало того, что этот трус и недоучка мою сестру подставил…
— А… сестру! — перебил его Борис, и в его голосе послышалась злость. Или Павлу это только показалось? — Вон ты, Пашенька, как заговорил. Мою сестру, — передразнил он Павла. — Кровь не водица, да?
— Да иди ты!
Павел в сердцах выругался и отвернулся. Неприятно кольнула мысль, что Борис где-то прав, что, возможно, так поступать и говорить не стоило, и всё же… Последний разговор с Васильевым, накануне отправки, всплыл живой и нервной картинкой.
Виталий своей радости по поводу того, что Павел отправляет его наверх, не скрывал. Даже тот факт, что на станции, взятой в блокаду военными, остаётся его сын, Васильева, казалось, особо не беспокоил — во всяком случае про то, чтобы Павел отпустил с ним и Гошу, он не заикнулся, просто молча выслушал, согласно кивая головой, какие действия Павел ждёт от него, когда он сменит Бондаренко на Южной. И, возможно, именно это сытое, красивое и довольное выражение лица Виталия, это ничем неприкрытое чувство внутреннего удовлетворения, вытесняющее уже обжившийся в душе и разъедающий эту душу страх, подлая мыслишка, что совсем скоро он окажется в безопасности, промелькнувшая в голубых и немного детских глазах, именно это и вынесло Павла, и он не сдержался. Выдал, глядя в сытое и гладкое лицо, всё, что он думает и о компетентности Васильева, и о его моральных качествах, и о трусости, и о Марусе… особенно о Марусе. И видя, как меняется выражение Васильевской породистой физиономии, принимая обиженный и оскорблённый вид, распалялся всё больше и больше и закончил своё высказывание на длинной матерной ноте.
— Ну знаете, Павел Григорьевич, — красивый, мужественный подбородок Виталия с картинной ямочкой обиженно и возмущённо задрожал. — Ну знаете ли… я от вас за последние дни много всякого наслушался, но это… это уже переходит все границы. Как бы не пришлось пожалеть о сказанных словах.
— Не пожалею. Не волнуйся, — бросил ему Павел.
Он и правда ни о чём не жалел, и, если бы вдруг пришлось повторить, он повторил бы, не задумываясь. Разве что ещё парочку непечатных выражений приложил. Для закрепления эффекта.
— Паша, — Борис прервал его раздумья. — Паша, посмотри-ка на меня.
— Ну, — Павел недовольно повернулся к Борису.
— Только не говори мне, идеалист хренов, что ты Виталию высказал всё, что о нём думаешь.
— Что надо, то и высказал.
— Ну ты дурак, — Борис почти застонал. — Какой же ты, Савельев, неисправимый дурак и идиот. Ты же Серёже отправил союзника — ему союзника, а нам врага, обиженного на весь белый свет и на тебя, Пашенька, лично — сам отправил, на блюдечке с голубой каёмочкой.
— То есть я, что, поблагодарить его что ли за содеянное должен? — Павел вскипел.
— Ты, Паша, мозгом думать прежде всего был должен. Мозгом! А не своим пламенным сердцем!
— Да пошёл ты, Боря!
— Павел Григорьевич! Борис Андреевич! У нас… у нас там!
На командный пункт ворвался Алёхин. Оба они, и Павел, и Борис, как по команде развернулись, уставились в красное, потное лицо капитана.
— На трёх КПП, Южном, Восточном и Западном рябининцы подогнали ещё бойцов. На Северном шевеленье, но судя по всему, там будет то же самое. У нас сняли часового с Восточной вышки.
— Ранен? — выдохнул Павел.
— Убит. Снайпер сработал чисто. А вы… а у вас, — Алёхин оглянулся, и на юном лице капитана отразилась растерянность. — Ваши переговоры? Этот ваш, он может о чём-то заикался?
— Переговоры! — Борис громко выругался и вскочил. — Время! Паша, сколько времени? Да твою ж мать…
Примерно то же самое вырвалось и у Павла. Пластмассовые часы, с которых обычно Павел глаз не сводил в ожидании телефонного звонка, и о которых он напрочь забыл в пылу ссоры с Борькой, показывали двадцать минут десятого.
— Чёрт! — Павел схватился за телефоны, один, другой, проверяя все.
— Бесполезно, Паш, — ладонь Бориса легла на его руку. — Бесполезно. Он не позвонит. Он нас сделал, Паша.
В переговорной они с Борисом просидели до десяти часов, оба уже понимая, что Ставицкий не объявится. Боря по привычке мерил шагами маленькую узкую комнатушку, и хоть это и раздражало Павла, он в первый раз за последнее время не гаркнул на него, понимая, что в сложившейся ситуации каждый из них справляется с напряжением, как может. Борис молчал, не пытался успокоить, и Павел был ему за это благодарен — сейчас слова только мешали, были пустыми и ненужными.
Время от времени заглядывал капитан, докладывал обстановку. Слава Богу, пока стягиванием дополнительных сил ко всем КПП дело и ограничилось — скорее всего, со стороны Ставицкого это было простой страховкой на случай, если бы они решились вдруг полезть на рожон, не справившись с нервами.
Все эти мысли — о сжимающемся кольце блокады, о непонятной весточке от Мельникова, которая опять стала казаться подставой, хитрым психологическим манёвром, единственной целью которого было выбить почву у них из-под ног, о короткой, как вспышка, ссоре с Борисом из-за Васильева — мелькали в голове калейдоскопом. Сюда же примешивались утренние рабочие вопросы: новые сводки по уровню от Гоши, спор с Селивановым, несправедливые слова, которые он бросил в лицо Марусе, Руфимов, к которому Анну не пустила, и только где-то там, совсем далеко, на периферии сознания — мимолётными всполохами мысли о Нике. Может быть, это было неправильно, но в любом случае милосердно — если бы страх за дочь полностью охватил его, парализовал, он бы свихнулся, сломался, как почти сломался тогда, после Лизиных похорон.
Борис, время от времени останавливая свой бег, поворачивался к Павлу, всматривался в его лицо, опасаясь, видимо, найти те следы отчаяния и боли, которые тоже хорошо знал (а кому, как не Боре их было знать), не находил, и в зелёных Борькиных глазах промелькивало облегчение. Наконец, когда Литвинов в очередной раз задержал свой взгляд на Павле, задержал чуть дольше, чем до этого, Павел не выдержал, рявкнул — грубо, наверно, рявкнул, но уж как получилось:
— Ну всё! Хватит меня разглядывать! Не бойся, топиться не побегу.
— Слава Богу, здесь и негде топиться, — пробормотал себе под нос Борис, отводя глаза.
— В общем так, — Павел поднялся. — Высиживать тут смысла нет. Захотят связаться с нами — найдут и свяжутся. А пока… пока, Боря, о том, что сегодняшних переговоров не было, и о том, что Ставицкий ещё войска подтянул, чтоб об этом ни одна живая душа на станции не знала. Алёхина предупреди. Панику разводить нечего, поэтому делаем вид, что всё нормально. Как всегда.
— А Анна?
— Анне я сам скажу.
Борис согласно кивнул. Нику они не упомянули ни словом.
У входа в больницу на сто восьмом этаже Слава немного притормозил.
Если всё было в порядке и прошло именно так, как планировалось, то в охране больницы уже должны быть свои люди, но, если вдруг их вычислили и план провалился, тогда… тогда, чёрт возьми, его здесь и возьмут. Финита ля комедия и здравствуй, казённый дом. Не сказать, чтобы такая перспектива сильно радовала Славу Дорохова, но приходилось рисковать.
Идея встретиться в больнице принадлежала Мельникову. Оно и понятно, ему, как министру здравоохранения, так было удобнее, да и с точки зрения безопасности это выглядело намного лучше, чем ежедневые визиты в Васино заведение — вот они как раз и могли бы показаться подозрительными. Не исключено, что после всего, что произошло вчера, перемещения Мельникова будут отслеживать, и тогда в лучшем случае они просто засветят притон, а в худшем — их всех там и накроют. Так что больница — хороший вариант.
К тому же Олег Станиславович уверял, что главврач тут своя, проверенная. Да и дочка Савельева сейчас находилась именно тут, в чём Долинин желал убедиться лично. И правильно желал.
Слава глубоко вдохнул, нацепил на физиономию скучающее и безмятежное выражение и толкнул стеклянную дверь, за которой располагался пункт охраны с турникетами, сделал несколько шагов и с облегчением выдохнул. Один из охранников был ему точно знаком, мелькал на каких-то постах на южных входах, а значит, всё прошло именно так, как они и задумали, и он, Слава, молодец.
Охранник его тоже узнал. Взял протянутый пропуск, повертел в руках и тут же вернул обратно, не делая никаких отметок.
— Вас ждут в кабинете главного врача, прямо по коридору, за стойкой регистратуры свернёте налево, там увидите, — проговорил он тихо.
Слава кивнул и уверенно зашагал в указанном направлении.
Идея самим поднять шум по поводу исчезновения Ники Савельевой и устроить весь этот спектакль с Бубликом и Мельниковым была чистым Славиным экспромтом, и он им очень гордился. Времени на исполнение этого экспромта почти не было, всё делалось по наитию. Долинин, выслушав Славу, тут же связался с майором Бубликом, а Мельникова отправили на надоблачный. Этой импровизацией они убивали сразу двух зайцев — объясняли, почему Мельников опоздал на совещание, на котором должен был присутствовать, и выводили из-под удара незадачливого майора, попутно оправдывая травму, которой Бублика наградила дочь Савельева. Разумеется, этот план, как и любой придуманный на ходу, имел несколько слабых мест и в немалой степени зависел от актерских качеств Бублика и Мельникова, от того, насколько они смогут быть убедительными, рассказывая легенду Караеву. В способностях Бублика Слава почти не сомневался, шестым чувством угадав, что образ простоватого толстяка-весельчака был не больше чем маской, и если Бублику удавалось хорошо играть эту роль, то и изобразить отчаяние и смятение по поводу якобы предавших его «соколиков» он тоже вполне сумеет. А вот Мельников… тут у Славы не было стопроцентной уверенности. Но раз им всё удалось, значит, Олег Станиславович тоже не обделён талантом лицедея — видимо, пригодился многолетний опыт подпольной работы, когда Мельников боролся с Савельевским Законом.
Нужную дверь с табличкой «Главный врач Ладыгина М.С.» Слава нашёл быстро — планировка почти всех больниц была стандартной — заглянул в приёмную и почти нос к носу столкнулся с женщиной в белом халате. Она выглядела точно так, как Славе накануне описал Мельников — высокая, крупная, густые каштановые волосы были коротко острижены и лежали на голове аккуратной шапочкой. Кроме того, на закреплённом на груди бейджике Слава успел прочитать «Ладыгина М.С.»
— Добрый день, — поздоровался он и осторожно поинтересовался. — Вы — Маргарита Сергеевна?
— Да, — коротко ответила она и выжидающе замолчала.
— Я от Олега Станиславовича, — Слава улыбнулся. — Моя фамилия Опанасенко. Родион Артурович.
Он представился своим фальшивым именем. Об этом тоже было условлено с Мельниковым заранее.
Ладыгина бросила на него быстрый оценивающий взгляд, просветила как рентгеном. Пропуск показать не попросила, но, скорее всего, с КПП ей уже и так позвонили, предупредили.
— Хорошо, — она сделала ему знак рукой. — Пойдёмте, Родион Артурович. Вас уже ждут.
По коридору она шла быстро, размашисто, и Слава едва поспевал за ней, старался шагать рядом и всё равно отставал где-то на полшага, а потом и вовсе пристроился сзади — торопливо переставлял ноги, глядя на широкую, по-мужски крепкую спину главврача и размышляя о том, сколько же людей, оказывается, уже на их стороне.
Действительно, не прошло и двух недель, а к ним примкнула, если верить полковнику Долинину, как минимум треть армии. Кроме того, какие-то услуги оказывали люди, с кем у Славы были личные подвязки, и даже (тут Дорохов усмехнулся) часть криминального элемента действовала с ними заодно. А теперь вот ещё и медицина.
Сейчас уже ни для кого не являлось секретом, что у Мельникова в своё время было полно сторонников среди врачей: люди в белых халатах нелегко приняли Закон об естественной убыли населения, а когда нашёлся тот, кто сумел возглавить борьбу, многие последовали за ним. Наверняка большинство этих людей откликнутся на призыв Мельникова. И даже уже откликнулись, потому что женщина, чью широкую спину Слава старался не упустить из виду, явно была на их стороне. Всё-таки вовремя ему удалось получить весточку от Величко: заиметь среди союзников самого министра здравоохранения и узнавать информацию из первых рук — это дорогого стоило.
Раньше о планах правительства им докладывала Алинка, но она имела доступ далеко не ко всей информации. Маркова ей не доверяла, впрочем, насколько Слава понял про Маркову, она не доверяла вообще никому.
— Мне кажется, она всех ненавидит, — говорила Алина. — Всех вообще, кроме своего упырёныша.
Упырёнышем Алина именовала сына Марковой, Шуру, и каждый раз, упоминая его, она морщилась и брезгливо передёргивала плечами. У мальчика, со слов Алины, была нездоровая тяга к расчленению насекомых, и по мнению Славы Шура Марков быстро и уверенно продвигался по карьерной лестнице серийного маньяка-душегуба.
Слава с силой оттолкнул от себя неприятные мысли об упырёныше (хотя он его и никогда не видел, но Алинка живописала этого юного любителя живой природы слишком реалистично) и вернулся к более приятному — к самой Алине и сегодняшней ночи, прекрасной во всех отношениях. Помимо радости от свидания и безумного секса, Алинкин визит обогатил Славу ещё и ценной информацией, которая требовала осмысления.
— Они явно что-то затевают, — с порога сообщила вчера Алинка, со смехом уворачиваясь от его поцелуев. — Но что именно, я не знаю. Маркова готовит какие-то списки. Насколько я поняла, они отбирают людей по дате рождения. Слав, да погоди ты! Дай расскажу!
— Успеешь рассказать, вся ночь впереди, — не унимался Слава, подталкивая её в спальню.
— Вот именно — вся ночь впереди! Ну, Слава, послушай, у них сегодня сорвалось совещание. Я не знаю, что там пошло не так, но Маркова вернулась через полчаса и сквозь зубы бросила, что его перенесли на завтра. Там явно что-то случилось.
Слава прекрасно понимал, что там случилось. Он, можно сказать, сам и был виновником того, что совещание сорвалось. Вероятно, Верховному сообщили о пропаже дочери Савельева, и тот сразу же понёсся выяснять, что произошло. Об этом Слава не без гордости рассказал Алине. А также о том, что теперь они точно знают, что Мельников на их стороне, и Алинке с этого дня предстоит поддерживать связь и с министром здравоохранения. Ну а закончился их обмен информацией тем, что он всё-таки затащил Алинку в спальню, потому что терпеть уже больше не было сил. Впрочем, она не сильно и сопротивлялась…
— Сюда, — проговорила главврач, остановившись у одной из дверей.
Коридор, в который они свернули, заканчивался тупиком и находился, как Слава понял, где-то на задворках больницы. На двери красовалась надпись «Смотровая № 3», а рядом с дверью, прислонившись к стене, которой судя по облупившейся и местами вздувшейся краске давным-давно требовался ремонт, на узкой банкетке сидел лопоухий парень и явно скучал. При их появлении парень слегка вскинулся, часто заморгал маленькими глазками, но Ладыгина, не обращая на лопоухого никакого внимания, подошла к двери и тихо стукнула три раза.
Дверь тут же распахнулась, врач отступила, пропуская Славу, но сама в комнату заходить не стала, осталась в коридоре.
— Опаздываешь, — буркнул полковник Долинин. Это он открыл дверь и теперь, пропустив Славу, запер её на ключ изнутри.
— Всего на пару минут, — сверкнул улыбкой Слава, полковник был пунктуален и немного зануден, но Слава уже привык к этому. — Здравствуйте, Владимир Иванович.
«Смотровая № 3» оказалась небольшой унылой комнаткой, с серых стен на Славу глядели бодрые плакаты, иллюстрирующие необходимость дезинфицировать медицинские инструменты и надевать маски, чтобы не разносить вирусы и микробы, справа стоял узкий стол с двумя стульями, а у стены напротив примостилась стандартная больничная кушетка, застеленная зелёной клеенкой.
Мельников — он сидел за столом — при виде Славы поднялся и, здороваясь, протянул руку.
— Садись, — полковник подтолкнул Славу к кушетке. — У Олега Станиславовича не так много времени.
— Да, — подтвердил Мельников. — Через час рабочая встреча с Марковой, поэтому давайте всё обговорим по-быстрому.
Вопросов у Славы накопилось немало. В первую очередь интересовал, конечно, разговор у Верховного, хотя и так было понятно, что раз они тут собрались, стало быть, всё прошло гладко. Мельников, уловив Славино нетерпение, улыбнулся.
— Я думаю, Ставицкий нам поверил, — сказал он. — Меня особо не подозревали, а Алексею Петровичу удалось сыграть свою роль просто безупречно. Правда, у меня создалось впечатление — полковнику я уже об этом говорил, — что Караев думает, что в военном секторе зреет заговор, так что будьте осторожны.
— А Иванов? — спросил Слава. — Вам уже удалось с ним связаться?
Мельников покачал головой.
— Ещё не успел. Планирую навестить его попозже. Вчера весь вечер и сегодня утром я давал показания Караеву и Ставицкому по поводу вчерашнего происшествия. А потом состоялось совещание. Я, собственно говоря, как раз оттуда.
— С Ивановым надо обязательно связаться, — заговорил Долинин. — И чем быстрее, тем лучше. Для начала заручитесь его принципиальным согласием, я думаю, это не составит для вас труда, раз уж он вам обязан жизнью сына. А детали мы обговорим позднее. Всю информацию лучше передавать через Алину Темникову, секретаря Марковой. У нас с ней постоянная связь. И лучше лично — телефоны могут прослушиваться.
Мельников кивнул. Долинина он слушал внимательно, но у Славы создалось впечатление, что он озабочен чем-то другим.
— И не затягивайте с визитом к Иванову, — закончил Долинин. — Если ваши догадки насчёт мыслей Караева верны, то не исключено, что выступать нам придётся раньше, чем мы планировали, и оружие нам потребуется в первую очередь.
— Я понимаю, Владимир Иванович, и сегодня во второй половине дня с Ивановым я встречусь. А что касается ваших слов о том, что придётся выступить раньше, то скорее всего так и выйдет, потому что, боюсь, выбора у нас нет.
— Это тот проект, о котором вы вчера говорили? — Долинин внимательно посмотрел на Олега Станиславовича. — Что-то про здоровье нации? Снова вводят Закон?
— Не только. Там несколько программ. Одна чудовищнее другой. Кое-какие работы, которые касаются напрямую моего сектора, мне удалось оттянуть, ненадолго, но хоть как-то. То, что я могу притормозить, я приторможу, будьте уверены, и уже притормозил. Например, получилось отложить на пару дней начало принудительной кастрации и оплодотворения девушек, хотя у Некрасова уже всё готово. Они даже девушек отобрали и поместили их в одной из больниц.
— Девушек? — вскинулся Слава.
Не далее, как вчера Вася Мухин рассказывал эту дурацкую историю про сестру своего бармена, Тёмы. Слава от Васькиных слов отмахнулся, списав всё на слухи, которые в последнее время плодились и множились в Башне — люди, охваченные паникой и неизвестностью перед будущим, упражнялись в фантазиях, одна нелепее другой. Но правда оказалась куда как страшнее вымысла.
— Да, им будут насильственно или обманом, тут пока не определились, помещать оплодотворённые яйцеклетки.
— Чьи яйцеклетки? — тупо переспросил Слава.
— Их собственные, взятые заранее, но уже оплодотворенные, — терпеливо пояснил Мельников.
— Кем оплодотворённые? — всё это никак не укладывалось у Славы в голове.
— Донорским материалом. Доноров тоже тщательно отобрали заранее и даже уже приготовили нужное количество материала.
— Это как искусственное осеменение коров? — Слава представил себе процедуру.
— Не совсем, но по сути верно. Именно такое сравнение использовал наш Верховный. Но это, в общем-то не самое страшное — тут я пока имею возможность тянуть время. Хуже дело обстоит со стариками. Боюсь, что уже через два дня все лица третьего класса, достигшие шестидесяти пяти лет, будут отправлены на эвтаназию.
— Все? — Слава сразу же дёрнулся. Маме пятьдесят два, слава богу, она пока не попадает. Он с облегчением выдохнул и тут же устыдился своих мыслей. Мама-то не попадает. И тётя Сима с дядей Соломоном тоже. А вот другие родственники…
— Все старики третьего класса. Потом примутся за второй. Маркова уже подготовила списки, как раз сейчас я с ней буду разрабатывать план дальнейших действий. Говорю сразу, тут я ничего сделать не смогу, если не хочу засыпаться. Маркова проявляет совершенно непонятное мне рвение — возможно, хочет выслужиться перед Ставицким, возможно, преследует свои цели. Но сдержать её у меня нет никакой возможности. Я и так достаточно тянул время и откладывал все мероприятия.
— Тем более нам нужен выход на Иванова, — заявил Долинин. — Олег Станиславович, не затягивайте с ним. И связь, нам обязательно нужна связь со станцией.
— Если бы вы вчера меня послушали, полковник, — вздохнул Мельников, но тут же махнул рукой. — А, впрочем, чего теперь-то.
Долинин нахмурился. Упоминание о том, что они упустили возможность передать информацию Савельеву через бригаду медиков, явно было полковнику неприятна.
— В любом случае, — буркнул он. — Мы смогли бы только направить ему информацию, а получить ответ уже нет. А нам нужна нормальная двусторонняя связь, и тут, как ни крути, без Соколова нам не обойтись. Олег Станиславович, что вы о нём думаете? Понятно, что нельзя сказать сходу, можно ему доверять или нет…
— Ну почему же нельзя сказать сходу, — перебил полковника Мельников. — Тут-то как раз и можно. И, увы, Соколову доверять нельзя.
— Почему? Вы что-то знаете? — влез Слава.
— Я почти уверен, что тогда, в день, когда случился переворот, именно Соколов сообщил Ставицкому и Рябинину об экстренном совещании и о том, что Павел на станции внизу. Тогда Константин Георгиевич попросил меня внимательно понаблюдать за всеми присутствующими, он был уверен, что в Совете есть кто-то, кто кроме Рябинина принял сторону Ставицкого. Соколов сидел напротив меня, и практически всё то время, пока шло заседание Совета, он с кем-то переписывался и сильно нервничал. Ну а потом появился Рябинин, и дальше вы знаете. Как и то, что Соколов почему-то, несмотря на своё низкое происхождение — а я уже имел честь убедиться, насколько нашему Верховному важно это пресловутое происхождение, — остался в новом правительстве.
— Плохо, — задумчиво проговорил Долинин и взглянул на Славу. — Ну а ты? Ты ведь говорил, что у тебя есть какая-то идея.
— Есть, — признался Слава. — Точнее, была, и… я, пожалуй, всё-таки попробую. Осторожно прощупаю, на мягких лапах.
— Если только осторожно. Рисковать не стоит, — распорядился Долинин. — Теперь Ника. Олег Станиславович, я бы хотел её видеть.
— Да, конечно, я попросил Маргариту Сергеевну, привести девочку сюда в обеденный перерыв, — Мельников взглянул на часы. — Через десять минут Ника будет здесь. С ней всё в порядке, не волнуйтесь. Девочку устроили в общежитии, а работать она будет в кардиологии — это отделение дальше всех от входа, место тихое.
— К ней надо приставить охрану, — сказал Долинин. — Я тут привёл Петренко, хороший парень, из соколиков Бублика, сам, можно сказать, вызвался. Он Нику знает, состоял в охране при ней.
— Это тот лопоухий, который сидит за дверью? — догадался Слава.
— Он самый. Он теперь тоже в розыске, так что нужно будет и его сюда устроить для отвода глаз, санитаром там или кем ещё. И поселить желательно рядом с девочкой. Так будет спокойнее.
— Хорошо, — кивнул Мельников. — И есть ещё один момент. Я не знаю, насколько он важен, но думаю, вам стоит об этом знать, потому что на сегодняшнем совещании об этом тоже говорилось. К сожалению, это как раз тот вопрос, где я бессилен что-либо сделать, потому что он находится в ведении административного сектора, и занимается этим лично Маркова.
Слава принялся быстро прокручивать в уме то, что говорила вчера Алина. Списки по датам рождения — теперь понятно, вычисляли пожилых людей. Но, получается, было что-то ещё, о чём не знала даже Алинка?
— Это касается евреев, — продолжил между тем Мельников. — Временная изоляция. Зачем им это надо, непонятно. Такая тема вообще всплыла в первый раз, Ставицкий по крайней мере в разговорах со мной, евреев никогда не упоминал. Да и на совещании об этом было сказано вскользь. Просто спешно решено собрать их в одном месте, на двести сорок девятом этаже.
— Еврейский квартал, — проговорил Слава, и внутри его зашевелилось нехорошее предчувствие. — Зачем они их хотят там собрать? Чтобы что?
— Это, Слава, не уточнялось. Но зная нашего Верховного и Маркову, которая, насколько я понял, лично ведёт этот проект, ничего хорошего ждать не приходится. Возможно, речь идёт о чём-то вроде гетто. Кажется, так до потопа назывались специальные места, куда сгоняли людей по национальному или ещё какому-то признаку.
— Гетто? — Слава похолодел. Тут же вспомнилась тётя Сима и мама, причитающие про погромы, и то, как Слава отмахивался от них, уверяя, что ничего подобного не будет. Неужели правы были они, а сам Слава ошибался? Неужели… нет, не может быть.
— Гетто, — Мельников тяжело вздохнул. — Наш Верховный болен идеей чистоты крови, генетики, евгеники. Видимо, не желает, чтобы евреи смешивались с другими людьми. Такое же уже было в истории. Насколько я понял, им запретят покидать этот этаж, вводится какая-то специальная отметка в пропусках.
— Этого нам ещё не хватало, — выругался Долинин. — Хорошо бы узнать, что они замышляют и когда собираются начать.
— Уже начали. Маркова отчиталась, что у неё всё подготовлено.
— Начали? — Слава не сдержался, его голос дрогнул.
— Слава? Что с тобой? — Долинин, видимо, заметил, что Слава побледнел. — Ты что? У тебя среди них есть знакомые?
— Есть, — сипло проговорил Слава. — Есть. Моя мама и… другие родственники. Я — еврей, полковник…
С дочерью Савельева Слава встречаться не стал — справятся и без него. Полковник на этом не настаивал. Они быстро договорились о вечерней встрече в Васином заведении, после чего полковник позвал в смотровую лопоухого Петренко для короткого инструктажа, а Слава выскользнул в коридор и быстро покинул больницу.
Последняя информация, выложенная Мельниковым, сильно тревожила. Слава Дорохов на ходу размышлял, что теперь делать. В еврейский квартал соваться нельзя — это ясно. Скорее всего сейчас весь двести сорок девятый этаж кишит военными. К маме тоже идти опасно — если бы Слава узнал об этом вчера, возможно, он смог бы хоть что-то предпринять и то не факт, зная мамино упрямство. А вот Додик… При мысли о двоюродном брате Слава слегка притормозил.
Додик жил не в еврейском квартале. Вчера вечером, из-за всех приключившихся событий, Слава так и не выкроил время навестить двоюродного брата по адресу, который дал ему дядя Моня. Отложил на сегодняшний вечер, и вот теперь выходило, что к Давиду он может не успеть. Если Мельников прав, и сгонять лиц еврейской национальности в это импровизированное гетто уже начали, то это коснётся и Давида, а может и уже коснулось.
В общем-то Славе ничего не оставалось, как навестить брата прямо сейчас, надеясь на обеденный перерыв, на то, что Давид может быть дома, и на нерасторопность тех, кто выполняет приказ Верховного — то есть, фактически на чудо.
К счастью, ему повезло.
— Слава? — лицо Давида, распахнувшему ему дверь, вытянулось от удивления. — Ты как тут? Тебя тоже… уволили?
Слава не ответил. Просочился в квартиру кузена, быстро миновал небольшую прихожую и прошёл в гостиную. Здесь всё было стандартным, планировка, мебель, и всё же по каким-то мелким деталям — мягкому пледу, нарочито небрежно свисающему с подлокотника кресла, фотографиям в рамочках, которые были расставлены на обычной, пластиковой этажерке, самодельному панно из ракушек в виде сердца с надписью внутри «Давид + Леся» — угадывалась заботливая женская рука.
— А меня вот только что… уволили, — бубнил Додик, следуя за Славой. — Вызвали к Нечаеву, он теперь главный у нас, вместо отца. Сказали, что я больше там не работаю, и что мне надлежит в течении трёх часов собрать вещи, освободить квартиру и отправиться на двести сорок девятый этаж. А потом туда же вызвали Сёму Лившица и Розу Кацман. И, кажется, ещё кого-то. Отец много наших к себе в сектор устроил. Слава, ты знаешь, что происходит? Это потому что мы — евреи? Да?
Давид выглядел очень растерянным. Смотрел на Славу и моргал большими, печальными, как у дяди Соломона, глазами. Он опустился в кресло, то самое, на которое был наброшен плед, опустился машинально, не задумываясь — Слава это видел, — наверно, оно было его любимое, и Давид всё никак не мог свыкнуться с мыслью, что ему придётся отсюда куда-то уезжать, перебираться в другое место. А в том, что уезжать приходилось, и более того необходимые приготовления уже были начаты, не оставалось никаких сомнений — Слава заметил большую сумку у дивана и аккуратную стопочку книг на журнальном столике, перетянутую тонкой бечёвкой.
Как начинать в такой обстановке разговор, Слава не знал. Да и стоило ли его теперь заводить — вряд ли его кузен мог быть ему сейчас полезен.
— Мама говорила про погромы, — неуверенно произнёс Давид. Сказал и замолчал, опять уставившись на Славу.
— Да погоди ты переживать, — ответил Слава. — Ещё ничего непонятно. Иди к родителям, поживёшь пока у них, а там, глядишь, всё образуется. Послушай, я хотел тебя спросить…
Слава сделал паузу, придумывая, как бы поизящнее повернуть разговор, но тут разговор повернулся сам и ровно туда, куда было надо.
— Давид, ну куда ты запропастился? Мне нужно снять вещи с верхних полок шкафа, я тебе же сказала, мне не достать.
На пороге комнаты появилась молодая девушка. Та самая хищница, околдовавшая со слов тёти Симы доверчивого Додика, мгновенно понял Слава, с интересом разглядывая Додикову невесту. На хищницу, правда, она была похоже не больше, чем тётя Сима на балерину. Невысокая, худенькая, с мелкими, но приятными чертами лица. Короткие светлые, чуть вьющиеся волосы, бледно-голубые глаза, нос, немного длинноватый и остренький, но всё это девочку ничуть не портило, и в общем-то (Слава вспомнил внучку Бэллы Израилевны, полную девушку, которая уже сейчас своими габаритами рисковала задавить даже не самого маленького Давида) выбор кузена был более чем оправдан.
Давид при появлении своей невесты подскочил, бросился к ней, но тут же вспомнил про Славу и, кажется, растерялся ещё больше.
— Это Слава, мой двоюродный брат, — неловко представил его Додик. — А это моя невеста — Леся.
— Очень приятно, — не слишком приветливо ответила Леся и тут ж обратилась опять к Додику. — Давид, мне нужна твоя помощь.
— Леся…
— И не начинай, пожалуйста.
Кажется, Слава пришёл очень не вовремя — эти двое ссорились, и его случайное появление лишь отсрочило их спор, который теперь вспыхнул вновь. Маленькая Леся, едва достававшая Додику до плеча, выглядевшая на его фоне очень хрупкой и какой-то нежной, наступала на Додика, рассерженно сдвинув светлые брови и уперев в бока маленькие кулачки.
— Я всё равно иду с тобой. Я так решила.
— Леся, ты не понимаешь, — Додик беспомощно захлопал длинными тёмными ресницами и повернулся к Славе. — Слава, ну ты хоть ей скажи. Это ведь может быть опасно. Ещё неизвестно, с какой целью нас всех туда сгоняют. Лесенька, тебе правда лучше остаться наверху.
— То есть, ты хочешь от меня избавиться, да? — Леся недобро прищурилась. — Так, Давид, мне понимать?
— Господи, конечно, нет! Просто… мама сказала, что будут погромы. Так было всегда… всегда, чуть что начинали с нас. А тебе в твоём положении…
— Я сама разберусь, что мне делать в моём положении.
…Про Славу эти двое забыли. У Леси, несмотря на довольно бесцветную внешность, оказался просто жгуче-южный темперамент, и Давид ей явно уступал. Слава вдруг подумал, что, когда Додикова невеста и тётя Сима сойдутся вместе, ещё неизвестно, кто одержит победу в борьбе за главный приз, коим несомненно в глазах обеих женщин являлся сам Додик.
Леся не давала Давиду сказать ни слова, когда тот пытался вставить даже короткую реплику в гневные тирады девушки. В другое время Слава, возможно, даже позабавился бы, наблюдая за этой ссорой, но сейчас ему нужно было поговорить с Давидом, прощупать насчёт Соколова, тем более, что и момент казался довольно подходящим. Но, увы, влезть в перепалку двух влюблённых не представлялось никакой возможности. Оставалось только наблюдать со стороны.
Причина спора была в целом понятна. Леся собиралась пойти с Давидом в еврейский квартал,
Резкая трель заставила распалившихся влюблённых замолчать. Оба они, не сговариваясь, бросились в прихожую, оставив Славу одного. Слава потёр переносицу, постарался собраться с мыслями.
— Папа? — из прихожей донёсся тонкий голосок Леси, и Слава замер.
Соколов. Тут? Зачем он здесь?
К такому повороту событий Слава Дорохов был совсем не готов. Мозг заработал с утроенной скоростью. Конечно, знакомы они с Соколовым не были, всё-таки Слава числился в простых помощниках, и Главе сектора связи совсем не по рангу знать всех мелких сотрудников соседних подразделений. Но твёрдой уверенности в этом не было. Слава часто мелькал рядом с Величко, провожал того на заседания, иногда ждал его появления в приёмной. Так что видеть Славу Соколов видел. А запомнил или нет — это другой вопрос.
Благоразумней было оставаться в гостиной, но природное любопытство, то самое, которое вело его за собой, подчас помогая принимать спонтанные и верные решения, победило. Слава осторожно вышел в прихожую, но примостился в тени, стараясь не привлекать к себе особого внимания.
Соколов, а это действительно был он, стоял у дверей. Сейчас он был крайне рассержен и разговаривал с дочерью на повышенных тонах.
— Леся, это даже не обсуждается. Ты немедленно собираешь свои вещи и возвращаешься домой!
— Никуда я не возвращаюсь! Я ухожу с Давидом!
Похоже, прежний разговор из гостиной перенёсся в прихожую, только теперь вместо Давида Лесю убеждал её отец, но девушка не сдавалась. Сам Додик стоял тут же и пытался вклиниться в разговор, но не очень успешно, потому что при каждой попытке он натыкался на гневный взгляд Леси и неодобрительный её отца. Видно было, что никакого восторга от будущего зятя Денис Евгеньевич не испытывает.
Появление Славы в прихожей не осталось незамеченным. Соколов бросил на него сердитый взгляд, и Давид тут же поспешно представил Славу.
— Это мой брат, Денис Евгеньевич. Он зашёл тут…
Но Соколова, к счастью, Слава не интересовал. Он снова вернулся к прерванному разговору. Теперь он пытался перетянуть на свою сторону Давида.
— Ты-то куда смотришь? Что ты за мужик в конце концов.
— Так я, — Додик мялся, пытаясь подобрать нужные слова. — Я говорил. А… Денис Евгеньевич, вы что-то знаете, почему нас… ну, почему собирают?
— Ничего я не знаю. Перепись какая-то. Временная мера. Но Лесе там совершенно нечего делать. Она даже не еврейка.
— Зато мой будущий ребёнок, твой внук, между прочим, наполовину еврей, папа, — не сдавалась Леся. — И этого ты уже не изменишь. А надо — и я еврейкой стану. Пусть меня тоже переписывают!
— Давид, скажи ей!
— Да я с вами согласен, Денис Евгеньевич, — голос Давида звучал робко. — Я тоже считаю, что ей будет лучше тут, с вами.
— Не смейте решать за меня! — тут же взвилась Леся. — Я — совершеннолетняя, и сама могу принимать все решения!
Всё-таки в этой маленькой хрупкой девочке, немного невзрачной, что-то такое было. С какой яростью она сражалась за себя и за ребёнка, которого носила, и даже за его бедного брата. Да, надо отдать должное Давиду. Что бы там ни говорил дядя Соломон, а вкус у Додика был, и выбрал он себе жену правильно. Такая не бросит, не предаст, последует за мужем хоть в преисподнюю. А вот сам Соколов…
Слава наблюдал за ним исподтишка, пытаясь хоть что-то для себя понять.
Денис Евгеньевич почти сразу же после утреннего совещания прибежал за дочерью. Просто потому что отец и встревожен? Или он что-то знает о том, что затевается в еврейском квартале? Больше чем Мельников? Он так близок к Верховному?
Эти вопросы крутились в Славиной голове, и ответ, который складывался, его не радовал. Если принять во внимание то, что рассказал Олег Станиславович о том заседании, когда арестовали Славиного шефа, и добавить сюда назначение Соколова на пост министра, несмотря на низкое происхождение, то вывод более чем очевиден: Соколову доверять нельзя, и значит, проблема со связью так пока и остаётся нерешенной.
Пока Слава думал, входная дверь с треском захлопнулась — это ушёл рассерженный Соколов, которому так и не удалось убедить свою дочь.
Леся гордо прошагала мимо Славы, в спальню, наверно, чтобы продолжить паковать вещи. Додик в растерянности последовал за ней, но, дойдя до Славы, в нерешительности остановился.
— Слава, нам и правда надо собираться.
— Давид, — Слава положил руку на плечо брату. — Послушай меня. Я уверен, это всё ненадолго. Слышал, что тебе сказали? Это просто что-то вроде переписи. Ты… вы с Лесей идите, поживёте пока у дяди Соломона, вот увидишь, всё будет хорошо. И ты там, будь другом, пригляди за моей мамой. Она одна живёт, ты же знаешь.
Давид кивнул, в глазах засветилась надежда.
— Слав, ты, правда, считаешь, что всё обойдётся и ничего страшного не случится?
— Я абсолютно в этом уверен.
Произнося это, Слава не кривил душой. Если Соколов оставил свою дочь с Додиком, то, вероятнее всего, действительно ничего страшного нет. Какая-то перепись, временная изоляция. Неприятно, но не смертельно. К тому же, это ненадолго.
Слава искренне верил, что это ненадолго.
Окунуть в ведро, потянуть за рычаг, отжать… швабра с мягким, чуть чавкающим звуком опустилась на кафельный пол. Вперёд-назад, вперёд-назад, швабра размашисто заелозила по полу, оставляя после себя влажный след, наткнулась на шкаф. Стёкла в шкафу тоненько затряслись, звякнули какие-то то ли флаконы, то ли пробирки, и Ника тут же испуганно разогнулась. Швабра, выскользнув из рук, с громким звуком упала на пол, задев и опрокинув по пути ведро.
— Чёрт, — Ника вполголоса выругалась и принялась торопливо уничтожать следы своей косорукости.
— Столярова? Что там у тебя случилось?
Ника обернулась, но не потому что к ней обратились по имени (к тому, что её теперь зовут Надя Столярова, она привыкнуть ещё не успела), а на звук открываемой двери.
— Ничего.
В проёме стояла старшая медсестра отделения, женщина неопределённого возраста и такой же неопределённой внешности: усталое и немного унылое лицо, глаза непонятного цвета, то ли карие, то ли болотно-зелёные, слегка поплывший овал лица. У неё и имя было неопределённым, во всяком случае Ника не запомнила, и всё утро, пока та водила её туда-сюда по отделению, помогая освоиться, показывала, где лежат тряпки, вёдра и прочий инвентарь, Ника не знала, как к ней обратиться, а переспросить, как её зовут, она почему-то стеснялась.
— Ничего, — повторила Ника и опять вздрогнула. Ей показалось, что за спиной медсестры промелькнула высокая мужская фигура. Мельников?
Стёпкин отец привёл её вчера сюда, в больницу, и, мало чего объясняя, оставил в приёмной главврача. Он вообще был верен себе и говорил мало, и Ника так и не поняла до конца — Олег Станиславович свой или чужой? Как к нему относиться и чего теперь ждать?
У неё вообще в последнее время с определением «свой-чужой» были проблемы. Привычный мир как-то быстро поломался, и доверие, то самое, которое когда-то служило базисом всей Никиной жизни, вдруг превратилось в разменную монету. Слишком много было предательств вокруг, вольных и невольных, люди сбрасывали одни маски и тут же надевали другие, и временами Нике начинало казаться, что нельзя верить никому, даже тем, кому она всегда верила безоговорочно.
Она не понимала, когда и с чего всё это началось: с предательства Сашки или дяди Бори? Или ещё раньше? Когда отец решил скрыть от неё правду о смерти мамы? Или всё это не предательство? Ведь дядя Боря, несмотря ни на что, теперь с отцом вместе. А Сашка сделал ей этот поддельный пропуск, и вообще он и Кир спасли папу, тогда на Северной станции. А папа… что бы там ни было в прошлом, в его прошлом, он всё равно её отец и навсегда им будет. Этого не изменить, да уже и не надо — всё сплелось в единый, тугой клубок, и распутать его не представлялось никакой возможности.
Старшая медсестра качнула головой, ещё что-то сказала и ушла. И тень высокого мужчины в коридоре растаяла, словно её и не было. Ника снова взялась за швабру: окунуть в ведро, потянуть за рычаг, отжать…
И всё-таки Мельников — друг или враг? Наверно, друг, и всё же…
Ещё вчера она была уверена, что Олег Станиславович работает на
Ника с остервенением завозила шваброй по полу.
Нет, наверно, Мельников всё же свой. Она опять в который раз принялась разматывать вчерашний день, начиная с того момента, как Олег Станиславович оставил её в кабинете главврача, Маргариты Сергеевны, немолодой и немногословной женщины. Та быстро объяснила Нике, что нужно сделать, и понеслось: Ника что-то подписывала, заполняла анкеты в отделе кадров, отвечала на вопросы — обычная рутина, долгая, нудная, сжирающая время и отнимающая силы. Она двигалась и говорила на автомате, послушно ходила из одного кабинета в другой, получала униформу и бельё у завхозши, расписывалась в толстых книгах, побывала в бухгалтерии, где ей выдали аванс, и даже сходила в столовую с какой-то высокой девушкой, то ли медсестрой, то ли интерном — та с ней особо не разговаривала, быстро поела и упорхнула к подружкам, оставив Нику одну с тарелкой безвкусной, жидкой каши. Нике казалось, что она ничуть не устала, с чего бы, но, когда она наконец очутилась в комнате общежития, стандартной, на двоих (по счастью, вторая кровать оказалась незанятой), на неё навалилась такая усталость, что Ника неожиданно для себя уснула, не сумев даже раздеться — прилегла на кровать и провалилась в глубокий сон, как в чёрную бездонную яму.
Ника закончила мыть полы в процедурной, вышла в коридор и заперла за собой дверь. Теперь нужно было отнести в подсобку швабру с ведром, найти старшую медсестру, кажется, та сказала, что она будет в сестринской, и, наверно, ей скажут, что делать дальше. Или уже обед? Ника совсем потерялась во времени.
— Надя, вот вы где, — главврач появилась неожиданно. Задумавшись, Ника не сразу увидела её и не сразу поняла, что обращаются именно к ней. — Пойдёмте со мной.
— А швабру, ведро? — Ника растерялась.
— Оставьте здесь. Татьяна Сергеевна сама унесёт или девочек попросит.
Так вот как зовут старшую медсестру. Татьяна Сергеевна. Точно. Мысли заскакали в голове Ники галопом — одна глупее другой. Она послушно шагала за Маргаритой Сергеевной, стараясь не отстать, думала, как хорошо, что она наконец-то вспомнила, как зовут старшую медсестру, и, значит, теперь можно не мучиться, обращаясь к ней или к кому-то другому с вопросом, где эту Татьяну Сергеевну найти, и вдруг посреди этих разрозненных, бестолковых мыслей возник вопрос, и Нику как обухом по голове ударили: а куда собственно её опять ведут. Зачем? И прежний страх вернулся, ожил, вспыхнул с новой силой.
…Маргарита Сергеевна остановилась у двери с надписью «Смотровая № 3», уверенно стукнула костяшками пальцев по белой пластиковой поверхности три раза. Раздался звук поворачиваемого в замочной скважине ключа, дверь тихонько скрипнула, открываясь внутрь. Маргарита Сергеевна обернулась к Нике и посторонилась, пропуская её. Человек, которого Ника не сразу разглядела за крупной фигурой главврача, шагнул навстречу. Красивое, усталое лицо озарила улыбка.
— Здравствуй, Ника.
— Здравствуйте, Олег Станиславович, — Ника осторожно поздоровалась и тут же застыла. Мельников в комнате был не один. Рядом со столом, у дальней стены, опираясь руками на спинку старого потёртого стула, стоял незнакомый мужчина.
— Олег Станиславович, — тем временем проговорила главврач. — Вашего парня, которого вы ко мне отправили, я отвела в отдел кадров, его быстро оформят, и он подойдёт сюда. Если я больше не нужна…
— Да, Маргарита Сергеевна, спасибо, — ответил Мельников. — Я загляну к вам ещё, ближе к вечеру.
Маргарита Сергеевна кивнула и вышла. Мельников быстро запер за ней дверь на ключ, вернулся к Нике, аккуратно приобнял её за плечи и усадил на кушетку.
— Ну, Ника, ты как? Освоилась?
— Почти.
Ника не сводила взгляд с незнакомца. Он был в штатском, но она безошибочно определила в нём военного — насмотрелась в гостях у Ледовских, там у Вериного деда, у кабинета, всё время тёрлись всевозможные чины. Этот тоже был… чин. Среднего роста, крепкий, короткостриженый и гладковыбритый, с простым и немного грубоватым лицом.
— Это полковник Долинин, — Мельников перехватил взгляд Ники. — Не волнуйся, ему можно доверять.
— Владимир Иванович, — представился мужчина и улыбнулся. — Очень рад с тобой познакомиться, Ника. Я — друг твоего отца.
Среди друзей отца Ника его точно не помнила. Но и среди тех, кто в последнее время мелькал в их квартире, где её держали под стражей, она его тоже не видела. Ни с полковником Караевым, ни с этим уродом, дядей Серёжей. Впрочем, другого выбора, кроме как поверить и смириться, сейчас у неё не было.
— Если вы — папин друг, то вы же должны были сообщить ему обо мне. Вы сообщили? Он уже знает?
Полковник покачал головой.
— Нет, Ника. К сожалению, у нас пока нет связи с Павлом Григорьевичем. Станция в блокаде. Но ты не волнуйся, мы работаем над этим. Скоро мы найдём способ сообщить ему и о тебе, и обо всем остальном. Поверь, скоро всё закончится.
— И долго мне ещё торчать тут? — Ника перевела взгляд на Мельникова, потом снова посмотрела на полковника.
— Пока придётся побыть в больнице, — вздохнул Мельников. — Здесь относительно безопасно. Тем более, сейчас, как ты понимаешь, тебя все ищут.
— Да уж, Ника Павловна, — полковник качнул головой. — Устроили вы нам… Зачем же Алексея Петровича-то так приложили?
— Кого? — не поняла Ника, глядя на полковника. Она так удивилась, что даже не сразу уловила смех в голосе Долинина, его полушутливое «Ника Павловна».
— Ну, майора Бублика. Он же собирался тебя сразу отвести к нам, а ты его лампой.
— Значит, он меня к вам хотел отвести? — переспросила Ника и тут же вспомнила — точно, Бублик говорил, что отведет её к полковнику. А она решила, что речь идёт о Караеве, что Бублик с ним заодно. Чёрт, но она же не знала, а Бублик этот тоже хорош — мямлил что-то невразумительное.
— Ко мне. Впрочем, получилось даже лучше, — Владимир Иванович слегка покосился на Мельникова. Тот криво усмехнулся, но промолчал. — Больница — убежище надёжное, но ты, Ника, всё равно поаккуратней, лишний раз лучше никуда не выходить, мало ли кому можешь на глаза попасться.
Ника сжала губы. Мельников тоже вчера просил о том же самом, и, конечно, они оба правы — в её положении надо сидеть тихо, как мышь. Вот только бездействовать ей не хотелось. И так столько времени провела в заточении.
— А Стёпка? — она вдруг вспомнила, что Сашка говорил, что Стёпа здесь, да и Мельников это подтвердил. Ника ещё вчера хотела попытаться его найти, но за ворохом событий совершенно забыла. — Он же тут, да? В этой больнице? Я могу с ним встретиться?
— Да, Стёпа здесь, — кивнул Олег Станиславович. — Он пока не знает про тебя, если, конечно, твои друзья ему не сообщили. Давай так, — он кинул тревожный взгляд на часы, поморщился. — Сейчас мне уже надо бежать, у меня встреча, а ближе к вечеру я заскочу сюда и предупрежу Стёпу. Он сам тебя найдёт. Ты же понимаешь, нам надо соблюдать осторожность.
Ника кивнула.
— Хорошо. Вы же знаете номер моей комнаты в общежитии?
— Конечно, знаем. И ещё… — начал полковник, но тут в дверь постучали три раза, точно так, как до этого стучала Маргарита Сергеевна.
Владимир Иванович быстрым шагом подошёл к двери, открыл её и пропустил в комнату молодого человека, при виде которого Ника едва сдержала крик. Потому что разве что ненавистное горбоносое лицо Караева и слащаво-приторная физиономия дядюшки-психа раздражали её больше, чем эта лопоухая идиотская рожа, мелькавшая перед ней последние дни её заточения.
— Оформился? — коротко спросил Владимир Иванович, запирая дверь.
— Так точно, товарищ полковник. Получил ключи от комнаты и указание завтра приступить к выполнению обязанностей санитара. Здравствуйте, Ника Павловна!
Ненавистная рожа расплылась в глупой улыбке и даже, кажется, немного покраснела.
— Этот… зачем он тут? Он же…
— Рядовой Петренко тоже работает на нас, Ника. И теперь он будет за тобой приглядывать.
— Не надо за мной приглядывать! — возмутилась Ника, разозлившись от одной мысли, что этот придурок теперь будет снова маячить перед её глазами.
— Ника, послушай, — полковник снова улыбнулся. — Это совершенно обычная мера предосторожности. От случайностей никто не застрахован. Нам всем, и мне, и Олегу Станиславовичу, и остальным, тем, кто с нами, и даже твоему отцу, когда он узнает, где ты, будет спокойнее, зная, что рядом всегда находится свой человек, который может защитить тебя в случае непредвиденных обстоятельств. А рядовой Петренко сам вызвался. Вы же даже знакомы, кажется, он был в группе охраны майора Бублика.
Ника почувствовала досаду и раздражение. Этого ещё не хватало, чтобы его дурацкая физиономия снова перед ней мельтешила, но аргументов возразить полковнику не нашла. В общем-то, он был прав, и если она сейчас начнёт упираться и упрямиться, то будет выглядеть глупо. И Ника медленно кивнула, стараясь не смотреть на идиотскую улыбку Петренко.
— Меня Кириллом зовут…
Ника быстро шла по коридору больницы. Сзади, как приклеенный, тащился Петренко, сопя ей в спину. Иногда он что-то бубнил, но Ника делала вид, что не слышит, вести с ним светские беседы ей совершенно не хотелось. Но от этого произнесённого вслух родного имени её вдруг передёрнуло, словно кто-то сорвал пластырь и ткнул со всей силы в едва затянувшуюся ранку. Она резко затормозила и обернулась.
— К-как?
— Кириллом, — Петренко смущенно заулыбался.
«Чёрт, мало того, что навязался тут, так ещё и зовут его…», — с раздражением подумала она, глядя в курносое веснушчатое лицо. Она даже в мыслях была не в силах назвать этого лопоухого идиота именем, которое будило в ней столько эмоций.
— Мне всё равно, как тебя зовут, — слова прозвучали грубо, и Ника разозлилась на себя за эту грубость. По сути парень был ни в чём не виноват, наоборот, вовсю старался наладить контакт, но ничего поделать с собой она не могла, слова вылетали сами. — Тебя приставили меня охранять, вот охраняй. И не лезь ко мне с разговорами, — прошипела она тихо, развернулась и устремилась по коридору, совершенно не заботясь о том, поспевает он за ней или нет.
Петренко что-то ещё сказал, кажется, начал извиняться, но Ника отгородилась от него. Упоминание имени Кирилл просто долбануло её под дых, боль, которую она старалась прятать поглубже, ожила, запустила когти, и ей стоило большого труда не сорваться — не разрыдаться в голос. Она несколько раз глубоко вдохнула, мысленно повторяя про себя «спокойно, спокойно, всё хорошо», отогнала от себя любимый образ, невольно всплывший перед глазами — тёплые карие глаза, длинные ресницы, как у девочки, тонко изогнутые губы. Словно в насмешку этот Кирилл внешне выглядел полной противоположностью её Кира — лопоухий, некрасивый, ресницы светлые, почти незаметные, пухлые блестящие губы…
— Ника Павловна, мы, кажется, не туда идём, — прорвался в её сознание голос Петренко.
«Чёрт», — Ника огляделась. Действительно, она задумалась и, кажется, пропустила поворот. Или, наоборот, свернула не туда. Ника ещё не очень хорошо тут ориентировалась, у Анны в больнице всё организовано было немного по-другому.
Отделение было незнакомым. Она разглядела на противоположной стене указатели, которые, к счастью, были развешаны на каждом шагу, подошла поближе. Ну, точно, надо было повернуть раньше. Ника резко развернулась, собираясь вернуться назад, и тут же, почти рядом с собой, метрах в трёх, увидела Стёпку.
Он был не в униформе, в обычной одежде, хотя и со слов Сашки, и со слов Мельникова Стёпа должен был здесь работать, но ошибиться в том, что перед ней Васнецов, было нельзя. Знакомый голос, мягкий и тёплый (его ни с кем не спутаешь), привычный тембр речи, лёгкая смешинка, которая сейчас была адресована не Нике, а другой — Стёпка был не один, напротив него стояла девушка в униформе медсестры. Стёпа говорил явно что-то смешное, потому что девушка улыбалась, а потом и вовсе рассмеялась, весело и звонко, блеснув ровными белыми зубами. Ника вдруг почувствовала лёгкий угол ревности и какую-то досаду. Совсем недавно она сама вот так же смеялась над Стёпкиными шутками, он всегда умел поднять ей настроение бесконечными забавными рассказами и историями, а теперь эти истории предназначались не ей, а незнакомой темноволосой девушке, высокой и красивой. Очень красивой.
Почему-то совсем некстати вспомнилось, что до неё, Ники, Стёпка встречался с Эммой Вальберг, их школьной неприступной красавицей, а теперь вот стоит тут, чуть ли не посередине коридора и…
Девушка заметила её первой. Отвела от Стёпки взгляд тёплых бархатных глаз, с недоумением уставилась на Нику, быстро оглядела с ног до головы её саму и слегка скосила глаза на Петренко, который стоял сзади Ники и громко сопел ей в ухо.
Ника никогда не заморачивалась ни по поводу своей внешности, спокойно принимая себя такой, какая она есть, ни по поводу того, что на ней надето, но сейчас, в бесформенной зелёной блузе и больших, на размер больше, форменных штанах, в круглой, обтянувшей голову шапочке, под которую ей велели убрать волосы, и которую она так и не сняла, когда главврач позвала её для разговора с Мельниковым и Долининым, Ника неожиданно почувствовала себя нелепой и очень некрасивой. Эдакой дурнушкой, которую вытолкнули на сцену, поставив в один ряд с писаными красавицами, и на которую сейчас начнут тыкать пальцами.
Стёпа, заметив взгляд своей собеседницы, тоже обернулся и тут же открыл рот, едва сдержав удивлённый возглас. Слова уже готовы были слететь с его губ, но Ника оказалась быстрей. Она мгновенно собралась, мозг включился, заработал на полную катушку.
— Васнецов, ну надо же, — Ника шагнула к Стёпке и быстро затараторила, не давая ему прийти в себя и наговорить лишнего. — Удивительно, ты тоже тут! А я смотрю, ты или не ты. Привет! Здравствуйте, — она протянула руку слегка растерявшейся девушке. — Меня зовут Надя Столярова. Мы со Стёпой в одном классе учились. Представляете, какое совпадение?
— Очень приятно, я — Гуля, — брови девушки слегка взлетели вверх, она перевела взгляд на Стёпку.
— А… ну да, это — Надя… Столярова, — наконец-то пришёл в себя Васнецов. — Мы… да, мы учились в одном классе. А ты… ты как здесь?
— А я только вчера сюда устроилась, санитаркой, — Ника говорила быстро, со значением вглядываясь в Стёпкины глаза. — В кардиологии работаю и живу тоже тут, в общежитии, этажом ниже. А ты здесь какими судьбами? В гости к своей девушке заскочил?
Она не удержалась от этой шпильки, хотя тут же пожалела — по тому, как вспыхнули лёгким румянцем Стёпкины щёки, она поняла, что попала в точку. Но Ника тут же отогнала прочь эти мысли, главное, чтобы Стёпка сейчас всё понял правильно.
— Я… да, заскочил. Пообедать. Я тоже тут работаю, медбратом, — пробормотал Стёпка. — А это кто?
Он перевёл взгляд на Петренко, который так и мялся за спиной Ники, не понимая, как себя вести.
— А это санитар наш, мы с ним тут… по делу, в общем, — ответила Ника. — Ну, не буду вам мешать, мне вообще-то на работу надо. Рада была тебя повидать, Васнецов. Если вдруг чего, забегай сегодня вечером после работы, я до пяти. У меня комната двести пятнадцать. Посидим, поболтаем. Если, конечно, тебя твоя девушка отпустит. Ну всё, Васнецов, пока!
И, не давая Стёпке прийти в себя, Ника почти бегом рванула по коридору. Петренко последовал за ней, едва поспевая за её быстрым шагом. И только когда они достигли своего отделения, Ника сбавила темп и немного пришла в себя.
Окончательно разобралась в себе она несколько позже.
Поначалу ей сильно мешал Петренко, выводил из себя тем, что торчал рядом. Парень, видимо, получил чёткие указания от полковника Долинина не отходить от Ники дальше, чем на пару метров, и волей-неволей ей пришлось смириться. Это, конечно, было нелегко. Она хоть и игнорировала все его попытки наладить общение, но Петренко не сдавался, постоянно лез под руку, именуя её Никой Павловной. Под конец ей даже пришлось на него шикнуть.
— Не зови меня Никой Павловной. Ты что совсем тупой, да? Я здесь Надежда Столярова. Понял? Надежда.
— А по отчеству как? — лицо Петренко вытянулось. — Павловна?
— Идиот! — выругалась Ника.
Новое имя, да ещё и без отчества, поставило парня в тупик, он наконец заткнулся, и слава Богу. Остаток дня они доработали в тишине. Развозили на каталке обеды лежачим пациентам, убирали за ними, меняли бесконечные утки, каждые два часа мыли полы в туалетах и процедурных — присесть было некогда, и это даже было хорошо. Работа помогла Нике отвлечься и привести в порядок мысли. А мысли были странные.
Она и сама не ожидала от себя такой реакции, откуда и взялась глупая ревность, дурацкое чувство собственницы, какое возникает у детей, нежелающих ни с кем делиться своими игрушками. Конечно, не сильно красивая ассоциация, потому что получалось, что Стёпка был её игрушкой. Ну ладно, не игрушкой — утешением, за которое она уцепилась тогда, после ссоры с Киром. А как только надобность в этом утешении пропала, она сразу же о нём забыла. Послушно пошла за той девчонкой, Леной, слепо веря, что где-то внизу её ждет Кир.
И вот теперь…
Теперь ей было неприятно. И прежде всего потому, что Стёпа так быстро переключился на другую, на эту красавицу Гулю, с тонким смуглым лицом и высокими, восточными скулами. А он переключился — по короткому взгляду, который он бросил на эту Гулю, смущённому, виноватому, Ника всё поняла. И стала вести себя как дура. Откуда и взялись эти ужимки, над которыми она сама всегда смеялась, когда видела их у других. Ерничанье, шпильки, совершенно идиотское: «Если, конечно, тебя твоя девушка отпустит».
Стыд мешался с обидой. Злость на себя плавно перетекала в злость на Стёпку. Она говорила себе, что не имеет никакого права чего-то там требовать от Стёпки, особенно после того, что было между ней и Киром в той комнатушке, заваленной мусором и старым хламом, но это помогало слабо. Она всё равно злилась и ничего не могла с собой поделать…
Стёпка ждал Нику у двери её комнаты в общежитии. Стоял, прислонившись к стене, задумчиво выводя на полу узоры носом ботинка. Услышав приближающиеся шаги, он вскинул голову и, опять увидев её не одну, а с лопоухим Петренко, заметно удивился.
Петренко же, который до этого бубнил ей в затылок что-то про то, что его комната напротив, и чтобы она кричала, если что, при виде Стёпки, напрягся и выступил вперед, заслоняя Нику своей спиной. Рука его потянулась в карман. «У него там что, пистолет?» — машинально подумала Ника. Хотела уже сказать этому придурку, что Стёпка свой, но Петренко его и сам узнал, опустил руку и повернулся к Нике. На веснушчатом лице застыл вопрос.
Ника вопрос проигнорировала, открыла ключом дверь и, не глядя на Стёпку, бросила:
— Заходи.
— Надежда э-э-э Павловна… — подал голос Петренко.
Ника вздохнула и обернулась к нему.
— Послушай, — она никак не могла назвать его по имени, в ней всё противилось. — Ты сказал, что у тебя комната напротив? Вот и иди в неё. Или ты опять меня везде, вплоть до туалета сопровождать будешь?
Петренко густо покраснел.
— Сам только что сказал, что услышишь, если я буду кричать. Вот иди к себе и сиди, прислушивайся. Не торчи тут, как пенёк.
Ника захлопнула дверь перед носом Петренко и только потом, посмотрев на не решающегося пройти вглубь комнаты Стёпку, пояснила:
— Это охранника ко мне приставили. На всякий случай.
— А-а-а, — протянул Стёпка, неловко переступил с ноги на ногу и произнёс. — Ко мне отец только что приходил, всё рассказал. А я… ну днём, когда тебя увидел… я так растерялся.
— Заметно было.
Ника прошла внутрь, села на одну из кроватей. Рукой показала Стёпке на другую.
— Садись. Не стой.
Стёпка присел, положил руки на колени, как примерный школьник, и в комнате повисло неловкое молчание.
— Послушай…
— Знаешь…
Они заговорили одновременно, тут же осеклись, уставились друг на друга, и вдруг Ника прыснула. Ей показалось, что это так смешно: они со Стёпкой сидят тут, словно едва знакомы, и боятся ляпнуть что-то не то. Глупо всё как. Стёпка тоже улыбнулся в ответ с некоторым облегчением, и неловкость пошла на спад.
— Ник, я, правда, рад, что тебя вытащили оттуда, от этого Верховного. Сколько тебе пришлось всего пережить. Прости.
— За что, Стёп?
— Я не должен был тебя тогда отпускать. Ну, в тот день… с этой, Леной или, как там её. Я же потом нашел её на шестьдесят девятом, мёртвую. Её убили.
— Убили?
Ника вспомнила, как их схватили на тридцать четвёртом, едва они миновали ржавые турникеты. Сильные мужские руки сдавили её как тисками, чужая ладонь легла на грудь, больно сжала. А Лена, кажется, закричала. Что стало с ней потом, Ника не видела. Значит, убили.
— Да. Я побежал на шестьдесят девятый, потому что, помнишь, ты мне рассказывала, что вы там прятались с Киром. Это я виноват, — Стёпка наклонил голову и упрямо повторил. — Я не должен был тебя отпускать.
— Стёп, ты не смог бы меня не пустить. Я бы всё равно ушла, понимаешь?
— Это потому что
Ника кивнула.
— И поэтому тоже. И ещё, эта Лена сказала, что у них есть информация об отце. Это была ловушка, но я всё равно бы в неё попалась. Потому что…
— Потому что тебя позвал
— Не злись, Стёп. Ладно?
Стёпка кивнул, задумался, а потом вдруг спросил:
— Ник, а это правда? Ну, что мой отец тебе помог бежать? Он мне что-то говорил, но я не совсем понял…
— Правда. Если бы не он… Понимаешь, всё ведь внезапно случилось, и я не знаю, что бы мы делали, я же к Вере прибежала, а потом туда пришёл Олег Станиславович. И… — Ника покраснела, мучительно подбирая слова. — Стёп, в общем, я думала, что он с ним заодно, с этим уродом. С дядей моим. Я не сразу поверила.
— Да я сам так думал, — Стёпка помрачнел. — Понимаешь, когда всё случилось, он же остался в правительстве, министром стал. А я его видел тогда, в больнице на пятьдесят четвёртом, вместе с твоим отцом.
— Ты видел папу? — Ника вскинулась. — Ты его видел?
— Ну да… в тот день. Я же пошёл к отцу, он сказал маме, где будет. А там… Ника, я же не знал, что твой отец жив. С ним ещё этот был, которого казнили как бы, Литвинов. Мне Сашка потом рассказал.
— Дядя Боря, — пояснила Ника. — Они вместе сейчас, на АЭС. Меня каждое утро заставляли говорить с ними по телефону.
— Значит, мой отец не предатель, — голос Стёпки дрогнул. — Чёрт, а я ему такого наговорил… Вот я идиот! Ника, ну раз он не предатель, раз он тебя спас, значит, они что-то делают. Чтобы помочь твоему отцу и всё вернуть. Потому что тут такое творится. Слухи всякие ходят. И закон этот опять, и на классы всех поделили какие-то.
— Конечно, делают. И всё обязательно получится. Отец запустит новую станцию, и они свергнут этого… психа. Дядю моего. И всё будет как раньше.
Ника осеклась. Потому что вдруг осознала, что как раньше уже не будет. Никогда не будет. Точнее, у всех будет, но не у неё. Потому что Кира больше нет. И этого уже не изменить. На глаза стали наворачиваться слёзы.
Стёпа уловил её замешательство, бросил сочувствующий взгляд — догадался, о чём она думает, он всегда догадывался. Знал. Умел быть тактичным и терпеливым, понимал, когда надо промолчать, а когда лучше перевести разговор на другое, свести всё к шутке. И за это она его очень ценила. За то, что просто был рядом, когда она поссорилась с Киром, и после, когда думала, что её отец погиб. И это ей помогало, но теперь…
Она вспомнила девушку-медсестру, с которой Стёпа разговаривал в коридоре. Вспомнила Стёпино смущение, когда она подошла к ним. Что ж, всё правильно. Он не обязан вечно находиться при ней, тем более, что между ними всегда стоял Кир. И даже сейчас, когда Кира больше нет… Слёзы всё-таки потекли, невозможно их так долго сдерживать, она же не железная.
— Послушай, Ник, — Стёпа подался к ней, попытался взять её руку, но она не дала. Покачала головой, быстро обеими ладонями вытерла мокрые щёки.
— Не надо, Стёпа. Я в порядке. — Ника сделала глубокий вдох. — Ты мне лучше скажи, ты что тут делаешь? В больнице? Сашка мне что-то говорил, но я не очень поняла. Это… это из-за твоего отца? Вы поссорились?
— Ну да, из-за отца, — Стёпа кивнул, как-то странно на неё посмотрел. — А что Сашка тебе ещё говорил? Он рассказывал, что в тот день мы были там… на тридцать четвёртом?
— Да, рассказывал. Он сказал, что, когда вы пришли, там все были уже мертвы, а потом вас арестовали, и вы провели в изоляторе всю ночь.
— Ну да, — Стёпка задумался, хотел, кажется, что-то сказать, но не стал.
— Стёп, а ты знаешь, откуда здесь можно позвонить? Ты же как-то общаешься с Верой, Марком? — Ника поспешила сменить тему, потому что боли на сегодня уже было достаточно, сегодня всё напоминало ей о Кире и о тех часах, последних часах, проведённых с ним.
— А, да… У Гули знакомая девчонка в регистратуре, она даёт позвонить, я как раз сегодня хотел…
Стёпа вдруг смешался, отвёл глаза, словно был в чём-то перед ней виноват.
— У Гули? — Ника хотела его подколоть, но внезапно поняла, что больше не злится. — Она красивая, Гуля.
— Ты не поняла. У нас с ней ещё ничего… то есть… ну, в общем…
Стёпа совсем сбился, бросил на Нику виноватый взгляд.
— Да всё я поняла, Стёпа, — Ника улыбнулась. — Слепой бы только не заметил. Стёп, всё в порядке. Правда.
Стёпа мотнул головой.
— Нет, Ника. Это неправильно. Наверно. Я не знаю. Просто…
— Просто мы оба ошибались. Ты мне очень помог тогда. И знаешь — так даже лучше. Потому что я нечестно себя вела по отношению к тебе. Я думала, что смогу, ну, что смогу с тобой забыть Кира. Но я даже, когда мы были вместе…
— Я знаю, — перебил её Стёпа. — Я знаю. Я потом это понял. Послушай, ты, правда, не сердишься, ну… что я и Гуля…
— Ну, сержусь немного, конечно. Самую малость. Уж больно она красивая, твоя Гуля, — Ника попыталась пошутить, Стёпа непонимающе глянул на неё, но увидел смешинки в её глазах и тоже улыбнулся, неуверенно и виновато. — Перестань, Стёпа. Я не сержусь. Ты мне лучше скажи, ты сегодня можешь позвонить Вере? Она там, наверно, переживает. Скажи ей, что у меня всё хорошо, что я тут в безопасности, пусть там не дёргаются. Ну и привет всем передай, Марку, близнецам, Сашке Полякову или, как там его, Алексу Бельскому. Слышал, Сашка-то у нас теперь какой-то высокородный.
Ника засмеялась, и Стёпа подхватил её смех. Кивнул. И Нике показалось, что напряжение, которое было между ними, эта неловкость, витавшая в воздухе, куда-то пропала. И перед ней сидит прежний Стёпка Васнецов, её одноклассник и хороший друг. И, наверно, со временем она даже научится относиться к нему, как к другу.
— О, начальство пожаловало. Ну всё, сейчас разгон будет, — пробурчал пожилой седой мужик, которого все называли просто Данилычем.
Кир прикусил губу, бросил взгляд туда, куда смотрел Данилыч, и тут же увидел Савельева, который быстрой уверенной походкой подходил к его отцу.
«Ну всё, теперь мне точно конец», — тоскливо подумал Кир, глядя как Савельев что-то резко спрашивает у отца, а отец нехотя отвечает.
Следом за Савельевым прибежал какой-то тип, сдвинул свалившуюся на лоб каску, быстро вытер тыльной стороной ладони крупные капли пота, выступившие на недовольном багровом лице. Мужик тяжело дышал, видимо, через весь машзал за Савельевым летел, ко лбу прилипли мокрые прядки жидких волос грязно-жёлтого цвета. Кирилл за утро уже привык, что здесь весь инженерный состав носится, как настеганный, все красные, взмыленные, потные, только Савельеву нипочём, словно не он три недели назад на больничной койке без сознания валялся.
Подбежавший что-то сказал, и лицо Павла Григорьевича ещё больше потемнело. Он что-то бросил через плечо, и тип рванул обратно.
«Ну и на хрена я это сделал? Выпендриться хотел, идиот. Выпендрился, ничего не скажешь», — Кир протяжно вздохнул и покосился на Данилыча, который стоял рядом и неторопливо протирал ветошью замасленные руки. Пожалуй, он был единственным из всех, кто хоть как-то попытался защитить его. Отец — тот вообще, если бы не присутствие людей из бригады, наверняка отлупил бы Кира, он и за меньшее мог, а тут… Кирилл снова вздохнул.
Что и говорить, налажал он в этот раз по-крупному. И подвёл всех — и отца, и бригаду, а может и весь запуск под угрозу поставил, а всё из-за какой-то мелочи с дурацким названием «прокладка», маленькой резиновой фигни, которую Кир забыл поменять на новую. Даже не забыл, он просто не знал, что её обязательно надо заменить, а спросить ни у кого не удосужился, ну и вот… Хотел скорее сделать, всех удивить, доказать отцу, что он не бесполезный, что и он кое-что может. Уж доказал, так доказал.
А ведь как хорошо всё начиналось.
Отец с утра привёл Кирилла в свою бригаду, представил всем, и люди встретили его радушно, хоть и немного снисходительно. Доброжелательно посмеивались, подшучивали, но в целом, подсказывали и помогали. И у Кира вроде как начало что-то получаться. Не сразу, конечно, но через несколько часов он уже вполне уверенно делал не самые сложные операции, отец даже пару раз сдержанно его похвалил и уже после обеда немного ослабил контроль — не то, чтобы предоставил Кира самому себе, но уже и не висел над ним, проверяя каждую мелочь. А Кирилл неожиданно поймал себя на мысли, что ему всё это нравится.
Вспомнилось, как он работал в ремонтном цехе, не под началом отца, конечно, у Кира был тогда другой наставник, чем-то отдалённо напоминающий Данилыча, такой же немногословный и малоулыбчивый дядька, но делал Кир что-то похожее: разбирал, собирал, закручивал, орудовал гаечным ключом, может, и не очень ловко, но всё же. Он, конечно, в ту пору был совсем дурак сопливый, вляпался в историю с холодком, поддавшись на уговоры Татарина, быстрых денег захотелось, ага, ну и схлопотал — так быстро его ещё ни откуда не выпинывали. А не будь он тогда таким идиотом, работал бы сейчас на равных с остальными членами бригады. Ведь у него же получается! Всё получается!
От этих мыслей у Кира за спиной словно крылья выросли — он почувствовал уверенность и… и снова с размаху врезался в стену из-за собственной самонадеянности и дурости.
— Кирилл, — голос отца подстегнул его. — Дуй сюда, оболтус!
Сжавшись и втянув голову в плечи, Кирилл приблизился. На Савельева он смотреть избегал — и так понятно, что тот едва сдерживается, чтобы не придушить его на месте.
— Павел Григорьевич, — в голосе отца слышалась неподдельная усталость. — Вина тут моя, конечно, как мастера. Недоглядел, каюсь. Я должен был этого паразита лично проконтролировать, раз уж он мне тут как снег на голову свалился. А я…
Отец прервался, повернул к Кириллу злое лицо.
— Давай, балбес, сам теперь про свои художества отчитывайся.
Кир молчал. Чего рассказывать, уж поди отец всё и сам выложил — вон, как у Савельева желваки на скулах ходят, того гляди, кожу прорвут.
— Ну? — глаза Савельева опасно блеснули, полоснули стальной бритвой. — Я слушаю.
— Я это… сделал…
— Что ты, мать твою, сделал? — не выдержав, рявкнул Савельев, оттягивая его длинным матерным ругательством, как кнутом.
— Прокладку не поставил, — пробурчал Кирилл, мечтая провалиться сквозь землю. — То есть поставил, но не ту.
— Какую, чёрт возьми, прокладку? В какое место и что ты там вставил?
Кто-то из рабочих засмеялся. Кирилл покраснел и вскинул глаза на Савельева.
— Я не знал, что надо другую.
— Иван, — Савельев повернулся к отцу. — Мы здесь что, в бирюльки играем? Ты, какого хрена ему ответственную операцию доверил? Ты…
Выражений Павел Григорьевич не выбирал. Материл так, что не проживи Кирилл всю сознательную жизнь на шестьдесят пятом этаже и не проведи большую часть из своих девятнадцати лет в компании малолетних обалдуев, у него бы уши в трубочку завернулись. А при Нике и её друзьях Савельев так интеллигент сдержанный, а тут…
— Да какая ответственная операция, Павел Григорьевич, — щёки и шея отца пошли пятнами. — Я что на кретина недоразвитого похож, что-то ответственное ему доверять, когда он тут без году неделя. Муфту плёвую велел ему разобрать, очистить, да девчонкам контролёрам отнести на проверку. Так этот идиот отнёс, а после контроля решил собрать заново. Самостоятельно. Заставь дурака богу молиться, — отец отвесил Киру звонкий подзатыльник.
Было не столько больно, сколько обидно и унизительно — стоять тут на глазах у стольких людей, ощущая спиной насмешливые и презрительные взгляды. И главное — Савельев и отец, теперь они точно думают, что Кир полный придурок, которому даже простого дела доверить нельзя. Плёвого. Нет, они и раньше, конечно, были о нём не самого высокого мнения, а уж теперь…
— Инициатива наказуема. Привыкай, Кирюха! — крикнул кто-то из бригады, а остальные весело заржали.
— В общем, этот полудурок поставил старые прокладки. Хорошо это выяснилось до того, как воду пустили. Но узел уже собрали, теперь вот перебираем, развлекаемся.
— А нам что — собрать-разобрать, как два пальца… — снова высунулся всё тот же шутник, хотел, видно, ещё что-то добавить, но его перебил Данилыч.
— Хорош трындеть, — негромкий, но твёрдый голос старого рабочего заставил острившего замолчать.
Данилыч отложил в сторону ветошь, аккуратно, не торопясь — такие как Данилыч всё делают, не торопясь, — подошёл и встал рядом с Кириллом.
— Чего вы на парня напустились? Ну переусердствовал малёхо. Он как лучше хотел. Ты, Иван, — Данилыч обратился к отцу. — Сам торопишь. Быстрей, быстрей. А мы и понимаем, что быстрей надо, не дураки. А мальчишка… он же ради тебя старался.
— Старался он, — буркнул отец.
— Старался, — уверенно подтвердил Данилыч. — Ему немножко помочь надо. А не подзатыльники отвешивать.
— Вот ты, Данилыч, и помоги! — крикнул кто-то из рабочих. — А нас тут в няньки не нанимали.
— И помогу, — неторопливо сказал Данилыч. Поправил рукой густые седые волосы. — Из этого парня ещё будет толк. Пошли, Кирилл.
Кирилл затоптался на месте, не зная, что ему делать.
— Иди, — толкнул его отец и вопросительно посмотрел на Савельева.
— А! — Павел Григорьевич выругался. — Под твою персональную ответственность, Иван. Если ещё хоть раз что-то подобное, не обессудь. Я твоего парня запру в подсобке вплоть до окончания работ. На цепь посажу. На хлеб и воду. С Литвиновым вместе. На пару. Этот кретин у меня тоже попляшет. Оставь его, оставь, он тебе ещё пользу принесёт. Принёс уже, спасибо. А-а-а… — он махнул рукой, отвернулся от Кира, потеряв к нему интерес. — В общем, сейчас сменщики прибудут, у вас три часа на переборку коллектора. Справитесь?
— Если сменщики будут, справимся за три, — уверенно ответил отец.
— Хорошо, — Павел Григорьевич развернулся и зашагал прочь.
— Что застыли? — отец обвёл взглядом каждого в своей бригаде, каждого, кроме Кира, его он нарочно проигнорировал. — Сейчас пришлют сменщиков на подмогу, не расслабляемся, работаем!
— Не расстраивайся, — ровный голос Данилыча звучал над самым ухом. — На первых порах все ошибаются. Я вот, когда пацаном был, тоже лажал. Правда, не с такими последствиями, конечно. В нашем положении лучше бы обойтись без косяков. Ну, ничего, вытянем. Не торопись, Кирилл, смотри, как надо…
Кир молчал, послушно повторял всё за Данилычем, полностью сосредоточившись на операциях, но обида всё равно мешала — переполняла его. Обида и стыд.
Ведь он как лучше хотел. Старался. Ради отца и старался, тут Данилыч всё верно угадал, как в душу заглянул. Только никому его старание на хрен не сдалось, потому что, сколько усилий не прилагай, всё через одно место получается — Савельев, когда трехэтажным крыл, тоже это место неоднократно упоминал, в основном в качестве точки, откуда у Кира руки растут. Только он не прав. У Кира откуда надо всё растет, просто над ним словно проклятие какое висит, злой рок, который постоянно заставляет влипать в идиотские ситуации. И получается, за что Кир ни возьмётся — всё испортит. Причём хорошо так испортит, с максимальным эффектом. Чтобы все увидели и поняли — какой Кир никчемный дурак. И прежде всего, конечно же, Савельев.
А у Павла Григорьевича и так к Киру особая «любовь» — он вчера так «обрадовался», когда его в столовой увидел, что даже поднос уронил. А потом ещё и наорал ни за что, ни про что, как будто Кир по своей инициативе оказался на этой чёртовой станции и попался ему на глаза единственно с целью его позлить. И если бы не Литвинов, который почему-то за него заступился, Савельев ещё вчера запер бы его в каком-нибудь чулане и цепью привинтил для верности, с него станется. К счастью, Борис Андреевич Кира отбил, но судя по всему это было в последний раз, потому что и двух часов не прошло, как Кир опять умудрился подставиться — натолкнулся на Литвинова в коридоре, который выскочил прямо на Кира в чём мать родила. И хоть бы смутился, так нет. Это Киру пришлось краснеть, а Литвинов его ещё и «утешил», посоветовал насмешливо: «рот закрой, мужиков что ли голых никогда не видел?»
— Не жми, не жми так, Кирилл, — задумавшись, Кир чуть больше, чем следует, надавил на устанавливаемую втулку, и Данилыч осадил его, попридержал руку. — Плавно её засаживай, плавно. Вот так.
— Как с бабой, Кирюха, — посоветовал бригадный остряк. Он трудился рядом.
Кир опять покраснел. Сговорились они все тут, что ли? Или у них от заточения крыша поехала. У Литвинова вон точно. Вчерашняя некрасивая сцена опять встала перед глазами.
И чего, спрашивается, его туда понесло? А всё Гоша со своим щенячьим восторгом — потащил его после ужина осматривать административный этаж, хотя единственное, что Киру хотелось — это в койку и спать. Увы, от Гоши оказалось не так легко отделаться, но по счастью, в одном из маленьких коридорчиков, которые словно веточки от ствола дерева отходили от главного коридора, мелькнула девичья фигурка. Гоша зарделся, как маков цвет, и виновато забормотал, что ему кое-куда надо, совсем на чуть-чуть. Надо было быть дураком, чтобы не понять, что девчонка, которая скрылась за одной из дверей, Гошина подружка, как там её, Катя что ли, а Кир дураком не был. Похлопал ободряюще Гошу по плечу, заверил, что доберётся до их комнаты сам, и, оставив приятеля одного, отправился спать. И ожидаемо заплутал. Да так «удачно», что столкнулся с Литвиновым в самый пикантный момент.
Какого чёрта Литвинов в голом виде бегал по коридорам, Кир особо не задумывался. Мелькнула догадка, что тут замешана какая-то баба — ему показалось, что он слышал звук удаляющихся шагов, явно женских, потому что каблучки звонко цокали по полу. Но думать о том, что за баба сбежала от Литвинова, и зачем тот голый её помчался догонять, Киру не хотелось. Мало у него своих проблем, что ли. Только отметил про себя, что эти два старпёра, что Литвинов, что Савельев, совсем сдурели. Им уже внуков пора нянчить, а они всё романы крутят. Один вон с Анной Константиновной, теперь и второй. И кто после этого, спрашивается, идиот и придурок?
Хотя вопрос был, конечно, риторический. Идиот и придурок во всей Башне один — он, Кир. Косорукий бездарь, который всем приносит сплошные расстройства и неприятности. Может, зря его не посадили в чулан на цепь? А что? Самое место. Там он хоть вреда никому не причинит.
От этих мыслей стало совсем плохо. Он никак не мог собраться, делал ошибки, загнал всё-таки эту чёртову втулку глубже, чем надо, вызвав тихую, но отчётливую ругань Данилыча. Теперь и этот наверняка пожалел, что взял над Киром шефство. Сейчас укажет ему верное направление, действительно, что он — нянька, чтобы с Киром возиться.
Но Данилыч, проругавшись, никакого направления не озвучил и продолжил поучать Кира, как ни в чём не бывало…
— Всё, мужики, перекур полчаса. Потом — последний рывок, немного осталось, — голос отца прорвался, как сквозь плотный слой ваты.
Последний час Кир работал исключительно на одном упрямстве — нестерпимо болело плечо, то, из которого Егор Саныч извлёк пулю. Дышать тоже получалось с трудом, трещина в ребре ныла так, что Киру хотелось подвывать ей при каждом вдохе. Но он упёрто стоял рядом с Данилычем и выполнял все его указания.
— Перекур так перекур, — пробормотал Данилыч, вытер со лба пот, посмотрел на Кира. — Ну что, устал?
Кир попытался изобразить улыбку и пожал плечами, рана тут же отозвалась саднящей болью, и улыбка у Кира получилась кривая и какая-то жалкая.
— Ничего, — утешил его Данилыч и медленно, вразвалку отошёл к группе мужиков, которые скучковались недалеко, обсуждая последние события.
Кир сделал пару шагов в противоположную сторону и без сил опустился на корточки, привалившись спиной к стене. Прикрыл глаза, перед которыми плавали мутные белые пятна.
— Ты можешь идти, хватит с тебя на первый раз. И так уже сегодня отличился.
Голос отца выдернул Кирилла из мутной зыби. Кир стиснул зубы и упрямо покачал головой.
— Ну, как знаешь…
Отец неторопливой походкой отправился дальше, бросил пару реплик по пути мужикам, позвал куда-то с собой Данилыча. Кир смотрел в удаляющуюся широкую спину отца и думал, что отец, наверно, прав, и ему действительно надо пойти к себе и лечь, потому что, когда отец вернётся и зычно скомандует: «перекур закончен, за работу, мужики», ему, Киру, будет не подняться. Он настолько устал, что просто не встанет, не сможет, у него руки словно одеревенели, а ноги гудели и подкашивались — он не встанет, а если встанет, то упадёт, а если не упадёт, то не сможет сделать и шагу, а если… И в то же время Кирилл понимал, что он и встанет, и пойдёт, и будет делать. Будет, потому что… потому что будет.
Он сжал кулаки и закрыл глаза.
— Привет! Ты тут? — от звонкого голоса Кир вздрогнул.
Гоша, переодетый в спецовку, такую же как у самого Кира и у остальных рабочих, плюхнулся рядом с ним, радостно улыбаясь. Кирилл припомнил: Гоша ему говорил, что они после своей смены ещё приходят помогать сюда, в бригаду его отца. Он и ещё несколько инженеров и техников.
— Привет, — отозвался Кир.
— А мы вот к вам пришли, на подмогу, — затараторил Гоша. — Несладко вам сегодня пришлось? Я слышал, что у вас тут какое-то ЧП случилось? Снова из графика выбились? Павел Григорьевич орал на Бориса Андреевича так, что стены тряслись. Я случайно наткнулся на них в коридоре. Павел Григорьевич грозился какого-то косорукого урода из вашей бригады лично прибить. Вроде как из-за него задержка часа на три. Интересно, кто это у вас так подставился? Ой, ты подожди, я сейчас вернусь, сбегаю, поздороваюсь с Иваном Николаевичем.
Гоша вскочил и умчался, а Кир снова почувствовал, как его накрывает волной нестерпимого стыда.
— Сам он урод косорукий, этот ваш Павел Григорьевич, — пробормотал он себе под нос и тут же вздрогнул, потому что рядом с ним кто-то негромко хмыкнул.
Какая-то баба, светловолосая, в спецовке, которая была ей чуть великовата, со вздёрнутым носом и насмешливыми серыми глазами, тоже, наверно, из пришедших инженеров, бросила на него странный взгляд, но ничего больше не сказала. Кир так и не понял, разделяет она его мнение о Савельеве, как о косоруком уроде, или, напротив, осуждает, но, если честно, ему было плевать.
— Всё, кончай перекур! Давайте поднажмём!
Окрик отца заставил Кира подняться.
— Да не расстраивайся ты так, — Гоша поставил перед собой поднос, сел и с аппетитом накинулся на еду, умудряясь болтать даже с набитым ртом. — Ну, с кем не бывает, ты же не знал…
Естественно, Гоше рассказали, кто именно был тем косоруким уродом, которого Савельев лично обещал пристукнуть, и из-за кого они опять выбились из графика, по второму разу перебирая чёртов коллектор. И теперь Гоша изо всех сил старался утешить Кира.
— Я не расстраиваюсь, всё нормально, — устало отмахнулся от соседа Кир.
После того, как они наконец закончили работу, Кирилл хотел только одного — лечь. К ногам как будто по чугунной гире привязали, а плечо уже не ныло, а дёргалось, отдавая болью во всю руку. Идти есть совершенно не хотелось, но Гоша привязался, как банный лист. Спорить с ним не было ни сил, ни желания, и Кир дал себя затащить в столовку, где, едва почуяв запах еды, с удивлением обнаружил, что голоден так, что готов съесть слона. Молодой организм брал своё, боль в плече и руке постепенно отступала, ноги уже не казались такими чужими. Кирилл с наслаждением уминал макароны с тушёнкой, вполуха слушая Гошину болтовню.
— Вот и молодец, что не расстраиваешься. Павел Григорьевич, конечно, может и наорать, он в последнее время вообще злой ходит. Но его можно понять. Он и сам работает на износ. А вообще, Павел Григорьевич справедливый, хотя поблажек никому и не даёт. Так что, вот увидишь, он скоро совсем забудет про твою ошибку. Тем более, что мы почти всё уже исправили. Потому что бригада твоего отца — самая лучшая!
У Гоши все были самые лучшие. И самые справедливые. А Савельев, так послушать, вообще святой. Кир хмыкнул, но возражать Гоше не стал.
— Ну а то, что отец тебя отругал, так это и вовсе ерунда. Иван Николаевич тоже справедливый и он…
— Самый лучший мастер, я помню, — Кир всё-таки не удержался от шпильки.
— Да, самый лучший! — Гоша не понял иронии и горячо продолжил. — И он, как твой отец, от тебя требует больше, чем от остальных. Вот мой отец тоже меня никогда не хвалил, — на Гошином лице промелькнула мимолетная тень, но он тут же её отогнал — унывать этот парень больше, чем на пару секунд, не умел в принципе. — А твой тебя обязательно похвалит, вот увидишь. И вообще, ты же в первый раз сегодня. Да ещё и не до конца поправился.
Вчера перед сном Гоша увидел свежий шрам на плече Кира. На его вопрос Кир брякнул «бандитская пуля», и Гоша весело рассмеялся, явно не поверив ему. Убеждать его Кир не стал. Тем более что, строго говоря, пуля была вовсе не бандитская. Но всё равно Гоша проникся к нему некоторым уважением. И теперь пытался опекать и при каждом удобном случае советовал ему сходить к медикам. Вот и сейчас Гоша снова вернулся к этой теме.
— Болит? Кирилл, а давай сейчас сходим в медсанчасть. У меня там знакомая работает, она посмотрит. Может тебе перевязать надо. Или обезболивающее — вчера доставили кучу лекарств, так что теперь всего хватает. Давай, а?
Кир помотал головой. Ни к каким медикам идти ему не хотелось, чувство голода уступало место сытости и его снова стало клонить в сон.
— Ну смотри, — разочарованно протянул Гоша. — Чего мучиться-то? Ой, слушай, а я сегодня опять над этими дурацкими графиками бился и даже, кажется, нащупал что-то, правда, всё равно не сходится. Но я обязательно пойму закономерность этого плато, вот увидишь. Она есть, я знаю, я…
Гоша, который уже прожужжал Киру все уши этим своим плато — Кир не особо вникал, что это, да и не старался вникнуть, — снова сел на своего любимого конька и затараторил с удвоенной скоростью, но вдруг прервался на половине фразы. Это было так странно, что Кирилл с недоумением уставился на зависшего Гошу, а тот, покраснев, как рак, выпучился на кого-то позади Кира. Кир оглянулся. К их столику шла девушка, аккуратно огибая плохо придвинутые к столам стулья, выставив перед собой заполненный грязной посудой поднос. Строго говоря, шла она не к ним, а мимо, к окошку, куда складывали использованную посуду, но по мере её приближения, Кир всё шире открывал рот — не узнать эти бровки-домики на круглом личике было невозможно. Кирилл присвистнул от удивления.
— Катя! Морозова! — выкрикнул он.
Она споткнулась от его крика, зашарила глазами по залу и, увидев Кира, громко ойкнула и чуть не выронила поднос. Кир вскользь подумал, что, если при встрече с ним все будут ронять подносы, это вскоре станет его визитной карточкой.
— Кирилл! Это ты?
Забыв, куда она шла, Катя устремилась к Киру, брякнула на стол свой заваленный посудой поднос, не обращая внимая, что остатки недопитого компота из стакана выплеснулись и попали оторопевшему Гоше на рубашку. Гоша так и не отмер при появлении Кати, а, кажется, даже наоборот — впал в кататонический ступор. Впрочем, ни Катя, ни Кирилл не обращали на Гошу никакого внимания. Кир настолько обрадовался, что тут, на станции, есть человек, который искренне рад его видеть и не считает косоруким уродом — ведь кто-кто, а уж Катюша точно так не считала — что тараторил сейчас не хуже Гоши.
— А ты тут как? Откуда? А давно? — слова рассыпались частой дробью, а сам он не мог сдержать счастливой улыбки.
— Я тут с Анной Константиновной, ты разве не знаешь? Да, давно. А ты?
— А я только вчера прибыл сюда, ну с медиками.
— Точно! Я же видела Егора Саныча. Я ещё подумала, что надо бы спросить его про тебя.
Наверно, со стороны они выглядели, как два хорошо знакомых и даже близких человека, которые не виделись чёрт знает сколько лет и сейчас пытаются вызнать друг у друга последние новости, жадно расспрашивая и не менее жадно отвечая на вопросы. Хотя, наверно, так и было. Несмотря на то, что прошло от силы две недели с момента их последней встречи, эти две недели растянулись на целую жизнь, вместили в себя столько событий, что вряд ли им бы хватило тех нескольких минут, что у них было.
— Чёрт, меня же Анна Константиновна ждёт, — спохватилась Катя. — А я тебя о главном не спросила.
— О главном? — не понял Кир.
— Ну да. О Саше. Ты с ним виделся?
— Да нет, какое, — Кир уловил огорчение, мелькнувшее в глазах девушки. — Кать, я ж говорю, я в больнице провалялся всё это время.
— А-а-а, я просто думала. Мы поругались с ним, и я как дура, сказала ещё… Ну да ладно, — Катя поднялась. — Правда, мне бежать надо. Анна Константиновна ругаться будет. Давай завтра поговорим. Я в пятьдесят восьмом живу.
— Ага, давай завтра, я в сто двадцать… — номер комнаты вылетел у Кира из головы, и он посмотрел на Гошу. — Гош, какой у нас номер комнаты?
— Сто двадцать третий, — ответил Гоша каким-то чужим голосом, и Кир только сейчас заметил, что Гоша всё это время молчал и вообще, выглядел так, будто вот-вот хлопнется в обморок.
— Ты чего? — удивился Кир.
— Всё, Кирилл, я побегу, прости, но мне и правда надо. Увидимся.
Катя подхватила свой поднос и убежала.
— Ты чего, Гош? — повторил свой вопрос Кир, с возрастающим беспокойством глядя на приятеля. — Тебе плохо?
— Ты её знаешь? Катю? — выдавил из себя Гоша, ещё больше покраснев, и только тут до Кира дошло, что Катюша Морозова и есть та самая Катенька, о которой вздыхает его сосед по комнате, не решаясь признаться ей в своих чувствах.
— Знаю, да, — осторожно начал Кир, пытаясь подобрать слова. — Мы работали с ней в больнице внизу вместе.
— А кто такой Саша? — спросил Гоша и часто заморгал, стёкла в его очках запотели, и он рывком сдернул очки с носа. Киру даже показалось, что у него в глазах стоят слёзы.
— Саша… ну это… — Кир не знал, что говорить. Он понимал, что своим ответом причинит Гоше ужасную боль, потому что ежу понятно, что этот восторженный идиот втрескался в Катюшу по самые уши. — Саша — это мой друг и… Катин парень. Извини, Гош.
— Ничего, я понимаю. Конечно, я сразу должен был догадаться, что у такой девушки обязательно должен быть парень. Это я идиот. — Гоша надел очки обратно, схватил стакан с компотом, выпил залпом и, выхватив салфетки, стал бестолково протирать себе руки, пытаясь справиться со своими чувствами.
Киру было его очень жалко. И он совсем не знал, как ему помочь. Просто смотрел на своего нового приятеля, растерянно повторяя: «да ты не переживай, Гош, ну подумаешь, ерунда же…»
— Гоша, я забыла спросить, ты последние сводки получил? — около их стола остановилась та самая сероглазая баба, которая услышала, как Кир нелицеприятно отзывался о Савельеве.
— Да, Мария Григорьевна, — Гоша чуть подскочил на месте и тут же снова сел. — Я получил и уже отнес их Павлу Григорьевичу, ещё два часа назад. Но если надо, я могу сбегать ещё…
— Не надо, Гоша, я сама, — Мария Григорьевна улыбнулась Гоше, перевела взгляд на Кира, едва заметно фыркнула, Кир так и не понял, ободряюще или осуждающе, и быстро отошла к окошку раздачи.
— А это кто? — спросил Кир у Гоши, больше затем, чтобы как-то отвлечь парня от переживаний. — Тоже инженер?
— Это? — Гоша удивлённо посмотрел на Кира. — А… ты же не знаешь. Это же Мария Григорьевна, ну, мы её за глаза Марусей зовём, но вообще она тут почти главная. И ещё — она сестра Павла Григорьевича.
— Кого сестра? — Кир поперхнулся компотом и закашлялся.
Гоша приподнялся и, постукивая Кира по спине, помогая справится ему с кашлем, повторил. Медленно, словно вбивая с постукиванием каждое слово в пустую голову Кирилла.
— Савельева Павла Григорьевича сестра.
Колонки цифр задрожали, слились в один сплошной массив, а потом разбежались в разные стороны, как мелкие букашки. Маруся помотала головой, сфокусировала снова свой взгляд на мониторе, но маленькие чёрные значки опять рассыпались как бисер. Маруся устало прикрыла глаза, и тут же почувствовала, как проваливается в глубокую яму. Нет, не в яму — в другое измерение, туда, где не было ни цифр, ни графиков, ни коллег, которым одновременно надо всё и сразу, ни орущего Савельева, ни надоедливого Гоши, ни чёртова реактора (она сказала «чёртов реактор»?), никого и ничего, кроме… Из темноты и усталости шагнул он, изогнул в ироничной усмешке красивые губы, насмешливо прищурился: «не могу знать, Марусенька, пока ещё не пробовал», и…
Она резко распахнула глаза, почувствовала лёгкое головокружение и схватилась за край стол. Больно задела локтем ручку соседнего пустого кресла и негромко выругалась.
Димка Гордеев, который должен был сменить её на ночь на пульте управления реактором, с удивлением обернулся, то ли на звук отъехавшего кресла, то ли на её чертыханье.
— Марусь, всё нормально?
— Нормально, — буркнула она.
Димка подошёл, придвинул назад укатившееся кресло, сел в него и вместе с ней уставился в монитор. Пробежался глазами.
— Всё вроде штатно. Вот только нитка № 6, температура… — он ткнул пальцем в нужную строчку.
— Савельев сказал, пока оставляем так, а дальше посмотрим.
— А-а-а, — понимающе протянул Гордеев.
Рабочий разговор немного вернул её в действительность. Параллельная реальность, которая не отпускала её с позавчерашнего вечера, медленно отступила на задний план.
— Ну ты иди тогда. И так задержалась, — Димка улыбнулся. — Замученная ты какая-то сегодня.
— Да, Дим, сейчас пойду.
Она бросила взгляд на часы в правом нижнем углу монитора. Чёрт! Засиделась здесь, про время совсем забыла, уже десять минут, как надо быть у ремонтников, Гошка давно убежал, а она… Маруся резко поднялась и тут же вспомнила, что работать после основной смены в бригаде Шорохова ей сегодня днём запретил Савельев.
Павел в последние два дня совсем озверел, это видели и чувствовали все на станции. Он и до этого не отличался корректностью и тактичностью, но сейчас превзошёл сам себя — срывался по поводу и без, припечатывал так, что терялся даже желчный Селиванов, который в скандалах всегда чувствовал себя как рыба в воде.
— Я запрещаю вам, Мария Григорьевна, по вечерам работать сверхурочно, — отчеканил Савельев сегодня после обеда, когда проглядывал результаты последних испытаний. Конечно же, нашёл к чему придраться — Савельев всегда находил, тем более, что идеальных результатов в их работе быть не могло по определению. — Никаких трудовых подвигов в ремонтной бригаде, и без вас справятся, это понятно?
— Сами же говорили, Павел Григорьевич, что там каждая пара рук на счету, — попробовала возразить Маруся, но Савельев тут же взвился.
— Обойдутся без вашей пары рук, Мария Григорьевна. Мне от вас голова ваша нужна, она ценнее. Если вы из-за усталости тут всё нам запорете, вся работа ремонтников, да и остальных, коту под хвост пойдёт. Так что после смены сразу домой и спать. Всё.
— Я не понимаю, чем я отличаюсь от остальных…
— Вы — дура, Мария Григорьевна? — грубо рявкнул Савельев. — Вам объяснить, чем инженер по реактору отличается от простого техника? Я не позволю ставить под удар весь запуск из-за ваших дамских капризов. Это не обсуждается!
И Павел резко отвернулся от неё, тут же набросившись на попавшегося ему в поле зрения Селиванова и отставив Марусю задыхаться от гнева. Дамские капризы, шовинист чёртов! Тут все вкалывают на пределе своих возможностей, и она, Маруся, справляется. Не хуже других. И ошибок, слава богу, не делает. Грубых ошибок.
Конечно, Савельев придирался. И Марусе всё чаще казалось, что делал он это нарочно, из-за личной неприязни. Потому что она ему не нравилась. Потому что ему приходилось терпеть её присутствие. Потому что Руфимов какого-то чёрта из десятка инженеров выбрал её, Марусю, и взял на станцию. Потому что она была занозой. И потому что оказалась его сестрой.
И смириться с этим Павел Григорьевич никак не желал.
Оставив Гордеева на пульте управления, Маруся вышла из БЩУ и остановилась. Идти к себе, несмотря на жуткую усталость, совсем не хотелось. Потому что там, в маленькой комнатке общежития, что она будет делать одна? Лежать на кровати, жалеть себя, гнать в сторону навязчивые мысли, которые никак не желали отгоняться? Думать? О нём думать? Чёрта с два! Маруся зло тряхнула головой. На людях всё-таки легче, можно переключиться на рабочие вопросы, можно, в конце концов, так уделать себя работой, что под конец дня останется только доползти до кровати и вырубиться. Чтоб гарантированно безо всяких сновидений. Так что чёрт с ним, с Савельевым, и его дурацким приказом — у Шорохова её ждут, и потом, в конце концов, почему она должна отдыхать, когда другие пашут?
Маруся решительно зашагала в машзал.
Сейчас два-три часика поработаю, сердито думала она, потом к себе, в душ и спать. Физический труд тем и хорош, что выматывает до изнеможения, не только руки и ноги, но и голова наливается свинцом, становится пустой и тяжёлой, а это как раз, что нужно и нужно именно сейчас.
Она сама не понимала, что уговаривает себя, убеждает, спорит, и этот разговор — несмотря на работу, несмотря на усталость, несмотря на миллион проблем и вопросов — она вела с собой второй день. Ей казалось, что она только периодически падала туда, в то параллельное измерение, иллюзорное пространство, где ей улыбался чужой мужчина и его лицо было близко-близко, и дыхание щекотало щёку, и горячие руки обжигали сквозь тонкую футболку, но на самом деле она всё время там была, все долгие два дня, лишь изредка выныривая оттуда в реальный мир за глотком свежего воздуха. И снова падая в чужие крепкие руки.
В чужие. Вот именно — чужие.
Маруся раз за разом задавала себе вопрос: как так вышло? Как получилось, что чужой мужик — да красивый, да обаятельный до невозможности, да харизматичный, но при этом самовлюблённый, наглый, с сомнительными моральными принципами — настолько глубоко вошёл в её жизнь, всего за каких-то несколько дней.
«Он — преступник, — сказала она себе, забыв, что за последний час произнесла это уже раз двадцать. — Преступник и не только. Даже если половина того, за что его осудили, правда, он просто первостатейный мерзавец. А ты, Маруся, влюблённая дура. И так тебе и надо!»
Что было «так и надо», почему
Конечно, во многом она виновата сама. Дала ему втянуть себя в эту игру, флиртовала, подкалывала. Где у неё глаза только были? Такие мужики, как Литвинов, наметив себе жертву, так просто от себя не отпустят — он и не отпускал, оказывал ей недвусмысленные знаки внимания, действовал нахрапом, наскоком. Самоуверенный красавец, привыкший всегда добиваться своего. Ну и добился, разумеется. «Потому что ты — дура, Маруся», — опять повторила она.
А ведь если подумать, он даже не в её вкусе. Ей всегда нравились мужчины серьёзные, основательные, надёжные. По крайней мере Маруся так думала и никогда не велась на внешность, даже в юности. Красота — это только обёртка, иллюзия, сколупни её, а что там — бог знает. Маруся предпочитала не рисковать и с красавчиками, хоть их было и не сильно много в её жизни, расправлялась быстро и незатейливо.
— Вот ты, Маруся, странная, — говорила ей Зинка Круглова, закадычная подружка, глядя, как Маруся отправляет в школьный шредер записку от Игоря Любимова. — Ну и сходила бы с ним в кино. Убыло бы от тебя что ли?
Маруся считала, что убыло бы. Тем более, она ни на грош не верила этому Любимову и не желала пополнять собой длинный список его побед — обойдётся. Зинка пожимала плечами, мол, делай, как знаешь, и тут же перескакивала на другое: оценки, сплетни, наряды… Зинке всегда было что обсудить.
Иногда Маруся завидовала подружке. От Зинки Кругловой точно ничего не убывало — её безразмерного сердца хватало и на живых красавцев, и на выдуманных, кинематографических. Был в Зинкиной жизни период, когда она с ума сходила по допотопным киноактёрам, хорошо хоть не по всем разом, тут подруга соблюдала очерёдность, и слава богу, иначе бы Маруся вконец запуталась. Она и так частенько промахивалась: называла Алена Делона Томом Крузом, а однажды, глядя на увеличенный портрет Бреда Пита, который Зинка торжественно вывесила у себя в спальне над кроватью, сказала, желая доставить подруге приятное: «Здесь Данила Козловский ничего так получился». Зинка с ней потом два дня не разговаривала.
А разве Маруся была виновата? Они же все слащавые, приторные, как чай, который наливала им Зинкина мама, и все — вот абсолютно все! — на одно лицо. И вообще, как можно любить за внешность? Вот этот, которого она перепутала, ну красавец и что? А вдруг он придурок или подлец? Или трус? Как можно влюбиться в картинку?
И вот, по всему выходило, что сама Маруся в такую картинку и влюбилась, с той единственной разницей, что Борис Литвинов улыбался ей не с фотографии, что — если подумать — было ещё хуже.
Борис был живым, реальным. И все поступки его были реальными, не придуманными. И то, что Маруся о нём знала, должно было отталкивать, но… почему-то не отталкивало. Она перечисляла себе все его недостатки — а их было вагон и маленькая тележка, — а потом натыкалась на его взгляд, одновременно насмешливый и восхищённый, и терялась. В голову лезли совершенно дурацкие мысли, и когда в столовой он подсаживался к ней, близко, очень близко, ей хотелось, чтобы всё уже наконец случилось, и, ловя смешинки в наглых зелёных глазах, она видела, что он всё понимает — читает её мысли и желания, как открытую книгу.
Маруся злилась. Прежде всего на себя — за то, что вдруг начала вести себя хуже Зинки Кругловой, помешавшейся на том Козловском Бреде Пите, а Борис наступал, поддразнивал, намекал, а, устав намекать, стал говорить открытым текстом. Его не отрезвила ни пощечина, ни вывернутая на голову тарелка каши, что, конечно, было уже слишком, но, если б Маруся тогда так не сделала, она бы сломалась. Хотя она всё равно сломалась. Сдалась. Уступила. Пошла на поводу у неудовлетворённых желаний.
…Однажды Зинка (они тогда уже были стажёрами в энергетическом секторе, и им выделили комнату на двоих в общежитии) притащила книжку по прикладной психологии, заявив, что Марусе не везёт в личной жизни, потому что она всё делает неправильно, и ей просто жизненно необходимо эту книжку прочитать. Маруся, смеясь, послала Зинку вместе с книжкой и психологией подальше, но Зинка была бы не Зинкой, если б сдалась. Не обращая внимания на насмешки и обуреваемая жаждой Марусиного просвещения, подруга раскрыла книгу и принялась зачитывать вслух, громко и с выражением:
— Раздел семь. Неудовлетворённые желания. Неудовлетворённые желания — это катастрофа. Они порабощают человека, лишают его разума, заставляют думать только о том, как получить вожделенное.
— Там так и написано «вожделенное»? — хохоча, уточнила Маруся.
— Так и написано, — невозмутимо подтвердила Зинка и продолжила. — И поэтому желание надо удовлетворить. А удовлетворённое желание — это уже пройденный этап. Можно через него перешагнуть, поставить галочку и двигаться дальше. К тому же, очень часто бывает, что исполненная мечта оказывается вовсе на такой волшебной и прекрасной, как казалась…
Книжку ту Маруся, конечно, читать не стала, забросила куда-то и забыла, а вот раздел семь про неудовлетворённые желания крепко осел в голове, и именно здесь на станции, с появлением Литвинова, вся эта психологическая муть вдруг вылезла из каких-то дальних уголков памяти, вцепилась в Марусю, а потом и вовсе трансформировалась в то, что случилось позапрошлым вечером.
В удовлетворённые желания — Маруся невесело хмыкнула.
Ну да, ей действительно казалось, что если переспит с Литвиновым, то наваждение закончится. В конце концов, он — всего лишь обычный мужик, пусть и чертовски обаятельный. Ну чем, в самом деле, он сможет её удивить? У других особо не получалось. Приятно — да, но чудесных чудес в постели Маруся не припоминала.
Потому она и решилась на этот идиотский шаг — самой прийти к Борису.
Нет, это она сейчас понимала, что шаг был идиотский, но тогда, два дня назад, он ей казался очень даже логичным и правильным. Они переспят и потеряют интерес друг к другу. Это как корью переболеть. Переболел — и живи дальше. Но всё вышло только хуже. И Маруся окончательно запуталась.
С этим чёртовым Литвиновым всё оказалось по-другому, не так, как у Маруси было раньше, и весь её скудный опыт тут же поблёк и выцвел. Конечно, она пыталась объяснить себе это тем, что Литвинов — просто опытный мужик, у него баб было десятки, если не сотни, и это было правдой, но лишь отчасти. Дело же не только в особенных умениях Бориса. Дело в ней, в Марусе, и когда он крепко обхватил её за талию и резко привлёк к себе, у неё перехватило дыхание и потемнело в глазах. А ведь они ещё даже не начали, а уж потом… Маруся и сейчас, спустя два дня, всё ещё ощущала прикосновение его рук и губ на своём теле, вспоминала его склонившееся над ней лицо, потемневшие зелёные глаза и понимала, что это — конец. Теперь от неё уже ничего не зависело, и, отдавшись ему, она окончательно перестала контролировать ситуацию. Просто пропала. Она, Маруся, пропала.
А ведь всё должно было быть не так.
Когда она шла к нему, уверенно стуча каблучками по полу уже пустого в этот час общежития, её воображение рисовало вполне определённую картину: после того, как всё случится — встать, одеться и уйти. Ну и пустить какую-нибудь шпильку напоследок — Маруся умела пускать шпильки. И сделать ручкой: ариведерчи, Борис Андреевич, всё было классно.
Какое там ариведерчи? Какие шпильки? Сначала она просто задохнулась от счастья, а потом, когда всё закончилось, её вдруг накрыло паникой, придавило, потому что теперь она точно знала, что никуда от него не уйдёт, как знала и то, что уходить надо.
Он что-то шептал ей и проводил по лицу горячими нежными пальцами, бережно убрал короткую прядку за ухо, коснулся губами кончика носа, а она, как последняя дура, лежала, крепко зажмурившись, и притворялась спящей. И отчаянно желала невозможного: чтобы он куда-нибудь ушёл, и чтобы никуда не уходил.
А когда он всё-таки встал и отправился в душ, вскочила и принялась лихорадочно одеваться, путаясь и не попадая ногой в штанину брюк. Она металась, как угодивший в ловушку зверёк, слепо тыкалась, пытаясь найти выход, а когда наконец-то нашла, услышала его недоумённый голос:
— Ты куда?
И всё.
Ловушка захлопнулась.
Дальнейшее Маруся помнила смутно. Она испугалась, и, как это часто с ней бывало, её понесло. Обидные и колкие слова вылетали как горох. Ей хотелось задеть его побольней, разозлить, она припомнила ему всё — и его тёмные делишки, и карантин, и наркотики, ввернула зачем-то напоследок про кровать эту дурацкую, про галочку в списке и про новые вершины и победы. Она вываливала на него свою растерянность и свой страх, видела удивление и обиду, какую-то совершенно мальчишечью, в зелёных и усталых глазах, и сквозь все эти глупые, ненужные, напрасные слова, оскорбительные фразы, насмешки, птицей билось и никак не могло прорваться одно единственное, что имело значение: Боря, не отпускай меня. Просто не отпускай…
С тех пор она будто бы разделилась на две части — на двух Марусь, которые хотели совершенно разного. Одна осталась там, с ним, и сходила с ума от счастья, постоянно вызывая в памяти тот вечер. Эта Маруся рассказывала, как бы всё могло быть, если бы она не сбежала в ту ночь, рассказывала обстоятельно, в красках, заставляя представлять всё в деталях: вот они лежат и перебрасываются дурацкими подколками, смеясь, пытаются поудобнее устроиться на тесной кушетке, потом возятся с кроватями, сдвигая их вместе. А дальше — дальше всё обязательно бы повторилось. И было бы наверняка даже лучше того, что получилось в первый раз. А на следующий день они бы нарочно искали друг с другом встреч, чтобы просто столкнуться глазами, делали бы вид, что между ними ничего нет. И Борис бы исполнил своё обещание — раздобыл огромную двуспальную кровать, которую они опробовали бы на следующий вечер. И от этих ярких картин несбывшегося, которые Маруся с каким-то упрямым мазохизмом гоняла в голове, ей становилось одновременно сладко и больно.
И тогда подключалась вторая Маруся.
«Думаешь, что всё было бы так? А вот и нет! Всё было бы совсем по-другому, и ты сама прекрасно это знаешь», — аргументы были беспощадны, логичны и неопровержимы. Эта другая Маруся, умная и рассудительная, в два счёта доказывала, что всё она сделала правильно, что так и надо было — прекратить сразу, окончательно и бесповоротно, потому что она, Маруся, взрослая, здравомыслящая женщина, инженер, правая рука начальника станции, способная управлять собой и своими эмоциями. А Борис, может, на первых порах и вёл бы себя, как она себе навоображала, но потом, и очень скоро, переключился бы на другую бабу. Потому что под обаятельной внешностью скрывался расчётливый и холодный подлец, шедший к власти по чужим жизням. Такие как он воспринимают всё как вызов, как непрерывную цепь своих достижений на пути к собственному благополучию. Литвинов — игрок, а она, Маруся — очередной приз в очередной игре, причём, так себе приз, который, можно сказать, сам приплыл в руки. Разве Борис остановится? Да никогда. Надоест — выкинет её, как использованную тряпку. И уж лучше вот так — обрубить и всё.
Эти две Маруси постоянно спорили в её голове, доводя до исступления, и заставить их заткнуться могла только работа.
— Мария Григорьевна? Куда это вы направляетесь?
Резкий окрик вывел её из задумчивости. Маруся подняла глаза и увидела Савельева.
— Я? — она растерялась от неожиданности, смутилась. — Я… к себе… — ляпнула она первое, что пришло в голову.
— Да? — хмыкнул Савельев. — К себе, значит. Общежитие, если вы забыли, в другой стороне. Я так понимаю, что мои распоряжения для вас, Мария Григорьевна, пустой звук? Плевать вы на них хотели, так?
Маруся прикусила губу, упрямо уставившись на Павла.
— Понятно, — Павел недобро сверкнул глазами. — Пойдёмте со мной.
И направился в свой кабинет, точнее, в бывший кабинет Руфимова, который временно занял, пока Марат Каримович отлёживался после операции. Маруся, кляня себя и так не вовремя попавшегося ей Савельева, последовала за ним.
Войдя в кабинет, Павел указал ей на диван, но она из какого-то упрямства не села. Осталась стоять, с вызовом глядя на него. Он хмыкнул, подошёл к столу, какое-то время постоял к ней спиной, как будто собирался с мыслями, потом медленно развернулся, тяжело упёрся ладонями в столешницу.
— Значит, вы не желаете понимать, почему я вам запретил. Уж не знаю, от глупости или из упрямства. Хорошо, Мария Григорьевна, я вам ещё раз объясню, почему я запретил вам работать после вашей смены.
Маруся вдруг почувствовала, что с неё хватит. В ней медленно, но неотвратимо поднималось раздражение и даже гнев. Что он там вообще для себя решил? Что он царь и бог? Что он может распоряжаться ею не только во время работы, но и после?
— А другим? — перебила она Савельева. — Другим вы тоже объясните, Павел Григорьевич?
— Что именно я должен объяснить другим? — он сбился, недоумённо посмотрел на неё. — Вы не понимаете…
— Нет, это вы не понимаете. Ни хрена вы не понимаете, Павел Григорьевич. И так все вокруг только и делают, что шепчутся за нашими спинами, что вы меня выдвинули, только потому что я — ваша сестра. А некоторые и в открытую говорят, Селиванов тот же — при каждом удобном случае мне этим тыкает. А если я сейчас перестану выходить со всеми к ремонтникам, то и не только Селиванов будет говорить. Это мы с вами понимаем, что наше с вами родство — фикция, досадное недоразумение. А остальные думают, что у нас родственные чувства и всякое такое, и что я тут на особом положении.
— Но это же… Да при чём тут родственные чувства? Какие, к чёрту, чувства? — Савельев растерялся, а Маруся вдруг разозлилась так, как, кажется, не злилась никогда в жизни, у неё даже в глазах потемнело.
— Никаких! И не думайте, что я этого не вижу. И мне, как и вам, всё равно. Это ничего не значит. Мы чужие друг другу люди. И я тоже не в восторге от ситуации. Но вот остальные…
— Послушайте, Мария Григорьевна…
Но Марусю уже понесло. Все сдерживаемые эмоции, усталость, и физическая, и главное внутренняя усталость от постоянной борьбы с собой, вдруг вырвались наружу. Она смотрела на этого непробиваемого, чужого человека, который по нелепому стечению обстоятельств оказался её братом, и ей хотелось вцепиться в его невозмутимую физиономию, чтобы и ему было больно, так же больно, как ей. Потому что — да, ему плевать на неё, он злится от одной мысли, что она его сестра. И он никогда её не примет. Ну и чёрт с ним. Она даже этому рада. Пусть не принимает. Ей не больно-то и хотелось.
— Нет, это вы послушайте! Я не виновата, что мой… наш … ваш отец оказался и моим отцом. Я понимаю, что вам это неприятно, но сделать с этим мы ничего не можем. И нам придётся друг друга терпеть, по крайней мере пока мы не запустим эту станцию. Но я не желаю, чтобы все вокруг думали, что у меня есть какие-то привилегии. Из-за того, что у нас общая фамилия. И я не знаю, что вы там себе возомнили, но указывать мне, что делать, вы можете только в рабочее время. А сейчас моя смена закончена, и в своё свободное время я буду делать то, что сочту нужным. И вас я спрашивать не собираюсь.
— Нет, чёрт возьми, вы будете делать то, что я говорю! — Павел повысил голос, желваки опасно заходили, он едва сдерживался. — Будете! Потому что ваше безответственное поведение отражается на вашей работе. У нас особая ситуация. Считайте, что военное положение. И нет у вас никакого свободного времени. Пока мы запускаем станцию, всё ваше время — рабочее. И я буду вам указывать, что делать. И мне плевать, что думают по этому поводу остальные. Всё это ровным счётом ничего не значит.
— Конечно, ничуть не сомневаюсь, что для вас это ничего не значит. Для вас вообще чувств других не существует. Вы, Павел Григорьевич, бесчувственный чурбан, эмоциональный инвалид, не способный на простые человеческие чувства. Прёте к своей цели, не замечая, что вокруг вас живые люди, а не агрегаты и машины. Самим вам на всё плевать, и думаете, что и другим тоже? Так вы думаете? Вы столько мучений всем принесли, особенно тем, кто рядом с вами. Нацепили на себя сияющие доспехи, возомнили себя спасителем человечества и прёте по головам, не обращая внимания на жертвы. И на чувства других. Они же для вас так, пустой звук, слабость, которую вы в себе убили, и желаете, чтобы и другие, так же, как и вы, ничего не чувствовали. А когда другие проявляют эти чувства, считаете их слабостью и осуждаете. Думаете, я не вижу, что вы меня на дух не переносите? А вы не переносите, и знаете, почему? Потому что отца простить не можете! Потому что он, видите ли, оказался не таким железным и несгибаемым, как вы себе там возомнили. Потому что он был просто человеком, который хотел любить. И любил! Мою маму любил. И меня тоже. А вы его осуждаете. Думаете, я не вижу? Осуждаете за то, что у него была я. За то, что он был с моей мамой. И даже за ту историю чёрт знает какой давности. А вы права не имеете его осуждать. Потому что он был человеком, а не роботом бесчувственным. В отличие от вас. Он умел любить. А вы… вы только боль другим можете приносить. И больше всего вы причиняете страдания тем, кто вас любит. Потому что вы… вы — дундук! Вот вы кто!
Всё это Маруся выплеснула на Савельева, совершенно перестав контролировать себя. Последние слова и вовсе были лишними, потому что получалось, что и она… она его любит, но это не так! Вовсе она не любит этого чужого и жестокого человека, который так явно тяготится их внезапным родством, что даже не считает нужным этого скрывать. И плевать ей на это, тоже мне, брат выискался. Но почему-то, выпалив эти слова, Маруся почувствовала жалость к себе. Потому что…
Почему, она додумать не успела. Дыхание перехватило, что-то внутри оборвалось, на глаза навернулись слёзы, она попыталась загнать их, спрятать, но выходило только хуже. Этот человек, её брат, стоял напротив неё с чужим отстранённым лицом и не понимал. Ничего не понимал, хоть и был одним из самых умных людей, которых она когда-либо встречала.
И Маруся, не отдавая отчёта в том, что делает, опустилась на диван и разрыдалась.
— Мария Григорьевна… Маруся… Ну, что вы… не надо так, чёрт…
Его растерянный голос раздался совсем близко. Она плакала, закрыв лицо руками, и не видела, как он подошёл. Даже не слышала.
Павел немного постоял, словно не мог решиться, потом опустился рядом. Диван был немаленький, но он всё равно сел, прижавшись к ней. Маруся почувствовала прикосновение его плеча, и почему-то слёзы полились ещё сильней.
— Ну, пожалуйста, не надо, — Павел, кажется, совсем не понимал, как себя вести, видимо, он был из тех мужчин, которые не выносят женские слёзы, пугаются их. — Я не хотел вас расстраивать. Ну, не плачьте… не плачь…
И он неловко и даже робко приобнял её за плечи. Она дёрнулась, попыталась скинуть его руку — ещё не хватало тут с ним обниматься, но Савельев не позволил. Наоборот, сильнее привлёк её к себе, и она вдруг уткнулась в его плечо.
От этого жеста Маруся разрыдалась ещё сильнее. Ей было неловко, стыдно за свою истерику, она пыталась взять себя в руки, но ничего не могла с собой поделать, рыдания рвались из неё, заставляя подрагивать всем телом, и эта неожиданная опора в виде его плеча одновременно и смущала её, и давала совершенно новое для неё чувство защищенности. И откуда-то из детства, зыбкой явью, возник другой мужчина, большой и сильный.
Он никак не ожидал, что она расплачется. Громко, навзрыд, закрыв ладонями лицо. Как плачут дети, задыхаясь и захлёбываясь от обиды, столкнувшись с жестокостью и несправедливостью мира. Но с детьми проще — с детьми его жизнь обращаться научила, — а тут… взрослая женщина. Хотя… взрослая ли?
Павел осторожно коснулся ладонью её волос, мягких, как у ребёнка. Как у Ники. Только у Ники тугие кудряшки, медные колечки, в которых запутываются пальцы, а тут шёлковые, чуть волнистые прядки, выбились из дурацкого хвостика и торчат в разные стороны. И пахнут мёдом, солнечными лучами и сладкой карамелью — так могут пахнуть только дети, когда утыкаешься лицом в их вихрастые макушки.
Она шмыгнула носом и замерла, словно робкий зверёк под его рукой. А он и сам замер, оцепенел, не зная, как себя вести дальше. Потом нерешительно провёл рукой по голове, ещё сильнее притянул её к себе, прижал, как прижимал Нику, когда его девочка, вот так же, заходилась в рыданиях от обиды, и бестолково повторил, наверно, раз в десятый:
— Ну, не плачь… пожалуйста, не плачь.
Никакие другие слова на ум не приходили. Вернее, слов было много, но они никак не желали складываться во что-то внятное и осмысленное, толклись в голове, наскакивая друг на дружку, и когда он силился выжать из себя хоть что-то, трансформировались только в дурацкое «пожалуйста, не плачь». Видимо, он действительно — дундук, так она, кажется, назвала его, выпалив чуть ли не на одном дыхании свою длинную тираду. Дундук и ещё этот, как его… эмоциональный инвалид.
Он и сам не заметил, как произнёс последние слова вслух, произнёс негромко, но она услышала. Слабо дёрнулась и пробормотала, не отрывая лица от его плеча, от мокрой от слёз рубашки.
— Извини…те. Я не хотела… я не это имела в виду.
— Да нет, действительно так и есть. Эмоциональный инвалид, ты права… наверно. Не умею я…
Павел опять сбился, запутался в словах. Почему всё, чёрт возьми, так непросто? Почему именно сейчас, когда навалилось столько всего и сразу? И главное, уже нельзя просто взять и отгородиться: стена, которую он намеренно поставил между собой и Марусей, пошла трещинами и почти что рухнула — непонятно, на чём и держалась. Да и, если честно, так себе была стена. Он сам её разрушал, методично и последовательно — придирками своими, тем, что цеплял её по мелочам, что орал, срываясь, и вот теперь поток её захлебывающихся рыданий уносил последние кирпичики, вымывал и без того нестойкий фундамент.
— Марусь, — снова начал он. — Ты меня прости, идиота. Что наорал на тебя.
— Ты на всех орёшь, — всхлипнула она. — Подумаешь.
И это «подумаешь», сказанное совершенно по-детски — так Ника всегда говорила, когда он ругал её за что-нибудь, говорила с вызовом, выпятив нижнюю губу, — и неожиданное обращение на «ты», почему-то очень естественное, словно они были на «ты» с самого рождения, стали той отправной точкой, которая позволила ему наконец-то собрать весь бисер разбросанных в голове слов, и он заговорил, сначала немного бессвязно, а потом всё более и более осмысленно, заговорил в первую очередь для себя, а потом для неё. А она, по-прежнему не отрывая лица от его плеча, слушала. Внимательно. Ловя каждое слово.
Он говорил про то, как ему трудно. Не жаловался и не оправдывался, просто рассказывал. О том, что надо запустить станцию, и он постоянно боится, что они не успеют, что ему не хватит знаний, что они где-нибудь ошибутся. Ругал себя за то, что люди заперты здесь, под землёй, по его вине, и что вообще часто принимал решения без оглядки на других, и эти решения дорого ему стоили. Неожиданно сказал про Нику, о том, что не было обычного утреннего звонка, ни вчера, ни сегодня, и что теперь делать — он не знает, и что думать про это нельзя, иначе он свихнётся.
Маруся его не перебивала, и он был благодарен ей за это, потому что, если бы она вставила хоть одно слово — жалости или сочувствия — он бы сбился и не смог сказать ей всего и так и не добрался бы до того, до чего должен был добраться. До отца. До их отца.
— … и ты права, я не имею никакого права его осуждать, да я… я и не осуждаю.
Павел споткнулся. И вот тут она — как только и поняла, каким чутьём — неожиданно пришла ему на помощь. Буркнула, скрывая за показной сердитостью неловкость и смущение:
— Я так сказала… со злости.
— Я понял, — он грустно улыбнулся. — Что со злости. Но я тоже хорош. Аня сколько меня просила поговорить с тобой, а я упёрся, как баран. Но с другой стороны, я и не знал, о чём говорить. Я и сейчас толком не понимаю. Может быть, если б наша встреча случилась при каких-то других обстоятельствах, было б легче, но да кто теперь это может сказать наверняка. А отец… и вообще вся эта история между ним и твоей мамой, это же никогда не было для меня секретом.
— Ты знал, — выдохнула Маруся. Павел чуть ослабил объятья, в которых сжимал её, и она тихонько высвободилась, выскользнула из его рук, но не отодвинулась, а неожиданно прижалась плечом, вскинула на него заплаканное лицо.
— Знал. Лет с тринадцати, наверно. Даже видел их вместе. Отца и… твою маму. В парке…
— Ты на него тогда сильно разозлился?
— На него? — Павел слегка опешил от её вопроса, окунулся в сочувствие, которое как солнечный лучик пробило серую пасмурность Марусиных глаз. — Нет, не на него. Я на себя разозлился. Потому что, как дурак, увидел то, что видеть был не должен. Ну я почему-то тогда так думал.
Он отвёл взгляд. Уставился на свои руки. Теперь, когда он уже не обнимал Марусю, Павел не знал, куда их девать — опустил тяжело себе на колени, разглядывал глубокую царапину на большом пальце, вчера порезался, когда лазал на деаэраторную этажерку.
— Может, будь у меня с матерью близкие отношения, — продолжил он. — Я бы и злился на отца, обвинял его, а так… Я больше боялся, что отец уйдёт, а меня с матерью оставит. А ведь так и вышло, что он ушёл. Только не к маме твоей, а насовсем. Туда, откуда уже не возвращаются…
— Ты что! Никуда бы он от тебя не ушёл, — с жаром перебила его Маруся. — Он бы ни за что и никогда тебя не оставил! Никогда! Мама рассказывала, что он ждал, когда тебе семнадцать исполнится, когда ты школу закончишь. Чтобы уже мог сам выбирать. Ему просто чуть-чуть не хватило, совсем чуть-чуть… Мама всегда говорила, что отец очень тебя любил, а я… я злилась. Называла тебя «дурацкий Пашка».
— Какой Пашка?
— Дурацкий, ну… — она смутилась.
— Дурацкий, значит, — протянул он. — Не только дундук, но ещё и дурацкий Пашка. Ну, наверно, так оно и есть.
Он поглядел на неё. Было забавно видеть её растерянность и неловкость. Круглое Марусино лицо покраснело, она нервно кусала нижнюю губу, и, наверно, подыскивала слова и не находила. Куда и делись колкие шпильки и язвительные насмешки, Марусю словно подменили. Она почувствовала, что он на неё смотрит, повернулась, увидела его улыбку — а он уже не мог не улыбаться — и растерялась ещё больше.
— Ты чего?
— Ничего, просто… Знаешь, когда меня мать таскала к бабке, к Ставицким, в этот их пронафталиненный аристократический склеп, от меня же там все нос воротили. Называли: «эта савельевская физиономия».
— Сами они… физиономии! — рассердилась Маруся.
— Вот-вот, — глядя на возмущённое, детское Марусино лицо, Павел почувствовал, что сейчас рассмеётся. — Это они просто настоящей савельевской физиономии не видели.
— В смысле?
— В смысле, Марусь, что ты так на него похожа. На отца. Особенно, когда злишься и сердишься.
Павел увидел, что она его не совсем понимает, и поспешил объяснить.
— У меня была отцовская фотография, где ему лет восемнадцать или девятнадцать. В общем, он на ней пацан совсем. Отец рассказывал, что его тогда сфотографировал Игнат Ледовской, командир, который даже больше чем командир ему был. Скорее уж, как брат старший. Так вот, отец говорил, что уж очень ему хотелось на той фотографии взрослым выглядеть, и он старался, брови сдвинул, губы сжал. А Динка, это жена Игната Ледовского, она немногим старше отца была, и они — отец рассказывал — цапались постоянно, эта Динка стала его смешить. Рожи корчила. А отец крепился, чтобы не рассмеяться и злился на Динку. И в итоге он на той фотографии получился сердитый и смешной…
Павел говорил, а Маруся слушала. Её лицо разгладилось, а серые глаза — отцовские глаза — наполнились нежностью и зажглись детским восторгом. И ему уже не казалось, что она появилась в его жизни только для того, чтобы ещё больше её усложнить. Рядом с ним сидел близкий и родной человек, и эта история про фотографию, про Игната Ледовского, про смешливую, голенастую Динку и про вихрастого мальчишку Гришу, история, которую Павел никогда и никому не рассказывал, ни Борьке, ни Анне, ни Лизе, которую хранил исключительно для себя, как великую драгоценность, стала вдруг историей на двоих. Потому что Маруся была именно той, с кем эту драгоценность можно и нужно было разделить, потому что это была и
— А сейчас где эта фотография? — тихо спросила Маруся. — Она… сохранилась, ведь да?
— Нет.
В её серых глазах колыхнулось недоумение.
— Моя мать всё выкинула. Все его вещи. И фотографию эту. Почти сразу после похорон.
— Да я… да я бы… — Маруся задыхалась от гнева. — Я бы после такого из дома ушла!
— Так я и ушёл, — Павел невесело усмехнулся. — Можно сказать, я и так почти там не появлялся, только к ночи приходил, а после этого и совсем… то у Борьки ночевал, то у Анны. До конца учебного года как-то перекантовался, а потом, уже после распределения, получил комнату в общежитии. Так-то её сразу не давали, сама знаешь, что в секторе систем жизнеобеспечения, что в энергетическом секторе, стажировки только через полтора года начинаются, и пока теоретическое обучение, хрен тебе, а не общага. Но тут Иосиф Давыдович, это учитель мой, по истории, похлопотал, и, уж как ему удалось — не знаю, но комнату он мне выбил. А потом я и вовсе на семьдесят четвёртый этаж перебрался, когда на Северную станцию попал.
— На семьдесят четвёртый? Ух ты! А мы с мамой всегда на восемьдесят седьмом жили. Совсем рядом.
— На восемьдесят седьмом? — Павел покачал головой. — Лихо они вас спустили. Почти на самый низ.
— Они?
— Я думаю, без моей бабки тут точно не обошлось.
— Ну и наплевать! — Маруся вскинула голову. — Не больно-то и хотелось. Мне и на восемьдесят седьмом неплохо жилось.
В её голосе зазвенела бравада, и Павел опять невольно улыбнулся.
Кто-то рвётся наверх, всеми правдами и неправдами, подсиживая других и расталкивая локтями, кто-то завернулся в кокон чужих побед и достижений, присвоил их себе за неимением своих собственных, прикрываясь глупыми и ничего не значащими словами, кто-то молится на чистоту крови, словно этой кровью можно отмыть подлость, низость и трусость, а эта маленькая женщина, девчонка же совсем — Павел никак не мог отделаться от мысли, что она едва старше его дочери — готова работать сутками, есть на ходу и спать урывками, только бы сейчас у них всё получилось и наконец заработало.
Он смотрел на её лицо, знакомое и незнакомое, на шальной румянец на щеках и чуть вздёрнутый нос, на бледные, редкие веснушки, придававшие ей немного детский вид, на золотые искорки в серых глазах и удивлялся — удивлялся самому себе, тому, что так долго сопротивлялся, отталкивал, не желал впускать в своё сердце и душу человека, так похожего на отца… так похожего на него самого.
И совершенно неожиданно пришло чувство вины. Ничем необоснованное и ничем не подкреплённое, потому что его вины во всей этой ситуации точно не было, и всё-таки… всё-таки вина была. Перед Марусей, перед мамой её, той женщиной, которая плакала и не скрывала своих слёз, когда они прощались с отцом.
— А мама твоя, — он коснулся этой темы осторожно, не зная, как она отзовётся в Марусе. — Она… жива?
Маруся кивнула.
— Знаешь, я бы хотел с ней познакомиться, поговорить… потом, когда всё закончится. Если закончится… И, если она, конечно, не будет против.
Она молчала, и он вдруг испугался. Испугался, что ему откажут. Маруся откажет. Скажет что-нибудь типа, да кому ты нужен со своими разговорами, тебя только не хватало. Да не было б тебя, может, и отцовское сердце не износилось бы так рано, и…
— Она не будет против, — до него не сразу дошло, что она говорит. — Паша, мама не будет против. Вот увидишь. Увидишь…
Стук в дверь прервал её на полуслове, и почти одновременно со стуком дверь распахнулась и в кабинет ввалился Гоша, поправляя на ходу сваливающиеся с длинного носа очки.
— Павел Григорьевич, я вам… — увидев их с Марусей, Гоша открыл от удивления рот и застыл.
— Ну что у тебя? — Павел поднялся. — Что-то новое с графиками?
— Да, то есть нет. Я спросить пришёл, — и Гоша опять замолчал.
— Ну спрашивай.
— Вы… ну если… — парень переступил с ноги на ногу и опять протянул. — Я тут…
К Гошиной манере речи привыкнуть было трудно. Парень то восторженно тараторил, то мямлил что-то невразумительное, так, что Павлу хотелось придать ускорение в виде пинка. Он и сейчас едва сдерживался.
— Гоша…
Лёгкая угроза в голосе подействовала, вернула Гоше восторженность и быстроту речи.
— Если вы в столовую сегодня ужинать не пойдёте и у себя останетесь работать, я могу вам из столовки принести что-нибудь. Вы скажите, мне не трудно. Совсем не есть нельзя. Это для здоровья неполезно.
— Гоша, — Павлу всё-таки хотелось его пристукнуть. — Гоша, я не ребёнок. Сам о себе в состоянии позаботиться. Понятно?
— Понятно.
— Иди отдыхай, Гоша.
Слава богу, уговаривать Гошу Васильева идти отдыхать не пришлось, тот выкатился за дверь, а Павел, силясь не рассмеяться, повернулся к Марусе.
— Вот и что прикажешь с ним делать?
— Терпеть, — в серых Марусиных глазах замелькали знакомые смешинки. — Это же Гоша. Он неисправим.
— А знаешь, кое в чём он всё-таки прав.
Павел подошёл к Марусе и протянул ей руку.
— Вставай. И пойдём-ка ужинать. Не знаю, как ты, а я чертовски проголодался. А насчёт твоей сверхурочной работы, — продолжил он, когда она поднялась. — Мой приказ остаётся в силе. Я тебе запрещаю и точка. И пусть Селиванов хоть лопнет от злости. Это понятно?
На лице Маруси появилось знакомое упрямое выражение.
— Я всё равно считаю, что это неправильно…
— Это не обсуждается, — Павел сдвинул брови, пытаясь придать себе сердитый вид. Получилось так себе, потому что злиться теперь на неё он не мог, как не пытался. Пришлось повернуть всё в шутку. — А не будешь меня слушаться, буду запирать тебя на ночь в твоей комнате на замок.
— Только попробуй, — фыркнула она. — У тебя ничего не получится.
— Это ты меня ещё плохо знаешь.
По пути в столовую они встретили Анну.
— Паша, Маруся… — начала она и резко замолчала. Её тонкие чёрные брови поползли вверх. Непонятно, как она поняла, но поняла. Прочитала на их лицах или ещё как-то углядела. И теперь не знала, что сказать, только смотрела на них обоих, переводя взгляд с него на Марусю и обратно.
Маруся молчала, да и он не понимал, что надо говорить. Ну разве то, что он дундук. Смешное слово, которым его наградила Маруся, настойчиво лезло в голову. Его он и сказал, смущенно пожимая плечами — мол, да, дундук.
— Ну это, положим, Паша, я и так знала, — Анна покачала головой. — Но твоя способность к самокритике не может не радовать.
За стеной их вип-зала — дурацкое слово, а прижилось — смеялись и разговаривали люди. Обрывки речи долетали сквозь неплотно прикрытую дверь.
Первый раз за всё то время, что они находились здесь, на станции, Павел чувствовал некоторое примирение с самим собой. Это было странное состояние, отдалённо напоминающее счастье, хотя до полного счастья, конечно, ещё предстояло дожить.
Где-то там через несколько сотен этажей находилась Ника, и невозможность выяснить, что с ней, мучила и терзала его. Океан, отступая, не желал сдаваться, бросая им всё новые и новые вызовы. Они безбожно отставали, график трещал по швам. Серёжа, его полусумасшедший кузен, играл в свои странные игры. На военном этаже велись вялые перестрелки, и честный Алёхин, морщась от боли в раненной руке, обходил посты. И всё-таки… всё-таки надежда была.
Павел видел эту надежду, ловил её отблески на лицах двух женщин. Которых он так настойчиво отталкивал от себя и не пускал в свою жизнь, и которые сидели сейчас рядом, негромко разговаривая, улыбаясь и подшучивая над ним. Маруся пересказывала их разговор, иногда замирая на неловких моментах, и Анна приходила ей на помощь, а он, глядя на них, не только не хотел быстрее проглотить еду, что лежала перед ним на тарелке, и убраться отсюда, как обычно, а совсем наоборот. Хотелось сидеть здесь подольше, в этом Борькином вип-зале, с обшарпанными стенами, в пятачке света от тусклого, давно немытого светильника, и слушать быстрые переливы Марусиной речи и Аннин смех — Аня так смеялась только в детстве и юности, до того, как он всё разрушил…
— О! Я смотрю, сегодня здесь тихий семейный вечер, — голос Бориса раздался совершенно неожиданно.
Павел обернулся. Литвинов стоял в дверях и криво улыбался.
— Борь, ты вовремя…
— Вовремя? — перебил его Борис. — Ты о чём? О том, что я своим неловким появлением нарушил вашу семейную идиллию?
— Боря, ты чего? Какая муха тебя укусила? — Павел посмотрел на Анну и Марусю, ища их поддержки. Анна недоумённо пожала плечами в ответ на его взгляд, а Маруся вспыхнула и уткнулась в стоявшую перед ней тарелку.
— Да летают тут некоторые… мухи, — Борис хмыкнул. — А, впрочем, о чём это я? Не буду вам мешать. Наслаждайтесь ужином в кругу семьи. А я в неё некоторым образом не вписываюсь. Моральные качества подкачали.
И Борис, резко развернувшись, быстро вышел вон.
Борис шёл стремительно, почти бежал. Миновал столовую, где ещё ужинали припозднившиеся рабочие, выскочил в коридор и рванул вперёд, не слишком задумываясь о том, куда он так несётся. Ему просто хотелось поскорее убраться оттуда, из убогого помещения так называемого вип-зала, и убраться, как можно подальше и как можно быстрее.
Выходка получилась спонтанной и абсолютно ребяческой, простительной для двенадцатилетнего пацана, но никак не для взрослого мужика, который к сорока пяти годам должен бы был уже научиться справляться со своими эмоциями: сдержанно радоваться победам и не сгибаться под тяжестью поражений, принимать как подарки судьбы, так и её тычки и подзатыльники.
Борис считал, что он всё это умел, вот только… только к тому, что увидел пару минут назад, оказался совершенно не готов. К той идиллической картине, в которой ему не было места.
Когда Пашка Савельев, сто лет назад, ещё в той прошлой жизни, шагнул ему навстречу, протянув открытую ладонь и предлагая свою дружбу, он не сразу ему поверил. Вернее, чего уж там — совсем не поверил. Ни ему, ни высокой серьёзной девочке с чёрными непослушными волосами, выбивающимися из неумело заплетённой косы. Стоял напротив них, стиснув зубы и кулаки, готовый в любой момент ответить на насмешку. Но насмешки не было, и ожидание подвоха и чувство собственной ненужности постепенно отступало, гасло, но не ушло, а лишь затаилось на дне души, куда человек прячет неловкое и стыдное, — затаилось лишь для того, чтобы время от времени высовываться в самый неподходящий момент, нашёптывая злые и обидные слова.
Оно, конечно, и высовывалось, и нашёптывало, и первое время Боре пришлось нелегко. Ему всё казалось, что он третий лишний. Что настоящая дружба — она у этих двоих, а он, так, сбоку припёку. Что его пригласили просто поиграть, а потом, когда игра закончится, ему укажут на дверь, мол, спасибо, Боря, можешь быть свободен. С тобой было даже весело.
Тогда он справился. С ревностью, досадой, с самим собой справился. То есть ему так казалось, и вот — надо же — снова, спустя столько лет он ощутил себя тем самым двенадцатилетним мальчишкой, третьим лишним, вернее не третьим, а четвёртым — потому что его место вдруг заняла
И оттого, что это была именно
Вся троица стояла у него перед глазами. Его друг и две женщины, увлечённо беседующие о чём-то важном и личном: Анна, помолодевшая за последние несколько дней на десяток лет, и чёртова Пашкина сестра, с которой словно кто-то смахнул колкость и язвительность, и она вдруг открылась, повернувшись миру доверчивой и детской стороной — такой он видел Марусю только однажды, в тот вечер, когда она неожиданно пришла к нему.
Борис не слышал, о чём они говорили, но иногда и не нужно слышать, достаточно видеть, и то что он увидел, увы, не оставляло места для манёвра. Это была семья, и не его, а Пашкина семья, в которую он, Борька Литвинов, самовлюблённый дурак, амбициозный карьерист, преступник и наркоторговец, никак не вписывался. Не мог вписаться. Потому что
— Боря! Да погоди ты! — окрик Савельева застал его врасплох.
Первую мысль, совсем уж идиотскую, — бежать быстрее подальше — Борис не без усилий подавил. Представил, как они вдвоём, два здоровых мужика, начнут бегать друг за другом, словно в салочки играть, невесело усмехнулся. Хотя чего уж — ему теперь не привыкать быть посмешищем.
Борис притормозил, обернулся и, увидев приближающего к нему Павла, постарался напустить на себя насмешливый вид.
— Ты чего, Паша, бегаешь за мной по станции, как пацан за девкой?
Павел шутливый тон не принял. Даже улыбки из себя не выдавил.
— Что происходит, Боря?
— А что происходит? — попытка всё свести в шутку с треском провалилась, но сходить со взятого курса Борис не желал.
— Боря, не темни. Я ведь пока ещё не ослеп, — на лицо Павла набежала мрачная тень, и Борис вдруг на мгновение подумал, что
«Извини, Паша, я переспал с твоей сестрой. Правда, потом она меня кинула, потому что я не вышел рожей и моральными качествами. А так у нас всё хорошо. И вообще — невиноватый я, она сама пришла».
Боря представил себе, как вываливает всё это на Савельева, и даже попытался подсчитать, успеет ли он уклонится от его кулака. Потому что за такие фокусы Савельев точно его отоварит, к гадалке не ходи. Какая-то часть Бориса, ещё способная оценить юмор ситуации, тут же представила, как они сцепятся в коридоре на глазах у всех — интересно, у кого-нибудь хватит решимости оттащить от него Савельева, хотел бы он посмотреть на этого смельчака.
Дурацкая мысль промелькнула и тут же пропала, потому что следом пришло понимание:
— Что-то случилось? Есть какие-то новости? Что-то на станции? Или…
В серых глазах Павла колыхалась тревога, и за этой тревогой был весь Савельев. Для него не существовало никаких личных разборок — по крайней мере сейчас не существовало. Была только станция, дело. Даже про дочь (а Борис не сомневался, что проглоченные Павлом слова в конце — это про неё, про Нику) Павел спросил во вторую очередь.
— Нет никаких новостей. Как вы там, инженеры, говорите… всё штатно. Чего ты сорвался? Иди, ужинай. Ждут тебя.
— Тогда что? — Павел с облегчением выдохнул, но тут же снова нахмурился.
— Что? — попытался закосить под дурака Литвинов.
— Боря. Что происходит? Почему ты рванул из столовой? И что за ахинею ты нёс про семейную идиллию?
— Да ничего, Паш. Устал я. Может чего от усталости и сболтнул, я не помню.
Борис попытался обойти Савельева, но тот перегородил ему дорогу.
— Послушай, Борь, я же тебя как облупленного знаю. Или ты мне сейчас выкладываешь, что за шлея тебе под хвост попала, или…
— Или что? Драться будем? — хмыкнул Литвинов. — Ты, Паша, от переутомления совсем спятил, как я погляжу. Дай пройти.
— Чёрта с два! — вспылил Савельев. — Хрен ты отсюда уйдёшь, пока я не пойму, что происходит. Я сыт по горло уже всякими тайнами и загадками, ещё не хватало, чтобы ты…
— Да оставь ты меня в покое! — не выдержал Борис. — Что тебе надо от меня? Что я, не имею права устать? Ты тут не один вкалываешь с утра до вечера, я тоже не без дела по станции шляюсь. Могу я побыть один? Или я должен непременно тебя там развлекать, изображать шута горохового при твоих дамах? Пока вы с семейством ужинать изволите?
— Что ты несёшь, Боря? — Павел посмотрел на него с таким недоумением, будто у Бориса на голове выросли рога.
— А что я несу? Я, Паша, как есть говорю. Лишний я там — неужели непонятно? Что ты за идиот такой.
— Да с чего ты взял, что ты лишний? Спятил?
Слова про третьего лишнего, нет, просто про лишнего вылетели у Бориса сами собой, сорвались с кончика языка, и на лице Павла отразилось неподдельное изумление. И оно, изумление это, и было настоящим, только за него и стоило хвататься и верить — верить в Пашкину искренность, дружбу, в Пашкину простоту, иногда граничащую с глупостью, — но в том то и дело, что Борис не мог. Хотел, но не мог. Потому что в глубине души всегда жил липкий, ничем не искореняемый детский страх.
…Наверно, мало кто помнит в своей жизни первый день дружбы с кем бы то ни было — в детстве это возникает спонтанно, приходит само собой, рождается из ниоткуда, — но Боря Литвинов помнил. Весь тот день, до мельчайших подробностей. Помнил крепкое Савельевское рукопожатие. Помнил маленькую чёрточку от ручки на Аниной щеке. Он сказал ей потом, уже ближе к вечеру:
— У тебя тут вот… грязно…
И она тут же бросилась вытирать, немного сердито заметив:
— Мог бы сказать и раньше. Эх ты…
Он помнил, как они ходили в тот день в кино, проникли зайцами в кинозал, обманув сонную толстую билетёршу. Помнил, как валялись на траве в парке, у самой стены стеклянного купола. Помнил, как Анна делила на троих четыре бутерброда, делила честно, хотя с утра, когда она эти бутерброды готовила, на третьего они рассчитаны не были. На третьего лишнего.
Всё это он помнил. Как и помнил свой страх, что этот волшебный день закончится, а следующий, тот который придёт после, опять будет без них, без спокойного светловолосого мальчишки, легко и открыто улыбающегося миру, и серьёзной девочки, очень высокой — она тогда была выше Пашки и даже выше него, Бориса. Но чудо продолжилось. И через день, и через два, и через месяц и год — ничего не заканчивалось, ничего. Игры, детские тайны, обиды, ссоры, примирения, шалости.
Когда Змея, их кураторша, визжала на весь класс: «Савельев, чтоб завтра отец был в школе! Немедленно!» это означало, что следом за Пашкиной фамилией прозвучат и их с Аней фамилии. И хотя после этого Борьке и влетало по первое число от отчима, он всё равно был счастлив. Счастлив от того, что они — вместе, что они — неделимая троица.
И за всю свою школьную жизнь, если не считать каких-то мелких неурядиц и недоразумений, он один единственный раз испугался, что их команда распадётся. Вернее, команда-то останется, но без него, без Бориса…
Почему эта старая история вдруг всплыла в памяти именно сейчас, Борис прекрасно понимал. И дело было не в Мосиной, фарфоровой кукле с круглыми голубыми глазами, с которой у Пашки то ли было чего, то ли не было. И не в Лике, которая висла на Борисе тогда, и с которой у него потом, уже после школы, случился мимолетный роман, лет восемнадцать назад или около того. Дело было вовсе не в них. А в глупой Бориной выходке, спровоцированной детским страхом — страхом остаться в стороне.
Этот страх и сейчас толкал его. Заставил бросить в глаза Савельеву идиотские слова про третьего лишнего, в смысле, просто лишнего, за которые тот не преминул ухватиться. И которые уже нельзя было так просто спустить на тормозах. Хотя…
— Дай пройти, — Литвинов опять сделал попытку обойти Павла, но не тут-то было.
— Нет, Боря. Выкладывай.
Савельев упёрся, и Борис понял — разговора не избежать. Знаменитое Савельевское упрямство, если что-то втемяшилось, то не отстанет. Только не будет никакого разговора. Не получится. Не готов Борис к этому разговору. Потому что детская ревность и неловкая ситуация с Пашкиной сестрой — это лишь вершина айсберга. А вот то, что таится под толщей воды, это вытаскивать никак нельзя. Ведь тогда придётся потянуть за все ниточки, распутать клубок, показать Пашке ту гниль, что живёт внутри, а это…
— Я жду.
Борис сделал последнюю попытку.
— Ты, Паша, совсем рехнулся тут. Думаешь, что раз все на станции перед тобой по струнке ходят и слова поперёк боятся сказать, так и я должен тебе отчёт давать. По работе, Паша, изволь, отчитаюсь. Завтра утром. А сейчас я с тобой разговоры говорить не хочу.
— Нет уж, Боря, — Савельев стиснул зубы. — Я не собираюсь разгадывать загадки. И пока я не пойму, что за бред ты нагородил про семейную идиллию и про моральные качества, которыми не вышел, хрен я тебя отпущу.
«Да, Паша, мы уже не в детстве, — внезапно подумал Борис, понимая, что то, что он так отчаянно прятал, пытался если не искоренить, так хоть засунуть поглубже, вот-вот вырвется наружу. — В детстве всё проще было. Я бы тебе съездил по роже, вот и весь разговор. Жаль, что сейчас не прокатит. А может… чего терять-то?»
Литвинов представил, как его кулак врезается в Пашкино лицо — увидел даже его изумлённый взгляд. Савельев, конечно, в долгу не останется. Съездит в ответ — мало не покажется. Только ведь это не поможет. Сейчас не поможет. Слишком много всего они нагородили. Он нагородил.
— Про моральные мои качества, значит, тебе объяснить, Паша, — процедил Борис. — А зачем? Ты же сам только что сказал, что меня как облупленного знаешь. И не надо, Пашенька, притворяться, что мои моральные качества тебе неизвестны. Или это не ты мне тот приговор подписывал? Справедливый, кстати, приговор. Даже, может, мягкий, учитывая все мои заслуги. Или ты думаешь, что пока мы тут как крысы в подвале сидим, я перевоспитался? Стал ангелом с крыльями? И приговор тот больше не считается?
— Ты совсем охренел? — выдавил Савельев. — У тебя что, крыша уехала? Какого чёрта ты вообще этот приговор вспомнил?
— А я о нём никогда не забывал, Паша. Это ты тут у нас — нравственный ориентир и совесть нации. Победишь своего чокнутого кузена, запустишь свою АЭС, спасёшь человечество и снова въедешь наверх на белом коне под звуки марша. Как пить дать, в историю войдёшь, биографию твою дети в школе изучать будут. Портреты везде понавешают. Спаситель цивилизации. Великий и непогрешимый Павел Савельев. Да, Паша? А мне что при таком раскладе делать прикажешь? Об этом ты подумал?
Борис ненавидел себя за то, что говорил, но остановиться уже не мог. Вся та муть, с которой он почти справился, пока они сидели в больнице, теперь рвалась наружу. И он выплёскивал её, понимая, что делать этого нельзя, и что свой бой, который он всё это время вёл с самим собой, проиграл вчистую. И что…
Перед глазами появилась
— Ты спятил? Боря, что ты несёшь? — Савельев ошарашенно смотрел на него.
— А что я несу, Паша? Или ты думаешь, что можно всё забыть, перечеркнуть, начать с чистого листа? Тебе, может, сейчас не до этого, тебе бы станцию свою запустить. А потом что? Что ты со мной делать будешь, Паша? Как кузен твой мне обещал? Выделишь небольшую квартирку и непыльную должность? Комендантом жилого этажа, например. А по воскресеньям будешь приглашать меня к себе наверх, как бедного родственника. На такие вот семейные обеды. Или нет, это слишком — тебе, как совести нации не пристало якшаться с преступником, вроде меня. Замараешь ещё свой светлый образ общением с таким мерзавцем. Лучше, Паша, ты вот что сделай — закончи уже, что начал. Приведи приговор в исполнение. Я сопротивляться не буду, сам на твою милость сдамся. Так оно для всех лучше будет. И для тебя, и для меня, и для…
И для
— Вот, значит, ты о чем? — лицо Савельева стало жёстким. Он приблизился к Борису, и тому даже показалось, что сейчас Пашка всё-таки ему съездит. — Жалко себя стало? Волнуешься, что потом будет? Переживаешь, что кому-то почёт и слава, а кому-то шиш с маслом? За свою шкуру трясёшься, так? Ах, что же дальше будет с Боренькой Литвиновым? В герои он рожей не вышел, руководящие должности не заслужил. Квартирку ему дадут не самую большую, Бореньке нашему. Он-то к самому лучшему привык, а тут — облом. А кто виноват в этом? Я, что ли? Я ту кашу заварил, после которой мне тот чёртов приговор пришлось подписывать?
— Я заварил, Паша. И я свою вину признал, если ты помнишь. Все протоколы допросов подписал и казнь ту принял. Потому что ничего иного я не заслужил.
— Значит, ты всё-таки заслужил… ну-ну, — слова Савельев выговаривал твёрдо, отрывисто, как гвозди в крышку гроба заколачивал. — И что дальше? Закончить? Довершить начатое? Лично тебя пристрелить? Или, может, сам башку свою тупую о стену разобьёшь? Чтоб не мучиться и не страдать — ах, я чужой на этом празднике жизни.
— Да пошёл ты, Савельев! Может, и разобью. О стену. Я со своими демонами внутри сам справлюсь, или сожрут они меня. Тут я не знаю, кто кого. А ты мне, Паша, в душу не лезь. И делать вид, что ничего не было, не нужно. Мне эта твоя благотворительность поперёк горла. Думаешь, я не вижу, как тут все на станции на меня косятся. Ты у нас, Паша, конечно, благородный. Друга своего защищаешь. И дальше будешь. А вот каково мне, ты можешь себе представить?
— Вот тут ты прав, Боря. Не могу. Мне бы и в голову не пришло похищать твою дочь, если бы она у тебя была, чтобы власть в свои руки взять, да конкурента сковырнуть. И травить людей наркотой, чтобы карман свой набить — тоже не пришло бы. И что при таком раскладе человек чувствует, мне не понять. А ты себя, я смотрю, в подлецы записал? Изгоем быть желаешь? Так? — Павел скрипнул зубами и вдруг понизил голос. — А скажи мне, Боря, в тот день, когда ты меня раненого с заброшенной станции несколько десятков этажей наверх на себе пёр вместе с теми пацанами, ты тогда тоже о своей шкуре думал? Индульгенцию хотел себе заслужить? Или, может, ты в благородство играл? Благотворительностью занимался? А?
Борис отшатнулся. Перед глазами замелькали бесконечные ступеньки, руки снова ощутили тяжесть Пашкиного тела, даже мышцы заныли от непереносимого напряжения. В голове — стук собственного сердца, из последних сил перекачивающего кровь, сзади — пыхтение парней. И бледное Пашкино лицо, и неумелая повязка, на которой растёт красное пятно, с каждым шагом растёт, расползается в стороны, высасывая из Савельева жизненные силы. О чём он думал? О том, что, спасая Главу Совета, заслуживает себе помилование? Или о том, что теперь Савельев будет ему обязан по гроб жизни? Нет. Думал он тогда о другом. О том, что Павел должен выжить. И он, Борис, в лепёшку расшибется, сам сдохнет, а его вытянет.
Савельев, не отрываясь, смотрел ему в глаза. Увидел там то, что хотел. Усмехнулся.
— Ты, Боря, конечно, не ангел. И херни в своей жизни наворотил порядочно. Только нет их, ангелов. Не бывает. Помнишь, сам мне об этом не так давно говорил? Или забыл? Ну так я тебе напомню, Боря. Во всех нас намешано всякого: и плохого, и хорошего, и человек сам вправе выбирать, с чем в себе бороться, а с чем жить. И эта борьба внутри нас идёт всегда. Каждый день, каждую минуту. С демонами ты борешься, Боря, и сам это прекрасно понимаешь. Только я одного в толк никак взять не могу. Какого чёрта ты всё время хочешь казаться хуже, чем ты есть? Сдался уже, что ли? Записал себя в мерзавцы и теперь страдать изволишь. Ах, поди ты, друг Паша, к чёрту со своей благотворительностью. Не достоин я её. Не герой я вовсе, а так, сволочь… Или ты думаешь, что герои — это какой-то особый биологический вид? Кому-то при рождении отсыпали героизма, а кому-то не додали. Нет, Боря, герои, они внутри каждого сидят. И демоны там с ними. И война там постоянно идёт. А ты сейчас сам на сторону демонов своих стал — вот он я, негодяй и подлец. Жрите меня, казните. А ты, Боря, как и я — не подлец и не герой. Ты — человек. И не самый плохой, уж поверь мне. И на поступки героические способен.
— Ты мне своих достоинств не приписывай, Паша. Это ты у нас за всё человечество печёшься. А я так, всё больше о себе любимом, — с каким-то идиотским упрямством проговорил Борис. — То, что тогда сдохнуть тебе не дал, так это, потому что именно ты там был — для кого-то другого пальцем бы не пошевелил.
— Правда? — Павел усмехнулся. — Ради меня, значит… ради друга. А помнишь, Боря, как мы друзьями стали? Детство наше золотое помнишь? Почему вдруг я, такой весь из себя положительный Паша Савельев, пекущийся о судьбах человечества, стал дружить с подлецом Борей Литвиновым? Я погляжу, у тебя память совсем отшибло. Ну так я, Боря, всё помню. Как стоял ты тогда перед всем классом, а Змея тебя распекала, грозила карами небесными, родителей в известность поставить, характеристику подпортить. А ты тогда молчал. Что, характеристика тебе хорошая не нужна была? Да нет, Борь, ты уже тогда о карьере мечтал. Или, может, ради друзей? Так не были мы тогда с Анькой тебе друзьями. Так что ты там делал, Боря, у той доски? Благотворительностью занимался?
Борис молчал.
— Видишь? — продолжил Павел. — Так себе из тебя подлец и мерзавец, Боря. Неубедительный. Не верю я. И тогда не верил, и сейчас. Заигрался, наворотил делов — так признай и иди дальше. Я тебе на самом себе крест ставить не позволю. Нашёл время обиды свои лелеять, да бабские истерики устраивать. Врезать бы тебе для ума. Да народ развлекать неохота.
— Да иди ты! — злость куда-то ушла, и стало тоскливо что ли. Вспомнил, как сам совсем недавно говорил примерно те же слова упрямому и подавленному Кириллу Шорохову, который навесил на себя вину за всё, что случилось. Да, другим такое советовать проще. А вот самому…
— Я-то пойду, Боря. Не морду же тебе бить, в самом деле. Только имей в виду. Я тебе, идиоту такому, сдаться не позволю. И корчить из себя злодея не дам. Поиграли и будет. Можешь считать это благотворительностью, можешь ещё чем. Ты мне нужен, Боря. И людям всем этим нужен. Всё. Хорош. Завтра утром жду тебя на командном пункте, может Серёжа наш прорежется. Там всё и обсудим.
Павел развернулся и пошёл обратно, в столовую. А Борис остался. Стоял, переваривал разговор. В котором снова победил Павел. Чёрт его знает, как у него это получалось, но получалось. И, наверно, впервые Борис был рад тому, что последнее слово осталось за Савельевым.
Если бы девчонка улизнула каким-то образом сама и спряталась у друзей или одноклассников, она бы уже была обнаружена — в этом Тимур не сомневался. Эти версии он отработал сразу, и везде было чисто. Тоненькая стопочка отчётов с подробными результатами обысков была аккуратно подшита к делу лейтенантом Ждановым, высоким красавцем-брюнетом, исполняющим при нём роль адъютанта. Сейчас лейтенант принёс протоколы утренних допросов — накануне было задержано ещё несколько человек, подозреваемых в связях с неуловимым полковником Долининым, — но все они были пустышками.
Караев быстро пролистнул страницы документов, задержался взглядом на одном с чистосердечным признанием, усмехнулся. Похоже, ребята из дознавательного переусердствовали, сломали мужика — было бы тому кого и чего сдавать, сдал бы не задумываясь, но, увы, к Долинину или любой другой преступной группировке этот слабак имел отношение не больше, чем его адъютант, который, вытянувшийся по струнке перед полковником, терпеливо ожидал дальнейших указаний.
— Это приложите к делу, — Караев отдал лейтенанту протоколы. — Что с установкой прослушки на телефоны в квартирах Ледовских и Шостаков? Передали приказ в сектор связи?
— Лично Соколову в руки, товарищ полковник. Как вы велели.
— Хорошо. Завтра в восемь утра чтобы у меня на столе лежали первые расшифровки разговоров. И ещё, — Караев замолчал, обдумывая дальнейшие слова, какой-то червячок сомнений точил и точил изнутри. Мешал.
У него повисла одна версия. Причём именно она казалась самой простой: проверить и вся недолга, есть зацепка — хорошо, нет — отбросить в сторону, как ненужную. На деле же вышло по-другому.
Мальчишка, недобитый на тридцать четвёртом, дружок Савельевской девчонки, снова, как угорь, выскользнул из рук. Надо было, конечно, брать быка за рога сразу, ещё в больнице на сто восьмом, когда он выяснил, что пацана подменили другим, каким-то Веселовым, у которого случайно тоже оказался огнестрел, и который так вовремя помер. Но тогда всё сложилось не в пользу Тимура: Рябинин с идиотским совещанием, отправка медиков на АЭС, к вечеру выяснилось, что исчезла девчонка, и стало совершенно не до раненого придурка. Потом и вовсе два потерянных дня — теперь-то Тимур уже понимал, что они были потеряны, — и, когда сегодня утром он вернулся к этому делу, выяснилось, что пацан испарился тоже.
В регистратуре заявили, что Веселова Алексея выписали день назад — сразу после визита Караева в больницу. Совпадение? Тимур не верил в совпадения. По обоим адресам, и Веселова, и Шорохова выписавшийся пациент не появлялся. Но хуже было другое. Дело с огнестрелом Веселова никто не вёл. А должны были вести. Обязаны. О всех убитых или раненых с применением любого оружия больницы сообщали в военный сектор. Эта больница не сообщила. И теперь дело принимало совершенно иной оборот…
Лейтенант ждал. Его красивое лицо не выражало никаких признаков нетерпения. Хороший боец.
— Вызовите ко мне майора Бублика. — Караев всё-таки принял решение, загнав сомнения в дальний угол.
— Слушаюсь, товарищ полковник, — бодро козырнул Жданов и вышел.
Нельзя сказать, что дело по поимке Савельевской девчонки застопорилось или зашло в тупик, но оно затянулось, и Тимуру это не нравилось. Да, Верховный дал ему карт-бланш, сказав, что генерал Рябинин будет предупреждён, и что согласовывать свои действия с ним полковнику не потребуется, но в реальности обещание Верховного не имело и половины веса. Всё упиралось в формальности и бюрократические проволочки, и, если Рябинин и был предупреждён, то все остальные отделы, ведомства и подразделения, куда Тимуру приходилось обращаться для решения своих вопросов, предупреждены,
До Тимура дошло не сразу — два дня он с упорством осла ломился в закрытые двери, которые хоть и отворялись, но не сразу, и ниточки управления этими дверями были отнюдь не в его руках. Но и это было бы полбеды, если бы вчерашний вечер не принёс полковнику Караеву ещё одно неприятное открытие.
После восьми полковник заходил с ежедневным докладом к Верховному. Сергей Анатольевич был на редкость щепетилен в вопросах соблюдения установленного порядка, и, независимо от того, чем он был в этот момент занят, положенные десять-пятнадцать минут на выслушивание вечерней сводки всегда выделял.
Вчера, когда Тимур явился к Верховному, тот был не один.
Едва перешагнув порог бывшей Савельевской квартиры, полковник Караев услышал женские голоса, смех, вплетающийся тонкими нитями в короткие мужские реплики, сочащиеся знакомым самодовольством и спесью. Один из охранников, отправившийся доложить о его приходе Ставицкому, быстро вернулся и отрапортовал, что господин Верховный ждёт его в голубой гостиной. Это слегка удивило, на его памяти у Верховного в первый раз были гости, но Тимур никогда не страдал рефлексией — попав ещё мальчишкой в военный сектор, он твёрдо усвоил одно: приказы вышестоящих не обсуждаются, — поэтому он быстро последовал по коридору, зашёл в гостиную и замер, дожидаясь дальнейших указаний.
При его появлении разговор на короткий миг оборвался, едва заметно споткнулся, но тут же, словно опомнившись, снова полился шумным, весёлым ручейком.
— Ну же, Юра, что ты замолчал? А дальше?
— Дальше? Дальше, милая Анжелика Юрьевна, всё было банально и просто…
Рябинин хохотнул, залпом осушил бокал и откинулся на спинку дивана, с силой вдавив её своим жирным телом. Караев отметил про себя, что генерал был изрядно пьян. Впрочем, пьян он теперь был всегда, правда днём перед подчинёнными старался держаться. Это Рябинину давалось нелегко — отдавая приказы, он всё чаще сбивался и путался, злился и в приступе злобы орал, багровея лысиной. Это особо никого не пугало, разве уж совсем зелёных курсантов, те ещё как-то тушевались и робели. Остальные же посмеивались, и насмешки день ото дня становились всё смелее и откровеннее. Тимуру, несмотря на всё то презрение, которое он испытывал к рыхлому и слабому Рябинину, такое положение дел не нравилось: отсутствие дисциплины и разболтанность он на дух не переносил, хотелось закрутить гайки, прекратить пересуды и пошлые, грязные анекдоты и сплетни, которые уже поползли по военному сектору прилипчивой, быстро растущей плесенью. Такое нарушение субординации полковник Караев переживал остро, как будто оно касалось его лично. Зато самого генерала это ничуть не трогало. А в данный момент он выглядел и вообще вполне довольным собой и жизнью, растёкся потной тушей по мягкой обивке дивана и с упоением накачивался алкоголем.
Женщина, к которой он обращался — она сидела в кресле напротив, крутя тонкими пальцами ножку высокого хрустального фужера, — повернула красивое ухоженное лицо к другой дамочке, небрежно примостившейся рядом, на подлокотнике, и пропела:
— Наташа, твой Юра всегда так меня смешит.
В ровном и мелодичном голосе не было никакого веселья, но её подруга (вряд ли у кого возникли бы сомнения, что дамочки были подругами) рассмеялась в ответ, как будто услышала что-то жизнерадостное и остроумное.
Полковник Караев знал всех здесь присутствующих. Та, к которой обращался Рябинин, была Бельская Анжелика Юрьевна, министр юстиции, а баба, сидящая рядом, — Юрина жена. Обеих Тимур относил к разряду опасных сук, и, будь его воля, таких баб следовало бы давить и сгибать, пока не согнутся или не сломаются.
Соседнее кресло, придвинутое к камину, занимал сам Верховный, а за спинкой кресла, слегка опираясь на неё, стояла тоненькая девушка в чёрном коктейльном платье — дочка Рябининых и невеста Ставицкого. Девочка мило и заученно улыбалась, а её глазки, одновременно и глупенькие, и хитрые, то и дело перебегали на мальчишку, которого вместе с единственным здесь стулом задвинули в самый дальний угол. Мальчишку Караев тоже знал, тот постоянно мелькал при Марковой. Вялый и малоинициативный пацан, типичная жертва, в которую уже судя по всему, если не вонзила, то собралась вонзить коготки маленькая и невинная невеста Верховного.
Ставицкий задумчиво смотрел на всполохи искусственного огня за каминной решёткой и, казалось, не обращал никакого внимания на светский разговор в своей гостиной, но при появлении Караева вскинул голову, сверкнул стёклами очков и негромко произнёс:
— Полковник? Есть новости?
Его голос, мягкий и вкрадчивый, заставил всех присутствующих встрепенуться. Генерал Рябинин попытался то ли встать, то сесть ровнее — кажется только сейчас до него дошло, что перед ним стоит его подчинённый, — но так и не смог. Последний выпитый залпом бокал подкосил его окончательно. Его жена, напротив, ещё больше выровняла спину, как будто стремилась своей прямотой компенсировать нестояние мужа. А вот Анжелика Бельская после слов Ставицкого повернула свою хорошенькую головку, бегло ощупала полковника взглядом, задумчиво теребя правой рукой серёжку — несколько крупных белых жемчужин на длинной серебряной нити.
Караев коротко доложил, что явился для вечернего доклада, не желая вдаваться в подробности перед всеми. Ставицкий его понял, поднялся со своего места, вежливо извинился перед дамами и сделал знак полковнику последовать за ним в кабинет.
Что-то во всём этом было неправильным, и уже в кабинете, докладывая о всех своих передвижениях и догадках, до Тимура дошло что. Он невольно стал свидетелем эдакого камерного междусобойчика, где все были своими — и красавица Бельская, и надменная сука Рябинина, и её юная дочурка, и пьяный и опустивший Юра, и даже этот бледный пацан — и только он, полковник Караев, сюда никак не вписывался. И то, что Ставицкий утром пообещал ему генеральские погоны после поимки дочери Савельева, не значило ровным счётом ничего. Да, к его мнению Верховный прислушивается, да, он ему доверяет, ценит, как профессионала, но этого недостаточно. Чтобы стать своим — недостаточно.
Всё это Тимуру не нравилось. И пока единственным выходом виделось физическое устранение Рябинина, хотя, может быть… может быть, это и не потребуется. Он опять вспомнил вчерашний вечер в голубой гостиной: мягкий, приглушённый свет, всполохи ненастоящего пламени, играющие бликами на толстых стёклах очков Верховного, умный взгляд холодных синих глаз красивой и равнодушной женщины, парень на стуле в углу, растёкшийся по дивану пьяный Рябинин. Такое ощущение, что все действующие лица и статисты в сборе — можно начинать.
Караев сунул руку в карман брюк и нащупал острые уголки небольшой коробки. Вынул, слегка встряхнул, прислушиваясь к лёгкому шуршанию, открыл крышку и аккуратно достал оттуда серёжку. Нежная снежинка из белого золота, усыпанная переливающимися бриллиантами с вкраплением ярко-синих камней, хрупко застыла на смуглой мужской ладони.
— Шурочка, детка, откуда это у тебя?
— Это моё! Моё! Не трогай!
— Дай мамочка просто посмотрит.
— Это моё! А-а-а…
Мальчишка скривил бледное, болезненное лицо, распустил губы и громко захныкал. Слюна тонкой струйкой побежала от правого уголка рта до кончика острого подбородка и повисла мутной капелькой.
— Моё… я нашёл… — пацан дёрнул головой, словно кто-то невидимый схватил его за плечи и шваркнул о такую же невидимую стену, и капля сорвалась с подбородка, но не упала, а повисла на вязкой тонкой ниточке.
Шура Марков вызывал непреодолимое чувство брезгливости у всех, и даже Тимур Караев, привыкший смотреть на людей как на функционал, тоже вначале поддался этому всеобщему настрою, неизменно возникающему при виде острого треугольного лица мальчика, длинной худой шеи, болтающейся в аккуратно застёгнутом воротнике рубашки, и узких сутулых плеч, которые то и дело дёргались, словно пацан был марионеткой в неумелых детских руках. Но это наваждение быстро прошло, едва полковник смекнул, что мальчишка просто дурачок, и эта умственная отсталость мгновенно вывела сына Марковой в глазах Караева из разряда людей во что-то среднее между прислоненным к стене стулом и ползущей по этой стене мокрицей.
Поэтому, когда Тимур приходил к Марковой в обед или по вечерам за причитающейся ему по праву порцией физической разрядки, его мало заботило присутствие мальчика в доме. Если бы этот малолетний идиот чем-то помешал ему, Караев придавил бы его, не задумываясь, как давят ползущего по руке жучка, но Маркова, видимо, догадываясь об этом, предусмотрительно держала своего слабоумного сына в дальних комнатах, так, чтобы он не попадался полковнику на глаза. Но сегодня что-то пошло не так.
Накануне, после того визита к Верховному, когда ему отчётливо дали понять, что он не свой, Караев к Марковой не пошёл. Замотался с отчётами о допросах, давал распоряжения подчинённым. И только утром следующего дня вспомнил о положенной для организма разрядке.
К своему организму Тимур относился серьёзно, воспринимал его как некий инструмент, необходимый для жизни и работы и который надлежало содержать в чистоте и порядке, ухаживать за ним, удовлетворяя все потребности. Правильное питание, режим, спортзал три раза в неделю и обязательный регулярный секс. Женщин для секса он выбирал всегда одинаковых — привлекательность его мало интересовала. Главное — чтобы была готова к услугам по первому требованию. Маркова подходила идеально. С ней никаких проблем не возникало. К тому же её положение — не просто какую-то дуру официантку пользует, а министра административного сектора — грело его честолюбие. Впрочем, Маркова, хоть и занимала высокое положение, в самый избранный круг не входила: на том междусобойчике у Верховного её не было.
Тимур вышел из душа, на ходу завязывая кушаком мягкий домашний халат. Не прошло и недели, а квартира Ирины Марковой как-то незаметно стала обрастать его вещами, что было странно, ведь к оседлости Тимур Караев не стремился. И тем не менее в ванной комнате сами собой появились бритвенные принадлежности и зубная щётка, на крючке всегда висел свежий халат, а при желании в одном из многочисленных шкафов можно было найти ещё невскрытую упаковку мужского белья или носков. Полковник особо не задумывался о таких метаморфозах, это было практично и удобно — вот, пожалуй, и всё.
— Шурочка, отдай это мамочке, сынок.
Приторные нотки в голосе Марковой, которые возникали всякий раз, когда она обращалась к сыну, были привычны, но фоном мелькнуло что-то ещё, и Караев резко остановился на пороге столовой, небольшой, заставленной старинной, но какой-то разномастной мебелью, словно, все эти вещи скупались без разбора в антикварной лавке по сходной цене во время распродаж.
Ирина стояла перед сыном на коленях и упрашивала его что-то отдать. Мальчишка ныл, уворачивался и махал руками, стараясь задеть мать по лицу. То есть махал он одной рукой, а вторую, крепко зажав чего-то в кулачок, прятал за спиной. Рядом стоял стул с висевшим на спинке кителем.
Понимание того, что происходит, пришло мгновенно. Караев в два шага преодолел небольшую столовую, вырос перед мальчишкой и глухо скомандовал:
— Руку!
Идиот затряс головой, капля слюны, повисшая на подбородке, сорвалась, отлетев в лицо полковника. Караев брезгливо поморщился, быстро вытер щёку и тут же схватив мальчишку за ту руку, в которой он что-то прятал, и резко дёрнул на себя. Шура тонко заверещал, разжал ладошку, и сверкающая серёжка бесшумно упала, запутавшись в мягком ворсе тёмно-коричневого ковра.
Серёжку Караев сегодня утром отобрал у горничной Ставицкого — домашнюю прислугу он допрашивал лично. После того, как Верховный перебрался в апартаменты Савельева, прежних приходящих горничных уволили и наняли новых. Тимур собственноручно отбирал персонал, и, если бы вдруг выяснилось, что кто-то из прислуги помог девчонке сбежать, это бы бросило тень на него самого.
Впрочем, тень всё же была брошена…
То, что женщина врёт, он понял сразу по тому, как нервно она сжимала в замок короткие узловатые пальцы. Первая мысль была: неужели он напал, нащупал след, и девчонка почти в его руках, но всё оказалось прозаичнее. Он даже не сразу понял, о чём зашла речь.
— Я подумала, господин полковник… я не хотела, — сухие щёки женщины вспыхнули лихорадочным румянцем.
— Что вы не хотели? Говорите яснее.
— Я брать себе не хотела. Я бы отдала… Господину Верховному отдала… Я хотела отдать, господин полковник.
Невнятное бормотание этой бабы раздражало. Караев сделал знак капитану Рыбникову. На допросы он предпочитал брать его — Рыбников действовал быстро и точно, бил грамотно, рассчитывая силу удара и безошибочно определяя нужную степень воздействия. Его никогда не останавливало, кто перед ним: мужчина, женщина, старик или ребёнок, и это отсутствие ненужных эмоций и жалости всегда давало нужный результат.
Горничная тоже правильно определила его жест, вся бестолковость разом слетела с неё, и она, всё ещё суетясь, но уже хотя бы не путаясь в словах, полезла в карман форменного платья, достала платок и протянула его полковнику. Руки её подрагивали.
— Что это? Разверните.
Платок, вернее даже не платок, а салфетка была несвежей, в разводах и пятнах (наверно, ею протирали зеркала или стекло), и заворачивать в неё украшение, показалось не столько неуместным, сколько оскорбительным, словно эти пятна от моющего средства или ещё от чего могли запачкать хрупкую снежинку, сияющую точёными тонкими гранями, заставили бы потускнеть синие и голубые камни, рассыпанные причудливым и выверенным узором.
— Она лежала под трюмо, в прихожей, — торопливо объясняла горничная, косясь на капитана Рыбникова. — Закатилась за ножку, её и не видно было. А я полы мыла, чуть сдвинула, а она как сверкнёт. Я хотела отдать, господин полковник… я бы отдала…
Чёрт его знает, сколько эта серёжка пролежала там, под трюмо. Её могли потерять и вчера, и неделю назад. Это мог быть след, а мог быть тупик.
Вопросов было больше чем ответов, но единственное, что Тимур знал точно: серёжка не принадлежала Нике Савельевой, у девчонки даже уши были не проткнуты, он, привыкший подмечать любую мелочь, это помнил. Конечно, на всякий случай он ещё раз перетряхнул все украшения и драгоценности, что были в доме: и те, которые остались в девчонкиной спальне, и те, которые хранил в сейфе Савельев — всё, что осталось от покойной жены. Вторую серёжку он не нашёл.
Караев нащупал запутавшееся в ковре украшение, аккуратно освободил замочек, зацепившийся за нитки, взял серёжку двумя пальцами, бережно, словно боялся сломать.
Она действительно выглядела хрупкой — как настоящая снежинка, Тимур видел такое лишь однажды, в детстве, когда с пацанами лазал ночью на рыбацкий пирс. Был конец ноября, и старшие парни подбили их, малолеток, на спор: кто дольше продержится без тёплых курток вне стен Башни. Вадя Бриллиант и ещё один местный авторитет с их уровня, имени которого Караев теперь не помнил, зато которого сам собственноручно пристрелил полгода назад, делали на них, желторотых идиотов, ставки — деньги на кону стояли немалые, но ничего этого Тимур тогда не знал. Хотел только одного — продержаться дольше всех. Стоял, сжав кулаки и отбивая зубами частую и звонкую чечётку. Что-то орал Вадя Бриллиант, видимо, подбадривая его — он ставил на Тимура, — гоготали Вадины шестёрки, а потом всё разом смолкло, и с неба повалил тихий снег. И в свете, льющемся сверху из окон Башни, танцевали золотые снежинки…
— Тимур, откуда у тебя эта серёжка?
Маркова уже отвела куда-то своего захлёбывающегося слезами недоумка и вернулась назад. Она смотрела на маленькую серёжку в его руках, очень странно смотрела, и Караев, первым желанием которого было послать подальше и эту плоскую, высохшую бабу, и её выродка, который рылся в карманах его кителя, вдруг передумал. Схватил её за запястье, с силой сжал, так, что она сдавленно охнула, притянул к себе.
— Ты знаешь, чья она?
— Да. Отпусти. Отпусти, Тимур. Пожалуйста. Я знаю, знаю.
Он медленно разжал пальцы, и Ирина тихо, как будто боялась, что их подслушают, заговорила.
— Это серёжка Анжелики Бельской. Я точно знаю. Это семейная реликвия и это парное украшение.
— Что значит парное? — поинтересовался он.
— Наши бабки были родными сёстрами, близнецами. Они родились ещё до потопа, на земле. Семья Бельских никогда не была бедной, даже более того, они были очень богаты, очень. Мой прадед, Бельский Ивар Эдуардович, наш с Анжеликой прадед, — Ирина произнесла имя Анжелики злым, свистящим шёпотом. — Он вложил в проект Башни все свои средства. Он верил в этот проект. Он привнёс в него не меньше, чем Алексей Андреев, он…
— Ближе к делу, — перебил её Караев. Какой-то далёкий и давно померший Ивар его не интересовал. Маркова от его окрика стушевалась, вжала голову в узкие плечи.
— Да-да, Тимур. Я короче… я сейчас. Девочки. У него родились девочки, дочери. Кристина и Элиза. На рождение было заказано два одинаковых комплекта серёжек. Из белого золота, в виде снежинок, украшенные бриллиантами и синими сапфирами. А по центру — голубой индийский алмаз в один карат. Это очень дорогое украшение и, разумеется, не фабричная штамповка. Такие вещи, как правило, штучные, и их передают из поколения в поколение.
— Если комплекта было два, значит, вторая пара серёжек у тебя?
— Вторая пара серёжек хранилась в моей семье, да. Кристина, моя бабушка, должна была передать их моей матери, а та — мне. Но случился этот мятеж, поднятый ублюдком Ровшицем. Наша семья всего лишилась. Всего. Всех денег, драгоценностей. Мы с матерью вынуждены были вечно побираться среди наших более удачливых родственников. Которые как-то всё сберегли, — эти слова Ирина произнесла в полный голос, даже не стараясь скрыть сквозившую в них ненависть. — Элиза, бабка Анжелики, всегда умела хорошо устроиться, этого у неё было не отнять. Анжелика пошла в неё. А нам… моей матери так и не простили, ни бедности, ни того, что она вышла замуж за моего отца и поменяла фамилию. У Ивара, нашего прадеда, было требование не менять фамилию в браке: раз уж в семье рождаются только девочки и нет наследника. А то, что в семье Бельских нет наследника — это проклятье. В обеих ветвях — одни девочки, и только мой Шурочка… у меня родился Шурочка… Он — настоящий Бельский и настоящий наследник.
Глаза Ирины лихорадочно блестели, кончик длинного острого носа покраснел.
— Ну не только у тебя есть наследник, — усмехнулся Караев. — У этой Анжелики тоже имеется.
Он вспомнил бледного парня, красивого, но какого-то невнятного что ли. Вечно пасётся в приёмной администрации, по стенкам жмётся. Хотя этот по крайней мере не умственно отсталый.
— Да какой он наследник, — зло выплюнула Маркова. — Неизвестно, где его откопали, и от кого эта сука его прижила. Она никем не брезгует.
— Ладно, — снова перебил её Караев. — Так, значит, пара серёжек осталась только одна?
— Да, — быстро кивнула головой Маркова. — Только одна, и она у Анжелики. И эта серёжка, что ты держишь сейчас в руках, точно принадлежит ей. Этой лощёной стерве.
Лощёной стерве? Кажется, в первый раз, за то время, что Тимур Караев знал эту женщину — невзрачную, тусклую, с которой в постели он испытывал даже не удовольствие, а так, разрядку, снятие напряжения после работы, изматывающей и утомительной, — в первый раз он посмотрел на неё с удивлением и увидел в ней кое-что ещё помимо затравленной и загнанной в угол жертвы. Что-то, что если не ставило её в один с ним ряд, то делало однозначно союзником.
В голове Караева шустро закрутились, заработали шестерёнки. Лощёная стерва. Анжелика Бельская. Наталья Рябинина. Юра. Жирный, потный, пьяный Юра. Генерал. Пока ещё генерал. Пока…
Перед тем, как уйти, он углядел маленькую коробочку в прихожей на тумбочке. Как раз под серёжку, чтобы не потерять.
— Это Шурочки, — попыталась возразить Маркова, но он не слушал. Открыл, вытряхнул оттуда каких-то копошившихся бескрылых насекомых, брезгливо наступил на них ногой.
Уже уходя, заметил бледное и искажённое злобой узкое лицо мальчишки, выглядывающее из полуприкрытых дверей одной из комнат.
— Вызывали, товарищ полковник?
На пороге возник майор Бублик. Попытался втянуть живот, но безрезультатно.
Караев убрал серёжку в коробку, закрыл крышкой. Внимательно посмотрел на майора. В голове опять шевельнулись сомнения, стоит ли подключать к этому делу Бублика, или лучше самому. Когда сам, конечно, всегда надежнее, но… серёжка, найденная в квартире Савельевых, казалась более перспективной версией — Анжелика Бельская явно побывала в гостях у девочки и не исключено, что в день исчезновения. А раненый пацан…
— Майор, у меня для вас новое задание. Больница на сто восьмом.
— Больница? — брови майора удивлённо поползли вверх, но он быстро вернул их на место.
— Больница, — кивнул Караев.
В курс дела он ввёл майора быстро. Тот слушал внимательно, время от времени задавая уточняющие вопросы. При выполнения ответственных заданий майор преображался — никаких шуточек-прибауточек, которые в другое время сыпались из майора как из дырявого мешка, никаких придурковатых улыбок. В такие минуты Караев понимал, почему он доверил Бублику руководство всеми КПП Башни — доверил в обход непосредственного начальника майора.
— Задача ясна?
— Так точно, полковник.
— Советую начать с Ладыгиной, главврача.
— Главврача, — Бублик хмыкнул. — И тож верно. С её, стало быть, и начнём.
— Прежде всего надо правильно встать. Нет, не так. Вот давайте я покажу.
— А курок взвести или как это называется?
— Курок? Нет, Ника Павловна, тут не надо. Давайте стойку отработаем лучше.
— Погоди, Петренко, а почему не надо курок взводить? А если он не взведён, а я начну палить и всё впустую тогда.
— Почему впустую? Вовсе нет. Здесь самовзвод.
— Типа автоматика, да? А если, Петренко, у тебя эта автоматика в штанах выстрелит?
— Она не выстрелит.
— Это ещё почему?
— Потому что на спусковой крючок надо нажать сначала. Я ж вам, Ника Павловна, говорю, тут самовзвод…
Мысль о том, чтобы попросить Петренко научить её стрелять, пришла Нике в голову вчера, после ужина. Петренко проводил её до комнаты общежития и, пока она открывала дверь ключом, чертыхаясь себе под нос (замок слегка заедал), стоял рядом и никуда не уходил. Она уже хотела фыркнуть на него — всё же постоянное присутствие этого лопоухого телохранителя напрягало, — но тут ключ наконец провернулся в замочной скважине, и Ника, машинально нажав на ручку, толкнула дверь от себя.
— Посторонитесь, Ника Павловна.
Петренко отодвинул её плечом и зашёл в комнату первым, немного пригнувшись и ловко вынув из кармана пистолет. Всё-таки вчера она была права насчёт оружия, заметив, как Петренко при виде поджидавшего её Степки быстрым и выверенным движением схватился за карман брюк. Держа пистолет обеими руками, Петренко медленно прошёл вглубь, заглянул под кровати, сначала под одну, потом под другую, а затем в санузел.
— Чисто, Ника Павловна! Можете проходить! — на лице её телохранителя растеклась привычная глупая улыбка.
Этот придурок никак не мог запомнить, что её надо теперь называть Надей, и упорно именовал Никой Павловной, рискуя завалить всё дело. Спасало их то, что по приказу Ладыгиной работали они действительно в самой дальней и малолюдной части больницы и почти всегда только вдвоём. Сама же Ника в свою очередь не могла заставить себя обращаться к нему по имени и, изрядно промучившись первую половину дня — всё-таки называть парня как-то было надо, — остановилась на фамилии, простой и не самой звучной, но отлично подходящей к его курносой веснушчатой физиономии.
— Вот ты придурок, — Ника зашла в комнату. — Ещё в унитаз загляни. Вдруг там Караев самолично прячется.
— Владимир Иванович велел всё тщательно досматривать, Ника Павловна, — Петренко сделался серьёзным и даже важным. — И майор Бублик тоже.
— Дурак твой майор. Иначе кого-нибудь поумней бы ко мне приставил. Кто хотя бы в состоянии моё новое имя запомнить.
«И кто не подставляется так по-глупому», — добавила она про себя, вспомнив, как долбанула майора по голове лампой.
Петренко на неуважительные слова о своём майоре, кажется, даже обиделся. Слегка насупился и принялся убирать пистолет в карман.
— А у тебя, Петренко, настоящее хоть оружие, боевое? — не унималась Ника. — Или тебе не доверяют?
— Боевое, — буркнул Петренко.
— А научи меня стрелять, а?
Просьба вышла спонтанной и совершенно детской, как, впрочем, все её слова и фразы, которыми она постоянно и непонятно почему цепляла весь день Петренко, то ли пытаясь вывести его из равновесия, то ли стремясь сорвать на нём свою злость за вынужденное бездействие, за то, что её как ценную бандероль перенесли из одного места в другое, не забыв при этом приставить охрану. Ника даже не думала, что Петренко согласится или хотя бы согласится так быстро, но уговаривать парня долго не пришлось.
И поэтому с утра — сегодня они работали в вечернюю смену — Петренко, постучавшись условным стуком, ввалился к ней в комнату, красный и важный. Его короткие светлые волосы были аккуратно приглажены и уложены на косой пробор, он их намочил или чем-то намазал, чтобы они не топорщились в разные стороны, отчего круглая голова Петренко стала похожа на ночную вазу с такими же круглыми, приставленными с обоих боков ручками. Ника едва сдержалась, чтобы не расхохотаться. Впрочем, как только началось само «обучение», смеяться Нике расхотелось, зато всё чаще и чаще возникало желание пристукнуть парня за его маловразумительные и косные объяснения.
Но всё же — тут надо было отдать её «учителю» должное — Петренко был на редкость терпелив, ни разу не сорвался, не повысил голос. Будь на его месте Кир, тот бы уже раз пятнадцать взорвался, накричал, а потом… Ника мотнула головой, отгоняя это «потом», потому что не было у неё никакого «потом», с её Киром не было.
— Хорошо, я поняла про курок, — сердито остановила она Петренко, который продолжать нудеть чего-то про самовзвод. — Давай дальше.
Дальше, насколько Ника поняла, нужно было принять правильное положение. Подстёгиваемая нетерпением, Ника с удовольствием бы этот этап пропустила — в кино стреляли, ничем таким особо не заморачиваясь, выхватывали из-за пояса пистолеты и палили в разные стороны, — но Петренко был неумолим.
— Надо, Ника Павловна, правильно встать. Вот так. Голову держите прямо, ноги на ширине плеч. Можно одну ногу поставить вперёд, для устойчивости.
— Да зачем? Я и так на ногах нормально стою, — Ника рассерженно тряхнула кудрями. Волосы она забыла перетянуть резинкой, и теперь они падали на плечи, на лоб, мешали, а она вместо того, чтобы убрать их, только отбрасывала назад нервным, раздражённым движением.
— Потому что отдача, Ника Павловна. У любого оружия она есть. Поэтому встаньте так. Ну не хотите ногу вперёд, просто чтоб они на ширине плеч были тогда. Такую стойку называют равнобёдренный треугольник.
— Какой треугольник? — Ника оторопело вылупилась на Петренко.
— Равнобёдренный, — смутившись, повторил тот.
— Петренко, тебя что твой Бублик стрелять учил? Равнобёдренный…
По тому, как Петренко залился краской, так, что даже шея покраснела, Ника поняла, что угадала — точно Бублик. Только у него соколики стреляли в позе «равнобёдренного треугольника». Теперь и она, Ника, будет. Если придётся…
— Ладно, дальше, — сжалилась Ника над сконфузившимся парнем. — Теперь чего?
— Теперь это… берите пистолет. Обоими руками.
— Обеими, — машинально поправила Ника.
— Ну да… обеими… лучше обеими, там потому что отдача…
В чём-то Петренко Нике было даже жаль. Шестое чувство сигналило, что парень не просто так вызвался в телохранители и сейчас терпел все её фырканья и насмешки. Тут была личная симпатия, а, может быть, и больше чем просто симпатия. По большому счёту он ещё тогда, когда Ника сидела запертой у себя в квартире, выказывал ей знаки внимания — таскался каждые полчаса с вопросами, не нужно ли ей чего, терялся и краснел как рак, когда ему приходилось сопровождать её до туалета или до ванной комнаты, пытался наладить разговор, оставшись с ней наедине. Один раз даже решился спросить, что она читает, увидев книгу в её руках, а она, не задумываясь, выпалила ему в лицо: «Как убить придурка, который задает идиотские вопросы. Тысяча и один способ». Больше он к ней с расспросами не лез.
— Указательный палец ложьте сюда. На спусковой крючок…
От слова «ложьте» Ника непроизвольно поморщилась, но поправлять уже не стала. Толку-то. Всё равно после Бублика она бессильна.
— …а большой поднимите выше, он не должен мешать. А вторую руку вот так. Чтоб она у вас другую как бы поддерживала…
Парень встал сзади, нерешительно прикоснулся к её локтям, помогая поднять пистолет на нужную высоту. Ника почувствовала, как подрагивают его пальцы. Память отозвалась воспоминаниями о других руках, крепких, сильных, вернула ей боль, которая миллионами острых иголок впилась в тело, разрывая его на части.
— …я просто покажу, как держать правильно… — подрагивающий шёпот Петренко раздавался над самым ухом. — Вы не думайте чего, Ника Павловна, я это… Вы цельтесь. Совместите сначала целик и мушку, а потом… мишень… и глаз левый закройте, вот так…
Ника сжала зубы, навела пистолет на мишень — пластиковый лист, пришпиленный к двери. На глаза навернулись слёзы. Мишень размазалась, поплыла, превращаясь в мутное, неровно качающееся пятно, трансформировалась в острое, ястребиное лицо Караева, и Ника медленно нажала на курок…
— У вас уже совсем хорошо получается, Ника Павловна. Товарищ майор уже бы точно разрешил от теретической части переходить к боевой…
— От какой части, Петренко? — Ника даже остановилась. Они поднимались по лестнице в больницу, общежитие медиков располагалось этажом ниже. До начала смены оставалось всего ничего, увлекшись обучением стрельбе, они чуть не позабыли про время.
— От теретической, — Петренко тоже остановился, вытянулся перед ней. Он был невысок, чуть выше самой Ники, и их лица находились почти вровень, так, что Ника могла видеть светлые короткие ресницы, вздёрнутый веснушчатый нос и бледные, легко краснеющие щёки. Они и сейчас вспыхнули, и рыжеватые веснушки почти исчезли, затопленные смущённым румянцем. — Это когда стойка и захват отработаны и можно стрелять уже учиться.
— Правильно, Петренко, говорить «теоретической», от слова «теория».
Ника развернулась и снова быстро зашагала вперёд. Петренко не отставал.
— Так я так и говорю, Ника Павловна. Вот вам бы теперь боевыми патронами пострелять, вы бы, Ника Павловна, тогда…
Дифирамбы Петренко в честь её успехов Нику изрядно утомили. У поста охраны, пока проверяли их пропуска, парень немного притих, но уже в общем больничном коридоре его восторги вспыхнули с новой силой.
— …эх, вам бы ещё потренироваться немного, боевыми пострелять у нас на полигоне и это… Талант у вас, Ника Павловна…
— Да заткнись ты! — Ника не выдержала. Ещё не хватало, чтобы их кто-нибудь услышал. — Помолчи хоть немного. И перестань уже меня называть по имени-отчеству.
— А как мне вас назвать? — искренне поразился Петренко. — Если не по имени…
— Никак не называй! — отрезала Ника, она уже смирилась с тем, что втолковать Петренко про то, что она теперь Надя, у неё не получится. — И о том, чем мы занимались, тоже не трынди. Понял?
Петренко замолчал, обиженно засопел и отстал на пару шагов.
Ника снова почувствовала угрызения совести. Ей было не по себе оттого, что она всё время грубила этому мальчишке, чья вина по сути заключалась только в том, что его назвали именем, которое для Ники слишком много значило. Но она ничего не могла с собой поделать. Постоянно именовала его придурком, рассыпалась насмешками, хотя на самом деле испытывала к нему почти что благодарность. Он отвлекал её от тяжёлых мыслей, которые неизменно приходили к ней, когда она оставалась одна. Речь Петренко, до отказа наполненная бубликовскими словечками, которые парень к тому же ещё и безбожно перевирал, уже не раз и не два вызывали у неё смех (хотя она и злилась на себя за то, что ей становится смешно, когда вокруг творится такое) и приносили пусть и короткую, но разрядку. К тому же похвалы Петренко были ей приятны. Жаль, конечно, что нельзя попробовать пострелять хотя бы холостыми патронами, но зато она теперь знает, как правильно держать пистолет, на что нажимать, и — этот гад Караев может быть уверен — в нужный момент она точно не растеряется. И совместит целик, мушку и ненавистную застывшую рожу…
Отделение встретило их тишиной. Вчера, когда они с Петренко работали в дневную смену, было поживее. Сновал персонал, больные то и дело выходили из палат — размять ноги, прогуляться. А сейчас будто все вымерли.
Причина стала понятна, как только они подошли к сестринскому посту: персонал столпился там, и медсёстры, и санитары, и даже врачи. Все сгрудились в большую кучу и нервно, в полголоса что-то обсуждали. В центре стоял немолодой грузный мужчина в униформе врача, кажется, его звали Аркадий Борисович, Ника пока не успела точно запомнить, как кого зовут. Этот Аркадий Борисович что-то тихо рассказывал, лицо его было значительным и важным, словно он делился какой-то тайной.
Уже почувствовав недоброе, Ника осторожно приблизилась, нашла взглядом старшую, Татьяну Сергеевну, тихонько поздоровалась.
— Столярова? — та неохотно отвлеклась от разговора. — Почему ещё не одета? Иди переодевайся.
— А что тут… — попыталась спросить Ника, но её перебила дежурная медсестра.
— Эй, ты… Это же ты — Петренко? — она смотрела на перетаптывающегося за Никиной спиной охранника.
— Ага, я, — подтвердил тот, растерянно покосившись на Нику.
— Искали тебя. Спрашивали. Из приёмной, кажется.
И медсестра, отвернулась, опять уставившись на толстого пожилого врача, а тот, сдвинув седые лохматые брови, неодобрительно зыркнул на них с Петренко. Было видно, что ему не сильно понравилось, что его перебили на полуслове. Впрочем, он почти сразу продолжил говорить, ухватив нить потерянного разговора.
— Я вам точно говорю, это из-за того, что снова закон вводят, — Аркадий Борисович нервно покрутил короткими пальцами висящий на шее фонендоскоп. — Потому что наша Маргарита Сергеевна никогда его не одобряла. Наверняка и сейчас не одобряет. Вот и метут всех несогласных.
— Всех несогласных мести, у них изоляторов в военном секторе не хватит, — хохотнул молодой мужчина, кажется, интерн. — Нет, тут что-то другое…
— Да что другое, Миша? — возмутилась Татьяна Сергеевна. — Ещё скажи, что Ладыгина преступница. Да Маргарита Сергеевна кристальной честности человек.
— А при чём тут честность? — возразил этот Миша. — Я вот слыхал, что у нас теперь назначать врачей и вообще всех будут исходя из классов. Вот у вас какой класс, Татьяна Сергеевна, в пропуске стоит? Третий? А у меня второй. Врачи все будут из второго класса. А те, кто третьего, их в младший медперсонал переведут. А главврачей, может, только из первого класса назначать будут. Так что, скорее всего, наша Маргарита Сергеевна происхождением не вышла. Кто-нибудь знает, какой класс ей поставили?
— Глупости ты говоришь! — нахмурившись, прервал его Аркадий Борисович. Ника про себя отметила, что тема ему неприятна, видимо, у него самого с происхождением тоже было не особо. — Даже если и так, то просто бы отстранили от должности, и всё. А тут под конвоем увели. Так что другое здесь…
— У меня на триста пятом одна знакомая работает, там два месяца назад нескольких врачей арестовали, — влезла какая-то востроносая врачиха в узких очках. — Говорят, по делу о наркотиках. Это когда Литвинова осудили. Может и наша тоже… с наркотой?
— Вы, Лариса Викторовна, совсем уже не соображаете, что несёте? — с возмущением прервал её Аркадий Борисович. — Какая наркота? Говорю же, закон вводят. Снова. Уже разнарядки спустили. Вот наша, наверно, и возмутилась. А они её за это и убрали. Чтоб, значит, воду не мутила.
Ника стояла, с ужасом впитывая каждую реплику. Маргарита Сергеевна — это же главврач, та самая, благодаря которой она тут, и которая в курсе, кто она такая. И что получается? Её убрали? Куда убрали? Что там говорили про конвой?
Очкастая Лариса Викторовна снова принялась с жаром рассказывать что-то про события в больнице на триста пятом, а Ника робко потянула за рукав Татьяну Сергеевну.
— Столярова? Ну что тебе? — досадливо обернулась к ней старшая медсестра.
— Татьяна Сергеевна, а что произошло-то? — задала вопрос Ника.
— Что произошло? Ладыгину арестовали где-то с час назад. Главврача нашего. Заявились военные, говорят вооружённые до зубов, и вывели нашу Маргариту Сергеевну под белы рученьки. И документы все забрали из приёмной. Такие дела у нас творятся в последнее время.
Ника похолодела. Час назад. Арестовали. Значит, и за ней скоро…
Она, стараясь не привлекать внимания, отошла от поста, оставив сотрудников отделения и дальше строить догадки, и быстро проскользнула в подсобку, где хранились швабры и прочий инвентарь. Петренко, как приклеенный, следовал за ней.
— Ну? — Ника закрыла за Петренко дверь и требовательно уставилась на него, стараясь погасить подступившую панику. Они стояли очень близко друг к другу — подсобка была маленькой, заваленной всяким хламом, и они вдвоём едва тут помещались. Петренко оттого, что почти касался её, сильно смутился и опять покраснел.
— Я… эээ… — пробормотал он, глупо хлопая белёсыми ресницами.
— Петренко, что ты мычишь? — Ника разозлилась. — Давай, говори, что делать будем?
— Что делать?
— Ты что, не понял ничего? — Ника мысленно застонала, приставили охранника-идиота, повезло так повезло. — Главврача арестовали. Ну?
— Так, может, её не поэтому…
— Петренко, ты что, совсем ничего не понимаешь? Даже если и не поэтому, всё равно сейчас за нами придут. Там умеют допрашивать, всё из неё вытрясут.
Ника вспомнила, как Кир ей рассказывал про методы допроса военных. Да она и сама следы этих методов на его лице видела. Она ещё потом спросила у Веры, в курсе ли та, что её дед использует такое, на что Вера только пожала плечами, заявив, что они — военные, и добывать показания — это одна из граней их работы.
— Я вообще удивлена, что за нами ещё не пришли. Повезло нам. Слышал, тобой уже интересовались, медсестра же тебе сказала. Ну, Петренко, давай, соображай, что у вас предусмотрено на такой случай?
Петренко сосредоточенно засопел.
— Есть у тебя связь с полковником Долининым? Или с твоим майором Бубликом? Номер телефона?
— Есть… Ну, я каждый вечер должен к охране подходить, при входе в больницу которая, и передавать им кодовое слово для командира, — наконец определился Петренко.
— Какое кодовое слово? — тупо переспросила Ника.
— Ну, если всё в порядке, то кодовое слово «галушка».
— О, господи, — если бы Нике не было так страшно, она бы смогла оценить юмор и непременно бы подколола Петренко, но сейчас ей было не до этого. — А если не в порядке? Если как сейчас — что-то экстренное?
— Тогда я должен сказать «пампушка».
Ника нервно икнула. Этот майор Бублик, и Петренко, и весь этот цирк с галушками и пампушками… Она представила, как они сейчас бегут к охранникам и начинают орать им на ухо что-то про пампушки. Нет, это вообще бред какой-то.
— Но это не подойдёт, — продолжил Петренко. — Потому что майор Бублик только поздно вечером информацию получит. А если экстренное что-то…
— Ну? Если экстренное, то что?
— То мне сказали действовать по обстоятельствам. И любой ценой обеспечить вашу безопасность, Ника Павловна.
— Ну всё, блин, Петренко, теперь я спокойна, — прошипела Ника. — Раз уж ты начнёшь действовать по обстоятельствам, то мы спасены. Петренко, ну соображай. Как связаться с майором? Или с полковником? Ты понимаешь, что нам нельзя тут оставаться. Может, можно кому-то позвонить… Чёрт! Точно! Стёпка! Он же может связаться с отцом! Пошли!
Ника осторожно открыла дверь в коридор — там никого не было, только с дежурного поста, где собрался весь персонал, доносилась встревоженная речь. Тихонько, стараясь не шуметь, Ника выскользнула из подсобки. Петренко держался рядом. Соображал он, конечно, туго, но вот рефлексы военного у него были отточены до автоматизма, это Ника давно заметила. Двигался он быстро, уверенно, даже грациозно. Хотя употреблять по отношению к этому недоумку слово «грация» всё же было как-то слишком. Ника задумалась, прикидывая, как быстрее добраться до отделения терапии, где работал Стёпка, но буквально сразу вспомнила, что у Васнецова сегодня выходной. Он сам вчера ей об этом сообщил, когда они столкнулись в столовой за ужином (Стёпа, разумеется, был с Гулей и опять почему-то смутился). Стёпка назвал номер своей комнаты, на всякий случай. Двести шестнадцать, кажется. Или двести семнадцать…
— Пошли в общежитие, Петренко. Стёпка должен быть там, — проговорила Ника, направляясь к выходу. — И убери руку от кармана. Пока на нас никто не нападает, отстреливаться не надо.
«Чёрт! Это не та комната! — эхом пронеслось в голове и следом запоздалое. — Надо было постучать».
До двести шестнадцатой комнаты они с Петренко добежали почти одновременно, Петренко опередил Нику буквально на полшага и собрался прямо сходу ввалиться туда, но она перехватила его за локоть.
— Куда? Я сама!
— Ника Павловна, дайте я. Вдруг там опасно.
— С ума сошёл?
Правая рука Петренко застыла на кармане с пистолетом, лицо было серьёзным, словно они прибежали не за помощью к другу, а собрались накрыть уголовную малину, вломившись в комнату и захватив всех врасплох.
— А если там…
— Ну чего там? Ты, Петренко, хоть соображай немного. Тебя что, твой Бублик не учил, что из пушки по всем палить не надо?
— Ника Павловна…
— Да пусти, придурок! На шухере вон постой лучше.
И она, оттеснив Петренко плечом и забыв, что собиралась постучать, со всей силы толкнула дверь, которая оказалась незапертой, не задумываясь, шагнула в комнату и тут же в растерянности застыла на пороге.
На кровати были двое, и то, чем эти двое занимались, не вызывало никаких сомнений. Лиц Ника не видела — только узкую спину девушки, тёмные, почти чёрные волосы, струящиеся мягкой волной, и мужские руки, обхватившие тонкую смуглую талию.
Девушка обернулась и взвизгнула, инстинктивно закрыла ладонью грудь, а парень, чуть приподнявшись на локтях и высунувшись из-за спины своей подруги, сдавленно выдохнул:
— Ты?
От знакомого голоса Ника очнулась, её бросило в жар, и застрявшие в горле слова бестолково выкатились одно за другим.
— Извини, Стёпа… я… надо поговорить…
И она вылетела из комнаты, чувствуя себя так, словно, это не она, а её застукали голой.
— Ника Павловна, что там? Что случилось, Ника Павловна? — голос Петренко звучал как сквозь вату.
Ника с силой вжалась лопатками в стену, в голове набатом стучала мысль: «господи, ну что я за дура, что за дура…» и следом «всё-таки это его комната, Стёпкина»…
Перед глазами всё ещё стояла только что увиденная картина, испуганное лицо Гули — Ника не могла сказать точно, но ей казалось, что это была Гуля, — ошалевший Стёпка, кровать со сползшим на пол одеялом, но сквозь эту картину уже проступало встревоженное лицо Петренко, детские круглые глаза, в которых колыхалось удивление и беспокойство. От этого Нике стало ещё хуже, ещё гадливее. Чувство стыда смешалось со злостью, и она раздражённо выпалила:
— Ну чего уставился?
— Я, Ника Павловна… Давайте я там… Вас обидели, Ника Павловна?
— Да стой ты, идиот! — Ника едва успела схватить парня за рукав рубашки, поняв, что тот собирается повторить её маневр. — Ничего там нет. Сейчас… погоди…
Стёпка выскочил в коридор буквально через пару минут, на ходу застёгивая штаны. Такой же красный и растерянный, как и сама Ника.
— Ника, что-то случилось? — в Никины глаза он смотреть избегал, смущённо пялился куда-то в сторону. Наспех натянутая футболка задралась с одного боку, Стёпка, заметив это, поспешно одёрнул её и глухо повторил, по-прежнему не глядя на Нику. — Что-то случилось, да?
— Извини, Стёп, — пробормотала она. — Я… не знала, что…
— Да я сам… чёрт…
Стёпка осёкся. Дурацкая ситуация, в которую они оба попали, мешала говорить. Им казалось, что они всё выяснили ещё день назад, поняли и обо всём договорились, но они не учли одного — того, что жизнь вот так столкнёт их лбами и будет, посмеиваясь, наблюдать за их неловкими потугами оправдаться друг перед другом.
Неизвестно, сколько бы ещё они так мялись, если б им на помощь не пришёл Петренко.
— Главврача арестовали!
Стёпка, который, кажется, только сейчас заметил Никиного телохранителя, ошарашенно уставился на парня.
— Как это арестовали? За что?
— Да мы не знаем, — Ника наконец нашла в себе силы посмотреть на Стёпку. — Никто не знает. Говорят, час назад пришли военные и увели. Мы сами только что про это услышали. А про него, — она кивнула в сторону Петренко. — Уже спрашивали. Сказали, что из приёмной его искали, так что, сам понимаешь…
Стёпка негромко выругался и взъерошил волосы.
— Думаешь, они напали на твой след?
— Похоже на то. Наверно, нас кто-то сдал. В общем, Стёпа, ты можешь связаться с отцом?
— С отцом? Да, конечно. Я попробую. Погодите…
Стёпа нырнул обратно в комнату. Оттуда послышались голоса — он что-то втолковывал Гуле. Ника опять прислонилась к стене, сердце стучало, но уже не так бешено, как несколько минут назад.
Позавчера они со Стёпкой решили, что Гуле он ничего говорить не будет. Ни про Нику, ни про подполье, которое готовило контрпереворот, ни про то, что Стёпкин отец в этом замешан. Дело было не в доверии, вернее, не в его отсутствии, дело было в другом. Просто тогда пришлось бы многое рассказать, и про то, кто такая Ника в том числе, и по сути втянуть эту девушку в опасные игры, в которые они сами волей случая были вовлечены. Нет уж, это было совершенно ни к чему. Пусть лучше думает, что Ника — просто одноклассница. Так всем спокойнее.
Стёпкин голос за дверью становился всё громче. «Интересно, — подумала Ника. — Что он ей сейчас там задвигает?» Подумала и усмехнулась про себя. Ситуация со стороны — просто анекдотическая. Наверняка Стёпкина Гуля решила, что Ника — чокнутая дурочка, дурнушка, втайне влюблённая в красавца Васнецова и преследующая его. Господи. Рассказать кому — не поверят. Хотя сейчас всё шиворот навыворот, да и вообще, что там думает эта Гуля — плевать. Сейчас точно не до неё.
Стёпа выглянул и кивком головы пригласил их войти.
Его подружка, судя по всему, находилась в ванной, оттуда раздавался приглушённый звук воды. Постель была наспех прибрана, из-под наброшенного сверху покрывала торчал уголок подушки — смятая белая наволочка, которая помимо воли притягивала взгляд. Ника торопливо присела на соседнюю кровать, стараясь не смотреть на этот дразнящий белый уголок, и Стёпка, с лица которого уже начал сходить румянец, снова вспыхнул, отвернулся и открыл дверцу шкафа. В её комнате тоже стоял такой же шкаф, почти пустой, если не считать запасного комплекта одежды, который ей выдали на складе, и который она так и не распечатала, и казенного белья, грубого и синтетического — всё это Ника небрежно засунула на одну из полок, не сильно заботясь об эстетике.
У аккуратиста Васнецова всё было разложено по местам. Даже здесь, в убогой комнатушке больничного общежития, Стёпка оставался верен себе — все его рубашки были тщательно отглажены и развешаны на плечиках.
— Мы сейчас сходим в больницу, — Стёпка вынул из шкафа одну из рубашек. — Там у Гули как раз сегодня подружка дежурит на посту в нашем отделении. Она даст позвонить. А вы лучше останьтесь тут, запритесь на всякий случай. Правда, отец ещё позавчера меня предупредил, чтобы я при разговоре по телефону, с ним или с Верой, был осторожней. Потому что сейчас многие телефоны прослушиваются. Про тебя он вообще запретил упоминать, я даже Вере… ну, не звонил в тот день, когда ты здесь появилась. Отец сам к ней сходил и сказал, что с тобой всё в порядке.
— Так значит, и сейчас лучше не звонить или как?
— Сейчас я позвоню, сообщу как-нибудь осторожно, не называя тебя. Я думаю, он поймёт. Главное, чтоб он на месте был…
Ника старалась не думать, что будет, если они не найдут Олега Станиславовича. Что им тогда делать? Долго отсиживаться в Стёпкиной комнате не получится, а бежать — куда ей бежать?
— Но, если, — Стёпка посмотрел на Нику. — Если его не будет у себя, тогда что?
Он озвучил её же мысли, наверняка, думал в том же направлении, что и она.
— Не знаю, — Ника перевела взгляд на Петренко, который стоял у двери и хлопал глазами. — Петренко, может, ты знаешь что-то ещё? Ну, где твой майор может быть? Или полковник Долинин? Ну, хоть что-то.
— Знаю, — внезапно выдал Петренко. — Тайная база есть.
Ника подавила желание запустить чем-нибудь в его тупую физиономию. Ну что за бестолковый идиот.
— Что же ты молчал, Петренко?
— Так я это, Ни…
Он наткнулся на бешеный взгляд Ники и тут же замолчал. Ника выразительно показала глазами на дверь в ванную, шум воды стих, вероятно, Гуля уже закончила водные процедуры. Ещё не хватало, чтобы она услышала её настоящее имя.
— Ну, Петренко…
— Так я это… — Петренко понизил голос. — Я и говорю, тайная база есть, я сам сначала там был, с Каймановым и Ткачуком, ну, после того как побег вам устроили. Нам же скрываться надо было, вот нас майор Бублик туда и отправил. Я там ночевал даже, пока меня к вам не приставили. А Ткачук с Каймановым, наверно, и сейчас на базе той. И полковник Долинин тоже.
— Вот почему сразу было не сказать? — Ника подавила очередное ругательство. Это ж какое терпение надо иметь, чтобы общаться с таким идиотом.
— Так вы не спрашивали, Ни… то есть, Павловна, про тайную базу. И потом полковник Долинин сказал, чтоб никому не говорить. База же тайная.
— О, господи, Петренко… — простонала Ника и повернулась к Стёпке. — В общем, если что, тогда мы с Петренко отправимся на эту тайную базу.
— Не, нельзя вам туда, Ни… Никак нельзя!
— Это почему это? — удивилась Ника. — Тебе можно, а мне нельзя? Или там с пропуском проблемы?
— Да не. С пропуском как раз проблем нет. У нас же на южных КПП все свои, а я кодовое слово знаю, пароль, в смысле.
— Галушка или пампушка? — не удержалась Ника и фыркнула.
— Галушка или пампушка — это для больничной охраны, — Петренко на Никино фырканье никак не среагировал. — А те, которые по этажам, тех или предупреждают заранее, кого надо пропускать и не отмечать, или, если что-то срочное, то надо пароль сказать.
— И какой пароль?
Ника уже приготовилась услышать очередной бред, потому что пароли, видимо, придумывал самолично майор Бублик, а тот был мастер на всякие идиотские словечки, но действительность превзошла все ожидания.
— Пердимонокля, — важно сообщил Петренко.
Стёпа закашлялся. Он весь разговор с удивлением смотрел на Петренко. Это Ника уже стала немного привыкать к своему телохранителю, а Стёпа явно оказался не готов к такому колориту.
— Да уж, откуда вы только словечки такие выискиваете, — пробормотала Ника.
— Майор Бублик говорит, что пароли должны быть такие редкие, чтоб никто случайно не брякнул. Ну и чтоб никто не догадался, что это значит, — с готовностью пояснил Петренко.
— М-да, с точки зрения редкости, действительно фиг кто догадается. Тут твоему майору равных нет. В общем, значит так, — Ника хлопнула ладонями себя по коленям. — Пароль мы знаем, если что, рванём в тайное место, найдём…
— Нельзя вам туда, — снова упёрся Петренко.
— Да почему нельзя-то? Толком объяснить можешь?
— Это место такое… оно нехорошее. Не для приличных девушек совсем, — нехотя ответил Петренко и покраснел как рак. — Мне майор Бублик сказал, что полковник Долинин только по крайней нужде это место выбрал, потому что там это… — Петренко поморщился, явно припоминая очередной лингвистический шедевр своего любимого майора. — Садома и Камора. Вот.
— Содом и Гоморра, — машинально поправил Стёпа. Он слушал речи Петренко даже с некоторым восхищением. Ника подумала, что интеллигентный и правильный Васнецов, который крепких слов всегда избегал, морщился, когда их употребляли другие, и всегда следил за чистотой языка, сейчас должен находиться в шоке от оборотов Петренко, явно почерпнутых им из лексикона своего командира.
— Ага, я и говорю — Садома и Камора. В общем, вертеп и разврат там. Вам никак туда нельзя, не место там таким девушкам, как вы.
— Да куда нельзя? Где это место? Ну, Петренко! — перебила его Ника, вложив в свой голос максимум жёсткости.
Она уже поняла, что её телохранитель реагирует на командные интонации, видимо, срабатывают вбитые в армии рефлексы. Получилось и на этот раз, и Петренко, который только что упирался, тут же сдал местонахождение тайной базы.
— Так притон на восемьдесят первом.
— Какой притон? Вы о чём?
В проёме двери, ведущей в ванную, стояла Гуля и с ужасом взирала на Петренко и на Нику. Чёрт, они совсем забыли про неё, интересно, сколько она вот так стояла и что именно успела услышать. Первым из ступора вышел Васнецов.
— Гуля, я сейчас тебе всё объясню. Ты собралась? Пойдём, позвоним тогда, я по дороге расскажу…
Ника отвернулась, стараясь не смотреть на них. Только заметила краем глаза брошенный в её сторону неприязненный взгляд Гули.
Стёпка отсутствовал не меньше получаса, и с каждой минутой сердце Ники всё больше и больше сжималось от страха. Петренко крутил свою осточертевшую шарманку про разврат и прочие непотребства, но Ника его почти не слушала. Сначала она ходила по комнате, пытаясь сосредоточиться и справиться с подступавшей к горлу паникой, потом присела на краешек кровати. Мысли прыгали в разные стороны. Опасения, что сюда вот-вот придут, сменялись недавно увиденной картиной и комком к горлу подступала досада и что-то похожее на детскую обиду. Ника краснела, гнала от себя эти неприятные чувства, переводила взгляд на стоявший на прикроватной тумбочке будильник, и тревога, которую она всеми силами старалась запихнуть куда-нибудь подальше, снова прорывалась наружу, мёртвой хваткой вцепляясь в сознание.
Стёпка появился один, без Гули.
По его расстроенному виду всё было и так понятно — можно было даже ни о чём не спрашивать. Как они и боялись, Олега Станиславовича на месте не оказалось, он был на каком-то совещании у Верховного, которое только-только началось. Передавать что-либо через секретаршу Стёпа не решился.
— Ну в общем-то и правильно, мало ли что.
Ника сказала это скорее для себя, чем для Стёпки. Она вдруг с удивлением поняла, что страх и паника, которые взяли её в кольцо и не выпускали последние полчаса, исчезли, и на их место пришла решимость, понимание того, что надо делать.
— Петренко, — скомандовала она. — Вставай. Пошли на эту твою тайную базу.
— Ника, — Стёпка машинально протянул ей руку, но наткнулся на Никин взгляд и не решился дотронуться до неё. — Я тоже с вами.
— Нет, Стёпа, ты не с нами. Я думаю, тебе лучше подняться наверх и найти всё-таки своего отца. Сказать ему. Мало ли что…
Она не договорила, но всем и так было понятно, что она имела в виду. Стёпка сглотнул и коротко кивнул. На его щеках снова вспыхнул румянец…
— Ого, какая краля, рыженькая, у-у-у…
Грязные пальцы потянулись к лицу, коснулись волос. Ника инстинктивно отпрянула.
— Недотрогу из себя строишь? Люблю такое… — мужик качнулся и почти повалился на Нику, но чудом удержался. Мутные глаза на миг прояснились, он дохнул на Нику перегаром и хрипло выдавил. — Сколько? Только на всю ночь, учти, цыпочка.
Перед Никой на стол смачно шлёпнулись засаленные купюры.
Ей стало страшно. Вспомнились другие руки, похожие на эти, с короткими неровно обстриженными ногтями, жадное прикосновение к груди, треск разрываемой ткани — она вновь услышала его, явственный, отчётливый, прорывающийся сквозь гулкие басы громкой музыки. Ника зажмурилась.
Куда запропастился этот придурок Петренко? Где его только черти носят? И Стёпа…
Никогда ещё Ника так не жалела о том, что Стёпки сейчас нет рядом…
Притон, замаскированный под спортзал, встретил их с Петренко громкой, сбивающей с ног музыкой, слегка спёртым воздухом и громким смехом. Людей было не очень много, но полутёмный зал, освещённый только разноцветными фонариками, от мигания которых слезились глаза, быстро заполнялся народом. Какая-то парочка, ввалившаяся следом за ними, чуть не сбила их с ног. Парень был уже в изрядном подпитии и, наткнувшись на Нику, вцепился в неё обеими руками, громко засмеялся. Лицо, оказавшееся близко-близко, было красивым и весёлым. Чем-то он неуловимо напоминал Кира, и сердце Ники ухнуло куда-то вниз.
— Из-вини, подруга, — парень отцепился от неё, развел руками и снова качнулся. — Н-не хотел.
Его спутница дёрнула парня за рукав, бросила на Нику убийственный взгляд.
— Я же говорил, Ника Павловна, — тут же громко зашептал в ухо Петренко. — Нехорошее тут место. Нельзя сюда приличным девушкам…
Ориентировался здесь Петренко немногим лучше Ники — она это видела по его растерянному взгляду. Куда идти дальше, он явно не знал. Таращился в разные стороны: на столики, раскиданные по углам, по большей части ещё пустовавшие; на пятачок танцпола, где под ритмичную музыку дрыгалось несколько человек, в основном девчонки, все как на подбор в мини, даже те, которым это мини было явно противопоказано; на сверкающий зеркальный шар, крутившийся над головами танцующих.
Наконец его взгляд упёрся в стойку бара.
— Вы это, Ника Павловна, давайте пока тут побудьте, — снова зашептал Петренко. — Вон там в углу столик, вас никто не заметит. А я быстро.
— Ты куда? — Ника испуганно схватила его за руку.
— Так я это… старшего здесь надо найти. Чтоб он, значит, позвал кого надо.
— Я с тобой!
— Это, Ника Павловна… лучше не надо вам.
Бледная физиономия Петренко залилась краской. Ника проследила за его взглядом в сторону барной стойки. Там на высоком стуле, больше похожем не на стул, а на тонконогую этажерку, сидела девица, на которой — как показалось Нике с первого взгляда — кроме трусов и лифчика ничего не было. Приглядевшись, она поняла, что это не так. То, что она приняла за трусы, оказалось короткими, блестящими шортами. Девица потягивала какой-то напиток, стреляя глазами направо и налево. Очевидно, сама мысль, что Ника приблизится к этому исчадью ада, бросала Петренко в дрожь.
— Я сам, Ника Павловна, — он потянул её в сторону. — Я быстро. А вы вот тут… подождите. Здесь тихо.
В углу, за столиком, укрытым от любопытных взглядов толстой колонной, и правда было тихо и на первый взгляд безопасно. Но только на первый.
— Ну же, недотрога ты какая. Давай, не ломайся.
Мужик закинул правую руку ей на плечо, с силой сжал и привлёк к себе. Толстые, мокрые губы коснулись щеки. Ника попыталась оттолкнуть его, закричать, хотя и понимала, что это бесполезно — кто её услышит в таком шуме, — но неожиданно красное, блестящее от пота лицо, маячившее перед глазами, исчезло. Мужика словно кто-то сдёрнул с места. Хотя так оно и было — его действительно сдёрнули, подняли за шиворот, и теперь он извивался в руках совершенно карикатурного верзилы, из-за широкой спины которого выглядывал перепуганный Петренко.
— Пшёл вон!
Верзила, служивший по всей видимости здешним вышибалой, даже не опустил, а уронил мужика на землю и для верности выдал тому увесистый пинок, затем повернулся к Нике, и его лицо расплылось в подобии приветливой улыбки. Хотя лучше бы он не улыбался.
— Пойдёмте, барышня. Василий Михайлович сейчас подойдёт.
Кто такой Василий Михайлович, Ника не знала, но послушно последовала за вышибалой, схватившись на всякий случай за семенящего рядом Петренко. Вышибала подвёл их к барной стойке и оставил там. Девица, которая всё ещё сидела на стуле, тут же устремила на них заинтересованный взгляд.
Теперь, вблизи, Ника поняла, отчего так засмущался Петренко. Лифчик на девице, расшитый пайетками, то ли был безбожно мал, то ли такого специального фасона, что пышные груди, усыпанные веснушками, так и норовили выскочить из него, ослепив мир и Петренко своим великолепием.
— Красавчик, — Ника не сразу поняла, что девица обращается к Петренко. — Красавчик, угости даму газировкой.
Петренко, застывший напротив «дамы», как кролик перед удавом, очнулся и громко икнул. Ника почувствовала, как к горлу подступает истеричный смех. Страх, который она только что испытала, когда тот полупьяный мужик лез к ней с совершенно недвусмысленными намерениями, отступал, откатывал сильной волной, и ему на смену пришло небывалое облегчение.
— А чего это ты, красавчик, со своей кралей пришёл? — между тем продолжила девица. Голос у неё был хриплым, но приятным, и, если б она не растягивала жеманно гласные, его даже можно было бы назвать красивым. — Желаешь амур де труа? Я, красавчик, всё могу. Цена двойная, но оно того стоит…
— Пошла вон, Жанна.
За спиной девицы из мрака вынырнул какой-то невзрачный мужичок, а следом за ним появился Долинин. Суровое лицо полковника было недовольным и, как показалось Нике, даже злым. Впрочем, злость была адресована не им, а скорее Жанне, которая, не торопясь, слезла со своего стула-этажерки, и виляя бёдрами, обтянутыми полушортами-полутрусами, не спеша удалилась.
— Развёл тут, понимаешь, — бросил Долинин сопровождавшему ему мужику.
Тот в долгу не остался.
— У меня свой бизнес, полковник, извиняй.
Долинин вспыхнул, но ничего не ответил, отвернулся и уставился на них с Петренко. По тому, как недобро сверкнули его глаза, Ника поняла, что и им сейчас спуску не будет.
— Вы что тут делаете? — в голосе полковника зазвенела злость. — Совсем не соображаете, что творите? Какого лешего вас сюда принесло? У тебя, Петренко, где мозги?
Петренко вытянулся, пошёл пятнами, собрался что-то ответить, но Ника его опередила.
— Владимир Иванович, у нас в больнице главврача арестовали. Маргариту Сергеевну. А она же в курсе про меня, ну и… мы подумали, что там опасно оставаться.
— Вас должны были предупредить. Петренко, — Долинин опять повернулся к Никиному телохранителю. — Тебе Бублик в приёмной сообщение оставил. Он, мать твою, для кого это сделал?
— Так это…
— Так это, — передразнил его полковник. — Ты в приёмной был?
Ника ничего не понимала. Кроме разве того, что, судя по тому, как на их внезапное появление отреагировал Долинин, особой опасности не было.
— Мы думали, его ищут, — опять встряла она. — Ну, что за Петренко уже пришли, а, значит, потом и за мной.
— О господи, — закатил глаза Долинин. — И это майор ещё уверял меня, что он толкового хлопчика приставил. Толкового, ничего не скажешь.
Под убийственным взглядом полковника «толковый хлопчик» сжался, втянул лопоухую голову в плечи, и Нике, хоть она и была в целом с полковником согласна, стало жаль парня. По большому счёту это она сама не пустила Петренко в приёмную, сбила с толку, но ей-то ничего не будет, а вот Петренко огребёт от Долинина по полной — в этом Ника ничуть не сомневалась.
— Вот что, — полковник понизил голос. — Ситуация под контролем. Опасности нет. Ладыгина арестована не из-за вас, а по другому делу. И если бы Петренко не инициативу идиотскую проявлял, а действовал согласно полученным указаниям, то вы бы это узнали ещё в больнице, в приёмной. И не шлялись по сомнительным местам. Ну а теперь, марш отсюда немедленно, и чтобы забыли, где были и что видели. С тобой, Петренко, я потом отдельно поговорю, а ты, Ника, — лицо Долинина чуть смягчилось. — Я очень тебя прошу, давай без самодеятельности. Если Павел Григорьевич узнает, что ты была в таком месте, он ни тебя, ни меня по головке точно не погладит. А в общем… что теперь-то. Василий Михайлович…
Полковник повернулся к мужчине, с которым пришёл. Ника обратила внимание, что этот Василий Михайлович, который, скорее всего, и был здесь главным, занял место бармена, куда-то того спровадив, но держался чуть в стороне, то ли делая вид, что не прислушивается к их разговору, то ли реально не слушая его.
— Василий Михайлович, надо бы проводить ребят.
— Проводим. Не вопрос.
Пока они шли к выходу в сопровождении всё того же амбала, который вызволил Нику из рук мужика, принявшего её за проститутку, Петренко молчал. Ника решила, что парень переживает по поводу своего промаха и по поводу обещания полковника серьёзно с ним поговорить, и не дёргала его. Всё-таки она была виновата в этом не меньше Петренко, но попадёт-то ему, а не ей. «Наверно, надо его как-то успокоить», — подумала она, но тут Петренко неожиданно обрёл дар речи.
— А что такое амур де труа?
— Чего?
Они уже вышли из самого притона, миновали спортзал и теперь стояли в общем коридоре.
— Ну, амур де труа, — Петренко мучительно покраснел.
Нике едва сдержалась, чтобы не расхохотаться. Из книг она примерно догадывалась, что такое «амур де труа», но вот её лопоухий телохранитель…
— А это, Петренко, — она приблизила лицо к парню, обожгла своим дыханьем. — Военная тайна. Вот дослужишься до полковника, тогда и узнаешь.
В больнице, к счастью, их не хватились. Всем вообще было не до того — последние новости здорово вышибли персонал из привычного ритма.
Ника, успокоенная тем, что сказал Долинин, меланхолично возила шваброй, отмывая туалет, рядом отсвечивал задумчивый и, кажется, окончательно впавший в прострацию Петренко. Чем были заняты его мысли — полуголой Жанной или «военной тайной», до которой Петренко ещё предстояло дослужиться, — было непонятно, но парень молчал, и Нику это вполне устраивало. Ее немного беспокоил Стёпка, которого она по глупости отослала наверх к отцу, но Ника старалась об этом не думать. Всё-таки ничего страшного не произошло, и Олег Станиславович наверняка обо всём в курсе. Ну побывает Стёпка у родителей лишний раз — ему полезно. Да и мама его обрадуется…
Васнецов появился неожиданно. Вырос у дверей туалета, почти налетев на выходившего с полным ведром Петренко. Тот едва успел отшатнуться, чуть было не выронил из рук ведро, но успел удержать дужку, хотя часть грязной воды всё же выплеснулась, забрызгав Стёпкины брюки и ботинки.
— Что случилось?
Стёпка был бледен, и Ника опять испугалась. А вдруг Стёпкин отец ничего не знает, или…
— Стёпа, мы видели Долинина. Он сказал, что всё под контролем. Ладыгину не потому… не из-за меня арестовали. В общем…
— Я знаю, — перебил её Стёпка. — Отец всё рассказал.
— Тогда что? — Ника вглядывалась в потерянное Стёпкино лицо.
— Гуля пропала.
— Как пропала?
— Я не знаю… Я даже к старшей медсестре ходил. Там… они сказали, что её в какую-то правительственную программу отобрали. Им сообщили, ну… информировали.
— В какую программу? — Ника подошла к Стёпке, мягко дотронулась до его руки, не замечая, что так и не сняла резиновых перчаток. Он этого тоже не заметил. Стоял, смотрел на Нику и растерянно хлопал глазами.
— Я ничего не понимаю, Ника. Совсем ничего не понимаю…
— Ну вот, и вовсе ты не такой косорукий придурок, как говорили. Получилось же?
Кир недоверчиво посмотрел на говорившую женщину, пытаясь распознать насмешку. Но насмешки не было. Она смотрела на него серьёзно, и только в глубине серых глаз прятались едва заметные смешинки. Но не обидные, а очень знакомые.
— Всё что ли? Закончили? — буркнул он немного грубовато, пытаясь скрыть своё смущение.
— Закончили, — женщина довольно потянулась. — Всё. Теперь, Кирилл, мы можем с чистой совестью отправляться спать. Наши уже все ушли, наверно. Мы — молодцы!
Перед этой женщиной, Марией Григорьевной, Кир робел. А когда сегодня их поставили вместе в паровой камере, то и вовсе занервничал. После того, как он при ней назвал Савельева косоруким уродом, а потом вдруг выяснилось, что она — не просто абы кто, а сестра Павла Григорьевича, ничего хорошего от этой самой сестры Кир не ждал и потому инстинктивно её сторонился. И так налажал достаточно — везде подставился, где только мог.
После той истории с прокладкой Кир решил, что теперь будет вести себя тихо, никуда не лезть и не высовываться. Все же именно этого от него хотят? И отец, и Савельев, и даже терпеливый Данилыч. Вот Кир и старался, не высовывался. Делал, что ему говорят, никакой инициативы не проявлял. Хотя, если уж быть честным, сил ни на какие инициативы и так не оставалось. Он уже третий день работал под началом отца, и тот ему поблажек не давал. Как, впрочем, и всем остальным.
Раньше Кирилл думал, что отец строг только с ним, типа вечно придирается и вечно всем недоволен, хотя Кир же обычный пацан — не лучше и не хуже других. Это на отца не угодишь. Ворчит, шпыняет, жить не даёт. Одним словом — достал.
И только сейчас, после того, как Кир очутился здесь, на станции, отец открылся для него с другой, новой и неизвестной ранее стороны. И стало понятно, что та планка, которую установил отец — и для самого себя, и для окружающих, — высокая планка, и опускать её не в характере отца. Но, странное дело, все в бригаде воспринимали это как само собой разумеющееся, и взятый рабочий темп никто сбавлять не спешил и не собирался. И движущей силой тут был не страх, а другое, и это другое называлось «общим делом» — тем самым делом, на котором были помешаны все вокруг, начиная с рядового рабочего и заканчивая самим Савельевым, и которое стало теперь и его, Кирилла, делом.
Запустить АЭС, не отстать от графика, пройти все обкатки… это уже были не просто слова — за ними стояла целая жизнь, жизнь их Башни, невероятно хрупкая перед лицом огромного и равнодушного океана. И внезапно пришло понимание, что если все они — и восторженный Гоша, и рассудительный Данилыч, и пошляк Дудиков, и его отец, и эта маленькая сероглазая сестра Савельева — справятся, то их мир будет спасен. Это было совершенно новое чувство для Кира — ощущать себя частью чего-то большого и значительного, идти вместе со всеми к цели, великой и благородной. Его прежняя жизнь — и та, что была до Ники, с грязными и вонючими отсеками полузаброшенных этажей, с гоготом парней и визгом девчонок на раскуроченных детских площадках, с пакетиком холодка в кармане штанов, и даже та, что была после, уже с Никой, когда он постоянно терзался от невысказанного и смутного чувства то ли ревности, то чего-то ещё — вся эта прежняя жизнь теперь казалась ему ненастоящей, потому что настоящее было здесь: рядом с Данилычем, который всё меньше ворчал и всё чаще одобрительно кивал, рядом с отцом, который вчера сдержанно, но при всех похвалил его, и даже, как это не странно, рядом с Савельевым, который непонятно каким образом, всё здесь понимал и во всём разбирался.
Даже смешной и нелепый Гоша, и тот умудрился привлечь Кира на свою сторону, заинтересовав бесконечными и бессмысленными на первый взгляд графиками, что было уж совсем невероятно.
В первый свой вечер на станции Кирилл не сильно обратил внимание на Гошины расчёты. Тогда всё это его ещё не касалось. Да и на следующий день, когда Гоша с виноватой улыбкой сказал ему: «Ничего, что я все светильники выключать не буду, мне надо тут ещё кое-что проверить», Кир только пожал плечами и заверил, что он уснёт по любому. Неяркий свет от лампы над столом ему и правда не мешал, к тому же рабочий день и неудачная инициатива с дурацкой прокладкой выжали из него все соки, и Кир просто вырубился, едва успев донести голову до подушки.
Проснулся он неожиданно, время было слегка за полночь, но Гоша всё ещё не спал. Он старательно скрипел ручкой, что-то чёркал, замирал, задумавшись, а потом снова писал и снова всё перечёркивал.
— Ну и чего ты не спишь? Время видел? — Кирилл приподнялся на локте.
— А? Что? — Гоша от неожиданности подскочил на стуле. — Я тебе мешаю, да? Я уже сейчас, вот последнее проверю. Ты извини.
Кирилл встал с кровати, подошёл к шкафу, рядом с которым стояли бутылки с водой — они с Гошей заполнили их ещё с вечера, чтобы ночью не бегать к кулеру, — взял одну, отвинтил крышку.
— Ты мне не мешаешь, — Кир вернулся к столу и сел рядом с Гошей. — Просто поздно уже. Ты как завтра работать будешь, если сам не выспишься? У вас здесь на станции чего, рабский труд?
Тогда Кир ещё говорил «у
Гоша вспыхнул и принялся с жаром что-то объяснять. Графики, уровень, функция, плато, прогрессия… Кирилл не понимал и половины слов, чувствовал, что глаза сами собой опять начали слипаться, а голову заволокло туманом. В какой момент всё вдруг изменилось, он и сам не понял, но изменилось — Гошин восторженный голос прорвался сквозь пелену равнодушия, встряхнул, — и Кир, уставившись на вереницу цифр, которые бежали по бумаге, цепляясь друг за друга и обрываясь, увидел за этими цифрами то, что видел и сам Гоша. Надежду. Возможную отсрочку по времени, пока ещё призрачную, неясную, но которую так ждали все, кто работал на станции. Которую ждал Савельев.
— …но понимаешь, надо точно знать, будут ли ещё такие же плато и когда, или же уровень так и будет снижаться без временных задержек. То есть, определить эту чёртовую закономерность в снижении воды, — торопливо объяснял Гоша. — Вот я и считаю. Только тут такое дело, с вычислительной техникой у нас беда. Все компьютеры в основном под нужды станции заняты, не хватает. Поэтому приходится вручную всё тут проверять. Нет, иногда Мария Григорьевна даёт мне свой ноутбук на время, и ещё у ребят, которые системами безопасности занимаются, можно воспользоваться машиной, но это не всегда. А обычно вот так.
Он махнул рукой на кучу листков, в беспорядке разбросанных по столу. Потом снял очки и с силой протёр ладонями сонные, близорукие глаза.
— А Павел Григорьевич сказал, что должна быть закономерность у этих плато.
— Плато — это когда уровень воды перестаёт понижаться? — осторожно спросил Кир. Он понял это из объяснений Гоши, но решил на всякий случай уточнить. Гоша кивнул. — Но ведь этих плато, — Кир ткнул на разложенные перед ними графики. — Не так и много. Их…
— Двадцать три, — с готовностью отозвался Гоша.
— Ну вот, — в голове Кира завертелось что-то давно забытое, закрутились-заработали шестерёнки, приводимые в действие пока ещё не совсем ясными мыслями. И вдруг захотелось самому попробовать, так, что даже руки зачесались.
…Из всех предметов в школе лучше других ему давалась математика, считал Кирилл быстро и задачи решал влёт, особо не задумываясь. Рвением он, конечно, никогда сильно не отличался, над домашними заданиями не кис — куда было веселее доводить охранников на КПП с Вовкой Андрейченко или холодком закинуться в туалете или к девкам в спальню в интернате завалиться, поржать, да кого-нибудь полапать, стараясь не огрести люлей. Его спасала быстрота ума, что-то не приобретённое, а врождённое, и если Кир и оказывался в кабинете директора или завуча, то чаще не из-за неуспеваемости, а из-за того, что был неугомонным придурком, вечно нарывающимся на неприятности.
В седьмом классе у них появилась новая математичка, молоденькая и чем-то похожая на этого Гошу, такая же немного блаженная и помешанная на своём предмете. Кира она заприметила сразу и даже стал выделять среди всех, но, как оказалось, зря. Нет, поначалу Киру это понравилось, он охотно ходил на дополнительные занятия, решал задачи и уравнения «повышенной сложности», так говорила математичка, испытывал нечто вроде гордости, но его быстро вернули с небес на землю.
Не то, чтобы Кир тогда так легко сдался, хотя… кому он врёт, сдался и легко. Без Андрейченко шансов у Кирилла Шорохова против тупой мощи Мамедова не было никаких, и, взвесив все за и против, Кир сказал себе: ну её нафиг, эту математичку с её математикой, чего ей Кир — профессор что ли. На дополнительные занятия он больше не ходил, учительнице стал хамить, а однажды и вовсе довёл до слёз, под одобрительный гогот своих дураков-одноклассников, чувствуя себя при этом героем.
Каким же всё-таки идиотом он тогда был. Дебилом малолетним — прав отец.
И вот сейчас в памяти всплыло то, чему он успел научиться у той молоденькой девушки, почти девчонки, в таких же как у Гоши очках, то и дело сползающих с тонкого длинноватого носа.
— А если сделать так? — Кирилл взял ручку, которую Гоша отложил, и принялся записывать на бумаге то, что пришло в голову. — Если этих плато всего двадцать три, то можно…
Он не сразу заметил, что Гоша улыбается, а когда увидел, первой мыслью было: ну что он за дурак! Наверняка несёт какую-то ахинею, идиот-недоучка, да ещё перед Гошей, который без пяти минут инженер.
— Нет-нет, Кирилл! — Гоша, видимо, по его лицу угадал, о чём он думает. — Я и сам сначала шёл этим путем. Но тут понимаешь, какое дело. Ты мыслишь, как математик, а здесь надо ещё и от физики отталкиваться. У тебя как с физикой?
— Никак, — буркнул Кир.
— Не может этого быть! — не поверил Гоша. — Так не бывает!
Кирилл подумал, что Гоша над ним издевается, но взглянув в его лицо, сверкающие голубые глаза, понял — нет, его сосед говорит абсолютно искренне.
— Если ты увидел эту закономерность, — продолжил меж тем Гоша. — Значит, мозги у тебя какие надо, хорошие инженерные мозги. И если у тебя всё нормально с математикой, то и с физикой тоже должно быть всё хорошо. Просто она у тебя, наверно, запущена, да?
«Да у меня всё запущено, — с горечью подумал Кир. — Я вообще записной придурок».
Вслух он правда произнёс другое:
— Ну а если от твоей физики отталкиваться, то это что, дольше? Из-за этого ты ночами сидишь?
— Нет, это не из-за физики дольше, — вздохнул Гоша. — Понимаешь, там же ещё других факторов дофига. Приливы, отливы, рельеф местности, который, кстати, за почти сто лет мог здорово измениться, а у нас данные о нём только те, которые были до потопа. Понимаешь?
Кир неуверенно кивнул.
— Поэтому и приходится делать много итераций. А если ещё и вручную, то это время, а я один… ну почти один, иногда Павел Григорьевич помогает, иногда Мария Григорьевна или Глеб Ростиславович, но у них своей работы выше крыши.
— А если…, — Кир начал и замолчал. То, что он готов был предложить этому странному парню свою помощь, было нелепо. Кирилл боялся, что тот — нет, не поднимет его на смех, Гоша для этого был слишком интеллигентен, — но как-нибудь вежливо откажется. Что будет не менее унизительно.
— Если ты мне поможешь? Да, Кирилл? Это было бы здорово!
— Ну… от меня пользы-то может быть совсем мало, я…
— Да ты считаешь, как бог, — Гоша ткнул пальцем в уравнение, которое Кир успел написать и даже вычислить. — Мы с тобой вдвоём в два раза быстрее справимся.
Конечно, Кир восторгов Гоши по поводу своих якобы великих способностей не разделял, но на следующий день, после ужина они уже вдвоём уселись за расчёты, и Кир сам не заметил, как увлёкся так, что теперь Гоше пришлось загонять его спать…
— Ну вот что, Кирилл, — Мария Григорьевна устало улыбнулась. — Давай, последний рывок и по домам. Собери инструмент и ещё раз проверь напоследок всё, хорошо?
— Хорошо.
Он отошёл к насосам, принялся убирать в ящик с инструментами ключи и отвертки, изредка бросая косые взгляды на свою сегодняшнюю напарницу, Марию Григорьевну, которую за глаза все здесь называли Марусей. Она, что-то негромко насвистывая, возилась рядом, у второго бустерного насоса. Рабочая каска, которая была ей чуть-чуть великовата, то и дело падала на лоб, а она машинально поправляла её, не выказывая ни тени раздражения.
Странная всё-таки женщина — думал Кирилл. Сестра самого Савельева, к тому же, Гоша говорил, она там по реактору что ли главная, а вечерами вкалывает вместе с простыми работягами. Прибегает, улыбчивая, светлая, лёгкая, и все мужики в бригаде при её появлении как-то сразу подтягиваются, убирают подальше крепкие выражения и расплываются в улыбках, морща усталые и грязные лица. Кир и сам вместе со всеми и подтягивался, и базар фильтровал, и улыбался, и посматривал в её сторону. Почему-то смотреть на неё было приятно — как будто смотришь на что-то родное, знакомое, домашнее.
Вчера её не было, а сегодня она прибежала вместе с Гошей и почти сразу заменила Данилыча у насосов. Здесь на третьем ярусе паровой камеры было тесновато — оборудование и агрегаты стояли плотно друг к другу, Кирилл в принципе в узкие места ещё подлезал, а Данилычу габариты не позволяли. Он только отдавал Киру указания, да матерился вполголоса, когда Кир по неаккуратности ронял то отвёртку, то гаечный ключ или делал не то, что надо. Данилыч даже вздохнул с видимым облегчением, когда Маруся, маленькая и тоненькая, не вбежала, а почти взлетела в насосную, весело махнув им с Данилычем рукой.
С её появлением дело пошло веселее. Даже отец, который постоянно присматривал за Киром, поднимался к ним, проверяя, не накосячил ли он опять, и тот перестал заглядывать каждые пятнадцать минут. А когда смена кончилась, крикнул снизу:
— Ну что там у вас? Кончайте уже, сменщики на подходе. Помощь нужна?
— Не нужна, Иван Николаевич, — звонко крикнула ему Маруся и подмигнула Киру. — Нам тут только проверить осталось, минут десять. Справимся!
И от этого весёлого подмигивания стало легче на душе, хотя Кир всё равно чувствовал неловкость.
Кирилл подхватил собранный ящик с инструментом, собрался уже идти, но тут вспомнил, что Мария Григорьевна велела ещё раз проверить. Он отставил ящик в сторону, обошёл третий насос, у которого работал, двинулся в сторону идущего от насоса трубопровода, и тут его взгляд наткнулся на небольшую лужу, даже не лужу, а скорее мокрое пятно на бетонном полу.
— Мария Григорьевна, — позвал Кир.
— А? — она высунулась из-за второго насоса. — Что там у тебя?
— Тут пятно. Мокрое, кажется…
Она быстро приблизилась, присела на корточки, изучая это пятно-лужу, ощупала рукой соединение на трубопроводе.
— Странно, — задумчиво произнесла она. — Не конденсата, ничего. Но всё равно нехорошо. Вот что, Кирилл.
Она выпрямилась, опять рукой сдвинула упавшую на лоб каску.
— Надо в журнал запись внести, пусть сменщики ещё раз проверят. Справишься? Знаешь, как это делать?
— Знаю, конечно, — ответил Кир. Он действительно знал, видел, как отец заполняет этот журнал.
— В общем, напиши так: небольшая утечка рядом с третьим бустерным насосом, проверить. Журнал там, на столе на выходе из машзала.
— Ага, сделаю.
Маруся ободряюще ему улыбнулась, и тут вдруг Кир понял, почему она казалась ему такой близкой и родной, и почему ему так приятно было на неё смотреть. Глаза, всё дело было в глазах, серых, удивительных, словно пасмурная тучка набежала на небо, прикрыла солнце, но не полностью — лучики всё равно так и рвутся, так и тянутся к людям, рассыпаясь золотыми смешинками-искорками. Как у Ники.
Кирилл сам не заметил, как спросил:
— Мария Григорьевна, а вы… вы случайно не знаете, что с Никой? Ну, с дочерью Павла Григорьевича? Она… с ней всё в порядке, а то говорят…
Он запнулся и покраснел, боясь, что выдал себя с головой. Но тревога и неизвестность была сильней. Всему виной были слухи: сначала Гоша ляпнул, что ежедневные переговоры, который Павел Григорьевич вёл с этим новым Верховным, прекратились, потом добавила Катя. Они вчера обедали втроём, и она обронила, что что-то случилось с Никой — наверняка подслушала разговор Анны Константиновны с Савельевым. И хотя ничего конкретного Катя не сказала, всё равно было ясно: происходит какая-то хрень. Недаром и сам Павел Григорьевич ходил по станции злой, смурнее тучи, и попадаться ему на глаза было себе дороже. Уже все желающие и нежелающие сполна от него огребли.
— А что? — Мария Григорьевна вскинула на Кира удивлённый взгляд. — Ты разве знаком с Никой?
— Ну да… я так… знаком, да, — промямлил Кир, ужасно смутившись и уже жалея, что затеял этот разговор.
— Понятно, — она всё ещё как-то странно смотрела на Кира. Потом вздохнула и отвела глаза. — Я не знаю, Кирилл, что с Никой. Никто ничего не знает. Третий день уже нет связи с этим Ставицким. Но ты, вот что, — она легонько тронула его за плечо. — Ты не переживай. Всё образуется. Надо просто делать своё дело, а потом… В общем, знаешь, если страдать и думать, можно вообще с ума сойти. Так что, давай, пошли, Кирилл. И не забудь занести в журнал про утечку рядом с третьим насосом. Не забудешь?
Он кивнул и попытался выдавить из себя улыбку, загоняя внутрь отчаянье и тревогу.
— Да что они там орут, с ума посходили что ли? — недовольно пробурчал Данилыч и поднял голову, прислушиваясь.
Кир тоже отвлёкся, посмотрел туда, куда повернул лицо Данилыч — в конец машзала, там явно была какая-то непонятная суета, но что именно, разобрать было нельзя. Оттуда доносились крики, ругань, что-то выясняли на повышенных тонах, да так, что мат, несмотря на шум работающих агрегатов, долетал и до бригады Шорохова, занимающейся сегодня подготовкой турбины. Теперь не только Данилыч, но и остальные заволновались, стали прислушиваться и переглядываться. Отец Кира тоже замер. В широком проёме, на выходе из машзала, за которым начинался транспортный коридор, показалась фигура Переверзева — он отвечал за паровую камеру, где Кир с бригадой работали вчера. Этого огромного, похожего на медведя мужика, было ни с кем не спутать. И это его голос грохотал сейчас, перекрывая шум работающей станции.
— Иван Николаевич, может сходить к Переверзеву? Там явно что-то не так, вдруг помощь нужна, — подал голос молодой парень, которого звали Семёном, обращаясь к отцу Кира.
Отец молчал, тревожно вглядываясь в конец зала.
Мимо них, тяжело дыша, на всех парах пронёсся рабочий из соседней бригады, полноватый лысый мужик.
— Эй, Валер, что там у вас? Куда рванул? Понос, что ли, пробрал? — выкрикнул Дудиков, привычно хохотнул, но никто не поддержал шутку их бригадного остряка.
Лысый Валера ничего не ответил, только махнул рукой и, не снижая скорости, пронёсся к лестнице, ведущей наверх машзала и к кабинетам начальства.
— Иван, там явно ЧП, — громко сказал Данилыч.
— Вижу, — отозвался отец. Он всё ещё медлил, но тут кто-то протяжно заорал и послышались матерные ругательства.
— Все вышли из паровой! Быстро, мать вашу! — мощный бас Переверзева был похож на протяжный гудок. — Утечка!
При слове «утечка», отец ощутимо побледнел и почти сразу же сорвался с места. Что-то глухо пробормотал Данилыч и, отложив в сторону инструмент, непривычно споро бросился вслед за отцом. Остальные тоже, не сговариваясь, и словно повинуясь какому-то безмолвному приказу, устремились в сторону выхода в транспортный коридор. Кир дернулся вместе со всеми, но замешкался буквально на минуту — уронил разводной ключ, а когда поднял его, то увидел, как мимо него практически бежит Савельев.
За Савельевым, задыхаясь, семенил толстый Валера из бригады Переверзева, что-то втолковывая на ходу, и сзади, отставая буквально на пару шагов, поспевали ещё люди — человек десять. Белые халаты инженеров мелькали среди синих рабочих спецовок. Замыкал эту разномастную процессию крепкий мужик, резво ковыляющий на костылях, его сопровождал Гоша, необычно взволнованный и даже испуганный.
И только тут Кир, всё утро клевавший носом — спал он плохо, встревоженный неутешительными новостями о Нике, — окончательно проснулся. До него внезапно дошло: случилось что-то очень серьёзное, настолько сосредоточенны и напряжены были лица спешащих мимо людей. Что касается Павла Григорьевича, то он был просто страшен — не хотел бы Кир сейчас попасться ему на глаза. Тот Савельев, который пару дней назад материл его за ту чёртову прокладку, не шёл ни в какое сравнение с этим — этот материть бы не стал, прихлопнул, как муху, так, что и мокрого места бы не осталось.
У входа в паровую, в широком транспортном коридоре столпились люди. Савельев с разгона ворвался в самую гущу толпы, остановился перед Переверзевым, и тот начал быстро докладывать что-то, размахивая руками и постоянно вытирая пот с лица — тут было ощутимо жарко и влажно. Кир, стараясь не попадать в поле зрения Савельева (понимал, что Павел Григорьевич вряд ли сейчас ему обрадуется), пробрался поближе, чтобы слышать, о чём они говорят, и спрятался за мощной спиной какого-то рабочего.
— Рванёт ведь, к хренам собачим, Пал Григорьич, как пить дать, рванёт! — разобрал он бас Переверзева. — …где-то в паровой… утечка… да хер её знает, в каком месте! Останавливать всё надо — взлетим же!
— Какой останавливать, Фёдор, совсем охренел? — рявкнул Савельев, и Кир, невольно втянул голову в плечи. Видеть его Павел Григорьевич не мог, но всё равно было страшно. — Куда я тебе остановлю, воду уже начали подавать! Остановим подачу воды, вот тогда точно все взлетим! Останавливальщик хренов.
Переверзев заговорил, щедро приправляя слова крепкими ругательствами. Кир не расслышал, но, кажется, что-то про насосы и про то, что соваться сейчас туда — чистое безумие, в любой момент долбанёт.
— Что там у вас? — к Савельеву пробился Литвинов, видимо, только что подоспевший. Вести тут на станции разлетались быстро. — ЧП?
— Боря, надо убирать людей отсюда! Слышишь? — Савельев повернулся к Борису Андреевичу. — Уводи всех!
— Куда уводить-то? Паш, что происходит?
— Да, … — Савельев покрыл Литвинова трехэтажным. — Что ты, Боря, как курица на насесте. Куда уводить, куда уводить? Эвакуируй, мать твою, всех. Выше выводи, на административный, на военный, не стой, как неживой! — и он снова повернулся к Переверзеву. — Фёдор, ты уверен, что дело в насосах? Ну?
— Не уверен. Но это вероятнее всего. Да только если б знать наверняка, какой насос, и то… там сейчас уже температура как в бане! Всё слишком быстро произошло, и утечка увеличивается — расклад такой, что хреновей не бывает. А у меня техника безопасности, Пал Григорьич, я людей вывел первым делом. Может, там вообще не в насосах дело, надо останавливать, по-другому невозможно…
— Невозможно? — Савельев побледнел. — А ну давай инструмент! Быстро, у тебя пять секунд!
Переверзев куда-то метнулся. Люди, стоящие плотной стеной, расступились. До Кира не сразу дошло, зачем Павлу Григорьевичу потребовался инструмент, зато Литвинов, который всё ещё стоял здесь, несмотря на только что полученный приказ, среагировал мгновенно.
— Эй, Паша, ты чего удумал? — он сделал шаг в сторону Савельева. — Совсем спятил?
— Я тебе что сказал, Боря? Тебе уши ватой заложило? Давай людей уводи!
— Это тебе, Савельев, наверно, где-то что-то заложило и не иначе мозги! Ты сам, что ли собрался туда лезть, идиот? Говорят же тебе — непонятно, где там течь. И выяснить нереально!
— Это мы посмотрим, реально или нет, — Павел Григорьевич отодвинул Литвинова, крикнул куда-то в сторону. — Ну, Фёдор, что ты там колупаешься? Быстрее давай.
— Сейчас, — возникший словно ниоткуда Переверзев сунул в руки Савельева небольшой ящик с инструментами. — Только, Пал Григорьич…
— Некогда, Фёдор…
— Павел Григорьевич, ты же не собираешься сам туда? — вперёд выступил мужик в белом халате с желчным лицом. — Ополоумел?
— Паша, в себя приди! — Литвинов загородил Савельеву путь. Его красивое лицо заметно изменилось — исчезла привычная насмешка в зелёных глазах, чётче обозначились складки возле рта, на переносице появилась глубокая морщина. Кирилл никогда ещё не видел Бориса Андреевича таким. Даже, когда они с Катей и Сашкой прибежали к нему в ту ночь, сообщить, что в Савельева стреляли, — даже тогда на лице Литвинова не было такой тревоги, как сейчас, и даже больше чем тревоги. Страх, вот что явно проступало сквозь напускную жёсткость, что плескалось в зелени глаз, страх за друга и ещё решимость — костьми лечь, но не пустить Савельева.
— Отойди, Боря, — Савельев сказал это тихо, но Кир, который стоял недалеко, надёжно скрытый от глаз чьей-то массивной спиной, услышал каждое слово. Как, впрочем, и все вокруг, потому, что гвалт, стоящий тут ещё секунду назад, внезапно стих — люди замерли и следили за Павлом Григорьевичем с каким-то странным выражением. — Не вынуждай меня с тобой драться. Я всё равно пойду. А у тебя приказ — эвакуировать людей и немедленно. Ну!
Последнее слово Савельев гаркнул так, что Кир вздрогнул, а Литвинов отшатнулся и нехотя отступил. Савельев поудобней перехватил ящик с инструментом и бросился по коридору к паровой камере.
— Паша!
Кир резко обернулся на знакомый голос и увидел Анну Константиновну. Она пробиралась сквозь толпу, взволнованная, очень бледная, а потом вдруг остановилась, словно всё поняла. Замерла на месте, застыла и только беспрестанно заправляла за ухо нервным жестом жёсткую чёрную прядку.
— Совсем сбрендил Савельев, — произнёс желчный мужик, и в этой короткой фразе удивительным образом мешалось неодобрение с восхищением. — Нашёл время геройствовать. Так глупо себя подставить. Если б знать, какой насос, а так…
И вдруг Кир похолодел. В памяти всплыл вчерашний вечер.
— Третий! — заорал Кир не своим голосом.
Вздрогнула, очнувшись, Анна Константиновна, и завиток, который она с таким упорством пыталась заправить за ухо, выскользнул, спружинил упругим чёрным колечком на мертвенно-бледную щёку. Недоумённо уставился на него Переверзев, и не он один — все взгляды, казалось, были теперь устремлены в сторону Кирилла Шорохова. Стоявший впереди мужик отступил в сторону, и Кир оказался почти лицом к лицу с Литвиновым.
— Ты тут откуда, мать твою? Тебя только не хватало! Чего орёшь? — шумно и зло выругался Литвинов, но Кир его не слушал.
— Третий бустерный! — крикнул он и рванул по коридору туда, где вдалеке ещё маячила спина Савельева в белом халате. — Утечка там! Третий насос! Павел Григорьевич! Третий!
Кир нёсся по коридору, что было мочи, споткнулся о развязавшийся шнурок, чудом удержался на ногах.
— Да стой ты, идиот! Куда? — загрохотал сзади Литвинов.
— Кирилл! Стой! — это уже отец, Кир узнал его голос, но всё это было сейчас неважно. Важным было докричаться до Савельева.
— Третий насос! Слышите? Третий!
Савельев его не слышал. Белый халат Павла Григорьевича скрылся в проёме, ведущем к лестничному маршу — насосы были на третьем ярусе паровой.
— Третий! — Кир добежал до лестницы, и ему в лицо дохнуло жаром. Он остановился, дыхание сбилось, обжигающий воздух тут же забрался в лёгкие. Спина Савельева маячила на самом верху. Кир схватился за металлический поручень — он был ощутимо горячим, и быстро стал карабкаться по ступеням, снова наступил на шнурок, чуть не растянулся и не слетел кубарем вниз. — Павел Григорьевич! Третий насос!
Наверху было совсем жарко. В гул работающих машин вплеталось что-то ещё — Кир не понимал что. Какая-то смесь тревоги и необычного шума. К тому же вокруг стоял плотный, вязкий туман, он ощупывал лицо и тело жаркими влажными ладонями, футболка под спецовкой взмокла и прилипла к спине. Пар — догадался Кир. Откуда-то из дальних уголков памяти всплыли рассказы, то ли отца, то ли его отцовских приятелей, о разных происшествиях, несчастных случаях — стало страшно, но именно этот бестолковый страх и двигал вперёд, не давал стоять на месте. Кир, аккуратно лавируя между оборудованием, поспешил к насосам, пытаясь одновременно разглядеть сквозь пар, где Савельев, но неожиданно, почти уткнулся тому в спину.
— Третий, Павел Григорьевич!
Савельев наконец обернулся, удивление на лице быстро сменилось привычной гримасой злости и раздражения.
— Ты? Твою ж мать, Шорохов! Ты куда припёрся? Пошёл вон отсюда! Немедленно!
— Третий насос! Третий бустерный насос! — Кирилл тяжело дышал. — Там утечка… мы вчера…
Савельев всё понял. Коротко выругался, метнулся в сторону насосов и тут же крепко приложился плечом о торчащую поперёк дороги трубу. Кир вспомнил, что вчера Данилыч тоже то и дело стукался об неё, а Савельев габаритами если и уступал его наставнику, то ненамного. Павел Григорьевич наклонился, попытался пробраться через препятствие, но Кир его опередил, юркнул вниз, ловко пролез через узкий проход и уже через полминуты был у насосов.
— Ну? Видишь там что? — Савельев продирался следом.
— Тут она! — Кир подскочил к трубопроводу. Тому, под которым он вчера и обнаружил пятно.
— Перекрой обратные клапаны! — заорал Савельев. — Два синих вентиля! Видишь?
— Вижу!
— Поворачивай давай! Против часовой!
Кир схватился за ближний вентиль, и тут в ладони словно впились миллионы раскалённых игл. Он громко вскрикнул, отдёрнул руки.
— Рукавицы ж, мать твою! — короткая матерная фраза отрезвила, и Кир тут же полез в карман, стараясь не обращать внимания на боль. Слава богу, рукавицы были на месте, он быстро натянул их, морщась и сжав зубы. Снова вцепился в вентиль и принялся крутить, вкладывая в эти движения все силы.
Где-то сзади матерился Савельев, в узкий проход он, видимо, не пролез и теперь пробирался в обход.
— Перекрыл?
— Один есть, — Кир шумно выдохнул.
— Второй давай! Да не спи на ходу! Быстро!
Кирилл переключился на второй вентиль, один круг, второй, ещё чуть-чуть. Он дожал до упора и выдохнул. За спиной уже возился Савельев, что-то проверял. Ящик с инструментами был открыт, и Павел Григорьевич ловко совершал какие-то операции.
— Иди сюда! — Савельев, не оглядываясь на него, словно шестым чутьём угадал, что Кир на него смотрит. — Не стой столбом. Инструмент подавай.
Следующие десять-пятнадцать минут, показавшиеся Кириллу вечностью, он был у Савельева на подхвате. Павел Григорьевич действовал быстро и чётко, на какое-то мгновенье Киру даже показалось, что перед ним Данилыч, уверенно и негромко отдающий команды —
— Назад! — рявкнул Савельев, больно оттолкнув его в сторону. — Куда суёшься, недоумок? Не видишь, пар горячий стравить надо. Хочешь, всю рожу себе ошпарить?
— А вы?
— А мне не жениться, — буркнул Павел Григорьевич.
— Вышли! Оба! Живые!
Голоса доносились до Кира как сквозь вату. Ноги тряслись и руки не слушались — мозг, только сейчас осознав всю пережитую опасность, включил защиту и упрямо требовал от Кира присесть, забиться куда-нибудь в угол, подальше от всех, чтобы его не дёргали и ни о чём не спрашивали. Людей он видел, как в тумане: лица мешались, расплывались, превращаясь в неровные и радужные пятна, и сквозь эти пятна проступало то лицо Литвинова, неожиданно помолодевшее и ожившее, то лицо отца, почему-то закаменевшее, с упрямым ртом-складкой, то лицо Анны Константиновны, по-прежнему неживое и застывшее.
— Откуда?
Кирилл не сразу понял, что Савельев обращается к нему. Стальные и злые нотки, вернувшиеся в голос Павла Григорьевича, сбивали с толку. Кир стоял и тупо моргал глазами, пытаясь сообразить, что от него хотят.
— Откуда ты знал, что течь в третьем насосе?
— Я? — из ушей словно выдернули затычки, и голос Савельева, неожиданно громкий, оглушил, ударил в раскалывающиеся от боли виски. — Так там… вчера мы… пятно же под тем трубопроводом…
— Вчера? Ты, дебил тупоголовый, понимаешь, что наделал? — Савельев схватил Кира за плечи, сжал, случайно задев незажившую рану, встряхнул с силой. — Ты, мать твою, хоть иногда соображаешь? Ты вообще в курсе, что тут могло произойти?
От резкой боли, пронзившей плечо, у Кира потемнело в глазах. Лицо Павла Григорьевича было совсем близко. Кирилл видел капли пота, блестевшие на его изрезанном морщинами лбу, едва наметившуюся щетину на щеках и подбородке, стальной блеск глаз, холодный и острый, жёсткий рот, искривившийся в злой гримасе.
— До тебя, недоумка, хоть доходит, что мы чудом катастрофы избежали, — продолжал орать Савельев. — Чудом, мать твою! Ещё бы немного, и нас бы тут всех разнесло, это-то ты понимаешь?
— Паша, ты погоди ты! — сбоку послышался голос Литвинова. — Что ты орёшь. Дай ты хоть слово сказать парню …
— А ты, Боря, лучше не лезь. С тобой я ещё поговорю. Тоже мне, адвокат выискался. Всё, делайте, что хотите, но, чтобы я этого идиота здесь больше не видел! Заприте его куда-нибудь. От греха подальше. Пока из-за него Башня не рухнула — этот сможет, даже не сомневаюсь. Ходячая катастрофа. Где бы ни появился — сразу всё через задницу! Он же знал про утечку! Знал и ничего никому не сказал!
— Стойте! — худенькая женская фигурка в белом халате ввинтилась между ним и Савельевым. — Да погодите вы! Павел… Григорьевич, не кричите! Отпустите его, убьёте ещё сгоряча парня.
Маруся, а это была она, отодвинула Савельева, повернулась к Киру, внимательно вглядываясь в глаза.
— Кирилл. Ты что, забыл вчера записать в журнал про утечку?
— Я… не забыл. Я записал, — проговорил Кир.
— Точно? — Мария Григорьевна прищурилась. — Точно записал?
— Точно, — кивнул Кир.
— Где журнал? — крикнула Маруся. — Ну?
— Записал, конечно, — Павел Григорьевич не желал сдаваться, хотя напор сбавил. — Чёрта лысого он записал! Ещё одна защитница тут… вашу мать…
— Да погоди… те, — отмахнулась Маруся. Кир подумал, что она тут, похоже, единственная не боялась Савельева, остальные, даже Литвинов, под его горячую руку лезть опасались. — Где журнал?
— Вот он, Мария Григорьевна, — к ним подбежал Гоша. — Вот журнал!
Маруся выхватила журнал, открыла на последней странице, хмыкнула и сунула его прямо под нос Савельеву.
— Ну? Смотри! Вот же… третий бустерный насос. Утечка — предположительно. Вчера вечером запись сделана!
Кир подумал, что, наверно, он сейчас должен бы порадоваться, что оказался прав, и Савельев выходит зря на него орал, но радоваться не получалось.
— А вы, Мария Григорьевна, откуда знаете? — тут же напустился на сестру Савельев. — Я же вам, кажется, запретил тут по вечерам работать! Или вам все мои распоряжения по боку? И вообще вы что тут делаете? Где ваше рабочее место? За показаниями реактора кто следит?
— Гордеев следит, — недовольно фыркнула Маруся.
— А должны вы! Так что марш на рабочее место и чтоб я вас тут больше не видел! — Павел Григорьевич отвернулся от Маруси, крикнул в толпу. — Чья смена после Шорохова была?
— Мартынова.
— Чтоб через пять минут Мартынов был у меня!
— Так спит Мартынов, отсыпается после трудовой ночи, — кажется, это сказал Дудиков.
— У меня в кабинете будет отсыпаться!
Последние слова Савельев бросил уже на бегу. Про Кирилла он забыл, словно его и не было.
— Ну что, мужики, — тихонько присвистнул Дудиков. — Кажись, кошмары Мартынову обеспечены.
Все стали потихоньку расходиться. К Киру подошёл отец.
— Что с руками? — он показал глазами на покрасневшие ладони, где уже начали вздуваться пузыри.
— За вентиль горячий без рукавиц схватился, — буркнул Кир.
— Дурень, — покачал головой отец. — Ну впредь наука. Давай дуй в медсанчасть.
Он поискал кого-то глазами, и Кир почти сразу понял кого — Анну Константиновну. Но она уже и сама шла к ним. Едва только взглянула на его руки, как сразу всё поняла.
— Пошли, — скомандовала ему, и Кирилл послушно устремился за ней следом.
Наложенная мазь приятно холодила ладони. Боль отступала, втягивала щупальца, и, если б не чугунная голова, Кир вообще чувствовал бы себя как новенький.
— Сейчас ещё укол сделаю тебе обезболивающий, — Анна Константиновна ловко набрала в шприц лекарство. Ожог на руках она ему обработала сама, нежно, почти невесомо касаясь длинными тонкими пальцами его горящей кожи.
— Да зачем укол? — попытался вяло отбрыкнуться Кир. — Уже не болит совсем.
— Это сейчас не болит. А через час от боли взвоешь.
Анна Константиновна быстро ввела шприц под кожу. Зажала место укола ваткой, взглянула на Кира и сказала тихо, почти шёпотом:
— Спасибо тебе, Кирилл.
— За что? — Кир растерянно уставился в её лицо, тонкое и всё ещё очень бледное, чёрные глаза, в глубине которых блестели слёзы, и снова непонимающе повторил. — За что, Анна Константиновна?
— За Пашу, — просто ответила она. Потом вздохнула и добавила уже совсем странное, чего Кир понять абсолютно не мог. — Как вы с ним дальше будете ладить, ума не приложу. Вы ведь так… похожи…
Сашка смотрел на копию приказа, которую ему вручила Маркова, чтобы подшить в дело, вчитывался в сухие казённые формулировки, и всё никак не мог поверить в страшный смысл, стоящий за обтекаемыми канцелярскими фразами. «В соответствии с законом об естественной убыли населения… подвергнуть процедуре эвтаназии… незамедлительно… об исполнении отчитаться не позднее…» И список фамилий, небольшой, всего человек двадцать, даже меньше. Капля в море по сравнению с тем, что планируется сделать в ближайшие недели в соответствии с планами Верховного и Марковой. Но эта капля была целиком и полностью на совести самого Сашки. Потому что он сам, как последний идиот…
Когда Маркова дала ему распоряжение проверить списки людей старше шестидесяти пяти лет, Сашка не сразу понял, зачем ей это понадобилось. Голова была занята совсем другим — в тот день все его мысли вертелись вокруг побега Ники, совершенно дерзкого, абсурдного, но который всё-таки удался. Нет, конечно, без Мельникова у них вряд ли бы что-то вышло, но и его, Сашкин, вклад оказался неоценим: пропуск, который он сделал, пришёлся как нельзя кстати. А ещё Сашка думал, что, как бы это странно не звучало, сейчас он был почти счастлив, насколько вообще можно было быть счастливым в окружавшем его — их всех — кошмаре. Он впервые не испытывал одиночества — а оно преследовало его, наверно, с того самого момента, как он впервые появился в интернате, не чувствовал себя лишним, как раньше, когда Марк, а потом Ника таскали его везде за собой, навязывая остальным, но главное — изменилось отношение Веры Ледовской.
Сашка считал, что Вера ненавидела его всегда, ещё до того, как Змея назначила его старостой класса, практически посадив на крючок и пообещав хорошую характеристику и рекомендации. Ненавидела с начальной школы — за робость, осторожность, граничащую с трусостью, за нерешительность и неуверенность в себе. Эта некрасивая, резкая девочка делила людей на своих и чужих разом, как шашкой отсекала, у Сашки практически не было никаких шансов. Ну а потом и подавно. И вдруг…
В общем в тот день, выполняя поручение Марковой, Сашка не сильно вникал в то, что ему было поручено. Он думал о побеге Ники, о фальшивом пропуске, о Вере, вспоминал её длинные, подрагивающие ресницы, из-под которых яростной сталью горели непримиримые глаза, потом перескакивал мыслями на Мельникова и почему-то на Верховного, который — узнай тот о Сашкиных махинациях — по головке не погладит, и это ещё мягко сказано. При этом списки он выверял машинально, не очень понимая, зачем он это делает.
Увы, по привычке свою работу Сашка делал на совесть, и потому именно он сам в тот день и обнаружил, что в общий массив данных не включили тех стариков, которые находились в больнице на пятьдесят четвёртом, у Анны Константиновны. После того, как Савельев стал главой Совета и приостановил действие Закона, информацию о стариках, доживающих свои дни в тайном отделении больницы, разумеется, внесли в общие базы, но при внесении то ли по небрежности, то ли из-за технического сбоя возникла ошибка, которая и привела к тому, что при выборке по возрасту они не попали в окончательный список. А Сашка, уже лихо освоивший базу, ошибку эту вычислил и даже, помнится, гордился, когда докладывал о результатах Марковой. Если бы он знал, зачем готовятся эти списки. Если бы удосужился подумать, прикинуть, сложить два и два — ведь ясно же было, что ничего хорошего от идей Марковой и Верховного ждать не приходилось…
Понял он это только сегодня, когда Маркова вручила ему копию приказа. И теперь мучительно вглядывался в строчки, осознавая, что из-за его глупости и идиотского перфекционизма — кто его просил выискивать этот сбой системы, никто бы и не заметил — теперь случится страшное.
Сашка перечитывал фамилии приговорённых людей и чувствовал ужас, ледяной рукой перехвативший горло. Он видел не равнодушные буквы, а живые лица. Бойкая старушка Софья Андреевна, которая постоянно бродила по коридорам больницы на своих ходунках, вызывая недовольство персонала. Она доставляла всем массу хлопот, без устали ругалась с другими пациентами, такими же пожилыми старушками, как и она, постоянно требовала перевести её в другие палаты. Молчаливая Виктория Львовна, пребывающая, казалось, в своих воспоминаниях. Иосиф Давыдович — наверно, самый старый человек в Башне, если судить по дате рождения. Сашка опять посмотрел на эту дату, и только тут до него дошло, что Иосиф Давыдович родился ещё до потопа: когда землю накрыло водой, ему было десять лет. Десять лет! Сколько же воспоминаний о той эпохе, должно быть, хранит его старческая память. Сколько всего он может рассказать, им всем рассказать, потому что несмотря на весьма почтенный возраст голова у Иосифа Давыдовича оставалась ясной, и в этом у Сашки, который столько помогал Катюше со стариками, не было никаких сомнений…
И вот сейчас из-за него случится непоправимое. Завтра утром в больницу войдёт бригада по очистке (так, кажется, это называется), ничего не понимающим старикам вколют в их сухие, тонкие вены смертельную дозу, а потом санитары запакуют уснувших навсегда стариков в чёрные пластиковые пакеты.
Как он после этого будет смотреть в глаза Катюши? Как скажет ей, что это из-за его дурацкого усердия этих стариков убили? И Иосифа Давыдовича, и Викторию Львовну, и Софью Андреевну, и ещё полтора десятка таких же беззащитных пожилых людей, чья вина была только в том, что они родились больше шестидесяти пяти лет назад. Представив себе, как посмотрит на него Катюша, Сашка мысленно застонал и что есть силы вцепился в подлокотники кресла, на котором сидел, чтобы этот стон, не дай бог, не вырвался наружу.
— Да, совещание ровно в три, завтра. Повестку дня я сбросила вам на почту, Пётр Васильевич. Ирина Андреевна велела, чтобы вы лично обратили внимание на пятый пункт и были готовы отчитаться. Да, Пётр Васильевич, хорошо…
Алина Темникова разговаривала по телефону, судя по всему, с начальником хозяйственного отдела Цыбиковым, предупреждала того о совещании. Маркова требовала, чтобы Алина всегда лично обзванивала всех присутствующих и скидывала им заранее план вопросов, которые будут обсуждаться. Сашка смотрел, как Алина терпеливо, наверно, уже в пятый раз, повторяет один и тот же текст, как автоматически накручивает на палец выбившуюся из причёски прядку тёмно-каштановых волос, и внезапно ему пришла в голову мысль — надо попросить её помочь. Алина ему симпатизировала, и Сашка это чувствовал. К тому же она ненавидела Маркову, хотя это неудивительно — их начальницу вообще вряд ли кто любил. А ещё Алина знала про административный сектор едва ли не больше всех, и уж если кто и мог придумать, как спасти несчастных стариков, то именно она. Но главное, что натолкнуло Сашку на мысль обратиться к Алине, было не это, а случайно подслушанный разговор Алины со Степкиным отцом.
Мельников зашёл сегодня к Марковой после обеда. Как всегда, аккуратный, подтянутый, невозмутимый. На людях Олег Станиславович вёл себя осторожно, Сашке едва кивал, как будто они едва знакомы, хотя так оно и было, конечно. И Сашке и в голову бы не пришло кидаться к Мельникову с расспросами про Нику или про Стёпку. Мельников провёл у Ирины Андреевны где-то с четверть часа. О чём там они говорили, Сашка, понятное дело, не знал, тем более, что пока Олег Станиславович находился в кабинете, Маркова связалась с Сашкой по коммутатору и послала его с поручением в отдел пропусков.
Сашка вернулся минут через десять. Дверь приёмной была приоткрыта, и он уже собирался войти, но замешкался на пороге, выронил записку, которую нёс, и невольно замер, заслышав негромкий голос Мельникова.
— … я точно не знаю, — Олег Станиславович стоял спиной к двери и не мог видеть Сашку. — Я случайно услышал и не совсем уверен, что всё понял правильно, но мне кажется, что полковнику и Славе Дорохову надо об это знать. Это касается евреев, которых собрали на двести сорок девятом этаже, якобы для переписи. Но, насколько я могу судить по тем обрывкам, что я услышал, это никакая не перепись. Кажется, речь идёт о схеме, которую Литвинов применил на карантине, если вы помните.
— Хорошо, Олег Станиславович, — тихо ответила Алина. — Я сегодня увижусь с Дороховым и всё передам.
Сашка сделал несколько шагов назад, потом снова подошёл к двери, стараясь топать как можно громче. Голоса в приёмной сразу же стихли. Когда Сашка вошёл в приёмную, у обоих — и у Мельникова, и у Алины, были абсолютно непроницаемые лица. Мельников равнодушно посмотрел на Сашку, коротко кивнул.
— Всего доброго, Алина, — вежливо сказал он и вышел.
— До свидания, Олег Станиславович, — отозвалась Алина с дежурной улыбкой.
Первой мыслью Сашки было расспросить Алину, ведь если он всё правильно понял, Алина была на их стороне, а значит… Но пока он размышлял, как бы половчее затеять разговор, чтобы случайно не наговорить лишнего, Маркова подсунула им в приёмную своего слабоумного сыночка, от забав которого Сашку мутило, а при нём вообще вести какие бы то ни было разговоры было немыслимо.
Потом Шурочку увели кормить, то ли поздним обедом, то ли ранним полдником, но приёмная тут же наполнилась людьми — все словно ждали, когда упырёныш уберётся, — а когда народ наконец рассосался, Алину загрузили срочной работой, а Сашку Маркова огорошила этим приказом.
И теперь, когда Сашка глядел на приказ, мысль о том, что надо поговорить с Алиной, снова пришла ему в голову. Если она заодно с Мельниковым, значит, может помочь. Хотя бы посоветовать что-то. Но Сашка медлил. А вдруг он всё не так понял? Вдруг этот разговор был обычным рабочим разговором, мало ли кто такой этот Слава Дорохов или полковник? Полковника Сашка знал только одного — Караева, и этот уж точно был врагом. Что если он принял желаемое за действительное, и Алина ничего не знает про сопротивление, и тогда получится, что, он, Сашка, подставит и Мельникова, и Нику…
Алина положила трубку, закончив разговор с Цыбиковым, поймала Сашин взгляд, весело подмигнула.
Нет, подумал Сашка. Алина не выдаст. Даже если он не так понял, она точно не побежит сдавать его Марковой. Он уже было решился заговорить, но тут заверещал коммутатор, и Алина нажала кнопку.
— Алина, зайдите ко мне, — раздался раздражённый голос Марковой.
— Сию минуту, Ирина Андреевна, — Алина скорчила забавную рожицу, закатила глаза, ещё раз бросила на Сашку ободряющий взгляд и быстро прошла в кабинет, оставив Сашку терзаться сомнениями.
Выскочила она из кабинета начальницы минут через пять и сразу же устремилась к своему столу. По тому, как нервно она перебирала документы, что-то выискивая, как подрагивали её руки, Сашка догадался, что Алине Темниковой опять влетело от Марковой — ей вообще доставалось от этой стервы чаще других и практически всегда незаслуженно. Наконец Алина нашла то, что искала, быстро пробежала глазами и убрала документ в прозрачную папку.
— Алина, вы… — начал было Сашка, но осёкся.
Алина схватила сумочку, висящую на кресле, и повесила себе на плечо.
— Что, Саш? — она нетерпеливо повернулась, лицо потеплело. Когда они были вдвоём, она называла его привычным ему именем, он сам попросил об этом несколько дней назад, от идиотского Алекса сводило скулы. — Грымза меня к юристам отправила, — сообщила она, приводя в порядок разбросанные на столе документы. — Гоняет, как курьера. Я уже обратно не вернусь, мадам изволила меня отпустить, да и время уже… до конца рабочего дня всего ничего. Ты тут держись.
Она ободряюще улыбнулась, и Сашкины губы непроизвольно растянулись в ответной улыбке — эта женщина, которая постоянно вынуждена была терпеть недовольство Марковой, и сейчас наверняка получившая новую порцию необоснованных оскорблений, ещё умудрялась поддерживать его, Сашку. Хотя они были знакомы всего ничего, и по большому счёту Сашка ничем не заслужил хорошее к себе отношение.
— Алина, я хотел спросить… — Сашка решился.
— Что? — Алина остановилась.
— Я тут… в общем…
Дверь кабинета открылась, и на пороге показалась Маркова.
— Вы ещё здесь? — проговорила она, глядя на Темникову своими бесцветными рыбьими глазами. — Я же ясно выразилась — это срочно!
— Уже ухожу, Ирина Андреевна, — Алина подхватила приготовленную папку и быстро выпорхнула за дверь.
— А ты, Алекс, тебе заняться нечем? Я же велела подшить копии приказов ещё полчаса назад. И проверь почту, я отправила тебе новое задание — надо подготовить несколько служебок.
— Хорошо, Ирина Андреевна, — Сашка уткнулся в компьютер, изо всех сил изображая служебное рвение. Хотя чего изображать — вон оно, служебное рвение, лежит перед ним, в виде страшного приказа.
— Я сейчас к Верховному, у нас заседание Правительства. Сегодня уже не вернусь. Доделай всё, что нужно, и можешь быть свободен на сегодня.
Последние слова его начальница проговорила, уже держась за ручку двери и как бы нехотя. Даже скривилась, словно это решение — отпустить своего подчинённого раньше времени — вызывало в ней непреодолимую муку.
Едва за Марковой закрылась дверь, Сашка, забыв про служебки, которые ему велено было подготовить, полез в базу данных. Раз с Алиной ему поговорить не удалось, можно в конце концов узнать её адрес и… Сашкины пальцы быстро застучали по клавиатуре.
Когда-то, ещё учась в школе, Саша Поляков поставил себе цель сделать карьеру в административном секторе, исключительно руководствуясь честолюбивыми мечтами подняться повыше. Он всё рассчитал, всё взвесил, он шёл своим путём, и этот путь дорого ему стоил. Потом, когда пришло время расплачиваться по счетам и отдавать долги с процентами, Сашка возненавидел и сам административный сектор, и всё, что с ним связано. С каждым новым доносом на Савельева, который он относил Кравцу, с каждой улыбкой своего бывшего начальника, Сашка чувствовал, как смрадная трясина предательства затягивает его глубже и глубже, и когда всё вдруг закончилось — арестом, а потом казнью Литвинова, мнимой казнью, — возникло дикое желание бежать отсюда подальше. Бежать от лоска и фальши верхних этажей, от дорогих кабинетов с их внушительной и громоздкой мебелью, от солнца, бьющего в глаза через стеклянный купол, от ресторанов, залов, парков, шуршащих платьев, блеска драгоценностей, пыли антикварных секретеров, чужих тайн, пустых разговоров… бежать и больше никогда не возвращаться.
И вдруг сейчас желание работать в административном секторе вернулось. Это было странно, ведь с одной стороны здесь была Маркова, которая мало чем уступала своему покойному мужу, было идиотское имя — Алекс Бельский, которое на него натянули вместе с дорогим костюмом, был Верховный с планами, от которых за версту разило сумасшествием, а всего хорошего и доброго, что Сашке непонятно за какие заслуги и не иначе авансом щедро выдала судьба, наоборот теперь не было. Катюша оказалась запертой на станции, и её вместе с остальными людьми, кто остался с Савельевым, занесли в список мятежников и заговорщиков, Кир умер, Ника скрывалась где-то внизу под чужим именем, и даже этого из перечисленного было достаточно, чтобы Сашку отвернуло от того места, где он сейчас находился. Но вместе с тем произошло обратное, и его, как когда-то в детстве, снова как магнитом тянуло наверх.
Административный сектор, не торопясь, открывал перед Сашкой свои тайны. И чем больше он знакомился с тем, как всё здесь устроено — не благодаря Марковой, к которой был приставлен, но часто вопреки, — тем больше его охватывало восхищение. Административный сектор контролировал всё, даже военных, не говоря уже про логистику, связь и производство. Это была гигантская и мощная структура, за которой тенью стояла фигура Литвинова.
— Вообще, это была идея Бориса Андреевича так всё организовать, — объясняла Алина, вводя Сашку в курс дела. — Он был стратег, мыслил на несколько ходов вперёд. Даже Павел Григорьевич, придя к власти, не стал ничего тут ломать, хотя я, если честно, думала обратное. После всего, что было. Но и он признавал, что у Бориса Андреевича тут всё грамотно организовано…
Алина, как заметил Сашка, никогда не отзывалась о Литвинове плохо, наоборот, каждый раз, когда она касалась в разговоре своего бывшего шефа, в её голосе сквозили ничем не прикрытое уважение и симпатия, хотя — и это Сашка тоже понял почти сразу — она была в курсе всех или почти всех делишек Литвинова. Может быть, ещё и поэтому Сашке было легко с Алиной Темниковой. Она была живой, в ней нормально уживалось светлое и тёмное, она не требовала от него подвигов и немыслимых высот духовного совершенства, и Сашка при общении с ней всегда чувствовал некоторую расслабленность. А ещё она была неотъемлемой частью административного сектора, именно такого, который когда-то привлекал в мечтах честолюбивого мальчика Сашу Полякова, и в который теперь юноша Александр Поляков влюблялся всё больше и больше. Потому что это и было как раз то, что ему нравилось. Для чего он был рождён.
Адрес Алины Сашка нашёл в несколько кликов. Пару раз пробежал глазами, чтобы запомнить, быстро просчитал в уме, как удобней туда добраться, но потом представил, что вечером свалится к ней как снег на голову, и его снова одолели сомнения.
А с чего он вообще решил, что Мельников и Алина говорили про подполье? Ну просил Мельников что-то передать какому-то Славе Дорохову? И что? Может, это Маркова просила. Или у них свои какие дела. Надо было уточнить, как-то навести на разговор, выведать аккуратно. Конечно, если бы у Сашки было время, хотя бы сутки, он бы всё продумал и тщательно взвесил. Но времени у него не было. Приказ лежал перед ним во всей беспощадной красе — завтра, в девять утра, бригада очистки…
Сашка подошёл к столу Алины, придвинул к себе телефон и набрал номер приёмной министра здравоохранения. В конце концов мероприятия по очистке проводятся совместно с медиками, и Мельников может как-то на это повлиять.
— Добрый вечер, — вежливо поздоровался он, когда на том конце ему ответил ровный женский голос. — Это из приёмной Марковой. Мне нужно срочно передать информацию для Олега Станиславовича. Лично.
— Олег Станиславович уже ушёл на заседание Правительства, — немного растеряно ответил женский голос, и Сашка мысленно выругался — чёрт, как это он забыл, заседание же. Мельников наверняка уже там. И сколько оно продлится — один бог знает. Верховный любил устраивать заседания в конце дня, и как правило, они продолжались несколько часов.
Сашка извинился, положил трубку и уставился на круглые часы с белым циферблатом, по которому неумолимо скользили чёрные стрелки, отсчитывая последние часы жизни несчастных стариков. Промелькнула подленькая мысль — смириться и принять, в конце концов что он может сделать — но эта мысль промелькнула и тут же погасла. Катя, Марк, близнецы Фоменко, Стёпка, Ника, Кир… лица всех его друзей встали перед ним, и, глядя в их глаза, Сашка уже не мог отступить. Хмурила брови-домики добрая Катюша, широко улыбался Марк, ероша рукой каштановые волосы, немного заносчиво смотрел Васнецов, презрительно кривился Кир, живой Кир: «Ну чего ты ссышь, Поляков?», и Вера… И Сашка принял единственно возможное решение.
— Слушаю, — до него донёсся недовольный голос Веры. К телефону она подошла не сразу, Сашка даже подумал, что она ещё на учёбе.
— Вер, привет. Это я, Саша, — заговорил он.
— Поляков? Чего тебе? Что у тебя опять? — он представил, как Вера закатила глаза.
В последние три дня, они были единственными из всей компании, кто виделся и встречался лично, и это были очень странные встречи. Их тянуло друг к другу, как тянет любых молодых людей, когда в обозримом пространстве больше не с кем общаться, но при этом, оставаясь наедине — вечерами они встречались в парке, прогуливались, выбирая, как два заговорщика, безлюдные тропинки, — им совершенно не о чем было говорить друг с другом. Вера, наверно, в сотый раз пересказывала, что ей сообщил Мельников про Нику — Стёпка Васнецов не звонил, не мог почему-то, — а Сашка делился тем, что происходило в приёмной у Марковой. Но по большей части они молчали, сидя на какой-нибудь скамейке и отодвинувшись друг от друга на приличное расстояние.
— У меня… Вера, послушай. Тут такое дело…
Сашка замолчал. Зачем он вообще звонит Вере? Когда он набрал её номер телефона — это был скорее порыв. Он просто привык, что Вера, вот она, рядом, но… чем она сейчас может помочь? В общем-то ничем. И правильней дождаться Мельникова, ведь заседание, каким бы долгим оно ни было, все равно рано или поздно закончится.
— Ну? Чего завис? Выкладывай! — Вера привычно перешла на командный тон.
— Помнишь, когда мы занимались волонтёрством в больнице у Анны Константиновны? Там были старики.
— Ну, были…
— В общем, у меня тут копия приказа. Завтра в девять утра их всех убьют. По закону об убыли населения.
— Вот чёрт! — выругалась Вера и тут же перешла в наступление. — А ты чего сидишь там? Ты можешь как-то это предотвратить? Приказ этот уничтожить? Или хотя бы отсрочить?
— У меня только копия приказа, сам приказ уже зарегистрирован и доведён до исполнителей, — пояснил Сашка. — А отца Стёпки нет на месте, и когда он будет — непонятно. Вер, я вот что думаю. Я посоветоваться хотел. Знаешь, помощницу Марковой? Алину Темникову? Она ещё с Литвиновым работала. Так вот, я сегодня случайно подслушал один странный разговор. С отцом Стёпки. Они говорили про каких-то евреев, которые сейчас заперты на двести сорок девятом этаже, типа для переписи, но на самом деле это не так. Верховный с Марковой собираются с ними провернуть схему, как на том карантине, у Литвинова. Ну, если я правильно понял. И Алина обещала, что всё передаст какому-то Славе Дорохову.
— И что? Причём тут евреи? Ты же, Поляков, мне про стариков говорил.
— Евреи тут не при чём, конечно. Просто, Вер, я подумал, что раз Стёпкин отец с Алиной о таком говорит, то она тоже как-то связана с подпольем, ну… В общем, я подумал, что надо к ней обратиться, она поможет со стариками. Может, есть какой-то способ приостановить приказ.
— И чего не обратился?
— Её Маркова к юристам услала. Но я узнал её адрес. Я могу попозже сбегать к ней домой. И рассказать, попросить…
— Значит так! Слушай меня, Поляков, внимательно, — Вера заговорила жёсткими рублеными фразами, явно копируя своего деда. Не говорила — приказы раздавала. — Никуда ходить не надо. Это опасно. И вообще, неизвестно, что там за Алина. Дуй быстро ко мне. Я позвоню Марку. Что-нибудь придумаем. Стариков будем сами спасать. Понятно?
— Вер, как сами-то? Что мы-то можем?
— Много чего можем! Пойдём вниз, в ту больницу, на месте решим.
— Да как пойдём-то? — Саша отчаянно пытался достучаться до здравого смысла Веры. — Ну, у меня спецпропуск, но у тебя-то нет!
— Да что ты всё причитаешь и ноешь! Ты можешь хоть раз инициативу проявить? Ты же у нас правая рука министра административного сектора. И пропуска — это твоё. Один раз сделал уже и сейчас придумаешь что-нибудь.
— Вера, пожалуйста, — Сашка уже жалел, что позвонил Вере. — Не надо нам никуда идти. Надо дождаться…
— Некогда дожидаться. В общем, давай ко мне, быстро! — когда Вера говорила таким тоном, ослушаться её не мог никто, это Сашка ещё со школы помнил.
— Мне тут кое-что ещё закончить надо, я быстро, — Поляков вспомнил о задании от Марковой. — Но я бы все-таки подождал, пока…
— Тебе лишь бы подождать, Поляков, — презрительно бросила Вера. — Пока ты там ждать будешь, спасать будет некого! Давай, заканчивай там с делами и бегом ко мне, я пока с ребятами свяжусь. И с пропуском для меня что-нибудь придумай. Всё! Жду!
Сашка положил трубку, устало прикрыл глаза. И зачем он позвонил Ледовской? Чего он хотел? Какого совета? Ежу было понятно, что решит Вера. Вот уж кто, в отличие от самого Сашки, никогда не мучился сомнениями, не пытался просчитать всё на десять ходов вперёд. Просто пёрла вперёд к цели, сметая всё на своем пути. Ей бы полками командовать — за ней бы пошли. Уж он, Сашка, точно бы пошёл. Хотя почему
Из гостиной раздался бой часов, гулкий, отрывистый. Покатился по квартире протяжным шлейфом угасающей мелодии и затих где-то в дальнем углу, уткнувшись в подушки на кровати в пустой дедовой спальне.
Вера сидела в кабинете, крутила в руках серёжку, наблюдая, как свет от настольной лампы причудливо преломляется в серебристых ажурных гранях ювелирной снежинки, и машинально отсчитывала удары: один, два… пять… Где этот придурок Поляков? Вечно опаздывает. Всё время приходится его ждать…
Она была несправедлива к нему — Сашка Поляков никогда и никуда не опаздывал, — но всё равно недовольно и презрительно морщилась, прислушиваясь к тишине квартиры.
В последнее время у Веры было такое ощущение, что её посадили в стеклянный ящик, вырваться из которого она и была бы рада, но не знала, как. За этим стеклом текла жизнь: люди, оправившись от первого шока, в который их повергли новые порядки, стали жить дальше. Работали, учились, влюблялись, целовались, ссорились. В учебке на лекциях кто-то слушал преподавателей, кто-то спал, на переменах смеялись, в столовой толкались в очередях. Вечерами в парках гуляли парочки, с танцпола звучала музыка, а в ресторанах между столиками, как угорелые, носились официанты. Даже Верины родители, скупо обсудив последние дела в Башне, вернулись к своей обычной жизни: оба, как и раньше, допоздна пропадали на работе — отец в своём снабжении, мама в департаменте образования. И только она, Вера, оказалась замурованной в стеклянном ящике, откуда с нарастающим удивлением наблюдала за всеми.
Вся её прямая и деятельная натура противилась тому, что происходит. Ей хотелось бежать, кричать, действовать, только ни в коем случае не сидеть на месте и не делать вид, что ничего не происходит. И уж тем более не приспосабливаться к ситуации, как все вокруг.
Словно в насмешку, судьба поставила ей подножку, а потом и вовсе прихлопнула, как муху, и Вера очутилась в вакууме: друзей раскидало по Башне, и видеться с ними не получалось. Стёпка застрял в своей больнице, Ника находилась там же, на нелегальном положении, братья Фоменко и Марк работали на Южной. Один раз она позвонила Марку, но толкового разговора не получилось. Она наседала на него, требовала что-нибудь сделать, он пытался отшучиваться, а в голосе чувствовалась усталость — видимо, работа на станции была нелёгкой, — и когда наконец она сказала «ладно, иди отдыхай, пока», он с каким-то облегчением выдохнул «пока, Вера» и тут же отключился.
Да и в учебке, куда она вернулась спустя два дня после того, как их с ребятами застукал патруль, её ждало новое испытание: публичное покаяние, так, кажется, назвала это Змея. Их бывшая кураторша, а ныне глава этого дебильного союза с дебильным названием СРМУГПДЮ, расточая елейные улыбки, объяснила, что к учёбе Веру не допустят, пока она не принесёт извинения за свой «возмутительный» поступок. Извинения надлежало приносить в актовом зале перед всеми, на ежедневном утреннем собрании — это было ещё одно новшество в их безумной нынешней жизни.
Первой Вериной реакцией было — отказаться, что она и сделала, бросив в плоское лицо Зои Ивановны полные возмущения слова. Когда она училась в школе, это, как правило, срабатывало, да что там — Змея обычно и тронуть её не смела, за Верой всегда незримой тенью стоял дед, генерал. Но сейчас… сейчас глядя в немигающие жёлтые глаза Змеи, в которых не было привычного заискивания и угодливости (напротив, в них сквозило едва заметное презрение и лёгкая издёвка), Вера вдруг поняла, что она — одна. Деда, что стоял незыблемой защитой, больше нет, а без деда, без деда она… никто. Именно это прочитала Вера в жёлтых глазах бывшей кураторши, светящихся неприкрытым злорадством.
Почему-то про свой позор, про то, как она стояла на сцене актового зала и приносила эти публичные извинения, стараясь не глядеть в сотни чужих глаз, Вера рассказала не кому-нибудь, а Сашке Полякову. Конечно, больше никого другого с ней рядом и не было, но подтолкнуло её к признанию вовсе не одиночество, а что-то другое — что, она не могла объяснить.
— Видел бы ты их рожи, они у них прямо счастьем светились. Змея так и вообще, по полной отыгралась…
Они гуляли по парку и, дойдя до того места, где заканчивались высаженные в ряд каштаны, а за тяжёлыми квадратными кадками с зелёными шариками самшита начинались аккуратные разноцветные клумбы, уселись на пустую скамейку, отодвинувшись друг от друга так, что между ними легко мог поместиться кто-то третий.
— И Рябинина ещё эта твоя, — Вера не преминула ткнуть Сашку. — Эта дура просто раздулась от радости, что смогла меня унизить. Только я бы нипочем не стала извиняться, если бы Змея не пригрозила организовать неприятности для моих родителей из-за
Сашка медленно кивнул, помолчал, а потом произнёс:
— Я понимаю, Вера. А Змея… она всегда каким-то шестым чувством знает, на кого и чем надавить. Так что…
Фразу он не закончил, да и так всё было понятно. Но от его немногословной поддержки стало легче.
В прихожей раздался звонок. Вера быстро положила на стол серёжку, которую до этого крутила в руках, и сорвалась с места.
— Ну? С пропуском для меня что-то придумал?
— С пропуском? Да, придумал.
Впустив Сашку и закрыв за ним дверь, Вера почти сразу устремилась назад, в кабинет. Хотя в квартире и не было никого, но отчего-то только в кабинете, в тени книжных шкафов, где незримо присутствовал тень деда, она ощущала себя в безопасности. Да и обговорить ещё раз всё не мешало. Сашка послушно последовал за ней.
— Я тебе разовый спецпропуск сделал, только на сегодня. Должно сработать, но тут такое дело, понимаешь…
Вера его почти не слушала. Поляков что-то бубнил про то, что этот разовый спецпропуск — подделка чистой воды. Нудно рассказывал про какие-то пронумерованные бланки, хранящиеся в сейфе приёмной, и что если кто заметит, что какого-то бланка не хватает, то будет совсем нехорошо. И что подпись он подделал, но вроде бы похоже, и если никто не будет приглядываться…
Всё это Вере было неинтересно. Она думала о том, что она не дозвонилась до Марка, и вот это на самом деле плохо, потому что теперь придётся проворачивать всё дело в одиночку с Поляковым, который ни рыба, ни мясо. Только ноет без конца.
— Ну сделал и сделал, — перешагнув порог кабинета, Вера наконец посмотрела на Сашку. — Можешь ведь, когда захочешь. Сейчас всё ещё раз обговорим и пойдём. Садись сюда.
Она кивнула головой в одно из кресел рядом со столом, и Сашка тут же опустился в него, торопливо огляделся.
— Да, пропуск давай сюда, — скомандовала она.
Сашка снова вскочил с места, выудил из кармана кусочек пластика, протянул Вере.
— Вера, только… — его взгляд упёрся в серёжку, которую Вера бросила на стол перед тем, как пойти открывать дверь. — А эта серёжка… она у тебя откуда? Я просто такие же…
— Откуда-откуда… дед подарил, на семнадцатилетие. Только я одну посеяла, у Ники, кажется, — она взяла серёжку и убрала её за стекло одного из шкафов, потом повернулась к Сашке. Вид у того был слегка растерянный и недоумевающий. — Ты мне зубы не заговаривай. И, значит, так, слушай сюда. До Марка я не дозвонилась, он на работе. Это плохо, конечно, но не смертельно. Справимся и сами. Пойдём туда одни.
— Куда туда? — не понял Сашка.
— В больницу. Куда ещё? На пятьдесят четвёртый. Старики же там.
— И? — Сашка уставился на неё.
— Что «и»? Придём, посмотрим, а там определимся с дальнейшими действиями. Или ты боишься?
— Вера, надо пойти к Мельникову.
Красивое лицо Полякова стало очень бледным. Похоже, он всё-таки боялся. Ничего удивительного, это же Поляков.
— Вера, — повторил он. В его голосе послышались умоляющие нотки. — Давай сходим к Олегу Станиславовичу. Он же вернётся со своего совещания и, наверно, уже скоро. Или к Алине, я знаю адрес. Вер, мы не справимся одни.
— К Алине? — Вера презрительно хмыкнула. — К этой твоей Алине ходить вообще не стоит. Мало ли, что ты там услышал. Разговор какой-то сомнительный с Мельниковым. Мозгами своими раскинь, с какой стати ей нам помогать? Или ты с ней тоже роман замутил? По привычке? Ты же у нас ловелас, Поляков, как выяснилось. С одной, с другой.
Последние слова она, конечно, сказала зря. Сашка мгновенно вспыхнул, словно спичку к нему поднесли.
— С ума сошла, ей уже за тридцать!
— И что? Кому это мешало? Не восемьдесят же, — Вера и сама не понимала, чего её так понесло, но остановиться уже не могла. — Ты у нас парень видный, да ещё и происхождение у тебя — самый завидный жених в Башне. Эта Алина же, наверно, ничего так? Хорошенькая? Не хуже уж Рябининой точно. Да ладно, — она сбавила обороты. — Расслабься. Шучу я, понял? Шучу. Достал уже просто. Ты маленький мальчик, что ли? Откуда такое желание пойти и всё взрослым рассказать? Привык по каждому поводу к Змее бегать. Хотя насчёт Мельникова… наверно, тут ты прав. К Мельникову действительно сходить стоит. Ну, пошли? Чего расселся?
Больница на пятьдесят четвёртом показалась Вере заброшенной. Последний раз, когда она была здесь (кажется, это было в тот день, когда она уговаривала тогда ещё живого Кира прийти к Нике, а тот кривлялся и чуть ли не под ноги ей сплёвывал), в больнице вовсю кипела жизнь. Даже несмотря на ремонт, бегал медперсонал, поминутно хлопала дверь кабинета главврача, а из сестринской раздавался вечно недовольный голос Ирины Александровны, старшей медсестры.
Сейчас же было ощущение какого-то хаоса. Стремянки, пустые банки из-под краски, наполовину заштукатуренные стены, валяющаяся по углам промасленная ветошь — и никого из людей, как будто они исчезли все разом, повинуясь какому-то злому волшебству.
— Зря мы сюда пришли, — наверно, раз в десятый пробормотал Сашка. — Надо было всё же дождаться Мельникова…
— До утра его что ли ждать, прикажешь, было? — шёпотом прошипела Вера. Несмотря на то, что больница, казалось, вымерла, говорили они вполголоса.
— Ну почему до утра? Подождали бы до десяти, он бы что-нибудь точно придумал…
Про то, что Мельников вернётся домой только часов в десять, им сказала Стёпкина мать, когда они припёрлись к Мельникову домой.
— Он на заседании, а потом должен посетить лабораторию. А у вас что-то срочное? — Софья Николаевна встревоженно вглядывалась в их лица. — Может быть передать ему что-то?
Вера видела, что Сашка открыл рот, чтобы ответить, но не дала ему сказать ни слова. Перебила, почти скороговоркой выпалив:
— Нет-нет, спасибо. Ничего важного, мы потом зайдём, — и, не давая Сашке опомниться, потащила за собой, к лифтам. Кажется, Сашка вздохнул, но подчинился.
Вера давно привыкла к тому, что люди ей не противоречат. Она много времени проводила с дедом, пока тот был жив, то торчала в его рабочем кабинете на военном ярусе, то сопровождала по казармам, наблюдая за тем, как вытягиваются по струнке солдаты и офицеры, подхлёстнутые зычным генеральским голосом, и, с детства усвоив командный тон, не признавала никакого другого — раздавала приказы, и все вокруг вытягивались перед ней, как и перед её дедом. И единственным человеком, с кем этот номер у Веры никогда не проходил, была Ника. Они сошлись ещё до школы: дед, поддерживая дружеские отношения с Павлом Григорьевичем, частенько брал к Савельевым и Веру. В первую их встречу Вера привычно пошла на таран, намереваясь раздавить и подчинить себе маленькую рыжую девчонку с большим, растянутым в улыбке ртом. Но у неё ничего не вышло. Девчонка засмеялась и сказала: «ты только мной не командуй, если хочешь дружить», и Вера неожиданно поняла, что с этой рыжей она действительно хочет больше дружить, чем командовать.
И вот теперь, пока они с Поляковым проходили контроль на КПП, где Поляков неожиданно взял всё в свои руки — терпеливо и вежливо объяснял бритоголовому детине, недоверчиво разглядывающему разовый пропуск на её имя, неся какую-то ахинею (впрочем, довольно складную), что они якобы отправлены вниз от административного управления для проведения социологических исследований, — у неё появилось странное чувство, что Сашка Поляков, внешне мягкий и уступчивый, вовсе не тот, кем можно безрассудно помыкать. Нет, она всё равно упорно продолжала приказывать, а он вроде и подчинялся, но было уже и что-то новое, незнакомое, то, что она увидела однажды в пятилетней рыжей девочке, мягкую силу, которой не было желания противиться.
— …я даже не уверен, что здесь вообще кто-то есть, — продолжал бубнить Поляков. — Смотри, даже охрану в больницу не поставили. Хотя должны были.
Про охрану Сашка прожужжал ей все уши, ещё пока они спускались на лифте. Про охрану, про то, что для посещения больницы нужно иметь какое-то специальное разрешение, что без него их не пустят. Она только отмахивалась от него, а когда на входе в больницу их встретила пустая будка КПП, зло зыркнула на Полякова, хотела припечатать, что он — трус и дурак, но почему-то передумала.
— А старики по-твоему, что, одни тут, без персонала? — она сердито посмотрела на него и, не дожидаясь ответа, свернула за угол. И почти сразу же до них долетели обрывки каких-то фраз. Кто-то разговаривал в главном коридоре, там, где находился кабинет Анны Константиновны, точнее не разговаривал, а спорил. А ещё точнее — ругался.
— Как хотите, а без Анны Константиновны я её кабинет трогать не дам!
В говорившем, а точнее в говорившей, и Вера, и Сашка без труда узнали старшую медсестру, Ирину Александровну. Эту невысокую полную женщину персонал боялся, наверно, даже больше, чем главврача. Она распекала всех, и волонтерам доставалось. Вера, однажды попав под горячую руку Ирины Александровны, тоже огребла, но где-то в глубине души с удовольствием отметила, что будь Ирина Александровна мужчиной, её бы точно зачислили в военный сектор — негоже пропадать такому командному голосу.
— Тут, между прочим, документация вся. И кое-какие препараты тоже. Куда я их дену?
— Да куда хотите, туда и девайте, — сиплый голос, парировавший реплику старшей медсестры, тоже был знаком. Петровича, склочного бригадира ремонтников не опознать было трудно. — А у меня сроки! Я обязан закончить все работы по графику, мы тут не на пикник пришли. Чтобы к утру кабинет освободили.
— Без Анны Константиновны нельзя! Это — её кабинет.
— И что нам ждать вашу Анну Константиновну что ли? Может, она вообще уже не вернётся сюда! А у меня график! Через неделю я должен сдать работу приёмочной комиссии. А как я её сдам, если в кабинете главврача мы даже не начинали?
— А если пропадёт чего? Я между прочим материально ответственное лицо, а вы пришли, наследили, ушли. С вас взятки гладки, а мне потом отвечать за то, что пропало.
— Вы, Иринасанна, глупости говорите, — загрохотал Петрович. — Мы тут уже почти месяц, и что, много чего вы не досчитались? Ну? Если уж обвиняете нас в воровстве, то валяйте — доказательства предъявляйте! Нету у вас доказательств? Нету, да?
Сашка с Верой наконец дошли до того места, где начинался главный коридор, повернули направо и сразу увидели, что перед входом в кабинет столпились рабочие Петровича — около двух десятков человек переминались с ноги на ногу и ждали, чем закончится перепалка. На пороге самого кабинета, перегораживая дорогу ремонтникам, стояла старшая медсестра, Ирина Александровна, уперев в бока пухлые короткие ручки. Петрович находился тут же, прямо напротив неё. Он уже вошёл в раж, раскраснелся и, кажется, был готов схватится в рукопашной со старшей медсестрой.
Ссора набирала обороты. Щуплый бригадир ремонтников в заляпанной краской спецовке был похож на драчливого петуха, он яростно наскакивал, растопырив руки и вскинув кверху острый подбородок, на худой шее задиристо выпирал кадык, а карие глаза азартно и весело блестели. Казалось, всё это доставляет ему удовольствие, и, сдайся Ирина Александровна сейчас, это стало бы самым большим разочарованием в его жизни. Но к счастью Петровича Ирина Александровна и не думала отступать.
— И что, прикажете мне самой, что ли, мебель таскать? Как я к утру кабинет вам освобожу?
— А это не мои проблемы! Как хотите, так и освобождайте. А мои ребята — не грузчики.
— То есть я, что ли, грузчик? — Ирина Александровна даже задохнулась от такого ужасного предположения.
— А я почём знаю! Мне это все до лампочки, Иринасанна…
Эти двое ругались с таким чувством, что Сашка с Верой несколько минут стояли и молча слушали их перепалку. Рабочие их заметили, но ничего не сказали, тоже увлечённые диалогом своего начальника со старшей медсестрой. А этим двоим явно было не до того, что творится вокруг — конфликт достиг кульминации, и никто не собирался так просто сдавать свои позиции.
Ирина Александровна тем временем сделала глубокий вдох, набрала в лёгкие побольше воздуха, видимо, собираясь вывалить на ненавистного Петровича новую порцию возражений, но тут её взгляд упёрся в Сашку с Верой, и она застыла, как будто ей перекрыли вентиль, наглухо замуровав где-то внутри все приготовленные слова. Её круглое лицо даже побагровело от натуги.
— А вы что тут делаете? Откуда здесь взялись? — наконец выдохнула она. Маленькие глазки старшей медсестры подозрительно ощупывали их с Сашкой фигуры, а потом в них мелькнуло узнавание. — А, так ты этот… ухажер Морозовой.
Вера тихо фыркнула.
— Нет здесь твоей Морозовой, — продолжила старшая медсестра. — Чего пришёл?
— Ирина Александровна, — Саша сделал шаг вперёд и покосился на Веру. Он явно был в замешательстве, а она, хоть обычно и не лезла в карман за словом, сейчас отчего-то молчала, отдавая ему роль первой скрипки. Сашка вздохнул и продолжил. — Ирина Александровна. Мы тут пришли… по делу.
— По какому такому делу? — прищурилась старшая медсестра и бросила быстрый взгляд на Петровича. — Видите, я тут занята, не до вас мне. Если насчёт волонтёрства, то нам пока не надо…
— Нет, мы не насчёт волонтёрства, у нас другое. У нас вот.
Сашка достал из кармана какой-то документ, наверно, копию того приказа, догадалась Вера, и протянул его Ирине Александровне. Та недоверчиво взяла листок, поднесла к глазам, близоруко прищурившись, прочла, тихо ойкнула, перечитала ещё раз. Вера видела, как шевелятся её губы, повторяя сухие формулировки приказа. Потом Ирина Александровна оторвалась от бумаги, растерянно посмотрела на Полякова, обвела взглядом рабочих, остановилась на Петровиче и почему-то обращаясь к нему, проговорила голосом, разом растерявшим всю свою резкость и напор:
— Это как же так? Что же это такое-то? А?
И она совершенно неожиданно расплакалась. Копия приказа, выпав из её рук, плавно спланировала под ноги Петровичу. Тот нагнулся, поднял документ, прочитал и, громко выругавшись, зло уставился на Сашку.
— Я сейчас всё объясню, — торопливо ответил тот, и, не дожидаясь, когда Петрович обрушится на него с руганью — а бригадир ремонтников уже был готов это сделать, — быстро заговорил.
— Вот гады. И кому наши старики помешали? Что ж этим сволочам наверху всё неймётся-то, а? — Петрович уставился куда-то вдаль тоскливым взглядом и дополнил свои слова крепким ругательством. Потом, словно устыдившись, неловко пробормотал, обращаясь к всё ещё всхлипывающей Ирине Александровне. — Ты это, Иринасанна, слышь… кончай тут сырость разводить. Ну, хорош. Хорош.
— А что делать-то теперь? — Ирина Александровна вытерла слёзы, с надеждой посмотрела на Петровича, а потом на Сашку с Верой. — Это ж прямо завтра с утра… и всё. А я им сюрприз приготовила, у Марии Степановны юбилей, восемьдесят лет, так я ей в столовой, у меня там сестра работает, пирог с клубникой заказала. Это что ж получается, её прямо в её день рождения…
— Да погоди ты, Иринасанна. Вот ребята пришли, не просто так, наверно, — Петрович уставился на Сашку. — Чего предлагаете-то?
— Я, мы… — Сашка начал и запнулся. Перевёл взгляд на Веру.
«Давай, выручай», — прочитала она в его глазах.
Всю дорогу, пока они спускались на лифте на шестидесятый этаж, пока бежали по лестнице вниз, пока петляли по коридорам больницы, Сашка, не уставая, твердил, что у них нет никакого плана, а она отмахивалась от него, как от назойливой мухи. И вот теперь Вера с ужасом поняла, что Поляков прав, и плана действительно нет. И ничего толкового, как назло, на ум не приходило, кроме дурацких банальных фраз, которые она и выпалила.
— Надо их спасти. Спрятать. Вывести куда-нибудь!
— Куда вывести? — нахмурился Петрович.
— Куда-нибудь, — Вера почувствовала растерянность. И Поляков, как назло, стоял рядом и только глазами хлопал.
— Вывести. Вот вы тоже придумали. Куда мы их выведем? К себе домой что ли?
Сердитый взгляд Петровича буравил Веру насквозь. Ответить ей было нечего, и она замолчала, но тут за спиной раздалось тихое покашливание. Сашка с Верой оба инстинктивно обернулись. Молодой небритый мужик из бригады Петровича снова кашлянул, привлекая к себе внимание, и затем произнёс:
— Я могу одного к себе забрать. У нас с женой квартира небольшая, но это ничего, потеснимся. Потому как не по-людски это, когда так. У меня пять лет назад мать… по закону тому людоедскому, увели и всё, привет. А она… она внуков хотела всё увидеть… не дождалась. Так что хоть одного, но я выведу.
— А Санёк дело говорит! — вдруг встрепенулся Петрович. — Ты, молодец, Санёк. Если каждый по одному… сколько там их у тебя, Иринасанна?
— Семнадцать, — Ирина Александровна с надеждой посмотрела на Петровича. — Двенадцать женщин и пять мужчин.
— А нас двадцать два вместе со мной. Сейчас мы их…
Рабочие зашумели, явно соглашаясь со своим начальником, кто-то не удержался, отпустил пошлую шутку, но на него сердито цыкнули.
— Погодите! Чтобы вывести стариков нужны пропуска. Сейчас без пропуска никуда не попадёшь, — эти слова выкрикнул Сашка, пытаясь перекрыть нарастающий от возбуждения гул голосов. — Пропуска же!
— Да есть, есть пропуска, милый! — до Ирины Александровны первой дошло то, что кричал Сашка. — У Анны Константиновны они все хранятся, сейчас принесу, милый.
И она бросилась в кабинет главврача, а Сашка, который из «ухажёра Морозовой» перешёл в разряд «милых», залился краской. Ирина Александровна появилась через несколько минут со стопкой пропусков и сунула их в руки Сашке. Тот принялся их разглядывать.
— Они все зарегистрированы на пятьдесят четвёртом этаже, — Поляков поднял глаза на старшую медсестру и пояснил. — Согласно новой инструкции они могут перемещаться только в пределах двадцати этажей от места прописки, то есть, это, получается, до семьдесят четвёртого только. Выше их уже не пропустят.
— Я на семьдесят первом как раз живу, — сказал Санёк и поскрёб заросший светлой щетиной кадык.
— А я на шестьдесят восьмом…
— А я на…
— А ну тихо! — Петрович прервал своих рабочих, которые снова загалдели, перебивая друг друга и предлагая свою помощь. — Сейчас разберёмся! — он вынул из кармана блокнот и огрызок карандаша. — Не бухтите, мужики. Давай по одному… сейчас мы быстро всех раскидаем. Шиш с маслом завтра эти сволочи получат, а не стариков наших. Помешали они им… Хрен кого тут найдут. Я сам на шестьдесят шестом, мне лишний рот не помешает. Что мы, звери какие?
— А у меня как раз сын переехал, комната его пустует, записывай меня, Петрович! Пятьдесят девятый этаж. Потеснимся, не привыкать…
— Ну всё, кажись, — Петрович навис над Сашкой и Ириной Александровной, которые примостившись у маленького столика, сверяли списки и делали отметки о том, кто какого старика забрал к себе. На списках настояла Ирина Александровна. — Ребята мои, кто мог, все разобрали. Ты там, Иринсанна, отметь: Панкратов двоих бабулек взял, квартира, у него большая, жилплощадь позволяет. И Лемешев тоже — у него брат по соседству живёт, сказал, что пристроит. Ты не забудь, отметь.
— Сейчас, Петрович, миленький, сейчас всё отметим, — Ирина Александровна, изменившая свой тон и последние полчаса именовавшая Петровича не иначе как «миленький», согласно кивала головой. — Дай вам бог всем здоровья, дай вам бог. Сейчас погоди, Петрович, пропуска выдадим и пойдём уже готовить наших старичков к переселению.
Ирина Александровна засуетилась, приподнялась со своего места, принялась раздавать пропуска. Петрович, которому она вручила список, зычно выкрикивал фамилии рабочих.
Вера стояла рядом, наблюдая за действиями старшей медсестры и бригадира и время от времени бросая взгляд на Сашку. Тот тщательно заносил имена и фамилии в тонкую тетрадь, в аккуратно разлинеенную табличку. Даже в такой ситуации педантичный Поляков оставался верен себе, и Вере почему-то в первый раз в жизни не хотелось пристукнуть его за неторопливость и основательность. Раньше она бы уже взвилась, обвинив его в бюрократизме, канцелярщине и ещё бог знает в чём, но сейчас понимала: он делает всё, как надо, и именно его уверенные, неспешные действия успокаивают и остальных, снимают напряжение, гасят ненужные эмоции.
— Вера, — тихий Сашкин голос прервал её размышления. — Вера.
— Что? — она наклонилась к нему.
— Вот.
Он показал ей какой-то пропуск, кажется, это был последний, остальные Ирина Александровна уже успела раздать рабочим.
— Это старого образца пропуск, — пояснил Сашка, но Вера уже и сама это видела.
Десять лет назад в Башне прошла реформа — все получили новые пропуска, они отличались от старых и размерами, и шрифтом. Перепутать было невозможно. Выдать старый за новый — тем более. Там даже не было отметок о месте жительства, видимо, в ту пору люди в Башне перемещались гораздо свободнее. И теперь этот старый, недействительный пропуск был в руках Сашки, и Сашка явно не знал, что с ним делать. Вера медленно опустилась на пустой стул рядом с Поляковым.
Ирина Александровна уже отошла от стола, она раздавала указания двум появившимся медсестричкам. Рядом деятельно суетился маленький Петрович. Теперь эти двое действовали слаженно, будто никаких распрей меж ними не существовало, и это не они каких-то полчаса назад самозабвенно ругались у дверей кабинета главврача. Рядом стоял небритый Санёк, он бережно держал в руках пропуск (кажется, это был пропуск Виктории Львовны), разглядывая его так, словно это была самая большая драгоценность. Чуть поодаль нетерпеливо перетаптывался с ноги на ногу высокий, жилистый Панкратов, тот, который с большой жилплощадью…
— Это Иосифа Давыдовича пропуск. Помнишь такого? Он самый старый здесь. И… и его никуда не выпустят, Вера. Никуда.
Сашкино лицо было совсем близко. Тонкий, прямой нос, лёгкий румянец, чуть пухлые, девчоночьи губы, растерянный взгляд. И старый, потрепанный пропуск в нервно подрагивающих руках …
— Ты что, Поляков? С ума сошёл? Хочешь тут его бросить?
— Вера…
— Чего Вера? Я семнадцать лет уже как Вера! А ты как был трусом, так трусом и помрёшь!
— Да не проведём мы его никуда без пропуска. Нас на первом же КПП тормознут. А это не пропуск, сама знаешь. Это…
— И что ты предлагаешь? Пожелаем старику счастливой эвтаназии и пойдём по домам ужинать?
— А ты что предлагаешь? Спрячем его в пакет и попробуем протащить, как ручную кладь?
…Их разговор явно зашёл в тупик.
Вера и Сашка стояли у приоткрытой двери палаты, где, сгорбившись и безвольно уронив на колени морщинистые руки с узловатыми, скрюченными пальцами, сидел самый старый человек в Башне. Он наверняка слышал, о чём они говорили, а даже если и не слышал, то догадывался — старый учитель был умён и на редкость проницателен. К тому же, когда они с Верой вошли в палату к Иосифу Давыдовичу, Сашка первым делом поинтересовался, нет ли у старика другого пропуска, нового. Вопрос был, конечно, глупый — откуда у Иосифа Давыдовича, поселившегося в больнице четырнадцать лет назад, новый пропуск, — но Сашка всё равно его задал и, получив отрицательный ответ, растерянно замолчал.
Мимо них с Верой бегали медсёстры и рабочие. Петрович, жестикулируя руками, руководил эвакуацией, плакала какая-то старушка, сердито ругалась Софья Андреевна, у которой отобрали ходунки, маленький старичок с детским пухом на голове, похожий на обдутый ветром одуванчик, громко интересовался, куда их всех ведут. Пару раз мелькнула Ирина Александровна, на третий остановилась рядом с ним и Верой, спросила быстро, спрятав глаза:
— Ну, придумали что-нибудь?
Старшая медсестра не хуже самого Сашки понимала, что тут — дело гиблое, что вообще можно сделать без пропуска, не под кроватью же старика прятать, потому и отводила взгляд, пытаясь за сосредоточенным видом и деловой озабоченностью скрыть свою беспомощность.
— Да что тут… — начал Сашка, но Вера зло дёрнула его за рукав.
— Сейчас придумаем, Ирина Александровна, не волнуйтесь.
— Ну думайте-думайте, — и старшая медсестра оставила их, воспользовавшись тем, что её позвал один из рабочих.
— Давай, Поляков, соображай, — Вера опять повернула к Сашке сердитое лицо. — Ты же у нас самый умный, находчивый. А если не придумаешь, то я… я сама тут останусь, понятно тебе?
— Драться что ли с ними будешь? — устало поинтересовался Сашка. Само предположение о возможной драке со службой очистки было абсурдным, диким, но Сашка ничуть не сомневался — это не красивые слова, Вера никуда не уйдёт.
— Надо будет, буду драться, — прошипела Вера. — А ты… ты — трус и слизняк. Как был в школе стукачом, так им и остался! Можешь идти домой, к своей распрекрасной мамочке! Я сама что-нибудь придумаю!
— Да погоди ты, Вера.
Последние слова про «распрекрасную мамочку» ударили наотмашь, Вера, сама того не подозревая, прошлась по больному. Но вместе с тем в голове у Сашки родился план. Глупый, провальный, бестолковый, но всё же.
— Погоди! — Сашка мягко коснулся Вериной руки, почувствовал сквозь тонкую, чуть шероховатую ткань блузки тепло её тела. Кончики пальцев словно кольнуло, обожгло, и Сашка вдруг мучительно покраснел, одёрнул руку, потупил глаза и быстро пробормотал. — Я подумал, у меня ведь спецпропуск, я же могу… ну типа провести Иосифа Давыдовича с собой. Может, получится уболтать охрану. На надоблачный мы, конечно, вряд его проведём, а вот ниже… У меня тут, на шестьдесят пятом, родители… настоящие родители. Если попробовать к ним. А, Вер?
Он не выдержал и посмотрел на неё. Встретился глазами, зацепился за неожиданно разлившуюся в них мягкость, матовую синеву, похожую на дымку вечернего неба. Его щеки ещё больше запылали, а она напротив побледнела и вдруг, на какой-то совсем краткий миг, показалась ему удивительно прекрасной, даже с этими своими дурацкими косами, с которыми она не расставалась с начальной школы, с простым, немного мальчишеским лицом, в строгой серой блузке, которая делала её похожей на учительницу… прекрасной и торжественно-одухотворённой.
— А твои родители не будут против? — почему-то шёпотом спросила она.
— Думаю, не будут, — прошептал он в ответ.
Да, план был провальный, и вовсе не потому, что на шестьдесят пятом Сашку никто не ждал — там ему обрадуются любому, он это точно знал. Теперь знал, а четыре дня назад, когда решился наконец спуститься вниз, был совсем в этом не уверен.
Спецпропуск, который Сашка получил вместе с новой жизнью, давал ему почти неограниченный доступ на все этажи Башни, но он же при этом его и сдерживал. Рассматривая своё лицо на пропуске, немного испуганное и взволнованное — фотография была старой, взятой из школьного личного дела, — под которым стояли чужие имя и фамилия, Сашка уже не понимал толком, кто он: вот этот робкий мальчик Саша Поляков, серьёзно сжавший пухлые губы, или Алекс Бельский, чьё имя отдавало надменным превосходством и аристократической спесью. Но главное, кто он теперь в глазах людей, которых привык называть мамой и папой.
Сашка понимал, что никогда не был хорошим сыном. Он стыдился матери, когда та появлялась в школьном интернате, маленькая, пожухлая, рано состарившаяся. Сторонился отца, и, если тому вдруг приходила в голову мысль поговорить (что бывало нечасто и только после изрядного принятия на грудь), отвечал односложно и скупо, стремясь побыстрее свернуть неудобный разговор. Учась в старших классах, он почти перестал бывать дома, и когда мама робко спрашивала его, придёт ли он домой на следующие выходные, без стеснения врал, что ему нужно остаться поработать в библиотеке над рефератом, или что его просила Зоя Ивановна провести перепись экспонатов в школьном музее. Мама понимающе кивала головой и грустно улыбалась, а отец, коротающий вечера в компании своего вечного собутыльника, соседа Димки, недоверчиво хмыкал — в отличие от мамы он и не думал скрывать, что не верит ни единому его слову.
И даже те несколько месяцев, последующих за карантином, за арестом Литвинова и за унизительными допросами, которые выпали на долю самого Сашки, мало что изменили в его отношениях с родителями. Да, бывать на шестьдесят пятом он стал чаще, но не только из-за сыновьего долга.
Как-то, заночевав у родителей, он стал свидетелем не самого приятного разговора.
— Не выгорело у него ничего наверху, не на тех хозяев ставку сделал Сашенька твой, — голос отца за стенкой хоть и звучал глухо, но Сашка слышал всё, до последнего слова. — А как хвост ему прижали, так он сюда и прибежал.
Мама пыталась возразить, но аргументы отца разбивали в пух и прах все её несмелые потуги. Отец в тот вечер был трезв, и, наверно, ещё и потому эти, сказанные не спьяну, а на трезвую голову, слова звучали обидней и больней.
Как после всего этого появиться перед их глазами, да ещё и в новом качестве, Сашка не знал. И, решившись на этот шаг четыре дня назад, даже уже спускаясь на лифте и повторяя про себя заготовленную речь, он был готов в любой момент повернуть обратно. Но не повернул.
Знакомый отсек встретил его чистотой. Алька, соседка, с недавних пор остепенившаяся и прибравшая к рукам какого-то вдовца, намывала полы, негромко мурлыкая себе под нос простенький и привязчивый мотивчик. Сашка какое-то время смотрел на её круглый и крепкий зад, обтянутый рабочими штанами, потом негромко кашлянул и выдавил, от волнения срываясь на писк:
— Здравствуйте.
Алька от неожиданности подпрыгнула, уронила со звонким шлепком мокрую тряпку, повернулась. Мелкие кудряшки светлых завитых волос упали на мокрый от пота лоб, Алька сдунула их и вдруг истошно заголосила:
— Настя! Коля! Сыночка ваш пришёл!
И то ли оттого, что Алька сразу и безоговорочно отсекла своим воплем всё ненужное, искусственное и наносное, что было теперь на Сашке вместе с новым именем, новой одеждой и новой причёской, то ли потому, что в дверях первым появился отец, трезвый как стёклышко, с намыленным подбородком — видимо, он собирался бриться, то ли тонкий крик мамы и её горячие, обхватившие его руки, но Сашке вдруг стало легко и спокойно, и наконец пришло понимание: он — дома.
— Иосиф Давыдович, давайте я вам помогу, — Вера ловко сунула под мышку тощий свёрток с вещами старика, а Сашка, аккуратно придерживая старого учителя за дрожащий локоть, помог тому подняться. — Сейчас, тихонечко, не торопясь, дойдём до лифта, потом поднимемся на шестьдесят пятый…
Вера говорила спокойно, словно ребёнка малого уговаривала, куда и делись командные нотки, без которых Сашка уже не представлял Вериной речи.
Ехать на лифте им посоветовала Ирина Александровна, несмотря на явный риск (в лифте было больше шансов нарваться на военных, они частенько сейчас сопровождали грузы), потому что подняться пешком по лестнице, десять этажей вверх, старик, увы, не мог. Сашка и сам это понял, едва они сделали несколько шагов.
— Засиделся я в больнице, ходить совсем разучился, — попытался пошутить Иосиф Давыдович. Он тяжело опирался на Сашкину руку, шёл медленно, делая передышки, но всё-таки шёл.
Ирина Александровна проводила их до лифта.
— Сейчас уже приедет, в общем-то мы даже удачно. Следующий через час и гружёный под завязку. А на этом рабочие едут обычно.
Она так же, как и Сашка понимала, что старика легче провезти среди людей, а вот военные, которые наверняка будут при грузе, могут прицепиться. Иосиф Давыдович прислонился к стене и тяжело дышал. Вера, положив на пол свёрток, промокала неизвестно откуда взявшимся платком лоб учителя.
— Ну я тогда пойду, — Ирина Александровна бросила взгляд на старика. Всегда строгая, крикливая, вечно всем и всеми недовольная, сейчас она была похожа на сдувшийся воздушный шарик. Полная шея в ожерелье мелких морщин, круглое, поплывшее лицо. — Девочкам надо указания дать, в палатах прибраться, — зачем-то сообщила она Сашке, а потом, вздохнув, добавила. — Что мы будем завтра говорить этим, ума не приложу.
— А вы говорите, что это ошибка, — Сашка попытался ободряюще улыбнуться. — Ликвидируйте следы их пребывания. И стойте на своём — что-то напутали, никаких стариков не было и нет. Ремонт у вас. Может, и прокатит.
— Да, так и будем говорить. Спасибо вам, ребята, спасибо. Если бы не вы… — Ирина Александровна шмыгнула носом, поглядела на Иосифа Давыдовича, выдавив из себя полувиноватую улыбку. — Ну, с богом. А вы, Иосиф Давыдович, держитесь. Ещё увидимся. Обязательно увидимся…
Сашка смотрел ей вслед и думал над тем, что только что сказал старшей медсестре. Прокатит? Да как же. Ни черта не прокатит. Всё то, что они тут намутили — глупость несусветная. Всё вскроется завтра ещё до обеда. И место нахождения стариков просчитают — часа два на это уйдёт, а если Маркова возьмёт всё под свой контроль и подключит полковника Караева, то и того меньше. Сашка знал, что сейчас ни одно КПП не пройдёшь просто так. Это раньше можно было показать пропуск охраннику и этого было достаточно, теперь же все передвижения строго фиксировались и заносились в базу. А значит, поднять эти записи и выяснить, кто куда направился, дело времени. И получается, что по сути они ничего не выиграли, разве что несколько часов. Но, может быть… может быть, эти несколько часов и станут для них спасением…
Подъехал лифт, медленно, со скрипом отворились старые, местами проржавленные двери.
Вера подхватила свёрток, а Сашка, подставив плечо Иосифу Давыдовичу, помог ему зайти в лифт. Лифтёр, немолодой мужчина, скользнул по ним равнодушным взглядом. Какой-то рабочий, сидевший на одном из ящиков, поставленных в углу недалеко от входа, резво подскочил со словами: «садись, папаша, в ногах правды нет» и помог Вере усадить Иосифа Давыдовича. Похоже, эти ящики были единственным грузом и, видимо, не самым ценным, потому что военных при них не оказалось, и слава Богу.
Иосиф Давыдович вежливо улыбался и что-то отвечал словоохотливому рабочему, Вера нервно хмурилась, а Сашка пытался сообразить, что можно сделать завтра. Лучше бы всего, конечно, перехватить Мельникова ещё до того, как тот умчится по делам. А не получится Мельникова, значит, придётся поговорить с Алиной. А может, самому попробовать подделать отчёт? Сашка быстро просчитывал все возможные шаги, и ему даже начало казаться, что всё у него получится. Главное, не нервничать и не суетится. И — лифт остановился на шестьдесят пятом этаже, снова заскрипел дверями — и провести сейчас через КПП Иосифа Давыдовича.
Ребята со старым учителем медленно вышли из лифта. Площадка, несмотря на то, что комендантский час ещё не наступил, была абсолютно пуста. Будка охраны равнодушно сверкнула тёмными окнами. Ощетинились вертушки турникетов. И охранник, подпирающий двери КПП, при виде их троицы, лениво и как-то расслаблено положил руки на висевший на груди автомат…
Вера с Сашкой, не сговариваясь, переглянулись.
Человек, равнодушно следящий за их медленным передвижением, не был простым охранником — он был военным.
Это потом Сашка узнает, что по личному приказу полковника Караева на некоторых КПП обычная охрана была заменена военными, и что именно на такой КПП им и не повезло напороться, но сейчас, едва переставляя ноги, приноравливаясь к черепашьему шагу старого учителя, он не сводил глаз с автомата и сильных рук, любовно оглаживающих блестящий ствол, и пытался сообразить, что здесь делают военные.
— Саша, — тихо произнесла Вера. Она, как и Сашка тоже догадалась, что парень у турникета — военный (охрана в Башне была вооружена исключительно шокерами), и в её голосе Сашка уловил едва заметную панику.
— Сейчас, — пробормотал он. — Сейчас что-нибудь придумаем.
Сашка попытался накинуть на себя наглый и самоуверенный вид, вспомнил выражение лица Анжелики — высокомерное, слегка презрительное, с которым она всегда общалась с прислугой и подчинёнными, и сделал неуклюжую попытку скопировать его.
Военный вопросительно смотрел на них. Сашка вынул из кармана пропуск, протянул, надеясь, что обилие красных отметок произведёт на того впечатление. Произвело, наверно. Тот вытянулся, недоверчиво стал вглядываться в фотографию. Потом перевёл взгляд на Веру, и Вера, не мешкая, подала ему свой пропуск вместе с разовым, специальным, который Сашка подделал. Когда они спускались вниз, всё прошло без сучка, без задоринки, никто до них не докапывался. Да и сейчас вроде тоже. Хотя говорить, что пронесло, было ещё рано. Оба пропуска, и Сашкин, и Верин, вместе с разовым, пока оставались в руках военного, а вертушка турникета, преграждающего им путь, была опущена.
— Третий пропуск, — военный кивнул в сторону Иосифа Давыдовича.
— Он со мной, — Сашка постарался, чтобы его голос звучал твёрдо и уверенно.
— Пропуск, — уверенность в Сашкином голосе не произвела на военного никакого впечатления. Он даже с места не двинулся.
Сашка уже собрался выдать заготовленную версию, глупую, как и весь их план, но другой у него не было. Шестым чувством он понимал, что этого парня с равнодушным круглым лицом ничем не проймёшь — перед ним типичный служака, зарабатывающий себе звёздочки на погонах, — но волновало его даже не это. Из будки КПП доносились голоса, а через мутноватое стекло можно было разглядеть чьи-то тени. Сколько там было военных, двое, трое? И главное, зачем столько, почему?
Ответ на свой вопрос Сашка получил довольно быстро, он даже не успел начать выкладывать придуманную легенду, пестревшую дырами.
Дверь будки отворилась и показался военный, наверно, напарник того, кто встретил их у турникетов. В отличие от первого, этот был немолод, с багровой лысиной, которую Сашка успел заметить, прежде, чем военный сердитым движением нахлобучил фуражку, и с не менее багровым лицом — видимо, его только что распекали. Потом появились ещё двое, тоже в военной форме и тоже с оружием, а следом за ними выкатился круглый и забавный человечек, на котором военная форма сидела, как недоразумение. И человечек этот, в отличие от всех остальных, был хорошо Сашке знаком.
— Это что тут у нас за затор образовался, а, чтоб нам всем тут утопнуть? Ты, Хрулев, соколик мой ясный, чего людей приличных задерживаешь?
Майор Бублик, а это был он, — Сашка опознал бы его из тысячи, — смешно повёл своим большим, похожим на картошку носом. Перевёл маленькие, с хитроватым прищуром глазки на Сашку и радостно всплеснул ручками:
— Господин Алекс Бельский, никак? Самоличною высокородной персоной пожаловали. Хрулев! — гаркнул он на парня, который всё ещё держал в руках их с Верой пропуска. — Иде ж твои глазы, злыдень косорукий? Что ж ты, растопыря, такую личность за вертушкой держишь? А ну отворяй вороты, да дуй в фанфары.
Фанфар у Хрулева не нашлось, но «вороты» он открыл быстро, и Сашка, уже понимая, что влипли они по самые уши, медленно вошёл первым, а следом, придерживая Иосифа Давыдовича, просочилась Вера. С Бубликом ей сталкиваться не доводилось, но напряжение, завладевшее Сашкой, передалось и ей.
— А можэ чи и не Алекс Бельский, — продолжал тем временем Бублик. Он беззастенчиво разглядывал их компанию, слегка наклонив большую круглую голову, на которой словно горшок сидела форменная фуражка с потрескавшимся в нескольких местах козырьком. — Можэ энто двойник евойный. Встречал я одного проходимовца, как то бишь того хлопца звали… Полянкин… Полькин… а, Поляков фамильё у той шельмы была. Так вот, соколики мои, энтот Поляков был вылитый господин Бельский, шо в фас, шо в профиль, шо в другие части тела.
— Это Бельский. Алекс, — подал голос Хрулев и протянул майору оба пропуска.
Бублик пропуска взял, заглянул в них. Хитрая улыбка, промелькнувшая на лице майора, быстро спряталась в усы.
— А у этого нет пропуска, — Хрулев мотнул головой в сторону Иосифа Давыдовича.
— Нарушеньице! — почти радостно завопил майор. — Чтоб нам всем тут утопнуть!
«Тебе бы одному лучше утопнуть», — подумал Сашка. Как выкручиваться и что говорить дальше, он не знал.
— У меня, товарищ майор, нет пропуска, — неожиданно подал голос Иосиф Давыдович. — Ты детей отпусти, они мне просто дойти от лифта помогли, ноги у меня уж не те, не идут совсем. Возраст, майор. А детки тут ни при чём. Ни при чём.
— Да не слушайте вы его! — звонкий голос Веры всех оглушил. — Это… это мой дедушка. Он старенький. Он пропуск всё время теряет. Он…
— Ты, девонька, не горячись, не горячись, — майор Бублик укоризненно покачал головой. — Ежели энто дедуля ваш, так мы сей момент это быстро вызнаем. У нас же в Башне мух и тот без опознавательных знаков и печати в пачпорте не пролетит. Как там вашего дедули фамилия, вы сказали?
Они, конечно, ничего такого не говорили, майор их просто пытался поймать на слове, и Сашка это прекрасно понимал. А вот Вера… честная и решительная Вера, зло сжав руки в кулаки, сделала шаг навстречу Бублику, почти упершись в него. Посмотрела на него сверху вниз, сверля сердитыми стальными глазами — маленький, круглый майор едва доставал высокой Вере до подбородка.
— Ледовской, — отчеканила она. — Его фамилия Ледовской, и он — брат моего деда, генерала Ледовского. Это всем ясно, я надеюсь?
Сердце Сашки сжалось и ухнуло куда-то вниз. Худшего поворота вряд ли можно было придумать. Этот пассаж ещё кое-как мог бы пройти с тупыми охранниками, дремлющими у будок КПП, но никак не с вояками, и уж точно не с майором Бубликом. Но делать было нечего.
— Да, это брат генерала Ледовского. Двоюродный, — Сашка почувствовал, как горячая кровь прилила к лицу. — А я — Алекс Бельский. Я — помощник министра административного сектора и… сын министра юстиции.
Сашка выпалил всё это на одном дыхании и замолчал. На лбу выступил холодный пот, и Сашка инстинктивно потянулся в карман за платком, сунул руку и тут же наткнулся на свёрнутый в трубочку приказ, уголок которого предательски торчал из кармана брюк. Его жест не остался незамеченным — внимательный взгляд светло-карих глаз майора, прикрытых припухшими веками, проследил за Сашкиной рукой и мгновенно выхватил краешек приказа, на который наткнулась Сашкина ладонь.
— А шо это у вас там, господин сын министра? — ласковый голос Бублика пронзил его насквозь. — Во-о-он там. Выглядывает так затейливо из панталонов, — и, не давая Сашке прийти в себя, скомандовал уже строго и безо всяких ужимок. — Обыскать!
— М-да, — протянул полковник Долинин, встал со стула и, заложив руки за спину, сделал пару шагов по комнате. Потом обернулся, бросил взгляд на них с Верой и снова повторил. — М-да.
За дверями раздался тонкий женский визг, нецензурная брань, смешанная с пьяным хохотом. Долинин брезгливо поморщился, опять сел на стул, по-мужски широко расставив ноги, хлопнул себя ладонями по коленям.
Полковника Долинина Сашка узнал сразу, как только их сюда привели, хотя до этого видел только на фотографиях, тех самых, которыми были увешаны все КПП в Башне. Разве что представлял себе более высоким и худым, подсознательно приписывая полковнику черты генерала Ледовского, Вериного деда. Вера тоже полковника узнала, тихонько охнула: «Владимир Иванович, вы?», и в ответ на её изумление квадратное, жёсткое лицо человека, шагнувшего им навстречу, разгладилось, просияло тёплой, почти отеческой улыбкой.
Почему они, и Вера, и Сашка, так удивились и опешили, понять было нетрудно. После того, как майор Бублик ловко выудил из Сашкиного кармана копию приказа, прочитал, восхищённо присвистнув, они приготовились к самому худшему, потому что теперь отпираться было бесполезно и бессмысленно. И пока они сидели в будке КПП, охраняемой неразговорчивым Хрулевым, пока Бублик звонил кому-то по телефону, пока их вели к военному лифту — невыносимо медленно, ведь Иосиф Давыдович едва переставлял ноги, — в Сашкиной голове, внезапно опустевшей, не было ни единой мысли.
Мысли пришли позже, вместе с удивлением, и удивление это по мере их продвижения росло всё больше и больше.
Вместо военного сектора, куда по всем Сашкиным прогнозам их должны были доставить, скоростной военный лифт остановился на восемьдесят первом, о чём свидетельствовала старая облезлая табличка с номером — такие красовались на стенах каждого жилого уровня, — а оттуда они, беспрепятственно минуя очередной КПП, проследовали вглубь этажа к двери с надписью «Спортзал». Однако на этом чудеса не кончились, потому что за спортзалом их ожидало ещё одно открытие, и Сашка, приготовившись к чему угодно — дурацкие мысли, лезшие в голову, рисовали Караева, крутящего педали велотренажера, — вздрогнул и застыл с открытым ртом.
— От да! — прокомментировал молчавший до этого Бублик. — Содом и Гоморра. Станция конечная.
Насчет Содома и Гоморры майор был прав. Громкая музыка, мельтешащий, бьющий в глаза свет, алкогольные пары, полуголые женщины…
— Это что, притон? — спросила Вера и немного оторопело добавила. — Обалдеть.
— Давай-давайте, ребятушки, двигаемся, не стоим, — тут же заторопил всех Бублик. — Шустренько идём, чтоб непотребство энто не разглядывать. И тебе, Остапенко, неча пялиться, — майор сердито нахохлил брови, увидев, как один из его соколиков радостно заоглядывался по сторонам. — Женилка ищшо не выросла. Так что, давай, Остапенко, бери на руки дедушку и бегом…
— Ох уж эта ваша самодеятельность, — полковник уставился почему-то на Сашку. Серые глаза смотрели изучающе, и Сашка машинально поёжился. — Сначала Ника Павловна учудила. Теперь вот вы. Всыпать бы вам по первое число.
— Мы между прочим стариков спасали! — Вера вскинула недовольные глаза на полковника. Её подбородок слегка подрагивал, а бледные щёки в искусственном свете ламп казались почти белыми. Упершись взглядом в Долинина, она избегала смотреть по сторонам, и Сашка, кажется, понимал почему.
Когда они вошли в эту комнату, действительно быстро миновав всё «непотребство», потому что рослый Остапенко, подхватив почти невесомое тело старого учителя, шустро побежал, подгоняемый окриками Бублика, так что и им с Верой пришлось припустить вслед за ними, полковник был не один. Вместе с ним, вокруг стола, на котором были разложены какие-то карты, стояли и что-то обсуждали ещё четверо: двое военных, оба в возрасте — одному, высокому, с худым морщинистым лицом, было хорошо так за шестьдесят, — и двое штатских. В высоком моложавом мужчине с копной каштановых волос и загорелым лицом (он обернулся при их появлении и расплылся в знакомой мальчишеской улыбке), Сашка с изумлением узнал отца Марка Шостака, который в Башне занимал должность начальника береговой охраны, а рядом со старшим Шостаком, поразительно похожий на отца — та же копна каштановых волос, те же задорные глаза, в золотисто-ореховом свете которых можно утонуть, то же широкое лицо, обветренное морем и солёным ветром, — стоял сам Марк. Марк, увидев их с Верой, заметно растерялся и даже сделал шаг назад, словно желал остаться незамеченным. А Вера, застыв на мгновенье, быстро прошла внутрь, уселась на предложенный ей стул, и, кажется, с того момента, не посмотрела больше на Марка ни разу.
Сашка вспомнил, что он спрашивал у Веры про Марка, но та как-то уклончиво ответила, что Марк занят, у него работа, и он устает, и вот сейчас выяснилось, что у Марка не только работа, но ещё и подполье, и они об этом ни сном ни духом. В общем-то, наверно, это было правильно, но по тому, как старательно Вера отводила взгляд, прилагая все усилия, чтобы не глядеть на Марка, Сашка понимал — такое поведение её крепко задело.
— Пока вы тут по притонам прячетесь, — продолжала Вера. — Мы сумели вывести из больницы семнадцать стариков. Семнадцать! Иначе бы завтра их убили!
— Да никого бы не убили, — в голосе полковника сквозила усталость. — Мы про это ещё утром знали.
— Тогда почему вы их оттуда сами не вывели? — удивился Сашка.
— А зачем?
— Но ведь приказ… я сам видел приказ. Там и подпись стояла от УбН, — Сашка вспомнил размашистую резолюцию начальника УбН или отдела убыли населения, затейливые вензеля на пол-листа.
— Приказ до УбН доведён не был, — пояснил Долинин. — Алина Темникова сегодня утром, получив его от Марковой, в УбН ничего передавать не стала.
До Сашки постепенно доходил смысл сказанного. Значит, Алина и так всё знала. В базу наверняка приказ занесён под другим номером, подпись подделана, а завтра…
— А завтра, — словно прочитав его мысли, ответил полковник. — Алина просто составила бы фальшивый отчёт о проделанной работе. Так что стариков не было никакого смысла трогать. И уж тем более светить их пропуска на всех КПП.
Сашка ощущал себя последним дураком, тупым кретином. Спасатели хреновы. Только всё испортили. Вера, наверно, испытывала похожие чувства, на её бледных щеках появились неровные алые пятна, глаза заблестели, и Сашке даже показалось, что на кончиках длинных ресниц дрожат слёзы.
— Значит, Алина, получается, за нас? — тупо спросил он.
Полковник молча кивнул.
— Но мы же этого не знали! — почти выкрикнула Вера. — Нам же никто ничего не сказал! Как некоторым!
— Эх, да ладно, — Долинин махнул рукой. — Сейчас Алексей Петрович посмотрит, что там можно поправить, чтоб информацию о засвеченных стариковских пропусках из базы почистить. Справитесь, майор? — обратился он уже к Бублику.
Тот переступил с ноги на ногу и бросил сочувственный взгляд на Сашку и Веру.
— Сделаем, товарищ полковник. Ужо только вы робяток не ругайте. Оне ж как лучше хотели.
Полковник их не ругал, так, пожурил слегка, хотя — и Сашка его прекрасно понимал, — всыпать им у него руки чесались. Но, наверно, останавливало то, что Вера — внучка генерала Ледовского, а может и весь их раскаивающийся вид.
Иосифа Давыдовича давно увели в одну из соседних комнат. Старик сильно устал, но свой голос в их защиту подал и не раз, да так, что один из долининских военных не выдержал, рассмеялся: «Не бойся, отец, бить твоих спасателей не будем», чем здорово разрядил обстановку, заставив их всех улыбнуться.
Они уже собирались уходить, ждали только Остапенко, которого послали с поручением к какому-то Василию Михайловичу, и, когда дверь наконец отворилась, Сашка первый с готовностью поднялся. Но вместо Остапенко вошёл незнакомый молодой человек — симпатичный, со слегка курчавыми волосами и хитроватым лицом, а следом за ним Алина Темникова. Оба, мгновенно оценив обстановку, настороженно замерли. Полковник, перехватив взгляд молодого человека, деланно вздохнул.
— Если у тебя чего-то срочное, Слава, выкладывай, не стесняйся. Все свои. В нашем полку пополнение. Нежданно-негаданно, — Долинин кисло улыбнулся. — Вот, полюбуйтесь, ребята целую операцию организовали по спасению стариков, подлежащих принудительной эвтаназии. Это я про тот утренний приказ, Алина. Потом, когда эти деятели уйдут, мы с тобой, отдельно обсудим. Так что у вас?
Сашка с удивлением разглядывал молодого человека, и вдруг до него дошло. Это же Слава Дорохов, помощник Величко. Ну, конечно. Он ведь даже видел его однажды, в тот день, на пятьдесят четвёртом, когда Савельев с Литвиновым отправились на АЭС.
— Владимир Иванович, — молодой человек покосился на них с Верой, но продолжил. — На нас вышел Соколов.
— Соколов? В смысле? Как вышел? Сам?
— Да сам, через Алину. Там какая-то странная история, Соколов видел распечатку прослушки телефона из квартиры Ледовских. Внучка генерала — ближайшая подруга дочери Савельева, она с кем-то разговаривала по телефону. Разговор шёл про сопротивление, и упоминалось моё имя и имя Алины.
Вера вздрогнула, а Сашка обругал себя последними словами — вот идиот, знал же, что телефоны могут прослушиваться. Полковник тоже, кажется, всё понял, во всяком случае его взгляд не оставлял никаких сомнений.
— Ну-ка, ну-ка, весьма интересно. И что же это был за разговор? — поинтересовался он и, не дожидаясь ответа, пояснил Дорохову. — Разреши тебя познакомить, Слава. Вот это юная барышня — Вера Ледовская, внучка генерала, подруга Ники Савельевой и спасительница всех угнетенных по совместительству. А это её одноклассник… Ваш разговор слышали? Ну? О чём вы говорили? Откуда знаете имя Дорохова? Ребята, шутки кончились, припоминайте, слово в слово!
Судя по лицу полковника, шутки действительно кончились. Если раньше Долинин и готов был всё спустить на тормозах, то теперь он рассердился всерьёз. Серые глаза опасно блестели, и взгляд не предвещал ничего хорошего.
Заговорил Сашка. Вера изредка его дополняла. Полковник слушал, не перебивая, и только когда Сашка тихо сказал: «это всё», громко, не стесняясь ни Алины, ни Веры, матерно выругался.
— А почему не сдал? Соколов почему не сдал? — обратился он к Славе. — Почему на Алину вышел?
— Из-за евреев, — пояснил Дорохов. — Дети в разговоре упомянули евреев, и Соколов за это зацепился. В общем, утром Мельников сказал Алине, а потом и я уже по своим каналам подсуетился, кое-что уточнил. Помните, Владимир Иванович, еврейский квартал. Олег Станиславович говорил, что там организуют что-то типа гетто. Потом прошла информация о якобы какой-то переписи. А позавчера, — Слава замолчал, как будто собираясь с духом, потом шумно выдохнул и продолжил. — Позавчера всех людей, проживающих за пределами еврейского квартала, с этажа выселили. Там немного на самом деле, буквально три десятка, поэтому всё прошло незамеченным. А потом выдали распоряжение заварить двери всех лифтов на этаже, и уже завтра начнутся работы. А Мельников… Мельников слышал, что с евреями собираются повторить ту же схему, которую собирался применить Литвинов с людьми на карантине. Только газ пустят по вентиляции.
Долинин напряжённо молчал, стиснув зубы. Потом медленно процедил:
— Что с этого имеет Соколов?
— Дочка у него в еврейском квартале, — Слава едва заметно качнул головой. — Она беременна от моего двоюродного брата. И Соколов поставил нам условие.
Слава опять замолчал, а потом продолжил, хотя в этом уже и не было надобности — все присутствующие и так знали, что он скажет.
— Мы вытаскиваем его дочь, а он даёт нам связь со станцией. С Савельевым.
— Кирка, какой же ты всё-таки дурак, Кирка. Дурак, любимый дурак…
Нежный шёпот жарко щекотал ухо, тонкие пальчики коснулись щеки, едва слышно, как будто лёгкий ветерок пробежал по коже, принося долгожданное облегчение в знойный день. Кир разлепил глаза. Высоко над головой сияло бесконечное небо, ярко-голубое, словно нарисованное, в прожилках зефирно-белых облаков с нежными леденцово-розовыми краями. Перед глазами замаячила золотистая паутинка, он протянул руку, дотронулся, и тонкие, туго натянутые нити отозвались звонкой мелодией. Качнулись облака, превратились в табун белоснежных коней, полетели по небу, высекая искры золотыми копытами.
Кир зажмурился от жарко брызнувшего солнца, а когда открыл глаза, увидел Нику. Её тонкое, почти прозрачное лицо склонилось над ним, лёгкие блёстки веснушек, янтарные искорки в серой радужке глаз, мягкий медовый локон, щекочущий щёку.
— А мы где?
Вместо ответа зазвенела-запела золотая паутинка, рассыпалась Никиным смехом.
— Угадай.
Он дотронулся рукой до её волос, запутался непослушными пальцами в игривых колечках, и она тут же тряхнула кудрями, осыпая на него жаркий летний полдень, пение невидимых птиц в далёкой синеве, земляничный запах июня. Он сладко потянулся, закинул руки за голову, вдыхая летний солнечный день. Аромат скошенной травы и сладкой карамели мешался с лазоревыми брызгами васильков, яркими огоньками горел иван-чай, по зелёному сочному стеблю полз изумрудный жучок. Кир неловко пошевельнулся, и жучок сорвался, но не упал — раскрыл золотые крылышки-парашюты и взмыл вверх, подхваченный тёплой солнечной струей.
— Это рай?
— Это земля, дурачок.
— Значит, у нас всё получилось?
Она не ответила. Её склонённое над ним лицо в оборках медных тугих кудряшек исчезло, и небо, опять возникшее перед глазами, вдруг накренилось, белые облака-кони скрутились в тугой узел, поблекли, выцвели. Затрещала, ломаясь, пожухлая трава, и сквозь треск раздался недовольный голос, который Кир не спутал бы ни с каким другим никогда в жизни:
— Да он же просто катастрофа ходячая! Везде, где появляется, всё через задницу!
Пение птиц погасло, в траве послышалось шуршание и тонкий змеиный свист, который рос и рос, залезал в уши, и одновременно с этим свистом лёгкие стали заполняться жаром — его словно накачивали изнутри мощными, скрипучими мехами. Это не змея — понял Кир. Это пар.
— Он же знал про утечку! Знал и никому ничего не сказал!
Короткие рубленные фразы повисли в воздухе, а потом с силой обрушились на голову.
— Знал и никому ничего не сказал!
Кир попытался подняться. Опёрся рукой о землю — трава сухими иголками больно впилась в ладонь.
— Я записал в журнал, — крикнул Кир, но крика не получилось. Горло растрескалось, как сухое дерево, заскрипело, на глаза навернулись слёзы, закрывая мир размытой радужной плёнкой. Кир с силой протёр кулаками глаза, и плёнка стала сползать, таять, как тает дымка на запотевшем стекле.
Он снова увидел Нику. И Павла Григорьевича. Они стояли в каких-то паре метров от него. Ника прижималась к отцу, чуть склонив рыжую голову, и что-то говорила. Кир видел, как шевелятся её губы, но слов не слышал, как будто его накрыли стеклянным колпаком. Потом она засмеялась, и беззвучный смех взмыл бабочкой ввысь, прочертив в выцветшем небе яркую ультрамариновую полосу.
— Я записал, — повторил Кир, не отрывая от Ники глаз. — Я записал. Записал. Я записал, Ника…
Он твердил, как заведённый, словно это было единственное, что она должна была услышать. Короткие слова бились о стеклянный колпак, о стеклянное, уже совершенно бесцветное небо, разбегались неровными тонкими трещинками, которые множились, превращаясь в паутину, а потом небо лопнуло и взорвалось, накрыло Кира острым градом. Мир заволокло плотным белым туманом, и в этом тумане уходили, растворяясь две фигуры — большая, тяжёлая, Павла Григорьевича, и тонкая, хрупкая, Никина. Кир набрал полную грудь воздуха и закричал:
— Ника-а-а-а-а!
— Кирилл. Кирилл, ты чего?
Встревоженный голос Гоши доносился откуда-то издалека, приближался, становился всё чётче, явственней и наконец прорвался, захлестнув холодным отрезвляющим потоком.
— Ты чего? Тебе кошмары снились?
— Мне?
Кир открыл глаза, ошалело уставился на сидящего у него в ногах Гошу. Тот смотрел немного испуганно, на вытянутом лице лёгким румянцем вспыхнуло беспокойство.
— Ты кричал, — Гоша виновато улыбнулся. — Я подумал, тебе кошмары снятся, ну и разбудил. Я не хотел.
Гоша принялся торопливо извиняться, но Кир не слушал. Он поднялся с кровати, потянулся за бутылкой с водой, которую поставил на тумбочку. В горле саднило, сильно хотелось пить. Кир жадно припал к горлышку и пил, не отрываясь и не замечая, как струйки воды стекают по подбородку, падают на грудь и на пол. Ему казалось, что он никогда не напьётся, что его горло подобно сухой растрескавшейся земле, утрамбованной палящим солнцем и тысячей ног, что капли воды, проникая в эти трещинки, просто исчезают, не принося долгожданного облегчения и успокоения. Но тем не менее, когда Кир последним глотком опорожнил бутылку, он наконец почувствовал, что жажда отступила, и вода сладким и плавным потоком влилась в вены, наполнила его, вернув к жизни и придав сил.
— Ещё воды принести? — Гоша подался вперёд. Его детские голубые глаза восторженно блестели, он смотрел на Кира так, словно перед ним был не его сосед по комнате, Кирилл Шорохов, недоучка, недоумок и косорукий придурок — Кир перечислил про себя лишь малую часть своего послужного списка, — а произведение искусства, рядом с которым и находиться-то страшно, не то, что разговаривать.
— Нет, спасибо, — выдохнул Кир. — А…
Незаконченная фраза повисла в воздухе. Кирилл только сейчас заметил Катю Морозову, она тоже была в комнате. Сидела чуть поодаль и с таким же благоговением, как и Гоша, взирала на него. Две пары почти одинаковых, голубых, по-младенчески наивных глаз — это был всё-таки перебор. Кир шёпотом чертыхнулся, опустил взгляд, и тут же выругался в полный голос — кроме футболки и трусов на нём ничего не было.
— Чёрт!
Он заметался, ища глазами штаны. Они должны были лежать на полу, куда их собственно Кир и бросил, раздевшись, но их там не было. В обозримом пространстве вообще никаких штанов не значилось. Кир залился краской и снова бухнулся на койку, натягивая на себя одеяло.
— Если ты ищешь свою одежду, то мы с Катюшей её убрали в шкаф, — опять с готовностью пояснил Гоша.
Они с Катюшей. Кир хмыкнул и уставился исподлобья на этих двух блаженных ангелов — они даже похожи были чем-то. Оба светловолосые, голубоглазые, у обоих нежный румянец на щеках, и оба готовы по первой же просьбе сорваться с места — неважно куда, лишь бы помочь, окутать ближнего заботой и нежностью. Кирилл почувствовал неловкость и буркнул, отвернувшись в сторону:
— А вы чего здесь? Чего не на работе?
— На работе? — весело засмеялся Гоша. — Ну ты, Кир, даёшь! Времени уже почти девять часов вечера, смена давно закончилась.
— Девять часов? — не поверил Кир.
— Ага, — подтвердил Гоша и продолжил. — Я пришёл, вижу — ты спишь, и не стал тебя будить. Потом мы с Катюшей в столовую сходили, поужинали. Извини, что без тебя. Просто мы подумали, ты устал очень и вообще.
При слове «вообще», Гоша опять как-то странно посмотрел на Кира, и Кир против воли поморщился.
— Но ты не думай, что мы про тебя забыли! Мы тебе ужин сюда принесли. Правда, Катюша? Ой, — спохватился он. — Я тут тебя заболтал, а ужин-то стынет.
Они с Катей подскочили одновременно, почти синхронно, как два винтика одного механизма. Катюша бросилась куда-то в угол, и Кир и опомниться не успел, как перед ним на подносе очутился лоток с куриным супом, гора бутербродов, два яблока и мандарин — яркий, пупырчатый, с чуть примятым бочком.
— Вы чего, столовский склад ограбили? — попытался пошутить Кир, но ни Катя, ни Гоша на его шутку не отозвались.
— Давай ешь, Кирилл, — Катя свела к переносице свои бровки-домики. — Тебе нужно силы восстанавливать. Ты как, можешь сам есть, тебе бинты на руках не мешают? А то…
Она решительно придвинула стул, села рядом, готовая, как догадался Кир, начать кормить его с ложечки. Она даже потянулась к нему, но Кир решительно воспротивился.
— Я тебе что, больной?
— Ты — раненый.
— Блин, Катя, — Кир отодвинул руку девушки. — Я нормально ложку держу, поняла?
Катя вспыхнула, и Гоша, как будто тоже получил команду сверху, залился краской вместе с ней. Кир опять вздохнул — обижать этих ангелов совсем не хотелось, — и, схватив ложку, он принялся уплетать суп, старясь скрыть за торопливыми движениями своё смущение и охвативший его стыд за грубые слова.
— А к тебе уже отец приходил, — Гоша заботливо поправил сползшее одеяло. — Но тоже не стал тебя будить. И ребята из бригады заглядывали. И даже Борис Андреевич. Он вообще уже два раза был.
«Этому-то чего от меня надо? — подумал Кир. — Поиздеваться наверняка не терпится».
Повышенное внимание к своей персоне Кира напрягало. Весь его скудный жизненный опыт подсказывал — сигналил, что ничего хорошего из этого, как правило, не выходило. Последний раз, когда он оказался в центре событий, это чуть было не стоило ему жизни, но главное: это чуть было не стоило жизни Нике.
Кир хмуро орудовал ложкой под аккомпанемент Гошиных восторгов, на которые тот не скупился. Кир его не слушал — Гошины слова, в которые изредка вплетались Катины реплики, превратились в фон. Заткнуть Гошу у него всё равно бы не получилось, поэтому Кир просто отключился, занырнул в свои мысли, беспокойные и сумбурные, где явь граничила с былью. Там была Ника, то смеющаяся, то серьёзная; был Павел Григорьевич, такой, каким Кир увидел его в паровой, рядом с уже отключенным насосом — на жёстком, загрубевшем и сосредоточенном лице явно проступали следы облегчения; был Литвинов, в глазах которого плескался страх за друга; была Маруся, тыкающая раскрытым журналом в лицо Савельеву и звонко выкрикивающая: «Видите! Есть запись! На последней странице!» — Марусины очертания утрачивали чёткость, размывались, и сквозь них опять проступала Ника, и Кир ещё больше запутывался; и была Анна Константиновна с непонятными и совершенно невероятными словами: «вы ведь так с ним похожи».
Почему-то именно эти слова не шли у Кира из головы.
Вернувшись из медсанчасти к себе в комнату, Кирилл растянулся на кровати поверх одеяла, уставившись в потолок, на котором неподвижно застыли тёмные тени. Мазь и обезболивающее сделали своё дело — ожоги на ладонях Кира не беспокоили, но вместо боли пришла непонятная усталость. Она навалилась, придавила тяжёлым и душным одеялом, сбросить которое у Кира не было никаких сил. Он чувствовал себя измотанным, измочаленным, но это не было физическим утомлением, тут было другое — Кира словно вывернули наизнанку, выпотрошили, выпили до дна и оставили наедине с вопросами, ответы на которые он искал и не находил.
И сейчас, несмотря на то, что Кир вроде бы и выспался — а сон его всё-таки сморил и сморил достаточно быстро, Кирилл едва успел скинуть с себя одежду, не удосужившись не то чтобы убрать вещи в шкаф, но хотя бы повесить их на стул, — все беспокоившие его вопросы вернулись снова.
— …Кирилл, ты настоящий герой… броситься туда в паровую, я бы точно не смог… — полный неподдельного восхищения Гошин голос вливался в невнятный поток полуоформленных в слова мыслей. Он не раздражал и не беспокоил, скорее вызывал недоумение, потому что Кир искренне не понимал ни своего геройства, ни той самоотверженности, которую по какой-то непонятной причине приписывали ему и Гоша, и Катя, и — что уж было совсем странно — Анна Константиновна.
Похожи. Как же.
Понимание опасности, которой они все чудом избежали, а главное осознание того, что он просто мог погибнуть там в паровой — от взрыва, ожогов, ещё чёрт знает от чего, — пришло к нему только в медсанчасти. Он сидел на жёсткой кушетке, заторможенный и всё ещё не отошедший от крика Савельева, а Анна Константиновна молча обрабатывала ему обожжённые ладони, изредка поднимая голову и как-то странно поглядывая на него. И, возможно, именно это её непонятное молчание, напряжение, которое она всё ещё не могла сбросить с себя и которое отчётливо ощущалось в её жестах и передавалось ему, и стало той отправной точкой, тем толчком, что заставил его очнуться, вынырнуть наконец из тумана, в котором он бездумно плыл, и вдруг пришло понимание, что он опять был на волоске от гибели. И что все они, здесь на станции, а, может, и во всей Башне, только что прошли по краю.
Но всё это до Кира дошло только в медсанчасти, а тогда, когда он бросился за Павлом Григорьевичем, пытаясь докричаться до него, он ни о чём таком не думал. Ему не было страшно, он не представлял, какая опасность ему грозит, он вообще ничего не соображал — орал только как последний идиот про третий насос.
А вот Савельев в отличие от него всё понимал. И знал, что, бросившись туда, в паровую, он может не вернуться, и вероятность не вернуться оттуда была не просто высокой — она была огромной, и всё равно, зная и понимая всю степень риска, Павел Григорьевич на это пошёл.
Ну и кто после этого настоящий герой, а кто просто дурак? По мнению Кира, ответ на этот вопрос был более чем очевиден, и только непонятные слова Анны Константиновны по-прежнему не давали покоя.
Звонкий стук прервал и мысли Кира, и восхищённый пафос Гошиной речи.
— Ребята, к вам можно? — в приоткрытой двери показалась Маруся. Вернее, Мария Григорьевна, конечно же, хотя, глядя на её улыбающееся лицо, задорные ямочки на круглых щеках, искрящиеся серые глаза и растрёпанные светлые волосы, весёлыми завитушками скачущие по плечам, официальное «Мария Григорьевна» тут же вылетало из головы, и на ум приходило только Маруся — полудетское, смешное имя, которое невероятным образом ей шло.
— Конечно, можно, Мария Григорьевна, — Гоша бросился ей навстречу, вытянулся, расплылся в счастливой улыбке.
Мария Григорьевна быстро прошла в комнату, смешно повела носом, уловив запах куриного супа, остатки которого всё ещё плескались на дне стоящего перед Киром лотка.
— А у вас тут вкусно пахнет, — засмеялась она и уселась на место Гоши, в ноги к Киру. — Ну чего застыл, герой? Давай, доедай свой суп.
— Да я уже всё, наелся, — Кир покраснел и отложил ложку в сторону.
— Доедай-доедай, — скомандовала она. — Даже говорить с тобой не буду, пока ты всё не доешь.
Каким-то чутьём Кир понял, что спорить с этой женщиной бесполезно — ей, судя по всему, даже сам Савельев не решался противоречить, а уж Кир против Павла Григорьевича пожиже будет, потому Кирилл снова схватился за ложку и принялся, торопясь, доедать суп. Она, насмешливо улыбаясь, наблюдала за ним, но в этой насмешке, сквозившей в родных серых глазах (такие глаза были у его Ники, и у Павла Григорьевича, и у этой маленькой женщины), Кир не видел ничего обидного — напротив, смешинки, игривыми звёздочками, рассыпавшиеся по серой радужке, были привычными и знакомыми. Когда-то он на них и попался, утонув в глубине пасмурных глаз незнакомой рыжей девчонки, к которой, смеясь и кривляясь, его подтолкнула судьба, девчонки, которой ему сейчас так не хватало.
— Ребята, вы нас с Кириллом не оставите одних? — Мария Григорьевна провернулась к Кате и Гоше, которые всё это время, пока Кир, давясь, приканчивал свой суп, стояли в стороне, у двери. Невысокая Катюша едва доставала Гоше до плеча и в тесной комнатке почти прижималась к нему, а Гоша, ошалев от такой близости, не решался пошевелиться.
— Конечно, — первой очнулась Катя.
— Ну и отлично! — Мария Григорьевна забрала у Кира поднос и сунула его в руки Гоше. — А посуду отнесите в столовую, а то здесь у вас так ароматно пахнет, что я сейчас с голодухи сознание потеряю, — и заметив, встревоженный взгляд Гоши, Мария Григорьевна тут же звонко расхохоталась. — Да шучу, шучу я. Я уже поела. И перестань, Гоша, смотреть на меня так. Я тебе не Павел Григорьевич, меня бутербродами закармливать не надо.
Бедный сосед Кира покраснел до кончиков волос, и, наверно, если б не Катя, которая схватив его за рукав, увлекла за дверь комнаты, Гоша, наверно, грохнулся бы в обморок, как засмущавшаяся девица.
— Ну что, Павел Григорьевич у тебя уже был?
От такого, заданного в лоб вопроса — Мария Григорьевна была не из тех людей, кто ходит вокруг да около — Кир опешил, испуганно вскинулся, натолкнулся на серьёзные серые глаза и растерялся ещё больше. Савельев? Здесь? Кир принялся быстро перебирать в уме, где он ещё успел накосячить, да ещё так, чтобы Савельев заявился сюда собственной персоной. Для полного счастья ему только Павла Григорьевича сейчас не хватало. Где-то на периферии сознания промелькнуло, что Савельев узнал про то, что на самом деле произошло на тридцать четвёртом — Литвинов разболтал, этот мог, — и под ложечкой неприятно засосало. Чёрт, после всего, что случилось, после всех его художеств, эта встреча с Павлом Григорьевичем станет, наверно, последней в жизни Кира.
Кирилл торопливо огляделся, словно пытался запомнить напоследок всё, что его окружало: сиротливое убранство комнаты, серый стол, похожий на ученическую парту, заваленный Гошиными графиками и распечатками, ряд светильников в металлической оправе, вмонтированных в потолок, стул, на спинке которого кто-то нацарапал своё имя, то ли Веня, то ли Ваня, буквы были полустерты — Ване или Вене так и не удалось увековечить себя в памяти потомков. Взгляд скользнул дальше, упёрся в шкаф, куда эта смешная парочка Катя с Гошей сложили его одежду, и Кир опять вспомнил, что он в одних трусах, сидит, стыдливо прикрывшись одеялом, перед женщиной, которая каким-то странным образом напоминала ему Нику, хотя и была совсем на неё не похожа. Отчего-то именно то, что он, как последний дурак, без штанов, кольнуло его больше всего. Кир живо представил, как сюда врывается разъярённый Савельев, что-то рявкает, хотя… чего там уже рявкать — сразу пристукнет, за Нику Павел Григорьевич убьёт любого, а он, Кир, перед ним в этих трусах, жалкий, нелепый… ничтожество, что и говорить.
— Кирилл, ау! Ты чего застыл? Я смотрю, ты от одного имени Павла Григорьевича в прострацию впадаешь.
— Я? — Кир очнулся. Уставился на Марию Григорьевну и опять густо покраснел.
— То есть, я правильно понимаю, Павел Григорьевич зайти к тебе так и не удосужился, — тонкие тёмные брови чуть сдвинулись, на круглое лицо словно тучка набежала.
— Н-не, — Кир помотал головой. — Не был… ещё… А зачем ему сюда приходить? Я…
— Кирилл.
Мария Григорьевна поднялась с кровати, сделала пару шагов, застыла у стола, разглядывая Гошины графики. Потом повернулась в Киру.
— Павлу Григорьевичу не мешало бы извиниться перед тобой. В идеале, конечно, это стоило бы сделать перед всеми, но вряд ли ему на это хватит смелости и духа. Но хотя бы здесь он появиться был обязан, и если до него, дундука такого, это не доходит, то…
Извиниться? Кир смотрел на эту странную маленькую женщину и растерянно хлопал глазами. Павел Григорьевич должен извиниться перед ним? За что?
— Н-не надо передо мной извиняться, — выдавил из себя Кир. — Зачем ещё это?
— Как зачем? Кирилл…
Она не договорила. Замолчала и вдруг принялась разглядывать его, как будто видела в первый раз. Под её пристальным взглядом Киру стало не по себе.
— Кирилл, — наконец сказала она. — Ты правда не понимаешь? Не понимаешь, что совершил подвиг? Что не побеги ты тогда за Павлом, всё могло бы закончиться очень печально для всех нас. А уж для Павла… Павла Григорьевича, то есть, для него так и вообще в первую очередь.
Какой ещё подвиг? У них у всех чего, крыша потекла совсем? У Гоши, Кати, у Анны Константиновны… хотя ладно, эта на почве любви к Савельеву могла двинуться, но Маруся? Мария Григорьевна? Она бредит или просто издевается над ним? Кир попытался найти насмешку в серых глазах, кривляющихся чёртиков, как у Литвинова, когда тот одаривал его очередной порцией издёвок и саркастических подколок, не нашёл, но тем не менее решил про себя, что эта Савельевская сестрица тоже пришла поржать над ним — скучно им всем, а тут он, Кир, прекрасная мишень для оттачивания сарказма, мальчик для битья.
— Думаешь, я смеюсь над тобой? — Мария Григорьевна догадалась, о чём он думает. — Ну и напрасно. Я совершенно серьёзна. Павел Григорьевич должен перед тобой извиниться, и я с ним поговорю…
— Не надо с ним говорить!
Мысль о том, что Савельев заявится сюда с извинениями, ударила как обухом. Кир аж подпрыгнул на кровати, да так, что одеяло сползло. Он покраснел, схватился за край одеяла, снова натянул его почти до подбородка.
— Не надо. Не говорите ему ничего. Не надо никаких извинений, тем более… Мария Григорьевна, — Кирилл заговорил быстро, путаясь в словах, стараясь не смотреть на неё. — Я вообще там… как дурак… я за вентиль руками… вот видите. А вентиль горячий, а у меня рукавицы, а я…
Он показывал ей свои руки в бинтах, смешно заикался и спотыкался, забывал слова, как будто русский язык ему был неродным, и теперь уж точно выглядел, как форменный кретин, а она только молча смотрела, и на красивых, чуть пухлых губах гуляла непонятная улыбка.
— Да-а-а, — протянула она, когда Кир иссяк, выплеснув весь запас слов. Покачала головой и усмехнулась. — Рукавицы, значит, забыл надеть, как дурак, так? А вот теперь скажи мне, Кирилл Шорохов, а у распрекрасного Павла Григорьевича что, были с собой рукавицы? Не было? Ну надо же! — Мария Григорьевна взяла со стола один из листков, на котором они вчера с Гошей записывали свои расчёты, повертела, странно хмыкнула, отложила в сторону и снова уставилась на Кирилла. — Знаешь что, не ломанись ты туда, Павел Григорьевич своими ручками бы за тот вентиль схватился, и это у него сейчас ладони были бы бинтами замотаны. Если б он вообще выжил, конечно. Так что…
Она резко замолчала, выпрямилась, и её и без того узкая и ровная спина стала ещё ровней, превратилась в туго натянутую струну, которую тронь — и она зазвенит, запоёт свою тонкую и тревожную песню. Взгляд Марии Григорьевны был устремлён в сторону двери, а там — Кир повернул голову и слегка вздрогнул — там, в дверном проёме, опершись о косяк, стоял Литвинов и, не отрываясь, смотрел… нет, не на Кира — Борис Андреевич смотрел на Марусю. Сколько он так стоял, кто знает, Литвинов, как дикий кот, всегда умел подкрадываться незаметно.
— Ну ладно, Кирилл, — Мария Григорьевна первой прервала повисшее молчанье. — Я смотрю, у тебя следующий посетитель. Не буду мешать.
— Ну что вы, Мария Григорьевна, — Литвинов схватился за ручку двери. — Я могу зайти попозже.
— Не стоит, Борис Андреевич. Я уже ухожу.
Кирилл смотрел на этих двоих и мало что понимал.
Они были до приторности вежливы друг с другом, как двое чопорных аристократов из занудного классического кино, куда Кирилла вместе с классом водили для знакомства то ли с мировым кинематографом, то ли мировой классической литературой. Слова легко соскальзывали с губ и тут же тяжело падали на ничем не покрытый бетонный пол — казалось, если прислушаться, можно услышать глухие короткие удары, одно упавшее слово, другое, третье… Всё неестественно ровно, спокойно и бесстрастно, только нет больше лёгкости в смешливой и быстрой Марусе, да грустят повзрослевшие чертенята в зелёных глазах Бориса Андреевича…
Литвинов надолго у него не задержался, и хорошо — излишнее внимание и так порядком утомило Кира. Если бы пришлось терпеть ещё и Бориса Андреевича, выслушивать его подколки и нравоучения, завуалированные издевательскими остротами, Кир точно бы не выдержал, сорвался и наговорил бы лишнего, а с Литвиновым надо держать ухо востро — кто знает, что на уме у этого мужика.
По счастью, особо дёргаться Киру не пришлось. Борис Андреевич был в этот вечер задумчив и на удивление немногословен. Уселся за стол, рассматривал разложенные перед ним графики и схемы, вряд ли что в них понимал, просто вертел листки в руках, заполняя бесполезными действиями затянувшиеся паузы.
Сейчас, после его ухода Гошины бумаги лежали на столе в полном беспорядке. Кир наклонился над столом, попытался хоть как-то прибрать разбросанные документы. Вспомнил, что вчера Гоша говорил, что попросит у каких-то ребят, из систем безопасности что ли, распечатать новые графики и схемы.
— Для наглядности, понимаешь, — пояснил Гоша. — Вдруг мы что-то упускаем, и иногда нужно посмотреть на задачу под другим углом, чтобы понять.
Видимо, Гоша и в самом деле нащупал этот «новый угол», потому что до того, как здесь похозяйничали сначала Мария Григорьевна, а потом и Литвинов, все графики, линейные, точечные и круговые диаграммы, листы большого формата с непонятными фигурами, похожими на разноцветную сетку (теперь Кирилл знал — это называется математическая модель), и уже привычные длинные распечатки с бесконечными столбиками цифр лежали в каком-то особом, специально выверенном порядке. Гоша, хоть и производил с первого взгляда впечатление слегка двинутого по фазе романтика и мечтателя, был тот ещё аккуратист. Это Кир — человек-бардак, а у Гоши всегда всё чётко, не подкопаешься.
Кирилл вспомнил про свои штаны, убранные заботливыми Гошиными руками в шкаф, и усмехнулся. Сейчас штаны уже были на нём, Кир первым делом натянул их на себя, как только за Литвиновым захлопнулась дверь — надоело сверкать перед всеми в неглиже, — и теперь Кир стоял у стола, разглядывая перепутанные графики и листки с расчётами, и силился сообразить, в каком порядке их расположил дотошный Гоша.
А всё этот Литвинов. Пришёл, уселся, как хозяин, всё разворошил. И чего, спрашивается, приходил? Ладно бы поржать над ним, это-то бы Кир как раз понял, а тут…
На пластиковом, полупрозрачном листке, который Кир держал перед собой, яркими цветными пятнами от центра расползались неровные круги, а на другом, который то ли Борис Андреевич, то ли Маруся отложили в сторону, круги были вроде бы такими же, но всё же слегка отличались. Кир положил один листок на другой, покрутил их, пытаясь совместить, но у него ничего не вышло — если с одной стороны границы цветных участков совпадали, то с другой тут же расходились друг от друга. А ведь у Гоши они как-то специально лежали, только вот как?
Кир придвинул стул и уселся за стол. Ещё раз обругал про себя Литвинова, которого принесла нелёгкая, вспомнил, как тот перебирал в руках Гошины схемы и говорил совершенно немыслимое. Да они все говорили немыслимое — Анна Константиновна, Маруся, Литвинов… Одна в Кире какого-то супермена увидела, другая собралась Павла Григорьевича на аркане к Киру тащить, извиняться, ага, а этот вон вообще сам за Савельева прощения попросил. Так и сказал, типа, ты, Кир, на Пашу не сердись, ему сейчас нелегко. Чокнулись они все тут, с резьбы слетели, как говорит Данилыч, и по ходу единственный на станции, кто рассудком не повредился, это — Павел Григорьевич, он как орал на всех, так и орёт и точно ни у кого прощения вымаливать не собирается. Да и слава Богу.
Прозрачный листок с разноцветной моделью, похожей на радужную лужицу, всё ещё лежал перед Киром. Он ещё раз повернул его вправо, потом влево и вдруг замер: ярко-красная мелкая сетка неровного рисунка слилась, совпала тютелька в тютельку с таким же рисунком только на другом листке, который лежал под этим. Кирилл ещё раз осторожно повернул верхний листок, как заворожённый, наблюдая за тем, как расходятся края красного пятна, и его внезапно осенило.
Уже не заботясь о том, что он всё у Гоши собьёт, Кир принялся искать тетрадь со вчерашними расчётами, нашёл, открыл на нужной странице, пробежался по ним глазами ещё раз. Потом схватил ручку и стал записывать, считать, торопясь и время от времени поглядывая на красную сетку лежащей перед ним модели. Ему казалось, что он почти нашёл, вот оно, то самое, над чем они с Гошей тут бьются, сейчас всё получится — пазл сойдётся, и…
— Чёрт! — громко выругался Кир.
Небрежные, торопливо записанные цифры, которые таращились на Кира с белого листа, были вовсе не те, что он предполагал увидеть. Вообще получилась какая-то ерунда.
— Вот я дурак, — он криво усмехнулся. — Вообразил себя великим математиком. Кретин.
Кир зло отодвинул от себя листок с расчётами. Почувствовал, как к глазам подступают злые слёзы. Даже когда Савельев орал на него, и то было не так обидно, как сейчас. Он — идиот и неуч, и это уже не лечится. Кому он такой нужен? Нике? Да как же!
Где-то в коридоре закричали. Ночная тишь общежития вздрогнула, разорвалась громким топотом и мужскими голосами. Захлопали двери, покатилось гулкое эхо, зацепилось за потолок и рассыпалось на тонкие, визгливые ноты.
— Павел Григорьевич! Павел Григорьевич! Связь! Долинин вышел на связь!
Кто-то выругался, коротко и просто, выплескивая с бранными словами скопившееся напряжение и дремавший страх, кто-то громко и от души рассмеялся. Опять закричали, захлопали, заколотили, дробно застучали женские каблучки о бетонный пол, что-то упало. Опять куда-то побежали.
— Паша! Паша! Ника нашлась! С ней всё в порядке, Паша. Она у Долинина! А я тебе говорил, вот что ты за чёрт! Ну хорош, Паш… в руки себя возьми…
Ничего этого Кир не слышал — он уже спал.
Топот, крики, мужские голоса, женский смех… всего этого для него не существовало. Кир плыл в другом измерении, и на него снова неотвратимо надвигался кошмар.
Гоша аккуратно приоткрыл дверь. Он старался всё делать тихо. Даже лёгкий скрип дверных петель заставил его замереть на пороге, прежде чем он решился сделать следующий шаг. Гоша действовал по инерции, потому что все эти меры предосторожности были излишни — общежитие всё ещё бурлило, так до конца и не переварив внезапно вырвавшиеся в ночь вести. Добрые вести.
Новость о том, что полковнику Долинину каким-то чудом удалось восстановить связь с опальной станцией, а также то, что с дочерью Павла Григорьевича всё в порядке, застала Гошу и Катю в зоне отдыха. В этом небольшом уголке вечерами собирались рабочие — отдохнуть после смены. Спортсмены резались в пинг-понг, белый пластмассовый шарик звучно отскакивал от старого, потёртого теннисного стола, на котором вместо сетки был натянут лохматый шпагат — таким перевязывают упаковочные тюки, а интеллектуалы застывали с умным видом у шахматных досок. В углу стояли полки с книгами, напечатанными на дешёвом, сером пластике, которые почти не пользовались спросом, а рядом с книжными полками притулился трёхногий диван — вместо третьей ножки кто-то подложил стопку книг. На этом диване-инвалиде они с Катей и сидели. Сначала молчали, Гоша всё мучительно искал тему для разговора и не находил, а потом, как это иногда бывает, их прорвало обоих разом. Катя рассказывала о своей больнице, а Гоша — о станции и реакторе. Каждый из них мало понимал, о чём говорит другой, но это было неважно. Их плечи соприкасались, а дыхание переплеталось, мягкие Катины волосы щекотали Гошину щёку, а когда они листали взятую с полки книгу (если бы Гошу спросили, что это была за книга, он бы не ответил, хотя честно прочитал название и фамилию автора вслух), их пальцы иногда сталкивались, и Гошу пронзала дрожь, острая и божественно-прекрасная, и хотелось опять коснуться маленьких Катиных рук, почувствовать кончиками пальцев тёплую девичью кожу.
Где-то там, высоко, в нескольких сотнях этажей от них, жил какой-то Саша, который считался Катиным парнем и которого Гоша никогда не видел, но в эту волшебную ночь никакого Саши в мире не существовало. Они были только вдвоём: он и Катя…
Гоша прошёл по комнате, с удивлением посмотрел на спящего Кира. Похоже того совершенно не беспокоил шум за дверями — Кир спал, уткнувшись лицом в подушку, и только время от времени тихонько вздрагивал. На полу у кровати опять валялись штаны и футболка, до шкафа или хотя бы до стула Кир их доносить отказывался принципиально. Гоша улыбнулся, подобрал разбросанную одежду, привычно сложил на стул и уже собрался лечь сам, как вдруг взгляд его упал на исписанный формулами и уравнениями листок. Кир явно чего-то опять считал. Рядом лежали графики и матмодели, которые Гоше сегодня распечатали ребята из систем безопасности, только лежали они совсем не так, как положил их Гоша.
Он с удивлением уставился на два прозрачных листа, наложенных друг на друга, и вдруг понял — увидел то, что увидел до этого Кир. Гоша быстро перевёл глаза на расчёты Кирилла и тихонько присвистнул. У него получилось. У Кира получилось! Закономерность этих чёртовых плато найдена, теперь почти понятно, когда и почему океан замирает, давая людям передышку, вот только…
Гоша быстро заскользил глазами по столбикам цифр, сбился — посмотрел на результат, слегка нахмурился. Нет, не может быть. Потом опять вернулся к началу, сел за стол и принялся методично сверять расчёты.
Ошибку он нашёл где-то в середине. Совершенно глупую, Кир по невнимательности пропустил нолик. Гоша улыбнулся — Кирилл всегда торопится. Ручка опять зашуршала по бумаге. Цифры бежали, обгоняя друг друга, Гоша погрузился в расчёты, и кроме этих цифр не видел ничего и никого.
Выскользнула из головы Катя.
Забылась новость о связи и дочке Савельева.
Всё, что окружало его, кануло в небытие.
Стены комнаты раздвинулись и растаяли.
Замолкло тихое посапывание Кира.
Всё исчезло.
Через полчаса перед Георгием Васильевым, без пяти минут инженером энергетического сектора, лежал результат работы. Их общей с Киром работы. Гоша смотрел прямо перед собой — верил и не верил. Через десять часов океан замрёт, и вода перестанет опускаться на долгие семь дней. Семь дней!
Они наконец получили то, что им всем здесь на станции было нужно — долгожданное, вымаливаемое у неба время.
В воздухе медленно порхали стрекозы. Одна из них зависла прямо над лицом, слышно было лёгкое стрекотание тонких, невесомых крыльев, похожее на звук старой шлифовальной машинки, что стояла в школьных мастерских. Сквозь опущенные ресницы Гриша наблюдал за стрекозой, мелкие чешуйки на крылышках насекомого напоминали застывшие перламутровые капельки или блёстки. От отражающегося в них света слегка слезились глаза. В другой раз он бы непременно поймал стрекозу, чтобы засунуть потом Варьке за шиворот (хотя нет, Варьке неинтересно, Варька стрекоз не боится, сама их ловит), но сейчас было лениво. Солнце, не по-сентябрьски тёплое, мягко касалось Гришиного круглого озорного лица, золотило и без того выгоревшие за лето волосы и брови, добавляло веснушек на щеках и чуть вздёрнутом носу. Гриша почувствовал, что сон вот-вот сморит его, и встрепенулся — он сюда не спать пришёл.
Гриша мягко перекатился со спины на бок ближе к краю обрыва, сел, опустил босые ноги в воду. В этом месте их речка делала поворот, образуя небольшую заводь. Вода здесь хорошо прогревалась и в жаркие летние дни становилась такой тёплой, что ребятню приходилось выгонять на берег насильно. Впрочем, выгонять особо было некому — летом самая страда, все взрослые на работе, — поэтому с начала июля вплоть до середины августа, а иногда и до сентября, как в этом году, берега их Кедровки были усеяны детворой, и раскалённое марево воздуха звенело детскими голосами.
Сам Гриша в заводи, конечно, не купался. Западло с малышнёй всякой в лягушатнике барахтаться. Они с пацанами гоняли на велосипедах вверх по течению на восточный край Города, к которому примыкал Рабочий посёлок. Там жили в основном те, кто работал на АЭС. Оттуда уже видна была Башня — уродливым серым исполином высилась она над зелёными макушками раскинувшейся тайги, утыкалась в небо, застревая в ярко-белых, похожих на плотную перину облаках.
Вместе с поселковыми они купались рядом с Илюшинской лесопилкой. Здесь Кедровка была не такой широкой, как в Городе, зато быстрой, стремительной, злой — поселковые говорили, что выше начинаются пороги. На порогах Грише бывать ещё не доводилось, да он вообще мало где бывал. Ну в Башню их возили на экскурсию от школы не так давно, да только что он там не видел, стоит себе эдакая железобетонная дура, осколок истории (Башня Гришу интересовала слабо), а вот пороги — это вещь. На пороги бы Гриша сгонял, но отец узнает, точно убьёт. Он и в посёлок-то особо ездить не позволял, но тут Гриша его разрешения сильно и не спрашивал. Меньше знает, крепче спит — так говорила Варька, повторяя, по всей видимости, мудрость своего родителя, и вот тут Гриша был с Варькой полностью согласен.
Вода мягко щекотала ноги, и Гриша испытал острое желание раздеться и искупнуться. Сейчас, когда здесь никого из мелких не было, чего бы и не окунуться разок. Он быстро скинул с себя одежду, бросил её рядом с валяющимися тут же в траве старыми разношенными сандалиями. Сандалии Гриша не любил, летом предпочитал гонять босиком, забирая песок грязными ногами и поднимая фонтаном дорожную пыль, но сейчас мама заставляла надевать, придумала ерунду какую-то, земля холодная, а отец, как водится, её поддержал. Потом немного подумал, снять трусы или нет, но махнул рукой — успеет ещё обсохнуть, и с разбега бултыхнулся в воду. Вода, тёплая у берега, но на глубине уже достаточно прохладная, обожгла разогретую на солнышке кожу, и Гриша, по-взрослому фыркнув, быстро заработал руками и ногами. Проплыв несколько метров и привыкнув к воде, он перевернулся на спину и лениво раскинулся звездой, закрыл глаза, подставив обгоревшее лицо солнцу.
Долго в воде он, однако, не выдержал, сентябрь брал своё, пришлось вылезать на берег.
На берегу Гриша тут же пожалел, что не взял с собой что-нибудь обтереться. Вода всё же была холодной, да ещё, как назло, солнышко, которое до этого жарило, как июльское, скрылось за тучкой, дунул прохладный ветерок, и Гриша мигом покрылся гусиной кожей.
Он старательно попрыгал на одной ноге, вытрясая воду из ушей, интенсивно помотал мокрой головой, как собака, потом уселся на траву и вспомнил о своей заначке. Собственно, ради этого он сюда и притащился, ну и так… наедине побыть.
Заначка была спрятана в небольшом тайнике, вырытом у корней старой ивы. Говорили, что эта была первая из посаженных ив и походу единственная. Остальные не прижились, а эта окрепла, уцепилась корнями за берег реки, наклонилась над водой, словно любуясь своим отражением в прозрачном зеркале тихой заводи. Гриша откинул рукой ветки и листья, которыми был укрыт тайник, разгрёб сухую рыхлую землю и выудил небольшой деревянный ящик — его Гриша спёр на Илюшинской лесопилке. В ящике было два отделения, побольше и поменьше, в большом лежали аккуратно сложенные листы тонкой бумаги, серые, чуть шероховатые на ощупь, а в маленьком был грудой насыпан измельчённый табак. Гриша вынул один из листов, осторожно, чтобы не порвать, разложил на плоском, как тарелка камне (камень тоже лежал в тайнике), высыпал две щепотки табачной смеси на бумагу и принялся крутить самокрутку. Дело это было небыстрое и требовало определённой сноровки и терпения, Гриша даже язык от усердия высунул и, пока крутил, согрелся уже окончательно. И после, довольный собой и своей работой, вернулся на берег, не на траву, где бросил одежду, а на пятачок речного пляжа, растянулся на мелком нагретом солнцем песке и закурил, блаженно щурясь.
Табак приходилось прятать здесь от отца. Отец не просто сам не курил и не переносил табак на дух, он боролся с ним и боролся особенно рьяно — и в Городе, и в Рабочем посёлке, и даже на заимках в тайге, словом, всюду, куда могли дотянуться его руки. Увы, эта вредная привычка, образовавшаяся чуть ли не в первый год, когда люди стали выходить из Башни на поверхность, строить первые дома, засеивать поля и пашни, крепко завладела многими. Отец пробовал запрещать (а Гришин отец много чего мог запретить), отводил под табак специально охраняемые плантации, даже требовал совсем отказаться от выращивания этой культуры, но кажется (Гриша особо не вникал, конечно), насовсем отказаться было нельзя — листья табака использовались для изготовления лекарств, а с лекарствами у них всё ещё был дефицит. Никакие вводимые отцом меры не действовали, народ продолжал выращивать табак на своих огородах, для себя и на продажу, а городские и поселковые мальчишки устраивали ночные рейды на плохо охраняемые приусадебные участки.
Конкретно за этим табаком Гриша лазил в огород к Дудикову. У Дудикова был хороший табак, крепкий, а вот жена злая — даром что толстая, но воришек ловила только в путь, а поймав, больно хлестала по голым ногам пучком свежей, острой крапивы, — и собака такая же. Злая, в смысле, а не толстая. Собаку Гриша месяц прикармливал и столько страданий ради этого вынес, специально к Розе Моисеевне на уроки музыки для этого дела ходил, не за музыкой конечно (нужны больно Грише были эти гаммы), а за котлетками. Из чего там Роза Моисеевна свои котлетки делала, фиг знает, но старый дудиковский пёс, худой, полуоблезлый, за них душу готов был продать.
Гришина просьба обучаться игре на пианино поставила маму в тупик, а отец недоверчиво посмотрел, но не найдя, к чему прицепиться — Гриша сделал самое честное лицо, на какое был способен, — вздохнул и сказал:
— Ведь опять, Гришка, ты чего-то замыслил, по глазам вижу, а чего, взять в толк не могу.
— Я, может, хочу быть как Паганини, — с вызовом в голосе ответил Гриша, на что отец даже закашлялся, а, прокашлявшись, сказал:
— Дурак ты, Паганини скрипачом был, — и махнул рукой. А Варькин родитель, присутствующий при этом разговоре, вообще неприлично заржал и теперь при каждом удобном случае называл Гришу не иначе, как Паганини.
В общем в итоге Гришины уроки музыки отец оплатил, и Гриша, умытый, причёсанный и в чистой рубашке, три раза в неделю ходил на мучения: сначала мучился за пианино, а потом за столом — Роза Моисеевна всех своих учеников потчевала обедом с котлетками, приговаривая при этом, что «никто не навещает старую одинокую еврейскую женщину». Котлетки Гриша, пользуясь плохим зрением Розы Моисеевны, тырил, ловко засовывая в карманы брюк.
Мучения Гришины закончились внезапно. В одну из сред — Гриша уже расшаркивался на пороге, прикрывая руками топорщившиеся карманы штанов, — объявился дядя Слава, Розы Моисеевны сын. Дядя Слава отозвал Гришу в сторону и проникновенно сказал:
— Не знаю, стервец, сколько в тебя может влезать маминых котлет, но судя по её дифирамбам, что она поёт о тебе каждую среду, ты, брат, просто фабрика по их переработке. Мне, конечно, не жалко, но тебя ж паразита мне в пример ставят и столько же котлет стараются впихнуть. А такими темпами я скоро либо помру, либо растолстею, и меня жена бросит. А я, Григорий Палыч, сильно не хочу в брошенных мужьях ходить. Потому мой тебе совет: дуй отсюда, и чтобы духу твоего в доме моей мамы больше не было.
В ласковом голосе дяди Славы чётко нарисовалась угроза, и Гришу два раза просить не пришлось. К тому же и дудиковский пес был уже вполне прикормлен, и следующей ночью Гриша беспрепятственно проник в заветный огород и так хорошо там отоварился, что и долг Лаптю, то есть Лопатину, вернул, и себе табака насушил. И теперь ему надолго хватит, может, даже до зимы. Только тайник новый искать надо — как снег выпадет, отсыреет табачок и всё.
С тайником, конечно, была беда. Гриша сначала дома своё сокровище хранил, так всё организовал, что комар носа не подточит, даже мама ничего не нашла, хотя и подозревала, беседу с ним провела о вреде курения. Только дома ведь не покуришь, приходилось бегать куда-нибудь, а как табак выносить? В карманах? Да если бы отец нашёл в его карманах хоть одну табачную крошку — прибил бы сразу, не раздумывая. Ребята постарше Гришу, конечно, научили маленькие пакетики с табаком под манжеты и воротник подшивать, Гриша так и делал, пока однажды на Кирилла, мужа сестрицы, не напоролся.
По-глупому причём всё вышло. Кирилл его даже не дома, а на улице поймал, преградил путь, весело прищурил глаза и растянул в усмешке губы:
— Куда намылился? Опять на лесопилку?
— Тебе-то чего? — огрызнулся Гриша. — Куда хочу, туда и хожу. Ты мне не отец.
— Значит, курить побежал с Лаптем, — Кирилл пропустил мимо ушей выпад про отца.
— Че это сразу курить? — Гриша встал в позу. — Хочешь, карманы покажу?
И, не дожидаясь ответа Кирилла, тут же с готовностью вывернул карманы.
— Нафиг мне твои карманы, — засмеялся Кирилл. — Иди давай сюда.
И как только Гриша подошёл, ловко обыскал и манжеты, и воротник — ничего не пропустил, как знал, где искать.
— А в следующий раз за враньё ещё и по шее получишь, — пообещал ему Кирилл напоследок.
В общем, будь Гриша поумней и поменьше хами, всё и обошлось бы, а так — выдал себя с головой. Хорошо хоть Кирилл его отцу не сдал, с отцом у Кирилла тоже были свои отношения — сложные, как говорила мама.
Но тайник пришлось перепрятать.
За спиной затрещал кустарник. Гриша вскочил на ноги, предварительно сунув недокуренную самокрутку в песок, и тут же выругался. Раздвинув густые ветки, пригибаясь, на полянку вылезла Майка.
— Чего припёрлась? — Гришей овладела досада за так бездарно погубленную самокрутку. — Вообще, не видишь что ли, тут люди в одних трусах.
— Ну так оденься, — невозмутимо отозвалась Майка, прошла к тому месту, где кучей лежала Гришина одежда, подняла штаны и кинула ему. Эту девчонку было ничем не пронять.
— Отвернись! — потребовал Гриша.
Майка закатила глаза, но всё же отвернулась, и Гриша принялся торопливо натягивать штаны на мокрые трусы, грязные от налипшего на них речного песка.
— Готово! — Гриша снова плюхнулся на то место, с которого только что поднялся, запрокинул покрасневшее лицо к солнцу. Майка тут же присела рядом с ним.
Какое-то время они просто молчали. Майка нашарила рукой сухой прутик и задумчиво выводила на песке узоры, а Гриша, чуть скосив глаза, наблюдал за ней. Смотрел на её гладкую, блестящую косу, длинную, почти до самой талии, на розовую мочку уха с бирюзовой капелькой-серёжкой, на летний сарафан, по подолу которого рассыпались вышитые пятнышки незабудок — Майка, как и он, никак не могла смириться с наступающей осенью. Солнце золотило лёгкий пушок на Майкиных загорелых руках, а на правой коленке коричневела уже подсохшая корка, след от падения с велосипеда. Всё это Гриша видел уже тысячу раз: и прямую чёлку, упавшую на лоб, и острое плечо с врезавшейся в кожу тонкой бретелькой сарафана, и след от колечка на безымянном пальце (Варькин подарок, Майка проносила его всё лето, пока Варька, за что-то разобидевшись на подругу, не отобрала его назад), но всё равно продолжал смотреть и при этом отчаянно изображать равнодушие и независимость.
С Майкой теперь всё было сложно, не как раньше.
Ещё каких-то пару месяцев назад Гриша катал Майку на багажнике своего велика, и она звонко хохотала ему в ухо, обхватив его за талию горячими тонкими руками, они обирали вместе черёмуху, объедаясь вязкими кисло-сладкими ягодами до оскомины, сбегали от Варьки, когда та чересчур доставала их своими идеями, а потом вдруг всё изменилось.
Во всём виноват был Лапоть, который как-то вечером сказал будто бы невзначай:
— А Майка Мельникова красивая.
И Гриша понял, что да — красивая, очень красивая, и сразу всё запуталось и стало непросто. И уже нельзя было, как раньше, посадить Майку на багажник велосипеда или залезть вместе на черёмуху и пугать оттуда криком и смехом проходивших мимо людей (пугал Гриша, а Майка хохотала), да что там — просто наедине и то стало невозможно находиться.
Эта внезапно открывшаяся Майкина красота явилась для Гриши полной неожиданностью, и он не знал, что с этим делать. Иногда он гляделся на себя в зеркало, сам не понимая, зачем. Разглядывал своё круглое, конопатое лицо, светлые, торчащие в разные стороны вихры, облупленный нос, с которого тонкой плёнкой сходила сгоревшая кожа. Мама, заметив это, однажды что-то сказала отцу, а тот, странно посмотрев на Гришу, ответил:
— Думаешь? Да ну нет, рано ещё.
И они оба рассмеялись.
Чего рано, Гриша так и не понял.
— Курил? — спросила наконец Майка, чуть наморщив нос.
— Тебе-то чего? Сдавать побежишь?
— Дурак ты, Гриша, — грустно сказала Майка и, ещё немного помолчав, добавила. — Я у вас только что была. К Павлу Григорьевичу ходила.
— Зачем это? — встрепенулся Гриша.
Майка по-взрослому вздохнула. Так вздыхала мама, когда Гриша показывал ей свой дневник — ну, там-то обычно не было чему сильно радоваться.
— Ты на уроках спишь что ли, Савельев? Забыл, нам по истории задали сделать проект. Я выбрала Башню. Твой папа обещал мне рассказать…
— Башню? — перебил её Гриша. — Ты выбрала Башню? Вот скукотища. Это будет самый скучный проект за всю историю человечества! — резюмировал он и откинулся на спину, заложив руки за голову.
Гриша действительно так считал. Последнюю экскурсию в Башню он едва вынес. Бесконечные коридоры, отсеки, закутки, стеклянные двери, мутные лампы, старый лифт с лязгающими дверями — кто-то из девчонок даже завизжал, когда двери наконец захлопнулись, и лифт, резко дёрнувшись, потащился наверх, — всё это наводило тоску и скуку вместе с тонким и неприятным голосом сопровождающей их тётки. Как там её звали? Ольга Юрьевна? Елена Юрьевна? Гриша не запомнил.
Но самым удивительным было то, что в Башне до сих пор находились люди. Все они в основном жили на Поднебесном уровне, и там ещё было ничего по сравнению со всем остальным, но тоже так себе — те же коридоры, квартиры без окон, вялые лимонные деревца в кадках. Гриша никак не мог понять, как можно обменять их Кедровку, сосны, подступающие к Рабочему посёлку, смолистый запах лесопилки, осенний холодный дождь и мокрый мартовский снег, ветер, залезающий за воротник, и солнце, оставляющее на плечах ожоги, которые мама вечерами мазала тонким слоем густой белой сметаны — как можно обменять всё это на бетонные стены? Как? Чем дольше они ходили по этим коридорам, тем больше сжималась Гришина душа, превращаясь в маленькую чёрную точку, и развернулась только на самом верху, в Орлином гнезде.
Он знал, что так назывался кабинет отца — Ника, сестра, рассказывала, — и это было единственное место во всей этой долбанной Башне, где хотелось расправить крылья и взлететь. Взлететь ввысь, к звёздам, к солнцу. И он не удержался, подошёл к прозрачной стене, положил ладони и прижался щекой, ощущая жар нагретого стекла.
— Ну что, видел небо? — спросила его потом Ника.
— Видел, — ответил Гриша. — Только оно там стеклянное.
— Будешь про этих писать? — спросил он у Майки, опять скосив на неё глаза.
— Про кого —
— Ну про тех, кто до сих пор там живёт, в Башне. Про сектантов.
Гриша не знал, что такое «сектанты», просто слышал, как отец однажды так сказал в сердцах Майкиному отцу: «Живут там, как в норе, носа высунуть боятся, сектанты чёртовы!» и пригрозил отключить им электричество. Но не отключил, конечно, хотя сам Гриша, будь он на месте отца, так и сделал бы. Мигом бы вылезли тогда все эти сектанты на волю, увидели, как тут замечательно, и назад бы уже точно не захотели.
— Нет, не про них. Чего про них писать, — Майка презрительно дёрнула плечом. — Я про историю буду писать. Как Башню создавали, кто, как там всё было устроено.
— Тоска, — не сдавался Гриша. — Писать надо про будущее, а не про прошлое.
— Дурак. Без прошлого нет будущего.
Она наклонилась, щёлкнула его по лбу, но не удержалась и упала. Как-то странно так получилось, что губы её скользнули по его губам, Гриша почувствовал сладкий запах лесной смородины, инстинктивно обхватил девочку за плечи, но Майка оттолкнула его, откатилась в сторону и тоже легла на спину, почему-то тяжело и отрывисто дыша.
Они оба молчали.
Что было в голове у Майки в этот момент, Гриша не знал, а сам он думал про поцелуй (непонятно, это уже по-настоящему или так) и почему-то про Кедровку, про их Город, который построил отец, и про тех людей в Башне, которые ничего в своей жизни не видели, кроме стеклянного неба.
— Понимаешь, Гриш, мне ведь там тоже не нравится, в Башне, — сказала наконец Майка. Гриша думал, что она уже совсем не заговорит больше. — У меня там сразу клаустрофобия начинается.
— Чего начинается?
— Ну клаустрофобия, а, да неважно.
Майка поднялась, откинула за спину свою густую тёмную косу, а Гриша подумал, что надо будет спросить у мамы, что это такое — клаустрофобия. Майка любила всякие заумные словечки, а объяснять не любила, и Гриша каждое новое Майкино слово нёс маме, часто перевирал безбожно, но мама всегда догадывалась и терпеливо растолковывала.
— Но как было обойтись без Башни? — Майка смахнула жучка, ползшего по руке. Жучок расправил изумрудные крылышки и взмыл вверх. — Никак. Башня была необходима.
— Ежу понятно, что необходима. Иначе бы все утонули, а так спаслись…
— И не только для этого, — Майка строго посмотрела на него.
— Ну не только. Ещё для этого, как его… чтоб произведения искусства сохранить, — изрёк Гриша глубокомысленную сентенцию. Про произведения искусства Роза Моисеевна говорила.
— И не только, — на Майкином лбу появилась упрямая складка. — В Башне люди сохранили наработанные веками технологии, методики клонирования и воссоздания исчезнувших видов по ДНК, там были генетические лаборатории, огромный семенной фонд. Причём ты в курсе, что хранящиеся семена растений были нескольких видов? Были специальные, модифицированные с учётом быстрого роста и приживаемости на солёной почве. Их и сажали в первую очередь. А иначе ничего бы этого, — Майка обвела вокруг себя рукой. — Ничего бы не было. Ни Кедровки твоей любимой, ни деревьев, ни травы, ни стрекоз, которых вы с Варькой ловите. А Павел Григорьевич, между прочим, запретил ловить. А вы… вы ловите!
Майка сердито отвернулась, и Гриша почувствовал себя виноватым.
Конечно, Майка была во всём права.
Сейчас Город, соединённый с Башней узкоколейкой, вдоль которой тянулись столбы ЛЭП, уже был похож на настоящий город, но первые три года, после того, как ушла большая вода, люди методично и упорно промывали, обрабатывали и дренировали почву, засеивая её семенами и восстанавливая экосистему. Дома тогда ещё не ставили, жили во времянках, маленьких, пластиковых вагончиках, летом в них было жарко, а зимой холодно, потому что электричество экономили. В такой вагончик к отцу приехала мама. Приехала в начале ноября, с двухлетним Гришей на руках, закутанным по самый нос в пуховое одеяло.
— Папа даже ахнул, когда нас увидел, — улыбаясь и косясь на отца, рассказывала мама. — Замахал руками, закричал, чтобы я немедленно завтра же назад в Башню уезжала. А я сказала, ну уж нет. Или вместе или никак.
Гриша в красках представлял себе этот момент. Отец орёт, а орал он всегда знатно, кому как не Грише это знать, а мама упёрлась и ни в какую — мама это умела. Она вообще была единственным человеком на земле, перед которым отец пасовал, никто другой и
Отец был помешан и на строительстве, и на расширении тайги. Начиная с ранней весны и до поздней осени, он находился в вечных разъездах, не щадил ни себя, ни людей, заставляя двигаться всё дальше и дальше, засеивая и засаживая новые территории, и то, что сегодня тайга раскинула своё зелёное море даже не на десятки, а на сотни, а может и тысячи километров, была заслуга отца. Его кожа задубела на ветру, почернела от загара, который не сходил даже зимой, волосы пахли хвоей, руки землёй, а рубашка потом, и не было для Гриши запаха родней чем этот.
Лес отец берёг как зеницу ока, разрешения на постройку деревянных домов выдавал неохотно и только для небольших, одноэтажных. Дома в два и три этажа строили из кирпича (спасал глиняный карьер, обнаруженный в первые годы после переселения из Башни), браконьеров ловили и штрафовали нещадно, а за третье нарушение либо ссылали назад в Башню, либо отправляли на солончаки — там освоение земель шло медленно и требовало больших усилий. Поработав на солончаках несколько месяцев, можно было вернуться в Город — из Башни назад дороги не было, оттуда отец отказывался принимать наотрез. И по мнению Гриши, это было самое страшное наказание.
Их Город не был похож на города из допотопных фильмов. В нём не было сверкающих небоскребов, сияющих витрин, разноцветных уличных кафе и стремительных как майские жуки автомобилей, отражающих глянцевыми боками мелькающие неоновые вывески. Вместо этого были похожие друг на друга кирпичные дома в центре и небольшие, опоясанные огородом деревянные избы на окраинах, грунтовые дороги, по осени превращающиеся в грязь, в которой застревали немногочисленные машины — тяжёлые грузовики, маленькие тесные автобусы и редкие служебные автомобили, шофёры которых считались едва ли не значимей тех, кого они перевозили. Стёкла низких, почти до пола, окон магазинов летом покрывались толстым слоем пыли, а зимой, наглухо закрытые деревянными ставнями, зарастали сугробами в человеческий рост. И всё же это был их Город, большой, неказистый, растянувшийся на несколько километров вдоль Кедровки, с раскинувшимися на севере производственными цехами — огромной территорией, где безраздельно царствовал старый Величко, который постоянно ругался с отцом.
И хотя Город был живой и не стоял на месте, стремился ввысь и вширь, он уже становился тесен. Он жал, как жали старые ботинки, которые мама доставала Грише с чердака с первыми ночными заморозками, и уже находились юные горячие головы, которые ходили к отцу целыми делегациями, разворачивали перед ним самодельные карты и вдохновенно доказывали о необходимости двигаться на восток, на запад, на юг… да неважно, на самом деле куда, лишь бы идти и идти вперёд.
Отец хмурился, но это была не та хмурость, когда он злился или бывал недоволен — глубокая складка на лбу говорила о том, что отец что-то старательно просчитывает, прикидывает, — и однажды вечером он сказал, как будто бы самому себе:
— Вот что. Идти надо на запад. На Енисей.
Никто толком не знал, сохранилась ли эта река после потопа, потому что изменилось многое. Самому Грише слабо верилось, что Кедровки, например, до потопа не существовало, но Митя Фоменко, школьный товарищ сестры, утверждал, что так и было, даже карты Грише показывал. Мите Гриша верил, потому что Мите верили Ника и Кирилл. Но самое главное: ему верил отец, причём не просто верил, а, приняв решение идти на запад, отправил Митю во главе экспедиции, наказав найти Енисей. И Митя его нашёл.
Он вернулся назад, заросший густой курчавой бородой, с брызгами весёлого, детского счастья в светлых, летних глазах, от него пахло костром и грибами, а на фотографиях, что он привёз с собой, с достоинством нёс свои воды красавец Енисей.
— А тайга, какая там тайга, Павел Григорьевич! — не скрывал своего восторга Митя. — А ведь это уже не наша, не рукотворная. Это сделали ветер и земля.
— Ну а что ты хочешь, — отвечал отец. — Жизнь своё возьмёт.
И глядя на фотографии небольшого посёлка, притулившегося у подножья невысоких гор, уже думал о чём-то своем, и в серых отцовских глазах гулял шальной и юный ветер.
До Енисейска, так назвали посёлок, наладили водный путь. Кедровка вниз по течению оказалась вполне судоходной, и по ней теперь отправляли баржи, гружённые под завязку оборудованием и материалами. Назад баржи везли камень, пробы грунта и скальных пород.
Гриша бредил Енисеем. Он снился ему по ночам, огромный и бескрайний, катящий свои волны на юг, к новым неизвестным землям. Он являлся к нему днём, и Гриша вдруг застывал посреди игры — воображение раскидывало перед ним глубокую синь с прожилками отражающихся в воде облаков и горы, поросшие серым редким кустарником, как на Митиных фотографиях. И хотя Гриша никому про это не говорил, свято храня тайну внутри себя, она, видимо, всё равно так или иначе выплёскивалась из него, вырываясь наружу то неосторожным словом, то опрометчивым вопросом.
Первой догадалась Варька, у которой было чутьё на такие вещи, а, догадавшись, она насела на Гришу, уговаривая его непременно бежать на Енисей. Собственно, уговаривать долго не пришлось — Варька, где прямой стремительностью, где изворотливой хитростью (как в ней это уживалось — загадка) могла покорить любую крепость. И Гриша под её напором сдался.
Пол-лета они готовились. На лесопилке добыли бракованные доски для плота, Варька договорилась — она умела договориться, наверно, с кем угодно. Бечёвки для связки Гриша притащил из дома. Варька заготовила провиант. Майку, посовещавшись, решили с собой не брать.
День для побега выбрала Варька.
— Отправляемся в День Памяти, — заявила она. — Утром потолчёмся среди народу, засветимся, на митинг сходим, отца твоего послушаем. Главное, чтобы нас побольше людей увидело. А потом на плот и отчалим. Увидишь, на реке никого не будет. Точно тебе говорю.
Спорить с Варькой было бесполезно, хотя в Грише всё противилось.
Нет, бежать на Енисей он хотел, но только не в День Памяти, самый большой и самый значимый праздник для всех, а для Гришиного отца особенно. В этот день вспоминали всех, кто погиб в Последнем Восстании, которое было ещё в Башне, когда власть захватил псих Ставицкий. Отец, понятное дело, толкал речь. Мама и Ника всегда плакали. Даже насмешливый Кирилл был серьёзен, и иногда и у него глаза подозрительно краснели. Этот праздник, торжественный и грустный, Гриша любил. И рассказы о том, как всё происходило, тоже. И надо же, чтобы Варьке приспичило бежать именно в такой день.
— Трусишь? — шипела Варька, и в её зелёных, как заводь, глазах плескалось презрение.
— Не трушу. Но не в этот же день!
— А потом поздно будет. И случая удобного может не представиться.
Насчет удобного случая Варька была права, конечно, вот только иногда в жизни есть вещи не менее важные, чем Енисей. Гриша это точно знал…
Праздник всегда растягивался на два дня. Но если первый день был торжественным, полным речей, песен и радости, которая с каждым годом всё отчётливей и выпуклей прорывалась сквозь дымку скорби и грусти, то на второй день все словно затихали. Праздник уходил с улицы в дома, в семьи — общее горе и общая радость разносились по крупинкам, по отдельным сердцам, распадались на миллион маленьких капель и незримо связывали людей единой крепкой нитью.
На второй день ходили на кладбище.
Обычай этот возник в Городе вместе с самим кладбищем, которое как-то само собой образовалось на Южной окраине и с каждым годом всё больше и больше наступало на лес, подпирающий Город, вдаваясь в него острым клином.
Отец с утра успевал сбегать на работу — выходных для него почти не существовало, — но к обеду уже был дома, переодевался, перекусывал чуть ли не на ходу, и они все вместе отправлялись к
Она была среди самых первых, а, может, даже самой первой — небольшой, огороженный низенькой оградкой холмик с простым деревянным крестом. Отец подкрашивал оградку взятой из дома краской, а мама рыхлила землю и пропалывала низенькие кустики жёлто-красных бархатцев. Гриша помогал отцу. Они почти ничего не говорили, только иногда мама бросала что-нибудь типа:
— Паша, надо бы поправить немного крест.
А отец согласно кивал, и было в этих простых словах и действиях что-то очень правильное,
Однажды Гриша, будучи ещё совсем маленьким, спросил, для чего они ходят сюда. Он подкапывал детской лопаткой цветочные кустики, старательно, как показала мама. Отец разогнулся, смахнул заляпанной краской рукой упавшие на лоб волосы.
— Понимаешь, — помолчав, проговорил отец. — Пока живёшь — торопишься, спешишь, думаешь, что успеешь ещё всё сказать человеку, всё важное, значимое, откладываешь слова на потом, и вдруг наступает момент, после которого никакого «потом» уже нет и никогда не будет. И тебе остаётся только одно — приходить сюда и надеяться, что тебя услышат. Приходить, чтобы сказать то, что при жизни не успел. И что сказать был должен.
Гриша хотел возразить, что отец же ничего не говорит, молчит только всегда, открыл рот, но так и не произнёс ни слова. Понял: отец говорил с тем, кто смотрел на них со старой фотографии на кресте, не словами — отец говорил сердцем.
— А я знаю, вы с Варькой на Енисей хотели удрать, — сказала вдруг Майка. Не обиженно даже сказала, а как-то спокойно, но Гриша всё равно вздрогнул, рывком поднялся, сел.
— Ну не сбежали же.
— Не сбежали, — эхом отозвалась Майка.
Они и правда с Варькой не сбежали. Плот начал тонуть, едва они отплыли от Города. Кое-как им удалось добраться до берега, и всё бы ничего, вот только, пока они сушились у разведённого костра, громко ругаясь друг с другом и выясняя, кто же виноват в крушении плота, на краю опушки мелькнула чья-то тень. Варька утверждала, что это Дудикова жена.
Гриша ожидал, что Дудикова жена, если это была она, донесёт на него родителям в тот же вечер, но никто не пришёл, и Гриша стал уже думать, что всё обойдётся. Он даже почти убедил себя в этом. Только вот Майка…
— А ты откуда узнала?
— Догадалась. Видела, как вы с Варькой плот мастерите.
Майка улыбнулась, и Гриша с облегчением выдохнул. Значит, не Дудикова жена сказала, значит…
— Гришка!
От знакомого звонкого голоса заложило уши. На полянку, проламывая кусты, ввалилась Варька. Растрёпанная, с поцарапанной щекой.
— Гришка, атас! Твой отец всё узнал. Орёт, как потерпевший. Сейчас здесь будет.
Гриша вскочил на ноги. Майка вслед за ним. Он и сам уже слышал раздающиеся вдали крики. Громовой отцовский голос не узнать было трудно. Ещё пара минут, и отец будет здесь.
— Чёрт! — он посмотрел на девчонок. Можно было бы, конечно, убежать, но смысл. Рано или поздно отец его найдёт. Из-под земли достанет. Гриша вздохнул и решился. — Варька, ты давай, вали к себе. Майке ничего не будет, она ни при чём, а про тебя я скажу, что я сам тебя подбил. Поняла? Давай, дуй отсюда.
Варька фыркнула и тряхнула растрёпанной головой.
— Чёрта с два я отсюда уйду! — и в зелёных Варькиных глазах заплясали весёлые чертенята.
Сон отступил как-то сразу.
Кир резко вынырнул из зыбких и невнятных образов, которые кружились в его сознании. Слава богу, на этот раз обошлось без кошмаров, хотя и приятным сон тоже назвать было нельзя — от него осталось какое-то щемящее, тревожное послевкусие. С минуту он лежал неподвижно, вглядываясь в темноту, расступающуюся перед робким светом одинокого ночника, потом перевёл взгляд на часы — старенький электронный будильник с большими и яркими цифрами на экране, обшарпанный, заслуженный, с плохо припаянными контактами, он отключался от сети при любом неловком движении — и удивился, надо же, как рано. Можно поспать ещё минут сорок. Осознав это, Кир снова закрыл глаза, попытался погрузиться обратно в сон, но скоро понял, что выспался. В голову настойчиво лезли мысли о том, что хочется пить, да и туалет посетить не мешало бы, и как Кир не старался ещё хоть недолго подремать, всё было тщетно. Он вздохнул, рывком поднялся, опустил ноги на пол, нащупывая обувь, не нашёл, встал так, босиком, и, едва сделав шаг в сторону туалета, естественно споткнулся о вынырнувший откуда-то ботинок. Потеряв равновесие, Кир вцепился в край стола, ойкнул от боли, пронзившей перебинтованную ладонь, затряс рукой, смахнул что-то со столешницы — в полумраке он даже не понял, что, — и тут же в голову, которая до этого была тяжёлой и пустой, вместе с болью вернулись воспоминания о суматошных событиях вчерашнего дня.
Утечка в паровой, горячий вентиль, за который он так опрометчиво схватился руками, орущий на него Савельев с перекошенным от гнева лицом, странные слова Анны Константиновны, сказанные ею в медсанчасти, когда она делала ему перевязку «вы так с ним похожи». Неловкие извинения Бориса Андреевича —
Странный день промелькнул калейдоскопом, и Кир не очень понимал — гордиться ли ему теперь собой (как там назвала Маруся его выходку? подвиг?) или лучше забыть, как старался он забыть большинство идиотских поступков в своей жизни.
Дойдя до уборной и справив нужду, Кир остановился у раковины и тупо уставился на свои перебинтованные руки. Ему не мешало бы принять душ, но как? Повязки же намокнут. Может, снять их вообще? Ну их, только мешают. Он принялся неуклюже разматывать — получалось плохо. Узел был завязан так, что как Кирилл не пытался подцепить его ногтями, ничего у него не выходило — только ещё больше затянул. На миг в голову пришла идея разбудить Гошу, он даже выглянул из туалета обратно в комнату, но натолкнувшись глазами на блаженное Гошино лицо (его сосед спал, как младенец, только что не причмокивал во сне), Киру стало совестно — пусть спит, он и сам как-нибудь справится. Кирилл ухватился зубами за узел на правой руке, как за наиболее неподдающийся, потянул на себя и тут же резко остановился. Вот он дурак! Анна Константиновна же велела прийти утром на перевязку.
Он вспомнил, как она ловко и сосредоточенно бинтовала вчера его ладони — Кирилл таких высот, работая в больнице, конечно, не достиг, хотя у него тоже неплохо получалось, — и, закончив, сказала привычным строгим голосом:
— Завтра с утра на перевязку. Обязательно. Здесь всегда есть кто-то, круглосуточно. Так что перебинтуют.
Это было уже после того, как она его за Савельева поблагодарила. Или до? Кирилл совсем запутался.
Кир вернулся в комнату и начал торопливо одеваться. Верхний свет он зажигать не стал, чтобы не разбудить Гошу, кое-как натянул штаны, чертыхаясь вполголоса — они едва сошлись на талии, а ширинку он и вовсе застегнул с превеликим трудом. Ерунда какая-то, что он растолстел за ночь что ли? Правда, в чём дело, Кир сообразил довольно быстро: впопыхах он схватил Гошины штаны. Можно было, конечно, снять и найти свои, но Кирилл рассудил иначе. Пока он будет переодеваться, неловко орудуя перебинтованными руками, больше времени пройдёт, а так, он быстренько сбегает туда-обратно, Гоша даже проснуться не успеет.
Стараясь не обращать внимания на тесные штаны, Кир напялил рубашку — вроде бы свою, — кое-как справился с пуговицами, повязка мешала, и выходило ужасно медленно, и выскользнул за дверь. Вернее, сначала ему пришлось искать ключи — педантичный Гоша, у которого всё должно было быть по правилам, запер дверь на ночь.
Этого Кир не понимал — к чему и, главное, от кого тут запираться. Что здесь воровать: казенную одежду, обшарпанную мебель или их видавший виды будильник, который каждое утро надрывался так, что его на Поднебесном ярусе, наверно, слышно было? Но Гоша был бы не Гошей, если бы, вернувшись вечером в комнату, он оставил бы дверь открытой. Скорее мир бы перевернулся. Но дверь была заперта, Гоша спокойно спал, и мир всё ещё стоял на месте. А ключи Кир нашёл на столе под ворохом бумаг.
Оказавшись за порогом, Кир машинально запер дверь — не оставлять же товарища спать в незапертой комнате в самом деле, — сунул ключи в нагрудный карман рубашки и зашагал по сонному пустому коридору в сторону медсанчасти.
— Можно? — Кир толкнул дверь, на которой была пришпилена отпечатанная на принтере пластиковая табличка «Медсанчасть», и заглянул в комнату.
Там за столом, положив седую голову на руки, дремал Егор Саныч. При звуке его голоса он вздрогнул, поднял на Кира усталые глаза.
— Кирилл? — он удивленно моргнул, но тут же его морщинистое лицо расплылось в доброй улыбке. — Пришёл, герой? Ну заходи давай, чего застыл на пороге.
Кир прошёл в кабинет, присел на край кушетки, не сводя глаз с доктора, а тот, поднявшись со своего места, приблизился к стеклянном шкафу и принялся доставать оттуда бинты, марлю и какие-то баночки.
— Наслышан-наслышан о твоём подвиге, вся станция уже в курсе. Анна Константиновна предупредила, что тебе надо будет сделать перевязку.
Егор Саныч стоял спиной, лица Кир не видел и мучительно соображал, говорит старый доктор серьёзно или шутит. Потом решил, что всё-таки шутит, тем более, когда Егор Саныч обернулся, на его губах по-прежнему играла улыбка. Кир даже выдохнул с облегчением: если бы старый доктор начал его хвалить и восторгаться, это был бы явный перебор.
— Ну, раз явился, давай-ка посмотрим заодно и шрам после операции. Приляг на кушетку, — скомандовал Егор Саныч.
— Да нормально всё, — запротестовал Кир, но больше так, для проформы. Ослушаться он Егор Саныча не посмел, растянулся на кушетке, а тот, расстегнув рубашку и оторвав пластырь, начал аккуратно ощупывать уже почти затянувшуюся рану.
— Хвалят тебя, наверно, все? — неожиданно спросил Егор Саныч. — Ну-ну, лежи не дёргайся, герой. Знаю, что хвалят, и не зря в общем-то. Ты — молодец. И раны твои, я смотрю, хорошо заживают. Раньше говорили — как на собаке. Шрам совсем затянулся, я его сейчас обработаю на всякий случай, и пластырем можешь его больше не закрывать.
— А руки? — спросил Кир. — Долго мне ещё с этими повязками ходить?
— Руки посмотрим. Ты мне лучше скажи, рёбра-то болят, небось?
Рёбра у Кира болели. Правда в последнее время он перестал обращать внимание на тупую нудящую боль, привык к ней, сросся. И только когда сильно уставал под вечер, рёбра напоминали о себе.
— Не болят, — на всякий случай соврал Кир.
— Ну, конечно, — Ковальков усмехнулся и тут же нажал пальцем Киру на грудь. Кир от неожиданности охнул. — Что ж ты, Кирилл, всё время врёшь? Не болят, как же. Как маленький, честное слово. А пора бы и повзрослеть. Мы вчера с твоим отцом как раз говорили о тебе. Он же гордится тобой, парень, и правильно гордится. Есть чем. Ты ж нас всех и с карантина тогда вытянул, и вчера вот… а врать так и не перестал. Что ж делать-то с тобой, а?
Отец гордится? Кир с удивлением переваривал то, что сказал доктор. Наверно, из всего услышанного со вчерашнего дня, это было самым невероятным.
— Вы говорили с моим отцом? — переспросил Кир.
— Говорил. Когда вчера вечером по станции пронеслась эта новость, я как раз его встретил в коридоре. Тогда он мне про тебя и рассказал.
— Какая новость? Про утечку в паровой?
— Да нет, про утечку раньше все знали. Я про то, что связь наладилась.
— Какая связь? — удивился Кир.
— Как какая? Ты не знаешь, что ли? — Егор Саныч отошёл от Кира к столу. — Вставай, садись сюда, посмотрим на твои руки.
— Не знаю я ничего. Я спать рано лег, — Кир сел на кушетке, наспех застегнул рубашку. — А какая связь, Егор Саныч?
— Ну, какая… с полковником этим, Долининым, который наверху. Он там целое сопротивление организовал. Так что, судя по всему, скоро блокаде нашей конец, не сегодня-завтра начнётся контрпереворот. Наверху уже всё готово.
— А Ника? — замирая от волнения, спросил Кир. — Ника Савельева?
— Ника? Господи, Кирилл, как же ты меня своей Никой замучил. Вконец достал. Ну откуда мне знать? Давай-ка лучше садись сюда, я ожоги твои обработаю.
Кирилл плюхнулся напротив Егора Саныча, протянул ему перевязанные ладони. Доктор разрезал бинты, быстрым и резким движением сдёрнул повязку. Кир тихонько вскрикнул.
— Сиди смирно, — приказал Ковальков и почти уткнулся носом в ладони Кира, близоруко разглядывая ожоги.
— Егор Саныч, не, ну правда. Наверняка же что-нибудь говорили. Она же в заложниках была. Егор Саныч, миленький, — Кир умоляюще заглянул старому доктору в глаза.
— Ну что-то говорили. Вроде, в безопасности она. Подробностей мне не докладывали. Да не дёргайся ты, погоди… Так-так, а и ничего твои ожоги выглядят, я думал — хуже будет. Сейчас мазь наложу, ну а потом повязку. Денёк-другой придётся походить перебинтованным, завтра утречком заглянешь сюда…
— Точно в безопасности? Её освободили? Она где? — Кир пропустил мимо ушей, что там Егор Саныч бормотал про ожоги. Он пытался прочитать по лицу старого доктора, правду тот говорит или нет. — Егор Саныч, но они же не могут ничего начинать, пока Ника в руках этого урода, её же могут убить! Значит, её освободили?
— Да уймись ты! Дай повязку наложить! — прикрикнул на него Егор Саныч. — Говорю же, подробностей я не знаю.
Услышанная новость буквально сбила Кира с ног. Он её даже толком не осознал, не успел переварить, но его уже как будто что-то толкало изнутри — не сиди, вставай, действуй! Это было ровно то, что всегда заставляло его сначала делать, а потом думать, из-за чего он вечно вляпывался в истории, за что ругал себя потом, постфактум, ругал последними словами, но, когда похожая ситуация возникала снова, он опять раз за разом повторял те же ошибки, наступая на грабли и в кровь расшибая лоб.
Он и сейчас бы рванул, но Егор Саныч, нарочно или бессознательно сдерживая его, продолжал неспешно обматывать бинт вокруг ладони.
Кирилл с трудом дождался, когда Ковальков закончит процедуру. Подорвался, едва врач завязал узел, чуть не опрокинул стул, на котором сидел.
— Да аккуратнее! Совсем ненормальный!
Последние слова доктора настигли Кира уже в коридоре, куда он выскочил, ошалевший и растерянный. Что теперь делать, Кирилл не знал. Того, что сказал Егор Саныч про Нику, ему было явно недостаточно. «Вроде бы в безопасности». А если не в безопасности? Тогда что?
Кир сделал несколько шагов по коридору и опять остановился.
Кто может знать про Нику? Гоша? Нет, вряд ли, откуда. С Гошей Кир вообще тему Ники старался не поднимать. Савельев? Этот, разумеется, знает. Но… не бежать же к нему? От мысли, что придётся говорить с Савельевым, которого он последний раз видел там, у паровой, когда тот орал на него при всех, Кир вздрогнул. Нет уж, обойдёмся без Савельева. Кто ещё? Литвинов? Дружок его? Этот да, этот всегда про всё в курсе. Вот только видеть его у Кира тоже не было никакого желания. Вчера встречались, хватит.
Он вспомнил, как Борис Андреевич, опершись о дверной косяк, стоял на пороге их с Гошей комнаты и смотрел почему-то не на него, а на Марусю. И лицо у него было такое, странное что ли и грустное. И глаза… Кирилл привык видеть в зелёных глазах Литвинова собранную жёсткость и иногда жестокость, или насмешливое глумление, которое зачастую подкреплялось обидными словами, но вчера в них было что-то другое… горечь, сожаление, Кир так толком и не понял, что. И Маруся тоже… Стоп! Маруся! Ну конечно же! Мария Григорьевна, сестра Савельева! Вот кто точно знает про Нику. Кирилл даже подпрыгнул на месте. Она и про Нику всё ему может рассказать и шуточки дебильные отпускать не будет, как Литвинов. Или орать как Павел Григорьевич.
Где живет Мария Григорьевна, Кир знал. Позавчера, закончив смену, они до общежития шли вместе, и Кирилл запомнил номер её комнаты — семьдесят седьмой, две семёрки, счастливые цифры. И сейчас она ещё должна быть дома, вряд ли так рано убежала на работу. Хотя Гоша упоминал, что они сегодня реактор что ли собираются запускать — все уши ему этим реактором прожужжал. Но если Кир поторопится, то наверняка успеет. И, приняв такое решение, Кирилл бегом припустил в сторону Марусиной комнаты.
Разогнавшись, Кир не успел притормозить у дверей с двумя счастливыми семёрками и по инерции ввалился в комнату. Конечно, будь дверь заперта, ему вряд ли бы это удалось, но Мария Григорьевна, видимо, Гошиной педантичностью не отличалась, и, как и Кирилл, считала, что никто её здесь не украдёт.
— Мария Григорьевна, это я, Кирилл. Извините, что так рано, — выдохнул Кир и осёкся.
До него только сейчас дошло, что он опять натворил. Ворвался в комнату в общем-то малознакомой молодой женщины, которая в эту самую минуту, может быть, где угодно: в постели, в душе, она может быть неодета, может быть не одна. Кир покраснел.
— Мария Григорьевна, извините, — повторил он, чувствуя себя последним дураком.
На его счастье, комната была пуста. На одной из кроватей, небрежно задёрнутой покрывалом, валялась форменная куртка. Шума воды из ванной тоже не доносилось. Наверно, Киру следовало бы уйти, вернуться к себе, разбудить Гошу, посоветоваться с ним — если Мария Григорьевна уже убежала на работу, то Гоша вполне может проводить Кира до БЩУ или как там правильно называется то помещение, где Мария Григорьевна работает днём, — и Кир, скорее всего, так бы и сделал. Он уже взялся за ручку двери, как вдруг из коридора послышались голоса. От неожиданности Кир замер. Один из голосов, несомненно, принадлежал Марусе, но и второй Киру был отлично знаком.
— Я не знаю, Борис Андреевич, что вам показалось вчера. У нас на восемьдесят седьмом, где я выросла, говорили: когда кажется — креститься надо.
Голос был резким, даже злым. Кир мысленно чертыхнулся. Мало того, что, зайдя сюда и увидев его, она подумает невесть что, так она ещё и не одна. А с этим…
— Может хватит уже, Марусь? — голос Литвинова раздавался совсем близко, видимо, они стояли у самой двери. — Ну что ты, как ребёнок, в самом деле. Я же вижу…
— Видите, кажется… определитесь уже, Борис Андреевич. И хватит меня преследовать. Думаете, если я один раз дала слабину, то победа уже у вас в кармане?
— Дала слабину? Это теперь так называется?
— Да как хотите это называйте. Но то, что мы с вами один раз переспали, ровным счётом ничего не значит.
Когда Кир понял смысл сказанного, его лицо, с которого и так не успел сойти румянец, запылало ещё больше. Они тут что, совсем все рехнулись? Сначала Савельев с Анной Константиновной — память услужливо подсунула ему ту сцену, когда он припёрся ставить Павлу Григорьевичу капельницу и увидел их вдвоём, в постели. Теперь и того хлеще. Литвинов и Маруся?! Маруся?
Дверь стала приоткрываться. Мария Григорьева продолжала что-то гневно говорить, но Кир уже не вникал в смысл слов. Его живое воображение тут же нарисовало сцену, где ему, как обычно, отводилась роль последнего дурака, и ноги сами понесли его к шкафу. Кир быстро открыл створку, бесшумно просочился внутрь и затаился между развешенной одеждой, прижавшись к стенке и стараясь не дышать.
— …значит, вот так это выглядит? Значит, я тебя преследую? Что ж… понял, не дурак, больше не подойду, не волнуйся. Докучать не буду!
— Очень буду вам признательна, Борис Андреевич!
Хлопок закрываемой двери. Тихие шаги. Они поссорились, и Литвинов ушёл — догадался Кир. А ему что теперь делать? Выскочить из шкафа с криком «сюрприз!»? Поняв, что снова загнал себя в идиотское положение — хуже некуда, Кир не придумал ничего лучше, чем затаиться.
Маруся тем временем, судя по звукам, присела на кровать, и Киру даже показалось, что она то ли вздохнула, то ли всхлипнула. Потом он снова услышал шаги, звук наливающейся воды.
А если ей сейчас понадобится что-то в шкафу, запоздало подумал Кир. Переодеться, например. Он даже не мог представить, как она отреагирует на его появление. Будет орать и ругаться, как непременно сделал бы её брат? Или начнёт издеваться и насмешничать, как Литвинов? Кир не знал, что хуже.
Пока он размышлял, опять раздались шаги, а потом до Кира донёсся стук закрывшейся двери и звук запираемого замка. Маруся ушла.
Выждав несколько томительных секунд, Кир осторожно приоткрыл шкаф, убедился, что комната пуста, вылез на свет божий, всё ещё не веря, что так легко отделался, быстро подошел к двери. И тут до него дошло.
Звук запираемого замка!
Его заперли!
Маруся заперла его в комнате!
Всё ещё не в силах поверить в такой поворот, Кир взялся за ручку, попытался выйти. Идиот, какой же он идиот. Записной придурок, угодивший в очередную ловушку. Он даже объяснить никому толком ничего не сможет, ни Марусе, ни всепонимающему и всепрощающему Гоше, а уж если до Савельева дойдёт…
Кир нервно задёргал ручку, с силой навалился плечом на дверь — бесполезно. Пластик был очень прочным, сделано на совесть, что и говорить. Кирилл в изнеможении опустился на корточки, прислонился спиной к запертой двери и от безысходности несколько раз с силой ткнулся затылком. Где-то на задворках сознания опять всплыла мысль про Гошу Васильева. Гоша проснётся, увидит, что его нет, может, забеспокоится. Может…
Сидеть было неудобно, сзади как будто что-то давило, мешало, какая-то вещь в заднем кармане тесных брюк. Кир встал, сунул руку в карман и выудил ключ. Оторопело посмотрел на него, потом, машинально похлопав себя по груди, полез в нагрудный карман рубашки. Теперь он держал в руках два ключа —
Здравствуйте, разрешите представиться. Я — Кирилл Шорохов. Моё второе имя — умственно отсталый идиот.
Кир застонал и крепко сжал руки в кулаки, чувствуя, как больно впиваются в забинтованные ладони острые бородки ключей.
Оля Рябинина опаздывала.
Вина в этом лежала целиком и полностью на новой горничной, которую мама наняла неделю назад. Эта дурёха вечно всё путала. Вот и сегодня: костюм был не готов, вернее, готов, но не тот — вместо строгого тёмно-серого, выгодно подчёркивающего Оленькину талию, в гардеробной её ждал чёрный брючный костюм, который стройнил, но был уж очень заурядным, Оля в нём походила на училку начальных классов, не хватало только очков и унылого пучка на голове. Дело, конечно, могли спасти замшевые туфли с элегантной серебряной пряжкой, но они были отданы в чистку. Если бы Олиным гардеробом занималась Нина, старшая горничная, ничего бы этого не было, но Нину мама прочно прибрала к своим рукам, а Оленьке досталась эта, как там её… Олеся, Оксана — имя новой горничной никак не хотело держаться в памяти.
Оля вспомнила нервные утренние сборы и поморщилась. Чёрный костюм был с негодованием отвергнут —
— Идеальный наряд для первого рабочего дня в приёмной министра административного сектора, — Нина сухо улыбнулась, копируя мамину улыбку. — И намного лучше того тёмно-серого костюма.
Оленька, крутясь перед зеркалом, теперь и сама это видела — лучше, намного лучше, и как она сама не додумалась выбрать это платье…
Олины каблучки звонко стучали по полу, отскакивая весёлым эхом, и сама Оля, уже позабыв о досадном утреннем недоразумении, улыбалась безоблачной улыбкой. То, что она опоздает, её не сильно волновало: разве кто-то посмеет с казать ей хоть слово, ей, без пяти минут первой леди.
Первая леди.
Мама сказала, что раньше так называли жён правителей государств, и Оля, немного поразмыслив, решила, что это звучит не только красиво, но и величественно. Первая. Она — первая. А все остальные — вторые: и Маркова, которая сейчас начнёт строить из себя её начальницу, и бывшая подружка Вера Ледовская, и липовая принцесса Ника Савельева, и красавица Анжелика Бельская, и даже мама. Все они вторые. Всегда вторые. После неё, Ольги Андреевой, первой леди, жены Верховного правителя.
До исполнения мечты оставалось совсем чуть-чуть, каких-то три недели. Мама настояла на том, что надо дождаться совершеннолетия, и Сергей Анатольевич, задумчиво покивав головой, согласился. Оля, конечно, подозревала, что дело тут совсем не в морали (да и кому она сдалась, эта мораль), — просто мама, помешанная на безупречности и на желании произвести на всех небывалое впечатление, катастрофически не успевала со свадебными приготовлениями. Она и сегодня убежала ни свет ни заря: то ли в очередной раз согласовывать меню в ресторане, то ли к декоратору и дизайнеру — маме категорически не нравился цвет стен в малом зале, где планировалось проводить церемонию бракосочетания, они плохо гармонировали с цветом платья невесты.
Платье. Оленька блаженно зажмурилась.
Если бы её бывшие подружки, Вера с Никой, видели это платье, они бы удавились от зависти, потому что не удавиться было нельзя (Оля, как и любой другой человек, охотно примеривала на других свои собственные чувства и эмоции). Описать это платье было невозможно, все слова меркли перед сверкающим произведением искусства, коим этот наряд безусловно и являлся. После мучительно-долгих примерок, — а иногда приходилось выстаивать перед портнихами (их было трое, трое тех, кто трудились над созданием этого шедевра) по полчаса и даже больше — Оленька утешала себя картинами предстоящей свадебной церемонии. Вот она появляется в малом зале, укутанная лёгкой дымкой фаты. Отец торжественно и строго ведет её к жениху, и они шествуют по красной дорожке (нет, не красной, дорожка будет голубой с едва заметными серебристыми звёздами), мимо гостей, склонившихся в подобострастном поклоне, которые хотят, но не могут скрыть свои завистливые взгляды, и лёгкий шепот восхищения веером раскидывается над ними.
Представляя себе всё это, Оля почему-то воображала своего отца высоким и подтянутым, в парадном военном кителе, а рядом с церемониймейстером стоял не сморщенный Сергей Анатольевич, а Алекс Бельский собственной персоной, в ослепительно белом костюме и с такой же ослепительно-белой улыбкой.
Увы, вместо милого и застенчивого Алекса ей предстояло выйти замуж за невзрачного, уже начинающего лысеть господина Ставицкого-Андреева, который был некрасив, зануден и мал ростом, носил несуразные очки, и у которого вечно потели руки — Оле всегда страстно хотелось вытереть свои ладони после того, как её жених до них дотрагивался. И не просто выйти замуж, но и разделить супружеское ложе, родить наследника и, возможно, даже двух или трёх. То, что от этой части брака отвертеться у неё не получится, она уже поняла — именно о наследниках Сергей Анатольевич говорил чаще и охотнее всего.
— Ничего страшного, справишься. Все женщины с этим справляются, — говорила мама, и Оленька ей верила.
Она справится, а Алекс… никуда от неё Алекс не денется. Кто ж добровольно отказывается от такого счастья?
Задумавшись и пребывая во власти сладких грёз, Оленька и сама не заметила, как почти добралась до приёмной Марковой.
Пару дней назад в учебке объявили, что стажировки, прерванные последними событиями, возобновляются, зачитали новое распределение по отделам. Оленька слушала вполуха, и так было понятно, что как прежде, на административном этаже, который находился на Облачном уровне, она стажироваться не будет — по статусу ей теперь такое не положено, — и ничуть не удивилась, услышав свою фамилию среди тех, кого отправили на самый верх, на Надоблачный, в секретариат административного сектора при кабинете министра. Хотя «тех» звучало слишком громко, список избранных ограничивался двумя фамилиями: её и Веры Ледовской, и это Олю не сильно обрадовало.
Увы, Вера Ледовская была, пожалуй, единственным человеком, кто не выказывал Оле должного уважения и почтения. Оленьку Рябинину это и задевало, и удивляло. Она не понимала, почему Ледовская так себя ведёт. На её месте Оля сделала бы всё, чтобы наладить отношения. Подошла бы, извинилась. Оля бы её простила (люди, занимающие высокое положение в обществе, должны быть великодушны к человеческим слабостям) и, скорее всего, приблизила бы к себе. Они могли бы считаться подругами, как раньше. Конечно, с той разницей, что теперь первую скрипку играла бы сама Оленька, ну а Вере… Вере пришлось бы подчиняться и терпеть. Но её бывшая подруга не делала никаких попыток сближения, и даже наоборот — чем дальше, тем больше демонстрировала неприязнь и враждебность.
Как и все слабые и безвольные люди, озабоченные лишь величием своего собственного «я», Оля не понимала, да в сущности и не была способна понять, что такие, как Вера Ледовская на колени не встают, и ни деньги, ни положение в обществе, ни даже сама жизнь (как правило, позорная жизнь, предложенная взамен смерти) не являются для них наградой или каким бы то ни было оправданием, и потому Оля совершенно искренне недоумевала, что же с Верой не так.
Эти мысли о бывшей подружке немного выбили Оленьку из колеи, а спустя каких-то пару минут от её благодушного настроения не осталось и следа.
В глубине коридора, в одной из ниш, где стояли либо статуи, либо кадки с растениями (в этой было лимонное деревце, изящная тонкая ножка, увенчанная аккуратной изумрудной шапочкой с продолговатыми ярко-жёлтыми плодами), Оля заметила две знакомые фигуры. Алекс Бельский и Вера Ледовская. Два человека, о которых она думала только что, и которых ничего не должно было связывать. Ничего.
И тем не менее Оля уже второй раз видела их вместе, и, если тогда в учебке их встреча была похожа на встречу двух приятелей, то сейчас… сейчас в этих склонённых друг к другу фигурах было что-то ещё.
Вряд ли Оля Рябинина смогла бы чётко объяснить, даже самой себе, что тут было не так — Алекс мял в руках какую-то папку, в таких обычно носят документы, и что-то негромко говорил, а Вера слушала, лишь изредка кивая головой, — и всё-таки сами их позы, взгляды, поворот Вериной головы, светлая чёлка, упавшая на лоб Алекса, когда он нагнулся к Вере, все эти миллион неприметных движений, теперь сотканных в единое целое, говорили больше, чем банальные объятия и поцелуи.
Оленька сбавила шаг, стала ступать тише, стараясь, чтобы они не услышали стук её каблучков.
— … я к обеду вернусь, и если хочешь, то мы можем вместе…
Это говорил Алекс, хотя сейчас он был меньше всего похож на того Алекса, которого нафантазировала себе Оля — сквозь новый облик, дорогую рубашку, красивую стрижку отчётливо проступал Саша Поляков, тот самый мальчик, которым Оля хотела обладать исключительно в пику Нике Савельевой. Она и сейчас этого хотела, хотела остро и болезненно, подзабытое желание вспыхнуло с новой силой, вытеснив вялые мечты, которым она предавалась в последнее время. Только теперь причина была не в Нике, причина была в Вере.
— …вчера вечером, когда мы…
Слышно было плохо. Сашкины реплики долетали до Оли частично, а что отвечала Вера, вообще было не разобрать. Оленька сделала ещё один осторожный шажок и замерла. Раскидистое лимонное деревце скрывало её от их глаз, но приблизься она ещё чуть-чуть, и её точно заметят. А, впрочем, есть ли смысл приближаться, когда и так всё понятно.
Они?
Оля не относилась к разряду тех людей, которые сильно переживают из-за неудач на любовном фронте. Ну неприятно, но не смертельно же. Даже помнится, Ника Савельева однажды сказала Вере, думая, что Оля их не слышит: «она же как рыбка золотая, плавает в аквариуме среди водорослей и игрушечного замка, туда-сюда, собой любуется», и это сравнение с золотой рыбкой, пусть и произнесённое слегка презрительным тоном, Оле в общем-то понравилось. Но сейчас что-то дало сбой. И золотая рыбка затрепыхалась, забилась в изумрудных нитях водорослей.
Возможно, причина была в том, что она сама не далее, как три дня назад, на небольшом камерном мероприятии в доме своего жениха, улучив удачный момент, подошла к Алексу и тонко намекнула на возможность продолжения их отношений. Ей казалось, он её понял, во всяким случае, Алекс кивнул и даже что-то пробормотал в ответ, и в тот момент ей казалось совершенно неважно, что он там бормочет, главным было его смущение, его опущенные глаза и мягкие подрагивающие ресницы.
И вот теперь, глядя на Веру и Алекса, Оля вдруг отчётливо поняла, что все эти три дня она подсознательно ждала, что он придёт к ней. Найдёт подходящий предлог, придумает что-нибудь, воспользуется подвернувшимся случаем, да мало ли что. Но вместо этого он предпочёл проводить вечера с другой — и с кем? — с Верой!
От осознания этого ужасного факта Оля непроизвольно выронила небольшую серебристую сумочку-клатч, которую сжимала в руках. На звук упавшей сумочки Вера с Алексом резко обернулись, и все трое в растерянности застыли.
Первой опомнилась Вера, презрительно фыркнула, бросила:
— Ну я пойду. Не скучай, Поляков, — превращаясь разом в привычную Веру и разгоняя морок, нахлынувший на Олю.
— Д-да, пока, — растерянно проговорил Алекс и, повернувшись к Оленьке, поздоровался, слегка замешкавшись. — Доброе утро, Оля.
А потом сделал шаг навстречу Оленьке и машинально нагнулся за упавшей Олиной сумкой…
Подсмотренная сцена не давала покоя.
Оля то убеждала себя, что ей всего лишь почудилось — что там вообще можно было рассмотреть сквозь густую глянцевую листву лимонного деревца, — и, убедив себя, она успокаивалась, утыкалась лицом в компьютер, за который её посадили, прокручивала мышкой скучные ряды цифр и фамилий. Но потом внезапно подозрения вспыхивали с новой силой, и она против воли снова и снова косилась на Веру, которая за соседним столом подшивала в толстые папки какие-то служебки и приказы, старательно орудуя дыроколом.
Будь на месте Оли та же Вера Ледовская или Ника Савельева, они бы первым делом увидели в этой сцене не любовную или чувственную подоплёку, а желание помочь кому-то третьему, разговор двух заговорщиков, обуреваемых жаждой справедливости. Но Оля Рябинина смотрела на мир по-другому. Мама с детства внушала ей, что любой человек, каким бы он ни казался и в какую бы личину не рядился, думает в первую очередь только о себе. Да и во вторую, и в третью тоже. Это нормально и правильно. А всё остальное, напротив, чуждо и противоестественно. Поэтому, поразмыслив хорошенько ещё немного, Оля решила: а Вера-то не так глупа, как кажется.
Конечно, со стороны Веры уцепиться сейчас за Алекса Бельского, самого перспективного жениха в Башне, это вполне естественный ход. Оля и сама бы так сделала. Лицом Вера, может, и не вышла, зато с происхождением у неё полный порядок: внучка генерала Ледовского, хоть и мёртвого, — вполне подходящая партия для Алекса Бельского. И самое скверное: Сергей Анатольевич, будущий Оленькин муж, помешан на идее правильных браков и этот союз несомненно одобрит.
От одной только мысли, что красивый и стройный Алекс достанется этой солдафонке Ледовской, Олю бросило в дрожь, и её собственный предстоящий брак с тщедушным и морщинистым старикашкой, который к тому же был почти на голову ниже неё, перестал казаться Оле столь привлекательным и блестящим. В неё будут тыкать пальцем, над ней будут смеяться, а восхищение и зависть достанутся Вере, которая ничем — вот абсолютно ничем — эту зависть не заслужила. Не будь у Оли накрашены глаза, она бы, наверно, даже всплакнула от такой несправедливости.
Вера тем временем продолжала подшивать документы.
Оля видела, как её бывшая подружка берёт из лежащей перед ней общей кучи очередной листок, быстро сверяет номер с какими-то списками, и откладывает в сторону: служебные записки налево, приказы направо. Потом, видимо, отсортировав то ли по номерам, то ли по датам, прокалывает аккуратно выровненную стопочку, с силой надавливая на дырокол, и подшивает в новую папку. Работала Вера споро, не задерживая свое внимание ни на одном документе, и Оля, устав наблюдать за монотонными действиями, уже хотела отвернуться, но тут Вера неожиданно остановилась. Документ, который она держала в руках, явно её заинтересовал: она пробежалась по нему глазами, слегка нахмурилась, быстро оглянулась по сторонам (Оленька тут же юркнула за монитор, притворившись, что увлечена своей работой) и ловким движением спрятала листок между папками.
Непонятно было, что же такого нашла Вера в старых служебках и приказах, но торопливый и вороватый жест, а также лёгкий румянец, вспыхнувший на бледных щеках, выдавали её с головой, так что Оля непременно решила выяснить, в чём же тут, собственно, дело.
Конечно, подойти к Ледовской и потребовать при всех ответа, Оля не могла, да и зачем? Лучше всего было дождаться удобного момента, и этот момент не заставил себя долго ждать.
Удача сегодня явно была на стороне Оли Рябининой — Светлана Сергеевна, начальница секретариата, подозвала Веру к своему столу, и Оля, воспользовавшись подвернувшимся случаем, вскочила со своего места и неторопливо направилась к выходу. Проходя мимо Вериного стола, Оленька, удостоверившись, что никто на неё не смотрит, быстро протянула руку, нащупала между папками спрятанный Верой листок и, ловко выудив его оттуда, засунула в карман своей пышной юбки, а затем всё так же медленно и плавно прошествовала в коридор.
Очутившись за дверями кабинета, Оля уже не сдерживалась: почти бегом устремилась в сторону туалетов, где, закрывшись в кабинке, достала из кармана документ, сгорая от нетерпения.
Оля Рябинина ожидала увидеть что угодно, но только не это. В руках она держала копию служебной записки на получение пропуска, к которой, как и полагалось, была пришпилена копия самого пропуска. Имя и фамилия, указанные в служебной записке, Оленьке ничего не говорили, какая-то уборщица, Надежда Столярова, а вот пропуск, точнее, не сам пропуск, а маленький квадратик фотографии, заставил Оленьку почти взвизгнуть от восторга. С нечеткого размытого скана чёрно-белой фотографии на Олю Рябинину глядела Ника Савельева.
— Здравствуйте, — красивая темноволосая женщина, сидевшая за секретарской стойкой, вопросительно посмотрела на Олю Рябинину.
— Я — Ольга Рябинина. Мне нужно к Ирине Андреевне.
Поздороваться в ответ Оленька не сочла нужным, просто представилась, придав взгляду торжественность и холодность, но, кажется, её фамилия не произвела на женщину должного впечатления.
— Ирина Андреевна занята.
От наглости секретарши Оля слегка опешила. Почему-то ей казалось, что теперь все двери автоматически открываются перед ней, достаточно назвать свои имя и фамилию, но эти двери открываться перед ней не спешили.
— Так доложите ей, кто пришёл.
Оленька посчитала, что на этот раз она вложила в голос максимум твёрдости. Так ли это было на самом деле или нет, но секретарша, вежливо улыбнувшись, всё-таки сняла трубку внутреннего телефона. Маркова, судя по раздавшемуся голосу, оказалась более сознательной, и Оленька, не дожидаясь, когда дура-секретарша предложит ей войти, самостоятельно прошествовала в кабинет.
— Ольга Юрьевна, — хозяйка кабинета шагнула ей навстречу, выдавив из себя кислую улыбку. Аккуратное каре обрамляло узкое треугольное личико, светло-бежевый костюм болтался на худой фигуре словно на вешалке.
Эта женщина была даже не некрасива (наверно, при должном уходе и хотя бы капельке вкуса и из неё можно было сделать что-то привлекательное), — она отталкивала. Возможно, дело было в брезгливом выражении лица или в водянистых глазах цвета испитой заварки, или в чём-то, что называется внутренним светом человека или внутренней тьмой — хотя Ирине Марковой больше подошло бы слово «внутренняя пустота», — но даже Оля немного растерялась. До сегодняшнего дня сталкиваться с министром административного сектора Оленьке как-то не доводилось, если не считать того раута, где было объявлено об их помолвке с Верховным, но тогда Оля не обратила на неё никакого внимания. А раньше, когда Ирина Андреевна ещё была женой Кравца (этого хмыря Оля помнила, он имел какие-то свои делишки с её отцом), Олина мама скорее удавилась бы, чем пустила её в дом. Неожиданное же возвышение Марковой вроде бы всё изменило, но Наталья Леонидовна продолжала соблюдать холодный и выжидающий нейтралитет. Это отчасти объяснялось природной осторожностью, а отчасти тем, что Маркова приходилась дальней родственницей Анжелике Бельской, маминой подруги, которая Маркову терпеть не могла.
Оленька с нескрываемым удивлением рассматривала мышиное лицо Ирины Андреевны, жидкие серо-коричневые волосы с завитыми внутрь концами, аккуратную, такую же завитую чёлочку, сквозь которую просвечивал узкий лоб, и вдруг поймала себя на мысли, что эта женщина похожа на Анжелику. Те же мелкие черты лица, тот же разрез глаз, та же субтильность фигуры, которая у Анжелики Бельской развилась в стройность, а у Марковой выродилась в костлявую худобу.
— Ма-а-ма-а-а-а!
При звуке тонкого детского голоса Маркова метнулась в сторону, забыв про Олю. Там, в дальнем кресле, рядом с книжными шкафами, сидел мальчик, худой, некрасивый, с болезненной гримасой на таком же треугольном, как у Марковой лице. На вид ему было лет восемь.
— Шурочка, болит? Животик болит? А мама говорила тебе, что надо хорошенько позавтракать утром.
Мальчишка противно захныкал, и Маркова, присев перед ним на корточки, шепеляво засюсюкала. Оля, не зная, как на всё это реагировать, решила просто пройти и сесть в одно из кресел. Хныканье постепенно прекратилось, мальчишка чем-то занялся — Оле с её места было не видно, чем, — и Ирина Андреевна наконец смогла уделить своей посетительнице должное внимание.
— Прошу меня простить, Ольга Юрьевна, — Маркова подошла к столу и села напротив Оли. — Это мой сын, Шурочка, он капризничает сегодня, живот разболелся, пришлось вместо школы взять его с собой.
Оле Рябининой было неинтересно слушать про Шурочку, ей не терпелось вывалить на Маркову то, ради чего она, собственно, сюда и пришла. У Оли на руках было неоспоримое доказательство того, что Вера Ледовская имеет непосредственное отношение к побегу Ники Савельевой, и за это преступление, по мнению Оли, Вера должна понести заслуженное наказание.
— Вот! — Оля торжественно развернула перед Марковой служебную записку с копией пропуска.
— Что это? — та непонимающе уставилась на документ.
— Служебная записка!
— Я и сама вижу, что это служебная записка. Столярова Надежда… кто такая эта Столярова?
— Ирина Андреевна, посмотрите, пожалуйста, на фотографию с пропуска. Вам она ни о чём не говорит?
Судя по выражению лица Марковой, фотография ей ни о чём не говорила. Оленька ещё могла бы потянуть минуты своего триумфа, но не сдержалась, выпалила сходу, с удовольствием наблюдая, как вытягивается треугольное лицо, а круглые, как у совы, глаза становятся ещё круглей.
— Это Ника Савельева.
— Савельева? Вы уверены?
— Ещё как уверена. Мы с ней учились в одном классе, мне ли не знать, как она выглядит.
— Но… откуда у вас это?
Именно этого вопроса Оля и ждала, в груди сладко заныло от предвкушения скорой мести.
— Эту записку с копией пропуска не далее, как несколько минут назад пыталась спрятать Вера Ледовская, которая, между прочим, лучшая подружка Савельевой. И это прямо говорит о том, что Ледовская причастна к исчезновению Ники! — выдав всё это, Оля победно улыбнулась.
— Ледовская? — Маркова ещё раз посмотрела на записку. — Но Ледовская, как и вы, здесь впервые. А служебная записка составлена за день до исчезновения Савельевой. И исполнитель… надо же, как интересно…
Оленька напряглась. Маркова была права. Вера не могла написать записку, но это не отменяет того факта, что она хотела её спрятать.
— Она её спрятала, — упрямо повторила Оля. — А значит, она покрывает преступника и должна понести за это наказание.
— Разумеется, она понесёт наказание, — кивнула Маркова, явно о чём-то размышляя.
Это выражение озабоченности на тощем мышином личике не очень понравилось Оленьке, но Ирина Андреевна неожиданно улыбнулась, прогоняя все Олины сомнения.
— Ольга Юрьевна, спасибо огромное за проявленную бдительность. Смею вас заверить, для госпожи Ледовской это дело просто так с рук не сойдёт. И знаете что, — Маркова приподнялась со своего места, аккуратно сворачивая в рулон тонкий пластик служебной записки. — Если вас это, конечно, не затруднит, позовите-ка, пожалуйста, ко мне госпожу Ледовскую. Пусть подойдет к… — Маркова слегка призадумалась. — К двенадцати часам. Да. И, Ольга Юрьевна, знать Ледовской, зачем я её вызываю, вовсе не обязательно, и вообще лучше бы проследить, чтобы она никуда не отлучалась. Я ведь могу на вас в этом рассчитывать?
Оленька презрительно фыркнула. Об этом Маркова могла бы и не говорить.
— Сергей Анатольевич, вот ещё тут.
Секретарша положила перед ним очередную стопку документов. Отчёты, донесения, служебки, проекты приказов… текучка, вникать в которую не было ни сил, ни времени. Виски сковала тупая и звенящая боль, мучительно захотелось вырваться из душного плена кабинета, из давящих тисков обязательств, стряхнуть бремя власти и ответственности. Убежать, спрятаться ото всех, как в детстве, когда он прятался от взрослых, сливаясь с тишиной детской, среди игрушечных машинок и отживших свой век кукол. Но нельзя. Нельзя…
Он обязан. Права бабушка. Он, Сергей Андреев, единственный законный потомок великого рода, обязан.
Сергей придвинул к себе бумаги и принялся подписывать. Он не вчитывался в слова приказов, не глядел на мелькающие перед ним имена и фамилии, просто ставил и ставил на каждом листке свою небольшую аккуратную подпись — маленькую «С» в тени гордой «А», узорную монограмму, придуманную им ещё в юности. И хотя эта текучка и отвлекала его от действительно важного, того единственного, что имело вес и значение, всё же бабушка была права — он обязан…
Сергей отложил в сторону последний приказ и поднял голову на застывшую с дежурной улыбкой секретаршу.
— Мельников подошёл?
— Пока нет. Его помощница говорит, что он ещё не появлялся на рабочем месте — скорее всего, делает обход больниц. Я оставила ему сообщение, что вы его искали, и продублировала его на планшет.
Она ловко подхватила с его стола стопку подписанных документов, прижала к пышной груди, обтянутой белой шёлковой блузкой, сквозь тонкую ткань которой едва заметно просвечивало кружево бюстгальтера. Повернулась, пошла к двери, медленно покачивая бёдрами. Сергей почувствовал, как лоб покрывается испариной, а руки начинают предательски трястись. Он не мог оторвать взгляда от её чёрной юбки, очень узкой, с неприлично высоким разрезом — при каждом шаге выглядывал краешек внутренней стороны бедра, гладкого, ровного, неестественно-кукольного, — от прямой спины, от того места, где не виднелись, а скорее угадывались маленькие металлические крючочки на застёжке ажурного тонкого белья. Ладони вспотели, он схватил платок, нервно скомкал в руках.
В его жизни не было женщины: он так и не сумел переступить юношескую робость, преодолеть скованность и стеснение, побороть страх, замешанный на сладких и постыдных желаниях, справиться с той классической неуверенностью в себе, которая живёт в душах домашних мальчиков, нервных, нерешительных, бесконечно одиноких. И даже теперь, когда в его руках было всё или почти всё, когда каждый вечер рядом с ним находилась юная невеста, укутанная лёгким флёром доступной распущенности, когда каждый день его собственная секретарша, зрелая, опытная, склонялась к нему, чуть ближе, чем следовало, подавая очередные документы на подпись и обдавая сладким и манящим ароматом духов, он всё равно не мог перешагнуть тот барьер, что однажды вырос перед ним. И потому мучился, потел, бледнел и изо всех сил подавлял мучительное желание, заходясь от страха, что кто-то это желание заметит.
— Господин Бельский вас ждёт в приёмной.
— Что? — Сергей словно очнулся ото сна, уставился на секретаршу.
Она стояла у порога, её рука, на тонком запястье которой поблёскивал золотой браслет, лежала на ручке двери.
— Господин Бельский, Алекс Бельский, он уже подошёл. Сказать, чтобы подождал?
— Да, скажите. Пусть подождёт. Пусть, — его голос дрогнул, отскочил от женской, всё понимающей улыбки…
Сергей попытался подняться, но не смог. Его тело как будто вросло в мягкое, глубокое кресло, утонуло в нём, и это уже не он опирался локтями о тёплое дерево гладких, удобных подлокотников, а сами подлокотники держали его крепкой, железной хваткой.
Снова вернулись мучительные мысли, ожила обида, горькая и по-детски острая.
Они все — все, кого он поднял вместе с собой на вершину, кого возвысил, накрыв крылом отеческой заботы — они его не понимали. Его колоссальные идеи, грандиозные замыслы, великие планы… всё разбивалось об интриги, подковёрные игры, мелкие подсиживания, доносы, сплетни. Мельников, внешне сама сдержанность и аристократическая безупречность, в котором Сергей видел соратника и единомышленника, на словах вроде бы и поддерживал его задумки, но на деле, похоже, тормозил процесс, нарочно затягивая и придумывая всё новые и новые отговорки. Самозабвенно грызлись между собой Ирина Маркова и Анжелика Бельская, а ведь, казалось бы, они обе плоть от плоти Ивара Бельского, ближайшего товарища его великого прадеда, ну что им, спрашивается, делить? Наташа Барташова почти открыто выторговывала преференции, себе и своему мужу, продавая юность и сомнительную невинность своей дочери, упаковав всё в блестящую обёртку правильной наследственности. Юру Рябинина, безвольного и слабого, всё глубже затягивала алкогольная трясина, и он уже не сопротивлялся, шёл камнем ко дну, накачивая себя коньяком и виски. И Караев. Ещё был Караев…
Сейчас Сергей особенно остро понимал, что поставил не на ту лошадку. Он принял полковника, вернее тогда ещё майора, за человека-функцию, за одного из тех, кем легко управлять, кто послушно идёт в нужную сторону, повинуясь едва заметному движению руки — руки Верховного Правителя Башни. Достаточно лишь отдать приказ, как в далёком детстве, когда маленький Серёжа Ставицкий легко посылал в бой игрушечные полки отважных солдат, и те с радостью умирали за него, с благодарными улыбками на пластмассовых лицах. Караев умирать за него не спешил, зато он хотел власти. Генеральских погон и лампасов, привилегий и свободы действий. Наседал, требовал, уже не стесняясь, убрать Рябинина с поста генерала, ставил условия, вцепившись в руку дающего как дикий, степной волк. Волк — Сергей неожиданно дёрнулся от пронзившего его откровения. Действительно волк… а он-то хотел сделать из него служебную овчарку…
Но ничего, ничего, Караева он поставит на место, а остальные… остальные тоже поймут, не могут не понять, и тогда все они — Ставицкие, Платовы, Бельские, Зеленцовы, — все они будут действовать вместе, сообща, как единый и цельный механизм.
Сергей почувствовал, как кресло, крепко сжимающее в своих объятьях его щуплое тело, ослабило хватку, деревянные подлокотники больше не держали его руки, и вместе с этой свободой на Сергея накатила волна возбуждения. Захотелось немедленно действовать, бежать, сворачивать горы. Мощный прилив энергии охватил его.
Это было странно. Спал Сергей в последние дни из рук вон плохо, ворочался, забывался на пару часов, проваливаясь в глубокую, чёрную яму, где не было ни яви, ни снов, а потом вдруг резко просыпался, ощущая на своём плече чью-то крепкую уверенную руку. Жёсткие пальцы больно вцеплялись в плоть, сминая нежный шёлк пижамы, Сергей отчаянно зажмуривался, и тут же до ушей доносился голос, чужой и одновременно знакомый. Этот голос нашёптывал: не время спать, сон подождёт, а у тебя впереди великие дела. Ты, Серёжа, маленький и всегда сомневающийся в себе, укутанный проклятьем робости и неуверенности, только ты способен вдохнуть в этот развращённый, корчащийся в смертельных судорогах мир новый смысл. Спасти человечество, недостойное спасения. Перевернуть историю. Взрастить новый сад, перемолов в чернозём чахлые плебейские ростки. Потому что ты — истинный продолжатель рода Андреевых.
Избранный.
Великий.
Мессия.
Этот голос был сладок и страшен, он пугал и возбуждал, и Сергей, скрючившись на потных простынях, с силой зажимал кулаками уши, а иногда вскрикивал, тонко и утробно, неумело крестясь подсмотренным где-то жестом.
А сегодня ночью до него дошло, явилось откровением, вспыхнув пригрезившимся светом настольного ночника — это же его прадед говорит с ним. Алексей Андреев. Это он приходит к нему, приходит раз за разом, каждую ночь, впивая костлявые пальцы в плечо. Приходит, потому что чувствует в своём потомке силу рода, видит бесценный ген человека, которому суждено изменить мир.
От этого понимания Сергея подкинуло с кровати. Он выскочил в коридор, перепугав скучающего там охранника, ворвался в кабинет и благоговейно — не опустился — упал на колени. Мокрая от пота пижама прилипла к спине, худые колени врезались в жёсткий резной паркет, но Сергей ничего не замечал. Он не сводил горящих глаз с лика прадеда, тёмной иконы, озарённой светом лампад-ночников. Он слушал голос, который уже не шептал, а громыхал над головой, повторяя снова и снова: ты — Мессия, Серёжа, ты — Мессия.
И только утром, едва забрезжил рассвет, тонкой струйкой расползаясь по квартире, гася чадящие огоньки ночных лампад, он поднялся с колен, измученный и одновременно полный сил, понимая, что надо делать, куда идти. Он медленно побрёл в спальню, ни на что не обращая внимания, дошёл до двери, остановился и, обернувшись к охраннику, который неусыпной тенью следовал за ним, сказал вяло, едва шевеля губами:
— Надо… портрет… чтобы много, чтобы везде…
Охранник вытянулся, не понимая — что с него взять, плебей, — но Сергей уже прошёл в спальню, бухнулся на подушки, забылся тут же быстрым кратковременным сном, но перед тем, как опять упасть в беспросветную яму, повторил уже для себя, отчётливо выговаривая каждое слово: везде повесить портреты прадеда, везде, чтобы голос и лик великого Алексея Андреева всегда и всюду сопровождали его, вели во всех начинаниях…
Лифт полз медленно, ужасающе медленно.
Сергею теперь часто казалось, что все вокруг тормозят, и люди, и вещи — всё двигается как при замедленной съёмке, и только он один продолжает существовать в нормальном ритме. Сергей едва сдерживался, чтобы не начать пританцовывать на месте, как в детстве, когда мама или няня слишком долго застёгивали пуговицы на его рубашке, отвлекая, воруя минуты у таких важных дел.
— Ах, Серёжа, какой ты торопыга, — улыбаясь, говорила мама, застёгивала последнюю верхнюю пуговичку неудобного и жёсткого воротника и едва успевала поцеловать его в макушку, потому что он, вырвавшись из маминых рук, уже нёсся по коридору в игровую, весело подскакивая, охваченный сжигающим его изнутри жаром нетерпения.
И вот сейчас он чувствовал нечто похожее, только в десять, в сто раз сильнее.
Сергей посмотрел на стоящего рядом Алекса Бельского — интересно, понимает ли этот юный, красивый мальчик всё величие момента? Конечно, вряд ли, но это ничего. Он поймёт, из этого робкого юноши со временем выйдет толк. Ему надо лишь слегка помочь, взять за руку и провести по тёмным лабиринтам судьбы, вперёд, к свету. И этим проводником станет он, Сергей Андреев.
— Ты, Алекс, наверно, теряешься в догадках, зачем я взял тебя с собой?
Сергей заговорил, как всегда мягко, но мальчик при звуке его голоса слегка вздрогнул. Ох, уж эта юношеская нерешительность, вспыхивающая жарким румянцем на бледных щеках, несмелость и стыдливая застенчивость, — во всём этом Сергей видел себя и может отчасти поэтому испытывал к мальчику что-то похожее на отцовские чувства. А ещё у этого мальчика было просто потрясающее внешнее сходство с матерью, Анжеликой (те же изысканные правильные черты лица, чувственные полноватые губы), и — как же причудлива порой игра генов, — с Иваром Бельским, который, получается, приходился этому милому юноше прапрадедом.
— Ты знаешь что-нибудь о своём прапрадеде, Алекс? — спросил Сергей. — Твоя мать рассказывала тебе?
— Его звали Ивар, — проговорил мальчик. — Он был заместителем Верховного правителя, Алексея Андреева. Его правой рукой.
Может быть, Сергею показалось, но он не услышал должного почтения в голосе Алекса. Тот говорил так, словно отвечал заученный, но не слишком интересный урок, и это почему-то покоробило Сергея.
— Именно так, Алекс. Правой рукой. И, возможно, когда-нибудь ты — его потомок — станешь и моей правой рукой тоже. Это будет правильно и справедливо. Когда-то наши с тобой предки вместе создали этот мир, заключив его в бетонные стены Башни. Они были почти Богами, ведь что ждало бы людей, для которых они открыли двери созданного ими мира, без их упорства, без их гения, без их силы? Смерть. Мучительная смерть, — слабый голос Сергея окреп, поднялся ввысь, заполнил железную кабинку пассажирского лифта. — Но люди никогда не умели ценить добро. Никогда. Люди слабы, ничтожны и алчны, им всё время мало, всего мало, они, как малые дети, которые блуждают во тьме и молятся тьме. Тот мятеж, возглавляемый Ровшицем, был тьмой, охватившей нашу Башню, утопившей её в крови и на долгие семьдесят лет погрузивший наш мир в хаос и безумие. Безумие! — тонко вскрикнул Сергей так, что даже по спине лифтёра, который молчаливо-почтительной тенью застыл у двери, пробежала лёгкая судорога, вздрогнули худые лопатки под красным сукном ливреи, нервно дёрнулись длинные пальцы в белых перчатках.
Алекс тоже вздрогнул, бросил испуганный взгляд на Сергея, потом, опомнившись, отвёл глаза. Глупый мальчик, он не понимал его, совсем не понимал. Сергей схватил его за руку, почти силой заставил поднять лицо.
— Знаешь ли ты, как умер твой прапрадед, Ивар Бельский?
— Н-нет, — юноша слегка запнулся.
— И это неудивительно, что ты не знаешь. В лживых школьных учебниках, по которым учили не одно поколение детей, нет ни слова правды. Но я-то знаю, знаю всю правду, и ты, как наследник, как носитель генов, тоже обязан её знать.
Сергей с силой сжимал предплечье юноши, не замечая, что тот морщится от боли. Да и разве это была боль — так, лёгкий укол, по сравнению с тем, что в своё время пришлось вынести Ивару Бельскому.
— Вина твоего прапрадеда, перед этой чернью, перед этими жалкими убийцами, была только в том, что он был богат. Что его вклад вместе с вкладом Алексея Андреева в совокупности составлял более половины всех инвестиций в проект Башни. Что без них ничего бы этого не было. Ни-че-го!
Лоб Сергея опять покрылся испариной, вернулась головная боль, заплясав красными всполохами перед глазами. Он уже отпустил плечо Алекса, стоял, нервно растирая пальцы рук и тяжело дыша.
— И за это его убили?
Рассказ о зверских пытках, которым подвергся Ивар Бельский, пытках, которыми руководил сам Ровшиц, произвели на мальчика впечатление. Он побледнел, вытянулся, и в неловко заданном вопросе отчётливо слышалась боль и сочувствие.
— Не только за это. У Ивара Бельского была страсть к дорогим украшениям, он знал толк в драгоценных камнях, собирал изысканные ювелирные вещицы, о его коллекции ходили легенды. Что-то удалось сохранить одной из дочерей, Элизе, той, что приходится тебе прабабкой. Наверняка ты видел кое-какие украшения у своей матери. Но всё это лишь жалкие крохи — большая часть коллекции исчезла. И где она, никто не знает и по сей день. Тайну своих камней Ивар унёс с собой в могилу.
Последние слова Сергей произнёс почти шёпотом. Поднял голову. С красивого юного лица на него смотрели ярко-синие глаза Ивара Бельского. И на какой-то момент Сергею показалось, что та старая фотография, пронизанная морем, ветром и солью, ожила, и живой Ивар шагнул ему навстречу…
— Анжелика точно такая же, как и её бабка Элиза, мало того, что внешне копия, так она и всё остальное от неё унаследовала: хитрость, изворотливость, наглость. Приспособленка и шлюха! Вот кто она такая!
Тимур Караев сидел, удобно развалившись, в мягком кресле, крутил в руках серёжку, наблюдая за тем, как необычно преломляется свет от низко висящей люстры в синих камнях, как вспыхивают нежным голубым переливом рассыпанные вокруг них бриллианты. На Маркову, которая то нервно ходила по небольшой гостиной, то вдруг замирала, вцепившись худыми руками в гнутую спинку стула, он почти не смотрел, так, отмечал краем глаза её перемещения — не больше.
Последние два дня их неожиданным образом сплотили. То, что он вдруг увидел в женщине, которую до этого считал безвольной жертвой, одной из тех, кого так легко и просто подмять под себя, удивило и несколько обескуражило его. Нет, это была не внезапно пробудившаяся сила (откуда было ей взяться в худом теле и рабски согнутом разуме), не воля, не целеустремленность, не напор — ничего из того, что поднимало человека и выводило на верхние ступени животной иерархии. Ирина Маркова по-прежнему стояла внизу пищевой цепочки, слабая и вялая, настолько слабая и настолько вялая, что было поразительно, почему её до сих пор ещё не сожрали. Хотя теперь Тимур понимал, почему.
Её держала ненависть, и ненависть эта была подобна сжатой пружине, на которую словно кто-то надавил и удерживал долгие годы, и чем больше он давил, тем выше становилась сила противодействия — росла, крепла, врезалась, врастала в ладонь удерживающего и наконец прорвалась, принялась раскручиваться, всё больше и больше набирая обороты.
— Думаешь, откуда у этой твари такие средства, что она может ни в чём себе не отказывать? А уж ты можешь мне поверить, по богатству никто в Башне не сравнится с Бельскими. Никто! Одна только серёжка, которую ты держишь в руках, одна, даже без пары, стоит целое состояние! — лицо Ирины из бледного стало серым, стул, в спинку которого она вцепилась, с мучительным скрипом проехался по полу — с такой силой она на него надавила. И без того гнутые ножки согнулись ещё больше. — Просто в их руках, в руках той ветви Бельских, оказалась коллекция Ивара Бельского. Вся. До последнего камушка.
— Ты сама сказала, что коллекцию не нашли. Что твоего прадеда пытали, но он ничего не сказал.
— Пытали, да. Только перед тем, как его бросили в одиночку, перед пытками, Элиза, бабка Анжелики, приходила к нему, и он наверняка рассказал ей, где тайник. А этот слух о пропавшей коллекции, я не удивлюсь, распустила сама Элиза… Тимурчик!
Ирина неожиданно резко отодвинула от себя стул — он едва не упал, — бросилась к Тимуру и, опустившись перед ним, зарылась лицом в его коленях.
— Тимурчик, послушай меня… послушай! Всё ещё можно изменить, всё. И тварь эту поставить на место и даже больше — уничтожить совсем. Надо просто открыть Серёже глаза. Чтобы он увидел, что за змею он пригрел на своей шее. Серёжа так доверчив, он совершенно ничего не понимает в людях.
Она бормотала всё глуше и глуше, не отрывая лица от его колен и обхватив руками ноги. Речь её и без того сумбурная, стала совсем путанной, сбивчивой, ему даже на миг показалось, что она плачет, судорожно всхлипывая, но, когда она подняла к нему лицо, её глаза были абсолютно сухими.
— Тимур, моя мать перед смертью рассказывала, что Ивар Бельский умер не от пыток. Он скончался в своей камере, остановилось сердце. Ходили слухи, что перед самой смертью Элиза опять навестила его.
Караев поморщился. Рассказы о камнях, коллекциях драгоценностей и семейных распрях уже начали утомлять его, тем более все эти дела давно минувших дней никак не могли быть связаны с тем, что происходило сегодня. Даже если одна из сестёр и замочила своего папашу или наняла кого-то для этого дела, ему то что с того? Он попытался отодвинуть от себя Ирину, но она вцепилась в его руку, покрыла ладонь быстрыми сухими поцелуями.
— Я знаю, ты думаешь, что всё это пустяки, — с жаром заговорила она. — Но поверь, было даже открыто дело по поводу преждевременной смерти Ивара Бельского. Новые власти, так и не получившие в свои руки коллекцию его камней, тоже были этим озабочены. В военном архиве наверняка хранится досье. Вот если его найти, если найти… Понимаешь, для Серёжи Ивар Бельский — легенда, и, как только он узнает, что та ветвь Бельских причастна к его смерти, Анжелике не поздоровится. После такого Серёжа поверит во что угодно, в потерянную серёжку, в заговор, во всё! И ты докажешь, что эта стерва на стороне заговорщиков, что это она помогла сбежать Савельевской девчонке. Тебя повысят, ты станешь генералом, вот увидишь…
Она опять принялась говорить что-то про камни, драгоценности, перечисляя все богатства так, словно она лично держала их в руках. Тимур слушал вполуха. Слухи, домыслы, бабьи сплетни мало что для него значили. Проработав всю свою сознательную жизнь в следственно-розыскном отделе, он верил только фактам, а факт у него был один — серёжка, потерянная Анжеликой Бельской в квартире Савельевых. Но как с помощью одной серёжки вывести госпожу Бельскую на чистую воду, он не представлял. Просто предъявить её Верховному? Но этого мало. Бельская скажет: да потеряла, когда приходила, это что, преступление? Тимуру даже показалось, что он слышит мелодичный голосок Анжелики, видит её красивое лицо с недоумённой гримасой, голубые глаза, подёрнутые искренним изумлением. Что-что, а притворяться эта баба умеет искусно — в этом Маркова абсолютно права.
— … этих бесстыжих тварей, Элизу, Ядвигу, дочурку её, и саму Анжелику, конечно, ничего кроме денег и драгоценностей никогда не интересовало. Для них, продажных сук, нет ничего святого, — полный ненависти голос Ирины набирал силу. — Они и при прежней власти жили-не тужили. Всегда и из всего умели извлечь выгоду, как правило, одним местом. Анжелика та же никогда не бедствовала. Ты знаешь, какую должность занимал её покойный муж? Он был член Совета от административного сектора. Какой-то выскочка из низов, старше самой Анжелики лет на тридцать, а то и больше, но это не помешало бабке и матери подложить под него Анжелику. Хотя та не сильно-то и сопротивлялась, — Ирина прервалась и тихонько захихикала. — Вряд ли он в постели был уже хоть на что-то пригоден, но его не ради постели в мужья брали. Моя троюродная сестрица всегда умела добирать на стороне. Правда, когда прижила своего щенка от очередного альфонса, то поспешила быстренько спрятать все концы в воду. А Савельев…
— Что Савельев? — мигом отреагировал Караев.
— Как что? Почему, ты думаешь, наша госпожа Бельская появилась в Совете? Сама по себе что ли? Это Савельев её туда выдвинул, и уж совсем не потому, что она какой-то там профессионал. Она училась в одном классе с Савельевым и Литвиновым, и что там их связывает, можешь догадаться сам. К тому же её нынешний любовник… ты очень удивишься, когда узнаешь, кто это.
— И кто же?
— Наш чопорный аристократ. Чистоплюй в отглаженной сорочке. Образцовый муж и примерный отец…
и ещё до того, как Ирина произнесла фамилию, Тимур Караев догадался.
— …Мельников!
Вчерашний разговор с Марковой всё ещё крутился в голове Тимура Караева.
С Мельниковым у него сходилось, если не всё, то многое. Нельзя сказать, что нынешний министр здравоохранения был тем самым недостающим звеном в цепочке его рассуждений, но связь Анжелики Бельской и этого лощёного хлыща всё же проливала некоторый свет на определённые моменты его расследования.
Мельников Тимуру не нравился, но эта была не та неприязнь, которая возникает, когда человек отталкивает внешне или своим поведением. Если бы решали только внешность и манера общения, то полковник Караев как раз бы принял Мельникова, ведь в нём было всё то, что Тимур всегда высоко ценил в людях: немногословность, сдержанность, умение чётко излагать свои мысли и грамотно действовать. Но шестое чувство, выродившееся у Тимура Караева в инстинкт ищейки, настойчиво сигналило о том, что под франтоватой оболочкой господина министра скрывается что-то ещё, и Тимуру отчаянно хотелось сковырнуть этот первый, сверкающий слой и вытянуть на свет божий непростую сущность Олега Станиславовича.
Маркова его отношение к Мельникову разделяла — в том, что не верила министру здравоохранения ни на грош и, не веря, методично и по крупицам собирала все его мелкие промахи, подтверждения явного и неявного саботажа распоряжений Верховного, намёки, догадки, подозрения и домыслы, и всё это, скрепленное словно цементом недюжинной силой ненависти, создавало вполне подозрительную картину. Сюда же бонусом шла связь Мельникова с Бельской и прямое отношение министра здравоохранения к отправке на АЭС медиков, а именно некоего Ковалькова, который совершил подлог, выдав мальчишку Шорохова за умершего пацана, ну и, собственно, к отправке на АЭС самого Шорохова.
То, что этот недобитый Кирилл, дружок Савельевской девчонки, в данный момент находился на АЭС, выяснилось довольно скоро. Тимуру Караеву даже не потребовалось ждать первых результатов допросов Ладыгиной, главврача больницы на сто восьмом — достаточно было беглого взгляда на список медиков, снаряженных на АЭС. Фамилия Веселов, под которой и прятался выживший мальчишка, стояла в конце списка сразу же под фамилией Ковальков. Впрочем, сама Ладыгина тоже вскоре всё подтвердила, или почти всё — от подлога с телами, живыми и мёртвыми, она продолжала открещиваться. Можно было бы, конечно, на дамочку надавить, только зачем? Тимур никогда не считал себя сторонником допросов ради допросов, а всё, что ему нужно, он уже и так выяснил: Мельников был причастен к этому делу, а, значит, его связь с Савельевым более чем очевидна. Так что, если на кого и нужно было теперь давить, так это на самого Олега Станиславовича. Идти ва-банк. И Тимур решился. Решился, подогреваемый Марковой, тщательно собранным ею досье на министра здравоохранения и неожиданно всплывшим во вчерашнем разговоре козырем — прекрасной Анжеликой Бельской, с которой этот прикидывающийся святошей франт крутил шашни.
— Что там Мельников? — Тимур оторвал взгляд от разложенных перед ним бумаг и посмотрел на вошедшего адъютанта. Лейтенант вытянулся перед ним и отчитался бодрым голосом:
— Сидит, товарищ полковник. От завтрака отказался. Требует позвать Верховного.
Требует, значит. Караев усмехнулся, скрывая за усмешкой внезапно охватившую его тревогу. Если бы у него было чуть больше времени, он бы этого красавца обломал — тюрьма и не таких ломает, — но, вот беда, как раз временем полковник и не располагал. Оставалось надеяться на то, что ночь, проведённая Мельниковым в одиночке (министра Караев приказал взять ещё вчера, сразу, как только вышел от Марковой), сделала своё дело, немного согнула Олега Станиславовича, заставила стать чуть сговорчивей. Ну а не сделала, что ж… предпримем другие меры.
— Позвать капитана Рыбникова, товарищ полковник?
Лейтенант Жданов был расторопным малым, но сейчас своей инициативой он явно перегибал палку. Тимур такое не любил и потому поморщился. Лейтенант, мгновенно всё поняв, тут же сколотил непроницаемую физиономию и вытянулся ещё больше.
— Не надо Рыбникова, это подождёт. Вы сделали то, что я вас просил? Были в архиве?
— Так точно! Был!
Увесистая коричневая папка, сальная на ощупь — такими бывают все кожаные и дерматиновые вещи, к которым не прикасались уже долго время, — легла на стол перед полковником. Караев открыл досье. Пожелтевшие листы ещё настоящей бумаги, коротенькие записки в мелких завитушках почерка, отпечатанные на принтере отчёты, чьи-то показания, печати, закорючки подписей… Тимур быстро пробежал глазами, отложил в сторону верхний документ, чуть дольше задержался на заключении медицинской экспертизы. То, что рассказывала вчера вечером Маркова о семейных тайнах и возможной смерти своего прадеда, он не принял всерьёз, но верный своей привычке всё проверять и доводить до конца, Тимур с утра послал Жданова в военный архив найти дело Ивара Бельского, и теперь, листая документы, он испытал что-то вроде удовлетворения: как знать, возможно, действительно в этом что-то есть. Надо отнести Марковой, пусть изучит подробней — велик шанс, что эта баба сможет выудить из этого старья кое-что путное.
— Отлично, — Тимур захлопнул досье, взял со стола другую папку, ту, которую подготовил с утра, и протянул её адъютанту. — Это отнесёте генералу Рябинину. А потом быстро ко мне. Я буду в следственном изоляторе.
— Слушаюсь, товарищ полковник, — Жданов козырнул и ловко крутанулся на каблуках с молодецкой удалью и шиком.
Глядя на высокую стройную фигуру адъютанта, исчезнувшую за дверью, Тимуру Караеву на какое-то мгновенье пришла в голову мысль о том, а не ошиблась ли Ирина в своём предположении, что между Бельской и Мельниковым что-то есть — ведь она видела того лишь со спины, вот как он сейчас лейтенанта, — но эта мысль промелькнула и тут же погасла, не найдя продолжения.
Тимур встал, взял со стола подозрительно молчащий с утра планшет, убрал в верхний карман кителя, потом подумал и, прихватив досье Ивара Бельского, направился в изолятор.
Казалось, в Мельникове, которого ввели в следственную комнату, почти ничего не изменилось за ночь, проведённую в камере, где в товарищи министру здравоохранения прилагались лишь вездесущие крысы. Белая рубашка на удивление была совсем не помята, манжеты, выглядывающие из рукавов пиджака, сверкали золотом запонок, да и сам пиджак смотрелся так, словно господин министр его только-только снял с плечиков, куда пиджак, отутюженный и отпаренный, повесили заботливые руки горничной. Галстук был затянут аккуратным узлом, а тёмные волосы, расчёсанные на косой пробор, лежали идеально ровно. И всё-таки, несмотря на франтоватость, выглядел Олег Станиславович неважно. На щеках и подбородке пробивалась щетина, а глаза покраснели и слегка воспалились, как будто Мельников не спал всю ночь. Хотя он и не спал.
Заперев накануне вечером министра здравоохранения в одиночке, Караев тут же вызвал к себе Рыбникова и распорядился организовать в соседней камере допрос. Кандидат в допрашиваемые уже имелся — отец того застреленного Алексея Веселова, чей труп несколько дней назад подсунули Тимуру, как неопознанный. Понятно, что мужик, насмерть перепуганный и явно не отличающийся умом и смекалкой, ничего толкового сказать им не мог, его взяли двумя днями раньше и лениво допрашивали, особо не усердствуя. Но сейчас он пригодился как нельзя кстати. Рыбников получил задание действовать максимально жёстко, но соизмеряя силу, так чтобы единственный актёр спектакля, разыгрываемого специально для сидящего в соседней камере Мельникова, протянул до утра.
Что ж… судя по бледно-серому лицу и красным векам, господин министр и спектакль, и игру актёра оценил в полной мере. Караев почувствовал удовлетворение.
— Я требую объяснить, на каком основании меня задержали.
Голос Мельникова звучал ровно и немного глухо. На стул, который ему предложили, он сесть отказался, встал рядом, заложив руки за спину, повинуясь приказу конвоиров. Тимур тоже садиться не стал, не любил, когда кто-то смотрел на него сверху-вниз.
— Объясним, господин Мельников, не сомневайтесь, — полковник нарочно опустил звание Мельникова, не обратился к нему «господин министр», как бы подчёркивая, что его должность здесь не может иметь и не имеет никакого значения. — Тем более, что оснований для вашего задержания у нас более чем достаточно.
— Хорошо, — лицо Мельникова оставалось спокойным, разве что уголки губ чуть дрогнули, то ли в усмешке, то ли в нервной гримасе. А, может, полковнику это только показалось, и это была лишь игра света и тени — Мельников стоял как раз в пятачке света единственной яркой лампы, голым прожектором светившим в лица заключённых. — Могу я связаться с господином Верховным правителем?
— Нет, не можете.
— Понятно, — теперь Мельников точно усмехнулся. — Если я правильно понимаю, Сергей Анатольевич не в курсе вашего самоуправства.
Караев на этот выпад не ответил. Он медленно обошёл Мельникова и встал у того за спиной.
— Фамилия Ковальков вам о чём-то говорит?
— Конечно, — Мельников чуть повёл плечом. — Ковальков Егор Александрович. Хирург. Работает в больнице на сто восьмом. В данный момент находится с бригадой медиков на АЭС, согласно приказу Верховного.
— А что он должен был передать от вас Савельеву?
Мельников не вздрогнул, не повернул головы, но по едва уловимому напряжению, по спине, которая на краткий миг превратилась в струну, издающую вибрации, невидимые глазу, но воспринимаемые чутким нутром, — по всему этому Тимур понял, что попал в яблочко.
— Не понимаю, о чём вы.
— Что вы с ним передали? Письмо? Что-то на словах? Зачем отправили с ним мальчишку?
— Какого мальчишку?
Что-то странное почудилось в голосе Мельникова. Караев вернулся на своё место, к столу, заглянул в лицо Олега Станиславовича. Увидел растерянность в глазах. Он хотел уже назвать настоящее имя парня, но передумал.
— Веселов Алексей Валерьевич.
— Веселов? Ах, да, Веселов. Кажется, это медбрат из той же больницы, что и Ковальков.
— Да нет, Олег Станиславович, не медбрат, — Тимур приблизился к Мельникову, пытаясь разглядеть эмоции на его лице. — Веселов не работал медбратом в больнице на сто восьмом. Он вообще не работал медбратом. Нигде. У него было несколько другое поле деятельности. Причём поле в буквальном смысле. Картофельное. Или помидорное.
— Я ничего не понимаю, — пробормотал Мельников. — Чёрт…
Он осёкся и замолчал. Тимур видел по его глазам, что он лихорадочно пытается что-то сообразить. Это было хорошим знаком. Значит, всё правильно. Он на верном пути.
— Послушайте, — Мельников заговорил. Его речь звучала чуть быстрее, чем обычно, лёгкая нервозность заставляла путаться в словах. — Это, наверно, какое-то недоразумение. Я сам не вполне понимаю, как так получилось. И я… я не помню…
— Вот как? Вы не помните, кого вы включали в список медиков, отправляемых на АЭС? Странные дела. Причём, когда я спросил вас про Ковалькова, вы наизусть всё оттарабанили, кем работает, где работает. А про Веселова нет.
— Я не обязан знать в лицо и по фамилиям весь младший медицинский персонал, — раздражённо проговорил Мельников. — Вы ведь тоже, наверно, не всех своих солдат знаете.
— Всех — нет. Но вот тех, кого отправляю куда-то на ответственное задание, тех знаю. АЭС ведь — ответственное задание? Бардак у вас в секторе творится, Олег Станиславович. Вы включаете в список человека, которого даже не знаете.
— Полковник! — Мельников перебил его. — Тут моя ошибка, и я это признаю. Мне было нелегко собрать ту бригаду на АЭС, людей приходилось уговаривать. И Егор Саныч, Егор Александрович Ковальков, он поставил условие, что отправится туда только с этим Веселовым. Да, я не проверил, но мне было важно выполнить задание Верховного в срок, а времени было очень мало. Да, это моя вина, и поэтому…
— И поэтому вы отправили на АЭС Веселова, который, кстати, совсем и не Веселов. Потому что настоящий Веселов мёртв.
— Я ничего не понимаю.
— Сядьте, — приказал Караев и показал глазами на стул. Мельников покорно опустился на него, не сводя глаз с полковника. — А теперь послушайте, что скажу я. Вы, Олег Станиславович, заврались и зарвались. Воспользовавшись своим положением, вы работаете на заговорщиков, на Савельева, вы вредите, саботируете, пребывая в полной уверенности, что вам всё сойдёт с рук. Не сойдёт. Хотите, я расскажу вам про все ваши преступления? Выяснить это не составило труда. Вы отправили на АЭС Ковалькова с каким-то сообщением для Савельева, с каким мы пока не знаем, но обязательно выясним — у нас для этого есть средства, и я думаю, вы догадываетесь, какие. Вместе с Ковальковым вы, под видом умершего Веселова, отправили и Кирилла Шорохова, дружка Ники Савельевой. Далее вы организовали побег самой Ники и тут вы действовали не в одиночку, вам активно помогала ваша любовница, Анжелика Бельская. Она и вывела из квартиры девчонку, но случайно потеряла там серёжку — красивая улика, и так нам помогла.
— Какой Шорохов? Какая любовница? Я ничего не понимаю, — Мельников смотрел широко раскрытыми глазами. — Бельская? Анжелика Юрьевна? Вы бредите, полковник?
— Отнюдь. Доказательств у нас предостаточно, и…
На столе резко затрезвонил телефон. Караев быстрым движением снял трубку, поднёс к уху.
— Полковник Караев слушает!
— Товарищ полковник, — голос Жданова на том конце провода звучал взволнованно. — Звонили из офиса административного управления, Маркова Ирина Андреевна. У неё что-то срочное. Она просит вас подойти туда. Немедленно. У неё был такой странный голос…
Немедленно? Странный голос?
Его чутье ожило, заводило носом. Он перевёл взгляд на оторопевшего Мельников, быстро кивнул конвоирам — увести! — и, не дожидаясь, пока уведут, грубо подталкивая к дверям, ничего не понимающего Мельникова, коротко бросил в трубку:
— Передай в офис административного управления — буду через пятнадцать минут.
— Ч-что я должен сделать? — Алекс отшатнулся от Некрасова, в ужасе уставившись на упакованный в стерильный пакет пластиковый стаканчик, который заместитель министра и по совместительству заведующий генетической лабораторией сунул ему в руки. Потом перевёл взгляд на Ставицкого и беспомощно заморгал.
— Ну как что, господин Бельский? Это самое. Неужто никогда такое не проделывали? Уж разрешите вам не поверить, — Некрасов громко расхохотался, потом повернулся к Сергею и развязно подмигнул. — Все пацаны в своё время этим балуются, особенно когда девчонки не…
— Александр Романович, перестаньте, пожалуйста.
Сергей недовольно поморщился, инстинктивно потянулся в дужке очков, но быстро опомнился, опустил руку. Некрасов, большой, краснолицый, от которого пахло потом и резкими духами, больше напоминающими освежитель воздуха, неимоверно раздражал его. Пошлые шутки, всегда ниже пояса, коробили и унижали, и каждый раз после общения с ним Сергей задавал себе вопрос: как, почему этот невоспитанный, грубый человек смог в своей лаборатории реализовать его мечту о счастливом и гармоничном обществе. Или почти смог — во всяком случае первичные результаты внушали немалую надежду.
— Перестаньте, Александр Романович, — ещё раз повторил Сергей несколько раздражённо (впрочем, Некрасов этого не заметил или сделал вид, что не заметил) и, повернувшись к Алексу, уже мягким, отеческим тоном произнёс. — Я понимаю твоё смущение, Алекс. Процедура некоторым образом… гм, деликатная, даже интимная, возможно, не самая приятная…
— Ну тут с какой стороны посмотреть, — Некрасов не выдержал, перебил Сергея на полуслове, опять подмигнул на этот раз Алексу, ещё больше вгоняя юношу в краску. — Определённого расслабления всё же можно достичь…
— Александр Романович, я прошу вас!
— Молчу-молчу, — Некрасов замахал руками, да так интенсивно, что задел пластиковый стаканчик, который Алекс держал перед собой. Стаканчик выпал из рук, покатился Сергею под ноги. Сергей наклонился, подобрал его, протянул пунцовому и вконец сконфуженному Алексу и ободряюще улыбнулся.
— Алекс, это крайне важно сделать. Это твой, да и мой — ведь я, как и ты, пришёл сюда за этим — долг перед обществом. Ты — носитель редкого генома Бельских, ведь в тебе течёт кровь Ивара Бельского. Ты просто обязан продолжить этот достойный род. Во имя человечества. Во имя будущего.
— Я… мне это надо сделать… прямо сейчас? — выдавил из себя Алекс.
— А чего ждать? — снова влез Некрасов. — Единственное, если вы злоупотребляли последние три дня алкоголем, то тогда качество материала пострадает. Как у вас с этим делом, а господин Бельский?
Некрасов звонко щёлкнул себя по шее и расхохотался, довольный шуткой.
— Я не пью, просто…
— Да, конечно, тут всё просто, ну не мне вас, молодых, учить, — Некрасов обернулся, громко крикнул, оглушив Сергея. — Аллочка, проводи молодого человека в будуар! — и тут же, уловив растерянность на лицах обоих, и Сергея, и Алекса, с готовностью пояснил. — Это мы так место для интимных утех наедине с собой называем. Оно у нас оборудовано по высшему разряду. Всё предусмотрено, для ускорения процесса, так сказать. На стенках весьма занятные плакатики, и, кроме того, я специально в архиве кое-какие журнальчики заказал, пикантного содержания. Смею вас заверить, процедурой останетесь довольны. Ещё за добавкой придёте.
Некрасов хотел ещё что-то сказать, но тут из комнаты, смежной с кабинетом Некрасова, где они все сейчас находились, появилась Аллочка, высокая толстая женщина с непроницаемым лицом.
— Господин Бельский? — Алекса она определила безошибочно, смерила его внимательным взглядом и уточнила. — Стерильный контейнер получили?
— Да… вот, — Алекс нерешительно протянул ей стаканчик.
— Хорошо. Пройдёмте за мной на инструктаж.
Едва за Алексом и медсестрой захлопнулась дверь, Некрасов опять забасил, растянув в широкой улыбке толстые, маслянистые губы.
— До чего нынче нежные молодые люди пошли, краснеют, бледнеют, словно им невесть что предлагают. Да там делов-то на три минуты. Я вот, помнится, лет с двенадцати…
— Хватит, Александр Романович! — Сергей решительно прервал поток откровений Некрасова. Ещё не хватало обсуждать подростковую половую жизнь заведующего лабораторией. — Вернёмся к нашим делам.
Он решительно обогнул рабочий стол, заваленный папками и бумагами, здесь даже стояла чашка, голубая, с подтёками чая по бокам, и тарелка с кусочками раскрошенного печенья — аккуратностью Некрасов не отличался. Перед тем, как устроиться в кресле хозяина кабинета, Сергей на всякий случай прошёлся рукой по сиденью. Некрасов не обратил никакого внимания на эти меры предосторожности, плюхнулся в соседнее кресло, отставил в сторону чашку с тарелкой, приподнял папку, на которой они стояли, смахнул крошки и протянул Сергею. Ставицкий брезгливо поморщился, но папку взял, открыл и уставился в список, лежащий сверху.
— Это он и есть? — поинтересовался Сергей и, не дожидаясь ответа Некрасова, продолжил. — Значит, если я вас вчера правильно понял, все двенадцать кандидатур уже отобраны, размещены в специальных палатах, и вы даже успели провести первичные обследования?
— О, да! Все двенадцать, как на подбор. Лично осматривал каждую. Лично. И я вам скажу, вы останетесь довольны, Сергей Анатольевич. Девочки — высший класс. Эх, если бы не работа, уж я бы…
— Что ж, любопытно, — Сергей пропустил мимо ушей очередной идиотский пассаж Некрасова, вынул верхний листок, отложил его в сторону и взялся за следующий. — Это, насколько я понимаю, данные на них… на…
Он замялся, подбирая определение.
— Мы называем их матками, — Некрасов взял с тарелки раскрошенное печенье и отправил в рот. Потом с громким хлюпаньем отхлебнул из чашки. По спине Сергея пробежала судорога отвращения. — Всех их мы так называем. А эти двенадцать — это элитные матки. И они вас не разочаруют, я уверен.
Сергей, стараясь не смотреть на Некрасова, — тот продолжал жевать печенье, запивая чаем, — принялся перебирать документы. Особого интереса, разумеется, у него не было, ни фамилии, ни результаты обследования ему ни о чём не говорили, но нужно было занять руки и немного привести в порядок мысли. Перед ним мелькали имена, к некоторым документам были приложены фотографии, видимо, взятые из личных дел, с которых на Сергея смотрели девичьи лица, серьёзные, сосредоточенные, некоторые по-детски испуганные. Елена, Анастасия, Надежда, Айгуль…
— Айгуль? — произнёс он вслух с некоторым удивлением. Необычное имя заставило его остановиться. — Сафина Айгуль Рашидовна. Она, что, татарка?
— О, — тут же оживился Некрасов, отставляя в сторону чашку. — Татарочка, да ещё какая! Гордость моей коллекции. Бриллиант. Совершенно идеальна — здоровье, телосложение, экстерьер… даже я остался впечатлён, а я, честно вам скажу, многих баб… в смысле женщин перевидал.
— Но татарка? — Сергей непроизвольно скривился. — Знаете, Александр Романович, я бы предпочёл что-то более традиционное.
— Жаль, — искренне расстроился Некрасов. — Впрочем, хозяин — барин. Заменим, выбор у нас есть. Хотя и обидно, экземпляр-то поистине роскошный. К тому же, Сергей Анатольевич, как генетик я вам должен сказать, что иногда смешение генов даёт просто потрясающие результаты. По данным некоторых ещё допотопных исследований процент талантливых людей среди метисов несколько выше. Конечно, нельзя со стопроцентной уверенностью утверждать, что эти результаты не лгут, но лично я бы попробовал. Тем более эта девочка — совершенно потрясающий экземпляр, по всем параметрам. Может быть, вы желаете лично убедиться?
— Лично? — Сергей почувствовал волнение, глупое и неуместное. Словно старшеклассник перед первым свиданием. — Я не уверен…
— Да я не настаиваю, тем более, — на красном широком лице Некрасова появилось что-то вроде озабоченности. — Тем более с девушкой возникли некоторые осложнения.
— Осложнения?
— Ну да. Видите ли, мы всем девушкам озвучили легенду про выборочное медицинское обследование, связанное со вспышкой редкого заболевания. Не вдаваясь в детали, разумеется. Да этого и не потребовалось — практически все поверили. А эта Сафина… она же профессиональная медсестра. Конечно, версия про обследование её не удовлетворила. Девочка занервничала, перепугалась, остальных взбаламутила. Пришлось сказать ей, что мы выполняем приказ из министерства здравоохранения. Так она стала нести какой-то бред про сына министра, с которым якобы лично знакома, требует связаться с ним. Сейчас мы её поместили в отдельный бокс. Если вы, Сергей Анатольевич, её забракуете для элитных маток, переведем её к обычным. У девочки просто отличные показатели по здоровью, в наше время такое редко встретишь…
— Сын министра? — встрепенулся Сергей. Он почти пропустил мимо ушей слова Некрасова про здоровье, а вот упоминание сына министра его зацепило.
— Да врёт, скорее всего, — отмахнулся Некрасов. — Слышали бы вы, что они тут вообще все втирают.
— Нет-нет, это как раз может быть интересно, — Сергей поднялся. — Знаете что, Александр Романович, а пойдемте-ка, посмотрим на вашу идеальную матку. Посмотрим.
— Александр Романович, не могли бы вы оставить нас одних?
— Одних? Конечно-конечно, какой разговор, — толстые мясистые губы Некрасова, в уголках которых налипли крошки от печенья, растянулись в беспардонной и развязной улыбке. Весь облик Некрасова, красное широкое лицо, массивная фигура, руки в карманах халата, широко расставленные ноги, не просто говорили — кричали о том, что он всё понимает, чего тут не понять. Он, кажется, даже подмигнул, прежде чем выйти из палаты, где содержалась эта Айгуль, и его нагловатое подмигивание не осталось незамеченным не только для Ставицкого, но и для девочки. Она и до этого сидела, нервно вытянув спину, на краю кровати, а сейчас ещё больше напряглась, и её небольшие смуглые руки сами собой сцепились в замок.
Когда Сергей отправился вместе с Некрасовым посмотреть эту элитную матку (
— Пожалуйста, разрешите мне позвонить! Почему вы держите меня здесь? Дайте мне позвонить в регистратуру больницы, связаться со Степаном…
Девочка, казалось, совсем не слушала, что ей говорит Некрасов, игнорировала его вопросы о самочувствии и не обращала внимания на смешки и похохатывания, на которые заведующий лабораторией не скупился. Она всё твердила и твердила про какого-то сына министра, которого знает лично.
До какого-то момента Сергею казалось, что девочка просто напугана, и отсюда все эти фантазии про несуществующих сыновей. Он почти не слушал, только молча разглядывал её, с удивлением отмечая про себя, что Некрасов абсолютно прав, эта девочка — чистейший бриллиант. Смуглая, медового оттенка кожа, чёрные блестящие волосы, забранные в хвост, узкое выразительное лицо. Когда она говорила, с жаром, пытаясь убедить и его, и Некрасова, крылья её тонкого носа трепетно подрагивали, высокие, словно вырезанные талантливым скульптором скулы слегка розовели, а в блеске миндалевидных тёмных глаз вместе со слезами плескалась дикая, необузданная страсть. Бесформенный больничный балахон был не в силах скрыть ни тоненькую и звонкую фигурку, ни высокую упругую грудь. Да и от всей девушки веяло юностью, свежестью и чем-то ещё, что заставляет одних мужчин впадать в неистовое безумие, а других приводит в необъяснимый восторг.
Восторг почувствовал и Сергей, да так, что чуть не пропустил знакомую фамилию.
— …ну что вы заладили, сын министра, сын министра… наверняка тот молодой человек, впечатлённый вашей красотой, немного приукрасил действительность. Я и сам бы приврал, честное слово.
— Степан не врёт. Он — сын министра здравоохранения.
— По фамилии Васнецов? Ну не смешите меня!
— Это правда!
Некрасов опять чего-то отвечал, похохатывая, а Сергей, неожиданно напрягшись — его сознание ещё не до конца переварило услышанную информацию, но слова уже стали складываться во что-то пока бессмысленное, но за что уже хотелось ухватиться обеими руками, — вдруг выдернул из потока слов одно единственное: Васнецов.
— Минутку, Александр Романович, — Сергей выступил из тени. — Одну минутку. Не могли бы вы оставить нас одних?
— Одних? Да без проблем, Сергей Анатольевич. Сколько вашей душе угодно. Никто вас не побеспокоит.
Дверь за Некрасовым уже давно закрылась, и даже тяжёлые шаги заведующего лабораторией стихли в коридоре, а Сергей всё ещё не знал, с чего начать. Да и Айгуль, которую явно встревожила двусмысленность в словах пошляка Некрасова, сидела, нервно сжавшись, как дикий зверёк.
Сергей придвинул к себе стул, осторожно сел, привычным жестом стащил с носа очки. Сейчас он даже не хитрил, не создавал видимость, это было то бессознательное действие, за которым стоял не Верховный правитель Сергей Андреев, а маленький Серёжа, которого строго отчитывал папа за изрисованные в детской обои, или старшая горничная за разбитую чашку из семейного сервиза, обещая всё рассказать Кире Алексеевне. Но именно этот жест и успокоил Айгуль — он увидел, как девочка расслабилась, словно обмякла, разжала пальцы рук, опустила ладони на колени, разглаживая подол больничной одежды.
— Вы мне тоже не верите? — спросила она, когда он наконец опять надел очки.
— Нет, что вы. Я верю. Степан Васнецов. Вы, кажется, сказали, что он — приёмный сын министра, так?
— Приёмный, да, — Айгуль робко улыбнулась. — Поэтому у них и фамилии разные. Стёпа — Васнецов, по маме, а его отца зовут Мельников Олег Станиславович. Вы мне всё-таки не верите? Я же вижу!
В голосе девочки проскользнуло отчаянье — видимо, она по-своему растолковала его мягкую улыбку. Сергей решил немного подыграть ей в этом.
— Просто, возможно, Александр Романович прав, и молодой человек, как это говорят… пудрит мозги. Ведь то, что министра здравоохранения зовут Мельников Олег Станиславович, вовсе ни для кого не секрет.
— Да я его сама видела, как вас сейчас, — щёки Айгуль от возмущения ещё больше порозовели. — Он к Стёпе в больницу приходил. Стёпа же медбратом работает, вместе со мной. А медбрат он, потому что с отцом поругался, но сейчас уже…
Девочка, торопясь, рассказывала Сергею путанную историю взаимоотношений министра со своим сыном, приёмным сыном, а Сергей опять снял очки и принялся их протирать. Теперь он делал это намеренно, потому что видел, что он своими неторопливыми движениями располагает девочку к себе. Она уже перестала нервно оглаживать колени, в продолговатых восточных глазах, похожих на две блестящие маслины, плескалась надежда.
— Да-да, я понял. Просто невероятная история, — Сергей закивал головой, когда она закончила свой рассказ.
— Я бы не стала просить связаться со Стёпой, просто… — она вдруг замолчала, посмотрела на него пристально. — А вы тоже здесь работаете? В этом месте? Или вы… проверяющий?
Девочка, по всей вероятности, была из людей, склонных додумывать — с такими всегда легко, достаточно подтолкнуть их в нужном направлении, словом, жестом, чем-то ещё. Сейчас скорее всего сыграло то, что на Сергее не было белого халата, а скромный тёмно-серый костюм (Сергей предпочитал одеваться недорого и неброско) вкупе с большими очками, за толстыми линзами которых его глаза казались большими и немного детскими, делали его похожим на клерка средней руки.
— Да, проверяющий, — не стал он разубеждать Айгуль и даже для верности улыбнулся, ловя ответное выражение облегчения на испуганном лице.
— Тогда, если вы не знаете, я должна вам сказать. Здесь что-то не так. Сначала мне и другим девушкам, тут есть и другие девушки, сказали, что это обследование в связи с возможной эпидемией. Но это же смешно. При эпидемии должны соблюдаться определённые меры, хотя бы те же маски, а тут ничего… И когда я сказала, что не верю им, потому я — медсестра, я знаю, как должно быть, мне сказали, что это приказ министра. Они врут?
В голосе девушки послышалась надежда. Сергей на мгновенье заколебался.
— Нет, — осторожно сказал он, приняв решение. — Это действительно так. Существует приказ министра здравоохранения. Но детали мне неизвестны.
— Тогда точно надо позвонить Стёпе! Вдруг это какая-то ошибка? Пожалуйста!
Она опять запаниковала.
— Не нервничайте, на надо, — он постарался успокоить её. — Давайте позвоним вашему молодому человеку, только… только вы точно уверены, что его отец ему поможет? Ведь я сам, конечно, министру здравоохранения звонить не могу. Мне по субординации не положено.
Сергей продолжал разыгрывать перед Айгуль роль какого-то мифического проверяющего — зачем, он пока и сам не понимал. Уже можно было встать и уйти, пообещав связаться с министром, но он не уходил. Он сидел и, не отдавая себе отчёта, любовался юным красивым лицом, смотрел, как тонкие чёрные брови то сходятся на переносице, то удивлённо взлетают вверх, словно красивые, гибкие птицы. Эта девочка явно была рождена для того, чтобы стать сосудом для его семени. Он вдруг подумал это ясно и отчётливо, и вместе с этим знанием пришло желание, накатило резко и внезапно, как накатывает в подростковом возрасте предрассветный сон, после которого обжигающие фантазии оборачиваются мокрыми и липкими простынями. Ладони его стали влажными, заныло в паху, томительно и нежно, и он вдруг ужаснулся, что она заметит, и почти одновременно с этим порадовался, что он сидит, а не стоит перед ней.
— Я понимаю, что не положено, — девочка его волнения не уловила. — Я бы и сама так просто не смогла обратиться к нашему главврачу. Но если позвонить Стёпе и всё рассказать, он поможет. Просто Стёпа и без отца много кого знает сам лично. Вот недавно, например, у Стёпиной одноклассницы были какие-то проблемы, так Стёпа отправил её на восемьдесят первый к полковнику.
Сергей всё ещё пытался справится с приключившимся с ним конфузом, поэтому на слово «полковник» он не обратил особого внимания, просто переспросил по инерции:
— К какому полковнику?
— Не знаю, не помню, то есть… сейчас… кажется, его фамилия Долинин. А что?
При упоминании фамилии Долинин все остатки желания схлынули, Сергей резко побледнел.
— Полковник Долинин? На восемьдесят первом? Почему на восемьдесят первом?
— Я н-не знаю, — Айгуль слегка запнулась. — Там база военная вроде. Они называют это притон… как бы армейский юмор…
Оказавшись за дверями палаты, в коридоре, Сергей поначалу пошёл не в ту сторону и, только сделав с десяток шагов, понял, что движется не к кабинету Некрасова, а от него. Руки всё ещё подрагивали от волнения, охватившего его после услышанной новости, а ноги были ватными и слегка подкашивались. Так подкашивались ноги у его игрушечного паяца, набитого тряпками, когда Серёжа пытался поставить его в ряд вместе с другими куклами — паяц стоять не хотел и, даже прислонённый к стенке, норовил завалиться на один бок и потом всё-таки падал, и облезлые золотые бубенчики на его шапке грустно звенели при ударе об пол.
В палате Сергей ещё нашёл в себе силы держать лицо перед этой наивной татарочкой. Он пообещал ей, что обязательно позвонит этому Стёпе —
Полковник Долинин? Притон на восемьдесят первом? Новость казалась настолько невероятной, настолько парадоксальной, что в неё нельзя было поверить. Но и
Сергей развернулся и зашагал в сторону кабинета Некрасова.
Приёмный сын Мельникова каким-то образом замешан в преступных делах. Связан с заговорщиками. Ну, конечно, этим и объясняется появление мальчишки на тридцать четвёртом, когда его задержали с каким-то приятелем. А теперь вот Долинин. Виски заломило от боли, и перед глазами снова встала красная пелена. Сергей остановился, прижался плечом в стене. А Мельников? Он тоже с заговорщиками? Но как? Ведь он же… он — Платов!
Вся стройная теория о генах, наследственности, о великих родах и прошитом в ДНК коде рушилась, подкашивалась, как те ноги у тряпичного паяца с потёртым нарисованным лицом, и Сергей пытался её поднять, собрать воедино, обо что-то опереть. Ему срочно требовался костыль, и этим костылём стала вера. Та самая слепая вера, которая ведёт человека, как поводырь, когда сам человек идти уже не может.
Олег Станиславович — Платов. Не Мельников. Он — Платов.
И именно эта фамилия, в которой слышалось дыхание древнего рода, которая шелестела золотой листвой генеалогического древа, стала в глазах Сергея тем самым незыблемым доказательством невиновности, которое уже никто не мог ни поколебать, ни опровергнуть.
Коридор, по которому шёл Сергей, вытянулся, стал размером с бесконечность. С каждым пройденным шагом кабинет Некрасова, чья дверь маячила в конце коридора, не приближался, а наоборот отдалялся. Стеклянная кабинка, просматриваемая несмотря на задёрнутые жалюзи насквозь, как и тысячи кабинетов на всех этажах Башни, становилась всё меньше и меньше, превращаясь в точку, и вдруг мир вспыхнул золотом, рассыпался холодными искрами, и Сергей упёрся носом в дверь. Осторожно толкнул, прислушиваясь к тихому шелесту пластмассовых жалюзи, и замер, не в силах поверить, в то, что они видит.
За столом заведующего лабораторией сидел прадед. Алексей Андреев. Ровная спина едва касалась спинки кресла, тонкие губы были плотно сжаты, глаза смотрели строго и ласково.
Сергей нерешительно улыбнулся и, глядя на мутноватые очертания шкафа, которые виднелись сквозь прозрачную фигуру Алексея Андреева, как заворожённый двинулся к нему. Он готов был упасть на колени и припасть губами к сухой прозрачной руке, но прадед сделал ему знак садиться, и Сергей сел.
— Звони! — беззвучный приказ разорвал барабанные перепонки.
В ладонь, упавшую на стол, впились острые крошки печенья. Голубая чашка, сдвинутая локтем, стукнулась о грязную тарелку.
— Звони!
Трясущимися руками Сергей набрал въевшийся в память номер.
Тряпичный паяц выпрямил согнутые ноги. Телефонная трубка щёлкнула и ожила.
— Генерал Рябинин слушает!
Рябинин положил трубку. Соображал он плохо, хотя самому Юре казалось наоборот. Буквально перед тем, как затрезвонил телефон, Юра Рябинин отхлебнул хороший глоток из фляги, и живительная влага, обдав горячим жаром горло, наполнила его новыми силами. Он чувствовал, как плечи расправились сами собой, грудь, жирная и дряблая, молодецки выкатилась, да так, что ему даже почудился лёгкий треск тесного кителя, а живот напротив втянулся, и Юра снова ощутил себя молодым и свежим — не грузным генералом, растёкшимся в кресле, а юным лейтенантиком, Юркой Рябининым, сбежавшим в самоволку.
Генеральский кабинет исчез вместе с пылью от книг и бумажных карт, убранных за мутноватые стёкла шкафов, вместе с едким запахом полироли, которой недавно натирали потемневший от времени паркет, уступив место далёкому дню, звонкому от девчоночьих голосов, пьяному от слов и желаний, яркому, как краешек неба, что виднеется сквозь стеклянную стену купола в общественных садах, и в ушах отчётливо зазвучал шёпот Севки Островского: «Короче, твоя — светленькая, моя — тёмненькая». Две хохочущие девчонки на скамейке в парке. Круглое личико повёрнуто к Юре, меленькие кудряшки, доверчивые голубые глаза…
И оттого что эти чёртовы голубые глаза опять всплыли в памяти — пусть не те самые, но всё равно до одури похожие, — Юре опять мучительно захотелось выпить. И вот тут и раздался звонок.
Слушал Юра не очень внимательно, взгляд его то и дело натыкался на флягу (Юра мысленно отворачивал колпачок, физически ощущая пальцами холодную рифлёную поверхность), но, когда Ставицкий заставил его слово в слово повторить, что от него требовалось сделать, повторил, оттарабанил, как новобранец слова присяги на плацу — кажется, Верховный даже остался доволен. Правда, сам смысл повторенного от Юры ускользал, ему снова требовалась разрядка. Или зарядка, Юра и сам пока не определился, как назвать то, что ему приносит каждый новый глоток коньяка.
Но глоток определённо требовался.
Фляга лежала на столе, зелёная, пузатая, чуть примятая и облупившаяся с одного боку — свои пристрастия Юра уже не скрывал, ни дома от жены и дочери, ни на работе от подчинённых. Он бережно коснулся вмятинки на корпусе, ласково провёл ладонью по гладкому, округлому боку. Фляга была ему дорога — подарок сослуживцев на двадцатилетие.
— Ты, Юрка, хоть человек и не пьющий, но фляга в нашей армейской жизни вещь незаменимая. Да ведь, ребята? — Севка Островский оглядывался на парней, скалящих зубы в радостных ухмылках. — Опять же антиквариат. Видишь? — Севка тыкал пальцем в вмятину. — След от пули.
Парни весело ржали, и Юрка, молодой, счастливый и неженатый, ржал вместе с ними.
— Ты сейчас пока, Юрка, туда чаёк наливай, а вот станешь генералом, можешь, и коньяк туда зафигачивать. Авось к тому времени пить научишься.
Как в воду Севка глядел: и генералом Юрка стал, и пить научился…
Горячий глоток ожёг горло, и Юра блаженно зажмурился. Сегодня он рановато начал, но это ничего, зато с утра и уже в форме. Юра Рябинин был абсолютно уверен в том, что он в форме.
Отложив флягу в сторону, он принялся вспоминать телефонный разговор с Верховным. Для верности ещё раз вслух повторил свою последнюю фразу, и с каждым произнесённым словом в сознание постепенно вливался смысл.
— Накрыть притон на восемьдесят первом. По некоторым сведениям, там окопался полковник Долинин.
«По некоторым сведениям», — Юра негромко хмыкнул. Понятно, по чьим сведениям — по Караевским, конечно же, хотя… Юра ещё немного поразмыслил. Если бы Караев об этом знал, он бы первым рванул в этот притон, вон он с каким рвением Савельевскую девчонку ищет, носом землю роет, а тут такой случай, а значит, — Юра задумчиво забарабанил пальцами по столу, — значит, полковник не в курсе, и Верховный по каким-то причинам не стал его к этому делу привлекать. И это уже неплохо, совсем неплохо.
Нет, разумеется, сам Юра считал, что никакого Долинина на восемьдесят первом нет. Всё это форменная чушь — то, что Долинину каким-то чудом удалось вырваться с блокадной АЭС, и теперь он якобы стягивает свои резервы. Так утверждал Караев, нашёптывая эти бредни на ухо Верховному, нашёптывая с единственной целью, и Юра точно знал с какой — забраться на генеральское место.
О, Юра прекрасно понимал все замыслы хитрого Тимурчика, да и жена не уставала об этом твердить, методично капая на мозги. Каждый вечер напоминала, шипела во время семейных ужинов.
— Пока ты пьёшь, эта безродная тварь всё больше и больше втирается Серёже в доверие. Гляди, оглянуться не успеешь, как он тебя подсидит.
В эти минуты она была похожа на кобру из какого-то детского мультика, и Юра, которого к вечеру коньяк успевал настроить на благодушный и даже весёлый лад, старался не захихикать в лицо жены, медленно покачивающееся у него перед глазами. А может, он и хихикал, потому что всё всегда заканчивалось одинаково — Натальино шипение перерастало в звонкий свист:
— Нина! Унесите коньяк у Юрия Алексеевича!
И в столовой появлялась горничная, такая же сука, как и его жена, и забирала графин с плескающейся янтарной жидкостью…
И всё-таки, несмотря на то отвращение, которое внушала ему Наталья, приходилось признать — она была права. Нет, не в том, что он пьёт (потому что разве он пьёт? смешно на самом деле), а в том, что Караев стремится его обойти, метит в генеральское кресло, кабинетик этот намеревается занять.
Юра обвёл глазами кабинет, чуть задержался на висящем на стене плакате, с которого Юре улыбался молодой парень в военной форме, похожий на Севку Островского и немного на самого Юру — молодого Юру. Генеральский кабинет после смерти Ледовского претерпел некоторые изменения: неудобное жёсткое кресло (юные лейтенантики между собой именовали его железным троном) было заменено на мягкое, уютное, обтянутое зеленовато-матовой кожей, в котором было так славно дремать после обеда, а вместо старого стола, местами облезлого, в зазубринах от канцелярского ножа, теперь стоял огромный дубовый стол, с резной каймой, обрамляющей столешницу и массивное основание, и фигурными ручками, сверкающими позолотой. И удобное кресло, и стол этот, выглядевший эдакой богатой фактурной дурой, особенно на фоне серых стен и старых шкафов, забитых такими же старыми, ещё бумажными картами, справочниками и книгами, распорядилась принести сюда Наталья. Ей решительно не нравился аскетичный кабинет покойного генерала, и она намеревалась всё здесь переделать: уже запланировала ремонт, тыкала ему вечерами в нос какими-то рисунками и чертежами, Юра только равнодушно отмахивался — пусть делает, что хочет.
— Шкафы мы заменим, я нашла просто отличные, но им требуется реставрация, это займёт какое-то время, — когда Наталья садилась на своего любимого конька, она буквально преображалась и уже не так рьяно следила за количеством коньяка, исчезающим в Юриной утробе. — И свет. В кабинете отвратительный свет. Мутные, засиженные мухами светильники. Их мы тоже заменим. Прямо над столом будет висеть люстра. Винтажная, кованая, она отлично впишется в ансамбль интерьера.
Юра согласно кивал и подливал себе коньяк из пузатого хрустального графина…
Пока в ансамбль интерьера вписывался только массивный крюк под люстру, который вмонтировали в потолок несколько дней назад, и на который то и дело натыкался Юрин взгляд. Почему-то крюк этот особенно нервировал, но коньяк, как обычно, примирял Юру с действительностью.
Он и сейчас примирил, и Юра Рябинин, сделав основательный глоток, принял решение. Рука сама легла на телефонный аппарат, нащупала кнопку громкой связи.
— Селятин? Зайди ко мне, — он постарался вложить в голос больше властности, копируя нотки генерала Ледовского. Юре казалось, у него неплохо получается.
Ответа не последовало. Такое ощущение, что приёмная вымерла.
— Селятин? Мать твою! — Юра не сдержался, выругался. Где, чёрт побери, носит его адъютанта? Вряд ли кто бы мог представить, чтобы такое случилось при генерале Ледовском. А сейчас — пожалуйста. Никакой дисциплины, разболтались. Всех на гауптвахту! Всех! На трое суток! И Селятина в первую очередь!
Юра грузно поднялся с кресла и тяжёлой, не слишком твёрдой походкой направился к двери. Распахнул её. Так и есть. Приёмная была пуста. Только у входа торчал навытяжку солдатик, стриженный под ноль, в форме, которая сидела на нём так, словно мальчишку поймали на каких-нибудь грядках и насильно обрядили в снятый с кого-то китель и штаны.
— Где капитан Селятин? — Рябинин недовольно уставился на это недоразумение.
— Он… вышел он…
Мальчишка настолько растерялся, что даже забыл, как надо отвечать по уставу, только вытянулся ещё больше, задрав кверху прыщавый подбородок.
— А-а-а! — Юра махнул рукой, в очередной раз крепко выругался и выкатился за дверь.
В коридоре военного яруса шла обычная жизнь, сослуживцы сновали по своим делам, звонко хлопали двери, откуда-то доносился заразительный смех. В глубине Юриной души даже промелькнуло что-то типа зависти. Когда-то и он вот так мог хохотать над чьими-то шутками, теперь же стоит ему куда-либо зайти, там не то что смех — разговоры и те сворачиваются сами собой.
— Селятин! — гаркнул Юра куда-то вдаль, сделал несколько шагов и остановился. До него только сейчас дошло, как нелепо и абсурдно он выглядит — бегает по коридорам, выкрикивает своего адъютанта. Ему даже показалось, что на лице проходившего мимо молоденького капитана промелькнула насмешливая улыбка. В нём стало подниматься раздражение, но по счастью, в конце коридора показалась знакомая худощавая фигура — Селятин спешил к нему.
— Слушаю, товарищ… господин генерал! — Селятин приблизился, на ходу прикладывая руку к козырьку.
С этими товарищами-господами все путались. Две недели назад Юра лично подписал приказ, согласно которому при обращении вместо товарища теперь надлежало говорить «господин». Но привычки были слишком живучи, и потому все постоянно сбивались, исправлялись на ходу, что вносило дополнительный разброд в и без того пошатнувшуюся дисциплину.
— Где тебя носит, Селятин, твою мать? — Юра грозно сдвинул брови и повысил голос. Предполагалось, что от начальственного гнева адъютант затрепещет, но, увы. Селятин, хоть и стоял перед ним навытяжку, как и положено, никакого трепета и испуга явно не испытывал.
— Виноват, господин генерал. Отлучился по неотложной надобности, господин генерал.
— Почему не оставил на посту никого вместо себя, как предписывает устав? Какого чёрта я должен тут, как мальчишка бегать по коридорам! — грохотал Юра и видел перед собой глаза Селятина — совершенно пустые, словно Юра не орал на подчинённого, а рассказывал ему что-то скучное.
— Виноват, господин генерал. Больше не повториться, господин генерал, — заученно повторил Селятин, и Юре даже показалось, что он подавил зевок.
— Чёрт знает что! — припечатал Юра и замолчал.
Селятин тоже молчал, стоял напротив, высокий, худой и смотрел куда-то поверх головы своего генерала. Юра набрал в грудь побольше воздуха, намереваясь вывалить на своего адъютанта новую порцию ругани, но тут вспомнил, зачем он, собственно, разыскивал Селятина.
— Значит так, — выдавил из себя Рябинин, выпуская вместе с этим «значит так» весь оставшийся гнев, как воздух из воздушного шарика. — Значит так. Позвать капитана Рыбникова. Сей момент чтобы явился. И сам быстро ко мне — срочное совещание.
Он повернулся, чтобы идти к себе, но не успел сделать и шагу, как равнодушный голос адъютанта остановил его.
— Капитан Рыбников с утра поступил в распоряжение полковника Караева, в данный момент его нет на месте. Велите разыскать?
— Разыщи… а нет, погоди. Погоди.
Вновь всплывшая фамилия Караева заставила Юру призадуматься. Караев, словно паук, постепенно опутывал весь военный сектор, прибирал к рукам толковых военных, всё ближе и ближе подбираясь к тёплому генеральскому креслу. Эдак не успеешь оглянуться, а ты уже и не генерал. Вон и Селятин тоже — Юра скосил глаза на безучастное лицо адъютанта, — уважения должного не проявляет, когда он нужен, его не найти, вечно шляется где-то, и кто даст гарантию, что он не шпионит на Караева. Да никто. Рябинин оглядел Селятина с ног до головы, задержался взглядом на худой некрасивой физиономии и, узрев что-то в светлых глазах адъютанта, окончательно укрепился в своих подозрениях.
— Господин товарищ генерал, разрешите обратиться! — за Юриной спиной раздался знакомый голос.
Только один человек из всех, кого знал Юра, так мягко и округло смягчал согласные, только один человек упорно не желал отказываться в обращении от привычного «товарищ», добавляя при этом предписанного генеральским приказом господина, и только один человек выглядел как полный недотёпа, случайно затесавшийся в армейские ряды.
— Обращайтесь, майор Бублик, — благодушно разрешил Юра, оборачиваясь.
Майор, маленький, круглый и сдобный, целиком и полностью оправдывающий свою фамилию, затоптался на месте, перебирая короткими толстыми ножками.
— Господин товарищ генерал! Имею честь доложить, что на вверённых мне объектах всё спокойно! Подозрительных перемещениев не обнаружено! — отрапортовав, майор Бублик преданно уставился Юре в лицо.
— На каких таких объектах… — начал Рябинин, но тут вспомнил, что утром ему на глаза попалась группа чересчур весёлых военных, и Юра, который ещё не успел хлебнуть духоподъёмного напитка и потому пребывал в дурном настроении, отчитал всех скопом, велел проверить все посты и к десяти часам каждому персонально отчитаться. И вот время одиннадцатый час, и ни один — ни один! — мерзавец не явился с докладом. Кроме Бублика. Юра почувствовал что-то вроде благодарности к майору, даже в глазах защипало, и вдруг его озарило — а ведь этот майор именно тот, кто ему сейчас и нужен, честный исправный служака, который не предаст и не продаст.
— Вот что, Селятин, — быстро распорядился Юра. — Совещание отменяется. А вы, — он ещё раз окинул смешную фигуру майора взглядом, словно пытался убедиться в верности принимаемого решения. — Вы быстро за мной.
— Слушаюсь, господин товарищ генерал! — майор весело взял под козырек.
— Вот такая у нас с тобой, майор, картина вырисовывается. Форменный… — Юра призадумался в поисках подходящего слова, но оно, как назло не шло. — Форменный…
— Кордебалет, — закончил его мысль майор. Он сидел напротив и периодически промокал ладонью выступающую на лбу испарину. В кабинете было жарковато.
— А, пожалуй, и кордебалет, — согласился Юра и с каким-то удовольствием повторил. — Форменный кордебалет.
Он только-только закончил описывать майору Бублику ситуацию, ввёл того в курс дела, в общих чертах, не вдаваясь в детали, и теперь следовало бы разработать саму стратегию, но с чего начать, Юра не знал. И, как это часто теперь бывало, он бессознательно приподнял флягу и потряс её, прислушиваясь. Коньячок шумно и весело заплескался внутри, омывая стенки сосуда, Юра заулыбался и, не отдавая себе отчёта, подмигнул майору. На круглом лице Бублика мгновенно расползлась понимающая улыбка. Нет, определенно, этот майор — именно тот, кто ему сейчас и нужен.
Юра поднялся со своего места, подошёл к одному из шкафов, открыл створки и, глубоко засунув туда руку, нашарил пару стаканов. Выудил их на свет божий, критически осмотрел, для верности дунул внутрь. Стаканы были мутноваты и не сильно чисты, но заморачиваться Юра не стал. Возвращаясь к столу, он затормозил у кадки с лимонным деревцем. При генерале Ледовском деревце выполняло чисто декоративную функцию, но сейчас на нём одиноко висел последний уцелевший лимон (остальные были давно употреблены в дело), похожий на печальный жёлтый фонарик. Юра на миг призадумался, вздохнул и решительно сорвал его. Деревце жалобно качнулось, осыпавшись несколькими листочками на сухую, давно не поливаемую землю.
— Ну, майор, тут я думаю, серьёзно надо всё обмозговать.
Кресло тихонько и мягко скрипнуло под тяжестью опускаемого в него тела. Юра наклонился, выдвинул верхний ящик стола, достал оттуда тарелку, нож и принялся по-хозяйски нарезать лимон. Потом плеснул из фляги коньяка в оба стакана, радушно пододвинул один майору. Он только сейчас вдруг осознал, как же ему осточертело пить в одиночку, и он испытывал прямо физическое удовольствие от того, что напротив него сидит кто-то, с кем можно вот так, запросто, по душам поговорить. Юра был уверен, что с майором Бубликом можно по душам.
— Значит, так, — Юра поболтал стаканом, с удовольствием и предвкушением глядя на мерцающую жидкость. — Значит, сейчас возьмёшь людей… людей…
Юра призадумался.
— Скольких? — ожил Бублик.
— Чего скольких?
— Ну, соколиков в каком количестве мне взять? У меня, господин товарищ генерал, все соколики наперечёт. Кажный строго приставлен к службе, потому как служба в нашем ремесле — есть суть и самая что ни на есть центра тяжести и притяжения всякого служивого человека. А которые соколики службу не несут, те у меня, значицца, на учениях суровую воинску науку постигают и грызут её аки гранит али мармор там. Ибо, как говаривал великий русский полководец Суворов Александр Василич, который кажному солдатику, даже плёвенькому и захудалому, был отец родной, так вот, как говаривал батюшка Александр Василич: тяжело в ученье, а зато в бою любой соколик молодец и всех одолел.
Майор замолчал, хитренько прищурился, взял свой стакан, сделал добрый глоток и с шумом вдохнул в себя воздух. Юра машинально придвинул майору тарелку с порезанным лимоном.
— И-эх, хорошо, — майор мотнул головой. — Чтоб нам всем тут утопнуть!
Речь Бублика произвела на Юру впечатление. Он молча переваривал полученную информацию, а майор меж тем продолжил.
— Соколики мои своё дело добре знают, но тут господин товарищ генерал надо бы диспозицию изобразить. Ежели я правильно понЯл, в энтом сосуде разврата не факт, что требуемое нам преступное лицо укрывается.
Юра взял с тарелки дольку лимона, отправил её в рот, молча пожевал и медленно кивнул, соглашаясь со словами майора:
— Не факт.
— И стало быть, — продолжил майор. — Действовать нам с соколиками надо решительно, но осторожно, не производя лишнего шуму и пыли. Я так розумею, взять надо мне взвод лейтенанта Кандыбалова, ой дюже добре хлопчик, и накроем мы энто аморальное гнездо со всем ихним порочным и преступным элементом. Думается мне, вот такую стратегию, господин товарищ генерал, будем мы сейчас с соколиками изображать.
Пухлые ручки майора замелькали перед Юриным носом — с помощью подручных средств майор Бублик живо изобразил на столе стратегию. Недоеденные кусочки лимона превратились в четыре лифта, а лимонные семечки или взвод лейтенанта Кандыбалова рассыпались в причудливом узоре вокруг стакана, на дне которого всё ещё плескался коньяк, и который, по всей видимости, призван был олицетворять собой «аморальное гнездо». Юра с некоторым восхищением следил за тем, как соколики окружают «предположительное место дислокации противника», берут его в кольцо и…
— … и вот тут-то мы его, господин товарищ генерал, и прихлопнем как муху банкой. И ударим в фанфары…
— Э нет, — Юра прищурился и погрозил пальцем. — В фанфары не надо. В фанфары это лишнее. Потому как, — он понизил голос и подозрительно огляделся.
Бублик тоже огляделся.
— Потому как это секретная операция. О ней никто не должен знать. Понял?
— Так точно, понял, господин товарищ генерал, — прошептал майор. — Операция секретная. Под кодовым названием «Содом и Гоморра».
— Почему Содом и Гоморра? — удивился Юра.
— Чтоб враги не догадались, господин товарищ генерал!
— Точно! — Юра Рябинин довольно откинулся на спинку кресла. Расслабился и даже прикрыл глаза. Всё складывалось, как нельзя лучше. — В общем так, — Юра поглядел на майора. — Действуй согласно утверждённому плану. Окружай и разоружай.
Он засмеялся, довольный внезапно образовавшимся каламбуром.
— Иди, майор. И это ещё, — Юра остановил Бублика. — Скажи там в приёмной, чтобы ко мне никого не пускали. Мне тут… поработать ещё надо над кое чем. Ещё над одной секретной операцией.
— Слушаюсь, господин товарищ генерал! — майор козырнул и скрылся за дверями. А Юра, довольный собой и своей сообразительностью (всё-таки лихо он привлёк к этому делу Бублика), поудобней устроился в кресле, намереваясь до обеда вздремнуть.
— Чтоб нам всем тут утопнуть, — пробормотал себе под нос Бублик. Вся деланная придурковатость с него спала, словно её и не было, и на круглом лице чётко проступила озабоченность. Он ещё раз вполголоса пожелал всем утопнуть и огляделся. В генеральской приёмной никого, кроме дежурного, не было. Место, где обычно сидел Селятин, адъютант Рябинина, тоже пустовало.
Майор подошёл к дежурному, молоденькому парнишке, и тихонько поинтересовался:
— Селятин был тут?
— Никак нет, товарищ майор. Не было его.
— Ну и отлично. Меньше знает, крепче спит, — майор, сдвинув фуражку на затылок, задумчиво почесал себе лоб. — Ты вот что, Алёша, — обратился он к дежурному. — Господин генерал наш, судя по всему, накушался с утра уже изрядно, велел никого не пускать к нему. Так ты и не пускай. И Селятину скажи. А сам поглядывай. Как Юрий Алексеевич проснётся и если куда лыжи навострит, то сразу свяжись с Мишей, который на КПП-391Ю.
— С Михал Василичем?
— С ним. И за Селятиным приглядывай, по мере возможности. Понял?
— Так точно, товарищ майор. Есть приглядывать, — мальчишка козырнул и тут же, сбившись с устава, прошептал. — А вы, Алексей Петрович, сейчас к полковнику, да? Значит, начнётся скоро?
— Подслушивал? — покачал головой Бублик. Мальчишка смущённо потупился. — Подслушивать, Алёша, нехорошо.
— Да не подслушивал я. Вы громко разговаривали. Так вы скажите, начнётся да? Контрпереворот, он же начнётся? А как же я? Вы обещали, Алексей Петрович, что и меня возьмёте.
Лицо дежурного покраснело и стало по-детски несчастным.
— У тебя, Алёша, ответственное задание. Следить за генералом. Ты, можно сказать, в авангарде стоишь. А повоевать… — майор по-отчески потрепал мальчишку по плечу. — Успеешь ещё, Алёша, навоюешься. Какие твои годы…
— Что у тебя?
Караев задал вопрос сразу, едва переступив порог кабинета Марковой.
Он торопился, спешил вернуться на военный ярус и закончить с Мельниковым. Министра здравоохранения нужно раскалывать и как можно быстрее, потому что — правильно понял Олег Станиславович — этот арест был самоуправством чистой воды, и, узнай об этом Верховный, Тимуру точно не поздоровится. Если только у него на руках не будет неоспоримых фактов и доказательств.
Вся эта спешка нервировала полковника, он был из тех людей, которые предпочитают всё делать основательно, взвешивая «за» и «против», и когда приходилось вести дела вот так, как сегодня — впопыхах, неизбежно совершал ошибки. Тимур и сейчас чувствовал, что от него либо что-то ускользает, либо он где-то свернул не туда, потому и нужно было прижать Мельникова, и он бы это сделал, если бы не внезапный звонок Марковой.
— Что у тебя? — повторил он раздражённо и прошёл в кабинет, по-хозяйски, как привык. Здесь в приёмной административного сектора с ним считались, секретарша быстро усвоила, что он имеет право входить к её начальнице без доклада, да и остальные, кто часто мелькал тут, при его виде почтительно жались к стенке. Тимур считал, что это правильно.
— Тимур, это ты? Сейчас…
Маркова замешкалась. Когда он вошёл, она сидела на корточках перед креслом, в котором скрючился её щенок. Обычно Караев обращал на Шуру Маркова не больше внимания, чем на стол или стул, но сегодня, то ли потому что его всё раздражало, то ли потому что этот недоумок скулил, забравшись с ногами в кресло — скулил монотонно, на одной ноте, тонко и высоко, — полковник едва сдержался, чтобы не отвесить ему хорошую затрещину.
— У Шурочки живот болит.
Маркова, инстинктивно угадав его намерения, принялась оправдываться, но он перебил её.
— Зачем звонила? У меня мало времени.
— Сейчас, сейчас…
Она наконец оторвалась от своего сынка, поднялась и подошла к столу. Быстро нашла какой-то листок и протянула его Тимуру.
Караев пробежал глазами напечатанный на принтере текст. Стандартная служебная записка на выдачу пропуска, какая-то уборщица, имя-фамилия ему ни о чём не говорили. С его губ уже готов был сорваться уточняющий вопрос, но тут глаза упёрлись в копию пропуска, точнее в фотографию. И рука его дрогнула. Дочь Савельева!
— Откуда? — он перевёл взгляд на Маркову, потом снова на записку, увидел её подпись. — Ты подписала это?
— Тимур, я же не знала. Через меня таких записок в день с десяток проходит, а я дочь Савельева никогда не видела, — торопливо проговорила Маркова, хотела ещё что-то добавить, но он сделал знак рукой, чтобы она замолчала. Информация требовала осмысления, а заискивающий голос его любовницы мешал сосредоточиться.
Тимур снова уставился в документ, медленно и вдумчиво перечитывал казённые формулировки, впитывая каждую мелочь. Надежда Столярова. Уборщица. Допуск — с девяносто пятого этажа по сто пятнадцатый. Он дошёл до самого конца и увидел главное — дату и подпись исполнителя. Фальшивый пропуск на девчонку Савельева выписали накануне её побега, то есть это была спланированная акция. Спланированная, а вовсе не экспромт. И выписал этот пропуск…
— Это её сын, Тимурчик, — Маркова словно прочитала его мысли и опять заговорила. — Я знала, что эта тварь, Анжелика, специально уговорила Серёжу подсунуть мне своего щенка, чтобы шпионить за мной и проворачивать свои делишки. Теперь ты убедился, что за всем стоит эта сука? Она работает на Савельева, и дочь его похитила тоже она. Заставила своего выродка подсунуть мне служебную записку и добыть фальшивый пропуск. Теперь же мы сможем её прижать, да? У нас же теперь есть доказательства. Записка, серёжка, найденная в квартире Савельевых. Наверняка она её потеряла, когда выводила девчонку.
Тимур смотрел на фамилию в нижнем левом углу. Алекс Бельский. Похоже действительно всё сходится на министре юстиции Бельской Анжелике Юрьевне. Серёжка, служебная записка (то, что фальшивый пропуск выписал её сын, никак не могло быть совпадением) и наконец любовник Бельской Мельников, якобы совершенно случайно оказавшийся в квартире Савельева в час похищения…
На этом месте полковник запнулся.
Что-то его коробило, мешало и при всей внешней гладкости казалось неправильным что ли. Он ещё раз прокрутил в памяти утренний допрос. Свои вопросы, ответы Мельникова, замешательство министра, когда речь зашла об отправке медиков на АЭС — всё указывало на то, что Олег Станиславович по уши замешан в заговоре. Но при этом странная реакция министра на упоминание Анжелики, естественное, неподдельное удивление. Именно это Тимуру и не понравилось. И получается, либо Маркова ошиблась, и между Мельниковым и Бельской действительно ничего нет, либо господин министр здравоохранения — гениальный актер.
— Ты уверена, что любовник Анжелики Бельской именно Мельников? — в лоб спросил он. — Ты видела его только со спины, могла ошибиться.
— Не могла, — Маркова покачала головой. — Рост, фигура, причёска. Но дело даже не в этом. Костюм.
— Костюм? — удивился Караев.
— Ты же видел, как одевается Мельников. Он помешан на своём внешнем виде: всегда отглаженные сорочки, тщательно выбранные галстуки, стрелки на брюках, на пиджаке ни пылинки…
Караев усмехнулся. Вспомнил, каким сегодня утром доставили Мельникова на допрос — было такое ощущение, словно Олега Станиславовича арестовали накануне вместе с горничной, и та всю ночь утюжила и крахмалила его наряд, чтобы, не дай бог, господин министр не предстал в неподобающем виде перед своими тюремщиками.
— …но дело даже не в том,
— Какого Горелика?
— Владислава Горелика. Он шьёт лучшие мужские костюмы, очень дорогие, вернее, самые дорогие в Башне. К нему просто так не попасть. Горелик работает исключительно по рекомендации и кому попало шить не будет. А Мельников одевается только у него. Я его и опознала в общем-то по костюму. Рост, цвет волос… тут, конечно, можно ошибиться, но при этом ещё и костюм от Владислава Горелика. Нет, Тимур, таких совпадений не бывает. Это был точно Мельников, и они с Анжеликой заодно…
— Ма-ама-а!
Маркова прервалась на полуслове. Шура, до этого тихо сидевший в кресле, так, что Караев даже забыл о его присутствии, подал голос.
— Мама-а-а-а, бо-оли-и-ит!
Мальчишка выгнулся, спустил тощие ноги, задрыгал ими, как паралитик, схватился руками за живот. В отличие от Мельникова, который, судя по всему, был искусным лицедеем, Шура Марков умел лишь кривляться и громко ныть, сжимая в морщинистую гармошку своё бледное обезьянье личико. Это кривлянье обычно никого не трогало, но Маркова верила всему, что говорил и делал её сыночек, поэтому она и сейчас, забыв про Караева, бросилась к сыну.
— Шурочка, потерпи, маленький.
— Ма-ама-а! Живо-о-от!
На Маркову, которая опять присела перед сыном, поглаживая его острые коленки, Караев не обращал внимания, но вот нытьё мальчишки мешало.
— Да заткни ты его! — раздражённо бросил он. Тимур пытался сообразить, как лучше поступить дальше. Маркова, кое-как успокоив своего выродка, снова подошла к нему, заглянула в лицо.
— Тимурчик, ты же видишь, это целый заговор. И мы раскрыли его.
Мы? Он с некоторым удивлением посмотрел на неё, и она смешалась, опустила глаза, схватила со стола первую попавшуюся бумажку, начала нервно сворачивать её в рулон.
— Я хотела сказать, ты раскрыл заговор. Конечно, ты. Теперь осталось только взять всех. Анжелику, щенка её…
Она так занервничала, что даже вспотела. Светлая чёлка, старательно завитая с утра, теперь совсем развилась, и реденькие, тонкие прядки прилипли к красному лбу.
— Всех возьмём, не дёргайся, — ухмыльнулся он. — Да, кстати, вот посмотри.
Тимур бросил перед ней на стол досье, которое прихватил с собой.
— Что… что это? — он ещё не успел ответить, как она догадалась сама. Её трясущиеся пальцы прикоснулись к шершавой обложке с въевшейся в тиснёный рисунок грязью, и она благоговейно застыла, словно Тимур положил перед ней не старую, замызганную папку, хранящую полуистлевшие бумаги со следами чьих-то пальцев и сальных пятен, а поставил сундук с несметными сокровищами. — Это… дело о смерти Ивара Бельского?
Он кивнул.
— Да. И, похоже, ты была права. Бабка Анжелики действительно навещала Ивара Бельского в камере перед самой смертью. Буквально за несколько часов. И дело было, конечно, закрыто за недостаточностью улик. Так что полистай, изучи, возможно, кое-что из этого нам пригодится. И да, где этот Анжеликин щенок, Алекс? Обычно всё время вертится в приёмной, а сегодня я его не заметил, как пришёл.
— Алекс, — Маркова всё ещё не могла прийти в себя, глядела, не отрываясь, на лежащую перед ней папку. — Да, Алекс… Алекс Бельский… его Серёжа с утра к себе вызвал. Они должны были пойти в генетическую лабораторию, что-то по проекту «Оздоровление нации». Тимур! — она подняла на него глаза. — Тимур, теперь эта сука от нас точно никуда не денется. Теперь-то уж она не сможет больше пропихивать везде своего щенка. И не сможет больше наговаривать Серёже на тебя, а она наговаривает, я знаю. Вспомни, вспомни, как он сначала к тебе относился, а теперь!
Маркова задела по больному, и Тимур непроизвольно поморщился.
Верховный действительно сильно переменился к нему в последнее время, уже не доверял так, как раньше, не прислушивался к его советам (да собственно и не было уже никаких советов), сторонился, избегал, и иногда у Тимура возникало ощущение, что Сергей Анатольевич настоятельно ищет предлог, чтобы избавиться от него. Это было плохое ощущение, потому что с тех высот, на которые он поднялся в рекордно короткий срок, падают только в преисподнюю.
— Эта Анжелика такая же как её стерва бабка, — Маркова, увлечённая и воодушевленная своей ненавистью, не заметила его реакции. — Бабка убила своего отца, а внучка подбирается к Серёже, вертится теперь вокруг, а сама шпионит на Савельева. Я не удивлюсь, если она и к Савельеву в постель прыгнула — не за красивые же глазки он её в Совет протащил. С этой шлюхи станется и с тем, и с этим спать. А под Серёжу она подложила доченьку своей подружки, жены Рябинина. Уверена, без посредничества Анжелики и тут не обошлось. Это всё одна компания, и они подобрались к Верховному слишком близко. Тимурчик, мы и глазом моргнуть не успеем, как вся эта шайка выдавит меня из Совета, а подкаблучник Рябинин задвинет тебя куда-нибудь на нижние ярусы.
Нижние ярусы… если бы только на нижние. Караев с силой сжал в кулаке листок служебной записки.
— Ма-ама-а! Живо-о-оти-и-ик!
За разговорами они оба не заметили, как мальчишка сполз с кресла и теперь очутился между ними, тыкался матери под руку, тянул за рукав, пытаясь привлечь к себе внимание. Это было уже слишком.
Караев машинально схватил Шуру за шиворот, резко встряхнул, почти не ощущая веса худенького, хрупкого тела, — хотел просто привести наконец этого дебила в чувство, но пацан заверещал, задёргался, вцепился тощими руками полковнику в запястье. Тимур почувствовал тёплые и влажные маленькие ладошки на своей коже и неожиданно для самого себя испытал отвращение. Нет, он не был брезглив, и в детстве, шатаясь с приятелями по этажам нижних ярусов, он сталкивался со всяким — грязь и изнанка людской жизни не пугала и не отталкивала его, но тут было другое. Шура Марков в понятии полковника не был человеком. Жалкий умственно отсталый урод, он даже внешне — маленький, худой, с острым, вечно слюнявым подбородком — был похож на больного зверька, и потому от прикосновения потных рук, Тимур внутренне содрогнулся и, не отдавая себе отчёта в том, что делает, приподнял извивающегося и верещащего мальчишку, быстрым шагом прошёл к двери, приоткрыл и вышвырнул Шуру вон.
— Шурочка! — Маркова вскрикнула, бросилась к выходу, но тут же замерла, остановленная злым взглядом полковника. Поняла, что сейчас лучше не вмешиваться.
— Значит так, — Тимур, не глядя на перепуганную Маркову, снова вернулся к столу, взял одну из лежащих тут салфеток, совершенно не думая, что эти салфетки его любовница приготовила для слюнявой физиономии своего выродка, и принялся с остервенением протирать руки, с силой вдавливая ткань в кожу. — Значит, так. Когда Бельский вернётся, ничего ему не говори. И никуда не отпускай — пусть будет при тебе. И ещё? Кто знает про эту записку? Как она к тебе попала?
— Эта принесла… дочь Рябинина. Она с сегодняшнего дня в секретариате практику проходит. Вместе с внучкой генерала Ледовского. А внучка Ледовского и пыталась эту записку спрятать. Рябинина заметила и смекнула, что тут дело нечисто.
Внучка генерала? Караев отбросил на стол смятую салфетку и посмотрел на Маркову. Та под его взглядом испуганно сжалась, как будто в том, что записку нашла и пыталась спрятать Ледовская, была её вина. Но Тимур, глядя в бледное невыразительное лицо, треугольное, по-мышиному остренькое, думал о своём.
Неудивительно, что внучка генерала во всём этом замешана. Она — лучшая подруга Ники Савельевой, и в общем-то Тимур подозревал эту девчонку с самого начала, просто не знал, какую роль она играет в этом действе. И вот и этому кусочку паззла нашлось место в общей картине.
— Где она?
— Ледовская? Я попросила прислать её ко мне, но не говорить зачем. Она подойдёт к двенадцати.
— Это правильно, — одобрил Тимур, быстро просчитывая алгоритм дальнейших действий.
Получалось, что надо бы и генеральскую внучку брать в оборот. Хватать, пока та не опомнилась, и выбивать информацию — она наверняка знает, где её лучшая подружка. Но полковника что-то останавливало.
Он вспомнил, как допрашивал девчонку после побега Ники Савельевой. Хотя допрашивал — громко сказано, скорее уж разговаривал с ней в присутствии родителей. Отец девочки вёл себя крайне осторожно, это было заметно по едва уловимым жестам, по тому, как он периодически останавливал дочь — останавливал как бы невзначай, но Тимуру были хорошо знакомы все эти уловки. Мать по большей части молчала, стояла вполоборота, отодвинувшись в тень комнаты, так, что было непонятно, о чём она думает. А вот девчонка… Девчонка эмоции сдерживала плохо, и на её открытом, простом лице явственно читалась ненависть и злость. Хотя временами ненависть не то, чтобы пропадала — уступала место холодному презрению, и в эти минуты Вера Ледовская (Тимур неожиданно вспомнил имя девочки) становилась похожа на своего деда.
Возможно, именно это сходство и сдерживало сейчас полковника. Если девочка унаследовала хотя бы десятую часть характера покойного генерала, то без дополнительных методов убеждения ему не обойтись. Капитан Рыбников, конечно, справится, но… Мельников, теперь вот Ледовская… нет, слишком много высокородных господ хватать без ведома Верховного тоже не годится.
Он ещё раз взглянул на копию пропуска, который продолжал держать в руке. Допуск: с девяносто пятого по сто пятнадцатый. Надо бы, конечно, проверить базы. Теперь, когда известна фамилия, под которой скрывается Ника Савельева, вычислить, где она — дело времени. Но Тимуру что-то подсказывало, что он и так уже понял, где скрывается девчонка.
В голове быстро замелькали действующие лица этой цепочки. Острый математический ум полковника нанизывал известные факты один на другой.
Круг замкнулся. И замкнулся она на министре здравоохранения и на больнице на сто восьмом, которая — фальшивый пропуск слегка подрагивал в руке полковника — как раз идеально вписывается в этажный допуск.
Караев медленно поднял глаза на Маркову.
— Ледовской пока ничего не говори. Подержи её в приемной, пусть сидит там и никуда не выходит. Бельского, как подойдёт, тоже никуда от себя не отпускай, чтоб на глазах всё время был. Поняла?
— Да, Тимур.
— Проверь по базам, где числится Надежда Столярова, на чьё имя выписан пропуск. Если эти деятели куда-то её устроили, пусть и подложно, в базах это наверняка должно быть отражено. И…
В кармане тихо звякнул планшет. Тимур достал его, провёл пальцем по экрану. Экран ожил, показывая сообщение от Верховного: «Полковник Караев, срочно подойдите ко мне. Срочно!!!» Частокол нервных восклицательных знаков в конце предложения заставил полковника усмехнуться. В другое время его бы это напрягло, но сейчас, когда у него в руках были неоспоримые доказательства, и он находился в двух шагах от цели, он даже был не против повидаться с Сергеем Анатольевичем.
Тимур оторвал глаза от планшета, посмотрел на Маркову, поймал в глазах застывший вопрос.
— Я к Верховному. А ты проверь базы. Не думаю, что меня надолго задержат, так что поторопись — времени у тебя немного. Вернусь, чтобы всё было готово.
Она послушно и быстро закивала головой.
Глава 8. Шура Марков
Шура Марков сидел на полу и в полном ошеломлении молча пялился на закрытую дверь маминого кабинета. Всё произошло очень быстро, Шура и понять толком ничего не успел — ещё каких-то пару минут назад он был там, рядом с мамой, а потом его приподняли над землёй, как куклу, встряхнули и выкинули вон, причём выкинули с такой силой, что Шура пролетел половину приёмной и упал, больно стукнувшись головой об острый угол секретарского стола.
Такого с Шурой ещё не случалось.
Болезненный, вялый и слабый, казавшийся значительно моложе своих лет (Шуре Маркову было десять, но никто не давал ему больше восьми), он, казалось бы, должен был стать лёгкой добычей для сильных и наглых. Но это было не так. Шуру никто никогда не трогал и пальцем: ни няни, которых он методично изводил своим нытьём, ни дети на детских площадках, ни одноклассники в интернате, ни учителя, ни воспитатели. Няни обычно уходили из их дома быстрее, чем мама успевала дать им расчёт, дети держались от него в стороне, а взрослые брезгливо морщились, думая, что Шура этого не замечает. Но Шура всё замечал, он видел на их лицах чувство растерянной гадливости, которую все они пытались спрятать за приторной вежливостью или фальшивым равнодушием. Так обычно смотрят на ползущего по стене таракана, содрогаясь от отвращения при виде блестящей хитиновой спинки. Даже в холодных глазах отца Шура видел похожие чувства, и да, отец тоже ни разу не поднял на него руку.
Поэтому, когда полковник Караев (Тимурчик — так называла этого человека мама, и сам Шура иногда шёпотом повторял это имя, стараясь копировать мамины интонации) с силой сжал его плечо худыми сильными пальцами, Шура от неожиданности задёргался и завизжал, пытаясь высвободиться, но полковник, вместо того чтобы отпустить, поволок его к двери и швырнул в приёмную, зло и громко выругавшись.
Всё это было нечестно, неправильно, и самым неправильным оказалось то, что Шуре было больно. Он сидел на полу, чувствуя, как набухает на затылке болезненная шишка, и в маленькой Шуриной душе поднималось большое недоумение.
Он с детства видел, как отец бьёт маму, подсматривал сквозь щёлку, сквозь неплотно прикрытую дверь, жадно, не отрываясь, как другие дети смотрят мультфильмы или захватывающее кино. Только в его кино всё происходило молча — ни ругани, ни криков, ни стонов, разве что с грохотом падал стул, который вдруг задевала мама. А отец словно выполнял тяжёлую работу, Шура видел, что он уставал — лицо его краснело, как от натуги, а под мышками, на светлой рубашке расползались пятна пота. А когда всё заканчивалось, отец просто опускал руки, а мама шептала: «Антоша, я сейчас, Антоша» и, сгорбившись, чуть прикрывая лицо ладонью, шла в столовую, откуда приносила отцу на подносе графин с янтарной, сверкающей жидкостью — Шура однажды попробовал и это было ужасно, ему показалось, что он проглотил огонь.
И в том немом кино всё было правильно. А то, что случилось с ним, с Шурой — нет. Потому что вдруг выяснилось, что, когда тебя бьют, это больно, и Шура оказался к этому абсолютно не готов.
— Шура? Шура, ты ушибся? Господи, совсем они там обезумели, так с ребёнком…
Туман перед глазами постепенно рассеивался, и сквозь ещё мутную пелену проступило участливое лицо Алины, маминой секретарши.
— Больно? Ты головой ударился? Давай я тебе помогу.
Она протянула руку и слегка дотронулась кончиками пальцев до его плеча, осторожно и брезгливо, как будто ей приходилось касаться мокрой и вонючей шкурки дохлого зверька. Шура хорошо знал это чувство — оно сквозило у всех них в глазах, отражалось на лицах, отдавало лёгкой, едва заметной дрожью при прикосновении, и эта женщина не была исключением. Она была такая же как все и даже хуже. Потому что она была красивой.
С красотой у Шуры были свои, сложные отношения.
Сам невзрачный и тусклый, похожий на свою бесцветную мать, Шура любил всё красивое: мамины украшения и блестящие безделушки, золотые запонки с круглым фальшивым бриллиантом (Шура стащил их у отца, но во всём обвинили горничную), пёстрые шарфики, серебряные ложечки, радужные стеклянные бусы, пластмассовые кукольные глаза — Шура их старательно выковыривал и рассовывал по карманам, — мерцающая фольга, начищенные медные пуговицы и, конечно же, мухи, чьи прозрачные крылышки переливались при свете лампы. Но Шура не сразу понял, что красота должна быть статичной: если блестящие, глянцевые глаза Шуриных кукол спокойно лежали себе в карманах брюк и, когда Шура доставал их оттуда, могли разве что закатиться под ковер, то с мухами дело обстояло куда-как хуже.
Для мух у Шуры были приготовлены аккуратные самодельные коробочки, он сам их старательно клеил из маленьких кусочков разноцветного пластика. Шуре нравилось слушать, поднеся коробочку к уху, как мухи бьются с монотонным, неутомимым жужжанием о тонкие непрозрачные стенки, но стоило только ему снять крышку, они тут же норовили улететь. Это было очень несправедливо, ведь Шура прикладывал неимоверные усилия, чтобы их поймать. Он подолгу высиживал в засаде у мусорных контейнеров общественных столовых, а потом заботился о своих мухах, делясь с ними тем богатством, что имел сам: кусочками сверкающей фольги и мелкими цветными стёклышками, найденными у тех же мусорных контейнеров. Шуру огорчало, что мухи совершенно не умели ценить это.
Знание о том, что красота вечна, только когда она неподвижна или мертва, пришло неожиданно.
Это случилось в тот год, когда мама в первый раз предала Шуру (потом она ещё неоднократно предаст его, и Шура, уже наученный горьким опытом, будет всё тщательно запоминать, складывая в дальних уголках памяти свои детские обиды): взяла его за руку и отвела в интернат, сказав, что Шура теперь большой и потому пять дней будет жить без мамы и спать в отдельной кровати в общей спальне с другими мальчиками.
Шура хорошо помнил, как он выл, цепляясь за маму, за мамины руки, за рукава её блузки, за подол гладкой, скользкой юбки, как пинался и кричал, когда его отрывали от неё. Шуру душили слёзы, он хрипел, а мама — его мама, сама! — разжимала его пальцы.
Он долго не мог понять, почему им теперь нельзя быть вместе, почему нельзя спать с мамой — ведь мама всегда брала его с собой в постель, гладила, уговаривала, и, если Шура долго не мог уснуть, совала ему в рот свою пустую, давно уже досуха выпитую грудь. Почему вместо тёплой маминой комнаты ему теперь нужно проводить ночи в большой и холодной общей спальне, раздеваться под пристальным взглядом двух десятков пар чужих глаз, которые смотрят на него,
А потом Шуру посадили за одну парту с девочкой, с красивой девочкой, почти такой же красивой, как Шурины мухи. Он даже замер от восторга, разглядывая тёплые карие глаза, длинные пушистые ресницы, мягкие каштановые волосы, перехваченные белой лентой, полупрозрачной и жёсткой, похожей на тонкие искрящиеся крылышки. Шура протянул руку, коснулся щеки девочки и подумал, что если сделать большую коробочку из толстых пластиковых листов, которые хранятся у отца в кабинете, то этой мухе, то есть девочке, там очень понравится.
Но его соседка неожиданно отшатнулась от Шуры, закрылась руками, а потом громко закричала на весь класс, что не хочет сидеть с Шурой, потому что от него пахнет. Её тут же пересадили, а Шура, наверно, в первый раз в жизни почувствовал себя несчастным. В тот день он долго ещё следил за тем, как девочка бегает на переменах, прыгает, дурачится, смеётся, и отчаянно хотел, чтобы она замерла, застыла, чтобы не улетала, и наконец, усталый и разочарованный, заперся в одной из кабинок в туалете, достал коробочку с мухами и бессознательно, не понимая, что он делает, принялся отрывать крылышки и лапки у своих подопечных. Без крылышек мухи были уже не такими красивыми, но зато теперь они навсегда оставались с Шурой.
— Шура, где у тебя болит? — голос Алины, заполненный фальшивым сочувствием, звучал над самым ухом, а лицо её было так близко, что Шура мог рассмотреть маленькие золотые точки, рассыпанные в мягких карих глазах. Как у той девочки, что когда-то оттолкнула его. Мамина секретарша была на неё похожа и даже больше — она и была той девочкой, красивой, злой,
— Шура…
Алина обхватила его за плечи, пытаясь поднять. Это было уже слишком. Шура тонко взвизгнул и впился зубами в Алинину ладонь. Алина вскрикнула, отпустила его и…
— Ах ты маленькая дрянь! — залепила Шуре пощёчину.
Второй раз за сегодняшний день на Шуру подняли руку, но в этот раз Шура не растерялся — он разозлился. Его маленькие глазки буравили Алину, он готов был вцепиться в неё снова, если только она опять вздумает прикоснуться к нему.
Но, видимо, Шурина выходка отбила у Алины всякую охоту проявлять притворное участие. Она быстро поднялась, схватила со стола то ли платок, то ли салфетку, промокнула ладонь (Шура укусил её до крови, он уже чувствовал на зубах солёный, чуть железистый вкус), потом что-то пробормотала себе под нос и выскочила за дверь приёмной. Наверно, побежала в туалет — догадался Шура.
Щека горела. Пощёчина вышла хлёсткой, не столько болезненной, сколько унизительной, и теперь это унижение и злость, смешавшись с обидой, полученной от полковника Караева и мамы — ведь мама за него не заступилась! — переполняли Шуру, заставляли действовать.
Он поднялся наконец с пола, на цыпочках подкрался к кабинету, прислушался. Мама и её Тимурчик (Шура вытянул губы в трубочку и прошипел едва слышно: Ти-иму-урчи-ик) всё ещё разговаривали, грубый голос полковника глухо доносился из-за закрытой двери. Шура отошёл от маминого кабинета, почти бегом подскочил к столу Алины, лихорадочно пытаясь придумать, что бы такое сотворить, чтобы Алине наверняка попало от мамы.
Мелкие пакости секретарше он, конечно, делал и раньше: заливал канцелярским клеем страницы журналов, засовывал скрепки в принтер (два раза даже пришлось вызывать техников, и мама страшно кричала на Алину), портил документы, прятал печати, один раз даже мелко порезал ножницами какое-то досье, над которым Алина трудилась два дня. Может, и сейчас что-нибудь так же испортить?
Шура залез с ногами в кресло Алины, нашарил рукой ножницы в органайзере, выудил, пощёлкал, проверяя, хорошо ли они работают, и в нерешительности замер. Нет, пощёчина требовала более серьёзного отмщения, но какого — Шура никак не мог придумать.
И тут затрезвонил телефон.
Этот звук, резкий и неприятный, заставил Шуру подскочить на месте. И не столько потому что Шура боялся резких звуков (а он боялся), сколько из-за маминых слов, которые вдруг сами собой возникли в голове.
Всё это мама выговаривала Алине не далее, как вчера, когда телефон вот так же надрывался, а Алина не успела вовремя взять трубку.
Шура радостно хихикнул, уже понимая, что именно надо сделать, ещё раз звонко щёлкнул ножницами и уставился на телефон. От чёрного матового корпуса отходил такой же чёрный провод, он вился тонкой змейкой, исчезая вместе с другими проводами в круглом отверстии на гладкой, блестящей столешнице. Шура нырнул под стол, нашёл эту чёрную змейку, нащупал то место, где она соприкасается с полом, и быстро перерезал провод. Это было нелегко, но Шура справился.
Он едва успел вылезти из-под стола, как в приёмной появилась Алина и почти сразу же из маминого кабинета вышел полковник Караев, быстро пересёк приёмную и направился к двери, ни на кого не глядя. Следом за полковником из дверей кабинета высунулась и мама.
— Что вы там копошитесь, милочка? — мамин голос утратил елейность, с которой она обращалась к полковнику, и в нём появились привычные металлические нотки. — Что вы за бардак развели на столе?
Алина как раз проверяла, всё ли в порядке, быстро просматривала бумаги, прошлась пару раз ладонью по столу (вспомнила, наверно, как Шура как-то размазал по столешнице бесцветную мазь, которую спёр в медсанчасти интерната), и Шура про себя порадовался, какой он ловкий — пусть ищет, что не так, всё равно не найдёт.
— Шурочка, — мама уже подскочила к нему, забыв про Алину. — Всё в порядке, маленький? Как твой животик? Пойдём мой хороший, пойдём.
Она мягко обняла его за плечи и повела к себе. Шура не сопротивлялся, но слегка захныкал, вспомнив про живот. Конечно, никакой живот у него не болел, Шура всё придумал, чтобы не идти в интернат, но сейчас ему показалось, что живот болит на самом деле, фантомная боль скрутила его, он скрючился и заплакал уже по-настоящему.
Мама работала за своим компьютером, быстро щёлкала пальцами по клавиатуре, уткнув нос в монитор.
Шура сидел в углу, в большом, мягком кресле, куда его усадила мама, торопливо утешив и пообещав, что вернётся к нему, как только доделает одну важную работу. Живот уже не болел, но Шура всё равно сердился на маму и на полковника и время от времени трогал шишку на голове — шишка в отличие от живота болела на самом деле. Наконец шишка ему тоже надоела, Шура захотел привычно заныть, чтобы привлечь мамино внимание, но тут его рука нащупала коробочку в правом кармане брюк. Шура кое-что вспомнил, заулыбался, достал коробку и легонько коснулся крышки. Он ещё не открыл её, но уже предвкушал, радостно представляя, что сейчас увидит.
Два дня назад Шура был жестоко обокраден — полковник Караев заставил его отдать красивую вещицу, которую Шура нашёл сам. (То, что Шура обнаружил её в кармане кителя полковника, было совершенно неважным фактом — Шура давно взял себе в привычку обшаривать карманы одежды всех тех редких гостей, что у них бывали.) Шура мучительно переживал утрату, плохо ел и спал чутко и нервно, прислушиваясь к звукам и шорохам ночной квартиры, но вчера вечером ему всё же удалось вернуть своё сокровище.
Дождавшись, когда мама с полковником уснут (на Шурино счастье и везенье полковник остался у них на ночь), Шура осторожно подкрался к висевшему на стуле кителю и запустил юркие пальчики в нагрудный карман. Нащупал острые грани коробочки — его коробочки, Шура сам делал, он даже почувствовал маленький скол на одной из поверхностей, досадную неровность, которая его слегка нервировала, — улыбнулся, достал коробку, заменил её такой же, но пустой (с полковником надо быть хитрым, это Шура уже усвоил), и, тихонько ступая босыми ногами, побежал к себе, прижимая к груди свою вновь обретённую драгоценность.
…Звук клавиатуры смолк. Шура бросил на маму вороватый взгляд, но она на него не смотрела. Она по-прежнему что-то изучала в мониторе, теперь уже вертя колёсико мыши. Шура, убедившись, что мама занята своей важной работой, аккуратно приоткрыл крышку. Там на дне коробочки лежала, сверкая и переливаясь снежинка, его Шурина снежинка, и по её совершенным и безупречным граням, по сверкающим белоснежным и ярко синим камешкам, ползали бескрылые мухи.
Маленькое Шурино сердечко сжалось от восторга. Потому что ничего Шура так не любил, как красоту.
По телефонному аппарату тревожно-красного цвета ползла муха. Ползла не спеша, периодически останавливаясь и деловито потирая лапками свой хоботок. Борис сидел тут уже чёрт знает сколько времени и наблюдал за этой мухой. Откуда она только взялась здесь, под землёй? Хотя, понятно, откуда. В блокаде АЭС была только одна положительная сторона — запершись на станции, пусть и не по своей воле, они и в первую очередь Павел были в относительной безопасности, ну и на этом, собственно говоря, положительные моменты заканчивались. Зато отрицательных было хоть отбавляй, и одна из них — мусор. Он тоже оказался в блокаде, и, несмотря на то, что работники столовой и комендант общежития старались эту проблему как-то решить, хотя бы временно, она нет-нет, да и прорывалась наружу, например, в виде мух. Неприятно, конечно, но не смертельно.
Муха наконец оторвалась от телефона, поднялась, натужно жужжа, как перегруженный бомбардировщик, покружилась и медленно пошла на посадку, приземлилась на стол и опять продолжила свой моцион, но уже в каких-то паре сантиметров от руки Бориса. Прихлопнуть бы её, мелькнула ленивая мысль, но тут же мысль эту вытеснили другие — навязчивые злые думы, которые одолевали его с самого утра.
Настроение было паршивым. От вчерашнего воодушевления, вызванного внезапным звонком Долинина, не осталось и следа. Но хуже всего было то, что в душе опять зашевелились демоны, подняли головы, глумливо оскалились. Хотя, казалось бы, после разговора с Павлом, того, что случился пару дней назад, когда Павел буквально прижал его к стенке, а Борис не нашёл ничего лучше, чем вывалить на друга свои идиотские обиды, многое встало на свои места. Павел его, конечно, выслушал, но потом припечатал так, что будь здоров (лучше бы врезал, было бы легче), но неожиданно сказанное Савельевым возымело действие, и Борис, впервые за столько лет, вдруг посмотрел на себя со стороны. С другой, с Пашкиной стороны. И вместе с этим пришло понимание, что он справится. С детскими обидами и страхами. С живущими в душе сомнениями. И с демонами, со своими вечно голодными демонами. Должен справиться. А Маруся (теперь, как ни крути, но из их с Пашкой отношений эту маленькую женщину исключить уже никак не получится), ну что Маруся? О ней Борис запретил себе думать. И не думал. Вплоть до вчерашнего вечера, до того момента, пока случайно не поймал на себе её взгляд.
Известие о звонке Долинина застало Бориса наверху. Он как раз был у военных, обсуждал с Алёхиным текущее положение дел, когда к ним в комнатку ворвался какой-то молоденький солдат с вытаращенными глазами и, забыв про устав и субординацию, сходу выпалил:
— Товарищ капитан! Там… телефон! Внешний!
Борис подскочил на месте.
— Ставицкий? Вышел на связь?
— Нет, там полковник… полковник Долинин. Требует Савельева.
Они с Алёхиным переглянулись и бросились в комнату с телефонами. Борис схватил валяющуюся трубку, слегка подрагивающим от волнения голосом проговорил:
— Литвинов у аппарата. Кто это?
— Борис Андреевич? Это Долинин. Здравствуйте.
Знакомый уверенный голос полковника звучал так отчётливо, словно не было сотен этажей, разделявших их.
— Как? Как вам удалось?
Борис нервно сжимал в руке трубку, прямо как Савельев во время переговоров со своим сумасшедшим кузеном. Рядом, ловя каждое слово, застыл встревоженный Алёхин. А Долинин по-военному чётко докладывал об обстановке: о вышедшем с ними на контакт Соколове, главе сектора связи, о примкнувшем к сопротивлению Мельникове. Борис слушал, но потом всё же не удержался — перебил.
— А Ника? Владимир Иванович, Ника, дочь Савельева. Что с ней?
— В порядке Ника. Мы её в безопасном месте спрятали.
Борис почувствовал облегчение и тут же гаркнул на застывшего на пороге с открытым ртом молоденького военного.
— Савельева сюда! А-а-а ладно, я сам.
Он передал трубку Алёхину и тут же схватился за телефон внутренней связи, но уже набирая номер БЩУ, понял, что Павла скорее всего там нет — стрелки на настенных часах показывали почти десять. Так оно и вышло. На том конце провода раздался мягкий голос Миши Бондаренко, Борис его даже не дослушал, бросил трубку и опять переключился на Долинина.
— Владимир Иванович, буквально десять-пятнадцать минут. Павел уже в общежитии.
— Хорошо. Значит, давайте так: когда Павел Григорьевич придёт, наберите Илью Шостака, мы у него. Номер начальника береговой охраны, Павел Григорьевич должен знать, но на всякий случай, запишите.
— Запиши! — бросил Борис Алёхину, а сам бегом кинулся вниз, на административный этаж.
Павел был у себя в комнате. Судя по их с Анной напряжённым лицам — выясняли отношения, что немудрено. После сегодняшнего-то «геройства» Савельева.
На ворвавшегося без стука Бориса Павел бросил убийственный взгляд и открыл было рот, чтобы рявкнуть в своей излюбленной манере, но Борис его опередил:
— Долинин вышел на связь! Сейчас звонил на командный пункт Алёхину!
Про Нику он не успел сказать, потому что Савельев тут же рванул, не дослушав остальное. Борис, перехватив ошеломлённый Аннин взгляд, быстро пожал плечами и бросился вслед за другом.
— Что… как ему это удалось? А Соколов? Почему у Шостака? — Павел задавал вопросы на бегу, а Борис, приноровившись к Савельевскому размашистому шагу, пытался более-менее полно на них отвечать.
Как это часто бывает с добрыми вестями, новость о связи уже облетела общежитие. То тут, то там хлопали двери, люди выглядывали из комнат, смотрели на спешащего Савельева, перебрасывались фразами. Борис всё порывался сказать про Нику, но каждый раз, как начинал, Павел спрашивал что-то ещё.
— Паш, погоди, — Борис тормознул, схватил Павла за рукав рубашки, почти насильно останавливая его. — Паша, Ника…
При имени дочери Павел побледнел. Страх, растерянность, боль… всё это разом отразилось на лице друга, и Борис понял. Пашка до одури, до дрожи, до немоты боялся дурных известий, боялся так, что даже не спрашивал, хотя — и это тоже понял Борис — ни на миг не переставал об этом думать.
— Ника нашлась! С ней всё в порядке, Паша. Она у Долинина! — Борис наконец сказал то главное, что и нужно было сказать. — С ней всё в порядке, всё в порядке, Паша.
Он повторял это, видя, что Пашка его не понимает, не слышит. Страх всё ещё стоял в глазах друга, лицо закаменело, и Борис, как в детстве, схватил Павла за плечи, встряхнул, приводя в чувство. На бледное лицо стал возвращаться румянец, и Борис увидел, что до Савельева начинает доходить смысл услышанного.
— Дошло наконец-то до идиота? — по-хорошему хотелось влепить Пашке пощёчину, чтобы окончательно привести в чувство. — Она у Долинина! Твоя дочь у Долинина. А я тебе говорил, вот что ты за чёрт! Ну хорош, Паш… в руки себя возьми.
Дверь, у которой они стояли, тихо скрипнула. Две семёрки — две счастливых семёрки — Борис успел выхватить их взглядом и даже выругаться про себя, угораздило же устраивать сцену именно рядом с этой комнатой. В коридор высунулась Маруся.
— Паша?
— Долинин вышел на связь. И Ника… с ней всё хорошо теперь…
— Паша! — на круглом лице вспыхнула счастливая улыбка. Загорелись искорки в серых глазах, обдавая теплом, и Пашка тоже заулыбался, глупо, как ребёнок.
Борис хотел чего-нибудь съязвить, уж больно по-дурацки выглядел в этот момент Савельев, но не смог. Не из-за Савельева — из-за неё. Из-за глаз этих чёртовых, из-за мимолетного взгляда, который Борис поймал на себе, и который уже видел однажды. Видел, за секунду до их первого поцелуя…
Борис открыл папку с документами, которые принёс с собой (Павел просил навести порядок на складах — техника и материалы, предоставленные Величко, всё ещё числились неучтёнными), пробежался глазами по позициям, но вникнуть в написанное не получалось. Он бы мог списать это на усталость — разговор с Долининым закончился далеко за полночь, и спал сегодня Борис от силы пару часов, — но дело было не только в усталости. Дело было в глупых мечтах, которые Боря позволил себе, когда ночью, взбудораженный и переполненный надежд и планов, наконец добрался до постели — в глупых, мальчишечьих мечтах, совершенно щенячьих, сопливых, Борис вообще вряд ли мог вспомнить, чтобы с ним когда-либо происходило что-то подобное. А тут вдруг размечтался, словно подросток, которому улыбнулась понравившаяся девчонка, лежал и пялился, как последний дурак, в потолок, вспоминая Марусин взгляд и убеждая себя, чуть ли не вслух, что ему точно не показалось.
Но выходит — показалось. И он, Борис Литвинов, который никогда не ошибался в людях, именно вот тут, именно сейчас ошибся. Налетел с разбега — лбом — на упрямую непрошибаемость Пашкиной сестрички. Но как? Почему?
Борису всегда казалось, что умение понимать людей и чувствовать их отношение к себе было у него всегда. Он даже не задумывался над тем, как это у него получалось — просто получалось и всё. Он рано понял, что чувства людей не всегда совпадают с их словами и поступками. Мама могла сколько угодно ругаться и даже пытаться его наказать — Боря всё равно видел, что за резкими словами и порой жёсткими мерами стоит огромная любовь и материнская нежность. А вот отчим — тут было другое. Когда тому приходило в голову изображать из себя заботливого папашу, Боря прекрасно понимал — врёт, потому что он, Боря, для отчима лишь довесок, досадное приложение к его матери. И никакие похвалы и подарки не могли его обмануть.
Учителя, родители друзей, одноклассники — всех Борис читал как открытую книгу. Он и объяснить-то себе это иногда не мог, просто знал и, зная, умел подобрать ключик к каждому. Вот молоденькая учительница по русскому, хорошенькая с девчоночьими кудряшками — ей Боря нравился, и она прощала ему любую шалость. А строгий математик напротив шалости не одобрял, ценил в своих учениках серьёзность, и Боря эту серьёзность охотно изображал. Или историк, Иосиф Давыдович, этот к Борису долго приглядывался, но и он в конечном итоге его принял — принял наравне с Пашкой.
И с противоположным полом у Бориса осечек не было. Интерес девочек к себе он даже не видел — чувствовал, и всегда безошибочно подкатывал к той, которой нравился. Правда, нравился он многим, иногда Боря даже опрометчиво думал, что всем. Но всем — не всем, а неудач на любовном фронте Борис почти не знал: история с Анной была не в счёт. Тут Борис, конечно, наворотил изрядно и не потому, что был влюблён (хотя ему тогда казалось, что влюблён), Пашку обойти хотел — в вечном соперничестве с другом Анна всегда стояла между ними.
Ну и был ещё один эпизод, о котором Борис Литвинов вспоминать не любил…
Борис так и не понял тогда, была ли та встреча в ресторане случайностью, или она была подстроена, да, если честно, ему было всё равно. В постели они оказались в тот же вечер — и это было его ошибкой. Очарованный её красотой и усыпленный её рассуждениями о свободе нравов (Анжелика была замужем, но сразу дала ему понять, что муж в её жизни — существо сугубо номинальное), он напрочь забыл те детские, некрасивые сцены с заламыванием рук и обещаниями убить себя, которые Анжелика (то есть тогда ещё просто девочка Лика) закатывала ему в школе. Он забыл её страстную, болезненную влюблённость, вернее, он всего этого и не помнил, не придавал значения, потому что — чего там помнить? Подростковые поцелуи на уединённой скамейке в парке? Его неловкие попытки залезть ей под одежду? Мальчишеские обещания, которым грош цена?
И вот спустя десять лет он вляпался во всё это дерьмо снова.
Сам Борис посчитал их связь обычной интрижкой двух взрослых самостоятельных людей. Переспали, получили удовольствие — все довольны. Он бы может даже растянул удовольствие ещё на пару месяцев, всё-таки Анжелика была красивая баба, а красивых Борис всегда любил, если бы совершенно случайно не выяснил, кто же муж его новой любовницы. Мужем оказался Смирнитский Лев Евгеньевич, тогдашний глава административного сектора, в команду которого Борис стремился попасть всеми правдами и неправдами, и связь с женой Льва Евгеньевича была скорее опасной, чем выгодной. Хорошенько всё прикинув, Борис сдал назад, постарался соскочить, аккуратно разорвать ненужные ему отношения с Анжеликой, расстаться друзьями. Не получилось.
Она продолжала приходить к нему сама, то признавалась в любви, то устраивала сцены, то вываливала на него тайны своего мужа — за господином Смирнитским числились грязные делишки, собственно, тайная наркосеть была его персональным изобретением. Борису, ещё неискушенному в подобным махинациях, уже тогда хватало ума, чтобы понять: от таких знаний лучше держаться подальше. Но эти знания ему в итоге и помогли. Не расправиться со Смирнитским — боже упаси (Боря Литвинов спустя пару лет самостоятельно войдёт в команду главы административном сектора, станет его правой рукой — никому Лев Евгеньевич не будет доверять так, как ему — и сменит его на посту, когда Смирнитский, к тому времени уже тяжело больной, уйдёт в отставку), а разорвать отношения с надоевшей любовницей.
Ту сцену Борис вспоминать не любил. Она была пошлой, отдавала дешёвой мыльной оперой, в которой оба они — и он сам, и Анжелика — играли картонные роли, произносили бездарные реплики, которые были словно написаны пьяным сценаристом, и, если бы Борису кто-нибудь сказал, что он будет участвовать в подобном, он бы рассмеялся тому человеку прямо в лицо. Анжелика плакала, уговаривала, угрожала. Борис защищался и в ответ на её угрозы повёл себя не самым красивым образом: пообещал рассказать её мужу о том, как она слила ему все его тайны. Всё закончилось тем, что Анжелика выдвинула абсолютно идиотский аргумент, придуманный, видимо, на ходу — какую-то глупость про беременность, — во что Борис, разумеется, не поверил.
После этой истории Борис стал осторожней. Урок был болезненный, но выводы Борис сделал правильные. И больше подобных ошибок не допускал.
Все его романы были основаны либо на прагматичном расчёте, как многолетняя связь с Ольгой Кашиной (они оба пользовались друг другом и не скрывали этого), либо представляли собой обычные интрижки, который Борис позволял себе только тогда, когда был уверен, что женщина относится к нему так же легко, как и он сам. Лёгкая симпатия, желание. И всё. Ничего больше Боря дать не мог, но и брать не собирался. Его всё устраивало.
До последнего времени устраивало.
Он так и не понял, что изменилось. Как, почему, когда лёгкий флирт перерос в навязчивое желание сблизиться. И с кем? С Марусей — женщиной, которая уж точно была не из тех, с кем можно просто поразвлечься, разок, другой, без обязательств и прочего. И, наверно, в первый раз в жизни, ему вдруг захотелось, чтобы эти обязательства были. Чтобы было непросто, чтобы было трудно, но зато по-настоящему, как пишут в книгах.
Вот и получилось непросто.
Борис перебирал в памяти все слова и поступки — его, её. Вспоминал тот их единственный раз, на узкой, неудобной кровати, широко распахнутые серые глаза, которые не врали — тогда не врали, и гневную отповедь потом, из которой он понял только одно: она никогда не поставит его с собой вровень, а ему, как бы он не пытался, никогда не дотянуться до её чистоты, до её звенящей и правильной честности. И он сдался, но вчера… вчера, натолкнувшись на её взгляд, там в коридоре, он вдруг опять воспрянул духом, решил, что не всё потеряно, и с утра рванул к ней, как мальчишка. И зачем? Чтобы снова получить щелчок по носу.
Они столкнулись у кулера — Маруся наливала воду в бутылку и, увидев его, дёрнулась, вперила в Бориса свои невозможные глазищи, в которых плескалась злость и ненависть, и он разом растерял все заготовленные слова, правильные слова, которые сложились у него этой ночью, долгой, бессонной ночью. И почти сразу вслед за этим пришло понимание, что сейчас — точно конец. Что всё он себе придумал, и взгляда того, накануне, не было, а тепло и нежность в голосе — это для Пашки, это их радость, брата и сестры, причём тут какой-то Боря Литвинов?
Нет, он попытался, конечно, хотя и понимал уже, что всё бесполезно. Что-то говорил, старался убедить, слушал Марусины ироничные комментарии, и память вдруг выкинула очередной фортель, достала из пыльных закоулков ту историю с Ликой, встряхнула перед ним. Семнадцать лет сложились гармошкой, и Борис физически почувствовал всё то, что чувствовала тогда Лика, слушая его равнодушные и холодные слова. Что ж… судьба их вернула ему бумерангом…
Муха, совершающая, наверно, уже сотый круг по телефонному аппарату, куда она опять перебралась, и с которой Борис всё это время не сводил глаз, внезапно сорвалась с места и заполошно заметалась из стороны в сторону. Борис даже не сразу понял, что её спугнуло. А когда понял — сам подскочил, как та муха, схватился за телефон, который разразился тревожной трелью, замирая поднёс к уху.
— Литвинов, слушаю!
— Борис Андреевич, это Долинин.
— Слушаю, Владимир Иванович…
И хотя полковник говорил так же спокойно и уверенно, как всегда, Борис уже с первых звуков его голоса понял — почувствовал. Что-то пошло не так. И здесь его знаменитая интуиция осечку не дала, не обманула, как вчера с этой чёртовой Марусей, сестрой его лучшего друга.
— Иван Николаевич, задержись, пожалуйста, минут на десять.
Шорохов-старший едва заметно кивнул, снова стянул с головы каску, которую по инерции надел, как только Павел сказал: «На этом всё, можете быть свободны», и сделал шаг назад, отступая к стене и давая пройти остальным.
Павел смотрел, как расходится народ.
Селиванов выскочил первым. На планёрке они опять сцепились, Селиванов, словно почуяв, сегодня — можно, вывалил на Павла тонну желчи, приправив неутешительными цифрами по уровню воды, и процедил: «По ниточке ходим, Пал Григорич». Ну а когда они ходили не по ниточке? Павел только пожал плечами. Устименко хотел задержаться с каким-то вопросом, но понял, что сейчас не время, хмыкнул что-то себе в усы и, проходя мимо Шорохова, дружески похлопал того по плечу. Маруся, выбежав последней, бросила на Павла вопросительный взгляд — удивлёнными ниточками взлетели вверх прямые тёмные брови. Павел на её молчаливый вопрос не ответил, сколотил непроницаемое выражение лица. Маруся поняла, фыркнула, и дверь за ней весело хлопнула, отозвавшись звонким стуком каблучков по бетонному полу.
— Присаживайся, Иван, поговорить надо.
Оставшись наедине, Павел отбросил мешавшее ему отчество и уставился на Шорохова.
Тот подошёл к столу, придвинул к себе стул, сел. Длинные пальцы с намертво въевшейся машинной смазкой негромко забарабанили по каске, которую Шорохов пристроил себе на колени.
Разговор нужно было как-то начинать. Павел перебрал в уме, казалось, все фразы, но с чего бы он не начал, всё было плохо, поэтому сказал сразу в лоб, отбросив в сторону все расшаркивания и реверансы.
— Ты, Иван, меня за парня своего прости. Погорячился я.
Шорохов-старший усмехнулся. Поднял голову, и их глаза встретились. Смотреть в лицо Ивану было нелегко, ведь, как ни крути, Павел был виноват, и этот срыв, что произошёл вчера на виду у всех, его не только не красил, но выставлял перед людьми полным идиотом. Потому что правы и Борис, и Анна, и Маруся, и Руфимов (которому всё рассказал Миша Бондаренко)…, все они правы. Мальчишка — герой, а он… Павел опять замолчал, мучительно подбирая слова. Иван понял его замешательство, легонько пожал плечами.
— Ничего с ним не случилось. Не сахарный, от пары крепких выражений не растает. Тем более, что дури в нём хватает. У матери из-за него, паршивца, полголовы уже поседело.
Иван говорил нарочито грубо, но за этими резкими словами сквозила гордость за сына. И Павел его прекрасно понимал. Наверно, он бы тоже гордился, будь он на месте Шорохова-старшего.
— Ну а вообще, Кирилл — молодец. Толковый он у тебя.
Говоря это, Павел не кривил душой. Там в паровой, пока он перебирал соединение у насоса, ставил новый сальник взамен сгоревшего, Кирилл действовал чётко, выполнял все его указания, где-то даже опережал, понимая, что сейчас Павлу потребуется. И уже тогда, несмотря на состояние нервного напряжения, которое всё ещё держало, не отпускало, в голосе пронеслась мысль — из парня со временем будет толк.
— Ну так-то он не дурак, это верно, — Иван кивнул. — Но без приключений скучно ему живётся. Все ж люди как люди, и дети у них как дети, а нам с Любой чистое наказание досталось. И ладно бы мозгов у него не было, хоть какое-то объяснение. Но он, поганец, и в школе вроде неплохо учился, несмотря на прогулы и драки — башка-то у него соображает, — и мы уж думали, его после седьмого класса дальше учиться оставят, но нет. Этот идиот и тут умудрился всё себе подпортить. Завучиху или, как там теперь её называют по-новому, кураторшу, ту, которая общешкольная, они с приятелем, с Вовкой Андрейченко, в туалете заперли. В мужском.
Павел не выдержал, расхохотался. Иван тоже улыбнулся, морщинка на лбу разгладилась, и Павел вдруг заметил, как похожи отец с сыном — те же тёплые, карие глаза, те же резко очерченные скулы. Только у Кирилла лицо нервное, мальчишечье, а у Ивана уже огрубевшее, заматеревшее под тяжестью лет и забот.
— Эта кураторша, конечно, между нами, гнилая баба, но Кириллу тоже хотя бы изредка мозгами надо пользоваться. Директор интерната, тот мужик хороший, он пытался тогда всё на тормозах спустить, но Котова эта уперлась и ни в какую…
— Котова? Змея? — от удивления Павел назвал Зою Ивановну, его собственную классную, а потом бессменного куратора школьного интерната, детской кличкой. Прозвище это однажды «подарила» Зое Ивановне маленькая Аня Бергман, и оно прижилось, стало привычным уже не для одного поколения школьников.
— Ну да, Змея. Так они все её звали, — смущенно отозвался Шорохов-старший.
— Мы её тоже так звали. Я сам у неё учился, — пояснил Павел. — И Ника тоже… Что-что, а кровь эта дама умеет пить хорошо.
Он представил себе Зою Ивановну, запертую в мужском туалете и верещащую на ультразвуке, малолетнего дурня Кирилла, у которого — правильно Иван сказал, — действия отдельно, мозги отдельно, и вдруг почему-то пожалел, что им с Борькой в своё время не пришла в голову такая восхитительная шалость. Хотя Анна их бы, наверно, отговорила — тогда, в школьные годы, их с Борькой мозгами была Анна.
— А потом Кирилл и вовсе покатился по наклонной, — Иван задумчиво погладил ладонью лежащую на коленях каску. — Приятели какие-то сомнительные, наркотики… он же почему в теплицах-то очутился, решил на холодке бабла срубить, бизнесмен подпольный. Афанасьев, Николай Михалыч, придурка этого отловил, хорошо, что он, а не охрана. Тогда бы теплицами не обошлось. Хотя и в теплицах, чего уж говорить, Кирилл не особо перетруждался. В общем, Павел Григорьевич, если б не девочка ваша, не знаю, что бы из этого оболтуса вышло.
Девочка… Вот, что было незримой, тонкой ниточкой, которая связывала Павла Григорьевича Савельева, главу Совета, пусть сейчас и бывшего, с мастером ремонтной бригады, Иваном Николаевичем Шороховым. Маленькая, рыжая девочка, которая была для Павла дороже всех на свете, которую он инстинктивно пытался оградить от всех неприятностей, и о которой он запрещал себе думать вплоть до вчерашнего вечера, когда вслед за новостью о вышедшем на связь Долинине он услышал то, что хотел услышать больше всего на свете:
— С Никой всё в порядке! Паша, с ней всё в порядке! Она у полковника!
Сейчас тревога за дочь, по крайней мере, та острая, ножом режущая по сердцу, отступила. Павлу стало спокойней, несмотря на то, что с Никой он пока так и не поговорил. Вчера полночи они с Долининым обсуждали предстоящий контрпереворот. Эти две недели Володя зря времени не терял, и теперь у него всё было готово: и люди, и оружие, и самое главное — девочка, его Пашина девочка, была спрятана в надёжном месте. Медлить было нельзя, тем более, что у Серёжи, кузена, навесившего на себя титул «Верховный», кажется, конкретно ехала крыша. Борис, участвующий в переговорах, едва сдерживался от язвительных реплик, слушая рассказ полковника. То, о чём им поведал старый доктор Ковальков, принесший им на станцию весточку от Мельникова несколько дней назад (слава Богу, в Мельникове Боря всё же не ошибся), оказалось бледной копией наполеоновских планов господина Ставицкого, пометками на полях дневника — настоящие же замыслы впечатлили бы даже видавшего виды психиатра.
И тем не менее именно сейчас начинать было нельзя — горячая обкатка подходила к завершению, оставалось загрузить в реактор имитаторы ТВС и приступать уже непосредственно к подготовке энергоблока к физическому пуску. Испытания последней недели показали вполне удовлетворительные результаты, но дело было даже не в этом — откладывать запуск реактора в условиях ускоряющегося снижения уровня океана было подобно смерти.
— Володя, — Павел почувствовал, как на другом конце провода напрягся Долинин — у полковника была отменная военная чуйка, позволяющая ему уловить правильную мысль даже в недосказанных словах. — Володя, у меня реактор, тормозить работы я не могу. И есть узкий момент. Южная станция. Если они отрубят нам электричество, то…
Павел замолчал и с силой потёр ладонью лоб. Будь он на месте Ставицкого, он бы шантажировал его не дочерью. Зачем нужна Ника, когда в твоих руках есть рычаг гораздо более действенный — достаточно пригрозить отключить станцию от общей энергосистемы, чтобы Павел сдался как миленький. Потому что тогда… тогда точно конец.
На счастье Павла, Серёжа то ли этого не знал — в принципе технарем его кузен никогда не был, — то ли люди Павла, что остались наверху, в энергетическом секторе или в системах жизнеобеспечения, весьма успешно водили Серёжу за нос. Шевченко, что сейчас был на месте самого Павла у системников, тот запросто мог. Но была ещё одна опасность.
— Нужно попытаться взять Южную под контроль, — Павел по привычке сжал в руках трубку. Говорили они по громкой связи, но вот это желание ухватиться за холодный, гладкий пластик трубки было сильней. — Получится?
— Свои люди среди персонала Южной у нас есть, — осторожно начал Долинин. — Проблема, как это сделать незаметно…
— Проблема там Васильев, начальник станции, — перебил его Павел. — Васильеву доверять нельзя.
Произнеся эти слова, Павел нашёл в себе силы посмотреть на Бориса. То, что сам Павел понял не так давно, Боре было ясно с самого начала, ещё с того дня, когда они сцепились друг с другом здесь же на КПП. Вот именно этого умения Литвинова мыслить стратегически и видеть на несколько шагов вперёд и не хватало Павлу. Он принимал решения сгоряча, часто действовал нахрапом, тактика танка, так, кажется, насмешливо называл это Боря. И в том, что касалось Васильева, надо было прислушаться к словам Бориса, надо было.
Литвинов его понял, мягко положил руку на плечо, сказал вполголоса:
— Ладно, Паш, расслабься. Тогда оба лоханулись с Васильевым. Теперь уж чего.
— Хорошо, Павел Григорьевич, — Долинин, прокрутив в уме ситуацию, сделал для себя какие-то выводы. — Постараемся эту проблему решить. Думаю, мы уложимся в пару дней. И тогда…
— Тогда можете начинать, Володя.
Павел вынырнул из своих мыслей (вчерашний разговор с Долининым снова обнажил тревожащие его вопросы) и посмотрел на Ивана Шорохова.
— Да, девочка моя, — произнёс машинально. — Девочка…
— С ней ведь всё в порядке? — осторожно поинтересовался Иван.
— Да, в порядке. Она…, — и Павла неожиданно прорвало.
Почему-то всё то, что скопилось в нем, тяжёлое, невысказанное, убранное на дно души и придавленное для верности ворохом ежедневных проблем, то, что он не мог до конца рассказать ни Боре, ни Анне, ни Марусе, он вдруг вываливал человеку, в общем-то малознакомому, хотя в чём-то и неуловимо близкому, который молча сидел перед ним на стуле, обхватив огрубевшими от тяжёлого физического труда руками пластмассовую белую каску. Его друзья, пусть верные и преданные, всё же не прошли путь отцовства, что выпал на долю Павла, начиная с того момента, как он перешагнул порог осиротевшей квартиры, где у него оставался только один якорь, удерживающий его в жизни — маленькая трёхлетняя девочка с рыжими кудряшками, золотым нимбом взметнувшимися над заплаканным детским личиком.
И вот это всё Павел и говорил сейчас. Говорил и при этом не головой, а сердцем чувствовал, что мужчина, сидящий напротив, поймёт все его сумбурные излияния. Поймёт, потому что они похожи, несмотря на разницу в положении, образовании и ещё бог знает в чём. Поймёт, потому что только что рассказывал ему о своем сыне, стараясь скрыть за грубостью слов любовь и нежность. Поймёт, потому что сам отец.
— …я ведь и понимаю вроде, что Ника уже не ребёнок, семнадцать лет. Взрослая, школу закончила. А для меня она всё равно маленькая девочка, и как-то странно, вроде и маленькая, а уже мальчишки рядом. А Кирилл… да я вижу, что неплохой он парень, и Ника… а вот поди ж ты… — Павел окончательно запутался в словах и замолчал.
— Да это-то понятно, — отозвался Иван. — Я сам, по молодости, когда за Любашей своей ухаживал, огородами к ней ходил, чтобы на папашу её не нарваться. Очень уж я ему не по нраву был. Потом поладили, конечно, но сначала…
— Что, неужто тоже таким же неугомонным был, как Кирилл? — Павел почувствовал одновременно и благодарность за то, что его поняли и поняли правило, и веселье, безудержно поднимающееся внутри.
— Дураком малолетним был, а как без этого, — улыбнулся Иван. — Но до художеств Кирилла мне, конечно, далеко.
Несмотря на то, что надо было бежать к реактору (сейчас там полным ходом шли работы, готовили перегрузочную машину), Павел не спешил. Он знал, в реакторной справятся и без него: человеку, который на данный момент руководил всем процессом, он доверял на сто процентов, если не на все двести.
На ум пришли слова Руфимова: «Увидишь, Паша, она ещё нас с тобой обойдёт, а я, дай Бог, ещё десять годочков поскриплю и ей все дела передам. Быть Марии Григорьевне начальником станции, и не Южной, а этой станции», и Павел, сам того не замечая, расплылся в улыбке. Вспомнил, каким же кретином он тогда был, губы кривил презрительно, а Марат-то оказался прав. Прав. И его сестрёнка ещё всем покажет, всех за пояс заткнёт.
Павел отчего-то представил кислую физиономию Селиванова, вытянутую, залитую сжигающей его изнутри желчью, и вконец развеселился.
Конечно, по большому счёту радоваться пока было рано, да особо и нечему: успевать они по-прежнему не успевали (тут был прав Селиванов, своей осторожностью и прагматичностью гасивший всеобщую эйфорию, в которую иногда все впадали, воодушевившись очередными годными показателями), Володя Долинин вместе со Славой Дороховым, хоть и проделали огромную работу, но до полной победы было ещё далеко, и это все понимали, а Ника… Павел всё же предпочёл, чтобы дочь была рядом, потому что сейчас даже этот мальчишка не с ней, а по какой-то случайной прихоти судьбы здесь, с ним…
Мысли перекинулись на Кирилла Шорохова, на то, что вчера произошло в паровой, и Павел опять поморщился, почувствовал неловкость. Вспоминать о случившемся было стыдно и неприятно, но не вспоминать не получалось. «Что, Павел Григорьевич? — сказал он себе в который раз. — Совестно в глаза людям смотреть? А придётся. Не будешь в следующий раз себя вести как кретин малолетний. Впредь наука». Его дурацкий, опрометчивый поступок снова встал перед ним во всей красе. Молодец он, ничего не скажешь. Руководитель называется. Рванул, сам не зная куда, и, если бы не этот мальчишка, которого судьба, видимо, в насмешку определила ему в ангелы-хранители, так бы там, в паровой, и задохнулся, потому что, не зная, где утечка, отыскать он её мог только чудом.
Вчера, пытаясь заглушить трубившую в его голове совесть, Павел торчал на рабочем месте до последнего, самозабвенно срываясь на всех, кому хватало неосмотрительности попадаться ему на глаза, и оттягивая тот момент, когда придётся всё же подняться и отправиться к себе. И к Анне. Не дурак — понимал, что духу не хватит посмотреть ей в глаза.
Борис успел высказать ему всё ещё там, у паровой, не стесняясь столпившихся людей.
— Ну ты, Паша, молодец. Герой, — и в этих скупых словах Павел прочитал то, что и должен был прочитать: «Дурак ты, Паша, идиот последний. Себя тебе не жалко, на друзей плевать, про дочь и про то, как она там без тебя будет жить, ты тоже не думаешь. Ну хоть бабу свою пожалей. Хоть немного о ней подумай, когда в следующий раз героически самоубиваться побежишь». В зелёных Борькиных глазах колыхалась горькая насмешка…
В общежитие Павел не пошёл. Ноги сами понесли его в медсанчасть, но не к Анне — Анна по его прикидкам уже часа два, как должна была передать свою смену этому Зуеву, из недавно прибывших, — а к Марату. Но Анна всё ещё была на работе. Они столкнулись у дверей, и он, как нашкодивший мальчишка, пробормотал под нос что-то нечленораздельное, про то, что ему бы к Руфимову. Она только пожала плечами, пропуская его внутрь.
Марата уже просветили о его «геройстве», и Павлу пришлось выслушать от Руфимова град насмешек.
— Ну ты-то хоть не начинай, — попытался отбиться Павел, но Руфимов был непреклонен.
— Над тобой не смеяться, тебя, если по-хорошему, бить надо, Паша. За самодеятельность и ребячество.
— Ну дурак, — покорно признал Павел.
— Дурак — это ты себя ещё ласково называешь. И вообще, ты ко мне зачем пришёл? За похвальной грамотой? Так я тебе её не выпишу. А вот чего я тебе выпишу, Паша, как только оклемаюсь, так это пенделя хорошего. В долгу не останусь. И давай уже, иди отсюда, не доводи меня до греха. А кое-кому я б на твоём месте в ножки бухнулся.
За насмешливой злостью Марата тоже слышалось облегчение. Облегчение, что всё обошлось в паровой. Облегчение, что работы продолжаются. Облегчение, что он, Павел, стоит перед ним живой…
Анна о чём-то разговаривала в соседней комнате с Зуевым, тем самым здоровенным хирургом, который был старшим у вновь прибывших медиков, кажется, он и делал операцию Руфимову. Завидев Павла, Зуев замолчал, но Анна, бросив через плечо быстрый взгляд, никак на его появление не отреагировала — продолжила разговор, как ни в чём не бывало. Павел отошёл в сторону, ждал, когда Анна закончит, но она не спешила. Так было с детства: когда они с Борькой косячили, вели себя, как последние дураки, переступали отмеренную Анной границу, она замыкалась и делала вид, что их не существует — можно было хоть лоб себе расшибить о ледяной кокон, в который она себя окутывала. Хитрый Борька всегда выжидал, отползал на безопасное расстояние и оттуда наблюдал за ситуацией. А он пёр напролом, пытаясь пробить этот лёд, и хоть бы раз она первой выкинула белый флаг, сдаваясь. В итоге мир восстанавливался исключительно благодаря Бориной дипломатии, который одному ему ведомыми путями нащупывал брешь в Анниной крепости, пролезал, умасливал, уговаривал — всё это Литвинов умел, — и Аннин лёд таял, расплывался весенней лужицей, в которой отражались их детские улыбки.
Сейчас Павел решил воспользоваться Бориной тактикой, стоял, перетаптываясь с ноги на ногу, но всё-таки не выдержал. Зуев, подгоняемый угрюмым взглядом Павла, довольно быстро свернул разговор и выкатился за дверь, но Анна тут же нашла себе занятие — собралась опять к Руфимову, сунула руки в карманы халата, надменно вскинула подбородок, — но Павел преградил ей путь.
— Ань, пойдём домой, а?
И она неожиданно согласилась. Кивнула, не вынимая рук из карманов халата, и ответила просто, словно выдохнула:
— Хорошо. Пойдём.
По коридору общежития они шли молча. Он чуть отставал от неё, буквально на полшага. Смотрел, тайком, как мальчишка, боясь, что она заметит, на её ровный, тонкий профиль, на тёмный завиток, выбившийся из причёски и падающий на нежную белую шею. Её волосы, которые она коротко стригла лет с шестнадцати, сейчас отросли, и она закалывала их, собирая на затылке, но эти упрямые завитки, непослушные жёсткие прядки всё равно вылезали, топорщились в разные стороны, как в детстве.
— А знаешь, Паша, — сказала она, не останавливаясь и не поворачивая к нему головы. — Знаешь, мне кажется, я уже привыкла к тому, что ты такой.
— Какой такой? — тупо спросил он.
Но она не ответила. Опять замолчала, ушла в себя.
Ключ в замочной скважине тихо звякнул, проворачиваясь. Дверь, не дожидаясь, когда её толкнут, медленно отворилась.
Он понимал, что сейчас нельзя просто подойти, обнять, поцеловать, нельзя притянуть к себе, найти губами её рот, горячий и жадный, нельзя обхватить руками, нежно и сильно сдавив плечи — ничего это сейчас не сработает. И даже наоборот, станет только хуже.
— Какой такой? — повторил он свой вопрос.
Она наконец посмотрела на него и улыбнулась.
— Помнишь наши детские споры, Паша? Все те теоретические дилеммы, которые ставил перед нами Иосиф Давыдович. Все эти абстрактные разговоры, что первично: общественное или частное.
— Ну я тогда был таким дураком, — осторожно заметил он.
— А брось, — она подняла руки, вынимая из волос заколку, и прядки чёрных волос с облегчением упали ей на плечи. — Ты и сейчас такой же дурак. Если уж оперировать этим понятием.
Белый халат, который она сняла с себя, повис на спинке стула.
— Я тогда тебя не понимала и сильно злилась. Потому что у меня в голове никак не укладывалось. Мне казалось: вот же мой товарищ, Паша Савельев, который за своих друзей и близких пойдёт в огонь и воду, и это было просто и ясно, как дважды два. А потом ты говорил Иосифу Давыдовичу, что человечество, непонятное, абстрактное человечество, в котором и Борькин отчим, и Змея, и эта дура Мосина, что это вот человечество почему-то для тебя первично. Первичнее, чем я, чем Борька… Мне казалось это неправильным.
— Ань, просто…
— Не перебивай меня, пожалуйста, — попросила она. — А то я так и не соберусь сказать тебе всего. Переломным моментом стало, знаешь что? Когда Иосиф Давыдович стал рассказывать о второй мировой войне. О самом её начале. Помнишь, он говорил, как бежали люди из нацисткой Германии? Евреи и просто несогласные. Сколько им приходилось всего преодолевать, чтобы спастись. Иногда у них получалось. Иногда не получалось. И ещё мы тогда все здорово поцапались, помнишь?
— Смутно, — признался Павел.
Он и правда почти не помнил всех этих детских споров — в памяти осталось что-то туманное, зыбкое, какие-то обрывки, взрывающиеся ослепительными вспышками и тут же гаснущие, общий фон, приглушающий яркость тех далёких дней.
— Мы с Борькой до хрипоты с тобой спорили, пытались доказать, что первостепенная задача человека спасти своих близких. Вырвать их из лап ужаса и смерти. А ты упёрся и ни в какую: бежать нельзя, надо сражаться. И никакие аргументы на тебя не действовали. А ещё, Иосиф Давыдович тогда тебя поддержал. На моей памяти это был первый и, пожалуй, единственный раз, когда он принял чью-то сторону. Он тогда сказал, он сказал…, — она наморщила лоб, пытаясь, видимо, вспомнить дословно всё, произнесённое старым учителем, а потом неожиданно отчеканила так, что не оставалось ни тени сомнений, что это именно
Павел всё ещё никак не мог взять в толк, о чём это она. Как события, случившиеся на Земле двести с лишним лет назад, связаны с тем, что он сегодня повёл себя, как последний придурок, наплевав, забыв про тех, кто ему дорог. И она опять увидела, что до него не доходит, покачала головой, не скрывая усмешки.
— Спаслись тогда сотни, ну может тысячи. А погибли миллионы. Вот, что пытался объяснить нам с Борей Иосиф Давыдович. Те, кто бежал, покупали себя места на свой последний корабль, но платили они не деньгами. Платили они чужими жизнями. Мы с Борей этого не понимали, а ты уже тогда понимал. Или не понимал, но в тебе это… встроено что ли. Но я ведь даже не про это хотела тебе сказать.
Анна присела на кровать, посмотрела на него, и он, повинуясь её взгляду, сел рядом. Их плечи не соприкасались, но было ощущение, что они, даже так, сидя отодвинувшись друг от друга, являют собой единое целое.
— Я всё равно на тебя злилась, и слова Иосифа Давыдовича не спасали. Они были вроде и правильные, но получалось, что, появись сейчас Гитлер, и ты вместо того, чтобы спасать меня и себя, потом что ну зачем мне жизнь без тебя, пойдёшь на баррикады или куда там ходят такие отчаянные головы как ты. По-моему, я даже не разговаривала с тобой несколько дней. А потом Иосиф Давыдович принёс мне книгу. «Ночь в Лиссабоне» Ремарка. Был такой немецкий автор. Ты читал?
Он молча помотал головой.
— В общем, там… а ладно, я не буду всё пересказывать. Скажу только, книга как раз про это: двое людей, мужчина и женщина, пытаются попасть на последний корабль, который увезёт их в спасительную Америку. От надвигающегося на Европу нацизма. Помочь им в этом может только чудо, и чудо является в лице человека, у которого есть те самые два билета, но взамен он просит выслушать историю его жизни. И вся книга — это в общем-то эта история и есть. И в конце человек отдаёт билеты, и те мужчина и женщина уплывают в Америку.
— Счастливый конец, — улыбнулся он.
— Нет, — Анна покачала головой. — Не конец. Конец другой. Та женщина, Рут…, представляешь, я не помню, как звали всех остальных героев, а Рут помню, хотя о ней там всего ничего, так вот, Рут, оказавшись в Америке, не смогла жить с тем человеком, который её спас вроде бы, увёз от смерти. Не смогла. Она с ним развелась. И…, Паш, я честно не знаю, какие смыслы вкладывал автор в тот роман, может быть какие-то свои, но я увидела то, что увидела. Рут не смогла жить с человеком, который бежал. И… я бы тоже не смогла быть с тобой и не смогу быть с тобой, если однажды ты побежишь. Как бы сильно я тебя не любила.
Она повернула к нему лицо и прошептала, одними губами прошептала, повторяя:
— Как бы сильно я тебя не любила…
— Ну, Пал Григорьич? Ты заснул что ли здесь?
В приоткрытую дверь кабинета просунулась голова Селиванова. Тонкие сухие губы искривились в полуиздевательской улыбке, отчего жёлтое, худое лицо стало ещё неприятней. Белая каска плотно сидела на жёстких, чуть оттопыренных ушах.
— Все в сборе, а главного действующего лица нет.
— Где в сборе? В реакторном? Времени сколько? — Павел, опомнившись, уставился на часы.
— Одиннадцать. Все уже явились. Бондаренко на костылях и тот пришкандыбал. Даже Руфимов — не болеется ему по-человечески — припёрся. Бледный как смерть, а туда же.
Всё это Селиванов не говорил, а выплевывал, и тем не менее под шелухой наносной ядовитой желчи, под слоем издёвки и сарказма неловко и неуклюже проступала детская радость и гордость. У них почти получилось. Получилось.
Конечно, это ещё не был настоящий физический пуск, с настоящими топливными сборками — пока они загрузят только их имитаторы, — но это была та самая важная и заключительная операция, после которой реактор наконец оживёт по-настоящему. И вся эта огромная махина, которая притягивает и завораживает своей мощью и силой, проснётся, придёт в движение, расправит плечи. И всё это сделали они. Замурованные под землей. Записанные в мятежники. Они сделали.
Павел оглядывал присутствующих. Вот бегала, раздавая последние указания, Маруся — её белый халат стремительной чайкой мелькал среди массивных мужских спин. Опираясь на костыли, застыл с добродушно-детской улыбкой на круглом лице Миша Бондаренко. Устименко довольно оглаживал свои жёлтые кошачьи усы. С той стороны, где столпились рабочие Шорохова, раздавались крепкие шутки и громкий гогот. Даже Руфимов (не соврал Селиванов) был здесь. Ему подставили стул, но Марат нетерпеливо оттолкнул его, встал опершись руками о перила, стараясь не наступать на раненую ногу. Его карие, почти чёрные глаза светились мальчишеским задором.
Медленно поползла перегрузочная машина…
— Паша! Паша, останови! Савельев!
Павел резко обернулся. К нему на всех парах нёсся Борис. Его красивое лицо было искажено тревогой. Павел замер, потом сделал знак остановить машину. Повернулся к Борису, слыша за спиной, как Маруся отдает команды.
— Что?
Борис, раскрасневшийся, резко затормозил рядом. Выдохнул, обрушивая на Павла новости:
— Долинин начал контрпереворот. Наверху Ставицкому стало известно, где он скрывается. У Володи не было другого выхода. Только начать.
Гул человеческих голосов стих. Остался лишь равномерный шум уже запущенного оборудования.
— Южная? — спросил Павел, уже зная ответ.
— Пока не под нашим контролем.
В голове быстрыми шестерёнками завертелись мысли, набегая и опережая друг друга.
Если он сейчас запустит реактор, начнёт гидравлические испытания, подаст воду, а их отрубят от Южной — потому что Ставицкий с его прогрессирующим безумием может, он, чёрт возьми, это может, — они здесь просто взлетят на воздух. Вместе с реактором. Просто. Взлетят. На. Воздух.
А если он его не запустит…
— Не успеем, — тихо прошептал стоящий рядом Селиванов. — Если сейчас реактор не запустим, Пал Григорич, потом не успеем. Уровень воды. Южная скоро встанет.
Павел ни на кого не смотрел, уставился себе под ноги, словно пытаясь разглядеть ответ в мелких выбоинках бетона. Позади притихли люди. Несколько десятков пар глаз неотрывно смотрели на него. Павел оторвал взгляд от пола, нашёл глазами Марусю. Родное лицо. Серые прямые глаза. Светлые волосы, выбившиеся из-под каски.
Маруся, строгая, напряжённая, отступила, и на передний план вышел отец — встал как живой перед ним.
Павел медленно обвёл всех взглядом, поднял руку и резко махнул, опуская, с силой разрезая воздух.
— Продолжаем работы! Запускай машину!
Павел сидел напротив, за своим столом, чуть наклонив голову вперёд, и говорил. Говорил чётко, по делу, раскладывая всё по полочкам, разжевывая каждую мелочь и выстраивая перед Борисом весь алгоритм дальнейших действий. Говорил он правильные вещи, вот только Борис и так всё это знал и, может, даже получше самого Павла. Но тем не менее сидел, слушал…, хотя нет, слушал Борис друга вполуха — внутри него шёл свой бой, с детскими обидами, с ревностью, с теми самыми демонами, которых он, казалось, победил несколько дней назад, но которые снова проснулись, заворочались, оскалили паскудные рожи и теперь нашёптывали ему всякое.
Борис догадывался, что было причиной их пробуждения. Точнее, кто. Маленькая, дерзкая сероглазая женщина, которая сегодня утром холодно и насмешливо опять поставила Бориса на место, совершенно безапелляционно дав ему понять, кто он такой.
— …сразу после того, как Володя возьмёт Южную под контроль…
Слова Павла, размеренные и твёрдые, звучали где-то рядом, Борис встряхнул головой, попытался сосредоточиться и… не смог. В нём, против воли, росло глухое раздражение: на себя, на Марусю, на Павла. Особенно на Павла. Борис исподлобья посмотрел на друга. Сидит тут, проговаривает, разжёвывает как для последнего идиота, как будто Борис не понимает, что делать дальше.
А что там понимать? Вот-вот снимут блокаду, отголоски идущего наверху боя слышны даже здесь, а, значит, Долинин со своими ребятами скоро будут на станции, и тогда дураку ясно — надо пробиваться наверх. Собирать Совет, разбираться со спятившим Ставицким, арестовывать Рябинина, брать власть в свои руки. И делать это предстоит ему, Борису, потому что Павел именно сейчас прикован к своему реактору, пробный запуск которого начался только что. А вот потом…
«Да, Боренька, а что потом?» — именно этот вопрос нашёптывали ему проснувшиеся демоны. И сами на этот вопрос отвечали.
Потом Борису предстоит уйти в тень. Организовать Пашкино триумфальное возвращение и тихонько слиться, причём желательно так, чтобы не замарать своей репутацией преступника и наркоторговца Пашкин светлый образ. В идеале, конечно, сдохнуть, кануть в небытие. Тогда его, может, и реабилитируют посмертно — мёртвого куда как легче обелить. Может, Пашка даже толкнёт какую-нибудь пафосную речь над урной с прахом. Что-нибудь эдакое, духоподъёмное и пронизанное светлой грустью. Про то, что Боря оступился, но всегда оставался верным другом, и его вклад в победу был неоценим. После чего уронит скупую мужскую слезу и пойдёт дальше совершать свои подвиги, вести человечество вперёд к светлому будущему.
Всё это демоны нашёптывали ему, заглушая Пашкины слова, и вместе с этим паскудным нашёптыванием, росла детская обида, переполняла его и уже готова была выплеснуться наружу.
Борис опустил голову — не хотел, чтобы Павел заметил, но его другу было не до этого. Павел продолжал говорить, подробно расписывая план действий.
В общем-то Пашка всё делал правильно. Борис сам всегда говорил, что хороший начальник должен уметь ставить задачу. Ставить чётко, так, чтобы не возникало никаких сомнений, разбирая каждую деталь, каждый шаг. Вот Павел и ставил. Потому что имел право. Потому что был главным. Потому что был первым. А он, Борис, всю жизнь пытавшийся обогнать Павла, доказать ему что-то, обойти, перепрыгнуть, всего лишь второй. Всегда второй.
Пока они сидели в больнице у Анны, они были равны. Во всём равны. Обоих считали мёртвыми, и там, в тесных комнатушках с убогой больничной мебелью не было ни начальников, ни подчинённых, ни первых, ни вторых. Они, всю жизнь ведущие долгий и нелёгкий спор, наконец-то вышли на финишную прямую, схлестнулись, померились силами, и каждый остался при своём, удовлетворившись ничьей. Так думал Борис, примеряя к жизни правила спорта или детской игры, наивно забывая, что в жизни равенства быть не может. Всегда кто-то будет хоть немного, но сильней, умней, лучше. И в их игре победитель тоже один. Пашка Савельев.
Перед глазами возникло полузабытое лицо отчима, — а может это один из резвящихся внутри Бориса демонов принял его обличье.
Борис моргнул, изгоняя лицо отчима, вынырнул из своих мрачных дум, постарался сосредоточиться. Хотя зачем? О том, как надо действовать наверху, он, пожалуй, знает получше Пашки. Нашёл кого учить. Тут Борис Павлу сто очков вперёд даст. А может… а почему бы и нет?
Мысль, внезапно пришедшая в голову, завертелась опасным, мутным водоворотом.
Вот она — вожделенная власть. Бери её тёпленькой, всё же так просто. Павел внизу, у него руки связаны реактором, и если всё сделать по уму, постепенно…, кто там теперь в Совете? Мозг, как хорошо отлаженная программа, включился, заработал, просчитывая варианты, выстраивая ходы. Оскалились одобрительно демоны — рано ты, Боренька, сдался, последнее слово ещё не сказано. Ещё есть возможность обойти Пашку на повороте. Ещё есть…
— Боря, ты меня слушаешь?
Борис очнулся, с трудом выдирая себя из липкой паутины предательства, уже опутавшей его, сковавшей волю и разум, уставился на Павла, который наконец-то заметил, что с его другом что-то не так.
— Скажи, Паша, а ты не боишься? — вопрос сорвался с губ сам. Какая-то часть Бориса не то, чтобы пыталась сопротивляться — скорее искала лазейку или, быть может, беззвучно вопила о помощи.
Павел недоумённо нахмурился.
— Ты о чём?
— Да так, ни о чём, — попытался сдать назад Борис.
— Риск, конечно, есть, — Павел, святая душа, понял всё по-своему. — Но тут, сам знаешь, без риска никак. Я понимаю, наверху сейчас, скорее всего, поопаснее будет. Я тут худо-бедно под охраной, среди своих, а тебе…
Борису стало тошно. Неужели Пашка думает, что он боится идти наверх? Угодить под шальную пулю или стать заложником у Ставицкого, если им с Долининым не удастся переиграть противника?
— Да я не об этом, Паш, — он понимал, что вступает на скользкую дорожку, но что-то толкало его к этому разговору — разошедшиеся демоны или наоборот, то светлое, что ещё осталось в нём и что из последних сил вело внутри него эту отчаянную войну.
— А о чём? — Пашка действительно не понимал.
— Паш, скажи, а сколько времени прошло с тех пор, как я всеми правдами-неправдами пытался тебя свалить? Меньше чем полгода. Даже по меркам человеческой жизни это всего ничего. А теперь ты меня сам посылаешь туда, наверх. Чтоб я, значит, тебе дорожку расчистил. К заветному креслу. Вот я и спрашиваю, неужели у тебя даже тени сомнения не возникает? Что я, дорвавшись до власти, ради которой разве что мать только родную не продал, после этого пойду и безропотно отдам её тебе? А может, не отдам? Может, я свою игру начну? Что ты тогда, Пашенька, делать будешь?
— Вот ты о чём…
Павел потёр переносицу, прикрыл глаза. И тут же открыл их и уставился на Бориса.
— Что ж с тобой происходит? Мне казалось, что мы всё выяснили уже.
— Ну да, тебе казалось.
— Что ж, если хочешь…
— Не надо, Паша. Я не тупой. Мне по второму кругу повторять не нужно. Я же вижу, что ты хочешь мне сказать. И про ту детскую историю с разрисованным плакатом, и про то, как я вытащил тебя с заброшенной станции, не бросил подыхать. Герой, куда там. Только это всего лишь два эпизода. А в моей жизни, Пашенька, ещё много всего было. Такого, что перечёркивает всё это напрочь. Это ведь я тогда, Паша, отдал приказ, чтобы тех людей, на карантине… я сам, лично. Даже Кравец содрогнулся, а Кравец, уж ты мне поверь, никогда высокими моральными принципами не отличался. И ведь каких-то полчаса, и не осталось бы там никого в живых. Или наркотики. Ведь подсыпать в одну из партий отраву, от которой десятка два человек откинулись, — тоже моя идея. Это как тебе? Да что я рассказываю? Ты же дело моё читал. Там всё расписано. И знаешь, чего я никак понять не могу? Что, зная всё это, ты сейчас мне, не раздумывая, вручаешь свою жизнь. И не только свою, тут-то как раз ничего удивительного. Ты всё дело своё на карту ставишь, всё, ради чего ты живёшь, Паша. Башня, судьба человечества, реактор твой распрекрасный. И всё это ты доверяешь мне, приговорённому преступнику, убийце, человеку, который пытался тебя шантажировать самим святым, что есть. Откуда в тебе эта уверенность?
Павел молчал. Не сводил с него тяжёлого взгляда, и Борис вдруг дрогнул, испугался. Не Пашки испугался — себя. И всё равно, понимая, что разговор этот, несвоевременный и неуместный, ведёт в никуда, а то и того хуже — безжалостно рвёт их с Пашкой дружбу, — всё равно продолжил. Продолжил, глядя в холодные, серые глаза друга, ставшие вдруг чужими, жёсткими и безжалостными.
— Ты, Паша — идеалист, людей судишь по своей мерке. Видишь в них только хорошее. Вспомнил — как я тогда у доски стоял, да Змее вас с Анькой не сдал. Той истории уже лет тридцать с хвостиком будет. И в чём-то ты прав, конечно. Во всех нас есть и плохое, и хорошее. Весь вопрос в соотношении. В пропорции. А она у меня, увы, не в пользу света и добра. Гнили во мне слишком много, Паша. Другой я. Вот я тут поболтался по станции, за людьми понаблюдал — мне ж раньше не до этого было, последние лет пятнадцать я с надоблачного уровня, считай, не вылезал, в народ не ходил, — а тут, как будто глаза мне кто открыл. Увидел я здесь, Паша, кое-что, чего раньше не понимал.
В горле пересохло. Борис поискал глазами бутылку или графин с водой, не нашёл и, облизав сухие губы, усмехнулся. Подождал от Савельева реакции, но тот продолжал упрямо молчать.
— И знаешь, что я увидел? Свет. Который от людей идёт. Вы же здесь все светитесь, потому что вместе. Потому что общим делом объединены. Вы все — одно целое. И этот твой Селиванов с вечно недовольной физиономией, и усатый Устименко, и Иван Шорохов со своими работягами, и дотошный фельдшер Пятнашкин, и Егор Саныч, который так мне руки и не подаёт, и парнишка этот, который за тобой как влюблённый паж с бутербродами скачет — Гоша Васильев, и даже бестолковый Кирилл Шорохов, твой любимчик, да что там Шорохов — даже этот, как его, всё время фамилию забываю, директор столовой, вот душный мужик, постоянно за мной таскается и нудит всё, нудит, про скудный рацион, про недостаток витаминов, ей-богу, я его придушу когда-нибудь, так надоел.
«И Маруся», — хотел добавить Борис, но не стал. Побоялся выдать себя с головой.
— В общем, для меня это откровением явилось. Осознание общего дела, ради которого вы готовы не спать, не есть, изматывать себя нагрузками, работать по полторы смены, нестись сломя голову в паровую, рискуя там и подохнуть. Не потому что думаете о том, чтобы заработать, или про шкуру свою, или ещё про какие-то личные амбиции и желания. А потому что по-другому не умеете. А я…
— Что ты? — переспросил Павел. Он внимательно слушал Бориса, и по его лицу невозможно было понять, согласен он с ним, или сейчас снова начнёт приводить аргументы, доказывая, что Борис тоже такой, как они. Но Павел не спешил вступать в разговор, и от молчания друга Борису стало как-то тоскливо.
— А я, Паша, всё о себе. Мне на общее дело… ну, не то чтобы наплевать. Нет, умом я понимаю, какие будут последствия и от правления сумасшедшего Ставицкого с его чудовищными реформами, и, если вдруг вы не справитесь и не запустите станцию вовремя. Умом… А вот задора нет и энтузиазма тоже. И не потому что я человек плохой. Селиванов твой тоже не подарок. А уж директор столовой — тому и вовсе в аду персональная сковорода приготовлена, за занудство его. Но дело-то в другом: они понимают, а я — не понимаю. Не чувствую. Я, Паша, устал. Нет у меня сил давить из себя героя. И сущность моя, да гнилая сущность, чего говорить. Вот ты мне сейчас распинался, а я знаешь про что думал? Как похитрее власть у тебя перехватить. Сидел, мысленно сторонников вербовал, шансы взвешивал. Пока ты тут со своим реактором возишься, я бы вполне мог. Так что…
Борис сбился. Он ненавидел себя за то, что сказал. Каждое слово было жалким и отвратительным. И сам он был жалок и мерзок. Совсем как его хохочущие демоны, предвкушающие скорую победу.
— Так что? — Павел смотрел на него исподлобья, и Борису показалось, что Савельев едва сдерживается, чтобы не вскочить и не врезать ему.
— Да ничего. Доверяешь ты мне, значит, Паша? А зря. Я сам себе не доверяю. И тебе не советую. Так что правильно ты тогда подписал тот приговор. И лучше было бы, если бы ты его исполнил. Край, Паша. Не могу я. Проиграл я ту войну с собой. С крупным счётом проиграл.
Воцарилась недобрая тишина. Борис чувствовал, как воздух вокруг них с Павлом сгустился, стал тяжёлым, и в нём потрескивало электричество, готовое в любую минуту прорваться яркими вспышками молний.
— Всё сказал? — наконец выдавил из себя Павел.
— Всё, — буркнул Борис, уже жалея о том, что затеял этот разговор. Затеял в самое неподходящее время, потому что…
— А теперь, Боря, говорить буду я. А ты слушай и слушай внимательно. Повторять не буду. Ты удивляешься, почему я тебе доверяю — такому подлецу, который в чём только не замазан и каких только грехов не совершил. А я доверяю. Потому что, если бы ты хотел сейчас свою игру начать, начал бы. Ничто тебе не мешало. А ты вместо этого сидишь тут и вываливаешь всё это на меня. Проиграл, говоришь? Нет, Боря. Вот если бы ты сейчас промолчал, а там наверху стал бы втихую власть под себя подминать — тогда да, тогда я бы первый сказал, что ты проиграл. А ты не проиграл. Ты сейчас, Боря, пытаешься слиться. Сдаться хочешь. Потому и сказал мне всё это. Потому что… это как крик о помощи. Только чем я тут могу помочь, Боря? Это твой бой, твоя война.
Борис поморщился. Фактически Павел обвинил его в трусости и справедливо обвинил — крыть ему нечем.
— Но кое-чем я тебе всё-таки помочь попытаюсь. Потому что я тебя знаю, как самого себя, и знаю, что сдаваться ты, Боря, не умеешь. По крайней мере тот Боря, которого я знал, никогда не сдавался. И в той камере, уже фактически приговорённый, и там, в больнице у Анны, запертый и мёртвый для всего мира — ты не сдавался. И я не знаю, что произошло. Но чувствую — что-то произошло, уже тут, на станции, несколько дней назад. Хотел бы я знать что?
Павел сверлил Бориса взглядом, словно пытался прочесть его мысли, и Борис не выдержал, опустил глаза.
Он-то, как никто другой знал, что произошло. Что или вернее
— Не скажешь? — хмыкнул Павел. — Ну и не говори. Твоё право. В конце концов, я тут не психоаналитик, чтобы твои травмы разбирать. Но я тебе вот что скажу. Что бы там у тебя не случилось, всё это сейчас неважно. И власть не важна. И даже наш спор с тобой, кто из нас круче. Всё это детский сад. Важно другое. Люди, Башня, наш мир. И ты мне нужен, Боря, нужен именно сейчас. Потому что без тебя я не справлюсь. Да и не только мне ты нужен. Ты всем нам нужен. В данную минуту — всем.
— Да брось, Паш, — перебил его Борис. — Это ты у нас человек незаменимый. Гениальный инженер, без которого всё тут встанет. А я, ну что я. Подай, принеси, обеспечь. Тот же комендант местный, кстати, вполне толковый мужик, хоть и вороватый. Он не хуже меня всю бы эту работу выполнил. Что я такого сделал? Чего-то там организовал? Столовую, общежитие… невелика заслуга. Переговоры с кузеном твоим? Так и тут я особых успехов не добился. Не хуже меня знаешь, как нам медики и лекарства достались. А уж как мы с тобой с Васильевым слажали, так это вообще разговор отдельный. В общем, хорош, Паша, меня утешать, я тебе не красна девица.
— А я тебя и не утешаю, Боря. Я тебе, идиоту такому, пытаюсь объяснить то, что ты видеть отказываешься. Упёрся как баран — я ничего не могу. Всё ты, Боря, можешь. Точнее,
Павел замолчал. Подался вперёд, сцепил руки, лежащие на столе, выжидающе уставился на Бориса, и под тяжёлым, требовательным взглядом друга демоны, уже ликующие и празднующие победу, зашипели, захрипели, закорчились в судорогах. Нет, они ещё не отступили, они цеплялись своими корявыми и шершавыми лапами, впивали в душу грязные, острые когти, силясь если не разорвать её на части, то хотя бы отщипнуть кусочек, но когти эти соскальзывали, гнулись, сминались и крошились, и в наступившей тишине слышен был хруст этих ломающихся когтей. Они ещё пытались столкнуть его, сбить с ног, обрушивая мощные, крепко сбитые тела, но Борис стоял. Стоял, чувствуя опору — тяжёлый Пашкин взгляд.
А Пашка смотрел. Смотрел, не отрываясь. И под взглядом серьёзных серых глаз уходило, откатывало мутной волной то, что всегда казалось Борису составляющей их с Павлом отношений — соперничество, борьба, вечное противостояние. И на смену этому пришло понимание, что их сила, та настоящая сила, что позволяет им выжить и выстоять перед лицом неумолимого океана, стихии, неведомых природных сил, мощи, таившейся в Пашкином реакторе, разрушительной и спасительной одновременно, эта сила — в единстве. В их с Павлом единстве. Скованном столь разными гранями их характеров, несочетаемых, несовместимых, противоречивых — насовсем скованном, навсегда. Это единство помогало им в детстве, когда они дрались плечом к плечу, спине к спине, с Коноваловым и его дружками. Помогало в юности, когда даже разбежавшись на две сотни этажей, они всё равно искали встреч и черпали в этих редких встречах силу и энергию, одновременно подпитывая друг друга. Помогало в зрелом возрасте, когда после смерти Лизы и ухода Анны Пашка почти сломался, сдался, и Борису пришлось тащить на себе всё — и самого Пашку, и маленькую Нику, которая, цепляясь ему за шею маленькими ручонками, испуганно шептала: «дядя Боря, ты только от нас с папой не уходи сейчас», и себя самого, потому что ни хрена он тогда толком не понимал, кроме того, что если и он упадёт, то тогда всё — им конец. Помогало сейчас, когда Пашка, испугавшись за него, встал рядом, предлагая ему самое ценное, что есть на земле — своё доверие и свою дружбу.
Шипели, отползая, демоны, пятились назад, как отступали когда-то грязные волны океана от разрушенных и выщербленных ветром плит Северной станции, на которых лежал без сознания раненый Савельев. Потому что сейчас между Борисом и демонами стоял Пашка, как там на Северной между Пашкой и океаном стоял Борис.
Бой закончился. Он… нет, не он, — Борис усмехнулся про себя, — они с Пашкой победили. И потому, как лёгкая, чуть заметная улыбка тронула Пашкины губы, Борис понял — его друг думает о том же.
— Улыбаешься? — проговорил Борис. — Думаешь, опять уел? Да, Паша?
— Тебя, пожалуй, уешь, — хмыкнул Савельев.
И уже было неважно, что они говорили, слова не имели никакого значения. И что бы там дальше ни произошло, они всё равно взяли верх…
Дверь внезапно приоткрылась, заглянула Маруся.
— Паш, ты просил первые результаты. Там… — она чуть сбилась, заметив Бориса.
— Что там? — в глазах Павла промелькнула лёгкая тревога. Он приподнялся с места, но она уже сама подошла к столу, разложила перед ним распечатки, ткнула пальцем в какую-то строчку.
— Селиванов, конечно, встал в позу, Бондаренко тоже сомневается, но мне кажется…
— Вижу. Вот что, — Павел наморщил лоб. — Марусь, передай Селиванову и Мише… Впрочем, я сейчас сам подойду, через пять минут. Продолжайте пока.
Маруся кивнула и направилась к двери, а Павел, ещё раз пробежав глазами распечатки, отложил их в сторону и снова перевёл взгляд на Бориса.
— В общем, Борь, я думаю, что мы поняли друг друга. Сейчас, как снимут блокаду, сразу на Надоблачный, брать власть в свои руки. Понапрасну не рискуй, ну да что я тебе говорю, ты и без меня всё знаешь. Ну а насчёт доверия, коли уж мы о нём заговорили, что ж… туда наверх с этой миссией сейчас могут пойти только два человека. Либо я сам, либо тот, кому я безоговорочно верю. То есть ты, Боря.
Маруся, которая подошла уже к двери и даже приоткрыла её, внезапно притормозила, замерла. Павел этого не заметил, а вот Борис увидел, хоть и сидел к двери вполоборота.
Она стояла, не оборачиваясь — напряжённая спина, тонкая, нежная шея выглядывает из воротника белого халата, волосы подняты вверх, небрежно прихвачены заколкой, чтоб не мешали. Борису вдруг показалось, что сейчас она заговорит. Скажет резко и прямо, как она всегда делает, что такому, как Борис, доверять нельзя, потому что… Но Маруся молчала.
Павел наконец уловил замешательство друга, проследил за его взглядом.
— Маруся, что-то ещё?
Она повернула голову. Скользнула глазами по Борису, потом посмотрела на Павла.
— Нет, ничего.
Она помедлила, кажется, хотела что-то добавить, но не стала.
— Ну тогда иди, Марусь, я сейчас подойду.
Маруся кивнула и вышла за дверь.
— Ну что, основное мы обговорили, — Павел опять обратился к Борису. — Главное, Боря, помни: самое важное сейчас — Южная станция. Если нас обесточат, а технически, это, к сожалению, возможно, потому что Васильев не на нашей стороне, то тогда всё. Даже если реактор вдруг — что маловероятно — выдержит такой аварийный останов, то тут куча другого оборудования, которое хорошо, если просто выйдет из строя, а не взорвётся. Но в любом случае на вторую попытку у нас… у тех, кто останется в живых после этого, времени уже не будет. Уровень опускается слишком быстро.
Павел взъерошил волосы, вздохнул, и Борис увидел, как его друг устал, чертовски устал, от этого груза ответственности, который прёт на себе — не потому что ему нравится быть первым, а просто потому что никто другой это не осилит.
— Не дёргайся, Паша, — Борис улыбнулся и, поймав Пашкин взгляд, подмигнул ему. — Сделаем мы всё, как надо. Будет тебе и Южная станция, и Совет я тебе поднесу на том самом блюдечке. Ты, главное, дуру свою атомную запусти. А я… что-то я и правда того, распустился. Хуже бабы разнылся. Ничего, прорвёмся.
Их глаза встретились, и Борис поймал себя на мысли, что видит сейчас не уставшего взрослого мужика, а того мальчишку, веснушчатого, с задорными вихрами, который когда-то шагнул к нему и протянул руку, доверившись и положив начало чему-то непостижимому, светлому, сильному. Их дружбе. Которая выстояла, не сломалась и теперь ведёт их двоих вперёд.
— Борь, ты… я, может, резковато… Наверно, я не имел права тебе всё это говорить, — Павел вдруг смутился, нахмурился.
— Да пошёл ты! Ещё не хватало, чтоб ты извинялся, — хмыкнул Борис, ему вдруг стало легко на душе — он понял, почувствовал, что демоны, которые отравляли его изнутри, скукожились, превратились в мелких безобразных червяков, и только-то и осталось — раздавать их одним движением. — Ты бы лучше перед парнем нашим, Кириллом, извинился. Пацан тебе в который раз жизнь спасает, а ты всё орешь на него.
— Увижу, извинюсь, — буркнул Павел. — И ты туда же. Анна, Маруся, ты вот теперь… защитники, мать вашу.
Он ещё хотел что-то сказать, но не успел — дверь опять распахнулась, и на пороге появился Алёхин. Бледный, в разорванном кителе, на щеке царапина.
Павел и Борис синхронно поднялись с мест. За разговором они почти забыли, что там, наверху сейчас идёт бой.
— Ну что? — выдохнул Павел.
Алёхин посторонился, пропуская человека, стоявшего позади.
— Володя! — Павел выскочил из-за стола. — Получилось?
— Здравствуйте, Павел Григорьевич, — устало проговорил полковник, подавая Пашке руку. — Блокада прорвана. На Южной, по последним сведениям, ещё идут бои, но большая её часть уже под нашим контролем. Жду дальнейших распоряжений.
— Получилось, чёрт! — Савельев пожал протянутую Долининым руку и, не выдержав, притянул его к себе, крепко, по-мужски обнял. — Получилось! Спасибо тебе, Володя.
Со стены на Сашку смотрела развязная блондинка, изогнувшаяся в бесстыдной призывной позе. Она кого-то напоминала Сашке, но кого — он никак не мог понять. Кроме узкой кружевной полоски трусов, которые больше показывали, чем скрывали, на блондинке ничего не было, и в Сашке, помимо воли, проснулось стыдное и томительное желание — молодой организм среагировал, как надо. Ему даже не понадобилась «тяжёлая артиллерия» в виде разбросанных на тумбочке и кушетке журналов, за глянцевыми обложками которых скрывалась уже не просто лёгкая эротика (Сашка не удержался, быстренько пролистал один и тут же отбросил), справился и так, и от этого Сашке стало особенно муторно и тошно.
В общем, с определённой точки зрения этот хам Некрасов, заведующий лабораторией, был прав. Делов-то. Заполнить баночку материалом и отдать её невозмутимой и безразличной женщине Аллочке, которая несколько минут назад бесцветным голосом инструктировала его, равнодушно описывая порядок действий и, казалось, совершенно не замечая его пунцовеющие щёки. Может, и правда — сделать и отвязаться, Верховный его отпустит, и у Сашки ещё будет время заскочить до обеда домой, исправить непростительную оплошность.
При мысли о своей утренней ошибке весь настрой мгновенно пропал.
Такой ерунды с ним давненько не случалось, Сашка с детства отличался педантичностью и аккуратностью, и чтобы он чего-нибудь забыл — да такие случаи в его жизни по пальцам можно было пересчитать. И вот сегодня был как раз такой случай.
Сашка никак не мог взять в толк, что с ним в последнее время происходит. Почему его мысли, обычно ровные (прямые, как, смеясь, говорил Марк, а Кир фыркал — скучные), сейчас вдруг скакали галопом, выделывали немыслимые пируэты, то неся его вперёд, то возвращая в прошлое, но так или иначе замыкаясь на одном человеке, причём на человеке, с кем у Сашки не было и не могло быть ни единой точки соприкосновения — на Вере.
Он и сегодня утром думал о ней, собираясь на работу, хотя нет, думал — слишком громко сказано, скорее наоборот, перебирая в памяти события вчерашнего вечера, он то и дело старался оттолкнуть от себя образ этой странной девушки, которую он никогда не понимал и никогда не любил. Но, даже когда он чистил зубы, застёгивал пуговицы на рубашке, надевал приготовленный с вечера пиджак, причёсывался перед зеркалом, словом, совершал незамысловатый и привычный утренний ритуал, перед его глазами то и дело вставало её лицо, косы эти дурацкие, туго заплетённые, которые ей совсем не шли, а в ушах звучал Верин голос, резкий и решительный, как у генерала на плацу. И Сашка сразу терялся, мысли его путались, сбивались, и он сам путался вместе с ними. Так что ничего удивительного не было в том, что он забыл фальшивый спецпропуск, выписанный на имя Веры, на столике в прихожей.
Накануне Сашка решил, что пропуск нужно уничтожить. И не просто выкинуть дома (здесь могли заметить горничные и доложить об этом Анжелике), а отнести в офис — там, в приёмной стоял шредер, пара секунд и маленький пластиковый прямоугольник превратится в ворох длинных полосок, на которых уже ничего нельзя будет различить. Мысль была абсолютно здравой, но вот чем Сашка думал, когда выкладывал этот спецпропуск на столик, это, конечно, вопрос. И о чём думал, вернее, о ком.
Сашка глубоко вдохнул и в попытке успокоиться перевёл взгляд на плакат. Пухлые губы блондинки были приоткрыты, обнажая мелкие ровные зубки. Не улыбка, а оскал какого-то мелкого хищника, вроде ласки или хорька, и Сашка неожиданно понял, кого ему напоминает эта девица — Оленьку, та тоже вот так приоткрывала рот, откидываясь на подушку, когда они с ней…
При мысли об Оленьке у Сашки пропало и последнее желание. Он с отвращением уставился на пластиковый стаканчик, который всё ещё упакованный в стерильный пакет стоял на тумбочке рядом с кушеткой.
И всё-таки сделать процедуру следовало бы — Верховный так просто не отвяжется, увы, с головой, судя по всему, у Сергея Анатольевича было совсем плохо. Сашка и раньше это подозревал, но сегодня, пока они ехали в лифте, и Ставицкий начал нести какой-то бред про Ивара Бельского, Сашка окончательно убедился — он болен, болен тяжело и неизлечимо. Всё говорило об этом: и вдохновенный блеск глаз, который не могли приглушить даже толстые линзы его очков, и сбивчивая речь (Верховный что-то говорил про величие родов и обязанность распространять свои гены), и нервные жесты — словно Сергей Анатольевич никак не мог стоять спокойно, и если бы не стены лифта, то сорвался бы с места и побежал куда-то, дёргано размахивая руками и высоко вскидывая ноги. Он — безумен, и все они сейчас находились во власти этого безумца.
Сашка протянул руку к тумбочке, взял стаканчик, медленно сорвал упаковку.
— Сделать и забыть, — произнёс он вслух.
Забыть. Именно так Саша Поляков всегда договаривался со своей совестью. Когда докладывал Змее о своих одноклассниках, когда носил Кравцу доносы на Савельева, когда сидел в маленькой комнате следственного изолятора, съёжившись под взглядом усталого следователя и готовый рассказать всё, и то, что было, и то, чего не было — именно это он повторял себе. Забыть. Не думать. Отодвинуть неприятные воспоминания. Этот трюк, освоенный им ещё с детства, никогда не давал осечки. Он и сейчас бы не дал, потому что в сущности какое Сашке было дело до того, куда там пойдёт его материал. Нет, Сашка, конечно, примерно знал, куда, слышал краем уха про программу оздоровления нации, но что он-то может сейчас сделать? Да ничего. А потому лучше уж всё быстро исполнить и выкинуть это из головы.
Стаканчик, который он держал в руках, нагрелся, стал тёплым. Сашка перевёл глаза на ширму, здесь зачем-то была ширма, почему-то розовая и — он только сейчас обратил на это внимание — тоже с характерными изображениями. Некрасов хорошо подготовил свой… будуар.
Внезапно в Сашке проснулась злость. А собственно почему он опять собирается подчиниться, засунув голову в песок? Почему он слушает этого сумасшедшего? Почему даже не пытается как-то воспротивиться бредовым идеям? Почему?
Совсем не к месту вспомнился Кир. Вот уж кто не стал бы покорно сдавать свой материал, здесь, в пошлых декорациях убогой комнаты с дебильным названием «будуар». Кир бы возмутился, послал бы Верховного по известному направлению. И это был бы глупый поступок. Но в глупых поступках Кира было какое-то величие, какая-то красота, искренняя и честная, хоть и безрассудная, конечно. И такие люди, как Кир или Вера (чёрт, снова Вера, почему он постоянно о ней думает, ерунда какая-то) вряд ли знали, что такое договариваться со своей совестью.
Сашка резко поднялся, зашагал по комнате, лихорадочно соображая (дурацкая привычка с детства думать в движении, откуда она у него?), наткнулся на ширму, брезгливо одёрнул руку.
«Ну давай, придумай что-нибудь, Поляков. Ты же у нас типа умный. Или опять трусишь?» — в голове раздался насмешливый голос Веры Ледовской, и его мозг, словно ждал этого приказа, заработал чётко, как компьютер, просчитывая все варианты в поисках самого оптимального.
Всплыла реплика Некрасова про алкоголь. Если бы Сашка его употреблял, то качество материала бы пострадало. Точно. Качество материала. Надо бить именно на это, Верховный явно озабочен этим качеством. Надо было сразу сказать, что он вчера пил, тогда бы наверняка прокатило, и его бы уже отпустили, чёрт! Сглупил. Ладно, ничего, а если не пил, то что? Наркотики? Сказать, что достал где-то холодок и закинулся вчера? Глупо. Мало того, что это подсудное дело, так ещё в последнее время, после того, как была вскрыта сеть, холодок пропал, и достать его не было никакой возможности. Нет, это не годится. Тогда что?
И внезапно он понял — что.
— В смысле не получилось? Прямо так ничего и не вышло? Ну вы, юноша, даёте! Первый раз в жизни такое чудо вижу.
Некрасов громко захохотал, так, что даже пластмассовые жалюзи, которыми были задёрнуты окна процедурной, заколыхались, издавая лёгкое шуршание.
Сашка смотрел на красное широкое лицо заведующего лабораторией, на большой рот, видел крупные белые зубы и розовые дёсны — когда Некрасов смеялся, его мясистая верхняя губа высоко и некрасиво поднималась, — и уже жалел, что зашёл в процедурную, а не попытался найти Верховного. Он побоялся заплутать в лабиринтах коридоров лаборатории и справедливо решил, что если пойдёт в ту процедурную, где его инструктировали, к медсестре Аллочке (господи, как же не вязалось игривое имя Аллочка с этой монументальной некрасивой бабой) и расскажет ей, почему он не смог выполнить такое простое действо, то это будет лучше всего. Аллочке, похоже, можно было рассказывать, что угодно, она всё воспринимала одинаково равнодушно, глядя на собеседника невыразительными глазами, в которых плескалась бесконечная скука. И кто же знал, что в процедурной в этот момент окажется Некрасов.
Аллочка тоже была здесь, лениво наводила порядок в шкафу, что-то переставляла, сортировала, а Александр Романович, стоя рядом с ней, по-хозяйски оглаживал широкой рукой крепкий зад медсестры. При виде Сашки Некрасов нимало не смутился и даже руку с Аллочкиного зада убрал не сразу, что же касается самой монументальной медсестры, то она обратила на вошедшего Сашку внимания не больше, чем на залетевшую муху.
И вот теперь Некрасов смеялся и раскатисто басил, утирая ладонью выступившие от смеха слёзы:
— Ну нет, дружок, я отказываюсь верить, что ты не смог выполнить эту… процедуру.
Сашка растерянно хлопал глазами, сжимая в руках пластиковый стаканчик.
— Нет, ну вы посмотрите на него. Аллочка, ты глянь. Может, ему девчонку какую позвать на помощь, а? А то, Альчик, давай, сама ему пособи, подержи…
Сашкино лицо в очередной раз вспыхнуло от пошлости заведующего лабораторией, а медсестра, захлопнув дверцы шкафа, невозмутимо проследовала к двери, по пути забрав из рук Сашки пустой стаканчик. На выходе она едва не столкнулась со Ставицким, тот как раз входил в процедурную, но ловко отступила в сторону в нужный момент — для своей комплекции у нее была просто потрясающая манёвренность.
— О, Сергей Анатольевич! — Некрасов при виде Верховного оживился ещё больше. — Представляете, наш юный друг так и не смог… не смог…
Он опять зашёлся в хохоте, даже картинно согнулся, держась рукой за живот.
Ставицкий перевёл недоумевающий взгляд с Некрасова на Сашку.
— Алекс?
Лицо Сергея Анатольевича было бледным и измученным, глаза уже не горели, а напротив потухли, стали растерянными и безжизненными. За сегодняшнее утро Сашка видел Верховного только в двух состояниях: безудержного воодушевления и полной апатии. Сейчас было как раз второе. Сергея Анатольевича словно перевели в спящий режим, и теперь он смотрел на него, на Некрасова, на шкаф, за мутноватым стеклом которого поблескивали колбы и пробирки, и, кажется, не совсем понимал, кто перед ним. Сашка не знал, стоит ли произносить перед Верховным заготовленную там, в будуаре, речь, но всё же решился.
— Сергей Анатольевич, я правильно понимаю, что нам необходим только качественный материал? Ведь так?
При слове «материал» в глазах Верховного, необычно больших и наивно-детских — толстые линзы придавали им странное выражение, Сашке иногда даже казалось, что перед ним ребёнок, — возникло какое-то узнавание. Сергея Анатольевича как будто медленно включали, переводили рычажки механизма, щёлкали тумблерами, и он просыпался, хлопал ресницами, и взгляд его становился всё более осмысленным.
— Разумеется, Алекс, — произнёс Верховный. Он говорил медленно, слова растягивались, удлинялись, плавно перетекая одно в другое. — Разумеется, нам нужен качественный материал.
— Просто, понимаете, пока я был в той комнате, я вспомнил одну вещь.
Сашка попытался поймать взгляд Верховного, задержать его, сфокусировать на себе. И ему это удалось. Сергей Анатольевич наконец уставился на него и замер.
— Возможно, это как-то может помешать, — продолжил Сашка. — Дело в том, что я вчера не мог уснуть, наверно, слишком переутомился, и в аптечке дома я нашёл снотворное. Думаю, что это очень сильный препарат, потому что я до сих пор чувствую некоторую сонливость. И я подумал… подумал, что это как-то может нехорошо сказаться на качестве моей… моего материала.
Последний невидимый тумблер беззвучно щёлкнул, и Ставицкий «включился» окончательно. Взгляд его просветлел, на лице появилось выражение собранности, и он повернулся к Некрасову.
— Это так?
С губ Некрасова уже сошла идиотская ухмылка. В отличие от Верховного он слушал Сашку внимательно — этот человек, развязный и хамоватый, всё же был профессионалом.
— Что за препарат? — спросил он Сашку.
— Пентабарбитал…
Именно это название Сашка вспомнил, сидя в «будуаре». Идея родилась неожиданно, вдруг, возникла из прошлого. Из совсем ещё недавнего прошлого.
— Пентабарбитал? — Некрасов поморщился. — Это сильный барбитурат. Я не проводил специальных исследований, но рисковать в этом случае не стоит, мало ли как может сказаться. Хорошо бы выждать хотя бы двадцать четыре часа.
Сашка выдавил виноватую улыбку и покосился на Верховного. Тот снял очки, протёр, снова надел.
— Ну что же, Алекс, — Сергей Анатольевич укоризненно прицокнул языком. — Нехорошо, совсем нехорошо. Но что делать, раз так. Тогда завтра утром вам придётся вернуться сюда ещё раз, и уж постарайтесь больше не злоупотреблять лекарствами.
— Конечно, Сергей Анатольевич, — Сашка с готовностью кивнул. — Я обязательно приду завтра, а сейчас… сейчас я могу идти?
Он постарался не выдать себя голосом, хотя больше всего на свете ему хотелось убраться отсюда, от развязного Некрасова с его пошлыми намёками, от безумного Верховного. Ему надо домой, успеть до обеда, забрать чёртов пропуск, пока Анжелика его не обнаружила и… Сашка даже не хотел думать, что будет, если этот фальшивый документ попадётся на глаза госпоже Бельской.
— Подождите, Алекс, не торопитесь, — Ставицкий однако не спешил его отпускать. — Александр Романович, а что Мельников? Он ещё не подошёл? Вы связывались с ним?
— С Мельниковым? Связывался, конечно, — при упоминании Мельникова Некрасов обрадовался, довольно ухмыльнулся и с готовностью начал говорить. — Там такая забавная история. Представляете, никто не видел господина министра здравоохранения со вчерашнего вечера. Я вам больше скажу, со слов секретарши — его даже жена разыскивает. Дома не ночевал, на работу не пришел. Загулял, не иначе.
— Загулял? — удивился Ставицкий. — Как это — загулял?
— Ну, как… обыкновенно. Олег Станиславович всё-таки мужчина, а мы, мужчины, иногда можем себе позволить маленькие слабости.
— Не говорите ерунды, Александр Романович, — оборвал его Ставицкий. — Не ночевал дома? Это совсем не похоже на Олега Станиславовича. Совсем. Где тут телефон? А, в кабинете. Точно. Пройдёмте-ка в ваш кабинет.
Верховный сделал знак рукой Сашке и Некрасову следовать за ним, и Сашка опять, как послушный телёнок на веревочке, потащился за Ставицким, проклиная про себя тот день, когда вдруг выяснилось, что он — единственный носитель редкого генома Бельских…
— Мельников? Как арестован? Что за чушь вы городите?
Сашка, который остался стоять у двери кабинета заведующего лабораторией, держась на почтительном расстоянии от Верховного и от Некрасова (этот, напротив, никакой субординации не соблюдал, сел, развалившись, в одно из кресел, и с его лица не сходила радостная, почти счастливая улыбка), не сразу уловил смысл сказанного. Он сосредоточенно переваривал полученную информацию. Пропавший Мельников волновал его, потому что после вчерашних приключений Сашка твёрдо знал, что Мельников связан с подпольщиками, и это таинственное исчезновение министра здравоохранения выглядело очень подозрительно.
— Как ваша фамилия? Лейтенант Жданов? Значит так, лейтенант. Мельникова немедленно отпустить! Немедленно, я сказал! А Караева — срочно ко мне. Пусть идёт в приемную и ждёт! Впрочем, не надо. Я сам!
Ставицкий грохнул трубкой о телефон, достал из кармана планшет и стал вбивать сообщение, нервно, с силой вдавливая пальцы в экран, грозясь раздавить его. Таким Сашка ещё Верховного не видел. Впрочем, не он один. Некрасов тоже не сводил с Сергея Анатольевича удивлённого и несколько встревоженного взгляда. И Сашка понял наконец, отчего. Мельников. Кто-то там, на другом конце провода, только что сообщил Верховному о том, что его любимый министр арестован, и судя по прозвучавшей фамилии Караева полковник в этом явно замешан.
Верховный отложил планшет. Он тяжело дышал, обычно бледные щёки его порозовели, а губы едва заметно шевелились, словно он что-то беззвучно говорил невидимому собеседнику. Невидимому, потому что ни на Некрасова, ни на Сашку Ставицкий в этот момент не смотрел — его взгляд был устремлён прямо перед собой или в никуда, как ещё говорят в таких случаях.
— Стало быть, сдача материала откладывается, Сергей Анатольевич? — осторожно поинтересовался Некрасов. — Перенесём процедуру на завтра?
— Откладывается? — Ставицкий нехотя отвёл глаза от пустоты перед собой и как-то странно посмотрел на Некрасова. — Почему откладывается? Ничего откладывать не будем, Александр Романович. Мельников и господин Бельский сдадут материал завтра, а я… Давайте сюда пробирку или что там у вас.
— Конечно, Сергей Анатольевич, конечно. Сейчас я вас сам провожу, организую всё в лучшем виде…
Некрасов засуетился, подскочил, выбежал из кабинета, стал звать Аллочку.
— Сергей Анатольевич, я могу идти? — снова решился напомнить о себе Сашка. — Меня ждут на работе, и если я тут не нужен…
— Обождите, Алекс. — Ставицкий поднялся, деловито одёрнул пиджак. — Останьтесь пока тут. Я ещё с вами не закончил. Ну что? — последний вопрос предназначался Некрасову, который уже вернулся с чистой пробиркой. — Всё готово? Не стоит тянуть с началом нашей программы. Ну, куда пройти? Где ваш так называемый… будуар? Я готов.
Уйти Сашка так и не решился. Сидел в кабинете, кожей чувствуя, как утекают минуты, и приближается время обеда. Вернулся Некрасов, развалился в кресле и в своей развязной манере принялся рассказывать какие-то пошлые анекдоты, их обрывки, долетающие до Сашкиных ушей, заставляли его мучительно краснеть, и, кажется, Некрасова это забавляло.
Минуты ползли ужасающе медленно, Сашка нервничал, поглядывал на часы. Да что там можно делать столько времени в том будуаре? Воображение тут же отвечало что, и он заливался краской сильнее, чем от скабрезностей заведующего лабораторией.
Фоном бились другие мысли: ищейка Караев, идущий по следу, старики, которых они с Верой так опрометчиво вывели накануне, побег Ники, фальшивый пропуск, который то ли всё ещё лежал в прихожей, то ли уже оказался в руках Анжелики. Тонкой струйкой за воротник забрался страх, а вдруг Верховный уже в курсе всего и просто играет с ним, как кошка с мышкой. Память опять услужливо подсовывала ему картинку со следственным изолятором, голый стол, привинченная к краю железная лампа, похожая на уродливую, неестественно согнутую цаплю.
Наконец Ставицкий вернулся. Его настроение явно улучшилось, наверно, ему удалось достичь того самого «определённого расслабления», про которое, похохатывая, говорил Некрасов.
— Пойдёмте, Алекс, — Верховный передал свой материал вовремя появившейся Аллочке, перекинулся вполголоса несколькими фразами с заведующим лабораторией и только после этого повернулся к Сашке, измученному от ожидания. — Пойдёмте…
И опять Сашка покорно потащился следом за Ставицким. Опять слушал восторженные речи про чистоту рода и ответственность, натянув на лицо выражение крайней заинтересованности. Опять старался не удивляться, глядя на пританцовывающие движения Верховного. И думал, мучительно думал о том, что же Ставицкому от него надо.
— …в ваших жилах течёт необычная кровь, она обязывает. На вас лежит огромная ответственность, данная вам вашим великим предком. И вы несомненно чувствуете это. Ведь чувствуете, чувствуете? — ещё немного и голос Верховного сорвался бы на визг, заглушая скрипенье тросов старого лифта, в котором они поднимались наверх.
Сашка осторожно кивнул.
Почему-то вспылили мутные и расплывчатые воспоминания из раннего детства — полусумасшедшая старуха, живущая от них через два отсека. Конечно, старухой она не была, но маленькому Саше, да и другим детям на этаже, эта женщина, высокая, с вечно распущенными седыми космами, бормочущая что-то себе под нос, казалась страшной ведьмой. У неё тоже был такой же мутноватый взгляд, как у Верховного сейчас, и в такие минуты она ни на что не реагировала, просто ходила по коридорам, заглядывая в окна квартир — среди детей существовало поверье, что тот, на кого она посмотрит через стекло, умрёт в течение недели. Но временами безумие оставляло её, как будто маска спадала с лица, она болтала о пустяках с соседками, толкалась вместе с другими в очередях в столовой и разве что иногда едва заметно удивлялась, замечая, как какой-нибудь малыш при её виде в испуге прячется за мамину спину.
Сейчас Сашка так же терпеливо ждал, когда волна безумия, охватившая Ставицкого, схлынет, но Верховный всё ещё барахтался в своём приступе сумасшествия, и Сашка мог бы поклясться — именно в эти минуты Верховный был по-настоящему счастлив.
Лифт остановился, и его двери медленно разъехались. Лифтёр склонил голову в почтительном поклоне, пряча улыбку и сочувственный взгляд, которым он успел одарить Сашку. Но Верховный ничего не замечал.
— Пойдёмте! Пойдёмте со мной, Алекс, — он, как ребёнок, восторженно потянул Сашку за рукав, увлекая за собой. — Я кое-что вам покажу. Только вам!
В маленьком, на полголовы ниже Сашки Ставицком, было столько прыти, азарта, страсти, что не только Сашка, но и приставленные к Верховному охранники, едва поспевали за ним, почти бегущим по коридору Поднебесного уровня, в сторону своего кабинета.
Перед входом в приёмную Ставицкий немного сбавил темп, отпустил Сашкину руку и вошёл внутрь уже спокойным уверенным шагом. Секретарша послушно вытянулась по струнке, привстав со стула. Подскочил по стойке смирно и ещё один мужчина, находившийся в приёмной — полковник Караев, и не просто подскочил, а сделал шаг навстречу, причём так, словно он пытался отсечь Сашку от Верховного. Но ему это не удалось, потому что Сергей Анатольевич сделал нетерпеливый жест рукой, практически отгоняя от Сашки Караева:
— Ждите тут, я вызову! Мариночка, — бросил Верховный уже секретарше. — Я занят с господином Бельским, ко мне никого не пускать.
«Господи, что ему от меня ещё надо?» — тоскливо думал Сашка, просачиваясь в кабинет вслед за Ставицким и снова мельком посмотрев на часы, что висели в приёмной над стойкой секретарши. Почти половина двенадцатого, скоро обед, вернётся Анжелика…
— Вы знаете, Алекс, кто это? — Ставицкий остановился перед портретом в тяжёлой раме, отливающей тусклой медью.
Сашка, который попал в кабинет Верховного впервые, застыл, слегка ошарашенный великолепием обстановки. Массивный стол в центре притягивал взгляд, большую часть поверхности занимал прибор из какого-то зеленоватого камня в золотистых прожилках — то ли малахит, то ли нефрит, Сашка не очень разбирался в минералах. А прямо напротив стола висел портрет, с которого спокойно и величаво смотрел темноволосый мужчина с волевым красивым лицом, в котором сквозило что-то… не злое, нет, скорее хищное.
— Алексей Андреев, — Сашка знал. Это лицо он уже видел на страницах учебника по новейшей истории, правда, там Алексей Андреев не выглядел так величественно. Наверно, составители учебника специально отобрали наименее удачную фотографию.
— Вы правы, мой мальчик, правы, — голос Ставицкого дрожал от благоговения, и Сашке показалось, что сейчас Верховный бухнется на колени перед своим прадедом и начнёт неистово биться лбом об пол, как это делали в старых фильмах религиозные фанатики перед иконами. А потом ещё и его, Сашку, заставит проделать те же манипуляции. — Это Алексей Андреев. Тот, кому люди обязаны всем!
Ставицкий благоговейно замер, пожирая портрет глазами. Его губы снова зашевелились. И Сашке стало страшно.
Больше всего на свете Олегу сейчас хотелось очутиться дома. Скинуть с себя одежду, которая, казалось, насквозь пропиталась тюремными запахами, встать под горячий душ, намылиться моющим средством и долго-долго тереть кожу жёсткой мочалкой. А потом нырнуть в кровать, на простыни, пахнущие чистотой и свежестью, и провалиться в спасительный сон. Это желание было настолько острым, болезненным, что он даже притормозил и стал малодушно размышлять, а не послать ли всё к чёрту, заговоры, подполье, явки-пароли…
Порыв, впрочем, быстро прошёл. Как бы ни хотелось ему оказаться сейчас под душем, как бы ни требовал отдыха его измученный организм (этой ночью Мельников ни на минуту не сомкнул глаз и даже не столько из-за неопределённости своего положения, сколько из-за страшных звуков, которые раздавались за стеной, и от которых он никак не мог отгородиться), сначала надо было сделать дело, предупредить. Потому что в их положении промедление смерти подобно.
Пока Олег поднимался с военного яруса на третий Поднебесный уровень (их было всего шесть и каждый включал в себя по три этажа), шёл длинными коридорами от лестницы к центру, где находилась приёмная административного управления, ему практически никто не встретился. Этажи словно вымерли. Можно было, конечно, списать всё на рабочее время — часы на руке показывали без пяти минут одиннадцать, — но дело было не только в этом. При Савельеве было больше свободы что ли, а сейчас люди словно попрятались по своим норам, чего-то осторожно выжидая и стараясь лишний раз не высовываться. Олег и за собой всё чаще замечал такое желание: после работы ноги сами несли его домой, а, оказавшись дома, хотелось запереться на все замки, забаррикадироваться, спрятаться в уютный кокон домашнего мирка. Там, за пределами квартиры даже воздух казался тягучим и вязким, как голос Ставицкого, и он опутывал, затягивал, сковывал разум. Здесь, на верхних этажах, это ощущалось почему-то особенно остро.
Олег зло стиснул зубы, ещё раз усилием воли вытянул из памяти то, что с ним приключилось, задумался, перебирая в уме и странные обстоятельства своего ареста, и не менее странную информацию, которой его огорошил Караев во время допроса.
Взяли его накануне вечером — Олег уже направлялся домой, как к нему в коридоре подошли двое военных и безапелляционным тоном предложили следовать за ними. Первое, о чём он тогда подумал: вскрылась история с побегом Ники. По большому счёту больше ему предъявить было нечего. Олег приготовился всё отрицать, попытался сразу же надавить на военных (насколько вообще можно было надавить на эту братию), потребовав позвонить Верховному. Инстинктивно Мельников чувствовал, что Верховный ему симпатизирует, и причина тому — девичья фамилия матери Олега. Но в этой своей попытке он, конечно, не преуспел.
Его втолкнули в камеру, равнодушно, но всё же вежливо, как никак целого министра повязали. Лязгнули железные засовы за спиной, с грохотом опустилась шторка на зарешеченном дверном окошке, в лицо пахнуло запахом мочи и мышиного помёта. Мельников догадывался, кто стоит за всем этим. Караев. Личная ищейка Ставицкого. Хотя в то, что приказ об его аресте выдал сам Ставицкий, Олег не верил — здесь ему чудилось самоуправство начальника службы безопасности, и он не ошибся.
Вечером в камеру так никто и не пришёл, а ночь ему оставили на раздумье: устроили спектакль за стеной. Олегу хотелось верить, что это спектакль, и он даже почти убедил себя в том, что звуки допроса, стоны, крики, глухие удары, поскуливания — ненастоящие, но увы. Когда утром его наконец повели к Караеву, то через приоткрытую дверь соседней камеры Олег увидел распластанное на полу тело — лежащий человек был либо мёртв, либо без сознания. А у входа, опершись о косяк, стоял высокий, крепкий мужчина в белой рубашке, с закатанными по локоть рукавами. Олег ещё обратил внимание на его лицо: открытое, приветливое даже… до этого Олег как-то иначе представлял себе палачей, а в том, что именно такую роль исполнял здесь этот человек, сомнений не возникало.
А потом был сам допрос. Вызывающий недоумение, абсолютно не вписывающийся ни в какую логику.
Сначала всплыл невесть откуда взявшийся Кирилл Шорохов, мальчишка, которого он видел в тот день, когда убили генерала Ледовского. Это именно он заметил стакан, в котором предположительно и был яд. Про Шорохова Олег знал только, что он — бывший дружок Ники Савельевой, об этом ему нехотя рассказал Павел. А теперь вдруг выяснилось, что парня вывели на АЭС, тайно, под чужой фамилией, причём проделал это Ковальков. Что ж, теперь хотя бы становилось понятно, почему Егор Саныч так резко переменил своё решение и согласился отправиться на станцию. Но вот зачем ему понадобилось прятать этого мальчишку, и в чём тот был замешан, отчего Караев так носом землю роет, Олег не имел ни малейшего представления.
Но дальше Караев удивил его ещё больше.
Странное, если не сказать больше, предположение, что Анжелика Бельская — его любовница, заставило Олега растеряться. Вся тактика защиты, которую он худо-бедно выработал за ночь под аккомпанемент стонов за стенкой, развалилась с треском, и Олег, слушая речи Караева, только недоумённо хлопал глазами. Он почти ничего не понимал. Анжелика, какая-то потерянная серёжка, являющаяся по мнению полковника неоспоримой уликой, и всё это как-то причудливо вплеталось в побег Ники Савельевой, выглядело связно и логично и при этом было абсолютной неправдой, потому что кому как не Мельникову знать всё об этом побеге.
Но на этом странности не закончились. Караев резко прервал допрос, ему кто-то позвонил. Олега отвели в камеру, а спустя час, а то и меньше неожиданно отпустили.
Мельников свернул за угол, быстрым шагом пересёк маленький и уютный пятачок с мягкими диванами для отдыха и зелёными, радующими глаз газонами и приблизился к стеклянной раздвижной двери, перегораживающий вход в рабочую зону. Приложил пропуск к считывающему устройству, услышал привычный тихий писк. Двери бесшумно разъехались, Олег прошёл внутрь и через пять минут уже стоял перед входом в приёмную административного сектора.
Конечно, меньше всего ему сейчас хотелось сюда входить, сталкиваться с Марковой, разговаривать с ней, но там была Алина Темникова, через которую следовало предупредить Долинина. Олег нутром чувствовал, что Караев подошёл слишком близко, и вся та обрывочная и местами ложная информация (Ладыгина, которая уже в руках Караева и которая пока ещё молчит, но это пока, Егор Саныч, утащивший на АЭС мальчишку под чужой фамилией, потерянная серёжка Анжелики, глупость, конечно, но всё же) вот-вот готова уже замкнуться на единственном месте — больнице на сто восьмом. А значит, надо выводить оттуда детей, Нику и Стёпу.
Он и сам не заметил, как прошептал имя сына вслух, и несмотря на охватившую его тревогу на душе стало тепло.
Стёпка прибежал домой вчера в обед. Ворвался в квартиру, отперев дверь своим ключом, с разбега чмокнул растерявшуюся мать в щёку и выпалил:
— Папа! Мне нужна твоя помощь!
Олегу казалось, что сын уже сто лет не называл его папой, и это позабытое и вдруг вернувшееся «папа» смутило их обоих. Олег не знал, что сказать, как реагировать, но Соня, сглаживая возникшее и ненужное напряжение, уже захлопотала вокруг Стёпки, потащила его в столовую, уговаривая пообедать вместе с ними.
— Да я поем, поем с вами, мама. Я ж специально на обед пришёл, — пытался успокоить мать Стёпка, но она как будто не слышала его. Усадила рядом с собой, прижималась, ерошила рукой его мягкие тёмные волосы и всё вглядывалась в лицо сына, словно не могла наглядеться.
Олег достал из серванта третий столовый прибор, поставил на стол, молча принялся раскладывать еду по тарелкам. Соня заказала, как всегда, на троих. Такая была привычка у его Сони, хотя им нечасто удавалось собираться втроём за обедом, в основном из-за его работы, конечно. Его жена и теперь, после Стёпкиного ухода из дома, не изменила себе. У Олега каждый раз сжималось сердце, когда он слышал, как она спокойным голосом делает заказ по телефону. Со стороны могло показаться, что всё нормально, что всё как всегда, но Олег-то знал, что это не так, и в ровном Сонином голосе ему слышались неуловимые всполохи тревоги, которые, сливаясь с его собственными переживаниями, превращались в грозный набат.
— Папа, — Стёпка торопливо закидывал в себя еду. — Ты можешь узнать про одну девушку? Её зовут Айгуль Сафина, она медсестрой работает. Понимаешь, её забрали, увели непонятно куда. Что-то про эпидемию, инфекцию говорили, я толком не понял. Ты же можешь узнать? Можешь?
Стёпка вскинул голову, и их глаза встретились. Олег чувствовал, что сыну немного не по себе, да он и сам испытывал неловкость и всё старался отогнать от себя неудобный вопрос: всё действительно теперь в их семье как раньше, или он просто нужен в данный момент сыну, и потому…
Он нашёл в себе силы утвердительно кивнуть, и по Стёпкиному лицу пробежала волна облегчения. Сын продолжал говорить дальше, объясняя, дополняя, но Олег и так уже знал, о чём идёт речь. Девочка (уж не та ли эта смуглая красавица, с которой он застал Стёпу, когда приходил проведать его пару дней назад?), скорее всего, попала в людоедскую программу «Оздоровление нации». Топорность и наглость, с какой действовали люди, забравшие девочку, явственно указывали на Некрасова и на Маркову, которая эту программу непосредственно курировала. Их почерк. Фирменный.
…Соне нужно было срочно убегать на работу в тот день, и Олег сам проводил Стёпку до ближайшего КПП. Он шёл рядом с сыном и думал, что, даже если Стёпа пришёл к нему ради этой девушки, то всё равно… главное — пришёл, назвал папой, а всё остальное, да как-нибудь они вырулят, теперь уже вырулят…, но перед самым КПП Стёпка остановился, посмотрел прямо ему в глаза (хотя Олег видел, как нелегко ему это далось) и сказал твёрдо, отчётливо выговаривая каждое слово:
— Папа, ты прости меня. Я был такой дурак, что не верил тебе. Ты… ты самый лучший отец в мире. Я люблю тебя, папа…
От этих воспоминаний защипало в носу, Олег с силой потёр переносицу, не давая эмоциям вырваться наружу. Сейчас не время. О сыне, о своей семье он подумает позже, а теперь надо сосредоточиться на посещении приёмной Марковой, и как раз Стёпина просьба об этой девушке, Айгуль Сафиной, и будет удобным предлогом для этого визита, если вдруг Маркова окажется на месте. Он набрал в грудь побольше воздуха и решительно толкнул дверь.
Как выяснилось, предлог Олег заготовил не зря.
Маркова была на месте. Она стояла перед столом Алины Темниковой и что-то выговаривала бесцветным, лишённым окраски голосом, словно зачитывала главу скучной методички.
— Здравствуйте, Ирина Андреевна, — вежливо поздоровался Олег.
— Олег Станиславович? — Маркова повернулась и уставилась на Мельникова. — Добрый день.
— Ирина Андреевна, у меня к вам небольшое дело, — Олег перехватил быстрый взгляд Алины. — Вы не откажетесь уделить мне несколько минут?
Маркова кивнула.
— Конечно, Олег Станиславович. У меня, правда, срочная работа, но несколько минут уделю. Проходите.
Она указала в сторону приоткрытой двери своего кабинета и снова вернулась к прерванному разговору.
— Вы всё поняли, милочка? Эти отчёты надо передать лично в руки Нечаеву, а потом загляните в юридический сектор, там должны были подготовить для меня документы. И постарайтесь до обеда успеть вернуться.
Мельников прошёл в кабинет, едва скрыв досаду. Всё складывалось не в его пользу: Темниковой до обеда скорее всего не будет, а, значит, придётся самому спускаться к Долинину в притон или выводить куда-то Нику. Оба варианты были плохи. С Долининым существовала договорённость держать связь только через Алину, а менять место нахождения Ники… это, конечно, можно и нужно было бы сделать, но существовал риск приставленной к нему слежки — уж слишком легко и внезапно его отпустили.
— Я слушаю вас, Олег Станиславович, — Маркова, вошедшая вслед за ним, плотно прикрыла дверь. — Присаживайтесь, пожалуйста.
Присесть Олег не успел. Из кресла, задвинутого в угол, к одному из книжных шкафов, раздалось детское хныканье. Мельников машинально обернулся. В этом большом, обстоятельно и со вкусом обставленном кабинете, где всё ещё безраздельно властвовала тень Литвинова (да, единственным хозяином здесь по-прежнему оставался Борис Андреевич, Богданов и сменившая его Маркова — не более, чем временщики), мебель была красивой и массивной, под стать самому Борису Андреевичу, и потому Олег не сразу заметил мальчика, чьё маленькое и худенькое тельце почти утонуло в глубоком кожаном кресле.
Мальчик был сыном Марковой, Олег уже видел его несколько раз, но мельком и всё время в приёмной, поэтому сейчас, обнаружив ребёнка в кабинете, он слегка удивился.
— Шурочка, погоди, я скоро, — Маркова обернулась к ребёнку. — Подожди, маленький.
— Жи-иво-от, бо-оли-ит… Бо-оли-ит!
Тонкое хныканье перешло на крик, и за этими истеричными воплями явственно проступали детские капризы. Олег вспомнил, как Стёпка лет в пять решил вдруг начать испытывать родительское терпение, прощупывая границы. Мельников, повидавший к тому времени всяких детей и славившийся у себя в больнице тем, что может справиться с любой детской истерикой, перед собственным сыном тогда спасовал, поддался. Ему хотелось непременно выполнять все Стёпкины желания, и он готов был это сделать (надо луну с неба, достал бы и луну), но положение спасла Соня. Мягкая и даже кажущаяся посторонним людям безвольной и слабохарактерной, она решительно и довольно жёстко пресекла все попытки сына сесть им на шею и даже, помнится, прочитала лекцию на педагогическую тему ему, Олегу.
Сейчас в этом мальчике Мельников увидел пятилетнего Стёпку (хотя сыну Марковой было намного больше — лет восемь, как минимум). Стёпка так же картинно кривлялся в его кабинете, сползал с кресла и громко ныл на одной ноте, выдавливая из себя слёзы.
— Шурочка, милый, ну перестань, пожалуйста.
Маркова, которую Мельников привык видеть холодной и надменной, на его глазах превратилась в трясущуюся над своим чадом мать. Она присела перед сыном на колени, а тот, мгновенно уловив произошедшую в матери перемену, завыл ещё громче, забился в истерике, стукаясь головой о мягкую обивку кресла.
— Шурочка, Шурочка…
— Ирина Андреевна, позвольте! — Олег шагнул в сторону истерящего ребёнка. — Если вы не против, я мог бы осмотреть вашего сына.
Его спокойный голос подействовал на неё. Она вскочила с колен, дрожащими руками отряхнула юбку.
— Понимаете, Олег Станиславович, Шура с утра жалуется на живот. Он даже от завтрака отказался, но он у меня вообще плохо кушает.
От слова «кушает» Олега слегка передёрнуло.
Когда он ещё студентом проходил практику в педиатрическом отделении, одна из нянечек, дородная и высокая, с громовым гренадерским голосом и нежным именем Виолетта (они с Аней Бергман едва сдерживали смех, когда с ней сталкивались), любила выговаривать басом какой-нибудь мамочке.
— Кушают, мамаша, дети трёхлетние. А ваш лоб здоровый — ест. Запомните это раз и навсегда.
Здоровый лоб, которому от силы только-только исполнилось лет шесть, замирал под громовые раскаты нянечки Виолетты, и его мамочка замирала вместе с ним.
— Хорошо, я вас понял. Давайте я посмотрю ребёнка, — Олег придвинул стоящий рядом стул и опустился на него.
Шура при его приближении завопил ещё громче, Маркова опять метнулась к сыну. Олегу стало понятно, что в присутствии матери справиться с детской истерикой ему вряд ли удастся.
— Ирина Андреевна, — попросил он, вложив в голос максимум доброжелательности. — Вы не могли бы оставить нас наедине? Иногда так бывает, что ребёнку легче успокоится, когда мамы рядом нет.
— Хорошо, — она посмотрела на него как-то неуверенно, но спорить и настаивать на своём не стала. — Только, если…
— Если что, я вас сразу позову.
Мальчик успокоился, едва за его матерью захлопнулась дверь. Как будто кто-то нажал на кнопку «стоп», и ребёнок тут же затих, притянул к себе коленки, обхватил их руками. На Олега он не глядел, но тем не менее было стойкое ощущение, что мальчик исподлобья наблюдает за ним.
— Ну, Шура, — начал Мельников. — Тебя ведь Шурой звать?
Едва заметный кивок головы, снова быстрый взгляд юрких глаз.
— Очень приятно. А меня Олег Станиславович, и я — врач.
— Укол мне будете делать? — неожиданно спросил Шура.
— Почему укол? — удивился Мельников. — Уколы делают только в самых крайних случаях, а у тебя, я уверен, всё хорошо и без уколов. Посмотри-ка на меня, пожалуйста.
Шура поднял лицо, но смотреть на Мельникова избегал, скосил глаза в сторону. Сейчас на его остром маленьком личике застыл неподдельный испуг. Олег заметил салфетки, лежащие на столе, взял одну, протянул его мальчику.
— Возьми, высморкайся, пожалуйста.
Шура послушно взял салфетку и с шумом, старательно высморкался, потом вытер лицо и вернул её Мельникову. Эти простые манипуляции окончательно его успокоили. Олег только сейчас заметил, что мальчик старше, чем ему всегда казалось, просто маленький очень и худой.
— А теперь рассказывай, где у тебя болит.
— У меня шишка, — неожиданно сказал Шура и показал рукой на затылок. — Вот здесь. Очень больно.
Олег осторожно коснулся головы Шуры, нащупал небольшую подкожную гематому. Он старался всё делать аккуратно, но мальчик тем не менее сморщился, когда Олега слегка нажал пальцами место ушиба.
— Да, действительно шишка. И где же это тебя так угораздило? Упал?
— Он меня толкнул, — губы Шуры скривились, и его лицо болезненно сжалось.
— Кто толкнул? Мальчик какой-то в школе?
— Не мальчик. А он! Он толкнул!
И опять в Шурином голосе послышались истерические нотки. Олег испугался, что, если сейчас Шура опять заплачет, то успокоить его уже не получится.
— Шура, — как можно мягче сказал Олег и попытался перевести разговор на другое. — Шишку твою мы вылечим безо всяких уколов. Сейчас я попрошу твою маму намочить салфетку холодной водой, сделаем тебе компресс и…
Но мальчик его не слушал. На узком треугольном личике появилось упрямое выражение, тонкие, бесцветные, как у Марковой губы странно зашевелились, как будто Шура что-то говорил про себя. Нет, вдруг подумал Олег, этот ребёнок не был похож на его Стёпку — маленький Стёпка даже в самой безобразной истерике, которую когда-либо закатывал в своей жизни, оставался нормальным, а этот мальчик нормальным не был. Что-то больное и тёмное отражалось в тусклых, непонятного цвета глазах, которые сейчас, не мигая, смотрели на Олега, и Олегу стало не по себе.
— …он к маме пришёл, стал говорить…
Детский голос звучал монотонно и безжизненно, как у заводной куклы. А ведь буквально минуту назад Шура говорил и выглядел, как обычный ребёнок, испуганно спрашивал, не будет ли Олег делать ему укол, жаловался на шишку, доверчиво поворачивая голову. Некрасивый, немного отталкивающий от себя мальчик, но не более — Олег повидал в своей жизни всяких детей и давно уже научился справляться с брезгливостью. Но тут было другое, не брезгливость. Он пытался найти в уме определение, искал и не находил.
— …мама ему бумажку показала, сказала, что это пропуск фальшивый, а он ругаться стал, что мама чего-то подписала, а мама не знала…
Олег понял, что мальчика как бы переклинило, и теперь он, пока всё не расскажет, не успокоится. Ну что ж… Олег слегка откинулся на спинку стула и терпеливо замер, ожидая, когда Шура закончит свой монолог — а это был действительно монолог, потому что ответных реплик Шуре не требовалось. На периферии сознания мелькнула мысль, что надо бы потом осторожно посоветовать Марковой показать сына психиатру, хотя — и это Олег тоже понимал, — она вряд ли его послушает.
А Шура меж тем продолжал говорить, и неожиданно сквозь путаницу полубреда и детских обид до Мельникова стал постепенно доходить смысл.
— …а записку сделал сын тёти Анжелики, я её не люблю, хотя она пахнет хорошо, но она злая, она до меня дотронуться не может, как Алина, а вы вот можете, но это потому что вы доктор. А он сказал, что теперь тётю Анжелику он прижмёт, потому что она серёжку потеряла, а серёжка красивая, и это моя серёжка, а он отобрал, а мама сказала: «Тимурчик, она опутала Серёжу», это про тетю Анжелику. Тетя Анжелика опутала, а её бабка убила какого-то Ивара. Тимурчик толстую папку маме принёс, толстую-претолстую, вон она лежит, — руки мальчика замелькали, как крылья ветряной мельницы, Олег чуть подался вперёд, но мальчик уже затих, руки упали безвольными плетьми, Олег только успел краем глаза посмотреть в сторону, куда показывал Шура. Там на краю стола действительно лежала какая-то толстая папка, похожая на архивное досье.
— … а он потом меня за руку, вот здесь, и я головой, а серёжку я в его кителе нашёл, значит, она моя…
Шура продолжал бормотать, но уже всё глуше и глуше, и из нагромождения слов перед Олегом выступила вся картина. Каким-то образом в руки Марковой попал фальшивый пропуск, который сын Анжелики сделал для Ники. Наконец прояснилось, кто такой этот «он» (Тимурчик, китель…, в какой-то момент всё сложилось в голове окончательно), и так же стало ясно, что теперь «он» знает, что Ника где-то между девяносто пятым и сто пятнадцатым этажами, а это значит…
Олег поднялся.
Значить это могло только одно — Караев или уже нашёл Нику или именно сейчас спускается вниз, чтобы её схватить.
Всю стену спальни целиком занимало зеркало. Несколько плотно подогнанных вплотную друг к другу панелей отражали комнату, просторную, практически пустую — в спальне не было ничего, кроме невероятных размеров кровати и небольшого стильного прикроватного столика, на белую глянцевую поверхность которого отбрасывала тень квадратная ваза с воткнутой в неё неживой серебряной веточкой. Эта вторая иллюзорная комната в зеркале притягивала к себе взгляд Анжелики, и она то и дело оборачивалась к нему, выхватывая возникающие в нём образы: смятую постель с нежно-голубым мягким на ощупь бельём, небрежно свесившийся к полу краешек одеяла и два обнаженных тела — утомлённые и разгоряченные мужчина и женщина в центре композиции. Красиво…
Анжелика лениво по-кошачьи потянулась, и зазеркальный двойник в точности воспроизвёл её неторопливое грациозное движение. Это повторялось изо дня в день, и всё равно — всякий раз, когда красивая женщина по ту сторону хрустального мира, вскидывала вслед за ней тонкую руку, поправляя густые светлые волосы, или мягко проводила ладонью по бёдрам, Анжелику охватывало что-то, похожее на восторг и восхищение. Да, определённо эта идея с зеркалом в спальне того стоила, пусть она и не была реализована до конца, поскольку изначально к зеркальной стене прилагался ещё и зеркальный потолок. Анжелика видела такое в каком-то старом фильме и уже представляла, насколько это будет возбуждающе и интригующе: поднимать глаза вверх и наблюдать за тем, что происходит в постели, и эта картинка, отражаясь в зеркальной стене, будет множиться и распадаться на тысячи прекрасных сцен, уносящихся в параллельную реальность.
От зеркального потолка её отговорила подруга, Наталья Рябинина. Когда Анжелика поделилась с ней своей задумкой, та презрительно наморщила нос:
— Фу, какая безвкусица. Ты серьёзно? Это же пошло.
Впрочем, Наталья и зеркальную стену не сильно одобрила. Тоже всё кривилась. Пошлость. Бульварный вкус. Моветон. Анжелика с Натальей не спорила, каждый равняется на себя, и зеркала в спальне Натальи действительно выглядели бы в высшей степени непристойно: созерцать потные потуги её жирного, вечно пьяного мужа — то ещё удовольствие. Да и сама Наталья, несмотря на природную привлекательность и ухоженность, всё же Анжелике уступала.
Она снова скосила глаза на зеркало, приветливо улыбнулась своему двойнику. Милая молодая женщина с мягкой персиковой кожей и тонкой девичьей фигуркой сверкнула в ответ белоснежной улыбкой. Разве им — и самой Анжелике, реальной, из плоти и крови, и той эфемерной, что сейчас, лёжа на животе, мечтательно накручивала на тонкий палец пепельный локон, — разве им обеим можно дать их возраст? Максимум — лет тридцать пять, да и то, с натяжкой. И если бы не это недоразумение, выкопанный где-то на нижних ярусах Башни Верховным великовозрастный сын, можно было бы смело скидывать ещё лет десять, никто бы не заподозрил подвоха.
Внезапно пришедшая в голову мысль о сыне прогнала радужное настроение: Анжелика перевернулась на спину и немного раздражённо закусила нижнюю губу. Её двойник сделал то же самое.
Эта досадная неприятность сильно омрачала привычное существование Анжелики: теперь на периферии её жизни постоянно маячил этот невесть откуда-то взявшийся семнадцатилетний мальчишка. Мелькал в квартире, таскался за ней по настойчивой просьбе Верховного на все светские мероприятия, носил её фамилию. Сама Анжелика дорого бы отдала, чтобы это живое напоминание о её реальном возрасте и не самом приятном отрезке жизни не вертелось всё время возле неё, но, увы, тут Ставицкий был непреклонен. Его маниакальная зацикленность на чистоте рода принимала подчас совсем уж карикатурные формы, и, ничего не попишешь, приходилось подчиняться — играть в игру, которую ей навязали.
…Мужчина, лежащий рядом, пошевелился. Протянул руку, попытался привлечь Анжелику к себе.
— Ник, ну всё, всё, я сказала, — она отстранилась. — Хватит на сегодня.
— У меня ещё есть время, — он приподнялся на локте, запустил пальцы в густые тёмные волосы. — Сегодня удачно сложилось. Караева срочно вызвали к Верховному, он не хватится меня ещё как минимум час.
И он снова потянулся к ней, приблизил лицо, собираясь поцеловать.
— Не забывай, милый, что не ты один работаешь. У меня тоже есть дела, уйма дел.
Она шаловливо и легко шлёпнула рукой по его губам, чуть слышно рассмеялась, когда он стал ловить ртом её пальцы. В зазеркалье делали тоже самое: улыбались, переглядывались, дурачились — крепкий, атлетически сложенный мужчина склонялся над смеющейся женщиной, чьи белокурые локоны с изящной небрежностью разметались по подушке, его смуглая кожа оттеняла белоснежную матовость безупречного женского тела. Эта картинка доставляла Анжелике ни с чем не сравнимое удовольствие.
— Да к чёрту твою уйму, любимая. Я так скучал.
— Я сказала — нет, — тон её голоса изменился, затвердел, и Ник мгновенно понял, недовольно отпрянул, откинулся на кровать, заложив руки за голову.
На это полудетское недовольство она почти не обратила внимания — подуется и перестанет, а у неё действительно дела. Но тем не менее вставать она пока не спешила, лежала вполоборота к нему и любовалась его торсом, почти идеальным, как у античных скульптур атлетов, мощной гладкой грудью (Анжелика не любила волосы на мужской груди), рельефными мышцами. У Ника красивое тело, пожалуй, самое красивое из всех её любовников. Всё-таки военные, надо отдать им должное, следят за своей формой. Не все, конечно (тут Анжелика невольно усмехнулась, вспомнив рыхлого Юру Рябинина, Наташиного мужа, и почувствовала лёгкое злорадство), но её Ник, Никита, лейтенант Жданов, тренировок в спортзале не пропускал. И правильно — Анжелика предпочитала красивых мужчин, таких, которые гармонировали с её собственной красотой, вливались в эротический кинофильм, что демонстрировали ей зеркальные стены просторной спальни. Ник вливался и гармонировал. Хотя… Анжелика задумалась, спиной почувствовала, что женщина в зазеркалье замерла тоже, так же, как и она, придирчиво разглядывая тело своего любовника…, хотя Лео, Лёня Власов, мелкий клерк из финансистов, который был до Ника, пожалуй, всё же красивее. Правда, слишком уж женственен, зато лицо — такие утончённые линии, с ума можно было сойти. Или Дэн, Денис Савченко, из сектора связи — с ним она рассталась года три назад, но до сих пор нет-нет, да и вспоминала его чеканный профиль, который мог бы украсить любую медаль. Но тело — тут Нику равных не было. Да и любовником он был отменным.
Он перехватил её взгляд, снова сделал попытку, подался вперёд, но был остановлен покачиванием головы.
— Я не понимаю, Анжелика, — проговорил Ник, явно расстроенный, что его выпроваживают. — Мы теперь видимся только днём. Я понимаю, это из-за твоего сына, который тут живет. Но почему мы должны всё скрывать? Мы с тобой свободные люди. Ты не замужем, я тоже не женат. Так почему мы всё время прячемся? Игры эти с переодеваниями, костюм…
— Ник, не начинай. Будь хорошим мальчиком. К тому же костюм тебе очень идёт, — промурлыкала Анжелика, не удержалась, провела рукой по его плечу, игриво пробежала пальчиками по груди.
Костюм на Нике действительно сидел как влитой, впрочем, иначе и быть не могло, ведь речь шла о костюме от Горелика, лучшего портного в Башне. Беда только, что в Нике время от времени играло уязвлённое самолюбие, он взбрыкивал, как юный жеребчик, и по началу это выглядело даже забавным. Костюм ему подарила Анжелика, самому лейтенанту он, разумеется, был не по карману — одежда, которую шил Горелик, стоила баснословных денег. А для Анжелики это был сущий пустяк, она много могла себе позволить: лучшие наряды, изысканные драгоценности, богато обставленную квартиру, самого Ника, которого однажды она приглядела для себя в парке. Правда, к военным Анжелика никогда не испытывала слабость, предпочитала мужчин гражданских профессий, и, возможно, отчасти поэтому Ник и был облачён в стильный деловой костюм. Это создавало определённую иллюзию, хотя по сути было просто милой женской прихотью. Не более.
— И всё же… я не понимаю, почему мы не можем встречаться открыто, — упрямо повторил Ник.
Вот так всё и начинается, точнее, заканчивается. Анжелика испытала досаду — что-то рановато в этот раз, полгода даже не прошло, и вот поди ж ты…
С некоторых пор все её романы шли по одному и тому же сценарию: она выбирала себе мужчину, какое-то время они встречались, а потом… потом мужчина начинал на неё давить. Почему мы скрываемся? Неужели ты меня стесняешься?.. Анжелика выучила наизусть всё, что они могут ей сказать. Они даже говорили это одинаковым тоном, одинаково дулись, одинаково закидывали руки за голову, опрокидываясь на подушку и сколотив обиженное лицо. Некоторые, как Дэн, например, делали предложение, и это было особенно смешно. Уж куда-куда, а замуж Анжелика точно не рвалась, да ещё и за тех, кто был ниже её по положению, а они все были ниже — Анжелика намеренно выбирала себе таких мужчин, всегда, даже до того, как Савельев ввёл её в Совет.
Кто обжёгся на молоке, тот дует и на воду — дурацкая поговорка (кажется, её любила повторять Вика Мосина, школьная подружка, глупая пустышка, копирующая Анжелику во всём), но, надо признать, верная. Один раз обжёгшись, Анжелика теперь старательно дула на всё и досадных промахов в любви не допускала. Есть те, кто любят, и те, кто позволяет себя любить. И вторые всегда сильнее. У неё в своё время был хороший учитель, и урок этот она усвоила раз и навсегда.
— Ник, милый, ну зачем всё усложнять? Нас же всё устраивает, ведь правда? И потом, тайные встречи — это так романтично.
Сколько раз она произносила эти слова — рано или поздно подобные разговоры случались с каждым из её любовников. Говорила, видела их обиженные и иногда возмущённые лица, слушала с поднимающейся в душе тоской их речи. Они все стремились убедить её в обратном. И она знала заранее, что они скажут, ей ли было не знать. И да, она не любила этот момент. Не любила не потому, что ей опостылело слышать раз за разом одно и то же, и не потому, что опять заканчивалось что-то устоявшееся и удобное, и очередного лео приходилось заменять очередным сержем, подгоняя того под нужный размер, нет, всё было куда-как прозаичнее и страшней. Каждый раз, на какой-то, пусть и очень краткий миг, её словно разворачивало на сто восемьдесят градусов, и это уже не надоевший ей до чёртиков мужчина, утомительный и скучный, некогда остроумный, а теперь банальный и в чём-то даже пошлый, молил о любви — она сама унизительно выпрашивала милостыню у того, кто эту милостыню ей давать не собирался, и опять раз за разом переживала ситуацию, которую предпочла бы забыть, как страшный сон.
За восемнадцать лет любая история должна была износиться и полинять, как старая, сто раз перестиранная и побитая молью тряпка, и так, собственно, и происходило со всеми её неприятными воспоминаниями, но тут… тут это почему-то не работало. И чёрт его знает отчего, но перед глазами снова и снова вставало красивое, холёное лицо, подёрнутое скукой, губы, обычно изогнутые в ироничной насмешке, но в этот раз сложенные жёсткой, презрительной складкой, тёмная зелень глаз — очень тёмная, глубокая, похожая на море перед грозой.
И резкий, раздражённый звук закрывающейся двери.
Об этой истории знала только Наташа Рябинина. Она же и помогла убрать концы в воду и убрать настолько глубоко, что, если б не Серёжа Ставицкий с его играми в генетику, это было бы похоронено раз и навсегда. И она же, Наташа Рябинина, подпитывала время от времени ненависть Анжелики — непреходящее чувство, в которое постепенно трансформировались любовь и сожаление…
— Нам же хорошо, да? — повторила Анжелика, стараясь скрыть за ласковостью голоса утомление и лёгкое раздражение его непониманием.
В глазах склонённого над ней молодого лейтенанта отражалось привычное: обожание, преданность, повиновение, готовность исполнить любое её желание. Красивая, но скучная игрушка.
Он истолковал её слова по-своему. Накинулся на неё, снова вдавливая нежное тело в прохладную мягкость простыней, покрывая поцелуями её лицо, шею. Она невольно поддалась, уступила настойчивому мужскому напору. Чёрт с ними, с делами, ещё полчасика можно себе позволить. Анжелика расслабилась, поплыла, поймала в зеркале отражение. В тёмных, чувственных недрах зазеркалья вершилось возбуждающее и безупречно красивое действо.
На прикроватном столике мелодично звякнул планшет, разрушая искусственный образ. Женщина с той стороны зеркала недовольно отстранила от себя любовника, протянула руку. Казалось, в этот раз она сделала это раньше Анжелики.
— Милая…
— Погоди, Ник.
Анжелика непреклонно отвела от себя его руку, села на кровати, вглядываясь в строчки, высветившиеся на экране. Секретарша получила чёткое указание — беспокоить её только в самом крайнем случае, но сообщение было не от секретарши.
«Анжелика Юрьевна, нам срочно нужно поговорить. Это касается вас и вашего сына. Вам грозит опасность. Мельников».
Мельников? Анжелика задержала глаза на подписи.
Сообщение было неожиданным: как само содержание, так и то, кто его написал. С министром здравоохранения Анжелику Бельскую не связывало ничего, кроме разве что лёгкой симпатии — чисто внешне Олег Станиславович принадлежал как раз к тому типу мужчин, который она предпочитала. Высокий, стильный, красивый, и даже более того — в таких делах Анжелика ошибалась редко (практически никогда, за исключением
И вдруг такое странное сообщение. С чего бы? И причём тут её сын?
Она посмотрела на часы: без двадцати двенадцать. Времени более чем достаточно. Анжелика провела пальчиком по экрану, оживляя его, и быстро вбила текст: «Я сейчас дома, если вам удобно, можете подойти прямо сейчас». Ответ пришёл почти сразу: «Буду через десять минут».
Анжелика, не глядя на любовника, который всё это время недовольно наблюдал за ней, поднялась с постели, улыбнулась своему отражению и проследовала в смежную комнату — гардеробную.
— Что-то случилось? — подал голос Ник.
— У меня сейчас встреча, — отозвалась она, быстро перебирая вешалки с одеждой.
— А я? — в его голосе послышалась обида.
— Я не думаю, что это надолго. Если хочешь, можешь подождать меня тут. Потом продолжим. Ну, Ник, милый, не дуйся. Это по работе. Сейчас я узнаю, что нужно от меня министру здравоохранения, и вернусь к тебе. Впрочем, если ты торопишься…
— Нет, нет, — поспешно ответил Жданов. — Я подожду. Ты же недолго?
— Я постараюсь, — промурлыкала Анжелика, наконец, остановив свой выбор на жемчужно-сером брючном костюме.
Она действительно не думала, что Мельников задержит её надолго.
Перед дверью апартаментов Анжелики Бельской Мельников остановился, помедлил, собираясь с мыслями. Идея прийти сюда пришла к нему не сразу. Но обстоятельства сложились так, что ничего другого пока предпринять было невозможно, да и мальчика, сына Анжелики, который подставился с фальшивым пропуском для дочери Савельева, следовало вывести из-под удара, и кому как не матери это сделать. Тем более, что его мать, Анжелика Бельская, министр юстиции, могла многое.
Приёмную Марковой Олег покинул в спешке, хотя и старался перед Ириной Андреевной ничем себя не выдать. Сказалась многолетняя выдержка, и он, взяв себя в руки, терпеливо и вежливо объяснил Марковой, что мальчику нужен покой и желательно приложить что-нибудь холодное к шишке. Затем сослался на срочное сообщение от своего секретаря и поинтересовался, может ли он зайти позже, обсудить интересующий его вопрос. Естественно, заговаривать теперь с Марковой о том, о чём просил его Стёпка — о девушке Айгуль Сафиной, попавшей в людоедскую программу Верховного, — было в высшей степени неосмотрительно, и Олег это понимал, как и то, что потом придётся выдумывать новый предлог для визита.
Уже в коридоре, шагая по направлению к лестницам, ведущим вниз, и то и дело переходя на бег, Мельников прокручивал в уме полубезумный бред больного ребёнка: Шура, сам того не ведая, раскрыл важную информацию, практически пересказал весь разговор Марковой с Караевым, случившийся по-видимому только что — гематома на голове Шуры была свежей. Сбежав по лестнице, Олег на минутку остановился. Здесь, на нижнем этаже Надоблачного яруса, ему предстояло пройти через КПП, и лучше было сразу определиться, куда бежать дальше: в больницу или к Долинину, в притон.
Его отцовская душа рвалась в больницу. Там были дети, Ника, Стёпка…, сын же наверняка сунется, не сможет остаться в стороне, а Караев вряд ли сделает скидку на то, что Стёпка ещё ребенок. Но как бы не велико было это желание, чувство долга и здравый смысл победили: спасти Нику он не успеет — Караев получил информацию о том, где находится девочка, не меньше получаса назад, и скорее всего он уже там. А вот Долинина предупредить об этом было просто необходимо, а, значит, оставался только один путь — в притон на восемьдесят первый.
Приняв решение, Мельников повернул к Южному КПП, но, не доходя каких-то десяти метров, остановился как вкопанный. У стеклянной, просматриваемой насквозь будки охраны стоял уже знакомый Олегу человек. Сейчас на нём был застёгнутый на все пуговицы военный китель, безупречно отглаженные по стрелке брюки сидели как влитые, нигде не топорщась, но в память Олега навсегда впечатался другой образ: мятая белая рубашка с расстёгнутым воротом, небрежно закатанные по локоть рукава, крепкие мужские руки и лицо, открытое и приветливое, с мягкой полудетской улыбкой — палач Караева.
Впрочем, лицо этого человека и сейчас было приветливым и открытым, он что-то рассказывал охраннику, по всей видимости, смешное, потому что оба военных то и дело заходились в смехе, раскаты которого долетали до Олега. О чём они разговаривали, Мельников, конечно, слышать не мог, но увиденного было достаточно, чтобы понять — проходить через КПП сейчас нельзя. Почему-то первое, что пришло в голову: ждут именно его, и как только он попытается покинуть Надоблачный уровень, за ним тут же установят слежку. Недаром его так внезапно отпустили после допроса, ничего толком не объяснив.
Олег быстро развернулся, пока его не успели заметить из будки охраны, и решительно зашагал назад, к лестнице, поднялся, не чуя под собой ног и стараясь не обращать внимания на бешено колотящееся сердце.
Звук звонка в квартире Бельской оказался резким — Олег даже вздрогнул, слегка отступил назад и удачно: дверь открыли почти сразу, как будто его ждали. Красивая девушка в аккуратной униформе горничной приветливо поздоровалась, улыбнулась одними губами и, как только он представился, попросила его следовать за ней.
— Располагайтесь, Олег Станиславович, — девушка вежливо показала рукой на молочно-белый диван, раскинувшийся в центре огромной, больше похожей на холл гостиной. — Анжелика Юрьевна сейчас подойдёт.
Олег присел на диван и огляделся.
Он ни разу не был у Анжелики, — особой дружбы они не водили, — и его неприкрытое любопытство было отчасти оправданным. Гостиная, практически пустая, если не считать геометрически строгого дивана, большого, в виде буквы «П», на котором сидел Мельников, действительно напоминала холл, какие обычно бывают при больницах, или даже огромную больничную палату, бьющую в глаза стерильной белизной. Это впечатление было настолько ярким, что, если бы не разноцветные картины на одной из стен, представляющие собой натянутый на подрамник холст, размалёванный весёлой детской рукой, и не ваза с мандаринами на низком столике, то, казалось, что можно услышать тихое бряцанье хирургического инструмента, ещё теплого после обработки в автоклаве, который везёт по коридору на тележке операционная сестра.
Мысли странным образом перекинулись с этой нелепой больничной ассоциации на Стёпку: где он сейчас, добрался ли до дома, не вздумал ли куда-нибудь бежать, горячая голова, и отцовское сердце вновь обдало холодным страхом. А ведь если бы не Стёпа, Мельников вряд ли подумал бы о другом мальчике, о том, ради которого он пришёл сюда, в эту стерильную и кажущуюся неживой квартиру.
На Стёпку Олег наткнулся, едва поднявшись на этаж, где располагался его собственный кабинет и приёмная медицинского сектора — это было буквально двумя этажами выше от тех КПП, что отделяли Надоблачный уровень от всей остальной Башни. Сын, взволнованный, раскрасневшийся, налетел на него с разбега, выпалил:
— Папа!
и застыл, не зная, что сказать дальше.
Да и сам Мельников растерялся: за ворохом проблем, которые на ходу разрастались, как снежный ком, он совершенно позабыл и о сыне, и о жене. Первым опомнился Стёпа, заговорил поспешно, то заглядывая отцу в лицо, то отводя глаза.
— Папа, что случилось? Мама говорит, ты не ночевал дома. Она нервничает, а твоя секретарша…
Олег приобнял сына за плечи, отвёл в сторону, к декоративной нише, где на массивной подставке возвышался бюст Луи Пастера — такой же, только поменьше стоял на этаже, где учились студенты-медики, — и быстро, не вдаваясь в детали, рассказал, что произошло.
— Степан, ты уже не ребёнок, должен понимать, что шутки кончились. И я тебя очень прошу — иди домой и никуда не выходи, пока я не вернусь. И позвони обязательно маме, успокой её. Ты мне обещаешь?
— А Гуля? Айгуль? Ну та девушка, о которой я тебе говорил. Ты о ней что-нибудь узнал?
— С ней всё будет в порядке. Правда.
Наверно, первый раз в жизни Олег соврал. Соврал, глядя в растерянные, беспокойные глаза сына. Даже пациентам с самым страшным диагнозом Олег говорил правду, не давая ложных и напрасных надежд, но тут соврал. Сейчас для него не было ничего главней, чем отгородить, обезопасить сына, уговорить его посидеть пока дома, не возвращаться в больницу, где может быть смертельно опасно, и, даже если потом Стёпка обвинит его, бросит в лицо злые слова — пусть, Олег стерпит, выдержит. Только бы с сыном ничего не случилось, потому что Соня… Соня не переживёт.
— Ты мне обещаешь сделать то, что я тебя прошу?
— Папа…
— Ты мне обещаешь?
— Хорошо, — Стёпка нехотя сдался под его напором. — Хорошо. Я обещаю.
— Добрый день, Олег.
Знакомый приятный голос заставил его обернуться. Анжелика вошла в гостиную, присела на тот край дивана, что был напротив, приветливо улыбнулась.
В неформальной обстановке они (хотя и не были близки) машинально переходили на «ты», как и многие люди, симпатизирующие друг другу. Олег и раньше, до всех этих бесконечных светских раутов и приёмов, которые ввёл в моду Ставицкий, хорошо относился к Анжелике, — её уверенность и прохладная доброжелательность всегда импонировали ему, — а теперь, в той ситуации, в какой он оказался, когда приходилось всё время оглядываться и быть начеку, сдержанная и хорошо владеющая собой Анжелика Бельская казалась ему чуть ли не потенциальным союзником.
Она выжидающе смотрела на него. Густые пепельные волосы, обычно собранные в причёску, сейчас были распущены и мягко падали на плечи. Она откинула мешающую ей прядку, едва заметно качнув головой, на мочке уха сверкнула коротким синим пламенем серёжка.
— Ты удачно меня застал. Я заскочила домой буквально на пять минут, взять кое-какие документы, а тут твоё сообщение. Оно меня, признаться, обеспокоило.
— Сообщение… а, да, сообщение, — Олег оторвал взгляд от затейливо выполненного украшения, серёжка была сделана в виде снежинки, и ярко-синие камешки, отражаясь от мелких, вьющихся вокруг них бриллиантов, казались ещё ярче. Где-то он такое уже видел. — Я понимаю, оно, возможно, показалось тебе странным и несколько эпатажным, но я сейчас всё объясню.
Олег попытался собраться с мыслями. Никакого плана в голове у него не было, он просто не успел ничего придумать, и теперь не знал, с какой стороны подступиться: сразу выложить то, что он услышал от Шуры Маркова, либо же начать издалека, со своего ареста, допроса Караева и его беспочвенных подозрений. Наконец решил, что лучше с Шуры.
— Я только что был у Марковой, в офисе. И узнал кое-что, что представляет для тебя опасность.
— От Марковой? — неподдельно удивилась Анжелика. — Она сказала тебе, что мне грозит опасность? Ирина?
Она вдруг рассмеялась, будто он сказал что-то смешное, запрокинула голову, блеснула ровными белыми зубками. Потом резко остановилась и, продолжая улыбаться, произнесла:
— Извини за такую бурную реакцию, Олег, но в такое невозможно поверить. Мы с ней совсем не близки и даже более того… Не знаю, в курсе ли ты, но мы с Ириной — дальние родственницы, наши бабки были близнецами, настолько похожими, что их многие путали, и при этом друг с другом они совершенно не ладили. Да и наши с Ириной отношения нельзя назвать дружескими, напротив… хотя, — Анжелика махнула рукой. — Наши семейные дрязги вряд ли кого-то интересуют. Просто ты меня очень удивил, когда сказал, что Маркова…
— Нет, не Маркова, — перебил её Олег. Это было не очень вежливо с его стороны, но время поджимало. — Так получилось, что я разговаривал с её сыном, хотя разговаривал — это громко сказано, у ребёнка явные проблемы с психикой, помощь профессионала ему точно не помешает, но мальчик сказал кое-какие вещи, которые напрямую касаются тебя и, даже не столько тебя, сколько твоего сына.
Пока Олег произносил свою тираду, он, не отрываясь, смотрел на красивое лицо своей собеседницы, пытаясь считать её реакцию. Информация о болезни Шуры Маркова оставила её равнодушной, возможно, действительно семейные разборки дали такую глубокую трещину, что родственных чувств между двумя ветвями семьи почти не осталось, хотя, может, оно и к лучшему. Но когда же он упомянул её лично, Анжелика едва заметно напряглась, правда, тень беспокойства тут же исчезла, стоило только Мельникову поправиться, сказать, что опасность касается не столько самой Анжелики, сколько её сына.
Это было немного странно, — его Соня на всё, что имело хоть какое-то отношение к Стёпке, реагировала бурно, — а тут… Впрочем, Олег списал это на разность темпераментов: Соня — импульсивная, порывистая, а Анжелика Бельская напротив — сдержанна и скупа на эмоции.
— Он что-то натворил? Алекс? Что-то сделал не то?
— Нет… хотя да. Ты ведь знаешь, что он знаком с дочерью Савельева?
— Знаю, — в голубых глазах Анжелики мелькнула осторожность. — У Серёжи Ставицкого зреют какие-то матримониальные планы на этих детей, хотя я считаю, что об этом думать рано. Да и девочка к тому же исчезла. Погоди…
Анжелика, которая до этого сидела в несколько расслабленной позе, выпрямилась.
— Погоди, ты хочешь сказать, что мой сын…
— Да, — Олег кивнул. — Мальчик причастен к исчезновению Ники Савельевой. Пользуясь служебным положением, он подделал пропуск, по которому Нике удалось скрыться.
Анжелика прикрыла глаза, сделала глубокий вдох. Её лицо неестественно застыло, а губы напротив слегка подрагивали. Она словно пыталась собраться, не дать вырваться на волю поднимающемуся раздражению и гневу. Это длилось какие-то секунды, всё-таки госпожа Бельская неплохо владела собой.
— Это правда? Ты сказал, что услышал это от сына Марковой. Я знаю этого ребёнка, он… странный.
— Это правда, Анжелика, — Олег устало качнул головой. — Потому что я сам видел этот поддельный пропуск. И я помог спрятать Нику Савельеву.
— Ты? — лицо Анжелики опять вытянулось от удивления. — Но… зачем?
— Понимаешь, — Олег немного задумался, подыскивая слова. — При всей моей лояльности к Верховному использовать девочку в политических играх — ведь он с её помощью шантажировал Савельева — это низко. И твой сын хотел помочь ей. Возможно, там есть какие-то романтические чувства, кто его знает. А я оказался втянут в это дело совершенно случайно и никак не мог позволить детям натворить глупостей. У меня была возможность спрятать девочку, и я спрятал.
— Спрятал? Где спрятал?
— В одной из своих больниц. Но теперь это неважно. Я думаю, что её уже нашли или вот-вот найдут. Дело в том, что об этом стало известно Караеву, у него какие-то дела с Марковой, вскрылась вся эта история с поддельным пропуском — твой сын его выправил по фальшивой служебной записке, которая каким-то образом попала в руки Марковой. Вот это мне как раз и рассказал Шура, хотя и очень путанно. И самое плохое, это случилось где-то час назад, может, немного меньше, но в любом случае у Караева было достаточно времени, чтобы спуститься на сто восьмой, в больницу.
— На сто восьмой? — эхом повторила Анжелика.
Она поднялась с дивана, подошла к огромному зеркалу — ещё одна деталь, которая хоть как-то скрашивала безжизненный интерьер — и уставилась на своё отражение. Олег невольно повернул голову, следя за ней взглядом.
— Анжелика, твоему сыну грозит опасность.
— Да-да, опасность, — опять повторила она.
Тон, которым она это произнесла, был слегка растерянный и даже расстроенный и никак не вязался со взглядом зеркального отражения Анжелики: голубые глаза смотрели равнодушно и отстранённо, какая-то пугающая пустота была в них. Сердце Олега неприятно кольнуло. Но наваждение быстро исчезло, Мельников решил, что это всего лишь игра света и тени.
— Это всё? — она повернулась к нему. Ей почти удалось взять себя в руки, она смотрела на него спокойно и даже бесстрастно.
— Не совсем. Караев считает, что в деле похищения Ники замешан не только твой сын, но и ты.
Брови Анжелики опять удивлённо поползли вверх.
— Да-да, — опережая её, сказал Мельников. — Я знаю, что это бред, но Караев… В общем, эту ночь я провёл в тюрьме, меня схватили люди Караева, я подозреваю, без ведома Верховного, конечно, а утром был допрос, после чего меня неожиданно отпустили.
— Ты в тюрьме? Час от часу не легче.
— На допросе Караев упоминал серёжку, которую нашли в квартире Верховного. Он утверждает, что её потеряла ты, и считает, что это неоспоримая улика против тебя.
— Серёжку? Потеряла в квартире Верховного?..
— Про это упоминал и Шура в своей сбивчивой речи. Так что какая-то серёжка у Караева точно есть.
— Ну, возможно, я и теряла, не знаю, — красивое лицо накрыла лёгкая тень беспокойства, Анжелика немного нервно потеребила мочку уха, коснулась пальчиками ярко-синей снежинки. Интересное украшение, но оно почему-то вызывало у Олега какой-то диссонанс. — Не помню точно. Кажется, да. Теряла, но вот где…
— И кроме того, — Олег вздохнул. — Это уж, конечно, вообще ни в какие ворота, но сказать я должен. Караев считает, что мы с тобой любовники, со всеми вытекающими последствиями, разумеется. Хотя всё это, конечно, ерунда. Не стоит обращать внимания. По большому счёту, важно только то, что я услышал от Шуры Маркова, хотя у мальчика, надо признать, реальность путается с выдумкой. С одной стороны, он достаточно чётко всё рассказал про служебную записку, которая была подделана, и тут же нёс совершенную ахинею про убийства, называл какое-то странное имя… Ивар, кажется. Про какие-то толстые папки говорил…
— Ивар? — встрепенулась Анжелика. — Папки? Что за папки?
— Не знаю. Просто папки. На столе у Марковой лежала какая-то папка, действительно толстая, похожая на досье из архива. Наверно, она попала в поле зрения мальчика, и больной разум всё перепутал. А что?
— Нет-нет, ничего, — торопливо проговорила Анжелика. Она всё ещё выглядела растерянной, но Олег заметил, что она уже приходит в себя и даже, кажется, просчитывает дальнейшие действия. — Спасибо, что предупредил. А теперь… понимаешь, мне на самом деле надо бежать. Я ведь заскочила буквально на несколько минут, никак не думала, что придётся такое услышать.
— Да-да, конечно, — Олег встал. — Я тоже пойду. Я просто хотел предупредить, насчёт мальчика. Если Караев до него доберется, то церемониться не будет. Мальчика надо спасать.
— Какого мальчика? А да, Алекса. Разумеется, Олег, разумеется… мне кажется, я знаю, что надо предпринять. А теперь извини. Извини. Мне нужно идти.
Мельникова Анжелика проводила сама, словно хотела удостовериться, что министр здравоохранения наконец ушёл. Какое-то время постояла в прихожей, пытаясь унять бушующие внутри эмоции.
— Господи, ну что за идиот, — сказала негромко, в пустоту перед собой.
Реплика эта относилась к её сыну, неблагодарному щенку, которого вытащили с какой-то помойки внизу, отмыли, одели, чуть ли не дорожку ковровую наверх выложили. Его сам Верховный обласкал, а это сулило деньги, карьеру, великолепное будущее — да такие перспективы никому не снились. А этот болван не нашёл ничего лучшего, чем спустить всё коту под хвост и из-за кого — из-за девчонки, которую и так ему обещали. Он настолько глуп? И в кого только? Папаша его, хоть и был редкой сволочью, но к разряду дураков точно не принадлежал.
Впрочем, судьба мальчишки Анжелику волновала мало — гораздо больше её беспокоила Маркова со своим любовником Караевым (то, что эти двое были близки, секретом для Анжелики не являлось), и та информация, которую рассказал Олег: про серёжку и про папку… особенно про папку.
Анжелика подошла к зеркалу в прихожей, поискала на тумбочке расчёску, рассеянно сдвинув рукой какие-то бумаги, нашла, два раза провела расчёской по густым локонам — Анжелика любила свои волосы — и снова задумалась.
Выдумка с серёжкой, допустим, ерунда… хотя со счетов это сбрасывать всё же не стоило. Чёрт его знает, что за серёжка в руках Караева, откуда она? Может, Маркова подкупила горничных, и мерзавки стащили первую попавшуюся, а то и сама Ирина выкрала — с неё станется. И теперь будут тыкать этой серёжкой Верховному в лицо, нагромоздив тонну лжи.
Анжелика в сердцах бросила расчёску на тумбочку.
Нет, с серёжкой она, разумеется, выкрутится, но вот папка, архивная папка, это куда как серьёзней…
О чём идёт речь, Анжелика поняла сразу, едва только Мельников упомянул имя Ивара. Нераскрытое убийство их с Ириной прадеда, который скончался в тюрьме при весьма загадочных обстоятельствах. Похоже, Маркова решила извлечь на свет божий эту заплесневелую историю, даже в военных архивах покопалась, не без участия Караева, само собой, и теперь дело об убийстве Ивара Бельского в руках этой мелочной суки.
Разумеется, Анжелика немного представляла себе, что в этих папках. Прямых улик там, конечно, нет и быть не может — все тайны унесла с собой в могилу бабка Анжелики, Элиза, в аду теперь чертям рассказывает о своих грехах, — но и хорошего в том, что это старьё всплывёт наружу, тоже мало.
Память услужливо подсунула картинку: вечеринка у Верховного дома. Когда это было? Два или три дня назад, кажется — очередное скучное мероприятие, от которого до зевоты сводило скулы. Анжелика поморщилась. Юра Рябинин тогда так накачался, что уснул прямо на диване, Наталья изо всех сил пыталась сохранить лицо, хотя какое тут может быть лицо, их милая дочурка только что не стриптиз готова была устроить перед этим щенком Алексом, аж, из платья рада была выскочить, а вот Серёжа… Серёжа её удивил и заставил насторожиться. Весь вечер он казался вялым и безучастным, сидел перед камином, не отводя немигающего взгляда от вспыхивающих огоньков ненастоящего пламени, а потом вдруг встрепенулся, заговорил, резко и неожиданно. Это была странная речь, не с начала, а с середины, как если бы Серёжа что-то рассказывал, а потом его отвлекли, он прервался и спустя какое-то время возобновил свой рассказ ровно с того места, где его перебили.
Все сделали вид, что заинтересованы, хотя, разумеется, по-настоящему никто его не слушал. Серёжины разглагольствования о чистоте рода были предсказуемы и оттого утомительны, все просто ждали, когда он выдохнется. Но в этот раз он коснулся Ивара Бельского, глаза под толстыми стёклами очков лихорадочно заблестели, голос то и дело патетично срывался.
— Анжелика Юрьевна! — он схватил её за рукав и потянул, как маленький мальчик. — Пойдёмте, пойдёмте! Вам это будет интересно, вот увидите!
Анжелике пришлось подчиниться. Серёжа увлёк её в кабинет, сунул в руки какой-то старый, пыльный альбом — наверняка извлёк из сундуков своей бабки, Киры Алексеевны, та тоже была помешана на всяких фамилиях и родословных, — и принялся увлечённо рассказывать, тыкая пальцем в фотографии Ивара Бельского, а их там было немало. Руки у Серёжи вспотели, и каждый раз, когда он касался пальцем очередного портрета прадеда Анжелики, на бумаге оставался мокрый след…
Что ж, — Анжелика нервно откинула назад волосы, ещё раз взглянула на своё отражение в зеркале, — надо признать, Маркова совсем не дура, она всё рассчитала правильно. Если вскроются подробности смерти Ивара Бельского (конечно, её бабка Элиза приложила к этому руку, кому как не Анжелике это знать — старая карга успела шепнуть кое-что внучке на ушко), это может в корне изменить отношение Верховного к Анжелике. А если добавить сюда проделки её безмозглого сына и прочую ложь, умело состряпанную Марковой, то картина получается совсем нерадостной. Всё вместе это положит конец её карьере, да и не только карьере. А если…
От мысли, что внезапно пришла ей в голову, Анжелика приободрилась. Если всё сделать быстро, то, возможно, ей даже удастся их переиграть. Что там сказал Мельников? Ника Савельева сейчас в больнице на сто восьмом, а Караев… Караев у Верховного, кажется. А значит, не всё потеряно.
Она бросилась в спальню.
— Ну, наконец-то. А говорила, что недолго, — Ник всё ещё лежал в постели. При виде Анжелики на его лице растеклась широкая улыбка. — У меня не так уж много времени…
— Послушай, ты говорил, что Караев у Верховного. Так? — Анжелика проигнорировала откровенно призывный жест и взгляд любовника.
— Не волнуйся, у нас есть ещё полчаса, нам хватит.
— Ник, он у Верховного? Точно? — она добавила жёсткости в голос.
— Точно. Верховный лично звонил, был очень раздражён, потребовал отпустить Мельникова, которого Караев вчера арестовал, а утром допрашивал. Потом сказал, чтобы Караев немедленно шёл к нему. А Караев как раз отправился к этой, Марковой, из административного. А что? Что-то случилось?
На красивом лице Жданова отразилось беспокойство.
— Обстоятельства изменились. Одевайся, — бросила Анжелика и направилась к двери.
Пока всё складывалось удачно. Если Караев у Верховного, значит, дочка Савельева по-прежнему в больнице, и, если поторопиться, то рыбка попадёт в другие сети, не Караевские, главное, не медлить, сделать всё быстро, чтобы никто не успел опомниться.
Анжелика взялась за ручку двери и вдруг остановилась. Обернулась, посмотрела на любовника, который уже поднялся и, стоя к ней спиной, застёгивал рубашку. Даже его спина выражала обиду. Идиот. А, впрочем…
Она вернулась, тихо приблизилась к Жданову, обняла его, прижалась к спине.
— Послушай, а ты случайно не знаешь, может быть, твой Караев что-то упоминал. Его ничего не интересовало в архиве? Какие-нибудь очень старые дела?
— А откуда ты знаешь? — удивился Жданов. — Как раз сегодня утром он меня гонял в военный архив. За делом Бельского, имя ещё такое необычное…
— Ивар?
— Точно. Ивар Бельский. Я ещё подумал — однофамилец твой, что ли. Или какой дальний предок. Делу-то тому лет семьдесят.
— И где это дело?
— Не знаю. Я отдал Караеву, кажется, он взял его с собой. А что? Это как-то тебя касается? Ты же тогда не родилась даже.
Болван, тупоголовый солдафон, не мог сразу ей сказать, пронеслось в голове у Анжелики, и она почувствовала острое раздражение. Определенно, со Ждановым пора заканчивать, тело у него, конечно, выше всяких похвал, но хоть немного мозгов-то должно быть в голове. Она с усилием погасила поднявшуюся в душе злость. Разумеется, Жданов — уже отработанный материал, но именно сейчас он может пригодиться. Пусть мальчик напоследок принесёт пользу.
Анжелика прижалась к нему сильнее, почувствовала, как напряглись его мускулы, участилось дыхание. Она прильнула губами к уху, слегка укусила его за мочку.
— Помнишь, ты говорил, что тебе надоело скрывать наши отношения? Знаешь, Ник, я и сама думаю — от кого мы таимся? Мне кажется, пришло время всем объявить о нас. К тому же, моё положение, оно же может помочь и тебе продвинуться по служебной лестнице. Спутнику министра юстиции не пристало быть простым адъютантом.
— Анжелика, ты правда… правда этого хочешь? — Жданов обернулся и с надеждой посмотрел на неё.
— Ну, не всё сразу, такие дела решаются постепенно. Но, если всё сделать по уму, то со временем, я думаю, ты вполне сможешь подвинуть своего начальника. Муж министра…
— Муж? Анжелика, я не ослышался, ты хочешь, чтобы я стал твоим мужем?
— А ты разве этого не хочешь? — Анжелика провела рукой по его волосам.
— Больше всего на свете! Я даже мечтать о таком не смел!
«Разумеется, не смел, идиот!» — подумала она, проникновенно глядя ему в глаза и ища в них то, что ей сейчас было нужно — преданность и послушание.
— Ник, ты ведь сделаешь для меня кое-что? Только исполнить всё надо быстро и в точности, как я тебе скажу.
— Для тебя, любимая, всё что угодно! — заверил её лейтенант, и она поняла — этот милый и глупый мальчик действительно всё сделает. Всё, что она попросит. Анжелика едва скрыла презрительную усмешку.
Спустя десять минут, проводив тщательно проинструктированного Жданова, Анжелика уже стояла в прихожей у телефона и набирала знакомый номер.
— Наташа? — глаза привычно нашли в зеркале отражение, и Анжелика почувствовала, как к ней возвращается хорошее настроение. — Наташа? Надо срочно встретиться. Нет, до вечера не ждёт. Это очень срочно! Приходи ко мне, я сейчас дома. Нет, это поздно. Прямо сейчас. Поверь, это намного важнее свадьбы твоей дочери. Всё, я жду!
Анжелика положила трубку. Женщина из зазеркалья понимающе улыбнулась и поправила тонкую нитку серого жемчуга на шее.
— … потому что самая наипервейшая вещь в нашем ремесле — это диспозиция, и ежели противник в ей слаб, то мы его враз переиграем, так что и штурм с абордажем не потребуется, чтоб нам всем тут утопнуть!
Когда Борис вместе с полковником Долининым подошли к одному из военных лифтов (все три лифта уже были под контролем Долинина) к ожидающей их штурмгруппе, Борис, повидавший, как он считал, всякое, слегка растерялся.
Нет, сама штурмгруппа в составе десяти человек была что надо — высокие, крепкие ребята, подтянутые и хорошо вооружённые, с такими можно и в огонь, и в воду, и в медные трубы — но вот их командир…, он, мягко говоря, вызывал у Бориса сомнения. Майор, маленький, круглый, похожий на Винни-Пуха из старого мультика, только в военной форме и в фуражке, криво сидевшей на лысой голове из-за не очень свежей повязки, бодро отрапортовал при их появлении:
— Майор Бублик с личным составом отобранных соколиков в распоряжение прибыл, товарищ полковник!
Борис слегка поперхнулся, а отобранные соколики, видя такую реакцию, весело заржали. Видно было, что близость скорого боя их бодрила, отражалась на лицах отчаянным, шалым азартом.
— Отставить ржать аки кони! — скомандовал майор, и соколики тут же оставили, стёрли улыбки и вытянулись по струнке.
— Ты б, Алексей Петрович, повязку-то снял, — Долинин поморщился.
— Никак невозможно, товарищ полковник, — майор Бублик выкатил вперёд круглый живот, перетянутый ремнём, на котором сверкала начищенная до блеска пряжка. — Повязку лично рекомендовал носить товарищ Мельников в целях личного оздоровления и введения в заблуждение недобитых врагов!
Тут Борис всё-таки не выдержал и расхохотался. И почему-то именно в эту минуту поверил, что майор Бублик — как раз тот, при поддержке которого у них всё получится. А в глазах майора при виде такой реакции Бориса сверкнула хитрая улыбка и тут же затерялась в мягком бархате тёплых карих глаз.
— Ну с Богом тогда, — полковник Долинин махнул рукой. — Грузимся, ребята!
На семьдесят втором этаже Долинин вышел — здесь в квартире Шостака временно располагался штаб.
— Карпов, — перед тем, как выйти, полковник обратился к одному из военных, немолодому сержанту. — Как только группа захвата высадится на административном, сразу спустишься на лифте сюда. Здесь тебя уже будут ждать.
Борис знал, о чём идёт речь.
Долинин с Павлом договорились, что Нику следует переправить на АЭС. Полковник обещал послать за Никой отряд, воспользовавшись тем же лифтом, на котором должна была осуществиться переброска Бориса наверх. Два других держал майор Лебедев, ведущий бои на Южной.
Конечно, свободно перемещающийся между этажами лифт был рискованным средством передвижения — его всегда могли остановить и заблокировать дистанционно из пультовой на военном ярусе, — но таскать девочку по лестницам, пусть и с вооружённой охраной было немногим лучше. К тому же (тут надо отдать должное таланту Долинина как стратега), пультовая тоже находилась под его контролем.
— Так точно! Спуститься и ждать! — сержант приложил руку к фуражке.
— Вольно, — Долинин повернулся к Борису. — Борис Андреевич, сейчас ещё человек один прибежит и отправитесь.
Борис кивнул.
Ещё «одним человеком» оказался Слава Дорохов. Он заскочил в лифт стремительно, пулей влетел, словно за ним гнались. А может и гнались, потому что рубашка на Дорохове под бронежилетом была порвана, лицо испачкано непонятно чем, а глаза светились юношеским задором.
— Ты тут откуда? — удивился Борис, обмениваясь с Дороховым рукопожатием. — Тоже, что ли, воевал?
— Да не, куда мне, Борис Андреич, — Слава по-мальчишески провёл ладонью по лицу, ещё больше размазывая грязь. — Я ж сроду оружие в руках не держал. Владимир Иваныч мне в тени велел держаться и бронежилет вот выдал, чтоб пулей не задело. А это… — Слава потрогал порванный рукав. — Это я за железяку какую-то зацепился, чуть не упал. Грохоту было, со всех сторон палят, мужики матерятся. Страшно! — слово «страшно» Слава сказал таким тоном, что Литвинов понял — уж чего-чего, а страшно этому проныре не было. Скорее, весело.
— Понятно, — кивнул Борис. — А сейчас-то чего? Со мной, что ли? Тебя Долинин прислал?
— Он. Если не возражаете, я с вами. Помогу, чем смогу.
Борис кивнул. Слава — помощник ценный. В прошлой жизни пересекались они немного, но о том, какие отношения связывают Дорохова и Алину Темникову, Борис, естественно, знал. Как и знал о том, какую роль помощник главы производственного сектора играл в той подпольной криминальной империи, которую курировал сам Литвинов лично.
— Значит, диспозиция, говорите, — протянул Борис, вклиниваясь в плавную речь майора Бублика. — И какова у нас диспозиция? Хороша, надо полагать?
— А с чего бы ей быть плохой? — искренне удивился майор и даже заоборачивался на своих соколиков, как будто ища у них подтверждения своих слов. Соколики, как только на них падал взгляд командира, тотчас же натягивали на себя серьёзные лица и всем своим видом говорили, что они полностью с Бубликом согласны. — Диспозиция у нас, Борис Андреевич, наипрекраснейшая, потому как у майора Бублика матушка — стратегия, а батюшка — тактический манёвр.
Обозначив таким образом своё родственное положение, майор многозначительно замолчал. А Борис думал только об одном, как бы ему раньше времени не лопнуть от смеха.
— И теперича, значит, — майор почесал затылок. — Согласно плану наша первая остановка — административный этаж. Тут, не зеваем, передвигаемся быстро и на женское население не заглядываемся. Это я тебе, Ткачук, персональное отеческое внушение даю. А то понимаишь, распустился, чтоб нам всем тут утопнуть.
Бублик повернулся к одному из парней и строго посмотрел на него снизу вверх.
— А вы, товарищ майор, ему не отеческое внушение, а отеческое благословение дайте, — не выдержал один из соколиков. — Петька у нас в заведении, пока скрывался, жену себе присмотрел. Женюсь, говорит.
— Я ему женюсь! — майор погрозил кулаком закрасневшемуся, как майская роза, Ткачуку, а потом уже специально для Бориса удручённо произнёс, разводя руками. — Сильно Петро у нас до женского полу слаб. Во всём добре хлопчик, а вот тут, изъян, а его пришлось в энтот вертеп засунуть.
На лице майора появилось укоризненное выражение, непонятно кому адресованное. Впрочем, выражение это Бублик стряхнул довольно быстро и, как ни в чём ни бывало, продолжил.
— Из пункта А, то бишь от лифтА, передислоцируемся в пункт Б, то исть, строго на юг по стрелке компАса, к стратегически важному участку, южному КПП. Энтот стратегический узел исчо при старом полковнике Кузянине был за майором Бубликом, за мной то исть, закреплён, а мы с соколиками службу несём справно, нареканий и выговоров в личное дело не имеем. Потому и новый наш полковник южные выходы за мной и хлопцами моими оставил, а Всеволод Ильич, мужик суровый и абы кого держать не будет.
— Всеволод Ильич? — сердце Бориса неприятно кольнуло. — Островский? Так он же…
Борис непроизвольно схватился за ворот рубашки — стало нечем дышать, как тогда, в безликой комнате следственного изолятора с грязно-серыми стенами, куда его таскали на бесконечные допросы перед тем, как вынести приговор. Спёртый воздух, разбавленный страхом, запахом пота, чужих несвежих носков, режущий свет лампы, направленный прямо в глаза, полуослепшие, слезящиеся, которые нельзя даже вытереть, потому что руки всё время за спиной, и лицо человека напротив, узкое, жёсткое, наверно, красивое — бабы таких любят, — и что было больше в этом лице: злости или торжества? Или и того, и другого?
Полковник Островский, методично копавший под Бориса на протяжении нескольких лет, после ареста допрашивал его лично. Допрашивал вдохновенно, даже не стараясь скрыть радость от того, что ему наконец-то удалось прижать изворотливого и ловкого главу административного управления. И с этим человеком Борису хотелось сейчас встречаться меньше всего.
— Островский? — повторил он. — Почему Островский? Он же возглавлял следственно-розыскное отделение?
— Оно так, — кивнул головой майор Бублик, внимательно следя за Борисом. Наверняка, реакция Бориса не осталась для него незамеченной. — Возглавлял. Да только нонче порядки новые. По следственно-розыскному отделению товарищ господин Верховный управляющий как наполеоновское войско прошёл, с барабаном, трубой и дудкой, структуру перелопатил, имя отделению новое дал, ну и начальничка тоже. Тама теперь полковник Караев царствует, чтоб нам всем тут утопнуть.
Про Караева Борис уже был наслышан — и Зуев, наблюдательный хирург, и полковник Долинин его упоминали, и судя по характеристике этого товарища, с ним надо быть особенно осторожным. Но Караев Караевым, а Островский его тревожил куда-как больше.
— А что Островский? — осторожно начал Борис. — Он на чьей стороне сейчас?
По всему выходило, что Всеволод Ильич должен был быть на их стороне — такие люди, честные и правильные до маниакальности, а Островский именно таким и был, просто не могут оставаться непричастными и, как правило, инстинктивно или сердцем выбирают правильную сторону. Хотя Долинин, излагая ещё накануне положение дел, ни словом не упомянул Островского, тогда как другие фамилии, даже совершенно незнакомые Борису, звучали.
— Сложно всё с Всеволодом Ильичом, — майор вздохнул, и вместе с этим вздохом из толстого смешного носа майора вылетел тоненький свист. — Чегой-то не заладилось у товарища полковника, не в настроении оне ходют. Можэ, злятся, что их из следственного к нам вежливо турнули, а можэ, с личного чего горюють, нам то неведомо. А токмо Всеволод Ильич наш теперича не за красных и не за белых, а сами по себе, сидят в ихнем кабинете и на всякого соколика гавкают. В обчем, полковник Долинин велел не трогать пока Всеволода Ильича. А мы и не трогаем, блюдём осторожность и на рожон лишний раз не лезем, чтоб нам всем тут утопнуть.
— М-да… утопнуть, — эхом отозвался Борис. — Можно и утопнуть, конечно, особенно если оплошаем. Но я бы предпочёл такой участи избежать.
Он всё ещё продолжал думать про Островского, краем уха слушая дальнейшие разглагольствования майора Бублика, про диспозицию и про то, как они сейчас «юрким мышем» пройдут Южное КПП, где их ждёт Михал Василич, «справный чоловик и соколик».
— …а господин генерал наш, Юрий Алексеевич, чтоб ему утопнуть, — от внимания Бориса не ускользнуло, что Рябинин удостоился от Бублика персонального пожелания сгинуть в пучине вод. — Накушались и почивать изволют. И прошу, Борис Андреич, заметить, ваш покорный слуга к делу временного обезвреживания господина генерала лично руку приложил, здоровья и живота не жалеючи.
Кто-то из стоявших за спиной соколиков издал сдавленный смешок, на что майор Бублик, поправив ремень, сказал, нарочито прибавляя громкость.
— Самолично распивал с господином генералом коньяк в целях доведения господина генерала до кондиции в нужной пропорции. Чтоб нам всем тут утопнуть! А которые соколики будут насмешничать за спиной своего отца родного, того в бой не пущу и навечно дежурным по кухне заделаю.
Угроза быть вечным дежурным по кухне подействовала, и смешки за спиной стихли.
Борис повернулся к Славе. Всё то время, пока Борис разговаривал с майором Бубликом, Слава Дорохов со скучающим видом изучал стены кабины, хотя (Литвинов это понимал) его нарочито-скучающий вид был не более, чем маска — этот пройдоха умел извлекать информацию из любой мелочи и сейчас наверняка впитывал каждое слово майора.
— Ну, Слава, как там… Алина?
Борис намеренно начал с Алины, приоткрывая Славе одну из карт, но Дорохов, стервец, лишь невозмутимо сверкнул улыбкой.
— Хорошо, Борис Андреевич, работает потихоньку. Маркова её правда совсем замучила, а так — ничего, держится.
От Долинина Борис уже знал, что его сектор теперь возглавляет какая-то Маркова, но сам он, хоть убей, никак не мог вспомнить сотрудницу с такой фамилией. Разумеется, знать всех Борис не мог, но всё же не последнего человека на этот пост назначили.
Слава мысли Бориса угадал.
— Это жена Кравца, Борис Андреевич.
Удивления Литвинов даже не стал скрывать. Жена Антона? Да, он помнил, она работала в его секторе, но, если бы не тот факт, что она была супругой Кравца, Борис никогда бы не запомнил эту невзрачную бабу, даже внимания бы не обратил. Что же получается, это и есть та самая Маркова, о которой Долинин отозвался, как о самом опасном члене Совета или как там теперь — нового правительства, и которая замучила Алину Темникову? Алину? Которой палец в рот не клади?
— Ну, валяй, Слава, рассказывай, какой там наверху расклад, — Борис справился с шоком и уставился в хитрую Дороховскую физиономию. От полковника Долинина информацию они с Савельевым получили, но теперь Борис хотел услышать Славу. Понимал, что тот может просветить его насчёт тех нюансов, в которых Долинин был не силён.
— Да неплохой расклад, Борис Андреевич, — Слава пожал плечами. — Звягинцев на нашей стороне, это понятно. Старик поддержит, он от идей Верховного даже икает, по-моему. С Мельниковым и Соколовым тоже всё ясно, они свои…
— Меня интересуют те, кого Ставицкий сам лично привёл, — перебил Славу Борис.
— Тут я мало что знаю, — признался Слава. — Но из тех сведений, что мне удалось собрать, там люди не опасные. Кроме Марковой, разумеется. Нечаев, что дядю моего заменил в логистическом — обычный карьерист. Исполнитель неплохой, но безынициативен и, кажется, трусоват. В секторе образования родственница Верховного, — при слове «родственница» Литвинов слегка покривился, но Слава его тут же обнадёжил. — Не думаю, что с ней будут какие-то серьёзные проблемы, Борис Андреевич. Алла Борисовна — женщина в годах, ей на покой пора, внуков нянчить, а не в революционеров играть. Кресло министра производственного сектора пока пустует. А вот с энергетическим…, ходят слухи, что на место министра будет назначен новый начальник Южной станции, этот, как его, Васильев. Но тут вы должны больше меня знать — его же от вас переправили.
Борис поморщился. Именно такого поворота и следовало ожидать. Похоже, Пашкина вспышка праведного гнева ещё доставит им хлопот. Но то, что официально Васильев ещё не член Совета, то есть, не министр по-новому, это хорошо.
— Ну, кто там ещё? — продолжал меж тем Дорохов. — Бельская… Мельников ей симпатизирует. Говорит — баба толковая, в политику не лезет, держится нейтрально. Место своё сохранила благодаря происхождению.
Слава задумался и потёр переносицу, а сам Борис при упоминании ещё одной знакомой фамилии, не самой для него приятной, едва удержался, чтобы не чертыхнуться в голос. Ещё один сюрприз-нежданчик, спасибо Паше, подфартил.
Про то, что случилось восемнадцать лет назад между Борисом и Анжеликой Бельской, Павел не знал — ему в тот момент как-то не до Бориных интрижек было, ну а по прошествии времени рассказывать об этом Павлу Борис и вовсе не счёл нужным. Даже когда в больнице у Анны они с Савельевым и так и этак крутили новый состав правительства и искали союзников, и имя Анжелики, разумеется, всплывало и не раз, Борис ни словом не обмолвился об этой давнишней связи, хотя умом и понимал, что сказать об этом Павлу надо.
Впрочем, — Борис с силой вытолкнул неприятные воспоминания из головы, — всё это, как говорится, дела давно минувших дней. Сколько воды утекло, вряд ли у Анжелики остались к нему какие-то чувства, да и были ли он вообще, тот ещё вопрос. Банальная и пошлая интрижка, у кого таких не было. Расстались нехорошо, это да, но это тоже ничего не значит — наверняка, у Бельской и после Бориса любовников было вагон и маленькая тележка, с такой-то внешностью и темпераментом, вряд ли она страдала от отсутствия личной жизни, так что… Борис криво улыбнулся и переключился с Анжелики на более насущные проблемы, принялся ещё раз проговаривать в уме план действий по пунктам, но уже с учётом полученной от майора и Славы информации: первое — Маркова, затем Верховный (Серёжу ждала бы психушка, если бы они только здесь, в Башне, были), параллельно Караев и уже потом Рябинин, вряд ли с этим горьким пьяницей возникнут какие-то проблемы, и экстренное заседание Совета — то, что когда-то не вышло у Величко и Мельникова, у него, Бориса Литвинова, должно получиться. Потому что права на ошибку больше нет.
И всё было в целом неплохо, если бы не два человека, о которых то и дело спотыкалась интуиция Бориса: Анжелика Бельская и полковник Островский.
Кабинка плавно качнулась и остановилась. На табло рядом с дверями красным высветились знакомые цифры: триста девяносто один. Последний этаж перед военным сектором, отделяющим Надоблачный ярус от остальной Башни. Административный сектор. Его сектор.
Борис почувствовал волнение, как будто он снова был семнадцатилетним мальчишкой, вчерашним школьником, лопающимся от гордости, потому что получил самое крутое распределение из всех возможных, и старательно пытающимся скрыть ото всех своё волнение и робость. Откуда это в нём взялось, Борис не знал, он никогда не был сентиментален, но, когда двери лифта разъехались, и Борис вышел из кабины, щемящее чувство светлой грусти и ностальгии никуда не делось и даже, казалось, усугубилось.
Всё здесь было ему знакомо: каждый поворот, каждая кадка с искусственной пальмой и каждая банкетка, обитая дерматином. Он знал, что на двери архива заедает ручка, и её надо чуть-чуть потянуть на себя, чтобы открыть, а в бухгалтерии по-особенному звучит принтер — не стрекочет недовольно, как везде, а поёт весёлую песенку. А в отделе пропусков ближе к обеду Татьяна Петровна, начальница, заваривает цветочный чай, аромат которого проникает во все уголки административного яруса, и в красивом шкафу-буфете из белого ясеня (чёрт его знает, как он там оказался) Бориса поджидает персональная фарфоровая чашка, белая и тонкая, похожая на цветок лотоса. Да, он всё здесь знал наизусть, каждую мелочь, каждый пустяк, каждую безделицу. И людей. Своих людей Борис тоже знал. Свою команду, которую создавал долго и тщательно, убирая одних и обласкивая и двигая вперёд других, тех, на кого мог положиться…
Майор отдал короткую команду, соколики рассредоточились, и вся их группа быстрым шагом двинулась к южному входу. До него было всего ничего, пара поворотов, к тому же их путь шёл мимо архива, не самое популярное место в административном секторе, разве что ближе к лестницам была опасность на кого-то напороться — там располагался отдел пропусков.
Увы, встречи с людьми избежать не получилось.
У кабинета начальника пропускного отдела стояли двое, мужчина и женщина. Они о чём-то оживлённо спорили, но увидев группу военных, оба как по команде замолчали. И почти сразу же женщина, заметив Бориса, тихонько ойкнула и приложила руку к груди.
— Борис Андреевич? Вы?
Это была Носова Татьяна Петровна, начальница пропускного отдела, та самая, что заваривала цветочный чай, и на Бориса вместе с её словами, тихими, больше похожими на шелест бумаг, с которыми она имела дело, пахнуло цветочным ароматом, почти позабытым, сладковато-терпким. Её собеседник, Косых Виктор Сергеевич, отвечавший за информационный отдел, худенький, изящный, немного женственный, испуганно молчал и только часто-часто моргал. А у Бориса опять сжалось сердце.
Татьяна Петровна — Танюха, с ней они были ровесниками, вместе пришли сюда стажёрами, начинали с самого низа, на побегушках. А Виктор Косых — тот помоложе, у него двое детишек вечно болели, и Борис сам по своим каналам доставал младшему дефицитное лекарство от астмы.
Всё это вдруг пронеслось перед ним — и он увидел молодую Танюху, которая боязливо шла с ним на их первую практику, и припомнил сынишку Косых, кажется Ванюшу, того, который с астмой — его как-то Виктор Сергеевич привёл сюда, и тот, явно выполняя отцовский приказ, запинаясь, благодарил его за лекарство.
Борис не успел ничего ответить, справа приоткрылась дверь, и в проёме показалась хорошенькая юная головка — Наташа Лоткевич. Она работала в отделе пропусков совсем немного — года три. Сообразительная, живая, смешливая девчонка, отчаянно строившая Борису глазки, не столько из желания захомутать, сколько от живости характера.
— Борис Андреевич! — звонко взвизгнула она.
И тут же, словно все этого и ждали, двери стали открываться, одна за другой. Кто-то выглядывал осторожно, молча пялился на Бориса, кто-то, как Наташа, не мог сдержать криков радости и восторга.
А по коридору уже неслась Соня Васнецова, широко раскинув руки, словно хотела обнять его, повиснуть у него на шее, но, добежав, лишь уткнулась ему в широкую грудь, как маленькая девочка, повторяя:
— Борис Андреевич, миленький, Борис Андреевич…
Соня, его маленькая верная Соня, это она по просьбе Анны уговорила своего мужа, Олега Мельникова, пойти на должностное преступление и сымитировать казнь Бориса — никого другого принципиальный Олег Станиславович не стал бы даже слушать.
Борис растерянно поглаживал Сонину спину, а его уже обступили со всех сторон. Что-то бормотала Носова — о том, что она рада и что всегда верила, потому что такие люди, как Литвинов, никак не могут
— Борис Андреевич, уже? Уже началось, да? — Соня наконец оторвалась от его груди и подняла заплаканное и счастливое лицо.
— Т-с-с, — Борис полушутливо поднёс палец к губам, а потом, обведя всех взглядом, так же полушутливо произнёс. — Ну, чего вы тут собрались? Вас что, новое начальство работой не обеспечило?
Кто-то засмеялся, и Борис опять почувствовал себя на коне — он по-прежнему владел ситуацией, и люди его слушали. Он словно дирижёр умело управлял своим оркестром, он играл партитуру, нигде не фальшивя, не взяв ни одной неверной ноты. Как раньше.
— Борис Андреевич, а Олег с вами? — Соня тихонько потеребила его за рукав. — Мне сын звонил, сказал, что его арестовали, а сейчас уже выпустили.
— Арестовали?
Новость об аресте Мельникова спустила Бориса на землю. И он опять подобрался, вспомнил о том, что время поджимает, что где-то на Южной идёт бой, а глубоко под землёй Пашка, сосредоточенный и напряжённый, следит за показаниями своего реактора.
— Значит так, — Борис расправил плечи и повысил голос. — Послушайте меня внимательно. Сейчас вы все вернётесь на свои рабочие места и будете ждать. И я вас очень попрошу — никакой паники. И ещё, постарайтесь не распространятся о том, что вы только что видели.
— Но родных-то мы можем предупредить? — вставил Илья Вадимович. — Я так понимаю, — он кивнул на сопровождающих Бориса военных. — Сейчас в Башне может быть несколько опасно?
— Родных предупредить можете, но аккуратно и не вдаваясь в подробности. Посоветуйте своим близким сидеть дома или на своих рабочих местах и без нужды по Башне не бродить.
— Надо бы Алине позвонить, — раздался за спиной тихий голос Славы Дорохова. — Мы снизу, как полковник отмашку дал, пытались связаться с приёмной, но безрезультатно.
— Да мы до приёмной уже полчаса дозвониться не можем, — влезла Носова.
Борис со Славой нервно переглянулись.
— Соня, — Литвинов нашёл глазами Васнецову, её уже слегка оттеснили от него. — Отправь Темниковой сообщение по электронной почте. Напиши ей…
— Привет от Аделаиды Карловны, — быстро проговорил Слава, слегка покраснел и добавил. — Она поймёт.
— Ну что, всё — цирк окончен. Клоуны уехали, — Борис звонко хлопнул в ладони. — Быстро все по местам — работы у них нет, разболтались при новом руководстве. Ничего, доберусь я до вас.
— Доберитесь, Борис Андреевич, — засмеялась Наташа, и остальные радостно и одобрительно загудели.
За стеклянными дверями административного сектора начинался пятачок охраны. Стандартная будка КПП, несколько турникетов, перегораживающих путь к лестнице наверх, громоздкая железная арка — такие арки уже давно нигде не работали, но их не демонтировали, закрыли щитами, не сильно эстетично, но по-другому не получалось.
Майор Бублик первым приблизился к КПП и почти сразу, — Борис не успел заметить, как, — сделал какой-то знак рукой, и соколики резко вскинули автоматы, взяли их со Славой в кольцо, от чего-то или от кого-то заслонив.
— Опустите оружие, майор, и солдатам своим скажите, — за широкими спинами соколиков Борис не мог видеть говорившего, но голос был ему знаком. — Вы окружены. Нас вдвое больше, вы же не хотите напрасной бойни. А за дверью люди, могут пострадать.
— Опустить оружие, — майор, подчиняясь, глухо отдал приказ.
Солдаты нехотя опустили автоматы, расступились.
— Борис Андреевич? Ну надо же. Какая неожиданная встреча, — на худом, резко очерченном лице человека, который стоял, не делая никакой попытки приблизиться, и смотрел на Бориса в упор, зазмеилась неприятная полуухмылка-полулуыбка. — С того света к нам не иначе пожаловали?
— Угадали. С того света, — Борис пожал плечами. — Вы, как всегда, очень проницательны, Всеволод Ильич.
Конечно, по уму стоило всё доложить генералу и передать арестованных в ведомство Караева. Так предписывал устав. А устав полковник Островский чтил, справедливо считая, что армия без порядка и субординации — не армия, а бандитская шайка. И тем не менее, возможно, в первый раз за долгие годы службы Всеволод Ильич пошёл на сознательное нарушение, потому что устав уставом, но есть ещё и справедливость — высшая справедливость, которая стоит над всеми человеческими законами, инструкциями и правилами. И то, что именно он, Островский, раскрыл и предотвратил диверсию, возглавляемую не кем-то, а самим Литвиновым, и было проявлением той самой справедливости. Как говорится, кто начал, тому и заканчивать.
Впрочем, для очистки совести и, будучи не в силах противиться въевшемуся в мозг привычному порядку, полковник всё-таки предпринял кое-какие действия. Для начала позвонил Рябинину и, услышав знакомый голос Селятина, попытался доложить по всей форме.
— Да брось, Сева, — когда рядом никого не было, Селятин переходил на родственный тон, имел право, потому как доводился полковнику шурином, и, хотя Островский на службе фамильярности не одобрял, тут даже обрадовался. — Дрыхнет генерал наш. Почитай литр с утра в себя влил.
— Тогда, как проснётся, доложи ему… хотя нет. Лучше дай мне знать.
Потом, помедлив, Островский набрал номер приёмной Караева, поднёс трубку к уху и долго с каким-то мрачным удовлетворением слушал длинные гудки. Когда начальником следственно-розыскного управления был он сам, о том, чтобы приёмная посреди рабочего дня пустовала, и помыслить было страшно. Тот же Жданов, который «перешёл по наследству» Караеву, скорее самолично бы застрелился, чем покинул свой пост без разрешения, к тому же не оставив никого вместо себя, а тут — пожалуйста. Полковник выждал ещё где-то полминуты и, положив трубку, вскинул глаза на адъютанта, вытянувшегося по стойке смирно в ожидании приказа. Тот, как только на него упал взгляд командира, ожил и бойко отрапортовал:
— Майор Бублик с солдатами отправлен в КПЗ, Дорохов помещён в отдельную камеру, а Литвинова сопроводили в следственный изолятор согласно вашему распоряжению.
— Пойдём.
Островский встал, одёрнул безупречно сидящий на его сухой подтянутой фигуре китель, поправил светлые волосы, словно он шёл не на допрос к задержанному, а на первое, долгожданное свидание. Хотя в какой-то степени так и было. Вряд ли хоть один человек на земле ждал кого-либо с таким нетерпением, с каким полковник Островский ждал Бориса Литвинова. Особенно, после того, как ему стало известно, что Борис Андреевич выжил.
Тот разговор, что лишил его опоры (ему словно петлю на шею накинули и табуретку из-под ног выбили), состоялся недавно, дней десять назад, сразу же после приказа о переводе полковника Островского в другое подразделение. Приказы Всеволод Ильич обсуждать не привык, но тут не выдержал. Всю ночь не спал, сидел, думал. Милка несколько раз заглядывала к нему в кабинет, укоризненно качала головой, но молча уходила, оставляя его наедине с собой и своими призраками. В квартире висела удушливая тишина, в небольшой детской спали дети, маленький Тимка и Лиля, отцова любимица, в спальне ворочалась Милка, беспокойная душа, которая засыпала, только уткнувшись маленьким курносым носом в его жёсткое плечо, а он всё сидел и смотрел больными, слезящимися глазами на копию приказа, на подпись под ним — круглые, аккуратные буквы, отражающие старательность подписавшего, — смотрел и ждал, что на листе приказа поверх уже выученных наизусть слов проступят другие строчки, которые объяснят ему: как так получилось? Почему?
Утром полковник не выдержал. Пошёл в генеральскую приёмную и потребовал встречи.
Юра сидел за столом в роскошном кресле, небрежно развалившись, но при этом нервно барабаня толстыми пальцами по деревянным полированным подлокотникам — эта лёгкая нервозность не осталась незамеченной для Островского. Они были в кабинете одни. Селятин, видимо, смекнув, зачем полковник появился здесь, остался за дверями, в приёмной, и Островский мог быть уверен, что его родственник именно сейчас никого к генералу не допустит. Юра это тоже понимал, на красном одутловатом лице отразилась некоторая растерянность, и пальцы забарабанили с удвоенной силой.
— Как это понимать? — Островский положил перед Юрой копию приказа, припечатав её широкой пятернёй. — Может, объяснишь?
Наедине и в память о былой дружбе полковник позволил себе нарушение устава, обратившись к Юре на «ты».
— А что я должен объяснять? — Юра наконец прервал свою барабанную дробь, вцепился в приказ обеими руками. — Тебя ж не в солдаты разжаловали. Перебросили руководить другим подразделением, сам знаешь, Кузянин в отставку ушёл.
— При чём тут Кузянин, Юра? У него зам толковый, майор Саркисян. Его сам бог велел на место старого полковника ставить. Я же в патрульно-постовой службе ни черта не смыслю. И потом ты не хуже меня понимаешь, что для меня значит моё подразделение. Я с самых низов его прошёл, каждую мелочь знаю. А ты туда Караева назначаешь. Не кого-то. Караева!
Рябинин оторвался от приказа. В его по-детски голубых глазах плавала муть, он шумно выдохнул, обдавая полковника перегаром.
— А вот кого надо, того и назначаю. Не твоего ума дело!
— Не моего, значит, — Островский едва сдерживался. — Ты, я смотрю, уже совсем освоился в генеральских погонах. Умным стал, мать твою!
— З-забываешься, полковник!
Пьяное Юрино заикание и то, что он попытался подняться, выползти из своего королевского кресла и не смог, вконец разозлили полковника. Островский гасил в себе ругательства и с трудом сдерживался, чтобы не обойти стол, не взять Юрку Рябинина за грудки, не встряхнуть так, чтобы лысая Юркина голова замоталась из стороны в сторону. Ничего в эти минуты так не хотелось Севе Островскому, как выдернуть на свет божий из генеральской туши, растёкшейся перед ним пьяной жижей, того весёлого лейтенантика, с которым они вместе балагурили ещё в учебке.
— Послушай, Сева, — Рябинин пошёл на попятную. Всё-таки открытая конфронтация была совсем не в Юрином характере. — Ты же должен понимать, сейчас все посты охраны на этажах нам передали из административного сектора. Работы много. Я тебя на сложный участок бросаю. У тебя опыт…
— Хватит врать, Юра, — Островский презрительно скривился. — Опыт мой… мой опыт в следственно-розыскном нужен. Мой! А не майора Караева. Чёрт, прости, полковника, мать его. Карьеру Тимур сделал стремительную — хотел бы я знать, за какие такие заслуги ему звание и эта должность прилетели? Сдаётся мне, что ко всей той хрени, что сейчас наверху творится, Тимур лично руку приложил. Так? Вся эта череда странных смертей членов Совета. Кашин, Ледовской. Покушение на Савельева… А, может, прав был Володька Долинин насчёт старого генерала, а, Юра? Может, и ты в этом по самые уши замазан?
— Ты соображай, что несёшь! — прохрипел Рябинин, и его рука потянулась к лежащей на столе фляге. Той самой, которую Севка сам когда-то ему и подарил. Ещё и шутил, что она ему без надобности — тот Юрка Рябинин спиртное на дух не выносил. Стало быть, теперь нашёл фляге применение, научился…
Их дружба, дружба между двумя мальчишками, ещё не лейтенантами даже — курсантами, возникла сразу, просто и естественно, как возникает она только у молодых. Крепкий, невысокий Юрка Рябинин, с застенчивой улыбкой на круглом, чуть полноватом лице, пришёлся Севке Островскому по душе. У них в учебке народ подобрался всякий, кого-то и по протекции двигали, но за Юркой Рябининым, как и за самим Севой (несмотря на то, что оба были из семей потомственных военных) никто не стоял — они свою птицу счастья добывали сами, — и это их не только уравнивало, но и было справедливо, а слова «честь» и «справедливость» в семье, где рос Сева Островский, много значили.
Тогда им казалось, что это у них навсегда. Они вместе постигали азы воинской науки, вместе сбегали в самоволки, кадрить девчонок — смешное старинное слово, которое Сева то ли где-то прочитал, то ли где-то услышал, — вместе сидели потом на гауптвахте или драили до посинения полы в казармах, подгоняемые длинными матерными ругательствами толстого и уставшего от жизни капитана, а вечерами, перед тем как уснуть, делились своими планами на жизнь. Эта жизнь представлялась им, юным романтикам, сияющей дорогой со ступенями наверх. Севка мечтал стать генералом, а иначе зачем всё это, а Юрка, более приземлённый и прагматичный, над ним посмеивался, приговаривая: «Нам бы, Сева, чин полковника, и всё, считай — жизнь удалась». И если бы им кто-то сказал тогда, что до генеральского кресла из них двоих доберётся Юра Рябинин, они бы оба просто расхохотались тому человеку в лицо.
После учёбы жизнь их слегка развела: Юрка пошёл по хозяйственной части, а Севка, с отличием выдержав все экзамены, получил направление в следственно-розыскной отдел.
Работа в разных подразделениях естественным образом охладила их дружбу: Севку, как молодого, в следственно-розыскном отделе старшие товарищи эксплуатировали в хвост и гриву, а Юрка, неожиданно выбившись в помощники к самому Ледовскому (тоже, конечно, подай-принеси, но зато при генерале), обзавёлся пузатым кожаным портфелем к неуёмному веселью прежних товарищей и намечающимся жирком на боках и ляжках. Но даже не это послужило причиной разрыва казавшейся нерушимой дружбы: что-то неуловимо странное стало проявляться в характере друга, а в таком случае, как говорилось в одной из старинных книжек — cherchez la femme.
К тому времени сам Севка уже успел жениться, влюбился слёту в синеглазую Милку Селятину, которую «закадрил» на одной из прогулок в парке. Живая, колкая на язык девчонка зацепила Севу Островского сразу, и, как ржали его сослуживцы, Севка оказался женат, так и не приходя в сознание.
Будучи счастлив в браке, Сева со всей широтой души стремился осчастливить и Юрку, затаскивая его при всяком удобном и неудобном случае к себе и знакомя с многочисленными Милкиными подругами. Милка, раскусив намерения своего юного супруга, приводила на смотрины разных танечек, светочек, леночек, всех, как на подбор пухленьких, светленьких и смешливых — Севка знал: Юрке такие нравятся. Но Рябинин, к его великому удивлению, оставался равнодушным, а потом вдруг взял и неожиданно женился и на ком — на Наташе Барташовой, яркой, надменной красавице, высокой, едва ли не выше, чем сам Юрка, стройной той аристократической худобой, что кажется, ещё чуть-чуть и красота перейдёт в уродство. Жила Барташова где-то на Надоблачном, в квартире с потолками под три метра, набитой какими-то деревянными буфетами, старинными комодами, зеркальными трельяжами, гардинами, бархатными козетками на кривых золочёных ножках, оттоманками, секретерами — Севка и половины слов не знал, да и сам Юра, перечисляя неслыханные богатства своей супруги, часто путался в показаниях.
— Ну что, Юрка, когда пригласишь нас в свой дворец? — наседал на друга Севка. — Раз уж свадьбу зажилил, не позвал, так хоть новый дом покажи.
Про свадьбу была истинная правда: Рябинин не пригласил никого из своих прежних товарищей, но Севка, хоть ему и неприятно было, обиду проглотил. Зато потом теребил приятеля, больше смеха ради, чем взаправду. А Юрка юлил, мялся, мычал что-то про то, что у отца Натальи ответственная работа, и гостей они не любят, и, наверно, именно это Юркино мычанье и разозлило вконец Севку, да так, что он однажды прижал Рябинина к стенке, и тот нехотя назначил время визита.
Тот вечер крепко засел в памяти у четы Островских. Роскошь квартиры обрушилась на них сразу, ещё у входа.
— Господи, Сев, эта дверь, она что — деревянная? — выдохнула Милка и схватила его за руку. — С ума сойти. Деревянная! Ты только потрогай её, потрогай!
Им с Милкой надо было у той двери и остановиться, чёрт их понёс дальше, потому что оба они оказались не готовы к тому, что их за этими дверями ожидало.
Едва перешагнув порог, они очутились во дворце. Скрипел под ногами деревянный паркет, плюшевые, лоснящиеся оттоманки горбились толстыми валиками, серванты и буфеты с закруглёнными стеклянными боками вырастали неприступными монументами, со стен смотрели тёмные портреты давно уже мёртвых людей, и медные, отдающие в зелень люстры подрагивали над их головами блестящими капельками подвесок.
Неестественно прямой Юра молчаливо отсвечивал рядом со своей молодой женой. А она, в длинном платье, мягком и струящимся, с высокой и строгой причёской была естественной частью этих исторических декораций. А вот они с Милкой… наверно, именно так и выглядели когда-то бедные родственники-приживалки, которых по большим праздникам пускали на кухню с чёрного входа и торопливо, не глядя, совали в руки остатки недоеденного пирога…
— Ты как хочешь, Севка, а я больше к Рябининым не пойду, и не уговаривай, — заявила ему Милка, когда они, ошарашенные королевским великолепием, вернулись к себе, в маленькую, но уютную квартирку — всего две комнаты, пластиковая стандартная мебель, дешёвые безделушки на полочках.
— Не понравилось? — поинтересовался Сева, хотя уже знал ответ, он и сам чувствовал нечто подобное.
— Не в этом дело, — Милка подошла к нему, уткнулась в шею. — Просто, Севка, ну это же склеп какой-то. Там от всех могильным холодом веет, от Натальи, от отца её, даже от горничной. Видел, как она на меня смотрела, эта старая карга? — засмеялась Милка. — Словно я пришла специально за тем, чтобы спереть их серебряные ложечки. Или фужеры. Или эти, как их… канделябры.
Севка был согласен с женой. Он и сам не мог взять в толк, что связывало простого в общем-то парня Юрку Рябинина с надменной и чопорной Натальей Барташовой. Чем она могла его заманить? Ну не канделябрами же в самом деле.
Укладываясь в тот вечер спать и глядя на уже заснувшую жену, Севка, видимо, на контрасте вспомнил свой первый визит к Милкиным родителям. Она потащила его знакомиться с мамой и отцом, а он упирался и отнекивался — ничего Сева Островский в своей жизни не боялся, а тут струхнул. И как оказалось зря.
Небольшая стандартная квартира на двести шестом была тесноватой, в ней даже прихожей не было — сразу начиналась общая комната, которая, как Сева подозревал, служила Милкиным родителям и спальней. Отец Милки, Владимир Алексеевич, невысокий полноватый мужик с красным лицом и большими мозолистыми руками — он был мастером в производственном секторе — при виде будущего зятя расплылся в улыбке, протянул свою натруженную ладонь и тут же (Севка едва опустился на краешек старенького дивана, не решаясь дотронуться до вышитых подушек, заботливо прикрывающих обшарпанные подлокотники) достал откуда-то припасённую бутылку самогона. Его жена притворно нахмурилась, но Владимир Алексеевич только зыркнул весёлыми чёрными глазами из-под кустистых бровей: Катя, не лезь, у нас тут мужской разговор. И его Катя — на самом деле Екатерина Андреевна, учительница литературы, строгая, худощавая — недовольно махнула рукой.
— Знаю я ваши мужские разговоры. Не увлекайся, Володя, у тебя печень. А ты куда? — прикрикнула она на проскользнувшего в комнату мальчишку лет десяти, с такими же озорными, как у Милки глазами. — Руслан, немедленно вернись в свою комнату и садись за уроки!
— Ух ты! — Руслан, младший брат Милки, не обращая на мать внимания, с восхищением уставился на Севкины погоны. — Лейтенант, да? Я тоже, когда вырасту, военным буду!
— Военным он будет. Учись давай, военный. Двойку по математике кто схлопотал? — проворчал Владимир Алексеевич, а Екатерина Андреевна, отвернувшись, быстро спрятала мягкую добрую улыбку.
…Какими же всё-таки разными бывают семьи, думал в ту ночь молодой лейтенант Островский, ворочаясь без сна. У Рябининых или, уж скорее, у Барташовых (потому что в этом дворце, казалось, у портретов в золочёных рамах прав было больше, чем у Юрки) царила чопорная вежливость, выдрессированная пристойность, светские улыбки, учтивые слова, но за нарисованной любезностью хозяев дома временами проступало что-то острое и холодное, на которое, впрочем, тут же натягивалось тонкое кружево благопристойных фраз и фальшивых ужимок. Здесь не бранились, не говорили грубостей, не позволяли себе насмешек, но при этом каждый существовал как бы по-отдельности, являясь даже не человеком, но лишь одной из деталей тщательно выверенного интерьера.
А у Селятиных, родителей Милки, бывало и ссорились, и Руслану, Милкиному братишке, нахватавшему двоек, отец мог в сердцах и подзатыльник отвесить крепкой рабочей рукой, а Екатерина Андреевна, тёща, ругала своих мужиков и Севку тоже — он быстро вошёл в разряд своих — и даже порой срывалась на крик. И всё же в этой шумной суете, в семейных перебранках и спорах жила любовь, то, чего не было у убийственно вежливых Барташовых. После всех разладов и ссор в семье Селятиных воцарялся мир, Владимир Алексеевич, получив за что-нибудь нагоняй от жены, виновато тыкался той в щёку, подмигивая при этом Севке и Милке, а Екатерина Андреевна, успокоившись, читала им всем Пушкина, которого любила едва ли не больше всего на свете, да так, что даже детей назвала в честь главных героев его поэмы — Руслан и Людмила.
Так незаметно куда-то ушла дружба между Севой Островским и Юркой Рябининым, переросла в ровные приятельские отношения, но и они потом сошли на нет.
Севке было не до этого — его полностью захватила служба. Следственно-розыскное управление оказалось тем самым местом, где Сева Островский мог развернуться целиком. Ему, честному, принципиальному, верящему в справедливость, как в высшую ценность человеческого бытия, в любом другом отделе пришлось бы туго. А тут, в команде полковника Невзорова, Севу почти сразу поставили на оперативную работу, в которую он окунулся с головой.
Островский начинал, как и все, с ведения разных мелких дел: воровство, потасовки, проституция, скупка и продажа краденого, иногда доставалось что и покрупней — разбой и организованные грабежи, даже убийства пару раз. Но, получив старлея, Севка, можно сказать, взлетел — был переведён приказом Невзорова в группу по борьбе с наркотиками.
— Молодец. Вижу, работал, — полковник Невзоров, уткнувшись близорукими глазами в подробные Севкины отчёты, водил для верности скрюченным пальцем по убористым строчкам.
Дилеров Сева брал пачками, не жалел, доставалось и обычным наркоманам, в основном желторотым юнцам, которых накрывали при очередной облаве в каком-нибудь вонючем заброшенном отсеке, обдолбанных и пускающих пузырями мутные от холодка слюни.
— Молодец, старлей, — повторял Невзоров, устало прикрывал глаза и из-под век внимательно поглядывал на Севу. — Притон накрыл, это хорошо. Опять нам шантрапы пузатой полные камеры набил. Младший состав работой обеспечил. Да ты не горячись, старлей, не горячись, остынь, — полковник по-дружески улыбался, видя Севино возмущение. — Просто мозгами пораскинь, а они у тебя, старлей, есть. Ну накрыл ты притон, взял трёх дилеров и пять кило этой дряни. И этих торчков малолетних ещё до кучи, за которыми завтра мамаши кудахчущие прибегут. А дальше? Ну?
Что дальше, старший лейтенант Островский не знал, потому и перетаптывался на месте, недовольно глядя себе под ноги.
— Шире надо смотреть, Сева, шире. Ведь за ними кто-то стоит. Тот, кто наладил производство, кто создал сеть распространителей. Ты сейчас эту шантрапу пузатую прихлопнул, а они молчат. Ведь молчат же? То-то и оно. А если бы ты умнее себя повёл, не стал бы сразу рейды устраивать, а наладил бы слежку, то глядишь, и покрупнее бы что попалось. Вся эта шелупонь, они же так, поверху плавают. А вот кто это всё организовал — это большой вопрос. И наша с тобой, старлей, работа не с автоматами по притонам бегать, да девок продажных пугать, а вычислить того, благодаря кому всё это у нас цветёт и пахнет.
И Сева слушал полковника, мотал на ус. Учился. Где-то сидел главарь — тот, кто сплёл эту сеть борделей, кабаков, наркопритонов. Кто построил всю эту систему. Кто умело дёргал за ниточки, сам оставаясь при этом в тени.
К этому
Три года назад Островский решился.
Пошёл на приём к генералу Ледовскому, вывалил перед ним три распухших папки, стал сначала медленно, потом, всё больше увлекаясь и горячась, раскладывать перед Алексеем Игнатьевичем собранные факты и доказательства. Ему казалось, что он убедителен и логичен. И что генерал даст добро — всё, что накопилось у полковника, уже вполне тянуло на арест зарвавшегося члена Совета.
— Что предлагаешь, полковник? — коротко спросил Ледовской, когда Сева закончил свой доклад.
— Надо брать и прижимать. Несколько допросов, и я уверен, что я его расколю, — уверенно ответил Островский.
Ледовской вздохнул, взял из папки один из документов, повертел в руках и отложил.
— Вывернется, — припечатал он. — Ты пойми меня, Всеволод Ильич, я про эти Литвиновские штучки давно догадывался, ещё с прежним начальником твоим к нему подбирались. Да всё никак ухватить не могли. И тут тоже — не можем. Пока не можем.
— Но, товарищ генерал, ведь очевидно же… всё указывает на него.
— Всё да не всё. Птицу такого полёта, как Литвинов, надо брать, имея на руках железобетонные доказательства. Такие, чтоб били прямо в самое яблочко. Есть у тебя такие?
— Будут! — пообещал Островский.
— Вот когда будут, тогда и приходи. И ещё, полковник, ты аккуратнее. Борис Андреевич опасность чует, как хищник кровь жертвы. Ты его не спугни своим рвением. Заподозрит что, может и первым ударить. Так что давай, Всеволод Ильич, работай. Рано или поздно этот хитрый лис проколется, сделает ошибку. Слишком зарываться стал в последнее время. А мы подождём. И тогда уж наверняка ударим.
И хотя тот разговор с генералом и оставил у Севы двойственное впечатление, но Ледовской в итоге оказался прав — Литвинов прокололся…
— Полковник Островский! Приказываю немедленно арестовать Литвинова Бориса Андреевича. По обвинению в государственной измене, организации фальшивого карантина и попытке массового убийства людей.
Прозвучавшие из телефонной трубки слова стали закономерным финалом многолетней истории. Ледовской ещё не договорил, но Сева уже и так знал: это всё, теперь — точно всё.
— Слушаюсь, товарищ генерал!
— Выполняйте. Ну и…, — генерал чуть запнулся, но Сева шестым чувством, отточенным за годы работы, знал — старик на том конце провода улыбается. — Ну и по твоему ведомству, полковник, найдётся, что предъявить. Так что — действуй!
Сева положил трубку и бросил взгляд на заветные папки. По его ведомству… по его ведомству найдётся всё, что надо — ни одно зло не останется безнаказанным.
— Ты соображай, что несёшь! — прохрипел Рябинин, и его рука потянулась к лежащей на столе фляге.
— А чего тут соображать, я, чай, не зелёный курсант, кое какой опыт имею, — Островский саркастически усмехнулся. — Сначала Ледовской скоропостижно скончался, ни с того ни с сего. К тому же, в твоём, Юра, присутствии. Потом тебя резко в Совет пропихивают.
— А ты, Сева, сам в Совет метил? На генеральскую должность? — прошипел Рябинин.
Островский скривился. Разумеется, он метил, и кому как не Юре Рябинину было это знать. Генерал Ледовской не молодел, и слухи о возможном преемнике у них в военном секторе ходили. Кто-то делал ставку на самого Островского, кто-то на Володьку Долинина — тот руководил охраной спецобъектов: производственных цехов, больниц, электростанции. В общем-то это был справедливый выбор: оба кандидата, и Островский, и Долинин, вполне подходили на генеральскую должность, оба отдавали себе в этом отчёт, и каждый из них, несмотря на то, что они не то что друзьями, но даже приятелями никогда не были, закономерно бы подчинился тому, кто получил бы заветные лычки на погонах.
— Метил, — Островский сощурился. — Метил, потому что я этого достоин. Или я, или Володька Долинин…
— Долинин? Твой Долинин — преступник. Снюхался с Савельевым.
— Да ты что? — Сева опять не удержался от саркастической подколки. Он смотрел на Юрино побагровевшее лицо и чувствовал, что Рябинин что-то скрывает, что Юрино назначение в Совет — вовсе не счастливое стечение обстоятельств. И, скорее всего, во всей этой катавасии со сменой правительства, с покушением на Савельева и последующим объявлением того преступником, Юрка Рябинин замешан по самые гланды. — Долинин снюхался с Савельевым? А ничего что до последнего времени Савельев у нас был главой Совета? И если кто с кем и снюхался, то это ты, Юра. Если я не ошибаюсь, новый Верховный — какой-то дальний родственничек твоей жены. И если хочешь знать моё мнение, то Савельев…
— Савельев — преступник! — рука Юры всё-таки нащупала флягу, и он, уже не стесняясь, отвинтил крышку, поднёс флягу к губам и сделал несколько нервных глотков.
— И в чём же его преступление? В том, что выжил в покушении? Которое, кстати, ни фига не бандитская разборка, там все следы наверх ведут. У меня в отделе это дело ещё не закрыто, — сказав это, Островский слегка поперхнулся. В его отделе… нет у него теперь
— Савельев скрыл источник энергии, — Рябинин его замешательства не заметил. — Вместе с Долининым скрыл. Думаешь, остался бы Савельев у власти, он тебя бы генералом сделал? Хрена с два, Сева! Он бы Долинина, подельника своего, туда протащил, тот в курсе про АЭС был, сам мне говорил, протоколом каким-то перед носом махал.
— Это ещё разобраться надо, что там за протокол, и что там за АЭС. И я тебе честно скажу, Юра, Савельев мне нравится. А вот новые порядки, вся эта муть с аристократическими фамилиями и каким-то делением на классы — вот это мне не сильно по душе.
— Савельев тебе нравится? — прошипел Юра. — И то, что он от народа утаил источник энергии, а сам своим законом сколько людей на тот свет отправил, тебе тоже нравится? И то, что на нулевом окопался и там что-то мутит… Кстати, — Рябинин придвинул к себе тарелку с засохшим порезанным лимоном, вернее с тем, что от него осталось, поковырялся, отыскивая среди обсосанных корок хоть что-нибудь, не нашёл, вытер испачканные пальцы прямо о китель и опять уставился на Островского. — Кстати, знаешь, с кем Савельев на нулевом окопался? Кто там у него первый соратник и помощник?
— Долинин, и что?
— Да причём тут твой Долинин? — Юра откинулся на спинку кресла. На круглом лице расплылась довольная улыбка. — С Литвиновым он там.
— С кем?
Островский подумал, что ослышался.
— С Литвиновым, — повторил Юра.
— Ты сколько с утра выпил? Белая горячка уже? С каким Литвиновым? Его казнили. Я лично присутствовал при казни.
— Казнили, как же, — дребезжащий Юрин смех больно отозвался в ушах. — Савельев твой, которого ты так горячо защищаешь, одной рукой своему дружку приговор подписал, а другой — спас. Литвинову снотворное вкололи, а потом тихо вывезли и прятали где-то внизу. Ну что? Савельев тебе по-прежнему нравится?
Сева почувствовал, что земля уходит у него из-под ног. Это что же получается? Литвинов жив?
Видимо, он так сильно изменился в лице, что Рябинин испуганно спросил:
— Тебе плохо? Может, выпьешь?
Сева кивнул. Принял из Юркиных рук флягу, сделал большой глоток.
— В общем так. В память о былом, считай, я всё, что ты тут мне наговорил, не слышал, — Юра, взяв флягу назад, тоже отхлебнув из неё. — Я не слышал, а ты не говорил. Мы с тобой люди свои, чего нам делить. Так что иди, Сева. Вступай в новую должность, тебе там работать и работать…
От Рябинина Островский вышел совершенно раздавленный. На немой вопрос Руслана ничего не ответил, а дома, впервые, наверно, за несколько лет, крупно поругался с Милкой. Он снова вернулся к началу, только теперь в этом начале не было никакого просвета — мир зиял темнотой и пустотой, а те, кто стоял у руля, как и те, кто этот руль старательно пытался отобрать, стоили друг друга во всём: в мелочности, предательстве, подлости. Полковник Островский ещё не мог признаться самому себе, но слова уже стучали в висках, больно колотили, пытаясь прорваться наружу. Справедливости нет. Справедливость этого мира умерла.
Он так и не оправился после этого предательского удара судьбы. Жил, говорил, отдавал приказы, что-то делал, словно играл скучную роль на сцене плохонького театра. Помирился с Милкой, но прежняя живость общения куда-то ушла, жена уже не пыталась пробить ледяной кокон равнодушия, которым он отгородился ото всех и от неё в том числе. Ходил на службу, машинально исполнял служебные обязанности — хорошо исполнял, потому что привык всё делать на совесть.
По своим каналам Сева знал, что Долинину удалось как-то выбраться с АЭС, и он зря времени не терял — под носом у вечно пьяного Юры зрел такой гнойник, что его прорыв рисковал вылиться в крупную катастрофу. Островский примерно догадывался, где базируется Долинин, и мог бы при удобном случае накрыть и его, и всех собранных им людей. Мог бы. Только зачем? Кто победит в этой крысиной возне, уже не имело для полковника Островского никакого смысла.
Не имело. Вплоть до сегодняшнего дня.
Когда ему позвонил Руслан Селятин и сообщил о том, что затевается что-то подозрительное, Островский сначала особого значения не придал.
— Они говорили про Долинина, — докладывал Руслан. — Майор Бублик говорил. Про переворот, который вот-вот начнётся. И что-то про КПП-391Ю.
Что ж, это тоже было закономерно. Рано или поздно Долинин должен был вылезти из подполья и начать действовать, и про себя Островский решил, что вмешиваться он не будет. И он бы не стал, если бы дело не касалось его зоны ответственности, а именно КПП, отделяющего военный сектор от остальной части Башни. Поэтому полковник и решил проверить это дело лично, а выяснив, что там ожидается проход диверсионной группы, устроил засаду. Совершенно не предполагая, с КЕМ он там столкнется.
Адъютант открыл дверь следственного изолятора, заглянул и посторонился, пропуская полковника внутрь.
По иронии судьбы комната была та же самая, где проводились допросы по делу Литвинова. Чуть вытянутая, глухая — здесь даже на двери и выходящих в коридор окнах не было жалюзи, как в некоторых других, да и самих окон собственно тоже не было, — почти пустая, если не считать стола и двух стульев, зато на редкость светлая, все вмонтированные в потолок светильники горели ярко: полковник Островский предпочитал видеть лица тех, кого он допрашивал.
Лицо Литвинова он тоже видел. И помнил — всё помнил, до последней чёрточки, до маленькой родинки, до мелких морщинок, приткнувшихся в уголках наглых зелёных глаз. Он помнил ту брезгливую скуку, которая явственно проступала на лице Литвинова, словно всё, что происходило вокруг, Бориса Андреевича не интересовало. Словно Литвинов смирился, принял свою участь и теперь без особого интереса досматривал последний акт не слишком захватывающей пьесы, финал которой был ему известен заранее. Тогда Островский испытал даже что-то вроде разочарования: он столько времени загонял зверя, шёл по следу и вот прижал, впереди последняя схватка, а зверю в общем-то плевать.
Полковник шагнул в комнату и остановился, широко расставив ноги. Сидевший на стуле (на том самом стуле) Литвинов при его появлении оглянулся, зелёные глаза остро блеснули. И сейчас в этих глазах не было скуки и равнодушия. Теперь матёрый зверь готов был принять бой, и Островский улыбнулся, не в силах сдержать азарт и рвущуюся на волю радость.
Судьба сделала петлю, попытавшись свернуть с правильного пути, но снова вернулась в исходную точку. И справедливость, личная справедливость полковника Островского, ради которой он жил и ради которой служил, воскресла и расправила над миром широкие сияющие крылья.
Никогда ещё голова Бориса не работала так чётко. Мозг со скоростью компьютера просчитывал варианты, вырабатывал тактику, извлекал из памяти нужную информацию, отметал лишнее, гасил эмоции. Борис знал за собой такое качество: в экстремальных ситуациях собираться, сосредотачиваться и определять единственно верное решение.
Там, у КПП, всё произошло слишком быстро, их взяли в кольцо, как зелёных новобранцев, потому что с той стороны к их проходу оказались готовы, а вот они — Борис это признавал, — действовали неумно.
Во-первых, вся эта авантюра с походом наверх была чистым экспромтом, но тут ничего не попишешь: лишним временем они не располагали. Во-вторых, сунулись на КПП без разведки, надо было хоть пару солдат вперёд отправить. Ну и в-третьих, нарвались не на кого-то, а на Островского, а у полковника Островского с Борисом были свои, старые счёты. И теперь в результате этих несчастливых стечений обстоятельств их могли запереть в камере на несколько часов, и этого Борис боялся больше всего.
— Солдат и майора — в КПЗ, этого субчика — отдельно, — молоденький капитан звонким мальчишеским голосом раздавал приказы. Круглое, совсем ещё юное лицо расплылось в довольной улыбке, чувствовалось, что ему вся эта ситуация доставляет удовольствие.
— А этого? — Бориса бесцеремонно ткнули в спину прикладом автомата.
— В следственный!
Длинная узкая камера следственного изолятора была хорошо Борису знакома. Сколько часов он здесь провёл — не сосчитать. Допрос следовал за допросом, мелькали лица (некоторых людей Борис встречал, некоторых видел впервые), под нос совали документы и отчёты — совали грубо и бесцеремонно, — для ознакомления и под роспись. Борис ничего не подписывал, предварительно не прочитав, хотя по сути никого из тех, кто должен был взойти на эшафот вместе с ним, ему было не жаль: все заслужили положенное сполна. И только одного человека он старательно выводил из игры, ни одну бумагу не подписал, где хотя бы краешком промелькивали дорогие ему имя и фамилия — Ани Бергман.
Он видел, как бесился худой, высокий полковник, всегда допрашивающий его лично, глухое раздражение и неприязнь плескались в светло-серых, льдистых, как у генерала Ледовского, глазах, но кроме обычных следовательских приёмчиков — давящих на психику — особого насилия не было, на допросах Литвинова не били, и понятно почему: Савельев запретил. Хотя, возможно, это было не в характере Островского. Даже, скорее всего, не в его характере.
Что такое полковник Островский, Литвинов примерно знал, потому что как было не знать того, кто методично и упорно копал под тебя несколько лет, подбираясь всё ближе и ближе. У Бориса даже своё досье имелось на рьяного полковника, впрочем, довольно неутешительное: Всеволод Ильич, увы, был честен и неподкупен (дурак дураком — такую характеристику дал ему Кравец, и тогдашний Борис был полностью с ней согласен), служил идее, а не звёздочки на погоны зарабатывал. И, наверно, не оступись Борис, не наломай дров в истории с Савельевым, от полковника Островского пришлось бы со временем избавиться. Но получилось несколько наоборот.
Борис не удержался от короткого смешка. Один из конвоиров вскинул голову, холодом блеснули узкие чёрные глаза, высокие скулы на лице стали ещё резче, ещё острее, а крепкие руки, лежащие на прикладе автомата, заметно напряглись.
Конечно, веселиться Борису было не от чего — впору плакать. Попасться в руки не кому-то, а Островскому — это ещё умудриться надо было. Второй раз полковник его точно не отпустит, душу вынет, наизнанку вывернет и растрясёт: Борис прочитал все желания в глазах Всеволода Ильича ещё там, на КПП, когда полковник, не скрывая радости, шагнул ему навстречу.
И всё же победить было надо. Переиграть. Убедить если не встать на их сторону, то хотя бы не мешать. Увы, шансов в этой финальной схватке у Бориса было мало: Литвинов, привыкший трезво оценивать все выданные жизнью карты, напрасными иллюзиями и надеждами себя не тешил. И фактически у него был только один козырь на руках: эмоции самого Островского, злость и обида на весь мир, которые полковник так вдохновенно лелеял в своей душе…
Долго Борису ждать в следственном изоляторе не пришлось — полковник явился минут через десять, бросил на Бориса несколько презрительный взгляд и молча уселся за стол напротив. Придвинул к себе пустой лист, сжал чуть ли не до хруста ручку сухими, костистыми пальцами. У Бориса даже голова слегка закружилась от внезапно возникшего чувства дежавю.
— На задаваемые вопросы, Борис Андреевич, рекомендую отвечать честно, коротко и внятно, — Островский уставился на Бориса светлыми, немигающими глазами. Он как будто что-то искал в его лице и, найдя, удовлетворительно хмыкнул. — Так что, приступим. Кто отдал приказ заменить смертельную инъекцию снотворным?
Борис слегка пожал плечами — Островский, верный своим принципам, начал с места в карьер, и, зная его дотошность, всё это могло затянуть разговор на неопределенное время.
— Это был Савельев?
— Послушайте, Всеволод Ильич, — надо было уводить разговор в нужную сторону, но Борис пока не знал, как. — Я не могу сейчас ответить вам на этот вопрос, а также и на другой, который вы непременно зададите: где я скрывался всё это время. Но могу вам обещать, что вы это узнаете. Чуть позже.
— А вы не забываетесь, Борис Андреевич? — перебил его Островский. — Это не я у вас в гостях, а вы у меня. Так что в некотором роде условия здесь диктую я.
— Разве? А у меня несколько иная информация: допросы задержанных, если не ошибаюсь, проводит следственно-розыскной отдел, к которому вы теперь отношения не имеете, если только не поменяли свою фамилию на Караев, — Борис не удержался от шпильки, но тут же пожалел, видя, как изменилось лицо полковника.
— Хотите приватной встречи с Караевым? — прошипел полковник, наклоняясь над столом ближе к Борису. — Могу организовать. Думаете, удастся навешать лапши на уши, которую вы вешать горазды? Сомневаюсь. Там умеют убеждать сотрудничать со следствием.
— Будто вы не умеете, — буркнул Борис.
Злить Островского определенно не следовало, а Борис только что это сделал. Мало того, что его положение было и так шатко, так он умудрился слажать с первой минуты.
Борис вспомнил свой разговор с Павлом. Каких-то полтора часа назад он сидел, распустивши перед Пашкой нюни, как баба, почти сдавшийся, опустивший руки, готовый слиться, а его друг убеждал, что никто, кроме Бориса, это дело не провернёт. И не просто убеждал, а снова протягивал ему руку, как тогда, в школьной рекреации, бог знает сколько лет назад.
Пашкины слова звучали в голове так отчётливо, словно это он сейчас сидел перед ним. Он, а не полковник Островский.
Вскинув глаза, Литвинов упёрся взглядом в полковника.
Идеалист Савельев верил Борису, а вот идеалист Островский — нет. Не верил ни на грош, раз и навсегда записавши его в разряд тех, кто «горазд вешать лапшу». И в общем-то так оно и было, потому что с правдой у Бориса всегда были трудные отношения. Но вся ирония заключалась в том, что оба эти человека, и Савельев, и Островский, именно правды от него и ждали.
«А может рискнуть? — с тоской подумал Борис. — Ну в самом деле, что я теряю?»
— Всеволод Ильич, — недоверие в холодных глазах полковника обжигало, не давало говорить, но Борис пересилил себя. — Всеволод Ильич, по сути врать мне вам незачем, и я готов рассказать всю правду. А правда заключается в том, что я шёл арестовывать Ставицкого и созывать экстренное заседание Совета.
— Да ну? — льдинки в глазах полковника стали ещё острее. — Лихо. И на что вы рассчитывали, Борис Андреевич? На какую такую поддержку наверху? Надо полагать, она у вас есть, ведь не дурак же вы, чтобы свергать власть с десятком солдат и этим, как его, Дороховым, беглым заговорщиком, фотографиями которого оклеены все КПП.
— Я ещё не договорил, полковник. Конечно, я действую не от своего имени, у меня же, если вы помните, руки по локоть в крови. Наверх меня отправил Савельев. Павел Григорьевич.
— Который и провернул фокус с вашей мнимой смертью, — подытожил Островский, постукивая ручкой по столу. — Ну и что дальше? Мне расчувствоваться и отпустить вас? Только потому что вы упомянули Савельева, у которого, кстати, руки не меньше в крови измазаны. Мне нужно было с самого начала догадаться, что вы работаете в паре. Только у Савельева размах шире: уполовинить население Башни под предлогом недостатка ресурсов, имея в распоряжении законсервированную АЭС, — это будет почище организации наркопритонов и дилерских сетей.
— Предпочитаете новую власть? — Борис почувствовал, что Островский завёлся. Нет, полковник по-прежнему оставался невозмутимым, всё то же сухое лицо, где из всех эмоций разве что немного брезгливый изгиб жёсткого рта, но тем не менее Борис шестым чувством, которое редко давало сбой, понимал, что Всеволода Ильича его вопрос задел и пусть и не пробил, но уже поцарапал непрошибаемую броню. И вот теперь можно было попробовать и поиграть. Борис собрался, как собирается зверь перед прыжком, и продолжил. — Что ж, это можно понять. Некоторым такое даже нравится. Происхождение, родословная, деление на классы. Вам какой класс присвоили, Всеволод Ильич?
И по тому, как дёрнулся Островский, как на мгновение сжал губы, Борис понял — он попал в точку. Нащупал слабое место. Теперь важно не спугнуть, не пережать. Ну-ка, ну-ка, что там у полковника с происхождением…
Островский реакцию Бориса заметил, презрительно усмехнулся.
— Не угадали, Борис Андреевич. Не удастся вам сыграть на моём недовольстве. Я из потомственных военных, дед мой погиб во время мятежа Ровшица, отец до майора дослужился. Так что класс у меня самый что ни на есть привилегированный. Первый.
— Вот как? — теперь Борис точно знал, куда надо бить. — Стало быть, первый. Медицинское обслуживание по первому разряду, карьерное продвижение, образование детей…
— Ну хватит, Борис Андреевич, цирк устраивать, — насмешливо перебил его Островский. — Хватку что ли теряете? Раньше вы бы быстрее поняли, что я на ваши речи не поведусь.
— Не поведетесь, — согласился Литвинов. — И мне кажется, я понимаю — почему. Знаете, поговорка когда-то была: «Моя хата с краю, ничего не знаю». И есть люди, которые прямо по этой поговорке и живут. Например, один мой знакомый доктор любит повторять: ваша политика дело грязное, я в неё не лезу, мое дело — людей лечить, а всё остальное — увольте. Очень удобно на самом деле. Вы ведь тоже так считаете? И занимаете в некотором роде позицию невмешательства.
— Совершенно верно. Именно так и считаю, — невозмутимо отозвался Островский. — Каждый должен делать свою работу. А вы у нас, господин Литвинов, из неравнодушных, надо полагать, их тех, кому до всего дело есть. Могли бы просто руководить своим административным сектором, но нет — вы неравнодушно полезли в наркобизнес, неравнодушно посеяли преступность на нижних ярусах Башни. И всё это, разумеется, не денег или власти ради, а исключительно потому что такой вы неравнодушный человек, — в голосе полковника звучала откровенная издёвка.
Островский поднялся со своего места, сделал несколько шагов к противоположной от двери стене, встал, отвернувшись от Бориса, заложив за спину сухие длинные руки. Этот жест демонстративного пренебрежения было ни с чем не спутать, но Борис глядел на несгибаемую, словно выточенную из гранита спину, на ровно стриженный затылок и ждал, когда полковник повернётся.
— И теперь, конечно же, вы идёте свергать зло, потому что вы за всеобщую справедливость. Потому что хотите избавить наш мир от господина Андреева или как там его, Ставицкого, с его спорными реформами. Так? — Островский резко обернулся, полоснул Бориса злым взглядом и процедил сквозь зубы. — За дурачков тут всех держите? Вы, Борис Андреевич, меньше всего думаете о справедливости. А вот о себе — думаете. И о том, что Савельев, дружок ваш, придя к власти, про вас не забудет, реабилитирует, устроит на тёпленькое местечко — об этом вы тоже думаете. Только знайте: какие бы идеи не витали в голове нашего Верховного, вам я, Борис Андреевич, к власти прорваться не дам. И не только к власти. Второй раз от правосудия вы уже точно не убежите. Я лично прослежу.
— Что ж, справедливо, — Борис кивнул. — Я на другое и не рассчитывал. Всё правильно, Всеволод Ильич. Это ваша работа, которую, насколько я знаю, вы делаете хорошо, только, — Борис сделал небольшую паузу, ровно настолько, чтобы ещё больше зацепить внимание Островского. — Только делаете её почему-то избирательно. Предпочитаете некоторые преступления не замечать, хотя… извините, возможно, я ещё раз, наступлю на больную мозоль, но это же теперь вас вообще не касается. Патрульно-постовая служба за расследование убийств не отвечает.
— Вы сейчас про какие убийства говорите, Борис Андреевич?
В этот раз Борис надавил на больную мозоль полковника вовремя, в нужный момент, потому что Всеволод Ильич, хоть и скривился, как от лимона, а всё же на удочку Бориса клюнул.
— Например, покушение на Савельева. Насколько я знаю, оно так и осталось недорасследованным. Или вы закрыли дело, списав всё на бандитские разборки? А убийство генерала Ледовского?
— Генерал Ледовской скоропостижно скончался.
— Разве? А вы видели результаты вскрытия? Хотя вряд ли — Савельев распорядился их придержать. Но об этом в курсе Мельников, министр здравоохранения, который собственно этим делом и занимался. И что касается смерти генерала, то да, естественной она не была. А если вспомнить, кто был с генералом во время его смерти, сопоставить показания свидетелей о том, что Ледовской перед смертью что-то пил, а потом стакан таинственно исчез, то вырисовывается интересная картина.
— А зачем Савельев придержал результаты вскрытия? — поинтересовался Островский. — Следы решил замести?
— Доказательств не было. Да и не успел он. Между смертью генерала и покушением на Павла прошло не слишком много времени. Но заказчик этих двух преступлений — один и тот же.
— Неужели вы хотите мне поведать, кто это? — Островский вернулся на своё место, сел, откинулся на спинку и скрестил на груди руки. — Валяйте. С удовольствием послушаю. Давненько нам тут сказок не рассказывали.
Стоявший у двери молодой капитан, приказавший доставить Литвинова в следственный изолятор и сам пришедший следом, негромко засмеялся. Да и на молчаливых лицах конвоиров промелькнула усмешка.
— Имя заказчика определить нетрудно, — Борис болезненно поморщился, руки, которые ему приказали держать за спиной, слегка затекли. — Ищи, кому выгодно. Так, кажется, говорят, в вашей профессии. А выгодно было только одному человеку — Андрееву-Ставицкому. Убийство генерала Ледовского он поручил своему родственнику, Рябинину, пообещав тому генеральские погоны. Увы, по этому делу прямых доказательств нет, как я уже говорил, но косвенных улик — хоть отбавляй. А покушение на Савельева организовал Кравец, исполнителями были два отморозка, фамилий их я не знаю, да это и не важно. Потому что всех троих спустя три недели после покушения нашли убитыми на тридцать четвёртом этаже. И дело это, насколько я понимаю, спустили на тормозах. Но вас это уже не касалось — к тому времени ваше место занял Караев.
— Кравец, если мне не изменяет память, работал на вас, Борис Андреевич, вы сами это признали, — перебил Бориса Островский.
— К тому времени Кравец нашёл нового хозяина, ведь я-то был мёртв.
— Занимательная сказочка, — Островский пожал плечами. — Только доказательств — ноль.
— Ноль, — перечить полковнику Борис не стал. — Но смотрите сами: исполнителей покушения на главу Совета находят мёртвыми, в этом по сути нет ничего странного. Странно другое: на это тройное убийство просто закрывают глаза. Я уверен, Всеволод Ильич, ваш преемник Караев даже не пытался расследовать это дело. И знаете, почему? Потому что он тоже в теме, и наверняка для него никакой не секрет, что это за трупы нашли на тридцать четвёртом этаже, и какое отношение они имеют к покушению на Савельева. Вы сами никогда не задумывались над тем, почему в следственно-розыскном отделе, в
Островский молчал.
Борис сделал глубокий вдох. Время утекало, и тянуть дальше не имело смысла. Если он всё правильно рассчитал, то шанс есть. А если ошибся — что ж, хуже уже не будет.
— Мне, Всеволод Ильич, лгать вам сейчас не имеет никакого смысла. В настоящий момент внизу идут бои. Блокада с АЭС снята — именно поэтому мне удалось оттуда выйти и добраться… почти добраться до Надоблачного уровня. Возможно, в эту минуту решается судьба Южной станции. На стороне Савельева — полковник Долинин, а с ним значительная часть армии. А моя задача: арестовать Ставицкого и взять под контроль Надоблачный уровень. Если я этого не сделаю, велика вероятность того, что начнётся бойня, не меньшая, чем исторический мятеж генерала Ровшица.
В горле слегка засаднило, Борис сделал короткую паузу, но тут же продолжил.
— Савельев — поверьте мне, никто не знает Павла лучше, чем я — никогда бы не пошёл на открытые военные действия, но вариантов ему не оставили. Уровень океана падает, и Южная станция вот-вот встанет, а до этого момента нужно запустить АЭС, чем Павел собственно сейчас внизу и занимается. Но если начнётся бойня, о запуске АЭС можно будет забыть. И через пару месяцев в Башне разразится катастрофа. А Ставицкий… Ставицкий — сумасшедший. Он болен. И его замыслы и планы, все эти классы, аристократические корни, принудительная кастрация большинства населения, искусственное оплодотворение, воспитание детей в соответствии с их будущим родом занятий… да полковник, я не брежу, все эти планы — один страшнее другого. Только им не суждено будет сбыться. Если Павел не запустит АЭС, то начнётся даже не экономический кризис, как после аварии Северной станции — это будет коллапс. Встанет всё, ну а выживут… выживут сильнейшие, возможно, те, у кого будет в руках оружие. Возможно, это будете вы, полковник. Только на фига вам такая жизнь? Вот мне такая точно не нужна.
Борис закончил говорить и теперь сидел, вглядываясь в жёсткое, ничего не выражающее лицо Островского: высокий лоб, изрезанный поперёк глубокими морщинами, худые, запавшие щёки, тонкий, чуть длинноватый нос, крепкий подбородок. Хотелось бы ему знать, о чём думал в этот момент полковник? Какое решение зрело в его голове? На чём остановит он свой выбор: на спокойной и сытой жизни, которую давало (пока ещё давало) ему его привилегированное положение, или на правде? Думай, полковник — твердил про себя Борис, — думай!
Пауза затягивалась, тишина в комнате стояла такая, что было слышно, как в углу жужжит невесть откуда залетевшая муха.
Наконец, полковник пошевелился. Медленно поднялся, словно воздух вокруг стал таким плотным, что мешал движению. На Бориса он не смотрел. Направился к двери. На вопросительный жест капитана махнул рукой — ждите. И вышел, так и не произнеся ни слова.
«Прости, Паша, я не справился», — тоскливо подумал Борис, глядя на закрывшуюся за полковником дверь.
Островский вернулся в свой кабинет, сел за стол и несколько минут тупо смотрел перед собой в одну точку. В висках стучало, мысли метались в голове потревоженным пчелиным роем.
Литвинову нельзя верить — твердил он себе. Литвинов — мразь и подонок, наркоторговец и убийца. Он и не такие кружева сплетёт, чтобы уйти от ответственности. Нагородил такого, что волосы дыбом. И ведь врал, наверняка врал.
Всеволод Ильич убеждал себя, но при этом что-то у него не складывалось, и это что-то зудело, мешало, выбивалось из стройной картины.
Ему вдруг вспомнилась Милка.
В последнее время они почти не разговаривали: та резкая ссора даже не линию между ними прочертила, а пробила глубокую трещину, которая с каждым днём разводила их всё дальше и дальше друг от друга. Но два дня назад, Милка, придя домой с работы (она тоже преподавала в интернате русский и литературу, как и её мать), опустилась на диван, уронив усталые руки — Сева вдруг увидел мелкую сеточку морщинок на них и, вздрогнув, поймал себя на мысли о том, как же он соскучился по её рукам, мягким и ласковым, — и тихо сказала, не ему даже, а куда-то в пустоту.
— Я не понимаю, что происходит. Это какое-то помешательство. Настоящее помешательство. Ваню Белова… Ванечку, ученика моего, отчисляют. Списки из министерства спустили: его и ещё семерых. Третий класс, таким учиться не положено. Его теперь в теплицы, вроде бы… А он же лучший, лучший у меня. Голова светлая, умница, он стихи пишет и какие стихи, а они… Что происходит? Что?
А он не знал, что происходит. Или не хотел знать.
Литвинов, тыкнувший ему дурацкой поговоркой про хату с краю, в чём-то был прав. Он, полковник Островский, отгородился от всего и всех, от Милки и от той отвернулся, обиды свои лелеял, злобу таил, и можно было подумать, что кроме этих личных обид ничего другого на свете не существовало.
А в это время внизу стягивал свои войска Долинин. Юрка Рябинин заливал коньяком свои страхи — страх, вот что, проглядывало в глазах бывшего товарища сквозь пьяную муть. Люди, поделённые, пересортированные, как картофель в овощехранилищах, рассованные по этажам, с тихим ужасом и непониманием следили за тем, что происходит. Сверху спускались дикие указы, которые полковник Островский выполнял. Взяв под козырек, выполнял, не задумываясь о последствиях. А ведь если верить Литвинову (стоп, ему нельзя верить, никак нельзя), но если вдруг поверить, если допустить хоть на минутку, что даже часть из того, что он говорил — правда…
Островский снял трубку. Набрал номер майора Чудинова — свой человек, столько лет с ним в следственно-розыскном отделе отпахали. Услышал знакомый голос, хриплый, как будто майор был всё время простужен.
— Это Островский, — полковник не стал терять время на долгие реверансы. — Саня, не в службу, а в дружбу. Можешь кое-что проверить?
— Слушаю, Всеволод Ильич, — с готовностью ответил майор.
— Посмотри-ка по базе. Недели три назад должно было быть дело открыто — тридцать четвёртый этаж, три трупа. Было такое?
— Минутку, — последовала пауза. Островский терпеливо ждал, разглядывая поверхность пустого стола. — Да, были три трупа. С тридцать четвёртого. Кравец, Костылев и Татаринов. Все три с огнестрелом.
— И что по нему? Кто ведёт следствие?
— Так никто не ведёт. Дело закрыто. За отсутствием улик.
— Как закрыто? Кем?
— Полковником Караевым, — доложил Чудинов. — Он взял дело под личный контроль и почти сразу закрыл. А что? Всеволод Ильич, какие-то проблемы?
— Ничего, Саня. Всё в порядке. Караев у себя?
— Никак нет. Ушёл ещё до обеда.
Островский положил трубку. По Караеву информация, полученная от Литвинова, сходилась. Теперь Рябинин… Про Рябинина упоминал и Долинин, да и сам Юра во время их последнего разговора изрядно струхнул, когда речь зашла о смерти Ледовского.
Полковник снова потянулся к телефону.
— Я же сказал! Занят генерал! — заорал ему в ухо знакомый голос шурина.
— Руслан, это я.
— А… Сева? Извини. Тут у нас дым коромыслом. Майор Худяков с Южной весь телефон оборвал, думал — опять он. Хотел уже его по матушке.
— Генерал что?
— Спит. Чего ему будет?
Руслан Селятин негромко, но отчётливо выругался. Ещё чего-то добавил, но Островский уже переваривал то, что только что услышал. Худяков, Южная…
Сева нажал на рычаг и тут же набрал другой номер.
— Полковник Островский. Позовите майора Худякова.
На том конце провода что-то щёлкнуло, на какое-то мгновение полковнику показалось, что связь прервалась. Потом трубка отозвалась испуганным мальчишеским голосом:
— Занят он.
— Это срочно! Выполнять! — рявкнул Сева.
Опять послышался какой-то шум, топот, отборная громкая ругань. У Худякова явно творилось что-то неладное. Наконец сквозь треск прорвался голос Худякова.
— Майор Худяков у аппарата.
— Майор, это полковник Островский. У меня есть информация, что на Южной станции проблемы.
— Проблемы? — майор не сдержался, выматерился, вкладывая в незамысловатое ругательство всё, что он думает о своих проблемах. — У нас тут война, товарищ полковник. Я пытался доложить генералу… а, чёрт!
Кто-то быстро и неразборчиво заговорил. Худяков оборвал эту быструю речь одним коротким словом, которым всякий русский человек характеризует безвыходную ситуацию. Последнее, что услышал Островский, были слова майора, адресованные явно не ему: «Да как вы допустили, вашу мать? Быстро ещё один отряд! Как перекрыто?» и что-то, отдаленно напоминающее стрельбу.
Потом кто-то, подышав в трубку, осторожно положил её на рычаг.
Полковник встал, по привычке одёрнул китель. Голову стальным обручем стиснула боль, в ушах всё ещё стояли длинные гудки. Южная, Караев, Володька Долинин, который никогда не был другом, три пухлых папки с делом Литвинова…
Минуты тянулись, и ничего не происходило. Борис по-прежнему сидел в комнате для допросов. Его конвоиры молчаливыми тенями застыли у дверей. Молоденький капитан в отсутствии полковника не знал, что делать, но на всякий случай сверлил Бориса неприязненным взглядом. Борису от этих взглядов было ни жарко, ни холодно — думал он о другом. Вернее, ни о чём он толком не думал, всё его существо охватило необъятное, всё вытесняющее чувство вины. Вины перед Пашкой.
Наконец в коридоре раздались шаги и отрывистый голос Островского. С силой распахнулась дверь, как если бы её открыли с ноги.
— Вставайте, Борис Андреевич, — внутрь полковник заходить не стал, бросил свой приказ коротко и отрывисто.
Борис поднялся и, как не силился держать себя в руках, почувствовал, что кровь отливает от лица, а ноги становятся ватными.
— Истомин, — полковник перевёл взгляд на молоденького капитана. — Вы с вашими людьми поступаете в распоряжение майора Бублика. Сбор у Южных через десять минут. Задачу майор обрисует на месте. Выполняйте.
Ничего не понимающий капитан гаркнул: «Есть!» и тут же сорвался с места. Борис понимал и того меньше.
— Ну а вы что застыли? — холодно осведомился Островский. — Времени, насколько я понимаю, у нас немного, и наша задача — взять Ставицкого под стражу, пока он не чухнулся. Рябининым займётся Бублик.
Наша задача? Под стражу? Уловив недоверие на лице Бориса, полковник усмехнулся.
— Каждый должен делать свою работу. Я от своих слов, господин Литвинов, отказываться не намерен. Так вот, моя работа — ловить воров и убийц. А Ставицкий, Рябинин и Караев — убийцы. А вы, Борис Андреевич, будете под моим личным контролем, и если я заподозрю, что вы ведёте свою игру…
Полковник положил руку на кобуру и похлопал по ней, не сводя испытывающего взгляда с Бориса.
— Если у меня возникнет хоть тень сомнения, будьте уверены — я немедленно приведу приговор в исполнение, рука у меня не дрогнет, я не промажу. Но для начала я хочу лично допросить Караева и Ставицкого. И выслушать Савельева. А к нашему разговору мы ещё вернёмся. Это, я надеюсь, понятно?
Борис кивнул.
— Понятно, полковник. Что ж тут непонятного.
Из кабинета Ставицкого Саша Поляков даже не выбежал — вылетел пулей. Почти не глядя, пронёсся мимо секретарши, мимо полковника Караева, чувствуя уже спиной острый взгляд чёрных как уголь глаз. В другое время Сашка бы обратил на это внимание, ведь обычно полковник смотрел на него, как на предмет мебели, но сейчас ему было не до этого, он хотел только одного: быстрее отсюда смыться.
Весь сегодняшний день казался Сашке нескончаемой пыткой, начиная с разговора со Ставицким в лифте, с первых искорок безумия, которые то тлели, то вспыхивали и тут же гасли, а потом, будто поднятые ветром, разгорелись и превратились в яркий костёр, жар которого Сашка в полной мере ощутил в кабинете Верховного, оставшись с Сергеем Анатольевичем наедине.
Сашка непроизвольно поёжился. Перед глазами всё ещё стояло лицо Ставицкого, а в ушах звучал его голос, и от этого голоса трудно было отделаться. Последний час, а именно столько времени Сашка провёл у Верховного в кабинете, Сергей Анатольевич говорил и говорил много. Сашка выполнял при нём роль безмолвного слушателя, и иногда ему казалось, что Ставицкий, охваченный азартом и волнением, про Сашку напрочь забывал. Речь Верховного, в которой было намешано много всего — и биография Андреева, и грандиозные реформаторские планы, — то текла, плавно и торжественно, как будто он выступал перед огромной аудиторией, то переходила на умирающий шёпот. В такие минуты Сашке казалось, что Верховный разговаривает не с ним, а с портретом, тем самым огромным портретом, который первым делом бросался в глаза каждому, кто входил в кабинет, и не просто разговаривает, а даже слышит ответные реплики. Впечатление было настолько ярким, что Сашка чувствовал, как мороз невольно пробегает по коже.
Конечно, портрет Алексея Андреева производил сильное впечатление. Фотограф (а это была именно искусно сделанная фотография, а не картина, как Сашка решил сначала) поймал такой ракурс, при котором создавалось чёткое ощущение, что изображенный человек не сводит с тебя глаз, в какой бы точке комнаты ты не находился. К тому же от этого человека веяло силой, мощью, энергией, тем, что люди называют харизмой. Такая же харизма была и у Савельева, и даже у Литвинова. Сила, перед которой хотелось склониться.
От Ставицкого тоже исходила энергия — но совсем другая. Энергия хаоса. Энергия безумия. Энергия разрушения. И понимание этого, а также того, что мир сейчас находится в руках безумца, действовало угнетающе.
От чувства подавленности и невнятной тревоги Сашке не удалось в полной мере освободиться даже после того, как он оказался за дверью приёмной — образ Верховного преследовал его. И всё же в данную минуту было кое-что важнее безумных речей и туманных прожектов — а именно пропуск Веры, забытый им в прихожей.
Сашка тряхнул головой и быстро зашагал в сторону апартаментов Анжелики Бельской.
У дверей квартиры Сашка остановился, перевёл дыхание. Осторожно, стараясь не шуметь, вставил магнитную карточку в замок и приоткрыл дверь. Проскользнул в прихожую и огляделся. Из глубины квартиры доносились женские голоса. Один из них принадлежал Анжелике, и, услышав его, Сашка непроизвольно вздрогнул, но тут же, собравшись с духом, бросился к столику, на котором оставил Верин пропуск.
Утром столик был пуст, это Сашка помнил точно, а сейчас здесь лежали какие-то бумаги — может, Анжелика принесла с собой, она иногда брала рабочие документы на дом, — но все они были в беспорядке, словно кто-то их разворошил. Сашкино сердце на секунду зашлось, сжалось от страха. Он быстренько разгрёб бумаги, и — о счастье — под ними обнаружился пропуск. По всей видимости, его не заметили: пропуск, надёжно прикрытый документами, спокойно пролежал на столике всю первую половину дня.
Сашка с облегчением выдохнул, сунул пропуск в карман и двинулся к двери, но дойти до неё не успел. Из гостиной послышались приближающиеся шаги и голоса. Сашка метнулся, словно загнанный зверёк, и упёрся спиной в стоявший в прихожей шкаф…
Если бы у него спросили, тогда или потом, почему он нырнул в этот шкаф, а не остался на месте, как полагается воспитанному юноше из приличной семьи (тем более, что версию, почему он вдруг появился в квартире в разгар рабочего дня, Сашка подготовить успел), он бы ни смог ответить. Просто сработала интуиция, то самое чувство, которое не раз выручало его в жизни и которое было в нём всегда, сколько Сашка себя помнил. И именно эта интуиция и подтолкнула его к шкафу, занимающему полстены прихожей, громоздкому, объёмному, с тяжёлыми раздвижными зеркальными дверцами. Сашка подозревал, что Анжелика держала в квартире этого уродливого монстра исключительно из-за зеркал, к которым госпожа Бельская питала патологическую слабость. Ничем другим наличие шкафа, выбивающегося из общей безликости апартаментов — а у этого шкафа лицо имелось, пусть и уродливое, но свое — было не объяснить.
Шкаф зиял пустотой — все свои многочисленные тряпки Анжелика держала в гардеробе, — и Сашка, юркнув в тёмное гулкое нутро, попытался поплотнее задвинуть дверцы. Увы, это у него не сильно вышло. Наверно, он приложил слишком большое усилие, и створка, пройдя по направляющей, гулко ударилась о соседнюю и по инерции отъехала, образуя заметную щель. Сашка тут же постарался аккуратно сдвинуть створки руками, но шкаф предательски застонал, как капризный больной старик, и Сашка испуганно одёрнул руку. Оставалось только молиться, что Анжелика и та, с кем она была, ничего не заметят.
— Я, конечно, постараюсь сейчас до него дозвониться, но поверь мне, если эта скотина уже пьян, а скорее всего так оно и есть, разговаривать по телефону с ним бессмысленно.
— Наташа! Надо дозвониться. Времени у нас почти нет.
Наташа? Сашка осторожно переместился так, чтобы можно было сквозь щель рассмотреть гостью Анжелики. Хотя он и так уже догадывался, кто это: слишком хорошо он знал этот голос, надменный, холодный, с теми нотками брезгливого лицемерия, которые ни с чем не спутаешь. Наталья Рябинина. Мать Оленьки. Та самая женщина, что раньше смотрела не на него, а сквозь него, а с недавних пор разглядывала с некоторым любопытством, что-то просчитывая — Сашка печёнкой чувствовал, как на него навешивают ярлык и ставят ценник.
— Наташа, думаю после новости о том, что Ника Савельева укрыта в больнице на сто восьмом, твой Юра должен протрезветь. В его интересах взять дочь Савельева раньше, чем до неё доберётся Караев. Звони! А пока ты звонишь, я тебе ещё кое-что скажу.
Сашка видел, как Анжелика нервным рывком придвинула телефон к Наталье Рябининой.
— Ну не знаю. Попробовать, конечно, стоит, хотя…
Смысл услышанного до Сашки дошёл не сразу. Какое-то время он тупо смотрел на сухую спину Натальи Леонидовны, на Анжелику, нервно дёргающую пальцами нитку жемчуга — как она ещё только её не оборвала, — и вдруг его торкнуло. Ника! Сто восьмой! Они знают? Но откуда?
— Генерала Рябинина! Это его жена. Что значит, занят? Вы, господин Селятин, оглохли что ли? Это его жена! И да, это срочно! Спит? Так идите и разбудите!
Наталья отодвинула трубку от лица и закрыла динамик ладонью.
— Я же тебе говорила: налакался и спит. Селятин пошёл его будить, но, поверь, это дело гиблое. Да и вообще Селятин тот ещё субчик.
— Думаешь, тоже караевский прихвостень?
— Наверняка.
Сашке показалось, что Наталья Леонидовна обернулась, и он в ужасе отпрянул, вжался в стенку шкафа. Теперь ему было их не видно, но говорили они по-прежнему достаточно громко.
— В общем, скорее всего, придётся делать так, как я тебе предлагала с самого начала. Надо идти туда самой. Не волнуйся, я приведу Юру в чувство.
— Ничуть не сомневаюсь, — Анжелика рассмеялась, но сухо и как-то нервно. — Но, если Караев нас опередит, будет плохо. Серёжа на радостях может и в генералы его произвести.
— Анжелика, Караев — чужой. Чу-жой! — повторила Наталья, проговаривая каждый слог. — А для Серёжи это неприемлемо. Он помешан на чистоте рода. Пока Серёжа у власти, генерала по фамилии Караев в Башне не будет.
— По фамилии Караев — может быть, но не по фамилии Бельский.
— Что ты имеешь в виду?
— Ты знаешь, что Караев спит с Марковой?
— С Марковой?
Сашка набрался смелости и опять придвинулся к щели. Обе женщины всё ещё стояли у столика, Наталья сжимала в руках трубку, прикрыв её рукой. Всегда высокомерное и спесивое лицо её было вытянуто от удивления.
— Мы с тобой сейчас говорим об одной и той же Ирине Марковой?
— Об одной и той же. Можешь мне поверить.
На лице Анжелики (Сашка видел его отражение в зеркале) появилось злое и упрямое выражение, оно не шло ей, делало похожей на мелкого грызуна. На крысу, понял Сашка, и следом за этим пониманием пришло и другое: он явственно увидел внешнее сходство Анжелики с Марковой — при яркой красоте одной и тусклой непривлекательности другой обе женщины были удивительно похожи.
— Сегодня он — Караев, а завтра женится на моей родственнице и станет Бельским. А всё к этому и идёт. Будто ты не знаешь, как проворачиваются такие дела. Сама своего Юру из захудалого рода вон до каких высот подняла. А моя бабка Элиза… её муженек неизвестно на какой помойке был отрыт. И тем не менее
— Ну Маркова — не Бельская, — голос Натальи звучал вроде и твёрдо, но прежней уверенности в нём уже не было.
— Формально она — Бельская! — отрезала Анжелика. — Вернула себе один раз девичью фамилию, вернёт и ту, которая носила её бабка. Серёжа даже обрадуется. И вообще…
Анжелика ещё раз дёрнула за нитку жемчуга и наконец порвала её. Жемчужинки рассыпались, раскатились по всей прихожей, но она словно и не заметила это, лишь брезгливо отбросила в сторону разорвавшуюся цепочку.
— И вообще, я тебе не сказала, но Маркова кажется откопала ту давнюю историю со смертью моего прадеда. Если верить тому, что мне тут наговорил Мельников, Караев принёс Марковой дело об убийстве Ивара Бельского из военного архива.
— Там есть прямые доказательства?
— Да откуда мне знать?! — Сашка никогда ещё не видел Анжелику такой злой и нервной. Обычно она была невозмутима, как ледяная статуя, Сашка даже полагал, что она не способна ни на какие сильные эмоции, и вдруг такой всплеск. — Я велела Жданову первым делом забрать эту папку. Но этого мало, как ты понимаешь. Наташа…
Она сделала несколько шагов по прихожей, потом обернулась к Наталье.
— Наташа, мало просто забрать это чёртово дело, мало опередить Караева и увести дочку Савельева из-под его носа. Это всё полумеры. Ни Караев, ни Маркова не остановятся. Караев будет по-прежнему копать под твоего Юру, а Маркова — под меня. Тебе это надо? Или ты думаешь отсидеться в тёщах у Верховного?
— Ты сама прекрасно знаешь, что нет, — Наталья недовольно дёрнула плечом.
— Ну а раз нет, значит, надо эту парочку прижимать. А ещё лучше ликвидировать совсем.
— Каким образом? Сама говорила, что эту служебку на пропуск для девчонки Савельевой сделал твой сын.
— Сделал он, да. Но подпись там стоит Марковой. В общем, это как раз то, что я ещё хотела тебе сказать. Жданова я послала в приёмную административного управления не просто забрать дело Ивара. Он должен взять солдат и заблокировать офис Марковой, чтобы она никуда не рыпнулась и никому не позвонила. И ещё арестовать Алекса. А дальше пусть Юра подключает своих людей и выбивает из мальчишки нужные показания.
— Какие показания?
— Господи, Наташа! Ну какие! Понятно, какие. Что Маркова с Караевым готовили переворот по смещению Серёжи, а этот дурень, мой сын, был у них на подхвате. Нужно, чтобы этот дурачок Алекс подтвердил, что оформил служебку и выправил пропуск по указке Марковой, а потом Караев вывел девчонку Савельеву на сто восьмой. Всё должно выглядеть как заговор. Заговор, Наташа! И мы одним махом убиваем всех зайцев. А дальше всё пойдёт по накатанной. Юру после этого Серёжа никуда не сместит, а наоборот — ещё больше приблизит.
— Это неплохо, — задумчиво протянула Наталья. — Совсем неплохо. И, конечно, у Юры найдутся люди, которые всё вытряхнут из твоего сына. И то, что было, и то, чего не было. Состряпать дело ничего не стоит, но… тебе его не жалко?
— Кого?
— Алекса. Твоего сына.
— Жалко? Будто ты не знаешь, кто его папаша. И если ты думаешь, что я буду жалеть сына Литвинова, то ты плохо меня знаешь…
Трубка в руках Натальи ожила, и она рывком поднесла её к уху.
— Да? Хорошо! Нет, не надо!
Наталья нажала на рычаг телефона и подняла взгляд на Анжелику.
— Ну как я тебе и говорила, Юра пьян и спит, а Селятин его не добудился. Придётся идти самой.
— Погоди, я тоже пойду, — Анжелика собрала разбросанные по столику документы. — Мне всё равно надо на работу. Оттуда свяжусь со Ждановым. Он хоть и исполнителен, но глуповат, лучше лишний раз самой проконтролировать.
Казалось, дверь захлопнулась уже целую вечность назад, а Сашка всё ещё не мог пошевелиться. Стоял в огромном шкафу, в тёмной, пустой и ко всему безразличной бездне, привалившись спиной к гладкой деревянной стенке. Ноги стали ватными и подгибались сами собой, а в мозгу неотвязно звучала только одна мысль: сын Литвинова, сын — Литвинова, Литвинова… сын…
— Посидите пока тут. И давайте сюда ваш пропуск.
Высокий сутулый военный в старом, полинялом, видимо, от частых стирок кителе протянул руку. Олег открыл рот, чтобы сказать, что пропуск у него уже забрали, но не успел. Молоденький сержант его опередил.
— Вот его пропуск, товарищ лейтенант.
Сутулый взял пропуск, прочитал, удивлённо перевёл глаза на сержанта. Тот смутился, и на круглом мальчишеском лице вспыхнул румянец.
— Я объясню, товарищ лейтенант…
Военные отошли к дверям. Сержант поспешно заговорил, понизив голос. До Мельникова долетали только обрывки фраз.
— …Кукушкин видел… его вчера арестовали… Кукушкин сам… да точно, товарищ лейтенант…
Лейтенант, всё ещё пристально вглядывающийся в пропуск Мельникова, недоверчиво качал головой. Олег слышал, как он два раза произнёс слово «министр», потом вышел в соседнее помещение, оставив сержанта у дверей. Тот вытянулся, уставился на Мельникова, в серых глазах застыли настороженность и подозрение. Олег едва удержался от усталого вздоха.
…Патруль остановил его на лестничном пролёте, когда Мельников спускался от Анжелики — квартира Бельской располагалась на самом верхнем ярусе, как и у Савельевых, только с северной стороны. От апартаментов Анжелики до приёмной административного сектора, куда Мельников опять решил вернуться в надежде застать там Алину Темникову и передать весточку для Долинина, было всего ничего, три этажа вниз, но добраться до приёмной Олег не успел. Едва заприметив небольшую группу военных, поднимающихся ему навстречу, Олег шестым чувством понял: сейчас его возьмут. И не ошибся. Даже нашёл силы усмехнуться про себя, пошутить, что это уже становится традицией — попадать в лапы военных.
За четырнадцать лет подпольной работы он ни разу не оказывался в военном секторе даже в качестве свидетеля, а за последние несколько дней его жизнь уже два раза висела на волоске. Олег вспомнил комнатушку в притоне, где на него со стен пялились нарисованные полуголые девицы, которым предстояло стать единственными свидетелями последних минут его жизни, потом перед глазами возникла замызганная камера, большие, ленивые мухи, ползающие по стульчаку унитаза — крышка была оторвана и валялась рядом. На сером растрескавшемся пластике кто-то гвоздём или чем-то острым нацарапал неприличное слово.
Сейчас Мельникову, можно сказать, повезло. Его доставили к ближайшему КПП, где передали на руки сутулому лейтенанту, в потухшем взгляде которого читалась усталость и замотанность. Олегу показалось, что лейтенанта мучает зубная боль, во всяком случае тот постоянно морщился и то и дело касался ладонью правой щеки. Лейтенант распорядился отвести Мельникова в небольшую комнатушку, соседствующую с той, где обычно сидела охрана, и которая по всей видимости служила чем-то средним между помещением, куда приводили временно задержанных, и местом для отдыха, на что недвусмысленно намекал видавший виды диван и прилипчивый запах еды, которым, казалось, пропитались стены.
Из того, что говорил молоденький сержант сутулому лейтенанту, вернее, из того, что удалось услышать, Олег примерно догадался, что какой-то Кукушкин то ли видел, то ли присутствовал при его вчерашнем аресте, и, видимо, свободно гуляющий на воле преступник насторожил его. Во всяком случае сюда его отконвоировали, как объяснил патруль, для выяснения личности.
Ну и ладно, пусть выясняют — Олег устало откинулся на спинку стула, куда ему велели сесть. По опыту общения с военной братией, Мельников понимал, что торопить их, а уж тем более качать права и что-то требовать не стоит, чтобы ещё больше не усугублять ситуацию, всё равно, сколько им надо, столько и продержат, и — Олег даже усмехнулся, чувствуя себя матёрым рецидивистом — дальше камеры в военном секторе не сошлют.
Сержант у дверей на его ухмылку среагировал моментально, плотно сжал толстые, ярко-красные губы и свёл к переносице светлые брови, придав строгое выражение круглому, ещё совсем детскому лицу — у Олега было ощущение, что парень бритву-то в руках ещё ни разу не держал или так, раз в неделю, исключительно в ритуальных целях, проводил ею по белёсому редкому пушку на прыщавом подбородке.
Мельников слегка поёрзал на жёстком стуле, пытаясь найти более-менее удобное положение, почувствовал лёгкую боль в спине — сказывалась бессонная ночь в камере, которую он провёл, сидя на нарах. На лбу выступили капельки пота, то ли от напряжения, то ли от страха (а страх был, он никуда не девался), Олег машинально потянулся к карману за платком, но тут же одёрнул руку под бдительным взглядом своего надсмотрщика. Парня нервировать лишний раз не стоило, да и платок в кармане Мельникова был несвеж — Олег вспомнил, как вытирал им руки после тюремного туалета, — вряд ли бы теперь он решился прикоснуться им к своему лицу. Впрочем, чего уж там, Олег всего себя ощущал грязным. То, что он после своего утреннего освобождения помчался сразу в приёмную Марковой, а не к себе принять душ и переодеться, сейчас почему-то воспринималось особенно остро. Ему казалось, он даже чувствует запах грязи и пота от своей сорочки.
Олег попытался абстрагироваться, вернулся мыслями к сегодняшнему странному, до отказа наполненному событиями дню. Он с горечью осознавал, что предупредить Долинина о Нике вряд ли получится, по крайней мере вовремя. Даже если вдруг его отпустят, что маловероятно, Алина скорее всего уйдёт на обед, а там время будет безвозвратно упущено. Эта мысль терзала и мучила Мельникова, — всё-таки дочь Савельева была весомым аргументом в их игре, — но немного утешал тот факт, что кое-что ему всё же сделать удалось: он обезопасил Стёпку (хотя тут и не было прямой заслуги Олега, всё решил его величество случай) и помог другому мальчику, предупредив его мать.
Мать… Тут Олег непонятно почему споткнулся.
Разговор с Анжеликой Бельской, короткий и откровенный — Олег, сам того не замечая, выложил Анжелике информацию о том, где сейчас скрывается Ника — оставил у него странный осадок. Вроде бы все слова и эмоции были верными, но что-то царапало, не отпускало.
Он вспомнил красивое растерянное лицо Анжелики, как она побледнела, замерла, услышав новость о сыне. Стала похожа на ледяную статую в своём чуть мерцающем жемчужно-сером брючном костюме. Только тонкие пальцы нервно теребили нитку жемчуга, тоже серого, идеально подобранного в тон наряду. И всё-таки что-то выбивалось из общей картины, что-то было не так. Мельников пытался поймать, ухватить за ускользающую нить, но его измученный бессонницей мозг отчаянно сопротивлялся.
К тому же безумно хотелось в душ, скинуть с себя пропахшую тюремными запахами одежду, подставить лицо горячим колючим каплям. Для Олега Станиславовича Мельникова было просто немыслимо ходить два дня в одной и той же сорочке, не говоря уж о том, чтобы ходить в
Стоп.
В голове Мельникова как будто что-то щёлкнуло.
Жемчужно-серый брючный костюм, мягкая струящаяся ткань, неглубокое декольте, ровная нитка жемчуга на гладкой, безукоризненно ровной шее. Пепельный локон, откинутый женской рукой, блеснувший на тонком запястье браслет — небольшие серые жемчужинки с узорными вставками из белого золота: всё было подобрано, подогнано, выверено, ничего лишнего, как у статуи античной богини. И всё же лишнее было.
Серёжка. Броское, яркое украшение, не вызывающее, нет, — в нём, как и во всём, что носила Анжелика, чувствовался стиль и отточенное годами совершенство, — но так не вяжущееся со сдержанным нарядом госпожи Бельской. Рабочим нарядом.
Олег мотнул головой, стряхивая мягкий морок слов, которые неожиданно всплыли в памяти. Нет, не могла Анжелика Бельская заскочить домой
Эта лишняя деталь нервировала Олега, наводила на мысль, что Анжелика торопилась, одевалась в спешке, в чём в принципе не было ничего предосудительного, кроме одного: она солгала ему. Но зачем? Почему? Именно эта ложь — Олег наконец понял — мешала ему, задевала, сбивала с толку.
В комнату заглянул ещё один военный, не патрульный, другой. Кажется, второй охранник здешнего КПП.
— Ульянов пошёл в следственный, — сообщил он молоденькому конвоиру Мельникова. — Звонил-звонил, там трубку не берут. Как вымерли все. А он и так злой, зуб у него с утра болит, ходит за щёку держится. Даже пожрать и то отказался. А я бы, пожалуй, перекусил.
Охранник прошёл внутрь к столу, взял лежащий там свёрток, развернул. Запах еды, который Мельников почувствовал сразу, как его ввели сюда, стал ещё острее.
— Будешь? — предложил охранник сержанту. — Бутеры. Мамуля час назад притащила.
— Мамуля, — передразнил его сержант. — Тебе лет-то сколько? А тебе всё мамуля еду носит.
— Ну так она ж мама моя, — добродушно пожал плечами охранник, ничуть не обижаясь на слова сержанта. — Любит она меня. Все мамы любят своих детей. Ну чего, пойдём перекусим? Ульянова ещё точно минут пятнадцать не будет, пока он там до следственного доковыляет. А этот никуда не убежит, куда он отсюда денется.
Сержант немного поколебался, но запах бутербродов оказался сильней.
Дверь в каморку, где сидел Олег, парни прикрыли, но неплотно. Видеть их Мельников не мог, но слышал голоса, взрывы громкого смеха. Два молодых, здоровых парня о чём-то весело переговаривались, уминая бутерброды, приготовленные заботливой женской рукой, маминой рукой, а в ушах Олега почему-то неотвязно звучали сказанные охранником слова: все мамы любят своих детей, все мамы любят…
Олега отпустили.
Вернулся сутулый Ульянов, отдал Олегу пропуск, извинился, даже не пытаясь как-то скрасить сухие казённые фразы — лейтенанту было не до политеса, он ещё больше морщился и уже почти не отрывал руки от лица. В другое время Олег настоял бы на том, чтобы лейтенант отправился в больницу или хотя бы в дежурную медсанчасть, но сейчас ему было не до этого. Стрелки часов показывали двадцать минут первого, начало обеденного перерыва, но, чем чёрт не шутит, а вдруг он ещё успеет. Застанет Алину.
Ноги опять привычно понесли его наверх. Первый пролёт, третий, пятый, длинный коридор жилой зоны, пятачок пустой спортивной площадки, и вот уже впереди сияющий аквариум офисных помещений — здесь на верхних этажах любили стекло и свет. И зелень. На Надоблачном уровне она была повсюду.
Олег бежал, и мысли бежали вместе с ним. Его очередной арест и очередное освобождение (не сильно ли много за несколько часов), Анжелика Бельская, выбивающаяся из общей картины деталь (врёт? зачем?), добродушный охранник, разворачивающий пакет с бутербродами (
Он сам не заметил, как наткнулся на Веру Ледовскую, — девочка вылетела на него прямо из дверей, за которыми начинались офисы секретариата административного сектора, — и чуть не сшиб её с ног. Успел только подумать: «Она-то что там делала?» и машинально попридержал за рукав, иначе Вера бы точно упала.
— Вера, я тебя не ушиб? — он участливо заглянул ей в глаза.
Столкнулись они не больно, но воспитание или то, что Ставицкий принимал в нём за врожденный аристократизм, не позволяло просто так пройти мимо.
— Извини, я был неловок. Всё хорошо?
— Хорошо, — буркнула Вера, мягко высвобождая руку. — Я тороплюсь, простите.
Олег отпустил девочку, но что-то в лице Веры ему не нравилось, что-то настораживало, какое-то смятение и растерянность. Он не очень хорошо знал Веру Ледовскую, можно сказать, почти совсем не знал, но за те несколько раз, что он сталкивался с ней, у него сформировалось представление об этой девушке, как о решительном и мало сомневающемся человеке. Возможно, причиной тому было внешнее сходство с покойным генералом Ледовским, а может сыграли роль слова Стёпки: тот, как-то рассказывая какую-то историю из школьной жизни и, упомянув Веру, смеясь, сказал:
— У Веры Ледовской только два пути: вперёд и назад, причём путь назад она не выбирает никогда.
Сейчас, судя по упрямому блеску в стальных глазах, Вера неслась именно вперёд. У Олега неприятно забилось сердце.
— Вера, — опять начал он, пытаясь подобрать нужные слова. Отчего-то Олегу казалось, что Вера направляется не куда-нибудь, а к Нике, даже за замешательством и испугом на лице девушки проглядывала решимость. — Вера…
Она не дала ему ничего сказать, перебила.
— Олег Станиславович, вы в приёмную Марковой идёте?
— Да, — Олег немного опешил от такого вопроса.
— Не ходите туда! Не надо!
В голосе Веры прорезался страх. Она быстро оглянулась, заметила какого-то мужчину, — он проходил мимо, но остановился и принялся сосредоточенно вчитываться в листок бумаги, который держал в руках, — нахмурилась и быстро заговорила, перейдя на громкий шёпот.
— Давайте отойдём куда-нибудь, я сейчас вам всё расскажу.
Уединяться для разговора было особо негде, в обеденное время коридоры быстро заполнялись людьми. Кто-то неторопливой походкой шёл домой, кто-то направлялся в ресторан, где его ждал забронированный на обед столик. Простые клерки спешили в столовую, на общественный этаж (этим приходилось торопиться — в отличие от начальства им опоздания не прощали), а кто-то просто прогуливался между рядов аккуратно подстриженных декоративных каштанов.
— Сюда!
Вера потащила его на спортивную площадку, странное место, неизвестно по чьей прихоти здесь сооружённое. На памяти Олега тут почти никогда никого не бывало, обычно для спортивных упражнений взрослые выбирали спортзалы, а для детей эти турники и лесенки явно были великоваты. Но расчёт Веры оказался правильным: на пустой спортивной площадке они точно могли поговорить без опасения быть кем-то подслушанными.
— Олег Станиславович, — Вера никуда садиться не стала, осталась стоять, опершись спиной о перекладину турника. А сам Олег сел, примостился на скамейку, примыкающую к одной из лесенок. — В приёмную сейчас нельзя. Там военные. Они, наверно, за Алиной пришли. И если вы там появитесь, они и вас схватят.
— За Алиной? Схватят меня?.. Но позволь… — Олег замешкался.
Вера говорила так, словно она была в курсе их с Алиной подпольной работы. Нет, про него она могла догадываться, но про Алину…
— Откуда тебе известно? — задал он вопрос в лоб.
— Что известно? Что вы с Алиной работаете на полковника Долинина? Ну известно. Просто… мы вчера случайно с Поляковым оказались в притоне, на восемьдесят первом, — Вера покраснела, видимо, от двусмысленности фразы и тут же поправилась. — Это вовсе не то, что вы подумали. Мы с Поляковым стариков спасали, мы же не знали, что вы и полковник Долинин уже обо всём в курсе, думали, что им опасность грозит…
Олег слушал торопливый Верин рассказ и не знал, как на всё это реагировать. С одной стороны, они, взрослые, старались не вовлекать детей в то, что происходит, оберегали их, как могли, но, с другой стороны, эти дети сами успешно во всё вовлекались, и только чудом не вляпывались в неприятности. Хотя почему не вляпывались? Олег вспомнил служебную записку, которую сделал сын Анжелики Бельской — вляпывались, ещё и как. Теперь вот и про Долинина вызнали.
— А ты была в приёмной, когда туда вошли военные? И тебя отпустили?
— Да как бы не так, отпустили бы они меня, — фыркнула Вера. — Кто ж свидетелей так просто отпускает, ну вы, Олег Станиславович, даёте. Я как раз из кабинета вышла, в туалет. А когда возвращалась, то увидела, как туда заходят трое или четверо. С автоматами. И вы уж мне поверьте, я-то точно знаю, что делают, когда вот так вламываются.
Девочка замолчала и испытующе уставилась на Мельникова. Она ждала его реакции, а он не знал, что ответить. Если Вера права, и военные действительно пришли арестовывать Алину, то не его ли в этом вина — ведь он помчался в приёмную Марковой сразу же, как только его освободили. Олег ещё больше укрепился в мысли, что за ним установлена слежка. Конечно, он не видел за собой никакого хвоста (так, кажется, это называется), но кто знает, как
— Олег Станиславович, с вами всё в порядке? Вы побледнели, — на Верином лице появилась обеспокоенность.
— Нет, ничего. Всё хорошо, — Олег с силой помассировал лоб. — У меня просто была тяжёлая ночь. Значит, ты считаешь, что они пришли за Алиной?
— Ну да. Или за Сашей.
— За Сашей? За каким Сашей?
— За Поляковым. Вы его видели, в тот день, у меня, когда Ника сбежала. Это он делал для неё пропуск.
— А, да, сын Анжелики Бельской…
Эта путаница с именами и фамилиями немного сбивала с толку. Мальчика, сына Анжелики Бельской, на всех светских мероприятиях представляли, как Алекса Бельского, но Вера, да и его сын, упорно именовали парня Сашей. Что-то там было связано с усыновлением или другими какими-то семейными обстоятельствами — в подробности Олег не вдавался.
— Похоже, та служебная записка на пропуск, которую Саша делал, оказалась у Марковой, — продолжила между тем Вера. — И это, наверно, из-за меня. Я сегодня первый день на стажировке, и мне поручили подшивать старые служебки, ну она мне и попалась. Я решила её спрятать, и… — Вера опустила глаза в пол. — В общем, мне кажется, её эта дура Рябинина выкрала, потому что служебка пропала, а меня вызвали к Марковой. Я, конечно, не уверена, но…
Она сбилась на этом «но», и Олег понимал, почему. Девочке очень хотелось надеяться, что это не так, что её догадка не верна, и что мальчику Саше-Алексу ничего не грозит, а подруга по-прежнему находится в безопасности на сто восьмом. Олегу было жаль разочаровывать её, но скрывать правду уже было бесполезно.
— Да, служебка действительно попала к Марковой, — подтвердил он. — Я был у Ирины Андреевны где-то час назад, может, чуть меньше. И мне об этом рассказал Шура. Маленький мальчик, ты его, наверно, видела, там в приёмной.
— Этого больного урода? — тут же вскинулась Вера. — Конечно, видела! Его лечить надо! Принудительно!
Верина реакция была настолько сильной, настолько яркой, что Мельников не смог сдержать удивления. Он уставился на Веру, глаза её были злыми, а губы тряслись. Олег понимал, что Шура Марков вряд ли производит на людей благоприятное впечатление, скорее уж наоборот, но чтобы так. Впрочем, спрашивать у Веры, что конкретно её вывело из себя, не пришлось — девочка сказала сама.
— Этот гадёныш ловит мух, сажает их в коробки, а потом отрывает им крылья. По этому малолетнему садисту психиатрия плачет. Карательная. И он мне этими своими мухами в лицо тыкал. И ещё серёжка моя как-то у него оказалась, в одной из коробок, и мухи по ней…
— Серёжка? Твоя серёжка? — Мельников уже мало что понимал.
— Ну да. Вот она… а чёрт, — Вера сунула руку в карман юбки, негромко выругалась, достала оттуда то ли влажный платок, то ли салфетку. — Это я этому дебилу компресс делала холодный, меня Маркова заставила, — пояснила она. — Я как раз и ходила в туалет эту тряпку мочить, а когда вышла, увидела военных и так перепугалась, что, видимо, на автомате её в карман себе сунула. Теперь юбка ещё мокрая.
Вера с брезгливостью оглядела влажное пятно, провела рукой, очевидно, пытаясь нащупать что-то в кармане, не нашла и встряхнула салфеткой. Под ноги Олегу покатилось что-то блестящее. Он нагнулся и с удивлением поднял серёжку, маленькую снежинку с нежно-голубой капелькой бриллианта в обрамлении сине-васильковых сапфиров — точно такие же он видел несколько минут назад в ушах Анжелики. И почти сразу Олег вспомнил другое.
Тот вечер у него дома, когда Вера, испуганная и подавленная, рассказывала им с Соней о том, что видела в квартире Савельевых. Девочка сидела на диване и задумчиво теребила серёжку — эту самую серёжку, что Мельников держал сейчас в руках, точнее, её пару. Ведь второй серёжки в ухе девочки не было.
— Это твоя серёжка? — опять спросил он, чувствуя себя совершенно глупо.
— Моя. Я её потеряла в квартире Савельевых, в тот день, когда Ставицкий схватил Нику.
— Получается…
Олег хотел сказать, что Караев с Марковой ошиблись. И теперь стало понятно, почему: у Анжелики Бельской были точно такие же серёжки. Откуда взялось похожее украшение у Веры, оставалось только догадываться, да это сейчас и не имело никакого значения. Вот только Анжелика… она ведь не отрицала, что потеряла серёжку. Перестраховывалась? Или что-то другое? Олег чувствовал, что ещё больше запутывается.
— Да бог с ней, с серёжкой этой, — Вера скомкала влажную салфетку, которую всё ещё держала в руках, и бросила её на скамейку рядом с Мельниковым. — Это всё ерунда. Нам, Олег Станиславович, сейчас Долинина предупредить надо. О военных этих. Про служебку рассказать, и… чёрт, Ника же в опасности! И Сашка! А мы тут с вами только время зря теряем!
Она уже была готова сорваться с места, но Олег, быстро приподнявшись, схватил её за руку.
— Вера, не торопись. К Нике мы уже не успеем. Караеву стало известно, где она, где-то час назад. Не думаю, что он стал медлить. А что касается полковника Долинина… я хотел его предупредить, но через Алину у меня не получилось — её отослала куда-то по работе Маркова, а сам я… Похоже, за мной установлена слежка. Вчера меня схватили люди Караева, продержали ночь в камере, а сегодня неожиданно отпустили.
— Вас? — ахнула Вера.
— Меня. Насчёт слежки я могу ошибаться, конечно, но при попытке пройти через КПП, я заметил там одного из военных Караева. И не стал рисковать.
Слова прозвучали жалко, точно он оправдывался, но Вера всё поняла.
— Вы правильно сделали. Они бы вам сели на хвост и мигом бы вышли на Долинина.
— Вот и я так подумал, — Олег попытался улыбнуться. — А насчёт Саши… Алекса Бельского, его же так теперь зовут? Так вот, насчёт него можешь не беспокоиться. Я предупредил его мать, и она…
— Мать? Какую мать? Она же на шестьдесят пятом.
— Почему на шестьдесят пятом? Я говорю о Бельской. Анжелике Юрьевне. Министре юстиции. Она ведь его мать…
— Она? — возмущенно перебила его Вера. — Да какая она мать! Она Сашку терпеть не может. Ей его навязали. Нет, вид-то она, конечно, делает умело, только всё врёт. Она же насквозь лживая, Олег Станиславович, вы что не видите?
Он не видел.
Именно то, что Вера сейчас почти выкрикнула ему в лицо, именно этого он не видел. Лжи. Фальши. Хитрости. Изворотливости. Он не видел. Рассказывал Анжелике про Сашку, про Нику, про больницу на сто восьмом, глядел — и не без удовольствия глядел — на милое точёное личико, на тонкие пальчики, перекручивающие нитку жемчуга, на пепельные, немного кукольные локоны, слушал её голос, в нежную мелодию которого так органично вплетались смятение и беспомощность. И только один раз он запнулся. Всего один раз. Когда поймал взгляд её синих глаз, отражающийся в зеркале. Тот самый взгляд, что он однажды уже видел. Видел у женщины, которая, не обращая внимания на сидевшего рядом ребёнка, её собственного ребенка, сказала: «Где я должна подписать? Давайте, я всё подпишу!»
Вера продолжала горячо говорить — про Анжелику, про Сашу, который «вообще-то Поляков, а вовсе никакой не Бельский», и что настоящая мама у него на шестьдесят пятом, и что… Олег слушал и не слышал, с ужасом понимая свою ошибку.
Как же слеп он был. Как слеп! А ведь царапало, мешало то, что Анжелика солгала ему при встрече, и все эти мелочи, странные паузы, даже то, что его так торопливо выставили за дверь — всё казалось теперь неестественным и подозрительным.
— Да ладно, Олег Станиславович, — Вера оборвала свою гневную проповедь. — Теперь-то уж чего. Дело сделано. Главное, что Саши сейчас в приёмной нет. Но вот если он там появится… А знаете что, — Вере, видимо, пришла в голову какая-то мысль. Она даже просияла. — Я кое-что придумала. Вы к Долинину сами пойти не можете, это факт. Поэтому пойду я!
— Вера…
— Нет, послушайте меня, Олег Станиславович. Вы за меня не беспокойтесь, я до Долинина доберусь, вот увидите. Где его искать, я теперь знаю. А вы оставайтесь здесь, дежурьте у дверей в административный сектор. Сашка, если пойдёт туда, мимо вас точно не проскочит. И вы его перехватите.
— Вера, самой идти к Долинину опасно.
— Но кто-то ведь должен.
Она сказала это так просто, так естественно, не жеманясь и не красуясь перед ним, просто констатируя факт. Кто-то должен пойти. И в данную минуту, кроме них двоих, это сделать некому.
— Олег Станиславович, ну кому будет польза, если они вам сядут на хвост и выйдут на полковника? А вы ведь даже не заметите слежку, я вам точно говорю.
— А ты будто бы заметишь, — устало улыбнулся он.
— Я? — в Верином голосе мелькнула хитринка. — Я-то замечу, не сомневайтесь. Помните ещё, чья я внучка?
И её глаза на миг блеснули холодной сталью — словно сам генерал Ледовской выступил вперёд из тени небытия и молча встал рядом с ними.
Ощущать на своих плечах её ладони было чертовски приятно. Женские пальчики ласково касались кожи, поглаживали, намыливали его, словно ребёнка. Он впитывал в себя бархат её рук, тепло воды, обволакивающее тело, мягкий, неназойливый свет, колыхался на волнах счастья, блаженно и робко улыбаясь.
Он не видел её лица. Взбитая, ароматная пена, поднимаясь над водой пористыми сливками и прозрачными пузырями, вобравшими в себя алые всполохи мраморной плитки и тусклое золото искусственных подсвечников, закрывала её от него. Он видел только краешек руки с крошечными звёздочками родимых пятнышек, мягкое округлое плечо, розовую перекрученную бретельку бюстгальтера.
— Ну же, тигрёнок, не шали! — она игриво шлёпнула его ладонью по пальцам, когда он потянул за тонкую синтетическую полоску. — Успеешь, торопыжка какой. У нас с тобой вся жизнь впереди.
Она шутливо оттолкнула его, подалась вперёд, разбивая пену и мыльные пузыри. Из тумана, поднимающегося парным молоком над горячей водой, проступило её лицо: фиолетовое, с багровыми подтёками, облепленное мокрыми светлыми кудряшками. Розовые прожилки расползались тонкими змейками по голубой радужке глаз, разбухали, наливались, сочились кровью.
— Поцелуй меня, тигрёнок.
Запёкшиеся синие губы медленно раскрылись, и из тёмной дыры, от которой он не мог, как не силился, оторвать взгляд, вывалился распухший чёрный язык.
Юра беззвучно закричал и… проснулся.
Рядом надрывался телефон. Тревожные, хриплые звуки больно били по вискам мелкими назойливыми молоточками. Юра машинально протянул руку к аппарату, но телефон последний раз всхлипнул и умолк.
Он медленно оторвал голову от стола, уставился мутным, ничего не понимающим взглядом перед собой. Во рту было сухо и противно, а в ушах всё ещё стоял сладкий обволакивающий шёпот —
Этот сон преследовал его. Подкрадывался обычно в предрассветный час, являлся вместе с сумеречными тенями квартиры, со странным шёпотом, с удушливым запахом сирени — ароматом дешёвеньких духов, которыми
Она всегда приходила на излёте ночи, но никогда днём, и, может быть, поэтому он так сейчас испугался.
Юра поднёс руку к шее, принялся торопливо расстёгивать верхнюю пуговицу кителя. Получалось плохо, толстые пальцы соскальзывали, пуговица застряла в петле. Кое-как ему удалось. Он засунул руку под китель, нащупал на груди маленький нательный крестик, дешёвую серебряную безделицу — Юра откопал его среди украшений жены, — провёл по нему пальцами, ощущая кожей полустёртый рельеф, измождённое тело распятого человека, сжал крестик в кулак. Дыхание медленно возвращалось к нему.
Глаз он не открывал. Казалось, что стоит только сделать это, как снова перед ним качнётся её мёртвое лицо, и он опять увидит толстый, чёрный язык и такие же чёрные, вздувшиеся на шее вены.
— Изыди, сатана, — хрипло выдавил он, и ему показалось, что он слышит лёгкое потрескивание — так трещит подхваченный ветром огонь, так трещит синтетическая ткань… так трещала дешёвая блузка, которую он стаскивал с её мягкого, бледного тела… — Изыди, сатана. Изыди. Изыди…
По лицу текли слёзы. Сползали по толстым, дряблым щекам, затекали в жирные складки шеи и оттуда за китель, а он всё бормотал: «Изыди, сатана», изо всех сил сжимал в руке крестик, запрокинув к потолку голову и крепко зажмурившись.
Наконец Юра открыл глаза, медленно, всё ещё страшась увидеть перед собой фиолетово-багровое лицо из своих кошмаров, но никакого лица не было. Ничего не было. Только ровный, белый, скучный потолок, мерно покачивающийся перед глазами.
И чугунный крюк, подвешенный на чёрных кольцах.
И пояс его банного халата, белой махровой змеёй спускающийся с крюка прямо к лицу…
Кажется, он опять отключился. На сколько — Юра не знал. Но когда пришёл в себя, часы на стене показывали без четверти час. Комната слегка кружилась. Крюк по-прежнему болтался перед глазами. Но на этот раз абсолютно пустой.
Мучительно хотелось выпить. Фляжка, до которой он дотронулся, отозвалась пустым дребезжащим звуком, откатилась в сторону, по пути задев блюдце с остатками лимона, раскидав косточки и обсосанные корки. Взвод
Пить.
Юра грузно поднялся с кресла, обогнул стол, опираясь рукой о гладкую столешницу. Каждый шаг давался с трудом, к ногам словно приковали цепями чугунные гири, и Юра волочил эти гири за собой, а они перекатывались, визгливо царапали паркет, задевали ножки кресел и стульев, на которые и сам Юра то и дело натыкался.
Кое-как ему удалось добраться до графина с водой, стоявшего на низеньком столике (ещё одна антикварная рухлядь — неизвестно по кой чёрт его сюда притащили), и Юра тут же, не заморачиваясь поисками стакана, опрокинул в себя содержимое графина. Тёплая вода, отвратительная на вкус, заполнила желудок, который тут же сжался, норовя изрыгнуть всё обратно. Юре с трудом удалось погасить подступающую к горлу рвоту. Он поболтал водой в графине, медленно вылил эти остатки себе в ладонь и протёр лицо, пытаясь смыть следы слёз и кисло-горький сок лимона от приставшей к щеке лимонной корки. Стало чуть-чуть легче. Только мочевой пузырь теперь давал о себе знать — настойчиво требовал опорожнения.
Сделав несколько шагов в сторону двери, Юра понял, что до туалета он не дойдёт. Обшарил взглядом кабинет, зацепился глазами за кадку с лимонным деревцем, медленно качнулся и потащился к нему, на ходу расстёгивая ширинку…
Бодрая струйка била весёлым фонтанчиком. Юра бездумно смотрел перед собой.
— Тигрёнок…
Фонтанчик сбился, срикошетил на стену, оставив на серой краске протяжный мокрый след, уронил несколько капель на Юрины брюки.
— Поцелуй меня, тигрёнок…
Он не оборачивался. И так знал — она стоит у стола, чуть опершись одной рукой, а другой оглаживая полные белые бёдра. Бретелька розового бюстгальтера приспущена, а с шеи кокетливым шарфиком свисает белый пояс его халата…
— Тебя нет, — объявил он ей. — Тебя не существует. Ты умерла.
Юра старался говорить твёрдо. Ему нужно было убедить себя, но в первую очередь — её. Она должна понять, что она теперь мёртвая и ей следует оставить его в покое. Но понимать она не желала. Прямо как тогда, когда он уговаривал её сделать аборт, убеждал дуру такую, а она цеплялась за всякую ерунду, за то, что выдумала себе сама.
Вот и сейчас она сидела напротив него и заунывно скулила, накручивая на палец кончик махрового пояса:
— Тигрёнок, ну тигрёнок мой…
Опять зазвонил телефон. Он снял трубку.
— Генерал Рябинин слушает.
Она захихикала. Завертелась на стуле, притягивая к себе Юрин взгляд.
Она ему мешала. Мешали её мельтешащие перед глазами движения, глупая улыбка, вывалившийся наружу чёрный язык. Хотелось встать и затолкать этот язык обратно ей в глотку. Но вместо этого он, нервно вцепившись обеими руками в телефонную трубку, сидел в кресле, как прикованный, слушал и пытался понять, что ему говорят. Безуспешно пытался.
— Господин генерал, господин генерал… это Южная, Южная станция… господин генерал…, — несколько раз повторил незнакомый мужской голос.
Потом что-то затрещало, взвизгнуло, как будто кто-то резко провёл по стеклу острой иголкой, послышались выстрелы. Один, второй, третий… и тишина. Отмеряемая глухими ударами Юриного сердца.
Положить трубку он не решался — боялся остаться наедине с
— Господин генерал? Это вы?
Юра вздрогнул, выронил трубку, но тут же схватил её снова, поднёс к уху. Сипло выдавил:
— Генерал Рябинин у аппарата.
— Слава Богу, — голос, издавший неприкрытый вздох облегчения, показался смутно знакомым, память натужно заскрипела ржавыми шестерёнками, пытаясь выловить нужный ответ. Гадать, впрочем, долго не пришлось. — Майор Худяков. Южная станция. У нас ЧП, господин генерал. Мы взяты в кольцо мятежниками. Почти взяты в кольцо. Военные лифты захвачены людьми полковника Долинина. Мой отряд удерживает Южную лестницу. Нам нужны люди, господин генерал…
Майор Худяков, тот самый, который несколько недель назад был назначен на охрану ключевых объектов вместо Долинина, говорил быстро, но чётко. И всё же, несмотря на эту чёткость, смысл от Юры ускользал. Он старался сложить слова майора хоть во что-то понятное, но не мог. Зато перед глазами почему-то стояло лицо Худякова, некрасивое, с выдающимися надбровными дугами и квадратной челюстью — как у неандертальцев со страниц учебника по истории. Да он весь был похож на первобытного человека, этот майор, которого Юра так не удосужился произвести в полковники, и который, несмотря на новое назначение, всё ещё не был снят с Южной станции.
Юра крепко зажмурился и с силой тряхнул головой, отбрасывая в сторону малопривлекательный образ Худякова, приземистую фигуру, несоразмерно длинные руки, увенчанные тяжёлыми кулаками. Нужно было понять, что вообще хочет от него этот майор, и Юра не нашёл ничего лучше, чем рявкнуть в трубку, силясь придать непослушному голосу командирские нотки:
— Что вы там мямлите, майор? Доложите по всей форме!
— По форме?
Что-то такое прозвучало в вопросе майора, что Юре не понравилось, какая-то смутная угроза, но ощущение это было мимолетным, и Юра предпочёл его не заметить. А Худяков, выдержав небольшую паузу, продолжил:
— Господин генерал, разрешите доложить. Сегодня в одиннадцать часов двадцать минут Южная станция была атакована отрядом противника, — теперь майор говорил глухо и ровно, словно читал по бумажке. — Отряд, предположительно в составе пятидесяти человек, появился со стороны военных лифтов. Им командует майор Лебедев, который объявлен в розыск вместе с полковником Долининым. Противнику удалось захватить большинство помещений внутри станции, те, что находятся непосредственно на территории Башни. Под нашим контролем остаётся вся станционная платформа и небольшой пятачок внутри с выходом на Южную лестницу. Большую часть людей, работающих на станции, удалось эвакуировать. Осталась небольшая группа, необходимая для поддержания работы станции, и начальник станции, Васильев. На время эвакуации удалось договориться с противником о временном прекращении огня. Сейчас бой возобновился, но с тем количеством людей, что имеется у меня на данный момент, мы можем только отражать атаки. Ни о каком контрнаступлении с целью выбить противника с этажа речи быть не может. Нужно подкрепление.
— Так вызывайте его, чёрт вас раздери! — прохрипел Юра и с силой дёрнул душивший его ворот кителя.
По мере рассказа майора Худякова перед ним всё чётче вырисовывалась пугающая картина. Полковник Долинин, который, как считал Юра, существовал только в воображении Верховного и Караева, материализовался, обрёл осязаемые формы и не просто обрёл, но посмел совершить дерзкую и, судя по тому, что только что доложил Худяков, весьма успешную атаку.
— Вызывайте подкрепление, чёрт возьми! — снова повторил Юра свой приказ. Глупый, надо сказать, приказ, если вообще не идиотский. Майору Худякову, исполняющему по сути роль свадебного генерала (ведь всех полномочий, что раньше были у Долинина, он так и не получил) и прикованному к станции, подкрепления взять было не откуда.
Худяков недобро молчал, и от этого молчания ещё больше становилось не по себе. А уже от следующих слов майора Юру накрыло волной паники.
— Господин генерал. В Башне мятеж. Вооруженный и организованный. Повстанцы начали в нескольких местах одновременно, около двух часов назад. Объект на нулевом, атомная станция, уже в их руках — блокада снята. В производственных цехах идут бои. Кое-где мои ребята держатся, кое-где пришлось отступить. Выходы на поверхность на четырнадцатом по последним данным ещё наши, все, кроме восточного. Оттуда и с производственных помещений я снять людей не могу. Я вызвал часть людей сверху, с типографского цеха, там пока тихо. Ко мне движутся два отряда, но они идут по лестницам, лифты, к сожалению, контролирует противник. И я не знаю, сколько это займёт времени.
Из всего, что сказал майор, новость про АЭС поразила Юру больше всего. И даже не потому, что снятие блокады станции означало, что Савельев уже на свободе, и, значит, в данную минуту может быть, где угодно — хоть за дверями кабинета, в его приёмной, — а потому, что блокада станции была его, Юриным делом. Как он пыжился перед Серёжей, от гордости лопался, словно самолично удерживал Савельева, и вот всё рухнуло в одночасье. Развалилось, как карточный домик. Пошло ко всем чертям.
— Откуда? — выдавил он. — Откуда известно про АЭС?
— Мы взяли двух пленных, — тут же пояснил Худяков. — Один из них сообщил про АЭС, хотя это было понятно и так — с капитаном Корюшкиным, который командовал отрядом, удерживающим станцию, связь прервалась примерно в начале одиннадцатого, одновременно с атакой на Южную. Кроме того, мы получили важную информацию о военных лифтах, и кое-что смогли сделать. Человек, что сидел в пультовой и работал на Долинина, обезврежен. Один из лифтов удалось заблокировать между этажами. Два других держит майор Лебедев. И ещё этот же пленный сообщил, где находится штаб Долинина…
Юра ожидал, что Худяков сейчас назовёт притон на восемьдесят первом, но майор сказал совсем другое:
— Штаб Долинин организовал на семьдесят втором, в квартире Шостака, начальника береговой охраны, номер двести тридцать восемь. Береговая охрана тоже на стороне мятежников.
Рябинин хотел сказать: «а как же притон?», он знал про притон, в голове, сквозь рассеивающийся туман медленно всплывали события сегодняшнего утра. Разговор с Верховным, Бублик, взвод лейтенанта Кандыбайлова,
— Есть ещё тайная база на восемьдесят первом, в каком-то притоне, — Худяков словно услышал Юрины мысли. — По словам допрашиваемых, сейчас там почти никого нет, только резервный отряд, вряд ли большой. Все силы повстанцев рассредоточены по значимым объектам. Нам не удалось узнать, сколько всего людей перешло на сторону заговорщиков, пленные не обладают такой информацией. Но они назвали имена нескольких командиров — Лебедев, Колокольников, Пушилин, Бублик…
— Бублик? — Юра чуть не выронил трубку.
— Да, Бублик, — подтвердил Худяков и продолжил дальше.
Фамилии, названия объектов, номера этажей… информацию Юра воспринимал плохо. Она проходила по касательной, не задерживалась в голове, не могла задержаться, потому что и головой, и душой Юриной, и сердцем — всем его существом — овладел страх. Страх этот был похож на жирную скользкую жабу, раздувшуюся до непомерных размеров: коричневые бородавки торчали словно уродливые шипы, жёлтые глаза с вертикальной полосой мёртво застыли, из полуоткрытой пасти на Юру смотрела бездонная утроба. Жаба вывалила распухший чёрный язык и, едва ворочая им, произнесла:
Юра затрясся.
— …господин генерал, — голос майора доносился как сквозь вату. — Господин генерал. Я жду дальнейших указаний.
Все от него чего-то ждали. Верховный, жена, дочь, мёртвая любовница, жаба — порождение ночных кошмаров… теперь вот Худяков.
Что-то надо было говорить, только вот что, Юра не знал. Поэтому и задал бестолковый вопрос, понимая, что просто тянет время.
— Майор, кто ещё знает о том, что происходит на нижних этажах? Вы кому-то докладывали об этом?
— По протоколу я обязан прежде всего доложить вам, — сухо ответил Худяков. — Васильев, начальник станции, кажется, пытался дозвониться до Верховного, но безуспешно. Из других командиров о ситуации в курсе только Островский. Но у него нет полномочий снимать своих людей без вашего разрешения. А люди мне нужны. Иначе станцию не удержать.
Островский… Сева, лучший друг…
Жаба, тяжело ворочаясь, взгромоздилась на грудь. Стало нечем дышать.
Лучший, единственный друг и не предупредил. Знал и ничего не сказал. А, может, он тоже снюхался с Долининым? Сева мог…
— Мне нужны люди, господин генерал, — опять повторил Худяков. — Как минимум сто, лучше двести человек, и ещё боеприпасы. Они тоже на исходе. Двух отрядов, которые движутся ко мне, недостаточно. И кроме того, нужно послать кого-то в места предполагаемого нахождения Долинина. Если лишить повстанцев командира, их можно будет уговорить сложить оружие. Иначе мы тут просто перестреляем друг друга к чёртовой матери.
Голос майора в трубке смолк. Несколько секунд стояла тишина — вероятно Худяков ждал реакции. Не дождался и снова заговорил:
— Если нам выделят подкрепление, то я могу послать те два отряда, что сейчас движутся ко мне на станцию, на ликвидацию штаба противника и в притон. Долинин вряд ли этого ожидает. Можно попытаться захватить их врасплох. Так мы переломим ситуацию в нашу пользу.
— Х-хорошая идея, — булькнул Юра.
На самом деле он понятия не имел, хорошая это идея или нет. Он плохо представлял себе, что предлагает Худяков, не вникал и не желал ни во что вникать. Пусть делают, что хотят — сражаются, стреляют, убивают… всё, что хотят…
— Так мне ждать от вас подкрепления? — Худяков продолжал гнуть свою линию. — Если вы обещаете мне людей, мы продержимся. А те два отряда пойдут в притон и на семьдесят второй. Господин генерал, нам ждать подкрепления?
— Ждите, — Юра поднёс руку к лицу и рукавом вытер проступивший на лбу пот. — Будет подкрепление. Через полчаса. Ждите.
Он соврал.
Никакого подкрепления не будет. Ни через полчаса, ни через час. Нет никакого подкрепления. Никого нет. Он один. Совершенно один.
— И даже Сева…, — Юра шмыгнул носом, чувствуя, как к горлу подкатывают рыдания. — Даже Севка, друг… и тот… Предал… у-у-у, все предали…
Рыдания всё же прорвались наружу. Юра сидел, размазывая кулаками слёзы, раскачиваясь из стороны в сторону, и глухо, утробно выл. Он оплакивал свою жизнь, разбившуюся дружбу, проданную любовь, купленные погоны и благополучие, оплакивал и обвинял всех вокруг — Севку Островского, Наталью, Серёжу, мягонькую Ксюшу…, всех Ксюш, что были в его жизни, — забывая, что продавал и предавал он сам. За пыльный антиквариат чужой квартиры, за блестящие звёздочки и толстый портфель, за удобное кресло, за дорогую сорочку, за жирную отбивную, за бокал коньяка…
— Я один, совсем один, — Юра уткнул лицо в ладони и жалобно всхлипнул.
— Нет, тигрёнок. Нет, — нежный голос робко прорвался сквозь болезненные мысли. — Ты не один. Ты со мной. С нами. Тигрёнок.
Юра медленно отнял руки от лица.
Она стояла напротив. Другая. Не такая, что мучила его последние несколько недель. Не было этого дурацкого розового белья, бюстгальтера с постоянно спадающей бретелькой. Не было багровых пятен, выпученных глаз, чёрного мёртвого рта. Не было душного запаха сирени. Кошмар исчез. Осталась только Ксюша. Его Ксюша. Милая, мягкая, с завитушками светлых волос над чистым, высоким лбом. В белом подвенечном платье и серебристо-прозрачной фате.
— Пойдём, тигрёнок, — она протянула ему руку.
Мир покачнулся.
И вместе с миром качнулся и поплыл над головой тяжёлый, чугунный крюк…
— У себя? — майор Бублик мотнул круглой перебинтованной головой в сторону кабинета Рябинина и уточнил. — Спят?
Селятин не знал точно, спит сейчас генерал или нет. Минут пятнадцать назад, ещё до того, как Руслану позвонил Островский, из кабинета доносился голос Рябинина: по всей видимости, тот разговаривал с кем-то по телефону, а может и сам с собой — к такому за последнее время Руслан тоже привык, генерал ещё не допился до белой горячки, но ему до неё оставалось совсем чуть-чуть.
Впрочем, чуть-чуть оставалось до всего.
Руслан Селятин со странным отстранением наблюдал, как всё вокруг стремительно движется к краху. Новые порядки неумолимо вторгались в жизнь, а армия, призванная эти порядки поддерживать, разлагалась прямо на глазах. Казалось, триггером стала смерть генерала Ледовского, но это была лишь видимость: Алексей Игнатьевич лучше, чем кто-либо другой понимал свою невечность и готовил себе достойную замену. Оба его потенциальных преемника, и Долинин, и Островский, были хороши. Оба обладали нужными качествами. Оба были честолюбивы и амбициозны, но ни один из них не принёс бы в жертву своему честолюбию то, что они ценили больше жизни: армию и честь. Да, оба они годились на должность генерала, и оба так и остались полковниками. А генералом стал Рябинин. И жизнь, к которой Руслан привык, пошла под откос.
Долинин исчез, а вскоре был объявлен предателем. Рябинин почти не просыхал. К власти рвался выскочивший ниоткуда карьерист Караев, пёр напролом, и вместе с ним наверх поднимался всякий мусор. А Островского разжаловали в патрульно-постовую службу.
Формально это, конечно, выглядело как кадровый перевод, но все вокруг всё понимали. Да и сам Севка тоже понимал и, может, даже лучше, чем кто-либо другой. Руслан видел, как замкнулся, ожесточился его зять, и в светло-голубых Севкиных глазах, казалось, навсегда поселилась несвойственная ему злость и то, что было куда как хуже злости — равнодушие. А гори оно все огнём — отчётливо читалось на лице Севы Островского, и это было страшно.
И вот Островский только что ему позвонил. Почти ничего не объяснял, просто спросил, доверяет ли он ему? С ним ли он? И Руслан коротко ответил: да. Потому что это был прежний Севка. И ещё — потому что Руслан подсознательно ждал чего-то похожего последние несколько дней.
— Да чёрт его знает, спит он или нет, — Селятин на вопрос Бублика только пожал плечами. — Недавно гундосил чего-то, то ли по телефону с кем разговаривал, то ли сам с собой. У него бывает. Допился уже до чёртиков.
Румяный капитан Истомин, сопровождавший Бублика, весело заржал, но тут же замолк под укоризненным взглядом майора.
— От же ты, соколик, громкий, как труба иерихонская. Можэ, голубь там наш спит, аки младенец розовый, а ты будильник включил.
Истомин покраснел, а Бублик, спрятав в усы улыбку, тихо скомандовал: «за мной, соколики» и, толкнув дверь, бодро вкатился внутрь. Истомин и ещё двое из патрульно-постовой ввалились следом, но, не сделав и пары шагов, застыли как истуканы. Селятин, который остался в приёмной и через приоткрытую дверь видел лишь замершие спины солдат, ничего не понимал.
Первым очнулся капитан.
— Мамочки, — совершенно по-детски прошептал он, а кто-то из патрульных коротко и матерно обрисовал ситуацию.
Селятин ринулся в кабинет, но, едва перешагнув порог, остановился как вкопанный. И кажется, так же, как и Истомин, упомянул маму. Или что-то ещё. Почувствовал, что его сейчас стошнит, попятился, не в силах оторвать взгляд от грузного висящего тела, одутловатого синюшного лица, кончика толстого прикушенного зубами языка. На кого-то натолкнулся в дверях.
— Что тут у вас происходит? Селятин…
Руслан обернулся и ошарашенно уставился на неизвестно откуда появившуюся в приёмной Наталью Рябинину. Чёрт, она тут зачем? Кто пропустил? Какого…
Последняя мысль, не дойдя до логического завершения, потонула в отчаянном женском визге.
— Да как вы не понимаете! Откройте! Это срочно! Надо сообщить Павлу Григорьевичу! Найдите его! Или Марию Григорьевну! Они должны знать! Слышите?
Гоша колотил кулаками в дверь и кричал. Его лицо выражало такую детскую растерянность, что в другое время Кир не преминул бы отпустить несколько шуточек в адрес своего приятеля. Но сейчас было не до смеха.
— Да не кричи ты, Гош, — Кир устало опустился на один из обшарпанных стульев. Другой мебели здесь не было. — Разберутся. Сейчас позовут начальство…
— Так ведь время, Кирилл! Время! Мы должны обязательно сообщить про то, что нашли закономерность, понимаешь? Тем более, что уровень уже перестал опускаться! Уже! А вдруг это поможет? Тем более, они запустили реактор.
Гоша прервался и уставился на Кирилла. Очки на нём сидели криво. Когда их не очень вежливо втолкнули в каморку, Гоша споткнулся, и очки, слетев с длинного носа, отрикошетили куда-то в угол. Стёкла, к счастью, не разбились, но тонкая дужка погнулась, и теперь в этих кривых очках Гоша выглядел особенно жалко и нелепо.
— Реактор, — прошептал Гоша, вытаращил на Кира круглые глаза и открыл рот. А потом, словно опомнившись, заколотил в дверь с удвоенной силой. — Эй! Вы там! Скажите, пробный пуск уже прошёл? Прошёл? Это хоть вы сказать мне можете? Ну, пожалуйста! Господи, какие же… дураки!
Смешное детское ругательство, сорвавшееся с Гошиных губ, прозвучало так глупо, так наивно, что Кир всё же не выдержал, расхохотался. Правда, смех получился нервным, неестественным, и Гоша с некоторым испугом посмотрел на своего товарища.
— Ты чего?
— Да ничего, всё в порядке. Не обращай внимания. Я так.
Нервная ухмылка — всё, что осталось от такой же нервной улыбки и беспричинного смеха — медленно сползла с губ. Весёлого в их ситуации, если посмотреть, было мало. Вляпались они с Гошей по уши, и пусть их вины никакой нет, разбираться с ними особо не будут, тем более военные, потому что — вот уж повезло, так повезло — именно военным в руки они и попались.
На станции явно что-то происходило, знать бы только что. Но спрашивать у тех двоих, что их взяли, Кир не рискнул — оба мужика выглядели злыми и раздражёнными. У того, который был постарше, беспрестанно трещала рация, а от второго исходил резкий, едкий запах пота, дыма и пороха — почему-то от этого инстинктивно хотелось держаться подальше.
Кир хотел сказать Гоше, чтобы тот сел уже наконец и угомонился — стучать в дверь и орать было бессмысленно, — но Гоша, видимо, и сам это понял. Отлепился от двери, медленно, как пьяный, подошёл к Киру и плюхнулся на соседний стул. Помолчал какое-то время, пытаясь хоть как-то выровнять сидящие криво очки. Затем повернулся к Кириллу.
— Ну ты-то понимаешь, что мы не можем тут так просто сидеть? — в Гошином голосе звенела отчаянная надежда. Он спрашивал его так, словно от понимания Кира зависело, отпустят их или нет. — Ты же понимаешь, Кирилл, понимаешь, да? Мы должны срочно сообщить Павлу Григорьевичу о том, что мы нашли… ты нашёл!
— Я-то понимаю, — устало согласился Кир. — А толку? Да не дёргайся, Гош. Сейчас они позовут кого-нибудь, сообщат кому надо.
Гоша вздохнул.
— Они нас даже слушать не стали. Как преступников каких! — обиженно проговорил он.
Кир усмехнулся. Хотя Гоша и был старше его на несколько лет, да и умнее, чего там скрывать, и уж точно образованнее, сейчас именно Кир чувствовал себя взрослым. И ответственным и за себя, и за своего товарища. Вряд ли Гоше когда-либо в своей жизни приходилось сталкиваться с военными, его не задерживала охрана, у него не убивали друзей, просто так, по чьей-то прихоти, не разбивали в кровь рожу, не стреляли…, словом, не было у Гоши Васильева такого богатого опыта, как у Кирилла. И сейчас этот самый богатый опыт подсказывал, что надо ждать. Сидеть смирно и не рыпаться.
— Ты лучше скажи, — Кир попытался отвлечь Гошу от невесёлых мыслей. — Ты слышал, о чём они говорили? Мне показалось, что что-то про блокаду АЭС.
— Да? Нет, я не слышал, — Гоша покачал головой.
Похоже, его ничего не интересовало, кроме плато и того, что они наконец-то поняли механизм и установили закономерность. Сейчас — Кирилл это видел — Гоша мог думать только о том, что надо поскорее добраться до Савельева или хотя бы до кого-то из инженеров.
— Кир, а как ты думаешь, они скоро позовут своё начальство?
— Не волнуйся, вряд ли нас тут долго продержат, — попытался утешить Гошу Кир, хотя он понятия не имел, сколько их тут будут держать. — Сейчас доложат куда надо, придёт кто поумней, и мы ему всё объясним.
— Ага, — внезапно согласился Гоша и добавил, как показалось Киру, с некоторым воодушевлением. — Мы всё объясним. Обязательно объясним.
Кир слегка покосился на товарища и незаметно вздохнул. Что-что, а радостную веру Гоши во вселенскую справедливость он не сильно-то разделял. А в везение своё не верил и подавно. Особенно после всего, что случилось сегодня.
Прошло уже минут десять или даже больше, как Маруся ушла. И не просто ушла, а заперла его в комнате.
Кир всё ещё стоял у входа, прислушиваясь к звукам, доносившимся из-за двери. Вот по коридору кто-то прошёл. Голоса, мужские и, кажется, женский, звучали так явственно, что первой реакцией Кирилла было забарабанить в дверь. Он уже занёс руку, но остановился. И что он скажет? Что подумают эти незнакомые люди? Даже не про него — про Марусю, про Марию Григорьевну. Кир вспомнил смешинки в серых глазах, её ободряющее:
Кир опять опустился на пол, повертел в ладонях два ключа, одинаковых, с острыми бородками, без бирок — от их с Гошей комнаты ключи почему-то были без бирок, — и убрал их в карман.
Странно, но он почти не нервничал. Даже беспокойство о Нике притупилось. Грызло, конечно, изнутри, ныло, как больное ребро, но прежнее неуёмное желание — бежать, спасать во что бы то ни стало — исчезло. Прав всё-таки Литвинов: он — щенок, молокосос, который сначала делает, а потом думает. Если вообще думает. С Литвинова мысли перекинулись на Марусю. Кирилл не отдавал себе отчёта, но почему-то в его голове эти двое шли в связке, хотя ничего общего между чистой и честной Марусей и циничным, спокойно идущим по головам других Литвиновым не могло быть в принципе. И всё-таки…
Кир заёрзал, поднялся с пола, прошёл по комнате. Уткнулся в дверь туалета, развернулся, добрёл до кроватей, разделённых узким проходом, и плюхнулся на одну из них. Там всё ещё валялась Марусина спецовка, в которой она работала вечерами в бригаде его отца, а из-под спецовки торчал краешек какой-то обтрёпанной книги.
Марусе придётся как-то объяснять, каким образом он здесь очутился, невесело подумал Кир, и от мыслей о неизбежном предстоящем разговоре ему стало не по себе. Мозг привычно заработал, что бы такое соврать, но вдруг он понял, что врать не будет. Скажет правду. Для разнообразия. Как Егор Саныч советовал. Может, это не трудно, может… Кирилл тяжело вздохнул. Кого он обманывает? Не трудно, как же…
Чтобы как-то отвлечься, Кир потянулся к книге, выглядывающей из-под Марусиной спецовки, взял в руки, медленно и бездумно пролистнул. Это был справочник по термоядерной физике, изрядно потасканный, с карандашными пометками на полях. От обилия непонятных терминов и формул Кир быстро потерялся, заскучал и отложил справочник в сторону. И тут его внимание привлёк ноутбук.
С вычислительной техникой Кир знаком был плохо, можно сказать, совсем не умел с ней обращаться. В школе обучение компьютерной грамотности велось только в старших классах, куда Кир по собственной дурости не попал, а потом ему и вовсе не пришлось: чтобы грядки копать и судна выносить, компьютер не нужен. Поэтому, когда Гоша пару дней назад притащил ноутбук — этот самый ноутбук, Кир опознал его по облезлой наклейке на крышке, — Киру пришлось признаться, что он ни черта в этом не смыслит. От стыда он готов был сквозь землю провалиться, но Гоша, как обычно, ничего не заметил и принялся с жаром объяснять, как это все работает. Гошка всё-таки святой, а он, Кир, ему такую подлянку устроил: запер в комнате и когда! Ни позже ни раньше, а именно в тот день, когда Савельев реактор запускает. Реактор, о котором Гоша говорил даже чаще, чем о Катеньке.
Кирилл отогнал от себя неприятные мысли и подошёл к столу. Открыл крышку ноутбука, и спящий экран тут же ожил, замерцал голубым светом. Кир пошевелил мышкой, сбрасывая заставку, как учил Гоша, и на появившемся рабочем столе среди кучи разных папок с мудрёными и ничего не говорящими ему названиями, отыскал знакомую, озаглавленную «Васильев Г. В.» — здесь Гоша хранил всю нужную информацию.
Конечно, лазать по чужому ноутбуку было сродни воровству, и Кир это хорошо понимал, но удержаться не мог. Он навёл курсор на папку, раскрыл её. Вчерашние диаграммы и графики были аккуратно сложены тут же, в отдельную подпапку со свежей датой, Кир залез и туда, пощёлкал по графикам и разноцветным картинкам. Какое-то время просто тупо смотрел на них, перелистывал матмодели, одну за другой, рассматривая цветные сетки.
Вчерашнее своё фиаско вспоминать не хотелось (вот идиот, возомнил себя великим математиком, решил, что сможет понять то, чего не понял Гоша), и уж тем более опять углубляться в расчёты, но заняться Киру всё равно было нечем. Он и сам не понял, как в его руках оказались карандаш и бумага, а глаза уже искали файлы с последними данным. А если ещё раз просто перепроверить? А вдруг…
Особо, конечно, Кир ни на что не надеялся, но занятие поглотило его. Он делал те же расчёты, что и сегодняшней ночью, разве чуть более старательно и внимательно, намеренно тормозя себя в трудных местах и заставляя проверять уравнения по нескольку раз, и всё равно, получив результат — не вчерашний, абсурдный, а именно тот, что был им нужен, который всё объяснял и увязывал, — Кир не поверил своим глазам и ещё минуты две ошарашенно пятился на столбики цифр и на монитор. А потом подскочил на месте. Гоша! Ему срочно надо к Гоше.
Следующие полчаса Кир, забыв о том, что дал себе слово дождаться Марусю, метался по комнате в поисках хотя бы чего-нибудь, что могло помочь ему выбраться.
Первым делом он, конечно же, попытался вставить в замок свой ключ, но куда там. Ключ даже в личинку не пролез. Потом возникла идея найти что-то такое, что можно было бы использовать в качестве отмычки. Кир не то чтобы был опытным домушником, но иногда, когда они с ребятами шатались по заброшенным этажам и натыкались на запертые двери, приходилось проворачивать и такое. В ход шли ржавые гвозди и ножи, сломанные отвёртки, заострённые куски пластика и прочий нехитрый инструмент, который можно найти в карманах пацанов. Хотя гораздо чаще дверь просто вышибали.
Да. Вышибали.
Кирилл какое-то время постоял у двери, потом навалился плечом, пробуя её на прочность. Дверь не поддалась. И Кир снова возобновил свои поиски.
Увы, в Марусиной комнате ничего толкового и полезного не было. Ни тебе отвёртки, ни ножа, ни завалящегося гвоздя. Кир для верности даже кровати отодвинул, каждый угол проверил — пусто. Единственное, что он нашёл в ванной комнате — это косметичку с маленькими маникюрными ножничками. Поковырял замок ими, но то ли ножницы скользили, то ли мешали перебинтованные руки, то ли навык был утерян, но у Кира опять ничего не вышло.
Он оставил свои попытки. Снова прислонился к двери.
Всё-таки придётся вышибать. Придётся.
Сейчас Вовки с ним не было.
Была только злость, вызванная внезапно нахлынувшими воспоминаниями, и неподатливая дверь, равнодушный серый пластик, блестящая металлическая накладка замка. Кир ничего не видел, кроме ручки и этой блестящей железки перед собой. Бил, разбегался и бил снова. Стараясь ударять ровно в замок. Или рядом, как учил Вовка.
— Давай, Кирюх. Осталось чуть-чуть. Самую малость…
Пот заливал глаза, рубашка взмокла. А в ушах стоял Вовкин голос, мягкий, добродушный, как тогда, в том заброшенном отсеке.
— Ещё чуть-чуть, Кирка. Давай!
Замок треснул, дверь с шумом растворилась, и Кир, потеряв равновесие, вылетел из комнаты, с разбега впечатавшись в противоположную стену. Охнули болью рёбра, потемнело в глазах. Кир едва удержал вскрик, до посинения сжав губы.
К счастью, коридор был пуст, и на шум никто из соседних комнат не вышел. Скорее всего, их обитатели сейчас на пробном пуске, подумал Кирилл, и это хорошо. Он ещё раз огляделся, подошёл к двери, постарался кое-как прикрыть её. Получилось так себе, дверную раму сильно перекосило, выбитый замок некрасиво торчал, и это сразу бросалось в глаза. Впрочем, времени на то, чтобы наводить тут лоск, у Кира не было, и он, оставив всё, как есть, опрометью кинулся по коридору пустого общежития в свою комнату, где, судя по всему, все ещё находился запертый Гоша.
Гоша сладко спал, обняв подушку обеими руками. Наверно, ему снилось что-то очень хорошее — Катенька или реактор, — потому с его лица не сходила счастливая блаженная улыбка.
— Гоша! Вставай! Ты проспал! Гоша! — Кир с силой потряс приятеля за плечо.
— Кир? — Гоша открыл глаза, близоруко уставился на Кира. — Ты чего кричишь? Сколько времени?
Он бросил взгляд на стол, где обычно стоял будильник. Но сейчас его там не было. Кир уже догадался: вот что, оказывается, он уронил, когда шарахался тут утром в темноте. Вот же косорукий кретин, выругался Кир про себя, наклоняясь за упавшим будильником. Ну конечно — при падении плохо припаянные контакты отошли, и будильник не работал.
Тем временем Гоша нащупал свои очки, нацепил их и, посмотрев на наручные часы, тут же подскочил на месте.
— О, господи! Ты почему меня не разбудил? Пуск же!
Он бестолково заметался по комнате в поисках своей одежды, схватил со стула брюки, стал напяливать их на себя, но, сообразив, что что-то не то, так и застыл со спущенными штанами.
— А да, чёрт, это я перепутал. Твои надел, — Кир почувствовал себя совершенным идиотом. Хотя ему разве привыкать. — Сейчас, погоди, я тебе всё объясню…
Он стал стягивать с себя Гошины брюки, торопливо и путано рассказывая события сегодняшнего утра — как проснулся раньше обычного, схватил впопыхах Гошины штаны с ключом, ушёл на перевязку, надеясь вернуться через полчаса, не заметил, как уронил этот чёртов будильник…
Гоша, как был в полуспущенных штанах, так и сел на кровать, не сводя с Кира изумлённых глаз.
— Погоди, — перебил он его. — Сегодня же пуск реактора, пробный. Он уже состоялся? Да? Я всё пропустил?
Кир наконец справился с брюками, протянул их Гоше.
— Гош, ты прости, что так вышло. Я и сам не понял, в общем…
Он стал пересказывать свои приключения дальше. Не вдаваясь в подробности, рассказал, как сам оказался заперт в комнате Маруси.
— А зачем ты пошёл к Марии Григорьевне? — Гоша, кажется, совсем был сбит с толку. — И почему спрятался в шкафу?
— Да неважно, я потом объясню, — рассказывать про Литвинова Киру не хотелось. — Слушай, пока я там сидел, я кое-что покрутил, с расчётами, ну я в ноутбук Марии Григорьевны залез и…
— Точно! Как я забыл!
Гоша подскочил на месте, запутался в штанах Кира, которые всё ещё были на нем, быстро снял и, прыгая на одной ноге и беспрестанно тараторя, принялся натягивать свои.
— Кир! Ты такой молодец! Ты даже не представляешь себе. Я ещё ночью, когда пришёл, увидел твои записи. Ты нашёл! Просто ошибся в одном месте — нолик потерял. Я…
Он кинулся к столу, стал разгребать листки, нашёл нужный.
— Вот, видишь? Вот тут. Всё сходится. И мы теперь знаем закономерность! Ты уже сам понял, да? Понял же? Ты только прикинь, сейчас на семь дней будет передышка. Который сейчас час? Полпервого? Если всё верно, то уровень уже встал. Надо по метеоданным проверить. У Марии Григорьевны ноутбук к сети подключен. Ты не смотрел?
— Нет, — Кир покачал головой.
На самом деле он и не знал, как это сделать, да даже если б и знал…
— Понимаешь, — Кир почувствовал, как лицо заливает краской. — Я там… в общем, мне пришлось выломать дверь.
— Выломать? — Гоша удивлённо открыл рот, но тут же справился с собой. — Ну выломал и выломал, теперь-то чего. Мария Григорьевна поймёт, не волнуйся. Мы ей все объясним. А сейчас нам надо обязательно метеосводки посмотреть, всё по времени проверить. Пропустить через одну программку. Это важно, Кир. Очень важно.
По монитору бежали столбики цифр. Гоша быстро стучал по клавиатуре, вводя новые данные, и с его губ не сходила счастливая улыбка. Кир ни черта не понимал, что делает его приятель, но по Гошиному лицу было понятно: всё сходилось. Он, Кир, записной придурок и недоразумение, вечно путающийся у всех под ногами, сделал это. Нашёл, решил, просчитал.
— Ну, что там? — нетерпеливо спрашивал он у Гоши. — Всё верно? Да?
— Ага, — пальцы Гоши порхали по клавиатуре, он прикусил губу от усердия. — Похоже на то… чёрт, Кир, ну ты молодец! Всё точно. Сейчас… сейчас я ещё кое-что проверю, и можно идти к Савельеву… один момент…
— Встали! Оба!
Резкий мужской голос, прозвучавший над ухом, заставил их с Гошей вздрогнуть. Кир обернулся, упёрся взглядом в неизвестно откуда взявшегося в Марусиной комнате военного. Чёрное дуло автомата глядело на Кира тяжело и уверенно. В проёме двери, которую они с Гошей даже не удосужились прикрыть, увлёкшись проверкой, стоял второй военный, молодой, со злым острым лицом.
— Руки за голову, отошли от стола! — скомандовал первый.
Кир дёрнулся и машинально, на автомате, выполнил приказ. А Гоша недоумённо уставился на военных и захлопал глазами.
— Обыщи их!
Тот, что держал их на мушке, видимо, был старший по званию. Молодой, получив приказ, коротко кивнул и прошёл в комнату.
— Здравствуйте, — Гоша приветливо улыбнулся. Кир видел, его приятель совсем не понимает всей серьёзности ситуации. — Мы сейчас всё объясним. Нам надо срочно к Савельеву, это очень важно.
— От стола отошли. Руки за голову. Быстро.
Гоша опять открыл рот, намереваясь что-то сказать, но Кир дёрнул его за рукав. Гоша оглянулся и, увидев, как Кир поднимает руки за голову, медленно повторил его движения.
— Есть что?
— У этого пропуск, — молодой кинул в руки старшего пропуск на имя Веселова, который Кир всё ещё по инерции таскал в карманах брюк. — А у этого, — он кивнул в сторону Гоши. — У этого ничего.
— Мой пропуск в комнате. Я — Васильев. Георгий Васильев, — встрял Гоша. — Инженер… то есть почти инженер, — он запутался, покраснел и посмотрел на Кира. — Скажи, Кирилл…
— Кирилл? — усмехнулся старший военный, отрываясь от разглядывания пропуска. — А по документам он — Алексей Валерьевич Веселов.
— Я… — Кир открыл рот, но тут же его захлопнул. А что он, собственно, может сказать? Да ничего. Со стороны всё выглядит так, словно они влезли в чужую комнату, взломав дверь, и ковыряются в чужом ноутбуке. А если принять во внимание, что комната эта не чья-нибудь, а правой руки начальника станции, то картина вырисовывается совсем уж безрадостная.
Военный всё прочитал по лицу Кира. Едва заметно качнул головой.
— Свиридов, — бросил он своему напарнику. — Забирай ноутбук. Что там ещё? Бумаги какие-то? Их тоже…
— Это надо Павлу Григорьевичу, — опять заговорил Гоша. — Это срочно.
У военного затрещала рация. Он, не слушая Гошу, поднес её к лицу.
— Да, товарищ капитан. Двое неизвестных. И дверь выломана, как комендант и сообщил. Так точно! Есть доставить на военный этаж!
— Наверно, скоро уже, да? — Гоша опять с надеждой заглянул Киру в лицо. — Помнишь, они говорили что-то про капитана, который должен прийти. Алёхина или как там его. Наверно, он вот-вот подойдёт, да?
— Подойдёт, конечно, — Кир выдавил из себя улыбку и ободряюще похлопал товарища по плечу. — Не волнуйся ты так, Гош. Всё образуется. Вот увидишь.
Алексей Андреев едва заметно кивнул, и этот жест ободрения вдохнул в Сергея новую порцию жизни. Прадед не очень часто выказывал свою благосклонность, но в последнее время такое случалось всё чаще, и каждый раз, когда Сергей замечал это, сердце его трепетало и замирало от восторга.
Великий Алексей Андреев видит.
Великий Алексей Андреев одобряет.
Сергей поднял затуманенные глаза к портрету. В такие минуты, как эта, всегда подступали непрошенные слёзы, но Сергей не вытирал их — это были слёзы радости, слёзы просветления, они текли тонкими струйками, скапливались в уголках рта, и Сергей, словно маленький, слизывал языком горячие солёные капли. Остро хотелось опуститься на колени, но сейчас было не время — Алексей Андреев жестом остановил его, — и Сергей остался стоять, повинуясь воле своего предка, отдаваясь силе, идущей от портрета.
Конечно, это был не
На следующий же день он велел сделать три сотни аналогичных портретов, и совсем скоро все они, облачённые в торжественные и строгие рамы, украсят кабинеты на верхних этажах, а ещё две тысячи, поскромней, выпущенные следующей партией, уйдут в школьные классы, общественные места, больницы и кабинеты мелких чиновников. И тогда можно быть спокойным: Алексей Андреев будет
Эта мысль успокаивала Сергея, убаюкивала, отгоняла страх одиночества, что вечно жил в нём. Ему, не верящему до конца никому — ни Наталье Барташовой, ни её вечно пьяному мужу, ни Мельникову, ни Анжелике Бельской, ни мальчику этому Алексу, который только что ушёл, ни невесте своей, маленькой и хитрой, ни Марковой… вообще никому, — стало легче. Его прадед теперь с ним, и не только духовно, но и физически. А ещё через две недели, когда будет готова статуя Алексея Андреева, отлитая из бронзы и установленная на мраморный постамент в «Орлином гнезде», он, Сергей Андреев, наконец сможет сменить этот жалкий кабинет, что занимал сейчас, на тот, что принадлежал ему по праву.
Кабинет Павла, метко прозванный в Башне «Орлиным гнездом», и который на самом деле был кабинетом Алексея Андреева (Савельев лишь узурпатор! узурпатор!), до сих пор внушал Сергею страх. Аквамариновая синь неба, облепившая стеклянный купол со всех сторон, упрямо пыталась просочиться сквозь стыки железных балок перекрытий, давила, наваливаясь всей тяжестью, так, что временами Сергей слышал треск сминаемого стекла, видел трещины, змеями ползущие от огромных вмятин, которых никто, абсолютно никто не замечал. В такие минуты Сергей Анатольевич переставал существовать, оставался лишь мальчик Серёжа, в больших и тяжёлых очках, маленький, щуплый, некрасивый, коротко стриженный, окруженный смеющейся и горланящей толпой, злобной, завистливой, раззявившей пасть и брызгающей слюной — одинокий маленький мальчик в мире с обрушившимся небом.
В этом тоже был виноват Савельев. Его нельзя было пускать в «Орлиное гнездо», даже тень его не должна была осквернять это святое место, но это случилось, и Сергей знал, почему.
И вот теперь, из-за минутной слабости его бабки — Сергей не сомневался, что это была именно минутная слабость — «Орлиное гнездо» было осквернено, испоганено присутствием в нём Савельева, и Сергей отчаянно нуждался в прадеде, его тени, его бронзовой статуе, которая как атлант будет держать над ним небо.
— Сергей Анатольевич! Сергей Анатольевич!
Голос звучал над самым ухом, пронзительно, как аварийная сирена. Сергей вздрогнул и резко повернулся.
Его секретарша, неизвестно как появившаяся за спиной, легонько трогала его за плечо. Прикосновение женских пальчиков тут же отозвалось в нём острым желанием, почти как там, в лаборатории Некрасова, когда он сидел напротив девочки с непривычным именем Айгуль, вдыхая сладкий аромат, который, казалось, исходил от смуглой, с медовым оттенком кожи, от гладких чёрных волос, от влажных губ, невинных и одновременно порочных.
Сергей отшатнулся. Крепко зажмурил глаза, пытаясь отогнать от себя набросившиеся на него видения.
Женщины… они все порочны. Все. Испорченность, грязь и похоть живёт в каждой. И в той маленькой татарочке, нервно оглаживающей подол больничного халата, и в этой… Марине, Арине — имя секретарши выскользнуло из памяти, — что дразнит его каждый день, провоцирует своей полупрозрачной блузкой, тонким кружевом белья, высоким разрезом узкой юбки, запахом духов, похожим на аромат засахаренной розы.
— Что вам надо? — голос прозвучал тонко и визгливо, но Сергей не заметил этого.
— Сергей Анатольевич, звонил Васильев. Уже два раза, — на лице Марины (Марина, вот как её зовут, Сергей наконец вспомнил) отразилось замешательство.
— Какой ещё Васильев? — ему всё никак не удавалось взять себя в руки. Имена и фамилии путались в голове.
— Васильев. Начальник Южной станции. Сергей Анатольевич, вам нехорошо?
Секретарша сделала шаг навстречу. На лице появилась фальшивая маска озабоченности, Сергей знал, что фальшивая. Всё ложь, фарисейство. Лицемерие в каждом слове и жесте. Он задрожал, на висках выступили капельки пота, и страх облапил его холодными, мокрыми руками, заскользил ладонями по телу, коснулся груди, живота, больно сжал мошонку. Захотелось закричать, но тут за спиной секретарши вырос прадед. Высокая фигура упёрлась в потолок, как та, ещё неотлитая бронзовая статуя. Алексей Андреев скрестил на груди худые, нервные руки, кивнул.
— Иди и поговори с Васильевым, — от прадеда веяло спокойствием, и страх распался, разбежался мутными струйками по углам.
— Я иду, — проговорил Сергей, не отрывая глаз от прадеда. — Иду.
— Васильев вас ждёт на проводе, — секретарша решила, что Сергей обращается к ней, отступила, испуганно махнув рукой в сторону приёмной. Но Сергей ничего этого не видел.
Вместе с прадедом он вышел из кабинета и сразу же уткнулся в Караева. Недоумённо уставился на полковника, силясь сообразить: этот-то тут зачем? Чужой человек, лишний — пришлый, как говорили в старину, степной волк, притворившийся преданным псом, вон, как припал к ногам, лижет сапоги, и длинная, вязкая слюна падает с кроваво-красного языка на грязный пол. Чёрные глаза глядят покорно, но белые клыки уже готовы вонзиться в горло.
— Господин Верховный! — Караев вытянулся в струнку. — Вызывали?
Он не вызывал. Сергей никого не вызывал. Караева, чужого, точно нет.
Сергей открыл рот и почти сразу же вспомнил.
Мельников. Караев арестовал Мельникова. Или Платова? Сергей опять запутался и жалобно посмотрел на прадеда. Тот прошёл сквозь Караева, разрезал его надвое — Сергей видел, как Караев распался на две половинки и тут же собрался, правая и левая части притянулись, как две противоположные стороны магнита, присосались друг к другу со звонким чмокающим звуком.
— Это одно и то же, — сказал прадед, разворачиваясь. — Платов — это Мельников, Мельников — это Платов.
— Мельников — это Платов, — прошептал Сергей. Устремил глаза на Караева и повторил. — Мельников — это Платов.
— Я могу объяснить, почему я отдал приказ арестовать господина министра здравоохранения, — Караев вскинул вверх узкий, как лезвие, подбородок. — У меня есть неоспоримые доказательства того, что господин Мельников…
Сергей не слышал, что говорит полковник. Караев открывал рот, но никаких звуков не вылетало. Как у золотых рыбок в бабушкином аквариуме — те также смешно пучили глаза, шлёпали губами, но вместо слов выдавливали из себя только пузыри. Пузыри поднимались на поверхность и беззвучно лопались. Сергей, наклонив голову, наблюдал за полковником.
— Его надо убирать, — прадед сделал едва заметный кивок головой в сторону Караева. — Он для нас — чужой.
— Да-да, — торопливо произнёс Сергей.
Караев прервался. В узких чёрных глазах появилось удивление.
— Господин Верховный…
— Пусть убирается вон! — приказал прадед, и Сергей, ухватившись за полученный приказ, взвизгнул, вклиниваясь в речь Караева:
— Вон! Вон отсюда! Вы разжалованы! В майоры! Рядовые! Разжалованы! Во-о-он!
Тонкий, высокий визг взмыл вверх, заполнил всё немаленькое помещение приёмной. Дёрнулась в углу секретарша, хорошенькое личико исказилось, растеклось, как подтаявшее мороженое. Ожили дремавшие у дверей охранники, обменялись быстрыми взглядами. Караев побледнел, сжался и, не произнеся больше ни слова, пулей вылетел за дверь. И только прадед ободряюще улыбнулся.
— А теперь Васильев, Серёжа, — сказал мягко, подошёл и взял за руку.
— А теперь Васильев, — послушно повторил Сергей.
Опять подскочила секретарша, засуетилась. Бросилась к столу, сгребла в кучу какие-то бумаги, бестолково схватилась за безмолвно лежащую на столе трубку.
— Я Васильева не переключала. Он на проводе… он ждёт. Сергей Анатольевич…
Время ускорилось.
Сжавшееся до этого в маленькую чёрную точку, почти остановившееся и умершее, оно вдруг резко сдвинулось с места и принялось раскручиваться звонкой спиралью безумного торнадо.
Всё рушилось. Звенел телефон. Сергей цеплялся за трубку, как за уцелевший обломок прежнего мира. Смотрел перед собой и не видел ничего, кроме чёрной, всё поглощающей воронки.
Срывающийся голос Васильева смешивался с далёкой стрельбой и тут же перекрывался рыданиями Натальи Рябининой. Сергей ничего не понимал. Все события, сделанные звонки шли друг за другом, но в быстрой воронке времени, куда он неумолимо падал, Сергею казалось, что всё происходит одновременно. И он варился в адском вареве обрушившихся на него несчастий.
— …он повесился, Серёжа! Юра повесился!
— …станцию почти захватили, люди эвакуированы…
— …он висел на том крюке, Серёжа…
— …Сергей Анатольевич, велите майору Худякову выпустить меня с Южной…
— …его ноги…
— …люди Долинина, в Башне переворот…
Сергей схватил телефон и со всей силы стукнул им по столу. Трубка подпрыгнула, ударилась о полированную гладь поверхности и заплакала длинными гудками. Осторожно подошла секретарша. Положила трубку на рычажки телефонного аппарата. И тут же наступила тишина.
Он поднял голову.
Воронка всё ещё крутилась, но уже медленней, вращая перед его глазами перепуганную секретаршу, охранников, стулья, кожаный диванчик на высоких ножках, круглый циферблат часов.
— Сергей Анатольевич…
Воронка сделала последний оборот и схлопнулась.
В дверях стоял Богданов, бывший глава административного сектора, замененный на Маркову. Пялился на Сергея глупыми щенячьими глазами, жалобно жамкая толстыми влажными губами. Что ему на…
— Сергей Анатольевич, час назад в административном секторе появился Литвинов. Он идёт наверх… он уже, наверно, наверху. Вы меня слышите, Сергей Анатольевич? Литвинов здесь. Литвинов. Борис Андреевич…
Глава 24. Вера и Сашка
Первый КПП она пройдёт без проблем, скажет, что ей надо в учебный сектор, никто её там не тормознёт — все положенные отметки в пропуске стоят. Потом на Южный лифт и оттуда на восемьдесят первый. А вот на восемьдесят первом…
В этом месте Верины мысли наталкивались на невидимую стену. Без допуска на восемьдесят первом её в лучшем случае развернут, а в худшем — задержат, что в данной ситуации означает примерно одно и то же. Упомянуть на Южном КПП фамилию Долинина? Вера, наверно, так и сделала бы, но Олег Станиславович её отговорил.
— Человек, которого я видел у Южного выхода, сто процентов работает на Караева, — голос Мельникова звучал устало и виновато. Вера видела, что Олегу Станиславовичу нелегко примириться с мыслью, что это она, а не он отправляется к полковнику. — Конечно, он мог там находиться случайно. А мог и намеренно. Мы не можем знать наверняка. Поэтому полковника Долинина лучше не упоминать.
Она согласилась с его доводами, сказала ободряюще, что что-нибудь придумает, но теперь, когда до Южных КПП оставалось совсем чуть-чуть, как назло, ничего толкового в голову не приходило. Только подумалось вдруг, что если бы сейчас с ней был Поляков, то он бы уж точно сочинил какую-нибудь более-менее правдоподобную версию, и пусть эта версия и трещала бы по швам, и даже не факт, что сработала, всё равно — ей было бы легче.
Но в данную минуту Сашка Поляков ей ничем помочь не мог. Над ним самим нависла опасность, и вина за это отчасти лежала и на самой Вере.
Идти лучше через Южные КПП, решил Сашка — там свои, соколики майора Бублика, как им с Верой вчера объяснил полковник Долинин. Конечно, афишировать, кто он и куда идёт, Сашка не собирался, но сама мысль об этих своих, пусть и абстрактных своих, грела душу, да и — что говорить — придавала уверенности.
Однако, сделав несколько шагов вглубь этажа (чтобы дойти до Южной лестницы от квартиры Анжелики нужно было пересечь весь этаж почти по диагонали), Сашка остановился, быстренько прикинул в уме маршрут и, развернувшись, зашагал к Северному выходу. Из квартиры он выскочил минут через десять после Анжелики и Натальи Рябининой, и ему совершенно не улыбалось напороться на одну из этих дамочек где-нибудь в центре этажа, тем более, что приёмная юридического сектора как раз тут и находилась. Куда безопасней было спуститься по Северной лестнице на самый нижний ярус Надоблачного уровня и оттуда уже добраться до Южного КПП.
По лестнице он почти бежал, только один раз замедлил шаг и остановился. Ему показалось, что он увидел Наталью Леонидовну парой пролётов ниже. Перегнувшись через перила, Сашка попытался рассмотреть спускающуюся женщину. Она была похожа на Рябинину: светло-бежевый костюм, тёмные волосы, разве что чуть длиннее, чем у Натальи Леонидовны, но точно Сашка бы не сказал. Он решил не рисковать, подождал, когда женщина уйдёт (она и правда довольно быстро свернула с очередной лестничной площадки на какой-то этаж), и только после этого припустил вниз.
Под ногами мелькали ступеньки, а в голове диким табуном носились мысли. Сашка пытался их упорядочить, сосредоточиться на том, что сейчас было главным, но, приходилось признаться, получалось так себе.
С первым шоком, который он испытал, услышав новость о том, кто его отец, ему удалось справиться ещё в прихожей апартаментов Анжелики, когда он, ошалевший, на подгибающихся ногах, вывалился из шкафа и на пару минут застыл, разглядывая своё отражение в зеркале. Что он там надеялся увидеть? Сходство со своим биологическим папашей? (Вот тут Сашка был удивительным образом солидарен с Анжеликой — конечно, папаша, назвать Литвинова папой или хотя бы отцом у Сашки язык не поворачивался.) Или наоборот — полное отличие, как доказательство чудовищной ошибки, потому что ничем кроме как ошибкой это быть не могло?
В любом случае простоял так Сашка недолго. Он всё ещё сжимал в руках Верин пропуск. Острые края тонкого пластика больно врезались в ладонь, и Сашка только сейчас это почувствовал. Он разжал пальцы и с недоумением посмотрел на маленький белый прямоугольник. Синий стандартный штамп, казённая надпись: «Специальный пропуск выдан Ледовской Вере Александровне», дата, фальшивая подпись.
Чёрные буквы, набранные курсивом, разбежались перед глазами, и за спиной вдруг возникла Вера. Сашка готов был поклясться, что он видит её отражение в зеркале. Бледное лицо, высокий лоб, прямой пробор и две тёмно-русые, перекинутые на грудь косы.
— Ну что, Поляков, так и будешь себя жалеть? — от прозвучавшего в голове голоса Сашка вздрогнул. — Обрёл нового папочку и разнюнился. А про Нику ты забыл? Только о себе и думаешь, слюнтяй!
Ника!
Какой же он дурак! Вера права: дурак и слюнтяй.
Резкие безжалостные слова разом выбили из головы всё то, что было сейчас неважным, но что Сашка старательно пережёвывал — мысли о Литвинове, страх за собственную жизнь, злость, детскую обиду, жалость к самому себе… Осталось только то, что имело первоочередное значение: нужно было бежать и спасать Нику, уводить её из ставшей опасной больницы. Куда? На восемьдесят первый, к полковнику Долинину. Других вариантов у Сашки не было.
На какой-то момент он как бы раздвоился. Прежний, осторожный Сашка Поляков пытался отговорить, приводил резонные доводы, но Сашка нынешний, отчаянный, уже сроднившийся с глупыми поступками, небрежно отмахнулся от своего рассудительного двойника. И даже поймал довольную ухмылку призрачной Веры:
— Всё правильно, Поляков. Нечего слушать всяких трусов!
От Восточного входа (Вера сбежала по Восточной лестнице, она была ближе всех к спортивной площадке, где они расстались с Олегом Станиславовичем) надо было взять чуть левей, но сначала пересечь жилую зону, стараясь не заблудиться в лабиринте коридоров. Этот нижний этаж Надоблачного уровня отличался от остальных, не было великосветского размаха, как однажды, смеясь, сказал Никин отец. Кажется, в детстве он жил где-то здесь, если Вера ничего не путала, а ещё — это-то Вера уже знала точно — на этом этаже находилась квартира, которую Сашке Полякову выделили от административного сектора. Маленькая такая, зачуханная квартирка, с дверью, выходившей прямо на кухню общественной столовой. Там ещё всегда стояли мешки с мусором, чёрные, вонючие, и над ними с глухим жужжанием вились жирные ленивые мухи.
При воспоминании о мухах Веру замутило, а в глазах потемнело от гнева и от омерзения. Она машинально схватилась за карман (юбка в этом месте всё ещё было влажной), но быстро вспомнила, что серёжки там нет — Вера оставила её в руках Олега Станиславовича. После того, что произошло в приёмной у Марковой, вряд ли она когда-нибудь решится надеть на себя это украшение.
— Пришли? Очень хорошо. Идите сюда. Ну что вы застыли на пороге, госпожа Ледовская? Проходите! И дверь за собой закройте!
Ирина Андреевна говорила громко, пытаясь перекричать истеричные взвизгивающие вопли, раздающиеся с большого кожаного дивана, что стоял в приёмной. Вера, до этого робко топтавшаяся в дверном проёме, вздрогнула и, подхлестываемая гневным окриком, прошла внутрь.
Маркова сидела на краю дивана и безуспешно пыталась приложить то ли салфетку, то ли платок ко лбу какого-то мальчишки, который извивался, визжал и махал худыми руками.
— Шурочка, милый, доктор сказал, что надо приложить холодное к шишке…
Это, наверно, и есть тот самый упырёныш, сын Марковой, о котором в красках рассказывал Сашка, сообразила Вера. Она с нескрываемым удивлением воззрилась на продолжающего визжать мальчишку, но Маркова, перехватив её взгляд, зло скривилась, и эта злость, так отчётливо проступившая на треугольном крысином личике, сразу заставила Веру вспомнить, зачем её собственно сюда пригласили.
Конечно, знать наверняка, ради чего Маркова её вызвала, Вера не могла, но в чём дело, примерно догадывалась. Уж больно радостной выглядела Рябинина, когда сообщила, что Веру ждут в приёмной.
— Ирина Андреевна велела тебе подойти к ней. К двенадцати часам.
До Веры не сразу дошёл смысл слов, которые Оленька, наклонившись, прошипела прямо на ухо. Ей было не до этого. Куда-то запропастилась служебная записка на получение фальшивого пропуска для Ники. Вера точно помнила, что сунула её между папок, но теперь служебки там не было, как не было её ни в подшитых документах, ни в ещё неотсортированных, которые Вера как раз лихорадочно просматривала. Оленька, заметив Верино смятение, засмеялась, отлепилась от стола и пошла к себе, плавно покачивая пышной серой юбкой.
Смех этот подействовал отрезвляюще, как ушат воды или звонкая пощёчина, и, хотя Вера всё ещё продолжала искать пропавшую служебку, методично просматривая каждый документ, она уже понимала, что вряд ли чего-то найдёт…
— Вот что, Вера… Я ведь ничего не путаю, вас Верой звать? Вера, посидите пока здесь с Шурой. Ему нужно делать холодный компресс, он ушибся, — Маркова сунула в руки ничего не понимающей Вере мокрую салфетку. — Мне нужно срочно кое-что доделать, а потом мы с вами поговорим.
Вера Ледовская ожидала какого угодно поворота, но только не того, что её приставят нянькой к бьющемуся в истерике мальчишке. Впрочем, пока Маркова инструктировала Веру, Шура затих и внимательно поглядывал маленькими бесцветными глазками. Он, как и его мать, тоже чем-то неуловимым напоминал крысу. Вера опрометчиво понадеялась, что Шура заткнулся насовсем, но не тут-то было — едва за Ириной Андреевной захлопнулась дверь, он тут же завопил так, что у Веры заложило уши.
Маленькие дети никогда не вызывали у Веры положительных эмоций, она не умела ни играть, ни разговаривать с ними и в старших классах обычно отлынивала от любых мероприятий, связанных с развлечением малышей, сваливала всё на безотказного Марка. Но сейчас Марка рядом с ней не было. Вообще никого не было. Только она и верещащий мальчишка с нервным слюнявым лицом.
— Давай сделаем компресс, — неуверенно сказала Вера, приблизилась и положила мокрую тряпку на лоб Шуры. Она понятия не имела, где у него шишка, и потому плюхнула салфетку на лоб, хотя больше всего в эту минуту ей хотелось затолкать её мальчишке в глотку. — Вот видишь…
Договорить ей не удалось. Шура смахнул салфетку с лица, и она с противным чавканьем приземлилась на пол. Вера побледнела, нагнулась за салфеткой, и тут Шура, изловчившись, пнул её в бедро. Это уже переходило все границы. Вера поймала Шуру за ногу и дёрнула на себя. Всё произошло быстро. Шура не успел схватиться за диван и шлёпнулся на пол, вытаращил на Веру выцветшие рыбьи глаза. Треугольное личико пошло рябью, задёргались бледные губы, готовясь выдать длинный, протяжный вопль, но Вера его опередила. Наклонившись почти к самому лицу мальчишки, она медленно, чётко выговаривая слова, произнесла:
— Если ты ещё хоть раз меня ударишь или откроешь свой поганый рот, я тебя убью. Понял?
Говоря всё это, Вера не шутила. Она действительно готова была придушить маленького гадёныша собственными руками, и Шура это понял. В блёклых глазках заметался страх, губы плотно сжались, а руки нервно затеребили пуговицу на рубашке.
— А теперь взял тряпку и лёг на диван, — приказала Вера.
Шура послушно исполнил то, что ему велели.
— Тряпку к шишке приложил. Быстро!
Шура тут же накрыл лицо мокрой салфеткой. Вера удовлетворённо хмыкнула:
— Вот так и лежи. А будешь орать и кривляться, я тебе голову отверну.
…Когда в приёмную вернулась Алина Темникова, она застала картину маслом.
На придвинутом к дивану стуле сидела Вера Ледовская, невозмутимо покачивая ногой, а на диване, вытянувшись и смиренно сложив руки на груди, лежал Шура. Лицо его было накрыто платком.
— Это тут у вас что? — осторожно поинтересовалась Алина.
— Шуре прописали холодный компресс, — бесстрастно отрапортовала Вера. А Шура из-под тряпки пробормотал что-то невразумительное.
— Понятно, — сказала Алина. Подошла к своему столу, повесила на спинку стула сумочку, огляделась. — Ты давно здесь? Никто не звонил?
Она провела рукой по столу, задела шнур от телефона, потом, словно что-то заподозрив, потянула шнур на себя.
— Чёрт! — Вера обернулась на вскрик Алины. — Чёрт! Шнур перерезан! Шнур от телефона! Ах ты мерзавец!
Вера поняла, кого имела в виду Алина, да и сам «мерзавец», лежащий на диване, вздрогнул и тут же ещё плотнее прижал руки к груди.
— Ты перерезал шнур? — грозно спросила Вера.
Тряпка на лице Шуры зашевелилась, он что-то пытался сказать. Вера сдёрнула тряпку и, сдвинув брови, уставилась на мальчишку.
— Ты перерезал шнур? — повторила она.
— Я, — еле слышно пролепетал Шура. — Я больше не буду.
— Конечно, не будешь, — кивнула Вера. — Потому что…
— Тётенька, — личико Шуры испуганно сжалось. — Тётенька, я больше не буду. Я… а хотите я вам красивое покажу?
Алина, с нескрываемым удивлением наблюдавшая за этой сценой, приблизилась, пододвинула к дивану ещё один стул, села рядом с Верой.
— Ну ты даёшь, — тихонько сказала она Вере, пряча улыбку. Шура в это время, усевшись на диване, суетливо шарил по карманам. — Мы с Сашей от него рыдаем в два голоса, а у тебя он как шёлковый…
— Тётенька! Вот! — Шура наконец нашёл то, что искал. Улыбаясь, он протягивал Вере какую-то коробочку.
— Не бери! Не открывай! — вскрикнула Алина, но было поздно. Вера, приняв из рук Шуры коробку, уже сняла крышку. Там на дне, облепленная обрезками блестящей фольги, лежала серёжка-снежинка, её, Верина серёжка, а по ней неторопливо ползали жирные, бескрылые мухи…
Запах от мусорных мешков ударил в нос. Мухи, потревоженные появлением человека, с глухим гулом поднялись вверх. Сашка инстинктивно поморщился, постарался побыстрее преодолеть этот участок. Он пересёк уже половину пятнадцатого этажа Надоблачного уровня, самого нижнего (на Надоблачном была своя нумерация и начиналась она сверху, Сашка долго не мог к этому привыкнуть и поначалу часто путался), осталось обойти столовую, а там почти сразу начинался коридор к Южным КПП и лифту.
Здесь Сашке всё было хорошо знакомо. Узкий проход, отделяющий кухню от первой линии жилых отсеков, намертво задёрнутые жалюзи, безликие серые двери с тоскливыми номерками, всегда плотно прикрытые, словно так можно было спастись от кухонного чада — чада, с которым не справлялись даже мощные вытяжки. Пятьсот шестнадцать, пятьсот семнадцать… Сашкин взгляд заскользил по чёрным табличкам номеров, задержался на пятьсот восемнадцатом. Его квартира, та самая тесная клетушка, в которой он прожил несколько месяцев и к которой так и не успел привыкнуть. Интересно, она всё ещё пустует, мелькнула в голове бестолковая мысль.
Нет, он не тосковал по этому жилью, оно было временным, — Сашка всегда это понимал, — не своим, случайным, выданным ему напрокат, не в награду за какие-то заслуги, а просто потому что Никин отец, Павел Григорьевич Савельев, замолвил за Сашку словечко перед
И опять заметались, запутались мысли.
Ожили чужие голоса в голове.
Чужие голоса, чужие люди, которые по странной прихоти судьбы вдруг оказались ему родными. Хотя… какие они родные. Родные те, что остались внизу, на шестьдесят пятом. А эти…
Сашка вспомнил, как он завидовал большинству своих одноклассников — Нике, Марку, Стёпке Васнецову, Вере. Завидовал и втайне мечтал о другом, о несбыточном, как ему тогда казалось. И вот — сбылось. Родители — круче не бывает. Полный джек-пот. А он, потерянный и огорошенный обрушившимися на него новостями, не знает, как себя вести. Наверно, так чувствует себя нищий, на которого в одночасье свалилось сказочное богатство — тот тоже вроде бы и пытается строить какие-то планы, но в глубине души уже знает: всё равно всё будет прогулено, спущено, пропито, и останется только полная нечистот канава, да засаленные лохмотья некогда дорогой одежды…
Сашка резко вывернул из узкого прохода в широкий коридор, сделал несколько шагов и налетел на Веру.
— Саша?
Кого-кого, а Полякова она точно не предполагала здесь встретить. Хотя и думала о нём только что. Бежала, лавируя в путанном лабиринте жилого этажа, перескакивая мыслями то на Мельникова, то на Шуру Маркова и на его мух, то на то, что ей в общем-то повезло — там, в приёмной, Алина Темникова, увидев её лицо и мгновенно сообразив, что Веру сейчас стошнит, сунула ей в руки салфетку и приказала сбегать в туалет намочить. Если бы Вера тогда не вышла, сидеть бы ей сейчас в приёмной Марковой под охраной неизвестно чьих военных и хорошо, если в приёмной, а не в одиночной камере перед людьми урода Караева. А так она на свободе, дай бог, доберётся до Долинина, а Олег Станиславович перехватит Сашку, и…
— Вера? — в мягких синих глазах расплылось удивление, которое тут же сменилось… радостью. Или ей показалось?
Он обрадовался ей так, как никому другому. Не смог сдержать дурацкой улыбки, стоял и смотрел, как заворожённый — Кир бы сказал: «как треснутый пыльным мешком».
— Ты что тут делаешь?
Они выпалили один и тот же вопрос одновременно, оба смутились, уставились друг на друга. И опять, не сговариваясь, почти синхронно начали:
— Я…
И снова замолчали.
Сашка всегда робел перед Верой. В ней было слишком много жизни, слишком много энергии, и это приводило его в смятение и временами раздражало, но сейчас он чувствовал не робость, а другое. Что-то странное, чего ещё никогда не испытывал.
Она опомнилась первой. Заоглядывалась по сторонам, словно пыталась найти какое-нибудь укромное место — ему не нужно было объяснять, он и так понял, — схватила за рукав и настойчиво потянула в узкий коридорчик, в один из дурацких, неизвестно зачем придуманных тупиков.
— Ты в приёмной не был, — не то спрашивая, не то утверждая, сказала она и, не дождавшись его ответа (если он ей вообще был нужен, его ответ), заговорила короткими, рубленными фразами, как будто ей не хватало дыхания. — И не ходи туда. Там сейчас военные, наверняка, Караевские. Всё перекрыли. Скорее всего, они пришли за тобой. Маркова знает про ту служебку. Её Рябинина выкрала, потому что я, как дура, лоханулась. Караев тоже знает. И где Ника, ему уже известно. Олег Станиславович…
Вера вываливала на него информацию снежным комом, не давая вставить ни слова. При этом она всё ещё держала его за руку, Сашка сквозь рубашку ощущал тепло горячих пальцев.
— Погоди, — он попытался вклиниться в её путанную речь. Ему это удалось, хоть и не с первого раза. — Погоди. Это не Караевские военные. Это Анжелика туда послала какого-то Жданова. Он должен забрать папку с делом о смерти её прадеда, Ивара Бельского, там свои семейные разборки, которым сто лет в обед, арестовать Маркову и… меня. Я подслушал их разговор с Рябининой, Натальей Леонидовной.
Теперь настала Сашкина очередь выкладывать Вере то, что он услышал, прячась в шкафу. Он рассказывал подробно, стараясь ничего не упустить (про Литвинова, впрочем, говорить он не стал), время от времени посматривая на Веру.
— …а потом Рябинина пошла будить своего мужа, — закончил он. — Чтобы тот схватил Нику. Они хотят опередить Караева.
— Как им, интересно, это удастся? Олег Станиславович сказал, что Караев час назад, как всё узнал, — раздражённо фыркнула Вера. — Так что он уже в больнице…
— Нет, — перебил её Сашка. — Может, он и не там. Когда я выходил от Верховного, это было где-то минут двадцать назад, Караев был ещё в приёмной. Его Ставицкий для разговора вызвал. Думаю, это надолго. Ставицкий, он… — Сашка хотел сказать, что Сергей Анатольевич явно спятил, но передумал, сейчас не время. — В общем, Караев у Верховного. Анжелика с Натальей Леонидовной, кстати, тоже в этом уверены.
— Значит, — в Вериных глазах вспыхнула надежда. — Значит, мы ещё можем спасти Нику?
— Можем. Я как раз туда и бежал.
— Я с тобой! — тут же вскинулась Вера. — Мы с Мельниковым, правда, решили, что надо предупредить Долинина о тех военных в приёмной Марковой. Олег Станиславович сам спуститься в притон не может, за ним следят, а я… я думала, у меня получится как-нибудь до туда добраться. А теперь я даже не знаю…
— Вера, — Сашка понимал, что отговорить Веру у него не получится, как не получалось никогда, но он всё равно предпринял попытку. — Вера, ну как ты пойдёшь? Твой пропуск внизу не действует. Да не пропустят тебя туда. Я сам выведу Нику на восемьдесят первый. Вот увидишь, всё будет хорошо.
— Ну уж нет, Поляков! Даже не надейся! — разозлилась Вера. — Я пойду с тобой, хочешь ты этого или нет. Тебе одному не справиться. К тому же, как ты проведёшь Нику на восемьдесят первый? У неё тоже нет допуска.
— Через Южные КПП проведу, там все наши.
— Да как же, наши! Мельников как раз на Южных КПП и видел людей Караева. Может, всё уже изменилось. Вот что, — Вера нахмурила лоб. — Я знаю, как нам надо поступить. Ты пойдёшь в больницу, выведешь Нику на южную лестницу, а я побегу в притон и приведу наших людей. А дальше… дальше бегите к Фоменко, на сто двенадцатый. Знаешь их адрес?
Сашка кивнул.
— Ну и отлично. И ждите с Никой там. Понял?
— Понял, — вздохнул Сашка, понимая, что опять уступает этой девчонке. — Только вот как туда спустишься ты, без пропуска…
Он вдруг осёкся, неожиданно полез в карман и достал белый прямоугольник, в котором Вера с удивлением узнала свой вчерашний разовый пропуск.
— Это же…
Сашка, поймав ее вопросительный взгляд, утвердительно кивнул и неожиданно улыбнулся.
— Знаешь у меня есть одна идея, — он покрутил в руках документ, что-то в нём разглядывая. — Пропуск, конечно, недействителен, там же дата указана, но… Вчера у нас какое было число? Пятое. А сегодня — шестое. Если мы чуть-чуть кое-где поправим…
Лифт медленно тащился вниз, делая остановки на положенных этажах.
Пропуск с тщательно исправленной на шестёрку пятёркой лежал у Веры в кармане. Сашка постарался, чтобы подделанная дата выглядела естественной, он даже потёр пропуск ладонью, придавая ему помятый вид, и несколько раз согнул так, чтобы сгиб пришёлся как раз на число. Кажется, всё получилось, потому что на КПП к ним никто не прицепился, и теперь Сашке отчаянно хотелось верить, что пропуск сработает и дальше, и Веру нигде не задержат.
Ему неожиданно захотелось сказать ей что-нибудь такое, ободряющее что ли. Как-то поддержать, попросить, чтобы она лишний раз на рожон не лезла, она ведь может, она такая.
Он мучительно подыскивал слова и не находил, и она молчала тоже, уткнувшись взглядом в пол и чего-то сосредоточенно там рассматривая. А потом вдруг подняла к нему бледное лицо, встретилась с ним глазами — Сашка на мгновение утонул в матовой серой синеве, похожей на бархат надвигающихся сумерек, — и прошептала:
— Ты там в больнице понапрасну не рискуй, хорошо? Вдруг тебя в розыск объявили… в общем, будь поосторожней. Пожалуйста.
Она так произнесла это «пожалуйста», что у него перехватило дыхание. Больно сжало грудь, но лишь на миг. И он выдохнул почти беззвучно, только для неё одной:
— Ты тоже. Пожалуйста…
Руки так сильно были сжаты в кулаки, что заболели костяшки пальцев. Но он не замечал этой боли. Внутреннее напряжение, сковавшее его ещё там, в приёмной Верховного, держало крепко, жёсткой железной хваткой. И именно это помогло отбросить от себя всё ненужное: жалость, сомнение, злость, обиду, чувство унижения, позор… всё то, что испытывают слабаки, а Тимур Караев слабаком никогда не был.
— Мне нужна Столярова. Надежда Столярова.
Девчонка в регистратуре, сдобная и румяная как пышка, бестолково схватилась за какой-то журнал.
— Сейчас, одну минуточку. Если вы скажете, когда поступила больная, я найду быстрее…
— Она не больная. Она здесь работает.
Он был уверен, что всё вычислил правильно. След Мельникова в этом деле, тот самый след, о котором и слышать не захотел Верховный, настойчиво вёл в больницу на сто восьмой. Тимур чувствовал это, ощущал лёгкий, пьянящий запах добычи, вибрацию страха в воздухе и что-то ещё, что не поддается описанию, но всегда во все времена безошибочно приводит охотника к цели. Девочка здесь. Он это знал.
— Но у нас тут регистратура, мы только о больных можем дать сведения, — румянец сошёл с пухлых щёк медсестрички, она занервничала. — Это вам в отдел кадров лучше обратиться. И я никого не помню по фамилии Столярова.
Ругательство уже готово было сорваться с губ, но тут неожиданно вмешалась вторая девчонка, которая расставляла медицинские карты по полкам.
— Даш, это, наверно, та Столярова, что санитаркой работает.
— Санитаркой?
— Ну да, помнишь, Гуля про неё говорила. Рыженькая такая, невысокая…
— Где она? — он перебил словоохотливую медсестру.
Всё сходилось.
Абсолютно всё сходилось.
— В кардиологии. Это прямо по коридору и потом два раза направо. Там указатели есть. Вы не ошибетесь, на первом повороте будет табличка…
Он не дослушал до конца — уверенно зашагал вперёд. Медсестричка права: теперь он не ошибётся. Ни за что не ошибётся.
Здесь почти ничего не изменилось. Хотя чему, собственно, удивляться? Не десять лет прошло с того памятного дня, как его взяли в этом самом кабинете, а всего то несколько месяцев — что за этот срок можно поменять?
Нет, при желании, конечно, всё можно, но, видно, у новых владельцев кабинета — скудоумного Богданова и этой жены Кравца — такого желания не нашлось. Кабинет остался нетронутым, разве что бросались в глаза чужие мелочи: невесть откуда взявшиеся на стене электронные часы, цветные пластиковые папки, сваленные неаккуратной кучей на тумбе из красного дерева, фотография в рамочке, с которой, нахохлившись, смотрел на мир некрасивый болезненный мальчик, — но всё это действительно мелочи, достаточно их убрать, вымести, как ненужный сор.
Он прошёл вдоль книжных шкафов. Остановился, провёл ладонью по натёртым до блеска ручкам, задержался взглядом на бронзовых накладках и декоративных колоннах в виде женских задрапированных фигур, кажется, в архитектуре они называются кариатидами. Милый дизайнерский изыск, Борису он всегда нравился, а Пашка каждый раз смеялся, называя Бориса липовым аристократом. Впрочем, Савельев мог потешаться сколько угодно, это мало что меняло. Пашка тоже любил бывать здесь, и нужно было быть слепым, чтобы этого не замечать. Заскочив на минутку, его друг задерживался на полчаса, выбирал всегда одно и то же кресло, садился, наблюдал за Борисом исподтишка, думая, что тот не видит, барабанил пальцами по подлокотнику, улыбаясь каким-то своим, одному ему ведомым мыслям.
Борис нашёл глазами Пашкино любимое кресло. Оно стояло неровно, словно кто-то на нём недавно сидел, а, встав, так и не удосужился поставить на место. На кресле валялась старая папка, какое-то архивное досье, судя по внешнему виду, ещё один ненужный хлам, от которого предстояло избавиться. Он машинально приблизился к креслу, наклонился, взял папку в руки, повертел, словно решая, куда бы её положить. И тут же одёрнул себя: о чём он вообще сейчас думает? Что с ним происходит? Откуда эта непонятная ностальгия, да ещё именно в такой момент, когда весь план трещит по швам и разваливается прямо на глазах?
Из приёмной доносились голоса — полковник Островский вёл допрос, — а Борис, наверно, первый раз в своей жизни не знал, что делать дальше.
К Ставицкому они опоздали.
Это стало понятно сразу, едва они пересекли порог. В приёмной их встретила только растерянная секретарша, её глаза округлились от ужаса при их появлении. Самого Ставицкого не было, как не было и тех, кто его охранял. Это казалось странным.
По тем сведениям, что получил Борис, Серёжу всегда окружала вооруженная охрана. И в кабинете Верховного правителя (господи, из какой только книги сказок он выкопал этот титул?), и в квартире Павла, и в апартаментах матери Ставицкого, и в зале заседаний, и даже в ресторане, где Серёжа на обед ел хорошо прожаренный бифштекс, а на ужин, наверно, что-нибудь полегче: рыбу под сливочно-ореховым соусом или куриную грудку, приготовленную на пару и поданную с зелёным горошком, — словом, везде торчали парни с автоматами, надёжно прикрывая Серёжин тыл.
Сейчас никаких парней не было. Их встретила пустота. И перепуганная секретарша, которую, кажется, заклинило, потому что на все вопросы она повторяла одну и ту же фразу:
— Я ничего не знаю, ничего не знаю…
Мало-помалу девушку всё же удалось разговорить.
Выяснилось, что Ставицкий ушёл, велев всем охранникам его сопровождать, но до своего неожиданного бегства Серёжа успел с кое-кем переговорить по телефону.
— Сначала звонил Васильев, начальник Южной станции, — торопливо перечисляла секретарша. — Он вообще звонил, начиная часов с двенадцати или даже раньше, но Сергею Анатольевичу было некогда.
При этих словах Борис и полковник Островский быстро переглянулись.
— Потом позвонила госпожа Рябинина. То есть я не совсем уверена, что это была Наталья Леонидовна, но Сергей Анатольевич называл её Наташей, а так он только к Наталье Леонидовне обращается. И она говорила что-то странное. Кто-то повесился… я не знаю. Сергей Анатольевич говорил не по громкой связи, но он несколько раз произнёс: как повесился, зачем повесился… это было так ужасно. И почти сразу после этого пришёл Богданов, бывший глава административного сектора, то есть, ой…, — она стушевалась, бросила взгляд на Бориса и уже почти скороговоркой закончила. — Богданов сообщил, что вы, Борис Андреевич, наверху. Что он вас видел. А потом они все ушли.
— Вместе? — уточнил Островский.
— Ну да, вместе, — кивнула головой секретарша. — Сергей Анатольевич велел всем идти вместе с собой. Нет, он даже не так сказал. Он сказал: всем идти вместе с
— Чёрт, — негромко выругался Борис. — Ищи теперь этого психа по всем этажам.
— Ничего, сейчас разберёмся, — сухая рука полковника уверенно легла на трубку телефонного аппарата.
…Кое-что им действительно удалось прояснить прямо на месте.
Повесившимся, о котором упомянула секретарша Ставицкого, оказался Рябинин. Островский связался со своими, и это была первая новость, которую ему сообщили. Борис видел, как слегка дрогнуло лицо полковника, когда он услышал про Рябинина, но сильно раздумывать над тем, что бы это значило, Борису не пришлось. Дальше события покатились как снежный ком, и складывалось такое ощущение, что они постоянно везде отстают на полшага.
Ставицкий успел заглянуть к своей матери — об этом доложила одна из групп, отправленных по месту возможной локации Верховного правителя. Побывал, по всей вероятности, и в квартире Савельева — охрана там тоже была снята. Засветился у Южного пассажирского лифта. Но дальше след терялся, и Борис понимал, что Серёжа мог быть, где угодно, на любом этаже, в самом неожиданном месте, в тщательно спланированном укрытии или в первой попавшейся крысиной норе.
— Караев, — Борис повернулся к Островскому. Тот как раз закончил разговаривать с Бубликом. Судя по всему, майор зря времени не терял, на военном ярусе полным ходом шло формирование отрядов. — Скорее всего, он со Ставицким.
— Не исключено, — согласился тот. — Пока ни с одного КПП о нём не доложили, но разнарядку о Караеве и Ставицком мы дали слишком поздно, и теперь, если они уже где-то осели, нам не отследить.
— Нет-нет, господин Караев не с Сергей Анатольевичем, — встряла секретарша. Девушка уже вполне пришла в себя и теперь, судя по услужливому выражению лица, была готова сдать всех с потрохами. — Караев здесь тоже был. Сергей Анатольевич за что-то на него сильно разозлился, кричал и даже, кажется, пообещал разжаловать в солдаты. Он велел ему убираться вон, и господин Караев после этих слов пулей вылетел из кабинета. Это было минут за десять до того, как ушли все остальные.
— Это ещё ничего не значит, — вполголоса заметил Островский. И в этом Борис был полностью с ним согласен.
— Борис Андреевич?
Голос Мельникова заставил Бориса оторваться от разглядывания папки. Он поднял голову. На миг возникло чувство дежавю: высокая фигура Мельникова в дверном проёме, его слегка вопросительный тон, сам Борис, застывший в задумчивости посередине кабинета, своего кабинета — со стороны всё выглядело так, словно время повернуло вспять или замерло, так и не достигнув критической точки невозврата. Но это была лишь видимость. Маячившая у дверей тень солдата, приставленного полковником Островским, ни на минуту не давала Борису забыть, что он на мушке. Мельников об этом тоже догадывался, хоть его в детали и не посвящали. Он улыбнулся одними губами и прошёл внутрь.
Олега Станиславовича они перехватили по дороге в приёмную административного управления. Именно туда Борис, наскоро переговорив с Островским, решил двигаться дальше. Оставаться в кабинете Ставицкого не имело никакого смысла. К тому же приёмная по-прежнему не отзывалась, Слава Дорохов заметно нервничал, да и жена Кравца, эта Маркова, которую Дорохов охарактеризовал, как человека, которого следует опасаться, слегка нервировала Бориса. А ведь она могла навести на след Ставицкого. Вполне могла.
Увы, тут их тоже поджидала неудача.
Маркова оказалась серой, насмерть перепуганной бабой, ровно такой, какой Борис её и помнил. Она судорожно прижимала к груди некрасивого щуплого мальчишку, судя по внешнему сходству — сына. У обоих одинаково тряслись острые подбородки, непонятного цвета глаза глядели на всех со страхом и рабской покорностью. Борис брезгливо дёрнул плечом и отвернулся. Он даже не глядел, как их уводят (Маркову Островский приказал запереть в комнате охраны, которая находилась рядом), интуитивно чувствуя, что эта женщина свою роль, положенную судьбой, отыграла: серая жизнь, краткий взлёт на олимп и забвение. Только, когда она уже была у двери, он повернулся, чуть задержался взглядом на сутулой спине с выпирающими лопатками, не ощущая при этом ничего. Ни ненависти, ни сострадания.
Конечно, страх этой женщины был ему понятен. К тому времени, как их штурмотряд вошёл в приёмную административного управления, Маркова вместе с сыном и Алиной Темниковой были взяты в заложники. Правда, кем, вернее, по чьему приказу — непонятно. Это сейчас как раз и выяснял Островский, допрашивая некоего Жданова, который командовал людьми, захватившими приёмную. Из того, что Борис понял, этот Жданов был адъютантом Караева, а ранее состоял при Островском, пока того не разжаловали в патрульно-постовую службу.
— Ну что там? — Борис кивнул головой в сторону двери.
— Всё то же, — отозвался Мельников. — Утверждает, что действовал не от имени Караева, а от кого — не говорит.
Олег Станиславович развернул к себе одно из кресел и уселся, небрежно закинув ногу на ногу, а Борис в который раз позавидовал выдержке этого человека.
Из того, что он уже знал, Мельников провёл ночь в тюрьме, спать ему не давали, устроив шумовое шоу за стеной (Борису не нужно было объяснять, что это такое), потом допрос, неожиданное освобождение, скорее всего, приставленная слежка, но всё это не помешало Олегу Станиславовичу оставаться верным себе. Такие и на эшафот пойдут в свежей отглаженной сорочке и завязанным франтоватым узлом галстуке.
Из приёмной раздался голос полковника Островского. Борис повернул голову, но окрик предназначался не ему, а стоявшему у дверей солдату. Тот встрепенулся, ответил неизменным солдатским «есть!» и быстрым шагом приблизился к своему командиру. Двери в кабинет он предусмотрительно оставил открытыми. Борис не удержался от усмешки — Всеволод Ильич дал своим подчинённым совершенно чёткие указания на его счёт. Со своего места Борис видел только краешек стола Алины, зато он сам для всех, кто находился в приёмной, был как на ладони. Впрочем, сейчас это не имело никакого значения. Борис не собирался вести игру против Островского. Он погасил усмешку и повернулся к Мельникову.
— А шнур от телефона в приёмной этот деятель зачем перерезал? — вернулся Борис к прерванному разговору.
— Это не он.
— Не он?
— Алина сказала, что это сын Марковой развлекался. Он часто делал всякие пакости. Так что действующий телефон сейчас только у вас в кабинете, — Олег внимательно посмотрел на Бориса и задал вопрос в лоб. — Когда вы собираетесь звонить Савельеву? И что вообще планируете предпринять?
Борис пожал плечами и, поймав недоумённое выражение на лице Олега, пояснил:
— Сейчас полковник закончит свой допрос, и, я полагаю, мы свяжемся с АЭС. Как вы, наверно, уже поняли, Всеволод Ильич мне в некотором роде не доверяет и желает лично обо всём переговорить с Павлом. Это ответ на первый вопрос. А на второй…, — Борис вдруг понял, что он успокоился, и решение, которое он так долго искал, пришло само собой. — Первоначальный план был таков: арест Ставицкого, Рябинина, Марковой и Караева и экстренный созыв Совета. Пока по первому пункту реализовано пятьдесят процентов. Маркова арестована, Рябинин мёртв. Двое других могут находиться, где угодно, но…
Он прервался, выдержал паузу. Услышал в тишине насмешливое Анино: «позёр!», негромкий смех Павла, и от незримого присутствия друзей стало легче.
Мельников смотрел на замолчавшего Бориса, слегка покачивая ногой. Сейчас, при ближайшем рассмотрении Борис отчётливо видел следы усталости на красивом лице Олега, синие тени под глазами, мелкую сеточку морщин, пробивающуюся седину на висках — ещё совсем недавно её не было.
— Но?
— Экстренное совещание Совета созывать надо. Ставицкий рано или поздно объявится, а сейчас искать его — только зря терять время. Думаю, Павел со мной согласится. Сколько бы ни было при Серёже вооруженных людей, их всё равно меньше, чем у нас. К тому же официальное объявление о том, что власть переходит в руки Савельева, даст нам возможность остановить кровопролитие. Внизу бои всё ещё идут.
— А Караев? — спросил Мельников. — Не забывайте, этот человек хитёр и опасен. К тому же, у меня есть все основания полагать, что в его руках Ника Савельева.
Олег принялся ещё раз пересказывать историю со служебной запиской. Пока они шли в приёмную, он изложил её буквально в двух словах — Борис ничего толком не понял. Сейчас картина стала вырисовываться чётче.
— Если Караев добрался до больницы, где сейчас Ника, то…
— Ники в больнице нет. Павел попросил Долинина переправить Нику к нему. А если верить тому, что сказала секретарша, Караев ушёл от Ставицкого минут за пятнадцать до нашего прихода, то есть примерно без пяти минут час или около того. Ника к этому времени должна уже быть на АЭС. По моим прикидкам, Долинин отправил за Никой отряд в двенадцать тридцать на том же военном лифте, на котором мы поднимались.
— То есть девочка в безопасности. Отлично, — с облегчением выдохнул Мельников. — Да и с мальчиком теперь, скорее всего, всё обойдётся.
— С каким ещё мальчиком? — Борис удивлённо вскинул брови.
— Ну с этим. С Сашей Поляковым. Я же говорил, это он подделал ту служебную записку и пропуск для Ники. Алекс Бельский. Чёрт, эта дурацкая путаница с именами. Он — сын Анжелики, внебрачный, всё это всплыло совсем недавно, мальчику, понятно дело, сменили фамилию, ну, вероятно, и имя заодно, хотя зачем, к чему… не понимаю.
— Поляков? — до Бориса только сейчас начало доходить, о каком Полякове шла речь. — Сын Анжелики? Откуда…
Раздавшийся за спиной женский смех прервал его на полуслове. Он резко обернулся.
— Ну да, Боренька. Сын. А чему ты так удивляешься?
Все слова и мысли вылетели из головы. Все, кроме одного вопроса, который крутился на языке и ответ на который он уже прочитал в полных презрения женских глазах, синих, холодных и… нет, не равнодушных. Есть женщины, которые никогда ничего не прощают. И одна из них стояла сейчас на пороге его кабинета.
— А я вижу, ты всё понял, Боренька. Ты всегда был догадливым сукиным сыном.
Анжелика Бельская, не обращая внимания на удивлённого Мельникова (тот, верный своим джентльменским привычкам, поднялся при её появлении), шагнула вперёд, подошла к Борису почти впритык. Он чувствовал тонкий аромат её духов, смотрел на красивое лицо, всё ещё молодое, — казалось, время над ней не властно, — ощущал, даже не касаясь, мягкую нежность пепельных волос, рассыпавшихся по плечам, и при этом понимал, что он не хочет эту женщину. Со всей её красотой, молодостью, темпераментом — не хочет. Как не хотел и восемнадцать лет назад.
Она это поняла. Она всегда была умной бабой. И, поняв, зло усмехнулась:
— И он такая же скотина, как и ты. Надеюсь, тебя это утешит.
— Госпожа… эээ…, сюда нельзя…
На пороге показался сержант, один из тех, кто изначально был в отряде майора Бублика. Ткачук, вроде бы. До Бориса только сейчас дошло, что Анжелика как-то умудрилась проскочить мимо Островского и его солдат, заполонивших приёмную. Хотя чему удивляться — эта женщина, мастерски сочетая хитрость и наглость, умела многое.
— Госпожа…
— Бельская, — Анжелика медленно развернулась и уставилась на сержанта. — Бельская Анжелика Юрьевна, министр юстиции. Я, кажется, объяснила вашему начальнику цель своего визита. Мне нужно кое-что забрать у Ирины Андреевны. По работе.
— Да? И что же? — Борис спросил машинально, ответ на вопрос его не интересовал. В голове роились совершенно другие мысли. Поляков? Тот самый Поляков, мелкий трусливый карьерист, согласный на любую подлость и на любую низость, тот самый… Где-то на периферии сознания звучали Пашкины слова:
— Папку. Мне нужна папка. Она у тебя в руках, — Анжелика показала глазами, и погружённый в свои невесёлые думы Борис, не отдавая себе отчёта в том, что делает, протянул пухлое архивное досье, которое действительно всё ещё держал в руках.
Анжелика криво улыбнулась, схватила папку и, не прощаясь, поспешила к выходу. В дверях она столкнулась с входившим в кабинет Островским. Тот бросил на неё недовольный взгляд, но задерживать не стал. Молча посторонился, пропуская. Проводил взглядом и, только когда она выпорхнула из приёмной, повернул к Борису и Мельникову потемневшее лицо. И Борис, ещё не зная, какие вести им принёс Островский, уже понял, что ничего хорошего они сейчас не услышат.
— Полковник Долинин убит, — сухая и отрывистая фраза прозвучала как короткий пугающий выстрел. — Это последние новости от майора Бублика.
За спиной полковника маячил молоденький солдатик, совсем ещё мальчишка. Видимо, связной от майора. Наверно, появлением этого связного и воспользовалась Анжелика, — запоздало подумал Борис. Островскому просто некогда было на неё отвлекаться.
— Штаб на семьдесят втором взят, — так же сухо продолжил полковник. — Там мало кто уцелел. Звоните Савельеву, Борис Андреевич. Надо скоординировать наши действия. Командование я беру на себя.
Трубку взяли почти сразу, хотя Борису и показалось, что прошла целая вечность.
— Да! — голос Павла прозвучал громко и резко.
— Это, Борис. Паша, полковник Долинин…
— Убит. Я уже знаю. Но это ещё не самое плохое, — Павел на мгновенье замолчал, а потом шумно выдохнул. — Мы в заднице, Боря. В большой заднице…
— Ну что, Петренко, узнал, что такое «амур де труа»? Нет? А я тебе говорила, это большая военная тайна. Пока не дослужишься до полковника, нипочём не узнаешь.
Ника сидела на подоконнике в общем коридоре, болтала ногами (подоконник был высоко, и до пола её ноги не доставали) и дразнила Петренко. Делать им было нечего, всю работу, которую им с утра поручила Татьяна Сергеевна, они выполнили, а идти на обед, не предупредив начальство, не стоило — строгая Татьяна Сергеевна такого самоуправства не одобряла. Поэтому, закончив с мытьём туалетов и для приличия потоптавшись возле сестринского поста, Ника потащила Петренко сюда, к окнам, в своеобразную прогулочную зону — такие были на всех этажах башни, как жилых, так и не жилых. Петренко пробурчал что-то типа «Владимир Иваныч не велел быть там, где много людей», но сильно перечить Нике не посмел, поплёлся следом, прихватив с собой инвентарь.
Долинин, да и Мельников тоже, действительно просили Нику никуда не высовываться, но, знали бы они, как ей осточертела эта полуподпольная кротовья жизнь: запах туалетов, мокрые тряпки, мутный свет лампочек, едва освещавших углы и закоулки больницы, где они с Петренко бесконечно что-то тёрли, отмывали, скребли и чистили. Ей хотелось на волю, и единственным местом, которое давало хоть какую-то иллюзию свободы, был общий коридор. Он тянулся по всей периферии этажа, и сквозь грязные стёкла окон пробивался натуральный, пусть и сумеречный свет.
Конечно, здесь были люди — прогуливались пациенты, те, кому разрешалось вставать, сновали медсёстры и врачи, деловито толкали перед собой тележки с инструментом или каталки с лежачими больными санитары, — но, если быть честным, люди сейчас были повсюду, и это никого не удивляло. В последние дни в больнице царил полный кавардак. После ареста Ладыгиной, главврача, всё не то, чтобы пошло кувырком, но добавилась какая-то бестолковая суета, нервозность, ненужная возня, беспокойство, что витало в воздухе и так или иначе касалось всех — и врачей, и медсестёр, и больных. Все куда-то бежали, чего-то спрашивали, передавали друг другу новые сплетни, которые устаревали, ещё не успев быть озвученными. Одни сбивались стайками в каком-нибудь уголке, другие напротив — старались держаться особняком, как тот интерн Миша, который продвигал версию, что Маргариту Сергеевну арестовали за низкое происхождение. Этот Миша носился со своим вторым классом так, словно речь шла не о тупой отметке в пропуске, а по меньшей мере о звании профессора, и похоже всем изрядно опостылел. Ника, например, видеть не могла его самодовольную физиономию. Да и не только она одна.
— Петренко, эй! Ну чего молчишь, как воды в рот набрал? — Ника снова принялась тормошить своего охранника. Он стоял рядом, подпирал стену, шумно сопел и изредка бросал на Нику быстрые взгляды.
К этим его взглядам Ника тоже уже привыкла. Да и трудно было к ним не привыкнуть, потому что пялился на неё Петренко постоянно. Чаще украдкой, конечно, вот как сейчас, но иногда его словно заклинивало — парень зависал и смотрел так восторженно и преданно, словно перед ним была не маленькая рыжая девчонка, а произведение искусства, неповторимый шедевр или прочая музейная редкость. В такие минуты Нике было трудно сдержаться, и она, не сильно задумываясь над тем, что делает, изводила парня насмешками. Пойманный врасплох Петренко всегда отчаянно краснел. Лицо его становилось однотонно-малиновым, веснушки, щедро рассыпанные по щекам, исчезали, сливаясь с краской, а уши пылали так, что, казалось, поднеси к ним спичку, и они вспыхнут ярким пламенем.
— А хочешь, Петренко, я открою тебе эту военную тайну, — не унималась Ника. — Хотя нет, нельзя. Ты лучше сам спроси у полковника Долинина. Кстати…
При упоминании фамилии полковника Петренко втянул лопоухую голову в плечи, и это не ускользнуло от внимания Ники.
— Кстати, что, попало тебе от Владимира Ивановича, а? За то, что ты, вместо того чтобы службу нести, по притонам всяким бегаешь? Ну, Петренко, попало, да? Попало?
— Н-нет, — тихо выдавил Петренко, опустил голову и уставился себе под ноги. — Я его не видел ещё с тех пор.
— Ну ничего, Петренко, не расстраивайся. Увидишь ещё. И тебе обязательно попадёт! — Ника не скрывала своего злорадства. — А то, моду, понимаешь, какую взял, в рабочее время по всяким непристойным заведениям бегать. А может тебе эта Жанна понравилась, а? Признайся, Петренко, ведь понравилась, да?
Пытка Жанной в последнее время стало любимым Никиным развлечением. Едва заслышав про Жанну, парень не просто краснел, он покрывался испариной, и что было самым забавным — принимался смешно оправдываться, заикаясь и путаясь в словах. Красноречием Петренко был обделён ровно в той же мере, что и красотой, и Ника, пользуясь этим, окончательно сбивала его с толку, да так, что парень даже пару раз чуть было в любви к этой Жанне не признался.
— Я так считаю, Петренко, надо тебе к ней сходить, — села Ника на своего любимого конька.
— К кому сходить? — не понял Петренко.
— Как к кому? К любимой твоей. К Жанне. Она уж, наверно, заждалась.
— Никакая она мне не любимая, — уши Петренко предательски заалели.
— Да ну? Ты же сам мне говорил, что любишь.
— Я, Ника Павловна… мне… я люблю это…
— Ну вот раз любишь, то так и скажи.
— Чего сказать?
— Что любишь, — Ника едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться.
Она и сама до конца не понимала, зачем доводит парня. Это было не со зла, просто, как бы парадоксально это не звучало, ей становилось чуточку легче. Она как будто отвлекалась, глядела на рдеющие багрянцем уши Петренко, на его некрасивую и несчастную физиономию, толстые губы вечно приоткрытого рта, крупные неровные зубы, и забывала о том, где она, что с ней. Всё отступало на задний план, выцветало, становилось ненастоящим, как плохой сон поутру. Уходила тоска по отцу, растворялась боль, впивающаяся в душу острыми иголками каждый раз, когда она думала о Кире, исчезала безысходность, злость от невозможности что-либо изменить — словом, всё то чёрное, нехорошее, безнадёжное, что терзало и мучило её. И оставался только красный как рак Петренко, хлопающий белёсыми ресницами, глупый, смешной, влюблённый. Не в Жанну — в неё, Нику, влюблённый.
— А хочешь, Петренко, я тебе помогу?
— Чего поможете?
— Ну с Жанной твоей…
Договорить Ника не успела. Прямо над ухом раздался сердитый голос старшей медсестры.
— Вот вы где оба! А я вас по всему отделению ищу! С ног сбилась!
Ника моментально спрыгнула с подоконника, Петренко вытянулся рядом.
— У вас что работы мало?
— Мы всё сделали, что вы нам велели, — Ника вскинула голову.
— Сделали, — подтвердил Петренко.
— А коридор у двадцать восьмой палаты? А процедурную?
Про коридор и процедурную с утра им ничего не говорили, но Ника уже знала, что с Татьяной Сергеевной лучше не спорить. Старшая медсестра не была злой и, высказав что-либо повышенным и недовольным тоном, тотчас об этом забывала, словно ничего и не было. Вот и сейчас, отругав, как следует, Нику и Петренко, она продолжила уже вполне спокойно и миролюбиво.
— Вымойте коридор и протрите пол в процедурной. И можете сходить пообедать. Понятно?
Ника кивнула, а Петренко тут же с готовностью подхватил инвентарь, который везде таскал с собой — ведро и прислонённые к стене швабры.
Коридор у двадцать восьмой палаты представлял собой узкую, плохо освещённую отворотку от основного прохода, заканчивающую тупиком. Здесь ничего не было кроме процедурной и собственно самой двадцать восьмой палаты. Процедурная большую часть времени была заперта на замок, а в палате стояли три не застеленные койки, и неизвестно, пользовались ли этой палатой вообще — Ника полагала, что нет.
Было похоже, что задание для них с Петренко Татьяна Сергеевна придумала на ходу, лишь бы что-нибудь да поручить. Отчасти виной этому стало их пусть и оправданное безделье, отчасти вина лежала на Петренко.
То, что парень везде и всюду таскается за Никой, здорово раздражало старшую медсестру. Первое время она настойчиво пыталась разбить их дуэт, но тщетно. Петренко, казавшийся с виду безобидным и сговорчивым малым, проявлял завидное упрямство, когда Татьяна Сергеевна давала ему какие-то поручения, которые требовали от него отлучиться от Ники хоть на минуту. В таких случаях он неизменно бурчал:
— Я лучше тут, с Ни… — проглатывал её имя, опускал круглую голову и принимался разглядывать носы своих ботинок.
Татьяна Сергеевна смирилась, записав, по-видимому, Петренко в законченные придурки, но временами её неудовольствие всё же прорывалось, вот как сейчас, и старшая медсестра давала им бессмысленные задания, вроде этого — вымыть никому не нужную процедурную и коридор, где почти никто никогда не ходит.
Ника вздохнула, заправила под шапочку выбившуюся прядку, окинула взглядом предстоящий фронт работ. За спиной возился Петренко. Он уже притащил ведро воды, окунул в него тряпку и старательно отжимал. Нике не нужно было смотреть на него, чтобы понять, чем он занят.
— Ну ладно, давай сюда что ли швабру, — Ника повернулась к Петренко и протянула руку. — Вымоем быстро и пойдём в столовку.
— Вы это… Ника Павловна, вы если устали, так давайте я сам, — Петренко опять захлопал светлыми ресницами. — Я мигом, Ника Павловна.
— Ничего я не устала, давай сюда, — она выхватила швабру из рук Петренко и, наклонившись, споро завозила ею взад-вперёд.
От прежнего весёлого и насмешливого настроения не осталось и следа. Снова вернулось раздражение, заворочалась в душе тяжёлая тоска, закрутились мысли об отце, о Кире. Ника гнала их прочь, но они всё равно возвращались. Растерянностью. Болью. Непролитыми слезами.
Позади затих Петренко. Закончил отжимать вторую тряпку и застыл, уставился на Нику долгим щенячьим взглядом. Ника ощущала этот взгляд затылком.
— И нечего на меня пялиться! — она резко обернулась. — Я тебе чего картина?
Она, как обычно, срывала на нём злость. А он не обижался. То ли оттого что не умел, то ли ещё почему. Вслед за злыми словами на Нику накатил стыд. Так всегда бывало: и когда она ругалась на него, и когда насмешничала, издевалась, припоминая Жанну и «амур де труа». Ей всегда потом становилось стыдно.
— Каталку вон лучше отодвинь от стены, — буркнула она, чувствуя, как щёки заливает краской. — Видишь же — мешает.
— Я сейчас, Ника Павловна… я мигом, Ника Павловна.
Он с готовностью бросился выполнять её поручение, завозился, с шумом отодвигая каталку. А она, уже не глядя на него, заработала шваброй, протирая освободившийся кусок пола.
В какой момент всё изменилось, Ника не могла сказать наверняка, но предчувствие того, что вот-вот что-то должно случиться, уже жило в ней, неосознанное, интуитивное, не подчиняющееся логическим объяснениям и фактам.
Она мыла полы, выполняла монотонные движения, отдаваясь ритму работы и забывая и своё раздражение, и своё так и невысказанное горе, а в атмосфере уже что-то неуловимо поменялось. Воздух сгустился, едва заметно завибрировал, краски поблёкли, выцвели, а затем словно включили яркость до упора — так вдруг вспыхивает тусклая лампочка над головой, до боли, до рези в глазах. И одновременно с этим по телу побежали мурашки, как будто кто-то провёл холодной ладонью по спине. Ника вздрогнула, выронила швабру и резко обернулась, уже зная, что, вернее,
Полковник Караев, — тот самый человек, которого она ненавидела едва ли не больше всех на свете, который стабильно посещал её во всех кошмарах, и о смерти которого она мечтала, ничуть не стыдясь своих кровожадных желаний, — этот человек стоял сейчас в конце коридора, прямо у поворота, заслонив собой весь проход. Стоял и молча смотрел на неё, не делая никаких попыток приблизиться. Пока не делая.
Да ему это, собственно, было и не нужно. Коридорчик венчался тупиком, и Ника, которую все так настойчиво призывали держаться подальше от людей, оказалась в самой примитивной и, пожалуй, самой эффективной ловушке.
Караев усмехнулся, угадав растерянность и понимание в её взгляде, а она, пойманная врасплох его ленивой усмешкой, не могла отвести глаз от худого ненавистного лица, от острого носа, от сухих и резких скул, от всего этого ястребиного, хищного облика, за которым не было ничего человеческого, совсем ничего.
Внезапно лицо Караева пропало, и перед Никой возник белобрысый затылок. Коротко стриженная круглая голова, худая шея, торчащая из воротника форменной зелёной куртки, узкая мальчишечья спина — Петренко.
Кажется, он сказал «спокойно», или Нике это только почудилось, его рука потянулась к заднему карману брюк, мелькнула чёрная сталь пистолета. И почти сразу прогремел выстрел — громкий, раскатистый, бьющий в уши гулким эхом, отражённым от бетонных стен.
Петренко упал.
Сначала Ника ничего не поняла. Она видела только, как он словно присаживается на колени, смешно подгибает ноги, и вдруг, — точно кто-то невидимый толкнул его, — валится на бок, мягко, почти беззвучно.
Она закричала и, забыв о Караеве, что стоял в конце коридора, — обо всём забыв, — опустилась на колени, обхватила Петренко за плечи, потянула к себе, силясь поднять, привести в чувство, растормошить.
— Ну же, Петренко, ну ты чего? Чего, Петренко? — растерянно повторяла она и вдруг, натолкнувшись на его взгляд, удивлённый и слегка виноватый, уже нездешний (Ника видела такой однажды, у Вовки Андрейченко, на том злополучном КПП), закричала отчаянно, разрывая воздух и лёгкие. — Ки-и-ири-и-и-ил!
И это имя — она в первый раз назвала его по имени — изменило всё. Стало отправной точкой. Тем самым моментом, что делит жизнь на до и после, круто меняет человека, пробуждая спящие внутри силы.
Страх медленно отступал, и внезапно образовавшуюся пустоту заполняла холодная иступлённая ярость. И не было больше никаких других чувств, кроме ярости. Ни боли, ни любви, ни сострадания — ничего. Ни-че-го.
Рука сама нащупала пистолет, — Петренко выронил его, когда падал, — ладонь сжала чёрный металлический корпус. Ника выпрямилась, быстро, как отпущенная пружина, развернулась всем телом. Ноги сами собой приняли нужное положение. В ушах зазвучал торопливый мальчишеский голос.
Ника перехватила пистолет обеими руками (
— Положи пистолет, — приказал Караев. — Опусти руки, отойди к стене и повернись ко мне спиной.
Он сделал лёгкий кивок головой в сторону стены, пистолет в его руках едва заметно качнулся, но тут же выровнялся. Караев держал его спокойно и уверенно — привычно. И она отчётливо поняла: Караев успеет первым. На его стороне — отточенные годами тренировок рефлексы профессионального военного, на её — только ненависть. Слабый, почти призрачный шанс на победу. И ещё она поняла, что если сейчас отложит пистолет, то Караев стрелять не будет. Она нужна ему живой, чтобы шантажировать папу.
Всё это промелькнуло в мыслях и ушло, осталось только одно понимание — самое главное. Она выстрелит. Выстрелит, даже если это будет последним, что она сделает в своей жизни. За Кирилла. За того, бесконечно любимого, так и оставшегося навсегда в грязной каморке на заброшенном этаже. И за этого, глупого, лопоухого, нелепого, но преданного и верного.
В голове опять зазвучал голос Петренко. Парень, даже мёртвый, по-прежнему был с ней, отдавал команды, руководил, подбадривал.
Она не сможет. Не успеет. Караев выстрелит первым. В чёрных безразличных глазах — холодный и трезвый расчёт. Он — машина. Невозможно тягаться с машиной. Она не успеет и всё равно… всё равно…
— Ника-а-а-а!
Высокая, смутно знакомая фигура выскочила из-за поворота, резко остановилась, словно натолкнувшись на невидимую стену. Караев дёрнулся на голос, отвлёкся, повернул голову. Секунда или даже доля секунды, но Нике этого хватило.
— За Кирилла!
Она так и не поняла, сказала ли она это вслух или просто подумала. На мгновение её оглушило, потом что-то толкнуло, резко и сильно. Отдача, та самая, о которой предупреждал Петренко. Но она не упала, удержалась. Стояла, чувствуя, как противно дрожат ноги, мелко трясутся вытянутые руки, наливается тяжестью пистолет. Она не опускала его, не могла опустить.
На полу лежал Караев. А чуть дальше стоял Сашка Поляков, оглушённый звуком выстрела, испуганный, бледный. Потом он с опаской приблизился к Караеву, слегка наклонился, предварительно оттолкнув ногой в сторону выпавший из рук Караева пистолет.
— Он мёртв, — неуверенно произнёс Сашка. — Ты его убила.
— Убила, — подтвердила Ника. Голос её дрогнул, но тут же обрёл твердость. — Да. Я его убила. Убила.
— Вера, тихо! Пожалуйста…
Знакомые глаза, обычно смешливые, дурашливые, а сейчас серьёзные и взрослые, были совсем рядом. В мягком орехово-золотистом шёлке тонули тёмные лучики-ниточки, тянущиеся от зрачков, блестящие капельки — отражение света коридорных ламп — и её лицо, потерянное, бледное, почти бесцветное.
— Пожалуйста, — негромко повторил он и легонько коснулся пальцем её губ, как бы запечатывая этим неловким жестом рвущийся на волю крик. Она чувствовала сухую, горячую кожу его рук, сбивчивое дыхание, щекочущее щёку, слышала стук сердца, громкий, отчётливый, почти чеканный — он сливался с её собственным сердцебиением, резким, болезненно отдающим в виски.
— М-марк…
— Тихо, — снова сказал он. — Молчи…
Марк увидел её первым. Бросился наперерез, схватил за рукав блузки и, не говоря ни слова, повлёк за собой. Вера, погружённая в свои мысли (она шла от КПП, раздумывая, что бы такое сказать в притоне, чтобы её пропустили — интуиция подсказывала, что так просто проникнуть туда не удастся), даже не сразу его узнала. Возмущенно попыталась вырваться, но, увидев, что это Марк Шостак, неожиданно подчинилась.
Вера с детства привыкла верховодить, это не ею руководили, а она — она сама — задавала тон, но сейчас было что-то такое в облике Марка, что у Веры пропало всякое желание с ним спорить. Он уверенно потащил её за собой, нырнул в один из проулков жилой зоны, оглянулся и, не давая опомниться, быстро шепнул: «теперь направо», до боли сжав в своей руке её ладонь. Он хорошо ориентировался в лабиринте отсеков, командовал, направлял, и Вера, уже окончательно потерявшаяся во всех этих «направо», «а теперь налево», покорно следовала за ним. Наконец они остановились в узком глухом коридоре, и Марк почти впечатал её в стену, загородил собой и, велев молчать, долго и настороженно прислушивался.
За те дни, что они не виделись, он заметно похудел, черты лица стали резче, маленький шрам над верхней губой, обычно незаметный, теперь отчётливо белел, волосы отросли, и длинная каштановая чёлка то и дело падала ему на глаза. Во всем этом не было ничего необычного, и вместе с тем — Вера это чувствовала — Марк изменился. Появилось что-то новое, чужое, и Вера, разглядывая склонившееся над ней лицо, силилась найти нужное определение. И оно пришло.
Он повзрослел.
Прежний весёлый и безалаберный мальчик, как на верёвочке ходивший за ней, исчез. Сейчас перед Верой стоял мужчина, у которого были свои взрослые дела, и в эти дела посвящать Веру он не считал нужным.
Она опять вспомнила их вчерашнюю неожиданную встречу. Небольшая комната. Музыка, глухо гремящая за дверями. Сердитый полковник Долинин, отчитывающий их с Сашкой за самодеятельность со стариками, справедливо отчитывающий. Неуклюжая защита Иосифа Давыдовича. Добрая усмешка в пышных усах майора с забавной фамилией Бублик. И ускользающий взгляд Марка.
В Вере опять поднялась злость и обида.
— Отпусти, — прошипела она.
— Вер, не шуми, — он миролюбиво улыбнулся, совсем, как раньше. И тут же снова приказал ей. — Стой здесь. Я посмотрю.
Чуть пригнувшись, Марк скользнул в конец коридора, выглянул за угол, быстро достал что-то из заднего кармана брюк. Вера даже не увидела — поняла,
— У тебя пистолет? Откуда?
— Тихо, я же сказал, — цыкнул Марк, и Вера тут же замолчала.
Он ещё немного постоял, вглядываясь вглубь коридора, с которого они свернули сюда, потом обернулся. В карих глазах промелькнуло облегчение.
— Кажись, оторвались.
— От кого оторвались? Марк, послушай, мне надо…
— Ты к Долинину шла? В притон? — он перебил её, снова приблизился, убирая на ходу пистолет.
— Да, к нему. Марк, мне нужно туда. Обязательно. А как ты понял, что я к Долинину шла? — Вера вконец растерялась, почувствовала, что последний вопрос прозвучал совсем уж глупо, и от злости и на саму себя, и на Марка, нахмурилась, больно прикусила нижнюю губу.
— Так понятно, что к нему, — Марк пожал плечами. — Что ты ещё могла тут делать? Только полковника там нет. Он в штабе. Вера, послушай. Тебе нужно отсюда уходить немедленно. Здесь небезопасно. Скажи мне, что ты хотела передать Долинину. Ты же для этого его ищешь? Что-то надо ему сказать? Я скажу.
— А где штаб? — Вера упрямо проигнорировала предложение Марка.
— Штаб на се…, — Марк осёкся, быстро сглотнул. На щеках зарозовел румянец. — Скажи, что передать полковнику.
Непонятно, оберегал он её или не доверял, или и то, и другое вместе, но это окончательно её разозлило.
— Я пойду с тобой, — отчеканила она. — Нравится тебе это или не нравится. У меня есть важная информация для Долинина, которая касается Ники.
— Вера, — Марк устало вздохнул. — Полковник начал контрпереворот. Сейчас внизу везде стреляют. На Южной станции бои. С АЭС сняли блокаду. Меня отец отправил в притон, там был небольшой отряд наших. Думаешь, мне сильно кто позволяет вертеться под ногами? Запихнули туда, где было максимально безопасно, велели носа никуда не высовывать. Вот только…
Он отвёл глаза в сторону и замолчал.
Это тоже был новый Марк, каким Вера его ещё не видела. Прежний Марк Шостак никогда бы в жизни не признался, что его держат за маленького. Он бы непременно что-нибудь выдумал, приукрасил, выпятил свою значимость, он всегда так делал, сколько Вера его знала. И даже пойманный за руку на своём безобидном вранье, Марк не спешил признаваться. И вдруг…
Вера так опешила, что не сразу заметила его горькое «вот только…», безмолвно повисшее в воздухе. А когда дошло, то как-то разом всё сложилось: и тревожная морщинка, разрезавшая мальчишеский лоб, и это бегство по лабиринтам коридоров, и неизвестно как оказавшийся в руках Марка пистолет.
— Только «что»? — прошептала она.
— Притон атаковал отряд рябининцев, они застали нас врасплох. Я… там в общем, Анатолий Денисович, командир наш, он приказал мне бежать к полковнику. Девушка одна, — Марк покраснел при этих словах, но Вера, охваченная волнением, не обратила на это никакого внимания. — Девушка, она там работает, в притоне. Она вывела меня через чёрный выход. Но там тоже были военные. Короче, мне пришлось от них удирать, и я почти оторвался, а тут смотрю — ты. Я же сразу понял, куда ты направляешься, ну и…
Он вздохнул, взъерошил волосы.
— Ты стрелял?
— Да, стрелял. Там, у притона. Иначе мне было бы не прорваться. Вера…, — он опять вскинул на неё глаза. — Тебе надо отсюда уходить. Пойдём, я провожу тебя до Южных КПП, и ты мне скажешь, что передать Долинину. Только идти придётся в обход и осторожно. Поняла?
Вера кивнула. После всего услышанного никакого смысла упираться и дальше не было.
— В общем, ты прав, наверно. Поэтому слушай внимательно, что надо сказать Долинину. Передай ему, что в приёмную административного сектора вломились какие-то военные и всё там оцепили. А Мельникова, Олега Станиславовича, вчера схватили люди Караева и продержали в камере всю ночь. А сегодня неожиданно выпустили. Он подозревает, что к нему приставлена слежка, — Вера торопливо перечисляла всё, что нужно сообщить полковнику. Марк молча слушал, на переносице залегла напряжённая морщинка. — А ещё Мельников сказал, что Караеву стало известно, где Ника…
Время у них поджимало, но Вера старалась не частить, говорила быстро, но внятно — Марк должен был передать всё подробно и правильно. Она рассказала о встрече с Сашкой, о том, что по словам Сашки Караева задержал у себя Верховный, и потому они решили, что у них есть шанс спасти Нику. Вывести её из больницы до прихода Караева.
— Про административный сектор и про Мельникова я передам, — отозвался Марк, когда Вера закончила свой рассказ. — А за Нику не беспокойся. В больнице её нет. Я был ещё в штабе и сам слышал, как Долинин организовывал за ней отряд. Нику уже должны были переправить к отцу, на АЭС. Полковник лично обещал это Павлу Григорьевичу.
— Точно?
— Точно, — Марк улыбнулся. Улыбка получилась несколько виноватой. — Вы с Сашкой где договорились встретиться? У близнецов? Ты тогда туда и иди сейчас. Митя с Лёнькой должны быть дома, с Южной весь персонал эвакуировали. А я к Долинину. Хорошо?
— Хорошо, — согласилась она.
Южный КПП они прошли без всяких проблем. Марка тут знали. Военный, стоявший у турникета, обменялся с ним дружеским рукопожатием, а Верин спецпропуск даже смотреть не стал. Правда её саму обшарил глазами с головы до ног, нимало не стесняясь присутствия Марка. Его неприкрытый насмешливый взгляд Вере совсем не понравился, но она решила не обращать внимания — не привязался и ладно.
— Марк! Постой!
Они уже отошли от КПП, как им в спину раздался хрипловатый голос. Из будки вышел второй военный, сержант, крепкий мужик лет сорока, замахал руками, подзывая Марка к себе. Марк недоумённо пожал плечами, но всё же развернулся и пошёл обратно.
В принципе, Вера могла идти, с Марком они всё обговорили и по любому собирались расстаться на лестнице. Марку нужно было вниз (где находится штаб Долинина, он всё-таки ей сказал), а Веру на сто двенадцатом ждал Сашка Поляков. Но она почему-то медлила, даже сделала несколько шагов в сторону турникетов и стеклянной будки охраны, но совсем близко подходить не стала, остановилась в паре метров, не зная, что делать дальше. Марк с позвавшим его военным зашли на КПП, из приоткрытой двери раздавались голоса. Говорил в основном сержант — Вере показалось, что он пытается в чём-то убедить Марка, уговорить, но, по всей видимости, безрезультатно. Со своего места ей было видно раскрасневшееся упрямое лицо Марка, плотно сжатые губы, чуть выдвинутая вперёд нижняя челюсть. Вере хорошо было знакомо это выражение: мягкий и в общем-то уступчивый Марк Шостак упирался и стоял на своём нечасто, но когда, что называется, попадала шлея под хвост, договориться с ним о чём-либо было трудно.
Вера переступила с ноги на ногу, покосилась на второго военного. Тот по-прежнему стоял у турникетов и пялился на неё. Плохо скрытая насмешка, сквозившая в его глазах, нервировала и раздражала. Она не понимала, что не так, отчего этот парень беззастенчиво и бесцеремонно её разглядывает, ощупывает взглядом с головы до ног — Вера готова была поклясться, что это вовсе не профессиональный интерес, тут что-то другое. Она судорожно сжала в кулаке свой пропуск, быстро и как бы невзначай провела правой рукой по пуговицам на блузке, проверяя, все ли застегнуты, опустила глаза вниз и тут же залилась краской. Разрез на узкой юбке, сбоку, разошёлся почти до самого пояса. Вера вспомнила, что пока они бежали с Марком, петляя как зайцы, она то ли за что-то зацепилась, то ли сделала шаг пошире — юбка натужно затрещала, но в спешке Вера даже не посмотрела, ей было не до этого.
Военный, заметив её смущение, издал короткий смешок. Вера отвернулась, выругалась про себя, неловко попыталась прикрыть рукой выглядывающее из разреза бедро. Дурацкое положение. Теперь, если бы Вера вдруг решила уйти, это выглядело бы как бегство, а убегать было совсем не в характере Веры.
На её счастье на пороге КПП показался Марк. Следом за ним вышел и сержант. Было видно, что он всё ещё продолжает начатый в будке разговор.
— Слушай, парень, не дури. Сейчас туда лучше не соваться. Оставайся-ка с нами.
Он был чуть ниже Марка ростом, но гораздо шире в плечах, тяжеловесней. Такой крепко сбитый мужик — Марк на его фоне казался совсем мальчишкой. Растерянным и бледным.
— Или, если есть какие родственники или друзья, чеши к ним, пересиди там, — сержант положил руку Марку на плечо, крепко сжал. — Неизвестно, как теперь дело повернётся. А останешься здесь у меня, я тебя не выдам. Ты мне веришь?
— Да верю я, дядя Максим! Только… только там же отец, там мама!
Голос Марка прозвучал неестественно тонко, казалось, ещё чуть-чуть, и он оборвётся. Лицо, белое и застывшее, — Вера никогда не видела у Марка такого лица, — исказила гримаса боли.
— … я должен, я пойду туда…
— И? Ты головой подумай для начала, — сержант терпеливо увещевал Марка. — Если там кто-то и уцелел, то они отступили. Но где они сейчас, мы не знаем. И про маму твою ничего не известно наверняка. Нам передали только, что убит Долинин и те, кто были с ним в штабе…
— А отец был с ним!
— … и штаб захвачен, — сержант или дядя Максим, как его называл Марк, продолжал говорить сдержанно и бесстрастно, гася своим спокойствием рвущиеся наружу эмоции Марка. — Пойдёшь туда и сразу попадешь в руки рябининцев. Если твоя мать жива, подумай о ней. Ей такое надо?
Вера мало что понимала, кроме одного — полковник Долинин убит, убит, а это значит… Тут же метнулась другая мысль: Марк, его родители, отец, он был с Долининым в штабе, а все, кто в штабе…
— Марк! — она сделала шаг навстречу, схватила его за руку. Он не выдернул руки, но и не отозвался никак на её жест. Стоял и смотрел сквозь неё.
— Я всё равно туда пойду, — повторил упрямо. — Пойду. Я должен.
Сержант устало вздохнул и махнул рукой, отступаясь. А Вера… Вера, в голове которой галопом проносились вопросы, невысказанные, неотвеченные, вдруг отчётливо осознала, что никуда она отсюда без Марка не уйдёт. Без этого всегда родного и чужого теперь Марка.
— Я с тобой! — она ещё сильней вцепилась в рукав его рубашки, не замечая, как побелели костяшки пальцев. — Марк, я никуда — слышишь! — никуда тебя одного не отпущу. Даже не думай! Поляков не дурак, всё и сам поймёт. Тем более, раз Ники в больнице нет, раз она уже у Павла Григорьевича…
— Ника? — второй военный, тот, что беззастенчиво пялился на Верины ноги, встрепенулся. — Вы не про дочку Савельева, часом, говорите?
— Да, про неё.
Вера вздрогнула, уставилась на парня, но тот уже отвернулся и заговорил, обращаясь к своему напарнику:
— Серёга Щелгунов выходил на связь, помните, я вам говорил, Максим Александрович. Наших в лифте заблокировали, тех, которых Долинин отправил за Савельевой в больницу. Висят между девяносто первым и девяносто вторым этажами. Серёга со своими пытался прорваться, но никак. Там, как раз склады энергетического сектора, охрана Худякову с Южной напрямую подчиняется, а тот, дубина, на стороне властей.
— А Ника? Ника с ними?
— Не, — военный опять поглядел на Веру. — Они до больницы даже не добрались.
— Чёрт! Ника!
Вера отцепилась от Марка, и этот невольный жест привёл его в чувство. Он встрепенулся, выпрямился. С лёгким недоумением посмотрел на Веру, словно только что увидел её. На тёмных пушистых ресницах блестели слёзы, готовые вот-вот сорваться вниз.
— А если у Полякова получилось? Марк, если у него получилось? Если он перехватил Нику раньше этого Караева? Если Ника сейчас у близнецов? Пойдём туда, Марк. Пойдём, — она почти уговаривала его. Пыталась достучаться. Почему-то казалось важным, чтобы он её услышал. Чтобы пошёл с ней. И ей это удалось.
Марк с силой провёл ладонью по глазам, словно пытался вдавить слёзы внутрь, оторвал руки от лица и буркнул, не глядя на Веру:
— Хорошо, пойдём. Ты права.
За спиной Марка облегчённо вздохнул дядя Максим.
— Вы сейчас на какой этаж, дочка? — спросил он Веру.
— На сто двенадцатый.
— А-а-а, — понимающе кивнул он. — Идите, я сообщу, чтоб вас пустили. И не переживайте раньше времени. Ещё не всё потеряно. По слухам, Южная станция уже почти наша. Да и наверху вроде бы всё идёт, как надо. Прорвёмся.
— Прорвёмся, — эхом повторил Марк.
А Вера только молча кивнула.
Конечно, прорвёмся. Другого пути у них всё равно нет.
Вера сидела на диване и неумело зашивала юбку. Делала она это прямо на себе, путалась в чересчур длинной нитке и едва слышно чертыхалась под нос, пару раз даже негромко вскрикнула, видимо, уколов палец. Сашка готов был поклясться, что раньше держать в руках иголку с ниткой Вере Ледовской не доводилось, либо это было настолько нечастым явлением, что навык так и не успел закрепиться, стежки у неё получались неровными, неаккуратными — Сашке со своего места было хорошо видно. Вера опять вполголоса выругалась, всадив иголку себе в ногу, а Митя Фоменко в очередной раз предложил Вере пойти в их с Лёнькой комнату, снять с себя юбку и зашить всё, как следует. Кажется, он даже предлагал свою помощь — то, что Митя сумеет что-либо заштопать получше любой девчонки, в этом Сашка даже не сомневался, — но Вера упорно, из свойственного ей детского упрямства отказывалась. Помотав головой, она опять низко склонилась, раздражённо перекинула за спину косы, попыталась неловко подцепить иголкой ускользающую ткань.
До Сашки вдруг дошло, что он всё это время смотрит только на Веру, на её хмурящееся лицо, на руки, на краешек бедра, выглядывающий через порванный разрез юбки — кожа казалась молочно-белой в серебристом свете люстры. Это понимание обожгло его, и он невольно вздрогнул, чувствуя, как стыд жаркой ладонью коснулся его щёк, резко отвернулся, задел взглядом Нику, сидевшую рядом с подругой, потом Марка.
Вот кто сильно изменился за последние несколько дней или даже часов (если вообще не минут), так это эти двое, причём изменился настолько сильно, что Сашка с трудом их узнавал.
Они — Марк и Ника — всегда были чём-то неуловимо похожи. Не внешне, а скорее внутренне. Оба открытые, смешливые, доверчивые, они лучились тем самым светом, какой исходит от всех любимых и долгожданных детей, у таких людей, ни в детстве, ни во взрослом возрасте не бывает и не может быть врагов — везунчики и счастливчики, которым жизнь сама дает всё в руки.
Сейчас этот внутренний свет в них погас. Марк молча подпирал стену, взгляд потемневших глаз был пустым, стерильным, словно в Марке отключили все эмоции — горе, радость, любопытство…, всё отключили, оставив для чего-то лишь способность ходить, дышать, говорить. Сашка не знал, как бы он сам повел себя, если б ему сообщили о возможной смерти родителей (настоящих родителей — не Анжелики с Литвиновым), возможно, плакал бы, может быть, кричал или злился, но Марк… Марк просто окаменел, и его всегда весёлое и живое лицо застыло, превратилось в восковую маску.
Ника, напротив, была крайне деятельна и возбуждена. Она сидела рядом с Верой, почти не обращая на неё никакого внимания, вертела в руках пистолет, а в стальных серых глазах, ставших вдруг жёсткими, — Сашка видел такой взгляд у Павла Григорьевича, — застыла холодная решимость.
Пистолет в тонких девичьих руках приковывал к себе внимание. Не только Сашка смотрел на него, Лёнька тоже косился, и Митя, и Вера — только Марку было на всё наплевать.
— Значит, так, — Ника ещё раз провела ладонью по гладкому чёрному корпусу, задержала палец на спусковом крючке (Сашка мысленно дёрнулся, едва нашёл в себе силы не сорваться с места) и, чуть склонив набок голову, сказала, обращаясь ко всем и одновременно ни к кому. — Если блокада с АЭС уже снята, значит, я могу пробраться к отцу.
— Теоретически, да, — Лёнька быстро переглянулся с Сашкой. Из всей их компании, подавленной и одновременно возбужденной, они с Лёнькой были, пожалуй, единственными, кто сумел сохранить хоть какие-то остатки разума и возможность трезво рассуждать. И Лёньку, как и самого Сашку, — это тоже было видно, — Ника сильно тревожила.
— Теоретически, — повторил он. — Но…
— Вот и хорошо, — перебила его Ника. Её губы странно изогнулись, со стороны казалось, что она улыбается, но это было не так. Потому что, если это и была улыбка, то нарочитая,
Впрочем, не только улыбка была ненастоящей — искусственным было всё: тон, движения, слова, поворот головы, пистолет этот, маленький и блестящий, похожий на зловещую игрушку, который она не выпускала из рук.
С этим пистолетом вообще была беда. Сашку не покидало ощущение, что он сродни пресловутому чеховскому ружью и выстрелить может даже не фигурально, а вполне себе по-настоящему. Хотя бы потому, что из него уже стреляли.
Это чувствовал не только он один. Вера, едва войдя в квартиру Фоменко и выслушав торопливый Сашкин рассказ о том, что произошло в больнице, попыталась убедить Нику отдать ей пистолет, но, натолкнувшись на непроницаемое лицо подруги, почти сразу отступилась. Заикнулась только что-то про предохранитель, но Ника на это лишь пожала плечами и буднично ответила:
— Петренко сказал, что здесь самовзвод, — и крепко сжала обкусанные, бесцветные губы.
В общем было понятно, что расставаться с пистолетом Ника не намерена. Может, она черпала в нём силы, а, может, просто боялась, что стоит ей выпустить оружие из рук, как рухнут и те обломки призрачного, уже ушедшего в прошлое, спокойного и привычного мира, за которые она отчаянно цеплялась. Хотя этого мира больше не существовало. После того, что случилось — не существовало.
Сашка опять вспомнил увиденное в больнице и непроизвольно поёжился.
Он вылетел из-за поворота и чудом успел затормозить. Наверно, сказался пресловутый инстинкт самосохранения — мозг, мгновенно среагировав на опасность, отдал приказ ногам, и Сашка застыл на месте, вцепившись рукой в угол стены.
То, что вдруг возникло перед его глазами, до одури напоминало сцену из дешёвого, пошлого боевика. Даже декорации были похожи: старые стены с кое-где облупившейся краской, больничная каталка, застывшая в полуразвороте, белая дверь с косо прикреплённой табличкой, тело, неподвижно распластавшееся на полу. Даже одна из ламп дневного света, узкая полоска на потолке, нервно мигала, готовясь издать последний вздох и погаснуть навсегда. И в этом мигающем мертвенно-бледном свете стояли двое. Стояли, направив друг на друга пистолеты.
Караева он узнал сразу, а вот Нику — нет. Потому что не было ничего в этой девчонке от Ники Савельевой, от той милой, немного доверчивой, солнечной девочки, которая однажды, отчаянно стесняясь, подсела к нему на той школьной вечеринке. Маленькая фигурка в зелёной робе санитарки была натянута как струна. Жёстко сжатый рот, холодные серые глаза, бледное, с выцветшими веснушками лицо — разве что рыжая спиралька волос, выбившаяся из-под зелёной больничной шапочки, принадлежала Нике, да и только.
А потом был выстрел и упавший Караев, и слова Ники «Да, я его убила», не равнодушные, нет, но наполненные каким-то странным чувством удовлетворения. Словно она ставила точку в длинной и утомительной истории. Жирную и страшную точку.
— Итак, если есть возможность добраться до АЭС, значит, надо идти туда, — Ника деловито поправила на голове шапочку, которую так и не сняла. — До какого этажа мы можем спуститься на лифте? До четырнадцатого? Митя, посмотри, — приказала она.
Митя Фоменко послушно полез в карман за расписанием — такие небольшие прямоугольники с графиком работы лифтов были, наверно, у каждого, кто жил в Башне. Вера оторвала взгляд от своего занятия, открыла рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрыла. Даже Лёнька молчал, хотя то, что задумала Ника, было явной и опасной глупостью. Никто из них не смел перечить Нике, Сашка это видел, но кто-то должен был ей сказать, кто-то — должен. Он негромко кашлянул, привлекая к себе внимание.
— До четырнадцатого мы на лифте не доедем, — начал Сашка и тут же наткнулся на неприязненный взгляд Ники, запнулся, но всё равно продолжил. — Максимум до последнего из жилых этажей. Ниже нужно спецразрешение, даже мне, а его у меня нет. А у вас и подавно. Кроме того, закрепление за этажами никто не отменял, оно действует по-прежнему.
— Значит, пойдём пешком, — равнодушно прервала его Ника.
— А какая разница? Охрану мы так и так не минуем. К тому же идти вниз сейчас опасно, — он всё ещё пытался достучаться, даже не до Ники (Ника пребывала в том странном состоянии, когда любые слова бессильны — им не пробить стальную броню защиты, за которой бешено колотилось маленькое и испуганное девчоночье сердечко), а до остальных. До благоразумного Лёньки. До тонко чувствующего людей Мити. До…
Поддержала его Вера.
— Саша прав, — она повернулась к подруге, рука, державшая иголку, слегка дрожала. — Он прав. Это опасно. Ника, там внизу везде стреляют, там…
— А мне плевать! — тонкое лицо Ники стало злым, некрасивым. Нос заострился, глаза потемнели, исчезла та лёгкая сиреневатая дымка, что всегда придавала мягкость и уступчивость её взгляду. — Плевать! — повторила она, и голос, которым она произнесла эти слова, отчаянно взлетел ввысь. — Мне надо к отцу. Он меня ждёт. Он волнуется. А ему нельзя. У него станция, переворот, урод ещё этот, окопавшийся на верхних этажах, а я тут сижу, как дура!
— Но…, — кажется, это сказал Митя.
— Нет никаких «но»! Нет! Он знает про отряд, который Долинин за мной послал. Знает и ждёт. А отряда нет. Да папа там с ума сходит. А вы… вы…
Ника вскочила с места, махнув рукой. Задела длинную нитку, и иголка, вырвавшись из Вериных рук, отлетела куда-то в сторону, беззвучно упала на пол.
— Не хотите — сидите тут. Я никого уговаривать не собираюсь. Сама пойду. Одна. А вы…
— Ника, успокойся, пожалуйста. Ника, послушай! — вперёд выступил Ленька. — Кажется, я знаю, как можно сделать. Знаю. Ты только сядь, пожалуйста. Сядь. Хорошо?
— Хорошо, — злость и недоверие с лица Ники никуда не исчезли, но она всё же послушала Леньку, подчинилась его упрашивающим глазам, села на место.
— Смотрите, — Лёнька с видимым облегчением выдохнул. — Вера сказала, что на Южных КПП все свои, так?
— Так, — кивнула Вера.
— И подчиняются они майору Бублику? Правильно?
— Ну… вроде бы, — неуверенно ответила Вера. — Так нам вчера объясняли, да, Саша?
Сашка не успел ничего сказать, за него ответил Марк.
— Да, Бублику. И все Южные КПП действительно наши. На жилых этажах.
— Это уже хорошо, — Лёнька взлохматил рукой вихры. — Тогда можно поступить вот как…
Идея, предложенная Лёнькой, выглядела здраво. Даже не так. Она была единственным правильным и максимально безопасным решением в создавшейся ситуации.
Им нужен был Бублик. Маленький, смешной майор, за придурковатой внешностью которого скрывался острый ум и недюжинные способности — в этом Сашка уже неоднократно успел убедиться. Сейчас, пожалуй, только он сможет организовать переправку Ники на АЭС. Если он, конечно, не попал в тот замес, в штабе, когда был убит полковник Долинин. Если он жив. Всё ещё жив.
На ближайший Южный КПП (он располагался чуть ниже, на сто десятом этаже), откуда охрана могла связаться с Бубликом, отправились Сашка и Марк. Марк — потому что он знал многих военных, дежуривших сейчас на постах охраны, а Сашка — для безопасности. Хотя какую такую безопасность он мог обеспечить, смешно даже. И тем не менее Лёнька, как главный генератор идеи, настоял на том, чтобы на КПП они пошли вдвоём.
— Мало ли что, — пространно объяснил он и натужно улыбнулся, стремясь разбавить улыбкой это повисшее в воздухе, невысказанное «мало ли что»…
До КПП они шли молча. Марк шагал уверенно, твёрдо, но уверенность его была показной, ненастоящей — он тоже прятался от своего горя и от своего страха, как и Ника. Только Ника была пульсирующим и болезненным сгустком энергии, а Марк превратился в камень.
Наверно, ему нужна была разрядка, поддержка, помощь, нужны были какие-то слова, но, как назло, никакие слова в голову не приходили. Что бы Сашка сейчас не сказал, всё получалось плохо.
Сейчас, после всех стремительных, закрутившихся в тугой узел событий собственные Сашкины переживания казались детскими и наивными. Метания в некрасовском «будуаре», томительный разговор с сумасшедшим Ставицким, всплывшая тайна рождения, всё это было так мелко, так ничтожно на фоне настоящего человеческого горя, что даже думать об этом было стыдно, не то что говорить.
— Почти пришли, — Марк первым нарушил молчание. Остановился, и Сашка затормозил рядом. — Пойдёшь со мной? Или, если хочешь, я один. Договорюсь с мужиками и вернусь.
— Не, давай вместе.
— Ну вместе так вместе, — Марк пожал плечами, и Сашку опять, как ножом полоснуло — так непохож был этот внезапно повзрослевший парень на прежнего Марка.
У КПП на сто десятом военных было не двое, а четверо, и Сашка почувствовал смутную тревогу. Он осторожно тронул Марка за рукав.
— Почему их так много?
— Много? — Марк вынырнул из своих мыслей и слегка нахмурился. Но тут же тревожная морщинка разгладилась. — А нет, всё нормально. Сейчас просто пересменок. И мужика вон того я знаю. Встречались у Долинина пару раз. Пошли.
И, не дожидаясь Сашкиного ответа, он уверенно зашагал к будке охраны.
Мужику, которого Марк знал, было от силы лет двадцать пять. Не мужик — парень, плечистый, высокий, с широким, плоским лицом и коротким, словно обрубленным носом. Сашке он не очень понравился, от людей, неприкрыто источающих силу, Сашка всегда предпочитал держаться подальше. Но парень приветливо улыбнулся им обоим, и плоское татарское лицо его неожиданно изменилось, открылось, просияло — так, кажется, говорят.
— Привет, Марк, — парень пожал Марку руку, а Сашке просто кивнул. — Какие-то проблемы? Обожди пять минут, идёт? — и он снова повернулся к своим товарищам.
Когда Сашка с Марком подошли, военные о чём-то оживленно беседовали. Вернее, говорил в основном один, остальные по большей части слушали, вставляя время от времени короткие реплики. На появление ребят они почти никак не отреагировали, видимо, Марк и правда за эти несколько дней примелькался, и его принимали за своего.
— …короче, мужики, кажись, хана нам всем теперь настала, — тот, кто говорил, прицокнул языком и уставился на товарищей.
— Да тебя, Митрич, как не послушать, так нам каждый день хана, — парень, поприветствовавший их с Марком, весело ухмыльнулся.
Митрич при виде этой ухмылки подскочил, зло ощерился, сделал пару шагов вперёд, как бы надвигаясь на товарища. Был он мал ростом, худощав и на фоне плосколицего казался подростком.
— А ты, Герка, сильно-то не лыбись. Лучше мозгами пораскинь. Брательник мой говорит, с Южной не так просто весь персонал эвакуировали.
— Да с Южной час назад всех вывели, — Герка пожал плечами. — Под договорённости с Лебедевым.
— Час назад вывели рабочих и техников. А потом весь инженерный состав, подчистую. Я вам о чём тут толкую? — Митрич сплюнул себе под ноги. — У меня брательник в инженерах там, не дурак, при самом Васильеве состоит, это который сейчас там в начальниках заместо Руфимова ходит. Когда рабочих со станции турнули, инженеров оставили. А потом там этот появился… Верховный наш управляющий.
— Правитель, — поправил Митрича другой военный, тоже молодой, и они с Геркой весело заржали.
— Тьфу на вас, — Митрич скривился, как от лимона. — Вам бы ржать только.
— А чего, твой брательник этого правителя лично что ли знает?
— Лично не знает, а только Васильев сразу засуетился, залебезил, чуть ли не на брюхе ползал. Так что знамо дело, кто такой на станции появился. Да ещё с охраной. И потом… — Митрич сделал паузу. Видимо, у него был приготовлен главный козырь, который он сейчас и готов был выложить. — Тоха, брательник мой, он как раз в этой сидел, как его дьявола, помещение-то называется, ну где приборы всякие… Короче…
— Короче, дело к ночи. Не тяни резину, Митрич, — поторопил его Герка. — Давай быстрей.
— Чего быстрей? Не на пожар, успеешь. В общем, правитель этот как там появился, так давай сразу Савельеву звонить. Грозился отключить всю евонную АЭС от электричества, если Савельев не сдастся. А Тоха говорит, там нельзя отключать, то ли рванёт к чертям собачьим всё, то ли ещё какая фигня, я не понял. А только Савельеву теперь всё одно — крышка. Хошь не хошь, а сдавайся. Два часа ему правитель на раздумье дал. Ну а потом, как переговорил с ним, так сразу всем, кто на Южной остался, велел убираться. Только Васильева при себе оставил. Чтоб было кому на рычажок нажать.
Выпалив всё это одним махом, Митрич совершенно по-детски шмыгнул носом. Товарищи его молчали, переваривая информацию.
— Ну и вот, — чуть приглушив голос, продолжил Митрич. — А мы, получается, с вами лоханулись. Не на ту лошадку поставили. Проиграл Савельев, и чего ему теперь будет, хрен знает, может, к стеночке приставят, а может полюбовно договорятся, а нам, ребя, хана. Мы — люди маленькие, на нас и отыграются. За кого, спросят, воевал? За Савельева? И пулю в затылочек.
— Да ну, — военный, ровесник молодого Герки, скептически скривился. — Всех не перестреляют, чего мелешь-то.
— Всех не всех, а каждого третьего оприходуют. Увидишь.
— А чего? Может, Митрич и прав, — подал голос молчавший до этого четвёртый охранник, немолодой мужик с потухшим лицом. — Паны дерутся, у холопов чубы трещат.
— Да ну ты-то не начинай!
Военные опять громко заспорили. Митрич что-то тонко, по-бабьи выкрикивал, насмешливо басил Герка, его поддерживал молодой приятель.
Сашка оторопело переводил взгляд с одного военного на другого. То, что они с Марком только что услышали, меняло все их планы. Это понял и Марк. Он наклонился к Сашке и едва слышно, одними губами прошептал:
— Сань, надо сматываться отсюда. Быстро!
Сашка закончил рассказывать и замолчал.
Встревоженный Лёнька хмурил лоб и о чём-то напряжённо думал, похожее выражение у него бывало, когда он просчитывал очередной ход в шахматах. Митя с надеждой смотрел на брата. Вера была раздражена, она всегда злилась, когда что-то мешало ей действовать. Марк, опять прислонившийся к дверному косяку, разглядывал узор на ковролине, которым был покрыт пол.
Сашка, обежав глазами лица друзей, остановился на Нике. Кто бы и что бы сейчас не сказал — было неважно. Сашка понимал: решение будет принимать Ника. Но она никак не реагировала.
— После того, что мы услышали на том КПП, просить их связаться с Бубликом… ну нельзя было этого делать. Вы же понимаете? — снова начал Сашка. — Судя по разговору, они там вообще сомневаются, может, даже думают переметнуться на сторону Верховного. А тут мы им такой подарок — дочь Савельева собственной персоной. Поэтому мы с Марком решили ничего им не говорить, — Сашка обернулся к Марку. Тот поднял голову, медленно кивнул, подтверждая Сашкины слова.
— Да всё правильно вы сделали, — поддержал их Лёнька. — Они бы всех нас сдали, это точно. Ника, — Лёнька обратился к Нике. — Надо придумать, в какое место тебя можно спрятать.
— Спрятать? — Ника вскинула голову. Серые глаза опасно полыхнули. — Вы вообще о чём? Вы что, ничего не поняли? Вы знаете хоть, что будет, если Верховный обесточит АЭС? Катастрофа. Вот что!
— Но Верховный же не самоубийца, — подал голос Митя. — Он разве не понимает, что катастрофа такого масштаба и его самого затронет?
— Может, и не понимает, — Ника стала нервно обкусывать губы. — Мне кажется, он вообще мало что понимает. Судя по тому, что он нёс, когда держал меня в квартире в заложниках, он совсем того… спятил.
Тут Сашка был с Никой согласен. Он невольно вспомнил горящие фанатизмом глаза Сергея Анатольевича, когда тот обращался к портрету Андреева, его бессвязную речь, в которой мешались рассказы из далёкого прошлого и планы на будущее, от которых Сашка впадал в оторопь.
— Ну не настолько же, чтобы ставить под угрозу всю Башню. Всех людей, — продолжал недоумевать Митя.
— Может, и настолько, — Ника поднялась с дивана, прошлась по комнате. — Во-первых, он не инженер и, возможно, полагает, что, если он обесточит АЭС, то ничего страшного не случится. А во-вторых… во-вторых, этот урод на всё пойдёт, чтобы заставить отца сдаться. А папа… папа не будет так рисковать. Мной, может, он и рискнул бы. Но Башней и всеми людьми — никогда. Чтобы продолжились работы на АЭС, папа выполнит все условия этого психа.
Она рассуждала на удивление здраво. Ещё каких-то полчаса назад она рвалась к отцу, обвиняла их всех в трусости и готова была идти одна и пошла бы — Сашка ничуть в этом не сомневался. Это был безумный порыв, Никой руководил не ум, а эмоции, но сейчас она собралась, сконцентрировалась, разматывала вслух всю цепочку, делая верные выводы. Хотя и совсем неутешительные.
— Полковник Долинин убит. Его штаб уничтожен. Это значит, что войска остались без командира…
Ника перечисляла все факты, и каждый такой факт вколачивал очередной гвоздь в крышку гроба, в котором, судя по всему, будет похоронено восстание. Она сделала ещё несколько шагов и остановилась. Оглядела всех на удивление спокойным взглядом.
— Ну и? Вы по-прежнему предлагаете мне спрятаться? В надёжном месте? Спасибо. Я в последнее время только и делаю, что прячусь. А толку?
— Ну не воевать же идти, — буркнул Сашка.
— Нет, воевать мы не пойдём, — Ника опять села. Взяла в руки пистолет — она отложила его в сторону, когда вскочила с дивана, — задумчиво уставилась на блестящий и гладкий корпус. Немного помолчала и повторила. — Воевать мы не пойдём. Но кое-что мы можем сделать.
Её глаза странно блеснули, и Сашка понял, что он погорячился, решив, что Ника пришла в себя. И он не ошибся в своей догадке, потому что то, что Ника выдала дальше, повергло его в тихий ужас.
— Надо идти на станцию. На Южную станцию. Я знаю… я слышала, папа обсуждал некоторые рабочие вопросы с Маратом Каримовичем, и я запомнила. На станции есть возможность переключения на резерв. То есть можно переключить любой объект Башни на резервное питание. И АЭС в том числе. И тогда Ставицкий может сколько угодно пытаться отключить АЭС, у него ничего не получится. Нам нужно в щитовую.
— В комнату с приборами, — Сашка непроизвольно повторил вслух слова того военного, тщедушного Митрича, и тут же встряхнулся, сбрасывая с себя сонный морок, в который он почти погрузился, убаюканный Никиными спокойными рассуждениями. — Вы в своем уме? Ника, ты хоть думаешь, что говоришь? Как ты… как мы туда пройдём, на Южную? Там всё оцеплено, вся лестница, всё! И потом, если каким-то чудом мы туда и попадём, то в этой твоей щитовой сидит Ставицкий. И этот, как его, Васильев…
— На станции есть резервная щитовая, — тихо произнес Митя. — Помнишь, Лёнь, нам в первый день говорили, на инструктаже. РЩУ-16…
— Пятнадцать, — поправил его брат. — РЩУ-15, на четвёртом ярусе станционной платформы. Она полностью дублирует ГЩУ-1, то есть главную щитовую.
— Вот видите! — торжествующе воскликнула Ника. — Я же говорила!
— Да не пройти нам туда! Там солдаты, там…
— Можно пройти.
Это сказал Лёнька. Сказал спокойно и уверенно, и все разом повернулись к нему.
— Можно, смотрите.
Лёнька сел в кресло, придвинул к себе небольшой журнальный столик, взял лежавшую на нём тетрадку, кажется, это была школьная тетрадь по физике, Сашка краем глаза заметил формулы на одной из страниц. Все сгрудились вокруг столика, следя за ручкой в Лёнькиной руке, а тот быстро набрасывал какую-то схему. Голос старшего Фоменко звучал чётко и неторопливо:
— Северная и Южная станции раньше были соединены. Между ними проходил технический этаж…
— Этот технический этаж между станциями был предусмотрен конструктивно, и до аварии на Северной им активно пользовались…
Голос Маруси журчал торопливым ручейком. Как по камешкам бежал, перепрыгивая порожки и закручиваясь быстрым вихрем. Если закрыть глаза, то можно было представить себе летний день, знойное марево воздуха, колышущееся перед лицом, сухие травинки, залезающие за воротник рубашки — Борис почти физически ощутил их колкое прикосновение к коже, втянул носом запах переспелой августовской травы, почувствовал горячее дыхание катившегося к закату лета. Это было фантомное видение, потому что откуда ему, всю жизнь прожившему в Башне, знать, как пахнет август и собранное в скирды сено, какова на ощупь сухая, стосковавшаяся по дождю земля, как нежен ветер, запутавшийся в волосах. И тем не менее он откуда-то это знал, слушал спешащий женский голос, и из глубины сознания рождались образы, поднимались ввысь, расплываясь, и всё это — лето, небо в полудрёме, просвечивающее сквозь ажур листвы, тонкий говорок родника, — всё это была Маруся. Его Маруся.
Борис поймал себя на том, что улыбается. Сидит в своём кабинете, слушает быструю речь, льющуюся из динамиков телефона, и улыбается, как последний дурак, не обращая ни на кого внимания.
Впрочем, в кабинете, кроме него самого и невозмутимо расположившегося в кресле Мельникова, да ещё приставленного у дверей солдата, никого не было. Островский оккупировал приёмную — говорил с кем-то по рации, раздавал указания, быстро, чётко, словно всю жизнь командовал переворотами. Там же торчал и Слава Дорохов, вставляя время от времени свои реплики. Шутил, видимо, судя по сдержанному смеху Алины Темниковой и по резким окрикам Островского. Всеволод Ильич — мужик серьёзный, да и не до шуток сейчас, когда такое…
Борис попытался сосредоточится на том, что говорит Маруся. Мысленно представил себе этот технический этаж, уже заброшенный, тёмные коридоры, пустые помещения (что там раньше было? склады?), аварийное освещение, если оно вообще там есть, это освещение.
— …потом, естественно, надобность в этом техническом этаже между Северной и Южной отпала, но туда и сейчас можно попасть со станции…
— С Северной, — в Марусины объяснения вмешался Павел. — Там проход так и остался открытым. Вряд ли тогда, во время шторма, кому-то понадобилось бежать и закрывать его. Не до этого было.
— Нет, Паш, не только с Северной, но и с Южной тоже. Дверь на третьем ярусе…
— Она на замке.
Это сказал Марат Руфимов. Он тоже был там, у Павла в кабинете. Столпились, наверно, вокруг телефона, сдвинув на край стола свои чертежи и сводки. Савельев по своей привычке в трубку вцепился, у Марата на худом почерневшем лице одни глаза, Маруся… Хорошо, что там Маруся, хотя откуда она взялась, должна же в своём БЩУ быть, или в реакторном, или… а она с Павлом…
— Ну, она была закрыта, эта дверь, а потом… помните, Марат Каримович, вы меня отправили к Власову за расходниками, которые нам тут нужны. А Власов был занят, он мне просто связку ключей вручил, сказал, что всё подготовил, мне только ящик осталось со склада забрать. А в связке был ключ от той двери, ну и…, — она споткнулась, но тут же затараторила ещё сильней. — Я просто решила посмотреть, что там. Одним глазком. Открыла, а…
— А там монстры, — у Марата в сложившейся ситуации, как ни странно, ещё оставались силы шутить.
— Да ну вас, Марат Каримович, — в голосе Маруси явственно прорезалось смущение. — Я даже заглянуть туда не успела. Услышала, как кто-то спускается сверху. Я дверь захлопнула, стала закрывать и, видимо, заторопилась. В общем, замок заклинило и ни туда ни сюда. Наверно, совсем проржавел от времени. И я… я просто дверь прикрыла, там не видно, что она не заперта, честное слово.
— И ничего никому не сказала? Так?
Борису показалось, что Павел сдавленно хмыкнул, скрывая рвущуюся на волю насмешку.
— Не сказала… но я бы потом сказала, правда. Но не в тот день, потому что… потому что Марат Каримович как раз утверждал списки тех, кто пойдёт с ним на АЭС. Я думала, он меня тогда не возьмёт с собой. Там Селиванов громче всех орал, чтобы я на Южной оставалась. А тут эта дверь. Да ей вообще никто уже сто лет не пользовался. И там совершенно незаметно, что она не заперта, ну честно.
— М-да, — опять хмыкнул Павел. — И что, Марат, мы с ней делать будем? К маме отправим?
Руфимов всё же не выдержал, рассмеялся.
— Что? — тут же вскинулась Маруся. — Ну да, глупость совершила. Но зато теперь это может помочь! Будто бы с вами такого никогда не случалось!
Она была смущена и за этой вспышкой прятала свою растерянность и неловкость. Нападала, защищаясь.
Четыре сотни этажей, что разделяли их, схлопнулись, исчезли, и Борис почти физически оказался там, под землёй, в небольшом, аскетично обставленном кабинете, где не было ничего лишнего: серый пластиковый стол, пара неудобных кресел, жёсткий, неубиваемый диван, полки, забитые любимыми Пашкиными чертежами и справочниками. И Маруся, маленькая, раскрасневшаяся, пытающаяся скрыть под натиском слов смущение и замешательство — Борис видел серые глаза, редкие веснушки, девчоночьи вихры, которые, наверно, она ни разу в жизни не укладывала в строгую женскую причёску. Мучительно захотелось коснуться рукой её волос, щеки, ощутить пальцами гладкость упругой, почти детской кожи.
Борис резко осадил себя. Хватит! Сейчас не время, да и наступит ли оно, вот вопрос. Для начала им бы всем из этой передряги выбраться, что чертовски проблематично, если не сказать невозможно.
В кабинет зашёл Островский. Приблизился к столу, разложил карту — это была схема Южной станции. Откуда он только и откопал её, да ещё в такой короткий срок?
— Ну что? — резко спросил он. Не Бориса спросил, вопрос адресовался Павлу. — Павел Григорьевич, передо мной схема Южной, мы с командирами уже на скорую руку кое-что прикинули, с Лебедевым по рации связались. По всему выходит, что Худяков ещё долго может держать оборону. Задавить количеством мы, конечно, можем, не вопрос, но насколько я понимаю, штурмовать сейчас нельзя.
— Нельзя, — подтвердил Павел.
— Нужен обходной путь. Через ремонтные цеха мы не пройдём. Если бы это было возможно, Долинин это бы уже сделал. Остаётся технический этаж, — Островский не мог слышать их разговор, но благодаря карте вывод сделал математически точный. Борис даже чертыхнулся про себя от восхищения.
— Да, технический этаж. Всё верно, Всеволод Ильич. Маруся, — Павел на том конце провода слегка замешкался, кашлянул и тут же поправился, перешёл на официальный тон. — Мария Григорьевна, расскажите ещё раз полковнику Островскому про тот проход. И постарайтесь чётко объяснить, где именно находится та самая незапертая дверь…
Идея проникнуть на Южную станцию обходным путём возникла сама собой.
Их импровизированное телефонное совещание длилось уже минут двадцать, а то и больше: часы показывали почти два. Часы… взгляд Бориса то и дело натыкался на них, на дешёвый пластмассовый корпус, чёрное табло с яркими красными цифрами, и в душе против воли поднималось раздражение. Какого чёрта они тут делают? Чужая, пошлая вещь, такая неуместная в его кабинете. Надо убрать, сказать, чтобы убрали, но потом… это всё потом. Когда он сюда вернётся. Если вернётся.
Ситуация, в которой они оказались, была дерьмовая. Пашка нашёл ей верное определение: «задница». Лучше не скажешь.
С одной стороны, благодаря недюжинным организаторским талантам Островского и даже несмотря на гибель полковника Долинина и его штаба, со стратегической точки зрения всё выглядело вполне неплохо. Военный сектор был полностью взят под контроль, большинство комсостава приняли их сторону. Островский отдал приказ об освобождении Величко, и очень скоро Константин Георгиевич займёт принадлежащее ему по праву кресло в Совете. Маркова обезврежена, Рябинин мёртв — с такими картами на руках Борис мог хоть сейчас созывать экстренное заседание. Оставался, конечно, удерживающий Южную станцию майор Худяков, несгибаемый упрямец, да кое-какие очаги сопротивления, спонтанно возникающие на разных этажах, но и с ними Островский справлялся с блеском.
Но с другой стороны… с другой стороны, было маленькое такое, неприметное обстоятельство, напрочь перечёркивающее все их успехи. Невзрачный, щуплый очкарик, Серёжа Ставицкий, которого Борис никогда не воспринимал всерьёз. Как и когда он умудрился создать столько проблем? Этот поехавший крышей психопат-тихоня, кажется, таких ещё называют социопатами — Борис был не силён во всех этих психологических штучках.
— Ставицкий вышел на связь. Он — на Южной, — это была та новость, которая огорошила их всех.
Вслед за произнесёнными Павлом словами повисло глухое молчание. Борису оно показалось бесконечным, хотя это, конечно, было не так. Павел, не теряя времени, принялся обрисовывать всю картину. Говорил, как обычно твёрдо, веско, короткими рубленными фразами.
— Со Ставицким на Южной Васильев и отряд, охраняющий станцию. По тому, что я знаю от Володи Долинина, численность военного состава позволяет им держать оборону. Успешную оборону. Но это не главное. Ставицкий поставил ультиматум: либо я сдаюсь, либо он отключает АЭС от общей энергосистемы. У меня два часа на размышление. Целых два часа, Серёжа на удивление щедр сегодня, — только в этом месте, пожалуй, Павел сорвался, дал слабину, разбавляя свою размеренную речь ядовитым сарказмом. Но тут же взял себя в руки. — В общем, выхода нет. Пробный запуск идёт полным ходом, и отключение электричества приведёт к катастрофическим последствиям. Работы прерывать нельзя, мы и так едва придерживаемся графика, но запаса по времени у нас просто нет. Если бы была хоть какая-то надежда, что океан даст нам передышку, но… Закономерности в том, почему иногда уровень океана на несколько дней замирает, перестаёт снижаться, мы так и не нашли. Возможно, её попросту не существует. Поэтому…
Павел замолчал. Молчали и остальные. И в этой тишине Борису почудился далёкий гул взрыва. Он не слишком разбирался в технических деталях, но почему-то катастрофа, о которой часто говорил Савельев, представлялась ему как небывалый по мощности взрыв, за которым последует холод и смерть.
— Если коротко, то действуем так, — продолжил Павел. — Я выдам на станции последние указания. В принципе, всё идёт хорошо, без накладок, здесь справятся и без меня. Маруся… Мария Григорьевна, Бондаренко, Селиванов, специалистов хватает. Марат вон уже пошёл на поправку. А я через час пойду на станцию. Видимо, пришла пора поговорить с Серёжей лично, он не успокоится.
— Это ты хорошо придумал, Паша, — резко сказал Борис. — Просто отлично! Вчера в паровой не удалось показательно геройски самоубиться, так ты решил сегодня повторить подвиг идиота на бис!
— А какие варианты, Боря? — в голосе Савельева не было бравады, только бесконечная усталость. — Если я не пойду к нему, он всех погубит. Всех. Это ты понимаешь?
— Понимаю. Я всё понимаю, Паша. Но… может, он блефует? Там же с ним Васильев. Он хоть и человечишка дрянной, но инженер-то знающий, ты сам говорил. Он что, не в курсе, к чему эти игры с отключением от энергосистемы приведут?
— Ставицкий — сумасшедший.
— Вот именно. Он — сумасшедший. Где гарантии, что получив тебя, он остановится? Где, чёрт бы тебя побрал? Мы тут послушали про его последние художества, он о себе во множественном числе говорит, с портретами беседует. Он не в себе, Паша! И что он выкинет, когда ты ему свою персону на блюдечке преподнесёшь, никто не знает. Может, он ждёт тебя, чтобы вместе с тобой в мир иной отправиться. И всю Башню с собой прихватить. А ты ему такой подарок!
— Да нет другого выхода! Просто нет!
— Да погоди ты… — Борис лихорадочно соображал. — Погоди. Мы и подумать-то ничего толком не успели. Сейчас расклад сил в нашу пользу. У Ставицкого, кроме как отключить станцию, других козырей нет. Это его последний, отчаянный шаг. Он загнан в угол. Надо с ним поговорить. Может быть, что-то пообещать… обмануть. Убедить в том, что нам плевать на отключение, что мы и так справимся. Он же в технике не бум-бум.
— С ним Васильев. Он ему наверняка уже всё популярно растолковал.
— Ну хорошо, ладно, блефовать у нас не получится. Тогда, может, как-то перехитрить? Ну, думай, Паша. Не смей сдаваться! Ты же не сдавался, даже когда он тебя Никой шантажировал…
— Никой, — перебил его Павел. — Это ты вовремя вспомнил. Потому что где сейчас Ника, я тоже не знаю.
— В смысле? Погоди, — Борис вцепился обеими руками в край стола. — Погоди, Паша. Долинин туда отряд послал, мы вместе в лифте ехали, они должны были уже…
— Пропал отряд. Как раз в лифте с ними связь и прервалась.
Борис вздрогнул, словно ему оплеуху отвесили.
— Один военный лифт действительно блокирован, — подтвердил Островский. — По нашим сведениям там люди.
— Ну и что? — почти заорал Борис. — Паша, это ещё ничего не значит! Возможно, Ника всё ещё в больнице, на сто восьмом…
Дыхание перехватило, фраза, так и не дошедшая до конца, погасла на полуслове. Караев… Этот чёртов ублюдок. Мельников сказал, что Караев знает, где Ника. Борис беспомощно посмотрел на побледневшего Олега, потом на Островского. Всю эту историю со служебной запиской, Караевым и Никой он рассказать полковнику не успел, времени не было. Говорить об этой сейчас, при Павле, было нельзя, но… Выправил ситуацию Островский. Поднялся со своего места, коротко бросил: «Сейчас всё выясним» и быстро вышел в приёмную.
— Паша, послушай, — Борис сделал отчаянные глаза Мельникову, заклиная того молчать, но Олег и сам всё понял, коротко кивнул. — Паша. Мы ничего толком не знаем. Но, поверь, интуиция мне подсказывает, что с твоей девочкой всё в порядке. Если бы она была у Ставицкого, он бы точно не преминул этим воспользоваться, чтобы добить тебя, а, значит, Ники у него нет. И скорее всего она всё ещё…
— В больнице на сто восьмом обнаружено два трупа, — в кабинет вернулся Островский, встал рядом со столом, прямой, как палка. — Санитар, фамилия — Петренко, его уже опознали. А второй военный. При нём документы на имя Караева. И судя по описанию, это он и есть.
— Два трупа? — эхом отозвался Павел.
— Да, огнестрел.
— Петренко — это, кажется, охранник, которого Долинин к Нике приставил, — негромко сказал Олег. Всегда такой невозмутимый, сейчас он явно волновался.
— А Ника? — спросил Борис. — Девушка лет семнадцати, маленького роста. Волосы рыжие.
— У неё пропуск на имя Надежды Столяровой, — добавил Мельников.
Островский покачал головой.
— Про девушку ничего не известно.
— Так пусть ищут. Она должна там быть!
Борис с ненавистью посмотрел на Островского, не мог подождать с этой информацией, чёрт его раздери. Тот на взгляд Бориса никак не отреагировал. Невозмутимо развернулся и снова вышел из кабинета. Что нужно делать, он знал и сам. Едва сухая спина полковника скрылась за дверью, Борис снова вернулся к прерванному разговору.
— Паша! Послушай ты меня. Если её не нашли, она вполне могла спастись. Слышишь меня?
— Слышу, — подтвердил Савельев. Говорил он ровно, со стороны могло показаться, что Павел абсолютно спокоен, но Борис-то знал, что это не так. За долгие годы дружбы Борис навострился угадывать малейшие нюансы, самые незначительные оттенки в поведении друга.
— Не смей её хоронить! И себя тоже — не смей! Надо подумать, Паша,.. давай подумаем, вместе, — Борис уже почти упрашивал. — Может быть, можно как-то незаметно пробраться на эту чёртову станцию? Ну, Паша? Ты же там работал, наверняка всё знаешь. Может, есть какой-то запасной ход, что-то такое?
— Да нет там никакого хода. Они все либо заперты, либо контролируются людьми Худякова.
— Есть!
От этого голоса — Марусиного голоса — Бориса как током прошибло. Он и не знал, что она всё это время находилась рядом, хотя это логично — Маруся сейчас фактически Пашкина правая рука.
— Есть там один вход. На технический этаж между Северной станцией и Южной…
Маруся замолчала. Борис всё ещё вглядывался в схему, от переплетения линий коридоров, технических помещений, подстанций рябило в глазах. Пространственное воображение никогда не было его коньком, ему было сложно, но, кажется, даже он понял, как надо идти, чтобы выйти на эту незапертую дверь. Шанс небольшой — там идут бои, и предсказать как всё пройдёт, невозможно, — и всё равно у них появилась надежда, пока ещё маленькая, совсем крохотная, но она была. Надежда проникнуть на Южную станцию, застать Ставицкого врасплох, ударить с двух сторон…
— Ну, что скажете, Всеволод Ильич? — Павел обращался к Островскому, и в его голосе явственно звучало уважение. Савельев уже оценил полковника — его умение оперативно принимать решения, его талант командира.
— Попробовать можно, — Островский оторвался от карты. Всё то время, пока Маруся говорила, он делал какие-то пометки, что-то прикидывал, соображал. — Надо оправить отряд, человек десять-пятнадцать, я думаю, больше не стоит. Штурм начнём одновременно с двух сторон. Лебедев атакует лестницу и главный выход на платформу, а отряд ударит с тыла. По нашим данным персонала на Южной нет, соответственно жертв гражданских удастся избежать, и…
— Не торопитесь, полковник, — прервал его Павел. — Есть одно «но».
Борис напрягся.
— Наше «но» — это непредсказуемость Ставицкого. Это раз. И два — мы не знаем точно, как Худяков расположил своих людей. Все ли они задействованы в сдерживании Лебедева, или кто-то из них находится на самой станционной платформе. Нам это неизвестно. Вполне вероятно, что часть людей дежурят у ворот в ремонтный цех, это второй ярус платформы. А наш отряд выйдет на третий. Ставицкий с Васильевым, если мы принимаем слова Ставицкого за правду, находятся в ГЩУ-1, это главная щитовая, она — на первом ярусе. И если вдруг отряд вступит в бой с кем-то из худяковцев, это может привлечь ненужное нам внимание. Я боюсь, у Серёжи просто сдадут нервы. И он приведёт свою угрозу в действие, не дожидаясь истечения отмеренных мне двух часов.
На лицо Островского набежала тень.
— Тогда получается, что с отрядом, заброшенным в тыл, шансы у нас пятьдесят на пятьдесят. Успех гарантирован лишь в том случае, если всё пройдёт гладко, то есть если ребята никого не встретят, пока поднимаются с третьего яруса платформы на пятый. Тогда они вполне могут захватить Ставицкого и…
— Не захватить, — жёстко перебил Павел. — Ликвидировать. Сразу. Никаких арестов, никаких переговоров, ничего. Ликвидировать. И точка.
М-да, Борис мысленно хмыкнул. Допёк всё же Серёжа Савельева, постарался. И теперь уже Паша церемониться с ним не будет. Вот только… только пока Павла сдерживали эти пресловутые пятьдесят процентов на успех. Мало, чертовски, неоправданно мало. Это понимал и Островский.
— Насколько целесообразен такой риск? — спросил он в лоб. — Провалим — только ускорим всеобщую кончину, я ведь правильно понимаю?
— Да, — Павел помедлил. — Нам нужна подстраховка.
— Переключение на резерв, — подал голос Марат Руфимов.
— Оно самое.
…Ничто так не бесило Бориса, как те моменты, когда Павел садился на своего любимого конька — пускался в технические дебри. Боря прямо физически ощущал свою неполноценность, потому что ни хрена во всём этом не смыслил. Подстраховка? Переключение на резерв? Какое ещё, мать вашу, переключение? Он мало что во всём этом понимал. И надо сказать, сейчас он такой был ни один. Мелькнуло недоумение на лице Мельникова. Ещё больше сдвинул светлые брови Островский.
А там, внизу, на АЭС, в убогом кабинете, названном лишь по недоразумению кабинетом начальника станции, трое людей окунулись в свою стихию, что-то горячо обсуждали, перебивая друг друга и даже радостно вскрикивая. И колокольчиком звучал быстрый говорок Маруси, перекрывая мужские голоса.
— Эй, — Борис не выдержал. — Всё хорошо, конечно, но, может, вы, господа инженеры, посвятите нас, несведущих, в свои великие мысли.
— Да это легко, — тут же отозвался Савельев, и Борис мысленно закатил глаза: узнаю друга Пашу, у него всегда всё легко и просто. — На любой станции есть возможность перевода на резервное питание. На Южной тоже. То есть, если мы из резервной щитовой переключаем АЭС и одновременно атакуем с двух сторон, то наши шансы на победу существенно возрастают. Не до ста процентов, конечно, но это уже и не пятьдесят на пятьдесят. Но нам нужен человек, который бы сумел это сделать. То есть разбирающийся в технике и готовый пойти на риск.
— На потенциальное самоубийство, ты хочешь сказать, — Борис невесело усмехнулся. — Нет у нас, Паша, такого человека.
— Ну как нет…
Борис не дал ему ничего возразить. Перебил.
— Поэтому пойду я.
Сказал и сам удивился, насколько буднично это прозвучало. Словно он не на опасное задание вызывался, а в ресторан собирался пойти.
— Боря, ты чего? Не пори горячку, — Павел опешил. Наверно, даже в лице изменился. Жаль, что Пашкиной физиономии ему сейчас не видно. — Тебе надо оставаться наверху, созывать Совет, как мы и планировали.
Совет… Как же ему хотелось сейчас согласиться с Пашкой. Сказать — ну да, Совет же. Конечно, моё место здесь, наверху. Но сказал он другое.
— Паша, Совет собирать смысла нет. Да ты и сам это понимаешь. Там, на Южной, я буду нужней. Так что, как ни крути, а идти придётся мне.
— Чёрт, Боря, это опасно! Там… и вообще, — Савельев решил сменить тактику. — Ты же ни черта в этом не смыслишь. Инженер из тебя хреновый. Надо попытаться найти кого-то, со станции. Персонал же оттуда эвакуировали, так что можно выцепить какого-нибудь специалиста.
Борис снова посмотрел на дурацкие электронные часы, неумолимо отсчитывающие время — не так-то и много его у них осталось. И часы ещё эти, какая же тварь их сюда притащила. «Выкину к чёртовой матери, — мысленно пообещал он себе. — Первым делом, сам лично сниму и вышвырну на помойку. Когда вернусь… если вернусь…»
— Паш, нет у нас времени искать толкового инженера. Сам посуди — надо вычислить, найти, уговорить. Сколько на это уйдёт? И согласится ли тот инженер, тоже вопрос. Так что, извини, Паша, но придётся тебе объяснить мне, вот тут ты чертовски прав, хреновому инженеру, что надо сделать, чтобы переключить станцию на резерв. Что там у вас предусмотрено? Красная кнопка? Рубильник?
— Какой, к чёрту рубильник? — Павел выругался. — Шуточки твои, Боря… Ладно, слушай. Запоминай хорошенько. В общем, как войдёте на станцию…
Павел стал медленно и обстоятельно объяснять. Совсем как в школе, когда Борис не мог решить сложную задачу по физике. В такие минуты Пашка обычно устало и обречённо садился рядом и начинал занудно растолковывать алгоритм. Борис злился, насмешничал, но Пашка терпеливо бубнил, чертил в тетради формулы и в конце концов добивался своего: Боря улавливал суть, и решение открывалось перед ним — логичное, верное, даже по-своему красивое.
Борис поймал на себе взгляд Островского. Он чувствовал, Всеволод Ильич всё ещё ему не верит, до конца не верит. И эта затея полковнику не по душе. Да только выхода другого у них сейчас нет. Потому что все они, и Островский со своими солдатами, и Пашка на АЭС, и остальные люди в Башне в данный момент зависят от одного психопата, который одним махом может отправить человечество в преисподнюю. И на этот раз навсегда. И только умелые и слаженные действия могут помочь им его переиграть. Умелые и слаженные действия. И его, Бориса, в том числе. Нравится это Островскому или нет.
Глаза Бориса снова упёрлись в часы — у кого, интересно, так плохо со вкусом, это же уму непостижимо, такая дешёвка среди старых основательных антикварных вещей кабинета. Богданов или Маркова? Кто приволок их сюда? А, впрочем, неважно. Главное, что он их выкинет отсюда. Обязательно выкинет. А для этого надо вернуться.
И он вернётся.
Сашка с тревогой смотрел на Нику. Выглядела она спокойной, даже чересчур — возбуждение, в котором она пребывала, пока они находились в квартире братьев Фоменко, обсуждали и разрабатывали дальнейший план действий, исчезло, и ему на смену пришло ледяное спокойствие, слишком глубокое, слишком уверенное и слишком показное, чтобы быть правдой. Она стояла рядом с Верой, прямо держа спину и глядя перед собой, и вся её поза сигналила Сашке об опасности. Ника была похожа на сжатую до предела пружину — одно неловкое движение, и пружина распрямится, выплёскивая скопившуюся энергию, и не дай бог оказаться на пути этой разрушительной силы.
В лифте кроме их компании и лифтёра никого не было. На девяносто пятом зашли мужчина с женщиной, но тут как раз объявили по громкоговорителю о введении военного положения, и женщина с мужчиной, не сговариваясь, тут же покинули кабинку.
— А вы? — лифтёр обернулся к ним. На его лице сквозила растерянность, он явно не знал, что делать дальше, и, наверно, будь лифт в этот момент пустым, он бы просто остановил его на этом этаже.
Кто-то, кажется, Митя, нервно дёрнулся в сторону выхода, но тут же замер, остановленный невозмутимым Никиным голосом:
— Нам надо вниз. На пятьдесят четвёртый.
Лифтёру всё это не нравилось, но перечить он не стал. Нажал на кнопку, и створки дверей неумолимо двинулись навстречу друг другу, захлопнулись с железным лязгом, и лифт, скрепя тросами, потащился вниз.
Их дурацкий план с налётом детских приключений был откровенной глупостью. Опасным безрассудством, против которого у Сашки всё внутри бунтовало. Всё, что они придумали — идти на Южную станцию, искать какую-то щитовую, переключать на резерв, то есть делать то, что никто из них не умел, — Сашка считал бессмысленной и рискованной затеей и сразу заявил об этом, как только Лёнька закончил свой рассказ. Его не убедило ни наличие возможного прохода на Южную через технический этаж, ни упоминание о незапертой двери, которую случайно обнаружили братья Фоменко, ни даже то, что они примерно знали, где находится та самая резервная щитовая.
— Как хотите, но это опасно! — Сашка накрыл ладонью листок бумаги с нарисованной схемой и уставился почему-то на Веру. Он, наверно, раз пятнадцатый за последний час произнёс слово «опасно», и в другое время его бы подняли на смех, обозвали трусом, презрительно выплюнув оскорбление ему в лицо. Но сейчас все молчали. Не возражали, но и не соглашались с ним.
— Лифт через десять минут, — Ника спокойно отняла его руку от схемы, взяла тетрадку и, вырвав нужный листок, убрала его себе в карман. В левый. В правом у неё лежал пистолет.
— Какой лифт? — Сашка чувствовал, как почва стремительно уходит из-под ног. Нику ему было не переупрямить. Да и никому это сейчас было не под силу.
— Ближайший, — жёстко ответила она. — Южный, — и коротко скомандовала. — Собирайтесь.
— Погодите, — Сашка предпринял последнюю попытку.
Нет, не убедить ребят оставаться на месте и не высовываться, хотя именно это трусливое решение и было сейчас самым правильным и разумным, но хотя бы хорошенько всё продумать, просчитать, свести риск к минимуму.
— Погодите, — он сунул руку в карман, принялся лихорадочно искать там бумажку с графиком работы лифтов. Митя, угадав его намерение, протянул своё расписание — стандартный белый прямоугольник, который до этого изучала Ника. — Погодите же. Нам не надо ехать на Южном. Правильней отправиться на Северном, вот, — Сашка ткнул пальцем в нужную строчку. — Оттуда ближе до лестницы. Если уж всё равно идти, то…
— Это который только через час? — фыркнула Ника. — Ну уж дудки. Ради чего ждать час, когда мы как раз успеваем на Южный?
— Потому что так — безопаснее. Ну сами подумайте. Зачем нам рисковать и высаживаться прямо рядом с Южным КПП? Рядом с лестницей, которая ведёт на Южную станцию. А вдруг там солдаты? Те, которые её охраняют?
— Да прямо, — упёрлась Ника. — Если они охраняют станцию, значит, там и находятся. На пятьдесят четвёртом им делать нечего, это больница. Пустая к тому же. В ней ремонт сейчас.
— Ну так-то Ника права, — поддержала подругу Вера. — Мы вчера с тобой там были. И как раз на Южном лифте поднимались. Не было на КПП никакой охраны, да там ни на одном КПП её нет.
— Но это было вчера, — возразил Сашка. — А сегодня…
— Когда нас со станции эвакуировали час назад, там тоже было пусто, — негромко сказал Митя. — Нас сопровождали двое или трое военных, до пятьдесят первого, выше они даже пониматься не стали. А потом спустились опять вниз. Кажется…
— Вот видишь, вы даже не знаете толком, — ухватился Сашка за Митино «кажется», но его насмешливо перебила Ника.
— Да не дрейфь ты, Поляков! Никого там нет, сказали же тебе. Так что пошли, а то не успеем. Придётся действительно ещё час тут торчать.
…Сашка нервно сжал в руке свой пропуск. Непонятно почему, но он хватался за него как за соломинку. Не бог весть какую уверенность придавал этот маленький кусок пластика, но всё же.
Он опять покосился на Нику. Она была в зелёной робе санитарки, и этот нелепый наряд сразу бросался в глаза — даже если бы они захотели, чтобы на них все обращали внимание, они бы не придумали ничего лучше. А тут как нарочно. Даже лифтёр и тот уже весь извертелся, то и дело оглядываясь на Нику. А ведь, казалось, должен быть ко всему привычным.
Сашка с силой вытолкнул из себя эти мысли. Как там говорят? Надо думать позитивно, это настраивает на успех. Возможно, ребята правы, Ника, Вера… все они. Кому сейчас есть дело до заброшенной больницы, в которой и пациентов-то нет. Он опять вспомнил, как они с Верой вчера шли по пустым коридорам, натыкаясь разве что на вёдра и забытые кисточки, вдыхая запах краски и свежей штукатурки, и ему стало, нет, не спокойнее, но чуточку легче. Всё обойдётся. Всё получится.
Эти слова он повторял, как мантру, когда лифт остановился, и лифтёр хмуро бросил, не глядя в их сторону: «Пятьдесят четвёртый. Приехали». Повторял, когда отворились двери. Когда они вывалились из лифта всей гурьбой. Когда услышали громкий щелчок закрывшихся створок за спиной. Повторял и практически уже верил, что всё обойдётся.
Не обошлось.
Едва они свернули к КПП, как увидели столпившихся у турникетов военных. Не ленивых охранников, хотя и этих там не должно было быть, а самых настоящих солдат — с автоматами и полной боевой выкладке. Они о чём-то переговаривались, кажется, даже спорили, но при виде приближающихся ребят смолкли и с нескрываемым удивлением уставились на них.
Сашка невольно притормозил, но Ника, которая шла впереди, и не подумала сбавить скорость. Она уверенно подошла к неработающим турникетам, с лёгким усилием крутанула рукой стальную перекладину, сделала шаг вперёд. Внутри Сашки что-то ухнуло — вот сейчас эта пружина распрямится, сейчас…
— Это что ещё за явление? Вы кто такие? Что тут делаете? — от группы военных отделился грузный мужик лет сорока с крупным мясистым лицом, на котором явственно читалось недовольство. Хмуро покосившись на бесполезные турникеты, он коротко приказал. — Стоять на месте. Всем.
Ника остановилась. Сашка понимал, что сейчас она откроет рот — молчать Ника точно не собиралась, — и почему-то в данный момент это страшило его больше всего остального. Он поспешил вперёд, оттеснил Митю Фоменко и Марка, встал рядом с Никой и торопливо заговорил, пытаясь её опередить.
— Здравствуйте. Моя фамилия Бельский, я — помощник министра административного сектора, — он вытащил свой пропуск и предъявил его преградившему им путь мужику, кажется, сержанту. Сашка не сильно разбирался в воинских знаках отличия.
Тот, прищурив и без того маленькие глазки, теряющиеся на широком лице, стал внимательно изучать щедро расставленные красные пометки, которыми пестрел Сашкин пропуск. Сейчас именно эти фальшивые регалии вместе с такой же фальшивой Сашкиной фамилией были их единственным шансом.
— У меня и моих…, — Сашка споткнулся, подбирая верное слово. — Моих коллег…, у нас срочное поручение лично от госпожи Марковой. Нам надо попасть в больницу, это касается секретного распоряжения Верховного. Пропустите нас. Пожалуйста.
Наверно, слово «пожалуйста», прозвучавшее жалко и неубедительно, было лишним. Сержант насмешливо хмыкнул.
— Коллег? — маленькие глазки опять шустро обежали всю компанию, остановились на Нике, на её форменной больничной одежде. Сашка вдруг воспрянул духом: а вдруг? На Нике форма санитарки, здесь больница, а может?.. Но сержант явно был другого мнения. — Странные у тебя коллеги. Что-то ты темнишь, парень. В Башне объявлено военное положение? Слышали?
— Да, мы слышали, но у нас очень важное и срочное задание.
Пропуск всё ещё находился в руках военного, он рассматривал его, вертел, и Сашке вдруг на мгновение показалось, что сейчас их пропустят. Откуда-то из глубины подсознания всплыли слова, похожие на молитву. Сашка обращался к каким-то высшим силам, в существование которых никогда не верил, обращался с наивной детской мольбой: помоги, господи, пусть на этот раз пронесёт, пусть пронесёт…
— Ваши пропуска, — глухой голос сержанта оборвал Сашкину неуклюжую молитву. Он обращался к остальным.
Ребята послушно полезли за документами. Протянули свои пропуска Митя и Лёнька, синхронно, как они всё всегда делали. Неловко сунула в руки молоденькому солдату свою подделку Вера. Вертел в руках маленький пластмассовый прямоугольник Марк, дожидаясь своей очереди. И только Ника стояла, не шевелясь, засунув правую руку в карман.
— М-да, — сержант заглянул через плечо солдата в Верин пропуск.
— Тут спецпропуск, — неуверенно протянул тот.
— Вижу. А у остальных фигня. Находиться они тут права не имеют. Да и не нравится мне вся эта разношёрстная компания. Свалились на нашу голову. Вот что, Парамонов, — наконец определился сержант. — Проводи-ка ты молодых людей на КПП, пусть немного посидят у нас под замком. Всё безопаснее будет. Потом разберемся, что там у них за задание.
— Вы не имеете права нас задерживать, — Сашка предпринял последнюю попытку, но сержант его уже не слушал.
— Давай их в каптёрку, Парамонов. Да поживей. Пропуска у всех собрал? Вот пусть у тебя пока и побудут, а потом…
— Немедленно пропустите нас! Слышите!
Пружина распрямилась. Взвизгнул сгустившийся воздух, разрезаемый звенящими стальными витками, задрожал, завибрировал, накрывая всех волнами чудовищного, долго сдерживаемого и вдруг разом освободившегося напряжения. Сашка вздрогнул и резко повернулся. И почти сразу задохнулся от удушливого страха, в висках застучала кровь, лоб покрылся холодной испариной. Глаза его упёрлись в Нику.
Она держалась чуть поодаль ото всех остальных. Когда проверяли пропуска, она не только не приблизилась к военным, но даже, кажется, слегка отодвинулась на пару шагов, и теперь стояла, широко расставив ноги и не сводя холодного пристального взгляда с сержанта. В руках Ника держала пистолет, чёрное дуло которого был нацелено в широкую грудь военного. Побелевший палец уверенно лежал на спусковом крючке, и Сашка шестым чувством ощущал медленные, невидимые глазу движения, слышал безмолвный скрежет приводимого в действие смертельного механизма.
— Э-э-э, девочка, не дури, — сержант опешил, отступил назад. — Опусти пистолет.
Тонкий палец на спусковом крючке замер, прекратил своё неумолимое движение, замолчали шестерёнки, звук которых заглушал бешено колотящееся Сашкино сердце. И тут же солдаты, окружавшие их, вскинули автоматы. За спиной Сашки мелькнула чья-то быстрая тень, их спешно и уверенно взяли в кольцо.
— Пропустите! — повторила Ника.
Сашка внутренне сжался. Он опять почувствовал беззвучное движение спускового крючка. Секунда, две… сейчас пистолет выстрелит, и…
И пистолет действительно выстрелил.
Но не в руках Ники.
Позже, когда Сашка мучительно снова и снова перебирал подробности этой трагедии, он так и не смог ответить на вопрос, что заставило Марка нажать на спусковой крючок. Сдали нервы? Пытался отвлечь внимание от Ники? Хотел отомстить за погибших родителей? Ответа Сашка так и не нашёл.
Но в тот момент он ни о чём не успел подумать. Всё произошло слишком быстро.
Выстрел заставил его обернуться, он ухватил взглядом Марка, увидел в его руке пистолет, и тут же следом, почти без перерыва грянул ещё один — кто-то из военных, кажется тот, молодой, который смотрел пропуск Веры, машинально среагировал на опасность.
— Не стрелять! — запоздало гаркнул сержант. Сделал шаг вперёд, освобождая проход к ведущим в больницу дверям.
Сашка с ужасом увидел, как на светлой рубашке Марка расплывается тёмное пятно. В медово-карих глазах мелькнули удивлённые искорки, лицо побелело, а губы сами собой сложились в растерянную улыбку. Он словно спрашивал их, всех их: «Почему так? А?», и, не дождавшись ответа, покачнулся и стал заваливаться лицом вниз.
— Ма-а-а-арк!
Вера кинулась к Марку, не обращая внимания на солдат. На какое-то мгновение воцарилась сумятица. Кто-то из близнецов наклонился к лежащему Марку.
— Брось пистолет! — отчаянный крик сержанта, и снова выстрел.
И тут в голове у Сашки что-то щёлкнуло. Он увидел, что сержант освободил проход, и дальше уже не думал — действовал. Подскочил к Нике, схватил её руку.
— Убегают! Парень с той рыжей!
За спиной гремели выстрелы. Треск автоматной очереди гулко нёсся по пустым коридорам больницы. Тонкий и страшный девчоночий визг врезался в уши. Опять закричал сержант. Его перекрыл полный отчаянья голос Мити:
— Лёнька! Лёня-я-я-я…
И этот утонувший в горе всхлип ударил между лопатками, подтолкнул их вперёд.
Сашка бежал, таща Нику за собой. Длинный коридор казался бесконечным. Запертые двери больничных палат равнодушно взирали на них. Забытая рабочими стремянка выросла на пути, с гулким шумом опрокинулась, задетая Никиным плечом.
Поворот!
Наконец-то.
Сашка влетел в него, не сбавляя скорости. Нику сзади занесло, она чуть не впечаталась в стену, но справилась. Даже не затормозила.
В Сашкиной голове, словно на экране компьютера, развернулась схема больницы. Не зря он проводил тут столько времени, помогая Катюше. Память не подвела. Маршрут сложился сам собой.
Ещё один поворот. Ещё.
Топот ног за спиной стих. Если он вообще был. Теперь Сашка слышал только тяжёлое дыхание Ники.
А сейчас направо. Небольшая площадка перед неработающим пассажирским лифтом. Дальше комнаты, куда раньше складывали старые, отжившие своё вещи — здесь уже побывали рабочие Петровича. Свежеокрашенные стены дохнули на них едким, ещё невыветрившимся запахом краски. Основной проход, отворотка налево, в узкий коридор, тот самый, где однажды они с Киром тащили тяжёлый, почти неподъемный шкаф. Но им не туда, а прямо. Ещё сто метров и поворот на тайник. Там их никто не найдёт.
…Сашка остановился только в тупике. У двери, за которой когда-то прятались Савельев и Литвинов. Прислонился к стене, с трудом перевёл дыхание, прислушался. В уши ватными щупальцами заползла тишина. А внутри было пусто и больно.
Он наконец нашёл в себе силы посмотреть на Нику.
— Саш…
Её голос сорвался, задребезжал оборванными струнами, болезненно повис.
— Саша… Там Марк…, они его убили, да? А Лёньку?..
Краска медленно сползала с её лица. Она теребила дрожащими пальцами край зелёной форменной куртки.
«Какого чёрта ты вытащила пистолет? Какого чёрта устроила всё это? Дура! Марк, близнецы, Вера… что там будет с Верой? Кто тебя просил, кто?» — всё это вихрем пронеслось в голове у Сашки и готово было уже вырваться наружу, обрушиться на неё, но он сдержался. Поймал её потерянный взгляд и… промолчал. Проглотил злые и безжалостные слова, вертящиеся на языке. Только сделал глубокий вдох, загоняя внутрь злость и слёзы.
Он видел, она и сама всё понимает. И вопрос этот, скомканный и нервный — она задала не ему, а себе. Уже зная ответ. С которым ей как-то придётся жить дальше. Самой придётся…
— Мы заметили, что противник стягивает силы. Пока мы в состоянии держать оборону. Но если они начнут штурм, долго мы не продержимся. От силы несколько часов.
Перед Сергеем навытяжку стоял некрасивый человек и бесстрастно докладывал о положении дел на станции. Его тяжёлое, грубое лицо с выдающейся вперёд челюстью не выражало никаких эмоций. Небольшие, словно пытающиеся затеряться под крупным выпуклым лбом глаза глядели на Сергея в упор. Военная форма на коротконогом крепком теле смотрелась инородно, да и сам майор… как там его… Сергей с усилием попытался вспомнить фамилию, которую майор назвал ему при встрече, но так и не смог, мысленно махнул рукой и снова принялся разглядывать этого странного, несуразного человека. Взгляд его задержался на непропорционально длинных руках. Они, эти руки, увенчанные массивными кулаками, доставали почти до колен, что придавало майору сходство с первобытным человеком. Обрядить бы его в косматую звериную шкуру, да вложить в руки дубину — и сходство с картинкой из учебника по древней истории было бы полным. Неандерталец — так, кажется, назывались те древние люди. Неандерталец Худяков. Сергей наконец вспомнил его фамилию.
Смотреть на неандертальца Худякова было неприятно. Плебей. Примитивный, нелепый, как все они. От него пахло острым мужицким потом и чем-то ещё, и этот запах не мог заглушить даже свежий и солёный воздух, который царил здесь на станции, на открытой платформе, прорывался в помещение щитовой сквозь неплотно прикрытую дверь.
Как будто в ответ на его мысли, дверь распахнулась, резкий порыв ветра поднял разложенные на одном из столов бумаги. На мигающих голубоватым светом мониторах, которыми были густо увешаны стены щитовой, ещё быстрее замелькали непонятные цифры, сменяя друг друга.
— Дверь! Закройте дверь, — плаксиво взвизгнул Васильев. — Здесь же приборы, точное оборудование…
Он нервно дёрнулся и тут же, придавленный взглядом Сергея, опять скрючился перед экраном, уставив на него бледное, как у покойника, лицо. Один из охранников потянулся к двери, с явным усилием закрыл её. Снаружи гудел штормовой ветер, доносились удары волн — океан, как сорвавшийся с привязи пёс, бросался на мокрые плиты платформы.
— Нам необходимо подкрепление, — майор, не обращая внимания на взвинченного Васильева, продолжал гнуть свою линию. — И боеприпасы. Они тоже на исходе. В личном составе вверенного мне подразделения есть потери — убитые и раненые. Надо организовать…
Ставицкий сделал знак рукой, и Худяков, повинуясь, выжидающе замолчал.
— Через час, точнее…, — Сергей коротко взглянул на наручные часы и, не скрывая своего удовольствия, улыбнулся. — Точнее уже через пятьдесят минут к главному входу подойдёт Савельев. Его надо обыскать и проводить ко мне. Одного.
— Но…
— Остальное неважно, майор, — Сергей отмахнулся от слов Худякова. — Как только Савельев придёт сюда, всё закончится. Всё…
Всё закончится…
Оборванная фраза слабым эхом пронеслась в голове. Закончится. Уже скоро. Осталось совсем немного. Пятьдесят минут…
Майор помолчал, видимо, ожидая ещё каких-то указаний от Ставицкого, потом, поняв, что распоряжений больше не будет, сдвинул и без того нахмуренные брови — или это так казалось из-за того, что надбровные дуги были неестественно большими.
— Разрешите идти? — он выпрямил спину, попытался щёлкнуть каблуками. Жест получился вялым и невыразительным, даже у вечно пьяного Юры Рябинина это получалось лучше.
— Идите, — разрешил Сергей. — Как только появится Савельев — срочно ко мне.
— Слушаюсь, господин Верховный правитель.
Ставицкий проводил взглядом сутулую фигуру майора и поморщился. Его окружали одни плебеи, те, которых его бабка, Кира Алексеевна, не пустила бы и на порог. А где же цвет нации, что некогда собирался в чопорной гостиной Ставицких? Где все эти Платовы, Барташовы, Бельские..? Которые лобызали тонкие руки высокомерной Кире Алексеевне? Которые готовы были целовать след от её ноги? И которые ещё совсем недавно преклонялись перед ним, дрожали, ловили, приоткрыв рты, каждое слово? Где все они? Никого не осталось. Только этот неандерталец, да скорчившийся от страха начальник Южной станции.
Словно угадав, что Ставицкий думает о нём, Васильев беспокойно заёрзал в своём кресле. На красивом бледном лице проступили розовые пятна.
Васильев не раздражал — он нервировал. Вызывал какое-то неясное чувство опасения, недоверия, и хотя никаких грешков за Виталием Сергеевичем не числилось — напротив, он сам звонил в приёмную Ставицкого, чтобы рассказать о том, что на Южную станцию пытаются прорваться мятежники, — всё равно, Сергея одолевали сомнения. Кто его знает, а вдруг это игра? Ловушка? Что если всё то, что Васильев наговорил тут, не более, чем хитрый и обманный маневр? Что если…
Глаза опять заскользили по сгорбленной нахохлившейся фигуре, Сергей будто искал подтверждения своей догадки. Кто этот человек? Друг или враг? Или ни то и ни другое. Просто обычный слабак — среди плебеев это не редкость.
Когда Сергей явился на станцию, у Васильева была самая настоящая истерика. Он выскочил навстречу, бледный, испуганный, в мокром прозрачном дождевике, накинутом на широкие плечи. Не заговорил, а почти закричал, требуя отпустить его, отправить наверх. Красивое лицо было перекошено, на щеках блестели крупные капли — непонятно, слёзы или брызги воды — Васильев не вытирал их, вообще, кажется не замечал.
— Скажите им… прикажите, чтобы меня выпустили вместе со всеми… я не военный, я…
Они стояли на верхнем ярусе платформы. Справа и слева располагались невысокие одноэтажные сооружения, что в них находилось — какое-то оборудование или что-то ещё — Сергей не знал, да и не хотел знать. Ему было неуютно. Открытое небо над головой, ничем не защищённое — тут даже не было стеклянного свода, подпираемого стальным ажуром перекрытий, — обрушивалось на Сергея шумом волн и протяжным стоном ветра, и единственное, чего ему хотелось, так это забраться куда-нибудь под крышу, в одну из здешних непонятных построек, вжаться в стену, сливаясь с серым цветом влажноватой на ощупь штукатурки.
Мимо шли люди. Это эвакуировали со станции последних оставшихся техников и инженеров — Сергей распорядился об этом, ещё пока они спускались вниз, командир охраны связался по рации с Худяковым и передал тому все необходимые инструкции. Их было немного, этих оставшихся, теперь уходили и они, подгоняемые торопливыми окриками солдат. Какой-то пожилой человек в синей спецовке техника, с невыразительным лицом, из тех, которые не запоминаются, проходя мимо, насмешливо посмотрел на Васильева. Но тот, охваченный паникой, не обратил на это никакого внимания.
— Скажите… скажите им, — повторял он, как заведённый. Полы дождевика с громким треском били его по ногам.
— Прекратите. Немедленно, — Сергей отступил на шаг от Васильева и едва заметно кивнул головой одному из сопровождавших его охранников, высокому молодчику с острыми нахальными глазами. Парень, мгновенно сообразив, что от него требуется, вскинул автомат, и этот отточенный до совершенства жест разом оборвал визгливую бабскую истерику начальника Южной станции.
Слова нужны не всегда.
Иногда достаточно одного оружия.
А прав лишь тот, у кого оно есть.
…Вот и теперь рука Сергея опять сама собой опустилась в правый карман брюк, нащупала приятную тяжесть пистолета, маленького, — такие пистолеты когда-то называли дамскими, — с инкрустацией из потемневшего от времени золота, вьющегося узором по чёрному, гладкому стволу, и ручной гравировкой в виде монограммы, сплетённых воедино букв К и А: Кира Андреева.
Этот пистолет Сергей нашёл среди вещей бабки, почти сразу после её похорон, вернее, после прощания с её прахом — этот ритуал заменял в Башне традиционные похороны.
Он хорошо помнил тот день. Толпа людей перекочевала из ритуального зала в их квартиру, и апартаменты, всегда казавшиеся такими большими, словно усохли, уменьшились в размерах, даже потолок и тот стал ниже. Надрывно гремела в столовой посуда, тонкий звон фарфоровых тарелок перекликался с мягким позвякиванием серебра, и над всем этим плыли голоса, торопливые, жадные, чужие.
Поминками распоряжалась тётя Лена. Ленуша. Любимица Киры Алексеевны. Высокая, с ровной прямой спиной, в тёмно-синем платье (не в чёрном, Сергей это отчётливо запомнил — в тёмно-синем), поразительно похожая на мать, красивая такой же надменной красотой, она без устали сновала по комнатам, отдавала распоряжения прислуге, следила за тем, чтобы на стол вовремя подавали новые блюда и убирали пустые тарелки, успевала поддерживать светский разговор, словом, делала всё то, что делала при жизни её мать. Она словно заняла её место, встала рядом с ещё нерастаявшей тенью Киры Алексеевны, постепенно сливаясь с ней, окончательно и бесповоротно. Анатолий, отец Сергея, напротив, был хмур и угрюм. Он сгорбился, стал как будто меньше ростом, ходил за сестрой из комнаты в комнату, больше мешая, чем помогая, по-стариковски шаркая ногами. Казалось, что со смертью матери из него выпустили воздух, не до конца, так оставили чуть-чуть, и он был похож на вялый воздушный шарик, морщинистый и обрюзгший.
Сергея раздражали они оба: и тётя Лена, охваченная хозяйской озабоченностью, и отец, с красными сухими глазами, к которым он то и дело подносил смятый тонкий платок. Гости, те самые, что при жизни бабушки и рта не смели открыть без спроса, теперь громко разговаривали, чавкали, шумно пережёвывая пищу, хватались сальными пальцами за мейсенский фарфор, извлечённый по такому случаю из недр старинного буфета из белёного дуба, стучали вилками, скрипели ножами, приглушённо смеялись (они, чёрт возьми, позволяли себе смеяться) и перебрасывались банальными, пустыми фразами.
Он ненавидел их всех, сидел, зажатый с двух сторон кузинами Бельскими: красавицей Анжеликой и неуклюжей, вечно всё роняющей Ириной. Анжелика то и дело касалась его под столом ногой, как бы невзначай, прижималась тёплым бедром или ненароком задевала локтем, и каждый раз в её синих глазах, невинно прикрытых длинными пушистыми ресницами, вспыхивал озорной огонёк. Она вообще весь вечер странно поглядывала на него, словно приценивалась, подбиралась к нему, мягко цепляя острыми цепкими коготками. Это внимание со стороны красивой взрослой девушки (Анжелика была ровесницей Пашки, который, разумеется, прийти на похороны не удосужился) нервировало Серёжу. Он не понимал тогда, что нужно от него Анжелике, которая всегда смотрела на Серёжу как на пустое место, но смутно догадывался, что это как-то связано со смертью бабки. С наследством. Не материальным, нет, ведь все эти шкафы, буфеты, столовое серебро, золотые побрякушки, хрустальные люстры, картины, покрытые вековой пылью, бронзовые часы, атлас и бархат диванной обивки, деревянный паркет под ногами, всё это наследников Киры Алексеевны волновало мало — гораздо важнее было наследие нематериальное, невидимые ниточки власти, которые уверенно держала в своих руках Кира Алексеевна, продвигая на нужные места нужных Семье людей и сдерживая тех, кто был Семье не близок и опасен. Она всегда играла роль серого кардинала при своём муже, пока тот был жив, и осталась им и после его смерти: мало кто из тех, кого назначали в Совет на ключевые позиции, не заручался для этого поддержкой Киры Алексеевны. И сейчас всю эту чавкающую, торопливо переговаривающуюся толпу, над которой плыл звон хрусталя и богемского стекла, всех этих уцелевших потомков некогда могущественных родов, от многих из которых сегодня остались лишь фамилии, тайно волновало только одно: сумеют ли брат и сестра Ставицкие сохранить подпольную империю, возглавляемую их матерью, получится ли у них и дальше дёргать невидимые ниточки, где-то ослабляя хватку, а где-то туже затягивая узелки. Будут ли они достойны упавшего на их плечи наследства?
Серёжа тоже был наследником. И хотя он был ещё юн, ему только-только исполнилось девятнадцать, на него уже смотрели, как на наследника, как на…
— Серёженька, — слабый шепоток Анжелики приятно защекотал кожу.
Она наклонилась к нему очень близко, её губы, мягкие, полные, чуть тронутые мерцающим блеском — будто капелька росы на розовом, полураскрывшемся бутоне — почти коснулись его щеки. Ему стало жарко, охватило волнение, столь неуместное здесь, сейчас, такое постыдное и жалкое. Серёжа задрожал. Вилка, которую он сжимал в руках, отбила неровную чечётку по тонкому краю тарелки. Анжелика заметила это, серебристо засмеялась и опять коснулась под столом его ноги.
— Я… мне сейчас… надо…
Сергей вскочил из-за стола. Неуклюже схватился за край. Пузатый бокал, наполненный густым красным вином, грузно упал на бок. По белой скатерти расползлось кровавое пятно…
Потом он плакал у бабушки в комнате. Закрывшись на замок. Опустившись коленями на мягкий ковёр у широкой кровати, задернутой гладким атласным покрывалом. Чернота его траурных брюк утопала, смешивалась с молочной белизной коврового ворса.
В тот день он так больше и не вышел к гостям. Прорыдав больше часа у бабушкиной постели, он наконец оторвал лицо от смятого покрывала, поднялся и медленно, как пьяный, подошёл к невысокому трюмо, сел, уставившись невидящим взглядом в задёрнутые чёрной тканью зеркала. Он ни о чём не думал, ничего не вспоминал, просто перебирал расставленные на столике безделушки, бусы, кольца, флаконы духов, серебряные пудреницы, при открытии которых поднималось удушливое облачко ароматной пыли, тонкие бархатистые кисточки, маленькие позолоченные ножницы. Нашёл небольшой ключик в обитой красной искусственной кожей шкатулке, догадался, что он должно быть от одного из ящиков трюмо, залез туда, сам пугаясь своей смелости — бабушка Кира всё ещё незримо стояла за спиной — и вздрогнул ещё больше, увидев небольшой аккуратный пистолет, тот самый, с ручной гравировкой, ещё хранящий тепло рук своей хозяйки.
Никто не знал, что у него при себе оружие (а ведь Сергей с ним почти не расставался), но тем не менее люди чувствовали невидимую опасность — чувствовали не умом, а древним первобытным инстинктом, тем самым, который беззвучно кричит: «Жить! Хочу жить!» и заставляет людей расталкивать других локтями, идти по головам. И чем ниже стоит человек на социальной лестнице, тем сильнее этот инстинкт. У Васильева он был отточен до совершенства.
Всё ещё ощущая пальцами холодящую сталь пистолета и улыбаясь своим мыслям, Сергей подошёл к Виталию Сергеевичу, встал за спиной. Тот не оборачивался. Перед Серёжиными глазами маячил ровный, коротко остриженный затылок, красная массивная шея, мелкие капельки солёной морской влаги, все ещё блестевшие на прозрачном полиэстере дождевика — Васильев его так и не снял. Сергей испытал острое желание выстрелить в этот застывший в немом напряжении затылок. Он почти физически представил себе яркие бусинки крови, веером разлетевшиеся вокруг: на заваленный бумагами стол, на стены, на голубые мониторы, по которым ползли непонятные, нервирующие Сергея цифры. Это будет красиво.
Стоп. Сергей с усилием прервал себя. Та пуля в обойме, что ждёт своего часа, долго и терпеливо ждёт, предназначена не Васильеву. Она для Павла. Для Савельева. Который будет здесь уже скоро. Ультиматум был выставлен в начале второго, а сейчас уже два. Павлу осталось меньше часа. Пятьдесят минут. Пятьдесят…
Васильев вздрогнул и обернулся.
— Ещё раз, Виталий Сергеевич, расскажите мне всю последовательность действий, — Сергей вынул руку из кармана. Мягко улыбнулся. Поправил очки.
После того, как резко вскинутый автомат прервал истерику Васильева, тот стал сговорчивей. Сергей не знал и не мог знать (он не был инженером), но что-то подсказывало ему, что Южная станция — это ключ. Недаром же сюда так настойчиво рвутся мятежники и готовы положить не один десяток жизней, чтобы ею завладеть. Почему?
Этот вопрос он задал Васильеву, и тот объяснил. И это простое в сущности объяснение, которое никогда не приходило Сергею в голову, обожгло его, расставило все точки над i.
— Отключить АЭС от общей энергосистемы? Такое возможно? — Сергей рывком сдёрнул очки, быстро протёр и вернул на прежнее место, устремив взгляд на Васильева.
— Да, возможно. Но это опасно. Этого не стоит делать. Там, на АЭС идут работы. Они собираются начать пробный пуск реактора, и если не сбились с графика, то это должно произойти сегодня. И если мы их отключим, будет катастрофа. Взрыв… это…
— Тихо-тихо, Виталий Сергеевич, — рука Сергея почти с отеческой нежностью опустилась на плечо начальника Южной станции. — Разумеется, никто ничего отключать не будет. Нам достаточно и того, что Савельев немедленно прекратит свою антиправительственную деятельность и придёт сюда. Он ведь придёт? Придёт?
— Прибежит, — выдохнул Васильев. — Павел Григорьевич сюда прибежит. Как только узнает…
Васильев уже, наверно, раз в пятый объяснял Сергею, что необходимо сделать, чтобы отключить АЭС от общей энергосистемы. Сергей ничего не понимал: непонятные названия, цифры, специальные термины… всё это звучало для него абракадарброй, бессмысленным набором слов.
— Но делать это ни в коем случае нельзя, — закончил свою речь уже привычными словами Васильев.
— Конечно-конечно.
Сергей отвернулся от экрана. Снова поднёс к уставшим и слегка слезящимся глазам руку с часами. Большая стрелка настойчиво приближалась к двенадцати, сокращая выданный Павлу лимит.
Сорок минут.
Осталось всего сорок минут.
Океан ревел, как раненый зверь. Ворочался внизу, швыряя тяжёлые валы на стены Башни, снова пробуя на прочность покорёженную платформу. Когда-то стихия уже похозяйничала здесь: разметала постройки, ровно срезала один край, словно гигантским ножом прошлась, а от другого отгрызла кусок, оставив торчать лишь острые обломки с ржавыми стержнями арматуры. Тогда, в ту далёкую ночь, когда случилась авария на Северной станции, о которой столько рассказывал отец, тоже был сильный шторм. Как и сейчас.
Волны бились внизу, глухо ударялись о стены, сотрясали уцелевшие опоры. Ника чувствовала, как вибрируют под ногами неровные бетонные плиты, вздрагивают с каждым новым толчком, и она вздрагивала вместе с ними, хваталась красными, озябшими руками за Сашку.
Она почти ничего не видела и не слышала, кроме визжащего в ушах ветра. Звук, пронзительный, похожий на свист и перекрывающий всё остальное, заполнил её целиком. Резкие порывы сбивали с ног, в лицо со всей силы хлестали острые солёные брызги, тонкая форменная блуза тут же промокла насквозь, облепила тело — от прикосновения жёсткой холодной синтетики Нику пробрала крупная дрожь.
— Ш-ш-шторм, — она не произнесла, а словно выбила зубами частую дробную чечётку и ещё сильней вцепилась в Сашкину руку. Он ничего не ответил, вряд ли даже услышал её — слова потонули в рокоте волн и шуме ветра, — стоял, оглядываясь по сторонам, словно решал, куда идти дальше.
Ника не понимала, как он вообще что-то видит. День едва перевалил за половину, но казалось, что уже наступил вечер. Над головой висело густое тревожное небо, похожее на мокрые тёмно-серые плиты, Ника почти физически ощущала его прикосновение и тяжесть. Спасительные стены Башни остались за спиной, а прямо перед ними раскинулся огромный, охваченный штормом океан. Он катил свои волны, бросал их на изувеченные останки платформы, и они вырастали страшными грохочущими исполинами, поднимались в полный рост и с шумом падали, рассыпаясь белыми пенистыми клочками.
— Нам туда! — прокричал Сашка и махнул рукой.
Ветер подхватил Сашкины слова, понёс их над полуразрушенной платформой. Ника, догадавшись по губам и по взмаху руки, что Сашка показывает, куда надо идти, кивнула. Он крепко стиснул пальцами её ладонь и уверено потащил к краю, к тому, где неровно и страшно вздыбились изуродованные плиты.
Удивительно, но Сашка неплохо ориентировался здесь, ловко лавировал между уцелевшими огрызками некогда капитальных строений, обходил углы, продвигаясь к небольшому сооружению, похожему на будку, только без крыши — вместо крыши вся эта конструкция была наполовину накрыта плитой или частью плиты. Возможно когда-то эта плита служила стеной или перегородкой, а потом разбушевавшаяся стихия решила потягаться с инженерным гением человека и, играючи, создала собственное архитектурное решение, в стремительном хаосе которого была своя красота. Страшная красота. Пугающая и завораживающая.
Добежав до будки, Сашка юркнул в зияющий тёмный проём, утянул Нику за собой, прижал к стене, заслоняя от ветра. Снаружи неистовствовала буря, гремели волны, рыдал океан, горько оплакивая сбежавшую добычу.
Ника опять вспомнила отца, его рассказы про ту страшную ночь — он же был тогда лет на пять или шесть старше её сегодняшней, но не струсил, не отступил. Наверно, тогда так же, как и сегодня, гудел океан, обрушивая на людей свои многотонные волны, легко переворачивая стены, сминая, словно мягкую податливую глину, жёсткие железобетонные опоры. Потом её мысли сами собой перекинулись на недавние события — тоже на ночь, но уже другую, которая, как и та, двадцать с лишним лет назад, могла стать для отца последней, и не стала только благодаря счастливому стечению обстоятельств и… Её словно током ударило. Она вдруг поняла, откуда Сашка знает, куда бежать, потому что ведь это он был тогда здесь вместе с Киром, это они вдвоём вытащили папу, они оба…
Сашка, видимо, прочитал вопрос на её лице, но растолковал по-своему.
— Это опора с лестницей, — тяжело дыша, объяснил он. Но Ника и так уже поняла, где они. Через дыру над головой проникал тусклый свет штормового дня, и она смогла различить ступеньки ведущей вниз лестницы. Правда видны были только первые несколько ступеней, дальше они терялись в непроглядной тьме, настолько густой и плотной, что она казалась нарисованной.
— П-почему эт-та оп-пора? — у Ники зуб на зуб не попадал. Она хотела сказать, что остальные были ближе, но кроме этих трёх слов у неё ничего не получилось.
— Одну опору здесь снесло, а у двух других завалило выход на лестницу, поэтому… чёрт…, — Сашка замолчал и как-то странно посмотрел на Нику. — Ника, ты же вся промокла насквозь. Погоди…
Он принялся торопливо стаскивать с себя пиджак. Она угадала его намерение, хотела сказать — не надо, но промолчала. Избегая смотреть Сашке в глаза, взяла пиджак дрожащими руками и, путаясь и не попадая рукой в рукав, стала натягивать его на себя, поверх мокрой форменной блузы. Синтетическая ткань униформы неприятно скользила по телу, у Ники было такое чувство, словно её завернули в целлофан — холодный, похожий на ощупь на ломкое острое стекло, и от этого дрожь ещё больше усилилась.
— Ника, постой, — она уже почти просунула правую руку в рукав, но Сашка остановил её. — Так ты не согреешься.
Она непонимающе уставилась на него.
— Надо снять… ну форму эту больничную надо снять, — пояснил он. — Она мокрая и… Ты не волнуйся. Я не буду смотреть. Я отвернусь.
В доказательство своих слов он повернулся к ней спиной, замер в терпеливом ожидании. Она понимала, что надо сделать так, как он сказал, но почему-то медлила. Мяла в руках пиджак, разглядывала покачивающуюся плиту над их головами — мерные, постукивающие движения этого адского маятника сливались с воем ветра за стенами укрытия.
— Ты всё?
— Н-нет…, я сейчас, — Ника вздрогнула. Потянулась к пуговицам. Непослушные, закоченевшие пальцы не слушались, мокрая ткань выскальзывала из рук. Она торопилась, бросала быстрые взгляды на Сашку, на его аккуратно постриженный затылок, на белеющие в сгущающихся сумерках плечи и спину, обтянутые светлой рубашкой. И вдруг резко и отчетливо перед её глазами встал их неуклюжий первый и единственный раз. Торопливый, скомканный, как то синее одеяло, которое она натягивала на себя, стремясь прикрыть свою наготу. Она выкинула этот эпизод из своей памяти — думала, что выкинула, — жила, обходя стороной ненужные и болезненные воспоминания, смотрела на Сашку, как на какого-то нового и неизвестного ей человека, зачеркнув того прежнего, как мы зачёркиваем в тетради ошибку. Зачёркиваем густо, жирно, не жалея чернил.
И одновременно с этим воспоминанием, вернувшим её в узкую маленькую комнатку, к горячим рукам на её теле, к его отрывистому частому дыханию, к врезавшимся в спину матрасным пружинам, пришло осознание того, что всё это никуда не делось, не исчезло, и — нравится им это или не нравится — навсегда останется с ними. И Ника видела: Сашка это тоже понимал. Может быть, даже лучше, чем она сама…
— Я всё, — едва слышно выдохнула она.
Непонятно, как он услышал её шёпот сквозь гул разгулявшейся стихии, но услышал. Повернулся, кивнул, глядя, как она кутается в полы его просторного пиджака. Снятая блуза валялась под ногами зелёным неряшливым комом.
Спускаться по лестнице было тяжело.
Сашка шёл впереди. Медленно и осторожно ставил ногу на каждую следующую ступеньку, ощупывал, проверял твёрдость опоры под ногами. Ника его не торопила.
— Тут где-то было место, там пары ступенек не хватало. А вот оно… Осторожней, Ника. Не выпускай перила из рук, держись крепче. Скоро уже спустимся. Осталось совсем чуть-чуть.
Да, чуть-чуть.
Сашка мог этого и не говорить, Ника и так чувствовала приближение океана. Чем ниже они спускались, тем отчётливей был слышен его низкой густой голос, глубокое контральто с тёмными, тревожными переливами, похожими на рыданье виолончели и на дрожащее гудение струн. Океан был живым. Теперь она понимала это. Древним, живым существом, могущественным и равнодушным в своём могуществе. И ему ничего не стоило уничтожить их всех. Впрочем… впрочем, однажды он уже сделал это и сделает опять, если у её отца… у них всех не получится.
— Ника, ты точно уверена?
— А? Что?
Она вынырнула из своих мыслей, непонимающе посмотрела на Сашку. Он уже спустился, стоял на пятачке, рядом с открытыми дверями — здесь на третьем ярусе платформы уцелели двери, прикрывающие вход в опору, к лестнице — вопросительно смотрел на неё, снизу вверх, их разделяли ступенек пять, не больше.
— Я спрашиваю, ты точно уверена, что нам надо идти на Южную. Ты не передумала? Может, всё-таки лучше вернёмся?
Океан за Сашкиной спиной усмехнулся.
«Послушай его, девочка, — устало посоветовал он. — Послушай. Что такое твоя жизнь и жизнь каждого из вас? Капля. Вам всё равно не справиться. Не суметь. Вы меня никогда не переиграете. Я был здесь, на земле, когда ещё никого из вас не существовало. И буду, когда вы все исчезнете. Возвращайся, девочка. Возвращайся».
— Нет!
Она смотрела на Сашку, но её слова были обращены к Океану. К древнему, равнодушному, уверенному и в своей силе, и в своей правоте.
— Нет, — твёрдо повторила она. — Я не передумала. Я пойду.
Коридор, которым они шли, петлял какими-то странными зигзагами. Аварийное освещение было настолько скудным, что Ника едва угадывала очертания стен и несущих колонн, молчаливо и неожиданно вырастающих у них на пути. Где-то далеко позади осталась та самая дверь, через которую они зашли с платформы на технический этаж, соединяющий две станции: разрушенную и заброшенную Северную и действующую — пока ещё действующую — Южную.
Дверь эту они с Сашкой нашли без труда, не понадобилась даже начерченная Лёнькой схема, которую Ника сунула в карман брюк. Хотя они всё равно вряд ли смогли бы ей воспользоваться. Тонкому пластику, из которого были сделаны листы ученической тетради, вода, конечно, не могла причинить большого вреда (это же не настоящая бумага, которая быстро бы раскисла, превратилась в мокрый жёваный комок), но чернила всё же потекли, размазались, и чёткие твёрдые линии Лёнькиной схемы расплылись неровными грязными кляксами.
Лёнька, Марк…, о своих друзьях, оставшихся на том КПП, живых и мёртвых, Ника старалась не думать. Сейчас — именно сейчас — нельзя было этого делать, и всё равно она постоянно возвращалась к ним мыслями, неумолимо скатывалась в чувство вины, и оно, это чувство, медленно и больно отщипывало, отгрызало маленькие кусочки её души, от которой и так уже мало что осталось. Из дальнего уголка памяти шагнул, по-детски улыбаясь, высокий черноволосый парень в грязной серой майке, облепившей крепкий накачанный торс. Вовка Андрейченко, приятель Кира. Она почти не знала его, но смутно помнила его робость и смущение, разливающиеся красной краской по лицу, когда он обращался к ней. Помнила зеленоватые мягкие глаза, сильные руки, ловкий, уверенный жест, которым он перекинул за спину её рюкзак. А ведь если б не она, Вовка Андрейченко был бы сейчас жив. Как и Кир. И Марк… все они были бы живы, если бы не она, все они…
Задумавшись, она обо что-то споткнулась, не удержалась на ногах и упала, успев выставить вперёд руки. В ладони впился мелкий острый мусор, его здесь было навалом, и тут же справа в руку ткнулось что-то тёплое, живое, обдало трепетным беззвучным дыханьем и зашуршало, зашаркало мелкими коготками, быстро удаляясь.
— Крыса!
Сашка обернулся на Никин сдавленный крик, негромко чертыхнулся, увидев её, стоящую на карачках, нагнулся, подавая руку.
— Вставай, Ника. И поаккуратней тут, пожалуйста. Старайся смотреть под ноги. Здесь можно здорово навернуться.
Он говорил спокойно, как обычно, и всё-таки было в его голосе что-то новое. И в голосе, и в глазах, и даже в движениях. Молчаливый упрёк, обвинение, застывшее так и несказанными словами — теми словами, что она прочитала на его лице, ещё там, в больнице, когда они, оторвавшись от преследователей, влетели в маленький, узкий тупик и остановились у неприметной двери, за которой начинались комнаты тайника. Что ж… он имел полное право и обвинять, и злиться, она и сама не отрицала своей вины, но при этом он не понимал, не желал, а может и не мог понять главного: зачем ей нужно идти на Южную.
А идти туда было надо.
К ней самой это понимание тоже пришло не сразу.
Сначала была просто невнятная мысль, острая, как вспышка, которая пронзила её, едва она услышала о том, что собирается сделать Ставицкий. В тот момент она ещё пребывала во власти странного ощущения, смеси активности и оцепенения, думала о мёртвом Караеве — как о мёртвом думала, и о мёртвом Петренко, который, напротив, был для неё всё ещё жив, и который сливался с Киром, становился Киром, был Киром. И эта мысль, эта идея пойти на Южную станцию, ещё долго оставалась неясной и расплывчатой: и когда она смотрела, как Лёнька чертит свою схему, и когда они садились в лифт, и когда грузный сержант требовал от них пропуска, и даже когда Сашка, в чьём взгляде, казалось, навсегда застыло обвинение, пытался уговорить её повернуть обратно — даже тогда она ещё не понимала, до конца не понимала, зачем это всё.
Озарение пришло на платформе. Перед лицом всё сокрушающей стихии — силы, которую невозможно победить, но которую победить было надо. Стонал и выл ветер, а где-то внизу ждал помощи отец. И Ника должна была ему помочь. Встать рядом с ним, плечом к плечу, сражаться и идти до конца. Каким бы он ни был, этот конец.
Сашка этого не понимал.
А вот Кир… Кир бы понял.
— Пришли!
Сашка толкнул дверь. Как Лёнька и говорил, она действительно оказалась незапертой, тихонько скрипнула, и Ника с Сашкой, перешагнув порог, оказались на Южной.
Океан гудел здесь также, как и на Северной, и так же, как и на Северной, плиты под ногами тонко и зло вибрировали. Здесь тоже никого не было, но ощущение запустения и заброшенности ушло. Над головой яркими прожекторами горели вмонтированные в потолочные перекрытия фонари, их резкий свет разрезал сгущающуюся тьму, которую несли с собой штормовые тяжёлые волны.
— Мы на третьем ярусе, а нам надо на четвёртый, — Сашка настойчиво потянул Нику за рукав к ближайшей опоре-лестнице.
Поднялись они быстро и, очутившись в нужном месте, почти сразу нашли дверь в Башню — резервная щитовая находилась внутри. Это оказалось нетрудно: достаточно было выйти в широкий транспортный коридор, он-то и упирался в огромные железные ворота. Сами ворота — Ника знала — служили для провоза крупногабаритного оборудования, а вот маленькая дверца, вырезанная в них, предназначалась для персонала. Она тоже была не заперта, удача сегодня явно благоволила им.
— А дальше я не знаю, куда идти, — признался Сашка. — Я не очень запомнил, что говорил Лёнька. Понадеялся на схему.
— Она…, — Ника вытащила из кармана листок. — Она, наверно, мало чем поможет, потому что… вот…
Рисунок на листке превратился в размытую кляксу. Кое-что можно было разобрать, но совсем немногое.
— Ну давай попробуем, — Сашка неуверенно взял схему из Никиных рук. — Не получится, будем искать так. По номеру. РЩУ-15? Верно?
Ника молча кивнула.
По лабиринтам коридоров они проплутали минут пятнадцать. Несмотря на то, что станция казалась пустой, Ника постоянно боялась, что они вот-вот на кого-то наткнуться: на каких-нибудь техников или рабочих, которых не вывели вместе со всеми, на солдат, на самого Ставицкого — а этот-то точно был где-то здесь. За каждым поворотом ей чудились подозрительные тени, шорохи, иногда даже голоса, она испуганно ойкала и хваталась за Сашку.
Сашка её опасения полностью разделял. Шёл не торопясь, перед тем, как свернуть в очередной коридор, долго вглядывался и прислушивался. Ника внимательно читала таблички на дверях, пытаясь вспомнить хоть что-то из Лёнькиных объяснений. Но резервную щитовую всё же первым заметил Сашка.
— Вот! РЩУ-15! — он затормозил у стальной серой двери. Его голос радостно взмыл вверх, но тут же обречённо упал. — Здесь замок. Кодовый, — он растерянно посмотрел на Нику. — И как нам теперь быть? Кода-то мы не знаем.
— Не знаем, — обреченно выдохнула Ника. — Может быть…
Она вздрогнула, не договорив.
Прямо за спиной раздался до боли знакомый голос:
— Код: пятнадцать — восемьдесят три. Ну чего застыли? Нажимайте.
— Д-дядя Б-боря, д-дядя… Б-боря…
Ника, уткнувшись ему в грудь и вздрагивая всем телом, повторяла эту бесконечную, бессвязную фразу сквозь одолевавшие её рыдания и совсем некстати прорвавшуюся икоту. А он гладил растрёпанные рыжие волосы, худенькие плечи, инстинктивно прижимал к себе, пытаясь заглушить крепкими объятиями её и свою тревогу. Как она очутилась здесь? Она и этот… Борис покосился на стоявшего в стороне парня и тут же поспешно отвёл глаза.
«С твоим образом жизни, Боря, у тебя с десяток внебрачных детей должно по Башне бегать», — насмешливый Пашкин голос раздался совсем рядом, как будто Савельев стоял за спиной. И следом второй, холодный, наполненный звенящей яростью: «Ты всегда был догадливым сукиным сыном».
Догадливым, как же. Польстила она ему. Семнадцать лет ни сном, ни духом. И сердце ни разу не зашлось, даже когда… Взгляд Бориса опять уткнулся в бледное, перепуганное лицо, встретился с голубыми глазами…
Мальчишку Борис опознал первым, а вот в девочке, на которой был надет большой, не по росту, мужской пиджак, из-под которого выглядывали несуразные зелёные штаны — кажется, в таких ходят уборщицы, — он не сразу признал Нику. И только когда она обернулась, смахнула машинально мокрую рыжую прядку, прилипшую к щеке, он вздрогнул, как удара, и сердце нехорошо зашлось. Какого чёрта? Что она тут делает?
Добиться какого-либо вразумительного ответа Борису не удавалось, а минуты, драгоценные минуты утекали. Единственное, что у него получилось, так это затолкать обоих детей в небольшое помещение резервной щитовой — Ника, услышав, как он назвал код от замка, на автомате нажала нужные цифры. Но оказавшись внутри, её словно прорвало.
— Ника, — Борис предпринял ещё одну попытку привести девочку в чувство, хотя и знал по опыту, что шансов совладать с детской истерикой у него мало. Плакала Пашкина девочка редко, она росла смешливым и жизнерадостным ребёнком — материнской плаксивой мечтательности ей не досталось ни грамма, — но уж если приключалось какое детское горе, любые слова утешения были бессильны. Ника не успокаивалась, пока не выплакивала всё до конца. Даже в бедах и неудачах отец и дочь Савельевы проявляли неслыханное упрямство.
Ну же, соберись, девочка, — мысленно взмолился Борис, но тут заговорил парень. Саша Поляков. Что-что, а эти имя и фамилию Борис помнил хорошо. Ещё бы ему не помнить.
— Мы пришли сюда, чтобы переключить АЭС на резерв. Нам случайно стало известно, что Ставицкий здесь, и также о том, что он затевает.
— Вы это умеете? Переключать?
— Нет, но мы предполагали, что здесь должен быть телефон, и…
Они разом заоглядывались и почти одновременно нашли глазами телефон, чёрную пластмассовую коробку, приткнувшуюся на углу одного из столов.
— Да… телефон, — мальчишка растерянно заморгал. — И Ника бы связалась с Павлом Григорьевичем.
— Я помню номер, по которому папа звонил Марату Каримовичу. У него в записной книжке был записан. Он простой… номер…
Наверно, спокойствие парня помогло Нике прийти в себя. Голос её по-прежнему подрагивал, и икота никуда не делась, но теперь девочка хотя бы не плакала и могла всё более-менее внятно объяснить. Поляков снова отступил в тень, давая слово Нике, а та, торопясь, уже понимая, что медлить нельзя, вываливала на Бориса информацию, от обилия которой он слегка потерялся. Сначала он пытался задавать наводящие вопросы, но вскоре махнул рукой, выслушал всё до конца и только растерянно спросил:
— Как же ты его застрелила?
Из всего, что Ника рассказала ему, почему-то именно убийство Караева потрясло больше остального. Он смотрел на пистолет, который она вынула из кармана и положила перед ним на стол, и у него в голове не укладывалось, что Пашина девочка, нет, их с Пашей девочка, могла выстрелить в человека.
— Потому что он… — утихшая было истерика снова подняла голову, но Ника справилась. — Потому что он сначала моего Кира… а потом… моего Петренко…, и я… вот…
— Ну да, ну да, — пробормотал Борис. На какое-то мгновенье в голове мелькнула мысль, что надо бы сказать про Кирилла Шорохова, что парень на АЭС, жив-здоров, но тут же эту мысль вытеснила другая: что будет с Павлом, когда он обо всём узнает. — Ты вот что, — Борис нахмурился. — Ты отцу пока про это не рассказывай. Хорошо?
— Хорошо, — Ника понимающе кивнула, и неожиданно голос её окрасился совершенно детской надеждой. — А вас, дядя Боря, папа за мной послал? Да?
— Вот же, мать его! Ну и погодка! — едва выйдя на открытую полуразрушенную платформу Северной станции, молодой капитан, командир их отряда, остановился и лихо выматерился. Его слова тут же потонули в вое ветра и грохоте океана. Как и слова самого Бориса, который, подобно капитану, не в силах был сдержать рвущихся на волю не самых цензурных выражений.
За стенами Башни Борис бывал нечасто. В подростковом возрасте им с Пашкой удавалось несколько раз вырваться в океан, сплавать к заброшенному, полуразвалившемуся строению, оставшемуся ещё с допотопных времен (эдакое своеобразное, выдуманное кем-то из мальчишек посвящение во взрослую жизнь) — да и только. Повзрослев и остепенившись, Борис больше собой так не рисковал — мерилом успеха стало другое. И сейчас, оказавшись на воле, он непроизвольно вздрогнул. И было от чего.
Резкий порыв ветра чуть не опрокинул его навзничь. Борису стоило большого труда удержаться на ногах и не схватиться за руку капитана. Борясь с охватившим его страхом и опасаясь выказать его перед крепкими грубоватыми парнями, Борис сделал шаг вперёд, но остановился. Темень вокруг стояла такая, что можно было подумать, что на часах не половина второго дня, а почти полночь, совсем, как тогда, когда он спускался за раненным Павлом, пробираясь почти наощупь за приведшими его на платформу пацанами. Но в ту ночь хотя бы не было шторма. Как сейчас…
Борис оглянулся. Поймал шалую улыбку на круглом лице капитана.
Отряд на Южную полковник Островский выделил небольшой — десять человек, хотя по предварительной договорённости с Павлом речь шла о пятнадцати. Но обсудив наскоро ситуацию с майором Бубликом, который появился в приёмной административного сектора, едва они закончили телефонный разговор с АЭС, полковник передумал. Решил сменить тактику. Борис в эти дела благоразумно не вмешивался.
Командиром отряда Островский поставил капитана Истомина, того самого, что присутствовал на допросе, по виду совсем мальчишку. Борис подозревал, что звание капитана Истомин получил совсем недавно — уж больно ярко сияли звёздочки на погонах, не успели затереться, утратить свою бросающуюся в глаза новизну.
Островский, нимало не стесняясь Бориса, приказал капитану глаз с него не спускать, и капитан, вытянувшись, заученно-бодро отрапортовал: «Есть, товарищ полковник, глаз не спускать!», для верности окатив Бориса ледяным взглядом. Но пока они спускались на лифте, юное лицо капитана постепенно утратило всякую подозрительность и приобрело, видимо, более привычное выражение: юношеский задор и неиссякаемый оптимизм. Из рассказа капитана Борис понял, что он был среди тех, кто нашёл повесившегося Рябинина, и теперь капитан стремился со всеми этим поделиться.
— …мы к нему заходим, а он висит! На ремне! А сам ремень перекинут через крюк. Такой чёрный, здоровенный крюк. Селятин нам потом рассказал, что его под люстру пару дней назад ввинтили. А саму люстру так и не успели повесить.
— Под другую люстру сгодился, — вставил кто-то из парней, а остальные весело заржали. Покойный генерал авторитетом у своих подчинённых явно не пользовался.
— Вот вы ржёте, а я перепугался, — веснушчатое лицо Истомина расплылось в мальчишеской улыбке. — Я покойников страсть как боюсь.
Последние слова капитана потонули в громком гоготе.
Но если покойников капитан, по его словам, и боялся, то сейчас никакого страха он точно не испытывал. Платформа под их ногами ходила ходуном, но Истомин, крепко оперев на широко расставленные ноги своё ладно сбитое коренастое тело, с весёлой лихостью вглядывался в наступающую со всех сторон черноту. Молодость беспечна и безрассудна в отличие от тоскливой и осторожной старости.
— Куда теперь? — крикнул Истомин, повернув к Борису круглое лицо.
Борис вызвал в памяти ту ночь, когда он с двумя мальчишками вытаскивал отсюда Павла. Глаза уже привыкли к темноте, и Борис видел проступающие из густых сумерек три уцелевших, похожих на пеньки, будки — оголовки опор. Четвёртой опоры не было, как не было и той части платформы, которая на неё опиралась. Из трёх оставшихся у двух, тех, что находились ближе к Башне, входы были полностью завалены, и по сути единственной действующей опорой оставалась только самая дальняя слева — именно по ней Борис когда-то, вслед за мальчишками, спускался на нижний ярус.
— Туда! — Борис махнул рукой.
Капитан его понял, кивнул. Повернулся к отряду, стал отдавать распоряжения, перекрикивая разгулявшийся ветер. И только после этого они медленно, гуськом, двинулись в указанном направлении. Истомин шёл последним.
У нужной опоры Борис притормозил.
В какой-то паре метров от неё платформа обрывалась. Был ли это её настоящий край, или океан двадцать с лишним лет назад, наступая, просто отломал здесь часть железобетонного перекрытия, Борис не знал. Да и времени задумываться над этим не было. прямо на него океан с грохотом катил тёмно-зелёные, почти чёрные волны. Мощь стихии завораживала, притягивала взгляд, вызывая уважение и восхищение.
Кто-то толкнул Бориса в спину. Он невольно обернулся. Истомин, замыкающий их процессию, что-то прокричал, яростно махая руками. Слова глохли, захлёбывались в неистовом рёве ветра, но Борис понял: капитан поторапливает его. Вниз, давайте быстрее вниз, говорили его отчаянные жесты. Борис кивнул и, крепко ухватившись за шершавые ржавые перила, двинулся вперёд — в пугающую черноту.
Ступенек под ногами он не видел, но старался ставить ногу ровно, ощупывал целостность опоры под ногами и, только убедившись, что он стоит твёрдо, перекатывал на ногу всю тяжесть тела. За железобетонными стенами гудел океан. Наваливался волнами на конструкцию, проверяя её прочность, словно гигантским кулаком ударял, отчего опора глухо вибрировала, и её дрожание передавалось Борису. Сзади грохотали тяжёлые шаги. Это спускался шедший следом отряд. Слышно было учащённое дыхание парней парой пролётов выше. Борис, несмотря на кромешную тьму, всё же чувствовал себя более уверенно и потому оторвался от остальных.
Добравшись до нужного яруса, Борис с облегчением выкатился наружу. Шум океана мгновенно поглотил его, обступил со всех сторон, взял в кольцо. В глубине, у дверей, тех самых, за которыми начинался технический этаж, слабо горел аварийный фонарь. Он был похож на свет маяка, затерянного посреди океана.
Борис сделал несколько шагов и замер.
У него всегда была чертовски хорошо развита интуиция. Это Павел обычно планировал на несколько шагов вперёд, его математически-инженерный ум мыслил логическими схемами, а Борис привык больше полагаться на чувства. Нет, действия свои он просчитывал тоже, как без этого, но если внутренний голос начинал отчаянно сигналить, требуя свернуть с намеченного пути, даже тысячу раз проверенного, надёжного и безопасного, Борис неизменно сворачивал. Делал иногда такие резкие повороты, что ошеломлял своим решением окружающих. И при этом никогда — никогда! — не прогадывал.
Сейчас ему словно кто-то прокричал на ухо: «Обернись!», и Борис, повинуясь, развернулся лицом к океану.
Океан выл. Низко, утробно. И этот гул, не похожий ни на что из того, что Борис когда-либо слышал в своей жизни, становился всё выше, всё громче, трансформируясь в финальную песнь Смерти. Не той, что обычно рисуют в виде старухи с косой, а настоящей, противоречивой и многоликой.
В прошлый раз она явилась к нему человеком в белом халате. Тонкая игла шприца нащупала вздувшийся бугорок вены, ушла под кожу. И Борис упал в пустоту. Пусть и всего лишь на несколько часов.
Сейчас Смерть предстала перед ним другой. Поднялась из океана. Встала плотной, тёмной стеной, в серебристой пенной накидке.
Сколько метров в высоту была эта волна, Борис не знал. Какое-то время она казалась ему совершенно неподвижной, а потом вдруг пришло понимание, что вал смертельной воды движется и движется со страшной скоростью. И с этой невероятной, в тысячу раз превосходящей его по силе стихией, Борис был один на один. Отряд всё ещё оставался в опоре, укрытый железобетонными стенами. Надёжно укрытый.
Впрочем, обо всём этом Борис подумал вскользь. В виски ударил крик: «Беги!», и ноги сами понесли его, но не к опоре, хотя она и была ближе, а к спасительной двери в Башню, над которой маяком колебался тусклый свет фонаря. Добежать он не успел, но ещё раньше, поняв это, уцепился за вдруг выросший на его пути кусок металла — то ли остаток какой-то трубы, то ли ещё что. Обхватил его обеими руками, прижался всем телом, неуклюже послав в пустоту молитву: господи, пусть эта железяка выдержит, пусть выдержит, пусть…
Его накрыло резко, вмазало вместе с этим остатком трубы в бетон. Что-то острое вошло в ногу, чуть ниже коленной чашечки, Борис охнул, захлебнулся холодной солёной водой, лёгкие обожгло, и эта новая боль, разрывающая изнутри, заставила на мгновение забыть о ноге.
…Когда он наконец поднялся с колен, мокрый, всё ещё скрюченный в три погибели, пытающийся выхаркать воду из лёгких, громко, натужно, хватаясь рукой за горло, внутри которого всё ещё клокотала душившая его вода, он не сразу понял, что произошло. И только когда разогнулся уже окончательно и уставился прямо перед собой, туда, откуда отхлынула волна, он замер, не в силах поверить в увиденное.
Опоры больше не было. Точнее она стояла, но назвать это опорой уже было нельзя. Её смяло, расплющило, как будто ребёнок, играя с пластилином, вдруг сжал в руке только что сделанный ровный столбик, скомкал, поддавшись какому-то, одному ему ведомому порыву. Верхний край платформы, удерживаемый опорой, опасно накренился. Борис инстинктивно дёрнулся, и в эту минуту вернулась резкая боль в ноге…
Подволакивая повреждённую ногу, Борис медленно пробирался по техническому этажу, соединяющему станции.
О том, что случилось с отрядом Истомина, он старался не думать. Хотелось, конечно, верить, что кто-то из них уцелел. Возможно, повезло самому Истомину, смешливому капитану, ещё такому юному и по-юношески бесстрашному. Он шёл замыкающим, вполне мог оказаться в критический момент ближе к верхнему краю: у солдат, что находились вверху, шансы остаться в живых всё же были. В отличие от тех, кто уже дошёл до середины и ниже — основной удар пришёлся как раз туда. Именно в этом месте опора больше всего напоминала гармошку, она как бы просела, вдавилась в бетонное перекрытие, подняв одну из плит, и эта плита, ощетинившись изломанной арматурой, закупорила вход на лестницу, замуровала тех, кто находился внутри. И живых, и мёртвых.
Океан продолжал бурлить. Он вобрал в себя остатки смертельной волны, и теперь тяжело дыша, перекатывая волны, готовился к новому броску. И Борис ничего не мог ему противопоставить. Он выжил, но остался один. У него не было ни оружия, ни связи, ни желания и сил «давить из себя героя» (Борис не врал, говоря эти слова Павлу ещё там, на АЭС), ничего не было — даже пути назад, и того не осталось. Только дорога на Южную, и что он там будет делать один, он тоже не знал.
План, который они разработали с Савельевым и Островским, хоть и пестрел дырами, но всё же при некотором везении вполне мог бы сработать.
Изначально предполагалось, что Борис с отрядом доберётся до Южной станции. В задачу самого Бориса входило отыскать на четвёртом ярусе помещение РЩУ-15, там находился пульт резервного управления, связаться по телефону с Павлом и, следуя его указаниям, перевести АЭС на резерв. Отряд капитана Истомина в это время должен был захватить главную щитовую, где окопались Ставицкий с Васильевым. Этих двоих предполагалось, если не ликвидировать, то хотя бы как-то отвлечь, потому что любые действия, которые будет совершать Борис в резервной, не останутся незамеченными для Васильева: всё это так или иначе отразится на мониторах. Ну и третьей, ключевой частью плана должен был стать штурм Южной — атака майора Лебедева, начатая по знаку Островского. Все три события, запущенные одновременно, давали хорошую надежду на успех.
Находясь наверху, в привычном антураже собственного кабинета, склонившись над шуршащими листами старых карт, было легко воображать себя героем. Борис нервничал, но только слегка, да и то, не столько нервничал, сколько был охвачен азартом, давно позабытым чувством юношеского задора, который ударял в голову, подобно пузырькам пьянящего шампанского.
Но сейчас, когда пришло понимание, что он один, что тыла нет и помощи тоже нет, его охватил страх. И Борис опять вспомнил, что он — не герой и никогда, собственно, им не был. В отличие от Савельева. Или от этого мальчишки, Кирилла Шорохова, с дерзкими, чуть раскосыми глазами.
Он — не герой.
И тем не менее Борис продолжал идти вперёд. Спотыкался, болезненно морщился, припадая на повреждённую ногу, и повторял — как мантру повторял — чужие слова: чёрта с два я сдамся, чёрта с два…
— Вас папа за мной прислал, да?
Серые глаза — Пашкины глаза — смотрели на Бориса твёрдо и вопросительно. И Борис опять, как тогда в больнице, когда Ника пришла к нему с дневником Игната Ледовского, поразился произошедшей в ней перемене. Исчезла лёгкая припухлость щёк, лицо стало строже, в нём появилась утонченность, делавшая её отдаленно похожей на Анну. Она повзрослела, их с Пашкой девочка, хотя сквозь эту взрослость нет-нет, да и проступала детская доверчивость, трогательная и нежная, проступала едва заметным жестом, слезинкой, повисшей на длинных золотистых ресницах, нечаянным, полным надежды вопросом: это же папа, да? папа вас прислал? за мной, да?
— Нет, не за тобой, — Борису было жаль разочаровывать её. — Но прислал. И ровно для того же, что собиралась сделать ты.
И опять его обожгло, поразило, что отец и дочь, не сговариваясь, подумали об одном и том же. А она, услышав это, неожиданно просияла. И он, тоже улыбаясь, придвинул к себе телефон.
— Ну что, звоним отцу?
— Звоним! — она тряхнула мокрыми рыжими кудрями.
В ухе раздался первый гудок. Борис включил громкую связь, подмигнул Нике.
— Да? — трубку сняли почти сразу. Голос Павла был напряжён, и Борис как наяву представил себе друга. Чуть ссутулившиеся плечи, потемневшее лицо, уставшие глаза с залёгшими под ними тенями.
— Паша,..
— Боря? Добрались всё-таки, чёрт…
Напряжение и тревога уходили с каждым словом. Борис словно вживую увидел, как разглаживаются складки на Пашкином лбу, как рука, по привычке сжимающая трубку, расслабляется, и побелевшие кончики пальцев возвращают свой обычный цвет.
— Ну как добрались…, — начал Борис, но Савельев его перебил.
— Я немедленно связываюсь с Островским, пусть даёт команду Лебедеву…
— Погоди, Паша. Не спеши. Я тут один. Почти один. Отряда нет.
— Как нет?
— Снаружи шторм. Трясёт так, что будь здоров. Опору, ту по которой мы спускались, волной помяло сильно, вход плитой закупорило. Я шёл первым, успел выйти.
Ника тихо охнула, но Борис нашёл в себе силы улыбнуться ей.
— Та-а-ак, — протянул Павел. — Понятно. А сам ты как?
— Нормально. Более-менее. Хромой на одну ногу, о какую-то хрень приложился, но в целом гораздо лучше тех, кто остался в той опоре. Паша, даже если там кто-то уцелел, вниз им уже не пройти. У них один путь — наверх, если он есть. А опора… боюсь, что следующей волны она не выдержит.
— Твою ж мать… — тихо выругался Павел, а потом, словно спохватившись, опять торопливо заговорил. — Ты сказал, что ты там почти один. Что это значит?
— Ну… ты только не дёргайся, Паша, — Борису показалось, что он слышит лёгкий хруст пластика, сминаемого сильными руками Савельева. Не удержался, насмешливо хмыкнул. — И нечего трубку ломать. Повредишь аппарат, по чему будем связь держать? Ну всё, хорош, Паш. Выдохни. Ника здесь.
— Ника?.. Какая Ника? Боря, ты чего? Откуда? С ней всё в порядке?
Павел беспорядочно сыпал вопросами. Ника не выдержала первой.
— Папочка! Всё в порядке, пап. Со мной всё хорошо. Я тут. Вместе с Сашей. Поляковым. И теперь ещё с дядей Борей. Мы здесь, чтобы на резерв переключить. Ну АЭС переключить. Ты мне только скажи как, я справлюсь…
Ника тараторила, торопливо что-то объясняла, уклончиво рассказывая, как она оказалась на Южной, и ни словом не обмолвившись о том, что случилось в больнице на сто восьмом. Щадила отца, насколько возможно. А Борис в который раз подумал, как же похожа эта девочка на Павла, не внешностью — характером похожа. И снова внутри что-то толкнуло — он бросил быстрый взгляд на Сашку. Тот, хоть и подошёл вместе с ними к столу, на котором стоял телефон, но умудрялся держаться в стороне, в тени, так, что было не разобрать, что там за мысли отражались на бледном, чуть вытянутом лице. Внешность у этого парня точно от матери — изящные, правильные линии, чуть припухлые губы, густые пепельные волосы. А вот характер… чей? Он же ничего о нём не знает, ничего… Борис вдруг встретился с Сашкой глазами, и этого краткого мига оказалось достаточно, чтобы понять — мальчишке всё известно, эта стерва, его мать, ему рассказала…
Он мотнул головой, прогоняя эти ненужные сейчас мысли. Сосредоточился на голосе Савельева. Ника свой рассказ уже закончила, и теперь говорил Павел.
— Нельзя сейчас переключать на резерв, Ника.
— Почему нельзя? Я справлюсь, вот увидишь…
— Конечно, справишься. Дело не в этом. Просто вся информация тут же будет передана на главный пульт, а там сейчас Васильев. Вместе со Ставицким. Васильев исполняет обязанности начальника Южной станции, и он неплохой инженер. В общем, они не только заметят переключение на резерв, но и моментально вычислят, что в резервной щитовой кто-то есть. Короче, без отряда, который шёл с Борисом, вся эта затея бессмысленна и смертельно опасна. И…
Наверно, Павел хотел сказать, что разумнее будет оттуда уйти, но не сказал — понял, что уходить им некуда.
— Паша, — Борис приблизил лицо к динамику, словно так его слова могли лучше дойти до Павла. — Паш, а если как-то выманить Васильева оттуда? Ведь, насколько я понимаю, главная закавыка в нём, Серёжа же ни черта в технических штучках не смыслит. Давайте подумаем. Может, позвонить туда? Что-то такое сказать…
— Что например? — невесело усмехнулся Павел. — Борь, я хорошо знаю Васильева, он трус, но не дурак. Что ты ему собираешься сообщить, чтобы он поверил и куда-то побежал?
— Ну, может быть, что-то связанное со штормом, — Борис поёжился, вспоминая надвигающийся на него вал. — Вам там внизу не видно, но поверь, штормит тут знатно. Я, честно говоря, с таким столкнулся впервые.
— Васильев, как и вы, сейчас на станции и в курсе о шторме. Более того, он знает о нём куда больше, чем вы. Интенсивность, скорость ветра… ему в щитовую все метеосводки поступают. Ты ничем не сможешь его удивить, — голос Павла потускнел. — Я, Борь, правда, не могу придумать ни одной причины, по которой Васильев может сорваться и покинуть пульт управления. Ни одной…
— Паша, подумай ещё! — Борис с силой стукнул по столу. — Не может же быть, чтобы не было выхода. Выход есть всегда. Даже если мы его ещё не видим!
— Да какой тут, к чёрту, выход? — не выдержал Савельев.
— Есть выход, Паша…
Борис не сразу понял, кому принадлежит голос, сказавший последнюю фразу. А когда понял, с надеждой уставился на аппарат.
— Есть. Помнишь, как ты меня разыграл лет двадцать назад?
— Марат Каримович, — прошептала Ника и склонилась над телефоном, ловя каждое слово.
— Ну ты что, Паш, забыл что ли? — Марат повернул к нему лицо, и его бледные, бескровные губы сморщились в подобие улыбки. Павел с недоумением смотрел на друга. До него никак не доходило, о чём это Марат. Какой розыгрыш?
Руфимов всё ещё торчал в его кабинете. Упрямо сидел, отказываясь возвращаться в организованный Анной лазарет, хотя по большому счёту в его присутствии не было никакой необходимости. Пробный запуск реактора шёл на удивление гладко, отчёты, которые постоянно приносили с места испытаний, показывали, что параметры в норме, и это была их победа. Причём победа в первую очередь самого Марата, ведь это он запустил процесс, это на его долю выпало самое трудное: начать то, что на практике никто из них ещё не делал. Поэтому и не мог сейчас Руфимов уйти. Вернуться к душным, пропахшим лекарствами простыням и подушкам. И Павел его прекрасно понимал. Понимал и не гнал от себя. Знал, каково это — когда лежишь беспомощный, а дело твоей жизни движется без тебя.
Выглядел Марат неважно — на уставшем лице ни кровинки, кожа, обычно смуглая, приобрела нездоровый серый оттенок, щёки впали, и на них глубокими бороздками, с яростной отчётливостью проступили морщины. И только глаза, неестественно большие, чёрные, горели прежним молодым азартом. Этот взгляд подбадривал Павла, давал опору, ощущение надёжного тыла, так необходимого ему сейчас.
В углу, притулившись к краешку стола, сидела и Маруся — её Павел сам попросил быть здесь, рядом с ним. В эти тревожные минуты она и Марат были его руками и его глазами. Они просматривали отчёты, вносили при необходимости корректировки, в спорных случаях советовались с Павлом. Он подключался, но понимал, что полностью погрузиться сейчас в обкатку реактора не в состоянии — мыслями он был там, наверху, где шла борьба за Южную станцию, где воевали и погибали люди, поверившие ему, вставшие на его сторону. Где действовал Борис. Где теперь была его дочь. Вся информация стекалась сюда, и Павел прирос к телефону, а когда аппарат замолкал, он не находил себе места от беспокойства и тревоги.
Ситуация менялась каждую минуту. За успехами следовали неудачи: гибель Володи Долинина — её он воспринял особенно тяжело, — а следом, словно обухом по голове, весть о том, что отряд, посланный за Никой, оказался блокированным в лифте, так и не добравшись до больницы. Павлу стоило большого труда взять себя в руки. Натянуть на лицо привычную непроницаемую маску.
Потом неизвестно откуда-то всплыл полковник Островский, бывший начальник следственно-розыскного управления. Что там произошло между ним и Борисом, Павел так до конца не понял, в подробности вдаваться не стал — не до этого было. Островский перехватил командование и, надо признать, справлялся с этим делом не хуже Долинина: быстро и чётко собрал всю информацию, организовал своих ребят, вник в обстановку с помощью Славы Дорохова и майора со смешной фамилией Бублик и теперь руководил переворотом так, словно был рождён для этой роли.
Но положение их тем не менее по-прежнему оставалось тяжёлым. Пропавшая Ника, появление Ставицкого на Южной станции, явный переход на его сторону Васильева, отчаянно сопротивляющийся гарнизон и ультиматум, зловещий ультиматум, который час назад озвучил Павлу его сумасшедший родственник. В какой-то момент даже закралась трусливая мыслишка: а, может, оно и к лучшему, пусть всё закончится, вот так, сразу. Он нечеловечески устал, удерживая в голове одновременно и пробный запуск реактора, и данные о слишком быстро опускающемся уровне океана, и бои на Южной, и перемещения Бориса. От недосыпа и напряжения информация путалась, смешивалась в голове в один пульсирующий комок боли, и главной, основной нотой в этом гудящем, вибрирующем клубке была мысль о дочери — два трупа в той больнице, а Нику нигде не нашли. Где она? Что с ней? Сбежала? Прячется? Или угодила в чьи-то враждебные руки?
Как, откуда она вдруг появилась рядом с Борисом, Павел понял смутно. Но услышав родной голос, он почувствовал, как пульсирующий комок стал растворяться, подобно куску льда, брошенному в стакан с горячим чаем. Он снова обрёл способность соображать, мысли вернули форму, стали послушно выстраиваться в логические цепочки. И сдаваться на милость своего кузена он передумал. Нет уж, господин Верховный правитель, или как там ты себя титуловал, мы ещё поборемся, ещё непонятно, чья возьмёт…
— Ну же, Паша? — Руфимов вопросительно смотрел на него.
— Я, разыграл? — переспросил Павел, сосредотачиваясь и пытаясь вникнуть в то, о чём говорил Марат. — Когда разыграл?
— Ну ты даёшь. Наше первое самостоятельное дежурство на Южной. Помнишь? Рощин тогда ещё пообещал нас вытурить обоих, если мы хоть где-нибудь лоханёмся…
Рощин, начальник Южной станции, куда перевели Савельева, Руфимова и ещё нескольких инженеров и техников, специалистом, конечно, был отменным, но вот человеческие его качества оставляли желать лучшего.
Павлу казалось, что Рощин их — всех их, кто пришёл на Южную с разрушенной Северной — недолюбливает. Не доверяет. Считает причастными к гибели станции. Не уберегли, придурки косорукие, бездари, теперь сюда пришли вредить — эти презрительные слова Павел отчётливо читал в выцветших, светло-голубых глазах своего нового начальника. Марат чувствовал тоже самое и переживал не меньше, чем Павел.
— Да бросьте, — утешал их Виталька Васильев, взявший над ними обоими негласное шефство. — Старик со всеми такой. Он и на нас-то, как на говно, смотрит. Гоняет всех, как собственных рабов.
Виталька был прав, конечно. На Южной, в отличие от Северной, без дела никто не сидел. И если Рощин вдруг замечал, что кто-то, по его мнению, прохлаждается, разговаривает или, не дай бог, лясы точит, он тут же нагружал незадачливого работника дополнительными обязанностями — сверх положенных. Савельеву и Руфимову доставалось особенно.
Бешенный ритм работы не мог не сказаться. Они сверхурочили, бегали по станции, как настёганные, взмыленные, потные — острый, резкий запах пота намертво въелся в поры, — перекусывали наспех и чем попало и, самое главное, недосыпали. Павлу в те дни казалось, что если бы ему позволили, он бы проспал без передыху неделю. Хотя на самом деле всё было ровно наоборот. Усталость отражалась на нём не лучшим образом — придя со смены и бросив обессиленное тело на кровать, он долго не мог уснуть, лежал, пялился в потолок, с ненавистью слушая тонкий свист спящего на соседней койке Селиванова.
Марату в этом плане было легче. Он обладал счастливой способностью спать, что называется, на ходу. На стуле, прислонившись к стене, в длинной очереди в столовой — для Руфимова не было неудобных положений, он мог вырубиться, где угодно и когда угодно.
Так вышло и в тот раз. Они остались вдвоём в главной щитовой, и не прошло и получаса, как Марата сморило. Убаюканный ровным гудением приборов и мерно сменяющимися показателями на мониторах, Руфимов задремал, уронив голову на стол. И глядя на безмятежное лицо товарища, Пашку как чёрт дёрнул…
— Ну вспомнил? Это было в ночную смену. Я заснул тогда, — в глазах Марата мелькнули озорные искорки, он как будто помолодел. И Павел, несмотря на всю неуместность ситуации, не смог сдержать ответной улыбки. Конечно, он вспомнил. И даже понял, куда клонит Руфимов.
— Точно. Ты сопел, как младенец, а я… Марат, думаешь, если и сейчас?..
Маруся, просматривающая последние распечатки, подняла голову, уставилась на них с интересом.
— А почему бы и нет? Я же попался.
— Эй, вы там, друзья-приятели, — послышался из аппарата насмешливый голос Литвинова. — Мы тут вам не мешаем? Может, просветите нас, насчёт того, кто кого тогда разыграл, и какое отношение эта давняя история имеет к той заднице, в которой мы тут все оказались?
— В общем, — Павел согнал с лица идиотскую улыбку. — Розыгрыш, конечно, тот был глупее не придумаешь, но он на удивление сработал. Нас тогда с Маратом оставили на дежурстве, в главной щитовой, как раз там, где сейчас Ставицкий с Васильевым сидят. Марата сморило. А я, молодой дурак, пошутить решил. Вышел потихоньку, забрался в резервную щитовую, залез в настройки главного компа и переключил режим работы турбины на учебный. В смысле индикацию на мониторах поменял. То есть сама-то турбина как работала, так и продолжала работать, а на экранах отображались забитые вручную значения. Ну и я там от души повеселился. Сначала у меня турбина как бы в разгон ушла, вылетела на запредельные параметры, а потом типа по инерции стала крутиться…
— Я чуть со страха коньки не отбросил, — усмехнулся Руфимов, перехватывая нить рассказа. — Глаза продрал, Пашки нет, а на приборах… Гляжу на экран, а там с турбиной хрень какая-то творится. Ни черта непонятно. Судя по показателям — то ли сейчас рванёт, то ли уже рвануло. Понимаю, что быть такого не может. Генератор работает, давление, температура… всё в норме, только турбина крутится, как ненормальная, а потом гаснуть начала. Я к компу, потыркался, так и эдак, решил сбросить, думал — глюк. Ничего не сбрасывается. Перепугался до чертиков, бросился к самой турбине. Всё, думаю, проспал аварию, всех подвёл…
— А я ребят-техников тогда подбил. Они проследили, увидели, что Марат из щитовой выскочил, как ошпаренный, глаза безумные, волосы торчком. И вниз, на третий ярус, к турбине. А я по-быстрому всё на место вернул и в главную щитовую, Марата ждать.
— Скотина, — беззлобно влез Марат. — Я тогда чуть не поседел. Думал — всё.
— Спать на дежурстве не надо, молодой человек, — Павел ухмыльнулся, взъерошил волосы, поймал взгляд Маруси — та едва сдерживала смех. — В общем, прибегает обратно Марат, в полной прострации, глаза выпучены, несёт ахинею, а я сижу, как ни в чём ни бывало. Куда это, спрашиваю, ты сорвался во время дежурства, я тут по нужде на пару минут вышел, вернулся, а тебя нет. Марат, понятно дело, мне про турбину, а я такой: ты часом не чокнулся? На приборы ему показываю, а там всё ровно. Он так и сел. Воздух ртом хватает… А я ему: не хрен спать на работе, кошмары сниться будут…
— Я и говорю, скотина ты, Паша, — закончил Марат. — Чуть друга в сумасшедший дом не отправил. Я когда понял, что эта сволочь меня разыгрывает, чуть по морде ему не двинул. И зря не двинул, надо было по уму.
— Мда-а-а, — Борис даже не скрывал иронии, и Павлу почудилось, что он услышал тихий смешок Ники.
— Марат Каримович, Паш, а об этом потом узнали? Вы рассказывали кому? — живо поинтересовалась Маруся. Павел слегка смутился — вспомнил, как час назад сидел со строгим видом, сурово хмурил брови, когда она рассказывала про свою авантюру с дверью на технический этаж. Нашёлся тут морализатор. Нравственный ориентир.
— Нет, конечно, — ответил за Павла Марат. — На нас Рощин тогда и так косился, а узнай он про Пашкину выходку, вышиб бы нас со станции в два счёта. И разбираться бы не стал.
— Значит, если я правильно вас понял, вы хотите провернуть сейчас этот фокус? — спросил Борис.
— А у нас есть другие варианты? — Павел снова стал серьёзным. Посмотрел на Руфимова. — Думаешь получится это с Васильевым? Поверит он?
— Поверит, — уверенно сказал Марат. — Рванёт турбину смотреть, как миленький. Или пошлёт кого-то.
— Да некого тут посылать, — вмешался Борис. — По нашим данным всех эвакуировали. Станция как вымерла. Здесь внизу, где мы сейчас, даже военных нет. Но наверху они есть, конечно.
— Военных посылать Васильев точно не будет, они всё равно ни черта не поймут. Нужен специалист. Так что если под рукой толкового специалиста не окажется, сам Васильев побежит проверять — это не шуточки. Я тогда чуть инфаркт не получил, пока пытался выяснить, что за ерунда с приборами творится.
— В любом случае, это наш единственный шанс выманить из щитовой Васильева, — резюмировал Павел. — А пока он, как ошпаренный, будет носиться по станции, нужно переводить АЭС на резервное питание. И параллельно Островский даст отмашку Лебедеву, чтобы резко ударить, пока там не ждут. И даже если Серёжа в этот момент вдруг психанет и попытается нас обесточить, хотя я сильно сомневаюсь, что он сумеет это сделать, будет уже поздно. Для него поздно.
— А если… если Васильев не выйдет из щитовой? — подала голос Маруся.
Только сейчас Павел заметил, что с ней творится что-то неладное. Обычно энергичная, порывистая Маруся сегодня вела себя тихо, то и дело впадала в странную задумчивость, а в серых глазах колыхалась растерянность и какая-то тоска — её словно что-то мучило. Хотя… все они сейчас как на иголках.
— Если не выйдет, значит будем думать дальше, — Павел отвёл глаза от потускневшего Марусиного лица. Посмотрел на Руфимова. Тот уже собрался, что-то быстро прокручивал в голове. — Марат, коды доступа к главному компьютеру? Ты помнишь?
— Как отче наш. Вряд ли Васильев успел их поменять, слишком хлопотно.
Они обменялись понимающими взглядами, склонились над телефонным аппаратом. Там, наверху в резервной щитовой, сидели Борис и Ника, ждали его указаний. Борис, конечно, дураком никогда не был, но в технических науках его друг всё же слабоват, а вот у дочери, у его дочери мозги, что надо…
— Ника, девочка, — Павел произнёс имя дочери и на мгновение замолчал. Представил её серьёзные серые глаза, тонкое бледное личико, зацелованное солнцем, непокорные рыжие кудряшки.
— Да, папа? — с готовностью отозвалась Ника.
— Я сейчас тебе буду говорить, что нужно делать. А ты слушай меня внимательно. Не торопись. Если что-то не понимаешь — переспроси. Готова? Прямо перед тобой большой монитор, в правом верхнем углу…
Павел заговорил, неотрывно глядя на пластиковый корпус телефона, по привычке сжимая бесполезную и ненужную трубку. Очертания комнаты, в которой он находился, исчезли. Теперь рядом с ним была Ника, серьёзная, с тонкой, едва заметной морщинкой на переносице. Он слышал её тихое дыхание, чувствовал солнечно-медовый запах волос, видел, как быстро порхают по клавиатуре маленькие пальчики, а на экране, на большом экране, бегут, сменяя друг друга, цифры…
Она справится, его маленькая взрослая девочка.
Она обязательно справится.
Пальцы Ники споро летали над клавиатурой. Она прикусывала нижнюю губу, смешно морщилась, сдувала с лица непослушную рыжую прядку, то и дело падающую на глаза. И всё время повторяла: «Да, папа, я поняла, ага».
А из динамика телефона, с той стороны провода, через разделяющие их этажи, раздавался спокойный и ровный голос Павла Григорьевича. Он словно вёл Нику, как ведут за руку ребёнка, помогая тому делать свои первые шаги, поддерживая, охраняя, подбадривая, и этот сдержанный, наполненный бесконечной любовью голос снимал скопившееся в Нике напряжение, прогонял то злое и холодное ожесточение, которым она была наполнена до краёв — наполнена с того самого момента, как выстрелила в Караева.
Сейчас напряжение отступало, уходило, как грязная талая вода, подгоняемое мягкими словами Павла Григорьевича.
— А теперь нажми на «Применить». Должно появиться всплывающее окошко. Появилось?
— Да, папа. Появилось. Что дальше, пап?..
Папа… короткое, домашнее слово. Папа… И рассыпалось серым прахом безумие, притаившееся в серых девичьих глазах. Распрямилась пружина. Заиграли румянцем бледные щёки. Папа…
— Ну, долго ещё? — Литвинов, до этого ходивший из угла в угол, припадая на раненую ногу, приблизился к столу, наклонился к Нике.
— Сейчас, дядя Боря, сейчас, — Ника торопливо вбивала какие-то цифры в подсвеченное поле на экране.
— Боря, не мешай ей! — сквозь треск динамика донёсся сердитый голос Савельева. И тут же снова обрёл мягкость. — Ника, девочка, получилось?
— Получилось, папа…
Литвинов снова сорвался с места. Закружил по комнате.
Сашка ещё больше вжался в стену. Вернулось прежнее желание, которое всегда охватывало его при виде Литвинова: раствориться, слиться с окружающей обстановкой, стать невидимкой. Даже смотреть на этого человека и то не хотелось. Он постарался отвести взгляд от Литвинова, но у него не получилось. Борис Андреевич, большой, сильный, заполонил собой все помещение, загородил Нику и монитор, по которому бежали, мигая, цифры.
Папа…
Интересно, он знает? Мысль больно клюнула в висок. Сашка почувствовал, как лицо заливает краска, и опустил глаза. Хотя это было лишним — Литвинову было не до него. Он вообще с того самого момента, как они обменялись парой слов, головы в его сторону не повернул. Разговаривал с Савельевым, с Никой, метался по тесному пространству щитовой, стремясь найти хоть какой-то выход мощной, жившей в нём энергии, и не обращал на Сашку никакого внимания. Нет, вряд ли Литвинов знает. Вряд ли.
Это немного успокоило. Сашка опять попытался прислушаться к тому, что говорил Савельев, но очень скоро потерялся, сбился, и мысли, сделав круг, вернулись к Литвинову, завертелись вокруг этого непонятного и опасного человека. Как теперь с ним себя вести? Как?
С Анжеликой было проще. Эта женщина сама сразу же обозначила своё к нему отношение. Очертила границу. «Я просто не успела сделать аборт». Одна единственная фраза, безжалостная и беспощадная, но она и определила Сашкино дальнейшее поведение, помогла смириться с ситуацией, освободила от необходимости демонстрировать какие бы то ни было чувства. А Литвинов?
Задумавшись, он поднял голову, и его глаза неожиданно встретились с глазами Бориса Андреевича. Холодными, изучающими. Он знает! Ну, конечно. И, получается, всегда знал?
Знал, когда читал его доносы на Савельева. Морщился, наверно, как сейчас, наступая на больную ногу, но читал, сминая пальцами хрустящий лист бумаги, потом бросал его на стол, нетерпеливо кивал подобострастно скрюченному Кравцу: «Всё? Или что-то ещё?»
Знал, когда сидел напротив него в ярко освещённой комнате следственного изолятора. Слушал, равнодушно прикрыв веками воспалённые от бессонницы глаза, как Сашка дрожащим голосом зачитывает свои показания, всё, что велел сказать Кравец.
Знал, когда Сашка стоял навытяжку перед ним и бледным Савельевым, которому Катюша только-только вколола обезболивающее.
Получается, что он знал? Всегда знал? И, зная, презирал, как презирают любого труса…
— Боря! Ты там далеко? — требовательный голос Савельева заставил Сашку очнуться.
Вздрогнул и Борис Андреевич, неловко дёрнулся, наступил на больную ногу. По жёсткому красивому лицу пробежала гримаса боли. Отвернувшись от Сашки, Литвинов подошёл к креслу, в котором сидела Ника, чуть склонился, мягко положил руку на спинку. И столько было в этом жесте отеческой заботы и нежности, что Сашку невольно кольнула зависть и…, наверно, что-то ещё.
Он попытался справится с этим странным и непривычным чувством, переступил с ноги на ногу, сделал шаг в сторону Ники и Литвинова и опять в нерешительности замер. Собственно, кому он здесь нужен? Да никому.
— …Боря, смотри, Ника уже закончила. Осталось только запустить. Как только она сделает это, параметры синхронизируются с теми, что видит перед собой Васильев. Сколько ему потребуется времени на раскачку, минут пять-десять, я не могу сказать точно. Но, зная Васильева, не думаю, что сильно много. А нам надо обязательно убедиться, что он повёлся. И не просто повёлся, а вышел из щитовой.
— Надо идти туда? Наверх? — Литвинов распрямился. Рука его по-прежнему оставалась на спинке Никиного кресла. Ника обернулась, вскинула голову.
— Надо, — подтвердил Савельев.
— Ну раз надо…
— Погоди, Боря. Всё не так просто. Верхний ярус — это по сути открытая площадка с несколькими корпусами. Двери главной щитовой выходят почти прямо на одну из опор, в которой лестница. Марат, — Павел Григорьевич обратился к тому человеку, что был рядом с ним. Кажется, Ника называла его Маратом Каримовичем. — Марат, у тебя там планы платформы в резервной есть?
— Планы? Да откуда они там, хотя… постой-ка. На двери план эвакуации…, а нет, это этого этажа. В шкафу! Точно! Шкаф-пенал в углу, справа. Там лежит оранжевая папка…
Три пары глаз синхронно повернулись в указанном направлении. Литвинов хотел было пойти туда, но Сашка неожиданно для себя опередил его.
— Я принесу, — сказал тихо. Там, с той стороны телефонной линии, его наверняка не расслышали. Но Борис Андреевич понял. Коротко кивнул.
Оранжевая папка оказалась на месте. Сашка нашёл её сразу. Принёс, передал в нетерпеливые руки Литвинова. Тот быстрым жестом раскрыл и, немного порывшись, отыскал лист с нужным этажом.
— Боря, видишь обозначение ГЩУ-1?
— Да.
— И опора.
— Почти напротив, как ты и говорил. Это удобно.
— Удобно, конечно. Боря, не тупи. Ты там как на ладони будешь.
— Там двери есть. Можно постараться встать незаметно.
— С твоими габаритами? И потом у тебя нога…
— И чего нога? Не глаза же. Я не ослеп ещё слава богу, вижу нормально.
— Ты совсем тупой, Боря!
Савельев вспылил. Сашка уже слышал и раньше эти полные раздражения нотки в голосе Павла Григорьевича. Когда ещё встречался с Никой. Длинные вечера в квартире Савельевых. Густые мягкие сумерки. Никины быстрые нежные пальцы…
Павел Григорьевич дома бывал не часто, а в те редкие дни, когда возвращался с работы чуть раньше, чем обычно, как правило, закрывался у себя в кабинете. Решал рабочие вопросы, срывался на бестолковых собеседников, не выбирая особо выражений. Вот как сейчас.
— Васильев выйдет из щитовой и куда пойдёт? Вниз он пойдёт! И скорее всего по той самой лестнице, где ты будешь торчать.
— Придётся мне, Паша, тогда оттуда быстро улепётывать.
— Быстро? С больной ногой? Растянешься там на ступеньках, загремишь, всё дело завалишь.
Нет, не о деле беспокоился Савельев — Сашка это чувствовал. То есть о деле, конечно, тоже, но было в его голосе что-то ещё. Тревога за друга. Отголоски нежности, старательно спрятанные за грубыми словами. Литвинов их тоже слышал и всё понимал. Но из какого-то ребячества упрямился.
— А давайте я схожу.
Слова вылетели сами собой. Сашка совсем не ожидал от себя такого. Зачем он это сказал? Кто его просил влезать не в своё дело? Молчал бы себе и дальше, так нет же…
— Что? — Литвинов повернул голову и уставился на Сашку так, словно видел его впервые. Ника кинула через плечо быстрый внимательный взгляд.
— Кто там? — подал голос Савельев.
— Это Саша, папа.
— Какой ещё Саша? — Савельев, судя по всему, совсем о нём забыл.
— Поляков, — Борис Андреевич всё ещё не сводил глаз с Сашки. — Саша… Поляков.
— А-а-а, Поляков, — протянул Савельев. По тону его невозможно было понять, рад он, тому что Сашка оказался здесь, с Никой или, напротив, предпочёл бы, чтобы он не путался под ногами.
— Я могу сходить, посмотреть. Я всё понял по плану, где находится эта щитовая. И я лучше…, — Сашка сглотнул. — Лучше Бориса Андреевича представляю, как там всё устроено. Ну и нога у меня не болит. И если надо…
— Надо, — вздохнул Павел Григорьевич. — Очень, Саша, надо. И времени у нас в обрез. Тогда давайте сделаем так…
Последние указания Павел Григорьевич проговорил быстро. Сашка слушал внимательно. Ника, в задачу которой входило запустить новые параметры примерно минут через пять после того, как Сашка выйдет из резервной щитовой, согласно кивала в такт отцовым словам. И только Литвинов молчал.
Но когда Савельев закончил, и Сашка, произнеся, наверно, раз в десятый «я всё понял, Павел Григорьевич», направился к двери, Борис Андреевич двинулся вместе с ним. Сделал несколько шагов и остановился, положил широкую ладонь на потрескавшийся пластик дверной ручки.
— Ты там поосторожней, Саша, — сказал тихо, почти одними губами. И посторонился, открывая ему путь.
Сашка вылетел на платформу, красный, взъерошенный, с бешено колотящимся сердцем. Солёные капли, разносимые ветром, тут же облепили лицо, влажная, так и не успевшая высохнуть рубашка надулась пузырём, превратилась в натянутый трепещущий парус.
Страха не было. Пустая, вымершая платформа, но при этом ярко-освещённая, так, что видны были, кажется, даже самые тёмные уголки, скрип и постанывание стальных перекрытий высоко над головой, хулиганский свист ветра, всё это, конечно, наводило жути, создавало ощущение только что случившейся катастрофы, разом унесшей жизни всех вокруг, но по какой-то прихоти пощадившей его, Сашку. И да, он чувствовал себя маленьким, одиноким и потерянным, всю сложную гамму этих чувств испытывал он, но вот страха… страха не было.
На лестницу он вбежал споро, устремился наверх, перепрыгивая через ступеньки. Он не думал о том, что может поскользнуться, оступиться — здесь тоже было светло, и мягкий свет фонарей удлинял Сашкину тень, отбрасывал её на серые, неокрашенные стены. Сашка бежал, и тень бежала вместе с ним, не отрывая длинной руки от гладких, отполированных сотнями ладоней, перил.
Он бежал, пытаясь вытолкнуть из головы чужого, непонятного человека, оставшегося в тесной резервной щитовой. Старался не думать о том, что связывает их двоих, не представлял и не хотел представлять, каким размышлениям сейчас предаётся Борис Андреевич, да и предаётся ли.
Сашка не мог знать, что едва за ним закрылась дверь, как Литвинов, ещё больше припадая на больную ногу, вернулся к столу, наклонился, тяжело опершись крепкими, сильными руками, и хмуро сказал, пристально глядя на чёрный телефонный аппарат, словно видел перед собой не бездушный пластик, а посеревшее, измотанное заботами лицо друга.
— Ну вот что ты делаешь, Паша, а? Он же мальчишка совсем, а ты…
И человек, который глубоко под землей, яростно сжимал побелевшими пальцами трубку, всё понял, уловил что-то одним им понятное в этих скупых словах, выдохнул, принимая на себя всё: и свою вину, и чужие преступления, и беду, которую они пытались, но пока так и не могли отвести.
— Борь, ты пойми, а что ещё делать-то? Ну? У тебя нога, ну куда ты с такой ногой. И время поджимает. Да, если б, Борь, у нас была хоть какая-то надежда, разве бы потребовалось вот это всё? Если бы уровень океана не опускался так быстро, если б у нас было хоть чуть-чуть больше информации, хотя бы чуть-чуть…
— Ещё раз услышу, что в дверь колотите, пеняйте на себя!
Дверь распахнулась так резко, что Гоша, который в это время стучал кулаками и пытался докричаться хоть до кого-нибудь, чуть было не вывалился из комнатушки наружу, в коридор. Вернее, он и вывалился бы, если б не уткнулся в широкую грудь возникшего на пороге военного.
— На стул сел! Быстро! — на остром злом лице блеснули холодной синевой глаза.
Гоша, подгоняемый взглядом военного, отступил, неловко сел на стул рядом с Киром, поправил свалившиеся с носа очки.
Кир знал, что ничем хорошим Гошины всплески эмоций не кончатся. Но за почти два часа, что их тут промурыжили, он перепробовал, казалось, все возможные средства, чтобы отвлечь Гошу от опрометчивых поступков. Рассказывал дурацкие истории (Гошу они интересовали слабо), пространно и путаясь в словах, попытался объяснить товарищу, почему вдруг в его кармане оказался пропуск на имя Алексея Веселова (этот рассказ Гошу тоже не впечатлил), даже пару раз, махнув рукой на двусмысленность ситуации, заводил разговор о Катюше. Всё тщетно. Гошу интересовал только реактор. И расчёты. И то, что об этом нужно немедленно сообщить Павлу Григорьевичу.
— …или хотя бы Марусе, хотя бы ей! Кир, время-то уже почти полтретьего, а мы всё ещё тут! — с этими словами Гоша в очередной раз вскочил со стула и в очередной раз затарабанил в дверь. А Кир, обречённо вздохнув, уставился на стрелки электронных часов, лениво отсчитывающих время.
— Товарищ военный…, — Гоша никак не желал сдаваться. Он нервно поёрзал на стуле, вытянул шею. — Товарищ военный. Это очень важно. Давайте я вам всё объясню…
Кир мысленно закатил глаза. Кому там и что Гоша собрался объяснять? Этому солдафону? Пробовали уже одним объяснить, ага.
— Ну что тут у тебя? Какие ещё диверсанты? — за спиной загородившего проём военного раздался звонкий мальчишеский голос. Тот тут же посторонился, пропуская молодого капитана и идущего следом военного, одного из тех, которые взяли их в комнате Маруси.
— Вот они, — военный устало кивнул в их с Гошей сторону. — Комендант сообщил, что кто-то выломал дверь в комнате Савельевой Марии Григорьевны. Там мы их и взяли тёпленькими — рылись в бумагах и ноутбуке. У одного пропуска с собой не оказалось, а у второго испорченный и причём явно не его…
Он не договорил, потому что Гоша при виде молодого капитана ожил, лицо растянулось в почти победной улыбке.
— Вы же капитан Алёхин? Да? Вы меня помните?
Гоша вскочил с места. Киру даже показалось, что сейчас Гоша подскочит к этому Алёхину, схватит его за руку, как старого доброго знакомого, и начнет трясти её. С Гоши станется. Но Гоша, слава Богу, ограничился одними словами. Он опять сел и, не обращая внимания на недовольное лицо второго военного, резво затараторил:
— Помните, ну, несколько дней назад? Вам перевязку в медсанчасти делали? Медсестра Катя Морозова делала, а я рядом был. Вам ещё тогда предлагали на ночь в лазарете остаться, а вы отказались.
По лицу капитана было не сильно похоже, что он помнит Гошу, но Гошу это ничуть не смутило.
— Анна Константиновна на вас ещё заругалась. И сказала, что всё расскажет Марии Григорьевне. Она мне даже тогда сказала, чтобы я сходил за ней, ну за Марией Григорьевной. А я — Гоша Васильев, я тут инженер… ну почти инженер. А вы тогда сбежали из лазарета. Даже рубашку толком не застегнули.
То ли при упоминании имени Марии Григорьевны, то ли вообще от того, что Гоша вспомнил не самый — по мнению Кира — удачный момент, щёки капитана подернулись лёгким румянцем, он повёл плечом и, пытаясь скрыть неловкость, быстро пробормотал:
— Ну допустим. А у Савельевой в комнате вы что делали, Гоша Васильев, почти инженер? Дверь зачем выломали?
— Дверь я выломал, — встрял Кир. — Случайно.
— Да ничего не случайно! — перебил его Гоша и, не давая никому опомниться, понёсся с места в карьер. — Мы нашли закономерность плато! Знаете, что это такое? Это когда уровень океана перестаёт понижаться и как бы замирает на несколько дней. Таких плато было уже двадцать три, но мы не могли определить, существует ли какая-либо закономерность. Павел Григорьевич поручил это мне, и я считал… то есть я сначала один считал, а потом с Киром, Кириллом Шороховым…
— Это у него пропуск на имя Веселова Алексея, — хмуро бросил военный.
— Ну и что? Это вообще неважно, — Гоша с силой тряхнул головой, так что очки соскочили с носа — он едва успел их поймать и вернуть на место. — Главное другое. Сейчас Павел Григорьевич очень всех торопит, мы работаем просто в немыслимом темпе. Весь график работ построен с учётом самого пессимистического прогноза, то есть с учётом быстрого снижения уровня океана. Потому что, как только океан достигнет критической точки, Южная станция не сможет больше вырабатывать ток. И до этого момента нужно успеть запустить АЭС. Иначе всё, мы без энергии останемся. Но к нашему счастью вода опускается неравномерно. И мы поняли, когда будет очередное плато. Оно уже наступило. На семь дней. Нам с Кириллом нужно было проверить в ноутбуке Марии Григорьевны, что мы точно не ошибаемся. У неё программа специальная стоит. И ноутбук в сеть подключен.
— Поэтому вы и дверь в её комнату выбили что ли? — Алёхин недоверчиво посмотрел на Гошу. Гоша открыл рот, чтобы ответить, но не успел. Кир его опередил.
— Да, поэтому. Нам пришлось её выломать, — Кир запоздало вспомнил, что утром, сидя в комнате Маруси, он дал себе клятву больше не врать. — Иначе было не попасть туда.
— У него пропуск на имя Веселова, — опять влез задержавший их военный. — И никакого Кирилла Шорохова на станции не числится. Только Иван Шорохов.
— Так это его отец! — закричал Гоша. — Иван Николаевич Шорохов. Мастер ремонтной бригады.
— Отец?
— Отец, — хмуро подтвердил Кир. При мысли о том, что военные сейчас кинутся разыскивать отца, ему стало неуютно. — А сюда меня под именем Веселова и с его пропуском Егор Саныч Ковальков привёл. Врач. Ну когда медики сюда прибыли.
— Да! Вы спросите, спросите Егор Саныча! Он подтвердит! — Гоша опять вскочил с места.
— Сядь, — приказал ему Алёхин. — Сейчас всё выясним.
И, повернувшись к военному, бросил:
— Разыщи этого Ковалькова. А пока, — Алёхин пододвинул к себе стул и уселся напротив них с Гошей. — А пока подождём. Этого вашего Егор Саныча.
Покрасневший Гоша, которого капитан оборвал на полуслове, так и замер с открытым ртом, а Кир не удержался от тоскливого вздоха. Стрелки на часах показывали без пятнадцати три.
Время, которое ещё совсем недавно летело с космической скоростью, вдруг остановилось. Минуты застыли, стрелки часов приклеились к циферблату, и как Сергей не подгонял их, как не торопил, не желали двигаться с места. Время, уснувшее, обездвиженное, из друга прекратилось во врага и сейчас работало против Сергея.
Он в который раз взглянул на часы. Перевёл глаза на электронное табло над дверями, потом на один из мониторов, что стоял ближе остальных.
Половина третьего.
Казалось, теперь всегда будет половина третьего…
У дверей натужно закашлялся один из военных охраны. Сухой неприятный кашель словно зазубренным скребком прошёлся по и без того натянутым нервам. Сергей вздрогнул, ненавидяще уставился на охранника, невысокого краснолицего мужчину. Тот попытался сдержаться, но не смог и опять зашёлся в булькающем, лающем кашле.
— Астма у него, — пояснил второй охранник, тот самый молодой парень, который с весёлой готовностью выполнял все приказы. На его обычно нагловатом лице промелькнуло что-то вроде сочувствия.
Ставицкий отвернулся.
Сейчас всё раздражало его. И сгорбившаяся, ко всему безучастная фигура Васильева. И кашляющий в кулак охранник-астматик. И второй, разбитной, красивый, с тонкой ниточкой едва проклюнувшихся усов над влажным, алым ртом.
Он опять упёрся взглядом в монитор, в статичную картинку часов в углу. Мысленно взмолился, прося время ускорить свой бег. Тщетно. Оно никогда не умело играть по правилам. Оно всегда жило само по себе. Предавало. Ускользало. Текло, как вода…
Да, время похоже на воду. И не просто на воду. Оно похоже на реку. На одну их тех, канувших в небытие рек, шумных и полноводных, что когда-то несли свои волны по широким равнинам давно уже несуществующей страны. Волга, Енисей, Ангара, Дон… в школе их заставляли заучивать наизусть эти ничего уже не значащие названия. А они послушно скрипели ручками, записывая слова учителя, водили пластмассовой указкой по карте, зевая, смотрели видеоролики, в которых блестящая, почти неподвижная гладь воды вдруг сменялась грохочущими горными каскадами, неслась, заявляя на весь мир о своей мощи и своей силе, и всё для того, чтобы на следующем кадре опять превратиться в сонное тёмно-синее зеркало, в котором отражалось такое же ленивое застывшее небо.
Серёжа никогда не любил эти уроки. Не понимал, что толку тосковать по тому, что исчезло давно и что никогда не вернётся.
— …однажды океан уйдёт, и люди снова спустятся на землю. Зашумят леса, русла рек наполнятся водой, что-то изменится, но что-то вернётся к нам в той полузабытой первозданной красоте, что когда-то трогала сердца писателей и поэтов…
Тридцать ручек царапали тонкий пластик, покорно, в такт словам учителя, и Серёжа вместе со всеми выводил в тетради непонятные, почти стёртые названия. Волга, Енисей, Ангара, Дон…
— …вы должны знать, ведь, возможно, уже вы сами или ваши дети увидят всю красоту воочию…
Как звали этого смешного, восторженного учителя? Михаил Александрович? Николай Иванович? Или как-то ещё? Имя не удержалось в памяти Сергея. Он помнил только широкое лицо с большим бугристым носом, невыразительное, плебейское, вялый рот с вечно опущенными уголками, высокие залысины… абсолютно непримечательный человек, рассказывающий неинтересные сказки.
В такое могли верить только такие, как Пашка Савельев, не знающие ни истинного величия, ни настоящей красоты.
Он и сейчас молчал. Его великий прадед. Привёл сюда, за собой привёл, заставил довериться, подчиниться ему и теперь молчал, и это молчанье было хуже всего.
Сергей бросил нервный взгляд на кресло рядом с Васильевым — Алексей Андреев, едва они все вошли в щитовую, занял именно его, удобно расположился и тут же с нескрываемым интересом уставился в бегущие строчки монитора. Худое холодное лицо оживилось, пальцы принялись выстукивать по гладкому пластику стола какую-то жизнеутверждающую мелодию. Прощание славянки. Сергей узнал этот марш, ещё бы не узнать — сколько раз тётя Лена его играла.
Он помнил, как она, красивая и тоненькая, садилась за фортепиано, бережно поднимала крышку, опускала руки на клавиши, слегка пробегала по ним пальцами, поднимая переливчатую, сотканную из звуков, волну. А потом, не дожидаясь, когда оборвётся последняя нота распевки, вверх взлетала бодрая музыка. В такие минуты в квартире Ставицких менялся даже сам воздух, он становился ломким, прозрачным, наполнялся до краёв ликующими и звучными аккордами. С губ тёти Лены не сходила улыбка, да и у бабушки на лице появлялось незнакомое выражение, пропадало отстранённое высокомерие, которое Серёжа привык видеть, резкие черты смягчались, уходила ледяная синева из глаз. Маленькому Серёже не нравилась эта мелодия, она была слишком громкой, слишком всеобъемлющей, хотелось заткнуть уши и убежать к себе в детскую, и он бы так и делал, если б не Пашка. Брат почти никогда не уходил из гостиной, когда его мать садилась за фортепиано, и уж тем более, когда она играла «Прощание славянки». При первых же звуках марша Пашка бледнел, вжимался спиной в стену, на круглом лице отчётливо проступали редкие, светлые веснушки. Он, кажется, даже беззвучно шевелил губами в такт музыке. И потом, уже в детской, вдруг забывшись посередине игры и задумавшись о чём-то своем, выстукивал марш пальцами.
Как прадед сейчас.
Как прадед!
Эта мысль холодной сталью разрезала сознание Сергея. Неожиданная параллель, проведённая между двумя людьми — одного из которых Сергей боготворил, а другого яростно ненавидел, — заставила его замереть. И тут же следом пришло понимание: это конец! Он, Сергей Ставицкий (Ставицкий, не Андреев — в эту минуту Сергей не мог присвоить себе великую фамилию) проиграл. Пустил всё под откос. Оказался недостоин возложенной на него миссии.
Вся картина его бесславного поражения встала перед глазами.
Где-то внизу, глубоко под землёй, гудели непонятные Сергею машины. Гудели дружным слаженным хором, дирижёром которого был Савельев.
А наверху, под стеклянным куполом, громко хлопали двери кабинетов. И в просторном конференц-зале мягким кошачьим шагом ходил из угла в угол Литвинов, улыбался и не пытался скрыть победной улыбки. Смотрел наглыми зелёными глазами, как рассаживаются в кресла те, кто там сидеть не должен: некрасивая Малькова с короткой, мужской стрижкой, дёрганный Соловейчик с влажными коровьими глазами, невозмутимый Величко…, вся плебейская когорта, кухаркины дети, возомнившие себя королями…
А он проиграл.
Взлетел высоко и упал, распластавшись на мокрых бетонных плитах, маленький и одинокий. Бесконечно одинокий в чужом и злом мире.
Глаза непроизвольно заволокло слезами. Нахлынуло щемящее чувство одиночества, сердце — его сердце, которое никогда не болело, — сейчас смертельно сжалось. Сергей смотрел на точёный профиль прадеда, на едва заметную горбинку, на лёгкие ниточки седины в густых чёрных волосах.
Прадед не поворачивал к нему головы. Для него Сергея больше не существовало. Гении не снисходят до неудачников. Гении через них перешагивают и идут дальше.
— Прадедушка, — беззвучно прошептал Сергей. — Прости, я… я…
Ему вдруг показалось, что Алексей Андреев слегка пошевелился, оторвал взгляд от мелькающего каскада цифр. Надежда, которая, казалось, уже совсем умерла, неярко вспыхнула — так вспыхивает тлеющий уголек в расшевеленных останках костра.
— Прадедушка, — Сергей заговорил, тихо и робко, пытаясь справиться с волнением и дрожью. — Прадедушка. Сейчас сюда придёт Павел. Осталось полчаса до конца ультиматума. Он придёт, он не может не прийти, а если не придёт, то тогда…
Тогда…
Алексей Андреев наконец повернулся к нему. Ожёг холодным взглядом. Длинные пальцы сжались в крепкий кулак.
И что тогда?
По спине мокрой струйкой пробежал озноб, защекотал между лопатками. За крепкими стенами щитовой взвизгнул ветер, ударил кулаком в дверь, пытаясь открыть её, хлынуть внутрь вместе с царящей снаружи темнотой.
— Так что тогда, Серёжа? — прадед наконец разжал крепко сдвинутые губы. Впервые за всё это время обратился к нему. — Тогда ты сделаешь то, что должен сделать? Ты сделаешь это, Серёжа?
Сергей попытался утвердительно кивнуть. Пообещать. Но не смог. От него требовали невозможного…
А ведь ещё какой-то час назад всё было легко и предельно ясно.
Как только Васильев, едва придя в себя, рассказал о возможности отключения АЭС от общей энергосистемы, упомянув, что отсюда можно отключить не только АЭС, но и производственные цеха, и жилые этажи, и сверкающий роскошью Надоблачный уровень — вообще всё, всю Башню, — Сергей понял, что надо делать.
Башню опутали путы предательства. Гниль, въевшаяся в бетонные перекрытия, разлагала её изнутри, и люди, сами того не осознавая, уже доживали свои последние часы.
Так однажды уже было, сто лет назад. Тогда мир тоже погружался в хаос, погружался постепенно. Человечество, погрязнув в разврате и похоти, забыло о правильном ходе истории, обо всём забыло. И финал был неизбежен.
Для всех.
Если бы не Башня, взметнувшаяся ввысь. Ставшая триумфом инженерной мысли великого гения — Алексея Андреева.
Она стала сосудом для лучших. Не просто убежищем, а идеальным местом, где всё было продумано до мелочей, начиная с теплиц и загонов для животных и заканчивая надоблачным ярусом. Электростанции, производственные цеха, больницы, школы — над всем царил единый высший порядок. И такое идеальное место требовало идеальных людей.
Их искали по всей стране, на той самой одной шестой части суши, что ещё не ушла под воду, которую ещё не поглотил Океан, наступающий в те дни почти повсюду. Каждый кандидат проходил тщательный отбор и, пройдя, занимал строго определённую ячейку в логично выстроенной иерархии. Золотой Век, некогда царивший на земле, вернулся с первыми криками захлёбывающихся в воде людей. Потоп смыл недостойных, оставив только лучших — тех, кому суждено было построить совершенное общество.
Первые трещинки появились с восстанием Ровшица. Несокрушимая громада закачалась, но не упала — выстояла, и спустя семьдесят лет потомок великого Андреева, Сергей Андреев, взял реванш.
И у него бы всё получилось, Сергей был в этом абсолютно уверен, реформы со временем принесли бы свои плоды, безупречная иерархия была бы восстановлена, но он не учёл одного: гниль проникла слишком далеко. Зараза пустила метастазы, и они липкой паутиной опутали весь организм. И этот организм хоть ещё и жил, но уже отчаянно смердел, покрываясь трупными пятнами…
Сергей метался. Он ещё пытался всё спасти, но увы. Всё было напрасно.
И только оказавшись на Южной станции, Сергей понял, что надо делать.
Под нож.
Заражённую скотину отправляют под нож.
Всех. Без сожалений и без сантиментов.
Однажды человечество уже получило отсрочку от смерти на целых сто лет. И теперь пришла пора вернуть долг Океану. Нажать на рычаг…
— Боюсь, Серёжа, тебе это не по силам.
Алексей Андреев расслабил сжатые в кулак пальцы. Отвернулся и снова затарабанил ненавистный марш, мгновенно забыл о правнуке.
Сергею хотелось сказать, что это не так, что он сделает, он всё обязательно сделает. И неважно на самом деле, придёт Павел на станцию или нет — Океан получит своё. Всё это хотел сказать Сергей. Прокричать, перекрывая и монотонное гудение приборов, и глухой плач шторма, и надсадный кашель охранника. Но слова не шли. Прадед был прав: он, Серёжа, не сможет. Никогда не сможет. Ведь ему придётся погрузить во тьму не только весь мир, но и себя — себя тоже! Лучшего, единственно правильного человека на земле — и во тьму! Туда, где уже больше не будет никого и ничего.
А к этому Серёжа был абсолютно не готов.
— Сергей Анатольевич, господин Верховный правитель… Тут… да что это такое? Ерунда какая-то, быть этого не может…
Слова Васильева не сразу долетели до сознания. Сергей был занят собой, своими мыслями и своими переживаниями, и потому не обратил внимания на внезапно изменившееся лицо начальника Южной станции. И лишь когда тот позвал его несколько раз по имени, Сергей наконец очнулся, вскинул на Васильева мутные от слёз глаза.
Виталий Сергеевич, бледный и растерянный, не сводил взгляда с центрального монитора. Его руки лихорадочно метались по пульту. Он что-то переключал, нажимал на кнопки, двигал рычажки и тумблеры, но чем больше он совершал действий, тем сильнее серело его лицо. Алексей Андреев тоже подался вперёд. На жёстком лице появилось незнакомое Сергею встревоженное выражение.
Что-то явно происходило, но что — Сергей не понимал.
— Виталий Сергеевич, что у вас?
Васильев не ответил. По его лицу катились крупные градины пота, но он не вытирал их — его руки были заняты, пальцы двигались с бешеной скоростью. По монитору по-прежнему ползли цифры, но одно из полей отчаянно мигало красным, и показатели в нём менялись как в калейдоскопе.
— Чёрт, скорость… скорость падает. Этого не может быть, ведь давление, о чёрт, да чтоб его… — глухо бормотал Васильев, перещёлкивая какие-то переключатели. — Скорость турбины…, да быть такого не может, ну нет…
Он ненавидел физику. Ничего не понимал в ней, не хотел понимать, да и не мог. Как не старался — не мог. С математикой ещё всё было более-менее сносно, но вот физика… здесь Серёжа чувствовал себя полным идиотом. Не помогала ни зубрёжка, ни долгие и мучительные высиживания над домашним заданием. И именно это и злило бабушку больше всего.
— Серёжа, — медленно говорила она. Плохо сдерживаемое разочарование сквозило в каждом её жесте и каждом слове. — Твой прадед считал энергетический сектор и сектор систем жизнеобеспечения самыми важными секторами. Он был прекрасным инженером и лично принимал участие в разработке Башни. Мы планировали, что ты дальше пойдёшь именно в этом направлении. Будешь представлять интересы семьи в секторе систем жизнеобеспечения. Старайся!
Серёжа старался. Он до головокружения и тошноты вчитывался в учебники, запоминал, вникал, но ничего не мог с собой поделать. Формулы путались. Понятия разбегались. Скорости, вектора, физические величины…, всё это были абстрактные слова для Сергея, и чем больше он учил, тем хуже становились его знания.
Однажды он случайно услышал, как бабушка сказала отцу:
— Жаль, что твой сын оказался совершенно неспособен к изучению физики. Я говорила с кураторшей, а та, в свою очередь попыталась надавить на учителя, но его вердикт был однозначен. Увы, у Серёжи гуманитарный склад ума. Я могу, конечно, попросить, и ему подправят отметки. И рекомендацию нужную дадут, но ты сам понимаешь, сектор систем жизнеобеспечения — не то направление, где это может прокатить. Я надеялась, что Серёжа хоть в какой-то мере унаследует инженерные таланты моего отца, но приходится признать — в этом он пошёл не в нашу породу. В отличие от сына Ленуши, который как раз тут и проявляет основные способности. Поэтому, я считаю, что Серёже надо нацеливаться на финансовый сектор, с математикой у него всё же не так плохо, как с физикой…
В тот вечер Серёжа, оставшись в своей комнате, долго и горько плакал. Он не справился, не смог, разочаровал бабушку, не унаследовал инженерный талант Андреевых. А Пашка — Пашка унаследовал. Значит, он больше него, Серёжи, достоин своего великого прадеда. Это было очень обидно. Семья, бабушка возлагали на него надежды, а он…
— Объясните, Виталий Сергеевич, что случилось?
Сергей вслед за Васильевым вглядывался в мониторы и ничего не понимал. Рядом сидел прадед — для него, так же как и для Васильева, всё было предельно ясно. Он хмурил брови, и его пальцы быстро выстукивали, но не «Прощание славянки», а что-то тревожное, похожее на поднимающуюся бурю. Оба они не обращали на Сергея никакого внимания.
— Виталий Сергеевич!
Васильев обернулся.
— Сергей Анатольевич, тут…, — на красивом лице застыла паника. — Понимаете, какое дело. Турбина встала. То есть сначала раскрутилась, вышла на предельные параметры, а теперь вот… но…, — Васильев резко отёр пот с лица. — Не могла она встать. Не могла! Тогда бы всё полетело, генератор, вообще всё. А тут… Надо проверить турбину.
— Так проверяйте! — Сергей кивнул в сторону мониторов.
— Нет. Надо физически проверить.
До Сергея не доходило, что имеет в виду Васильев. Не скрывая раздражения, он смотрел на сгорбленные плечи начальника станции, на вялые руки, которые ещё совсем недавно порхали большими встревоженными птицами над панелью управления, а теперь неподвижно лежали на подлокотниках кресла — смотрел и никак не мог взять в толк, почему Васильев не проверяет. И тут до него дошло.
— Что значит физически?
— Надо спуститься к турбине. Она внизу, на плавучей платформе, которая примыкает к основной. Нужно позвонить дежурным, — Васильев непроизвольно потянулся к телефонному аппарату, но так и замер с протянутой рукой. — О, боже, никого ведь нет. О, боже.
Он несколько раз растерянно повторил «о, боже», не сводя с Сергея немигающих глаз. Сейчас они были у Васильева совершенно детскими, бледно-голубыми, как у младенца.
— Я тогда, наверно, сам, Сергей Анатольевич, — Васильев стал неловко подниматься с кресла. Левая рука соскользнула с подлокотника, и крупное красивое тело странно накренилось. — Мне самому… самому надо сходить…
— Сядьте! — взвизгнул Сергей, и Васильев, так и не поднявшись до конца, плюхнулся обратно в кресло. — Сидеть! Не вставать!
Сергей ринулся к пульту. Опёрся руками о край стойки, почти уткнулся носом в главный экран. Всматривался, пытался уловить в скоплении цифр то самое, что углядел Васильев, что было понятно прадеду.
А вдруг это всё игра? Виски заломило от напряжения. Что если никакого сбоя нет? И эти нулевые показатели, в которые только что тыкал пальцем Васильев — норма. А если Васильев всё выдумал? Нашёл повод, чтобы связаться с Савельевым? Куда он собрался бежать? Может, у него там сообщники…
Сергей уже забыл, что сам велел эвакуировать весь персонал со станции. Теперь ему казалось, что Васильев всё это время только и думал о том, как бы вырваться из щитовой. Ну, конечно, это же очевидно. Сейчас он выйдет отсюда, позвонит Савельеву…
— Вы никуда не пойдёте! Это исключено.
— Но…
— Я сам! Сам, — Сергей схватился за душивший его галстук, зло уставился на Васильева. — Давайте сюда ваш плащ. Быстро.
Васильев вскочил с места, заоглядывался по сторонам, ища глазами плащ, потом, вспомнив, что плащ до сих пор на нём, принялся стаскивать его с себя, дёргая за полы нервными резкими движениями. Полиэтиленовая ткань затрещала, так и не высохшие капли воды полетели в сторону Сергея.
— Простите, Сергей Анатольевич, я не хотел, — забормотал Васильев. — Давайте я помогу… надеть плащ помогу.
Он неловко засуетился вокруг Сергея, накидывая соскальзывающий мокрый дождевик ему на плечи. Ставицкий не обращал на Васильева никакого внимания. Сейчас ему было не до трясущегося от страха начальника Южной станции. Непонятная решимость овладела им. Сергей старался не глядеть в сторону прадеда, но боковым зрением чувствовал — Алексей Андреев смотрит на него. Смотрит. Оценивает. Принимает решение.
Ничего так не хотелось в эту минуту Сергею, как доказать своему прадеду, ещё раз доказать, что он достоин. Достоин и его любви, и его внимания, и возложенной на него миссии. Он, Сергей, достоин! Не Пашка!
— …там ведь по сути ничего такого сложного нет, — слова Васильева звучали, как сквозь вату. — Надо просто посмотреть, работает турбина или нет. Она на плавучей платформе, я уже говорил. Сначала нужно спуститься на третий ярус, а потом по южной стороне по лестнице вниз — сам модуль, турбина и генератор, находится на воде. Конечно, сейчас шторм, метеосводки показывают семь баллов, но у нас всё оборудование рассчитано. Лестницу, что к модулю ведёт, мы недавно проверяли. В критических местах усилили, подварили, так что… Главное, на сам модуль спуститься, дойти до него. Турбина сверху, вы её ни с чем не спутаете, Сергей Анатольевич. Она должна крутится, она…
— Я сам знаю, что там должно быть! — Сергей гневно прервал речь Васильева. — Я прекрасно во всём разбираюсь.
В эту минуту ему казалось, что так оно и есть. Он действительно всё знает и всё понимает. Тихо зашелестели страницы старого потрёпанного учебника.
Сергей рывком запахнул полы плаща.
— Вы двое — за мной, — коротко приказал охранникам. Подошёл к двери, распахнул и всё тем же сухим отрывистым тоном скомандовал но уже военным, что стояли на карауле снаружи. — Один из вас. Ты, — он ткнул скрюченным пальцем в грудь того, что был ближе. — Зайди внутрь. Будешь дежурить здесь. Твоя задача — глаз с него не спускать.
Сергей махнул рукой в сторону бледного Васильева. Тот так и не распрямился до конца после того, как помогал Сергею одеться, и теперь стоял в нелепой позе, похожий на услужливого лакея.
— Никуда не выпускать, ни за дверь, ни к телефону, следить в оба, — Сергей продолжал раздавать инструкции. — В случае неповиновения — стрелять.
Васильев дёрнулся при слове «стрелять» и ещё больше согнулся. Но Сергей на него уже не смотрел. Он повернулся к прадеду. С надеждой уставился в холодное спокойное лицо, ища так нужное ему сейчас одобрение.
— Да. Всё верно. Именно это я и имею в виду, Всеволод Ильич. Сейчас ждём парня с вестями, надеюсь, что с хорошими, и, как только он появляется, я сразу звоню вам. Лебедев должен быть наготове. Отлично!
Павел резко положил трубку, взъерошил волосы и уставился куда-то в стену. Не собирался с мыслями, а словно делал глубокий вдох перед тем, как нырнуть. Один короткий, но очень глубокий вдох и снова опасное погружение. И надо собраться, надо суметь, чтобы опять выплыть, не пойти ко дну. Пока ему это удавалось.
Непонятно, откуда у Маруси возникли такие ассоциации, но ей вообще последний час в голову лезло странное. Какие-то сцены из детства, мама, сердито выговаривающая по поводу Марусиной очередной проделки, мысли о том, что она утром не позавтракала, а время уже третий час и, судя по всему, пообедать ей сегодня тоже не удастся. Всё это было никак не связано с тем, что происходило в данную минуту в Башне, с боями на Южной, с маленькой резервной щитовой, где незнакомая ей девочка чётко выполняла все инструкции, повторяя «Да, папа. Я поняла, папа», — словом, со всем тем, из-за чего в кабинете Павла сейчас висела липкая и тревожная тишина, — но почему-то дурацкая мысль о несъеденном завтраке была важней.
Дверь тихонько приоткрылась, на пороге показался Селиванов. Прошёл в кабинет бочком, бросив косой взгляд на Павла, положил перед Марусей очередные отчёты.
— Идём по графику, — сказал негромко.
Маруся в ответ только кивнула и, не дожидаясь, когда Селиванов выйдет, привычно заскользила глазами по столбикам цифр. Шестая нитка, давление во втором контуре, тут что? а нет, всё нормально… Голову заполнили рабочие моменты, вытеснив ничего не значащую ерунду. Она снова была там, где и должна была быть — рядом с реактором…
Вчера днём Павел вызвал её к себе и без обиняков сообщил, что руководить пробным запуском будет она.
— Почему я? А кто на пульте?
— Гордеев на пульте.
Маруся полагала, что во время пробного запуска её место, как инженера по реактору, будет в БЩУ, но Павел распорядился иначе. Смотрел на неё немного зло и раздражённо — он ещё не отошел от того, что случилось в паровой, — пару раз назвал Марией Григорьевной, демонстративно подчёркивая, что его приказы не обсуждаются.
Она почти не спала ночь. Несколько раз вскакивала, включала ноутбук, просматривала документы, а с утра, словно утопающий за соломинку, схватилась за учебник по термодинамике. У неё было ощущение, что она должна сдать самый важный в своей жизни экзамен, причём права на ошибку на этом экзамене у неё нет. Она перелистывала страницы учебника, красными от бессонной ночи глазами вглядывалась в ряды знакомых формул, и когда информация уже перестала помещаться в мозгу, она, бросив учебник на кровать, отправилась в коридор к кулеру и там столкнулась с Борисом.
С этого момента в Марусиной голове реактор и Борис сплелись в единое целое. Всё было важным для неё и, как бы это странно не звучало, не могло существовать друг без друга. Даже насмешливые и злые слова, которые она бросила в лицо Борису утром, не могли ничего изменить — это были только слова, а настоящее жило в самой Марусе, переполняло её, разливалось ликованием в каждой клеточке. Она никогда не могла бы сформулировать внятно, что она чувствует и чего ждёт, но это радостное ощущение, что вот-вот что-то случится и обязательно хорошее — потому что ещё могло произойти в
А потом вдруг всё завертелось и пошло совсем не так, как она себе придумала.
Внезапно начавшийся контрпереворот, краешек разговора Бориса и Павла здесь, в этом кабинете, и слова её брата о доверии, которые на этот раз почему-то совсем не удивили Марусю, ведь и она — она сама, — хоть и не осознавала этого, но уже верила
Павел нашел её в реакторном (они с Мишей Бондаренко, склонившись над ноутбуком, отслеживали первые показатели) и коротко бросил:
— Маруся, пойдём со мной.
Бондаренко понял Павла сразу, перехватил его взгляд, поудобней пристроил костыли под мышкой, а она почему-то решила, что Павел зовет её к себе минут на пятнадцать-двадцать. Послушно последовала за ним, глядя в широкую каменную спину.
— Ты извини, я знаю, как для тебя важно быть сейчас там, у реактора, — Павел заговорил, только когда за ними закрылась дверь кабинета. На неё он не смотрел, словно боялся столкнуться с ней глазами. — Но ты мне нужна здесь. Понимаешь?
Он говорил что-то ещё, а она только утвердительно кивала, соглашалась с ним, хотя это его решение казалось ей странным, ничем не обоснованным и даже временным. Она всё ждала, что он отпустит её, ведь здесь был и Марат Каримович, а она… зачем тогда она, но когда тяжело молчавший телефон вдруг ожил, затрезвонил, сгоняя бледность с лица Павла, и в динамике раздался насмешливый голос Бориса, Маруся поняла, что сама никуда отсюда не уйдёт.
— Папа, Саша вернулся!
Тишина взорвалась быстрым девчоночьим голосом. Маруся оторвала голову от документов, машинально повернулась.
— Саша! Ну что? Он вышел? Васильев вышел из щитовой? — Павел навис над столом, уставившись на телефон.
— Павел Григорьевич, — динамики затрещали, перекрывая слова.
— Что? Ну?
— Он не вышел. Васильев не вышел. Если он был в главной щитовой, то остался там, внутри. Но зато вышел Ставицкий.
— Что за ерунда? — Руфимов, до этого сидевший рядом с Марусей и просматривающий вместе с ней распечатки, которые принёс Селиванов, поднялся с места и, болезненно морщась, доковылял до стола Павла. — И куда он пошёл?
— Один? — это уже спросил Павел.
— На платформе очень сильный ветер, — мальчишка чуть запнулся, виновато вздохнул. — Мне было не разобрать всё, что он говорил. Но судя по тому, что я услышал, Ставицкий собрался сам пойти к турбине. Он приказал охранникам идти вместе с ним на второй ярус. Турбина ведь там?
— Там, — упавшим голосом отозвался Павел и тут же вскинулся. — Охранникам?
— Да. С ним пошли двое. А двое других остались у главной щитовой.
— Чёрт! — Павел стукнул кулаком по столу. И тут же в ответ раздался знакомый, подёрнутый иронией голос.
— Мебель, Паша, не ломай. Она казённая.
— Иди к чёрту, — на автомате среагировал Павел. Выпрямился, обернулся к Руфимову. — Вот что, Марат, значит, план Б. Что делать, ты знаешь. Сколько у нас осталось времени? Двадцать пять минут? Достаточно, чтобы добраться до Южной. Маруся, будь добра, позвони по внутреннему на КПП Алёхину. Пусть готовит небольшой отряд для сопровождения на Южную и связывается с Островским…
— Паша, сбавь обороты.
— Боря, погоди.
— Нет это ты, чёрт бы тебя побрал, погоди! — в голосе Бориса зазвенела злость, и Маруся непроизвольно вздрогнула. — Это не выход. Я уже говорил и повторю ещё раз: это не выход, Паша. Твоё появление на Южной ничего не решит. Серёжа просто велит пристрелить тебя и всё. А дальше? Ты подумал, что будет дальше? Ставицкий — псих, но и он понимает, что проиграл. Только один он на дно не пойдёт. Он пойдёт туда вместе со всеми нами. Со всеми. С Башней. С реактором твоим любимым. С Никой. С Анной. С Марусей…
Маруся покраснела и быстро опустила голову. Он назвал её имя, назвал среди тех, кто был дорог его другу, и всё же было в его голосе что-то ещё, и это что-то адресовалось лично ей.
— …поэтому твой план Б, Паша, никуда не годится. Хреновый это план. Тупиковый.
— У тебя есть другой?
— Есть. И ты его тоже знаешь. Пойти и прикончить Ставицкого. Ника, давай сюда свой пистолет.
— Пистолет? Какой ещё пистолет? Ника, откуда у тебя…, — Павел опять схватил трубку, которую только что отложил в сторону.
— Не суетись, — Борис в отличие от Павла был совершенно спокоен. — Ника тебе потом всё сама расскажет. Когда всё закончится. А пока…, — он замолчал, и в обоих комнатах — и тут у Павла, и в маленькой резервной щитовой повисла тягостная тишина.
Маруся словно вживую представила себе знакомое тесное помещение, пластиковые столы, стойку пульта, старенькое кресло с расшатанными роликами, бледную рыжую девочку, почему-то очень похожую на Павла и на неё, Марусю. Со слов Анны Маруся знала, что дочь Павла внешностью пошла в мать, но в этом своём видении она видела Нику другой — маленькой копией Павла, собранной, решительной, с твёрдыми серыми глазами. Собственно, а какой ещё могла быть девочка, которая только что уверенно и без ошибок проделала не самую простую и совсем незнакомую ей работу — только такой. Только настоящим продолжением своего отца.
А
Стоял, чуть опершись рукой на спинку кресла. Крупный, красивый, немного усталый. Маруся видела эту усталость, залёгшую бледными тенями под глазами, спрятавшуюся в жёсткой складке ровно очерченного рта, в притаившихся в матовой зелени чертенятах — они, чертенята, тоже устали. Смертельно устали. И до Маруси вдруг дошло.
— Боря, — ей показалось, что она не просто сказала это вслух, а закричала. Но на самом деле нет. Это что-то кричало внутри неё, не находя выхода.
Зато взорвался Павел.
— Ты совсем чокнулся, Литвинов? Со Ставицким два — два, мать твою! — охранника. Как только ты выстрелишь…
— Не бойся, не промахнусь. Недаром же я несколько лет в тир ходил, как знал, что пригодится.
— Они тоже не промахнутся. Охранники не промахнутся. Изрешетят тебя мигом, пикнуть не успеешь.
— Быстрая смерть, Паша — хорошая смерть, — от холодного сарказма Бориса у Маруси кожа покрылась мурашками, а нос предательски покраснел. — Знаешь, всё лучше, чем от инъекции. После зачитанного вслух приговора. И да, Паша, я ведь всё равно покойник, так что не жалей понапрасну. Будет. В общем, на второй ярус надо спуститься, я правильно понимаю?
— Да, — глухо ответил Павел.
— Ну и отлично. Звони Островскому. Пусть готовится. Думаю, минут через десять надо штурмовать. Ну… с Богом, Паша. Удачи нам.
— Боря…
Трубка разразилась быстрыми гудками.
Мир покачнулся и поплыл перед Марусиными глазами.
Она ничего не слышала и одновременно слышала всё. Словно два измерения — одно, время в котором застыло, и другое, где время наоборот ускорилось — наложились друг на друга. Маруся не понимала, где она, потому что, казалось, она была везде и в то же время нигде — плыла, с усилием расталкивая руками плотный воздух, который можно было потрогать и который невозможно было вдохнуть. Откуда-то изнутри поднималась боль, большая и тяжеловесная. Она была похожа на неповоротливого великана, который по чьему-то злому умыслу оказался в маленькой Марусе, не помещался в ней, рвал её на части.
Слёз не было. Их выпил страх — страх за того, кто в эти минуты уходил. Уходил в надвигающуюся тьму. Из тесной щитовой. Из жизни. Из своей и из её, Марусиной, жизни.
В какой-то паре метров от Маруси Павел, по-прежнему стоя (за всё это время он не присел ни разу), отдавал по телефону указания полковнику Островскому. Голос его звучал сухо и ровно, и Марусе казалось странным это выставленное напоказ спокойствие. И только когда в кабинет заглянула Анна и начала что-то говорить Марату Каримовичу, и Павел, обернувшись, резко бросил: «Не сейчас, Аня!», Маруся всё поняла — прочитала на бледном, почти сером лице брата. Анна ни о чём не спрашивала, просто молча закрыла дверь, и Павел тут же вернулся к прерванному разговору с полковником. А Маруся наконец беззвучно заплакала…
— Павел Григорьевич!
Дверь кабинета с шумом распахнулась, так, что лёгкий порыв ветра, ворвавшегося внутрь вместе с вошедшими, смахнул листы отчётов, что лежали перед Марусей.
— Я же сказал — не сейчас! — Павел со всей силы шваркнул о стол телефонную трубку, развернулся всем телом. Злое лицо его недоумённо вытянулось. — Капитан Алёхин? Что такое?
— Да тут такое дело, Павел Григорьевич…, вот пацаны, говорят, что срочно. У них тут…
Из-за спины капитана кубарем выкатился Гоша Васильев. А следом показался смущённый и красный Кирилл Шорохов.
— Павел Григорьевич! Мы нашли! Точнее, это Кирилл нашёл. Он всё рассчитал. Теперь мы знаем закономерность. Она есть!
И, не дожидаясь ответа или разрешения (впрочем, когда Гоше Васильеву в возбуждённом состоянии — а он был именно в таком состоянии — требовалось разрешение), Гоша принялся раскладывать перед мало чего понимающим Павлом бумаги. Откуда-то появился ноутбук, кажется, он был в руках Алёхина, и Гоша, открыв его, торопливо защёлкал мышкой, что-то бегло просматривая. При этом парень взахлеб тараторил, не затыкаясь ни на секунду.
— Кирилл ещё ночью всё посчитал. Вот здесь. Нет, не это, вот я дурак, сую вам не то. Тут не смотрите, Павел Григорьевич. Там ошибка. Вот эти расчёты нужно смотреть. Видите? Да? Это Кирилл нашёл. Мы сразу с утра хотели к вам бежать, но у нас тут… в общем форс-мажор приключился. Я проспал. А Кирилл… Вы его только не ругайте. Нам пришлось дверь выломать. У Марии Григорьевны к комнате. Это случайно получилось. Вы можете у меня из зарплаты за дверь вычесть, я не обижусь, честно. Нам просто ноутбук был нужен. Проверить же, Павел Григорьевич, было надо. А военные не поняли, они подумали, что мы диверсанты. Смешно да? И задержали нас. Но потом товарищ капитан нас отпустил…
Павел растерянно перелистывал бумаги, которые Гоша сунул ему в руки. Его лицо ещё хранило злое выражение, но оно постепенно вытеснялось удивлением и пониманием.
— Гоша, а ну давай по порядку. Не части! — распорядился Марат, пододвигаясь ближе и с интересом вглядываясь в ноутбук.
— Да я и говорю по порядку, Марат Каримович. Уровень встал. Уже встал! — Гоша взволнованно тряхнул головой. — Глядите сами. Последние метеосводки. Где они? А вот они. Шторм же сейчас. И в прошлый раз, когда океан замер, тоже шторм был. Не такой сильный, правда. А это наши с Кириллом расчёты, видите? Сейчас получается семь дней. И дальше ещё такие плато будут. Вот тут и тут. И у нас теперь есть время. Правильно же? Марат Каримович? Павел Григорьевич?
— А ну погоди! — Павел быстро придвинул стул, сел, развернул к себе ноутбук. Быстро закрутил колесико мыши, параллельно просматривая исписанные цифрами листки бумаги. — Маруся!
Но она и сама уже подошла, на ходу вытирая ладонями мокрые от слёз щёки. Уставилась, как заворожённая, через его плечо на подрагивающий экран ноутбука.
— О, боже. Господи, а ведь действительно… — и вдруг она замерла от внезапно пришедшей в голову мысли. — Борис! Паша, там же Борис. Он не знает, что у нас есть время! А мы ведь можем…
Она резко замолчала. Но Павлу и не нужны были её слова.
— Всеволод Ильич, пока отбой! Ждите моей команды. Марат, звони Бондаренко. Пусть останавливают пробный запуск. Нормально останавливают, в штатном режиме, — слова вылетали как пули, а пальцы Павла уже набирали номер резервной щитовой на Южной. — Ника?! Борис уже ушёл?
— Да, пап. Несколько минут назад.
— Его надо вернуть. Мы останавливаем реактор.
— Но как? Ведь нельзя же…
— Всё нормально. У нас появилось время. Но это потом. Сейчас главное Борис… только бы он ещё не успел дойти до туда…
— Я сбегаю, Павел Григорьевич!
Мальчик, тот самый мальчик — Маруся забыла, как его зовут, — вклинился в разговор.
— Саша, да, пожалуйста, быстрей. Очень тебя прошу…
Саша. Точно, мальчика зовут Саша. Маруся вспомнила. Саша. Саша Поляков…
Где-то там, сквозь треск помех, звонко хлопнула дверь. И Марусин мир опять погрузился в тишину. Что-то беззвучно повторял Павел, задавал какие-то вопросы Руфимов, ему суетливо отвечал Гоша, но Маруся ничего этого не слышала. Сейчас она ни о чём не могла думать — только мысленно подгоняла этого незнакомого ей Сашу Полякова, подгоняла, просила, упрашивала. Успей. Ну, пожалуйста, успей. И, не зная, что же сделать ещё, взмолилась чему-то или кому-то большому и всемогущему, который то ли существовал на самом деле, то ли был кем-то придуман в последней, обрывающейся надежде. Взмолилась, обещая ему взамен на жизнь Бориса абсолютно невозможное — свою любовь и своё счастье.
Борис шёл быстро — настолько, насколько позволяла раненая нога. Там, в помещении щитовой, за всеми разговорами и тревогами он почти о ней не думал, но сейчас, то ли от того, что он взял слишком быстрый темп, то ли ещё от чего, но боль вернулась, дала о себе знать резкими пульсирующими толчками. Борис непроизвольно остановился, нагнулся, обхватил ладонью колено. Брюки, как и вся одежда на нём, были мокрыми (что в общем-то неудивительно после «холодного душа» на Северной), но не только. Борис почувствовал, что рука стала липкой, поднёс пальцы к лицу, негромко выругался. Снова посмотрел вниз. Вся левая штанина брюк ниже колена пропиталась кровью. Сквозь прореху на ткани виднелся довольно глубокий порез, в штормовых сумерках, разбавленных светом фонарей, края раны казались почти чёрными. Перевязать бы чем, совершенно некстати подумал он и сам усмехнулся этой дурацкой мысли. Распрямился и снова зашагал к дальней левой опоре, стараясь держаться ближе к постройкам, что тянулись вдоль широкого транспортного коридора.
Странное всё-таки существо человек. Ведь знает, что жить ему осталось всего ничего, а продолжает беспокоиться о каких-то пустяках. О ране на ноге. О мокрой рубашке, противно липнущей к телу. И о таких же мокрых ботинках, в которых при каждом шаге хлюпала вода.
Борис не испытывал никаких иллюзий по поводу того, что его ждёт. Два охранника при Серёже — однозначно патовая ситуация, причём назад пути нет. Мосты сожжены. Точка.
«Ну почему же сразу сожжены? — демон, практически раздавленный и побеждённый, снова поднял голову. — Это не твоя война. Самое время уступить поле сражения Павлу».
Сейчас демон говорил голосом его прежнего начальника, Льва Евгеньевича Смирнитского. Те же ласково-железные нотки. Тот же покровительственный тон. Борис даже слышал скрип антикварного кресла под грузным, но ещё крепким телом. Видел тускло поблёскивающий золотом массивный перстень на согнутом артритом безымянном пальце.
— Иногда, Борис, разумнее сделать шаг назад, отступить. Тот, кто идёт напролом, быстро сгорает, а бывают такие моменты, когда не зазорно и потлеть. Столкни противников лбами и подожди. Смелые получают принцессу и полцарства, а терпеливые и осторожные — весь мир.
Да, у Бориса был хороший учитель. Лев Евгеньевич взял его за руку и, словно дитя, ввёл в круг тех, кто не проигрывает, тех, кто вгрызается в жизнь всеми зубами — в мир волков, а не агнцев, идущих на заклание.
— Ну, и нравится тебе такая жизнь, Боря?
— Нравится!
Борис сказал это вслух, прогоняя окружившие его со всех сторон видения.
Нравится. Именно такая жизнь — нравится. Пусть от неё и остался лишь небольшой кусочек.
Сразу стало как-то легче. И смерть, маячившая впереди, уже перестала казаться глупой и бестолковой. Борис улыбнулся и прибавил шаг.
Он вспомнил, как всего каких-то пару месяцев назад или чуть больше, он тоже шёл умирать. Коридор военного сектора не был похож на этот коридор Южной станции: здесь царил ветер, осыпающий Бориса солёными брызгами, а там — только спёртый воздух замкнутого пространства, гоняемый туда-сюда старой вентиляцией. И серые бетонные стены с двух сторон, безликие дублёры приставленного к Борису конвоя.
Тогда Борис шёл на казнь равнодушно — терять ему было нечего. Он понял это именно в том коридоре, глядя в безучастную спину идущего впереди офицера. Борису было не о чем жалеть, он ничего не оставил после себя, кроме кабинета, набитого антикварной мебелью, и такой же роскошной, как и кабинет, квартиры на Надоблачном уровне. А всё это, как ни тужься, с собой на тот свет не заберёшь. Зато остального, что оказалось действительно важным, Борис либо так и не приобрёл, либо лишился. Например, друга потерял, единственного, как вдруг выяснилось, друга.
Звучно печатали шаг за его спиной солдаты, а он, приноравливая свои мысли к их чеканной поступи, с каким-то удивлением думал о том, что нет ни одного человека, который бы его любил, для которого он был бы дорог. Кроме мамы, конечно, но мама — это мама, она не считается. А больше никто. Никто. Вот и получалось, что всё, к чему он стремился — деньги, власть, привилегии, красивые женщины и вещи — в одночасье обернулось лепреконовым золотом: сияло ярко, а на деле оказалось потёртыми фальшивыми медяками. Поэтому и не жалко было ему тогда умирать. Не держало его ничего. А сейчас — держало.
Борис добрался до нужной опоры, чуть помедлил, привычно усмехнулся и шагнул внутрь. Спускаться с больной ногой было неудобно (подниматься оказалось легче), и Борис, в упрямом желании прогнать боль, принялся, как в детстве, считать ступени — один, два…, пять. Где-то на десятой или одиннадцатой сбился, снова вернулся к своим смертям (звучит абсурдно, но его судьбе не откажешь в чувстве юмора), и к той, которая не состоялась, и к этой, новой, что ждала его за поворотом. И к краткому отрезку жизни между ними, авансом выданному ему, в который провидение умудрилось впихнуть всё, на что иному человеку не хватает и сотни лет: воскресшую дружбу, общее дело, настоящих людей рядом и любовь, ту самую любовь, которой, как Борис всегда считал, не бывает.
Всё это развернули перед ним, показали, даже дали потрогать, а потом, ловким жестом фокусника смахнули в глубокий тёмный сундук, из недр которого дохнуло нафталином и сыростью — запахом старости и смерти, а взамен предъявили билет в один конец, в преисподнюю. А он-то, наивный, думал, что сумел с этого поезда соскочить. Словно это когда-то кому-то удавалось.
…Последние ступени он преодолел почти бегом. Понимал, что сейчас окажется за дверью, на открытом пространстве, где действовать придётся быстро и без проволочек, не отвлекаясь на посторонние мысли. Потому, наверно, и спешил оставить за поворотом последнего лестничного пролета своё прошлое, в котором в тугой узел сплелось многое: тёмное и светлое, фальшивое и настоящее, расчётливое и безрассудное. Да, всё оставлял Борис позади: дружбу, предательство, звонкий хохот монет, сладкий запах власти, неудавшееся счастье, чужих женщин и случайных детей. И ещё маленькую, стремительную женщину с насмешливым прищуром серых искрящихся глаз — её он тоже оставлял…
Илья Титов напряжённо вглядывался в океан, стоял позади Верховного и, вытягивая и без того длинную шею, пытался рассмотреть сквозь наступающую темноту, что же там происходит. Нет, сам океан Илью интересовал мало, хотя, если уж говорить начистоту, снаружи Башни Илье Титову за свои двадцать лет бывать ещё не приходилось, а тут такая оказия выпала — сопровождать Верховного и не куда-то, а на Южную станцию. Отсутствием любопытства Илья никогда не страдал и первые пятнадцать-двадцать минут, как только их небольшой отряд вступил на платформу, парень вертел головой направо и налево, жадно впитывая новые впечатления. Но сейчас было кое-то поважнее океана, штормовых волн и бьющего в лицо ветра. Илья чуть подался вперёд и неловко позвал:
— Господин Верховный правитель…
Ставицкий его не услышал или сделал вид, что не услышал. Верховный застыл у самой кромки, судорожно вцепившись маленькими сухими ручками в железный поручень ограды. Ограждение это тянулось почти по всему периметру и обрывалось, не доходя двух-трёх метров до лестницы. Здесь край платформы был ничем не защищён, почему — Илья не знал, но предпочитал держаться подальше от этого места. Океан гудел где-то внизу, поднимая время от времени волны, и эти волны с рёвом обрушивались на бетонные плиты, падали плашмя, пытаясь дотянуться хоть до чего-нибудь, не дотягивались и, шипя в бессильной злобе, отползали назад. Илья не мог признаться себе, но всё это его слегка нервировало.
Верховный, судя по всему, испытывал нечто похожее. Потому, наверно, и замер, как прикованный, рядом с оградой, вглядываясь вдаль. Илья знал, куда он смотрит — на огромный, качающийся на волнах буй непонятной и громоздкой конструкции.
Этот буй (или плавучий модуль, так, кажется, называл его тот трясущийся от страха инженеришка — Илья вспомнил вытянутое перекошенное лицо и зло ухмыльнулся) был соединён с платформой двумя мостками, и сейчас на одном из мостков, почти посередине, ухватившись рукой за перила и согнувшись в три погибели, стоял Золотарёв.
Золотарёв кашлял. Илье не нужно было слышать, чтобы понять это — они были напарниками, и за то время, что они служили с Золотарёвым вместе, Илья насмотрелся на всё это вдоволь.
Кашель у того приключался вдруг, ни с того, ни с сего, как считал Илья. Сначала Золотарёв начинал подкашливать, тёр нос и покрасневшие глаза, дышал со свистом, а потом его скрючивало — он кашлял словно лаял, хватал посиневшими губами воздух, и в груди что-то мокро хрипело.
— Астматик я, братишка, — однажды признался Золотарёв. — Но это ничего, это нормально… главное прокашляться, а там уж…
Илья Золотарёва не любил, презирал со всей силой здоровой и эгоистичной молодости, правда, насчёт приступов кашля своего напарника Илья особо не распространялся — у начальства, уж наверно, свои доводы были, раз они взяли этого доходягу в армию.
И вот теперь этот самый доходяга застрял между станцией и буем, на котором крутилась или уже
А океан словно сошёл с ума.
Он бросал и бросал свои волны на мостки, соединяющие станцию с плавучей конструкцией, которая качалась на волнах подобно гигантскому поплавку. Мостки ходили ходуном, при каждой новой штормовой атаке они вздымались, страшно горбились и, казалось, ещё один удар, и их переломит как сухое дерево.
Золотарёва отправил к турбине Верховный (сам-то Сергей Анатольевич струсил, не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы это понять), и на самом опасном участке — на открытых, ничем не защищённых, шатких мостках — Золотарёва, как назло, одолел кашель и пришедший вслед за кашлем страх. Илья видел, что Золотарёв отпустил трос, который был протянут прямо над перилами, а этого делать категорически не следовало. Мостки могут и не выдержать, вон их как корёжит, сложатся на раз, два, три, и унесёт вместе с этими обломками в океан, а вот стальной трос — надёжная страховка, он как поводок держит плавучий модуль с турбиной.
Всё это Илья определил быстро, и про трос, и про то, что Золотарёв — не жилец, не выдержат мостки, как пить дать, не выдержат, и в душе зашевелилась совершенно некстати проснувшаяся жалость.
— Господин Верховный правитель…
На этот раз Ставицкий его услышал, обернулся, удивлённо посмотрел.
— Господин Верховный правитель, у Золотарёва астма, он там… не дойти ему.
Верховный его не понимал. Илья видел пустой, отсутствующий взгляд. Глаза, увеличенные толстыми линзами, смотрели не на Илью, а куда-то сквозь.
— Помочь бы ему надо.
Эти слова Илья произнёс неуверенно. Потоптался на месте, пытаясь уловить хоть какое-то движение в остекленевшем взгляде Верховного. Справа, со стороны океана что-то ухнуло, послышался треск, и Илья испуганно обернулся. Очередная волна накрыла Золотарёва. Плиты мостика, на котором он стоял, согнулись, частично ушли под воду, ограждение перекосилось и в одном месте отошло от плиты. Каюк Золотарёву, успел подумать Илья. Но волна схлынула, унося с собой пену и мелкий мусор, а Золотарёв всё ещё был на месте, уцепился за поломанные перила, которые с диким шумом хлопали на ветру оторванной стороной.
— Я…
— Стоять! — Верховный ожил. Лицо, которое ещё секунду назад было окаменевшим и ко всему безучастным, пришло в движение. Он как будто всё это время был на паузе, а теперь нажали кнопку, и он засуетился, завертел головой, задёргал тонкими бескровными губами. — Стоять! Не двигаться!
Илье даже показалось, что маленькая белая ручка Сергей Анатольевича легла на карман пиджака, но, может, он только поправил разлетающиеся в разные стороны полы дождевика. А океан уже катил новую волну.
— Э, да вы как хотите, а я пойду. Товарища не бросают вот так, — и Илья, перекинув за спину автомат, поспешил к лестнице.
Странно, он никогда не считал Золотарёва товарищем, даже имени его не помнил — между собой все они звали его только по фамилии, — а вот надо же, пошёл. Пошёл, наплевав на приказ вышестоящего, не слушая визгливые крики, не обращая внимания на поднимающиеся волны, готовые прихлопнуть Золотарёва, а теперь и его, как муху.
Перекладины приставной лестницы были мокрыми и холодными. Руки стыли, болели пальцы, ремень от автомата, который Илья перекинул впопыхах, врезался в шею, но Илья почти не обращал на это внимания. Он боялся не того, что соскользнёт, и не того, что мостки, уже покалеченные штормом, не выдержат его массы — он боялся, что не успеет. И уже продвигаясь вперёд по мосткам, держась обеими руками за страховочный трос и не сводя глаз с обессиленного Золотарёва, заорал во всё горло, перекрывая шум океана и не удивляясь внезапно возникшему в памяти Золотарёвскому имени:
— Андрюха! Держись, Андрюха! Я уже иду! Я иду, Андрюха!..
Ну вот и всё, остался последний шажок. Борис остановился перед выходом, неуверенно тронул ладонью дверную ручку. Сейчас он откроет дверь, выйдет наружу и… Борис поудобней перехватил пистолет, чуть надавил пальцем на спусковой крючок, почувствовал упругое сопротивление. Понял — он сможет и решительно толкнул дверь.
Борис узнал Ставицкого сразу, хотя спроси его, когда он видел Серёжу в последний раз, и Борис бы не ответил. Он просто этого не помнил. Наверно, со школы, хотя скорее всего это было не так. Наверняка сталкивались где-нибудь в коридорах Башни, возможно, на каких-то заседаниях, в ресторане, в парке — да мало ли мест для встреч в их тесном мире, — но вряд ли Борис обращал внимание на робкого и незаметного Серёжу Ставицкого. Не по чину. И вот поди ж ты, взлетел Серёжа, поднялся высоко, даже Павла переиграл. Почти.
Серёжа стоял один. Удивление галопом пронеслось в голове Бориса, но тут же пропало. Медлить было нельзя. Борис вскинул руку, навёл пистолет на Ставицкого (тот был повёрнут к нему боком и не мог его видеть), прицелился, но тут же опустил руку. Слишком большое расстояние. Он промахнётся.
На миг мелькнула досада. Хотел же спуститься по той лестнице, что в правой опоре, сейчас бы очутился прямо позади Серёжи — лучшей мишени трудно придумать. А теперь придётся подбираться ближе.
Держа пистолет наготове, Борис двинулся вперёд, моля про себя, чтобы Ставицкий не обернулся. Его шагов за шумом ветра и рёвом океана Серёжа услышать не мог, и если удастся сократить между ними расстояние, то всё должно получиться.
Взгляд Бориса был прикован к маленькой фигурке, укутанной в прозрачный дождевик, ветер трепал длинные полы плаща, раздувал слетевший с головы Ставицкого капюшон, ерошил поредевшие Серёжины волосы. Борис опять вспомнил про охранников. Эти двое могли быть где угодно: на плавучей платформе, внутри опоры, за дверью, ведущей на лестницу. Борис только сейчас заметил, что одна створка двери открыта настежь, что если охрана там? Он невольно прибавил шаг, почти перешёл на бег.
Быстрей, торопил он себя, не замечая ни шальных волн, ударяющих о край платформы, ни холодных колючих брызг, которыми было усеяно его лицо. Он забыл о своей больной ноге, хотя каждый раз, когда он наступал на неё, тело пронзала острая боль. Но это была уже привычная боль, вросшая в него, ставшая его частью — она придавала злости и, как бы это странно не звучало, сил.
Борис шёл.
Он не смотрел по сторонам — только маленькая нелепая фигурка в дождевике стояла перед глазами. Она вела его, притягивала, была ориентиром и — Борис наконец решился, вскинул пистолет, чуть прищурился — его целью.
Выстрелить он не успел. Ему нужно было бы остановиться, но он поспешил. Всё хотел подойти ближе, чтоб уж точно не промахнуться, и этот последний торопливый шаг стал лишним. Раненая нога поскользнулась на мокрых плитах, Борис не удержался, рухнул на бетон, проехался голой раной, выступающей из прорехи брюк, по шершавой, как наждачная бумага, поверхности. Резкая боль скрутила, накинула чёрно-красную пелену на глаза, он охнул и выронил из рук пистолет. И почти сразу — Борис не успел ничего сообразить — набежала волна и, с лёгкостью подхватив пистолет, унесла его за собой.
И в этот момент Ставицкий обернулся…
Упавший человек не сразу привлёк его внимание. Он даже не понял сначала, что это человек — прожекторы на головой, разрезая наползающую темноту, играли светом и тенью, как цирковые жонглёры, выхватывали из дальних уголков затейливые очертания, создавали что-то фантастическое и даже фантасмагорическое, отчего у Сергея кружилась голова и двоилось в глазах.
Он не мог сказать наверняка, где кончается настоящее и начинается вымышленное, потому что и сам уже этого не знал. В ушах звенело, перед глазами возникали, покачиваясь и расползаясь, призраки. Бабушка Кира, отец, дед — не Арсений, а другой… Кирилл, тот, которого Серёжа никогда не видел, молодая жена Кирилла, похожая на срезанную белую лилию… они ведь все мертвы. Или нет?
Или нет?
За спиной, на шатающихся во все стороны мостках, что тянулись к плавучему модулю, возились два охранника. Сергей уже давно потерял к ним интерес. Одного он отправил туда сам, а другой потащился вслед за первым. Зачем он так сделал, Сергей не понимал, хотя эта мысль всё ещё металась где-то на задворках сознания, прорываясь время от времени настойчивым больным вопросом. Но Сергей гнал её прочь, как и многие другие, рваные, не имеющие ни начала, ни конца, являющиеся вдруг и тут же бесследно исчезающие.
Он забыл, почему он здесь.
Он не знал, куда идти.
А вокруг кружились и кружились призраки.
Они все кружились вокруг него. Мягко касались бледными, прозрачными ладонями — лба, щёк, губ. Сергей чувствовал их ледяное дыхание. И ему было страшно. Рука сама собой нащупала в кармане пистолет, пальцы заскользили по рукоятке, слепо прочитали резную монограмму: буквы К и А, сплетённые единым узором,.. К и А… К и А…
Нет!
Он резко тряхнул головой.
Он один. Он остался совсем один. Его обманули.
И опять из тумана возникло лицо Киры Алексеевны — Снежной Королевы — ласково-презрительно скривились в усмешке красивые губы. Вихрем пронеслась вальсирующая пара, он в чёрном фраке, она в белом подвенечном платье — Кирилл и Лилия. Маленький мальчик с сонными голубыми глазами важно прошествовал мимо, пухлое детское лицо, румяные щёчки. Мальчик улыбнулся, превращаясь в Серёжиного отца — рот изогнулся в вялой капризной гримасе… Лица, руки, тени, что-то шепчущие губы, газовый шарфик, атласная бальная туфелька на маленькой женской ножке, гордый разворот головы…, и на всем — гигантская фигура прадеда, медленно поднимающаяся из моря…
Но они мертвы! Мертвы!
А ему нужен кто-то живой. Из плоти и крови. Чтобы встал рядом. Чтобы…
Позади что-то стукнуло. Сергей вздрогнул и обернулся.
Рядом с опорой стоял Ивар. Ивар Бельский. Ветер трепал его светлые волосы, надувал парусом рубашку. Ярким пламенем горели синие глаза на безупречно красивом лице.
Ивар…
Его услышали.
Сергей махнул рукой — призраки, повинуясь, взмыли вверх бесплотной стаей — и распахнул объятья.
— Ивар! Ты пришёл ко мне! Ивар!..
Ставицкий шёл прямо на него. Шёл, путаясь в длинных полах дождевика, поблёскивая стеклами очков. Глаза, неестественно большие, искажённые толстыми линзами, казались совсем тёмными. Сашка видел только расширенные зрачки, чёрные, пустые… не глаза, а блестящие пуговицы, две гладкие, отполированные пуговицы, которые какой-то шутник пришил грубой ниткой к бледному, мёртвому лицу.
— Ивар… ты пришёл…
Сашка не планировал вот так вываливаться на платформу, можно сказать, под ноги Ставицкому, но, если говорить начистоту, он вообще ничего не планировал. Ни о чём не думал — впервые за всю свою короткую жизнь не думал. Выскочил из щитовой и рванул что есть мочи, охваченный единственным желанием: догнать Литвинова.
Ему показалось, что он увидел что-то похожее на тень у дальней правой опоры. Борис Андреевич? Наверняка он. Кто ещё здесь может быть.
Сердце ухало, как безумное, хрипели лёгкие, заполненные до отказа морским воздухом, но останавливаться было нельзя. Он обещал. Он должен…
По лестнице Сашка скатился кубарем и, не успев притормозить, буквально вылетел за дверь. Возможно, он неловко толкнул рукой одну из створок, и она с резким хлопком распахнулась, привлекая ненужное внимание. Маленький человечек, в котором Сашка без труда опознал Сергея Анатольевича, резко развернулся всем телом. На невыразительном лице застыло выражение детской обиды и беспомощности. Впрочем, выражение это быстро исчезло, Ставицкий словно сбросил маску, просиял и, широко раскинув руки, устремился навстречу.
Сашка опешил.
Какое-то мгновенье он ничего не соображал, только смотрел на приближающегося человека, исступлённо выкрикивающего:
— Ивар! Ивар!
И лишь когда в Сашку вцепились холодные мокрые руки, потащили настойчиво за собой, вытягивая из тени на свет, на площадку, в сторону все ещё беснующегося океана, он очнулся, вспомнил, зачем он здесь, завертел головой, ища взглядом Литвинова. Нашёл и непроизвольно вздрогнул.
Борис Андреевич был в метрах шести от них со Ставицким. Он по всей видимости поскользнулся и упал и теперь медленно и немного неуклюже поднимался. В ярком свете станционных фонарей можно было отчётливо видеть его перекошенное от боли лицо, серое, с тёмным запавшим ртом. Мокрые волосы прилипли ко лбу. На ставших вдруг острыми скулах зло ходили желваки.
Литвинов поднялся и двинулся вперёд. Пистолета в его руках не было.
Сашка не успел ни о чём толком подумать. Борис Андреевич что-то закричал и замахал руками, показывая на опору. Сашка его не слышал, но понял: Литвинов приказывает ему уходить, и тут же следом пришла другая догадка. Он сообразил, что хочет сделать Борис Андреевич.
Край — ничем не огороженный край платформы. Прямо за спиной Ставицкого. Буквально в паре шагов. Какая там высота? Сколько метров? В голове закрутились слова Павла Григорьевича, всё, что Сашка успел услышать, пока находился в щитовой, обрывки информации, опускающийся уровень, что-то ещё…, наверно, до воды метров пять, не меньше. И если… Вот именно, если.
Сашка понял.
— Уходи! Саша, уходи, мать твою!
Ветер донёс слова Литвинова, злые, приправленные отчаянным, адресованным в пустоту матом.
— Саша, уходи, я сказал!
Борис Андреевич шёл на Ставицкого безоружным. Чуть наклонившись вперёд и сгорбив широкие плечи, он был сейчас похож на крупного матёрого зверя, раненого зверя (Сашка видел чёрную от крови ткань брюк, слышал запах крови, примешивающийся к морскому воздуху), зверя, готового вступить в последнюю смертельную схватку. Он подходил всё ближе и ближе, с каждым шагом увеличивая темп, ускоряясь, превращая своё крепкое сильное тело в разрушительный снаряд. Столкнуть. Утопить. И чтоб наверняка — вместе.
— Саша, уходи-и-и-и!
Ставицкий вдруг встрепенулся, отпустил Сашкину руку. Казалось, он только сейчас заметил Литвинова. Лицо недоумённо вытянулось. Сергей Анатольевич странно задёргался, распахнул дождевик, засунул обе руки в карманы брюк. Всё это Сашка успел заметить краем глаза — на Ставицкого он не смотрел, его взгляд был прикован к Борису Андреевичу. Сашка медленно попятился в сторону.
— Саша!
Последний крик Бориса Андреевича лишь на долю секунды опередил выстрел.
Он упал как подкошенный, не как в кино — медленно, заваливаясь на бок, держась за сердце — нет, просто упал, широко раскинув большие, сильные руки.
…Сашка знал, что надо делать. Вернее, не делать, а
Развернувшись, он медленно пошёл на Ставицкого. Пошёл, глядя в неестественно большие глаза, на перекошенный дёрганным смехом рот. Ставицкий смеялся и, смеясь, повторял:
— Ивар, Ивар…
И это абсурдное «Ивар», и маленький блестящий пистолет, которым он продолжал размахивать, и человек, неподвижно лежащий на мокрых плитах, всё это подняло бурю гнева в Сашкиной душе.
Он закричал и ринулся на Ставицкого, выставив вперёд руки…
Океан затихал.
Сашка слышал, как он ворочается за спиной, вздыхает по-стариковски, но прежний яростный напор его исчез. Волны ещё ударяли глухо о бетон платформы, но в этих ударах уже не было злости, не было сокрушительного желания убивать.
Океан принял жертву, забрал своё и теперь успокоился.
Океан засыпал.
А Сашка стоял на коленях перед телом человека, который так и не успел стать ему родным, и плакал…
На Павла смотрели две пары глаз.
Серые, упрямые, на круглом, усеянном веснушками мальчишечьем лице и шальные, зелёные, в которых кривлялись до боли знакомые чертенята. В этих глазах был дерзкий вызов, досада из-за того, что попались, страх перед наказанием — да, его Павел тоже видел, — а вот раскаяния… раскаяния не было и в помине.
— Вы, оба, быстро за мной! — распорядился Павел, еле сдерживаясь, чтобы не выплеснуть свой гнев прямо здесь. Крепко стиснул челюсть, развернулся и размашисто зашагал обратно, в сторону дома, даже не оглядываясь. Знал, что пойдут за ним.
Внутри Павла всё бурлило. Больше всего хотелось остановиться и, не выбирая выражений, отчихвостить обоих паршивцев так, чтобы на всю жизнь запомнили. Чтобы дошло наконец, если… если до этих двоих вообще хоть что-то могло дойти. В последнем Павел как раз сильно сомневался.
Он сделал очередной глубокий вдох, покосился на Титова, охранника. Тот шёл справа, отставая, как и заведено, на полшага, на автомате обшаривал взглядом окрестности, не забывая поглядывать и на семенивших сзади детей. Павел этого не мог видеть, но знал, что так оно и есть — из всех охранников, что когда-то при нём были, и из тех, кто входил в его охрану сейчас, Илья Титов был, пожалуй, самым лучшим, по уровню профессионализма этот парень превосходил всех остальных на голову. Правда сам Павел его не слишком жаловал, ему даже сейчас, спустя четырнадцать лет недоставало Кости, который погиб тогда на Северной, из-за него погиб, из-за его самонадеянной глупости. Костя его всегда опекал, хоть по возрасту годился в сыновья, кудахтал над ним, как наседка над неразумным цыплёнком, бухтел, учил жизни, а Илья, он слишком холодный что ли. Не человек, а машина.
Хотя справедливости ради стоило признать, что это именно Илья подсказал, где искать Гришку. Без него Павел вряд ли сумел бы найти сына. А этот паразит, как только бы узнал, что его ищут (а он бы узнал, не сам, так Варвара бы его предупредила — этой чертовке нюх от отца достался, гены, ничего не попишешь), сразу бы ушёл. Спрятался бы у кого-нибудь из своих многочисленных дружков, ищи-свищи его с собаками, или к Нике с Кириллом умотал, пережидать отцовский гнев. А у Павла тоже тот ещё зятёк, постоянно Гришку покрывает.
При мысли о зяте на лицо Павла набежала тень. Вспомнил сегодняшний разговор с Величко. Вот спасибо Константину Георгиевичу, удружил, ничего не скажешь. И главное — всё некстати, не ко времени. И ведь наверняка и тут не обошлось без кое-кого. Павел выматерился сквозь зубы. Тут же услышал сдавленный смешок за спиной, не сдержался, резко обернулся, полоснул злым взглядом по мгновенно притихшим детям. Вот ведь паршивцы, даже улыбки с физиономий стереть не удосужились. Разве, что у Майки Мельниковой, что держалась чуть сзади, на щеках румянец вспыхнул, а эти двое… чистое наказание, а не дети. Словно без них проблем мало. И так столько всего, что голова кругом: только что запущенный новый цех, недостроенная больница, баржа… да, теперь ещё и эта баржа…
Баржа с Енисея задерживалась уже на три дня. Должна была прибыть накануне праздников, но её всё не было. Конечно, у Дмитрия Фоменко и раньше случались накладки, но чтобы на трое суток — это уже переходило все границы.
Сначала Павел привычно ругался, но к вечеру второго дня в сердце закралась тревога — совсем не похоже это было на обязательного и пунктуального Митю. Свои опасения Павел вслух не озвучивал, но сегодня с утра подорвался на пристань, опрометчиво пообещав Анне, что к обеду будет дома.
На пристани, несмотря на праздничный день, кипела работа. Разгружали небольшой баркас, пришедший с лесопилки. Рабочие ловко сновали туда-сюда, а на берегу стояли двое: капитан баркаса, коренастый мужичок в пропотевшем кителе — его Павел не знал, — и высокий (выше капитана почти на голову), стройный молодой человек, в котором Павел без труда угадал начальника пристани, Давида Соломоновича. Что-то, видно, было не так с накладной, потому что капитан баркаса, утирая пот даже не с красного — багрового лица, тыкал бумагами в нос Давиду. Павел, ещё не доходя до них, понял, что градус спора достиг своего апогея. Это было понятно и по громким выкрикам капитана и по невозмутимому виду начальника пристани. Давида вообще трудно было развести на эмоции, а в критические минуты и подавно — жизнь закалила. Павел знал: дома парня уже несколько лет безуспешно делят между собой две женщины, мать и жена, и если Давид за всё это время никуда от них не сбежал, то что ему какой-то там капитан, орущий пусть и на зашкаливающих децибелах.
Выдержкой Давид явно пошёл не в отца, да и решимостью тоже, Соломон Исаевич, сколько его Павел знал, всегда был немного трусоват, хотя… трусость и храбрость — понятия более чем относительные.
Павел хорошо помнил, что именно Соловейчик, тихий старый еврей с вечно печальными глазами, стал одним из немногих в Совете, кто вызвался вместе с ним «осваивать новые земли». Он, да ещё Звягинцев, глава сельхозсектора. Остальные медлили. Даже Мельников с Величко отделывались отговорками, а эти двое не просто согласились, а такое чувство — сами рвались в бой.
Это было тяжёлое время. Океан схлынул, оставив после себя почти непригодную для жизни пустыню, глядя на которую, опускались руки. Это сегодня здесь гудят на ветру корабельные сосны, покачивая пушистыми макушками, а тогда была топь да грязь, мусор, куски старого пластика, невесть откуда нанесённые сюда за почти сто лет. Ни деревьев, ни травы. На дне русла Кедровки колыхалась мутная жёлто-коричневая жижа, которую не то что пить, в ладони и то подчерпнуть было страшно. Ноги вязли в илистом песке, перемешанном с грязью, а на невысоких сопках гулял, не встречая никакой преграды, шалый ветер, и на поверхности уже подсохшей земли выступали крупные белые крупицы соли.
Ничего радостного не было в этой картине — постапокалиптический, безжизненный пейзаж, — но Павел заметил краем глаза, что Соловейчик улыбается. Худое морщинистое лицо его слегка разгладилось, а глаза, две большие спелые сливы, наполнились влагой.
— Ну вот мы и на земле… дожили наконец-то. Дождались…
Они втроём забрались на одну из сопок, стояли, посматривая по сторонам, и Павел с удивлением отметил, как изменился Соломон Исаевич: стал будто бы выше ростом, а на усталом лице застыло выражение глубокого удовлетворения. Павел не удержался, пошутил:
— Вы, Соломон Исаевич, сейчас прямо как Моисей, что сорок лет водил свой народ по пустыне.
— Побойтесь Бога, Павел Григорьевич, — тут же отозвался Соловейчик. — Какой из меня Моисей? Моисей таки у нас вы. Это вы народ вывели на землю.
— Вывел, как же, — хмуро хмыкнул Павел, вспомнил очередные дебаты с Величко. Тот мало того, что сам упёрся, так и людей давать не хотел. — Не больно-то народ этот и выводится. Всё осторожничают. Боятся.
— Ничего. Выйдут. Куда они денутся…, — Звягинцев, до этого молча созерцающий неутешительную картину, положил руку Павлу на плечо, ободряюще похлопал. Потом наклонился, подчерпнул полные ладони грязи, что хлюпала и чавкала у них под ногами, поднёс к лицу и, втянув носом запах ила, соли и чего-то ещё, сказал. — И всё-таки земля. Земля, Павел Григорьевич…
И опять замолчал.
Павел в задумчивости спустился вниз, оглянулся. В ушах визжал ветер, поднимал местами мелкую пыль с подсохших песчаных островков, а на высокой сопке стояли двое: маленький пожилой еврей с грустной и задумчивой улыбкой и русский старик, высокий, жилистый, мявший в руках то, чему ещё только предстояло стать настоящей землей.
— Давид! — Павел окликнул начальника пристани.
Тот моментально обернулся и, поймав вопросительный взгляд, только удручённо развел руками.
— Не пришла ещё, Павел Григорьевич. Непонятно, что их так задерживает. Я Лагутенко посылал проверить к Чёрным соснам, не сели ли они вдруг на мель, но баржи там нет.
— Да какая мель, — недовольно отмахнулся Павел. — Не июль месяц.
Он понял, о чём говорит Давид. Чёрными соснами называли место, где пару лет назад случился сильный пожар. От большой катастрофы тогда спасло только то, что возгорание возникло на небольшой горушке, локализовали и потушили быстро — остался только, как напоминание, выгоревший пятачок, да чёрные скелеты сосен. Там Кедровка делала резкий поворот, который сам по себе представлял опасность, но хуже было другое: в середине лета река здесь опасно мелела, обнажая покатое каменистое дно, иногда приходилось даже закрывать навигацию на несколько дней.
— Не июль, конечно, — согласился Давид. — Но уж больно сентябрь в этом году тёплый и сухой. С середины августа дождей не было. Так что проверить не мешало.
И он ещё раз виновато улыбнулся, но улыбка тут же погасла под хмурым взглядом Павла. Да и нечему было улыбаться — Давид не хуже Павла знал, насколько важна для них и баржа, и люди, которых вечно нигде не хватало, и груз, который все они с нетерпением ждали.
…Сейчас, спустя четырнадцать лет, Павел всё отчетливей понимал, что место для Города было выбрано неудачно. Конечно, у них были объективные обстоятельства и свои оправдания, но Павел до сих пор жалел, что среди вещей Сережи Ставицкого, оставшихся после его смерти, он так и не обнаружил той карты, которую видел однажды в кабинете деда Арсения. Кузен дотошно собирал по крупинкам и хранил всё, что хоть как-то касалось его — их с Павлом — семьи, но, увы, вся Серёжина коллекция имела в глазах Павла мало ценности. Что толку от антикварных часов с вырезанным вручную орнаментом, от пыльных портретов в растрескавшихся рамах, от мейсенского фарфора, тонкое бряцанье которого преследовало Павла с детства, от бумажных, пожелтевших от времени партитур, навсегда застывших на крышке рояля, от бриллиантового колье, некогда украшавшего уже дряблую шею Киры Алексеевны, от всего этого ненужного, столетнего хлама, который разве что в воспалённом больном мозгу Серёжи мог казаться символом величья и преклонения. А вот по-настоящему важных и значимых вещей Павел так и не нашёл.
Не было карты, а ведь именно на ней — Павел это помнил — дед Арсений отмечал потенциальные места полезных ископаемых, не сохранились дневники Алексея Андреева, его технические записи, бесследно исчезли многие, так нужные сейчас чертежи.
Потомки великих родов, как они сами себя называли, тряслись над драгоценностями, золотыми побрякушками, деревянными буфетами, столовым серебром и хрусталём, но так и не поняли главного: настоящее величие человека не в вещах, которые он оставляет после себя, а в делах его. Только это и имеет ценность. Только по этому и воздастся ему…
Что ж, без чертежей и карт им во многом пришлось действовать наугад, методом проб и ошибок, и сейчас эти ошибки, вернее, последствия этих ошибок стали проявляться особенно остро.
Им катастрофически не хватало знаний, что были утрачены за сто лет, не хватало полезных ископаемых — за все эти годы в окрестностях города был обнаружен лишь глиняный карьер, да и только. А им был нужен уголь, была нужна руда, были нужны минералы. Нефть, в конце концов им была нужна нефть. А они всё ещё продолжали пользоваться старыми запасами, что хранились в Башне, переплавляли, перерабатывали, перелицовывали, то есть, даже выйдя из Башни, они всё равно, косвенно, продолжали жить в ней.
Вот почему Павел тогда и решился на ту экспедицию на Енисей — экспедицию опасную, у которой было больше противников, чем сторонников. Которую пришлось буквально продавливать на Совете. И она принесла свои плоды: там на Енисее и сразу за ним открывался целый Клондайк. Уже сегодня по тем образцам, что присылал Митя Фоменко, это было понятно.
Потому и ждали они — и Павел, и Давид, и этот незнакомый Павлу Лагутенко — с нетерпением и тревогой ждали эту невесть где запропастившуюся баржу.
— Павел Григорьевич! Павел Григорьевич!
К пристани спешил помощник Павла, Саша Поляков.
— Вас Величко ищет.
— Ищет или уже нашёл? — насмешливо уточнил Павел, замечая, как вспыхивают румянцем Сашины щеки.
— Нашёл. Ожидает у Давида Соломоновича в кабинете, — Саша бросил смущенный взгляд на Давида и улыбнулся. — Оккупировал вашу вотчину, прошу прощения.
— И шо таки мы тут можем сделать? Та ничего, — Давид смешно скопировал нотки своего отца, Соломона Исаевича, да так, что все рассмеялись. Потом добавил уже нормальным голосом. — Против лома нет приёма. Нам с тобой, Саша, Константина Георгиевича всё одно не побороть.
Величко сидел в кресле, но не за столом Давида, хотя там было однозначно удобней, а на месте посетителя — здешнее начальственное кресло он приберёг для Павла. Своеобразный оммаж со стороны Константина Георгиевича, который ничего не делал просто так. Павел этот жест оценил, хоть и немного напрягся.
Кроме Величко в кабинете больше никого не было. Верный Слава Дорохов торчал за дверями. Там же маячила и охрана. Павел понял: разговор предполагается с глазу на глаз, сделал короткий знак Титову, чтобы тот оставил его с Константином Георгиевичем наедине, и только после этого прошёл внутрь. На место Давида садиться не стал, остановился у окна, вполоборота к Величко, ожидая, когда тот начнёт говорить. Но Константин Георгиевич не торопился, медлил, ёрзал в кресле, пытаясь найти удобное положение. Павел отвёл глаза, уставился в окно. Отсюда открывался вид на пристань, на саму реку, виднелся краешек правого берега, красные корпуса цехов производственной площадки. Сегодня на правом берегу было тихо, да и здесь на пристани грузчики уже сворачивали свою работу — собирались по домам. Капитану баркаса, видимо, удалось договориться с Давидом, и он, всё ещё красный, кричал уже на своих матросов, поторапливая и понукая их. Рядом с неубранным трапом курил плечистый высокий мужик — он был без рубашки, его смуглая мускулистая спина блестела от пота. А чуть поодаль маячила тоненькая девичья фигурка в светлом сарафане. Лиля Островская.
Она попалась Павлу навстречу, когда он направлялся сюда, сказала, смущённо пряча глаза:
— Они ведь уже должны вернуться, Павел Григорьевич.
— Должны, значит, вернутся, — резко ответил он.
Сейчас, глядя на Лилю, он уже жалел о своей несдержанности. Все они здесь ждали заблудившуюся баржу, но сила ожидания этой девочки была стократ сильней — она ждала не камни, не руду и не образцы, она ждала человека. Вполне конкретного человека, для кого-то обычного, а для неё самого лучшего.
Давай, девочка, — сказал про себя Павел, — где бы он ни был, что бы с ним ни случилось, веди его. Силой своей юной любви веди. Его, своего Митю.
Павел с усилием оторвался от окна и повернулся к Величко.
Тот словно этого и ждал. Заговорил обычным ворчливым тоном, в котором в последнее время всё чаще звучали стариковские капризные нотки.
— Тебя, Павел Григорьевич, с собаками искать надо. Пока полгорода оббежишь, сто потов прольёшь, а я, чай, не мальчик.
— Что, до завтра разговор не терпит? — поинтересовался Павел. — С утра заседание Совета, там бы и поговорили.
— На Совете мы поговорим, обязательно поговорим, — пообещал ему Константин Георгиевич. — Но для начала я бы хотел кое-что обсудить наедине.
Величко вынул из кармана платок и промокнул красный вспотевший лоб. День сегодня был по-летнему жарким, но главу производственного сектора мучила не только духота и спёртый воздух тесного помещения. Тут было другое, и это другое Павлу категорически не нравилось.
— Вижу, ты и сам догадываешься, ради чего я тут, — Величко усмехнулся. Прочитал опасения во взгляде Павла. — Что ж, Паша, это и хорошо, что догадываешься. Значит, и мне ходить вокруг да около не придётся. В общем, Павел Григорьевич, пришёл я к тебе в отставку проситься.
— Отдохнуть решили, Константин Георгиевич? И на сколько?
В ответ на его вопрос Величко разразился сухим, дребезжащим смехом. Закашлялся, снова достал только что убранный платок, утёр выступившие на глаза слёзы.
— В отставку, Паша, это не на сколько, это навсегда…
— Послушайте, Константин Георгиевич, — перебил его Павел. Отошёл от окна, придвинул к себе одно из свободных кресел, сел напротив. — Если у вас какие-то проблемы со здоровьем, давайте пригласим Олега. Он проведёт обследование, пару месяцев отдохнете, а там… как говорится, с новыми силами…
— С новыми, говоришь, — светлые стариковские глаза смотрели на Павла, не мигая. — Старые бы где найти. Вот в чём проблема. Да и Олег твой мне уже не поможет. Да погоди ты паниковать, — Величко опять поймал обеспокоенный взгляд Павла и поспешил его утешить. — Ничего страшного со мной нет. Обычные стариковские болячки. Стариковские, — повторил он, выделяя голосом последнее слово. — Старею я, Павел Григорьевич, на покой мне пора. Теперь пусть молодые поработают. Так что, не буду тянуть кота за хвост и скажу тебе прямо — завтра на Совете я подам в отставку и буду рекомендовать кандидата на свою должность.
— Кандидата? Вот как. И он у вас есть, этот кандидат?
— Есть, — улыбнулся Константин Георгиевич. — Есть. Может, конечно, он тебе и не понравится, даже скорее всего, он тебе не понравится, но, Паша, придётся смириться. Гордыню свою убрать подальше.
— Н-е-ет, — Павел покачал головой. Он уже начал понимать, куда клонит Величко, но всё ещё не решался произнести знакомую фамилию вслух. За него это сделал сам Константин Георгиевич.
— Вижу — догадался. Ну, значит, на том и порешили. Завтра на Совете я представлю Кирилла Шорохова, как своего преемника, — Константин Георгиевич принялся грузно подниматься с кресла.
— Погоди. Погодите, Константин Георгиевич. Сядьте!
Величко усмехнулся, но всё же сел.
— Почему он? Почему Шорохов? Он же…
— Что, он же, Паша? — Величко внимательно смотрел на него. — Твой зять? Ты это хочешь сказать?
— И это тоже. Он мой зять, а меня и так кто только за семейственность и кумовство не полоскал. И на станции своих родственников поставил на ключевые места, теперь вот и в Совет пропихиваю…
— Да брось, Павел Григорьевич. Мы же оба понимаем, что дело не в этом.
— Ну так тем более, раз оба понимаем. К тому же он мальчишка совсем, молоко на губах не обсохло. Куда ему в Совет…
Константин Георгиевич опять рассмеялся.
— Мальчишка? — переспросил он.
— А кто? — Павел зло уставился на главу производственного сектора. — Мальчишка. Несдержан, порывист, опыта мало, а инициативы много. А инициатива, не подкреплённая опытом и знаниями — страшная вещь. Нет, Константин Георгиевич, его кандидатуру я никогда не одобрю. И говорить не о чем!
Гневный выпад Павла ничуть не смутил Величко. Дождавшись, когда тот успокоится, Константин Георгиевич медленно продолжил, с каким-то удовольствием смакуя каждое слово.
— Помню, лет тридцать назад или около того, рекомендовали в Совет двух молодых, да рьяных специалистов. Давно дело было, а как сейчас помню. Мне лично оба были не по нраву, а один — особенно. Уж больно настойчиво его тогда двигали. Так вот, перед тем памятным Советом, когда мы эти кандидатуры утверждали, собрались мы со Звягинцевым и генералом Ледовским обсудить, что, да как. И я вот этими же словами… и молод, и опыта нет, и несдержан. А главное — инициативен сильно. Да такой всё дело запорет. Назвать тебе фамилию того кандидата, о котором я говорю? Или сам озвучишь?
— Да причём тут это…
— Именно это и при чём. Я ведь согласен с тобой, Павел Григорьевич. Сам к молодым с опаской всегда относился. Спешат всё куда-то, торопятся мир изменить. А менять мир — дело сложное, тут дров наломать легче лёгкого. Так на то, Паша, мы с тобой есть. Чтобы сдерживать да направлять. За нами — опыт, за ними — идеи и энергия. А без молодой энергии закиснем, сам понимаешь. Я вот первое время, если не забыл, только тем и занимался, что твои инициативы сдерживал. Как мог сдерживал. Помнишь, как ругались тогда?
— Ну, хорошо, допустим, Совет действительно не мешает омолодить. Тут я согласен. Но… почему именно он?
Павел и сам до конца не понимал, отчего это вызвало в нём такую волну возмущения. Конечно, с зятем отношения у него были своеобразные. Нет, враждовать они не враждовали: Павел парня принял… как смог, так и принял. И даже признавал, что Шорохов сильно изменился — в лучшую сторону. А, может, как утверждала Анна, не изменился, а просто повзрослел.
События четырнадцатилетней давности на всех них наложили свой отпечаток, но на Кирилла они подействовали по-своему. Он словно смахнул с себя напускную браваду, малолетнее ухарство, все эти обезьяньи ужимки, что так раздражали Павла, и взялся наконец за ум. Экстерном сдал экзамены за последние три школьных года и даже умудрился поступить на инженерную специальность. Разумеется, тут не обошлось без Гоши Васильева. Сам бы Павел ни за что не пошёл на нарушение установленного порядка — в Башне такое было не принято. Профукал, продурил в школе семь лет, всё, поезд ушёл, получай, что заработал. Даже Ника понимала это и, понимая, не решалась просить отца. Но Гоша Васильев — это Гоша Васильев. Отдельная песня.
Парень хвостом бегал за Павлом, нудел, упрашивал, нёс какую-то околесицу про якобы математические способности Кирилла, про то, что сам Гоша ни в жизнь бы не решил ту задачу с плато, и до такой степени надоел, что Павел уже не знал, куда от него деться.
— Паша, смирись, — однажды сказала ему Маруся. — Ну пусть Кирилл учится. Сделай исключение.
И протянула ему какой-то документ из учебной части, явно добытый не без стараний Гоши.
— Чёрт с вами! — сдался Павел, ставя размашистую подпись. — Пусть учится. Но если только…
Никакого «если только» не произошло. И хотя сам Павел был уверен, что за год Шорохов программу трёх последних школьных лет не осилит (слишком всё было запущено, тут никакие светлые мозги не помогут), Кирилл и тут его удивил. Парень оказался на редкость упорным: днём работал, а вечерами корпел над учебниками, и не без помощи Гоши, Ники и остальных ребят сдал-таки экзамен и даже был зачислен сразу на второй курс…
— Так почему он? — повторил Павел свой вопрос.
— Почему? — Величко пожал плечами. — Я думал, ты понимаешь. Но сейчас вижу, что нет. Считаешь, что я назло тебе Шорохова в Совет пихаю, из вредности?
— Да как вы…, — задохнулся Павел от возмущения. Хотя тут проницательный Константин Георгиевич был как раз таки прав. Именно так Павел и считал.
— Ну а раз ты так не считаешь, — невозмутимо продолжил Величко. — То, стало быть, признаёшь, что, раз я Шорохова двигаю, значит, на то у меня есть свои причины. И вот сейчас, Паша, ты эмоции свои убери и послушай меня. Помнишь, как мы производство на сушу переносили, лет девять назад?
Павел кивнул. Такое не забудешь. Сектор Величко был последним, кто покинул Башню. Они здесь на Земле уже успели карьер глиняный найти и освоить, дома возводить стали, школы, больницы. Женщины уже детей на Земле рожали, а Константин Георгиевич, словно крот, окопался в Башне и наотрез отказывался высовывать даже нос на сушу.
— Да, Павел Григорьевич, по лицу вижу — вспомнил. Мне твоя земля тогда комом поперёк горла стояла. Инициативы и авантюры опять же твои бесконечные. Ты на меня наседал, а я сопротивлялся, как мог. В Башне же всё налажено было, работало, как часы, а первое правило инженера какое? Правильно: работает — не трогай. Вот я и не трогал. Но ведь и у меня в секторе свои горячие головы были, которые тоже в бой рвались, которым тесно стало в четырёх стенах. Молодёжь в основном, конечно. А заводилой этой молодёжи, догадываешься, кто был? Он, твой зятёк. Ох, сколько он тогда, да и потом, чего душой кривить, крови моей попил — вспоминать страшно. Да я его, можно сказать, больше чем ты, недолюбливаю. Характер у Шорохова, не приведи господь, упёртый, бескомпромиссный. Всё наскоком, на голом энтузиазме. Но тем не менее признаюсь перед тобой, как на духу, в том, что мы тогда сделали, основная заслуга — твоего зятя. Организатор он от бога. Соображает быстро. Порывист, конечно, этого не отнять. И опыта не хватает. Но… есть ещё одна вещь, и её я тоже хочу тебе сказать. Знаешь, кого мне Шорохов сильно напоминает? А? Вижу — понял. Да, всё так. Ты, Паша, в этого парня как в зеркало глядишься. Правда, видишь только недостатки. А достоинства силы духа не хватает разглядеть. Ведь в таком случае тебе и свои собственные достоинства признать придётся, — в прищуренных глазах Константина Георгиевича мелькнула насмешка. — А этого ты делать не умеешь.
Павел раздражённо дёрнулся. Он уже не в первый раз слышал подобное. От дочери. От Анны. Даже тактичный и не вмешивающийся в чужие дела Мельников как-то обронил, что они — Павел с Кириллом — сделаны из одного теста. А смешной майор Бублик, полюбивший заглядывать к Нике на чаёк, однажды, думая, что Павел его не слышит, глубокомысленно и в своей непередаваемой манере изрёк что-то про «два сапога — пара». У него, конечно, это прозвучало немного по-иному, но Павел суть уловил — не дурак.
Сейчас то же самое говорил Величко. И его откровенные, высказанные без обиняков слова раздражали Павла, поднимали в душе бурю негодования и протеста.
— М-да, вижу, Паша, нелегко тебе, — в глазах Константина Георгиевича мелькнуло сочувствие. — Но ты всё же остынь и постарайся понять. Вот дочь твоя поняла, умная она у тебя девочка. И выбор сделала правильный. Не за красоту себе мужа выбирала.
— А за что ещё? — раздражённо бросил Павел. Смотреть на Величко в этот момент ему не хотелось, и он опять отвернулся к окну. Глядел, как медленно отходит от берега баркас, сопровождаемый лаем неизвестно откуда взявшегося на пристани чёрного с белыми подпалинами пса. Лиля Островская, которая так никуда и не ушла, сидела на краю причала, опустив ноги в воду. Чуть поодаль от девушки светлым пятном белели брошенные сандалии. Пес подскочил к ним, понюхал, и Лиля, на минуту отвлекшись, цыкнула на пса, махнула рукой. Тот отскочил, зашёлся весёлым лаем и тут же бросился вдоль берега, пытаясь нагнать уплывающий баркас.
— Так за что? — переспросил Павел, разрывая повисшую тишину.
— Так за качество одно. Редкое качество, — Величко уже не улыбался. Был собран и серьёзен. — Ты ведь не хуже меня понимаешь, что в моём секторе специалисты и покруче Шорохова найдутся, спецов у меня хватает, но я пока ни в одном из них того качества не увидел. А в Кирилле оно есть. Только прежде чем я тебе его озвучу, позволь задать один вопрос. Ты, Павел Григорьевич, задумывался, почему люди к власти рвутся?
— По разным причинам, — буркнул Павел.
— Именно. По разным. И вот в этом-то всё дело. И тут надо на мотивацию смотреть. Одни из чистых амбиций наверх лезут, самолюбие потешить, доказать кому-то, что они лучшие. Других влечёт презренный металл. Третьих — возможности, которые эта самая власть даёт. Но есть, Паша, ещё одна категория людей. Их немного, но тем они ценнее. Это те, которые понимают, что могут сделать мир лучше. Которые не для себя — для всех. Идеалисты… Помнишь, Паша, как мы тот Закон принимали? Как ты тогда бледный перед всеми нами стоял, цифры озвучивал. Как Вениамин Самойлович, тогдашний глава сектора образования, тебя чуть ли в лицо упырём назвал, попрекнул, что ты за цифрами человеческих жизней не видишь? А я тебя поддержал. На голосовании первым руку поднял, знал — не подниму, никто не поднимет. Даже Ледовской со Звягинцевым, а эти-то всегда за тебя были. И когда вы с Литвиновым власть делили, сошлись в схватке, как два барана — и тогда я твою сторону принял. Хотя, если честно, Борис мне всегда больше импонировал. Гибче он, хитрее. А ты…, — Константин Георгиевич задумчиво постучал пальцами по подлокотнику кресла, бросил на Павла взгляд, удивительно молодой взгляд на старом, изрезанном морщинами лице. Усмехнулся. — Нет, не прав был Вениамин Самойлович, когда сказал, что ты за цифрами людей не видишь. Видишь. Как раз людей ты и видишь. Не себя. Не богатство своё. Не амбиции. А людей. Будущее человечества. Дело. Ради этого и живёшь. И зять твой тоже ради этого живёт… Так вот, именно по этой причине я завтра и буду рекомендовать в Совет Шорохова. А ты, Павел Григорьевич, эту кандидатуру поддержишь и утвердишь.
На пригорке показался дом, и Павел непроизвольно, как это с ним всегда случалось, ускорил шаг.
Странно, но это понятие — нет, даже не понятие, а чувство дома — пришло к нему только здесь, на земле. За все годы, прожитые в Башне, он привык рассматривать те квартиры и комнатушки, что когда-то служили ему местом обитания, как что-то временное, ненастоящее. От детских лет о доме остались только невнятные воспоминания, овеянные обидой и горечью утраты; многочисленные комнаты в общежитиях были не больше, чем просто местом для ночёвок; а первая взрослая квартира, где они жили с Лизой, и где маленькая Ника училась ходить, звонко хохоча и держась ладошками за стены, казалась теперь чем-то призрачным. Даже роскошные апартаменты на Надоблачном, превратившиеся после смерти жены в душный склеп, за почти пятнадцать прожитых там лет не стали ему родными. А вот этот дом, деревянный, неказистый, не самый просторный (вместо полноценного второго этажа — мезонин), влюбил в себя с первого взгляда.
Это был один из первых возведённых домов, одинаковых с виду и не отличающихся архитектурными изысками. Их строили наспех, рядом с рекой и узкоколейкой, строили с единственной целью — быстрей перебраться из неудобных пластиковых вагончиков хоть во что-то, более-менее похожее на жильё, перевести сюда семьи, детей, жён. Мужики, работавшие здесь с Павлом в первые годы, уставшие и озверевшие без женской ласки, хотели домашнего тепла и уюта, хотя никто из них никогда бы вслух не признался в этом, боясь в мужицкой своей гордости быть поднятым на смех.
Хотел этого и сам Павел.
Вечерами он ходил, пробираясь по всё ещё стоявшей вокруг непролазной грязи, на стройку, смотрел на дом. Он знал, что вот этот, рядом с посаженной кем-то яблонькой, ещё хилой, но уже пережившей свою первую зиму, этот дом — его. Их с Анной. А слева, уже почти готовый (оставалась только внутренняя отделка) — Саши Полякова и Веры. Дом для ребят готовились сдавать первым.
Павел смотрел на чернеющий в вечерних сумерках деревянный каркас, думал о своём, слушал смех и командные окрики Веры, раздающиеся из соседнего дома. Этим двоим так не терпелось поскорее справить новоселье, что после работы они оба бежали на помощь строителям. Да и Вере предстояло через пару месяцев рожать, и рожать она намеревалась на земле, в собственном, как она объявила Павлу, доме. Эта девочка была на редкость упряма: дедов характер — не свернешь. Да и её юный муж тоже умел отстаивать своё мнение. Тогда уже умел.
…Сашу Полякова Павел позвал с собой на землю сам. Быстро смекнул, что ему нужна правая рука, кто-то, способный быстро и оперативно решать административные вопросы, но при этом обладающий разумной осторожностью и трезвой головой. Павел даже особо не раздумывал над кандидатурой: этот мальчик, разом повзрослевший, да и не мальчик уже никакой — мужчина! — идеально ему подходил.
— Я, Саша, тебя не тороплю. Подумай хорошенько над моим предложением, всё взвесь. С родителями посоветуйся. Двух недель тебе на раздумья хватит?
Он и предположить тогда не мог, что Саша Поляков вернётся к нему с ответом спустя три дня. И с каким ответом!
— Да ты хоть понимаешь, что ты от меня требуешь? — грохотал Павел. — Ультиматумы он тут мне выдвигать вздумал! Мальчишка! Ты хоть представляешь, куда ты её тащишь? В болото, в грязь! Ты был на земле, видел, что там творится. Вы жить вообще где собираетесь? В вагончике? В шалаше под ёлкой? Романтики, мать вашу, захотелось? Сосунки!
— Я понимаю, Павел Григорьевич. Я всё понимаю. Но без Веры я никуда не поеду.
Синие глаза смотрели прямо и твердо, и тогда-то, наверно, Павел впервые подумал, что этот мальчик похож на отца. На настоящего своего отца. На Бориса…
Сзади раздалось тихое перешёптывание. Потом смех. И опять быстрый девчоночий говорок — Варькин. Вот тоже подарочек — не девка, а чёрт в юбке, гремучая смесь. Ничего, мать о её художествах узнает — всю стружку снимет, мало не покажется.
— …а я тебе говорила, что там в кустах Дудикова, а ты — тень, тень. Дурак.
— Сама дура…
— Рты закрыли, оба, — не оборачиваясь, цыкнул на них Павел. — Степень вашей дурости будем выяснять дома.
Дети тут же примолкли. Только Варька уязвленно сопела — Борис тоже в детстве всегда болезненно воспринимал любые сомнения в своём уме и гениальности, и эта вертихвостка такая же. Чуть что, сразу на дыбы. И фонтан красноречия — не заткнёшь, только Марусе и удавалось с ней справится. И ведь во всём, от словечек до ужимок, вылитый Борька, как будто… Павел нахмурился и ещё прибавил шаг…
Конечно, про Дудикову дети догадались верно, где-где, а тут у них мозги соображали, как надо — именно она и донесла о несостоявшемся побеге на Енисей.
Когда Павел, всё ещё раздражённый и злой после разговора с Величко, пришёл домой, Дудикова разговаривала у калитки с Анной. Он издали узнал цветастый халат соседки, услышал резкий визгливый голос и инстинктивно притормозил. Встречаться со Светланой Семеновной Дудиковой, или просто Семеновной, как её звали все вокруг, ему не хотелось. Резкий с мужиками, в присутствии этой склочной и не сильно опрятной толстухи Павел заметно терялся, не знал, как себя вести, и зачастую — чего греха таить — все житейско-бытовые вопросы, которые так или иначе возникали между соседями, он сбрасывал на Анну.
Но тут Дудикова заметила его первым, расплылась в притворно-слащавой улыбке, всплеснула пухлыми, перепачканными в земле руками.
— Павел Григорьевич, здравствуйте! Вот как удачно я вас застала. И вас, и Анну Константиновну…
И Павел, как ни старался, не смог сдержать вздоха…
Конечно, соседей не выбирают, а тут ещё и получилось всё спонтанно. Ведь эти первые дома, выстроенные неровной цепочкой, заселялись не по принципу значимости и занимаемого положения. В них въезжали те, кто делил с Павлом тяготы первых непростых месяцев. Те, кто прошёл с ним огонь, и воду, и медные трубы. На кого он и сейчас, не раздумывая, мог опереться. И Дудиков был одним из них.
Виктор Дудиков. Витёк. Весёлый разбитной мужик, Павел запомнил его ещё с работы на станции, острый на язык — от его похабных шуточек, бывало, даже мужики краснели, — но в работе равных ему не было. Есть такие люди, за что не возьмутся, всё в руках спорится, горит. Таким и был Витька Дудиков. А вот жена его…
Павел помнил, как она приехала сюда из Башни. Он тогда вернулся домой рано и с удивлением увидел, что участок перед домом соседа завален вещами. Стулья, кресла, два громоздких, похожих друг на друга как две капли воды уродливых дивана, деревянный буфет с полустёртым резным орнаментом, несколько пластиковых безликих шкафов разного размера и фасона, мутное зеркало в золочёной раме и коробки, коробки, коробки… бесконечное множество коробок, от вида которых у Павла зарябило в глазах. И между всем этим скарбом сновала туда-сюда толстая женщина, визгливо покрикивая на мужиков, перетаскивающих вещи в дом.
— Что это? — растерянно спросил Павел.
— Это Витина жена, — в тон ему ответила Анна. — Света. Кажется…
Работала Дудикова в секторе Звягинцева, но Павлу иногда казалось, что там она только числилась, потому что куда чаще Светлану Дудикову можно было увидеть на собственном огороде. Там она вечно что-то рыхлила, пропалывала, сажала, собирала, а если вдруг её на огороде не оказывалось, то, значит (Павел дал бы руку на отсечение), она в этот момент была на рынке, том самом, который образовался как-то сам собой и служил местом вольной торговли и неиссякаемых сплетен.
И вот на этот-то, так горячо любимый огород и совершал набеги его сын. Совершал с завидной регулярностью, и парня ничего не останавливало: ни высокий забор, сооружённый пару лет назад, ни злющий пес, которому только концлагерь охранять, вообще ничего. Гришка лазал в соседский малинник, выкапывал из грядок молодую морковку, набивал карманы зелёными недозрелыми яблоками, от которых потом маялся животом, а Дудикова в свою очередь ходила к ним с Анной, как на работу: с жалобами на сына и требованиями найти управу на малолетнего хулигана и вредителя.
Павел решил, что и на этот раз Гришка нанёс непоправимый урон дудиковскому хозяйству (а если верить Дудиковой, урон всегда был непоправимым), но всё оказалось гораздо хуже. Намного хуже…
До дома оставалось буквально каких-то метров пятьдесят, не больше. Дети за спиной Павла совсем притихли. Наверно, дошло наконец до малолетних авантюристов, что их ждёт, и теперь они только сопели и шмыгали носами. У Павла даже мелькнуло в глубине души что-то вроде сочувствия, но он моментально отбросил от себя эту ненужную и вредную сейчас жалость. Ничего. Сами натворили делов — сами и ответят. На Енисей они захотели, путешественники хреновы. Он им покажет Енисей…
Калитка у дома была приоткрыта. Павла неприятно кольнуло: неужели Дудикова всё ещё не ушла, дожидается бесплатного концерта, вот чёртова баба.
Но это была не Дудикова.
За низкой оградой мелькнула чья-то тень, и тут же у калитки возникла маленькая детская фигурка, секунду постояла и, раскинув широко руки, бросилась Павлу навстречу.
— Деда! Дедушка! Смотри! Я — самолет!
— Ну вот погляди, что ты на ребёнка надел! Сарафан! Хочешь, чтобы она простудилась?
— Да сегодня жарища, Павел Григорьевич! Мальчишки вон в Кедровке купаются!
— Это только дураки всякие купаются.
— Вы сами, Павел Григорьевич, чего-то без пиджака сегодня.
— Ты сравнил! Я — взрослый человек, а тут ребёнок трёхлетний…
При словах «взрослый человек» Ника не удержалась, фыркнула, покосилась на Анну. Та покачала головой и демонстративно закатила глаза.
Меньше всего Павел Григорьевич Савельев, глава Совета, умевший наводить ужас на подчинённых, напоминал сейчас взрослого человека. Он стоял напротив Кирилла и полным от возмущения голосом обвинял того в разгильдяйстве, пофигизме и других смертных и не очень грехах, которые давно и прочно были записаны за Кириллом. Тот, правда, тоже в долгу не оставался и умело парировал каждую реплику Павла Григорьевича.
Так было всегда. Едва им с Кириллом стоило сойтись вместе, как они тут же сцеплялись — десяти минут не проходило. Сегодня — Ника специально засекла — отец напустился на Кира, едва переступив порог. А поводом, конечно, послужила Лёленька, их с Киром непослушный рыжий бесёнок, которая всё это время, пока отец с дедом ругались, нарезала круги, старательно изображая из себя реактивный самолёт. Впрочем, тут Ника была неточна: Лёленька, по мнению Павла Григорьевича, принадлежала только ему, а они с Кириллом были неразумными детьми, которые только по какому-то странному стечению обстоятельств назывались Лёленькими мамой и папой, хотя ничегошеньки не смыслили в воспитании детей. Особенно доставалось Кириллу.
— …посмотрите, Павел Григорьевич, она же бегает всё время. Да если на неё платье с длинным рукавом надеть, она вспотеет сразу.
— Сам-то ты, я гляжу, что-то не в майке сегодня сюда заявился.
Кирилл густо покраснел.
Вообще-то он действительно сегодня собирался идти в гости к Никиному отцу в майке, они даже с Никой слегка поцапались по этому поводу.
— Ну вот что ты его всё время провоцируешь? Папа ведь обязательно пройдётся по твоей внешности, скажет что-нибудь типа, что скоро ты в трусах к нему являться будешь, — Ника в сердцах бросила на кровать отглаженную рубашку и сердито отвернулась.
Кирилл, который до этого шумно отстаивал свою точку зрения, тут же пошёл на попятную. По-кошачьи подкрался сзади, обхватил ручищами, уткнулся носом в макушку.
— Ник, ну не сердись… Ника… Ну ладно тебе, надену я эту чёртову рубашку. Спарюсь в ней на такой жаре, и меня хватит солнечный удар.
— Тепловой удар, дурак.
— А это имеет какое-то значение? — Кирилл развернул её и, смеясь, полез целоваться…
— …а ребёнок, правильно, должен мёрзнуть.
— Павел Григорьевич, у нас на заводе с утра термометр показывал двадцать пять градусов.
— А вечером похолодает, — не сдавался Павел Григорьевич.
— А на вечер я Лёленьке кофточку взял.
Всё, крыть отцу было нечем — Ника это видела. Он надулся, сердито сжал губы. По собранному в гармошку лбу было заметно, что отец пытался найти очередной аргумент, доказывающий всю родительскую несостоятельность Кирилла, искал и не находил. Казалось, конфликт был исчерпан, но тут Лёлька, сделав очередной круг, пошла на посадку.
Громко гудя и покачивая раскинутыми в разные стороны руками, она обогнула Кира, подбежала к деду, уткнулась тому в колени и тут же, задрав вверх радостную мордашку, сообщила:
— А у меня, деда, ремешок на сандалии оборвался.
— О, господи, — Анна не выдержала, бросила на перила крыльца полотенце, которое держала в руках. — Вторая часть Марлезонского балета. Ника, пойдём в дом. Ну их!
Ника с готовностью кивнула. Гришка, который всё это время стоял чуть поодаль, под яблоней, о чём-то шушукаясь с Варькой и Майкой Мельниковой, тут же встрепенулся.
— Мам, можно мы тоже пойдём?
Анна не успела ответить. Отец, только что толкавший перед красным как рак Кириллом речь по поводу оборванного ремешка у сандалии (
— Я тебе пойду, оболтус! Вы вдвоём, ты и Варвара, оба ко мне в кабинет. И ждать меня там! И только посмейте нос оттуда высунуть. Илья, — отец развернулся к своему охраннику, равнодушно наблюдавшему за всей этой сценой, и скомандовал. — Сопроводи этих обормотов и побудь, будь добр, с ними. Чтобы они никуда не смылись.
— Паша, — Анна сдвинула брови. — Ну знаешь, это уже ни в какие ворота. Они — дети, а не преступники какие. И вообще, может ты на потом отложишь этот разговор? Сегодня такой день…
— Ничего, перебьются. Сами такой день выбрали.
— Деда! А Гриша босиком. У него тоже ремешок на сандальке оборвался, да? — опять подал голос маленький рыжий провокатор.
— Григорий, где, чтоб тебя, сандалии? Мать для кого их достала? Тебе на распоряжения взрослых вообще плевать?
— На речке оставил, — огрызнулся Гришка. — Сам нас заторопил.
— Ах я ещё и заторопил!..
— Ну всё! Хватит! — оборвала всех Анна. — Вы двое, — повернулась она к Гришке с Варькой. — Давайте к отцу в кабинет. А мы, Ника, пойдём пить чай. С малиновым вареньем.
— Тёть Ань, можно я тоже с ребятами? — робко подала голос Майка.
— Иди, — разрешила Анна. Развернулась и пошла в дом.
Ника, которой большого труда стоило не расхохотаться в голос, поспешила следом за Анной.
Кухня в доме отца и Анны была небольшой, не как в других домах, что строили уже потом, после этих, первых. Там кухни старались делать больше, а тут едва нашлось место для кухонного уголка и круглого столика, за которым вчетвером уже было тесно. Но всё это для Ники не имело никакого значения: ей здесь было уютно, тепло и хорошо, как может быть хорошо только у самых близких и родных людей. В распахнутое окно заглядывала яблонька, гибкие ветви гнулись от яблок, блестевших на солнце гладкими глянцевыми боками. Некрупные, но крепкие эти яблоки привлекали к себе внимание. Тонкая золотистая кожица их казалась почти прозрачной, а в бледно-янтарной глубине плавали круглые коричневые семечки. Ника не удержалась, протянула руку, сорвала одно.
— Ты прямо, как Гриша, — улыбнулась Анна. Она разливала чай по пузатым молочно-белым чашкам. — Мимо не пройдёт, чтобы яблоко не сорвать. А зачем? Дичок же. Красивая, а есть нельзя.
Анна присела. Придвинула ближе к Нике розетку с вареньем — густым, ароматным, со светлыми пятнышками косточек, похожих на звездочки на малиновом небе.
— Дудикова, соседка, говорит, бесполезное дерево. Прививать уже поздно. Срубить всё советует, а на её место новую посадить, — Анна задумчиво помешивала ложечкой горячий чай. — А у меня рука не поднимается. Я, когда с Гришей к Паше сюда приехала, без спросу приехала, в ноябре, господи, как вспомню, ну что за дура — сама потащилась, ребёнка двухлетнего с собой потянула, — так вот, когда мы приехали, Паша орал, конечно, а потом, как проорался, говорит: пойдём я тебе кое-что покажу. Гриша к тому времени заснул, у него похоже с детства иммунитет на крик отца, мы его с Верой и Сашей в вагончике оставили, а сами пошли. Снег тогда уже выпал, и холодно было. Павел на меня одну из своих рабочих курток накинул, я в неё чуть ли не два раза обернулась. И вот он меня ведёт, куда — не знаю. Темно, вечер уже, Паша фонариком дорогу освещает. Хотя какая дорога, и дороги-то никакой не было — так, снег вперемешку с грязью. Я иду за ним, как котёнок слепой, и вдруг он говорит: видишь? И меня вперёд подталкивает. А на пригорке дом. Как на картинке. Крыша покатая, стёкла в окнах блестят, снег отражают. Я остановилась, как вкопанная, а Пашка за спиной шепчет — месяца через три сдадут, наш с тобой дом будет. А я и без него уже всё поняла. Он нам с Гришей сюрприз хотел сделать, а я ему всё испортила, явилась раньше времени. Поторопилась… Ну а потом мы с ним по дому ходили. В некоторых комнатах даже пол ещё не положили, только балки такие деревянные, не знаю, как они называются. А кухня уже была готова. Паша к окну подошёл и говорит: смотри, у нас тут яблоня в саду. Будет к нам в окно заглядывать. И я тогда прямо вживую всё это представила. Лето, окно нараспашку, яблоня. И яблоки. Вот такие, как сейчас. Прозрачные, с косточками, виднеющимися внутри. И вот как её теперь срубить? А?
— Никак, — прошептала Ника. — Совсем никак.
Она, как никто другой, понимала, о чём говорит Анна. Нет, словами у неё не получилось бы объяснить, это жило на уровне чувств, которые непонятно почему у них с Анной были общими. Или похожими. Как похожи были те, кого они любили.
— Мама! — в окне показалась голова Ваньки. Он подпрыгнул, зацепился за подоконник, и теперь, подтянувшись на руках, балансировал, с трудом удерживаясь. Тонкое красивое лицо сына покраснело от натуги. — Мам, можно мы с Марком на речку?
— Если что, мне разрешили! — раздался откуда-то снизу знакомый голос.
— Иди, — Ника махнула рукой. — Только в воду не лазить!
— Есть, в воду не лазить! — Ванька попытался козырнуть, но у него не получилось. На одной руке он не удержался и с шумом свалился вниз. Послышался треск ломаемых веток, потом мальчишеский смех, возня и следом дробный топот двух пар ног.
— Так прямо они в воду и не полезут, — усмехнулась Анна. — Вот вруны. И что-то я сильно сомневаюсь, что Вера Марка отпустила.
Ника в этом тоже сомневалась. Марк был сыном Веры и Саши Полякова, а своих детей Вера держала в ежовых рукавицах. Марку, как самому младшему в семье, приходилось особенно несладко: он вынужден был подчиняться не только строгой матери, но и двум старшим сестрам — близняшкам Рите и Вите, которые несмотря на ангельскую внешность (обе были похожи на Сашу) характер имели решительный и жёсткий. А вот Марк…
Непонятно, где и как природа делает свои крутые повороты, и почему в семье Никиной подруги, семье, где одна часть отличалась осторожностью и разумностью, а другая — солдатской выдержкой и решимостью, вдруг родился такой ребёнок. Заводной, бедовый, с лукавой бесинкой в мягких тёмно-серых глазах. Вера, конечно, изо всех сил пыталась сына перевоспитать, а Марк изо всех сил сопротивлялся. Вот и сейчас, наверняка обвёл своих бдительных сестриц вокруг пальца и сбежал на речку, прихватив с собой и Ваньку. Разумеется, с рук ему это так не сойдёт, Ника знала. Вера непременно всё выяснит и тогда попадет всем: и близняшкам, которые не доглядели, и самому Марку, и даже Нике, которую Вера обязательно отчитает за разгильдяйство, неправильное воспитание и «чересчур спокойное отношение».
Это было Верино выражение, про спокойное отношение, и, что поделать, подруга была права. Возможно, со стороны это казалось странным, но за сына Ника действительно беспокоилась мало. Ванька у них получился на редкость самостоятельным, внешне — копия Кира, но без лихой отцовской дурости. Нет, он, конечно, как и все мальчишки озорничал и баловал, и бывало с кулаками отстаивал свою позицию, но и Ника, и Кир смотрели на такое поведение не то чтобы сквозь пальцы, но как на что-то естественное, и уж трястись над взрослым пацаном (Кир считал, что в свои девять лет сын достаточно взрослый) ни одному из них даже в голову не приходило.
Тряслись они с Киром над Лёлькой.
Наверно, это началось ещё с беременности, которая у Ники резко отличалась от первой. С Ванюшкой всё получилось просто: Ника почти до самых родов пробегала на ногах, работала на станции до последнего (она тогда только-только пришла работать на АЭС, к Марусе), родила, можно сказать, и не заметила как.
А вот с Лёлькой, с Лёлькой всё было по-другому…
Уже с первых даже не недель — дней беременности откуда-то пришло понимание, что просто не будет. И дело было даже не в лютом токсикозе и не в плохом самочувствии — всё это можно пережить, — дело было в дурном предчувствии, которое мучило Нику, выворачивало наизнанку. Её живот рос, а вместе с животом росла и тревога. И эта же тревога отражалась и на лицах Кирилла и отца. Колыхалась в тёмных глазах Анны.
Ей рекомендовали лежать. Покой, покой и ещё раз покой, но с каждым днем этого чёртового покоя, этого равнодушного и мёртвого бездействия, всё живое уходило из нее, и на освободившееся место медленно заползал тоскливый страх. И однажды Ника, забыв все рекомендации врачей, поднялась и стала ходить. Кирилл пытался вернуть её в постель, взывал к благоразумию, уговаривал, ругался, в бессилии грозился запереть Нику дома.
Он не понимал. Может быть, что-то чувствовал, но не видел, а Ника не могла ему объяснить того, что уходило с корнями в прошлое её семьи.
…Тогда стояли тёплые сентябрьские деньки. Неделя дождей сменилась пронзительным бабьим летом — мир стал звонким и золотым. Ника бродила по городу, углублялась в неровно засаженные аллеи, слушала, как тихо шуршат под ногами листья, от которых всё ещё пахло летом, и которые, даже опавшие, оставались живыми, задирала голову к небу, улыбающемуся ей сквозь уже поредевшие кроны деревьев. Пауки плели свои золотые паутины, зацепив концы за тонкие пальчики березок и клёнов, и на этих паутинках как на качелях качалось мягкое осеннее солнце.
Идти домой не хотелось, и она всё ходила и ходила по улицам, пока ноги сами собой не принесли её к дому отца.
Анны в тот вечер не было — она дежурила в больнице, Гришка носился где-то с приятелями, а папа оказался как раз дома. Он неуклюже потчевал Нику чаем, бестолково открывая створки шкафов на кухне в поисках сахара или варенья, ругал себе под нос Наталью Алексеевну, их помощницу по дому, и успокоился только тогда, когда Ника (ей пришлось повторить это, наверно, раз десять) не убедила его в том, что ей вполне достаточно одного чая.
Потом они сидели в гостиной, на небольшом диване, плечом к плечу, и Ника снова чувствовала себя маленькой девочкой, и, казалось, достаточно прижаться к отцу, и все беды и огорчения, большие и не очень, тотчас отступят.
Неизвестно, что тогда сработало: близость отца, его сильные и крепкие руки, обнимающие её за плечи, тёплый свет торшера или шуршание начавшегося дождя за окном, а, может, всё это вместе взятое, но Ника наконец расслабилась, выдохнула и впервые за последние несколько месяцев пришло понимание, что всё будет хорошо. Несмотря ни на что. Несмотря на зловещую тень прошлого, на её, Никино, сходство с покойной матерью, на неровно протекающую беременность, из-за которой всё чаще и чаще хмурилась Анна —
— У меня родится девочка, — Ника поймала вопросительный взгляд отца и улыбнулась. — Я знаю, что говорит Анна. Что по УЗИ ничего не понятно. Но это будет девочка. Девочка, папа. И я… я назову её Еленой.
На самом деле они с Киром из какого-то дурацкого суеверия никогда не обсуждали ни того, кто у них родится, ни какое имя они выберут, но в тот вечер, когда на Нику неожиданно опустилось спокойствие, она всё поняла сама: и про девочку, и про то, как её будут звать.
— Красивое имя — Елена, — задумчиво произнёс отец. — Так звали мою мать.
— Тебя это смущает? — спросила Ника.
— Смущает? Нет, что ты. Мама…, — он запнулся, наверно, оттого, что впервые сказал «мама». Не
…Они ещё долго о чём-то говорили, смеялись, вместе напугались, когда кот, пробравшись на кухню, уронил со стола чашку с так и недопитым и давно остывшим чаем, а потом Ника уснула, на диване в гостиной, совсем, как в детстве, когда сон незаметно подкрадывался к ней, настигая в самых неподходящих местах. Она не слышала, как пришёл Кирилл, как они с папой ругались — шёпотом, чтобы не разбудить её. Как Кир настаивал на том, чтобы отвести Нику домой, а папа упрямился и говорил, что ей лучше сегодня остаться здесь, в его доме.
Кир с папой никак не могли поделить её.
Как теперь они никак не могли поделить маленькую Еленку, которая незаметно для всех превратилась в Лёленьку.
— Уф! — на кухню ворвался Кирилл. Его лицо всё ещё было красным, воротник рубашки расстёгнут. — Это просто невыносимо. Твой отец мне всю плешь проел!
И Кир тряхнул своей густой шевелюрой.
— Чаю будешь? — улыбаясь, спросила Анна.
— Чаю? Да я бы, Анна Константиновна, чего-нибудь съел. У меня после Павла Григорьевича аппетит разыгрался.
Теперь пришёл черёд засмеяться Нике.
Традиции собираться в доме отца во второй День Памяти было уже лет десять, и из года в год порядок не менялся. Папа с Анной и Гришкой уходили на кладбище, а Ника с Верой и Сашей готовили на стол, то есть, если уж быть совсем точным, сервировали и разогревали то, что было приготовлено с вечера заботливой Натальей Алексеевной. Кир же в это время путался под ногами, таская куски с уже накрытого стола и из кухни. Это у Кира называлось — помогать.
— Сейчас достану тебе бутерброды, — Анна поднялась к холодильнику. — Наталья Алексеевна приготовила для Паши…
— Для Павла Григорьевича? — Кирилл сделал испуганное лицо. — Не, я тогда перебью…
— Да не дёргайся ты так, — Анна покачала головой. — Здесь бутербродов на пять Павлов Григорьевичей. Ешь. Всем хватит.
— А где Лёлька? — поинтересовалась Ника. Вопрос, конечно, был риторическим, потому что где ещё могла быть её дочь, если Кир заявился на кухню без неё.
— Павел Григорьевич её у меня изъял! — Кир театрально вскинул брови и развёл руками. — Что поделать? Иногда он меня побеждает. И вообще, — он поспешил сменить тему. — А почему вы сегодня не на кладбище? Вы же уже должны были уйти?
— Гриша с Варварой откололи номер вчера. Собрались удрать на Енисей, — Анна поставила перед Кириллом тарелку с бутербродами. — Но мореплавателей из них не вышло — плот потонул, едва отчалив. Теперь Павлу приспичило непременно сегодня провести с ними воспитательную беседу.
— А-а-а, — протянул Кир.
— Ты об этом знал? — Ника с подозрением посмотрела на мужа.
— О чём?
— О том, что Гришка на Енисей собрался?
— Об этом? Не, об этом не знал, — Кирилл ответил чересчур быстро, и у Ники тут же закрались сомнения.
В чём в чём, а тут папа был прав: Кир частенько покрывал её братца, иногда даже заступался за Гришку перед Павлом Григорьевичем — с риском для жизни, надо сказать, заступался, потому что тогда доставалось на орехи всем, и Киру, и Гришке, и даже Нике с Анной, которые по мнению отца только и делали, что «баловали парня». Конечно, папа преувеличивал. Просто Гришка получился точной отцовской копией, и внешне, и по характеру, а со своими копиями у Павла Григорьевича, как однажды верно подметила Анна, отношения складывались не очень удачно.
Вот и с Киром не складывались, хотя мало кто из тех, кого Ника в своей жизни знала, походил на отца так, как Кир… Её Кир. Дерзкий, отчаянный, порывистый. Которого Ника однажды потеряла навсегда. Она думала, что навсегда.
Нике часто снился тот день.
Начинался сон всегда одинаково: с Караева и с гибели Петренко. Кирилла Петренко. Перед глазами маячил стриженный белобрысый затылок, белый вихор на макушке, потом появлялось узкое смуглое лицо, резкий разрез морщин, тонкие дрожащие крылья хищного носа, и всё тонуло в оглушающем звуке выстрела. А потом события развивались по-разному.
Иногда в её сне не было шторма, и океан не осыпал Нику мириадами холодных брызг. Иногда им удавалось проскочить патруль, и Марк с Лёнькой оставались живы. Иногда из щитовой выходил Васильев, а не Ставицкий, и тогда дядя Боря…
Она просыпалась с мокрыми от слёз щеками, просыпалась, понимая, что те, кто умер, тот и вправду умер, а живым — жить. С чувством вины и утраты. С беспощадной памятью, которая будет с ними всегда. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту.
Она утыкалась в подушку, пытаясь заглушить рвущиеся на волю рыдания, боясь разбудить детей, Кирилла, и всё равно будила. На пороге спальни появлялся Ванька, на его не по-детски серьёзном лице читался знакомый вопрос: мама, тебе опять снилось
Кир успокаивал детей, разводил их по спальням — хотя в последнее время роль успокаивателя Лёльки всё чаще и чаще брал на себя Ванька, — а потом возвращался к ней. Баюкал её в сильных и крепких руках, как маленькую, говорил бессвязные слова, целовал мокрые щёки, волосы, гладил вздрагивающие плечи. И всё постепенно становилось на свои места. И словно в продолжение сна возникал узкий больничный коридор, где Ника сидела, кутаясь в просторный армейский китель — его ей на плечи накинул высокий военный, представившийся полковником Островским, — и где-то в конце коридора раздавались громкие и взволнованные голоса, хлопали двери, скрипели колёсики больничных каталок. Рядом, прислонившись к шершавой и холодной стене, стоял Саша Поляков. Его рубашка впереди была заляпана кровью. Чужой кровью.
А потом…
— Ника! Посмотри! Посмотри туда!
Она медленно поворачивала голову, следуя за Сашиным удивлённым взглядом, не понимая, чего он хочет от неё и злясь, непонятно на что. И вдруг, даже ещё не видя того, что видел он, замирала, обожжённая догадкой.
— Кирилл! Ты жив? Жив?
Ника и теперь, спустя четырнадцать лет, повторяла тот же самый вопрос, что однажды закружился эхом в полупустом больничном коридоре. Повторяла в тишине супружеской спальни, касаясь пальцами любимого лица и всё ещё боясь поверить, что это не сон. А Кирилл гладил её волосы и шептал:
— Ну что ты, что ты, глупенькая моя, любимая… Конечно, жив. Жив-здоров и ничего со мной не случилось. Всё же хорошо, милая… всё хорошо. Ну же, Ника…
Ну же, Ника…
И опять всё путалось. И опять
— Со мной ничего никогда не случится, — Кирилл приподнимал ладонями её лицо, заглядывал в глаза. — И ты знаешь, почему.
Она знала. Знала.
Тогда, по приказу отца, они с Киром вернулись на Надоблачный, в квартиру, где всё ещё стояли вещи Ставицкого, и Ника, натыкаясь на них, то и дело вздрагивала. Майор Бублик, сопровождавший их вместе с отрядом очередных соколиков, заметил её испуг и растерянность и быстро отдал приказ своим солдатам «всё тут убрать». Саму Нику он отправил в душ, ласково приговаривая что-то смешное и дурацкое.
Когда Ника вышла из душа, военных в квартире уже не было. Кира она нашла в библиотеке. Он вскочил при её появлении, уронив книгу, которую держал в руках.
— Два капитана? — догадалась она.
— Ага, — Кир смущённо улыбнулся. — Я же тогда не дочитал.
Он нагнулся, поднял книгу, быстро пролистнул шуршащие бумажные страницы. А потом начал читать вслух, не глядя на Нику.
— Да спасёт тебя любовь моя! Да коснётся тебя надежда моя! Встанет рядом, заглянет в глаза, вдохнёт жизнь в помертвевшие губы! Прижмётся лицом к кровавым бинтам на ногах. Скажет: это я, твоя Катя! Я пришла к тебе, где бы ты ни был. Я с тобой, что бы ни случилось с тобой. Пускай другая поможет, поддержит тебя, напоит и накормит — это я, твоя Катя.
Кир замолчал и поднял голову. И в повисшей тишине Ника поняла, что он хотел ей сказать. Она уже знала про то, что произошло тогда на тридцать четвёртом, — торопливо расспросила, пока они поднимались в лифте, — знала, что его успели доставить в больницу вовремя, и что маленький доктор Егор Саныч сумел вырвать его из лап смерти, и теперь Кир встревоженно вглядывался в её лицо, ища подтверждения своим мыслям и боясь — боясь, что она откажет ему в этом.
Она его поняла. Взяла из его рук книгу, нашла глазами нужные строки и продолжила:
— И если смерть склонится над твоим изголовьем и больше не будет сил, чтобы бороться с ней, и только самая маленькая, последняя сила останется в сердце — это буду я, и я спасу тебя. Я… твоя Ника…
За воротник рубашки забралась сухая травинка. Она щекотала шею, чуть покалывая, но он не делал никакой попытки освободиться от неё. Лежал на спине, закинув руки за голову и сквозь прикрытые веки смотрел на небо, голубое, в подтаявших прожилках бледных облаков. Справа, со стороны Кедровки, доносились детские голоса. В девчоночьи визги вплетался задорный мальчишеский смех, слышался плеск воды.
Ему вдруг нестерпимо захотелось искупнуться. Он представил, как скидывает с себя рубашку, как, не торопясь, заходит в воду… Хотя нет. Лучше бултыхнуться туда с разбегу. Окунуться с головой, чувствуя, как ледяные иголки впиваются в горячую кожу, как напрягаются, каменеют мускулы, как вода выталкивает сильное крепкое тело на поверхность. Это вызов, а он всегда любил вызовы. И жизнь. Едва ли кто на земле любил жизнь больше, чем он. Возможно, это потому, что он знал, что такое ад. Ему довелось там побывать.
Он помнил отвесные чёрные стены, гладкие и горячие — не за что зацепиться. Но он цеплялся. Ломал ногти, срывался, летел вниз, туда, где хохотало, извиваясь, всё пожирающее пламя. Огонь уже был готов принять его, но он… он был не готов. И потому снова полз по отвесной стене, обдирая в кровь руки…
Бесконечный марш-бросок, путь наверх, и останавливаться было нельзя. Замрёшь на месте — смерть. Забудешься на мгновенье в попытке перевести дыханье — смерть. Опустишь руки, пожалеешь себя — смерть. Всюду смерть. Терпеливая и спокойная. Смерти вообще некуда торопиться.
Он тогда почти сдался. Хотя нет, не почти, к чему лукавить — он сдался. Посмотрел вниз. Заглянул в пустые глазницы вечности. Увидел довольный оскал. И руки сами стали разжиматься, палец за пальцем, нехотя, но неотвратимо. И когда уже не оставалось ничего, ни времени, ни сил, ни желания, всё изменилось.
Голос.
Он услышал её голос. Тихий и почти неслышимый вначале, он постепенно рос, усиливался, подобно звуку приближающегося в тумане поезда. Ещё минуту назад едва различаешь невнятный перестук колёс, и вот уже, разрывая в клочья туман, на станцию со свистом и гудками врывается железная машина.
Тогда было именно так.
И это не он — это она выдернула его. Заставила вернуться.
— Чёрта с два ты сдашься, я сказала! Чёрта с два!
— …а доски для плота где взяли? Ну? Я вас спрашиваю. Как шкодить и хулиганить, так вы первые, а как ответ держать, так воды в рот набрали. Оболтусы…
Пашкин голос гремел на весь дом — вот мужик, прирождённый оратор. Кажется, был в истории такой деятель, речи с броневика толкал. Савельев такой же. Жаль, броневичка ему не подогнали.
Борис стоял перед приоткрытой дверью в кабинет Павла, но входить не спешил. Пусть Паша выговориться, пар выпустит, а дети… ну детям полезно и послушать, может, где-то что и отложится. Может быть.
Лица Павла Борис не видел, тот стоял к нему спиной, а вот ребята — Гришка, Варька и робко жавшаяся в угол Майка Мельникова — были перед ним как на ладони. Младший Савельев стоял, засунув руки в карманы штанов и опустив голову, старательно изучал босые грязные ноги. Мокрая рубашка была почти до пупа расстёгнута, светлые волосы спутаны — ни дать ни взять, партизан на допросе. И с этого юного партизана не сводила испуганно-влюблённого взгляда Майка Мельникова.
М-да, присвистнул про себя Борис, с этими двоими всё понятно, к гадалке ходить не надо. Анна наверняка уже обо всём догадалась, а Паша…, Паша, как был дундуком непроходимым, так дундуком и остался.
— …я жду от вас ответа. Откуда взяли доски?
— На лесопилке взяли! Они всё равно бракованные были, их бы на стружку пустили.
Варька выпятила вперёд нижнюю губу и дерзко вскинула вверх подбородок. Длинная светлая чёлка упала на лоб, и Варька сердито сдунула её. В такие минуты она становилась просто до одури похожа на Марусю — круглое лицо горело смесью возмущения и досады, на чуть вздёрнутом носу отчётливо проступали бледные веснушки. Когда Борис видел это, он неизменно отступал, шёл на попятную, прощая дочери любые проступки.
Он и сейчас, глядя на Варькин вызывающий вид, моментально забыл, что ещё какую-то минуту назад дал Марусе слово не заступаться перед Павлом за дочь и даже наказать её. Впрочем, нет, про наказание Маруся, кажется, ничего не говорила.
— Варвара с Григорием опять отличились, слышал уже, небось?
Маруся была у Анны с Павлом, когда Борис наконец-то туда добрался. Помогала накрывать на стол — в этот раз по причине жаркой погоды решили расположиться в саду. Маруся держала стопку тарелок, и её руки, как и голос, слегка подрагивали.
— На Енисей паршивцы удрать решили. Как только не потопли. Ума у обоих с гулькин нос…
Про неудавшийся поход дочери и Пашкиного оболтуса Борис, разумеется, уже знал. От Ваньки с Марком. Пацаны попались Борису навстречу, когда он шёл с речки, и всё ему выложили. Нет, сначала он, конечно, испугался, воображение мигом нарисовало и перевёрнутый плот, и двух глупых детей, и тут же додумало неслучившиеся — слава богу, неслучившиеся — страшные картины. Борис, так же как и Пашка сейчас, готов был устроить обоим путешественникам разнос, но пока он доковылял до дому Павла и Анны (доковылял в прямом смысле этого слова — из-за той железяки, о которую он приложился во время шторма на Северной, он до сих пор прихрамывал), Борис остыл, успокоился, прокрутил в уме всю ситуацию и уже у самой калитки практически уверил себя в том, что его Варенька ни в чём не виновата.
— …и не надо, Боря, делать вид, что твоя дочь тут совершенно не причём, — Маруся, как обычно, угадала, о чём он думает. — Она очень даже причём. Она, Боря, инициатор. У неё, Боря, отменные гены. И за свои поступки ей отвечать придётся.
— Ну какой она инициатор, Марусь…
— Боря, давай ты хотя бы сегодня не будешь работать у неё адвокатом. Хорошо?
— А когда я работал?
— Да всегда! Ты всегда её оправдываешь. На той неделе она схватила двойку по физике по контрольной…
— Ей не даются точные науки, не всем же быть технарями…
— Сразу, как только начался учебный год, нас вызывали в школу, ты забыл? Классная руководительница…
— Да она к ней придирается, Марусь, ну видно же.
— А кто лазал в общественные сады? На кого жаловался лично Звягинцев?
— Да тут Варвара совсем не причём. Это Пашкин Паганини её подбил.
— Нет, это не Пашкин Паганини…, тьфу, Боря, словечки эти твои дурацкие. Гриша тоже хорош, конечно, но и Варвара наша не ангел!
— А кто же? — искренне удивился Борис.
— Чёрт она в юбке, — припечатала Маруся и всучила оторопевшему Борису стопку тарелок. — Иди, неси вон на стол.
Борис послушно последовал в сад, откуда раздавался командный голос Веры. Маруся шла рядом, продолжая сердито перечислять все Варькины грехи. Борис видел, что жена завелась, и благоразумно помалкивал.
— …я прекрасно знаю твою позицию, Боря. Всё ей всегда прощать и оправдывать постоянно. И она это отлично знает. Чувствует свою безнаказанность и выделывается. Конечно, чего бы не выделываться, когда любимый папочка всегда прибежит и прикроет. А это всё работает против неё. Ты, Боря, не сможешь быть всю жизнь рядом с ней. И она уже не пятилетняя девочка, которой надо сопли подтирать. Она должна учиться отвечать за свои поступки. Сама отвечать, а не папочкой прикрываться.
— Ну хорошо, Марусь, хорошо. Только не злись, пожалуйста, — Борис поставил тарелки на стол, кивнул на приветствие Веры. — Вечером я с ней серьёзно поговорю…
— Ну нет! — Маруся повернулась к Борису. — Знаю я, как ты с ней поговоришь. Я сама с ней поговорю. А ты, Боря, будешь молчать.
— Что, значит, взяли на лесопилке? Кто вам разрешил? — Павел продолжал распекать незадачливых мореплавателей. — И не вам решать, на стружку эти доски пошли бы или куда ещё. Взяли без спросу, значит, украли.
— Да прямо украли! — Гришка вскинул голову и с вызовом уставился на отца.
Борис поморщился и с силой потёр лоб. Младший Савельев по упрямству ничуть не уступал старшему — чёрт, да между ними же искры летают, как Анна с ними живёт, как на бочке пороховой. Вот сейчас — Борис это видел — Пашка же уже начал остывать. Выговорился, проорался от души и последние слова произносил по инерции. Варвара об этом мигом смекнула и заткнулась, а Гришка… да такой же дундук, как и отец. Борис выругался себе под нос.
— Конечно, украли! А как это ещё называется? — мигом взвился Павел. — Разгильдяи! Бездельники! Ты на себя посмотри. Стоишь передо мной, как босяк какой-то. Где верхняя пуговица на рубахе?
— Оторвалась.
— Мозги у тебя оторвались! Физиономия неумытая, ноги грязные, волосы, как пакля! Ты их вообще расчёсываешь хоть когда-нибудь?
— Чё я девчонка что ли?
— Ты — оболтус и дурак, вот ты кто! Ты головой не думаешь! Ты хоть отдаёшь себе отчёт, чем всё это могло закончиться? Доски они для плота добыли. На это ума хватило. А просчитать последствия — до этого вы не додумались? Что с матерью стало бы, если бы вы утонули?
— Да ничего бы с нами не случилось. Чего ты вечно, как не знаю кто. Мы между прочим подготовились…
— Подготовились? Да что вы вообще знаете о подготовке? Мы экспедицию Фоменко несколько месяцев снаряжали — разведывали пути, собирали припасы, строили лодки… А вы, магелланы хреновы, наскоро сколотили плот и, не долго думая, без провизии рванули навстречу приключениям. Вы совсем идиоты?
— Чего это без провизии? — Варька презрительно скривилась. — У нас с собой были продукты между прочим.
— Продукты? Мешок сухарей, что вы из столовки спёрли? Да вам, дуракам, просто сказочно повезло. Повезло, что ваш убогий плот развалился почти сразу. Что вас дальше по течению не унесло.
Павел вошёл в раж и его уже было не остановить.
— Приключений им захотелось, колумбам недоделанным! — грохотал он. — Времени у вас много свободного, вот и маетесь дурью! Если вам нечем заняться, я вас на общественно-полезные работы определю! В сельхозсектор — там как раз урожай подоспел, рук не хватает. Пойдёте картошку с турнепсом копать, разом вся дурь из башки выветрится. Открыватели новых земель, первопроходцы, мать вашу! Лаперузы сраные!
Тут Борис не выдержал, расхохотался. Толкнул дверь. Павел резко оглянулся. Выражение лица его мгновенно изменилось.
— Боря, что? Баржа пришла?..
— Ты, Паша, хотя бы в праздник можешь не думать о работе? Ну остынь. Прекрати себя накручивать. Оттого, что ты сейчас по потолку бегаешь, Фоменко быстрее не приплывёт.
Борис удобно расположился в мягком кресле и, прищурив глаза, наблюдал, как Савельев мечется по кабинету. Дети сгрудились у открытого окна. У Гришки был такой вид, что ещё минута, и он сиганёт через подоконник — только грязные пятки засверкают, а Варвара, правильно рассудив, что буря миновала (молодец девочка, мысленно похвалил дочь Борис), наклонившись к Майке Мельниковой, шептала той что-то на ухо. Смешное, наверно, судя по Майкиному лицу.
— И давай, Паш, отпустим уже этих… лаперузов, — Борис усмехнулся, поймал ответную улыбку Варьки и, не сдержавшись, весело подмигнул дочери. — Ты их и так пропесочил, будь здоров. Они всё поняли…
— Поняли они, как же. В одно ухо влетело, в другое вылетело — нигде не задержалось.
Гришка засмеялся. Непонятно, что его так развеселило: слова отца или перешёптывания девчонок, но получилось, как это обычно с Гришкой и бывало, совсем некстати, потому что Павел тут же резко развернулся к сыну и гаркнул, да так, что у Бориса уши заложило.
— Хватит идиотничать! Я с тобой ещё не закончил. И вечером вернусь к нашему разговору. А сейчас марш к себе, и если я только узнаю, что ты куда-то смылся, тебе точно не поздоровится.
Гришка открыл рот, чтобы возразить, но Варька дёрнула его за рукав. Хитро стрельнула глазами в сторону Бориса и тут же сколотила просящую физиономию.
— Папуль, можно, мы с Майкой вместе с Гришей пойдём? Мы честно-честно ничего такого делать не будем. Будем вести себя тихо, как мыши.
— Да идите уже, — махнул Борис рукой, опережая Павла. И Варька, схватив ничего не понимающего Гришку за руку, быстро выскочила из кабинета. Следом за ними вылетела и Майка, пискнув напоследок: «До свиданья, Пал Григорич, до свиданья, Борис Андреич».
Павел недоуменно проследил за испарившейся троицей взглядом и вдруг расхохотался.
— Вот девка, вот оторва! Не завидую я тому парню, которому такое чудо достанется.
— Но-но, — оборвал его Борис. — Ты не заговаривайся, Паша.
Но Павел, не обращая никакого внимания на Бориса, подошёл к окну, где только что стояли дети, выглянул в сад.
— Я так понимаю, Маруся уже здесь?
— Не знаю, — Борис равнодушно пожал плечами. — Я её ещё не видел.
— Зато твоя дочь её прекрасно углядела. А я-то сначала повёлся на вдруг невесть откуда взявшийся альтруизм. Ах, папуль, можно я с Гришей, — передразнил Павел. — А ларчик просто открывался.
— Ты преувеличиваешь.
— Я преуменьшаю. Ладно, — Павел развернулся к Борису. — Дело твоё. Я в воспитание твоей дочери не лезу. У самого вон… непонятно что выросло. А Варя… не думай, что я такой непроходимый тупица и ничего не понимаю. Всё я, Боря, понимаю. Всё…
На столе затрезвонил телефон. Павел тут же сорвался с места, схватил трубку.
— Да!
На том конце провода о чём-то быстро заговорили. Павел слушал, всё больше и больше мрачнея. Борис молчал, задумавшись о своём.
С улицы раздавались голоса. Громко хохотала маленькая Лёлька, ей вторил заливистый смех Кирилла (судя по долетающим из сада звукам Кирилл изображал из себя лошадку, а его трёхлетняя дочь — отважную наездницу), кричали мальчишки — наверно, Ванька с Марком уже вернулись с речки — и в эту разномастную, пёструю какофонию звуков вплетался голос Маруси. Его Маруси. И Борису опять, как это иногда с ним бывало, стало страшно — страшно от одной мысли, что ничего этого с ним могло бы не быть. Ни сегодняшнего тёплого сентябрьского дня, пронизанного золотом бабьего лета, ни детского смеха, рассыпающегося звонкими бубенцами, ни верного друга рядом, ни двух женщин, взрослой и маленькой, которые и составляли его, Бориса, счастье. Наверно, незаслуженное, но другого у него не было.
Выздоравливал он медленно. Тяжело. С трудом выдёргивая себя из странного, незнакомого ему доселе состояния, похожего на медлительную, вязкую трясину. Оно хоть и не засасывало, но и не отпускало, крепко держало мягкими, пропахшими лекарствами подушками, приковывало тонкими шнурами капельницы, опутывало шуршанием белых халатов.
Первые дни после того, как Борис очнулся и с удивлением узнал, что провалялся где-то между жизнью и смертью две недели, он почти не вставал с постели. Хотя слово «вставал» вообще на том отрезке его жизни было неуместно. Он просыпался, казалось, только для того, чтобы через полчаса снова забыться, упасть в чёрный колодец сна, где не было ничего — ни адского пламени, что пугало его совсем недавно, ни родного голоса, который вёл туда, где брезжила узкая полоска света — ничего, кроме плотной темноты, в которой он чувствовал себя на удивление покойно и умиротворённо. Он разлеплял глаза, утыкался взглядом в настенные часы, равнодушно отмечал, что уже полдень или вечер, и снова падал в спасительный сон. Наверно, это было оттого, что врачи постоянно пичкали его снотворным, а, может, организм сам пытался таким образом восстановиться.
Но как бы то ни было, однажды он проснулся бодрым и полным сил, и ему сразу стало тесно в больничной палате. Подушка душила, матрас врезался пружинами в спину, а предложение молоденькой медсестрички: «может быть, утку, Борис Андреевич?» ужаснуло его до глубины души. Он тогда, наверно, впервые за много-много лет покраснел.
С того дня Борис пошёл на поправку.
Правда, Мельников, который курировал его лично, эйфории и нетерпения Бориса не разделял. Во время посещений хмурился, дотошно его осматривал, кривил тонкие губы, разглядывая результаты анализов, недоверчиво хмыкал, когда Борис пытался уверить его в том, что он абсолютно здоров. Больше всего Олега Станиславовича беспокоило даже не пулевое ранение — оно по мнению Мельникова заживало, как надо, — а рана на ноге, то, на что сам Борис не обращал почти никакого внимания.
— Кость задета. Даже непонятно, как вы, Борис Андреевич, с такой ногой вообще могли там, на станции, двигаться. Исключительно на чистом адреналине, иного объяснения у меня нет.
— Это плохо, что кость?
— Плохо, конечно. Как бы вообще на костылях ходить не пришлось.
Мысль о костылях страшила, но Борис отмахивался от неё, отгонял прочь, убеждая себя, что он справится. Должен справиться.
Хуже было другое.
Неизвестность. То, что ждало его за дверями больничной палаты. Что и кто.
Его навещали. Так или иначе отметились, наверно, все: мама, Пашка и Анна, само собой, Ника со своим Кириллом, Алина Темникова, Соня Васнецова (она вообще пришла не одна, а с целой делегацией от его сектора), похудевший после тюрьмы Величко, Саша Поляков с высокой девушкой, в которой Борис с удивлением узнал Веру Ледовскую. Заходил даже полковник, вернее, теперь уже генерал Островский, посидел у него молча минут пять, разглядывая свои руки, а потом, поднявшись и пожелав скорейшего выздоровления, вышел.
Многие приходили к Борису в те дни, очень многие. А
И это тоже было правильно. Закономерно. И честно.
Другие могли врать, прикрываясь общими словами, фальшиво улыбаться (
— Ну и напугал ты нас всех, Боря, — кажется, эта фраза стала у Павла дежурной. Он, если не начинал с неё каждый свой визит, то уж непременно вворачивал где-нибудь посередине разговора или в конце. — Геройствовать надумал не ко времени.
— Ну извини.
Борис исподтишка разглядывал друга. Пашка ещё больше осунулся, усталость въелась в него, вросла, на лбу залегла глубокая складка. Из рассказов Павла Борис знал, что тот мечется между станцией и общими делами в Башне, пытаясь разгрести то, что наворотил Ставицкий. Сколько ему времени остаётся для сна, и видится ли он с Анной — похоже, эти вопросы были риторическими, и задавать их сейчас, значило, резать по больному. Борис их и не задавал. Больше слушал друга или молчал вместе с ним, понимая, что Павел в эти короткие минуты отдыхает, переводит дух, черпает так необходимую ему энергию.
— …в общем, Боря, Мельников говорит, что ты уже почти здоров. Ну, то есть не почти, но этих коновалов слушать, вообще в перину врастёшь, — Павел отвёл взгляд в сторону, помолчал и наконец произнёс, словно бы в пустоту. — В общем, Борь, зашиваюсь я. Нужен ты мне. У Мельникова я тебя отбил, хоть и не без труда. Он тебя выписывает. Короче… вот.
И Павел положил перед Борисом документы: выписку, какой-то приказ и поверх этих бумаг пропуск. Стандартный пластиковый прямоугольник, с которого глядела на Бориса его жизнь. Новая жизнь.
Сердце сжалось, и предательски, выдавая Бориса с головой, задрожали руки…
Павел потом не раз припоминал ему со смехом, какое в ту минуту у него было лицо. Да Борис и сам знал какое. Глупое у него было лицо. Ошарашенное. И… по-детски счастливое. Но именно этот пропуск был тогда для него важнее всего остального. Важней тысячи слов и заверений…
— …так что давай, собирайся. Снимай этот дурацкий больничный балахон, в котором я тебя уже видеть не могу, — по-хозяйски распоряжался Павел. — Сейчас Титов принесёт тебе нормальную одежду… а вот и он.
Дверь больничной палаты открылась и на пороге появился высокий красивый парень. Его лицо показалось Борису смутно знакомым — даже не на уровне узнавания (видеть его Борис нигде не мог, это точно), а на уровне чувств. Парень аккуратно положил на свободный стул костюм, белую отглаженную сорочку, поставил на пол новые туфли.
— Прямо как на свадьбу, — усмехнулся Борис.
— Может, и на свадьбу, — загадочно ответил Пашка, пряча улыбку.
Титов вышел, и Борис принялся переодеваться. С нескрываемым удовольствием скинул с себя осточертевшую больничную пижаму, испытал эстетическое наслаждение от прикосновения к телу свежей, чуть прохладной рубашки.
— А что этот Титов? Твой новый охранник?
Павел коротко кивнул.
— Расторопный парень.
— Да, грех жаловаться. У Серёжи в охране состоял.
— У Ставицкого? Шутишь? — Борис вскинул голову. — С чего ты это вдруг? Неужели других не нашлось?
— Этот парень и его напарник тебе, Боря, первую помощь тогда на Южной оказали. Если бы не они и не полковник Островский, который все силы приложил, чтобы штурм получился быстрым и успешным, ты бы, Боря, сейчас передо мной не стоял. А лежал. Может быть, даже в этом самом новеньком костюмчике. И было бы тебе уже на всё наплевать, — Павел в задумчивости взял со стула галстук, мягкий сатин плавно заскользил в его руках. — Так что можешь считать, что у тебя есть собственные ангелы хранители: Всеволод Ильич, Илья этот и Андрей Золотарёв, второй охранник. И ещё… Саша Поляков.
Павел протянул Борису галстук. Посмотрел прямо в глаза.
Они с Павлом в своих разговорах почти не касались событий того дня и, кажется, фамилия Поляков ни разу не всплывала. Намеренно или нет, Борис не знал. Но сейчас Павел отдавал себе отчёт в том, что говорил, понимал и ждал от него ответной реакции.
Борис поднял воротник рубашки, перекинул галстук, привычным, отточенным годами жестом затянул узел, поправил. Потом сел на стул, в пол-оборота к Павлу — не хотел, чтобы тот видел его лицо, — глухо сказал:
— Он — мой сын. Саша Поляков — мой сын. Мой и Анжелики Бельской.
— Это я знаю.
— Откуда? А… Мельников. Он же присутствовал тогда при… А кто ещё?
— Да многие, — уклончиво ответил Павел. — Но меня другое интересует. Ты-то это знал?
— Нет, — Борис нашёл в себе силы посмотреть на Павла. — У нас с Анжеликой была короткая интрижка. Расстались со скандалом. Она упоминала про беременность, но я не поверил. Решил — выдумывает. Так, дешёвая мелодрама. М-да, а вышел целый водевиль. Я даже не знаю, в курсе ли сам Саша… про меня.
— В курсе. Я с ним говорил. А ты, я так понимаю, так и не сподобился, — в голосе Павла послышались жёсткие нотки. Он помолчал немного и добавил. — Выпороть бы тебя, Боря, за всё, что ты в своей жизни натворил. Или врезать хорошенько. Так ведь нельзя.
Борис подумал, что сейчас Павел скажет что-нибудь вроде «ты ж у нас герой», но Савельев произнёс совсем другое.
— И что она в тебе нашла, никак в толк не возьму.
— Кто — она? — начал Борис, но, ещё не договорив, догадался. Почувствовал, как лицо медленно заливает краска. Крепко сжал конец галстука, потянул вниз, словно галстук душил его.
— Маруся здесь, у твоей постели, пока ты в беспамятстве валялся, всё свободное время проводила. Считай, она тебя у смерти и отмолила — врачи-то на тебе откровенно крест поставили. А ты, скотина, даже ни разу у меня о ней не спросил.
— Так, Паша, — опешил Борис. — Как бы я у тебя спросил?
— Словами через рот! — отрезал Павел. — Или что, она тоже очередная интрижка в твоей жизни? Какая там по счёту в твоём послужном списке? Ну?
Как-будто какое-то движение волной прокатило по маленькой больничной палате, и Борис сам не понял, как оказался напротив Павла. Тот тоже вскочил с места, на лице, ставшем вдруг злым, опасно заходили желваки.
— Да ты…, — Борис схватил Пашку за грудки, с силой рванул на себя так, что послышался слабый треск ткани. Увидел своё перекошенное лицо в глазах друга. — Ты, дурак, Савельев, я люблю её. Люблю, слышишь! Да я…
Павел неожиданно рассмеялся. Положил ладони на его руки, с силой сжал.
— Так почему ты тогда, Боря, всё ещё здесь? А?
И Борис его понял. Медленно разжал пальцы, попятился. Наткнулся на стул, с грохотом уронил его, схватил брошенный на кровать пиджак. И, вдевая на ходу руки в рукава, ринулся, прихрамывая, к выходу. У двери вспомнил про пропуск, вернулся, сунул в карман новенький пластмассовый прямоугольник. Опять встретился взглядом с Павлом.
— Паша…
— Иди уже, — Пашка закатил глаза. — А то опять об очередном ребёнке узнаешь спустя семнадцать лет. Папаша хренов…
Она сидела на кровати, по-турецки скрестив ноги, и что-то увлеченно вбивала в стоявший перед ней ноутбук. Верхние пуговицы на рубашке были расстегнуты, а сама рубашка небрежно сползла с одного плеча. Борис видел нежную ложбинку на шее, тонкую бретельку белого бюстгальтера, врезавшуюся в кожу, видел светлый, чуть вьющийся локон, падающий на высокий чистый лоб, подрагивающие тёмные ресницы, мягкий румянец на круглых щеках, редкие веснушки, обкусанные бледные губы.
Нет, она не была красива, и во всех её жестах — в том, как она щурится, касается ладонями лица, забирает за ухо непокорную, выбившуюся из хвостика прядку — сквозило что-то угловатое, детское, но Борис ничего этого не замечал. Сотканная из несовершенств и противоречий, она казалась ему прекрасной, как кажется прекрасным готовый вот-вот распуститься нежный бутон с капельками утренней росы на полупрозрачных лепестках.
Она его не видела. Смотрела на экран, иногда наклонялась к раскрытой книге, что лежала на кровати рядом, быстро перелистывала маленькими пальчиками старые потрёпанные страницы, чему-то улыбалась и тут же хмурилась, шевелила губами, словно повторяла про себя только-что прочитанные строчки. А он стоял в дверях, прислонившись к косяку, и не мог сделать ни шагу — ни вперёд, ни назад.
Дверь в её комнату в общежитии оказалась незапертой. Борис едва прикоснулся к дверной створке, и она тут же бесшумно отворилась, как будто его тут ждали. А он застыл на пороге, как пятнадцатилетний мальчишка, и все заготовленные слова стайкой испуганных птиц выпорхнули из головы. И единственное, что он смог выдавить из себя, было её имя.
— Маруся…
Он произнёс это совсем тихо, и ему даже показалось, что его шепот потерялся в мерном звуке клавиатуры, влился в него, отпечатался на экране вместе с вереницей других непонятных ему слов и цифр, остался незамеченным. Но она услышала. Подняла голову, уставилась на него остановившимся взглядом. Потом сильно побледнела и сказала, отчётливо выговаривая каждое слово:
— Я не могу.
Он ожидал всего, что угодно. Колких насмешек, гневной отповеди, равнодушных фраз, но никак не этих непонятных и странных слов. И потому, вконец растерявшись, спросил:
— Что ты не можешь?
Но она лишь замотала головой, спрятала лицо в ладонях, как делают маленькие дети, играя в прятки, и вот только тогда он, подталкиваемый в спину неведомой силой, шагнул внутрь. Быстро прошёл, сел на кровати напротив, аккуратно снял с её коленей ноутбук, отставил в сторону.
— Что ты не можешь, Маруся?
Она всхлипнула и тоненьким голоском выдавила из себя.
— Я слово дала.
Борис ничего не понимал. Она не гнала его, но и не подпускала, он это чувствовал. Что-то стояло между ними. Какое-то…
— Какое слово, Марусенька?
И вдруг она заговорила. Быстро, горячо, заикаясь и перескакивая с одного на другое.
Он мало что понимал из её сбивчивой речи, слушал, слегка приоткрыв рот, а мозг по привычке пытался анализировать, складывать услышанное в логическую цепочку. Но ничего не складывалось. Логика рвалась на части, завязываясь причудливыми узелками. Слова скакали, как пластмассовый мячик в пинг-понге, звонкие, пустые слова. Но постепенно до него дошло.
— …и тогда я и дала слово, что если ты выживешь, то я… то мы с тобой…, — она всхлипнула и быстро, как ребёнок, провела ладонью по носу.
А ему вдруг стало смешно.
— И кому же ты дала слово?
— Ну как кому, — она посмотрела на него. — Ну… Богу, наверно. И если я его не сдержу, ты… ты умрёшь.
Он не выдержал. Пересел ближе к ней, притянул к себе и крепко обнял, уже понимая, что теперь не скоро выпустит её из своих объятий.
— Ну, Марусенька, однажды я умру, конечно. Но это будет не скоро. А пока… Пока давай попробуем быть вместе?
— Ага, — она прижалась к нему, спрятала на груди мокрое от слёз лицо и выдохнула. — Ты только не отпускай меня, Боря. Никогда не отпускай…
— Да, я всё понял. Если Фоменко сегодня вдруг появится, звоните. Если нет, завтра с утра отправим поисковую группу. Хорошо…, — Павел левой рукой прижимал трубку к уху, а правой машинально вычерчивал на листе бумаги какие-то схемы.
Борис слушал, о чём говорит Павел вполуха, и так примерно представлял, о чём там шла речь.
В кабинет заглянул Саша Поляков. Как обычно, вежливо поздоровался с Борисом.
— Здравствуйте, Борис Андреевич.
— Здравствуй, Саша.
Его сын (слово «сын» и сейчас всё ещё странно звучало для Бориса) никогда не пересекал ту черту, которая как-то сама собой образовалась между ними. Да и Борис не стремился нарушить эти границы. Он — к великому неудовольствию Павла — так и не поговорил с Сашей, ни тогда, четырнадцать лет назад, ни потом. Если, конечно, не считать разговора, который состоялся, уже когда Борис окончательно вернулся к своим делам — всё же Борис не был бы Борисом, если бы не предпринял хотя бы одной попытки.
— Саша, ты извини, я ничего про тебя не знал.
Борис уже недели две пытался восстановить рабочий процесс, который его предшественники изрядно расшатали. Он зарывался в бумагах — приказы и служебные записки являлись ему даже в снах, — бегал с одного совещания на другое, торопил своих людей, потому что торопили его: производственники, логисты, медики… Павел, напрочь забыв, что ещё совсем недавно Борис валялся в коме, требовал от него возможного и невозможного… С бумажной волокитой Борису сильно помогала Алина Темникова и, как бы странно это не выглядело, Саша Поляков. Пробыв при Марковой эти несколько недель, парень неплохо стал разбираться во многих хитросплетениях работы сектора, да и мозги у него были устроены, как надо. И если б не эта дурацкая шутка судьбы…
— … хотя, Саша, я не могу тебе сказать, что что-то бы изменилось, узнай я о твоём рождении семнадцать лет назад, — Борис не кривил душой и даже не пытался найти каких-то смягчающих фраз. К чему? Парень — не дурак. Способен уловить любую фальшь.
— Я понимаю, Борис Андреевич. Всё нормально.
Всё нормально. Да.
Собственно, этим разговор и закончился. И больше они никогда к нему не возвращались.
Возможно, однажды со временем что-то и измениться. Придут нужные слова. Возникнут новые обстоятельства. Но пока было то, что было: вежливое отчуждение, неуклюжие попытки поддержать разговор на обязательных семейных мероприятиях, типа дней рождения детей, и постоянные встречи в доме Павла, которые не вызывали ничего, кроме чувства неловкости и смущения.
Саша положил перед Павлом какие-то бумаги. Тот кивнул, сделал знак подождать. Саша чуть отошёл в сторону и терпеливо замер. На Бориса он не смотрел.
— Да. Буду ждать звонка, — Павел закончил разговор и повесил трубку. Посмотрел на Сашу. — Саша, мы сейчас уйдём. Пожалуйста, побудь здесь у телефона. Если будет звонок с пристани, то…
— …немедленно найти и доложить. Я всё понял, Павел Григорьевич.
— Молодец.
Павел поднялся со своего места, вышел из-за стола. Чуть насмешливо глянул на Бориса.
— Давай, Боря, приподнимай задницу. Пойдём. Думаю, до того, как все соберутся, мы ещё успеем.
— Куда? Чёрт, Паша, — до Бориса дошло, куда зовёт его Павел. — На кладбище? Ну ты же знаешь, я не люблю. У меня плохие воспоминания, ассоциации и всё такое… И потом, чтобы помнить человека, совсем необязательно таскаться раз в год к нему на могилу.
— Ну хватит, Боря, — перебил Павел. — Не так часто я тебя и прошу. И вообще, сегодня мы пойдём втроём. Только ты, я и Анна. Как когда-то ходили к нему в детстве…
Голос старого учителя, негромкий, но очень проникновенный зазвучал в голове Анны, и она на какой-то миг мысленно перенеслась почти на полвека назад, в маленькую школьную комнату для занятий, увидела перед собой ряды одинаковых парт, маленькие неудобные стульчики.
Ей снова было двенадцать лет, жёсткие непослушные волосы топорщились из плохо заплетённой косы, болела разбитая на физкультуре коленка. Мягко шуршали страницы бумажной книги, к ним хотелось прикоснуться ладонью, поймать застывшее в них тепло, но она не смела, только следила глазами, как Иосиф Давыдович аккуратно переворачивает прочитанную страницу, любовно разглаживает, поднимает глаза, и улыбка разбегается по лицу лучиками мелких морщинок.
Она видела это всё как бы со стороны и одновременно была там, в том маленьком классе. Слышала отрывистое Пашкино дыхание, ловила скептические ухмылки Борьки. И снова звучали слова Вечной Книги, облачённые в голос старого учителя.
Анна встряхнула головой, и видение рассеялось. Остались только добрые и мудрые глаза Иосифа Давыдовича, наблюдающие за ней со старой потрескавшейся фотографии на потемневшем от дождей и ветра деревянном кресте. Она наклонилась, достала приготовленную дома чистую салфетку, бережно протёрла пыльный пластик. Ей показалось, что Иосиф Давыдович благодарно улыбнулся ей с фотографии.
Рядом возился Павел. Перемешивал кисточкой краску в банке, задумчиво оглядывая старую оградку с кое-где облупившимся покрытием. Борис стоял рядом, на деланно равнодушном лице играла знакомая полуулыбка-полуухмылка. Когда он последний раз был здесь с ними? Кажется, года три назад или даже больше — Литвинов не любил кладбище.
Анна выпрямилась, заправила за уши мешавшие ей волосы, медленно принялась закатывать рукава рубашки, поглядывая на дорогу, которая хорошо была видна отсюда.
Могила старого учителя, первая на их городском кладбище, — с неё собственно всё и началось, — располагалась чуть в стороне от всех остальных, на небольшом пригорке. Два года назад Павел с Гришей посадили здесь берёзку с кленом, два тоненьких юных деревца, которые отчего-то напоминали Анне двух влюблённых подростков, неловко и смущённо касающихся друг друга руками-веточками. Сейчас деревья уже выросли, окрепли, берёзка тянула к солнышку кудрявую макушку, чуть присыпанную сентябрьским золотом, а кленок отставал, как отстают в росте мальчики по сравнению с вечно их во всём опережающими девочками, но они по-прежнему держались за руки, переплетали свои ветви, и меленькие листочки берёзки утопали в широких резных ладонях клена.
Анне хотелось верить, что Иосиф Давыдович видит всю эту красоту: и тоненькие деревца, и солнце, запутавшееся в зелени листьев, и синь высокого неба, и пыльную дорогу, обвивающую пригорок. Всё видит, как увидел это однажды в миражах, поднимающихся туманными картинами над обнажённой и страшной в своей наготе землёй.
— Анечка, мне бы хоть глазком взглянуть. Хотя бы одним…
Она помнила, как он сказал ей это. Даже не сказал — прошелестел, слова, уже невесомые, слетели с его дрожащих губ тихим облачком, повисли в тишине пустой палаты. Она сидела на стуле, рядом с кроватью, держа на коленях книгу. Теперь не он, а она читала ему. Читала каждый вечер, понимая, как немного уже их осталось, этих вечеров.
— Анечка, хотя бы одним глазком…
Она поняла его так и невысказанную просьбу, потому что между ними уже давно установилось что-то, даже крепче чем просто связь между учителем и ученицей. Потому что привыкла угадывать его малейшие движения и желания.
— Конечно, Иосиф Давыдович, конечно. Паша всё сделает. Не волнуйтесь.
Обещание вырвалось само, хотя Анна совсем не была уверена, что Павел согласится, не отмахнется от неё, не спишет желание их учителя на стариковские причуды. Она бы не осудила Павла, откажи он ей тогда — видела, как он мечется, как устаёт, с тревогой ловила иногда отчаяние в любимых серых глазах, знала, что процесс освоения земли идёт далеко не так гладко, как хотелось, — но Павел согласился. Он всё понял. И на её сбивчивую речь только молча кивнул: всё сделаем, Аня, всё организуем, не переживай.
Павел сам вынес Иосифа Давыдовича. Вынес на руках, бережно, как любимое дитя, усадил в подготовленное инвалидное кресло, медленно — колеса увязали в мокром песке — вкатил на одну из сопок.
Анне стало страшно. Она, как и Иосиф Давыдович, тоже в первый раз вступила на землю, и то, что она видела перед собой, наводило тоску и уныние. Их словно забросили на необитаемую, непригодную для жизни планету, где слепило солнце, ноги утопали в грязи, а холодный ветер, зло хохоча, швырял пригоршнями мелкий колкий песок. Она с тревогой посмотрела на старика, но лицо Иосифа Давыдовича было спокойным и умиротворённым. И она каким-то шестым чувством поняла, что старый учитель видит перед собой нечто другое, большое и таинственное, что не каждому под силу разглядеть.
Павел присел перед стариком на колени, бережно поправил сползший плед.
— Не холодно, Иосиф Давыдович?
Старик не ответил. Улыбаясь и всё ещё глядя перед собой, он тихо произнёс:
— Как же здесь красиво, Паша…
— Да, очень красиво.
— Лес, речка и поле… поле с одуванчиками.
— …и поле с одуванчиками, — повторил за Иосифом Давыдовичем Павел.
Анна сначала подумала, что Павел просто не желает расстраивать их учителя, произнося вслед за ним эту нелепицу, но потом поняла. Они оба — и столетний старик, и этот сорокапятилетний мужчина, бывший для Анны всем, её любовью и её миром — они оба действительно всё это видели. И быструю речку, в прозрачной воде которой у берега плещутся мальки, и высокие сосны, гудящие на ветру, и уходящую вдаль дорогу, над которой клубами поднимается сонная пыль, и поле… огромное одуванчиковое поле, тянущее к солнцу золотые ладони.
— Паша, у меня к тебе есть ещё одна просьба, — морщинистая рука накрыла ладонь Павла. — Не сочти за стариковский каприз, но… нельзя ли меня похоронить на земле? Если это возможно, конечно.
Павел просто кивнул. И Анна поняла — он исполнит последнюю просьбу их старого учителя.
На следующий день Иосиф Давыдович умер — тихо, во сне. Словно всю свою жизнь дожидался этого момента, как в Библии, когда Бог сказал Ною: выйди на землю…
— И сказал Бог Ною: выйди из ковчега ты и жена твоя, и сыновья твои, и жёны сынов твоих с тобою; выведи с собою всех животных, которые с тобою, от всякой плоти, из птиц, и скотов, и всех гадов, пресмыкающихся по земле: пусть разойдутся они по земле, и пусть плодятся и размножаются на земле…
Анна вздрогнула. Павел проговорил эти слова тихо, глядя куда-то вдаль, словно там, на небе ему открылись начертанные памятью строки.
— Эка ты шпаришь, Паша, как по писаному, — насмешливо проговорил Борис. Он хоть и стоял в нескольких метрах, но всё слышал. — Только не говори мне, что ты ударился в религию и по ночам штудируешь Библию.
— С детства в память врезалось, — немного смущённо ответил Павел. — Даже не знал, что всё это запомнил.
— Так я тебе и поверю. Небось воображаешь себя Ноем, спасителем человечества.
— Иди ты, Боря, к чёрту! Лучше помоги мне, бери кисть. Давай-давай, не отлынивай.
Борис нехотя приблизился, взял вторую кисточку, обмакнул её в краску, поморщившись от резкого, неприятного запаха, провёл пару раз по ограде. Капелька упала на ботинок, и Борис раздражённо выругался.
— Вот что ты за человек, Паша, — пробурчал он. — Нагнал бы сюда молодёжь или кого-то из рабочих, тебе бы за десять минут тут всё в порядок привели. Нам кистями махать не по чину, да и не по возрасту.
Павел промолчал. Сделал вид, что не заметил язвительно-саркастический тон. Продолжал аккуратно водить кисточкой по ограде.
Анна понимала, почему Павел всё делает тут сам. Да и Борис, конечно, тоже понимал, просто, как обычно, подкалывал друга, насмешничал. В этом был весь Борька Литвинов — его не переделать. Да и не надо.
Борис, не дождавшись ответа, вздохнул и обречённо заработал кистью.
— Вот что ты за косорукий, Боря, — проворчал Паша. — Как ты краску кладёшь? Надо равномерно размазывать.
— Не нравится, найми маляра, — огрызнулся Боря. — Извини, красить заборы не обучен.
— Да прекратите вы, нашли место, — осадила их Анна.
Она смотрела на этих взрослых, облачённых властью мужчин, которые переругивались словно подростки, и думала: как так получается? Ведь видит она и морщины на лицах, и посеребрённые сединой волосы, а перед внутренним взором всё равно — те мальчишки, с которыми они сбегала с уроков, пробиралась без билета в кино и делилась своими детскими горестями и мечтами. Она знала — в каждом из них сидел этот мальчишка, и сколько бы лет им не исполнилось, он навсегда там, внутри…
— А помните, — неожиданно для себя произнесла она. — Помните, как Иосиф Давыдович читал нам про потоп и про Ноя, а мы спорили.
— А то! — тут же оживился Борис. — Помнишь, Ань, Пашка перед нами распинался, доказывал, что главное — это наша Башня. Как ты там, Паша, говорил? В ней есть всё, что нужно человечеству, и мы проживем тут хоть тысячу лет… И что? Вон она стоит, дура, ветшает.
Борис качнул головой в сторону, где вдалеке тёмным расплывчатым пятном возвышался громоздкий силуэт Башни, почти сотню лет служившей им ковчегом.
— А выходит, ошибался ты, Паша. А ты, Ань, говорила про людей. Главное — это человек. И тут, конечно, сложно спорить. Особенно если это такой человек, как совесть и светоч нашей нации, Павел Григорьевич Савельев, который сильной рукой ведёт человечество к светлому будущему. А победи тогда Ставицкий — тоже, между прочим, человек — тут-то бы и хлебнули мы по полной. Человек, Аня, человеку рознь. Так что оба вы были неправы, друзья мои.
— Ну, понеслось, — Павел недовольно посмотрел на друга. — Ты от работы-то не отлынивай, Боря. Крась давай, демагог хренов.
— Нет, ну действительно, — Борис нехотя наклонился над оградой, провёл разок кистью. — Вот ты, Паша, жизнь свою положил на служение Башне и людям. Прадед твой начал — создал Башню, населил её людьми, спас несколько миллионов от смерти. А ты закончил — вывел всех на сушу, как тот Ной. А приди к власти другой правнук Андреева, передохли бы все без электричества, и уж точно всего этого бы не было: ни города, ни посёлков, ни лесопилки… Вот и получается, что ты у нас, Паша, герой, и дело вовсе не в конструкции железобетонной, и не в человечестве как таковом, а в той личности, которая стоит у руля.
— Глупости ты говоришь, Боря, — ответил Павел. — Я что, один всё это создал? Один тот переворот совершил? Один всех одолел? А Долинин со своими людьми? А Островский? А народ на станции? И знаешь, если уж на то пошло, то со Ставицким лично вообще-то не я расправился. Меня там и близко не было. Зато вот ты…
— Ой, давай вот только без этого, — Борис болезненно поморщился, наклонился, делая вид, что стирает капельку краски с ботинка.
Анна с Павлом быстро переглянулись. Анне даже показалось, что на лице мужа промелькнула улыбка.
Они уже давно заметили, что Борис не любил вспоминать то, что произошло на станции в тот день. События, случившиеся четырнадцать лет назад, как будто что-то повернули в нём, привнесли новое или же наоборот — словно острым ножом срезали слой тщеславия, обнажив то настоящее, что когда-то и рассмотрели в нём двое двенадцатилетних детей, мальчик и девочка, и что сам Борис старательно прятал ото всех, принимая за слабость. Так бывает нередко: человек выставляет на показ свои пороки, стыдясь собственной силы.
— Хорошо, не буду, — улыбнулся Павел. — Все победили. Все мы вместе. И я, и ты, и Саша Поляков, и Анна, и Маруся, и Ника, и Марат. И Гоша Васильев с Кириллом. Каждый внёс свою лепту. А в одиночку никто бы не смог. Потому что… вот ты задумывался когда-нибудь, почему проиграл Серёжа?
— Потому что псих был, — Борис распрямился и поглядел на Павла.
— Нет. Не поэтому. А потому что один остался. Да в сущности он всегда был один, с самого детства. И мне его в общем-то жаль.
— Ну началось, — закатил глаза Борис.
— Да погоди-ты. Я не договорил. Серёжа к людям, как к инструменту относился. Вон как к кисточке, что ты в руках держишь, или как к лопате, — Павел кивнул головой в сторону лопаты, воткнутой в землю. — А люди — не инструмент. В людей надо верить. И тогда они за тобой пойдут. В огонь, в воду, на землю, с которой только что схлынул океан, и глядя на которую хочется то ли рыдать, то ли молиться. Пойдут, Боря. Пойдут.
— Ну да, — не желал уступать Борис. — Сколько там у нас в Башне до сих пор народу сидит? Пятьдесят тысяч? Сто? Сидят ведь, Паша, носа не высовывают. Вспоминают былое, обиды копят. На тебя в первую очередь и копят. Бельская, Барташова… осколки великих семей. Да и простые обыватели. А ты на них ресурсы тратишь. Пойдут они за тобой? Или вон те, кто у тебя на солончаках работает — воры, убийцы и насильники. С которыми Островский богоспасительные беседы проводит в перерывах между трудотерапией. Эти, хочешь сказать, за отечество жизнь положат? Они тебя скорее положат, чтобы свои звериные порядки здесь установить. Нет, Паша, человек человеку рознь. И я даже иногда грешным делом думаю, а так ли уж неправ был твой чокнутый кузен…
Борис произнёс свою тираду на одном дыхании. И чем больше он говорил, тем больше хмурился Павел.
— Тебя, Боря, куда-то не туда, я смотрю, заносит, — он всё-таки не выдержал, попытался прервать разошедшегося Бориса. Но того было так просто не остановить.
— Нет, ты послушай, — Борис отложил кисть в сторону, расправил плечи. — То, что Ставицкий решил делить людей по происхождению — это, конечно, бред. Тут я даже не спорю. Но и равнять какого-нибудь узколобого алкаша или вора с солончаков и, к примеру, Гошу Васильева, талантливого инженера и изобретателя, светлого и доброго человека — это тоже неправильно. Вот если бы существовал способ отделить одних от других. Нет, ну есть же люди умные, а есть — не очень. С этим-то ты спорить не будешь? Есть те, для которых высшая справедливость — это основа жизни, как для нашего несгибаемого генерала Островского, а есть те, которые всё копеечку свою и выгоду считают, а ради своего огородика и подворовывать будут. Люди, Паша, в общей массе слабы и глупы. И если не найдётся среди них лидер вроде тебя, то даже страшно себе представить, куда их занесёт. Вот и получается, Паша…
— Дурак ты, Боря! — Павел тоже отложил кисть. — Это тебя сейчас занесло непонятно куда. Ты соображаешь, что говоришь?
Анна тоже с удивлением посмотрела на Бориса. Что это на него нашло? Но тут же заметила знакомых кривляющихся чертенят в зелёных насмешливых глазах. Вот же, дурак! Никак не успокоится. Внуки у оболтуса уже подрастают, а ему всё неймётся.
Борис перехватил Аннин понимающий взгляд, весело подмигнул — не вмешивайся, Аня. Совсем как в юности, когда ему попадала шлея под хвост, и он начинал подначивать Павла, выводить из себя, нагромождая нелепые теории. Что-что, а демагогом он был отменным. А Пашка всегда вёлся, горячился, злился, начинал доказывать другу обратное. Он и сейчас повёлся.
— Люди — это не стадо, которое может повести кто угодно и куда угодно. Как ты не понимаешь? Да, люди разные. И в каждом из нас всего понамешано. И во мне, и в тебе. Сам знаешь, не святые мы. И люди не святые, и слабостей полно. И дураки есть, и трусы, и подлецы. Только не это главное. Неужели ты думаешь, что погибни тогда мы с тобой, остальные бы покорно пошли за Ставицким? Не пошли бы. Нашлись бы другие. Островский, Мельников, Величко… сотни, тысячи людей. Может быть, это стоило бы человечеству большей крови, кто знает. Но люди всё равно пришли бы к этому.
Павел обвёл взглядом окрестности — далёкий силуэт Башни, уходящую за горизонт тайгу, их город, хаотичное, на первый взгляд, нагромождение построек.
— Нет, Боря. Люди — не стадо. Люди — это общество, социум, если хочешь. И общество это развивается, идёт по пути прогресса. И если и появляются там личности, которых случай выносит наверх, и которым приходится брать на себя тяжкую ношу ответственности, то это не их заслуга или награда. Это их крест. И оступись я, не выдержи, мой крест подхватишь ты или кто-то другой. А если даже вдруг к власти и придёт кто-то, вроде Серёжи, то история всё равно сделает круг и вернёт всё в исходную точку. Потому что любое общество будет развиваться, двигаться вперёд, к вершине. И никакой одиночка не сможет этому помешать. А людей, Боря, надо любить. Вот таких, какие они есть. Со всеми их слабостями и недостатками. Это чертовски трудно, иногда просто невозможно. Но надо. И если ты этого не понимаешь…
— Ну, разошёлся, — Борис, посмеиваясь, смотрел на Павла, а в глазах чертенята уже не просто кривлялись — они пустились в пляс, выделывая замысловатые кульбиты. — Как на митинге. Успокойся, Паша, тут аудитории нет, оваций не будет, не расходуй своё красноречие понапрасну.
Павел внимательно вгляделся в лицо друга.
— Дурак ты, Боря, — догадался наконец-то, устало махнул рукой. — И я тоже дурак, что поддался на твою провокацию. Вот как так у тебя получается? Что только не придумаешь, чтобы ограду не красить.
— А когда мне ещё доведётся такую духоподъёмную речь послушать? — ухмыльнулся Борис. — Хороший ты оратор, Паша, даже меня проняло. Всё веселей, чем кистью махать.
— Врезать бы тебе… Давай, крась, осталось немного. Нет, ну вот что ж ты всё никак не успокоишься?
— А что? Зато прослушали целую речь о том, что самое важное. И пришли к выводу, что главное — это не Башня и не человек сам по себе. А люди в целом. И эту глубокую мысль озвучил нам не кто-нибудь, а сам нравственный ориентир и совесть нации Павел Григорьевич Савельев, собственной персоной. Когда ещё так повезет, правда, Ань? — Борис подмигнул Анне.
Анна рассмеялась, и её смех подхватил Борис. Павел, недоумённо глядя на своих друзей, тоже не выдержал, зашёлся в хохоте. Они смеялись все втроём, заразительно, как можно смеяться только в детстве, когда кажется, что весь мир лежит у твоих ног. Смеялись, не в силах остановиться. А с фотографии на них смотрел Иосиф Давыдович и улыбался.
Борис прервался первым. Он словно споткнулся и замолк, уставившись на что-то за спиной Анны. Его лицо недоумённо вытянулось.
— Чёрт, а это ещё что за кавалькада?
Анна обернулась, от неожиданности выронила тяпку, которую достала, пока Павел толкал свою духоподъёмную речь, бросила быстрый взгляд на мужа. На лицо Павла набежала мрачная тень, глаза потемнели, а с губ уже готово было сорваться ругательство. Анна его понимала, как понимала и то, что сейчас ей вряд ли удастся сдержать его гнев.
Прямо по дорожке, что вела к холму, на котором они стояли, в клубах поднимающейся пыли неслись два велосипедиста. Вернее, это велосипедов было два, а вот тех, кто с отчаянно-весёлым гиканьем приближался сейчас к кладбищу, было трое, и Анне не нужно было присматриваться, чтобы понять, кто это. Одним велосипедом, тем, что вырвался вперёд, управляла Варька. Она летела во весь опор, наклонившись и почти вжавшись в руль, маленькие ноги с бешеной скоростью крутили педали, растрёпанные волосы развевались над головой светлым нимбом. Следом за ней, отставая буквально на пару метров, нёсся Гриша. За его спиной голубел знакомый летний сарафан — Майка Мельникова.
— Паша, твой Паганини что, самоубийца? — Борис не глядел на Павла. Он по-прежнему не отводил взгляда от дороги, по которой стремительно мчалась развесёлая троица.
— Похоже на то, — процедил Павел.
А дети между тем уже достигли подножия пригорка. Варька первой соскочила с велосипеда и, не дожидаясь остальных, быстро побежала вверх по тропинке.
— Папа! Дядя Паша! Тётя Аня! — Варькин высокий голос звенел от восторга, взмывая вверх радостной и ликующей птицей. — Дядя Паша! Папа! Папа…
Через минуту вся троица, красная и запыхавшаяся, стояла перед ними. С чумазых физиономий (даже у аккуратной Майки на щеке чернело размазанное пятно, а про Гришу с Варей и говорить не приходилось) не сходили счастливые улыбки. И, наверно, эта так явственно написанная на детских лицах радость и остановила Павла, сдержала его. Анна видела, он растерялся, тот самый момент, который обычно предшествовал буре, был упущен, и теперь Павел не знал, что делать и как реагировать на это неожиданное появление. Борис опомнился первым, взял ситуацию в свои руки.
— Ну? — он обвёл требовательным взглядом всю компанию. — Рассказывайте давайте, что вас привело. Кроме желания получить по шее.
Варька засмеялась, стала совсем похожа на Марусю, и Борис, глядя на дочь, тут же сам расплылся в улыбке, растеряв напускную строгость. Эта маленькая вертихвостка вила из отца верёвки, но Боре, похоже, всё это доставляло удовольствие.
— Там, папа, на реке, там… — начала она, но в её речь уже вклинился Гриша, а следом Майка, и они все заговорили разом, перебивая друг друга.
— …на пристани…
— …мы смотрим, а это баржа…
— …а Митя нам говорит…
— …дядя Давид велел всё разгружать…
— …там бочки, папа, во-о-от такие!..
— …Митя сказал…
— …а капитан баржи…
— Стоп! — прервал эту разгулявшуюся вакханалию Павел. — Баржа с Енисея приплыла?
— Да! — хором гаркнули дети.
— Митя Фоменко тоже там?
— Да!
Павел медленно опустился на невысокую скамеечку, сооружённую рядом с могилой Иосифа Давидовича. По его лицу разлилось небывалое облегчение.
— Вот видишь, Паша, — Борис тоже присел рядом, положил руку на плечо друга. — А ты переживал. Приплыл твой Фоменко. Ничего с ним не случилось. Ни с ним, ни с баржей.
— Не случилось, — эхом отозвался Павел. Поднял глаза на детей. — А сам Митя где сейчас?
— А он на пристани остался. Он там с Лилькой целуется, — радостно сообщил Гриша.
— Не с Лилькой, а с Лилей, — машинально поправил Павел и тут же сердито сдвинул брови. Уставился на сына, который, улыбаясь во весь рот, стоял перед ним и почесывал босой грязной ступнёй правую ногу с закатанной до колена штаниной. — А вы чего там делали? На пристани? Я кажется внятно объяснил тебе, где ты должен находиться…
— Павел Григорьевич, не ругайте его, — Майка Мельникова чуть выступила вперёд. Тряхнула прямой тёмно-русой чёлкой. — Гриша же сандалии на речке забыл, и мы… мы решили за ними сходить. Ну съездить на великах. Только за сандалиями. Туда и обратно. Мы поехали на Кедровку, а там баржа. С Енисея плывёт. Ну и мы тоже, за ней. На пристань.
— А там уже Давид Соломонович, — подхватила Майкины слова Варька. — А Митя нас увидел и говорит: дуйте к Павлу Григорьевичу. И велел нам передать вам это. Майка, давай сюда!
Анна только сейчас заметила, что Майка судорожно сжимает в правой руке небольшую, запечатанную пробкой пузатую колбу с чёрной, маслянистой жидкостью. Края стеклянной колбы были испачканы, на Майкиных руках тоже чернели пятна, такие же тёмные разводы были и на Гришиной рубашке, а у Варвары вообще одна прядка волос висела чёрной сосулькой. Не удержались, догадалась Анна. Вскрыли и проверили, сунули любопытные носы.
Она сама не имела ни малейшего представления, что там такое, в этом грязном сосуде, но Павел понял сразу. Вскочил с места, изменившись в лице. Бережно принял из рук девочки колбу и также бережно и аккуратно вынул пробку. Наклонил ёмкость, вылил на ладонь несколько густых, вязких капель с глянцевым, чуть кофейным отливом. Борис тоже поднялся и теперь через плечо Павла во все глаза разглядывал блестящее пятно, медленно расползающееся по широкой ладони друга.
— Паша, это то, о чём я думаю?
— Да, Боря. Это она. Нефть.
— О, боже! — Борис взъерошил волосы, закинул голову к небу. Он словно обращался к тому, кто все эти годы, незримый, присматривал за ними, присутствовал при всех их ошибках и промахах, карал и, карая, прощал, вёл вперёд, иногда помогая, а иногда — просто не мешая. — О, боже! И что теперь, Паша? Что теперь?
— Теперь?..
Павел начал и замолчал. Он глядел прямо перед собой, и его глаза… его глаза говорили о многом. Как в тот день, когда он на руках вынес Иосифа Давыдовича на землю.
— … и одуванчиковое поле, — сказал тогда Павел. Сказал, вглядываясь вслед за старым учителем за горизонт, туда, где над безжизненными сопками, заваленными мусором и кусками уже подсыхающего ила, поднималась к солнцу жизнь. Поднималась шафранным золотом пушистых одуванчиков, пением птиц и шелестом травы, жужжанием майских жуков и лёгким дрожанием крыльев нарядных бабочек, поднималась, вставала в полный рост, заслоняя тесный сумрак помещений, за который все они ещё держались.
Он и сейчас — Анна ничуть в этом не сомневалась — видел перед собой не грязную колбу и не вязкую чёрную жидкость, которая уже просачивалась в мелкие трещинки его ладони, он видел жизнь. Огни городов и шум автострад; высокие трубы заводов и белоснежные морские лайнеры; горы с шапками снега; круглые, как тарелка, лесные озера; уходящие вдаль рельсы железных дорог и стремительный след пролетевшего самолёта, разрезавший небо…
— Теперь, — повторил Павел и задумчиво провёл ладонью по лицу, оставляя на лбу чёрную полоску. Совсем, как та, что была и на лице сына. — Теперь — на Енисей. На Енисей, Боря.
— Действительно, — Борис усмехнулся. — И чего я, дурак, спрашиваю. И так понятно, засиделись мы здесь. Пора в путь.
— Папа, — вдруг подал голос Гриша. — А я?.. А мы? Мы ведь тоже поедем на Енисей, да?
Гришин голос слегка задрожал. Он постарался справиться, выпрямился, вскинул светлую вихрастую голову, и у Анны, глядя на него, зашлось сердце. Он ещё был невысок, её мальчик, почти вровень с маленькой Варькой и чуть ли не на полголовы ниже высокой Майки, прямо как тот молодой клён, который тянулся за своей берёзкой-подружкой. Но в нём уже чувствовалась сила, та самая сила, что была и у его отца, а в серых упрямых глазах, Пашкиных глазах, жила мечта и неукротимое желание идти вперёд.
— Папа…
На секунду Анна испугалась, но напрасно. Павел широко улыбнулся. Посмотрел на сына.
— Конечно, вместе. Только вместе. По-другому не может и быть…
Макушки таёжных сосен тонули в розовом дымном закате. Павел докрашивал ограду, рядом, старательно пыхтя, орудовал кистью Гриша. Девчонки рыхлили землю, тщательно прикрывали семена бархатцев, которые весной должны были дать всходы. Борис выравнивал покосившийся крест. А Анна смотрела на фотографию старого учителя и пыталась найти в глазах Иосифа Давыдовича ответы на так и незаданные вопросы.
Что такое человеческое счастье?
Дом? Семья? Или вот это стремление заглянуть за горизонт? Раздвинуть руками кем-то установленные пределы? Что же всё-таки главное? И кто был прав в том далёком детском споре?
Она задавала эти вопросы, понимая, что она не первая и не последняя, кто их задает.
Люди и сейчас, и через тысячу лет, будут терзаться теми же вопросами. Будут спорить, ибо споры эти вечны. И каждое новое поколение будет идти вперёд. Ошибаться и набивать шишки в наивном и восторженном желании изменить этот мир.
Так было, и так будет.
Пока живут на земле люди.
Пока подрастают мальчишки и девчонки, мечтающие о приключениях и о новых землях.
Пока человек стремится к чему-то высокому — непроходимым горам, неизведанному Енисею, небу, покорившемуся самолетам. К всеобщему счастью и справедливости.
Звонок мобильного телефона разорвал тишину квартиры. После третьей попытки неизвестного до меня дозвониться, захотелось грязно выругаться. Но я леди. Я не такая. Поэтому великий и могучий прорезался только после четвертого круга. Четыре тридцать утра. Суббота. Еще несколько таких вот пробуждений, и я из милой приятной девушки превращусь в нервную суку.
— Ало — прохрипела в трубку, молясь, чтобы это было просто злой шуткой.
— Цветочек, подъем! — В трубке раздался голос майора Павлова. Как всегда, до омерзения бодрый и счастливый. — У нас жмур! Адрес в вайбер бросил!
— Майор, — прорычала я, — я тебя ненавижу.
— Это взаимно, Фиалка! Шевели булками!
Шевелить ни булками, ни батонами не хотелось. Успокоила себя тем, что сама выбрала эту профессию. Да и отпуск впереди. Тридцать дней, без майора и прочей нечисти. Почти счастье. Может, даже горящую путевку на море урву. И будет мне счастье.
С этими мыслями я собралась, спустилась во двор, завела машину и снова почувствовала на спине тяжелый взгляд. Тело будто ударило током. Вот уже несколько дней как у меня разыгралась мания преследования. Внимательный, и не слишком доброжелательный взгляд чудился мне везде: в темной парадной, в витрине магазина, в свете фар. Видимо, напряжение последних недель давало о себе знать. В городе объявился маньяк. И это расследование просто выбивало меня, Валерию Фиалкину из состояния душевного равновесия. Изнасилованные девушки вызывали во мне жгучие приступы сострадания, приправленного ненавистью к неизвестному чудовищу. Последняя жертва вообще вызвала полный раздрайв. Это был первый труп в деле полуночного маньяка. И я впервые порадовалась, что жертва мертва. Не выдержало сердце. Потому что жить после того, что с ней сделали, было просто невозможно.
Стараясь отогнать от себя мрачные картинки, завела мотор, и достала из бардачка бутылку воды. Место происшествия было в пятнадцати минутах езды от дома. А с учетом того, что на дворе почти ночь и машин практически нет, время поездки могло сократиться вдвое. Могло. Но не сократилось. Потому что моя малютка неожиданно заглохла.
Тяжелая дверь парадной медленно открылась ровно через двадцать минут, после звонка. На улицу вышла она. Женщина, которую вселенная определила мне в жены. Мне! Самому могущественному караниту во вселенной! Караниту, мощь которого, пугает даже самых выносливых и благородных ниракарак (жительницы планеты Ниракар). Мне, Маркусу, жениться на этом человеческом недоразумении!
Злость клокотала в груди. Но зверь не давал покнуть планету без жены. Этой маленькой, слабой женщины. Да ее даже женщиной назвать нельзя. Ребенок! Всего тридцать лет! Ей бы еще под родительским присмотром сидеть, а она целыми днями носится по этому мерзкомгороду. Вся жизнь в окружении трупов. Следователь! Да кто ее вообще туда пустил. Брезгливо скривился и сплюнул на асфальт. Прикасаться к девке не хотелось. Но Силе, бурлившей внутри, было плевать на чувства своего носителя. Другую она просто не примет. Теперь, ощущая всю мощь вблизи избранной, я даже не был уверен, что она подпустит Ланту, пока землянка будет жива.
О том, что за ней следят, девчонка если не знала точно, то догадывалась. То и дело нервно оглядывалась, пытаясь увидеть меня в толпе, в отражении лужи или стекла. Но, теперь это не важно. Больше я не намерен находиться на этой планете. Одно слияние, одна смерть. А потом, вернусь к своей Ланте. К своей Звездочке. Своей королеве. После того, как это ничтожество умрет, не выдержав близости со мной, жениться на Ланте мне уже никто не запретит. С мыслями о любимой женщине сделал глоток вязкой настойки, чтобы ослабить зверя и нажал кнопку передатчика. Синий Пежо заглох.
Это не маньяк. Это хищник. Глаза нападавшего горели диким огнем. Несмотря на хорошую военную подготовку, мои шансы победить, мужчину шагнувшего из тени, в рукопашном бою равнялись нулю. Быстро оценив ситуацию, даже доставать табельное оружие не потянулась. Не успею. Что есть мочи рванула наутек. Так оставался призрачный шанс на спасение. Маленький, но все же шанс. Старалась бежать в сторону адреса, который мне сбросил майор. Там уже должна быть как минимум одна бригада или патрульные, или, на худой конец, местный участковый. Закончить мысль у меня не получилось. Тяжелая рука легла на плечо и рванула меня назад. Тело подчинилось приказу неизвестного.
— Попалась, Фиалка!
Попытки отбиться естественно привели к моему позорному поражению. Руки сцеплены, ноги и затылок надежно зафиксированы. Так, чтобы шансов ударить у меня не осталось. Но, сдаться на милость психу я не могла. И не хотела.
— Что Вам нужно? — Включился во мне переговорщик. Только он не учел, что все, что нужно маньяку, уже было в его лапах.
— Ты, Фиалка, — мое лицо больно впечатали в обшарпанную стену старой пятиэтажки. В нос ударил мерзкий запах мочи и какой-то гнили. — Не сопротивляйся, легче сдохнешь.
Однажды, сидя над очередным делом, я захотела узнать, о чем думала жертва в момент изнасилования. И вот, пожалуйста, Валерия Витальевна, можете испытать все прелести на собственной шкуре. Я еще пожалела о том, что зря надела платье вместо устаревших скини. Хоть бы так заставила пыхтящего в моем теле урода помучиться. Я не видела его лица. Но чувствовала тяжелое дыхание. И жар тела. Закусила губу, чтобы не издать ни звука, пока этот он не закончит. Чтобы не радовать ублюдка болью и унижением. Хотела закрыть глаза. Но взгляд зацепился за бездомную кошку. Облезлая мурка сидела в паре метров от моих ног и грозно шипела на маньяка. Ему было плевать. Сейчас, ничего кроме извращенного удовольствия для него не существовало. Мощная пятерня сжала шею. Движения во мне стали быстрее и жестче. Толчок, еще один и еще, пока поток горячей жидкости не обжег меня изнутри. Как хорошо, что я пью таблетки. Хоть не залечу от монстра. Эта мысль была последней. Потом сильный удар по голове и тьма.
Сила скулила, тянулась к обмякшему телу, пыталась спасти. Краем глаза посмотрел на, теперь уже, жену. Она жива. Она не только жива, но и относительно цела. Поток серебристого тумана окутывал ее коконом, поддерживая функцию всех органов в нормальном режиме. Она и не поняла, с кем имела дело. Попытался усилием воли заблокировать передачу энергии. Но вместо результата получил острый приступ боль во всем теле. Проклятая землянка лишила меня не только возможности нормального брака, но и части собственного резерва. А если…. Нет! Шальная мысль о зачатии царапнула метку, разлилась сладким теплом. Раньше, я мечтал о наследнике. Но, зная, что Ланта подарить мне ребенка не сможет, смирился. И вот сейчас, держа в руках незнакомую женщину, на миг понадеялся на ее беременность. Шансов ничтожно мало. Но все же.
Мое появление на корабле с Фиалкой на руках вызвало фурор. Члены команды поздравляли с обретением. Все, кроме дока и Ланты. Любимая устроила скандал, из-за того, что я не убил эту мелкую дрянь сразу после слияния, а док выхватил из моих рук ношу, и именем Империи запретил к ней приближаться. Заявление лекаря вызвало недоумение в глазах команды. Но, видя мое безразличие к наглости Альтара, все промолчали. А мне было плевать на дальнейшую судьбу землянки. В идеале, она должна была умереть. А лучше, сначала родить мне сына, а потом умереть. По крайней мере я пытался в это верить.
Вопрос возможной беременности сеи я решил отложить на потом. Сейчас меня волновала только моя девочка. Моя принцесса. Моя Ланта. Она ждала в моей спальне.
— Почему?! Почему она здесь?! Маркус! Ты же обещал, что она сдохнет! Ты обещал, что обернешься в полную форму!
— Я обернулся, — любимая подняла на меня свои огромные глаза, — я был в полной боевой форме. Моя сила ее не тронула. Или, землянка этого не заметила.
— Но…. Как такое возможно?
— Я не знаю, — честно соврал, заглядывая в глаза самочки. Потому что знал, ответ на ее вопрос. И он ей не понравится. Глаза любовницы, такие большие, такие чистые. Что я там ожидал увидеть? Страх, отчаяние, обиду. А увидел злость. Просто злость. Это открытие меня покоробило. Что-то внутри щелкнуло.
— Она может быть беременна? — Теперь голос Ланты звучал спокойно. Она быстро взяла себя в руки.
— Шанс не велик. Будет известно через несколько часов.
— Хорошо, — девушка ласковой кошкой прильнула к груди. Такая перемена слегка насторожила. — Убьем ее потом, когда будет известен результат. Это даже к лучшему. Ребенок нам нужен. Я согласна его принять.
Голос любовницы резанул край сознания. Разрешение принять собственного ребенка подняло волну возмущения. Сказать ничего не успел. Видимо, почувствовав мое неоднозначное состояние, Ланта протянула мне бокал вина, в знак примирения. Терпкий аромат кароинских ягод расслабил. Легкая дымка затуманила сознание. Я снова смотрел в глаза любимой женщины, мечтая снова заключить ее в свои объятия.
— Не сейчас, — каранитка с легкостью вырвалась из объятий и направилась к выходу — тебе нужно привести себя в порядок. Весь пропах земным отребьем.
Я остался один. Снял куртку, принюхался. Пропах. Действительно пропах. Цветочный аромат пропитал одежду, кожу, волосы. Мягкий, свежий, манящий.
От разглядывания землянки Альтара оторвал настойчивый писк коммуникатора. Врач хотел бы проигнорировать вызов, только персона звонившего сделать этого не позволяла. Правитель Ниракара такого отношения к себе терпеть не станет. Даже несмотря на высокое положение доктора. Альтар прошел к коммуникатору и, помедлив пару секунд, принял входящий вызов. Помещение заполнила трехмерная голограмма. Император нервно сжимал губы. Венка на лбу пульсировала, выдавая нервозность правителя. За его спиной стояла высокая статная женщина. Императрица редко открыто вмешивалась в дела мужа, и тем более в переговоры. Но, сейчас речь шла о единственном сыне и невестке.
— Как девочка? — Впервые императрица перебила супруга при посторонних. Не смотря на то, что женщины формально были выше статусом своих супругов, Сантана Харитас предпочитала роль хранительницы семейного очага, а не великой правительницы. За что ее особенно любили и уважали. Император ласково сжал тонкие пальцы супруги.
— Жива, — стараясь сохранить спокойствие, произнес врач, — девушка оказалась не восприимчива к боевой форме наследника.
— К боевой форме?! — Брови императрицы взметнулись вверх, и на красивом лице отразилась вся гамма ужаса, на которую только способна женщина. — Но, как, как он мог? Это невозможно. Если только…
— Девушка не поняла, что Маркус перевоплотился. С этой точки зрения она не пострадала. Аура наследника наоборот, сделала все, чтобы защитить избранницу от любых негативных воздействий. Что бывает крайне редко.
— А это значит, — выдохнул император, — звезды не ошиблись. Они совместимы.
— Совместимость Маркуса и Валерии равняется ста процентам. Они идеально подходят друг — другу. — Сухо сообщил Альтар, набираясь мужества для того, чтобы ответить на следующий вопрос.
— Это прекрасно! — Просиял император. А вот его супруга, видя слегка отстраненное лицо врача, радоваться не спешила. — Значит, малышка может быть уже беременна?
— Надеюсь, что нет.
В кабинете повисла зловещая тишина. Лицо повелителя начало стремительно меняться. Лишь нежелание пугать жену сдерживало полную трансформацию.
— Альтар, — женщина выдохнула, — поясни свои слова.
— Ваше величество, после того, что наследник сотворил с Валерией, девушка может требовать избавиться от плода. И никто не сможет ей в этом отказать. Вот, — врач взмахнул рукой, — это воспоминания Леры с того момента, как Маркус попал на Землю.
Помещение снова погрузилось в густую тишину. По мере того, как менялись картинки из памяти землянки, Император становился мрачнее, а его супруга… Альтар никогда не видел ее такой. По-хорошему, он бы предпочел, чтобы женщина рыдала, билась в истерике и падала в обморок. Такая реакция естественна и предсказуема. Но, Императрица выглядела спокойно. Ни один мускул на лице не дрогнул. И это по-настоящему пугало.
— Альтар, — холодный голос женщины разорвал тишину, — я освобождаю тебя от службы наследнику престола Ниракара, снимаю с тебя все священные обязательства и аннулирую клятвы.
Доктор выдохнул и склонил голову. Что ж, чего-то такого стоило ожидать. Он, как приближенный Маркуса виноват в случившемся ничуть не меньше наследника. И должен понести наказание. Но, императрица не закончила.
— С этой минуты, ты становишься личным лекарем и помощником сеи Валерии.
— Ваше ве…
— Молчи Альтар. Я не хочу слышать ни оправданий, ни жалоб, ни благодарностей. — Врач молча кивнул. — Нужные бумаги и распоряжения уже отправлены. А теперь, ответь, есть ли еще что-то, что мы должны знать?
— Рия Ланта находится на корабле. — Выдохнул Альтар. — Она проживает в королевских апартаментах.
По реакции правящей четы было сложно понять, насколько эта новость их удивила. Или не удивила вовсе. Именно из-за появления в жизни наследника рии Ланты и было принято решение срочно провести «звездный обряд». Совместимость наследника и старшей дочери рода Валет была высокой, но не настолько, чтобы без проблем зачать наследника. Да и боевая форма Маркуса могла просто убить неподходящую избранницу. Другое дело, что девушек с более высокой совместимостью они пока не встречали. Слишком силен оказался наследник. Все присутствующие на церемонии, кроме ее величества, были уверенны, что Ланта Танир Валет станет следующей императрицей Ниракара. Некоторые, даже подарки подготовили заранее. Только космос распорядился иначе.
— Позаботься о девочке Альтар. Она должна быть полностью готова к возвращению на Ниракар.
Врач учтиво поклонился и голограмма погасла.
Пробуждение было странным. Запах озона, тяжелые веки и ватное тело. Белые стены, мерзкий писк приборов и человек в белом халате. Незнакомец стоял ко мне спиной, что-то рассматривая на планшете. Я в больнице. Выдохнула. Значит, меня нашли и не дали умереть от лап маньяка. Хорошо. Страшное позади, думалось мне. Руки, ноги, туловище, все было цело. Ну, насколько я могла об этом судить сейчас. Значит, тоже хорошо. Осталось дождаться кого-то из ребят и дать показания. Конечно, Павлову вести расследование никто не даст. Мы с майором несколько лет работаем вместе. Из чисто формальных, отношения давно переросли в дружеские. Заинтересованное лицо расследование вести не может. Но, наверняка друг подсуетиться и мной займется кто-нибудь из знакомых ребят. Теперь, главное, прийти в себя и без лишних эмоций рассказать обо всем, что со мной произошло. Я попыталась приподняться на локтях, чтобы увеличить обзор, но не успела даже шелохнуться. Тяжелая рука придавила назад к кушетке.
— Сейя Валерия, — бархатистый голос раздался чуть ли не рядом с ухом, — Вам нельзя пока подыматься. Тело еще слишком слабое.
Я повернула голову и наткнулась на красивое, но не очень правильное лицо. Большие миндалевидные глаза, острые скулы, до безобразия ровный нос, бледно — голубая кожа.
— Вы кто?
В груди шевельнулась паника. Все хорошо. Только, что это за маскарад в медицинском учреждении? Я все понимаю, но голубая кожа, это уже слишком. Наверное. Грим выглядел очень натурально. Вблизи я могла рассмотреть поры, несколько капель пота на шее и след от массивной цепи. Как будто небольшая ссадина. Кстати, цепь с крупным медальоном нашлась на рабочем столе. Слишком хороший грим.
— Меня зовут Альтар. — Мужчина (он же мужчина?), представился и поклонился. — Я Ваш врач и личный помощник.
Врач? Помощник? Наверное, опять какая-то медицинская реформа произошла, а я не в курсе. Пока у меня нервно дергался глаз, а мозг пытался выстроить логическую цепочку из обрывочных воспоминаний произошедшего и реальности, в которой я находилась сейчас, спинка кровати медленно поднялась, переводя меня в сидячее положение.
Помещение, в котором я очнулась, больше походило на…. Ни на что оно не походило. Потому что ничего подобного я никогда не видела. Огромное пространство, с белоснежными стенами и массой непонятного оборудования. То ли медицинского, то ли исследовательского назначения. Все светилось, переливалось и иногда попискивало в разной тональности. Если медицинским назначением этого всего я готова была смириться, то второй вариант откровенно пугал.
— Госпожа, — выдохнул незнакомец, — вам не стоит бояться. Это всего лишь моя лаборатория.
Лаборатория. Умеет утешить. Ничего не скажешь. От откровения синюшного что-то в районе селезенки ёкнуло. «И куда же тебя Лерка занесло?» — раздался в голове вполне себе риторический вопрос. У меня он был риторический. Только док решил ответить, пока фантазия не нарисовала живописных картин по исследованию юного организма в виде меня инопланетными созданиями.
— Вы сейчас находитесь на боевом крейсере «Немесида». Он принадлежит империи Ниракар. Капитан корабля ваш супруг и единственный наследник ниракарского престола, его высочество Маркус Сантана Харитас.
Сантана Харитас? Черт, с такой фамилией его должны были назвать Хуан. Ну, или Педро, на худой конец. Зацепившись за дурацкое имя, я ни сразу обратила внимание на слово «супруг». Потом повторила про себя все то, что выдал мне странный врач. Потом еще раз. И с налетом легкого безразличия вынесла вердикт:
— Вы меня с кем-то спутали. Я, Валерия Витальевна Фиалкина. У меня нет мужа. Я уже несколько лет в разводе. И ни к какому Маркусу Хуану и Пэдро отношения не имею. Пожалуйста, верните мне мою одежду и вызовите такси. Я хочу домой.
Тяжелый выдох самопровозглашенного помощника мне не понравился. Уже по глазам я поняла, что дело дрянь. Нет. Не дрянь. Хуже. Возможно, вечерний маньяк мне покажется просто цветочком аленьким и легким, вполне себе приятным приключением, в сравнении с тем, что сейчас выдаст этот… это… Блядь, кто это?!
— Сейя, — доктор сел на кровать, — Вы помните все, что с вами произошло? — Я задумалась и неуверенно кивнула, с легкой надеждой отмечая, вполне уважительное отношение к своей скромной персоне. — Хорошо, — выдохнул мужчина, — тогда я должен вам рассказать, почему все это случилось, и что происходит сейчас.
Перерыв. Мне нужен был небольшой перерыв. Все, произошедшее, никак не укладывалось в голове. Ланта оставила на рабочем столе настой, для контроля боевой формы. Только, после разговора с матерью пить мерзкую бурду не хотелось. Да и необходимости не было. Близость с землянкой стабилизировала ипостась. Теперь она без проблем подчинялась. Эффект, конечно, временный. Но так будет после каждого соития. Должно было быть, после каждого соития. В моем случае, уже не будет. Как можно еще раз прикоснуться к ней, не представляю. К этой слабой человечке. Вылил содержимое бокала в кадку с каким-то диковинным растением, чтобы не расстраивать любимую. Все же, она о нас заботится. Достал бутылку паучьей воды. Что — что, а гнать самогон арахниды умели. Хоть сами, его и не употребляли ни в каком виде.
Плеснув в бокал прозрачной жидкости, задумался. Звонок матери застал меня на капитанском мостике. Императрица, во всеуслышание признала землянку членом императорской семьи и своей прямой наследницей. Теперь, Цветочек имеет на этом корабле, и не только на корабле, больше прав, чем я. Каждый мой приказ может быть ей отменен. И никто не сможет ослушаться эту самку. Скверно. Остается надеяться только на то, что воспользоваться своей властью новоиспеченная женушка не успеет. Ланта была права. Нужно было убить избранную еще на Земле. В той подворотне, где я ее взял. Тогда все проблемы решились бы одним махом. Моя власть была бы неоспорима, а рия Валет стала моей женой. Не истинной императрицей, конечно. Но, не менее важной персоной. Мысль о смерти жены нехорошо царапнула. Сделал глоток огненного пойла, и вернулся к событиям прошедшего утра.
Приватный разговор с императором тоже радости не принес. Мать стояла у него за спиной. Всю жизнь в ее лице мне виделась мягкая, домашняя женщина. Красивая, нежная, ласковая. Но не сегодня. Сегодня я впервые увидел настоящую императрицу Ниракара. Она не проронила ни слова. Но этого было не нужно. Ее гнев и презрение я ощущал всем своим нутром. Говорил отец.
— Ничего не говори Маркус. — Сразу, без прелюдий заявил Кирон Сантана Харитас. — «Немесида» возвращается домой. Остановки по пути только с моего личного разрешения, либо, с разрешения сеи Валерии. Как только вы вернетесь домой, и твоя жена будет готова, ты, мой сын, предстанешь перед судом.
— Но….
— Молчи Маркус. Не гневи бездну! После того, что ты сделал…
— Я ничего не сделал! — Перебил отца. Зря. Глупая, даже детская попытка оправдаться. На императора она естественно не подействовала. До последнего надеялся, что мать заступится. Но она только смотрела с высоты своего величия. Ни слова не говоря. А я, уже не так был уверен в своей безнаказанности и правоте. Но добила императрица другим.
— Здесь, — на коммуникатор пришел файл, — воспоминания твоей жены, с того момента, как твоя нога ступила на землю. Ознакомься на досуге. Тебе будет полезно.
Голограмма погасла. А я смотрел на сообщение и не был уверен, в том, что хочу его открывать. Самогон притупил нервное напряжение и чувство вины. Да. Именно его, по отношению к землянке я сейчас испытывал.
Землянка смотрела на меня своими пронзительными глазами. А я старался говорить как можно мягче. На девочку и так слишком много всего навалилось. По-хорошему, ее следовало бы погрузить в лечебный сон на несколько дней. Но я боялся. Маркус вел себя не адекватно. А рия Ланта и вовсе была готова на все, чтобы устранить нежелательную соперницу. Императрица, естественно, поспешила обезопасить невестку, огласив ее статус. Теперь, любое покушение на Леру будет приравнено к покушению на императорскую семью. Но, я хорошо понимал, что это лишь отсрочка. Поэтому сейчас нужно сделать все, чтобы малышка максимально быстро адаптировалась к новой реальности.
— То есть, это не грим? — Девочка ткнула тонким пальчиком в мою руку, явно намекая на цвет кожи. Странная реакция. Насколько мне известно, на Земле тоже водились особи с разным цветом кожных покровов.
— Грим?
— Это такой… такая раскраска для изменения внешности. Наносится при помощи кистей, клея, специальных красителей или косметики. Как — то так.
— Нет. Не грим. Это естественный цвет моей кожи. Я симаниец. Кожа у нашей расы варьируется от светло — голубого, до насыщенно синего оттенков. Чем старше симаниец, тем темнее цвет.
— А сколько Вам лет? — Девочка подавляла внутреннюю панику, пытаясь концентрировать внимание на мелких деталях. Это было лучшее, на что я сейчас мог рассчитывать. — Сто семьдесят пять. По меркам нашей расы я нахожусь в «среднем возрасте».
Глаза Леры округлились. Девушка начала внимательней меня рассматривать. Вообще, по меркам симаниек я был более чем просто привлекателен. За такого самца не грех было и посоперничать. Только землянка никакого интереса как к мужчине не проявила. В ее глазах я больше походил на диковинную зверюшку. Тоже хорошо. Меньше проблем с наследником. В том, что брачная связь Маркуса переборет это больное влечение к любовнице, я был уверен. Главное, чтобы к тому времени не стало слишком поздно.
— Мне тридцать два.
Она сказала это так безразлично, продолжая меня разглядывать. А я только про себя выругался. Ребенок. Она еще совсем ребенок. Конечно, я знал, что жизнь на землян редко превышала восьмидесятилетний рубеж. И по меркам своей планеты Лера уже давно не ребенок. Только, глядя на это нежное и очень хрупкое существо верить в это категорически не хотелось. Ее нужно было оберегать от всех бед, баловать и исполнять нелепые капризы. Впрочем, я, как ее доверенное лицо, постараюсь создать для девочки максимально комфортные условия.
— Люди крайне редко доживают даже до ста лет. Поэтому, можете передать моему нерадивому муженьку, что долго я его обременять не буду. Еще лет тридцать, и я превращусь в немощную старуху.
Она говорила об этом так просто, что немногочисленные волосы на моем теле зашевелились. Во — первых я не мог представить ребенка в образе старухи, во — вторых не хотел. Видимо, инстинкт родителя во мне проснулся несколько раньше, чем мы с супругой рассчитывали. Нужно сообщить об этом Каните. Может, даже вызвать пару на «Немесиду». Вдвоем нам будет гораздо проще заботиться о малышке. Она, все же самочка.
— Сейя Валерия…
— Просто Лера.
Такой переход к неформальному общению обескуражил. Но, видимо, у нее на планете это ничего не значит. Просто, формат для более удобного общения.
— Хорошо, — сдался под напором детских глаз, — Лера, так уж вышло, что через тридцать лет вы останетесь такой же юной и очаровательной. Длительность жизни, заложенная в Вас генетикой, превышает пятьсот лет. Точнее, по моим расчетам, ближе к этому рубежу Вы достигнете зрелости. Все блокировки организма на саморазрушение я уже снял. Ваше тело прошло полную регенерацию.
Девочка замолчала. Обдумывала мои слова. Потом внимательно осмотрела руки, ноги, потянулась руками к волосам. Регенератор не только снял блокировки и подлатал тело малышки, но и изменил цвет волос. К счастью, она не расстроилась. Все же, внешность слишком важна для самок. А мне бы крайне не хотелось носиться по перевалочным станциям в поисках осветляющего раствора для волос.
— Я могу увидеть себя в зеркале?
Разговор с представителем расы «50 оттенков синего» был странным. Осознать и принять то, что следователь Валерия Фиалкина после банального изнасилования стала женой шишки межгалактического масштаба, не получалось. Все это походило на сценарий дебильной программы «Розыгрыш», или фантастический роман, а не на реальность. Только вот мужик был реальным. Или не мужик? И всякие приборы, и исчезнувшие с моего тела шрамы. Но, окончательно поняла, что это не розыгрыш тогда, когда увидела свое отражение в чем-то выполняющем роль зеркала. Да, это была я. Определенно я. Только, выглядела я лет на восемнадцать. Точнее, я и до этого больше напоминала подростка, чем взрослую женщину. Но та, что отражалась в «зеркале», прямо светилась чистотой, невинностью и юностью. Не было ни заматеревшего и цепкого взгляда следака с небольшим, но очень красочным стажем. Ни темных кругов под глазами. Ни выстраданного блонда на голове. Вся такая натуральная малышка. Не хватало только платья «колокольчик» и двух пышных бантов. На радость извращенцам. А еще, язык нащупал тридцать два здоровых зуба. Даже зуб мудрости, что две недели назад мне удалил врач районной стоматологии, сейчас был на месте.
— Вы великолепны. — Как-то спокойно констатировал док. И да, сложно с ним не согласиться. Приму это как не хилый бонус за причиненные неудобства.
— Альтар, — конечно, глазки стали невинными, но чуйка на неприятности осталась прежней. Хотя, какая чуйка. Я сейчас нахожусь как раз по — середине этой большой неприятности. — Что я еще должна знать?
А должна была знать многое. Например, что замужество моему новоиспеченному благоверному было навязано насильно. А сердце наследника уже какое-то время отдано благородной леди. Точнее, рии из благородного семейства. И рия эта находится как раз на этом самом корабле. С удобствами проживает в императорской каюте, принимает извинения от наследника за мое появление и мечтает меня убить. Что ж, я ее понимаю. Сама бы строила хитроумные планы по спасению своего женского счастья от лап самозванки. Ситуация просто мерзотная. Захотелось срочно вымыться. До скрипа.
А еще, сюрпризом оказался мой статус. За несколько часов, что провела без сознания, я стала не просто женой кобеля на белом «коне», а единственной наследницей великой империи и чего-то там еще. Короче, Лерка, вот и на твоей улице грузовик с зефиром перевернулся. Жаль только, что я сладкое не люблю. Что теперь с этим всем делать?
— И еще, — выдохнул Альтар, всем своим видом показывая, что мы добрались до самого «вкусненького», — то, что сделал с Вами Маркус, не приемлемо. Император решил отдать сына под суд. Заседание состоится, как только мы вернемся на Ниракар.
— И что ждет принца? — Ничего личного. Засранца и вправду не мешает наказать. Тут во мне больше профессиональный интерес взыграл.
— Смерть. — Повисла пауза. Тяжелая пауза.
С одной стороны, чувство справедливости внутри меня возрадовалось. Надо же, тут даже высокородного засранца можно приструнить. Но, вот следователь, так не вовремя включившийся в процесс, насторожился. Что-то ему не нравилось.
— Вы, — начал сбивчиво объяснять мой помощник, — не просто женщина. Вы, звездный дар. Женщина, которая была подарена его высочеству. Та…
— Так, — прервала хвалебную оду имени «звездного дара», — ближе к сути. Я и так знаю, какая я великолепная.
— Ваша совместимость с Маркусом составляет сто процентов. Такого не было уже очень давно. И, то, что я увидел в Ваших воспоминаниях… Такого не должно было произойти. Как только Маркус Вас увидел, должны были заработать инстинкты.
— О, поверьте, инстинкты сработали, — не удержалась от шпильки. Док сделал вид, что не понял меня.
— Маркус должен был Вас защитить. Особенно, в те моменты, когда Вас окружали эти ужасные самцы.
Напрягла память, пытаясь определить «агрессивных самцов». На самом деле их было не мало. Один майор чего стоит. Хотя, нет. Скорее всего, он имеет в виду посетителей местного СИЗО. Не самое приятное место для женщины. А последний мой визит был и вовсе фееричным. Какому-то дебилу пришло в голову бросить меня на растерзание Халифу. Монстру, которого боялись все: от патрульных до генералов. Он появление худой фигурки в казенной форме и вовсе за личное оскорбление принял. Хотя, сейчас это совсем не важно.
— Не думаю, что это важно сейчас.
— Вы правы, — согласился мужчина. — Так вот, поведение наследника противоречит его природе.
— Ну, люди не всегда то, что мы хотим видеть. — Проснулась философская часть меня.
— Но, наследник не человек. Он каранит. Каранит такого сделать не мог. И, его сила, во время соития, пыталась Вас уберечь от повреждений.
Хм. Соитие. Очень поэтично он изнасилование в вонючей подворотне обозвал. В этом существе явно погибает неплохой дипломат.
— Вот, — мужчина протянул мне небольшую пластину. Пять на пять из серебристого металла, — это мои воспоминания о принце. Вряд ли в сложившейся ситуации Вы захотите лично познакомиться с мужем, но так ваше высочество, Вы больше узнаете о нем.
Кивнула. Информация правит миром и мирками. Это я хорошо знала на собственной шкуре. Поэтому, от пластинки отказываться не стала. И сделала себе мысленную пометку о том, чтобы подробно разузнать о процедуре «извлечения воспоминаний». В моей голове, как я поняла, уже изрядно успели покопаться.
— Альтар, через какое время мы прибудем на Ниракар?
— С учетом остановки на дозаправку — семь дней в земном исчислении. Я приготовил для вас каюту.
— Можно, я пока останусь тут?
Трусиха ты Лерка. Ой, трусиха! Выходить за порог лаборатории категорически не хотелось. По крайней мере до тех пор, пока я не получу минимально необходимую для выживания информацию. А там, уже решу, как действовать. Может, удастся без особых проблем вернуться домой.
— Но, это не самое комфортное помещение для самочки. — Попытался возразить док. — В каюте у Вас будет все, для того чтобы комфортно перенести полет.
— Мне и тут весьма комфортно. — Постаралась вложить в голос как можно больше настойчивости. — Я сейчас как слепой котенок. Мне нужна информация, прежде чем встречаться с внешним миром. И свод законов, до того, как я окажусь в суде. И информация по расам, с которыми могу столкнуться, и….
И так я незаметно подошла ко второму, не самому приятному вопросу. Получить так необходимые мне знания можно двумя способами: традиционным и ускоренным. Конечно, вариант с книгами и обучающими фильмами нравился мне гораздо больше. Но, для этого придется потратить не один год. Ускоренный вариант займет всего несколько суток. Только это не самая приятная процедура.
— Насколько больно? — Уточнила у доктора. А у него уже немного дергался глаз.
— Очень больно. Это военная технология, рассчитанная на каранитов, нагов, арахнидов и другие высшие расы. Но, даже для них это не самая приятная процедура.
По выражению лица Альтара было ясно, что все вышеперечисленное должно было меня впечатлить и охладить пыл. Но, выбора особого не было. Поэтому растянула губы в ласковой улыбке.
— Тогда, добавь во второй вариант начальную военную подготовку и приступай к делу.
Вот это уже была не просьба. Приказ, ослушаться которого мой друг никак не мог. Вот и славненько. Я легла в продолговатую капсулу и прикрыла глаза.
— Я постараюсь минимизировать откат. — Выдохнул Альтар. Он явно не одобрял моего решения и боялся. Боялся, что я не выдержу. И это, как ни странно, было приятно.
Веки налились свинцом. И я рухнула в мир разрозненных картинок и образов. Боль пришла не сразу. Далеко не сразу. Но она разрывала голову на миллионы острых осколков, лишая возможности нормально дышать.
«Немесида» изменила курс на Ниракар. Команда была в восторге. Экипаж уже несколько месяцев не видел полноценного отдыха, патрулируя приграничные территории, а потом и границы с закрытым миром. Многие просто соскучились по семьям, нормальной еде, зеленому пейзажу и нехитрым способам сбросить пар. Ланта тоже жаждала поскорее вернуться на планету. Жизнь на корабле, даже на таком как «Немесида», была для благородной рии не слишком комфортной. Однообразный рацион, ограниченное пространство и общество суровых вояк травмировали тонкую душевную организацию хрупкой рии. За последние сутки девушка прожужжала мне все уши о новой коллекции какого-то именитого дизайнера, необходимости посетить новую ресторацию и еще о какой-то ерунде. О предстоящем суде любовница предпочитала не упоминать. Правда, заверила, что Императрица не даст погибнуть единственному сыну. Особенно, после того, как он согласится признать ребенка «мерзкой землянки». О том, что мать признала Валерию своей единственной наследницей, и то, что ее ребенку мое признание теперь не понадобиться, решил не упоминать. Но, от слов Ланты что-то внутри оборвалось. Пелена влюбленности спала. Впервые за долгое время я смотрел на нее ни как на божество, одарившее меня своим бесценным вниманием, а как на самку. Хитрую, расчетливую самку. После неосторожно брошенной фразы видеть рию не хотелось. И уж тем более, прикасаться к ней. А вот мысли о навязанной мне жене приходили все чаще.
Я знал, что для девушки были подготовлены апартаменты, на третьем уровне, рядом с большой смотровой площадкой. Но в них она так и не появилась. Помощник Григ доложил, что ее высочество так и не покинула медицинский отсек. Альтар пояснений не давал. Сухо отчитался, что жизни и здоровью моей супруги ничего не угрожает, и на этом замолк. На вопрос о возможной беременности вовсе заявил, что не имеет разрешения посвящать меня в столь личные подробности жизни сеи. Поведение Альтара неожиданно задело. Акцентировать внимание на этом не стал. Пока, он был единственным, с кем общалась землянка. И я был уверен, что симаниец будет относиться к ней с большим трепетом и заботой, чем я. По крайней мере сейчас.
Несколько раз заходил в медицинский отсек, чтобы взглянуть на девушку. Не знаю, что хотел там увидеть. Убедиться, что с ней все в порядке, наверное. Безуспешно. Альтар серьезно отнесся к своим обязанностям доверенного лица и защитника будущей императрицы и каждый раз мягко, но настойчиво выпроваживал меня со своей территории.
Ситуация выматывала, а потребность видеть жену ощущалась острее. Дотронуться до тонкой кожи. Вдохнуть мягкий цветочный аромат. Чтобы хоть как-то отвлечься весь день занимался делами. Корабль, перед прибытием, нужно было привести в порядок, разобрать срочные донесения и подумать о предстоящем суде. О том, что наказания избежать не получится, я знал. Вопрос только в том, какое оно будет. Сейчас, спустя двое суток в земном исчислении, я в полной мере осознал степень вины. И видел для себя только один исход — смерть. Не боялся. Но, не понимал, что заставило меня так поступить. Раз за разом прокручивал события в голове и не понимал ни своего поведения, ни мыслей, ни чувств. Откуда во мне взялась ненависть к беззащитной самке? Откуда эта ярость? Даже боевая ипостась воспротивилась тому, что я с ней творил. Сила, которая подчинялась эмоциям, встала на защиту избранной. Смесь стыда и раскаяния постепенно начали поглощать меня, а внутренний зверь требовал прощения.
В офицерскую столовую вошел мрачнее тучи. Личный состав, как по команде поднялся, приветствуя своего командира. Коротко кивнув в знак приветствия, направился за свой столик. Офицеры заметно расслабились, вернулись к еде и застольным беседам, явно списывая мое плохое настроение на обеспокоенность за здоровье избранной. Украдкой порадовался, что мои подчиненные пока не в курсе той грязной истории, в которую вляпался их командир. Даже присутствие на борту рии Валет до сегодняшнего дня вписывалось в рамки приличий.
Как свободный карианец я мог себе позволить иметь любовницу, и даже не одну. А если учесть мой статус, то Ланта была идеальной кандидатурой на эту роль. Готов спорить, сейчас все считают, что мы возвращаемся на родную планету исключительно для того, чтобы вернуть рию в семью и представить законную супругу народу. От слова «супруга» в груди разлилось приятное тепло.
Обычно я ел один или с заместителем Фиросом. Но, сегодня он предпочел ужинать у себя. Слишком много документов накопилось за те несколько дней, которые «Немесида» провела возле Земли. Ланта предпочитала есть у себя в каюте. Раньше такое поведение любимой меня обижало. Но не сегодня. Сейчас, я этому искренне радовался. Во-первых, видеть ее не хотелось, во-вторых, совместный ужин с посторонней женщиной может обидеть жену. От последней мысли меня слегка тряхнуло. Слишком необычно она прозвучала, даже в собственной голове. Настолько необычно, что я ни сразу заметил того, что стол сервирован на две персоны.
Появилась робкая надежда, что Альтар выпустил свою подопечную из лазарета и в соответствии с уставом и традициями она разделит со мной ужин. Головой понимал, что добровольно сделать это девушка откажется, но все равно надеялся. Григ, как обычно, появился незаметно. Подкатил столик с ужином и ловко расставил блюда на столе.
— Григ, — поднял глаза на помощника, — для кого второй прибор?
На широком лице не отразилось ни одной эмоции. Только легкое раздражение в глазах. Ответить на вопрос он не успел. Двери распахнулись и в отсек, в сопровождении двух лириек вплыла Ланта. Как всегда, обворожительна. Воздушное платье из паучьего шелка, ожерелье морских дев, незаметный макияж. Все говорило о хрупкости, тонкости, невинности. Видимо, почувствовав соперницу, рия Валет решила пометить территорию. Еще сутки назад я бы был счастлив ее появлению за этим столом. Но не сегодня. Сегодня все изменилось.
Офицеры проводили самку заинтересованными взглядами. Все ждали моей реакции. Момент, когда мне придется сделать свой окончательный выбор: любовница или навязанная звездами жена.
Тем временем Ланта грациозно подошла к столу. Лирийки, следующие тенью за своей госпожой, заметно напряглись. В представителях этой расы была сильно развита эмпатия. Они хорошо чувствовали эмоции. И сейчас, я был уверен, они знали, что ждет их госпожу. Но предотвратить уже ничего не могли.
— Мирного космоса, — улыбнулась рия, подойдя к столу. Ее глаза впились в мое лицо. Раньше я думал, что в них любовь. Сегодня вижу совсем другое.
— И Вам рия, — как можно безразличней произнес я. — Чем могу быть полезен?
Мельком увидел одобрение в глазах Грига, напрягся, в ожидание ответа. Ланта никогда не была дурой. Надеюсь, сейчас эмоции не возьмут верх над разумом и представительница славного рода Валет воздержится от скандала.
Лицо любовницы окаменело. Она посмотрела на стул, в ожидании, что Григ его отодвинет. Но великан занял привычное положение за моей спиной и изображал древнюю статую.
— Я…. Я просто хотела узнать, о Вашем самочувствии. Ваше высочество целый день не появлялся. Я волновалась. — Она робко улыбнулась, и снова бросила требовательный взгляд на стул.
— Не беспокойтесь, — глядя в некогда прекрасное лицо произнес я, — слишком много всего надо сделать до прибытия домой. — Она снова кивнула, и в воздухе повисла неловкая пауза. К счастью, без приглашения за мой стол, на этом корабле могла сесть только одна персона. И это была не Ланта. — Ваш ужин уже подали в покои. Благодарю за беспокойство.
Любовница присела в дежурном поклоне и маленькой розовой молнией покинула кают — компанию. А я попытался придумать, как обыграть наличие этой несчастной сервировки на две персоны. Спас ситуацию Григ.
— Простите, — каждое слово он произносил так, чтобы информация стала достоянием общественности, — доктору пришлось погрузить сею Валерию в лечебный сон. Организм ее высочества еще не совсем адаптировался к нагрузкам. Боюсь, что она не сможет разделить с Вами ужин.
Я кивнул в знак благодарности и поддел вилкой кусок мяса. Но положить его в рот не смог. Отголосок адской боли разлился по телу. Не моей боли. Когда понял чья она, леденящий ужас разлился по венам. Не разбирая дороги бросился в медицинский отсек.
В этот раз Альтар останавливать меня не стал. Окинул беглым взглядом и кивнул. Друг выглядел паршиво. Как — будто, с последней нашей встречи постарел лет на двадцать. Кожа стала темнее на несколько тонов, пальцы дрожали, глаза лихорадочно блестели. Он неотрывно следил за показателями на мониторах.
— Что с ней?
Валерия лежала в восстановительной капсуле. Все мышцы напряжены. Периодически тело выгибалось дугой, ужасающий девичий крик разрывал воздух мед отсека.
— Ускоренное обучение, — коротко пояснил симаниец, и задал какие-то команды на мониторе, — это снимет судорогу на пару часов.
Я не верил своим ушам. Не верил в то, что Альтар согласился на это.
— Какой массив данных?
— Полный, — также сухо отозвался док. — Полный массив знаний, основанный на твоем опыте. Плюс, дополнительные знания по базовой медицине и военному делу.
Следующая порция крика заставила меня прильнуть к капсуле. Щупальца родовой силы потянулись к ней. Все мое нутро стремилось забрать ее боль, защитить, не дать случиться самому страшному.
— Не напрягайся, — вмешался Альтар, — она закрылась от тебя. Я даже удивлен, что ты почувствовал. Слишком серьезный блок.
— Блок?
— Особенность землян. Они стараются защитить свой разум от негативных воздействий и воспоминаний. Я снял с самочки генные и энергетические ограничители, и в следующий миг сработал защитный механизм.
— Она оборвала связь? — Странно, меня не пугала смерть. Я бы принял ее с радостью. Но не разрыв связи.
— Нет. Поставила блок. Ты чем слушаешь? Или рия Валет тебе мозг через причинные места высосала? — В последнюю фразу он вложил максимальное количество желчи. — Ты не сможешь на нее воздействовать.
— Я могу остаться?
— Кто же, ваше высочество, может Вас отсюда выгнать?
Снова повисла пауза. Альтар уткнулся в приборы, пытаясь отслеживать жизненные показатели землянки. Ускоренное обучение — это военная технология. Несмотря на скорость и качество усвоения информации, прибегают к ней крайне редко и самые отчаянные. Я сам, лишь однажды пережил ускоренное обучение. И после этого молился всем звездам древнего космоса, чтобы больше в этом не было необходимости. Но, в меня влили лишь знание нескольких языков системы Харинат. А Валерии пришлось получить информацию обо всем, что ее будет окружать в новом мире.
— Аль, — прохрипел я, — как ты это допустил?
И вот тут маска спокойствия и невозмутимости спала с симианца. Ноздри раздулись, белый форменный комбинезон прорвал боевой гребень, челюсть выдалась вперед.
— Как я допустил? — Взревел он, делая шаг вперед. — Как ты это допустил Маркус?! Как ты допустил насилие над своей сеей?! Как ты допустил то, что ей предстоит судить тебя?! Как ты допустил то, что единственный наследник Ниракара будет казнен по приказу своей жены?! Чем ты думал наследник великой империи?! Или, после всего того, что ты натворил, решил, что я вот так дам тебе сдохнуть?!
— Ты что имеешь в виду?
Из ступора меня вывела последняя фраза. Альтар замолчал. Несколько минут пытался взять себя в руки. Гребень вернулся в исходное положение и док снова заговорил.
— Единственный способ спасти твою задницу — дать сее весь массив информации. Она, — он ласково посмотрел на капсулу, — все поймет, во всем разберется и не даст тебе сдохнуть, Маркус.
— А если нет?
— После того, что ты с ней сотворил? Будет в своем праве. — А после затяжной паузы спросил, — что с тобой было, Маркус?
Это были самые мучительные сорок восемь часов в моей жизни. Разум самочки оказался крайне восприимчив и гибок. Мозг с легкостью усваивал крупные массивы информации. А вот физическое тело и психика к такой нагрузке готовы не были. То и дело маленькое тело билось в конвульсиях. Приборы фиксировали критическую температуру и угрозу отказа некоторых внутренних органов. Я миллион раз пожалел о том, что согласился на это. Но и прервать процесс уже не мог. Оставалось только наблюдать и купировать приступы.
Маркус все это время находился рядом с женой. Первое время караниец пытался забрать часть боли себе. Ничего не получалось. Защитный механизм землянки взломать не получалось. Постепенно Маркус оставил попытки пробиться через барьер. Понял, что таким образом делает только хуже. Впервые в жизни я видел, как этот властный мужчина молится древним звездам. И в душе теплилась надежда, что все у этих двоих получится.
Малышка открыла глаза среди ночи. Маркус, почувствовав ее пробуждение, с трудом сдержал инстинкты и зашел за ширму. Встречаться с ней было еще рано.
— Док, — прохрипела Лера, когда я склонился над капсулой, — вы гребаный садист.
Не понял ни слова из того, что она сказала. Но улыбнулся, как можно мягче.
— Я рад, что ты снова с нами. Прости маленькая, больше больно не будет.
— Спать.
Она сделала глубокий выдох и закрыла глаза. Приборы синхронно пикнули и показали глубокую стадию сна. Расчетное время восстановления организма восемь часов. Маркус подошел незаметно.
— Как она?
— Проснется как новенькая, — пообещал я. Командир чуть расслабился.
— Пойдем, нам нужно привести себя в порядок и переговорить.
Поведение Маркуса выводило Ланту из себя. Каранит перестал ее замечать. А это публичное унижение перед офицерским составом одним махом разрушило все то, что она пыталась построить. А самое мерзкое было то, что все происходящее укладывалось в принятые рамки приличий. Законная жена и любовница, которую возвращают в дом родителей. С того момента, как эта дрянь появилась на корабле, Маркус ни разу не разделил с ней ложе.
Благородная рия металась по каюте, под зорким наблюдением лириек. Разговор с матерью не выходил из головы и вселял робкую надежду на то, что еще не все потеряно.
— Как у вас дела Ланта?
Врать матери было бесполезно. Она, конечно, не обладала выдающимися эмпатическими способностями, но ложь дочери чуяла за версту.
— Плохо. Он все время проводит в мед отсеке. С этой…
— Как ты вообще допустила то, что она попала на корабль?
Хороший вопрос. Ланта понимала, что ничего сделать не могла. Только уговорить Маркуса, чтобы он взял предназначенную в боевой форме. Она уговорила. Но план не сработал. А дальше, она была бессильна. Звездных браков было не так много. И как работал механизм привязки, никто точно не знал. Оставалась надежда на то, что постель и отвар удержат Маркуса рядом с любовницей. Они еще раз просчитались. Но, разве это объяснишь матери?
— Отвар?
— Каждый вечер. Я проверяю чашку. — Ланта поморщилась, — мне кажется, он перестал работать.
— Привязка будет работать до тех пор, пока самка рядом. Нужно ее убрать.
— Императрица назначила ее своей наследницей. Мы не можем ее убить. Это будет приравнено к измене.
Глаза матери сверкнули. В этот момент Ланта не поняла, что в них увидела. Ничего хорошего. Рия знала, что от своего Сахая Валет не отступит. Попытается вернуть утраченные позиции любой ценой.
— Я все решу.
— Что мне делать?
— Как следует утешить наследника. — Сахая брезгливо сморщилась и отключила связь.
*****
Глава дома Валет была не просто недовольна своей старшей дочерью. Она была в бешенстве. Слишком много сил потрачено на то, чтобы подложить Ланту в постель к наследному принцу. Сахая Танир Валет не скрывала, что на месте старшей дочери предпочла бы видеть младшую, Савоюку. Она была ближе к матери, и Сахае хотелось как можно лучше пристроить кровиночку. Но она была совершенно несовместима с Маркусом. Всего 4 процента. А это, верная гибель. Ни один отвар не поможет справиться с боевой формой любовника. А вот с Лантой сложилось более удачно. Конечно, совместимость была не полная. Но, этого было достаточно, чтобы нивелировать угрозу. Да и старшей дочерью она была готова рискнуть.
Только императрица, как обычно, все испортила. Сахая ни на минуту не поверила, что ритуал в звездном храме предложил провести император. Жаль, что как-то помешать этому не могла. Теперь придется прибегать к экстренным мерам.
Сахая небрежным жестом приказала всем удалиться. Активизировала звуконепроницаемый купол, и на миниатюрной панели управления задала поиск безопасного канала связи. Ни муж, никто не должен был знать об этом разговоре. Ждать пришлось не долго. Мерзкая рожа Зейна отобразилась на мониторе.
— Чем обязан такому вниманию, благородная рия?
Зей не любил работать с Валет. Слишком своеобразная, непредсказуемая и влиятельная. Но, эта самка умела быть убедительной. А еще, как ни крути, сделки с ней приносили неплохой доход.
— Координаты. Объект находится в медицинском отсеке корабля.
— Что за объект?
— Самка с пластичным геномом. По медицинским данным, она подойдет для размножения восьмидесяти процентам рас. В том числе нагам, арахнидам, фарианцам.
— С чего ты взяла, что к моему прибытию самка еще будет там?
— Она находится в лечебном сне. Так что шевелись Зейн.
— Куда доставить?
— На рынок. Продашь ее кому-нибудь. Деньги заберешь в качестве оплаты.
Зейн быстро прикинул, где и сколько можно выручить за такой товар. Официально, рабства в федерации не было. Но, все же было одно место, где он смог бы пристроить подобное сокровище. Особенно, с учетом того, что у перечисленных рас были крупные проблемы с самками и рождаемостью.
— При всем уважении, рия, заказ крайне опасен. Нападение на императорский корабль задача не простая. Какой у вас интерес?
— Это недоразумение должно исчезнуть.
Зей кивнул и отключился. Второй пилот без лишних вопросов ввел координаты. Корабельный врач получил четкие указания о подготовки места для пленницы. Сахая сказала, что самка погружена в восстановительный сон. Вот пусть там и остается. Проснется, когда будет в руках у нового хозяина.
Альтар пришел в кабинет спустя час. Симаниец был измотан тяжелым дежурством, и ему нужно было время, чтобы привести себя в порядок. Да и мне тоже. Беспокойство за Леру затопило сознание. Страх ее потерять забирал последние крохи самообладания. Принадлежала бы она каранитам, все было гораздо проще. Капсула нейтрализовала все болевые ощущения. Процедура была бы неприятной, утомительной, сложной, но не подводила бы хрупкое тело девушки к безмолвной грани. Когда Лера открыла глаза, еле сдержался, чтобы не бросится к этой хрупкой малышке в ноги. Умолять ее простить. Принять. Дать мне шанс быть с ней рядом, хотя бы эти несколько суток, до прибытия домой. Остановил строгий взгляд Альтара и осознания того, что рано. Она могла просто испугаться и закрыться. Или, что еще хуже, подумать, что таким образом я спасаю свою шкуру. Это было не так. Но, будь на ее месте, я бы в это не поверил.
Запись, которую прислала мама, пересмотрел за несколько часов до того, как Лера очнулась. Я видел, чувствовал, переживал все, что испытывала она. Моя хрупкая, нежная женщина. Женщина, которую я чуть не сломал. Которую ненавидел. Которую так стремился убить. Скупая слеза катилась по щеке. Клыки чесались от желания перегрызть себе вены. Смыть эту вину горячей пульсирующей кровью. Слова Альтара отрезвили.
— Второй раз предать ее хочешь? С кем она останется, когда ты, уйдешь за безмолвную грань?
А потом она очнулась. И появилась надежда все исправить. Хрупкая, но все же надежда.
****
Симаниец вошел в кабинет и привычно устроился в тяжелое резное кресло. Сделал это так естественно, как будто не было этих месяцев немого отчуждения и неприязни. Только сейчас понял, как сильно соскучился по другу, и как перед ним виноват.
— Аль…
— Не нужно, я все знаю.
Про себя хмыкнул. Конечно он знал. Чувствовал. Посмотрел в его синие глаза и с облегчением понял, что не злится. Ни винит во всем, что я натворил. Хотя, следовало бы.
— Будем считать, — улыбнулся друг, — что мы отрепетировали худший сценарий твоей зависимости от самки.
— С Лерой будет так же?
— Нет. Лера дарована звездами. И, она другая. Другие ценности, другие цели. Мы ведь лишили ее всего.
— Она сможет простить?
Альтар пожал плечами. Он ближе всех сейчас был к будущей императрице. Но, прогнозировать боялся. Или просто не хотел делиться своими выводами.
— Сначала, нам нужно понять, что с тобой происходило. Очень напоминает какое-то воздействие.
Сам того не зная, Альтар озвучил и мои опасения. Только, они звучали так нелепо, будто я пытался оправдать собственное самодурство. Караниты устойчивы ко всем видам опиатов, синтетических наркотических веществ, любым ментальным вмешательствам. Воздействовать на меня таким образом невозможно. Даже брачная связь не влияет на нас так, как проклятье пары у нагов или арахнидов. Тогда, что же это было? Или я на самом деле безмозглый идиот?
— Твои анализы в норме. Я не нашел в них ничего подозрительного. Но, с учетом того, что со времени твоего прозрения прошло больше суток, все вещества могли вывестись естественным путем.
— То есть, шансов разобраться нет?
— Шанс всегда есть. Нужно только понять, где искать. А времени в обрез.
Альтар, как всегда, был прав. Друг задумчиво смотрел на растение в кадке, крутил в руке бокал с паучьим пойлом. А потом спросил:
— Ты что-нибудь принимал?
— Только отвар для контроля силы. Ты его проверял.
Врач кивнул и снова задумался. А у меня в голове пыталась оформиться какая-то мысль. Раз за разом я пытался ухватить ее за хвост, сформировать, но ничего не получалось. В следующую секунду тишину кабинета разорвал сигнал тревоги. Разгерметизация. Повреждение медицинского отсека. Холодный ужас завертелся внутри живота. Сила бешеным зверем вырвалась наружу.
Зей с интересом рассматривал свое новое приобретение. Молоденькая самочка с ее генетическими и физиологическими параметрами сама по себе была очень ценным приобретением. Толстосумы со всей галактики будут готовы раскошелиться ради того, чтобы приобрести такое сокровище. Особенно представители высших рас, для которых самка способная выносить потомство приравнивается чуть ли не к божеству. А эта еще и привлекательная. Слегка экзотичная, но определенно привлекательная. Возможно, сама Халифа захочет приобрести ее для своего питомника? Кто знает.
Вся проблема заключалась в том, что по-настоящему высокую цену за самку он мог получить только в одном месте. На аукционе в Аримане, куда, собственно говоря и направлялся, до сообщения Валет. Только, торговля живым товаром там строго запрещена.
Зей долго думал над тем, как решить эту задачу. Ответ подсказал помощник. Старый изворотливый фирт, выслушал его опасения и презрительно фыркнул:
— Выставь на аукцион капсулу, а не самку. Капсулу, с ценным грузом.
Зей улыбнулся. Улыбнулся алчно. Так, он не только получит плату за самочку, но и выгодно продаст капсулу. Капсула была крайне дорогой. Новое поколение. Оборудование на его торговом корабле ни в какое сравнение с саркофагом Леры не шло. Но оставить капсулу у себя он не мог. Во-первых, это улика. Малышку наверняка будут искать. Несмотря на то, что прихвостни Валет на «Немесиде» дали им фору в целый час, риск быть пойманными остается. Зею было крайне интересно, чем эта малышка так досадила старой грымзе, но лишних вопросов не задавал. Меньше знаешь, дольше живешь. Во-вторых, содержать такое медицинское оборудование было дорого. Очень дорого.
Торговец улыбнулся, провел склизкой ладонью по стеклу. Веки пленницы дрогнули, и он поморщился. Допускать, чтобы она проснулась до конца аукциона нельзя. Поэтому, Зей увеличил восстановительный период еще на несколько часов и погасил свет в отсеке. Тогда он еще не знал, какой сюрприз преподнесет ему капсула.
В аукционном доме Зей был желанным гостем. Он привозил редкие, зачастую запрещенные, но крайне желанные лоты. Изворотливость фирта и его талант все свои делишки провернуть в рамках закона вызывали у смотрителя аукциона немое восхищение. Вот и сейчас, он заявлял в качестве лота медицинское оборудование, а продавал самку с невероятными параметрами. На несколько минут смотритель даже завис, не веря в результаты генетических и физиологических исследований. У него даже, закралась крамольная мысль выкупить девочку для себя. Остановила только цена. Слишком дорого, даже для него. Но она того определенно стоила. Маленькая жемчужина в раковине. Прямо как та, что сейчас была выставлена перед публикой.
Сегодня, в связи со вступительными экзаменами в элитную межгалактическую академию на Аримане собрались самые богатые и влиятельные существа во вселенной. А значит, слава о сегодняшнем дне разнесется по всем уголкам галактики.
Второе пробуждение, хоть и не было болезненным, но и приятным его назвать было нельзя. Веки, налитые свинцом не хотели разлипаться. Решила, что это последствия обучения и насиловать себя не стала. Судя по тишине, я была одна. Глубокий вдох и выдох.
«
«
Пару минут ушло на то, чтобы переварить информацию. Наверное, виртуальный помощник штука полезная. Главное, чтобы это действительно был помощник, а не психическое заболевание.
«
Голос в голове был беспристрастен. А на меня накатила паника. Похитили. Еще раз. Я в незнакомом мире, в бескрайнем космосе, без знаний, без опыта, без средств. К счастью, включился мозг. Через некоторое время будет откат. Но это будет потом. Не сейчас.
«
Голос ничего не ответил. Я приняла молчание за согласие. И вознесла молитвы всем известным богам, чтобы Валера что-то знал о том месте, куда меня занесло, и чтобы док всадил мне в голову необходимую информацию. Хотя бы на базовом уровне.
Честно, холодно, безжалостно. Захотелось домой, заварить чашку кофе и спрятаться под пледом. Интересно, почему я не хочу есть? С момента похищения ни крошки во рту не было. Даже воды. Впрочем, об этом потом.
Хвала высоким технологиям. План всплыл прямо в голове. И это было великолепно. Если бы было немного больше времени, я вы восторженно проверяла возможности моего нового «друга». Даже то, что он был внедрен мне под кожу, не смущал.
Хорошей новостью было то, что шанс убраться отсюда «по-тихому» был. Но только это. Потому что остальное мне не нравилось. Во-первых, чтобы добраться до выхода, нужно было пройти чуть ли не через все здание. Во-вторых, из одежды на мне было что-то похожее на спортивное белье и все. Даже носков нет. А времени до прихода охраны оставалось все меньше. Вдох-выдох. Нужно было рискнуть. Потому что стать элитным инкубатором для какого-нибудь толстосума мне категорически не хотелось. Да и дух противоречия подогревал кровь. Надеюсь, там, на улице, лето. Умереть от холода совсем не хочется.
Открыла глаза. В мозгу всплыл алгоритм управления медицинской капсулой. Сканирование. Реалистичная голограмма. Спустя полминуты, я покинула капсулу, оставив внутри свою копию. К сожалению, питания капсулы хватит минут на десять трансляции изображения. Видимо. Украл меня тот еще жлоб. Даже подзарядить агрегат не потрудился. Надеюсь, эта маленькая хитрость даст мне фору.
В помещении было темно. С трудом разглядела какие-то прозрачные боксы с номерами. Чего в них только не было. Какие-то украшения, платья, посуда. С удовольствием бы занялась созерцанием, но времени в обрез. Укрытие нашла быстро. Огромный деревянный ящик притаился в дальнем углу комнаты. К счастью, годы напряженных тренировок и правильного питания сделали мое тело не только выносливым, но и достаточно тонким, чтобы влезть в щель между стеной и ящиком. Как только я скрылась от посторонних глаз, с тихим шипением открылась дверь. Что происходило рядом с моей капсулой, не видела. Только какой-то неразборчивый шепот. А вот в ящике что-то неприятно завибрировало и заклокотало. Что-то огромное. Спина покрылась липким потом.
Информация от моей личной википедии заставила волосы зашевелиться. Не зря я не люблю шелк. Ненавижу шелк. Пока я пыталась утихомирить гнев, двери снова зашипели и мы остались одни. И вот надо бы сваливать, но оставить существо, обреченное на такую страшную смерть рука не поднялась.
Вылезла из своего укрытия. Глаза за это время успели привыкнуть к темноте и уже четко различали предметы. Вообще, к насекомым я всегда относилась с настороженностью. Не то чтобы боялась, но контактов старалась избегать. Иногда, в глубине души, даже радовалась, что родилась ни где ни будь на Мадагаскаре, а в скучном мегаполисе средней полосы. Стрекочущее существо в деревянном ящике, мягко говоря, нервировало. Фантазия быстренько нарисовало картину, как мое нежное тельце разрывают паучьи лапки. Пульс заметно подскочил. Пришлось сделать пару глубоких вдохов, чтобы успокоиться, и вспомнить, слова Валеры. Раса не агрессивная. И разумная, раз у них есть свое наречие. Жаль, что в свое время игнорировала фантастику.
Отлично. Пояснения Валеры немного приободрили. Паук разумен. Часть о том, что нужно прятаться я благополучно проигнорировала, решив, что проблемы нужно решать по мере их поступления.
— Так, — выдохнула, подойдя ближе к ящику, — я попробую тебя освободить. Ты только не нападай, пожалуйста. — Последняя фраза прозвучала довольно жалобно.
Захотелось себя отругать. Ведь, чем быстрее я покину это гостеприимное место, тем меньше шансов быть пойманной. Но, тут видимо, сработала профессиональная деградация. Я столько времени пыталась спасать людей, наказывать преступников, что при первой же возможности мозг отринул роль жертвы, решив, что спасать проще. И не так страшно.
Внимательно осмотрела помещение, в поиске чего-то вроде лома, гвоздодера или топора. Как ни странно, ничего подобного здесь не было. Вазы, странные кубы, много драгоценностей, статуй и даже одежда. Видимо, из того самого паучьего шелка. Через пару минут глаза наткнулись на прозрачный куб, под которым покоилось что-то, напоминающее катану. Вот она, ирония судьбы. Несколько лет назад я попробовала освоить это оружие. Три года пота, крови, синяков и обещание самой себе, что никогда больше не возьму ее в руки. Я, увы, не восточная красавица. Только табельное. Только хард кор. Благо, не так часто приходилось применять его в работе. Все же реальная жизнь, а не сериал на НТВ.
Сегодня, когда реальная жизнь больше похожа на сюжет из дешевого фильма, пришла к выводу, что «меч» вместо лома тоже сгодится. Стеклянный куб подняла без проблем. А потом дала себе затрещину. Ведь, ценный экспонат вполне мог находиться под сигнализацией или какой-нибудь защитой. Совсем мозги отшибло. К счастью, ни орущей сирены, ни штата вооруженной охраны не появилось. Рукоять удобно легла в руку. Достав оружие из ножен, подошла к деревянному контейнеру. В темноте было непонятно, с чего начать. Спас положение Валера. Просканировав короб, искусственный интеллект выдал:
— Отойди дальше. — На всякий случай сказала пленнику. Звук послушно переместился куда-то вглубь коробки.
Открывать замки, это вообще не мое. А вот, срезать угол, это да. И почему я так уверена, что мне это удастся? Объяснить этого не могла. Но верила, что получится. Вместо табуретки, залезла на какой-то экспонат и одним махом срезала часть конструкции. Как по маслу. Второй раз все сработало по той же схеме. Тяжелая стенка грохнулась на пол.
Во тьме загорелись восемь красных глазок. И тут я оцепенела. Секунда, и глазки оказались рядом. Тела существа я не видела. Но интуиция подсказывала, что сожрать он меня может одним махом. Еще раз пнула себя за «подвиг» и сделала медленный шаг назад. Чудовище снова застрекотало.
— Прятаться это прекрасно. — Проскулила я. — Только где? А еще лучше бежать отсюда, подальше.
Паук снова заговорил. А я еще раз отблагодарила доктора, за Валеру. Надеюсь, представится случай сказать ему спасибо лично. Интеллект сообщил, что паук пойдет с нами, и взял на себя роль навигатора.
Первые двадцать минут передвигались в тишине. Широкие коридоры, были предназначены для персонала. Передвигаться по верхним этажам было бы быстрее, но опасней. В этот раз аукционный дом заинтересовал слишком много важных персон. В том числе и королевских кровей. Охрану усилили. Валера заверил, что так мы обязательно попадем в руки торговцев живым товаром. Попадаться не хотелось. Лучше потерпеть немного, но выбраться отсюда живыми и свободными. Пару раз посетила мысль о том, что делать там, на улице. Но пока до этой улицы мы не добрались. А еще, я искоса наблюдала за пауком. И удивлялась тому, какое огромное создание этот арахнид. Его голова находилась где-то в районе моей груди. Огромное бархатистое брюшко. Гибкие лапки. Все это вызывало во мне праведный ужас. Паук чинно семенил рядом, перебирая лапками. Я пыталась взять себя в руки. Все же, не на Земле. Тут всякие существа живут. Одни наги чего стоят. И, если насекомых я опасаюсь, то змей откровенно боюсь. Даже маленький уж способен довести меня до обморока. Поэтому, тихонько порадовалась тому, что в коробке сидел разумный паук, а не змей. Лучше бы, конечно, там сидел котик. Но, у этого тоже, вроде, брюшко пушистое. Поэтому, как есть.
Валера командовал: налево, направо, прямо. Через какое-то время сообразила, что катану так и не выпустила из рук. Бросать посреди коридора тоже не стала. В хозяйстве пригодится. В крайнем случае, всегда смогу заложить в какой-нибудь ломбард. Интересно, здесь есть что-то подобное? Мозг сразу подкинул несколько вариантов, куда можно сдать оружие. В том числе и сохраняя инкогнито. Не знаю, что это был за «учебный файл», но он явно мне пригодится.
К тому моменту, как раздался звук сирены, мы прошли примерно половину пути.
До лестницы еще нужно было добежать. У паука это явно получалось лучше, чем у меня. Он бежал и что-то громко пытался до меня донести. Я бежала и ждала перевода.
— Какая на хрен вентиляция?! Как туда поместится арахнид?
Сказала вслух. Арахнид заверил, что поместится. Сзади послышался топот тяжелых ботинок. Адреналин ударил в кровь. Ноги заработали быстрее. Только бы успеть! Паук с размаха вышиб дверь, и издавая какие-то нервные звуки бежал вперед. Я за ним. Ровно до того момента, пока не увидела свой персональный ужас воплоти.
В комнате стояли двое. Красавица — брюнетка в длинном черном платье, и существо, от которого резко захотелось рухнуть в обморок. Толстые кольца змеиного хвоста лениво перетекали по полу. Если бы не это, я бы наверняка заметила удивительную красоту владельца этого хвоста: глаза цвета изумруда, сильные руки, водопад пепельных волос. Он был великолепен. Наверное. Если бы не смотрел на меня так странно, и не выпускал эту узкую ленту языка. И тут до меня дошло, что наг сейчас переходит в боевую форму. На скулах появляются темные чешуйки. И его размер стремительно увеличивается. А значит, это уже будет не разумное существо, а хищник. Хищник с нехилым таким эволюционным абгрэйдом.
Логика Валеры была великолепна. Как — будто сейчас я не обнаружена. Пока змей не напал, подняла глаза к потолку. Арахнид открыл лапками вентиляционный люк и что-то протрещал. Впрочем, тут переводчик был не нужен. Один прыжок. Один шанс. И очень надеюсь, что паука я выпустила не зря. Пока парочка хлопала глазами и расстраивалась, что я нарушила их уединение, преодолевая животный ужас, разогналась, и, оттолкнувшись от змеиного хвоста, взметнулась к потолку. К этому времени, мой сообщник по побегу резво выпустил паутину. Прочный канат обвил запястье и паук втянул меня в шахту. Все это заняло несколько мгновений. И вот, я уже внутри широкой пыльной трубы. Люк быстро закрыла. Конечно, рассчитывать на то, что змей меня с пауком не сдаст — глупо. Но я верила в чудо. Валера снова включил навигатор.
Ползти на пузе было неприятно. Пыль, мертвые насекомые, местная вонь уюта не добавляли. Арахнид, на одной из развилок, пропустил меня вперед. Перемещаться старались как можно тише, чтобы себя не выдать. Судя по тому, что нас еще не обнаружили, змеелюд в большей степени оказался человеком, чем зверем. Внизу раздавался шум, встревоженные голоса охраны и недовольные гостей. Из обрывков разговоров поняла, что больше всего неприятностей доставило мое исчезновение. Такой редкий лот требовали вернуть немедленно. Правда, нашлись несколько сердобольных, кто заявил, что меня нельзя продавать. Но, они вполне были готовы взять меня под опеку. Какая честь! Несколько раз слышала шипящую речь нагов. От этого становилось страшнее. Мозг добродушно пояснил, что эта раса хорошо чувствует не только запахи, но и эмоции. Особенно страх. Знать это хорошо. Только, как побороть этот страх, я не знала. Поэтому надеялась, что стены шахты и множество разнообразных существ внизу меня спасут от обнаружения.
Валера предложил несколько вариантов для выхода. Первый — значит попасть в самую гущу событий. Второй, тоже не очень. Если кто-то догадается, что я полезла через вентиляцию, наверняка будет ждать там. А вот окно в мужском туалете…. Господи, спасибо, что здесь все так по земному!
До места добрались через пять минут. Благо, внутри «джентльменской комнаты» было пусто. И окно было огромным. Аккуратно выбравшись из своего убежища, толкнула тяжелую раму. Еще раз порадовалась, что на ней нет никаких электронных замков, сигнализаций и прочей космической мишуры. Технологии это прекрасно. Но только тогда, когда знаешь, что с ними делать. Выглянула в открытое окно. Времени на особые раздумья не было. Было высоко, страшно и лето. С высоко и страшно, вопрос решился быстро. Арахнид закинул меня себе на спину, и побежал вниз по стене. Не орала только потому, что быть обнаруженной было страшнее, чем рассекать по отвесной стене верхом на огромном тарантуле.
План выбраться на улицу был успешно осуществлен. А что дальше? Дальше было огромное просматриваемое поле и кромка леса на горизонте. Не знаю, может быть, был и другой выход. Но сейчас я его не видела. А лес мне показался спасением. Еще раз с удивлением обнаружила катану у себя в руке. И смирившись с ее присутствием в моей жизни, решила бежать в лес. Паук был не против. Заверил, что там у нас больше шансов затеряться. И даже выжить. По крайней мере, у него точно. А я уже не могла оставить этого мелкого гада без присмотра. Похоже, вот так странно во мне пробудился материнский инстинкт. Или, это существо просто стало первым настоящим якорем в этом пугающем меня мире.
Бежали быстро. Насколько это позволяли мои мышцы. Уже добежав до половины поляны, я обернулась, чтобы оценить всю трагичность ситуации. Нас, естественно обнаружили. Но, преследователь был еще далеко. Поэтому я поднажала. Арахнид старался идти вровень со мной. Хотя, подозреваю, что он на своих лапках уже давно бы смог укрыться под сенью деревьев. Лес становился все ближе. И преследователи тоже. Теперь до меня доносились встревоженные голоса.
— Ссссстой! Нельсссссзззяяяя!
— Нееет!
— Остановитесь!
Но мы бежали. Шаг. Еще один. Я уже была готова плеваться легкими. Но еще пара метров. Шкурой чувствовала, как змей начал превращаться.
— Быстрей Матрешка! — Бросила паучку. Хотя, так скорее подгоняла себя, чем его.
Еще метр. И воздух как — будто дрогнул, заискрился, и босая нога ступила на мягкий мох. Еще через пару шагов услышала громкий «БАХ!». Будто что-то огромное врезалось в стену. Мы с арахнидом обернулись. Огромный змей врезался в прозрачную стену.
И действительно. Пять существ разных рас, злющий наг в боевой форме и красавица в черном платье стояли у кромки леса. Мужчины что-то кричали. Просили вернуться. Обещали любовь, защиту, деньги. Наг молча смотрел на меня. С тоской. С тревогой. Он знал, что не выйду. А я смотрела на этого странного и безумно красивого мужчину. Теперь, чувствуя себя в безопасности, даже его хвост почти не пугал. Наоборот. Что-то внутри даже восхитилось его силой и грацией. Мужчина жестом показал на меня, а потом приложил руку к сердцу. Почему-то этот поступок показался мне таким сакральным. Почти интимным. Я слегка поклонилась ему, а потом повернулась и рысью бросилась вглубь леса. Потому что теперь испугалась еще больше. Себя. Нахлынувшей нежности к змею. Хотелось побыстрее сбросить это наваждение и вернуться в реальность. Там, где я все еще почти голая, босая, но уже свободная.
Ранним утром в малой столовой императорского дворца, за завтраком, собрались все члены правящей семьи. Это было, единственное время, когда император и императрица могли уделить время своим близким. Трое сыновей, двенадцать их побратимов, две невестки. В эти два часа, их персонального рая, никто не смел вмешиваться: ни слуги, ни дела государства, ни очень важные гости. Об этом знали все жители империи нагаатов. Знали и уважали эту маленькую блажь любимой императрицы.
Императрица Сахали в эти часы из весомой политической фигуры превращалась в любящую мать и любимую жену. Император наслаждался покоем, а их грозные сыновья вспоминали о том, на чем должна строиться настоящая любящая семья. И, пытались привнести эти традиции уже в свой дом. Сахали с теплой улыбкой наблюдала, как старший сын бросает игривые взгляды на молодую жену. И как его побратимы понимающе ухмыляются. Молодая змейка Салима, со своими пятью мужьями, появилась в их семье совсем недавно. Веселым нравом и какой-то детской непосредственностью, она пленила всех домочадцев. Сейчас змейка так мило смущалась и отводила глаза, что вызывала улыбку почти у всех присутствующих за столом. Только второй сын императора Шахаса и по совместительству глава императорских «призраков» ничего не замечал. Принц Асшарих был этим утром задумчив и рассеян. Под глазами нага залегли темные тени, в одежде не было привычных лоска и строгости.
Состояние сына и Сахали, и ее супруг заметили сразу. Но, решили не акцентировать на этом внимание за завтраком, чтобы не огорчать жен двух других сыновей. Император Шахас боялся, что состояние принца может быть связано с работой. А эта информация не предназначалась для нежных ушей самочек. Лишние нервы в доме ни к чему. Когда нагини удалились по своим делам, Шахас пригласил сыновей и их побратимов в свой кабинет. И это был тот уникальный случай, когда императрица, без спроса, присоединилась к ним.
— Сын, что с тобой? — Открыто, без лишних церемоний спросила Сахали своего среднего сына.
Скрыть что-то от матери было невозможно. Если отец еще мог принять мое состояние за усталость, все-таки глава императорских призраков не самая простая должность, то мать не проведешь. Она видела всех нас насквозь. Но сейчас я сам был растерян. Несколько дней назад змей почувствовал, что грядет время встречи со своей Кевали. И это было, мягко говоря, шоком.
Нагааты, особенно правящего рода, всегда чувствуют рождение своей пары. А потом, когда приходит время, и связь закрепляется, змей начинает стремиться на встречу единственной. Так было у отца. Так было у братьев. Конечно, пара рождается не у всех. И тогда закон не запрещает заключить союз по сговору. До недавнего времени это был мой вариант. Моя Кевали не была рождена. Оставалось только заключить выгодный, с политической точки зрения, брак. К императору уже начали заглядывать отцы достойных дочерей в надежде породниться. Особо предприимчивые представляли нагинь мне лично, или подстраивали «случайные» знакомства. Но змей был против. Он не брезговал случайными связями для снятия физического напряжения, но брать под защиту постороннюю самку категорически отказывался. Не могу сказать, что меня это угнетало.
Братьям повезло встретить достойную пару. Их жены были не слишком капризны, и, наверное, любили всех своих мужей. Хотя, сам я не хотел бы делить жену с побратимами. Уж лучше тогда гордое змеиное одиночество. А желающие скрасить постель второго принца всегда найдутся.
И вот змей потребовал встречи с Кевали. Она появилась как-будто из ниоткуда и настойчиво звала его к себе. А он не знал, где ее искать и терзал меня, требуя действий. Следы Кевали терялись в бескрайнем космосе. Как бы я не старался, поиски не давали результата. В какой-то миг даже убедил себя в том, что эта фантазия. Что змей просто одинок. И ему нужно найти более-менее подходящую самочку. Все изменила сегодняшняя ночь. Ночь, когда я испытал боль и страх своей пары. Ничего страшнее до этого я не испытывал. Ее тело будто разрывало на миллион осколков. А я не мог ничего сделать. Попытки змея перетянуть часть негатива на себя были бесполезны. Как будто самочка защищалась от постороннего воздействия. Боялась меня. И зверь внутри беспомощно скулил, не решаясь предпринять еще одну попытку помочь. А я впервые возносил молитвы звездам прося оставить ее в живых для меня. Мой свет. Мою жизнь. Мою Кевали.
Все закончилось также неожиданно, как и началось. Боль исчезла. Тело расслабилось. Какое-то время прислушивался к связи. Самочка была жива. Жива и недосягаема. Пока. Но теперь, я точно знал, что она существует. Существует и нуждается во мне. Во мне и моем звере. Мы должны ее найти. Найти и защитить.
Времени до завтрака было еще достаточно, а сон, не смотря на изматывающую ночь, не шел. Какое-то время прислушивался к себе. Связующая нить по-прежнему терялась в космосе. Значит, малышка была где-то далеко от меня. На Вешненате ее точно не было. Змей требовал отправляться в путь. А я пытался найти предлог, улететь с планеты. Чутье ищейки подсказывало, что поездка может многое прояснить.
Решение пришло неожиданно. Когда на глаза попался старомодный конверт, подписанный изумрудными чернилами. Приглашение посетить Ариман. А заодно и понаблюдать за вступительными экзаменами в «Высшую Межгалактическую Военную Академию». Ректор Ханторас, мой старый друг, давно пытался меня завлечь на свою территорию. Вот и порадую его своим присутствием. Змей обрадовался, и впервые за последние сутки затих. А я пошел на завтрак.
Впервые семейный ритуал меня не радовал. Все время прислушивался к связи. Пытался уловить мимолетные отголоски эмоций пары. В эфире была полная тишина. Возможно, она просто спит, пытался успокоить сам себя. Получалось плохо. Не знаю, что творилось с моей змейкой несколько часов назад, но молился, чтобы этого не повторилось. И просил звезды быстрее ее найти.
Копаясь в себе, не заметил, как вместе с братьями и их побратимами, оказался в кабинете императора. Из этого странного состояния вывел голос матери:
— Сын, что с тобой?
В этот момент стало понятно, скрывать произошедшее от семьи нельзя. Да и бесполезно. Только сказать ничего не успел. Взгляд императрицы упал на мою правую руку. Туда, где нагааты носят брачный браслет. Когда зверь начинает стремиться к своей паре, от широкого мужского обода отделяется тонкий женский браслет. Который, при встрече, нужно будет надеть на руку своей жене.
— Сынок! — Мама прикрыла рот ладошкой и из ее глаз потекли крупные слезы. — Это правда?
— Да мама, — отец с интересом проследил за взглядом жены и застыл, словно статуя самому себе, — мой зверь рвется к своей паре. Сегодня ночью она чуть не умерла. Но, я не знаю, где ее искать.
— Подожди, — перебил император, — ты же не знал о ее рождении.
— Связь появилась накануне. Змей уверен, что она уже взрослая. И нуждается в нас. Я не знаю, как это объяснить. Думаю, что все проясниться, когда найду ее.
— Найдешь! — Воскликнула мама, бросаясь ко мне на шею с объятиями. — Обязательно найдешь! И привезешь наше сокровище домой!
— Я займусь призраками, брат, пока ты будешь отсутствовать. — Вмешался в разговор Сахаш. — Ни о чем не беспокойся. Лети, и возвращайся домой с невесткой и побратимами.
Младший брат мягко улыбнулся, хлопая меня по плечу. А я впервые понял, как повезло моим братьям, что у их Кевали были еще мужья. Моя малышка сейчас была совсем одна. Без защиты. Без помощи.
— Она одна брат. Совсем одна.
До Аримана добрался быстро. Ханторас встречал меня прямо на посадочной площадке. Старый друг сиял как магический фонарь. Огромный черный хвост лениво перетекал по полу, рисуя замысловатые узоры. Хитрые глаза искрились каким-то предвкушением. Как у перевертыша, перед гоном.
— Милостивых звезд Асшарих! — Друг раскинул руки в стороны, приглашая в объятья.
— Мирного космоса Ханторас!
Мы не виделись почти двадцать лет. За это время змей стал ректором элитной военной академии и собрал у себя под боком блестящий преподавательский состав. В академию раньше стремились попасть все горячие головы галактики. А после того, как Ханторас стал во главе, поток желающих увеличился вдвое. Теперь, даже отпрыскам королевских семей приходилось участвовать во вступительном экзамене. Никакие регалии и заслуги новым ректором не брались в расчет. Только навыки, целеустремленность, находчивость, стрессоустойчивость и мозги. Порой, не обходилось без жертв. Но, как говорил сам ректор, он набирал воинов, а не танцовщиц. Самые сложные испытания доставались как раз отпрыскам «высоких домов». Их с детства готовили к руководящим ролям. Военная подготовка, боевые искусства, тактика, стратегия. Ханторас считал, что они в первую очередь должны были доказать свое право обучаться в его академии. А заодно и изрядно изваляться в грязи. Чтобы понимать, какую ответственность придется взвалить на себя в будущем.
Именно такой отбор и собирался мне продемонстрировать друг. А заодно и заинтересовать главу императорских призраков поделиться знаниями с новобранцами. Наверное, это был бы интересный опыт. Но сейчас мне было сложно сосредоточиться на беззаботной болтовне старого боевого товарища. Внутренне все чаще обращался к связи с Кевали. Хотел убедиться, что с самочкой все в порядке. Зверь заверил, что с малышкой не только, все хорошо, но и что она уже где-то близко.
— Рад, что ты принял мое приглашение. Сколько лет мы с тобой не виделись, друг? — Вмешался в ровный поток мыслей Хан.
— Двадцать. И нет, я не намерен пополнить коллекцию твоих уникальных профессоров.
Ректор оглушительно рассмеялся, чем напугал пассажиров соседнего судна. Оттуда как раз выходила одна из рий в сопровождении многочисленной свиты. Самочка презрительно скривилась и поспешила поскорее покинуть посадочную площадку. Впрочем, оно и было понятно. Нагааты не у всех самочек вызывают теплые чувства. Большинство нас просто боится. Слишком сильны, слишком могущественны, слишком ядовиты. Пожалуй, в последнем с нами могут посоревноваться только высшие арахниды. И то, не все.
— Давай, ты сначала понаблюдаешь за отбором. В этом году сам наследник драконов решил принять участие в экзамене. Поверь, это будет то еще зрелище.
— Много их?
— Нет. Всего пятеро.
— И какое задание на этот раз? — Поинтересовался исключительно, чтобы поддержать беседу.
— Выжить, — мечтательно улыбнулся Хан, — просто выжить.
— И все? Никаких ловушек? Сносок? Тайных операций?
— Только выживание. Три дня они должны продержаться в Ариманском лесу.
Присвистнул. У местных лесов была не самая добрая слава. Хищники, сложные климатические условия, проблематичное ориентирование были лишь мизерной частью того, с чем предстояло справиться новобранцам. В общем, надеюсь, что к концу испытания нам не придется кого-нибудь хоронить прямо здесь же.
— Что ж, на это действительно будет интересно посмотреть.
— Тогда не будем откладывать на потом. Все собрались. Ждут только нас.
Дорога к месту сбора заняла без малого минут двадцать. Будущие курсанты в количестве пяти штук выстроились в ровную шеренгу возле кромки леса. Наше появление произвело настоящий фурор. Если о том, что экзамены у королевских желторотиков Хан принимает лично, будущие солдаты знали, то увидеть главу «призраков» явно не ожидали.
— Доброе утро. — С веселой улыбкой начал Хан.
Пять претендентов на звание курсанта вытянулись в стойке смирно. А я внимательно их рассмотрел. Первым был арахнид. Пожалуй, единственный, за кого я был спокоен. Эта раса веками выживает в не самых благоприятных условиях своей планеты. Скалы, минимальные ресурсы, регулярные вооруженные конфликты. Высшие арахниды становятся воинами чуть ли ни с того момента, как выползают из кокона. Вот и этот экземпляр стоял ровно, смотрел спокойно, будто Хан отправлял их на пикник, а не на верную смерть.
Рядом с арахнидом стоял наследник дома драконов. Судя по ряби, изредка пробегающей по лицу и рукам, он нервничал. Драконы те еще засранцы. Надменные, властные, не умеющие работать в команде ни с кем, кроме своих сородичей. Единственная раса, которая не штурмовала военную академию. Предпочитала готовить воинов самостоятельно. Этот случай был действительно уникальным. Надеюсь, мы не нарвемся на скандал межгалактического масштаба. Впрочем, судя по виду Хана, ему было плевать на последствия.
А вот третья личность вызвала во мне смешанные чувства. Самка. Нагиня из дома Шентерана. Ее принадлежность выдавали родовые цвета и кулон на шее. Кажется, ее имя Шалаймах. С отцом самочки был знаком лично. Несколько недель назад он пробовал сосватать свою дочь за меня. А когда получил отказ, пообещал, что при знакомстве с его сокровищем мой змей не сможет остаться равнодушным. Он и не остался. Поразился глупости главы рода, отпустившего свою дочь на такую авантюру. И безмозглому поведению самой Шалаймах. Надо сказать, что самок в академии за всю ее историю не было. Даже в преподавательском составе. Но устав этого не запрещал. Шентеран явно надеялся, что нагиня не попадет на экзамен. Либо Хан не допустит, либо я. Только он просчитался. Для Хана было совершенно плевать, кто стоит перед ним, самец или самка. Лишь бы воин получился отличный. А я…. Я решил, что это послужит змее хорошим уроком. Впрочем, на экзамен она пришла в сопровождении двух воинов. Полагаю, что два крупных нага будут озабочены не столько поступлением, сколько комфортом своей госпожи. Очень надеюсь, что это ей поможет.
— Итак, — зычно продолжил Хан, — в этом году у вас будет только одна задача, продержаться в лесу три дня. Не больше, но и не меньше. Все выжившие будут автоматически зачислены в первое звено.
— И все? — С недоверием воскликнула нагиня.
— И все, — улыбнулся Хан, — как вы будете это делать, все вместе, или порознь, мне плевать. До наступления темноты, к вам смогут присоединиться другие желающие пройти обучение, вне зависимости от расы и статуса. И до этого времени вы сможете покинуть лес и вернуться домой. Как только светило упадет, периметр будет запечатан. И мы с вами встретимся только через три дня. Вопросы есть?
Вопросы были. Правда, снова у самочки. И снова не те, которые следовало бы задать.
— То есть, к нам могут присоединиться низшие?
— Вне зависимости от расы и статуса, — повторил Хан, — а теперь, достаньте из своих рюкзаков пять вещей, которые могут понадобиться для выживания и отправляйтесь в лес.
Последнее заявление вызвало явное негодование, но ослушаться ректора никто не посмел. Мне хотелось взглянуть, как эта странная компания шагнет в лес. Но в этот момент змей почувствовал Кевали. Малышка была в сознании и очень близко. Связь тянулась к месту проведения самого дорогого аукциона в галактике.
— Асшар, что с тобой?!
— Моя Кевали здесь.
— Твою ж! Ты какого хрена молчал?! Куда ведет змей?
В аукционном доме я бывал не раз. Здесь богатейшие из богатейших существ галактики любят оставлять золотые амеры, в надежде приобрести что-то ценное для своей коллекции, и заодно утереть нос соседу. Последнее было важнее. И чем дороже стоит безделица, тем лучше. Иногда здесь появлялись и действительно ценные лоты. Как цветы фантали. Единственное растение, которое может нейтрализовать яд нагаата. Их осталось всего несколько десятков. Ученые, лет двести назад, решили создать из этого растения универсальное противоядие. Попытки не увенчались успехом. Вещество, нейтрализующее яд так и не удалось выявить. Как результат, растение практически уничтожено, противоядия нет, огромное финансирование улетело в трубу. Теперь, стоимость фантали приравнивалась к стоимости космического флота класса В.
Присутствие на подобных мероприятиях мне не нравилось, но статус обязывал. Иногда, оставлял несколько тысяч имперских амеров за какое-нибудь оружие или украшения для матери. Просто чтобы продемонстрировать всем присутствующим состоятельность правящего дома нагаатов. Не более того. Но, сегодня здесь царил небывалый ажиотаж. Шептались, что на планету приземлился «Вавилон». А значит, одними цветами дело не обойдется. Зей славился своими редкими и не всегда законными товарами. Именно его появление заставило змея напрячься.
— Принц Асшарих, — контрабандист подошел так близко, что стало противно, — командор Ханторас, позвольте выразить свое почтение.
Фирты, одна из самых мерзких рас вселенной. И дело даже не в теле слизня, покрытого липкой слизью, а в изворотливости и желании поиметь, если не весь космос, то его большую часть.
Фирт завел три пары склизких рук за спину и сложился пополам где-то посередине туловища. От слизня пахло страхом, жадностью и цветами. Голубыми фантали. Змей выпустил ленту гибкого языка, пытаясь выловить заинтересовавшую его ароматную ноту.
— С чем пожаловали Зей? — Вступил в разговор друг. А у меня в голове билась страшная догадка. Жива. Моя. Здесь. Только, почему этот слизень пахнет моей Кевали?
От желания схватить «честного торговца» за горло и разорвать в клочья отказался с трудом. Девочке могло что-нибудь угрожать. Или ее выставят на торги? И тогда…. Торговля самками, да и любыми разумными формами жизни была запрещена. Как и многим другим. Только таких, как Зей это не останавливало. Наоборот, только подогревало азарт. Прислушался к разговору друга.
— Так что же такого уникального вы можете предложить нам? Того, чего нет у двух богатейших нагаатов галактики?
Торговец соорудил на лице что-то на подобии улыбки и сказал:
- Может, поговорим в более приватной обстановке?
— Уверены, что наше время стоит того? Мы с принцем находимся здесь по делам.
— Думаю, что после моего предложения, вы решите на некоторое время отложить дела.
Хан вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул в знак согласия. Мы двинулись на этаж с приватными кабинетами. В небольших, но уютных помещениях можно было договориться о предварительном выкупе лота, без выставления его на общие торги. Насколько я помню, раньше Зей никому не предлагал персональной сделки. Надеялся выудить побольше деньжат непосредственно во время аукциона. Мало кто, поддавшись азарту, может правильно соотнести цену и качество покупки. Но, видимо сегодняшний лот контрабандиста был настолько ценен и незаконен, что рисковать он не хотел. А значит, мое предположение вполне могло оказаться верным.
Внутри для себя решил, что выкуплю свою пару какую бы сумму этот проходимец не назвал. Ну, или решу все более радикальными методами. Последнее змею понравилось больше. Не потому, что зверь был жаден. Нет. Но внутри разрывалось все от одной мысли, что какой-то слизняк посмел распоряжаться моей Кевали, словно вещью. И его счастье, если вся эта боль, которую пережила самочка была не по его вине. В противном случае, он перед смертью испытает всю гамму чувств.
К высокой деревянной двери подошли спустя пару минут. Фирт надавил на дверную ручку. Видимо, арендовал помещение заранее. Жестом пригласил войти. И тут меня накрыло первой волной ее эмоций. Страх, непонимание, попытка подавить в себе лишнее, решимость. Близко. Моя девочка очень близко. Связующая нить натянулась и дернула змея в обратную сторону.
— Все в порядке? — Спросил Хан, поворачиваясь ко мне лицом.
— Кевали.
Развернутого ответа другу не понадобилось. Он коротко кивнул, давая мне возможность уйти. Как только за другом закрылась дверь, рванул в обратную сторону. Зов усиливался. Она была уже совсем рядом. Я чувствовал. Тело начало трансформацию, чтобы увеличить скорость. Лишь когда влетел в просторное светлое помещение, больше напоминающее склад, остановился.
Змей внутри меня еще никогда не был таким живым. Постепенно приходил в себя. Плохо, если она сразу увидит меня в боевой форме. Испугается. Спустя пару секунд из ошалевшего змея снова превратился в высокородного нагаата. Как раз в этот момент дверь тихонько открылась. Сердце замерло. В комнату вошла …. Не она. В груди разлились разочарование и тоска.
Хотя, не такая уж она и не незнакомка. Риа была мне представлена на одном из приемов. Каранитка. Благородная рия. Да, она прилетала к нам в составе одной из дипломатических миссий, вместе с отцом. Несколько лет назад. Амелия.
— Ярких звезд принц Асшарих! — Самка улыбнулась, и низко поклонилась. Так, как подобает склоняться перед членом императорской семьи. И так, чтобы все прелести самочки были доступны для обозрения и оценки.
Змей скривился. А глаза Амелии наткнулись на браслет. Самка побледнела. В воздухе повис запах ее разочарования.
— Вас, мой принц, можно поздравить с обретением? — Каранитка изобразила на лице гримасу счастья.
— Посссссздравляй, можжжжжно!
Раздражение от ее присутствия нарастало. Напрягся. А в следующие мгновения произошли сразу несколько событий. Сначала раздался оглушительный вой тревожной сирены. Амелия вздрогнула от неожиданности и попыталась вцепиться мне в рукав. Я не чувствовал от рии ни страха, ни даже легкого испуга. Видимо, предприимчивая самка решила просто воспользоваться ситуацией. Ровно до того момента, пока дверь не вышиб арахнид. Черный, размером со взрослого батара, паук бросился вперед.
Инстинктивно задвинул самку себе за спину, готовясь к атаке, которой не последовало. Ни я, ни каранитка, ему интересны не были. Он молнией забрался под потолок и бежал к вентиляционному люку грозно тарахтя на своем наречии. В слова не вслушивался. И в этот момент в помещение вбежала она….
Моя. Кевали. Одна. Мой свет. Моя единственная. Кевали была напугана. Маленькая. Тонкая фигурка. Длинные темные волосы, пухлые губы. Ее запах наполнил помещение, и я не удержался, попробовал его на вкус. В следующее мгновенье мозг пронзила ярость. Моя девочка была раздета. Медицинское белье, босые ноги и боевая катана.
«
Почувствовал, как начал трансформироваться. Она не испугалась. Мазнула взглядом по каранитке, которая, так неудачно вышла из-за спины. Услышал отголосок ревности и неловкости. Нет. Не может такого быть. Девочка решила, что я злюсь на нее. Злюсь, потому что…. От одной мысли стало противно. Она подумала, что я с этой караниткой…. Закончить мысль не успел. Моя маленькая змейка разбежалась, и, оттолкнувшись от моего хвоста, подпрыгнула к потолку. От прикосновения маленькой ножки меня словно прошибло током. Не побоялась. Не боится. Моя!
Арахнид ловко перехватил с помощью прочной паутины малышку за запястье и быстро затянул в шахту. Люк закрылся. Я, как полный идиот, смотрел на потолок. А змей шипел:
Еще через пару секунд ворвалась охрана. Значит я прав. Мою девочку хотели продать. Мою Кевали! Мою жену!!!! Быстро перетек в боевую форму. Охрана, сбежала до того, как я обернулся полностью. Они ищут мою малышку. Значит, нужно перехватить ее первым. Перехватить и спрятать. Чтобы никто не нашел. А потом найти этого жалкого слизня.
Повернулся к рии. Все ее существо излучала довольство. Самка подумала, что я разозлился, потому что нарушили наше уединение. Ничему самок жизнь не учит.
— Рассскажешшшь кому-нибудь про сссамку, убью!
Реакции рии дожидаться не стал. Нужно перехватить мою девочку. И увести от нее преследователей.
Лес, на который я возлагала большие надежды, был не самым приятным местом. Хотя, тут дело было не столько в самом месте, сколько в том, что я сюда попала совершенно неподготовленная. Ни одежды, ни обуви, ни спичек. Только катана, паук и голос в голове. Для успешного выживания будет маловато. Валера кратко обрисовал местную флору и фауну. Скажем прямо, если с растительным миром я еще могла бы смириться, то животная его составляющая вызывала опасения быть съеденной. Хищники, ядовитые гады и не самые приятные паразиты. Не сожрут, так личинки в тебе отложат, а те, обязательно сожрут потом. Встречаться ни с кем из них не хотелось. А самая мерзкая новость заключалась в том, что большая часть вот этой всей феерии выползала исключительно ночью. То есть спокойного сна не будет.
Еще одной плохой новостью оказалось то, что часть леса, в которой я оказалась, закрыта силовым контуром. Здесь проводились вступительные экзамены в военную академию. Контур снимут только через несколько дней. Протяженность силового поля Валера определить не смог. Правда, заверил, что внутри поля будет безопасней. Экзамены проводятся для поступления отпрысков сильных мира сего. А их безопасность, по идее, должна стоять в приоритете. Мне оставалось только надеяться, что электронный голос в моей голове не ошибался.
Вариантов для развития событий было два: оставаться неподалеку от того места, где я вошла в лес. И после снятия защиты его покинуть. И второй вариант, уходить в сторону ближайшего поселения. Это около четырех дней пешком. Не факт что там меня никто не будет поджидать. С другой стороны, мои преследователи вряд ли рассчитывают на то, что я самостоятельно отправлюсь бороздить лесные просторы. Да еще и в таком виде. Как я поняла из тех файлов, что всадил мне в голову Альтар, самочки в этой реальности не отличаются любовью к прогулкам на свежем воздухе. А значит, что с большей долей вероятности, меня начнут искать где-то поближе к входу. Решила идти вперед. А там, что-нибудь придумаю.
Арахнид, которого я почему-то окрестила Матрешкой, бодро шагал с боку. Через пару часов я уже смогла разобрать его стрекот и обходиться без переводчика. Так общаться стало гораздо комфортней.
— Надо идти к воде — заверил меня мой лохматый спутник и уверенно потащил куда-то вперед.
Я не сопротивлялась. Во-первых, в нашей ситуации это как минимум разумно. А еще дико хотелось пить и помыться. Удивительно, как еще меня не накрыла волна голода. На последний невысказанный вопрос ответил Валера. Оказывается, все это время капсула подавала в мой хрупкий организм все необходимые питательные вещества, витамины и микроэлементы. Такого заряда сытости, с учетом физической активности, должно было хватить еще как минимум часов на шесть. А потом все же придется искать источники пропитания.
— Матрешка будет охотиться, чтобы кормить самочку. Самочке не нужно волноваться. — Успокоил друг.
Но самочка, в лице меня вволновалась. И нервничала от всепоглощающего дискомфорта. Сжтопы уже были изрядно исцарапаны. И я оепасалась, что ранки воспалятся. Тогда я не свмогу идти. Тело неприятно щекотали ветки деревьев и кустов. А еще было душно. Правда. Духота это меньшее из зол. Чем ближе вечер, тем ниже будет температура. А вот это может стать огромной проблемой. Валера сказал, что она может достигать десяти градусов. И для меня этот фактор может стать критическим. Если не замерзну до смерти, то обязательно заболею и все равно умру. Думать об этом было страшно. И я трусливо отодвинула проблему на задворки сознания.
С Матрешкой мне повезло. Паук отлично ориентировался на местности, обходя все потенциально опасные участки стороной. Через несколько часов вышли к реке. Я с блаженством опустила саднящие ноги в прохладную воду, и только теперь смогла хорошенько осмотреться. Возле реки раскинулась крохотная, но вполне себе аккуратна полянка. Даже не полянка, а пятачок, метров пять на десять. Не больше. Со всех сторон место было окружено высокими деревьями с цветной листвой. Предложила Матреху остановиться здесь на ночь. Время близилось к вечеру. Идти дальше было глупо. Сейчас лучше позаботиться о лагере и подумать, как мы проведем эту ночь. Валера молчал. А вот паук одобрительно кивнул.
— Хорошее место. — Согласился эксперт по экстремальному выживанию. — Только сначала лечить самочку. Тебе больно.
Спорить не стала. Мне действительно было больно. Пока осторожно смывала с ног грязь и застрявший в ранках мусор, паук активно работал лапками, извлекая из себя тонкую нить. Не стала его отвлекать. Внимательно рассмотрела ноги. Зрелище печальное. Как буду передвигаться завтра — страшно представить. Если конечно доживу до завтра. Температура вокруг упала еще на несколько градусов. Может, получится разжечь огонь? Метод трения еще никто не отменял. Да и хищника от «красного цветка» явно не в восторге.
Знания, вынесенные из школьного курса ОБЖ, как-то обнадежили. Да и озаботится ужином, не мешало бы. Не знаю, чем питаются пауки, но мне бы не помешал кусок мяса. Матрешка обещал сходить на охоту. Только оставаться одной было страшно. Посмотрела на свои ноги и меня осенило. Река. Здесь есть река. И паук.
— Матрешка! — Позвала арахнида. Тот повернулся и с интересом посмотрел на меня. — Ты ешь рыбу?
- Я не умею ловить рыбу. Я могу только сходить охотиться.
— Я не хочу оставаться одна. Страшно. — Скорее пожаловалась, чем привела разумный аргумент. — Ты же сможешь сплести сеть? Я тогда наловлю рыбы на ужин. А ты решишь, как лучше обустроить лагерь.
— Сеть?
Пришлось рисовать сеть палочкой на песке. Художник, надо признать, из меня так себе. Но что-то похожее получилось. Работа у арахнида заняла минут двадцать. Что ж, такой ажурной красоты я в руках еще не держала.
— Отлично получилось. Жди на берегу.
Не знаю, как правильно пользоваться сетями. И можно ли ими пользоваться в реке. Но больше ничего не придумала. И умоляла вселенную, чтобы нам попалось хотя бы несколько рыбешек.
Вселенная нас услышала. Даже ждать долго не пришлось. К тому времени, как я вылезла, Матрешка соорудил что-то вроде палатки и подвесил свое творение на ветку дерева. И натаскал сухих веток. Боже, как же хорошо, что я его достала из этого проклятого ящика!
— Надо лечить самку. Иначе самка долго болеть.
— Надо, — согласилась я, плюхаясь попой на землю. Пока возилась с сетью, еще похолодало. Нужно скорее пробовать разжечь огонь. — Только я не знаю как. У меня кроме меча с собой ничего нет.
— Я лечить.
Паучьи лапки ловко охватили мои многострадальные ступни и шустро заработали. Не прошло и минуты, как тонкие нитки окутали ноги, словно носочки. Боль постепенно стихала, а я блаженно застонала.
— Моя слюна лечить. Утром не будет болеть совсем.
— Спасибо Матрешка. Давай теперь разведем костер. Нужно приготовить ужин. И холодно.
И тут паук удивил меня еще раз. Он рысью метнулся к «палатке» и принес оттуда что-то напоминающее комбинезон, сотканный из той же паутины. Я чуть не расплакалась от счастья и облегчения. Как же хорошо, когда тело закрыто. Одежда села точно по фигуре. На груди всю эту роскошь стянула импровизированная шнуровка, и я почувствовала себя по-настоящему защищенной.
— Ты мой спаситель! — От переполняющих эмоций бросилась обнимать своего персонального монстра. Вот так, пройдет еще немного времени, и я начну его искренне и нежно любить, словно домашнего кота. Паук от такого выражения эмоций слегка опешил, а потом издал какой-то урчащий звук.
— Я не уметь делать огонь.
— Ничего. Я попробую развести костер. А ты распотроши рыбу.
Сказать было легче, чем сделать. Если с наличием палочек, веточек и сухой листвы было все хорошо, то мои опыт и терпение в этих делах бонусов не добавляли. Робкий огонек сжалился надо мной примерно через час. И еще минут тридцать я робко подкармливала пламя тонкими прутиками, чтобы случайно не загасить. К этому времени уже наступили сумерки. Матрех к этому времени вычистил рыбу, нанизал весь улов на прутики, с удовольствием перекусил потрохами и сейчас спокойно плел из паутины сумку, в которую я планировала сложить запеченные тушки и сеть. Неизвестно, удастся ли нам завтра разжиться чем-нибудь съедобным или разжечь огонь.
Постепенно тревога отступила. Ночь становилась темнее. Рыба на костре запекалась и у меня появилась робкая надежда не только дожить до утра, но и успешно выбраться из этой передряги.
— Ну что, — я оперлась спиной о бок паука, — все готово. Есть будем?
По глазам видела, что будем. Не знаю, практиковал ли он в своей паучьей жизни жареную рыбу, но судя по утробным звукам, малышу нравилась. И мне тоже. Только съесть даже половину я не успела. Ночную тишину разорвал женский крик.
Схватила катану и бросилась на звук. По ощущениям он был где-то совсем близко. Ощущения не подвели. И чуйка, которая заставила упасть на брюхо, и ползти к кустам. Арахнид решил прикрывать сверху. Ну, или ему просто было так привычней. Среди вековых деревьев разворачивалось нечто ужасающее. Двое существ отбивали атаку какой-то твари. Один из них был высший арахнид в боевой форме. Две пары рук, нижняя паучья часть покрыта бронированным панцирем, лапки с какими-то твердыми наростами. Вторым был огромный боевой наг. Похожий на того, который гнался за мной на поляне. Только другого цвета. Чешуя тоже, явно была бронированной. Второй наг прикрывал собой женщину. Судя по хвосту, она тоже принадлежала их расе. Насколько я могла рассмотреть из своего укрытия, с ней все было в порядке, если не считать испуга. Воин пытался отбиваться от хвоста монстра, которого я так и не смогла разглядеть. Слишком быстро двигался. Пятый член этой странной компании валялся в стороне без сознания. Судя по растекшемуся пятну на боку, рана была серьезной. И силы обороняющихся существ были на исходе. Этим двоим не помешал бы наг. Но видимо, он просто не мог отойти от своей госпожи.
Я честно хотела отсидеться в кустах. Кто я? Хрупкая женщина без брони и регенерации против этой твари? Правильно. Лезть в месиво подобно смерти. Но тут случилось сразу две вещи: включился Валера и наг был отброшен мощным ударом в сторону. Арахнид остался один. Второй наг дернулся на помощь другу. Но нагиня снова громко заверещала.
Эх, Фиалкина! Какого хрена ты делаешь?! Вопрос был риторический. Ибо сражение было явно не в пользу арахнида и нагаата. Змей, кстати, если не оторвется от своей госпожи, попадет в желудок к монстру вместе с ней. Матрешка бесшумно спустился сверху с немым вопросом. Я выдохнула. Ну, очень надеюсь, что это безумство зачтется мне плюсиком в карму.
— Пойдем!
Быстро пробрались к нагу и его хозяйке. Тот, сосредоточившийся на защите не сразу понял, что происходит. Жестом показала, чтобы он не орал и не привлекал внимание монстра.
— Тссс. Матрешка ее уведет. Иди, помоги арахниду!
Он с недоверием посмотрел на меня. К счастью, вариантов было не много. Или сдохнуть сразу, или попытаться побороться. Наг выбрал второе. Матрешка быстро спеленал нагиню в плотный кокон и поднял на дерево. Она даже пикнуть не успела, как паук вернулся ко мне.
— Хорошо. Теперь забирай раненых и прячься.
Паук хотел что-то возразить, но я уже мелкими перебежками мчалась от одного куста к другому, стараясь создавать как можно меньше шума. Еще раз порадовалась своему мелкому росту и некрупной комплекции. В сравнении с местными особями я просто пыль, под ногами этого монстра.
Самая сложная часть плана была залезть на спину твари. К сожалению, он не стоял неподвижным истуканом, а я не была скалолазом. И еще мешал меч. Конечно, Матрешка сделал что-то вроде ремня, для крепления на поясе, но все равно было неудобно. Несколько раз сайкер сбрасывал меня с себя. Я старалась шлепаться на землю без лишних звуков и не попадать под мощные лапы. Арахнид меня заметил на третьем падении. Видимо, сработал инстинкт для защиты самки. Воин дернулся вперед, но сайкер не дал ему продвинуться вперед. У человека паука с новой силой вспыхнули инстинкты и он с удвоенной силой заработал руками. Со второй стороны помогал наг и сайкер замедлился, давая мне возможность залезть ему на спину. Спустя пару минут я уже пыталась найти нужные пластины. Руки тряслись. Мозг отказывался считать. Выдохнула. Достала меч. И вонзила его, молясь, чтобы он вошел туда, куда нужно. Монстр не воспроизвел ни звука. Огромная туша застыла и повалилась вниз. А я вместе с ней.
Мое появление произвело фурор. Когда еще увидишь женщину верхом на мертвом сайкере. Правильно. Случай уникальный. Нужно сделать засечку в календаре и несколько памятных селфи. Пока наг и арахнид хлопали глазами, достала меч из мертвой туши, и не очень грациозно скатилась на землю. На пару секунд дыхание сбилось. Верный предвестник грядущего эмоционального отката. Только сейчас рано. Потом. Потом, сама себе обещаю, что вдоволь наревусь, и при возможности прорежу какой-нибудь сервиз. Но, не сейчас. Сейчас нельзя. Во-первых, не знаю, кто это находится рядом со мной. Друг или враг. Во-вторых, нужно добраться до безопасного места. Выбраться из леса. Найду жилье с горячей водой, и тогда уже предамся всем прелестям истерики. А пока рано.
Повернулась к воинам. Они все еще находились в боевой форме. Зрелище впечатляющее. Литые мускулы арахнида, острые черты лица, пронзительные три пары глаз и длинные волосы цвета вороньего крыла. Впрочем, змеелюд ему не уступал ни в красоте, ни в силе. Смертоносные клыки с капельками яда будоражили мое сознание. Такие же длинные волосы цвета пшеницы, светлые глаза и мощный хвост. Красив гад. Правда, до того экземпляра, что гнался за мной сегодня он не дотягивает. Чего-то не хватает. Силы, властности, а может запах не тот.
Память сразу подбросила картинку, как наг заслонил спиной брюнетку, и во мне проснулась женщина. Маленькая, хрупкая, нуждающаяся в защите. Захотелось, чтобы вот такой же сильный мужчина меня оберегал. А лучше, не такой же. Таких же не существует. Лучше этот же. Мысль меня, мягко говоря, напугала. Вот что значит затяжной стресс. Затолкала воспоминание поглубже в черепную коробку. Сделала несколько шагов в сторону воинов. Они с интересом рассматривали меня. И не решались заговорить. Ну, или не знали что сказать. Я испытывала примерно такие же чувства. Какое-то шуршание вернуло в реальность. Матреха тащил кокон с извивающейся нагиней. Процесс моему юному падавану явно не нравился. Готова спорить, что будь на то его воля, жертва уже жарилась бы на костре, вместо рыбы. Но паук терпел мычание и резкие движения змейки.
Подойдя вплотную, Матреха почтительно поклонился арахниду, и после того, как получил кивок, повернулся ко мне.
— С самкой все хорошо. Лечить не надо. Раненые в лагере. Будут умирать.
— Сейчас посмотрим. Освободи ее.
— Нельзя. Самка кричать. Придти новые монстры.
В словах Матрехи была логика. И новых гостей не хотелось видеть. Завтра еще день пути. Нужно хотя бы чуть-чуть отдохнуть.
— Объясните ей, что шуметь нельзя. И пойдем в лагерь. В любом случае, сегодняшнюю ночь лучше провести вместе. — Обратилась я к арахниду. Почему-то мне казалось, что он в этой компании главный.
На уговоры девушки много времени не ушло. Ей самой не очень хотелось сражаться с очередным монстром. После того как она кивнула, арахнид одним движением разрезал кокон и она вылезла из него в человеческой форме. Что ж, такое соседство явно избавит меня от лишнего мужского внимания. Потому что змея была не просто красива, а великолепна. Фарфоровое личико, пухлые губки, вздернутый носик, пышные волосы, высокая грудь стремящаяся к четвертому размеру, тонкая талия, покатые бедра. Да будь я немного другого пола, сама бы…. Ну, вы поняли. Теперь стало ясно, почему над ней так трясутся. Правда, платье на девушке выглядело не слишком уместно. Хотя, вполне возможно, что выбор был основан на удобстве перехода в боевую форму. Когда все были готовы, отправились в лагерь.
Шли молча. Благо, поляна была рядом. Костер еще не прогорел. И я порадовалась, что не придется снова заниматься «трением». Подкинула несколько веток и пошла за своим пауком. Раненых, как и нагиню, Матреха спеленал в паутину. Торчали только головы.
— Распаковывай. — Тихо сказала пауку. — Посмотрим, что с ними.
А с ними ничего хорошего не было. Мужчины обливались потом. Дрожали. Тело нага было усыпано ранами разной глубины и размера. Некоторые уже начали воспаляться. Видимо, яд сайкера работал во всю силу. Регенерации не будет. Надо спасать змея. С драконом дела обстояли еще хуже. Правда, Валера заверил, что жизненно важные органы не повреждены. Но заражение уже есть. Жить героям, по прогнозам искусственного разума оставалось не больше пяти часов.
— Похороним их на рассвете. — Прервал мой осмотр арахнид. Он уже вышел из боевой формы. И сейчас вполне себе походил на человека.
— Не будем мы никого хоронить. От таких мелочей еще никто не умирал. — Последняя фраза предназначалась больше мне, а не собеседнику. Его реакцию на свои слова не видела.
Оперативная работа научила не только «ходить по земле», но и ценить жизнь. Поэтому, мысли о том, что эти двое отдадут Богу душу, даже допустить не могла. И еще, нашла повод себя похвалить, за то, что не жалела денег на разные медицинские курсы и курсы первой помощи. Правда, физиология этих существ несколько отличалась от человеческой. Но, в данном конкретной случае, эти различия шли приятным бонусом.
«
— В их организм попал яд. Регенерации не будет в течение ближайших трех суток. За это время они умрут. — Монотонно проговорил наг.
Он тоже принял привычную для меня гуманоидную форму, за что я была ему очень благодарна. Все же змей я пока боюсь больше, чем пауков. Даже таких привлекательных.
— Не говорите под руку. — Я начала осторожно раздевать дракона. — Лучше присмотрите за своей подругой. Она пытается влезть в мою палатку. Матрехе это вряд ли понравится.
Наг резко обернулся и бросился в сторону. Арахнид скептически наблюдал за моими действиями, а паучок в это время решительно отбивал атаки на мою палатку. Нагиня грозно шипела. Но на Матреху это не действовало. В конце концов, решила сжалиться над девушкой. Сама сегодня все равно ей не воспользуюсь.
— Матреха, пусти ее! — Крикнула защитнику гнезда. Паук, грозно клацнул, чем вызвал писк и отошел.
— Почему пустить чужую самку? — Матреха подошел вплотную и уткнулся мне в бок, словно огромный кот. — Тебе надо спать. Много сил тратить.
— Потом малыш, — потрепала его по голове, — сейчас надо этих двух с того света достать. А завтра спать будем.
— Можно спасать? — Недоверчиво покосился на меня питомец.
— Если ты поможешь, шанс есть. — Сказала я, осматривая рану дракона внимательно.
— Я помогать!
Все же хорошо, что я достала его из дурацкой коробки. А теперь, нужно действовать быстро. Отправила Матреху за растениями. Благо Валера дал подробные инструкции, а маленький друг разбирался, хорошо разбирался в растениях. Сама же, не церемонясь, устроила ревизию в сумках новых знакомых. Воины скептически наблюдали за моими трепыханиями. Помогать не спешили. Но, и не мешали. Пару раз хотелось крикнуть на них. Сдержалась. Все же, не знакомые люди. Нелюди? Существа? Да, именно существа. Пора привыкать к новым реалиям.
Пока капалась из палатки донеслось капризное:
— Есть хочу!
Я дернулась. Про еще одного члена команды успела забыть. Воины переглянулись. Наг побледнел. Даже стало жаль его. По выражению лица поняла, что собирается пойти в лес. Выдохнула. В лес, ночью, после того, что с ними произошло. Его девиз, явно, слабоумие и отвага. Хотя, нельзя так говорить о незнакомых лю… существах. Может, это у него работа такая, выполнять все прихоти хозяйки. Или невесты. Или еще как-то. Тем временем вопль повторился, а я нашла что-то, похожее на котелок.
— Возле костра рыба лежит. Покормите ее. И сами поешьте. — На меня вопросительно посмотрели, но ничего не сказали. Оба поклонились и ушли к костру.
Кровотечение у дракона остановила быстро. Давящая повязка наше все. Жаль, что никто из этих горе путешественников не додумался взять с собой минимальную аптечку. Бинта и те пришлось плести Матрехе. Пока мой боевой паук работал над перевязочным материалом, тщательно промыла раны нага, и сделала примочки. Они должны были снять воспаление и ускорить заживление тканей. Параллельно поставила варить травы. Надеюсь, в качестве жаропонижающего они сработают не хуже компресса.
С драконом дела обстояли хуже. Его нужно было зашивать. И если с нитью проблем не было, то квест найди иголку в лесу, затянулся минут на тридцать. К тому моменту как закончила с драконом, наг застонал.
— Тише, — осторожно подняла голову мужчины и поднесла чашку к его губам, — пей, все хорошо.
Он послушно сделал несколько глотков и снова провалился в тревожный сон. В дракона тоже пришлось влить немного отвара. Но в себя он так и не приходил. Правда, дыхание стало глубже и ровнее. Матреха снова запаковал раненных в кокон и потянул меня к костру. Только сейчас поняла, как сильно замерзла.
— Вы можете идти спать. — Сказала воинам. Они молча сидели у костра. Наг изредка поглядывал на палатку. — Палаток у меня больше нет, но Матреха сделал для вас коврики.
— Мое имя Бадран. — Представился Арахнид. — А это Сурин. — Наг кивнул.
— Лера. — Представилась я в ответ, предчувствуя грядущий допрос.
— Как ты сюда попала?
Врать я никогда не умела. Говорить правду не хотелось. Поэтому выбрала третий вариант под названием недосказанность. Работает безотказно.
— Случайно. Силовой барьер не выпустил. А вы?
Бадран кивнул. Мол, хотел бы подробностей, но на первое время сойдет.
— Это наш экзамен в военную академию. — В этот раз ответил Сурин.
— И какое задание? — Больше из вежливости поинтересовалась я.
— Выжить. — Снова ответил наг. — Кто выживет, тот поступил. — И с тоской посмотрел на раненных товарищей.
— А самку где нашли? — Ну вот, Лера, уже почти адаптировалась к новым условиям. Женщин в самки перевела и не заметила даже.
— Она тоже экзамен сдает. — Выдохнул Бадран. От комментариев я воздержалась. У каждого свои снаряды в голове.
— Идите отдыхать. У вас есть часа четыре. Потом мне нужно будет поспать.
— Но ты самка. Самки не… — Начал говорить змей, но остановился, решая, как бы более тактично выразить свою мысль. Не придумал.
— Идите. Мне все равно нужно понаблюдать за вашими друзьями.
Мужчины нехотя оставили меня у костра. Наг устроился не далеко от палатки, а арахнид, лег у костра.
Остаток ночи прошел тихо. За это время я растянула сеть, а Матрех проверил птичьи гнезда на наличие яиц. Пришлось думать не только о себе, но и об остальных. Видимо, включился режим заботы планетарного масштаба. К тому времени, как очнулись раненые, я уже была готова упасть прямо рядом с ними. Они хотя бы были теплыми.
— Где я? — Слабо шевеля губами, спросил дракон.
- В лесу. Молчи. Твоя регенерация пока не работает. Поэтому не трать силы на болтовню. — Пояснила я, поднося к мужским губам плошку с травяным отваром. — Пей. Это снимает воспаление.
Он послушно позволили влить в себя содержимое посудины, и снова посмотрел на меня. Да, милый, вот такая прелесть тебя выхаживает сейчас. И нечего ноздри раздувать.
— Ты кто?
— Спи. Потом твои друзья тебе все расскажут.
— Кто — то ещщщще выжжжжжил? — Шипящий кокон зашевелился. Осторожно положила голову дракона на землю и подошла к нагу.
— Все живы.
— И брат?
— Если ты про Сурина, то с ним все хорошо. Охраняет самку сейчас. — Успокоила пациента. — Пей, — подставила плошку к губам, — вам сейчас нужно спать, чтобы восстановиться как можно скорее.
— Что ссссдесссь?
— Травяной отвар. Снимает воспаления, и ускоряет выведение ядов.
— Ты лекарь?
— Нет.
— Тогда от…
— Пей и молчи. — Прервала допрос. — Мне тоже нужно поспать. Ваши друзья сами все расскажут, когда вы придете в себя.
Змей наконец-то подчинился и закрыл глаза. Жить будут. А сейчас, нужно было самой отдохнуть. Подкинула в костер еще несколько веток. Раз уж придется здесь задержаться, огонь лучше поддерживать.
Подошла к реке. В лагере было тихо. Воздух постепенно начал прогреваться. Я оставила Матреху сторожить территорию, а сама решила искупаться и достать сеть с уловом. Надеюсь, туда что-нибудь попало.
Возле берега меня уже ждал Бадран. Про себя выругалась, что не оставила на себе хотя бы белье. С другой стороны, я взрослая женщина, и не первый раз стою голая перед мужиком. Впрочем, не думаю, что заинтересую его как женщина. Особенно, когда эталон красоты и сексуальности уже вылезал из моей палатки.
Мужчина смотрел на меня с непроницаемым лицом. Потом заметил сеть и его глаза расширились:
— Что это?
— Рыба, — протянула ему улов, — этого должно хватить на завтрак. — Теперь глаза Бадрана еще больше расширились. — Ваши друзья сейчас спят. Если проснутся, пока я буду отдыхать, напоите отваром. Кормить пока нельзя. Воду из реки тоже нельзя. Только кипяченую. — Арахнид кивнул, не отрывая от меня взгляда. А я подобрала одежду и начала одеваться. Краем глаза увидела, как он сглотнул и потащил сеть к костру.
Пока я мылась, Матреха соорудил еще одно подобие палатки, только больше. Залез туда вместе со мной. То ли тоже устал, то ли решил охранять мой сон. Уснула сразу. Не смущали ни шум деревьев, ни паук под боком, ни противный женский крик. Зачем она полезла в этот чертов лес?
Никогда в жизни я еще не испытывал столько ужаса, как за последние сутки. Когда Кевали переступила кромку леса, я еще надеялся, что она вернется, пока силовой барьер не заблокируется окончательно. Спрятал несколько своих воинов рядом с лесом, чтобы они сообщили, если малышка появится. И, в случае необходимости, оказали медицинскую помощь. Но девочка отправилась вглубь леса. Голая самка в сопровождении шелкового паука — подростка. Сколько шансов у нее выжить в этом месте? Ни боевой формы, ни брони, ничего. Меч. Один меч, которым малышка наверняка не умеет пользоваться. И я не могу ее защитить! Я, член правящего дома нагаатов, глава призраков, самый могущественный дознаватель вселенной не могу защитить свою пару. Змей рвался наружу. Найти. Забрать. Спрятать. Попытался взять инстинкты и эмоции под контроль.
— Хан!
— Я знаю, что ты хочешь. Но войти можно только с обратной стороны леса. А внутри уже своим ходом.
— Хорошо, — спорить не стал. Знал, что друг не будет обманывать. Тем более, когда речь идет о паре. — Сколько времени займет подготовка?
— Два часа. Мои люди переформируют штаб наблюдения. Дроны за это время найдут Кевали. А я попробую выйти на связь с Бадраном.
— Арахнид твой?
— Не мог же я пустить наследника драконов без присмотра. Он найдет самку и поможет ей продержаться до нашего прихода.
— Хорошо. Вызови меня, как только все будет готово.
Больше всего ненавидел ждать. Тем более, сейчас, когда моя Кевали была в опасности. Решил заняться делом, и выяснить, как девочка попала на торги. В том, что ценный лот привез фирт, сомнений не было. Правда, этот гад, успел сбежать с планеты. Почувствовал, что запахло жаренным. Ничего. Мои ребята достанут этого слизняка из любой дыры.
Вернулся в аукционный дом и устроил допрос с пристрастием смотрителю заведения. Старик мялся, лебезил, предлагал откупиться. Идиот еще не осознавал, что случилось. После того, как все узнал, меня провели в помещение, где содержалась моя малышка. Смотритель уверял, что самка все время спала. И должна была проснуться уже в новом доме. Или в питомнике у Халифы. Не зря же она сюда явилась. От этой мысли захотелось убить не только Зея, но и весь местный персонал.
С медицинской капсулы, в которой привезли самочку, были удалены все опознавательные знаки. В том числе и серийные номера. К моей радости, капсула была изготовлена по новым технологиям. Такое оборудование могли себе позволить лишь единицы. Поэтому, узнать, откуда украли малышку, не составит труда. Заряд в аппарате был исчерпан, очиститься он не успел. Тонкое медицинское полотно еще хранило запах моей девочки. Наверное, ее семья сейчас сходит с ума. Нужно будет срочно найти ее близких. И достать мою малышку из леса.
К тому времени как Хан объявил о готовности, успел опечатать аукционный дом, вызвать дежурный отряд дознавателей, и отправить второй на поиски «Вавилона».
— Дроны нашли ее, — доложил друг, когда я поднялся на борт, — девочка устала, небольшие повреждения на ногах, но ничего серьезного.
Шумно выдохнул. Жива. Устала. Ей нужно немного продержаться. И я заберу маленькую домой.
— Регенерация должна быстро ее восстановить. — Продолжал вещать змей. — А вот с Бадраном связи пока нет. Но, они идут навстречу друг — другу.
— У малышки нет врожденной регенерации.
— Как? — Округлил глаза друг. Я пожал плечами.
— Исходя из медицинских документов, у нее нет зверя, боевой формы, регенерации. Ничего.
— Продолжительность жизни? — Тон Хана стал серьезней.
— Прибор не смог точно определить. Но, больше пятисот лет, это точно. — По — военному отчитался, а потом добавил, — если продержится до нашего появления. — И голос мой впервые дрогнул.
Хан молча провел меня на капитанский мостик и приказал запустить трансляцию с дронов. Перед глазами развернулась трехмерная голограмма. Малышка со своим пауком как раз добралась до реки.
— Далеко она от точки входа?
— Часов шестнадцать быстрым ходом. Но, учитывая особенности местности, рассчитывай на двадцать. И это, если она не решит изменить направление.
Змей в ответ недовольно зашипел. А я пообещал ему и себе максимально ускорить встречу с Кевали. Мы наблюдали за нашей девочкой. Как она растягивает какое-то полотно в реке, как арахнид пытается залечить поврежденные ступни, как она трет сухие палки о бревно.
— Что она делает? — Спросил Хан, с интересом наблюдая за малышкой. Внутри прокатилась ревность. Какого он так пялится на мою девочку?!
К счастью, арахнид сплел для нее что-то похожее на одежду. Комбинезон ничего особо не скрывал. Наоборот, подчеркивал красивые изгибы хрупкого женского тела. От того, что на нее пялятся посторонние самцы плавно начал перетекать в боевую форму.
— Ас! — Окликнул Хан, и я попытался взять себя в руки.
Тем временем, моя девочка все еще терла ветки. Иногда подсовывала сухие листики. И грозно сопела. Моя грозная змейка.
— Может, ей просто скучно? — предположил синий парень, отвечающий на корабле за навигацию. — Самочки иногда развлекают себя странными вещами.
— Это Эл, — пояснил друг, — у него степень по психологии.
Только фыркнул в ответ. Интересно, где он ее купил, эту степень. Сначала девочка убегала от похитителей, потом несколько часов шла пешком, а теперь трет палочки от скуки?!
Еще минут пятнадцать мы втроем пялились на голограмму, строя догадки о том, что она делает. Пока малышка не оживилась и не начала бережно складывать сухие листья, а потом тонкие прутики в кучку, а потом мы увидели огонь. Огонь! Она развела огонь из палок! Молча смотрели, как разгоралось пламя. А потом, как она жарила на ветках рыбу. Меня переполняла гордость за пару, и жуткое чувство вины за то, что ей пришлось это все делать. Ведь она сейчас должна была греться в моих объятиях. Есть местные деликатесы и раз за разом умирать от моей любви. А она там. Жарит рыбу и греется у паучьего брюха. А потом снова ожил Ханторас. И его голос мне не понравился.
— Ас…
— Даже не думай об этом! — Зашипел на друга.
— Ас, ты подумай сначала! Ты когда — ни будь, такое видел? Правильно! Никогда! Потому что никто так не умеет. Технологии! Мы уже без них не можем! А она может. Ас! Только подумай!
— Нет! Она моя! Не отдам!
— Да кто ее забирает то?! Твоя! Только твоя! С ней будешь! Я тебя давно зову преподавать в академии! Ты за ней присмотришь. Рядом будешь. Обещаю не мешать вам!
— Она поедет домой! — Слова Хана вызывали ярость. Я с трудом контролировал себя.
— Ага! Разбежалась она и поехала! Ас, успокойся и включи мозги! Она не нагиня! Она не знает кто ты! Мы даже не знаем, есть ли у ее расы парность! — Слова нага охладили мой пыл. Я остановился, а он продолжал бить по-больному. — Вот, если она не почувствует в тебе пару, что ты ей предложишь?
Вариант о том, что малышка не признает во мне пару, даже не рассматривал. Признает. Я это чувствовал. Был уверен.
— Зззззащщщиту! — прошипел я, постепенно возвращаясь к нормальному размеру.
— Защиту?! Ха! Она сбежала с торгов, выкрала шелкового арахнида, которого заказали специально для свадебного платья будущей императрицы Ниракара, и сейчас сидит, спокойно жарит рыбу в Ариманском лесу! Да она сама тебе может защиту предложить! И потом, — Хан хитро сощурил глаза, готовя последний аргумент, — ни за твоей ли могучей спиной она застала рию Амелию?
Если все, что до этого говорил Хан, не имело особого значения, то последний аргумент змея заставил меня содрогнуться. Со стороны ситуация выглядела мягко говоря двусмысленно. Двое, в пустом помещении. Да еще моя боевая форма, в тот момент. Захотелось грязно выругаться. Звезды, что она подумала? А потом представил, что бы подумал я, оказавшись на ее месте и чешуйки на хвосте приподнялись. А ректор, нащупав мое слабое место, продолжил на него давить.
— Ас, мне нужны твои знания. Факультет дознавателей просто позор академии. Один год. И ты все это время будешь рядом с Кевали. Малышка к тебе привыкнет. Полюбит. Я клятву дам, что не буду мешать. Хочешь, даже апартаменты вам совместные выделю.
— Все будет зависеть от нее.
Спор продолжать было бессмысленно. А потом, голограмма погасла.
Взглядом проследил как самка ушла в палатку. А за ней и арахнид. Чувствовал, что подросток признал в Лере хозяйку гнезда, и вся его сущность теперь стремилась ее оберегать. Еще и имя пауку дала. Интересно, она знает, что назвав его по имени, она приняла шелкового в семью? Даже немного завидовал этому Матрехе. Почему-то хотелось самому укутать самку в теплый кокон и охранять, пока она не проснется. Отбросил неуместные мысли в сторону. Сейчас не время.
Подошел к раненным. Наг и дракон выглядели откровенно плохо. Но были живы. Ей удалось оттянуть этих двоих от грани. Сейчас за их жизнь можно было не опасаться. А с остальным справится регенерация. Яд сайкера действует около трех суток. Но, я слышал, что самочка давала им что-то, чтобы яд вышел быстрее. Если лекарства подействуют, к появлению ректора оба будут в форме. Мысль о том, что не мешало бы доложить о произошедшем Ханторасу возникла неожиданно. Придется ему рассказать не только про сайкера, но и про Леру. А ее, почему-то, хотелось скрыть от посторонних глаз. Чертовы инстинкты.
Сурин наконец-то оторвался от Шалаймах. Нагиня изрядно всех достала. Ее глупое поведение поставило под угрозу не только спокойствие воинов, но и их жизни. Глупая самка вздумала выпустить ферамоны. Кого она собиралась завлечь мы так и не понял. Но на запах примчался разъяренный сайкер. Не знаю, смогли бы мы выстоять, если бы ни эта маленькая самочка. По крайне мере двоих не было бы точно.
— Как они? — спросил Сурин, глядя на брата.
— Хорошо. Спят. Жизням больше ничего не грозит. Лера запретила их кормить. Только отвар и кипяченая вода.
Наг кивнул. Попробовал воздух на вкус и спросил:
— Где она?
— Спит. Не трогай. Она всю ночь выхаживала раненных.
— Что будем делать?
— Останемся здесь. Все равно, идти не сможем.
Наг снова кивнул. С тоской посмотрел на приближающуюся к нам нагиню. Самка явно была не в духе. Ладошки сжаты в кулак, лента языка раз за разом пробовала утренний воздух.
— Она ещщще ссдесссь?!
— Вы о ком, достопочтенная Шалаймах? — Сурин изо всех сил старался сохранять лицо. Только сужающийся зрачок говорил о его истинных эмоциях. То, что наг был самцом, не позволяло ему высказать в лицо нагине все, что он о ней думает.
Шалаймах была не просто самкой из знатного рода. Она могла родить. А значит, имела особое положение в змеиной иерархии. Вопрос как ее отец допустил присутствие дочери на экзамене? У меня были догадки. Но, не могла же она быть настолько глупа, а он настолько жаждать власти?
— Об этой мерззззкоййй ссссамке! Пусссть она уххходит!
— Это невозможно.
— Я тебе прикассзыыываю! — Зашипела она сильнее. Сурин уже с трудом контролировал своего внутреннего зверя. Видимо, Лера и в нем пробудила древние инстинкты. Или нагиня приблизилась к тонкой грани терпения.
— Это невозможно. — Повторил слова нагаата. Шалаймах презрительно посмотрела в мою сторону. — Мы находимся в Лагере Валерии. Она разрешила нам остаться. Если Вам, достопочтенная Шалаймах, что-то не нравится, то Вас здесь никто не держит.
Нагиня побледнела. Ее глаза почернели от злости. Интересно, чем ей так не угодила Лера? Насколько я помню, они даже не разговаривали. Психическое состояние нагини меня мало интересовало. Честно говоря, надеялся, что после сегодняшней ночи она не осмелится появиться мне на глаза. А нет. Не только появилась, но еще и что-то требует.
— Меня ннадо иссскупать! — повернула она голову к Сурину. Каменное лицо нага ничего не выражало. Я старался тоже лишних эмоций не показывать. Хотя змею поаплодировал про себя. Я бы на его месте уже рвал чью-то нежную плоть на части.
От работы прислуги Сурина спас брат. Фетих открыл глаза и попытался приподняться на локтях. Попытка была неудачной. Змей скривился и рухнул на землю.
— Буди Леру! — Не думая приказал нагу. И тот понесся в сторону ее палатки.
Брат был жив. Как и дракон. И все благодаря этой неизвестной самке с шелковым арахнидом. Интересно, как ей удалось его приручить. Эти особи очень преданы хозяйке гнезда и почти никогда не уходят к другой самке. Если только хозяйка их не выгоняет. Но, таких случаев давно не было.
Бадран стоял рядом с раненными. Проверял состояние. Сейчас их жизням ничего не угрожало. Сутки и снова будут в строю. Посмотрел на брата. Еще ночью готовился собирать для него погребальный костер. А сегодня, он просто спит. Теперь на нас висит долг жизни. Надеюсь, Фетих не наделает глупостей, когда очнется. У брата было особое отношение к самкам. Он считал их избалованными, заносчивыми и молился Вселенной, чтобы его Кевали родилась как можно позже. Впрочем, я молился о том же. Одно знакомство с Шалаймах может отбить желание создавать семью. А ведь сопровождать ее — огромная честь. Внутренне скривился от этих мыслей, а потом увидел и саму причину наших неприятностей.
— Она ещщще ссдесссь?!
— Вы о ком, достопочтенная Шалаймах? — Я знал, о ком она говорит. Но мне нужно было время, чтобы усмирить гнев. Змей рвался наказать ту, которая ради собственной прихоти подвергла жизнь отряда опасности.
Глупая нагиня решила привлечь арахнида. Бадран принадлежал к очень сильному гнезду. Был любимым сыном хозяйки дома. И имел в своей сокровищнице столько золотых амеров, сколько не снилось даже драконам. Высшие Арахниды вообще народ специфический. У них царит матриархат. Но, до встречи со своей парой, самцы этой расы вполне могут содержать гарем, состоящий из самок разных рас. Еще одна особенность паучьего гарема состоит в том, что там нет рабынь. Быть любовницей паука большая честь для многих. Ну, и заодно безбедное существование и защита. Правда, до тех пор, пока паук не встретит пару. Тогда гарем распускается. А сам арахнид, словно в насмешку, может стать одним из множества мужей своей пары.
У Бадрана тоже был гарем на родной планете. Но, как говорили сплетники, попасть в него было не просто. Наложниц этот воин выбирал лично. Никому не доверял, и был крайне разборчив в связях. А нагинь избегал принципиально. Вот Шалаймах и решила завлечь его, во что бы то ни стало. Результат на лицо.
Я старался скрыть эмоции. Наг должен быть холоден. Руководствоваться доводами разума. Но, это сделать крайне сложно. Особенно, когда перед тобой стоит виновный в увечьях твоего брата.
— Об этой мерззззкоййй ссссамке! Пусссть она уххходит! — Оскорбление Леры вызвало очередную волну злости. Сдерживался из последних сил.
— Это невозможно.
Шалаймах не желала успокаиваться. Бадран, поняв, что терпение на исходе, перетянул внимание самки на себя. Дальше в их разговор не вслушивался. Фетих открыл глаза. Я был счастлив увидеть подтверждение того, что брат жив. Но, в то же время, его слабость меня пугала. Могучий змей попытался подняться на локтях и рухнул на землю. Что делать с раненым никто не знал. Выход бы только один:
— Буди Леру!
Сон был тревожный. Урывками. Никак не могла согреться. Матреха, хоть и пытался как-то облегчить мои страдания, но получалось плохо. Тепла в паучьем брюшке явно было мало. Валера пояснил, что это особенность именно шелковых пауков. Такая температура тела позволяет сохранять уникальные свойства нити. У остальных арахнидов температура тела гораздо выше. А высшие особи умеют ее регулировать в зависимости от окружающей среды. После короткой лекции о терморегуляции членистоногих, захотелось попроситься под бок к Бадрану.
Выдохнула и отмахнулась от этой мысли. Уже через несколько часов в лес вернется страшная духота. Тогда и согреюсь. Не хватало еще проситься под бок к посторонним мужикам. Матреха был со мной полностью согласен и прижал сильнее к брюху, издавая звуки, похожие на кошачье тарахтение. Снова погрузилась в сон. В этот раз дела обстояли немного лучше. Но счастье продлилось не долго. Разбудил гневный бубнеж Матрехи.
— Уходить. Самка надо спать. Вы справляться сами!
Открыла глаза, увидела растерянное лицо нага. Кажется Сурин. Ему явно была нужна помощь, но будить меня он не решался. Попыталась сесть. Матреха подставил лапку, чтобы мне было удобней.
— Что случилось? — Тря глаза, спросила змеелюда.
— Там Фатих…
Видимо, дел с ранеными они никогда не имели. По моим прогнозам, ничего произойти не могло за это время. Но рисковать не хотелось. Кивнула и выскочила из палатки.
В импровизированном госпитале обнаружила уже двоих пациентов, решивших проявить активность. Сначала, захотелось на них наорать. Потом передумала. Во-первых, бесполезно. Во-вторых, сил на это не было.
— Что случилось?
Через пару шагов уже стояла рядом с Бадраном и прикидывала масштаб катастрофы. Красавица нагиня громко фыркнула и гордо удалилась в палатку. Интересно, чем я ей так не угодила? Хотя, у этих знатных девиц свои тараканы в голове.
— Пришли в себя и решили подняться.
Кивнула. Больше комментариев не требовалось. Сначала села рядом с драконом. Судя по алому пятну на бинтах, швы разошлись. Выдохнула. Придется опять шить. Дракон, тем временем, громко вдохнул воздух и расплылся в странной улыбке:
— Какая сладкая. — Мужская рука перехватила запястье. — Хочешь, я тебя согрею.
Ну да, грелка блин. Лежит с дырявым боком, а все туда же. Натянула на свое измученное лицо улыбку и сунула ему в рот палку:
— Прикуси и постарайся не орать мой горячий, — ответила глядя ему прямо в глаза, — мне не хочется познакомиться еще с какой-нибудь интересной зверушкой.
Пока со мной пытались флиртовать, Матреха принес нить и самодельную иглу. Хорошо, что кости у местной рыбы достаточно крепкие. Правда, не достаточно острые. Поэтому процесс зашивания нельзя было назвать приятным. Но Рагадан мужественно терпел, прикусывая уже вторую деревяшку. Старался не издавать звуков. Насколько это было возможно в его ситуации. Обработав шов кашицей из заживляющих трав, снова наложила повязку и влила в рот Казанове отвар. Кормить дракона пока боялась.
— Старайся не двигаться. А то опять придется тебя шить.
— Ну, раз это нужно чтобы ты за мной ухаживала. — Прохрипел Рагадан, стараясь придать своей улыбке максимальную степень сексуальности. На что Сурин с Бадраном фыркнули, а Фатих презрительно скривился. Мда, этому змею я тоже, явно, не по душе.
Впрочем, их личные симпатии и антипатии меня мало волновали. Как только смогут ползти, наши пути разойдутся.
— Ладно, теперь давай тебя перевяжу. — Присела рядом с нагаатом.
Матреха уже принес кипяченую воду, тряпки и мешочек с нужными травами.
— Не нушшшшно. Со мной фсссссееее ф порядке. — Грозно зашипел наг, чем вызвал в моем хрупком теле приступ злости. Идиот. Ты еще не знаешь, что такое истерика у обычной земной женщины. Сделала несколько глубоких вдохов и сказала:
— Я у тебя не спрашивала, как ты себя чувствуешь. Лежи и не мешай, пока не сдох!
Вокруг повисла напряженная тишина. Наверное, нормальная женщина должна была бы испугаться. Но я, как оказалось, не нормальная. Меня эта тишина только порадовала. Быстро сменила зверюге повязки и влила остатки отвара.
— Позже вас покормлю. А пока спите. Регенерация должна возобновиться через восемь часов. Но это не точно. — Обнадежила пациентов лесного госпиталя и пошла к костру.
Ну, что я могу сказать, идиоты! Меня не было чуть больше часа, а костер почти догорел. Улов так и лежит в сети. А две стройные ножки торчат из палатки. Скорей бы их экзамен закончился!
— Матреха, — повернула голову к моему верному пауку, — на тебе рыба.
Он радостно пискнул и побежал к сетям. А я взглядом позвала двух оставшихся дееспособных членов нашего кружка бойскаутов. Те быстро стали по бокам.
— Нельзя допустить, чтобы огонь погас.
— Можно его разжечь еще раз. — Безразлично сказал Бадран.
— У тебя есть чем? — Вопросительно выгнула бровь. Во взгляде мужчин пронеслось непонимание. — Вот и у меня нечем. Поэтому огонь придется поддерживать постоянно.
— Хорошшшо, — кивнул наг, — что-то еще?
— Да, — я осторожно положила в затухающее пламя несколько тонких веток, — надо собрать ветки для костра, и по возможности словить какую-нибудь дичь. Я не уверена, что этим двоим хватит рыбного бульона. А мы пока займемся завтраком.
Мужчины кивнули и молча ушли с поляны.
Валерия… Имя странной самки въелось в мозг. Кто она? Что делает в этом жутком месте? Где ее родные? Почему нет сопровождения? Нет багажа. Только меч, который в ее руках смотрится по меньшей мере неуместно. Низший арахнид за сопровождение не считается. Эти особи хороши только на черновых работах в своих гнездах. Но никак ни в качестве сопровождающего. Да и с представителями других рас они стараются не контактировать. Шелковые вообще не покидать свои гнезда до первой зрелости. Слишком много желающих заполучить драгоценный кокон. По крайней мере, я таких молодых особей еще ни разу не встречал.
Где ее воины? Я, конечно, знал, что не все расы относятся к своим самкам с таким же почтением как нагааты, но почему то маленькую змейку хотелось оберегать. Змей так и норовил принять боевую форму и спрятать мелкую выскочку в горячих кольцах. Как бы смешно это не звучало после того, как она приструнила меня и этого холеного дракона. Рагадан делал вид, что спит. А сам, из-под опущенных ресниц, наблюдал за Лерой.
Малышка раздраженно осмотрела поляну. Ровная спина, тонкая талия, стройные бедра, полотно блестящих волос. Только один этот вид заставлял сердце змея биться чаще. Малышке что-то не понравилось. Внимательно осмотрелся вокруг. Какая-то сеть, затухающий костер и лес вокруг. Брат с Бадраном подошли ближе к Лере, а малыш паук со странным именем, шустро побежал к валяющейся на земле сетке. В ней истерично билась рыба. Интересно, кому в голову пришло ловить рыбу? Да еще таким способом.
Самка дала короткие распоряжения и Сурин с арахнидом молча ушли в сторону леса. Надо же, малышка так ловко командует взрослыми воинами. Не повезет тому, кто назовет ее своей Кевали.
Определить расу самки мне так и не удалось. У нее нет зверя, аура странная, такой еще не видел. Боевую форму тоже определить не удалось. Скорее всего, ее просто нет. Как и ускоренной регенерации. Все что я видел, сильное физическое и психологическое истощение. А еще самка мерзла. Значит, терморегуляции тоже нет. Как же она выживает? Ментально смотреть ее побоялся. Если там стоят щиты, могу пострадать. А если нет, пострадает она. Этого допустить я не мог.
Быстро попробовал воздух на вкус. Шалаймах была где-то не далеко. Повернул голову. Золотистый хвост нагини трансформировался и вытек из маленькой белой палатки. Напрягся. Единственная дочь Шентараха была избалована и всегда получала то, что хотела. А насколько я понял из обрывков услышанного разговора, сейчас она хотела, чтобы Лера исчезла. Попытался встать. Тело не слушалось. Даже кончиком хвоста пошевелить не получилось. Краем глаза увидел, как дернулся дракон. Точнее, попытался дернуться. Я бы засмеялся, если бы не надвигающаяся трагедия. В нас влили парализующий отвар. Видимо, штопать доморощенных пациентов еще раз лекарке не хотелось, и она решила перестраховаться. А потом увидел, с какой решительностью нагиня перетекла в боевую форму и направилась к беззащитной самке. Внутри все похолодело. Лера в это время увлеченно нарезала какие-то корешки и не видела приближающейся опасности. Паук, потрошащий рядом с ней рыбу, тоже ничего не замечал. Бесполезная тварь! Выругался. Дракон зарычал. Шалаймах повернула в нашу сторону голову и победно оскалилась. На ее красивом лице уже появилась чешуя, и раздулся золотой капюшон. Лера продолжала заниматься своими делами и нас не слышала. Волна ужаса накрыла меня с головой. На инстинктах попытался связаться с братом. Наша ментальная связь с Сурином всегда была сильной. Надеялся, что и в этот раз он откликнется.
Нагиня поняла, что я хочу сделать, и спустя мгновенье уже схватила самочку за волосы. А потом произошло то, что заставило меня содрогнуться и по-другому взглянуть на малышку. Шалаймах дернула жертву на себя, но та, вместо того, чтобы упасть, взмахнула рукой. В воздухе сверкнула сталь, и меч одним взмахом перерубил копну густых волос. Нагиня такого поворота событий не ожидала. Шалаймах не удержала равновесия и упала на землю, сжимая в руке отрезанные волосы. В следующее мгновенье катана оказалась уже у горла нагини.
— Ты хххоть понимаешшшшшшь на кого подняла руку? — Зашипела Шалаймах. Но подняться не рискнула. Слишком спокойно и уверенно вела себя предполагаемая жертва.
Мы с драконом напряглись. Нагиня принадлежала влиятельному клану. И за такой поступок Леру могли просто казнить. Без разбирательств. А мы, как два беспомощных червя ничего не могли сделать. Оставалось только надеяться, что Сурин уговорит Шалаймах не распространяться об инциденте. Но ответ Леры поразил.
— На ту, которую могу казнить за нападение. И поверь, — самка присела на корточки, а ее паук так и не оторвался от своего занятия, — после этого меня не только не осудит ни один суд галактики, но еще и весь твой клан окажется у меня в рабстве за твой опрометчивый поступок.
Нагиня не поверила ни одному ее слову. Понял по глазам. Но рисковать шкурой не стала. Решила затаиться и отомстить позже. В этот же миг на поляне появились взволнованные Бадран и Сурин.
Стычка с нагиней окончательно испортила настроение. Вот что я ей сделала? Казалось бы, должна была радоваться, что осталась жива. Так нет. Бадран и Сурин еще так не вовремя решили вернуться. Вот что теперь им сказать, когда к горлу их подруги приставлен меч? Я злилась. На себя. На глупую змею. На Альтара. На Маркуса. Даже на того нага, который прятал за своей спиной женщину. На всех. Особенно на нага. Почему-то именно он все чаще посещал мои мысли. Бррр. Наверное, это больная горячка. Нужно скорее выбираться из этого леса. А еще волосы было жаль. Хотя, не зубы. Отрастут.
Наг с Арахнидом молча смотрели на меня. Понять, о чем они в этот момент думали было невозможно. Убрала катану и молча вернулась к своим делам. Разговора с ними хотелось избежать. К счастью, приставать с расспросами никто не стал, и я молча продолжила заниматься то ли поздним завтраком, то ли поздним обедом. Змея пыталась еще что-то шипеть. Но уже вдалеке.
Бадран вручил мне в руки какую-то птицу и ушел к раненным друзьям. Сурин последовал за ним. Я осмотрела добычу и нарекла ее курицей, не смотря на крупный размер (ближе к гусю) и цветастую раскраску. Мясо птицы было сварено и разделено на несколько порций. Часть раздала страждущим, остальное отложила на следующий раз. В раненных осторожно залила мясной бульон. В этот раз никто не сопротивлялся. То ли показательная порка нагини так подействовала, то ли парализующий отвар.
Валера клятвенно обещал, что уже через пару часов в них включится регенерация, и оба полностью восстановятся. А в моей жизни станет как минимум на пять проблем меньше. Сытый желудок и истощенный стрессом организм требовали покоя. А еще, несмотря на то, что день близился к середине, я продолжала мерзнуть. Очень надеялась, что это реакция на усталость, а не простуда.
— Мне нужно поспать. — Сказала, особо ни к кому не обращаясь.
Матреха, видя мое не самое хорошее самочувствие, притащил коврик к костру и прижал уже полубессознательную меня к мохнатому брюху. От такой трогательной заботы питомца стало теплее. Хотя, это странно, когда о тебе заботится паук. Матреха урчал и баюкал, не обращая на устроившихся вокруг костра мужчин. А я проваливалась в дрему. Иногда до меня доносились обрывки разговоров.
— Что с ней?
— Истощена. И у нее нет терморегуляции. Она мерзнет.
— Может, ее обнять?
— Я васссс ссссейчассссс ссссаааааамммм обнимуууууу! Нааассссссмерррррть!
— Ваше высочество! — какой-то шум, заставил проснуться. Но открыть глаза так и не получилось.
— Ссссссиииидитееееее!!! Пуууссссстььььь ссспиииитттт!
После этих слов тело укутало теплое одеяло, а под щекой почувствовала мощные удары сердца.
— Сссспииии моя Кевали. Ссссспппииииии….. — это было последнее что я услышала прежде, чем провалиться в ласковую тьму.
С того момента, как на «Немесиду» было совершено нападение, прошли сутки. Вся команда корабля и пассажиры были подвергнуты ментальному допросу. Благо, статус наследника Ниракара позволял не дожидаться разрешения императора на проведение допроса. Виновник был найден. Им оказался мальчишка механик. Только толку от этого никакого. Ментальное воздействие. Мальчишка искренне считал, что это я отдал приказ изменить настройки охраны в медицинском отсеке. А то, как команда умудрилась не заметить вражеское судно, вообще не поддавалось объяснению. Позже, второй помощник обнаружил следы взлома в коды безопасности корабля. Взламывали удаленно. Отследить исполнителя не получилось. Все следы были тщательно подчищены.
Отследить землянку по маячкам тоже не представлялось возможным. Слишком поздно обнаружили пропажу. К этому времени похитители уже были вне зоны досягаемости. Записи с камер наблюдения картину не прояснили.
— Мы ее найдем. — Уверенно выдал Альтар.
Я хотел ему верить. Но с каждым часом шансов становилось все меньше. Родителям о происшествии решил сообщить сам. Разговор, вопреки моим ожиданиям, вернул мне надежду в то, что все наладится. Когда засветилась голограмма, мать несколько минут смотрела на меня, а потом как-то неуверенно спросила:
— Сынок, ты снова с нами?
Ее слова вспышкой пронзили мозг. Звезды! Неужели я один не понимал, что со мной происходит. Неужели, я настолько был не в себе? Неужели поэтому отец меня отправил патрулировать дальние рубежи, максимально отдалив от империи. Как же я такое мог допустить? Осознание этого прибило тяжелой плитой. А потом я понял, что натворил с Лерой. Это все из-за меня. Сейчас она совсем одна. Землянка. Маленькая, хрупкая, беззащитная, без знаний и навыков. Нет, знания Альтар ей внедрил. Но, какой ценой? И понадобятся ли они ей там, куда моя маленькая жена попадет? От этих мыслей затрясло, и я с трудом сдержал трансформацию.
— Я вернулся — сипло ответил матери. А потом рассказал о похищении Леры.
— Маячки? — коротко спросил отец, когда я закончил рассказ.
— Сигнал не проходит. Либо их заглушили, либо находятся слишком далеко.
Император нахмурил брови. Время. Слишком много времени упустили. Он нетерпеливо барабанил пальцами по столу, читая отчеты. А я ждал. Надеялся, что я что-то упустил, а император заметит это, свежим взглядом. Зацепка должна была быть. Просто я ее не заметил. Впрочем, как и отец. Мать нахмурила брови и между ними появилась морщинка.
— Я свяжусь с Сахали, — мы удивленно посмотрели на императрицу, — принц Асшарих глава нагаатских призраков. Лучших ищеек во всей галактике не найти.
— С чего они станут нам помогать?
— У змеев есть парность. Они знают, какого, это потерять единственную.
Словам матери хотелось верить. Вот только у самого принца пары не было. Он вполне мог проигнорировать их просьбу.
До поляны добрались ближе к вечеру. Змей мчался по лесу, не замечая препятствий и заставляя нервничать сопровождающих. Их можно понять. Не каждый день встретишь королевского нагаата, в боевой форме. Когда добрались до места, с трудом смог остановиться. Не хотелось пугать малышку. Да и наша встреча произошла ни при самых благоприятных обстоятельствах. Не хотелось бы, чтобы она приняла меня за …. За кого она могла меня принять, думать не хотелось совсем. Знаком приказал остановиться. Нас не заметили. На поляне горел костер. Пятеро претендентов на обучение в военной академии собрались вокруг. Шелковый арахнид бережно прижимал к брюху белоснежный кокон. Зачем? И где моя Кевали?
Только присмотревшись внимательно понял, что это не кокон, а закутанная в покрывало маленькая самка. Малышка дрожала. А паук старался держать ее поближе к огню.
Шалаймах сидела напротив Бадрана, что-то увлеченно рассказывала воину. Но тот только задумчиво смотрел на своего сородича. Воины наги тоже были напряжены. Первым не выдержал дракон.
— Что с ней? — Надо же, дракон волнуется о слабой самке? Даже не о драконице?
— Истощена. — Коротко пояснил Фатих. — У нее нет терморегуляции. Она мерзнет.
Рагадан попытался приблизиться к шелковому арахниду. Но что-то грозно пророкотал и сильнее прижал самку к брюху.
— Может, ее обнять? — Робко предложил Сурин.
— Я васссс ссссейчассссс ссссаааааамммм обнимуууууу! Нааассссссмерррррть!
От одной мысли, что кто-то из этих молокососов приблизится к моей Кевали, взбесился. Наше появление произвело фурор. Четверо воинов вскочили, приняв боевую полуформу. Сразу отметил, что эти четверо интуитивно попытались закрыть спинами мою пару. Интеррресссно. Я знал, что полчаса назад Хан получил расшифровки с дронов. Нужно посмотреть, что тут произошло за это время.
— Ваше высочество!
Первой спохватилась нагиня. Она сделала несколько шагов вперед, выпрямила спину и аккуратно поклонилась. Кивнул. Воины, когда поняли, кто вторгся на их территорию, тоже склонились. Щенки. Пропустить целый отряд! Злился про себя, понимая, какой опасности подвергалась Кевали все это время. Только шелковый арахнид никак не отреагировал на посторонних. С тоской и какой-то щемящей нежностью посмотрел на дрожащее тельце.
Бадран, перехватив мой взгляд, принял боевую форму и одной из рук потянулся к спящей самочке. Очень интересно.
— Ссссссиииидитееееее!!! — Раздалась команда за спиной. Хан дал несколько коротких приказов своим воинам. Видимо, ректор уже успел ознакомиться с отчетами. В глазах змея горели искры восхищения, возмущения и злости одновременно. — Пуууссссстььььь ссспиииитттт! — Добавил он, глядя как я приблизился к Кевали.
С благодарностью кивнул другу. Правильно. Маленькой нужно отдохнуть. А потом уже двинемся на базу. Наша возня ее разбудила. Малышка дернулась. А потом, в поисках тепла, попыталась сильнее прижаться к мохнатому брюшку своей грозной няньки. Бадран зло сверкал глазами, сдерживая инстинкты. Дракон и наги тоже напряглись. Было видно, что самка была им не безразлична. Медленно протянул к хрупкой Кевали руки. Как ни странно, арахнид кивнул и позволил мне перехватить ее хрупкое тело. Горячие кольца хвоста нежно ее сжали. Положил голову моей девочки себе на грудь и тихонько прошептал:
— Сссспииии моя Кевали. Ссссспппииииии….. — Через несколько секунд самочка расслабилась и ровно задышала.
Моя! Родная! Пока наслаждался близостью пары, воины проверили периметр и установили силовые барьеры. Будущие курсанты академии снова сели вокруг костра. Ректор с интересом рассматривал содержимое котелка.
— Надо же. Этим она вас вытащила? — Обратился он к дракону.
— И этим тоже, — кивнул Рагадан.
— «Долг жизни» — подтвердил какую-то мысль Хана Сурин. А я вопросительно посмотрел на друга. Тот молча передал мне коммуникатор.
Пока знакомился с отчетами, все молчали. Шалаймах презрительно кривилась. Наги, арахнид и дракон старались не афишировать свои эмоции. А я, чем больше смотрел записи с дронов, тем больше хотел свернуть чью-то тонкую шею.
— Сссспииии моя Кевали. Ссссспппииииии…..
Кевали. Пара. Она пара принца Асшариха. Принца, у которого никогда не было пары. Или, он это тщательно скрывал? Глава призраков не просто так занимал свой пост. Он считается самым опасным нагом всех времен. А Кевали, как известно, слабое место змеев. Не удивлюсь, если всесильный Асшарих нашел способ скрыть свою парность до момента соединения. Вот только, как он допустил, чтобы малышка оказалась здесь?
Самочка в его руках затихла. Через пару минут ее перестала бить дрожь, и Лера погрузилась в глубокий сон. Вместе с ней успокоился и бесячий дракон. Рагадан жутко нервировал всех. Дракон нарезал круги вокруг Матрехи. Не зная, как подступиться, чтобы забрать самку. Шелковый арахнид грозно шипел в ответ на его неуклюжие посягательства. Отгонял назойливого рептилойда от хозяйки. Но, как только Лера оказалась в руках нага, дракон расслабился. Странные эти чешуйчатые.
По бокам от Асшариха расположились два воина. Призраки. Других принц бы не подпустил так близко к Кевали. Вон, даже ректор держится на почтительном расстоянии. А ведь они друзья. Даже больше, чем друзья. В академии эти двое делили одну комнату на двоих, а потом палатку, а иногда и последнюю корку хлеба. О приключениях двух нагаатов до сих пор ходят легенды среди курсантов.
Пока принц изучал записи с дронов (а в том, что это были именно они, я не сомневался), Ханторас внимательно рассматривал нашу разношерстную компанию. Особое внимание ректор уделил нагине. Еще бы. Шалаймах в этот раз отличилась во всех направлениях. А если дроны еще и нападение на Леру записали, то самке крупно не повезло. И вряд ли ее спасет имя рода или репродуктивные функции. Нападение на пару страшное преступление не только у нагаатов. Можно, конечно, заявить, что она не знала о парности Леры. Но, что-то мне подсказывает, что Асшариху будет плевать на подобные заявления.
Лицо принца оставалось непроницаемым. Ни одной эмоции. Лишь иногда он чуть сильнее прижимал в своей груди Кевали. А я, в эти моменты, непроизвольно трансформировался. Хан, криво усмехался, наблюдая за происходящим. Интересно, этот змей обо всем догадался, или мне показалось?
Пробуждение было странным. Тело что-то приятно сдавливало. Что-то теплое и надежное. Под щекой ощущались мощные, равномерные толчки. Сердце. Это билось сердце. И чужая рука осторожно перебирала короткие пряди на моей голове.
Странно. Я же помню, как засыпала под боком у Матрехи. Или арахнид решил передать меня в руки кого-то более теплого? Нет, за это я была пауку крайне благодарна. Самой попроситься к кому-то из змеелюдов, или Бадрану, я бы не осмелилась. Не то чтобы гордость мне не позволила это сделать. Просто было страшно. Да и кто знает, что бы им в голову пришло. У этих рас, конечно, есть парность. Но, ничто мужское до встречи с единственной им не чуждо. Высшие арахниды даже гаремы себе заводят. По крайней мере, именно так утверждал Валера.
А потом мою светлую голову, посетила мысль о том, что эта самая голова уже несколько дней как не мылась. Полоскания в реке не считаются. А наг, сейчас не только трогает грязные волосы, но еще и запах ощущает. Какой стыд. Щеки мигом заалели. Попыталась отстраниться от мощного мужского тела. И только сейчас поняла, что змей был гораздо крупнее Сурина или Фетиха. Да и одежда на нем была другая. Черная рубаха из плотной, и явно оооочень дорогой ткани. Поверх куртка из мягкой кожи. И пепельная коса. Прямо как у того нага с аукциона. Вот, опять я о нем вспоминаю. Дура.
— Еще рано, — грудной голос, словно перина опустился на плечи.
Я подняла глаза вверх и обомлела. Боже, но вот почему со мной всегда так?! Почему, самое красивое существо мужского пола, которое мне встречалось в жизни, видит меня в таком виде?! Сначала полуголой, а теперь потной и грязной?! И это стало последней каплей, в чаше моего спокойствия.
Да здравствует женская истерика. Вот мы с тобой и встретились. И почему ты решила посетить меня именно в тот момент, когда на меня смотрят эти потрясающие глаза?!
Первые слезы ознаменовались сдавленным всхлипом. Еще несколько секунд я честно пыталась освободиться от хвоста незнакомца и спрятаться где-нибудь в лесу. Чтобы ни одна живая душа не видела этого позора. Но змей решил иначе.
— Тшшшшшшш…..
Он плотнее прижал меня к себе и что-то тихонько шипел. Слезы лились нескончаемым потоком. А с ними и другие биологические жидкости. Ну почему же я не умею плакать как в кино? Сдержано, с ровной спиной и гордым видом. Как чеховская барышня.
Слов, что говорил наг, не слышала. Не понимала. Да и не хотела слышать. А наг, вместо того, чтобы отпустить меня и уползти на безопасное расстояние, начал медленно раскачиваться из стороны в сторону, будто баюкая. Постепенно истерика начала сходить на нет. Надо же, сработало.
— Все хорошшшшооооо. Я рядом. Я всссегда буду рядом.
Странный. Зачем он это говорит? Второй раз в жизни меня видит. Или это на всех женщинах так работает? Зря он такими словами бросается. Я же и поверить могу. Да и подруга его явно не обрадуется, узнав о таком поведении благоверного. В памяти всплыл образ красавицы — брюнетки, и это мигом заставило успокоиться.
— Вы кто? — Голос еще подрагивал после истерики. Нос явно был красным, глаза опухшими. О да. Я после слез та еще, красавица.
— Асшарих, — змей потянулся, чтобы стереть слезы с лица, но я быстро отшатнулась. И так позволила себе слишком много лишнего с ним. Нужно выбираться и уходить. — Ты меня боишься?
Мда, того, кто так мужественно пережил женскую истерику, действительно стоило бояться. Но я не боялась. Наоборот. В кольцах его хвоста чувствовала себя под защитой. Как — будто ничего более надежного в моей жизни нет. И это было прекрасно. Только привыкать не стоит. Сейчас он развернется и поползет к своей паре. А мне потом собирай свое разбитой сердце.
Боже! Лера! Да о чем ты только думаешь?! Какое сердце?! Ты в паутине посреди леса! Хрен пойми где! Хрен пойми, как дальше жить! А ты о мужиках?! Да ты ему нахрен не сдалась, слабая женщина. Найдет какую-нибудь змеюку подколодную и все на этом! А тебе еще тут как-то выжить нужно! Руки в ноги и шуруй к ближайшей деревне, идиотка!
Подумать было легче, чем сделать. В фантазиях я уже бежала по густому лесу в сопровождении Матрехи и говорливого Валеры, подальше от этого наглого змея. В реальности все было не так динамично. Только барабанила мелкими кулачками по широкой мужской груди. Изредка пищала что-то типа «выпусти изверг окаянный немедленно» и чувствовала приближение нового витка истерики. Бесполезно. Монументальное изваяние даже не поморщилось. А вот у меня явно появится пара новых синяков. Зато узнала, что Валера был наделен не только интеллектом, но и чувством самосохранения. Иначе, зачем он умолял не бесить королевского нагаата? Змеелюд, хоть и не выражал никаких эмоций, но переломить мой хрупкий позвоночник ему ничего не стоило. И ни один мускул на красивом лице не дрогнет. Кстати, что значит «королевский нагаат»? Это у них порода такая? Почему-то таких знаний в моей многострадальной голове не нашлось. Нужно будет как-то подробнее ознакомиться с расой змеев Раз уж приходится настолько близко пересекаться с ее представителями.
Минут через пятнадцать выбилась из сил и затихла. Устала. Опустила голову на грудь своему тюремщику и тихонько заплакала. Не хочешь отпускать, терпи поток из биологических жидкостей. Поток соленой воды хлынул с новой силой. Ас глубоко вдохнул и снова начал меня укачивать, что-то тихо напевая. И голос у него красивый. Если еще и готовить умеет — идеальный мужик. Только хвост смущает. С другой стороны, экзотика, это ведь не плохо. Зато ни у кого такого нет. Живо представила, как заявляюсь с ним на корпоратив. Мммм…. Прям в деталях представила лица коллег. Опять глупая фантазия.
— Ну, все. Я успокоилась. Можно меня отпускать. — Мозг вернулся и был готов к переговорам.
— Холодно еще. — Спокойно ответил наг. — Заболеешь. Как мне тебя потом лечить?
— Чаем, с малиновым вареньем. — Брякнула, не задумываясь. А потом задумалась, и добавила. — Не надо меня лечить. Я сама справлюсь.
Еще хотелось рассказать историю про взрослую и самодостаточную женщину. Но вряд ли бы он оценил мое красноречие. Особенно, если учесть мое нынешнее положение.
Мужчина вопросительно приподнял брови, а потом натурально так засмеялся. Валера завис. Видимо, к такому его программное обеспечение было не готово. Матреха появился откуда-то сверху. Убедился, что мне ничего не угрожает и снова скрылся из виду. Предатель, а не паук. Так всегда. Сначала обещал заботиться, а потом спихнул в добрые руки. Или не добрые. Но явно сильные.
— Не знаю, что такое чай и варенье, но вижу, что тебе лучше.
— Лучше, можно меня отпустить — покачал головой, не можно — кто Вы? И что здесь делаете? Я думала, что эта территория закрыта для проведения вступительных экзаменов в военную академию.
— Так и есть. Экзамен окончен. Мы пришли за студентами. Через пару часов двинемся к точке выхода.
Значит, пока я спала, реалити шоу под кодовым названием «выживший» закончилось. По крайней мере, у этих пятерых. Внимательно осмотрела поляну. Теперь она была обнесена прозрачным куполом. Силовой барьер. Возле костра дремал крупный черноволосый мужчина. Импровизированный госпиталь перебрался ближе к моей палатке. Видимо, Фатих и Рагадан полностью восстановились. Оценить их состояние издалека было сложно. Но никто не скулил от боли. Бадран болтался в гамаке, между деревьями. Шалаймах, похоже, скрылась в палатке. По периметру поляны медленно прогуливались два воина в черной форме. Еще двое спали рядом с палаткой нагини.
— Ты голодная? — Вырвал из собственных мыслей голос Асшариха.
— Нет. — Соврала я. Решила, что подожду, когда отряд доблестных воинов свалит с моей поляны, и потом поем. Все равно, под надзором кусок в горло не полезет.
А вот у змея на этот счет было совсем иное мнение. Кольца разжались, и уже через несколько мгновений я сидела на руках у мужчины. Асшарих одним ловким движением поднял меня на руки и понес к костру.
— Нужно поесть. У меня с собой только стандартный паек. Доберемся до корабля, организую нормальный ужин.
— До какого корабля?
— До моего.
— А зачем мне на твой корабль?
Паек. Идиот. Как я мог забыть. И как она будет есть эту гадость? Воины могут месяцами перебиваться заменителями еды. Главное чтобы потребности организма в виде калорий, витаминов и других элементов были соблюдены. А вкус и консистенция дело десятое. Но не самочки. Ни одна рия это в рот не возьмет. Но, выбора особо не было. Или так, или минимум до вечера она останется голодной. Протянул малышке упаковку и внутренне приготовился выслушать все, что она обо мне думает.
— До какого корабля? — Кевали взяла открытую упаковку пайка и осторожно понюхала содержимое.
— До моего.
— А зачем мне на твой корабль?
И вот этот вопрос, мягко говоря, поставил в тупик. Я надеялся на радость, благодарность и доверие. Лера удивила. Не могу сказать, что неприятно. Как минимум, она осторожна. Но она на уровне инстинктов должна чувствовать, ко мне доверие. Вообще, это немного странное поведение для пары. Я помню, как вела себя Салима, когда встретила брата. Она готова слепо следовать за своим змеем, зная, что тот будет оберегать и опекать. Со стороны Леры ничего подобного не чувствовал. Есть ли вообще, у ее расы парность? Если нет, то Хан прав. Это может стать огромной проблемой.
— Я же не могу оставить тебя здесь. — Постарался ответить как можно нейтральней. — А на корабле академии просто нет отдельной каюты.
Самочка недоверчиво сощурилась, но вопросов задавать не стала.
— Да и не стоит преподавателю перемещаться со своими будущими учениками. — В разговор бесцеремонно влез Ханторас. Что задумал этот змей? — Прошу прощения, что вмешался в ваш разговор. Меня зовут Ханторас. Я ректор военной академии.
— Валерия. — Коротко представилась Кевали.
— Просто Валерия? Без имени рода? Без титула? — Хитро прищурился друг.
— Насколько я знаю, устав военной академии уважает инкогнито как преподавателей, так и студентов. Пункт Б412.
Лера попробовала содержимое пакета. Скривилась, но ничего не сказала. Мы с Ханом переглянулись. Значит, кто-то успел ознакомить ее с уставом.
— Вы хотите учиться в военной академии? — Осторожно спросил ректор.
— Нет. — Малышка сделала еще один глоток пищезаменителя. — Я попала в лес совершенно случайно. Меня похитили. И, насколько я поняла, хотели продать на аукционе.
— Ты правильно поняла, — подтвердил ее догадки и выпустил хвост, — вкусно?
— Терпимо.
Присутствие Хана нервировало. Хотелось оградить Кевали от чужого внимания. К счастью, Лера не испугалась. Проследила взглядом за тем, как кольца медленно ее обнимают, и оперлась спиной о мою грудь. А может, ей просто было холодно.
— Мы можем связаться с твоей семьей. Они наверняка волнуются. — Предложил ректор.
— Нет. У меня нет родственников. Но, если вы доставите нас в какой-нибудь населенный пункт, где я могла бы найти жилье и работу, то была бы очень признательна.
— Нас? — не понял я, пытаясь переварить все вышесказанное. Самочка без опеки? Она серьезно собирается работать? Поднял глаза на Хана и понял, что сегодня был его самый счастливый день. Он нашел способ заполучить королевского нагаата в свой преподавательский состав.
— Да. Матреха. Паук отказался оставлять меня одну. Да и я уже не могу его бросить. — Пояснила Лера, нервно елозя в руках.
— Лера, Вы уверенны, что хотите работать?
— Почему Вас это так удивляет? — Малышка доела паек и осторожно положила остатки упаковки в огонь.
— Просто, — стушевался друг под прямым взглядом, — хотел предложить работу.
— Мне? — Я почувствовал, как Кевали напряглась. Идея того, что моя пара будет работать, мне категорически не нравилась. Но сейчас я не знал, как правильно себя вести. Поэтому не мешал Хану. Главное, иметь возможность находиться рядом с ней. А потом, со временем, самочка привыкнет и примет своего змея. Как он принял ее.
— Именно Вам. — Подтвердил свои намерения ректор. — Дело в том, что я внимательно просмотрел все, что происходило в этом лесу, с того момента, как начался экзамен. И вы первая, кто смог здесь выживать без помощи артефактов, походных пайков, и прочих достижений современной цивилизации. Если мои воины попадут в подобные условия с голыми жопами, я сразу закажу им панихиду.
— Вы хотите, чтобы я научила их выживать?
— Именно. Это будет экспериментальный курс. Контракт на год. На это время академия предоставит не только зарплату и жилье, но и полное содержание.
Хан умел делать предложения, от которых нельзя было отказаться. Лера сказала твердое «да». А я кивнул в ответ.
Полет на космическом корабле почему-то мало меня занимал. Космос оказался мрачным, бесконечным и пустым. А на капитанский мостик меня не пустили. Чтобы не мешала. Не могу сказать, что сильно обиделась. Это в фантастических романах главная героиня может с легкостью пилотировать космолет после пятиминутного инструктажа. Но я такая. Я могу только организовать ЧП любого масштаба. Поэтому, изолировать меня от места, где твориться магия управления кораблем было вполне себе разумно.
Добираться до места службы предстояло двое стандартных суток. На корабль академии странный наг не пустил. Конечно, привел разумные доводы про субординацию и комфорт Матрехи, но даже арахнид над ними тихонько поржал. А вот Валера отметил странное поведение змея.
На протяжении всего пути до корабля, Асшарих старательно отгонял от меня всех окружающих. Только шелковый арахнид был допущен к телу. И то, после того, как я с яростью заправской гадюки, нашипела на узурпатора. Чем вызвала восхищенные взгляды воинов и недовольную физиономию Бадрана. Его, к слову, Асшарих старался держать дальше всех.
— Змей ревновать. — Констатировал Матреха, после того, как Бадран получил очередной недовольный взгляд.
— Змею есть, кого ревновать без меня. — Ответила другу. Просто, чтобы напомнить себе о том, что губу раскатывать не стоит.
И вот, спустя шестнадцать часов, я сижу в безликой каюте космического корабля, радуюсь кровати, очистительной кабине и свежему комбинезону. Матреха свил себе гнездо под потолком и радостно похрюкивал.
— Самке надо спать! — Твердил нянька, окутывая паутиной очередной кусок потолка.
Валера тоже решил не отставать и прочитал лекцию про пользу полноценного сна, для женского организма. А я с удовольствием отправила всех в увлекательную пешую прогулку по лесу. Потому что сон не шел. С одной стороны переполняла радость. У меня была работа, крыша над головой и время на адаптацию. С другой, вернулись старые проблемы. Маркус никуда не пропал. По законам его странной империи я до сих пор была окольцована. Впрочем, не факт, что это не он подстроил похищение неугодной супруги. Ведь, доктор не скрывал, что у моего новоявленного суженого есть любимая женщина. А я, так, государственная необходимость. Не более того. Стало немного обидно. И закралась мысль, что не стоит возвращаться. Все равно, там меня никто не ждет. Нужно учиться быть самостоятельной. Правда, наверняка док сходил с ума от волнения. По крайней мере, мне хотелось верить в то, что хотя бы кому-то моя судьба была интересна. Попросила Валеру отправить сообщение Альтару о том, что у меня все в порядке. Но тот, через двадцать минут сообщил об очередном фиаско. Мощности искусственного разума не хватало. Оставалось только просить Асшариха о том, чтобы он связался с симанийцем.
Так я лежала на узкой кровати и думала о том, как лучше поступить. Сон не шел. И когда дверь с шипением отъехала в сторону, даже порадовалась. В дверном проеме стоял Асшарих собственной персоной. Наг внимательно осмотрел каюту и спросил:
— Почему ты здесь?
— Потому что меня сюда поселили.
Странный вопрос и странный ответ. Нагу этот ответ не понравился. Он резко развернулся и, перетекая в боевую полуформу исчез в коридоре. Странный он все-таки. Но, ушел не надолго. Через пять минут в коридоре уже слышались извинения, обещания все исправить, и клятвы в том, что что-то было случайностью, и ни в коем случае не проявлением неуважения к его высочеству. Хм. Высочество. Значит, на моем пути встретилась очередная королевская особь. Не слишком ли много венценосных для одной меня? Ответить на этот вопрос не успела. Дверь снова отъехала в сторону, и Асшарих заполз внутрь моей каюты.
За те несколько часов, что мы не виделись, наг переоделся, но выглядеть лучше не стал. Вот ему глубокий сон сейчас нужнее, чем мне.
— Проссстиии, — наг опустил глаза.
Я поднялась с кровати. Несмотря на усталость, разговаривать с принцем лежа не очень то вежливо. Я хоть и не королевских кровей, но элементарные правила приличия еще никто не отменял.
— За что простить? Я наоборот должна благодарить Вас за спасение. — И вот же совершенно искренне сказала. А он сильнее разозлился. Что с этим змеем не так?
— За эту каюту. Твои апартаменты приготовят через полчаса. И ты сможешь переехать в комфортные условия.
Вот тут наг не угадал. Каюта меня более чем устраивала. Но, даже если бы не устраивала, на переезд я бы не согласилась. Во-первых, не хотелось бы сплетен об особом отношении нага к своей гостье. Пока с одним венценосным не разобралась, со вторым связываться не стоит. А во-вторых, я уже определила это место как зону комфорта, которую в ближайшие двое суток не планировала покидать.
— Я не хочу менять эту каюту.
— Поверь, там тебе будет гораздо комфортней. — Наг подполз ближе и взял за руку. Мой пульс моментально зашкалил. Быстро убрала руку и сделала шаг назад.
— Верю. Но меня здесь все устраивает. Тем более, что лететь не так далеко.
Асшариху мой ответ явно не понравился. Но настаивать его высочество не стал. За это была крайне признательна. Объяснять постороннему мужчине свои психологические загоны совсем не хотелось. Обижать, конечно, тоже. Но я уже пришла к тому этапу развития личности, когда разумный эгоизм переходит в разряд плюсов.
Через минуту дверь снова отъехала в сторону, и худой мальчишка в форме принес поднос с едой. Желудок свело голодным спазмом. Запас искусственного провианта давно иссяк. А попросить поесть я почему-то постеснялась. Оказывается, в лесу выживать было гораздо легче. Здесь я никого не знала, кроме нага. Но, стоило нам попасть на борт, змея захватили в плен дела, а нас с Матрехой передали в руки каким-то суровым существам мужского пола. Внешне были похожи на людей. Только выше, шире и зрачки переливались совершенно невероятными цветами. Словно радуга в миниатюре. А вот радужка наоборот, оставалась черной. Воины молча довели нас до каюты и так же молча ушли. Выходить я боялась. Хотя обстановку разведать стоило бы. Но, организм лимит храбрости на эту неделю исчерпал.
— Прости, — наг перехватил у мальчишки поднос, и тот молнией выбежал наружу.
— За что, ваше высочество?
Приподняла бровь. А змей внимательно осмотрел мой новый комбинезон. Его зрачки сузились. Принц глубоко вдохнул. Как хорошо, что я успела привести себя в порядок. Матреха честно попытался предложить мне платье. Только комбинезон удобнее. Еще не известно, куда судьбы занесет в следующий раз. Явится, ревнивая подруга нага, и нам придется экстренно уносить ноги. В платье особо не разгонишься. О гардеробе подумаю в академии. На первое время хватит формы. Преподавателям она тоже положена, если верить Валере. А потом обзаведусь всем необходимым.
— Просто Асшарих. Или Ас. — Поправил змей.
— Мне кажется, так не принято обращаться к представителям правящей семьи нагаатов. Насколько мне известно, такое дозволено исключительно ближнему кругу.
— Да, ты права. Поэтому тебе стоит обращаться ко мне по имени. Без титулов.
Пока я переваривала информацию и прикидывала размер катастрофы, в которую вляпалась, и сама не поняла, наг шустро справился с сервировкой стола. К моему приятному удивлению, накрыто было на три персоны. Матреха, решил не мешать и поесть у себя, наверху.
— Садись. Тебе нужно поесть.
— А ваша подруга не будет против, такого внимания к моей персоне? — Асшариха вопрос если и смутил, то вида змей не подал.
— У меня нет ни подруги, ни невесты, ни жены. И та рия, которую ты видела со мной в доме Аукционов, просто очередная наследница рода, жаждущая породниться с нагаатом.
— Вы такие завидные женихи?
— Не все. Только те, которые богаты и влиятельны.
Да, миры разные, а ценности те же. Ничего не меняется. Интересно, почему змей так спокойно об этом говорит. Если учесть его положение в обществе и холостой статус в «социальных сетях», на него должна быть объявлена настоящая охота.
— А разве, принцу не положено взять в жены принцессу? Политические браки еще никто не отменял.
— Не отменял, — кивнул принц и положил мне на тарелку кусок мяса, — но заставить меня сейчас жениться никто не может. Даже если от этого будет зависеть жизнь всей галактики.
— Почему?
Ас задумался. Потом внимательно посмотрел на меня, и ответил:
— Давай, мы вернемся к этому разговору немного позже. Пока рано. — Кивнула. Позже, значит позже. — Лера, к какой расе ты принадлежишь?
— Человек, обычная женщина. — Ответила без задней мысли.
Рассказывать о себе было страшно. Сейчас все было страшно. Мозг вышел из аварийного состояния, когда нужно было просто спасти тело, и начал рассматривать ситуацию уже под другим углом. Маленькая каюта огромного космического корабля. Змей королевских кровей. А до этого изнасилование, похищение и чудная новость о муженьке, который испортил мою прекрасную размеренную жизнь. Испортил, забрал в свой страшный мир и спокойно себе трахал какую-то бабу! Впрочем, к последнему пункту претензий не было. А вот за то, что он не извинился, не объяснил, что произошло…. Просто сдал на руки бедняге Альтару и самоустранился, было обидно.
Сама не заметила, как дыхание участилось. В реальный мир вернул Асшарих. Одним движением я оказалась усажена на змеиный хвост. Как ни странно, это помогло успокоиться.
— Не бойсссяяя. Уже всссссе хорошшшшшооооо.
И шипение этого существа тоже помогало прийти в себя. Положила в рот несколько кусочков мяса. Стало совсем хорошо. Только после того, как я успокоилась, Ас продолжил.
— Я хочу узнать о тебе больше. Но, если неприятно, можешь не отвечать на вопросы.
Валера в голове хмыкнул, Матреха промолчал, а мозг отметил, что вариантов обойтись без вопросов, змей не рассматривал.
— А ничего, что я на тебе сижу. Мне кажется, что это как-то неправильно.
Судя по тем знаниям, что Альтар заложил в мою голову, змеи народ не тактильный. Их этикет даже рукопожатий не предусматривает. Поклоны на пионерском расстоянии и не более того. Только ближний круг позволяет себе обнимашки и прочие вольности. С хвостом все было еще сложнее и запутанней. Разобраться в этом переплетении информации я пока не смогла, но главное вычленила: трогать нельзя. Сидеть тем более.
Принц на мой вопрос загадочно улыбнулся.
— На мне сидеть можно. Но только на мне. Остальные это примут за серьезное оскорбление. — Ответ не удовлетворил. Но на людях решила не злоупотреблять разрешением. Все же принц.
Господи, какое «на людях»?! Доберемся до академии, и больше не увидимся. Два дня всего. Стало немного грустно.
— Вкусно? — Кивнула. Было действительно вкусно. — Расскажешь о себе?
— Что ты хочешь узнать?
— Все. Но, я понимаю, что ты меня совсем не знаешь, и к откровениям пока не готова. Поэтому расскажи только то, что захочешь. — Он снова улыбнулся. Только теперь уже ласково. — Земля относится к закрытым планетам. Мы не вмешиваемся в ее развитие, также запрещены любые виды контактов с населением планеты. Поэтому попасть сюда ты не могла. Только если кто-то незаконно проник на планету, либо причины твоего появления были настолько серьезными, что Совет дал спецразрешение. Но мне об этом ничего не докладывали.
— Тебе обо всем докладывают, что происходит в галактике?
— Всегда, — снова улыбнулся, — это моя работа.
— Думаю, что основания были более чем законные. — Врать не стала. Тем более, Альтар говорил о каком-то разрешении. — Это не самая приятная тема для обсуждения. — Опустила глаза в тарелку и попыталась перевести тему. — Почему мне так спокойно с тобой? Не пойми меня неправильно. Но, я очень боюсь змей и всего что с этим связано. Ты как-то на меня воздействуешь?
Валера в голове заржал, но от комментариев удержался. Матреха явно подавился. Наг подтянул ближе к себе.
— Нет. Я никак не могу на тебя воздействовать. Просто, ты чувствуешь, что я для тебя не опасен. Наоборот. Змей всегда станет на твою защиту. И… — на секунду запнулся, — это правильно, что ты не боишься. Я потом все объясню. Сколько тебе лет?
— Тридцать два.
— Чем ты занималась дома?
— Сначала училась, потом работала.
— Я видел твои медицинские показания, — в голове начала прокручивать варианты, возможно, он уже связался с Альтаром, и рассказал, где я нахожусь? И что тогда? Меня отправят на «Немесиду». Прямо в лапы «любимого мужа»? Сердце тревожно забилось. Принц продолжил. — Я извлек информацию из восстановительной капсулы.
Выдохнула с облегчением. Значит, ни с кем не связался. Сейчас главное попасть в академию. А там, что-то решу. Судя по тому, как ректор вцепился в грязную девчонку, я ему нужна. Буду надеяться, что нужна сильно. Возвращаться к каранитам пока не хочется.
— Из медицинской карты я знаю, что ты совершенно здорова. Но еще ни разу не рожала. На твоей планете к этому возрасту самки уже имеют по два — три детеныша.
Дети? При чем тут дети?
Стало обидно. Потому что этот потрясающий наг видит во мне инкубатор. Просто самку для рождения нага? Просто ксерокс? Обида сконцентрировалась где-то в груди и поднялась тяжелым комом к горлу. Мозг пробовал оставаться в режиме рационального мышления. Но чувства, как это водится уже захватили весь организм.
— Все в порядке?
Слезы уже были готовы бурным потоком вырваться наружу.
— В порядке, — стараясь держать лицо, слезла с хвоста.
Видимо, мое поведение ввело в состояние растерянности. Мешать он не стал.
— Покиньте, пожалуйста, каюту.
Принц скользнул по мне непонимающим взглядом. «Собрал» хвост и молча вышел. Как только широкая мужская спина скрылась, из меня хлынул очередной водопад эмоций. Матреха тихо спустился с потолка и подставил мохнатый бок для рыданий.
Из комнаты Леры выходил в смешанных чувствах. Малышка плакала. А я понимал что нужно уйти. Дать самочке время, выплеснуть свои эмоции. Да и мне стоило разобраться во всем, что произошло.
Рядом с Лерой остался Арахнид. Как ни странно, этому восьминогому подростку я доверял. Он признал малышку хозяйкой. А значит, преданней телохранителя не найти. Хотя, видеть в этой роли шелкового паука было как минимум странно.
Немного постояв у двери, поднялся в свой кабинет. Вызвал Фариду. Лирийка выполняла на корабле роль управляющего. Занималась размещением гостей, закупками провизии, следила за работой обслуживающего персонала. Но то, что я увидел несколько часов назад, поставило под вопрос наше дальнейшее сотрудничество.
Лирийка вошла через несколько минут. Низко поклонилась и потупила глаза в сторону. Жестом показал ей на кресло.
— Докладывай.
Фарида подняла глаза и немного расслабилась. Лирийцы славятся как несравненные эмпаты. Но даже с их даром сложно улавливать истинное настроение нагаата. Самка, не чувствуя подвоха, начала рассказывать о пополненных запасах провизии, мелких провинностях слуг и вновь прибывших гостях. Оказывается, сам Шентарах пожаловал в гости на «Северный Ветер» и ожидает пока я его приму. Что ж, очень кстати. Только старому интригану придется подождать.
— Рей Шентарах попросил доставить его дочь. Приказать отправить за ней шатл? — Фарида достала планшет.
— Нет. Рия Шалаймах сейчас направляется в военную академию.
— Но….
— Я разве интересовался твоим мнением?
— Нет. — Фарида стушевалась.
— Хорошо. Продолжай.
— Прибывшую самку разместили в гостевом отсеке. Арахнид отказался ее покидать. Остался в апартаментах.
— Покормили?
— Да. Все как обычно.
— Как обычно говоришь? — Отложил в сторону отчет о работе корабля и поднял глаза, — а с каких это пор, гостевые отсеки у нас переехали в нижний трюм? — Фарида побледнела. Лицо стало похоже на меловую пыль в заброшенных рудниках. — И чем же вы кормили мою Кевали?
Услышав про Кевали, Лирийка вжала голову в плечи и начала что-то невнятно бормотать.
— Ваша Кевали? Этого… Этого не может быть. Браслет…. У Вас… — Она посмотрела на руку, где красовались два брачных браслета и вжалась в спинку кресла. — Но разве ….
— Моя Кевали сейчас, по твоей милости, сидит на нижнем этаже в тесной каморке в обнимку с арахнидом. И категорически отказывается менять апартаменты. Поэтому ты, возьмешь, и подготовишь мне соседнюю каюту.
— Но, это невозможно. Эта оборванка не может быть Кевали!
Тут змей вырвался наружу. Спустя мгновенье почувствовал тонкое лирийское горло под пальцами и прошипел:
— Эта оборванка единссссственная насссссследници императрицы Сссссантаны Хххаритасссс. Будущщщаая императрица Ниракара. Ссссуууупрррруга Маррррркуссса Сантана Ххххаритассс. И моя еддддиииинссственнная Кеваллллиии. Всссееее поняла?
Она поняла все. Разжал пальцы. Фарида упала на пол.
— Я…. Я всегда…. Всегда ваша….
Из глаз служанки текли слезы. Еще одна жертва змеиного обаяния. Все самки падки на змеиные ласки. Те, кто пробовал. И те, кто только об этом мечтает. О мечтах Фариды я догадывался. Запах возбуждения скрыть невозможно. Пока она не переходила границ, и это не мешало, я готов был выполнять условия контракта. Но, не сейчас.
— Глупая, — выдохнул, опуская лицо на уровень ее глаз, — змей любит только однажды. И ты это всегда знала.
— Хотя бы одну ночь! Один раз. — Нежная рука потянулась к лицу. — И я больше никогда Вас об этом не попрошу.
— Не попросишь. — Согласился, стараясь скрыть раздражение в голосе. А ведь она меня даже когда-то привлекала. Хорошо, что не поддался. — Твой контракт расторгнут. Тебя высадят на ближайшей станции. А до тех пор, Фарида, не смей покидать каюту.
Самку вывели телохранители. Отдал короткие распоряжения по поводу комнат и Шентараха. Со змеем встречусь завтра. Сегодня меня интересует лишь состояние Леры. Навесил звуконепроницаемый полог и вызвал «Немесиду».
Альтар после нашего недавнего разговора стал выглядеть немного лучше. Кожа доктора посветлела и почти вернулась к своему нормальному оттенку. А вот сказать того же о Маркусе было нельзя. Лицо каранита заострилось, под глазами залегли черные тени. Было видно, что эти дни дались ему нелегко.
— Как она? — Его Императорское высочество нервно пригладил пятерней волосы, и лихорадочно сверкал глазами, неосознанно ища на экране жену.
Надо же, никогда не видел его в таком состоянии. Друзьями, мы, конечно, не были. Но были знакомы довольно не плохо. И такое поведение Маркусу не свойственно. Другое дело, не знаю, как бы я выглядел на его месте.
— С учетом всего, что с ней произошло — нормально.
В отличие от императорского отпрыска, Альтар уже взял себя в руки и был готов к конструктивному диалогу.
— Медицинские показания с нее сняли?
— Только те, что я достал из вашей капсулы. Файл на коммуникаторе.
— Этого не достаточно, — доктор пытался держать лицо, но пульсирующая жилка на шее выдавала его нервозность.
— Достаточно.
— Нет. За эти несколько дней в лесу с организмом девочки могло произойти все, что угодно! Переохлаждение, перегрев, недостаток питания, просто сильный стресс. Ваше Высочество, Вы просто не понимаете, насколько хрупка самка! Ее тело не адаптировано к жизни в наших условиях. Малышку срочно нужно поместить в регенератор!
— Ммммм…. Доктор Шарифим, — перешел на официальный тон, — у вас же есть степень по психологии закрытых рас? — Симаниец кивнул в ответ. — Тогда скажите мне, согласиться ли Лера снова лечь в регенератор, после того, как ее чуть не продали на аукционе вместе с этим устройством?
Доктор зло сверкнул глазами, но промолчал. Я лучше его понимал, что диагностика малышке не помешает. Но сейчас это делать нельзя. По крайней мере, до тех пор, пока она мне не доверяет.
— Асшарих, — вмешался в разговор Маркус, — я хочу ее видеть.
— Боюсь, что это не возможно.
— Я ее муж!
— Это ничего не значит. Тем более что она моя Кевали!
Новость о новом статусе Валерии вызвала некое замешательство. На самом деле, распространяться об этом, пока девочка не окажется в безопасности, мне не хотелось. Во — первых, у меня были враги. А во-вторых возможный союз нагаатов и каранитов мог не понравиться некоторым не самым приятным личностям. Но слова уже были сказаны. Оставалось только надеяться на благоразумие этой сладкой парочки.
— Она еще не надела брачный браслет! — Маркус начал медленно трансформироваться.
— Тебя она тожжжжееее мужжжжееем не приссззззззнаааала! Меток нет! Сззззаааконнн для насссс единнн. Право пары первооочередноооо. Осссобеееннно, поссссле того, что ты натворил!
В кабинете наступила тишина. Каранит знал, что я прав. А еще знал, что при первой возможности я разорву его тело на мелкие клочки. Уже бы разорвал. Только боюсь, что малышка не будет в восторге.
— Ваше высочество, успокойтесь. — Снова появился Альтар. — Сейчас важно здоровье Валерии.
Пришлось признать, его правоту. Тем более что связался я с ними не ради дружеской беседы.
- Альтар, из медицинских данных, что попали мне в руки было ясно, что самочка полностью здорова. Но, еще ни разу не была беременна. Это правда?
Симаниец нахмурился. Даже через голограмму я чувствовал, как его терпение подходит к концу. Только выбора у них нет. Или я, или могут забыть о Лере. Второй вариант, конечно, меня бы больше устроил. Но ввиду высокого положения Кевали, это было не возможно.
— Если Вас волнует, сможет ли девочка родить для Вас детенышей, то могу с абсолютной уверенностью заявить, что сможет. И с высокой долей вероятности, они будут чистокровными нагаатами. Вам не придется искать любовницу или отказываться от Кевали.
Слова симанийца взбесили. Как вообще этот смертник мог подумать такое?! Не то, что произнести вслух.
— Меня интерресссссуетттт нет ли у моей Кевали на Зззземлееее дддеееетееенышшшшшеййй, которыыыеее нужжжжждаюююютссяяяя в матери! И ессслллииии их наличие от меня сссскрылии, и моя девочка будет сссстрадать, я ввааасссс обоих порвууу на часссстииии.
— Нет, — Маркус выдохнул с каким-то явным облегчением. — У нее нет на Земле ни детей, ни мужа. Лера жила одна.
— Одна?
— Да, — подтвердил слова Маркуса врач. — Валерия жила самостоятельно. Без опеки рода и супруга. Для нее это нормально.
— А на что она жила?
— На Земле женщины работают. Не все, но большая часть. — Кивнул в ответ. С эту информацию придется осмыслить.
— Хорошо. Что я еще должен знать?
— Лера, — Маркус запнулся, — она не хотела детенышей. Когда я ее нашел, она пила что-то, чтобы не наступила беременность. Поэтому….
Каранит запнулся. А я будто прочувствовал всю его боль. И порадовался. Потому что если бы самочка забеременела, то вряд ли согласилась сохранить детеныша после того, что с ней сделали.
— Я понял.
— Асшарих, — Маркус остановил меня как раз тогда, когда я уже хотел выключить связь, — я прошу у тебя разрешения ухаживать за Кевали, и претендовать на роль второго мужа.
— Только после того, как я буду уверен в том, что ты для нее безопасен.
Разговор с Маркусом и Альтаром многое расставил на свои места. Не мешало бы проверить, как там дела у Кевали. По связи чувствовал, что самочка спит. Наверное, стоит подождать, пока она проснется, и попробовать еще раз поговорить.
Система безопасности оповестила о приходе гостей. Возле дверей ждал Кай. Руанец принадлежал к близкому кругу друзей. Заодно выполнял функции капитана. В отличие от меня, Кай получал от этого удовольствие.
— Мирного космоса.
— Тихих звезд. Садись. Надеюсь, у нас все штатно?
— Если не считать заточение Фариды, то все как обычно. — Упоминание лирийки заставило скривиться.
— Контракт с ней расторгнут. Организуй ее возвращение на планету.
— Не буду спрашивать, что произошло. — Кивнул Кай, и сделал несколько записей в планшете. — Вообще, я пришел поговорить не об этом. У нас новые пассажиры на борту. Ты же понимаешь, что самочка и шелковый арахнид не самый подходящий персонал для «Ночного ветра».
— При чем тут персонал?
— Фарида сказала, что ты пополнил штат сотрудников. — Будто не замечая моей трансформации, Кай продолжил вещать. — Надеюсь, не стоит пояснять, что это не самое разумное решение? Самочка не пригодна, для такой работы. Да и слишком привлекательна. Будет много скандалов. Давай я ее заберу к себе. У меня дом на Ниракаре. Там о ней позаботятся. Все расходы возьму на себя.
— Ещщщщщееее одно ссссловооо, и я ззззабуду о нашшшшееееей друууушшшшбе! Не ссссмеееейййй приближжжжжааатьсссся к Кевали!!!!
Вместо того чтобы испугаться, Кай расплылся в улыбке. Его суровое, изуродованное шрамами лицо смягчилось. Четыре руки гиганта сложились в замок. И в целом, он стал напоминать пранского кота. Только пушистых ушей не хватало.
— Значит, это правда?
— Прафффдааа.
— Тогда, какого хрена твоя Кевали делает в той каморке?
Руанец, по — хозяйски, налил себе в стакан паучье пойло и закурил контрабандную сигару. Я бы и сам хотел знать ответ на его вопрос. Легкое чувство вины, перед моей девочкой не давало покоя. Теперь я по-настоящему жалел о том, что не почувствовал рождения Леры. И не успел подготовиться к встрече.
— Фариду увезут через восемь часов. — Порадовал друг. — У меня как раз на Лирию бойцы в увольнение собрались. Заодно и сопроводят. Кевали в твою каюту переселить или смежную? Знаю, что ты бы предпочел свои апартаменты. Но, похоже, у вас не совсем классические отношения?
— Она не хочет переселяться. — Если друг и удивился сказанному, вида не подал. — Я перееду вниз. На время моего отсутствия «Ночной Ветер» будет полностью на тебе. Отчеты в стандартном режиме.
— Долго тебя не будет?
— Посмотрим, как сложится. — Пожал плечами. — Поиграю семестр в преподавателя. А там видно будет. Не хочу оставлять Кевали без присмотра.
— Она знает, что ты ее пара?
— Нет. И тебя прошу об этом не распространяться.
— А мне казалось, что любая самка галактики писалась бы от радости, услышав такую новость.
— Как видишь, не любая. — Выдохнул, прикидывая, стоит ли последовать примеру друга и залезть в коробку с сигарами.
Как бы то ни было, я был счастлив. Кевали, это смысл жизни нага. Даже, в таких обстоятельствах. По-хорошему, все самое страшное позади. Лера в безопасности. Теперь она будет всегда под присмотром. Пройдет несколько недель, и малышка ко мне привыкнет. Связь заработает в двустороннем порядке.
Настоящей проблемой может стать Маркус. Да и Альтар предпримет попытку быть рядом с Кевали. Уже то, что каранит попросил разрешение претендовать на место второго мужа Кевали, говорило о многом.
— Кай, как думаешь, на каранитов можно как-то воздействовать?
— Вряд ли. А почему спрашиваешь?
— Да так, не суть.
Крепкий сон и слезы явно пошли на пользу. Открыла глаза, если верить корабельному освещению, ранним утром. Я уже не чувствовала себя обманутой, обиженной и несчастной. Да и перед нагом за свое поведение было, мягко говоря, стыдно. Он вроде старается помочь, а я принцеску включила. Матреха мое пробуждение проигнорировал и остался наверху. А я, не теряя времени, пошла приводить себя в порядок.
За ночь в ванной появился полный комплект разнообразных гигиенических мелочей. Правда, для меня это все было новым и непонятным. Пришлось прибегнуть к помощи Валеры. Так как вода на борту огромная роскошь, в ходу были различные молекулярные очистители. Больше всего мою тонкую девичью натуру порадовал гаджет для полости рта. Что-то напоминающее привычную электрическую щетку, только с разноцветными лампочками вместо щетины и отдельной насадкой для очистки клыков. А еще нашла «мягкую» пижаму, удобный спортивный костюм бежевого цвета и несколько пар обуви на плоском ходу. Радости моей не было предела. Наконец-то нормальная одежда.
Из ванной вышла в приподнятом настроении и увидела Асшариха собственной персоной. Мужчина сосредоточенно сервировал столик на три персоны. Правда, третья персона, спускаться с потолка не спешила. Я застыла в дверях, засмотревшись на широкую спину и сильные руки змея. Волосы нага сегодня были собраны в сложную низкую косу и украшены массивной серебряной заколкой. Правда, стоял он на привычных двух ногах. Даже стало чуть-чуть, жаль. В образе рептилии мужчина смотрелся как-то более естественно.
— Доброе утро, — решила обозначить свое присутствие.
Асшарих повернулся ко мне лицом, и сердце пропустило несколько ударов. Ну, вот как можно быть таким…. Даже слов нет, каким. Рядом с этим змеем я растекалась как малолетняя школьница при виде старшеклассника. Сердце пускалось вскачь, живот стягивало спазмом, а все умные мысли куда-то исчезали. Ах да, я же хотела извиниться.
— Тихих звезд. — Мужчина улыбнулся. Стало как-то по-особенному тепло. — Поешь со мной?
Кивнула, и сделала шаг навстречу. Интересно, а если бы я отказалась, он бы все собрал и ушел? Или только свою порцию? Или просто ушел? Не думаю, что на космическом корабле принято раскидываться едой.
— Я бы хотела извиниться перед Вами.
— Мы перешли на «ты». — Наг усадил меня за стол и положил на тарелку кусок чего-то напоминающего творожную запеканку. — Тебе не за что извиняться.
— На самом деле есть. Мое поведение вчера было, мягко говоря, некрасивым. Я не хотела Вас…. Тебя обидеть. Просто, мне еще немного страшно. И я не знаю, как себя вести.
— Лера, — Ас накрыл ладонью мою руку, — ты не сделала ничего, за что тебе могло бы быть стыдно. А вот мне действительно нужно принести тебе извинения. — Вопросительно приподняла брови. Вот такого поворота событий я не ожидала. — Только выслушай меня, пожалуйста, и постарайся воспринять то, что я скажу максимально спокойно. Ну, или, хотя бы не закрывайся от меня. Я всего лишь хочу быть с тобой честным.
Вопросов стало еще больше. Но я утвердительно кивнула. Асшарих напрягся.
— Для начала, я бы тебе хотел пояснить, почему интересовался наличием у тебя детенышей. — Кивнула, мол, готова выслушать. — Мы не можем вернуть тебя на Землю. Хотя бы потому, что генные блоки в твоем организме были сняты. И объяснить увеличившуюся продолжительность жизни и отсутствие признаков старения будет крайне сложно. — Еще раз кивнула. — Но, я предположил, что у тебя дома могло остаться потомство, которое нуждается в матери. И его нужно забрать.
— Нет. У меня нет детей. — Ответила я, и возблагодарила мир за современную контрацепцию. Потому что если бы у меня остались дома дети, я бы просто сошла с ума здесь. И никакие блоки меня бы тут не удержали. А вот то, что змей подумал о моих несуществующих малышах, тронуло до глубины души. Из него бы получился чудесный отец. Наверное.
— Можно узнать, почему?
— Потому что, всегда считала, что малыша нужно рожать от любящего и любимого мужчины. У меня такого не было. — Асшарих кивнул и как-то расслабился. — А что еще ты мне хотел рассказать?
Мужчина задумался. Видимо, подбирал слова. Или рассуждал над тем, стоит ли мне это рассказывать.
— Лера, что ты знаешь о нагах?
— Не много. Чуть — чуть этикет, чуть-чуть вашей истории, особенности физиологии и анатомии.
— А про парность?
— Только то, что у вас есть истинные пары. Правда, не у всех. И что вы чувствуете рождение пары. И то, что твоя пара пока не родилась. По крайней мере, на уровне сплетен ходит такая информация.
Змей кивнул и снова задумался. А я пыталась по лицу определить ход его мыслей. Бесполезно. С таким контролем мимики можно играть в покер. Или служить в разведке. Хотя нет. Для разведки он слишком привлекателен.
— Все верно. Кроме последнего. Моя пара родилась. Просто, я ее не чувствовал. То ли потому что она жила в закрытом мире, и у нас не было шансов встретиться, то ли потому что стала ей всего несколько дней назад.
Его слова меня немного расстроили. Признаться себе в том, что принц мне нравился я пока не решалась. Не хотелось бы собирать себя по частям от того, что мои надежды не оправдались. Но осознание того, что он все же принадлежит другой, задело. Надо будет держаться от него подальше.
— Зачем, Вы мне это рассказываете?
— Видишь, эти браслеты? — Мужчина протянул вперед правую руку. На ней действительно находились два серебрянных браслета. Один широкий, второй немного уже. — Это брачные браслеты нагов. Этот браслет появляется у нас на руке в день первого совершеннолетия. А потом, когда приходит время, делится на две части. Широкий обод навсегда останется на моей руке. А узкий, снимешь ты, когда будешь готова стать моей женой.
Я молча открывала и закрывала рот. Одна часть меня рвалась в пляс, с криком «он мой!», «совсем мой», «до кончика хвоста мой». Вторая предлагала первой заткнуться и быстро бежать. Потому что я женщина, а он змей. И принц. И вообще, как такое возможно? А тот кусок мозга, что оставался в трезвом уме напомнил, что кто-то уже успел вляпаться в странную разновидность местного брака.
— Я…. Но….
— Не нужно ничего отвечать. Знаю, что мой вид для тебя я немного экзотичен. Но поверь, я сделаю все, чтобы ты ко мне привыкла и приняла.
— Ас, — выдохнула, — дело не только в этом. Я…. Я уже….
— Я знаю о Маркусе. — А вот теперь я действительно была шокирована. — Когда тебя похитили, императрица Сантана обратилась к моей матери за помощью.
— Но тогда как я могу стать твоей женой, если….
— У нас практикуется многомужество. Для большинства высших рас это традиционная форма брака. — Эту информацию я приняла к сведению, стараясь не давать ей эмоциональную оценку. — Маркус просил разрешение видеться с тобой. И возможность претендовать на роль второго супруга.
— Это как?
— Иногда у самки может быть несколько истинных. Это нормально. Для нас.
— И ты дал разрешение?
— Нет. — Выдохнула, не скрывая облегчения. — Пока я не буду уверен, что он для тебя безопасен, вы не встретитесь.
— Спасибо. — А что еще было сказать? Нужно как — то уложить в своем сознании всю полученную информацию. И не только. Теперь у меня есть…. Пара? Вот так просто? И обязанности перед академией. Кстати, об этом. — Я хотела спросить, а почему ты преподаешь в академии? Мне казалось, что у членов королевской семьи есть более важные дела?
— Не хочу оставлять тебя одну. Считай, что я взял отпуск.
— Так себе отпуск.
— Зато, у нас будет время узнать друг — друга лучше. Ты уже обдумала программу обучения?
Я закрылся в кабинете, чтобы обдумать последние события. В чем-то Асшарих был прав. Встречаться с Лерой сейчас нельзя. Слишком много землянка пережила по моей вине. Изнасилование, похищение, дом аукционов. Не примет и не простит. Хоть Альтар и утверждает, что девочка не похожа на обычных самок, рисковать не стоило. По крайней мере до тех пор, пока не найду похитителя и заказчика. И не разберусь во всем, что со мной происходило в последние шесть месяцев. До тех пор, я действительно могу представлять опасность для Валерии.
Как бы не было больно признавать, под опекой нага Лера в большей безопасности, чем рядом со мной. Кевали, это не просто красивое название. Теперь, самый сильный нагаат галактики будет защищать свою пару ценой своей жизни. И не только своей. За безопасность супруги можно не переживать.
Немного успокаивало то, что Лера еще не сняла с руки Асшариха брачный браслет. Даже не уверен, что змей ей о нем рассказал. Впрочем, это дело времени. Асшарих добьется добровольного согласия Кевали на брак. А мне остается лишь надеяться на его лояльность и роль второго мужа. Хотя, сейчас я бы согласился быть и третьим, и четвертым. Лишь бы рядом с ней.
В ящике стола лежала синяя резинка для волос. Единственная вещь землянки, которую симаниец забыл утилизировать. Единственная вещь, сохранившая запах жены. Снова взял мягкий кружок в руки. Дешевые нитки, несколько волосков. Когда я взял Леру, в той мерзкой подворотне, этот невзрачный клочок ткани находился у нее на руке.
От воспоминаний становилось больно в груди. Ревность, тоска, чувство вины. Вот и все, что заполняло меня сейчас.
Еще одной проблемой стала Ланта. Возвращаться на Ниракар добровольно, бывшая любовница категорически отказалась. Единственный способ вернуть ее в родительский дом — лично передать главе рода. Сделать это в ближайшее время не мог.
После похищения Леры мы несколько суток потратили на поиски. Чтобы ускорить процесс, отец выслал отряд дознавателей. Но толку от них было мало. Ценное время упущено. Ситуацию спасла мама, обратившаяся за помощью к императрице Сахали. Когда наги согласились помочь, не поверил своим ушам. А потом, на связь вышел Асшарих. И все стало на свои места. Была найдена капсула, девушка и похититель. Зей объявлен в розыск. Впрочем, на поиски отправился личный отряд «призраков» Асшариха. Долго прятаться ублюдок не сможет. Это дело нескольких дней. Гораздо важнее найти того, кто это похищение организовал.
Тишину кабинета разорвал сигнал охраны. Под дверью стояла Ланта. Рия заметно злилась. С недавнего времени она не имела свободного доступа ни в мой кабинет, ни в спальню. Видеть ее не хотелось. Но самка была настойчива.
К тому времени, как дверь с тихим шорохом отъехала в сторону, Ланта взяла себя в руки и вернула образу кротость и покладистость.
— Благословенных звезд, — она слегка присела, как когда-то в начале нашего романа.
Странно, в первую встречу самка не вызвала во мне никакого отклика. Что же случилось потом? Почему я как одержимый ни дня не мог прожить без этих глаз?
— Тихого космоса, — поприветствовал в ответ, — что тебя привело ко мне?
— Ты не был на ужине. Я подумала, что ты не откажешься поесть вместе со мной?
— Ты же знаешь, что после заключения брака, каранит не может делить пищу с посторонними женщинами.
Ланта побледнела. Я знал, что эти слова заденут ее самолюбие. Но не более того. С тех пор, как сознание прояснилось, я стал четко улавливать эмоции окружающих. Сейчас, стоящая передо мной рия испытывала злость, досаду, ненависть. Но никак не любовь.
— Этот брак не настоящий.
Я закатал рукав, демонстрируя браслет. Брачная метка проступила, в тот момент, когда я просил Асшариха о встречах с Лерой. Именно тогда я по-настоящему принял ее в своем сердце. Признал женой не номинально, а всем своим существом.
Глаза любовницы расширились. Дыхание сбилось. В воздухе появился горьковатый аромат страха. Пока самка собиралась с мыслями, я почему-то подумал о лирийцах. Не понимаю, как им удается сохранить здоровую психику, ощущая такое количество чужих переживаний?
— Это ничего не значит. Ты меня любишь. У нас же все хорошо. Маркус, тебе не обязательно признавать землянку женой. Я приму ее выродка. Мы можем вернуть нашу любовь.
— Ланта, — очередная нападка на гипотетического детеныша Леры вызвала внутри волну возмущения, — ты же меня не любишь.
— Как ты можешь такое говорить?! Я была с тобой все эти месяцы!
— Я чувствую все твои эмоции. — Запах страха усилился. — К сожалению, ты настаиваешь на том, чтобы я лично вернул тебя в родительский дом. И я обязан выполнить это желание. Как только к нам на борт прибудут «призраки» Вешнената, мы отправимся домой.
— Призраки?
— Да. Валерию нашли. Она в порядке. И его императорское высочество Асшарих согласился лично помочь в расследовании похищения. — Информацию о том, что Лера стала его Кевали, пропустил.
— Она вернется?
— Нет. На «Немесиде», к сожалению, пока не безопасно.
— Мы возвращаемся домой? — Кивнул. — И ты будешь сопровождать меня в родительский дом?
— Как и обязывают традиции. — Подтвердил слова самки. Она заметно успокоилась. И даже приободрилась.
— Это правильно. Моя семья будет рада видеть тебя.
— Вас. — Поправил любовницу.
— Что?
— Мы больше не любовники. Будь любезна, обращаться к члену императорской семьи согласно заведенным правилам.
Вспышка злости, вперемешку с ненавистью озарила кабинет. Попытался в деталях запомнить не только слова рии, но и эмоции, мимику. Чувствовал, что это важно.
— Прошу прощения ваше императорское высочество. Я могу идти?
Кивнул. Ланта встала, поклонилась и твердой походкой покинула помещение. К сожалению, гости на этом не закончились.
К пункту назначения прибыли рано утром. Знаменитая на всю галактику военная академия спряталась на закрытой, и не самой дружелюбной планете, под названием Такерим. Скалы, холодный ветер, мерзкий моросящий дождь.
— Такерим не самое приятное место. Но на территории жилого комплекса созданы оптимальные условия почти для всех рас. Даже Матрехе будет комфортно. — Успокоил меня принц.
С момента нашего откровенного разговора прошло чуть меньше суток. Все это время Асшарих старался быть рядом. Лишь изредка покидал мою каюту по каким-то очень важным делам. Думаю, что и ночью, когда Морфей уволок меня в свой мир, наг был рядом. Слишком уж спокойно спалось.
— Почему здесь?
— Потому что нельзя воспитать хорошего воина в тепличных условиях. — Ответил Асшарих и погладил меня по спине. Табун мурашек пробежал по телу.
Спустя двадцать мнут, мы подлетели к учебному комплексу. Сама военная академия мало чем отличалась от планеты. Такая же суровая, величественная и мрачная. Валера, вкратце рассказал об этом учебном заведении. Но, его информация несколько отличалась от той, что была вложена в мою многострадальную голову Альтаром. Поэтому, слушала «внутренний голос» внимательно ровно до того момента, пока не поняла, что знания Валеры взяты ни откуда, ни будь, а из «Большого межгалактического справочника».
— А еще, это отличное место для практических занятий. — Решила поддержать разговор. Мы, как раз, влетели на маленьком космолете на местный аналог парковки. Такое же мрачное помещение с белой разметкой на полу. Странно. Я как-то иначе представляла «гараж» для звездолетов. Даже, была немного разочарована.
— Честно говоря, я надеялся, что мы обойдемся теорией.
— А разве выживать они будут теоретически?
Наг промолчал. Я почувствовала тихий отголосок недовольства и волнения. Ни своего. Подняла глаза на лицо змея. Оно по-прежнему ничего не выражало. Показалось.
— Обсудим это с Ханом. — Вместо ответа заключил наг. Называть его по имени все еще было как-то странно. — В любом случае, сначала лекционные занятия.
— Когда мы встретимся с ректором? И, мне же какие-то документы нужно оформить?
Что касается последнего, воображение лихо нарисовало, как я бегаю по бесконечным коридорам в поисках нужного кабинета, чтобы поставить очередную подпись. А если еще и медицинскую комиссию пройти придется, это может затянуться на много, очень много дней.
— Я все оформил.
— Ты? Но….
— Лера, — Асшарих «спрятал» хвост, чтобы я могла за ним успевать, — ты моя Кевали, и я имею право оформлять некоторые бумаги от твоего имени. Пойдем. Давно пора обедать, а мы еще даже до твоих апартаментов не дошли.
— Я думала, что пока не сняла браслет, не являюсь твоей женой.
Как разумная женщина с высшим юридическим образованием, должна была запаниковать. Ну, или испытать приступ беспокойства. Ни первого, ни второго, не произошло. Наоборот. Почувствовала облегчение. Хотя, ознакомиться с трудовым контрактом нужно. Я по-прежнему нахожусь в чужом мире, и ничего не знаю о мужчине, который имеет право «подписывать бумаги от моего лица».
Тем временем, наша троица вошла в темный и довольно узкий туннель. На шершавых стенах блестели капельки воды. Пахло сыростью.
— Не являешься, — наг нежно сжал мою ладошку, а Матреха резво бежал впереди, будто всю жизнь провел в этом коридоре, — но мне хочется о тебе заботиться. Не лишай меня этого удовольствия.
Лица его я не видела, но готова была спорить, что наг улыбается.
Связь с Кевали становилась крепче. К моменту прибытия на Такерим, я уже чувствовал не легкие отголоски ее эмоций, а полноценные переживания. Растерянность, радость, благодарность, доверие, симпатия. Это было прекрасно. Теперь я понимал братьев, готовых ползать брюхом по земле, перед своими парами. Нет ничего чудеснее, чем чувствовать свою пару. Понимать, что происходит у нее внутри. Быть рядом, в нужную минуту. Помогать. Оберегать. Просто дышать с ней одним воздухом. Последние сутки я ощущал себя самым счастливым нагом.
Омрачало картину только то, что Лера пока этого не ощущала. Связь была односторонней. И как бы мне не хотелось ускорить процесс сближения, подтолкнуть ее к соединению не мог. Это было бы не честно по отношению ни к самой девушке, ни к нашим отношениям. Змей требовал добровольного согласия. Обоюдного желания.
К тому моменту, как добрались до жилых корпусов, девушка немного повеселела. Не удивительно. Такерим славится своим мерзким климатом. Вряд ли кого-то будут радовать постоянный дождь, пробирающий до костей ветер и низкий сырой туман. Когда я был курсантом, эта серость вызывала стойкое желание отгрызть собственный хвост. С тех пор многое изменилось.
С помощью технологий, была создана зона, с пригодными для жизни климатическими показателями. В жилом секторе всегда поддерживалась оптимальная температура воздуха, воды, длительность светового дня. Так же, инженеры учли, что для представителей различных рас, эти параметры не одинаковые. Поэтому, весь комплекс делится на восемь зон. К счастью, Лере вполне подходил климат Вешнената, и мне не пришлось выдумывать, как поселиться рядом. В секторе было много солнца, зелени, воды. Благо, с последним пунктом проблем на этой планете не было.
— Здесь очень красиво. — Сказала Лера, когда мы вошли в жилую зону.
— Да, ученые и инженеры взяли за основу климат планеты нагаатов. — Девушка слегка удивилась, но вслух ничего не произнесла. — Я проверил, этот микроклимат тебе подходит. Поэтому, мы сможем жить рядом.
— А если бы не подошел? — Лера вопросительно приподняла бровь и улыбнулась.
— Жили бы в других условиях.
Кажется, ответ Кевали понравился.
Жилой сектор вызвал если не дикий восторг, то восхищенное «ах!». Зелень, солнце, журчание воды. Казалось, что за вон теми кустами должен был быть водопад. Но, водопада не было. Было несколько пятиэтажных домов, два тренировочных поля, и огромная «лужайка». В целом, мило. Даже уютно.
— Нам сюда, — Асшарих указал на невысокий многоквартирный (если это можно так назвать) дом. — Здесь живут преподаватели.
— А студенты?
— Курсанты первого года живут в казармах. — Наг кивнул на длинные сооружения в два этажа.
— А потом?
— Потом новичков распределят по факультетам, в зависимости от способностей и расселят по общежитиям. Хочешь, посмотреть? — Асшарих повернулся ко мне лицом, и глупое сердце забилось быстрее.
Я кивнула. А сама подумала о том, что было бы рада, если бы я ему просто нравилась, а не была загадочной Кевали, которую змей обязан оберегать. Возможно, он бы даже смог меня полюбить. Как — то остро захотелось, чтобы он меня любил. Просто, по-человечески. Без всяких надо и условностей. Захотелось быть любимой женщиной, а не обязанностью, которую навязала загадочная вселенная.
Вообще, неплохо было бы разобраться в этой «парности». Альтар говорил, что и для Маркуса я была чем-то подобным. Только, это не мешало караниту меня ненавидеть. Тем более, у него уже была на тот момент любимая женщина. Мне бы тоже не понравилась перспектива выйти замуж за незнакомого человека, имея в наличие вторую половину. Хотя, это его поступок не оправдывает. Возможно, Асшарих просто более порядочный, благородный и не отягощен отношениями. Не более того.
— Почему ни сразу по общежитиям?
На самом деле, мне не было интересно, почему новичкам приходится жить в казарме, которая при ближайшем рассмотрении ничего общего с привычной для меня, «казармой» не имела. Курсанты, которые пока еще не прибыли, размещались в комнатах по четыре особи. Комнаты были оборудованы очистительными кабинами, туалетами, приборами для очистки одежды и маленькими кухнями, типа «американка».
— Это просто традиция. — Ответил наг. — А еще это помогает понять, высокородным задницам, что они здесь такие же курсанты, как и остальные.
— Ты тоже был высокородной задницей?
— Был, — лицо нага стало задумчивым, — причем самой огромной задницей, которую видела эта академия! — И показал руками масштаб катастрофы.
Через мгновенье, пустое помещение наполнилось смехом. Даже Матреха не смог удержаться, и перекатился на спину, обхватив брюшко лапками.
— А почему, в этой комнате только одна кровать? — Успокоившись, спросила я.
— Здесь будет жить Шалаймах.
— Я думала, она откажется.
— Она тоже так думала. Но закон говорит о том, что если претендент на обучение прошел вступительный экзамен, отказаться от обучения он уже не может.
— Но, есть же исключения?
— Есть. Но считай, что это ее наказание.
— За что?
Асшарих нежно провел пятерней по моим волосам.
— За это. Пойдем, мы все еще не добрались до дома.
Апартаментов, пригодных для проживания самочки, в академии не было. Как и домов, для семей. В этом просто не было необходимости. Пришлось выбирать самое просторное жилье из того, что было. Спальня, гостиная, небольшой кухонный отсек. Все по-военному просто и функционально. Не более. За такое размещение стало стыдно перед Кевали.
Я вспомнил маму, которая любит яркие цвета, разнообразные украшения и цветы. А что любит Лера? Я ведь ничего о ней не знал. Кроме той информации, которую прислал Маркус. Но, это все не то.
К тому моменту, когда мы подошли к двери жилого бокса, я почти передумал пускать ее внутрь. Остановило только то, что другого, более приличного варианта жилья не было.
— Вот, приложи руку сюда, — указал на сканер. Кевали послушно дотронулась ладонью до считывающего устройства. — Это вместо ключа.
— Удобно.
Дверь отъехала в сторону, и Лера сделала шаг вперед. А я, пока девушка не видела, перенес след ее ладони в память соседнего замка. Чтобы у Кевали была возможность прийти ко мне в любое время. Не уверен, что это может понадобиться. Но сама мысль об этом грела.
— Места не очень много, но…
— Мне все нравиться, — не дала мне оправдаться самочка, — Асшарих, ты зря волнуешься.
Она повернулась лицом, и я порадовался, что был в обычной гуманоидной форме. Скрывать возбуждение в естественной форме было бы гораздо сложнее. Малышка, в теплом спортивном костюме, вызывала острое желание взять ее здесь и сейчас. Арахнид, быстро уловив мое настроение, спрятался в соседнем помещении. Пошел вить новое гнездо. Готов спорить, не пройдет и двух суток, как потолок затянет плотное шелковое полотно.
Лера сделала шаг ко мне на встречу и улыбнулась. Тонкая ручка легла поверх черного мундира. И я почувствовал, как она волнуется.
— Не бойсссяяяя.
— Я не боюсь. Это другое. — Самочка покраснела и отвела взгляд в сторону. Теперь волновался я.
— Объяснишь?
— Это сложно. — Сделала шаг назад. Не позволил. Не мог ее отпустить. Змей хотел быть рядом. Я хотел быть рядом. И она тоже этого хотела.
— У поссстараюсссссь понять. Только нужно тебя покормить.
— Тут есть кухня? — Кивнул. — Я бы могла что-нибудь приготовить. Если ты поможешь с продуктами.
«Приготовить» прозвучало как-то самонадеянно с моей стороны. Спасло от позора только то, что его высочество о провианте позаботился заранее. Продукты были погружены в анабиоз. И все, что нам оставалось сделать, открыть специальные контейнеры и поместить их в аналог привычной микроволновки.
— Через два дня прилетят курсанты, и начнет работать столовая. — Просвещал меня Асшарих, накрывая на стол.
— А где ты живешь?
— Соседняя дверь, — мужчина взглядом указал на стену, — я внес твой отпечаток в систему безопасности, поэтому в любое время можешь заглянуть в гости.
Заглянуть в любое время — заманчиво. Особенно когда это любое время вечер. Особенно сейчас, когда время от времени меня накрывало волнами возбуждения. И не всегда моего возбуждения. Потому что ничего подобного я еще не ощущала. До кожного зуда хотелось упасть на брюхо, и обвиться вокруг его ног в ожидании ласки. Как — будто, внутри меня жил огромный, могущественный наг.
«
Он ел с удовольствием. Иногда поднимал глаза на меня, и подкладывал что-нибудь на тарелку. К моменту окончания диагностики, я была сыта и довольна. Только желание, коснуться мужчины становилось практически невыносимым. Внутренний змей шипел и умолял меня сделать это.
Я, видимо, слишком активно хлопала ресницами, потому что змей напрягся.
— Все в порядке?
Вместо ответа, я протянула руку, и провела ладонью по гладкой скуле. Волна удовольствия накрыла с головой, мурашки побежали по телу. Невероятно.
— Я…. Я тебя чувствую? Но…. Как такое возможно?
Хотела убрать руку, но змей не дал. Я снова ощутила острую необходимость в этом прикосновении.
— Кевали моя.
— Ас…. Я не понимаю. Точнее, понимаю, но мне бы хотелось…. Ты мне нравишься. Но, — Асшарих напрягся, — я бы хотела, чтобы ты меня просто любил. Я не хочу быть той, кого навязала тебе вселенная. Понимаешь?
Вместо ответа меня схватили сильные руки и прижали к груди. Сердце принца бешено колотилось. А меня накрывало совершенно невероятным коктейлем эмоций: радость, любовь, страх, ревность.
— Глупая…. Глупая малышшшшкаааа…. Моя малышшшшкааааа
С момента нашего прибытия на Такерим прошло два дня. Академия постепенно начала заполняться преподавателями и курсантами. К моменту первого построения (что-то типа линейки на первое сентября) у меня уже были согласованы учебные планы, заказаны наглядные пособия, и расписаны практические занятия. Последнее, к слову, ну очень не нравились Асшариху. Зато ректор был вполне всем доволен. И не только он. Некий «Верховный Совет» передал императорскому высочеству миллион благодарностей за то, что тот не препятствует Кевали служить всеобщему благу. Или как-то так. Самого Асшариха послание не восхитило, и он витиевато выругался. Из емкого монолога нага, я ничего не поняла. А Валера переводить категорически отказался.
Еще одно неожиданное послание прилетело из Ниракара. Императрица высказала свое восхищение моим поступком (каким именно, я так и не поняла), а также выразила надежду познакомиться лично. Видеофайл вызвал во мне смешанные чувства. С одной стороны, все выглядело достаточно формально. С другой, в глазах красивой женщины на экране я увидела что-то искреннее, доброе и родное. С помощью Асшариха записала видео ответ. От личного звонка воздержалась. Просто была не готова столкнуться с матерью Маркуса лицом к лицу. Наг заверил, что записи будет достаточно. И моя, вроде как, свекровь, прекрасно понимает сложившуюся ситуацию.
Преподавательский состав, как и ожидалось, самку в своем коллективе, воспринял не однозначно. Историю моего попадания в академию решили не афишировать. Для всех я была просто внезапно обретенная Кевали его императорского высочества. Женщиной, которой вздумалось поиграть в самостоятельность.
Как — то вечером, случайно подслушала часть разговор Асшариха с тролеподобным гуманоидом. Запомнить его имя я так и не удосужилась. Но знала, что зеленый пришелец отвечает за физическую подготовку курсантов.
— Не волнуйтесь Ваше высочество, она быстро наиграется, и попросится назад, в императорский дворец. Никто не станет подчиняться слабой самке.
Не знаю, что хотел ответить на это Асшарих, но троль, сам того не подозревая, озвучил мои самые страшные опасения. Не то чтобы мне впервые придется доказывать свою профессиональную состоятельность особям мужского пола. Но в той, прошлой жизни, все было проще и понятней. Ум, трудоспособность и хорошо поставленный удар правой, делали свое дело. Сейчас это все могло оказаться бесполезным. По сравнению с будущими подопечными (а с их личными делами ознакомилась подробно) я была слаба физически и совершенно не адаптирована к местным условиям. Не имела их врожденных способностей к регенерации, боевых форм и прочих полезных примочек. В общем, полный капец.
Асшарих, хоть и чувствовал мои внутренние метания, своего мнения не высказывал. За что была ему очень благодарна. Лишь накануне первого построения мужчина дал понять, что мы в любой момент можем покинуть академию и вернуться домой. Тем более, там все готово к нашему прибытию.
Отказаться от соблазна быть слабой женщиной, и перевалить все заботы на плечи сильного мужчины, оказалось сложнее, чем я думала. Только слова бабули о том, что даже на самого надежного мужа может упасть кирпич, а кушать хочется всегда, заставили взять себя в руки и пойти штурмовать карьерную лестницу.
«Торжественная линейка» прошла как в тумане. Курсанты собрались на огромном смотровом поле. Даже в самых смелых фантазиях я не могла представить такого количества существ в одной локации. Наги, арахниды, караниты, четырехрукие карианцы, синие симанийцы, и даже один, ну очень приметный дракон. В общем, почти весь этнический состав галактики. За исключением некоторых, совершенно неприспособленных к насилию рас.
Курсанты выстроились в соответствии со своим факультетом и курсом. Отдельно стояли новички. Их распределение по факультетам состоится только в конце учебного года. Особо выделялись мои старые знакомые. Теперь, я действительно могла сказать, что это наследники «высоких домов». Особая стать, твердый взгляд, подавляющая аура. Дракон и наги стояли плечом к плечу, устремив взгляд куда-то вдаль. И только Шалаймах пожирала взглядом то Асшариха, то Бадрана, который тоже оказался в преподавательском составе.
Преподаватели расположились на каменном возвышении. Так, чтобы курсанты могли их рассмотреть. Новость о том, что факультет дознавателей попадет под руководство великого и ужасного Асшариха, вызвало полный восторг собравшихся. А вот мой предмет, или моя личность, такой же популярностью не могли похвастаться. Но это было меньшим из зол. Потому что все самое веселое меня ждало уже через час.
Первый рабочий день превратился в бесконечную череду мелких бюрократических проволочек: сметы, графики, совершенно бездарные учебные планы, неподходящие информационные модули, устаревшие обучающие материалы.
В общем, теперь я понимаю, почему Хан так настаивал на моем присутствии в академии. Факультет дознавателей застрял в глубоком прошлом, где отпечатки снимали портативным сканером размером с некрупного дройда, а об этичности считывания воспоминаний даже не думали.
Самостоятельно во всем этом хаосе ректор разобраться не мог. Змей был отличным воином, талантливым управленцем, но в расследованиях ни черта не смыслил. Правда, и не скрывал этого.
Изучая очередной документ выпустил хвост от раздражения. Нужно было этим заниматься на много раньше. Перекроить учебный план для старших курсов будет не просто. И один я с этим вряд ли справлюсь. А доверить кому-то другому, после того, что увидел, не мог.
Отправив несколько запросов на «Ночной Ветер», и сообщение домой, прислушался к ощущениям.
Эмоциональное состояние Леры на первом построении вызывало тревогу. И хоть Матреха каждые полчаса сообщал, что с Кевали все хорошо, чувства покоя это не приносило. Лера нервничала. Попытался передать ей свою уверенность. Поддержку. Большего, к сожалению, сделать не мог. И это раздражало. Но Ханторас был прав. Лера должна не только адаптироваться в новой реальности, но и заслужить авторитет у курсантов. А моя опека ей в этом не поможет. Наоборот, сделает в глазах других еще более слабой.
Успокоил себя тем, что до окончания занятий осталась всего пара часов. А потом можно будет утащить мою хрупкую самочку домой. Огорчало, что не к себе домой.
График Кевали был синхронизирован с моим собственным. Чтобы не задерживаться на работе, и больше времени посвящать паре. Как бы то ни было, моя цель пребывания в академии, сблизиться с парой, а не совершать трудовые подвиги на благо Галактике. По крайней мере, так я рассудил в начале. Сейчас понимаю, что планы придется немного скорректировать. И обсудить это с Лерой.
Последней мысли улыбнулся. Надо же, как приятно об этом думать. Теперь я совершенно иначе посмотрел на совместные завтраки, поведение отца и братьев. А еще вспомнил о том, что у братьев, помимо Кевали, был еще и побратимы. И вот это уже тепла не вызвало. Чисто технически, побратимом мог считаться Маркус. Но Лера его не принимала как мужа. Меток на теле самки не было. И меня это радовало. Тем не менее, отмахиваться от Каранита глупо. Рано или поздно, он объявится. И тогда я буду должен дать ему разрешение на встречи с женой. Если, к тому времени Лера наденет брачный браслет.
Сегодня, судя по отчету Якоба, Маркус прибыл на Ниракар, чтобы вернуть любовницу в род. Вместе с отчетом пришел и видеофайл. Воспоминания наследника. Якоб утверждал, что Маркус сам снял блоки и разрешил скопировать воспоминания за последние два цикла. А еще передал просьбу Альтара, разрешить ему пообщаться с Кевали. Это тоже, нужно было обсудить с Лерой.
Файл с воспоминаниями Маркуса решил начать просматривать у себя. Оставлять подобную информацию в кабинете не хотелось. Мало ли желающих засунуть нос в чужие дела. Тем более, когда эти дела касаются самых влиятельных лиц космоса.
По пути в учебный корпус встретил Хана. Друг явно был взволнован. Язык длинной лентой то и дело прощупывал воздух, кончик хвоста дергался из стороны в сторону.
— Что случилось?
— Твоя Кевали на восточном полигоне!
Стоит ли говорить, что до полигона мы добрались за считанные минуты? Площадка, на которую занесло Леру находилась в самом суровом секторе академии. Зона была создана специально для тренировки боевых арахнидов. Туннели, подвижные боевые площадки, зыбучие пески, экстремально низкие температуры. Просто так туда попасть невозможно. Еще больше вопросов вызывали эмоции Кевали. Спокойствие, уверенность, сила. На фоне оглушительных стонов и просьб о пощаде, все это сбивало с толку.
— Что здесь происходит?
А происходило невероятное. Моя маленькая самочка стояла в центре поля и зычным голосом отдавала команды пяти десяткам самцов. Те пытались пройти полосу препятствий. Хорошо, что предпочтение было отдано полосе первого уровня сложности. В противном случае, кому-то пришлось бы отправлять скорбные письма.
- Кажется, — Бадран встал рядом с нами, — рия Валерия решила наглядно объяснить курсантам, зачем ввели ее предмет.
— А на словах они не поняли? — Восхищенно спросил Ханторас.
Я перевел взгляд на поле, где представители самых сильных рас еле переставляли ноги, в надежде на скорое окончание «урока». Несколько курсантов несли на себе белоснежные коконы. Нет. Несли это слишком сильно сказано. Тащили.
— А это что за мешки?
— Это курсанты, которые попытались поставить под сомнение авторитет рии. Один зариец и два перевертыша.
— А почему они не порвут сеть?
— Не могут.
Мы с Ханом непонимающе посмотрели на Бадрана. Тот обреченно выдохнул, и пояснил, словно новорожденным:
— Физическое истощение. Ваша Кевали измотала их до такой степени, что перекинуться в боевую форму они не смогут до утра.
Этот день я не забуду никогда. Испытывать таких эмоций мне еще не приходилось. Даже, в тот момент, когда очнулась на «Немесиде», или бежала от преследователей в лес. И даже сайкер, после того как в аудиторию вошли первые «ученики», показался просто невоспитанным зверьком. Это были не обещанные Ханом первокурсники. Нет. Эта чешуйчатая сволочь в последний момент поменяла расписание. Вместо новобранцев в класс вошли выпускники элитного боевого факультета. Это уже были не мальчики, прибежавшие в академию за военной романтикой и подвигами. Передо мной стояли воины, попробовавшие первую кровь. Боевая десятка Вессарии.
Мужчины, нет, самцы, вальяжно развалились в креслах, и, демонстративно не обращая на меня внимания, перебрасывались похабными шуточками. Не осталась без внимания небрежная форма, закатанные рукава, ослабленные ремни.
Усугубляла ситуацию расовая принадлежность всех десятерых. Только двух виссарийцев хватило бы для того, чтобы изрядно подпортить мне жизнь. Эти высокие, мускулистые гуманоиды цвета индиго признавали только силу. Женщины для них были не более чем средство для размножения. А так как проблем с рождаемостью у расы не было, а самок, ввиду агрессивного темперамента мужчин было гораздо больше…. Короче, на уважение и джентельменское поведение рассчитывать не стоило.
Еще один интересный экземпляр расположился в первом ряду, и внимательно рассматривал Матреху. Зариец. Человек — птица. Высокий, худой, бледный. Такая внешность вполне бы сошла за иллюстрацию к фантастическому роману, про вампиров. Пара огромных вороньих крыльев была сложена у мужчины за спиной. Интересно, а сидеть они ему не мешают?
У зарийцев, как и у виссарийцев, парности не было. Если верить оперативной сводке, которую предоставил Валера, тут преобладали классические браки. Мама, папа и пернатый выводок. Более того, молодых зарийцев учат оберегать слабых и не нападать без острой необходимости. Надеюсь, что этот тип с черными волосами и крючковатым носом, получил классическое воспитание. Арахнида взгляд студента ни сколько не смущал. Матреха, со скучающим видом, перебирал в лапках тонкие, почти прозрачные нити, иногда отвлекаясь на краткий отчет Асшариху.
Очень надеюсь, что наг моих эмоций не чувствует. Потому что, если принцу вздумается разыграть партию по «спасению Кевали», на моей карьере можно будет сразу поставить жирный крест.
Четыре многоруких руанца громко заржали над очередной похабной шуткой. А я вкратце узнала, что, куда и как глубоко они могут засунуть благородной каранитке, чтобы та скулила от удовольствия. Пожалуй, это было последней каплей на весах моего терпения.
Все же, я не просто самка. И не просто преподаватель военной академии. Я Валерия Витальевна Фиалкина! Следователь особого отдела, мать вашу! Чтоб я стала тут перед какими-то гопниками робеть как школьница!
— Матреха, — повернула голову к арахниду.
Тому лишних слов было не нужно. Через две секунды паук оказался под потолком. Через полминуты десять туш в виде коконов были подвешены вниз головой. Рты Матреха всем предусмотрительно заклеил. Чтобы «плебейские шуточки не травмировали мою ранимую душу». И где этот паук таких слов нахватался?
— А теперь, доброе утро и приятно познакомиться, — очень мягко, даже как-то по-женски наивно улыбнулась я, — мой предмет называется «Основы выживания». Поэтому, пока я буду вам рассказывать всякие важные организационные моменты, вы можете попробовать освободиться из плена.
Быть обездвиженными мальчикам не нравилось. Они начали активно двигаться, расшатываться из стороны в сторону, тем самым усугубляя свое положение. Мало кто в этом мире интересовался свойствами шелковой паутины. Любители эксклюзивных тряпок не считаются. Нить шелковых арахнидов отличалась не только феноменальной прочностью, но и такой же уникальной липкостью. Правда, для этого пауки обрабатывали ее слюной. В общем, чем больше мальчики трепыхались, тем глубже увязали в коконе.
— И еще, очень попрошу вас, не издавать посторонних звуков. Информация, которую я до вас собираюсь донести, важная. И повторять дважды я не люблю. Всем понятно? — Раздалось дружное мычание, которое я восприняла как знак согласия. — Ну, вот и славненько! А теперь, правило номер один: каждый раз, когда вы будете позволять себе заходить в мой класс не по уставу, лекции будете слушать под потолком.
Видимо, угроза впечатлила, зариец разозлился и попытался расправить крылья. Хорошая попытка. Был бы он лет на двадцать старше, она увенчалась бы успехом. Бронированное оперение, которое он скоро приобретет, вполне бы могло повредить часть нитей. О чем я сразу поставила птенчика в известность.
— Все вы знаете, что в академии практикуется система личных рейтингов. Изначально, аналогичный подход должен был применяться и на моем предмете. Но, для вашей группы я сделаю исключение. У вас будет единый рейтинг. Успехи и неудачи каждого члена группы отразятся на успеваемости каждого. Как вы все понимаете, дамочка я злопамятная, и ваша сегодняшняя выходка не останется без последствий. За несоблюдение устава, ваш рейтинг составляет минус пятьдесят. По пять баллов, за каждого члена группы.
Если сначала это заявление вызвало смешки, то после того, как данные были внесены в общую зачетную таблицу, веселье прекратилось. Прозвучала сирена, знаменующая об окончании лекции, и дверь в класс открылась. В помещение вошел Бадран.
В повседневной военной форме, арахнид выглядел несколько агрессивно. Мощная подавляющая аура в маленьком помещении ощущалась особенно тяжело. Бадран слегка поклонился, не замечая посторонних:
— Приветствую, пришел узнать, как у тебя дела? Как первая лекция?
— Мирного космоса, — поприветствовала в ответ, — как-то не так, как я задумывала изначально. — Ответила на вопрос и перевела взгляд на потолок.
Бадран проследил за моим взглядом и выпрямился, словно в него вставили арматуру. Картина из десяти качающихся коконов и Матрехи, была достойна кадра профессионального фотографа.
— И что они сделали?
— Нарушили устав.
— Ясно, — процедил Бадран, — они могут быть свободны?
— Конечно, — улыбнулась я, и через мгновенье десять туш оказались на полу. Матреха распаковал пленников, и те выстроились в ровную линию. — Продолжим, наше занятие после обеда на тренировочном полигоне.
— Хей! Хей! — Раздался зычный ответ, который означал «есть».
— Отличная идея, — улыбнулся арахнид, — я даже предоставлю восточную площадку для тренировок. Думаю, моим воинам тоже будет полезно на это посмотреть.
Первая группа ушла в легкой растерянности и странном предвкушении грядущей тренировки. А я ждала следующую десятку игроков. А потом еще одну, и еще. Сценарий повторялся как по нотам. Менялись только способы пленения заложников. Вечерней тренировки избежала только группа первокурсников. И то, полагаю потому, что неформальным лидером у них стал дракон, которого поддержали Сайкер и Сурин. Шалаймах тоже присутствовала среди студентов. Но вела себя как-то подозрительно тихо. Как реагировать на эту странность не знала. Решила порадоваться. Хоть ее не придется гонять по площадке.
Показательная порка не прошла бесследно. Ни для студентов, ни для меня, ни для моего нага. Асшарих долго держал меня на руках, обещая узнать, кто и зачем внес изменения в расписание. О том, что это был не Ханторас, мы узнали сразу, как только я вышла с тренировочного поля.
— Я фсссееее понимаю, рия Валерия!!!! — Шипел ректор. — Но почччеееемуууу там ссссейчасссс валяетсссссяяяя боевая десссссяяяяткааааа Вессссссааааарииии.
— Они сорвали лекцию ректор, — по-армейски вытянувшись, отчиталась я. Асшарих попытался встать на защиту, но сделать это ему не дала.
За свои поступки решила отвечать самостоятельно. Не прячась за широкую змеиную спину. Вообще, я предполагала, что действую в разрез с общепринятыми правилами. Но маленькая мстительная стерва внутри сейчас была по-женски счастлива и готова понести любое наказание.
— Как это понимать?!
Ректор почти перекинулся в боевую форму, чем дико напряг Асшариха. Я нутром чувствовала, как змей был готов броситься в атаку на друга. Это было недопустимо. Самое главное было не показывать свой страх. Не смотря на то, что к Ассу в его естественной форме я привыкла, остальные змеелюды все еще вызывали холодный липкий страх.
Выше подняв подбородок и выпятив грудь, рассказала про все произошедшее на первой паре. И на второй. И на третьей. По мере рассказа ректор менялся в лице и перетекал из одной формы в другую. В конце рассказа возмущаться начал Асшарих:
— Ректор, почему я не был оповещщщщщщееееен об исзззззззмеееннееенияххххх в расссссписссанииии?
— Потому что исссзззззззмеееееннннееенииииййййй не было!
— А может, — встрял в разговор Бадран, прерывая разгорающийся скандал — мы этот разговор перенесем в более подходящее место?
Как раз в это время с арены начали выползать курсанты. Измотанные самцы беспомощно косясь на меня, выстраивались в шеренгу, ожидая пощады. «Пощады не будет!» — кричала злопамятная половина Валерии Фиалкиной, по-детски размахивая руками.
— Все свободны! — Скомандовал ректор.
В ответ донеслось неровное «Хей!» и смешок арахнида. Замыкал шеренгу Матреха. Единственный, кто был на сто процентов доволен сегодняшним днем. Он и развлекся и размялся.
После того, как курсанты исчезли из вида, Асшарих схватил меня в охапку, и в буквальном смысле утащил к себе. Его эмоции накрыли волной. Злость, ненависть, страх. Я еще не научилась отделять чувства нага от своих. Иногда казалось, что все это мои собственные переживания. И только тихое шипение змея напоминало про нашу связь.
Наг влетел в «квартиру», и одни движением заблокировал дверь. А потом, убедившись что охранные системы активированы, сполз по стенке, прижимая меня к себе.
— Асс, — позвала змея, — выпусти меня.
Принц чуть ослабил хватку и посмотрел мне в глаза. Красивый. Любимый. Родной. Слово «любимый» царапнуло. Змей вздрогнул. Но, видимо, не понял, что произошло. Он тоже чувствовал меня. Только как-то иначе. Взгляд мужчины ни о чем не говорил. Говорят, глаза есть зеркало души. Наг научился прятать свою душу от мира. А вот его вторая сущность продолжала льнуть, ластиться, требовать прикосновений.
— Нет, — выдохнул мужчина.
— Ас, мне нужно домой.
— Нет, — руки прижали мою голову к груди и я услышала как быстро бьется сердце нага.
— Асшарих, — погладила змея по твердому боку, — все хорошо. — Он судорожно вздохнул. — Ничего не плохого не произошло. Со мной все в порядке. Милый, мне, правда, нужно домой.
— Не нужно. — Вот же упрямый!
— Нужно, — старалась, чтобы тон оставался спокойным, — мне нужно сходить в душ и переодеться. Ас, я помоюсь и вернусь.
— Нет.
— Любимый, — сказала, а потом подумала, а потом понадеялась, что он не услышал
— Что это значит? — Он услышал.
— Так на моей родине называют существ, которые нам близки. С кем нам хорошо. И кого мы не хотим потерять.
— Я тоже не хочу тебя потерять. Этого не должно было произойти. Виссарийская десятка опасна. Они не должны были пересекаться с тобой.
— Зато теперь они десять раз подумают, прежде чем что-то предпринять. — Улыбнулась я, ощущая, как мужчина понемногу расслабляется. — Мне, правда, нужно помыться. И еще нам не мешало бы поужинать.
— Останься со мной.
— Мне нужно хотя бы сменную одежду взять.
— Здесь все есть.
У него и правда, все было: от зубной щетки, до свежей формы. Я смывала с себя усталость прошедшего дня в душе и пыталась отделить свои чувства, от чувств нага. Не получалось. И только войдя в спальню, наблюдая за тем, как змей стелет себе матрас на полу, поняла, что не смогу этого сделать. Потому что чувствовала ровно то же, что и он.
— Ас, — позвала мужчину, — что ты делаешь?
— Здесь нет второй кровати. Я лягу на полу.
— Я могу спать у себя.
Он по-прежнему стоял спиной. Сквозь тонкую ткань футболки бугрились стальные мышцы. Привычные человеческие ноги начали перетекать в хвост.
— Нет.
— Тебе будет неудобно на полу.
— Удобно. — Снова включил упрямца его императорское высочество. А я подумала о том, что ни у каждой женщины будет валяться в ногах императорский отпрыск. А потом, что не хочу, чтобы он там валялся.
— Ас, — подошла ближе и положила руку ему на спину. Он вздрогнул, но не повернулся, — у тебя огромная кровать. Мы вполне поместимся на ней вдвоем.
Это было последнее, что я сказала. Что-то сильное, яркое, вырвалось наружу, и я уже не могла остановиться. Осознание того, что это мой мужчина, один, единственный, любимый накрыло с головой. И я потянулась за своим первым, самым сладким поцелуем.
Цвет, вкус, запах…. Все это дурманило мне голову. Окунало в яркий тягучий туман.
— Не отдам — шипел на ухо змей, шаря руками по горячему телу, — моя, только моя.
А я уже ничего не соображала. Только постанывала, ощущая, как твердые ладони сжимают грудь, тугие кольца хвоста обвивают бедра, и твердый член упирается во влажные складочки. Он не торопился. Скользил между влажной плотью, осыпая шею, плечи, лопатки, горячими поцелуями. А мой разум бродил в тумане сладкого напряжения, желая разрядки. Желая чувствовать его в себе. Его, такого единственного и родного.
— Ас, — застонала я, не понимая, почему он медлит, — пожалуйста, я прошу тебя….
Я просила, а он не заставил себя ждать. Плотная головка начала медленно проникать в меня. И я впервые поняла, что значит чувствовать каждую венку, каждую клеточку по-настоящему своего мужчины. И от этого осознания мой мир перевернулся, разорвался на мириады цветных осколков. Каждое движение заставляло меня рассыпаться на кусочки снова и снова. Пока до меня не донесся протяжный рык, и тело не пронзила еще одна, самая яркая вспышка. Только теперь уже не моя. Его. Эта была моя последняя мысль этой ночью.
Жизнь в военной академии, как и в армии, и других подобных заведениях, была подчинена строгому распорядку. Звук сирены. Через пятнадцать минут курсанты должны будут быть на утреннем построении. Через час завтрак. Потом лекции, тренировки, практические занятия, обед, опять лекции, тренировки и только потом намек на свободное время. Вспоминая годы своего студенчества, я блаженно сощурилась, радуясь тому, что мне не нужно сейчас выскакивать из-под теплого змеиного бока, и теряя по дороге тапки, нестись на построение.
— Доброе утро. — Асшарих не спал. Змей лениво гладил меня по спине и о чем-то размышлял.
— Мирного космоса.
— Пора вставать?
— Еще есть время. Не хочу тебя отпускать.
Я приподнялась на локте и ахнула. По белоснежной коже принцы разлилась черная вязь непонятных узоров. Внешне было похоже на потемневшие вены. Что-то подобное я уже видела. Это было несколько лет назад, когда наконец-то вырвалась на море.
Нерадивый российский турист решил потрогать красивую рыбку. Рыбка оказалась не только красивой, но и ядовитой. Тонкие струйки отравляющего вещества быстро распространялись по руке несчастного, оставляя точно такие же полосы, принося дикую боль. Спасло любителя экзотических рыб только то, что местные аборигены давно привыкли к желанию наших туристов хватать руками все подряд, и имели противоядие в каждой аптечке. Наряду с бинтом и антисептиком. После того случая, я еще несколько дней не решалась зайти в воду. А сейчас что-то подобное я видела на теле любимого мужчины. И содержимое домашней аптечки, как и ее наличие в принципе, были для меня загадкой.
— Ас, что с тобой?! — Черные линии разрослись по всему телу. Минуя только лицо и огромный хвост. Который, как мне показалось, несколько увеличился в размерах. Как и сам змей. — Я…. Надо позвать врача. Господи! Ты почему меня не разбудил?!
Попыталась вырваться, из объятий, и судорожно сообразить, что предпринять в первую очередь. Кого вызвать на помощь. Но в ответ услышала только приглушенный смех.
— Со мной все хорошо. Это не опасно.
— Но, я видела такое, когда яд в организме.
— Лера, — он выдохнул и поцеловал меня в нос, — я змей. Ядовитый змей.
— Но, раньше этого не было. — Ткнула пальцем в чернильную дорожку на груди.
— Наша связь запустила новую трансформацию. Не бойся, это не опасно для нас. Следы сойдут, когда перестройка закончится.
Ну вот, как еще у меня могло начаться утро после первого секса с самым потрясающим мужчиной в жизни? Нет бы, цветы, кофе, утренний секс. Нет. Я в нем запустила новую мутацию!
Боже! Голос в моей голове воспринимает себя как личность! Надеюсь, в этом мире есть хорошие психотерапевты. Чувствую, что в скором времени, придется прибегнуть к их услугам.
— Лера, — окликнул наг, — все хорошо?
— Да, раз это для тебя не опасно. Будем вставать?
Трансформация началась ночью. Виски сжал горящий обруч, тело пробил озноб. О том, что со мной происходит, догадался не сразу. Змей трансформировался в свою высшую форму. Крайне редкое явление. Настолько редкое, что подробно о нем рассказывалось только в старых медицинских фолиантах. Если верить этим источникам, наг третьей формы отличается не только повышенными регенерирующими способностями, но и усилением всех физических показателей. Очень удобно для воина. Если бы не одно «но». Во время трансформации очень велик шанс не вернуться в первую, гуманоидную форму. Наги, ощущая мощь зверя, просто отказывались возвращаться в свое, более слабое воплощение. Древние Кевали оставляли себе таких мужей в качестве питомцев, боевых единиц или телохранителей. Собой оставались единицы. Краем сознания цеплялся за спящую рядом Леру. Я просто не мог оставить ее одну. Кевали стала якорем для моего разума. Единственным существом в этом мире, которое держало меня. Она во мне нуждалась.
Тело непроизвольно начало увеличиваться в размерах, и я боялся раздавить самочку своей массой. Хотел скатиться на пол. Но, моя девочка решила иначе. Кевали, совершенно бесцеремонно, залезла на змея и мирно сопела. Меня одновременно охватывали радость, от того, что она меня не боится и страх причинить ей боль. Так и лежал, стараясь не издавать лишних звуков. Чтобы не разбудить, не напугать малышку и как можно скорее прийти в норму. Сколько времени занимала перестройка, предсказать было невозможно. Оставалось надеяться на милость Космоса.
Объяснить, механизм трансформации ученые не могли. Кто-то говорил, что толчок дают гормоны, выделяющиеся во время близости с Кевали. Кто-то уверял, что всему виной изменяющиеся энергетические потоки. Но, все сходились в одном, такие изменения происходили редко и крайне болезненно. Самочек, к моему счастью, они обходили стороной. Потому что даже мысль о том, что Кевали будет гореть в огне трансформации, была невыносима.
Все закончилось к утру. Так же неожиданно, как и началось. Тело стало крупнее, на коже выступили черные вены, которые так сильно напугали Леру.
— Ты точно в порядке? — Еще раз спросила она, высунув мокрую голову из очистительной кабинки.
Давно заметил, что Лера предпочитает воду ионному очистителю. Надо будет подумать, как обустроить ее покои. Можно сделать большой бассейн. Или обустроить термальные источники? Мы бы там смогли вместе отдыхать. Вообще, мысль о том, что придется жить отдельно от Леры, угнетала.
— Точно. — Не удержался и снова прижал ее к себе. Моя девочка. Моя Кевали.
— И мне не нужно будет волноваться, что тебе станет плохо?
— Вообще-то, это моя обязанность за тебя волноваться.
— Не говори глупостей, — взмахнула руками Лера, — мы встретимся вечером?
Ее вопрос застал врасплох. Видимо, разница в воспитании была больше, чем я предполагал изначально.
— Лера, а как в твоем мире создаются семьи?
Самочка отстранилась и прищурила глаза. Так она делала, когда в чем-то сомневалась. Сейчас она сомневалась во мне. Неприятный холодок пробежал по позвоночнику.
— Ас, не делай из меня дурочку. — Лера сделала шаг назад, поднялась на носки, чтобы выглядеть выше и уперла руки в бока. Это должно было выглядеть устрашающе, но получилось как-то мило и по-домашнему уютно. Может, хорошо, что мы оказались в академии, а не в королевском дворце? — Я знаю, что контроль, за развитием закрытых планет курирует император Шахас. А значит, ты как минимум поверхностно знаком с сутью вопроса.
— Знаешь, моя грозная воительница, для самочки из закрытого мира, ты слишком много знаешь. Может, ты не землянка, а шпион?
Лера опустила руки и фыркнула.
— Это программа ускоренного обучения. — Совершенно буднично заявила самочка. — Времени на адаптацию не было, и Альтар предложил альтернативный вариант.
— Он предупредил, какие последствия могут быть? — Самка кивнула. — И о том, что это будет больно? — Снова кивнула. — Какой массив данных ты усвоила?
Подобные методы обучения среди нагов запрещены. Процедура была болезненной и могла спровоцировать длительное пребывание в боевой форме. А взбешенный боевой наг может стать проблемой не только для себя, но и для планеты, на которой находится. Да и необходимости в ней не было. А вот караниты периодически прибегали к технологии ускоренного обучения. Как и другие расы.
— Думаю, что весь, который у Дока был в наличии. — Она нахмурилась. — Не смотри так. — И обняла меня за талию. — Ваши младенцы знали больше, чем я. Выбора не было.
— В твоих медицинских документах об этом ничего не сказано.
— Думаю, что Альтар не хотел, чтобы об этом стало известно.
В этот момент симанийца одновременно хотелось разорвать на куски и поблагодарить. Он причинил моей Кевали адскую боль. Но, если бы он этого не сделал, сколько бы у нее было шансов выжить на Аримане?
— Это многое объясняет. Но, ты все еще не ответила на мой вопрос. — Разговор с Альтаром отложу на потом. Что бы он там себе не хотел, о таком вмешательстве в мозг Леры должен был поставить в известность.
Кевали снова отстранилась. Только теперь уже для того, чтобы переодеться. Маленькая фигурка спустя мгновенье оказалась рядом с гардеробной. Пожить здесь не самая плохая идея. Да и Лера здесь чувствовала себя хорошо. Насколько я мог судить по ее эмоциональному фону. Только с пространством хорошо бы что-то решить. Когда Кевали переедет ко мне окончательно, места будет совсем мало.
— Ты и так все знаешь.
— Лера, я знаю, что на Земле слишком много культур, народностей, этнических и религиозных групп, чтобы во всем этом разбираться. У них у всех разный уклад жизни, ценности, привычки. Если ты хочешь, я могу запросить данные в департаменте. Но, это займет время. — Кевали застегнула последние пуговицы на рубашке. Охранная система оповестила о прибывшем завтраке.
Робот быстро вкатился в гостиную, и пиликнул что-то невнятное, поспешил удалиться.
— Самку пора кормить! — Раздалось сверху. Поднял глаза и обнаружил, что Матреха, решил оккупировать все доступное пространство. Нужно срочно расширять жилье.
Лера, тем временем, проследив за моим взглядом, слегка покраснела.
— Прости. Я не думала, что он решит занять твои апартаменты. Мы все уберем к вечеру.
— Не нужно ничего убирать. И ты по-прежнему мне не ответила.
— Потому что особо нечего отвечать. — Лера выдохнула и села за стол. — Люди встречаются, влюбляются, узнают друг — друга и женятся. Потом появляются дети.
— Женятся?
— Брачный обряд в храме.
— И все?
— Не совсем. Например, — малышка задумалась, — не все хотят проводить официальный обряд и просто живут вместе. Есть браки, которые заключаются по договоренности. Например, ради карьеры, денег или статуса. Если бы мы жили на Земле, и ты предложил мне выйти замуж, то большинство людей решило бы, что я выхожу замуж по расчету.
— Но это не так. Ты моя Кевали. Единственная для нага.
— На Земле нет парности.
— Тогда как земляне понимают, что встретили свою самку?
Разговор шел тяжело. Прежде всего, потому, что я не знала, как ответить Асшариху на его вопрос. Змей рассчитывал на простую и понятную схему, которой не существовало. У каждого ведь своя история. И не все семьи создаются по любви. И не все союзы, созданные на фундаменте чувств, счастливые. И наоборот. Брак по расчету может вполне перерасти во что-то большее, чем просто сделка. Честно говоря, я никогда над этим не задумывалась. Просто знала, что встречу своего мужчину. И все. Как это случилось с моими мамой, бабушкой и прабабушкой.
В нашем роду нет одиноких или несчастных в браке женщин. Например, прабабка Фаня встретила своего мужа на фронте. Тогда еще совсем молоденькая медсестра, полезла под пули спасать раненого солдата.
Зачем побежала, почему именно к нему, бабуля объяснить не могла. Говорила, бес попутал, и смеялась. Прожили они с этим солдатиком до глубокой старости. И умерли, как в сказке, в один день. Точнее ночь. Уснули и не проснулись. Нашли их утром. В обнимку, с улыбками на лицах. Врачи сказали, остановка сердца. Я, к сожалению, ни Фаню, ни деда Максима при жизни не застала. Но, даже те несколько фотоснимков, которые, словно сокровище хранила бабушка, были пропитаны какой — то невероятной любовью.
Бабуля встретила мужа на танцах. Первый парень на селе. Высокий, широкоплечий с пшеничными кудрями. Дед рассказывал, что влюбился в свою Синичку с первого взгляда. Только та так и норовила от него упорхнуть. Бабуля в моменты таких откровений густо краснела. А я любила слушать про неуклюжие ухаживания деда и отчаянные попытки бабули сохранить независимость, вплоть до тайного побега в столицу.
Или о том, как деда с охотничьим ружьем гонял маминых ухажеров. Отцу доставалось больше всех. Юный Виталий Фиалкин, живший в соседнем доме, вызывал у деда особое раздражение. Мама тайно бегала к любимому на свидания, а потом тот искал пути отступления, чтобы не попасть под горячую руку разъяренного деда. Мужчины воевали вплоть до моего рождения. А потом дед успокоился и принял «курносого оборванца» в семью.
Правда, моя попытка создать подобный союз потерпела фиаско. Федя долго и очень красиво ухаживал. Кафе, театры, рестораны, подарки. Я даже, наверное, влюбилась. И мы съехались. Родители были не против моего переезда, только с детьми просили не торопиться. А я и не собиралась. Потому что к тому времени у меня появилась еще одна, любовь. Работа.
Все сразу как-то пошло не так. В сыскном азарте я забывала есть, пить и Федю. Павлов мог сорвать меня на работу в любое время дня и ночи. Озадачить новым трупом, маньяком или другой, не самой приятной личностью. А мужчине нужна была молодая, красивая, кроткая жена. Жена, которая прикроет тыл, а не создаст лишних неприятностей. В общем, когда у Феди появилась Аня, мы оба вздохнули с облегчением. Точнее, надеюсь, что он вздохнул с облегчением. Потому что, про Аню я узнала случайно. Из банальной смс. Мой так и не состоявшийся муж забыл дома телефон. Пока его не было дома, собрала вещи и покинула жилплощадь, оставив аппарат с открытым сообщением на кухонном столе. Поэтому, ответить на вопрос, как люди узнают, что встретили именно того человека, я не могла. Я встретила змея.
Это все пришлось выслушать нагу. Слушал Асшарих внимательно. Делал про себя какие-то выводы. Пару раз его рука тянулась к рабочему планшету. То ли что-то проверить, то ли записать.
— У ваших женщин только один муж?
— На земле не очень — то приветствуется полигамия. В некоторых культурах практикуется многоженство. Но сейчас все реже.
— А когда самец и самка могут начать жить вместе? — Ас напряг спину, руки сложил в замок.
— Обычно, пара сама решает, когда съезжаться.
— И нет никаких особых ритуалов?
Звезды! Ущипните меня! Он долго будет кружить вокруг моего переезда?! Нет, я, как приличная женщина, конечно поломаюсь. Может, даже несколько дней. Или недель. Но глупо отрицать, что я сама хочу быть рядом с этим монстром. Правда, если он продолжит увеличиваться в размерах, придется задуматься о расширении жилплощади.
— Никаких ритуалов.
— А кто к кому переезжает?
— Женщина к мужчине.
Наг скептически осмотрел комнату. Я проследила за его взглядом. Ничего необычного, по местным меркам. Стол, несколько кресел, что-то похожее на книжный шкаф, окно, ковровое покрытие на полу, паучье гнездо на потолке. Мило, уютно. И, если кое — кто не вздумает еще раз подрасти, останется просторно.
Асшарих продолжал молчать. А я чего-то ждать. Точнее, чего-то конкретного. И вот тут стало как-то стыдно за себя. Вот она, гордая самостоятельная женщина. Стоило переспать с мужиком, и уже сижу, распределяю его законные квадратные метры. Ну и дура, же ты, Фиалкина. Ну, нет слов.
К горлу подступил мерзкий комок обиды. Правда, еще не решила, на кого обиделась. На него, за то, что не оправдал глупых девичьих ожиданий. Или на себя, за то, что эти ожидания вообще возникли. И какого черта я все еще здесь сижу?!
— Ладно, — поднялась с кресла и надела на лицо свою фирменную, годами отрепетированную, улыбку, — мне пора. Еще к лекциям нужно подготовиться. Хорошего тебе дня.
И, как в красивом кино про сильных и независимых, вышла в коридор. Ругала себя долго, качественно, от души. Вплоть до учебного корпуса. Матреха семенил где-то сзади и не слишком цензурно ругал нага. С дугой стороны, зачем его ругать? Сама придумала, сама обиделась. Звучало, вроде как, логично. Но настроение не улучшилось. Здравствуй попа, ПМС!
В целом, этот день прошел не плохо. Показательная порка пошла курсантам на пользу. Ни у кого больше не возникало желания посоревноваться со мной в остроумии, или «поставить на место». Жалко было только потраченного времени. Вчерашние попытки саботажа сбили весь учебный график. Пришлось начать сначала: знакомство, организационные моменты, введение в новый курс. Расписывать исключительную важность получаемых знаний не стала.
— Вы должны понимать, — говорила четко, спокойно, гладя головорезам в глаза, — я не буду бегать за вами, пытаясь заставить выучить свой предмет. Либо вы это делаете добровольно, либо упадете на нижние строчки учебного рейтинга.
Никаких уговоров, угроз, кнутов и пряников. Накосячил — получил минус в табель всей группы. Систему обще группового зачета ректор одобрил.
— Хей! — Хором рявкнули третьекурсники, оповещая о том, что информация достигла мозга. Я либо привыкну, либо искренне возненавижу этот боевой клич.
Задача простая: научить их выживать в любых условиях. Только, выполнить ее оказалось не так просто. Слишком много планет, систем, да и вообще мест, куда будущие воины могут попасть. Разные климатические условия, флора, фауна, радиационный фон, местные жители. Да и сами студенты отличались завидным разнообразием. То, что было полезно для одного, могло убить другого. В общем, первоначальная идея составить «методички» по выживанию в разных условиях была мной признана как нежизнеспособная. Это больше подойдет для туристических агентств, или любителей экстремальных развлечений. Или телевизионного реалити. Но не для солдат. С ними брошюры бесполезны. Оставалось только научить их думать не стандартно. Шире. Научить учиться. Смотреть на мир под разными углами. А это уже сложнее, чем просто написать краткую инструкцию по выживанию.
Обед пропустила. Решила пересмотреть учебный план. А заодно и проанализировать пробелы в собственном образовании. Их оказалось не мало. Валера пояснял каждый непонятный мне пункт, переводил слова, давал пояснения по юридическим вопросам. Иногда срабатывали знания, заложенные в меня Альтаром. Но, к сожалению, я не всегда понимала, как их можно применить.
Домой не спешила. Боялась пересечься с его императорским высочеством. Было стыдно за свое утреннее поведение перед Асшарихом и неуместные эмоции. Откуда что взялось? Видимо, к тридцати годам у всех женщин кукушка немного съезжает не в ту сторону, и желание обзавестись доминантным самцом отключает мозг. Или дело в стрессе? Как бы то ни было, встречу с нагом хотелось отложить на потом. Или на завтра. Все же, он взрослый и очень занятой мужчина. И ко мне в няньки не нанимался.
С этими мыслями снова ушла в самообразование. Через пару часов интенсивной работы, глаза начали слезиться, спина заныла, желудок напомнил, что иногда нужно посещать столовую. Прятаться дальше в аудитории было бессмысленно. Да и мозг категорически отказывался усваивать новую порцию информации.
— Самке надо домой! — Возмутился Матреха. Все это время Арахнид размеренно покачивался под потолком. — Матреха волноваться. Самка уставать и болеть!
— Не бухти, со мной все в порядке.
Дорога до жилого корпуса слегка приободрила. Неторопливым шагом пересекла несколько тренировочных площадок, общественную зону отдыха и вошла в свой корпус. Все же, нужно заглянуть к Асшариху, извиниться за утренний побег. От этих мыслей отвлек звонок коммуникатора. Номер не знакомый. Или не звонок?
С технологиями у меня всегда были проблемы. Помню, как-то в светлую голову закралась идея, воспользоваться функцией «второе пространство» на смартфоне. С горем пополам, то самое пространство, призванное хранить все мои тайны было создано. Заданы пароли, расставлены ярлыки, выбран фон. Вот только жить и работать с этим я не смогла. Спустя полчаса телефон, завис и категорически отказался со мной взаимодействовать.
Недолго думая, повернула налево. Не далеко от моей квартирки располагалась великолепная смотровая площадка. Панорамные окна выходили как раз на змеиный сад. И почему-то там никогда никого не было. Видимо, мужчины и созерцание прекрасного были несовместимы.
Где-то в глубине сада увидела фигуру Шалаймах. Змейка, в военной форме, выглядела немного нелепо. Казенная одежда смотрелась на ней неуместно. Как что-то чужеродное. То, от чего срочно нужно избавиться. Даже в лесу Шалаймах выглядела более гармонично и уверенно. Нагиня быстро ползла в сторону жилого корпуса. Интересно, что ей здесь нужно? Может, ищет кого-то из преподавателей?
Отмахнувшись от нагини, вернулась к коммуникатору. Альтар много сделал для меня. Нужно было раньше с ним связаться и поблагодарить за помощь. Симаниец ответил быстро. Сначала, появилось лицо Дока, и только потом его осмысленный взгляд.
— Лера?! — Если бы в руках Альтара сейчас был привычный, нам, телефон, он бы его обязательно уронил на пол.
— Привет. Я не вовремя?
На заднем фоне симанийца в танце кружились разноцветные пары. До меня доносилась приглушенная музыка. Звуковые фильтры не до конца убирали посторонние шумы.
— Ты всегда вовремя! Быстро расскажи, как ты себя чувствуешь! Ничего не болит? Галлюцинации? Сбои в программе SD54812?
— Нет, — озабоченное лицо Дока вызвало прилив умиления. А вот пара позади него несколько вопросов. В высоком мужчине я легко определила Маркуса. Изумрудные глаза, и особая манера держаться выделяли его из толпы. На руке мужчины повисла молоденькая, очень симпатичная рия. Альтар проследил за моим взглядом, нахмурился и выдал самую гениальную фразу, которую я могла услышать в этот момент, — Лера, это не то, что ты подумала!
— Аль, я ничего не подумала. — Надеюсь, на расстоянии Док не сможет распознать моего вранья. На самом деле, присутствие посторонней женщины в жизни Маркуса меня не смущало. Как бы то ни было, мы с ним были чужими. Возмущало поведение каранита, который не смотря на наличие любимой женщины, посмел напрашиваться на роль мужа. Вот это меня по-настоящему задело. — Просто хотела тебя поблагодарить. Если бы не ускоренное обучение, скорее всего, мы бы с тобой сейчас не говорили.
— Не говори глупостей детеныш! Я попросил у его императорского высочества Асшариха разрешения встретиться с тобой. И сопровождать в качестве советника. Надеюсь, твой наг позволит.
— А может не позволить? — Вопросительно приподняла бровь, краем глаза наблюдая за передвижениями Маркуса. Он стоял в пол-оборота, и большим пальцем поглаживал тыльную часть ладони незнакомки.
— Асшарих может все. И поэтому, я за тебя спокоен. Как тебе в академии? Там работает мой брат. В медицинском блоке. Я отправил ему сообщение. Пока меня нет, он будет помогать.
— Хорошо. Я зайду к нему познакомиться. — В этот момент Маркус повернулся, и увидел голограмму. Мужчина отстранился от спутницы и быстрым шагом направился к Доку. А я поспешила с ним распрощаться.
Ощущения от беседы остались не однозначные. Альтар по-прежнему вызывал у меня симпатию. И я была искренне рада тому, что с ним поговорила. А вот Маркус вызывал вопросы. Его поведение напоминало поведение человека, стремящегося усидеть одной тощей задницей, на двух стульях. С одной стороны каранитка, с другой я. Как бы то ни было, становиться второй, или делать его вторым, я не собиралась. В идеале, вообще не пересекаться с наследником. По-хорошему, должна же здесь существовать процедура развода? Брак с Маркусом назвать настоящим просто нельзя. У него своя жизнь, у меня своя.
С этими мыслями я шла в сторону своей квартиры. Внимание привлекли своеобразный шорох змеиного хвоста и шипение. Подошла к своей двери. Прислушалась. Звук шел из соседнего помещения. Из квартиры Асшариха. Только шорох явно издавал не он. Наг был крупным, даже по меркам змеелюдов. Особенно, после сегодняшней трансформации. А внутри перемещалась явно не крупная особь. Подняла руку, чтобы открыть замок. И остановилась. Из-за двери донесся тягучий женский стон, с характерными шипящими звуками. Сердце сделало кульбит и провалилось в желудок. Твою жеж гребанную бабушку! Что это?
В груди неприятно кольнуло. Легкие сдавило. Матреха что-то громко застрекотал. Из глаз потекли слезы. Надо собраться. Слишком много эмоций я себе позволяю в последнее время. Нужно было сделать шаг, и спрятаться в глубине своей квартиры. Но тело не слушалось. Стоны становились все громче. Ноги подкосились. И я начала медленно сползать по стенке на пол.
— Лера! Шшшшшшштоооооо ссссс тообой?! — Голос раздался со стороны коридора.
— Ас?
Сквозь пелену слез проступило лицо Асшариха. Мужчина хлопал меня по щекам, пытаясь вернуть в сознание.
— Что случилось? Ты почему в таком виде?
Вместо ответа из-за двери послышалась очередная порция протяжного стона. Мужчина посмотрел на дверь своей квартиры, потом на меня, потом снова на дверь и побледнел. Зрачок в змеиных глазах сузился, на скулах проступила серебристая чешуя.
— Ты не там?
— Конешшшшшшно не тамммм! Шшшшттттооооо ты такое выдумала?!
— Но…. Там же…. Это же….
— Тссссс….. Ссссейчасссс ффффсеееее фффыясссснимммм.
Ко мне постепенно вернулось чувство реальности. Асшарих, хоть и пытался казаться спокойным, но каждый звук, доносящийся из-за двери, отражался оттенком брезгливости на красивом лице. Наг, произнес несколько команд, активируя систему охраны, заодно блокируя замки на окнах и дверях. Ни квартира, а проходной двор какой-то! После этого Асшарих поднял меня на руки и спросил:
— Пустишь к себе?
Леру било мелкой дрожью. Усадил самочку в кресло и установил дополнительную звукоизоляцию. Ханторас, получив сообщение, пообещал, разобраться самостоятельно, дав мне возможность остаться с Кевали и успокоить ее.
На мгновенье представил, что бы было, задержись я минут на пятнадцать. Как раз в тот момент, когда я собрался идти за самочкой, пришел запрос на аудиенцию от одного, весьма уважаемого, нага. К счастью, зверь рвался к своей паре. Ощущал острую необходимость быть рядом с ней. Ощущать ее запах. Ее тепло. Проситель получил отказ. А я возможность предотвратить катастрофу.
— Лера, — аккуратно взял ее за подбородок. Кевали всхлипнула.
— Я думала, — из ее глаз снова потекли слезы, — думала, что ты там.
— Иди ко мне.
Лера устроилась в кольцах хвоста, и тихонько всхлипывала. Змей шипел, стараясь успокоить свою пару. Чувствовать ее боль было невыносимо. Страшнее только осознание того, что сегодня я мог ее потерять навсегда. Кевали пробудила третью ипостась. Этой энергии хватило бы и для того, чтобы при желании разорвать нашу связь.
— Объясни мне. Я не понимаю, почему она это сделала.
— Ты знаешь, кто там?
— Шалаймах. — Самочка вытерла слезы и села так, чтобы видеть мое лицо. — Я видела со смотровой площадки, как она шла к жилому корпусу. А потом, шипение из твоей квартиры. И эти стоны.
Несколько минут ушло на то, чтобы решить, нужно ли Лере знать, что происходит. С одной стороны, не хотелось ее беспокоить. С другой, ей придется столкнуться с реальностью. Будет намного лучше, если она будет понимать, что происходит вокруг. Оставить Шалаймах в академии было большой ошибкой. Нужно допросить самку. Узнать, кто ее надоумил на этот поступок, и отправить под суд.
— Милая, — поцеловал Кевали в висок, — все дело в нашей связи. Она не закреплена.
— Я не очень понимаю.
— У твоей расы нет парности. Значит, ты можешь от меня отказаться и провести обряд отречения. А это очень выгодно некоторым высоким домам Вешнената.
— Зачем им это?
— Чтобы я женился на одной из нагинь. Ты удивишься, но брак с его императорским высочеством может быть очень выгоден.
— Мир другой, а цели те же. — Грустно констатировала Лера и прижалась сильнее. — Значит, этот спектакль был для меня?
— Это не спектакль. — Прижал Кевали сильнее. — Это попытка затащить меня к себе в постель и впоследствии женить.
— Не понимаю, если ты говоришь, что я для тебя единственная…. Как это возможно?
— Сегодня ночью ты пробудила во мне третью ипостась. Шалаймах понадеялась, что змей не стабилен и будет реагировать на феромоны, которые самка нага выпускает во время оргазма.
Лера несколько мгновений обдумывала полученную информацию. Ее щеки покраснели, между бровей появилась задумчивая складочка.
— Звучит не очень приятно.
— Знаю. Но тебе следует это знать.
Лера кивнула. А потом спросила:
— Так будет всегда? Я всегда буду бояться, что кто-то выпустит мифические феромоны, и у тебя помутится разум?
— У меня никогда не помутиться разум. Но к разнообразным провокациям ты должна быть готова.
Какое-то время мы молчали. Как раз в это время нагиню выводили в коридор. В помещении была активирована дополнительная система фильтрации. Но Лера этого не слышала. Постепенно дыхание самочки стало ровным. Ее больше не трясло от негодования, обиды и страха.
— Ты мне еще что-то хотел рассказать?
На самом деле, рассказывать не хотел. Но кое-что меня действительно волновала. И девушка имела право об этом знать.
— Мне нужно решить, состоится ли суд над Маркусом.
Этот вопрос не давал покоя. С одной стороны, то, что он сделал с моей Кевали, не могло оставаться безнаказанны. Но что-то в его воспоминаниях меня смущало. Не давало принять этого единственно верного, на первый взгляд, решения. Я несколько раз проанализировал материалы, переданные Якобом. С одной стороны, все было предельно понятно. Но ощущение того, что я что-то упускал из виду, не отпускало. Своими сомнениями поделился с Лерой, в надежде, что самочка потребует наказания для каранита. Но, вместо этого она спросила:
— А я могу ознакомиться с материалами?
Постепенно волнение, злость, обида и страх отступили. Снова могла думать и анализировать. Первое, в чем пришлось себе признаться, чувства к нагу. Бабуля когда — то сказала, что я сразу пойму, когда встречу того самого принца на белом коне. Коня заменил космолет. И далеко не белый. Но в остальном родственница не ошиблась. Это мой мужчина. Весь, полностью. От кончика хвоста до кончиков волос. Все это принадлежит мне. И только мне. Асшарих усмехнулся, и поцеловал в висок:
— Твой, только твой. — Маленькая ревнивая принцесса внутри разомлела и замурлыкала. Оказывается, купаться в змеиной любви было до мурашек приятно и совсем не страшно. Только раствориться в ней окончательно пока не могла.
— Не переводи тему разговора.
— Я не хочу, чтобы ты снова это вспоминала.
Наг напрягся. Сдерживать трансформацию ему становилось сложнее. Видимо, новая ипостась была действительно не стабильна. Или гормональный фон шалил. Строить догадки, по поводу состояния Асшариха, можно было бесконечно. Валера никакой полезной информации про то, что происходило с мужчиной, выдать не смог. В его базе такие данные отсутствовали. Интуиция подсказывала, что лучше сдержать оборот. Но и перевести разговор в более безопасное русло нельзя. Проблема моего «звездного» или, скорее, звезданутого супруга требовала каких-то действий.
Маркус до сих пор оставался частью моей новой жизни. И с этой частью нужно было что-то решать. То, что ни о каком браке речи идти не могло, было понятно с самого начала. Даже несмотря на то, что здесь многомужеством или многочисленным гаремом никого не удивишь. Наоборот, еще и очередь из желающих пополнить ряды мужского братства выстроится. И будешь потом, как героиня какого-нибудь романа ходить, и на каждом шагу получать дозу умопомрачительного (или не очень) оргазма. Прямо до тех пор, пока кукушка от фейерверков не съедет. Впрочем, дело не в этом.
У Маркуса была своя собственная жизнь, в которой мне не было места. А у меня не было желания это место искать и отвоевывать у очередной дамы сердца. В этом я еще раз убедилась сегодня днем. Осталось только понять, зачем каранит на меня напал. Было это его собственное желание, или не обошлось без умелых манипуляций? И, если это был его осознанный поступок, что с этим делать? До тех пор, пока ответы на эти вопросы не будут получены, снять брачный браслет с руки Асшариха я не смогу. Это будет просто не честно по отношению к нагу.
— Я этого никогда не забывала. И не забуду. — Села так, чтобы смотреть мужчине в глаза. Его зрачки стали вертикальными. — Но мне важно знать, почему он это сделал. Понимаешь?
Наг никак не реагировал. Взяла его за руку. Острые когти мгновенно исчезли. Видимо, зверь был не таким уж и неуправляемым. Или просто боялся поранить?
— Ас, — приложила холодную ладонь к губам. Мужчина вздрогнул, — мне важно в этом разобраться. Если бы все было однозначно, ты бы давно назначил дату слушанья.
— Якоб прислал воспоминания принца. Он отдал их добровольно.
— Ты все видел?
Змей кивнул. А мне стало стыдно. Стыдно за то, что это со мной случилось. За то, что была слабой, не смогла себя защитить. Воспользоваться табельным оружием. За то, что так быстро сдалась. Захотелось помыться.
— Видел. И ненавижу себя за то, что это произошло. — Зрачки мужчины снова приобрели нормальную форму. — Я не смог тебя защитить.
— Ты не знал обо мне. И, если бы этого не произошло, Валерия Фиалкина так бы и осталась заурядной земной женщиной, и не стала бы, загадочной Кевали твоего императорского высочества. — Последние слова мужчине явно понравились. В глазах сверкнул игривый огонек.
— Я разрешу тебе поучаствовать в расследовании, при одном условии, — он нахмурился.
— Очень интересно.
Ас пару секунд помолчал, будто решаясь сделать шаг в пропасть, а потом скороговоркой выпалил:
— Я переезжаю к тебе! — А потом подумал, и добавил неопровержимый аргумент, — это поможет тебе лучше узнать меня!
********
Одна из вещей, которые я не любила в жизни — переезды. Процесс перемещения из точки А, в точку Б вызывал во мне легкий приступ панической атаки. Видимо, все дело в негативном опыте. Я хорошо помню, что это такое. Сначала нужно собрать все вещи. Сбор этих самых вещей всегда сопровождается чем-то, что обзывают модным словом расхламление. Только, ничего общего, с избавлением от ненужных вещей, этот процесс не имеет. Ты просто, в процессе сборов офигеваешь, сколько всего ненужного накопила за все время. А потом придумываешь, куда бы это пристроить. Потому что, вроде как это тебе больше не нужно, но выкинуть все равно жалко. Потом в ход идут бесконечные коробки, сумки баулы, уродливые чемоданы. Почему уродливые? Не знаю. Возможно, потому что в этот момент чемодан становиться орудием самого Сатаны, заставившим меня сменить место жительства.
Бесконечные автомобили, хамоватые грузчики и водитель, изображающий из себя интеллигентного интеллигента. И вот, казалось бы, ты уже на новом месте. И ад закончился. Но на самом деле, все только начинается. Ибо весь этот скарб величиною в одну женскую жизнь нужно уместить в новых квадратных метрах.
В общем, когда Асшарих сообщил, что он намерен переехать ко мне, я взвизгнула от радости. Да, это чудесный способ узнать друг друга лучше и, заодно, сохранить остатки моей нервной системы. Мои наивные иллюзии разбились о скалы местного быта.
Мое понимание уютного жилья несколько отличалось от представлений нага. Точнее, сам он мог жить, хоть в пещере с первобытными людьми. Но, это было совершенно недопустимо для Кевали. Кевали, в ста квадратных метрах жилой площади с ремонтом было тесно. У нее должно быть пространство. И бассейн. Потому что змей, видите ли, заметил, что ионный очиститель меня не радует. И специальная комната для рукоделий. Она есть у каждой самочки. Потому что самочки очень любят рисовать, вышивать и творить всякое прекрасное. Это он еще не знал, что руки у меня начинаются там же, где у нага хвост. Не видел, как мастерски я штопаю носки и вяжу шарфики. Даже моя терпеливая бабуля, однажды забрала у меня из рук спицы, заявив что в моих руках, этот инструмент может стать оружием массового поражения.
Еще одним фетишем местных женщин, судя по рвению Аса, была специальная женская гостиная. Вдруг, мне захочется пригласить подруг? Мне. Подруг. Если бы змей так искренне не сверкал глазами и лихорадочно не пытался искать варианты расширения жилья, я бы подумала, что он просто издевается. Последней каплей стала спальня. Вот на этом мое ангельское терпение вышло из берегов.
- Что значит, отдельная спальня? — Шипела я, не хуже матерой гадюки! Всего несколько часов, как мы решили съехаться, а меня уже пытаются отселить!
— Самочки живут в отдельном, женском крыле. Только, тут объективно не хватит места. Разве что, строить отдельный особняк. Но, — змей потер подбородок, — на территории академии это будет неудобно. Хотя, можно рассмотреть варианты недвижимости в городе. Он в двадцати минутах полета отсюда.
— То есть, я сейчас правильно поняла? Ты хочешь переехать ко мне в квартиру, выделить здесь «женскую зону» и отселить? Это вот так, по твоему мнению выглядит совместная жизнь?
— Так обычно принято. — Принц явно не понимал причины моего негодования. Но признавая за собой косяк.
— Чудно! С таким же успехом, ты можешь жить у себя! Это будет мужская половина, а здесь женская! Или самочкина! Или, как это тут правильно называется?!
Ас сначала помотал головой, потом посмотрел на меня, потом спросил:
— Ты не довольна?
— Я в бешенстве! — Рыкнула на нага. Матреха, в это время, с интересом наблюдает за нашей перепалкой. — Если Вы, ваше императорское высочество, собираетесь осчастливить меня своим переездом, то будьте добры, делить со мной не только квадратные метры, но и спальню! И вообще! — Я резким движением распахнула дверь в гардеробную. — Вот, можешь занять вот эти полки! И половину кровати! А если, что-то не устраивает, я вообще на тебя не претендую! Либо так, либо никак!
Ас молча выслушал мою гневную тираду. Повернулся к двери и вышел. Точнее, выполз. Готова спорить, если было бы можно, то хлопнул бы дверью. Громко. Чтобы все услышали и оценили всю серьезность змеиного негодования.
Ну и ладно! Половина для самочек! Он еще пусть меня в гарем поселит! Ты будешь жить там, вышиванки вышивать, а я весь такой самец! Нет уж!
Через пять минут немного успокоилась. Через десять начала мерить гостиную шагами. Спустя четверть часа проанализировала сказанные на эмоциях слова и отругала себя за несдержанность. Фиалкина, ты как всегда, великолепна. Стоит встретить нормального мужика, как твой длинный язык спешит все испортить. Пойти, что ли, извиниться? Подобрать слова? Тридцати минут мне хватило, чтобы себя накрутить. А Асшариху, чтобы переехать.
Ровно через полчаса, дверь бесшумно отъехала в сторону и на пороге появился наг с двумя небольшими, дорожными сумками. Я сдержала облегченный выдох. А змей, как ни в чем, ни бывало, отнес сумки в спальню и заявил:
— Ты сама так захотела. Теперь я буду с тобой каждый день. Всю жизнь. И не говори, что я тебе не даю личного пространства.
Асшарих взял меня за подбородок и резко притянул к себе. Это уже был не нежный, трепетный наг. Это был хищник, который хотел получить свое. Получить все и прямо сейчас.
На дворец Вешнената опустилась тишина. Императрица нагаатов наконец-то отпустила своих фрейлин и осталась одна. Сегодня у нее был очень сложный день. Все мысли крутились вокруг сына и его вновь обретенной Кевали. Сахали с нетерпением ждала, когда Асшарих привезет Леру домой. Решение принца пожить в военной академии, ей совсем не нравилось.
Во-первых, создать там приличные условия для проживания самочки было практически невозможно. Она, конечно, верила, что сын озаботиться комфортом своей Кевали. Но, сможет ли он сделать это так, как надо? Асшариха никогда не готовили к роли мужа, в отличие от братьев. А значит, ошибки неизбежны.
Во-вторых, мать сомневалась, сможет ли наг принять побратимов. Вряд ли самочка способная пробудить третью форму нагаата, ограничится только одним супругом. Даже у Салимы три официальных мужа и несколько наложников. А у нее, ведь, очень слабый энергетический потенциал.
Номинально, у Леры уже был один супруг, которого она не признала. И это становилось третьей проблемой. Пока Кевали не сняла брачный браслет, с руки нага, связь можно разорвать. Этим вполне могут воспользоваться недоброжелатели Асшариха, заставив землянку, отказаться от пары, в пользу каранита. Сделать это не так уж и сложно. Лера не подвержена парности. И любая ошибка сына может привести его к потере единственной. От одной этой мысли у Сахали сжалось сердце. Больше всего на свете она боялась, что ее детям придется пройти обряд отречения. Что случается с нагами, от которых отказались Кевали Сахали видела несколько раз. Сначала, зверь забирал контроль над разумом. А потом, умирал от тоски по своей Кевали Патни (
Сахали посмотрела в окно. Ночные светила выплыли из-за гор. Нагиня выждала пятнадцать минут, потушила свет и нажала на незаметный барельеф рядом с каминной полкой. Перед ее императорским величеством открылся темный коридор, в который она шагнула, попутно меняя ноги на хвост.
Традиции и правила дворца предписывали Кевали жить отдельно от супруга. И императрица исключением не была. Даже наоборот. Большинство из этих правил писались для создания максимального комфорта правящих семей. А в жизни обычных нагов правила влились как модные тенденции. Какой же нагине не захочется почувствовать себя императрицей?
Традиционно у императрицы было несколько супругов. Отдельное крыло, в таком случае, становилось необходимостью. Постоянно находиться в обществе совершенно разных самцов, могла не каждая. Даже, несмотря на сильные чувства к мужьям. Впрочем, чувства были не всегда. Зачастую, императрицы Вешнената просто заключали выгодные политические браки. Тем самым, укрепляя позиции нагаатов на политической арене. У бабушки Асшариха было восемь мужей. И каждого она всем сердцем любила. Но, не смотря на искренние чувства, на свою территорию ни одного из супругов не пускала. Даже императора.
В свое время, и у Сахали была возможность обзавестись несколькими мужьями. Но, представить с собой рядом кого-то кроме Шахаса нагиня не могла. Когда семья поставила вопрос о ее повторном замужестве, будущая императрица совершила самый безрассудный поступок в своей жизни. Она сбежала в храм Змеиной Матери, и провела тайный обряд единения, признавая Шахаса единственным супругом и лишая себя возможности иметь других мужей и наложников. Этот поступок вызвал негодование у свекрови и многочисленных родственников. Но, принес безоговорочную любовь народа, и покой в сердце Шахаса. Император, как и Асшарих, не мог представить, как он будет делить свою Сахали с кем-то еще.
После поступка жены, будущий император, нарушил еще одно правило и приказал нескольким рабочим построить тайные переходы из женского крыла в мужское. Чтобы жена, в любой момент могла прийти к нему в покои. С тех пор, ни одной ночи Шахас не провел в одиночестве. И сейчас, пока императрица двигалась по потайным ходам, наг напряженно прислушивался к звукам за потайной дверью. Он так делал каждую ночь, боясь, что в этот раз, Кевали решит оставить его одного. Тревога отпускала только тогда, когда дверь бесшумно отъезжала в сторону, и Сахали с блестящими глазами попадала к нему в объятия. Как сейчас.
— Есть новости? — После затяжного поцелуя, спросила императрица.
Днем, ей сообщили, о происшествии, которое произошло в академии. Поступок Шалаймах был предсказуем. Конечно, она до него додумалась не сама. Тут, явно, не обошлось без «мудрого» совета Шентараха. Старый змей давно пытался сосватать свою дочь Асшариху. Ради этого, Шалаймах, даже отказалась от своей пары. Повезло, что несчастным оказался не наг, и отказ самки пережил довольно легко.
Появление Леры сильно подпортила Шентараху планы. Но, видимо, он не теряет надежды воплотить их в жизнь. Даже такими грязными методами.
— Все хорошо, — улыбнулся император, целуя глаза жены, — Асшарих свяжется с нами завтра. Валерия перенервничала. Но, сейчас сын находится с ней рядом. Шалаймах изолировали, до полного разбирательства. Бадран и принц Рагадан требуют встречи с Валерией. Но, Асшарих пока изолировал самочку.
— Дракон и Арахнид? — Императрица чуть отстранилась от мужа, ища в его лице насмешку. Но нет, император говорил вполне серьезно. И, будто не замечая немого вопроса жены, продолжил:
— Маркус вернул любовницу в родовой дом. — Император усадил супругу в кресло, и протянул ей бокал с красной жидкостью. — Сейчас каранит ждет решения совета «Призраков» о проведении суда.
— А суд состоится? — Сахали пригубила напиток. — Валерия прошения не подала. Значит, у совета есть все основания его не назначать.
— Совет подчиняется Асшариху. Да и по нашим законам, он может полноценно представлять интересы Кевали, пока она не провела обряда отречения. Землянке не обязательно самой подавать прошение. Принц вполне может это сделать от ее имени.
— Думаешь, — Сахали боялась пронести это вслух, — такое возможно? Я про обряд.
— Узнаем утром. Иди ко мне.
Мощная эмоциональная волна накрыла во время тренировки на полигоне. Страх, ревность, обида, злость. Дракон внутри содрогнулся и перехватил контроль. Сурину, который стоял со мной в спарринге, пришлось не сладко. Наг получил несколько весомых ударов, в те пару мгновений, когда я пытался вернуть контроль над собственным зверем. От серьезных повреждений его спасла бронированная чешуя, которая уже начала появляться на теле нага.
— Что с тобой? — Спросил змей, пытаясь отдышаться.
— Самка, — выплюнул, усмиряя ипостась, — дракон чувствует ее эмоции.
— Пара?
— Нет.
Как бы мне не хотелось, чтобы в этой странной самочке дракон увидел пару, ничего не получалось. Зверь признал ее сестрой, младшей, и самой ценной самкой драконьего гнезда. Стремился закрыть крылом, оградить от неприятностей. Никогда не замечал за зверем такое стремление кого-нибудь опекать. Спорить с ипостасью было бесполезно. Страшно представить, что будет, когда я встречу пару.
Еще одной проблемой стали наг и арахнид. И, если Асшариха, зверь еще соглашался терпеть рядом с Лерой, то Бадран, бросающий на самочку неоднозначные взгляды, вводил его в состояние бешенства. Мне стоило огромных усилий сдерживать оборот в присутствии арахнида. Особенно, после того, как паук перевез в ближайший город свой гарем, но не оставлял надежд заполучить Валерию. К счастью, рия его попыток привлечь к себе внимание не замечала, а предпринимать более решительные шаги арахнид не торопился.
Сурин продолжал на меня непонимающе смотреть. Наги могли чувствовать эмоции. Но это касалось только их Кевали. У драконов механизм работал сложнее. Дракон чувствовал всех, кого признал ближним кругом. Обычно, дело ограничивалось кровными родственниками и Хавани. Но, в этот раз, видимо, сыграл свою роль долг жизни.
— Дракон принял нашу лесную самку в ближний круг.
Сурин выпрямился. Внимательно посмотрел на меня. К этому моменту, эмоции Леры хоть и были очень сильными, но уже не накрывали волнами. Дракон, все еще рвался наружу. Но контролировать оборот стало значительно легче.
— Ей угрожает опасность?
— Скорее, что-то сильно расстроило. А где Шалаймах?
Мы внимательно осмотрели полигон. Нагини нигде не было. Вообще, все ее участие в обучении было номинально. Видимо, это было своеобразное наказание за нападение на Леру. Кто же знал, что эта странная самочка, наследница трона Ниракара и пара самого Асшариха. Шалаймах крупно повезло, что рия Валерия не потребовала ее голову. Считай, отделалась легким испугом.
— Бадран отпустил ее в мед блок. Все равно никакого толку от нее нет. — Вмешался в наш разговор Фетих. — Вы новость слышали? Кевали пробудила в Асшарихе третью ипостась. Он и так был самым сильным нагом галактики. А теперь, даже страшно к нему приближаться.
— Уверен? — Фетих кивнул, а дракон одобрительно хмыкнул. Мол, видишь, какую, сильную самочку в род принял. Это вам не всякие, шипящие девицы. Зверя одновременно переполняли гордость и тревога. Правда, последняя постепенно отступала.
«Немесида» была готова к полету на Такерим. Осталось только получить разрешение Хантораса на посещение военной академии. И, добиться согласия Асшариха на встречу с Валерией. Надеюсь, что к моменту прибытия на планету, наг примет какое-нибудь решение. Слухи о том, что змей теперь может принимать третью боевую форму, Если, конечно, были правдивыми, означали только то, что союз с Кевали закреплен. Правда, официального объявления о том, что наг женат, еще не было. Но, это дело времени. Скорее всего, о радостном событии объявят на официальном приеме во дворце. Как и положено по протоколу.
Советник Шахаса уже собрал целую делегацию строителей, архитекторов и дизайнеров, чтобы подготовить отдельное крыло для Кевали Асшариха. Оказывается, землянка любит много света, воду и в качестве няньки завела подростка — арахнида. Все это я узнавал из данных разведки. Или, от Альтара. С симанийцем Асшарих охотнее поддерживал связь, чем со мной.
От неприятных мыслей отвлек сигнал коммуникатора. Григ сообщил, что гости прибыли и корабль может выходить на взлетную площадку. Отругал себя за невнимательность. Чертовы гости. И что понадобилось сестре Ланты на Такериме? Ходят слухи, что на планете сейчас находится наследник черных арахнидов. Может, Савоюка решила попытать удачу, и попасть к нему в гарем? Интересно, что арахнид такого предлагает, что самые благородные рии выстраиваются в очередь, чтобы попасть к нему в постель? Или это банальная жажда экзотики?
С этими мыслями направился на капитанский мостик. Хотелось все проконтролировать самому. Заодно проверить системы безопасности.
— Ты почему не спишь?
Асшарих осторожно притянул меня к себе и поцеловал в висок. За окном была глубокая ночь. В объятиях змея мои тревоги уходили куда-то прочь. И все, что происходило днем, казалось каким-то далеким и несущественным.
— Думаю, — повернулась лицом к нагу.
— О чем?
— О сегодняшнем дне.
— Не нужно о нем думать. Он закончился.
— Ас, — понизила голос до шепота, — почему ты сомневаешься в виновности Маркуса?
Наг застыл. Даже, на какое-то время перестал дышать. А потом осторожно ответил;
— Я не сомневаюсь в его виновности. Я не понимаю, что спровоцировало эту ситуацию.
Обсуждать с одним мужчиной другого, было как-то неловко. С другой стороны, с кем еще мне обсуждать Маркуса? Конечно, был Матреха. Но маленький арахнид вряд ли заинтересуется моими переживаниями. У него и так, слишком много важных дел.
— Пояснишь?
Асшарих улыбнулся и уложил меня к себе на грудь.
— Что ты знаешь, о звездном обряде?
— Почти ничего. Когда приходит время, будущий император Ниракара, приходит в храм, и просит вселенную выбрать ему жену. Делают это с помощью артефакта, который, путем сложных вычислений, выбирает мужчине самую подходящую женщину. Исходя из физических и энергетических параметров.
— Почти так. — Змей попробовал на вкус воздух, и натянул на меня одеяло. — Только дело не в совместимости, а во внутреннем звере. Каранит не может жениться, на ком попало. Во-первых, самочка может не выдержать энергетики мужа. Во-вторых, зверь обладает собственным разумом. Если он не принимает самку, а его будут принуждать быть с ней, он ее убьет.
— Но, а как же, любовницы, гаремы? Я знаю, что у каранитов нормально иметь официальную любовницу, а то и не одну.
— Любовница — не жена. С ней нет связи. Зверь может даже не обращать на такую самку внимания. А вот супруга, это другое. С ней зверь будет навечно связан. И тут очень важно не ошибиться с выбором. Для этого нужен артефакт. Фактически, он не выбирает самку. Он показывает на ту, с которой зверь готов связать свою жизнь. Единственную супругу, которую он будет оберегать ценой своей жизни.
— Как-то тут не вяжется. Значит, меня выбрал внутренний зверь Маркуса, а сам он был против такого поворота событий. Вот тебе и причина агрессивного поведения.
— Я бы с тобой согласился, если бы не одно "но"…. Каранит и его зверь одно целое. Они не делимы. Любит зверь, любит и каранит. Но между Маркусом и его второй сущностью был выстроен барьер. И я не могу понять, как это произошло. По крайней мере, раньше я с таким не сталкивался.
— Я все равно не понимаю, о чем ты.
Несколько минут наг о че-то напряженно размышлял. То ли о том, как проще мне объяснить этот непонятный механизм взаимодействия со второй сущностью, то ли решал, стоит ли вообще со мной это обсуждать. Деваться уже было некуда. Мой пытливый мозг требовал объяснений. Подтверждения догадок. Информации. Сейчас, я уцепилась за это историю не как за личную трагедию, а как за новую загадку. Клубок, который срочно нужно размотать. Видимо, Ас это понял по лихорадочному блеску в моих глазах и сказал:
— Пойдем, я тебе покажу наглядно.
Идти далеко не пришлось. Одну из комнат змей занял под кабинет. Я не стала возражать. Тем более что сама я оккупировала гостиную. Плохая привычка из прошлой жизни работать где попало. Все попытки завести стационарное место терпели крах. Уже через несколько часов, все документы с рабочего стола перемещались на кухню, в спальню, или в гостиную. Куда угодно, главное, подальше от номинального кабинета.
Асшарих выдвинул полку и достал из нее что-то похожее на MP3 плеер. Когда-то мне так хотелось приобрести нечто подобное. Как оказалось, функции у черного прямоугольника были аналогичные: воспроизводить информацию. Только, в более масштабном формате.
— Я должен предупредить, — Асшарих настороженно смотрел на прибор в руке, — это воспоминания Маркуса. Если согласишься посмотреть, переживешь все, что пережил он.
— А это вообще законно?
В этой ситуации меня больше волновал этический вопрос. С точки зрения следствия, это великолепное изобретение, чтобы доказать вину или невиновность. Вот так взял, скачал с мозга нужную информацию на флешку, и никаких проблем. Либо виновен, либо, товарищ следователь, шуруй работать дальше. Но, насколько этично влезать в чужие мозги?
— Только если воспоминания отдали добровольно. Или, когда речь идет о жизни и смерти, как это было с тобой. — Я знала, что часть моих воспоминаний была украдена, но как-то не задумывалась зачем. Слишком много всего произошло. — Альтар взломал твою память, чтобы узнать, что с тобой случилось. Характер повреждений говорил о том, что раны нанес каранит. В то же время, вторая сущность Маркуса пыталась запустить в твоем организме процесс регенерации. Альтар предположил, что на тебя напали, а Маркус пытался спасти. Поэтому ты поступила к нему в таком состоянии. Сам Маркус тогда пояснять ничего не стал. Сдал тело новоиспеченной жены доктору и ушел к любовнице. Симанийцу пришлось действовать быстро, не заботясь об этике. К счастью, земляне еще не научились ставить ментальных блоков. Это позволило произвести сканирование безболезненно и не причинить тебе вреда.
— Надо же, Альт мне об этом не рассказывал.
— Альтар хороший врач. — Подвел итог Асшарих. — Если хочешь, я дам ему разрешение на встречи с тобой.
— Хм, а теперь все будут просить у тебя разрешения со мной встретиться?
Наг задумчиво посмотрел на свои рука. Черные полосы никуда не исчезли. Наоборот, рисунок стал более четким и ярким.
— Все, — мужчина стал на две ноги, и подошел ко мне, — наги, очень ревнивы. И каждый, кто захочет подойти к тебе, должен будет получить разрешение.
— Мммммм, мне не терпится посмотреть на толпу студентов, жаждущих получить от вашего императорского высочества дозволения посещать мои лекции.
Змей закатил глаза. Видимо, под таким углом он на проблему не смотрел. Меня слегка потряхивала от смеха. Пожалуй, если бы мои занятия у Вессарийской десятки не отменили, я бы отправила их первыми на поклон к ревнивцу.
— Ладно, — сжалилась над Асом, — показывай, как этим аппаратом управлять.
Управление было элементарное. Интуитивно понятное. Очень похоже на управление смартфоном. Интересным нюансом было только то, что аппарат мог регулировать не только громкость звука, но и силу эмоционального фона. Этот пункт был особенно важен, для тех, кто такие файлы просматривает. Фактически зритель не просто смотрит фильм по мотивам реальных событий, а переживает все вместе с главным героем. Так сказать эффект 100D.
— Звучит не сложно.
— Я буду рядом.
Асшарих усадил меня к себе на колени, и прижал к груди. Со стороны все это было похоже на семейный просмотр фильма. Не хватало только какао и пледа. Посреди комнаты развернулась трехмерная картинка. Я легко узнала свой двор, парковку рядом с домом, подъезд. Маркуса, по понятным причинам, не видела. Но все эмоции хорошо различала. Гнев, отвращение, возмущение. Сначала стало как-то мерзко и обидно за себя. Как можно вызывать в мужчине такое отвращение?
Асшарих сильнее прижал к себе и шепнул что-то ласковое. А я подумала что нужно относиться к этому ни как к чему-то личному, а просто как к очередному делу. Спокойно и беспристрастно. Как будто это произошло с кем-то другим. Не со мной.
Вернула взгляд на картинку. Парковка, ветер, дверь подъезда, тонкий аромат мускуса вперемешку с чем-то напоминающим церковный ладан. Принюхалась. Какое странное сочетание. И главное, какое-то знакомое. Что-то похожее я уже чувствовала. Но точно не в своем дворе. Поставила запись на паузу. Принюхалась. Запах исчез. Нажала на воспроизведение. Запах снова появился. Остановила картинку. Запаха снова не было. Асшарх внимательно наблюдал за моими действиями.
— Мы можем не смотреть. Тебе не обязательно….
— Нет, — перебила нага, — запахи этот аппарат тоже передает?
— Это не запахи, а воспоминания каранита. Ты чувствуешь все, что чувствует он.
Отмотала события назад. Точно. Нос снова пощекотал этот странный аромат. Он был таким ярким, но каранит не обратил на это никакого внимания. И Ас, никак на него не среагировал. Что меня насторожило? Снова отмотала назад.
— Какие запахи ты чувствуешь?
— Сырость, паленая резина, чьи-то испражнения, — о да, лучше всего мой подъезд просматривался с зоны для выгула собак, — запах почвы, и влаги.
Ясно. Значит, Ас просто ничего не почувствовал. Очень странно. Особенно, если учесть, что нос никак в данном случае не работает. Сигнал сразу идет в мозг. И, Маркус, похоже тоже ничего не чувствовал. Или, не обратил внимания? Подумал, что это типичный земной запах? Поставила мысленную заметку и продолжила просмотр.
Вот, в моем окне загорелся свет, а сердце каранита громко ухнуло, когда в окне начала мелькать женская фигура. И тут, на меня обрушился новый спектр эмоций. Я бы это назвала, «50 оттенков ненависти». Маркус бесился от того, что ему приходится торчать под окнами какой-то землянки. Слабой, никчёмной самки. С каждым моим появлением в окне эмоции становились сильнее. Раздражение росло. Казалось, что если бы в этот момент я оказалась у него в руках, до изнасилования дело бы не дошло. Мне бы просто сломали шею. Но, через секунду все стихло. Исчезло. Будто кто-то весь негатив стер ластиком. Как карандаш с глянцевой бумаги. Осталось только серое послевкусие.
Новый всплеск ненависти случился, когда дверь подъезда открылась, и в свете фонаря появилась девушка. В этот момент Маркус был готов к нападению. Сделал шаг в моем направлении и резко остановился. Эмоциональный фон снова стабилизировался. Симпатии не появилось. Но и желание сразу свернуть мне шею тоже исчезло.
— Это зверь Маркуса, — пояснил Асшарих, — он пытался блокировать негативные эмоции, чтобы не дать носителю тебе навредить.
— Твой зверь тоже управляет твоими эмоциями?
— У нагов, все немного иначе. Из нага не вырывается зверь. Наг он и есть. Просто, в повседневной жизни мы принимаем более безопасную для окружающих форму. Это позволяет расе выживать и развиваться. В этом мы похожи с арахнидами. Караниты ближе к драконам и перевертышам. В них успешно уживаются две полноценные личности.
К тому времени, как Асшарих закончил объяснения, мое изображение уже стояло у сломанной машины и судорожно соображало, как убежать от маньяка. Сейчас, со стороны я видела, что зря вышла на улицу. Возможно, стоило закрыться внутри. Это дало бы время второй сущности Марка призвать хозяина к разуму. Но, вместо этого, я побежала, спровоцировав в мужчине инстинкт охотника.
Просмотр затянулся. Сначала, поведение Кевали волновало. Лера раз за разом останавливала воспроизведение, отматывала изображение назад и снова останавливала. Несколько раз хотел все это прекратить. Сдерживало только то, что эмоциональный фон пары оставался стабильным. Девушка в очередной раз остановила воспроизведение. Я с трудом сдержался, чтобы все не прекратить. Как раз в этот момент Маркус прижал Кевали к стене. Он чувствовал ее страх. Ужас девушки будто струился по моим венам. Змей рвался наружу, чтобы защитить свою самку. Малышка, хоть и понимала, что насилие неизбежно, ломаться и доставлять удовольствие маньяку не хотела. И только когда справился с эмоциями, заметил, что Лера смотрит куда-то в сторону.
— Что ты там хочешь найти?
— Кошку.
Лера промотала запись вперед. Потом назад. И снова вперед.
— Кто такая кошка?
— Маленький пушистый зверь. Она была там.
— Может, Маркус ее не видел?
— Должен был увидеть. Она сидела здесь. — Ткнула пальчиком в изображение, где должна была сидеть таинственная кошка. — Раз это место есть в его воспоминаниях, значит, и кошка должна быть. Альтар же сбросил тебе файл с моими воспоминаниями?
Пришлось подчиниться и запустить второе изображение. Лера отмотала на нужный фрагмент. И сказала:
— Вот, кошка, — пальчиком показала на пустое место, я вопросительно посмотрел на самочку. Малышка показывала на… Я пригляделся. Никакой кошки не было. Только небольшие неточности в изображении. — Ты не видишь?
— Нет.
— Я правильно понимаю, — Валерия подняла глаза, — ты не видишь кошки, и не чувствуешь запахов, которые чувствую я? Так?
— Получается, что так.
— А что ты видишь на этом месте?
— Что-то вроде небольшой прозрачной дымки. Скорее всего, обычный дефект.
Лера взяла в руки планшет и начала на нем что-то рисовать. Когда закончила, сказала:
— Обведи по контуру дымку, которую ты видишь.
Задал голосовую команду компьютеру. Спустя пару секунд проявился странный ушастый силуэт. Лера повернула ко мне планшет, где было изображено странное животное. Четыре лапы, пушистый хвост, острые ушки.
— Получается, я не все вижу?
— И не все чувствуешь. — Добавила Кевали. — Почему нет кошки? С запахом я еще могла как-то объяснить. Различие в рецепторах. Или, вы с Маркусом просто не обращаете на него внимания, потому что он для вас знаком. Но, с кошкой не так. Я ее вижу. А ты нет. Получается, каранит тоже не видел. Хоть и смотрел в эту же точку.
— Потому что это не кошка.
Ответ был настолько очевиден и одновременно невероятен, что я сразу не смог в это поверить.
— Ас, — Лера ткнула маленьким кулачком мне в живот, — я ничего не знаю об этом мире. Давай, ты не будешь говорить загадками.
— Я не вижу животное, потому что его нет. Это иллюзия. Фантом, который сотворил зверь Маркуса для тебя. Чтобы отвлечь от происходящего.
— А каранит его почему не увидел? Они же одно целое? Или…
Самочка осторожно подняла глаза. Это «или» проливала свет на поступки каранита. Змей содрогнулся. Сначала, от ужаса произошедшего, потом от осознания того, что теперь меня не будет повода запретить Кевали встречи с супругом. Она его еще не признала. Но, связь, рано или поздно сработает. И придется смириться, если я не хочу ее потерять.
— Ас, — малышка уперлась лбом мне в грудь, — не думай об этом.
Прижал Кевали к себе. Я всегда знал, что вероятность быть единственным у супруги равняется нулю. История собственных родителей была редким исключением из правил. Оставалось только насладиться временем, пока в нашем мире не появился третий.
— Мне нужно понять, как им удалось отделить Маркуса от его зверя. — Поцеловал самочку в макушку. — Поможешь?
После того, как изображение погасло, мы остались сидеть на полу. Просто так, обнявшись, слушая дыхание, друг друга. Интересно, а кино у них здесь есть? Было бы чудесно устраивать такие вот семейные вечера. Только с более позитивными лентами. Комедии, например. Или что-то из глубокой классики. Сюда бы чудесно вписался проектор с черно-белыми фильмами. Например, «Я люблю Люси» или «Моя жена ведьма». С нагом было тепло и надежно. Наверное, впервые я ощущала себя по-настоящему на своем месте. Дома. Рядом с тем, с кем должна была быть с самого начала. О чем думал его высочество, догадаться было сложно. Змей шипел, пытаясь прижаться сильнее. Как — будто боялся отпустить. В таком странном положении нас и застал сигнал утренней побудки.
Все утро змей не выпускал меня из рук. Даже завтракать пришлось в плотных кольцах почерневшего хвоста.
— Ешшшшь, тебе нужжжны ссссилы.
— Ты меня переоцениваешь. Я слишком маленькая для такого объема еды.
Наг улыбнулся, и уткнулся носом мне в шею. Краем глаза заметила наше отражение в зеркале. Мы смотрелись как две части одного целого. Надо же. Никогда бы не подумала, что такое можно будет сказать про хрупкую женщину и огромного нелюдя.
— Да уж, — Асшарих усмехнулся, — ты несколько мельче обычной нагини. Может, тебе стоит сегодня остаться дома? Совсем не спала ночью.
— Нет. Работа есть работа. — Мягко улыбнулась и поцеловала мужчину в нос. — Завтра отоспимся, если у тебя не очень много дел.
В том, что работы у Асшариха было более чем достаточно, я не сомневалась. Помимо «призраков», главой которых он оставался, несмотря на то, что его братья забрали часть обязанностей, нагу достался один из самых запущенных факультетов академии. Я уже слышала жалобы некоторых преподавателей о том, что Асшарих решил полностью изменить программу обучения и влить «свежую кровь» в преподавательский состав. Мало кому эта идея нравилась. Но, спорить и никто не решался.
— Я могу все отменить. И целый день провести с тобой.
— Не можешь. Но, я могу тебе чем-нибудь завтра помочь. — Ас вопросительно посмотрел на меня. — Ну, там, бумаги какие-нибудь разложить. Или чай принести. Или просто мы с Матрехой оккупируем часть твоего кабинета и что-нибудь изучим.
— Отличная идея. — Асшарих провел пальцами вдоль позвоночника, заставляя рой бабочек зашевелиться внутри.
Тикат был единственным населенным пунктом, существующим на Такериме. Когда появилась Межгалактическая Военная Академия, возникла необходимость в обслуживающем персонале: повара, инженеры, технические работники и так далее. Конечно, большую часть работы выполняли роботы и машины, наделенные искусственным интеллектом. Но, их тоже должен был кто-то обслуживать. Сначала, все сотрудники проживали на территории академии. Работали вахтовым методом. Но вскоре, такой подход исчерпал себя и был построен Тикат. Город, куда сотрудники академии, преподаватели могли, по желанию, перевести свои семьи. Правда, самочки на переезд в эти суровые края соглашались не охотно.
Несмотря на гордое звание «город», населенный пункт больше напоминал деревню на аграрной планете. Из развлечений здесь были лишь пара борделей, любительский театр и торговый центр. Жизнь в городке, шла уныло и размеренно. До недавнего времени все знали, как начнется и закончится завтрашний день. И не только завтрашний. Но, жизнь вносит свои коррективы. И первое потрясение в Тикат пришло с появлением гарема черного Арахнида. Благородные рии вызвали негодование девиц в обоих борделях и нескольких вдовствующих горожанок. Бадран был их частым, и любимым гостем. Работницы «белых простыней» иногда признавались, что этому пауку готовы были отдаваться даром всю ночь напролет. К их счастью, Бадран не только, умел доставить удовольствие, но и щедро за это удовольствие платил. Появление официальных наложниц арахнида означало, что шансы увидеть любимого клиента в постели равнялись нулю. Надежда на императорского нагаата тоже была не велика. Слухи о Кевали расползлись быстро. Впрочем, это было не так трагично, как потеря Бадрана. Все же, наги народ специфический. Не каждая была готова иметь дело, со змеем. Особенно, с таким, как Асшарих. Некоторые, даже искренне сочувствовали его «несчастной Кевали».
Вторым потрясением стало появление «Немесиды». Корабль очередного императорского отпрыска опустился на посадочную площадку поздно ночью. Прилет Маркуса вызвал переполох у городского управления. Старый Касым, до последнего надеялся, что его высочество проявит благоразумие и остановится в стенах Академии. Но, этого не произошло. И пришлось организовывать быт не только караниту, но и всей команде «Немесиды». Еще одним сюрпризом для городского главы стало появление Савоюки Танир Валет. Сестры бывшей фаворитки наследника. Так как все свободные дома, пригодные для жизни самочек, были заняты, рию пришлось поселить в одном поместье с Маркусом. И это очень волновало Касыма.
В отличие от остальных горожан, он знал, что Кевали Асшариха и «звездная супруга» Маркуса одно и то же лицо. А значит, наличие в доме посторонней самки, будущая императрица Ниракара может посчитать личным оскорблением. И не только она, но и его императорское высочество Асшарих. Что страшнее, Касым не знал. Но, быть причиной личного оскорбления таких особ очень не хотелось.
Самого Маркуса, если такое положение вещей и смущало, то он никак этого не показал. В отличие от сопровождающего его симанийца.
— Позаботьтесь о том, чтобы для рии Танир Валет с сопровождением в ближайшее время было подобрано подходящее жилье. — Сказал доктор Альтар. Возражать ему Касым не решился. Симанийцы, хоть и были миролюбивой расой, но конкретно этот ее представитель вызывал у него не самые приятные ассоциации.
Самой рии Валет такое заявление Альтара явно не понравилось. Она ждала, что Маркус возразит другу. Но, тот ее надежд не оправдал. Вообще, с его высочеством Савоюке было сложно. Она никак не могла поймать правильный момент, чтобы остаться с принцем наедине. Каждый раз рядом оказывался вездесущий Альтар и срывал ее планы. Проживание на территории одного поместья могло бы сильно упростить задачу. В том, что Асшарих не подпустит Маркуса к своей Кевали, Савоюка не сомневалась, и надеялась, что они здесь не задержатся. А еще, сожалела о том, что ее совместимость с наследником ничтожно мала. И не понимала, как сестра могла упустить такой шанс.
Отпускать Леру на занятия не хотелось. Самочка выглядела уставшей. Мне бы было спокойней, если бы она осталась дома и несколько часов поспала под присмотром Матрехи. Но, спорить с Кевали не было смысла. Стоило бы мне выйти из дома, как малышка направилась бы в учебный корпус. Успокаивало то, что лекций у нее сегодня было всего две. Одна у первой волны и вторая у третьей.
Курсанты, как ни удивительно, прониклись к новому предмету интересом, а к Лере уважением. Не каждый воин может поставить на место будущую десятку Виссарии. Некоторые группы даже подали запрос Ханторасу на дополнительные лекции у Леры. Но пока наг не хотел выдавать разрешение. Лера, в то же время, не спешила брать дополнительные часы. Говорила, что программа обучения пока не обкатана и на доработку нужно время.
Я проводил Кевали до аудитории, и в надежде, за несколько часов справиться с основными делами, отправился к ректору. О том, что ночью в Тикат пожаловал Маркус, мне уже донесли.
Ханторас нервно нарезал круги по огромному кабинету. Прибытие Маркуса его явно не радовало. Во-первых, конфликт двух сильнейших императорских семей ему был не нужен. Во-вторых, если Лера примет Маркуса мужем, то, скорее всего Хан лишится перспективного преподавателя. Какой вариант ректора расстраивал больше, не знаю.
— Доброе утро. — Поздоровался змей, меряя меня взглядом. — Ты подрос, или мне кажется?
— Сарказм с утра?
— Маркус в Тикате.
— Мне доложили.
— Лера знает?
— Еще нет.
Сказать Кевали о появлении каранита было необходимо. Но, как это сделать, я пока не знал. С одной стороны, причину его мерзкого поступка мы выяснили. Но, вряд ли Лере от этого стало легче. А еще, я хотел, чтобы их встреча произошла как можно позже. Страх потерять Кевали был сильнее аргументов холодного рассудка.
— Суд? — Судя по выражению лица, Хан, как и я, не хотел встречи Леры с каранитом.
— Нет.
— Кевали против?
— Мы нашли доказательства, что на Маркуса воздействовали из вне.
Ханторас изменился в лице. Что ж, я бы, на его месте тоже удивился. Потому что воздействовать на эту расу практически невозможно. Ректор активировал полог тишины, и заблокировал все устройства связи в кабинете. А еще говорят, что я параноик.
Отсутствие полноценного сна не прошло бесследно. Мне бы сейчас чашку двойного, черного как ночь, эспрессо. Но, вместо кофе здесь пили какую-то, совершенно невероятную, зеленую гадость. Что она из себя, представляла на вкус, даже подумать страшно. Приходилось перебиваться чем-то похожим на какао. Напиток приятный, но бодрости никакой.
— Хей!
От неожиданности чуть не завизжала. Никогда не привыкну к тому, что кричат в помещении. Первая группа должна была прийти только через полчаса. Обернулась и на пару секунд лишилась дара речи. У входа, ровной шеренгой, выстроилась Висарийская десятка. Смачно выругалась про себя. Этого мне еще не хватало. У нас что, внеплановый перенос занятий? Опять?
— Вольно. — Изо всех сил постаралась, чтобы голос был спокойным и твердым.
— Разрешите говорить? — Вперед вышел зариец.
Эта раса где-то на уровне подсознания вызывала во мне восхищение. Этакие, темные ангелы. Мощные крылья, изящная вампирская внешность, огромная сила. Все, как мы, девочки, любим. Видимо, именно его остальные признали главным. Особенность Висарийских десяток. Командует тот, кому добровольно подчиняться все члены группы.
Внимательно осмотрела пришедших. Мужчины не выглядели агрессивно. Наоборот. Некоторые многорукие особи стыдливо тупили в пол глаза и прятали конечности за спиной. Видимо, не забыли, кто кому, куда и что засовывал.
— Имя курсант.
— Тариз. Командующий десяткой. — Отчеканил мужчина, вытянувшись как струна.
— Отставить устав. — Собравшиеся удивились, но слегка расслабились. А я, дала себе возможность опереться о стол. Голова слегка кружилась от недосыпа. — Зачем явились?
— Ваших занятий больше нет в расписании. Мы хотели узнать причину.
А я хотела вызвериться и назвать этим самцам пять причин. Но сдержалась. Не по статусу жене нага истерить. Жена. Надо же, как я быстро адаптировалась.
— У вас и не должно было быть занятий у меня. Произошла путаница в расписании. Сейчас ошибку устранили.
В аудитории повисла тишина. Мужчины переглядывались между собой. Видимо, ждали, что решит зариец. Тариз несколько секунд хмурился, а потом спросил:
— Мы можем получить разрешение на посещение Ваших занятия, Сейя?
— Решение о посещение дает ректор. Можете обратиться к нему с прошением.
Тариз низко поклонился и направился к выходу. Остальные последовали его примеру. Не могу сказать, что жажду увидеть этих оболтусов у себя за партой. Но и жесткого отрицания десятка во мне больше не вызывала.
Второй сюрприз преподнесли Рагадан с нагами. Фетих и Сурин за все время лекции так и не подняли на меня глаза. Дракон изредка порыкивал. А остальные члены группы явно испытывали страх, глядя на эту троицу. Разбираться в межличностных отношениях курса не хотелось. Но пришлось. Точнее, не в отношениях, а в причине дурного настроения троицы.
Впрочем, почему злились наги, я догадывалась. Шалаймах в аудитории не было. А они, вроде как, были назначены ее телохранителями. Я знала, что допрашивать самку должен был один из призраков Асшариха. Кажется, Якоб. Сам принц от допроса решил воздержаться. Чтобы не нервировать меня лишний раз. А вот, нервозность Рагадана меня немного удивляла. Когда раздался сигнал, сообщающий об окончании занятий, бравая тройка уходить не спешила.
— Хей! — Вот что за манера орать в помещении?
— Отставить устав. — Дракон выдохнул и посмотрел на меня. — Что за цирк вы тут устроили?
— Мы долшшшшшныыы иссссвииииниииитьсссссяяя. — Прошипел Фетих, порождая еще больше вопросов. — Мы виноваты в том, шшшштоооо случччииилосссссь.
Видимо, недоумение на моем лице ну очень красноречиво намекало, что кто-то сейчас будет послан далеко и качественно. Поэтому, в разговор вмешался дракон.
— Он говорит о поступке Шалаймах. Из-за ее действий ты могла пострадать. А мы этого не предотвратили.
Я бы удивилась. Но нет. Удивляться не хотелось. У меня муж змей. Чему еще удивляться?
Пока я внимала голосу в голове, великолепная тройка напряженно пыталась проковырять дыру в полу.
— Вы знали, что она собирается сделать?
— Нет. — Хором ответила тройка.
— Дали ей коды доступа от апартаментов его императорского высочества?
— Нет.
— Тогда какие к вам троим, могут быть вопросы?
— Ты спассссла нашшшиии шшисни. И сссстала Кееевали нагааата. Мы обяссссаааны быть тебе сссаааащщщщитой.
Боже, сколько пафоса и шипящих в одном предложении. Не хватало только длинной истории про долг жизни и благородную кровь. Потом посмотрела на дракона:
— С ними понятно. А с тобой, что не так?
— Дракон признал в тебе младшую кровь. Ты теперь младший ребенок рода.
— Значит так, пошли вон отсюда, пока я вам хвосты бантиком не завязала!
Угроза была воспринята серьезно. Через пару секунд я осталась в помещении одна. Глубоко дыша и мечтая о теплой постели. Весело было только Матрехе. Готова поспорить, что его жизнь прямо-таки наполнилась новым смыслом в последнее время.
Вторая половина дня прошла в блаженных объятиях одеялка. Все, на что хватило сил, стянуть с себя одежду и рухнуть в кровать. Странно, еще никогда себя так паршиво после бессонной ночи не чувствовала. С другой стороны, вполне возможно, что это какая-то разновидность акклиматизации. Я всегда плохо переношу смену климата. А тут, одними погодными условиями дело не обошлось. Нужно будет сходить в лазарет, сдать кровь на анализ. Заодно познакомиться с братом Альтара.
На пару минут стало тоскливо. Захотелось прижаться к теплому боку своего принца. А еще, я поймала себя на мысли, что за все это время ни разу ни вспомнила о родных. Наверное, должна была скучать, переживать, биться в истерике. Но ничего такого не было. Наоборот. Все произошедшее со мной уже не казалось таким ужасным. Наоборот, где-то я даже была благодарна судьбе, что оказалась здесь. В этом мире. Рядом с мужчиной, по которому сейчас очень скучала. С этими мыслями меня и утянул Морфей в своё царство.
Спала крепко. Спокойно. Снилось поле. Огромное пшеничное поле. Золотистые колоски покачивались на теплом ветру. И я в белом платье. А рядом мама и бабуля. Тоже в белом. Такие теплые, счастливые и родные. Мама повернула голову и поцеловала меня в висок. А потом спросила:
— Встретила?
— Встретила.
— И кто он? — Начала допрос бабуля, своим неизменным командным голосом.
— Змей.
— Змей, это хорошо. — Заметила мама. — Наги они надежные. Своих Кевали берегут.
— А где браслет? — Бабуля посмотрела на запястье. К счастью, голос родственницы был спокойным, размеренным. Значит, ругаться не будет.
— Да, как-то мне боязно.
— Мама, не дави на Леру. Всему свое время.
— А как дома дела? — Поспешила сменить тему разговора. — Я же пропала. Вот так, неожиданно. Вы, наверное, волнуетесь?
Мамуля улыбнулась и обняла меня за плечи.
— Ой, а чего нам за тебя волноваться? Ты же к мужу ушла. Только дед рычит. Переживает, что не может чувствовать тебя. Так, а как он почувствует, если мужик? Дурень, старый. — Всплеснула руками бабушка.
— А папа?
— С папой все хорошо. Правда, майор твой с ног сбился. Но, думаю, папа над ним сжалится и все объяснит. Так что не переживай, доча.
— Мама, — я запнулась. Вроде сон. Но, может это мое подсознание решило мне чуть-чуть помочь. И я смогу поделиться своими переживаниями. — Тут принято иметь несколько мужей, но…
— Да, — бабуля растянула губы в хитрющей улыбке, — наги они такие. Но, разве женщины в нашем роду когда-то делали то, что им не нравится? — Я отрицательно помотала головой. — Вот и ты не делай.
— Все, — скомандовала мама, — время истекло.
— Как?
— Ритуал отбирает много сил. Помни, доча, мы тебя любим.
В следующее мгновенье я открыла глаза. Сердце громко стучало. Не мое. Асшариха.
— Тшшшшш…. Напугал?
Наг осторожно прижимал меня к своей груди. В комнате царила темнота. Видимо, я проспала до глубокой ночи.
— Нет. Просто снились мама и бабушка.
— Скучаешь?
— Не знаю. — Честно призналась нагу. — Ас, а у тебя тоже несколько…. Ну, у твоей матери… сколько мужей?
— Один. Только мой отец.
— Значит, так можно?
— Не совсем. — Ас подпер голову рукой. Вены на его шее стали чуточку бледнее. — Императрица не представляла рядом с собой других самцов. Когда семья заключила договор на ее второй брак, она сбежала в храм «Единой матери» и закольцевала свою энергию на отца. Тем самым, лишила себя возможности иметь других мужей.
— Семья была недовольна?
— Просто в бешенстве. — Асшарих усмехнулся. — Император рассказывал, что пришлось полностью восстанавливать загородную резиденцию. Так бабушка была зла на нее.
— Но, они счастливы?
— Конечно. Для нага, великое счастье быть рядом с Кевали. Кстати, мама очень ждет нашего приезда. Главный советник, даже порывается начать строительство дополнительного крыла во дворце.
— Зачем? — Еще одна вещь, которую я старалась избегать всеми правдами и неправдами — стройка. Видимо, созидание, вообще не мое.
— У нас принято, чтобы Кевали жила отдельно от мужей. Самцы могут утомлять. — Все это он сказал с плохо скрываемой горечью.
— А ты где будешь жить?
— У меня свое крыло.
— А если, я не захочу отдельно?
— Лера, — выдохнул змей, — все будет так, как ты захочешь. Но, я должен тебе кое — что сказать. — Я напряглась. Сильно напряглась. — Ночью прилетел Маркус. Он требует встречи.
— Я пока не готова.
— Я ссссззззнаю. Просссто, решил, что ты долшшшжжжжна усссзнать это от меня.
Новость о принце Ниракара малышку явно не обрадовала. Она тихонько прижималась ко мне теплым телом, требуя защиты. Мне все больше хотелось оттянуть момент их встречи. Жаль, что делать это бесконечно не получится. Еще одной проблемой стал Бадран. Правда, эта проблема была предсказуемой. Арахнид нашел меня днем. И заявил права на мою Кевали. Трансформацию сдержал с огромным трудом. Мало того, что этот сопляк, притащил свой гарем на Такерим, так еще и претендует на роль третьего мужа. Сдержался только благодаря Якобу. Тот находился в соседнем помещении. Устраивать разборки при собственном подчиненном было неправильно. Хотя, следовало бы вызвать паука на арену.
— Валерия достойна, чтобы стать матерью гнезда. И Вы, ваше императорское высочество, не будете отрицать, что союз с наследником черных арахнидов будет крайне выгоден Вешненату. — Арахнид старался выглядеть спокойно. Нервозность выдавали зрачки, которые время от времени меняли цвет. — Запрос Императрице Сахали, на разрешение стать мужем Валерии, я уже подал. — Лера была достойна большего, чем просто вынашивать в себе паучье потомство. Но, об этом промолчал. Дипломатия, бездна ее бери!
Вот так, Кевали еще не успела снять с меня брачный браслет, а очередь из самцов на любой вкус и кошелек уже подпирает двери нашей спальни. Хорошо, что хоть дракон учуял в ней сестру, а не пару.
Вспомнил большие семьи своих братьев. Вспомнил, и содрогнулся. Никогда не обсуждал с ними факт существования в постели жены других самцов. Но, мне казалось, что особых переживаний братья по этому поводу не испытывали. Даже, наоборот, считали побратим чем-то естественным. Даже, необходимым, чтобы обеспечить максимально комфортную жизнь своей пары. Почему у меня все по-другому? Одна мысль о том, что Бадран протянет к Лере лапы, вызывала приступ бешенства.
Якоб терпеливо ждал. Слушал. И был готов в любой момент выскочить, чтобы растащить двух сцепившихся монстров. Бадран, был напряжен не меньше моего. Думаю, что арахнида сдерживало лишь то, что нападение на сына императрицы, спровоцирует отказ, на его прошение. Держался он явно из последних сил.
— Как только придет ответ императрицы, я поставлю тебя в известность. Сссссвободен.
— Хей! — Арахнид вытянулся струной и покинул кабинет.
В отличие от Маркуса, он ничего плохого малышке не сделал. Она вполне могла принять его ухаживания. И от этой мысли стало тоскливо. Хвост дернулся, уничтожая очередное кресло. Нужно переезжать в кабинет побольше.
Якоб дал мне время взять себя в руки, пред тем, как войти с докладом. Зариец служил верой и правдой ни один десяток лет и всегда знал, когда лучше не лезть под руку. Тем более, сейчас, когда мутация была в самом разгаре.
— Садись, — указал призраку на целое кресло. — Она что-нибудь рассказала?
Полчаса назад Якоб закончил допрос нагини. Заниматься делом Шалаймах лично позволить себе не мог. Во-первых, это вызвало бы неприятные эмоции у Кевали. Во-вторых, не уверен, что смог бы сдержаться и не убить самку.
Якоб сложил пестрые крылья, опустился в кресло и кивнул.
— Запись отправил на коммуникатор. Шентарах ни при чем. Он не знал, что задумала дочь.
— Уверен?
— Абсолютно.
— Сама догадалась?
— Нет. Арахнид подсказал. — Якоб кивнул на дверь, за которой несколько минут назад скрылся Бадран, и инстинктивно отодвинулся чуть дальше. Видимо, к моему новому внешнему виду даже он не был готов. — Полагаю, Ваша Кевали, особенная самка, раз наследник черного клана решил так рискнуть.
— А эта дура, почему согласилась? Должна же была понимать, что ей за эту выходку будет.
— Основная причина — месть Кевали за свое наказание. Жизнь в Академии оказалась не самой комфортной. Нагиня такие условия сочла унизительными. — Зариец чуть расслабился, когда понял, что я полностью контролирую эмоции и не собираюсь крушить все, что попадется на глаза. — Вторая причина, это то, что ваше императорское высочество, по-прежнему остается одним из самых желанных холостяков галактики. — Собеседник красноречиво указал на браслет, который до сих пор оставался у меня на руке. Я промолчал. Якоб продолжил. — Бадран рассказал Шалаймах о трансформации. И намекнул, что в период перестройки змей будет реагировать на феромоны любой самки, без исключения. А значит, у нее появился призрачный шанс стать членом императорской семьи. Которым, самка решила воспользоваться. Не без помощи Арахнида, разумеется. Он открыл ей доступ в Ваши апартаменты и отпустил со своих занятий.
— Бадран должен был знать, что это не совсем так. На чужих самок змей третьей ипостаси реагирует только тогда, когда от него отказалась пара. И то, не долго.
— Думаю, что Бадран все прекрасно знал. В отличие от самой Шалаймах. Арахниду не нужно было, чтобы нагиня затащила Вас в постель. Он хотел, чтобы так думала Кевали. Все же знают, что пока самочка не надела браслет, она полностью свободна. Маркус ее изнасиловал, Вы предали. Пауку оставалось только оказаться рядом с Валерией. Окружить заботой и надеть брачный браслет.
Якоб был прав. И этот разговор дался нелегко. Сложнее было только не убить зарвавшегося Арахнида и глупую нагиню. Успокоился только тогда, когда Лера оказалась в моих объятиях.
— Ас, — самочка приподнялась на локте, возвращая меня в реальный мир — мне нужно кое — что купить в городе. Как это сделать?
— Можем заказать доставку. Или, — идея пришла неожиданно, может, даже не совсем вовремя, но мне хотелось, чем-нибудь порадовать малышку, — если хочешь, можем завтра вместе слетать в торговый центр. Он на Такериме один, и не очень большой, но, будем считать это нашей первой семейной прогулкой. Ты же еще ничего, кроме академии и леса толком не видела.
Лера радостно взвизгнула и обхватила меня за шею. Змей зашипел от удовольствия. Моя. Только моя. Не отдам.
«Первая семейная прогулка» состоялась на следующий день. Я была счастлива, словно ребенок, которого вели как минимум в Disney Land. Хотя, почему как? Примерно так оно и было. Именно в Disney меня и вели. Если представить, что существа, окружавшие меня, персонажи детских мультиков и фильмов, становилось вообще почти не страшно. Честно говоря, я думала, что за это время привыкла к новой реальности. Но, нет. Паника периодически стучалась в двери. Стучалась громко. Почти срывала эту хлипкую перегородку с петель. Сегодня я боялась всех. Даже, пернатые зарийцы, которые все это время, казались более — менее безопасными, вызывали холодок вдоль позвоночника. Наг, чувствуя мою повышенную нервозность, периодически сжимал руку, делясь своей уверенностью.
Матреха с нами идти отказался. У него были дела поважнее, каких-то глупых прогулок. В последнее время, шелковый арахнид занялся обустройством академических туннелей. Как он собирался их применять, даже знать не хочу. Тем более что Валера эту информацию от меня тщательно скрывал. Асшарих на все вопросы только неопределенно пожимал плечами. Мол, чем бы дитя не тешилось, а туннелей и катакомб на планете достаточно. Малышу есть где развернуться.
Еще в транспортном модуле, Асшарих предупредил, что Тикат, больше похож на деревню. Учитывая относительно небольшие размеры населенного пункта, наверное, так и было. Правда, деревня была современной, комфортной, технологичной. И никак не вязалась с воспоминаниями из моего детства о сельском быте, наполненном перекошенными домиками, огородами, клеенчатыми парниками и многогранным спектром уличных удобств. В Тикате ничего подобного не наблюдалось. Чистые улицы, невысокие дома, уютные кафешки, и даже, вполне себе неплохой торговый центр. Настолько неплохой, что один знаменитый ЦУМ, сейчас должен был в сторонке курить что-то расслабляющее.
Многочисленные бутики с модной и просто дорогой одеждой, ювелирные лавки, магазины бытовой техники, огромный отдел с роботами помощниками, миллион всяких разных гаджетов и всего того, назначения чему я придумать так и не смогла. От блеска витрин поплыло в глазах.
— С чего начнем? — Спросил Змей. Он спросил, а я порадовалась, что оказалась здесь не одна. И пожалела о том, что не выбрала вариант доставки на дом. Наверняка в этой продвинутой цивилизации с интернет магазинами дела обстоят не так плохо, как я могла подумать.
Вообще, в прошлой жизни я практиковала осознанные покупки. Во-первых, ненавидела захламленное пространство, во-вторых, финансовый вопрос никто не отменял. Конечно, я особо ни в чем не нуждалась, но средств, которые можно было бы слить на бездумный шоппинг, тоже не было. Поэтому, всегда заранее составляла список покупок, внимательно изучала ассортимент, и даже, планировала маршруты, чтобы максимально ускорить процесс покупок. В этот раз ничего такого, не было. Только короткий список покупок.
— Насколько я знаю, — продолжал просвещать наг, — здесь работают несколько сносных портных. Можно всю одежду заказать у них. Она будет готова в течение пары дней. Обувь тоже, лучше делать на заказ. У тебя слишком изящная ножка. — Мой изящный тридцать девятый размер ноги был польщен таким замечанием. — Найти что-то приличное будет сложно. А вот в ювелирном отделе, тебе наверняка что-то приглянется.
— Ас, — перебила мужчину, пока он не устроил мне забег на длинную дистанцию, — вот список вещей, которые нужно купить.
Змей недоверчиво взял у меня из рук листок. Ах да, здесь никто на бумаге не пишет. Точнее, пишет, но очень редко. В основном официальные письма, приглашения и прочие формальности второстепенного порядка. Больше, дань устаревшему этикету, чем необходимость.
— Это все? — Асшарих недоверчиво приподнял бровь.
Список был не слишком большим. Но, фактически, из пятнадцати позиций, мне нужна была только одна. Потому что, космос это прекрасно, но женский организм этим не обманешь. По крайней мере, мое тело обманываться категорически отказывалось. И боли в пояснице тонко намекали на то, что пора бы задуматься о тех самых прекрасных днях.
— Пункт первый обязателен для покупки. Все остальное не критично.
Змей еще раз опустил глаза в список. К моему огромному сожалению, организмы местных представительниц слабого пола несколько отличались от привычной земной анатомии. Чем — то похожим на месячные могли похвастаться только каранитки. Но, сие действо у них происходило раз в пять — десять лет, и длилось всего несколько часов, которые самочки проводили в восстановительной капсуле. Это чудо техники решало все проблемы с болевыми ощущениями, общим недомоганием, ПМС и прочими сюрпризами. Только я не могла себе позволить несколько дней ежемесячно жить в капсуле. Ну, если быть совсем, честной, вообще собиралась этот аппарат избегать по мере возможности. Ничем хорошим наше взаимодействие не заканчивается.
Решение нашлось довольно быстро и продавалось в обычном медицинском отделе, который я намеревалась посетить.
— Хорошо. Пойдем. Медицинская техника находится внизу.
Пока спускались на подземные этажи, успела разглядеть разношерстную публику. Здесь были представители почти всех рас. По большей части мужчины. Женщин было относительно не много. И все в сопровождении мужей или опекунов. Валера пояснил, что здесь это обычная практика. Так, мужчина демонстрирует свою заботу. А я сделала зарубку, освоить местную доставку. Все время отрывать Асшариха от важных дел не получится. А отпустить меня одну, змей явно не согласится.
Местная аптека мало чем отличалась от земных собратьев. Ну, только привычного анальгина здесь не продавали. И широкого спектра фуфломицинов тоже не было. Наверняка, их заменяли чем-то другим. Более дорогим и навороченным. Синекожий владелец магазина низко поклонился, и внимательно выслушал заявку «великого змея». Почему-то именно так, начали называть Асшариха в последнее время. Если аптекарь и удивился заказу, то виду не подал. А я подумала о том, что медицинская ниша, по крайней мере в этой части галактики, была занята симанийцами. Вот, и второй сотрудник магазина, оказался представителем этой же расы. Только, судя по светлому оттенку кожи, парень был намного моложе своего работодателя.
Пока я рассматривала странный инструмент, похожий на портативный стоматологический бур, покупку упаковали и выдали в руки юноше. На мой непонимающий взгляд Асшарих ответил:
— Он доставит ее домой. Чтобы не ходить с пакетами.
— Очень удобно. Куда дальше?
А дальше никуда мы уже не пошли. Потому что, по совершенно невероятной случайности, в магазин вошли новые клиенты. Аптекарь нервно сглотнул и перевел взгляд на Асшариха. Наг, как-то незаметно для меня увеличился в размере. Я повернулась в сторону двери. Святые матрешки! И почему мы начали именно с этого магазина?!
Нас заметили не сразу. Первым, кого я увидела, был Альтар. Симаниец быстрым шагом направился к боковой витрине. Видимо, именно там было то, что ему нужно. Следом за ним в помещение вошел Маркус с очень симпатичной караниткой. Они о чем-то мило болтали. Самочка, в воздушном платье, очаровательно улыбалась, и отводила глаза в сторону. Маркус бросал на свою спутницу снисходительные, и даже, слегка покровительственные взгляды. Идиллия закончилась как только нас заметили.
В целом, ситуация хоть и была неожиданной, даже где-то нелепой, разум подсказывал, что никакой катастрофы не случилось. Это как встретить бывшего любовника с новой подругой. Гаденько, но не смертельно. Тем более, что любовниками мы с каранитом не были. У него своя жизнь, у меня своя. Юридические вопросы, я по-прежнему, надеялась уладить мирно. Да и в конкретно этот момент, у моего организма были проблемы несколько более серьезные, чем делегация Ниракара.
Ноющая боль от поясницы, медленно, но уверенно начала подниматься вверх по позвоночнику, вызывая легкие, но крайне неприятные, спазмы в мышцах. Пока Маркус со своей спутницей приближались к нам, о себе дали знать широчайшие спины. Еще пара минут, и я узнаю свое полное анатомическое строение. Постепенно, болевые ощущения начали распространяться и ниже, захватывая ягодицы, заднюю поверхность бедра, голени. Вторым сигналом к тому, что в теле случилась как минимум маленькая катастрофа, стало легкое покалывание на кончиках пальцев и немеющий язык. Мне бы запаниковать. Но что-то удерживало от активных действий. Пошевелила пальцами, слегка приподняла ногу. Хотелось убедиться в том, что подвижность тело не потеряло.
Валера мог все, но периодически включал не очень сообразительную личность. Как сейчас. Или, я просто не поняла, какой алгоритм в него зашит?
Если бы не мое странное состояние, обязательно уточнила бы, что значит этот набор фраз. Но, вместо этого, рявкнула:
За увлекательной беседой, со своим внутренним голосом, я успешно пропустила акт приветствия и радостных лобызаний. Хотя, судя по напряженным лицам нага и каранита, обошлись без последнего пункта. Альтар спешил к нам. Спутница Маркуса сделала шаг назад, и низко поклонилась. Вместе с двумя женщинами, стоящими за ее спиной. Видимо, они выполняли роль прислуги. В сопровождающих, я определила двух лириек. Красивая раса. Вроде похожи на эльфов, только более крепкие и менее высокие. Впрочем, откуда мне знать, как выглядят эльфы? Может, мировой кинематограф нас обманывает, а на самом деле, они все зеленого цвета и размером с пекинеса?
Сама каранитка, как ни странно, вызвала вполне приятное впечатление. Если бы случайно встретила ее на улице, то обязательно обратила внимание. Молоденькая, с правильными чертами лица, и большими томными глазами. Блестящие волосы падали на плечи, и вообще, она создавала впечатление, чего-то такого сладкого, медово-карамельного. Такая тягучая красота всегда меня восхищала. Теперь я понимаю выбор Маркуса. Даже, в какой-то степени одобряю. Сравнивать меня с этой красоткой было сложно.
— Позвольте представиться …. - голос девушки, был такой же соблазнительный, как и ее внешность. Он обволакивал пространство. Но я уже ничего не слышала. Старалась только держать лицо.
К мышечному дискомфорту, который с каждой минутой только усиливался, добавился запах. Тот самый запах, который я почувствовала, когда просматривала воспоминания Маркуса. Только, теперь это был не легкий отголосок мужских воспоминаний, а вполне себе ощутимый аромат. Яркий, густой, даже плотный. Он засасывал, словно болотная топь и вызывал острый приступ тошноты. Когда это я успела стать чувствительной к ароматам?
Краем глаза посмотрела, сначала на Асшариха, потом на всех остальных. Казалось, никто ничего не чувствует. Совсем ничего. А еще, все ждут моей реакции. Реакции не последовало. Во-первых, я не знаю, что происходило в последние несколько минут, во-вторых, этот мерзкий запах мешал сосредоточиться, усугубляя и так не самое хорошее самочувствие.
Я бы ему поверила. Но онемевший язык этого сделать не позволял. Виски сжал горящий обруч. Прикрыла глаза, в надежде, что сейчас все пройдет. Но, мерзкий аромат только усилился.
— Лера?
Кто-то пытался меня позвать. Но это уже было не так важно. Я хотела избавиться от этого ужасного ощущения, будто тонешь в мякоти протухшей дыни. Повернула голову в сторону нага. Интенсивность аромата значительно сократилась. С трудом поборола желание уткнуться в него носом, чтобы не ощущать вони. Начала медленно, словно мазохист поворачиваться к источнику запаха. Сделала шаг. Потом еще один. И еще. Запах становился не только сильнее, но к нему начали примешиваться какие-то другие ароматы. Пот, фруктовый сок, дурман-трава, и зеленый заменитель кофе. Я подошла так близко, что услышала рваное дыхание и нервный всхлип. Открыла глаза.
Картина нарисовалась любопытная. Передо мной стояла одна из служанок каранитки. Самочка нервно закусывала губу и бросала умоляющий взгляд в сторону хозяйки. Та, непонимающе хлопала глазами. Маркус с интересом наблюдал за происходящим, Альтар ловил воздух ртом, а Асшарих положил руку мне на плечо, вызвав ослепляющую вспышку боли. И я вспомнила, где еще встречала этот запах.
— Ты была на «Немесиде»?
Ответа не последовало. Вместо этого, случилось то, чего никто из присутствующих не ожидал: раздался громкий хлопок, и на мгновенье у всех потемнело в глазах. Доли секунды. Но этого хватило, лирийке для того, чтобы выскочить из помещения. Первыми в себя пришли мужчины. Альтар, в то время как Асшарих и Маркус бросились в погоню за беглянкой, схватил опешивших самочек за руки, чтобы не дать сбежать. К слову, они не сопротивлялись. Видимо, были поражены не меньше остальных.
Я, повинуясь старым рефлексам, бросилась вслед за погоней. Вряд ли была бы полезна, но посмотреть хотелось. Бежать было сложно. Мышечная боль никуда не исчезла. Наоборот, теперь она перешла на переднюю часть корпуса. К моему счастью, полноценной погони не получилось. Стоило мне оказаться в коридоре, как вместо эффектного забега, нарисовался Матреха, восседающий верхом на визжащем коконе.
Отобрать у Матрехи его добычу оказалось не так — то просто. Паук намертво вцепился в извивающийся кокон и наотрез отказывался с него слезать. Не помогали ни уговоры, ни угрозы. А когда появился Альтар, в сопровождении двух самочек, мне показалось, что глаз паука нервно дернулся, а лапки потянулись за тонкой шелковой нитью.
— Стоп! — крикнула арахниду, пока он не натворил дел. Матреха горестно выдохнул и опустил лапки. — Иди ко мне. Ты как здесь оказался?
Паук послушно слез на пол и цокая острыми ножками по полу, подошел ближе. Потерся о ноги мохнатым боком и затарахтел:
— Матреха скучать. Наг увезти самочку. Матреха лететь.
Ну что сказать. Погладила паука по макушке. По крайней мере, он избавил меня от необходимости бегать по торговому центру.
— Проссссстииии, — Асшарих незаметно появился рядом, — ссссегодня придется вернуться.
— Закажу доставку, если ты покажешь, как это делать.
— Вмессссте вечером закажем. — Наг нежно прижал меня к себе, спровоцировав еще одну волну болевых ощущений. — Фссссеее ф порядке?
Боковым зрением увидела, как несколько мужчин в черной форме уносят кокон, а к нам, уверенным шагом приближается Маркус. Обсуждать при нем свое не слишком хорошее самочувствие не хотелось.
— Все хорошо. Просто испугалась.
— С тобой все в порядке? — Фиолетовые глаза впились в мое лицо.
Только сейчас мне удалось по-настоящему рассмотреть Каранита. Маркус был по-настоящему красивым мужчиной. Высокий лоб, ровный нос, жесткая линия подбородка, яркие глаза. В нем чувствовалась сила, уверенность и легкая насмешка над окружающими. Все то, что когда-то меня могла привлечь в мужчине.
— Все хорошо. Думаю, нам нужно вернуться в академию.
— Я могу полететь с вами? — Вопрос предназначался не мне. Асшариху просьба явно не понравилась, но он утвердительно кивнул.
— А остальные?
— Их доставят призраки. Пойдем
Первый пилот ввел несколько стандартных команд на пульте управления, и ИТС поднялась над взлетной площадкой. Лера явно чувствовала себя плохо. Кожа самочки стала бледнее на несколько тонов. Пальцы периодически подрагивали. Обсуждать свое самочувствие она отказывалась. Видимо, не хотела, этого делать при Маркусе. Арахнид не отходил от хозяйки. Терся о ноги, что-то тихонько тарахтел. Кевали стояла у смотрового окна, не обращая внимания на окружающих. Только иногда гладила паука по спинке. Каждое движение приносило ей боль.
Альтар тоже настоял на том, чтобы лететь вместе с нами. Возражать не стал. Кевали в любой момент могло стать хуже, врач на борту не помешает. Когда прилетим в академию, сам отведу ее в лазарет.
Отправляя сообщения Ханторасу и Якобу о новых гостях, наблюдал за каранитом. Сначала, он бросал заинтересованные взгляды на Леру. Интересно, что он чувствует? Понимает, как сильно перед ней виноват?
Как раз в тот момент, когда пришел ответ от Хана, Маркус подошел к Кевали ближе. В памяти всплыло все, что он с ней сделал. Как ей было страшно в тот момент. И внутри все начинало клокотать от злости. Я понимал, что в тот момент Маркус был под воздействием какого-то дурмана. И сейчас, он безопасен для Леры. Допускал даже мысль, что он сможет стать Кевали хорошим мужем. Но все внутри было против этого. От поспешных действий предостерег симаниец. Альтар стал на пути у змея.
— Ваше высочество, это решение должна принять ваша Кевали. В противном случае они все равно будут вместе. Только тогда, когда ее резерв истощиться. Вам придется смириться с тем, что у нее будут еще мужья.
Симаниец был прав. Только, легче от его правоты не стало.
Боль от мышц постепенно перешла на кости. Начал бить озноб. На шее выступили крупные бисерины пота.
С трудом сдержалась, чтобы не выругаться. А до этого, он что делал? Матреха обеспокоенно крутился у ног. Подниматься под потолок категорически отказывался. И когда сбоку послышались шаги, арахнид издал звук, больше похожий на шипение и поднялся на задние лапы. Выглядело это не просто страшно, а очень страшно. Рядом стоял Маркус.
— Я не нападу. — Мужчина продемонстрировал арахниду пустые ладони. Матреха не то чтобы поверил, но шипеть перестал. — Лера, я хотел перед тобой извиниться и попросить разрешение, начать ухаживать.
Вот тут дело попахивало каким-то не самым интересным кино. И что значит, попросить разрешение?
— Мне казалось, что Вы об этом просили моего мужа?
— Наг еще тебе не муж. — Маркус красноречиво взглянул на мою руку. Ах, да, браслет. Я так и не сняла с Асшариха браслет.
— Это лишь формальность. — Ребра сдавило с такой силой, что я с трудом сдержалась, чтобы не закричать и не согнуться пополам. — В любом случае, это решение примет Асшарих.
Маркус подозрительно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Стал рядом, и посмотрел в окно.
— Я думаю, его высочество его высочество не станет возражать. Союз нагов и каранитов крайне выгоден обеим империям. Но, в любом случае, я приму любое твое решение.
Брак с каранитом я вообще не рассматривала как что-то возможное. Но, слова о том, что он может быть выгоден нагам, меня несколько напрягли. В моей жизни никогда не было места большой политики. Я вообще в этом ничего не понимала. Но сейчас, это могло сильно подпортить мне жизнь. Что если Маркус не врет, и Ас поставит благо своего народа выше моих желаний? Наверное, хороший принц именно так и должен был бы поступить. Но мне не хотелось бы становиться пешкой в этой игре.
— Его высочество Вам о своем решении сообщит лично.
Мой ответ Маркусу не понравился. В другой ситуации, я бы подобрала более красивые слова. Но сейчас, мне было так больно, что хотелось скорее избавиться от любого общества. Видимо, каранит это понял. Он поклонился, и сказал:
— Надеюсь, мы увидимся за ужином.
Асшарих появился рядом сразу, как только Маркус отошел в сторону. Вместо ног появился огромный черный хвост. Он уже не внушал мне праведный ужас.
— Лера, что происходит?
Он встал так, чтобы меня никто не видел и не слышал. В этот момент ожил Валера.
— Все хорошо. Процесс укрепления мышечных и костных тканей займет еще два часа. — На автомате повторила то, что мне сказал Валера. Асшарих после этих слов выглядел немного растерянным.
— Ты уверена?
— Да. Наверное.
— Лера, — наг осторожно, прижал меня к себе, — никто об этом не должен сейчас знать. Поняла? — Говорить не могла. Только кивнула. — Ничего опасного с тобой не происходит. Это естественный процесс. Когда прилетим в академию, я отведу тебя к доктору. — Еще раз кивнула.
Больше змей ничего не сказал. Осторожно взял на руки и начал покачивать. Боль не отступала. Но и не усиливалась больше.
Происшествие в торговом центре мгновенно разлетелось не только по городку, но и по академии. К сожалению, все, что связано с императорскими семьями быстро становится достоянием общественности и обрастает нелепыми подробностями. Вот и сейчас, не прошло и пятнадцати минут, с того момента, как Асшарих сообщил о случившемся, как ручному пауку Кевали пририсовали лишнюю пару лап и паутину, прорезающую бронированную чешую нагаатов. Если слухи будут распространяться с такой же скоростью, шелковых арахнидов начнут отлавливать для боевых целей.
Впрочем, это, как и судьба заключенных, мало волновали ректора. О том, как сложатся дальнейшие события, он уже догадывался. Через несколько часов призраки доставят своему хозяину трусливого фирта, который пытался продать Кевали на торгах. Расколоть его не составит труда. Как и получить показания лирийки. Эта раса на дух не переносит змеев. Слишком сильные эмоции скрываются под бронированной чешуей.
А вот встреча Леры и Маркуса не без причин волновала Хана. Он, как и его друг, предпочел бы, чтобы она состоялась как можно позже. Желательно, после того, как Кевали наденет брачный браслет. Или не состоялась вовсе. Маркус был единственным, кто мог заставить самочку отказаться от Асшариха. Как бы караниты не кричали о том, что союз с Вешненатом им выгоден, создавать семьи с высшими нагами они не спешили. И если, звездная супруга, оказывалась парой нагаата, старались сделать все, чтобы самочка отказалась от супруга. И наоборот, если космос даровал им в жены нагиню, отказывались от нее. Зачастую, даже не объясняя причин. Такой судьбы для друга Хан не хотел. Тем более, сейчас, когда он только — только стал на путь обретения.
ИТС с гостями бесшумно опустился на площадку. Следом опустился второй аппарат.
— Ты, — ректор повернулся к Бадрану, — заберешь самок. И сделаешь это так, чтобы они не пересеклись с Сейей.
— С Сейей?
— С Валерией.
Бадран нервно сглотнул густой ком в горле и посмотрел на Хантораса. Тот сделал вид, что не заметил его взгляд.
Посадка была мягкой и нежелательной. Покидать теплые объятия Асшариха не хотелось. Но, и демонстрировать свое плохое самочувствие было нельзя. Проявление слабости, это последнее, что мне сейчас нужно. К счастью, Ас это понимал. И не стал предлагать забраться к нему на ручки. Потому что это тот случай, когда отказаться я бы не смогла.
— Я сейчас отведу тебя в лазарет. Там побудешь, пока не вернусь. Доктор обезболит, и ты сможешь поспать.
— Я не хочу опять в эту чертову капсулу.
— Никаких капсул. Поспишь на кушетке. Ладно?
В ответ кивнула и стала на пол. Матреха сразу оказался рядом. Как добрались до лазарета, не помню. Все силы уходили на то, чтобы держать ровно спину и не сбавлять скорость. Ас, хоть и передвигался сейчас на ногах, на скорость это влияло мало.
— Прости. Но пока нельзя, чтобы кто-то узнал о том, что с тобой происходит.
— Будет знать врач.
— Он никому ничего не расскажет.
Как только двери лазарета за нами закрылись, мужчина подхватил меня на руки и громко крикнул:
— Шарифин!
Из соседнего помещения вышел брат Альтара. Такой же высокий, голубокожий и растерянный. Видимо, меньше всего в своих владениях он ожидал увидеть нас.
— Ваше высочество? Кевали?
Не знаю, кто из нас его поразил больше, прошитый черными венами змей в полубоевой форме или скрючившаяся от боли я.
— Полная диагностика. — Меня положили на кушетку. — И чтобы ни одна живая душшшшшаааа о рессссзультатах не уссссзнала.
Челюсть нага, слегка ушла вперед, из-за губ вышли два закругленных клыка. Врач побледнел, если так можно выразиться, и быстро закивал. А Асшарих повернулся лицом ко мне.
— Я сссскоро вернууусссссь. Фсееее будет хорошшшшооооо. Это пройдет черезззз пару часссоввв. Веришшшь?
Я верила. Кому мне еще тут верить. Мужчина прижался губами ко лбу и быстро вышел. К этому времени док уже взял себя в руки.
— Кевали….
— Лера, — Шарифим вопросительно посмотрел на меня, — называйте меня Лера.
— Хорошо. Сейчас вы быстро расскажите, где болит, и я запущу диагностику.
— Везде болит, — проскулила я, — SD54812 говорит, что процесс укрепления мышечных и костных тканей проходит в штатном режиме.
После моих слов глаза мужчины стали еще больше. Он быстро прикрепил к рукам какие-то датчики и спросил:
— Вы в этом уверены?
— Я ни в чем не уверена.
Доктор кивнул и больше не проронил ни слова. Все вокруг замигало. А я попробовала отвлечься от неприятных ощущений, разглядывая симанийца. При ближайшем рассмотрении сходство с Альтаром было еда заметно. Мужчина больше напоминал сумасшедшего ученого, дорвавшегося до очередного открытия, нежели серьезного военного врача. Глаза Шарифина лихорадочно поблескивали, дрожащие руки набирали команды на виртуальной панели.
— Потрясающе! — Заулыбался мужчина, глядя на экран. — Не думал, что когда-нибудь такое увижу. Это же такое счастье!
— А можно, чуть — чуть подробнее, о причине такого счастья?
Знаю я этих ученых. Может, у меня там внутренности разлагаются каким-то необычным способом, и у него появится уникальная возможность препарировать Кевали. Кто этих фанатиков знает?
— Да, конечно. Процесс укрепления тканей закончится через двадцать минут. Если, Вы, Лера, сможете потерпеть, я бы не стал вводить Вам обезболивающую сыворотку. Так будет полезней для плода. Это невероятно. Никогда не думал, что яд нага, может настолько изменить структуру тканей. Вы удивительная самочка. Малыш чувствует себя прекрасно. Плод еще, конечно, слишком мал, но уже сейчас могу сказать, что генетически, это идеальный образец нага. Чистая кровь. Просто удивительно!
Доктор выдал эту информацию с таким восторгом и неподдельным восхищением, что я ни сразу поняла, о чем он говорит. А когда смысл слов начал доходить, боль ушла на второй план.
Ребенок? Во мне ребенок? Это как вообще случилось?! Дура! Так и случилось. Стоп! Все хорошо. Семьдесят два часа. Ребенок Асшариха. Все хорошо. Сделала глубокий вдох, потом выдох. На фоне Шарифин продолжал что-то лепетать про уникальную возможность, выпавшую ему в жизни. Его мерное лепетание даже как-то успокаивало.
— Вы уверены, что я беременна?
— Абсолютно! — Улыбнулся док, а потом до него начала доходить причина моего ошалевшего выражения лица. — Вы…. Вы не знали?
Я не знала, а вот один, длиннохвостый гад, явно знал. Знал, и ничего не сказал. Даже, не намекнул! Я ему сейчас его скрытность….
Кевали осталась лежать на кушетке, страдая от боли. Меньше всего на свете мне хотелось сейчас уходить. Но привлекать внимания было нельзя. Пусть думают, что самочка просто напугана. Шарифин о ней позаботится. Несмотря на легкую чудаковатость, на него можно было положиться. Лера в безопасности.
Вечером уговорю Кевали надеть браслет. Она должна понять, что только так я смогу защищать ее и нашего детеныша.
Детеныш. У нас будет детеныш. Сын, или дочь. Маленький наг или нагиня. Эмоции переполняли. Накатывали волнами. Радость, гордость, растерянность. Никогда не думал, что у меня появиться хотя бы крохотный шанс стать отцом. Омрачало момент только то, что в прежней жизни Лера беременности и замужества избегала. Последнего она избегает и сейчас. Оставалось, надеется, что самочка не решит избавиться от малыша. Или, хотя бы не сделает ничего не поправимого до моего возвращения.
Лера вела себя странно. Сдержано, холодно, отстраненно. Весь полет не замечала ничего вокруг. Даже Альтара, с которым, у самки сложились неплохие отношения. Ее эмоций я тоже прочесть не смог. Будто кто-то их блокировал. Но, стоило рядом появиться змею, как она поменялась. Черты лица смягчились, напряженность ушла. Рядом с ним она явно чувствовала себя в безопасности.
— Ты вообще, что себе позволяешь? — Друг был в бешенстве. Его синяя кожа пошла пятнами. Глаза грозно сверкали.
Мы шли по длинным коридорам академии в главный корпус. Именно там должен был состояться допрос лирийки и еще одного пленника. Призраки нашли похитителя Леры. Его должны были в ближайшее время доставить в академию для допроса. Асшарих лично собирался разобраться с похитителем. Иметь такого врага как он, никому не пожелаешь. А ситуация, тем временем, складывалась явно не в мою пользу.
Наг и так был не самого хорошего мнения обо мне, после того, что я сотворил с Кевали. Я и сам о себе был не самого хорошего мнения. И хоть Асшарих прислал сообщение о том, что в случившемся моей вины не обнаружено, ситуацию в целом, это не меняло. Еще одним промахом была Савоюка. Самочка очаровательная. Полная противоположность Валерии. Вся такая беспомощная, требующая заботы и внимания. Вот зачем я согласился доставить ее на Такерим?
С другой стороны, вряд ли Асшарих знает, что Савоюка живет в моем доме. И уж тем более уверен, что до Леры эта информация не дошла. Наг, слишком трепетно относится к своей Кевали. Оно и к лучшему. Хоть кто-то должен о ней заботиться.
— Смени тон. — Осадил Альтара. — Сейчас не время меня отчитывать. Лучше скажи, что с Лерой?
Физическое состояние самочки мне не нравилось. Слишком болезненно она выглядела. Как тогда, в капсуле. От этого воспоминания передернуло.
— Не знаю. Она полностью закрыта.
— Наг?
— Возможно. Я никогда не сталкивался с высшим воплощением императорского нагаата. Но думаю, он вполне мог укрыть свою Кевали ментальным щитом. Я бы так и сделал.
— Есть данные с SD54812? Он должен отправить полный отчет о состоянии здоровья самочки.
— Нет. Программа, отказывается делиться информацией о воем носителе. Запрос отклоняется как потенциально опасный. Но тебе об этом лучше поговорить с Асшарихом. Думаю, это он внес изменения в настройки.
Разговор прервал черный арахнид. Бадран появился внезапно, из-за угла и уверенной походкой направился к нам.
— Мирного космоса, — поприветствовал арахнид.
— Ярких звезд. Есть новости о Валерии?
— Сейя сейчас в медицинском корпусе. Вещества, выделяемые кожей лирийки, вызвали небольшую аллергическую реакцию. Сейчас с самочкой все в порядке. Она присоединится к нам позже.
— Присоединиться? — В ужасе округлил глаза Альтар. — Она слабая самочка, а не дознаватель!
— Ага, — совершенно безразлично кивнул арахнид, — это вы потом, кому-нибудь, другому расскажете. Нас ждут.
Савоюка вызывала раздражение. Она то и дело изображала слабость, и пыталась плюхнуться в обморок. Служанка, поняв, что спектакль хозяйки на ситуацию никак не повлияет, подхватывала ее под руки, и помогала идти дальше.
— Куда Вы нас ведете? — Наконец-то самка перестала ломать комедию. Ее голос больше не лился сладким сиропом по полу, и кожа не благоухала соблазнительными ароматами.
Интересно, ей когда-нибудь говорили, что арахниды не реагируют на подобные уловки. Только сила может нас по-настоящему привлечь. Все остальное не имеет никакого значения.
— В гостевой корпус.
— Я хочу вернуться в поместье! — Надула губки Савоюка.
— Можете попросить об этом его высочество Асшариха.
При упоминании о главе дознавателей она сморщила носик и замолчала. Остаток пути проделали молча. Интересно, в чем ее подозревают? Ректор приказал разместить «гостью» в восточном крыле. Подальше от Кевали. А кокон, с бьющейся в истерике самкой, отнести в корпус дознавателей. Видимо, сам великий и ужасный снизойдет до допроса несчастной.
— Ваши апартаменты.
Дверь бесшумно отъехала в сторону. На лице рии появился весь спектр эмоций, на который та только была способна: удивление, неверие, отрицание, гнев. Интересно, Лера Асшариху закатила скандал, когда увидела, где ей предстоит жить?
— Вы уверены, что я должны остаться здесь?
— Если хотите, могу предоставить Вам место в военных казармах.
Рия от негодования начала хватать ртом воздух. На помощь пришла ее сопровождающая:
— Не стоит. Нас все устраивает.
Как только дверь за мной закрылась, из тени вышли два призрака. Видимо, если Асшарих выделил людей из своего отряда, дело было действительно серьезным.
Через двадцать минут я должен был встретить принца Ниракара и сопроводить на допрос. Но, первым делом, нужно было заглянуть в медицинский отсек, куда наг отвел свою Кевали. Состояние малышки мне не понравилось. Из ИТС она выходила белая, как небо Алмерии, и полностью дезориентированная. Асшарих при этом, с трудом сдерживал оборот. Но, возле входа в медицинский корпус меня ждал сюрприз в виде неразлучной тройки.
— Хей! Хей! — Дракон и наги, вытянулись в струну.
— Отставить устав. — Все же, с этой тройкой, проще было сохранять некоторую вольность в отношениях. — Не сложно догадаться, зачем вы здесь. Что с самкой?
— Аллергическая реакция на выделения лирийки. — Как и ожидалось, ответил Рагадан. По-хорошему, дракона стоило бы направить для формирования новой, элитной десятки Виссарии. Но, к моему огромному сожалению, сделать этого было нельзя. — Его высочество Асшарих дал приказ проводить Кевали домой, как только врач ее отпустит
Арахнид скрылся за дальним поворотом. Не стоит ему тереться рядом с Лерой. Видимо, случилось что-то серьезное, раз Асшарих приказал Шарифину держать все в тайне.
— Зачем ты ему соврал? — Прошипел Сурин.
— Чтобы Кевали твоего принца была в безопасности.
— Думаешь, он может причинить ей вред?
В ответ пожал плечами. Лере, может он ничего и не сделает. Бадран явно намерен заполучить ее в жены. Или, что еще хуже, в гарем. Но, если зверь прав, и самочка действительно ждет детеныша, паук сделает все, чтобы избавиться от сына Асшариха. Арахниды не самым гуманным образом относились к малышам самки, которую стремились завоевать. Меньше связей с предыдущим партнером, меньше проблем.
Оставаться рядом с лазаретом было не безопасно. Можно привлечь ненужное внимание. Или, нарваться на ревнивого нагаата. Первое навредит Лере, а второе, создаст проблемы мне. Забрать Кевали в драконий дол, все равно никто не даст. Хотя, там бы было самое безопасное место, чтобы выносить и родить маленького нага. Так, никто из будущих мужей Леры не сможет причинить вреда детенышу.
— Нам пора.
— А как же Лера? — Вступил в разговор Фетих. — Ей и правда, может понадобиться помощь.
— Думаешь, Асшарих оставил свою Кевали без присмотра?
— Может, лучше остаться здесь, пока не вернется его высочество?
Шарифин суетился вокруг меня хуже курицы-наседки. Наги, из-за длинного жизненного цикла и парности появляются не так часто, как хотелось бы. Вымирание расе не грозит, но видеть беременную от змея самку, Шарифину еще не приходилось. Нагинь они доверяли исключительно своим, семейным врачам. А межрасовые пары у нагов были большой редкостью. Конечно, заключались договорные союзы, при отсутствии пары, но такие семьи были бездетными. Мое появление в его лаборатории Шарифина было с родни чуду, которое он категорически не хотел отпускать. А я уже устала, от подушек под спиной, укрепляющих настоек и какой-то сладкой мерзости, носящей гордое звание десерта.
Боль ушла. На ее место пришла легкая слабость. Сейчас хотелось принять душ и поговорить с Асшарихом, а не отбиваться от заботливого симанийца. Асшарих, не просто так хотел скрыть мое состояние от посторонних глаз. Осталось узнать почему.
— Нет. У его высочества сейчас слишком много важных дел, чтобы отвлекаться на мелочи. Будет лучше, если я подожду его дома.
Тут же с потолка свалился Матреха, и одобрительно замахал передними лапками. Доктор его тоже изрядно утомил.
— Все рекомендации я сбросил на коммуникатор Асшариха.
— А почему не на мой? — Вопрос задала больше для поддержания вежливой беседы.
— Потому что это прямая обязанность нага, заботится о самочке. — Улыбнулся симаниец. — Обратите внимание на питание. Это важно. Через пять недель плод начнет активно расти, и все недостающие элементы будет забирать из вашего организма. Список укрепляющих препаратов тоже выслал.
— Хорошо.
— И старайтесь больше времени проводить с его высочеством. — Доктор немного замялся. — Я понимаю, что Асшарих вам не муж, и не могу настаивать…. — если бы не синяя кожа, он бы обязательно покраснел, — но детеныш будет остро нуждаться в отце. Не лишайте его возможности быть рядом.
Кивнула. Интересно, почему он так уверен, что я захочу избавиться от нага? Или, дело в треклятом браслете? Здесь не принято сожительство и требуется определенность? А я, своим поступком, просто держу нас обоих в подвешенном состоянии?
С этими мыслями вышла из медицинского корпуса и направилась к жилой зоне. Всю дорогу арахнид вел себя, тише воды, ниже травы. Ровно, до того момента, как я вошла в свою квартиру.
— Надо идти! Самке надо знать!
— Матреха, что с тобой?
— Надо идти с Матрехой!
Сначала, хотела проигнорировать питомца. День и так выдался слишком насыщенным. Но восьминогий демон все мои попытки остаться наедине с собой активно игнорировал. Последней каплей стал порванный комбинезон, в который Матреха вцепился аж четырьмя лапками.
— Ладно. — Сдалась, понимая, что другого пути просто нет. — Куда надо идти?
Когда я соглашалась на эту авантюру, не подразумевала, что придется не идти, а лезть. Лезть по вентиляционным шахтам.
— Ты серьезно? — Возмутилась, когда паук забрался наверх и открыл неприметный люк. Даже не знала, что он здесь есть.
В ответ спустилась паутина, имитирующая веревочную лестницу. Шпион все предусмотрел. Хорошо, что академические шахты были широкими, и я не страдала клаустрофобией. Как только оказалась наверху, арахнид поднял лестницу и тщательно замаскировал вход. Конспиратор. Вопросительный взгляд Матреха проигнорировал. Жестом приказал молчать и пополз вперед. Я за ним. Старалась передвигаться как можно тише. Не хочется потом объяснять Асшариху свою прогулку по вентиляции. Впрочем, он должен понять. Может, это у нас хобби такое. Мало ли, что взбредет в голову беременной женщине.
По узким туннелям петляли минут 15–20. Точнее, петляла я. Восьминогий гад точно знал куда нужно идти. На улицу! В сад! Как только ноги коснулись мягкой земли, захотелось высказать пауку все, что я о нем думаю. Неужели нельзя было выйти как нормальные люди, через дверь. Но паук, всем своим видом дал понять, что самое интересное меня ждет впереди. Возле ближайшего куста нашелся еще один люк. Теперь маршрут перемещался под землю. Темно. Света нет. Сыро. Спускаться вниз пришлось по канату.
— Самка должна слушать. Асшарих беречь самку. Глупый наг. — Бухтел матреха.
Из его бубнежа практически ничего не поняла. Ну, кроме того, что он сомневается в умственных способностях моего нага. Еще через пятнадцать минут мытарств, оказались в главном корпусе дознавателей. По крайней мере, так заявил Валера. Туннель привел в темную комнату. Стол, несколько кресел, шкаф с непонятными предметами. Ознакомиться с интерьером поближе Матреха не дал. Потащил к неприметной двери. За ней раздавались голоса. Первыми узнала Асшариха и Бадрана. Потом раздался недовольный голос Маркуса. Видимо, мы в кабинете нагаата. А за дверью, приемная, где он проводит встречи. Пока я рассуждала, градус беседы повышался. Голоса стали громче.
— Ты не можешь решать за свободную Самку. Она так и не признала тебя мужем и в любой момент может отказаться. Вы, наги, не самые приятные партнеры. — Это был Бадран. Да уж, а он, мать его, котенок пушистый. То еще, членистоногое чудовище.
Я не видела, в этот момент, своего принца. Но, острая игла страха кольнула под ребра. Он боялся, что паук окажется прав. Масло в огонь подлил каранит.
— Он прав, — голос Маркуса сейчас звучал спокойней, чем пару минут назад. — У твоей Кевали может быть сколько угодно мужей. И ты не вправе препятствовать нам, претендовать на место рядом с ней.
— И что же вы можете предложить Лере? — Ас говорил уверенно. Как — будто речь сейчас шла не о любимой женщине, а о продаже племенной кобылы. Если бы не эмоции, которые сейчас переживал мужчина, подумала бы, что он хочет меня выгодно продать.
— То же, что и ты. — Не задумываясь, ответил Бадран. — Статус, благополучие, заботу.
— Он прав. — Подтвердил Маркус. — Здесь мы более — менее равны. Мне не нравится перспектива соседства ни с нагаатом, ни с арахнидом, но в данном случае я готов пойти на эту жертву. Тем более детенышей у Кевали нет. Проблем не должно возникнуть.
— А есссли бы Лера была беременна? — В голосе Асшариха появились угрожающие шипящие звуки.
— Я бы позволил тебе оставить детеныша. — Как ни в чем ни бывало ответил Бадран. И мне захотелось думать, что я как-то не правильно поняла этот разговор. — Но только одного.
А нет, все правильно поняла. Внутри начинала закипать злость. Как держался Асшарих, не знаю. От того, чтобы ворваться в кабинет и устроить погром, удерживал только Матреха. Ну, и желание услышать конец беседы.
— Посссзззволишшшшь? А вы уверены, что Лера вас примет? Тебя, Бадран, который привез в Тикат свой гарем, и подослал Шалаймах в мой дом? И сделал это так, чтобы Лера наверняка узнала? А заодно и подставил Маркуса. Это же ты, отправил ей на коммуникатор номер Альтара. Знал, что малышка позвонит тогда, когда на него будет вешаться какая-нибудь девица? — Сколько всего нового за один вечер можно узнать. — Или тебя, Маркус? Ты же сейчас живет с Савоюкой? Или, думаешь, что она будет закрывать глаза на то, что ты меняешь любовниц чаще, чем фильтры в воздушных резервуарах «Немесиды»?
— Об этом она не узнает. — Совершенно спокойно заявил Бадран. — А если расскажешь, у тебя не будет доказательств. Шалаймах меня не выдаст. А гарем я увезу, как только получу разрешение на брак с твоей Кевали.
— Императрица ответила, что Кевали сама будет выбирать себе мужей. — На стол что-то опустилось. — Вот ее ответ.
Значит, мать Асшариха, не будет заставлять меня заключить политический брак. Это хорошо.
Я сглотнула вязкий ком слюны. Пока мужчины за дверью мерились своим могуществом, а Асшарих пытался найти тысячу и один предлог изолировать меня от «поклонников» я судорожно переваривала полученную информацию. Если, еще сама мысль о многомужестве меня не так пугала, то угроза моему ребенку… Я с трудом заставляла себя дышать. Да, это еще не ребенок. По сути, только несколько клеток, зародившихся в моем теле. Но, я уже любила эти клетки. И мужчину, который так нагло ворвался в мою жизнь. В этот момент я приняла для себя решение. Единственное правильное решение, которое только видела сейчас.
Разговор шел тяжело. Что Маркус, что Бадран, уже считали себя, как минимум, законными мужьями Леры. Арахнид решил действовать со стороны императрицы. Знает, что противостоять матери я не смогу. И Лера тоже, скорее всего ей подчиниться. Мама умела убеждать. Поэтому, когда получил сообщение из Вешнената, выдохнул чуть свободнее. Давление со стороны императорского дома не будет.
— Императрица ответила, что Кевали сама будет выбирать себе мужей. — Положил на стол бумажную копию ответа на прошение. Бадран напрягся. — Вот ее ответ.
Отступать черный арахнид не собирался. Это было видно по его лицу. Просто сейчас задача немного усложнится. Сильно усложнится. Я собирался приложить к этому максимум усилий. По крайней мере до того момента, пока мой детеныш не научится себя защищать, это членистоногое к нам не подойдет.
Маркус, в отличие от Бадрана, имел преимущество и чувствовал себя на порядок уверенней. Даже странная связь с Савоюкой не могла пошатнуть позиций каранита. В глазах общества так точно. Его союз с Лерой вроде как дарован космосом. Более того, брак фактически консумирован. Самочке осталось только принять наличие Маркуса в своей жизни. А мне с ним смириться. Но сейчас главное потянуть время. До более поздних сроков беременности. Когда он уже не будет стремиться убить малыша.
Только бы Лера не сделала ничего непоправимого. Все это время прислушивался к ее эмоциям. И не мог понять, с чем они связаны. Всепоглощающая любовь переходила в гнев, злость, возмущение. А потом снова любовь. Поддержка. Появлялось ощущение, что самочка приняла какое-то очень важное для себя решение. И сейчас чувствовала умиротворение и спокойствие. Тайная охрана доложила, что Лера вернулась домой около часа назад и больше никуда не уходила. Отчем от Шарифина еще не пришел. И это нервировало.
Зато пришло другое сообщение. С пометкой срочно. Орбиту Такерима покинуло судно класса «Сигма». А за ним второе сообщение, от которого, сердце рухнуло куда-то вниз. Развернул экран. На нем появилась Лера. Бледная, с растрепанными волосами и бездонными, словно космос, глазами.
«Привет». — Лера робко улыбнулась и отвела глаза в сторону. — «В общем, ты сам все знаешь о моем состоянии. Не так я хотела отметить это событие, но ладно» — Снова улыбнулась, а у меня в груди все защемило от нежности к этой хрупкой самочке. — «Я слышала твой разговор с Маркусом и Бадраном. Знаю, что прежде чем принимать это решение, мне нужно было посоветоваться с тобой. Но, ты должен понимать, я не могу допустить, чтобы нашему малышу что-то угрожало. Поэтому, сообщу свои координаты позже. Когда все закончу. Не знаю, когда мы в следующий раз с тобой увидимся. Но, хочу, чтобы ты знал, я люблю тебя».
Монитор погас. А мы втроем еще минут пять переваривали произошедшее.
За время нашего недолгого пребывания на Такериме Матреха хорошо изучил все подземные входа и выходы. Поэтому, до ангаров с космолетами разных форм и размеров добрались минут за пятнадцать.
Как истинной девочке, мне хотелось выбрать «машинку» по — красивее. Желательно красную. В идеальном варианте, кабриолет. В который я сяду, и уеду куда-нибудь. Но, жизненные реалии требовали более практичных решений. К счастью, Альтар заложил в мой мозг знания по управлению несколькими моделями летающих аппаратов. Что-то крупное для моих целей не подходило. Там для управления, так или иначе, требовалась команда. А вот эта черная посудина, класса «Сигма», вполне могла бы подойти. Рассчитана на одного пилота. И судя по отполированным бокам, не так давно сошла с конвейера.
К моему счастью, в ангаре никого не было. А коды для разрешения полета Матреха раздобыл в кабинете ректора. Но, мы, конечно, ничего ему об этом не расскажем.
Самой трудной задачей, оказалось активировать чудо-мобиль. Весь летный транспорт подобного класса, по заверениям Валеры, оснащался биометрическими замками и усиленной системой защиты. Нам крупно повезло, что хозяин еще не успел заклеймить птичку. Под чутким руководством своего второго «я», внесла данные в систему безопасности. Из-за миллиона всяких кодов и непонятных закорючек, к тому моменту, как трап бесшумно опустился, прошло довольно много времени. На борт забегали бегом.
В управлении судно оказалось максимально простым. Бортовой компьютер, который я нарекла Диной, быстро реагировал на команды, и не издавал посторонних звуков. Как только судно покинуло ангар, арахнид занял свое привычное место под потолком, а я разместилась в единственном кресле пилота.
— Расчетное время выхода из атмосферного купола пятнадцать минут. Расчетное время полета до места назначения, четыре часа. Режим автопилота активирован.
— Хорошо. Спасибо.
Компьютер издал восторженное «пилим» и погас. А я собиралась набраться смелости и записать сообщение для нага. Как он отреагирует на мой поступок, догадаться было не сложно. Но, если по-настоящему любит, поймет и простит.
Сахали пересматривала бухгалтерские документы в своем кабинете. Она с удобствами устроилась за низким чайным столиком, и сверяла цифры в отчетах по одному из благотворительных фондов империи. В свете последних событий она несколько ослабила контроль, и теперь хотела убедиться, что за это время никто не злоупотребил ее доверием. Императрица предпочитала материальный аспект держать под жестким контролем. Не давать возможности многочисленным сановникам приложится к казне.
Время близилось к вечеру, а количество срочных дел никак не хотело уменьшаться. Еще одним не закрытым вопросом стояла свадьба Асшариха и место, где будут жить новобрачные. Накануне императрица посетила храм Матери. Она просила первую нагиню Вешнената о том, чтобы таинственная Кевали приняла ее сына. Хотелось, конечно, и внуков понянчить, но это уже потом. Когда-нибудь, когда вселенная будет благосклонна к их роду. Появление Леры в жизни Аса многие приравнивали к чуду. И считали, что требовать большего от космоса просто неуважением. Но, императрица не требовала. Она просила. Просила свою богиню и мать всех нагов.
Ближе к закату у Сахали заболела спина. Появилась резь в глазах. Первые признаки того, что с делами пора заканчивать. Она отправила распоряжение накрыть в своей спальне легкий ужин и потянулась, чтобы размять мышцы. Есть в одиночестве, ее величество, не любила. Но, сегодня император был вынужден отправиться на дальний рубеж, дабы утрясти какие-то срочные дела. Ужинать с детьми она не хотела. Считала, что у них должно быть время побыть вместе со своими семьями. В эти минуты Сахали еще не знала, что ужин ей придется отложить на неопределенный срок.
Главный советник императора в это время уже мчался по коридору к своей госпоже. Ситуация была настолько не стандартная, что он не смог сообразить, как правильно поступить. Пятнадцать минут назад, с пассажирского судна класса «Сигма», поступил запрос на срочную аудиенцию у ее величества. В другом случае, Симон отложил бы рассмотрение запроса до утра. Но, просителем была самочка. А судно числилось собственностью военной академии.
К счастью, императрицу он встретил в одном из многочисленных коридоров дворца.
— Ты куда так торопишься, Симон?
Сахали, как всегда, пренебрегала не только личной прислугой, но и охраной. И сейчас была совершенно одна. Эта ее привычка возмущала советника. Но переделать своенравную супругу императора не представлялось возможным.
— Запрос на личную аудиенцию с Вашим величеством.
— Перенеси на завтра.
— Корабль принадлежит военной академии. На борту одна самочка и арахнид-подросток нижнего круга.
Ждать ответа не пришлось. Императрица перетекла в полубоевую форму и молнией понеслась в переговорную. Симону оставалось лишь еще раз восхититься этой самкой.
Я не знала, как выглядит мать Асшариха. Какой у нее характер. Чем живет эта женщина. Более того, не так я представляла себе знакомство с родителями жениха. Но интуиция подсказывала, что именно в ее лице я найду союзника. Она сама, когда-то, приняла решение обезопасить себя и свою семью от посягательств. Должна понять.
Судно зависло на орбите. Просить разрешения на посадку не стала. Рассчитывала на то, императрица разрешит сесть рядом с храмом. Там, судя по словам моей личной википедии, есть специальная площадка для особых случаев. Свой случай, я относила именно к таким, особым.
Ждать ответа из дворца пришлось не больше получаса. Хотя, мне эти полчаса показались вечностью. Я то и дело мерила шагами кабину, по спине бежали мелкие капельки пота. Несмотря на климат-контроль, было жарко. Или, климат был рассчитан не на человека, а на тех, кто любит погорячее. На драконов, например. Стерла капельки пота со лба. Попросила компьютер снизить температуру в кабине. Не помогло. Прохлада облегчения не принесла. Наоборот. Стало тревожнее. И я уже не могла отличить свои эмоции, от чувств змея. Настолько последние были сильны.
Ровно через тридцать минут бортовой компьютер пиликнул, и перед глазами развернулся виртуальный экран. На меня смотрела женщина. До безобразия красивая. С Глазами Аса. В груди защемило. Всего несколько часов прошло с момента моего побега, а я уже так сильно по нему скучаю. Хотелось верить, что эта разлука не будет долгой.
— Лера? — Я кивнула. — Где Ассссшарихххх?
На лице ее величества начала проявляться змеиная кожа. Появились характерные шипящие звуки. Как у Аса, когда он злился. Императрица явно нервничала. Мне стало страшно. Видимо, это очень красочно проявилось на моем лице.
— Оу! Проссстиии. Не бойссссяяя. Ты одна. Что с моим сыном?
— С ним все в порядке. — Женщина облегченно выдохнула, и вернулась к своему человеческому виду. — Я сбежала.
Лицо будущей свекрови приобрело более привычное, человеческое, очертание и уже не так сильно пугало.
— Почему? Мой сын тебя обидел?
Выдохнула. Не хотелось вдаваться в долгие пояснения. Постаралась сократить свое повествование до минимума. Но все равно беседа заняла больше часа. Я наконец-то нашла «свободные уши» и вывалила на будущую собеседницу все, что наболело. Женщина слушала внимательно. Иногда вздыхала. Изредка смахивала прозрачную слезу. А когда я закончила, задала только один вопрос:
— Ты примешь моего сына?
— Только, если он примет меня и малыша, после того, что я собираюсь сделать.
Женщина кивнула. Мне показалось, что в ее глазах мелькнуло облегчение.
— Координаты на посадку. — После ее слов бортовой компьютер снова пиликнул. — Встретимся на месте.
События, которые развернулись в следующие несколько часов, главный императорский советник, будет в деталях вспоминать долгие годы. Сначала, его насторожило то, что императрица не разрешила ему присутствовать при разговоре. Такое бывало крайне редко, и только тогда, когда речь шла о внутренних семейных вопросах. В этот раз Симону пришлось целый час топтаться под дверьми. Не то чтобы его снедало любопытство. За долгие годы службы он научился не только доверять госпоже, но и уважать ее личные границы. Сегодня все было иначе. Какое-то внутреннее чутье шептало о том, что советник может понадобиться в любую минуту. Фактически так и произошло. Примерно через полтора часа дверь переговорной распахнулась, и ее Величество предстала перед ним во всей своей змеиной красе.
— Симон? — Зрачки женщины слегка сузились, — хорошо, что ты здесь. Я направляюсь в храм первой Матери.
— При всем уважении, — советник склонился. Сейчас перед ним стояла не хрупкая самочка, а повелительница Вешнената, — жрицы храма вряд ли согласятся Вас впустить в такой час.
— Жрицы оповещены. К моему прибытию все будет готово. — Симон удивился. Но вида не подал. — Посадка на территорию планеты любых кораблей, кроме учебного судна класса «Сигма» запрещена. — Вот теперь наг, по-настоящему напрягся. А императрица, игнорируя озадаченность своего подданного, продолжала раздавать указания, направляясь к ангарам. — Сообщи Асшариху, что он должен немедленно явиться домой. Императорский транспортник заберет его на орбите. Одного. Без сопровождения.
— А его Кевали?
— Я сказала, одного.
Симон поклонился, и внутренне содрогнулся. Схлестнуться с Асшарихом ему не хотелось. Но и ослушаться Сахали советник не мог. Оставалось только отправить срочное сообщение императору.
К тому времени, как Император Шахас получил сообщение от своего советника, он уже успел обсудить все детали произошедшего с супругой. В отличие от Сахали, император сомневался в правильности решения, которое приняла Валерия. Самочке вполне мог понравиться еще кто-нибудь. И тогда, Асшариху будет в разы проще принять в дом побратима, даже наложника, но никак не постороннего самца в постели своей единственной. На эти аргументы жена только хмыкнула. Мол, что он знает, этот старый, глупый змей. Она видела свою невестку. Знает, что она сейчас чувствует. Помнит, как мерзко представлять рядом с собой постороннего мужчину. А еще, она видела лицо Леры. Лицо, которое как две капли похожее на ту, к которой она так часто возносила свои молитвы.
Примерно, в это же время, на «Ночной ветер» поступил приказ для его высочества Асшариха, немедленно вернуться на родную планету. Змей, находящийся на полпути к Вешненату, только улыбнулся. Его догадка была верна. Кевали уже рядом с императрицей. За ее жизнь и здоровье он мог быть спокоен. Даже если Бадран или Маркус каким-то чудом доберутся до планеты первыми, мать не подпустит их к самочке.
Посадочная площадка, координаты на которую мне сбросила Сахали, оказалась поляной у подножия горы. Правда, поляной идеально ровной. Матреха идти со мной отказался. Сказал, что ему внутрь нельзя. Место было священное. Зайти туда могли только самки нагов, или те, кто становился Кевали.
Мне было боязно. Во-первых, я не знала, что из себя, представляет таинственный ритуал, во-вторых, просто было страшно лицом к лицу встретиться со свекровью. Сахали вопреки моим ожиданиям стояла на двух ногах и была без сопровождения.
— Ваше… — договорить мне женщина не дала. Просто прижала к своей груди и обняла как дочь, вернувшуюся в семью. И стало, как-то спокойно.
— Добро пожаловать домой. — А потом потянула меня внутрь пещеры. — Пойдем. Нет времени.
— Я даже не знаю подробностей ритуала. — Призналась я, когда мы вошли внутрь.
— Это не ритуал. — Слегка шокировала императрица. — Что ты знаешь, о первой нагине?
— Ничего. — Честно призналась я. — Ас мне про нее ничего не рассказывал. А в доступных мне источниках ничего не нашла.
— Потому что там ничего нет. А Асшарих, как и большинство самцов, знают только красивую историю про то, как поющая дева стала матерью первого нага. На самом деле все не так.
— Значит, она не была нагиней?
— Нет. Более того, никто сейчас не может определить расу Великой Матери. Поэтому, ее принято относить к нагаатам. По расе первого супруга.
Когда-то давно у нагов не было полноценной гуманоидной формы. Как правило, мы представляли из себя воплощение первой или второй боевой формы. Как ты понимаешь, тяжелый характер, сильные звериные инстинкты, и не самый привлекательный внешний вид создавали ряд серьезных проблем. Мы не могли полноценно вести торговлю, играть весомую роль на межгалактической политической арене, да и в целом, Вешненат тогда относился к закрытым мирам с повышенной опасностью. Технологии, медицина, новейшие разработки нам тогда были не доступны. Да и империи как таковой тогда не существовало. Пока, одни из великих воинов, Сигурд, не встретил двуногую самку. И не почувствовал в ней пару. Их дети стали первыми нагами, имевшими гуманоидную форму. Они не только смогли прятать хвост и бронированную чешую, но и подчинили звериные инстинкты. Вешненат начал понемногу развиваться.
Вторым мужем первой матери стал Дракон, Гарад. Именно Гарад стал прародителем королевской драконьей ветви. Он тоже почуял пару в двуногой самке. Сигурд принял дракона в семью, а поющая Дева согласилась на второй брак. Все шло удачно, пока на Вешненат не прибыла торговая делегация арахнидов. Самка, как раз, оправилась от родов. Она тогда родила первую и единственную дочь от Гарада. Девочку назвали Миса.
— Арахнид тоже потребовал место мужа?
— Не просто потребовал. Он сделал все, чтобы поющая Дева отказалась от двух предыдущих супругов. Старшие дети уже были взрослыми, и могли сами за себя постоять. А вот на малышку Мису было совершено три покушения. Последнее только чудом не оказалось удачным. Мису решили спрятать в одном из закрытых миров. Довольно отсталом мире. Но там, под опекой верных слуг, она смогла бы прожить спокойную, и вполне счастливую жизнь. Богиня тяжело переживала расставание с дочерью. И поклялась найти способ, обезопасить себя и свою семью от таких посягательств.
— Она придумала ритуал?
— Скорее способ, не подпускать к себе самцов, которые могут причинить вред. Парность, в нашем мире, не всегда означает заботу, ласку, нежность.
— А как зовут богиню?
Мы вошли в узкий коридор. Освещение было тусклым. Я с трудом различала очертания каменных стен и каких-то странных узоров.
— Никто не знает. К сожалению, ее имя до нас так и не дошло.
— А как же другие дети?
— Дети Сигурда всю жизнь занимались развитием Вешнената. Но, примерить на себя роль императора никто так и не решился. Слишком много обязанностей и очень мало творчества. Кажется, именно так написано в древних свитках. А вот сыновья Гарада стали правителями трех крылатых народов. — Сахали резко остановилась. — Мы пришли. Это главный зал храма. Жрицы все подготовили.
— Я пойду одна?
— Да. Не бойся. Когда зайдешь, ты сразу поймешь что нужно делать.
Пока Сахали пропадала в храме великой Матери, Симон с нетерпением ждал возвращения императора. Тот задерживался. Держать черного арахнида и взбешенного каранита на орбитальной станции становилось все сложнее. Симон боялся, что если не произойдет чуда, придется поднять защитный купол. А это сильно встревожит не только население Вешнената, но и дипломатические делегации, прибывшие на планету для заключения новых торговых соглашений.
Звонок Сахали случился как раз в тот момент, когда советник пытался принять не самое легкое в данной ситуации решение: ослушаться приказа ее Величества или спровоцировать межгалактический конфликт. К сожалению, Симон понимал, что в данном конкретном случае, меньшим из зол, станет спровоцировать конфликт.
— Ваше Величество, — с облегчением выдохнул советник, когда развернулся экран с напряженным лицом нагини — тут такое творится!
— Асшарих прибыл? — На долгие разговоры Сахали явно не была настроена.
— Две минуты назад приземлился на орбитальную станцию.
— Наследник черного рода и принц Ниракара?
— Требуют разрешения на посадку. — Коротко отчитался Симон. А потом добавил, — настоятельно требуют.
— Отправь за ними транспорт. Все трое должны быть рядом с храмом не позднее чем через тридцать минут.
Сахали не нравилось то, что должно было произойти в храме в ближайший час. Гораздо проще было бы позволить девочке осознанно разорвать нежеланные связи, проведя обряд, как когда-то поступила она сама. Но, когда увидела Кевали сына вживую, поняла, этого делать нельзя. Вопреки желанию, придется действовать согласно, древних традиций. Сегодня в храме состоится Нишакях. Забытый брачный обряд нагаатов. И только в конце станет ясно, сколько мужей будет у девочки. Один, два или, все-таки три. В глубине души нагиня была готова согласиться с любым решением своей богини. Если, конечно, ее сын станет одним из мужей наследницы поющих дев.
«Ничего не бойся», «сама все поймешь». Легко сказать, когда ты в курсе всех местных заморочек и традиций. Я же была как слепой котенок в темной комнате. Испугана и дезориентирована. Сахали подтолкнула меня вперед и исчезла в темноте. Судя по характерному шуршанию, и скорости, уходила она уже в змеином воплощении. Так всегда делал Ас, когда нужно было ускориться.
Я осталась стоять в огромном зале одна. Везде царил полумрак. Как ни странно, сейчас меня это не раздражало. Наоборот, давало ощущение защиты. Прислушалась к себе. Ничего. Эмоциональный вакуум. Интуиция молчала. Решила осмотреться в поисках подсказок. Может, здесь, как в древних пирамидах, на стенах нацарапаны какие-нибудь инструкции. Какие-нибудь, черточки, цапли, завитки. Сама я вряд ли расшифрую, а вот Валере, это вполне могло быть по силам.
На мой внутренний зов Валера не отозвался. И только через пару секунд, глаза наткнулись на огромную статую в центре зала. Как я ее раньше не заметила? Это же наверняка изображение местной богини. Чтобы рассмотреть скульптуру внимательно, пришлось сделать несколько шагов назад. Богиня Вешнената, и мать первых нагов, была представлена в виде молодой, стройной девушки. Приятные округлости груди и бедер скрывала мягкая, струящаяся ткань. Если бы не знала, что это камень, с легкостью могла бы перепутать, с шелком. И только когда глаза добрались до лица незнакомки, сердце упало куда-то в пятки.
Когда я была маленькой, одним из любимых занятий, у меня было играть в детектива и рыться в бабушкиных вещах. В детстве мне казалось, что пестрые обрезы хлопковой ткани, цветные клубки шерсти, и пожелтевшие от времени бусы, хранят в себе огромное количество секретов. И вот однажды, совершая набег на очередной комод, я нашла невероятно красивый кулон с секретом. Долго и безуспешно пыталась его открыть. Пришлось идти к бабуле с повинной, и демонстрировать находку.
Вопреки ожиданиям, ругать меня не стали. Наоборот, бабуля усадила меня на колени и рассказала историю семейной реликвии. Кулон переходил по женской линии. От матери к дочери. Сыновей, в нашем роду, почему-то никогда не было.
— Это твоя много раз «пра» бабушка. Она была первой женщиной нашего рода. Но, однажды, на ее семью напали. И, чтобы уберечь единственную дочь, Софье пришлось отдать девочку в приемную семью. А кулон, она дала для того, чтобы дочь помнила о том, кем была ее мать.
Бабуля открыла кулон. Внутри был выгравирован портрет красивой женщины с невероятными глазами, и до боли знакомыми чертами лица. Нос, линия губ, скулы, высокий лоб, все говорило о семейном сходстве. А теперь, эта женщина смотрела на меня. Только теперь, в виде статуи и храме.
Медленно опустилась на скамейку, стоящую у ног богини. Сердце бешено колотилось. Мысли в голове путались. А события калейдоскопом проносились перед глазами и складывались в единую картину. По крайней мере, это многое объясняло. И связь с нагом, и уникальную генетику, и вообще все. Или почти все. Конечно, хотелось бы пару вопросов задать своим любимым родственницам. Но, вряд ли они смогут дать на них какие-то развернутые ответы.
Через некоторое время я успокоилась. Ведь, фактически, это ничего не меняло. Я по-прежнему любила своего мужчину и носила под сердцем его ребенка. Осталось только решить одну маленькую проблему, в виде двух желающих заполучить мои руку, сердце и весть прилагающийся к этому суповой набор.
Как только сердцебиение пришло в норму, обнаружила рядом с собой плотный лоскут ткани. Почему-то, первое, что захотелось сделать — завязать глаза. Желание абсурдное. Но, почему-то именно сейчас решила ни в чем себе не отказывать. Может, это поможет отвлечься и помедитировать?
Вспомнила давно забытые занятия йогой. Когда тело расслабляется, мысли замедляются, ощущения становятся острее. Вот потянул легкий сквозняк по ногам, где-то слева капает вода, сверху слышится легкое потрескивание огня.
Тело стало легким, расслабленным. Теперь чувствовала себя совершенно спокойно и комфортно. Но, через несколько мгновений все изменилось. Ноги налились свинцом, будто на них повесили тяжелую гирю. Дышать стало тяжелее. Правда, вместо паники, пришла мысль о том, что все идет как надо. Все хорошо. Я под защитой этой таинственной женщины. Неожиданно, все вокруг затихло. Пока противный голос не разорвал тишину пещеры:
— Принимаешь?
Не знаю, что конкретно он имел в виду, но твердое «нет» сорвалось с губ автоматически, без раздумий. Дышать сразу стало легче, воображаемые оковы исчезли. Вот что значит, работа с подсознанием.
Все вокруг снова затихло. Только теперь, голову окутал липкий, неприятный туман со сладковатым запахом духов благородной рии. Кончики пальцев покрылись чем-то липким, неприятным. Захотелось срочно вымыть руки. Желательно с мылом. И сверху пройтись антисептиком, для надежности. И снова этот странный голос:
— Принимаешь? — Интересно, почему у моего подсознания такой странный голос. Всегда думала, что мое второе «Я» это что-то нежное, хрупкое, женственное. А не вот этот нечто, больше похожее на голос пропитого орка.
— Нет
Не знаю, что символизировала эта липкость, но приятного мало. Вообще не люблю грязные руки. Сомневаюсь, что мне захочется пронести эти «прекрасные» ощущения с собой в светлое будущее. Нет уж. Пусть остаются здесь. В том, что это будет именно так, я, по непонятным причинам, ни разу не усомнилась.
Как только сакральное «нет» было произнесено, неприятные ощущения тут же испарились, как — будто их никогда и не было.
И снова, все вернулось на круги своя. Капли с потолка, потрескивание огня, прохладный ветерок по ногам. Надо было надеть обувь теплее. Все же беременность не шутки. Не хочется простудиться. Кто знает, чем чреваты местные вирусы для малыша. Захотелось обратиться к Валере за консультацией, но он по-прежнему не откликался. Видимо, место действительно не простое, раз даже искусственный разум отказывается в нем работать. К счастью, холод исчез. Ноги окутало мягкое тепло. Я снова расслабилась. Чувство защищенности и какой-то щемящей нежности окутало пространство вокруг. Страх за жизнь малыша, за Асшариха, за себя.… Все это растворилось в пространстве, словно предрассветный туман. Пришла уверенность в завтрашнем дне, в надежном плече, которое всегда будет рядом, в том, что я попала домой. И снова проснулся орк:
— Принимаешь?
Все же, надо будет поработать над подсознанием. Голос орка — гасторбайтера категорически не нравится. А мне с этим еще как минимум несколько сотен лет предстоит прожить. И что, каждый раз вот так пугаться? А еще, терпение ему явно не хватало. Не успела закончить мысль, как он повторил:
— Принимаешь?
— Принимаю. — В этот момент повязка исчезла с глаз, и на руке защелкнулся браслет.
Передо мной стоял Асшарих. Бледный, с проступающим рисунком змеиной кожи на лице и безумным глазами.
— Свидетели Вешнената признают нишакях свершенным, а выбор Кевали добровольным?
Голос Императрицы Сахали разорвал воздух. Только теперь я поняла, что в храме мы с Асшарихом не одни. За его спиной стояли Маркус и Бадран. Оба были крайне недовольны. Змей увидел мой взгляд, и спустя мгновенье увеличился ровно до того размера, чтобы закрыть меня от посторонних глаз.
— Признают! — Ответ на вопрос императрицы раздался откуда-то справа.
Я повернулась на голос и увидела двух мужчин. Один высокий, широкоплечий. С такими же изумрудными глазами как у Аса, и пепельными волосами, стянутыми в низкий хвост. Второй чуть ниже, и судя по седине и паутинке морщин вокруг глаз, намного старше.
— Император с советником — пояснил Асшарих.
Кто из этих двоих оказался моим свекром, догадаться было совсем не сложно.
— Свидетели Ниракара признают нишакях свершенным, а выбор Сеи добровольным?
— Признают! — Это, на вопрос Сахали ответил Альтар и игриво подмигнул мне. Все же, нужно будет с ним поговорить по душам.
— Свидетели черного клана признают нишакях свершенным, а выбор Верховной самки гнезда добровольным?
— Признают! — К моему удивлению, ответила женщина. Этакая разновидность кентавра. Только, вместо лошадиной части, паучье брюшко с лапками. То еще зрелище, скажу я вам.
— Свидетели Огненного края признают нишакях свершенным, а выбор младшей дочери рода добровольным?
— Признают! — Еще одним сюрпризом стало появление в храме Рагадана.
— Ас, что тут происходит?
— Наша свадьба. — Он прижал меня к себе. — Теперь, ты только моя.
— Признаю Нишакях свершенным. Принимаю Кевали, младшую дочь огненного рода в дом нагаатов. Свидетельствую о нерушимости союза Асшариха Шахаса и Валерии Шахас!
После этих слов свет резко потух. Все вокруг исчезло.
— Что происходит?
— Не бойся. Теперь фффссссеее хорошо. Сссссейчасссс поедем домой.
Новость о том, что в храме первой нагини состоялся Нишакях, произвела эффект разорвавшейся бомбы. Жители дворца, несмотря на глубокую ночь, пребывали в невероятном возбуждении. Братья Асшариха и их побратимы гадали, насколько многочисленной будет семья брата и кем будут его побратимы. Слуги в спешке готовили покои для новой госпожи и ее супругов, на кухне кипела работа. Кто-то, а наги отличались хорошим аппетитом. Особенно, после таких значимых событий. Но больший шок ждал всех, когда ни Асшарих, ни его Кевали, ни предполагаемые побратимы так и не появились. Только императрица, в сопровождении супруга и старого советника.
— Мама, — не выдержал Сахаш, — неужели…. Она же не могла от него отказаться?! — Младший принц всегда отличался несдержанностью.
— Все хорошо, — успокоил его император, — Асшарих со своей супругой у себя. Девочка устала. Вы увидитесь утром, за завтраком.
Лера уснула у меня на руках. Официальное представление супруги было решено отложить до утра. Самочке и малышу нужен был отдых. Они и так пережили слишком много. Поэтому домой возвращался подземными туннелями. Кто и зачем их построил, было неизвестно. Но, я частенько ими пользовался в юности, чтобы остаться незамеченным, когда хотелось сбежать и почувствовать себя обычным нагом, а не представителем императорской семьи. С возрастом, фамильные черты стали слишком узнаваемы, и сбегать из дворца уже не было смысла, а туннели остались и явно приглянулись Матрехе. Лера за все это время ни разу не проснулась. Ее ровное дыхание, и теплое тело, сейчас были самым большим сокровищем в моей жизни.
Во дворце, в этот поздний час, кипела жизнь. Все готовились к встрече с новой госпожой. Только сейчас понял, что пока ни с кем не готов делить внимание Кевали. Видимо, Матреха почувствовал мое настроение и быстро исчез где-то под потолком. Моя. Только моя. Навсегда моя.
Проснулась ранним утром, от того, что теплый солнечный луч скользил по щеке. Ас обнимал меня сзади и нежно гладил плоский живот.
— Доброе утро.
— Как ты себя чувствуешь?
— Хорошо, — Повернулась к змею лицом, — прости, что сбежала.
— Тебе не за что извинятся моя Кевали. Ты правильно сделала, что прилетела на Вишненат.
— Что произошло в храме?
— Нишакях. Древний брачный обряд нагов. Его придумала твоя родственница, чтобы уберечь своих дочерей от посягательств самцов с не самыми хорошими намерениями. Во время обряда самочка чувствует все, что ее ждет в этом союзе и принимает решение, согласна она с этим жить или нет.
— Значит…. — Ас просто кивнул.
— Я счастлив быть твоим мужем.
Если бы я знала, во что Асшарих и его семья превратят мою беременность, десять раз бы подумала, возвращаться на Вешненат, или все же не стоит. Хватило бы и трогательной заботы Шарифина, который, будто шальной носился за мной с портативным анализатором все восемь месяцев.
Даже, во время суда над кланом Валет, врач оставался в своем репертуаре. Заседание приходилось то и дело прерывать, чтобы убедиться в том, «что с самочкой и малышом все хорошо». Меня это дико раздражало, но все вокруг лишь одобрительно кивали. «Беременность дело не частое». Оставалось только смириться. Попытки сопротивления отнимали много времени и не давали никакого результата. Таким образом, суд над семьей Валет длился почти сутки, вместо запланированных восьми часов.
Несмотря на признания Савоюки и Ланты, их мать пыталась доказать свою полную невиновность. Слова дочерей назвала клеветой. Неожиданностью для женщины стали показания Зейя. Опровергнуть их она уже не могла. Фирта до последнего скрывали, чтобы у главы клана Валет не было времени для маневра. Торговец в подробностях рассказал на суде о моем похищении, и о редком веществе, которое он привез по заказу Танир Валет. В сочетании с выделениями лириек компонент оказывает дурманящее действие на каранитов. Достаточно было пары капель, которые Ланта каждый день добавляла в питье Маркуса.
Приговор в виде смертной казни был огромной редкостью. Особенно, по отношению к самкам. Но этот случай получил огромный резонанс. Особенно на Вешненате. Наги, проникшиеся ко мне какой-то совершенно необъяснимой любовью, требовали высшей меры.
На исполнении приговора я не была. Для меня это было слишком жестоко. С дугой стороны, успокаивала себя тем, что о моей безопасности они тоже не беспокоились. Если бы все прошло так, как они задумывали, то лучшим исходом для меня стал бы дом удовольствий, а не свадьба с великим нагом.
— Милая, — Асшарих бросился к кровати, стоило мне только пошевелиться, — тебе не нужно вставать!
Роды должны были вот-вот начаться. Ашарих настоял на том, что рожать лучше дома, а не в академии. В противном случае он меня знает, и наш сын родится на полевых испытаниях, а роды придется принимать десятке Виссарии. В итоге, вот уже третий день весь дворец трясся надо мной как курица над яйцом.
— Ас, я беременна, а не больна. Я хочу ходить. Это полезно. Я не хочу больше есть. Я женщина, а не свиноматка.
— Что такое свиноматка?
— Не важно. — Устало выдохнула, а змей сел рядом. Матреха, учуяв неладное, спустился с потолка. — Любимый, правда, надоело лежать.
— Лера, звезда моя, потерпи. Наш сын отнимает у тебя слишком много сил.
— Я же тебе говорила, что в моем роду рождаются только девочки.
— Прости милая, но у императорских нагаатов не бывает дочерей. Это наше проклятье. Но, я буду любить этого малыша не меньше. — И положил руку на мой огромный живот.
Глупый, глупый наг. Я уже увиделась с мамой и бабушкой. Обе в голос утверждали, что внучка у них будет красавица. Хоть и хвостатая. Но, что-то же должно ей было достаться от отца.
Моя дочь, вопреки ожиданиям, появилась на свет поздней ночью, пока никто не мешал и не бежал прикладывать к животу противный жужжащий аппарат. Принимать роды пришлось Асу. Впервые я видела мужчину таким неуверенным и растерянным. Пришлось все взять в свои руки и отдавать Асшариху и Матрехе четкие команды. Благо, знаний, подаренных Альтаром, для этого хватало. Все прошло быстро и гладко. А потом, когда самый страшный нагаат империи, впервые взял свою новорожденную дочь на руки, я увидела самую умилительную картину и самые нерациональные поступки.
Наш собственник на несколько суток забаррикадировал спальню и никого к нам не подпускал. Исключением был только Матреха. И то, подозреваю, что только потому, что он носил нам еду и необходимые предметы быта.
Самых близких наш грозный страж подпустил к своим девочкам спустя четыре дня. И только через месяц, когда малышка Мария окрепла, ее представили подданным Вешнената.
Сейчас, спустя тридцать лет, гладя круглый живот в объятиях любимого мужа, надеюсь, что с сыном принудительной изоляции не случится. И наш папа будет рассудителен и благоразумен, как и обещал.
Интар
Время близилось к полудню. Чужое солнце раздражало глаза, неприятно жгло голую кожу. Интар с тоской думал о защитном комбинезоне, который пришлось оставить на корабле. Правила пребывания на закрытых планетах строго регламентировали использование космических технологий. Появляться в защитной экипировке на закрытой планете было верхом глупости.
Чтобы хоть чуть-чуть облегчить себе жизнь, ариканец спрятался под пластиковым зонтом на одной из летних террас. Он не спасал от жары, но хотя бы глаза не так болели. Солнцезащитные очки лежали на пластиковом столике. Земляне использовали их для защиты от ультрафиолета. Но ариканцу они не помогали. Только искажали цвета и мешали вести наблюдение. Иногда он с тоской смотрел в зал, забитый посетителями. Люди спасались от летней жары под кондиционерами. Интар одновременно завидовал и злился на то, что посетители заняли все свободные столики внутри. Уйти в другое кафе он не мог. Оставалось только злиться и ждать. Черная газировка, которую местные пили в качестве прохладительного напитка, только усиливала жажду. Липкий привкус оставался на губах, языке, раздражал небо и заставлял желудок просить пощады. Даже для того, кто большую часть жизни питался готовыми пайками, напиток вызывал отвращение.
Интар не первый раз посещал третью планету солнечной системы. Пятьдесят лет назад он уже был здесь. Искал останки одного из предков императора Валития. На Земле они были известны как «Череп Судьбы». Как голова пятнадцатого императора Батиона оказалась на закрытой планете, Интар так и не узнал. И вот теперь, он вернулся с новым заданием. Найти подходящую женщину для гарема черного арахнида. Подарок ко дню рождения первого сына клана Орум.
Интар поморщился. Мимо прошла высокая блондинка в узкой юбке. Сладкий запах духов повис душным облаком возле ариканца. Пришлось задержать дыхание, пока запах не развеется.
Людей на террасе становилось все больше. Уже в начале первого часа все столики были заняты. Молоденькая официантка принесла Интару чашку зеленого чая. Совершенно безвкусного, но хотя бы без ощущения, что сожрал годовой запас медовых леденцов зараз. Охотник за реликвиями сидел здесь не для того, чтобы наслаждаться напитками. Он ждал свою добычу.
Найти подходящую для арахнида самку оказалось не так просто, как казалось сначала. Обычные землянки не подходили пауку ни по генетическим характеристикам, ни по физическим параметрам. Их организмы были слишком слабыми, чтобы пережить даже самый короткий космический переход. Ариканец уже планировал отправить заказчику сообщение, о невозможности выполнить заявку и вернуть часть гонорара. Но в последний момент ищейка сообщил о находке. Девушка полностью соответствовала заявленным параметрам. Настолько идеально, что Интар решил лично перепроверить данные. Чтобы не облажаться в последний момент.
Время легального нахождения на планете подходило к концу. Через три дня Интар со своей командой должны будут покинуть планету. Поэтому сейчас охотник терпеливо ждал появления жертвы, чтобы принять окончательное решение: будут они выполнять заказ или нет. Если верить ищейке, девушка с должна была появиться именно в этом кафе.
Дарина
День с самого утра обещал быть непростым. Кофе получился горьким, молоко скисло, машина сломалась. Пришлось ехать на метро. Жарко, суетно и тесно. По пути в офис пыталась сохранить бодрость духа и позитив: зато не пришлось в пробках стоять. Правда, этот самый позитив быстро испарился. По дороге, благодаря тощему засранцу на велосипеде, лишилась. Захотелось на кого-нибудь наорать. И заодно узнать, с каких пор в метро пускают с велосипедами.
Последней каплей к утреннему стрессу стала новость о новом начальнике. Нет, о том, что Игорь Иванович собирается на покой, слухи ходили давно. Возмущение вызвала личность нового руководителя. Им оказался Леликов. Красавец мужчина, профессиональный профессионал, великолепный управленец и мой бывший любовник по совместительству. Пока сидела на совещании в честь нового руководителя, в груди противно свербило от обиды.
Мы расстались год назад. Расстались красиво. Без скандалов и взаимных претензий. У него появилась «настоящая любовь». Я попыталась сохранить лицо и отпустить мужика без распухшего от слез носа, унизительных СМС и причитаний.
Самыми сложными были первые две недели после расставания. Рука сама тянулась к телефону, проверить сообщения или пролистать его страничку в инстаграм или прочитать пространный лонгрид на фэйсбук о превратностях судьбы. Заодно узнать, на кого Леликов меня променял. Но я держалась. Чтобы отвлечься, села на диету, записалась в спортзал и старалась как можно больше времени проводить на работе.
Душевные раны такая терапия не лечила. Но помогала забыться. К тому времени, как на моем животе проступили первые кубики пресса, а зарплата выросла вдвое, воспоминания о Павле отпустили. И вот, год спустя, как только зализала душевные раны и начала ходить на свидания, господин Леликов снова постучался в дверь. Красивый, в белой рубашке и с идеальным прикусом он стоял в зале совещаний и разбрасывал феромоны направо и налево.
Наш женский коллектив томно улыбался. Даже Римма, женщина пенсионного возраста, неловко отводила глаза от нового начальника. Что уж говорить об остальных? Перевела взгляд на Алесю. Маленькая блондиночка с кукольным лицом, расстегнула верхнюю пуговицу на блузке и облизала малиновые губки. Темпераментная Жанна выставила ногу так, чтобы новый начальник оценил не только длину конечности, но и кружевную резинку чулка. Ляля демонстративно выпячивала грудь, а я поглядывала на часы. Этот цирк должен был продлиться не больше часа. А потом, еще час рабочего времени и можно со спокойной душой уйти на обед.
Пока Игорь Иванович представлял отделу приемника, я рассуждала над тщетностью бытия и резюме. Работать под руководством Павла я точно не могла. Нет, старые чувства не вспыхнули с новой силой. Но обида еще отдавалась тупой болью в груди. Можно было закрыть глаза на бывшего любовника ради приличной зарплаты и социального пакета. Но, садомазохизм мне никогда не нравился.
Через полчаса, после того как бывший начальник закончил говорить, слово взял Леликов. К счастью, он, как всегда, отличался лаконичностью. Поприветствовав новых коллег, мужчина коротко описал, грядущие перемены в нашей бухгалтерии. Заверил всех, что никто обижен новым руководством не будет и внимательно посмотрел на меня. Я, кажется, от такого пристального внимания, залилась краской.
Казалось, хуже уже не будет. Но нет. Соли на рану щедро сыпанула Ванда. Длинноногая коллега подвинулась ближе и спросила:
— Как думаешь, красавчик будет завтра на корпоративе?
Я неопределенно пожала плечами в ответ. Старалась сохранить на лице безразличие. Хотя была уверена, Леликов на корпоративе не просто будет. Он еще примет в нем самое активное участие. Потому что к гадалке не ходи, а идею с реконструкцией средневековых боев мог предложить только он. А я еще спрашивала, кому пришло в голову переодеть офисный планктон в кольчугу и средневековые корсеты!
Конца совещания дождалась с трудом. Из конференц-зала уходила на ватных ногах и с гудящей головой. Ванда шла следом. Тараторила что-то о новом боссе, а я мысленно перебирала варианты нового трудоустройства. Можно было попробовать отправить заявку в «Омегу» или «Оникс». Там, если верить слухам, расширяли финансовый отдел.
— Как думаешь, какие женщины ему нравятся? — Ванда подхватила меня под руку.
— Кому? — Не сразу поняла, о чем она говорит.
— Как кому?! Павлу! Никогда не думала, что мужики бывают такими!!!!
Коллега томно вздохнула и закатила глаза. Я с трудом сдержалась, чтобы не скривиться. Наш роман с Павлом закончился год назад. Но слышать, как в него собирается вцепиться Ванда, было неприятно.
— Так какие?! — Не унималась коллега.
— Что какие?
— Женщины! Не претворяйся, Дарина! Как думаешь, блондинки или брюнетки? — Ванда взяла в руку прядь светлых волос и поджала губы.
— Откуда мне знать? — Толкнула дверь общего кабинета. — Помониторь соцсети. Наверняка там что-то найдешь.
Ванда ничего не ответила. Она была так очарована новым шефом, что не вспомнила об этом источнике информации. А я с облегчением выдохнула, когда женщина забыла о моем существовании и бросилась к компьютеру. Рядом хохотнула Поля. Она сложила пухленькие ручки на груди и покачала головой.
— Кажется, в нашем унылом болоте начнется новая жизнь.
— Сплюнь! — Проворчала Римма Марковна. — Мало нам было Таньки!
Девочки замолчали. Ванда сделала вид, что не услышала Римму. Поля прошла к своему столу и задумчиво достала из ящика шоколадку. Римма задела нашу добродушную пышку за больное.
— Прости, Полина. Не со зла. — Извинилась женщина и надела на нос толстые очки.
Поля кивнула и откусила кусочек шоколада. В кабинете повисла благословенная тишина. Полгода назад Татьяна Свиридова устроила нашему унылому болотцу новую жизнь. Катком прошлась по нашему разношерстному коллективу. Поддельные документы, серые проводки, пропавшие со счетов деньги. Но больше всех пострадала Полина. Именно ее подпись стояла почти на всех документах. Поддельная подпись. На выяснение подробностей ушло три недели. А за это время, Свиридова не только подставила коллегу, но и попыталась соблазнить ее жениха. Прямо на новогоднем корпоративе. На глазах у всех.
От воспоминаний во рту появилась противная сухость. Хотелось скорее смыть неприятный привкус воспоминаний. И отвлечься. Часы показывали половину первого. Плюнув на условности и правила, взяла сумку.
— Я за кофе. Кому-нибудь принести?
— Нет. — Проворчала Римма. — Ты бы не нарывалась на новое начальство. Уволит.
— Его право.
В ответ все промолчали. А я почувствовала иррациональное облегчение. Как будто вот-вот, и это все уже будет совсем неважно.
Интар
Первое, что привлекло Интара в незнакомке — запах. Так пах лед на его родной планете. Он не сразу понял природу аромата. С удовольствием втянул знакомую прохладу носом. Раздражающая жара на мгновенье отступила. И только когда пиликнул планшет, осмотрелся.
Та, кого он ждал, заняла соседний столик. Девушка заправила за ухо выбившуюся прядь золотистых волос, облизнула губы и сделала заказ. Черный кофе и холодную воду. На всякий случай Интар сверился с изображением на планшете.
— Она. — Удовлетворенно произнес ариканец себе под нос.
Он старался ничем не выдать своего интереса. Активировал режим удаленного просмотра на мониторе, чтобы не вызывать подозрений у жертвы и наблюдать за ней с экрана. Через зашифрованный код, непонятный человеческому глазу.
Девушка что-то читала на примитивном гаджете. Иногда улыбалась, иногда смеялась, иногда недовольно хмурилась и быстро набирала текст. Интару было любопытно, что она читает. Но подсесть ближе или сменить ракурс обзора охотник не решился. Побоялся выдать себя.
Официантка принесла заказ. Поставила чашку на столик, недовольно поджала губы и демонстративно ушла. Девушка за столиком странное поведение обслуги проигнорировала. А вот инопланетянин кончиками пальцев ощутил завистливое недовольство официантки.
Павел Леликов подошел к кафе с неподходящим названием «Соль». Оно ему не понравилось с первого взгляда. Неудачное расположение, уродливые столики, официантки в потных футболках сиреневого цвета. Но худшим из всего перечисленного был запах. Едкий аромат бытовой химии, человеческого пота и дешевого парфюма вызывал в мужчине рвотные позывы. Прежде чем подняться по ступенькам, он сделал несколько глубоких вдохов и попытался сосредоточиться на цели.
В жизни Павла, до сегодняшнего дня, все складывалось легко и удачно. Деньги, недвижимость, дорогой автомобиль из мечты превратились в реальность. И все благодаря Алене, его невесте. Точнее, благодаря отцу девушки. Но, все это почему-то не радовало. Ни красивая женщина в постели, ни статус. Весь этот год Леликов чувствовал себя неполноценным. Будто лишился чего-то очень важного. И вот, в его жизнь снова вернулся азарт. В лице бывшей любовницы.
За двенадцать месяцев Дарина сильно изменилась. Отрастила волосы, похудела и стала похожей на тех сильных и независимых женщин, которые с юности привлекали Леликова. Сильная, красивая, недоступная. Увидев ее в зале совещаний, мужчина ждал от бывшей любовницы любой реакции: смущение, страх, неловкость, попытка обратить на себя внимания. Но не холодного безразличия. Дарина вела себя так, как будто видела его впервые. Это задело самолюбие. А еще то, что девушки не оказалось на рабочем месте.
Мужчина внимательно осмотрел террасу. Дарина сидела за столиком, пила черный кофе и что-то читала с экрана смартфона. Возвращаться в офис она не спешила. И это еще больше злило Павла. Он быстро поднялся на террасу и подошел к нужному столику.
Дарина
Появление Павла в кафе сюрпризом не стало. Поля прислала сообщение о том, что новое начальство изволило не только возмутиться моим отсутствием на рабочем месте, но и лично пошло на поиски. Римма Марковна, естественно, выдала мое местоположение. Следом прилетело сообщение от Ванды. Та интересовалась, что красавчику от меня нужно, раз он сам пошел в это «вонючее кафе».
Павел появился как раз в тот момент, когда я закрыла телеграм.
— Нарываетесь на дисциплинарку, Дарина?
Павел встал так, чтобы закрыть от меня солнце. Сложил руки на груди, расставил ноги на ширину плеч. Почти все посетительницы кафе обернулись. И я их понимаю. Двенадцать месяцев назад сама на него заглядывалась. Сейчас с интересом прислушалась к своим ощущениям. Нет, я не могла с уверенностью сказать, что все уже перегорело. Но, бабочки в животе уже не шевелились.
— Георгиевна.
— Что? — Павел слегка растерялся.
— Дарина Георгиевна. Вы что-то хотели, Павел Валерьевич? — Спросила и отпила кофе.
Единственное, что хорошо делали в этом заведении — кофе. И только один его вид. Американо. Видимо, секрет был в кофейном аппарате и минимальном участии человека в процессе приготовления. Пока я рассуждала о кофе, Павел расставил ноги чуть шире. Мужчина за соседним столиком повернулся к нам лицом. С нескрываемой неприязнью посмотрел на Леликова.
— Отчет по «МСК-Холл».
— МСК занимается Поля. — Обрадовала шефа и допила кофе. — И чтобы не тратить время на поиски Полины, загляните в файл «Отчеты» на рабочем столе компьютера. Доступ откроется, когда вставите электронный ключ в левый разъем для флешки.
— Издеваешься? — Павел покраснел.
Он злился. Он всегда злился, когда кто-то говорил ему что делать и как. Мужчина за соседним столиком подвинулся к нам ближе. Видимо, на фоне бывшего любовника я смотрелась совсем беззащитной.
— Нет.
— Вернись в офис и зайди в мой кабинет.
— У меня обеденный перерыв.
— После обеда!
Если бы Павел мог стукнуть кулаком по столу, или хлопнуть дверью, демонстрируя размер внутреннего негодования, обязательно сделал бы это. Но он не мог. Все, что оставалось мужчине, развернуться и уйти. А мне решить, пообедать здесь, или найти что-то более приличное. Возвращаться в офис и греть контейнер на общей кухне категорически не хотелось.
— Тяжелый день?
Мужчина за соседним столиком улыбнулся. Бабочки зашевелились. Видимо, поворачивались в сторону незнакомца. Но, внимательно рассмотрев, решили не тратить силы на лишние движения. Сосед был определенно привлекателен. Но не мой типаж. Аристократически бледная кожа плохо сочеталась с атлетическим телосложением. Нос с горбинкой. Синие глаза, испорченные красной сеточкой сосудов.
— Скорее нервный. — Мужчина кивнул и часто заморгал. — Глаза?
— Да.
Рука сама потянулась к сумке. С резью в глазах я была знакома. Несколько часов за компьютером, и ты умираешь от противного жжения. Поэтому капли у меня были во всех сумках, в офисе, дома, в машине. Достав небольшой пузырек, протянула его мужчине.
— Попробуйте это. Должны помочь. — Незнакомец растерялся. — По одной капле в каждый глаз. Через шесть часов повторить.
Не стала дожидаться его реакции. Поставила пузырек на стол, улыбнулась и поднялась. Обедать решила в офисе. Просто, чтобы не нарушать диету из-за вздорного мужика.
Интар
Она мягко улыбнулась и пошла в сторону кассы. Ариканец посмотрел на оставленные девушкой капли. В то, что какая-то жижа спасет его от боли, инопланетянин не верил. Но забота посторонней самки тронула до глубины ледяной души. Резь усилилась. Интар сам не понял, как взял лекарство и капнул несколько капель в глаза. Прохладная жидкость приятно заколола. Мышцы во всем теле расслабились. Только сейчас он понял, как до этого момента был напряжен.
К тому времени, как зрение стабилизировалось, Дарина уже шла в сторону офиса. На планшете высветилось сообщение помощника:
«Подходит?»
Прежде чем ответить, Интар еще раз посмотрел на девушку. Волосы собраны в низкий пучок, узкая спина, бедра обтянуты изумрудной юбкой. Она выглядела обманчиво хрупкой. Как кусты ралая на его родной планете.
«Да»
«Когда?»
«Завтра. Отправляй Варга. И следите, чтобы товар не испортили. Если хотите получить за нее деньги»
Последней фразой ариканец попытался защитить будущую жертву от насилия собственной команды. Они не отличались благородством или трепетным отношением к самкам. Сам себе такую несвойственную заботу Интар объяснял тем, что женщина может нажаловаться арахнидам. Связываться с Черным Кланом себе дороже. Могут воспринять как личное оскорбление и объявить кровную месть. Скитайся потом по галактикам, в надежде защитить собственный зад.
Обдумав все это, мужчина набрал еще одно сообщение помощнику:
«Пусть Миран готовит капсулу»
Помощник ничего не ответил. Но Интар знал, что к их возвращению все будет готово.
Дарина
Ровно в 9 утра наш бухгалтерский отдел вывалился из душного автобуса на загородную базу с поэтическим названием «Мечта». Почему именно это место было признано лучшим, для проведения мероприятия в стиле средневекового побоища, оставалось загадкой.
Сама база разместилась в двадцати километрах от города. Рядом озеро. Потрепанный лес. И старые постройки барачного типа, которые местные владельцы гордо именовали номерами. Но вся эта красота меркла на фоне того дискомфорта, который причиняла одежда.
Надя, глава чего-то типа профсоюза, желая выслужиться перед начальством, выдала всем сотрудникам «исторические костюмы». В итоге, из автобуса вывалились не бухгалтера, менеджеры и прочий офисный планктон, а солянка из рыцарей, среденевековых рабочих, дам в длинных платьях.
Больше всех не повезло мне. То ли случайно так получилось, то ли Надя решила мне за что-то отомстить. Потому что вместо платья, как остальным работницам бухгалтерского цеха, мне выдали кольчугу и меч. Где Надя достала этот костюм, было известно только Наде.
— Ты где ей что, зарплату начисляла? — Спросила Ванда, поправляя нежно голубое платье.
К какой эпохе принадлежал этот костюм, я определить не смогла. Но он ей удивительно шел. Корсет подчеркивал талию, приподнимал грудь. И каким-то непостижимым образом платье делало плечи женщины покатыми.
— Скорее мужика увела. — Засмеялась Люда, рассматривая мой нелепый наряд.
Сама я себя ощущала мальчиком — подростком из неопределенной эпохи. Жесткие металлические звенья натирали плечи. Синтетическая ткань рубахи создавала эффект парника на коже. Спина чесалась. Запах собственного тела раздражал.
— Не мелите чушь! — Вмешалась Римма.
К слову, у нее костюм тоже был не самым удачным. Пышная юбка, синтетический чепец, декольте, не рассчитанное на мощную женскую грудь пятого размера. В общем, если кто и мучился больше меня, то это была Римма.
— Пойдем, посмотрим. Может, хоть номера получше занять получится? — Предложила Полина.
Я ухватилась за эту идею. Хотелось спрятаться в тень и принять прохладный душ. Взяла коллегу за руку и потянула в сторону покосившихся бараков. Мужчины, в пластиковых латах громко смеялись и изображали бои на мечах. Кажется, ребята были из охраны. Системные администраторы, все как один, были вооружены пластиковыми луками. Сотрудницы отдела продаж прятались под кружевными зонтиками. Рядом стояли мангалы, пакеты с продуктами и ящики с водкой, коньяком и «вином для девочек».
— Ты тоже считаешь меня дурой? — Полина резко остановилась и посмотрела мне прямо в глаза.
— Ты о чем?
— О Макаровом. — Выдохнула девушка. — Ты тоже считаешь, что я должна была сделать вид, что тогда с Танькой у них ничего не было? Что поцелуй не считается.
Поля закусила губу. Кажется, она была готова выслушать еще порцию нотаций и с моей стороны. За эти полгода все, кому не лень, сообщили нашей маленькой пышке, что она не права. Что Макаров — подарок судьбы. Что такого мужика она больше никогда не встретит. Богатый, красивый, умный. Что она, Полина, невзрачная бухгалтерша, должна радоваться и благодарить судьбу за такой подарок.
Но Полина была не такой. Тот поцелуй в женском туалете разбил хрупкое девичье сердце. Сам Макаров утверждал, что не помнит, как оказался в том туалете. И что с ним делала эта «странная женщина». Верить мужику или нет, я не знала. Но, нужно было отдать ему должное. Сам Макаров из жизни Полины не исчез.
Вот уже шесть месяцев он методично пытался вымолить у девушки прощение. Присылал цветы, дарил подарки, караулил с работы. Поля все его потуги пыталась обрубить на корню. Но мужик не сдавался. И если мне не изменяет память, именно его Мазерати стоял на парковке.
— Поля, — выдохнула, пытаясь подбирать слова, — как можно быть с мужчиной, которому не доверяешь? Каким бы он не был богатым? Ты же не хочешь съедать себя каждый раз, когда он уходит из дома? И думать, в какой кабинке и с кем ты его застанешь в следующий раз.
Девушка тяжело выдохнула, после этих слов. Шмыгнула носом и по румяному личику покатились слезы.
— Спасибо. — Тихонько произнесла она. Не придумав ничего лучшего, обняла девушку.
Так мы и стояли возле деревянных бараков. Пока не появился Макаров. Он вышел из-за угла дома. Сколько он там стоял, не знаю. Но судя по лицу, достаточно долго, чтобы слышать весь наш разговор.
— Поля, — он осторожно позвал девушку.
Коллега вздрогнула и резко обернулась. Еще раз шмыгнула носом и решительно вытерла от слез глаза.
— Поля, — еще раз повторил мужчина, — один разговор. Пожалуйста.
Только сейчас заметила, что и сам Макаров выглядел так себе. Сильно похудел. В уголках глаз появились сухие морщины. На висках проклюнулась седина. Не спасала даже короткая стрижка.
— Пожалуйста, Поля. Один разговор.
Поля посмотрела на меня. Я старалась держаться максимально нейтрально. Она подумала еще секунду и кивнула. Макаров едва заметно выдохнул. Только сейчас заметила, что в руках он держал пластиковую папку.
— Отойдем в беседку? — Поля еще раз кивнула.
А я поспешила оставить парочку наедине и найти себе свободную комнату. Ноги сами несли к дальним строениям. Туда еще не добрались горячо любимые коллеги, и оставался призрачный шанс на индивидуальные апартаменты. Правда, Фортуна в эти дни решила совсем отвернуться от меня. Стоило войти в пропахшее сыростью помещение, как до ушей донеслись сдавленные всхлипы. Повернулась в сторону звука. Обнаружила Ванду в ее изумительном платье. Глаза женщины были закрыты, руки уперты в деревянную стену, грудь ритмично подпрыгивала. Сзади к девушке пристроился Павел. Портки спущены до самого пола, что-то напоминающее доспехи шлепало любовницу по попе в такт движениям.
Мужчина меня заметил. Но не остановился. Наоборот, ускорился. Сильнее сжал тонкую талию Ванды и облизнул губы. Не знаю, что он хотел этим показать или доказать. Насекомые в животе фыркнули и вернулись к своим делам. А я, кажется, навсегда излечилась от Леликова. Давно надо было попросить какой-нибудь пикантный ролик в его исполнении.
Чтобы не отвлекать Ванду от минуты триумфа, тихонько повернулась в сторону выхода. По мере удаления от парочки, стоны и всхлипы становились громче. Вышла на крыльцо. Вдохнула тяжелый летний воздух.
Все вокруг парило в липком летнем мареве. Где-то возле озера бегала Надя, пыталась собрать горе рыцарей на какой-то конкурс. Римма разговаривала с дородной женщиной из отдела снабжения. Игорь Иванович с супругой прогуливались между деревьев. В старомодных костюмах они смотрелись очень органично. Кажется, именно так одевались зажиточные горожане веке в шестнадцатом. Последняя, кого я увидела, была Поля. Она рыдала в объятиях Макарова. Тот осторожно гладил девушку по спине.
Постепенно, марево начало сгущаться. Человеческие фигуры заволокло туманом. Я сама не поняла, как потеряла сознание.
Интар
Похищение землянки прошло как по нотам. Женщина даже не поняла, что произошло. Просто потеряла сознание и провалилась в стазис. Вард доставил ее на корабль почти без повреждений. Несколько царапин и синяк на скуле не в считались. Миран положил девушку в медицинскую капсулу и запустил программу восстановления.
— Ты забыл снять с нее одежду. — Заметил Вард и облизал мясистые губы.
Интар бросил на него холодный взгляд. Ариканцу не понравилось, как подчиненный смотрит на девушку. Канийцы всегда отличались любвеобильностью. Готовы были сношаться с представителями любых рас и видов. Это был единственный изъян канийцев. В остальном Вард был идеальным наемником. Выносливый, сильный, он не задавал лишних вопросов и был предан как ариканский пес. За эти качества Интар закрывал глаза на бушующее либидо подчиненного. Но не сегодня.
Желание попробовать землянку могло стоить им жизни. Да и сам факт, что кто-то будет прикасаться к девушке, его раздражал. Ситуацию спас Миран. Симаниец открыл дополнительную виртуальную панель, запустил сканирование и сказал:
— Я никогда, ничего не забываю. Это для того, чтобы обезопасить груз от твоих домогательств. — Вард рыкнул. Симаниец не обратил на этот выпад никакого внимания. — Нам не нужна кровная вражда с арахнидами.
— Ее отдадут в гарем. Он ее может ни разу и не увидит.
Громила надул щеки и демонстративно почесал пах. Интар с трудом сдерживал гнев. Миран никак на выпады коллеги не реагировал.
— Сомневаюсь, что девушка вывезенная из закрытого мира затеряется в гареме арахнида. Если не понравится наследнику Орума, попадет к кому-нибудь еще.
Последние слова врача остудили пыл Варда. Подставлять свою задницу под огонь, даже ради землянки, он явно передумал.
— Ладно. Пойду, посмотрю что-нибудь.
Под «что-нибудь» наемник имел ввиду корометражку из борделя Халифы. С недавних пор дела в ее заведениях шли не очень хорошо. И госпожа Халифа пыталась поправить положение с помощью продажи «эксклюзивного кино». Как только Вард покинул медицинский отсек, Интар посмотрел на доктора и спросил:
— Что скажешь?
— Идеальный экземпляр. — Симаниец взглянул на виртуальную панель. — Все показатели в пределах нормы. Генетические блоки сняты. Повреждения тканей незначительны. Капсула быстро восстановит. Репродуктивная система в полном порядке.
— Перегрузки?
— В пределах нормы.
— Сделай так, чтобы она не очнулась до того момента, как окажется в паутине Бадрана.
Мират безразлично кивнул. А Интар вышел прочь. Ему совсем не хотелось, чтобы землянка открыла глаза и увидела своего похитителя. В кармане комбинезона он нащупал пластиковый пузырек. Еще раз подумал о том, что нужно от него избавиться. Но так этого и не сделал.
Мират
Когда все ушли, доктор подошел к капсуле и свернул виртуальные окна. Они мешали ему видеть женщину. Дарина понравилась симанийцу. Было в ней что-то особенное. Что-то, что притягивало внимание. Что вызывало естественное желание взять самку под защиту. Раньше подобных чувств симаниец не испытывал.
Он осторожно провел пальцами по стеклу. Девушка была без сознания. Длинные ресницы иногда дергались. Как будто ей снилось что-то хорошее. Руки лежали ровно, вдоль туловища. Так, чтобы капсуле было проще сканировать тело землянки.
Внимание доктора привлекли несколько красных ссадин на шее. Их оставили металлические звенья кольчуги. Он поморщился. Было неприятно видеть повреждения на этой маленькой женщине. А еще, он впервые признал правоту Варда. Что было вдвойне неприятно.
Землянку действительно стоило раздеть, чтобы облегчить работу медицинской капсулы. Она принадлежала к последним моделям серии «Колыбель». И в отличие от своих предшественниц могла взаимодействовать с пациентом через обычную одежду. Но металл на теле женщины эту работу усложнял.
Мират еще раз сверил показатели, посмотрел на девушку и решил оставить все как есть. По крайней мере, до получения первого полноценного отчета.
Дом черного Арахнида. Спальня Бадрана
— Мне остаться?
Молоденькая лирийка прищурила большие глаза и коснулась пухлыми губами шеи арахнида. Бадран улыбнулся, осторожно взял любовницу за острый подбородок и прошептал:
— Иди, отдыхай. Я сыт.
Мужчина увидел, как лицо любовницы исказилось от досады. Всего на секунду. Алия быстро взяла себя в руки, снова улыбнулась.
— Как скажешь, моя любовь. — Она потянулась за еще одним поцелуем.
Возражать арахнид не стал. Дотронулся до губ любовницы и отстранился. Алия слезла с кровати и начала подбирать с пола одежду. Делала это лирийка нарочито медленно. Тянула время. Принимала соблазнительные позы, чтобы еще раз оказаться в постели Бадрана.
Мужчина никак не реагировал на провокации. Он действительно был на сегодня сыт. И завершить эту ночь планировал в приятном одиночестве.
— Мирного Космоса. — Лирийка наконец-то оделась.
Она низко поклонилась и бросила на любовника последний взгляд. Наложница знала, что оказаться в ближайшие недели в спальне арахнида не получится.
За последний год гарем Бадрана сильно разросся. Каких-то наложниц он выбирал сам, каких-то подбирали смотрители. Сейчас в цветнике арахнида было больше сорока самок. И каждой он уделял внимание. Правда, никого из любовниц не оставлял на ночь как раньше. И это больше всего беспокоило лирийку.
Двери за ее спиной отъехали в сторону. Девушка вышла в узкий коридор, где ее ждал сопровождающий. Черный паук из низших постучал о пол лапками, предлагая наложнице следовать за ним.
Бадран
Алия наконец-то ушла. Я остался один. Потянулся и слез с кровати и пошел в ванну. Хотелось скорее избавиться от запаха любовницы на коже. Сквозь шум ионного очистителя слышал, как два мелких арахнида забирают несвежие простыни.
Увольнение из Академии и возвращение домой не принесли желаемого облегчения. Никогда не думал, что отказ какой-то самки может так сильно задеть самолюбие. Впрочем, год спустя, я понял, что Лера была полностью права, отдав предпочтение нагу. Быть с ней долго я бы не смог. Так или иначе, начал бы засматриваться в сторону гарема и делать больно и ей, и себе. Жена Асшариха была удивительной женщиной. Но, не моей. Воспоминания о землянке заставили улыбнуться. Но не более того.
Накинув на плечи тяжелый халат, вернулся в спальню. Там уже никого не было. Вместо того, чтобы вернуться в постель и хорошо выспаться, подошел к окну. Мелкие арахниды готовили поместье к празднику. Через три дня здесь соберутся представители самых сильных кланов альянса, чтобы поздравить меня с Днем Восхождения.
Даже в мыслях это звучало пафосно и глупо. Но традиции арахнидов требовали шумного праздника и подношений. Больше всех по поводу праздника волновался Сарх. Смотритель гарема. Старому арахниду донесли, что несколько благородных рий решили предложить себя в качестве подарка. Отказаться от дара в День Восхождения было нельзя. И старик из последних сил старался организовать самкам комфортные апартаменты.
Что заставляло самок из знатных домов становиться наложницами арахнидов, я понятия не имел. Но кто я такой, чтобы противиться их желанию? Мысль о новых обитательницах гарема заставила мышцы живота напрячься. И не только эти мышцы.
Мират
Несколько часов, пока шло первичное восстановление Дарины, Мират провел за изучением арахнидов. Их традиций и нравов.
Раньше он никогда не углублялся в изучение этой расы. Но сейчас, симанийцу было любопытно, в чьи руки попадет землянка. Официальной информации было не много. И вся она сводилась к сухим сводам правил и традиций, которые знал каждый школьник. Найти что-то ценное в ворохе ярлыков и энциклопедических заметок Мирату не удалось. Пришлось обратиться к менее надежным и более информативным источникам. Новости, сплетни, заметки в популярных изданиях. Он искал информацию о Бадране и членах его Клана. Попутно делая заметки и о других, высших представителях паучьей расы. И картина, которая складывалась, Мирату совсем не нравилась.
Мужчина еще раз посмотрел на капсулу. За эти два часа кожа девушки приобрела здоровый оттенок, а волосы наполнились рекламным блеском. Симанийцу категорически не хотелось отдавать землянку в гарем паука. Но отказаться от заказа или спрятать капсулу он не мог. Это могло поставить под удар и его, и команду. Единственное решение, которое он видел, засунуть свою гордость подальше и связаться с братом. Альтар был единственным, кто мог подсказать выход.
Интар
В космопорт корабль прибыл строго по графику. Заказчик лично встречал их на посадочной полосе. Интар вышел один. Чтобы лишний раз не показывать команду. Технически, их деятельность была легальной. Со всех сторон наемники были прикрыты «особыми разрешениями» и «эксклюзивными полномочиями». Все же, выполняли поручения для самых богатых представителей космоса. Но и эта «легальность» не позволяло ариканцу потерять бдительность.
Мужчина спрыгнул на бетонный пол и подошел к высокому арахниду. Темная одежда выдавала в нем члена Черного Клана. А серебристые нашивки на лацканах бархатного пиджака говорили о том, что служит старик в гареме. И явно не прислугой он там работает.
Сложив факты, Интар понял, что перед ним тот самый Сарх. Смотритель гарема Бадрана. Когда-то он служил у отца паука. А потом перешел к сыну. Пары секунд хватило, чтобы оценить дорогой костюм арахнида, манеру держать спину и лицо.
В отличие от тех же нагов, в повседневной жизни высшие пауки предпочитали оставаться в первой, гуманоидной форме. Так они маскировали свою расовую принадлежность. Когда-то такое поведение обуславливалось необходимостью выживать.
Многие планеты ненавидели пауков и считали своим долгом истребить эту расу. Но просчитались. Недооценили характер, генетические особенности и желание выжить. Спустя столетия арахниды не только обогатились за счет воин, укрепили свои кланы, но и успешно интегрировались в межгалактическую экономику. А позже и в политику. Темные времена для пауков остались в прошлом. Но привычка скрываться у высших представителей расы осталась.
Интар поклонился Сарху, как того требовал этикет. Тот ответил ему взаимностью. После того, как формальности были соблюдены, заказчик заложил руки за спину и спросил:
— Самка здесь?
— На корабле. В медицинской капсуле.
— Она больна? — Мысль о бракованном товаре заставила Сарха брезгливо поморщиться.
Старик привык иметь дело только с самым лучшим товаром. И будущих наложниц Бадрана, тоже рассматривал как товар. Несмотря на то, что те сами приходили на отбор. А иногда, даже предлагали крупные взятки, чтобы попасть в постель его господина. И сейчас, Сарх рассчитывал получить эксклюзивный товар. Высшей категории.
— Нет. Девушка в стазисе. — Пояснил ариканец. — В мои обязанности входило доставить товар на Рартор, а не нянчится с ним. Вот показатели.
Интар протянул заказчику планшет. Чтобы тот смог убедиться в сохранности товара. Несколько минут старик изучал данные с капсулы. Девушка спала. Интар обратил внимание, что несколько часов назад девушка пережила сильный стресс. Часть показателей была завышена. Как будто тело испытывало боль.
Арахнид на эти отклонения внимания не обратил. Видимо, списал на космические перегрузки. Главное, что сейчас девушка соответствовала всем его требованиям.
— Оплата уже на вашем счету. — Не отрываясь от экрана сообщил Сарх. — И премия для команды.
В этот момент браслет на руке ариканца пиликнул. Сообщил о пополнении счета. Интар кивнул. Через секунду из укрытия корабля появился Мират. Медицинская капсула плыла за ним. Как только доктор поравнялся с капитаном, капсула подплыла к арахниду.
Сарх еще несколько минут рассматривал спящую Дарину. Опытным взглядом он оценивал перспективы самки в гареме. Конечно, с точностью предсказать ее судьбу он не мог. Слишком много факторов влияло на жизнь наложницы. И внешность, даже самая привлекательная, зачастую становилась проклятьем, а не преимуществом. Но одно он мог сказать точно, она обязательно привлечет внимание его господина. Даже если не как любовница, то, как ценный актив. Самку, с такими генетическими показателями, всегда можно выгодно продать или подарить. И никто, ни одна душа в галактике не будет им мешать. У землянки не было ни родителей, ни мужей, ни друзей.
— Великолепно. — Сарх растянул губы в подобии улыбки.
Насколько он остался довольным, Интар судить не решился. А вот беспокойство Мирата почувствовал. Внешне доктор оставался спокоен. Даже безразличен к происходящему. И это не на шутку обеспокоило ариканца.
Мират
— Сколько она проспит? — Спросил Сарх у врача.
— Очнется завтра вечером. Капсула сообщит о пробуждении.
Арахнид кивнул. Мират старался оставаться безразличным к происходящему. Годы тренировок и курсы актерского мастерства в компании лириек здорово помогали.
— Великолепно. Уводите.
Что имелл ввиду Сарх под этим «великолепно», Мират не понял. Через секунду возле аппарата появились четыре крупных паука. Низшие арахниды никогда не принимали гуманоидной формы. То ли не умели, то ли не хотели, доктор так и не понял. За секунду арахниды закрыли капсулу плотной паутиной и уволокли в темный коридор космопорта.
— Рекомендации по содержанию. — Интар протянул заказчику тонкую информационную пластину.
Тот коротко кивнул, спрятал список во внутренний карман пиджака и молча ушел за своими подчиненными. Несколько секунд они наблюдали за удаляющейся фигурой арахнида. Интар потому что смотреть просто было некуда, а Мират старался предсказать дальнейшую судьбу своей подопечной.
Старик доктору не нравился. Впрочем, как и остальные арахниды. Мужчина надеялся, что план Альтара сработает. Маленькая землянка сумеет быстро адаптироваться в новом мире. А если нет, и ей понадобиться помощь, Мират узнает об этом первый.
Сарх
Ариканец не разочаровал. Землянка была идеальна. Арахнид улыбнулся, выпустил острый коготь и разрезал полотно паутины. Она была красива. Медные волосы, пухлые губы. Оценить фигуру и качество тела смотритель не мог. Мешала уродливая мужская одежда.
Первые несколько минут он всерьез думал над тем, чтобы раздеть ее. Но хорошенько взвесив все «за» и «против», решил оставить девушку одетой. Чтобы она не пришла в сознание. Сегодня вечером он должен был преподнести подарок Бадрану. Будет не хорошо, если этот подарок попытается сбежать или расцарапать Черному Арахниду лицо.
Конечно, причинить хоть какой-то вред высшему арахниду слабая самка не сможет. Но вечер будет испорчен. Поэтому Сарх решил не рисковать. И объяснить землянке куда, и зачем она попала уже после того, как она станет собственностью Бадрана.
Пассажирский шатл поднялся в воздух. Сарх восстановил паутину на капсуле и улыбнулся. Теперь уже искренне. По-настоящему.
Звезда Рартора падала за горизонт. Температура на планете, с каждой минутой, опускалась все ниже и ниже. Тонкие паутинки, натянутые между колоннами, покрывались инеем. Цветные капельки воды, в ажурных мешочках застывали. Превращались в кристаллы. Украшали необычными переливами сад. Они были везде: на деревьях, мебели, фасаде дома. Даже небольшая сцена, сделанная из черного дерева, была украшена водяными кристаллами.
До начала праздника оставались считаные минуты. Пауки спешили закончить последние приготовления перед появлением гостей. Больше всего хлопот доставляли цветы. Растения не были приспособлены к суровому климату Рартора. Днем их пыталось уничтожить палящее солнце, а ночью мороз. Чтобы цветы сохранили приличный внешний вид до конца праздника, их пришлось поместить в климатические сферы. И постоянно следить за показателями.
Как только последние лучи солнца скрылись за горизонтом, появились первые гости. Кто-то прилетал на шатлах, кто-то на традиционных чашитах, кто-то использовал скоростные кары. Гостей встречали дияры. Мелкие пауки — навигаторы. У них было две функции: привести гостей к месту празднования, и развести тех, кому не следует встречаться.
К счастью, этот пункт касался только рий, решивших предложить свои кандидатуры для гарема Бадрана. Кандидаток нужно было увести в отдельную часть поместья. Подальше от основного гарема. Чтобы избежать драк и скандалов с наложницами арахнида. До тех пор, пока паук не возьмет их под свою защиту. И все формальности не будут соблюдены.
За размещением самок следил лично Сарх. Как он и ожидал, кандидаток на постель Бадрана было всего три. Правда, каждая могла похвастаться изумительными внешностью и родословной. Первой прибыла на праздник рия Ража. Она прилетела из маленького княжества Руты. Богатого, но унылого места. Жизнь в гареме для рутянки был единственным способом вырваться из отчего дома.
Ража прекрасно понимала, добиться статуса жены черного арахнида нее не получится. Как только он встретит самку, которая его подчинит, гарем распустят. И у нее появится шанс начать новую жизнь. Или перейти в другой гарем. Что тоже, на взгляд пышногрудой красавицы было неплохо.
Она вошла в небольшой павильон, отведенный для подарков арахниду. Там уже стояла капсула, затянутая плотной паутиной. Рии с трудом удалось сдержаться, чтобы не попробовать подсмотреть за содержимым. Пожалуй, от этого опрометчивого поступка ее удерживало только присутствие Сарха.
Смотритель гарема ничего не сказал. Рукой показал своей будущей подопечной куда сесть и молча вернул свое внимание к входу в павильон. Ража думала, что на этом интерес к ее персоне исчерпан. Но она ошибалась. Сарх за эти несколько секунд не только оценил внешность претендентки, но и отвел ей определенное место в иерархии гарема. На место первой фаворитки она не могла претендовать. Да и второй по счету ей тоже не быть. Слишком мягкое и покладистое впечатление она создавала. А вот запустить ее в бани Бадрана было можно. Там розовая кожа и плавные формы могли прекрасно вписаться в интерьер и порадовать хозяина гарема.
Второй прибыла рия Гамая. Пожалуй, для Сарха эта рия была самым перспективным экземпляром из всех троих. Черноволосая, худая, с большими глазами, изумрудной кожей и четко прорисованным рельефом мышц. Она всем своим видом излучала силу и опасность. Такие самки всегда привлекали арахнидов. Шпионы Сарха донесли, что в гарем Гамаю отправил отец. Правитель Шухты надеялся, что дочь обеспечит ему поддержку наследника Черного Клана в Совете Звезд. Сам смотритель гарема считал эти надежды вполне обоснованными.
Гамая вошла в павильон, поклонилась и хотела произнести приветственную речь. Ту, которую требовал этикет. Но арахнид ее остановил. Хотел показать, что войдя в этот павильон, дочь Шухты стала собственностью паучьего Клана. И то, как сложится ее судьба, во многом зависит от него.
Сама рия к такому отношению не привыкла. У себя дома она была госпожой. Единственный, кого она слушала, был отец. И даже он ей никогда не приказывал, а скорее просил. Что касается гарема, то этому предложению отца Гамая даже обрадовалась. На ее планете об арахнидах вцелом, и о Бадране в частности, ходили разные слухи. И часть из них ей не терпелось проверить. Поэтому, заручившись поддержкой отца, она с радостью бросилась в эту авантюру.
Последней прибыла Зибра. Уроженка мерзлого Арикана. Тонкая красавица с синими глазами, бледной кожей и хищной улыбкой. Ариканцы, по своей природе были скупы на эмоции. Они были такими же холодными, как и снег на своей родной планете. Сарх четко понимал, что за этим кротким взглядом, робкой улыбкой и скованными движениями скрывается холодный расчет.
Как и Гамая, Зибра рассчитывала получить от секса с Бадраном выгоду для своего рода. Но, в отличие от дочери Шухты, шансов расположить к себе Бадрана у нее почти не было. Арахнид ненавидел таких как она. Сарх даже сомневался, стоит ли приводить ее в покои паука. Или лучше поместить в самой дальней части гарема. Чтобы не провоцировать гнев наследника.
В отличие от Гамаи, Зибра не стала даже пробовать приветствовать Сарха. Не потому, что что-то знала. А просто, для нее он был всего лишь управляющим гарема. Прислугой, которая должна была обеспечивать комфортную жизнь наложниц. Не более того. Рия поправила идеально уложенные волосы и прошла к свободной скамье. Сидеть рядом с остальными ей не хотелось.
Пока рии ждали хоть каких-то слов от смотрителя, в медицинской капсуле мучилась еще одна претендентка на место в постели арахнида. Дарина уже несколько часов была в сознании. Прямо с того момента, как Мират передал капсулу в руки заказчика.
Дарина все слышала, все осознавала, но не могла двигаться. Или подать хоть какой-то сигнал, что жива и нуждается в помощи. Первые полчаса она отчаянно пыталась заставить тело слушаться. Открыть глаза, поднять руку, ногу или просто закричать. Позвать на помощь. Но ничего не получалась. И только когда она в ужасе подумала что умерла или, что еще хуже, парализована и никогда не сможет двигаться, в голове раздался скрипучий мужской голос:
«Действие парализующего состава закончится через двадцать земных часов»
«Что это?»
Если бы Дарина смогла, то обязательно заплакала бы. Но даже этой возможности была лишена.
«Приграмма JB72000 будет активна через десять земных часов. Задайте ваш вопрос после полной активации»
«А сейчас мне что прикажешь делать?»
«Слушать. Доктор Мират вернул самку в сознание, чтобы она все слышала».
Дарина с радостью послала бы и таинственного доктора, и какую-то программу, и убедила бы себя, что это все сон. Но ничего из этого сделать не получилось. Поэтому пришлось подчиниться рекомендации механического голоса в своей голове. И чем больше Дарина слушала, тем больше верила, что сошла с ума. Или просто находится в коме.
Бадран
За первой половиной праздника наблюдал из окна своей спальни. Одна из прелестей Восхождения: не нужно было лично встречать каждого гостя. Выказывать радушие, зубоскалить, изображать гостеприимного хозяина.
Арахниды никогда не любили соседей. В древние времена кланы Рартора старались истребить друг с друга. Пытались захватить более или менее подходящие для жизни земли, расширить влияние, порадовать главную самку гнезда. Куда ж без этого? Прекратить побоища заставили соседи, прилетевшие на Рартор из соседних планет. Они называли себя «первыми колонистами». Слабые, жадные существа. Они первыми попытались истребить арахнидов и захватить планету. Не получилось. Все колонисты, и те, кто пришел после них напитали своей кровью планету. Правда, плодородней от этого камни не стали.
С тех времен межклановая вражда прекратилась. Сферы влияния были строго разделены, а арахниды научились извлекать максимальную выгоду от сотрудничества.
С каждой минутой гостей в саду становилось все больше. Кто-то пришел на Восхождение с гаремом, кто-то наоборот в гареме. Покрутил на запястье тяжелый браслет и сам себе улыбнулся. А ведь год назад я и сам мог бы стать частью гарема. Идиот. Со старшим мужем нагом. Вот бы, мать обрадовалась.
Она, к слову, появилась сразу, как только о ней вспомнил. Бияра прибыла на Восхождение в сопровождение своих восьми мужей. Главная самка гнезда, как всегда, была великолепна. Обтягивающее платье, высокая прическа, и снисходительный взгляд.
Появление Бияры означало, что пора спускаться к гостям. К сожалению, самку, которая дала тебе жизнь, игнорировать нельзя. Не поймут. С матерью отношения у нас были прохладные. Я не нужен был ей. А она мне. Кто из восьми мужей Бияры был моим отцом, тоже не знаю. В детстве думал, что Ардибрид. Мы с ним хоть как-то были похожи. Но сейчас допускаю, что ни один из этих восьмерых не имел к моему рождению никакого отношения. Бияра никогда не отличалась верностью. Могла иметь несколько любовников параллельно мужьям. У арахнидов такое поведение только поощрялось. Вот только мне, перспектива стоять за спиной взбалмошной самки не нравилась.
Черный ками спустился с потолка и расправил парадный мундир. Как бывший Воин Совета, и нынешний член этого самого Совета, явиться к гостям должен был, как положено. В форме и с полным комплектом наград.
Дарина
Голоса вокруг то стихали, то становились громче. Через некоторое время, в шуме начала различать шаги, шорох ткани, топот то ли каблуков, то ли стук трости. Составить полноценное представление о том, куда я попала по звукам, было невозможно. Первые несколько часов мозг отчаянно искал в окружающем мире звуки леса, голоса коллег или медицинского персонала. Я хотела услышать, как пищат приборы, ругаются медсестры или санитарки, ворчат соседи по палате. Но вместо этого слышала только незнакомые слова, стрекотание, жужжание и гудение. Потом наступила тишина. Ненадолго.
После появления главной самки гнезда, в сад вышел гарем черного Арахнида. Сорок рий в цветных нарядах гордо заняли свои места вокруг сцены. Традиции пауков допускали наличие гарема у самца до вступления в брак. И тут, каждый уважающий себя паук старался выделится. Кто-то брал количеством добровольных наложниц, кто-то их качеством. А у Бадрана получилось совместить эти две категории самок.
Когда все обитательницы дома Бадрана заняли свои места, Бияра прошлась по ним оценивающим взглядом. По ее мнению, сын задержался в холостяках. И его нужно было как можно скорее женить. У нее уже были некоторые договоренности с песочными арахнидами. Богатый клан планировал выдать замуж третью дочь. Идеальная, на взгляд Бияры, партия для ее сына. Молодая невеста, которая не успела собрать свой гарем.
Бадран должен был стать ее первым мужем. Такой союз укрепил бы не только статус арахнида лично, но и всего Черного Клана. Кроме того, именно эту Капту паучиха хотела видеть своей преемницей. Молодую, властную, знающую себе цену. Бияра нашла протеже в компании охраны и улыбнулась. Идеальная партия.
Алия
Лирийка внимательно наблюдала за главной самкой Черного Клана. Она видела ее впервые. За те годы, что Алия прожила в гареме Бадрана, его мать ни разу не появлялась. Или, Бадран тщательно скрывал эти визиты.
Мать паука наложнице не нравилась. Впрочем, сегодня ей не нравилось все. За последний год гарем Бадрана разросся до невиданных размеров. Конкурировать с наложницами становилось с каждым днем сложнее. А сегодня она узнала, что грядет пополнение.
Еще вчера Алия надеялась, что подобного не произойдет. Арахниды, в отличие от варваров, не занимаются работорговлей и не дарят живых подарков. За редким исключением военных трофеев. Но самки такими трофеями никогда не становились. Но надежды разбились о мраморный пол. Она не учла, что наложницы в гарем Бадрана приходят добровольно. Так же, как и она когда-то постучалась в двери его дома. В поисках теплого места и перспектив.
Тогда лирийка была совсем молоденькой девушкой. Пятая дочь, без шансов удачно выйти замуж ей была уготована судьба прислуги у благородной рии, или, если повезет, сеи. Такие перспективы Алию не устраивали. К слову, работать на кого-то ей в принципе не хотелось. Хватило примера матери и сестер с их жалкой жизнью. Алия решила действовать по-другому. И до недавнего времени, все получалось так, как она планировала.
И даже, лучше, чем она планировала. Год назад, она всерьез рассчитывала стать женой Бадрана. Конечно, перспектива наследования паучьего гнезда немного пугала. Но, за годы жизни бок о бок с арахнидами она привыкла к их особенностям.
Звук барабанов отвлек ее от воспоминаний. Задумавшись, наложница не заметила, как наследник Черного Клана взошел на сцену. Он произносил традиционную приветственную речь, а Алия рассматривала мужчину, на которого возлагала столько надежд.
Арахнид был красив. Черные волосы собраны на затылке, глаза сверкают красным зрачком, острый подбородок, высокие паучьи скулы. Мундир идеально сидел на мужской фигуре. Она не вслушивалась в слова любовника. Важнее были эмоции. Но ничего, кроме скуки Бадран не испытывал. И это ее больше всего пугало.
— Добро пожаловать в мой дом!
Бадран закончил свою речь. Сад взорвался овациями. К сцене потянулись главы кланов и высшие арахниды, чтобы вручить подарки Бадрану. Первой это сделать полагалось Бияре. Той, которая дала жизнь пауку. Женщина холодно улыбнулась, глядя на сына. Алие даже показалось, что она его оценивает. Как продавец оценивает товар, готовясь огласить на него цену. Желудок лирийки сжался от напряжения. Она уже догадалась, что хочет сделать глава черного Клана.
Павильон для подарков.
Будущие наложницы следили за церемонией с помощью проектора. Эмоциональней всего на речь Бадрана реагировала Ража. Паук ей явно понравился. Розовая кожа девушки потемнела, глаза заблестели, губы дрожали и растягивались в счастливой улыбке.
Зибра за происходящим на экране наблюдала с напускным безразличием. Но опытный взгляд Сарха уловил несколько искр интереса в ее глазах. Как раз в это время началась церемония подношений. Ариканка внимательно изучала тех, кто вручал Бадрану подарки. Все дары, как один были упакованы в черные короба разных форм и размеров. От крохотных, до огромных. Круглые, квадратные, прямоугольные, ломаные. Такого разнообразия форм в одном месте ни одна из будущих наложниц еще не видела.
Какие-то короба волокли на спинах пауки — ады. Другие подарки гости преподносили хозяину дома лично. Клали на специальный стол и произносили заученные пожелания. В руки ни одну из коробок Бадран не взял. Даже ту, что преподнесла ему мать. Такой жест означал особую ценность дара и дарителя. Но сам арахнид еще на кануне, решил никого не выделять.
В отличие от своих будущих коллег по гарему, Гамая рассматривала не Бадрана, а его цветник. К удовольствию зеленокожей шухты, цветник стоял рядом со сценой. У нее была возможность подробно рассмотреть каждую из будущих соперниц. Оценить плюсы, минусы, прикинуть слабые стороны и способы устранения соперниц.
Сахр, видя выражения лица будущей наложницы, сделал несколько пометок. Как раз в этот момент, последний гость вручал свой дар.
— Рии, — это было первое, что сказал Сарх за весь вечер, — нам пора.
Вместе с этими словами, капсула за спиной смотрителя плавно поднялась в воздух. Четыре арахнида спустились откуда-то с потолка. Эмоциональная Ража, от неожиданности хотела взвизгнуть, но сдержалась. Пауки подставили под огромный аппарат спины и шустро понесли из шатра. Рии, хлопая глазами, смотрели им в след.
— Это мой подарок наследнику. — С каким-то особенным предвкушением сообщил смотритель.
Будущие наложницы кивнули и по команде выстроились друг за другом.
Дарина
«Что происходит?»
Это была последняя попытка что-то выяснить. Я почувствовала, как мое тело снова, то ли поднялось в воздухе, то ли опустилось. Первая мысль, которая при этом возникла: «меня хоронят»! Что-то произошло на корпоративе. Что-то, чего я не помню. И все думают, что я мертва. А я не мертва. Эта была первая волна паники, от которой скрутило живот и свело руки. В какой-то момент я даже подумала, что вот-вот, и у меня получится открыть глаза и закричать. Но это только показалось. Ничего сделать не получилось. Я по-прежнему не могла двигаться.
«Вас не будут закапывать» — ожил механический голос — «вы драгоценный дар, который будут беречь»
Паника отступила так же резко, как и накатила.
«Не поняла»
«Вы ценное украшения для гарема Черного Арахнида. Вас будут беречь, как самый дорогой цветок Рартора»
«Украшение? Гарем? Арахнид? Ты что, связываешь разные слова в предложения?»
«Вопрос не распознан»
«Меня куда-то несут?» — решила подойти к допросу с другой стороны.
«Да»
«Куда?»
«На церемонию возложения»
«Зачем?»
«Вас подарят для гарема»
Бадран
— Ты челюсть то расслабь.
На сцену вышел Ярд. Пятый сын Красного Клана. Он не был наследником. И чисто номинально и иерархии клана занимал не самое высокое положение. Кого-то такая несправедливость могла расстроить. Но только не Ярда. Он воспользовался «незавидным положением» и отправился «представлять интересы клана в Адране». Фактически, ушел из-под опеки клана и строил свою жизнь так, как хотел.
Такое положение вещей всех устраивало. У Красных арахнидов было доверенное лицо среди драконов. А сам Ярд не был связан ни клятвами, ни обязательствами перед гнездом. Я даже немного завидовал этому засранцу.
— Рад тебя видеть.
— А так не скажешь. — Хмыкнул друг. — Здесь, — он покрутил в руках небольшую коробочку, — паучий ладан. На случай, если нужно будет быстро от них избавиться.
— Ты где его достал? — Сохранить безразличие на лице, с каждой минутой становилось все сложнее.
— Поверь, ты не хочешь об этом знать. — Глаза друга сверкнули красным. — Завтра поговорим.
— Добро пожаловать.
Ярд кивнул, еще раз довольно сверкнул глазами, заложил руки за спину и удалился со сцены. Стоило ему уйти, как щеку обжег холодный взгляд матери. Ей не нравился Ярд. Точнее, она считала его недостойным внимания. Но в этот раз, причиной недовольства стал не он, а Сарх. Он вел новых наложниц. Последние дары Восхождения.
Три рии в возмутительно открытых нарядах шли за смотрителем. Они сразу привлекли внимание толпы. Особенно ариканка. Пауки не любили эту расу. Слишком холодные. Поговаривали, что после объятий ариканки ночь Рартора покажется тебе такой же жаркой, как пламя дракона. Я никогда не сталкивался ни с драконьим пламенем, ни с объятьями ариканских дев. И от обеих этих вещей предпочел бы воздержаться. Хотя, стоит признать, эта была красива. Белая кожа, прозрачно-ледяные глаза, белоснежные волосы и розовые губы. Экзотично.
Я уже слышал, как Липра, первая самка Шелковых арахнидов, рассказывает о том, что кто-то решил отомстить Черному Арахниду, прислав в его гарем ариканку. Сплетни разлетятся по планете уже к утру. Ей многозначительно поддакивал Парис. Он уже несколько месяцев пытался попасть к ней в гарем третьим мужем. Липра, по слухам, не спешила его принимать. Но и не отказывалась от ухаживаний. Набивала цену, торговалась.
Надо сказать, Парису было за что побороться. Богатый клан, сильная самка с неплохой репутацией и всего два побратима. Пока два.
Пока наблюдал за распустившим лапы Парисом, Сарх подвел новеньких наложниц к сцене. Первой поднялась ариканка. В белоснежных волосах блестели ледяные бусины. Они играли в тусклом ночном освещении и завораживали красотой. В отличие от своей хозяйки.
— Благословит Вселенная восхождение сына Черного Калана. — Ариканка отрепетированным движением присела и опустила глаза в пол, в знак покорности. — Прошу принять Зибру, дитя арикана в качестве дара.
День Восхождения. Единственный день в жизни арахнида, когда он не может отказаться от дара. Даже страшно подумать, сколько моих предков пострадали, от таких вот «подарочков». Яды, наложницы — убийцы, шпионы. Чего только не было в этих коробках. И кто только не преклонял перед ними колени.
Потом появилось правило, что принимая дар лично в руки, ты проявляешь высшую степень доверия к дарящему. Это касалось и наложниц. В любой другой день, я бы отказался от рии. И не только от этой. Но приходилось следовать традициям.
— Займи свое место.
Теперь уже наложница ожидала не такого ответа. Но разочарование она скрыла под маской холодного высокомерия. А вот Алия, и другие обитательницы гарема, остались довольны. Лирийка не стесняясь, улыбнулась. Ее примеру последовала и Хаппирами. Молоденькая сумра улыбнулась и показала аккуратные клыки. За что получила холодный взгляд ариканки. Хаппи не растерялась. Прижала к голове пушистые уши, приподняла верхнюю губу и зашипела как дикая кошка. Перерасти в открытый конфликт, перепалка не успела. Помешал Сарх. Одним взглядом смотритель поставил наложниц на место, а церемония продолжилась.
На сцену поднялась вторая рия. Невысокого роста, с розовой кожей и плавными формами она напомнила булки, которые пекли в столовой Академии для преподавателей.
— Да подарит Вселенная долгие годы правления, сыну Черного Клана. — Сказала рия и поклонилась.
По саду пронеслись возмущенные шепотки. Мать возмущенно распахнула глаза и алый рот. Я с трудом сдержал довольную ухмылку. Сама того не понимая, сдобная Булка унизила главную Самку гнезда. Видимо, рия не знала, что Кланами арахнидов всегда управляют женщины. А я, лишь передам право управление кланом той, кого признаю Панти.
— Прошу принять в качестве дара Ражу, дочь Руты.
— Займи свое место.
Акцентировать внимание на ее оплошности не стал. Во-первых, мне понравилось. Во-вторых, если это была не оплошность, смелость стоит поощрять. Ярд такое поведение рии тоже оценил. И, судя по заинтересованному взгляду, не только поведение.
Следом Булкой, поднялась зеленокожая шухта. Увидел, как смотритель поджал губы. И не только он. Из всех рий, эта больше всего подходила высшему арахниду. Уверенная в себе, сильная, красивая. Даже Алия напряглась.
— Пусть Космос подарит силу и процветание Черному Клану. — Даже голос у этой рии был сильный, приятный.
Не удержался и опустил глаза на аккуратную грудь. Пах непроизвольно напрягся. Аккуратные полушария скрывала только тонкая ткань черного платья. Ну, как скрывала? Прикрывала затвердевшие от холода соски. На какие только жертвы самки не шли, чтобы привлечь к себе внимание. Могли терпеть жару, холод, лишения. Только чтобы добиться своей цели.
Поднял глаза. Присмотрелся. Кожа шухты покрылась мелкими бугорками. Она мерзла и продолжала улыбаться. Такая стойкость обычно восхищала самцов. Я почувствовал только брезгливую жалость к рие, которая готова была терпеть холод ради гарема. Настолько брезгливую, что сделал шаг назад. Шухта сделала вид, что ничего не произошло, и продолжила:
— Прошу принять в дар Гамаю, любимую дочь Шухты.
— Займи свое место.
В отличие от ариканки, Гамая плохо скрывала недовольство. Она гордо выпрямила спину, изобразила улыбку и спустилась к наложницам. Терпеливо ждал, пока она, покачивая бедрами, займет место рядом с ариканкой.
Мое присутствие на празднике, сегодня, подходило к концу. Оставалось произнести торжественную речь и спокойно удалиться к себе. На всякий случай взглянул на наложниц. Прикинул, стоит ли кого-то звать к себе. Или, попробовать новеньких. Раз уж они сами пришли в паучьи сети. Сразу троих.
Посмотреть, как будет розоветь от смущения сдобная Булка, поджимать губы льдинка и отвоевывать свое место Гамая. Кажется, так ее зовут. Легкое возбуждение не заставило себя ждать. Хорошо, что хоть в мундире стою. А не в привычном кителе или смокинге.
Только хотел начать говорить, но Сарх не дал даже рта открыть. Старый арахнид вышел вперед. Так как он служил в моем доме, подношения от него были не обязательны. Он считался ближним кругом. Однако старик решил иначе.
— Легкого Восхождения к вершинам. — Произнес смотритель, когда поднялся. — Я рад быть с вами в эту ночь. Примите этот скромный дар.
Скромный дар, затянутый ажурной паутиной несли на спине четыре ады. Пауки — носильщики с трудом перебирали лапками. Продолговатая форма коробы мне что-то напоминала. Но что, понять не мог. Сарх сделал шаг в сторону, чтобы ады могли подняться. Гости тоже с интересом наблюдали за ними.
— Что там?
Спросил, когда в голове мелькнула нехорошая догадка. Слишком сильно форма напоминала медицинскую капсулу. И белый цвет, пробивающийся сквозь черное кружево.
— Мой скромный дар.
— Покажи.
Арахнид поклонился. Выпустил лапку с костяным наростом и провел по тонкому кружеву. Маскировка упала на пол. Весь мир в этот момент исчез. Провалился в бездну. Это была медицинская капсула с девушкой. С землянкой. Рука сама потянулась к прозрачной крышке. Губы пересохли от ужаса. От ужаса той, что находилась в капсуле.
— Она спит. — Чуть слышно шепнул Сарх.
Она не спала. В этот момент я был готов лично разорвать смотрителя на части. Вспороть бронированное брюхо и выставить потроха на всеобщее обозрение. Почувствовал, как от злости начала уплотняться кожа. На лице проступил боевой узор. Сарх предусмотрительно сделал шаг назад. Я ее узнал. Я узнал бы ее из миллиона. И теперь стоял на гране паники.
— Северное крыло. — Отдал приказ смотрителю. — И увести гарем.
Дарина
«Какой на хрен гарем?! Меня похитили? Напоили наркотиками? Обкололи чем-то? Или я что-то выпила?»
Голос молчал. Я судорожно пыталась вспоминать, что случилось. Вот мы одеваемся в костюмы, душный автобус, база отдыха, разговор с Полей, Ванда с Леликовым. А дальше? После того, как выскочила на крыльцо и …. Больше я ничего не помнила.
«Показать?»
«Что показать?»
«Доктор Мират вложил в систему свои воспоминания. Он наблюдал за похищением»
«Значит похитили?»
«Я так и сказал»
Задумалась. Похитили. Похоже на правду. Вот только этот противный голос в голове был похож на наркоманский бред. Не то, чтобы я знала, как выглядит наркоманский бред. Просто по-другому свое состояние объяснить не могла. Мозги работают, выдают слуховые галлюцинации, тело не слушается. Или наркотики или кома.
Наркотики пугали больше, чем кома. Было страшно из-за кого-то подсесть на эту дрянь. Мучиться ломками и пытаться излечиться. Когда-то я смотрела документальный фильм, про девушек, которых похищали и продавали в сексуальное рабство. Их насильно пичкали наркотиками, до бессознательного состояния. Чтобы они теряли волю и были готовы на все, ради дозы.
Большинство просто не выдерживало рабства и умирали. Другие, те, кого чудом удалось спасти, годами боролись с зависимостью. Получалось не у всех. Сердцебиение участилось. Грудь сдавила паника. Кажется, по лбу потек пот. Но сейчас, я не была в этом уверена.
«Нервное перенапряжение. Уровень гормонов критический. Вам следует сосредоточиться на чем-то приятном. Введение лекарственных средств запрещено».
«Ты кто вообще такой? Что ты делаешь в моей голове?!»
«Программа JB72000. Основная задача адаптация и выживания самки в условиях Рартора и других планет объединенной Федерации и ближайших галактик»
«Я точно под кайфом. Нужно было меньше читать фантастики»
«Файл с воспоминаниями доктора Мирата готов. Начать воспроизведение?»
«Начинай»
Согласилась в надежде, на то, что когда подсознание покажет все, что хочет показать, я очнусь дома. И все это окажется сном. В крайнем случае, в больничной палате.
Перед глазами замелькали странные картинки. Теперь я видела себя. Будто со стороны. С экрана монитора. Очень тонкого, почти прозрачного. Он парил в воздухе, над матовой панелью. На ней ничего не было видно. Но я знала, что с помощью этой панели можно управлять всем, что находилось в комнате. За что отвечает каждая зона серого металла. Или не металла?
Странные у меня фантазии. Таких картин, даже читая любимую фантастику, не могла представить. Сосредоточила внимание на экране. Там была я. Со стороны я выглядела так нелепо, что самой становилось немного неловко за внешний вид. Мешковатый костюм делал меня похожей на мальчика подростка, который примерил что-то из театрального гардероба. Со стороны бросались в глаза пыльные сапоги, мелкие дырки в кольчуге, растрепанные волосы с сухими концами.
Я стояла на хлипком крыльце. Вдали видела Полю. Возле озера суетились коллеги. Они кричали, смеялись, передавали друг другу коробки и пакеты. На меня никто внимания не обращал. Я не заметила, как сзади появился крупный мужчина. Одно незаметное движение и в шею проникла тонкая игла. Я ничего не успела почувствовать или понять. Обмякла и упала прямо в руки крупного незнакомца.
Видела похитителя впервые. Но почему-то знала, его зовут Вард. И он мне был противен. В мыслях крутилось «похотливый ублюдок». Мужчина воровато оглянулся по сторонам и потащил меня в сторону леса.
Картинки исчезли, чтобы перенести меня уже в другую локацию. И тут, ко мне пришло, если не осознание, то надежда на что, что все увиденное, это один большой наркотический глюк. Потому что, уверенность в том, что все это правда, не просто пугала. Я впервые в жизни поняла, что такое настоящая паника.
Бадран
— Как ее зовут?
— Имя? — Сарх не скрывал своего пренебрежительного отношения к землянке. — Это ваша рабыня. Собственность. Как вы ее назовете, такое имя ей и предстоит носить.
Если бы этот паук не служил клану верой и правдой столетиями, я бы его уже давно разорвал на части.
К моему приходу капсулу уже внесли в закрытую гостиную гарема. Я ей редко пользовался. Но сейчас, это было единственное место, куда никто из самок не посмеет сунуть свой любопытный нос.
В душе знал, принести ее сюда, неправильно. Нужно было сразу селить девушку в основном доме. Рядом с собой. Чтобы у землянки не было возможности столкнуться с наложницами, по ка Сарх будет возвращать их в родительские дома или передавать в новые гаремы. Но там до землянки могли добраться другие арахниды. Или, что еще хуже, заинтересоваться Бияру. Этого нельзя было допустить в ближайшие недели. Пока девушка не окрепнет и не сможет себя защитить.
Метка змеиной Богини жгла запястье. Делая меня одновременно счастливым и несчастным. Получить в подарок прию. И не знать, как разгребать все это. Медные волосы землянки рассыпались по белому полимеру капсулы. На лбу выступили капли пота. Приборы показывали критические показатели адреналина и других гормонов. И так светлая кожа бледнела. Уровень стресса повышался с каждой минутой.
На нее накатывала одна волна панической атаки за другой. Капсула гасила пиковые фазы приступов. Но этого было не достаточно. Я не знал, как ей помочь.
— Она просто спит. — Повторил арахнид. — Когда самка проснется, я прикажу ее подготовить?
Волна гнева прокатилась по позвоночнику. Кожа снова начала темнеть и уплотняться. Сделал вдох, посмотрел на прию и сказал:
— Когда она придет в себя, ты мне сообщишь и сделаешь так, чтобы никто к ней не смог даже приблизиться.
— Будет сделано.
— Иди, займись гаремом. Узнаю о потасовках — убью.
— Как скажете.
Сарх тихонько вышел за дверь. Подождал пару секунд. Новый приступ снова накатил на землянку. Дальше инстинкты сработали быстрее, чем я обдумал этот поступок. Поднял крышку и осторожно дотронулся до бледного лица. Кожа была прохладной. Как мрамор из которого была вырезана змеиная Мать.
Мысли быстро вернулись в прошлое. В ту ночь, когда Лера публично отвергла меня, я остался в Храме. Самолюбие требовало мести. Хотя бы взбалмошной статуе. Не знаю, что я тогда хотел сделать: разрушить алтарь, осквернить лик Матери Нагаатов или что-то еще. Не успел. Змеиная Богиня меня опередила. Поставила свою метку и, смеясь, показала ее. Маленькую, хрупкую и такую…. Она сидела за столиком то ли кафе, то ли бара. Пила вино. Смеялась.
Виденье улетучилось также неожиданно, как и появилось. Из храма выходил раздавленным как арахнид недоросток после первого академического боя. Метку спрятал под браслетом. Рию из видения попытался забыть. Почти получилось. Только иногда, она мне снилась. Появлялась на несколько секунд и исчезала. А теперь она здесь. Реальная. Не видение.
— Если бы я раньше верил, что ты существуешь…
Большой палец прошелся по линии девичьего подбородка. Показатели постепенно начали стабилизироваться. Через пять минут ее сердцебиение замедлилось и достигло нормальных показателей. Нужно было закрыть капсулу и вернуться к себе. Дождаться, пока она придет в себя. Но не смог. Вместо этого, заблокировал двери, снял мундир и лег рядом с жужжащим аппаратом.
Надо будет намекнуть Асшариху, чтобы следующую модель медицинских аппаратов выпустили увеличенного размера.
В эту ночь никто из обитательниц гарема не смог уснуть. Больше всех мучилась Алия. Она не рассчитывала оказаться сегодня в спальне Бадрана. Но все равно не спала. Нянька, приставленная помогать наложнице, сообщила, что Бадран сейчас в гареме. С кем он, нянька не знала. Лирийка волновалась. Сначала ходила по комнате. Потом вышла в гостиную. Через час не выдержала и пошла бродить по коридорам. Прислушивалась к звукам. Хотела вычислить комнату наложницы, с которой остался Арахнид.
Все было тихо. Иногда она слышала шаги или цоканье паучьей прислуги. Иногда она чувствовала чужие эмоции. Злость, ярость, зависть. Такие яркие, что приходилось останавливаться и переводить дыхание. Так лирийка дошла до личной гостиной Бадрана. Она остановилась. Прислушалась. Ни звуков, ни света, ничего не было. Пауки — няньки мирно спали под потолком. Сложили лапки на груди и покачивались из стороны в сторону. Алия стояла так несколько минут. Не решаясь уйти или наоборот, постучать в дверь. Иногда, она бывала в этой комнате. Когда у Арахнида не было настроения возвращаться в основной дом.
Лирийка осторожно протянула руку. Хотела постучать. Остановила черная паучья лапка. Нянька грозно зашипел, приказывая наложнице уйти. И в следующую секунду ее накрыла волна чужой нежности. Такой огромной, переполняющей, что ребра заболели от переполняющих эмоций. Чужих эмоций. Она не сразу поняла, что за дверью Бадран. Быстро повернулась и пошла к себе. Руки тряслись. Ноги подгибались. Она с трудом дошла до комнаты и повалилась на узкую тахту.
Бадран
Уйти пришлось на рассвете. Девушка спала. Теперь уже по-настоящему. Капсула фиксировала фазу глубокого сна. Надеялся, что у меня есть несколько часов сделать срочные дела и вернуться к ее пробуждению.
За ночь для девушки подготовили отдельную комнату. Гаремным нянькам было приказано никого не пускать к землянке. И не показываться ей на глаза. По возможности. Как она отреагирует на арахнидов страшно представить. Вряд ли девушке предварительно рассказали, с кем ей придется иметь дело.
Нужно было узнать, как ее вывезли с Земли. Вспомнил историю жены Асшариха. Волосы моментально удлинились. Металлические кончики со звоном ударились о корпус капсулы. И отражении стекла увидел, как начало меняться лицо. Сделал глубокий вдох. Нельзя, ни в коем случае нельзя, чтобы она увидела меня в таком виде.
— Не бойся. Главное, чтобы ты не боялась.
Дотронулся да розовой щеки и закрыл крышку капсулы. Тут же появились няньки.
— Сообщить мне, как только начнется стадия пробуждения.
Дарина
— Не бойся. Главное, чтобы ты не боялась.
Произнес мужчина. Голос слышался сквозь вату. Голова плохо работала. Уши точно также плохо слышали. Я не боялась. Я была в ужасе, от того, что произошло.
«Я хочу домой» — мысленно проскулила, отчаянно жалея себя.
«Земля закрытая планета. Возвращение невозможно. И опасно»
«Значит, вывезти меня оттуда возможно?! А вернуть невозможно?! Где логика, Карл?!»
«Карл это имя?» — предыдущие возмущения голос проигнорировал.
«Имя»
«У меня есть теперь имя?»
Если бы могла закатить глаза, обязательно сделала бы это. Но пока не могла. Транквилизаторы, которыми меня накачал Айболит, не отпускали.
«Ответь на предыдущие вопросы. Почему меня можно было забрать с Земли, а вернуть нельзя?! Если меня забрали, то техническая возможность посещать закрытую планету есть! Что мешает прилететь и выбросить меня, где-нибудь в лесу?»
«Ничего. Если есть специальное разрешение на посещение и соблюдены правила»
«Какие правила?»
«Пункт 2.10 МУРЗМ. Запрет на вмешательство в технологическое развитие закрытых планет. Пункт 2.11 МУРЗМ. Запрет на поставку медицинских технологий. Пункт….»
«Я поняла. Нельзя вмешиваться в развития. Я не буду вмешиваться. И никому ничего не расскажу. Можно будет вернуться?»
«Если вы получите разрешение и найдете того, кто вернет вас на планету. Но как вы собираетесь скрывать генетические изменения в организме?»
«Какие изменения?»
«Доктор Мирад снял с вас генетические блоки. Это в несколько раз увеличило продолжительность жизни и почти остановило процесс старения клеток»
Место, где я лежала, снова поднялось и куда-то «пошло». Я уже не боялась. Знала, что это пауки переростки и радовалась, что ничего не вижу. Потому что, если не видишь, значит, этого не существует.
Внутри еще оставалась робкая надежда проснуться в больнице. Но уже перебирала варианты, как буду скрывать свою вечную молодость. Когда-то смотрела фильм про женщину, которая столкнулась с точно такой же проблемой. Чтобы скрыться от спецслужб, она путешествовала по миру, покупала поддельные документы и сама на себя оформляла завещания. Звучало как план.
«Зачем вам возвращаться на Землю?» — спросил механический голос.
«Там мой дом»
«У вас никого нет. Зачем возвращаться туда? И рисковать жизнью?»
«Предлагаешь остаться в гареме какого-то мужика?»
«Во мне заложена программа побега»
«И что мне делать в вашем странном космосе?»
«Жить. Действие транквилизаторов начало снижаться. Процесс полного распада займет три часа»
На этом наш странный диалог закончился. Лежать без движения осталось всего три часа. Услышала, как что-то еще раз зажужжало над головой. Тело поднялось вверх и снова опустилось. Уже на что-то мягкое. По коже пробежал холодок. Как будто меня раздели. Еще через секунду это ощущение исчезло.
Бияра
Мать Бадрана прибыла в дом сына ранним утром. Звезда Рартора только-только осветила верхушки гор, а Бияра уже щебетала с одним из управляющих поместьем.
— Праздник получился чудесным!
Главная самка Черного Клана сложила руки лодочкой на груди и наклонила голову к плечу. Бардис, толстый арахнид с коротенькими ручками и тремя подбородками стыдливо зардел. Слышать такое от самой Бияры было лестно и необычно.
— Все, чтобы вас порадовать.
— Когда приедут остальные гости?
— Через три часа.
— Чудесно! Все уже готово? А где мой сын?
— Скоро придет! Его уже оповестили о вашем приезде.
Бияра широко улыбнулась. Это было идеальное время, чтобы познакомить Бадрана с будущей прией. Молоденькая арахнида должна была прибыть в поместье с минуты на минуту. В том, что Бадран согласиться с ее выбором, Бияра не сомневалась. Сын был расчётливым и прагматичным. Он должен был быстро понять все плюсы союза с Песчаным Кланом. И выгоды положения первого мужа.
К ее сожалению, на церемонии подношения сын никак не отреагировал на Капту. Хотя та, как могла, пыталась привлечь к себе внимание. Ничего не получалось. Бырдан стоял на сцене с каменным лицом и никак ее не выделил.
— Пусть Звезда Рартора благословит этот день.
Голос Бадрана прозвучал так громко и неожиданно, что арахнида вздрогнула и смешно скривила рот.
— Наконец-то!
— Ты так рано? Праздник еще не начался.
— Мне запрещено навещать собственного сына?
От Бадрана не ускользнули фальшивые нотки в голосе арахниды. А от Бияры вчерашняя одежда сына. Но каждый оставил эти заметки не озвученными.
Дарина
Три часа до конца действия транквилизаторов, или какого-то другого вещества, я проспала. Просто провалилась в тягучую пустоту и уснула. То ли тело устало, то ли мозг решил отключиться от этой непонятной реальности. А может, соседство с механическим голосом его утомило.
Еще лежа в полудреме я надеялась, что все это мне приснилось. И выезд на природу, и похищение, и голоса вокруг. Сейчас должен был зазвонить будильник и начаться новый рабочий день. Сводки, оплаты, сплетни и новый начальник. Но будильник не звонил.
«Мы не одни» — напомнил о себе голос.
«Скажи, что ты признак шизофрении»
«У меня нет данных о «Шизофрении». Что это?»
«Болезнь»
«Анализ организма»
Голос издал какое-то странное пиликанье и минут на пять замолчал. Я лежала и боялась двигаться. Сталкиваться с кем-то из другого мира было откровенно страшно. А еще, я боялась пауков. Боялась до панических атак. Даже маленький, безобидный паучок размером с ноготь мог довести меня до истерики. А здесь, если верить картинкам, которые показал «голос» они были несколько крупнее своих земных собратьев.
«Признаков заболевания нет. Все системы работают по штатному протоколу»
«Успокоил. Кто в комнате?»
«Я не вижу. У вас закрыты глаза» — если бы могла, я бы эти глаза закатила. — «Предположительно арахнид — нянька и самка»
Порадовавшись, что это всего лишь какая-то самка, а не мой новый «хозяин», решила продолжить притворяться спящей. Понадеялась, что гости уйдут. Гости не уходили.
Алия
Лирийка сидела в высоком кресле и наблюдала за спящей женщиной. Она не смогла определить расу соперницы. У нее не было ни характерного цвета кожи, как у ариканок или симанианцев, например. Не было клыков, крыльев или ушек, как у перевертышей. Она могла бы походить на нагиню. Но и тут у Алии возникали сомнения. Другая аура. Холодный змеиный фон она бы давно распознала. А здесь пусто. Ничего. И чем она так привлекла Бадрана, Алия ответить не могла. Лирийка терялась в догадках.
Единственное, в чем она была полностью уверена, арахнида она привлекла. В противном случае, он не стал бы селить незнакомую самку в личных покоях гарема и выставлять дополнительную охрану, чтобы к ней никого не пускали.
Девушка спала. Алия рассуждала, насколько она может быть для нее опасна. И стоит ли пытаться от нее избавиться. По гарему уже поползли слухи, о том, что Бияра выбрала невесту для сына. Претендентка на место панти паука уже прибыла в дом. Как раз в это время проходило «неофициальное знакомство». По-хорошему, именно это знакомство сейчас и должно было беспокоить Алию. Но лирийка чувствовала, что та, кого Бадран пытался прятать, может доставить больше проблем, чем предполагаемая невеста.
Дарина
Время шло. Посетительница не уходила. Изображать спящую неосведомленность надоело. Пришлось открыть глаза и лицом к лицу столкнуться с новой реальностью. Открыла глаза. И немножко потеряла дар речи.
Первое, что бросилось в глаза — паук. Огромная тварь, размером с откормленного ротвейлера смотрела прямо на меня. Восемь пар черных бусин заглядывали мне прямо в душу. Волоски на лапках чудовища шевелились. А брюхо, то есть жопа, то есть та часть, что сзади, то поднималась вверх, то опускалась вниз.
Волоски на руках начали двигаться в такт задней части монстра. Я пыталась считать до десяти. И помнить о том, что это нянька. То есть тварь, которая должна заботиться о наложницах, а не их убивать.
— Хорошо он тебя отымел? Понравилось?
Мелодичный голосок отвлек от паука. Даже откровенная попытка унизить была воспринята мной как великое благо. Повернула голову на звук. В высоком кресле сидела девушка. Наконец-то я поняла, что значит выражение алебастровая кожа. У незнакомки она была именно такой. Алебастровой. Идеально ровной. И будто сияющей. То ли здоровьем, то ли каким-то другим химикатом. Большие влажные глаза, розовые губы, острый подбородок, светлые кудряшки. Она напоминала куклу. Странную куклу сделанную по мотивам «мертвой невесты».
— Так понравилось, что слова забыла?
Она приподняла бровь. А я не понимала, она хочет меня оскорбить, или реально переживает? Судя по дорогому платью, обилию украшений и пауку в сопровождении, меня пришла навестить одна из наложниц арахнида. Нужно было срочно найти какой-нибудь колкий ответ, чтобы поставить гостью на место. Но на меня смотрела огромная тварь с меховыми лапами. Язык будто прилип к горлу.
— Или ты немая? Поэтому в гареме было так тихо? Или, — она нагнулась чуть вперед, демонстрируя почти плоское декольте, — а я то думала, почему это Бадран сбежал от тебя раньше, чем поднялась звезда Рартора. Совсем немощная?
— Не такая немощная, раз он к тебе не заглянул. — Сказала, пытаясь сесть.
К слову, очнулась я в кровати и голая. К счастью, в том, что арахнид ситуацией не воспользовался, я была уверена. Хотела бы назвать поступок благородным. Не стал насиловать девушку без сознания. Но, скорее всего, он просто был чужд подобным извращениям.
Наложница не сразу поняла сказанных мной слов. Или просто не ожидала выпада в свою сторону. Пока она думала как ответить, я осмотрела комнату. Она мало напоминала женские покои. Слишком строгая. Тяжелая мебель темных оттенков. Мраморные полы. Массивные кресла. Никаких мелочей, радующих женскую душу. Зато была полка с какими-то моделями. То ли самолеты, то ли космические корабли. С этого ракурса было непонятно.
— Даже не надейся.
Гостья пришла в себя. Паук издал странный звук. Как будто кот решил отрыгнуть комочек шерсти. Не знаю, нужно ли этим тварям отрыгивать шерсть, но от одной мысли меня начала бить мелкая дрожь. Только теперь не от страха, а от отвращения.
— Одна ночь ничего не значит. — Продолжила вещать кукла. — Арахнидам не нравятся безвольные куклы.
— Рада, что ты это понимаешь. — Растянула губы в самой дружелюбной улыбке, на которую только была способна.
Девушка побледнела и поджала губы. Паук начал шипеть громче.
— Я предупредила. — Она наконец-то взяла себя в руки, поднялась с кресла и пошла в сторону двери. — Советую прислушаться. Сиди тихо и не отсвечивай.
Нянька нетвердой походкой поплелась за своей хозяйкой. Лапы монстра явно плохо держали. Несколько раз тварюга пыталась завалиться на бок. Но вовремя брала себя в руки. Ее странная хозяйка на такое странное состояние паука не обращала никакого внимания. И только когда за ними закрылась дверь, я спросила:
«Арахниды все так странно ходят?»
«Нет. Нянька отравлена ядом япи»
«Наверно жрет с пола все подряд, раз съела этот япи»
«Япи это не еда. Это разновидность боевого арахнида. Оно у вас под кроватью прячется»
«Скажи, что ты только что пошутил!»
По спине побежали ручейки липкого ужаса. Не знаю, что меня пугало больше, то, что эта тварь ядовита. Или то, что она сейчас сидит у меня под кроватью.
Бадран
Бияра в своей актерской игре была неподражаема. Мать лилась сахарным сиропом, то ли передо мной, то ли перед предположительной наследницей клана. Двадцать минут назад, не стесняясь, арахнида заявила о том, кого желаем видеть своей преемницей. Кажется, точно так же когда-то поступила и моя бабка. И один из мужей Бияры подчинился желанию матери. Хотя, может и любил. Кто знаем. Афир никогда не производил впечатления тряпки. А вот с матерью что-то в нем ломалось.
Сейчас арахнида пыталась проделать тот же трюк, что и бабка. Вот только, она просчиталась. Просчиталась еще тогда, когда отправила меня в Академию и позволила попробовать на вкус свободу. И сейчас я был свободен до тех пор, пока не связал себя узами брака.
Бияра это понимала. А еще знала, что как только у меня появится жена, ей придется передать управление кланом невестке. Отдать власть для матери подобно смерти. Поэтому, она решила выбрать для себя максимально удобную кандидатуру.
Выбор пал на Капту. Дочь Клана Песка. Чем дольше наблюдал за «невестой», тем больше понимал, почему выбор матери пал именно на нее. Капта была чем-то похожа на Бияру. Сидя в моей гостиной только двадцать минут, она уже рассказала, что ей мешает, что режет глаза, что мешает.
Самка вела себя так уверенно, как будто уже была хозяйкой этого дома. Мать ей всячески подыгрывала, а я ждал, пока закончится этот спектакль. В любое другое утро, я бы с радостью поучаствовал в этом абсурде. Но сегодня были более важные дела.
До прихода гостей собирался проверить землянку. Нельзя было допустить, чтобы она проснулась в одиночестве. А еще, не плохо было бы извлечь воспоминания девушки. Чтобы выстроить модель поведения. Нужно было знать, что…
— Ты права, Капту! Бадран оформил особняк слишком грубо. Военная служба! — Мать всплеснула руками, запрокинула голову. — К счастью, это все можно исправить!
— Да, согласна! — Улыбнулась юная Капту. — Вашей супруге придется несладко. — Самка чинно сложила ручки на коленях и облизнула губы.
Стоило признать, песчаные арахниды всегда отличались привлекательностью. Бронзовая кожа, раскосые глаза, точеные фигуры. И самцы и самки этого Клана были не самыми крупными представителями расы. Но одними из самых крепких ее представителей. И богатых.
Основные богатства Рартора прятались в недрах планеты. То есть там, где песчаный Клан был абсолютным монополистом. Я еще раз посмотрел на самку. Идеальная партия. Только не она для меня, а я для ее клана.
Стоило коснуться материальной стороны вопроса, как стало очевидно, Бияра не только подсовывает мне жену. Подозреваю, на уровне глав Кланов это брак уже договорен. Интересно, как мать будет себя вести, когда не сможет исполнить обязательства?
— Ей же не только придется обустроить такой большой дом! — Продолжала жалеть мою жену Капту. — Еще этот огромный гарем! Сорок три самки! Да еще эта… Без сознания! Это так подло со стороны смотрителя! Вот к кому можно пристроить больную самку! Он совсем не подумал об удобстве вашей супруги!
— Не стоит из-за этого переживать! — Мать потянулась за бокалом.
— Но согласитесь, Бияра! Это жестоко! Заставить будущую Главу Черного Клана заниматься судьбой бракованной самки.
Я слушал, пил что-то из контрабандных вин и пытался себя уговорить, не убивать это жалкой насекомое сейчас. Одного взмаха лапой хватит, чтобы перерезать это тонкое горло. Бияра даже понять не успеет, что произошло.
Дарина
«Он под кроватью?»
«Если делать выводы из состояния няньки, где-то в районе изголовья кровати»
«И насколько опасны эти япи?»
Сначала я хотела спрыгнуть с кровати и бежать, звать на помощь. Потом, вспомнив, где нахожусь, решила не торопиться с криками. Во-первых, не понятно, как отреагирует существо под кроватью на такое поведение. Во-вторых, не была уверенной, что кто-то вообще придет меня от него спасать.
«Япи выводились искусственным путем, для уничтожения арахнидов. Эксперименты по выведению полноценной боевой особи не удались. Яд япи убивает только на низшие виды пауков. У высших арахнидов его действие вызывает временный паралич. Через шесть часов яд полностью из организма выводится»
«Они кусаются? Как змеи?»
«Яд выделяется путем выброса кишечных газов. Это происходи, когда особь напугана»
«Он что, смертельно пукает потому что боится пауков?»
Голос в голове завис. И я вместе с ним. Представить, что в мире есть смертоносное оружие в виде пукающего паука… Усчипнула себя за руку. Это было слишком странно, чтобы быть реальностью.
«Япи считаются не разумными и агрессивными. Все особи подлежат немедленному уничтожению. Вам следует сообщить об арахниде охране»
«И где я тебе сейчас охрану искать буду? Или ты хочешь, чтобы я голенькая по гарему побегала?»
«Охрана возле дверей. Два высших арахнида. Я слышал, им запрещено сюда пускать посторонних»
Ситуация все больше и больше напоминала театр идиотизма. Охрана, которой нельзя сюда никого пускать. Девка, которая гуляет по этой спальне как у себя дома. Ядовитый монстр под кроватью. И пауки размером со слона.
Как истинный оптимист, я попыталась найти в этом хоть что-то хорошее. Например, новые возможности. Расширение кругозора. В конце концов, даже вспомнила о вечной молодости. Если конечно не умру раньше времени от яда паука или ревнивой наложницы. И это будет удача, если от яда.
В моем положении нужно было вести себя осторожно и благоразумно. Прежде чем что-то сделать, пять раз подумать. А потом только решить, стоит ли так рисковать. К счастью, ту часть мозга, которая отвечала за процесс самосохранения, оккупировал механический голос. И вместо того, чтобы звать на помощь охрану, которая пускает ко мне всех подряд, осторожно спустилась на пол, отошла на пару метров от кровати и опустилась на колени.
К счастью, в спальне было светло, и пространства между полом и основанием кровати хватило, чтобы рассмотреть монстра.
— Это что за покемон?
Кого я ожидала увидеть? Паука размером с небольшого пса и хроническим газообразованием. А вместо этого на меня смотрело что-то меховое, с кошачьими лапками, медвежьими ушками, невинными глазками и крылышками. Как будто мать этого существа была молью легкого поведения. Почему молью? Да кто ж этих насекомых разберет.
Грозный япи обнимал себя лапками. Губки малыша тряслись, явно не от восторга. Мех вокруг глаз блестел от влаги.
«Детеныш япи. Нужно вызвать охрану. Даже в недельном возрасте они очень опасны и должны быть уничтожены»
«То есть, ему всего семь дней?!»
«В земном исчислении»
Детеныш жалобно шморгнул розовым носиком. Я еще раз ущипнула себя за руку. Детеныш издал жалобное «мяфк» и пукнул.
«Можете не зажимать нос. Яд япи впитывается через открытые участки кожи. Но суди по анализу, люди к нему устойчивы»
— И что мне с тобой делать?
«Все япи подлежат немедленному уничтожению» — продолжил настаивать голос.
Алия
Старая нянька плелась за своей подопечной. Лапки паучихи путались. Тяжелое тело время от времени заносило в разные стороны. Но лирийка на странное поведение няньки не обращала внимания. Сейчас она думала о двух вещах: стоил ли быстрый секс с охраной полученного результата, и что дальше делать.
В том, что Бадран выделял эту странную самку из всех, сомнений не было. Во-первых, он поселил ее в своих комнатах. Во-вторых, оставил у дверей высших арахнидов. Алие стоило огромных усилий, чтобы получить от них желаемое. И даже тогда она не была уверена, что эти двое не свернут ей шею. Только эта мысль останавливала наложницу от того, чтобы не убить новенькую, пока та спит.
Второй проблемой могла стать невеста Бадрана. Правда, только в том случае, если арахнид даст свое согласие на брак. В этом случае, бороться за право на постель арахнида смысла не было. В этом случае разумней было бы позаботиться о собственном будущем. Возвращаться домой Алия не хотела. Для нее было бы предпочтительней перейти в другой гарем. А для этого, нужно было подружиться с будущей женой Бадрана. Именно она должна была распорядиться судьбой цветника.
— И как она?
Хаппирами догнала лирийку возле лестницы. Со звериным шармом сумра дернула меховыми ушами и махнула толстым как канат хвостом.
— Ты про кого?
— Не притворяйся. Нянька мне все рассказала.
Сумра кивнула на молоденькую паучиху над своей головой. Алия поморщилась. Что и когда видела нянька Хаппирами, ей оставалось только догадываться.
— Ничего особенного.
Алия и правда считала, что ничего особенного в новой наложнице Бадрана не было. Обычная слабая самка. Арахниды на таких даже не смотрят. Вот только та нежность арахнида, говорила об обратном.
— Поэтому он к ней охрану приставил? И всю ночь сторожил ее сон?
— Глупостей не говори. Наиграется и успокоится. Переключится на кого-нибудь другого.
— И вернется к тебе? — Сумра засмеялась и обнажила аккуратные клыки. — Не надейся. Он ее не тронул. Я бы услышала. — Наложница дернула пушистым ухом. — Секс, он знаешь, даже самый тихий, слышен во всех углах гарема.
Лирийка побледнела. Теперь она была уверена, что у сумры есть чем ее шантажировать. Хаппирами сделала вид, что ничего не заметила. А потом посмотрела на старую няньку. Паучиха Алии уже не держалась на лапах. Тяжелое тело няньки тряслось, будто ей было холодно. Изо рта потекла бирюзовая жидкость.
— Что с ней?
Дарина
Вот уже полчаса я сидела голой попой на полу и смотрела на покемона. Детеныш моли и прочего зверья смотрел на меня и усиленно портил воздух. К счастью, запаха я не чувствовала. Но судя по интенсивности «мяфкаф», в этой спальне мог сгинуть целый полк пуков.
«Концентрация яда в воздухе может быть опасной для вас. Нужно позвать охрану и убить япи»
«Если я позову охрану, они сдохнут» — мелаанхалично сообщила тому, кто сейчас отвечал за инстинкт самосохранения в моей голове.
«Вас охраняют высшие арахниды»
«Тогда их парализует. Яд выйдет наружу. И все равно кого-нибудь убьет»
Голос снова замолчал. Видимо, перебирал варианты. А я, осторожно протянула руку к зверьку. Детеныш странного существа плакал, дрожал и не был виноват в том, что попал в этот страшный мир, без подготовки. Наверное, сейчас я сама была похожа на этого странного малыша.
— Привет.
Я никогда не любила животных. И в отличие от друзей, никогда не хотела завести ни кошку, ни собачку, ни хомячка. Любой зверь это ответственность. Его нужно кормить, поить, гулять, делать прививки. Ничем подобным отягощать себя не хотелось. Если говорить совсем откровенно, даже бездомные котята никогда не вызывали во мне настоящего душевного отклика.
Сегодня во мне что-то изменилось. Сегодня я сама себя ощутила этим бездомным котенком. Оторванным от родного мира. Как будто до этого я жила в теплой квартире, а потом стала не нужна хозяевам. И теперь придется осваивать бродячую жизнь.
Сердце кольнуло. Стало жалко себя, абстрактного котенка и пукающего япи. Сама не заметила, как зашмыгала носом. Из глаз полились слезы. Руки задрожали. Даже пришлось обнять себя за плечи, чтобы хоть как-то контролировать дрожь.
Бадран
Время от времени отправлял слугу в гарем, узнать, как землянка. Каждый раз паук сообщал, что девушка спит. Все в порядке. Чем больше времени проходило, тем больше я волновался. Нужно было сходить, лично проверить как девушка. Но сначала не давала откланяться мать, со своей невестой. Потом гости.
Второй день Восхождения. Самый долгожданный и регламентированный праздник в жизни арахнида. И я его ненавидел всей душой. Когда подошел Сарх, я уже был на гране. На руках время от времени проступал боевой рисунок.
— Это был чудесный праздник!
Фирия, наследница Горного Клана положила руку мне на плечо. От чужого касания дернулся. Сама мысль о контакте с посторонней самкой сегодня была противна. Сделал шаг в сторону, чтобы отстраниться. О том, что Фирия ищет третьего мужа в костяк своего гарема, знали все. Многие даже считали эту партию успешной. Сильный Клан, симпатичная самка, если не обращать внимания на некоторую полноту фигуры. И всего лишь два супруга. Оба брака Фирии были заключены по договору. Поговаривали, что теперь она искала кого-то для души.
— Рад, что вам понравилось.
— Да! Совершенно с вами согласна! Праздник и впрямь был чудесным! Даже страшно представить, как будет выглядеть свадьба Черного Наследника, если обычное Восхождение было организовано с таким размахом!
Откуда появилась песочная арахнида, я так и не понял. Она будто выросла из-под земли и вцепилась острыми коготками в рукав пиджака. Увидел, как одобрительно кивнула Бияра. Рисунок на руках снова проступил. Почувствовал, как начало меняться лицо. Фирия сделала осторожный шаг назад. Капта расценила это как собственную победу. Ситуацию спас Сарх.
— Мирного Космоса рии. — Смотритель поклонился, сначала песчаной самке, потом ее сопернице. Тем самым дал понять, чей статус выше. — Я прошу разрешить мне переговорить с господином наедине.
Смотритель выглядел взволнованным. Чтобы скрыть свое состояние, Сарх спрятал руки за спиной и старался сфокусировать взгляд на моем лице. Но получалось это у него плохо. Зрачек то и дело расширялся и наливался ярко-алым цветом.
— Рии, — не стал дожидаться ответа самок, — не дайте друг-другу заскучать.
— Нет, — игриво улыбнулась Капту и вцепилась в мою руку сильнее, — я не могу вас просто так отпустить.
— Рия, это крайне срочно.
— Что может быть срочного в такой день?
Песчаная арахнида звонко засмеялась и откинула голову назад. А вот Фирия оказалась более понятливой. Или просто решила отомстить сопернице за то, что та так нагло вмешалась в ее планы.
— Дела гарема для свободного арахнида всегда важнее традиций. Даже в такой день.
Ядовитая игла попала точно в цель. От возмущения Капту разжала пальцы и хотела что-то возразить Фияре. Я воспользовался моментом, чтобы уйти.
— Говори.
Приказал Сарху, когда мы скрылись в одном из коридоров.
— В гареме япи. Нянька вашей фаворитки мертва.
Дарина
Никогда в жизни я не попадала в ситуацию более абсурдную, чем эта. Я рыдала. Япи рыдал. Механическая балалайка тоже рыдала. Сколько времени длилась групповая истерика, не знаю. Но за это время, детеныш моли проникся ко мне доверием и рыдал уже у меня на коленях.
«Присутствие япи обнаружено» — почти без всхлипов сообщила балалайка.
«Его ищут?»
«Должны. У меня нет доступа к полному массиву данных. Арахниды защищают все свои системы».
«И что делать?»
Прятать опасного преступника в космическом мире оказалось сложнее, чем я думала. Сначала пришлось разбираться с системами фильтрации. Точнее взламывать эти системы, чтобы очистить комнату от яда малыша. К нашему всеобщему негодованию, арахниды пользовались какими-то особыми системами. Информации о которых у Балалайки не было. Но он очень старался путем анализа разобраться, как эта зараза работает.
Но это оказалось не самым сложным. Гораздо сложнее было придумать, куда спрятать детеныша. Пришлось облазить все уголки комнаты, куда меня поселили. До этого япи сидел под кроватью. Но туда возвращаться малыш категорически отказывался. Комок меха в буквальном смысле вцепился мне в руку и никуда не отходил. Поэтому, когда Балалайка забила тревогу и сообщила, что к комнате приближается кто-то из арахнидов, мне оставалось только одно: вместе с япи залезть под одеяло и притвориться спящей. При этом, нужно было не забывать молиться о том, чтобы пришедший не заглянул ко мне под одеяло и не обнаружил звереныша.
Бадран
Сарх с трудом сдерживал оборот. Оно и не удивительно. Япи в гареме. Да еще и в тот момент, когда дом кишит главами всех кланов.
— Говори.
Старый смотритель сказать ничего не мог. Борьба с собственной сущностью отбирала у него все силы. Вместо него оживился молодой страж. Он попал ко мне в дом год назад. Или два. Не помню. Даже имени этого арахнида сейчас вспомнить не мог. Охранник отделился от стены. Поклонился, ожидая разрешения обратиться.
— Говори. — Повторил уже ему.
— Япи был в подарках.
Охранник протянул разорванную коробку. Обычный неприметный куб. Таких я вчера видел не меньше сотни. Судя по размеру, в нем принесли детеныша япи. Взрослая особь в черный кубик просто не поместилась бы.
— Сарх! — Вложил в голос чуть больше силы, чем обычно. Смотритель дернулся. Его взгляд прояснился. — У озер все готово?
Сардовые озера находились в двадцати минутах от поместья. Вторую половину праздника планировалось проводить именно там. Озера уже десять столетий принадлежали Черному Клану. Вход на территорию священных источников был разрешен только членам клана. Посторонние туда приглашались по особым случаям. Таким, как праздник Восхождения, например.
Изначально планировалось пригласить гостей туда ближе к вечеру. Когда звезда Рартора начнет падать и водная гладь покроется бриллиантовой коркой. Планы пришлось пересмотреть.
— Готово. — Пролепетал смотритель и посмотрел куда-то в сторону двери.
— Гарем?
— Изолирован. — С трудом прохрипел Сарх.
— Наложницы? — Изолированы в главной гостиной. — Никто из рий не пострадал.
— Хорошо. Увози гостей на озера. Пускай Алай начинает поиски. Ты — указал пальцем на смотрителя, — за мной.
В большой гостиной гарема было тесно. Здесь собрались все обитатели женского дома Бадрана: наложницы, охрана, пауки-прислужники, няньки. Мелкие насекомые, по привычке, заняли вакантные места под потолком. Пара пауков висело на люстре, еще трое, облюбовали гобелены.
Тяжелые няньки такой роскоши как лазать по потолкам и стенам себе позволить не могли. Слишком крупными и неуклюжими были их тела. Приходилось тесниться на полу. Среди недовольных наложниц. Пауки нервничали. Барабанили лапками по полу и потолку, переговаривались и создавали невыносимый шум.
Наложницы от этого галдежа морщились, ругались, требовали прислужников успокоиться. Но те игнорировали желание наложниц. Страх за собственную жизнь, и горечь потери одного из членов гнезда, были сильнее чужих капризов. Охрана, привыкшая к шумному поведению собратьев, на шум никак не реагировала.
Хуже всего в этой гостиной чувствовала себя Алия. Лирийка пропускала через себя тревогу пауков. Даже самые прочные ментальные щиты не могли полностью изолировать ее от чужих эмоций. Чем дольше она находилась в гостиной, тем меньше работала защита.
Не сладко приходилось и новеньким. Вновь прибывшие наложницы сегодня решили держаться вместе. И на время отказаться от соперничества. Каждая из них понимала, выжить поодиночке в «паучьем цветнике» проблематично. Пришлось заключить молчаливое перемирие. До того момента, пока кому-нибудь из них не удастся покорить сердце Бадрана.
И только сумра вела себя более или менее уверенно. Женщина — кошка развалилась на шелковых подушках и мурлыкала под нос незатейливую мелодию.
Бадран
Гости шумно рассаживались в заранее подготовленный транспорт. Незапланированная эвакуация проходила весело и мучительно долго. Гости переговаривались, шутили, некоторые не могли оторваться от столов с закусками, другие друг от друга. Несколько семей решили уединиться в пустых комнатах. Пришлось ждать, пока они закончат.
— Кажется, что-то пошло не по плану? — Ярд широко улыбнулся.
— О чем ты, дружище? — Попытался изобразить беззаботность на лице.
— О том, что ты пытаешься от нас избавиться раньше времени. Она настолько хороша?
— Не твое дело.
— Отдай мне розовенькую, когда решишь распустить гарем.
— Ты ради этого пришел?
— Угу.
— И что ты мне предложишь за новую наложницу?
— Избавлю тебя от невесты на сегодня.
Ярд выразительно кивнул в сторону песчаной арахниды. Капту уже спешила к нам. Самочка широко улыбалась. Сзади бежали два паука. Несли на спинках тяжелый подол платья. Чтобы тот не волочился по гранитным дорожкам.
— Это потрясающе! Саркские озера! Я была там когда-то в детстве! Ваша мама, Бадран, устраивала удивительные вечера на берегах источника! Я так счастлива, иметь возможность побывать там вновь!
— Тогда вам нужно поспешить. Ваши братья уже заняли шатл. — С каждой минутой держать лицо становилось сложнее.
— Я сказала им, что полечу с вами. — Хлопнула в ладоши Капту и засмеялась.
Засмеялся и Ярд. Со всего размаха ударил меня по спине и еще раз засмеялся. Как будто был родом не из благородного Клана арахнидов, а из драконьего пекла.
— Вот видишь, Бадран, — развел руками друг, — ты не так уж и великолепен, раз прекрасная Капту выбрала меня!
Арахнида от такой наглости поперхнулась воздухом. Бияра, стоявшая в десяти метрах от нас, оскалилась. Ярд, довольный произведенным эффектом, продолжил наступление.
— Пойдемте, прекрасная Капту! — Красный арахнид подхватил рию под локоток и потащил в сторону личного шатла. — Я вам покажу настоящий полет. Драконы знают толк, в транспорте! Только взгляни на этот шедевр!
Капту пыталась сопротивляться. Но ее силы не хватало, чтобы подчинить даже пятого наследника Клана. Или жизнь среди огнедышащих сделала его устойчивым к влиянию арахнид.
Стоило избавиться от одной, как тут же появилась вторая. В этот раз, собственная мать. Бияра явно была недовольна моим поступком.
— Надеюсь, на озерах, ты все исправишь.
Дарина
Каждые двадцать минут дверь в комнату открывалась. Внутрь кто-то заходил. Смотрел на меня. И уходил. Япи тихонько лежал под одеялом. Прижимался к моему животу и не двигался.
«С ним все хорошо?» — Поинтересовалась у Балалайки, когда зверь совсем перестал двигаться.
«Жизненные показатели в норме»
«Тогда что с ним?»
«В моей системе нет подробной информации по содержанию и разведению детенышей боевых арахнидов»
Время шло. После очередной проверки в комнате появился запах еды. Желудок свело неприятной судорогой. Рот наполнился слюной. Только сейчас поняла, что даже не знаю, когда последний раз ела. Но, вместо того, чтобы набросится на еду, продолжала изображать спящую.
Поведение глупое. В моем случае, даже опасное. Нужно было действовать. Спрятать звереныша, найти одежду и как храбрая попаданка пойти, изучать новый мир. Но я пряталась под одеялом в чужом доме. Руки тряслись от страха. Желудок ворчал от голода. А я даже обещать себе не стала, что что-то будет хорошо. Сколько так лежала, не знаю. Сама не поняла как и когда заснула.
Гарем Бадрана. Большая гостиная
Все без исключения обитательницы гарема ждали появления своего господина. Он появился только через несколько часов. За это время девушки успели несколько раз поругаться, устроить драку, и оторвать лапку прислужнику. За то, что тот подал расслабляющий парт не той температуры.
Бадран появился как раз в тот момент, когда желтоволосая амра била по голове паука его же лапкой. Насекомое жалобно пищало, прислужники метались по потолку, не зная, как помочь соплеменнику, амра громко ругалась, охрана безрезультатно пыталась подступиться к разбушевавшейся рии, наложницы просто наблюдали. Кто-то улыбался, кто-то делал вид, что это не ее дело, кто-то подбадривал амру. Пока не заметили появление Бадрана.
Шум стих. Охрана склонилась перед хозяином дома. Наложницы подскочили со своих мест. Амра стыдливо спрятала оторванную лапу паука за спиной. Нет, ей не было стыдно за свое поведение. Просто наложница была огорчена, что эту сцену увидел Бадран. В последние месяцы она чаще других бывала в его спальне. И терять лидирующие позиции наложнице не хотелось. Раненный паук тоже притих. Все притихли под тяжелым взглядом хозяина.
Бадран бросил короткий взгляд на потолок. Оттуда тут же спустились два прислужника. Забросили раненного собрата на спину одной из нянек и увели его из гостиной. В помещении повисло напряженное молчание. Лицо амры пошло желтыми пятнами. Через секунду двое охранников подхватили наложницу под руки и поволокли к одному из выходов.
Амра хотела кричать, сопротивляться. Помешала липкая паутина. В другой день Бадран бросил наложницу в подвал. Чтобы та хорошенько подумала над своим поведением. Но не сегодня. Япи так и не нашли.
Поиски длились больше шести часов. Жизнь поместья на это время была парализована. Пришлось изолировать пауков, чтобы не допустить дополнительных жертв от яда япи. Представители высшей ветви обыскали всю территорию поместья. Но ничего не нашли. Сейчас охрана пыталась выяснить, кто принес коробку. А ему нужно было убедиться, что с остальными обитателями дома все в порядке. Как оказалось, он немного опоздал.
— Чтобы до утра ни одна из вас не покидала своих комнат.
Бадран
Большую часть сознательной жизни я провел на военных полигонах, в боях или учениях. Циничная жестокость была чем-то привычным для арахнидов. Она была залогом выживания нашей расы. Мы никогда не нападали сами. Но всегда жестоко расправлялись с теми, кто на нас напал.
Сейчас мне хотелось также поступить с амрой. Наложницей, которая пользовалась моим вниманием в последние несколько месяцев. Нежная, чуткая, страстная в моей спальне и жестокая тварь за ее пределами. Она держала в руке черную лапу. Не просто держала, она била этой лапой раненного слугу. Паук корчился от боли. Верещал. А это только радовало мой гарем. Интересно, куда я смотрел, когда собирал их под своей крышей?
Амру увели. Самки опустили глаза в пол. И только Алия с едва заметной ухмылкой смотрела на поверженную соперницу.
— Чтобы до утра ни одна из вас не покидала своих комнат.
— Даже, если мой господин позовет? — Зеленокожая Гамая подняла взгляд и призывно облизала губы.
Ровно две минуты назад эта рия наслаждалась зрелищем того, как издеваются над слабым существом. А сейчас пыталась меня соблазнить. Захотелось отправить ее вслед за амрой. Жаль, даже формальных причин сделать этого не было.
— Сарх! — Все это время смотритель стоял у меня за спиной. — Каждую, кто покинет покои этой ночью, немедленно убрать из гарема.
Смотритель молча кивнул. Рии возмущенно загалдели. А я пошел в сторону своей спальни.
Покои Бадрана
Уже подходя к собственным апартаментам, Бадран обратил внимание на сладкий аромат Алии. Лирийка любила духи из сладких ягод. Несколько флаконов он лично привозил ей в подарок. И сейчас этим запахом, в буквальном смысле, провоняла охрана, которую он оставил у дверей. Арахнид ничего не сказал. Молча вошел в спальню и принюхался.
В комнате пахло азоном. Тонкий запах очистителя еще не испарился. Бадран выругался про себя. Пальцы закололо от ужаса. К горлу подступил неприятный ком. Он и бросился к кровати. Страх отступил. Землянка спала. На лбу выступили бисеринки пота. В комнате было тепло. Он специально приказал выставить комфортную для девушки температуру. Но она куталась в одеяло. Рыжие волосы прилипли к влажному лбу.
Сначала Бадран не понял, что происходит. Пока что-то не зашевелилось под одеялом. Бадран присмотрелся. Шевеление начало подниматься выше. От живота к руке девушки. Он осторожно ухватил край одеяла. На него в упор смотрел детеныш япи. Синие сонные глаза звереныша еще не сфокусировались на Арахниде. Он широко зевнул и вцепился в нежную девичью кожу лапками.
Среагировать на ядовитую тварь Бадран не успел. Землянка в полудреме схватила детеныша за шкирку и засунула обратно под одеяло.
— Спи. — Промурлыкала она. У арахнида что-то сжалось в груди. — А то тебя убьют, а я потом виноватой себя буду чувствовать. Глупая моль.
Она даже не открыла глаза. Япи завозился где-то в районе ее живота и затих. Бадран хватал ртом воздух. Не знал, как себя вести. И только через несколько минут тихонько сбросил мундир и осторожно лег рядом с ней. Так, чтобы не разбудить. Тяжелая рука легла на талию поверх одеяла.
В эту ночь Бадран не мог заснуть. Ему было жаль тратить время на сон. Арахниду хотелось запомнить каждую минуту, проведенную рядом с ней. Каждай ее вдох. А еще, время от времени, приходилось успокаивать япи. Чтобы тот не разбудил девушку. Что с ним делать, Бадран еще не решил. Но что убить ядовитого малыша не получится, уже точно знал.
Пока сам Бадран прижимал к себе спящую Дарину, в его дом вернулась Бияра. Мать арахнида, недовольная поведением сына, решила ускорить процесс его бракосочетания. Вернулась она, естественно, не одна. Вместе с Капту.
Все три мужа Бияры пытались отговорить арахниду от этого поступка. Больше всех старался отговорить жену Афир. Паук, который когда-то подчинился матери, и взял в жены Бияру, не хотел, чтобы Бадран поступил также. Его брак нельзя было назвать худшим вариантом. Они жили неплохо. Но чувств, о которых говорят древние легенды, между Афиром и Биярой не было. Потому что когда-то он любил другую. И не смог уберечь от собственной матери. Файру нашли мертвой в собственном гнезде. Через год Афир просто согласился на брак. Ему было плевать, с кем теперь связывать свою жизнь.
— Это глупо, — Ристар подал жене бокал черного агра, — если Капту сейчас не может подчинить Бадрана, как она будет управлять им дальше? Или ты хочешь, чтобы наследник взбесился? Убил жену и детенышей?
— Не преувеличивай. — Хмыкнула арахнида, глядя как Капту пытается отвадить Ярда. — Я же жива. И Бадран жив.
— Только потому, что мы не знаем, кто его отец. — Афир посмотрел на побратимов.
Бияра скривилась. Знала, что он говорил правду. Сын когда-то спас ее от собственных мужей. Арахнида не любила вспоминать свои первые годы брака. Любви в ее семье не было. Ей она была не нужна. Как и ее предшественница, Бияра хотела только одного, свой клан. Поэтому и пошла на риск.
Уже возвращаясь в дом сына, Бияра поняла, что и Бадран был ей безразличен. Больше ста лет назад она с легким сердцем отпустила его в академию. Клану объяснила, что так они расширят свое политическое влияние. И будущий наследник получит достойное воспитание. На самом деле, ей просто хотелось избавиться от сына. И не заниматься его делами.
Сейчас, после праздника Восхождения, Бадран превратился в возможность продлить годы своей власти. Ристар был прав. Капту была слабой самкой для Черного Клана. Она не сможет держать арахнидов под контролем. Управлять ими жесткой рукой. Бияра это видела и одобряла. Видела это и мать самой Капту. Поэтому согласилась на предложение главы Черного Клана. Дело оставалось за малым, заставить Бадрана принять ее выбор.
В поместье они прибыли глубокой ночью. Аярх, управляющий главным домом, выгнать Бияру с гостьей не мог. Хоть и понимал, счастлив хозяин таким гостям не будет. Особенно сейчас.
Дарина
Я чувствовала, кок ворчит япи под боком. Как шумят какие-то приборы. Или это были не приборы. А что-то просто сломалось у меня в голове. А еще я слышала, как бьется чье-то сердце. Большое, сильное и какое-то родное. Этот звук примирял меня с обстоятельствами. Дарил иррациональное ощущение правильности происходящего. Внушал уверенность в завтрашнем дне. Хотя, какой он будет этот день, и будет ли вообще, было совсем непонятно.
Япи снова завозился. Хотела открыть глаза, проверить как он там. Но малыш притих. Возле уха раздалось мягкое «спи». Я снова провалилась в густой сон.
Алия
В этот раз ей не нужно было выходить из комнаты, чтобы почувствовать нежность, разливающуюся по гарему. Отголоски паучьей любви. Лирийка много об этом слышала, но никогда эти эмоции не ощущала. Говорили, нечто подобное испытывают и наги, когда встречают пару. И драконы. И все, кто может встретить единственную. У арахнидов это работало чуть-чуть иначе. Они выбирали ту, кому готовы были подчиниться. Но как они это понимали, Алия не знала.
За годы проведенные в гареме она испробовала огромное количество тактик и стратегий по приручению Бадрана. Но все было зря. А сейчас оставалось только ждать, пока арахнид объявит о своем бракосочетании.
Алия уже понимала, уход из гарема неизбежен. Она даже прикинула несколько выгодных вариантов, чтобы перейти в «хорошие руки». Жить самостоятельно лирийке не хотелось. Но и просто так оставлять Бадрана этой мелкой выскочке тоже. План мести девке созрел сам по себе. Она посмотрела на спящую в углу няньку. Молодая паучиха сложила лапки под головой и тихонько смотрела на подопечную. Алия улыбнулась и закрыла глаза.
Комната, в которую поселили молодую арахниду, была одно из самых больших гостевых спален. Бияра настаивала, чтобы будущую невестку поселили в смежных с сыном комнатах. От такого приказа Аяр совсем растерялся. Не придумал ничего лучше, чем соврать про ремонт. Конечно, никакого ремонта в комнатах не шло. Более того, подобных комнат в доме вообще не было.
Еще четыре года назад хозяин дома переделал их под личные нужды. Сделал закрытый зал для тренировок и дополнительную оружейную комнату. Но знать об этом Бияре было не обязательно. А вот Бадрану о визите гостей нужно было доложить. Управляющий проследил, чтобы гости с комфортом устроились, и отправил одного из прислужников искать хозяина.
Паук вернулся через двадцать минут. Развел лапками и сообщил, что Бадран остался на ночь в гареме. Аяру ничего не оставалось, как уповать на милосердие всемогущего Космоса.
Капту
Комнаты, куда поселили молоденькую арахниду, находились на третьем этаже. Весь этот этаж был отведен для визитов немногочисленных гостей и сослуживцев Бадрана. Большую часть года комнаты пустовали. Ярд, как управляющий, следил за тем, чтобы их регулярно убирали и содержали в чистоте. Но, тем не менее, было в них что-то чужое и неуютное. Временное.
Капту комната напомнила гостиничный номер в провинциальном Рамраре. Шикарный, но безжизненный. Арахнида сидела на мягком диване и рассуждала над тем, как следует вести себя с Бадраном. Она не понравилась будущему мужу. Это было очевидно. Оставалось разобраться в причине неприязни. Если причина была только в ней, проблем не было. Бияра обещала дожать сына.
Любви Капту не хотела. В конце концов, она была самкой. Могла иметь столько мужей и любовников, сколько посчитает нужным. А вот от статуса главной самки Клана Черных Арахнидов отказываться было глупо.
Хуже всего дела обстояли, если у Бадрана уже появилась возлюбленная. Тогда о ее планах можно было забыть. Или, поступить так, как когда-то поступила Бияра с одним из своих мужей. Просто убить самку. Песчаная арахнида предпочла бы этого варианта не допустить. Но и отрицать его полностью было глупо. Все же власть стоила в их мире несколько дороже, чем одна единственная жизнь.
Хаппирами
В отличие от остальных обитательниц гарема Хаппирами не хотела покидать гарем. Сумра знала, что Бадран оставил в своих покоях новую наложницу. И уже вторую ночь подряд находится рядом с ней. Раньше он так никогда не делал. Но это было не самой большой проблемой. Больше, чем очередная наложница, Хаппирами волновало то, что арахнид перестал реагировать на других наложниц. Это было тревожным сигналом.
Сумра накинула на плечи халат и подошла к окну. Света в комнатах, где находился арахнид, не было. Как она не старалась, рассмотреть, что там происходило внутри, ничего не получалось. Наложница прикрыла глаза и постаралась прислушаться. Но ничего, кроме сопения собственной няньки не услышала. Хаппирами выругалась и вернулась в кровать. Нужно было выспаться. А потом, уже утром, постараться встретиться с Бадраном. Наедине. Чтобы напомнить, как сильно она ему нужна. И избавиться от соперницы. Хотя бы от одной.
Бадран
К утру япи осмелел, вылез из своего укрытия и, вцепившись мягкими лапами мне в руку, похрюкивал во сне. Вот тебе и монстр, убивший взрослую няньку и напугавший всех обитателей поместья.
Что с ним делать, пока было непонятно. В академии изучению япи отводили целый год: история выведения вида, повадки, этапы развития. Хорошая новость заключалась в том, что нейтрализовать ядовитые выделения не составляло труда, если детеныш не достиг годовалого возраста. Конкретно этому экземпляру было не больше недели. Плохая новость, для арахнидов возраст япи был не важен. Все особи на Рарторе уничтожались. И сейчас, я должен был убить кроху. Но не мог.
Самого звереныша жалко не было. Он уже убил няньку Алии и мог легко уничтожить полгнезда, просто испугавшись. Мой долг был защитить дом и его обитателей. И в то же время, я не мог забрать его у землянки.
Осторожно провел рукой по гладким волосам девушки. Кончики пальцев закололо, губы начали зудеть, от желания прикоснуться к нежной коже. Сдержался с трудом. Боялся разбудить. Напугать. Япи зевнул, открыл глазки и отпустил руку. Вместо того, чтобы испугаться, он потер лапой круглую макушку, дернул маленькими крылышками и перебрался на подушку. Поближе к новой хозяйке.
Осторожно поднялся с постели, нашел валяющийся на полу мундир и осмотрелся. В комнате еще было темно. На низком столике стоял поднос с едой. Поднял термокупол и выругался. Несколько кусочков сладких фруктов, белый отвар. Больше ничего на подносе не было. Понюхал отвар и выругался еще раз. Дрянь пахла цветами юши. В гареме это растение использовали как легкий наркотик. Особенно его любили лирийки.
Снова принюхался. Посмотрел на япи. Зверь сидел на подушке и чесал животик. Снова выругался. Грудь сдавило от злости. Кожа на ладонях покрылась броней. Стало понятно, откуда здесь появился наркотик. И почему нянька Алии сдохла.
Сделал несколько глубоких вдохов и посмотрел на спящую девушку, чтобы успокоиться. Нельзя было превращаться. Чтобы не испугать ни япи, ни ее. Протянул зверю кусочек фрукта. Стакан с отваром накрыл куполом и ушел. Прихватив с собой поднос.
Алия
Гарем спал. Алия напряженно ждала, когда вернется ее нянька с новостями. Бадран снова провел всю ночь в гареме. Не с ней. Более того, уже вторую ночь он оставался с одной и той же наложницей. Игнорируя мать и будущую жену.
Вспомнив песчаную арахниду, лирийка улыбнулась. Ее переполняло злорадство. Алия давно жила в гареме и хорошо изучила повадки пауков и знала, Капту сделает все, чтобы женить на себе Бадрана. Возможно, с помощью Бияры, у нее это и получится сделать. Но потом, никто за ее жизнь и гроша не даст. Арахниды ценили своих самок. Создавали для них самые комфортные условия для жизни. Если была эмоциональная связь. А если нет… Алия знала несколько историй, когда такие союзы заканчивались смертью самки.
Молоденькой Капту наложница желала именно такого конца. Желала искренне, от всей души. Но в ближайшие несколько часов она планировала завершить другое, не менее важное, дело.
Нянька вернулась и сообщила, что хозяин покинул гарем. Наложница осталась одна. Алия поправила платье, сделала глубокий вдох и вышла в сонный коридор.
Если бы лирийка была не так взволнована и сосредоточена на предстоящем деле, то заметила, как за ней наблюдала Гамая.
Гамая
Шухта пряталась за одним из столбов. Зеленокожая наложница была возмущена тем, что хозяин гарема пренебрегает ее присутствием. Она официально находилась в гареме два дня. Но Бадран даже смотреть на нее отказывался. Накануне в общей гостиной она попробовала привлечь к себе внимание. Но вместо этого, наткнулась на угрозу вылететь из гарема.
Наложница с трудом дождалась рассвета. Бадран ей нравился. Интерес подогревали и рассказы наложниц о постельных предпочтениях господина и его щедрости. Больше всех внимания доставалось лирийке Алие. Из рассказов Гамая узнала, что именно Алия является одной из ее главных соперниц. Остальные девушки бывали у арахнида, что называется, «под настроение». Но к лирийки он возвращался раз за разом. Прощал ей ошибки и бесконечно баловал.
Жирная паучиха, назначенная ей в сопровождение, проболталась, что эту ночь, Бадран провел в гареме. Как и предыдущую. И как раз в это время, должен был покинуть одну из спален.
Гамая надеялась, что сможет «случайно» столкнуться с Арахнидом в уединенном гаремном коридоре. Но вместо этого, она увидела Алию. Наложница, одетая в легкое платье, шла в сторону одной из спален.
Гостиная Бадрана.
— Как это понимать, Сарх?
Смотритель гарема молчал. Бадран лениво наблюдал за происходящим на экране.
— Как так получилось, что это происходит в моем гареме?
Сарх продолжал молчать. Ему нечего было ответить. Оправдываться смотритель считал ниже своего достоинства. На экране, тем временем, разворачивалась вполне себе пикантная картина. В одной из закрытых комнат, на коленях перед арахнидом — охранником стояла Алия. Наложница увлеченно облизывала чужой член. Реснички лирийки в этот момент трогательно подрагивали, соски возбужденно торчали, ладошки скользили по возбужденному достоинству арахнида.
— Так ты следишь за наложницами?
В голосе Бадрана не было ни гнева, ни призрения. Только ленивое безразличие. И это по-настоящему пугало Сарха. Таким Черного Арахнида он еще не видел.
— Я прикажу… — Начал смотритель, но договорить Бадран ему не дал.
— Смотри дальше Сарх.
Слуга снова посмотрел на экран. Теперь Алия сидела в комнате землянки. Старый арахнид сглотнул тяжелый ком.
— Я же отдал приказ. Никого не пускать. Или, ты считаешь, что на наложниц мои приказы не распространяются?
— Общение между наложницами не запрещено.
Зачем-то промямлил Сарх и сразу пожалел о своих словах. К счастью смотрителя, ответить на его реплику Бадран не успел. Дверь гостиной отъехала в сторону. Два крепких арахнида из личной охраны Бадрана тащили за руки Алию. Наложница брыкалась, пыталась кричать и царапаться. Но никто не обращал на нее внимания. Следом вошли охранники, пропустившие лирийку в покои землянки.
Увидев Бадрана, Алия моментально затихла. Прислушалась к его эмоциям. И не почувствовав никакой опасности, лирийка выдохнула и сказала:
— Я могла просто прийти. Зачем ты послал за мной этих?
Наложница выразительно посмотрела на одного из охранников. Тот остался равнодушен к ее влажным глазам.
— Я? — Бадран изобразил на лице все удивление, на которое был только способен. — Разве я за ней посылал? — Вопрос предназначался охране. Арахниды, притащившие Алию, синхронно покачали головой. — Видишь? — Наложница растерянно кивнула. — Тогда что она здесь делает?
— Пыталась проникнуть в комнаты к вашей фаворитке.
Услышав про фаворитку, Алия начала хватать воздух от возмущения. Никогда, еще никогда ее так не унижали.
— И еще, мы нашли у нее вот это.
Охранник достал из кармана девушки пузырек с настойкой юши. Алия даже не поняла, в какой момент лишилась запрещенного вещества и густо покраснела. Бадран не удивился. Наоборот, он казался очень и очень довольным.
Капту
Слова Бияры про брачные обеты слегка обнадежили Капту. Она надеялась, что если не добровольно, то под нажимом матери, Бадран эти клятвы произнесет. Она улыбнулась и поднялась по ступеням.
Первое, что бросилось в глаза Капту, это интерьер дома. В отличие от ее братьев, Бадран не жалел денег на гарем и комфорт своих любовниц. Ковры, дорогая отделка, мебель, картины, штат нянек. У каждой наложницы была индивидуальная сопровождающая. А жизнь гарема обеспечивали несколько десятков арахнидов: повара, охрана, уборщики.
Не жалел денег Черный наследник и на содержание самих наложниц. Одежда, еда, украшения. От внимательного взгляда Капту не укрылись платья из аркских тканей, минералы Ниракара в украшениях и прочие побрякушки. Украшений, которые были надеты на одной лирийке, хватило бы, чтобы содержать гарем ее младшего брата целый год. Такие расходы Капту считала неуместными. А когда вошла в гарем, с трудом сдержала возмущение.
— Не волнуйся, успокоила ее Бияра. Клан не оплачивает эти расходы. Все деньги, выделеные сыну на расходы перейдут его жене.
— Тогда как?
Арахнида покрутилась вокруг своей оси. Старалась передать то ли непонимание, то ли возмущение сложившейся ситуацией.
— Ты же знаешь, Бадран рано покинул Клан. — Бияра подхватила протеже под локоть и повела в сторону нужного помещения. — За это время он успел сделать не только военную карьеру. Как ты понимаешь, эти деньги сын может тратить на что угодно.
— Клан не содержит наследника? — Еще раз удивилась Капту.
— Нет. Его содержание достанется тебе. — Успокоила Бияра предполагаемую преемницу. Правда, она умолчала, что содержание сына она урезала как минимум втрое.
Через минуту они уже были в большой гостиной. Капту, под взглядом четырех десятков глаз почувствовала себя неуютно. Почти сорок красавиц разных рас, с интересом и легким пренебрежением смотрели на Капту и мать Бадрана. И самым противным для арахниды стало осознание, что с каждой из этих самок, ее будущий муж был близок.
Запах перемен уже витал в гареме. Лучше всех грядущие изменения ощущала Хаппирами. Сумра, как и многие представители ее расы, перемены не любила. Она предпочитала вариться в своих комфортных буднях, приспосабливаясь под жизнь гарема и капризы его владельца. И ни в коем случае не хотела покидать теплое место.
Появление на своей территории матери Бадрана и арахниды соседнего Клана говорило о многом. Например, о том, что скоро гарем будет распущен. А арахнид сам станет частью чьего-нибудь гарема. Хаппирами улыбнулась собственным мыслям и потянулась на подушках. Как раз в этот момент в гостиную и вошли Бияра с Капту.
Наложницы синхронно поднялись и поклонились, как того требовал паучий этикет. Главная самка черного Клана улыбнулась. Даже такая крохотная иллюстрация собственной власти тешила самолюбие Бияры.
— Светлого неба. И пусть Рартор благословит ваш день. — Снисходительно кивнула Бияра.
Капту улыбнулась и внимательно осмотрела присутствующих. Сейчас ее мало интересовали сами наложницы. Арахнида пыталась хотя бы на глаз определить уровень благосостояния будущего супруга. И на что она вообще может рассчитывать после заключения брака.
— Здесь все? — Поинтересовалась Бияра у одного из младших смотрителей. — Я не вижу лирийку. Как ее зовут?
Алия давно жила в гареме. Именно она считалась главной фавориткой Бадрана. И арахнида боялась, что именно из-за нее свадьба может не состояться. Нужно было оценить риски и предложить наложнице что-то, ради чего та откажется от своего места в гареме. Или просто не станет мешать Капту. Но девушки на месте не оказалось.
— Ее увела охрана. — Сообщил слуга.
Все присутствующие в гостиной, кроме нескольких пауков, посмотрели на слугу.
— Она что-то натворила? — Поинтересовалась Бияра.
— Не знаю. Сейчас с рией беседует господин. Распоряжений на ее счет не было.
— Ничего она не натворила. — Фыркнула одна из наложниц. — Это же Алия.
— Ты что-то знаешь? — Улыбнулась Бияра.
Капту напряглась. В отличие от Черной арахниды она не знала, как себя правильно вести со всеми этими девицами. Все, что оставалось Капту, молча злиться.
— Нет. Но Алия любимая наложница Бадрана. Он ей простит все. Даже если она решит оторвать лапы всей прислуге гарема.
Наложница с короткими черными волосами и курносым носом закатила глаза. Она ненавидела Алию, за то что та чаще других бывает в спальне господина. А она, Арика, фактически один на один с арахнидом была лишь однажды. И тогда это была ее личная инициатива. Не проникти она в тот вечер в купальни и этого бы не случилось.
Во всех своих несчастьях на любовном фронте Арика винила именно лирийку. Но если бы кто-нибудь попросил ее сказать, в чем та перед ней провинилась, ответить она не смогла. Это был тот вид ненависти, который зарождается с первого взгляда. И его нельзя объяснить ничем.
— А мне кажется, что время вашей Алии давно прошло. — Вступила в диалог зеленокожая Гамая.
— Ты о чем?
— О том, что у вашего господина появилась новая фаворитка. Или все ослепли?
Шухта смотрела прямо на Капту. Арахниде этот взгляд не нравился. Под ним она чувствовала себя жалкой букашкой. Для себя она сделала пометку, избавиться от этой наложницы сразу, после того, как Бадран даст согласие на брак.
— И кто же эта счастливица? — Бияра внимательно осмотрела наложниц в поисках нужной девушки.
Под тяжелым взглядом арахниды все опускали глаза в пол. Все, кроме Гамаи.
— Кто же его знает? — Пожала плечами зеленокожая наложница. — Он не выпускает ее из своих комнат. И запрещает к ней заходить.
Бияра после этих слов скривилась. Капту побледнела.
— Приведите рию. — Обратилась Бияра к слуге.
— Нам запрещено приближаться к наложнице. Только личная охрана наследника может входить в его покои.
— Она живет в комнате моего сына?
Слуга осторожно кивнул. Гамая победно улыбнулась. Она добилась своей цели.
Дарина
Первым препятствием, с которым столкнулась в новом мире, как ни странно, оказалась сантехника. Балалайке пришлось подробно рассказывать, как пользоваться ионной кабиной, что здесь предназначено для чистки зубов и почему нет полотенец. Обычных мать его полотенец! Почему-то именно отсутствие этого предмета меня расстроило больше всего.
«Зачем эти тряпки после ионизатора?» — Не разделял моих страданий голос в голове.
Отчасти он был прав. Надобности в полотенце просто не было. Мне хотелось просто во что-то укутаться. Как дома, после ванной. Поэтому и сокрушалась.
Вторым этапом страданий стал гардероб. Конечно, в моем случае капризничать не стоило. Но выдрать руки тому, кто это подбирал, захотелось. Искренне понадеялась, что инициатива шла от сотрудников местного гарема, а не от его непосредственного владельца. На стуле лежало два комплекта. Прозрачное платье и не прозрачный комбинезон. Но облегающий так, как ни одной поклоннице фитнесса и не снилось.
«Наверно, здесь есть гардеробная» — очень осторожно заметил Балалайка, когда я натянула на себя комбинезон.
Платье даже мерить не стала. Просто от того, что взяла прозрачную ткань в руки, почувствовала себя голой.
«Может, это как-то вместе нужно надевать?»
«Во мне нет программного обеспечения, отвечающего на этот вопрос»
«Ладно. Давай поищем шкаф»
Шкаф в комнате действительно был. Точнее не шкаф, а полноценный гардероб. Он был спрятан за деревянной панелью. Точнее, я думала, что панель деревянная. Пока не прикоснулась к гладкой поверхности.
«Руку выше и правее» — командовал голос, к которому я уже успела привыкнуть.
Стена пошла мелкой рябью. А потом, то ли упала, то ли растворилась. Все это произошло так быстро, что даже не успела понять, как это произошло. Потом воровато оглянулась. Честно, испугалась, что сейчас ворвется охрана и накажет за испорченное имущество. Никто не ворвался.
«Гардероб»
Осторожно шагнула внутрь. Ничего не произошло. Там действительно был гардероб. Мужской и очень разнообразный. Рубашки, пиджаки, что-то напоминающее мундиры, и даже, несколько шуб. Натуральных шуб. Пушистых, как папа япи. И нелепых как этот же зверь.
«Давай ограничимся рубашкой. Надеюсь, хозяин гардероба на меня не обидется»
«В записке не было запрета на использование вещей. Формально можно воспользоваться всем, что здесь находится»
«Так ты у нас еще и юрист?»
«Базовые правовые нормы заложены с систему»
Правовые нормы, это хорошо. Взяла с полки что-то напоминающее тонкую рубаху. Широкого кроя, с резинками на рукавах, изумительного черного цвета. Рыжие волосы на темном шелке смотрелись особенно эффектно. С обувью, к счастью, проблем не возникло. Что-то закрытое, похожее на носки с тонкой подошвой идеально село по ноге.
«Зеркало?»
«Нет. К этому я пока не готова»
Смотреть на себя в зеркало пока не хотелось. Казалось, что после этого, пути назад уже не будет. Чисто технически, его и так не было. Но принять этот факт я была не готова. И полноценно встретиться с новым миром, тоже.
План на ближайшие пару часов был прост: дождаться хозяина этого богатства. А потом уже решать, что делать. Раз он не убил япи, значит, не все безнадежно. По крайней мере, хотелось в это верить. А потом, возник другой вопрос. Более практичный.
«Как я пойму, что от меня хотят? Я же не знаю языка»
«Базовые знания языков рий Мират заложил вам базовые знания самых распространенных языков этой системы. Остальные придется выучить. Если понадобится»
«Значит, я смогу разговаривать на паучьем? Или как он называется?»
«Паучьего языка не существует. Арахниды нижней ветви общаются с помощью ударов разной частоты и громкости. Арахниды верхнего порядка разговаривают на Аратонском диалекте. Его знания загружены в базовой программе»
«То есть, я смогу на нем разговаривать?»
«Конечно. Мы сейчас разговариваем именно на этом диалекте. Земных языков я не знаю»
«Потрясающе» — если бы также просто можно было выучить английский на Земле, то давно бы уехала жить куда-нибудь в Калифорнию. — «А как общаются те, кто прилетает к нам из космоса?»
«Учат нужные диалекты. Это одно из условий получения разрешений на посещение закрытых планет. Уровень сахара в крови упал до критических отметок. Нужно срочно поесть»
Поесть и правда, не помешало. Я подошла к столу, следуя подробным инструкциям Балалайки подняла крышку подноса и посмотрела туда, где спал япи. Все, что указывало на присутствие малыша, был небольшой холмик в центре кровати. Если не знать, где он спит, заметить невозможно.
И буквально через секунду дверь в спальню открылась. Только вошли внутрь не охрана, и не предполагаемый хозяин гарема, а две женщины в сопровождении двух гигантских пауков. Стоит ли говорить, что желание есть пропало. Один вид мохнатых лап испортил аппетит.
Гамая
Гамае было интересно посмотреть на ту, которую Бадран так усердно прятал от посторонних. Любопытство пришлось засунуть подальше. Она осталась на своем месте. Понимала, если арахнид узнает, что она спровоцировала грядущий скандал, дверь в его спальню будет закрыта навсегда. Был риск, что кто-то из прислуги или наложниц доложит своему господину о произошедшем. Но как показывал опыт, мало какой самец станет вникать в причины конфликта. Поэтому шухта решила рискнуть.
Почти все в этой гостиной поняли, чего пыталась добиться новенькая. И никто не собирался ее останавливать. Хаппирами чуть не мурлыкнула от счастья. Ей не пришлось самой марать лапы в очередной интриге. Как и остальным.
Капту
Та, которую прятал арахнид, оказалась не такой, как рия себе представляла. Вместо вызывающего наряда, широкая рубаха, лицо красивое, но не тронутое макияжем, как это принято у наложниц, полное отсутствие украшений. Только рыжие волосы разливались по плечам жидким золотом.
Увидев их, девушка никак не отреагировала. Разве что брезгливо поморщилась при виде гостей. От такой наглости у Капту затряслись руки. Ей срочно захотелось оскорбить или хоть как-нибудь унизить наложницу.
— Встань! — Приказала Бияра.
От такого тона будущей свекрови Капту самой захотелось еще раз встать. Теперь она поняла, что мать имела в виду, когда говорила про правильно отданные приказы и силу в голосе. Наложница на приказ никак не отреагировала. Бросила быстрый взгляд на кровать, потом посмотрела на няньку, еще раз поморщилась и сказала:
— Доброе утро.
— И что он нашел в этом заморыше? — Капту сказала это быстрее, чем успела подумать.
Арахнида не ожидала никакого ответа на свой вопрос. Просто хотела увидеть, как эта мелкая шлюха будет краснеть и опускать глаза в пол. Но Дарина не могла себе позволить подобной роскоши. Все мысли землянки сейчас были сосредоточены на двух крупных пауках. Дарина напряглась. Девушка пыталась одновременно контролировать дыхание и не свалиться и яму панического припадка. Адреналин бил в вески, пальцы начали подрагивать от ужаса.
Нападку незнакомки Дарина даже всерьез не восприняла. Просто мозг, находящийся в паническом состоянии, уцепился за брошенную фразу как за якорь.
— Грудь, третьего размера. Вы же все плоские, как стенки.
А дальше, все произошло так быстро, что Дарина даже не поняла масштаб катастрофы. Капту с криком бросилась вперед. Землянка, не долго думая, схватила поднос и запустила его прямо в взбесившуюся арахниду. Горький шоколад, паштет и что-то похожее на кашу грязной смесью стекало с лица на платье Капту. Еще через секунду Дарину схватили под руки и куда-то потащили. Девушка не сопротивлялась.
Дарина
Как произошло, что этот поднос полетел в девицу, не поняла. Сработали рефлексы. Откуда эти рефлексы взялись, не знаю. Возможно, просто инстинкт самосохранения. Или стресс. Или побочный эффект от Балалайки. Не каждая сможет смириться с вечно болтающим существом у себя в голове. Или виноваты огромные пауки.
Охрана среагировала моментально. Меня подхватили под руки и куда-то повели. Я не сопротивлялась. На самом деле, я бы с удовольствием покричала и побрыкалась. Но в комнате спал япи. Малыш не проснулся. И мне откровенно было страшно, что кто-нибудь его обнаружит. Оставалась призрачная надежда на то, что хозяин гарема придет раньше, чем Моль убьют взбешенные пауки.
Шли долго. Один коридор менялся другим. Не самый лучший вариант знакомства с новым миром. Иногда нам по пути попадались девушки — наложницы. Обитательницы гарема произвели на меня такое яркое впечатление, что все остальное, включая интерьер дома, меркло на их фоне. Это было похоже на бесконечный маскарад. Среди любовниц арахнида оказались женщины всех форм, расцветок и конфигураций, на которые только была способна фантазия. С розовой, синей, фиолетовой и даже зеленой кожей. У кого-то торчали меховые уши, кто-то хвастался клыкастой улыбкой, а одна, даже, змеиным хвостом. От созерцания последнего я чуть в обморок не грохнулась. Как русалка, только змея.
— Сюда ее!
Рыкнул кто-то из охранников. Перед глазами все плыло. Взгляд не фокусировался. Как оказалась в темной комнатке не поняла. Под потолком было круглое окошко. В углу стояла узкая кровать и низкий столик с водой.
Два огромных мужика вошли внутрь, закрыли за собой дверь, и мне стало страшно. Что со слабой женщиной могут сделать эти монстры, думать было страшно. Я старалась не думать. Не получалось. Мысли жужжали в районе висков. Вспоминались фрагменты из документальных фильмов про секс рабынь. Неприятные фрагменты. Порадовалась, что успела стащить рубашку.
К счастью, мужчины как остановились возле двери, так и остались рядом с ней. Никто не двигался. И даже не смотрел в мою сторону. Минут через пять успокоилась, села на кровать и начала чего-то ждать. Непонятно чего.
«Это северное крыло дома» — сообщил голос.
«У тебя есть план здания?»
«Нет. Планировка гаремов всегда одинаковая. Отличается только внутренняя отделка и количество помещений»
«Если отличается количество помещений, то и планировка будет другая»
«Все гаремы строятся по единым правилам. Верхние уровни, помещения в которых мы жили. Это комнаты хозяина гарема. Средние уровни отведены под спальни наложниц. Два нижних этажа — общие гостиные, купальни, залы приемов. Под землей комнаты наказаний»
«Мы под землей?»
«Да»
«Чудно»
Что делать с выданной информацией я не знала. Нужно было отвлечь внимание охраны. И как героиня какого-нибудь фильма, отвлечь охрану и сбежать. Но, я не была героиней фильма. И что делать с охраной и куда бежать не знала. Хотелось просто лечь и снова уснуть. Сделать вид, что ничего не случилось. Чтобы окончательно не провалиться в омут собственных переживаний, начала изучать тюремщиков.
Внешне, эти двое были похожи на людей. Очень крупных и сильных людей. Чтобы рассмотреть лица мужчин, пришлось задрать голову. Если бы не странные глаза, с красными зрачками, их можно было бы назвать красивыми.
Они были похожи, как братья. Только, один чуть выше. Тот, что стоял справа. И черты лица у него были мягче. Не такой острый нос, правильный подбородок и брови, оформленные идеальной дугой. Второй на пару сантиметров ниже ростом. Но чуть шире в плечах.
— Тебя как называть? — Один из мужчин, тот, что выше, смотрел на меня в упор.
Хотелось ответить что-то в стиле «никак». И язык показать. И ногой топнуть. Сдержалась. Чтобы не выглядело совсем уж по-детски.
— Дарина.
— Молчи, когда рий придет.
«Рий — это общепринятое обращение к вельможе. Высших еще называют арх»
«А почему они своего хозяина так не называют?»
«Ответа на этот вопрос в моей программе нет»
Кивнула. Кивала в ответ Балалайке. Но охрана приняла это на свой счет. Тот, что был ниже ростом, оперся спиной о стену, расставил ноги на ширине плеч и заложил большие пальца рук за ремень. К горлу подступил тяжелый ком. Плохой знак. Это был очень плохой знак. Захотелось прижать колени к груди и забиться в угол. Тут же в мозгу всплыло, что арахниды презирают слабость.
— Не перечь ему. Сделай что скажет.
— Если выгонит из гарема, я тебя к себе заберу. — «Обрадовал» второй страж.
Это был как раз тот случай, когда я не знала, что опаснее, возражать неизвестному рию или сменить гарем. На всякий случай, осмотрела комнату на наличие тяжелых предметов. Ничего подходящего под рукой не оказалось.
— Или я. — Поддакнул второй и провел языком по узким губам.
Это было последнее, что он успел сделать. Уже через секунду один из охранников пошатнулся. А еще через мгновенье завалился на друга. Сверху послышался знакомый «мяфк». Второй мужчина закатил глаза и упал на пол. Из дыры в потолке появилась растерянная мордочка япи.
Малыш завертел головой и, убедившись, что никого опасного рядом нет, приземлился мягкой попой прямо на лицо одного из тюремщиков.
— Мяфк!
— Никогда не думала, что так буду радоваться кому-то.
Япи улыбнулся и закрыл лапками мордочку, словно стеснялся. Одним словом, не боевой арахнид, а мохнатая кокетка.
— Ты как сюда попал?
Зверь поднял лапку вверх. Дыра в потолке была ровно того размера, чтобы туда поместилась некрупная женщина. Или огромный паук.
«Вентиляция» — сообщил Балалайка.
Бадран
Мать висела под потолком. Черная арахнида пыталась перейти в боевую форму и разорвать кокон. Ничего не получалось. Подарок Ярда блокировал оборот самки. Рядом с ней кричала и рассыпалась в угрозах Капту. Песчаная шлюха изрыгнула из своего маленького рта столько проклятий, что можно было ее уже убить. Без суда и угрызений совести. Ее радость, что сейчас она мало меня интересовала. Все внимание было приковано к экрану. Я наблюдал, как из моего дома сбегает маленькая землянка.
— Мы можем ее остановить. — Заикнулся Сарх и сразу затих.
Дарина добралась до ювелирной комнаты. Ввел в систему код безопасности. Чтобы не сработала сигнализация. Здесь я хранил «подарки» для наложниц. Понадеялся, что девушка возьмет пару украшений. И этого ей хватит на первое время. Но вместо колей и серег, девушка взяла несколько платежных карт для прислуги. И немного наличных денег. Совсем мало, даже по меркам рабочих спутников Рартора.
— Узнай, какие карты она взяла. — Обратился к секретарю.
— Оповестить законников о краже? — Спросил Жам и тут же заткнулся. Видимо, посмотрел на Сарха.
— Оформи их на прию Черного Клана и подключи к моему счету.
Секретарь побледнел. Капту извергла из себя очередное ругательство. Мать зашипела:
— Ты в своем уме?! Наложница не может стать первой самкой гнезда!
— Наложница? — Сложил руки на груди и приподнял бровь. — Разве ты слышала, чтобы она просилась в гарем? Или я ее принимал в свой дом?
— Не разыгрывай спектакль Бадран! Все Кланы видели, как Сарх подарил тебе наложницу!
Смотритель выпрямился. Он так делал всегда, когда волновался.
— Наложницу? Чем вы смотрели, Бияра? Сарх подарил мне медицинскую капсулу. Арахниды не принимают в дар разумных. Или ты считаешь, что я нарушил наши законы?
— Она жила в гареме!
— Она жила в моих комнатах. Они не относятся ни к гарему, ни к наложницам. Кажется, именно там ты напала на мою невесту? А, Капту?
— Мои братья….
— Твои братья скоро за тобой приедут. — Успокоил «невесту». — А твоя мать выплатит компенсацию, за нападение на наследницу Черного Клана!
— Бадран! — Бияра повысила голос. — У тебя есть последний шанс все исправить!
Пока арахнида рассыпалась в угрозах, моя девочка, пряча за пазухой япи, вышла в сад. Стоило ей выйти на улицу, пауки спрятались. Чтобы не напугать Дарину и ее питомца. А я открыл контакт Ярда. Друг ответил почти сразу.
— Не говори, что уже соскучился! Так быстро? Или тебя снова нужно спасти от песчаной прилипалы? Ты только скажи!
— Любые наложницы взамен на услугу.
— И даже лирийку отдашь?
— За нее еще и приплачу.
— Фу, Бадран! Как тебе не стыдно? Чего надо?
— Перевезти ее на какой-нибудь спутник Рартора. — Отправил другу изображение Дарины и ее координаты. — У нее япи детеныш. Пауков и арахнидов в обороте быть рядом не должно. — Ярд скептически хмыкнул. — И накормить.
— Отправлю за наложницей Мафу.
— После того, как Дарина будет в безопасности.
— Дарина, значит.
— И про меня ни слова.
Дарина
Балалайка утверждал, что туннели под потолком, служили чем-то вроде вентиляционных шахт. Я не знала, как выглядят эти шахты. И может ли в них пролезть человек. Но подозревала, что Балалайка просто врет. И шахты, были не шахтами. А переходами для пауков. Я ползла и молилась, чтобы никого не встретить. Япи вцепился мне в волосы и что-то пищал. Или маршрут подсказывал. Разбираться с малышом решила потом. В более спокойной обстановке. Полностью сосредоточилась на перемещении.
«Направо» — командовал мой виртуальный помощник. — «Выход через два поворота»
«И куда мы выйдем?»
«Хранилище»
«Какое хранилище?»
«Гарема»
«И зачем нам в хранилище?»
«Деньги!»
В отличие от меня, Балалайка умел думать. У меня это получалось плохо. У меня даже мысли не возникло о том, что нужно хоть как-то позаботиться о деньгах. И вообще, о хоть каких-нибудь материальных благах. Стыдно сказать, но почти за два дня пребывания в гареме, я даже в окно не посмотрела ни разу. Оставалось только догадываться о том, какая там за окном погода.
Минут через пять, ободрав руки и больно ударив коленку, спрыгнула в большой комнате. Она и правда напоминала хранилище. Прежде чем начать двигаться осмотрелась. К счастью ни сигнализации, ни охраны здесь не было. Только полки с ювелирными украшениями. Какие-то меха и карточки, отсортированные по цветам.
«Рары»
«Что такое рары?»
«Деньги. На Земле это называют «нал» или «кэш», если верить твоим воспоминаниям»
«А цвет, это номинал? Как их различать?»
«Черные карты — для прислуги нижней ветви, серые высшей прислуги, красные для управляющих, золотые для наложниц»
А потом я прослушала целую лекцию о том, как этими карточками пользоваться. Кэш оказался не совсем кэшем. Работали карточки также как привычная банковская карта. С той лишь разницей, что квадратики не пополнялись. Работодатель зачислял на них какую-то сумму. И работник пользовался картой, пока не обнулял счет. Как правило, на таких карточках лежал заработок за семь недель. Пластики были не именные. Их ни за кем не закрепляли. И никто не отслеживал. Так говорил Балалайка.
Не успев подумать, взяла несколько серых карточек. На первое время должно было хватить. Впрочем, проверить наличие на них хоть каких-нибудь средств было невозможно. Украшения брать не стала. Побоялась.
Я не была экспертом в ювелирных делах. В прошлой жизни даже в ювелирные магазины не заходила. Но догадаться о стоимости даже самого скромного колечка в этой коллекции было не сложно. Подумала еще с минуту и достала еще одну карточку. На всякий случай. А потом на глаза попалась коробка с монетами.
— Что это? — Спросила уже вслух. Япи, устроившийся на моей макушке, зашевелился.
«Обменные жетоны. Их отдают продавцу за товар или услугу. В гареме ими почти никогда не пользуются. Они хранятся для управляющих. Бытовые расходы»
Бытовые расходы мне тоже предстояли. Нашла что-то похожее на мешочек. И щедрыми горстями отсыпала себе жетонов. В надежде какое-то время продержаться. Пока разберусь, как жить дальше.
«Выводи нас отсюда»
Скомандовала Балалайке и засунула япи под рубашку. Он, конечно, мог за себя постоять в этом царстве пауков. Но не хотелось оставлять после себя жертв.
В этот раз дорога заняла чуть больше времени, чем по шахтам. Выходить решили через парадную дверь. Как утверждал мой «воображаемый друг», в это время дня пауки предпочитали прятаться в доме. И почти никогда не сидели в основных коридорах.
Наложницы тоже днем старались избегать лишних телодвижений. Предпочитали проводить время в купальнях с прохладной водой. Особенно те, что относились к змеям или жили на ледяных планетах.
Звезда Рартора мягким теплом жителей планеты не баловала. Либо жгла так, что все живое горела в адовом пламени. Либо наоборот, заставляла планету покрываться ледяной коркой. В общем, здесь бы не помешала моя любимая сумка. Там, вместе с ноутбуком легко уживались SPF и крем «Морозко». Причем, жила эта парочка вместе круглый год и кочевала из одной сумки в другую.
По пути к выходу никого не встретили. Как и обещал искусственный разум. Это было необычно. И, на мой взгляд, неправильно. Как будто кто-то просто давал мне уйти. Эти мысли гнала прочь. Успокаивала себя тем, что даже если подозрения верны, это даже к лучшему. Наложница из меня все равно плохая. А так, хоть не буду нервы мужику зря расшатывать. Ему еще вон, с проделками япи разбираться придется.
Стоило приоткрыть тяжелую дверь, как в глаза ударил яркий солнечный свет. Инстинктивно зажмурилась и сделала шаг назад от неожиданности. Потом вспомнила, что возвращаться нельзя. Как только найдут отравленных малышом япи охранников, мне придется долго объяснять, что произошло в камере. Собралась с духом и вышла.
— Привет, новый мир! Будь ты неладен!
Ярд
Красный арахнид ждал недалеко от поместья друга. Бадран дал ему доступ к системе наблюдения. Теперь он мог наблюдать за перемещениями наложницы и «случайно» столкнуться с ней в подходящем месте. Так, чтобы не вызвать у девушки подозрений.
Зачем это было нужно арахниду, Ярд не знал. Сейчас им двигало только одно желание, получить розовокожую Ражу. И ради этого он был готов выполнить любые капризы друга.
Ярд давно избавился от традиционного гарема. У драконов подобное явление считалось непозволительным. Когда на одну самочку приходилось по семь самцов, наслаждаться прелестями гарема было настоящим кощунством. Как и огненные, Ярд привык свои мужские потребности удовлетворять в домах любви на соседних планетах.
Сначала, это было для него дико и почти неприемлемо. Но потом арахнид вошел во вкус. И даже понял прелести подобного отдыха. Выбор самок больше, а расходов и головной боли в разы меньше. Не нужно исполнять чужие прихоти, содержать штат дополнительной прислуги и быть судьей в постоянных женских конфликтах. Ни одна самка этого не стоила, думал Ярд, пока не увидел Ражу.
Мягкая, розовокожая рута поразила арахнида в самое сердце. Он с трудом сдерживался, чтобы не попробовать перекупить девушку прямо там, на Восхождении. Или воспользоваться древними правом «слепого мена». Но Ярд сдержался. И, как ему самому казалось, не прогадал.
Мужчина довольно улыбнулся своим мыслям. Как раз в этот момент на узкой дороге появилась женская фигурка. Ярд внимательно посмотрел на незнакомку и сверился с картинкой, которую прислал Бадран. Это была она, наложница, вырвавшаяся из паутины черного наследника. Или, угадившая в нее. Ярд склонялся ко второму варианту. А вот Дарина хотела верить в первый.
Девушка неуверенно шла вперед. То и дело оглядывалась на поместье. Ждала, что вот-вот оттуда выскочит огромный паук и придется спасаться бегством. Бежать Дарина не могла. Было слишком жарко для бега. А еще мешал япи. Ему тоже было жарко. Зверь не оставлял попыток найти максимально прохладное место на теле девушки. Из-за этого ей приходилось останавливаться. Чтобы зверь не шлепнулся на пол.
Ярд выждал еще несколько минут, подождал пока Дарина не подойдет достаточно близко, чтобы поднять свой двухместный шатл в воздух.
Бадран
Внимательно наблюдал, как друг пытается уговорить девушку сесть в шатл. Землянка сомневалась. Недоверчиво оглядывалась по сторонам. И старалась держаться от настойчивого арахнида на расстоянии.
Часть меня торжествовала. Ярд ей не понравился. А значит, не придется делить маленькую прию с другом. Вторая часть, пыталась сдерживать ревнивую натуру. Напоминала, что рядом с Ярдом девушка будет в безопасности. Хотя бы какое-то время.
Друг обаятельно улыбался, активно жестикулировал, иногда смеялся и показывал пальцем вверх. Я не слышал, о чем он говорит. Но по жестам не сложно было догадаться. Землянка сдалась минут через пятнадцать. Помогли уговоры Ярда, или девушка сама поняла, что воспользоваться помощью незнакомца будет не так опасно, как идти пешком, я сказать не мог. Но выдохнул с облегчением, когда увидел прию на пассажирском сидении шатла.
Звезда Рартора не щадила никого. Еще пара часов и температура на поверхности планеты достигнет восьмидесяти градусов. А на маленькой землянке даже защитного комбинезона не было. Выжить в таких условиях — чудо. Оставалось надеяться, что в закромах у Ярда найдется подходящая одежда. И он сможет убедить девушку перебраться на один из спутников Рартора. Подальше от Кланов, матери и сжигающей звезды.
Пока девушка металась, метался и я. Хотелось выскочить из кабинета и забрать ее домой. К себе домой. Закрыть в спальне и никуда не выпускать, пока Сарх не разгонит гарем. Любой нормальный арахнид так бы и поступил, выбрав прию. Но я знал историю каранита и сдерживал инстинкты. Не хотел повторить судьбу Маркуса. Лера не согласилась быть с тем, кто ее похитил и изнасиловал. Вряд ли моя маленькая землянка поступит иначе.
Сарх утверждал, что девушку никто не трогал. Она просто потеряла сознание. Легко перенесла перелет. И, судя по данным капсулы, процесс ускоренного обучения тоже прошел легко.
Несмотря на это, решил не рисковать. Отпустить девушку «на свободу» и познакомиться с ней в другой обстановке. Были в этом плане и свои риски. Например, я мог просто не понравиться землянке. Или понравится кто-то еще. Или, как это случилось с Маркусом, она встретит своего истинного. Вариантов было много. И их все я пытался игнорировать. Как только шатл Ярда поднялся в воздух, отключил наблюдение. Бияра со своей протеже продолжали висеть под потолком и ждать, когда их заберут. В кабинет вошел Карим.
Арахнид поклонился, спрятал руки за спину и недоверчиво посмотрел на бывшую главу Черного Клана.
— Докладывай.
— Делегация Песчаного Клана уже в пути.
— Прекрасно. Проводи в северный павильон, как только явятся. А ее, — показал пальцем на мать, — отдашь мужьям. С этого дня, никого из посторонних на территорию поместья без согласования не пускать. И передай Аясу все видеозаписи из особняка в праздник Восхождения. Я хочу знать, кто принес в мой дом япи.
Карим поклонился. Еще раз бросил тревожный взгляд на арахнид и ушел. А я посмотрел на Сарха. Смотритель сделал шаг вперед. Последние сутки дались ему нелегко. Глаза то и дело вспыхивали красным. Губы растрескались. Руки подрагивали. Но он по-прежнему старался держать лицо. Как и всегда.
— Подготовь Ражу.
— Привести наложницу в вашу спальню?
— Привести наложницу с вещами и откупом в главную гостиную. Ее заберет Ярд. Выдели полное трехмесячное содержание и три ювелирных комплекта.
Сарх кивнул. Глаза Капту недовольно расширились. Арахнида стала напоминать горную личинку сури. Я уже и забыл, насколько уродливыми могут быть песчаные пауки. Волосы Капту начали трансформироваться тонкие, полупрозрачные пластины. На подбородке появился едва заметный пух. Шея вытянулась.
Капту злилась. А я получал какое-то извращенное удовольствие от вида ее унижения. Мне хотелось мстить. Разорвать эту тварь на части, вместе с Биярой. За то, что посмели покуситься на прию. За то, что явились в мой дом без разрешения. За то, что посмели наводить здесь свои порядки. Сдерживало от необдуманных поступков только осознание того, что сейчас во мне бушуют инстинкты.
Дарина
— Есть хочешь?
Мужчина, не дожидаясь ответа, достал из кармана что-то, напоминающее шоколадку и сунул мне в руки.
— Только зверя своего этим не корми. Ему нельзя. Так как тебя зовут?
— Дарина.
Шоколадка оказалась не шоколадкой, а куском сухого мяса. Соленый, перченые и безумно вкусный снек таял во рту. Или я была такой голодной, что была готова с радостью съесть любую гадость.
— Красивое имя. — Улыбнулся мужчина. — Меня Ярд зовут.
— Вы арахнид?
«Нельзя задавать такие вопросы» — пробухтел Балалайка. И был полностью прав.
— Не похож?
Новый знакомый широко улыбнулся, а я пожала плечами. Как должен выглядеть высший арахнид я не знала. Точнее, я знала, что они похожи на людей. Но на этом все мои познания закончились.
— Я из Красного Клана.
Внимательно посмотрела на мужчину. Он выглядел лет на двадцать пять, или тридцать. Впрочем, я знала из слов Балалайки, что он был гораздо старше. В двадцать пять представители этой расы больше походили на подростков, чем на взрослых мужчин.
— А ты, какой расы? Прости, не могу определить.
«Скажи курти»
«Кто это?»
«Если верить твоим воспоминаниям, эта раса ближе всего к оборотням»
«Но я не оборотень»
«Курти без зверя изгоняют с планеты. Арахнид поверит»
— Так кто ты? — Настаивал Ярд.
— Курти.
— Курти? — Удивился мужчина и внимательно посмотрел на меня. — Здесь? Как тебя отпустила стая? В дом арахнида!
Мышцы спины свело спазмом, в желудке все похолодело от собственного вранья. Но назад пути не было.
— Я не могу оборачиваться.
Тяжелый ком застрял в горле. Руки сами по себе задрожали, мясной брусок упал на колени.
— Прости. — Мужчина выдохнул. — Я не знал. Но, это тоже неплохо. Зато ты не зависишь от стаи. Куда тебя отвезти?
Ярд
Дарина, сидя в тесном шатле, инстинктивно пыталась отодвинуться от арахнида. Ярд искоса наблюдал за девушкой. Принюхивался, прислушивался. Зверя в ней действительно не было. Определить, из какой стаи была загадочная Дарина, у мужчины тоже не получалось. Обычно курти метили потомство запахом. Даже в гуманоидной форме от них разило соответствующим стае ароматом: шерсть, псина, запахи кранских лесов или падалью. От Дарины пахло только льдом. Свежим морозом и чуть-чуть мятными зарослями. Он бы сказал, что девушка принадлежит к снежным кошкам. Но ярко-рыжие волосы и запах мяты опровергали эти предположения. «Возможно полукровка» про себя предположил Ярд. Это могло объяснить отсутствие зверя. И отказ стаи от детеныша.
Дарина чувствовала интерес арахнида. Но старалась ничем себя не выдавать. Она сосредоточилась на пейзажах чужой планеты. С первого взгляда Рартор был похож на мертвую планету. На сотни киллометров не было ничего, кроме раскаленных скал. Даже желтого песка, как в пустыне, здесь не было. Только скалы и горящие скальные плато. Про себя Дарина думала, что как-то так их предки должны были представлять себе ад. Но вдруг, среди огненных камней появлялись города. Они не были похожи на привычные земные мегаполисы. Не было там стекла, бетона и бесконечной зелени. Только серый и белый камень. Украшали улицы разноцветные статуи, вывески и цветные витражи. По крайней мере, так казалось Дарине.
А еще, она видела огромных пауков, свободно гуляющих по городским улицам вместе с людьми. Точнее, вместе с арахнидами. С такой высоты они больше напоминали разноцветных муравьев, хаотично перемещающихся по своим делам. У девушки свело желудок, от мысли, от количества пауков на квадратный метр. На всякий случай Дарина спрятала япи под рубашку. Чтобы зверь не испугался и не вырубил их единственного пилота.
Подлетев ближе, шатл Ярда попал в плотный городской поток. Дарина старалась не глазеть по сторонам, чтобы не привлечь к себе лишнего внимания. А еще, ей было страшно. В каждом пассажирском шатле ей чудилась полиция или кто-то, кто должен был вернуть ее в гарем Черного Арахнида.
— Придется потерпеть. — Подмигнул Ярд. — Здесь всегда в это время тесно.
Дарина, как опытный водитель, помнила все прелести столичных заторов. Она умела ждать и мастерски их объезжать. Здесь, вися над городом пауков в воздушной магистрали, она видела с десяток вариантов объезда. Но Ярд, почему-то продолжал висеть в очереди.
Справа их подпирал малиновый кар. Дарина сразу поняла, это была городская модель. Небольшой размер транспортного средства и краснеющий от жары пилот, намекали на то, что перемещаться на далекие расстояния в этом корыте невозможно.
А вот налево девушка старалась не смотреть. Черным шатлом управлял паук. С худым телом, длинными тонкими лапками и тремя парами глаз. Подобных монстров Дарина представляла когда читала Кинга. И никогда не думала, что фантазии могут превратиться в реальность.
Ярд чувствовал ее страх. Внешне это никак не проявлялось. Со стороны можно было подумать, что девушка просто скучает в пробке. Но арахнид слышал, как ускорилось сердцебиение пассажира. И в нос ударил резкий запах адреналина.
— Что ты собираешься делать на Паре? — Спросил Ярд, пытаясь отвлечь девушку от города.
— Жить. — Дарина в упор посмотрела на арахнида и тому стало немного неловко. — По крайней мере, первое время. Найду жилье, устроюсь на работу.
— Почему Пара? Это не самый удачный спутник Рартора. На Тари будет больше вариантов хорошо устроиться.
— На Паре не живут пауки. — Дарина поджала губы и указала на бугор под рубашкой. — Не думаю, что на Тари будут ему рады.
Ярд подумал и кивнул. Девушка погладила копошащегося за пазухой зверя.
— У меня друзья будут залетать на спутник. Если хочешь, они будут не прочь помочь юной сеи.
— И сколько будет стоить их помощь? — Дарина недоверчиво прищурила глаза. Ярд чуть не оскорбился от такого недоверия.
— Просто помогут добраться. — Широко улыбнулся арахнид. — Им все равно туда нужно. Соглашайся.
— Арахниды?
— Драконы.
Дарина
Драконы мне представлялись чем-то более безопасным, чем пауки. По крайней мере, в книгах это выглядело почти безопасно. Не считая вредного характера и склонности к накопительству.
— Не все там драконы. Еще ирлинги есть. Но япи они не боятся. Так, что скажешь?
Я была склонна согласиться. Но внутренний голос в лице Балалайки громко орал «Нет!». И даже приводил убедительные аргументы.
«Тебя мама не учила, что садиться в космолеты к незнакомым драконам опасно?»
«Сказала бы я маме про космолеты, она бы меня в психушку сдала»
«Твое психологическое и физическое здоровье в норме. Все отклонения находятся в рамках допустимых норм с поправкой на стресс и истощение»
«Спасибо за экспресс диагностику»
«Пожалуйста» — сарказма Балалайка явно не понял. — «Межпланетный экспресс отправляется каждые два часа. Арахниды на Пару добираются частным транспортом или отдельными компаниями, если есть необходимость. Мы с япи будем в безопасности»
«А насильники и воры?»
«В моей базе нет зарегистрированных случаев нападения на самок в данном секторе»
«У меня нет никаких документов. Ни паспорта, ни ID-карты. Даже водительских прав нет»
«Межпланетные перемещения в границах одного сектора не требуют дополнительной личностной идентификации»
— Пожалуй, откажусь. — Мужчина поджал губы.
Мой ответ ему не понравился. Но настаивать, к счастью, Ярд не стал. Со словом «нет» у меня были своеобразные отношения. В прошлой жизни я часто ловила себя на том, что не могу отказать. Часто соглашалась вопреки собственным интересам.
— Тогда посажу тебя на экспресс. И не смотри такими глазами. Мать меня убьет, если узнает, что я оставил беззащитную самку одну в космопорте.
— Твоя мать так трепетно относится к незнакомым сеям?
Ярд страдальчески закатил глаза. Как раз в этот момент поток то ли машин, то ли шатлов тронулся с места. А через минуту начал расходиться в разные стороны. Япи недовольно фыркнул. А я посмотрела в окно.
Бадран
Альтар вышел на связь не сразу. Симаниец явно не хотел со мной разговаривать. Он пошел на контакт только после того, как я пообещал найти его брата и распотрошить его на части.
— Даже не думай Бадран. Я не буду тебе устраивать встреч с Валерией. Мне только разъяренного Асшариха в лаборатории не хватает. Хватит вон Маркуса!
— Как он?
— Кто?
— Маркус.
— Через пару дней придет в норму. Может, тогда и голова у него включится. А не только… — Альтар посмотрел куда-то в сторону, поджал губы, и снова повторил: — даже не проси о встречи с Лерой.
— Я встретил прию. Можешь доложить Асшариху, что арахниды больше не претендуют на его кевали. И Черный Клан отправил подарок дому нага ко дню рождения сына.
Симанианец несколько раз моргнул. Видимо, осознавая услышанное. А потом спросил:
— Тогда зачем ты угрожал моему брату?
— Твой брат привез на Рартор землянку. — Альтар напрягся и сложил руки на груди. — И воспользовался твоей системой ускоренного обучения.
— Допустим.
— Мне нужно знать параметры обучающей программы. Насколько девушка адаптирована.
— Ни насколько Бадран. Ее похитили с родной планеты. Закинули в глубокий космос. О какой адаптации ты вообще говоришь?! И вообще, зачем это тебе?
— Дарина моя прия.
Дарина
Космопорт Рартора не был похож на то, что я представляла себе под этим названием. Избалованная Голливудом, я представляла себе огромным многоуровневым комплексом. Как Дисней Лэнд, только вокзал. Космический вокзал. В моих девичьих грезах там должны были быть магазины, кафе, ресторанчики и инопланетяне разных форм и расцветок. Смесь людей в черном, Нарнии и Диснея.
Вместо этого, я попала в голову несравненного Кинга. Прикольных инопланетян заменяли пауки всех цветов, размеров и видов. Никогда не думала, что эти твари отличаются таким разнообразием. Толстые, как гаремные няньки и тощие, как та тварь, что любит селиться под потолком в ванной. В самом дальнем углу, чтобы его было максимально сложно достать. Но хуже всего были мелкие монстры. Размером с йоркширского терьера. Они бегали группами по пять особей, и заставляли мое сердце прятаться где-то в желудке. И эти групки были везде: на полу, на стенах, под потолком.
Время от времени, я пыталась впасть в состояние панической атаки. К счастью, рядом стоял Ярд. И Балалайка командовал дышать глубже. А еще напоминал про япи, которого нужно было срочно эвакуировать с планеты. Ответственность за меховое создание заставляла как-то держаться. Ровно до того момента, пока я не оказалась рядом с тем, что здесь называли «межпланетный экспресс». Корабль, по форме напоминающий ракету, был установлен на рельсы. Балалайка назвал это взлетной полосой. Я хотела себя ущипнуть и проснуться.
— Твое место А12. Закрытая кабинка. Сможешь даже выпустить зверя.
— Спасибо за помощь.
— Ты как будто с закрытой планеты прилетела. Кто же из сей благодарит самцов за такие пустяки?
Я покраснела. Балалайка отказался объяснять, что происходит. Ярд махнул рукой.
— Ты районы запомнила? И как добраться до жилищного департамента?
— Запомнила.
Ярд
Оставлять самку одну было тревожно. Но перечить желанию Дарины арахнид не рискнул. Чтобы его интерес не выглядел подозрительно.
— Запомнила?
— Спасибо. — Девушка улыбнулась.
Ярд сам на себя разозлился. И протянул девушке жетон с номером пассажирской кабины. Вторая рука арахнида едва ощутимо коснулась девичей спины.
— Я все поняла.
— Тогда вот… — Ярд достал из кармана тонкий браслет.
— Что это?
— А как ты собиралась путешествовать без индикатора личности? Не смотри на меня так. Ты сбежала из дома Черного Арахнида. — Сам того не ожидая выдал Ярд. — Не знаю, что там творится у наследника, раз от него даже неполноценная курти решила сбежать.
Девушка широко распахнула глаза, арахнид понял, что упоминание о расовом дефекте было лишним.
— Прости. В общем, мне плевать, что там у вас произошло. Это индикатор моего дома. Я внес твое имя и расу. Там есть доступ в межгалактическую сеть, координаты для связи, если понадобится помощь. И подробная инструкция по уходу за монстром. — Ярд ткнул пальцем в выпуклость на груди девушки.
— Спа…
— Не благодари. Или садись.
Дарина кивнула. Ярд подождал, пока один из проводников проводит девушку до места и экспресс тронется. Только после этого, убедившись, что рядом никого нет, он набрал Бадрана.
Бадран
— Ража готова?
— Ждет.
— Признайся другу, Бадран. Что нужно было сделать, чтобы от тебя сбежала курти?
— У меня в доме нет курти. И никогда не было.
Ярд замолчал. По напряженному лицу не сложно было понять, о чем он сейчас думает.
— А кто Дарина?
— Она назвалась курти? — Друг кивнул. — И как объяснила свое нахождение на Рарторе?
Красный арахнид коротко пересказал их диалог. Меня начало распирать от гордости за свою землянку. И немного успокоило то, что девушка пользовалась интегрированными знаниями. Не сошла с ума. Не впала в дипрессию.
— Ты дал ей браслет?
— Дал. Она в экспрессе на Пару.
— Почему не на Тари?
— Чтобы не встретиться с таким уродливым арахнидом как ты, друг. Другого объяснения найти не могу. — Ярд широко улыбнулся. Захотелось ему по-дружески съездить по лицу. — И маячок повесил. На всякий случай. Лететь с моими ребятами она отказалась. Какой статус на браслете выставить? Она расплачивалась далами. Кем она работала? Кухарка? Присматривала за гаремом?
— Прия Черного Клана. Так и отмечай.
Ухмылка с лица друга исчезла.
Всех наложниц закрыли по комнатам. В этот раз двери заблокировали, чтобы никто не мог выйти в коридор. Няньки, до этого беспрекословно исполняющие приказы сидели в своих гнездах и никак не реагировали на капризы подопечных.
Гамая ходила кругами по маленькой гостиной. Она, по привычке, старалась ровно держать спину и никуда не торопиться. Чтобы не показаться суетливой и несдержанной. Хоть и понимала, здесь, никто кроме няньки ее не увидит.
Наложницы видели, как девчонку из покоев Бадрана тянули в сторону нижних уровней. Туда, где находились казематы для наложниц. По крайней мере так эти комнаты называл один из ее братьев. Гамая слышала, что когда-то давно гаремы арахнидов состояли из трофейных самок. Их привозили в качестве пленниц. Сначала, из соседних кланов. Потом с соседних планет. Не все соглашались на судьбу постельных игрушек для паука. Для таких и строились отдельные камеры.
Гамая надеялась, что фаворитка Бадрана совершила что-то по-настоящему ужасное. И задержится в казематах на неопределенный срок. А может и вовсе будет изгнана из дома.
— Жаль, не убита. — Прошептала девушка себе под нос и села на тахту.
В это же время, точно также ходила по комнате Зибра. В отличие от Гамаи она не строила иллюзий. Понимала, что шанс оказаться в спальне Бадрана ничтожно мал. Наложницы методично избавлялись друг от друга. Сам хозяин гарема никакого интереса к ней не проявлял. Оставалось только попробовать заплатить смотрителю за ночь с арахнидом. А дальше, всю работу должен был сделать настоя амбры.
Девушка сжала тонкими пальцами хрустальную слезу. Флакон с настоем прятался у нее на шее. Ювелиры отца замаскировали бутылочку под хрустальные капли и вплели в обережные артефакты рии. Так, чтобы ни у кого не возникло подозрений.
Дарина
Полет в кабине экспресса прошел комфортно. Мы летели одни на весь отсек. Видимо, Балалайка был прав, когда убеждал меня отправиться именно на Пари. Это было не далеко от Рартора. И в то же время, арахниды на планету практически никогда не заглядывали.
Спутник был чем-то вроде аграрного центра системы Рартор. Планета жила сельским хозяйством и животноводством. В общем, огромная деревня, которая кормила три ближние планеты. Главной планетой, в этой системе был Рартор. Огромный шар, который днем испепеляет огненная звезда, а ночью погружается в ледяной сон. Вырастить что-то на этой богами проклятой планете, было практически невозможно. Правда, пауки научились там виртуозно выживать. Даже создавали какие-то фермы.
После того, как Арахниды отбили первые атаки колонистов, и прекратилась межклановая вражда, арахниды начали осваивать соседние планеты. Пари стал аграрным центром. Со временем ее заселили фермеры со всей галактики. Арахниды предлагали приемлемые условия аренды своей земли. И еще какие-то льготы. Позже планета обросла городской инфраструктурой и всеми признаками цивилизации. Сами пауки на Паре не жили. Даже функции контролирующих органов были переданы представителям других рас. То ли спутник не соответствовал высоким стандартам качества, то ли климат многоногим не нравился. В общем, деревня господам была не по вкусу.
Тари был экономическим спутником. Именно там концентрировалась вся финансовая жизнь Рартора: банки, биржи, монетные дворы, фонды. Конечно, все это сильно отличалось от того, что я привыкла понимать под вышеперечисленными терминами. Но суть от этого не менялась. Здесь, в отличие от Пари, пауки жили. И высшие, и низшие. Они легко уживались с другими расами. И вроде как научились взаимодействовать без конфликтов. Именно на Тари стремились попасть все искатели паучьего счастья. Там можно было найти работу за достойную оплату, устроить комфортный быт и, в случае девушек, удачно выйти замуж. Или попасть в гарем к кому-нибудь из членов паучьих кланов. А еще, здесь находились самые популярные в этом секторе галактики учебные заведения.
Третий спутник Рартора назывался Аяс. Промышленный центр системы. Поговаривали, климат там был еще хуже, чем на Рарторе. Но именно на этой планете добывали какие-то минералы. Их, если верить Балалайке, использовали для двигателей. А брак отправляли ювелирам. Кроме того, там находились заводы, логистические центры и тюрьмы Рартора. Многопрофильная планетка, путешествовать по которой не было никакого желания.
Сам Рартор оставался планетой арахнидов. Здесь жили главы всех паучьих Кланов, их семьи, ближние и дальние родственники, обслуживающий персонал. С этой же планеты осуществлялось и управление остальными планетами.
В чем-то Ярд был прав. Было бы разумней лететь именно на Тари. Там проще найти работу женщине. И уровень жизни чуть выше, чем на других спутниках. Но! Мы с япи до ужаса боялись пауков. Поэтому, самым логичным решением, если в моей ситуации можно вообще говорить о логике, было отправиться в деревенскую глушь. Там пересидеть. Изучить этот чертов мир. Возможно, попробовать устроиться на работу и накопить денег, чтобы потом перебраться в какое-нибудь другое место.
Япи за два часа полета так и не проснулся. Балалайка предположил, что малыш у нас еще слишком мал для полноценного бодрствования. Я просто с ним согласилась. Сил на получение дополнительной информации не было. Через час плавного полета задремала и я. Проснулась уже когда наша «ракета» коснулась посадочных рельс.
Бияра
Поведение сына никак не укладывалось в голове Бияры. Она была возмущена. Словно взбешенная тигрица металась по собственной спальне и никак не могла успокоиться. Ее мужья на такое поведение никак не реагировали. Мужчины, все трое, сидели в креслах и наблюдали, как их жена, методично уничтожает мебель.
Превратиться она еще не могла. Но и без этого у нее получилось избавиться от гардин, спалить бытовыми лазерами три картины, и обездвижить несколько нерасторопных слуг.
— Прекрати. Рано или поздно это должно было случиться. — Не выдержал Афир. — Прими его выбор достойно.
— И отдать Клан этой … этой… личинке!!! Она даже не арахнида!!!
— Сейчас ты отдала власть сыну. — Очень некстати поддержал побратима Сарит. — И ничего с его выбором сделать не сможешь. Смирись Бияра.
Арахнида не выдержала и запустила в мужа тяжелую вазу. Сарит от удара уклонился. Она понимала, что супруг прав. И от этого злилась больше.
— Имя прии названо в присутствии свидетелей. — Ристар подвел диалог к логичному завершению. — Через два затмения управление кланом должно перейти к Бадрану.
— Если с его прией ничего не случиться. — Ухмыльнулась Бияра.
Сарит побледнел, Ристар скрипнул зубами, Афир схватил жену за горло. Так сильно, что самке пришлось открыть рот. Наружу вывалился розовый язык. Испуганные глаза бегали от одного супруга к другому. Но те даже не пошевелились, чтобы ей помочь.
— Тронешь жену сына, я тебя порву на части Бияра.
Афир прошипел это жене прямо в ухо. Приподнял ее над землей и отпустил. Ошарашенная арахнида кулем упала на пол.
Дарина
Вместо милой деревни, на которую я рассчитывала, попала в шумный мегаполис. Выход из космопорта нашла не сразу. Того, что на Земле называют «таможенный контроль» здесь не было. Но милая леди болотного цвета со щупальцами вместо рук считала какую-то информацию с браслета и потеряла интерес к моей персоне. Я мысленно перекрестилась, и поблагодарила всех богов, которых только знала за встречу с Ярдом.
«Нам нужен выход Des220. Станция 5372»
«Откуда ты все это знаешь?»
«Из рассказа арахнида. И указателей»
Осмотрелась вокруг. Указатели действительно были. И на выход из здания, и на остановку нужного транспорта. Я старалась идти быстро и не глазеть по сторонам. Делать это было сложно. Особенно, когда тебя окружают люди, которые не люди. Две руки, две ноги, голова. Только кожа у кого-то синяя, у кого-то белая, кто-то вообще прозрачный как идеально сваренный холодец.
Сердце колотилось от быстрой ходьбы. В боку покалывало. Сумка, украденная в гареме, неприятно терлась о бедро. Несколько раз пробовала перебросить ее то на одну, то на другую сторону. Чтобы треклятый шов перестал натирать кожу сквозь тонкую ткань комбинезона. Казалось бы, цивилизация развитая, а проблемы с качеством те же, что и на Земле. Несколько раз приходилось останавливаться, чтобы перевести дыхание. И только подойдя к остановке нужного транспорта, я поняла, что весь этот путь можно было проделать на специальном «такси».
«В моей программе не было таких уточнений» — поспешил оправдаться мой внутренний голос.
«Все в порядке»
«Что будем дальше делать?»
«Доберемся до какого-нибудь приличного района. Там поедим и поищем, где остановиться. Не расскажешь, как здесь ищут квартиру в аренду?»
«В моем словаре нет слова аренда?»
«Как найти жилье? Нам же нужно где-то жить?»
«Через межпланетную сеть можно найти подходящий вариант. Рекомендую пользоваться жилыми списками районов и избегать прямых объявлений»
«Почему?»
«Я не знаю, как избегать мошеннических схем. В моей программе не заложено этого алгоритма»
«А те, кто составляют районные списки, не мошенничают?»
«Любую легальную сделку можно оспорить в верховном суде Рартора. Главы районов предпочитают избегать подобных инцидентов»
Дарина
До первого приличного района, который посоветовал Ярд, добираться было около часа на автобусе. Почему-то именно с междугородним автобусом у меня ассоциировалась овальное нечто, парящее над землей. Внутри было душно и шумно. Двое красных мужчин с рогами спорили о качестве каких-то семян. Они так активно размахивали руками, что подойти к ним ближе чем на метр, никто не рискнул. Даже жабоголовый кондуктор решил, что собственная жизнь дороже стоимости проезда и обошел их стороной. Меня, почему-то тоже решил проигнорировать. То ли я выглядела слишком опасно. То ли наоборот, слишком жалко. В общем, оплату с меня не взяли. Балалайка только развел руками. Предположил, что так мне выказали особое внимание. Или почтение.
Япи заворочался у меня на шее. Издал несколько причмокивающих звука, перехватил лапками несколько прядей волос и снова притих.
Первые минуты полета исподтишка рассматривала пассажиров. Кого-то похожего на людей здесь не было. Сплошные персонажи из фантастических фильмов. С рогами, щупальцами, хвостами. И пожилая пара, напоминающая огромных слизняков. Почему пожилая — не знаю. Наверно, потому что именно так в моем представлении и должны были выглядеть пожилые слизняки. И никак иначе.
Между рядами с мягкими сидениями бегали, прыгали и летали дети. Иногда они падали, ударялись чем-нибудь о поручни или колени пассажиров, и сообщили о случившемся громким плачем. Но чаще рыком. Или звуком, похожим на ультразвук.
Когда в ответ на мои разглядывания получила клыкастую улыбку одного из пассажиров, поняла, что с любопытством нужно завязывать. И посмотрела в окно. Пейзажи вполне напоминали земные. Небо, деревья, здания. И в то же время они были другими. Оттенок неба был насыщенней, деревья отличались формой, дома вообще ни на что не были похожими.
О том, что это здания без окон, явных дверей и вообще каких-то признаков обитания предназначены для проживания, объяснил Балалайка. Именно в таких сооружениях жили огромные слизни. Внутрь они попадали через подземные ходы. И на улицу, как правило, представители этой расы выбирались только вечером. Когда солнце перестает быть таким жарким.
Оказалось, на Пари отсутствовали такие понятия, как город или деревня. Вся планета делилась на сектора. Точнее, районы. Всего их было тридцать, если верить Балалайке. А между жилыми секторами располагались фермы. На них тоже жили люди. Точнее, не люди. Существа. Инопланетяне. В общем, местные жители. В основном семьями. Иногда богатые фермеры строили небольшие домики для работников и их семей. Но в основном, все предпочитали жить в городской черте.
То, что Балалайка обозвал «жилыми списками районов», я бы назвала лицензированными риэлторами. Или государственными риэлторами. Если к этой планете такое понятие вообще можно применить. В каждом районе была одна такая контора. С типовыми квартирами, услугами и даже, сайтами.
Чтобы найти подходящее жилье, не обязательно было бегать по разным инстанциям. Все можно было сделать онлайн. Выбрать подходящий вариант жилья, арендовать и внести оплату. Становиться на учет в местное управление по эмиграции тоже можно было онлайн. Данные с браслета считывались автоматически, после оплаты аренды. И поступали в общую базу данных.
«Кажется, в моей программе старая информационная прошивка» — пожаловался мой виртуальный друг, когда я вышла на остановке D317 в секторе Фати.
«Не переживай. В моей тоже. Есть карта, куда нужно идти?»
Карта у Балалайки была. Немного устаревшая, как у моего земного навигатора. Но это не помешало нам найти нужную улицу, и даже дом. Небоскребов и многоэтажных зданий на Пари тоже не было. Вся застройка была не выше шести этажей.
«Арахниды запрещают строить высокие здания, чтобы избежать перенаселения планеты»
«Боятся, что не хватит ресурсов?»
«Нет. Боятся, что их снова попробуют уничтожить. Население трех спутников равно тому количеству существ, которое смогут уничтожать три средних по значимости клана, в случае нападения» — сообщил Балалайка.
Я тяжело вздохнула. Кажется, я выбрала не самое подходящее место, для спокойной жизни.
«А сколько всего кланов?»
«Не знаю. Последние данные в моей системе говорят, что десять основных, пятьдесят дочерних ветвей и несколько сотен низших ответвлений. За двести лет эти цифры могли измениться»
«Ясно. Значит, лучше не нарываться на арахнидов в гневе»
«На Пари их не бывает. Это крестьянская планета»
Бадран
До купели добрался впервые за трое суток. Все эти дни приходилось довольствоваться ионными кабинами. Ничего страшного. В военных и экспедициях и патрулях отсутствие воды не самое страшное лишение. Но дома, отказывать себе в удовольствии, побыть в воде, глупо.
Скинул халат и вошел в горячую воду. Почувствовал, как начали расслабляться каменные мышцы, проходить боль в шее и пояснице. Недалеко от купели повесил экран. Чтобы видеть передвижения Дарины. К сожалению, с передачей картинки на Пари было плохо. Я не мог видеть свою девочку. Зато мог в режиме реального времени отслеживать ее перемещения. И видеть то, что видит она.
Бесконечные поля, орущих детенышей варков, готовых сцепиться рогами амров. Рогатые снова мерились познаниями в зерновых. Идеальная раса фермеров. Если бы не их склочный нрав, цены бы им не было. А так, секторальная стража только и делала, что разбирала драки амров.
Горячая вода закрыла грудь. В глазах все подернулось мутной дымкой пряных ароматов. Цветные масляные пятна плыли по воде. Дарина открыла маленький экран межпланетной сети. Я вместе с ней просматривал варианты квартир и маленьких домов. Спальня, кухня, санитарный отсек. Варианты чего-то более приличного Дарина даже не смотрела. Сердце сжималось от мысли, что прие придется ютиться в какой-то коморке. Даже временно.
Порыв подняться и улететь в сторону Пари снова пришлось гасить. Нужно было дать ей время попробовать самостоятельно устроиться. Правда, охрану выставил. Незаметную. Так, чтобы не бросались землянке в глаза. И смогли защитить, если такая необходимость возникнет. Мне нужно было несколько дней, чтобы завершить дела в клане. И избавиться от гарема.
Дарина развернула изображение небольшой квартиры на шестом уровне многосекторного дома. Не идеальный вариант, на мой взгляд. Но жилье девушке явно понравилось. Спальня, старомодная кухня, небольшая гостиная и выход на верхний уровень. Там размещался небольшой сад с фруктовыми деревьями. Идеальное место для маленького япи. Девушка уже раз за разом возвращалась к этому варианту, но подавать заявку на жилье не торопилась. Продолжала искать. Но, через какое-то время снова возвращалась к квартире с садом. Только на седьмой раз понял, землянку смущала цена. Она была вдвое выше, чем остальные варианты.
Видимо, Дарина еще не разобралась с даламам. Опасалась брать что-то дороже нижнего порога цен. А может, просто хотела затеряться среди студентов и рабочих Пари. Поэтому и не рассматривала другие варианты. Хотя, откуда землянке знать, кто живет в этих районах?
Я бы понадеялся на разработку симанийца. Но сам Альтар предупредил, что дал загрузить Дарине облегченную версию программы. Это облегчило процессы принятия информации. Моя девочка не мучилась от боли. Но не весь массив данных был ей доступен. Хорошей новостью было то, что искусственный разум умел адаптироваться к обстоятельствам и накапливать информацию.
Прикрыл глаза, откинул голову назад. Три часа назад сам себе обещал, что не буду вмешиваться в дела землянки, если это не будет угрожать ее безопасности. А сейчас думал, что стоит отправить приказ о снижении цены на квартиру, которая понравилась девушке. Или просто выкупить их. Или…
Услышал как дверь купальни отъехала в сторону. Следом раздался тихий шорох шагов. Глаза открывать не стал. Сделал вид, что не заметил появления наложницы. Кто это был, по шагам определить не смог.
Алия готовилась к переезду в новый дом. Ее должен был забрать один из братьев Капту. Как знак того, что их клан на первый раз прощен, и я не буду требовать кровного откупа за покушение на здоровье прии. Хотя деньги им пришлось выплатить. Капту пыталась возразить. Бияра утверждала, что землянка не стоит ни одного жетона. А я удвоил сумму компенсации. Чтобы песчаная арахнида и бывшая глава Черного Клана заткнулись.
В новый дом Алия, естественно, отправится без содержания и подарков. Чтобы помнила о том, что арахниды ценят верность.
Еще раз прислушался к шагам. Это была не Хапирами. Только сумра могла себе позволить без разрешения вторгнуться в купальни без приглашения. Раньше могла позволить. Сейчас я бы выгнал ее сразу. Не оборачиваясь. Но это была не Хапирами.
Самка подошла совсем близко. Ноздри пощекотал едва уловимый запах амбры. Редкой дряни, цветы которой вызывали дикое возбуждение даже у трупов. Достаточно было вдохнуть запах цветов. Или, чтобы сок цветов попал на кожу.
Услышал, как несколько капель прозрачной жидкости упали в воду. Одна попала на голую кожу плеча. Вот только в этот раз самка просчиталась. Капли стекли по затвердевшей коже, так и не попав в кровоток. Дыхание остановилось. Еще в военной академии арахнидов учили, как различать и защищаться от ядов, любых синтетических соединений, влияющих на рассудок, а главное, от афродизиаков. Не столько, чтобы защитить себя, сколько для безопасности окружающих.
Лениво приоткрыл глаза. У края купели стояла Зибра. Она была одета в прозрачное платье на голое тело. Маленькую грудь закрывали длинные белые волосы. Тонкую талию подчеркивал тяжелый металлический пояс.
Ариканка внимательно наблюдала за мной. Или ждала, пока подействует амбра. Поднял голову, закусил губу. И только после этого Зибра шагнула в воду. Я наблюдал, как прозрачная ткань набирает воду и липнет к женской фигуре. Это было красиво. Даже эротично. Но ничего внутри не откликалось на эту самку. С трудом сдерживался, чтобы не повернуть голову в сторону экрана. Хотел убедиться, что моя маленькая беглянка нашла где жить.
Ариканка сделала еще шаг. Вода коснулась груди. Длинные волосы смешались с маслеными пятнами и оголили некрупные соски. Мягкие темные горошины смотрели в разные стороны. Будто стеснялись.
— Асти, — поднял взгляд на потолок, где болтался рыжебрюхий банщик, — передай смотрителю, рия Зибра завтра отправляется в родительский дом.
— Но за что?! — Возмутилась ариканка.
Это были первые эмоции, которые я увидел на ее лице: злость, негодование, бешенство. Банщик качнулся на плотной паутине и скрылся в верхнем переходе.
— За то, что явилась сюда без приглашения. — Начал перечислять. — Или за то, что использовала в моем доме запрещенную амбру.
Самка еще больше побледнела. Схватилась тонкими пальцами за амулет на шее и сорвала одну из хрустальных слез и бросила в воду. Но ничего не произошло.
Хапирами
Сумра стояла на верхней площадке и наблюдала за тем, как Зибру выводит охрана. Кошка, не скрывая удовольствия, прикрыла глаза и издала мурлыкающий звук. Избавиться от ариканки оказалось даже проще, чем она думала.
Дарина
Более или менее подходящая квартира нашлась не сразу. Прежде чем выбрать, пришлось пересмотреть больше сотни вариантов. Все упиралось в деньги. Да, я взяла что-то из паучьего гарема. Возможно, взяла достаточно много, чтобы прожить. Но цифры, которые появились на маленьком экранчике, мне ни о чем не говорили. Я не понимала, что такое далам, и что на него можно купить. Не могла просчитать, сколько денег понадобится на еду, одежду и какие-то минимальные нужны. И это нервировало. С другой стороны, сосредоточенность на бытовых мелочах создавала иллюзию хоть какого-то контроля. И я не проваливалась и панику.
Уже стоя на пороге нового дома, почувствовала, как оживился малыш япи. Звереныш переполз на плечо и с интересом начал рассматривать окрестности. Короткий коридор, проход в маленькую кухню, санитарный отсек и спальню. Она тоже была небольшая. Я бы сказала, крохотная.
Вся квартира выглядела стерильно стерильным. Хотя в объявлении было написано, что сдавалась она не первый раз. И даже, прилагался список контактов прежних арендаторов. В наличии имелся стандартный набор посуды, техники, текстиля. И даже какие-то средства гигиены. Впрочем «стандартным» это можно было назвать с натяжкой. Для простой землянки это простые бытовые предметы этого мира казались чем-то из ряда фантастики. Как будто до этого я тридцать лет жила в пещере и питалась мамонтами. А потом, попала в какой-нибудь смарт — дом.
Единственное, что мне было знакомо, это тарелки и кружки. И те, были сделаны не из стекла или пластика. А из какого-то другого материала. Тяжелого, похожего на камень. С остальным пришлось разбираться. Здесь не было привычной плиты. Только шкаф, напоминающий духовку. Балалайка пояснил, что такие квартиры обычно снимают студенты и работники ферм. Ни те, ни другие приготовлением еды не занимаются. Перебиваются пищевыми наборами и пайками. Или едят в столовых.
Вместо привычной кофеварки стоял кубик для «универсальных напитков». Кофе в списке я не нашла. Зато там было больше двадцати наименований отваров, на все случаи жизни, для самых распространенных рас Пари. И коробка сменных блоков, для этих напитков.
Вместо холодильника — стазисный шкаф. Он был встроен в одну из кухонных стен. Продукты хранились в специальных боксах с экранами. Боксы устанавливались на отдельные площадки. И продукты помещались в состояние так называемого стазиса. Они могли храниться месяцами. Ничего не портилось. И после извлечения из бокса, возникало ощущение, что они совсем свежие.
«Это для глубокого хранения» — пояснил Балалайка, когда я посмотрела на два фиолетовых контейнера.
Привычных кастрюлек, сковородок и сотейников в доме тоже не было. А роль ножа исполняла какая-то лазерная штука, к которой я боялась даже прикоснуться.
Ванная комната тоже оказалась интересной. Например, унитаз можно было установить в восемнадцать разных позиций. Так, чтобы представитель каждой расы мог чувствовать себя как дома. А заодно отрегулировать размер сидения, температуру, настроить ионный очиститель и установить защиту от домашних животных.
Еще одним огромным преимуществом этой квартиры, было наличие обычной душевой кабины. Остальные квартиры этого класса были оборудованы исключительно ионными очистителями. Наверно, это была отличная технология. И даже экологичная. Но я не понимала, как этим можно было пользоваться постоянно. Просто, в моем узком земном сознании это не укладывалось. И я стремилась к чему-то знакомому и безопасному.
Спальня скрывала меньше сюрпризов, чем остальная квартира. Все шкафы, полки и системы хранения, прятались в стенах. Дополнительные ящики прятались под кроватью. В одном из них я нашла целый набор для ухода за домашним питомцем: кормушка, поилка, что-то напоминающее лоток, милый розовый домик и несколько потрепанных игрушек. Среди этого хлама нашла и записку на общем языке.
«Прочитаешь?»
«Конечно!» — Обрадовался Балалайка — «Привет новому жильцу. Надеюсь, моя нора попадет в хорошие руки. Поверь на слово, она приносит удачу. Там в стазисе оставила для тебя кусок пирога. Поверь, это лучший пирог на Пари. Даже на Рарторе таких не делают. Клянусь рогами!
А еще, оставляю тебе в наследство добро для зверя. Мой Прис вырос и требует обновления материальной базы. Но, если тебе это все не нужно, пожалуйста, не выкидывай. Передай кому-нибудь другому. Ничего личного. Я за разумное потребление.
TVB в шкафу. Он настроен на межгалактическую сеть. Не благодари. Ее хакнул рурк, который жил здесь до нас. Талантливый падлюка. Жаль, не удалось встретиться с ним лично.
Ну вот, кажется и все. Желаю тебе неизвестный жилец всего самого легкого и сладкого.
P.S. Будешь уезжать, не забудь оставить «привет» следующему жильцу»
«Как интересно»
«Студенческие традиции. Ничего серьезного»
«Я не знала, что на Пари есть университеты»
«То, что на Земле называется университетом, на спутнике нет. Это похоже на ваши колледжи. Учат земледельцев. И тех, кто будет заниматься животными. И этот набор подойдет для япи»
Еще раз посмотрела на пасхалку. В отличие от меня, зверь ориентировался быстрее. Он уже вовсю исследовал розовый дом. Лазал по крыше, пытался попробовать крышу на вкус и широко улыбался. Кажется, ему здесь нравилось.
Пока Дарина осваивалась в новом доме, Сарх пытался навести порядок в доме своего господина. Сообщать наложницам о прии арахнид сообщать запретил. Хотел посмотреть на поведение самок со стороны. Лично выбрать, кому дать возможность уйти в гарем соседних кланов. А кого просто следует отправить в родительский дом.
Сарх методично перемещал видео и аудиозаписи в информационные блоки и отправлял на личный сервер Бадрана. За чистотой работы и беспристрастностью смотрителя, наблюдали несколько дежурных арахнидов. Дети младших ветвей были безгранично преданы своему господину. Особенно после того, как арахнид приказал протезировать потерянную конечность пострадавшему от рук наложниц слуге.
Пока Сарх переносил данные, сам Бадран находился в главном доме Клана. Арахнид хотел как можно скорее закончить переговоры с матерью. Вся власть, которой обладала Бияра в Клане, теперь должна была перейти к нему. До вступления в брак. Но, было одно большое «НО». Дарина не знала, что фактически стала официальной невестой арахнида. И это особенно сильно волновало Бадрана.
План был прост. Вступить в права и передать временное управление Кланом мужьям Бияры. Чтобы получить возможность отправиться на Пари. С первым пунктом все прошло гладко. Ни один арахнид клана не стал оспаривать право Бадрана на власть. Что не на шутку разозлило Бияру.
Сам Бадран такое единодушие объяснял просто: арахниды чувствовали силу и бесприкословно подчинялись сильнейшему. А он был в разы сильнее арахниды.
А вот со вторым пунктом возникли проблемы. Уговорить мужей арахниды взять временное управление оказалось сложнее.
— Ты уверен? — Спросил Афир, крутя в руках бокал из тонкого фарфора.
— Уверен. — Кивнул Бадран. — Мне нужно быть на Пари.
— Пари. — Поморщился Сарит и откинул назад прядь черных волос. — Что ты там забыл?
— Не задавай мальчику глупых вопросов. — Оборвал побратима Ристар. Все это время арахнид молчал. Думал, размышлял, просчитывал варианты. — Сколько полных циклов тебе понадобится?
— Контракт на три оборота. С возможностью раннего расторжения. — Сообщил Бадран и отправил каждому из отцов составленный юристом документ. — Вы разделите обязанности в равных долях. Естественно, это не бесплатно.
О сумме никто не спросил. Еще около часа ушло на чтение договора и обсуждение мелких деталей. В свой ЛТС Бадран сел уже вечером. Открал панель информационного браслета и проверил сообщения. От Сарха, который отчитывался о каждом шаге наложниц. И от Ярда.
Сообщения от Сарха он проигнорировал. Это было не так важно, как сообщение Ярда:
«Я у тебя за эту розовощекую булку по жизни в долгу!» — Крикнул друг. Бадран улыбнулся. — «Знал бы ты, какая она сладкая! Теперь, главное, не подпускать к ней чешуйчатых! Ну так вот! Квартиру твоей прии в порядок привели, посуду и технику поменяли, для япи набор оставили. TVB мой умелец настроил. Никаких новостей с Рартора пока не будет. Но я бы на твоем месте не задерживался. Если нужна будет помощь — добро пожаловать! Приглашение на обряд прислать не забудь. Я мечтаю посмотреть на гримасу твоей матери!»
С момента прилета на Пари прошло четыре дня. За это время я успела разобраться с бытовой техникой, освоить местный шоппинг, досконально изучить правила содержания япи в домашних условиях.
К слову, с Молью было все просто. Его нельзя было кормить мясом, чтобы пушистая прелесть не превращалась в газовую бомбу для арахнидов. Основная проблема заключалась в том, что мясо это пушистое существо любило. Знала в нем толк, и готова была употреблять в любых количествах и в любое время суток.
В остальном, все было просто. Как с собакой. Или кошкой. Наверно. Домашних животных до появления Моли в моем доме не было. Чтобы избежать неприятностей, в дом продуктов животного происхождения решила не покупать. Поэтому, вот уже четвертый день подряд мы изучали продукты местного садоводства и вегетарианские пайки.
С шоппингом разобраться было сложнее. На Пари были обычные магазины. Чем-то напоминали наши земные супермаркеты. Только, вместо продуктов на полках стояли объемные голограммы с характеристиками. Идешь, выбираешь, а потом забираешь сформированный заказ в пункте выдачи. И все было замечательно. И даже удобно. Не нужно таскаться с тяжелой корзиной между полками. Вот только была одна проблема. Я не знала, для чего нужна та или иная вещь. Что с этим делать? Даже не могла с уверенностью сказать, нужно мне это в доме или нет.
Балалайка как мог, пытался помочь. Но и его знаний не хватало, чтобы рассказать обо всем. В такие моменты внутренний голос, казалось, расстраивался. Или мне просто хотелось наделить его хоть какими-нибудь человеческими чертами.
Не обошлось без сложностей и в магазине с одеждой. Если посуды и бытовых вещей в квартире для жизни хватало, то гардероб нужен был весь. От белья до обуви. К счастью, климат на Пари сильно отличался от Рартора. Здесь не было испепеляющей жары и минусовых температур. Я надеялась, что обойдусь минимальной базой на первое время. Вот только мое понятие «базы» шло в разрез с мыслью местных дизайнеров.
Проблемы начались уже с момента поиска подходящего торгового центра. Оказалось, на Пари каждая торговая точка специализировалась под анатомические особенности конкретной расы. И чтобы найти что-то для гуманоидов, пришлось совершить путешествие длиною аж в четыре часа. И это только до магазина.
И нужный я нашла не сразу. Сначала зашла в отдел для слизняков. Потом меня встретили вешалки с дырками для хвостов и коллекция дорогущих подков. Даже я, со своими скудными познаниями в местной валюте была сражена ценой наповал.
Домой в тот день вернулась только под вечер. Малыш япи за это время весь извелся. Намочил крупными слезами игрушки. И попробовал отгрызть кусок кровати маленьким беззубым ртом. Так скучал. Остаток вечера пришлось потратить на психологическую реабилитацию Моли. Никогда бы не подумала, что буду заниматься душевным здоровьем насекомых. Или не насекомых. Слишком пушистая попа была у этого детеныша.
И вот, на четвертые сутки, я сидела в маленьком кафе. В самом центре района, если верить карте. Пила что-то напоминающее кофе и думала о том, как жить дальше. О том, чтобы вернуться на Землю речи больше не шло.
Это я помнила, когда посмотрела на себя в зеркало. То ли космос, то ли капсула, то ли еще что-то меня изменили. Я стала выглядеть иначе. Сказала бы, что моложе. Но нет. Я и до этого не выглядела на свой возраст.
Но сейчас изменился цвет волос. Теплая медь превратилась в огненное пламя. Волосы сильно отрасли. И переливались на солнце, как будто не было многолетних пыток феном, утюжком и красителями всех ценовых категорий. Тело хоть и осталось спортивным, но кожа как будто уплотнилась и сияла изнутри. А еще, исчезли все родинки. Все, до единой. На теле не осталось ни одного пятнышка.
Балалайка утверждал, что это сняты генетические блоки. Организм обновился. И начал выглядеть так, как ему было положено выглядеть в моем возрасте. Я просто верила голосу и не вдавалась в подробности. И без того, было чем занять голову.
Погода в этот день была солнечной. Впрочем, как и в остальные четыре дня. Посетители тянулись в кафе стройной толпой. Кто-то занимал столик. Кто-то делал заказ на вынос. За эти несколько дней я немного привыкла к хвостам, рогам и щупальцам вокруг. По крайней мере, уже получалось на них откровенно не пялиться. Но сердце еще сжималось в груди серой мышью, когда я ловила на себе чей-нибудь заинтересованный взгляд. И случалось это гораздо чаще, чем хотелось бы.
Балалайка мне объяснил, что такая реакция на «красивую самку» нормальна. Оказывается, женщин в этой вселенной было меньше, чем мужчин. У некоторых рас соотношение сильного и слабого пола достигало показателей один к семи. И истории с многомужеством были здесь в порядке вещей. После этого я стала по-другому смотреть на лю… существ.
Здесь и правда было много компаний, состоящих из одной женщины и нескольких мужчин. И больше всего меня поражало то, что все они могли быть совершенно разных рас. Пожалуй, единственными на Пари, кто строил моногамные союзы, были те самые слизняки. А может, и не только на Пари. Точно Балалайка не знал.
Горьковатый напиток, напоминающий кофе, подходил к концу. Я думала о том, где найти работу. И как можно ее найти. Денег, которые я вынесла из гарема, должно было хватить как минимум на несколько месяцев. А может и на дольше. Но, я не хотела светить ворованной картой. Нужно было срочно найти работу.
Утром в сети нашла отдельную доску объявлений. Там искали сотрудников. В основном для работы в полях. Иногда продавцов. Реже кого-то для ведения учета. Но ничего из этого мне не подходило. Чтобы ухаживать за растениями, требовалось специализированное образование. Вести учет, не зная особенностей местного законодательства, тоже было невозможно. Еще утром, я пыталась протестировать Балалайку на знание хотя бы базовых законов. Но внутренний голос терялся и сыпал терминами, которые сам расшифровать не мог.
— Валия! — Раздался громкий голос из глубины кухни. — Валия быстрее!!!
В зале появился высокий мужчина, в белом поварском колпаке и с копытами вместо ног. Окружность живота обтягивала белая футболка с парой жирных пятен. Видимо, совсем свежих. Жителей спутника в грязной одежде на Пари я еще не видела. Впрочем, не удивительно. Здесь вовсю пользовались портативными пятновыводителями и ионными шкафами для стирки. Очень удобно.
— Валия ну быстрее! Где твои официанты?!
На звук прибежала молодая девушка, с мохнатыми ушками и пушистым хвостом. Балалайка опознал ее как сумру. Я назвала просто кошечкой. Пожалуй, она была первой, от кого меня не бросило в дрожь.
— Валия, Валия! — Проворчала сумра и уперла руки в бока. — Где я тебе официантов найду! Чем ты думал, когда всех увольнял?! Вот и ищи теперь сам!
— И найду! — Крикнул толстячок в колпаке.
— Найди! И не мешай работать!
Валия подхватила огромный поднос и понеслась куда-то в сторону террасы. Толстенький повар остался растерянно смотреть вокруг. А я подумала, что нашла работу. Пусть даже временную.
Бияра
— Давно не виделись, подруга.
Бияра сидела перед огромным экраном. На нее смотрела красивая женщина, похожая на сказочную фею. За спиной виднелись полупрозрачные крылья. Аккуратное личико на их фоне казалось еще более молодым и прекрасным.
— Давно. — Кивнула Бияра и попыталась вспомнить их последнюю встречу. И не смогла. — Слышала, у тебя проблемы.
— Затруднения. Землянка, знаешь ли. Одни от них проблемы.
— Землянка? — Удивилась Бияра.
— Сучка оказалась парой каранита. Кто бы мог подумать, лишиться одной и получить другую.
— Да уж, — фыркнула арахнида, — удивительно. И что теперь?
— Теперь весь Ниракар мне мстит. Все бордели в их системе закрыты. А знаешь, что самое прескорбное? Вешненат их поддержал. Наги! Которые были моими лучшими клиентами!
— Сочувствую.
— Не стоит. Так что ты хотела? Или просто поболтать? Я слышала, власть перешла Бадрану.
— Как раз об этом и хотела поговорить. Ты же хотела приобрести землянку? С идеальной адаптацией и гибким геномом?
Глаза Халифы заинтересованно блеснули. Идея завести в плодовитую самку и торговать младенцами ей в голову пришла давно. Еще несколько столетий назад, когда проблема рождаемости у некоторых рас стала очевидной. Но подходящих самок найти не удалось. Она пробовала разные комбинации и расы, но ни одна из девушек не забеременела. И только организм женщины из закрытого мира давал почти стопроцентную гарантию успеха.
— И что я должна за это?
— Десять процентов от прибыли. — Улыбнулась Бияра. — И чтобы она никогда не появилась в системе Рартора.
Дарина
На третий день работы «космической официанткой», я уже не была уверена в том, что это хороший вариант. Оказалось, работа официанта не ограничивалась перемещениями между столиками и веселой болтовней с посетителями.
Нужно было выучить не только меню и составы всех, абсолютно всех блюд. Но и знать ингредиенты, которые одной расе, и категорически запрещено другой. И это были не религиозные издержки, которые встречались на Земле, а вопрос жизни и здоровья.
Например, моих любимых слизней, ни в коем случае нельзя было кормить цветами люри. От этого у них на несколько дней останавливались желудки. А рогатые амры зверели от так называемой фахи. Приправы, по вкусу напоминающей перец. Впрочем, эту самую фаху так любил наш пузатый повар, что даже я от нее зверела. Это был первый запах, который встречал посетителей кухни. От серого порошка першило горло, краснели глаза. Но я усердно игнорировала дискомфорт во время работы. Иногда пыталась спасаться специальными фильтрами для носа. Но те больше подходили для чувствительных носов сумр, а не для человека.
Голова пухла от информации, ноги страшно болели, руки дрожали, зато психика смирилась с миром нелюдей. Теперь меня не смущали ни рога, ни копыта посетителей. Я мечтала только об одном — лечь и никуда не идти. Даже мечты о горячей ванной отошли куда-то на второй план.
Я вцепилась в эту работу, как за островок психического здоровья. Всеми силами заставляла себя поверить в то, что контролирую ситуацию. И могу управлять собственной жизнью. Даже здесь. В мире, который больше был похож на фантастический сериал. И Двенадцатичасовая смена в кафе в этом очень помогала.
Сейчас на Пари было что-то вроде «Высокого сезона». Созрел первый урожай. На сбор овощей и фруктов приехали рабочие. А следом за ними и торговцы, скупающие продуктовые излишки для соседних планет. А еще, на планету вернулись студенты и преподаватели после коротких каникул. Жизнь на спутнике кипела, и я сбивалась с ног наперевес с подносом.
Хорошо, что рядом были Валия и Лир, ее брат. Они, если не поддерживали, то не давали напортачить с кассой или заказами.
— Давай я! — Улыбался кошачьими клыками Лир, когда я пыталась сформировать счет для очередного столика.
— Спасибо.
— Устала? — Улыбнулся кот.
Сумры были одной из немногих рас, где количество мужчин и женщин, точнее, самок и самцов, было равным. Предполагаю, что плодовитость и активное либидо им досталось от братьев по эволюционной ветви.
— Просто еще не влилась в ритм.
— Ничего, — подбодрил парень, — пара сезонов, и замечать этого не будешь.
Перспектива застрять в роли официантки на несколько лет не порадовала. На Земле я занимала высокую должность, была уважаемым специалистом. А здесь… Кажется в этот момент я приняла факт того, что все придется начинать сначала.
Бадран
На спутник Рартора прилетел тайно. На обычном экспрессе со старым идентификатором. Там, где значился не наследником Черного Клана, а одним из преподавателей военной академии. Без имени, с цифровым позывным. Правда, сам факт появления арахнида на спутнике был событием если не резонансным, то точно не рядовым.
— Добро пожаловать на Пари рий. — Беззубым ртом улыбнулась пожилая варка.
— Ровных путей. — Поприветствовал в ответ. Самка зарделась и без лишних вопросов пропустила вперед.
Чтобы не привлекать лишнего внимания, взял первый попавшийся кар на воздушной подушке, и отправился в сторону нужного района. Хотелось добраться до места как можно быстрее. Увидеть Дарину, и… Засунуть свои желания подальше. Хотя бы увидеть. По возможности наблюдать за девушкой пока не было. Рубашка, на которую Ярд прицепил маячок валялась дома. Иногда на ней спал япи. Когда девушки не было на месте. А в последние дни, она в квартире практически не появлялась. Приходила домой поздно, уходила рано. Где она пропадала, отследить не мог. И от этого бесился. С каждым днем сильнее и сильнее.
В голову лезли не самые приятные мысли. Например, моя девочка вполне могла кого-нибудь встретить на Пари. Там жило достаточно рас с парностью. Даже наги были. Не много. Вряд ли они встретятся. Но легче от этого не становилось.
Выжать из кара больше скорости, чем он мог лететь на получалось. Привычные ЛТС использовать на Пари было запрещено. Многие считали, что этот запрет был связан с опасениями арахнидов за свою жизнь. Некоторые утверждали, что так мы не допускали технологического развития спутника. Что для любого разумного существа звучало как бред.
На самом деле, запрет на ЛТС был связан с невозможностью организовать безопасные воздушные магистрали на планете. Так называемые, кочующие воздушные ямы, хаотично передвигались по спутнику и провоцировали аварии. Просчитать их перемещение было невозможно. Как и выяснить причину возникновения ям.
За окном мелькали зеленые пейзажи. Плодовые деревья радовали своих владельцев первым в этом сезоне урожаем. Животные громко орали. То ли переговаривались, то ли спорили, то ли просто маялись от безделья.
До нужного района добрался за час. Еще минут тридцать ушло на поиск дома. Арендовать приличные апартаменты на Пари в нужном районе оказалось сложнее, чем я думал. Здесь полностью отсутствовало жилье высокого класса. Оно никому не было нужным. Арахниды не прилетали сюда со своими женами или гаремами. А если кто-то и появлялся по делам, как правило, на ночь не оставался. Пришлось выбирать самое приличное из того, что было.
В объявлении жилье значилось как «просторная квартира класса премиум». Три спальни, кабинет, кухня, гостиная. Вместо нормальной гардеробной шкаф. Вместо купели ионная кабина. Если бы речь шла только обо мне, то этого было больше, чем достаточно. Годы службы научили спокойно относиться к бытовым лишениям. Но сегодня речь шла не обо мне, а о прии.
Чтобы не терять времени, обошел квартиру. Здесь был стандартный комплект посуды на одного. Гигиенический бокс, и никому не нужные мелочи. Нужно было заказать дополнительную посуду, продукты, вещи для Дарины. Но заставить себя заниматься бытовыми делами не мог. До жжения в мозгах хотел найти свою девочку. Убедиться, что с ней все в порядке. Ну и начистить морду тому, кто посмел претендовать на мою женщину.
Лингам прилетел на Пари примерно в то же время, что и Бадран. Он прилетел на спутник по заданию Халифы. Нужно было отыскать землянку и проверить, подойдет ли самка для проекта. Хозяйка когда-то самой крупной сети борделей хотела лично убедиться в качестве предлагаемого товара.
Лингам вышел из лайнера на площадку и поморщился. Крылья, спрятанные под жестким корсетом, затекли. Жумов в системе Рартора не любили. В каждом представителе этой расы местные жители видели потенциального сутенера, охотящегося за самками. Что, впрочем, в большинстве случаев, было правдой.
Жумы предпочитали жить в своей системе. А в гости к соседям, как правило, наведывались исключительно охотники за живым товаром. На Земле их назвали бы «скаутами». И Лингам был одним из лучших в своем деле. Он не без основания считал, что внес немалую долю в процветание гаремов Халифы. И самое главное, чего он смог добиться в своем ремесле, делать все в рамках закона. Ему не нужно было красть самок для увеселительных домов своей госпожи. Они шли туда добровольно. Заключали контракты и сполна их отрабатывали.
Способов влиять на будущих проституток была масса. Кому-то Лингам обещал хорошие деньги. Кому-то перспективы найти щедрого любовника или, даже, мужа. Хотя, случаев реального замужества жум припомнить не мог. Но чем не шутит Космос.
Лингам без особых проблем прошел межпланетный контроль и сел в старенький кар. Где искать землянку он не знал. Бияра указала только спутник. Но, как опытный скаут, жум не тешил себя надеждами на быстрый результат. За эти несколько дней девушка вполне могла покинуть как сам спутник, так и систему. С изобретательностью и коварством землянок он теперь был знаком лично.
Поиск решил начать с самого близкого к космопорту района и по мере поиска двигаться вглубь планеты. Он предлагал Халифе взять с собой команду. Чтобы ускорить поиски. Но та категорически запретила это делать. Чтобы не вызвать лишних подозрений.
Бадран
Дом, в котором жила Дарина, нашел быстро. Маленький, ничем не примечательный особняк на несколько квартир. Он прятался в квартале между точно таких же типовых домов. Припарковал кар так, чтобы он не бросался в глаза местным жителям и принялся ждать.
Дома Дарины не было. Убедился в этом, когда развернул экран наблюдения и увидел пушистую жопу япи. Он проводил большую часть дня на этом месте, если моей маленькой прии не было дома.
Ждать пришлось долго. Через пять часов засомневался, что девушки нет дома. В голову полезли тяжелые мысли. Дарина могла заболеть. И ей некому помочь. Женский организм не мог похвастаться иммунитетом к межпланетным заболеваниям. Или… Вспомнил, в каком состоянии она вчера вернулась домой. Кажется, Дарина даже не разделась. Села на кровать и уснула.
Ругая себя последними словами, отправил к окнам девушки шпиона. Маленький копт бесшумно поднялся в воздух и пролетел мимо всех окон. Ничего, кроме япи не увидел. Подрастающая гроза всех арахнидов сидел на моей рубашке, жевал кусок круглого печенья и смотрел музыкальное шоу.
Не поверив своим глазам, снова отправил шпиона к окну спальни. Зверь действительно смотрел шоу. На экране прыгал драконий квартет. Вокруг сцены все сверкало, горело, иногда взрывалось. Минут пять наблюдал за зверем. Он удивленно ахал, когда слышал звуки взрыва, прятался за печенье. Или повизгивал от восторга.
Как арахнида, эти животные меня интересовали только как объект для уничтожения. Слишком много кланов Рартора пострадало от предков этого малыша. Один взрослый япи мог выкосить всю младшую ветвь за пять минут. Оставив клан без полноценной защиты.
После войны мы перестали уничтожать их массово. Основную популяцию япи удалось переселить на отдельную планету. Где они могли встроиться в экосистему и спокойно существовать. Остальные особи были уничтожены. В случае с питомцем Дарины, что-то пошло не так. Кто-то вырвал звереныша из гнезда матери и отправил на верную смерть. Интересно, кто это сделал и зачем?
Пока рассуждал, звереныш почесал сытое брюшко, зевнул и завалился на спину. Уснул. Осторожно зафиксировал шпиона в верхнем углу окна, чтобы не пропустить возвращение Дарины. Сам собрался поесть. В желудке со вчерашнего дня ничего не было. Для арахнида не критичный срок. Мы могли обходиться без питания неделями, если не месяцами. Вот только необходимости в этом никакой не было.
Первое кафе, которое показалось приличным, было в центре. Уютное заведение с толпой посетителей и террасой. Одним серьезным плюсом спутника был климат. Не нужно было прятаться ни от жары, ни от убивающего холода. Припарковал кар рядом с покосившимся от старости домом и пошел в сторону кафе. Гостей было много. Почти все столы на веранде были заняты. Снова спорили амры. Теперь уже из-за саженцев. Высокий ариканец чинно ковырялся в супе. Видимо, торговец. Прилетел на Пари за товаром. Как и ирлинг, сидящий с молодым нагом. Моего присутствия почти никто не заметил. Или, гост старались делать вид, что не заметили.
— Благословенных звезд, сэй. — Улыбнулась молоденькая официантка. — Вам накрыть на террасе или в зале?
— Благословенных дней. — Поприветствовал байри. Синие кружочки на висках желтокожей официантки потемнели. — В зале, если нет других вариантов.
Других вариантов не было. На Пари отдельные кабинеты не практиковали. Опять же, не было спроса на услугу. Официантка быстрым шагом пошла внутрь. Свободным оказался только один столик. В дальнем углу, как раз напротив кухни. Девушка поняла, что место не самое удачное и испуганно посмотрела на меня.
— Все в порядке.
— Я могу пересадить кого-нибудь из гостей. Это займет пару минут. А пока, можете присесть у бара. Коктейль за счет заведения.
Затараторила байри. Кружочки стали темнее на пару тонов.
— Этот столик меня устраивает. Откройте меню. Я спешу.
Официантка замешкалась. Я пожалел, что остановился здесь. Пока не услышал громкий голос сумры:
— Дари, задержись на часик! Не справляемся!
Повернул голову в сторону голоса и обомлел. Дарина стояла всего в двадцати метрах от меня. Возле огромного круглого стола. Она забирала грязные тарелки и компании желторотых студентов. Те с интересом наблюдали за девушкой. Один даже не стесняясь пялился куда-то в район груди. Но к их счастью, никто ничего не делал.
Дарина посмотрела в сторону сумры, кивнула, и вернулась к тарелкам. А мне захотелось сделать две вещи: немедленно забрать ее отсюда и проверить, сколько денег перевели на счет моей прии. Раз ей пришлось работать здесь.
— Все готово!
Непонимающе посмотрел на официантку. Она широко улыбалась, пригласила сесть за столик.
— Сразу сделаете заказ? Или подойти позже.
Хотел попросить не подходить вообще, а прислать сюда Дарину. Но понимал, что рано. Нельзя. Взглянул на меню.
— Фирменный ужин. Десерт уберите.
— Чудесно!!! Это отличный выбор! Напитки?
— Вода.
— Может, лимонад? Сезон сладких плодов в самом разгаре! Идеальное время для лимонада!
— Лимонад. — Согласился, чтобы не углубляться в беседу.
Дарина, тем временем тащила огромный поднос в сторону кухни. Почувствовал, как от волнения начала уплотняться кожа. Вот-вот, и она должна была меня увидеть. Первый раз. Странное чувство, когда женщина спала в твоей кровати, но ни разу тебя не видела. Возможно, вообще не знает о твоем существовании.
— Сейчас принесу! Что-то еще?
— Нет.
Дарина, приближалась. Вот-вот, она должна была поравняться со столиком. Но, в этот момент дверь кухни открылась.
— Дари! Осторожно! — Блохастый щенок сумры стал прямо передо мной и перехватил поднос Дарины.
— Спасибо. Я побежала.
— Ты разве не закончила?
— Валия попросила задержаться. Сам видишь! — Дарина показала рукой на зал.
Щенок кивнул и понес поднос на кухню. Дарина, не взглянув на меня, побежала к следующему столику.
— Может, что-то еще? Я к вашим услугам.
Официантка поставила на стол простой стакан. Чем-то похожим мы пользовались в офицерской столовой. И налила туда прозрачную жидкость оливкового цвета.
— Вам не нужно к другим гостям?
— Ну что вы! — Возмутилась байри. — Там справятся без меня!
Дарина
Смена закончилась глубокой ночью. Компания студентов никак не хотела расходиться. А с ними задержалась и молодая парочка нагов. К ним вообще никто не подходил. Лир попытался объяснить что-то про парность. Но я не была готова воспринимать серьезную информацию. Только сделала вывод о том, что не стоит злить змей. Особенно, если змея влюблена.
— Давненько у нас таких тяжелых вечеров не было. — Проскулила Мика.
Молоденькая коллега по пищевому ремеслу, стянула с себя форменную футболку и поморщилась. Яркий изумрудный цвет формы, по мнению девушки, плохо сочетался с желтым цветом ее кожи. Но владелец кафе идти на встречу байри, и менять фирменные цвета отказался.
Мне подобная просьба в принципе показалась бы дикостью. Но, Балалайка внес некоторые разъяснения, относительно местных устоев. Самкам в этом мире многое прощалось. И в большинстве случаев, только половая принадлежность давала некоторые привилегии. Но только, ни на Пари. На спутнике все были, если не равны, то «приравнены» в правах и обязанностях.
— Кто бы возмущался, Мика. — Хмыкнула Валия, заходя в раздевалку. — Ты весь вечер не отходила от этого арахнида.
— Не завидуй. — Махнула рукой байри.
— Зависть? — Дернула полосатыми ушками кошка. — Это откуда такие выводы?
— Не притворяйся. Все хотят попасть в гарем. А он на тебя даже не взглянул.
— А на тебя взглянул?
— А ты думаешь, он просто так до самого закрытия тут сидел?
Появление загадочного арахнида я пропустила. Память «подбросила» молодого мужчину за столиком, недалеко от кухни. Красивый, с острым, холодным взглядом. Определить его расу не смогла. Не было привычных рогов, копыт и дополнительных конечностей. Но заострять внимание на незнакомце не стала. На это не было ни времени, ни сил.
— Ты бы работала с таким рвением. А не у паучьего столика паслась.
Мика замечание Валии уже не слышала. Девушка спряталась в очистительной кабине. А я посмотрела на сумру и спросила:
— Она это серьезно?
— Ты про что?
— Про гаремы.
— Ну, стать наложницей арахнида — большая честь. — Пожала плечами кошка. — Очень выгодно. Несколько лет живешь в гареме, на всем готовом, пока господин не встретит свою прию.
— А потом?
— А потом тебе заплатят откупные. Или передадут в другой гарем. Если захочешь.
— И ты бы согласилась?
Валя покосилась на кабину. Убедилась, что байри ничего не слышит и кивнула.
— Знаешь, — прошептала кошка, — если он еще раз придет, Мика получит пинка под желтый зад.
Кошка обнажила клыки, а я закатила глаза. Слушать рассуждения про гарем, было дико. Особенно в мире, где технологии во много раз превосходили земные. И сама мысль о том, что туда можно было прийти добровольно.
Все знания о гаремах у меня базировались на турецких сериалах. Где женщина сначала становилась трофеем, а потом, если очень повезет, делила своего мужа с толпой таких же заложниц ситуации. Но, если у земных наложниц выбора не было. Им приходилось приспосабливаться к обстоятельствам. Зачем загонять себя в эту ловушку сознательно, для меня оставалось загадкой.
Мое знакомство с гаремом Черного Арахнида было не самым приятным, но быстрым. Наверно, я ему даже благодарно. Приходить в себя в теплой постели было гораздо комфортнее, чем в какой-нибудь межпланетной лаборатории. Но возвращаться туда не хотелось. Тем более, по доброй воле.
— О чем задумалась? — Спросила Мика, натягивая на узкое платье.
Ее место в кабине заняла Валия.
— О том, что добровольно идти в гарем, это дикость.
— А таскать подносы на дешевом спутнике не дикость? — Байри громко засмеялась.
Отвечать не стала. Не было сил на длинные разговоры. Натянула на пахнущее озоном тело футболку и пошла в сторону выхода. До местной маршрутки оставалось двадцать минут. А нужно было еще добраться до остановки. Все как на Земле. Только вместо ржавого бусика и потных пассажиров, подавался комфортный кар.
Подобный транспорт немного примирял с отсутствием личного автомобиля. На Пари существовала широкая сеть арендных каров. Стоило это не дорого. Даже обычный официант мог себе позволить время от времени брать летающий транспорт. Только водить его я не умела. Лир утверждал, что делать это не сложно. Даже просто. Основную работу делает встроенный пилот. А система безопасности, даже на устаревших моделях, не даст попасть в ДТП. Несмотря на все плюсы, я пока не была готова осваивать чудо транспорт. И успешно пользовалась общественными аналогами.
Выйдя на улицу, с удовольствием вдохнула прохладный воздух и пошла в сторону нужной остановки. На улице почти никого не было. Время от времени попадались зажимающиеся по углам парочки. Как будто не могли дотерпеть до дома. Слышались вздохи, стоны, характерные причмокивания.
Сейчас, я почти не обращала на это внимание. Как будто происходящее норма. Впрочем, так оно и было. В первый же раз Балалайка подробно разложил нормы сексуального поведения у разных рас. Кто-то мог терпеть и ждать «подходящего момента», а кто-то нет. В обществе на это смотрели снисходительно. С пониманием. На некоторых планетах даже создавалась соответствующая инфраструктура. Типа сетей «быстрых отелей» с почасовой оплатой, кабинки, природные массивы и так далее. В общем, все для полноценного и разнообразного секса.
Пари в этом отношении не был, настолько продвинут. Поэтому, порой прохожие становились свидетелями весьма пикантных сцен.
«За нами следят» — сообщил Балалайка, в животе все заледенело. — «Не оборачивайся»
«Бежать?»
«При всем моем восхищении природными данными землян, скорости не хватит, чтобы убежать»
Балалайка был прав. Бежать было бесполезно. Не хватит ни сил, ни выносливости, ни скорости. Мозг судорожно соображал, как лучше поступить. Пожалела о том, что поленилась приобрести тревожную программу для самок. Все, что у меня было из средств самообороны — заколка в виде тонкой металлической палочки. Положили в каком-то магазине, то ли на сдачу, то ли в качестве бонуса.
Пытаться отбиться этой штукой, было заведомо глупо. Кого оно может повредить? Разве что слизня. Но те были совсем безобидными. Ползали ночами по полям и удобряли почву своими выделениями.
Я продолжала идти и прислушивалась к посторонним звукам. Теперь все казалось подозрительным. От шорохов до всхлипов. И тут за спиной вспыхнул яркий свет. Сердце замерло от страха. Точнее, от ужаса. Всего на мгновенье. Пока не услышала знакомое:
— Дари! Ты чего одна ходишь?! — Обернулась. Из желтого кара выглядывала довольная морда Лира.
— Твою ж мать! Лир! Ты зачем так пугаешь?
— А ты зачем мою маму вспоминаешь? Я бы на твоем месте так не рисковал.
— Ты зачем меня преследуешь? — Слова про мать проигнорировала. Но мысленную пометку о том, что нужно контролировать свою речь, поставила.
— Я не преследую. Случайно заметил. И думаю, не подвезти ли симпатичную самочку до дома?
— А я тут при чем?
— Не притворяйся, Дари! — Кот прижал полосатые уши к голове. — Садись. Довезу в целости. Прямо до двери.
Я хотела отказаться. Тем более, идти да остановки оставалось всего пару минут. Балалайка был со мной не согласен.
«Садись» — строго приказал голос — «это не он»
«Уверен?»
«Нет. Но это не он»
«Балалайка! Вот как ты это делаешь? Ты же видишь тоже, что и я! А я не вижу никого проме Лира»
«Я считываю и анализирую неочевидные сигналы из окружающего мира, которые фиксирует твой мозг. На Земле это называется интуиция»
Объяснение меня устроило. Или просто хотелось скорее сесть. Чтобы ноги расслабились. В салоне пахло чем-то вроде мяты. С примесью чего-то сладкого. Лир довольно мяукнул и поднял кар.
— Говори, куда тебя везти.
Бадран
Кар поднялся. До дома Дарины лета меньше получаса. За это время я мысленно расчленил сумра. Оторвал уши, хвост, вырвал клыки. После того, как разделался с шерстяным, стало легче. Отбросил эмоции и подумал, как в случае острой необходимости избавиться от ушастого. В том, что эта необходимость наступит, почему-то не сомневался.
Весь вечер щенок так и вился возле Дарины. То поднос перехватит, то со счетами для посетителей поможет, то бросит в сторону моей девочки сальный взгляд. К счастью, Дарина этого интереса не замечала. Или игнорировала. Я бы предпочел второй вариант. Хотелось быть уверенным, что он ей не интересен.
У сумр не было парности. Это успокаивало. Закон о праве пары с этой расой не работал. И это давало оспорить право сумра на брак с Дариной. Жаль, что на право остаться любовником Дарины я пока повлиять никак не могу. Оставалось надеяться, что он сам все испортит. Повышенное либидо и необходимость иметь все подряд, вряд ли обрадуют землянку. И судя по взглядам официанток, в сторону гаденыша, он свои сексуальные потребности удовлетворял в полной мере.
Сжал руль, и повернул за угол. Лететь за каром было опасно. Чтобы контролировать ситуацию, повесил на хвост сумру шпиона. Так, можно было наблюдать за всем, что происходило в каре. Шпион пиликнул и отправил на коммуникатор запрос для передачи данных. Руки неприятно закололо. Во рту пересохло. Пришлось признаться, что открывать экран страшно.
Я боялся увидеть ее с другим. Мы не были толком знакомы. Ни разу не разговаривали. Но я уже считал ее своей. Единственной. И ни с кем не хотел делить. Несмотря на то, что с детства знал, придет время, и я стану одним из… В лучшем случае, из нескольких мужей. В худшем, еще и буду делить свою прию с толпой любовников.
Эта мысль и раньше мне не нравилась. А сейчас и вовсе сводила с ума. Зудела у основания черепа. От злости челюсть начала удлиняться. Пришлось приложить усилия, чтобы прекратить превращение. Выдохнул. Включил автопилот и дал разрешение на трансляцию.
На экране появились двое. Я не видел их лиц. Шпион прицепился к заднему стеклу. Оставалось довольствоваться дешевым салоном прокатного кара, и спинами его пассажиров. Самец что-то рассказывал. Он оперся на подлокотник, чтобы быть ближе к женщине. Одной рукой держал руль. Второй подбирался к круглой коленке.
Не знаю, что взбесило больше: то, что это существо хочет облапать мою прию, или что рискует ее жизнью, игнорируя трассу. Кары, даже эти, были максимально защищены от аварий. Но только в режиме автопилота. Хотелось сорваться с места, догнать сумра и… Додумать не успел. Прокатный кар опустился в десятке метров, от дома Дарины и погасил сигнальные огни. Дверь со стороны пассажира поднялась. Но девушка так и не вышла. Ни через секунду, ни через десять, ни через минуту.
Раздражение снова начало давить на грудь. Хотелось выйти, достать ушлепка из кара и объяснить, куда он должен деться. Вместо этого, сидел на месте и пытался не принять боевую форму. Парочка продолжала сидеть внутри. Сумр продолжал что-то рассказывать. Из открытой двери до меня доносились невнятные звуки. Разобрать в них слова не получалось. Оставалось только напряженно следить за монитором.
Несколько раз за это время Дарина пыталась выйти из кара. Но ушлепок придерживал ее за локоть и снова начинал что-то рассказывать. И девушка оставалась. Непонятно зачем. А я уже чувствовал, как бронированная лапка рвет рубашку на спине. Терпение заканчивалось. Губы начал колоть первый ряд клыков. Появляться в таком виде перед Дариной было нельзя. Но и сдерживать себя больше было невозможно. Не знаю, сколько времени смог бы еще продержаться, если бы землянка не покинула кар. Сознание к этому времени уже не отличалось ясностью. Зверь требовал крови. И только когда Дарина скрылась в доме, сознание по чуть-чуть начало проясняться. В руках остался кусок от руля. Приборная панель покрылась трещинами. Салон превратился в рванину.
Сделал несколько глубоких вдохов. Подождал, пока тело вернется в привычную, гуманоидную форму. Посмотрел на кар. Сумр улетать не спешил. Ждал. Голова снова зачесалась от догадок. Кожа на руках снова начала уплотняться. Пока не натворил глупостей, подключился к шпиону на окне Дарины. Выдохнул.
Девушка стояла в спальне. Терлась носом о пушистую морду япи и улыбалась. Она никуда не спешила. Никуда не собиралась. Стояла в белой рубашке, и что-то говорила зверю. Теперь сердце щемило от нежности. Представил, как она будет точно так же держать в руках нашего сына. Что-нибудь ласково шептать ему и улыбаться.
Кар продолжал стоять. Дарина посадила звереныша на плечо и пошла на кухню. Сумр ждал еще минут пять. Потом кар зарычал и на бешеной скорости покинул двор. На всякий случай, шпиона оставил на месте. Перевел в режим автономной фиксации и вернулся к Дарине.
Девушка сидела за столом. Она читала «Универсальный свод законов Пари». Пункты о правилах пребывания и видах легализации на спутнике. Иногда морщила нос, чесала тонкими пальцами подбородок, к чему-то прислушивалась. Возможно, к разъяснениям искуственного интеллекта Альтара.
Перед девушкой стояла тарелка супа. Или похлебки. Упаковку с набора рассмотреть не получилось. Япи сидел напротив. Опускал розовые лапки в небольшую миску и слизывал с них желтое пюре. Процесс арахниду явно нравился. Острые ушки зверь прижимал к голове, подрагивал плотными крыльями.
Дарина
Моя маленькая Моль сидела на столе и методично пачкала шкуру овощным пюре. Вязкая жижа из стандартного пакета пришлась япи по вкусу. Он слизывал густые комки с лап, и улыбался. Честно говоря, я думала, что япи будет повадками напоминать кота или собаку. Есть с миски на полу, спать на коврике и гулять по расписанию.
Реальность оказалась куда более интересной. Этот малыш научился доставать из верхних шкафов печенье, ел исключительно за столом, а дни коротал за просмотром местного телевидения. Или интернета. Я еще сама не понимала, как обозвать эту сеть.
— Может, научить тебя пользоваться ложкой? — Спросила у малыша.
Звереныш задумался, посмотрел на лапки, а потом гордо продемонстрировал их мне. Намек был понят без дополнительных пояснений.
— Ладно. Уговорил. Подожду, пока подрастешь.
Япи улыбнулся и зачерпнул очередную порцию пюре. А я вернулась к эмиграционным правилам Пари. Изначально, в моей голове не было никакой информации о правилах проживания на этой планете. Кроме тех знаний, которыми мог похвастаться Балалайка. Но их было катастрофически мало для того, чтобы составить полную картину. Поэтому, пришлось прибегнуть к старому доброму чтению. К счастью, вся информация находилась в открытом доступе.
Мои дела были не так плохи, как я представляла. Таможенная служба зафиксировала мой прилет с Рартора. Соответствующая пометка автоматически пришла на браслет, который дал мне арахнид. А это значило, что жить на спутнике я могу не ограниченное количество времени.
Формальная регистрация тоже произошла автоматически. Когда я оплатила аренду жилья. Отметки тоже обнаружила на браслете. А вот с работой все обстояло не так гладко. Точнее, не так легально. Фактической отметки о месте работы у меня не было. Хорош это, или плохо, пока было не ясно. Балалайка утверждал, что могут возникнуть вопросы с начислением оплаты. Или она может быть заниженной. Но реального размера заработка официанта я пока не знала. А деньги, за отработанный день и чаевые Валия отдавала нам ежедневно. В конце смены.
«У нас могут возникнуть из-за этого проблемы?» — спросила Балалайку.
«У меня нет данных»
«Значит, завтра будем изучать трудовое законодательство» — выдохнула и попыталась оттереть остатки пюре с япи.
Чтобы звереныш не испачкал всю спальню, пока будет преодолевать расстояние от своего домика до моей постели.
«Я бы рекомендовал несколько вечеров посвятить сну. В организме появились следы переутомления и психологического истощения»
«Спасибо, что сообщил»
«Пожалуйста. Я должен заботиться о своем носителе. Это заложено в базовые настройки»
Сарказма искусственный интеллект не понимал. Хорошо это было или плохо, пока не определилась.
Бадран
Время остановилось. Нужно было возвращаться домой. Но не мог оторваться от экрана. Дарина засунула грязную посуду в очиститель, вернулась в спальню и легла на кровать и больше не двигалась. Освещение перешло в ночной режим. Стало тусклым. В мягком свете ночника видел только как медленно поднимается грудь девушки. Она спала. Нужно было вернуться домой. Выспаться. Привести себя в порядок и заменить испорченный кар. Но вместо того, чтобы лететь домой, обнаружил себя у двери чужой квартиры.
Уговорить систему безопасности открыть дверь оказалось проще простого. Пара кликов и створка бесшумно отъехала в сторону. В тесной квартирке было темно. Пахло сладкими травами и прохладой. Осторожно снял ботинки. Не хотел оставлять следы. Пока шел по короткому коридору, сотню раз пообещал, что только посмотрю. Проверю, что с Дариной все в порядке и сразу уйду.
Не ушел. Не смог. Осторожно лег рядом, молясь богам, чтобы она не проснулась. Она не проснулась. Проснулся япи. Звереныш потер глаза, посмотрел на меня. Снова напрягся. В этот раз ожидая реакции арахнида и судорожно соображая, как буду оправдывать свое присутствие в чужом доме. Но япи удивил. Он широко улыбнулся, как будто узнал, обхватил лапками запястье и снова уснул. А я… Я не мог спать. Не хотел. Не хотел терять ни одной минуты рядом с ней.
Дарина
В «высокий сезон» наше кафе работала с «полной посадкой» с утра, до позднего вечера. К тому времени, как я пришла на работу, все столики были уже заняты. Сначала студенты и мелкие чиновники местного разлива приходили завтракать. Потом наступало время чего-то, напоминающего «бранч». Когда подтягивались то ли на поздний завтрак, то ли на поздний обед. Ну и так до самого вечера.
— Дари! Наконец-то!
Стоило подойти к раздевалке, как сзади раздался голос управляющего. Пухляш, похожий на поросенка, возмущенно размахивал ручками и почти похрюкивал. Я даже проверила время. Убедиться, что не опоздала на смену.
— Этот паразит! Этот меховой обрубок! Этот разносчик шерсти!!!
— Что случилось?
— Лир опаздывает! А у нас, ты посмотри, что твориться!!!!
Ничего не творилось. Все было как обычно. Посетители ели, официанты носились между столиками, управляющий паниковал, и только Валия шипела на всех подряд.
— А с ней что?
— С кем?
— С Валией?
— Понятия не имею! — Пожал плечами поросенок. — Лир опять во что-то вляпался! Возьми дополнительно секцию сумра! Я тебя умоляю! Двойная оплата!
«Двойная оплата» заставила согласиться на предложение. Я еще не знала, зачем мне нужны деньги. Но уже методично собирала «кубышку». На случай переезда, обучения или еще чего-нибудь. В общем, привычка иметь запас, осталась со мной и на этой планете.
— Только переоденусь.
— Спасибо! Спасибо Дари!!! Ты опять нас спасла!
О том, что спасать я никого не собиралась, и интересы у меня были вполне себе меркантильные. Выходя из раздевалки, столкнулась с взбешенной Валией. Кошка шипела. Шерсть на аккуратных ушках стояла дыбом. Вместо аккуратных ногтей вылезли острые когти.
— Все в порядке? — Спросила и, на всякий случай, сделала шаг назад.
— Ты посмотри на нее!!! — Возмутилась Валия и ткнула острым когтем куда-то в сторону.
Ничего необычного я не увидела. Но причину возмущения поняла почти сразу. Желтокожая Мика обхаживала очередного клиента. Того самого, который приходил вчера вечером. Девочки определили его как арахнида. Я порадовалась, что выглядел он как обычный мужчина. Почти обычный мужчина. Он был объективно красивее среднестатистического землянина и, если уж честно, напоминал персонажа из обожаемого мной анимэ. Острые черты лица, тонкие губы, яркие, почти черные глаза.
Мика стелилась перед клиентом как течная кошка. Он что-то коротко ей отвечал, кивал и никак не реагировал на женские уловки и хитрости.
— Не парься. Она ему не интересна. — Успокоила коллегу.
— Думаешь? — Сумра с лихорадочной надеждой посмотрела на меня. Как будто от ответа зависела ее жизнь.
— Уверена. Посмотри, он даже не смотрит на нее.
— Может, ты и права.
Валия успокоилась, убрала когти. А мужчина оторвал взгляд от тарелки и в упор посмотрел на меня. Сердце замерло. Нет, не так как это происходит в дамских романах. Не побежали по коже предательские мурашки, и сердце не пыталось вырваться из груди, и в животе ничего не свернулось тугим комом. Но, пришло отчетливое ощущение, что я встретила «его».
Эта мысль ошарашила. А уверенность по-настоящему испугала. Встряхнула головой, как будто хотела избавиться от этого ощущения неизбежности.
— Ты в порядке? — Почувствовала, как Валия сжала мое плечо.
— Да. — Кивнула, понадеявшись, что кошка ничего не заметила. — Пойду. Мне сегодня еще и за твоего братца предстоит поработать. Не знаешь, что там у него случилось?
— Без понятия. — Уже безразлично заявила сумра. — Похоже на зов природы.
— Ладно, я пошла.
Вступать в войну за мужика я не собиралась. Тем более с теми, кто может тебя на части разделать одним взмахом лапы. Да и в принципе, вступать в какие бы то ни было отношения, пока не собиралась. Одна мысль о перспективе секса с кем-нибудь из представителей местной фауны, вызывала во мне мелкую дрожь.
— Если нужна будет помощь, зови. Я к тебе кого-нибудь отправлю.
Сумра выдохнула и с тоской посмотрела в сторону арахнида. Я старалась в ту сторону вообще не смотреть и побежала в сторону своего сектора. Натянула на лицо дежурную улыбку и подошла к столику с нагами. К счастью, к змеиным хвостам я уже привыкла. Почти не обращала на них внимания. И на желание всяких обнюхать меня с ног до головы, тоже.
— Мирных звезд. — Прощебетала канарейкой, когда самцы спрятали длинные ленты языков. — Вы готовы делать заказ? У нас сегодня чудесные афи от шефа. Под сладким соусом.
Наги синхронно кивнули. Эта раса всегда вела себя несколько странно. Просто соглашалась на предложенное меню, как будто боялась выбрать что-то другое. Пришлось прибегать к знаниям Балалайки, о гастрономических пристрастиях змеев.
— Что-то еще?
— Две амарады. — Попросил тот, что гордо демонстрировал изумрудный хвост.
— Принято. Сейчас принесу.
Уже через пять минут я носилась между столиков, отправляя заказы на кухню, смеясь над шутками клиентов и чувствуя между лопатками тяжелый взгляд. Я была уверена, что это был он. Арахнид за дальним столиком. Иногда я проходила мимо. В такие моменты мне перепадала порция ненависти от Мики. И сочувствующий взгляд Валии.
В общей сложности, мужчина провел в кафе чуть больше часа. Не долго, по местным меркам для завтрака. И все это время, я чувствовала себя бабочкой в стеклянной банке. Но самое плохое было не это. Самое плохое заключалось в том, что я начала злиться на Мику.
Байри ни на шаг не отходила от столика. Разве что, сбегать на кухню за заказом. И решительно отгоняла от своей добычи соперниц. Остальные официантки тоже пытались чаще мелькать перед глазами арахнида. И тоже раздражали. Поэтому, когда в очередной раз взглянув на столик, никого там не увидела, вздохнула с облегчением.
Лингам
Первые сутки поисков ничего не дали. Даже списков самок, прибывших на Пари добыть не удалось. Арахниды даже здесь, на аграрной планете, защищались от шпионов. Использовали шифровки, которые взломать Лингаму так и не удалось. Оставалось пользоваться старыми методами. А это отнимало время, которого у жума не было.
Мужчина вышел из старого бара, поморщился от яркого света. Этот район Пари считался самым популярным среди приезжих. Много недорогих отелей, магазины, более или менее приличная инфраструктура. Но землянки здесь явно не было. Ему осталось проверить еще несколько мест, где могла прятаться похищенная девушка. Но интуиция подсказывала, что оно будет потрачено зря.
Бадран
Оставлять Дарину без присмотра не хотел. Особенно, после того, что увидел. Проклятые наги. Оторвать бы хвосты соплякам. Но устраивать бойню посреди обеденного зала, было опрометчиво. Не думаю, что Дарина оценит представление.
На всякий случай еще одного шпиона оставил в кафе. Если что-то случится, я буду об этом знать сразу. После этого сел в новый кар и полетел в сторону Бавды. Этот район когда-то принадлежал моему клану. А сейчас, превратился в мои личные владения. Чтобы не отдавать мне в руки деньги, Бияра решила передать то, что считала максимально бесполезным.
Я не возражал. По подсчетам местных экспертов, этот клочок земли мог полностью обеспечивать Черный Клан продовольствием. И часть урожая оставалась бы на экспорт. Но, Бияра считала, что разработка участка на Пари не стоит внимания. Все продовольствие клан закупалось у песчаных. В том числе и растения для декора особняка Бияры.
Я и раньше сомневался в правильности такого подхода. Полностью зависеть от одного партнера. А сейчас, после того как пострадала Дарина, планировал максимально сократить сотрудничество с соседями.
Участок оказался больше, чем я предполагал. Фактически, это был целый, незаселенный район спутника. Дорога от одного конца района до другого заняла больше двух часов. В какой-то момент я остановил кар и спрыгнул на землю. Под ногами хрустнула ветка. Трава примялась. Звезда, освещавшая систему Рартора, поднялась высоко в небе. Казалось бы, одно и то же светило, уничтожает родную планету арахнидов, и дарит жизнь его спутнику.
— Сей! — Голос амра раздался сзади.
Обернулся. Пожилой самец с огромными рогами и сеткой морщин возле глаз поклонился.
— Меня зовут Гирт Гарсак, сын Грарса. Рад приветствовать.
— Плодородных земель, рий. — Поприветствовал амра.
— Могу увидеть свидетельство владения?
Амр отвел глаза в сторону, будто опасался последствий такой просьбы. Да уж, попросил бы он документы у Бияры. Сразу бы прочувствовал ярость космического пламени на собственной шкуре. Любимый вид наказания у матери. Вобще, иногда мне казалось, что у этой арахниды были некоторые садистские наклонности.
Без лишних слов передал Гирту код владения. Тот не без облегчения вздохнул. Поставил утверждающую метку. С этого момента, никто кроме меня не мог распоряжаться этими землями.
— Добро пожаловать.
— Спасибо. Расскажи мне про Бавну.
— Земли плодородные. Я уже отправлял отчет вашей матушке.
— Я видел отчет. Есть сметы? План разработки?
— Конечно. Но… — Амр замялся. — Прежде чем приступать к работам, вы должны кое о чем узнать. Я решил не сообщать об этом Бияре.
Он еще раз отвел глаза в сторону. А мне стало интересно, о чем таком рогатый решил умолчать. Торопить его не стал. Еще не решил, как себя вести с бывшим управляющим Бавной. Оставлять или искать кого-то другого.
— Я слушаю.
Амр развернул в воздухе экран со схемой района.
— Вот эта точка, — красный палец управляющего провалился в одном из сегментов, — я думаю, здесь месторождение ирти.
— Ты уверен?
— Почти наверняка. Мы с сыновьями попробовали посадить на этом участке бавы. Вот так выглядели первые плоды.
Амр достал из кармана светящиеся ягоды. Во рту пересохло. Захотелось смеяться в голос от таких новостей. И от подарка, который сделала мать, желая лишить меня наследства. Месторождение топливных кристаллов. Единственное в системе рартора.
— Остальные сектора?
— Под вопросом еще только три сектора. Их мы не исследовали. Остальные районы идеально подходят под земледелие.
— Что с деревьями?
— Пересадили.
— Хорошо. Я пришлю команду проверки.
Дарина
Время близилось к обеду. Я уже сбилась с ног, бегая на два сектора и пытаясь не перепутать заказы. Лир так и не появился. Время от времени на помощь приходила Валия или кто-то из девочек.
— Дари, пятый столик! — Синекожая Мабита ткнула пальцем в сторону пустого стола.
Щупальца на голове коллеги зашевелились, заставили побежать по коже толпу холодных мурашек.
— Бегу.
И я действительно побежала. Выглядело это как акт трудоголизма. Но на самом деле, просто хотелось быть подальше от Мабиты и ее головы. Собрала тарелки на поднос, в процессе рассуждая о том, почему на Пари обслуживанием клиентов в ресторане не занимаются роботы. Или искуственно выращенные для этих целей киборги. Балалайка рассказывал о том, что на других планетах это широко практикуется. А здесь даже посуда мылась почти вручную. Правда, не в воде, а в ионизаторе. Но тем не менее.
Подняла поднос, и бросилась в сторону кухни. Но не успела сделать и двух шагов. Огромный слизняк прополз в паре метров от меня, оставив за собой скользкую дорожку слизи. На этой дорожке я и поскользнулась. Правая нога ушла вверх, поднос взлетел, я зажмурилась, ожидая удара о пол и звона посуды.
Как раз в тот момент, когда мой нос должен был встретиться с космическим аналогом гранита, чья-то рука перехватила меня за талию. Грохота посуды не случилось. Голоса гостей стихли.
— Успел! — Голос Лира прозвучал над самой макушкой. Поднос с посудой красовался у кота в лапах. А сам он был жутко доволен собой.
— Спасибо.
— Нельзя тебя оставлять одну. — Показал довольные клыки коллега. И тут же спрятал их.
— Вы закончили?
Второй голос тоже прозвучал сверху. И принадлежал он тому самому арахниду. Глаза мужчины светились красными огоньками. Кожа как будто побледнела.
— Я могу вам помочь? Столик уже готов. — Тут же прозвучал мелодичный голос Мики.
Девушка цвета канарейки широко улыбалась, будто не замечала, насколько посетитель взвинчен. А я боялась даже шевельнуться, настолько страшно было смотреть в эти черные глаза.
— Нет. Не можете. — Арахнид повернул голову в сторону байри. — Вас ждут клиенты. — И недвусмысленно указал на того самого слизня.
— Прошу прощения. — Убрала с талии руку лира. — Мне нужно отнести это на кухню.
Арахнид меня, казалось, не услышал.
— Проводите меня к столику. — Попросил мужчина.
Лир, трусливый кот, воспользовавшись заминкой, поспешил в сторону кухни. А мне ничего не оставалось, кроме как проводить гостя за свободный стол. Под завистливые взгляды коллег.
Управляющий «Садов» с ужасом смотрел, как Дарина ведет арахнида в четвертый зал. Любимая зона студентов и вечно орущих армов. Не самое лучшее место, для такого гостя. Впрочем, это было лучше, сем посадить дорогого гостя напротив кухни.
Когда вчера Бадран появился в кафе, управляющий был занят парой нагов. Гости в их краях не такие редкие, как пауки, но от этого не менее важные. Сюда, на Пари, наги прибыли в качестве туристов. На экскурсию. Что было еще более редко, но вполне себе объяснимо. Пари, как бы не пытались принизить его значения арахниды, был по-настоящему красивым местом. Заболтавшись с гостями, он пропустил арахнида. И потом остаток вечера был при смерти от волнения. И вот опять!
Он уже хотел броситься наперерез. Отправить к дорогому гостю более опытную обслугу, посадить в VIP сектор. Но нарвался на рубиновый взгляд арахнида, сглотнул комок леденящего страха и не стал вмешиваться.
В ту же сторону смотрела и Валия. Сумра ощущала себя обманутой. Судьба подбросила живого, настоящего арахнида, а он ни разу на нее не посмотрел. Хотя, Валия точно знала, арахниды любили брать в гаремы сумр. По крайней мере, ей об этом рассказывали. Официантка с завистью смотрела вслед стушевавшейся Дарине. Появилось желание посоветовать коллеге, выпрямить спину. Чтобы не выглядела так убого. Она конечно знала, что зверя у Дари нет. Но это не давало ей права так позориться перед пауком.
Валия вовремя остановилась с советами. Вспомнила, что сама хотела понравиться гостю, а не пристроить коллегу. Впрочем, она была бы не прочь оказаться вместе с Дариной в гареме. Она вполне могла бы ей помогать выжить среди других наложниц. Вряд ли, мягкую и покладистую Дари кто-то там мог принять за серьезную конкурентку. Кошка еще раз посмотрела на прямую спину паука и облизнулась.
Сам Бадран, идя за Дариной, с трудом сдерживался, чтобы не дотронуться до девушки. Пришлось даже руки сцепить за спиной и замедлить шаг. Чтобы держать дистанцию. А вот глаза он не прикрыл. И сразу пожалел об этом. Взгляд как бы невзначай опустился с плеч ниже по спине, остановился на круглых бедрах. Паук почувствовал, как брюки натянулись. Он быстро бросил взгляд вниз. Хотел убедиться, что его состояние надежно спрятано за полами академического мундира.
Бадран
— Прошу вас. — Дарина робко улыбнулась и показала на столик.
Кивнул. И застыл статуей. Было неудобно садиться, когда прия стоит. Стоит и собирается бегать вокруг с подносом. Она вообще не должна была этим заниматься. Ну, может только в постели. И то, только для разнообразия. Мысли о постель заставили ткань брюк еще больше натянуться. Постарался переключиться на что-то нейтральное. Не смог. Глаза уткнулись в аккуратную грудь обтянутую фирменной футболкой. Сел.
Пришлось напомнить себе о том, торопиться нельзя. Нужно подождать. Действовать постепенно, чтобы не спугнуть девушку. Нужно сделать над собой усилие, чтобы сыграть роль правильно. Радовало только то, что теперь я мог находиться на Пари столько времени, сколько будет нужно. Ввиду новых обстоятельств с Бавдой, вполне мог себе позволить задержаться.
— Меню. — Дарина щелкнула пальцами и в воздухе повисли трехмерные картинки местных блюд. — Я вернусь через пять минут.
Она уже собиралась броситься к соседнему столику. Не успела. Среагировал быстрее, чем подумал. Схватил ее за руку. Теплая кожа приятно обожгла пальцы. Дарина испуганно дернулась.
— Принесите фирменный комплекс. Этот. — Ткнул пальцем во что-то более или менее приличное на вид.
Готовили здесь так себе. Но по сравнению с тем, чем иногда приходилось питаться на заданиях, это было неплохо.
— Хорошо. Минуту.
— Вас зовут Дари? — Отпускать ее не хотелось.
Только, в отличие от своей коллеги, землянка старалась сбежать как можно скорее. Попытался завязать разговор.
— Дарина. — Коротко ответила девушка и сделала шаг назад
— Я запомню. — Пообещал и убрал руку.
Девушка натянуто улыбнулась и пошла к соседнему столику. Под тяжелый взгляд байри и еще нескольких официанток.
Дарина
Рядом с арахнидом чувствовала себя неловко. Щеки заливались румянцем от стыда. Этот мужчина напомнил о вынужденном воровстве из хранилища гарема. Да, мера была вынужденная. Вряд ли я смогла бы устроилась без этих денег. Возможно, скиталась сейчас по космическим помойкам, в надежде найти кусок хлеба. Если бы была жива. Но сейчас это мало успокаивало.
К слову, до этого момента, угрызения совести меня не мучали. Попыталась отмахнуться от лишних эмоций и сосредоточиться на заказах. Комплекс один за пятый столик. Восьмой за десятый. Убрать со второго. К тому времени, как пиликнуло сообщение о том, что готов заказ арахнида, у столика клиента уже стояла Валия с подносом.
Сумра услужливо мурлыкала, тыкая гостя носом в пышную грудь. Которой, еще пару часов назад не могла похвастаться. Нет, грудь у нее и до этого была. Но не такая объемная. Валия улыбалась. Демонстрируя аккуратные.
Я, вместо того, чтобы выдохнуть с облегчением, захотела вцепиться этой стерве в волосы и оторвать уши. Но вовремя остановилась. Вспомнила, что в виду обстоятельств, лучше избегать контактов с пауками. И вообще, я их до обморока боюсь.
Снова сосредоточилась на подносах и заказах. Чтобы даже не смотреть в сторону гостя. Который, кажется, решил стать завсегдатаем нашего скромного заведения. Когда мужчина появился снова, я уже двигалась на чистом упрямстве. И всерьез задумывалась на тем, чтобы рассмотреть варианты работы в полях. Судя по местным работягам, работать там было проще, чем здесь.
«Можно перелететь в соседнюю систему и получать содержание, как одинокая самка. Или к нагам. У них условия лучше» — Моментально среагировал Балалайка.
«Дай мне время освоиться. Я еще не готова к нагам. Морально уж точно»
«На Пари подобных программ нет»
«Слушай, а если есть такие программы, что они все здесь делают? Я про официанток»
«По-разному. В основном это генетический брак. Например Мабита не самая привлекательная представительница своей расы. Там она вряд ли сможет выйти замуж. Поэтому решила поискать варианты здесь. Байри хочет попасть в гарем арахнида. Но попасть на Рартор без приглашения одного из кланов невозможно».
«Пари не самый подходящий спутник для встречи с арахнидом»
«Но самый дешевый»
«А сумра?»
«Не знаю. Но кошки никогда на содержание не идут. Они живут кланами. Или семьями. В общем, даже самые бедные не голодают. А отдать свою самку на пособие, позор для клана. У меня нет полного массива данных»
Продолжать допрос не стала. Часы отбили конец смены. Вытерла пот со лба, пообещала себе ни за что на свете сегодня не соглашаться на дополнительную смену, и пошла в сторону служебного сектора. Уже рядом с раздевалкой меня застал радостный визг коллеги.
— Кажется, я ему понравилась! — Замурлыкала Валия за спиной. — Представляешь! Понравилась!
Догадаться, о ком шла речь, было не сложно. Гвоздем программы и героем всех женских грез Пари на сегодняшний день был арахнид. Интересно, как ему живется, с такой-то популярностью.
— Поздравляю. — Изобразила вымученную улыбку. — Я на сегодня все.
— Да, правильно. Иди домой! — Замотала головой кошка, косясь в сторону зала. — Я помогу остальным.
По поведению сумры было не сложно догадаться о том, что арахнид снова был в зале.
— Я бы на твоем месте поторопилась. Пока какая ибудь Мика не последовала твоему примеру и не вклинилась в процесс обслуживания.
— Ты обижаешься? — Валия прижала уши к голове.
— Я намекаю на то, что ты можешь остаться без гарема.
— Точно не обижаешься?
— Точно не обижаюсь. Только оставь меня в покое и дай уйти домой. Я с трудом на ногах держусь.
— Хочешь, попрошу Лира отвезти тебя?
— Не хочу. Твой братец еще не отработал.
— Ладно. Я побежала!
Сумра сверкнула глазами и выбежала в торговый зал. Прозрачная дверь за ней захлопнулась. А я передумала переодеваться. Схватила сумку с вещами и выскочила через служебный выход на улицу. Пока не припахали.
«Завтра выходной! — Напомнил Балалайка. — «Япи будет рад»
«Насколько япи разумны?»
«Достоверных исследований нет. Но для их создания использовались гены разумных существ. В том числе и нижней ветви арахнидов. Вероятность склонности к высокой интеллектуальной деятельности есть».
Улыбнулась. На сегодняшний день высокая интеллектуальная деятельность япи была сосредоточена исключительно на воровстве углеводов из шкафа. Нужно было зайти в какой-нибудь магазинчик, пополнить запасы печенья. Подходящая лавка находилась как раз недалеко от остановки. Ее держала милая леди, похожая на гнома. Или гномиху? В общем, на самку гнома. На самку крупного гнома. Потому что ростам леди была полные метр шестьдесят. А может, и выше. Но ноги — столбики, крупные черты лица, нос картошкой и мясистые губы очень напоминали мне гномов. Да и одежда вполне соответствовала образу. Зеленое платье, с пышной юбкой, накрахмаленный воротник, полосатые гольфы.
И лавка Больше напоминала пряничный домик, чем магазин. Витрины были заставлены разноцветными пирогами, ратурами (я так и не поняла, что это такое), банками с аналогами джемов на основе разных подсластителей, конфетами и прочими «растипопами». Внутри все утопало в ярких красках и детском смехе. А еще детском рыке, кряке, вопле, шипении. В общем, дети здесь были разные. Но всех объединяла искренняя любовь к гномьим сладостям. Подозреваю, что ушлая хозяйка что-нибудь подсыпала в тесто.
— Мирного Космоса. — Поздоровалась с женщиной, когда вошла в лавку. Назвать это место магазином язык не поворачивался.
— Плодородных земель. Печенье?
— Да, как обычно.
— Не хотите кусок нового пирога?
— Нет. Только печенье. — Гномиха поджала губы, но больше предлагать не стала.
— Запакуйте пирог для меня.
До ужаса знакомый голос прозвучал сзади. Лицо хозяйки заведения красноречиво намекало на личность покупателя. Я попыталась сделать вид, что ничего не произошло. Забрала печенье и протянула гномихе белую карточку для оплаты. Но оплатить ничего не успела. Мужская рука погасила чек.
— Тихой ночи, Дарина. — Обернулась и уткнулась носом куда-то в центр груди арахнида. Он оказался чуть выше, чем казалось в прошлую встречу.
— Здравствуйте. — Проблеяла я.
— Я вас напугал? — Мужчина, точнее паук, сделал шаг назад.
Теперь я могла рассмотреть его лицо: алые зрачки, острый нос, узкие губы.
— Нет. Немного. Просто не ожидала вас здесь увидеть.
— Я увидел вас на улице. — Пожал плечами мужчина. — Хотите, довезу до дома?
— Нет. Спасибо. Я доберусь на айти. Он как раз должен подойти.
— Не отказывайтесь. — Улыбнулся арахнид.
Улыбнулся мягко, даже дружелюбно. Только меня накрыла волна дикого ужаса. Леденящего. Как будто вот-вот должно было произойти что-то ужасное.
«Соглашайся» — скомандовал Балалайка.
«Я его совсем не знаю!»
«Соглашайся!» — Настаивал внутренний голос.
— Я обещаю, что только довезу вас до дома. Это безопасно. Слово офицера.
Гномиха шумно вздохнула, и сложила руки на груди.
— Обещаете?
— Обещаю. — Снова улыбнулся арахнид. — Мой кар возле входа.
Он забрал пакет с пирогом и показал в сторону выхода. Пошла на ватных ногах. Стоило выйти на улицу, раздался громкий хлопок и жуткий крик. Айти, на котором я собиралась добираться до дома шлепнулся на землю и задымился. Пассажиры с криком выбегали на улицу. Плевались, чихали, рычали и проклинали транспорт и стажера — водителя. К счастью, никто не пострадал.
— Местным властям следует внимательнее отнестись к проблеме транспорта. — Как-то лениво заметил арахнид. — Пойдемте Дарина.
— Вы не представились.
— Мое имя Бадран. Старший преподаватель «Высшей военной Академии».
— Очень приятно.
— Мне тоже. — Чужая ладонь легла на спину.
Тело накрыло волной спокойствия и какого-то… удовольствия. Это было так неожиданно, что я даже не заметила, как села в транспорт. И не услышала вопроса.
— Дарина? Вы в порядке?
— Да… Вы что-то спрашивали?
— Адрес. Куда вас отвезти?
Бадран
Дарина сжимала в руках прозрачный контейнер с печеньем. Коричневые кругляши были украшены разноцветными планетами и серебристой пудрой. Безвкусный порошок привлекал внимание детей, делал сладости красивыми. В детстве, я любил таскать пудру из кухни и рассыпать по коридорам особняка. Пытался украсить особняк Бияры. Слишком мрачным он тогда казался.
— Вы давно на Пари? — Попробовал снова завести разговор с девушкой.
Она завороженно смотрела на толпу возле сломанного айти.
— Нет. Недавно.
— Я тоже, только прилетел.
— Работа?
— Работа.
На этом наш скомканный диалог закончился. Дарина отвернулась к окну и постаралась отодвинуться чуть дальше. Кожа на руках девушки покрылась бугорками. Щеки порозовели. Она закусила губу и старалась на меня не смотреть. Как будто боялась.
Что она при этом чувствовала, не понимал. Это был тот момент, когда я пожалел, что у арахнидов нет такой связи с парой, как у нагов или тех же драконов. Мы не чувствовали эмоций своих жен. Только желание подчиниться их силе. Если верить слухам. Что-то похожее я чувствовал к Лере. А вот с Дариной механизм дал сбой.
Мне не хотелось ей подчиняться, ползать на брюхе, лебезить и исполнять любые приказы. Как когда-то это делали мужья Бияры. Появилась внутренняя потребность защищать эту самку. Оберегать. Радовать. До хруста в хелицерах хотелось, чтобы она улыбалась.
— Получил в наследство участок на Пари. — Снова попробовал начать разговор.
Еще никогда общение с самкой не было таким трудным. Даже с женой нага найти общий язык было легче, чем с собственной прией.
— Соболезную. — Произнесла Дарина и с нескрываемой жалостью посмотрела на меня.
Порадовался, что доверил управление автопилоту. На несколько секунд или минут выпал из реальности. В салоне потянуло морозной прохладой. Заработала система поддержания климата. Как будто до меня этим каром пользовался ариканец, и система не успела подстроиться под нового пассажира. Или землянке было слишком жарко в салоне.
По виску девушки побежала капелька пота. Не удержался. Вытер ее. Дарина замерла. Как будто сейчас должно было произойти что-то ужасное. Во рту осел горький ужас. Не сразу понял, что чувства принадлежат не мне. Девушка дернулась назад. И все исчезло.
— Не трогайте меня, пожалуйста. — Дрожащим голосом попросила она. — Не надо.
Дарина боялась. Боялась меня. Челюсти сжались. Чтобы отвлечься и не превратиться, перехватил управление каром. Больше ничего не спрашивал. Только прислушивался к ее тяжелому дыханию. Оставшуюся дорогу она продолжала молчать. Я гадал, почему она так испугалась.
Возможно, дело в адаптации. Новая планета. Но я видел, как она общается с нагами, амрами, байри и другими расами. Напуганой девушка не выглядела. А меня боялась. Мог предположить, что ее пугали все представители моей расы. Вот только Ярд смог найти подход к девушке.
Осторожно опустил кар на площадку рядом с домом. Честно говоря, я планировал напроситься сегодня в гости. Планы пришлось пересмотреть.
— Спасибо. — Заговорила девушка. Приятный голос мурашками пробежал под кожей. — За печенье. И за то, что помогли добраться до дома.
— Я хотел помочь.
— Бадран, — она сжала колени, как будто хотела уменьшиться, — простите, но… — закусила губу и вжалась в спинку сидения, — вам лучше обратить внимание на кого-нибудь другого.
Смысл ее слов дошел не сразу. А когда понял, о чем она, почувствовал, как двинулась вперед челюсть, и меня обдало еще одной волной страха. Оборот прекратился также неожиданно, как и начался.
— Дарина…
— Нет. — Она выставила печенье вперед, будто хотела защититься. — Не трогайте меня. Я не хочу в ваш гарем. Пожалуйста. Выберите кого-нибудь другого. И выпустите меня!
Дарина
Страшно. Еще никогда мне не было так страшно. Одно прикосновение чертового паука и я растаяла. Была готова тереться кошкой у его ног, задрав хвост. Теперь ясно, почему к этим проклятым тварям выстраивались в гарем очереди.
Во рту все пересохло, губы зудели, живот стянуло возбуждением, руки тряслись. Как будто это был единственный мужчина в этой треклятой галактике. С трудом дождалась, когда это чертова дверь подымится и пулей вылетела из кара. Для полного счастья только поубиваться по арахниду — туристу не хватало!
Ругая себя всеми известными словами, вбежала в квартиру. Только после того, как дверь закрылась, выдохнула. Сердце еще несколько минут продолжало колотиться. Виски пульсировали. Еще никогда, ни на кого я так не реагировала.
«Балалайка, что со мной?»
«Все системы организма работают нормально. С допустимыми отклонениями на стресс и сексуальное возбуждение»
«Я ничем не надышалась? Наркотики? Газы возбуждающие? Феромоны?»
«В организме нет посторонних веществ»
«А он ничего не выделял? Как коты, например? Они же гадят везде подряд. Чтобы привлечь самку»
— Ам!
Опустила глаза вниз. Малыш япи пытался махать крыльями и тянулся лапками ко мне лапками, как ребенок.
— Привет. — Улыбнулась и подняла недопаука на руки. — Как прошел твой день?
— Ам!
Только на втором «ам» поняла, что печенье осталось в каре.
— Прости, печенье купим завтра. Сегодня придется довольствоваться тем, что есть.
— Ам! — Еще раз сообщил япи о желании сожрать печеньку и потянул лапы в сторону двери. — Ам!
«Он просит открыть дверь»
«Зачем?»
«Не знаю. В моей программе нет языка япи. Но он не успокоится»
В моей программе тоже не было языка япи. И открывать дверь я боялась. Включила экран видеонаблюдения. И чуть-чуть удивилась. У двери стояла коробка с печеньем. И пирог. Тот самый, который арахнид купил в лавке.
— Ам! — Еще раз оповестил о своем желании питомец.
Еще пару минут стояла и смотрела на экран. В коридоре никого не было. Заставила камеру полетать, проверить соседние пролеты. Пусто. Только после этого открыла дверь. Контейнеры аккуратно стояли друг на друге. На крышке одного из контейнеров аккуратными закорючками было что-то написано.
«Прочитаешь?»
«У меня нет гарема! Теплой ночи рия» — Торжественно сообщил Балалайка, когда пушистая жопка япи переместилась на контейнер с печеньем. — «Кажется, арахнид за нами ухаживает»
«Кажется, я немного нагрубила ему»
«Анализ слов не выявил грубости» — успокоил Балалайка.
— Ам! — Поддержал его япи.
Бадран
Оставил контейнеры рядом с дверью и ушел. Надеялся на нюх питомца Дарины. До года они едят все, до чего дотягиваются лапки. А этот еще и упаковки вскрывать умел. Чтобы не смущать девушку, кар спрятал в соседнем квартале и подключился к шпиону. Можно было поставить «слухача» на один из контейнеров. Сдержался. Хотел сохранить хоть какие-то личные границы Дарины.
Девушка взяла контейнеры и вошла в кухню. Япи требовал печенье. Но вместо сладкого получил порцию каши. Или пюре. С этого ракурса не было видно. Порцию такой же каши девушка поставила и перед собой. То, что она отказывала себе в нормальном питании, напрягло.
Этим вечером Дарина не читала. Смотрела какой-то образовательный фильм из блока до образовательной подготовки. Что-то подобное смотрел и я, когда готовился пойти в школу кланов. О чем был именно этот фильм, не помнил. Кажется в нем диктор рассказывала об устройстве нашей галактики. Или соседней системе. Они были очень похожи.
Убрав со стола, Дарина выдала пушистому печенье и переместилась в спальню. Через несколько минут, под монотонную речь девушка уснула. Я вышел из кара. Возвращаться в квартиру не хотелось. Дверь в квартиру Дарины тихо отъехала. Япи, радостно пискнул и помахал остатками печенья. Хоть кого-то сегодня удалось порадовать.
Лингам
— Ты нашел ее?
Халифа сидела в любимом кресле и пила один из своих омолаживающих отваров. Выглядела она и так неплохо. Возраст выдавали только потускневшие крылья. Они уже плохо держали хозяйку на весу. Но она все еще пыталась сопротивляться возрасту. И не верила врачам.
— Нет. — Ответил Лингам и расстегнул жесткий корсет.
Стоило снять этот проклятый аксессуар, как его крылья расправились и снесли низкий столик.
— Время поджимает. Бияра требует, чтобы девушку убрали до свадьбы Бадрана.
— Если этой древней паучихе нужно скорее, пусть сбросит ее координаты. А мы вообще не уверены, что девка нам подходит.
— Подходит. Я видела записи с медицинской капсулы. Идеальный геном. Лучше, чем у предыдущей.
— Не торопись. — Лингам попытался остудить пыл Халифы. — Мы еще от прошлой последствия разгребаем. И не известно, сколько еще будем разгребать.
Но на Халифу никакие разумные аргументы уже не действовали. В неизвестной землянке она видела спасение для своего бизнеса. И чтобы ускорить процесс, выставила на закрытые торги право первого потомства от землянки. Дело оставалось за малым, найти девушку.
Стоило Бадрану покинуть Рартор, как в его дом началось полномасштабное паломничество. Таинственная прия, имя которой держалось в строжайшем секрете, волновала все, без исключения кланы. Свободные арахниды ежедневно наведывались в дом Бадрана, в надежде познакомиться с его будущей женой и стать вторым или третьим мужем.
Представители третьих и четвертых ветвей, понимали, скорее всего, Бадран не примет их в семью. Даже возможности не даст лично познакомиться с прией. Поэтому довольствовались наложницами. Выкупали их из гарема, чтобы хоть так немного повысить свой статус. Правда, делали это далеко не все. Многие, увидев в каких условиях содержались наложницы, отказывались от этой затеи из финансовых соображений.
Труднее всего этот период переживал Сарх. Его основной задачей было ликвидировать гарем. Полностью: чтобы ничего в доме не напоминало о посторонних самках. Если бы смотритель заранее знал, чем для него обернется подарок, подумал бы стоит ли вообще его делать.
Арахнид поднялся к себе в спальню, сбросил тяжелый пиджак и повалился на кровать. Основная проблема состояла в том, что не все наложницы соглашались покинуть гарем. Например, Гамая. Шухта категорически отказывалась от компенсации. Как и не хотела возвращаться домой или переходить в другой гарем. Что с ней делать, Сарх не знал.
В старые времена мнение самок не спрашивали. Они были всего лишь военным трофеем. Без права голоса. Но времена изменились. И у Сарха от этих перемен раскалывалась голова. Особенно после последнего разговора с наследником. Бадран связался с ним накануне, чтобы узнать, как продвигаются дела.
Наследник внимательно выслушал отчет. Новости его не порадовали. Особенно гора цветных коробок, предназначавшаяся Дарине.
— Сколько наложниц осталось в доме? — Спросил Бадран, стараясь контролировать трансформацию.
— Двадцать. Ария и Фата ждут возвращения домой. — Сарх подождал, пока наследник кивнет и продолжил отчет. — Либами с сестрами согласились перейти к брату Ярда. Винару забирает третий дом Афиров.
— Афиры? — Бадран не поверил своим ушам.
Обычно, представители этой семьи не забирали чужих наложниц. Не любили «пользованный товар».
— Слава о вашем цветнике сделала свое дело. — Пояснил Сарх. — Самку заберет второй сын Биды. А первый наследник желает познакомиться с прией.
Услышав это, Бадран скрипнул зубами. Лицо моментально изменилось. Глаза засветились неприятным красным цветом. Сарх хорошо знал наследника. Его нежелание делить прию с другими не было для смотрителя секретом. Арахнид с трудом представлял, как его господину удастся создать нормальную по местным меркам семью. Но, на всякий случай, чтобы облегчить задачу и своему хозяину и его жене, начал собирать информацию о наиболее подходящих кандидатах на роль второго и третьего супругов.
— Гамая отказывается покидать гарем. И Хаппирами. — Смотритель постарался увести тему в сторону.
— На что они рассчитывают?
— На то же, что и остальные. Пока брак не заключен, с прией может произойти все, что угодно. Они надеются на смерть самки.
— Отлично. У тебя неделя, чтобы расселить гарем. — Сарх кивнул. Ничего другого смотритель услышать и не ожидал. — Тех, кто не захочет покинуть гарем добровольно вернуть семье. Компенсация стандартная. Женский дом снести.
— Снести? — А вот этого Сарх не ожидал услышать.
— Снести. — Повторил арахнид. — Закроем этот участок климатическим куполом и продлим сад. Проект получишь позже. Всех желающих познакомиться с Дариной отправляй до лучших времен.
— Подарки?
— У тебя нет помещений для хлама? — Сарх не ответил. — И проверь их. Эти твари и туда могут какую-нибудь отраву засунуть.
Лингам
Следующим утром жум планировал перебраться в соседний район. После разговора с Халифой он долго рассуждал над тем, стоит ли вообще заниматься поисками девушками. Риски. Проклятые риски были слишком высоки, а прибыль не гарантирована. Сам жум предпочел бы сделать ставку на добровольных работниц. Вложить средства в исследования. Возможно, возобновить эксперименты с искусственным зачатием. Впрочем, качество такого потомства оставляло желать лучшего. Но и за него были готовы платить.
Казалось, медицина была на том уровне, когда подобных проблем не должно было вообще существовать. Но Вселенной было плевать на достижения и современные разработки. Она жила по своим законам. И нарушать их никому не позволяла. Правда иногда делала подарки своим детям.
Одна история с каранитом чего стоила. Кто бы мог подумать, что принцу Ниракара будет дан второй шанс? И снова землянка. Вселенная будто сошла с ума с этими каранитами. Мстительные твари. Лингам вздрогнул, вспомнив принца в боевой форме. Зрелище не для слабонервных. Крылья до сих пор полностью не восстановились.
Чтобы не еще раз не попасть под горячую руку кого-то из высших, Лингам решил узнать, для кого привезли землянку. Не просто так Бияра уклонялась от прямых ответов.
Пытаться что-то узнать через Халифу было глупо. Эта жума не хотела видеть ни проблем, ни рисков. Спорить и что-то доказывать было бесполезно. Поэтому Лингам решил разобраться сам. Без посторонней помощи.
Бадран
Ночь пошла быстро. Перед рассветом пришлось поцеловать девушку и исчезнуть из ее дома. Правда, предварительно не удержался и проинспектировал ее кухню. За время жизни на спутнике она сильно похудела. Лицо заострилось, ключицы начали выпирать сильнее, под пальцами прощупывались ребра.
Не нужно было быть медиком, чтобы понять причину такой резкой потери веса. На Пари Дарина регулярно недоедала. Все, что удалось найти на кухне из еды — готовые пайки. Такие любили студенты. Правда, Дарина выбирала исключительно овощные варианты. Еще в доме хранились несколько кусков пирога. Но судя по следам мелких зубов, интересовали они исключительно япи. Девушка к ним не прикасалась.
Посмотрел в сторону спальни. Звереныш спал. Одной лапкой держа несъеденное печенье, второй палец хозяйки.
— Надо будет тебя отселить. — Пробубнил себе под нос и посмотрел на домик, который япи игнорировал.
Он конечно милый, а после введения сыворотки будет почти безопасным. Но делить жену еще и с ним не хотелось. И так на ее внимание нарисовалось много претендентов.
С этими мыслями вышел на улицу и сел в кар. До пробуждения девушки еще оставалось немного времени.
Дарина
Кажется, это было первое утро, когда я по-настоящему выспалась. Даже не услышала, как япи запустил местный аналог телевизора. На ковре, между стеной и кроватью, под музыку прыгали розовые существа, напоминающие разноцветных колобков. Они бегали, прыгали, размахивали короткими лапками и мелодично пищали.
Увидев, что я проснулась, япи отвлекся от шоу, что-то радостно пискнул и протянул мне недоеденное печенье. Надеюсь, за ночь он не уничтожил запасы сладкого, как это иногда случалось.
«Мы никуда не идем?» — поинтересовался Балалайка.
«Ты уже проснулся?»
«Я отключаюсь вместе с вами. Мы связаны и подчиняемся одним биоритмам»
«Ясно. Идем. У нас сегодня день покупок. Думаю, я достаточно разобралась в особенностях местного быта. Чтобы посетить какой-нибудь торговый центр»
Торговых центров на Пари было всего два. Ближайший от моего дома находился в часе езды на айти. Можно было попробовать обойтись местными магазинами. Или доставкой. Чтобы не тратить день на пробежку между витринами и стеллажами. Но было два огромных плюса, в поездке. Во-первых, цены в центрах были ниже. Существенно ниже. А так как несколько дней назад я решила попробовать жить на заработок официантки, это играло огромную роль.
Деньги, украденные из гарема, отложила. Разрешила себе потратить только несколько карт, в случае острой необходимости. А остальное, превратила в неприкосновенный запас. По крайней мере, до тех пор, пока не решу, как мы с япи будем жить дальше.
Во-вторых, в таких местах как торговые центры, все нужные товары концентрировались на относительно небольшой площади. И выбор был больше. Это уже во мне проснулась землянка. Дарина, которая жила на Пари, понимала, что выбор этот ей не нужен. Потому что она еще не во всех элементарных для этого мира технологиях разобраться не успела. Но Дарина с Земли требовала разнообразия. И в этот раз, победила вторая.
Бадран
Когда Дарина проснулась, я уже был на Бавде. Прогнозы Гирта подтвердились меньше чем через сутки. Минералов в породе было много. Очень много. Кажется, это тянуло на самое богатое месторождение в трех ближайших галактиках. А бонусом к ископаемым шла плодородная земля. Мы стояли в одном из центральных секторов Бавды. Вокруг ничего не было. Только бесконечное поле. Когда первый раз изучал план местности, планировал организовать в этом районе жилой квартал. Для работников и их семей. Но теперь все придется изменить.
— Можно вопрос?
Осторожно спросил амр, когда я закончил изучать результаты исследований.
— Задавай.
— Вы вернете Бавду Бияре?
— Нет.
Гирт выдохнул с облегчением. Проблему с матерью еще предстояло решить. Как только она узнает, какой кусок упустила, попытается вернуть Бавду. С точки зрения законов Рартора, передача наследуемой собственности была возможна только в случае добровольного возврата. Или процедуры дарения, если речь шла о супругах. Но, арахнид такие нюансы не волновали.
Самки не стеснялись и время от времени отбирали собственность у мужей, сыновей, братьев. В ход шли уговоры, шантаж, угрозы. Так Афир лишился небольшого прииска в системе Вадар. Передал его матери, когда та начала угрожать убить несколько нянек из его гарема. Формально, это была добровольная передача.
В случае с Бавной, речь могла идти о более серьезных мерах воздействия. Единственный выход из этой ситуации, была передача прав собственности прие. Оставив за собой право управления землей. Это был бы идеальный вариант, если бы не одно «НО». Моя будущая жена еще не дала согласия на брак.
Глянул на экран коммуникатора. Дарина куда-то собиралась. Узкие штаны обтягивали круглые бедра. Майка, которую обычно носили солдаты под форму, самым бесстыжим образом подчеркивала грудь. Даже наложницы в гареме одевались менее вызывающе. Сам не понял, как начал превращаться. Гирт осторожно отошел в сторону. Чуть успокоился, когда девушка накинула на плечи легкую куртку.
Лир грациозно передвигался между столиками, стреляя глазками в симпатичных посетительниц. Искал среди молоденьких студенток подружку на вечер. Или на два, если попадется что-то действительно особенное. Но ничего интересного сегодня не было. Кроме жума, который пытался скрыть крылья под жестким корсетом.
Гость сидел за дальним столиком, старался не привлекать к себе лишнего внимания. Высокий, бледный, с узкими глазами он чем-то напоминал ирлинга. С той лишь разницей, что пернатые никогда не прятали крыльев.
— Скаут? — Спросила Валия, проходя мимо брата.
— Возможно. — Пожал плечами Лир и перехватил поднос в другую лапу. — Не зря же шифруется.
— Думаешь, будет предлагать работу?
— А ты считаешь проституцию работой?
— Если предложит хотя бы половину от того, что платят в домах Халифы, я соглашусь. — Усмехнулась Валия и пошла обслуживать очередной столик.
Лир дернул ушами. Не понял, говорила сестра всерьез или шутила. Гость, тем временем, придирчиво осматривал посетительниц.
Лингам
Информации о землянке не было. Агенты Лингама пытались найти того, кто в последний месяц посещал Землю с официальным или неофициальным разрешением. Но вся информация была засекречена. Требовалось время. Вялые поиски самой девушки результатов тоже не давали. Ближе к обеду жум заселился в крохотные апартаменты и вышел прогуляться до ближайшего кафе. Есть хотелось жутко.
«Сады Пари» привлекли внимание Лингама обилием посетителей. Точнее, количеством пригодных для работы самок. Стараниями каранита и нага, с проститутками у них тоже случилось несколько неприятных эпизодов. Часть сотрудниц, по истечению контракта, покинула свои рабочие места. Многие ушли на «свободные заработки» и увели с собой часть платежеспособных клиентов. Ситуацию нужно было исправлять и с этой стороны. Халифа старалась закрывать глаза на этот очевидный факт. Тем самым усугубляя их финансовые проблемы.
Первой, кто привлек внимание жума, стала невысокая ири. Самка сразу поняла, кем был Лингам, и постаралась показать себя во всей красе. Развернулась боком, демонстрируя плоский профиль и идеальную оранжевую кожу. Эталонный представитель своей расы. Не осталась без внимания и бегающая с подносами сумра.
Кошка понравилась скауту. Но, она не была диковинкой, как ири. Но либидо этой расы делало их идеальными жительницами борделей. В домах Халифы они не только удовлетворяли все свои природные потребности, но и неплохо на этом зарабатывали.
Еще несколько самок Лингам взял на заметку, ближе к концу трапезы. Ничего необычного в них не было. Но именно они приносили основной доход в их бизнесе.
Дарина
В этот раз с покупками дела обстояли веселее. Во-первых, я уже понимала, что мне действительно нужно в доме, а без чего с легкостью могу обойтись. Но главная вещь, в которой я ощущала острую необходимость, были полотенца. Или какие-то заменители. Сушить тело в ионной кабине было удобно и быстро. Но все равно этой привычной части быта категорически не хватало.
Живя на Пари, я старалась сосредоточиться на настоящем и не думать о прошлой жизни. Главной целью стало максимально быстро научиться жить в другом мире, изучить его правила и законы. Осознание, что цепляться за прошлые привычки не стоит, пришло ко мне день на третий или четвертый. Когда пришла на кухню поджарить яйца и не нашла ни яиц, ни сковороды, ни привычной плиты. Вместо этого на меня голодными глазами смотрел япи.
Даже получилось убедить себя в том, что ничего страшного не произошло. На Земле меня фактически ничего не держало. Работа, квартира, машина. Больше ничего не было. Даже нормальных отношений у меня не было.
Сейчас можно было смотреть на ситуацию по-другому. Я стала счастливым обладателем билета в новую жизнь. Долгую, интересную, необычную. Из женщины среднего возраста превратилась в молоденькую девчонку. Как будто снова закончила школу. И только полотенец не хватало для полной гармонии.
Полотенца в системе Рартор отсутствовали как класс. Я обошла все, что напоминала текстильные магазины. И вместо такого простого отреза махровой ткани, пришлось остановиться на простынях. Точнее на тканях, которые использовали в качестве простыней для малышей — слизней. Эта раса могла стать моей любимой.
— У вас необычный вкус. — Голос за спиной застал меня на пункте выдачи покупки. — Могу спросить, зачем вам они?
За спиной стоял арахнид. Единственный арахнид на всем Пари. За что мне такое счастье? Губы снова начали зудеть, грудь потяжелела, в животе все скрутилось. На всякий случай сделала шаг назад. Балалайка утверждал, что никак этот тип на меня повлиять не может. Это просто физически невозможно. Но на всякий случай решила не испытывать судьбу.
— Вы за мной следите?
Паук задумался. Поджал узкие губы и хитро сверкнул красными зрачками.
— Я хотел вас увидеть.
Повисло неловкое молчание. Посетители магазина осторожно обходили нас стороной, иногда косились, улыбались и многозначительно кивали.
— Спасибо за печенье.
— Я рад, что оно вам нравится. — Мы снова замолчали.
Нужно было уходить. Просто повернуться и уйти. Но ноги будто прилипли к полу.
— Я должен извиниться.
— Это я должна извиниться, за необоснованные обвинения.
— Я принимаю ваши извинения. — На лице паука появилась наглая ухмылка. Щеки вспыхнули от возмущения. Но я не нашла что ответить. — Вы же не откажетесь со мной пообедать? В качестве извинений.
Бадран
Дарина удивленно подняла брови. Такой наглости она не ожидала. Выпрямила спину, приподняла подбородок. Чтобы не получить порцию земных колкостей, цену которым хорошо знал, поднял вверх руки:
— В качестве моих извинений. За то, что ввел вас в заблуждение. И напугал. И…
— Арахниды всегда себя так странно ведут?
— Смотря с кем сравнивать. Вы согласны? Пообедать.
— Ладно. Уболтали. Бадран? — От того, что она просто запомнила мое имя, захотелось прыгать от радости. Совершенно глупое, но приятное чувство.
— Бадран.
— Только не в «Садах». Не хочу, чтобы обо мне сплетничали. — Попросила Дарина и перехватила сверток с покупками в другую руку.
Я был не против сплетен. Наоборот. Хотелось всем показать, особенно сумру, что это теперь моя самка. И больше ничья. Но пока было не время что-то предпринимать. Не хотел спугнуть.
— Не в «Садах». Вы уже все купили? Или нужно что-то еще?
На коммуникаторе Дарины висел открытый список. Зеленым были отмечены несколько пунктов. Уже представил, как поведу прию по боксам с одеждой. Выбирать для нее пижаму, рубашки и какие-нибудь приятные женскому глазу мелочи.
— Нет. — Соврала прия. — Ничего не нужно.
Хотел настоять, но снова наткнулся на колкий взгляд. Пришлось просто кивнуть и скопировать список. Слава технологиям и Ярду, который догадался связать наши браслеты.
— Мой кар на верхней площадке.
— А вы все купили?
Дарина скептически посмотрела на мои руки, когда потянулся к ее покупкам.
Дарина
Если бы мне кто-нибудь, когда-нибудь сказал, что от одного только присутствия мужчины можно испытывать такой спектр эмоций, я бы сказала, что этот кто-то перечитал женских романов. За несколько минут меня бросило в жар, в холод, пробило дрожью и желанием утащить этого странного мужчину в примерочную кабину.
К счастью, о кабинах я думала уже по пути на парковку. Арахнид шел на шаг впереди и не видел, как нервно я закусывала губу и краснела от щек до ушей. Узкие штаны и удлиненная футболка только усугубляли ситуацию. Ткань нагло подчеркивала рисунок мышц, не оставляя простора для фантазии.
Впрочем, интерес господин Бадран вызывал не только у меня. То и дело ловила на нем заинтересованные взгляды других самок. Женщин. Кое кто, даже пытался привлечь внимание арахнида: «случайно» бросался мужчине под ноги, выпускал феромоны, выставлял напоказ филейные части. А я одновременно возмущалась, ревновала и удивлялась такому поведению. Какое-то сюрреалистическое сочетание. Мир, который полон космических технологий и совершенно, животное, я бы сказала, первобытное поведение некоторых особей.
Этот контраст обескураживал, вгонял в ступор. Признаться, не так я представляла поведение высокоразвитых инопланетян. С другой стороны, я никогда не думала, что в роли этих высокоразвитых могут оказаться двуликие, пауки и слизни. Как говорится, ожидание и реальность не совпали.
К чести Бадрана, все провокации со стороны посторонних женщин были проигнорированы. Не знаю, было это сделано из-за моего присутствия, или просто мужчину они не интересовали. Но я была благодарна, за то, что представитель великих и ужасных арахнидов не поставил меня в неловкое положение.
— Куда мы летим? — Спросила только тогда, когда мужчина поднял кар в воздух.
— Обедать. — Улыбнулся паук. — На природе. Вы любите обедать на природе?
— Пикник? — Мужчина на секунду задумался, а потом утвердительно кивнул и показал пальцем на багажный отсек.
Там прятались боксы. Насколько я смогла разобрать со своего места, с едой. Небольшие коробки, разного размера и закорючками вместо букв.
«Заранее готовился» — сообщил Балалайка очевидный факт — «не похоже на арахнидов»
«А что на них похоже?»
«В моей программе нет достоверной информации»
«А если сделать вывод из свежего массива данных?»
«Вы быстро учитесь» — похвалил Балалайка.
На самом деле, быстро училась не я, а мой «виртуальный друг». Он научился анализировать полученные в ходе жизни данные. Собирать их, анализировать и делать относительно верные выводы. К информации из внешнего мира относилось все: от того, что я читала в официальной литературе, до банальных сплетен. Все это тщательно запоминалось, сортировалось и анализировалось в нужный момент.
«Арахниды не ухаживают за самками. Оговаривают свои намерения и заключают договора — содержания. Исключения — прии»
«Кто такие прии, напомни»
«Жены. Пары. Самка, которую арахнид признает парой. За ними ухаживают. А этот странно себя ведет. Или мы что-то о нем не знаем»
«Мы ничего о нем не знаем» — подтвердила вывод Балалайки.
— На Пари есть район, называется Бавда. Он пока не заселен. У нас есть уникальная возможность увидеть его нетронутым.
«Не врет. Это восьмой квадрат на нашей домашней карте»
Вспомнила карту Пари. Я ее загрузила в упрощенной версии, чтобы хоть как-то ориентироваться на планете. Вообще, необходимость знать районы огромной планета была для меня в новинку. По расстояниям обычный поход за покупками можно было сравнить с тем, как побывать в Нью-Йорке, Париже и Каире. А потом заскочить пообедать баварскими сосисками куда-нибудь в Берлин. К счастью, местный транспорт позволял это делать не напрягаясь.
— Почему уникальная?
— Скоро эти земли уйдут в обработку.
— Сады?
— Сады, крупный скот, разработки ископаемых. Это большой район.
— Поэтому вы здесь?
— Кажется, я уже рассказывал вам про наследство? — Он повернул голову.
Сердце замерло, как в самом приторном романе, который мне только доводилось читать. До боли захотелось его потрогать. Раньше, я никогда не хотела никого потрогать. Просто, чтобы убедиться, что он настоящий.
Паук, будто прочитал мысли. Взял мою руку и положил себе на щеку. Темные глаза сверкнули красным. Коже под пальцами была гладкой и прохладной, как фарфор. По телу побежали мурашки возбуждения. Грудь потяжелела, внизу все заныло. Сжала коленки, чтобы не выдать себя. Правда, не уверена, что получилось скрыть свое нервозное состояние.
Арахнид тяжело задышал. Сработал сигнал автопилота. Эта я поняла уже потом, краем сознания, когда мужчина опустил руль. Он чуть приподнял колено. Видимо, тоже хотел скрыть «нервозность» и наклонился вперед. Прохладное дыхание обожгло кожу.
— Я….
Стоило открыть рот, как в него впились чужие, наглые губы. Я честно планировала возмутиться, влепить наглецу пощечину, высказать все, что мерзавце думаю. Но вместо этого застонала от удовольствия. А он принял это как руководство к действию. Только углубил поцелуй. И вот, я уже сижу верхом на арахниде, не могу оторваться от его губ и каждый раз вздрагиваю, когда его пальцы сжимают мою грудь. Глупая, глупая Дарина в этот момент утратила последние остатки разума. И уже не могла заставить себя остановиться.
Рубашка свалилась на пол. Стекла кара моментально потемнели.
— Не хочу, чтобы тебя кто-нибудь видел. — Прохрипел паук, когда стянул с меня майку.
Тяжелая грудь аккуратно легла в прохладные ладони.
— Только моя.
Снова прошептал он и осторожно схватил губами твердый сосок. Если до этого был хотя бы шанс остановиться, то теперь, я готова была скулить и умолять, чтобы он не останавливался. Никогда. Мужские руки умело гладили спину, пробегали по талии и ныряли под резинку брюк.
Длинные пальцы нащупывали самые чувствительные места. Заставляли выгибаться, извиваться, стонать все громче. Внутри все горело. Тело требовало больше. Сжималось, тряслось и прижималось к мужчине. А он только и делал, что распалял во мне желание.
— Моя… — Иногда раздавалось рядом с ухом и заводило еще больше.
Я не поняла, как оказалась совсем голой. Не заметила, как разделся он. И совсем потерялась от чувства наполненности.
— Мой… — Само собой сорвалось с губ, вместо стона.
Мужчина замер. Чуть отстранился. И впился в губы новым поцелуем. Только поцелуев мне было мало. Пока не вернулся разум начала двигаться на нем сама. Не отрываясь от губ незнакомца. Не задумываясь о последствиях.
— Не отдам… — Рыкнул Бадран, чуть приподнял меня за ягодицы и начал двигаться быстрее.
А я, уже летела куда-то вверх. К звездам. Туда, где еще ни разу не была. Тело билось в сладких судорогах. И уже, не в чужих объятиях.
Бадран
Она потеряла сознание прямо у меня в руках. Осторожно обнял свое сокровище. Прижал к себе и изменил координаты. Лететь в сторону Бавды было бессмысленно. Оставалось только решить, забрать Дарину к себе или лететь к ней.
Мне нравился первый вариант. За это время апартаменты подготовили для встречи прии. Купил технику, что-то из одежды, даже оборудовал небольшой бассейн. На первое время должно было хватить. Покидать Пари в ближайшие недели, а может и месяцы, не было необходимости.
Вот только Дарина могла не оценить такого быстрого развития наших отношений. Если честно, я не был уверен даже в том, что после случившегося в каре, она согласиться быть со мной. Поэтому, полетел к ней. Ставку делал на то, что из собственного дома Дарина хотя бы не попробует сбежать. И на япи.
Дарина
Проснулась от того, что кто-то крутился у меня в волосах и теплыми лапками хватал за уши. По телу разливалась приятная усталость. Мышцы непривычно ныли, губы горели. Какой странный и приятный сон. Никогда не думала, что героем моих эротических фантазий станет арахнид.
— Не шуми. — Бархатистый голос прозвучал где-то совсем рядом. Я забыла, как дышать. — Пойдем, покормлю тебя, пока не добрался до печенья.
— Уууууу — радостно пискнул япи.
Почувствовала, как осторожно зверя убрали с лица. Глаза не открывала. Прислушалась к чужим шагам и собственным ощущениям. Теперь сомневалась, что это был сон. Я лежала в кровати. В своей кровати, если верить япи. По голой коже приятно скользил ветер. Так случалось каждое утро, когда окно оставалось открытым. Живот удовлетворенно ныл. Щеки горели. Кажется, это был не совсем сон.
«Не сон» — подтвердил Балалайка.
К пылающим щекам прибавились и уши. Одно дело переспать с незнакомцем, и совсем другая история, переспать с незнакомцем в присутствии постороннего. Даже если этот «посторонний» встроенный в твой мозг всезнайка.
«Ты там был?»
«Нет. Алгоритм меня выключает при сильном возбуждении или неконтролируемом парном влечении»
«То есть, ты отключился?»
«Я так и сказал»
Одной неловкостью стало меньше. Выдохнула и прислушалась. Кто-то хозяйничал на моей кухне. Звенела посуда, что-то скрипело, по квартире разносились потрясающие ароматы.
— Как она с тобой справляется? — От чужого голоса внутри все млело, текло патокой по нервам. — Не кусайся. Я не боюсь тебя.
— Ам!
— Сначала кашу, потом печенье.
— Ам!
— Даже не пытайся. А то отправлю тебя на родную планету. К сородичам.
— Ам!
— Я тоже так думаю. Ешь.
— Уи!!!
Когда на радостное «уи» по квартире разлился бархатистый мужской смех, я была готова отдаться этому арахниду еще раз и обратиться к врачу. Никогда, еще никогда в жизни я не вела себя так глупо. Гормоны будто перекрыли все нейронные связи. Тело жило своей, отдельной жизнью.
Открыла глаза. Я действительно была дома. Как странно, что каморку, в которой жила чуть больше недели, уже воспринимала домом. Даже свою земную квартиру так никогда и не ощущала. Скорее, там было временное пристанище. Переходный вариант. А здесь, здесь пришло это странное чувство.
Тряхнула головой, чтобы отогнать ненужные мысли. Поднялась, закуталась в тонкий плед и тихонько подошла к кухне. Бадран стоял ко мне спиной. В одних брюках. Темные волосы были собраны в косу. Как на картинках про викингов. На лопатках просматривался едва заметный орнамент. До зуда в пальцах хотелось к нему прикоснуться.
— Уи!!!!!
Япи увидел меня первым. Зверь обрадовался. Задрал вверх перемазанные в фиолетовом пюре лапы. Бадран резко обернулся. Ну, как резко. Мой раскисший в розовом сиропе мозг все воспринимал несколько искаженно. На картинку перед глазами можно было с легкостью наложить романтическую музыку. Для полноты картины и антуража.
— Привет. — Улыбнулся арахнид и сделал вперед.
Нос почти уткнулся в твердую грудь. От такой близости руки задрожали. Чуть не выронили покрывало, которым я стыдливо прикрывала наготу.
— Мы не хотели тебя разбудить.
— Что ты здесь делаешь? В смысле, как ты сюда попал?
— Подумал, — еще шаг и я уже чувствовала прохладный запах паучьей кожи, — что Бавда подождет до завтра. Ты голодная.
Я была не настолько голодна, чтобы так просто сдаться.
— Как ты попал в квартиру?
— Стандартная система безопасности. Взламывать такие учат на первом курсе академии. — Он улыбнулся и положил холодные руки мне на плечи. — Я ее изменил. Никто больше проникнуть не сможет, без твоего разрешения.
— Даже ты?
— Я смогу. — Мужчина самодовольно улыбнулся. — Но не буду, если ты не разрешишь. Давай ужинать.
— Почему ты не боишься япи?
— Садись. Он еще маленький, чтобы его бояться. — Улыбнулся Бадран.
— Но я видела как…
Хотела заявить, что видела, как этот маленький уложил двух взрослых арахнидов. Но вовремя прикусила язык. Еще неизвестно, что ему или мне, как хозяйке, за это будет.
— Что видела? — Приподнял бровь мужчина и буквально усадил меня за стол.
— Что вы их убиваете. На Рарторе. — Арахнид сверкнул глазами.
Розовая дымка в голове слегка разошлась. Вот только менее привлекательным он от этого не стал. И желания выгнать наглеца из своей квартиры не появилось.
— Они опасны для нижних ветвей клана. Одного достаточно, чтобы выкосить под ноль нижнюю ветвь. Но конкретно этот вид япи, — Бадран ткнул малыша в круглый живот и тот начал забавно фыркать от удовольствия, — может оглушить и высшего арахнида. При желании. Поэтому на Рарторе не стерильные особи подлежат полному уничтожению. Точно такой же малыш убил няньку в гареме моего приятеля.
По спине побежал нехороший холодок. Губы пересохли. Япи довольно урчал и болтал в воздухе перемазанными лапами.
— И что с ним стало?
— С кем?
— С япи?
— Ничего. Его не нашли.
— И как япи попал в гарем? — Облизала губы.
— Он думает, что зверя подложили в подарки. Но точно пока не выяснили.
— Они ищут его?
Мозг начал судорожно соображать, куда можно улететь с Пари. Документов у меня нормальных не было. А денег… Денег я не представляла сколько нужно денег на переезд.
— Нет. У него сейчас есть более важные дела.
Не сдержалась и облегченно выдохнула. Бадран поставил тарелку с чем-то, напоминающим рагу и сел рядом.
— Ты очень красивая.
Холодные пальцы осторожно подцепили подбородок. В животе снова все скрутилось от желания. Руки задрожали. И все вокруг разлетелось цветным фейерверком, когда он прикоснулся к моим губам. Паучьи руки запорхали по спине, талии, бедрам. С трудом оторвалась от мужских губ. Сердце колотилось как у новичка — марафонца.
— Прости. Не сдержался.
— Почему я на тебя так реагирую?
— Как так?
— Как будто… Я не знаю. У тебя есть какие-то феромоны? Или что-то еще? Что на меня так влияет?
Паук отодвинулся от меня. Взял на руки япи и попросил:
— Расскажи.
Голос арахнида стал ниже. Руки едва заметно подрагивали.
— Я не знаю, как это объяснить.
Встала и пошла в спальню. Нужно было одеться во что-то более приличное, чем покрывало. Бадран, не особо стесняясь, пошел за мной.
— Это чтобы ты не сбежала. — Пояснил мужчина, когда наткнулся на мой возмущенный взгляд.
— Вообще-то я у себя дома. — Полезла в шкаф за пижамой.
— Я никуда не сбегу. Не волнуйся. — Улыбнулся наглец.
— Уииии!!! — Залез на плечо Бадрана япи. — Ам!
«Я не поведусь на его печенье!» — пообещал Балалайка в ответ на предательство мохнатого.
— Рассказывай. Что тебя смущает?
— Отвернись.
— Я уже все видел. — Арахнид упрямо сложил руки на груди.
«Мы ему нравимся» — сделал свои выводы Балалайка.
— Хорошо. Я отвернусь, а ты рассказывай.
— Я хочу тебя. — Выплюнула фразу, как змея яд.
— Это же хорошо. — Пожал плечами Бадран. — Разве нет? Я тоже тебя хочу.
Хоть он и стоял спиной, была готова спорить, что эта наглая морда улыбается во весь свой паучий рот.
— Нет не нормально. — Выдохнула. И поняла, как же все глупо это выглядит со стороны. Вот только разговор я уже завела. — Так не нормально. Нормально контролировать свои желания. Заботиться о себе. А не лезть в штаны первому встречному в каре. Я не знаю, что на меня нашло. Извини. Я просто себя не контролировала!
А еще я не контролировала поток слов, который лился из меня. И краснела от жгучего стыда. Потому что вела себя не как взрослая женщина, а как девочка — подросток, на школьном балу.
— Дарина! — Он резко повернулся и схватил меня за плечи. Япи сделал коронное «Уиии». — Это нормально. Поверь, это самое нормальное, что может быть во вселенной.
— То есть, феромоны?
Арахнид снова улыбнулся. И осторожно прикоснулся к губам.
— Нет. У меня нет ничего, что могло бы привлечь самку. Кроме денег. Деньги есть. Но этого не достаточно, чтобы найти пару.
— То есть, это просто мои загоны?
— Ты моя прия.
— Я не знаю, что это значит.
«Поздравляю! Арахнид признал вас женой. Хороший выбор первого мужа»
«В смысле первого?!» — Возмутилась я. — «В смысле мужа?!»
Бадран
Дарина начала дрожать. Как будто мерзла. Лицо и губы побледнели.
— Я не знаю, что это значит. — Повторила она.
— Я объясню.
Сделал шаг назад. Чтобы не нервировать ее еще больше. Дарина кивнула. Несколько раз моргнула и сделала глубокий вдох. В комнате повисла пауза. Девушка вела внутренний диалог. Я старался не мешать. Искусственный интеллект должен был прояснить ситуацию для Дарины. И дать мне время подобрать.
Люди не чувствовали парности. Их союзы основывались на личном выборе: симпатии, комфорте, взаимной выгоде. Примерно, как и арахниды последние пару тысячу лет. Говорят, что когда-то каждому высшему арахниду предназначалась только одна прия. Как у нижних ветвей клана. Потом, баланс нарушился. И соотношение самок и самцов стало один к двум. Война увеличила дисбаланс и классическая парность эволюционировала в желание подчиниться.
Но с Дариной все было иначе. Я хотел не подчиняться, а быть рядом. Оберегать, защищать, любить. Необычно. Но так бывало раньше. А вот, чтобы самка из расы, лишенной парности испытывала что-то подобное, я еще не слышал.
Вспомнил Леру с ее нагом. Асс был еще той занозой в заднице. Я думал, что его моногамный брак — явление временное. Что как только девчонка освоится, у нее появится как минимум пара, если не мужей, то любовников. Но ничего подобного не происходило. И теперь, кажется, я понимал почему.
— Ладно. — Ожила Дарина. — Что значит прия?
— Пара. Жена.
— И как? — Она потерла лицо ладонями.
— Что как?
— Как ты выбирал? Ты же как — то делал выбор.
— Просто почувствовал. Когда увидел.
— То есть, ты просто увидел меня в кафе и решил, что я стану твоей женой? Так получается?
Дарина
Бадран кивнул. Я хотела возмущаться, кричать о несправедливости мира и просто злиться. Но не получалось. Не знаю почему. Злости не было. Была растерянность. И непонимание, что теперь с этим делать. Только я приняла для себя факт «переселения» на другую планету, как подоспели новые обстоятельства. И не верь после этого в судьбу, рок или высшие силы.
— Дарина, — он сделал шаг вперед, я шаг назад.
Нет, я не боялась арахнида. Наоборот, пугала уверенность в том, что ничего плохого он не сделает. Не посмеет. Или не захочет. В общем, я была в полной безопасности. Но на всякий случай, чтобы не терять контроль над собственным телом и, что еще важнее, над разумом, старалась держать дистанцию.
— И какого это?
— Что это? — Не понял арахнид.
— Понимать, что тебе не дали выбора? Что обречен быть с посторонним… ч… самкой.
От последнего слова чуть не скривилась. Все же, не так хорошо я адаптировалась к местным реалиям.
Какой реакции я ожидала от мужчины, не знаю. Злости, задумчивости, озадаченности. В общем, чего угодно, но не смеха. Он широко улыбнулся, запрокинул голову и раскатистый смех пронесся по всему дому. Плечи мужчины дрожали. И малышу япи пришлось схватиться за волосы Бадрана, чтобы не упасть на пол.
— Что смешного я спросила?
— Ничего. — Глаза арахнида сверкали мягким красным светом. — Ничего. Я счастлив. Я счастлив тебя найти.
— Ты обо мне ничего не знаешь.
Это уже были не слова отчаяния, а что-то похожее на смирение.
— Не знаю. — Не заметила, как он оказался совсем близко. — И ты ничего обо мне не знаешь. Но это можно исправить. Ты расскажешь о себе, я о себе. Нам не обязательно прямо сейчас бежать в храм. Тем более, на Пари его просто нет.
— Здесь не женятся? Или вам арахнидам нужны особые условия?
— Не женятся. Брак заключенный не в Доме Создателя, считается не действительным. Я бы предпочел соблюсти традиции.
— Давай, это потом обсудим. Я вообще не собиралась замуж.
Бияра
— Ты уверена? — Бияра покрутила в руках прозрачный бокал с вином.
— Абсолютно. — Жума натянуто улыбнулась. — Не боишься, что Бадран начнет мстить?
— Если бы за каждую самку мстили, арахниды давно бы вымерли. Или ты считаешь, что мы просто так возглавляем кланы?
— Я просто хочу убедиться, что твой сын не станет мешать моему бизнесу. Риски. Сама понимаешь.
— Бадран не станет мешать вашему бизнесу, уважаемая! — В разговор вмешалась Капту.
Все это время песчаная арахнида сидела рядом с потенциальной свекровью и прислушивалась к разговору. Со стороны беседа казалась ленивым перебрасыванием любезностями и ничего не значащими фразами. Капту хотела результата. Быстро. И желательно «вчера».
— Но если это тварь в ближайшие дни не исчезнет из системы, я обещаю, лично устроить неприятности для вас и вашего бизнеса.
Гнев переполнял молоденькую самку. Она начала неосознанно превращаться. Халифа с интересом и легкой брезгливостью наблюдала за процессом. Она не любила несдержанность и когда ей угрожают. А еще, не любила песчаных арахнид.
— Преемница? — Жума демонстративно проигнорировала выпад.
— Если позволит Космос.
— Землянка будет у меня через несколько дней. А пока, научи ее вести себя. Иначе Бадрану придется искать новую жену.
Бияра сдержано кивнула и отключила связь. Капту от такой наглости вскочила на ноги, хотела что-то сказать. Не успела. Тонкое горло сжали пальцы Бияры:
— Еще раз рот откроешь, и передам твое тело матери по частям. Поняла?
Капту все поняла. Воздуха не хватало. Она высунула язык, хрипела и пыталась из последних сил освободиться из стальной хватки потенциальной свекрови. И только когда невестка закатила глаза, Бияра разжала пальцы. Тело самки с грохотом рухнуло на холодный пол.
Дарина
— Чем ты занимаешься?
Мы сидели на кухне. Подальше от кровати. Бадран готовил какой-то пряный напиток, я рассматривала его спину. Как будто я у него в гостях, а не наоборот. Он отлично ориентировался в шкафах, пакетах, коробках, технике. Как будто всю жизнь жил в этой квартире.
— Преподаю. В военной академии. Попробуй. — Он поставил на стол тяжелую серую кружку и прозрачной жидкостью. — Это полезно.
— Давно? — Пригубила напиток. Пряный, почти горький, очень похож на кофе, он обжигал небо и щекотал горло.
— Не очень. До этого я был курсантом, потом солдатом, офицером, потом получил в командование первую бригаду. Потом стал капитаном патрульного корабля, потом получил часть флота. В общем, преподавать начал не так давно.
— Ты как-то молодо выглядишь для того, кто командовал флотом.
— Внешность обманчива. — Он сел рядом. — Этот, — ткнул пальцем в мягкий живот япи, — тоже выглядит безобидным. Скучаешь по дому?
— С чего ты взял, что я не дома?
— Квартира, — он демонстративно обвел глазами кухню, — здесь практически нет твоих вещей. Прости, я полазил в шкафах. Нужно было найти этому монстру игрушки.
— Печенье. Это единственное, что может занять его на пару часов. И танцевальное шоу.
— Иу? — Оживился мохнатый.
— Я же говорила.
— Обойдемся пока без печенья. А то придется бежать в кондитерскую среди ночи.
— Ты далеко отсюда поселился? — Попробовала перевести разговор в другое русло.
— Не очень. Пара секторов на север. Если хочешь, можем завтра поужинать у меня. Там открывается неплохой вид на изумрудную долину.
— Не знаю. Я завтра работаю. Не уверенна, что мне хватит сил на полноценный ужин и светскую беседу.
— Это не проблема.
— У тебя есть гарем? Только честно.
— Был. — Мужчина задумался. Видимо, отвечать ему не сильно то и хотелось.
— Большой?
— Большой. Около пятидесяти наложниц.
— И обычному преподавателю столько платят? — От удивления и возмущения даже рот приоткрыла.
— У меня есть дополнительные источники дохода.
— Богатые родители?
— Родители тоже богаты. — Не стал увиливать мужчина. — Но я к их деньгам не имею никакого отношения. Военным хорошо платят. А я умею приумножать капитал. Есть еще хочешь?
— Нет, спасибо. Было вкусно.
— Врушка. Я давно такой пресной гадости не ел. Как будто в казарму вернулся.
— Что сейчас с твоим гаремом?
— Его расформировывают. — Он поджал губы. Поставил кружку на стол.
— Это как?
— Когда арахнид встречает прию, гарем распускают.
— Как это происходит? Наложниц выгоняют на улицу? Или дарят другому хозяину? Или… Ну в общем, ты понял.
Техническая сторона вопроса интересовала особенно сильно. Я уже знала, что девушек возвращают домой, или платят откупные. По желанию, могут отдать другому арахниду. И про добровольное вступление в гаремы тоже слышала, но сейчас хотела услышать это именно от него.
— Часть наложниц вернулось домой. С содержанием за год. Несколько решили обзавестись собственным домом. Одна из самок встретила пару.
— И ты ее отдал?
— Отдал. Закон пары работает во всех галактиках. И у меня уже была ты.
— Я еще не твоя. Что с остальными?
— Они решили уйти в другие гаремы. И двое были наказыны.
— Как?
— Отдал их в третьи ветви кланов. Не к самым состоятельным арахнидам.
Рассказывать о последних любовницах он не хотел. Я не то, чтобы это чувствовала, но точно знала. И была приятно удивлена откровенностью.
— За что?
— Одна оторвала лапу у паука — прислужника, вторая пыталась убить одну из наложниц. Еще одну отправили домой без содержания. За дурман. В моем доме он был запрещен.
— Наркотик? — Бадран кивнул.
В кухне повисла уютная тишина. Нарушал ее только япи. Который добрался до пирога.
Бадран
Прия молчала. Смотрела то на кружку, то на япи, то в окно. На меня старалась не смотреть. А я пытался быть откровенным, чтобы не попасться на лжи. И так не понятно, как она отреагирует, когда узнает, что бежала из моего гарема. И что это моя мать чуть ее не убила. Ситуация щекотливая. Но я надеялся на парную привязку. Которая смягчит реакцию девушки.
Весь вечер Дарина старалась избегать любых разговоров о себе. Боялась. Нотки страха уже не так остро, но все еще скользили в ее голосе. Сел рядом. Чуть ближе. Наконец-то она перестала пугаться.
— Тебе не пора? — Она сощурила глаза.
— Посмотрим что — нибудь? — Уходить не хотел. Возвращаться тайком, как вор, тоже. — Я не буду приставать. Обещаю.
Халифа
На встречу с покупателем жума приехала заранее. Халифа боялась опоздать и оскорбить своим поведением дракона. Огненные ящеры ненавидели, когда опаздывают. Единственная раса, которая никогда не встречалась в ее заведениях. И поддержкой которой она так стремилась заручиться.
К двери неприметного особняка Халифа подошла ровно за минуту до назначенного времени. Сопровождение из двух охранников жума оставила ждать в другой части города.
Передвигаться по одной из свободных планет Альянса в одиночестве было некомфортно. Некомфортно настолько, что от волнения Халифа не могла сосредоточиться на маршруте. Приходилось сверяться с маячком и следить за крыльями. Чтобы никто ее не узнал.
Самка поправила плотный плащ и три раза стукнула о деревянное полотно. Такие двери из яша можно было встретить только здесь. Резные, с тяжелым, янтарным переливом. Когда костяшка пальцев жумы коснулась деревянного полотна, самка испытала настоящее эстетическое удовольствие.
Дверь открылась сразу после третьего удара. Халифа вошла в темное, про хладное помещение. Оно было абсолютно пустым. О былой роскоши особняка можно было догадаться только по паркету и огромной лестнице с резными перилами. Она не просто изготавливалась вручную. Деревья для этой лестницы выращивали в императорском питомнике. Но этого Халифа не знала. Под толстым слоем пыли, рассмотреть детали было невозможно. Жума огляделась. Две двери и открытая арка, ведущая в соседнее помещение.
Ломиться в закрытые двери она не осмелилась. Чтобы не оскорбить хозяина дома. Выпрямила спину, и повернулась в сторону арки. Шагнуть не успела.
— Оставайтесь на месте, уважаемая.
Не было в этом «уважаемая» ни уважения, ни хоть какой-то симпатии. Одно сплошное безразличие, приправленное брезгливостью и призрением. Драконы ненавидели жум в целом, и проституцию в частности. Но никогда не мешали работать.
Халифа замерла. Подняла взгляд. В темноте было сложно разглядеть мужской силуэт. Но он там был. Угадывался в перепаде теней и оттенков.
— Мирных звезд.
Голос жумы прозвучал не так уверенно, как она привыкла. Драконы с самого детства вызывали внутри самки холодный трепет. Она восхищалась этой расой и одновременно боялась всех ее представителей.
— Ближе к делу. Моя самка найдена?
— Да. — Теперь голос звучал уверенно. Даже с ноткой облегчения.
Ровно час назад Лингам сообщил, что нашел землянку.
Дарина
«Сады» снова были забиты до отказа. Как только одна компания уходила, ее место сразу занимала другая. Мне с трудом удавалось балансировать между уборкой, гостями и кухней. Лир прыгал где-то неподалеку. Только Лир, балансируя между столиками, умудрялся еще и флиртовать с молоденькими самочками.
— Его нет еще? — Мика забежала в мою часть зала и цепким взглядом осмотрела столики.
— Кого? — Не сразу поняла, что речь шла о Бадране.
— Арахнид. — Сквозь зубы прошипела байри.
Кружочки возле висков официантки побледнели. Это говорило о крайней степени раздраженности. Байри в этом отношении были удобной расой. Не нужно было догадываться о том, что у них в голове. Балалайка утверждал, что с возрастом они учатся контролировать интенсивность цвета. Но не все.
— А должен быть? — Вопросительно приподняла бровь, собирая со стола остатки посуды.
Мика ничего не ответила. Побежала к освободившемуся столику. А я почувствовала легкое женское превосходство, вспомнив, что всеми желаемый арахнид сейчас спит в моей постели. Вчера он так и не ушел домой. Я заснула в теплых объятиях под монотонную речь диктора. На полупрозрачном экране молоденькая нагиня рассказывала историю развития своей расы. В основном это были легенды о какой-то Богине и ее мужьях. Мое земное сознание воспринимало это все как интересные сказки.
Рядом устроился Бадран. Как-то незаметно расстояние между нами сократилось, и я оказалась в его теплых объятиях. Где-то в ногах япи пытался растерзать еще одно печенье. Белые простыни были безнадежно испачканы. Но отвлекаться на них не хотелось. Балалайка изредко комментировал слова диктора. Как заснула, не помню. А когда проснулась, выбираться из теплых мужских объятий совсем не хотелось.
— Еще не пришел? — Спустя пять минут рядом появилась сумра.
— Кто?
— Арахнид. — Кошка, как и ее предшественница, внимательно осмотрела присутствующих. — Поменяешься со мной сектором, если он придет к тебе? — От такой просьбы брови сами поднялись наверх. — Ну, пожалуйста. Ты пойми, тебе все равно, а мне он очень, очень нравится.
Брови поднялись еще выше. Внутри проснулось что-то похожее на ревность. И искреннее желание оторвать одной полосатой особе хвост.
— Вы вообще с чего взяли, что он придет? Он давно уже мог улететь.
— Не мог. — Вмешалась в разговор Мабита. — Он на Пари.
— Откуда такая уверенность?
— У Файры бабушка работает в космопорте. — Синие щупальца на голове самки противно зашевелились. — Он на Пари.
— В любом случае, сады не единственный общепит на планете. Займитесь уже делом.
— Займемся. — Показала клыки Валия. — Обязательно займемся.
Хотелось закатить глаза. Но вдруг почувствовала на себе изучающий взгляд. Прямо между лопаток. Обернулась. Наблюдателя увидела сразу. Он не скрывался. И выделялся даже в этом зверинце. Впрочем, отнести его к зверинцу было сложно. Мужчина был похож на эльфа. Классического эльфа из книжек. Только уши у него были обычные. И замысловатых кос из белых волос не было. А та, вылитый житель леса.
— Ну вот, и заморыш кому-то приглянулся. — Ядовито улыбнулась Мабита.
Валия злорадно ей кивнула. А я узнала, что женской дружбы и в других мирах не особо то много. Стоит на горизонте появиться одному арахниду и каждый становится сам за себя.
Лингам
Землянку жум заметил сразу, как только девушка появилась в зале. Он считал ее по сильной ауре. Хотя вид у землянки был, на его взгляд, жалкий. Форменная одежда ей категорически не шла. Кожа, на фоне фирменных цветов, выглядела бледной, футболка болталась на худой фигуре, собранные на макушке волосы подчеркивали впалые щеки.
Но было в ней что-то интересное. Привлекательное. Что-то, что заставляло присутствующих самцов бросать на девушку заинтересованные взгляды. А некоторых, пробовать воздух на вкус, когда она этого не видела. Жум наблюдал за ней минут двадцать. И только потом отправил Халифе короткое сообщение.
Дарина
Арахнид не появлялся. После обеда начала себя ловить на том, что ревностно посматриваю на дверь. Чтобы не пропустить его появления. Или не подпустить жаждущих внимания инопланетянок. Даже мысль о том, что кто-то из них будет крутить хвостом рядом с Бадраном, злила.
Зато мужчина, похожий на эльфа, провел в кафе весь день и ушел только под вечер. Время от времени, к нему подсаживались посетительницы. В основном, молодые девушки, то есть самки. Или сеи. Кажется так Балалайка их называл. Эталонные представительницы своих рас.
— Не подходи к нему. — Шепнул Лир, когда я пыталась сформировать чек для компании шумных студентов.
Аппарат, начисляющий оплату, как всегда, показывал характер. Или просто ненавидел конкретно меня. Каждая команда, переданная мной, обрабатывалась бесконечно долго. Цифры в буквальном смысле прыгали, изображение дергалось. Как на старом ламповом телевизоре в деревенской глуши.
— Кто это?
— Скаут.
Слово «скаут» у меня всегда ассоциировалась с мальчишками в зеленых шортах у костра. Которые пели странные песни и жарили маршмэллоу. Или с людьми, которые ищут моделей для рекламных компаний или модных брендов. Второй вариант был ближе всего к истине. Вот только к модной индустрии не имел никакого отношения.
«Объяснишь?»
«Это жум. Ищет самок для межгалактических борделей»
— Ясно. — Выдавила из себя.
А сама подумала о том, что все здесь как на дома. Ну, почти как дома. То гарем, то сексуальное рабство в борделе. Развлечения на любой вкус, размер и кошелек.
— Это скаут Халифы. — Зачем-то уточнил Лир.
— Мне это ни о чем не говорит.
— Самые дорогие дома трех галактик. — Сумр нервно дернул ухом.
Видимо, «эльф» ему не нравился. Или то, как сестра поглядывала в сторону посетителя. Валия время от времени проходила мимо столика, оттопырив попу и демонстрируя полосатый хвост.
— Только не говори, что тут выстраиваются очереди из желающих раздвинуть ноги. — Аппарат наконец-то пиликнул и отправил счет нужному столику. Даже не пришлось прибегать к проклятьям.
— Сама видишь. — Я видела. Только поверить в это было сложно. — Халифа хорошо платит. И ее услугами пользуются не только работяги. Все мечтают попасть в «Нуар».
— Избавь от подробностей. А то сейчас стошнит.
Бадран
День складывался так себе. Сначала, не обнаружил Дарину рядом. Минут пятнадцать метался как безумный по ее конуре, пытаясь сообразить, куда пропала прия. Все это время на меня с интересом смотрел япи и откровенно насмехался. Вокруг орала музыка, по кровати прыгали изображения полуголых караниток из какой-то популярной группы — однодневки. Только глядя на довольную морду, перепачканную шоколадной крошкой, сообразил, что Дарина в «Садах». Подключился к шпиону.
Девушка собирала посуду со стола. Одной рукой ставила тарелки на круглый поднос, другой вытирала пот с бледного лба. Посетителей было очень много. А дальше, день побежал не по плану.
Ристар обнаружил, что последние лет семь продовольствие для Клана закупалось по завышенным ценам. И не просто так Бияра пыталась подсунуть в мою постель Капту. Усугублялась ситуация тем, что хранилища клана давно пришли в плачевное состояние. Стазис работал далеко не во всех секторах. Часть продуктов портилась. Что в условиях Рартора было непозволительной роскошью.
В первую очередь из-за этого страдали нижние ветки кланов. Волнения не начинались только благодаря давлению Бияры. Матери нужно было отдать должное, затыкать рты она умела как никто. Требовалась быстрая модернизация самых проблемных объектов. И дополнительные продукты, чтобы заполнить пустующие хранилища.
— Три сектора срочно нужно восстановить. Остальные терпят. — Ристар закурил.
Это было единственное, что выдавало нервозность арахнида. Ну еще резко отросшие волосы. Скорее всего, арахнид не первый день находился на грани перехода в боевую форму. Сколько себя помню, он был самым сдержанным из мужей Бияры. Даже когда мать переходила все разумные границы, Ристар пытался решить проблему с помощью дипломатии.
— Полагаю, у остальных тоже не самые приятные новости.
— Ам! — Крикнул япи из недр кухни. Собеседник сделал вид, что не услышал вопль детеныша.
— Охрана, медицина, инфраструктура.
— Казна?
Вместо ответа Ристар показал цифры. С удивлением обнаружил, что большую часть запасов клана составляли деньги, которые я должен был забрать в качестве наследства. А активы, которые должны были идти на жизнь тысяч арахнидов, были в несколько раз меньше моих личных счетов.
— И куда все делось?
Вопрос не требовал ответа. Все и так было понятно. Достаточно посмотреть на личные особняки Бияры. Стало стыдно за собственную слепоту. И за то, что никогда по-настоящему не интересовался делами Клана. Мне было достаточно собственной жизни.
— Я хотел, чтобы ты был в курсе.
— Начните восстанавливать хранилища.
— Думаю, нам удастся договориться с песочным Кланом о снижении цен на продовольствие. С учетом рынка.
— Разорви договор с песчаным кланом.
— Но…
— У нас есть долги?
— Нет.
— Вот и отлично. Я жду от тебя отчета по восстановлению хранилищ. И подготовь подробный список того, что придется закупить.
Разговор с Афиром и Саритом оказался еще сложнее. Дальние поселения уже несколько лет жили без защитных куполов. Это привело к естественному сокращению популяции черных особей. И ухудшению экономического сектора. Вероятность протестов, восстаний и прочей дряни возросла в несколько раз. И этим уже пытались воспользоваться враги Бияры.
Экстренные меры нужно было предпринимать немедленно. Моего наследства, как ни крути, на все не хватило бы. Лезть в личные счета было нельзя. Эти средства должны были уйти на Бавну. Землю, которая обеспечит клан не только пропитанием. Но и откладывать проблемы арахнидов тоже было нельзя.
С тяжелой головой и желанием разорвать Бияру на части, вышел из дома. Нужно было успокоиться. И забрать Дарину. Хотелось вообще забрать ее из «Садов» навсегда. Чтобы не сбегала с утра. Но чувствовал, время еще не пришло. Слишком рано.
Дарина
Рабочий день подходил к концу. Я окончательно выбилась из сил. Голова гудела от обилия информации, в глазах рябило, очень хотелось есть. А еще, болела спина, тряслись руки, кажется, потрескались губы. Это был тот день, когда я смотрела на часы, ожидая конца смены, а минуты отказывались идти вперед. Как раз в тот момент, когда я уже была готова проклясть и «Сады» и свое желание работать и появился Бадран.
Паук выглядел потрясающе. Ровная спина, идеально сидящий черный костюм, сверкающие пряжки на туфлях и холодный, даже безразличный взгляд алых зрачков. От этого взгляда побежал неприятный холод по спине. Он смотрел поверх меня. Как будто до этого мы ни разу не встречались. И не было этого потрясающего секса в каре, и вчерашнего вечера. Проследила за взглядом. Мужчина смотрел на молоденькую Юму.
Это была дочь одного из владельца «Садов». Высокая, похожая на куколку из серии Брац, с длинными светлыми волосами, круглыми формами и розовыми губками. Она была бы очаровательной, если бы не два ряда острых как у пираньи зубов. Девушка стояла возле барной стойки и призывно выставляла попу напоказ и не забывала бросать призывный взгляд на арахнида.
Я видела эту особь в «Саду» первый раз. Она пришла несколько часов назад, вовсю пыталась заигрывать с нагами, а теперь переключилась на нового самца. А он, видимо, был не против. Уже почувствовала острый укол разочарования.
Стиснула зубы, гордо задрала вверх подбородок и решила сделать вид, что вообще не знакома с этим мудаком. Который навешал наивной землянке лапшу на уши про какую-то парность, а потом пялится на клыкастых шлюх. Зато Валия и Мабита, стоило увидеть арахнида, сразу пошли в его сторону.
«Кажется, ты неправильно истолковала его поведение» — раздался робкий голос в голове, как только повернулась к пауку спиной.
«Кажется, я не интересовалась экспертным мнением» — огрызнулась, хотя и понимала, что срывать злость на Балалайке не стоило.
Он хоть и искусственный разум, но такого обращения к себе не заслуживает. Хотела даже извиниться за резкость. Но не успела. За спиной раздался треск и истошный крик. То ли женщины, то ли животного. Обернулась.
Картина была ужасающая. На месте арахнида стоял огромный мужик. То, что это и был Бадран, поняла по туфлям. Лицо паука вытянулось. Подбородок заострился, из-под тонких губ появился ряд острых клыков, на белой коже появились мраморные прожилки. Но самое яркое впечатление произвели волосы. Они отрасли чуть ли не до пояса. На кончиках тонких прядей появились тонкие костяные наросты.
В руке он держал за горло орущее нечто. Существо с острыми зубами и серой кожей истошно визжало и извивалось. На полу валялись светлые волосы. По короткой юбке поняла, что это была та самая Юма. Но не поняла, почему она превратилась в это существо.
Спустя еще секунду рядом с арахнидом появилось два нага. Они обернулись, вместо ног появились огромные хвосты с погремушками. Визжащий монстр был скручен одним из змеев. Посетители притихли. Кто-то жался к стенам, кто-то закрывал собой спутниц, кто-то прятался под столиками, за длинными скатертями.
Я просто стояла на месте и хлопала глазами. Балалайка молчал. Хотя в этот раз, я очень нуждалась в разъяснении. Как только чудовищем занялись наги, арахнид вернулся к своей привычной форме. Я была так шокирована зрелищем, что забыла о причине злости.
— Я за тобой. — Бадран повернулся, и через секунду я уже была у него на руках. — На сегодня работы достаточно.
Лингам
Зрелище с трехликим вампиром было занятным. А поведение арахнида многие вещи расставило по своим местам. Теперь жум понимал, кто такая землянка, почему находится на Пари, и какие последствия для него лично может иметь ее похищение.
Он и раньше похищал самок для борделей. Точнее, для «Нуара». Это заведение Халифа держала для особенных гостей. И предлагала особенный товар. Правда, впоследствии со всеми невольницами получалось договориться. Они получали хорошие деньги, возможность заполучить покровительство самых сильных самцов вселенной, а некоторые, даже встретить свои пары. Последних прецедентов было всего два. Одним из них оказалась землянка, за кражу которой они разгребают до сих пор.
Но никогда они не разлучали истинных. Это было железным правилом Лингама. Он хорошо знал, чем чревата месть дракона, нага или арахнида, выбравшего прию. Хотя, пауки все реже и реже встречали полноценные пары. Чаще руководствовались инстинкту подчинения. Так в виду острого дефицита самок, эволюция позволяла сохранить им вид и популяцию. Но, в этом конкретном случае, Лингам был уверен, что наследник Черного Клана встретил именно пару. Настоящую.
В противном случае, землянка, стоящая в паре шагов от паука, не смогла бы выдержать его тяжелой ауры и валялась бы где-то рядом с сумрой. Валия лежала лицом вниз и прикрывала ладонями полосатые уши. Она злобно шипела, и ничего не могла сделать.
Лингаму самому было тяжело оставаться на месте и не прятаться под стол. Такого как Бадран выдерживали только представители сильнейших рас. А их в «Садах» было не много. И землянка к таким не относилась.
Жум справедливо считал, что похищение девушки принесет им еще больше неприятностей, чем предыдущая землянка. Ситуация усложнялась тем, что девка уже была обещана драконам. И Халифа, насколько ему было известно, уже взяла предоплату за их первую встречу.
Лингам решил еще раз выйти на связь с хозяйкой. Попробовать ее переубедить. Возможно, заключить контракт с несколькими перспективными самками. Чтобы не возвращаться домой с пустыми руками. А потом принимать окончательное решение.
Бадран
Осторожно наблюдал за поведением Дарины. Прислушивался к ее сердцебиению, принюхивался к изменившемуся запаху. Пытался уловить в своей женщине нотки страха. В ближайших планах у меня не было оборачиваться перед Дариной. Тем более так. Оставалось надеяться, что сработает мифический механизм связи с парой.
Девушка сидела на кровати, опершись на небольшое изголовье и скрестив ноги. В руках возился япи. На этот раз зверь решил изменить печенью с розовым полимерным диском. Несмотря на то, что вещь определенно была несъедобная, он время от времени пробовал ее кусать.
— Как ты себя чувствуешь? — Очень медленно подошел к кровати и сел на край.
Встреча с трехликими вампирами была неожиданностью. В систему эти твари вообще не должны были попасть. Но эта, судя по поведению, жила здесь долго. Все знала и чувствовала себя прекрасно. Питалась по чуть-чуть, присасываясь преимущественно к представителям высших. И почти не нарушала баланс. Я бы и сам не обратил на тварь внимания. Если бы не Дарина. Вампир присосался к прии и медленно высасывал из нее силы. Инстинкт сработал быстрее, чем успел обдумать свои действия.
— Голова болит. — Девушка опустила глаза. — Что это было?
— Трехликие. Разновидность вампиров. Откуда они появились, никто не знает. Это паразиты, которые живут за счет питания другими. Могут забирать личину любого, чью жизнь выпили до дна. Обычно, они могут хранить в памяти не больше трех образов. Поэтому их и называют трехликими. Я напугал тебя?
— Нет. Я думала, она тебе понравилась. — Девушка шумно выдохнула и густо покраснела.
— Ты ревновала?
Слышать это робкое, совсем неуместное признание было до ужаса приятно. Осторожно подвинулся ближе. Сладкий запах желания щекотал ноздри. Осторожно убрал с лица тяжелую прядь волос. Прикоснулся к влажным губам. Она робко ответила на поцелуй.
Лингам
— Она пара Черного наследника. — Еще раз повторил жум, глядя на хозяйку. — Ты понимаешь, чем это для нас чревато.
— Ничем. — Фыркнула Халифа. — Она будет носить наследника драконов.
Жума облизала с губ прозрачную жидкость. Легкий наркотик, который расслаблял, немного возбуждал, но был не настолько силен, чтобы впасть в беспамятство.
— А если нет? Если твой расчет не верен?
— Тогда это будет проблема Бияры, а не наша. Это ее сын. Поверь, Бадран не первый арахнид, который лишится прии.
— Халифа… Я тебя последний раз предупреждаю…..
Лингам чувствовал, что в этот раз, они не отделаются так просто, как от каранита. Но убеждать в этом Халифу было бесполезно. Она уже сосредоточена на одном из своих «малышей». По шелесту юбок и глубокому дыханию жумы. Оставалось только отключить связь и подумать, как он сам будет спасаться.
Дарина
В комнате было тихо. Я лежала с закрытыми глазами. По кухне носился с япи. Его выдавали неуклюжие хлопки маленьких крыльев и звон падающих на пол тарелок. Под щекой ровно билось паучье сердце. Удары были громкими, сильными почти осязаемыми. Сильнее, чем у обычного человека. Помню, как когда-то также лежала…. Хотя нет, не также. Совсем не так. Там на Земле, все было иначе. Не так ярко, остро и реально. Сейчас прошлая жизнь казалась серым мутным сном.
— Я уберу за ним, потом. — Прошептал Бадран мне в макушку.
Открыла глаза и немножко охренела. Над кроватью висели виртуальные экраны. Их было больше десятка. И на всех прыгали цифры, таблицы, графики и списки.
— Не хотел тебя будить. — Пояснил арахнид пейзаж над головой.
— Что это? — Села, один из экранов среагировал на движение и поднялся выше.
— Финансовые отчеты. — Пояснил любовник и притянул к себе. — Ничего интересного.
— Это похоже на отчет по целому холдингу.
— По Клану. — Поправил Бадран. — Некоторое время назад мать передала мне управление кланом.
— Это не похоже на клан. У нас клан это просто огромная семья. А здесь все выглядит масштабнее.
— Возможно. — Кивнул арахнид.
— А это?
Экраны были двух цветов. Синие и зеленые. Синие, описывали дела арахнидов. И, если я правильно понимала, они с трудом сводили концы с концами. А вот зеленые, показывали очень неплохие доходы. Если это совместить в один колаж, получился бы неплохой кейс из серии «до и после». Отличный кейс антикризисного управления.
— Это мои личные активы.
— В смысле, личные?
— То, что заработал, пока жил вне клана.
— Я смотрю, военным хорошо платят.
— Неплохо. Особенно если знаешь, как это приумножить.
— А что сейчас ты делаешь?
— Пытаюсь понять, сколько средств направить отсюда, — он ткнул пальцем в зеленый экран, — сюда — и показал на один из синих. Но того, что я могу выделить, недостаточно. Если опустошить резерв на дела клана, не смогу приступить к разработке Бавны.
— Это тот участок? Куда мы не попали?
— Да. — Кивнул Бадран и поцеловал мне плечо. — Эта территория может решить все вопросы продовольствия клана. И даже приносить прибыль. Не вижу смысла оттягивать начало работ.
— А почему нельзя взять деньги отсюда? — Я ткнула в строку с семизначной цифрой. Даже в этом мире было понятно, что сумма крупная. Но Бадран только усмехнулся. — Что не так?
— Это деньги прии. То есть твое содержание. Я не могу его тратить.
— И на что оно пойдет?
— Не знаю, это ты сама решишь. Одежда, дома, любовники.
Кажется, на последнем слове он скривился. А я не поняла, говорил мужчина серьезно или шутил.
«У арахнидов принята полигамия» — напомнил мой внутренний голос. — «До брака гаремы у самцов, после брака у самок».
«Прелестно»
— А я всегда считала, что это му… самец должен содержать самку, а не наоборот.
— У меня хватит средств, чтобы тебя обеспечить. Поверь.
— Тогда какие проблемы? Если ты сможешь нас с япи прокормить, отправь эти резервы на восстановление. И еще, можно сократить расходы на продовольствие. Я не знаю рынка, но слышала, как армы обсуждают цены на плоды агелии. Они у них вдвое дешевле, чем в твоих списках. А это что?
— Список районов на гране бедности. Им в первую очередь нужна помощь. К утру будет решен вопрос продовольствия. Но это временная мера.
— Как сложно.
— Ты не должна об этом волноваться. Иди лучше ко мне.
— Я и так у тебя. Но монстрам хочется помочь. — На кухне что-то снова загрохотало и грохнулось на пол.
— Ам!!!
— Но если они такие же прожорливые как это создание, боюсь, твоих запасов не хватит.
— Завтра доставят сыворотку, и можно будет кормить его мясом. Тогда звереныш не будет таким прожорливым.
— Это не опасно?
— Нет. Мы ее специально разрабатывали, чтобы не убивать япи. Но Рартор закон о сохранении жизни не принял. Слишком много адахнидов от них умерло.
Халифа
Лингам ее расстраивал. Она чувствовала, что рано или поздно, придет момент, когда жум ее ослушается. И была уверена, что этот момент настал. Во многом он был прав. Отбирать пару у высшего, было с родни самоубийства. Они уже прочувствовали это, связавшись с Маркусом. Но арахниды от каранитов отличались. И благодаря интригам собственных кланов, часто лишались прий.
Халифа верила, что отобрать землянку у Бадрана в разы безопасней, чем не исполнить обещание, данное дракону. Тем более, оплаченое обещание. Чтобы не разочаровать заказчика, Халифа решила перестраховаться и отправить на Пари несколько наемников. Координаты девушки она знала. Осталось только доставить Дарину к назначеному времени.
Сигнал на ручном браслете оповестил, что наемники добрались до Пари. Жума улыбнулась. Напряжение само собой испарилось в тяжелом дыму. Под потолком звенели золотые колокольчики. Они покачивались на красных нитях и отгоняли злых духов. Хотя, кто сейчас боится колокольчиков, оставалось для Халифы загадкой. Но ей нравилось их медленное качание в плотном дыму.
Звезда Рартора только — только поднялась над Пари. Жители спутника еще проклинали новый день в теплых постелях. Правда, не все. Некоторые, только возвращались домой. Кто-то с ночных смен. А кто-то с ночных гулянок, воняя перегаром на всю улицу. Вонь от паучьего самогона разносилась по окрестностям быстрее, чем запах французских духов, купленных у египетского лавочника в метро. Ветер разносил запах дальше по узким улицам, превращая во что-то, похожее на перегнившие отходы.
Этот запах был единственным, на чем мог сосредоточиться высокий мужчина в темном комбинезоне. Чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, он устроился за столиком одного из круглосуточных кафе, всеми силами пытался изобразить местного студента.
Моложавый вид посетителя легко вводил в заблуждение сотрудников кафе. Трехликий наемник специально снял личину с одного из своих бывших знакомых. Вархат заканчивал финансовую академию, на одном из спутников Рартора. И вопросов о его появлении в космопорте никто не задавал. Просто студент, который решил на выходные посетить соседний спутник.
Единственное, что действительно вызывало дискомфорт мужчины, это невозможность питаться. Официантка, поставившая перед ним тарелку с завтраком, могла бы с легкостью пойти на закуску. Но даже подпитаться за счет посторонней самки не мог. Иначе, его просто могут вычислить. И уж тем более, не получиться забрать девчонку.
Дарина возле «Садов Пари» появилась ровно за десять минут, до начала официального рабочего дня. Трехликий хмыкнул. Похищение, как и обещала Халифа, должно было пройти гладко. Девчонка шла совершенно одна. Она смотрела себе под ноги, иногда зевала и не обращала внимания ни на что вокруг.
Трехликий выдохнул. Времени на подготовку совсем не было. Да и провести как следует разведку они не успели. Приходилось опираться на обрывки информации от жума. Ее было катастрофически мало, для похищения, но они решили рискнуть.
Девушка сонно потерла глаза, осмотрелась вокруг, нахмурила лоб. Это было последнее, что Дарина успела сделать этим утром. Тонкую ткань черной рубашки пробила тонкая игла. Девушка дернулась. Но уже ничего сделать не успела. Тело парализовало. Она неуклюже завалилась на бок.
Лингам
Жум сидел в кресле и напряженно перебирал в голове знакомых. Кого-нибудь, кто мог бы ему помочь найти дракона, который выкупил у Халифы право на первого наследника. Сразу было понятно, что это не простой дракон. У такого просто не хватило бы средств на такое приобретение. Этот факт сужал диапазон поиска, но ни настолько, чтобы сразу вычислить покупателя.
Лингам написал несколько сообщений старым подельникам, которые точили зуб на Халифу. Но этого было недостаточно. Время стремительно убегало, а решения не было. Халифа требовала найти девчонку, Лингам предпочел бы оставить ее с Бадраном. А это можно было сделать только в том случае, если дракон откажется от своего приобретения.
Жум надеялся, что новость о парности Дарины заставит заказчика передумать. Желание размножиться у чешуйчатых, конечно, всегда было сильным. Но не настолько, чтобы игнорировать чужую парность.
Звезда Рартора уже осветила его гостиничный номер, когда он получил сообщение от хозяйки. Жума приказывала возвращаться домой. У Лингама все внутри похолодело, руки затряслись, крылья прижались к спине. Он знал этот тон и с тоской посмотрел в окно. Заказ на Дарину уже был выполнен. Выполнен кем-то другим. А его, Халифа просто отдаст на съедение арахнидам. Если девчонка не выживет.
Бадран
Дарины, как и прошлым утром, дома не оказалось. На электронном табло висела записка:
«Ушла на работу. Буду после обеда»
На столе девушка прия оставила бокс с завтраком. И еще одну записку на клочке бумаги:
«Покорми Моль, перед тем, как уйдешь. Целую. Д.»
От короткого «целую» все сжалось. Подключился к шпиону, которого оставил в «Садах». На экране появилась Дарина. Девушка стояла возле столика с нагами, принимала заказ. Змеи не скрывали свой интерес к землянке. Они откровенно ее рассматривали, инстинктивно попробовали языком воздух, один даже гремел золотистой погремушкой. Урод! Захотелось сорваться с места, и броситься, в чертово кафе, забрать Дарину домой. Прия сама того не зная, спасла ситуацию. Она что-то сказала, и наг перестал барабанить своим единственный достоинством. Опустил глаза в тарелку и больше ничего не говорил. Его друг тоже перестал выпускать язык.
Тут стоило расслабиться, но неподалеку ошивался ушастый Лир. Проходя с подносами мимо Дарины, он бросал в ее сторону многозначительные взгляды, прижимал к голове уши, в знак покорности. Скорее всего, девушка не знала, что это значит, поэтому просто эти «сигналы» игнорировала. А вот я представил, как хорошо композиция из полосатых ушей будет смотреться на стене нашей спальни. Если, конечно, Дарина согласиться на совместную спальню.
Посмотрел на застеленную постель. Арахниды практически никогда не практиковали совместное проживание с прией. Это было разумно. Как делить спальню с несколькими мужьями одновременно? В лучшем случае, это были общие апартаменты из нескольких спален. Но чаще, арахниды предпочитали жить отдельно.
От одной мысли, что снова придется засыпать в одиночестве, сводило зубы. Возвращаться в холодную постель и не иметь возможности обнять Дарину, больше не хотелось. Оставалось молиться, чтобы у моей жены не оказалось толпы истинных. Потому что делить ее с кем-то другим я не смогу.
Погасил экран, не глядя запустил автомат с напитками и достал бокс для япи. Дарина была права. Я вполне могу содержать ее без средств клана. В конце концов, я был одним из самых богатых самцов трех систем. Жаль, что на Рарторе это не играло особой роли. Арахниды давно привыкли отождествлять силу и могущество с численностью ветвей в твоем Клане. И статус арахнида зависел исключительно от фактора рождения. Иначе Ярд давно бы стал первым наследником. Служба при драконьем дворе приносила другу баснословные деньги.
Вспомнил красного арахнида и улыбнулся. Нужно будет связаться с ним через пару дней. Когда решу основные дела клана. А пока, нужно было приводить себя в порядок и связываться с Рартором.
Деньги, которые были выделены кланом на содержание прии, как и советовала Дарина, решил направить на восстановление защитных полей и хранилищ. А заодно и средства, выделенные для Бияры. Раз моя мать довела клан до такого состояния, то должна была хоть как-то это компенсировать. А еще, нужно было оформить Бавду. Владения должны были перейти к моей землянке. Скрывать месторождение кристаллов долго не получиться. Неделя, максимум две и Бияра узнает о них. И попробует вернуть себе эту землю. Затягивать с оформлением бумар не стоило.
Залпом выпил горький хавк, покормил япи и связался с Саритом. Именно он должен был заняться восстановлением поврежденных климатических и защитных полей.
Шатл вышел в нейтральную зону. Капитан, высокий мужчина с короткой стрижкой и порванными ушами, подал второму пилоту короткий сигнал и покинул свое место. Когда-то, до встречи с трехликим, эту личину носил Драстер Амтер. Он был родом с Виссарии. Работал на грузовых космических шаттлах, мечтал о домике на какой-нибудь из курортных планет и был частым гостем третьесортных борделей. Пока на его пути не повстречался трехликий.
Драстер и сам не понял, как отдал вампиру свою жизнь. Сделал он это так легко, что стал любимой личиной трехликого. Образом молодого капитана Амтера вампир пользовался уже больше трех десятков лет. Он сроднился с этим образом. И воспринимал его как собственную внешность. Даже имя оставил прежнего владельца.
Капитен вышел из кабины, пересек короткий коридор и вошел в то, что здесь называлось медицинским блоком. Ничего похожего на медицинский отсек здесь не было. Только устаревшие сканеры физического состояния. И те, давали только приблизительные данные и не были рассчитаны на расы с закрытых планет.
Дарина лежала на металлической кушетке. Дарстер не мог с уверенностью сказать, была девушка без сознания, или все же его слышала, но на всякий случай, решал не показываться на глаза. Сменить личину, в случае чего будет просто. Но вот от внешности Дастерса придется избавиться. А этого ему не хотелось.
Пленница не двигалась. Смотрела в потолок и даже не могла моргнуть. Это причиняло глазам невероятный дискомфорт. Из-за этого глаза покрылись красной паутиной и слезились. Капитан поморщился, но попыток ей помочь предпринимать не стал. Никакой жалости или хотя бы элементарного сочувствия в нем не было.
Трехликие вообще почти ничего и никогда не чувствовали. Разве что остатки переживаний своих жертв. И то, не долго. Эти эмоции жили всего несколько лет, подпитывая вампиров. А потом исчезали навсегда. Некоторые, после того, как последние чувства исчезнут, избавлялись от старой личины и отправлялись на поиски новой жертвы. Другие, как капитан, оставляли для себя любимое воплощение. Но таких как Дарстер, было совсем мало.
Вампир еще раз посмотрел на пленницу. Убедился, что за шесть часов ее состояние никак не изменилось, и улыбнулся. Все шло по плану. Через два часа они должны были прибыть на место.
Халифа
Жума поправила волосы, сделала несколько вдохов и снова поднялась на знакомое крыльцо. В этот раз она чувствовала себя гораздо уверенней. Сердце так бешено не колотилось. И она уже знала, чего ожидать. Дверь бесшумно открылась и Халифа вошла внутрь. Хозяин особняка уже ждал ее.
— Где девушка? — Пророкотал дракон, игнорируя все правила хорошего тона.
Вообще, драконы себе позволяли много всего игнорировать. Особенно, когда знали, что сильнее и могущественней собеседника.
— Вы ее сможете забрать завтра на рассвете. — Как можно спокойней сообщила Халифа. — Она будет готова к вашему прибытию.
— К моему прибытию?
Халифа была готова поклясться, что прежде чем засмеяться, дракон приподнял брови. И только после этого по холлу разлетелся зычный и не слишком доброжелательный смех. Жума слегка растерялась. Такой реакции на свои слова она не ожидала. Вообще, за десятилетия торговли удовольствиями, она привыкла диктовать свои условия, а не наоборот. Роль «подчиненной» ей не нравилась.
— Завтра на рассвете самка должна быть здесь. — Дракон топнул ногой, намекая на особняк.
— Это невозможно. — Попробовала возразить жума. — Это моя собственность. Как я смогу проконтролировать, что товар будет содержаться в соответствие с договором? При всем моем уважении, но вы не единственный, кто хочет продолжить род.
Это были ее последние слова. Через секунду, горло будто стянуло удавкой. Воздуха начало не хватать. Тонкие крылья Халифы задрожали под тяжелым кожаным плащом.
— Завтра, на рассвете. Поняла? — Спокойно, даже с тоской, спросил дракон.
Халифа ничего не могла сказать. Единственный звук, на который была способна жума — хрип. Когда она кулем упала на пол, хозяина особняка уже не было на месте. А ей ничего не оставалось, кроме подчинения.
Бадран
— Прия на это согласилась? — Сарит выпучил глаза.
— Тебя это не должно касаться.
Любых разговоров о Дарине пытался избежать. Внутри нарастала тревога. Сначала, принял это за ревность. Смотреть как на твою женщину реагируют посторонние самцы оказалось не так просто. Я злился. Иногда с трудом контролировал оборот. Единственное, что сейчас сдерживало гнев, был япи. Нельзя было пугать звереныша. Хотя бы до тех пор, пока не будет введена сыворотка. И не хотел его пугать.
— Как скажешь. — Не стал спорить Сарит. — С чего начать?
— Хранилища, климатические купола. Песчаные закрыли обязательства по контракту?
— Да. И глава Клана хочет с тобой переговорить лично.
— О чем?
Пока Сарит зачитывал официальное обращение песчаных арахнидов, развернул дополнительный экран. Снова появился зал кафе. Дарина стояла у автомата оплаты. Машина, как всегда, отказывалась слушать землянку. Не реагировала на ее команды. Иногда мигала красным. Широкий угол камеры наблюдателя позволял видеть зал, дверь, которая вела в кухонный отсек, лестницу на второй этаж и вход.
Одна из официанток подошла к Дарине. Что она говорила, не знаю. Но по лицу прии было понятно, что слова сумры ей не понравились. Дарина смешно сморщила нос и скривила губы. Она не умела скрывать эмоции. Или не считала нужным. Поток теплой нежности прошелся по позвоночнику и осел в груди. Руки от избытка эмоций пошли мелкой дрожью. И уже через секунду все оборвалось. К горлу подкатил холодный ком. Камера шпиона засекла, как в кафе вошел трехликий. Вампир в короткой юбке. Тот самый, которого я убил вчера.
— Бадран! — Сарит не понял, что происходит.
— Передай песчаной суке, что я обдумаю ее предложение.
Голос начал опускаться. Кожа твердела, на волосах звенели костяные наконечники. Шпион, которого я оставил в кафе транслировал вчерашнюю запись.
— АМ!
Повернул голову. Япи показывал лапкой на экран. Из глаз звереныша текли огромные слезы. Каким-то образом он увидел, как к Дарине присосался вампир.
— Тихо. — Сам не понимаю зачем, взял япи на руки, одновременно пытаясь подключиться к другому шпиону. Тот был просто отключен. — Я ее привезу. Хорошо? — Бубнил себе под нос, непонятно, кого успокаивая, себя или его.
— Ам?
— Да. Скоро привезу. А ты будешь ждать дома. Понял?
— Уиии. — Согласился арахнид и показал лапкой на дверь.
Просить дважды не пришлось. Уже через минуту мчался в «Сады Пари».
Дарина
Существо, которое меня похитило, стояло сзади. Видимо, боялось, что я смогу его рассмотреть. А я не могла. Глаза зудели. Все желания свелись к одному, закрыть глаза и избавиться от проклятой рези. Но веки не слушались. Глаза начало жечь. Все расплывалось.
Попробовала сосредоточиться на дыхании. Но и с ним не все было в порядке. Вдохнуть глубоко не получалось. Грудь поднималась ровно настолько, чтобы не задохнуться. Чтобы не вогнать себя в паническую атаку старалась дышать хотя бы медленно. И прислушиваться к чужим шагам.
«Глаза в критическом состоянии» — обрадовал Балалайка.
«Знаю. Где мы?»
«Грузовой шаттл. Класс F. Похоже на медицинский отсек»
«Отлично. Может, слепой не останусь»
Голос в голове замолчал. По щеке покатилась слеза. Зашипела дверь. Похититель ушел.
«Как думаешь, кто это?»
Балалайка молчал. А мне стало по-настоящему страшно. Лишиться его, означало остаться в этом мире слепой. Без знаний и понимания, что происходит. А еще боялась снова оказаться в гареме. Глупо было надеяться, что арахнид просто так отпустит, после того, как япи убил охрану и кражу. Не говоря уже о побеге.
В том, что меня вернут в гарем, или гаремную тюрьму, не сомневалась. Даже молилась, чтобы удалось связаться с Бадраном. Хотя, как это сделать, пока не представляла. Браслета на руке не было. Его сняли сразу, как только потеряла сознание.
«Нет информации» — Балалайка снова ожил. От облегчения слезы потекли сильнее.
«Не делай так больше. Думала, уже не услышу тебя»
«Сбор информации»
«Откуда ты тут собираешься брать информацию? Я ничего не вижу»
«Запахи, звуки. Состав препарата в крови. Его действие начнет ослабевать через три часа»
«За три часа я и правда, без глаз останусь»
«Зрение упадет на восемь пунктов. Правый глаз пострадает сильнее. Это легко исправит сеанс в медицинской капсуле. Необратимых последствий не прогнозируется».
«Это если будет медицинская капсула. Не думаю, что кого-то интересует мое здоровье. Бросят в тюрьму и дело с концом. Зачем тратить ресурс на землянку?»
Мы замолчали. Балалайка, наверно, снова собирал данные. А я пыталась не провалиться в приступ жалости. Вспомнила Бадрана. Интересно, как быстро он узнает о моем исчезновении? Сколько времени пройдет с момента похищения, до начала поисков. И будут ли вообще эти поиски.
Сомнения начали точить изнутри. Будут ли вообще меня искать? Земной опыт говорил, что вероятность хэппи энда не слишком высока. Надеяться на то, что тебя начнет искать мужчина, с которым ты знакома всего пару дней, глупо. Но даже если начнет, на что я искренне надеялась, какова вероятность успеха? Похищенных людей ищут годами в пределах всего одной планеты. А здесь целый космос, будь он неладен.
Чем больше рассуждала, тем хуже становилось настроение. Хотя, куда уже хуже, непонятно. Сделала еще одну неудачную попытку вдохнуть поглубже и почти смирилась с беспомощностью. В ближайшие три часа ничего сделать я точно не могла. Только прислушиваться к звукам и шорохам.
Лингам
О пропаже землянки никто не знал. И не узнал бы, если бы не взбешенный арахнид. Первым делом Бадран ворвался в «Сады». Он до последнего надеялся, что шпион дал сбой и его Дарина на работе. Те несколько минут, которые занимала дорога, он клялся сам себе, что больше ни одного дня она в этом убогом кафе она работать не будет. Заберет, посадит дома, под замок. И больше никогда и никуда не отпустит. А если захочет работать, ладно. В Клане всегда есть чем заняться. Особенно сейчас, когда благодаря матери все рушилось на глазах.
Последние надежды растаяли, когда арахнид ворвался в кафе. В этот раз он уже не был сдержан. Рисунок на плотной коже выдавал взвинченность. Посетители дружно ахнули. Кто-то даже поспешил убраться из «Садов», чтобы не становиться на пути арахнида.
Одним из таких посетителей был Лингам. Жум доедал остатки запеченных овощей, когда Бадран схватил за горло официанта и поднял на несколько сантиметров над полом.
— Дарина? — Прошипел арахнид и Лингам все понял.
Пока посетители и сотрудники кафе пялились на бесплатное шоу, жум осторожно пробрался к выходу и выскочил на улицу. Оставаться здесь было не безопасно. Он сел в кар и рванул в сторону космопорта. Рассуждая над тем, стоит ли связаться с Халифой, или просто исчезнуть. Затеряться в космосе. Лингам давно подозревал, что нечто подобное может произойти. К побегу скаут был готов. Если к такому вообще можно подготовиться.
Бадран
Сумр мотал головой, хрипел, с надеждой смотрел на сестру. Но та не спешила ему на помощь. Как и остальные посетители кафе. Только компания армов насторожилась. Как это всегда бывает, когда рогатые чувствуют приближение драки. Вот только на чьей стороне драться еще не решили.
— Дарина! Где? — Повторил вопрос.
В глазах официанта появилась какая-то осознанность. Пришлось слабить хватку, чтобы он мог не только хрипеть, но и произносить хоть какие-то слова.
— Она не пришла.
Хотел спросить, почему плешивая тварь не стала ее искать. Не успел. Увидел его сестру. Молоденькая сумра прижала уши к голове. А вторая официантка вспыхнула лиловыми кругами. Байри тяжело дышала. Пыталась успокоиться, чтобы эмоциональные круги не выдавали ее. Через секунду, ушастый официант грохнулся на пол. Все внимание сосредоточилось на его сестре и байри.
— Где?
Сохранять голос спокойным становилось сложнее. Чем дольше Дарины не было рядом, тем больше накатывала паника, сдерживать оборот становилось сложнее. Но сейчас принять боевую форму было равносильно потери прии.
Арахниды в боевой форме подчинялись инстинктам, действовали в соответствии с рефлексами. Эти действия не всегда поддавались логике. А сейчас мной двигало лишь одно желание, убивать. Убивать всех, кто посмел стать между мной и Дариной.
— Где Дарина?
Первой не выдержала Байри. Она упала на колени. Из глаз потекли лиловые слезы.
— Не надо. Мы ничего ей не сделали. Ничего!
— Где Дарина?
Арахниды не убивали самок. Даже за самые зверские преступления. Но сейчас, мне хотелось нарушить это правило и размозжить голову байри о пол. Сдерживался с трудом. Из спины уже лезла смертоносная лапка.
— Мы не знаем. — Сумра последовала вслед за коллегой. — Она не пришла.
Обе что-то скрывали. Что-то важное. Ткань рубашки треснула. Почувствовал, как заостряется лицо, а зубы меняют форму.
— Вот! — Выкрикнула байри и полезла в карман.
Через секунду у нее в руках лежал поломанный коммуникатор. Тот самый, который девушке вручил Ярд. Он был разрублен пополам. На стекле виднелись несколько капель крови. Крови моей прии.
В глазах все помутнело. Звук разрывающейся ткани уже перестал привлекать внимание. Не знаю, что произошло бы дальше, если бы не знакомый, насмешливый голос.
— Скажи мне, что такого нужно было утворить, чтобы прия сбежала аж в восьмую систему? Убил ее звереныша?
— Что?
— Ты там что делаешь?
— Ярд?
— Ярд конечно. Тебе там что, спермотоксикоз жить мешает?
— Повтори!
Ярость отступила. Еще не совсем. Но думать уже мог. Хоть и не так ясно, как это было необходимо.
— Я говорю, спер…
— Где Дарина?!
— Восьмая система.
— Откуда ты знаешь?
— Ты же сам просил повесить на нее маяк. Брат, что там у тебя происходит?
Ответить уже не смог. Вспомнил, что не увидел утром своей рубашки. Той самой, на которой любил сидеть япи. В которой она сбежала из гарема. На которую Ярд прицепил систему слежения. Подключился к системе по пути к кару.
На экране появился кусок потолка. По специфической картинке понял, что Дарина лежит на спине. Не двигается. И только медленные, еле различимые выдохи говорили о том, что она жива. Пока жива.
Планета Арагон.
Рагадан сидел за обеденным столом. Пил дешевое вино из местного магазина и изредка поглядывал на часы. Минуты текли мучительно медленно. Операция с Землянкой была на грани срыва. Дракон чувствовал это. Хотя никаких признаков, указывающих на это, не было. Халифа хоть и была жадной тварью, вряд ли осмелилась бы на то, чтобы нарушить договор с драконом. С другой стороны, золотые амеры могут лишить рассудка.
Рагадан достал из кармана желтую монетку, подбросил и та, со звоном ударилась о каменный пол. Дракон поморщился, но поднимать металлический кругляш не стал. Вернулся к сладкому вину, которое пил по привычке, не обращая внимания на вкус, цвет или запах. Военная академия всего за полтора года научила проще относиться к еде, напиткам и физическому комфорту. Хотя отрицать того, что после казарменных коек и бесконечных кораблей, спать в нормальных условиях было приятно, он не стал.
За спиной трещал камин. Обязательный атрибут любого драконьего поместья. Живой огонь успокаивал. Помогал сосредоточиться на важном. Рагадан поднял глаза, на стене висели фотографии ровно ста девушек. Ста землянок, похищенных с родной планеты за последний год. Об их пропаже никто бы не узнал, если бы не случайность.
Первый труп землянки нашли на Афиусе. Безжизненная планета в системе Арсиара была покрыта черным песком и серыми камнями. Ее иногда использовали в качестве военного полигона, для учений. Для жизни планета была не пригодна. Отсутствие воды, пищи, низкие температуры и вездесущий песок делали пребывание на ней невыносимым. Когда-то арахниды предлагали ссылать на Афиус преступников, приговоренных к смерти. Но Альянс посчитал такое наказание слишком жестоким и территорию отдали военным. Но и они использовали ее крайне редко. Не каждая раса могла выдержать длительное пребывание среди бесконечной черноты и мороза.
Во время таких учений и был найден первый труп землянки. На Афиус высадились две группа курсантов: виссарийца и Рагадан со своим отрядом из десяти бойцов. По задумке командора элитная десятка Виссарии должна была за трое суток надрать второкурсникам задницы и вернуть на базу. Не получилась. Уже через три часа группа дракона наткнулась на женский труп.
Ее звали Ева. Двадцать лет. Молочная кожа, мягкий живот, глаза в красной сетке сосудов. Именно такой ее запомнил дракон. Имя и возраст первой жертвы Рагадан узнал уже потом, от отца. Землянку выкрали с планеты всего за несколько часов до смерти. Девушка не выдержала космических перегрузок. Военный врач, исследовавший тело, предположил, что похититель не проверял состояние организма жертвы. Или понадеялся на медицинскую капсулу. В любом случае, шансов выжить у Евы не было.
Второй жертвой стала Сандра. Чернокожая девушка с короткими волосами. Ее тоже нашли на Афиусе. Всего здесь оказалось девяносто шесть жертв. Началось полномасштабное расследование. Выяснилось, что всего с закрытой планеты пропало сто женщин. Все они были разных возрастов, профессий, вероисповеданий. Говорили на разных языках и никогда друг с другом не встречались. Драконы и ректор академии, чтобы не спугнуть похитителей, решили держать информацию о найденных жертвах в тайне. Сейчас было найдено две девушки. Одна была обнаружена Маркусом в борделе Халифы. Что там случилось, никто не знает. Ни Маркус, ни его будущая жена, ничего не рассказывают. Но девушка жива, здорова и кажется, счастлива.
Второй кого удалось найти, оказалась Дарина. Разведка доложила, что ее похитили для кого-то из Арахнидов. Но девушка сбежала. А потом информация о землянке, способной подарить ребенка представителю практически любой расы, появилась на теневых торгах. Драконы решили выкупить лот. Судьба еще двух землянок пока была неизвестна.
От размышлений Дракона отвлек звонок Кая. Он был доверенным лицом Асшариха. Единственный, кто мог связываться с драконом, без опасений сорвать операцию. Связь держали через закрытые каналы. Изображение дергалось. Поэтому Рагадан не сразу понял, что вторая пара рук руанца что-то держала.
— Какие новости? — Спросил дракон.
— Хреновые. — Кай в присутствии принца обычно выбирал выражения. Сегодня, в виду особых обстоятельств, делать этого не стал. — Халифа отправила за Дариной трехликих. Этот — Кай приподнял над полом растерянного жума, — не смог выполнить задание.
Бокал в руке дракона рассыпался мелким песком. На скулах выступили золотые чешуйки. Но это были далеко не все сюрпризы.
— Где девушка сейчас?
— Мы не можем их отследить. Ты останешься на месте, на случай, если Халифа все же решит исполнить свои обязательства.
— Боюсь, от этой твари сейчас мало что зависит. — Прорычал Рагадан.
— И еще, девушка оказалась парой Бадрана.
— Уверен?
— Этот уверен. — Кай тряхнул жума.
— Отлично. Это меняет дело.
Дарина
Препарат начал отпускать. Двигаться я еще не могла. Но уже чувствовала, как по боку течет капелька пота.
«Не закрывай глаза» — приказал Балалайка.
«Шутишь?»
Если бы могла, давно бы уже закрыла. За несколько часов боль стала невыносимой. Потолок, на котором я сначала хоть как-то могла разглядеть металлические плиты, теперь сливался в одно грязное нечто. Боль облегчали текущие слезы. Спасибо матушке — природе, что предусмотрела такой способ защитить глаза. Жаль, он не поможет сохранить зрение.
«Они идут»
«Кто они?»
«Я не знаю»
Они, то есть похитители, действительно пришли. Через две секунды голос в голове затих. Как будто боялся быть обнаруженным. В помещение вошли двое. Сначала услышала шаги, потом в сторону отъехала дверь и на лицо упала черная тень.
— Она нас видит?
Если бы меня попросили описать голос говорившего, я бы не смогла это сделать. Голос был безликим. Я даже не смогла понять, кому он принадлежит: мужчине или женщине. Не говоря уже об эмоциях говорившего.
— Нет. Препарат все блокирует. Оставляет только жизненно важные функции в ограниченном диапазоне.
Второй голос принадлежал мужчине. Кто-то из говоривших помахал перед лицом ладонью. Правда, вместо руки я могла увидеть только грязные блики на потолке. И никак на них не отреагировала.
— Сколько продлиться действие? — Спросил голос.
— Еще восемь часов. — Пообещал мужчина. — Может дольше. У нас нет нужного оборудования, чтобы рассчитать дозу. Но не меньше.
— Отлично.
Почувствовала, как холодная рука сжала мою правую грудь. Если бы не отрава, которую мне вкололи, кто-то бы уже получил в нос. Если у него есть нос, конечно. Тут же ожил Балалайка.
«Плохо. Очень плохо».
Что дела у нас были не очень хороши, я знала. Но вот вдаваться в детали паники моего воображаемого друга не торопилась. И так слишком много стресса для одного утра. Или уже дня.
— Сколько времени до прыжка? — Снова спросил человек со странным голосом.
— Три часа.
— Отлично. После прыжка займусь ей. Сын трехликого заберет жизнь дракона в материнской утробе. — Кажется, он хохотнул, а я захотела помолиться, и убедить себя в том, что неправильно все поняла.
«Балалайка?»
«Трехликие. Разновидность вампиров. У них нет лица, голоса, эмоций или привычек. Ничего, что могло бы определить их как личность. Они убивают жертву и у трупа забирают его личность».
«А почему трехликие?»
«Они могут хранить всего три личины. Такая же тварь напала на тебя в кафе. Но это не важно»
Вот это «неважно» совсем не понравилось. Снова раздались шаги и шипение двери. В помещении повисла тишина. Веки дернулись. Я смогла закрыть глаза. Чуть не заплакала от облегчения.
«А что важно? И при чем тут дракон?»
«Кажется, они хотят нас оплодотворить»
«Не поняла!»
Это я сначала не поняла. А потом как поняла! Трехликие твари не могли размножаться друг с другом. Для этого они искали самок других рас. Самку оплодотворяли. И детеныш трехликого, будь эта раса вся неладна, ждал, пока мать забеременеет еще раз. Как только беременность случалась, зародыш трехликого оживал и «снимал личину» с брата. Или сестры. Если можно было так выразится. И вместо арахнида, дракона, нага или еще кого — нибудь рождался вампир. Точнее, трехликий.
Какое-то время детеныш рос в приемной семье. Пока не снимет свои первые три личины. Как правило, жертвами оказывались члены семьи. Не обязательно дети. Уже с года эти твари могли снимать образы с любых взрослых особей.
«Балалайка!»
Паника. Вот теперь я поняла, что такое настоящая паника. Все происходила как во сне. Я хотела кричать от ужаса, биться, плакать. Парализованное тело, к счастью, не слушалось. В какой-то момент я услышала внутренний голос. Точнее голос, который мне сунул в голову неизвестный врач.
«Мы сможем двигаться через пятнадцать минут. Нужно спрятаться»
«Я ничего не вижу»
«Я буду вести»
Оставалось только согласиться. Другого пути просто не было. Осталось дождаться, пока закончатся эти пятнадцать минут.
«Балалайка, почему самки не пытаются избавиться от зародышей? Они же знают»
«В моей базе нет такой информации. Могу предположить с вероятностью семьдесят процентов»
«Предположи»
«Инстинкт. Самки стремятся сохранить любое потомство»
Бадран
«Заран» вышел из атмосферы и пересек границы Рартора. Ярд пытался настроить маяк, чтобы он начал передавать звуковые сигналы. Мощности не хватало. Три офицера вели корабль по координатам маячка. Но судно, на котором находилась Дарина, засечь не получалось. Она была как точка, бродящая по космосу. Как будто маяк летел без хозяйки. И если бы не картинка, время от времени, появляющаяся на экране, я бы так и подумал.
— Сигнал пытаются блокировать. — Сообщил один из офицеров.
Я не помнил его имени. Пытался вспомнить. Но не получалось. Единственное, о чем мог думать, это прия. И контролировать оборот. Чтоб не навредить собственному экипажу.
— Они знают про маяк?
— Нет. — Махнул головой арахнид по имени Чарх. — Если бы знали, заглушили конкретно маяк, который находится на прии. Они же смогли перепрограммировать ваших шпионов.
Смысл слов арахнида дошел не сразу. Только через несколько секунд я понял, что похитители действительно знали, что за Дариной следят. А значит… Выводы сделать успел, а вот связаться с Рартором нет. Меня опередил Асшарих. Наг без разрешения влез в эфир. Если бы он сделал это несколько недель назад, объявил бы охоту на его вездесущий хвост.
— Ты не вовремя.
— Тосжжже рад тебя видеть командор. Плохххо выглядишшшшь. — Прошипел змей и выпустил длинную ленту языка.
Видимо, недавно от него ушла кевали. Змеелюд всегда так делал, когда она уходила. Как будто пытался сохранить остатки ее запаха. Раньше эта привычка Асшариха выводила меня из себя. Сейчас, после обретения, я мог даже назвать ее трогательной. Но только не сейчас. Когда моя женщина непонятно где, на грани жизни и смерти. Датчики считывали базовые показатели работы ее организма. И они находились на минимально возможном уровне. Правда, не падали. Но и до стабилизации было еще далеко.
— Свали Ас! Не занимай эфир!
— Полагаю, ты иссссчешь Дарину?
В кабине повисла напряженная тишина. Офицеры затихли, ожидая моей реакции и прислушиваясь к словам нага. У меня в башке пронесся хоровод мыслей. Первой была, что Дарину похитили наги. У ползучего, учуявшего Кевали, хватит и на такое ума. А теперь, чтобы избежать проблем, трус прислал на переговоры Асшариха.
Уже представил, как буду сдирать бронированную чешую с хвоста какого-нибудь императорского отпрыска. Вряд ли сам Асшарих стал бы просить за кого-нибудь другого. В этот момент я еще не знал, что лучше было иметь в побратимах нага, чем позволить любимой женщине пройти через этот то, что ей предстоит.
— Координаты корабля, в котором находится твоя прия. — Координаты через секунду появились на расчетном табло.
— Почему я должен тебе верить?
— Потому шшшто! — Зашипел наг и выпустил ядовитые клыки. — Вводи координаты. Корабль грузового класса. Точно мы не сссззнаем какого. Долшен быть старым. Чтобы не привлекать внимание патрулей.
Чарх смотрел на меня, в ожидании команды. У нас с нагом были не самые теплые отношения. Но тут была больше моя вина, чем его. Я тогда, мягко говоря, переборщил с интригами. Оставалось надеяться, что его высочество не окажется мстительной мразью. Кивнул и офицер перестроил маршрут корабля, в соответствие с координатами.
— Ты с чего решил помочь?
— Ты не об этом должен спрашивать, когда твою прию похитили трехликие. И знаешь зачем?
Глаза нага нехорошо сверкнули. Горло сдавило огненным кольцом. Из спины полезли острые лапки.
— До точки тридцать минут.
— Отлично. У нассс есссть время ввести тебя в курсссс дела.
Дарина
Первыми начали двигаться руки, потом ноги. Тело еще было онемевшим, но перемещаться уже могла. Правда, медленно, шаря перед собой руками, а если не было опоры, то на четвереньках.
«Эти корабли всегда были оборудованы отсеками для контрабанды» — сообщил Балалайка, когда было принято решение искать убежище.
«Ты думаешь, что хозяева судна о них не знают?»
«Об основных знают. Нам нужно найти тайники персонала».
«Такие есть?»
«В моих картах они не отмечены. Это предположение. Вероятность шестьдесят процентов»
На мой взгляд, цифра была более чем убедительной. Быть изнасилованной какой-то космической тварью, а потом умереть от рук ее выродка, никак не хотелось. Оставаться здесь было опасно. В любом случае, пробовать спрятаться стоило.
«Я ничего не вижу» — пожаловалась Балалайке.
«Я буду вести» — сообщил искусственный разум.
Про себя поклялась, что если встречу того, кто всадил мне в голову эту говорящую штуку, расцелую.
«Направо и прямо до стены. Она пустая» — скомандовал Балалайка, и я поползла по его команде.
Двигалась медленно. Еле — еле переставляла то руки, то ноги, пытаясь не заваливаться на бок. Старалась двигаться тихо, чтобы не привлечь лишнего внимания.
«Там может быть охрана?»
«Нет. Трехликие не перемещаются большими группами. Максимум четыре особи, с учетом пассажира».
«А разве меня не нужно охранять?»
«Зачем тебя охранять, если ты парализована?»
Замечание было резонным. Дальше глупых вопросов не задавала. Старалась быстро и четко исполнять все команды искусственного разума.
Бияра
На Рартор опустились сумерки. Климатические системы переключились на вечерний режим. Арахниды, коренные жители планеты, когда-то спокойно переносили суровые условия планеты. Чтобы выжить, дома строились прямо в скалах, поближе к горячим источникам, чтобы не замерзнуть ночью и не сгореть под огненными лучами звезды днем.
На улицу выходили только в первой боевой форме. Когда кожа становилась достаточно плотной, чтобы не гореть, а терморегуляция менялась. Война принесла на их планету цивилизацию, как бы странно и цинично это не звучало. Захватчики помимо смерти принесли на Рартор технологии. У пауков появилась возможность выйти из пещер наружу. Построить поселения, прямо на поверхности планеты, разбить сады, освоить ближайшие спутники.
Обо все об этом Бияра думала, стоя у окна гостиной. Она уже четвертый день гостила в доме песчаных арахнидов. Так глава клана пыталась вернуть разорванные Бадраном контракты. Мать Капту надеялась, что как только Черный наследник вернется на планету, она сможет на него повлиять. Тем более, Халифа уже сообщила о том, что прию сына вывезли из системы.
— Когда мы можем вернуться в дом Бадрана?
Капту бесшумно вошла в помещение. Бияра с удовольствием осмотрела будущую невестку с ног до головы. Она находила молодую арахниду очаровательной в бежевом, почти ничего не скрывающем платье. Правда, такой наряд больше подходил наложнице ее сына, а не жене. Но эти мысли Бияра оставила при себе.
— Ты торопишься.
Капту сделала вид, что слова арахниды ее никак не задели. Она подошла к столику, плеснула в бокал лиловой настойки и плюхнулась в пустое кресло. Цветная жидкость в прозрачном бокале колыхнулась и заиграла разноцветными бликами в ночном освещении.
— Бадран наверняка попытается вернуть самку. Пусть поищет. Чем сильнее он будет измотан, тем легче будет на него влиять.
Слова будущей свекрови Капту не понравились. Она впринципе не любила ждать. Ей хотелось обладать всем и сразу. Тем более сейчас, когда Клан лишился своего основного покупателя на продукты. Капту знала, что мать сейчас пытается убедить Бадрана возобновить сотрудничество. Даже предлагала снизить стоимость на закупки. Но будущий муж был неприклонен. Даже на связь не считал нужным выходить. Все переговоры вел через мужей Бияры. И это до глубины души возмущало молоденькую арахниду. И ее братьев.
Бияра сделала вид, что не заметила недовольства Капту. Сейчас ее интересовали другие вещи. Например, как заставить сына вернуть ей содержание, вернуть власть над мужьями и узнать зачем Бадран суетиться вокруг клочка земли на Пари. Ее шпионы уже сообщили о том, что арахнид оформил права собственности на землю. И даже выделил какие-то деньги на начало работ. Но что это были за работы, шпион не знал. Сейчас на этой земле полным ходом шло строительство защитного купола.
Бадран
— Расчетное время пятнадцать минут. — Сообщил кто-то из экипажа.
За это время Асшарих выложил все, что знал о мертвых землянках, Халифе и трехликих.
— Думаешь, Дарину похитили…
— Нет. Твою прию выкрал Интар. Ариканец получил специальный заказ и к поиску и транспортировке девушки подошел с умом. Полагаю, это и спасло ей жизнь.
— Остальные?
— Почти все мертвы. От трупов избавились. Полагаю, ублюдки не знали, что мы проводим учения в Черной Пустыне.
Одна мысль, что Дарина могла сейчас валяться в черных песках, разрывала грудь. Я уже не контролировал ядовитые лапки, выросшие за спиной. А страх, который испытывала сейчас Дарина, пробирал до костей. Всего за несколько часов я научился отделять ее эмоции от своих чувств. Знал, что могу от них отгородиться. Но не делал этого. Потому что сейчас, это был единственное, что нас связывало.
— Десять минут.
— Корабль драконов будет на месте через восемнадцать минут. Тебе придется заходить первым.
Дарина
Перемещалась преимущественно на четвереньках. Так было быстрее и легче. Хотя со стороны, наверняка, эта попытка побега смотрелась довольно жалко. В глазах все расплывалось. Единственное, что видела, размытые кляксы разных цветов. Как будто кто-то размыл картинку в фотошопе и добавил зернистый фильтр. Ползла настолько быстро, насколько позволяло ватное тело. Иногда оно меня подводило и пыталось завалиться на бок. В эти моменты растопыривала руки шире, чтобы получить дополнительную опору. И снова ползла.
Под чутким руководством Балалайки мы выбрались из комнаты, где меня держали и добрались до жилых отсеков. К счастью, похитители были уверены в том, что никуда я не денусь и дополнительной охраной или замками пренебрегли.
«Мы в жилом отсеке» — сообщил Балалайка.
«Куда дальше?»
«Мне нужно провести анализ помещений. Это займет время»
«Может, ты меня куда-нибудь спрячешь? Чтобы не стоять на коленях посередине коридора? Мы же в коридоре?»
Как выглядят космические корабли изнутри, могла только представить. Правда, представления эти основывались исключительно на художественных фильмах. Везде металл, какие-то панели и огоньки.
«Направо до упора. Отсек фильтрации. Трехликие в такие места не сунутся»
Что такое отсек фильтрации уточнять не стала. Уверения, что твари туда не дойдут, хватило, чтобы не задавать лишних вопросов. Осторожно подошла к двери. Хотела подняться и нажать на датчик, чтобы двери открылись. Но Балалайка остановил.
«Не трогай. Иначе они узнают, где мы»
«И как я туда попаду?»
Стоило задать вопрос, как двери сами разъехались. Из комнаты что-то выкатилось. А я вползла внутрь. Отсек фильтрации оказался свалкой. Правда, современной свалкой, где мусор не ссыпался в одну большую кучу, а фильтровался по контейнерам. Продукты космической жизнедеятельности сдавались на специализированные станции для переработки или дальнейшей утилизации.
«Прямо тридцать метров»
«Что там?»
«Расстояния между стеной и контейнером хватит, чтобы нас спрятать. Трехликие обнаружили пропажу»
После этих слов я должна была умереть от страха. Но ничего подобного не произошло. Наоборот, у меня появилась возможность спастись. Нужно было только время, чтобы треклятый препарат прекратил действовать. Быстро поползла в сторону нужного контейнера. С трудом влезла между стеной и боксом. Подтянула ноги и прикрыла глаза. Через несколько минут корабль начало трясти.
Асшарих
Наг ненавидел арахнида каждой чешуйкой своего могучего хвоста. Если бы не кевали, которая просила его не разжигать кровную вражду с Черным Кланом, Асшарих бы давно нашел тысячу и один способ как убить гада. Несмотря на ненависть, змей не мог не восхититься той легкости, с которой Бадран и его сопровождение проникли на корабль трехликих.
— Даже не поняли, шшшшто произошшло. — Прошипел наг, глядя на экран.
Бадран
Проникнуть на корабль не составила труда. У любого грузового судна аварийные отсеки для команды никогда не были защищены. Зачастую, даже сигнализации на них не стояло. Пиратства в космосе давно не практиковалось, капитаны расслабились.
У меня были по поводу защищенности корабля сомнения. Все же трехликие использовали судно не для транспортировки бытовых грузов. Должны были уделить хотя бы минимальное внимание безопасности. Не уделили. Транспортная капсула без препятствий присоединилась к люку. Стандартный шифр, система оповещения отключилась. Уже через несколько минут мы были в грузовом отсеке.
Сигнал с маяка Ярда был слабым и на коммуникатор приходил с опозданием. Если минуту назад она была в медицинском отсеке, то сейчас маяк показывал перемещение девушки по одному из коридоров. Недалеко от командного блока. Подключить изображение не получалось.
— Вы на зачистку. — Одними губами дал команду солдатам.
— Пленные?
— По возможности взять живыми. Тварь ползучая просила хотя бы одного живым притащить.
— Хэй! — Почти шепотом ответил один из солдат.
Два арахнида в облегченной броне свернули в правый коридор. Еще двое в левый переход. Я пошел в сторону маяка. Чтобы не быть застигнутым врасплох перешел в боевую форму. Две дополнительные пары глаз увеличили обзор, кожа уплотнилась, дополнительные лапки сверкнули острыми наконечниками.
Трехликие относились к высокоразвитым паразитам. Опыт и знания получали, снимая личины с жертв. Частично забирали и их способности, ровно настолько, насколько позволяло это сделать тело и до ужаса боялись арахнидов. Боялись и пытались вытянуть их нас максимальное количество энергии при контакте.
Передвигаться пустым коридорам в боевой форме было не слишком удобно. Лапы время от времени скреблись о стены, издавая неприятные звуки. Первые звуки выстрелов послышались как раз в тот момент, когда добрался до жилых отсеков. Группа добралась до командного пункта. Сработал сигнал тревоги. Корабль начало трясти. Нужно было ускориться. Но сигнал, как назло исчез.
Осмотрелся. Это был жилой сектор для команды. Всего восемь парных кают, три санитарные комнаты, и что-то похожее на вход в общую гостиную. Сигнал затерялся где-то здесь. Поэтому первым делом решил начать с осмотра гостиной. Она была ближе всех.
Дверь бесшумно отъехала. Сигнал тревоги уже оглушил весь корабль. Трехликие знали о вторжении. Но все равно старался двигаться как можно быстрее и тише. Комната отдыха была пуста.
На металлическом столе стояли несколько стаканов. Казалось, что пили из них совсем недавно. Но на самом деле, напиток густой напиток давно испарился и превратился в мелкодисперсную пыль оранжевого цвета. Впрочем, это мог быть и не напиток вовсе, а какое-нибудь пюре. По типу того, которым Дарина кормила япи.
Вдоль стены висело несколько шкафов, стоял пустой аппарат с напитками, несколько анатомических кресел. Ничего необычного. А вот в каютах стоял едкий трупный запах. Видимо, когда напали трехликие, часть экипажа спала. Тела так и остались лежать в постелях. Высушенная кожа потрескалась, покрылась морщинами, но еще не успела потерять цвет. Процесс гниения уже начался. Один из членов экипажа оказался молодым амром. По рогам можно было смело сказать, что он еще не перешагнул рубеж первого совершеннолетия.
Каюты осматривал с особой тщательностью. Члены экипажа на подобных судах любили делать тайники, для провоза мелкой контрабанды: техника, драгоценные камни, оружие. Иногда попадались смельчаки, перевозившие редких животных для частных коллекций. В подобный тайник вполне могла поместиться и Дарина. Если, нашла его. В последнем я очень сомневался, но помещения несколько раз отсканировал.
Тайники действительно были. В одной из комнат даже целых три, но все пустые. Вышел в коридор и увидел как закрылась дверь одного из отсеков. Желудок покрылся ледяной коркой.
Дарина
Корабль трясло. Контейнер с мусором был слабо закреплен. Иногда он подпрыгивал и прижимал меня к стенке. Отодвинуть бокс на место не было сил. Руки уже двигались быстрее, но еще тряслись от слабости и плохо слушались. Приходилось ждать следующего толчка, чтобы бокс стал на место.
Было очень страшно. Одна мысль о том, что этот корабль находится где-то в бескрайнем космосе, приводила в ужас. Что делать, если с ним что-то случиться? Как отсюда бежать? И насколько это вообще возможно.
«Программы пилотирования грузовых судов в моей системе нет» — обрадовал Балалайка.
Попробовала осторожно открыть глаза. Резь усилилась, потекли то ли густые слезы, то ли гной. От этого стало еще страшнее. Лишиться зрения в мои планы не входило. Даже временно. Выбираться без глаз будет очень, очень сложно. Корабль еще раз тряхнуло, бокс двинулся в сторону, освободив мне немного места. Из-за движения коробки не услышала, как открылась дверь сортировочного отсека. Голос трехликого застал врасплох.
— Где ты, Дари?
От того, как он произнес мое имя, к горлу подступила тошнота. Прижала сильнее колени к груди, чтобы их не был видно из-за бокса, и закрыла глаза. Сработал рефлекс под названием, если не вижу, значит, нет. К сожалению, во взрослой жизни это работало гораздо хуже, чем в детстве.
— Не бойся меня, Дари. Я пришел помочь.
Он попытался придать голосу ласковый оттенок, но получилось еще хуже, чем было.
— Я знаю, ты здесь.
Я не видела трехликого. Только помнила чудовище из кафе, которое Бадран держал за глотку, и только от этого воспоминания становилось страшно. А когда к нему добавлялся этот голос, с трудом сдерживала крик. Чтобы совсем не сорваться от ужаса, закусила ребро ладони и боком прижалась к стене.
— Я чувствую твой страх, самочка. Не бойся. Я не сделаю тебе больно. Обещаю.
Где-то вдалеке услышала, как подымается крышка одного из мусорных боксов. Видимо, трехликий решил поискать меня внутри. Признаться, идея спрятаться в мусоре меня посещала. Остановили два фактора: во-первых физически залезть в бокс не получилось, во-вторых, я не знала, получится ли выбраться из этого мусора потом. Балалайка никаких гарантий не давал.
Крышки продолжали методично греметь. Страх уже подобрался к горлу и сжал его шипастым ошейником так, что спазм прокатился от диафрагмы до шеи. От мысли, что еще одна крышка, и мое укрытие будет обнаружено, захотелось вжаться в стену и стать с холодным металлом одним целым. Теплая струйка крови побежала по ладони. Я ждала, когда грохнет еще одна крышка и готовилась к худшему. Но крышка не грохнулась. По отсеку пронесся пронзительный писк.
В голове загудело. Вибрирующий звук будто прошел сквозь тело от макушки до пяток. Я не поняла, как заорала сама. Собственный голос казался оглушительным. В груди все горело огнем, а слезы обжигали щеки и шею.
— Дыши! — Любимый голос раздался у самого уха. — Дыши, я сказал!
Не сразу поняла, что сижу уже не между стеной и мусоркой, что плечи сжаты не контейнером, а любимыми руками, что рядом Бадран. Его голос был громче, сильнее и глубже обычного. Но это все еще был его голос. Я его узнала.
— Дарина! Дыши!
После третьего приказа сделала глубокий вдох. Спертый воздух с запахом протухшей крови проник в легкие. И меня вырвало. Хорошо, что не пол, а не на арахнида.
— Хорошо, все хорошо. — Успокаивал Бадран, пока я пыталась избавиться от горькой желчи.
Только откашлявшись, открыла глаза. Но ничего, кроме размазанных теней не увидела.
Бадран
Шел восьмой час после того, как Альтар забрал Дарину. Асшарих специально притащил синезадого, чтобы оказать помощь прие. Я пытался убедить себя в том, что с моей землянкой все будет в порядке. И симаниец знает, что делает. Но тревога не понимала.
Я всё ещё видел, как моя женщина сжимается между стеной и мусорным баком в дрожащий и беззащитный комок. Асшарих просил не убивать трехликого. Интересно, наш сам бы смог сдержаться, если бы на месте Дарины оказалась его кевпли? Думаю, что нет. И судя по поведению змея, он и сам это понимал и держал шипящие нотации при себе.
— Сссс ней фффсссе будет хорошо. — Прошипел наг.
В узком коридоре корабля Асшарих появился на ногах. Ему явно было тесно находиться здесь даже в полуфинале.
— Бесишь.
— Я тоже рад тебя видеть здоровым командор. Побратима присссмотрел? Помнится, ты хотел породниться сссс домом нагаатов? Я привесссс несколько интересных кандидатов для твоей прии.
Проклятый змей растянул губы в надменной улыбке. Надо было врезать ему по лосченой роже. Вот только эта тварь отдавала должок. Хорошо, что только словами.
— Нарываешься, принц.
— Неужели?
— Ты не вовремя.
— Ты тоже несвоевременно угрожал моей семье.
— У тебя что-то с памятью хвостатый. Я не угрожал твоей семье.
— Поэтому кевпли сбежала в ту ночь? Чтобы спассссти…
— Ну ты же ее защитить не смог. — Терпение подходило к концу. И мое, и наша.
Асшарих начал увеличиваться в размерах. Зря он так. С его размерами, что-то сделать в узком коридоре было почти невозможно.
— Остыли оба! — Из-за спины нага появился Альтар
Выглядел врач отвратительно. Форменный комбинезон помят, руки перепачканы жёлтой жижей, голубая кожа покрылась синими пятнами. Яркий признак физического истощения.
— Как она?
На Альтара было плевать. И на Асшариха тоже. Сейчас была важна только Дарина.
— Токсин из организма полностью выведен. Сильно повреждена лёгочная ткань. На восстановление уйдет больше времени, чем я предполагал. Повреждены сердечные клапаны, желудок, печень и глаза.
Врач замолчал, посмотрел на свои руки и поморщился. Как будто только что увидел эту жёлтую дрянь.
— Степень повреждения? — Вклинился в разговор наг.
— Высокая. Я же сказал.
— Где она?
Я знал где Дарина, просто по-другому не смог сформулировать вопрос. Перед глазами стояло трясущейся тело моей девочки. А в висках билось желание воскресить трехликую тварь и снова убить. Разорвать на части, воскресить и снова порвать.
— Третий сектор. — Альтаир показал рукой на одну из дверей. — До полного восстановления ещё четыре часа. Потом сможете вернуться на Раптор.
— На Пари. — Поправил симанианца.
— Куда хочешь, туда и возвращайся. Эти землянки как проклятье.
Асшарих
Наг смотрел как Бадран скрылся за глухой дверью улыбнулся. Ему было приятно наблюдать за арахнидом. Было в его безумном отчаяние что-то умиротворяющее мстительную змеиную натуру.
— Кевали просила его не цеплять. — Напомнил Альтаир принцу о просьбе жены.
— Как девушка?
— Нормально. Капсула приведет ее в порядок.
— Почему такие повреждения?
— Не знаю. — Альтаир пожал плечами. — Мне не удалось извлечь из крови Дарины полную формулу вещества. Могу предположить, что ее пытались чем-то усилить. Но эффект получился обратным. Вместо того, чтобы продлить время действия, усилили мощность токсинов.
Оба замолчали. Каждый думал о своем. Альтар перебирал в голове элементы вещества, выделенного из крови землянки, Асшарих перебирал в голове речь, которую он будет произносить через двадцать минут перед правителями восьми систем. Наги вынесли на совет вопрос, о закрытии Земли.
— Уверен, что это правильное решение? — Спросил Альтар
— Чуть меньше сотни трупов. И это только те, о ком мы знаем.
— Три из них нашли свои пары. По этим временам неплохой результат.
— Если планету не закроет совет, ее закроют наги.
Снова повисла тишина. Асшарих подошёл к смотровому элюминатору и пожал плечами, как будто хотел размять мышцы.
— Я знаю, что ты спросишь. Да, я делаю это из-за кевали. Лера чувствует свою вину за эти смерти. Больше этого не повториться.
Альтар кивнул и обратился к своим богам. Их было не много. И богами их назвать было сложно. Но врач надеялся, что они помогут нагу.
Бадран
Дарина лежала в капсуле. Как в ту ночь, когда я впервые увидел ее. Только в этот раз на ней вместо уродливого металла был надет медицинский комбинезон. Несколько часов плена отобрали у нее последние силы. Под гладкой серой тканью прорисовывались ребра, острые ключицы, круглые коленки. Щеки девушки впали, под глазами залегли красноватые круги. Вокруг шеи были закручены металлические трубки. Видимо, стандартных мощностей капсулы для восстановления не хватало. Только сейчас, стоя в стерильной палате, я понял как близок был к тому, чтобы ее потерять. Из глаз потекли первые в жизни слезы.
Стянул с себя защитный комбинезон и поднял крышку капсулы. Аппарат недовольно пикнул, но работу не прекратил. Забрался внутрь и закрыл крышку.
Халифа
Отряд в черной броне и без опознавательных знаков нагрянул на один из борделей Халифы вечером. Как раз за несколько минут до того, как увеселительное заведение должно было открыть свои двери для гостей. Сама хозяйка борделя находилась на втором этаже, в спальне. Возможно, если бы жума в этот вечер не перебрала с дурманом, у нее был бы шанс скрыться. Спасти свою жизнь и не столкнуться с гневом арахнида.
Но этого не случилось. В момент нападения Халифа лежала на шелковом покрывале и наблюдала, как клубки сизого дыма кружатся под потолком. Она не поняла, кто ее схватил, и куда делась сизая дымка.
— Объект взят.
Она услышала голос совсем рядом с ухом, но не поняла, что он сказал. И вообще, откуда этот странный, но очень приятный голос взялся. Работницы борделя с ужасом смотрели на существ в черных масках. Все знали, воины Виссарии просто так не приходят. Но чем такое внимание заслужила жума, никто не знал.
Бияра
Тишина заставляла арахниду нервничать. Бияра, чтобы создать хотя бы иллюзию контроля над кланом, решила вернуться в поместье. И пожалела об этом сразу, как только вошла. Мужей не было. Слуги были распущены. Кто это сделал, догадаться было не сложно. Она уже получила сообщение о том, что несколько ее счетов Бадран аннулировал, а средства передал на восстановление каких-то щитов.
Она хотела связаться с сыном, устроить скандал. Но Бадран ее знонки и сообщения игнорировал. Арахниду решила оставить скандал на утро.
Альтар
Увидев Бадрана в капсуле, врач не удивился. Он уже видел подобную картину. Сначала с Асшарихом, который пытался уместить свою тушу рядом со спящей кевали, потом Маркуса. Из этих троих Бадрану повезло больше всех. Альтар использовал расширенную модель капсулы, чтобы не помешать восстановлению девушки.
Показатели Дарины медленно приходили в норму, а присутствие Бадрана стабилизировало нервную систему. Врач отрегулировал дозировки препаратов, и развернул ретранслятор. Официально ему нельзя было присутствовать на собрании. Но разве это проблема для того, кто фактически спас жизнь сразу трем землянкам?
Выступление Асшариха врач пропустил. Он и так знал, что будет говорить наг, на чем настаивать. А вот мнение остальных волновало Альтара. Раньше никто и подумать не мог, что на Земле могут встречаться пары для представителей высших рас. Землянки были просто не приспособлены для жизни вне планеты. Но оказалось, что среди них встречаются исключения. Потомки высоких домов, которых когда-то спрятали на закрытой планете от врагов своих детей. Сколько их было на самом деле, история умалчивает.
— Вассшшша кевали тоже землянка. — Прошипел лорд Аях.
Альтар увеличил разрешение экрана, чтобы рассмотреть лицо нага. Этот наг был известен жестокими повадками и не самым приятным характером. Когда-то он служил третьим советником у отца Асшариха. Но после смерти брата был вынужден заняться делами семьи и покинуть пост. Правда, политического влияния Аях не утратил. Он все так же был вхож во дворец и время от времени представлял интересы империи нагаатов на межгалактической арене.
— Мне повезло. — Не стал отпираться принц. — И не мне одному. Но три жизни против сотни. И никто не гарантирует, что среди этих женщин не было чьей нибудь кевали.
Аях злобно шикнул, но ничего не сказал, признавая правоту принца. Остальные молчали. Драконы свое решение о закрытии Земли приняли, ирлинги пытались держать нейтралитет, караниты в лице самой императрицы Сантаны поддержали инициативу Асшариха. Оставалось дождаться решения лорда Аяха. Мнение остальных был не важно. Альтар знал, что даже представители Виссарии пойдут за большинством.
— Подумайте, лорд Аях, готовы ли вы рискнуть жизнью потенциальной кевали? Убить десятки ее соотечественниц во имя собственного эгоизма? Или дадите ей шанс прожить счастливо? Только без вас?
Асшарих давил на больное. Симанианец не знал всех подробностей жизни лорда Аяха, но брачного браслета на его руке так и не появилось. Вступать в договорной брак наг не спешил. Хотя предложения союза поступали регулярно.
— Я усслышал васс принц. Вешненат уполномочил меня поддержать вашу инициативу о закрытии границ Земли. Вне зависимости от того, какое решение примет Совет или Альянс.
В зале повисла тишина, Альтар отключил экран. Он услышал все, что хотел. Дело оставалось за малым, найти еще две девушки. Врач надеялся, что найдут их живыми.
Капту
Ближе к рассвету Капту вошла в гостиную матери. Там ее уже ждала глава клана и сестра. Обе арахниды недовольно ежились и зевали. Ночь выдалась бессонной. Несколько десятилетий клан Черных был одним из самых крупных источников дохода. Благодаря договору с Биярой, они могли полностью содержать на эти деньги несколько поселений. Поступок Бадрана сильно пошатнул положение. Новость о том, что прии арахнид лишился, давала надежду на то, что у Капту получится вернуть все на прежние рельсы.
— Хорошо выглядишь. — Вместо приветствия произнесла сестра Капту.
Патуру была первой дочерью Маруны и ее наследницей. У нее уже были оговорены несколько брачных обрядов. Но свадьбу пришлось отменить. По официальной версии перенос даты произошел из-за смерти одного из мужей Маруны. Глава клана должна была следовать традициям и соблюсти траур. На самом деле, мать Капту не хотела, чтобы их денежные проблемы вскрылись.
— Ты тоже. — Ответила арахнида и села рядом с сестрой.
Они никогда не были особо близки. Дело было и в возрасте, и в том, что большую часть времени Патуру проводила, готовясь занять кресло матери. Но и ненависти друг к другу сестры не испытывали. Они просто жили под крышей одного особняка, изредка встречаясь в материнской гостиной или на официальных мероприятиях.
— Бияра сообщила, что прию Бадрана увезли с Рартора. — Без лишних слов начала Маруна.
— Он будет ее искать. — Недовольно поморщилась Капту.
Ей, как и любой другой, было неприятно осознавать, что предпочтение было отдано сопернице. Арахнида с трудом контролировала обиду и злость. Помогали сдерживаться только мысли о том, что в скором времени она станет главой самого богатого клана Рартора. Мысль о том, что Бияра, как и Маруна, скрывала ото всех настоящее финансовое положение клана, в голову арахниде не приходила.
— Не переживай. Все поисковые маяки заблокировали. — Улыбнулась Патуру. — Бияра об этом позаботилась. А даже если найдет, после контакта с трехликими, ни один арахнид не признает прию. Бадран откажется от нее. Главное, чтобы ты в этот момент оказалась рядом.
— Думаю, мне не стоит ждать одобрения Бияры. Бадран сейчас на Пари.
— Ты хочешь лететь туда? — От одной этой мысли сестра Капту скривилась. Тонкая верхняя губа приподнялась, оголив тонкий клык.
— Конечно. Ты же не думаешь, что я позволю кому-нибудь занять мое место.
— Ты права. — Кивнула мать. — О Бияре не беспокойся. Я сама с ней переговорю.
На этом серьезный разговор закончился. Мясистая нянька, прислуживавшая Маруне чуть ли не с самого рождения, внесла в гостиную чай. Поднос с горячим напитком был закреплен на спине паучихи прозрачной нитью.
Комната наполнилась приятным травяным ароматом. Звезда Рартора поднялось над горизонтом. Капту улыбнулась, предвкушая грядущую поездку.
Бадран
Прошло шесть часов. Показатели Дарины, как утверждал Альтар, выровнялись. Здоровью прии ничего не угрожало.
— Я могу начать выводить ее из сна. — Предложил симаниец.
За несколько часов он стал выглядеть чуть приличнее. Пятна исчезли, появился свежий комбинезон. Я осмотрелся. Лаборатория синекожего была не самым приятным местом для пробуждения. Вокруг все пищало, звенело, пиликало и пахло стерильностью. Я хорош знал этот запах по военным госпиталям и лазаретам. Не хотел, чтобы Дарина просыпалась здесь.
— Нет. Хочу забрать ее домой. Это возможно?
— Я бы не стал привозить девочку на Рартор. Кто-то выдал трехликим коды от шпионов.
— Мы возвращаемся на Пари. Но ты прав.
Я сам думал о том, кто мог передать шифр. Интересно было и то, что заглушили только моих шпионов. О маяке Ярда никто не знал. По спине побежали ледяные капельки пота. Пришло осознание, что не будь маяка, не надень Дарина этим проклятым утром мою рубашку, я бы не знал, куда лететь. Чем это все могло закончиться, думать было страшно. Страшно, но нужно. Я привык анализировать, проектировать, предсказывать варианты. Здесь ничего предсказывать не нужно было.
— Халифу допросили?
— Не думаю, что от нее быстро придет информация. Виссарийцы пытаются извлечь из нее воспоминания. Мешает дурман. Часть дел она вела под наркотиками. Сам понимаешь, нужно время, чтобы вычленить реальные события.
— Асшарих?
— Думаю, принц не станет возражать и передаст тебе информацию.
В палате на несколько минут повисла тишина. Только жужжание одного из приборов создавало ауру «обитания» в помещении.
— За ней нужен будет уход. Все органы в порядке. Первое время девочка будет чувствовать слабость. Могут быть головные боли, тошнота, обмороки.
— Понял.
— Я не могу спрогнозировать, как ее психика будет справляться с произошедшим. — Добавил Альтар через минуту. — Не настаивай на близости.
— Ты меня за кого принимаешь?
Кожа на руках затвердела. Почувствовал, как челюсть выдвинулась от злости вперед, в глазах все покраснело.
— За избалованного паука — переростка. — Фыркнул симаниец. — Ты кадык на место поставь и слушай внимательно, как ее выводить из сна. А то будешь с горящей жопой по Рартору бегать и искать врача.
— Мы летим на Пари!
— Еще лучше! Там кроме ветеринаров вообще никого нет!
Асшарих
Принц мерил шагами небольшой кабинет. Наг ждал, пока Альтар даст разрешение вернуть арахнида и его прию на спутник. Хотел как можно скорее избавиться от гостей и вернуться на Вешненат. Он еще никогда так надолго не расставался с кевали. И сейчас нервничал больше обычного. Не спасали от тоски ни сообщения, ни звонки. Он хотел домой.
Тревожное настроение принца передавалось и команде. Все старались передвигаться как можно тише. И как можно реже тревожить нага. Все, кроме Хана. Ректор венной академии позвонил как раз в тот момент, когда Асшарих хотел связаться с медицинским блоком.
— Мирного Косссмосса. — Прошипел Хан.
— Сссветлых звезд. — Ответил Асшарих. — Где Лера? Я не могу ссс ней связаться.
— На полигоне. Учит желторотых манерам. Матреха сссснова сссделал из первокурсников качели. — Асшарих довольно хмыкнул и успокоился. — Я хотел сказать, что нашли еще одну девушку.
— Живая?
— Да. Нам повезло. Рагадан уже вылетел.
— Только дракон?
— Лорд Аях со своей гвардией ему помогут. Девушку доставят на Вираю. Буду держать тебя в курсссе.
— Я сообщу на Вешненат.
— Когда тебя ждать?
— Как только избавлюсь от Бадрана, сразу вернусссь.
Хан демонстративно закатил глаза и отключился. По академии о несостоявшихся побратимах слагали легенды. А некоторые, особенно смелые, даже делали ставки на то, сколько времени пройдет, прежде чем кевали принца обзаведется вторым супругам. Поговаривали, что сама кевали уже выйграла на этих «торгах» неплохую сумму.
Бадран
Дарина спала. Поправил тонкое одеяло и включил дополнительную фильтрацию воздуха. Япи, после дозы нейтрализующей сыворотки и кругляша успокоительного печенья, устроился под боком у хозяйки и тихонько скулил.
Один из пауков, присланных следить за домом, даже попытался успокоить малыша. Инстинкты оказались сильнее страха. Пришлось остановить несостоявшегося родителя. По крайней мере до того момента, пока сыворотка не подействует на япи полностью.
Пока нас не было, япи в приступе отчаяния и тоски сожрал все запасы в доме Дарины. Зверя раздуло как мохнатый шарик от несварения и печали. Он успокоился только тогда, когда увидел хозяйку. Сначала отчаянно пищал, пытался ее разбудить. Пришлось долго объяснять недоростку, что с хозяйкой все в порядке.
У япи было больше от пауков, чем я думал. По крайней мере, на долгое отсутствие матери, и опасность они реагировали примерно одинаково. Одно хорошо, волнуясь за девушку, он не обратил внимания на двух мелких арахнидов, собирающих вещи Дарины в боксы. Переезд прошел без особых проблем.
Оставаться в квартире прии смысла не видел. Девушке можно было это объяснить тем, что у нее совсем нет места, и мои апартаменты находятся недалеко от клиники. А япи оставить одного было нельзя. Зверь скучал и требовал вернуть хозяйку. Поэтому и он здесь.
На самом деле, я боялся снова ее потерять. Проснуться и не увидеть рядом с собой пустую подушку. Не заподозрить вовремя опасность. Если бы прошло еще несколько часов, я бы мог потерять ее навсегда. Не каждая самка могла пережить контакт с трехликим. И каждая умирала от рук их потомства.
— Уиии. — Пропищал япи. Как будто слышал мои мысли.
— Спи. — Ответил мелкому и включил ночной режим в помещении.
Хотел лечь рядом. Но нужно было связаться с Рартаром, пока Дарина спала. И попробовать узнать результаты допроса Халифы.
Дарина
Грозное «Ам!!!» было первым, что я услышала, когда начала приходить в себя. Потом маленькая лапка ухватилась за ухо и комок шерсти повис тяжелой сережкой на ухе.
— Ам!!!
Следующим в лапы япи попал нос. Недоарахнид залез на щеку, как скалолаз ухватился за прядь волос и начал тыкать мне в глаз мокрым носом. Через секунду послышались осторожные шаги и возмущенный писк япи.
— С ней все в порядке. — Голос Бадрана мягким теплом отразился в душе. — Пусть отдыхает.
— АМ!
Я дома. Не приснилось. Меня спасли! Облегчение, радость и страх от того, что это может оказаться просто сном, накатили одновременно. От такого количества эмоций из груди вырвался то ли судорожный вздох, то ли неумелый всхлип. Открыла глаза.
— Все хорошо.
Раздалось у самого уха, а потом град теплых поцелуев посыпался на лицо.
— Никогда, больше никогда! — Бадран обхватил мое лицо ладонями и прижался лбом к подбородку. — Больше никогда тебя не отпущу! Никуда!
— Попахивает домостроем. — Фыркнула из вредности и обняла арахнида.
«Он не знает, что такое домострой» — сообщил Балалайка.
«Рада тебя слышать, бестолковка»
«Я Балалайка» — возразил искуственный разум. — «Хоть и считаю, что называть высокоразвитый интеллект в честь такого примитивного инструмента было неправильно»
«Я тоже тебя люблю»
— Мне плевать, что чем пахнет.
— Ам! — Явно согласился с ним япи.
Малыш бесцеремонно залез на макушку Бадрана и возмущенно хлопал себя круглыми лапками по бокам. Тонкий мех стоял дыбом, крылья беспомощно дергались, а живот был такого размера, как будто он съел бройлера целиком.
— Что с ним случилось?
Бадран подцепил малыша япи за холку и пересадил на покрывало. Зверь возмущенно икнул и, словно неваляшка, попытался завалиться на бок.
— Переедание на фоне тоски. Он очень переживал за тебя.
— Уи! — Подтвердил слова паука япи.
В комнате царил легкий полумрак. Хотя часы показывали самый разгар дня. Только сейчас обратила внимание на затемненные окна, широкий резной комод и вход в ванну, прямо из спальни.
— Где мы?
— На Пари. У меня дома.
Бадран помог сесть и выключил ночной режим. В комнату ворвался мягкий дневной свет. Помещение сразу стало казаться больше. Из сумрака появились несколько галографических картин, часы, цветастая дверь, за которой прятался гардероб.
Взгляд упал на небольшую двуногую вешалку. Там висел светлый костюм из гладкой ткани. Я его купила в первые дни жизни на Пари. Для дома. На Земле у меня было похожего кроя кимоно. Очень красивое, но совсем неудобное. Я его ни разу не надела. А здесь аналогичная вещь вроде как и прижилась.
— Кажется, мы только что съехались? — Спросила у арахнида, глядя на одинокую вещь.
— Я рад, что ты не против.
Бадран помог мне сесть. Подложил под спину странную конструкцию с подпором под шею и поясницу.
— Ты не спрашивал.
— Я спрашивал. Ты просто спала.
— Ам! — Подтвердил япи и залез ко мне на колени.
— Кажется, тебе еще долго нельзя будет «ам». А то лопнешь.
Предложение «лопнуть» зверю понравилось. Он засмеялся и с громким «уууииии» покатился назад. Я хотела броситься, подхватить малыша. Но меня опередила тонкая паучья лапка.
«Только не кричи» — попросил Балалайка.
Через секунду появилась квадратная рожица с рядом из пяти крупных глаз и двумя, явно ядовитыми, хилицерами. Лапки и «лицо» паука были покрыты короткими серыми волосками, от одного вида на которые собственные волосы становились дыбом.
— Не бойся. Это Бай. Он помогает по дому. И Фру. — Бадран показал на стену, где притаился еще один паук, размером с теленка.
Оба с каким-то нездоровым трепетом смотрели то на меня, то на Бадрана, то на япи. Мой недоарахнид, тем временем, перевернулся на живот и переполз на голову Бая. Кажется, он арахнофобию, победил.
— Япи для них не опасен?
— Я ввел ему сыворотку, блокирующую ядовитый фермент. — Пояснил Бадран.
— А почему они его не бояться? Или они разумные?
Паук по имени Фру недовольно ударил лапками по стене. Видимо, мои слова ему не понравились.
— Более разумны, чем принято считать у некоторых рас.
Япи забрался на спину паука и, изображая из себя гордого наездника, поспешил в сторону кухни. Может, конечно, и не кухни. Но что-то мне подсказывало, что именно туда они и отправились. Фру тоже поспешил за другом. Двери спальни закрылись. Мы остались вдвоем.
— Как ты себя чувствуешь? Что-нибудь болит?
Ничего не болело. Тело было слабым, как будто ватным. Но не болело. Руки казались онемевшими. Ноги тоже. Я даже попробовала подергать пальцами ног, чтобы убедиться в их работоспособности.
— Все хорошо. Как ты меня нашел? Коммуникатор с меня сняли.
— К счастью, ты надела на работу мою рубашку. Там был маячок.
Напрягла память. В утро похищения я старалась уйти как можно тише. Чтобы не разбудить Бадрана. Точно помню как надела брюки и взяла с кресла черную рубашку. Ту самую, которую украла в гардеробе…. Но точно это была не рубашка Бадрана.
«Балалайка, как зовут наследника Черного Клана?»
«Бадран Саях Орум. Возраст точно неизвестен. Предположительно около четырехсот лет. После окончания военной карьеры перешел на преподавательскую должность в «Межгалактической Военной Академии» планеты Такерим. Год назад вернулся в Клан, для подготовки к обряду Восхождения. В светских кругах известен как обладатель самого дорогого гарема трех галактик. И самый богатый арахнид системы Рартор. Визуального изображения в системе нет»
— Твою рубашку? — Только и смогла спросить.
— Да. — Кивнул арахнид и осторожно взял меня за руку. — Ту самую, которую ты взяла в моем поместье.
— Кажется, нам нужно что-то обсудить?
Бадран
Мне не хотелось рассказывать Дарине, что из-за меня она лишилась дома и привычной жизни. Боялся, что она сбежит еще раз, или отвернется, или просто не захочет больше видеть. Единственным аргументом в пользу разговора было то, что чем дольше врать, тем серьезней будут последствия этого вранья. Да и лучшего времени, чем сейчас, для этого разговора, вряд ли можно было найти. По крайней мере, сбежать она не сможет. Надеюсь.
— Это в мой гарем тебя привезли.
— Ты заказал мое похищение? — Дарина побледнела и сглотнула.
— Нет. — Зачем-то затряс головой. И сразу пожалел, что завел этот разговор. — Я не знал, что Смотритель гарема решит преподнести мне такой подарок. Мне бы и в голову не пришло отправлять кого-то за самкой. Поверь, желающих попасть в гарем Черного Наследника и без этого было достаточно.
Дарина поджала губы, я начал злиться. На себя, за то, что в очередной раз ляпнул не то, что должен был. Прия скрестила руки на груди и молча смотрела на меня. А я начал рассказывать, как все происходило.
Дарина
Арахнид говорил, говорил, говорил. А я не верила, что все еще слушаю. Зато теперь стало понятно, почему так легко прошел побег, откуда взялся саморитянин Ярд, и почему ни меня, ни япи никто все это время не искал.
«Не врет» — экспертно заявил Балалайка. Из дальнего коридора донеслось радостное «уиии» япи.
А Бадран все говорил. Рассказывал о том, как приказал распустить гарем, как прилетел на Пари, как нашел меня.
— Я ни к одной самке не притронулся, с того момента, как увидел тебя! — Зачем-то сообщил арахнид. Как будто важнее чем эта информация в мире ничего не было.
— Неуверена что меня это касается.
— А я уверен. — Кожа Бадрана начала меняться. Как в тот вечер, в кафе. — Я хочу, чтобы ты видела.
— Что видела?
Он не ответил. Обхватил лицо холодными ладонями и заставил посмотреть в черные глаза. Только глаз я там уже не увидела. Вместо них были воспоминания. Его воспоминания. Арахнид показывал мне праздник Восхождения. Ту ночь, когда я была подарена ему, как вещь.
Сначала, все шло по плану. Бадран принимал в гарем новую партию наложниц, мысленно прикидывал, стоит ли сегодня пробовать новую девицу. Или оставить эту ночь для проверенной красотки. Вокруг собралась толпа арахнидов. Везде блестели драгоценные камни, меха, звучала музыка. Женщина с зеленой кожей и торчащими от холода сосками просила принять ее в гарем. Сначала, арахнид даже был ей заинтересован. Но потом почувствовала, как этот интерес сменился на брезгливое отвращение.
Капсула, затянутая черным кружевом паутины появилась последней. Бадран не смотрел на дарителя. Только на капсулу. Почувствовала, как внутри мужчины все замерло, когда он увидел содержимое подарка. И какую боль ощутил, когда понял, как этот подарок к нему попал.
Я хотела отстраниться, сказать, что этого достаточно. Но Бадран не послушался и показал мне следующее воспоминание. Там капсула уже стояла в темной комнате. А он стоял рядом. Рыжие волосы, алебастровая кожа и уродливый металл вокруг. Он злился, что никто не позаботился о том, чтобы снять этот ужас с девушки. Что металлические кольца оставили ссадины на нежной шее и руках. И вообще переживал, что до сих пор лекарства не перестали действовать. Это была первая ночь, которую он провел со мной.
А потом была вторая. Когда все поместье в ужасе искало ядовитого япи. А наследник Черного Клана прижимал девушку и ядовитую тварь к груди. Он не спал, чтобы не пропустить ни одной минуты, которую мог провести со мной.
В следующем воспоминании он держал в руках сломанный коммуникатор. Столько страха не было даже во мне, когда я лежала парализованная на проклятом столе.
Все прекратилось также неожиданно, как и началось. Мы снова сидели в светлой комнате, из кухни доносился довольный писк япи, ничего не напоминало о том, что со мной произошло совсем недавно.
— Не хочу, чтобы ты видела остальное.
— Хорошо. — Я сама не хотела видеть, что произошло с трехликими. Того, что он показал было достаточно.
— Я люблю тебя, землянка.
Капту
Узнать, где поселился Бадран, было не сложно: шпионы братьев, информация Бияры, которая как-то подозрительно мягко на взгляд Капту отнеслась к ее поездке на Пари, и несколько уточнений в местной управе. Уже через полчаса арахнида, в сопровождении двух нянек, летела в сторону самого респектабельного района Пари.
Вернулся Бадран на спутник, или нет, Капту не знала. Сумра из таможенного контроля, только разводила руками и извинялась. Утверждала, что в базе нет информации о перемещениях арахнида. Говорила она правду, или просто боялась гнева другого арахнида, Капту не знала. На всякий случай, решила не давить на служащую и опираться на ту информацию, которой уже обладала.
Прежде чем врываться в жизнь Бадрана, самка арендовала апартаменты в доме по-соседству. Проверять, лучшие это апартаменты или нет, Капту не стала. Посчитала, что вряд ли наследник Черного Клана будет жить в трущобах. И немного разочаровалась, когда вошла в квартиру.
Общая площадь помещения, вместе с кухней, столовой и санитарной комнатой оказалась меньше, чем ее спальня в материнском особняке. Мебель и посуда не отличались ни красотой, ни изящностью, ни ценой. Хоть по меркам Пари и относились к премиальному ценовому сегменту.
Пока няньки разбирали ее вещи, капту вошла в ванну. Вот только вместо купальни обнаружила обычный ионный очиститель. Кабина была похожу на ту, что стояла в одном из санитарных блоков охраны. Капту даже гравюру с названием фирмы — производителя на ней нашла. Это была точно такая же модель.
На молодую арахниду нахлынула волна приятных воспоминаний. Время от времени она заглядывала в этот сектор, чтобы по-быстрому сбросить напряжение с кем-нибудь из прислуги. А лучше, из охраны.
По спине пробежали приятные мурашки, соски затвердели. Она улыбнулась и в тут же тряхнула головой. Напомнила себе, что расслабляться рано. А отсутствие нормальной купальни только к лучшему. Не нужно будет тратить много времени на сборы.
Тем не менее, с момента, как Капту переступила порог своего временного жилья, до встречи с Бадраном, прошли почти сутки. Сначала арахнида приводила себя в порядок, потом разговаривала с матерью. Обсуждала изменения, которые произошли за это время в клане будущего мужа. И эти изменения ее не радовали.
Договориться с соседями о возобновлении поставок не получилось, даже по честным рыночным ценам. От лица Бадрана с Маруной общался Сарит. Противный паук презирающий всех самок планеты. Как Бияре удавалось с ним уживаться, Капту не представляла.
Маруна потратила несколько дней на составление нового договора, пересчет цен и условия поставок. Доверить это важное дело кому-то из приближенных глава Песчаного Клана не могла. От этого, отказ Сарита, и новость о том, что у бывших партнеров появился новый поставщик, переносила особенно болезненно.
Второй новостью, стало восстановление дальних поселений Клана за счет денег, выделенных на содержание прии. Эти средства арахнида уже считала своими. Даже составила некоторый список покупок, которые нужно сделать сразу после свадьбы. И тут такой сюрприз.
Еще часа полтора Капту трясло от негодования и обиды. Она ходила по периметру спальни и проклинала Бадрана последними словами. А еще, сама себе клялась в том, что как только получит власть над Черными арахнидами, сотрет Бадрана в порошок, за все унижения.
Чтобы успокоить Капту, няньки носились по квартире с успокоительными пилюлями, легкой настойкой дурмана и новыми украшениями. Их усилия увенчались успехом только на следующий день.
— Я люблю тебя, землянка.
Бледная прия робко улыбнулась. Арахнид почувствовал, как жгут недоговоренности, все это время сжимавший грудь, лопнул. Сам Бадран не подозревал, как тяжело ему было все это время врать Дирине.
— И я тебя. — Выдохнула прия.
Бадран потянулся губами к будущей жене. Но волшебство момента было разрушено обеспокоенный Бай. Дарине даже показалось, что паук был напуган. Что он сказал, девушка не поняла. Но по реакции Бадрана было видно, что что-то пошло не по плану.
— Подождешь?
— Что-то случилось?
Бадран и рад бы был соврать, чтобы не заставлять невесту лишний раз нервничать. Не смог.
— Капту.
— Что такое Капту?
— Это самка, на которой хотели меня женить.
Дарина нахмурилась. Арахнид почувствовал, как холодным потоком его обдало ревностью. Это чувство оказалось горьким и до безумия приятным. Почему-то в голове Бадрана твердо укоренилось понятие о том, что ревность порождается любовью. Ему было важно еще раз, пусть и в такой форме, получить доказательство этой любви.
— И что она здесь делает? — Дарина скрестила руки на груди, крылья носа гневно раздулись а глаза потемнели.
Сила, которую до этого Бадран никогда не замечал за своей прией, буквально разлилась в воздухе ароматами пряных трав. «Моя!» Пронеслось у него в голове. Грудь начало распирать уже не от нежности, а от гордости.
— Сейчас узнаю. Подожди.
Он нарочно хотел оставить ее одну, чтобы посмотреть, как девушка поступит: останется ждать, или решит подслушать его разговор с арахнидой. Бадрана устраивали оба варианта. Просто пауку не терпелось узнать эти грани характера своей женщины.
Дарина кивнула. Он вышел из спальни. Капту ждала в небольшой гостиной. Пауки младших ветвей всегда с опаской относились к чужим самкам. Поэтому Бай и Фру, как только Бадран появился в гостиной, исчезли.
Бадран с интересом изучил гостью. С момента их последней встречи она никак не изменилась внешне. Изменилось его отношение к этой самке. Бадран не мог ей простить нападение на Дарину, а ее клану махинации с продуктами. Он понимал, что все это проворачивалось с участием Бияры, но вины с Песчаного Клана это не снимало.
— Как ты здесь оказалась?
Капту от такой наглости со стороны Бадрана растерялась. Она ожидала как минимум формального приветствия.
— Я… — Арахнида поднялась с дивана. — Хотела переговорить с тобой.
Платье с золотистым отливом и глубоким декольте сверкнуло. Ничего более неуместного для деловых переговоров, чем эта одежда Бадран даже придумать не мог.
— О чем? — От неожиданности арахнид дернулся. В комнату вошла Дарина.
Девушка в светлом кимоно и копной огненных волос, еще раз поразила его в самое сердце. Дыхание перехватило. Бадран еще не понял, что его поразило больше, ее красота или поступок. Но уже был готов исполнять любые капризы прии. Капту его восторгов не разделяла.
— Ты?! — От возмущения самка начала хватать ртом воздух. Ее грудь судорожно то поднималась, то опускалась.
— Моя прия. Дарина. — Зачем-то представил невесту Бадран.
— Прия?! Да как… Да как… — Арахнида начала задыхаться уже от возмущения. — Как ты смеешь называть ее прией! Ее! Шлюху трехликую!
Это было последним, что могла сказать Капту в тот день. От мгновенной смерти ее спасла сама Дарина. Не потому, что девушке стало жаль соперницу. Хотя жалость тоже сыграла свою не последнюю роль. Дарина хотела знать, кто, кроме песчаной стервы был причастен к ее похищению.
Дарина
Тайна моего второго похищения раскрылась довольно быстро. Уже через три дня мы знали если не все подробности, то большую их часть. Заказчиком оказалась мать Бадрана. Чтобы перестраховаться и наверняка избавиться от меня, Бияра заменила команду Халифы на трехликих. Ополоумевшая самка хотела быть уверена, что если каким-то чудом сын доберется до прии, будет вынужден отказаться от нее.
Естественно Бияра действовала не одна, в связке с Песчаным Кланом. Правда, чисто формально, в этом была замешана только бывшая невеста Бадрана. Ее родственнички хором твердили, что ничего не знали. Бияра, естественно, молчала. Не знаю, на что она надеялась.
Еще через неделю вскрылась причастность Бияры к смерти прий двух своих мужей. Но, к моему изумлению, это мало кого удивило. Бадран объяснил, что самки арахнидов зачастую убивали соперниц. Это была устоявшаяся практика. И по-настоящему прия была защищена только после брачного обряда.
— Звучит ужасно. — Прокомментировала полученную информацию.
— Поэтому, я хочу, чтобы свадьба состоялась как можно скорее. А ты отказываешься.
— Я не хочу свадьбу.
Мы лежали на широкой кровати, в особняке Бадрана. К этому времени, гарем уже полностью распустили. Последние наложницы отправились с отступными в родительские дома, а здание, в котором меня посадили в тюрьму, реконструировали.
— Ты же говорила, что любишь меня.
— Люблю.
— Тогда почему не хочешь за меня замуж?
В комнате царил прохладный полумрак. Пахло морозными простынями и ягодами. Уже через несколько дней на Рарторе я начала находить прелести в его странном климате.
— Я не сказала, что не хочу за тебя замуж. Я сказала, что не хочу свадьбу.
— Это одно и то же.
— Это ни одно и то же. Никто нам не мешает сходить в храм, надеть брачные браслеты и не устраивать из этого цветастый балаган. — Судя по реакции арахнида, такая мысль его голову действительно не посещала. — Тем более в клане хватает дел, чтобы не тратить время на многодневные праздники.
— Пойдем, — выдохнул Бадран и поднялся с постели, — хочу тебе кое-что показать.
— Это до утра не подождет?
— Пойдем. Тебе понравится.
Пришлось подчиниться. Нехотя сползла с кровати и посмотрела в сторону гардероба. Почему-то знать Рартора игнорировала современные защитные ткани. Местные дамы. Насколько я успела понять, стремились одеться во что-то имитирующее мех или шелк, в зависимости от времени суток. Впрочем, арахниды давно адаптировались к местной погоде. Мне подобные наряды были категорически запрещены. Тонкая кожа моментально покрывалась то ожогами, то неприятными шелушениями от мороза. На помощь приходили защитные комбинезоны и «жидкие барьеры» для лица. Со временем, наверно, это даже станет частью моего неповторимого стиля. Сразу, как только я научусь их на себя натягивать без посторонней помощи.
— Халата будет достаточно, — улыбнулся Бадран, видя мой обреченный взгляд, — я бы предпочел видеть тебя раздетой. Но там охрана.
— Нарываешься? — Игриво улыбнулась и достала из шкафа длинный халат.
— Если только чуть-чуть. Пойдем.
Идти пришлось долго. Сначала, мы прошли в дальнюю часть особняка, где находилась жилая часть для прислуги. Здесь я оказалась впервые. Вообще, большую часть времени мы с Бадраном проводили на Пари. Новому главе Черного Клана приходилось лично контролировать подготовку к строительству новых шахт. И осваивать азы земледелия. Бавда требовала больше внимания, чем изначально предполагал Бадран.
Правда, я подозревала, что такой тщательный контроль на Пари требовался больше для того, чтобы обеспечить мою безопасность. На спутнике сделать это было гораздо проще, чем здесь. По крайней мере, мне так казалось.
— Нам дальше. — Усмехнулся Бадран, когда я зависла над порнографической картинкой, в одном из коридоров.
На огромном полотне была изображена вполне себе откровенная сцена, где молодая женщина занимается сексом сразу с двумя мужчинами. В них я без труда узнала дракона и нага. А вот третий, явно арахнид, наблюдал за действом издалека.
— Это дева Лира. — Пояснил Бадран. — Она стала первой прией Валира. В этой сцене показана их первая встреча.
— Пикантно.
— Я рад, что тебе понравилось. Пойдем.
В конце коридора появилась неприметная лестница. Она вела вниз, в подвал. Бадран дважды хлопнул в ладоши и в узком коридоре загорелся свет.
— Этими переходами почти никто не пользуется.
— И куда они ведут?
— Наберись терпения. — Бадран резко остановился, повернулся и судорожно вздохнул. — Не понимаю, почему я не подумал об этом раньше.
— О чем ты не подумал?
— Люблю тебя Землянка.
В животе все сжалось. И каждый раз сжималось, когда он это говорил.
— И я тебя люблю. Пойдем, а то спать хочется.
Бадран взял меня за руку и повел вниз. Теплая рука сжимала мою ладонь, сквозь тонкие подошвы тапок ощущала тепло от ступеней. Чем ниже мы спускались, тем теплее они становились.
— У этого дома есть секрет. Особняк был построен на старых источниках. Они обогревают нижние этажи. Закрой глаза.
— Зачем?
— Пожалуйста.
Закрыла глаза. Хотела сделать осторожный шаг и земля ушла из-под ног.
— Это я. — Шепнул Бадран.
По телу побежали мурашки. Мне уже не хотелось никуда идти. Сердце сжалось, тугой спазм скрутил живот, кончики пальцев предательски задрожали. Чтобы хоть как-то успокоить вспыхнувшее возбуждение, сжала рубашку арахнида и уткнулась носом ему в плечо.
— Открывай глаза.
— Где мы?
Это было единственное, что я смогла из себя выдавить, когда открыла глаза. С первого взгляда казалось, что мы спустились в огромную пещеру. Влажные каменные стены, подземная река и запах сырости. Но стены светились золотистыми прожилками, а вода в реке, как будто искрилась.
— Это «Безмолвный Храм».
— Потрясающе красиво.
— Кто-то из моих предков вырубил его для своей прии. Но обряд так и не состоялся.
— Почему?
— Они умерли. В одной из первых битв за Рартор.
— Звучит как-то грустно.
— Согласен. — Бадран улыбнулся, поцеловал меня в глаза, и подвел к краю реки. — В этом храме так и не прошло ни одной службы, ни одного обряда. Поэтому, он и называется Безмолвным.
Пояс халата упал на пол. А за ним последовал и сам халат. По ногам побежала теплая дрожь, губы пересохли, дыхание сбилось. А Бадран потянул меня в сторону реки. Прохладная вода ударилась о ноги и заискрилась.
— Я хочу, чтобы он наконец-то исполнил свое предназначение. — Арахнид тоже сделал шаг. — В стенах «Безмолвного Храма», беру в свидетели стены Рартора, — прожилки на стенах вспыхнули огнем, — воду Рартора, — вода заискрилась сильнее, — пламя Рартора — края реки вспыхнули огнем.
От неожиданности прижалась к Бадрану. Мужские руки прижали к груди, под щекой громко ударилось сердце арахнида.
— Я приглашаю тебя в свой дом, чтобы ты стала в нем хозяйкой. — Он выдохнул, и осторожно поцеловал мою дрожащую ладонь. — Я отдаю тебе свою жизнь и свободу, чтобы ты могла распоряжаться ими. — Поцеловал вторую ладонь.
Из глаз потекли слезы то ли радости, то ли волнения. Соленые капли скатились на подбородок и упали прямо в искрящуюся реку.
— Я стану твоим безмолвным стражем, твоей защитой, твоей опорой, твоим карающим мечом, твоим преданным рабом. — Он опустился на колени, глаза любимого мужчины сверкнули красным. — Ты станешь моей? Навсегда.
— Да. Конечно да. — Руки дрожали, ноги дрожали, я даже не заметила, как руки покрылись золотой паутиной.
А Бадран ошарашено смотрел на золотистый орнамент на своих руках и повторял:
— Моя. Только моя.
Дарина
С ночи, когда я стала женой арахнида, прошло семь месяцев. Или чуть больше. Не знаю. Слишком много событий произошло за это время. Особенно тяжело шли первые пару месяцев. Суд отпустил Бияру из-под стражи. Признал арахниду неопасной, и разрешил жить дома до вынесения приговора. Бадран был в ярости, когда увидел мать в особняке.
Не знаю, как она смогла договориться с судом. То ли заплатила, то ли судья была чем-то обязана Бияре. После этого события стало понятно, что арахнида в конце концов будет оправдана. А я, когда вспоминала, что со мной могли сделать трехликие, допустить этого не могла. На помощь пришел Сарх.
Этот старик остался служить у Бадрана. Более того, этот старый хмырь следил за «женской» частью дома. Надо сказать, что с обязанностями он справлялся великолепно. Именно Сарх подсказал Бадрану обратиться в «Верховное судилище Альянса». Бияру изолировали через 3 дня после рассмотрения прошения. Но за тот короткий период, пока она находилась в Клане, крови у меня свекровь попила от души.
Арахнида инициировала разбирательство по вопросу изъятия Бавды у Бадрана. А когда выяснила, что земля фактически принадлежит мне, попыталась ее отсудить. Сначала давила на то, что невестка является представительницей «слаборазвитой расы». С таким интеллектом как у меня, даже полы мыть доверить нельзя. Не говоря уже о каких-то серьезных вещах. Пришлось доказывать уровень своего интеллекта местной комиссии по вменяемости.
Пройти тест было несложно. Более того, те вопросы, что высветились на экране, осилила бы даже дворовая собака. Но, чтобы быть уверенным в «беспристрастности экспертов» Бадран пообещал комиссии стереть с лица Рартора их кланы.
После неудачи с признанием меня недееспособной, Бияра решила воспользоваться козырем с трехликими. Свекровь заявляла, что «в брюхе моем живет плод трехликого». А значит, я ставлю под угрозу благополучие Черного Клана и Рартора. Это стало последней каплей на мельницу терпения мужа. Подозреваю, если бы не мои уговоры, арахнида давно валялась бы мертвой где-то в пустыне. Но мне не хотелось чувствовать себя виноватой в смерти свекрови. Бадран запер ее в одном из подземных казематов и обратился в Альянс. Сторожить родственницу поставили япи. Белая Моль оказалась для Бияры страшнее бубонной чумы.
Охрана говорит, что япи был первым, кто умудрился довести арахниду до истерики. Что малыш там с ней делал, даже знать не хочу. Но чувства вины за этот поступок меня так и не посетило.
Чтобы раз и навсегда закончить с этой историей я согласилась на процедуру извлечения воспоминаний. Процедуру не самую приятную. Но позволяющую, наконец-то поставить все точки на свои места.
Альянс, к счастью, принял к сведению все материалы, которые предоставил Бадран. От хищений и нецелевой растраты средств, до покушения на мою жизнь. Арахниду приговорили к заключению в казематах Арикана. Не знаю, что это место из себя представляет, но по взгляду Бияры поняла, это далеко не курорт.
Халифу, в конце концов приговорили к смертной казни. В ходе следствия выяснилось, что она заключила контракт с трехликими. Владелица сети публичных домов продавала им женщин для оплодотворения. Жертвы, естественно, даже не подозревали с кем спят и какие последствия за этим последуют. Часть проституток, к этому времени была мертва. Другие не знали, как жить дальше после того, как открылась правда. Мне было жаль этих девушек. Но я гнала эти мысли прочь. Потому что волноваться мне уже было нельзя.
Улыбнулась и положила на стол столовые приборы. Я ждала Бадрана. Ждала, чтобы сообщить ему самую важную в жизни новость.
Сарх
Смотритель обошел верхний этаж особняка, подошел к смотровому окну, чтобы опустить ставни и замер. Он смотрел на место, где раньше жил гарем Бадрана. Тот особняк Сарх помнил до мелочей, каждую завитушку на входной двери, каждую царапинку на паркете. Арахнид прикрыл глаза и улыбнулся. Столько всего происходило в этом особняке
Он помнил, как Бадран принял в дом первую наложницу. Не по любви или симпатии. Просто пришло время. Арахниды пытались следовать традициям. Они создавали иллюзию порядка и правильности.
Самку Сарх выбирал сам. Молоденькая жума с прозрачными крыльями и пухлыми губами. Она смотрела на паука как на божество. Бадрана такое поведение забавляло и немного льстило. Правда, в гареме Жума продержалаь недолго. Наложница не справилась с давлением появившихся соперниц, и Бадран отпустил ее с хорошими отступными. Пару лет Сарх следил за судьбой самки. Пока та не вышла замуж и не обзавелась потомством.
Сарх тихонько хихикнул. Приятные воспоминания теплым облаком укутали арахнида. Сейчас на месте бывшего гарема была ровная площадка. Дом снесли почти сразу, как последняя наложница покинула его гостеприимные стены. Но Сарх об этом ничуть не жалел. Скоро, у него должен появиться новый господин. Совсем крошечный арахнид. Старик был счастлив.
Что касалось новой хозяйки, она ему нравилась. Странная, но сильная, решительная и в то же время, в отличие от матери Бадрана, она не пыталась разрушить все на своем пути. Наоборот, за эти семь месяцев клан расцвел.
Даже ее питомец, вездесущий япи, Сарху нравился. Хоть и уничтожал за сутки столько продуктов, сколько мог съесть стандартный выводок пауков за неделю. Куда в него столько помещалось, один Космос знал.
— АМ!
Требовательное «ам» раздолось откуда то снизу.
— Пойдем. — Хмыкнул Сарх. — Я тебя покормлю, обжора.
— Ам! — Одобрительно кивнул япи и потянул вверх ручки.
— А ты знаешь, что скоро у нас родиться маленький хозяин?
— Уи.
— Я тоже рад.
Дарина
— Что это? — Муж задумчиво крутил в руках крохотные носочки.
Они были не самыми симпатичными, но найти привычные игрушки, пинетки и слюнявчики в местных магазинах просто не получилось. Их не было. Развитая цивилизация на такие милые мелочи не разменивалась. Пришлось вспомнить школьные уроки труда и взять в руки спицы. Правда, первую пару носочков пришлось отдать япи. Во-первых, они даже для младенца получились слишком маленькими. Во-вторых, ну как можно было отказать этой милой морде.
— Носочки. — Ответила мужу, жуя кусок чего-то напоминающего свинину. — Сама вязала.
— Очень красиво. — Улыбнулся Бадран. — Только у меня ноги больше. — Муж гордо продемонстрировал ступню сорок последнего размера и улыбнулся.
— Зато у твоего сына будет размер подходящий. — Как бы, между прочим, сообщила, не отрываясь от мяса.
— У младенцев такие маленькие ноги?
— Угу.
— Никогда об этом не задумывался. — Он потер указательным пальцем нос, моргнул и уронил носок прямо в сливочный соус.
— У моего сына?
— Угу.
— Сына?
— Угу.
— Моего?
— Угу.
— Ты беремена?!
— Угу.
— Сейчас?
— Уже четыре недели как.
— И у меня будет сын?
— Или дочь.
— Или дочь?
— Пятьдесят на пятьдесят.
Больше он ничего не смог сказать. Я впервые видела, как у мужа трясутся руки, дрожат губы и из глаз катятся слезы. Он был счастлив. Паучья радость накрыла меня теплой волной. И не только меня. Казалось, что в этом приступе счастья утонул весь дом. И я не заметила, как оказалась прижата к любимому мужчине.
Бадран
Домой вернулся на рассвете. Звезда Рартора только осветила крышу особняка. Первым, кто меня встретил, был Сарх. Бывший смотритель гарема отказался покидать службу, и Дарина оставила его «на хозяйстве». Не знаю, сделала это жена из уважения ко мне или просто пожалела старика, но я ей был благодарен. И ему. Потому что без глупости этого арахнида у меня никогда не было бы семьи. А вместо нежной и любящей Дарины пришлось бы мириться с… Вспомнил Капту и ухмыльнулся. Не думаю, что Бияра смогла бы продавить меня на союз с песчаной тварью. Но и с кем-то другим я своего будущего больше не видел.
— Добро пожаловать домой. — Сарх поклонился.
Выглядел смотритель уставшим, но до ужаса счастливым. Честно говоря, я еще никогда не видел его таким. Лицо смягчилось, глаза перестали вспыхивать красным цветом, а губы сжиматься тонкой ниткой. Подозреваю, что за последний год у него и неконтролируемых оборотов не было. И обслуга совсем перестала шарахаться от арахнида.
— Ты почему не спишь?
— Малыша Адама нужно было накормить. Не хотел будить Дарину.
— Что-то случилось?
Моментально напрягся. Обычно Дарина сама поднималась к ребенку. Допускала к нему меня или Сарха. Еще несколько нянек, одобренных бывшим гаремником. Но только днем. Наш малыш родился несколько месяцев назад. Беременность и роды были тяжелыми. Хотя сама Дарина и говорила, что все нормально, но это было невыносимо. Я видел, как она мучается от постоянной тошноты, болей в спине и голода. А в утро, когда появился наш сын, думал, что потеряю жену.
В палату Дарина меня не пустила. Никого не пустила, кроме Альтара. Тот специально прилетел принять роды. Он был единственным, кто вообще хоть что-то понимал в физиологии землянок. Сначала симанианец пытался уговорить прию рожать в капсуле. Но жена назвала врача трусливым глупцом, и заявила, что рожать будет сама. Это был тот единственный раз, когда я проклял себя за то, что не заставил жену послушаться Альтара. Роды длились четыре часа. Симанианец забыл, или не захотел, поставить звукоизолирующий купол. Я стоял под дверью и слышал, как мучается моя жена. Таким беспомощным я себя чувствовал только однажды, в тот день, когда Дарину похитили. Адам родился на рассвете. Когда звезда Рартора только выглянула из-за горизонта сын сообщил о своем появлении громким криком. Малыш орал так громко, что кроме него ничего не было слышно. И я на миг подумал, что потерял свою прию.
— Все хорошо. — Вырвал из воспоминаний Сарх. — На северные селения подали в суд. Дарина ездила разбираться.
— Почему мне никто не сообщил?!
— Госпожа запретила. — Пожал плечами смотритель. — Сказала, что сама справиться.
— Как все прошло?
— Замечательно. Глава Ночных стражей пообещал, что больше прекрасную госпожу никто не побеспокоит. — От слова «прекрасную» скрипнули зубы.
Моя жена и вправду была прекрасной. Вот только то, что ее так называет посторонний арахнид, бесило. Пришлось сделать несколько вдохов, чтобы успокоиться.
— Что еще?
— У вас новый контракт с обеспечением продовольствием стражей. — Сообщил это Сарх с плохо скрываемой гордостью.
— Песчаные?
— В бешенстве. Но это уже не имеет никакого значения. Ваша супруга еще более мстительна, чем вы. Думаю, пока глава Клана не приползет к госпоже на поклон, ваша прия не успокоиться.
— Или пока не разорит их до конца. — Сарх сверкнул глазами и сдержано улыбнулся.
Видимо, действия Дарины он поддерживал. Не удивлюсь, что не только морально.
В последние месяцы песчаный Клан пробовал вернуть монополию на поставку продовольствия на Рартор. Они по-прежнему обеспечивали продуктами большую часть планеты. Но тридцать процентов рынка Дарина у них отобрала. Не специально. Жена решила не отказываться от дополнительной прибыли и заключила договор с несколькими соседними Кланами. В том числе и с матерью Ярда.
— Ясно. Иди отдыхать.
Сарх молча кивнул и отошел в сторону. Я уже не видел, куда он пошел. Хотелось как можно скорее оказаться рядом с любимой.
Первым делом зашел в детскую к сыну. Адам спал в светлой колыбели, одной рукой держа за ухо япи, чтобы тот вдруг никуда не ушел. Япи, к слову, был непротив. Наглая морда развалилась в кровати сына, задрала вверх лапки в цветных носочках и оглушительно храпела. Как ни странно, рев боевого арахнида сына не беспокоил. Даже наоборот, успокаивал.
— Япи не отходит от малыша. — Мягкий голос жены раздался сзади. — Я думала, ты только завтра вернешься.
Дарина прижалась к спине и обняла меня за талию.
— Я соскучился.
— Я тоже. — Повернул жену к себе лицом и не удержался, чтобы не расцеловать любимые глаза. — Тебе не кажется, что Сарх сильно изменился? Какой-то он слишком спокойный в последнее время.
— Общение с внуком идет ему на пользу.
— С внуком? — Ни сразу понял намек жены.
— Ну да. — Пожала плечами Дарина и подошла к колыбели. — Вы же с нашим гаремщиком как под копирку сделаны. Только Сарх старше. Или ты думаешь, он просто так хотел остаться?
— Я никогда об этом не задумывался.
Я и правда никогда не рассматривал Сарха в качестве отца.
— Спроси у него. — Улыбнулась Дарина и накрыла тонким покрывалом сына.
— Ам! — Сонно проворчал япи и дернул лапкой.
— Не сегодня. Я отправил его отдыхать. Пойдем, за ними присмотрят.
Дарина кивнула и снова улыбнулась. Только сейчас в дверях детской заметил Сарха. Старик сложил руки на груди и тихо наблюдал за нами. На мой немой вопрос арахнид только кивнул.
— Я оставлю вас. — Дарина осторожно погладила меня по плечу. — Буду ждать тебя в спальне.
Дарина
На Рарторе семейные ценности были штукой весьма условной. Арахниды обзаводились пышными гаремами. Только самцы до замужества, самки после. И это не считая бесконечного числа любовников. Зачастую женщины, точнее самки, вообще не считали нужным сообщать о том, кто является отцом ребенка. Видимо, как-то так получилось и в семье Бияры.
Я ушла из детской. Не далеко. Ровно настолько, чтобы слышать разговор мужа и свекра. В том, что Сарх был отцом Бадрана, сомнений не было. Они были настолько похожи, что только слепой мог незаметить этого сходства. Особенно, когда пытались в гневе сверкать глазами. Кстати, точно так же пытается делать и мой сын, когда ему что-то не нравится.
— Это правда? — Раздарля тихий голос мужа.
Бадран старался говорить тихо, чтобы не разбудить малыша.
— Правда. — Не стал отрицать Сарх. — Это случилось однажды. Когда твоя мать… В общем, мне бы не хотелось обсуждать это с тобой.
— Ты все это время знал?
— Нет. — Сарх замолчал. — Я узнал не так давно. Когда Бияра вернулась в поместье. Тогда она все рассказала.
— Зачем?
— Сложно сказать. — Арахнид снова замолчал. Кажется, я даже услышала тяжелый вздох. Только не знаю чей. — Скорее всего, хотела чтобы я помог ей избавиться от госпожи. Ты же знаешь, что после смерти прии, арахнид полностью теряет волю.
— Она уже была моей женой.
— Тем быстрее ты бы сломался.
Как-то безразлично сказал Сарх. А я только в этот момент поняла, по какой тонкой грани ходила в тот момент.
— Спасибо. — Через несколько минут сказал Бадран. — Что не предал.
Дальше подслушивать не стала. Вернулась в спальню и легла в кровать. Уже сквозь сон почувствовала, как вошел муж. Бадран почти бесшумно разделся и лег рядом. Почти как тогда, когда я только попала на Рартор.
Дарина
— Люблю тебя.
Подошла к мужу и обняла его. Рартор на закате был особенно прекрасен. Невыносимая жара отступала, а колючий мороз еще не успевал набрать силу. Бадран стоял на балконе и злился. Красные отблески глаз отражались от каменных перил, костяные кончики на отросших волосах тихонько тренькали, ударяясь друг о друга. Муж тяжело дышал, пытаясь успокоиться. Чтобы ускорить процесс, потерлась носом о твердую спину.
— Никогда не делай так! — Рыкнул Бадран. — Поняла? Никогда!
— Никогда! — Чтобы подтвердить серьезность этого самого «никогда» кивнула и снова потерлась о мужа.
— Я не шучу! Ты хоть представляешь, как я волновался?!
— Угу.
Более того, я не просто представляла, я это наглядно видела. За тот час, пока я отсутствовала, муж превратил рабочий кабинет и нашу спальню в руины. Как только никого из пауков не прибил, оставалось загадкой.
— Ты понимаешь, что будет со мной, если тебя не станет?! — Арахнид картинно поднял руки к небу.
Интересно там наги с каранитами тоже истерики устраивают? Или только мне так повезло? А ведь мы всего-то посидеть собрались, опрокинуть по рюмашке, пока никто не видит. С девочками я познакомилась всего два месяца назад. Когда наши мужья перестали бояться, что общение друг с другом приведет их любимых жен к затяжным депрессиям и желанию вернуться на Землю. А куда возвращаться?! Когда тут сын оседлал япи и целый клан не может даже занавески повесить без твоего указа?
У Васьки вообще, три мужа. Ходят, рычат, хвостами размахивают. Как она с ними справляется, только местным богам известно. В общем, вот и решили мы на пару часиков собраться тихим женским кругом. Пожаловаться друг другу, поплакать, посмеяться, пока мужья на каком-то собрании Альянса заседали. Только собрание закончилось чуть раньше, чем должно было.
— Да куда я от тебя денусь? — Прижалась к любимому арахниду сильнее.
— На Землю. — Буркнул муж.
— Угу. И что я там делать буду без тебя? — Бадран неловко пожал плечами. — Вот и я о том же.
— Я испугался.
— Что твоя жена припрется домой пьяной?
— Что моя жена не захочет вернуться. Что захочет домой. — Муж выдохнул и повернулся ко мне лицом. — Я боюсь тебя потерять.
— Ты дурак Бадран. — Уткнулась арахниду носом в грудь. — Мой дом здесь, на Рарторе. Рядом с тобой.
— Люблю тебя, землянка.
— И я тебя.
— Ам!
Халифа вышла из своего кабинета. Закрыла дверь на замок, чтобы ни у кого не возникло соблазна заглянуть внутрь, активировала внешнюю защиту и пошла в общую гостиную. Нужно было проверить, как работают роботы и готовы ли комнаты к приему гостей.
Закрытые торги должны были состояться через два дня. А до идеала было далеко: повар не смог найти ягоды биги для десертов, портные задерживали новые костюмы для девиц, которые будут развлекать гостей, товар еще не прибыл на станцию. Чем меньше оставалось времени до аукциона, тем чаще дергались тонкие крылья Халифы.
По пути ее встретил управляющий «Иридой». Высокий лириец поклонился своей хозяйке и молча протянул курительную трубку. Он уже пятнадцать лет работал на жуму и знал, чем ее успокоить. От трубки с дурманом Халифа отказываться не стала, но и курить ее сразу не начала. Сейчас ей нужна была светлая голова. На кону стояли огромные деньги и ее репутация.
— Нам нужно отобрать сопровождение для гостей, — напомнил управляющий хозяйке. — Взглянете?
— Состава должно быть три, — напомнила Халифа.
— Конечно, — кивнул управляющий. — Нас уже ждут в гостиной.
Жума кивнула, двинулась в сторону нужной комнаты. Лириец поправил манжеты и пошел за своей хозяйкой. Как и Халифа, он понимал, насколько важное мероприятие им предстоит. Поэтому в этот раз старался все сделать еще безупречнее, чем обычно.
Бордели Халифы пользовались популярностью в семи галактиках. Сеть публичных домов приносила хороший доход. Но жума хотела большего — больше денег, власти, влияния. Погрузившись в мечты о грядущем величии, Халифа не заметила, как они дошли. Управляющий не соврал, их действительно уже ждали. В огромном помещении сидело три десятка проституток из разных уголков космоса.
Халифа посмотрела на лирийца и удовлетворенно кивнула. Он действительно
постарался и выбрал лучших из лучших.
— Встаньте! — приказала жума.
Девушки послушно поднялись и выстроились в длинную линию. Эталонные красавицы, лучшие представительницы своих рас. Халифа не без удовольствия пробежалась глазами по аккуратной фигуре сумры. Рыжие ушки, гибкий хвост, круглые бедра и маленькая грудь — кошка была не самым экзотичным экземпляром среди ее подопечных, но сумры нравились одному из гостей, так что Халифа удовлетворенно кивнула.
За сумрой стояла белокожая ариканка — дитя снегов и фаворитка нагов. Рядом златовласая фира — гордость одного из публичных домов Халифы. Одна она приносила денег больше, чем весь «дом любви» спутника Дука. Но ее контракт подходил к концу, продлевать договор фира не хотела. После торгов Халифа рассчитывала лично попробовать уговорить ее остаться.
Управляющий подал хозяйке лист бумаги со списком гостей. Жума поморщилась — она не любила бумагу. Даже с гладким глянцевым покрытием линийского сорта, который могли себе позволить далеко не все богачи.
— Убери Аюри и Риту. — Приказала жума, изучив список. — Они не подходят. Управляющей бросил быстрый взгляд на проституток. Две девушки молча пошли в сторону выхода.
— Лаю поставь на обслуживание в третьи апартаменты.
Фира, услышав слова своей нанимательницы, тихонько улыбнулась. Третьи апартаменты в борделях жумы всегда закреплялись за особенными гостями.
Напряжение в груди Халифы росло. Чем меньше времени оставалось до торгов, тем больше она нервничала. Жума вспомнила о трубке и поморщилась. Прозрачные крылья дернулись. До зуда на губах хотелось закурить. Она взяла себя в руки и сосредоточилась на списке.
— Хорошая работа.
— Благодарю, — управляющий сдержанно улыбнулся.
— Дракон?
— Прибудет сегодня ночью. Как и остальные.
— Ты подготовил кабинеты?
— Конечно. И зал для аукциона. Осталось дождаться товар.
Управляющий наступил на самое больное место Халифы. Лингам должен был прибыть с товаром еще сутки назад, но до сих пор не появился. Чуть раньше он сообщил, что пришлось делать круг, чтобы не нарваться на каранитов. С тех пор, как пара отказалась от принца Маркуса, тот патрулировал границы лично. Хотя мог бы мирно дожить свой век в стенах родного дворца, ведь недолго караниту осталось.
Кто-то говорил, что так он пытался загладить свою вину перед кевали принца Асшариха. Кто-то, наоборот, считал, что так принц вымаливал прощение у богов за то, что сделал со своей предназначенной. Многие жалели каранита и осуждали решение сеи Валерии. Некоторые даже пытались уговорить ее величество императрицу Сантану повлиять на женщину, чтобы та дала принцу второй шанс.
Императрица на уговоры не поддавалась. Даже зная, что без пары годы жизни ее сына сочтены. Сам Маркус решил это время провести с пользой для империи. И все контрабандисты четырех галактик взвыли. Каранит методично и безжалостно вычислял каналы поставок оружия, дурмана, закрывал черные аукционы и торговые дома.
Уже больше года контрабандистам приходилось выдумывать новые схемы поставок товара и поднимать цены на свои услуги. Последнее Халифу особенно расстраивало.
— Лингам обещал скоро быть. Что с остальными?
— Пока привезли нагиню, двух самок ирлингов, трех караниток.
— И как они?
— Без сознания. До аукциона будут спать, а после пробуждения Яйя введет им яхву. Не беспокойтесь. У нас все под контролем.
— Великолепно.
Жума нервно облизнула губы.
— Карты генома?
— Готовы. Ждем только Лингама с последним лотом.
Короткое сообщение от скаута в этот момент заставило ком в груди Халифы уменьшиться.
— Они на орбите. Прикажи Яйю готовиться принять груз. Этих - Халифа кивнула на стоящих девиц, - размести в северном крыле. И проследи, чтобы они не попадались на глаза обычным клиентам.
Лингам с удовольствием распустил яркие синие крылья. Со спины его можно было перепутать с земной бабочкой-переростком. Сделав несколько плавных движений, жум убрал крылья. Скауту хотелось как можно скорее оказаться на Остре, вручить Халифе ее ценный груз, помыться и расслабиться в каком-нибудь кабаке. Это поездка оказалась не такой простой, как он рассчитывал.
Жум вошел в медотсек и поморщился. Над медицинской капсулой склонился тощий арахнид в форменном комбинезоне. Пользуясь моментом, пока та была в его распоряжении, врач снимал показания девушки, спящей в капсуле.
— Какая интересная! — шептал он себе под нос, запуская сканирование внутренних органов.
Арахнид был так увлечен исследованиями, что постороннего не заметил. Быстрый язык облизывал тонкие губы, глаза лихорадочно блестели, как у маньяка, а руки возбужденно тряслись.
Жум изо всех сил пытался побороть отвращение к арахниду. Оно зародилось где-то в центре живота и поднялось к горлу. Паучье племя Лингам всегда недолюбливал, а конкретно этот экземпляр бил все рекорды в личном антирейтинге жума. Но, к сожалению, выбирать команду, чтобы проникнуть на закрытую планету, не приходилось, оставалось только терпеть жадных ублюдков.
— Слюни подбери, — почти без эмоций сказал скаут.
Арахнид дернулся от неожиданности. Его кожа покраснела, а поросль на голове, и без того жидкая, превратилась в редкие сосульки.
— Мы на месте. Готовь капсулу, — приказал Лингам.
— Жаль, очень жаль.
Скаут подошел к капсуле, посмотрел через прозрачное стекло и судорожно вздохнул: его лучшая добыча, землянка, самый сложный и прекрасный трофей. Идеальная внешность и генетика.
Молодая женщина неподвижно лежала в капсуле, как принцесса в хрустальном гробу. Почему-то именно это сравнение из земных сказок пришло на ум Лингаму, когда он смотрел на свою жертву. Светлые волосы, почти детские черты лица. Такая обманчивая невинность. Во сне девушка уже не напоминала отчаянную фурию, которая несколько дней назад пыталась выколоть ему глаза ручкой. Лингам ненавидел, когда внешность не соответствовала характеру. Но многим клиентам Халифы это, наоборот, нравилось.
Капсула издала звуковой сигнал. Стекло затянуло серым туманом — мягкий газ гарантировал еще несколько часов спокойного сна жертвы. А дальше девушка попадет в руки Яйя и станет уже его проблемой. А он, Лингам, сможет, как нормальный жум, напиться и несколько часов поспать.
Вот уже полчаса я не мог прийти в себя: руки тряслись от слабости, в глазах все плыло, взгляд не фокусировался ни на чем. За последние полгода приступы стали происходить чаще, и длились дольше. Чтобы не пугать команду, я прятался в узкой каюте патрульного корабля и колол поддерживающую сыворотку, которую присылал Альтар.
В этот раз эффект от лекарства я почувствовал позже, чем обычно. Сел на кровать, прикрыл глаза, вдохнул спертый воздух. Сила каранита на мои мучения никак не реагировала — будто затаилась где-то в теле и медленно убивала вместо того, чтобы поддерживать. Но и сама умирала.
Настойки Альтара были призваны пробудить силу, заставить ее снова служить телу. Но мы оба знали, что ничего не выйдет — препарат только продлевает агонию. После того, что я сотворил с Валерией, ничего исправить не получится.
Воспоминания снова вернули на Землю. Я видел ночной двор, убогую машину, женщину, над которой надругался и которую забрал с родной планеты. Чуть не убил, позволил похитить, а потом снова попытался влезть в ее жизнь.
— Ты не мог сопротивляться этому, — несколько недель назад сказал Альтар. — Этому никто не смог бы сопротивляться, Ланта и ее мать не оставили тебе выбора. Даже Асшарих не выдержал бы действия этого дурмана.
Слова симанийца могли бы успокоить. Вот только я не был уверен, что тогда не мог сопротивляться дурману. Точно не хотел этого делать. Но в том, что не мог, уверен не был. За это справедливо поплатился семьей, силой и жизнью.
Руки понемногу приходили в норму. А вот глаза нет — зеркале на стене вместо лица отражалось серое размытое пятно.
— Капитан!
Настойчивый стук в дверь каюты заставил взять себя в руки, подняться открыть дверь.
— Докладывай.
Молодой офицер вытянулся в струну и громко отрапортовал:
— Через пять минут Тазир выйдет на связь!
— Сейчас буду. Пусть готовят канал.
Офицер пошел в сторону командного пункта. А я вернулся в каюту привести себя в порядок. Выглядеть развалиной перед зарийцем совсем не хотелось.
Десять дней назад мы получили информацию о том, что один из скаутов Халифы заключил сделку с бандой контрабандистов, промышляющих эксклюзивными заказами. А потом еще с двумя рангом поменьше. Мы не знали, что или кого должны были доставить на спутник, и не были уверены, что дело стоит внимания, пока Халифа не объявила закрытый аукцион.
Приглашения получили несколько представителей высших рас. Список гостей
аукциона получить не удалось. А вот попасть на мероприятие получилось. Потому что одним из приглашенных стал Майян — дальний родственник не помню по чьей линии. К счастью, он оказался достаточно богат, чтобы заинтересовать хозяйку публичного дома. И достаточно брезглив, чтобы всерьез связываться с жумой и ее товаром. Чем Халифа думала, отправляя ему приглашение, оставалось загадкой.
До командного мостика дошел за пять минут. Лекарство Альтара подействовало. Руки окончательно пришли в норму, зрение, кажется, немного улучшилось. Зариец появился на экране через несколько минут.
— Приветствую, — поздоровался Тазир.
— Тихих звезд. Мы готовы?
— Рий Майян вылетел.
— Наблюдение?
— Придется верить твоему родственнику на слово. Халифа позаботилась о безопасности.
— Сопровождение?
— Никакого сопровождения. В бордель этой суки он войдет один.
Тазир сдержался, чтобы не сплюнуть. У него были свои счеты с Халифой. Ходили слухи, что она пыталась перекупить в одно из своих заведений его пару. Подробностей я не знал. Тазир не любил откровенничать. Только пообещал при первой возможности вырвать жуме крылья.
— Товар уже на месте?
— Если верить разведке, Лингам прибыл на Остру два часа назад вместе с грузом. Никаких проверок и таможенных контролей корабль не проходил. Майян с тобой свяжется через семейный канал. Халифа его заблокировать не может.
— Тогда ждем.
Кивнул и отключился. Дышать стало тяжелее. Оперся руками на пульт управления. Приготовился к новому приступу, но его не последовало. Наоборот, зрение стало чуть острее, а краски ярче.
— Вешненат на связи! — Сообщил кто-то из связных.
Гадать, кто из змеев снизошел до общения со мной, не приходилось. Чтобы не оттягивать момент, дал команду подключиться, выпрямился и заложил руки за спину. Через секунду на экране появился наг — принц Асшарих собственной персоной.
Когда землянка предпочла мне нага, я ненавидел Асшариха. Но сейчас, после осознания всего, что произошло, ненависть ушла. Осталось убеждение, что женщина сделала правильный выбор. На смену ненависти пришло что-то похожее на смирение.
— Выглядишь так с-себе. — Прошипел наг.
— Светлых дней.
— Но тебе повезло, каранит. Альтар отправил результаты с-с-своих исследований. Вешненат разрешает тебе посещение системы нагов.
Еще несколько месяцев назад я бы сказал Асшариху, куда он может засунуть это разрешение. Терять тогда было нечего. Вряд ли последние месяцы жизни мне захочется провести с нагом. Но сейчас в этом не было никакого смысла. Жить мне оставалось не долго. Тратить это время на перепалки с нагом не хотелось.
— Что-то еще?
Наг улыбнулся. Изумрудные глаза холодно блеснули.
— Ты и Тазир следите за Халифой.
Отрицать не стал. Спрашивать, откуда наг это знает - тоже. Был уверен, что за последний год змею докладывали не только о моих перемещениях, но и о содержимом моей тарелки на завтрак, обед и ужин — настолько наг боялся, что я попробую еще раз заявить права на его кевали.
— Ты тоже хотел попасть на торги? — не удержался от сарказма.
Асшарих выпад проигнорировал, только выпустил недовольно ленту языка.
— Были совершены три попытки похищения нагинь. Задержанный утверждает, что нападений было больше. Одну самку захватили и везут на Остру.
— Заказчик?
— А с каких пор у нас заказчики сами ходят сделки заключать? Я хочу с-с-знать, есть ли там гражданка Вешнената.
— И ты решил, что я тебе об этом сообщу?
— Конечно, сообщишь, — хохотнул принц. — Так ты искупишь свою вину перед кевали.
— Как она?
— Счастлива. Я на это надеюсь. И она тоже видела отчеты Альтара. С-знаешь, что сказала?
В желудке все сжалось. Стало страшно: хотелось верить, что она меня простила, но пугала вероятность, что этого не произошло. Асшарих ждал, пока я поинтересуюсь реакцией Леры. Я набрался храбрости и спросил:
— Что?
— «Вот видишь, змей лопоухий! Я была права! А ты говорил, не может ничего так влиять на сознание каранита!» — передразнил жену змей. — Я ей четвертое желание проспорил из-за тебя.
Улыбнулся. Наг тоже изобразил что-то похожее на улыбку.
— Свяжусь, как только будут новости.
— Не с-с-забудь, — прошипел наг и отключился.
— Где мой синий галстук?
— В шкафу!
Посмотрела на правую руку — крупный камень кольца сверкнул в искусственном свете лампы. Где-то в спальне хлопнула дверца шкафа.
— Щетка?!
Муж нервничал — бегал по квартире, пытаясь собрать чемодан. Через 20 минут должно было приехать такси. А он все еще не одетый не мог найти запасные трусы.
— Какая? — спросила и включила кофеварку.
Весь день мечтала о нормальном кофе, а не растворимом пойле в ординаторской.
— Софа! Я из-за тебя опаздываю! — муж топнул босой ногой. — Ты же знала, что я сегодня улетаю! Почему не собрала сумку?
— Наверно, потому что последние двое суток была на дежурстве. ‚..или потому что ты летишь в Таиланд со своей любовницей, а не на переговоры в Прагу? Последнюю фразу вслух не произнесла. Не нужно было Демидову пока знать, что я в курсе его постельных приключений.
— Софа!
Ноздри мужа раздулись, лицо покраснело, сосуды в глазах лопнули. Злится. Я бы тоже злилась, если бы опаздывала в аэропорт к «любимой киске».
— Что с тобой не так?!
Не дождавшись ответа, муж побежал в ванную комнату. Стаканчик с зубными щетками упал и разбился. Демин разразился матом.
Я прислушалась к собственным ощущениям. Еще три недели назад такое поведение супруга вызвало бы во мне чувство вины. Мы жили вместе семь лет. И все это время я старалась быть идеальной женой: вкусно готовить, содержать дом в чистоте, радовать любимого в постели и быть всегда в хорошем настроении. В общем, идеальная жена с экрана айфона.
Демидов часто говорил, что я почти идеальна. “Почти” — потому я не отказалась ради “нашей семьи” от работы. Он настаивал, что неправильно продолжать ходить на дежурства в больницу, когда надо полностью посвящать себя дому, вдохновлять мужа, быть его тылом. Я с этим как бы соглашалась, но продолжала работать.
Ровно год после свадьбы Демидов мирился с положением вещей. А я думала, что все хорошо. На подхвате всегда была Анна Макаровна — помощница по дому, так что о чистоте и горячем питании можно было не думать.
Потом муж ее уволил, сказав, что домом должна заниматься жена, а не посторонняя женщина. Не знаю, почему я тогда не закатила скандал. Просто безропотно согласилась с его решением.
Муж надеялся, что я перестану справляться и уволюсь. Я же освоила методы нашего гастроэнтеролога Валентины Степановны, у которой большая семья, любимая работа и мало времени. Она научила меня крутить фарш, морозить пельмени и вовремя забивать холодильник домашними полуфабрикатами.
Так мы прожили еще пару лет. Потом бизнес Демидова резко пошел в гору, и муж завел новую песню: теперь ему по статусу было не положено иметь работающую жену. Я же резонно предложила ему компромиссный вариант: можно уйти из больницы и начать частную практику, опыт и квалификация позволяют.
Демидов пришел в ярость. Это был наш первый скандал — он кричал, что ему не нужен мужик в юбке, что я не понимаю, какое счастье мне досталось, что я ему всем обязана. Иначе жила бы и дальше в своем клоповнике на нищенскую зарплату. А я плакала.
От возмущения ничего не смогла возразить. Сейчас, конечно, я бы не стерпела — собрала вещи и ушла. Но тогда была безумно влюблена в своего мужа, буквально дышала им. И боялась даже подумать о разводе.
Потом, конечно, Демидов извинился, даже подарил изумрудные сережки. И я робко понадеялась, что все наладится, станет как прежде. Частично так и получилось. Стало даже лучше, чем было. Муж перестал меня клевать из-за работы. Наоборот, в некоторых моментах даже поддерживал. А я начала в два раза сильнее стараться ему угодить. Угодила, дура!
О том, что у Демидова есть любовница, я случайно узнала чуть меньше месяца назад. Этот идиот оставил дома включенный ноутбук, забыв закрыть переписку в Телеграм. С интересом я прочитала и про подарки любовнице в несколько тысяч долларов, и про поездку на море, и про свой сучий характер, и про скорый развод.
Одна переписка разделила мой брак на «до» и «после» — до развода и после развода. Конечно, первым делом мне хотелось устроить скандал, призвать предателя к ответу, вырвать ему кадык и другие выпирающие места. От поспешных действий спасло время и кофе. На третьей чашке я поняла, что скандала не будет — просто ничего мужу не расскажу. Иначе спокойно уйти не получится — брачный договор усложнит развод. А Демидов еще попытается максимально усложнить мне жизнь. У меня было три недели, чтобы подготовиться — отправить благоверного в отпуск и исчезнуть из его жизни.
Написала заявление об увольнении, продала украшения, сняла деньги со счетов, нашла новую квартиру. Оставалось только дождаться, когда рейс ВЗ212 оторвется от земли.
— Софа!
Рык Демидова вернул в реальность. Он уже стоял одетый. Волосы взъерошены, джемпер наизнанку, в руках вместо чемодана сумка.
— Ты что-то хотел?
— Не знаю, что с тобой происходит в последнее время, но надеюсь, что ты с собой разберешься к моему возвращению!
— Хорошего отдыха.
Улыбнулась почти бывшему мужу. Он растерянно кивнул и пошел в коридор. Дверь хлопнула. Через несколько минут из окна увидела, как он сел в машину. Ну вот и закончилась моя семейная жизнь. Да здравствует первый день свободы. Точнее, ночь.
Первый сюрприз — сообщение о начале бракоразводного процесса — Демидов получит уже в Бангкоке. А я к этому времени исчезну. Вот только когда планировала это «исчезновение», не рассчитывала на такие кардинальные перемены.
Через четыре часа я навсегда захлопнула дверь квартиры и села в такси.
— Ярких звезд, — поздоровался таксист.
В нормальном состоянии я бы сразу обратила внимание на водителя и его странное приветствие. Возможно, отказалась от такси и вызвала другое, или решила добраться до вокзала на общественном транспорте. Но я села в такси. Машина тронулась. Я погрузилась в свои мысли и, кажется, уснула. Не заметила, как водитель свернул сначала на объездную трассу, а потом пропустил нужный съезд. Глаза открыла, когда машина остановилась в лесополосе на окраине города.
— Где мы?
Я всегда думала, что женщина, попадая в подобную ситуацию, должна чувствовать страх, панику, выброс адреналина, желание спастись. Я не испугалась. Не потому, что была смелой, просто нервная система за эти недели истощилась, и ресурса на лишний стресс не было.
Водитель молчал. Держал руки на руле и ничего не говорил. Фары были выключены. Фонарей на улице не было. В кармане нащупала телефон. Только он выключился и не хотел оживать. Превратился в бесполезный набор стекла и пластика.
— Куда вы меня привезли?! — Повторила громче.
Водитель снова никак не отреагировал. Я хотела его потормошить. Но остановилась. В отражении лобового стекла сверкнули красные глаза. И вот после этого я действительно испугалась. Попробовала дернуть ручку двери. Она предсказуемо оказалась заблокирована. Дернула еще раз. Потом начала судорожно шарить по карманам в поисках чего-нибудь, что сгодится для самообороны. Телефон для этого не годился, ключи остались в сумке в багажнике. Единственное условно способное защитить — шариковая ручка.
Ничего не происходило. Пыталась вглядываться в темноту. Ничего, кроме силуэтов деревьев и нависающих крон не было. В голове роились мысли. Зачем я здесь. Кто этот водитель. Мог ли муж узнать о том, что я готовлюсь от него уйти и... Вспомнила Демидова. Нет, он вряд ли бы пошел на такое. Затаскать по судам, попытаться доказать мою недееспособность, запереть дома — в общем, ждать и разыгрывать спектакль с такси он бы точно не стал. Или стал?
Теперь я ни в чем не была уверена. Пульс ускорился, дышать стало тяжело. Дверь автомобиля открылась, чужая рука схватила меня за шиворот и вытащила на улицу. А дальше... Я не видела нападавшего. То ли слишком темно было, то ли что-то другое. Он перехватил меня за руку. Я чудом выкрутилась. В руках маньяка остался плащ. А у меня появилась надежда вырваться. Появилась и сразу исчезла: кто-то перехватил меня сзади. Я кричала, вырывалась, пыталась ударить острой ручкой по лицу, снова кричала. А они не издавали ни звука. Тащили меня вглубь леса. Еще раз попыталась нанести удар. Не знаю, попала или нет. Вспышка белого света — и я потеряла сознание.
Гости давно прибыли. Жуме пришлось потратить немало усилий, чтобы каждому уделить должное количество времени и внимания. Все усугублялось тем, что гости прилетали на разные площадки и селились в разных блоках Ириды. Нужно было сделать все, чтобы сохранить их инкогнито даже друг от друга. Уже к обеду жума выбилась из сил и с трудом держала себя в руках.
— Надеюсь, я не пожалею, что сюда прилетел, — поморщился дракон и жестом приказал убрать от него сотрудниц борделя.
— Вы будете удивлены, — пообещала Халифа, не заметив, как начала пресмыкаться перед гостем.
Драконы были одной из немногих рас, не разрешивших организовать публичные дома в своей системе. Они не пользовались их услугами даже тайно, несмотря на проблемы с рождаемостью и нехваткой дракониц.
Сорок лет назад жума видела золотое дно в драконах. Какой самец откажется от порции ласки? Не расстроилась, даже когда получила отказ в лицензии — открыла бордель на ближайшем спутнике. Привезла своих лучших работниц для дорогих клиентов и прогорела. Ни одного дракона так и не появилось в ее заведении.
Другие расы, жившие неподалеку, тоже заглядывать в публичный дом не спешили. Несколько заезжих нагов-торговцев считались отличными клиентами. Но они не покрывали расходы на содержание заведения. Через пару лет его пришлось закрыть. Но она не теряла надежды заинтересовать несговорчивую расу своими услугами.
Дракона слова Халифы не убедили. Чтобы не злить гостя, управляющий сопровождал его лично. Лириец чувствовал настроение гостя, умело обходил опасные углы и не так раздражал дракона, как хозяйка борделя.
Более благосклонен к торгам оказался шай Сыбки. Наг был частым гостем на «Ириде». Вешненат не одобрял публичные дома, но и явных запретов на их услуги не было. Халифа любила нагов. Они не портили товар и щедро за него платили. А у шая были еще и свои любимицы, расходы на содержание которых наг покрывал.
— Рада вас видеть, шай! — расплылась в сладкой улыбке Халифа.
— В-с-с-заимно... — протянул наг выпустил тонкую ленту языка и улыбнулся. Змей почувствовал присутствие Биры, своего любимого цветка “Ириды” — молодой лирийки с тонкими руками, огромными глазами и умелым ртом.
Халифа, увидев реакцию нага на лирийку, с облегчением выдохнула. Хоть с кем-то не предвиделось проблем. За остальных она поручиться не могла. Больше всего опасений вызывал рий Майян. Баснословно богатый и влиятельный, дальний родственник императорского дома Ниракара. В то же время он был не настолько близок с правящей семьей, чтобы выдать ее. Халифа делала на него основную ставку. Майян любил редких самок и мечтал о потомстве. Несколько звездных обрядов для каранита обернулись ничем. Великий Космос решил оставить его без пары. Шпионы Халифы утверждали, что Майян мечтал о детях и тратил баснословные деньги на решение этой проблемы. Халифа была уверена, что землянка его заинтересует. А может, не только землянка.
Когда все гости были устроены, Халифа лично пошла проверять зал для торгов. До их начала оставалось всего несколько часов.
В центре медицинского отсека, где стояла капсула с землянкой, Яй готовил демонстрационный купол. Остальные пленницы уже были раздеты и размещены в таких же прозрачных витринах. Нагиня выпустила длинный белый хвост. Самки ирглингов, по всей видимости, пытались закрыть наготу крыльями. Чтобы этого не допустить, Яй использовал силовые путы. То же самое он сделал с каранитками, ведь препараты на эту расу практически не действовали.
Благодаря истории с принцем Ниракара Яй смог выделить элемент, подавляющий иммунитет каранитов к парализующим препаратам и дурману. Но этого все равно не хватало для того, чтобы полностью подчинить пленниц. Принца травили не один месяц, а не несколько дней. Каранитки все еще сопротивлялись, пытались освободиться. Правда, уже не так сильно, как после похищения.
Лингам присмотрелся к нагине. Глаза были приоткрыты, но ни на что не реагировали. Скаут с опаской посмотрел на врача. Самки ему нужны были послушные, но дееспособные. Никто не захочет трахать тряпичную куклу даже ради потомства.
— Что с ней? — спросил Лингам.
— Двойная доза дури, — фыркнул Яй. — Не переживай. Через двадцать минут отойдет. Иначе бы сопротивлялась.
— А остальные не сопротивлялись?
— Очнулись только в витрине. Нагине твои наемники ввели не тот препарат,
пришлось принимать экстренные меры.
Удовлетворенный ответом скаут кивнул и перевел взгляд на пустую витрину. Яй перенастраивал аппарат на параметры землянки.
— Вживить в нее переводчик? Время есть? А то она ничего не поймет.
— Зачем шлюхе переводчик? — резонно заметил жум. — Ее задача в другом.
— Я бы на твоем месте подумал, как объяснить самке с закрытой планеты, что происходит. Кто знает, на что они способны.
— Я переведу. Сделай так, чтобы она не взбунтовалась прямо на торгах.
Яй кивнул и снова занялся программами. Лингам подошел к капсуле. В каком-то смысле врач был прав. С девушкой было бы гораздо легче справиться, если бы она знала язык. Вот только Лингам хорошо изучил историю кевали Асшариха — если женщина может общаться, то быстро освоится и попробует сбежать. А это в их планы с Халифой не входило. Им нужна была покорная рабыня. Его знаний земных наречий должно хватить, чтобы общаться с самкой и ее контролировать.
Он снова посмотрел на землянку. Красивая. очень красивая. И такая слабая. Оставалось надеяться, что у нее получится выносить потомство высших. А потом, когда ее ресурс иссякнет, можно будет ее кому-нибудь продать или отправить в закрытый публичный дом Лартаса трудиться на благо жумов.
— Все готово, — сообщил Яй.
— Загружай, — кивнул Лингам и отошел от капсулы на несколько метров.
Мысль, что через пару часов его самый ценный трофей будет продан, заставила его улыбнуться.
Последние приготовления к аукциону у Халифы проходили как в дыму дурмана. Она несколько раз перепроверила индивидуальные кабинеты для гостей, климатические датчики, сцену, где будет выставлен товар.
Изначально жума хотела стилизовать торги под древние рынки — вспомнить забытые времена, когда рабов выводили в кандалах на помосты и продавали толпе. Ей эта задумка казалась изящной и интересной. Все планы испортил Яй. Врач боялся, что к этому времени препарат не подействует в полную силу. Особенно это касалось пленниц Ниракара. Пришлось перестраховаться и вернуться к витринам. Впрочем, голые рабыни за стеклом смотрелись ничуть не хуже, чем она себе представляла.
— Мы готовы! — сообщил голос сверху.
— Запускай системы! — приказал управляющий.
Над витринами вспыхнули информационные окна с подробными параметрами товара, начальной стоимостью аренды самки и процентом доплаты, если лот будет использоваться для вынашивания потомства.
Жума еще раз проверила данные на экранах. Остановилась у последней витрины с землянкой и удовлетворенно улыбнулась. Она была даже лучше, чем та, что досталась Асшариху. А главное, Яй позаботился о том, чтобы шансов сбежать у нее не было.
— Гости вышли из спален! — снова ожил голос. — Готовность десять минут!
— Начинаем! — выдохнула жума.
Она с надеждой посмотрела на Лингама. Тот отдавал последние указания прислуге. Этот вечер должен был вывести бизнес Халифы на новый уровень.
В себя приходила медленно. Сначала вернулись звуки — гудение, шипение, рычание, голоса. Чужие слова, которых я не понимала, проходили фоном. Я их слышала впервые. Даже не могла понять, к какой языковой группе они относились. Потом слова исчезли. Снова вернулось шипение, жужжание, кислые запахи вокруг.
Через какое-то время слова снова вернулись. Я попробовала открыть глаза, но не получилось. Ощущение было похоже на утреннюю дрему, когда организм отчаянно пытается добрать часы сна после нескольких бессонных суток на работе.
Постепенно вязкая дрема отступала. Веки начали слушаться, в голове немного прояснилось. Я вспомнила про отъезд мужа, про то, как села в такси, про нападение. Интересно, чем они меня так накачали? По собственным симптомам определить название вещества не смогла.
Меня похитили — это точно. Кто это сделал, понятия не имею. Даже языка, на котором говорили преступники, я не знала. Оставалось решить, открыть глаза сейчас или притворяться, что до сих пор не пришла в сознание.
Еще несколько минут я напряженно прислушивалась к тишине и собственному телу. Никакой боли или другого физического дискомфорта не было. С удивлением поняла, что руки и ноги не связаны. И поза, в которой я находилась, была удобной. Вот только пошевелить ни рукой, ни ногой не получилось. Открыла глаза и пожалела, что это сделала. Пожалела, но закрыть уже не смогла. Настолько невероятно было все, что я увидела.
Сначала поняла, что парю в воздухе в паре метров над полом в какой-то капсуле, будто нахожусь в аэротрубе. Но не было воздуха, который бы поднимал тело вверх.
Ответа на мысленный вопрос не было. Я смотрела на пальцы ног. Понимала, что раз голова шевелится, значит, и ноги должны двигаться. Но ничего не получалось. Перевела взгляд на руки — тоже нет. Я не понимала, происходит все это в реальности или же это мои галлюцинации. Склонялась ко второму варианту. Во- первых, я не знала веществ, которые могли так действовать на организм. Во- вторых, не была уверена, что технологии достигли того уровня, чтобы заставить взрослого человека вот так висеть.
Когда загорелся яркий свет, я наконец оторвала взгляд от собственных конечностей. И если в тот момент могла заорать, обязательно бы сделала это. Сначала я увидела ряд одинаковых прозрачных капсул, в каждой из которых была женщина или кто-то женского пола, но со змеиным хвостом, крыльями или странной формой черепа. Я бы снова списала все на галлюцинацию, вот только слишком реально все выглядело.
Женщины в капсулах были совершенно голыми. Одна из пленниц, кажется, хотела закрыться крыльями. Не получилось — пестрое крыло едва дернулось, а лицо его хозяйки исказилось от ужаса. Я не могла оторвать от нее глаз. Внутри проснулось желание прийти ей на помощь. Несмотря на то, что сама была в таком же плачевном положении.
«Может, все-таки галлюцинация?» — с надеждой спросила у себя. И наткнулась на взгляд женщины со змеиным хвостом. Она показала подбородком куда-то вперед. Я проследила за ее взглядом — нет это не бред. Не может человеческое воображение создать такое.
Мы находились в большом зале. Со своего места я не понимала, где стояли капсулы. Да и стояли ли они вообще? Или все же парили над полом? Но они определенно были расположены так, чтобы каждую пленницу было легко рассмотреть. Сразу вспомнила истории про похищения для борделей ближневосточных стран и для очень богатых заказчиков. Наверно, я бы в это поверила. Даже поверила бы в то, что существуют вот такие технологии для удерживания человека. Но не существует людей с крыльями.
Лицо женщины-змеи изменилось. В нем читался если не ужас, то вполне отчетливый страх. Вновь я посмотрела туда же, куда и она. В стене напротив начали отъезжать пластины, открывая спрятанные ниши — своеобразные кабинеты для тех, ради кого было организовано это шоу.
В каждом из семи открывшихся кабинетов сидел мужчина и несколько полуголых женщин. Не знаю, что меня поразило больше: внешний вид этих существ или то, чем они там занимались. В одной из ниш мужчина с серой, покрытой пятнами и трещинами кожей наблюдал, как две девушки ласкают друг друга. В нашу сторону он не смотрел.
Во второй комнате существо со змеиным хвостом само трахало худенькую женщину кончиком гибкого хвоста. Той явно нравилось — она сжимала пальцами маленькую грудь, закатывала глаза и пыталась двигаться быстрее.
Снова посмотрела на соседку со змеиным хвостом. Она, не отрывая взгляда, смотрела на змея. Из уголков глаз несчастной катились слезы. Змей видел, что она плачет, и явно наслаждался процессом. Кажется, мой муж был не таким уж и отъявленным козлиной, как я считала.
Рассматривать остальных было уже страшно. Женщины с крыльями тоже начали нервничать, пытались спрятать глаза. Пожалуй, в нашей ситуации единственное, что можно было сделать — не смотреть. Видимо, они понимали, что происходит. А вот я догадывалась, но не верила. Отказывалась верить, что такое вообще может быть.
Вдруг свет стал ярче. В зале что-то происходило. Но я не слышала ни слова. Только видела, как одна из капсул с крылатой девой переместилась в центр. Все обитатели кабинетов сначала внимательно рассматривали пленницу. Одни ухмылялись, другие хмурили лбы, мужчина в темном костюме и с зелеными пятнами на шее вообще никак не среагировал. Пожалуй, он был единственным, кто находился в кабинке один. Змей продолжал заниматься женщиной на хвосте, на капсулу он так и не посмотрел. Еще через несколько минут мужчины по очереди начали поднимать светящиеся номерки. Не нужно было быть экстрасенсом, чтобы понять: мы на аукционе. Нас продают — понятно кому и понятно для чего.
Звонок Майяна застал меня во время совещания. Разработка такого рода операций требовала тщательной проработки и времени. У нас времени не было, приходилось действовать быстро, планировать в буквальном смысле на ходу. Пока мы решали, в какой последовательности будем заходить на «Ириду», помощник готовил шаттлы для эвакуации и медицинский отсек. Жаль, что здесь не было Альтара. Что-то мне подсказывало, его помощь могла понадобиться.
— Запрос на вашу личную линию! — сообщил оператор.
— Выводи на экран.
Через секунду над столом появилась озадаченное лицо Майяна. Посеревший родственник нервно дергал плечами.
— Рий Майян!
— Ваше Высочество! — Майян поклонился.
— Давай без формальностей. Что там?
Майян потер подбородок, расстегнул ворот рубашки, явно пытаясь подобрать
слова.
— Майян! — Рыкнул, чтобы ускорить родственника.
— Они выставили на торги самок.
Все присутствующие на мостике затихли и посмотрели на экран. Мы ждали чего-то подобного. Халифа была монополистом в секс-индустрии. Глупо было полагать, что она переключится на другой товар. Но просто торговля самками не могла довести каранита до такого состояния.
— Шая дома Висра была среди пленниц.
А вот это было уже плохо. Нагиня из знатного дома в борделе на торгах. Любая самка для нагов была на вес золота, но нагиня из знати! Это было даже для жумов слишком. На этом новости не закончились.
— Еще девы ирлингов, три гражданки Ниракара и землянка.
Добил меня родственник. К такому повороту событий мы не были готовы.
— Мне удалось выкупить шаю и караниток, — обрадовал родственник.
— Землянка?
— Нет. Меня опередили.
— Выкупил навсегда?
— Нет. Торги были не на владение лотом — только аренда.
Кажется, слова Майяма сделали невозможное и пробудили если не силу каранита, то ярость.
— У всех самок гибкий ген. Их продают не для секса. Не только для секса.
— Когда их приведут к клиентам?
— У вас восемь часов, — отчитался Майям. — Не затягивай.
Родственник отключился. Я еще несколько минут пялился в пустоту.
— Свяжите с Вешненатом!
Меня продали. Нас всех продали. Просто взяли и продали как вещь в супермаркете. Ладно, не в супермаркете. На дешевую куплю-продажу мероприятие не тянуло. Монстры с крыльями озаботились антуражем. Но легче от этого не становилось. Я, конечно, планировала начать новую жизнь. Но не так.
Я была так шокирована происходящим, что просто не знала, как на это все реагировать. Надежда на кому и галлюцинации пропала сразу, как только меня достали из стеклянного плена. Я не поняла, как это произошло. Но настолько четко ощутила чужие прикосновения, что сомнений не осталось. Я жива. Я в сознании. Я хрен знает где. И меня продали. Продали существу со змеиным хвостом.
Память сразу напомнила лицо девицы, кончающей на змеином хвосте. К горлу подкатился ком тошноты. Захотелось сжать ноги. Но мышцы все еще отказывались слушаться. А еще, не приходила паника. Не было ни страха, ни выброса адреналина, ни желания покричать и побегать, размахивая руками. Разумом я все понимала. Но эмоций не было.
Меня уложили на какой-то стол и оставили смотреть в потолок. Видимо, ушли за другими пленницами. Я могла крутить головой, но никакой информации мне это не давало. Стены, стены, стены. Голые антрацитовые стены. Без картин, полок, швов. Ничего, за что мог бы зацепиться взгляд.
В голове медленно ворочались мысли. Что делать? Как отсюда выбираться? И в каком виде меня подадут покупателю. Зачем меня и остальных продали, и так понятно. Но они же не думают, что я просто так возьму, и лягу под змея. Правда? Тем более после такого эротического шоу? Или, не просто так мы были парализованы? И ни на какое сопротивление никто не рассчитывал? Стало как-то не по себе.
Снова вспомнила женщину на хвосте змея. Нет. Вряд ли. Тот с интересом наблюдал за эмоциями любовницы. Вряд ли ему будет интересно обездвиженное тело. С другой стороны, вспомнились сюжеты с порносайтов. Кто знает, что у этого монстра в голове. Один вообще купил себе четырех рабынь. Четырех!
Я бы хотела еще какое-то время лежать и возмущаться. И даже как-то помочь этим женщинам. Вот только сейчас я сама себе не могла помочь. А моим подругам по несчастью было явно проще. Они хотя бы понимали, где находятся, что им говорят и как с этим быть. И все они физически были явно сильнее меня. И вообще, нужно было придумать, как из этого всего выбираться. И куда.
Конструкция, на которую меня уложили, пришла в движение. Кажется, двигалась она сама. Без посторонней помощи. А это значило, что в этом месте развиты технологии, о которых я разве что в фантастических книжках могла читать. И это было плохо. Очень плохо. Потому что я с простейшим приложением в смартфоне не всегда могла совладать. А тут....
Чтобы не накручивать себя, повернула голову, сосредоточилась на стенах. Чтобы запомнить маршрут. Вряд ли он мне понадобиться. Но хоть что-то, чтобы занять себя и не сойти с ума, нужно было сделать.
Спустя четыре часа три отряда высадились на Остре. Я не должен был участвовать в операции. Но что-то заставило покинуть корабль вместе с первым отрядом. Место на мостике занял мой заместитель. Сам я ждал, когда самок разведут по комнатам, и шая с каранитками окажутся в безопасности. На корабле уже готовили медицинский отсек. И ждали помощь с ближайшего спутника. По счастливой случайности там находилось несколько отрядов драконов. Что крылатые забыли в этих краях, выяснять не стал.
В Звездном Храме только что закончилась служба. Жрецы закончили петь ритуальные песни и разошлись по своим делам, оставив императрицу одну, возле Звездного алтаря. Она в последний год часто бывала в храме, молила Космос о прощении для сына.
Знали об этом не многие. Муж и доверенная охрана ее Величества. В эффективность молитв никто из вышеперечисленных не верил. Но никто и не
знал, что у императрицы Ниракара был свой маленький секрет.
Сантана подошла к алтарю, положила на горячий камень ладони, прикрыла глаза и зашептала старое, давно забытое заклинание. Алтарь под ее руками становился горячее. К середине текста жар стал почти невыносим. Но императрица только сильнее давила на камень и продолжала произносить слова.
- Я думала, ты призовешь меня раньше.
В храме появилась высокая женщина. Длинные волосы, переливающиеся искрами звезд, чернильно-черные глаза, без белка. Вместо платья, отрез сверкающей ткани. Босые ноги. Она была одновременно похожа и на каранитку, и на драконицу, и на нагиню, и на любую другую женщину, живущую в бесконечном космосе.
- Я должна была быть уверена.
Сантана оторвала руки от камня и повернулась к женщине. Трепет, страх, восхищение, желание склониться, все эти желания одной волной накрыли императрицу. Но она упрямо держала ровную спину, чтобы не демонстрировать Космической Страннице свою слабость.
- Уверена в чем?
- Что мой сын действительно не мог сопротивляться.
Странница приподняла сверкающую бровь. Как будто удивилась словам каранитки. На самом деле, удивляться Айда не умела. И не хотела. Она слишком много видела, слишком много знала, и слишком мало в Бесконечном Космосе ее беспокоило.
- Не мог. А ты могла бы и у меня спросить. — Усмехнулась Айда черным, как космическая дыра ртом. — Но это не отменяет его отказа от моего дара.
Сантана сжала кулаки. Она сотни раз репетировала свой разговор со странницей. И все равно не знала, как с ней разговаривать.
- Зачем ты меня позвала, императрица Ниракара?
- За прощением.
- Прощением?
- Для моего сына. Я прошу дать ему еще один шанс.
- И на это ты готова променять мой космический долг? Прощение для того, кто предал меня.
- Он...
- Я все знаю. — Странница не дала заступиться императрице за сына. — И все вижу. Я предлагаю тебе сделку, Сантана. Мои условия, взамен на шанс Маркусу.
- Какие условия?
- Ты поможешь Вешненату снова закрыть Землю. Навсегда.
Императрица сначала не поняла, о чем просила ее Айда. Странница продолжила.
- Я дам твоему сыну шанс. Второй «Звездный брак». Вторая метка. Второй шанс на жизнь. А ты сделаешь так, чтобы Совет закрыл доступ на Землю. Для всех. Без исключения.
Айда наклонила голову к плечу. Ждала, пока Сантана примет решение. Она знала, выбора у императрицы нет.
- Зачем тебе это? — Императрица сузила глаза.
- Много вопросов. Решай. Шанс для единственного сына выжить. Я не каждый день бываю так щедра.
Она говорила правду. Императрица это знала. Она сжала кулаки и кивнула.
- Согласна.
Странница улыбнулась. Алтарь заискрился. Сводчатый потолок заполнил многоголовый хор Космических Дев. Где-то в сердце Остры на руке каранита засияла новая метка.
Минут через двадцать меня внесли в комнату. Кажется, вопрос, где меня попытаются положить под змея, отпал сам собой. Интерьер помещения красноречиво намекал на предназначение спальни. Нет, никакой вульгарщины типа красных стен и неоновой подсветки здесь не было. Зато была огромная кровать, где легко поместится змей. А еще крюки для подвешивания, ремни разных цветов и размеров, игрушки из винтажного секс-шопа и огромный ассортимент гаджетов, о предназначении которых я даже думать опасалась.
Рассмотреть детали не получалось. Моя «каталка» остановилась. Двери комнаты закрылись, я осталась одна. Хотя я не была уверена, что до этого меня кто-нибудь сопровождал. Не было слышно шагов, не ощущалось рядом со мной чьего-либо присутствия. По крайней мере, я их не видела, и не чувствовала. Через несколько минут рассматривания потолка поняла, что могу двигать ногой и рукой. Еще через пять минут смогла сесть. Действие незнакомого препарата заканчивалось. А вот успокоительное продолжало действовать.
“Каталка”, на которой я приехала, оказалась металлической пластиной, парящей в воздухе. В любом другом случае я бы несколько часов бегала и восхищалась новыми технологиями их удобством. Это же идеальная вещь для клиники — пациента не нужно толкать по длинным коридорам самостоятельно и бояться, что металлическая каталка вот-вот сойдет с курса.
Неуклюже спустилась на пол. Ноги были ватными, но держали. Осмотрелась вокруг: на стенах — картины в золоченых рамах, над кроватью зеркало и балдахин — эдакий эротический шик. Снова вспомнила змея. Лицо само по себе скривилось.
Прошлась по периметру комнаты. Ни одежды, ни обуви в комнате не было. Видимо, перестраховались на случай, если кто-то из заложниц решит сбежать. Стянула с кровати тонкое покрывало, замоталась в огромный кусок ткани и подошла к двери. Как и предполагала, она была закрыта. Как ее открыть, я не знала: не было ни ручек, ни кнопок, ни панелей, на которые можно было нажать и получить свободу.
Осмотрела картины, рисунки и барельефы на стенах, фигурки обнаженных рогатых и хвостатых женщин — ничего не нашла. Да и куда бы я сейчас пошла? Голая и босая без знания языка в незнакомом месте, наводненном существами из преисподней. Ведь наверняка примерно так древние люди и представляли существ из ада.
Села в свободное кресло и задумалась. Неплохо было бы понять, куда я попала, и тогда решить, что делать. А еще надо было как-то избежать встречи со змеем. Я, конечно, всякие дамские романы почитывала. Но в истории, что секс с ублюдком автоматически превращает его в славного парня, не верила. Почему-то вспомнился муж. Интересно, он уже получил сообщение о разводе или еще пребывает в блаженном неведении?
А ведь меня и искать никто не будет. Родители уже несколько лет со мной не общались, муж будет занят судебными тяжбами, а адвокат... Тут уже я постаралась, чтобы он меня не искал. Написала доверенность на контору, которая займется разводом, и предупредила, что на несколько недель уеду из страны. В общем, сама себя загнала в ловушку. Ждать помощи не приходилось. Оставалось надеяться, что я хотя бы на Земле, что получится выбраться
Потерла виски руками. Прислушалась к эмоциям — страх и паника так и не пришли. Как будто все естественные реакции выключили.
Двери бесшумно открылись. Я выпрямилась и плотнее закуталась в покрывало. В комнату вошел мужчина. Или не мужчина? Фей? Натуральный сказочный фей. Брат Динь-динь из сказки про Питера Пена. Зеленый костюм-тройка, белая рубашка, зализанные волосы, полупрозрачные крылья. Он был бы даже красив, если бы мы встретились в другом месте и при других обстоятельствах.
— Приветствую, — певучим голосом произнес фей. — Мое имя Лингам. Добро пожаловать в дом удовольствий «Ирида».
— Я вас понимаю! — не поверила своим ушам.
Взрослой женщине, много лет проработавшей медиком, было странно разговаривать с крылатым существом. Чтобы убедиться в реальности происходящего, больно ущипнула себя. Больно ущипнула. Фей был реальным.
— Я говорю на твоем наречии, — он самодовольно улыбнулся.
Осмотрела комнату на наличие тяжелых предметов. Самым опасным выглядел металлический фаллос, украшавший низкую тумбочку у кровати. Поистине грозное оружие.
— Где я?
Мысли об оружии отбросила на время. Раз уж появился кто-то, кого я понимаю, нужно пользоваться моментом.
— Космическая станция Орса. Тебя же это интересует?
Неопределенно кивнула. Не была уверена, что именно это я хотела услышать.
— Это не на Земле?
— Даже не в Солнечной системе, — хохотнул фей.
Пока я пыталась поверить в реальность происходящего, он поставил напротив стул и сел.
— Зачем я здесь? — спросила.
— Рад, что ты настроена на конструктивный диалог — он сложил крылья, откинулся на спинку стула, закинул ногу за ногу. — Чтобы трахаться с представителями высших рас и вынашивать их потомство.
Это был тот момент, когда захотелось, чтобы доза успокоительного, которым меня накачали, не заканчивалась. Идея оказаться в постели со змеем мне уже не нравилась. А носить его потомство было вообще чем-то из ряда вон выходящим.
— Мы разных видов, — вспомнила азы биологии. — Подобное скрещивание невозможно.
— С другими женщинами, — согласился фей. — Ты счастливая обладательница того, что у нас называют «пластичный ген». Пояснить, что это значит?
Мотнула головой. Не была уверена, что хочу знать подробности. Дожив до своих лет, я ни разу не задумывалась о детях. Просто было не до этого. Да и муж о потомстве не заикался. Похоже, судьба решила за это надо мной пошутить.
— Я рад. Остальные не были настолько спокойны.
Я бы тоже не была настолько спокойна, если бы знала, что делать.
— А если я не захочу спать с этим...
— С нагом? — Кивнула. — Захочешь.
— Нет. Или он меня силой возьмет?
— Шай не любит брать женщин силой. Он любит, когда самка получает удовольствие. — Снова подкатила тошнота. — Для этого тебе ввели сыворотку.
— Сыворотку?
— Угу, — кивнул Фей. — Еще три часа, и ты будешь умолять шая взять тебя.
В этот момент, кажется, действие успокоительного ослабло. Слова фея напугали. С действием их препаратов я уже была знакома. По крайней мере, с тем, который парализовал тело. Что будет во втором варианте, боялась представить. Оставалось надеяться, что голова останется светлой.
— Не благодари.
— И как, по-вашему, я буду умолять змея, не зная его языка? — решила подойти к вопросу с практической стороны.
— Язык любви универсален, — хохотнул мужчина.
Жаль, что металлический фаллос был далеко.
— Наг придет через три часа. А пока развлекайся. Все здесь в твоем распоряжении.
Время остановилось. Снял с руки защитную накладку и не поверил глазам — метка. У меня снова была брачная метка. Четкий след жег предплечье. Это было просто невозможно. Провел пальцами по коже — метка отозвалась обжигающей болью. И дурным предчувствием.
— Поздравляю, ваше Высочество, — сказал солдат, сидевший со мной рядом.
— Это невозможно, — еще раз посмотрел на руку.
— Все возможно. Звездная Странница даровала прощение.
Слышать это было так же невероятно, как и смотреть на новую метку. Кожа вокруг брачного символа разгладилась. Внутри зашевелилось забытое ощущение силы. Все вокруг стало видеться ярче и четче, как будто зрение вернулось в норму.
— Сейчас не время.
Еще раз глянул на руку и закрыл метку доспехом. Нужно было освободить самок: передать шаю нагам, караниток отправить на Ниракар, ирлингов вернуть в гнезда. Помощник уже связался с Самсом. Крылатые готовили отдельный корабль забрать пленниц. А землянка... Что делать с землянкой, я пока не знал. Нужно было связаться с Альтаром. Непонятно, как женщина перенесла транспортировку, на какой стадии адаптации она находится. Майян не вдавался в детали ее состояния. Если все хорошо — передам ее матери. А потом... Снова посмотрел на руку. Потом навещу Звездный Храм.
Сделал глубокий вдох. Начало нарастать волнение, все чувства обострились, как будто должно было случиться что- то очень важное.
Торги прошли даже лучше, чем жума предполагала. Каранит то ли оказался жадным до самок, то ли сильно хотел получить младенца. Впрочем, Халифе было плевать на его мотивы. Главное, нужная сумма легла на ее банковский счет в полном объеме.
Крылатые девы тоже не остались без внимания. Их продажа покрыла все расходы на подготовку. А вот за землянку развернулась настоящая борьба. Халифа даже немного испугалась, увидев на табло сумму, которую она выручила за самку с закрытой планеты. Осталось только завершить дело, а уже утром можно будет отпраздновать удачное завершение их первого закрытого аукциона.
Пока управляющий занимался обычными посетителями Ириды в общем зале, а Лингам — особыми клиентами, жума наблюдала за работой Яйя. Это ее успокаивало. Медик как раз загрузил на экраны изображения из закрытых комнат с рабынями, чтобы следить за действием препарата и, при необходимости, увеличить дозировку через климат-систему.
— Что с ней?
На экране появилась комната, куда поместили землянку. Девушка неподвижно сидела в кресле. Она подтянула колени к груди и не двигалась.
— Ничего. Все показатели в норме.
— Она странно себя ведет. Если так дальше пойдет, шай будет недоволен.
— Препарат еще не начал работать, — пояснил медик.
— Добавь. Я не могу опозориться перед нагом. Иначе Сыбки потребует вернуть деньги.
— Нельзя, — заупрямился Яй. — Она землянка. У меня нет рекомендованных дозировок для ее вида. Если она умрет, наг потребует не только возврат средств.
Халифа тяжело вздохнула, но продолжать дискуссию не стала. Она почти никогда не спорила с медиком — он отлично знал свое дело и не раз доказал верность.
— Почему она не двигается?
— Самка испытывает стресс, — Яй показал пальцем на цветной экран, куда выводились данные о состоянии пленницы — пульс, температура тела, мозговые вибрации. Жума в этом ничего не понимала. Она не знала, о чем говорил тот или иной параметр на экране, только утвердительно кивала.
— Ты же ввел ей транквилайн.
— Транквилайн только гасит эмоции. Он не мешает думать, — пояснил Яй. — Женщина с закрытой планеты оказалась в незнакомом мире. Люди до сих пор считают себя единственными разумными. Если не сойдет с ума после секса с нагом, нам крупно повезет.
Такая перспектива жуму не обрадовала. Вряд ли кто-то захочет купить спятившую землянку даже с такими параметрами. На этот случай у них был предусмотрен вариант искусственного зачатия. Вот только деньги будут уже не те.
Халифа еще несколько минут смотрела на неподвижную землянку, пока Яй снимал показания с других самок. Там дела шли гораздо веселее.
— Полчаса до первого гостя, — из динамиков раздался голос Лингама.
— Все готово, — ответил Яй.
На браслет пришло сообщение от Майяна: все было готово.
— Готовность 30 минут. Перейти на ментальные передатчики. Проверить связь.
В голове начали появляться чужие голоса. Отряды методично проверяли оборудование, сверялись с планом здания, готовились войти в Ириду.
— Делаем все быстро. Самки могут быть под препаратами, — напомнил помощник.
— Кто найдет землянку, не забывайте, что она с закрытой планеты — может не знать языка и не реагировать на команды.
— Есть! — ответили старшие командиры.
В эфире повисла тишина. Начался отсчет.
Дрянь, которую в меня вкололи, начала действовать. Голова по-прежнему была
чистой. А вот тело начало жить своей жизнью: живот болезненно стягивало, между ног все неприятно горело, соски затвердели.
Это не было похоже на обычное возбуждение, когда хочется, чтобы к тебе прикасались, целовали или просто трахнули. Ничего подобного. Тело просто выдавало симптомы возбуждения, но ничего приятного в них не было. Только едкая боль и дискомфорт. То ли на землян эта дрянь плохо действовала, то ли полноценный эффект еще не проявился.
Чтобы как-то отвлечься от неприятных симптомов, рассуждала над собственным будущим. Побег был бы идеальным вариантом. Только куда бежать — черт его знает. Спать со змеем тоже нельзя. Однозначно нельзя. Тем более, беременеть от него. Только как это предотвратить? Оставалось надеяться, что таблетки еще будут действовать. Я не знала, сколько времени провела без сознания, сколько мы добирались до этого борделя. Но если прошло не больше недели, то шанс на счастливую «хвостатую беременность» сводился к минимуму. Так себе утешение, но хоть что-то.
Еще пугала мысль о наказании. Если буду сопротивляться, если змею что-то не понравится, если... Что они со мной сделают? Слишком много неизвестного для одной маленькой женщины.
Захотелось даже помолиться. Вот только кому принято молиться в такой ситуации? Нужно было что-то решать. Здесь и сейчас. Но ничего не получалось. И не могло получиться. Пока не могло.
Не знаю, сколько я так сидела. Может, десять минут, а может, несколько часов. И вот когда тело начало причинять своей хозяйке откровенную боль — кожа гореть, а все чувствительные места ныть так, что ни одна таблетка обезболивающего не помогла бы, — открылась дверь спальни. Внутрь вполз змей с двумя женщинами?
Твою мать! Я даже не знала, как называются эти существа! Одна из сопровождающих — та, что выше ростом, с тонкой кожей слабого лилового оттенка — несколько часов назад уже демонстрировала миру умение скакать на змеином хвосте. Вторая, судя по взгляду, тоже в этом деле была профессионалом. Красноватая кожа, полированные рожки и грудь последнего размера создавали настолько мультяшный эффект, что я даже не знала, как на это реагировать. Сюда бы истерику и потерю сознания. Но мозг категорически отказывался паниковать и отключаться.
— Pisamameta! — прошипел змей и сделал какой-то непонятный жест.
Женщины, недолго думая, начали раздеваться. Змей с интересом наблюдал за моей реакцией. Я в руках под покрывалом сжимала металлический член на случай, если придется отбиваться. И одновременно жалела, что не смогла найти менее провокационный предмет для самообороны.
Справившись со своими лоскутками ткани, они принялись раздевать змея. Сначала пропал халат, потом что-то похожее на футболку, потом на пол упали то ли цепи, то ли ремни.
Все это время девицы терлись о змея, облизывали его, расставляли ноги шире, чтобы предоставить доступ хвосту во все места. Может, я все еще сплю? Только жгучая боль говорила об обратном. А новым жанром — змеиным порно — мне вдоволь предстоит насладиться.
— Affffhhh! — снова прошипел наг.
Женщины нехотя оторвались от него. Подобрали с пола вещи и исчезли. С тоской посмотрела им вслед. Я осталась наедине с монстром. Красивое бледное лицо, широкий рот, идеальный мужской торс, огромный белый хвост, начинающийся от пояса. Члена не было. Или он был спрятан. Или не было? Или его роль выполняет хвост? Но у змей же так не бывает?
Я рассматривала будущего насильника. Он не торопился, демонстрировал себя в полном великолепии. В другой ситуации я бы восхищалась невероятной красотой этого создания. Например, если бы он был скульптурой или картинкой. Но сейчас придумывала, как бы защитить собственное тело. Даже жжение во всех местах стало не таким раздражающим.
— Assschi!
— Я бы тебе ответила, но не понимаю.
Он засмеялся. Кончик хвоста потянулся к моему креслу. Прижала ноги сильнее к груди. Сердце забилось быстрее. Я боялась, что этот самый хвост начнет пытаться залезть под покрывало. На всякий случай плотнее укуталась в ткань, словно это был щит, единственное спасение от монстра. Но хвост схватил ножку кресла, дернул ее на себя, и я улетела куда-то в сторону.
Боль от удара не почувствовала. Она была, но то ли шок не дал вкусить всех прелестей удара, то ли ковер амортизировал падение. К такому повороту событий я не была готова. Повернула голову — змей смеялся. Глаза предвкушали продолжение развлечения. Тело монстра покрылось белой чешуей. Змей хотел не просто меня трахнуть. Сначала он хотел устроить охоту. И как далеко зайдет эта охота, мне знать совсем не хотелось.
Тихо проникнуть в здание борделя не составило труда. Охрана Халифы настолько расслабилась, что входы со стороны посадочных площадок оставались без присмотра. А онлайн-наблюдение было настолько старым и без дополнительной защиты, что техник справился с ним за несколько минут.
«
Маркус проигнорировал вопрос и повел группу к нужному коридору. Операция была рассчитана на двадцать минут: забрать пленниц, схватить Халифу, управляющего и скаута. Остальная часть борделя работала легально. Трогать этот сектор было запрещено. Проститутки платили немалые налоги в казну спутника. И никто от денег отказываться не собирался.
«
«
Каранит сделал глубокий вдох. Внутренний зверь притаился и прислушивался к происходящему. Маркус подумал, что это не самое лучшее время для пробуждения силы. Но было уже поздно. Каранит отдал приказ:
«
Халифа сидела в своем кабинете. На экран была выведена комната, где наг развлекался с землянкой. Жума наконец-то расслабилась, наблюдая, как шай нападает на женщину. А та пытается сопротивляться. Девка что-то кричала на своем наречии, бегала по комнате, швыряла в змея все, что попадется под руку. Нага подобная возня только забавляла. Он то хватал землянку за ногу и швырял на ковер, то превращался в змея и пытался атаковать в боевой форме. Девка визжала, но уклонялась от атак. У нее даже несколько раз получилось ощутимо врезать шаю по морде. Но это только раззадорило нага. Таким воодушевлённым змея Халифа еще не видела.
Она достала трубку. Поднесла к носу и с удовольствием вдохнула аромат дурмана. Наконец-то можно было расслабиться. Все, что происходило в остальных спальнях, ее уже не интересовало. Единственное, о чем жалела жума, так это об отсутствии любовника. Она его оставила на Забре, чтобы не мешал. А здесь никого подходящего не нашла. Возникла мысль пригласить Лингама. Жума даже почти потянулась к коммуникатору. Не успела.
В коридоре раздался грохот. Дверь ее кабинета распахнулась. Внутрь влетел управляющий с выпученными глазами.
— Уходим! У нас «Звездные отряды»!
Халифа хотела возмутиться! Отряд и отряд. У нее был легальный бизнес. Сейчас выйдет в основной зал и все решит. В крайнем случае предложит служителям Космоса пару девиц. И снова ничего не успела. Взгляд упал на один из экранов. Солдаты были не в основном зале. Трое ворвались в спальню с каранитом.
— Где Лингам?
— Был в крыле с землянкой. Нужно уходить. Шаттл в седьмом секторе.
— Прикажи Лингаму забирать землянку. Яйя отправляй к шаттлу!
Монстр наслаждался процессом. Он гонял меня по всей комнате, швырял в разные стороны как тряпичную куклу. А каждая попытка защититься только дразнила зверя. Если бы не проклятый транквилизатор, давно бы остановилось сердце от страха. А так я продолжала бороться. Борьба эта была такой же бесполезной, как у бабочки в стеклянной банке. Но я себе не смогу простить, если вот так возьму и сдамся.
Еще один удар хвостом. Боком ударилась в низкий стол. Со звоном грохнулась ваза и разбилась. Бок пронзило болью. Как будто сломала ребро. От шока внутри все заклокотало, дыхание перехватило. Сделать нормальный вдох не получалось. Как же я ненавидела этот мир, этого змея, этот хвост!
Монстр, довольный проделанной работой, изобразил что-то вроде смеха. Кончик хвоста снова попытался схватить меня за ногу. Сама не поняла, как схватила кусок стекла и ударила бледного ублюдка. Вот только он ничего не почувствовал. Змей сделал бросок. Через секунду я была прижата к стене. Чешуйчатая рука сжимала горло, не давала сделать вдох. Ноги тряслись. Он что-то шептал на своем языке, а я готовилась потерять сознание. Только грохот летящей в стену двери не дал отключиться.
Вспышка. Я снова упала на пол. А наг отлетел к противоположной стене. В помещение вошел еще один монстр. Огромный, с серой кожей, сверкающими глазами и в черных доспехах. Хренов рыцарь. Коня только не хватало.
Он впился в меня своими черными глазами. Стало как-то не по себе. Серый монстр что-то скомандовал то ли мне, то ли змею. Бледный червь снова превратился. А я решила не испытывать судьбу и бежать. Хоть куда-нибудь.
Единственный маршрут, который я знала — к месту, где попала на каталку. И то не была уверена, что смогу туда добежать. Но я бежала. Видела знакомые предметы и бежала, пока не попала в разветвление одинаковых серых коридоров. Стоило остановиться, как бок снова пронзила боль. Хотелось досчитать до десяти, выбрать маршрут, но сзади раздался шум. Транквилизатор ослабевал. Испугавшись, побежала вперед, не оглядываясь. Возле следующего поворота снова раздался грохот. Сама не поняла, как побежала в обратную сторону. А потом еще один поворот. Еще и еще. Пока не выбежала на площадку со странными машинами. Самолетами. Ну почти — как это назвать, не знала.
— Мать твою! — сорвалось с губ.
Прижалась к какому-то ящику, чтобы никто меня не заметил. Из глаз не вовремя покатились слезы. Вокруг огромных машин бегали какие-то существа с рогами, хвостами, крыльями, цветной кожей, далеко не все похожие на людей.
Я не знала, что делать. Но точно решила, что здесь не останусь. Не думая, бросилась к первому попавшемуся транспорту. К счастью, рядом никого не было. А что-то похожее на люк было открыто.
Подпрыгнула, схватилась за подвернувшееся подобие перекладины, с трудом подтянулась. Все тело накрыло болью. В бедро впился металлический крюк. Из глаз брызнули слезы. Осторожно вытащила железяку из бедра.
— Да …ять!
Выругалась. Встать уже не смогла. Ноги тряслись от слабости, кожа снова начала гореть. Осмотрелась. Помещение напоминало багажный отсек — пустая площадка, стены, и какие-то крепления. Не была уверена, что здесь не задохнусь, если посудина полетит в космос. Или не умру от переохлаждения. Я по-прежнему была голой, босой и раненой.
Вот только входа в следующее помещение я найти не могла. Люк начал с шипением закрываться. А я не знала, что делать. И уже ничего не могла. Видимо, нагрузка на нервную систему оказалась такой сильной, что я просто потеряла сознание прямо здесь на металлическом полу.
Землянка. Снова землянка! Сила среагировала быстрее, чем тело. Наг прижимавший женщину к стене, отлетел в сторону. Его жертва упала на пол. Все внутри хотело броситься к ней на помощь. Силой заставил себя стоять на месте. Отвлекаться было опасно. Наг уже пришел в себя, полностью обернулся и был готов напасть.
Все, что успел сделать, просканировать травмы девушки. Сломанные ребра, синяки, порезы, сотрясение, истощение. Злость на ползучую тварь поднялась в груди. У ног заклубился синий туман. Наг это заметил и поднялся на хвосте, чтобы было легче нападать. Женщина решила не ждать развязки и выбежала из комнаты. Смелая девочка. Порыв гордости и восхищения тоже подавил в себе. Сейчас нужно было разобраться с нагом.
«
«
Это было последнее, что помнил. Дальше начался бой. Наг пытался бросится вслед за женщиной. Я же старался не дать ему покинуть комнату.
Пока гости публичного дома Халифы воплощали в жизнь свои самые смелые сексуальные желания, отряды каранитов зачищали этаж для особых гостей и эвакуировали заложниц. Проще всего было с Майямом. Рий предусмотрительно взял с собой несколько доз универсальных блокаторов. Они на несколько часов нейтрализовали действие всех посторонних веществ в организме нагини. Караниткам повезло больше — на них препараты Яйя не действовали вообще. Зато рабский «ошейник послушания» эффективно выполнял свое предназначение. Такие использовали на черных рынках, когда товар нужно было показывать «чистым», без допингов и подчиняющих препаратов. С ними каранит ничего сделать не мог. Зато солдаты Маркуса быстро разобрались с аксессуаром.
С остальными женщинами пришлось сложнее. Сюрпризом стал дракон. К тому времени, как солдаты Маркуса добрались до его апартаментов, тот уже ввел антидот рабыне, но что-то пошло не так. Организм крылатой девы дал сбой, и она уснула. Пришлось выносить пострадавшую на руках.
Еще двум самкам повезло меньше — их пришлось отбивать у зарийца. Крылатые девы были обездвижены и подвешены под потолок. На то, чтобы освободить похищенных, ушло минут двадцать, что было непростительно много для этого задания. Но оставить самок так и уйти они не могли. А зариец не хотел отдавать собственность.
Еще один сюрприз преподнесла землянка. Ей удалось скрыться. Солдаты, отправленные забрать девушку, не смогли ее найти. Сам Маркус в это время отбивал атаки нага. А когда шая удалось наконец оглушить, уже было поздно.
Ее не было! Я стоял в кабинете жумы и методично переписывал файлы, чтобы не сойти с ума. Землянка в буквальном смысле пропала с Ириды. А вместе с ней Халифа и ее прихвостни. Их корабль засекли в часе полета от Остры. Сейчас его преследовали мобильные отряды. А я надеялся, что женщина не с ними.
Почувствовать ее не получалось. Сила каранита бесновалась в районе груди, пытаясь вырваться и разрушить все на своем пути. Оставалась робкая надежда, что она еще в здании. Но чем больше времени проходило, тем меньше в это верилось.
На Остру прибыли дополнительные отряды и жандармерия спутника. Уже час обыски проходили во всех блоках Ириды. А результата не было.
— Ваше высочество! — в кабинет жумы вошел дракон.
— Рий, — кивком показал ему на ступ.
— Рий Рамгирад, — представился огненный. — Девушки здесь нет.
— Я знаю, — чтобы не сорваться, продолжил сортировку файлов.
Ничего полезного там не было: обычная бухгалтерия, лицензии, видеозаписи из спален. Видимо, Халифа промышляла не только работорговлей, но еще и шантажом.
— Я могу быть полезен?
— Что вы здесь делали, рий?
Дракон посмотрел на свои руки, потом на закрытую дверь. Решал, что мне нужно знать, а что нет.
— То же, что и рий Майям.
— А точнее?
— В черных деревнях Адраги было совершено нападение на монастырь.
Черные деревни для драконов были чем-то вроде святыни. Там имели право жить только жрицы огненных гор. И драконицы, которые остались без мужа. Правда, с учетом демографии огненных и острой нехватки самок встретить одинокую драконицу было сложно.
— Кого-то похитили?
— Нет. Не смогли.
— Жума?
— Мы не были уверены. Пока я не получил предложение от Халифы.
— Ваши отряды?
— Они в вашем распоряжении. Три крылатых отряда на орбите.
Сила больно ударила в грудь. Метка на руке запылала огнем. Боль была такой сильной, что потемнело в глазах. Через секунду с руки слетела защитная накладка, а грудь сжало тугим обручем. Такое забытое и знакомое чувство. Сила требовала найти женщину.
— С вами все в порядке? — Дракон с опаской посмотрел на мою руку. — Поздравляю! Прощение Космической Странницы, редкий дар.
— Или проклятье, — дракон побледнел. Да, для них встретить пару было счастьем.
Для меня... Пока я был просто растерян.
— Она ранена. Раздета. Находится неизвестно где. Не знает ни одного из наших наречий. И у меня нет с ней связи.
— Землянка?
Вместо ответа кивнул. В голове ожил голос помощника.
«
«
«
Тело болело. С каждой минутой, казалось, становилось все больнее и больнее. Я надеялась, что проведу без сознания хотя бы несколько часов. Но боль выдергивала из спасительного сна. Как зубная, только в сто раз сильнее. Я уже не понимала, холодно мне или жарко, болят раны или просто кожа, есть ли температура, сколько костей было сломано в итоге. Где-то на фоне бродили мысли, что я могла получить заражение крови. Кто знает, что там было на крюке. Но у меня ничего не было.
Осторожно открыла глаза: металлические стены и пол. Ничего, только черная
тряпка в углу. Поднялась на четвереньки, доползла до тряпки — обычный отрез плотной ткани. Такая себе добыча. Но это все равно было лучше, чем ходить совсем голой. Завернулась в грязный кусок, оперлась головой о стену и тихонько заплакала. Так, чтобы никто случайно не услышал.
Сбежать от охраны оказалось проще, чем казалось изначально. Ему помогла Эллия. Зарийка работала в Ириде последние пять лет и симпатизировала нагу. Проститутка подобрала удобный момент и активировала систему тревоги. Свет в коридоре погас, звук сирены оглушил. А потом с криком из комнат побежали клиенты борделя и его сотрудницы. Кто-то был одет, кто-то выбегал голышом, некоторые в полуформе или полном обороте.
В узком коридоре возникли столпотворение и суета. Тревогу деактивировали ровно через четыре минуты. Этого времени нагу хватило, чтобы скрыться. Шай воспользовался ситуацией, нырнул в ближайший коридор. К его счастью, он знал несколько потайных проходов, ведущих прямо к парковке шаттлов. Чтобы без задержек передвигаться по туннелю, Сыбки принял двуногую форму. Как и большинство нагов, он предпочитал передвигаться на хвосте. Но в данном случае шай рисковал просто застрять в узком пространстве.
Он шел быстро. Иногда пробовал языком воздух — убедиться, что не нарвется на кого-нибудь из солдат или стражей Остры за ближайшим поворотом. Путь был чист.
Иногда наг ловил остаточный запах жумы и еще кого-то. Но он уже был почти незаметен. Это значило только то, что хозяйка борделя давно покинула опасную зону. Он был рад, что Халифа спаслась. Так у него был шанс вернуть средства, потраченные на землянку. Или получить землянку, что было в разы важнее для шая.
Ее особенный генетический код и способность вынашивать маленьких нагов Сыбки не интересовали. На руке нага и так красовался брачный браслет. А значит, его кевали уже родилась и где-то его ждала. А вот возможность обрести высшую форму нага, как это случилось с Асшарихом после секса с землянкой, очень даже интересовала.
О высшей форме оборота шло много споров. Кто-то утверждал, что силу и ресурс для такой трансформации может дать только кевали. А главное, только пара сможет удержать сознание змея в реальности, не даст ему сойти с ума и остаться монстром.
Но это была только теория. И в нее верили не все. Врач Сыбки, Нирай, предположил, что принц Асшарих смог превратиться исключительно из-за расовой принадлежности своей жены. Он нашел исследования драконов, где утверждалось, что некоторый процент землянок способен излучать мощные вибрации. Именно они могли действовать на все «оборотные» расы — драконов, нагов, каранитов, арахнидов. Эти вибрации, по словам Нирайя, пробуждали скрытый резерв.
Правда, они должны были быть довольно сильными. Усилить эти таинственные вибрации, по словам врача, можно было только одним способом — эмоциями. Любыми сильными чувствами. Любовь подходила идеально, но тратить время на это ему не хотелось. А вот страх... Наг улыбнулся, вспоминая горьковатый запах ее кожи. Он только одного не предусмотрел, что Яй напичкает девку транквилизаторами. Когда понял свою ошибку, было поздно.
К тому времени, когда наг дошел до стоянки с ЛТС, тело полностью восстановилось. Травмы, нанесенные каранитом, зажили. Наг осмотрелся. С удивлением обнаружил, что вышел на площадку с коммерческими шаттлами. Искать свой транспорт времени не было. Сыбки подошел к небольшому перевозчику. Никого рядом не было: ни пилота, ни команды. Открытый люк говорил о том, что недавно закончилась разгрузка. А значит, команда, скорее всего, где-то разбирается с бумагами, а пилот где-то с коллегами. Возможно, даже в пункте подтверждения полетных кодов. Змей принял это за хороший знак. С помощью стандартного шифра открыл шаттл и активировал систему управления. Ему нужно было добраться на любую ближайшую к Остре планету. А потом уже решать, как искать жуму, как вернуть себе купленную женщину и отомстить караниту.
Наконец-то удалось успокоиться и оценить ситуацию, насколько это было возможно сделать в моем случае. Штука, в которой я спряталась, куда-то летела. Это можно было понять по тихому гулу двигателей, вибрациям, и просто каким-то незнакомым мне еще ощущениям.
Меня иногда трясло как во время турбулентности в самолете. Но это уже мало волновало. Я осторожно ощупала себя: ребра сломаны, голова болит — наверняка не обошлось без сотрясения. Чуть-чуть тошнило, появилось что-то, похожее на сонливость. Поврежденную ногу неплохо было бы обработать, хоть рана и оказалась не такой глубокой, менее опасной от этого она не становилась.
Судно сильно тряхнуло. От неожиданности я завалилась на бок. Безразличный механический голос что-то сказал. Но что он говорил, я так и не поняла. С одинаковой вероятностью он мог сообщить и о посадке, и об аварии, и о чем угодно. Оставалось только ждать и верить в лучшее.
Чтобы совсем не загнать себя в состояние овоща, сосредоточилась на действительности. Я попала неизвестно куда. И нужно было как минимум выжить. В идеальном случае — вернуться домой, на Землю. Как это сделать, я пока понятия не имела. Но верила, что решение придет потом. А пока у меня не было одежды, я не знала местного языка. Или языков? Не было средств к существованию. И я не знала, как в этих местах относятся к женщинам. Точнее, догадывалась, что не очень хорошо. Складывалось ощущение, что похитить, продать, изнасиловать слабую женщину было в порядке вещей. Если это так, то дела обстояли совсем плохо.
Корабль еще раз дернуло. В животе больно заурчало. Хотелось есть и пить. Чтобы не мучить себя дальше, легла на пол и закуталась в обрез ткани. К счастью, он оказался достаточно большим. Закрыла глаза.
Еще раз обошел корабль. Заглянул в медицинский отсек к Тирату. Там в восстановительных капсулах спали спасенные самки. На «Лирите» остались только каранитки. Шаю и ирлингов забрали сразу после эвакуации. Землянка пропала. А гражданок Ниракара я никому передать не мог. Шаттл Майяма не был рассчитан на дополнительных пассажиров. А дракон посчитал, что брать на себя заботу о гражданках чужой империи неуместно, когда об их судьбе может позаботиться сам принц. Рий решено было доставить на Фатари, где они будут переданы семьям.
Капсулы стояли в индивидуальных секторах — личное изобретение Тирата. Симанианец утверждал, что это нужно для психологического комфорта пациента. Я не возражал. Чем бы симанианец не развлекался, лишь бы не ныл.
Когда я вошел, врач сканировал одну из пострадавших. Цветные цифры, графики и показатели бежали по воздуху. Симанианец иногда их останавливал, что-то перепроверял и снова разрешал символам двигаться.
Вспомнил про Альтара. Нужно было связаться с ним. Сразу нужно было это сделать. Вот только я старательно откладывал звонок, прикрываясь неотложными делами.
— Как они? — спросил, когда врач свернул очередное окно.
— Показатели в норме, жизни и здоровью ничего не угрожает.
— Психика?
— Если верить сканеру и записям с камер Халифы, все в норме. Препараты никакого существенного воздействия на организм не оказали. Рий Майям тоже был максимально деликатен. Но от проблем это нас не спасет.
— Это ненадолго. Когда их выведут из сна?
— Пусть спят. Им полезней, нам спокойней. Хотя бы пока не найдем землянку.
Кивнул. Симанианец был прав. Сейчас нужно было сосредоточиться на поиске женщины, а не отвлекаться на капризы неожиданных пассажирок.
— У Халифы была о ней информация? Имя? Кем была на Земле? Чем занималась?
— Почти ничего. Имя - София. Чем занималась — не сказано. Рассталась с мужем. Детей нет. Больше никаких данных скаут не оставил. Есть ее физиологическая карта и медицинские отчеты. Медик Халифы был дотошен. Он попытался рассчитать для нее дозы не только эмоциональных блокаторов, но и «питирамата».
Сила больно ударила в грудь. Метка заныла. Ребра сжались. Тират принял это состояние за очередной приступ и бросился за сывороткой. Жестом остановил его.
— Не надо.
Врач недоверчиво замер. Мне понадобилось несколько минут, чтобы убедить внутреннего зверя, что я найду его женщину. Спасу, не обижу. Он поверил. Настороженно притих и дал дышать.
— Рассказывай.
— Исходя из этих данных, — в воздухе появился экран, — когда на женщину нападал наг, блокаторы еще действовали. Вот данные. Халифа отслеживала жизненные показания рабынь с помощью автономной медицинской системы и видеонаблюдения. Такие системы установлены в каждой рабочей комнате, чтобы не дать заигравшимся клиентам убить проституток.
— Сколько препараты будут действовать?
— Не знаю. «Питирамат» заставляет тело включать механизмы возбуждения. Блокатор гасит эмоции. И вот эти показатели говорят о том, что вместо возбуждения женщина испытывала физическую боль. Нападение нага усилило работу блокаторов. Это показатели выработки адреналина.
— Скажи простыми словами. Мне твои цифры ни о чем не говорят.
— Как только препарат прекратит работу, женщина впадет в шоковую кому.
Грудь снова сдавило. Но уже не так сильно. По крайней мере, получилось не напугать врача.
— Сколько у нас времени?
— Я не знаю, — повторил симаниец. — Дозировки нетипичные. Я не знаю, какого эффекта они пытались добиться.
— Понял. Отправь ее показания Альтару.
— Есть.
На этом разговор можно было считать оконченным. Из лазарета уходил растерянным. Команда уже успела задержать и обыскать четыре корабля, покинувших Ириду. Оставался последний. Мы до сих пор болтались недалеко от орбиты Остры. Возникла мысль отправить в бордель еще один отряд на случай, если мы что-то пропустили, и женщина осталась в здании.
«
«
«
Зверь разросся в груди. Зашевелился. Женщина была там, он это чувствовал. А я нет.
«
«Есть».
Эмма Пирарис недовольно посмотрела на брата. Тот прижал уши к макушке и сжался. Сумр уже сотню раз пожалел, что уговорил сестру работать с Иридой. Она категорически не хотела связываться с борделями Халифы. Победило желание быстрее закрыть кредит. Они только-только выкупили торговое судно. Хорошую клиентуру наработать не успели. Грянул кризис межпланетных перевозок — спасибо новому правительству Массии.
Вообще, саму Эмму смущала не столько деятельность Халифы, сколько необходимость перевозить на корабле мелкую контрабанду. Товар в основном полулегальный: экспериментальные препараты, дурман запрещенных сортов, паучий шелк. Наги приняли закон о запрете на добычу паучьей нити. Потом их предсказуемо поддержали арахниды и все крупные альянсы. В общем, цена на черном рынке взлетела на это полотно в разы. Добыть его было очень сложно. А те, кто хотел получить отрез ткани, готовы были платить очень дорого. Пока были готовы.
Эмма слышала, что в следующей декаде будет вынесен на совет вопрос о наказании за использование запретного шелка. И тогда перевозить его станет в разы опасней. Но к тому времени они с братом уже погасят долг и займутся честным извозом. Занялись бы, если бы не сегодняшний день.
Остру они покидали впопыхах. Чудом успели получить оплату за товар и сбежать. И вот сейчас корабль был заблокирован космическим патрулем. Все системы управления «уснули». Офицер сообщил, что им приказано оставаться на палубе и ждать дальнейших распоряжений.
— Что на корабле? — раздраженно спросила Эмма у брата.
— Ничего. Клянусь тебе, мы весь товар скинули! Все тайники пусты.
— Тогда почему нас задержали?! — сумра зло зашипела.
— Не знаю! Честно, не знаю! Может, обычная проверка?
— Обычная, говоришь?! Отряд каранитов — это, по-твоему, обычно?!
Сумра оголила кошачьи клыки и ткнула пальцем в экран. К их судну приближался один из боевых отрядов Ниракара.
— Они сюда из-за рядовой проверки приперлись?
Корабль затих. Я лежала и прислушивалась к тишине. Больше не было слышно ни гула моторов — или того, что я принимала за моторы, — ни вибраций, ни движений. Сначала подумала, что нужно встать, приготовиться бежать или снова защищаться. Минуты текли. Ничего не менялось. И я оставалась на полу. Кажется, поднялась температура. Боялась, что это рана на ноге начала воспаляться, поэтому старалась на нее не смотреть. Все равно что-то сделать сейчас было нельзя.
Прошло около часа с момента, когда все вокруг затихло. Ничего не происходило. И внутри начал нарастать страх. Здесь был кислород, нормальная температура, даже кусок тряпки. Но я была заперта. И неизвестно, смогу ли выбраться.
Только сейчас до меня дошло, что не знаю, сколько времени мы будем лететь. День, два или годы, как в фантастических фильмах. А если мы уже прибыли к месту назначения, то когда откроют люк? Откроют ли его вообще?
Паника нарастала. Перспектива быть заживо погребенной в космической посудине не радовала. Дыхание резко участилось, сердцебиение ускорилось. Паническая атака была уже на подходе.
Чтобы взять себя в руки, села. Сосредоточилась на дыхании: глубокий вдох, медленный выдох, вдох и выдох. Система работала плохо, тело как будто сопротивлялось. И тогда я вспомнила о том, что, как минимум, кто-то должен был управлять этим космическим корытом. Значит, там за стеной кто-то точно есть. Можно было попробовать позвать на помощь, постучать по стенам, покричать.
Останавливало только то, что я не знала, кто там, за стеной, находится. А если наг? Или урод с крыльями?
Я еще несколько минут рассуждала. Взвешивала все «за» и «против». Даже вспомнила несколько документальных фильмов про сексуальное рабство, где похищенным женщинам удавалось сбежать из борделей. Опыт не вдохновляющий, но внушающий надежду.
— Я же сильная. Я справлюсь!
Мантра не подействовала. Повторила ее еще несколько раз. А потом поднялась на ноги, принимая решение, в какую стену буду стучать и звать на помощь. Стучать не пришлось. Раздался грохот. От испуга взвизгнула и отскочила в сторону. Нога сразу напомнила о себе резкой болью. Снова грохот. И я уже в ужасе прижалась к стене. Тело дрожало. С трудом стояла на ногах, молясь, чтобы меня никто не слышал. Голоса стали громче, злее, настойчивее. Ничего не происходило. Еще несколько раз ударили в стену. Дрожащими руками завязала кусок тряпки на груди. Еще один удар. То ли гул, то ли рев. В следующее мгновенье в мою сторону полетел кусок стены. Чудом металлическая пластина с острыми краями не разрезала меня пополам. Только пока осознание того, что пару секунд назад я могла умереть, не пришло.
Подняла глаза. В дыре стоял огромный мужик. Сначала я не поняла кто это, пока не увидела его глаза. Это был тот же солдат, что спас меня от змея. Радоваться этому факту или нет, я еще не знала.
— Sohia...
— Ты откуда меня знаешь?
Судно класса Н было пустым. Из команды только капитан, второй пилот и несколько дройдов. Регенерационные системы, запас продовольствия, воды, системы аварийного жизнеобеспечения тоже были рассчитаны на два организма.
Все это красноречиво намекало на то, что дополнительных пассажиров сумры брать не планировали. Все помещения, каюты, мостики, склады были пусты. Документация подтверждала, что сумры выгрузили товар на Остре и покинули спутник. Но Сила рвалась из груди. Контролировать ее с каждой минутой становилось сложнее.
— На корабле еще есть помещения? — спросил у сумры, — кроме тех, что показаны на плане.
Второй пилот заметно нервничал. Судя по окрасу ушей и хвоста, эти двое были родственниками. А может, даже братом и сестрой. Эта раса обычно старалась не терять родственных связей.
— Нет, — мотнул головой пилот.
— Мы не возим контрабанду, — соврала самка.
Грудь снова сжало стальным обручем. Сдерживать внутреннего зверя стало невозможно. Я отпустил контроль. А он рванул куда-то вперед серыми, едва заметными щупальцами.
— Марш, с этими оставить двоих. Остальные за мной.
Идти пришлось недолго, минут пять. Мы спустились на нижнюю палубу и уперлись в стену. Сначала подумал, что зверь ошибся. Так бывает. Или здесь был остаточный след женщины, который я не чувствовал. Я вообще ее не чувствовал. И это было странно. Вспомнил беспомощное тело, прижатое к стенке нагом. Зверь ее сразу узнал. Бросился защищать. Метка на руке оповестила, что мы нашли предназначенную. Но вот во мне не было никаких эмоций. Кроме злости на бледного змея, который посмел нападать на беззащитную женщину.
— Что это за место? — спросил у кого-то из команды.
— Комната за машинным отсеком. Если верить плану корабля, стена сплошная. Здесь не должно быть дополнительных помещений. В теории.
В теории. Это было только в теории. Зверь серыми щупальцами продолжал ощупывать стену. Искал щели, куда можно было просочиться. И ничего не находил. Солдаты озадаченно наблюдали за пробудившейся Силой. Но вопросов не задавали — боялись. Подошел к стене, несколько раз ударил.
— Веди этих сюда.
Еще пять минут ушло на то, чтобы дождаться сумр. Когда они пришли, самец удивленно поднял уши.
— Что там?
— Малый грузовой отсек, — сообщила самка. В их паре она явно была главной. — Он пуст. Есть записи с внутренних камер.
— Открой.
— Он открывается только снаружи. Эта часть корабля используется только для
перевозки опасных грузов. Она полностью изолирована.
— Значит, опасные грузы, — серые щупальца ударили в стену.
— У нас есть лицензия, — оскалилась кошка и, на всякий случай, сделала два шага назад.
Сила снова ударила. Нашла слабое место в броне. А потом спряталась, уступая место своему носителю. Удар. Еще удар. Кусок стены поддался. Чудом не задел женщину.
Она стояла, прижавшись к стене. Тяжело дышала и боялась. Сильно боялась. Я видел ее эмоции. Слышал сердцебиение. Знал, что это она мне дарована как прощение Космической Странницей, Звездной Богиней Ниракара. И ничего не чувствовал. Кроме разочарования. Не в ней, в себе.
Чтобы еще раз не натворить глупостей, затолкнул мысли в дальний угол подсознания. Не время и не место. Осмотрелся. В помещении было пусто. Слышал, как ошарашенно за спиной шипела сумра. Медленно вошел внутрь, чтобы не напугать девушку еще больше. Слов на ее родном наречии я не знал. Но помнил имя.
— София...
Произнес настолько мягко, насколько был способен.
— Ты откуда меня знаешь?
Не понял, что она сказала. Мотнул головой. Снял защитную перчатку и протянул её руку. На коже появилась едва заметная серая дымка. Сила отчаянно хотела прикоснуться к женщине.
Он мотнул головой. В отличие от крылатого ублюдка, земными языками мужчина не владел. Может, это и хорошо. Может, он не отдаст меня в рабство. Хотя кто их знает, этих инопланетян. Монстр снял черную перчатку и медленно протянул ко мне руку. Он терпеливо ждал, пока я решусь. Я не решалась взять его за руку и пойти навстречу. Хотя и выбора фактически не было — или умереть здесь, или идти за ним. Хотя вряд ли меня могли оставить тут, забрали бы силой. Возможно, мне удастся какое-то время сопротивляться. Недолго, пока не выбьюсь из сил. А с учетом того, что и стоять было тяжело.... В общем, выбор был очевиден.
Оторвалась от стены. Раненая нога напомнила о себе жгучей болью. Зашипела. Мужчина сделал шаг вперед, хотел что-то сделать — то ли на руки поднять, то ли придержать, я так и не поняла. Но точно знала, что хочу обойтись пока без близких контактов.
— Нет! — для убедительности покачала головой.
Монстр, кажется, понял. Подождал, снова подал руку. Осторожно сжал ладонь и повел в сторону дыры в стене. Оказалось, там была еще одна комната. Небольшая. Пятеро солдат в таких же защитных костюмах, как и на мужчине, ведущем меня за руку. И два человека с серыми кошачьими ушами и хвостами. Кажется, выражение «матерь котья» теперь приобрела вполне себе конкретные очертания.
Теплая рука осторожно сжала мою кисть и повела по серо-черным коридорам. Все здесь было скучно и безлико. Шли недолго. Но я уже поняла: если придется бежать, я просто заблужусь в лабиринте одинаковых стен.
В какой-то момент мы остановились в большом сером зале. Здесь, кроме стульев, ничего не было. Мужчина, который меня вел, показал на один из стульев. Послушно села. Потом он ткнул мне пальцем в грудь.
— Sohia?
Кивнула. Он положил руку себе на грудь и сказал:
— Маркус.
Снова кивнула. Вот и познакомились. Потом он отдал короткую команду солдатам. Двое остались со мной. Остальные, в том числе коты, пошли вслед за незнакомцем.
Женщина боялась. Но не сопротивлялась. Послушно шла за мной. Не знаю, радовало это или нет. То, что не было проблем, определенно радовало. Пока возвращались на корабль, сделал быстрое сканирование. За сутки ее состояние предсказуемо ухудшилось. Появились новые повреждения. Рана на ноге воспалилась. Сломанные ребра давали о себе знать затяжной болью. Сотрясение из легкого перешло в более опасную форму. Врач не рекомендовал ей давать препараты, даже самые простые. Он не знал, как ее организм отреагирует на незнакомое вещество. Чтобы хоть как-то облегчить страдания Софии, выпустил серое щупальце Силы на волю, чтобы туман окутал ее тело коконом и забрал часть боли.
На фоне сознания услышал отголоски ее страданий. Услышал, но не почувствовал. Удивительно, но даже болью зверь не хотел делиться со своим носителем.
— Пять минут до стыковки! — сообщил второй пилот.
София дернулась. Посмотрела на пилота и снова замерла. Оставалось надеяться, что с Альтаром уже связались.
— Запрашивай коды безопасности. И пусть Тират готовит лазарет.
Все вокруг выглядело странным. Люди. Точнее, инопланетяне, существа. Как их корректно назвать, я не знала. Интерьеры. Хотя таковыми это тоже нельзя было назвать — просто пустые переходы, обшитые металлом или каким-то другим похожим материалом.
Мы шли долго. Потом на меня надели какую-то маску. Мужчины закрыли шлемы. Тот, что спас меня от змея, отдал свою куртку. Сам остался в чем-то напоминающем нательное белье и мотоциклетную черепаху. Я бы сказала, что это выглядело очень впечатляюще, если бы не ситуация.
Уже через пять минут мы шли по какой-то трубе. Потом долго летели. И снова шли по трубе. Полет я не помнила. Только вздрагивала от каждого громкого звука, громкой речи или резких движений команды. Казалось, что каждый из присутствующих в любую минуту может превратиться в рептилию и напасть. Пыталась себя успокоить тем, что никто из присутствующих на змей похож не был. Насколько я могла судить, все они были одной расы. И похожи на людей. Ну, больше напоминали на людей, чем те, что с хвостами и крыльями.
Они были намного крупнее нас. Выше, шире в плечах, все, как один, с узкими талиями, длинными ногами, кожей с легким оттенком то ли серого, то ли синего. Повернула голову, чтобы рассмотреть своего спасителя.
Маркус не был красавцем, но чувствовалась порода. Тяжелый подбородок, злые темные глаза, едва заметная горбинка на носу, плотные губы. Темные волосы зачесаны назад. Спина ровная. Одна рука на прозрачной панели, вторая порхает где-то в воздухе. Я так и не поняла, что он делал.
Летели мы долго. Мои внутренние часы говорили, что около часа. А может, даже больше. Я пыталась сосредоточиться на новом опыте. Не каждый же день приходится летать в космосе. Но ничего не получалось. Ощущения полета не было.
Оказалось, что в настоящем космическом корабле нет окон, зато есть гравитация и перегрузки. С перегрузками помогало справиться кресло — давление на грудь быстро ослабло, появилось ощущение легкой растерянности. А потом дискомфорт пропал. Как будто в голове что-то выключили. Судно остановилось, мы снова куда-то пошли.
С одной стороны, я надеялась, что сейчас мы приземлимся на какую-нибудь планету. А лучше на Землю. Что со мной им делать? Проще просто вернуть домой. Я даже пробовала прикинуть, как буду возвращаться домой, если меня выбросят где-нибудь в пустыне или джунглях. Но нет. Оказалось, мы прилетели на другой корабль.
Он оказался большим, светлым, оживленным. Маркус шел ровно на два шага впереди, не торопился. Подстраивался под мой хромой темп, что очень радовало. Не приходилось, превозмогая боль, мчаться непонятно куда. Остальные шли сзади, тоже никуда не торопились.
— Pall! — отдал команду спаситель.
Я снова дернулась. Мужчина смерил меня тяжелым взглядом, поморщился, ничего не сказал. Остальные молча разошлись по своим делам. Зато вместо них появилось высокое худое существо в белом комбинезоне с синей кожей и такими же волосами.
— Что со мной, …лять, происходит?
Из глаз снова потекли слезы. Существа испугались. Мне так показалось. Спаситель попытался схватить меня. Видимо, чтобы взять на руки. Но движение было таким хищным, что я отпрыгнула в сторону, как будто снова встретилась со змеем. Хорошо, орать не стала. Нога снова дала о себе знать.
Маркус понял, что сделал что-то не так. Поднял руки ладонями вверх. Показал
подбородком на синего и сказал:
— Tirat.
Видимо, это было имя. Синий кивнул и жестом показал идти за ним. Я еще несколько секунд думала. Маркус повторил жест Тирата. Я напомнила себе, что выбора нет, и сделала шаг вперед. Синий быстро шел первым. Кажется, длинные конечности просто не позволяли ему замедлиться. Когда он видел, что мы с Маркусом сильно отставали, останавливался, виновато тупил глаза в пол и ждал. Потом снова вырывался вперед. Когда мы вошли в медицинский отсек, я окончательно выбилась из сил.
О том, что мы находимся именно в больнице, говорили стерильность, смотровая кушетка. Только она не стояла на ножках, а парила в метре над полом. Кажется, на такой кушетке меня перемещали по борделю.
Синий сделал несколько движений руками. Кушетка опустилась ниже, чтобы можно было сесть. Я бы с удовольствием легла. Но пока инстинкт самосохранения требовал быть настороже. Маркус кивнул. Я села. Убедила себя в том, что пока это безопасно. Тират, тем временем, достал из кармана маленький черный кружок и показал, что нужно засунуть его в ухо.
Несколько секунд недоверчиво крутила шарик в руке. И снова напомнила себе, что как бы положение безвыходное. А они... Они, по крайней мере, пока на меня не нападали. Осторожно вставила в ухо шарик. Появилось чувство глухоты.
— Если вы меня понимаете, кивните, — раздался в голове приятный мужской
баритон.
— Понимаю, — ответила и кивнула, не веря, что такое возможно.
— Переводчик работает в одну сторону. Я вас не понимаю. Пока отвечайте на вопросы кивком, — попросил инопланетянин.
— Да. — снова кивнула и посмотрела на Маркуса.
Тот стоял в метре от меня. Внимательно наблюдал и молчал.
— Я врач, — кивнула. — Вам нужна помощь, — снова кивнула.
Помощь мне была очень нужна.
— Вы знаете, где находитесь? — спросил Маркус и получил косой взгляд от врача.
Я помотала головой.
— Ты связался с Альтаром? — спросил инопланетянин врача.
— Да. Он приказал погрузить землянку в целебный сон с программой языкового обучения.
Маркус кивнул. Посмотрел на меня. От этого взгляда хотелось плотнее закутаться в куртку. А лучше забиться куда-нибудь в угол.
— Не бойся.
Это «не бойся» прозвучало как угроза. От мужчины ко мне потянулось серое, едва заметное щупальце. Врач его не заметил. А вот Маркус видел, как серая дымка осторожно скользит по полу, поднимается вверх, осторожно касается босой ноги. По телу медленно начало разливаться тепло. Нога, кажется, стала болеть меньше, ребра почти не ныли. Веки налились свинцовой тяжестью, и я начала заваливаться на бок.
Упасть не дали теплые руки. Почувствовала, как ноги положили на кушетку. Голова коснулась чего-то мягкого. Вдали раздавались голоса. Я их слышала, но уже не осознавала.
— Сколько ей нужно времени?
— Не знаю. Зависит от повреждений. Альтар дал параметры языковой загрузки для нее. Остальные обучающие параметры вводить запретил.
— Сообщи, когда она проснется.
— Есть.
— Как остальные?
— В пределах нормы. Выведу из сна через два часа. Вас позвать?
— Нет. Михат тебе поможет.
— Есть.
Голоса затихли. Тело окутало что-то теплое. Словно тяжелая перина. Звуки исчезли. Только перед глазами мелькали чужие символы, слова, предметы. Пальцы иногда покалывало. По телу разливалось удивительное спокойствие.
Закрылся в своей каюте. Нужно было связаться с домом, рассказать о произошедшем. Новость о землянке касалась не только меня, но и всего Ниракара. Наследник прощен, у него снова появился шанс на Звездный брак. И снова не на тот, на который он рассчитывал.
Вспомнил женщину. Светлые волосы, как перья у птенцов ирлингов, большие зеленые глаза, по-детски испуганное лицо. Она была объективно красива. Смелая. Боец. Не каждая будет пытаться защищаться от нага. Не каждая, осознавая безысходность, пойдет вместе с каранитом. Ею определенно можно было восхищаться. Сила это чувствовала, ласковым котом терлась о ребра. А я нет. Яни чего не чувствовал. Ни своих эмоций, ни ее, ни чувств собственного зверя. Даже сексуального желания, глядя на землянку, я не испытывал.
Чтобы хоть что-то сделать, набрал Альтара. Симаниец, по крайней мере, знал, как ее адаптировать к новой реальности.
Я проснулась так же неожиданно, как и уснула. Только в этот раз рядом оказался тот самый синий доктор. А рядом с ним стояло точно такое же синее существо в виде голограммы.
— Вы меня слышите? — спросила объемная картинка.
Я несколько минут не могла прийти в себя. Не понимала, что из происходящего
реальность, а что просто сон.
— София, — повторило изображение, — вы меня слышите?
В этот раз кивнула. Вспомнив, что в прошлый раз разговаривать на местном языке не получалось.
— Скажите, как вы себя чувствуете?
— Не знаю.
Слова на нужном языке полились сами собой. Как будто я всегда знала этот язык, с самого детства, просто в какой-то момент забыла о его существовании.
— Головная боль? Мышечная боль?
— Нет. Кажется, нет. Кто вы?
— Мое имя Альтар. — сообщила голограмма.
— Вы... Вы мультик?
— Я врач, — совершенно серьезно сообщило существо. — Вы видите мое изображение в режиме реального присутствия. К сожалению, у меня не было ни единого шанса успеть прибыть к вашему пробуждению. Поэтому его Высочество дал мне канал личного доступа.
— Его Высочество?
— Принц Маркус, — кивнул собеседник.
— Оу, — удивилась я.
Доктор Тират все это время молча снимал с экрана какие-то показания и на меня не обращал никакого внимания.
— Готовы сесть?
— Доктор Тират соберет данные о вашем состоянии. Потом можно будет переложить вас в более удобную кровать. Через сутки можно будет перейти в каюту.
— Почему я с вами разговариваю?
— Не понял вопрос.
— Когда я заснула, я не могла ни с кем разговаривать. Я не знаю этой речи.
— Ах, это, — махнул рукой мультик, как будто выучить за несколько часов во сне целый язык — это плевое дело. — Облегченная языковая программа. Мы научились загружать напрямую в мозг лингвистическую информацию и базовые обучающие программы. Вы сейчас знаете три языка. Общий — им владеют все системы, язык Ниракара — корабль движется именно туда, поэтому я решил, что он будет нелишним, и симанийский — на нем мы сейчас и разговариваем.
Все это звучало не менее невероятно, чем все то, что со мной уже произошло.
— Вы помните, как здесь оказались?
— Если только вы расскажете, где я нахожусь.
Кивнула и хотела подняться. Но вместо этого спинка кровати начала подниматься, приводя меня в вертикальное положение.
Я находилась на чем-то типа боевого корабля под названием «Лирита». Капитаном этого судна и был тот самый принц и, по совместительству, мой спаситель.
— Вы помните, как сюда попали?
Кивнула — помнила. Но вообще предпочла бы забыть, представить, что это дурной сон, и проснуться дома. Пусть даже и в постели с бывшим мужем-ублюдком.
— Когда я смогу вернуться домой?
Виртуальный доктор поджал синие губы, опустил глаза в пол и тихо сказал:
— Никогда.
— Никогда?!
— Ваше возвращение на родную планету невозможно.
Разочарование камнем грохнулось в желудок и свело его больным спазмом.
Никогда. Никогда. И что мне делать?
— Что со мной будет дальше?
Голос стал неприятно скрипучим. Так случалось всегда, когда я нервничала и не знала, что делать.
— Не переживайте. Мы о вас позаботимся, — врач попытался проявить то ли
понимание, то ли сочувствие.
— Вы уверены, что я не смогу вернуться? Это же так просто с вашими технологиями.
— Боюсь, все не так просто.
Меня перевели в небольшую каюту. Тират сказал, что это временно, пока кто-то не подготовит помещение лучше. На военном корабле на присутствие нежных дам не рассчитывали. А нас казалось четверо, если верить врачу.
Я особо и не расстроилась. Радовалась уже тому, что не придется жить в помещении с посторонними. Села на узкую кровать и посмотрела на безликую стену. Несколько минут пыталась осознать реальность произошедшего. Жесткий матрас, прохладный кондиционированный воздух, узкий шкаф справа от меня. Почему-то именно шкаф дал ощущение реальности. Точнее, не шкаф, а узкий пенал для хранения вещей, которых у меня не было.
Эта мысль меня совсем расстроила. Чтобы не расплакаться, встала с кровати и подошла к панели, выполняющей одновременно роль двери в санитарную комнату и зеркала. Собственное отражение не порадовало: лицо осунулось — так всегда бывало со мной от стресса. Сквозь больничную пижаму некрасиво выпирали ключицы. Я никогда не отличалась крупным сложением, но эти цыплячьи кости почему-то особенно расстраивали.
Подняла широкую рубашку и повернулась боком. Врачи не соврали: синяки, раны, кровоподтеки — все исчезло. Провела пальцами по ребрам. Ни боли, ни неприятных ощущений. Кости были целыми. Следов от встречи с монстром не осталось. По крайней мере, физических. Снова вернулась на кровать. Прикрыла глаза и вспомнила разговор с виртуальным инопланетянином.
Из хороших новостей — я была полностью здорова. Даже гастрит, на который я годами забивала, исчез. А еще меня больше не будут волновать перхоть, кариес на восьмерке и аллергия на пыльцу проклятой березы. На этом радостные новости заканчивались.
Начинались интересные. Меня действительно похитили для работы в космическом борделе как премиальный товар для элитных клиентов. То же самое случилось и с женщинами, которых я видела на сцене. Всех освободили. Кого-то забрали на родные планеты. Три девушки и я остались под опекой его Высочества Маркуса, наследника Ниракара и чего-то еще. На одной из пересадочных планет остальных освобожденных передадут семьям. А что делать со мной, врач пока не знал. Это зависело от принца. Правда, меня заверили, что опасаться нечего, на произвол судьбы меня никто не бросит. У каранитов, мол, это не принято.
На вопрос, почему меня нельзя просто отправить домой, Альтар долго молчал. А я объясняла, что не стоит возиться с незнакомой женщиной, дома мне будет проще. И все равно я никому ничего не расскажу. А если расскажу, то кто мне поверит? Это же смешно! Космические корабли, женщины с крыльями и люди, превращающиеся в огромных змей. Да мне же никто не поверит. В лучшем случае у виска пальцем покрутят, в худшем — упекут на лечение. Оно мне надо? Для инопланетянина все это звучало неубедительно.
— София, — спокойно сказал Апьтар, — как вы объясните то, что перестали стареть?
На этом моменте я немного зависла. А врач мне начал рассказывать про генетические коды, клеточные изменения и что-то еще, что я, как врач, не могла объяснить.
— И ваши внешние изменения?
Передо мной повисло зеркало. Но никаких особых изменений я не заметила. Разве что лицо свежее, волосы здоровее.
— Косметология, — пожала плечами, — пластическая хирургия. Кератин на волосы. Молодой любовник.
— София, Земля — закрытая планета. Межгалактические правила запрещают нам возвращать людей, которые так или иначе были вырваны из Солнечной системы.
— А таких много? — С надеждой спросила я.
— В живых осталась только жена принца Асшариха. Но, предугадывая ваш следующий вопрос, нет, с ней встретиться нельзя. Его Высочество против.
— Что значит «осталась в живых»?
— Было зафиксировано еще несколько похищений женщин с вашей планеты. Они не выжили после космического перехода.
— Их тоже похитили для проституции?
— Пока мы не знаем, — честно ответил врач. — Идет расследование.
— Ясно. Но, раз девушка стала женой какого-то принца, значит ее случай отличается от моего. Что ждет меня?
На этот вопрос точного ответа не было. Но врач пообещал, что поможет с обучением, адаптацией на новом месте и сделает все, что потребуется для моего комфорта. Я ему не верила. Даже несмотря на то, что очень хотелось. И в то же время, сидя в маленькой комнатке космического корабля, понимала, что выбора у меня снова нет. Оставалось только довериться инопланетянам. Все что я могла делать — слушать, анализировать и учиться.
Раздался осторожный стук в дверь.
— Войдите! — крикнула я, не слезая с постели.
Хотя не была уверена, что меня услышали. Но меня услышали. Дверь бесшумно отъехала в сторону.
— Можно?
В дверном проеме стоял тот самый Маркус. В этот раз он был одет во что-то, похожее на мундир: китель темно-синего цвета и черные брюки. Волосы зачесаны назад. В руках поднос.
— Здравствуйте. — Растерянно произнесла я.
Из разговора с Альтаром я поняла, что передо мной стоял принц. Но вот что принц будет разносить еду по каютам, представить было сложно.
— Можно? — Еще раз мужчина.
— Пожалуйста.
Гость сделал шаг вперед. Дверь за его спиной закрылась. Темные глаза быстро осмотрели каюту. Между бровей появилась складка.
— Вас скоро переселят. В удобную комнату.
— Все в порядке, — поспешила то ли возразить, то ли оправдаться я. — Спасибо за помощь.
Мужчина коротко кивнул. Топнул ногой. Из пола «вырос» небольшой стол и пара стульев.
— Вам нужно поесть, — поставил поднос.
— Спасибо.
— У вас, скорее всего, много вопросов.
На столе появились несколько тарелок непонятно с чем. Выглядело это странно — как каша или паштет разных цветов без запаха.
— Что со мной будет дальше?
Хороший вопрос. Только несвоевременный. Или наоборот. Я не знал, что на него ответить. Я знал, что женщина в уродливой больничной пижаме станет моей женой. Я буду о ней заботиться, оберегать наше потомство, даже хранить верность. Но... Пока не мог ей этого сказать. И принять неизбежное.
Вспомнил жену Асшариха. Звездная Богиня наказывала меня за то, что я сделал с ее даром тогда. Как бы ни пытался Альтар доказать, что выбора у меня не было, я все равно не имел права так поступать. София станет моим наказанием. И я его исполню. Оставалось только сжиться с этой мыслью.
Сила такое решение одобряла. Метка больше не причиняла боли. Серое, прозрачное щупальце потянулось к босой ноге. Женщина увидела его. Но ногу не убрала.
— Не страшно? — спросил я, глядя, как Зверь осторожно обволакивает туманом маленькие женские ступни.
— Нет. Я стольким напичкана, что почти ничего не чувствую.
— Тират убрал все вещества из вашего организма. Сейчас там нет посторонних примесей. Только комплекс витаминов, минералов и чего-то еще, чтобы восполнить дефицит. Альтар предположил, что вы плохо питались.
София неопределенно кивнула и посмотрела на тарелки. Их содержимое выглядело так себе. Цветная каша без цвета и запаха. Но давать женщине что-то приличное Альтар пока запретил. Симанианец не был уверен, что ее организм сможет справиться с привычной нам едой.
— Выглядит плохо. Но это питательно, — прокомментировал интерес женщины к еде и морально приготовился выслушать первую порцию недовольства.
К счастью, она была сегодня не первой, кто был недоволен столом. Правда, если бы рии увидели у себя на тарелках космические пайки, я бы услышал не только недовольные возгласы в адрес повара.
Женщина скандалить не стала. Слезла с кровати, села на стул. Щупальца рассыпались в воздухе и вернулись ко мне. Зверь был доволен, почти счастлив. Я тоже сел на стул, чтобы было удобно разговаривать. Мне хотелось уйти. Но Зверю эта мысль не нравилась. И так уходить было бы невежливо.
— Вы не ответили на мой вопрос, — напомнила София, беря в руки ложку.
Мужчина молчал. Я осторожно попробовала что-то похожее на мясной паштет.
Больше это напоминало детское питание из банки — без соли, перца и специй.
Лучше, чем сидеть голодной или искать пропитание на космических помойках.
— Я не могу вам сказать, что будет дальше, — ответил мужчина. — Честно говоря, ваше появление стало сюрпризом.
Кивнула. Это было честно. Я любила, когда все так. Но все же хотелось хоть чуточку определенности. Хотя бы на ближайшее время.
— Сейчас мы летим на Фатари, — продолжил инопланетянин. — Альтар вам
сообщил, что с вами мы освободили еще несколько пленниц?
— Да.
— На Фатари мы передадим их семьям. Корабль пополнит запасы, команда отдохнет, и мы вернемся на Ниракар.
— Я не знаю, что такое Ниракар.
— Планета. Родная планета каранитов. Там вы будете жить. По крайней мере, первое время. Пока не освоитесь.
Кивнула. Оценить перспективность плана для себя я пока не могла. Звучало неплохо. Главное, чтобы там не было подводных камней в виде змей и борделей.
— Через несколько дней повар начнет постепенно знакомить вас с новыми продуктами. Тират будет отслеживать реакции. — кивнула.
Все звучало разумно. Я бы и сама так поступила, если бы не была так растеряна. Появилась маленькая надежда, что все будет в порядке.
— Спасибо.
— Вам не за что меня благодарить.
— Вообще-то, есть. Вы мне жизнь спасли, — оторвала взгляд от тарелки.
Инопланетянин удивленно приподнял брови и коротко кивнул. Я на секунду залюбовалась темными глазами. Показалось, что они переливаются яркими искрами. Как будто крошки серебристого глиттера переливались в искусственном освещении.
— Мой помощник подберет вам одежду. И заберет тарелки, — он быстро сменил тему. — И обувь.
— Спасибо.
— Не торопитесь. — кивнул на тарелку. — Мне пора.
— Хорошего дня. — попрощалась я.
— Сейчас ночь, — сообщил инопланетянин.
— Доброй ночи.
— Доброй, — ответил мужчина и через секунду исчез за дверью, оставив меня наедине с тарелками, ночью и своими мыслями.
Хотя единственная разумная мысль, которая меня посетила — надо узнать, сколько в местных сутках часов. Есть ли здесь вообще понятие суток. И неплохо было бы лечь спать, чтобы хоть как-то влиться в местный график. Спать не хотелось. Есть тоже. Но я упорно продолжала ковырять серый паштет в маленькой белой тарелке.
Затеряться в космосе оказалось сложнее, чем Халифа предполагала. Каранит и его прихвостни успели заблокировать почти все контрабандные пути. Лингаму пришлось вести корабль через астероидный пояс Париса, чтобы попасть в систему Варатаха. Эта территория не попадала под юрисдикцию Ниракара. Халифа надеялась, что там у них будет несколько дней, чтобы перевести дыхание, закупить провизию и потом вернуться в родную систему. Но, существовало одно серьезное «но»: жумов в Варатархе не любили. Особенно после того, как сорок лет назад черные скауты начали воровать самок для рабских рынков.
— Отсидимся в гостинице на окраине Тахани, — Лингам ткнул пальцем в серый огрызок на карте. — Там мы никого не заинтересуем. Яй решит вопросы с продовольствием и обслужит корабль. Это корыто не было предназначено для таких путешествий.
— Что это за дыра? — поморщилась жума, глядя на то, что Лингам называл гостиницей.
— Единственное место, где к нам не будет вопросов.
Скаут предусмотрительно не сказал, что эту самую гостиницу предпочитали беглые преступники из ближайших галактик. Хозяин дома брал огромные деньги за каморку с полуразвалившейся мебелью, но зато гарантировал полную конфиденциальность и неприкосновенность на своей территории.
Лингам несколько раз прибегал к услугам старика, когда нужно было спрятаться от патрулей, или если просто застревал на территории Варатаха с поломками.
— Там есть связь?
— Там нет каранитов. Связь будет дома, — проворчал Яй. — Будем наслаждаться тишиной, пока от нас не потребовали вернуть деньги за рабынь.
Жума смерила врача недовольным взглядом и ничего не сказала. Он был прав. Деньги за неоказанные услуги с них обязательно потребуют. И их придется вернуть в полном объеме. А может, даже с компенсацией за моральные страдания. Халифа выдохнула и снова закурила.
— Свяжись с Даяном. Пусть подготовит бумаги на возврат средств, — приказала она Лингаму. — И заодно узнает, как дела на Орсе.
Скаут молча кивнул. Яй тяжелой походкой пошел прочь с командного мостика. После случившегося он всерьез подумывал уволиться и вернуться в родную систему.
Нагу повезло. На угнанном корабле он сумел затеряться и добрался до Мардарана, первой более или менее цивилизованной планеты в этом регионе. Здесь он планировал перевести дух, связаться с домом и узнать новости с Остры.
Космическое корыто, которое наг угнал со стоянки Ириды, не было укомплектовано полноценными средствами связи, только базовой системой коммуникаций. Так контрабандисты пытались минимизировать шансы встретиться с космическими патрулями — меньше аппаратуры, сложнее отследить. Поэтому на планету наг выполз не зная, что происходило на Остре.
Правосудия Сыбки не боялся. Бордели Халифы оставались легальными, а торги проводились инкогнито. Доказать караниту ничего не удастся. Да и ненависть принца Асшариха к наследнику Ниракара давала дополнительную уверенность, что наг останется безнаказанным. Шая дома Вирса тоже должна была благоразумно помалкивать о его присутствии на торгах — ее отец был слишком много должен Сыбки, чтобы рисковать.
На всякий случай, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, наг приземлился в местечковом космопорте, где, кроме полетных кодов, операторов ничего не интересовало. Даже идентификационный браслет никто не спросил. Сыбки без труда прошел контроль и уже через час был в центре города. Нужно было купить нормальную одежду, связаться с домом и выяснить подробности облавы на Ириду.
Точнее, подробности самой облавы его интересовали мало. Единственная, кого хотел найти наг — землянка. Конечно, стоило сразу связаться с Халифой, предъявить ей претензии. Но пока наг не был уверен, что жуме удалось сбежать.
Общение с землянкой оставило странное послевкусие. Сила тихонько дремала в груди, а меня впервые за долгие месяцы отпустили злость, тревога и чувство вины. Я шел в свой кабинет, когда в голове появился голос второго помощника:
«
— Иду.
На командном мостике уже светилась недовольная физиономия одного из командиров. Несложно было догадаться, что жуму они упустили.
— Докладывай.
— Есть! Корабль прошел через пояс Париса. Предположительно, Халифа и ее скаут на одной из планет Варатаха. Где конкретно — выяснить не удалось. Мы их потеряли в поясе.
Хотелось спросить у командира, какая бездна их вообще заставила лезть в этот астероидный пояс, но сдержался. Судя по тому, что Катис не бился в истерике и не запрашивал эвакуацию, группа не пострадала.
— Состояние группы?
— Без потерь.
— Корабли?
— Без повреждений! — отчитался Катис. — Делать запрос на высадку?
— Нет. Возвращайтесь на базу.
— Есть!
Командир отключился, а я поймал на себе озадаченный взгляд команды. Ловить Халифу в Варатахе было бесполезно. За то время, пока мы получим доступ и прочешем планету, жума успеет улететь. Усугубляло ситуацию то, что эта система не была под юрисдикцией империи. Нужно было действовать по-другому.
— Паби!
Худой каранит лениво повернулся в кресле. Он был руководителем поисковой группы, хотя свои почтенные годы и выглядел как подросток. Да и вел себя зачастую так же. И только когда дело касалось поисков, я вспоминал, на каком основании этот недоносок занимал свое кресло.
— На тебе Халифа. Я хочу знать об этой крылатой твари все: бордели, дома, счета, родственники, любовники, дети.
Паби ничего не ответил. Кивнул. Бесцветные глаза загорелись нездоровым азартом. В такие моменты казалось, что Паби исчезал из реального мира и начинал играть в любимую игру.
— Бокра, — потеряв Паби, обратился к связному, — попроси Чидари найти одежду для Софии.
— Софии? — Не понял офицер.
— Для землянки. — Пояснил я. — Она не может все время ходить в больничной пижаме.
— Есть!
— Я буду у себя.
— Есть!
Ночь прошла беспокойно: то не могла уснуть, то погружалась в тревожную дрему. Тогда мне снились кошмары. Сначала я бежала от бывшего мужа. Он гнался за мной, размахивая ножом и металлической цепью. Я бежала в сторону странного леса — казалось, там, за могучими стволами, ждет спасение. Гнала изо всех сил, потом оборачивалась — некогда любящий муж продолжал бежать за мной. Глаза благоверного светились черным светом. За спиной появились крылья, изо рта — лента змеиного языка. В какой-то момент страх перерастал в панику, и я просыпалась.
Просыпалась с чувством одновременно облегчения, что это был всего лишь сон, и разочарования. Я все также находилась в малюсенькой комнате космического корабля. Хорошо, что без змей. В итоге к утру я смотрела на свое бледное лицо, запавшие щеки и синяки под глазами. Одним словом, красавица. В таком вот растрепанном и растерянном состоянии меня и застал синий доктор. Дверь в комнату тихонько отъехала, мужчина осторожно заглянул внутрь и поморщился. Ну, что сказать? Сама знаю, не принцесса.
— Вам плохо?
Голос врача прозвучал испуганно. Или мне просто показалось?
— Нет, — покачала головой, — джетлаг.
— Не понимаю, — ответил врач.
— У нас разные часовые пояса. Я еще не привыкла.
— А! Это действительно так. Наше время отличается от того, к которому вы привыкли. Но не переживайте. Человеческий организм удивительно быстро адаптируется, если ему помочь. Климат, состав воздуха, нагрузки. Я бы с радостью вас изучил. Но доктор Альтар категорически запретил это делать.
Удивленные брови сами полезли наверх. Спасибо Мультику за то, что не отправил меня на опыты. Не так, совсем не так я себе представляла свою новую жизнь.
— Почему вы синий?
Решила сменить тему. Чтобы почувствовать себя уверенней, сложила руки на груди и посмотрела врачу прямо в глаза. Такое поведение его не смутило. Может, даже порадовало. Доктор Тират улыбнулся.
— Особенность моей расы, синий пигмент. Мы рождаемся почти такого же цвета, как и люди, — он ткнул пальцем в мою руку. — Есть только оттенок. Но на третий день жизни организм начинает выделять защитный пигмент. За несколько дней кожа младенцев становится светло-голубой. С возрастом цвет меняется. Чем старше мы становимся, тем насыщенней оттенок.
— И от чего защищает пигмент?
— От излучения звезды-спутника. Похоже на ваше солнце, только немного отличается. Если вам будет интересно, расскажу об этом позже.
— Спасибо. Мне пока все интересно. Вы зачем пришли?
— Нужно проверить ваше состояние — сердцебиение, кровь, работу систем. Вчера вам вживили программу языковой адаптации. Нужно проследить, чтобы мозг корректно воспринимал ее.
Звучало странно, но разумно. К счастью, я не знала о побочных эффектах внедрения подобных программ в мозг, поэтому не успела себя накрутить.
— Проверять прямо здесь будете? — Недоверчиво посмотрела на пустые руки врача.
Он проследил за моим взглядом и снова улыбнулся.
— Нет, конечно, нет. Оборудование в медицинском блоке, катать его по кораблю неудобно. Пойдемте?
Идти пришлось недолго. Комнатка, которую мне выделили, находилась всего в пятидесяти метрах от медицинского отделения. В следующий раз можно будет не ждать сопровождения, а идти самой, если возможно, если мне вообще можно выходить из комнаты. Хотя взаперти меня, кажется, никто не держал. Но проверить это я вчера не додумалась.
— Я попрошу его Высочество вас оставить в этой комнате, — голос врача звучал так, как будто он извинялся. — Она маленькая. Но если понадобится помощь, я смогу вовремя ее оказать, пока доктор Альтар не прибыл на корабль.
— Доктор Альтар прилетит сюда? — эта новость почему-то меня удивила.
— Его Высочество настоял. Проходите, София.
Тират показал на центр светящегося круга. Я с недоверием посмотрела на врача. Подобные вещи должны были приводить меня в восторг или хотя бы вызывать профессиональный интерес. Но пока вызывали только опасения. Симанианец, видимо, меня понял.
— Вы же тоже врач? — спросил он.
— Откуда вы знаете?
— Нашел пометку в записях скаута.
— Это тот, кто меня похитил?
— Да, — кивнул врач. — Кажется, какое-то время за вами наблюдали.
— Этот круг работает как сканер, — мужчина быстро сменил тему, — по принципу волнового потока.
— Я не знаю этого принципа.
— Это похоже на звук, только сложнее, — к счастью, врач мне попался хоть и странный, но терпеливый. — Волны проходят сквозь тело и передают данные на монитор.
Я посмотрела на прозрачный экран, висящий над полом. Только сейчас поняла, что это было похоже на проекцию или голограмму. Без стекла, пластика и металла — как в сериалах про космос, только круче.
— А датчики на полу считывают физиологические данные: дыхание, сердцебиение, волновую работу мозга. Хотите посмотреть?
Постепенно любопытство начало шевелиться в груди. Я не могла себе представить, как один круг мог выдать столько информации.
— Смелее, — подбадривал инопланетянин. — Для вас это совершенно безопасно.
С доверием у меня сейчас были большие проблемы. Но любопытство заставило сделать шаг вперед. Стоило занять нужную позицию, как круг на полу стал ярче.
— Не двигайтесь, София. Вы ничего не почувствуете.
Инопланетянин ткнул длинным пальцем в экран. По босым ногам пробежал холодок. Через несколько секунд на прозрачном экране появилось мое изображение. Голова, тело, все внутренние органы. Вены, паутинки нервной системы пронизывали все тело, мозг светился мягким светом, а по бокам от изображения бежали цветные строчки. Какие-то данные я могла разобрать — например, расшифровать гормональный профиль или биохимию крови. Другие показатели были для меня новыми и непонятными.
— Вижу, вам нравится? — спросил доктор.
Он стоял ко мне спиной, и я не видела выражения лица врача. Но была уверена, что он улыбается.
— Это удивительно.
— Технологии...
Врач хотел еще что-то сказать, но не успел. Экраны резко потухли, круг погас, меня накрыл серый туман, в помещение со сверкающими глазами ворвался его Высочество Маркус.
Утром я должен был зайти к Софии, отвести ее на осмотр к Тирату и накормить. А заодно узнать, как обстоят дела с одеждой и новой спальней для девушки. Несмотря на то, что ничего к этой женщине я не чувствовал, заботиться о комфорте землянки был обязан. Хоть пока и не совсем понимал, как этот комфорт ей обеспечить.
И дело было не в спальне и не в одежде. Я не понимал, что она чувствует, находясь здесь. Страх, тоску, шок, растерянность? Возможно, все сразу. Возможно, ничего из вышеперечисленного. Зверь меня к эмоциям Софии не подпускал. И тщательно контролировал, чтобы я ничего к женщине не чувствовал. Я это понял не сразу, только несколько часов назад, когда вспомнил ужин с Софией.
Я сидел в командном кресле, когда воображение нарисовало образ землянки: босые стопы, торчащие ключицы, растрепанные волосы, изумрудные глаза. Такого чистого зеленого цвета радужки я давно не встречал. Внутри шевельнулось что-то, похожее на восхищение. Но сразу исчезло. Чувство было достаточно сильным, чтобы его уловить. Но настолько быстро исчезло, что могло остаться незамеченным. Нужно было обсудить этот эпизод с Альтаром. Но сделать это решил уже после встречи с землянкой.
Командный мостик покинул ровно в девять. А в девять пятнадцать, вместо того, чтобы оказаться в комнате землянки, уже сидел в общей комнате отдыха и выслушивал жалобы благородных рий на судьбу.
— Ваше Высочество! Это невыносимо! — почти плакала рия Тирами. — Вы же видите, в каком мы положении!
Еще две спасенные кивком поддержали подругу по несчастной судьбе.
— Что случилось?
Савсан, которого приставили к спасенным, озадаченно молчал и отводил глаза в сторону.
— Вы нас спасли. Мы благодарны! Правда, благодарны! Но мы рии! Мы привыкли к другим условиям! У нас нет нормальной одежды, нет помощников, нет косметики, даже нормальной еды нет! Как нам пережить это путешествие?
В этот момент я понял, почему Майян отказался взять на борт караниток, и восхитился тем, как изящно родственник скинул на меня эти проблемы. Полагаю, дракон руководствовался теми же мотивами, что и Майян. А вот я расслабился, идиот. Надо было запрашивать для них отдельный шаттл и отправлять с сопровождением.
— Нам нужно срочно обновить гардероб! Мы не можем ходить в этом!
Одна из караниток показала на подругу. Только сейчас понял, что все три рии сидели в платьях. Во вполне приличных гражданских платьях. Прямые, без лишних украшений, как любят рии Ниракара, но вполне симпатичных.
— А эти платья откуда? — спросил я, понимая, что подобных вещей на корабельных складах быть не должно.
— Бики и Матира поделились гардеробом, — пояснил Савсан. — И Мирата отдала несколько вещей. Этого должно хватить до Фатари.
— Этого?! — Возмутилась рия Тирами.
Если бы рии Ниракара умели принимать боевую форму также легко, как и самцы, от корабля бы осталось одно название. Рии до глубины души были возмущены тем, что я не разделяю их болей. Я начинал злиться.
— Мы выглядим как нищие! — возмутилась рия, имени которой я не знал.
Но она была удивительно похожа на Ланту. Не внешностью — повадками. Она так же облизывала губы, складывала руки на коленях, держала спину. Пришлось мотнуть головой, чтобы сбросить неприятные ассоциации.
— Лучше выглядеть несколько дней как нищие, чем всю жизнь провести в роли сексуальной игрушки, — не сдержался. — Если у вас все, Савсан проводит в комнаты.
— В комнаты?! — снова возмутилась Тирами. — Это не комнаты! Это кладовки! У нас прислуга живет в лучших условиях!
— Я очень рад за вашу прислугу, рия. А теперь, будьте любезны, вернитесь в комнаты! Обед вам принесут!
Наверно, мне хотели сказать что-то еще. Но не успели. Внутри заворочался зверь. Сначала он сжался, как будто пытался прислушаться к чему-то, а потом из груди вырвался серый туман. Кожа моментально покрылась броней. Ноги сами побежали куда-то. Тело работало так быстро, что я не успевал отслеживать маршрут. Через минуту я уже был в медицинском отсеке. Тират растерянно смотрел на потухшие экраны. София стояла в центре анализатора, окутанная плотным серым дымом и смотрела на меня.
— Это нормально? — спросила девушка у врача.
— Не уверен, — ответил Тират — Ваше Высочество? У нас все в порядке?
— Ваше Высочество! — еще раз позвал Тират принца.
Мужчина несколько раз моргнул. Туман вокруг меня как будто стал плотнее. Или это просто иллюзия? По коже побежали мурашки, закололо сначала пальцы ног, потом «иголки» побежали вверх по ногам к животу, перепрыгнули на руки и медленно начали подниматься выше.
— Не двигайся, — то ли приказал, то ли попросил принц.
Я решила не спорить. Сама серая дымка страха не вызывала. Даже наоборот, я была уверена, что ничего плохого она не сделает. А вот сомнения в глазах принца и врача пугали.
— Что происходит? — еще раз поинтересовалась я.
— Я не знаю, — беспомощно посмотрел на потухший экран врач.
Тират попытался оживить один из приборов, но экран снова погас.
— Он пытается вас защитить, — пояснил инопланетянин, кивая на туман.
— От чего?
Принц посмотрел на врача. Тот, кажется, побледнел, если такое понятие применимо к этой расе. Принц выпрямился, заложил руки за спину, приподнял подбородок. Без пугающих доспехов, в обычной одежде, он даже был похож на мужчину. Красивого экзотического мужчину.
Туман перестал колоться, стал чуть теплее. Мышцы спины и шеи расслабились. Напряжение исчезло. И я на миг потеряла нить событий.
— Я ничего такого не делал. Базовая проверка. Мне нужно было снять показания, — оправдывался врач, с опаской поглядывая в мою сторону.
— Рассказывай, — коротко приказал принц.
— Мы пришли. София стала в круг.
— Рия София, — поправил врача Маркус.
К сожалению, что такое «рия», я не знала. В переводчике такого слова не было. По контексту догадалась, что это что-то типа «мисс», «пани» или как-то так. Но уверенности в догадке не было.
— Рия София встала в круг — исправился врач. — Я запустил анализатор. Все
было нормально. Все данные в пределах нормы. Переводчик полностью прижился. Физическое восстановление полностью завершено. Остались следы нервного истощения. Ускорить восстановление я не могу. Это может навредить землянке.
— Ты что-то пытался ей давать? Лекарство?
— Нет.
— Программы? Дополнительное обучение?
— Нет! Ни в коем случае. Доктор Альтар запретил проводить без него любые манипуляции с мозгом землянки.
Мне показалось, что врач стал чуть ниже ростом. Или принц выше? Что было реальностью, а что плодом моего воображения, я еще не понимала. Точнее, все вокруг казалось воображаемым. Не настоящим. Кроме тумана. Вот его существование мозг под вопрос не ставил.
А еще меня напугали «манипуляции с мозгом землянки». Не хотелось бы, чтобы с ним что-то делали. Сразу представила сцену из фильма, где пациенту вскрыли череп. Вот только зачем, не помнила.
— Что ты делал, когда я появился? — отвлек от воспоминаний голос принца.
— Собирался передать данные доктору Альтару.
После этих слов туман колыхнулся. Принц, будто почувствовав это движение, повернулся.
— Ясно, — кивнул мужчина.
А потом он прикрыл глаза. Туман качнулся в его сторону, несколько щупалец пропало в груди инопланетянина. Но основная масса дымки осталась вокруг меня. Мужчина сделал еще одну попытку. Но снова ничего не получилось.
— Свяжись с Альтаром, — приказал принц Тирату.
Врач закивал и побежал куда-то вглубь помещения. Принц подошел ближе к кругу. Туман снова вырвался из его груди и присоединился к кокону. Маркусу это явно не понравилось, но он ничего не сказал. Только в глазах мелькнуло недовольство.
— Он не причинит вреда, — пообещал мужчина.
Туман шелохнулся, но к своему хозяину вернуться не спешил.
— И я тоже, — зачем-то уточнил принц. — Обещаю.
— Зачем он так делает? — посмотрела на туман.
— Защищает. Он выбрал вас. И всегда будет защищать. Это генетическая особенность каранитов и их силы.
Принц сделал еще несколько шагов. Теперь между нами была только призрачная перегородка из тумана. Сердце как будто ожило. Ускорилось. Тоже захотелось сделать шаг к принцу. Только благодаря прозрачному кокону осталась на месте.
— На Земле иначе понимают генетику.
— Да, — кивнул мужчина, — я знаю. Вы изучаете только свой вид.
— Вы можете его убрать? Это же ваш туман? Я права?
— Не могу. К сожалению, он отказывается подчиняться, — мужчина выдохнул.
Выдохнул так эротично, что я сама от себя обалдела. В груди защекотало, живот стянуло спазмом. Мужчина судорожно сглотнул слюну.
— А зачем вызывать доктора Альтара? — чтобы сменить тему, спросила я.
— Он разбирается в поведении... Зверя.
— Но он же ваш.
— Мы поругались, если можно так выразиться.
София стояла в плотном коконе. Она волновалась — я видел это по мимике, дрожащим пальцам, расширенным зрачкам. Попробовал почувствовать ее. Зверь среагировал моментально. Полог стал плотнее, появились темные вкрапления. Разрывать связь собственной силы с девушкой не рискнул. Оставалось надеяться, что удастся уговорить Зверя оставить Софию, и Тирату не придется лечить нервный срыв землянки.
— Он разумен? — спросила девушка.
— Вполне. — ответил голос Альтара.
Изображение друга появилось рядом с Софией. Слишком близко. Но Зверь на его появление никак не отреагировал.
— Доброе утро, София, — поздоровался с девушкой Альтар— Ваше Высочество.
Врач изобразил формальный поклон. Я кивнул в ответ.
— Как вы себя чувствуете?
— Хорошо, — ответила девушка.
— Попросите Зверя его Высочества вас отпустить?
— Попросить? — переспросила София.
Я и сам был удивлен такой просьбе. Сила никому не подчинялась. Даже приказы своего хозяина игнорировала. Но Альтар настаивал.
— Конечно. Вы же сами сказали, что Зверь разумен.
Попроси, детка, туман рассеяться. Предложение мультика прозвучало как просьба психиатра посторожить воображаемых пауков душевнобольного. Не помню, в какой умной книжке прочитала эту историю, но сейчас я себя чувствовала именно этим пациентом с пауками. А врач продолжал настаивать:
— Смелее, София.
Его Высочество инопланетянин скептически смотрел на врача. Тират искоса наблюдал за происходящим и что-то фиксировал на тонкой пластине.
— Отпусти меня, пожалуйста.
Собственный голос звучал, как у чахоточной девицы 19 века — из него пропала
сила, уверенность, наглость. Самой от себя стало тошно. А туман вместо того,
чтобы исчезнуть, прижался плотнее к рукам.
— Вы расстроены? — догадался принц.
— Нет, что вы! — разозлилась я. — Меня просто выкрали из родного мира, продали, избили, хотели изнасиловать, а потом я почти умерла от инфекции. Есть ли хоть одна причина для расстройства?
— Инфекции, истощения, внутреннего кровотечения и травмы переднего отдела мозга, — дополнил историю болезни Тират. — Еще у вас проблемы с желудком были. Но это не связано с похищением.
Все замолчали. Принц снова стал выше. Теперь я уже была уверена, что размер он меняет в зависимости от настроения.
— Отпусти меня, пожалуйста, — снова обратилась к туману. — Я хочу вернуться в комнату!
Прозвучало уже не так жалко, как несколько минут назад. Туман нехотя отступил. Серые щупальца медленно вернулись к своему хозяину. Принц глубоко вздохнул и вернулся к нормальным размерам. Интересно, за счет чего у них происходят эти трансформации. Никогда не думала, что кости, мышцы и другие ткани организма могут так быстро меняться. Правда, и тумана с собственным характером я тоже никогда не видела.
— Прекрасно, — ожил мультик. — София, Тират проводит вас в комнату. На несколько дней я помещу вас в карантин. Для команды вы полностью безопасны. Но мы пока не можем с уверенностью сказать, что все члены команды безопасны для вас. Проверка займет два дня. Потом вы сможете перемещаться по кораблю.
— Разумно, — согласилась с врачом. — Можно будет попросить какие-нибудь книги или обучающие фильмы?
— Конечно, — вклинился в диалог принц. — На корабле есть доступ к курсам по любой профессии, фильмы об экологии, науке...
— О чем вы, ваше Высочество? — снова разозлилась. — Я даже не знаю, как в вашем мире столовыми приборами пользоваться! Это похвально, что вы сразу решили направить мою энергию в профессиональное русло. Но несколько дней придется потратить на обучение элементарным вещам!
Для пущей убедительности топнула ногой. Босая пятка больно ударилась о твердое покрытие пола. Из глаз посыпались искры. Тут же на плече появилась тяжелая рука Маркуса.
— Сейчас пройдет, — пообещал принц.
Теплое серое щупальце оплело ногу. Боль моментально исчезла.
— Спасибо, — стало стыдно за свою несдержанность.
— Тират отведет вас в комнату и покажет, как пользоваться информационным хранилищем. Я зайду позже, — пообещал инопланетянин.
Только кивнула в ответ. Хотела извиниться, но взыграло детское упрямство. Мультик как-то подозрительно улыбнулся. Доктор Тират тут же оказался рядом. Кажется, уйти, и спрятаться в космической каморке сейчас было самым лучшим решением.
Тират увел Софию. Зверь в груди недовольно заворочался, но мешать и вырываться не стал. Хотя мог. И я бы его не удержал. Возникало чувство, что за то время, пока мы готовились умирать, он стал сильнее. Или я потерял полноценную связь с собственной Силой. Впрочем, связь с ней я потерял задолго до этого момента.
— Твоя Сила ее послушала, — заметил Альтар.
— Что у нее с настроением? Откуда агрессия?
Решил сразу перевести разговор на Софию. Я был не готов обсуждать с Апьтаром Зверя. Как и то, что сейчас я его не контролирую.
— Смиритесь, ваше Высочество, — усмехнулся Альтар. — Пока психика девушки не приспособится к новым условиям, и она не почувствует себя в безопасности, приступы агрессии неизбежны.
— И сколько времени это займет? — конфликтов с землянкой хотелось избежать.
Во-первых, я не знал, как себя с ней вести. Во-вторых, не знал, как на эту агрессию отреагирует Сила. В-третьих, я просто не хотел сталкиваться с женскими слезами.
— Для адаптации ее организма понадобится еще два дня, если записи Тирата верны. А ее безопасность зависит от тебя, Маркус. Твоя Сила ее приняла. А ты, насколько я вижу, нет.
— Это не имеет значения. Ты знаешь, что она станет моей женой. И я буду заботиться и о ней, и о наших детях.
— Мне всегда нравились твои фантазии, — скривился симанианец. — Не трогай ее, если ничего не чувствуешь. Не порти жизнь женщине.
Слова Альтара мне не понравились. Он это видел, но останавливаться не собирался.
— Никому твой брак из чувства долга не нужен. Ни ей, ни тебе. Помоги ей адаптироваться, научиться жить в нашей реальности. А дальше разберетесь.
— Звездный брак уже заключен, — упрямо заявил я и показал метку.
— Это ничего не значит. История с Лерой нам показала, что у вас есть выбор. Помоги ей. И не нужно никакого вселенского самопожертвования.
— Зверь без нее не выживет.
— Чтобы твой Зверь был с ней, женитьба не обязательна. Она еще может встретить истинного и быть счастлива с тем, кто будет ее любить, а не делать одолжение. В крайнем случае, договоритесь. Многомужество и формальные браки у нас еще никто не отменял.
В словах симанианца была доля истины. Мне не понравились слова друга о многомужестве и формальном браке. Но торопиться и правда не стоило. Зверь все это время напряженно прислушивался к моим мыслям и к нашему разговору. И в тот момент, когда я решил не торопить события, внутреннее напряжение исчезло. Кажется, он был согласен с Альтаром. И это по-настоящему пугало — главной угрозой для женщины Сила считала меня самого.
— Дашь снять с тебя показания? Возрожденная Сила может быть нестабильна.
— Она мне не подчиняется, — признался я.
— Ваша связь была разорвана. Несколько лет Зверь жил без тебя, пытался достучаться до твоего сознания и защитить от тебя обретенную, — напомнил
Альтар. — Вам придется снова учиться жить вместе.
Как ни странно, но в космической каморке я почувствовала себя в безопасности. Здесь было тихо, тепло и все знакомо. Тират показал, как входить в информационное хранилище. Это было что-то похожее на интернет, только вместо монитора ноутбука или планшета — виртуальный экран. Огромная скорость и ни одного знакомого значка.
Я с полчаса смотрела на незнакомые символы и не могла решить, с чего начать: устройство вселенной для детей, экономика, расы, интересные факты о «нашей галактике», закрытые планеты, история семи созвездий и дальше по списку. Еще раз пролистала список и потерла глаза. То ли от осознания того, что ничего не знаю. То ли от того, что даже не знаю, что мне нужно узнать в первую очередь. В итоге выбор пал на какую-то энциклопедию. Залезла на кровать, подтянула колени к груди и почувствовала, как рушится мое мировоззрение. Все, что я когда-то знала о мире, оказалось одним большим заблуждением. А я в этом хаосе оказалась тем средневековым невеждой, который считал, что Земля плоская, а молнии метает Зевс.
Созвездия, галактики, планеты, черные дыры, десятки разумных рас и технологии обрушились на меня потоком холодной воды. Мозг это все просто не мог понять и принять как реальность. А я поняла, что не готова к миру академических знаний. Точнее, к таким его дозам. Через час, осознав, что еще больше запуталась в происходящем, решила стратегию обучения выстраивать по-другому: идти от совсем простых вещей к фундаментальным знаниям.
Потратив минут тридцать, я нашла что-то похожее на YouTube — фильмы, ролики, кулинарные передачи. Ролик выбрала по визуальному принципу, так как названия под картинками ни о чем не говорили. А вот девушка на картинке вызвала симпатию — одежда в спокойных бежевых тонах, ровная спина, темные глаза. Она была похожа на профессора в университете. Я запустила воспроизведение.
Это были новости. Обычные новости. Молодая диктор рассказывала о событиях, произошедших в мире. Наверное, для меня там не было ничего интересного. Я не знала ни названий планет, ни местных политиков, ни звезд шоу-бизнеса. Но я продолжала смотреть. Взгляд цеплялся за лица существ на экране. Огромные мужчины с крыльями оказались ирлингами. Их посол прибыл с визитом на планету, название которой я не смогла ни запомнить, ни выговорить. Зато теперь стало понятно, откуда на Земле появились ангелы.
Потом на экране появилось встревоженное лицо мужчины с рогами и красной кожей. Вылитый дьявол. Вот только этот дьявол рассказывал о затоплении пахотных земель и работах, которые велись в данный момент для спасения урожая.
А еще я узнала о гастролях какой-то поп-группы, сексуальном скандале в маленьком герцогстве и вооруженном конфликте в «третьей системе». После этого ролика автоматически включился следующий. Диктором был дракон, о которых я уже знала. Худощавого мужчину с длинной шеей и острым подбородком выдавали едва заметные чешуйки. Он рассказывал про Ниракар — планету, где жили караниты, одна из высших рас этой реальности. Вообще, понятие «высшая раса» меня смутило. Попахивало дискриминацией. Но пока решила не возмущаться. Потому что даже в это простое понятие я могла вложить не тот смысл.
Дракон говорил медленно, монотонно и особым талантом в ораторском мастерстве не обладал. Но я все равно слушала. Потому что, если верить синим человечкам, именно на этой планете мне предстояло жить. По крайней мере, первое время.
Возвращаться на родную планету шай не спешил. В отличие от жумов, нагам на планетах второго ранга всегда были рады. Сыбки без труда снял для себя особняк, нанял временную прислугу через местное агентство и купил небольшой космолет. Ждать, пока какой-нибудь из его кораблей доставят на Мардан, времени не было.
Наг планировал связаться с жумой, выяснить, что произошло с землянкой, и при первой же возможности отправиться за ней. Идея получить высшее воплощение, а вместе с ним и возможность занять место отца во главе клана, обойдя старших братьев, захватила шая. А для этого ему нужна была землянка и ее эмоции.
— Главное не убить эту убогую до стабилизации, — проворчал себе под нос змей и вышел во двор.
Тусклое солнце Мардарана пробивалось сквозь послеобеденный туман. Сырость неприятно щекотала нос нага, влажная трава терлась о чешую хвоста. Сыбки ждал новостей. Связаться с Халифой не получалось. Но деньги, заплаченные за девку, вернулись на счет, из чего наг сделал вывод, что землянка либо умерла где-то в коридорах «Ириды». Либо находится на одном из эвакуационных кораблей. Шпионы змея должны были выяснить, что происходит на Остре и где находится землянка.
После трех случайных роликов я решила сосредоточиться на информации о Ниракаре и бытовом контенте. Сама планета вызывала двоякое впечатление. С одной стороны, все было красиво — развитая экономика, технологии, разумная политика, социальные гарантии, экология, о которой землянам оставалось только мечтать.
С другой стороны, существовали нюансы. Например, сами обитатели планеты. Коренное население — караниты: внешне похожи на людей, только крупнее, выше ростом, сильнее физически. Я почему-то наивно полагала, что все инопланетяне будут, как на подбор, атлетами и красавцами. По крайней мере, до этого момента так оно и было. Но все оказалось прозаичней. Караниты были разными. Толстыми, худыми, длиннорукими и коротконогими. Некоторые красивыми, другие на любителя. А еще среди них почти не было стариков. Зато была некая Сила. Я не смогла разобраться, что это. Диктор, рассказывающий про расу, использовал в речи слишком много эпитетов и сравнений.
Но кое-что было понятно. Сила была похожа на внутреннего Зверя. Ребенок с ней рождался и на протяжении долгих лет учился с этим жить. Это больше напоминало симбиоз двух разных существ, которые вынуждены уживаться в одном теле. Благодаря этой Силе караниты долго жили, сохраняли молодость и функциональность на протяжении столетий. А когда носителю грозила опасность или случались эмоциональные всплески, Зверь облегчал трансформацию и защищал своего носителя. И все это было бы сладко и гладко, если бы Сила каранитов не имела своего, то ли разума, то ли характера. Довольно агрессивного — если носитель не мог совладать с внутренним Зверем, это становилось опасным для окружающих.
Местным женщинам повезло чуть больше. У них этой разумной части то ли не было, то ли она была другой. Диктор этого не пояснял. Боевой формы каранитки не имели. Хотя внутренняя сила подпитывала их долголетие и молодость.
Были у этой расы и нюансы с рождаемостью. Чтобы определить совместимую пару, проводились какие-то ритуалы. Подробностей ритуалов не было. И все это казалось какой-то дикостью. Существа, которые сращивают кости на клеточном уровне за несколько часов, выбирают спутника жизни с помощью сомнительных обрядов.
Рассуждать об этом долго не стала, справедливо решив, что эта тема в ближайшее время меня не коснется. И вообще, скорее всего, не коснется. Тратить драгоценное время на это было глупо. Хотела переключить ролик, но программа автоматически загрузила следующее видео под названием «Легенда о Силе, или История первого каранита».
— Красивая сказка, — раздался чужой голос.
От неожиданности подпрыгнула на кровати. Внутри все сжалось. Появилось гадкое чувство, как будто меня застукали за чем-то незаконным или постыдным. В дверях стоял принц с подносом в руках.
— Напугал? — спросил его Высочество. — Вы не ответили, когда я постучался.
— Я увлеклась. А это?.. — показала подбородком на поднос.
— Вы еще не ели, — сообщил мужчина.
Я кивнула. Но есть не хотелось. Видимо, в попытке выжить и осознать реальность про базовые функции организм забыл.
— А разве принцам положено разносить еду?
Вместо того, чтобы поблагодарить каранита за заботу, я начала нервничать и язвить. Зная эту милую особенность своего характера, сделала глубокий вдох и на всякий случай вспомнила, что сейчас у меня неподходящее положение для проявления характера.
— У нас был тесный контакт. Альтар сказал, что я для вас безопасен.
— А доктор?
— Он занят. Осматривает рий. Могу войти?
— Да, конечно.
Я хотела встать. Но как только мужчина вошел, места в комнате стало катастрофически мало. Инопланетянин поставил поднос с белыми тарелочками на стол и сел на свободный стул.
— Я хотела извиниться.
Опустила глаза в пол. На самом деле мне не хотелось ни за что извиняться. Я просто боялась лишиться этой призрачной поддержки и безопасности. Принца мои слова, кажется, удивили. Лоб собрался гармошкой, зеленые глаза стали темнее. В одном из роликов было сказано, что такой цвет глаз есть только у членов императорской семьи. Даже если захочешь скрыть происхождение, не получится.
— Не нужно, — мужчина подвинул ко мне поднос. — Это нормальная реакция на происходящее. Я надеюсь, у меня получится помочь вам с адаптацией.
Он замолчал. Мне снова стало неловко.
— Вам нужно поесть. Не против, если я побуду здесь?
Серые щупальца тумана осторожно потянулись к моим ногам и укутали стопы.
— Не против. Расскажете эту легенду? Про Силу?
Принц откинулся на спинку стула. Я даже испугалась, что она сломается под его весом. Но нет, стул выдержал. Туман снова втянулся в тело мужчины и пропал.
— Расскажу, — улыбнулся Маркус. — Только не забывайте есть.
Кивнула, взяла ложку и отправила первую порцию зеленого паштета в рот.
— Это случилось в те времена, когда караниты не знали о существовании чужих планет и цивилизаций. Мы верили в Айду, жили в своем закрытом мире. Возделывали землю, строили небольшие деревни и города. Это было похоже на то, как жили твои предки.
Я кивнула, а каранит продолжил:
— В те времена караниты и наша Сила существовали отдельно друг от друга. Бесплотные существа из серого тумана бродили по лесам и пустошам Ниракара. Никто точно не знал, когда и как они появились на планете. Но встреч с этими существами старались избегать.
— Почему?
— Везде, где появлялись Бесплотные, приходила смерть. В лесах находили трупы зверей, посевы умирали, водоемы оставались пустыми.
— Звучит жутко.
— Не забывай есть, — принц подвинул ко мне чашку — Караниты научились защищаться. В летописях были описаны ритуалы окуривания полей, начертания магических символов, обряды, которые проводили жрецы Айды. Правда, сейчас сложно сказать, были это действительно летописи или просто древние поэты развлекали сказками народ.
— У сказок всегда есть историческая основа.
— Возможно, — согласился принц. — Никогда об этом не думал.
Его голос стал мягче, глаза казались не такими яркими, губы расслабились. В маленькой комнате исчезло напряжение. Впервые с момента моего попадания я ощутила себя в относительной безопасности.
— Что было дальше?
— Думаю, что караниты и Бесплотные могли бы жить долго. Если бы не начали пропадать самки.
— Самки? — возмутилась я.
— Женщины, — исправился Маркус. — Сначала исчезновения караниток никак не связывали с Бесплотными. Тогда были темные времена — ни медицины, ни технологий, ни регенерации. Женщины часто умирали. Кто-то от нападения диких животных, кто-то в поле, кто-то пропадал в лесу, а потом уже находили останки.
Но в этот раз все было по-другому. Тела не находили. Женщины пропадали бесследно. В городах и деревнях поселилась паника. Караниты старались прятать жен и дочерей, не выпускали их после наступления темноты. На работы в поля выходили только в сопровождении мужчин. Детей вообще старались никуда не отпускать. Но женщины продолжали пропадать.
Первый из королей Ниракара начал искать виновных. Подозрения, естественно, пали на Бесплотных. Началось Великое Противостояние. Караниты рассчитывали, что легко справятся с Бесплотными, раз те боялись их ритуалов. Но реальность оказалась другой.
— Они оказались сильнее?
— Во много раз. Оказалось, они не боялись ни трав, ни оберегов. А чтобы убить каранита, Зверю нужно было всего несколько секунд. Раз — и тело воина превращалось в тлен. Король потерял не одну армию в битве с Бесплотными. Но женщины продолжали пропадать. А народ был готов бунтовать. И вот однажды случилось то, чего никто не ожидал. В то время у его Величества была невеста. И он безумно любил будущую супругу, делал все, чтобы с ней ничего не случилось. И вот король узнал, что ночами его невеста куда-то пропадает.
— Как ее звали? — снова не удержалась от вопроса.
— Никто не помнит, — улыбнулся Маркус.
По спине побежали мурашки. Сама не поняла, как улыбнулась ему в ответ.
— Король пытался выяснить, куда ночами уходит женщина. Но будущая жена утверждала, что ночью спит. И король сам себе что-то придумал.
— Охрана?
— Охрана ничего странного не замечала. И тогда король решил сам за ней проследить. Женщина покидала замок через подземелье и убегала в ближайший лес.
— Бесплотный оказался не таким уж и бесплотным?
— Можно и так сказать. Король нашел свою невесту в объятиях врага. Сначала он подумал, что тот нападет, похитит и убьет женщину. Но ничего не происходило.
— Они полюбили друг друга?
— Да. Так гласит легенда. Она любила и Бесплотного зверя, и своего короля. И очень страдала.
— И тогда Король и Тень договорились?
— Нет. Король запер невесту, никуда не пускал. Он верил, что зверь околдовал женщину. День и ночь за ней следила стража. Король запретил оставлять невесту одну. Когда не мог быть с возлюбленной сам, приставлял доверенных лиц.
— Она сбежала?
— Она пропала. Однажды ночью накануне свадьбы замок короля разбудил крик. Невеста пропала. Ее нигде не могли найти. Нянька, приставленная к будущей королеве, тоже пропала. Ее тело нашли в реке через несколько дней после происшествия.
— А возлюбленную короля нашли?
— Ее искали все: стража, городская охрана, слуги. Но все было бесполезно. И король отправился искать Бесплотного. Он был уверен, что именно он забрал его невесту.
— Нашел?
— Нашел. Но женщины с ним не было. Полный отчаяния король вступил в бой с Бесплотным. Но тот лишь защищался и не нападал на соперника. Через несколько часов бесполезного поединка король без сил упал. И серый туман начал приобретать форму. Он стал похож на каранита. Только больше и сильнее.
— Они поговорили?
— Можно и так сказать. Зверь тоже искал женщину и не мог найти. А еще клялся, что его народ к похищению караниток отношения не имеет. И никогда никому из них это не было нужно.
— Они объединились?
— Они договорились.
— О чем?
— О том, что, если найдут женщину живой, она сама выберет, с кем ей быть.
— Разумно.
— Возможно.
— И что было дальше?
— Им повезло. Женщина была жива. И она молила Странницу о помощи. Знаешь, Айда не оставляет своих детей. Богиня даровала Бесплотному особую связь с возлюбленной. Зверь начал ее чувствовать. Спустя сутки ее нашли в подземелье замка. Женщина лежала голой на земле. Тело было исписано магическими символами — ее готовили к жертвоприношению. Похитители появились неожиданно. Завязалась драка. Король приказал Бесплотному спасать возлюбленную, а сам принял бой.
— Он победил?
— Нет. Его смертельно ранили. Тело умирающего короля нашли Зверь и его невеста. Женщина рыдала и убивалась. А Бесплотный не мог спокойно смотреть на ее страдания и тоже начал просить богиню о помощи.
— И она опять помогла?
— Айда всегда помогает своим детям.
— И что она сделала?
— Предложила королю и Бесплотной Силе соединиться.
— И они согласились?!
— Это был выгодный союз. Король обретал жизнь и могущество, а Сила - тело. Так появился мой первый предок, если верить легенде.
— Так кто убивал женщин?
Принц громко рассмеялся. Я закусила губу, боясь, что ляпнула что-то глупое.
— Вы любопытная.
— Какая есть.
— В легенде говорится, что первый советник короля решил призвать на Ниракар темных богов. Он хотел свергнуть Айду и получить власть над миром. А чтобы открыть божественные врата, ему нужны были кровавые жертвы. Много жертв. Подозревать советника никому не пришло в голову. А развязать вражду между каранитами и таинственными существами оказалось проще простого.
— Его наказали? А его сообщников?
— В легенде сказано, что все получили по заслугам.
— А король и королева были счастливы?
— Вполне.
— Это были ваши предки?
— Если верить семейным архивам, то да, — не стал отпираться принц. — Я вас порадовал?
— Мне было приятно поговорить, — честно ответила я.
Мне действительно понравилось разговаривать с этим инопланетянином. Тревога отступила, в груди поселилось что-то похожее на спокойствие.
— Я рад. Мне нужно уйти. Вас позже навестит Тират. И принесут одежду.
— Спасибо.
Инопланетянин кивнул, забрал поднос и вышел из комнаты. А я снова потянулась к экрану. Раз уж покидать каюту мне не разрешали, нужно было заняться хоть чем-то полезным.
Симанианец сидел в лаборатории и наблюдал за показателями на экранах. По его просьбе Тират поселил женщину в каюту, напичканную датчиками и анализаторами. Так врач планировал в режиме реального времени наблюдать за состоянием Софии и не тревожить ее лишний раз.
Облегченная программа обучения, разработанная Альтаром, уже была готова. Но он боялся ее внедрять в организм девушки — не был уверен в совместимости информационных переносчиков с нейронной сетью землянки. Рисковать здоровьем девушки Альтар не мог. Особенно сейчас, когда Сила принца приняла новую избранную. Даже переводчик для нее был риском. Что уж говорить о полном массиве знаний.
Альтар сделал глоток воды, открыл присланный Тиратом отчет о первом осмотре Софии и сравнил его с актуальными показателями. За последние несколько часов состояние пациентки стабилизировалось. Нервная система постепенно начинала корректно реагировать на раздражители в соответствии с характером и врожденным темпераментом девушки. Врач это связывал с присутствием Маркуса.
Сила каранита мягко блокировала гормон стресса, не давала Софии провалиться в апатию, приглушала страх. Альтар предположил, что именно Маркус не дал Софии впасть в невротическую кому, не позволил ее сознанию закрыться в безопасном забытьи и создал психологический якорь, за который девушка могла зацепиться. Сама София, конечно, этого не понимала и не осознавала. Маркус тоже, скорее всего, не осознавал. И с ним дела обстояли в разы сложнее.
Датчики в комнате Софии были настроены на всех присутствующих в помещении. Показания принца записывались параллельно. И именно они привлекли внимание симанианца. Сначала Альтар отметил признаки улучшения физического состояния каранита. Прекратился процесс старения внутренних органов, восстановились нейронные связи. Маркус снова мог нормально видеть. Организм принца молодел и возвращался к показателям своего реального физического возраста.
Альтар предполагал, что так оно и будет, если Сила каранита пробудится и откажется от идеи смерти. Но не думал, что процесс будет настолько быстрым. А вот психологическое и эмоциональное состояние принца врача беспокоило. В присутствии Софии Зверь гасил почти все эмоции каранита. Альтар даже не мог определить, какого характера эти эмоции были. Они просто гасли, как будто искры заливались водой.
Альтар записал показатели и решил понаблюдать за принцем еще какое-то время, прежде чем делать выводы.
Разговор с землянкой оставил странное послевкусие. Он оказался приятным. Я не был в восторге от женщины. Меня не манило ее лицо или фигура. Торчащие ключицы и изумрудные глаза не вызывали никакого трепета. Но и ничего плохого рядом с ней не испытывал. Она не злила, не раздражала и была полностью нейтральной. Как детская каша. Полезная, питательная, без вкуса, цвета или запаха. Идеальная еда для младенцев.
Это было неплохо для семейной жизни. Но обидно. Слова Альтара сейчас обрели иной смысл. Мне не хотелось всю жизнь обрекать и себя, и женщину на пресную кашу. Она точно не была ни в чем виновата. Возможно, следовало попробовать построить с ней обычные дружеские отношения. Дать встретить пару. Истинного. Или просто влюбиться. А потом... договориться?
О чем договариваться и как, сам не знал. И обдумать эту мысль не успел. Стоило покинуть медицинский блок, как сразу на голову свалились новости. За несколько часов, которые я провел с Софией, Паби нашел не только все публичные дома Халифы, но и ее банковские счеты, любовников, родственников, доверенных лиц и информацию на каждую работающую на жуму самку. А еще сеть скаутов, осведомителей, контрабандистов.
Чтобы не терять время и получить информацию из первых рук, пошел на мостик. Вообще для ищеек на корабле было предусмотрено отдельное помещение. Но Паби, как старший группы, большую часть времени находился на командном мостике. Стоило мне появиться, команда синхронно отсалютовала и вернулась к своим обязанностям. Паби поправил воротник и протянул мне накопитель.
— Вот! — тощий каранит потер глаза.
Только сейчас понял, что его дежурство закончилось несколько часов назад. И ему, и мне самому не мешало бы несколько часов поспать.
— Там даже медицинские счета есть, — сообщил ищейка.
Он явно был доволен своей работой. А значит, была надежда, что получится не просто прищемить хвост жуме, а уничтожить суку.
— Отлично. Есть что-то интересное?
— Много всего, — фыркнул Паби. — Неуплата налогов, отсутствие медицинских капсул в дешевых борделях, насилие, шантаж, закупка контрабанды. Ее основные активы находятся в системе Ниракара и у нагов.
— Хорошие новости.
— Плохие новости будут дальше. Халифа оказывает услуги слишком влиятельным клиентам. Они встанут на ее защиту.
— Например?
— Тоже в папке. Из самых интересных рий Паяк.
— Обоснуй. — удивился я, так как лично знал Паяка. Он ненавидел жумов, совершенно точно не пользовался услугами Халифы и вообще не создавал впечатление каранита, который мог бы заинтересоваться подобным. Желающих попасть к нему в постель и без того хватало.
— Он глава клана. Наследников нет. Три Звездных обряда провалились. Жума
предложит ему землянку, которая сможет родить рию наследника. Паяк с вероятностью девяносто процентов согласится на сделку. Он есть в списках приглашенных на следующий аукцион.
— Халифа не вела списков приглашенных. — возразил ищейке.
— Зато вел ее управляющий. Он отвечал за подбор товара и покупателей. Халифа только одобряла кандидатуры.
Слова Паби взбесили. Мне было плевать, что там планировала жума, как и кого хотела поиметь и на каких условиях. Но то, что Софию планировали еще раз перепродать, задело. Пожалуй, это были первые настоящие эмоции, которые были связаны с землянкой.
После того как принц ушел, я посмотрела еще несколько роликов про экономику Ниракара, финансовую грамотность для самых маленьких и несколько кулинарных шоу. Такие видео меня расслабляли. Потом появилось что-то похожее на телемагазин: девушка с желтой кожей и синими кружочками на лице рассказывала про лазерные ножи. Да, как те самые мечи в Звездных войнах, только для овощей. Инопланетянка улыбалась, крутила в руках фрукт, похожий на апельсин, и лихо шинковала зелень.
— Наши лазерные ножи не портят ваши продукты! — повысила тон девушка и камера крупным планом показала идеальный срез зеленого стебля. — В отличие от обычных моделей, наши ножи работают без нагревания! Наоборот! Температура лазерной струны подстраивается под температуру продукта! Только посмотрите, как это красиво!
Это было действительно красиво и полезно. Теперь я знала, что брать в руки всякие палки небезопасно. Потом пошла череда роликов про косметику для разных рас, одежду, украшения, корректирующее белье. Правда, корректировало оно не объемы тела, как привыкли наши женщины, а другие достоинства: хвосты, возрастные бугры, костяные наросты. В общем, если смотреть подобные видео внимательно, можно пройти базовый курс анатомии инопланетных рас.
Постепенно от монотонной болтовни начала приходить усталость. Странное ощущение, когда ты ничего не делал, но устал. Собралась остановить воспроизведение и лечь подремать, но как раз в этот момент дверь комнаты с тихим шипением отъехала в сторону. Сонливость как рукой сняло. Я обернулась, но никого не было.
Встала с кровати. Сначала подумала, что это зашел Тират. Принес одежду или пришел провести осмотр. Но никого не было. Выглянула в коридор. Там тоже было пусто. Странно. Я считала, что двери комнаты должны быть заперты. Несколько секунд не знала, что делать. А потом решила воспользоваться моментом и осмотреть окрестности. Вокруг стояла гробовая тишина. Только лампочки на стенах говорили о том, что системы на корабле работают.
Пошла вперед. Коридор оказался длиннее, чем я думала. Сначала мне казалось, что где-то недалеко будет вход в медицинский корпус. Но никаких дверей не было. Я прошла дальше. Думала, что дойду до конца коридора и вернусь. Подвело любопытство. Дверь в конце маршрута открылась. Я несколько секунд подумала, сделала шаг вперед и немножко разочаровалась.
Если честно, я надеялась увидеть оживленные помещения с десятками инопланетян разных форм, цветов и размеров. Но ничего подобного не было. Я попала в такой же пустой коридор. Пожала плечами и пошла дальше. Серые стены, прохладный пол, очередная дверь и снова такой же коридор. И снова никого не было. Я начала волноваться. Заблудиться в пустом космическом корабле было не лучшей перспективой.
Хотела вернуться в комнату. Но поняла, что не знаю, куда идти. Сглотнула тяжелый ком и пошла к следующей двери. В надежде, что за ней кто-нибудь есть. Где-то справа послышался какой-то шум. В надежде встретить «жизнь», пошла на звук.
Снова дверь. Снова она бесшумно открылась. Только в этот раз я попала не в
коридор, а в небольшую комнату. Похожую на мою. Только больше размером.
— София?
Удивленный голос принца прозвучал справа. Я чуть не взвизгнула от радости и облегчения. Он точно должен был мне помочь. Только радостный взвизг застрял в горле.
Мужчина стоял на расстоянии вытянутой руки. Голый. По матовой коже текли капельки воды. Влажные волосы зачесаны назад. Зеленые глаза в полумраке комнаты как будто светились. Нужно было извиниться, отвернуться, выйти прочь. Ноги не слушались, в голове шумело, кончики пальцев начало колоть от желания дотронуться до мужчины.
— Я... заблудилась, — выдавила из себя невнятное оправдание.
Голос выдавал возбуждение. Я это поняла и от смущения опустила глаза. Лучше бы этого не делала. Глаза пробежали по крупным кубикам пресса. Не думала, что бывают такие рельефные мышцы живота. А потом уперлись в крупный член. Во рту моментально пересохло. Крупная головка «смотрела» прямо на меня. Я забыла, где нахожусь, зачем и как вообще сюда попала.
Мужчина молчал. Тяжело дышал. И, кажется, тоже не знал, как себя вести. Я с трудом оторвала взгляд от его члена. Хотела сказать что-нибудь уместное в этой ситуации. Снова подняла взгляд к лицу и наткнулась на совершенно безумные зеленые глаза. Они были слишком близко. Опасно близко. В животе засуетились то ли бабочки, то ли кто-то крупнее. Кожа будто горела. Я сама не поняла, как на затылке оказалась чужая широкая ладонь. Горячая и влажная. В рот впились чужие губы. И все, что я смогла сделать — застонать от удовольствия и вцепиться пальцами в плечи инопланетянина.
Чужой язык по-хозяйски распоряжался во рту. Тяжелая рука проникла под рубашку и гладила спину. Каждое движение вызывало новую волну возбуждения. Несколько секунд, и я уже всем телом прижималась к караниту. Пальцы сильнее сжимали плечи, голый живот терся о возбужденный член. Где-то на задворках сознания пыталась оформиться робкая мысль, что это не совсем правильно. Но волна животного возбуждения топила все попытки разума вернуть меня в реальность. Хотелось еще больше, еще слаще, еще дальше. Руки побежали изучать чужое тело. Прошлись по бугристой спине и мускулистой груди. Под теплой кожей громко билось сердце. У каранитов тоже было сердце. Эта мысль исчезла так же быстро, как и появилась. Пальцы дотронулись до возбужденных сосков инопланетянина. Он дернулся. И прижался сильнее к губам. Как будто боялся отпустить. Моя рука, не стесняясь, опустилась ниже, пальцы обхватили твердый член. Осторожно провели по стволу. Маркус не выдержал и громко застонал.
Вспышка! Тело резко дернулось, и я также резко открыла глаза. Я сидела у себя в комнате. На кровати. На экране продавали корма для домашних животных. Сон. Это был просто сон. Просто очень реалистичный.
Дернулся и открыл глаза. Я лежал у себя в каюте на кровати. Сердце бешено колотилось, руки тряслись. Член гордо смотрел в потолок. Я не мог понять, что произошло, вспомнить, что снилось. В груди скреблось едкое чувство незавершенности. А еще ощущение того, что произошло что-то важное. Но я не помню об этом.
Сделал несколько глубоких вдохов. Подождал, пока сердце перестанет колотиться. Так бывало раньше, когда меня накрывали приступы слабости. Поэтому по привычке ждал, когда тело само вернется в нормальное состояние. И только эрекция говорила о том, что это не очередная попытка тела умереть раньше времени.
Серый туман, клубившийся вокруг, начал возвращаться к центру груди. И уже через минуту я смог подняться с постели. А вот вспомнить, что снилось, не смог.
В каморке в десять квадратных метров Халифе приходилось ютиться уже целые сутки. Лингам настоятельно не рекомендовал хозяйке выходить на улицу и даже подходить к окнам во избежание неприятностей. Они должны были пробыть в этом убогом месте еще сутки и улететь. До зуда в руках хотелось как можно скорее оказаться на цивилизованной планете. Или хотя бы в чистой каюте корабля. Только эта мысль мирила жуму с необходимостью нюхать древесную плесень и слушать непрекращающиеся стоны за стенкой. Даже дурман не помогал отвлечься. Чтобы окончательно не сойти с ума в этом клоповнике, Халифа связалась с «Иридой», хотела узнать, как там дела. И пожалела, что это сделала.
Новости с Остры были не самыми приятными. «Ириду» закрыли власти спутника. Формально из-за нарушений правил медицинской безопасности. У нескольких проституток были просрочены санитарные паспорта, а в стандартном медицинском наборе не нашлось препаратов для лечения венерических болезней у нагов и каранитов. Хотя они были. Халифа строго следила за наличием сывороток.
Всех работниц поместили в карантин. Тех, что оказались без паспортов, отправили на обследование в центральный госпиталь, и у одной из жриц любви нашли змеиного клеща. Зараза не смертельная, но крайне неприятная. Всего за несколько суток «Ирида» из элитного дома утех превратилась в третьесортную забегаловку.
Халифа попробовала договориться с мэром спутника о том, чтобы сохранить историю с клещом втайне. Но толстопузый фир по имени Питали Варсай показал жуме первую колонку межгалактических новостей — о том, что в борделе Халифы работали больные проститутки, знали как минимум две галактики.
Журналисты бессовестно раздули новость до масштаба космической трагедии. Кто-то выражал озабоченность, кто-то призывал закрыть заведения Халифы на своих планетах, кто-то требовал усилить контроль за секс-индустрией, а саму жуму призвать к ответственности.
Халифа знала, что ничем хорошим это история не закончится, если не замять ее прямо сейчас. Она хотела пойти старым проверенным путем — подкуп и шантаж. Благо за годы работы накопилось, кого и чем шантажировать. Но вот с подкупом возникли проблемы. Основная часть счетов Халифы оказалась заблокирована.
Спустя двое суток наг точно знал, что землянку нашел каранит. И сейчас женщина находилась на его корабле, вместе с тремя продававшимися на аукционе риями. Змей закономерно предположил, что груз Маркус должен был отвезти на родную планету. Или передать родне где-то на нейтральных территориях. Поэтому в ближайшее время шай Сыбки планировал «упасть на хвост» принцу каранитов. И именно от этого его пытался отговорить шай Шараф.
— Это безрассудно, — шипел раздраженный наг — Рис-с-сковать хвос-с-стом ради ш-ш-шлюхи.
Если бы речь шла об обычной самке, шай не стал бы и кончиком хвоста шевелить. Но речь шла о землянке с редким потенциалом. И Сыбки был готов рисковать.
В комнате я провела еще около суток. Пробовать выйти самостоятельно не пыталась. После таких реалистичных снов было неловко высовываться. Я понимала, что ничего не произошло. Это просто сон, о нем никто не узнает. Это не более чем реакция моего подсознания на произошедшее. Скорее всего, на фоне сильного стресса оно начало воспринимать принца как что-то безопасное. Появилась спонтанная эмоциональная привязанность, которая вылилась вот в такое сновидение. И все равно решила остаться в комнате и молиться, чтобы его Высочество не заходил в гости.
Космическая Богиня, кажется, меня услышала. Еду приносил робот. Несколько раз заходил синий доктор. Тират меня уверил, что физически я полностью здорова. А вот психологическое состояние его волновало. Меня и саму оно волновало. Только как врач, чуть больше знакомый с людьми, понимала, что психика будет восстанавливаться и учиться жить в новой реальности еще очень и очень долго.
Нужно было просто это принять. Я больше не буду жить как раньше. И все, что происходит, возможно, не так уж и плохо. Кому еще дано пережить такие приключения? Похищение, космос, инопланетяне, секс с принцем. Недосекс с принцем. Воображаемый недосекс с принцем.
Нелепость и фантастичность моей новой действительности вызвала улыбку. Я потерла лицо ладонями и спустила босые ноги на пол. Нужно было привести себя в порядок и включить что-нибудь из обучающей программы, но не успела даже встать с постели, как дверь комнаты тихонько отъехала в сторону. На пороге появился высокий мужчина.
— Мирного космоса, — улыбнулся незнакомец.
На щеках инопланетянина появились две детские ямочки. Черные глаза улыбнулись вместе с губами. Острые уши дернулись.
— Вы не каранит? — ляпнула вместо «здравствуйте» и снова подняла ноги на кровать.
Я предполагала, что на корабле есть инопланетяне разных видов. Взять хотя бы Тирата. И даже думала, что хочу увидеть эти разные расы. Но реальность немного пугала. Сильно пугала.
— Падар.
— София.
— Падар — это название расы, — снисходительно улыбнулся инопланетянин. — Планета Гида. Восьмая система от Солнечной.
— На моей планете еще не знают так хорошо космос. Или я не интересовалась
этой наукой, — то ли пояснила, то ли оправдалась я.
— Меня зовут Питару, — сменил тему мужчина.
— Приятно познакомиться.
— Я тоже рад, — он снова улыбнулся. — Капитан приказал принести вам одежду и проводить в столовую.
Только сейчас заметила, что в руках мужчина держал стопку вещей. Он осторожно положил ее на кровать в нескольких сантиметрах от меня. Острые уши снова дернулись. Ноздри крючковатого носа раздулись, как будто хищник почуял добычу. По спине побежали холодные мурашки. Еще раз чувствовать себя дичью не хотелось.
— Подожду за дверью, пока вы оденетесь, — кивнул Питару и вышел из комнаты.
Я еще несколько минут смотрела на стопки темно-синей ткани. При ближайшем рассмотрении они оказались обычными спортивными брюками с манжетами на лодыжках и футболкой. Белья не было. Ну и черт с ним. Зато были мягкие тапки типа детских чешек. Не самая удобная обувь, но и на том спасибо. Чувствовать на коже чистую ткань было вдвойне приятно.
Переодевалась нарочито медленно. Как могла, оттягивая момент, когда нужно
будет снова встретиться с падаром. Звериные повадки этого инопланетянина меня пугали. Я себя попробовала убедить в том, что первое впечатление обманчиво. Получилось так себе. Пришлось просто набраться храбрости и выйти из комнаты.
За пределами медицинского сектора жизнь на корабле бурлила. Я шла за офицером Питару, пыталась запомнить дорогу до комнаты и одновременно рассмотреть коридоры корабля. Их было много. И в этот раз они не были пустыми. Стоит ли говорить, что уже на третьем повороте я перестала ориентироваться? Зато увидела полупрозрачные картины на стенах, инопланетян в одинаковой синей форме, но с разным цветом кожи, разного роста, строения, и вообще всего: у кого-то были рога, у кого-то щупальца, у других — синие пятна на желтой коже.
— Вы в порядке? — спросил Питару, когда я в очередной раз засмотрелась на
солдата с рогами.
— Да, — кивнула, — в порядке.
Мы вошли в большое помещение с куполообразным потолком — это и была столовая. Вдоль стены стояли конусообразные машины. К ним подходили солдаты, вставляли внутрь тарелки и через секунду доставали готовые порции чего-то непонятного, но наверняка идеально сбалансированного. Для напитков стояли аналогичные машины. В общем, высокотехнологичный шведский стол. Остальное пространство заполняли прямоугольные столы и лавки.
— Доктор Тират прописал для вас меню на первое время, — сообщил сопровождающий. — Оно сбалансировано по калориям и питательным веществам. Но во вкусовых качествах я не уверен, — то ли предупредил, то ли попробовал оправдаться мужчина.
Вкус, как ни странно, сейчас меня интересовал мало. А вот работа аппаратов вызывала интерес. Штука размером со стандартную мультиварку была словно горшочек из сказки. К тому времени, как мы подошли к нужному агрегату, свои тарелки наполнили пять солдат. Опыт прежней жизни говорил, что еще одна порция в эту маленькую машинку не поместится. Но я ошибалась. Поместилась, и не одна.
— Как это работает? — спросила, когда получила в руки тарелку с чем-то кашеобразным.
— Работник кухни засыпает в аппарат пищевой концентрат. После команды он преобразуется в пищу. В условиях космоса это единственный способ вести с собой нужное количество провизии. Есть стазисные шкафы — можно перевозить туши животных, крупы, овощи и фрукты. Но они занимают слишком много пространства.
— Много на корабле... персонала?
— Нет. Здесь только основной состав. Не больше ста единиц команды.
Цифра впечатлила. Я не представляла, как такое количество разных существ может существовать на одном корабле, когда постоянно видишь одни и те же лица, ешь одну и ту же еду, ходишь одними и теми же коридорами.
— Я познакомлю вас с другими риями, — оторвал меня от размышлений Питару. — Самки любят общаться друг с другом.
Слово «самки» резануло слух. Было в этом что-то неправильное, пренебрежительное. Понадеялась, что это мой переводчик криво озвучивает текст. Тем временем, сопровождающий кивнул на стол в самом центре помещения. Там сидели женщины, которые были со мной на проклятых торгах. Выглядели они лучше, чем в первую встречу. Единственное, что было необычным в общей картине — их одежда. Все три девушки сидели в коктейльных платьях разной длины и фасона. Одежда была явно не повседневной — красивая вышивка, пайетки, полупрозрачные элементы декора. На фоне металлических столов и форменных комбинезонов платья и высокие прически смотрелись инородно. С другой стороны, вряд ли у них здесь есть полноценный гардероб для четырех женщин.
Питару мягко подтолкнул меня в сторону нужного стола. По пути поймала на себе несколько любопытных взглядов, но сразу от них отмахнулась. А вот рии обратили на нас внимание только тогда, когда мой провожатый поставил на стол поднос.
Последние сутки выдались тяжелыми. Корабль вошел в каменный пояс Ларады, один из самых крупных астероидных поясов системы. Обычно мы старались обходить опасные участки космоса стороной, чтобы лишний раз не рисковать ни кораблем, ни командой. Но опасность Ларады заключалась в том, что он относился к мигрирующим объектам и его маршрут носил хаотичный характер. Предсказать, где он появится, было практически невозможно. Обойти тоже оказалось проблематично. В этот раз пояс решил появиться между скоплением космических дыр и ураганом. Пришлось самому вести корабль через камни.
Сутки у штурвала давали о себе знать. Сила бесновалась в груди и требовала Софию. Время от времени приходилось напоминать зверю, что если что-то случится с кораблем, о женщине вряд ли кто-то сможет позаботиться. Тогда зверь на несколько часов успокаивался, довольствуясь информацией, что с землянкой все в порядке.
И вот опасный участок пройден. За штурвал встал помощник, а я пошел в сторону столовой. Зверь требовал увидеть женщину. Да и сам я хотел узнать, как у нее дела. Когда вошел в пищеблок, Питару вел Софию к столу караниток. Девушка выглядела лучше, чем в нашу последнюю встречу. Спина стала ровнее, во взгляде пропала растерянность. Даже одежду удалось найти по размеру. Простая футболка и штаны. Такие обычно носили солдаты и офицеры в свободное от службы время. Просто, удобно, технологично. Софии эта одежда удивительно подходила. На несколько секунд даже залюбовался ей.
Проходившие мимо офицеры отдавали честь и молча проходили мимо. Видимо, чувствовали проснувшегося Зверя и не могли понять, на какую из самок он реагирует. На всякий случай, в сторону рий старались не смотреть. А вот София их внимание привлекала. И это злило и меня, и Зверя.
Тем временем София села за стол и что-то сказала. Что именно, не расслышал. Ее голос заглушал шум толпы. Каранитки внимательно осмотрели новенькую. София им не понравилась — это было понятно по взглядам. Рии даже не пытались скрыть своего презрения. Тирами всем своим видом показывала, что принимать пищу в присутствии женщины не будет. Она отодвинула от себя тарелку, недовольно поморщилась и встала из-за стола. Остальные последовали ее примеру. Питару растерянно переводил взгляд то на Софию, то на уходящих караниток. Он явно не знал, что делать — остаться с землянкой или бежать выпрашивать прощение у знати Ниракара.
София его замешательство видела. Девушка кивнула в сторону уходящих соседок по столу. Питару после одобрительного кивка бросился за ними. Я злился. Землянка такого отношения к себе не заслуживала. В памяти всплыли воспоминания, как маленькая женщина пытается противостоять нагу. Ни одна из рий на такое не была способна. Точно, ни одна из этих трех. Злость булькала кипятком в груди, обжигала грудину. Зверь хотел наказать самок, посмевших пренебречь его женщиной. Только чудом удалось удержать его. А вот София выглядела спокойно, как будто случившееся ее не задело. И отсутствие сопровождающего никак не смущало.
План Питару познакомить меня с местными женщинами провалился. Стоило сопровождающему меня представить и посадить за стол, как женщины взбунтовались. Каранитка в черном платье поджала губы и демонстративно отодвинула от себя тарелку. Остальные последовали ее примеру. Одна даже скрестила руки на груди и топнула под столом, в знак негодования. Так обычно делают детки, когда не хотят есть кашу или спать.
— Я не буду есть за одним столом с этой дешевой шлюхой, — сообщила рия в черном.
Длинные уши Питару прижались к затылку. Сопровождающий побледнел, но ничего не сказал. Видимо, как вести себя во время скандалов, он не знал. А я, проработавшая не один год в женском коллективе, имела иммунитет к оскорблениям. И не только к ним.
— За меня заплатили дороже, чем за вас троих, — улыбнулась. — Так что дешевые здесь только вы, рии.
Каранитка в красном распахнула огромные глаза. На щеках появились серые пятна. Видимо, так кожа этой расы реагировала на сильные эмоции. Ее соседка топнула еще раз. Рия в черном поднялась со своего места и демонстративно покинула нашу веселую компанию. Остальные, недолго думая, последовали примеру подруги. И только Питару не мог решить, что делать.
— Иди, спасай истерику, — выдохнула я, не заметив, как в голосе появилось повелительное наклонение.
Так случалось со мной всегда, когда мужчина терял в моих глазах авторитет. Растерянность и нерешительность инопланетянина моё уважение к нему с грохотом разбили о кафель. А потом он сам потоптался по осколкам, когда спросил:
— Можно?
Голос его потерял уверенность. Тон вызвал что-то похожее на жалость, которую испытываешь к бездомным котам или собакам.
— Я сама вернусь в комнату, — пообещала инопланетянину.
Он с облегчением выдохнул и побежал за риями. А я осталась наедине с кашей и своими мыслями. Почти наедине. Обитатели корабля на меня поглядывали. Кто-то осторожно, когда думал, что я ничего не вижу. Кто-то, наоборот, делал это открыто. Но никто не подходил. Да и я сама начала их разглядывать.
Любопытный мозг будто очнулся от сна. Начал прислушиваться к разговорам и присматриваться к местности.
— Это правда, что Маркус сам вел корабль через Лараду?
Это была первая полноценная фраза, которую мне удалось различить в общем гуле. Поэтому начала прислушиваться к разговору. Я не знала, что такое Ларада.
Но раз сам принц пилотировал корабль, значит, это было что-то очень важное.
— Больше суток у руля, — подтвердил голос. — Я проиграл все свои увольнительные.
— Значит, это правда. Принц больше не умирает.
— Его Зверь точно пробудился. Батлер видел, как на Остре он превратился.
Я помнила из ролика, что каранит начинает стареть и умирать тогда, когда его Зверь решает уйти. Так работала связь симбиотов: пока Сила хотела жить, она поддерживала тело и разум носителя. Когда она решала уйти, то и каранит начинал стареть и умирать. Еще в ролике говорилось, что решение о смерти зависело от многих факторов. Счастливчики могли прожить несколько сотен лет. А потом, когда уставали от жизни, постепенно готовились к встрече со Странницей. Но были и не такие благополучные исходы. История фиксировала случаи, когда Зверь просто отказывался поддерживать носителя. Например, когда тот творил какие-то вещи, которые не нравились его второму Я. Или когда лишался пары. Сила теряла смысла жизни и медленно угасала. Видимо, с принцем произошло что-то подобное.
— Странница подарила принцу новую пару, — подтвердил мою догадку неизвестный. — Кто-то из рий?
— Девку с Земли в расчет не берешь?
— Нет. Богиня не может быть настолько жестокой. Хотя она хорошенькая. Моему Зверю нравится.
Поняв, что речь идет обо мне, напряглась. С одной стороны, неплохо было бы узнать, что тебя ждет в будущем. Любая крупица информации сейчас дороже золота. С другой стороны, эти знания не всегда были приятными.
— Ага, хорошенькая. Только Тират под страхом трибунала запретил к ней приближаться. Так что подбери слюни.
На этом разговор закончился. Точнее, мужчины наверняка еще что-то обсуждали, но у меня как будто сбился фокус. Эфир заполнили другие слова, звуки, шумы. Я выдохнула. Попробовала еще раз прислушаться к чьему-нибудь разговору. Но ничего не получалось.
— Совсем невкусно?
Я так сосредоточилась, что не заметила, как появился принц. Каранит уже сидел напротив меня. Как раз на том месте, с которого несколько минут назад встала одна из рий. Ее тарелки так и продолжали стоять на столе. Видимо, на корабле было принято самостоятельно убирать посуду.
— Я не успела попробовать. Доброго дня.
— Светлых звезд, — улыбнулся каранит.
Зеленые глаза сверкнули в искусственном освещении. Шум вокруг стал тише, как будто кто-то уменьшил громкость телевизора. Воздух сгустился. В голове вспыхнули короткие отрывки сновидения. Темная комната, капельки воды на чужой коже. Обжигающий поцелуй. Живот скрутило от желания. Как будто это все происходило в реальности. И только информация, что у принца могла появиться пара, заставила вынырнуть из своих мечтаний.
— Что такое Ларада? — спросила я. Нужно было срочно на что-то отвлечься.
— Мигрирующий пояс астероидов, — подозрительно низким голосом ответил принц. — Откуда вы про него знаете?
— Слышала разговор.
Протокол «В» был последним, с чем я хотел столкнуться сегодня. Корабль попал в одну из космических бурь. Отключилась система навигации, связи, защиты. Мы стали идеальной добычей для космических пиратов. Корабль даже сигнал тревоги подать не сможет при нападении.
— Я не знаю, как это получилось — сказал помощник Тами, когда я вошел на командный мостик.
— Последние координаты на экран!
Разбираться, кто и когда ошибся, времени не было. Нужно было срочно выходить из опасного сектора, пока не встретились с двуликими или кем-нибудь похуже. Совсем скверной ситуацию делали спасенные рии и София. Если на нас решат напасть и атаку отбить не получится, они станут первыми жертвами.
В воздухе появилась карта, разбитая на равные сектора. Хорошая новость заключалась в том, что ошибки не было. Корабль шел по заданному курсу. А вот плохая — в том, что буря на пути возникла спонтанно. И без работающей навигации мы не могли определить ее масштаб.
— Перевести корабль на ручное управление! Тами!
— Есть! — вытянулся в струну помощник.
— Включай дублеры. Будем строить маршрут по старинке. Сарс, определи тип бури.
— Есть!
— Что-то серьезное случилось? — спросила у мужчины, оставленного мне в няньки.
— Капитан срочно нужен на мостике, — ответил инопланетянин.
В подробности он решил не вдаваться. Я не стала настаивать на ответах — не знала, насколько это было уместно.
— Может, вы хотите что-нибудь еще съесть? — предложил инопланетянин.
— Нет, спасибо, я сыта.
Я наконец-то оторвала взгляд от стола и внимательно посмотрела на мужчину. Он был похож на обычного землянина, только спортивного — такие выступают на соревнованиях по бодибилдингу. Бронзовая кожа, черные растрепанные волосы, бирюзовые глаза. Единственное, что его отличало от людей — черная полоска от виска до виска. Как маска Зорро или боевая раскраска у киношного индейца. Герой девичьих грез.
— Тогда я провожу вас.
Слова прозвучали мягко. Как будто я могла отказаться. Но на самом деле нет. По глазам мужчины было понятно, что возражений он не примет. Нужно выполнить приказ. Послушно поднялась с места.
— Меня зовут Савсан, — представился мужчина.
— София, — улыбнулась в ответ. — Приятно познакомиться.
— Вы с Земли?
Мы шли между металлических столов быстро, но на фоне общей суеты казалось, что передвигаемся очень медленно. Солдаты быстро подбегали к аппаратам, быстро садились за стол, быстро ели и убегали. Некоторые это делали на ходу.
— Они нервничают? — спросила у Савсана, когда увидела, как рогатый мужчина, не жуя, всунул в себя что-то, похожее на шаурму.
— Нет. Они должны быть на своих постах. Видимо, капитан дал разрешение на прием пищи. Но все они должны как можно скорее вернуться на место.
— И вы тоже?
Савсан кивнул. Поняла, что инопланетянин тоже спешил. Если бы не я, он бы уже бежал на рабочее место. Стало стыдно за собственную нерасторопность.
— Тогда не будем терять времени. Проводите меня до медицинского блока.
Провожатый с облегчением выдохнул, показал в сторону выхода и ускорил шаг Теперь мы почти бежали. Точнее, Савсан шел быстрым шагом, а я бежала. Хорошо, что не только я. Солдаты, маленькие роботы, похожие на мусорные ведра, какие-то звери в комбинезонах — все спешили.
Землянка старалась не отставать. Ради интереса ускорил шаг. Он хотел посмотреть, как быстро самка заноет и начнет просить остановиться, чтобы передохнуть. София не ныла, молча подстраивалась под его темп. Было видно, что скорость дается ей тяжело: на лбу блестел пот, появилась одышка, щеки побледнели. Но женщина продолжала бежать за ним.
— Безвольная, — пробубнил себе под нос на аминском.
София если слова сопровождающего и услышала, то точно их не поняла. Бледная, тощая, она безропотно шла за ним и вызывала чувство брезгливой жалости. Я не любил слабых. На моей родине ценилась сила. Слабая самка не сможет держать в порядке свой гарем, управлять домом, отстаивать права дома в суде или еще где-нибудь.
— Мы пришли, — сообщила София.
Как раз в этот момент они вошли в медицинский блок. Савсан помнил, что справа по коридору находились владения Тирата. А дальше, метрах в двадцати, были оборудованы две крохотные палаты. Такие годились только для того, чтобы перекантоваться пару дней, пока врач не разрешит уйти. Как там можно было жить, я даже представить себе боялся.
— Какая комната ваша?
Чтобы не выдать своего отношения к землянке, он снова улыбнулся.
— Я сама дойду. Вам пора заняться делом.
— Его Высочество приказал....
— Спасибо, офицер. Дальше я сам займусь рией.
Возражать симанианцу не стал. Во-первых, он был выше званием, во-вторых,
землянка оставалась его пациенткой. Отдал честь Тирату и поспешил к выходу.
— Неприятный тип, — ухмыльнулся симанианец.
Я ничего не ответила. Для меня все инопланетяне оставались неприятными, непонятными, иногда страшными.
— Как вы себя чувствуете?
— Хорошо. Быстро устаю. Расскажете, что значит протокол «В»?
Тират смешно почесал нос, сморщил брови и посмотрел себе на руку.
— Откуда вы знаете про протокол «В»?
— Его Высочество попросили вернуться на мостик из-за этого протокола.
— Это много объясняет! — выдохнул мужчина.
— Что объясняет? — не поняла я.
— Корабль находится без связи. Мы в центре космической бури.
По спине побежали нехорошие мурашки.
— Это опасно?
Симанианец задумался. Паники на синем лице не наблюдалось. Оставалось надеяться, что все не так страшно, как я себе нафантазировала.
— Не опаснее, чем путешествия в космосе, — пожал плечами симанианец. — Но очень красиво. Хотите посмотреть?
— Посмотреть?
Вместо ответа доктор жестом пригласил меня к себе в лабораторию.
— Космические бури бывают разных типов. Нам, можно сказать, повезло — мы в эпицентре одного из самых красивых явлений космоса.
Свет в лаборатории погас, потолок отъехал в сторону. Над головой осталась прозрачная крыша. И черное, безликое ничто. Как будто мы находились в комнате без окон.
— Сейчас начнется, — предупредил доктор.
Я всматривалась во тьму. Ничего не происходило. Только липкие нити страха подбирались к ногам. И чем дольше всматривалась в космос, тем страшнее становилось. Минута, две. Дыхание участилось. Надвигалась паника. Я попробовала взять эмоции под контроль. И в этот момент где-то вдалеке увидела ярко-красную вспышку, как будто кто-то запустил фейерверк. Свет озарил кусочек темноты и погас. А следом за ним вспыхнул следующий фейерверк. А потом еще один и еще. Через несколько минут черное ничто осветили сотни разноцветных салютов. На смену панике пришел восторг.
— Это астероиды входят в зону бури и сгорают, — пояснил Тират. — Правда, красиво? Наши ученые до сих пор не могут объяснить это явление.
Вспышки становились чаще, ярче и, кажется, ближе. Иногда помещение наполнялось светом. Потом все погружалось в темноту и снова озарялось цветными огнями.
— Потрясающе.
— На Земле вы иногда видите что-то подобное, — кажется, Тират улыбнулся.
— Звездопад.
— Да, звездопад, — согласился врач.
Потолок начал возвращаться на место. В помещении снова зажегся свет.
— Я вас порадовал? — Спросил симанианец.
Синие глаза загорелись научным любопытством. Кажется, для этого гуманоида я была чем-то вроде подопытной мыши. Главное, чтобы не вздумал препарировать.
Но развить мысль не получилось. Корабль дернулся, свет в помещении погас, началось что-то похожее на турбулентность. Меня качнуло в сторону. Не упала только потому, что успела схватиться за край стола.
— Это нормально?
Следом за моим вопросом завопила сирена.
— Нет!
Голос врача изменился. Длинные пальцы вцепились в плечо и потащили в сторону дальней стены.
— Атака на корабль. Быстро за мной!
Пираты попытались проникнуть на корабль через грузовой отсек. Система безопасности сработала моментально. Уже через несколько минут захватчики стояли на коленях перед капитаном. Ничего интересного. Два сумра, четыре рурха и несколько отверженных полукровок. Самую большую опасность в этой компании представлял безликий. Вампир, снимающий личину со своих жертв. Команда о подмене не догадывалась.
Маркус произвел настоящий фурор, когда схватил за горло щуплого белобрысого сумра и заставил его сбросить личину. Визг стоял такой, что выдержали не все. Капитан вражеского корабля, сумр с седыми ушами и облезлым хвостом, не выдержал и начал блевать прямо под ноги его Высочества.
Когда визг прекратился, в руках Маркуса повисло серое существо с прозрачными глазами, рядом мелких клыков и без признаков жизни. Вампир был еще совсем молодым. Кажется, личина сопливого матроса была его первым трофеем.
— На допрос, — без лишних эмоций приказал Маркус.
Несколько солдат моментально среагировали на приказ. Силовые наручники засветились в полумраке комнаты.
— Этого, — тело безликого с глухим ударом упало на пол, — вернуть на корабль. Судно законсервировать.
Маркус еще раз посмотрел на мертвое тело. Глаза затянула трупная пелена, вены на руках монстра вздулись, кожа почернела. Мертвый безликий никакой опасности для команды не представлял. Но его Высочество в подобных ситуациях был верен старым протоколам безопасности. Тем более сейчас, когда на борту была его пара.
Глядя на труп вампира, Маркус испытал по отношению к землянке новую эмоцию — страх. Он едкими щупальцами проник в мозг и заставил представить, что могло случиться с Софией, если бы это существо добралось до нее.
Наг лениво наблюдал, как «Лирита» отбивается от пиратов. На какой-то успех Сыбки не рассчитывал. Глупо было надеяться, что кучка космического сброда сможет что-то противопоставить подготовленным солдатам и офицерам. Это была проверка. Наг хотел понять, стоит ли вообще пытаться нападать на корабль каранита или проще будет выкрасть девку.
Всей галактике сообщить, что принц снова выкрал землянку. Суд, скорее всего, легко поверит уважаемому шаю. А если не поверит, тоже ничего. Разбирательство займет столько времени, что он получит от землянки все, что хотел — и оборот третьей ступени, и пару-тройку интересных ночей.
С момента начала атаки прошло десять минут. Корабль пиратов оказался в силовом куполе. Каким-то чудом буря не повлияла на защиту корабля. Или же у каранитов появились новые технологии. Купол уплотнился и потемнел. Пираты попали в тюрьму на своем же корабле. Змей задумчиво потер подбородок и потянулся к бутылке с тоником. «Лирита» погасила сигнальные огни и медленно двинулась вперед.
Я не понимала, что происходит. Но молилась всем богам, которых вспомнила, чтобы все это скорее закончилось. Тират засунул меня в узкий пенал, на руку повесил холодный браслет, в руки дал палку. Что-то похожее на биту, только меньше размером.
— Если найдут, — инструктировал врач, — отбивайся! Сколько сможешь. Поняла?
Я-то поняла. Кивнула и про себя понадеялась, что отбиваться не придется.
— Браслет не снимай! Если похитят, его Высочество тебя найдет. Поняла?
Вот только с чего каранит будет меня искать, уточнить не успела. Тират закрыл дверь. Я солдатиком прижималась к стене, держа в руках биту. Время шло, сирена орала, я пыталась дышать ровно и думать о хорошем — о взрывающихся метеоритах, космических путешествиях и каранитах. Об одном конкретном караните.
Сирена начала выть громче, а фантазия принялась рисовать космических монстров, нападающих на корабль. Монстры почему-то были похожи на осьминогов или гигантских кальмаров. Стало смешно. Перед глазами появились зеленые глаза принца. Оставалось надеяться, что с ним все в порядке.
Сирена замолчала. В темноте повисла тишина. Было непонятно, хорошо это или плохо. И тут стало по-настоящему страшно. Нападение отбили? Или корабль захвачен, и монстры отключили сирену, чтобы та не раздражала?
Чем дольше так стояла, тем страшнее становилось. За стенкой раздались чьи-то шаги. Это точно был не Тират. Доктор имел привычку шаркать правой ногой. А эти шаги принадлежали кому-то крупнее. Больше никаких звуков не было. Шаги направлялись строго в мою сторону. Не быстро, но существо точно знало куда идет. Сердце забилось быстрее. Руки сжали рукоять биты. Попробовала встать так, чтобы можно было нанести удар, и зажмурилась.
Дверь открылась, руки сами поднялись, бита ударилась обо что-то твердое, а дальше последовал крик не то, чтобы боли, но возмущения. Пришлось открыть глаза.
— Ой... — это было все, что удалось из себя выдавить.
Я знал, что когда-нибудь мне придется ответить за свои ошибки. Но не думал, что это будет настолько больно. Удар пришелся прямо в челюсть. Защищать носителя от атаки Зверь не стал — это могло быть опасно для пары. Наоборот, он спрятался и дал мне возможность полностью насладиться первыми семейными побоями.
— Ой! — растерянно произнесла София.
Открыл глаза. Девушка опустила дубину вниз. Глаза широко распахнуты, рот приоткрыт, ноги расставлены, как будто готовится еще раз ударить.
— Я не хотела! — заявила София. — Вы бы предупредили, что это вы! Я же не знала!
Дубина упала на пол, а девушка бросилась спасать поверженного героя. Тонкие
пальцы дотронулись до подбородка. Кажется, кость начала срастаться. Кусочки поврежденных тканей зашевелились под пальцами землянки. Зеленые глаза снова расширились. Только теперь не от испуга, а от удивления.
— Регенерация, — пояснил я.
Женские пальцы начали ощупывать поврежденный участок. Я терпеливо ждал, пока женщина удовлетворит свое любопытство. И терпел. Процесс срастания костей не самая приятная процедура, особенно на лице. Но она так забавно хмурила брови и раздувала ноздри, что даже мысли не возникло попросить Софию убрать руки.
Зверь прозрачным туманом стелился у ее ног. Тихонько, чтобы не напугать. Еще никогда не чувствовал в нем столько нежности. Чужое чувство было четким, осязаемым и настоящим. Как будто это чувствовал я сам, а не Зверь. Разумные доводы Альтара о том, что нельзя мешать Софии устраивать свою жизнь с кем-то другим, уже не казались такими разумными.
— Никогда такого не видела, — задумчиво произнесла девушка. — Вам больно?
— Больно, — не стал врать. — Когда кости срастаются, всегда больно.
— Как это происходит? Технически. Я не понимаю.
Пальцы она так и не убрала. Наоборот, начала активнее ощупывать челюсть, сопровождать каждый осколок кости, пока последние куски ткани не срослись.
— Потрясающе. Вам совсем не нужны врачи?
— Нужны. Иначе на борту не было бы Тирата. Зачем он вам это дал? — указал на дубину.
— Чтобы отбиваться от врагов. Доктор сказал, что на корабль напали, засунул меня в кладовку и сказал отбиваться.
— В следующий раз делайте это с открытыми глазами. И активируйте дубину.
— Активировать?
— Да, — поднял с пола орудие и повернул нижний сегмент рукояти. — Вот так.
Можно было и так догадаться, что космическое оружие просто палкой быть не может. Принц повернул рукоять. И оно заискрилось то ли током, то ли какими-то другими импульсами. Брать в руки подобное стало страшно. Маркус улыбнулся. Грудь мужчины поднялась, он сделал глубокий вдох, а я поняла, что нахожусь слишком близко к принцу. Настолько близко, что слышу стук его сердца. Если у каранитов есть сердце.
Мы по-прежнему сидели на полу, и вставать не хотелось. Наоборот, какая-то неразумная часть меня хотела как можно дольше оставаться на месте. И то, что принц не торопился уходить из медицинского блока, меня только радовало.
— Вы не сильно испугались? — он выключил биту и отложил в сторону.
— Не знаю, — честно призналась. — Я никогда не была в подобных ситуациях. На корабль правда напали? Или это была учебная тревога?
— Правда. Пираты любят нападать на корабли в аномальных зонах. У нас не было связи и навигации. «Лирита» перешла на ручное управление, мы показались легкой добычей.
— Разве может военный корабль быть легкой добычей?
— Не может, — согласился Маркус. — Они либо не поняли, куда сунулись, либо нападение заказали.
— Что за идиоты могли согласиться это сделать? Они разве не понимали последствий?
Вопрос был скорее риторическим. Маркус хотел что-то ответить, но не успел. Двери разъехались, зажегся яркий свет, внутри появились Тират, Савсан, еще один инопланетянин и три орущие рии. Они то ли плакали, то ли жаловались, то ли ругались. Определить весь спектр эмоций у меня так и не получилось.
— Как вы вообще могли такое допустить?! — кричала одна.
— Мой отец вас убьет, когда узнает, какой опасности мы подверглись! — обещала другая.
— Ни комфорта! Ни безопасности! — негодовала третья.
Тират невозмутимо молчал. Остальные пытались что-то мычать в ответ. А я не понимала, как женщины, которые только недавно были проданы как вещи на рабском аукционе, вообще могли себя так вести.
— Что происходит с риями, Тират? — спросил принц.
Возмущение моментально стихло. Все дружно уставились на нас. Кажется, сидящий на полу принц не удивил только Тирата. Остальные растерянно хлопали глазами.
— Все в порядке, ваше Высочество, — невозмутимо ответил врач. — Рии переволновались. Это никак не отразится на их физическом состоянии.
Одна из девушек набрала в легкие воздух, как будто хотела вылить на бедного Тирата все проклятья мира. Не дал это сделать принц. Даже их наглости не хватило на то, чтобы перебивать его Высочество.
— Проверь состояние рий и составь отчет для их родителей, — приказал Маркус тоном, который не предусматривал возражений. — София, я провожу вас в комнату. Тират зайдет к вам, когда освободится.
— Что значит, мы не можем приземлиться?!
— «Савита» закрыта на проверку, «Лилита» и «Катели» под арестом, — сухо
сообщил последние новости Лингам.
Новость, что вернуться домой они не могут, скаут узнал из вечерних новостей. Синекожая диктор сообщила, что три самых прибыльных борделя Хапифы были закрыты, а их счета заблокированы. На хозяйку заведений выписано постановление о задержании. А вот на самого Лингама подписали арест. Подробностей дела диктор не сообщила.
Управляющие «цветниками» Халифы исчезли. Проститутки отправлены либо в карантин, либо в центры временного размещения. Больше никакой информации не было.
Жума слушала новости и не верила своим ушам. К такому повороту она не была готова. И не знала, что делать дальше. Она стояла на командном мостике, крутила в руках резную трубку.
— Можно вернуться на Юверу, — предложил Яй.
— На Юверу? — Халифа брезгливо скривилась.
Она ненавидела эту планету за постоянную жару, пыль и контингент. Но из-за расположения Юверу любили контрабандисты, наркоторговцы и преступники всех рангов. Правительство планеты на проблему закрывало глаза. Во-первых, сенаторы имели свой небольшой процент от черного бизнеса. Во-вторых, связываться с космической мафией никто не хотел.
— Там никто искать не будет, — резонно заметил Лингам. — Даже если захочет.
Халифе оставалось только согласиться. Она чувствовала, как теряет контроль над ситуацией. Это злило. От злости ничего не менялось, и она начинала злиться сильнее.
— Узнай, куда делась шлюха с Земли, — приказала она скауту. — А ты, —
повернулась к Яйю, — вводи координаты Юверы. Меня уже тошнит от космоса.
Наг неторопливо читал отчет о зачистке Остры. Ничего интересного там не было. Проститутки, мелкие санитарные нарушения и ни слова о закрытых торгах. Ему пришлось согласиться с Маркусом — нужно было подождать с оглаской до тех пор, пока рии не будут доставлены домой. Но это не помешало ему устроить чистки в публичных домах жумы. Похищение шаи не должно было остаться безнаказанным.
Ему понадобилось несколько дней, чтобы добраться до самых крупных, самых прибыльных заведений Халифы. Вот только ее саму выследить пока не удалось.
Асшарих оторвал взгляд от бумаг и посмотрел на симанианца. Все это время Альтар терпеливо ждал, пока наг закончит читать и обратит на него внимание. Но Асшарих продолжал молчать, чем дико раздражал.
— Это правда, что у Маркуса появилась пара? — наконец спросил принц.
— Правда, — кивнул врач. — его Зверь пробудился.
— Землянка?
— Да, София. У нее интересный геном. Я пока не разобрался.
— И принц теперь безопасен? Он не... — Это был один из тех редких случаев, когда наг не мог подобрать нужных слов.
— Он ничего к ней не чувствует. Ни любви, которую должен испытывать к паре, ни ненависти. Зверь пытается заглушить любые эмоции Маркуса к Софии.
Асшарих удивленно поднял брови.
— Это мои догадки, — добавил Альтар. — Точно смогу понять после того, как лично с ними встречусь. В любом случае, твоему браку больше ничего не грозит.
— Еще есть арахнид, — резонно заметил наг вспоминая, с каким интересом Бадран смотрел на его жену.
— Следите за новостями, ваше Высочество. Черный арахнид вернулся на Рартор. Скоро состоится его Восхождение.
— Я знаю, — кивнул наг.
— Тогда будь добр, — не выдержал Альтар, — прекрати меня дергать по пустякам и займись семьей. У меня и без твоих детских комплексов хватает дел.
Та дерзость, с которой начал говорить Альтар, ничуть не удивила принца. Он помнил, что обязан этому синему клоуну жизнью жены. Поэтому закрывал глаза на длинный язык врача.
— Не говори Лере о похищенной женщине.
— А то она сама не узнает, — закатил глаза Альтар.
— Не узнает, — заверил Асшарих.
Рядом с принцем было тепло и спокойно. Мужчина сидел на стуле прямо напротив кровати и рассказывал, что меня ждет в ближайшем будущем. Вопреки ожиданиям, к себе он не ушел.
— Я сообщу о вас матери. Она подготовит комнаты. Первое время вы поживете в замке.
— Насколько это уместно?
Честно говоря, этот вопрос меня мало волновал. Даже если это было совсем не уместно, мне было плевать. Я хотела понимать, что будет со мной происходить хотя бы в ближайшем будущем. Крыша над головой уже была хорошей новостью.
— Уместно, — кивнул мужчина. — На Земле вы были врачом?
— Да. Хирургом, детским. Но, думаю, здесь мне придется освоить новую профессию.
Мысли о работе заставили почувствовать что-то похожее на грусть. Уже несколько дней я была вырвана из привычной жизни. Но только сейчас остро почувствовала потерю. Работа всегда была важной частью моей жизни. Кажется, именно она дарила мне самые сильные эмоции — счастье и горе. Ничто не может для врача сравниться со спасенной жизнью. И наоборот, нет ничего страшнее, когда жизнь уходит у тебя на глазах. Но теперь придется учиться обходиться без этого.
— Зачем вам осваивать новую профессию?
Я таки не поняла, шутил принц или спрашивал серьезно.
— А на что я буду жить? Полагаю, в космосе тоже существует понятие товарно-денежных отношений. А значит, мне нужно будет устроиться на работу, чтобы содержать себя... — начала я рассуждать.
Принц внимательно слушал и, кажется, менялся в лице.
— .. Врачом работать не смогу. Хирургом тем более — это долгое обучение. Полагаю, у вас еще и каждая раса со своими особенностями. И оборудование... На Земле не в каждой больнице элементарное УЗИ можно сделать. А к аппаратам доктора Тирата даже подходить страшно. Придется осваивать что-то новое. Чем у вас обычно зарабатывают женщины?
Вопрос, судя по всему, поставил принца в тупик. Он несколько раз моргнул. Туман, все это время клубящийся у моих ног, тоже замер, как будто задумался.
— Не знаю, — секунд через пятнадцать ответил принц. — Большинство са... женщин не работает. На Ниракаре.
— И как они живут?
— У них есть отец, потом появляются мужья.
— Им запрещено работать?
Немножко напряглась. Попасть в мир махрового патриархата, где тебе нельзя работать, так себе перспектива. Воображение сразу нарисовало картину, где я должна была срочно искать мужа или влачить жалкое существование на какое-нибудь пособие.
— Нет. Конечно, нет, — обнадежил каранит. — Нет необходимости.
— А если у женщины нет семьи? — продолжала настаивать я.
— О ней заботится Империя, — не задумываясь, ответил принц.
— И она не может работать в этом случае? Чтобы не лишиться пособия? — предположила я.
Почему-то именно сейчас мне понадобилось выяснить все детали. Неприятно заныла поясница. Так иногда случалось, когда много времени проводила на ногах.
Профессиональная болезнь, так сказать. Чтобы облегчить боль, оперлась на стену, рядом с которой стояла.
— Нет. Он ничего не лишаются и могут работать. Если захотят. — Заверил принц. — Закон не запрещает. С вами все хорошо?
— Да, все в порядке, — натянуто улыбнулась и почувствовала, как на шее проступили капельки пота. Чертова адаптация. — Чем они могут заниматься? — Всем, — пожал плечами принц. — У нас нет ограничений. Даже на корабле служат несколько са... женщин в секторе снабжения.
— То есть, я смогу освоить любую профессию?
— Если захотите, — кивнул принц. — Вы побледнели.
— Все хорошо, это адаптация. Я первый раз в космосе. Состав воздуха, давление, излучение — организму нужно время. А в медицину я смогу вернуться? Какие у вас правила? Или я уже стара для университета?
Голова начала кружиться. То ли от усталости, то ли от голода. Сколько времени прошло с момента завтрака, я не поняла. Чтобы лишний раз не волновать принца, решила сделать два шага в сторону кровати. Оттолкнулась от стены, в глазах потемнело.
— Черт! — произнесла почти шепотом, готовясь встретиться лицом с полом. Но ничего не произошло — через секунду я уже прижималась к широкой груди мужчины.
— София?! С вами все в порядке?
Открыла глаза. Лучше бы не делала этого. Лицо инопланетянина оказалось слишком близко. Так близко, что я чувствовала теплое дыхание на щеке. И эти чертовы губы были так близко, что в голове помутилось уже не от голода, а от желания к ним прикоснуться. Пальцы сами сжали плотную ткань на груди принца. Сердце упало в живот и сжалось, предвкушая поцелуй...
Секунда, две, три... и я не поняла, как потянулась к нему. А он не стал меня останавливать. Губы буквально вцепились в чужой рот. Инстинктивно прижалась к нему сильнее и не поняла, как ноги перехватили узкую талию каранита. Мужская рука перехватила меня под попу. Мгновенье, и вот я уже сижу на столе, язык продолжает исследовать рот принца, а его теплые ладони сжимают чувствительную грудь. Так сладко, так остро, что я не выдержала и застонала. Внутри все горело, плясало, требовало быть к нему ближе.
Руки сами нащупали ряд магнитных пуговиц на мундире. Через целую вечность пальцы добрались до теплой кожи. Принц не выдержал и застонал. Застонал так громко, что я открыла глаза...
Сон. Это снова был сон. Сердце колотилось от возбуждения. Как и в прошлый раз. С той лишь разницей, что в этот раз в комнате был его Высочество. Мужчина сидел за столом и растерянно моргал сонными глазами. Боже! Как же стыдно!
Когда дверь бесшумно отъехала в сторону, врач заканчивал передачу файлов Альтару. Он был так увлечен работой, что не заметил, как внутрь вошла рия. Тирами не стала отвлекать врача в надежде узнать что-нибудь полезное для себя или для своей семьи. Не каждый день тебе выпадает удача лететь на корабле его Высочества.
На экране появилось объемное изображение Маркуса. Рия сглотнула густую слюну. До этого момента она не рассматривала его как перспективную партию. Вся галактика знала, чем закончилась история принца с землянкой. Да, суд его оправдал. И даже наги не имели никаких претензий к Ниракару. Но Зверю каранита было плевать на юридические тонкости. Он решил умереть и забрать с собой принца. И вот что-то изменилось. На экране висело изображение здорового каранита. Не только здорового — рия знала толк в самцах. И готова была поклясться, что такого сильного экземпляра ей встречать еще не приходилось.
Она вспомнила, какой проблемой было подобрать любовницу для наследника. Но всегда считала, что это если не вымысел, то преувеличение. А сейчас даже немножко восхищалась Лантой. Обуздать такого зверя не у каждой хватило бы смелости.
Тирами не понимала и третьей части из того, что было написано на мониторе. Но даже нескольких строчек, которые удалось расшифровать, хватило чтобы понять — принц здоров. Его Зверь жив. Рия улыбнулась. Тихонько выпорхнула в коридор, пока Тират ее не видел. Ей нужно было вернуться в комнату и обдумать новости.
— Он здоров, — пробубнила каранитка себе под нос. — Здоров и свободен.
Рия прошла еще несколько метров и резко остановилась. Протяжный стон за одной из дверей заставил Тирами прислушаться.
— София! С вами все в порядке? — из-за двери раздался взволнованный голос принца.
Глаза рии округлились от удивления. Она подошла ближе к двери, чтобы лучше слышать разговор.
— Да.
Голос женщины неестественно звенел. По крайней мере, так показалось Тирами. А еще послышалось странное шуршание. То ли одежды, то ли простыней — рия так и не поняла.
— Вы вся мокрая. И горячая.
Тирами опустила глаза в пол, то ли от злости, то ли от смущения. В комнате снова что-то зашуршало. Потом послышался сдавленный то ли стон, то ли выдох. Кому он принадлежал, рия определить не смогла. Вот только оставаться дальше под дверью смысла не было. Тирами сложила руки на груди и быстрым шагом поспешила в сторону выхода.
— Вы вся мокрая. И горячая, — возмутился принц.
Мужская ладонь дотронулась до щеки. Тело моментально среагировало на прикосновение новой волной возбуждения. Только теперь не такой острой, как это было во сне.
— Просто жарко, — поспешила оправдаться.
Еще не хватало, чтобы он Тирата сюда позвал. Этот умник быстро определит, что со мной не так и почему щеки горят огнем. Судя по реакции Маркуса, я покраснела еще сильнее. Принц начал ощупывать мои руки, ноги, шею то ли на предмет повреждений, то ли пытался определить, есть у меня жар или нет. Постепенно хаотичные прикосновения становились медленными, как будто вдумчивыми, и какими-то неоднозначными. Бабочки в животе воспрянули духом и расправили крылья. А я судорожно пыталась придумать, как перевести ситуацию в безопасное русло.
— Почему вы здесь остались? — голос предательски дрогнул.
— Хотел убедиться, что с вами все в порядке, — голос принца ровным тоже назвать было сложно. — И уснул. Странно...
— Ничего странного. Вы не спали больше суток. А еще нападение. Мне жаль, что из-за меня вы не смогли отдохнуть.
— Караниты могут не спать несколько недель. Это не проблема, — чужие пальцы осторожно сжали мою лодыжку. — Странно, что у вас горячие только щеки. Нужно позвать...
— Не нужно. Ничего странного. Так у людей проявляются эмоции. Это нормально.
Принц задумался. Ногу не отпустил. Наоборот, сжал чуть сильнее. Большой палец начал ненавязчиво гладить круглую косточку. Все внутри кричало о том, что это неправильно. Но было так приятно, что я даже пикнуть боялась. Не хотелось, чтобы это ощущение исчезло.
Я врал Софии. Наблюдать за ее состоянием не было смысла. Зачем? Комната напичкана медицинскими датчиками, рядом Тират. Альтар может подключаться к системам в режиме реального времени. В общем, моего контроля здесь не требовалось. Но я не хотел уходить.
В узкой комнате, где с трудом помещается сама София, я чувствовал себя спокойно, как никогда в жизни. Зверь внутри тихо млел, забывал о своем непутевом носителе и переставал причинять физическую боль. Да и я сам, глядя на спящую женщину, начал ощущать себя как-то по-другому. Вот так сидя за столом и уснул. А проснулся то ли от крика, то ли от стона. Что снилось самому, не помнил. Но, судя по бугру в штанах, это были не космические бои. Неловкость прошла быстро. Я бы сказал, моментально. Стоило только посмотреть на алые щеки девушки. Белая кожа покрылась пятнами. Сначала хотел вызвать Тирата. Остановил Зверь. Он явно чувствовал пару и был спокоен.
— Так у людей проявляются эмоции. Это нормально, — услышал сбивчивые объяснения девушки.
Руки в этот момент уже ощупывали землянку. Она не сопротивлялась. Сначала убедился, что у нее нет жара. Потом ощупал шею, руки. Старался, чтобы движения были быстрыми, ни на что не намекали и не причиняли женщине дискомфорта. Под пальцами скользила нежная кожа. София терпеливо ждала, когда я закончу. Руки остановились на ее лодыжке. Пальцы сами сомкнулись и не хотели ее отпускать. Зверь затаился. Я чувствовал, как он прислушивался к моим эмоциям. Я и сам к ним прислушивался.
Комнату заполнил тонкий аромат цветов, свежих растений с горьким привкусом ниракарского ореха. Сердце замерло. Почувствовал, как по венам побежала кровь. Или не кровь. В ушах зашумело. Появилось ощущение, что ничего более ценного, чем эта женщина больше не существует.
— Маркус? — осторожно произнесла София.
Поднял глаза. Она выглядела растерянной. Рот приоткрыт, глаза широко распахнуты. Дыхание сбилось. Кажется, я слышал, как участилось ее сердцебиение. Собственное имя прозвучало непривычно ласково.
— С вами все в порядке? У вас цвет кожи изменился.
— Да, — кивнул. — Все хорошо.
И сам потянулся к ее губам. Осторожным, мягким, теплым, сладким. София не поняла, что произошло. Или поняла, но сопротивляться не хотела. Она начала робко отвечать на поцелуй. Почувствовал тонкие пальцы на шее. Девушка выгнулась. А я, кажется, прижал ее сильнее к себе.
— Капитан! Вас срочно вызывают на мостик! — в самый неподходящий момент в голове раздался голос помощника.
Принц исчез быстрее, чем я успела понять, что произошло. На губах остался мятный привкус. Кожа горела от возбуждения. Внизу живота ныло неудовлетворенное разочарование. Я еще несколько минут неподвижно сидела на месте, надеясь, что и этот поцелуй был неловким сном. Но нет. Я не просыпалась. А мой первый в жизни принц сбежал.
— Кажется, у меня проблемы, — пробубнила себе под нос. — Хотя нет. Не кажется.
Проблемы были. И принц, сбежавший после первого нелепого поцелуя, был не самой большой из них. Самой большой проблемой оставалось то, что я все еще находилась в космосе. Все еще не знала, что будет дальше. Но, кажется, уже приняла мысль, что домой больше не вернусь.
Сбросив с себя первое оцепенение, пошла в ванную комнату и сунула лицо в аппарат для умывания. Прохладный поток, похожий на ветер, прошелся по лицу. Здесь не было привычных умывальников и душа. Видимо, тащить запас технической воды на всю команду было непозволительной роскошью. Поэтому все пользовались вот такими аппаратами для очищения кожи. Удобно и быстро.
Посмотрела на себя в зеркало. Выглядела я по-прежнему растерянно. Но уже лучше, чем в первый день. Хотя бы синяки исчезли. А вот мысли о принце — нет.
Губы горели. В голову лезли не самые целомудренные мысли. Чтобы отвлечься, решила начать выстраивать стратегию жизни в новом мире.
Из комнаты Софии я не уходил, а убегал. Зверь будто ожил, ударил сначала в грудь, потом в живот, намекая на то, что пора убираться из комнаты женщины. Сопротивляться собственной сути не стал. Малодушно сбежал без объяснений. Только подходя к мостику, осознал, как ужасно это выглядело со стороны. Только возвращаться и что-то объяснять было уже поздно. Выругался про себя и вошел в командный отсек.
— Докладывайте!
— Капитан! — помощник вытянулся в струну и показал на соседнее помещение. — В свете последних событий нужно, чтобы вы утвердили навигационную карту. И ваш отец, император Кирон, просит с ним связаться. Я кивнул и пошел в сторону переговорной. Небольшое помещение, которое использовалось для приватных бесед, в основном, с членами императорской семьи, пряталось за бронированной дверью. Но в этот раз таких переговоров не предвиделось.
Помощник врал. Отец никогда не просил с ним связаться через официальные каналы. Он предпочитал общаться со мной напрямую, особенно в последние месяцы. И мать тоже. Хотя в последнее время звонки становились все реже и реже. Общение с родными тяготило. Им было больно наблюдать за тем, как сын угасает. А мне не хотелось причинять им лишние страдания. Нужно было сообщить семье новости.
Отмахнулся от мыслей о семье. Сел за стол и активировал звукоизоляцию.
— Что случилось? — спросил у помощника.
Каранит воровато оглянулся на дверь, как будто боялся, что за ней кто-то стоит. Видимо, новости были совсем плохими.
— В навигационной системе «Лириты» был обнаружен вирус.
Помощник развернул небольшой экран и показал вредоносный код. Корабль шел на мануальном управлении. Шпион дремал, маскировался под обычную систему корабля.
— Паби?
— Это он нашел шпиона.
— Как давно внедрили?
— Это самая плохая новость. Если Паби прав, за несколько часов до того, как «Лирита» вошла в зону бури.
Это были действительно плохие новости. За нами идет охота. В команде есть предатель. Еще и Софию расстроил. На губах оставался сладковатый привкус женщины.
— Оставь ручное управление. Где пираты?
— В восьмом блоке. Их допрашивает Маршал.
— Пойдем, поговорим с ними.
Одна из смотровых площадок находилась на третьей палубе корабля. Она была совмещена с зоной отдыха для команды, но члены экипажа ее игнорировали. За месяцы экспедиций вид бесконечного космоса переставал вызывать восхищение и начинал навевать тоску.
Зато спасенным риям это место пришлось по душе. Большое пространство, шикарный вид и относительный комфорт Вот и сейчас они собрались вокруг маленького стопа, чтобы посплетничать. Точнее, рия Тирами собрала подруг. Ей физически было необходимо рассказать новости.
— Принц не может быть с этой... с этой...с...! — возмутилась рия Лишари, когда Тирами закончила рассказ.
— С этой шлюхой? Так ты хотела сказать? — спросила рия Мади.
— Я не хотела этого сказать. Как тебе не стыдно! — скривилась Лишари. — Почему вы вообще решили, что она пара его Высочества?
— А как еще объяснить звуки?
— Ну ты же не видела там принца, — резонно заметила Мади.
— Я его слышала! — возразила Тирами.
— Мало ли у кого голос такой же. Можно подумать, ты с принцем каждый день общаешься.
— Я не ошиблась! — топнула ногой рия.
— Может, и не ошиблась, — задумчиво протянула Лишари. — Это не важно. Принц может спать не только с парой.
Тирами возмущенно посмотрела на подругу. Мади утвердительно кивнула.
— Она идеальный вариант снять напряжение. К нам принц с предложениями такого характера подойти не может. К кому-то из персонала корабля тоже. Раньше у него была официальная любовница. Ланта везде таскалась с его Высочеством. Но после той истории, сами понимаете, доверять никому нельзя.
— Хочешь сказать, он просто...
— Землянка — идеальный вариант для принца. Еще непонятно, с какой помойки ее достали. Она должна быть благодарна принцу за спасение и раздвигать ноги по первому требованию. Лучше подумайте о том, что, если Сила принца пробудилась, у него появилась новая пара. А если она пробудилась недавно, как ты утверждаешь, то парой его Высочества может стать одна из нас.
— Или кто-то из команды, — скептически поджала губы Лишари.
— Исключено, — закатила глаза Мади, — он бы тогда раньше излечился.
— Или землянка, — настаивала Тирами.
— Не говори глупостей. У нее даже метки не появилось.
— У нас тоже метки нет, — фыркнула Лишари. — Только мы каранитки. Метка у нас должна появиться. А у землянки ее может и не быть.
С выстраиванием стратегии на ближайшее будущее дела обстояли так себе. Я не знала, с чего начать. И даже поймала себя на странном чувстве — я не была уверена, что в новом мире существует еще что-то, кроме этого корабля.
Устав от видео, решила размять ноги и найти столовую. Горло першило, хотелось пить. Да и от порции чего-нибудь съедобного я бы тоже не отказалась. Встала с кровати и вышла в коридор. Только в этот раз предварительно ущипнула себя за руку. Хотела убедиться, что не сплю.
В прошлой жизни я неплохо ориентировалась в пространстве. Но в новой реальности что-то пошло не так. Сначала я где-то повернула не там. А когда поняла, что совершила ошибку, было поздно. Вместо пищеблока наткнулась на что-то, напоминающее комнату отдыха. Осторожно вошла внутрь и замерла. Там уже кто-то был. Попадаться на глаза персоналу корабля и лишний раз контактировать с неизвестными существами я все еще побаивалась.
К счастью, меня не заметили. Сделала шаг назад. Честно собиралась уйти. Но в этот момент до ушей долетел кусочек разговора. Остановилась и прислушалась к словам.
- Хочешь сказать, он просто...
Голос был явно женским. И принадлежал одной из караниток. Но кому Точно,
определить не смогла.
— Землянка — идеальный вариант для принца, — уверенно заявил другой голос.
Он тоже принадлежал кому-то из рий. И они обсуждали меня. Естественно, уйти я уже не могла. Прижалась к стене, как будто так меня никто не увидит, и продолжила слушать.
— Еще непонятно, с какой помойки ее достали. Она должна быть благодарна принцу за спасение и раздвигать ноги по первому требованию, — продолжила говорить женщина. После этих слов захотелось выйти из своего укрытия и как следует оттаскать стерву за волосы. С трудом сдержалась, чтобы не реализовать это желание прямо сейчас.
— Лучше подумайте о том, что, если Сила принца пробудилась, у него появилась новая пара, — говорящая чуть понизила голос. — А если она пробудилась недавно, как ты утверждаешь, то парой его Высочества может стать одна из нас.
На мгновение в помещении повисла тишина. Видимо, рии пытались осознать услышанное.
— Или кто-то из команды. — Предположил другой голос.
— Исключено. Он бы тогда раньше излечился.
— Или землянка.
В животе неприятно похолодело. Я чувствовала, что сейчас узнаю что-то важное. И не была уверена, что готова к этой информации.
— Не говори глупостей. У нее даже метки не появилось.
— У нас тоже метки нет. Только мы каранитки. Метка у нас должна появиться. А у землянки ее может и не быть.
Девушки замолчали. Я напряженно прислушивалась к чужому дыханию. Нужно было уходить. Появился неприятный зуд в районе лопатки. Постояла еще несколько минут в надежде услышать что-нибудь еще и, ничего не услышав, выскочила в коридор и понеслась в сторону выхода. Точнее, мне казалось, что там есть выход.
Голова гудела. Значит, у принца действительно есть женщина. И появилась она недавно. И она здесь. Но кто она, никто не знает, раз рии думают, что избранницей его Высочества может быть кто-то из них. Но вообще звучало это как бред. Как разумное существо может не знать, кто его женщина? Глупости. Что-то в этой истории не сходилось. Точнее, я чего-то не знала.
Зато знала, что я существо, удобное для его Высочества. К благородным риям
просто так яйца не подкатишь, к подчиненным тоже неудобно. Правда, я вообще не была уверена, что на корабле служили женщины. А вот бесправная и растерянная землянка.... Черт!
Я вроде как была взрослой женщиной и понимала, что расстраиваться из-за чужих слов нельзя. И что я не буду исполнять роль постельной игрушки даже у монарха. Но обида уже больно сверлила грудь, а на глаза наворачивались слезы. Хотелось как можно скорее вернуться в комнату. Желательно, ни с кем не столкнувшись по пути.
— Как землянка? — спросил отец.
— Растеряна, — не стал врать я, — напугана.
— Она знает?
— Нет, — император нахмурился. — Альтар посоветовал не спешить. Брачных меток на Софии нет — Тират проверил. Можно не торопиться с обрядом, время есть.
— Это разумно. Мы можем забрать ее с Фатари. До твоего возвращения поживет во дворце. А ты спокойно передашь командование кораблем и вернешься домой. К тому времени девушка будет всему обучена.
Предложение отца мне не понравилось. Зверь молчал. То ли был не против отправить пару на Ниракар, то ли ждал моего решения. Мне не хотелось расставаться с Софией.
— Нет, — мотнул головой. — Чем больше времени я буду проводить с землянкой, тем быстрее образуется связь.
— Ты все равно ничего не чувствуешь к ней. Ничего не изменится, если ваше близкое знакомство случится чуть позже на Ниракаре, — попытался настоять император.
Я хорошо знал этот взгляд императора. Он боялся за безопасность Софии. За то, что я снова все испорчу. Только в этот раз дела обстояли иначе. В прошлый раз я ненавидел женщину, дарованную Звездами. По крайней мере, в нашу первую встречу. В этот раз ненависти не было.
— Нет — уперся я. — Девушка останется на «Лирите». И в дом я ее приведу в
соответствии с правилами.
— Как знаешь, сын, — подозрительно быстро согласился император. — На Фатари к вам присоединится сопровождение — три корабля императорской гвардии. Ее Высочество передаст вещи для землянки. Рий заберут их семьи.
— Спасибо, отец.
Вроде как хотела пойти в свою комнату, спрятаться и поплакать. Но вместо этого стояла и подслушивала другой разговор. На этот раз его Высочества с отцом. Возле ног клубился серый туман. А звук был таким чистым и четким, как будто кто-то хотел, чтобы я эту беседу услышала.
— Она знает? — спросил уверенный мужской голос.
Интуиция подсказывала, что речь идет обо мне.
— Нет, — ответил принц и сделал короткую паузу.
У меня в груди будто разлилось горячее масло. Так было приятно слышать этот низкий голос. Туман у ног стал плотнее.
— Альтар посоветовал не спешить, — продолжил Маркус. — Брачных меток на Софии нет — Тират проверил. Можно не торопиться с обрядом, время есть. Масло в груди моментально остыло, я встала ближе к двери, и вся превратилась в слух. Что значит «брачных меток нет» и «можно не торопиться с обрядом»?
— Это разумно, — согласился собеседник принца. — Мы можем забрать ее с Фатари. До твоего возвращения поживет во дворце. А ты спокойно передашь командование кораблем и вернешься домой. К тому времени девушка будет всему обучена.
Чем дольше я слушала разговор Маркуса с императором, тем меньше ситуация
мне нравилось. Кажется, за меня уже все было решено.
— Нет, — возразил принц. — Чем больше времени я буду проводить с землянкой, тем быстрее образуется связь.
— Ты все равно ничего не чувствуешь к ней. Ничего не изменится, если ваше
близкое знакомство случится чуть позже на Ниракаре, — возразил император.
— Нет, — в голосе Маркуса мелькнуло раздражение. — Девушка останется на «Лирите». И в дом я ее приведу в соответствии с правилами.
— Как знаешь, сын, — Неожиданно быстро согласился отец Маркуса. — На Фатари к вам присоединится сопровождение — три корабля императорской гвардии. Ее высочество передаст вещи для землянки. Рий заберут их семьи.
— Спасибо, отец.
Отлично! Прекрасно! Великолепно! Значит принц со мной нянчится, чтобы появилась брачная метка. Как только появится метка, я стану женой мужчины, который ко мне ничего не чувствует? Можно подумать, мне бывшего мужа не хватило!
В коридоре повисла оглушительная тишина. Теперь точно нужно было возвращаться в комнату и решать, что с этим всем теперь делать. Повернулась и успела сделать несколько шагов в нужную, как мне казалось, сторону.
— София? — сзади прозвучал озадаченный голос принца.
— Ваше Высочество, — повернулась к мужчине и вроде как улыбнулась.
— С вами все в порядке?
Нет! Со мной не все в порядке! Но вам я об этом не скажу! Лопатку начало жечь сильнее.
— Кажется, я заблудилась. Хотела вернуться к себе, но, видимо, ошиблась поворотом. Я пока плохо ориентируюсь на корабле.
— Ничего страшного, я вас провожу, — решил его Высочество.
Первым желанием было отказаться от помощи. Мужчина уже не выглядел таким безупречным и благородным. Получалось, он спас меня, я спасла его своим появлением, мы квиты. Если я правильно понимала происходящее. Потом поняла, что глупо в моей ситуации отказываться от помощи. Все равно сама не найду дорогу, только рискую еще кого-нибудь подслушать.
— Нам в другую сторону, — мужчина указал на противоположный конец коридора. — Вы попали в командный сектор, София. Здесь, — он показал на дверь, возле которой я только что стояла, — мой кабинет. Там, — показал в ту сторону, куда я собиралась идти, — сектор, где хранятся транспортные капсулы. Сейчас их готовят к отправке.
— Отправке?
— Пиратов, которые на нас напали. Их допросили и теперь передадут под стражу на Бикитам, ближайшую к нам планету. Мы не можем себе позволить взять на борт дополнительных пассажиров.
— Я поняла.
Мы дошли до конца коридора, повернули направо и встали на что-то типа траволатора. Только длинная металлическая лента поехала вниз, а не прямо.
— Я прошу прощения за то, что сбежал от вас сегодня, — начал неловкий разговор Маркус. — Меня срочно вызвали на мостик.
— Все в порядке, — ответила я, не уточняя, кто и как позвал.
Никаких раций или других средств связи на мужчине я не видела. С другой стороны, черт его знает, до чего у них дошел прогресс. Боль в районе лопатки усилилась, как будто кто-то пытался прожечь во мне дыру.
— Я не хотел оставлять вас одну, — продолжил оправдываться мужчина. — Это действительно было срочное дело.
— Вам не нужно оправдываться, — начала раздражаться я. — Вы капитан этого корабля и не обязаны со мной возиться.
— Обязан. Вы моя гостья, — настаивал принц.
— Просто отведите меня в комнату, — в груди начало шевелиться раздражение. – И забудем о том, что сегодня произошло. Ни вас, ни меня этот поцелуй ни к чему не обязывает.
Дверь за женщиной закрылась. Принц еще несколько минут стоял напротив двери, прислушивался к звукам. Ему не понравилось, чем закончился разговор с землянкой. Он чувствовал, что София злится и чувствовал себя виноватым. Но попробовать поговорить с ней еще раз не решался.
Маркус настолько погрузился в свои мысли, что не заметил, как от его тела отделились два кусочка серой дымки. Один просочился в комнату Софии через щель между полом и дверью. Второй поднялся под потолок и полетел в сторону выхода из медицинского отсека. Серая дымка пролетела над головой каранита, просочилась сквозь стальные двери и проникла в вентиляционные шахты «Лириты».
Корабль жил своей жизнью. Пиратов готовили к транспортировке в ближайшую тюрьму. Белокожий ариканец регистрировал полетные коды для задержанных. А его напарник, молодой каранит, готовил бригаду экспертов, чтобы спуститься в арестованный корабль пиратов и зарегистрировать труп безликого и заодно провести обыск.
Сгусток несколько минут наблюдал за процессом проверки оборудования, а потом полетел дальше. Остановился он только через двадцать минут над одной из жилых комнат, серой струйкой спустился на пол и замер рядом с тумбочкой.
Хозяин комнаты вторжения не заметил. Он был увлечен разговором и чужую силу не почувствовал.
— У тебя есть к ней доступ? — спросил механический голос.
Собеседник постарался сделать все, чтобы остаться неузнанным.
— Нет. Она пока живет в медицинском блоке, выходит только с сопровождением.
— Через три дня вы будете на Фатари. Сделай так, чтобы землянка оказалась без сопровождения.
— Это дорого обойдется, — протянул хозяин комнаты.
Ответом на это заявление был сигнал банковского браслета. Мужчина улыбнулся. Динамик хрюкнул и выключился. Серая дымка снова поднялась к потолку.
Я стояла в ванной у зеркала и рассматривала собственную спину. На лопатке красовалась «брачная метка» каранитов. Чтобы убедиться в том, что это именно она, а не какая-нибудь аллергическая реакция на космические продукты, нашла в сети изображение символа и сравнила его с тем, что появился на моем теле.
Рисунок словно скопировали с учебника: плавные линии, три звезды по периметру и местный символ единства в виде иероглифа. Или буквы? В общем, пары эротических снов и одного поцелуя оказалось достаточно, чтобы снова стать замужней женщиной. Отлично, теперь у меня есть свой гарем, если учесть, что мой земной брак еще не был расторгнут.
Натянула футболку и решила пока о метке никому не говорить. Маркус был уверен, что никаких меток на мне нет. А я не торопилась радовать принца новостью, что все знаю. Села на кровать и посмотрела на стену. Ситуация как была дрянь, так и осталась. Конечно, можно было порадоваться, что без крыши над головой не останусь. Уж как-нибудь прокормить жену принц сможет. Да и его родители вроде как не были шокированы случившимся. Но, как и бывает в таких ситуациях, вмешалось одно «но». Жить с мужчиной, который тебя не любит, в мои планы не входило. Да и вообще жить с мужчиной, которого ты не знаешь, и он даже не твоего вида. Это как союз кролика с бобром. У нас даже детей быть не может, если верить видовой теории.
Впрочем, видовые теории были последним, что сейчас должно было меня волновать. Нужно было сделать глубокий вдох и посмотреть на ситуацию глазами взрослой женщины, а не напуганного ребенка.
Я находилась в космосе, запертая на космическом корабле — это минус. Система замкнутая, бежать некуда, а обживаться бесполезно. Совсем скоро корабль придется покинуть. Зато я жива, здорова и даже не лишена коммуникаций — это плюс. Отсутствие языкового барьера увеличивает возможности к адаптации в разы.
Сбежать с космического корабля не получится. Конечно, можно попробовать проникнуть в транспортный шаттл, на котором увезут пиратов. Но потом что делать? У меня нет ни денег, ни нормальной одежды. Таскаться по космическим помойкам в надежде найти пропитание? Или уповать на милость звезд? Инструкций на такой случай в местном аналоге ютуба не было. А разрабатывать свой гайд по выживанию я как-то не планировала. Оставалось последнее — ждать, пока корабль не приземлится на Ниракаре, и пока держаться от принца подальше настолько, насколько это вообще возможно.
А может, все-таки бежать, пока есть такая возможность? Идея абсурдная, конечно. Но и ситуация у меня, прямо скажем, неординарная. Украсть одежду и немного денег на первое время. Здесь же должна быть где-то наличность? Или что-то ценное? Наверняка есть.
Чем больше я думала о побеге, тем больше мне идея нравилась. В голове уже появилась картинка, как я ищу ломбард, чтобы заложить украденные вещи и начать новую жизнь. Задумавшись, не сразу заметила, как у ног начал клубиться плотный туман. В этот раз он был темнее и теплее. Глаза налились тяжестью. Я не сразу поняла, в чем дело. В глазах все поплыло. Я из последних сил пыталась бороться с сонливостью. Цеплялась за реальность, пока не отключилась.
— Твоя сила блокирует связь с Софией, — заключил Альтар.
Симанианец показал несколько столбиков с последними показаниями. Как только у меня появлялись эмоции к Софии, Зверь их моментально впитывал. Его контроль ослабевал только когда я спал. И то ненадолго.
— То есть, проблема в Звере?
— Видимо, да. Вот смотри: он трансформировался после того, как вы спасли девушку. Стал сильнее. Исходя из этих данных, я бы сказал, что он перешел в высшую форму. Что-то подобное случилось и с Асшарихом, когда он закрепил связь с кевали.
— Я не чувствую этих изменений, — признался Альтару. — Физически ничего не происходит. Тело быстро восстановилось, но не более того.
— Видимо, трансформацию тоже блокирует Сила. Но это разумно. Чтобы пережить превращение, тебе нужна полноценная связь с Софией. А ее нет. Зверь не хочет рисковать своим носителем. Все-таки столько лет вместе, — фыркнул симанианец и погасил экран с цифрами.
— Хочешь сказать, он специально не дает мне полюбить Софию?
— Нет. Этого я не хочу сказать, — закатил глаза Альтар, как будто говорил не с принцем, а с очередным своим учеником. — Он блокирует вашу брачную связь. А полюбить девушку тебе никто не мешает. Она же тебе не противна, если верить показаниям?
Мотнул головой и вспомнил девушку с зелеными глазами, пухлым ртом, кажется, мягким характером и спокойной улыбкой. Она мне нравилась. Мысль о том, что именно с этой женщиной придется разделить жизнь, больше не пугала. А вот мысль, что я ее оставил одну, без присмотра, заставляла волноваться.
— Она мне нравится, — признался другу.
— Твоя сила блокирует только связь. Возможно, притупляет твои эмоции. Зачем она это делает я пока не разобрался. Возможно, мы это выясним, когда я смогу лично тебя обследовать. И Софию. А пока довольствуйся моими предположениями.
Ничего не оставалось, кроме как согласиться с симанианцем.
— Она сейчас спит, — сообщил Альтар. Если зайдешь к ней через пару часов,
будет неплохо. Чем больше вре....
Договорить симанианец не успел. Экран погас, а следом за ним и свет на корабле. Все вокруг погрузилось в тишину. Сердце замерло в предчувствии чего-то плохого. Аварийные генераторы не сработали. Хотел выйти в коридор, но без питания дверь отказалась открываться. Пришлось ее выбить.
В голове гудело. Глаза не открывались. Так бывало, когда отработала подряд несколько смен или когда простояла у операционного стола десять часов, и организм экстренно нуждался в долгом и глубоком сне. Когда даже неудобная поза, жара или холод не могут заставить тебя проснуться.
— Может, я все это время и правда спала? — пробубнила себе под нос.
Под щекой чувствовалась прохлада металла. Как будто уснула не дома и даже не в ординаторской, а прямо на больничной каталке. Такого со мной не случалась со времен университета, кажется, когда мы проходили практику в городском морге.
Только тишина и незнакомый запах намекали, что я ни в какой не в больнице. И даже не в своей крохотной комнате на космическом корабле. Ничего холодного, на чем я могла уснуть, там не было. Только после этой мысли сон как рукой сняло. Открыла глаза и лишилась дара речи. Я была не в комнате. Я лежала на полу в центре огромного зала.
— Твою мать! Где я?
Под темным потолком что-то переливалось. То ли тусклое освещение, то ли какое-то оборудование. Приподнялась на локтях и еще раз потеряла дар речи. Вокруг панорамное окно с видом на космос, десятки полупрозрачных экранов, датчиков и огоньков.
— Добро пожаловать на «Мали»! — с потолка раздался приятный женский голос.
— Кто здесь? — испугалась я и начала осматриваться.
Никого не было: ни людей, ни инопланетян. Я была одна.
— Интеллектуальная система управления пассажирского шаттла «Мали», —
ответил голос.
Мне понадобилось несколько минут, чтобы осознать услышанное. Если что такое «интеллектуальная система управления пассажирского шаттла» я поняла, то осознать, что снова нахожусь неизвестно где, оказалось сложнее.
— Я не на «Лирите»? — спросила с последними каплями надежды.
— Нет, — ответил голос. — «Мали» — один из автономных шаттлов «Лириты». Он отделился от корабля четыре часа назад.
— Отдельный корабль?
— Да, — без эмоций подтвердил голос.
Вот так и появляется вера в то, что желания материальны, а вселенная слышит тебя. Только подумала о варианте побега — и вот ты уже черт знает где.
Поднялась с пола. Только сейчас заметила, что одежда на мне другая. Вместо футболки и брюк — комбинезон из плотной черной ткани. В чем-то похожем я любила ходить в тренажерный зал. На ногах ботинки. Сверху то ли куртка, то ли пиджак. Уже неплохо.
— Как я сюда попала?
— Мне неизвестно. Когда вы здесь появились, все системы «Мали» находились в режиме сна.
Отлично. Меня переодели, посадили на шаттл и отправили куда-то в дальние дали. Меня, которая в этом мире ориентируется хуже новорожденного котенка. В этот момент меня должно было бы накрыть отчаяние или приступ паники. Но ничего похожего не произошло. Мозг будто перезагрузился и вернулся к заводским настройкам — к доктору Софии Львовне, которая не знала, что такое истерики, и умела хладнокровно решать проблемы.
Нужно было выяснить, как эта штука работает, куда она движется, есть ли на
корабле еда. А главное, сколько мне предстоит здесь находиться. Первым делом осмотрелась. Помещение, где меня оставили, я бы назвала командным мостиком. Как он должен выглядеть, я понятия не имела. Но как минимум три из висящих экранов отвечали за движение корабля.
— Куда мы летим?
- В сторону системы Рахамар. — ответил голос. — Но вы можете выбрать любое направление из наличия полетных кодов.
Прекрасно! Выбор мне предоставили. Вот только жаль, что я ничего не знала о планетах, где могу оказаться. Даже названия, которые появились на одном из
экранов, были для меня просто набором букв.
— Это идеальные планеты для вашего пребывания, — сообщил компьютер. — Они идеальны по климатическим показателям, общественному устройству, отношению к самкам.
— Женщинам, — поправила я компьютер.
— Вам не нравится, когда вас называют самка? — удивился компьютер.
— Определение самки и самца относятся к представителям животного мира, — просветила инопланетную машину — К людям это определение применяется только в том случае, когда у вас есть цель оскорбить собеседника.
— Я не хотела вас оскорбить, — сообщил интеллект — Многие высшие расы вселенной имеют звериные корни или вторую сущность. Поэтому обозначение «питар» и «питара» считается уважительным. Кажется, ваш переводчик как-то иначе трактует этот термин.
— Возможно.
О нюансах перевода с инопланетного на русский я как-то не задумывалась.
— У тебя есть информация об этих планетах?
— Конечно, — кажется, корабль обрадовался, когда я его об этом спросила. — Первая в списке Овара, — начала свой рассказ моя электронная собеседница.
У планеты с красивым названием Овара были два больших преимущества: женщины любой расы считались там неприкосновенными, без визы и документов я могла находиться там несколько недель. Но у меня не было денег. Жизнь в женском раю стоила дорого, а у меня средств даже на булочку не было. Документов, чтобы запросить продление пребывания на планете, тоже не было. Меня вообще документально не существовало в этом мире, чтобы просить на Оваре убежище.
Несмотря на то, что женщина там была великой ценностью, жить на планете разрешалось только рожденным оваркам или тем женщинам, кто подпадал под закон о защите. И закон был прописан так, что мой план получить защиту рушился на этапе подтверждения личности.
Вторым вариантом была планета Пагадар. Она находилась ближе Овары на два дня. Обычная промышленная планета. Насколько я поняла из рассказа, жизнь там была не самой красочной с точки зрения экологии. Рудники и шахты, несмотря на современные технологии очистки, делали свое грязное дело. Плюс, там добывали какой-то очень редкий минерал для двигателей космических кораблей. В общем, огромный промышленный центр. Зато там всегда и для всех была работа и можно было устроиться «в черную». Документы никто не спрашивал. Я не была уверена, что смогу работать в шахтах. Но заметку себе поставила — на крайний случай пойдет.
Последний вариант оказался чем-то средним между первым и вторым. Планета называлась Кадор. Добираться чуть дольше суток. Если здесь нет еды и воды, сутки я точно продержусь. Еще одним плюсом планеты был «прием граждан по полетным кодам» и без ограничения времени пребывания. Без дополнительных досмотров. Если уж эти самые коды есть, то оставалось надеяться, что на планету меня пустят. А там... Пожить можно первое время на корабле. Неуютно. Но лучше, чем на скамейке в парке.
— Проложи маршрут на Кадор, — попросила корабль.
— Выполняю, — отозвался на команду компьютер. — Расчетное время пути — тридцать два часа. Все системы работают в автоматическом режиме. Хотите осмотреть шаттл?
С момента аварии прошло восемь часов. Восемь, мать его, часов! За это время мы не обнаружили поломок, космических аномалий и потеряли драгоценное время. Пока я носился по кораблю, освобождая застрявших в разных отсеках членов экипажа, моя София улетала от меня. И я этого не чувствовал.
Команда пыталась восстановить системы жизнеобеспечения корабля. Механики искали неполадки в машинном отделении, техники пробовали запустить резервные источники питания. Ничего не помогало. Это было похоже на нападение. Но таких технологий, чтобы полностью обесточить «Лириту», не существовало. Должны были включиться резервные системы. Но не включились.
Мы оказались в ловушке. Я отдавал приказы и радовался, что София спит. А еще просил Странницу успеть отбить возможную атаку и решить проблемы с кораблем до того момента, как землянка проснется. Почему-то именно сейчас мне не хотелось ее пугать.
Связь, как и все на корабле, не работала, ни внешняя, ни внутренняя. Даже древние рации, которые держали на «Лирите» вот для такого случая, отказывались передавать сигнал дальше, чем на пару метров. Сообщения из разных секторов приходилось передавать по старинке гонцами.
— Все входы на корабль под охраной, — прибежал гонец от капитана первого
отряда. — Попыток проникновения на корабль не зафиксировано.
— Признаков внешнего воздействия на «Лириту» не обнаружено, — обреченно сообщил рядовой Янг.
Он был уникальным в своем роде существом. Технический эмпат из расы гимаемов. Представителей его расы на сотни галактик осталось меньше тысячи. Гимаемы чувствовали космические корабли, как будто те были живыми существами. Видели их слабые места, заранее знали, где произойдет поломка, и могли снизить техническое влияние вражеских технологий на судно. Незаменимые члены экипажа. Вот только сейчас даже эмпатия Янга была бесполезна.
— Ищи внутри корабля, — приказал я и повернулся в сторону распахнутой двери.
Тяжелые ритмичные шаги говорили о том, что бежит следующий гонец. Именно в этот момент во мне что-то изменилось. Вокруг ног сгустился черный туман, грудь как будто раздулась, в глазах потемнело — я понял, что Софии на корабле нет.
Острая боль пронзила грудь, страх и что-то похожее на панику накрыло с головой. Несколько минут я не знал, что делать и куда бежать. Ноги будто приросли к полу.
Волны панического страха то накатывали, то отступали, на несколько секунд возвращая в реальность. Но единственное, о чем я мог в этот момент думать, была женщина. Моя женщина.
Бросился в медицинский блок. Члены команды, встречавшиеся на пути, расступались, прижимались к стенам коридора, чтобы не тормозить спешащего куда-то капитана. Сзади тоже звучали тяжелые шаги. Кто-то с мостика бежал за мной. Кто это был, я не знал.
До комнаты Софии добрался за считанные минуты. Где-то на заднем фоне слышались крики Тирата. Симанианец барабанил в металлическую дверь, не мог выбраться. До этого сектора команда спасателей еще не добралась. Кто-то сзади бросился вызволять врача. А я не без труда открыл дверь комнаты, где должна была спать моя София.
Комната была пуста. В воздухе еще витали остатки сладкого запаха ее волос. На кровати лежала стопка ношеной одежды. Больше ничего напоминающего о Софии в комнате не было. Я, как идиот, смотрел на черную футболку и не мог поверить, что девушка исчезла.
— Найдите землянку, — приказал кому-то за спиной, точно зная, что на корабле Софии нет.
Пассажирский шаттл оказался вполне себе комфортабельным кораблем. По крайней мере, здесь была спальня, несколько комнат непонятного мне назначения, кухня с запасом провизии на пару недель и что-то похожее на комнату отдыха. В общем, если шаттл у меня не отберут, разместиться в нем можно будет с комфортом.
Кроме воды и еды нашла небольшой мешочек с разноцветными карточками. Он лежал на обеденном столе. Было понятно, что оставили его недавно. К мешочку прилагалась записка:
Подписи не было. Оставалось только догадываться, кто эти таинственные «мы». Подумала о Маркусе. Сердце больно сжалось. Интересно, он уже обнаружил мое исчезновение? Будет ли искать? Или... Вариант с «или» мне не понравился. Как настоящая женщина, вариант что прекрасный принц мог сам меня усыпить с помощью таинственного тумана, поместить в шаттл и отправить в бесконечное путешествие, я отмела. Хотя, если смотреть на мир очень объективно, он вполне мог это сделать. Доступ к шаттлу у него был, уснула я, когда появился «туман», и полетные коды... В общем, все сходилось, но верить в это категорически не хотелось.
— Мали! — позвала я искусственный интеллект.
— Слушаю! — тут же отозвался корабль.
— Ты знаешь, что это за пластинки?
— Это не пластинки, — сообщил корабль. — Это деньги. Универсальные карты для расчетов с временным персоналом, чтобы не заключать постоянные контракты на лицевые счета.
— И как ими пользоваться?
— Пластинка прикладывается к сканеру, списывается нужная сумма.
— И как узнать, сколько денег на пластинке?
— На корабле нет соответствующего оборудования. Но при оплате баланс должен отображаться у вас на браслете.
— На браслете?
— Да, браслет на правой руке.
Я посмотрела на запястье. Там действительно красовался тонкий браслет из неизвестного мне материала. То ли камень, то ли металл.
— На нем находятся ваши данные и банковские документы.
Ошарашенная последними открытиями села за стол. Ситуация переставала казаться безнадежной. Меня обеспечили деньгами на первое время, документами и транспортным средством. Уже было неплохо. Очень, очень неплохо.
— До прибытия на Кадор осталось 28 часов.
Корабль ожил внезапно. Стоило обнаружить пропажу Софии, как все системы «Лириты» исправно заработали. Пока техники перепроверяли системы, патрули искали Софию, а я метался по кораблю, пытаясь почувствовать ее присутствие, обнаружилась пропажа одного из транспортных шаттлов. Последняя надежда на то, что девушка могла просто заблудиться где-нибудь в коридорах «Лириты», испарилась.
— Какой из шаттлов? — спросил у Савсана, который первым сообщил новость.
— «Мали», — незамедлительно ответил подчиненный, — Если верить записям с камер, шаттл отделился от «Лириты» за десять секунд до сбоя.
Ситуация становилась все более непонятной. Если бы я не знал, что София землянка, что она пережила похищение, насилие и ее нервная система до сих пор не восстановилась, то подумал бы, что сбой и побег — ее рук дело. Но София подобного провернуть не смогла бы. Даже если бы хотела сбежать.
Оставался второй вариант — похищение. И вот это было по-настоящему страшно. Мало того, что я не нашел предателя, загнавшего нас в бурю, так еще и позволил похитить Софию.
— Собрать персонал для сверки! — приказал я.
— Есть! — прозвучал в голове голос кого-то из помощников.
Кто это был, не разобрал. Почувствовал, как начали расширяться плечи. Попробовал подавить трансформацию. Получилось плохо. Страх за женщину
накатывал волнами и не давал сосредоточиться на теле.
— Капитан! — снова ожил голос Савсана.
— Говори.
— У нас остались записи с камер. Вам это нужно срочно увидеть.
— Переведи изображение на мостик. Буду там через минуту.
Заботливая Мали предложила поспать еще несколько часов.
— Вашему организму необходимо еще шесть часов полноценного сна до восстановления базовых показателей! — сообщил компьютер, когда я в очередной раз попробовала загрузить справочные материалы о Кадоре.
Оказывается, шаттл был напичкан приборами и датчиками, которые позволяли отслеживать физическое состояние экипажа. Сначала эта информация меня напугала. Скажем прямо, понимать, что за тобой постоянно следят, сложно. Но потом обдумала информацию и пришла к выводу, что находясь в космосе, когда каждый член корабля на вес золота, такое внимание оправдано.
— Мали, отложим сон на потом, — в очередной раз пробубнила я и продолжила копаться в данных системы. Информационный блок здесь был таким же, как и на «Лирите». Разобралась быстро. А вот информации о планете, куда я собиралась приземлиться, было до обидного мало. За несколько часов я узнала только то, что Кадор был многофункциональной планетой. Фактически как Земля, только более развит. Там были и аграрные зоны, и промышленные сектора, и финансовые центры. Космопорт находился на орбите планеты. А дальше можно было обосноваться или на самом Кадоре, или в «космическом городке».
Вокруг планеты было создана жилая инфраструктура для тех, кто обслуживал порт, и гостей, которые попадали на Кадор транзитом. Местные деньги назывались митаны. Но в принципе, насколько я поняла, они принимали любую валюту по установленному курсу.
Больше полезной информации не было. Ни как найти жилье, ни как добраться до планеты, ни как ходит транспорт. Вообще ничего. Это пугало. До приземления оставалось всего три часа, а у меня ничего, кроме карты планеты и базовых данных не было. И это заставляло нервничать.
— Разве это возможно? — спросил я у Альтара.
Голограмма симанианца еще раз отмотала запись к началу. На экране снова появилась моя полупрозрачная копия с Софией на руках. Девушка спала. По крайней мере, я на это надеялся. Копия осторожно пронесла девушку по коридору, открыла один из шаттлов и поднялась на борт. Дальше картинка обрывалась. Получить записи с «Мали» не получилось.
— Потрясающе. Надо было сразу к вам лететь, — произнес Альтар.
Этот псих с трудом сдерживал восторг, глядя на квадратный экран.
— Это мой Зверь? Он унес Софию?
— Да, — не задумываясь, ответил врач. — Я слышал об отделении Зверя от тела каранита, но никогда не сталкивался с этим явлением. Везде пишут, что такое возможно только в глубокой старости, когда Сила и ее носитель полностью истощили свой ресурс.
Голограмма потерла узкий подбородок. Альтар так делал, когда пытался что-то вспомнить.
— Я еще несколько дней назад умирал, — напомнил другу.
— Это не важно, — отмахнулся собеседник. — Он признал Софию парой. Нам нужно понять, куда он ее отправил и зачем.
— Отлично! — комок злости застрял в горле. — Не подскажешь, как это сделать?!
— Подскажу, — без иронии или сомнений сообщил Альтар. — Восстанови связь со Зверем. Пусть сам все расскажет.
Все это время за «Лиритой» в одной из ближайших туманностей наблюдал Сыбки. Наг как ни старался, не мог понять, что происходит. Сначала от корабля отделился транспортный шаттл. Небольшой корабль, рассчитанный на команду из десяти единиц. Обычно такой транспорт использовали для транспортировки пассажиров на ближайшие планеты. Сыбки предположил, что капитан «Лириты» решил избавиться от пиратов. Это было разумно. Лишний рот в космосе никому не нужен. Но на всякий случай отправил за шаттлом маячок. Крохотный шарик спрятался под крыло шаттла, так, чтобы его не засекла система безопасности судна.
После того, как шаттл отделился от материнской станции, «Лирита» замерла. Несколько часов лениво дрейфовала в космической тьме. Сыбки не понимал, было это связано с поломкой корабля, или «Лирита» ждала возвращение шаттла. А может, каранит догадался, что за ним следят, и решил выманить шая. Сыбки продолжал ползать по командному мостику и наблюдать за кораблем. Все это время он нервно размахивал бледным хвостом с золотым шипом на конце и шипел. Пару раз попробовал снова подключиться к навигационной системе «Лириты» и связаться со своим шпионом. Ничего не получалось. Оставалось только ждать и развлекаться наблюдением за шаттлом. Впрочем, ничего интересного там не было. Судно медленно двигалось в сторону ближайшей населенной системы.
На землю Кадора, точнее на металлический пол космолета, я ступила ранним утром. Об этом говорило соответствующее освещение порта. Корабль остался в одном из ангаров. К счастью, парковать его мне не пришлось. Мали все сделала самостоятельно. И даже подключилась к моему браслету, чтобы принимать команды на расстоянии. Такой вот космический умный дом. Единственное, что не мог сделать искусственный интеллект — помочь сориентироваться в этом странном месте.
Каким-то чудом в последний момент мне удалось найти небольшую инструкцию по прохождению контроля в космопорте и полезные советы, как добраться до туристического центра Кадора. Но на этом все.
Мне понадобилось несколько минут, чтобы сориентироваться в пространстве.
Сначала возникло стойкое ощущение, что я нахожусь на съемках какого-нибудь фильма из вселенной «Звездных войн». В огромном ангаре стояли десятки космических кораблей разных форм, цветов и размеров. Ходили существа причудливых цветов и форм. Они кричали, мычали, рычали, шипели. Где-то вдали даже заметила несколько змеиных хвостов и с трудом заставила себя остаться на месте, а не бежать прятаться на корабль.
Убедив себя в том, что не все змеи одинаковые, набралась смелости и пошла в пункт пограничного контроля. Там сидела милая девушка с кошачьими ушами и беспокойным хвостом. Полосатая конечность мельтешила за спиной хозяйки. К моему удивлению, процедура пересечения границы прошла даже проще, чем в каком-нибудь европейском аэропорту.
— Место парковки? — не отрывая глаз от прозрачного экрана, спросила кошка.
— Четыре дробь восемь, — дрожащим голосом ответила я.
Кошка кивнула и над моей головой зажегся зеленый фонарик.
— Добро пожаловать на Кадор, — произнесла служащая. — Правила пребывания на планете и пропуск на стоянку корабля отправлены вам на браслет. Приятного дня.
Моего робкого “спасибо” она уже не слышала. Сзади подпирала шумная компания, похожая на библейских демонов — рога, копыта, красная кожа. Они громко спорили, размахивали руками и раздували широкие ноздри. Радовало только то, что предметом спора были какие-то саженцы, а не адские котлы, в которых должны вариться грешники.
По узкому коридору я вышла в длинную галерею, которая делилась на несколько переходов. Мне нужен был тот, что ведет к местному автовокзалу. Конечно, можно было остаться и на станции. Тут были и гостиницы, и кафе, и магазины. Но я не была уверена, что хочу здесь остаться. Поэтому нашла что-то напоминающее автобус и, не глядя на окружающих, заняла первое свободное место.
«Мали» начали искать. На поиски отправились пять групп. Паби набросал несколько вероятных маршрутов, исходя из того, сколько времени шаттл сможет находиться в космосе, и полетных кодов, которые хранились в системе корабля. Но несмотря на это, вариантов все равно было слишком много, а времени добраться до Софии слишком мало.
Меня всего трясло от мысли, что моя женщина осталась одна на космическом корабле, без поддержки и знаний. За несколько часов я сотню раз себя проклял за то, что не рассказал ей, где на наших кораблях хранится провизия, вода, как управлять искусственным интеллектом и медицинской капсулой. А еще я боялся. Боялся больше ее не увидеть.
— Готовьте пассажирские шаттлы, — приказал одному из помощников. — Через восемь часов корабли сопровождения Ниракара заберут рий.
Помощник округлил глаза, но ничего не ответил. А я не стал объяснять причины такого решения — что я не вернусь домой без Софии.
— Есть! — Очнулся помощник и побежал куда-то в сторону выхода.
Я еще раз проверил навигацию и тоже пошел в сторону выхода. Пришло время сделать то, чего я не делал десятки лет — встретиться с собственным Зверем.
Кадор напоминал мне огромный мегаполис. Кажется, фактически так оно и было. Местный транспорт позволял перемещаться в любую точку планеты за пару часов. На воздушных магистралях не было пробок, наземный транспорт отсутствовал как класс.
Я стояла на балконе и наблюдала за тем, как синяя полупрозрачная женщина садится на заднее сидение кара. Овальная, идеально гладкая машина мягко поднимается вверх, встраивается в поток и исчезает среди сотен таких же овальных машин.
— Потрясающе, — выдохнула я и пошла в комнату.
Жилье мне удалось найти довольно быстро. Браслет на моей руке оказался универсальным аналогом смартфона. Там хранились данные о личности, банковских счетах, которых у меня не было, и куча всего полезного, в чем я пока не разобралась. Там же была и опция подключения к местному аналогу интернета.
Квартир и апартаментов под аренду на планете было очень много. В любом районе и на любой вкус. А вот про кошелек я не была уверена. Потому что, на первый взгляд, на цену квартиры влияла только площадь. А дорого они стоили или дешево, я понятия не имела. Сравнить было не с чем, а ценности местной валюты я пока не знала. При оплате с пластиковой карточки списалось сто таинственных вадахов. Взамен я получила в свое распоряжение квартиру сроком на шестьдесят местных суток.
Высокий белокожий мужчина без бровей и с черными глазами протянул на подпись планшет с договором, ввел мои данные в систему безопасности и ушел. Я осталась одна. Сейчас я смотрела на свое спонтанное приобретение и не могла решить, нужно мне здесь находиться столько времени, или нет.
— А куда я пойду? — спросила сама себя и посмотрела на стопку тонких платежных пластин.
Что ж, если это принц решил от меня избавиться таким интересным способом, то спасибо ему, что не пришлось побираться. Села за стол, потерла глаза, голодный желудок недовольно сжался. Куда-то лететь сейчас было глупо. Да и зачем?
От похитителей меня спасли. Если здесь я оказалась по воле принца, то вряд ли кому-то в голову придет меня вообще искать. Пропала и пропала. Всего лишь землянка. Сердце сжалось от обиды. Наивная София хотела верить, что ее не бросили, что она нужна. Но Софья Львовна уже смирилась с переменами. Напомнила себе, что мужики приходят и уходят, а жить дальше нужно. И первым делом неплохо было бы найти еду и изучить место, где мы проведем ближайшие месяцы.
Он сидел напротив. Моя точная копия, сотканная из космического тумана. Дитя бездны.
— Я уже думал, что ты не догадаешься, — с ухмылкой сказал Зверь.
— Ты бы мог и подсказать, — рыкнул я.
Собственная копия вызывала злость и раздражение.
— Не мог. Нашей связи больше не существует. Я свободен от тебя, каранит.
Зверь широко улыбнулся. А я еще несколько секунд пытался понять смысл его слов.
— Если ты свободен, то зачем восстановил мое тело? Мог бы дать сдохнуть.
— Я так и собирался сделать, — двойник оскалился.
— И что тебе помешало?
— Моя женщина.
Лицо двойника изменилось. Прозрачные глаза потемнели. А я почувствовал его любовь. И ревность. Я ревновал Софию к собственному зверю.
— Она не твоя...
— Моя, — зверь снова ухмыльнулся. — Но есть проблема. Я не смогу с ней быть без тебя. Забавно, правда?
Я не нашел, что ему ответить. Ситуация и впрямь была интересной. Между тем, Зверь продолжал.
— У Странницы забавное чувство юмора. Она не любит перемен. И вот, чтобы не дать мне окончательно отделиться от тебя, богиня дарует нам Софию. Маленькую, запуганную, беспомощную. И теперь у меня есть выбор: обрести свободу и потерять женщину или снова стать с тобой единым целым. У тебя тоже есть этот выбор, каранит. Ты же ее тоже полюбил? Чувствуешь? Мне стоило огромных усилий не дать вашей связи сформироваться. Но София оказалась сильнее. Теперь предстоит решить, как мы будем с тобой жить дальше.
— Я не отдам ее, — голос сорвался на хрип.
— Я знаю, — голос двойника резко изменился, стал серьезнее. Исчезли нотки
издевки и превосходства. — Ни ты, ни я ее не отпустим. Я не могу быть с ней без твоего тела, а ты не проживешь и десяти лет без меня. Осталось лишь, чтобы София нас снова воссоединила.
— Зачем ты ее похитил?
— Это было не похищение, а операция по спасению. Ты же знаешь, что на корабле шпион.
Кивнул. Как раз в это время Паби пытался вычислить того, кто посадил вирус в навигационную систему.
— А о том, что он должен был привести Софию прямо к нагу?
— Нет.
— Я хотел, чтобы она была в безопасности, когда на нас нападут. Но просчитался. Сыбки уже отправился на поиски «Мали». Тират рассказал нагу о том, что произошло на «Лирите». И об исчезновении землянки донесли жуме — одна из рий нашла способ с ней связаться.
С моего прибытия на Кадор прошли сутки. Или чуть больше. Тело еще не привыкло к новому времени, а мозг не всегда понимал закорючки, которые выполняли здесь роль цифр. Все, что я успела сделать за эти сутки — выспаться и пообещать себе попробовать устроиться на новом месте.
План был прост. Сначала нужно было разобраться с бытом. Квартира, которая мне досталась, на первый взгляд была оснащена всем необходимым, даже продуктами. Что-то, похожее на суп быстрого приготовления пылилось в полке и заваривалось горячей водой. Правда, на вкус было лучше, чем пакеты, которые я держала в ординаторской на всякий случай.
На этом незатейливом концентрате я провела еще сутки. Надо сказать, что это время прошло продуктивней, чем на корабле Маркуса. Мне удалось разобраться в местной валюте — точнее, в платежных карточках — и понять уровень цен.
Благодаря неизвестному я была обеспечена на несколько лет вперед. Сумма на пластинах позволяла расслабиться и не думать о деньгах. По крайней мере, первое время. Не могу сказать, что этот факт меня не обрадовал.
Вторым пунктом для изучения была так называемая легализация. Если верить местному интернету, то просто жить на Кадоре я могла бесконечно долго. Но без регистрации в местных реестрах не имела права работать. Как человек разумный, понимала, что ни на какую более или менее квалифицированную должность я все равно устроиться не смогу. Да и на неквалифицированную. Я даже не была уверена, что смогу сейчас какой-нибудь официанткой устроиться. Впрочем, эта профессия здесь была не востребована. Все функции по разносу еды и напитков выполняли роботы.
Ради интереса заглянула на сайт с вакансиями и расстроилась. Вакансии, где специализированные знания не требовались, были заняты — искусственным интеллектом. Все остальное пока мне было не по зубам.
Идею с работой решила отложить в долгий ящик. Переключилась на другую мысль — об учебе. Следом пошли списки учебных заведений. Университетов я здесь не нашла, зато нашла «высшие школы». Какой эквивалент образования в земном понятии они предоставляли, было непонятно. Но название «Высшая медицинская школа» внушила в меня хрупкую надежду вернуться в профессию.
План был прост и логичен. Подать документы, отучиться, пойти работать. Все это я уже когда-то проходила. Воодушевленная идеей снова вернуться в нормальную, почти знакомую жизнь, я уже почти поверила, что все смогу. Пока не наткнулась на пункт о том, что для поступления нужно предъявить документы о прохождении базовых медицинских курсов. А чтобы поступить на эти курсы, нужен был сертификат о базовом образовании. А его у меня не было. Ни сертификата, ни образования. Еще можно было сдать экзамены. Но и тут был нюанс. Оставлять идею обучения не хотелось. Я решила дать себе несколько дней подумать. А пока решить вопросы с одеждой и продуктами.
К счастью, в мире технологий исправно работали курьеры, а вопросы с размерами решались с помощью введения параметров в систему. Искусственный интеллект опознал меня как каранитку-подростка. Мелочь, а для взрослой женщины приятно. Компьютер любезно подобрал не только подходящую одежду, но и набор продуктов. Можно было не заморачиваться и дальше не выходить из дома. Но мне хотелось вернуться в космопорт и проверить состояние корабля. Точнее, не забрали ли у меня шаттл. Почему-то лишаться этого транспортного средства мне очень не хотелось.
Наг не мог поверить своей удаче. Землянка в шаттле, одна. Без сопровождения, без защиты. Тират утверждал, что, кроме переводчика, из обучающих программ в мозг Софии ничего внедрено не было. А это означало только одно: глупая женщина с неразвитой планеты уже через несколько часов окажется в кольцах его хвоста.
Наг сидел в кресле, представлял, как белое тело будет извиваться под его пальцами от страха и боли. А может, и от удовольствия. Если он этого захочет. Кончик хвоста задрожал от возбуждения и предвкушения. Его корабль приближался к Кадору. До прибытия оставалось два часа.
Сыбки действительно полетел за Софией. Через час операторам удалось засечь корабль нага. За ним полетела группа перехвата. Правда, надежды на то, что ублюдка удастся перехватить в космосе, не было. Слишком много времени потеряли. Зато мы знали, на какую планету отправилась «Мали».
Мой шаттл готовили к пуску. Я планировал сократить путь до Кадора с помощью одного из космических тоннелей. Оставалось молиться, чтобы Сыбки не успел найти девушку раньше. Очередная волна злости и страха поднялась в груди. Других эмоций в последние сутки я не испытывал.
— Рии изолированы, — сообщил Савсан.
— Их комнаты?
— Обыскали. Модули связи были обнаружены у всех трех рий.
Офицер протянул руку. На широкой ладони лежали три крошечных коммуникатора. Один был замаскирован под кулон. Назначение двух других аппаратов скрывать не пытались.
— Передай Паби. Пусть проверяет.
— Есть! Назначить офицера на допрос? — спросил Савсан.
— Нет. Изолировать помещение с самками. На обслуживание поставить роботов. Допрашивать их будут на Ниракаре.
Разбираться, кто кому сообщил о Софии, времени и смысла не было. Зверь тоже этого не знал. Но чувствовал, что охота за землянкой началась. Поэтому тратить время на посторонних самок было непозволительной глупостью — этим займутся императорские дознаватели.
Я посмотрел на один из экранов. Тират что-то внимательно изучал на планшете. Он пока не знал о том, что это последние его исследования. Пальцы закололо от желания свернуть ублюдку шею.
— Шаттл готов, — раздалось в голове.
«Наконец-то!» — произнес Зверь.
Дорогу в космопорт осилила чуть больше, чем за час. В этот раз взяла что-то похожее на такси. Маленький зеленый кар на автопилоте. Как оказалось, стоило это удовольствие на Кадоре дешевле, чем общий автобус. Но с чем это было связано, я пока не понимала.
Кар остановился на посадочной площадке терминала, где была припаркована «Мали». В этот раз я уже была готова оказаться внутри космопорта и все внимательно рассмотреть: серые галереи, яркие магазины, шум, запахи, чужие взгляды. Я старалась не пялиться на прохожих, боялась выдать свое земное происхождение лишним любопытством. Но все равно время от времени ловила любопытные взгляды. От этого становилось как-то не по себе.
Уже подойдя к нужному повороту, резко остановилась. Неприятное предчувствие сжало селезенку и подкатило к горлу приступом тошноты. Остановилась, подчиняясь предчувствию, и осмотрелась. Я стояла на верхней галерее терминала. По периметру, словно муравьи, перемещались инопланетяне. Яркие цветные силуэты разных форм и размеров спешили по своим делам, не обращая внимания на окружающих. Внизу раскинулась огромная площадка с шаттлами и пассажирскими кораблями. Спустя пару секунд взгляд нашел «Мали». Транспорт стоял ровно там, где я его оставила. Напряжение чуть отпустило и тут же вернулось. В ста метрах от «Мали» мелькнул огромный змеиный хвост. Хвост, который я буду помнить всю свою жизнь.
— Да быть этого не может! — выругалась себе под нос и спряталась за ближайшим столбом. — Только этого урода тут не хватало.
Спускаться вниз к шаттлу я не решилась. Выйти из-за колонны тоже не спешила. Со своего места я не видела, что делает наг. Только кончик его хвоста метался из стороны в сторону и иногда задевал прохожих. Нужно было уходить, чтобы остаться незамеченной. Я не была уверена, что эта тварь здесь из-за меня. Скорее всего, нет. Но кто знает, что взбредет в голову больному ублюдку, если он меня заметит.
— Шай Сыбки здесь? — за спиной раздался неприятный бас.
Я обернулась. На перила, в полуметре от меня облокотились двое мужчин. Один в ярком зеленом костюме и широкополой шляпе напоминал Шляпника из «Алисы в стране чудес». Образ завершали яркие рыжие волосы и ботинки с длинными носами. Его собеседник был не так ярко одет — обычные куртка, что-то похожее на джинсы и тяжелые черные ботинки. Если бы не красная чешуя на шее и габариты, я бы приняла его за обычного парня.
— Как видишь. Ублюдок из любых неприятностей вылезет. Даже Маркусу он не по зубам.
— Ты еще веришь в каранита? — спросил зеленый. — Он же вот-вот уйдет к Страннице. Мать говорит, ему совсем мало осталось.
После этих слов я вся превратилась в слух и на несколько секунд забыла про змеиный хвост.
— Твоя информация устарела, Лай. Говорят, Странница даровала караниту новую пару. Так что хоронить его Высочество рано.
— Ты как всегда наивен, друг мой. Где гарантия, что новая избранница не откажется от принца? Он даже при наличии пары умудрялся трахать всех подряд.
— Мы не знаем, что там было на самом деле.
— Да знаем. Он силой забрал самку с закрытой планеты, — напомнил Лай.
— Она была предназначена ему в жены, — парировал собеседник.
— И это не помешало ему трахаться с любовницей в соседней спальне, а потом позволить ее украсть прямо с корабля.
Я прижалась плечом к стене и в буквальном смысле впитывала каждое слово. И каждое это слово отдавалось во мне бурей противоречивых эмоций. Тело покрывалось миллионом мурашек при упоминании принца, а сердце начинало быстрее биться от возмущения и боли. Я не хотела верить, что каранит был способен на похищение и измену... Еще и такую... И понимала головой, что дыма без огня не бывает.
— Лай, кто мог предусмотреть похищение? И если бы он был виноват, стала бы его шая Валерия защищать на суде? Да ей бы Асшарих не дал этого сделать, если бы на сто процентов не был уверен....
— Так она парой его была! — возмутился зеленый. — Чувства!
— Она с закрытой планеты. У землян нет парности. Драконы давно это доказали!
— У них есть любовь. Это слабый аналог нашей парности!
— Это не доказано!
— А как же статья в «Помпеи»?! Уважаемое издательство!
— Кем уважаемое?!
Больше ничего полезного я не узнала. Мужчины начали ругаться. Я испугалась, что их скандал привлечет внимание, и поспешила уйти. Мне повезло. Как раз в тот момент, когда я натянула на голову тонкую шапочку, чтобы спрятать волосы, мимо проходил мужчина с огромными перепончатыми крыльями. Именно за этими крыльями я спряталась, как за непроницаемой ширмой.
На Кадор прибыли ночью. Поисковая бригада уже нашла шаттл Сыбки и сейчас следила за нагом. Их главная задача была следить за тем, чтобы змей не сунулся к Софии. А лучше, чтобы вообще ее не нашел. Арестовать нага немедленно было невозможно. Кадор такие вольности заезжим принцам не позволял. Все задержания и аресты могли происходить после постановления планетного суда. Запрос мы направили, а вот разрешения пока не получили. Я, конечно, выдал своим людям «особые полномочия». Но все что они могли сделать — похитить нага, вывезти его с планеты и уже там предъявить обвинения. Правда, и в этом плане не все было гладко.
— Знаю, — откликнулся я, глядя на «Мали».
Шаттл стоял в самом дальнем углу ангара. Только Софии в нем не было. Системы корабля находились в спящем режиме. Я подошел к кораблю. С облегчением заметил, что повреждений на судне не было. «Мали» благополучно прибыла на Кадор. Осталось найти Софию. И надеяться, что за это время с девушкой ничего не случилось.
— А она знает, что это деньги? — с трудом сдерживал раздражение я.
— Она с закрытой планеты! Ей не успели внедрить обучающие программы. Она ничего о нашем мире не знает!
Это был тот удивительный случай, когда я хотел врезать самому себе.
— Шаттл оставлен на хранение, — сообщил невысокий сумр и дернул плешивыми ушами.
Я не заметил его появления. В отличие от Зверя. Тот уже клубился серым дымом по полу.
— Хозяйка оставила свои координаты?
Сумр нехотя полез в планшет. Было видно, что возиться с неизвестным рием ему не хотелось. Но и отказать караниту было страшно. Защитные очки не давали служащему разглядеть цвет глаз, выдававший во мне члена императорской семьи. Да и форма рядового делала свое дело. Вот только Зверь давил на ушастого.
— Нет, — служащий космопорта мотнул головой и сделал шаг назад.
— Мне нужны записи с камер наблюдения, — ошарашил сумра требованием.
Служащий сделал еще шаг назад, спрятал за спиной планшет и заявил настолько решительно, насколько мог:
— Мы не даем таких данных посторонним.
Я снял очки. Служащий побледнел. Круглый нос дернулся, черные глаза расширились, уши прижались к круглой голове.
— Ваше Высочество?
— Записи.
— Мне нужно получить разрешение.
— Получай.
Служащий попятился в сторону выхода. Зверь выпустил щупальца и пошел ощупывать корабль. Его связь с Софией слабела. Наша связь с женщиной слабела.
— Мы найдем ее, — пообещал Зверю. Или себе. — К утру найдем.
Домой вернулась поздно. Моя паранойя приняла неожиданные формы. Мне казалось, что змей обязательно должен был искать меня: через записи с камер
космопорта, местного транспорта, свидетелей. Хотя какие к чертям свидетели?
Я понимала, что затеряться в толпе из сотен, а может быть и тысяч, инопланетян проще простого. Даже если кто-то и обратил на меня внимание, то вряд ли шепелявый червь будет его искать. Этот воображаемый свидетель или давно покинул планету, или затерялся в мегаполисе. В общем, аргументы были трезвыми, весомыми. Но никак не успокаивали панику. И я начала путать следы.
Сначала села в местный шаттл. Проехала около двадцати минут и вышла в одном из респектабельных районов планеты. О том, что это место для богатых, было понятно даже мне, землянке, которая не имела представления, как живет местная знать.
Благополучие района выдавали большие частные дома, огороженные территории и персонал из разумных, который стоял на остановке и обсуждал локальные новости. Насколько я поняла, иметь в прислуге не робота, а обычный персонал из разумных рас было очень дорого и престижно. Позволить себе няню-сумру или управляющую-лирийку могли себе позволить только очень состоятельные персоны.
Из плюсов — такой персонал очень хорошо зарабатывал и сам мог себе позволить прислугу. Правда, в виде роботов или их аналогов. Это я поняла из разговора двух пятнистых женщин. Одна из них была явно в возрасте. Тяжелое тело и скрипучий голос напомнили мне нашу буфетчицу Тому в белом фартуке и с рыжим начесом на голове. У инопланетянки тоже было что-то похожее на начес. Только не рыжий, а мятный.
Ее подруга, или напарница, увлеченно рассказывала, как вчера переехала в новые апартаменты побольше. И наделась, что уже через два сезона купит свой дом благодаря новой работе.
— Эти курсы были лучшим моим вложением! — сказала женщина и мечтательно улыбнулась.
Лиловые пятна на коже говорящей побледнели, обнажились мелкие кривоватые зубки. Дослушать беседу подруг не получилось. Пришел следующий шаттл. Он шел в один из самых отдаленных районов планеты. Мне там делать было нечего. Два часа потраченного времени. Но я все равно эти два часа потратила на «запутывание следов». Вышла на остановке, потом прошла два квартала до следующей остановки шаттлов, по пути зашла в магазин с бьюти-гаджетами, купила себе совершенно ненужную коробку розового цвета и уехала в следующий район.
Открывая дверь своей новой квартиры, я радовалась тому, что не заблудилась. А еще и боксам для покупок на воздушных подушках — к концу моего путешествия количество бесполезных вещей незаметно увеличилось до двадцати коробок.
— Вот зачем тебе это все? — спросила сама у себя и без сил повалилась на мягкое кресло. — Надеюсь, все это было не зря.
Бокс с покупками послушно влетел в комнату и опустился на пол у ног. Рука сама потянулась к цветным коробкам. В порыве шопинга я умудрилась купить несколько футболок, и что-то похожее на халат. Правда, такого размера, что туда мог поместиться сам Маркус.
Представила на принце халат с дурацкими оборками и улыбнулась. В животе потеплело, по спине побежали приятные мурашки, кончики пальцев закололо. На миг забыла о халате, рюшах и змее. Но только на миг.
— Забудь, — приказала сама себе. — Ты все равно ничего сделать не сможешь. Да и зачем? Где гарантия, что это не он тебя отправил в путешествие по открытому космосу?
Гарантий не было. Наоборот, были косвенные признаки, что это именно его рук дело. Это его туман клубился у ног, когда я потеряла сознание, это в его шаттле я улетела, это им были одобрены полетные коды.
— А как же разговор с отцом? — снова спросила у себя.
Вообще, я могла бы поверить в то, что здесь называют парностью. Или в неземную любовь. Или еще во что-то подобное. Но неудачный опыт собственного брака и обрывки информации о караните говорили не в пользу великой любви.
Если сложить два плюс два, выходило, что у Маркуса уже был шанс сочетаться с «парой» браком. И как-то эта перспектива его не обрадовала. Вполне возможно, что и сейчас он решил не отдавать меня отцу, а отправить подальше. Чтобы никто не нашел.
Теперь в животе вместо мурашек зашевелилась обида. Фантазия быстро во всех красках нарисовала довольное лицо принца, который улыбается, глядя на удаляющийся шаттл.
— Сама придумала, сама обиделась, — усмехнулась себе под нос и отбросила
халат в сторону.
Вообще эта история с предыдущей парой принца странная. В ней Маркус выглядел откровенным ублюдком. Но почему-то женщина, которую он так обидел, заступилась за него на суде. Значит, все было не так однозначно. Но в то же время она с ним не осталась. Где-то на уровне подсознания мелькнула мысль найти ее и попросить рассказать историю каранита. Но пока я не была уверена, что мне вообще стоило в эту историю лезть. Особенно сейчас, когда каранита рядом нет.
А вот разобраться в их «парности» следовало бы. И главное, узнать, как эта самая «парность» отразится на моей жизни.
Мысли о том, что за ним могут следить, у нага не возникло. Как только белый хвост попал на территорию Кадора, все мысли Сыбки сосредоточились на поиске землянки. Пойти по простому пути и запросить у администрации космопорта записи с камер наг не мог. У него не было на это полномочий. И не хотелось привлекать к себе лишнего внимания. Интерес к самке мог вызвать ненужные вопросы. Оставалось получить записи с помощью проверенной взятки. Но кому эту взятку предлагать, Сыбки пока не знал. Поэтому сначала решил устроиться в гостинице, а потом уже решить, как искать женщину.
Пока наг шел к стоянке каров, ему казалось, что он чувствует запах женщины.
Тонкие сладкие нотки запаха перемешивались с запахами пота, чужих феромонов, духов, еды и вентиляционных ароматизаторов.
Иногда Сыбки выпускал длинную ленту языка, пытался уловить «путь аромата». Но он тут же терялся, и Сыбки возвращался к своему маршруту. Окончательно запах землянки исчез на парковке с VIP-транспортом. Шай вошел в нужный сектор и улыбнулся. Кадорцы знали толк в роскоши. Для самых состоятельных и желанных клиентов Первый космопорт Кадора держал отдельную коллекцию воздушных каров.
Наг медленно осмотрел ассортимент, пару раз махнул хвостом, решая, кому из этих красавцев отдать предпочтение, и пополз в сторону огромного черного кара. У такого не было шансов остаться незамеченным на воздушных магистралях.
Прибытие на Кадор миданца никакого интереса ни у пассажиров, ни у персонала космопорта не вызвало. Миданцы здесь были частыми гостями. За столетия кадорцы успели привыкнуть к их странной внешности: рот от уха до уха, две крошечные дырки на лице вместо носа, гладкая кожа как у рептилии и специфический аромат. Все миданцы пахли ореховой плесенью и теплыми специями. Это было и их недостатком — такой запах нравился далеко не всем, — и преимуществом. Специфический аромат защищал расу от безликих. Кровожадные твари не умели воспроизводить запах миданцев и не нападали на них.
Ваньет прибыл на планету на неприметном частном корабле. Таких по всему космосу болтались миллионы, если не миллиарды экземпляров. Миданец прошел регистрацию, и неспешно осмотрел ангар, где парковались шаттлы. «Мали» он увидел сразу. Его принадлежность «Лирите» выдавали красные полосы по бокам и гравировка на входе в стыковочный отсек. Ваньет удовлетворенно кивнул, но ближе к кораблю подходить не стал, чтобы не привлекать к себе внимания. Женщина была на планете.
Миданец поднял голову, осмотрелся, и пошел в сторону поста охраны. По пути
связался с Лингамом. Сообщил последние новости и напомнил жуме про предоплату, которая так и не поступила ему на счет. Конечно, ему и самому было интересно найти землянку. Спортивный азарт щекотал нервы. Таких трофеев у охотника еще не было. Но бесплатно Ваньет не работал. Только по предоплате.
Найти Софию оказалось сложнее, чем я рассчитывал. Камеры зафиксировали, как «Мали» прибыла в космопорт, как София прошла контроль, перешла в сектор с транспортом и растворилась в недрах планеты. Пока ждал доступ к уличным камерам и наблюдению за общественным транспортом, раз за разом
пересматривал записи. Грудь каждые пять минут сжималась от эмоций: сначала накрывало нежностью, потом страхом. Одна, она была на этой клятой планете одна.
— Она прошла контроль, нашла трансфер и уехала, — в кресле напротив появился Зверь. — С ней все хорошо.
Голос копии с каждым часом звучал все менее уверенно. Их связь с Софией ослабевала, моя связь с девушкой еще не сформировалась, а время уходило.
— Сам себя успокаиваешь?
— Да, — не стал отнекиваться Зверь. — я боюсь, что совершил ошибку.
— Рад, что ты это понимаешь.
— На «Лирите» было небезопасно. Ты доверил ее Тирату, — попытался оправдаться Зверь.
— На «Лирите» мы были рядом с ней. И кто тебе мешал сразу рассказать про симанианца?!
— Ты, — в отличие от меня Зверь на крик не срывался. Только туман медленно
заполнял комнату. — Ты меня не слышал все эти годы!
— Ты знаешь, что я не мог тебя слышать! Я совершил ошибку! Мы совершили ошибку! Ты за этот пирийский отвар несешь такую же ответственность, как и я!
— Согласен, — не стал спорить Зверь. - Мы расскажем Софии, что произошло? Я бы не хотел, чтобы она знала...
— Расскажем, — перебил Зверя. — Лучше мы. И она решит...
Моя копия кивнула. Пришло сообщение с доступом к планетарным системам наблюдения. Дрожащими руками загрузил файл и активировал систему визуального поиска.
Я лежала в кровати и смотрела в висящий над одеялом экран. Ничего нового или интересного про каранитов узнать не удалось. Только то, что эта связь особенная. И отказ от пары ведет каранита к неминуемой гибели. От Маркуса пара отказалась. Но, если верить тому, что был суд, а принц вину признал, получил он по заслугам. Хотя подробностей этого процесса найти не удалось.
Или информации было слишком мало, или я просто не знала, где искать. Потом, чувствуя, что уснуть не удастся, полезла искать подробности личной жизни принца. Зачем они мне были нужны, даже я сама не могла ответить.
Здесь картинок было больше. Местные СМИ любили посплетничать о жизни монархов. Правда, ничего криминального, кроме истории с судом, обнаружить не удалось. Только записи со светских мероприятий, официальные встречи, несколько кадров в форме. И на большинстве кадров принц был с симпатичной караниткой в полупрозрачных платьях. Ладно, с очень красивой караниткой. Не знаю, что меня злило больше — внешний вид рии, или то, как на нее смотрел принц. Везде, на каждом видео он смотрел на женщину каким-то затуманенным взглядом. Как будто вокруг больше никого не существовало.
В глазах защипали слезы. По-детски захотелось, чтобы он также смотрел на меня.
— Боже! Софья! В кого ты превратилась?! Нам бы не помешал психотерапевт.
Сделала усилие над собой, закрыла все вкладки, связанные с императорским отпрыском, и открыла несколько страниц с медицинскими школами Кадора. Их было целых пять. Но мне подходило только две. Они принимали граждан с других планет, а экзамены нужно было сдавать только через три месяца. Теоретически, у меня было время на подготовку. А в одной из школ можно было даже получить что-то типа гранта на обучение.
Еще час потратила на то, чтобы найти условия обучения, список документов для подачи в приемную комиссию и предметы, по которым нужно было сдавать экзамен. Пока перелистывала список материалов, которые нужно изучить, не заметила, как задремала и не почувствовала, как рядом прогнулся матрас и по шее пробежал теплый ветерок.
Найти Софию получилось только глубокой ночью. Система распознавания лиц
будто сошла с ума и ни в какую не хотела реагировать на лицо девушки. А когда
наконец-то нашла ее, пришлось потратить еще несколько часов, чтобы отследить ее перемещения по планете. Моя маленькая землянка прыгала из одного сектора планеты в другой, словно путала следы.
Постучать не решился. Серый туман осторожно прощупывал металлическое полотно, но внутрь квартиры проникнуть не спешил.
— Я знаю.
— Подождем утра. Не нужно ее пугать.
— Она не узнает, — Зверь отделился от тела и встал рядом.
— Я не могу войти. А тебя одного к ней не пущу.
— Войдем вместе, - продолжал настаивать зверь.
И мы вошли. Серый туман просочился через едва заметные щели. Дверь бесшумно открылась, и я сделал шаг вперед. Над кроватью висел список медицинских курсов, рядом файл с названиями уроков. Сама София спала.
Светлые волосы были разбросаны по подушке, рука подпирала нежную щеку, рот приоткрыт.
— Моя маленькая, — вырвалось из груди.
Из глаз потекли слезы. Какие-то новые эмоции заставили сделать глубокий вдох. Моя. Она была моя. С этого дня и до самой смерти.
— Только сегодня, — сказал Зверь.
Я не понял, что он имел в виду. А потом увидел, как моя серая копия легла с ней рядом, закрыла глаза и, кажется, заснула. А я стоял рядом. Стоял и привыкал к чему-то новому, чему-то бесконечно важному в своей жизни.
Тот, от кого я пытался избавиться столько лет, лег с другой стороны кровати. Осторожно, чтобы не разбудить женщину. Только сейчас его эмоции и восприятие начали приходить в норму. А наша связь...
Я закрыл глаза и вспомнил момент, когда впервые осознал себя отдельно от него. Это случилось много лет назад. В те годы Маркус был обычным курсантом, учился в императорской академии и еще ничего толком не умел. Да и я тоже. Наша связь с ним была крепче стальных канатов. Но однажды принц совершил ошибку.
Караниты, чтобы приручить Силу, часто прибегали к медитациям. Их этому учили с детства. Маркус быстро приручил меня, я и не сопротивлялся. Мне было комфортно жить в его теле. Но вот однажды принц отпустил контроль, и я почувствовал настоящую свободу. Я мог думать и действовать самостоятельно, но не мог покинуть тело Маркуса навсегда.
Несколько месяцев я боролся с желанием вырваться, обрести настоящую свободу и жить, как мои далекие предки. А потом решил избавиться от связи с каранитом. Сначала я научился причинять боль его самкам, потом манипулировать чувствами своего носителя — подменять его настоящие ощущения на те, что мне были нужны.
Маркус пытался сопротивляться. Но, не понимая, с кем имеешь дело, невозможно это делать эффективно. Принц начал меняться. А я ждал, когда он окончательно изменится, и я смогу разорвать нашу связь.
Вспомнил, как в нашей жизни появилась жадная сука Ланта. Сразу было понятно, чего она и ее семейка пытается добиться. Я должен был защитить своего носителя от этой твари. Но вместо этого помог ей. А она, сама не зная, помогла ослабить нашу связь. Я стал еще на один шаг ближе к свободе.
Открыл глаза, посмотрел на Маркуса. Принц смотрел на Софию. Из уголков глаз текли слезы, пальцы дрожали. Он хотел дотронуться до нее, но боялся.
Тогда вместо Леры он должен был встретить Софию. Мы должны были встретить Софию. Я не мог этого допустить. До разрыва связи оставалось совсем чуть-чуть. Встреча с парой навсегда бы запечатала меня в теле каранита. Я подменил женщин. Указал не на ту во время Звездного обряда. Сделал все, чтобы она от нас отказалась.
Все получилось. Принц должен был умереть, я — обрести свободу. Но вмешалась Странница. Она появилась неожиданно за месяц до смерти Маркуса.
— Ты по-настоящему хочешь свободы? — спросила Богиня.
Я ее не видел, только слышал.
— Это единственное, чего я хочу, — ответил, не задумываясь.
— Хорошо, ты получишь свою свободу, — усмехнулась Богиня, — как только
откажешься от нее.
Я не понял, о чем говорила Странница. Только радовался, что совсем скоро вернусь в леса Ниракара. А через сутки появилась София. Я хотел от нее отказаться. Хотел, но не мог. Глушил чувства каранита, но не мог заглушить свои. А когда узнал о предательстве Тирата...
Я надеялся, что, отправив женщину подальше, не только спасу ее, но и избавлюсь от собственных чувств. Но чем больше времени «Лирита» висела темным пятном в космосе, чем дальше от нас удалялась «Мали», тем страшнее мне становилось. Я боялся потерять ее навсегда. Я хотел от нее избавиться и не мог себе представить, что мы никогда не встретимся. Что я не смогу ее найти.
Маркус вздрогнул. Я насторожился. Глаза принца потемнели. Видимо, он подумал о том же. А может, просто осознал, что мог потерять её навсегда. Я понял, что уже не могу точно ответить на этот вопрос. Наша связь была настолько тонка, что я почти перестал его чувствовать и понимать, где настоящие эмоции принца, а где навязанные мной.
Еще через несколько секунд каранит поднялся с постели. Стиснул зубы и пошел к двери.
Руки тряслись. Дыхание сбивалось. Тело начало знобить. Чтобы не разбудить Софию, осторожно поднялся и ушел в соседнюю комнату. Контролировать собственное состояние становилось сложнее с каждой минутой. В глазах темнело, ноги начали путаться. Мышцы будто исчезли, и меня накрыла слабость. Все, на что хватило сил, добраться до шершавой стены и сползти по ней на пол. Я не понимал, что со мной происходит, но надеялся, что Зверь защитит женщину и не даст ей навредить.
Легкие начало жечь каленым железом. Хотелось орать от боли, но я помнил, что нельзя ее будить. И сотню раз пожалел, что пришел в этот дом. Открыл глаза, посмотрел на собственные ладони. Мышцы не просто исчезали — они испарялись. Уже через секунду пальцы стали костями обтянутыми морщинистой кожей, а тяжелый ботинок повис на кости. Почувствовал, как острая кость большого пальца уперлась в металлический носок ботинка. В глазах все плыло. Протянул руки к лицу и почувствовал, как из-за сухих губ выступили зубы, на щеках появились впадины. Тонкая кожа вот-вот должна была порваться. Я уже ничего не понимал. И только где-то вдали слышал голоса.
— Что с ним? — спросил Зверь.
Это точно был он. Я чувствовал отголоски его паники. Едва заметные.
— Он умирает, — произнес безразличный женский голос. — Ты счастлив, надеюсь.
Зверь молчал. Сквозь жгучую боль я чувствовал его растерянность. Женский голос продолжал.
— Столько лет усилий. Я видела, что ты делал с ним, — прохладная рука прикоснулась ко лбу. — Ты так старался освободиться от связи с каранитом, обрести свободу своих предков. И вот этот день настал. Маркус умирает. Еще несколько минут и Жнец уведет его за грань, а твоя мечта исполнится.
— А она? — голос Зверя дрогнул.
— Она... София будет учиться жить в новом мире. Скоро ее найдет наемник Халифы. А дальше — годы, проведенные в борделе. Но не переживай. Она не умрет. Слишком дорогой товар. Землянка приспособится. Научится выживать, манипулировать и в конце концов найдет того, кто захочет ее выкупить.
Я хотел встать. Вцепиться неизвестной в глотку. Но даже захрипеть не смог. Голосовые связки как будто испарились.
— Не сопротивляйся, мой мальчик, — проворковала незнакомка, — скоро все
закончится. Жнец уже в пути.
— Ты этого не сделаешь, — попытался возразить Зверь.
— Ты сам желал свободы, — напомнила незнакомка. — Это твой шанс, выбирай — получить желаемое или остаться с ними. Времени немного.
Голоса стихли. Грудь почти перестала двигаться. Я почувствовал пустоту внутри тела. Сделал последний вдох. Я знал, что больше не смогу ничего. Свист вырвался откуда-то из грудины.
— Я не отпущу тебя, — раздалось где-то на задворках сознания.
Яркая вспышка. Адская боль. Кажется, тело выгнулось. Я больше ничего не понимал.
Проснулась от странных шорохов. Открыла глаза, прислушалась. Звуки стихли. Незакрытый экран так и висел над кроватью. Несколько минут лежала в кровати, прислушивалась к тишине. Снова раздался шорох.
— Интересно, тут водятся мыши? — спросила сама у себя.
Осторожно свесила ноги с кровати и потянулась к тяжелому кубу на тумбе. Зачем он тут стоял, я не знала. То ли элемент декора, то ли гаджет, назначение которого я пока разгадать не смогла. В любом случае, сейчас ему предстояло стать средством самообороны.
Со стороны наверняка это смотрелось глупо. Я убеждала себя, что проникнуть просто так в квартиру нельзя. Арендодатель подробно рассказал про систему охраны, ночной режим и прочие полезные опции умного дома. Любая попытка проникнуть в помещение должна была, как минимум, меня разбудить. Но все равно куб взяла, и на цыпочках пошла в сторону гостиной.
Тяжесть в руке дарила ложное чувство безопасности — отбиться им от более или менее серьезного соперника у меня бы вряд ли получилось. Сразу вспомнился змей и по спине пробежал страх. Зажмурилась и сделала глубокий вдох. Затем, открыв глаза, вышла в гостиную.
— Как ты здесь ... Как такое.... Что с... О, боже!!! — я выронила куб из рук.
На полу возле стены окутанный туманным коконом лежал принц. Узнать Маркуса было сложно — только изумрудные глаза выдавали в нем принца, спасшего меня от нага. Кожа Маркуса посерела и покрылась мелкими морщинами, как будто это был не молодой мужчина, а мумия, которая пыталась восстать из мертвых. Острые пальцы дрожали. Иногда бились о пол. Это и был тот шорох, который я слышала в спальне. Грудная клетка принца почти не двигалась, изо рта вырывался беззвучный крик. Я как будто слышала его боль.
Руки затряслись. Что делать, как помочь караниту? Я не знала. Подчиняясь инстинкту, бросилась к мужчине, туман тут же расступился.
— Маркус?! — вырвалось само собой. — Маркус! Что с тобой?!
В голове крутился миллион мыслей: вирус, проклятие, магия вуду. Он умирал на моих глазах. Мне приходилось видеть смерть на работе. Я знала, как она подбирается к своей жертве. Кого-то забирает медленно, других, как Маркуса, быстро. Моей профессией было бороться со смертью, вырывать из ее лап маленькие жизни. Но то была работа. А сейчас мне нужно было спасти не случайного пациента, а Маркуса. Мужчину, который спас меня. Мужчину, от имени которого все внутри замирало, несмотря на то, что эти отношения были обречены на провал.
— Маркус! — еще раз позвала принца.
Рука потянулась к впалой щеке. Мужчина дернулся, широко распахнул глаза и посмотрел на меня. Время как-будто остановилось. Я забыла, что происходит. Что нужно найти браслет на его руке. Связаться каким-то образом с Тиратом. Или Альтаром. С кем-нибудь, кто знает, как помочь принцу. Но вместо этого я как парализованная смотрела на каранита.
— Нашел тебя... — прохрипел принц.
Костлявая рука мужчины схватила меня за плечо. Дернула на себя, и я оказалась прижата щекой к прохладному доспеху.
— Нашел тебя!
Он выдохнул мне прямо в макушку. Я попыталась дернуться. Вспомнила, что ему нужна помощь. Но тяжелые руки не дали этого сделать. Только грудь инопланетянина поднялась от глубокого вдоха. Сердце громко ударило под ухом. Мужчина начал дышать. Тяжело, сбивчиво, но дышать. Пальцы уже не казались такими острыми и жесткими. Я прикрыла глаза, осторожно обняла его, надеясь, что не потеряю драгоценное время.
Секунды перетекали в минуты. Дыхание каранита становилось ровнее, руки на спине будто тяжелели. Через несколько минут я поняла, что мужчина спит. Просто спит.
Найти женщину оказалось проще, чем он думал. Девчонка пыталась запутать следы, но опыта в этом деле явно не хватало. Всего за несколько часов миданец
вычислил комплекс, в котором поселилась землянка. Дело оставалось за малым — дождаться, пока она выйдет на улицу.
Он бы с удовольствием ускорил процесс и по старинке похитил девку. Вот только жилые комплексы Кадора были оснащены повышенной системой безопасности. Рисковать свободой ради похищения самки Ваньет не хотел. Власти планеты жестоко наказывали за подобные преступления. Даже на планету гражданства не возвращали — просто казнили или отправляли на «ледяные рудники» в зависимости от тяжести преступления. Что из этого было хуже, миданец не знал. И проверять на личном опыте не хотел.
Мужчина спрятался в тени каменного павильона, активировал камуфляж и принялся ждать. Интуиция подсказывала, что ожидание будет недолгим.
Нагу, чтобы найти женщину, времени понадобилось больше, чем миданцу. Не хватило опыта. Шай Сыбки потратил слишком много времени на поиск и подкуп того, кто мог бы помочь ему добраться до уличного наблюдения. А когда нашел, попал в очень неприятную ситуацию: стражи Кадора зафиксировали факт передачи взятки, а подчиненные Маркуса позаботились, чтобы те узнали, зачем наг хотел получить доступ.
Но это было не самое страшное для шая. Настоящий сюрприз его ждал в допросной. Когда в комнату вошла высокая кадори с огненными волосами и синими, как весеннее небо, глазами, сердце нага замерло, изо рта вылетела тонкая лента языка. Сладковатый аромат самки заставил Сыбки зажмуриться. Он не верил своим глазам. Вот только брачный браслет на запястье нага разделился на две части, подтверждая его самые страшные догадки. Перед ним стояла кевали. Та, что была дарована ему в пару.
Кадори звали Марика. Она работала в региональном управлении Стражей Кадора и все знала о нагах. Когда-то в детстве она мечтала, что станет кевали благородного шая и тогда.... Прошли годы. Мечты затерлись. Но благодаря своим знаниям о нагах, их традициях, повадках и культуре, она заняла высокий пост следователя по особым делам.
И вот спустя годы мечта Марики исполнилась. Она стала кевали знатного шая. Вот только радости от этого не было. Благодаря солдатам Маркуса Марика уже успела ознакомиться с личностью подозреваемого, в том числе просмотрела записи с камер наблюдения «Ириды». От воспоминаний, как монстр бросался на беспомощную землянку, у следователя свело живот и скулы. Тонкий хвост нервно дернулся от отвращения, губы оттопырили тонкие клыки. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы взять себя в руки.
Сыбки в это время не мог ничего ни сделать, ни сказать. Он только смотрел на
кадори, вдыхал ее цветочный аромат и ни о чем не думал.
— Барди! — наконец-то произнесла самка.
Звонкий голос песней пронесся в сознании нага. Кончик хвоста задрожал от восторга. В помещении появился невысокий лириец. Шай на него никакого внимания не обратил.
— Код восемьсот три, — сказала кадори лирийцу и вручила коллеге небольшую папку.
Лириец посмотрел сначала на Сыбки, потом заглянул в папку и тяжело выдохнул.
— Соболезную.
— Не стоит, — Марика покачала головой и вышла из комнаты.
Сыбки хотел броситься за кевали, но силовые ремни не дали ему это сделать.
— Не стоит, шай, — произнес лириец и сел напротив нага. — Она не может вести ваше дело из-за парности.
— Она знает?
— Вам есть, что сказать по делу, шай?
— По какому? — включил дурака наг.
Лириец тяжело выдохнул. Ему предстоял долгий день.
— Дача взятки, незаконная слежка... — начал перечислять офицер.
— Это недоразумение.
— Я так и запишу.
— Я хочу увидеться с парой! — выплюнул шай, ерзая по стулу.
— На Кадоре этим правом может воспользоваться только самка. Если Марика захочет вас увидеть, шай, мы сообщим.
— Моя... — в очередной раз повторил принц.
Я не знаю, сколько времени мы провели на полу. У меня в голове крутился миллион вопросов, ответы на которые мне бы хотелось получить, но задавать которые я не спешила. Маркус продолжал прижимать меня к себе. Краем глаза наблюдала, как восстанавливается его кожа. Мышцы возвращаются к нормальным пропорциям.
Осторожно оперлась рукой на грудь мужчины и чуть приподняла голову. Его лицо перестало напоминать мумию. Кажется, он стал прежним каранитом. И только глаза изменили цвет. Стали темнее, насыщенней. В изумрудной радужке появились золотые прожилки.
— Я нашел тебя.
Широкая ладонь легла на щеку. Его пальцы дрожали то ли от слабости, то ли от эмоций. А мои — от растерянности и желания дотронуться до лица инопланетянина.
— Как ты сюда вошел? — спросила первое, что пришло в голову.
Мужчина свел брови, приподнялся на локте и осмотрелся.
— Я не помню.
Его лицо оказалось совсем близко. Теплое дыхание обожгло губы. По телу будто разряд тока прошелся и колени непроизвольно сжались. Я судорожно вздохнула, и сама не поняла, как впилась в чужие губы. В тонкие, сухие чужие губы. Когда поняла, что происходит, было уже поздно. Тяжелая рука легла на затылок и не дала отстраниться. Мой язык заплясал во рту каранита. Руки бросились искать застежки на доспехах. Пальцы скользили по гладкому материалу, пытались за что-то зацепиться, но ничего не находили. Зато принц оказался успешнее меня. Тонкая ткань футболки с треском разорвалась. Прохладный воздух пробежался по голой спине. Горячие руки начали гладить лопатки, позвоночник, опускаться ниже, к резинке брюк. Еще несколько секунд я пыталась все держать под контролем. Ровно до того момента, как мочку уха обожгло горячее дыхание каранита. Губы инопланетянина впились в шею, а потом спустились к голым плечам, острым ключицам, потяжелевшей груди. Стон сам сорвался с губ.
Сквозь туман возбуждения я слышала, как тяжело дышал каранит, как громко билось его сердце. Как под спиной появился пол. Мужчина замер всего на секунду, что-то тяжелое упало в метре от меня, но испугаться уже не успела. Горячие губы впились мне в рот, выпивая возмущенный стон до самого дна.
Сильные пальцы осторожно ласкали торчащие соски, твердый член ощущался где-то возле лобка. Большой, теплый, мой. От этой мысли внутри все сжалось, по бедрам потекла горячая влага, тело требовало большего, но Маркус не спешил переходить грань.
Осторожные губы спустились к груди, язык прошел вокруг соска и заставил меня выгнуться, требуя новой порции ласки.
— Мало... — закусила губу, не понимая, как сформулировать требование. — Еще...
Чтобы не дать ему шанса отступить в этот раз, или проснуться, опустила руку вниз, осторожно пальцами перехватила толстый ствол члена и направила в себя. Мужчина взвыл, но больше не сопротивлялся. Он вошел в меня одним плавным движением и замер. Я задрожала всем телом от восторга и возбуждения.
— Еще... Не останавливайся....
— Моя... — выдохнул принц.
— Твоя! — проскулила я. — Только не останавливайся!
Снова просить не пришлось. Огромный член скользил внутри. Тело разрывалось миллионом маленьких фейерверков, тряслось в судорогах и снова взрывалось огнями. Мужчина то замедлялся, то ускорялся и снова заставлял меня стонать от наслаждения и извиваться от похоти. Кажется, прошла целая вечность, прежде чем тело в последний раз взорвалось миллионами искр, затряслось от напряжения и сильнее прижалось к мужчине. Я чувствовала, как он пульсирует во мне. Как пытается проникнуть глубже, но кроме того, чтобы прижаться к нему сильнее, в надежде насладиться последними аккордами оргазма, ничего сделать не могла.
Я не совсем понимал, что происходит, где я нахожусь, и не помнил, как и зачем
здесь оказался. Как будто несколько лет моей жизни стерли из памяти. Последние яркие воспоминания были о каком-то приеме во дворце. Или не во дворце, а в каком-то другом месте. Остальные события кружились в голове, словно мелкие осколки битого стекла. Вроде отголоски каких-то событий. Но связать их между собой не получалось. Да и это было неважно. Самое важное сейчас находилось в моих руках. Зеленые глаза, взъерошенные волосы, покусанные губы. Несколько капель пота блестели у женщины на шее, ее дыхание оглушало, запах сводил с ума. Нашел! Я ее нашел!
— Как тебя зовут?
Собственный голос казался чужим. Как будто я его до этого никогда не слышал. Зеленые глаза женщины расширились, пухлые губы приоткрылись. А я понял, что это был не самый лучший вопрос и не самая подходящая для него ситуация. Мы лежали на полу, голые, женщина дрожала, а я испугался, что сделал ей больно... или...
Мысль о насилии отбросил. Я не помнил, как оказался здесь, но точно помнил, что она не сопротивлялась и просила не останавливаться. Но рука на всякий случай потянулась к куртке, лежащей рядом с нами.
— Ты меня не помнишь? — наконец-то спросила девушка.
От этого голоса по спине побежали мурашки. Захотелось еще раз к ней прижаться и повторить то, что происходило между нами всего несколько минут назад. Но я вовремя остановился.
— Нет, — выдохнул и осмотрел квартиру. — Я знаю только то, что ты моя пара. И что я тебя искал. Долго искал. И ты землянка. И ты почему-то не любишь, когда тебя называют самкой. Но я не помню, почему.
— Меня зовут София.
— Софи-и-и-я-я-я... — зачем-то повторил за ней.
— Ты меня спас. И привел на свой корабль. На «Лириту». А потом...
— Мой корабль называется не...
Договорить не успел — голову пронзила страшная боль. Яркий свет ударил в глаза. Последнее, что получилось сделать — перекатиться на бок, чтобы не придавить Софию.
Маркус дернулся и упал на спину. Его глаза светились ярким зеленым светом, тело выгнулось дугой, изо рта вырвался крик боли. Я хотела броситься караниту на помощь, но наткнулась на невидимое препятствие — тело будто закрыли прозрачным куполом. К счастью, в этот момент паникерша отступила в сторону и на арену вышла не слабая девочка София, а прожженная медицинскими буднями София Львовна.
Как помочь Маркусу самостоятельно, я не знала. Во-первых, я ничего не знала об анатомии каранитов, их болезнях, организме. Во-вторых, даже если бы и что-то знала, этот чертов барьер меня не подпустил бы к пациенту.
В идеальных обстоятельствах нужно было связаться с Тиратом или Альтаром, как и планировала сразу. Но браслет для связи оставался у Маркуса на руке, а доступа к нему не было. Мужчина еще раз выгнулся, а я бросилась к его одежде, надеясь найти какой-нибудь прибор для связи. Увы. Даже если что-то там и было, идентифицировать это как «телефон» я не смогла.
Остановилась. Сделала несколько вдохов. Поняла, что нужно действовать по- другому. Если я не могу ничем помочь, нужно на помощь звать. Недалеко от комплекса, в котором я сняла квартиру, было что-то похожее на больницу или пункт оказания экстренной помощи. В общем, не важно. Что бы это ни было, они должны были знать, куда обращаться. Все-таки принц умирает, пусть и не местный.
Как вызвать помощь, я не знала. Поэтому, натянув на себя первую попавшуюся под руку одежду, выбежала в коридор, молясь, чтобы за это время с Маркусом ничего не произошло. Пока все складывалось удачно: подъемник ждал на этаже, в пункте помощи горел свет. Я выскочила на улицу, перебежала через небольшой парк, выскочила на парковку арендных каров. До цели оставалось всего метров сорок, когда по голове ударили чем-то тяжелым. Сознание ушло не сразу, сначала все вокруг расплылось, потом тело завалилось назад, а перед глазами появилось мутное лицо монстра.
— Маркус... — это было последнее, что сорвалось с губ.
Айда сидела на ветке старого дерева и наблюдала за тем, как мечется Зверь.
— Бестолковое дитя, — выдохнула богиня, прислонилась к широкому стволу и продолжила наблюдать, как зверь пытается достучаться до Маркуса.
Секс с Софией восстановил разрушенные связи. Но этого все равно не хватало, чтобы привести в сознание каранита. Наблюдать за тем, как Зверь хлестал каранита по щекам, орал, требовал очнуться, было неинтересно. Но богиня не спешила приводить в чувство Маркуса. Хотела, чтобы его симбионт вдоволь насладился чувством утраты пары и носителя.
— Где мы?
Последнее что помнил, была София: ее испуганные изумрудные глаза и потом темнота. Очнулся под открытым небом. Первое, что увидел — собственную копию. Только перепуганную до смерти. Глаза Зверя бегали, челюсти до боли сжались, одна рука замахнулась для удара.
— Не знаю! — прохрипел Зверь и опустил руку.
Моя копия отошла на несколько шагов, осмотрелась, пожала плечами.
— Где София?
Ответить он не успел. Откуда-то сверху раздался сначала шелест листьев, а потом звонкий женский голос:
— Она побежала за помощью. Спасать вас.
Поднял голову. На ветке одинокого дерева сидела женщина. Серая кожа переливалась серебром созвездий, черные глаза заглядывали в самые темные уголки души. Странница — это была она. Упал на колени перед Богиней. Моя копия нехотя опустилась.
— Где мы? — спросил Зверь.
— В квартире Софии, — улыбнулась Странница и спрыгнула с ветки. Ноги богини опустились на траву и будто заискрились.
— Но... — Зверь растерянно посмотрел вокруг.
— Декорации, — улыбнулась Айда, — бесконечные декорации.
Я еще раз осмотрелся. Декорации. Я все еще был в квартире Софии, только без сознания. Я должен был очнуться. Нужно было срочно вернуться к Софии. Зверь был со мной согласен. Почувствовал ментальный толчок. Он должен был меня вытолкнуть в реальность. Потом второй. Ничего не происходило. Изо всех сил постарался зацепиться за образ Софии и выбраться из иллюзии в реальность.
— Не напрягайся, Маркус. Ты не очнешься, — радостно сообщила Странница.
Зверь растерянно посмотрел на меня. Богиня продолжала говорить. И с каждым ее словом мне становилось по-настоящему страшно.
— Давайте я введу принца в курс дела. Это будет справедливо. Не так ли?
Зверь только плотнее сжал зубы. Ничего не ответил, а меня накрыла новая волна страха.
— Нет? — усмехнулась богиня. — Не хочешь?
— Прекрати! — прохрипела копия и потеряла четкость.
— Держи себя в руках. Не трать драгоценное время на глупости.
Богиня щелкнула пальцами и Зверь взвыл от боли. Он скривился, упал на траву и выгнулся дугой. Я попробовал забрать часть его боли, но ничего не получилось.
— Немного смирения ему не помешает, — выдохнула Странница и посмотрела на меня. — Итак, мой мальчик, у тебя наверняка есть много вопросов?
Кивнул. Вопросы действительно были. Только я не был уверен, что сейчас для них подходящее время. Начала нарастать тревога. Я перестал чувствовать Софию. Короткая вспышка страха и тишина. Еще раз попробовал выбраться из иллюзии. Богиня терпеливо ждала, пока я не пойму, что все это бесполезно.
— Не торопись. Чем дольше вы здесь просидите, тем меньше шансов у вас будет спасти девушку.
— Где она? — прохрипел Зверь.
— Рада, что ты поинтересовался, — Странница подошла к нему и опустилась на колени, чтобы заглянуть в глаза. — Только что наемник Халифы оглушил девушку. Камеры его не зафиксируют — очень вовремя дадут сбой. Через пять минут арендованный кар поднимется в воздух, чтобы доставить Софию в северный сектор. Там миданец продержит девушку несколько часов, пока не получит полную оплату от жумы. А потом...
— Попытается ее вывезти в Прадани, — выплюнул я.
Злость и страх смешались в груди.
— Нет, — игриво махнула рукой богиня. — Это было бы неинтересно. София очнется и попробует бежать. До спасения останется всего несколько метров. Вы же помните, что миданцев не пускают леса Кадора? Помните. София не добежит всего пару метров. Ее тело найдут на рассвете.
Она говорила, а на меня накатывало отчаяние. Раз за разом пытался вырваться из этой иллюзии. Убегающее время стало как будто осязаемым.
— Отпусти нас, — попросил Зверь.
— Вот мы и перешли к самому интересному. Вы выберетесь отсюда, как только
снова станете единым целом. Как ваши предки.
Посмотрел на собственного Зверя. Тот отвел глаза в сторону.
— Первого короля Ниракара звали Лимерлан. Мой великий сын. А твой предок, Бесплотный, носил имя Белерек. На заре времен он просил у меня приюта и спасения для остатков своего народа. Когда мир Бесплотных был уничтожен, я пустила их на Ниракар, в надежде, что сила Бесплотных спасет каранитов от вымирания. Так и получилось. И вот, мой мальчик, ты решил получить свободу, — Богиня подцепила тонкими пальцами подбородок Зверя, — убить и каранитов, и Бесплотных. Думаешь, я могу это позволить?
— Нет! — ответил я, не дожидаясь реакции Зверя.
— Глупый принц! — хохотнула богиня. — Конечно, могу. Миры живут и развиваются вне зависимости от воли их создателей. Разве я одна могу вершить судьбы бесконечных жителей космоса? Нет!
Богиня оттолкнулась от земли и снова оказалась на ветке.
— София уже в каре. Верни ему память, Бесплотный! И если хотите спасти землянку, станьте одним целым. А если нет... Маркуса заберет Жнец, как каранита, утратившего пару, и уведет на тропу рождения. А ты обретешь свободу.
— О чем она говорит? — спросил у Зверя.
Тот тяжело выдохнул. Глаза Зверя потемнели, ко мне потянулись едва заметные щупальца тумана.
Айда еще несколько минут издалека наблюдала за каранитом и его Зверем. Богине хотелось лично убедиться, что все идет по плану, но в этот раз такой роскоши она позволить себе не могла. Странница бесшумно растворилась в воздухе, чтобы через секунду оказаться в доме, куда привезут Софию.
Приходила в себя тяжело. Голова болела так, как будто я получила по голове, а до этого пару часов разминалась не самым качественным алкоголем в дешевом баре. Хотелось пить, блевать и снова потерять сознание, чтобы наконец-то перестать мучиться. Сознание теряться никак не хотело. Еще несколько минут я сжимала челюсти от боли, а потом пришло осознание, что меня снова похитили. Третий раз подряд меньше чем за десять дней. И я снова не знаю, где я, что делать и чем это чревато.
А еще дикую боль заглушила тревога. В моей квартире по-прежнему лежал Маркус и нуждался в помощи. Несмотря на то, что мне самой сейчас не помешала бы помощь, мысли о принце казались более важными, чем собственное состояние.
Осторожно открыла глаза. К счастью, в комнате, где меня держали, царил полумрак. Первое, что увидела — окно под потолком. Обычное, среднего размера, без решеток и дополнительной защиты. Оно было приоткрыто и выполняло роль единственного источника света и свежего воздуха. Пустые каменные стены радовали неровной кладкой и ароматом плесени.
Я лежала на полу на матрасе. Это была единственная мебель в помещении. Руки мне предусмотрительно связали за спиной, а вот ноги решили не трогать. Только разули. Решение было странным. Но, судя по открытому окну, похитители не рассчитывали на то, что я попробую бежать. А желание такое было.
С трудом села, оперлась спиной на влажную стену. Кажется, держали меня в подвале. Над головой слышались шаги. Тяжелые и шаркающие звуки то удалялись, то приближались. Как будто человек, или инопланетянин мерил шагами комнату. Возможно, так оно и было.
Еще минут пять сидела неподвижно, прислушивалась к посторонним звукам. Никого постороннего, кроме существа над головой, я так и не услышала. Осторожно поднялась на ноги, чтобы разогнать кровь и расходиться. Время шло. Я сделала несколько кругов по подвалу, ничего интересного не нашла. Посмотрела в окно. Видно было только кусок светлого неба. Вернулась на матрас.
Еще час, а может быть и дольше, размышляла над тем, что дальше делать. По-
хорошему, нужно было понять, кто меня похитил и зачем. Но, с другой стороны, я не была уверена, что эта информация мне вообще была нужна сейчас. Это точно был не принц, его я без сознания оставила в гостиной. Сердце от волнения забилось быстрее. Пришлось напомнить себе, что помочь Маркусу, сидя в сыром подвале, я точно не смогу. Более того, если со мной что-то случится, то ему в принципе вряд ли кто-то поможет. Поэтому нужно было решать проблему поэтапно.
Мысль о побеге была единственной разумной. Вот только как это сделать, я пока не понимала. Единственным выходом на свободу было окно. Тяжелая дверь была надежно заперта на засовы. Сначала я подумала, что странно находиться в помещении без наворотов типа магнитных замков или маленьких летающих роботов, отвечающих за систему наблюдения. Но потом вспомнила, что на Кадоре есть дома старого типа, которые не развалились от времени. Часть из них служила своеобразными музеями и входила в зону исторических парков, а другая часть, которая не представляла никакой культурной ценности, просто стояла без дела. Видимо, в таком здании меня и держали.
Время шло, я продолжала сидеть одна. Еще примерно через час, изгибаясь, как заправский йог, и кряхтя от головной боли, переместила руки из-за спины вперед и получила новую порцию удивления. Руки были связаны обычной веревкой — грязно-коричневой, рыхлой, средней толщины. Если бы не время, проведенное на Кадоре, и не Маркус, я бы подумала, что все это мне приснилось, и я все время была на Земле. Вот только жгучая метка на спине и запах каранита на коже говорили об обратном.
С помощью зубов и такой-то матери за полчаса справилась с веревками. Развязать неумелые узлы оказалось даже проще, чем я думала. Сразу стало понятно, что тот, кто меня связывал, с веревками дел не имел.
Потерла запястье и снова прислушалась. Над головой что-то скрипело. Как будто кто-то качался в кресле. Подождала, пока руки придут в норму, с кончиков пальцев уйдет легкое онемение, и подошла к стене. Провела по прохладным камням ладонью и посмотрела наверх. Кажется, окно находилось метрах в трех от пола. Внимательно осмотрела кладку на предмет крупных выступов. Их было не так много, как хотелось бы. Но достаточно для того, чтобы добраться до верха.
Несколько лет назад я плотно занималась скалолазанием. А потом решила попробовать себя в так называемом free solo — подъеме без страховки. Сказать, что в этом виде спорта я преуспела, нельзя. Мне было слишком страшно, чтобы продолжать заниматься этим всерьез. Но базовые навыки я помнила. И очень надеялась, что тело не подведет.
Чтобы немножко облегчить себе задачу, перетащила матрас под окно для подстраховки. Конечно, надеяться, что в случае падения с такой высоты он поможет, не стоило. Но психологически начать восхождение было гораздо легче. Я выдохнула, подошла вплотную к стене и вцепилась пальцами в первый выступ.
Мне повезло, тело помнило, как это делается и не сильно сопротивлялось. Сил,
естественно, не хватало. Пальцы и запястья ныли, но продолжали тянуться к следующей выемке в стене. Пальцы на ногах, проклиная свою хозяйку, создавали опору и не давали полететь вниз. Чем ближе была заветная цель, тем легче мне становилось.
— Надеюсь, там нет силовой защиты, — пробубнила себе под нос.
Проделать весь этот путь и умереть под напряжением было бы вдвойне обидно. Силового поля не было. Ничего не было. Из последних сил вцепилась в нижнюю раму окна, подтянулась на руках и увидела траву. Окно было на уровне земли. Осмотрелась, никого не увидела и вылезла наружу.
— Как-то слишком просто, — пробормотала я и снова осмотрелась.
Время близилось к вечеру. Я сидела возле каменного дома, а вокруг было чистое поле и кромка леса вдалеке. Ни кустов, ни деревьев, ничего, за чем можно было спрятаться.
Единственная разумная мысль, которая могла мне прийти в голову — бежать в сторону леса. Конечно, можно было попробовать спрятаться где-то в доме. Но я по-прежнему не знала, кто меня похитил, и опасалась, что этот кто-то быстро найдет меня по запаху, например. Лес в этом плане казался безопаснее. О диких зверях, наступающей ночи и отсутствии обуви я старалась не думать. Посмотрела на руку, где еще утром находился браслет, и поморщилась — даже на помощь позвать не смогу.
Снова осмотрелась. Бежать было страшно, но сидеть на месте еще страшнее. Как можно тише поднялась с земли, вдохнула, и побежала в сторону деревьев. Как в том сне, который приснился мне в первый день на «Лирите». Я бежала и молилась, чтобы мне хватило сил и времени скрыться за деревьями.
Самку Ваньет отнес в подвал. Прежде, чем оставить ее одну, наемник вынес из
помещения всю мебель, чтобы у Софии не было шанса добраться до окна, и ушел.
Из удобств ей остался только матрас и надежда на спасение. О том, что жертве
может понадобиться элементарная вода или еда, наемник не подумал. Он никогда не думал о таких мелочах. Для этого ему нужен был помощник, который пропал с радаров три месяца назад. Нового Ваньет пока не нашел.
Дом, который он выбрал, был идеальным местом для того, чтобы залечь на дно. Появляться с женщиной в космопорте было нельзя. Нужно было выждать время, тайком доставить ее на корабль и улететь. Чтобы реализовать этот план, надо было ждать, пока на дежурство выйдет подкупленный работник порта, который откроет ему служебный вход и не обратит внимания на второго пассажира. Ждать оставалось чуть больше суток.
Оставив Софию в подвале, миданец обошел заброшенный особняк. В нем не было ничего, что могло бы выдать непрошенных гостей: ни охранной системы, ни интеллектуального сопровождения, даже привычной системы контроля температуры здесь не было. Хочешь свежего воздуха — открой окна. Да и в этих местах никогда никого не было. Старые развалюхи на Кадоре никого не интересовали. Даже парочки, искавшие укромные места для быстрой любви, сюда не заглядывали. Предпочитали уединяться в капсулах — и лететь далеко не нужно, и с ума не сходишь от жары, холода, звуков природы и насекомых. И даже если какая-нибудь из городских камер засекла факт похищения самки, искать миданца возле леса будут в последнюю очередь.
Спустя несколько часов Ваньет окончательно расслабился. Спустился в подвал, где сидела девушка, прислушался. София к этому времени уже пришла в себя. Он слышал, как она ходила по подвалу, а потом снова вернулась на матрас.
— Слабая самка, — выдохнул Ваньет и вернулся наверх в комнату, где сохранилась кровать.
Когда-то давно хозяева особняка не пожалели денег на кровать и матрас. Несмотря на время, мебель сохранилась в идеальном состоянии. Только дерево кое-где потемнело и пошло трещинами. На функциональность это никак не влияло.
Миданец скинул ботинки и лег на пыльный матрас. Мягкий материал под тяжелым телом прогнулся, и охотник почти сразу уснул.
— Зачем ты это сделал?
Мы сидели со Зверем на поляне и смотрели друг на друга. В его глазах я видел собственное отражение. Рваная губа, разбитый нос, из плеча торчала какая-то палка. Зверь выглядел не лучше. Странница лишила бесплотного части способностей. Восстановить сломанную ногу и выбитое плечо у него не получалось.
— Я хотел свободы.
— Ты бы умер! Мы едины! Умирает один, умирает и другой!
— Нет, идиот, — хохотнула моя копия. — Если бы я оборвал связь до твоей смерти...
— Тогда что? Что бы ты получил? Блуждания по лесам? Это стоило того, чтобы
рисковать жизнями...
— Не начинай, Маркус! Если бы ты мне не позволил, я бы не смог на тебя влиять! Я только усиливал твои чувства. Твои желания! Не свои!
— Наши! — перебил зверя. — Наши желания! Мы были одним целым! И мы оба виноваты в том, что натворили!
— Наши, — согласился Зверь, — я не отказываюсь.
Он не отказывался, а я ненавидел и его, и себя. Перед глазами пролетали годы жизни. От того момента, как я упустил контроль, до встречи с Софией. Меня трясло от ненависти к себе и к собственному симбионту, от страха. Я понимал, чтобы выбраться из ловушки Странницы, нужно снова стать с ним единым целым. Иначе София умрет. И я ничего уже не исправлю. В тоже время боялся, что он и с ней поступит так же, как и с Лерой, а я не смогу этой твари противостоять.
— Я ее не трону, — будто прочитал мои мысли Зверь. — Она моя. Наша.
— Я не верю тебе.
— У нас нет выбора, каранит. Или мы становимся единым целым, или она умрет. Решай.
Он проснулся от звенящей тишины. Миданец прислушался к дому, ничего не услышал и это ему не понравилось. Он хотел спуститься в подвал, посмотреть, все ли в порядке с товаром. В этот момент в окне спальни показалось какое-то движение. Бывшие владельцы дома были эстетами. Все окна в жилых комнатах смотрели строго на лес. Ваньет по заслугам оценил эту задумку, когда увидел бегущую к лесу фигуру. Спросонья он не сразу понял, что женщина, бегущая в сторону деревьев, сейчас должна была сидеть в подвале.
Миданец выругался, сплюнул на пол и побежал к окну. Пару секунд понадобилось, чтобы справиться с щеколдой. Примитивный механизм не хотел подчиняться. Ваньет не сразу понял, в чем дело, а женщина продолжала бежать.
Я бежала, боясь оборачиваться. Было так страшно, что я не чувствовала ни усталости, ни одышки, ни боли в боку. Ноги работали будто сами по себе, по лбу катился пот, до деревьев оставалось совсем немного, когда я почувствовала сильный толчок в спину и не полетела лицом вниз. Испугаться не успела. Только выставила вперед руки и пролетела вперед несколько метров на животе. Не оборачиваясь, попробовала подняться, чтобы снова побежать вперед. Снова упала лицом вниз. В этот раз когтистая рука схватила меня за голую пятку и потянула на себя.
- Отвали! — Крикнула, попробовала ударить нападавшего свободной ногой.
Ничего не получилось. Меня еще раз дернули. Теперь уже вверх. Через секунду когтистая лапа оторвала меня от земли, и я увидела нападавшего. Крик застрял где-то в горле. Именно так, когда-то в детстве я себе представляла всадников апокалипсиса: кожистые крылья, черные глазницы, клыкастый рот. От него смердело гнилью и смертью. Кажется, в этот момент можно было прощаться с жизнью.
Сработал инстинкт самосохранения, или инстинкт глупости. Я вспомнила о караните в своей квартире. О том, что этому невыносимому принцу никто не сможет помочь. Отчаянно захотелось жить. Жить и любить. Внутри как-будто зажегся огонек. Я попробовала качнуться вперед. Хотелось дотянуться до руки, которая меня держала и сделать ей как можно больнее. Ударить, укусить, хотя бы поцарапать. С первого раза достать не получилось. Со второго тоже. Монстр, видя мои попытки вырваться, издавал странные стрекочущие звуки, широкий рот как будто хохотал над моими попытками вырваться. Это злило и заставляло пробовать вырваться еще и еще. В конце концов я не выдержала. Еще раз качнулась вверх, схватила тварь за руку и вцепилась в нее зубами, как такса в любимый мяч.
Тварь такого поворота событий не ожидала. Она истошно заверещала, попыталась меня сбросить, но я уже вцепилась в монстра мертвой хваткой и не хотела отпускать. По щекам текла чужая вонючая кровь. Ему было больно, сбросить он меня не мог, беспорядочно мотал конечностью в разные стороны до тех пор, пока я случайно не разжала челюсти и не полетела на землю. Весь удар пришелся на спину. Острая боль пронзила все тело. Из глаз хлынули слезы. Пока монстр верещал от боли, я хотела снова попробовать встать и бежать в сторону леса и поняла, что тело меня больше не слушается. И монстр тоже это понял.
Он зажал поврежденную руку, расправил крылья и выставил клыки. Больше живой я ему была не нужна. Больную руку тварь подняла вверх и выпустила когти. Я хотела заорать, но собственный крик затерялся в верещании убийцы. Я видела, как костлявые клинки приближаются к лицу. Нужно было молиться, прося спасения, но я не знала, кому, и просто встречала смерть лицом к лицу, жалея только, что любимый инопланетянин из-за меня не получит помощь. Острый коготь коснулся щеки, тварь заверещала громче, меня накрыл серый туман. Я ничего не понимала, но, кажется, осталась в живых.
Она была почти трупом. Сука, которая осмелилась сопротивляться миданцу, права на жизнь не имела. Таких самок Ваньет убивал сразу и без сожалений. Несмотря на оплаченный заказ и обязательства. Он замахнулся, понимая, что жертва парализована и никуда от него не денется, но лишить ее жизни не успел. Одна секунда и горло Ваньета было сжато, будто тисками. Последний, кого он ожидал увидеть, был каранит.
— Тварь.... — прохрипел Ваньет, понимая, что такую незначительную деталь как наследник Ниракара, от него скрыли.
Миданец сложил крылья от страха. Инстинкт подсказывал не сопротивляться
сильнейшему, и тогда он, может быть, пощадит.
— Халифа? — ровным голосом спросил каранит.
Ваньет от ужаса сжался и затряс головай. Сделать полноценный кивок не позволяла рука, сжимающая шею. Краем глаза наемник заметил, как в их сторону бежит отряд кадорских стражей и несколько каранитов из отряда Маркуса. Ваньет победно улыбнулся. Появление свидетелей гарантировало ему жизнь.
— Стражи Кадора. Ты теперь обязан передать меня властям, — победно прохрипел наемник и улыбнулся, забыв, с кем имеет дело.
Маркус тоже улыбнулся. Искаженное трансформацией лицо стало похоже на морду одного из древних монстров. Каранит разжал руку, которую держал на горле миданца. Ваньет рухнул вниз, но до земли долететь не успел. Ноги, покрытые жесткими шипами, остановились в нескольких сантиметрах от травы, резкая боль пронзила спину. Ваньет заорал, упал на траву, а через секунду понял, что крылья его больше не слушаются. Они были переломаны у самого основания.
— Тебя ждет суд Ниракара.
Миданец боялся смерти и надеялся на суд Кадора. Идиот. Треск подъемных костей под пальцами всего за несколько секунд лишил несостоявшегося убийцу силы, статуса, возможности регенерации и трансформации. Для миданца это было страшнее смерти. А казематы Ниракара станут страшнее потери крыльев. Стражи Кадора уже бежали к нам вместе с членами третьей боевой группы «Лириты».
Бросил миданца и побежал к своей землянке. Серый купол рассеялся, туман впитался в руки, я упал на колени. Это был первый день за несколько десятилетий, когда я чувствовал собственные эмоции и не скажу, что был этому рад. Страх, горе, растерянность. Вот что я чувствовал, глядя на бледное лицо Софии. Щеки девушки покрылись волдырями — кровь миданца была похожа на кислоту, разъедающую все, к чему прикоснется. На лице несколько синяков, руки в грязи.
— София! Моя родная!
Она не двигалась. Только моргала и улыбалась.
— Сейчас, потерпи. Потерпи, пожалуйста!
Как назло, под рукой не оказалось ни экстренной аптечки, ни анализатора, ни врача. Кадорцы на помощь не спешили — были заняты похитителем Софии. Караниты близко подходить боялись.
— Надо немножко потерпеть. «Лирита» на орбите. Все будет хорошо!
— Иногда мы вынуждены преподносить жестокие уроки, — вздохнула богиня и посмотрела на лежащую в траве Софию.
Успокаивала себя Айда тем, что перелом позвоночника девушка получила не на Земле. Здесь, на другой планете, она быстро встанет на ноги. И даже ожоги от ядовитой крови миданца исчезнут без следа.
Богиня выдохнула, глядя, как быстро и бережно Марус укладывает тело женщины на носилки, как держит ее руку и вытирает первые настоящие слезы. Она улыбнулась. Все получилось почти так, как она планировала.
На поляну опустился медицинский шаттл с «Лириты». Оттуда выбежал взъерошенный Альтар. Богиня еще раз посмотрела на Маркуса. Теперь она была уверена, что он стал одним целым со своим Зверем и сможет стать надежной опорой для Софии и ее детей. Оставалось только разобраться с Ваньетом. Иногда боги не только учат своих детей, но и жестоко мстят тем, кто нарушает их законы.
Богиня щелкнула пальцами, растворилась в воздухе, чтобы через несколько минут появиться в другом уголке планеты.
Симанианец стоял над капсулой, в которой лежала землянка. Приборы отмечали хорошую динамику по сращиванию костей и восстановлению двигательных функций. А вот с выведением яда миданца из крови было сложнее. У Софии не было иммунитета к токсинам. Часть отравляющих веществ попала в кровоток и успела повредить внутренние органы девушки. Процесс восстановления шел очень медленно. Альтар старался ускорить процесс. Но София изо всех сил сопротивлялась, и симанианец не мог понять, отторгает ее организм таким образом яд, формируя иммунитет, или сопротивляется лечению.
— Как она? — Маркус подошел со спины.
Принц положил широкие ладони на прозрачную крышку и скривился, будто полимер, из которого была сделана капсула, причинял ему боль.
— Пока тяжело. Восстановление займет больше времени. Внутренние органы повреждены ядом миданца.
Пальцы каранита затряслись. Альтар хотел предложить ему дозу успокоительного, но потом передумал. С момента их последнего разговора принц сильно изменился, и врач пока не смог понять природу этих перемен.
— Сколько?
— Что, сколько? — не понял Альтар.
— Сколько времени ей нужно? — голос принца прерывался, как у тех, кто пытается сдержать слезы.
— От восьми до десяти часов. Потом цикл восстановительного сна. Пока она
полностью не восстановится, борт «Лириты» женщина не покинет. И еще...
— Что еще?
— У нее на лопатке появилась брачная метка, — Апьтар бросил короткий взгляд на предплечье каранита. Тяжелая слеза разбилась о крышку капсулы.
Альтар сделал несколько шагов назад и бесшумно покинул помещение, чтобы дать принцу побыть со своей землянкой. Теперь он был точно уверен, что женщина в безопасности. За спиной послышалось шипение открывающейся капсулы. Альтар бросил быстрый взгляд на видеосканер и закатил глаза, глядя, как огромный каранит пытается залезть в капсулу к Софии.
Симанианец хотел броситься назад и помешать принцу, но тут же пискнул другой экран. Показатели восстановления внутренних органов Софии резко начали стремиться вверх и из красной зоны стремительно приближались к оранжевой. Альтар закусил губу и остался на месте.
Первым, кого я увидела, когда открыла глаза, был Маркус. Мужчина смотрел на меня сверху и улыбался. Не знаю, сколько я была без сознания, но времени
прошло достаточно, чтобы каранит изменился с нашей первой встречи. Его глаза стали темнее, черты лица жестче, как будто ушла юношеская округлость. Впрочем, не уверена, что в его возрасте это была она.
— Привет, — собственный голос я не узнала — он сипел, как будто после долгой болезни. — Я долго так... без сознания?
— Шестьдесят пять часов, — выдохнул инопланетянин и прижался холодными губами к моему лбу. — Я рад, что ты снова со мной.
— Я тоже, - улыбнулась, попробовала поднять руку, ничего не получилось. — Я парализована?
— Нет, — покачал головой принц. — Магнитные замки. Капсула не смогла полностью вывести яд миданца из твоего тела. Он начал отравлять печень и сердце. Альтару пришлось зафиксировать тебя, чтобы ввести препарат внутривенно. Он вызывает судороги.
— Откуда яд? Я ничего не ела и не пила. Только дома.
— Ты укусила его. У миданцев двухуровневое кровоснабжение: ложное и истинное. Под первым слоем кожи кислота. Она оставляет ожоги и не дает хищнику повредить истинное кровоснабжение. Но ты его не отпустила. Повредила внутренние вены и часть его крови, вместе с токсинами, попала в твой организм.
— Зачем это существо меня похитило?
— Чтобы передать Халифе. Женщине, которая устроила аукцион. По ее приказу тебя похитили с Земли.
— Она за мной охотится? — узнать подобное было неприятно.
Мне не хотелось жить в ожидании, что кто-то еще раз утащит тебя на край вселенной и попытается убить.
— Больше нет. Теперь я охочусь за ней и ее притонами. Больше тебя никто не
Тронет.
— Меня отпустят? — показала подбородком на привязанное к кровати тело.
— Да, — Маркус улыбнулся и снова поцеловал меня в лоб, — сейчас.
Щелкнули замки. Оказывается, я была не привязана ремнями, а прижата к кровати плотным полимерным коконом. Черный материал, словно одеяло, сполз вниз и спрятался где-то под кроватью. Теперь поднять руку получилось. Правда, ощущения были странными. Как будто это не моя рука. Пальцы онемели и сильно отекли — напоминали пять баварских сосисок разной степени свежести.
— Осторожно, — попросил Маркус. — Это побочный эффект от препарата. Он пройдет к утру.
— Сейчас ночь?
— Да, — кивнул Маркус, — Альтар разрешил побыть с тобой.
Спинка кровати медленно поднялась, я села и осмотрелась. Вокруг были знакомые безликие стены, пикающие приборы, полупрозрачные экраны.
— А где Тират?
— Арестован, — осторожно ответил Маркус.
— За что?
Принц достал из-под кровати мягкий плед и укрыл меня. Теплая ткань накрыла голую кожу и вызвала приступ благодарности. Лежать голой в холодном медицинском отсеке было неуютно.
— Он хотел отдать тебя нагу. Обмен назначили на пересадочной станции. Я должен был по протоколу передать рий их семьям, а ты в это время осталась бы без защиты.
Слышать, что милый синий доктор оказался предателем, было неприятно. Мне он вроде как нравился. По крайней мере, опасности от него я не чувствовала. И враждебности тоже.
— Много ему заплатили?
— Ничего не заплатили. Шай пообещал Тирату предоставить тебя для исследований. Врач мечтал написать научную работу о психике землянок и их стрессоустойчивости. Сыбки обещал отдать тебя для экспериментов через год, когда наиграется.
Зеленые глаза внимательно наблюдали за моей реакцией. Теперь Тират уже не казался таким милым. Что должно быть у разумного существа в голове, чтобы ставить эксперименты над другим разумным существом, я не понимала. И не хотела понимать.
— Ты в безопасности. Я никому тебя не отдам. Никогда.
Только сейчас поняла, что принц сидел. Кажется, за эти несколько дней он стал выше, или яд как-то повлиял на мое восприятие размеров и объемов.
— Что с тобой было? Там, в моей квартире? Я думала, ты умрешь. Пошла найти помощь. И потом меня похитили.
— Долгая история, — нахмурился принц. — Моя Сила много лет пыталась отделиться от меня. И это создало много проблем. Мы со Зверем наделали много ошибок. Теперь придется все это исправлять.
— Расскажешь?
— Да. Но не сейчас. Я пока не готов это обсуждать.
— Хорошо. А что со мной будет дальше?
— С тобой все будет хорошо, — широкая ладонь легла на щеку. — Я буду о тебе заботиться. А потом мы полетим домой.
— А потом?
— Я буду за тобой ухаживать. И может, ты меня полюбишь. Как я тебя. И мы будем жить долго и счастливо.
— Хочешь меня обмануть? Успокоить?
— Нет, — мужчина выдохнул, закатал рукав, и показал мне предплечье с клеймом. — Брачная метка. У тебя такая же на спине. Они появляются, когда пары встречают друг друга. Ты же тоже это чувствуешь, правда?
Я не знал, как объяснить Софии феномен парности, брачные метки и то, что теперь я навсегда с ней связан. Еще я боялся ее вопросов. Сейчас, когда она оказалась в космосе, пережила несколько похищений, дважды была на грани жизни и смерти, было достаточно небольшого количества информации. Альтар предупредил, чтобы я старался опускать неприятные подробности, чтобы не шокировать девушку. Но это была только временная мера. Я знал, что пройдет время, София адаптируется в новой реальности, и тогда ей придется все объяснить. Этого момента я по-настоящему боялся.
— Я слышала твой разговор с отцом. Тогда, когда ты меня встретил в коридоре. Девушка свела брови и поджала губы. На лбу появилась складочка, которую захотелось моментально поцеловать и разгладить. Рука сама потянулась к лицу женщины. К счастью, она не отстранилась. Позволила себя погладить. Почувствовал, как мышцы лица расслабились.
— Мне показалось, ты не рад моему появлению. И хочешь от меня избавиться. Прости, но я не очень разбираюсь в ваших инопланетянских традициях.
— Я не был рад, — врать не стал.
Это было сложно. Но я понимал, что только честность поможет сохранить эти отношения. И про себя надеялся, что это было правильное решение.
— Почему? Разве для вас парность не важна?
— Я ничего не чувствовал, — София снова нахмурила брови. — Много лет назад я совершил ошибку. Ты помнишь легенду про Силу каранитов? — Девушка кивнула.
— Это не совсем легенда.
— У твоего Тумана есть разум?
— Разум, характер и желания. Караниты с раннего детства учатся взаимодействовать со своим Зверем. Он не только разумен, но еще и силен. Несколько лет назад я потерял контроль. Этого хватило, чтобы моя Сила осознала себя личностью и захотела отделиться.
— Разве это возможно? Умирает каранит — умирает и Зверь. Так лектор рассказывал. Я посмотрела несколько трансляций из базы «Лириты».
— Оказалось, что возможно. При одном условии: если на момент смерти носителя связь между каранитом и Зверем будет порвана. В таком случае у него был шанс выжить.
— Он разорвал вашу связь?
— Он пытался, а я этого не понял. Чем сильнее становился Зверь, тем меньше я чувствовал. А если какие-то эмоции и появлялись, то только те, что прорывались из самых темных уголков моей души. Ты нас спасла, когда появилась. Зверь не смог отказаться от тебя. Но мои чувства еще какое-то время оставались заблокированы. Я знал, что ты моя пара благодаря брачной метке, но ничего не чувствовал.
София никак на мои слова не реагировала. Молча смотрела в глаза и, кажется, пыталась для себя решить, как к этому всему относиться.
— Когда я понял, кто ты, то сам себе пообещал, что стану для тебя хорошим супругом. Буду заботиться о тебе, уважать....
— Но не любить?
— Тогда я не мог этого обещать. Я думал, что отсутствие любви — это наказание Странницы за поступки, которые я совершил до встречи с тобой. И был готов принять это наказание.
— Звучит обидно, — усмехнулась София и я почувствовал отголоски ее боли. — Я не хочу быть ничьим наказанием.
Взял ее руку. Нужно было срочно найти правильные слова, чтобы утешить мою маленькую землянку, но в голову, как назло, ничего не лезло. Зверь трусливо молчал, и я продолжил рассказывать:
— Все изменилось, когда ты пропала с «Лириты». Корабль обесточило. Мы на несколько часов остались без связи, с неработающими двигателями и мертвой системой жизнеобеспечения. Я был уверен, что ты в своей спальне, поэтому пропажу обнаружил слишком поздно. Сначала надеялся, что ты просто заблудилась и вот-вот найдешься где-то в коридорах корабля. Но тебя не было, потом я увидел, как мой собственный Зверь относит тебя на «Мали». Тогда я по-настоящему испугался, что больше тебя не увижу.
— Я не понимаю...
— Я люблю тебя. Когда ты пропала, я понял, что люблю тебя.
По щеке девушки побежала слеза. Осторожно сел рядом и прижал ее к себе. София не сопротивлялась, уткнулась носом мне в грудь и шмыгнула носом.
— Я не знаю, что тебе сказать.
— Ничего не говори, — поцеловал светлую макушку — У нас еще будет время поговорить.
В больнице было удивительно тихо. После трех часов полнейшего хаоса наконец-то наступил покой. Я прошла вдоль рядов восстановительных капсул, сняла показания и вернулась в ординаторскую. Утром на один из городов Ниракара обрушилась буря. Системы городской защиты не сработали как надо, и стихия взяла свое.
К счастью, большинство каранитов отделались испугом и легкими травмами. Их Сила и способность к быстрой регенерации значительно облегчали жизнь медикам. А вот представители других рас пострадали сильнее. Сейчас в отделении находились ирлинги с переломанными крыльями, несколько сумр с внутренними кровотечениями, беременная рута и несколько пациентов в стабильно тяжелом состоянии. К счастью, всех пострадавших удалось стабилизировать, и можно было выдохнуть.
Я достала из тумбочки чашку, налила из аппарата чай и подошла к окну. Планета жила своей ночной жизнью. Летали кары, горела ночная подсветка, кое-где светились витрины магазинов и рекламные экраны. Прислонила голову к прохладному стеклу и улыбнулась. Я до сих пор не могла поверить, что все это происходит со мной.
Два месяца прошло с момента возвращения «Лириты» на Ниракар. И эти два месяца были самыми странными в моей жизни. Сначала, благодаря доктору Альтару, я прошла базовое обучение. Точнее, в мой мозг насильно вживили пласт информации, которая была доступна любому школьнику Ниракара и недоступна ни одному человеку. Это, мягко говоря, перевернуло мой скудный мир с ног на голову. Какое-то время понадобилось, чтобы переварить и принять новые знания. Все это время Маркус был рядом. Он заботился обо мне, терпеливо отвечал на вопросы и знакомил с новой реальностью и с собой.
Еще там, на «Лирите», Маркус рассказал мне, как жил последние годы и к каким последствиям привел его конфликт со Зверем. Рассказал и показал свои
воспоминания. Мне понадобилось несколько дней, чтобы осознать прошлое принца и оценить риски. Все это время мужчина был рядом, но в то же время держался на расстоянии. Давал мне время принять самостоятельное решение. А я искала возможность связаться с первой землянкой, попавшей в космос. Ее звали Лера, она была кевали принца Асшариха. Этой информации хватило, чтобы связаться с землячкой, взбесить ее мужа и переполошить половину «Лириты». Муж Леры был против любых контактов жены со мной, и все то время, что мы разговаривали, требовал у Маркуса прервать сеанс связи.
— Не переживай, это он боится, что я захочу вернуться на Землю, — сказала Лера, когда наш разговор прервала ядреная шипящая брань.
— А ты не хочешь?
— Нет. Здесь мой дом, — усмехнулась женщина и погладила огромного паука. — Ты дашь Маркусу шанс?
— Ты спрашиваешь это после того, что он сделал?
— Да. И не смотри на меня так, — закатила глаза собеседница. — В прошлой жизни я была неплохим следователем. Сейчас, конечно, навык утерян. Тем не менее, могу точно сказать, что твой каранит был под чужим влиянием. Следствие установило, что его бывшая любовница регулярно его опаивала настоем на основе «лирийского секрета». Вот только исследования Альтара говорят, что воздействие было в разы сильнее и дольше. Что или кто влиял на каранита, я не знаю. Секрет только усилил это влияние и лишил принца возможности принимать решения. Если бы ему приказали убить себя, он бы ни минуты не сомневался.
Лера на пару минут замолчала и продолжила чесать спинку пауку. Тот блаженно затарахтел, как кот. Огромный восьминогий кот.
— Сантана, мать Маркуса, поручила Альтару провести дополнительные поиски, чтобы разобраться. И Альтар что-то нашел. Вот только синяя зараза отказывается мне рассказывать, что произошло. Говорит, государственная тайна, — собеседница сверкнула глазами и сложила руки на груди. — Маркус же тебе рассказал, что произошло? Правда?
Мы проговорили с Лерой еще долго. Она рассказала, как ей удалось выжить в новом мире, найти работу и фактически жить свою самую счастливую жизнь, несмотря на недовольное шипение мужа за кадром. А я в тот день решила, что дам караниту шанс и тоже попробую комфортно устроиться в новом мире.
Тот вечер мы провели вдвоем с принцем. Долго разговаривали и решали, что будем делать дальше. Уже тогда я поняла, что по какой-то непонятной мне причине, не смогу отказаться от этого инопланетянина. И буду бороться до конца за его изумрудные глаза.
Вторым потрясением для меня стало прибытие «Лириты» на Ниракар. Возвращение принца на планету народ принял с восторгом. Толпа ликовала, караниты с цветами и лентами собрались у стен дворца, чтобы встретить наследника империи. А вот к маленькой женщине, идущей рядом с принцем, отнеслись, мягко говоря, настороженно. Обитатели дворца и вовсе меня откровенно невзлюбили.
Меня поселили в отдельных апартаментах в южном крыле замка, приставили помощниц, охрану, консультанта по этикету и еще с десяток фрейлин, задачей которых было меня обучить местным порядкам и другим премудростям дворцовой жизни. Тогда я добрым словом вспомнила Альтара, который эти самые «премудрости» внес в базовую программу обучения. И вместо того, чтобы сходить с ума от потока новой информации, я могла наблюдать за происходящим.
Прикидываясь неразумной дурочкой, я следила за тем, как старшая фрейлина заказывает для меня самые неудачные наряды. Наставник по этикету учит неправильным поклонам, а младшие фрейлины распускают сплетни о необразованной землянке. В общем, мое окружение делало все, чтобы выжить меня из дворца, опозорить в глазах принца и его родителей.
Маркус, видя, как тяжело мне дается «дворцовая жизнь», предлагал переехать в отдельное поместье сразу после церемонии. Но я, понимая, что бежать от проблемы бесполезно, решила остаться.
— Тебе не нужна их любовь, — сказала мне однажды вечером императрица. — Тебе нужно их уважение и беспрекословное подчинение.
Я долго не могла понять, что имела в виду Сантана. Пока однажды утром случайно не подслушала разговор двух служанок:
— Мирана быстро выживет эту из дворца. Только подумать, рия из дома Канаки прислуживает безродной землянке.
— Эта землянка — пара принца.
— Пара, не пара... Тьфу! Кто ему мешает держать ее при себе в любовницах, а жениться на каранитке? Та же Мирана чем не императрица? И из хорошей семьи.
— А как же воля Странницы?
— Так он пусть от землянки не отказывается. Но как она править будет, если слово поперек даже своей фрейлине сказать не может? Ниракару нужна сильная рука.
Как бы ни было обидно, но эта служанка была права. В то утро я пересмотрела и свои отношения с прислугой, и с фрейлинами, от которых толка было меньше, чем от диванных кошек.
Первым делом я уволила всех, с кем было неприятно находиться в одном помещении. Да, именно уволила. Потому что фрейлин на Ниракаре нанимали как на работу. Им платили зарплату, содержание и разного рода надбавки. Только ключевым требованием для приема на работу было происхождение — всё-таки императорской семье шли служить.
Скандал был жуткий. Кажется, с прецендентами с увольнением фрейлин история Ниракара еще не сталкивалась. Сначала благородные рии пытались угрожать, потом связывались со своими матерями, потом те пытались поговорить с ее Величеством. Мне повезло, императрица встала на мою сторону. Всего за неделю по городу разнеслись слухи о вздорном характере новой избранницы принца. Информационные ленты пестрели громкими заголовками и интервью с уволенными девицами.
Больше всех досталось учителю этикета. Каранит вовремя понял, что шутить с женщиной, прибывшей из дикого мира, не стоит. Да и потерять место при дворе он себе позволить не мог. Но я оказалась злопамятной. Еще более злопамятной, чем предполагала. Поэтому чопорный старик сейчас отрабатывает повинность в благотворительных школах ее Величества. На безвозмездной основе, естественно.
Маркус все это время где-то пропадал. Государственные дела требовали внимания. Мой каранит приходил только под вечер. По пути от стоянки каров до дверей моей спальни узнавал новости. А потом закрывал за собой дверь комнаты и наигранно переживал о судьбе государства.
Я о судьбе Ниракара пока не переживала. Караниты жили долго. И до того момента, как моя свекровь решит передать трон, пройдет еще не одно десятилетие. Пока у меня было о чем подумать. Хотя рядом с Маркусом думать получалось плохо. Кажется, с каждым днем я к нему привязывалась все сильнее и сильнее. Это чувство крепло и становилось похоже на зависимость. Днем я жутко скучала по принцу, а когда он приходил, летала от счастья. Не могу сказать, что это было плохо. Нет. Но тоска становилась невыносимой, когда Маркуса рядом не было. И я решила найти себе работу.
Это было одновременно и просто, и сложно. С одной стороны, мне было чему учиться в государственном управлении, дипломатии, политике. С другой стороны, это не помогало отвлечься. И тут на помощь снова пришел Альтар. В одной из императорских клиник нужны были сестры. Да, это не самая подходящая профессия для будущего члена императорской семьи. Но каким-то чудом симанианцу удалось убедить императора, что такая работа добавит плюсов к репутации будущей императрицы. Я была счастлива снова вернуться к работе, пусть пока и девочкой на побегушках.
В это же время я узнала, что бордели Халифы почти во всех системах были или закрыты, или выкуплены другими владельцами. А еще через какое-то время Маркус рассказал, что жума арестована, и скоро состоится суд. В тот момент я почувствовала, как с плеч свалился огромный груз. Теперь я смогла почувствовать себя в полной безопасности.
— Я запрещу доктору Микату оставлять тебя на дежурства, — низкий любимый голос вернул меня в реальность.
Маркус в дверном проеме с букетом свежих цветов в руках. На Ниракаре не дарили цветов. Никто не понимал, зачем дарить сорванные растения. Но я каждый раз радовалась, как девочка, видя в руках будущего мужа букет.
— Это моя инициатива. Сайм сказал, что ты должен остаться до утра в Самхи. Я не хотела спать одна.
— Сайм болтун, каких поискать, — сверкнул Маркус изумрудными глазами. — Не верь ему больше.
Мужчина взял мою руку и осторожно поцеловал пальцы.
— Мы что-то празднуем? — показала на цветы.
— Нашу свадьбу?
— Церемония только через неделю. И я не знаю, что к ней готово, а что нет. Праздником занимается рий Тарис и ее Величество. И еще твой папа пытается вмешиваться. Но у него плохо это получается.
— Церемония — это формальность.
— А что не формальность?
— Это...
Маркус забрал чашку, положил цветы на стол и прижал меня к себе. Я слышала, как тяжело и громко бьется сердце каранита. По спине бежали мурашки, а в животе скручивалось предчувствие.
— Ты согласишься остаться со мной навсегда? Я буду лучшим мужем, лучшим другом, лучшим отцом нашим детям. Твоим самым верным спутником в космических странствиях.
В воздухе разливалась уютная тишина, а руки дрожали от необъяснимой радости. Как будто именно этих слов именно от этого мужчины я ждала всю жизнь.
— Я согласна.
— Это опасно! — прорычал Маркус, глядя на нашу взрослую дочь. — Тебе нечего делать на Манэе! Ни тебе, ни твоему брату!
Чтобы продемонстрировать всю свою решимость и непреклонность, муж топнул ногой. Дочь такой жест отца не остановил. Моя маленькая Рамия сцепила руки за спиной, опустила глаза в пол и шмыгнула носом. Отцовское сердце дрогнуло. Лицо мужа смягчилось, глаза посветлели.
— Я знал, что она его уговорит! — шепнул мне на ухо сын.
Мы подглядывали за разговором Маркуса с дочерью в дверную щель. К счастью, каранит был так занят Рамией, что нашего присутствия до сих пор не заметил.
— Там опасно. Мы с мамой будем за тебя волноваться, — сдался муж.
— Со мной будет Рамис. И половина гвардии Ниракара, — дочка сделала шаг к отцу и уткнулась лбом ему в грудь. — Ну, пожалуйста! Это так важно для меня! И дядя Альтар не даст нас в обиду. Пожалуйста, папа!
— С вами полетит Фахир. И Милад. Узнаю, что вы с братом хоть раз ослушались их, верну домой.
— Ура! — вскрикнула дочь и обняла Маркуса.
— Я же говорил! — крикнул сын и выдал наши позиции.
Поняв, что можно больше не прятаться, молодой каранит ворвался в кабинет отца и бросился родителю на шею.
— Спасибо! Спасибо! Спасибо! — не смог сдержать щенячьего восторга сын.
— Почему ты меня не остановила? — одними губами спросил муж, глядя на меня.
Я ничего ему не ответила. Маркусу пора было привыкнуть к мысли, что дети давно выросли, и у них теперь своя жизнь, свои интересы и право на свои ошибки.
— Идите, — проворчал муж. — Нам нужно поговорить с мамой.
Просить дважды не пришлось. Рамис и Рамия тут же выбежали из кабинета. Из коридора слышались радостные визги дочери и сдержанные восторги сына. Рамис, в отличие от сестры, пытался контролировать свои эмоции, как подобает члену императорской семьи.
— Когда они успели вырасти? — выдохнул Маркус, глядя на распахнутую дверь.
— Лет пять назад, — пожала плечами я.
— Правда? — наигранно удивился муж. — А где я был в это время?
— Кажется, где-то на окраине Бардаба? Или в Атохи? Или...
— Ладно! Я сдаюсь! — выдохнул муж и поднял руки вверх. — Иди ко мне.
Я подошла к мужу и прижалась к его груди. Весь мир вокруг исчез, а тело переполнилось безграничным счастьем. Брак с Маркусом не был простым. Мне достался дотошный и ревнивый муж. Впрочем, его можно было понять. Раз в год в нашу дверь стучались «сваты». Многомужество было обычным делом на Ниракаре. И, кажется, все эти годы империя только и ждала, что мы объявим о новой свадьбе. Но годы шли, побратима у принца так и не появилось. Зато появились другие, более серьезные заботы.
Сначала родились Рамия и Рамис. Кажется, первые годы их жизни стали настоящим испытанием для Маркуса. Дело в том, что моя генетика тут оказалась сильнее и дети от людей взяли больше, чем от каранитов. Сначала проблемы возникли с Силой Рамиса. Мальчик оказался таким сильным, что до пяти лет его Зверь не мог проявиться, а это влекло за собой проблемы с регенерацией и адаптацией.
Маркус тогда всерьез начал опасаться за жизнь сына. Боялся, что без Силы малыш заболеет и не сможет выздороветь, или что-нибудь себе сломает. В общем, Маркус изрядно вымотал тогда нервы и себе, и мне, и бедняге Альтару, и всем врачам, которые попадались ему под руку. Никакие доводы, что мать у него не каранитка и ребенок развивается нормально, на Маркуса не действовали.
Вдыхая запах мужа, вспомнила, как радовался мой инопланетянин, когда у ног сына заклубился серый дым. Кажется, это было раннее утро. Близнецы тихонько выбрались из своей комнаты и побежали смотреть новых рыбок в пруду. По пути маленькая Рамия не справилась с собственным телом и влетела в столб. Дочка жутко перепугалась и расплакалась. А брат, как настоящий мужчина, попытался спасти положение и вылечить сестру.
У Рамии тоже не все было гладко. Каранитки не обладают собственным Зверем. Их здоровье и долголетие поддерживались ресурсами сначала рода, а потом мужа. Но моя девочка никого, кроме отца, а потом брата, к себе не подпускала. Даже Сила обожаемого дедушки не могла пробиться сквозь ментальную защиту моей маленькой принцессы.
— О чем ты думаешь? — спросил Маркус, целуя меня в щеку.
— О том, что дети слишком быстро растут. Сначала Рамия и Рамис. Пройдет еще немного времени, и Филипп пойдет в школу...
— Филипп еще маленький! Ему еще до школы.... — муж запнулся. — Ты уже
учителей подобрала для него? Да?
— Угу, список лежит у тебя на столе.
— Знаешь, я каждый день благодарю Странницу за то, что она дала мне второй шанс.
Руки мужа сильнее сжали плечи, возле ног закружился серый туман. Он теплым коконом обнимал мои ступни и дарил чувство полного покоя и безопасности.
— Я люблю тебя.
Прижимая к себе жену, прислушивался к посторонним звукам. Привычка, которая осталась у меня еще с тех пор, когда Софию попытались похитить четвертый, пятый, шестой и десятый раз. Моя маленькая землянка оказалась желанной добычей для всех, кто считал себя достойным занять место ее второго мужа. То, что моя жена никаких признаков благосклонности к потенциальным мужьям не проявляла, никого не останавливало.
Сначала принц Мадигар попытался похитить Софию сразу после нашей брачной церемонии. Нас спасло только то, что брачные клятвы были произнесены неделей раньше. И идти в зал вознесений не было смысла. Вместо этого мы улетели на Тарские озера. А принц и его наемники долго объясняли свое присутствие в Звездном храме.
Потом на Софию напали в больнице во время утреннего дежурства. Правда, моя жена не поняла, что происходит, и случайно ударила похитителя чугунной сковородой. Похититель оказался ирлингом, но это не спасло его от сотрясения и нескольких часов в реабилитационной камере.
Как сковорода оказалась в руках жены, и для чего этот предмет был нужен, София до сих пор мне не рассказала. Только ворчала, что нужно было еще и скалку заказать. Сковорода у нас хранится до сих пор. В оружейной комнате висит. София говорит, что когда-нибудь научит ей пользоваться Рамию. Я этот момент оттягиваю, как могу. Просто не представляю свою нежную дочь в бою. Да и зачем ей это нужно? У нее есть Рамис и вся гвардия Ниракара для защиты.
— А ты о чем думаешь? — спросила София и потерлась носом о мое плечо.
— О том, что мы давно никуда не летали.
— Тарские озера? — предложила жена.
— Только Филиппа оставим с бабушкой.
— Угу. И в Звездный храм заедем.
— Заедем.
— Нужно сделать подношение в честь второго совершеннолетия Рамиса и Рамии.
— Что значит второго? Мы же только...
— Да, милый, — хохотнула жена, — это было шесть лет назад.
— Они слишком быстро растут.
Василиса. Час до похищения
В город наконец-то вернулось лето. После недели проливных дождей выглянуло солнце, развернулись летние кафе, горожане подставляли бледные лица солнечным лучам, истошно орали птицы. И не только птицы.
- Это ты виновата! Это ты во всем виновата!!! - Голосила на все кафе пухлая девушка в длинном зеленом платье и черном платке.
Девушку звали Мадина и орала она на меня. Хорошо, что сейчас было утро и людей на улице было не так много. Хотя, с каждой минутой зевак вокруг становилось все больше и больше.
- Ты шлюха! Я всегда знала, что ты шлюха! Отец должен был убить тебя еще в животе этой бляди! — «Блядью» Мадина называла мою покойную мать и свою родную тетку.
Впрочем‚ имя мамы в доме деда было запрещено упоминать за то, что та посмела ослушаться отца, отказаться от брака с каким-то из дальних родственников и сбежать с моим отцом, евреем. И, скажу честно, сидя в этом кафе и выслушивая тираду двоюродной сестры, я понимала, что это было лучшим решением мамы в жизни.
К Мадине и ее семье никаких родственных чувств я не испытывала. Но ее праведный гнев понимала. Наверное, на месте девушки, я бы тоже рвала и метала.
- Я всегда знала, что ты тварь! Как и твоя мать! Только позор в нашу семью приносите! Не зря дед всю жизнь ее проклинал! — Сокрушалась девушка на радость зевакам.
Мадине было семнадцать. Полгода назад родители девушки подумали, что дочь засиделась в девках и выдали ее замуж за «религиозного и очень хорошего мужчину», по имени Магамет. Девушка, насколько я поняла, была счастлива. Во-первых, наконец-то избавится от родительской опеки, во-вторых, в институт поступать не нужно. Новоиспеченный муж был против того, чтобы жена продолжала образование. Ее дело дом в порядке держать и рожать детей. Казалось бы, как такое может происходить в двадцать первом веке? Но, кто я такая, чтобы осуждать чужие традиции? По крайней мере, до тех пор, пока они напрямую не касались меня.
Честно говоря, приезжая на родину мамы, я надеялась, что весь этот абсурд обойдет меня стороной. Что я быстро закрою вопросы с наследством, которое осталось мне после смерти родителей, и уеду домой. Но нет. Сначала юристы затянули подготовку документов. Потом «потеряли» важные справки. А потом выяснилось, что мой дядя дал взятки юристу и нотариусу, чтобы те потянули время. А те и рады стараться. Кто же откажется разжиться настоящими американскими долларами, да еще когда от тебя ровным счетом ничего не требуется. Просто игнорируй работу. Правда, пожалели они о том, что согласились взять деньги, совсем скоро.
Скандал я устроила знатный. Кричала так, что слышали обитатели всех соседних офисов. А потом еще и в полицию заявление написала за мошенничество. Иллюзий о том, что контору закроют или как-то накажут, у меня не было. Откупятся, договорятся. На Кавказе это обычное дело: там брат, тут сват. Но потрепать нервы шавкам у меня получилось.
Ну а спустя неделю, когда я уже нашла нормальных юристов и почти закончила с документами, случилось невероятное, мне позвонила Мадина и пригласила вместе попить кофе. Это было, мягко говоря, странно. Мы с ней никогда не дружили, даже ни разу не общались по телефону. Я наивно предположила, что кто-то из семьи мамы решил наладить связи через девушку. Или сестра нашла повод вырваться из дома, под предлогом пообщаться с родственницей. Я решила не отказываться от встречи. Но ситуация оказалась куда более пикантной, чем я предполагала.
Оказалось, муж Мадины решил взять себе вторую жену. И этой счастливой невестой оказалась я. Пока родственница орала на меня в кафе, Магамет, со своими родственниками поехал в дом моего деда «сватать вторую жену».
- Почему ты молчишь?! — Отчаянно рыдала девочка. — Я ненавижу тебя!
А я пила кофе и недоумевала, с чего этот Магамет решил взять вторую жену, если даже с содержанием первой у него были проблемы. Да и не только с содержанием. Насколько я знала, Мадина жила в доме родителей мужа, вместе с семьями его двух старших братьев. А там и невестки, и дети, и все это в обычной трешке, в не самом элитном районе города.
Более того, насколько мне было известно, постоянного заработка у мужа Мадины не было. Сначала он перебивался какими-то мелкими подработками в такси, пока старенький Опель не отправился на помойку, а потом ездил куда-то на заработки. Правда, такая поездка была одна. И денег от этой работы никто не увидел. По крайней мере, так мне сказала мать Мадины, когда просила в долг деньги, чтобы помочь дочке. В общем, как у этого субъекта возникла мысль взять вторую жену, для меня навсегда останется загадкой.
- А что ты хочешь, чтобы я тебе ответила? — Отпила остывший кофе. — Не волнуйся. Я точно замуж за твоего мужа не пойду.
Мадина замолчала. Кто-то в толпе ахнул. Официант наконец-то набрался смелости и поставил на стол мой бутерброд, маскирующийся под модное название «САндвич».
- Не пойдешь? — Тихо переспросила Мадина.
- Нет, не пойду. — Подтвердила свои слова, надеясь, что на этом истерика закончится, и я смогу спокойно позавтракать и заняться своими делами. Мадина решила иначе.
- Как не пойдешь?! — Ахнула родственница и, скривившись, осмотрела меня с ног до головы. — Ты ослушаешься дедушку?! Снова опозоришь нас, как твоя мать?! — Девушка начала краснеть. - Ты же старая. Кому ты такая нужна? Хочешь сказать, мой муж тебе не подходит?
Кто-то из зевак снова охнул, а я начинала злиться на родственницу за то, что трачу на ее глупости такое прекрасное утро. Понимая, что уже к обеду об этом скандале будет говорить весь город, подлила масла в костер разгорающихся сплетен.
- У твоего мужа нет средств, чтобы меня содержать.
Родственница подавилась воздухом. Круглое лицо девушки побледнело, губы скривились, ноздри раздулись, пухлые ладошки сжались в кулаки.
- Да как! Да как... как ты такое можешь говорить?!
Не сдержав эмоций, Мадина ударила кулаком по пластиковому столу. Тот не выдержал атаки и полетел на землю, вместе с остатками кофе и не начатым бутербродом. Тут же подбежала бездомная собака, подхватила добычу, и убежала куда-то за угол кафе. Прохожие замедляли шаг чтобы лучше рассмотреть происходящее.
- Говорю я ртом. — Достала из сумки кошелек, чтобы расплатиться за погром. — Передай мужу, что он может поискать себе другую жену. По карману.
Официант трясущимися руками взял у меня деньги. Зеваки делали вид, что пришли в кафе поесть, но меню так никто в руки и не взял, а официанты просто столпились у входа в кафе и внимательно за нами наблюдали.
- Он этого так не оставит! Вот увидишь! Мой Мага украдет тебя! Посмотрим, как ты заговоришь, после того, как он тебя обесчестит!
Я не выдержала и рассмеялась. Напугали ежа голой жопой. Обесчестиватели. И вот как объяснить это поведение? Сначала она орала, потому что ее муж решил взять меня второй женой, а теперь угрожает, что он меня не только украдет, но и изнасилует, если я откажусь выходить за него замуж. Что на это отвечать, я не знала. Молча ушла с террасы, игнорируя детские вопли вперемешку с проклятьями, и вызвала такси. Стоило сесть в машину и выдохнуть, тут же ожил телефон.
- Слушаю.
- Скажи, что это не правда! — Требовал любимый голос Иды, моей армейской подруги и юриста в одном лице.
- Это не правда. — Исполнила ее просьбу.
- Я так и думала, что эти психи с ума сошли! Как это вообще возможно!
- Ты о чем?
- О том, что десять минут назад звонил твой дядя. Или кем этот старый мудак тебе приходится?
- И что хотел?
- Сказал, что ты выходишь замуж, и я должна подготовить документы на твои счета. Что после свадьбы ими будет распоряжаться твой муж. Ты представляешь?! Прости, но у тебя не родственники, а какое-то проклятье! Твой покойный отец правильно сделал, что увез вас из этого средневековья! От таких родственников держаться нужно как можно дальше! А я еще тебя идиоткой назвала, когда ты пришла завещание писать.
Я засмеялась, представив, как Ида ходит в пижаме по своей гостиной и размахивает руками.
- Ты когда вернешься? Йося скучает по тебе.
- На следующей неделе. Самолет в понедельник, заскочу на пару дней в Рим, а потом к вам.
- Хорошо. — Выдохнула подруга. - Яша с Йосей тебя встретят и заберут к нам на праздники. Тебе не помешает расслабиться.
Поставила перед фактом подруга. А я и не возражала. Мне действительно не мешало расслабиться. Я тепло распрощалась с Идой, спрятала телефон в сумку и поняла, что машина свернула не туда.
Не подавая виду, я нащупала в сумке маленький шокер и села так, чтобы в случае необходимости было удобно перехватить водителя сзади. Тело автоматически напряглось, а мозг рассчитал несколько вариантов побега из машины. Но не учел одного: в водительском зеркале сверкнули красные глаза, потом что-то вспыхнуло, и я потеряла сознание.
Судно торгового класса «Авалон»
Варадар внимательно наблюдал за установкой капсул в грузовом отсеке. «Авалон» был кораблем торгового класса и совершенно неприспособлен для перевозки живого товара. Для операции на Земле жуму пришлось провести реконструкцию отсека для биологических отходов, чтобы установить ровно сто капсул с живым товаром и избежать проверки межгалактических стражей и таможенных обысков. Офицеры, как правило, брезговали обыскивать отсеки с биологическими отходами, и никогда не заглядывали внутрь.
Для отвода глаз грузовые зоны были заполнены редкими, но вполне легальными товарами: ткани, ассинийский жемчуг, редкие животные для частных зоопарков.
- Все готово. — Хриплым голосом сказал Зей.
Потрепанный фирт с лихорадочным блеском наблюдал за установкой последней капсулы и предвкушал предстоящий реванш. В прошлый раз продать землянку у него не получилось. Помешал принц нагов. В этот раз с молотка пойдет сотня землянок. Правда, ради этого ему пришлось заключать договор с жумом.
- Уверен, что они перенесут полет? — Переспросил Варадар.
- Уверен. Они идеальны. — Прохрипел фирт и промокнул серой тряпкой влажные губы. — Не беспокойся. Эти самки нас озолотят. Сможешь даже оставить контрабанду и осесть где-нибудь на краю галактики.
Варадар промолчал. Он не был настолько оптимистичен. Операция по похищению землянок для космических торгов обошлась контрабандисту в крупную сумму: договориться с пограничными заставами, закупить сотню транспортировочных капсул, оплатить команды ловцов. Это была лишь малая часть расходов. Чтобы реализовать проект, Варадару пришлось взять кредит у питиров под высокий процент. И это было еще одной причиной для беспокойства. Потому что, если не получится отдать долг вовремя, расплатиться придется собственными крыльями.
Прибыль с продажи женщин, конечно, должна была перекрыть не только расходы, но и сделать всех участников мероприятия богачами. Космос до сих пор помнил знаменитые торги на Аримане, когда Зей выставил капсулу с первой похищенной женщиной. После этого торговый дом долго не мог отмыться от скандала. Но это не помешало фирту договориться с владельцами заведения о закрытой продаже живого товара проверенным покупателям. А таких, как оказалось, было немало. Богачи даже с самых далеких уголков галактик до сих пор были готовы выложить целое состояние, чтобы получить идеальную самку для размножения.
Но вот риски. Варадар до сих пор не был уверен, что прибыль эти риски перекроет. Особенно сейчас, когда принц Асшарих начал проталкивать в Совет закон о полном закрытии Земли.
Все космические магистрали от Млечного Пути до третьей галактики контролировались драконами и нагами. А утром пошли слухи, что к ним присоединится и Черный Клан арахнидов. Варадар, как опытный контрабандист, конечно, подготовил себе легенду о закупке звездных алмазов на Аятоле, но все равно, в боку неприятно сосала тревога.
- Что это? — Варадар показал на капсулу, в которой спала девочка.
Тонкие кудрявые волосы полупрозрачным облаком клубились над головой. Нарядное платье и лакированные туфельки говорило о том, что ребенка выкрали с какого-то праздника. Маленькие пальчики сжимали тонкое ухо игрушечного зайца.
Жум плохо разбирался в земных самках, но даже его опыта хватило чтобы понять, что эта особь слишком юна для размножения.
- Личный заказ лорда Йята.
- Тебе не кажется, что она несколько юна для Йята?
- Это для его внука. Наследнику нужна первая самка.
В отличие от своего партнера Зей не волновался. Наоборот, фирт предвкушал огромную прибыль и потирал скользкие ладошки. Женщины в капсулах были идеальны в своей неидеальности. На вкус контрабандиста землянки были слишком нежными, слишком хрупкими, слишком недоразвитыми. Они были слабее новорожденных ирлингов или арахнидов. И в то же время, эти тела были как будто специально сконструированы для создания новой жизни.
- Фантастические твари. — Улыбнулся фирт и молча пошел к выходу, чтобы не отвлекать своим присутствием Варадана и его команду.
Впереди предстояла самая сложная часть операции: покинуть Млечный путь и добраться до Аримана, не привлекая к себе внимания межгалактических патрулей. За контрабанду живого товара и так были установлены немаленькие сроки на рудниках, а за контрабанду самок с закрытой планеты и вовсе было страшно представить уровень наказания. Несмотря на это, фирт‚ привыкший жить по законам черного рынка, был преисполнен оптимизма.
Он вышел в коридор, осмотрелся и, задевая толстыми боками углы, пополз в жилой сектор, не обратив внимания на проходящую мимо Саламану. Она была вторым помощником Варадара и в команде отвечала за обеспечение корабля и разведку. На борт «Авалона» она попала еще совсем юной. Сбежала от отца, который в погоне за монетой решил продать младшую дочь в третьесортный бордель Халифы. К счастью самой Саламаны, о затее отца она узнала раньше, чем тот успел сдать ее скаутам. Жума сбежала, и чтобы не умереть от голода, устроилась прислугой к Варадару. А через несколько лет, благодаря живому уму и обучаемости заняла свое место в его команде.
К фирту Саламана относилась с особой брезгливостью. Она в целом не любила эту уродливую расу, и искренне считала их язвой на теле галактики. А конкретно Зей вызывал у жумы рвотные позывы, как самый выдающийся представитель своего народа. Саламана прижалась спиной к стене, чтобы не дай Звезды не прикоснуться к этому уроду, и только после того, как Зей скрылся за поворотом, жума отделилась от стены и пошла в сторону нужного отсека.
В этой экспедиции она отвечала не только за обеспечение корабля, но и за капсулы жизнеобеспечения. Вся проблема с перевозкой земных самок заключалась в том, что их тела не были предназначены для транспортировки в космосе. Вероятность летального исхода приближалась к ста процентам, если тела не будут подвергнуты так называемой реконструкции. Именно для этой задачи Варадар и приобрел медицинские капсулы нового поколения. Правда, как они отработают на землянках, никто не знал. На этих особях медицинских экспериментов не проводилось.
Чтобы минимизировать количество смертей, реконструкцию нужно было проводить на орбите Земли. Но Варадар не мог рисковать экипажем. Поэтому женщины были набраны на борт с запасом. Если часть товара умрет, это не так ударит по кошельку, как потеря части или всей команды. Саламана в этом отношении своего капитана поддерживала. Хотя сама операция ей не нравилась. Слишком много рисков, даже для таких гонораров.
Жума открыла отсек, откуда только что вышел фирт, и подошла к капитану.
- Все готово?
- Переодень эту, и можешь начинать реконструкцию. — Кивнул Варадар.
Жума развернула в воздухе экран, активировала капсулы и только после этого увидела, что в одной из них находится ребенок.
- Она не мала для торгов?
Саламана посмотрела на капитана, еще не решив, как реагировать на находку.
- Эксклюзивный заказ Йята.
- Лорда Йята?
- Именно. Ты о нем что-то знаешь?
- Зачем лорду Йяту ребенок? — Вопрос капитана жума проигнорировала. Не специально. Она просто его не восприняла.
- Для внука. Так фирт сказал. Хотя, я ума не приложу, что может внук Йята делать с земным ребенком.
Саламане понадобилось несколько минут, чтобы осознать все, что сказал капитан. А потом еще минуту, чтобы понять, Варадар ничего не знает о питирах. Расе, которая не жалела ни своих самок, ни чужих.
- Им нужен кокон для первого потомства.
- Что? — Не понял Варадар.
- Йята — питир. Эта раса отличается своеобразным способом размножения. За несколько лет до первого совершеннолетия у самцов созревает первое плодовое семя. И им нужна самка подходящего размера, чтобы это семя сбросить.
- Этот ребенок еще не достиг половой зрелости, если верить данным капсулы. — Как будто возразил капитан.
Правда, он не столько хотел возразить помощнице, сколько пытался убедить себя в том, что предположения Саламаны беспочвенны.
- Им не нужна половозрелая особь. Важен ее размер. Первое семя питиров, попадая в сосуд, приживается и превращается в эмбрионов без участия репродуктивной системы самки. А потом, в период активного роста, начинает в буквальном смысле пожирать своего носителя. Размер самки должен быть таким, чтобы эмбрионам хватило питания на фазу активного роста, и в то же время, чтобы они смогли покинуть тело носителя, пока у того не наступила смерть.
- Ты хочешь сказать....
- Первое семя сжирает свою мать изнутри. — Саламана подтвердила самые мерзкие догадки капитана и активировала две капсулы: девочки и темноволосой женщины, похищенной из такси.
- Ты еще не знаешь, что у них с условиями жизни самок. — Саламана одарила капитана скептической улыбкой. — Время реконструкции займет один суточный цикл. По предварительному анализу пять процентов товара мы потеряем в первую треть цикла. Еще столько же, когда покинем галактику. У остальных будет шанс выжить.
- Так себе прогноз. Что с детенышем? — Варадар снова посмотрел на капсулу с девочкой.
- Или выживет, или нет. — Пожала плечами Саламана. — Никаких гарантий.
Варадар кивнул и пошел к выходу, а жума осталась. Она подошла к капсуле с ребенком и вспомнила лицо Йята. Красное, сморщенное, с сухими наростами в районе челюсти. Она его видела однажды, в далеком детстве, когда тот явился в их поселок, чтобы выкупить детей для своих сыновей. Саламана тоже была выставлена как товар на витрину. Ей повезло. Она к тому времени была слишком тощей, чтобы выкормить эмбрионов питиров. А вот ее подруге нет.
Саламана еще несколько минут над чем-то думала, а потом синхронизировала и объединила капсулу ребенка и черноволосой девушки. Она еще сама не знала, что будет с этим делать, но процесс реконструкции ускорила. Так, чтобы у обеих были максимальные шансы на выживание во время космического перехода.
Система Фафис. Судно «Лиссай»
Космический корабль с поэтическим именем «Лиссай» притаился в одном из астероидных поясов системы Фафис. Место было не самым приятным. Команде приходилось постоянно следить за тем, чтобы какой-нибудь дрейфующий булыжник не влетел в корпус корабля. Но все эти неудобства компенсировались незаметностью. Никому и в голову не придет, что пиратский корабль будет несколько суток торчать среди астероидов.
Капитан Лиссаи, Хамар, сверил часы и вышел из своей каюты. По их подсчетам «Авалон» вот-вот должен был покинуть границы Млечного пути и направиться в их сторону. По дороге на мостик ариканец остановился возле смотрового экрана, чтобы оценить активность пояса. После космической бури метеориты как будто стали медленней. Хамар понадеялся, что тенденция к замедлению сохранится еще хотя бы на одни космические сутки и у них получиться напасть на «Авалон» без траты энергии корабля на защитные щиты.
Заказчик сообщил, что помимо стандартной контрабанды «Авалон» перевозит сто капсул с самками. Капсулы придется поддерживать в рабочем состоянии на протяжении всего пути до Питира. А для этого энергии понадобится вдвое больше, чем они рассчитывали изначально. Или планировать дополнительные остановки, которых Хамар хотел избежать.
Быстро проанализировав обстановку снаружи, Хамар пошел в сторону мостика и не заметил, как внимательно за ним наблюдает высокий зариец. Худой солдат с вороными крыльями подождал, пока Хамар скроется за поворотом, а потом подошел к тому же экрану, где минуту назад стоял ариканец и зафиксировал координаты корабля. Зариец числился на судне обычным техником. Он бороздил просторы космоса на Лиссаи только три года и официального доступа к информации не имел. Впрочем, ему это и не нужно было. Он и так знал, что ничего хорошего Хамар затеять не может. Его задачей было сообщать командованию Вессарии точные координаты корабля. И вовремя отключить охранные системы, чтобы запустить свою десятку.
- Ты закончил? — Зариец обернулся.
За его спиной стоял фирт. Жирный, слизнеподобный монстр с оторванной рукой. Зариец знал, что именно он свел Хамара с заказчиком. А еще крылатый знал, что когда-то фирт работал на Зея. И после того, как тот бросил партнера на растерзание Асшариху, мечтал расквитаться с предателем.
- Почти. Что-то нужно? Мне еще в трех секторах датчики проверить предстоит. – Зариец показал на пятно, за которым прятались датчик давления и расовый сканер.
- Подождет. — Проворчал фирт. — Иди за мной. Хамар сказал, что ты сможешь отладить систему.
Услышав имя капитана, зариец кивнул. О какой системе шла речь, он не понял. Но лишних вопросов задавать не стал. На этом корабле любопытство было не принято. Ответов все равно тебе никто не даст, а на неприятности нарвешься.
Шли недолго. Минуть семь. Фирт из-за тяжелых боков передвигался слишком медленно. Зарийцу приходилось плестись за ним сзади и нюхать аромат гниющего тела.
- Как тебя звать? — спросил фирт.
- Зарб. — Ответил зариец.
- Хорошее имя. Не сложное. — Пробухтел фирт.
У него были проблемы с запоминанием сложных имен. У всех фиртов были проблемы с длинными названиями. Это было связано с особенностями родного языка, где самое длинное слово состояло из трех слогов, и таких слов в языке было не больше двух десятков.
- У нас возникли проблемы с сетью.
- Какие проблемы? — Спросил Забр, прикидывая, не было ли за последнее время сбоев в системе питания, но ничего не вспомнил.
- Нужно подготовить сеть к установке медицинских капсул.
- Какого класса капсулы?
- Класс Альфа.
Зариец удивился, но виду не подал. Медицинское оборудование такого класса стоило дорого и доступ к нему имели пока только ключевые галактические госпиталя и военные.
- Сколько единиц?
- Сто.
Вот тут Забр не выдержал и присвистнул. Контрабанда медицинского оборудования не была редкостью. Но масштабы действительно поражали.
- Нам нужно чтобы энергии корабля хватило на непрерывную работу ста капсул. — Продолжил фирт. — До орбиты Питира.
К этому времени они уже вошли в лифтовую кабину. Забр на автомате прикинул запасы энергии и ответил:
- На минимальных мощностях должны пройти весь маршрут без дозаправки. Если не понадобится развернуть защитные экраны.
- Капсулы должны работать на полную мощность. Иначе самки умрут.
- Самки? — Снова удивился Забр.
- Самки. — Кивнул фирт. — Эксклюзивный товар.
Забр ничего не ответил. Двери лифта открылись, и он вместе с фиртом вошел в грузовой отсек, где уже трудились несколько механиков.
- В каком режиме должны работать капсулы?
- Реставрация. — Ответил фирт.
Зариец молча кивнул, а про себя ужаснулся. Не нужно было обладать особым умом, чтобы догадаться, о каких самках шла речь.
Ханторас
В третий раз за последние космические сутки Ханторас проклял Асшириха и многолетнюю дружбу с принцем Вешнената. Потому что если бы не эта дружба, он бы ни за что не согласился вернуться на флот, даже на временную должность. За несколько лет управления военной академией он успел забыть, что такое круглосуточная нервотрепка в космосе.
Наг шипел сквозь зубы, разгребал проблемы, которые с утра до ночи валились на его голову, и мечтал, чтобы этот контракт наконец-то закончился, и он смог спокойно вернуться в академию. Место ректора за ним сохранили. Пока делами занимался дракон, присланный Советом. И это подливало еще больше масла в огонь раздражения нага. Потому что заместитель не справлялся и с половиной обязанностей ректора. Спасала ситуацию Лера, жена Асшариха. Но от этого Хантарас злился еще больше. Как у желторотого дракона вообще хватало наглости перебросить часть своих прямых обязанностей на самку?!
Это утро у нага тоже началось с новостей из академии. Новоиспеченный ректор решил показать, кто в академии главный и ввел новую систему пропусков на территорию академии. И все бы было ничего. Ханторас сам перед отправкой в космос утвердил этот проект. Только внедрять систему нужно было поэтапно. А его заместитель решил не тратить время на переходный период. В итоге, ранним утром, весь обслуживающий персонал академии обнаружил, что у них нет доступа к своим рабочим местам.
Технический персонал потерял доступ к системам жизнеобеспечения академии, климатический купол больше суток функционировал в «аварийном режиме. Преподаватели и курсанты не смогли попасть в аудитории и на полигоны, а часть курсантов оказалась заблокирована в казармах.
Ханторас читал отчет о происшествии и медленно покрывался бронированной чешуей от злости. Длинный язык нервной лентой ощупывал воздух, за головой раздулся капюшон. Именно в этот момент он услышал писк, который предупреждал о посетителе.
Наг, предвкушая очередные проблемы, обреченно вздохнул. Дверь с тихим шорохом отъехала в сторону. В каюту вошел высокий вессариец по имени Тайер. Кожа цвета индиго потемнела и почти слилась с цветом черной формы. Ханторас понял, что сегодня его ждут не просто проблемы, а что-то близкое к катастрофе.
Солдат заложил руки за спину и выдал громогласное «Хей!», в знак приветствия старшего офицера.
- Докладывай.
- Срочное сообщение от Забра.
Хантарас мысленно попросил богиню о помощи, хотя понимал, что ради обычного донесения с координатами «Лиссаи» его беспокоить никто не стал бы. Наг развернул экран и на несколько минут провалился в космическую бездну. Он просто поверить не мог, что нечто подобное вообще могло произойти.
- Он уверен? — С надеждой получить отрицательный ответ, спросил наг у вессарийца.
- Сто особей. Капсулы будут находиться в режиме реставрации тел.
- Сколько у нас времени?
- До системы Фафис два прыжка. Можем успеть.
- Каков процент выживаемости самок?
- Неизвестен. Мы не знаем, с каким геномом и устойчивостью набрали особей. У Забра точных данных нет.
- Через минуту буду на мостике. Вызови Вешненат.
Зариец молча вышел за дверь. Ханторас остался наедине со своими мыслями.
Неприятности в академии сразу ушли на второй план. Ему нужно было что-то срочно предпринять. Наг понимал, нападение «Лиссаи» на «Авалон» может стоить жизни всем самкам Земли. Но и перехватить «Авалон» они уже не успеют. Наг ударил кулаком по столу и поднялся на хвосте. Нужно было успеть на мостик до того, как на экране появится недовольная физиономия Асшариха.
«Авалон»
Последние сутки Саламана провела, наблюдая за работой капсул. Ее основной задачей было минимизировать количество трупов, чтобы получить от операции максимальную выгоду. Сделать это оказалось сложнее, чем она думала. Спустя четыре часа после того, как «Авалон» покинул орбиту Земли, состояние женщин начало стремительно ухудшаться. В восьмидесяти капсулах сработал датчик кислородного голодания. Кислород был основным метаболическим газом для землян. Первой проблемой масштабной реконструкции было заставить клетки человека перейти на другой газ. Если двадцать самок с этой мутацией кое-как справлялись, то восемьдесят женщин напрочь отказывались переходить на новый газ.
В попытках спасти товар, жума перебирала разные комбинации газов для каждой капсулы, но стабилизировать процессы получилось далеко не у всех. Через пять часов она зафиксировала смерть семи самок. Десять находились в критическом состоянии.
Время от времени Саламана подходила к капсуле девочки и ее соседки. К счастью, эти особи процесс «реставрации» проходили хорошо. Никаких изменений в алгоритме не требовалось. А вот что делать с остальными, жума решительно не знала.
Варадан появился в отсеке ближе к ночи. Жума заметила, что крылья капитана потускнели, от усталости появились мешки под глазами.
- Мы приближаемся к Фафису. Что здесь?
Вместо ответа еще одна капсула зафиксировала смерть самки. Варадар непонимающе посмотрел на помощницу:
- Восьмой труп.
- Какой этап?
- Первый. Я перебрала все возможные комбинации газов.
- Дело в газах? — Жум несколько раз нервно дернул крыльями.
Сумма его гонорара только что ощутимо уменьшилась.
- Дело в том, что ловцы ошиблись с геномом.
Саламана махнула рукой, и в воздухе появился схематичный рисунок ДНК-цепи, образца, принятого межгалактической медицинской академией.
- Я мало что в этом понимаю, - призналась жума, - но если сверять с тем, что должны были искать охотники, есть отличия.
На экране появился второй рисунок с идентичной схемой. Варадар пытался найти отличия, но в упор их не видел. Саламана сама не смогла определить разницу на глаз, помог цифровой фильтр.
- Вот здесь, - она пальцем выделила небольшой квадрат, - у всех умерших есть этот хвостик в клетке. В идеальном геноме его быть не должно.
- Ты хочешь сказать, это он мешает «реставрации»?
- Капсула воспринимает его как помеху и уничтожает. Как только процент поврежденных клеток достигает тридцати, особь впадает в кому. Остановить процесс разрушения капсула не дает. Поддерживать жизнь без реставрации — невозможно.
- Скажи это Асшариху. — Огрызнулся Варадар. — Его жену разве не в капсуле перевозили?
Историю появления кевали у принца нагов не знал только слепоглухонемой. Саламана ее изучила до начала операции. Поэтому особых надежд на успех своей миссии она сейчас не возлагала.
- У его жены был контакт с каранитом на земле. — Напомнила жума. — И карты ее генома у нас нет.
- Они нужны нам живыми. — Прошипел сквозь зубы Варадар, бесясь от собственного бессилия.
- Делаю, что могу. — Ответила жума. — Но я не медик.
Ответить капитан ничего не успел. Раздался гул аварийной сирены, а за ним удар. У жумов сработали инстинкты. Крылья мгновенно подняли их в воздух. Вот только от травм это не спасло. Через секунду Варадара придавила сорвавшаяся с креплений капсула.
- Что это?
Саламана бросилась к капитану. Корабль снова затрясло. Звук сирены стал громче.
- Не знаю. — Жум напрягся и с трудом вылез из-под капсулы. Писк сообщил о смерти еще одной женщины. — Работай!
Саламана ничего не ответила. Варадар выскочил из отсека. Корабль снова затрясло. Жума бросилась к смотровому экрану и с трудом сдержала крик ужаса. Лазерный нож «Лиссаи» впился в командный мостик «Авалона».
Ханторас
Времени на согласование планов с Вешненатом оставалось совсем мало. Поэтому с Советом Безопасности нагаатов Ханторас спорил уже по пути к Фафису. Асшарих тоже был на связи. Но большую часть времени принц молчал, выслушивал своих подчиненных.
- Мы не можем рисковать самками. — Настаивал Ханторас.
- Не можем. — Согласился Валия. Самый молодой наг совета. — Но столкновение в любом случае состоится. Не безопасней ли будет дать Лиссаи перехватить товар и забрать его уже на корабле. Тем более, мы столько времени потратили на то, чтобы внедрить в команду Хамара вессарийца.
- На кону сто жизней. — Напомнил Ханторас. — Они могут не пережить нападения Лиссаи. Безопасней для самок будет перехватить Авалон. Наш корабль...
- Не слишком много паники из-за самок с закрытой планеты? — Перебил Хантораса Трабан. — Мы не можем из-за горстки слабых самок рисковать захватом Лиссаи.
- Если эта горстка самок, как вы выразились, шай Трабан, пострадает, ваше ведомство будет распущено. — Елейным голосом произнес Асшарих. — Это же вы отвечаете за закрытые планеты восьмого сектора.
На экране появилось каменное лицо принца. Ханторас хоть и знал Асшариха с юности, к этому голосу привыкнуть не смог. Каждый раз от сладкого тона змея по спине бежали холодные мурашки.
- Но...
- Сто особей, шай! «Авалон» прошел все пограничные заставы, провел на планете достаточно времени для отбора ста самок и не только спокойно покинул орбиту планеты! Корабль без препятствий покинул пространство Млечного пути. И если бы не Лиссай, Совет никогда не узнал бы о краже. А теперь, шшшшшай, объяссссните Совету, как у Авалона получилосссь все это сделать?
В эфире повисла гробовая тишина. Наги настороженно посматривали друг на друга, понимая, что будет дальше. И только Ханторас мог вздохнуть спокойно.
- Хан, - Асшарих перешел на неформальное обращение, наг явно хотел закончить этот разговор как можно скорее, - действуй по ситуации.
Связь с Вешненатом прервалась. Тут же поступило сообщение от помощника о том, что до точки прибытия осталось две минуты, и четыре вессарийских десятки готовы десантироваться. Время начало тянуться отчаянно долго.
- Точка! — Сообщил помощник.
- Десант на позиции. — Отдал команду капитан. - Активировать экраны.
Через секунду по периметру всего мостика, словно окна во внешний мир, появились экраны. Все присутствующие на мостике в ужасе замерли. Среди черного космоса плавали обломки космических кораблей‚ тела, медицинские капсулы. Многие из этих капсул были пустыми. Женщины в медицинских комбинезонах, словно спящие девы, парили среди этого космического ада.
- Отбой десанту. Готовьте спасательную операцию.
Василиса
Я очнулась от странного шума. Как будто от шума водопада. Несколько минут лежала с закрытыми глазами и осторожно прислушивалась к окружающим звукам. Последнее, что я помнила — взгляд таксиста и потом потеряла сознание. Не сложно было догадаться, что меня похитили.
Как бы омерзительно это ни звучало, похищения невест на Кавказе до сих пор практиковали. Оставалось надеяться, что кто-то сильно постарался, чтобы продумать мое похищение до мелочей. Иначе... Это «иначе» я отбросила в сторону и попыталась понять, где нахожусь. Судя по звукам — это был лес: шумела листва, лилась вода, орали птицы. Правда, такого странного пения птиц я еще не слышала. Слишком длинные и мелодичные трели. С другой стороны, откуда мне знать, как должны петь лесные птицы в этом регионе? Я же не орнитолог.
Человеческих шагов, и вообще, постороннего присутствия я не услышала. Как будто меня вывезли в лес и выбросили. Осторожно открыла глаза и еще несколько минут лежала в легком недоумении. На синем небе без единой звезды или облака висели сразу две луны. Сначала я подумала, что это оптический обман или у меня проблемы со зрением. Может, из-за потери сознания. Кто его знает, почему я отключилась? Может, в кофе что-то насыпали. Или газ в такси.
Потерла глаза, ситуация с лунами не изменилась. Зато остальные предметы я видела четко: кроны деревьев, высокие стволы, какие-то птицы, белоснежные стены возле лица. Я лежала в каком-то ящике. Ужасающая догадка заставила с визгом подняться. К счастью, крышки вверху не было. Через секунду я поняла, что лежала я не в гробу и даже вздохнула с облегчением. Сделала я это, конечно рано.
Сначала в небе пролетел монстр размером с птеродактиля. Потом я поняла, что нахожусь не там, где рассчитывала. Меня окружали не сосны, и даже не дубы. Это были совершенно ни на что не похожие деревья, с огромными корнями, листьями в форме сердечек, и с жуткими животными на ветках, трель которых я приняла за птичье пение.
Слабо осознавая происходящее, я вылезла из ящика и поняла, что ящик был как минимум высокотехнологичным. По стенкам бегали какие-то символы, но что они обозначали, я в упор не понимала.
- Что это такое?!
За пару лет службы мне приходилось сталкиваться с разной техникой. Да и папа был военным инженером. Но это... Это было что-то за гранью понимания.
- Где мы? — Тихий детский голос раздался из-за спины.
Я обернулась и чуть не задохнулась от шока. За моей спиной стояла точно такая же капсула и сидела в ней маленькая девочка. Она смотрела на меня огромными перепуганными глазами, сдерживая слезы.
- Кто ты? — Снова спросила девочка.
- Вася. Василиса. А ты?
- Ляля. — Всхлипнула девочка. — А где мама?
- Не знаю. - Осмотрелась вокруг и поежилась. — Кажется, мы здесь одни.
С дерева сорвалась птица. Или не птица. Девочка обняла колени руками и спрятала лицо. Я подошла к ребенку‚ осторожно погладила ее по голове.
- Это птицы. Не бойся. Что ты помнишь последним?
Девочка осторожно подняла голову, посмотрела на меня и вытерла слезы.
- Я была в садике. Мама отдала меня Алесе Лёвне и я пошла играть с Маринкой. Ей папа привез из Англии новых кукол. А потом я не помню. Мы играли и я уснула. А когда проснулась, увидела тебя. А ты как сюда попала?
- Уснула в такси.
- Значит, мы обе спим? Нам просто снится сон?
Хотела бы я сказать, что это просто сон, но все выглядело уж слишком реально. Ляля, видимо, решила проверить себя, и ущипнула маленькую ладошку.
- Больно. — Сказала девочка.
- Кажется, нас похитили и зачем-то здесь бросили.
Все это было похоже на очень, очень плохое кино. Я оказалась среди леса, с ребенком, и категорически не понимала, что делать. Если нас похитили и бросили здесь, нужно было уходить, пока похититель не вернулся. Но зачем ему оставлять похищенных непонятно где? Без присмотра. Нас же не просто так украли?
Организовать само похищение, плюс эти странные капсулы. Все это явно стоило огромных денег. Все это было похоже на один огромный бред.
Идти куда-то по ночному лесу тоже выглядело откровенной глупостью. Во-первых‚ непонятно на какую живность наткнешься. Во-вторых, с каждой минутой становилось все темнее и темнее.
- Мы умрем? — Спросила Ляля.
- Нет. — Заверила я ребенка. — Нет, конечно. Это просто приключение.
Девочка молча вытерла щеки от слез, а я не придумала ничего лучше, чем залезть в ящик к ребенку и уставиться на незнакомое небо.
Ханторас
- Сколько? — Спросил наг у главы спасательного отряда.
- Девяносто восемь самок с земли. — Ответил бледный солдат. — Остальные трупы — члены экипажей. Они все опознаны.
Это была его не первая спасательная операция. Но первая, когда никого не осталось в живых. Девяносто восемь трупов землянок, тридцать тел с Лиссаи, сорок с Авалона. Единственный, кому удалось выжить, был Забр. Помогла подготовка зарийца. Ханторас на всякий случай отправил его в медицинский отсек, но врач был уверен, что жизни Забра ничего не угрожало.
- Не хватает двух капсул.
- Может, Забр ошибся, что-то не так понял? Мы прочесали весь квадрат.
- Капитан! — Возле Хантораса появился младший аналитик. Хлипкий наг, который годился только на то, чтобы перекладывать бумажки.
- Докладывай!
- Ручной коммуникатор техника Авалона. Мы сняли с него информацию.
- Быстрее! — Начал покрываться чешуей Ханторас.
- Незадолго до крушения она отправила с корабля две капсулы в аварийном режиме.
Капитан сглотнул тяжелый ком. Глава спасательной службы сжал кулаки в надежде на хорошие новости.
- Мы не знаем координаты нахождения капсул. Если вы дадите разрешение на осмотр оборудования, в котором держали самок, мы сможем обозначить квадрат поисков и активировать маяк.
- В капсулах есть маяк?
- Если его не удалили или не заблокировали. Надежда есть.
- Разрешаю. Свяжи с Вешненатом!
Василиса
В капсуле мы просидели до рассвета. Ляля время от времени проваливалась в тревожный сон, прижавшись ко мне всем телом, я смотрела на луны и прислушивалась к окружающим звукам. Никого не было. Время от времени шумели птицы. Или не птицы, а звери. Мне в голову лезли самые фантастические и почти нереальные догадки о похищении с Земли, космические технологии и прочая чушь. А может, не такая уж и чушь.
Две луны, деревья, капсула, явно не земного производства. Чем больше я присматривалась к окружающему миру, тем больше вопросов возникало. Если мы на другой планете, то на какой? И как объяснить то, что мы можем дышать. И давление, гравитацию. И... Я вообще не сильна была во всех этих космических делах. Уровень моего образования в этой сфере закончился на уроках астрономии в средней школе. Но, с базовой человеческой физиологией знакома была.
Пока рассуждала, луны начали медленно исчезать с неба. Они как будто растворялись и все вокруг начало медленно светлеть. Деревья оказались ярко-красными, птицы превратились во что-то напоминающее летучих мышей. Только монстры не висели головой вниз, как уважающие себя мыши, а сидели на ветках, словно крупные попугаи. Мимо капсул пару раз пробежало несколько клыкастых существ. К счастью, на нас они никакого внимания не обратили. Нужно было что-то делать. Вот только что, я пока не знала.
- Мы еще здесь? — Ляля проснулась и потерла глаза.
- Да, здесь.
- Я думала, что снова усну, и проснусь дома.
Я ничего не ответила. Ляля посмотрела на деревья, потерла лоб и совершенно серьезно спросила:
- Нас похитили инопланетяне?
- Не знаю. — Честно ответила ребенку.
- Но мы не на Земле? На Земле нет таких штук. — Девочка показала пальцем на ствол одного из деревьев.
Только сейчас я обратила внимание на почти идеальную прямоугольную форму ствола.
- Я смотрю Дискавери, там про такие деревья ничего не рассказывали. — Дополнила Ляля свое экспертное мнение.
Я с ней спорить не стала. Если быть честной, то из последних сил хотелось верить, что нас просто закинули в какие-нибудь джунгли или леса Амазонки, или еще в какой-нибудь неизвестный уголок земного шара. Так хотя бы можно было сохранить фундаментальные знания о собственной планете и психику. Но две луны на ночном небе свидетельствовали в пользу инопланетян.
- Что мы будем делать? Я хочу к маме и кушать.
- Сначала осмотримся. Сиди здесь.
- Не уходи! — Девочка схватила меня за руку.
- Я сначала осмотрю вон ту капсулу. Может, что-то полезное найду.
Убедившись, что далеко уходить я не собираюсь, Ляля отпустила мою руку. А я только сейчас заметила, что мы вдвоем были одеты в одинаковые белые комбинезоны из тонкой прочной ткани. Куда делась одежда, оставалось загадкой. Спасибо, что хотя бы не голышом нас здесь бросили.
С этими мыслями я подошла к ящику, точнее капсуле, если давать название предмету исходя из формы. Конструкция была белой, даже белоснежной, с матовой крышкой. Если я правильно понимала конструкцию этой штуки, то при открывании крышка пряталась в корпус, а внутри помещался человек. Или груз. На внутренних стенках капсулы находились экраны. Вот только что на них было написано, я прочитать не могла. Даже определить, к какой группе языков относились эти слова, не получалось.
- Еще одни аргумент в пользу инопланетян. — Пробубнила сама себе и начала
шарить руками по капсуле.
Зачем я это делала? Надеялась найти что-то полезное. Хоть что-нибудь. Нож, спички, бутылка с водой. Я сейчас была рада любой мелочи. Вообще любой. Но ничего не находила. Капсула, в которой сидела Ляля тоже оказалась пустой. Интуиция орала, что что-то должно быть. Не зря же мы лежали в этой штуке. Но по факту я ничего не находила. Оставалась надеяться, что законы трения на этой планете работают. Потому что как мы будем обходиться без огня, я вообще не представляла. А что мы будем есть? Пить?
Подняла глаза на древесных монстров. Те как будто прочитали мои мысли и поспешили перебраться на ветку повыше. Наивные.
- Что будем делать? — Снова ожила Ляля.
- Нужно осмотреть территорию. Понять, где мы оказались. А потом решать, что делать дальше.
- Я тут одна не останусь.
- Конечно, нет. Вместе пойдем.
Идти вместе с ребенком мне не хотелось. Но и оставлять девочку одну, без присмотра, было просто опасно. Возможно, если лечь в капсулу и закрыть крышку, это спасет от хищников. Но кто знает, поступает ли в аппарат кислород. И защитит ли эта капсула нас не от хищников. В общем, это был тот случай, когда я выбирала меньшее из зол.
Ляля внимательно выслушала инструкции о том, что пока ничего есть, трогать или рвать нельзя. Пообещала слушаться во всем и вцепилась мне в руку. План был прост и надежен, как швейцарские часы: обойти территорию в радиусе километра.
Вешненат. Шай Аякс
Проигнорировать просьбу, а точнее приказ принца Асшариха провести операцию по поиску пропавших женщин, шай Аякс не мог. Хоть и не хотел в сложившихся обстоятельствах покидать Вешненат и оставлять клан без контроля. Доверять кому-то из своих советников или родственников тоже было нельзя.
Причин для тревоги шая было много. Но основных две. Во-первых, за последний месяц на нага было совершено три покушения. Нападения были спланированы плохо. Было видно, что действует дилетант. Наг не пострадал. Даже не испугался. Скорее разозлился на то, что его не уважают настолько, что даже не удосужились нанять профессионального убийцу. Тем не менее, опасность сложившейся ситуации он не умалял. Наг понимал, что убить его хотят члены собственной семьи, чтобы занять его место во главе клана. Подозрение падало на нескольких племянников и их кевали. Сами черви, как называл их про себя Аякс, считали, что наг, у которого нет ни кевали, ни жены, не достоин занимать место главы рода.
Аякс нравы своих родственников знал, и был готов почти ко всему. Но не к тому, что у него на руке появится брачный браслет. Это была вторая причина, из-за которой шай не хотел покидать клан. Богиня подарила ему кевали, о появлении которой наг даже перестал молиться в храме Змеиной Матери. И подарила она ему пару в тот момент, когда он не мог обеспечить безопасность жене в собственном доме. Да, физически кевали он еще не встретил. Но браслет уже разделился на две части, предвещая скорое воссоединение. И вместо того, чтобы наводить порядок в доме, ему придется этот дом покинуть. Это заставляла шая нервничать сильнее. И одновременно радоваться тому, что о грядущем появлении кевали в его жизни никто не знал. Иначе охота на будущую шаю уже бы началась.
Аякс заблокировал двери собственного кабинета и закатал по локоть рукав рубахи. Тяжелый браслет, состоящий из двух частей, переливался золотыми бликами на солнце Вешнената. Наг хотел бы радоваться, как сопливый змееныш, предвкушая встречу с будущей любовью, но почему-то не мог. Вместо радости в груди поселилась гнетущая тревога. Шай вернул рукав рубахи на место и дал ментальную команду связаться с Ханторасом. Согласовать план своего прибытия и узнать, как обстоят дела с поиском пропавших женщин.
Рабарак
Корабль Рабарака, сына Огня, одного из младших принцев Огненной кроны, опустился на посадочную площадку Фартака. Фамильного дома и единственного места в галактике, где наследники огненного трона могли встретиться без посторонних глаз. Этот дом когда-то построил их предок Сарог Фартак. Поместье строилось для его огненной спутницы, Ламали. Юной драконицы, которой не повезло стать истинной королевского наследника.
В те времена закона парности не существовало. Браки среди монархов заключались исключительно по политическим соображениям. Когда у дракона появлялась пара, она могла претендовать только на титул любовницы. А дети, появлявшиеся в таких союзах, отдавались на воспитание отцу. Такая участь могла ждать и Ламали. Но Фартака то ли любили боги, то ли ненавидели. Они даровали ему в пару настоящую драконицу. Гордую, сильную, непокорную.
Ламали отказалась не просто делить кровать с Сарогом, она вообще запретила ему появляться у нее на глазах, до тех пор, пока тот не расторгнет помолвку и не даст клятву на брак. Фартак сначала пытался уговаривать строптивую драконицу, потом попытался задарить ее подарками, но ничего не получалось. И тогда будущий король совершил то, о чем жалел долгие столетия. Он соврал Ламали о том, что помолвка расторгнута и заключил тайный брак с истинной.
Все было прекрасно. Ламали забеременела. Сарог был на седьмом небе от счастья. Беременную жену поселил в горах, в только что обустроенном поместье и мечтал, что сын появится именно в этом доме, на земле его предков.
Все бы было хорошо, но обязательств принца перед домом Гарад никто не отменял. Сарогу пришлось покинуть Ламали, чтобы сочетаться вторым, политическим браком. Ламали он сказал, что отлучится на несколько дней по
делам. Та сделала вид, что поверила. А сама обернулась драконицей и полетела в столицу. Предупредить Сарога о том, что Ламали улетела, слуги не успели. Обманутая драконица ворвалась прямо в храм. Она не плакала, не билась в истерике, но произнесла самое страшное для драконов проклятье. Дословно его никто не помнил. Оно оказалось настолько сильным, что драконы не просто боялись его повторять, но и записывать. Суть проклятия была в том, что драконицы могли понести дитя только от истинного. А члены королевской семьи только от истинной, которая состояла с наследником в законном браке.
Произнеся эти слова, Ламали улетела. Сарог долго пытался ее найти. Ничего не получалось. Ламали как сквозь землю провалилась. Чему несказанно был рад отец Сарога. Он надеялся, что пара сына исчезла навсегда и он сможет спокойно передать наследнику трон. Но короля ждал сюрприз.
Семейная жизнь со второй женой у сына не складывалась. Сначала они пытались жить вместе, как это велели традиции тех времен. Но забыть Ламали Сарог не смог. Король требовал, чтобы ему подарили внука. Но у молодоженов ничего не получалось. А когда драконица сообщила о своей первой беременности, радость длилась всего три дня. Потом наступил траур по нерожденному дракону. А потом еще по одному, и еще. Усугубляло ситуацию то, что сам Сарог знал, что где-то далеко растет его сын. Сын, которого родила Ламали. Та, кого он отчаянно любил и не мог забыть.
Годы шли. Будущая королева теряла одного ребенка за другим. В порыве отчаяния она начала ходить по гадалкам и ворожеям. Но все как одна твердили, что ребенка она не выносит. И единственный шанс стать матерью — развестись с принцем и покориться судьбе, заключив брак с истинным, которого ей подарили боги.
Драконица этого даже слушать не хотела. Развод Сарогу давать отказывалась, а своего истинного, служившего при дворе, втаптывала в грязь и унижала. Тот терпел, любя её. А Сарог терпеть устал. Годы поиска Ламали и своего сына, проблемы в семье и недовольство отца его почти сломали. И однажды ночью он отправился в храм, просить развода у богов.
Были услышаны молитвы самого Сарога, или у короля наконец-то на место встали мозги, или он просто не мог больше наблюдать за страданиями собственного сына и оплакивать нерожденных внуков, никто не знает. Но через месяц он объявил об официальном разводе своего сына и принял «Закон о Парах».
А еще через год Сарог обнаружил Ламали и своего сына в поместье Фартака. Злые языки говорили, что в жилах Ламали текла кровь черных арахнидов. Но на злые языки никто внимания не обращал. А время правления Сарога и Ламали было названо временем расцвета Драконов.
Стоя у стен поместья, Рабарак вдыхал теплый воздух родной планеты и ждал появления брата. Им с Ларом предстояло присоединиться к призракам Асшариха и выяснить, каким образом Варадару удалось похитить женщин, и кому понадобилось столько живого товара.
Василиса
Место, в котором мы оказались, было не просто странным, а очень странным. После недолгих плутаний по лесному массиву выяснилось, что мы находимся не в тропическом лесу, а в пустыне. Точнее, в каком-то месте, похожем на пустыню. Барханы и миллионы тонн песка были черного цвета. Я даже не была уверена в том, что это песок. Структура больше напоминала пыль или пепел. Ветра не было. Местное солнце безжалостно палило, раскаляя барханы как огонь чугунную сковороду.
- Это точно не Земля. — Сделала вывод Ляля. — Иначе я бы знала об этом месте.
- С тобой сложно спорить. — Сжала ладошку девочки и оттащила ее в тень. – Не выходи пока на солнце.
- Почему?
- У нас нечем лечить ожоги.
Ляля сморщила нос, подумала и кивнула, признав мой аргумент достаточно весомым. А я в это время стояла и думала, что нам делать? Перспективы вырисовывались не самые радужные. Если это пустыня, то есть ли что-то за теми песками? Или мы попали в альтернативную вселенную «Дюны» или «Татуина»? Есть ли у нас в принципе шанс выжить? Допустим, убить пару зверушек и отфильтровать воду из реки я смогу с помощью подручных средств и такой-то матери. Ну а что дальше? Насколько нам этого всего хватит?
Мысли текли плавно, неторопливо, как будто пытались экономить энергию. И тут до меня дошло, что река где-то брала свое начало и должна была куда-то впадать. За эту мысль я зацепилась как за спасательный круг. Дышать сразу стало легче. Во-первых, на этой догадке уже можно было строить какой-то план. Во-вторых, успокаивала себя тем, что к точке «до» мы с Лялей всегда успеем вернуться.
- Что будем делать? — Оживилась девочка, как будто почувствовала, что решение уже принято.
- Сегодня попробуем решить вопрос с едой и водой.
- А завтра?
- А завтра пойдем по реке. Посмотрим, куда она нас приведет.
- Как настоящие исследователи! — Восхитилась Ляля.
- Да, как исследователи. — Поддержала девочку.
Внутри у меня уже вовсю бушевала паника. И только присутствие рядом ребенка заставляло держать себя в руках.
- Давай вернемся к капсулам. На земле поспать еще успеем.
- Хорошо. А ты заметила, что в этих комбинезонах не холодно и не жарко. Мне кажется, они какие-то особенные.
Я провела рукой по гладкой ткани. Честно говоря, я об этом совсем не думала. Только радовалась, что не приходится бегать по пересеченной местности голышом. Этого моя нервная система точно не смогла бы выдержать.
- Скорее всего, дело в ткани. Я такую раньше не видела.
- Я тоже. А мы будем ловить рыбу?
- Даже не знаю. Давай сначала посмотрим, что там за река.
Ляля спорить не стала и резво зашагала в сторону капсул. А я начала рассуждать о том, как отличить ядовитых рыб от съедобных. И вообще, стоит ли рисковать. Пропитание как-то добывать нужно, но умереть от яда...
Ханторас
Корабль нага гудел как растревоженный улей. Медики были заняты телами. Часть женщин умерла еще во время процедуры «реставрации». Информация об этом была зафиксирована в информационном блоке капсул. Остальные умерли уже в космосе. Но, если верить прогнозам с тех же капсул, шансов выжить у землянок не было. Сочетание генов, которое отвечало за адаптивность, было подобрано неверно.
- У нас есть теория о том, что выжить могут только женщины, у которых есть пара вне Земли. — Рассказывал нагу корабельный врач по имени Жальри.
Он был чистокровным вессарийцем. Но вопреки расовым особенностям, выбрал профессию медика, где добился определенных успехов в области генного строения. А на флот попал случайно. Точнее, его сюда отправили в качестве наказания за кражу редких моллюсков из национального заповедника. Зачем Жальри понадобились чертовы ракушки, он так и не признался.
- Это невозможно определить.
- Возможно. — Возразил медик. — У тех землянок, которые выжили, далекие предки были из космоса. Они, конечно, о них не знали.
- Выживших землянок всего три. — Напомнил наг. — Для выборки маловато.
- Я исследовал тела, которые мы находили раньше. И эти. Материала достаточно. А вот геном с пропавших капсул. Если моя теория верна, они должны выжить.
- Надеюсь, Богиня тебя услышит.
- И еще, я слышал, что у питира по имени Йят есть внук. И скоро он будет готов отдать свое первое семя.
- Зачем мне эта информация? — Насторожился Ханторас.
- Одна из выживших особей не достигла зрелого возраста. Если сложить близкое знакомства Йята с мертвым фиртом и предстоящим праздником, можно сделать определенные выводы.
Выводы Ханторасу не понравились настолько, что он не заметил, как раздулся
боевой капюшон за головой.
- Если будут новости, я сообщу. — Вессариец издал приветственное «хэй» и размахивая четырьмя руками, отправился дальше изучать трупы. А Ханторас поспешил к техникам, которые пытались вычислить номера пропавших капсул.
Василиса
К счастью, закон трения на этой планете работал также хорошо, как и на Земле. Костер удалось развести довольно быстро. А вот с остальными прелестями быта пришлось повозиться. Пить сырую воду из реки я боялась. А чтобы ее вскипятить, пришлось искать подручные средства. Тут я добрым словом вспомнила любимые туристические магазины и всякие приспособления для походов, которые так любила скупать дома. Сейчас такой роскоши, как походный набор посуды, у нас не было. Пришлось заняться мародерством. Сначала я разобрала свою капсулу, посчитав, что одного спального места нам с Лялей будет достаточно.
Уничтожать капсулу было жалко. Я не знала, для чего эта штука была нужна, но в том, что этой технологии на Земле даже в мыслях инженеров не было, я была уверена. И, тем не менее, сейчас технологии приносились в жертву обычным бытовым нуждам. Несколько «кружкообразных» деталей были вырваны из самого сердца капсулы. А потом мне посчастливилось разобраться в миллионе замков и кнопок, и открыть маленький отсек с десятком плоских упаковок. Они были сделаны из фольги. Или материала похожего на фольгу. А на лицевой стороне были нарисованы картинки с существом, уплетающим то ли суп, то ли рагу.
- Космическая еда! — Захлопала Ляля, увидев находку.
Точно такой же набор «продуктов» мы нашли и в ее капсуле. Я еще не была уверена в том, что это можно есть. Но уже склонялась к тому, что еда из пакета все равно лучше, чем отравиться неизвестной зверушкой.
- Попробуем?
Ляля радостно захлопала в ладоши. Я села у костра и попыталась разобраться со способом приготовления пайка. Если верить картинкам, то достаточно было просто вскрыть упаковку и съесть содержимое. А хватить такой порции должно было аж на три особи. Технологии, будь они неладны.
- Представим, что у нас пикник. — Девочка быстро закивала головой, а я вскрыла упаковку и часть массы из пакета, которая больше напоминала кошачий корм, чем человеческую еду, переложила в кружку Ляли.
- Мы таким Мурзика кормим. — Философски заметила девочка.
- Котов плохим кормить не станут. — Обнадежила я.
- Тоже верно. — Вздохнула Ляля и осторожно запустила палец в желеобразное нечто.
Я последовала ее примеру. На вкус содержимое пакета оказалось лучше, чем на вид. Это было похоже на смесь холодца с мясным паштетом. В общем, совсем неплохо, с учетом сложившихся обстоятельств.
Единственное, что меня пугало уже сейчас, это время. На сколько нам хватит этого пайка? Сумеем ли мы найти кого-то живого в этой местности? А если нет? Как мы с ней будем выживать?
Я посмотрела на девочку, а она вглядывалась в темнеющее небо. Столько вопросов и ни одного ответа. В этот момент в моей капсуле загорелся экран и по стенам побежали неизвестные буквы.
- Как ты думаешь, нас кто-нибудь ищет? — Спросила Ляля.
- Надеюсь на это. — Вздохнула я. — Очень надеюсь.
Ханторас
Аякс присоединился к спасательной операции через сутки после того, как были собраны тела женщин. Ханторас подробно рассказывал шаю о жертвах, их похитителях и о проделанной работе. Аякс внимательно слушал и старательно делал вид, что безжизненные тела земных самок его не трогают. На самом деле шай с трудом сдерживал внутреннего змея, чтобы не разнести все в этом помещении.
Женщины с посиневшей кожей, мутными глазами и когда-то по-настоящему прекрасными лицами, вызывали в наге какой-то первобытный ужас. Первые пятнадцать минут пребывания в медицинском отсеке Аякс нервно всматривался в лица женщин, боясь увидеть кевали среди трупов. Мысль о том, что именно самка с закрытой планеты может оказаться его парой, была для нага вторым шоком за утро. Первым потрясением стало похищение ребенка. Ханторас тревогу шая чувствовал, но списывал это на общие впечатления от сложившейся ситуации.
Несмотря на то, что Хан ненавидел контроль и когда посторонние вмешиваются в его работу, прибытию Аякса наг был рад. На это было две причины. Первая — ускорить поиски самок. Хоть у самого Хантораса в распоряжении был персонал целого боевого корабля, этого все равно было недостаточно, чтобы провести поиски быстро.
Маяки в капсулах так и не удалось активировать. Аналитики благодаря математическим расчетам вычислили сектор, куда покойная жума могла отправить капсулы. Всего в секторе оказалось три планеты. Кажется, не много. Но все три планеты были не заселены и непригодны для жизни. Амалит, с черной пустыней; Малатай, где температура ночью падала до критических значений, и Паридан где даже трава отказывалась расти. Последняя планета даже планетой, как таковой, не являлась. По сути, это был огромный метеорит, каким-то чудом встроившийся в планетарную ДНК сектора. Но этот факт не отменял того, что самки могли оказаться и там.
Вторая причина, по которой Хан не протестовал против присутствия на корабле Аякса, была исключительно юридической. В случае провала миссии Аякс должен был подтвердить Совету и Вешненату, что Хан сделал для спасения самок все, что было в его силах.
- Когда капсулы были отправлены с Авалона? — Спросил Аякс уже сидя в кабинете Хана.
- Если верить трекеру жумы, в момент нападения на корабль.
- Если вычесть теоретическое время доставки, значит, самки больше суток находятся на одной из этих планет. Там есть провизия?
- Планеты не обитаемы. Там даже исследовательских баз нет.
- А капсулы?
- Мы не знаем, как оборудованы капсулы, в которых транспортированы похищенных особей. Где-то может быть спрятан паек. Где-то его нет. Только надеяться, что женщина с закрытого сектора обнаружит паек в медицинской капсуле — глупо. На Земле нет ни таких технологий, ни таких пайков.
В кабинете повисла тишина. Хан думал о том, как распределить поисковые отряды. Шай Аякс пытался взять под контроль эмоции. Собраться помогла мысль о том, что если кевали действительно похищенная женщина, как подсказывало чутье, и он должен найти ее как можно быстрее.
- У меня не хватает групп, чтобы одновременно прочесать три планеты. Вессарийцы уже подлетают к Малатай. На Паридан через час высадятся спасатели.
- Я возьму на себя Амалит. — Прошипел шай. — Связь каждые два часа.
- Сколько вам нужно времени на сборы?
- Нисколько. У нассс фссе готово.
Василиса
Пока Ляля спала, я продолжила заниматься мародерством. Главной целью было выдрать из капсулы все, что может понадобиться нам в пути. Сколько времени займет путешествие, пару часов или несколько суток, никто не знал. Поэтому я хотела предусмотреть все настолько, насколько это было возможно. К утру помимо пайка у меня было что-то, что заменит нам минимальный набор посуды, нож и добротный кусок ткани, который я выдрала из «спальной зоны» капсулы и превратила его в подобие сумки. Чтобы было удобно транспортировать походный хлам.
В дорогу выдвинулись на рассвете. Когда две луны начали растворяться в светлеющем небе. Ляля к этому времени уже проснулась и была готова спешить навстречу приключениям. Я про себя только радовалась, что ребенок еще не осознает всего масштабы катастрофы, и не скучает по дому. По крайней мере, пока.
Потому что, как справляться с детскими истериками я решительно не знала.
- А куда мы идем? — Спросила Ляля, когда мы подошли к реке.
- Вниз по реке. — Показала девочке направление.
- А почему вниз? Это же прямо.
- Так говорят, когда собираются идти в сторону течения реки. Видишь, куда вода бежит?
- Вижу. — Кивнула Ляля. — Но почему вниз?
- Потому что на Земле реки текут сверху, с гор вниз. А потом впадают в моря или озера. Или соединяются с другими реками.
- Но если мы не на Земле, то вода может течь вверх?
- Это вряд ли.
- Почему?
- Думаю, потому что здесь, как и на Земле, работает сила притяжения. Но это не точно.
Ляля задумалась и ничего не ответила. А я перекинула через голову импровизированную сумку и протянула ребенку руку.
Чем дольше мы шли, тем гуще становился лес. Несколько раз я молилась о том, чтобы здесь не водилось змей. Пожалуй, если я чего-то и боялась до потери пульса, то это были они. Огромные рептилии, с ядовитыми шипами и раздувающимся капюшоном. К счастью, ничего ползучего нам пока не попадалось. Зато мелкого зверья, напоминающего полевых мышей и крыс, по кустам бегало много. Их, к счастью, я не боялась. Даже подумывала о том, что когда паек закончится, то можно будет перейти на подножный корм.
В отличие от меня, Ляля умудрялась не только шустро шагать по пересеченной местности, но и наслаждаться прогулкой. Время от времени она останавливалась, чтобы полюбоваться красивыми цветами на деревьях или шерстяными птицами. Я в такие минуты ее не торопила. Это сильно нас замедляло. Но, с другой стороны, торопиться нам было некуда, а отдых ребенку был нужен.
- А что мы ищем? — Оживилась девочка после встречи с очередным грызуном.
- Не знаю. Повезет, если найдем какое-нибудь поселение.
- А если здесь никто не живет?
- Тогда будем думать.
Ляля кивнула и пошла разглядывать очередное растение, а я попыталась не впасть в панику. Потому что понятия не имела, что мы будем делать, если не найдем никого живого. В голову сразу полезли мысли не только о еде, но и о банальной одежде. Ладно я, вряд ли уже вырасту. Но во что одевать ребенка? Да и я... Один комбинезон на всю жизнь? А где мы будем жить? Я, конечно, читала книжку про Робинзона. Но что толку? Ютуба с инструкцией по постройке дома из подручных средств здесь не было. Да и какие подручные средства, когда руки из жопы? В армии я даже с палаткой справлялась с трудом. Спасала Ида. А здесь.... Здесь армейская палатка на дюжину персон была просто невероятной роскошью.
Блуждая в лабиринте панических мыслей, я не заметила, как небо снова начало темнеть. Нужно было искать подходящее место для ночлега.
- А почему нельзя спать у реки? — Спросила Ляля, когда мы метров на сто отошли от берега.
Там как раз обнаружился симпатичный пятачок для ночлега.
- Чтобы не замерзнуть. Нам и так придется спать на земле.
- Но будет костер.
- Костер сырую землю не прогреет. Так что сегодня придется нам спать как ковбоям. Смотрела когда-нибудь фильмы про ковбоев?
- Нет. Папа любит про космос. А мама турецкие сериалы. Знаешь, там где он такой весь идеальный, но суровый. Но он ее любит всей душой! Но все равно делает глупости.
- Да, знаю.
- Ну вот. Я бы тоже хотела, чтобы меня любили всей душой. Только без глупостей. А ты какие фильмы любишь?
- Я про волшебников люблю.
- Как Гарри Поттер?
- Угу.
- Я смотрела это кино. Но оно какое-то ненастоящее. Такого в жизни не бывает.
Я улыбнулась, но ничего не ответила. Потому что история про мальчика, который выжил, в свете происходящих событий уже не казалась мне нереальной.
- Поможешь разбить лагерь?
Ляля, недолго думая, согласилась. Вообще, в нашем случае, выражение «разбить лагерь» звучало слишком пафосно. Сначала я убедилась, что рядом с нами нет никаких нор и гнездований неизвестных зверушек. Потом вместе с Лялей мы собрали ветки для костра и с помощью трения и такой-то матери развели огонь. В этот раз процедура заняла больше времени, чем накануне. Я в какой-то момент даже испугалась, что придется обходиться без огня. Но всё же ветки поддались, и нам удалось уютно устроиться рядом с огнем.
- Это нам повезло, что мы вместе тут. — Вздохнула Ляля и взяла в руки паек.
- Это точно.
- Поделим на двоих?
Я кивнула и прислушалась к лесу, пока девочка вскрывала упаковку. Где-то вдалеке послышался то ли гром, то ли рев моторов. Я автоматически осмотрелась, пытаясь понять, откуда идет звук, но так ничего не увидела. Ляля на шум никак не отреагировала. Девочка сосредоточенно выкладывала свою половину пайка в импровизированную чашку. А я надеялась, что ночь пройдет спокойно.
Аякс
Спасательный шаттл Аякса приземлился на черный песок. Память зачем-то подкинула забытую статью из научного вестника об этой планете. Ученые предполагали, что когда-то Амалит был прекрасной цветущей планетой, с уникальной флорой и фауной. Это косвенно подтверждал небольшой оазис, с источником воды и сохранившимся животным и растительным миром. В пользу этой теории говорили и приемлемая гравитация, и безопасная атмосфера. Вот только откуда взялась черная пустыня, и почему местная звезда не спалила растительность, ученые не знали.
Самому шаю присутствовать на планете было не обязательно. Его отряды и сами были в состоянии все здесь прочесать, без дополнительного надзора. Только эта мысль в голову нага пришла уже после того, как кончик хвоста коснулся черного песка. Проклятая сила тянула его сюда, и он ничего не мог с собой сделать. Ни с собой, ни с пробудившимся внутри змеем.
- Капсула на планете. — Сообщил кто-то из солдат.
Шай не помнил его имени. Он даже не был уверен, что раньше тощий змееныш состоял у него на службе. Наг попытался напрячь память, чтобы вспомнить незнакомого юнца, но ничего не получилось.
- Где Ливиан?
- Я здесь.
Ливиан тут же спрыгнула на песок рядом со своим господином. Шустрая сумра последние сорок лет служила в доме Аякса. В отличие от многих нагов из своего окружения, Аякс знал, что самки способны на большее, чем просто спускать деньги на тряпки и вынашивать потомство. Поэтому когда-то дал шанс Ливиан и принял ее в качестве помощника. Сумра не подвела. Сорок лет она не только безукоризненно исполняла свои обязанности, но и спасла нага во время первого покушения.
- Что с капсулами?
Наг сообщивший о капсулах, скривился и презрительно посмотрел на самку. Змею был противен факт, что ему предпочли сумру. Только сделать он ничего не мог.
Оставалось только замолчать и скрыться в шаттле до новых указаний. И получить от старшего офицера за то, что без спроса сунулся к шаю.
- Пятнадцать минут лёта. Сигнал слабый, но есть. По крайней мере, одна капсула на планете точно.
- Тогда поспешим. Ещё неизвестно, в каком состоянии самки.
- Никаких параметров, говорящих о том, что похищенные живы, капсула не фиксирует. — Как бы между прочим заявила сумра. — Я бы не стала надеяться на чудо после всего, что показал вам шай Ханторас.
Слова помощницы Аякса задели. Стоял бы рядом кто-нибудь другой, он бы уже вспылил.
- Залезай в шаттл, - приказал наг. - Я полечу со второй группой. Вссстретимся на месте.
Сумра поняла, что шай разозлился, но не поняла, что стало причиной этого раздражения. На всякий случай, чтобы не нарваться на гнев змея, кошка молча вернулась на свое место и передала старшему офицеру приказ Аякса. Сам Аякс запрыгнул во второй шаттл, чем очень порадовал команду.
Лететь, как и обещала Ливиан, пришлось недолго. Через двадцать минут они добрались до сектора, откуда предположительно шел сигнал капсулы. Увидев гряду густых зарослей, шай поблагодарил Змеиную Мать за то, что женщины приземлились не среди песков. Густая растительность и источник с водой во много раз повышали шансы на выживание.
Еще полчаса ушло на поиск самих капсул. Шаттлы приземлиться в лесу не могли, не позволял рельеф. Поэтому поисковая команда высадилась у кромки леса. Сам Аякс пошел во главе одного из отрядов, а свою помощницу оставил на всякий случай командовать шаттлами. Вдруг им понадобится экстренная эвакуация.
Пробираясь сквозь густые заросли, шай вспомнил детство, когда они с братом убегали от многочисленных учителей в ближайшую от дома рощу. Мозг змея мог с точностью до самой последней ноты воспроизвести пение птиц, и ароматы родительского леса. Вот только не было приятного трения старых веток и корней о змеиный хвост. Мешала бронированная чешуя, защищавшая кожу нага от повреждений.
Остальные члены отряда такого удовольствия, как шай, от прогулки не получали. Тяжелые змеиные хвосты хоть и отлично справлялись с местным рельефом‚ но никак не помогали от веток, так и норовивших влететь прямо в лицо, и от мелких грызунов. Для нагов местная живность была совершенно безвредна. Но шум, который они разносили по лесу, многих раздражал.
Капсулы обнаружили в пятидесяти метрах от берега. Первое чувство, которое
испытал Аякс — шок. Шум леса, крик зверья, звуки реки, все исчезло. Мозг змея заполнил тонкий, сладкий аромат женщины.
- Кевали! — Прошипел наг, бросился к капсуле и в ужасе замер, не понимая, что произошло.
Капсула была полностью разобрана. Вскрыт корпус, вырваны несколько агрегатных узлов, даже внутренняя обивка была выдрана. Паника в груди нага нарастала. Ему понадобилось приложить усилие, чтобы успокоить зверя и трезво посмотреть на ситуацию.
- Крови и следов борьбы нет. - Сообщил старший офицер. — Отсеки с провизией пусты.
Только после этих слов Аякс понял, что самки живы. А если на капсулы напали, то, скорее всего, это случилось уже после того, как они ушли. Хотя, кому здесь нападать на капсулы, было не ясно. Признаков цивилизации на планете не было.
Шай повернулся ко второй капсуле. Сигнал с которой и был зафиксирован ранее. Та была полностью цела. И судя по записям, которые вывел на экран офицер, ребенок, находившийся в капсуле, не только выжил, но и успешно прошел процедуру реставрации.
- Одна самка точно жива. — Сообщил офицер.
- Обе живы. — Сообщил другой солдат. — Здесь везде следы.
Следы и правда, были везде. Но только Аякс знал, в каком направлении ушли самки.
Василиса
Какая температура будет ночью, я не знала. Чтобы не замерзнуть, мы с Лялей сделали небольшой настил из веток и закрыли его тканью из внутренностей капсулы. Не могу сказать, что это было удобно. Ветки впивались в спину, но хотя бы не пришлось лежать на холодной земле. Ляля уснула прямо на мне. А я, чтобы не тревожить сон ребенка, старалась лишний раз не двигаться. Иногда мне удавалось абстрагироваться от дискомфорта и проваливаться в тревожный сон. Но стоило пробежать мимо какому-нибудь зверю, как я тут же открывала глаза в предчувствии опасности. Заодно удивлялась тому, как долго горят местные ветки в костре.
Ближе к середине ночи я окончательно вымоталась и, кажется, уснула, крепко обняв девочку. Сколько спала, не знаю. Только иногда тревожное подсознание проверяло, что ребенок был рядом и, успокаиваясь, продолжало спать. Кто бы мог подумать, что чуть больше чем за сутки совершенно чужой ребенок станет для меня единственным якорем в этом непонятном месте.
Аякс
Попаданок нашли уже глубокой ночью. Шай и старшие офицеры еще долго наблюдали издалека за костром, и удивлялись, как слабой самке с детенышем вообще удалось так далеко уйти. Даже у них, подготовленных и хорошо экипированных солдат, хвосты неприятно ныли.
- Начинаем операцию по захвату? — Осторожно спросил один из старших офицеров у нага.
Аякс уже за это предложение был готов оторвать кое-кому голову, а шкуру с хвоста пустить на обувь для кевали. Сдержался наг с трудом. И только потому, что понимал, подчиненный предлагает стандартный протокол задержания. И в любой другой ситуации сам шай действовал бы по этому протоколу. Самки росли и развивались на закрытой планете. Они не знают ни языка, ни рас и вообще, самым безопасным способом транспортировки было бы усыпить землянок и оттранспортировать на корабль Хана. А там уже связаться с Вешненатом. Вот только знания и чувства не совпадали. Аякс даже подумать боялся, что будет с кевали и ее ребенком, если они снова очнутся непонятно где. Подумав, змей пришел к выводу, что лучше подождать, пока самки сами проснутся.
Наг дал команду взять под охрану периметр лагеря, отправил на шаттл координаты точки сбора и сообщение Хану о том, что объекты найдены. Ответа от Хантораса ждать не стал. Убедившись, что кевали уснула, Аякс принялся терпеливо ждать утра, и иногда подкидывать сухие ветки в костер, чтобы женщина не мерзла.
Шай Аякс, несмотря на то, что жена одного из наследников империи тоже была человеком, об этих женщинах почти ничего не знал. Но хорошо помнил, как принц Асшарих переживал, что его супруга мерзнет. Поэтому главной своей миссией на ближайшие несколько часов наг определил поддержание огня.
Женщина спала, крепко прижимая к себе девочку. А Аякс теперь думал о коварной Змеиной Матери. Которая мало того, что в самый неподходящий момент одарила змея парой, так еще и сделала его отцом. Впрочем, Аякс был не против отцовства.
Солдаты, выполнив приказ Аякса, бесшумно расселись вокруг костра. Поляна была относительно небольшой, поэтому, чтобы не мешать друг другу, хвосты змеи скручивали в аккуратные кольца. А несколько нагов даже сложили из собственных тел подобие кровати. Вокруг все затихло. Как будто замерло. Никто из присутствующих не смел произнести ни звука. Потому что знали, что этой ночью Змеиная Мать соединила новую пару.
Аякс все это время рассматривал землянку. Он не знал ни ее имени, ни ее истории, но уже чувствовал, что дороже существа, чем эта женщина, у него нет. В ней было прекрасно все: и поцарапанные руки, и спутанные темные волосы, и напряженная морщинка на лбу. Она была идеальна.
Только медицинский комбинезон, обтягивающий женскую фигуру, Аяксу не нравился. Во-первых, он привлекал слишком много внимания, во-вторых, дешевая ткань не подходила его кевали, в-третьих, эта одежда ассоциировалась у нага со смертью. Ему хотелось как можно скорее избавить свою пару от этих тряпок.
Чтобы хоть как-то переключиться, Аякс перевел взгляд на ребенка. Он не смог определить возраст девочки, но понимал, что она еще совсем маленькая. И то, что ей удалось выжить в космосе — чудо. А еще она совсем не была похожа на его кевали. У ребенка были светлые, почти прозрачные волосы, круглое личико, маленький нос пуговкой и тоненькие губки. В то время как у женщины черты лица были четко очерчены, а волосы были темными.
«Похожа на отца» - подумал наг и тут же напрягся. Нет, его мало волновало присутствие в жизни кевали другого самца. Многомужество среди нагов, как и у большинства других высших рас, было нормой. Дисбаланс между количеством самок и самцов стал чем-то нормальным. Но вот мысль о том, что женщина и ее ребенок будут страдать без первого мужа и отца, почему-то волновала шая. Ему совсем не хотелось конкурировать с кем-то, кого он даже ни разу не видел.
Обдумывая все это Аякс не заметил, как девочка открыла глаза. Ребенок сначала не понял, что происходит. Она осторожно, так, чтобы не разбудить кевали, выбралась из объятий женщины и начала пристально рассматривать нагов.
Солдаты растерянно напряглись. Аякс тоже насторожился, не зная, какой реакции ждать от ребенка. Он понимал, что землянки не понимают их языка, и скорее всего, понятия не имеют о существовании нагов. Шай судорожно пытался сообразить, как правильно себя вести, чтобы не напугать девочку. Но тут глаза ребенка опасно расширились и заблестели, а маленький рот девочки вытянулся в подозрительно коварной улыбке.
- Какие интересные змейки!!!
Что сказал ребенок, Аякс не понял. Но тут же открыла глаза его кевали и одним молниеносным движением закрыла ребенка собой.
Василиса
Рефлексы, вбитые на полевых тренировках, сработали быстрее, чем я успела оценить ситуацию и испугаться. Голос Ляли заставил тело вскочить на ноги, спрятать ребенка за спину, схватить огрызок, который был призван заменить нож, и только после этого я смогла обстановку. И скажу честно, если бы не ребенок, я бы уже в панике неслась с этого места куда-то вглубь леса, не оглядываясь. Вся поляна была усыпана змеиными хвостами. Огромными змеиными хвостами, по сравнению с которыми тропическая анаконда могла показаться безобидной малышкой.
От паники в ушах начало шуметь. А в глазах рябило от количества хвостов. Только через несколько секунд я поняла, что хвосты имели продолжение в виде человеческих тел. Как кентавры, только змеи.
Я сильнее прижала к спине Лялю. Та, к счастью, не сопротивлялась и спокойно стояла за спиной, вцепившись маленькими пальчиками в мое бедро. А я пыталась решить, как нам дальше действовать. Идея биться с монстрами была заведомо проигрышной. Убегать? Я и одна вряд ли могла бы скрыться от этих монстров. А с ребенком на руках, даже думать об этом было глупо. Я, конечно, пыталась надеяться, что если не двигаться, то змея тебя не увидит. Но нас видели. Существа со змеиными хвостами внимательно наблюдали за каждым моим движением и в любой момент были готовы отреагировать.
Сколько мы так стояли, я не знала. Только переводила взгляд с одной фигуры на другую и с ужасом слушала шипящие звуки, с помощью которых змеи переговаривались. Они все были одеты в одинаковые удлиненные куртки, кое-где на траве валялись сумки, на нескольких особях были надеты перчатки.
Сам факт наличия цивильной одежды немного успокоил. Значит, они хотя бы не хищники. Или хищники, но достаточно разумные, чтобы позаботиться об одежде и припасах. Я еще раз осмотрела собравшихся, пока взгляд не остановился на крупном змее. Кажется, это он был здесь главным. Во-первых, куртка на нем отличалась. Она была ярко изумрудного цвета из более плотной ткани. А еще на этой самой куртке присутствовала фурнитура. Пуговицы золотого цвета одним своим наличием делали куртку как будто дороже. Во-вторых, остальные монстры постоянно поглядывали на него. Так смотрят подчиненные на командира, в ожидании приказа. И приказ поступил. Змей что-то шикнул и огромные хвосты начали двигаться по поляне.
Аякс
Шай смотрел на самку и как будто кожей ощущал не только ее чувства, но и мысли. Он знал, что стоя на подстилке из веток, самка принимает решение, как действовать дальше. Опыта в общении с самками у шая было хоть отбавляй. Поэтому первым делом он отдал приказ ни в коем случае не нападать на женщину, даже если та на кого-нибудь бросится. Но женщина продолжала стоять на месте и закрывать собой ребенка.
Впрочем, с последним у самки были проблемы. Любопытная мордашка девочки высунулась из-за бедра матери, и шай вдруг понял, что ребенок ему улыбается. Сначала наг хотел улыбнуться девочке в ответ, но побоялся, что испугает и малышку, и ее мать. И только после этого Аякс понял, что его кевали прожила всю жизнь на закрытой планете, где змеи в большинстве культур считались как минимум опасными, поэтому отдал приказ солдатам убрать хвосты. Наги дружно зашевелились, расчищая пространство поляны. А сам Аякс перекинулся в гуманоидную форму. Стоять на двух ногах шаю было непривычно, но, чтобы успокоить кевали, наг был готов потерпеть неудобства. Кевали, кажется, почувствовала себя чуть свободнее. А девочка вообще высунулась на пол-корпуса, и воскликнула непонятное «Вау!». Кевали тут же отреагировала и схватила ребенка на руки. Но тут подвели ветки под ногами девушки. Она поскользнулась и полетела вниз. Аякс среагировал моментально. Змей снова выпустил хвост и перехватил женщину с ребенком в нескольких сантиметрах от земли. Они не пострадали, но испугались. Шай хвостом почувствовал, как быстро бьется ее сердце. Наг напрягся, он не понимал, нормально это для землянки или нет. Сразу вспомнились морские ритии, у которых биение сердца ускорялось во время испуга, и потом эти прекрасные существа погибали от перегрузки нервной системы.
Чтобы не рисковать, наг быстро поставил женщину с ребенком на траву и вернулся в двуногую форму.
Василиса
Ляля крепко держала меня за шею, когда огромный змеиный хвост заскользил по моей талии и ногам ребенка. Это было страшно, но не мерзко. Теплый змеиный хвост поставил нас на траву и исчез.
- Он страшный, но милый. — Сообщила свое мнение Ляля. — Теперь ты веришь, что мы не на Земле?
- Верю.
Собственный голос будто охрип. Все происходящее казалось сном. Очень реальным сном. Вот только проснуться все никак не получалось. Тем временем существо в зеленой куртке уже стояло на ногах. На двух обычных ногах. Почти обычных. Кое где на коже виднелись клочки змеиной кожи, а на пальцах вместо ногтей красовались небольшие когти. Но в целом, это выглядело лучше, чем змеиный хвост.
Змей сделал осторожный шаг назад и жестом показал на место возле костра. Только сейчас я заметила, что огонь разгорелся сильнее, как будто в него подбросили веток. А еще существо что-то прошипело. Но что, я так и не поняла. Зато поняли остальные. Один из змеев протянул командиру что-то похожее на плед. Тот взял его в руки и постелил на землю.
- Я же говорю, милый. — Снова ожила Ляля. — А вот у того блондинчика погремушка на хвосте! Я такие только по телевизору видела. Можно, я ее потрогаю?!
Василиса
Непосредственность Ляли стала для меня своеобразным якорем. Именно благодаря девочке я убеждала себя в том, что все не так уж и плохо. Мы, как минимум, нашли жизнь на этой планете. Правда, как с этой жизнью контактировать и что вообще от нее ждать, я даже приблизительного представления не имела.
С тем, что жители этой планеты были змеевидные мутанты, я смирилась. Не бросаются, и ладно. Правда, длинные языки, которые они периодически выпускали наружу, нервировали. Но это мелочи в сравнении с тем, что я не могла объяснить незнакомцам, что нам нужна помощь. А теперь, когда стало понятно, что мы каким-то чудом действительно оказались то ли в чужом мире, то ли на чужой планете, эта помощь была необходима как воздух. Но я была немой. По крайней мере шипение этих существ мне ни о чем не говорило.
С ребенком на руках я села рядом с мужчиной в зеленой куртке. Через секунду он достал второй плед и накрыл нас с девочкой. А вот «блондинчик» свою погремушку на всякий случай спрятал. Лялю этот факт немного расстроил, но капризничать малышка не стала. Уткнулась мне в плечо и через несколько минут, кажется, задремала. Ну, или нашла другую жертву для своих исследований, пока я не видела.
Так сидели мы до самого рассвета. Змеи о чем-то перешептывались, а иногда и перешикивались. Но яснее ситуация от этого не становилась. Оставалось только вздыхать и додумывать обстоятельства. В какой-то момент змей в зеленой куртке протянул мне какой-то брусок. Я сначала не поняла, что это такое. Видимо, поняв мое смятение, он откусил от этого бруска кусочек и всем своим змеиным лицом попытался показать, что это вкусно. Ляля тут же ожила и переключила свое внимание на кривляющегося змея.
После этой своеобразной пантомимы змей снова протянул мне уже надкусанный брусок. Желудок жалобно сжался, рот наполнился слюной, а живот Ляли громогласно сообщил о том, что ребенок голоден, и я осторожно взяла брусок. Тут же в руках змея появился второй, такой же «брусок». Его змей протянул Ляле.
Девочка осторожно взяла подарок, и совершенно очаровательно засмущалась.
- Спасибо. — Поблагодарила я мужчину, даже не надеясь, что он поймет меня.
Но он, кажется, понял. Змей в ответ кивнул и улыбнулся. Брусок оказался чем-то вроде псевдошоколада из кэрроба. Не могу сказать, что я хоть когда-нибудь была фанатом подобных продуктов, но сегодня эта сладость даже показалась вкусной. А Ляля так вообще была в полном восторге.
Остальные змеи внимательно наблюдали за нами. Видимо, мы с Лялей были для них такими же диковинками, как и они для нас.
Аякс
Шай с удовольствием наблюдал за тем, как самка и ее ребенок ели. Пока это было единственное, чем наг мог помочь своей кевали. По крайней мере так он думал. Приступать к каким-то более решительным ухаживаниям, или надевать на женщину браслет Аякс пока не спешил. Боялся, что она не поймет его и испугается. Точнее, он знал, что она не поймет его и испугается. Поэтому змей поправил покрывало и всмотрелся в небо.
Шай ждал рассвета и сигнала с шаттлов о том, что они прибыли на место эвакуации. Ну и одним глазом наблюдал за кевали и ребенком. Если самка была напряжена и старалась следить за всеми, кто присутствовал на поляне, то девочка что-то рассказывала и иногда тыкала пальцем в кого-нибудь из его солдат. Кевали при этом бледнела. Как и его подчиненные. Наги, конечно, не понимали, о чем говорит ребенок, но по лихорадочному блеску в невинных глазах понимали, что добра от этих разговоров ждать не стоит.
- Ливиан и Бадарак на месте. — Наконец-то сообщил старший офицер.
Шай не без облегчения дал команду собираться. А потом посмотрел на растерянную кевали. Женщина продолжала сидеть, держа на руках девочку. Аякс подумал несколько минут, как объясниться с землянкой, а потом жестом попросил ее подняться.
Женщина кивнула и встала. Ребенка она так и не отпустила с рук. Видимо, очень боялась, что с малышкой что-то случится. Сердце змея сжалось от собственной беспомощности. От того, что он просто не мог поговорить с собственной кевали, сказать ей, что все хорошо. Что она в безопасности.
Кто-то из нагов тут же подобрал плед с земли и убрал его в сумку. Кевали, видимо, подумала, что они уходят, оставляя ее одну. И тогда наг поспешил объясниться. Как мог. Он сначала показал пальцем на кевали с ребенком, а потом изобразил ладонью змейку. Так в детстве они с друзьями показывали друг другу, в каком направлении нужно ползти. Кевали этого жеста не поняла. Аякс посмотрел на ее ноги и только потом понял, что она человек. А люди не ползают. И тогда он снова показал на женщину, потом изобразил двумя пальцами шаги и показал на себя.
Все члены спасательной команды с интересом наблюдали за брачными играми шая. А некоторые даже искренне жалели своего патрона. Потому что не было ничего хуже для нага, чем быть отвергнутым кевали. А в том, что женщина с закрытой планеты с легкостью отвергнет пару, были уверены многие.
Шай о такой мелочи, как остаться отвергнутым, совсем не думал. Он напряженно следил за реакцией своей кевали и ждал ее ответа. Чисто технически, он мог действовать согласно протоколу: усыпить самку и доставить ее к медикам уже без сознания. Но Аякс знал, что такой выходки кевали ему может не простить.
Василиса
Змей предложил идти с ним. Вообще тут даже думать не стоило, нужно было соглашаться на помощь, пока она была. Я посмотрела на спокойное, даже местами красивое лицо своего спасителя и кивнул. Тот, кажется, даже улыбнулся. Ляля сильнее схватила меня за шею, а змеи тут же начали шевелиться. Кто-то собирал вещи, кто-то тушил костер, еще несколько персонажей настраивали на запястьях какие-то приборы. Через три минуты вперед выдвинулась первая тройка змеев. Потом вторая. И только после этого пошли мы с Лялей, мужчина в зеленом и еще два солдата.
Идти пришлось не долго. По моим ощущениям около часа. А может, чуть-чуть
меньше. Возможно, без нас змеи до места добрались бы быстрее. Но к счастью,
нас с Лялей никто не подгонял и даже не шипел в нашу сторону.
Последнее, что меня поразило и заставило поверить во все происходящее —
два огромных космических корабля. Они висели в воздухе неподалеку от полосы деревьев и будто ждали нашего появления. Как только мы вышли из тени деревьев, один из кораблей лениво качнулся и полетел в нашу сторону. Раньше мне казалось, что такая огромная машина должна была передвигаться по небу с оглушительным гулом. Но ничего подобного не происходило. Космический монстр передвигался абсолютно бесшумно. Добравшись до точки, внутри корабля открылся люк и вниз опустился трап. Правда, опустился он не до самого песка, а в паре метров над землей.
Наги, которые были с нами, с легкостью поднимались на хвостах и прятались в недрах неизвестного корабля. А мы с Лялей внимательно наблюдали за этим зрелищем. Ляля откровенно восхищалась монстрами. Мои мысли метались от «сначала нужно подсадить девочку, а потом запрыгнуть самой», до «насколько вообще безопасно лезть в этот корабль?». Фактически, я вручала свою жизнь и жизнь ребенка в руки существ, о существовании которых узнала только несколько часов назад. Сердце испуганно колотилось. Пришлось напомнить себе, что находиться на незнакомой планете в лесу вместе с ребенком - тоже не самый безопасный вариант. Поэтому будем считать, что змеи – это наше меньшее из зол.
Когда подошла наша очередь подниматься на борт, я подошла ближе, но ничего сделать не успела. Огромный тяжелый хвост обвил меня вокруг талии и поднял нас Лялей наверх. Это был все тот же змей в зеленой куртке. Я растерянно посмотрела на него сверху вниз, а когда хвост исчез, отошла в сторону, чтобы дать спасителю возможность тоже подняться на борт. И тут что-то невероятное произошло в моей голове. Страх перед змеем исчез. Испарился. Как будто его никогда и не было. Зато появилось восхищение. Я не знаю, откуда это чувство взялось, но тот момент, когда мужчина медленно и величественно поднялся на хвосте вверх, мой мозг прокручивал будто в замедленной съемке. Кажется, за эти несколько секунд я смогла рассмотреть его от кончика хвоста до макушки, и понять, что ничего более прекрасного в жизни не видела.
- Это стресс. — Сказала сама себе, чтобы объяснить происходящее.
Змей, кажется, понял, что я его с восхищением рассматриваю, и был доволен произведенным эффектом. Я попробовала взять себя в руки. Напомнила сама себе, что у меня на сегодняшний день есть чем забить себе голову.
Василиса
Змей, поднявшись на платформу, осторожно подтолкнул меня вперед. Ляля испугано зажмурилась и уткнулась носом в мою шею. Детское сердечко колотилось в груди. Кажется, теперь она по-настоящему испугалась. Чтобы успокоить малышку, я прижала ее сильнее к себе и поцеловала в висок.
- Все хорошо. — Шепнула девочке на ухо.
Ляля кивнула, но слезать с рук отказалась. Мы пошли вперед по темному коридору. Шли быстро. Сзади шумел поднимающийся трап. Ветер еще успел занести в помещение мелкие песчинки, прежде чем трап поднялся, и гулко заработали двигатели.
Тут же открылась металлическая дверь. В глаза ударил яркий свет, на плечо легла тяжелая змеиная рука. Существо в зеленой куртке по-прежнему стояло рядом. Но теперь змей меня не пугал, в отличие от остальных. В его присутствии я чувствовала себя если не в безопасности, то вполне спокойно.
- Шшшасак. — Прошипел он и показал жестом, что нужно пройти вперед.
И тут я как будто оказалась в совершенно другом мире. Это было огромное круглое помещение. По периметру стен расположились семь змеев. Они не обращали на нас никакого внимания. Все были заняты виртуальными экранами, висящими прямо в воздухе. Я догадывалась, что именно с помощью этих экранов инопланетяне и собираются управлять кораблем, но не нашла на них ни одного знакомого символа. Что, впрочем, было неудивительно.
- Сссшимр. — Снова прошипел змей.
Я снова его не поняла. Но он осторожно показал на два кресла, которых еще минуту назад, я готова поклясться, там не было.
Аякс
Кевали хоть и не понимала нага, но на его команды реагировала быстро. Аякса такая реакция и четкость движений если не удивляла, то восхищала. Он внимательно наблюдал, как женщина осторожно усадила ребенка‚ и только после того, как он проверил фиксаторы, села в соседнее кресло и взяла девочку за руку.
Когда Василиса села в кресло, наг быстро активировал ремни безопасности. Он старался работать руками быстро и не касаться женщины, чтобы лишний раз не напугать. Вот только пальцы от волнения не слушались. Сердце шая оглушительно билось в висках, дыхание сбивалось, а сам он не знал, как успокоить себя и зверя, который обрел свою кевали. Змей в груди задыхался от восторга. Уже сейчас, забыв про глупые правила приличия и безопасность экипажа, он был готов взять верх над разумом и заключить женщину в свои объятия. К счастью команды, Аякс хорошо контролировал свои инстинкты. Но огромный хвост все же обозначил границы вокруг кевали, которые никому нельзя было пересекать.
Еще одним поводом для радости нага стало то, что женщина его не боялась. Она терпеливо ждала, когда он закончит возиться с ремнями, и даже не пыталась его отогнать или отстраниться. Наоборот, она с интересом рассматривала его лицо, а потом и руки. Еще никогда Аякс так не радовался чужому вниманию.
Убедившись, что женщина в безопасности, Аякс картинно расправил плечи и поднялся на капитанский мостик в центре зала. Обычно его присутствия у пульта управления не требовалось. Это был обычный шаттл, с которым команда справлялась без лишних указаний. Но сегодня шай делал исключение из правил. Потому что это была удобная возможность покрасоваться перед собственной кевали.
Василиса
Змей в зеленой куртке прополз в центр зала. А дальше началась какая-то магия. Свет потух. Вдоль стен то ли появились окна, то ли загорелись экраны. Только через несколько минут, когда корабль поднялся достаточно высоко над поверхностью, я поняла, что это все-таки экраны, которые транслируют все, что происходит снаружи. Еще через минуту я смогла рассмотреть точно такой же корабль, как и наш. Он летел справа, по тому же маршруту. Только теперь до меня дошло, что здесь находятся не все змеи, которые были на поляне. Видимо, они и летели на втором корабле.
Но настоящее волшебство творилось не снаружи, а внутри корабля. Капитан судна был словно дирижер, управляющий оркестром. Длинные, музыкальные пальцы, словно бабочки, порхали по прозрачным панелям, завораживая неискушенного зрителя. И корабль, словно оркестр, подчинялся каждому жесту дирижера. Магия длилась до того момента, пока корабль не набрал высоту и не пробил атмосферу. А дальше я увидела самое страшное и одновременно самое красивое зрелище в своей жизни. Это был космос. Мир бесконечной темной материи, о которой люди почти ничего не знают.
Вокруг корабля не было ничего: ни звезд, ни астероидов. Только одинокая планета где-то позади. Я всматривалась в эту пугающую черноту и только сейчас начала осознавать, что чуть больше суток назад моя жизнь разделилась на «до» и «после». И это по-настоящему пугало.
Сердце начало биться быстрее, дыхание участилось, к горлу подобралась паника. Я старалась хотя бы ради Ляли взять себя в руки. У ребенка должна быть опора в виде спокойного и адекватного взрослого. Но ничего не получалось. С каждой секундой мне становилось только хуже. И как только я почувствовала, что истерика неизбежна, ноги сжал теплый змеиный хвост, возле уха раздалось тихое, успокаивающее «Тшшшшш». Кресло начало плавно покачиваться из стороны в сторону, а нос уткнулся в мягкую ткань зеленой куртки. Чужой запах успокаивал. Я хотела сначала отстраниться от змея. Но сил на это не нашлось. Тело словно провалилось в тихое, успокаивающее шипение.
Планета Питир. Особняк лорда Йята
Молодая питира, заложив руки за спину, стояла на коленях в кабинете тестя и прислушивалась к происходящему в комнате. Старый лорд сидел за игральным столом с внуком и обучал его основам игры в ламсу, аналог земных шахмат. Разница была лишь в том, что фигур в этой игре было вдвое больше, и ходили они по двум разным доскам.
- Ты делаешь успехи. — Проскрипел лорд Аякс.
Внук надменно улыбнулся. Из всех потомков Раса Йята молодой Валид был больше всех похож на деда, за что и пользовался неограниченной любовью старика. Йята надеялся, что Валид, в отличие от его сыновей, станет не только достойным наследником имени, но и даст хорошее потомство.
- Самка для меня уже готова? — Вместо ответа на похвалу деда спросил Валид.
- Прибудет к празднику. — Пообещал Йята, умиляясь любимому внуку.
- Жду не дождусь, когда мы сможем с ней уединиться! — С детским восторгом хлопнул в ладони Валид.
Эти слова сына заставили сердце стоящей на коленях питиры похолодеть от ужаса. Она хорошо знала, что сделает с ребенком ее сын и корила себя за то, что не смогла в нем воспитать хотя бы капельку доброты и сострадания. Чем старше становился Валид, тем больше черт, взятых у отца и деда, видела в сыне мать. Тем страшнее ей становилось от того, что ждет ее и остальных обитательниц дома Йята в будущем.
Вся вселенная верила в то, что питиры берегли своих самок. В каком-то смысле так оно и было. Они ценили их жизнь и здоровье. Никогда не подсаживали в них первое семя, и не убивали. Но на этом забота заканчивалась. Во всех остальных вопросах питиры жили свои жизни на правах рабынь, или домашних животных. Беспрекословно подчинялись мужьям, братьям, отцам. Не имели права голоса и втайне мечтали навсегда покинуть родную планету.
К счастью, продолжиться этому диалогу не дал поверенный тестя, Марит. Он вошел в кабинет без стука, держа в руках черную папку. Питира давно жила в доме лорда, чтобы понять, новости были для Йята плохими. К счастью, в этот раз она находилась в кабинете тестя с сыном. И ей не придется испытывать гнев лорда на собственной шкуре.
Йята стукнул костяшками пальцев по столу. Питира оторвала взгляд от пола и посмотрела на обтянутый красной кожей череп тестя. Тот посмотрел на внука, давая мысленный приказ обоим удалиться. Питира с трудом сдержала выдох облегчения.
Василиса
Если еще два часа назад я считала корабль, на котором мы летели, огромным, то сейчас была готова забрать свои слова. Потому что наш корабль оказался песчинкой в сравнении с той громадиной, к которой мы пристыковались.
Я не знала, как он называется, какие функции выполняет и что нас с Лялей ждет дальше. Но бояться перестала. По крайней мере в те моменты, когда рядом с нами был змей. А он, к счастью, ни на шаг от нас с Лялей не отползал. Я хотела сказать ему спасибо и извиниться за свою слабость, но как это сделать не знала. Поэтому молча вела девочку за руку и старалась запомнить дорогу.
Первое помещение, куда мы попали, было маленьким и выполняло роль своеобразной дезинфицирующей камеры. Туда заходили по три змея, и их облучало ярким светом. Мы зашли вместе с командиром. Лялю я взяла на руки и попросила закрыть глаза. Сделать этого она не успела. Потому что глаза нам широкой ладонью закрыл сопровождающий. И только после того, как зажегся свет, я поняла, что эта предосторожность была не лишней. Вспышка была такой яркой, что запросто могла бы повредить глаза и через закрытые веки.
- У них совсем другие технологии! — Восхищенно прошептала Ляля. — Надеюсь, это не радиация.
Девочка скрестила руки на груди и нахмурила лоб.
- Думаю, это обычная дезинфекция. — Успокоила ребенка. — Вирусы, бактерии, паразиты. Мы же не знаем, какая зараза на той планете водится. Может вши.
- Думаешь, змеи боятся вшей? Никогда об этом не слышала.
- Они же инопланетяне. У них все не как у людей.
- Это верно. — Вздохнула Ляля и обняла меня за шею. — Надеюсь, нас не разлучат.
- Не разлучат. — Пообещала девочке и с надеждой посмотрела на змея.
Почему-то в этот момент я видела в нем единственную опору в этой для себя реальности. Змей как будто понял мои мысли и кивнул. Двери отсека открылись, и мы попали в следующее помещение. И тут я совсем растерялась. В небольшом коридоре собралась толпа. И это были не только змеи, но и существа разных видов, расцветок, конфигураций. Первым в глаза бросился темно-коричневый змей с раздутым капюшоном. К горлу подступил ком первобытного страха. К счастью, выглядела эта тварь мирно. Даже дружелюбно. И лицо у него было вполне себе человеческое, если не считать островков чешуи на щеках.
Рядом с ним стояли существа с двумя парами рук, несколько гуманоидов с синей кожей, смесь мужчины и паука. Тоже как кентавр, только паук. И женщина с кошачьими ушами и хвостом. Она особенно привлекала мое внимание, потому что по взгляду было ясно, что ни я, ни Ляля этой кисе не нравимся.
Что говорили эти существа, я не понимала. Но то, что обсуждали они нас, было понятно без знания языка по взглядам и жестам. Чем дольше они разговаривали, тем неуютней мне становилось. Фантазия рисовала разные сюжеты. От положительных, когда нас спасли и помогли вернуться домой. До самых неприятных, когда нас с Лялей пустили на космические эксперименты. К счастью, все закончилось так же быстро, как и началось. Присутствующие расступались. Коричневая змеюка поползла вперед, а мой змей осторожно подтолкнул меня, намекая, что нам нужно идти за его сородичем.
- Надеюсь, я не ошиблась, согласившись идти с ними. — Посмотрела на девочку.
- Змейки мне нравятся. — Глубокомысленно произнесла девочка. — А вот киса странная.
Я повернула голову, в ту же сторону, куда смотрела Ляля. Женщины-кошки там уже не было. Только кончик пятнистого хвоста мелькнул за поворотом.
Аякс
Чем ближе шаттл Аякса приближался к кораблю Хана, тем больше наг нервничал. Асшарих приказал доставить выживших на корабль и потом отправить на Валейду. Небольшую планету — курорт, принадлежащую Вешненату. Там медики должны были оценить состояние самок и решить, смогут ли они вернуть пострадавших на Землю или придется начать программу адаптации землянок. И шай, когда стыковался к кораблю Хана, был намерен исполнить приказ принца. До встречи с кевали Аякс искренне полагал, что похищенным самкам нечего делать в космосе. Сейчас все изменилось.
Первое, что сделал Аякс, оказавшись на палубе корабля, нарисовал хвостом круг вокруг кевали. Обозначил невидимую границу, которую никто не имел права пересечь. И заодно прошипел пару десятков угроз. Не кому-то конкретному, а всем сразу. Чем больше существ находилось рядом с кевали, тем тревожней становился змей. Шай, конечно, понимал, что этот эффект был сродни временному помутнению. Инстинкты обострялись рядом с самкой. Но сдерживать себя все равно было сложно.
Женщина этого жеста и шипения нага не заметила. А если бы и заметила, то не поняла бы, что это значит. Аякс еще не понимал, как будет выстраивать отношения с землянкой, но уже точно решил, что на Землю она не вернется. И ни на какую Валейду он ее не отпустит.
- Шшшай! — Раздраженно зашипел Хан, когда увидел хвост Аякса.
Такой подставы, как очередная парность землянки и нага, Ханторас не ожидал. Не могло это повториться второй раз, со змеем, у которого до сих пор не было пары. Но никак по-другому агрессивного поведения Аякса Хан объяснить не мог.
- Сссунешься к ней, Хан, я твой труп лично в Вешненат отправлю экспрессс-доссставкой. — Пригрозил шай и тут же увеличился в размерах.
Все присутствующие офицеры с пониманием переглянулись. А один из вессарийцев даже подумал, что собирая ставки на бой между командором и шаем можно было бы поднять свой годовой оклад.
- Ты ссс ума ссошел, шай?! — Хан раздул капюшон. — Их нужно отвесссти в ласзарет!
Команда старательно пыталась отводить взгляд от спасенных самок, чтобы не спровоцировать Аякса. Делать это было очень сложно. Многие из присутствующих офицеров еще ни разу не вдели живых землянок. Только слышали рассказы о их красоте, хрупкости и удивительном геноме. А вот маленькой Ляле было интересно абсолютно все. Девочка не стесняясь рассматривала интересных существ вокруг себя, иногда им улыбалась или корчила рожи, пока Василиса не видела. Некоторые офицеры терялись от такого внимания. Другие откровенно пугались. Особенно некомфортно себя чувствовал офицер зариец. Почему-то ему показалось, что при первой удобной возможности этот милый ребенок с удовольствием пересчитает ему бронированные перья в крыльях.
Хан тоже старался смотреть прямо в глаза шаю. Он помнил, как бесился Асшарих до полного воссоединения с кевали, и не хотел рисковать командой. Змей в боевой форме ему на корабле был точно ни к чему.
- Ссамок осмотрят медики. — Хан старался говорить как можно спокойней. — В твоем присутствии.
Только после этих слов Аякс уменьшился до нормальных размеров и разрешил провести спасенных в медицинский отсек. Шли долго. От площадки, к которой присоединился шаттл нага, до нужного отсека вели три пути. Хан выбрал самый длинный. Хотел, чтобы шай успокоился до встречи с медиками. Еще одним плюсом этого маршрута было полное отсутствие посторонних. По техническим коридорам в это время ходили только технические роботы.
Хан, чтобы землянка чувствовала себя чуть-чуть комфортнее, перешел в двуногую форму. Шай был нагу за это благодарен. Но сам с хвоста на ноги переходить не спешил. На всякий случай.
Василиса
Наконец-то мы зашли в помещение, похожее то ли на лабораторию, то ли на больничную палату. Впрочем, больницу здесь напоминали только светлые комбинезоны на синих существах. Змеи, сопровождавшие нас, отползли в сторону. Только после этого синяя женщина улыбнулась и протянула мне черную бусину.
- Она хочет, чтобы ты ее взяла. — Догадалась Ляля.
Я молча взяла предмет. Женщина широко улыбнулась, взяла похожую бусину и приложила к мочке уха. Я повторила за ней, надеясь, что для нас с ребенком эти технологии были безопасны. Бусина, как только соприкоснулась с кожей уха, размякла, а потом и вовсе растворилась.
- Ты меня понимаешь? — Тут же раздался мелодичный и вполне понятный голос инопланетянки.
- Что это?
- Симбиот — переводчик. Моя новая разработка.
- Но... Я же... Вы...
- Я собирала все языки с закрытых планет. Он может не совсем корректно работать в первые три часа.
- Закрытые планеты?
- Да. Ты жила на закрытой планете. — Женщина улыбнулась и помахала рукой девочке. — Ты разрешишь ей установить симбиота потом?
- Да. — Кивнула. — Если он для нее не опасен.
- Нет. Что ты. Они нейтральны и работают только как переводчики. Мне нужно обследовать вас. Проверить на наличие повреждений.
- Я поняла.
- Планета, на которой вас нашли, отличается повышенным уровнем звездного излучения. Это может приводить к ожогам, повреждению глаз и слизистых. И мы не знаем, как вы перенесли транспортировку. Некоторые органы могут быть повреждены.
- Звучит плохо.
- Нет. Что ты! Это все легко восстанавливается. У нас на корабле новейшее оборудование. Правда командор?
Она обратилась к коричневому змею.
- Да. Лучшее. Последние разработки Вешнената.
- Что такое Вешненат?
- Столица нашей сиссстемы. — Голос змея в зеленой куртке раздался с другой стороны.
Я резко повернулась и столкнулась с ним взглядом. Сердце забилось быстрее,
желудок сжался от волнения.
- Вы меня тоже понимаете?
- Да. Теперь вас все понимают. И вы всех. Ваша дочка тоже будет всех понимать. После проверки.
- Спасибо вам. Если бы не вы... - Голос дрогнул, и я запуталась в собственных словах, вспомнив ласковые объятия змея.
- Я всегда буду с вами.
Кажется, он улыбнулся. Тут же оживилась Ляля.
- Теперь ты их понимаешь?
- Да.
- Я тоже хочу эту штуку в ухо! — Девочка требовательно посмотрела на доктора.
- Почему она на меня так смотрит? — Удивилась врач.
- Хочет симбиота.
- Оооо! Она его получит, как только я проверю ее здоровье. Разрешишь?
Врач протянула руки к девочке. Та вопросительно посмотрела на меня.
- Наше здоровье должны проверить. Потом тебе дадут переводчик.
- Это логично. А почему она синяя?
- Не знаю. Когда получишь симбиота, спросишь.
После этих слов девочка протянула руки к инопланетянке. Та взяла ее на руки и понесла в другую комнату. Я хотела пойти следом, но тяжелая рука нага остановила.
- Не бойся. Ее поставят в кольцо сканера. Тебе туда нельзя. Только одна особь.
- Это для нее не опасно?
- Если бы это было опассно, я бы вассс ссюда не пустил. — Без тени улыбки сказал змей. — Мое имя Аякс. Шай Аякс.
- Меня Вася зовут. Василиса.
К счастью, и со мной, и с Лялей все было в порядке. Прибор, напоминающий сканер, никаких патологий кроме сильного стресса не обнаружил. Правда, если моя нервная система приближалась к критическим показаниям, то состояние девочки оценивалось как «легкое перевозбуждение» и «небольшая усталость». Предполагаю, что устала малышка не столько от космических приключений, сколько от количества вопросов, вылетающих из ребенка за единицу времени. Стоило только прикрепить к ребенку симбиота, как она тут же принялась познавать окружающий мир. Больше всех досталось коричневому змею по имени Ханторас.
- А почему у вас нет трещалки на хвосте? У других есть. Я видела. В лесу.
- Потому что они из другой ветви. — Терпеливо отвечал змей.
- Что значит «из другой ветви»? — Не унималась Ляля.
- Другого вида.
- Другой породы? Как собаки?
Сравнения с собаками змей не ожидал. Даже вертикальные зрачки инопланетянина расширились от этой детской непосредственности. Ляля чужого негодования не замечала и продолжала атаковать вопросами:
- А это что за штука у вас на голове?
- Капюш-ш-шон.
- Как интересно! А разве с таким длинным языком удобно разговаривать?! Он даже длиннее, чем у жабы квакши! А у нее, знаете, самый длинный язык из всех жаб на земле!!! А вы победили, мне кажется. По длине языка я имею в виду.
Польщенный своей победой над земными жабами змей поспешил удалиться по делам. Правда, напоследок он что-то проворчал про наказание, посланное ему звездами. Медики в помещении бесшумно давились от смеха. Змей по имени Аякс, точнее наг, снисходительно улыбался, глядя на ребенка.
- Вам нужно отдохнуть. — Сказал Аякс, когда его сородич сбежал.
- Хорошо.
Ляля, услышав мое «хорошо» замолчала и послушно взяла меня за руку. Аякс посмотрел на девочку, улыбнулся и пополз вперед. А мы пошли за ним. Дорогу я как не пыталась, запомнить не смогла. Одинаковых коридоров без явных отличий было слишком много. В какой-то момент я даже повороты перестала запоминать, просто шла за змеем. Наконец-то он остановился напротив серой
двери.
- Пока комната маленькая. Это военный корабль. Подходящих для самок апартаментов на нем нет. — Зачем-то сообщил наг — Это ненадолго. Мы поселим пока вассс вдвоем. Медики считают, это будет лучше для ссстабилизации нервной системы. Нельзя разлучать мать и ее детеныша.
Я хотела сказать, что мы с Лялей не родственники. Но девочка опередила меня и одновременно ошарашила.
- Да, нельзя. — Она сильнее сжала мою руку. — Я не могу спать без мамы!
Я ничего не ответила. Наг кивнул и открыл дверь. Комната оказалась не такой уж и маленькой, как утверждал змей. Там нашлись две приличные кровати, стол, шкаф, душ. В общем все, что нужно для комфортного проживания в космосе.
- Одежда в шкафу. Пока такая. Другой, к сссожалению, здесь нет. Но скоро вам доставят гардероб с ближайшей планеты.
- Аякс, - прервала нервную речь змея, - спасибо. Того, что вы сделали уже достаточно.
Наг как-то застенчиво отвел глаза в сторону.
- Расскажете, что с нами произошло?
- Да. Расскажу. Позже. Когда вы отдохнете. Я вернусь через один земной час.
Честно говоря, я бы с радостью поговорила сейчас. Но настаивать на общении не стала, чтобы не злоупотреблять гостеприимством.
- Хорошо. Мы будем вас ждать.
- Я тоже буду вас ждать. Вы мне нравитесь больше, чем ваш друг без погремушки. — Ляля обезоруживающе улыбнулась и змей снова засмущался. Даже не сразу попал в дверной проем. Стукнулся головой о дверь и тоже что-то проворчал про наказание.
Аякс
Шаю не хотелось оставлять Василису с ребенком в этой убогой солдатской каюте. Ему почти на физическом уровне было больно думать о том, как кевали будет ютиться в этой коморке, без нормальной кровати, одежды, украшений и всего того, чему так искренне радуются самочки.
Он полз в сторону кабинета Хана и корил себя за недальновидность. Знал же, что после расслоения браслета кевали может появиться в любой момент, при любых обстоятельствах, а он к этому оказался совершенно не готов.
Наг хотел сначала отправить отдельный шаттл на какую-нибудь торговую планету соседней системы, чтобы закупить все необходимое для семьи. Но потом одумался и понял, что корабль до этой планеты доберется быстрее чем шаттл. И он совсем не знает, что нужно купить. Доверять такой важный шоппинг даже самым доверенным нагам, даже Ливиане, шай не хотел.
Еще одной задачей нага было забрать Василису и ребенка к себе на корабль. Там он мог поселить женщину в собственные апартаменты. Но сделать этого без разрешения медиков тоже не мог. Не потому, что кто-то мог ему запретить это сделать, а потому что боялся навредить кевали и девочке.
Так, перебирая в голове разные варианты действий и игнорируя пробегающих мимо солдат, шай добрался до кабинета командора, где его ждал большой сюрприз.
Ханторас сидел в своем кресле, раздув капюшон и нервно выпускал длинную ленту языка наружу. А в кресле напротив Хана, закинув ногу на ногу, пил паучий самогон графитовый арахнид. Сначала Аякс присмотрелся к гостю Хана. Его длинное острое лицо и манерные руки показались змею смутно знакомыми. И только когда взгляд змея упал на рукоять меча, инкрустированную зимними алмазами, шай понял, кто перед ним.
- Что этот здесь делает? — Спросил Аякс, давя внутри себя желание броситься на арахнида.
- Работает. — Раздраженно произнес командор. — Приссаживайтесь, шай. У нассс плохие новосссти.
Зверь в груди нага затих и прислушался к происходящему. Тон Хантораса ничего хорошего не предвещал. Наг сел в предложенное ему кресло. Арахнид все это время молча наблюдал за нагами. Борьба хвостатых за доминирование на корабле паука мало интересовала. Все, что хотел получить графитовый арахнид, сводилось к сообщению о пополнении своего банковского счета за работу.
- Говори. — Коротко приказал шай командору.
- Питир приказал найти детеныша твоей кевали.
- Откуда информация?
- От меня. — Лениво протянул арахнид и понял, что сегодня он сорвал Джек Пот.
За безопасность и спокойствие кевали наги были готовы отдать любые деньги. А у шая Аякса этих денег было даже больше, чем у всего графитового клана.
- От вассс?
Арахнид понял, что наг его присутствию был, мягко говоря, не рад. Но это его уже мало волновало. Слабость шая он уже знал.
- Мое имя Паррак. Восьмой сын...
- Я знаю, кто вы, сей.
Аякс сложил руки на животе и скрутил хвост кольцом, чтобы никому не мешать. И случайно не убить Графитового Охотника. Именно так звали этого персонажа в кругах воров, контрабандистов и наемных убийц.
- Паррак работает на принца. — Пояснил Ханторас.
Самому командору тоже не нравился арахнид. Эти две расы в принципе ненавидели друг друга. Но иногда цели оправдывали средства.
- Интересссно. Это вас питиры отправили за девочкой?
- О нет. — Арахнид допил самогон и поставил металлический фужер на стол. - Я об этом узнал случайно. От следопытов.
- От каких следопытов?
- Питиры знают, что два корабля разрушены и часть товара уничтожена. Насколько мы понимаем, у них был удаленный доступ к капсулам. Они знают, что ребенок жив и решили его найти.
- Сссзачем им ребенок? — Спросил Аякс.
- Первое семя. — Протянул арахнид. — У лорда Йята подрастает внук.
В кабинете повисла тишина. Аякс понял, что времени на принятия решений было совсем мало. Нужно было не допустить того, чтобы питиры добрались до ребенка.
- Ссссвязывайссся с Вешненатом.
Василиса
- Здесь неплохо! — Осмотрелась в комнате Ляля. — И мы тут будем только вдвоем? Без соседей?
- Наверно. Кровати же две.
- Кто знает этих инопланетян. Может, они на полу спят? Змеюка на такой кровати не поместится. Сильно длинный хвост.
- На корабле не только змеи.
- Тоже верно.
Ляля залезла на кровать, и посмотрела в окно. Маленькое круглое окошко, как в корабельных каютах на египетских лодках. Только за окном плескалось не море, а бесконечная космическая темнота.
Пока девочка наблюдала за лениво плывущими метеоритами, я пошла осваивать местные гаджеты. К счастью, симбиот переводил не только устную речь, но и надписи, и даже картинки. Без помощи этого существа у меня бы не получилось разобраться даже как руки помыть.
Привычного душа здесь не было. Впрочем‚ это и не удивительно с учетом того, сколько существ находилось на борту этой громадины, возить воду для душа было роскошью. Инопланетяне проблему гигиены решили с помощью специальной кабины. Если верить переводчику, она называлась ионным очистителем.
Я разделась, вошла в кабину, нажала на кнопку «бережной очистки» и пространство заполнилось теплым воздухом с серебристыми частичками. Я завороженно наблюдала, как эти частички опускаются на кожу, превращаются в капельки и испаряясь поднимаются вверх, в фильтр. На это можно было смотреть вечно. Тело постепенно расслаблялось, а голова обдумывала вопросы, которые я собиралась задать нагу. Как раз в тот момент, когда я планировала спросить о нашей с Лялей дальнейшей судьбе, из комнаты донесся громкий детский крик:
- ПАУЧОК!!!!
Глава 10.
Василиса
Не помня себя от страха, я выскочила из ванной комнаты и замерла от увиденного.
- ПАУЧОК!!!!! - Кричала Ляля, болтаясь в воздухе на хвосте у Аякса.
Змей перехватил девочку за пояс, и держал ее высоко над полом. Глаза ребенка горели самым страшным исследовательским азартом, который я только видела в своей жизни. Она с таким усердием болтала ногами и тянула вперед руки, что казалось, вопреки всем законам физики, хвост нага не выдержит и под напором ребенка начнет двигаться в нужную сторону. Туда, где в углу в ужасе забился крупный белый паук. Нет, вру. Не крупный. Огромный паук размером с собаку. Он с ужасом во всех шести глазках смотрел на ребенка и боялся выйти из своего угла.
- Отпусти меня змей! Отпусти! — Командовала Ляля. — Мне нужно его изучить!
Видимо, паук понял значение слова «изучить» и вжался в угол сильнее.
- Что здесь происходит?
Ляля тут же затихла. Перестала болтать ногами и сложила маленькие ручки, аки ангелок. В глазах несчастного паука появилась надежда на спасение.
- Паучок! — С нескрываемым восхищением сообщила мне девочка. — Смотри, какой он красивый! Я таких больших еще никогда не видела!
- Милая, ты же воспитанный ребенок. Нельзя так пугать. Он же разумный.
- Умный?
- Умный.
- И он меня понимает? — Девочка подозрительно посмотрела на насекомое.
Паук понял, что сейчас от его реакции зависит если не жизнь, то здоровье точно и начал барабанить лапками, подтверждая, что все понимает.
- И мы сможем с ним подружиться? — Голос девочки звучал как-то слишком подозрительно.
Паук с мольбой о пощаде смотрел на меня.
- Возможно позже. — Потенциальная жертва детского любопытства снова забарабанила лапками. — Давай его сейчас отпустим. Он же на работе.
- Он работает? Разве пауков можно заставить работать?
- Ну мы же не на Земле.
- Не думала об этом. — Нахмурила брови девочка. — Ладно. Иди, паучок. Работай. Мы с тобой потом поиграем!
Паук сорвался с места и буквально бегом выбежал из комнаты. Надо сказать, что несмотря на три пары огромных лап, скорость существо развивало феноменальную. Я даже засмотрелась на это творение природы.
- Эй! А ты чего на нее пялишься! Не стыдно? Она же голая!
И тут-то я поняла, что выбежала из душа в чем мать родила. И на меня все это время смотрел огромный змей. Я не была уверена, представляют ли голые женщины для этих созданий хоть какой-нибудь интерес, но уровень неловкости и смущения в этот момент максимальным.
Я посмотрела на нага. К этому времени он успел переодеться. Сменить зеленую куртку на черный китель с золотой вышивкой. По его лицу невозможно было понять ни одной мысли. Он просто смотрел на меня и изредка выпускал тонкую ленту языка.
- Я сейчас вернусь. — Только и смогла выдавить из себя.
Аякс сдержанно кивнул. Я спряталась в душе.
Аякс
Идя в комнату кевали, Аякс даже не предполагал, что его ждет первое испытание в статусе несвободного змея. Сначала фурор произвел снежный арахнид. Паук послушно толкал стенд с едой для землянок, когда девочка его увидела. Реакция ребенка на новое существо была молниеносной. От момента, когда Ляля увидела паука, до прыжка в сторону арахнида прошло меньше секунды. Аякс чудом, только благодаря змеиным рефлексам, сумел перехватить ребенка в полете и дать шанс белому арахниду спастись. Девочка орала «Паучок!» и требовала немедленно выдать ей жертву. Аякс, считавший, что земные женщины боятся пауков, не знал что предпринять в сложившейся ситуации. Не отдавать же полноценного члена экипажа ребенку. Хотя, если бы Василиса приказала, он бы и дюжину арахнидов отдал. Но Аякс не был уверен, что это хорошая идея. Он уже хотел попросить Лялю кричать тише, но тут на крик выбежала кевали, и шай потерял способность не только говорить, но и думать.
Ляля брыкалась в кольце его хвоста. Но он просто перестал ее замечать. Все внимание змея было сосредоточено на кевали. Ничего более прекрасного он в своей жизни еще не видел. Чистейшая кожа, идеальные изгибы сильного женского тела, плавные движения. Голос кевали музыкой лился по комнате, успокаивая змея. Зверь в груди Аякса был взволнован. И не только он.
Из транса шая вывел крик ребенка. Теперь он предназначался не арахниду, а змею.
- Бесстыжий! Бесстыжий змей! — Причитала девочка. — Даже глаза не закрыл. А я думала, вы наги воспитанные!
Кевали тем временем скрылась в санитарном отсеке, и к Аяксу вернулся дар речи.
- А я думал, дети не бывают такими громкими.
- Я не громкая. — Улыбнулась девочка. — Но что делать, если ты теряешь мозги, когда видишь маму.
Аякс не сразу понял, что она сказала. Он ведь не мог потерять мозги. Он же наг, а не какой-нибудь там вапий с планеты пятого мира.
- Я не теряю мозги.
- Можно подумать, я не вижу, как ты на нее смотришь.
- Так заметно?
- Если ты ее обидишь, я тебя найду и буду исследовать. Как лягушек.
Аякс не знал, как на Земле исследуют лягушек, но догадывался, что приятного в этом процессе не много.
- Я не буду ее обижать. — Пообещал змей.
- Обещаешь? — Свела брови девочка.
- Обещаю. — Прошипел наг.
- Тогда хорошо. — Кивнула Ляля. — Я замолвлю за тебя словечко. Но ничего не обещаю.
Девочка деловито подняла указательный палец вверх, наг засмеялся.
- Тебя мне послала богиня как наказание Звезд. — Сквозь смех прошипел Аякс.
- Не знаю о чем ты, но наказывать я умею. Отпустишь меня? А то я тяжелая. Ты наверно устал.
Шай еще больше расхохотался, но ребенка на землю поставил. Тут же появилась кевали.
- Веселитесь? — спросила девушка.
- Она пообещала меня наказать. - Еще раз хохотнул наг и снова залюбовался Василисой.
Даже в этом убогом синем комбинезоне она казалась ему самым прекрасным существом космоса.
- Надеюсь, до наказаний не дойдет. — Произнесла девушка, мило краснея.
Василиса
Начинать серьезный разговор со змеем в присутствии ребенка я не спешила. Ляля и так вела себя странно в сложившихся обстоятельствах. Она не плакала, не вспоминала родителей или дом, с легкостью называла меня мамой. Малышка вообще вела себя так, как будто была рада оказаться здесь.
Я боялась, что так у девочки сработала психологическая защита и боялась еще больше ее травмировать. Но тут помог Аякс.
- Ляля, - обратился к девочке змей, - мы с твоей мамой выйдем поговорить.
- Хорошо. — Улыбнулась девочка. — А что я буду здесь одна делать?
Наг не растерялся. Он нажал ладонью на панель над кроватью и в воздухе повис виртуальный экран. Ребенок восхищенно ахнул.
- Думаю, тебе будет интересно изучить расы и планеты.
Ляля только судорожно закивала, и мы со змеем смогли спокойно уйти из комнаты. В коридоре, у нашей двери, я с удивлением обнаружила двух крупных нагов.
- Охрана. — Пояснил Аякс. — На всякий случай. Они присмотрят за Лялей.
- Спасибо. — Только и смогла ответить, и пошла вслед за змеем.
Шли мы быстро. В коридорах, на удивление, было пусто. Ни одного инопланетянина, ни одного паука, ни одного робота.
- Не хочу, чтобы вы сразу встретились со всеми обитателями корабля. — Ответил на мои мысленные опасения змей. — Медики рекомендовали постепенную интеграцию. Чтобы избежать нервных потрясений.
- С учетом обстоятельств, эта забота может быть излишней. Как вы оказались на той планете?
- Мы искали вас.
Ответ меня поразил. Я молчала, пока мы не дошли до безликой двери. Она вела в комнату, оборудованную под кабинет. Честно говоря, я думала, что кабинету на космическом корабле положено было выглядеть скромнее. Эта же комната была настоящим произведением искусства. На стенах едва заметная синяя роспись. Как только зажегся верхний свет, орнамент стал чуть ярче и объемней. Из мебели здесь был длинный стол, два кресла и полки с предметами, о назначении которых мне оставалось догадываться.
- Садитесь, Вася. — Наг показал на одно из кресел.
Сам змей подошел к полке, нажал куда-то, и из черной ниши выехало два стеклянных стакана с янтарной жидкостью.
- Контрабанда с Земли. — Пояснил змей, протягивая мне один из бокалов. — Вы это называете «виски».
Не могу сказать, что алкоголь был тем, что мне сейчас нужно. Но отказываться не стала.
- Вы знали, что мы на той планете?
- Догадывались.
- Откуда?
- Несколько дней назад контрабандист Варадар похитил с планеты Земля сто самок. Если считать детеныша.
- Сто женщин? Зачем? Где они?
Цифра меня поразила. Я даже сразу не смогла осознать количества жертв этого космического преступления.
- Самки были похищены для продажи.
- Но кому? И зачем?
- Некоторые самки Земли обладают так называемым «пластичным геном». Процент таких людей крайне мал, но он существует. Этот ген позволяет землянкам не только приспособиться к жизни в космосе, но и давать потомство для представителей любой расы.
- Потомство?
- Да. — Кивнул змей. — Демографические трудности некоторых планет.
- Разве сто женщин смогут решить демографическую проблему даже одной планеты?
- Нет, конечно, не смогут. Они нужны были не для спасения планет. А для того, чтобы граждане с деньгами могли купить мать для своего потомства. Это сложная проблема.
- Почему не ЭКО? На Земле давно практикуют искусственное оплодотворение. Ваши технологии гораздо совершенней земных.
- Не только технологии. — Кивнул наг — Тела представителей сильнейших рас не принимают искусственную подсадку. Нагини могут родить детеныша от подсадки. Но детеныш рождается инвалидом. Не доживает даже до первой линьки.
- В это сложно поверить, глядя на вас.
- Тем не менее, это так. Ухудшает ситуацию на многих планетах и перевес количество самок и самцов. На Вешненате соотношение один к трем на сегодняшний день. И это один из лучших показателей.
- И как вы справляетесь?
- Большие семьи и полигамные браки.
- Многомужество?
- Да, так это у вас на Земле называется. — Я кивнула и пригубила виски. — Я это тебе рассказываю для того, чтобы ты понимала, в какой мир вас с дочкой забрали.
- Мы попадем в рабство?
Глаза змея округлились. Нервная лента языка вырвалась наружу.
- Нет. Конечно нет. Вы под моей защитой. И всего моего клана.
- За что такая щедрость.
- Ты кевали.
Слово «кевали» мне ни о чем не рассказало. Видимо, аналогов в русском языке просто не было.
- Я не понимаю, что это значит.
- Позже объясню. — Пообещал наг. — Когда придет время.
Мы на несколько минут замолчали. Аякс искоса рассматривал меня. От этого взгляда становилось как-то неловко. Я старалась не смотреть на змея в упор. Просто не знала, как он отреагирует. Моих наблюдений хватило, чтобы понять, обитатели космоса зачастую подчиняются чувствам и инстинктам. Но вот насколько эти инстинкты соответствуют повадкам земных животных, оставалось загадкой.
- Все это я рассказал тебе только для того, чтобы ты понимала, женщины — дорогой товар. Вас везли контрабандой с Земли на аукцион.
- У вас разрешена торговля разумными?
- Запрещена. - Коротко ответил наг. — С недавних пор закон ужесточили. Теперь во всех галактиках Союза запрещена продажа не только разумных, но и животных. За исключением домашнего перечня.
- Это внушает некоторую надежду. Как мы с Лялей оказались на этой планете?
- На сссудно, которое вас транспортировали, напали конкуренты. Команды обоих кораблей погибли.
- Женщины?
- Выжили только вы с Лялей. Ваши капсулы были герметизированы. Сработала аварийная программа. Капсулы доставили вас на ближайшую планету.
- А вы как оказались здесь?
- Командор Ханторас узнал от агентов о похищенных самках. Его задачей было перехватить «Авалон». Командор не успел. Когда они прибыли... Оставалось только исследовать осколки кораблей.
- А мы?
- Аналитики нашли информацию с коммуникатора одного из членов команды Авалона. Ваши капсулы были в режиме «транспортировки».
Аякс
Шай говорил долго. Старался в подробностях рассказать все, что происходило с Василисой и ребенком, пока они были без сознания. На это у нага были две причины: он хотел больше времени провести с кевали и в то время, пока они разговаривали, команда выкидывала в открытый космос трупы землянок и команды Авалона и Лиссаи.
Появление графитового арахнида было плохим знаком. Аякс знал, что питиры не успокоятся, пока не найдут свою добычу. Но, ни ребенка, ни свою кевали отдавать он не собирался. Поэтому нагом было принято решение запутать следы и исчезнуть из сектора.
Аналитики предположили, что уже через сутки на месте катастрофы соберутся охотники всех видов и рангов. Вот пускай и ищут самку с ребенком среди космического кладбища. А они, за это время, успеют исчезнуть из сектора.
Василиса
Я внимательно слушала все, что рассказывал Аякс, и с трудом верила в то, что все это происходит со мной. Но больше всего в голове у меня не укладывалось похищение ребенка. Ее то зачем?
- Ты хочешь спросить про девочку?
- Да. Ляля еще очень маленькая. Она... Она....
- Ее заказал богатый питир, для своего внука. Если верить нашим источникам.
- И зачем внуку девочка?
В голову пришла только одна мысль. Вспомнилась история про куклу наследника Тутти. Но реальность не шла ни в какое сравнение с моими догадками.
- Для первого семени.
- Скажи, что это не то, о чем я подумала.
Наг вздохнул, поднялся с кресла и снова подошел к полке. В этот раз из темноты выехали не бокалы, а металлический бутыль. Видимо, тоже контрабандный. Вообще, с самого детства папа меня учил не пить спиртное с незнакомыми и малознакомыми мужчинами. Этого правила я и придерживалась всю жизнь, чтобы не попасть в неприятности. Но здесь неприятности уже были в таком масштабе, что можно было расслабиться и забыть наставления родителя.
- Первое семя питиры считают самым лучшим. Именно из этого семени рождаются самые сильные особи расы. Так считают сами питиры. Проблема в том, что это семя слишком сильное и агрессивное. Эмбрион, зарождаясь в теле самки, постепенно начинает питаться матерью. Чтобы эмбрион выжил, и выбрался из чрева, питиры для первого семени выбирают детенышей самых сильных самок. Потом воспитание эмбриона ложится на плечи первой жены. Она и считается матерью. А сосуд для вынашивания сжигают, чтобы разорвать связь эмбриона с сосудом.
Я все это слушала и волосы на голове в буквальном смысле шевелились. И в то же время, я радовалась, что мы с Лялей не попали в лапы к проклятым извращенцам и убийцам. Впрочем, к кому мы попали, еще предстояло выяснить.
- Что с нами будет дальше? — Наконец-то задала самый важный вопрос.
- Вернуть вас на Землю мы не можем.
- Почему?
Наг нахмурился. То ли слова подбирал, то ли правду не хотел говорить. Я сделала глоток виски. В желудке приятно потеплело. Нет, я еще не опьянела, но уже расслабилась.
- Капсулы, в которых вы находились, перепрограммировали клетки ваших тел. Мы не уверены, что вы сможете выжить на Земле. Медики считают, что если вас вернуть, то при самом благоприятном сценарии вы с девочкой проживете не больше двух или трех лет. У детеныша шансов еще меньше.
- Значит, нам придется остаться? И... Боже... Я даже не представляю... Как...
Вот тут я по-настоящему растерялась. Где жить? Чем заниматься? Как сказать об этом Ляле? Что мы теперь будем делать? Смогу ли я нас обеспечить? И самое страшное было в том, что ответственность за чужого ребенка уже начала давить на плечи и вызывать приступ панической атаки.
Дыхание участилось. Проклятый алкоголь только усугубил мое состояние. И тут случилось неожиданное. Тяжелый змеиный хвост оказался рядом с ногами. Страх исчез, паника отступила, и на смену ужасу пришло возбуждение. Во рту все пересохло, в животе скрутилась тугая пружина похоти, грудь потяжелела. Пальцы вцепились в подлокотники кресла. Я как завороженная смотрела на мощный змеиный хвост и от стыда боялась поднять глаза.
- Василиса.... — Словно листва прошелестел змей.
Если бы я читала историю про Адама и Еву сейчас, то змей — искуситель выглядел бы точно так же, как этот наг.
- Ты хорошшшо себя....
Договорить я ему не дала. В голове как будто все помутилось. Исчезли мысли, страхи, растерянность. Все это ушло на второй план. Осталось только желание. Одно большое, всепоглощающее желание. Все чувства будто обострились. Пальцы сжимались от потребности дотронуться до инопланетянина. И я уже не контролировала себя. Разум уступил место древним инстинктам.
- Я не знаю...
Призналась змею и потянулась к его лицу. Он не отстранился, не оттолкнул, не остановил. Только подался вперед и с жадностью впился в мои губы. Горячие ладони нага обжигали кожу даже сквозь ткань комбинезона. Длинный гибкий язык мягко двигался во рту, заставлял меня стонать и выгибаться от удовольствия. В голове все плыло. Мысли путались. Собственные руки блуждали по голому торсу змея. Когда он успел избавиться от куртки, я так и не поняла. Зато поняла, когда расстегнулись магнитные застежки комбинезона. По груди пронесся холодок, который тут же сменился на горячие ладони змея. Он сжимал соски, целовал мою шею и ключицы, а я... Все, что я могла делать, это извиваться под возбуждающими ласками искусителя и умолять не останавливаться. И чем дольше он меня ласкал, тем болезненней становилась пустота между ног. Тем сильнее хотелось, чтобы он довел свое дело до конца.
- Пожалуйста... - Сквозь стоны просила я.
И уже через несколько секунд голое тело соприкоснулось с теплыми кольцами змеиного хвоста. Лицо нага нависло надо мной. Его губы дрожали, хвост пульсировал, а член... Он наконец-то вошел в меня. Тело будто разорвало от волны удовольствия. Руки сами вцепились в шею змея, а тело выгнулось дугой навстречу удовольствию, и я утонула в невероятных ощущениях.
Не знаю, сколько это длилось: минуту, десять, час. Удовольствие накатывало волнами, разливалось по телу судорогами, вырывало из горла стоны и на секунду отступив, словно морская волна, накатывало вновь. А потом снова и снова. Пока космос вокруг не разлетелся осколками от гортанного стона Аякса.
Аякс
Девушка медленно приходила в себя, а змей в это время захлебывался от счастья. Он еще никогда в жизни не чувствовал себя таким счастливым и полноценным. Как будто только сейчас его жизнь стала по-настоящему ценной и важной.
- Прости... Прости пожалуйста... Я... Я не....
Василиса растерянно смотрела на нага. Она не знала, что делать, что говорить, как после случившегося себя вести. Щеки девушки побледнели, руки пытались скрыть грудь, бедра стыдливо сжались. Аякс чувствовал ее растерянность и радовался, что это всего лишь растерянность, а не ненависть к змею, который не смог себя сдержать.
- Фссе хорошо. — Улыбнулся наг и прижал женщину к себе.
Ему хотелось ее успокоить, убаюкать, заставить почувствовать себя в безопасности.
- Я не должна была. — Продолжала говорить Василиса. — Черт! Я даже... Боже! Может, у тебя жена есть. А я... Мне так стыдно.
- Нет самки.
- Что?
- Нет жены. — Пояснил Аякс. — Только ты.
Василису его слова почему-то успокоили. Аякс не понимал почему, но очень радовался, что дыхание девушки восстановилось.
- Не рассказывай никому. О том, что здесь было.
- Не расскажу. — Пообещал Аякс.
И он не врал. Все, что связано с кевали, касалось только змея и его пары.
Василиса
Что на меня нашло? Алкоголь? Или стресс? Или... В общем, я ругала себя как могла. Только смысла в этом никакого не было. Время назад не отмотаешь, даже с помощью космических технологий.
К счастью, Аякс вел себя как джентльмен. Ни на что не намекал, ничего не требовал, обещал ничего никому не рассказывать. И я этому змею верила. Не знаю почему, но верила. Хотя не отбрасывала мысль о том, что в контрабандном алкоголе может быть что-нибудь подмешено. Хотя, зачем это змею? И тут в голове начали складываться детали нашего разговора. Расы, проблемы с рождаемостью, похищенные женщины.
- Нет. — Вдруг сказал змей. — Я был осторожен. Ты не беременна.
- Откуда...
- По взгляду. — Вздохнул Аякс. — Тебе не нужно меня опасаться.
- Очень много всего произошло.
- Я понимаю. — Наг протянул мне комбинезон. — Нам нужно время.
- Мне нужно вернуться к Ляле.
К счастью, возражать наг не стал. Мы молча дошли до заветной двери. Охрана так и стояла на своих местах. Кажется, даже поз с того момента они не изменили. И только когда появился Аякс, поклонились.
Я хотела войти в комнату. Но тяжелая рука змея легла на плечо, и я остановилась, как будто подчиняясь чужому приказу.
- Кто здесь был? — Спросил Аякс у одного из солдат.
Если я правильно разобралась в знаках различия, нашитых на груди змеев, то они были кем-то вроде рядовых.
- Ваша помощница, приносила питание.
- Где оно?
Аякс как будто увеличился в размерах, а я с ужасом посмотрела на дверь нашей с Лялей комнаты.
- Увезла обратно. — Коротко отчитался наг. Он как будто не заметил перемен в размере своего командира. — Вы приказали никого не пускать.
Аякс вернулся к нормальным габаритам, а потом взял меня за руку и на запястье вдруг защелкнулся широкий браслет.
- Что это?
- Знак моего имени. — Сказал Аякс, что бы это не значило. А потом обратился к охране. — Охранять ее и детеныша, как меня!
Змей злился. Я буквально кожей чувствовала его эмоции. Но была такой разбитой, что просто не могла на это реагировать.
- Я вернусь, как только закончу с делами. — Пообещал змей, и двери бесшумно открылись.
Я кивнула и молча спряталась в нашей с Лялей комнате. К счастью, девочка спала под монотонный рассказ диктора о пауках. Кажется, она выбрала свою первую жертву для изучения. На экране крутилась объемная модель белого паука. Синяя женщина рассказывала о функциях передних лап паука. Судя по видео отчету, это был уже восьмой фильм про пауков, который начала смотреть девочка.
Я остановила воспроизведение, укрыла Лялю и сама легла на кровать, в надежде подумать обо всем случившемся в тишине. Нужно было решить, как все рассказать девочке. И подумать, как мы с ней будем выживать дальше. А еще в голову постоянно лезли мысли о чертовом змее. Только их я старалась гнать прочь.
Аякс
- С обретением, шай. — Отдал честь один из проходящих мимо офицеров.
Аякс коротко кивнул и пополз в сторону восточного блока. Именно там был припаркован его корабль. Аякс спешил связаться с Вешненатом, зарегистрировать кевали и как можно скорее дать ей и ребенку официальный статус подданной империи. Добраться до корабля Аякс не успел. На встречу ему спешил взбешенный Ханторас.
- Сссс обретением. — Сквозь зубы процедил наг.
- Что у нассс? — Спросил Аякс, предвкушая плохие новости.
- Драконы.
- Пошшли ко мне. — Сквозь зубы прошипел Аякс.
Ханторас кивнул. Командор, хоть и был уверен в команде и защищенных линиях связи, все равно не хотел обсуждать драконов у себя в кабинете. Эти крылатые ящеры всегда приносили ему кучу неприятностей. Один только Рагадан чего стоил.
Драконы хоть и считались союзниками Вешнената, особой любовью у нагов не пользовались. Слишком вспыльчивые, заносчивые и жадные. В общем, сотрудничать с ними было сложно, а договариваться еще сложнее.
- Что с драконами? — Спросил Аякс, когда они вошли в его кабинет.
В отличии от суровых комнат военного корабля, гражданской судно шая было обустроено куда более комфортно. Мебель, изготовленная под заказ, картины, обшивка стен из натурального дерева.
- Помнишь трупы самок, которые мы нашли на межпланетном полигоне?
Аякс кивнул. Это случилось несколько месяцев назад. Аякс не вникал в подробности, закрытые планеты не входили в область его интересов да последнего времени, но то, что на полигоне нашли порядка сотни женщин, он знал. Именно давя на этот случай принц Вешнената пытался продвинуть в Совете закон о полной изоляции не только Земли, но и всей Солнечной Системы.
- Помню. Говорят, дело было связано с борделями Халифы.
- Халифа к тому времени не могла себе позволить оплатить такую операцию. — Прошипел Хан.
- Асшарих?
- Не знаю. Я в дела его высочества не лезу.
- Значит, не бордели?
- Погибшими занимаются драконы.
- Богиня им поможет.
- Принц Рагадан летит к нам на встречу.
- Зачем?
- Он считает, что оба похищения организовали питиры. Рагадан хочет осмотреть тела остальных самок.
- Удачи ему. Пусть летает по космосу и собирает трупы. — Безразлично протянул Аякс.
Хан безмятежности шая не разделял. Но надеялся, что благодаря выжившей землянке и ее связи с Аяксом ему удастся отделаться легким неврозом от общения с наследником горных планет.
Василиса
Я проснулась от того, что кто-то осторожно гладил меня по голове. Открыла глаза и увидела взволнованное личико Ляли.
- Ты в порядке? — Спросила у девочки, а сама автоматически осмотрела комнату.
Никого не было. В воздухе снова завис экран с фильмом про пауков.
- Да. Все хорошо.
- Я боялась тебя разбудить.
- Все хорошо.
Я села на кровать и только сейчас поняла, что все это время была обутой. Стянула с ног мягкие ботинки и села в позу лотоса.
- Что он тебе рассказал?
- Наг?
- Да.
Я задумалась. Нужно было рассказать Ляле о том, что нам суждено остаться здесь. Но как сказать ребенку о том, что она больше никогда не увидит своих родителей, я не знала.
- Нас вернут на Землю? — Сама начала разговор девочка.
Я поняла, что лучше сказать ей все как есть, вздохнула и приготовилась к детской истерике.
- Нет. Мы не можем теперь вернуться на Землю.
- Правда? — Ребенок подозрительно свел брови.
- Правда. Капсулы, в которых мы были, изменили наши тела. На Земле мы теперь просто не сможем жить. Точнее, сможем. Но не долго.
- Значит, мы останемся здесь?
- Пока да.
- А потом?
- Не знаю. — Пожала плечами. — Змей обещал, что позаботится о нас.
- Нас не разлучат?
- Нет.
Девочка широко улыбнулась и захлопала в ладоши. А я окончательно растерялась. Не такой реакции я ожидала от девочки.
- Отлично! А то я уже испугалась, что меня от тебя заберут. Или ты меня оставишь.
- Ты не расстроилась? — Осторожно спросила.
- Из-за чего? — Не поняла девочка.
- Ты больше не сможешь увидеть маму. Вернуться в садик к друзьям.
И тут Ляля снова нахмурилась. Она отвернулась от меня и скрестила руки на груди.
- Ляля, - осторожно дотронулась до кудрявых волос, - что с тобой?
- Я ненавижу этот садик. — Всхлипнула девочка. — И маму Свету. Они меня предали и снова вернули. Как и мама Валя. Я никому не нужна. Меня все время возвращали. Когда нас похитили... Это были мои третьи родители. У них будет свой ребенок. А я стала им не нужна.
После этих слов многое в поведении девочки встало на свои места. Я осторожно обняла ее за плечи и прижала к себе. Ляля уже не могла остановиться и горько плакала. Соленые слеза оставляли красные дорожки на белых щеках.
- Я так хотела больше никогда не возвращаться туда. — Всхлипывала девочка. — Со мной никто не дружил. Все говорили, что я странная. А я не странная! Я просто не боюсь пауков и тараканов! А зачем их бояться. Они же не такие как тут! Они маленькие! Но меня всегда били, когда я хотела спрятать паучка в банку.
Девочка дрожала, плакала, но продолжала рассказывать.
- Я думала, мама Света другая. Они на меня не кричали. Я даже думала, что они меня любят. Но утром, когда я проснулась и увидела у двери чемодан, я поняла, что меня отвезут обратно. Она плакала, говорила, что это только на время, пока не родится малыш, а потом меня снова заберут.
Ляля всхлипывала, вытирала слезы маленькими кулачками, но это не помогало. Крупные капли падали мне на комбинезон, и катились вниз. А я гладила ее по волосам и пыталась укачать.
- Они бы не забрали. Я знаю. Они все говорят, что заберут. Но никогда так не делают. Я потом слышала, как Марина Петровна на них ругалась. Говорила, что так делать нельзя. Что ребенок — это не кошка.
- Не плачь. — Поцеловала девочку в макушку.
- Я когда увидела тебя, я захотела, чтобы ты осталась со мной. Я знаю, что это неправильно. Но мне очень хотелось.
- Я останусь с тобой. — Обняла девочку сильнее и начала раскачиваться из стороны в сторону, укачивая ее. — Не плачь.
- Не буду. — Шмыгнула носом Ляля.
Дверь с шипением отъехала в сторону, в комнате показались осторожные лапы белоснежного паука. Но только лапы. Они толкнули поднос с едой и тут же исчезли.
- Он меня боится?
- Опасается.
Лапки исчезли. Дверь закрылась и тут же открылась. В проходе появился змей. Он внимательно посмотрел на меня, потом на Лялю, потом снова на меня.
- Что ссслучилось?
Рабарак и Лар
Похищение землянок для драконов было делом особой важности. От того, как быстро им удастся найти похитителей и как жестоко их наказать, зависела честь огненной короны. Отец Рабарака, Нарад, и его побратимы, считали, что история с землянками зашла слишком далеко, и мягко говоря, негативно отражалась на репутации драконов, как одних из хранителей закрытых миров. Чтобы подробности расследования не выходили за информационные рамки, обозначенные короной, расследование поручили Рабараку и Лару. Но в последний момент к делу пришлось приобщить Рагадана, чтобы наравне общаться с Вешненатом и Советом. И если Рагадан нес на себе исключительно дипломатическую часть миссии, то Рабарак и Лар вплотную занялись расследованием.
Братья сейчас находились в морге Такерима. Отсек находился в закрытом секторе военной академии. Сюда имели доступ только обслуживающие роботы и сертифицированный медицинский персонал.
- Что скажешь? — Лар стоял над телом чернокожей землянки.
Тело находилось в стазисе. Это позволило остановить разложение и собрать максимальное количество данных о жертве.
- Скажу, что их забирали без системы. У похитителей не было карты генома первой похищенной. Брали наугад. - Рабарак раскинул в воздухе несколько рядов виртуальных экранов, для наглядности. — Разные континенты, цвет кожи, наборы хромосом. И одна из жертв даже не была женщиной.
- Не была женщиной?
- Искусственная смена пола. — Дракон выделил один из экранов. — Это мужчина, который перенес трансформацию. Довольно грубую. Чтобы этого не заметить, его должны были брать без предварительного сканирования.
- Может, взяли как экзотику?
- Нет. Тогда бы его тело проходило «реконструкцию» по другой схеме. Я думаю, для транспортировки тел пытались использовать капсулы старого образца. Такие в ходу только у питиров. Даже контрабандисты перешли на более современные образцы. А этим все денег жаль на обновление. Жертвы погибли еще до того, как покинули родную систему. Шансов не было ни у кого.
- А потом сбросили тела на военный полигон. Умно.
- Мало кто знал, о том, что необитаемая планета использовалась академией для военных учений. Да и самих учений там не проводилось циклов десять.
- Откуда ты знаешь, в каких капсулах их транспортировали?
- Следы на шее. Такие оставляла только одна модель. — Дракон вывел на экран снимок шеи одной из жертв. — Все дороги ведут к питирам, брат.
- Надо проверить жертв, которых нашел Ханторас.
- Рагадан уже летит к нему.
- Вот командор обрадуется. — Хохотнул Лар. — А ты знал, что Рагадану до сих пор запрещен вход на территорию академии?
Графитовый арахнид
Арахнид внимательно наблюдал за комнатой, куда поселили спасенную самку с ребенком. Отдельный отсек, где почти никогда не бывает солдат. Только телохранители Аякса. Причем те, которым наг доверял безоговорочно. Это Паррак понял по тому, как они общались с нагом. Вроде официоз, прописанный змеиным регламентом, присутствовал, но соблюдался не так досконально, как того требовал статус шая. Такие оплошности наги позволяли только очень, очень близким созданиям. Даже сумру, которая служила у Аякса кем-то вроде секретаря, змей так близко не подпускал. Но та была настолько глупа и самонадеянна, что таким мелочам как дистанция, глубина поклона и разворот хвоста нага не придавала значения. А зря.
Впрочем, Ливиан сейчас арахнида мало интересовала. Основное внимание паука было сосредоточено на охране самки. И расположении каюты: максимально далеко от эпицентра штурма, если на корабль решат напасть пираты. Достаточно переходов к эвакуационным капсулам. И у охраны с собой был так называемый экстренный комплект на три персоны. Значит, Аякс готовился к любому, абсолютно любому развитию событий. И планировал сохранить жизнь не только кевали.
Василиса
— Это не вкусно. — Скривилась Ляля, когда попробовала что-то, напоминающее манку.
- Придется несколько дней потерпеть. Это только на время адаптации. — Пообещал змей, подвигая Ляле тарелку.
- А можно я не буду есть, пока не пройдет эта адаптация? — Спросила девочка.
Я думала, что наг сейчас заведет песню о том, как каша полезна для детского организма и что-нибудь в этом духе. Но Аякс удивил. Играть в идеального родителя шай не стал, сразу перешел к стадии торгов.
- Будешь хорошо есть, выделю для тебя собственного паука.
- Паука? — Это не сдержалась я.
- Няньку. — Кивнул змей. — Чтобы девочка всегда была под присмотром.
- У вас пауки следят за детьми?
- Только няньки. За детьми и наложницами в гаремах арахнидов.
- А что нянька делает здесь? Это же...
- Помогает на кухне. — Наг улыбнулся. Я попыталась подобрать челюсть. Ляля ела.
- Ты серьезно, про паука?
- Вполне.
— Это может быть не безопасно. — Аякс вопросительно посмотрел на Лялю. — Не для нее. Для няньки.
- Я думаю, они подружатся.
- Я не буду ее исследовать! — Вцепилась в мою руку девочка. — Обещаю! Только разреши мне своего паучка завести! Ну, пожалуйста!
Я смотрела на девочку и задалась только одним вопросом: как этого ангела вообще можно было снова отдать в приют?
- Обещай, что не будешь пугать паука.
- Обещаю.
- И будешь ее слушаться.
- Обещаю! — Торжественно заявила Ляля. — Если это не будет угрожать моей жизни и здоровью!
- Ладно. Будет тебе нянька.
- Ешь. — Снова подвинул тарелку к девочке Аякс. — И ты тоже ешь.
Он осторожно дотронулся до моей руки. Позвоночник как будто прошило током.
Ляля загадочно улыбнулась, а я сделала вид, что ничего не произошло.
- Нам потом нужно будет с тобой обсудить. — Змей посмотрел на Лялю и запнулся. — Я должен рассказать о том, что вас ждет.
Аякс
Рассказывать кевали о том, что питиры будут искать их с девочкой, Аякс не хотел. Он верил, что красномордые твари, которые никогда не отличались особым умом, не смогут найти Василису с ребенком. Соберут трупы, найдут разрушенные капсулы с фрагментами ДНК девочки среди черных барханов необитаемой планеты и успокоятся. Мало кто поверит, что неподготовленная женщина и ребенок могли выжить среди черных песков.
Конечно, рано или поздно питиры узнают о землянке, которая вошла в дом Аякса в роли кевали. Скрывать такое долго просто не получится. Но к тому времени они уже будут на Вешненате. Туда даже отморозок Йята не посмеет сунуться. Если, конечно, не захочет, чтобы его род стерли из истории космоса. Если бы не принц Рагадан, спешащий защитить репутацию короны, Аякс не стал бы заводить с Василисой этого разговора. Но, так как ожидать от дракона тактичности и благоразумности не приходилось, Аякс решил поговорить с Василисой заранее.
Рагадан
Принц Рагадан отличался от всех своих многочисленных братьев и сестер тем, что с самого раннего детства его готовили не к скучной политической деятельности вроде дипломата, а к управлению империей. Это сказалось и на характере принца и на его взглядах. Он почти не испытывал чувств, не умел сопереживать, отказывался верить в любовь и мыслил исключительно категориями «блага для империи». Если бы ему было нужно выбрать между своей жизнью или благом народа, он выбрал бы второе. А еще без раздумий пожертвовал бы жизнью любого из своих приближенных или родственников.
Такой перекос в воспитании сына императрица Врада заметила слишком поздно. Когда что-то исправить было уже невозможно. Тогда впервые драконица испугалась за будущее своего ребенка. Она понимала, что если ничего не изменить, не пробудить в груди сына хоть какие-нибудь чувства, это может разрушить и его жизнь, и жизнь системы, за которую отвечает огненная корона. Потому что нет ничего хуже императора, у которого нет чувств.
После долгих попыток пробудить в сыне любовь к прекрасному с помощью искусства, музыки, кинематографа, веселых семейных вечеров, Врада опустила руки. Рагадана ничего не интересовало, кроме управления. И разум, и душа дракона были круглыми сутками заняты законами, реформами, модернизацией и другими важными делами. На чувства просто не оставалось времени. И тогда Врада подбросила мужу мысль о том, что именно Рагадан должен заняться делом о похищении землянок. Так императрица надеялась переключить внимание сына на что-то другое.
Рагадан с родителями спорить не стал. Идея заниматься трупами ему не нравилась. Но дракон понимал, что именно его раса несет ответственность за безопасность жителей Земли. И если они не смогут отстоять даже этот кусок своих интересов, то это примут за слабость и соседи начнут пробовать отбить у драконов плодородные спутники или планеты-шахты.
Взвесив все «за» и «против» своего участия в этом деле, дракон сел подробно изучать все материалы дела, пока «Огненный Вихрь» запрашивал координаты встречи с кораблем Хантораса.
Василиса
Мы снова сидели в безликом кабинете. Только в этот раз там появилось окно. Точнее, смотровой экран, транслирующий все, что происходило снаружи.
- У кораблей этого класса нет окон. — Пояснил Аякс, когда я удивленно посмотрела на стену, где меньше суток назад еще ничего не было. — Только смотровые экраны. Это повышает выживаемость экипажа в космическом бою.
- И часто у вас случаются космические бои?
- В ближайших системах сейчас нет горячих конфликтов. Давно нет.
- Тем не менее, состояние вашей армии впечатляет.
- Это не моя армия. — Улыбнулся Аякс. — Кофе?
- Контрабанда с Земли?
- Подарок из Барталеи. Одна из сельскохозяйственных планет в галактике Прафи.
- А я думала, кофе — это чисто земная фишка.
- Когда-то давно, еще до зарождения человечества в том виде, который ты знаешь, гильдия сельского союза восьми планет пыталась найти территорию для выращивания идеальных кофейных зерен. И Земля была одной из планет, которую гильдия рассматривала в качестве места для плантаций.
- То есть, кофе к нам инопланетяне привезли?
- Видимо, не все экспериментальные образцы были уничтожены. — Пожал плечами змей и сложил хвост в аккуратную пирамиду. — Какао к вам тоже попало от фермеров Барталеи.
- Это многое объясняет.
Из темного пространства полки появился кофейник и две чашки. Пространство заполнилось потрясающим ароматом. И я себя поймала на том, что больше не боюсь этого огромного змеиного хвоста. Впрочем‚ после того, что произошло здесь несколько часов назад....
От воспоминаний щеки запылали, кончики пальцев закололо, а в живот как будто упал кусок лавы. Я постаралась отмахнуться от этого воспоминания. Но каждое плавное движение нага заставляло меня сглатывать слюну и сжимать ноги. А он это все понимал, чувствовал и пользовался моментом, чтобы покрасоваться.
- Ты можешь выделять какие-то вещества? — Не выдержав, спросила когда змей протянул мне чашку.
- Только яд.
Аякс приоткрыл рот. С кончика закругленного клыка упала прозрачная капля. Возбуждение поутихло.
- Если бы знала об этом раньше, не стала бы к тебе приставать.
Аякс улыбнулся, вытер салфеткой губы и сел в кресло напротив.
- Для тебя яд безопасен.
Теперь, когда он вслух сказал о том, что мы были вместе, сердце забилось быстрее. Я, конечно, понимала, что «секс не повод для знакомства». И что ради своего же спокойствия и спокойствия Ляли, за которую я сейчас несла ответственность, нужно было отбросить этот эпизод в сторону. Вернется змей на свою планету, найдет змеюку, а про нас с Лялей забудет. Но тот маленький факт, что он не пытался сделать вид, что между нами ничего не было, почему-то очень меня радовал.
От мысли о том, что у нага кто-то появится, пересохло в горле. На языке появился металлический привкус ревности. Внутренний голос по-змеиному зашептал «мой», «только мой». И тут же вмешался здравый смысл, который лениво напомнил о том, что, как бы то ни было, но мы с этим нагом немного разные. У нас не только социальный статус разный, мы даже видов разных! Дельфин и русалка, мать его! Я сделала глоток кофе и попыталась переключиться на безопасную тему для разговора:
- О чем ты хотел поговорить?
- О вашем с Лялей будущем. Мы не успели это обсудить в прошлый раз.
- Я... была растеряна.
- Все хорошо. — Улыбнулся Аякс. — Между нами ничего плохого не произошло.
- Что нас ждет?
- Вы полетите со мной на Вешненат. Это система из десяти планет.
- Планета змей?
- Там не только наги обитают. Но правят наги.
Я кивнула. В свете происходящих событий, змеи уже не казались мне абсолютным злом.
- И что нас там ждет?
- Новая жизнь.
- А точнее?
- Я предлагаю вам с дочерью остановиться у меня в доме.
- У тебя в доме?
- Да. Я не хочу отдавать вас в реабилитационный приют для социально нестабильных особей.
- Мне бы тоже не хотелось оставаться в одном пространстве с социально нестабильными особями.
Аякс с облегчением выдохнул, как будто от моего решения зависела его жизнь, не меньше. Или я просто слишком много на себя взяла.
- Я рад. Очень рад.
- Признаюсь, мне страшно. И я боюсь остаться с ребенком без поддержки. Здесь... Здесь мне даже сантехникой пользоваться приходится заново учиться.
- Ты всему научишься. — Аякс поставил кофе на стол, и я вдруг оказалась у него на руках. Тяжелая рука скользила по спине. Щиколотку сжимал кончик змеиного хвоста. В голове уже бродили мысли и том, как этот гибкий хвост блуждает по моему телу, сжимает талию, грудь, ласкает бедра. Я была готова просто закрыть глаза и отдаться ощущениям. Но снова сделала над собой усилие.
- Что еще?
- Примерно через сорок часов на борт корабля поднимется дракон.
- Дракон?
- Наследник огненной короны. — Подбородок змея уткнулся мне в макушку.
- Не могу поверить, что у вас есть драконы. Я думала, это сказки.
- Они не самые приятные личности. Но вам с Лялей придется с ним поговорить.
- Соболезную ему.
- Почему?
- Ляля наверняка захочет его исследовать.
Змей рассмеялся. Мое сексуальное напряжение ослабло. Теперь мне хотя бы не хотелось его раздеть здесь и сейчас.
- О чем мне говорить с драконом?
- Он расследует похищение землянок. А вы... Вы единственные выжившие.
Я молча выдохнула и обняла нага за шею. К счастью, он сопротивляться не стал. Только огромное змеиное сердце стучало у меня под щекой. Я хотела, чтобы время замедлилось. И это состояние мирного покоя продлилось как можно дольше, но....
- Покажи погремушку!!! - Послышался детский крик из коридора. — Мы все равно тебя догоним!
Ханторас
Хан за свою жизнь видел многое: беспощадные космические бои, штурмовые десанты в ближнем бою, военные игры на выживание. Но никогда не видел в глазах нагов столько страха, как в глазах офицера, убегающего от земного ребенка. В оправдание этого офицера нужно было заметить, что ребенок этот оседлал боевого арахнида из малого десанта. И тот, как загипнотизированный, нес свою раскрасневшуюся всадницу за добычей мимо остолбеневшего Аякса и землянки.
- А почему ты ей вместо няньки подсунул боевого паука? — Спросила Василиса, глядя как ее подопечная пытается догнать нага.
Паук, понимая, что добыча уходит, прыгнул на стену, потом на потолок. Девочка вцепилась в основание передних лап арахнида и выкрикнула задорное «Йуху!»
- Потому что у няньки нет шансов с ней справиться. — Пожал плечами Аякс.
Арахнид тем временем оттолкнулся от потолка и приземлился на лапы прямо перед носом убегающего нага.
- Погремушку! — Потребовала Ляля, выставив вперед указательный палец, как в лучших американских вестернах. Правда, шляпы у нее не было, а вместо коня был паук.
Убегающий наг сдался и протянул кончик хвоста Ляле. От восторга у девочки затряслись руки. Хан, стоящий позади Ляли, закатил глаза.
- Звезды, - шлепнул о пол кончиком хвоста командор, - за что вы меня наказываете?
- Ляля! — Позвала девочку Василиса и та тут же изменилась.
Спрятала руки за спину, как будто минуту назад не планировала разобрать огромного боевого нага на органы.
- Ой! Вы здесь! А мы играли. Правда?!
Девочка строго посмотрела на змея. Тот все еще держал погремушку хвоста рядом с ребенком. Солдат поклонился шаю и кивнул. Зато арахнид радостно затрещал лапками. Паук явно был доволен собой, новой хозяйкой и их прогулкой.
- Милая, нельзя заниматься исследованиями живых нагов!
Ханторас с надеждой посмотрел на Василису. Пока она была единственной, то мог повлиять на ребенка.
- А мертвых можно? — Спросила Ляля. Все присутствующие, кроме Василисы, побледнели.
Змей с погремушкой сглотнул слюну. Ему вопрос ребенка не понравился. Он был уверен, что ради прихоти своей кевали шай не задумается, и отдаст на исследования не только его, но и всех, кого пожелает увидеть на разделочном столе этот кровожадный ребенок. И если раньше солдат искренне считал, что Земля должна из статуса закрытых планет перейти в категорию открытых, или хотя бы разрешенных к посещению по Валеецкому протоколу, то сейчас был готов голосовать за её полную изоляцию.
- Мертвых тоже нельзя. Это не безопасно. Ты представляешь, сколько в них радиации, ядов и токсинов? Мы даже не знаем, чем они питаются. И какие пары выделяют после смерти.
Аякс пару раз озадаченно моргнул. Командор хотел возмутиться, что никаких паров и радиации в нем нет. Вообще, что за чушь несет эта землянка?! Но успел удержать длинный язык.
- Думаешь, они опасны для нас?
- Однозначно опасны.
- А защитный костюм?
- Мы не знаем, спасут ли нас их костюмы. Посмотри на него. — Василиса кивнула на бледного змея. — Он наверняка токсичный внутри.
- А что же мне делать?
- Думаю, шай Аякс найдет для тебя медицинскую школу, когда мы прилетим на планету. А пока ты можешь наблюдать за ними. Как зоолог.
- Наблюдать?
- В естественной среде обитания. — Кивнула Василиса. — И делать заметки.
- Я не умею еще писать. Я маленькая. Забыла?
- Шай Аякс найдет для тебя диктофон. А я научу писать.
- Научишь?
- Обещаю.
- Шай?! — Ляля подозрительно сощурила глаза и посмотрела на нага. Хан в этот момент искренне посочувствовал сородичу и пообещал богине передать кевали с ребенком Аяксу сразу, как только разрешат медики.
- Вечером тебе принесут коммуникатор.
- УРА!!! Я буду зоологом!!!
Закричала девочка, спрыгнула с паука и обняла женщину. Аякс улыбнулся. Нежность, не знакомая змею до этого, разлилась в груди.
- Отпустим этого несчастного? — Спросила Василиса у Ляли.
Девочка вздохнула и сказала:
- Ну ладно. Тебе же надо работать? - Змей кивнул. — Красивая у тебя погремушка. Иди.
Василиса с трудом сдержала смех. Командор, пока его не заметила новоиспеченная зоолог, скрылся за поворотом.
- Вернемся в комнату? — Предложила девочке Василиса.
Та кивнула. Аякс удивился, с какой легкостью кевали удается договориться с этим мелким наказанием. Они повернулись в сторону нужного выхода, как в коридоре появилась сумра. Женщина — кошка подошла к шаю и, забыв даже про формальный поклон, сказала:
- Шай, вы срочно нужны на корабле.
- Приду через минуту. — Ответил Аякс.
- Это срочно. — Настояла сумра.
- Мы дойдем до комнаты сами. — Обратилась к змею Василиса.
Такое поведение кошки женщине не понравилось. Но, понимая, что ее чувства
ничего не значат, а командование космическим кораблем дело не шуточное, она взяла себя в руки и улыбнулась. Тем более, дорогу от кабинета до каюты девушка уже запомнила.
- Уверена?
- Конечно.
- Я скоро к вам приду. - Пообещал Аякс.
- И мой диктофон не забудь! — Напомнила ему про обещание Ляля.
Паррак. Графитовый арахнид
Покинуть корабль Хантораса Паррак не мог без отдельного разрешения. Разрешение ему не давали. Шай и командор не безосновательно опасались, что арахнид донесет до Йята информацию о нахождении землянок. Аякс приказал держать арахнида под контролем до тех пор, пока они с кевали не окажутся в системе Вешнената.
Паррак это прекрасно понимал, но настаивать на том, чтобы его отпустили, не спешил. Во-первых, не каждый день тебе удается расслабиться на комфортабельном корабле с полным пансионом бесплатно. Во-вторых, он так или иначе рассчитывал заработать на Аяксе. В-третьих, землянка и детеныш его забавляли. Ему нравилось наблюдать за тем, как этот с виду безобидный ребенок наводит ужас на экипаж корабля. Словно яппи на кланы арахнидов. И наблюдать за тем, как землянка управляется с этим хаосом, ему тоже нравилось.
Когда сумра увела шая, Паррак бесшумно пошел за ними. Ему было интересно, почему охрана, приставленная Аяксом, оставила ребенка без присмотра. Выяснилось это довольно быстро. Наги, дежурившие у двери, не ожидали увидеть девочку. Они, мягко говоря, были шокированы ее появлением вместе с кевали. Один из охранников бросился в комнату.
- Да, она от вас сбежала. — Спокойно констатировала печальный факт землянка. — Но в следующий раз Ляля предупредит вас, когда захочет сходить погулять. Да, милая?
- Обещаю.
Арахнид заметил, как девочка скрестила пальцы за спиной. Он не знал, что это значит и зачем она это делает, но был уверен, что все это не просто так.
Аякс
От праведного гнева Аякса Ливиан спасло только то, что дело было действительно важным. Войдя в свой кабинет Аякс увидел виртуальное изображения Фархита, главы департамента «Предотвращения Внутренних Угроз».
- Сссвободна. — Скомандовал Аякс сумре.
Ливиан приказу была не рада. В таком поведении шая не было ничего необычного. Но все же, она рассчитывала на то, что наг ей доверяет. Приказ уйти тонко намекал на обратное. Сумра бесшумно покинула помещение, Аякс активировал персональную, звукоизоляционную сферу. Конечно, он мог изолировать полностью кабинет. Но кто даст гарантию, что внутри нет прослушивающих устройств?
- Мирного космоса, шай. — Поздоровался Фархит и чуть наклонил голову.
Несмотря на высокий чин и формальное отсутствие такового у Аякса, все наги понимали, какую власть шай имел при дворе, даже не появляясь там. Поэтому старались лишний раз подчеркнуть свое уважительное отношение.
- Тихих звезд.
- Могу поздравить вас с обретением? — Фархит посмотрел на браслет Аякса.
- Вы как всегда наблюдательны.
- Чудеса богини сложно не замечать. Думаю, ваш помощник может теперь смело отклонять предложения шаев вступить в их семью?
- Уже. — Аякс сел в кресло. — Ближе к делу, уважаемый Фархит. У меня не так много времени, как хотелось бы.
- Понимаю. Кевали всегда требуют много внимания. У вас есть побратимы?
- Нет.
Аякс не понимал, к чему клонит собеседник. Но отвечал открыто, зная, что просто так этот змей вопросов не задает.
- Плохо. Очень плохо.
- А я рассчитывал на поздравления. Быть первым мужем, не к каждому нагу богиня так благосклонна.
- В любой другой ситуации я бы вас поздравил, шай. Но не сейчас.
- Ближе к делу.
Фархит несколько секунд молчал. Он тоже сел в кресло. Голограмма показывала, как длинный узкий хвост чиновника скользит по каменному полу.
- Сегодня утром мы задержали Салахама ми Ави. Вы слышали о нем?
Шай слышал об этом лирийце, но никогда его не видел. В узких кругах его звали «диллер». Только в отличие от земных барыг он продавал не дурь, а заказы на убийство.
- Некоторое время назад у Салахама появился заказ на одного знатного шая.
- Заказчик?
- Мы не знаем. — Пожал плечами Фархит. — Вы же знаете, шай, как это работает.
- Нет, не знаю.
- И мы не знаем. Салахам первый в своей профессии, кого нам удалось взять живым и со всеми материалами. Их схемы уже изучают. Это занимает время. И вы должны понимать, когда заказывают убийство нага такого уровня как ваш...
- Я понимаю.
Аякс не заметил, как увеличился в размерах.
- Мы не знаем, когда на вас поступил заказ и успел ли его кто-нибудь взять.
- Ясно.
- И ваша кевали...
- Я знаю.
Аякс не заметил, как и его капюшон раскрылся за головой. Он знал, что как только заказчику станет известно о Василисе, ее попробуют убить. Потому что умрет пара, умрет и наг. И вот тут Аякс впервые в жизни понял, что иногда мириться с наличием у кевали второго мужа не так уж и плохо.
Ливиан
Сумра еще несколько минут топталась у кабинета нага. Она догадывалась, что шай активирует индивидуальное поле для защиты, но все же надеялась, что ее «жуки» смогут хоть что-нибудь услышать. Не смогли.
Мимо проползали наги. Экипаж корабля на сумру не обращал внимания. Все привыкли к тому, что вокруг шая постоянно крутится эта самка. Саму Ливиан такое отношение к себе задевало. Особенно на фоне того, как трепетно наги относились к другим самкам и кевали. Казалось бы, раса у которой такой перекос в сторону самцов, должна была радоваться любому вниманию. Но наги так не считали.
Хотя сейчас эта проблема ушла на второй план. Куда больше сумру волновала землянка с ребенком. Она колючкой махоры прилипла к Аяксу и почти от него не отходила. По кораблю ходили слухи, что землянка стала кевали нага. Но сумра в это не верила. Во-первых, она не видела браслета Аякса. Наг носит его под рукавами и угадать, была там вторая часть или нет, у Ливиан не получалось. А у самки с Земли руки тоже были спрятаны под рукавами комбинезона. Но, если бы она носила браслет шая, стала бы его скрывать под одеждой? Конечно нет. Поэтому, слухи сумра списывала на любовь некоторых особей разнести по кораблю сплетни. А интерес нага к землянке — ее происхождением. После того, как у принца Асшариха появилась жена с Земли, наги стали проявлять больше интереса к экзотике.
Вдруг сумра заметила, как к кабинету нага ползет один из его гвардейцев. Этот наг был не слишком крупным, в сравнении со своими коллегами: узкий торс, тонкий хвост, клиновидная голова. Этот наг был больше похож на интеллигентного аристократа, чем на воина. Говорят, его род шел от небольших древесных нагов, которым силу заменяли ум и скорость.
Наг посмотрел на закрытую дверь, потом перевел взгляд на сумру и спросил:
- Занят?
- Важный разговор. — Кивнула Ливиан.
- Передай шаю, что кевали вернулась к себе.
- Кевали? — Ливиан не поверила своим ушам. Точнее, не захотела им верить.
- Землянка с ребенком.
- И с каких пор эту немощную стали звать кевали Аякса? — Улыбнулась сумра. — Самому не противно такие сплетни про шая пускать?
Кошка рассчитывала на то, что наг как минимум, промолчит. Или начнет оправдываться. Но вместо этого змей выпустил ядовитые клыки и хвостом прижал Ливиан к закрытой двери:
- Держи рот закрытым, сссамка. Если не хочешь лишиться работы и ушей.
Теперь сумра поняла, это были не слухи, и не сплетни. Лицо Ливиан скривилось от злости. Весь ее мир и планы на будущее‚ связанные со змеем, рухнули.
Рагадан
До стыковки корабля оставалось меньше суток. Командор так и не прислал данные о выживших землянках. Единственное сообщение, которое от него пришло по этому вопросу, звучало так:
«С данными о выживших и умерших землянках вы сможете ознакомиться непосредственно на корабле. Решение вынесено согласно протоколу безопасности 135 ВН»
Рагадан попробовал настоять на своем. Ему хотелось как можно быстрее разобраться со всеми этими землянками, но ответ от нагов не изменился. Поэтому, чтобы не терять время, принц решил заняться другими делами и открыл списки потенциальных невест, который для него составил помощник Трад.
Рагадан относился к тому типу правителей, которые одобряли договорные браки, не обращая внимания на парность. Дракон считал, что личные чувства монарха не должны влиять на его государство. Поэтому, невесту планировал выбрать, руководствуясь голосом разума, а не инстинктами парности.
Кандидатка на малый огненный трон должна была быть не замужем. Гордость принца не давала ему возможности стать вторым, или даже третьим мужем. Только первый, как и его отец. А вот в дальнейшем могли появиться и побратимы. Кто-то же должен будет заботиться о жене. По этому критерию дракон отсортировал треть присланных ему кандидаток.
Вторым, не малозначимым фактором было происхождение будущей королевы. Она должна была быть из знатного рода. И тут не выбыло ни одной кандидатки. Но принц рассортировал дракониц на группы по принципу политических амбиций их семей и их пользы для государства. И, конечно же, опасности для трона. Дракон понимал, подпусти к себе не того, и под ударом окажется весь его род. И тут нужно было закрыть глаза на красивые лица и точеные фигуры дракониц и изучить их семьи.
Кого-то Рагадан знал хорошо. С кем-то даже имел близкие знакомства. А о некоторых домах информация была такой скудной и расплывчатой, что понадобились уточнения.
- Ваше высочество, - в кабинет вошел секретарь, - координаты стыковки получены.
- Отлично. — Кивнул принц и погасил экраны. — Свяжись с Рабараком, скажи, чтобы завязывали хвост узлом и вылетали к месту стыковки.
Василиса
Остаток дня мы провели у себя в комнате. Паук, маскирующийся под няньку, висел под потолком и качался на паутине. Ляля прилежно выводила буквы в планшете электронной ручкой. Планшет этот притащил паук. В этой вселенной подобные технологии стали пережитком далекого прошлого и ими давно никто не пользовался. Но, каким-то чудом электронная дощечка осталась на складе.
А я наблюдала за черным космосом в смотровой экран. Пару часов назад мы пересекли невидимую границу и попали в плотное движение космических кораблей. Все они были разных форм, размеров, цветов. Одни переливались огнями, у других были прозрачные стекла, через которые можно было рассмотреть команду корабля, третьи напоминали классические летающие тарелки из фантастических фильмов.
- Как ты думаешь, мы долго тут будем? — Спросила Ляля.
- Не знаю.
- Надо спросить у Аякса. Он все знает.
- Спросим, когда он придет.
- А ты не можешь к нему сходить?
- Мне кажется, это будет не вежливо.
- Почему? Мне кажется, он будет не против, если ты к нему сходишь.
- Ты что задумала?
Девочка отложила в сторону планшет и хитро улыбнулась.
- Ничего. Мне он просто нравится. Он был бы хорошим папой.
- А тебя не смущает, что он немножко не человек?
- Здесь вряд ли людей найдешь. А нам нужно тебе надежного мужа найти.
- Зачем мне муж?
- Ну, чтобы нас никто не обижал. Знаешь, змей странный. Но он добрый. И даже Рафику нравится.
- Рафику?
- Да, Рафику. — Ляля показала пальцем на висящего паука.
- Ты дала ему имя?
- Должна же я его как-то называть. Он же теперь мой друг! Да, Рафик?
Паук открыл все шесть глаз и одобрительно кивнул. Всегда думала, что когда у меня будет сын, заведу ему щенка. А получила дочь и паука.
- Так ты пойдешь к Аяксу?
- Зачем?
- Ну там... Ну не знаю... Ты же красивая, ему нравишься... Ну там, что женщины делают? Флиртуют?
- Тебе говорили, что ты сводница?
- Это не сводничество. Но согласись, папа мне не помешает.
- Ремня бы тебе. — Улыбнулась я.
- Ремня не надо. Это больно и неэффективно. Ну что, ты пойдешь? А то его эта кошка уведет, и нам придется искать другого кандидата на твою руку и сердце. А тут достойных больше нет. Командор угрюмый. Красавчик с погремушкой меня боится. Там еще такой бледный на ногах ходит. Но кто его знает, какой он расы. Можем на какого-нибудь психопата нарваться. Змей-то проверенный.
- И когда ты его успела проверить?
- Я хорошо разбираюсь в людях. В змеях. Я столько всяких пар видела в нашем
приюте, ты не представляешь. Жаль, что у нас не спрашивают, с кем мы хотим
остаться.
- А я думала, мнение ребенка учитывается.
- Нет. Они считают нас слишком маленькими. Ну, так что, ты идешь?
- Ладно. Я схожу, но с тобой здесь побудет охранник.
- Боишься, что я снова уйду без разрешения?
- Боюсь, что тебя обидят. Не зря же Аякс поставил охрану.
- Тоже верно. Ну, зови хвостатого. Пусть он за мной присмотрит.
Спорить с Лялей не было ни сил, не желания. Идти к Аяксу я не собиралась. Тем более, если верить женщине — кошке, у него там были срочные дела. Но прогуляться по кораблю не отказалась бы.
Дверь открылась автоматически, как только я подошла к ней. Один из охранников, наг с красным узорчатым хвостом повернулся, поклонился и сказал:
- Кевали?
- Она хочет увидеть Аякса! — Крикнула Ляля.
Я только закатила глаза.
- Я провожу. — Тут же отреагировал змей.
- Сначала спросите, свободен ли он. — Попыталась сгладить этот неловкий момент.
- Он свободен. — Как-то подозрительно быстро ответил охранник. — Наг для кевали всегда свободен.
Я не поняла, что это значит и зачем-то посмотрела на девочку. Ляля серьезно кивнула мне. Ничего не оставалось, как подчиниться воле этого неугомонного ребенка.
- Присмотри за ней. — Попросила у второго охранника.
Наг с бирюзовым хвостом только кивнул и вошел в комнату. Глаза ребенка загорелись. Кажется, кому-то сегодня будет очень, очень весело.
Дверь за моей спиной бесшумно закрылась. Второй змей — охранник жестом показал идти рядом с ним. Я поняла, что самостоятельной прогулки по кораблю не будет. Зато придется оправдываться перед Аяксом. Объяснять, что я вовсе не собиралась отвлекать его от важных дел, и уже тем более навязываться.
Чтобы отвлечься от грядущей неловкости, я попыталась сосредоточиться на маршруте и запомнить дорогу до комнаты. Сейчас мы шли совершенно другим маршрутом. Правда, повороты и коридоры запомнить не получилось. Потому что в этот раз меня вели не по пустынному переходу, а через толпу инопланетян. Я шла через десятки существ, которых не смогла бы нарисовать фантазия даже самого смелого мультипликатора.
Инопланетян здесь было столько, что глаза разбегались. Основную часть команды корабля составляли наги. Их я легко отличала по змеиным хвостам и острым лицам. Еще были вессарийцы, с серой кожей, зарийцы с крыльями, арахниды. Правда, пауки только нижних ветвей, если верить рассказам Ляли. Нижние ветви отличались тем, что не имели гуманоидной формы. А вот старшие ветви, наоборот, приобретали черты членистоногих только в боевой готовности. Ляля говорили, что видела мельком кого-то, кого подозревает в «арахнидстве» но пока была не уверена в своих догадках.
Остальные расы были представлены в меньшем количестве или находились в других частях корабля. Видя рогатых монстров, напоминающих библейских демонов, людей с синей кожей, с хвостами и звериными ушами, с плоскими лицами и щупальцами вместо рук, я осознала две вещи: я ничего не знаю об этой вселенной, и я осознала, насколько человечество отстало в развитии от этих странных существ. А еще пришло осознание того, насколько невежественной я могу казаться в глазах того же Аякса. Как средневековая крестьянка в глазах современного горожанина. И от этого сравнения стало совсем не по себе.
- Все в порядке? Вы испугались? Кто-то вас смутил?
Наг сопровождающий меня остановился и с подозрением осмотрелся. Мы как раз проходили что-то напоминающее зону отдыха. Существа в одинаковых комбинезонах что-то жевали, смеялись, переговаривались на разных наречиях или языках. На меня они искоса поглядывали, но старались делать это совсем
незаметно. А вот от пристального внимания нага некоторые заметно поежились.
- Нет. Все хорошо. Я просто удивлена.
- Вы привыкнете. — Успокоился охранник и перевел взгляд на меня.
Окружающие заметно расслабились и вернулись к своим делам. А мы пошли дальше.
- В доме шая тоже служат разные расы. Но они полностью безопасны для вас с ребенком.
- А здесь, есть кто-то опасный для нас?
- Мы никому не доверяем. — Спокойно ответил охранник. — Если бы было можно, шай сразу забрал бы вас к себе. Но мы были не готовы.
- Не готовы к чему?
- К вашему появлению. Почти пришли.
Я хотела задать еще вопрос, но забыла об этом, как только поняла, что пришли мы к другому кораблю, который находился внутри этого корабля. Такая вот космическая матрешка.
- Наш корабль. — Подтвердил мои догадки наг.
Корабль Аякса оказался не таким безликим, как военное судно командора. Здесь не было серых стен, холодных подсветок и безликих коридоров. Стены украшали природные орнаменты теплых оттенков, маленькие экраны выполняли функции не окон, а картин. По пути даже встречались голограммы растений. И вообще, здесь было намного уютней, чем на основном корабле.
Наг даже чуть замедлился, давая мне возможность осмотреться получше. А я так увлеклась, что даже не сразу заметила приближающуюся к нам женщину — кошку. Ту самую, которая вызвала шая для срочного дела. В этот раз мне удалось ее хорошо рассмотреть, и почувствовать неприятный укол ревности.
Несмотря на уши, хвост и рыжеватый оттенок кожи, кошка выглядела потрясающе. Идеальные женские пропорции, плавные движения, осанка, заставляющая закусить губу от зависти. Это был один из тех редких случаев, когда я почувствовала себя безобразной каркалыгой. Кошка же окинула меня безразличным взглядом и обольстительно улыбнулась охраннику:
- Мирного космоса, Сифи. — Поздоровалась кошка с охранником.
- Тихих звезд.
- Шай занят. — Продолжила кошка. — Он никого не принимает.
- Ссспасибо за информацию. — Прошипел наг.
- Я ее провожу назад. — Кошка кивнула в мою сторону. — А ты отдохни.
Охраннику ее предложение явно не понравилось. Красный хвост ударил по полу и лег между мной и женщиной.
- Сссзаймись ссвоим делом, сссумра.
Цвет лица женщины стал светлее.
- Я и делаю свое дело. Шай попросил никого к нему не пускать.
- Усслышал. Можешь идти!
Я, честно говоря, выдохнула с облегчением. Подумала, что сейчас мы вернемся в комнату, и мне не придется оправдываться перед Аяксом. И... и после встречи с этой красоткой мне стало вдвойне неловко за себя.
Но наг решил по-другому. Он хвостом прижал Кошку к стене, а мне жестом приказал идти вперед. И я пошла. Кошка ничего не ответила. Только после того, как она скрылась из вида, я спросила:
- Может, действительно не стоит беспокоить шая? Если он занят.
- Нет.
- Что нет?
- Шай будет рад вас видеть.
- Звучит как-то слишком уверенно.
- Вы кевали.
- Что такое кевали?
Охранник резко остановился. Потом посмотрел на меня и сказал:
- Мы пришли.
И мы действительно стояли напротив красивой деревянной двери.
- Я не могу объяснить. Шай сам все должен объяснить.
Дверь открылась, и я не поняла, как оказалась внутри.
Ливиан
Сумра не ушла, как показалось Василисе. Она подождала, когда охранник с женщиной уйдут достаточно далеко, чтобы охранник не обратил на нее внимания и пошла следом. Из-за угла она видела, как открываются двери личных апартаментов Аякса. Землянка зашла внутрь и двери за ней закрылись. Змей встал у двери. Сумра посмотрела на ручной коммуникатор и засекла время. Ей было интересно, через сколько эта выскочка вылетит из спальни шефа. Верить в то, что землянка действительно стала кевали шая, сумра пока еще отказывалась. Но минуты шли. Землянка не выходила. Наг продолжал ждать у дверей.
Рагадан
Прежде чем встретиться с землянками лично, принц Рагадан решил переговорить с шаем Аяксом. По каким-то причинам Вешненат назначил его официальным опекуном выживших землянок, и это потянуло за собой ряд непредвиденных обстоятельств. В ответ на запрос принца получить полную информацию о физическом и психологическом состоянии выживших самок, Рагадан получил витиеватый ответ, который сводился к короткому «всю информацию вы получите на корабле, если шай Аякс даст разрешение».
Рагадан мог бы возмутиться такому наплевательскому отношению к своей персоне, но как опытный политик он догадывался, что на это у Вешнената были веские причины. И он хотел узнать какие. Вот только шай Аякс не спешил открывать ему карты.
— Это базовые сведения, которые нужны для расследования. — Спокойно говорил дакон, наблюдая за непроницаемым лицом собеседника.
- Вы их получите через четыре часа. Сразу после стыковки.
- Я бы хотел ознакомиться с файлами заранее. Чтобы не терять времени на корабле. Ни вам, ни мне, ни командору, не интересно держать на борту дополнительный корабль.
- Ханторас потерпит ваше присутствие лишние два часа. — Уперся Аякс.
Рагадан решил зайти с другой стороны. Но не успел и рта открыть. Откуда-то из глубины комнаты он услышал:
- Шай Аякс?
Мелодичный голос будто молнией прошил тело дракона. Разряд проник в каждую клеточку, заставил чешую проступить на светлой коже, и дракон забыл, что хотел сказать.
- Это все, что вы хотели мне сказать, принц?
- Нет.
- Тогда продолжим наш разговор уже на корабле. Мне пора.
Договорить Рагадан не успел. Связь прервалась. Дракон остался со странным ощущением потери в душе.
Василиса
- Шай Аякс?
Позвала я змея, надеясь, что никто не откликнется. Я чувствовала себя настолько неловко, насколько это было возможно.
Помещение, куда меня привел охранник, выполняло роль спальни. Как и весь корабль, комната сильно отличалась от той, в которой жили мы с Лялей. Помещение было таким же по размеру, но более уютным. Широкая кровать была застелена зеленым покрывалом, на стенах висели картины, углы комнаты украшены голографическими растениями.
Аякса о моем появлении никто не предупреждал. Иначе, как объяснить то, что здесь никого не было. И зачем вообще меня нужно было приводить в спальню? Сразу вспомнился наш «разговор» в безликом кабинете. Мог ли кто-то узнать о том, что там происходило? Или наг сам... Стоило об этом подумать, как щеки запылали то ли от стыда, то ли от злости и на себя, и на змея. Хотя винить в этой ситуации стоило только себя. Это же я накинулась на зверюгу, как оголодавшая нимфоманка, а не наоборот. Щеки запылали сильнее. Я мысленно досчитала до десяти и поспешила к двери. Но дойти не успела. Боковая стена отъехала в сторону, и прямо перед моим носом появился змеиный хвост.
- Василиса?
Кажется, Аякс удивился. Я бы тоже удивилась, обнаружив у себя в спальне существо непонятного происхождения.
- Прости. Я ... Я не думала, что меня приведут сюда. Я не хотела...
- Ты хотела меня видеть?
- Да. — Посмотрела в глаза нагу и поняла, что в принципе, и не соврала ему.
Змей насторожился, посмотрел мне в глаза и переспросил:
- Сама?
- Что сама?
- Ты сама хотела меня увидеть?
- А разве кто-то вместо меня может что-то захотеть?
Аякс растерялся. В воздухе повисла пауза и удивительный аромат чего-то терпкого. Чего-то, что напоминало мне запах хвойного леса жарким летом.
- Нет. — Широко улыбнулся Аякс и как будто стал шире в плечах.
- Я думала, меня приведут к тебе в кабинет. Или... в общем, извини за вторжение. Я думала, что тебя предупредят.
- Предупредят?
- Да. О моем приходе.
-Понял. — Кивнул змей. — У вас другие традиции.
Я кивнула. Змей подполз ближе и через секунду хвост исчез и превратился в две мускулистые мужские ноги.
- Кабинет там. — Аякс показал на стену, из которой он вышел минуту назад. — Там гостиная для приема гостей — показал на противоположную стену, - а там санитарный отсек.
- У тебя очень красиво. А почему меня именно сюда привели? А не в гостиную? Или у нагов принято всех гостей приводить в спальню? — Неудачно пошутила я.
Шай шутки не понял. Возможно, принял ее за упрек и начал то ли объяснять, то ли оправдываться.
- Гостей в это крыло не приводят. Только ближний круг.
- Значит, твоя охрана что-то напутала.
- Нет. Все правильно.
- Мы знакомы чуть больше суток. Когда я успела попасть в ближний круг кого-то высокопоставленного? Ты же не простой военный?
- Как только я тебя впервые увидел. И еще задолго до того, как встретил тебя, я понял, что в той капсуле была моя кевали. — Рука Аякса легла мне на плечо и по телу побежали мурашки. — И я не военный.
- Что такое «кевали»?
Аякс
К прямому вопросу Василисы Аякс был не готов. Счастливая улыбка слетела с губ шая, руки покрылись тонкой змеиной чешуей. Так происходило всегда, когда Аякса заставали врасплох, как это сделала Василиса сегодня. Аякс понимал, что совсем скоро придется обсудить с девушкой вопрос их супружества. Но не думал, что это случиться так скоро. И что он снова будет не готов.
В планах у Аякса было обсудить это в более теплой, романтичной обстановке. В фантазиях нага этот важный разговор должен был состояться на берегу озера Раван, где в прозрачной воде плескались аманиты, а запах водных лилий заставлял забыть обо всем на свете. На Василисе должно было быть одето платье из аралильского шелка, а на шее красоваться ожерелье из его хранилища. Правда, иногда в эти планы врывалась Ляля, верхом на арахниде.
- Ты мне расскажешь? Или спросить у кого-нибудь другого?
Василиса сделала шаг назад и убрала руку змея со своего плеча. Интуиция подсказывала ей, что предстоящий разговор разделит ее жизнь на «до» и «после» и неплохо было бы в этот момент слушать, что говорит наг, а не плавать в розовом тумане похоти. А это оказалось ой как сложно. Девушка посмотрела на дергающийся кадык Аякса и представила, как впивается в него влажными губами. Еще никогда обычный кадык мужчины не вызывал в ней такого животного желания.
Василиса сделала еще шаг назад, чтобы быть подальше от змея и его шеи. Аякс этот жест воспринял по-своему. Эн испугался, что сделал что-то не так. Шай поправил волосы и указал девушке на небольшое кресло. Вести ее в гостиную змей не хотел.
Девушка с подозрением посмотрела на кровать и пошла к креслу. Аякс подошел к стене, и тут же отъехала тонкая панель, за которой прятался небольшой бар нага.
- Василиса, - обратился шай к девушке, выбирая бутылку, - пообещай, что не будешь эмоционально реагировать на то, что я сейчас тебе расскажу.
- Ну, меня несколько дней назад похитили с родной планеты, потом я чуть не умерла в космосе, потом выживала на непонятной планете, потом у меня был секс со змеем, а Ляля вместо пони седлает паука. Вряд ли ты расскажешь что-то, на что я эмоционально отреагирую.
Василиса уперлась взглядом в напряженную спину шая. Аякс ее взгляд чувствовал, но оборачиваться не спешил. Он тянул время, выбирая напиток из бара, и подбирал слова для разговора. Василиса терпеливо ждала, когда шай подаст ей бокал и сядет в кресло напротив.
Выбор Аякса пал на вино. Сам он этот напиток не любил. Тем более те сорта, которые везли контрабандисты с Земли. Но в этом случае наг надеялся, что вкус знакомого виноградного напитка хоть чуть-чуть смягчит девушку. А еще он просил у богини — матери, чтобы та помогла ему пройти это испытание.
- Вино? — Удивилась девушка, когда понюхала содержимое бокала.
- Вино. — Кивнул Аякс. — У вас его называют коллекционным.
Василиса кивнула. Она не была ценителем слабых виноградных напитков, но говорить шаю об этом не стала, чтобы не обидеть.
- Вкусно. — Пригубила напиток девушка. — Так что обозначает это слово?
- Кевали — это семья нага.
- Семья? — Не поняла Василиса.
- Жена. — Уточнил Аякс.
Василиса, как и обещала, слова змея восприняла не слишком эмоционально. Только залпом опустошила бокал с вином.
- А почему...
- Потому что ты моя жена. — Не дал договорить ей Аякс.
Василиса
Розовый туман в голове моментально рассеялся и сменился растерянностью. Я не могла понять, шутит змей, говорит серьезно или у меня просто не корректно работает переводчик. Пока Аякс ходил наполнять новый бокал, я пыталась проанализировать его слова. Поверить, что вот так просто женщина может стать женой змея — не верилось. Во-первых, мы разных видов. Во-вторых, ну как можно связать жизнь с незнакомцем? В-третьих, это было просто невозможно. Невозможно! А если это невозможно, значит, виноват во всем переводчик. Или мы просто вкладываем разные понятия в слово «жена».
- Наверно, переводчик неправильно перевел. — Предположила я уже вслух.
Аякс протянул мне второй бокал и вернулся в кресло. В голове появилась странная мысль о том, что ноги на этом мужчине смотрятся чужеродно, что ли.
- Ты все правильно поняла.
- Значит, мы по-разному понимаем слово «жена». — Сделала ещё глоток вина, но вкуса не почувствовала. - И «муж». У нас это... Это пара, которая полюбила друг-друга, свадьбу сыграла, потом дети... Вместе на всю жизнь, в горе и радости.
- Я люблю тебя. — Бокал полетел на пол. — Свадьбу тут мы не можем провести, нет храма. Но на Вешненате все есть. А дети уже есть. Ляля. Она, конечно, не наг, но я буду заботиться о ней, как и обо всех наших детях. Всю жизнь. И ты полюбишь меня со временем. Богиня не дарует нагу кевали просто так.
- Я не понимаю....
На самом деле, я все понимала, но не верила, что такое в принципе возможно. Скорее наоборот, я была убеждена, что такое невозможно и где-то в этой истории есть огромный такой подвох: домашнее рабство, роль третьей жены или еще что-нибудь хуже. Аякс, тем временем, пошел за новым бокалом.
- Что тебе объяснить? — Совершенно серьезно спросил наг и протянул мне следующей бокал. Куда делись осколки с пола, я не поняла.
- В чем подвох?
- Подвох?
- Да. Так не бывает. Точнее, бывает, но только в кино. Увидел, влюбился, женился. В жизни так не бывает. В чем подвох? У тебя есть еще жены? Или мы с Лялей попали в рабство? Или...
- У тебя слишком бурная фантазия и плохая память. — Без злобы сказал Аякс. – Я только вчера тебе рассказывал, что у нас нет многоженства. Только многомужество.
- Тогда объясняй все по порядку.
Наг кивнул и начал рассказывать. А я слушала и не знала, как к этому всему относиться. Понятие «истинной пары» я видела разве что в романах про оборотней. Милые истории, про абсолютную любовь, верность и все то, чего большинству женщин так не хватает в реальной жизни. Я читала такие книжки взахлеб, но никогда не примеряла роль героини на себя, чтобы лишний раз не
разочаровываться. И вот, я в космосе, а напротив сидит змей и рассказывает мне об этих самых «истинных парах».
- А если ты ошибся? Если я не та, кто тебе нужен?
- Та. Ты та, кто мне нужен. — Настоял на своем Аякс.
- Нельзя быть во всем настолько уверенным.
- Твой браслет. — Наг показал на мою руку.
- Что с ним?
- Это брачный браслет. Он может застегнуться только на руке кевали.
- И ты правда согласен провести со мной всю жизнь?
- До последнего вздоха. С тобой, с твоими детьми и твоими мужьями.
- У меня нет мужей.
- Ты можешь стать парой еще кому-то.
- Тогда я откажусь от этого кого-то. Хватит и одного змея.
- Твое право. Но....
Вот это «Но» мне не понравилось.
- Не так все просто, как ты рассказываешь?
- В некоторых расах, если самка отказывается от пары, самец умирает.
- Естественный отбор?
- Скорее, механизм сокращения популяции невостребованных самцов. Наши ученые до сих пор не разобрались в этом феномене.
- А наги?
- Ты моя самая слабая точка сейчас. Если с тобой что-то случиться, змей этого не переживет.
- А что со мной должно случиться?
И тут открылось еще одно маленькое «НО». Как я и предполагала, шай Аякс оказался не простым нагом. Глава клана, бывший советник императора (что бы это не значило) и еще с десяток титулов, которые мне ровным счетом ни о чем не говорили. И, как водится в таких сказках, на жизнь Аякса регулярно покушались. А значит... Как только станет известно, что я кевали нага....
- Ты не должна об этом беспокоиться. — Заверил меня змей. — Я смогу вас защитить.
- Обещаешь?
Мужчина встал с кресла, подошел ко мне и встал на колени. Вертикальный зрачок сузился, лицо змея стало как будто мягче и добрее. Острые черты сгладились. В воздухе разлился сладкий аромат собственного желания.
- Ты жизнь моя. — Выдохнул змей. — Единственная звезда во вселенной. Моя награда и мое вечное наказание.
Дыхание змея обожгло щеку. В животе зародился огненный шар возбуждения. Я снова хотела змея. Снова хотела, чтобы он оказался внутри меня. Чтобы он целовал, ласкал каждый сантиметр моего тела и заставлял кричать от удовольствия. И снова, движимая собственными страстями, я набросилась на змея, забыв о благоразумии. А он не стал меня отталкивать. Длинные пальцы расстегнули комбинезон. Тонкая ткань упала с плеч и тут же земля ушла из-под ног, а под спиной прогнулся матрас.
В этот раз мы никуда не спешили. Гибкий язык ласкал мое тело, а длинные пальцы проникали внутрь, заставляя стонать и дрожать от удовольствия.
- Моя.... Только моя... - шипел наг.
А я была только рада тонуть в этом шепоте, и выгибаться навстречу мужским ласкам.
Ливиан
Сумра неподвижно стояла на своем месте больше часа, но так и не дождалась того момента, когда человечка выйдет из каюты нага. Только охранник минут через тридцать куда-то уполз. Приказал ему это сделать шай, или тонкий слух уловил, что происходит в комнате, и охранник решил не смущать женщину своим присутствием за дверью, сумра не знала. Некоторые поступки змеев до сих пор оставались для нее загадкой. Ясно было только одно, у шая действительно появилась кевали.
Ливиан стояла в коридоре и рассуждала над тем, как переиграть ситуацию в свою пользу. До сегодняшнего дня она робко рассчитывала на то, что шай проникшись доверием, сделает ее своей официальной спутницей, за неимением подходящих нагинь. Идти в семью третьим, четвертым или пятым мужем Аякс не хотел. Слишком гордым был наг для таких игр. Но Змеиная Мать решила перетасовать все карты, и подарить Аяксу пару. Речи о теплом месте в иерархии Вешнената больше идти не могло. Сумре оставалось решить, как жить дальше. Вариантов было несколько. Например, остаться на прежней должности и со временем уйти на службу к другому нагу. Это было разумно и безопасно. Но Ливиан этот вариант отбросила в сторону. Именно в этот момент она почувствовала себя отвергнутой и обманутой. И в голову пришел совершенно иной план.
О том, что Аякса хотели устранить, знало все его близкое окружение. Покушения, попытки очернить нага в глазах императора и его семьи, грязные слухи... Но шай все это воспринимал с положенным змею хладнокровием. Наемники менялись, интриганы затыкались, приносили свои извинения. Но вот у шая появилась слабость…
Сумра улыбнулась своим мыслям, повернулась в сторону выхода и пошла в свои апартаменты. Ей нужно было срочно связаться с Вешненатом.
Паррак
В планах у графитового арахнида было развлечься с одной милой лирийкой из отдела аналитики. Арраку всегда нравились эти изящные, эмоциональные самки. А эта, с тонкой кожей и влажными глазами, была лучшей из породы. Да еще и сильный эмпат. Что она только забыла на этом корабле, Паррак ответить не мог. Имени самки арахнид, как водится, не запомнил. Но это его нисколько не смущало. Как и лирийку, которой хотелось развеяться с новым телом, случайно попавшим на корабль.
К свиданию арахнид подготовился особенно тщательно. Сменил дорожный костюм на приличную одежду. Достал из сумки коробочку цветочных конфет. Приятный подарок, который должна была оценить самка, после того как шесть световых циклов провела в космосе. Обработал отражающим спреем туфли, чтобы те хорошенько блестели, и пошел в сторону первой смотровой площадки в предвкушении приятного вечера. Но не смог пройти и двадцати метров от своей двери.
- Ты арахнид?
Откуда-то сверху раздался детский голос. Паррак поднял глаза и увидел белокурую голову земного ребенка, выглядывающую из вентиляционной шахты.
- Ты что там делаешь, детеныш? — Удивился Паррак и моментально забыл о том, куда шел.
- Прячусь. Так ты паук?
- От кого прячешься?
- От змей.
- Зачем?
- Мы играем в прятки. Теперь твоя очередь отвечать. Ты паук?
Арахнид такой наглости и отсутствию инстинкта самосохранения ребенка только удивился.
- Арахнид.
- А покажи лапки! — Ляля изобразила самую очаровательную улыбку, на которую только была способна. Вот только глаза девочки нехорошо так сверкнули.
- Не покажу.
- Покажешь. — Еще шире улыбнулась Ляля.
- Не покажу. — Заупрямился паук.
- Я маме на тебя пожалуюсь.
Слова ребенка прозвучали слишком уверенно. Настолько уверенно, что Паррак сглотнул ком. А Ляля протянула к нему аккуратные детские ручки.
- Помоги мне. А то я маленькая, а тут высоко.
- Не помогу.
- Поможешь. Иначе мама тебя отчитает и заставит показать лапки.
О каких к Бездне лапках говорил детеныш, арахнид не знал. Но протянул руки и вытащил ребенка из шахты.
- Отлично. А теперь веди меня в мою комнату. А то они что-то сильно долго ищут.
Василиса
Я вернулась в комнату к Ляле через пару часов.
- Я вернусь, как только все улажу. — Поцеловал меня в лоб Аякс. — Драконы нынче капризные пошли.
Я кивнула, не совсем понимая, что этим хотел сказать змей, и вошла в комнату, где меня ждал очередной сюрприз в виде худого незнакомца с вытянутым лицом. На мое появление никто не обратил внимания. Звездой шоу была Ляля. Она стояла напротив незнакомца, уперев маленькие ручки в бока, и злобно шипела на мужчину:
- Покажи лапки! — Требовала девочка.
- У меня нет лапок! — Возражала новая жертва девочки. — А у тебя отвратительный характер!
- Ты паук. У пауков есть лапки! И у тебя есть лапки! Превращайся!
От слова «превращайся» один из нагов — охранников побледнел и увеличился в размере почти вдвое. Но Лялю это ни на минутку не смущало. А вот второй охранник робко предложил девочке:
- Может, ты хочешь посмотреть погремушку? Я приведу Сссагу.
- Нееет! — Кровожадно протянула девочка. — Пусть покажет лапки!
Незнакомый мужчина бледнел, и явно не знал, что делать.
- Милая, - обратилась к Ляле, - кто это?
Девочка моментально повернулась и превратилась в маленького, совершенно очаровательного ангела.
- Это паучок! — Восторженно сообщила девочка и побежала обниматься. Паук-нянька как будто кивнул, подтверждая слова Ляли.
- Я не паучок. — Зло выплюнул незнакомец, которого притащила Ляля, и сделал шаг в сторону двери, в попытке сбежать с поля боя.
Вот только охранник не дал ему это сделать. Наг положил руку на плечо и паучок, как назвала его Ляля, клацнул зубами.
- Милая, у твоего нового друга наверняка есть срочные дела. Давай, он потом покажет тебе лапки?
- У меня нет лапок! - Еще раз повторил мужчина.
Но его слова снова остались без внимания. Даже если у него и не было «лапок», Ляле они были нужны. И я бы искренне советовала этому пауку показать ей лапы или заказать их на е-bау, пока не поздно.
- Его надо отпустить?
- Ну конечно. Посмотри, он спешит. — Паук нервно кивнул. Охрана с надеждой посмотрела на меня.
- Ну ты потом разрешишь мне с ним поиграть?
- Конечно. Когда у него будет время для игр.
- Ну лааадно! — Протянула Ляля. — Нам все равно с мамой нужно многое обсудить!
Наг убрал руку с плеча Паука и я не поняла, как он исчез из комнаты. Следом, поклонившись, ушла и охрана. А Ляля крепко обняла меня за шею и поцеловала в щеку. От этого простого детского поцелуя сердце преисполнилось нежностью к маленькому манипулятору.
- Ты зачем его сюда притащила?
- Это не я. Это он меня нашел в вентиляции и принес сюда.
- А что ты делала в вентиляции?
- Пряталась.
- Зачем?
- Мы играли в прятки. А как твоя встреча со змеем прошла? Шай нам поможет?
- Надеюсь на это.
- Он хороший. — Заверила меня Ляля. — А ты знаешь, что что у пауков есть гаремы? И наги их очень не любят.
- Нет, не знаю. Ты это откуда знаешь?
- Там кино. Хочешь, посмотрим вместе?
- Давай.
Ляля слезла с рук и бросилась включать учебный фильм. А я села на кровать в надежде, что ребенок отвлечется, а я смогу обдумать все, что со мной произошло за последние сутки.
Я задрала рукав комбинезона и посмотрела на браслет на запястье. Гладкий металл, украшенный изящным рисунком и разноцветными камнями, поблескивал в искусственном свете космических ламп.
«Ты жизнь моя» - прозвучало в голове. И я улыбнулась. Ляля запустила фильм про пауков и устроилась у меня под боком. Диктор с бирюзовой кожей начал что-то рассказывать, а я погрузилась в свои мысли.
Аякс сказал, что скоро он получит разрешение забрать нас с Лялей к себе на корабль. А потом мы отправимся на их планету. Вешненат. Что такое Вешненат, я слабо представляла. Нужно было последовать примеру Ляли и начать заранее изучать информацию о месте, где нам предстоит жить. Но пока я не могла думать ни о чем, кроме двух вещей: вернутся ли за нами похитители и сможет ли Аякс защитить нас с Лялей от своих врагов.
Шай в подробности «дворцовых интриг» меня не посвящал. Но если даже маленькая вероятность того, что нам с Лялей грозила опасность, была, я хотела быть к ней готова.
- Как думаешь, у них тут есть новости на корабле? — Спросила у девочки.
- Не знаю. Но можем пощелкать. Тут есть панель.
Ляля сделала несколько пасов руками и действительно в воздухе появилась панель управления экраном.
Ливиан
Добиться сеанса связи с шаем Брашао оказалось сложнее, чем Ливиан предполагала изначально. Заклятый враг Аякса не хотел разговаривать с его подручной. Секретарь Брашао отправляла короткие сообщения типа
У коммуникатора Ливиан просидела больше двух часов. Любая другая на ее месте эту задержку восприняла бы как шанс не совершить роковую ошибку. Любая, но не разочарованная сумра. Ливиан хорошо осознавала все риски и выгоды от грядущего мероприятия и была готова рискнуть собственным хвостом.
Сумра еще несколько минут молча смотрела на коммуникатор, а потом набрала короткое сообщение на личную линию Брашао:
Короткий звуковой сигнал сообщил о том, что сообщение отправлено, а сумра посмотрела на бежевый плед, лежащий на кровати.
Дом Йята
Была уже глубокая ночь, и только в кабинете Йята тускло горел свет. Лорд сидел за столом и не мог поверить в очередное фиаско с землянками. Напротив лорда сидел один из бастардов Йята — Партам. Питир средних лет с впалыми щеками и потрескавшейся красной кожей вокруг губ не без брезгливости смотрел на отца. С каждой встречей старик становился все больше и больше одержим идеей завезти на планету собственный гарем из землянок.
Правда, когда Партам согласился организовать первое похищение женщин с Земли, никакой речи о гареме не шло. Они планировали продавать эксклюзивный товар местным лордам в качестве сосуда для первого семени, или просто как развлечение. Но, первая партия женщин не смогла даже покинуть орбиту земли. Самки не выдержали перегрузок. История со второй партией получилась примерно такой же, и от товара пришлось срочно избавляться. И вот третье фиаско.
- Уверен, что никто из самок не выжил? — Раздраженно спросил у сына Йята.
- Питир никогда ни в чем не уверен. — Потер сухие губы бастард. — У нас есть сто капсул. Девяносто девять зафиксировали смерть биологического объекта. Сотая разрушена, найдена в черной пустыне. Шансов, что там кто-то смог выжить — нет.
- Землянки удивительно живучи. — Упрямо заявил лорд.
- Три сотни трупов говорят об обратном.
Партам раздражал Йята. Была бы воля лорда, он бы поступил с этим ублюдком так же, как поступал со всеми своими отпрысками: указал ему на его место и отправил в комнату телесных наказаний. Вот только делать этого не мог. В отличие от сыновей, выросших под крышей Йята, Партама воспитывала мать, своенравная Майра, которая ни его, лорда, ни традиции планеты ни в грош не ставила. Зато имела связи в Альянсе и не позволяла никому собой помыкать. И так же воспитывала и их сына.
В отличие от остальных братьев Партам не зависел от лорда ни морально, ни материально. И единственная причина, по которой он согласился помогать выжившему из ума старику с землянками, это интерес к торговле живым товаром. Вот только сейчас проект становился не только убыточным, но и опасным.
- Нужно собрать новую экспедицию. — Прохрипел Йята.
- Нет. — Коротко и спокойно ответил Бастард. — Пока ты не выяснишь, почему они дохнут, никаких экспедиций не будет.
Йята сжал губы от злости. Острые когтистые пальцы впились в столешницу, но никакого впечатления на сына это не произвело. Партам только встал из-за стола, и проигнорировав традиционный поклон, пошел в сторону выхода из кабинета.
Йята хотел вылить на сына тонну проклятий, но тут на коммуникаторе появилось короткое сообщение:
Василиса
Ляля уснула, а я продолжила смотреть местный телевизор. По моим внутренним ощущениям время должно было приближаться к позднему вечеру. В комнате освещение перешло на ночной режим: основной свет погас, осталась только подсветка дальних уголках помещения, ближе к санитарной комнате. Сколько было на самом деле времени, я не знала. Часов у меня не было, а с местным времяисчислением я пока не разобралась.
Я лежала, гладила спящую девочку по голове и под тихое посвистывание паука, который висел на потолке, изучала новый мир. Точнее, смотрела телевизор. Технологии инопланетян дошли до того, что даже в космосе они не оставались без связи с внешним миром.
В нашей с Лялей комнате было доступно телевидение трех рас: нагов, лирийцев и зарийцев. Сейчас меня интересовали исключительно наги и Вешненат. Именно там нам с Лялей предстояло жить. По крайней мере, так обещал Аякс. И я ему почему-то верила. Как и верила в сказки про парность и невероятную любовь, дарованную богами.
Сказки про любовь, к слову, быстро подтвердились. В первой же сводке новостей ведущая рассказала историю о змее, который впал в депрессию и умер спустя один цикл после того, как от него отказалась кевали. Имя змея и его возлюбленной мне ни о чем не говорило, а вот последствия ее поступка напугали.
А еще в новостях рассказали про Аякса. Сюжет носил исключительно развлекательный характер. Что-то из рубрики светской хроники. Журналисты рассуждали о том, в какой дом и каким по счету мужем войдет шай.
- Думаю, это будет дом Сарзаров. — Предположила крупная нагиня с вызывающе яркими волосами.
Своим поведением и манерой общения она мне напомнила Опру. Возможно именно поэтому я продолжила смотреть сплетни про шая.
- Дом Сарзаров? — Удивился ее собеседник, холеный наг с изумрудным хвостом. — В доме Сарзаров только одна шайя, и у той уже есть пять мужей. Не думаю, что шай согласиться быть шестым.
- О, мой дорогой, помилуйте. Вы забываете, что мы говорим не о рядовом наге, а о блестящем политике! Уверена, что шай выбирает не жену, а выгодную семью для себя и своего клана. И, что немаловажно, он сам стоит во главе богатейшей семьи Вешнената, а значит выберет тот вариант, который будет отнимать у него меньше всего времени!
Это психологическое заключение вызвало восторг у его собеседника. Уверена, что если бы на этом шоу были зрители, то эфир заполнили бы овации. Но это был сюжет, поэтому вместо зрительских восторгов нам показали потенциальных невест Аякса. И все они были несколько раз замужем. У кого-то было три мужа, у кого-то четыре, у кого-то число перевалило за десяток. Мне было сложно представить, какого это жить сразу с несколькими мужчинами, но осуждать или кидаться тапками я не спешила. Судя по тому, что рассказал Аякс, такое положение вещей было неплохим способом адаптации некоторых рас.
- Но ты не думала, что шая могут принять в семью императора? — После видеоряда с невестами продолжил разговор изумрудный змей.
Его глаза сощурились, а губы превратились в тонкую линию. Он пристально посмотрел на инопланетную Опру, как будто хотел ее загипнотизировать.
- На что ты намекаешь? — Спросила собеседница.
- Принц Асшарих. У него еще нет побратимов. А его статус и возможности шая Аякса...
- Ты ползешь по острому лезвию, мой дорогой! — Рассмеялась Опра. — Давай не будем упоминать в эфире его высочество, иначе нашу передачу придется закрыть.
Змеи громко рассмеялись и перевели все в шутку, но императорского отпрыска мусолить перестали. Слушать сплетни об Аяксе больше не было смысла. Я переключила канал и попала на научно-развлекательный фильм про планету Питир, и, что называется «залипла». Аякс обмолвился, что кто-то с этой планеты заказал в качестве подарка Лялю. И я решила посмотреть, кем надо быть, чтобы заказать в подарок ребенка.
Сначала фильм начинался мило и даже безобидно. Камера показала пейзажи планеты: храмы из черного дерева, равнины с домашними животными, напоминающими коз, озера с красной водой. Планету отнесли к разумным планетам класса восемь. Мне эта цифра ни о чем не говорила, поэтому и обращать на нее внимания я не стала. Как и на месторасположение планеты в системе поясов и галактик. Названия, который произносил голос за кадром, я никогда не слышала. Да и вряд ли кто-то из людей мог похвастаться обратным. Минут десять повествования ушло на рассказ о климате, ландшафтах, экономике планеты. Оказывается, никаких производств и технологий на Питире не было. Основной доход планеты составляли природные ископаемые. В основном это были топливные кристаллы класса «С». Как утверждал диктор, эти камни не были редкостью и имелись на разных планетах, но на Питире добывать камни было легко. Месторождения залегали близко к поверхности грунта, поэтому сырье было доступным, и добыча не требовала много вложений. Правда, страны межгалактического Альянса давно перевели свои корабли и транспорт на более качественные виды кристаллов класса «А» и «В», поэтому рынок сбыта у Питира в последние сто лет сильно сократился. Это повлияло на экономику планеты, но не на жизненный уклад питиров.
На экране появилось изображение инопланетян. Женская и мужская особи. Основными отличиями этой расы от людей были красный цвет кожи, необычные половые органы и строение скелета у самок. Кожа самок была тоньше, чем у самцов, а скелет состоял из хитина.
Половой системы, привычной нам, у самок не было, только выделительная. Зато у самцов красовались выраженные мешки для семени и что-то напоминающее половой член. Чтобы забеременеть самке не нужно было ждать овуляции. У самца в семени уже находились существа, похожие на эмбрионов. Самыми важным и самым сильным считалось потомство от «первого семени». Так рождались только самцы, а процесс зачатия происходил так: во время полового акта самец выпускал свое семя и начиналась настоящая трагедия для самки.
На первом этапе беременности все подселенные в тело матери эмбрионы начинали убивать друг друга, конкурировать за жизнь. Это война сопровождалась сильными болями питир и отравлением их организмов токсинами. В этот период за самками велось особенно тщательное наблюдение, потому что не каждая женщина могла пережить этот период. Многие самки старались избавиться от такого подселения. А дальше — хуже. Выживал самый сильный эмбрион. И начинал активно питаться телом матери. Сначала в ход шли внутренние органы, которые у питир были особенно питательными, потом связки, скелет, кожа. Ни одна мать не видела рождения своего ребенка. После того, как эмбрион прогрызал себе дорогу во внешний мир, его отдавали на воспитание одной из жен или наложниц дома.
Дальнейшее потомство у питиров рождалось обычным, привычным нам способом. Ну, или почти привычным. Эмбрион, который уже был один, и образовывался в мужских семенниках довольно редко, не убивал мать. Он питался как обычный младенец, через кровеносную систему самки и потом рождался на свет через открытие «родовых путей». Правда, и в этом случае смертность самок была высокая, но шанс выжить у матери был. Смертность самок при родах на этой планете оставалась традиционно высокой, но это никого не смущало. В цене там были исключительно мужчины.
Чем дольше я смотрела этот фильм, тем сильнее прижимала к себе Лялю и радовалась, что нам с Лялей посчастливилось не долететь до этой страшной планеты.
Рагадан
После разговора с Аяксом больше часа дракон пребывал в состоянии полной растерянности. Голос, звавший нага, звучал в голове принца. Это был обычный голос самки. С легким акцентом: недостаточным для языка нагов шипением и сипением. Он мог принадлежать и лирийке, и сумре, и ариканке. В общем, представительнице абсолютно любой расы. Ничего особенного, как сам себя убеждал дракон. Самовнушение не работало. Голос в голове продолжал звать Аякса, раздражал, заставлял Рагадана нервничать и рычать на всех, кто попадался принцу под руку.
Чтобы хоть как-то избавиться от нервного напряжения, незадолго до стыковки с кораблем Хантораса, Рагадан решил посетить мостик капитана. Пилотированию космических кораблей и шаттлов будущий монарх никогда не обучался. Это не было ему интересно, да и зачем, когда у тебя в подчинении целый флот профессионалов. Все, что умел делать дракон — управлять спасательным модулем класса «Пальтара». Об этом знали все, включая капитана «Небесного Вихря», поэтому появление Рагадана на мостике стало для него индивидуальным испытанием. Принца будто подменили. Он пытался вмешиваться в процесс пилотирования, менять траекторию движения корабля, корректировать скорость. В итоге процесс стыковки пришлось проводить трижды и выслушивать недовольство принца. Спокойно выдохнуть команда смогла только тогда, когда дракон, извергая из себя проклятья, покинул мостик.
- Что с ним? — Спросил помощник у капитана.
Тот ничего не ответил. Только глаз старого вояки дернулся от напряжения.
Аякс
Стоя на площадке рядом с Ханторасом, Аякс думал только о том, как бы побыстрее избавиться от дракона, который еще не успел появиться. Нагу хотелось как можно скорее вернуться к Василисе с ребенком и провести с ними время несмотря на то, что часы уже показывали глубокую ночь и обе землянки давно должны были спать.
А еще Аякс злился, потому что корабельный врач еще не дала разрешение на то, чтобы наг забрал землянку к себе. Ей нужно было закончить наблюдение за состоянием обеих особей. А Ханторас отказывался отпускать своего врача на корабль к Аяксу, мотивируя это тем, что ни один из медиков шая не имеет достаточной квалификации для работы на военном корабле. В общем, шаю оставалось только терпеливо ждать, когда ему разрешат забрать к себе кевали с ребенком. И заталкивать тревогу куда-то вглубь подсознания.
Он уже приказал своим нагам в Вешненате искать того, кто организовал на него покушение. Задействовал все свои связи в Высшем Сыскном управлении, даже унизился до того, чтобы просить у принца Асшариха содействия, но все равно чувствовал, что этого не достаточно. Что что-то он пропустил. К тому моменту, когда тяжелая дверь стерильного бокса открылась, Аякс был уже настолько накручен, что появление Рагадана стало для него спасением от панической атаки.
Дракон появился как положено его статусу, в пылающей родовой броне и с короной на голове. Ханторас, стоявший по правую руку Аякса, с трудом не закатил глаза. Любовь драконов к традициям и ритуалам его бесила еще со времен его юношества, когда они с принцем Асшарихом делили одну казарму. Аякс же подумал, что если бы не любовь крылатых монархов демонстрировать технологии своего региона, то они бы с удовольствием являлись на официальные встречи в кольчугах и ржавых латах. А так, хотя бы носили современную броню, которая в условиях современных космических воин была совершенно бесполезна, но очень красива.
А еще Аякс подумал о том, что броня отвлекала внимание собеседников от специфической внешности принца. Драконы всегда гордились своими идеальными чертами лица, широкими плечами и чем-то там еще важным. Но принц Рагадан под стандарты драконьей идеальности не подходил.
В принце самым причудливым образом смешались самые неподходящие черты отца и матери: большой рот, огромные глаза, которым могла бы позавидовать любая шая и сейя, пропорциональная, но далеко не могучая фигура.
- Тихих звезд. — поприветствовал принца Ханторас и все, кроме Аякса склонились перед членом императорской семьи.
Аякс ограничился стандартным приветствием. Сейчас, в соответствии со своими регалиями, от был единственным присутствующим, равным принцу.
- Как прошло ваше путешествие? — Дежурно поинтересовался шай.
- Чудесно. — Также дежурно ответил Рагадан.
Голос дракона тоже мало соответствовал внешности. Он был слишком низким, слишком глубоким, слишком пронзительным для такого странного лица.
- Ваши подопечные готовы к допросу?
Ханторас нервно сглотнул комок напряжения и покосился на Аякса. Дракон еще не знал, что землянка стала кевали шая, и, сам того не понимая, нарывался на неприятности.
- Вами не было отправлено прошения на проведение допроса.
Командор выдохнул с облегчением‚ понимая, что разнимать нага с драконом сегодня не придется.
- Прошения пишутся только в отношении граждан открытых планет. — Резонно заметил принц, а потом добавил, - обитатели недоразвитых регионов допрашиваются в порядке первого Требования.
Вот тут Аяксу было сложно себя сдерживать. Такое пренебрежение к планете, которая подарила змею кевали, шай воспринял как личное оскорбление. И только десятилетия интриг и дипломатических игр не дали Аяксу возможности опуститься до скандала.
В то же время и несдержанному поведению Рагадана тоже было свое объяснение. Он почувствовал запах пары. Это был аромат теплого, мягкого, обманчивого огня. Стоило дракону войти на площадку, как этот пьянящий запах оглушил его и принц понял, что вряд ли сможет продолжить поиски подходящей невесты. Потому что все его существо сейчас было подчинено только двум главным мыслям: найти пару и убить Аякса, который в буквальном смысле слова был пропитан ее ароматом. Дракон задыхался от ревности к той, которую еще ни разу не видел, и плохо контролировал речь.
- Василиса и ее дочь гражданки Вешнената. — С трудом сдерживая шипящие звуки и нейтральное выражение лица сообщил Аякс.
- И давно? — Теперь уже совсем не контролируя презрительную интонацию спросил Рагадан.
- Недавно.
- И на каком основании дикарка с Земли получила статус гражданки Вешнената? Да еще и с детенышем?
- На основании законного брака с нагом. — Все также спокойно отвечал на вопросы Аякс.
- И кто этот несчастный? Кого Змеиная Мать обрекла быть с неполноценной самкой?
- Меня. — Не меняя тона ответил шай. А принц изменился в лице и, казалось, обмяк.
— Я жду вашего прошения на допрос, ваше Высочество. Потом вы получите возможность поговорить с Василисой. В моем присутствии.
Василиса
От обилия новой и непонятной информации шумело в висках. Сон никак не хотел приходить. Я с завистью посмотрела на Лялю, которая забыв почистить зубы и переодеться, видела десятый сон. Впрочем, предъявлять претензии ребенку к переодеванию я пока не спешила, потому что одежды для сна у нас просто не было. А из средств гигиены пришлось довольствоваться только ионными очистителями. Вещь потрясающая, но не отменяющая базовых правил гигиены.
Я снова посмотрела на Лялю, и по спине пробежал неприятный холодок. Только сейчас я поняла, что у меня на руках спит ребенок, а я не понимаю, что с ним делать: как ухаживать, как воспитывать, чему учить. Со слезами на глазах вспомнила маму, которой с трудом, но удавалось уговорить меня надеть пижаму, расчесаться и не опоздать в школу. Я росла в идеальной семье, без криков, скандалов и девиза «не хочешь — заставим». Мама всегда старалась объяснить и уговорить. Возможно, тут сказалось наследство моих бабушки и дедушки, которые пытались вырастить дочерей в строгих традициях Кавказа, но так и не смогли переломить своенравный нрав старшей дочери.
Моя мама убежала из дома, когда узнала, что ее отец, мой дед, дал согласие на свадьбу с кем-то из своих дальних родственников. У нее был выбор, смириться и выйти замуж, как требовали традиции, или рискнуть. Ей было шестнадцать. И она рискнула: получила в спину миллион проклятий, репутацию гулящей девки и золотой билет, под названием «Свобода». Однажды я спросила у мамы, жалеет ли она о своем поступке. И она сказала «нет». А я тогда восхитилась ею, и пообещала, что никогда не буду похожей на своих бабушку и дедушку. Буду выстраивать с детьми такие же отношения, как когда-то мама выстраивала со мной. И вот, прошло много лет, я в космосе, со мной ребенок и я не уверена, что смогу исполнить свое обещание.
Голова от этих мыслей начала болеть. Я поднялась с кровати, осторожно переложила Лялю и посмотрела на потолок. Там лениво болтался Рафик. Паук тоже не спал, шевелил глазами и передними лапами перебирал тонкую паутину. Зрелище было жутким, особенно если учесть, что Рафик никакого отношения к паукам — нянькам не имел, а был вполне себе полноценной боевой единицей. В древние времена (хотя, насколько эти времена были древними, я не понимала), именно этот вид арахнидов считался самым страшным. Предки Рафика не только убивали своих врагов, но и были не прочь ими перекусить. Вот так, одним выстрелом полководцы прошлого убивали двух зайцев, создавая целые полки из таких монстров. С одной стороны, они отлично показали себя в бою. С другой, экономия на питании. Потому что есть эти пауки предпочитали убитых врагов. Никакой дополнительной провизии им не требовалось. А если не было врагов, они их находили.
- Присмотри за ней. — Приказала пауку, окончательно убив всю надежду на полноценный сон.
Мне нужно было прогуляться. Разложить в голове новую информацию и продумать сценарии нашей дальнейшей с Лялей жизни. Так я боролась с тревожностью. Вот только ходить под присмотром нагов мне совсем не хотелось. И я снова посмотрела на Рафика.
- Как Ляля вышла из комнаты?
Паук оживился и, кажется, улыбнулся. А потом прыгнул вверх, зацепился лапками за потолок и отодвинул в сторону одну из панелей.
- Я там пролезу? - Арахнид вместо ответа сбросил мне канат из паутины.
Василиса
Вентиляционные шахты оказались не совсем вентиляционными шахтами. Это больше было похоже на отдельные туннели для пауков. Пауков‚ правда, я там не встретила, только обрывки липкой паутины.
Пространства хватало, чтобы перемещаться на четвереньках. И я поползла вперед. План был прост: выползти из комнаты, и, сдвинув одну из панелей, спуститься в коридор и погулять по кораблю. К счастью, с навигацией проблем не было. Каждые пятьдесят метров были оборудованы небольшими смотровыми отверстиями. Возможно, конечно, эти отверстия выполняли какие-то другие функции, о которых я пока не догадывалась. Я ползла вперед, время от времени выглядывая наружу в надежде найти место, где никого не было. Но таких мест не было.
В каждом секторе, в каждом коридоре, в каждой комнате кто-то уже был: в большом коридоре рабочие чинили экраны, в комнате отдыха улыбчивые инопланетянки с синей кожей что-то пили из металлических стаканов, на смотровой площадке арахнид, у которого Ляля требовала показать лапки, беседовал с женщиной — кошкой. В какой-то момент я уже потеряла надежду на нормальную прогулку и решила возвращаться в комнату, но услышала голос Аякса. Я остановилась и замерла, чтобы меня не услышали.
- Василиса и ее дочь гражданки Вешнената.
У меня внутри все похолодело. Подслушивать плохо. Но не тогда, когда речь идет о тебе. Я мышкой подползла к окошку. К счастью, оно было расположено так, что увидеть меня, даже если захотеть, вряд ли получилось бы. Зато я видела все. Или почти все.
Я находилась над небольшой круглой комнатой. Через похожее помещение я проходила вместе с охранником, когда тот вел меня на корабль Аякса. И не сложно было догадаться, что там, за металлической дверью, прятался еще один корабль. Аякс стоял прямо подо мной. Я его плохо видела, но, как ни странно, хорошо чувствовала. Иногда мне даже казалось, что я вижу его лицо, суровое и совсем без эмоций. Кто был рядом с шаем, я не видела, зато хорошо могла рассмотреть его собеседника. Мужчину с очень странной внешностью. Он не был красавцем. Я бы даже назвала его совсем не красивым: большой рот почему-то напоминал земноводное, а глаза были по оленьему невинными. К этому всему прилагались непослушные курчавые волосы, которые мужчина явно не любил и пытался как-то исправить ситуацию с помощью косметики, но природа брала свое. Технологии технологиями, а кудрявые волосы они непобедимы. Картину портила и одежда. Я не знала, что это был за костюм, но яркий переливающийся цвет раздражал. Хотелось снять с него это нечто и переодеть во что-то менее яркое.
- И давно? — Спросил мужчина, не скрывая раздраженного пренебрежения.
Я чувствовала, что разговор с шаем, как и факт существования нага в этом помещении, его раздражает.
- Недавно.
- И на каком основании дикарка с Земли получила статус гражданки Вешнената? Да еще и с детенышем?
На слове «дикарка» я должна была бы оскорбиться. Но тут воспитание отца дало свои плоды и включился мозг: во-первых, для этих существ Земля действительно планета отсталая, а люди во многом дикари; а во-вторых, нам с ним детей не воспитывать. Поэтому я просто продолжила подслушивать. По крайней мере, теперь я знаю, что у нас с Лялей есть гражданство.
- На основании законного брака с нагом. — Ответил Аякс и вот тут я чуть не выдала себя удивленным охом.
Обнаружить себя замужней дамой, да еще и в таких обстоятельствах, я не рассчитывала.
- И кто этот несчастный? Кого Змеиная Мать обрекла быть с неполноценной самкой?
За «неполноценную самку» захотелось этому земноводному помыть рот с мылом. Но я еще раз напомнила себе о том, что никакого отношения ко мне этот субъект не имеет. Поэтому можно расслабиться и не обращать на него внимания.
- Меня. — Все также холодно ответил Аякс. А вот его собеседник побледнел и с трудом удержал рот закрытым. — Я жду вашего прошения на допрос, ваше Высочество. Потом вы получите возможность поговорить с Василисой. В моем присутствии.
Аякс продолжать разговор не стал. Сказал что-то, что я не расслышала и ушел. А его высочество остался смотреть в спину змею. Тут я испытала странный приступ радости и гордости за себя и за нага. Вот только почему-то осталась посмотреть за поведением дракона. Теперь было понятно, что мужчина был тем самым драконом, о котором говорил Аякс.
Дракон стоял и не шевелился несколько минут. Иногда он дергал носом, как будто принюхивался. Его уши раздраженно дергались, а мне стало совсем не по себе. По спине побежали мурашки, возникло неприятное ощущение, как будто он меня унюхал. Не знаю, насколько это вообще было возможно, но на всякий случай я отползла от окошка и поползла в сторону спальни.
По пути назад я рассуждала над новой информацией. Если мы с Лялей действительно получили гражданство планеты, это должно было сильно облегчить нашу жизнь. Конечно, сначала нужно было уточнить правовой статус и юридические нюансы, но все же это уже было совсем неплохо. И слова Аякса о том, что я была его женой, тоже обрадовали. Это как минимум говорило о том, что змей не вешал нам лапшу на уши и ему можно было доверять. А вот предстоящее общение с драконом меня пугало. А еще пугало то, что допросить он захочет не только меня, но и Лялю. И как на него отреагирует девочка, я не знала.
Не успела я закончить эту мысль, как пришлось остановиться. Панель под моими руками издала какой-то странный звук, а потом треснула и я полетела вниз. Все, что я успела сделать, это зажмуриться, зажать рот, чтобы не орать и сгруппироваться. Но удара о пол не случилось. Я как будто зависла в воздухе, а потом услышала:
- Надеюсь, вы не будете требовать от меня показать «лапки»?
Паррак
Арахнид внимательно смотрел на женщину, свалившуюся к нему в руки буквально с потолка, и не знал, как на это реагировать на неожиданный «подарок». Паррак воровато осмотрелся, чтобы его никто не видел с кевали Аякса. Одно дело носить на руках ребенка, и совсем другое пару нага. Вступать в открытый конфликт с шаем арахниду не хотелось. Он не боялся физических последствий скандала с шаем. Знал, что в открытом бою может составить достойную конкуренцию даже самому крупному представителю хвостатых. Но вот после этого придется иметь дело с принцем Асшарихом. А это в планы паука не входило.
- Меня не интересуют ваши «лапки». — Ответила женщина и попыталась освободиться из рук паука.
Чем больше информации Василиса получала про арахнидов, тем настороженней она к ним начинала относиться. А конкретно этого — побаивалась. Это был не объективный страх, а страх на уровне инстинкта. Примерно такой же, как у оленя, встретившего у водопоя хищника. Вроде как нападать на тебя никто пока не собирается, но ты знаешь, что держаться от этого субъекта лучше подальше.
Из сумбурных рассказов Ляли Василиса знала, что арахниды делятся на кланы. Во главе клана стоит самка. И в принципе у этой расы царил матриархат. Почти матриархат. До вступления в брак самцы заводили любовниц и полноценные гаремы. Но потом избавлялись от самок и сами входили в гаремы к своим женам.
Для Василисы такая схема была немного дикой, но осуждать она никого не торопилась. Только хотела скорее ощутить под ногами твердую землю и отойти подальше от паука. А вот паук отпускать ее не хотел. Землянка оказалась приятной на ощупь, вкусно пахла и... нравилась арахниду.
Паррак с удивлением заметил, что кевали Аякса обладала не самой эталонной, но очень привлекательной для него внешностью. Она была не крупной, но под пальцами прощупывались жесткие мышцы. Это было нормально для арахнид, но у самок других рас такого жесткого тела он не встречал. Парраку даже стало интересно, какая конструкция скрывалась под этим комбинезоном. А еще ему понравилось ее строгое лицо. Одного взгляда хватало чтобы понять, женщина чем-то недовольна. И ему подсознательно захотелось это недовольство убрать. А отпускать не хотелось.
- Поставьте меня на пол.
- Я должен отнести вас в медицинский блок на осмотр.
- Зачем? — спросила Василиса.
В медицинском осмотре не было необходимости, и Паррак это знал. Но ему не хотелось ее отпускать, и он на ходу придумал этот глупый предлог, чтобы подольше держать женщину на руках.
- Вы упали и испытали стресс. Самки сильно чувствительны к стрессу. Врач должен вас осмотреть.
- Это ваши самки чувствительны к стрессу. — Раздраженно произнесла Василиса. — А у меня все обошлось без синяков, поэтому поставьте меня на пол!
- Нет! - Заупрямился паук и прижал ее к себе.
Одуряющий аромат землянки проник в мозг. Паррак будто провалился в зефирный туман. Из которого его выбил по-настоящему пугающий детский голос:
- Ты подбиваешь клинья к маме?
Из дыры в потолке показались белая макушка Ляли и ехидные глазки ее паука.
- На пол! — Уже не попросила, а приказала Василиса.
И арахнид даже не понял, как подчинился ее приказу. Подчинился беспрекословно, как будто приказ отдавала его мать.
- У меня нет никаких клиньев. — Паррак взял себя в руки и ответил девочке.
- А зря. — Ляля по пояс перекинулась вниз чтобы лучше рассмотреть арахнида, а Рафик спустил для Василисы толстую паутину. — Ты бы мог стать моим любимым папой.
- Детеныш, ты мне угрожаешь?
- Нет. Это был комплимент.
Пока Паррак разбирался в смысле сказанных Лялей слов, Василиса ловко взобралась наверх, оставив арахнида в полной растерянности и одиночестве. К кому он собирался и зачем, Паррак уже не помнил.
Ливиан
Весь вечер Ливиан провела в каюте, чтобы не привлекать лишнего внимания к своей персоне. Шай Брашао, как она и предполагала, заинтересовался землянками. И сделали сумре неожиданно щедрое предложение: место официальной спутницы и полное содержание взамен на услугу. Ливан должна была сообщать маршрут передвижения землянок. Помощница Аякса хорошо понимала, зачем это нужно и какими в дальнейшем будут последствия ее действий, но все равно согласилась. Игра на ее взгляд стоила того, чтобы рискнуть и хвостом, и ушами. Тем более, что выполнить условия шая Брашао было не сложно. Все, что должна была делать Ливиан — выполнять свою работу. Команда Аякса к ее присутствию давно привыкла.
- Это оказалось гораздо проще. — Улыбнулась Ливиан и загрузила рабочий экран.
Рагадан
По протоколу после разговора с шаем Аяксом дракон должен был вернуться на свой корабль и составить прошение на проведение допроса гражданки Вешнената. Дракон злился. Его переполнял дьявольский коктейль из унижения, разочарования и нереализованного желания увидеть обладательницу этого трижды проклятого голоса и запаха.
Сначала, под осторожное молчание своего сопровождения, принц вернулся в апартаменты, намереваясь все сделать по правилам. Надо сказать, такой разумный и сдержанный поступок будущего монарха порадовал обоих его советников и охрану. Политический скандал, да еще и с Вешненатом, им был не нужен.
Два часа дракон провел в рабочем кресле, лично заполняя все нужные формы и борясь с желанием отправиться на поиски кевали нага. Ему нужно было точно знать, та ли это самка, определенная ему огненными Богами, или он просто ошибся. Принц надеялся на ошибку, но даже сейчас, в глубине души понимал, что никакой ошибки быть не могло.
Заполнив все формы, перепроверив их три раза, чтобы исключить для Аякса любую возможность отказать ему в встрече с землянкой, дракон отправил файл и снял с себя традиционные доспехи. Сейчас они были ни к чему. Вот только вместо того, чтобы лечь спать и утром приступить к делам, Рагадан переоделся в обычный черный комбинезон и сдвинул одну из стенных панелей в своей спальне. Он хотел найти землянку прямо сейчас и развеять все свои сомнения. Несмотря на то, что пилотировать корабли дракон не умел, их конструкцию он знал лучше любого капитана или механика. С самого детства принцев драконьего дома заставляли изучать все типы космического транспорта. Правда не для того, чтобы они могли ими управлять, а для безопасности. У каждого из принцев должен был быть шанс покинуть корабль безопасно и спасти свою шкуру от врагов. Или сбегать к любовнице так, чтобы тебя никто не видел. Этой опцией юные драконы тоже нередко пользовались.
Пройдя через потайные ходы собственного корабля, Рагадан вошел в основной корабль. Перемещаться в военных кораблях такого класса незамеченным можно было только под потолком, через переходы, которые прокладывались для арахнидов.
Боевые пауки могли свободно перемещаться по всей площади корабля, но инстинкты все равно гнали их в норы. Иначе эти мелкие создания впадали во что-то похожее на депрессию, и могли превратить жизнь солдат в настоящий космический кошмар. Чтобы сделать пребывание арахнидов в космосе более комфортным, инженеры и придумали систему дополнительных нор и тоннелей. Именно в такой переход и поднялся Рагадан.
Ползти было неудобно. Места для плеч хватало впритык. Да и навык перемещения в таких узких пространствах был утерян. Последний раз он занимался чем-то подобным на тренировках по выживанию у мастера Маграта. А после того, как старый дракон скончался, к подобного рода тренировкам не возвращался.
Через пятнадцать минут лазанья непонятно где, Рагадан пожалел о своем решении идти на поиски кевали. Даже возникло желание вернуться назад и дождаться утра. Но в этот момент носа дракона снова коснулся пьянящий аромат женщины. И перед ним принц уже не смог устоять. Все трезвые, разумные мысли в его голове тут же испарились и он как охотничья собака, пошел на запах добычи.
С каждым метром запах женщины становился как будто сильнее и ближе. Кровь в венах дракона становилась все горячее и горячее. Начинала пульсировать от нетерпения и шуметь в висках. Рагадан старался себя контролировать, передвигаться бесшумно, чтобы не привлекать внимания, но давалось это ему с огромным трудом. Все, о чем он мог думать — встреча с самкой и ничего больше. И вот, когда запах стал почти осязаем, дракон остановился и начал искать смотровое окно. Ему нужно было понять, где он находится, но именно здесь, как на зло, даже щели в потолке были густо забиты паутиной. Как и единственное отверстие, которое давало возможность посмотреть, что творилось в помещении. Но он чувствовал ее пьянящий аромат. А еще слышал голос нага, который напевал змеиную колыбельную для своей кевали.
Рагадан прижался ухом к холодному металлу, прикрыл глаза и вдохнул аромат своей пары. Он еще не знал, как к этому всему относиться. Дракон и принц начали молчаливый спор о том, может ли женщина с закрытой планеты занять вакантное место рядом с будущим монархом. Но дракон в груди Рагадана уже знал, что этот спор он или выиграет, или уничтожит своего хозяина, если тот посмеет сопротивляться великому огненному дару.
Василиса
Когда утром за завтраком Аякс сообщил, что сегодня нам с Лялей предстоит общение с драконом, я не удивилась. Даже выдохнула с каким-то облегчением, потому что затягивать историю с этим странным типом мне не хотелось. А вот Лялю слово «дракон» заинтриговало.
- Настоящий дракон? — Она подозрительно прищурила глазки.
- Принц. — Точно так же сощурил глаза Аякс.
Это передразнивание явно понравилось девочке. Она немного зарделась, улыбнулась совершенно искренней детской улыбкой и отвела глаза в мою сторону. Со стороны это выглядело настолько мило, что я даже забыла о ком шла речь за столом.
- Принц — дракон? И он умеет пускать изо рта огонь?
- Нет, не думаю. — Змей протянул девочке кусочек белого мяса.
- А летать? У него есть крылья?
- Крылья есть. В боевой форме.
- Как лапки у арахнидов?
- Откуда ты знаешь про лапки арахнидов? — Удивился шай.
- Она посмотрела все фильмы про пауков, до которых только смогла добраться. - Вмешалась в диалог я.
- Когда мы вернемся на Вешненат, я найду тебе самых талантливых учителей в галактике. — Пообещал Аякс.
- Звучит опасно. — Насторожилась Ляля.
- Почему опасно? — Поинтересовалась я.
- У меня уже были учителя. — Пожала плечами девочка. — Они были плохими. Все время кричали и били.
Ляля как-то растерянно посмотрела на собственные ладошки. Только сейчас я заметила на руках девочки два тонких шрама. Откуда они появились у ребенка, даже предполагать боялась.
- Можно? — Спросила девочка, глядя на меня.
Я кивнула, не совсем понимая, что она хочет. Ляля быстро соскочила со своего места и перебралась ко мне на руки. Я осторожно обняла ее и прижала к себе. Аякс сделал вид, что ничего такого не происходит и спокойно продолжил разговор.
- Рагадан сделал запрос на необычный допрос. — Осторожно начал Аякс.
- Что это значит?
- Дракон считает, что стресс мог повлиять на ваше объективное восприятие действительности, поэтому он запросил разрешение на трансляцию воспоминаний.
- Такое возможно?
- В любой другой ситуации я бы отказал ему. Но в случае с Лялей, я считаю, что это будет максимально безопасный вид дознания для ребенка. И ей не придется общаться с этим... с его высочеством.
- Я могу присутствовать?
- Конечно. Ты в любой момент сможешь остановить процесс, если посчитаешь, что это повредит Ляле. И медики тоже будут. И я рядом.
- Мои воспоминания?
- Мы увидим только то, что касается твоего похищения. Больше ничего. Я сам за этим прослежу.
- И как.... Как это будет проходить? Это не больно?
- Нет. Я бы не разрешил ничего, что могло бы причинить тебе боль. Или нашему ребенку.
Словосочетание «наш ребенок» насторожило Лялю. Она чуть отстранилась от меня. Потом посмотрела на мой живот, потом на Аякса, потом снова на мой живот. Растерянность так и читалась в глазах ребенка.
- Он говорит про тебя. — Поспешила успокоить девочку.
- Про меня? — Не поверила моим словам Ляля и посмотрела на шая. Наг в подтверждение моих слов кивнул и протянул ей две руки.
Ляля несколько секунд думала, а потом, взглядом спросив у меня разрешения, перебралась к змею. Тот осторожно посадил ребенка к себе на колени и осторожно, по-отечески, обнял.
- Ты будешь моим первым папой? — Осторожно спросила девочка.
- Вижу, что ты смотрела фильмы не только про пауков. — Хохотнул Аякс.
- Еще про нагов. — Призналась Ляля. — Ну, так будешь? Нам нужна здесь полноценная семья. — Резонно заметил ребенок, а я покраснела.
- Я уже твой первый папа. — Как ни в чем ни бывало, отчитался Аякс.
От этой трогательной картины у меня по груди разлилось что-то теплое в груди.
Правда, приступ умиления длился не долго. Ровно до того момента, пока мы не вернулись к разговору о драконе.
Рагадан
Из своего укрытия принц выбрался только под утро. В собственные апартаменты он вернулся ровно за полчаса до того, как к нему постучался помощник, чтобы сообщить его высочеству о том, что наг дал разрешение на встречу с его кевали. Правда, с некоторыми условиями. Встреча должна была проходить на территории Аякса, под его личным присмотром.
Рагадан не возражал. Ему, конечно, не хотелось видеть нага рядом со своей парой. По крайней мере, в первую их встречу. Но принц понимал, что по-другому встреча не состоится. А если он прав, и землянка действительно ему пара, то терпеть Аякса придется всю оставшуюся жизнь.
- И это не самый плохой вариант. — Пробубнил дракон себе под нос.
Отец Рагадана уже много десятилетий рассматривал варианты укрепления политических, экономических и военных связей с Вешненатом. А тут прямо подарок богини, сам Аякс на блюде. Принц пытался оставаться прагматичным и рассудительным хотя бы в собственной голове, но получалось это у него из рук вон плохо. В груди бушевало огненное пламя. Он злился, ревновал, боялся довериться судьбе и не исключал варианта, что его пара будет не достойна огненного трона. Все-таки она росла и формировалась в совершенно другом мире, с другими правилами, традициями и устоями.
А еще Рагадана волновал ребенок землянки. Точнее то, что она вот так просто и бездумно смогла назвать чужого детеныша своим. То, что Ляля никакого отношения к своей названной матери не имела, было понятно из медицинского отчета. Ни одного схожего фрагмента ДНК между этими двумя особями не было. Рагадан даже сомневался, что они хоть раз до похищения виделись. И тем не менее, Аякс назвал ребенка дочерью своей кевали и та эту информацию не отрицала. Радоваться этому или нет, принц не знал. Но воспитывать детеныша, не имеющего отношения к его паре, у него в планах не было.
Пожалуй, это был первый раз в жизни дракона, когда он не отказался бы от совета братьев. Хотя бы Рагадана, который хоть немного, но имел опыт общения с землянками. Но родственников рядом пока не было. А их корабль находился в зоне бури, без связи. Принцу ничего не оставалось делать, как собраться с силами и встретиться лицом к лицу со своей судьбой.
Василиса
- Не бойся. — Прошептал мне на ухо Аякс. — Я все время буду с вами.
Мы вошли в медицинский блок, который находился на корабле нага. Нас уже ждали несколько змеев в белых форменных халатах и синяя врач с корабля командора. Наги почтительно поклонились и с интересом посмотрели на Лялю. И их любопытство было вполне оправдано. Не каждый день ты видишь земную девочку, которая предпочитает передвигаться по космическому кораблю верхом на пауке.
- Мирного Космоса, шай. — Поздоровался один из нагов.
Мне змей поклонился, но глаза старался не поднимать. Если верить кино, которое мы вчера смотрели с Лялей, такая реакция на чужую женщину была более, чем нормальной. Врач просто старался не спровоцировать в Аяксе приступ ревности. Я тоже старалась особо не проявлять интерес к новым персонажам, чтобы случайно не стать причиной конфликта.
Конечно, змеи были разумными и никогда не причинят своей паре зло. Вот только это было в теории. А как на самом деле работали их инстинкты, я еще не понимала, и экспериментировать с этим пока не хотелось.
- Все готово?
Аякс нервно выпустил тонкую ленту языка и осмотрелся.
- Ждем его высочества.
Огромный хвост нага медленно, как будто сам собой, окружил меня и девочку, создавая физическую преграду между нами и присутствующими в помещении существами. В любой другой ситуации я, наверняка бы покрылась липким потом от ужасности этой картины. Но не сегодня. Сегодня этот хвост стал для меня символом безопасности и спокойствия. Я смогла расслабиться и осмотреться.
Помещение, в которое нас привел Аякс, отличалось от медицинского отсека основного корабля. Оно было меньше по размерам, но уютнее. Все оборудование скрывалось или было задекорировано под растения. На полу и стенах были нарисованы золотые орнаменты, освещение и датчики шифровались под звезды и метеориты, и единственное, что могло здесь ассоциироваться с медицинскими аппаратами — это были капсулы. Такие же медицинские капсулы, как и те, в которых мы с Лялей очнулись несколько дней назад. Я попыталась посчитать, сколько дней мы уже находились в космосе, но поняла, что сделать этого просто не могу, потому что запуталась во времени окончательно. Как раз в этот момент дверь медицинского отсека снова отъехала в сторону, и у меня перехватило дыхание от волнения. Как будто в этот раз в моей жизни что-то снова должно было измениться.
Рагадан
«Она!» - это была единственная связная мысль, которая пролетела в голове принца Рагадана, когда двери медицинского отсека открылись. Дракон вошел в помещение, встал напротив Василисы, в полуметре от хвоста Аякса и ничего не смог сказать.
Все присутствующие, кроме шая и землянок, поклонились наследнику. Сопровождение принца такое поведение женщины списало на невоспитанность дикарки. Не зря же сам его высочество накануне так нелестно отзывался о жителях закрытых планет. Один из охранников дракона даже укоризненно посмотрел на Аякса, намекая на то, что наг мог бы и научить свою кевали базовым правилам этикета. Вот только сам Рагадан нарушений в этикете не заметил. И поведение Василисы, правильное или неправильное, не имело никакого значения. Женщина уже была для дракона самой желанной, самой важной, самой нужной, несмотря на собственные стереотипы, планы на будущее и убеждения. Дракон был готов ей простить если не все, то очень многое. И даже наличие ненужного ребенка и Аякса в мужьях.
Глядя в темные глаза женщины принц вдруг вспомнил, как когда-то давно спрашивал у отца, как понять, что ты встретил пару, а не ошибся. Ведь это, как минимум не рационально наследнику огненной Короны доверять чувствам. Отец только загадочно улыбнулся и ответил, что он сам все поймет, когда придет время. И вот дракон наконец-то понял, но не был к этому событию готов.
Дракон принца утробно ворчал в груди, настороженно посматривая на нага и пытался понять, как ему следует себя вести с женщиной. Инстинкты зверя требовали забрать пару прямо сейчас. Пробудившийся ящер с удовольствием так бы и сделал, подавив волю своего носителя. Но рядом с самкой стоял детеныш, которого пара держала за руку. Зверь побоялся, что резкие движения землянка воспримет как нападение на детеныша, и вступит драконом в бой. Конечно, огромный дракон не боялся маленькой женщины. Что она могла ему сделать, такая хрупкая и беззащитная? Но он не хотел ее пугать, поэтому притаился в груди Рагадана и внимательно наблюдал за происходящим и прислушивался к мыслям принца, чтобы тот, не дай Огненные Боги, ничего не испортил.
Сам же Рагадан почему-то вспомнил о традициях, которые требовали от него немедленно вручить землянке брачный браслет, обозначить ее новый статус и осыпать подарками, которых у дракона не было. Тут они с Аяксом, чисто формально, были равны.
Шай Аякс с интересом наблюдал за изменениями в лице Рагадана. Меньше чем за полминуты дракон успел покраснеть, побледнеть, покрыться бронированной чешуей и вернуться в свое нормальное физическое состояние. И за все это время принц не проронил ни слова. Даже не рыкнул ни разу, чем насторожил не только Аякса, но и медиков, находившихся в помещении.
Все уже догадались, что происходит с принцем, но никто ничего сказать не осмелился. Только два нага-врача, на всякий случай, отползли подальше от кевали Аякса, чтобы не дразнить дракона. А вот охрана шая наоборот, покрылась бронированной чешуей, и сняла с предохранителей парализующие бластеры. На всякий случай, если дракон не сможет совладать со своими инстинктами и попытается напасть на шая и его семью.
Василиса, как и любая другая женщина, чувствовала, что что-то происходит. Дракон слишком пристально ее рассматривал. А еще она знала, что такие перемены во внешности представителей некоторых рас говорят об эмоциональной нестабильности. Девушка, конечно, надеялась, что Аякс и его охрана смогут их защитить. Но, на всякий случай, она сделала пол шага вперед, чтобы закрыть собой ребенка и в случаи нападения дракона дать пауку возможность утащить девочку в безопасное место. Рагадан этот жест заметил, но расшифровал его по-своему. Ему и в голову не могло прийти, что землянка будет защищать детеныша от дракона, да еще и в присутствии первого мужа.
Эта неловкая пауза могла бы длиться бесконечно долго. Свита принца боялась вмешаться и спровоцировать гнев дракона. Аякс понимал, что нужно дать Рагадану время собраться с мыслями и внимательно следил за каждым движением будущего побратима, и только любопытная Ляля уже устала ждать, пока эти непонятные существа начнут хоть что-то делать.
- Он странный! — Никого не смущаясь обратилась девочка к Василисе.
Аякс с трудом сдержался, чтобы не улыбнуться. А вот Рагадан и его советник возмущенно посмотрели на ребенка. Правда, Лялю этот взгляд ничуть не смутил. Рядом с Василисой она чувствовала себя на удивление спокойно и уверенно.
- Он дракон. — Ответила Василиса.
Голос пары густым медом проник в голову принца. Некрасивое лицо ящера тут же смягчилось.
- Думаешь, все драконы такие странные?
- Нет. — Василиса посмотрела прямо в глаза Рагадану. — Это нам достался бракованный принц.
- А он не один? Есть еще?
Василиса хотела сказать, что не знает, есть ли еще у драконов принцы. Но тут к Рагадану вернулось самообладание, и он наконец-то смог открыть рот:
- У меня есть еще пять братьев. И сестры. А у вас, шая? — Принц с трудом оторвал взгляд от пары и посмотрел на ребенка.
- Надеюсь, что нет.
Ляля слегка боднула пяткой бок паука, и тот подошел к Василисе настолько близко, насколько это было возможно.
- Тихих звезд, ваше высочество. — Наконец-то в диалог вмешался Аякс. — Мы готовы начать допрос, если вы согласны со всеми нашими условиями.
Василиса
Вот уже три час мы с Лялей, растерянные сидели в небольшой, но очень уютной гостиной, которая прилегала к апартаментам Аякса. Правда, к этому времени растерянной оставалась только я. А вот Ляля уже вовсю исследовала вверенное ей пространство. Кажется, фразу, что мы можем чувствовать себя как дома, девочка восприняла буквально.
Ни охрану, ни нагов, приносящих успокоительные чаи, поведение девочки не смущало. Змеи только умилялись тому, с каким интересом малышка пытается разобраться в неизвестных гаджетах и с удовольствием ей показывали устройства предметов, пока меня била нервная дрожь.
Я мысленно вернулась на три часа назад, когда дракон дал согласие на допрос. Только никакого «допроса» так и не произошло. Я вспомнила, как за спиной пискнула капсула, и ко мне подполз улыбчивый врач. Даже по меркам нагов он был совсем молодым. Чешуя на хвосте еще была мягкой, полупрозрачной. Змей поклонился, вопросительно посмотрел на Аякса, и только после его одобрительного кивка сказал:
- Вы или детеныш, шая?
- Я первая.
- Вам нужно пройти вон в тот квадрат.
Врач показал на светящееся поле в центре зала. Я глубоко вдохнула, улыбнулась девочке. Она хоть и была от природы любознательной, но конкретно эта процедура малышку явно беспокоила.
- Если тебе будет больно, я заставлю их прекратить. — Серьезно пообещала Ляля, и ее паук подтвердил серьезность угроз ударами лапок о пол.
- Это не больно. — Заверил дракон. — Твоя подруга ничего не почувствует.
Принц заложил руки за спину и закусил нижнюю губу. Ляля скривилась. То, что дракон назвал меня «подругой» ей не понравилось. Девочка хотела что-то ответить заносчивой ящерице, но на помощь пришел Аякс:
- Ляля наш ребенок‚ ваше высссочество.
- Прошу прощения, шай. — Уголки большого рта дракона дернулись. — Я не думал, что у нагов есть традиция принимать в семью приемышей.
Теперь захотелось ответить мне, про приемышей и куда принцу стоит пойти с его мыслями. И снова вмешался Аякс.
- Наги берут ответственность не только за свою кевали, но и за ее детей, ваше выссссочество. Как и драконы обязуются в брачных клятвах принять пару с ее сссемьей. Вам стоит об этом помнить, принц Рагадан.
Улыбка с лица принца исчезла. Лицо стало каменным, и разговор на этом был завершен. Я надеялась, что такое поведение в отношении венценосной ящерицы никак не скажется на Аяксе и сосредоточилась на предстоящем испытании.
- Шая‚ вы готовы? — Осторожно спросил все тот же врач.
Я кивнула, убедилась, что Ляля крепко сидит на своем пауке и сделала шаг в сторону квадрата.
Процедура так называемого допроса заключалась в «сканировании памяти». Я не понимала, как это работает с технической точки зрения, но суть заключалась в том, что я должна была показать все, что помнила в момент похищения и после, когда находилась в капсуле. Вся информация должна была транслироваться вокруг, как на проекторе.
Подобная форма дознания практиковалась крайне редко, в исключительных случаях, по этическим соображениям. Шай пояснил, что на процедуру дал разрешение некий «Альянс». Я, теперь как гражданка Вешнената, могла отказаться. Но я согласилась.
Давала согласие я из следующих соображений: это может спасти множество землянок, и сама я вряд ли смогу вспомнить что-то, что поможет расследованию. Просто потому, что я понятия не имела, что могло бы помочь этому самому расследованию. И еще одним косвенным аргументом в пользу трансляции было то, что мое подсознание могло фиксировать какую-нибудь информацию в тот момент, когда я находилась в капсуле: чьи-то разговоры, запахи, звуки.
Как только я вошла в квадрат, еще раз пикнула капсула за спиной.
- Это на всякий случай, если воспоминания вызовут эмоциональную перегрузку. — Пояснил врач. — Постарайтесь расслабиться.
Если бы он только знал, что когда тебе предлагают расслабиться, сделать это становится практически невозможно. Я кивнула, прикрыла глаза и почувствовала, как в груди начала нарастать тревога. То самое неприятное чувство, которое впервые меня посетило в увольнении, в окрестностях Хайфы. Это был первый в жизни теракт, который я видела своими глазами. И первый человек, которого я подстрелила.
Сердце начало стучать сильнее, ладони, как тогда, покрылись липким потом. Я попыталась сделать глубокий вдох, чтобы успокоиться. Но этот вдох получился рваным и в следующую секунду, я открыла глаза.
Часть потолка, которая находилась в двадцати сантиметрах от Ляли, полетела вниз. Дальше началась каша. Паук побежал вперед, унося ребенка из зоны поражения, а я бросилась вперед, видя, как с потолка падает какой-то монстр и бросается в сторону ребенка. Это существо было похоже на огромного красного червя с костяными лапами по всей длине огненного тела.
Я не понимала кто это, что этому существу нужно, как оно вообще сюда попало. Не было ни страха, ни ужаса, ни оцепенения. Только рефлексы, вбитые когда-то командиром нашей группы, работали как часы. Один прыжок, один взмах ноги, удар и существо пронзительно заверещало и отпрыгнуло назад. Только потом я увидела, как все присутствующие изменились. Наги выросли, у Аякса появился огромный капюшон, а лицо... Я даже назвать это лицом не могла.
Только сейчас я почувствовала хвост нага на своей талии. Змей поднял меня в воздух, чтобы убрать назад. Но монстр очнулся, бросился вперед, прямо на меня. На его пути появился дракон. Тварь снова запищала. Бросилась еще раз и, кажется, ранила дракона. Тут же, из того же отверстия в потолке выпрыгнул арахнид. Тот самый, от которого Ляля требовала демонстрации лапок.
Что происходило дальше, я не понимала. Помню только, что паук куда-то нес Лялю. А я изо всех сил бежала рядом, чтобы не упустить девочку из виду. И вот мы здесь, в изолированной гостиной, окруженные охраной сидим и чего-то ждем.
Я еще раз перебрала в памяти момент нападения. Попыталась вспомнить, был ли ранен дракон, уцелел ли Аякс и что делал арахнид. Но разобрать эту кашу из криков и калейдоскопа неразборчивых фрагментов, оставшихся в памяти, у меня пока не получалось. Я волновалась. Успокаивала себя тем, что кроме Аякса и врачей в помещении еще была охрана, свита принца, да и тот самый арахнид явно знал, куда лез. Но спокойней от этих уговоров не становилось.
- Шая, вам нужно поесть. — Сказал охранник с зеленым хвостом.
Я попыталась вспомнить его имя, но даже не смогла вспомнить, знаю я это имя или нет.
- С шаем все в порядке? — В сотый раз спросила у нага.
- С шаем все хорошо. Никто не пострадал.
- А дракон?
- Его высочество тоже в порядке. Они придут к вам, как только зачистят периметр.
- Что это была за тварь?
- Контромийская кровоедка. Шай Аякс вам сам все расскажет. Ешьте.
Я посмотрела на еду, стоящую на столе, но так ничего и не смогла съесть. Ляля
тоже от угощения отказалась. Видимо, она как и я предпочитала не заедать стресс.
- Поедим, когда папа придет. — Со знанием дела сообщила девочка. — Не хорошо есть без него.
Медицинский отсек
Все помещение было залито шипящей жижей, льющейся из тела смертоносной твари. Шум и паника давно стихли. На месте работала сыскная бригада с корабля Хантораса. Сам командор стоял рядом с Аяксом и наблюдал за тем, как его солдаты берут биологический материал для исследований кровоедки.
- Этой особи не больше суток. — Сказал невысокий зариец в защитном костюме.
Аякс нахмурился, Рагадан, который стоял по правое плечо от нага, озадаченно почесал когтем подбородок, и только графитовый арахнид, кажется, не удивился. Или сделал вид, что не удивился такому замечанию.
Кровоедки были тварями редкими и довольно опасными. Одна новорожденная особь в первые семь часов жизни могла уничтожить население небольшого города. Жертвами этих тварей обычно становились крупные теплокровные животные. Впрочем, об этом говорило и название. Чтобы выжить, в первые дни кровоедкам нужна была кровь. Много крови. В первые трое суток жизни кровоедки уничтожали все живое, что попадалось им на пути. На четвертые сутки их организм стабилизировался, и охотники превращались в безобидных травоядных. Места, где водились эти монстры, от вымирания спасало только то, что размножались кровоедки редко и крайне неохотно.
Водились эти животные лишь на трех планетах в отдаленных, незаселенных системах. Министерство Межгалактической Биобезопасности строго контролировало, чтобы зона их обитания не распространялась дальше родных планет. Но в этот раз что-то пошло не так.
- Как здесь оказалась суточная особь кровоедки?! — Прорычал дракон.
Несмотря на то, что с момента нападения прошло уже достаточно времени, принц Рагадан все еще не мог перейти из боевой формы в обычную. Его зверь, прозевавший нападение, ни в какую не соглашался отдать контроль носителю. Принцу пришлось уступить дракону, понимая, что пока тот не окажется в одном помещении с парой, не успокоится.
Аякс тоже оставался в боевой форме. Но не потому, что его змей шипел от негодования и страха, а для того, чтобы принц Рагадан не выглядел перед подчиненными слабаком, который не может обуздать собственного зверя.
Когда дракон, несмотря на отсутствие защитной брони, бросился спасать Василису, Аякс окончательно убедился в том, что ему придется породниться с Рагаданом. Правда, как принц собирался завоевывать внимание пары, шай даже не представлял. Парности у людей не было. Зато у Василисы была гордость, сильный характер и отсутствие авторитетов, которые подкреплялись исключительно социальным статусом. А у Рагадана длинный язык.
На вопрос дракона никто точно ответить не мог. Ханторас уже дал приказ объявить карантин на судне и начать обыск всех помещений. Результатов пока никаких не было.
- Корабль в космосе с прошлого цикла. — Задумчиво произнес Хан. — Мы за это время не посетили ни одной станции или космопорта.
- Эта тварь могла прибыть на одном из гостевых кораблей или шаттлов. — Ни на что, не намекая сказал Паррак.
- Мы проделали долгий путь! — Возмутился советник Рагадана и тут же осекся, поймав недобрый взгляд принца.
- Все корабли прежде, чем получить разрешение на взлет проходят санитарный контроль. — Резонно заметил принц. — И как можно пронести эту тварь и незаметно засунуть вам на корабль, шай? Скорее тварь пряталась у вас на судне.
- И мы ее не заметили? — Усмехнулся наг. — Новорожденную кровоедку, которая из личинки в смертоносное оружие превращается за шесть часов? Как это возможно?
- Возможно, если личинка попала на корабль в состоянии стазиса. — Задумчиво сказал Хан.
Все присутствующие посмотрели на командора. Почти все. Арахнид остался безучастным. Паррак просто наблюдал за происходящим. Он даже не был уверен в том, что ему было интересно, откуда появилась кровоедка на корабле и зачем она здесь появилась. Единственная причина, по которой арахнид влез в эту заварушку, была землянка. Почему-то ему очень не хотелось, чтобы странная самка и ее вечно недовольный детеныш стали кормом для этой твари.
- Стазиса? — Переспросил советник Рагадана.
Высокий худой дракон с длинной бородой и жилистыми руками сейчас пытался быстро проанализировать ситуацию и придумать хоть какой-нибудь благовидный предлог для того, чтобы заставить своего принца покинуть опасную зону.
- Год назад ММБ подало заявление о пропаже трех кладок кровоедок. — Вспомнил Рагадан. - Пропали три личинки. Расследование ничего не дало. В официальном заключении было сказано, что, скорее всего личинки были уничтожены другими хищниками. Похоже, одну из этих личинок мы сейчас наблюдаем.
В помещении повисла тяжелая тишина. Шай Аякс время от времени посматривал то на арахнида, то на дракона и не мог решить, с кем из них лучше поговорить сначала. Вроде как нужно было решить сначала вопросы с потенциальным побратимом. Но нагу до скрежета на зубах хотелось знать, как Паррак оказался в медицинском отсеке. А главное, зачем он сюда пришел.
Паррак
Находиться в одном помещении сразу с Аяксом и Рагаданом арахниду не нравилось. От этих двоих разве что искры не летели. Дракон не мог справиться со своим зверем и время от времени размахивал черными когтями по сторонам. А шай, хоть и пытался создавать иллюзию полного спокойствия, сам того не замечая, бил по полу кончиком хвоста и кровь кровоедки от этих ударов брызгами разлеталась по сторонам и оседала на брюках паука. Брюки и так уже были безнадежно испорчены. Но это не мешало Парраку расстраиваться из-за каждого нового пятна на ткани.
- Это возмутительно! — Вдруг заявил пожилой дракон.
Паррак внимательно посмотрел на советника Рагадана. Арахнид узнал в нем старика Хагарда. Одного из десяти советников Огненной Короны. Ввиду преклонного возраста и не самого приятного характера, который с возрастом стал только хуже, советник редко покидал границы империи. Почему именно Хагарду доверили сопровождение принца, оставалось для арахнида загадкой. Правда, одна догадка, почему советник согласился на такое путешествие, у Паррака была.
Ходили слухи, что несколько лет назад Хагард загорелся идеей породниться с императорским домом. У него было три внучки. Идеальные драконицы с неполным комплектом мужей. И одна приемная дочь. Если верить шпионам, то для того, чтобы взять опеку над свободной драконицей, советник и его побратимы отдали ни одну тысячу черных алмазов и задействовали все свои связи.
Судьба сироты мало волновала Хагарда. Но она была хороша собой и с чистой родословной. Все что нужно для того, чтобы стать удобной разменной монетой в политической игре. Вот только что-то подсказывало арахниду, что боги на молитвы Хагарта в этот раз не ответят.
Паррак искоса наблюдал за советником. Дракон заметно нервничал. Его сухое лицо сморщилось и начало напоминать залежалый изюм. Длинная борода только подчеркивала возраст и воспитанную долгими столетиями политических интриг подлость.
- Что именно возмутительно? — Опустив лишние церемонии спросил у дракона Ханторас.
- Все, что здесь произошло! — Продолжил возмущаться дракон.
Паррак про себя отметил, что такое поведение было несвойственно старику. Во-первых, драконы его поколения по умолчанию соблюдали неписанный кодекс поведения, который не одобрял такого резкого тона в присутствии будущего монарха. Во-вторых, сам Рагадан был удивлен несдержанному тону советника. Это было видно по тому, как вытянулось лицо принца, и дернулся его правый глаз. В боевой форме картина была еще более жуткой, чем можно было себе представить.
- Поясните, что вы имеете в виду, советник? — Спросил Аякс.
Хагарт приосанился, сложил руки в замок, мысленно напомнил себе, что они с шаем находятся примерно на одной иерархической ступеньке, и сказал:
- Командор не исполнил свои обязательства по обеспечению безопасности гостей. Его халатность могла привести к гибели его высочества. Я вынужден настаивать на том, чтобы мы покинули ваш корабль и этот случай вынесли на обсуждение Совета Безопасности Космических Перемещений.
Если бы Паррак находился в другом месте и в другой компании, то он бы с удовольствием присвистнул от такого смелого обвинения. А может быть, даже поставил бы ставку на то, как быстро наг размажет старика по стенке за длинный язык. Хотя бы за то, что тот посмел раскидываться обвинениями, находясь на территории Аякса. От свиста и ставок пришлось удержаться. Парраку оставалось лишь с интересом наблюдать за противостоянием земли и огня.
- Сссогласен. — Неожиданно для всех прошипел Аякс.
В этот момент у Хантораса даже капюшон от возмущения раздулся. Только возразить командор не успел, шай продолжил:
- Кто-то дейссствительно халатно относится к своим обязанностям, советник Хагард. И этот кто-то точно не командор Ханторассс. Его корабль прошел карантин и полную проверку систем на наличие паразитов. Как и это сссудно. А вот транссспорт, на котором прибыл его высочессство...
- На что вы намекаете? — Оживился кто-то из охраны принца. Паррак лица дракона не видел, зато почувствовал, как быстро угас его пыл под тяжелым взглядом Рагадана.
- На то, что паразит был привезен на вашем корабле. Время и инкубационный период выхода личинки из стазиса совпадают с вашим прибытием.
- Вы в своем уме, шай?! Зачем нам везти опасную тварь?!
Паррак думал, что принц Рагадан начнет отстаивать честь своего корабля перед нагом. Но вместо этого дракон перешел в обычную, не боевую форму и начал внимательно наблюдать за перепалкой своих подданных с нагом.
- Возможно затем, чтобы убить первого наследника Огненной Короны и обвинить в этом Вешненат?
В помещении повисла гробовая тишина. Даже эксперты замерли, боясь привлечь к себе лишнее внимание.
- Как вам вообще в голову могло такое прийти?! — Брызнул слюной советник и с надеждой посмотрел на принца.
Взгляд Рагадана оставался на удивление спокойным. Он не торопился врываться в дискуссию. Явно перебирал в голове варианты, как выйти из сложившейся ситуации, не нарвавшись на политический скандал.
- Очень просто. Об этом говорят факты.
Аякс тоже перешел в гуманоидную форму. Паррак с облегчением выдохнул. Наконец-то мерзкая жижа перестала портить его брюки.
- Оставим дискуссию. — Вдруг произнес принц.
- Ваше высочество! В целях вашей же безопасности, я настаиваю на том, что мы должны срочно покинуть это место!
- Советник, - принц посмотрел на старика, - кевали и пара вашего принца, а также наша дочь несколько часов назад могли умереть! И я, как первый наследник Огненной Короны хочу знать, кто в этом виноват!
Ливиан
Новость о нападении кровоедки застала сумру врасплох. Сообщение о биологической опасности класса Пять пришло на коммуникатор, когда Ливиан находилась в отделе обеспечения. По заданию шая она делала текущий отчет о запасах корабля, чтобы понять, нужна ли будет дополнительная остановка по дороге на Вешненат, и если нужна, то где её лучше сделать.
Обычно такими вещами занимался Юхатас, второй заместитель капитана Хасамина. Но в этот раз Ливиан сделала вывод, что Аякс решил перестраховаться из-за кевали. Ливиан сделала логические выводы о том, что Аякс не хочет делать лишних остановок, чтобы как можно скорее вернуться на Вешненат с семьей. Отчет Юхаса говорил о том, что остановка не понадобится. Запасов продовольствия и жизнеобеспечивающих комплектов было достаточно для комфортного возвращения команды домой. Но тут в голову сумры закралась мысль о том, что избавиться от кевали и ее детеныша было бы гораздо проще за пределами родной системы.
Сумра соединила свой коммуникатор с блоком системы учета склада, и в этот момент соединение оборвалось, а на экране появилось сообщение о биологической угрозе. Кончики ушей кошки похолодели. Такая реакция на страх преследовала ее с самого детства.
- Что это? — По инерции спросила Ливиан у Юхатаса.
Наг в это время находился в другом конце комнаты, заполнял учетные файлы.
- Кровоедка.
Произнес эти слова змей так, словно сообщал не о смертоносной твари, способной всего за час уничтожить всех обитателей корабля, а о текущих остатках протеина в пятом боксе. И лицо его в этот момент оставалось до ужаса спокойным и безразличным. Настолько это странно выглядело, что что хвост Ливиан нервно дернулся и закрутился вокруг правой ноги.
- Что делать?
- Действовать по инструкции, - также спокойно ответил наг и отключил учетный блок, - кровоедку убили, бригада техников начала осмотр помещений корабля. Тебе нужно вернуться в свою каюту.
- А если там тоже...
- Что тоже?
- Эта тварь!
Наг, видя панику сумры, поднялся на хвост и развернул в воздухе экран со своего коммуникатора. Ливиан только сейчас увидела схему корабля, где указывались просканированные зоны и маршруты, по которым можно безопасно, или относительно безопасно вернуться в свою каюту. У нее на коммуникаторе светилась точно такая же схема, но она из-за стресса ее не увидела.
- Проводить?
Это был первый раз в жизни, когда наг предложил сумре помощь. И в любой другой день она бы обрадовалась, что змей наконец-то увидел в ней самку. Но в этот раз она так нервничала, что по привычке отказалась и на ватных ногах пошла в сторону двери.
Партам
Новость о том, что землянки остались в живых, не обрадовала Партама. Это означало, что отец, этот престарелый урод, не оставит его и заставит во что бы то ни стало достать самок. Рисковать своей шкурой‚ связываясь с нагами, питиру не хотелось. Но под давлением отца все же пришлось сесть в корабль и отправиться на поиски драгоценных землянок. Драгоценных, потому что даже если он достанет этих тварей‚ расходы все равно не покроются.
Корабль Партама медленно плыл в черном пространстве, иногда маневрируя между мелкими метеоритами. Летел Партам один. Из команды у него были только два бытовых робота, андроид механик и виртуальный помощник. С остальными задачами прекрасно справлялся искусственный интеллект корабля. Партам заложил координаты ближайшей станции, куда по его данным должны были доставить землянок и включил систему видеосвязи.
Ему нужно было связаться с ариканцем по имени Митц, чтобы подробно узнать о том, что представлял из себя шай Брашао, любезно сообщивший Йяту о землянках.
Василиса
Аякс появился поздней ночью. Мы все еще сидели в гостиной. Ляля возвращения змея не дождалась и уснула у меня на руках. Один из нагов попробовал ее забрать. Только нашему боевому Рафику это не понравилось. Паук поднял передние лапы и начал грозно шипеть на охранника. Змей — охранник решил не связываться с обезумевшим пауком и покорно отступил.
Все это время я качала Лялю, напевала старую колыбельную, которую когда-то мне пела мама, и старалась сосредоточиться на реальности. Рассматривала резную мебель, картины, голограммы растений по периметру гостиной. Все они выглядели как настоящие растения, хоть и мало были похожи на то, что росло у нас, на Земле.
У большинства изображений листья были не плоскими, а выпуклыми. Напоминали разноцветные яйца, прикрепленные к тонким веткам. Внутри, если верить рассказам змеев, они были заполнены сладкой жидкостью. Росли эти растения исключительно в лесах Вешнената, и были любимыми растениями императрицы. Глядя на нее, многие вельможи считали своим долгом украсить дома и галереи яйцеобразными растениями. Шай Аякс тоже следовал моде. Правда, не заставлял кадками все поместье, а ограничился несколькими очень редкими разновидностями растения в закрытом саду. Для того чтобы его ботаники могли вывести новый сорт растения с разноцветными листьями. Его он планировал преподнести императрице на один из ближайших праздников.
- Усснула?
Залюбовавшись растением, я не заметила, как появился Аякс, и исчезла почти вся охрана.
- Не дождалась тебя.
Змей подполз ближе и через секунду уже стоял на ногах рядом со мной. Я почувствовала его привычный аромат, и вернулось чувство безопасности. В голове словно переключилась компьютерная программа, тревога и страх сразу ушли. Мышцы спины, ног, рук и даже челюсти расслабились. Только сейчас я поняла, что все это время сильно сжимала зубы от напряжения.
- Можно?
Аякс протянул руки к девочке. Рафик в этот раз проявлять характер не стал, только спустился с потолка и сел встал рядом с креслом. Я позволила Аяксу забрать Лялю и подумала о том, что мне понадобилось всего несколько суток, чтобы не шарахаться от нагов и привыкнуть к пауку размером с приличную собаку.
- Я ее уложу и вернусь.
- В нашу каюту?
- Нет. Вы останетесь на моем корабле. Пока командор не закончит поисковые процедуры, я не могу считать основной корабль безопасным.
- Расскажешь, что произошло?
Вместо ответа Аякс кивнул и повернулся ко мне спиной. Пошел змей не к выходу, а к правой стене, где пряталась небольшая дверь, ведущая в соседнюю комнату. Паук и один из охранников бесшумно пошли за ним. А я тихо наблюдала за тем, как осторожно змей обращается с ребенком и впервые в жизни боялась спугнуть удачу.
Аякс
Наг чувствовал, как его присутствие успокоило кевали. И это успокаивало его самого. Весь день он чувствовал себя виноватым из-за того, что не может быть рядом с Василисой и Лялей. Понимал, что им обеим он сейчас нужен, что они напуганы и растеряны. Врачи, осматривавшие землянок после происшествия, в один голос твердили, что и с кевали, и с детенышем все в порядке. Но Аякс чувствовал беспокойство Василисы и змей не находил себе места.
Прийти раньше шай не мог. Единственная вещь, которая интересовала его больше, чем эмоциональное состояние кевали, была ее безопасность. Поэтому Аяксу пришлось лично контролировать протокол проверки корабля на предмет биологической, и не только биологической угрозы. А еще допрашивать арахнида, который не вызывал у нага ни капли доверия, и разговаривать с драконом. Какой из этих разговоров был тяжелее, сам Аякс сказать не мог.
Паррак свое появление на корабле Аякса объяснял тем, что почувствовал тревогу арахнидов. Необычная активность собратьев и заставила его проникнуть на корабль Аякса через эвакуационный блок. Вообще, Аякс был склонен в это верить. Представители старших ветвей хорошо чувствовали подчиненных пауков, к какому бы виду или клану те не относились. И каждый представитель высшей ветви, где бы не находился, должен был отреагировать на волнения. Это правило помогало расе арахнидов выживать в тяжелых условиях родной планеты. Но все равно, Аякс не доверял наемнику, и не верил, что тот может сделать что-то просто так. Если бы арахнид попросил вознаграждение, за то, что убил кровоедку, а именно его меч и нанес смертельный удар монстру, тогда Аякс мог бы спать спокойно, зная, что старался арахнид за деньги. Паррак денег не просил. И ни о какой награде не заикнулся. Только в конце разговора, после того как безропотно ответил на все вопросы змея, спросил про самочувствие землянок. И это еще больше насторожило нага.
Разговор с принцем тоже получился интересным. То, что кевали стала парой дракона, сюрпризом для Аякса не являлось. Более того, семейная связь с Рагаданом могла решить основную проблему шая — защита кевали от покушений. Наги недолюбливали драконов на протяжении долгих столетий. Вечно конкурировали на политической арене, оспаривали друг у друга право на ресурсы, и казалось, только и делали, что соперничали. Но нападение кровоедки и то, как дракон бросился на защиту пары, заставило Аякса забыть о собственной неприязни и принять Рагадана в семью. Но вот сможет ли сама Василиса принять дракона - оставалось загадкой.
Сам Рагадан понимал, что наговорил лишнего и может поплатиться за свой длинный язык. Когда дракон увидел, как Василиса бежит на монстра, как отчаянно и совершенно бездумно пытается защитить чужого детеныша, мир дракона как будто перевернулся. Он понял две фундаментальные для себя вещи. Эта была первая самка, которая была готова рискнуть собственной жизнью ради своей семьи. И частью этой семьи дракону отчаянно захотелось стать. И второе осознание сводилось к тому, что нет ничего страшнее, чем ее потерять.
Обо всем об этом Рагадан рассказал Аяксу. Наг признался, что что-то подобное испытал и он в тот момент. Только вперемешку с животным ужасом. И повторения истории он не хочет. Змей и дракон долго решали, как поступить дальше. Нужно было в самые короткие сроки узнать, откуда взялась кровоедка на корабле, и как исправить ситуацию со скотским поведением дракона в присутствии кевали. Аякс предложил дракону второй шанс на знакомство с Василисой и Лялей. На время проверки кораблей он выделил Рагадану апартаменты на своем корабле. Он еще не знал, под каким предлогом приведет дракона знакомиться с Василисой, и пока не хотел об этом думать.
- Ты куда меня тащишь? — Сонно спросила Ляля и шмыгнула носом.
- В твою комнату. — Тихо прошептал змей и погладил девочку по голове.
- У меня еще не было своей комнаты. — Зевнула девочка, и носом уткнулась в грудь нага.
Она снова уснула, а Аякс еще несколько секунд стоял, пытаясь справиться с приступом отцовской нежности. Он вдруг понял, что и он, и его змей, по-настоящему приняли в семью этого странного, совершенно невыносимого детеныша с земли. Не потому, что она была названа дочерью его кевали, а потому что стала его собственным ребенком.
- Накассзание мое. — Прошептал Аякс и поцеловал девочку в лоб. — Ссссокровище с запретной планеты.
Василиса
Аякса не было минут тридцать. За это время я успела совсем успокоиться, а небольшой робот привез ужин. Больше в комнате никого не было. Сначала я хотела пойти в туже дверь, куда шай унес Лялю, но передумала. Интуиция вдруг проснулась и сказала, что беспокоить их не нужно. Ничего плохого ребенку этот змей не сделает. Я вернулась в кресло, где провела последние пару часов. Умный материал моментально подстроился под мое тело, мышцы расслабились.
Открылась очередная дверь в стене.
- Она спит. С ней остался арахнид.
- Его зовут Рафик.
- Она дала ему имя?
- Мы всегда даем имена любимцам.
- Не думал, что у него получится стать чьим-то любимцем.
Только сейчас я заметила едва заметную, почти прозрачную чешую на ровных ногах змея. А еще было заметно, что ходить на ногах змею было как минимум непривычно. И хвост он спрятал только ради меня.
- Почему? Он кажется милым.
- Боевые арахниды хорошие воины, отлично исполняют приказы, но редко кому подчиняются вне службы. Ему было приказано защищать ребенка. Но, если верить Мархиту, он даже нагов к девочке подпускает неохотно.
- Ты сам сказал, что арахниды отличные исполнители. Кто такой Мархит?
- Один из ваших охранников. С белым хвостом. Ты со мной поужинаешь?
Стоило Аяксу сказать про еду, как желудок предательски сжался и заурчал. Я поняла, что последний раз ела утром. А наг улыбнулся. Сначала змей подвинул ко мне столик, а потом свое кресло.
- Извини, не мог прийти раньше.
- Из-за кровоедки?
- Да. Ешь. Я попросил Силда осмотреть завтра Лялю и тебя. Боюсь, что у девочки был сильный стресс.
- Да, сильный. Такой, что она хочет попросить у тебя исследовать монстра и надеется, что его не убили. Или хотя бы не расчленили, чтобы она могла внимательно его рассмотреть.
Наг растерялся и сделал глоток какой-то черной жидкости.
- Я поражен. — Признался Аякс через секунду. — Кровоедку не расчленили. — Мы должны предоставить ее в качестве доказательства нападения. Но я не думаю, что ребенку стоит это видеть.
- У вас наверняка есть какие-нибудь обучающие видео.
- Есть. Думаю, это будет лучше, чем показывать ребенку труп кровоедки.
- Вы узнали, как она попала на корабль?
- Нет. Но у нас есть предположения.
- Поделишься?
- Поделюсь. Если ты будешь есть.
Я подвинула к себе тарелку с какой-то кашицей. Выглядело так себе, напоминало еду в муниципальной больнице, но на вкус оказалось очень даже неплохо. С чем это можно было сравнить, я пока не придумала, но удовольствие от ужина определенно получала.
- Мы думаем, что кровоедка прилетела на корабле Рагадана.
- Они не заметили чудовище на борту?
- Кто-то знал, что они везут личинку в стазисе. И поместил ее на наш корабль, точно высчитав время пробуждения.
- Не понимаю.
- Это потому, что на вашей планете нет кровоедок. — Снова улыбнулся змей, и у меня внутри разлилось приятное тепло. — От момента, когда кровоедка откладывает личинку, до момента ее созревания проходит меньше суток. Чтобы доставить животное сюда, нужно было поместить ее в стазис. Это....
- Я знаю, что такое стазис. Хочешь сказать, что этому чудовищу было всего лишь сутки?
- Не больше.
Чем больше Аякс рассказывал про монстра, тем больше я понимала, что мы отделались легким испугом. А могли бы уже давно распрощаться с жизнью и мы с Лялей, и все присутствующие наги на корабле шая. Ладони холодели от ужаса, но я старалась держать лицо и не выдавать тревоги.
- Зачем драконам везти у себя на корабле эту тварь?
- Чтобы убить принца и обвинить в этом нагов.
- Но тварь бросилась не на дракона, а на Лялю.
Я вспомнила, как кровоедка целенаправленно метнулась к девочке. И только реакция Рафика спасла ее от смерти.
- Запах вашей крови оказался сильнее, чем запах крови Рагадана. Обычно драконы императорского дома носят броню. Мы думали, что основная цель носить ее — реклама. Ну и традиции. У` огненных принято таскаться везде в доспехах.
- Он был без брони.
Я точно помнила, что никакой защиты на принце не было. Или я просто не знала, на что смотреть. Все-таки технологии здесь отличались от тех, к которым я привыкла.
- Советник убедил принца, что все безопасно.
- А сам советник и охрана?
- А ты, моя земная дева, думаешь в правильном направлении. — Шай протянул руку и погладил меня по щеке. — На остальных драконах броня была.
- И она бы могла спасти принца от кровоедки?
- Если верить Рагадану, эта броня разрабатывалась именно для императорской семьи. Его комплект сохранит жизнь принца даже в открытом космосе, не говоря уже о какой-то кровоедке. Но это государственная тайна. Так что, никому об этом не говори.
- Не скажу. Обещаю. Так почему они решили, что кровоедка нападет именно на Рагадана?
- Детеныш кровоедки первые сутки ориентируется исключительно на запах крови. У кого этот запах сильнее, на тот объект она отреагирует первым. На остальных драконах были доспехи. Они блокировали запахи. А вот на принце ничего не было. Наги пошли бы в расход в последнюю очередь. Нас кровоедка почти не чувствует. Но в помещении оказались вы с Лялей. А человеческая кровь гораздо сильнее драконьей. Считай, вы спасли жизнь принца.
- И он бросился меня защищать зная, что доспехов нет? Что-то не похоже на поведение заносчивого хмыря.
- Он тот еще заносчивый хмырь, как ты выразилась, что бы это не значило. Но его поведение было вполне предсказуемо и логично.
- Долг требовал защитить даму?
- Почти. Кровь потребовала защитить пару.
Из под ног словно выбили почву. Я не могла поверить словам Аякса, даже зная, что многомужество на его планете естественный процесс. Как, собственно говоря, и у драконов. И, тем не менее, в голове этот замес не укладывался.
Рагадан
Принцу понадобилось несколько часов, чтобы осознать произошедшее, и начать мыслить рационально, как он привык это делать. Первым делом, прежде чем поселиться в апартаментах, которые ему предоставил Аякс на своем корабле, Рагадан связался с братьями и рассказал о нападении кровоедки. Новость об обретении принц пока решил не сообщать. Он боялся, что канал связи был недостаточно защищен и на Василису, или ее детеныша могут напасть, чтобы навредить ему. А еще он уже десять раз пожалел о том, что сообщил о статусе землянки в присутствии своей свиты. Теперь принц никому из своего окружения не верил и опасался за жизнь и здоровье пары. Оставалось только надеяться, что на корабле нагов землянка была в безопасности.
Собственная несдержанность, высокомерие и слова, сказанные в присутствии Василисы сейчас скребли затылок принца, вызывая непрошенное чувство стыда и гнев зверя. Радовался принц только тому, что в этот раз его дракон не рвался наружу, а ограничивался исключительно ворчанием. Хотя и это было не похоже на его спокойного, рассудительного зверя.
Уже ближе к ночи Рагадан вошел в свои новые апартаменты. Никого больше из драконов на корабль нагов не пустили. Советник, как это и ожидалось, грозился обрушить на голову шая все кары вселенной за такое самоуправство, но наг был непреклонен, а принц не протестовал. Сейчас самым важным для дракона было исправиться в глазах пары, и добиться ее расположения.
Комната, в которой принцу предстояло жить несколько дней, сильно отличалась от того, к чему он привык. Наги, даже в условиях космоса старались не лишать себя комфорта и визуальной эстетики. Глаз радовался расписным стенам, гаджетам, подобранным в природные цвета интерьера и виртуальным растениям, которых так не хватало в космосе.
Рагадан отпустил охрану, сел в кресло, прикрыл глаза и начал думать о том, что делать дальше, чтобы не усугубить свое положение.
Аякс
Шай внимательно смотрел на Василису. Ложка застыла в воздухе, так и не добравшись до рта девушки, глаза растерянно моргали. Аякс видел, что новость о том, что она стала парой еще одному самцу, да еще и не самому приятному, застала кевали врасплох. Он осторожно забрал у нее ложку и поднес к побледневшим губам девушки.
- Ешь, тебе нельзя голодать.
Василиса послушно открыла рот и не чувствуя вкуса проглотила кашу.
- Это... Для меня это....
- Странно. — Кивнул Аякс. — Я знаю. У вас такое не принято.
- На Земле есть народы, у которых практикуется многомужество. В Непале, например. Но не там, где я росла. И... А как же ты? А Ляля? И...
- Я всегда буду с вами. А он примет ребенка. Никуда не денется. Тебе не стоит об этом беспокоиться.
- А о чем стоит?
- Ни о чем. — Змей взял руку девушки и осторожно поцеловал ее ладонь. — Сейчас мы летим в сторону Галана. Там к нам присоединятся братья Рагадана. А потом мы полетим на Вешненат.
- Дракон не будет настаивать на том, чтобы мы полетели на его планету?
- Будет, конечно. Я все улажу.
- И как мне себя с ним вести?
- Как считаешь нужным. Я тебе это рассказал только для того, чтобы эта новость не стала для тебя сюрпризом.
Василиса сжала губы и сложила руки в замок. Аякс буквально кожей чувствовал ее напряжение. Оно отражалось у него в спине, в груди, даже в голове. И чтобы хоть как-то ей помочь расслабиться, змей выпустил свой хвост и аккуратно обвил ноги девушки. Он знал, она больше не боялась его змеиной сущности, а зверь внутри только радовался этой перемене в паре. А дракон... Дракон не волновал змея. Теперь он знал, его появление даже к лучшему. Так будет даже легче защитить пару.
Паррак
После разговора с Аяксом, и допроса с пристрастием у драконов арахнид чувствовал себя вымотанным. Последняя миссия на Питире, а потом долгие разбирательства с властями изрядно помотали нервы арахниду, а теперь еще и дракон свалился на его голову. Если с нагами Паррак еще как-то мирился, то личное знакомство с принцем показалось ему лишним. Арахниду уже не хотелось заработать денег на Аяксе, а только сбежать с корабля Хантораса. Но разрешения покинуть судно у него не было. И в ближайшее время, в свете последних событий, оно не появится.
Паррак брел по пустому коридору, отмеченному в схеме как «проверенный». Он хотел попасть на свой шаттл и связаться с принцем Асшарихом. Попробовать получить у него разрешение улететь, или хотя бы небольшую компенсацию за неудобства. Не то, чтобы арахнид остро нуждался в средствах. Просто процесс так называемой «торговли» доставлял ему удовольствие. Иногда ему казалось, что писк коммуникатора, сообщающий о пополнении банковского счета, ему нравится даже больше, чем громкие стоны лириек в постели.
- Интересно, землянки кричат во время секса? — Спросил вслух Паррак и на всякий случай оглянулся, чтобы убедиться, что его никто не слышал.
В коридоре по-прежнему было пусто. Он шел один. Абсолютно весь экипаж корабля был занят проверкой судна, и одинокий арахнид никого сегодня не интересовал. Все боялись столкнуться с еще одной кровоедкой. Паррак без препятствий вошел в пятый блок, где был припаркован его шаттл и замер.
Где-то в другом конце блока он услышал чьи-то шаркающие шаги. А потом еще одни, пободрее. Недолго думая, арахнид сделал шаг в сторону, спрятался за роботом — носильщиком и прислушался к чужим шагам. Кто бы здесь не встречался, этот кто-то планировал, что разговор останется неуслышанным.
Транспортный отсек
- Сколько?
Голос говорящего был искажен с помощью механического преобразователя. Технология древняя как мир и надежная как ариканская сталь. Дешифраторы такое искажение даже с записей не могли убрать, потому что прибор работал без алгоритма, а искажения создавал без наложений. Обычно такими приборами пользовались наемники — одиночки. Или те, кто не хотел вмешивать в свои дела посредников.
Подойти ближе к говорящим арахнид не мог. Он осторожно добрался до небольшого поискового шаттла и спрятался в небольшой технической нише, чтобы лучше слышать разговор.
- Три тысячи.
- Три тысячи за шая? Я за эти деньги даже с кресла не встану.
- Три тысячи за самку.
О какой самке шла речь, догадаться было не сложно. Для Паррака это была неплохая возможность подзаработать на шае, сообщив о том, что на его кевали собираются напасть. А может, заработать дважды, раз уж самке посчастливилось стать парой еще и дракона. Вот только эта мысль его голову посетить забыла. Вместо того, чтобы продумать бизнес-план и решить кому первому продать информацию, арахнид познакомился со своей первой волной настоящего гнева. Ни злости, когда тебя пытается унизить какая-нибудь смазливая арахнида, ни досады, когда проигрываешь дуэль заклятому сопернику, а настоящий гнев, когда главной самке твоего гнезда грозит опасность.
Арахнид почувствовал, как из лопатки выросла острая лапка, лицо удлинилось, на длинных волосах появились костяные наросты. Вот теперь паук по-настоящему превратился в слух.
Голос второго говорящего Парраку тоже был не знаком. Но этот хотя бы не был искажен ни приборами, ни программами. Арахнид обратил внимание на то, что неизвестный делает особое усилие, проговаривая буквы «р» и «т». Это косвенно указывало на то, что общим межгалактическим языком говорящий пользовался не часто и ему приходилось думать над произношением некоторых слов, или пользоваться устаревшим симбиотом для перевода. Паррак мысленно склонялся к последнему варианту, припоминая расы, которые на говорят на общем языке.
- За самку нага. — Усмехнулся тот, чей голос был изменен. — С ней связываться опаснее, чем с Аяксом.
- Она землянка с недоразвитой планеты. Трех тысяч достаточно.
- За три тысячи ты сам с ней и возись.
- Ты здесь не один, кто оказывает подобные услуги.
Заказчик пытался начать давить на потенциального наемника, но тот явно не собирался рисковать шкурой из-за мелочи. Паррак сам бы не стал связываться с Аяксом за пару-тройку тысяч. И за десять не стал бы. Своя жизнь дороже.
- Значит, тебе есть к кому обратиться.
Арахниду показалось, что несостоявшийся наемник усмехнулся. Потом снова раздался шорох, как будто кто-то повернулся в сторону выхода и послышался едва уловимый треск. Парраку этот звук напомнил удары паучьих лапок о каменное плато родной планеты. Здесь этот звук был настолько чужеродным, что арахнид сразу обратил на него внимание. Больше ничего интересного услышать не удалось. Еще несколько минут арахнид провел в шаттле, прислушиваясь к тишине. И только убедившись, что остался один, выбрался из укрытия.
Костяные наросты на волосах ударились о спинной панцирь. Только сейчас Паррак понял, что сильно увеличился в размерах и испортил пиджак, который совсем не был предназначен для оборота.
Василиса
Змеиный хвост плотно обнимал ноги. Кожей сквозь тонкую ткань комбинезона я чувствовала, как сокращаются мощные мышцы змеиного хвоста, и видела, как они двигаются под блестящей чешуей. Зрелище это было настольно завораживающим, что на несколько секунд забыла, о чем был разговор. А когда вспомнила, было уже поздно. Голову заволок сладкий морок. Все, на чем я могла сосредоточить свое внимание, была шея змея, в которую почему-то так хотелось впиться губами... и зубами.
- Что со мной происходит? — Спросила, почти задыхаясь от желания.
- Просссто меня долго не было рядом.
- Так теперь будет всегда?
- Нет. Это адаптация.
- Адаптация к чему?
- Наша связь окрепнет. И ты начнешь чувствовать меня, как себя.
- И не только тебя. — Сорвалось с губ и щеки запылали от стыда.
- У тебя кожа изменила цвет.
Прохладные пальцы нага дотронулись до щеки. Этот контраст температур заставил почувствовать смущение еще острее. Оно смешалось с возбуждением‚ остатками адреналина и томящимся в груди предвкушением чего-то особенного.
- Я боюсь.
- Я смогу тебя защитить. От всего. И от всех. Не бойся.
- Я боюсь тебя потерять.
Рука потянулась к лицу змея и остановилась в миллиметре от его щеки. В голове мелькнула мысль, что после появления дракона я стану для него неприятной, грязной, испорченной. Эта мысль в одно мгновение стала настолько реальной, почти осязаемой, что я испугалась. Но осознать это до конца не успела. Аякс сам прижал мою ладонь к щеке.
- Ты моя жизнь. Моя вселенная. Половина души. Подарок Змеиной Матери. Ты никогда меня не потеряешь.
Тихие слова сплетались с космической тишиной, успокаивали и проникали куда-то в глубину сознания, заставляя забыть все страхи и поверить его словам. Критическое мышление, и все то, что мне позволяло строить нормальную жизнь на Земле, уже не работало. Я поняла, что старая Василиса ушла. Умерла. А новая «я» еще не знала, что делать, но всем своим существом стремилась к нагу. Верила каждому его слову и как будто бы тянула из змея новую жизнь. И он это чувствовал и щедро делился потоками теплой, сладкой, такой необходимой энергии.
Губы коснулись шеи нага. Он рвано вздохнул, и, кажется, закатил глаза. Мои пальцы перешли в наступление. Они блуждали по черной куртке, открывая магнитные пуговицы, и развязывая замысловатую шнуровку черной рубахи. Дыхание Аякса становилось бы всё быстрее, а сердце как будто хотело удариться о ладонь.
- Ты скучала по мне? — Спросил Аякс и я почувствовала, как его пальцы легли на затылок.
- Я тебя люблю.... Кажется....
Змей замер, воздух вокруг сгустился, наполнился каким-то сладким, совершенно невероятным ароматом.
- Это же хорошо? Да?
- Не знаю. — Выдохнула и поцеловала нага. — Не знаю, хорошо ли это у вас.
- А у вассс? На Земле.
- А мы создаем семьи, когда любим.
Аякс
Мог ли когда-нибудь подумать змей, что поручение принца приведет его сюда, в эту точку, где самка сама говорит ему о том, что готова создать с ним семью? Скорее всего, нет, не мог. И не мог даже на сотую часть представить ту волну непередаваемого счастья, которая накрыла его в этот момент.
Она его, кажется, полюбила. Приняла. Была готова создать семью. Змей внутри ликовал, а Аякс впился в губы кевали и уже не мог ее отпустить. Она дрожала от возбуждения, постанывала, всхлипывала от каждого прикосновения. Прижималась голой грудью к его коже, и заставляла опытного в любви нага чувствовать себя недозревшим змеенышем, впервые познавшим самку.
Когда их тела были окончательно освобождены от одежды, Василиса повернулась к нагу спиной и призывно прогнулась. Ничего красивее этих белых лопаток, тонкой талии и идеально круглых ягодиц наг еще не видел. Возбуждение и так переполняло шая, но сейчас, видя свою женщину в тусклом свете ночной подсветки, он в буквальном смысле не смог себя больше контролировать. Твердый член скользнул в тугую, влажную глубину женщины и громкий стон отразился от стен комнаты.
Она резко подалась навстречу удовольствию. Одной рукой опираясь на змеиный хвост, чтобы не потерять опору, второй рукой она направляла ладонь любовника, показывая, как сделать еще приятнее, еще лучше, еще слаще и острее. И змей подчинялся ей. Ловил каждый стон, вздох, каждое движение. Кончик хвоста ласкал набухшую горошину клитора, а руки сжимали полушария груди, с каждым движением приближая женщину к оргазму, из последних сил удерживая и ее, и себя на грани безумия. Вдох, стон, еще несколько толчков и Аякс понял, что больше не может терпеть. Пальцы кевали сильнее сжали хвост, она ускорилась, в надежде как можно скорее улететь за грань реальности, он схватил ее за талию, больше не мог контролировать темп, только сквозь волну нарастающего удовольствия услышал протяжный крик:
- Да! Да! Да! — Извивалась в его руках кевали.
И в этот момент нага будто прошибло током. Тело змея затряслось от оргазма, а в глазах заплясали фейерверки.
Василиса
Я открыла глаза и обнаружила себя не в гостиной с Аяксом, а в поле. В настоящем пшеничном поле!
От такого пробуждения даже запаниковать получилось не сразу. Сначала я несколько минут всматривалась в золотистые колоски и не верила, что это реальность. На желтых стеблях клонились от ветра крупные пшеничные зерна. Я взяла один колосок в руку и поняла, что до этого ни разу в жизни не видела пшеницы. Только по телевизору. И все. Меня в принципе не интересовала пшеница. Как и многие другие вещи на Земле. Например, законы аэродинамики, вкус ежевики, график миграции форели. Я знала, что все это существует, но никогда не интересовалась этими вещами. Как и пшеницей. И вот я была в космосе, а теперь стою в поле, где кроме пшеницы и идеально чистого неба ничего нет. Совсем ничего.
Последнее, что я помнила - секс с Аяксом. Потрясающий секс с Аяксом и ощущение какого-то невероятного слияния. Как будто в тот момент мы стали единым целым. А теперь ни змея, ни космического корабля, ничего. Как будто все, что со мной произошло, было сном или фантазией. Чем-то совершенно нереальным, чего быть не могло.
Впрочем, в моей жизни и поля быть не могло. Откуда? Я родилась и выросла в городе, стоящем посреди пустыни, на берегу красного моря. И как растет пшеница - впервые увидела в рекламе хлеба в супермаркете.
Где я вообще нахожусь и как сюда попала? Я еще раз осмотрелась вокруг и заметила, что на Землю это место не похоже. Для родной планеты оно выглядело чересчур идеальным. Колоски одинаковой высоты, зерна одинакового размера, небо идеальной чистоты, а на земле ни одной травинки, ни одного цветочка, ни одного сорняка. Как будто это было не реальное место, а голограмма или декорации к компьютерной игре.
Внутри все сжалось от ужаса. Сразу вспомнила о Ляле, которая осталась без присмотра. Об Аяксе, который наверняка будет волноваться, когда обнаружит, что я пропала. Или уже обнаружил? Сколько времени прошло? Час? Два? Сутки? Или больше?
Паника начинала медленно нарастать. Нужно было собраться с мыслями и сосредоточиться на чем-то, чтобы не схватить паническую атаку. Сначала я посмотрела на свои руки. Длинные пальцы, ногти разной формы, едва заметные вены на тыльной стороне ладони. Все как обычно, но что-то поменялось. На мне не было комбинезона. Впрочем, это легко объяснялось пикантностью ситуации, происходившей в гостиной в момент похищения.
И только через несколько секунд я поняла, что одета. Вот только не в комбинезон, а в летний белый сарафан. А на голове была соломенная шляпка с зеленой лентой. Прямо как у девушки в рекламе того самого хлеба. Я присмотрелась к полю, и уже с ужасом поняла, что нахожусь на том самом поле из рекламы.
- Где я? — Спросила сама у себя, не надеясь на ответ.
- Ты у себя во сне.
Женский голос прозвучал из ниоткуда. Я обернулась, сзади никого не было. Посмотрела по сторонам, тоже никого не было. Небо оставалось таким же идеально голубым. Правда, несмотря на «невидимость» собеседницы, я выдохнула с облегчением. Я во сне. А значит, все в порядке. Или почти в порядке.
- Кто ты? И где ты?
- Я везде. — Усмехнулся голос, и стал как будто ближе.
- Но кто ты?
- Наги зовут меня Змеиная Мать. Драконы - Огненная мать.
- А арахниды?
- А арахниды поклоняются другим богам. — Рассмеялся голос.
Я растерянно мотала головой по сторонам. Не каждый день же я общаюсь с богинями, пусть и во сне. И вдруг я поняла, что смех начал приближаться, становиться ближе, громче, приятней. Так продолжалось всего несколько мгновений и вот, на расстоянии вытянутой руки передо мной появилась прекрасная женщина. Она смотрела мне прямо в глаза и будто насмехалась.
- Давно хотела увидеть тебя, Василиса. Как тебе мой подарок?
- Подарок?
- Да. Аякс. Рагадана подарком назвать сложно, но его нужно было куда-то срочно определить.
Ляля
Девочка проснулась поздней ночью и осмотрелась. Ночной светильник среагировал на движения ребенка и подсветил часть комнаты. Сначала Ляля не поняла, где находится. Правда, испугаться она не успела, на кровать тут же спустился Рафик, чтобы успокоить ребенка.
Ляля нравилась пауку. В какой-то мере он воспринимал человеческого детеныша как младшую самку клана, о которой нужно было во что бы то ни стало заботиться и любить. И пахло от нее так, как пахнет от маленьких арахнид. Совсем крошечных и беспомощных в свои первые десятилетия жизни. Правда, поведение человеческого детеныша никак не соответствовало тому, как должны были вести себя беспомощные дети. Но это Рафику даже нравилось. Было не скучно исполнять свой долг.
Увидев знакомую рожицу Рафика, Ляля улыбнулась, погладила компаньона по лапке и осмотрела помещение, в котором проснулась. Комната ей понравилась. У нее еще никогда не было такой красивой комнаты. Большая кровать была рассчитана на змей, и для маленькой Ляли была явно велика. Но это было даже к лучшему, потому что рядом вполне мог спать Рафик. Стол, мягкие кресла, панели, за которыми прятались шкафы и полки, тоже были рассчитаны на рост и силу нагов. Но все это Лялю не смущало, а даже восторгало, потому что это была первая комната, где она чувствовала себя уютно. И знала, что Аякс сделал ее специально для нее.
Об этом говорил наспех перерисованный рисунок стен. Там по-прежнему оставались любимые нагами растительные орнаменты. Только неизвестный художник добавил туда каррикатурные изображения нагов, арахнидов, драконов и зарийцев из популярных детских сказок. Получилось очень красиво, и даже увлекательно. Чтобы подробней рассмотреть стены, Ляля слезла с кровати и подошла к одной из панелей. На ней была изображена сцена из сказки про дракона, который пытался украсть прекрасную нагиню. Но на его пути встали отважные черные пауки, которых нанял император нагов, чтобы защищать свою единственную дочь. И принц нагов, для которого принцесса была кевали.
Сказка эта была старой, даже древней и шла еще с тех времен, когда баланс между самками и самцами не был нарушен, а многомужество было чем-то постыдным и неприемлемым. Ее точного содержания уже никто не помнил. Осталась принцесса с принцем или дракону удалось заполучить красавицу, никто не знал и все интерпретировали эту историю как хотели. Драконы уверяли, что принцесса страстно влюбилась в ящера и улетела с ним на Огненную планету, а в версии нагов дракон был повержен, а принц и принцесса жили долго и счастливо. У арахнидов, к слову, тоже был свой вариант этой сказки. Правда, с плохим концом, поэтому детям его старались не рассказывать.
Ляля же, глядя на картинку придумывала свою историю. В тайне от Василисы она успела изучить по видеофайлам тонкости гендерного распределения на планетах и роль самок в этом странном, но таком интересном мире. Девочка еще не понимала, как и для чего это все работает, но формулу всепоглощающего счастья для себя и Василисы уже вывела: им нужно было найти несколько сильных и влиятельных «пап». И если с первым они определились быстро‚ то насчет остальных у девочки возникали «вопросики».
Например, ей очень нравился этот худой и бледный арахнид. Он, по мнению ребенка, очень подходил Василисе! Но это было не главным. Главное было то, что в момент нападения кровоедки он испугался за нее. Ляля решила, что это хороший знак. Но как убедить этого красивого арахнида в том, что ему срочно нужно стать ее «папой» она пока не придумала.
Потом взгляд ребенка упал на изображение дракона. Не такими она себе представляла драконов. В видеоматериалах все драконы выглядели идеальными красавцами. А этот был странным.
- Телевизору верить нельзя! — Вслух сказала девочка и тут же получила ответ от Рафика.
Паук оказался рядом с ней. Он тоже считал принца странным и не подходящим для Василисы. Вот только Богиня решила иначе. С мнением богов жители Космоса привыкли считаться. История знала много примеров того, как споры и противостояния с создателями приводили к трагедии. Рафик, хоть и был сыном нижней ветки, эту истину знал и не хотел, чтобы Ляля или Василиса пострадали из-за недостатка информации. Поэтому, застучал лапками по кафелю, спеша рассказать своей подопечной новости про дракона.
Ляля язык пауков пока понимала плохо. Внедренный симбиот, отвечавший за перевод, диалект пауков не воспринимал как полноценную речь, поэтому коммуникацию с Рафиком Ляле приходилось создавать самостоятельно. Это было сложно для ребенка, но живой любопытный ум с задачей справлялся. Пусть и не так быстро, как самой Ляле хотелось бы.
- Повтори последний стук. — Попросила девочка. — Мне кажется, я неправильно поняла.
Арахнид кивнул и отбил лапками последнюю фразу. Девочка нахмурила лоб, сжала маленькие губки и стала похожа на строгую учительницу физики.
- Наша мама пара принцу?
Рафик радостно подтвердил сказанные девочкой слова.
- Но он такой неприятный. И некрасивый. Главное, неприятный. Не знаю, сможем ли мы такого воспитать? Знаешь, няня Люся говорила, что горбатые только в могиле исправляются. А этот вообще ящерица. Может, избавимся от него как-нибудь?
Рафик был бы тоже рад избавиться от дракона. От них всегда было много хлопот и мало пользы, но воля богини... Кто знает, зачем она решила им подсунуть принца?
- Видимо, ваша богиня просто не может его перевоспитать. — Вздохнула Ляля. — А если и мы не сможем? Он еще и меня не любит. А если он какой-нибудь абьюзер? Опасно. Очень опасно!
Говоря это, девочка сделала серьезное лицо и подняла указательный палец правой руки вверх. А паук напомнил Ляле, что именно принц закрыл собой Василису, когда кровоедка бросилась на девушку. Ляля уперла руки в бока и осмотрела комнату, как будто хотела еще раз убедиться, что в комнате точно никого кроме них нет.
- Думаешь, ему нужно дать шанс? — Рафик утвердительно затрещал. — Ладно, - выдохнула девочка - Пойдем посмотрим, что он за фрукт.
Рафик резво перегруппировался и сел так, чтобы девочке было удобно залезть к нему на спину. Как только Ляля устроилась, паук бесшумно оттолкнулся ногами от пола и, выбросив паутину зацепился за потолок. Уже через минуту парочка скрылась в одной из внутренних шахт корабля.
Рабарак и Лар
Младшие братья Рагадана хоть и принадлежали к правящей фамилии, формально были более свободными, чем их старший брат. У них была роскошь не только выбирать, чем они будут или не будут заниматься в жизни, но и путешествовать по бескрайнему космосу без сопровождения. Почти без сопровождения, потому что минимальная команда на корабле все же должна была присутствовать. Но это в сравнение не шло с тем регламентом, на который был обречен Рагадан.
Возможно, этот самый регламент и строгость традиций в отношении наследника трона и спасали правящий род драконов от переворотов, которые регулярно происходили у соседей. Ни одному из младших принцев драконов или ближайшей родни не хотелось занять место наследника или императора. Особенно хорошо Лар прочувствовал это сейчас, после разговора с советником Хагардом. Принц и так недолюбливал этого пропитанного враньем и дворцовыми интригами дракона. А после того, как советник, забыв с кем разговаривает, начал требовать от среднего принца срочно заставить Рагадана отказаться от недостойной пары, пока об этом не узнала императрица, и вовсе решил во что бы то ни стало женить брата, даже в том случае, если невеста окажется слизняком с неразвитой планеты. Или нагиней. Или... Да кем угодно, лишь бы у старого маразматика сердце от возмущения остановилось.
- Какие новости? — Спросил брата Рабарак, когда Лар вошел в его кабинет.
Точнее, в небольшую комнату, которую дракон называл кабинетом. На классический кабинет это помещение было совсем не похоже. Это было пустое помещение, где в воздухе висело не меньше сотни виртуальных экранов по делу о погибших землянках.
- Наш будущий император чуть не лишился недостойной пары несколько часов
назад. Ты что делаешь?
- Она его послала? — Не отрывая взгляда от одного из экранов, спросил Рабарак. — Я бы тоже его послал.
- На корабле нагов обнаружили кровоедку, она напала на пару Рагадана, но самку и ее детеныша удалось отбить с помощью шая Аякса и наемника из графитового клана арахнидов.
- А охрана братца что в этот момент делала?
- Слюни пускала. Как ты в этом всем еще умудряешься разобраться?
- Система. Как кровоедка попала к нагам? Их должны были проверить на корабле командора. Там даже вирус лишний не пролезет. Я их систему знаю.
- Зришь в корень, как всегда, брат мой.
Лар встал по правую руку от Рабарака и, пока младший из драконов осмысливал слова старшего, посмотрел на экран, который изучал брат. Там была сухая статистика продаж медицинских капсул за несколько годовых циклов. Статистика по заказам, остаткам на складах, запасным деталям и еще такое количество информации, что Лар в ней просто запутался.
- Думаешь, на нашего недоимператора покушались?
- При всех особенностях Рагадана, он будет хорошим правителем.
- Если доживет до коронации. Так что там произошло?
- Не знаю. Брат не стал вдаваться в детали, а Хагард требует, чтобы я объяснил ему, что нельзя впускать в дом кевали Аякса, да еще и с детенышем неизвестно от кого, да еще и землянку.
Рабарак присвистнул, показывая свое удивление, но глаз от экрана не отвел. То, что он видел в этом бесконечном потоке цифр, интересовало его сейчас гораздо больше, чем новости про брата.
- Ладно, - выдохнул Лар, понимая, что пока Рабарак не расскажет о деле, старшего принца обсудить не получится, - рассказывай, что нашел.
- Я боялся, что уже не спросишь.
- Спрашиваю.
- Если я прав, нам предстоит найти еще с пару десятков мертвых землянок.
- Скажи, что ты шутишь.
- Нет. Вот статистика по производству медицинских капсул.
- Давай ты сам все расскажешь. Не будем тратить время.
Рабарак кивнул, а Лар сдержал выдох облегчения. Он ненавидел, когда брат заставлял его самостоятельно искать логику в этих экранах. И нельзя было сказать, что Лар был обделен логическим или аналитическим мышлением. Нет. Просто система, в которой думал брат, была для него непонятной и нелогичной.
- Землянок с планеты можно вывезти только в медицинских капсулах. Помнишь, почему было решено закрыть планету? Несмотря на наличие у некоторых самок так называемого пластичного генома.
- Тебе официальную причину назвать?
- Меня не интересуют учебники.
- Потому что попытки в прошлые столетия вывезти землянок приводили к их моментальной смерти.
- Угу. И так было до тех пор, пока Маркус не вывез с планеты Леру. Но там сыграл свою роль зверь каранита и то, что Альтар вовремя поместил землянку в капсулу.
- И на аукцион ее привезли в капсуле.
- Именно! А теперь смотри статистику.
Лар посмотрел на экран, но ничего не понял. Брат не стал его мучить и продолжил:
- Это основные производители капсул тех моделей, в которых нашли землянок,
похищенных сейчас, и модели, в которой была представлена на аукционе кевали принца Асшариха. Количество выпущенное, складские остатки, продажи, остатки деталей на складах.
- И? Пока не вижу ничего подозрительного.
- А это количество биоанализаторов, выпущенных для этих капсул. Как ты знаешь, брат мой, эту деталь делают индивидуально под каждую машину. И их выпущено больше, чем поступило на склады производителей.
- Хочешь сказать, у нас подпольное производство медицинских капсул?
- Подозреваю это.
- Если ты прав, то...
- То найдем производство, найдем заказчика и точное число мертвых самок.
- Уверен, что они мертвы?
- Да.
- Но кевали Асшариха... Аякса... У Маркуса, если верить сплетням, появилась
пара....
- Им повезло. Не тешь себя надеждами, Лар. Твоя пара не на Земле.
Лар покраснел от смущения и порадовался, что брат на него в этот момент не смотрел.
- Это пока мои догадки. Надо сначала осмотреть капсулы, в которых нашли последнюю партию самок. Через сколько стыковка?
- Времени хватит, чтобы переодеть доспехи и загрузиться в шаттл. Командор
просил, чтобы мы прибыли на корабль икогнито.
Рагадан
Чтобы уснуть принцу понадобилось проворочаться в постели больше часа, а потом еще и выпить таблетку с экстрактом дурмана, которая, впрочем, не сработала. Зверь принца решил, что после нападения кровоедки они должны быть начеку и всегда готовы защитить пару. Вот только забыл о том, что носителю время от времени нужен отдых.
Уговорить дракона отпустить контроль оказалось не так просто. А когда наконец-то удалось провалиться в тревожный сон, произошло невероятное. Открыть глаза принца заставил скрежет потолочной панели. Сначала дракон не понял, откуда идет звук. Он прислушался, а когда понял, что потолок начал двигаться прямо над головой, вскочил на ноги, выпустил когти и отскочил в сторону, готовясь встретить непрошенного гостя.
Панель наконец-то сдвинулась, вот только гость для убийцы или наемника был не слишком расторопным. Рагадан даже успел подумать о том, что враги его совсем не уважают, если нанимают для его убийства такого медленного болвана.
Медленный болван тем временем поднял потолочную панель наверх и затащил
внутрь, чтобы та не рухнула прямо на голову принца.
- Осторожно, Рафик. — Раздался откуда-то из недр потолка детский голос. — Мама нас за диверсию не похвалит.
Следом раздался стук паучьих лапок, и вздох девочки.
- Я же не знаю. Она и так после этой страшной кровоедки расстроена была. Наверно жалеет, что у меня не получится ее исследовать. А тут еще и дракона покалечим. Так что лучше осторожно.
Снова застучали паучьи лапки. Рабрак вдруг вспомнил ребенка, сидящего на спине арахнида. Дракон в груди прислушался, принц принюхался и спрятал когти. Через секунду из дырки в потолке появилась белая копна кудрявых волос, а за ней и пара прищуренных глазок. У дракона нервно дернулся кадык.
Тем временем глазки осмотрели пустую постель. Лоб девочки сморщился, любопытная голова высунулась полностью, и Рагадан смог рассмотреть поджатые губы девочки и маленькие пальцы, намертво вцепившиеся в край потолка. Девочка свисала вниз головой и недовольно осматривалась.
- Мы же не могли ошибиться?
В ответ на вопрос ребенка снова раздался стук.
- Ладно. Держи меня крепче!
После этих слов ребенок отпустил руки. Рагадан испугался, что девочка упадет, что-нибудь повредит при падении и бросился вперед. Но вместо того, чтобы упасть, девочка зависла в сантиметре от вытянутых рук дракона. За ноги пушистыми лапками ее держал паук.
Рагадан не знал, что сказать. Зато Ляля не растерялась, широко улыбнулась и хлопнула в ладоши, заставив дракона выйти из ступора.
- Вот вы где, Ваше высочество! А я уже боялась, что мы вломились не в ту комнату.
- Как ты сюда попала?
Рагадан на время забыл, что он принц, и что только что его охрана не справилась со своими обязанностями. Он с интересом рассматривал дыру в потолке и инсталляцию под названием «детеныш в лапах паука». Если бы дракон не слышал разговора девочки с арахнидом, то мог бы подумать, что он собирается сожрать ребенка.
- Технические шахты. Рафик сказал, они есть на всех кораблях, где служат арахниды.
- Что за Рафик?
Девочка показала пальцем вверх. Арахнид поднял вверх свободную лапку и несколько раз качнул ей влево — вправо в знак приветствия. Рагадан этого знака никогда не видел, что он означал, принц не знал, но на всякий случай повторил движение в ответ. Он часто так делал на протокольных мероприятиях, когда вежливость и этикет требовали повторения приветственных жестов гостя.
- Ты говорила с арахнидом?
- Да.
Девочка щелкнула пальцами, и паук осторожно опустил свою подопечную на кровать, а потом и сам спустился вниз.
- Симбиот не может распознавать диалект арахнидов.
- Не может. — Подтвердила Ляля, снимая со щиколоток жгуты липкой паутины.
- Значит, ты не можешь с ним разговаривать. — Заключил Рагадан, с интересом
наблюдая за поведением парочки.
- Почему? — Спросила Ляля, не отрываясь от ног.
- Потому что симбиот не может перевести тебе его речь.
- И как это нам с Рафиком должно помешать общаться?
Рафик издал странный звук, напоминающий стрекот земных сверчков. Рагадан понял, что так арахнид высказывает свое возмущение словам принца.
- Как можно общаться с тем, кого не понимаешь?
- Это мы только первые пару часов не понимали друг друга. А потом я выучила их перестуки.
- Выучила?
Девочка наконец-то справилась с паутиной‚ спрыгнула с кровати и отряхнула комбинезон от технического порошка, которым время от времени обрабатывали технические помещения.
- Вас это удивляет?
- Немного. Протокол запрещает вводить в твой мозг обучающие программы. И я не слышал, чтобы кто-нибудь смог выучить и положить в нейронное обучение язык арахнидов.
- Не знаю о чем вы, принц, но никаких нейронов в мои мозги не вводили. И вообще, я пришла не за этим.
Дракон в груди Рагадана к этому моменту уже был очарован ребенком. Он принюхивался и присматривался к девочке. Она ни на грамм не была похожа на его Василису, но пахла ей. А еще была такой же смелой и умной. Рагадан чувствовал перемену в звере и решил, на всякий случай, не перечить ему. Он по-прежнему был не в восторге от того, что его пара подобрала чужого детеныша, но уже догадывался о том, что избавиться от нее не получится. Придется смириться и надеяться на то, что она не опозорит его перед всем драконьим двором.
- Зачем же ты пришла?
Рагадан жестом показал девочке на кресло рядом с маленьким столиком. Он был сервирован стандартными закусками из пищевого блока. И принц почувствовал неловкость за то, что не может угостить ребенка хотя бы пирожными.
- Обсудить наше с тобой будущее. — Совершенно серьезно заявила девочка и
пошла в сторону кресла.
Паук прыгнул на потолок и через секунду уже висел над головой у хозяйки.
- Мне кажется, ты, детеныш, спешишь с выводами.
Стыд за отсутствие пирожных сменился интересом. Дракон был заинтригован словами ребенка. Напряжение от прошедшего дня куда-то исчезло и настроение каким-то чудесным образом улучшилось.
- Ты хочешь сказать, что Рафик что-то неправильно понял, и ты не увидел в маме пару?
- Она тебе не мама.
- Мама.
- У вас разный генетический код.
- Это все условности. — Махнула рукой девочка и потянулась за куском сухого мяса.
Рагадан хотел остановить ее. Детям, особенно самочкам, этот сорт мяса не нравился. Был слишком соленым и жестким. Хотя для самого принца это был чуть ли ни единственный вид закусок, которые он ел в космосе. Остановить Лялю дракон не успел. Она закинула кусочек в рот и зажмурилась от удовольствия.
- Вкусно. — Улыбнулась девочка. — У нас с Аяксом тоже разный генетический код, но он говорит, что он мой папа.
- Василиса его кевали. Наг обязан принять детенышей своей пары.
- Вот видишь, ты сам только что признал, что я детеныш пары нага. А если пара нага твоя пара, значит и тебе придется признать меня. — Ляля подняла палец вверх, и потянулась за следующим куском мяса. Только на этот раз протянула его висящему над головой арахниду.
- Допустим. Но ты мне все равно не нравишься.
- Ты мне тоже. — Пожала плечами девочка.
- Тогда, может, мы договоримся?
Рагадан подпер подбородок кулаком, и с интересом посмотрел на ребенка. Обычно дети вызывали в нем если не отвращение, то безразличие. Они были шумными, глупыми, не интересными. Но этого детеныша глупым назвать он не мог.
- О чем?
- Я принц.
- Это в наше время не достижение. — Пожала плечами Ляля и чинно сложила руки на коленях, показывая, что готова выслушать предложение дракона. Хотя взгляд девочки время от времени прыгал к тарелке с закусками.
- Василиса станет моей женой. А ты... Я отправлю тебя на обучение в лучшую школу Альянса. У тебя будет титул, императорское содержание, блестящее будущее и все, что захочешь.
- Я так понимаю, что с одним условием?
- С двумя.
- Не мешать тебе с Василисой? А второе?
- Самой отказаться от нее. Я не хочу, чтобы моя пара мучилась угрызениями совести.
- Благородно с вашей стороны, ваше Высочество. — Кивнула девочка.
- Ты согласна? — Не без удивления и легкого разочарования спросил принц.
На самом деле, Рагадан не хотел, чтобы девочка отказалась от Василисы. Но как будущего императора, его в общении с подданными интересовали только две вещи: умение принимать самостоятельные решения и верность. Второе было важнее первого.
- Нет. - Так же спокойно ответила Ляля. — Вам придется терпеть меня всю вашу жизнь, принц. Если, конечно, у Василисы хватит глупости принять вас вторым мужем.
Девочка победно улыбнулась, и в этот момент случилось то, чего ни Ляля, ни Рагадан не ожидали. Сначала дракон почувствовал одурманивающий запах своей пары, а потом темная макушка появилась из той же дырки в потолке, откуда пришла Ляля.
- На обучение значит?! В лучшую школу Альянса?! — Шипела как взбешенная змея Василиса. — Императорское содержание?! Я тебе, ящерица, сейчас чешую пинцетом повыдергиваю!
Что такое пинцет и как им дергают чешую Рагадан не знал, но присутствие в собственной спальне Василисы привело дракона почти в щенячий восторг.
Василиса
Сволочь! Драная ящерица! Псих закомплексованный! Идиот! Тупица безмозглая!
Весь этот круговорот мыслей не останавливался, пока я слушала речь этого придурка и выбиралась из дырки в потолке. Все-таки эти технические переходы — гениальное изобретение инопланетян. Надеюсь, их не закроют после наших с Лялей вояжей по мужским комнатам.
- А вот и мамочка!
Радостный голос ребенка, кажется, перепугал дракона больше, чем мое фееричное появление в его спальне. Нет! Богиня говорила, что драконы интересные создания, но не на столько же! Предложить ребенку от матери отказаться! Он нормальный?! У него что, своей матери нет?!
Ноги коснулись матраса, он отпружинил под моим весом. Схватила подушку, спрыгнула с кровати, замахнулась на дракона. Первым на мою атаку отреагировал Рафик. Паук оттащил кресло с Лялей из зоны поражения. Удар пришелся прямо в голову дракона. Можно сказать ему повезло, что в руки мне попала именно подушка, а не что-нибудь тяжелее.
- Ты все не так поняла!
Нападать или защищаться дракон не стал. Он только отскочил в сторону, чтобы не получить по голове второй раз. Но я оказалась быстрее. Покалечить чудовище я не боялась, знала, что у него в арсенале есть регенерация.
- И что я не так поняла в предложении моему ребенку отказаться от матери?! А?!
- Она не твой... - Договорить Рагадан не успел и получил подушкой по лицу.
Подушка оказалась тяжелее, чем я предполагала. Удар пришелся прямо в челюсть принца, раздался характерный хруст, низ лица ушел в сторону.
- Не стоило тебе об этом заикаться. — Без особого сочувствия прокомментировала Ляля.
Рагадан покосился на ребенка, я замахнулась подушкой на тот случай, если он решит напасть на девочку. Рафик тоже насторожился. К счастью дракона, нападать на Лялю он не собирался. Челюсть с хрустом встала на место, покрылась красноватой чешуей, кажется для того, чтобы стать крепче.
- Ты не так все поняла!
- Потолок слова искажает?
- Нет. С чего ты это взяла?
- Тогда что непонятного было в твоих словах?! Или ты считаешь, что земляне настолько недоразвиты, что слов дракона понять не смогут?!
- Я этого не говорил! — Дракон тыкнул в меня указательным пальцем.
- Говорил!
- Не говорил!
- Говорил! — Продолжала настаивать я.
- Когда?!
- Когда Аякс тебя встречал!
Дракон поперхнулся и несколько раз моргнул.
- Он еще раз облажался. — Продолжала комментировать Ляля.
Рафик что-то затрещал ей в ответ, но я не поняла, что арахнид хотел сказать девочке. Все внимание было сосредоточено на принце. Тело было готово отразить любую агрессию дракона. Хоть Богиня и божилась, что он не тронет ребенка, верилось в это пока с трудом.
- Я не это имел ввиду!
- Я опять что-то неправильно поняла?!
- Я был не прав! Я не знал, что ты моя пара!
- И поэтому ты моего ребенка уговаривал от меня отказаться?!
- Если я ее признаю, она станет членом императорской семьи! Я должен был убедиться в ее верности своей паре!
- Резонно. — Сказала Ляля.
Подушка снова полетела в голову ящерице. А потом еще раз, и еще. Рагадан отвечать на мою агрессию, умничка, не пытался. Только отскакивал из стороны в сторону, избегая ударов. А меня несло от злости.
- Признаешь ее?! Кем признаешь?!
- Своим детенышем!
- А кто тебе разрешит признавать тебе ее своим детенышем?! Ты это право заслужил?! И кто тебе вообще разрешил приближаться к моему ребенку?!
- Она сама сюда пришла!
- Сама?! — Еще раз махнула подушкой и попала по комоду. Какая-то мелочь, стоявшая на гладкой поверхности, со звоном полетела на пол. — Значит, надо было ее отправить в ее комнату, а не вести светские беседы с чужим ребенком!
- Она мне не чужая! — Переобулся в воздухе дракон.
Только ответить я ему не успела. Двери спальни принца неожиданно открылись и в проеме появились двое мужчин. Судя по броне, которую я успела рассмотреть, это были драконы. От неожиданности подушка снова полетела в Рагадана.
Увидев, что я напала на собрата, незнакомцы бросились в мою сторону. И тут среагировали Ляля и Рафик. Девочка схватила стоявший на столе поднос, прыгнула вперед и попала прямо по лицу одного из драконов. Снова раздался характерный хруст челюсти. Я бросилась вперед, чтобы не дать второму людоеду напасть на Лялю, но Рафик меня опередил, пролетел на паутине, подхватил девочку, и она смачно врезала этим же подносом по лицу второго гостя. Рагадан тут же увеличился в размерах и выпустил когти. Ляля, изображая мини-версию Тарзана в лапах арахнида, издала победный вопль.
Два дракона с ошалевшими глазами смотрели на ребенка и как два дебила повторяли «моя». Мне, на всякий случай, захотелось еще раз им по башке переехать чем-нибудь тяжелым. Но сюрпризы на этом не закончились. Одновременно в дверях спальни появился взбешенный Аякс, размером с мамонта, а из дырки в потолке вывалился тот самый арахнид, от которого Ляля требовала показать лапки.
Почему-то именно его в этот раз я была рада видеть больше всего. Пока все стояли в замешательстве, я схватила Лялю, сунула ее в руки пауку и не разбирая тональностей в голосе приказала:
- Быстро превратился и унес ее отсюда!
Взгляд паука выражал много эмоций. Я уже начала подбирать аргументы. Но он только кивнул. Драконы, понимая, что добычу вот-вот унесут, бросились вперед. И тут арахнид превратился в монстра. Этакую смесь кентавра, человека и индейца, поклоняющегося Смерти, в одном лице. Я не успела его хорошо рассмотреть. Две лапы сжали восторженно пищащую Лялю, Рафик в секунду запрыгнул на спину собрата, и тройка через секунду исчезла в дыре потолка.
Только после этого я поняла, что Аякс и Рагадан держат драконов, которые пытались броситься вслед за девочкой. От злости я уже потеряла последние капли инстинкта самосохранения и зашипела на хуже прожжённой нагини:
- А сейчассс мы все успокоимся! И выясним, что тут, мать вашу, происходит! И кто вы такие?!
- Это мои братья. — Пожал плечами Рагадан.
Аякс кивнул, подтверждая слова дракона. У пленников, наконец-то прояснился взгляд. А Рагадан посмотрел на шая и спросил:
- Мне показалось, или Паррак подчинился приказу нашей пары?
- Потом в этом будем разбираться.
Я не поняла, что значили их слова, но разбираться в этом сейчас мне хотелось меньше всего.
Паррак
Как так получилось, что от намерения сообщить Аяксу информацию о том, что его кевали грозит опасность и уйти спать, он перешел к тому, что несся с этим
бледнолицым наказанием в лапах по узкому туннелю, да еще и нес на себе арахнида из младшей ветви, Паррак так и не понял. Но сил сопротивляться приказу этой землянки у него просто не было. Он был готов не просто исполнять все ее желания, а валяться у этой самки в ногах. Защищать ее, даже если придется схлестнуться с самим Аяксом или драконом.
Это осознание стало для него как ушат холодной воды, вылитый прямо на голову. Паррак сильнее прижал к груди ребенка, как самую огромную ценность в своей жизни, и дал приказ Рафику слезть со спины и показать дорогу в спальню девочки. Паук тут же спрыгнул с арахнида побежал куда-то вперед, оставляя за собой едва заметный ароматический след. Чтобы Паррак не заблудился в переходах.
- У тебя очень красивые лапки. — Ляля осторожно погладила пальчиком серые волоски на одной из тонких лап.
Впрочем, они казались тонкими только в сравнении с остальными конечностями арахнида. Силы у этих лапок с легкостью хватило бы для того, чтобы разорвать бренное тело кровоедки на части. Костяные наросты на волосах Паррака звонко бились друг о друга. Слов девочки он не слышал. Только полз вперед, по следу Рафика.
Ползти пришлось долго. В другое крыло корабля. Судно Аякса хоть и было в несколько раз меньше корабля Хантораса, все равно отличалось внушительными размерами. Когда они добрались до нужной точки, Рафик уже отодвинул одну из плиток в сторону, чтобы Паррак с девочкой смогли бесшумно проникнуть в спальню.
Комната, по мнению Арахнида, выглядела нелепо. Было сразу понятно, что переделывали ее наспех, пытаясь превратить из обычной гостевой спальни в детскую комнату. Мебель была слишком большой для крохотной Ляли и совершенно не эргономичной. Не было игровой зоны, и места, где маленькая самочка могла бы наводить красоту у зеркала. В мыслях Паррак нашел кучу недостатков в этом помещении, позлорадствовал на тему что и спальню Василисы наверняка организовали также плохо, как и детскую, но запнулся на том, что на его шаттле вообще нет ни одной дополнительной комнаты, где можно было бы хотя бы с минимальными удобствами разместить самку с детенышем.
- А ты точно не хочешь стать моим третьим папой?
Любопытный голос Ляли вырвал Паррака из собственных мыслей. Арахнид тряхнул головой, сбрасывая растерянность. Костяшки на волосах звонко брякнули друг о друга.
- Ну, ты подумай. Если что, я замолвлю за тебя словечко. Если у этой бестолковой ящерицы шанс появился, то у тебя, такого интересного, точно шанс есть.
- Он принц.
- Это не важно. Это даже больше плохо, чем хорошо.
- Многие хотят стать женой принца. Это власть.
- Власть — это ответственность. — Не по-детски мудро ответила Ляля. — Это как в детском доме. Детей столько много, и о них обо всех нужно заботиться, а это сложно. Большинство не выдерживает и сбегает оттуда. Или начинает ненавидеть детей. Или становятся холодными, как ледышки. Неприятными.
- Что такое «детский дом»? — Спросил Паррак и прямо с ребенком на руках сел в ближайшее кресло.
- Это когда у детей нет родителей, их отдают в специальный дом, где воспитатели должны о них заботиться.
- Разве о детях не заботится клан?
- Нет. Не всегда. Иногда есть родственники, иногда нет.
- У тебя не было?
- Нет.
- А что случилось с родителями? С настоящими.
- Не знаю. У меня их никогда не было. Я росла в детском доме. Правда, меня много раз забирали в семьи, но каждый раз возвращали. Не справлялись, кажется.
- Василиса тебя там нашла?
- Нет. Кажется, мы жили в разных городах, а может даже странах. А потом она меня нашла на той странной планете. Как думаешь, я ее не сильно расстраиваю?
- Думаю, что она тебя очень любит, раз терпит все твои выходки и защищает от драконов.
- О да! Она очень смелая! А теперь главное - нас пристроить хорошо. Я видела, у вас с самками проблемы. Самцы порой дикие. Нельзя, чтобы мы с мамой попали в плохие руки. Вот я и думаю....
Ляля все говорила, говорила и говорила... А Паррак медленно проваливался в сон, улавливая только какие-то обрывки из рассказа девочки. Еще никогда ему не было так спокойно и уютно, как в этой комнате на корабле Аякса. Даже в родном гнезде.
Василиса
Успокоилась я быстро. Как только Ляля исчезла с арахнидом в туннеле, в голове как будто посветлело, эмоции улеглись. Что бы сейчас не происходило, главное, чтобы Ляля была в безопасности. В голове всплыли слова змеиной богини:
- О будущем девочки я тоже позаботилась!
Я, дура, не поняла, что нужно было бы уточнить, что это значит. А теперь, глядя на придурковатые лица двух драконов, поняла — спрашивать поздно.
- Вы пары Ляли? Я правильно поняла? - Два самца синхронно кивнули.
Чтобы продолжить разговор, нам пришлось переместиться в соседнюю гостиную, примыкающую к спальне дракона. Там наша буйная компания смогла разместиться с комфортом. Даже хвостами и крыльями друг друга не задевали.
- А ты, значит, наша вторая мать? — Спросил один из братьев-драконов.
Кажется, его звали Лар. Он пришел в себя быстрее, чем братья, привел травмированную челюсть в порядок, и, следуя примеру старшего брата нарастил на подбородке слой плотной чешуи.
- На Земле это называется теща. — Зачем-то сказала я и потерла ладони, как будто замерзла.
В комнате потрескивала напряженная тишина. Рагадан сидел по правую руку от меня, Аякс по левую руку, два потенциальных зятя — напротив. Итак, улов
сегодняшнего дня: один потенциальный муж, два зятя, масса геморроя в ближайшей перспективе. Пожалуй, с того момента как меня похитили с родной
планеты, это был первый раз, когда я по-настоящему была готова молиться о том, чтобы сюрпризы на этом закончились. Но что-то мне подсказывало, что самое интересное нам еще предстоит пережить. На несколько минут я вернулась на пшеничное поле.
- Мы заявляем право на пару! — Быстро выпалил младший брат Рагадана мне в лицо и вырвал из мыслей в реальность.
- Заявлялку сначала отрасти, а потом заявляй! — Не успев подобрать слова, ответила я.
Это был тот самый редкий случай, когда мои слова опережали мысли. Только после сказанного я поняла, что немного погорячилась. Все же с принцами разговариваю, пусть и младшими. Кто знает, что местным монархам в голову ударит. И как потом из этого всего выпутываться? Шай в это время усмехнулся. Рагадан на мои слова никак не отреагировал. Принцы, и Лар, и Рабарак, быстро пришли в себя.
- Право на пару священно. — Видимо, средний брат решил, что нам нужно мирно разрешить спор. — Ваша дочь дарована нам Богиней — матерью. Священный....
- Это вы дарованы моей дочери Богиней. И когда она заберет свой подарок, буду решать я, как ее земная мать!
Аякс теперь уже откровенно сдерживался чтобы не рассмеяться. Меня такая реакция мужа радовала. Значит, ничего непоправимого не случилось. А если и случилось, то какая разница? Сколько лет Ляле? Четыре? Пять? И что на уме у этих ящериц?! Нет. Я всегда была против того, чтобы девочек вот так вот выдавали замуж. А сделать это с Лялей... Даже если Аякс встанет на сторону драконов... Я посмотрела на шая и с облегчением поняла, что уговаривать меня отдать ребенка змей не собирался.
- Мы принцы Огненной Империи. Мы не подчиняемся приказам самки с закрытой планеты. — Продолжил средний принц.
А вот младший с какой-то опаской посмотрел на меня и попытался одернуть брата. Тот намека не понял и продолжил.
- И мы можем изъять пару из семьи по праву. Но мы понимаем, что детеныш нуждается в матери и готовы пойти вам на уступки.
Аякс зажал рот ладонью и хрюкнул. Рагадан закатил глаза и выдохнул. Младший дракон подвинул кресло назад. Лар этого всего не видел, пытался давить на меня взглядом, а моя интуиция говорила о том, что принц так и жаждет еще раз получить подносом по холеному лицу. Жаль, подходящего подноса под рукой не было.
- А я жена наследника вашей Огненной Империи! И если вы хоть на километр приблизитесь без моего разрешения к Ляле, вся эта империя знать будет, что ее принцы пытались похитить у матери единственного ребенка!
- При всем моем уважении к брату, - уперся рогом Лар, - девочка наша пара. Брат не признавал ее своей дочерью. А вы, Василиса, не имеете никакого права угрожать мне, прямому потомку Огненной Короны! И как только я найду Лялю, заберу ее у вас, руководствуясь священным правом пары!
Вот тут все у меня внутри вскипело. Даже почувствовала, как уши покраснели от злости. Боковым зрением увидела, как перекосило лицо Аякса. Но сделать ни я, ни наг, ничего не успели. От анабиоза очнулся Рагадан.
- Тронешь мою дочь, Лар, вместе с Рабараком отправишься к Ханторасу в рабство и не увидишь Лялю до ее совершеннолетия. Понял?
И Лар понял. Он с удивлением посмотрел на брата, но возражать ему не посмел. А комната наполнилась какой-то давящей на плечи силой. Хвост Аякса обвил мою щиколотку, давая понять, что все под контролем.
- Брат... - Робко начал Рабарак, - я приношу тебе и твоей паре извинения за слова Лара. Ты должен понять, он немного не в себе. Возможно, у нас получится найти какой-то разумный компромисс.
- Возможно, - вступил в диалог Аякс, - но только поссле того, как вы развеете все опасения кевали. Пересстанете вессти себя как дикари и вспомните о восспитании.
Рагадан
Еще несколько дней назад Рагадану и в голову не могло прийти, что ему придется в паре с Аяксом отстаивать интересы землянки перед собственными братьями.
Правда, принц признавал, что требования девушки были разумны. Он бы и сам не подпустил к Ляле этих двоих, особенно в первое время после обретения.
- Вы сможете общаться с Лялей в присутствии Василисы, охраны или меня. — Предложил Аякс через несколько часов бессмысленных пререканий.
Даже не предложил, а поставил принцев перед фактом, что это единственный вариант, который позволит им видеться с парой до совершеннолетия девочки.
- Сто лет под присмотром? Хорошая перспективка. — Сморщился Рабарак, но
больше ничего говорить не стал.
- Люди столько не живут. — хмыкнула Василиса и драконы тут же поменялись в лице. — Через пятнадцать земных лет Ляля уже будет считаться взрослой.
- Столько не живут? — Одними губами спросил Лар.
Рагадану даже на мгновение стало жаль брата. Таким беспомощным он его еще никогда не видел. Даже в те времена, когда возил его носом по траве во время боевых тренировок.
- Нет. — На удивление спокойно ответила Василиса.
К этому времени девушка уже и физически, и эмоционально устала. Ее кожа побледнела, уголки губ едва заметно опустились вниз, волосы, как будто бы стали более гладкими и послушными. Рагадан на несколько секунд залюбовался девушкой и забыл, где находится.
- А сколько?
- Лет до восьмидесяти, - безразлично пожала плечами Василиса, - может до ста, если крупно повезет. Хорошая медицина, генетика.
- У нас хорошая медицина. — Пропищал Лар, как будто был не драконом, а пушистым ранком, которого хозяин забыл накормить.
- Рагадан... - Лар с надеждой посмотрел на брата, - мы же можем что-то сделать. Брат?!
Боковым зрением принц увидел, как хвост Аякса закрыл колени Василисы. Дракону отчаянно захотелось, чтобы он, как и наг, мог себе позволить в любой момент касаться девушки. Но пришлось напомнить себе о терпении и вернуться к разговору с братьями.
- Похитители уже все сделали, Лар. Если бы ты внимательно изучил материалы дела, ради которого прилетел сюда, то уже бы знал, что Ляля и Василиса выжили только благодаря тому, что были сняты механизмы блокировки с их ДНК-цепей.
- И Ляля... - Оживился Рабарак, который все это знал, но почему-то не вспомнил о феномене земного генома у некоторых самок, - Наша Ляля тоже?
- Я был о тебе лучшего мнения, брат.
Лицо Рагадана стало мягче, на нем появилась благородная снисходительность и принц кивнул.
- Обретение. — Пожал плечами младший из принцев. — Я не думал, что встречу пару сейчас. Вот так. Мы были не готовы.
- К этому невозможно подготовиться. — Заключил Аякс. — И если мы во всем разобрались, то предлагаю разойтись и собраться через несколько часов. Кевали нужно поспать.
- Кевали подождет со сном. — Возразила девушка и потерла ладони, - я хочу обсудить еще одну вещь.
- Какую? — Как можно мягче спросил Рагадан, стараясь скрыть тот факт, что ему не нравится вид уставшей пары.
- Если шай прав, то тебя, Рагадан, пытались убить собственные советники или охрана. А теперь оказалось, что Ляля пара твоих братьев. У Аякса тоже есть элемент конкуренции за власть на своей планете. Я хочу знать, насколько серьезно это угрожает нашей с Лялей безопасности?
Паррак
Арахнид открыл глаза и вскочил с кресла. Девочки нигде не было. Он сначала не понял, что произошло и как смог так крепко уснуть, что потерял ребенка. Лопатки арахнида зачесались, на волосах появились костяшки, лицо вытянулось.
Василиса
Дела наши с Лялей можно было описать одним емким словом — дрянь. Пришлось потратить еще несколько часов, чтобы наконец-то разобраться в сути происходящих событий. Основных проблем было три: Питир, Вешненат и кто-то, кто хочет лишить огненный трон наследника.
Питир, конечно, был под вопросом. Но и Аякс, и драконы сходились во мнении, что обитатели именно этой планеты похищали землянок. Сколько было похищено женщин на самом деле, никто не знал. Рабарак рассказал о несоответствии количества медицинских капсул и произведенных для них деталей, и предположил, что счет жертв шел на сотни, даже с погрешностью продаж аппаратов на черном рынке.
Мне было сложно представить, как вообще можно отследить произведенные детали, поставки, производство и продажи аппаратов в нескольких планетарных системах одновременно. Но с другой стороны, я сейчас находилась в открытом космосе со змеями и драконами. Так что аналитические способности принца были не самым фантастическим из того, что я видела за последние несколько суток.
- Вы уверены, что все похищенные мертвы? - Я спросила с надеждой, что если мы с Лялей живы, то и кто-то из девушек тоже смог остаться в живых.
Новости были как хорошие, так и плохие. Выжившие землянки в космосе действительно были. Всего три. И этих троих похищали не Питиры. И транспортировали их в специальных капсулах, которые еще до того, как покинуть родную систему, адаптировали их тела для новых условий. У нас с Лялей такой роскоши не было. То, что мы выжили, можно было отнести к чуду. Ну, или к отличным генам.
- Похитители не знали, по какому принципу выбирать жертв. Хватали всех подряд. У них либо не было времени на охоту, либо они не знали про ген, отвечающий за адаптацию. — Пояснил Рабарак.
- Либо не было оборудования. — Добавил Лар.
- Я бы остановился на первом варианте.- Забросил ногу на ногу Рагадан. — Мероприятие дорогостоящее. У Йята есть деньги, есть возможность закупить оборудование, заплатить, чтобы попасть на планету. Достать оборудование для генетического анализа для него точно не проблема.
- Вы уверены, что это Йята?
Аякс из всей компании выглядел самым спокойным. Но я чувствовала, как бурлят в его груди эмоции. Они жгли диафрагму змея и пытались вырваться наружу. Он с трудом держал их под контролем. Чтобы змею стало спокойней, я положила руку на его хвост и осторожно провела пальцами по блестящей чешуе.
- Нет. — Сказал Лар.
- Уверены. — Опроверг слова брата Рабарак. — Почти уверены.
Но это было не самым худшим. Оказалось, что нас с Лялей могли искать. Аякс утверждал, что после того, как найдут испорченные капсулы в черной пустыне, Йята прикажет прекратить поиски. По данным разведки Хантораса несколько
поисковых шаттлов уже были на месте «крушения капсул» и волноваться, вроде как, не о чем. Но я волновалась. Интуиция подсказывала, что лучше не расслабляться.
Но, как ни странно, основная опасность для наших с дочерью жизней исходила сейчас не от таинственных питиров, а от самцов, которых богиня определила нам в мужья. Пара — это одновременно и сила, и слабость. Хочешь избавиться от нага или дракона — избавься от его пары. В космосе существовал закон о парности. Он гласил, что пара неприкосновенна. Но я росла на Земле и в благородство не верила. Если кто-то решил избавиться от дракона....
- Кто станет императором, если Рагадана убьют?
Драконы переглянулись.
- ОН!
- ОН!
Синхронно выкрикнули Лар и Рабарак, показывая пальцами друг на друга.
- Ну, от перестановки слагаемых сумма не меняется. Надеюсь, вам хватит ума не рассказывать направо и налево о том, что Ляля ваша пара.
- Мы не будем скрывать обретение! — Выкатил колесом грудь Лар.
А я засомневалась, что у этой ящерицы есть мозги.
- Они плохо соображают первые сутки после встречи с парой. — Вдруг пояснил Рагадан. — Не злись на них, пожалуйста. Проснувшегося зверя сложно контролировать. Вся концентрация уходит на это.
Я кивнула и посмотрела на принца. Оставалось надеяться, что он сумел взять своего зверя под контроль и у нас получится поговорить.
- Ты о чем, брат? — Пару раз моргнул Лар.
- Если меня Аякс прав и меня хотят убить, значит, после меня возьмутся за вас. А легче всего уничтожить дракона - убить его пару. Лишней болтовней вы подвергнете Лялю опасности.
Все замолчали. Аякс кивнул. О том, что и у змея не все в порядке было с конкуренцией, мы промолчали. Я надеялась, что с проблемами нага мы встретимся только на Вешненате. А может, не встретимся. Что-то мне подсказывало, что уже сейчас наг делает все, чтобы к нашему возвращению опасность миновала.
- Уже поздно. — После нескольких минут молчания сказал шай. — Я провожу гостей в их комнаты. А ты, - Аякс посмотрел на Рагадана, - присмотри за Василисой. Я скоро вернусь.
Принц кивнул. А я была благодарна змею за то, что дал нам возможность переговорить с драконом.
Аякс
Нагу не нравилось, что теперь Василиса знает о том, какая опасность может грозить ей и ребенку. Он искренне хотел, чтобы женщина оставалась в неведении, как большинство нагинь, которые предпочитали не знать, чем живут их самцы. Успокаивал себя Аякс только тем, что если что-то произойдет, то Василиса хотя бы будет готова морально к проблемам.
Лар и Рабарак молча шли сзади. Чтобы братьям было комфортно идти по узкому коридору, наг убрал хвост и встал на ноги. По пути Аякс внимательно присматривался и прислушивался ко всему, что происходило на корабле. Это была закрытая часть шаттла, где обитал он сам и члены клана, если таковые имелись на судне. В этот же отсек наг и поселил драконов. Во-первых, каюты здесь были более комфортными, чем в других отсеках корабля, во-вторых, так было проще держать ящеров под контролем. На всякий случай.
- Она права. Мы можем стать угрозой для девочки. — Ни с того, ни с сего произнес Лар.
Аякс обернулся и посмотрел на принца. Первая пелена обретения, когда у самца отключались мозги и включались инстинкты, спала. В глазах дракона проклюнулся разум.
- Не мы, а наши враги. — Исправил брата Рабарак.
- В наших интересах как можно скорее вычислить, попала кровоедка на корабль случайно, или нет. — Без эмоций сказал Аякс и продолжил путь. — Василиса разрешила вам общение с Лялей. Вы можете составить нам компанию утром за завтраком. Думаю, подозрений это ни у кого не вызовет.
Братья синхронно кивнули. Аякс этого кивка не видел, но точно знал, что они не упустят возможность провести время вместе с парой. Шай надеялся, что этот завтрак поможет и Василисе ближе узнать неожиданных родственников и проникнуться к ним доверием. Драконы‚ даже самые воспитанные, были не самыми приятными экземплярами, по мнению Аякса. Но, раз уж Богиня решила привести их в семью, сопротивляться не стоило.
Через несколько минут они дошли до гостевых комнат. Аякс остановился, двери кают бесшумно отъехали в сторону.
- Ваши аппартаменты. — Гостеприимно сообщил наг.
- Я могу увидеть записи нападения кровоедки? — Спросил Рабарак.
В ответ змей кивнул. Сделал несколько нажатий на коммуникаторе, после чего браслет на руке дракона пискнул, сообщая владельцу, что файл принят.
- Не опаздывайте утром. Ваш брат этого не любит, насколько мне известно.
Василиса
- Я должен извиниться. — Сказала Рагадан, как только закрылась дверь за Аяксом.
- Извиняйтесь.
Дракона мой ответ удивил. Скорее всего он ждал что я тактично, как того требуют негласные правила приличия, уведу разговор в другую сторону, дабы не травмировать психику будущего монарха ненужными извинениями. Но нет. Травмировать буду. Я, конечно, обещала Богине не швырять в сына драконов тапками, чтобы к чертям не извести весь род крылатых ящеров, но не обещала беречь его нежную душу. Пусть учится подбирать слова и отвечать за свои поступки уже сейчас.
- Я прошу прощения за свои неосторожные и несправедливые слова.
- Только за это?
- И за Лялю. Я не должен был с ней… с вами обеими… так поступать.
Дракон смиренно кивнул. Я не была уверена, но со стороны это походило на жест раскаяния. Элегантный, немного вычурный, но довольно искренний.
- Вы были правы, когда сказали, что генетически мы с Лялей разные. Я действительно не носила этого ребенка под сердцем. Но она моя дочь. И если вы хотите, чтобы мы стали семьей...
- Ляля будет неотъемлемой ее частью. — Продолжил мою фразу дракон.
- И вы будете заботиться о ней с тем же трепетом, с которым будете заботиться о своих детях.
- Это справедливое требование. - Не стал спорить Рагадан, чем меня еще раз удивил. — И мне приятно слышать, что у меня есть шанс стать отцом.
- Полагаю, брак подразумевает наличие детей. Особенно, когда речь идет о правящей семье.
- Приветствует.
- Простите?
- Мы приветствуем рождение детей в семьях. Но только тебе решать от кого и сколько детей у нас будет. Я могу только обещать, что это никак не повлияет на наши отношения.
Я кивнула, хотя ситуация меня коробила. С Аяксом все было как-то иначе. Принять его было также естественно, как дышать. А дракон? Я как будто находилась на официальных переговорах. Когда обе стороны знали — сделка неизбежна, и нужно выторговать себе более или менее выгодные условия. Но что это за условия, я сама не понимала.
- Мне сложно пока обсуждать наше будущее.
- Это потому, что я тебе совсем не нравлюсь? — В глазах принца мелькнули обреченность и что-то похожее на отчаяние. Зрачки сузились, уголки губ опустились и я невольно умилилась этой драконьей беззащитности.
- Это потому, что я нахожусь в космосе пару суток, и не видела ничего, кроме этого корабля, и планеты, которая должна была нас с Лялей убить.
- Я этого не учел.
- Ничего страшного. Эта ситуация – неожиданность для всех нас.
Рагадан кивнул. В воздухе повисла робкая неловкость. Аякса до сих пор не было. Чтобы как-то заполнить образовавшуюся паузу спросила:
- Кровоедка могла прилететь на вашем корабле?
- Вероятность этого гораздо выше, чем мне хотелось бы думать.
- Насколько я поняла, прежде чем выйти в космос, все корабли проходят что-то вроде санитарного контроля?
- Да. Чтобы обеспечить максимальную безопасность персоналу и пассажирам.
- А ваш корабль должны были проверять особенно тщательно.
- Ты можешь говорить со мной прямо. Без намеков. — Дракон провел рукой по шее и расстегнул верх плотной рубашки, оголив мощную шею с едва заметной, почти прозрачной чешуей.
Я постаралась не смотреть на голый участок кожи и игнорировать желание дотронуться до этого мужчины. Хотя взгляд время от времени падал на выделяющейся кадык.
- Твоя охрана могла пронести кровоедку?
- Могла. А еще советник, и любой член сопровождения.
- Команда?
- Вряд ли кто-то из команды будет подвергать собственную жизнь опасности.
- А охрана подвергнет?
- Ради великой цели — запросто. И не только охрана.
- Вы знаете что-то, чего не знает Аякс?
- Просто делаю выводы из того, что вижу.
- Поделитесь?
- Да. Но не сегодня.
- Почему не сегодня?
- Я слышу, как шуршит хвост шая. И вам действительно нужно отдохнуть.
- Тебе.
- Что?
- Раз уж нам предстоит создать семью в будущем, то будет уместно перейти на «ты».
Ливиан
Брашао с интересом выслушал доклад сумры о том, что происходило на корабле в последнее время. Ливиан старалась говорить коротко и по существу, не теряя время на пространные описания.
- Кровоедка? И как она попала на корабль?
- Идет расследование.
- Интерессно. — Изображение нага задумчиво улыбнулось.
По выражению лица шая Ливиан поняла, что дни Аякса сочтены. Его соперник уже придумал, как избавиться от змея и время пошло в лучшем случае на дни.
- Расскажи, кто сопровождает Рагадана?
Ливиан открыла список сопровождения, допущенных на корабль. Драконов было не много: советник и личная охрана принца. Остальная команда не покидала пределы собственного корабля. В том числе и личный секретарь принца остался на судне драконов в изолированном блоке.
- Прекрассно. — Протянул шай, когда сумра перечислила всех драконов. — Свяжи меня с советником. Думаю, нам есть о чем с ним переговорить.
Ливиан напряглась. Связаться с Вешненатом по своим каналам — одно дело, связать дракона и нага, совсем другое. Сделать такой звонок чтобы никто о нем не узнал, было практически невозможно. Но Ливиан кивнула, хоть пока и не представляла, как исполнить приказ нага. Но понимала, что зашла уже слишком далеко и отказаться от задания нельзя. Иначе жить ей останется не дольше чем Аяксу и его суке.
Василиса
Разговор с драконом, к собственному удивлению, оставил на языке приятное послевкусие. Не приторное, не возбуждающее, а ровное и спокойное. Странное ощущение правильности. Оно не будоражило, как первая любовь или симпатия, не заставляло порхать в животе бабочек или прочую крылатую живность. Но как будто бы у меня появилась уверенность, что я все делаю правильно.
- Я рад, что вы нашли общий язык с Рагаданом. — Сказал Аякс, целуя меня в лоб.
- Это странно.
-Что именно.
- Что один самец подталкивает меня в постель к другому.
Аякс тихонько рассмеялся и прижал меня к своей груди. Большое змеиное сердце ударилось о мою щеку. Я тоже улыбнулась.
- Для твоей культуры это непривычно?
- Можно и так сказать.
- Для насс это единственная возможность выжить.
- А как же истинность. Связь?
- Она и помогает нам принять другого самца в семью. Когда ты примешь Рагадана, как приняла меня, мы станем семьей в полном смысле этого слова.
- Он обещал, что примет Лялю.
- Значит, он так и сделает. Тебе не о чем беспокоиться. Кстати, раз уж мы заговорили о Ляле, я должен тебе кое-что показать.
Я молча кивнула, опасаясь, что проделки девочки в конце концов заставят нага злиться и мне придется ей объяснять какое поведение правильно, а какое нет. Воспитатель из меня был так себе. Особенно с учетом того, что я сама не понимала, что в нашей новой реальности правильно, а что не очень. Но отчитывать меня за проделки девочки Аякс не стал. Он осторожно взял меня за руку и повел в сторону одной из спален. Охрана у дверей вытянулась в струнку и поклонилась.
- Только тихо. — Попросил наг.
Я кивнула, дверь бесшумно отъехала в сторону и у меня от увиденного перехватило дыхание. Впрочем, судя по звуку отвисших челюстей охраны не только у меня. В кресле сидел огромный арахнид, а в руках у него мирно спал маленький ангел.
Монстр осторожно держал голову девочки, верхние лапы с заостренными концами смотрели строго вперед. Насколько я понимала, они в любой момент были готовы атаковать. Но сам арахнид, как и Ляля, крепко спал.
- Что он тут делает?
- Охраняет детеныша. Как ты и приказала.
- Я приказала?
- Да, моя кевали. Ты маленькая самка, которой подчинился принц графитовых арахнидов.
- Еще один принц на мою голову?
- Номинальный. Он давно покинул клан и разорвал с гнездом все отношения, насколько мне известно.
- Не будем гадать. — Поцеловала нага в щеку. — Нужно его разбудить?
- Нет. Пусть спит. Он пока с охраной девочки справляется лучше, чем моя охрана.
Рагадан
Несмотря на всю скверность сложившейся ситуации, разговор с Василисой принес дракону чувство удовлетворения и правильности всего происходящего. Даже Аякс в качестве побратима перестал смущать принца. Конечно, он бы предпочел видеть рядом с женой дракона, но это уже не имело никакого значения. Рагадан даже удивился тому, как быстро изменилось его мнение о Василисе, ее детеныше и муже. А еще дракону стало стыдно за то, что он не дождался встречи с парой и всерьез думал о том, чтобы жениться без благословения богов.
- Это было слишком поспешно. — Ответил на собственные мысли принц, когда вернулся в свои апартаменты.
К этому времени каюта была приведена в порядок: постель застелена, разбросанные по полу сладости убраны, полы отполированы до блеска. О том, что несколько часов назад в комнате находилась Василиса, напоминал только тонкий аромат женщины. Рагадан чувствовал, как цветочный запах тонкой дымкой пляшет между молекулами ионизатора и газовыми фильтрами, заигрывает с ним и манит к себе. Никакая система очистки не могла уничтожить аромат его землянки.
Принц стянул с себя узкие сапоги, расстегнул мундир, защитные вставки которого неприятно давили на плечи, упал на кровать. До утра оставалось несколько часов. Нужно было отдохнуть, а потом снова встретиться с Аяксом и братьями, чтобы решить, как дальше быть.
Появление пары не отменяло его миссии, не решало проблему с предателями и только все усложняло. И в то же время делало принца абсолютно счастливым. Запах пары с каждой минутой как будто становился ближе и окутывал дракона манящей дымкой.
Рагадан пытался отвлечься от запаха, но вместо того, чтобы думать о деле, дракон только настойчивей принюхивался. Принц посмотрел на потолок. Широкий рот скривился, отрицая возможность того, на что так усердно его подталкивал внутренний зверь. Вот только сопротивляться желанию собственного «я» было невозможно. Рагадан поднялся на ноги, рука принца трансформировалась в длинную чешуйчатую лапу и потянулась к одной из потолочных панелей. Отодвинуть нужный квадрат не составило труда. Уже через секунду принц, покрытый чешуей, полз по узкому туннелю за собственной парой.
Аякс
Василиса спала. Аякс бережно гладил девушку по волосам, и следил за тем, чтобы ничто не потревожило ее сон. Ему нужно было уйти, но оставлять кевали одну змей боялся. Даже на полчаса, даже отлучаться в соседнее помещение, даже под присмотром охраны.
Последние события только усилили тревожность нага. Интуиция подсказывала, что нужно срочно что-то делать прямо сейчас, пока не поздно. Но что он мог сделать находясь в космосе, на чужом корабле, Аякс не знал. Он даже толком не понимал, от чего должен защитить Василису и Лялю. Питиры? Возможно. Но они не станут нападать на корабль Хантораса. Слишком опасно. А если нападут, то не смогут пройти и первых рубежей обороны. Не те технологии.
Защищать кевали от драконов? Это было бы логично. Если кто-то действительно притащил кровоедку, чтобы убить Рагадана, то сейчас он переключится на Василису, как на более легкую добычу. Или на Лялю, чтобы надавить на кевали.
Все эти мысли тревожным роем перекатывались в голове Аякса, пока под потолком не раздался скрежет. Сначала наг напрягся, выпустил клыки и приготовился к атаке. А потом принюхался и улыбнулся.
- Не думал, что ты осмелишься.
Через несколько секунд одна из потолочных плиток поднялась и в спальне Аякса показалась растерянная морда Рагадана.
- Приссмотри за ней. — Прошипел наг указывая на спящую Василису. - И не тассскайся больше по туннелям. Это территория Ляли.
Василиса
Последние сутки настолько вымотали меня, что я не заметила, как провалилась в сон. Я уже не слышала ни слов Аякса, который рассказывал мне на ушко про Вешненат, ни шума фильтров, подбирающих оптимальный состав дыхательной смеси для всех присутствующих в помещении, ни треска тепловых датчиков. Даже тревога за Лялю куда-то исчезла. Возможно, так на меня подействовало то, что с девочкой остался арахнид. Как бы странно это не звучало, присутствие паука рядом с ребенком успокаивало больше, чем приставленная Аяксом охрана.
Я плыла между густых облаков, наслаждаясь тишиной и спокойствием. Ни говорливых богинь, ни инопланетян, ни опасности. Последнее, пожалуй, было самым приятным. Это было то прекрасное состояние, когда я понимала, что сплю и ничего не мешало мне парить в собственных тихих грезах. Ничего, кроме светящихся глаз дракона.
Его взгляд и близость я почувствовала где-то в середине своего сна. Температура вокруг как будто повысилась на несколько градусов, и я не сразу поняла, что произошло. Сначала в мой сон просочился аромат теплых специй: перца, кардамона и шафрана. А потом я увидела огромные глаза с узкими зрачками. Они смотрели на меня из темноты, как будто умоляя не прогонять. Обещали все блага Космоса, только за одну возможность быть рядом.
Весь этот противоречивый набор чувств, состоящий из страха, радости, восхищения и отчаяния будто бы проходил сквозь меня. Сама того не желая, я проживала эмоции Рагадана вместе с ним. Или эмоции его зверя. В этот момент я не понимала, являются ли они единым целым, или это все-таки две разные личности, живущие отдельно друг от друга.
Последняя мысль стала такой четкой, такой яркой и осязаемой, что я испугалась. Глаза дракона насторожились, зрачки превратились в тонкую, едва заметную нить. Испугалась я не за себя, а за него. Испугалась, что заставлю Рагадана быть с собой без его желания, подчиняясь капризу незнакомой богини. Обреку и его, и себя на несчастный брак. Вот только у меня был Аякс. А у дракона.... У дракона тоже мог кто-нибудь появиться. И от этой мысли мне стало больно. Теперь это была боль не дракона, а моя собственная, колющая, необоснованная ревность. Тьма в моем сне сгустилась и превратилась в огромную чешуйчатую морду ящера с огромным ртом. Я протянула к зверю руку, бледные пальцы дотронулись до горячей чешуи и меня словно током ударило. Я открыла глаза и судорожно вздохнула. Пальцы гладили теплый подбородок Рагадана. Глаза принца светились, а узкие вертикальные зрачки были такими же тонкими, как и во сне.
- Не бросай меня, - одними губами произнес принц, глядя мне прямо в глаза, - не бросай нас.
Это была не просьба, это была мольба. Настоящая мольба, которой нельзя было услышать даже от нищих, просящих милостыню. Я сглотнула тяжелый ком. Собственное сердце замерло и забыло о том, что ему нужно биться.
- Что... Что ты тут делаешь?
- Охраняю тебя.
Лицо принца оказалось неприлично близко, неприлично доступно, кровь в висках зашумела.
- Аякс....
- Он скоро вернется....
- Мы....
- Все хорошо....
Это «все хорошо» тугой пружиной сжалось в животе. Рагадан лежал рядом. Драконья кожа была такой горячей, что почти обжигала. Запах кардамона растворялся в воздухе, дурманил, замедлял мысли и обострял чувства. Руки дрожали от возбуждения, пальцы на ногах сжимались, грудь потяжелела, а между ног стало так влажно и горячо, как никогда раньше.
Дракон потянул воздух носом, его глаза потемнели, я почувствовала волну чужого возбуждения. Рагадан замер, а я, подчиняясь какому-то животному порыву, схватила его за уши и впилась в чувственный драконий рот. Секунду ничего не происходило. Мы замерли. Я испугалась, что поспешила, что совершила роковую ошибку, вспомнила об Аяксе и чуть не провалилась в пучину стыда и раскаяния. Но не провалилась. Не успела.
Дракон тут же ответил на поцелуй. Одним резким движением он поднял меня с постели и усадил к себе на колени. Крупный твердый член уперся мне в живот, тяжелая рука сжала грудь, вырвав из легких сдержанный стон и дрожь во всем теле. И только после этого я почувствовала, как щиколотку сжимает змеиный хвост.
Поняв, что меня застукали на горячем, я попыталась дернутся, освободиться из объятий Рагадана, но не смогла. Он только сильнее прижал меня к своей груди и впился в губы. На голые бедра легли прохладные пальцы Аякса. Я чувствовала нага, слышала его шепот и дыхание за спиной.
Тяжелый хвост змея превратился в мускулистые ноги, второй член уперся мне в ягодицу, длинный змеиный язык коснулся лопатки, пальцы дракона сжали чувствительный сосок. Я попала в самую сладкую ловушку в своей жизни.
- Доверься нам. — Шептал на ухо дракон, и вел тонкими пальцами от груди к влажной промежности.
- Мы не сделаем тебе больно.
Эти слова словно магическое заклинание заставили меня провалиться в неведомый до этого мир желаний и наслаждений. Я потеряла счет времени и все вокруг исчезло. Остались только чувства и звуки. Четыре руки ласкали мое тело так нежно, так дерзко, так нахально и так ласково. Длинные пальцы проникали внутрь, заставляли стонать, извиваться, сжиматься, требуя продолжения. Я терлась об их тела и умоляла не останавливаться. Впивалась в губы Аякса и выгибалась в сторону Рагадана. Пока язык дракона ласкал клитор, член змея скользил по губам, вызывая самые скрытые, самые темные желания. Мой язык скользил по твердой головке члена, и тело требовало, чтобы второй член заполнил давящую пустоту между ног.
- Войди в меня! — Срывающимся голосом просила я.
Я просила, а дракон медлил. Наслаждался моими стонами и мольбами. Член Аякса подрагивал, обостряя мои желания, заставляя забыть обо всем и двигаться быстрее, теряя контроль. Я держалась из последних сил, стараясь не сорваться в пучину оргазма. Пока толстый член Рагадана медленно не вошел в мое лоно. Чувствовала, как осторожно входит в меня принц. Все мышцы сжались от удовольствия. Член во рту как будто стал больше, волна наслаждения словно током прошибла меня с двух сторон, и я потерялась во времени и пространстве. Собственные стоны оглушали и отражались от стен спальни. Стоны нага и дракона одновременно взорвались разноцветным фейерверком в голове, и я словно захлебнулась в собственном удовольствии.
Ханторас
В отличие от своих гостей, Ханторас не мог позволить себе уйти спать этой ночью. Над его карьерой и честью висело предполагаемое покушение на принца огненных драконов. Чисто с технической точки зрения нага спасало то, что кровоедка целенаправленно пыталась убить землянку, а не принца. И то, что покушение было формально совершено на территории шая Аякса. С политической точки зрения это немного смягчало его вину, но не страховало от неприятностей. Да и обвинять шая Аякса в халатности Ханторасу не хотелось. Тем более, по прибытию на корабль ни Аякс, ни его команда не препятствовали дополнительному санитарному контролю. Наг убедился в этом, просматривая записи с фиксирующих дронов, которые сопровождали санитарную команду и службу безопасности. А вот записей прибытия драконов Ханторас в системе почему-то не обнаружил.
Наг посмотрел на время. Все данные уже должны были быть загружены в систему и доступны для просмотра, но их не было. Он открыл бортовой журнал и вошел во вкладку «санитарные проверки». Там было подробно расписано прибытие корабля драконов, стояла отметка о проведенной проверке, старший группы пометил, что конструкция корабля не соответствует заявленной модели и пометил время загрузки видеофайла в систему. Но файла не было.
Ханторас почесал подбородок. Если бы наг был обычным воякой, то уже бы отдал команду техническим специалистам восстановить несуществующий файл или достать его из дронов — наблюдателей. Но наг был не просто воякой. Он слишком долго был ректором военной академии, чтобы не видеть в любом происшествии «многоходовочки». Чтобы не переполошить серпентарий на своей территории, змей вышел из системы, поставив виртуальное подтверждение, что все в порядке и проверка не вызвала у него никаких вопросов, а через несколько минут вошел в эту же систему под личностью обычного техника, обслуживающего систему. Этому приему его когда-то научил Асшарих. Еще в молодости, на одном из их первых учений. Именно тогда он запомнил правило: хороший командор должен разбираться во всех процессах, происходящих на его корабле. От функционирования систем очистки, до личной жизни членов экипажа.
Такой подход дал плоды и на этот раз. Восстановить видеозапись у Хантораса не получилось. Он особо и не пытался. Даже при доступных ему технологиях это заняло бы слишком много времени. А вот того, кто эту запись удалил, найти оказалось просто. Стоило всего лишь запустить поискового червя и тот определил, из какого помещения на корабле была совершена диверсия. Командору повезло. Файл удалили за несколько минут до того момента, как он это обнаружил. И сейчас злоумышленники пытались корректно покинуть систему, чтобы вторжения никто не заметил. Ханторас видел, с какой осторожностью вводятся новые коды для обхода охраны. Червь все системные действия фиксировал. Сам Ханторас по тому же административному доступу подключился к резервной системе видеонаблюдения и победно раздул капюшон. Одним махом он очистил свое имя от позора и прикрыл хвост Аякса. На экране появилась одна из диспетчерских. Эти помещения были резервными и предназначались для экстренных случаев, когда управление кораблем с командного мостика становилось невозможным. Доступ в эти помещения имел сам Хан, команда управления, и несколько ответственных техников. Благодаря ключу одного из этих техников помощница Аякса и получила доступ в помещение.
Сидя в удобном кресле, Хан наблюдал как Ливиан вместе с советником Хагардом и капитаном его охраны заметают следы своих преступлений. Резервные камеры фиксировали не только картинку, но и звук.
- Это все? — Скрипучим голосом спросил Хагард.
- Не могу поверить, советник, что у вас хватило мозгов допустить, чтобы запись попала в систему! - Прорычал начальник охраны.
Хан никак не мог вспомнить имени дракона в изумрудной кольчуге. Зачем он вообще напялил на себя эту доисторическую цепь, Ханторас не понимал и списывал на любовь драконов к эпическому пафосу.
- Это ваша вина, капитан. Вы должны были заранее узнать протоколы безопасности нагов! — Прошипел советник. — Ты уверена, что о нас никто не узнает?!
Сумра картинно скривилась, как только способна скривиться презирающая всех на свете кошка. Давно Хан не видел столько самодовольства на одном лице.
- Никто даже не догадается, что эта запись когда-то здесь была.
- А дроны — наблюдатели?
- Информация с них сливается в общий сервер хранения. Эта запись оттуда исчезнет, как только файл попадет в ячейку.
- Хитро. Счетчик файлов покажет корректное число файлов, но самого файла не будет. — Улыбнулся начальник охраны.
- Теперь вернемся к просьбе шая Брашао. Что мне ему передать?
Услышав знакомое имя Ханторас напрягся. Наг предполагал, что рядом с Аяксом сидит предатель. Это предполагали все, кто так или иначе был в курсе клановых интриг Вешнената. Но он даже мысли не допускал, что предатель подобрался к шаю настолько близко.
- Что к завтрашнему утру у шая Аякса не будет кевали. — Хищно улыбнулся советник.
Морщины на сухом лице дракона стали глубже. Губы вытянулись в тонкую, характерную только для стариков линию.
- Самонадеянно давать такие обещания. — Резонно заметила сумра. — Она кевали шая. Он ее от себя не отпускает.
- С тобой отпустит.
Сумра никак не отреагировала на эти слова. Хан даже не смог предположить, о чем в этот момент думала кошка. Рисковать жизнью землянки, Аякса и заодно принца драконов командор точно не мог. Он быстро перелил запись на внешний носитель, копию отправил на коммуникатор Аякса и поспешил встать из-за стола. В этот момент змея оглушила сирена тревоги. В воздухе развернулся аварийный экран с планом корабля. Наг с ужасом понял, что на его корабль совершено нападение, причем в гостевом блоке. Там, где размещался корабль шая Аякса.
Василиса
Я не понимала, что происходит. Вокруг все светилось красным, сирена орала громче, чем в момент нападения кровоедки, и везде светились экраны с какими-то схемами. Я бежала вперед, не разбирая дороги. Сзади слышался звук боя. Последнее, что мой мозг спросоня осознанно смог воспринять, это крик Аякса «БЕГИ!» и Рагадана, в буквальном смысле вышвырнувшего меня за двери спальни. А дальше шипение, крики, грохот. Я хотела остаться, помочь им, но тут появились наги из охраны, а в голове всплыла Ляля.
- Шая! — Крикнул один из нагов.
- Аякс с принцем внутри! Помоги им!
Наги послушались и ринулись к комнате, а я побежала по коридору, в спальню, где несколько часов назад оставила Лялю с пауком. Я бежала, не разбирая дороги, поворотов и не думая о том, что бегу почти голая. Тряпку, выполнявшую роль пижамы едва ли можно было назвать одеждой. Корабль трясло. Мимо пробегали монстры и только форменные комбинезоны давали понять, что это кто-то из команды.
По потолку мчался полк пауков. Арахнидов, похожих на Рафика. Черные тела на длинных лапках черным покрывалом затянули потолок, как в фильмах ужасов.
- Нападение! Нападение на сектор три и восемь! — Сообщал механический голос. — Сектор три и восемь! Команды ликвидации протокол пять! Медицинская служба протокол двенадцать! Прием раненых! Прием раненых!
Раненых я пока не видела. И надеялась, что не увижу.
- Шая! — Навстречу мне бежал Лар. — Шая!
Сама себя не помня вцепилась дракону в руку. Он такой наглости не ожидал, но сопротивляться, к счастью, не стал.
- Что происходит?! — Я пыталась перекричать вой сирены.
- На корабль напали! Где...
- Аякс и Рагадан там! Помоги им! Я бегу за Лялей!
Услышав имя пары глаза дракона загорелись.
- Она с охраной! Помоги брату! Их могут убить!
Лар несколько секунд колебался. Потом посмотрел на карту, появившуюся прямо у его лица, и кивнул. Только теперь я поняла, что на ней красным были обозначены точки нападения. А сектор, куда бежала я, был отмечен как безопасный. Несмотря на это, Лар быстро сунул мне в руки что-то похожее на кинжал. По крайней мере, я надеялась что это именно кинжал, а не какая-нибудь инопланетная штука, к которой нужна отдельная инструкция.
- На всякий случай. — Быстро сказал дракон.
Я кивнула и дальше побежала вперед, а Лар, к моему облегчению, помчался на помощь брату. В какой-то момент я оказалась в совершенно пустом коридоре и понадеялась, что здесь безопасно. Вой сирены казался тише, свет моргал. Я замедлилась, перешла на шаг по позвоночнику тек нервный пот, рука сильнее сжимала рукоять ножа в предчувствии беды. Предчувствие не подвело. Буквально через двадцать метров я увидела лужу. По структуре жидкость была похожа на кровь, только цвет отличался. Он был темным, почти черным. Я облизала губы и порадовалась что рядом с лужей не было трупа. Не успела об этом подумать, как меня оглушил душераздирающий крик, и я сорвалась с места.
- Ляля!
До спальни девочки я добежала в считанные секунды. Вместо двери в спальне была зияющая дыра, а внутри комнаты творился какой-то ад. Три ярко-красные фигуры вились вокруг огромного арахнида. Паррак уже не был похож на того, с кем я оставила дочь несколько часов назад. Он стал вдвое больше. Лапы, перепачканные кровью, рассекали воздух и пытались настигнуть красные фигуры. Но те шипели, уклонялись от ударов, прыгали со стены на стену и пытались то ли укусить, то ли ударить арахнида.
Паррак, если это конечно был он, время от времени попадал по какой-нибудь мебели и тогда она просто в щепки разлеталась. Меч в руке паука со свистом рассекал воздух, а когда он все-таки попадал по красным тварям, те издавали истошные крики, но не успокаивались.
- Ляля! — Я попыталась увидеть девочку, но ее, казалось, в комнате не было. — Ляля! — Я начинала паниковать, пытаясь в этой смертельной круговерти разглядеть белокурую макушку. — Ляля! Пожалуйста! Ляля!
И тут Паррак повернулся ко мне лицом, и я увидела на его груди Рафика, закрывающего собой перепуганную девочку.
- Мама! — Отозвалась Ляля.
Прорваться к ребенку было невозможно. Красные твари начали атаковать интенсивней, а я почувствовала, как волосы на голове начинают седеть от ужаса. Последнее, что я хотела в этой жизни, увидеть как космические твари убьют моего ребенка. И тут боги, или богиня, наконец-то повернулись ко мне лицом, а не задницей. Рафик отделился от груди Паррака и прыгнул вперед, вместе с Лялей в лапах.
Только сейчас я поняла, что девочка была укутана в плотный кокон и зафиксирована у паука на брюхе. К счастью, высоты лап арахнида хватало, чтобы передвигаться с грузом.
- Убегай! Беги за пауком!
- А ты?! — Как тупая курица спросила я вместо того, чтобы уносить ноги.
- Я вас найду! Бегите!
- Мама!
Крик Ляли быстро вправил мне мозги, и мы побежали. Я бежала за Рафиком. Сначала все было просто. Коридор был пустой. Я слышала, как красные демоны попытались броситься за нами, но не смогли. В коридоре снова разнесся душераздирающий крик. Настоящая карусель смерти началась уже потом. Когда мы попали из приватного сектора в общие залы. Вот тут то до меня и дошла вся серьезность ситуации. Эти красные твари были везде: на стенах, потолке, лестницах. Они шипели, плевались, прыгали на нагов, арахнидов, зарийцев...
Солдаты пытались отстреливаться, большинство нагов обернулось в боевую форму и охотилось на врагов словно змеи на добычу. Зарийцы на мощных крыльях кружили под потолком. Кто-то стрелял, кто-то размахивал мечом, но ужасней всего смотрелись в этом безумном танце смерти пауки. Они ликовали, как маньяки, вышедшие на охоту. Впивались в добычу лапками и тут же заворачивали ее в смертельный кокон. Наверно, меня бы вырвало прямо здесь, если бы не нужно было бежать и уклоняться от атак.
- Мама!
- Я здесь! Я рядом!
Кричала я Ляле, когда один из нападающих полетел в мою сторону. Не долетел. Рефлекс сработал быстрее мысли. Рука с ножом попала прямо в горло визжащей твари. Кровь брызгами разлетелась в стороны, но мы уже бежали вперед. Визг умирающих монстров слился в единый шум. И затих, как только мы попали в отсек, где стояли космические капсулы и небольшие шаттлы. Я узнала несколько кораблей. Те, на которых Аякс прилетел за нами. Сначала я подумала, что нам нужен один из этих шаттлов, но нет. Рафика интересовал другой корабль.
- Куда мы? — Зачем-то спросила у паука. Он не ответил, зато ответила Ляля:
- Ему приказано нас спасать.
- Аякс?
- Нет. Он же арахнид. Он подчиняется старшей ветви.
Голос девочки дрожал. Я хотела поскорее ее обнять, но пока такой возможности не было. Тем временем, Рафик нашел нужный корабль, постучал по одной из стен лапками и, как бы дико это не звучало, космическая шайтан-машина ожила. Засветилась разными огнями и открыла люк. Я бы сто раз подумала, стоит ли туда лезть, учитывая мой опыт путешествий в космосе, но возможности думать не было. Визг красной заразы приближался. С каждой секундой становилось понятно, что вот-вот, и они окажутся здесь. Через секунду, гонимые страхом и адреналином, мы уже были внутри корабля. Механический голос сообщил что эвакуационные коды приняты и попросил пристегнуть какие-то ремни. Никаких ремней рядом не было. Зато был Рафик, который прижал нас к стене как раз в тот момент, когда голос сообщил, что эвакуация разрешена и начал отсчет.
Аякс
Трупы пиров валялись по всему кораблю. Хвост нага с размаха вонзился в дрожащее тело красной твари, из последних сил пытающейся напасть на одного из членов его команды. Рагадан помогал подняться одному из солдат. Зариец был ранен, но не сильно. Поврежденное крыло через пару часов должно было зажить. Слюна пиров замедляла регенерацию, но не прекращала ее. Дракон тоже был ранен. Длинная полоска шла от уха до губы. Аякс подумал о том, что при таком глубоком порезе на лице принца может остаться шрам и Василисе это может не понравиться.
Мысль о Василисе тупой болью скреблась в груди нага. Ни ее, ни Ляли так и не нашли. В коридоре рядом с комнатой Ляли нашли тело Паррака. Арахнид валялся без сознания, окруженный трупами пиров. К счастью, он остался живым, но толку от этого пока не было.
Братья-драконы пытались найти следы пары через систему слежения. Но сделать это было сложно. Первичные сервера были повреждены, часть записей утеряна. Пока Лар с техниками занимался извлечением данных напрямую из дронов, Рабарак исследовал те данные, которые были в наличии.
- Они живы. — Попытался успокоить и себя, и Аякса принц Рагадан. — Просто, где-то прячутся. Мы их найдем.
- Найдем. — Кивнул Аякс.
Наг чувствовал отчаяние и страх дракона, как свой собственный. И винил себя за то, что не смог предусмотреть нападения. Хотя кто бы смог это сделать?
Аякс попытался отбросить в сторону тревожные мысли и сосредоточиться на поисках кевали. Конечно, как главный на своем судне он должен был еще позаботиться и о том, чтобы восстановить порядок на корабле. Но, пока не мог ни на чем сосредоточиться.
- Шай! — В голове раздался голос одного из помощников капитана. — Вам нужно подняться на мостик. И принцу Рагадану.
Василиса
Кажется, мы снова остались одни. Я, Ляля, паук и открытый космос. Мне было страшно. Страшно за Аякса, за Рагадана, даже за Паррака, отчаянно защищавшего Лялю. И за нас с девочкой. Потому что я понятия не имела, как мы с ней будем выживать дальше.
Когда корабль перестало трясти, Рафик отпустил нас, осторожно положил кокон с девочкой на пол и отошел в сторону. Глаза малышки испугано бегали по сторонам. Кажется, после всего, что она видела за последние дни, ни одна психотерапия нам не поможет.
- Мы спаслись. — Дрожащим голосом сказала я и протянула руки к кокону. — Мы в безопасности.
- Ты за мной пришла. — Всхлипнула девочка, когда мои пальцы начали рвать липкую паутину. — Не бросила.
- Конечно, не бросила, глупый ребенок. Иди ко мне.
Я обняла дрожащую девочку и прижала к себе. Рафик, словно кот, прижался к моему боку. Корабль дрейфовал где-то в открытом космосе, и я понятия не имела, что мы будем делать дальше.
- Аякс и дракон найдут нас. — пообещала Ляля. — И паучок. Он же выжил? Как думаешь?
- Обязательно выжил.
- Конечно выжил. Он же обещал стать моим третьим папой.
Рабарак
- Мы ее найдем. Найдем. — Шептал себе под нос дракон, развешивая виртуальные окна вокруг себя.
Он пока не мог разобраться в собственных чувствах и старался их игнорировать. Правда, где-то в мыслях радовался, что пару они встретили в возрасте ребенка, а не взрослой самки. Иначе сохранить холодную голову у дракона ни за что не получилось бы.
Весь секрет был в том, что когда дракон встречал пару в детском возрасте, сексуального желания и потребности в физическом контакте не появлялось. Только осознание, что именно этот детеныш станет в будущем твоей парой и всепоглощающая необходимость ее оберегать. Правда, это не отменяло ноющей боли в груди Рабарака от осознания того, что он вот-вот может потерять это белокурое чудо. Как себя чувствовали Рагадан и Аякс, принц даже представить боялся. Особенно Рагадан.
Дракон вспомнил с какой тревогой брат наблюдал за землянкой, и как чуть не придушил их с Ларом, когда они, потеряв контроль над зверем, попытались наброситься на женщину. Не сложно было догадаться, что жизнь братьев в тот момент для Рагадана не значила ничего. Только безопасность пары, только ее жизнь имели значение.
Следом за этим воспоминанием пришло другое. Всего час прошел с того момента, как они пытались найти Лялю и Василису. На одном из экранов младший принц увидел, как пиры появляются в третьем шлюзе корабля. Как им удалось обойти систему безопасности судна, еще предстояло выяснить. Пока было ясно только одно, сами пиры никогда бы до этого не додумались. Ими кто-то руководил.
Пиры проходили из одного шлюза в другой без помех. Просто вводили коды безопасности в систему, и та их пропускала. От того, что эти твари так просто попали на военный корабль, Рабараку стало дурно. Он остановил запись, несколько раз хрустнул когтистыми пальцами, выйти из боевой формы у принца пока не получалось, и возобновил просмотр.
Красные пиры были слабоумной разновидностью питиров. Плодом последнего семени. Вообще у питиров было три стадии зрелости спермы. Первое семя давало эталонное потомство. Правда, использовать его можно было только один раз. Второе, или зрелое семя, было характерно для половозрелых самцов. В этот период питир мог зачать два или три детеныша, до момента, когда семя переходило к третьей стадии зрелости. А дальше количество потомства было неограниченным, но только рождались от такого семени не питиры, а пиры. Существа с умственными способностями слизня, и жаждой убивать все на своем пути.
Такое потомство до последнего столетия было принято убивать. Но потом питиры решили сохранять наиболее интересных особей для продажи на подпольные бои или в качестве отрядов ликвидации.
Рабарак до этого момента пиров вживую не видел. Только изучал этот вид в академии, как потенциальную угрозу космической безопасности. И вот, благодаря этим тварям он потерял пару. Тяжелый коктейль гнева и отчаянья снова накрыл дракона с головой. Снова пришлось сделать паузу и щелкнуть пальцами.
Рагадан
Принц внимательно посмотрел на побратима. Аякс все еще оставался в боевой форме. Со стороны это было оправдано тем, что пока никто не мог точно сказать, все ли пиры были уничтожены, или какая-то часть особей осталась в живых и в любой момент может напасть.
Они шли в сторону командного мостика. Это была единственная часть корабля, которая не пострадала, пиры просто не успели до нее добраться. Охрана Аякса сработала на славу, и это вдвойне злило дракона. Лучше бы они не пустили тварей к Василисе, а здесь все разгромили к бездне.
В висках дракона больно пульсировала кровь, зверь груди выл от отчаяния, и принцу понадобилось несколько минут, чтобы успокоить его.
- Она жива. — Напомнил побратиму Аякс. — Если бы Василиса умерла, мы бы знали.
Даже слово «умерла» вызывала у дракона нестерпимую боль внутри. Он глухо
зарычал, а через секунду к физической боли прибавилось чувство вины за свое
скотское поведение.
- Сколько времени прошло? — Хрипло спросил дракон.
- Три часа. Корабль Хана тоже обыскивают.
- Там еще хуже.
- Она жива. Нам нужно только найти.
Дракон кивнул. Расправил плечи и величественно сложил крылья, чтобы никто не догадался, что творится на душе у принца. Правда, сделал он это больше по привычке, а не из-за чужого мнения.
Аякс
На командном мостике было непривычно пусто. На месте остался капитан и два его помощника. Остальные члены команды помогали устранить погром: таскали трупы, восстанавливали системы жизнеобеспечения, искали его кевали. Он бы и сам с удовольствием сейчас бросился на ее поиски, но заставлял себя оставаться там, где был нужен.
- Шай!
Капитан Лашао поклонился сначала своему шаю, потом принцу. Из-за тощего тела и тонкого хвоста поклон капитана казался особенно плавным и изящным. Такое телосложение создавало обманчивое впечатление болезненности капитана, и многих вводило в заблуждение касательно его физических способностей.
- Бысстро!
- Это присслали с корабля командора.
Перед лицом нага появился экран. На нем он одновременно с ужасом и облегчением увидел, как между припаркованных шаттлов бегут Василиса и Рафик с кричащей Лялей в лапках. Они были живы. Живы. Съемка оборвалась, когда Василиса добежала до центра парковки. Запись была повреждена, и восстановить ее к этому моменту не получилось.
- Где моя кевали? Ее нашли?
- Шаи в ангаре нет. — Сердце нага замерло. — Но во время нападения ангар покинул один из шаттлов.
- Как покинул? — Не поверил Рагадан.
- Экстренная эвакуация по красному коду «груз лавада».
- Что за шаттл?
- Если мне правильно сообщили, судно принадлежит арахниду. Парраку.
Аякс переглянулся с драконом, не веря своим ушам.
- Он без сознания в медицинском отсеке.
- А его шаттл в открытом космосе. И еще командор Ханторас арестовал вашу помощницу и драконов из сопровождения вашего высочества.
Василиса
Чтобы успокоить Лялю, пришлось потратить немало времени и усилий. Девочка не плакала, не кричала, только бледная тряслась у меня на руках и не хотела никуда отпускать. Объяснять ребенку, что нам нужно взять себя в руки, осмотреться, попробовать связаться с Аяксом или Рагаданом я не стала, чтобы лишний раз не травмировать малышку. Набралась терпения и качала девочку на руках, пока та не уснула, а потом, с ней же на руках, пошла гулять по кораблю.
Сначала осмотрела командный мостик. Предсказуемо ничего не поняла. Корабль управлялся с помощью виртуальной панели. Огромный экран висел в воздухе, но что с ним делать было совершенно непонятно. Даже мой симбиот – переводчик ничем не мог помочь. Символы на панели либо были ему неизвестны, либо им просто не было аналогов. В любом случае ситуацию это не меняло. Зато я видела космос. Огромный, бесконечный космос, в котором медленно дрейфовал наш корабль.
Я на несколько минут замерла, всматриваясь в экраны. Изнутри космическое пространство выглядело совсем не так, как показывали в фантастических фильмах или научно-популярных роликах. Во-первых, отличался цвет. В темную материю вселенной вторгалась разноцветная пыль или газ, или какая-то другая субстанция. Она окрашивала пространство вокруг себя в желтые, красные и розовые оттенки; делала пространство светлее и ярче. Во-вторых, космос не был пустым. Вокруг нас летали камни, где-то вдалеке плясал цветной водоворот из света, время от времени что-то взрывалось, блестело, пролетало мимо и каким-то чудом не врезалось в нас.
- Я могу как-то связаться с Аяксом? — Спросила у Рафика, который старался от нас далеко не отходить.
Арахнид неопределенно дернул головой. Стало ясно, что на этот вопрос он ответить не может. Его задачей было вывести нас из опасной зоны. А что делать дальше паук не знал. Я осторожно погладила зверя по голове, чтобы подбодрить нашего спасителя, и пошла в следующее помещение.
Насколько я могла догадаться, судно принадлежало арахниду. Парраку. Кажется, так называл его Аякс. Судно оказалось небольшим, в сравнении с кораблем нага.
Кухня, точнее, отсек для питания. На привычную мне кухню помещение с неизвестными гаджетами похоже не было. О том, что этот отсек предназначался для приготовления пищи, намекала лишь посуда: несколько красивых тарелок, супниц, бокалов разной формы. Судя по количеству посуды, арахнид предпочитал путешествовать в гордом одиночестве.
- Надеюсь, продуктов нам троим хотя бы на какое-то время хватит.
Вопрос с продуктами решился уже через пару минут. К моему счастью, покушать Паррак любил. В компактных кладовых хранилось достаточно еды, чтобы мы втроем протянули достаточно долго. Здесь были и уже знакомые упаковки с готовыми порциями, и мясо в специальных боксах, овощи, фрукты, напитки. Особой ценностью мне виделись гидрокапсулы. От жажды и голода мы были спасены, и это ой как внушало надежду на выживание.
Дальше я нашла небольшую спальню. Ничего лишнего: кровать, застеленная желтым покрывалом, пузатая тумба и полка с красивыми статуэтками. Статуэтки привлекли внимание. Я не знала, имели ли они хоть какую-то материальную ценность для хозяина корабля‚ но с точки зрения эстетики они выглядели великолепно. Здесь были изображены и изящные танцовщицы со змеиными хвостами, и свирепые воины с шестью руками, пузатые существа, похожие на слизней из цветного стекла.
В соседнем помещении находилась гардеробная. Паррак оказался настоящим модником. Я даже почувствовала себя чуть-чуть неловко из-за того, что не могла похвастаться даже половиной объема этого гардероба. Здесь было все: костюмы, рубашки, жилеты, шорты, бриджи, блузы с разнообразной вышивкой. В общем если не брать в расчет размер арахнида, переодеться тоже было во что.
За соседней дверью пряталась оружейная комната. Я не стала туда заходить. Побоялась, что какое-нибудь инопланетное оружие может некорректно сработать и у меня появится еще прядь седых волос. В медицинский отсек тоже заходить не стала. Физически мы с Лялей вроде как были целы. А значит, можно было заняться чем-то более полезным, чем хождение по еще одной комнате.
Я вернулась в спальню, уложила малышку на кровать и накрыла одеялом. К счастью, Ляля не проснулась. Рафик устроился рядом с подопечной, а я вернулась в гардеробную, взяла первую попавшуюся рубашку и пошла в санитарную комнату приводить себя в порядок. И думать о том, как жить дальше. Точнее — выживать.
Я надеялась, что система связи в космосе налажена и в конце концов мне удастся связаться с Аяксом или Рагаданом. В животе все сжалось. Я надеялась, что они не пострадали от рук этих красных тварей и смогут нас найти. Наверняка вычислить пропавший корабль не проблема. И сопоставить нашу пропажу с исчезновением корабля. А если нет? Если не догадаются, или не найдут, или подумают, что мы с Лялей мертвы? Страх сжал горло. Но я поспешила себя успокоить. Хозяин шаттла наверняка нас будет искать. Если выживет, конечно. Горло снова сжалось.
Мне понадобилось несколько минут чтобы отрефлексировать ситуацию и снова собраться с мыслями. Одна моя знакомая любила повторять, что если ситуация приближается к катастрофе, нужно отбросить в сторону эмоции и действовать исходя из реальных обстоятельств.
Я вышла из санитарной комнаты, посмотрела на спящую Лялю и задала себе вопрос: что мне делать прямо сейчас? У меня был ребенок в стрессе, паук, летающий дом и пустой желудок. Нужно было дать себе чуть-чуть выдохнуть и заняться бытом. Я не придумала ничего лучше, чем пойти на кухню и попробовать приготовить обед. Или ужин. А уже потом решать, как осваивать космические технологии и звать на помощь.
Хан
На Аякса и драконов даже смотреть было тошно. Командор в очередной раз порадовался, что мудрейшая из богинь забыла о нем, и не одарила кевали. Может быть, обретение пары и делало нага самым счастливым в галактике существом, но ни одно счастье по мнению Хана не стоило тех страданий, которые наг испытывает во время потери.
Командор, несмотря на некоторые трения с Аяксом в прошлом, искренне хотел ему помочь найти кевали с детенышем, но никак не мог ускорить процесс обнаружения шаттла. Паррак был наемником и позаботился о том, чтобы усложнить кому бы то ни было поиски своего корабля. Техники и аналитики сходились во мнении, что на борту работает «невидимка». Программа, которая заставляет корабли внешне и на уровне сигналов мимикрировать под окружающую среду. Хан не сразу в это поверил. Технология была новая, экспериментальная и еще не введенная в эксплуатацию даже на военных кораблях. Но как-то по-другому объяснить пропажу корабля арахнидов с радаров никто не мог. Отдалиться за несколько часов на расстояние недосягаемости приборов шаттл не мог просто физически. У него не было такого запаса мощности.
Техники в один голос утверждали, что снять защиту сможет только Паррак. Или если они смогут установить визуальный контакт с шаттлом. Вот только арахнид еще не восстановился, и медики не могли его досрочно вывести из стазиса. Оставалось только ждать. И пытаться решить другие проблемы, чтобы хоть как-то отвлечь Аякса и драконов от пропавших пар.
Аякс и Рагадан
Сумра сидела в корабельном карцере. Хан не стал испытывать судьбу и посадил Ливиан отдельно от драконов. И правильно сделал, потому что то, что Аякс и Рагадан увидели, когда вошли в узкое помещение с камерами, им не понравилось. Первое, что бросилось в глаза Аяксу, было странное поведение сумры. Самка сидела на полу, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрела в одну точку. Рядом валялось кресло, в углу была разорвана подушка, у стола сломана ножка. Уши помощницы дрожали, кончик хвоста ритмично бил по холодному полу. Сама Ливиан, кажется, этих ударов просто не замечала.
- Что с ней? — Спросил дракон у побратима.
Ответа не последовало. Да и он был уже не нужен. Дракон перевел взгляд на камеру напротив и увидел труп капитана своей личной охраны. Джарай Ратар Третий, восьмой сын династии и третий меч империи лежал в луже собственной крови.
- Только не говори, что нам придется и его смерть расследовать. — Раздраженно попросил Аякс.
- Не придется. — Спокойно ответил Рагадан и посмотрел в камеру, где был заключен советник императора. - Это самоубийство.
- Звучит хорошшшо. — Прошипел Аякс.
Дракон отвечать не стал. Чтобы убедиться в своей правоте, он подошел ближе к камере. Силовой барьер дрогнул, но не пропустил его ближе к трупу. Да и необходимости в этом особой не было. Принц и с этого расстояния увидел поврежденное звено на кольчуге, и ритуальный кинжал, торчащий из грудины.
- Я думал, самоубийсссства уже не в моде.
- Он был Ратаром. У них оказаться пойманным и не иметь возможности обелить свое имя считается позором.
- У драконов за деньги можно обелить все, что угодно.
- Похоже, не в этом случае.
- Почему не сработала регенерация?
- Видишь, на кольчуге не хватает звена? — Аякс ничего не ответил, а сумра за его спиной тихонько заскулила. — Эту кольчугу носят только представители их рода. В звеньях спрятан мальгам, вещество, останавливающее у этого вида регенерацию на шесть часов. Этого времени хватает, чтобы дракон и зверь умерли.
— Предполагаю, что и лезвие кинжала было не просто металлом?
- Драконьи кости. Что скажете, Советник? — Рагадан перевел взгляд на старика, сидящего в соседней камере. — Что мне передать Императрице и императору?
Советник, в отличие от своего бывшего подельника, умирать не собирался. И искренне рассчитывал на то, что покойник возьмет на себя все грехи, какими бы страшными они не были. Вот только про запись, сделанную Ханторасом несколько часов назад, и про пропажу пары наследника, старик не знал. Иначе придержал бы язык за зубами.
- Мне больно это говорить, мой принц. — Старик медленно поклонился своему господину.
Хагард тщательно скрывал, что отдавать поклоны сопляку ему было противно. Он по привычке прятал это отвращение под маской поклонения и преданности. Впрочем, так он делал и с отцом Рагадана, и с дедом.
- Превозмогайте вашу боль, советник. Что здесь произошло?
- Джарай... Джарай предал нас. Предал вас и всю империю. Это он пронес на корабль кровоедку. И помог пирам.
- И зачем ему было помогать пирам?
- Бастард Йята... Им нужен детеныш землянки. Только детеныш.
- Предлагаешь отдать питирам мою дочь?
Рагадан заложил руки за спину и наклонил голову к правому плечу. Как раз в этот момент Лар и Рабарак появились в проходе и замерли. Они слышали разговор брата с советником и не могли поверить своим ушам.
- Стой! — Остановил Лар брата. — Послушаем.
Рабарак кивнул. Его глаза уже налились кровью от ярости, но он не стал ничего делать, ждал ответа.
- Если вы хотите обеспечить безопасность будущей императрице. — Елейным голосом ответил советник. — Конфликт с питирами нам не нужен. Тратить ресурсы империи на этих жалких существ. Дешевле отдать им детеныша и забыть.
- Жизнь детеныша....
Хагарду казалось, что он нащупал слабое место принца и мог манипулировать мыслями сопливого наследника. Шая он в расчет не брал. Он не имел над драконом никакой власти, только принц его сейчас интересовал.
- Ты уверен, что он заключил договор с питирами? Если я соглашусь отдать им детеныша, кто мне гарантирует безопасность Василисы?
Хагард долго не думал. Он посмотрел на Аякса и выложил последние карты:
- Шай Брашао связался с Джараем. Он передал просьбу лорда Йята.
- Значит, шай Брашао может гарантировать безопасность моей жены?
- Если шай Аякс уступит ему свое место в клане.
- И все? — Удивился Аякс. — Мое место и Ляля взамен на безопасность Василисы?
Хагард кивнул. Отвечать на вопросы нага ему не хотелось, но и игнорировать их он не мог.
- Этого достаточно, ваше высочество? — Вдруг спросил Аякс у пустоты.
Пустота оказалось не совсем пустой. В воздухе появились сразу две фигуры: принца нагов Асшариха и императора Нарада, отца Рагадана.
- Хорошая работа, сын. — Скупо похвалил принца император. — Я жду полного отчета о произошедшем.
- Отец. — Рагадан поклонился голограмме, и больше ничего не ответил.
- Асшарих, - теперь фигура дракона повернулась к принцу нагов, - империя возместит ущерб, который был причинен вашему флоту по вине драконов.
- Обсудим это поссже. — Прошипел взбешенный Асшарих. — У нассс много тем для обсужждения.
Василиса
Кулинария меня немного примирила с реальностью. И не только меня. Съев несколько кусков хорошо прожаренного мяса, Ляля заметно повеселела и была готова к новым приключениям. Мы сидели в столовой, за чашкой чего-то, напоминающего чай и разрабатывали план спасения.
- Можем попробовать на какую-нибудь планету попасть? Которая поближе. —
Предложила Ляля.
- Не получится. Кораблем невозможно управлять. — Рафик постучал лапками по столу, подтвердив мои слова.
Пока Ляля спала, я попробовала разобраться в сложной системе управления. Путем интуитивного «тыка» мне удалось активировать программу обучения пилотов этого судна. Там объяснялось какие экраны за что отвечают. Были простейшие алгоритмы управления, и узловые схемы корабля. Хорошая новость заключалась в том, что шаттл предназначался для управления одним пассажиром. Команда была не нужна. Я даже смогла виртуального помощника активировать. Но была и плохая новость. Управлять кораблем мог только Паррак. Управление активировалось ДНК арахнида, а любые другие попытки влезть в управление терпели позорное поражение. Я даже попробовала активировать аварийное управление. Но умный шаттл только посмеялся над моими попытками и спрятал аварийную панель.
Оставалось только искать варианты связи с мужьями. Но нужной панели не было. Корабль находился в режиме маскировки, и в этом режиме связь с кем бы то ни было была невозможна. В общем, мы с Лялей были в относительной безопасности, живые, здоровые, но отрезанные от мира. Без возможности подать сигнал SOS или хоть как-то сообщить о своем местонахождении.
- Мы здесь застряли? — Спросила Ляля.
- По крайней мере, пока не найдем способ отключить режим маскировки и позвать на помощь.
- Паук будет искать свой корабль. — Начала рассуждать девочка.
- Главное, чтобы искать нас начали как можно быстрее. Запасы здесь, конечно, большие, но не бесконечные. И мы дрейфуем в открытом космосе. Кто знает, куда нас отнесет. Я даже скорости не знаю. Навигационные экраны заблокированы.
Ляля задумчиво вздохнула. А я не стала говорить ей о том, что даже если у нас и будут эти самые экраны, то ситуация не изменится. Все равно мы не знаем, куда нам нужно лететь и в какой стороне корабль Аякса.
- И что будем делать?
Ляля свесила ноги со стула и осмотрелась.
- Помоем посуду и еще раз осмотрим корабль. Может, найдем что-нибудь полезное. Ну или хоть время убьем.
Рафик радостно забарабанил лапками, собрал тарелки со стола и потащил их в то, что я обозвала кухней.
Паррак
Арахнид бегал по темноте, пытаясь найти что-то важное, что-то ценное как собственная жизнь, но не мог вспомнить, что именно он ищет. Темнота вокруг была густой, давящей и пугающей. Впрочем, не столько темнота пугала арахнида, сколько неизвестная пропажа. Он чувствовал, как босые ноги дотрагиваются до холодного камня и не мог понять, почему не получается обратиться. Хотелось бежать быстрее, но ничего не получалось. Темнота как будто его тормозила и не давала бежать быстрее. Чем дольше он бежал, тем сильнее становился страх, и нарастало чувство безысходности.
- Долго метаться будешь? — Голос Змеиной Матери застал его врасплох.
Паррак дрогнул и резко остановился.
- Где я?!
- У себя во сне.
Тьма расступилась и арахнид увидел фигуру женщины. Он не видел ее лица, но знал, что она хмурится и сжимает губы.
- Во сне?! Я сплю?!
- Спишь! И пока ты спишь, мои девочки в опасности! Так что прекращай меня бесить! Я не для того тебя сюда привела!
Последняя фраза разразилась громом, и Паррак открыл глаза.
Василиса
Что мы пытались искать, я не знала. С того момента как я осматривала помещения, ничего не изменилось. За исключением того, что мы с Рафиком обнаружили небольшое помещение, куда сбрасывался мусор и другие отходы. Но ничего полезного там не было, кроме гардеробной, которая вызвала у Ляли восторг. Сначала, я попыталась объяснить девочке, что не стоит устраивать бардак в чужом доме. А потом плюнула на это гиблое дело и решила, что мы имеем право повеселиться.
В ход пошли рубашки, жилеты, кардиганы, даже шляпы. Интересно, откуда у паука такие шляпы?
- Смотри, какая я стильная! — Ляля нацепила на кудрявую голову «котелок» украшенный черными камнями и длинными перьями, как у лучников.
- Красотка! — Рассмеялась я, натягивая на себя очередную шелковую рубаху, которая больше напоминала на мне платье.
- Вот эта тебе очень подойдет!
Ляля протянула мне широкополую шляпу из странной блестящей ткани, напоминающей кожу крокодила. Впрочем, я предполагала, что к рептилиям этот материал не имел никакого отношения. Скорее всего, это была какая-нибудь технологичная ткань с фантастическими свойствами.
- Жаль, с обувью тут не густо.
- С обувью тут все хорошо, - рассмеялась девочка, - размер только не наш.
Мы посмотрели в сторону полки с обувью и рассмеялись. Напротив нас стоял Рафик, обутый в разноцветные ботинки сорок неизвестного размера и с цветной шляпкой на мохнатой голове.
- А Рафику в самый раз. Красавчик!
Мы снова рассмеялись, паук радостно подпрыгнул и в этот момент корабль начало трясти. Я схватила Лялю, Рафик, прямо в ботинках прыгнул к нам и раздался сигнал тревоги:
«Окружение! Окружение! Окружение!»
- Нас нашли? — Робко спросила Ляля.
- Скоро узнаем. — Не слишком оптимистично ответила я.
Рагадан
Поиски шаттла, на котором улетела Василиса, заняли больше времени, чем ожидал Рагадан. Принц подключил к поискам команду своего корабля, висящего недалеко от военного крейсера. Аякс и Ханторас отправили несколько поисковых групп, но результатов пока не было. От идеи лететь на поиски женщины самостоятельно побратимам пришлось отказаться. Во-первых, могли разминуться. Во-вторых, единственный кто мог снять маскировку с шаттла и определить координаты судна, сейчас валялся без сознания в лазарете. Рагадан мог найти еще с десяток разумных доводов не садиться в поисковый шаттл, но легче дракону от этого не становилось. Хорошо, что хотя бы братья были рядом и отвлекали его, как могли.
Рагадан поднялся к себе, чтобы переодеться и вернуться к поиску Василисы и Ляли. Аякс остался допросить бывшую помощницу, а Рабарак и Лар пошли за братом.
- Если бы ты отдал этим тварям Лялю! — Рычал Лар.
Дракон плохо себя контролировал и не мог сдержать оборот. Впрочем, Рабарак тоже был не в самом радужном настроении. Нижнюю губу младшего принца оттопыривали клыки, кожа покрылась островками разноцветной чешуи.
- Вот поэтому империю унаследую я, а не вы. — Безразлично ответил на выпад брата Рагадан.
Агрессия родственника успокаивала дракона и заставляла думать не как влюбленный щенок, а как будущий император, отделяя личное от важного.
- Рассказывайте. Вы же не просто так в тюрьме оказались.
Лар потер лицо руками. Холодность брата его немного охладила. А вот Рабарак, наоборот, только разозлился. Единственное, что останавливало его от нападения - мысль о том, что каждая минута на счету.
- Все пиры — потомки Йята. — Рабарак сел в кресло и сделал глубокий вдох.
- Последнее семя? — Удивился Рагадан.
- Отец Йята, матери разные. — Кивнул Лар. — Пока готовы тесты восьмидесяти особей. Но вряд ли результаты остальных будут отличаться.
- Сколько особей?
- Пока насчитали сто двадцать.
- Если верить обрывкам записей, пока пиры нападали на корабль, Джарай должен был под предлогом спасения передать на корабль Партама Йята землянок.
- Кто такой этот Партам?
- Бастард Йята. — Рабарак развернул в воздухе несколько экранов.
На одном из них появилось восковое лицо питира. От отца ему достался только цвет кожи. А вот широкий подбородок, раскосые глаза, приплюснутый нос, явно были материнским наследием.
- Йята к делам допустил бастарда?
Понятие бастардов у питиров было довольно своеобразное. Так называли детей самок, которые смогли отвоевать или выкупить свою свободу. Таких было не много. И детей от таких самок обычно не признавали. Исключение делалось разве что для потомства с хорошей генетикой. Но Партам на существо с качественной генетикой не тянул. Слишком много взял от матери. Рагадан внимательно присмотрелся к изображению, пытаясь понять, какой расы была мать этого самца.
- Майра. — Как будто прочитал мысли брата Лар.
Рагадан удивился. Он никогда глубоко не изучал жизнь питиров. Знал о них ровно столько, сколько должен знать хороший император о потенциальных врагах. И никогда бы не подумал, что Майра хоть в какой-то вселенной сможет родить ребенка от такого существа как Йята.
- Продолжай.
- Это только наши предположения.
- Чем быстрее я вас выслушаю, тем быстрее мы вернемся к поиску Василисы и Ляли.
Аякс
Постепенно все части складывались в одну картину. Аякс внимательно выслушал дрожащую сумру.
- Я... Я не могла ему отказать. — Захлебывалась слезами кошка. — Я должна была. Шай Брашао... Он угрожал мне. Он угрожал мне убить вас. И... - самка
всхлипывала, прижимала кончик длинного хвоста к груди и не смела лишний раз посмотреть на нага.
- Убить меня? — Аякс сидел напротив Ливиан и постукивал кончиком хвоста о холодный пол.
- Я... Я не могла этого допустить. Я... Я, люблю вас, шай.
Острые ушки прижались к голове. Ливиан с надеждой заглянула в глаза нага, быстро отвела взгляд в сторону и стыдливо потупилась. Наг чувствовал запах ее страха, смешанного с ложью и предательством. Вот только пока не мог понять, где именно она врет. С одной стороны, сейчас слова сумры не были настолько важны, чтобы тратить на разбирательства драгоценное время. С другой, он никак не мог ускорить поиски Василисы и пытался вытянуть из этого времени хоть какую-то пользу.
Мысли о кевали отдались страхом в груди. «Только оставь ее в живых!» - раз за разом повторял наг обращаясь к своей богине и ни разу не слышал ответа на свои молитвы. Задумавшись, наг не заметил, как сумра оказалась рядом с его хвостом, с расстегнутой молнией комбинезона.
- Вы самое дорогое, что есть у меня, шай! Я не могла... Не могла рисковать вами...
Тонкая рука осторожно дотронулась до гладкой кожи хвоста. Аякс с удивлением для себя понял, что самка ему противна. И это несмотря на то, что когда-то он любил оказаться в постели с темпераментными сумрами.
Ливиан же такое поведение нага восприняла как молчаливое согласие на более решительные действия. Рука медленно поднялась выше, добралась до края халата. Аякс дернулся, чтобы остановить сумру, вот только сделать ничего не успел. Остановил представление голос за его спиной:
- Не хочу прерывать шай, но на твою кевали несколько минут назад напали. Мне нужно попасть на командный мостик.
Это был голос Паррака. Аякс не стал оборачиваться или оправдываться перед арахнидом. Он молча поднялся и выполз из камеры, не обращая внимания на растерянную сумру. Зато Паррак на нее внимание обратил. И Ливиан поняла, что этот ее в живых не оставит.
Василиса
Что делать, когда ты застряла в открытом космосе, а твой космический корабль атакован? К такому меня ни жизнь, ни армия не готовили. И даже если бы у меня был доступ к управлению этим корытом, я бы все равно не знала, что делать.
Не придумав ничего лучше, схватила Лялю и побежала на мостик, поближе к узлам управления. Возможно, нужно было куда-нибудь спрятать девочку. Но я боялась оставлять ее без присмотра, да и понять, где ребенку безопаснее, пока не могла. И вообще, решила, что если кто-то ворвется на корабль, то Рафик нам подскажет какое-нибудь укромный угол. Если, конечно, это нам поможет. Даже моих скудных знаний о космосе было достаточно для того, чтобы понять: повреждение шаттла равно не самая легкая смерть. Отсутствие кислорода, давление, экстремальные температуры пользу организму не приносили.
- Может, это друзья?
Ляля показала пальцем на один из смотровых экранов. Я перевела взгляд с мигающей панели в сторону, куда показывала девочка и сглотнула вязкую слюну. Если это были друзья, то я предпочла бы двигаться в сторону врагов.
Нас действительно окружили. Рафик забарабанил лапками и по периметру всей комнаты развернулись огромные экраны. Появилась иллюзия, что мы с Лялей находимся в открытом космосе в прозрачной капсуле. Оставалось успокаивать себя тем, что снаружи нас видно не было. Ляля одной рукой вцепилась в мое бедро, второй поправила свою шляпу. Размер ей был великоват и норовил сползти на глаза. А я несколько секунд потратила на то, чтобы оценить обстановку.
Кораблей в поле моего зрения было шесть. Один большой. Кажется, основной. На подобие того, которым управлял командор Ханторас. Я бы могла даже подумать, что нас нашли. Только цвет корабля отличался, он был яркого алого цвета, в отличие от серого судна нагов. Громадина висела довольно высоко, а под ним, словно блохи, висели корабли поменьше, но уже черного цвета.
- Я такое только в кино видела. — Завороженно сказала Ляля.
- Может, это сон?
Девочка мою фразу приняла как руководство к действию и больно меня ущипнула. После моего громкого «Ой», добавила:
- Не сон. Что будем делать?
- Наблюдать. Может, мы им не нужны.
Мы были им нужны. Маленькие корабли нас не просто окружили. Присмотревшись, я поняла, что вокруг нас появилось что-то похожее на силовое поле. А еще через минуту стало очевидно, что наш шаттл в этом поле движется в сторону корабля.
- Кажется, нас похищают.
- Вася, может спрячемся?
- Куда?
Рафик тоже прятаться не спешил. Думаю, если бы паук знал надежные места на корабле, то давно бы уже утащил туда Лялю, а так, надежды не было. В голову пришла только одна мысль, попытаться хоть как-то взять управление шаттлом на себя и связаться с мужьями.
Я подбежала к панели управления. Перед глазами, как в кино, висел экран куда, нужно было ввести какой-то код. Правда, привычных букв и цифр не было. Только геометрические фигуры, которые светились синим цветом. Какие-то полностью, какие-то наполовину.
- Рафик! Что ты вводил, когда притащил нас сюда?
Паук подпрыгнул. Тонкая паутина зацепилась за потолок комнаты, а арахнид повис головой вниз прямо напротив экрана и быстро набрал какую-то комбинацию из символов.
После отказа Рафик набрал еще одну комбинацию, потом вторую, потом с тем же успехом третью.
- Твою мать! — Не выдержала я, ударила кулаком в воздух и посмотрела, как близко за эти несколько минут мы подобрались к красной громадине. Драгоценные секунды убегали. Ляля снова прижалась ко мне. - Что он тут такого ценного перевозит?!
- Тебя!
Мужской голос обдал холодной волной. В комнате появилась голограмма арахнида. Он стоял в полный рост, в одних брюках и внимательно смотрел на меня.
- А вам идет эта рубашка. И шляпа.
- Ты живой! — Радостно воскликнула Ляля. — Спасай нас быстро!
Паррак
Еще никого арахнид не был так рад видеть, как этих двух землянок, распотрошивших его драгоценный гардероб. Он даже забыл на несколько секунд о том, что происходит вокруг и залюбовался статной фигурой Василисы. Шелк слишком откровенно облегал фигуру девушки, оставляя только намек для фантазии. Но времени на любование не было. Из ступора Паррака вывел голос Ляли.
- Спасай нас быстро! — Приказала девочка и арахнид будто очнулся.
- Где Аякс и Рагадан? — Тут же спросила Василиса.
- Спасают вас.
Паррак хотел бы бросить какую-нибудь колкость про сумру, но сдержался. Побоялся причинить Василисе боль и решил сам разобраться с тем, что увидел
несколько минут назад в тюрьме. В том, что Аякс не посмел бы изменить своей кевали, арахнид был уверен. Но вот то, что наг настолько близко подпустил к себе чужую самку, арахнида злило. Как будто он сам чуть не изменил Василисе.
- Спасают? — Удивилась Василиса. — Они живы?
- Живы! Все живы! — Вдруг в разговор ворвался Рабарак.
Молодой дракон оттолкнул арахнида в сторону и уставился на девочку. Глаза младшего из принцев расширились, губы растянулись в улыбке, зрачки стали вертикальными.
- И ты жива!
- Конечно, жива! — Возмутилась Ляля и топнула босой ножкой.
Детская нога радиуса «топа» не рассчитала и попала пяткой прямо по большому пальцу Василисы, та зашипела от боли.
- Ты что наделал?! — Снова возмутилась Ляля, но топать второй раз не стала. — Маме из-за тебя больно! Отойди в сторону! Не мешай нас папе Парраку спасать!
От такого напора Рабарак опешил и сделал шаг назад. А вот Паррак довольно расправил голую грудь и вернулся к пульту. Кто бы мог подумать, что путь к сердцу самки будет лежать через ее детеныша. Сама Василиса, конечно, не подавала вида, что уже все решила на счет паука. Но это не мешало Парраку верить, что через несколько часов этот ад прекратится и он сможет уже в нормальном виде приступить к обольщению землянки.
Василиса
- Три шага назад! — Приказал арахнид.
Я подхватила на руки Лялю, сделала ровно три шага и почувствовала, как в бедро уперлось во что-то твердое. Это оказалось кресло. Оно было одно, поэтому девочка осталась у меня на руках. Как только мы сели, тут же зажужжало силовое поле. Мы оказались то ли в ловушке, то ли в безопасности.
- Держитесь! — Еще раз приказал арахнид.
Я вцепилась руками в кресло, не заметив ремни безопасности, Ляля и Рафик вцепились в меня. Спорить или расспрашивать паука о чем-то было не время, хотя на языке крутился миллион вопросов, а от страха хотелось поболтать. В душе, конечно, появилась робкая надежда на то, что в этот раз нам тоже удастся спастись. Но она была совсем крошечная.
Пока я боялась и рефлексировала, вокруг начала твориться какая-то магия. Голограмма Паррака повернулась к нам спиной, и создалось впечатление, что сам паук присутствует в шаттле. Если бы цвета не были такими тусклыми, я бы не смогла отличить его от настоящего паука. На широкой спине играли мускулы, круглые ягодицы самым бесстыдным образом притягивали к себе внимание. Смотреть на задницу арахнида было самым глупым, самым неуместным из того, что я сегодня могла делать. Но какого черта я не могла оторвать от него взгляд?!
Чтобы отвлечься, повернула голову в сторону окон, и поняла, что лучше бы смотрела на мужскую попу. Так было бы спокойней. Наш шаттл уже подобрался настолько близко к красному монстру, что я могла рассмотреть детали корпуса.
Только сейчас я поняла, что черные корабли были сферами, задача которых была схватить нас в плотное силовое поле и оттащить к основному кораблю. Постепенно движение замедлялось. Я надеялась, что это происходило потому, что Паррак пытается нас вытащить, а не потому, что так и было задумано врагами. Мне было страшно. Очень, очень страшно. Я прижала к себе Лялю и старалась продумать, что делать, если все пойдет не по плану. Ляля молча сопела мне в шею и одним глазом наблюдала за происходящим.
Вдруг в помещении появились еще две фигуры. Это были младшие братья Рагадана. В любом другом месте я бы запретила им приближаться к нам. Но не сейчас. Сейчас я была даже рада их видеть.
- Мы здесь. — Обратился ко мне Лар.
- Где Рагадан и Аякс?
- Да! Где папы?!
Ляля не хотела потерять лицо перед драконами. Она выпрямила спину и делала вид, что ей совсем не страшно.
- Рагадан у главного пульта управления. — Сказал Лар и отвел глаза в сторону.
- А Аякс? — Насторожилась я.
Вместо ответа Рабарак посмотрел в сторону красного корабля. Я повернула голову, увидела уже знакомый шаттл, скрывающийся в тени красной громадины, и сглотнула ком.
- Не волнуйся. Аякс знает, что делает.
Рагадан
План был настолько прост и одновременно безумен‚ что дракон предпочел не думать об адекватности Аякса, а просто переключился на механическое выполнение задач. От того, насколько четко сработает он и его подчиненные, зависели жизни его жены, побратима и ребенка.
- Как родную дочь воспитаю! — Прорычал он, обращаясь к своей огненной Богине.
Дракон чувствовал, что в этот момент богиня его как минимум слышит, а может не только слышит, но и потешается над своим неразумным сыном, а команда, находившаяся в этот момент на мостике, тактично промолчала. Даже Хан ничего не сказал, чтобы не смущать принца.
- Все готово, ваше высочество? — Спросил Хан, когда дыхание дракона выровнялось, а из ноздрей перестал валить дым.
- Паррак? — Проигнорировал вопрос Рагадан.
- Арахнид взял на себя управление шаттлом. — Доложил командор. — Ваши братья сейчас следят за кевали и детенышем.
Дракон кивнул и посмотрел на экран. Его корабль, который все это время висел недалеко от военного крейсера, занял атакующую позицию над кораблем питиров. Команда была готова обесточить корабль врага по первому приказу. Но чтобы спасти Василису и подстраховать Аякса, этого было недостаточно.
Шаттлы Хантораса открыто действовать не могли. Их появление могло заставить питиров уничтожить шаттл с Василисой. Корабль арахнида хоть и был оснащен дополнительной системой экстренного жизнеобеспечения, но поручиться за то, что она сработает, Паррак не мог. Все-таки эти технологии подбирались с расчетом на арахнида, а не на хрупкую землянку, которая никогда не видела даже элементарных пассажирских шаттлов. Рисковать девушкой ни Паррак, ни Рагадан, ни, тем более Аякс, не хотели. Поэтому действовать нужно было осторожнее. Сначала остановить загрузку шаттла Паррака на корабль питиров, и дат время вессарийцам забрать Василису с Лялей. А потом заставить питиров раскаяться во всем содеянном. И сделать это так, чтобы больше ни у одной красной твари не возникло желания высунуть нос со своей убогой планетки.
Пока едва заметные боевые капсулы Вессарии крались к шаттлу, Рагадан убедился, что связь с Аяксом работает исправно, и дал команду включить изображение. Он должен был видеть то, что видел побратим.
- Это ужасная глупость, со стороны шая. - Сказал один из солдат на мостике. Его комментарий остался без ответа.
Василиса
- Скажи, что это не то, о чем я думаю! — Потребовала у арахнида.
К сожалению, тот только посмотрел на меня, а потом снова продолжил работать с панелями. Меня пробрал озноб. Драконы отвлекали Лялю разговорами. Девочка сначала плохо шла на контакт, но каким-то чудом братьям удалось ее разговорить. За это я была им благодарна. Так она хотя бы не заостряла внимания на моем состоянии.
Маленький корабль, в котором летел Аякс, поглотила алая громадина. От страха за нага кровь шумела в висках. Только усилием воли я заставляла себя держаться в реальности. Правда, пообещала себе, что если из этой передряги все выберутся живыми, я обязательно потеряю сознание. А пока нужно было не сдаваться, хотя бы ради ребенка.
- Василиса! — Рявкнул Паррак.
Я дернулась и посмотрела на арахнида. Видимо, он уже не первый раз меня звал, а я не слышала.
- Я здесь!
- Не отключайся. Через семь минут вам с Лялей нужно будет пройти за драконами. Поняла?
- Зачем?
- Корабль начнут обстреливать.
- А зачем ждать семь минут? — Резонно спросила Ляля.
- Питиры сканируют корабль. Сейчас Рири закончит создавать ваши виртуальные копии. Нужно чтобы они не заметили вашего исчезновения.
- Кто такая Рири? - С непредумышленной ноткой ревности набросилась на арахнида. И откуда это во мне взялось?
- Сцену ревности ты мне потом закатишь. — Ухмыльнулся чрезвычайно довольный паук, а я покраснела как вареный рак.
- Это искусственный интеллект корабля. — Объяснил Лар. Хоть тут от него была польза.
Больше Паррак на меня внимания не обращал. Ляля вцепилась мне в шею, а я напряженно начала ждать команды «прятаться».
Партам
К встрече с нагом питир был готов. Впрочем, он этого и добивался. Единственное, что удивило Партама — личное появление Аякса. Обычно наги его статуса, да и не только наги, предпочитали не подставлять свои хвосты под удар, и общаться через экран. А у этого, видимо, на фоне обретения, не только инстинкты включились, но и в мозгу что-то нарушилось. По-другому объяснить такое поведение Аякса Патрам не мог.
Убедившись, что шаттл с землянками находится в силовом блоке, Партам дал разрешение запустить Аякса на свой корабль. В этот момент питир уже понимал, что кто-то из военных пытается перехватить, или уже перехватил управление шаттлом. Но это было неважно. Силки всегда работали безотказно, а пушки наведены на цель. С командного мостика пришел отчет о том, что самка с детенышем находятся в радиусе поражения. Только после этого сообщения бастард Йята покинул свой кабинет и направился в зал, где его ждал Аякс.
По пути в переговорную питиру доложили, что наг прибыл на корабль без сопровождения. Это должно было пробудить в питире дополнительные вопросы. Но вместо этого он только порадовался, что довел самого шая Аякса до такого отчаяния, что тот бросился к нему в руки без охраны.
Аякс
Если драконы питиров рассматривали с точки зрения «потенциальной опасности», то змеи в обитателях этой планеты видели бесконечный источник проблем и делали все, чтобы этих проблем не допустить. Правда, это не всегда получалось.
Шай вышел из шаттла, мысленно попросил богиню, чтобы Василиса никогда не узнала о том, что будет происходить на этом корабле, и прошел в совершенно бесполезную санитарную зону. Бесполезную, потому что правила космической безопасности краснокожие существа демонстративно игнорировали. Как и поломки на корабле.
Придирчивый взгляд шая быстро нашел несколько панелей управления, требующих срочного вмешательства техников, а слух не оставил без внимания скрипящие двери. Хотя корабль Партама был довольно новым, его техническое состояние оставляло желать лучшего. Но все это с лихвой компенсировалось дорогими интерьерами. Шай еще не видел внутренности судна, но уже оценил узоры из ирридия у себя под хвостом.
Встречали шая питиры в комбинезонах с парадной вышивкой. Наг не знал, переоделись эти существа специально к его приходу или просто так совпало, но изумрудные вензеля на рукавах хорошо сочетались с его собственным халатом.
Питиры молча навели на нага пушки с ионным зарядом и жестом приказали ползти за ними. Аякс только кивнул, мол понял приказ и ухмыльнулся тому, что оставались расы, которые до сих пор суеверно боялись разговаривать с нагами. Боялись, потому что верили в то, что змеи умеют гипнотизировать своим шипением. Была в этом суеверии доля истины. Вот только гипнотизировать умели далеко не все наги, а единицы. И шипеть для этого было вовсе не обязательно. Именно этот нюанс и не учли охранники, присланные Партамом. Они сами не заметили, как подчинились едва заметному жесту Аякса и повели змея в зал переговоров.
По пути наг внимательно следил за маршрутом. Змей запоминал все: расположение отсеков, количество питиров, встреченных на пути и отсек, где в стазисных капсулах хранились тела пиров. Дверь в эту секцию была приоткрыта. Вести врага по этому маршруту было безумием, но никто нага с сопровождением не остановил. То ли все решили, что если так приказал командующий, то все в порядке, то ли просто никто не принимал всерьез опасность, которую составлял одинокий наг.
Помещение для переговоров, куда привели Аякса, находилось в самом дальнем секторе корабля. С одной стороны, далеко от командного мостика. Это было разумно с точки зрения питиров, и неудобно для самого Аякса, если бы он решил захватить корабль. С другой стороны, такая прогулка помогла нагу охватить своим вниманием максимальные вражеские площади. В помещении никого не было. Охрана впустила Аякса внутрь и бесшумно заняла свои места за дверью. А змей подошел к смотровым экранам, заботливо включенным хозяином корабля.
Партак хотел, чтобы Аякс видел шаттл с его кевали и понимал, насколько хрупка жизнь женщины. Сам питир понимал, что самка на время переговоров будет самым дорогим его активом. Убивать землянку или детеныша Партак не планировал. С помощью Аякса и его побратима бастард всерьез планировал избавиться от своего отца и стать во главе его дома. Ну и заодно прощупать, насколько возможно прогнуть нага и посмотреть, что с этим можно будет делать дальше.
Аякс шаттл, захваченный в силовое поле, видел и надеялся, что Парраку и Рагадану удалось перехватить управление, и что его кевали сейчас находится не одна, а с побратимами. Хотя бы в виртуальной оболочке. Змей внутри грозно шипел, но никаких попыток вырваться из-под контроля Аякса, как это сделал бы дракон, не предпринимал. Знал, что совсем скоро он отомстит.
Аяксу пришлось провести в одиночестве минут пятнадцать. Все это время он наблюдал за шаттлом арахнида. В какой-то момент змей понял, что корабль с кевали застыл перед самым носом материнского корабля. Аякс внутренне напрягся. Все шло по плану. Это была та идеальная точка, когда у вессарийцев будет возможность безопасно забрать Василису с ребенком из шаттла. Но смогут ли они?
- Добро пожаловать на «Маджари», шай!
Наг кивнул. Питир отказ змея здороваться проигнорировал. Он мог бы оскорбиться, но отношение Аякса к собственной персоне Партака мало интересовало. Питир видел цель и не видел причин размениваться на мелочи.
- Ваши пиры напали на мой корабль. — Без лишних реверансов начал шай.
- На корабль командора Хантораса. — Поправил питир и сел за стол.
Аякс обратил внимание на движения собеседника. Он был довольно молод, физически силен, и скорее всего был одним из первых сыновей Йята. Не первое семя, конечно. Но и далеко не последнее. Обычно, чем позже рождался у питира ребенок, тем тоньше телосложение у него было и бледнее кожа. Партак же мог похвастаться широкими плечами, мощными ногами и ровным, ярко-красным оттенком кожи. А еще он был силен и в равном бою мог доставить массу неудобств. Аякс, несмотря на благородное воспитание, честные бои предпочитал обползать стороной. Столетия политических интриг не прошли для змея бесследно.
- Того, что там будете находиться вы, шай, мы знать не могли.
- Кое-кто мог бы поспорить с вашим утверждением.
- Надеюсь, этот кое-кто уже мертв. — Не стал отпираться питир. — От драконов одни проблемы и никакой пользы. Но вы же сюда пришли не драконов обсуждать, а забрать свою кевали. Верно?
- И что вы, Партак, хотите взамен за мою пару?
- Вы не зря столько лет были в Императорском Совете, шай Аякс. Думаю, мы сможем договориться. Тем более, моя просьба будет довольно простой.
- Я сслушаю.
- Если верить слухам, шпионы Вешнената давно запустили свои хвосты в Питир.
Партак посмотрел в глаза собеседника, надеясь найти в них подтверждение своим словам, но ничего не увидел.
- Космос полнится болтунами.
Слова нага были проигнорированы.
- Вашего влияния на корону хватит, чтобы слова болтунов подтвердились.
Аякс выдохнул. В начале своей карьеры ему очень нравился «язык дипломатии». Когда твои слова были ограничены этикетом, политикой, интересами собственной планеты и миллионом условностей. Но при этом нужно было точно донести до оппонента мысль. Желательно так, чтобы он понял посыл с первого раза. Партак этим навыком не обладал, хоть и старался создать впечатление опытного переговорщика. Аякса это начинало раздражать.
- Ближе к делу, сэй. — Наг сел за стол так, чтобы оказаться напротив собеседника.
- Убейте Йята.
- И все?
- И все. — Кивнул Партак.
- Зачем?
- Я займу его место. — Улыбнулся Партак. - А к вам, шай, не будет никаких претензий. Все поймут стремление нага спасти кевали. Закон о паре защитит и вашу честь, и шкуру на хвосте. Впрочем, вы сможете и осудить лорда Йята на открытом суде. Нападение на военный крейсер, наверняка вы уже знаете, что пиры были от семени лорда? — Шай не стал отрицать то, что и так уже известно. — Нападение на вас, сговор против огненной короны, похищение самок с закрытой планеты.
- Сколько?
- Что сколько?
- Сколько самок вы похитили?
- Восемьсот. Плюс минус пара штук. Я не считал. Они слишком быстро дохли. Я удивлен, что ваша кевали с детенышем выжили. Этого не должно было произойти.
- Все мертвы?
- До единой.
- Тела?
- Великий Космос. Кто-то в системе Ривидар, кто-то остался в Млечном пути. Но это уже не важно. Вы же хотите сохранить жизнь кевали. А я хочу уничтожить Йята. Договоримся?
Шай кивнул. Партак сдержался, чтобы не выдать восторга. Он догадывался, что ради кевали наг пойдет на все, но не рассчитывал на то, что это будет настолько просто.
- Ваша кевали побудет пленницей на моем корабле, пока я не увижу труп лорда. Потом сможете ее забрать.
Глаза питира нехорошо сверкнули, язык облизал красные губы, а змей с трудом сдержался, чтобы прямо сейчас не вонзить острый конец хвоста в грудь похотливого ублюдка.
- Вы, Партак, бастард Йята, были во многом правы, когда рассуждали о влиянии Вешнената на некоторые планеты.
- Знаю. К чему эти заунывные разговоры? Сколько времени вам понадобится, чтобы исполнить обязательства?
- Нисколько. — Хвост нага незаметно для питира увеличился в размерах. — Ваш отец мертв.
Тут же над столом появился экран, на который транслировалась запись из спальни Йята. Снимал дрон-спутник. Старый питир лежал на кровати, с открытыми, помутневшими глазами и вывалившимся языком. Рядом суетились охрана, врач, прислуга.
- Он...
— Мёртв. — Подтвердил невысказанные слова Партака Аякс и насладился ужасом, разлившимся по лицу питира.
За закрытыми дверями раздался душераздирающий крик. Питир одним движением переключил экран на трансляцию с корабельных дронов у подавился воздухом. Прямо сейчас на его корабле шел бой. Только на них никто не нападал. Члены экипажа убивали друг друга, уничтожали стазисные капсулы и пиров, находящихся в них.
Партак вскочил из-за стола и понял, что двинуться дальше не может. Огромный змеиный хвост сжимал его.
- Ты же не думал, что посссле фсссего я оставлю тебя ф шшшивых?
Лицо Аякса изменилось. Слова постепенно превращались в шипение. Смертоносное шипение, которое ни один обитатель космоса не хотел бы услышать.
Василиса
Прятаться пришлось в маленьком помещении, в районе кухни. За огромным аппаратом, назначение которого для меня осталось загадкой, было темное пространство. Размер ниши позволял спрятаться нам троим, с Рафиком, но без особого комфорта. Оставлять паука снаружи Ляля категорически отказалась. Да и я не была в восторге от того, что существо, спасшее нам жизнь, будет оставлено на произвол судьбы.
Лар и Рабарак пытались убедить девочку, что ее нянька вовсе не нянька, а полноценная боевая единица, и он может понадобиться им на корабле. На что Ляля резонно заявила, что это им, голограммам бесплотным, легко говорить, когда не рискуешь собственной шкурой. Драконов ее слова задели. Я-то теперь понимала, что рисковали они большим, чем шкурой, но Лялю поддержала и теперь была вынуждена терпеть мохнатые паучьи лапки у себя на макушке.
Время шло. Темнота давила на глаза и играла на нервах. Я ничего не видела и не слышала, кроме сбивчивого дыхания Ляли.
- Не бойся. — Поцеловала девочку в макушку. — Все будет хорошо.
- Я не боюсь. — Выдохнула Ляля. — Зачем мы им нужны?
- Не знаю. — Почти шепотом произнесла я.
- Я думаю, это политические игры.
Я лица девочки не видела, но, кажется, она нахмурила брови.
- Сама подумай, змеи, драконы. — Продолжила рассуждать Ляля. — Мне, конечно, не наследник достался, но тоже не последние драконы в империи. Да и папы.... У них много врагов должно быть.
- Откуда ты знаешь про Рабарака и Лара?
- Рафик рассказал. Он же хорошо в этих вещах разбирается. Только ты не переживай. Не в средние века же живем. Они ничего плохого мне не сделают, надоедать будут только сильно.
- Знаешь, я бы предпочла, чтобы ты о таких вещах узнала немножко позже.
Ляля ничего не ответила, только обняла меня за шею. Тут же вокруг нас сомкнулись мохнатые лапки Рафика. Этот момент мог бы стать самым трогательным эпизодом в моей жизни, вот только вместо того, чтобы насладиться этими минутами, я напряженно вслушивалась в тишину и прикидывала, что делать, если нас найдут. И сколько мы вообще сможем здесь просидеть.
Ниша была маленькой. Но изначально она предназначалась для контрабанды небольших животных. Поэтому была оборудована своей системой жизнеобеспечения. Это, конечно, было большим плюсом. Но в то же время, не обошлось и без опасных минусов и виде идеальной звукоизоляции и отсутствия возможности открыть дверь изнутри. Примерно через час сидения в темном пространстве идея оставить Рафика снаружи уже не казалась мне такой глупой.
В голову начали лезть неприятные мысли. Что если корабль окажется в красной громадине? Если нас не найдут? Забудут? Не смогут открыть дверь? Скажем прямо, идея быть заживо замурованной в космосе мне не нравилась. А сделать я уже ничего не могла. Только попыталась осторожно пошарить руками по стенам, в поисках каких-нибудь выступов или выемок. Поверхность под пальцами была идеально гладкой без надежды выбраться самостоятельно. Ляля, чувствуя мою нервозность, прижалась сильнее и усердно засопела. Я пыталась уговорить себя успокоиться и просто ждать. Но тревога только нарастала. Хоть я ничего и не слышала, но ощущение чьего-то присутствия давило на затылок. Интуиция подсказывала что гуляли по кораблю не Рагадан с Аяксом, и требовала сидеть как можно тише. Рафик сжал нас сильнее в своих паучьих объятиях и стало еще тревожнее. Видимо, паук тоже что-то чувствовал или слышал.
Рагадан
Несмотря на расстояние, эмоциональная связь с Василисой крепла. В самый неподходящий момент дракон начал чувствовать эмоции женщины: ее страх, волнение, злость и беспомощность. Все нутро дракона стремилось вырваться наружу, чтобы немедленно спасти самку и ее детеныша, но рассудительный мозг душил эти порывы, напоминая, что любое необдуманное действие, и они потеряют ее навсегда.
Связи с Аяксом не было. Что происходило там, на корабле, дракон не знал. Змей заблокировал связь, и ему оставалось только надеяться, что он успеет прийти на помощь, если это понадобится.
- В шаттле пиры. — Голос оператора прозвучал настолько спокойно, что дракон в груди Рагадана сжался.
- Сколько?
- Из-за силового поля сканер не работает. Предполагаем десять, или больше. Связи с вессарийцами нет.
- Агтук! Управление на тебе!
Дракон сорвался с места и не думая покинул командный пункт. Рагадан был наслышан о подготовке вессарийцев, но не мог им доверить спасение своего единственного сокровища. Дракон бежал, не замечая Хантораса, пытающегося его остановить, солдат, мешающихся под ногами, и перепуганного Лара, бегущего за Парраком.
- Ты куда собрался?! — Рыкнул Рагадан на брата.
- Это ты куда собрался?! Твоей чешуйчатой задницей... - Договорить Лар не успел.
Перепалку братьев закончил арахнид. Он просто толкнул растерянных драконов в подготовленный корабль и поблагодарил богиню за то, что из всех родственников ему достались именно эти.
- У вас семь минут подготовиться! — По пути к пульту управления скомандовал арахнид.
- Кто управляет шаттлом? — настороженно спросил Рагадан.
- Рабарак. Василису с Лялей спрятали. Они не должны ее найти!
Паррак
Дорога до шаттла заняла не больше двадцати минут. Паррак, как и драконы, надеялся на то, что они успеют вовремя. И что вессарийцы смогут попасть на корабль до того, как пиры доберутся до кухни.
Тайник, куда Паррак приказал спрятать Василису, предназначался для перевозки аустасов — редких животных из системы ПТИ. Существа совершенно бесполезные, но до безумия милые. Их выводили специально в лабораториях в качестве домашних любимцев. Но потом какая-то из политических активисток решила, что выводить домашних питомцев не этично и их производство полностью запретили.
Чтобы перевести зверя много места было не нужно. В нишу вполне комфортно помещались две, а иногда и три особи. Но сейчас там пряталась самка с детенышем и взрослый арахнид. Паррак боялся, что система жизнеобеспечения может просто не справится с нагрузкой, а возможности выбраться из укрытия у Василисы просто не будет. Ругая себя последними словами, Паррак застегивал на груди защитный доспех.
Чтобы попасть на свой шаттл, выход в открытый космос не понадобился. Паррак открыл один из тайных стыковочных люков, который когда-то сделал предыдущий владелец корабля для переброски контрабандного товара прямо в космосе. Арахниду эта функция была не нужна, но и отказываться от нее он не стал, на всякий случай.
- Умно. — Оценил разработку Рагадан. — Почему вессарийцам не сказал?
- А ты как думаешь? — Огрызнулся арахнид и почувствовал, как лопатки начали трансформироваться. Он был не в настроении вести светские беседы.
- Пиры? — Коротко спросил Лар.
Лару до боли в печени не хотелось встречаться с этими красными монстрами. Он шел за Рагаданом только потому, что на кону стояла жизнь их с Рабраком пары. Рисковать девочкой драконы не могли. Но если бы там не было Ляли, он бы никогда, ни за какие блага не сунулся в шаттл с пирами. Те ужасы, которые он видел несколько часов назад, еще несколько месяцев не дадут принцу спокойно спать.
- Сканер не определяет их количества. — Коротко ответил арахнид.
- Корабль, который стыковался с шаттлом, может перевозить не больше десяти
особей. — Ответил брату принц. — Значит красных выродков около двадцати. Или больше. Они с комфортом не знакомы.
Больше никто ничего не говорил. Первым в стыковочный шлюз вошел арахнид. Он был единственным, кто хорошо ориентировался в корабле. За ним шел Рагадан. Замыкал колонну Лар. Он хорошо корабля не знал, но помнил, где прячутся Ляля с Василисой. Основной задачей дракона было защищать убежище землянки, пока Паррак и Рагадан помогут вессарийцам зачистить корабль. О том, что вессарийцы были внутри корабля, красноречиво намекали звуки борьбы и пара перьев, выдранных из крыльев зарийца.
- Тебе направо. — Паррак махнул рукой в сторону плохо освещенного коридора.
Лар кивнул, прижался к стене и пошел в указанном направлении. Его страх перед пирами разливался кислым запахом в воздухе. И Рагадан, и Паррак страх дракона чувствовали, но он не вызвал у них презрения или раздражения. Наоборот, принц даже чуть-чуть восхитился братом. Он сам не был уверен, что смог бы преодолеть такой сильный страх, даже ради пары. Дракону внутри принца такое признание не понравилось, но развивать эту мысль у Рагадана времени не было.
Василиса
Пальцы коснулись липкой паутины. Последние минут двадцать Рафик активно работал лапами, создавая плотное полотно. Если я правильно понимала, он закрывал сторону входа в тайник. В голову лезли не самые приятные мысли. Сначала я вспомнила кокон, в который паук упаковал Лялю, когда мы спасались от красных монстров, и понадеялась, что так паук планирует нас транспортировать в другое место. Потом вспомнила о том, что выйти наружу у нас без посторонней помощи не получится, а этот вид пауков не травоядный. И тут мне стало по-настоящему страшно. Вспомнились земные охотники на мух, заматывающие своих жертв в смертельный кокон, и оставляющий в смертоносной паутине в качестве заготовок. На лбу выступили крупные капли пота. Рафик, видимо почувствовал мое волнение и что-то прострекотал.
- Он говорит, что защитит нас. Не бойся. — Шепотом перевела Ляля.
А я сейчас боялась не абстрактной опасности за пределами корабля, а одного конкретного арахнида, лапки которого заработали в два раза быстрее, чем минуту назад. Спасибо Богине, окончательно накрутить себя я не успела.
Сначала снаружи послышался шум. В первую секунду мне показалось, что это слуховые галлюцинации и лапы Рафика скребутся о стену. Но потом звук повторился и стал как будто громче. Рафик разжал лапки и поднялся чуть выше, Ляля прижалась ко мне, а я не знала, откуда ждать опасность, со стороны двери или арахнида.
- Мама, мне страшно. — Призналась девочка.
- Все хорошо. — Постаралась хоть как-то подбодрить ребенка и засунуть ее себе за спину. Это было самое безопасное место сейчас.
А дальше все произошло так быстро, что я даже не успела испугаться. Дверь нашего убежища открылась. Сначала я увидела кривые красные пальцы, потом яркий свет ударил в глаза, раздался оглушающий визг, и белая паутина полетела в красное чудовище.
Я видела, как существо пыталось стянуть с себя паутину, но только больше в ней запутывалось. На визг собрата прибежали другие, и в этот момент наружу выпрыгнул Рафик. Я схватила Лялю, выпрыгнула из убежища, и мы оказались в лапах уже другого паука.
- Папа! - Заверещала Ляля, глотая слезы.
Арахнид ничего не ответил. Я прижала девочку к себе, чтобы она не видела этой смертельной вакханалии, и сама зажмурилась. Бой длился всего несколько минут. Самых долгих минут в моей жизни.
Шай Аякс, принц Рагадан и бывший космический наемник Паррак стояли напротив комнаты реабилитации и через прозрачное стекло наблюдали за работой врачей. Василиса и Ляля спали в восстановительных капсулах. Капсулы были соединены друг с другом прочной паутиной. Так захотела Ляля, иначе девочка отказывалась ложиться на восстановление.
- Это не страшно и не больно! — Уговаривал девочку врач, нервно дергая хвостом. — Ты только уснешь и проснешься.
- Знаю я ваши «уснешь»! — Топала босой ногой Ляля, глядя на каменные лица отцов. — Уснула здесь, проснулась одна на другом конце галактики! Одна я в капсулу не лягу! Только с мамой!
Отцы молчали, зная, что уговорить ее не смогут. Рафик свою подопечную поддерживал всеми лапами, врачи колотились об стену от отчаяния. Иметь дело с детьми, да еще и с самочками, им еще не приходилось. Один из нагов уже всерьез решил предложить пустить в комнату усыпляющий газ, но, к его счастью, привели Василису.
Выслушав все негодование белокурого Наказания и объяснения врачей, что парных капсул на борту нет, но они обязательно скоро появятся, Василиса сказала:
- Попросим Рафика скрепить наши капсулы паутиной и посторожить, пока мы спим?
Все присутствующие приготовились выслушать длинный монолог Ляли о том, что этого недостаточно, но девочка просто кивнула и обняла Василису. Пока паук колдовал над капсулами, девочка пристально следила за тем, чтобы все ее указания были исполнены, а потом послушно заснула.
Лара и Рабарака тоже пришлось усыпить. Братья, поняв, что Ляля могла умереть, не смогли сдержать своих инстинктов и попытались напасть на Паррака, когда тот нес Василису и Лялю в медицинский отсек. К счастью, для арахнида и Василисы, рядом был Рагадан, который оглушил братьев раньше, чем Василиса испугалась. Зато Ляля не оставила вид лежащих на полу драконов без комментариев:
- Ну и подсунула же мне ваша богиня истинных! Надеюсь, к моему совершеннолетию они станут такими умными как ты, папа.
В этот момент девочка выразительно посмотрела на Рагадана. А дракон расплылся в счастливой улыбке и понял, что с этого момента у него есть настоящая семья.
- Долго они будут там? — В мысли Рагадана ворвался Арахнид.
Дракон посмотрел на паука и ничего не ответил. После боя в шаттле тот еще не принял нормальную форму. Лапки были сложены за спиной, лицо оставалось вытянутым, появился дополнительный ряд глаз в центре лба, которых раньше дракон не замечал.
- У тебя есть время привести себя в порядок к тому моменту, как Майси выведет их из сна. — Ответил Аякс.
Паррак кивнул, но остался стоять на месте.
- Она может испугаться, если увидит тебя таким. И уж точно не примет мужем в таком виде.
Слова нага чуть встряхнули арахнида, но он никак не мог уйти. Паук с того момента, как схватил Василису в шаттле, боялся выпустить девушку из поля своего зрения. То короткое время, пока её осматривала медицинская бригада в соседнем помещении, Паррак был близок к состоянию паники. Ему казалось, что в любой момент могут ворваться пиры, с потолка свалиться кровоедка или еще какая-нибудь напасть. Он всячески пытался убедить себя в том, что никаких признаков опасности нет, только все усилия были тщетны. У него никак не получалось успокоиться.
Аяксу было не по себе от вида арахнида. Раньше он никогда не видел пауков в высшем воплощении. Впрочем, сами арахниды редко когда прибегали к этой форме из-за опасности не вернуться в нормальное состояние. Но Паррак держался хорошо: полностью владел собой, говорил связно и не подавал никаких признаков «помешательства арахнидов».
- Если приведешь себя в порядок, сможешь сам ее разбудить. — Вдруг сказал Рагадан.
Паррак с удивлением посмотрел на дракона, потом на нага. Аякс в ответ кивнул.
Ляля
- Это обязательно было делать?
Девочка сидела в глубоком плетеном кресле, напротив красивой женщины, которую в Вешненате называли Змеиная Мать.
- Ты же сама молилась о том, чтобы найти маму и попасть домой. — Улыбнулась богиня и убрала с лица мешающую прядь волос.
- Да, но я не думала, что из-за этого мы могли умереть. Ладно я, но мама. Знаешь, Вася ведь ни в чем не виновата же.
- Ты потомок Странницы, матери каранитов. Космос для тебя как дом родной.
- А Вася? Она же могла умереть как те девушки. Они тоже умерли из-за моих молитв?
- Нет. Твои молитвы здесь не при чем. Их бы все равно похитили. Я лишь сделала так, чтобы вы с Василисой оказались среди похищенных девушек.
- Зачем? Ну, в том смысле, что боги не слышат молитв людей. Ну, может и слышат. Но их же столько много, а вас мало, а сколько молятся одновременно! Это же невозможно всех услышать. Или у вас какой-то фильтр стоит?
- Никаких фильтров. У всех есть разум, и они сами могут решать свои проблемы. Иначе, мы бы создавали не разумные расы, а разводили котят. — Мать всех нагов улыбнулась и посмотрела на звездное небо планеты, которой когда-то покровительствовала.
- Котята милые. — Вздохнула Ляля. — Тогда почему ты услышала меня?
- Я тебя не слышала. Тебя услышала странница. Она следила за последней из своих потомков.
- Я запуталась. — Расстроено вздохнула девочка. — И почему она сама не хочет меня увидеть, раз я ее потомок.
- Она не всесильна. И нам запрещено вмешиваться в судьбы своих детей. Поэтому мы помогаем друг другу.
- Я все равно не понимаю.
- Обещай, что никому не расскажешь.
- Даже маме?
- Даже маме.
- Это будет сложно сделать. Но я обещаю.
- Много веков назад по разным причинам, нам, богиням галактик, пришлось прятать своих дочерей. Мужчины тогда были не самыми образованными и гуманными. Они напитывали верой богов войны, истребляли своих женщин, а их боги устроили охоту на нас. У каждой из нас своя история. Но каждой, пришлось прятать дочерей.
- На Земле?
- Это был единственный безопасный мир. Никто не догадался, что мы отправили дочерей проживать обычную человеческую жизнь на дикую планету. Для многих это было хуже смерти, но у нас не было выбора.
- Они недооценивают Землю. Там много интересного. — Начала защищать свой бывший дом Ляля.
- Я тоже так думаю.
- Что было дальше?
- Спустя много столетий Каранит отправился на закрытую планету за парой. Но вместо предназначенной встретил мою правнучку и похитил. Потом ее у него похитили еще раз, и она попала на торги, где встретила принца Асшариха.
- Как романтично! — Восхитилась Ляля. — А что дальше?
- Космическое сообщество взорвалось. Все подумали, что у землянок особый геном и их тело может выносить ребенка от любой расы. Ты же знаешь, что сейчас у высших рас есть проблемы с рождаемостью и количество самок меньше количества самцов?
- Знаю. И не понимаю, почему они не делают ЭКО. На Земле давно так делают.
- Потому что от ЭКО рождаются только мальчики. Это еще больше усугубило бы проблему, и Совет запретил подобные операции. Но вернемся к нашей истории. По космосу поползли слухи об особенностях землянок и женщин начали похищать. Мы никак не могли прекратить это безобразие, но могли этим воспользоваться и вернуть своих потомков домой.
- И теперь невинные женщины будут умирать из-за этого? Я жалею, о том, что молилась.
- Нет. Не говори так. Благодаря твоим молитвам наги объединятся с драконами и арахнидами. Этот союз окончательно закроет Землю от Космоса. Конечно, Земляне еще долгие столетия не покорят соседние планеты, но согласись, они пока к этому и не готовы.
- Не готовы. — Согласилась Ляля и тоже посмотрела на небо.
Ей хотелось уже скорее проснуться и обнять Васю.
- Рано еще. — Улыбнулась Богиня. — У Василисы сейчас важный разговор.
Василиса
В этот раз сон не был тяжелым и тягучим. Наоборот, я закрыла глаза и открыла их посреди пустыни. Или чего-то похожего на пустыню. Песчаных барханов вокруг видно не было. Я стояла в центре желтого плато, сверху безжалостно палило белое солнце. Я знала, что должно быть безумно жарко, но обжигающих лучей на коже не чувствовала. Зато чувствовала чье-то присутствие. Повернула голову и увидела фигуру красивой женщины. Она смотрела на небо, вдыхала сухой воздух и, кажется, наслаждалась происходящим.
Я понимала, что нахожусь во сне, а не в реальном мире, и она здесь стоит не просто так, а для того, чтобы поговорить со мной. Я сделала глубокий вдох, удивилась, что горячий воздух не обжег легкие, как это бывает в пустыне и пошла вперед. Когда оставалось пару шагов, женщина обернулась. Она была удивительно похожа на маму. В груди шевельнулась тоска и я тут же себе напомнила, что это не она. Похожа, но не она. Глаза женщины были голубыми, а не карими, нос длиннее, а губы крупнее. А вот улыбка такая же, дерзкая и уверенная, как будто ничего ей в этой жизни не страшно.
- Прости, что притащила тебя сюда. — Сказала женщина. — Я тут уже лет двести не была.
- Кто ты?
- Арахниды называют меня Лирой, первой прией их бога.
- Арахниды верят в бога — мужчину?
- Валир бы оценил твою шутку. — Она облизала пухлые губы и улыбнулась. — У тебя наверняка есть вопросы ко мне.
- Не уверена.
Я, правда не уверена, были ли у меня вопросы к этой женщине. А в том, что она была именно женщиной, а не кем-то из других космических рас, я знала точно.
- Я родилась на Земле. — Подтвердила мою догадку женщина. — Но это было очень давно. И прожила там счастливую жизнь. Родила детей и нянчила внуков. А потом волей чужих богов, оказалась здесь.
- Ты не похожу на ту, кто нянчил внуков.
- Ты тоже не будешь похожа на тех, кто на Земле нянчит внуков. Но это не отменяет того, что ты мой далекий потомок.
- Ты похожа на маму.
- Ты тоже похожа на нее. Такая же сильная и смелая.
- Почему я здесь?
- Наши интересы с другими богинями сошлись. Поэтому я разрешила тебя забрать с Земли.
- Вот так просто? Интересы других богинь?
- Ляля молилась о том, чтобы обрести семью. Ее молитвы услышала Странница, она не могла отказать девочке и обратилась к Матери Нагов.
- А Мать нагов зачем вмешалась?
- Из-за своих любимых сыновей, Аякса и Рагадана. Согласись, если зануду Аякса еще можно терпеть, то Рагадан совсем другое дело.
- А твой интерес был в чем?
- Спасти тебя. Последнюю из рода.
- Спасти?
- Судьба людей прописана. Тебя должны были похитить в тот день. Только не утром, а ночью. Твой дядя уже нанял людей, которые должны были тебя выкрасть из гостиницы.
Не могу сказать, что эта информация меня удивила. Нет, это существо было способно абсолютно на все, но зачем ему было меня похищать, я не понимала.
- Зачем?
- Он считает, что твоя мать опозорила семью, когда вышла замуж за твоего отца и ты должна ее позор смыть своими слезами.
- И что было бы дальше?
- В той реальности ты бы умерла во время побега.
- Огнестрельное?
- Старая лестница. Ты должна была упасть на камень и повредить височную кость. Я подумала, что гораздо больше пользы ты принесешь здесь, чем там.
- И какую пользу я должна принести?
- Просто живи. Люби их. Паррак будет твоей охраной, Аякс станет ментальной опорой, Рагадан частью огненного сердца.
- Сколько у тебя мужей? — Не знаю, зачем спросила. Наверно, мне было просто интересно, как сложилась судьба моей далекой пра-пра-пра-... бабушки.
Она не ответила, только посмотрела вдаль, где стояли трое. Я не могла их хорошо рассмотреть. Только увидела нага, дракона и арахнида. И все трое терпеливо ждали, когда Лира закончит разговор.
- Удивительно... - Только и смогла произнести я.
- Просыпайся! — Шепнула родственница и я открыла глаза.
Еще несколько секунд я не понимала, где нахожусь. Вокруг не было ни пустыни, ни палящего солнца, ни Лиры. Зато было взволнованное лицо арахнида и пустая капсула, в которой должна была спать Ляля.
- Где она?! — Паника не успела схватить за горло. Слишком спокойное лицо было у Паррака.
- С Рагаданом. — Ответил арахнид. — Я попросил ее дать нам поговорить. Аякс на совещании с командором. Он сам попросил меня побыть с тобой, когда ты проснешься.
- Хитрый змей. — Улыбнулась сама себе. — Можно открыть капсулу? Через стекло неудобно разговаривать.
Паррак кивнул, стекло поднялось вверх, и я смогла сесть. Разговор, судя по лицу паука, предстоял деликатный.
Паррак
Паррак нервничал. Вся самоуверенность куда-то испарилась, стоило ему один на один остаться с девушкой. Всю осознанную жизнь арахнид боялся двух вещей: разочаровать мать и подчиниться самке. Что было для него хуже, паук ответить даже самому себе не мог и до последнего момента надеялся, что жизнь вдали от Рартора позволит ему избежать и первого, и второго. Ведь, что может быть унизительней, чем подчинение. И вот, чужая Богиня решила над ним подшутить. Он был готов валяться в ногах у обычной землянки. У необычной землянки.
Он помог девушке выбраться из капсулы. Поднял ее на руки и нехотя пересадил в кресло. Он несколько секунд медлил, прежде чем отойти назад. Боялся, что после этого разговора она его к себе не подпустит.
- Мы одни? — Вдруг спросила девушка.
Паррак кивнул, но на всякий случай осмотрелся. Медицинская команда ушла несколько минут назад, запустив протокол пробуждения. Единственную дверь, ведущую в отсек, он заблокировал, чтобы им никто не мешал.
- Да. — Кивнул Паррак.
Голос дрогнул, в воздухе разлился сладкий женский запах, он потянул его носом и по телу пронеслась дрожь.
- Ты моя прия. — Сказал арахнид.
Он не был уверен, что женщина его поймет, но и держать это в себе уже не мог. Где-то в глубине души он уже приготовился к тому, что придется долго объяснять женщине, что это значит, и уговаривать дать ему шанс. Даже договорился с Лялей, чтобы та, в случае его провала, помогла надавить на Василису.
- Я знаю. — Спокойно ответила женщина.
Она встала с кресла и одним плавным движением расстегнула застежки комбинезона. Плотная ткань сползла с плеч, оголяя круглую, налитую грудь и тонкие, но в то же время рельефные руки. Паррак судорожно сглотнул слюну. Язык прилип к небу, умные мысли и слова где-то застряли, член предательски налился кровью. Он хотел ее до дрожи, но растерянно хлопал глазами и как подросток, впервые увидевший голую самку, не знал что делать.
- Я…
Паррак глубоко вздохнул, и протянул руку. Девушка сделала шаг вперед, взяла его ладонь и положила себе на грудь.
- Нравлюсь?
Василиса
Кажется, космос сделал меня распутной. Исправлять этот прискорбный факт мне не хотелось. Я смотрела на паука с чувством пьянящей власти. Сильный, упрямый, наглый, он был готов покоряться и исполнять любые желания. По венам бежало ядовитое возбуждение. Тонкие пальцы жадно сжали грудь, живот скрутило похотливой судорогой, и я отдалась желанию владеть этим мужчиной. Даже не мужчиной. Самцом.
- Нравишься. — Шепотом признался Паррак.
Собственные губы растянулись в улыбке, рука легла на твердый член. Он почти ничем не отличался от обычного мужчины. Только размер... Даже сквозь плотную ткань брюк чувствовала рельефный рисунок вен под пальцами. Мой. Он теперь только мой.
Повернулась к мужчине спиной, прижалась к телу паука, одна его рука продолжала сжимать грудь, а вторая скользила по голому животу вниз, к центру моих желаний.
- Быстрее. — Попросила я.
- Да, моя прия. — Откликнулся он, и пальцы коснулись набухшего клитора.
Я подалась ему навстречу, теряясь в новых ощущениях, горячие губы обжигали мою шею, ухо, щеки, и словно руки музыканта извлекали из меня стоны разной громкости и тональности. В глазах взрывались цветные круги, когда пальцы проникли внутрь и начали двигаться быстрее. Но мне этого было недостаточно. Я хотела владеть им всем, полностью, на всю глубину.
- Войди в меня. — Приказала, цепляясь пальцами за спинку кресла.
- Да, моя прия. — Снова ответил он.
Сзади раздался звук расстегивающихся застежек. Пальцы сжали ягодицы, острая игла возбуждения пронзила живот, и горячая головка члена уткнулась во влажные губы. Паррак замер, будто ждал разрешения, а я не выдержала и качнулась в его сторону, полностью насадившись на толстый член.
- Ааааа! — Раздался сладкий мужской стон. — Мояяяя!
И я не стала возражать. Только начала двигаться, стараясь, чтобы рельефный член вошел в меня как можно глубже, чтобы ощущения были как можно ярче, как можно сильнее.
- Еще!
Он ускорился. Пальцы вернулись к клитору, давление усилилось, а стоны стали громче. Я выгибалась, закусывала губу, требовала трахать меня быстрее, сильнее, глубже, пока все внутри не запульсировало, мышцы не начали сокращаться, даря самый яркий, самый сладкий оргазм. Тряслась я, от удовольствия дрожал Паррак, сжимая меня в объятиях, обжигая изнутри своим семенем.
На военном крейсере сегодня творился настоящий хаос. После успешной операции было принято решение зачистить сектор, вместе с крейсером питиров. Зачисткой руководил лично Ханторас, в то время как Аякс закрылся в своем кабинете для переговоров с принцем Асшарихом. Наг считал, что прежде, чем он предстанет с отчетом перед императрицей и ее супругом, следует обсудить все случившееся с принцем.
В это же время Рагадан вел Лялю по шумному коридору. Ему хотелось показать ребенку что-то, что помогло бы забыть девочке те ужасы, которые она пережила. Врачи утверждали, что психика ребенка на удивление стабильна, и здоровью девочки ничего не грозит. Но дракону этих заверений было недостаточно. Он чувствовал свою вину и перед Василисой, и перед Лялей, за то, что из-за его слепоты они подверглись опасности.
- Куда мы идем? — Спросила Ляля, протянув ладошку дракону.
- Хочу тебе что-то показать.
- Кровоедку? — Девочка кровожадно сощурилась, а у Рагадана выступил холодный пот на спине.
Дракон вспомнил, как визжащая тварь свалилась им на голову, и автоматически попросил Богиню больше никогда не видеть этих тварей.
- Нет. Не кровоедку.
- Жаль. Очень жаль. Я надеялась ее исследовать.
- Ты еще очень маленькая для подобных исследований. — Совершенно серьезно заметил дракон.
- Ах, - махнула свободной рукой девочка, - возраст — это тот недостаток, который проходит со временем.
Рагадан был так растерян, что не нашел слов для ответа. А вот Рафик, ползущий по потолку, от смеха чуть не грохнулся прямо на голову принца. В последний момент он успел выпустить паутину и зависнуть в паре сантиметров от венценосной головы.
- Как ты думаешь, мама с Парракам договорятся? Мне бы хотелось, чтобы он тоже стал моим папой. Но я не могу заставлять маму, это не этично, кажется.
Девочка всерьез рассуждала о судьбе их семьи, а Рагадан, наблюдая за ребенком, с удивлением начал в ней узнавать себя: такая же привычка чесать подбородок, такой же прищур и гибкий, ничем не ограниченный детский кругозор. Это позже учителя и отцы его ограничили интересами Огненного Трона. А до того.... Рагадан не жалел о том, что пожертвовал детскими мечтами ради будущего Драконов. И в то же время именно сейчас ему почему-то захотелось, чтобы именно Ляля смогла реализовать весь потенциал, который он когда-то направил в другое русло.
Так, слушая рассуждения девочки об этике и этикете, они поднялись на самый верхний уровень крейсера, прошли несколько постов охраны, и остановились под прозрачным куполом.
- Где мы? — Восхищенно вздохнула девочка.
- Смотровая площадка. — Ответил Рагадан.
- Это же не экраны?
Над головой у отца с дочерью разразилась целая космическая симфония. Газы разных цветов и плотности сталкивались друг с другом, словно густая жидкость, переливались, сверкали словно были наполнены зеркальными осколками.
- Это называется «Сияние Ливады».
- Ты хочешь стать моим любимым папой?
Дракон громко рассмеялся. Это был первый искренний, не наигранный смех за долгие годы.
- Вряд ли я смогу соревноваться с Аяксом.
- Не говори так, я вас всех одинаково люблю.
Девочка на несколько секунд оторвала взгляд от потолка и улыбнулась дракону, а Рагадан улыбнулся ей в ответ. Знал, что это Наказание ему врет, но все равно радовался.
Аякс
Пока все были заняты своим делом, Аякс спустился на нижний уровень крейсера. Туда, где размещались тюремные камеры. Ливиан по-прежнему находилась на своем месте. Аяксу показалось, что за последние сутки она даже позу не поменяла.
Только уши были испугано прижаты к голове, и на костяшках пальцев появились кровоподтеки. Это были последствия попытки взломать систему охраны и выбраться из заточения.
Сумра подняла глаза и без особых эмоций посмотрела на нага. Она уже смирилась со своей судьбой и была готова принять любой приговор. Аякс почувствовал, как нужное ему смирение разлилось в воздухе.
- Вы меня убьете? — Хрипло спросила самка, зная, что ждет тех, кто покусился на жизнь кевали.
Наги в таких случаях и со своими собратьями не церемонились особо, что уж говорить про обычную сумру? Но у Аякса на бывшую помощницу были другие планы.
- Это только тебе решать.
В этот раз наг не стал заползать в камеру к пленнице, дабы избежать двусмысленных ситуаций. Он свернул хвост кольцами напротив сумры и выпустил тонкую ленту языка, пробуя на вкус чужое отчаяние.
- Я не понимаю.
- Ты поможешь мне уничтожить Брашао. Это твой единственный шанс выпутаться, Ливиан.
- Лучше убейте! — Выплюнула кошка.
Она хорошо понимала, что если не Аякс, то Брашаю точно не оставит ни одной целой кости в ее теле. Умирать в муках ей совсем не хотелось.
- Как скажешь. Паррак займется твоим приговором.
- Арахнид?!
Язык Аякса уловил мускатные нотки ужаса и улыбнулся. Именно на такую реакцию он и рассчитывал.
- Ты пыталась убить его прию. Будет справедливо, если он вынесет тебе приговор.
- Нет! Нет!
Бывшая помощница Аякса тяжело задышала, хвост начал метаться из стороны в сторону, крылья носа и руки самки дрожали от напряжения и страха.
- Что... что мне нужно сделать? — В панике выкрикнула она.
- Этот разговор мне нравится больше. — Кивнул Аякс. — Отдыхай. За тобой придут через сутки.
Открывать все карты Аякс не торопился. Чем меньше Ливиан знала, тем меньше шансов было на то, что Брашао выпутается из этой истории. А если и выпутается.... Это было неважно. Приговор родственнику Аякс уже вынес.
Василиса, два месяца спустя
Честно говоря, не так я себе представляла семейную жизнь. После приключений в космосе мы с Лялей поселились на маленькой планете, под названием Шамари. Планета была чем-то вроде локального курорта. Здесь было все: пляжи, тропики, горы. А еще, у нас с Лялей был огромный дом, штат прислуги, охраны, безлимит на счетах и ни одного из троих мужей рядом.
Аякс отправился на Вешненат, решать проблемы с конкурентами. Паррак зачем-то отправился с ним, а Рагадан решил, что прежде, чем мы будем представлены ко двору, надо проверить подчиненных на «вшивость». С нами остались Лар и Рабарак. Братья отказались оставлять Лялю без присмотра и заодно пообещали обеспечить мою безопасность.
Конечно, больше всего их интересовала Ляля. А у меня была возможность спокойно понаблюдать за тем, как братья ведут себя с девочкой. Через несколько дней, когда я увидела, как принцы — драконы ползают по саду на четвереньках и под руководством Рафика ищут каких-то редких червей, которые водятся исключительно на Шамари, поняла, что беспокоиться мне стоит не за дочь, а за будущих зятьев. Если, конечно, к совершеннолетию Ляли у них не пропадет желание взять ее в жены.
Если быть честной, то сначала я порадовалась возможности побыть одной и все осознать, обдумать. Сумела организовать нам с Лялей комфортный, размеренный быт. Все было по расписанию, учеба, обеды, прогулки по пляжу, сказки на ночь и веселые посиделки с драконами. Я все больше и больше узнавала новый мир, в котором нам предстояло жить, учила законы, правила, этикет. Изучала местную моду, историю и старалась как можно скорее вникнуть во все нюансы новой реальности. Вот только спустя пару недель меня посетила первая, невыносимая тоска и ревность.
Все началось с ничего не значащих звоночков. Сначала я начала чаще поглядывать на часы в ожидании звонка Аякса, Рагадана и Паррака. Каждый звонил в свое время, и каждый звонок стал долгожданным. Дракон всегда звонил утром, перед завтраком. Он долго рассказывал о том, как прошел предыдущий день, кто был пойман на воровстве, кто замечен в подозрительных связях, а кто просто опростоволосился на каком-нибудь официальном мероприятии.
Я слушала его с интересом, запоминала имена, титулы, просто какие-то важные события, которые происходили на планете и изучала законы чужой планеты по рассказам любимого. Например, я с удивлением узнала, что у драконов императрица главнее императора. И без ее одобрения ни один закон не будет подписан. Ни император, ни остальные мужья, не имели права высказывать своего мнения до того, как императрица не ознакомится с текстом проекта и не выслушает мнение минимум пяти советников. И это правило, если верить Рагадану, соблюдалось беспрекословно.
Когда глава драконов не могла принять решение, она имела право вынести вопрос на общее собрание. Так называлось мероприятие, похожее на референдум. С помощью общей сети после того, как публично оглашался текст закона и приводились доводы всех советников, начиналось всеобщее голосование. Но, несмотря на мнение народа, последнее слово всегда оставалось за матерью Рагадана. Она могла услышать свой народ, а могла принять другое решение, вопреки всем.
- Придет время, и ты займешь место матери. — Однажды сказал дракон, и только в тот момент я поняла, насколько ответственная жизнь мне предстоит.
- Надеюсь, твоя мама будет жить долгие столетия.
Я себя в роли монаршей особы еще не представляла, и не была уверена, что смогу эту роль исполнять. Да и будущую свекровь я откровенно побаивалась. Ее я видела только на снимках с официальных мероприятий и чувствовала себя немного неполноценной, сравнивая с императрицей. Конечно, мне бы хотелось познакомиться с ней заранее, хотя бы по видеосвязи, но Рагадан утверждал, что сделать это не позволяют традиции.
- Я вернусь после Огненного Бала. — Обещал дракон. — И представлю вас с Лялей. Мама уже готовит для нас крыло в родовом замке и мечтает с вами познакомиться.
- Ее не смущает возраст Ляли?
- Нет, что ты! Она рада, что малышка не пострадала, но уже наслышана о ее непростом характере.
- Это проблема?
- Только для ее учителей. — Рагадан рассмеялся. — Не бойся, ее здесь все уже любят.
Когда огромный рот дракона расплывался в улыбке, я не могла с собой ничего поделать и улыбалась в ответ. Это был первый разговор, когда я поняла, что безумно скучаю по нему.
А потом приходило время Паррака. Он всегда появлялся в обед и описывал все, что происходило с ним и Аяксом. Или почти все. Изначально Аякс на правах первого мужа имел право забрать нас на Вешненат. Но делать этого не стал, потому что это было опасно. Но и то, что наг сам полетел разбираться с Брашао, мне не нравилось. Я волновалась и за змея, и за дракона. Но насколько сильно я боюсь их потерять, поняла только тогда, когда ни Паррак, ни Аякс не вышли на связь.
Это случилось через шесть или семь недель нашего пребывания на курорте. Сначала я успокаивала себя тем, что у них просто не было времени на звонок. Лар и Рабарак видели, как я волнуюсь, и старались поддерживать, как могли. Как на зло, именно в этот день связь с Вешненатом из-за космических бурь вокруг планеты прекратилась, и мы оказались изолированы.
- Как только появится связь, они позвонят. — Обещал Лар, чувствуя мою тревогу.
Но через несколько дней буря рассеялась, а звонка так и не поступило. У меня тоже не получилось связаться ни с Аяксом, ни с Парраком. Потом на связь не вышел Рагадан, и я запаниковала. А еще через несколько часов мы узнали, что на Аякса было совершено очередное покушение. Был взорван кабинет, где находился наг, арахнид и помощница нага. Больше никакой информации не было. Это были самые страшные дни в моей жизни.
Ляле я приказала ничего не говорить, пока не будет точной информации. Но девочка видела мое состояние и чувствовала, что что-то произошло. К счастью, расспросами она меня не мучила. Только говорила, что все будет хорошо, ведь мы вместе, и у нас есть два бестолковых «Горыныча».
Связаться с Рагаданом не получалось ни у меня, ни у братьев. Мы знали только то, что принц покинул планету в день покушения, но куда он улетел, мне не сказали. В полной неизвестности я провела больше недели. Первые дни просто плакала и мучила прибор связи. К концу недели слез уже не осталось и все, на что уходили силы, крутилось вокруг Ляли.
Я отказывалась верить, что лишилась сразу всех троих. Что богиня так надо мной подшутила. Успокаивала себя и убеждала, что нужно просто набраться терпения. Ночами я пыталась забываться сном. Правда, уснуть самостоятельно уже не получалось, и чтобы хоть чуть-чуть отдохнуть, глотала успокаивающие капсулы, только после этого проваливаясь в беспокойный сон.
- Она нас убьет! — Снился мне родной голос Паррака.
Я сразу узнала его бархатный баритон и почувствовала, как по щеке побежала теплая слеза. Я так скучала, так хотела снова увидеть их рядом.
- Сначала убью вас я! Еще отцы называются! Пропали! Ничего не сказали! Оставили жену вдовой и дочь сиротой! Не стыдно! Мне было бы стыдно!
- Ты почему не спишшшшь? — Шипение Аякса пробрало до позвоночника.
- Они не могли о себе сообщить. Это было опасно для вас. Ты же не хотела, чтобы мама пострадала? — Рагадан попытался надавить на девочку, но Ляля, судя по голосу, на провокацию не поддалась.
- Ты это называешь «не пострадала»?! Ящерица ты бездушная, а не муж и отец! Надо было нам выбирать кого-нибудь более ответственного! Я в тебе вообще разочаровалась! И лапки у тебя так себе!
Я вдруг увидела Лялю, чья голова торчала из потолка и грозно сопела, а вокруг нее стояли они, живые и здоровые. Сновидение исчезло также быстро, как и появилось. Я просто вырубилась.
Спальня Василисы
Рагадан не без облегчения отметил, что Ляля, несмотря на их долгое отсутствие, оставалась такой же бодрой и бойкой. Как утверждала его мать, такое поведение ребенка говорило о том, что он здоров и счастлив. Аякс тоже обрадовался такому поведению дочери, а вот Паррак ехидно отметил про себя, что к его «лапкам» у Ляли претензий не появилось. Хотя откуда эти самые лапки у дракона, он так и не понял.
- Я ухожу! Но если она завтра не будет счастлива, берегитесь!
Девочка фыркнула и скрылась под потолком. Паррак несколько секунд прислушивался к тишине, потом сказал:
- Она у себя в комнате.
- Надо заблокировать. — Дракон показал на потолочную панель.
- Рафик за ней присмотрит. — Пообещал Аякс и посмотрел на спящую Василису.
Выйти с ней на связь они не могли. В последний момент Аякс понял, что все идет не по плану и связаться с Василисой означало подвергнуть опасности и ее жизнь, и Лялину. Враги были везде, даже в его собственном доме, как выяснилось позже.
Организовать покушение на нага помогала малышка Дашия, младшая нагиня рода. Именно она принесла взрывное устройство в дом Аякса, а сумра подмешала в напитки экстракт из крови пиров, который сильно замедляет регенерацию. Вот только маленькая нагиня не знала о крови пиров, неправильно рассчитала время и поставила саквояж с взрывным устройством рядом с собой.
Ливиан умерла сразу. Ей снесло голову взрывной волной. Дашия выжила, но взрыв сильно деформировал ее внешность: большая часть лица и головы покрылась ожогами, пострадал изумительный изумрудный хвост и руки. Кровь пиров не дала нагине регенерировать и сможет ли она восстановиться в дальнейшем, никто не знал. В отчаянии Дашия дала показания против Брашао. Ну и вылила ведро грязи на Аякса. Не потому, что наг сделал ей что-то плохое, а потому что маленькой нагине пообещали, что Аякс согласится стать одним из ее мужей. Но ожидания не оправдались, так как шай встретил кевали.
Сам Аякс и Паррак не успели выпить принесенные сумрой напитки, и в момент взрыва находились далеко от эпицентра. Но об этом никто не знал, поэтому Аякс решил воспользоваться ситуацией, чтобы покончить с Брашао раз и навсегда.
Сейчас, глядя на осунувшуюся Василису, он жалел о том, что заставил ее все это пережить, хоть и знал, что это было необходимо ради безопасности их семьи. Паррак тоже чувствовал свою вину перед прией. Особенно сейчас, когда увидел ее, свернувшуюся в беспомощный комок, с покрасневшим от слез кончиком носа. И только Рагадан решил отбросить никому не нужные сейчас эмоции вместе с холодной кольчугой, и бесшумно подошел к постели Василисы.
- Теперь все будет по-другому. — Выдохнул дракон и теплыми пальцами дотронулся до прохладной щеки девушки.
- Обещаешь? — Сквозь сон спросила она.
- Обещаю. — Дракон уткнулся носом в ее макушку. Родной запах заставил зажмуриться и поверить, что черная полоса в их жизни закончилась.
Василиса
Тяжелый липкий сон не хотел отпускать. Я слышала их голоса совсем рядом, кажется, даже чувствовала запах, но никак не могла проснуться, чтобы проверить, реальность ли это. И только утром, когда луч местного солнца уткнулся мне прямо в правый глаз, я поняла, что мои ноги сжимает змеиный хвост, живот обжигает горячее дыхание дракона, а в ухо сопит арахнид.
- Ты проснулась? — Тихо спросил наг
- Вы живы? — Выдохнула я.
- Живы. — Поцеловал в голое плечо Паррак.
- Если вы еще раз что-то подобное вытворите, я заберу Лялю, всех остальных наших детей и улечу туда, где вы нас никогда не найдете.
- У тебя не получится. — Рагадан поцеловал мой живот. — Мы везде вас найдем.
- Мы больше никогда так не поступим с тобой. — Пообещал Аякс.
Василиса, некоторое время спустя
После возвращения мужей мы провели еще несколько недель на курорте. Аяксу и Парраку нужно было восстановиться, а мы с Лялей хотели остановить время, и запомнить эти дни на всю жизнь. Ляля боялась, что за пределами планеты нас снова будут ждать неприятности. Я, конечно, пыталась убедить дочку, что все уже будет хорошо, но и сама боялась того же.
К слову, неприятности нас все же ждали. Точнее, не неприятности, а сложности. И основной сложностью, как ни странно, оказалась свадьба. Да, именно это гребаная свадьба. Несмотря на наличие браслетов, статуса прии, кевали и официального признания императорской семьи, нам нужно было попасть в храм и принести клятвы. И тут началось интересное.
По законам и традициям свадьба должна была состояться на родной планете первого мужа. В нашем случае это был Вешненат. Но вторым мужем был Рагадан, наследник империи, и огненный трон требовал, чтобы бракосочетание состоялось в их храме, что не устраивало императорский дом нагаатов, которые считали Аякса если не членом своего дома, то существом достаточно близким. Особенно отличился младший принц, который затеял реставрацию одного из храмов ради этой свадьбы. Но последний сюрприз подкинул Паррак. Он оказался не просто наемником, а единственным выжившим наследником графитовых арахнидов. Так сложилось, что пока мой муж строил свою жизнь, его мать плела интриги и систематично уничтожала своих наследников, чтобы не упустить власть в гнезде. Как итог, Паррак остался единственным, кто имел право возглавить клан. Точнее, клан должна будет возглавить его будущая жена.
- Может, мы просто по очереди сыграем свадьбу на каждой планете, и не будем ругаться? Я и так устала. — Предложила я уже вечером в спальне, когда все мужья собрались.
Надо ли говорить, что пожалела я об этом тоже довольно быстро. Потому что принести клятву в трех храмах было хорошей идеей, конечно. Но вот только теперь нужно было решить, какой из этих храмов будет первым.
Впрочем, Паррак особо не спорил. Он вообще не хотел возвращаться на Рартор, поэтому я все больше склонялась к тому, что первую клятву можно было бы произнести и на его планете, чтобы наконец-то избавиться от этих бесконечных споров. Признаться, я была уже на грани и хотела отказаться от идеи свадьбы. Все закончилось тем, что в какой-то момент я не выдержала этих детский пререканий и споров, хлопнула дверью спальни и ушла ночевать к Ляле.
- Давно пора было их проучить. — Поддержала меня дочка. — Они просто невыносимы. И тебя нервничать заставляют, и братика.
Девочка прижалась ко мне боком и погладила живот. О своей беременности я еще никому не говорила. Реальных признаков не было. А Ляле мой секрет выдал Рафик, который подслушал разговор с врачом.
- Хочешь, я подговорю своих горынычей, и мы улетим в отпуск? А твои пускай сами женятся на ком хотят?
- И ты так поступишь с любимыми папами?
- Они ведут себя как дети. — Улыбнулась девочка и поцеловала мой живот. — Как думаешь, кого мы ждем?
- Не знаю. А разве это важно?
- Нет.
В ту ночь я уснула, обнимая дочку, а проснулась в объятиях мужей, под равномерное жужжание турбин легкого космического шаттла.
- Если это очередное похищение, то я за себя не ручаюсь.
- Это не похищение, а сюрприз. — Прошептал на ухо дракон.
- С кем осталась Ляля?
- Лар с Рабом за ней присмотрят. Ты можешь еще поспать.
Поспать я уже не могла, потому что сюрпризы с некоторых пор вызывали во мне тревогу. Я открыла глаза уже в совершенно другой спальне. Она была маленькая, уютная, но без лишних деталей. Паррак пользовался этим кораблем для того, чтобы добираться до ближайших планет.
- Мы давно здесь?
- Часов семь. Мы не хотели тебя будить.
- А где остальные?
- Мы здесь. — В проеме, где предполагалась дверь, появилась голова Аякса. — Просыпайтесь. Мы прибудем через двадцать минут.
- Куда прибудем?
- Это сюрприз.
Наг улыбнулся и исчез. Рагадан поцеловал меня в лоб и поднялся с постели.
- Переодевайся. — Показал на шкаф. - Мне нужно помочь с навигацией.
Я растерянно кивнула, оставив вопросы при себе. В шкафу висело одно единственное платье. Белоснежное, с длинными рукавами и совершенно изумительным шлейфом. Сердце замерло. Это было идеальное свадебное платье, о котором можно было только мечтать. Никаких лишних деталей, изумительный крой, безупречная посадка по фигуре. К сожалению, ни на Вешненате, ни на Рарторе, ни в Огненном Кольце белых платьев невесты не надевали. Честно говоря, я уже мысленно смирилась с тем, что придется следовать чужим традициям, а сейчас была благодарна за то, что смогла надеть. Тонкая ткань подчеркнула фигуру, как будто сделала глаза ярче, а кожу белее.
Я не удержалась, подняла волосы в высокую прическу, и даже нанесла макияж, который в последние месяцы игнорировала. В комплекте к платью шли туфли на плоском ходу и нитка жемчуга. Это был не привычный землянам речной жемчуг. Эти необыкновенные жемчужины были добыты из недр Синих планет. Бусины отличались небольшим размером, идеальной круглой формой и равномерным блеском. Как будто каждая бусина была покрыта перламутровым шимером.
- Ты великолепна. — Сзади стоял Паррак.
- Я думала, ты управляешь шаттлом.
- Сейчас очередь Рагадана. Пойдем.
Я видела, как наш корабль медленно приземлился в самом центре каменного плато. Вокруг не было ничего, кроме озера. И то я заметила не сразу, а только после того, как вода пошла медленными кругами, как будто кто-то бросил в нее камень.
- Где мы?
- На Айтаре.
- Что это за планета?
- Это не планета. Это Храм Трех Богинь.
- Не поняла.
- Пойдем!
Аякс протянул мне руку. Только сейчас я поняла, что мужья были одеты как-то необычно. во что-то, напоминающее кимоно, только разных цветов. Аякс в зеленом, Рагадан в огненно — красном, Паррак в графитовом.
- Мне кто-нибудь объяснит, что здесь происходит?
- Наша свадьба.
- Но вы говорили, что нужно идти в храм. Иначе брак не признают. — Посмотрела на Рагадана.
Дракон больше всех торопил процесс. Особенно в последнее время, говорил, что только статус официальной жены обезопасит меня и Лялю от нападок.
- Это и есть храм.
И только когда мы подошли к озеру, и я заглянула в воду, поняла, что они имели в виду. Вода в водоеме была абсолютно прозрачной. А на дне стояли три женские статуи. Женщины смотрели друг на друга, как будто вели немой разговор.
- Великая Мать, Лира и Странница. — Сказал Паррак и первым шагнул в озеро.
- Священные Воды примут клятву трех! — Наг вполз в озеро, и занял место рядом с арахнидом.
- Соединят судьбы рода, связав их клятвами Вечных Звезд. — Рагадан последним вошел в озеро.
Трое таких разных, таких родных, таких любимых, они смотрели на меня и чего-то ждали. Я не знала, что делать, потому что кто-то так стремился сделать сюрприз, что забыл мне выдать инструкцию. Секунды текли, лица мужей стали напряженными, а вода озера совсем прозрачной. Я сделала глубокий вдох, зачем-то подобрала подол платья и сделала шаг в воду. Потом второй, третий, четвертый. Вот только лица мужей начали меняться. Они как зачарованные смотрели на мои ноги, а я поняла, что не чувствую прохлады воды. Посмотрела вниз и замерла. Вода как будто расходилась в стороны, не касаясь туфель.
- Это нормально? — Спросила у мужей.
Они растерянно пожали плечами. Я решила, что раз никто из них до меня женат не был, то откуда им знать, как себя должно вести озеро? Может, оно просто платье испортить не хочет и пошла вперед. Стоило мне дойти до мужей, тут же где-то в воздухе раздался звонкий, переливистый женский смех. Вода поднялась над головой и потоком рухнула на нас. Первым среагировал Аякс, огромный хвост нага встал стеной‚ а потом изображения женщин в озере исчезли, и я услышала веселое «Благословляем!». Брачные браслеты засветились и обхватили запястье так, что снять их уже было невозможно. Да и не хотелось.
- Не так я себе это представляла. — Засмеялась, убирая мокрые пряди волос с
лица.
- Мы любим тебя, землянка. — Тихо прошептал Паррак и я попала в плен теплых объятий.
- Нет! Ну где женская солидарность! Вы же маме платье испортили!
Звонкий голос Ляли громом рассек тишину. Сначала я подумала, что у меня галлюцинации. Но нет, никаких галлюцинаций не было. Рядом с нашим кораблем стоял второй шаттл, а рядом, верхом на Рафике восседала Ляля, с виноватыми драконами рядом.
- Ну что вы так на меня смотрите?! Я не могла пропустить свадьбу!
Где-то на Рарторе
- Нет! Я сказала, иди сюда! Я не закончила!
По длинному коридору, восседая на огромном арахниде, неслась белокурая девочка — подросток. Ее длинные волосы развивались на ветру, глаза сверкали праведным гневом с примесью азарта, а боевой арахнид только набирал скорость. А за ней, на пауках поменьше, мчались подростки наг, арахнид и дракон. Они старались не отставать от сестры и прикрывать ее с флангов.
- Нет, Ляля! Я сказал, нет! Я не полезу в гнездо архов! — Кричал молодой арахнид, убегая от девушки.
А наверху за этим действом наблюдали два дракона, Рабарак и Лар. Они уже смирились с бунтарской натурой своей будущей жены и философски рассудили, что это наказание дано им звездами за какие-то страшные грехи прошлых воплощений.
- Долго она его гонять будет? — Спросил Рабарак у брата, крутя в руке окаменелое яйцо арха, которое они достали утром из заброшенного гнезда, чтобы подарить девочке вместо испорченного образца.
Молодой самец арахнидов слишком активно ухаживал за девочкой, и братья побоялись, что Ляля влюбится в паразита и согласится войти в его гарем. Конечно, ни Василиса, ни отцы такого не допустили бы. Но братья решили, что скандал им не нужен, и лучше пусть арахнид сам откажется от идеи приставать к их девочке. Поэтому они не стали рассказывать сопернику о том, что каменные яйца взрываются от высоких температур и разрешили ему «произвести впечатление на самку».
Впечатление, к слову, было произведено неизгладимое. Когда Ляля увидела, во что превратилась ее лаборатория, пришла в такую ярость, что даже охрана решила не вмешиваться в конфликт.
- Восстановлением лаборатории будете заниматься сами.
От тихого низкого голоса Рабарак и Лар дернулись. Они не заметили, как к ним подобрался Паррак. На родной планете этот арахнид был совершенно невыносим и бесшумен.
- Тебе самому не нравится этот недоносок. — Сказал Рабарак.
- Мне и вы не нравитесь. — Улыбнулся Паррак и сложил руки на груди. — Красиво гонят. Василиса если узнает, устроит скандал.
- Но ты же ей не скажешь?
- Не скажу. — Пообещал паук.
- Когда они вернутся?
- Завтра.
- Как думаешь, Альянс закроет Землю?
- Если Альянс не закроет, драконы и наги закроют свои территории для торговли, караниты и арахниды их поддержат. Ради самок с Земли рисковать никто не станет. — Сказал Паррак и посмотрел на детей.
Конечно, он не был уверен в том, что Земля с завтрашнего дня станет полностью закрытой планетой. Но сам он был уверен в том, что ради жены и детей рискнул бы не только экономическим благополучием планет.
Василиса
- Как думаешь, у них получится?
Кто бы мог подумать, что именно здесь, в глубоком космосе, я смогу обрести не только семью, но и настоящих подруг. Дарина стояла по правую руку от меня и гладила по животу до ужаса милого яппи.
- У Альянса нет выбора. — Сказала Лера и тоже провела ладонью по спинке Матрехи. — Асшарих сказал, что это последнее заседание.
София погладила круглый животик и протянула мне руку. Мы замолчали. Результат переговоров должны были объявить через несколько часов, а пока, нам ничего не оставалось, как просто ждать. И наслаждаться обществом друг друга. К сожалению, встречаться часто у нас не получалось.
- А вы бы хотели когда-нибудь вернуться на Землю? — Вдруг спросила София, не отрывая взгляда от монитора, на котором транслировались переговоры.
- Нет — Махнула головой Лера. — Асшарих это лучшее, что могло со мной произойти.
Ее голос звучал уверенно и спокойно. Так говорят абсолютно счастливые, уверенные в себе люди. Паук положил голову на колени хозяйки словно кот и почти замурчал.
- А ты, Дарь?
- Я? Они без меня даже занавески поменять не могут. — Девушка рассмеялась, а яппи от неожиданности пукнул. — Представляешь, что будет, если Бадран один останется с сыном? Это как оставить Лялю с близнецами управлять планетой. И то проблем будет меньше.
Мы дружно засмеялись, и я окончательно поняла, что ни за какие богатства мира больше не вернулась бы на Землю. Мой дом теперь был здесь, в бесконечном космосе.
Ханторас
Командор бесшумно вполз в гостиную и посмотрел на спящую женщину. Она уснула прямо на тахте. Рядом стоял стол, сервированный для ужина на двоих, играла тихая музыка. Сердце командора сжалось от нежности. Он осторожно подполз к тахте, взял ее на руки и понес в спальню, как самое ценное, что было у него в жизни. Впрочем, она и была для него самой большой ценностью в галактике. Его кевали.
«Марго, — хотел я крикнуть, — земля тащит меня на верёвке своих бедствий, как упирающегося пса, но всё же я увидел вас, Марго…»
День сегодня тянется, как выплюнутая кем-то жевательная резинка, размякшая на солнце и никак не желающая отлепиться от моих заношенных сандалий. Об асфальт её трёшь, о сухую траву на газоне, а она никак — вытягивается, складывается пополам, но не кончается. Так же и день…
Вытираю пот со лба и мельком гляжу на часы. До конца работы ещё больше часа, а до захода солнца почти полдня. То есть жара стандартно увеличивается, и мозги, закипевшие под моей побитой молью соломенной шляпой, будут выкипать и дальше. Пощады на солнце никому нет.
…Надо же было мне послать этого дурака-начальника на три буквы! Кто меня за язык тянул? Работал бы и дальше на уборке офисов и подземных стоянок, как все остальные, так нет же — попробовал права качнуть и мигом вылетел на улицу. Не в переносном, конечно, смысле, так как найти сегодня нормального работника на метлу и лопату практически невозможно, а в самом прямом — подметаю территорию громадной открытой автостоянки у торгового центра.
И поделом — не сподобился иврит выучить, чтобы хотя бы гипотетически появился шанс найти работу по специальности, значит, вкалывай рабом на плантациях. Однако начальное изучение иврита всё же дало положительный результат: те несколько слов, что я сумел пробормотать в лицо начальнику, были им прекрасно поняты и соответствующим образом истолкованы.
А этой автостоянке, чёрт бы её побрал, нет ни конца ни края! Начал по прохладце мести от забора, постепенно переместился к центру, а уже зовут вернуться к началу: там какой-то урод вытряхнул полную пепельницу окурков из машины и вдобавок рассыпал пакет слив. Отскребай теперь эти раздавленные проезжающими машинами блямбы от плиток да ещё догоняй летающие, как воздушные шары, пустые целлофановые пакеты…
Да пошли они все! Спрячусь-ка в тенёк, посижу пять минут, выкурю сигарету.
Но стоило мне только присесть и вытащить из кармана пачку, как тут же прилетело начальство и давай причитать:
— Куда ты исчез? Почему тебя на рабочем месте нет? Я уже всё вокруг обыскал!
— Пять минут на перекур, — огрызаюсь, — имею право. И ты имей совесть…
Но начальство отмахивается:
— Ладно, всё в порядке. Там за тобой люди приехали, оставь метлу и совок и дуй в офис. Я сейчас пришлю кого-нибудь на подмену…
— А с оплатой как?
Начальство морщится, но великодушничает:
— Не переживай, я тебе весь рабочий день поставлю… Хоть и работничек из тебя — боже упаси!
Кому это я понадобился? Что это за люди, которые ожидают меня в офисе, а придурок-начальник аж бегом за мной примчался, несмотря на своё обширное брюхо и короткие ножки?
В офисе приятно шуршит кондиционер, и по моему потному лбу прокатываются холодные волны гуляющего ветерка.
За столом начальника сидят два полицейских. Один незнакомый, а второго, кажется, я видел, когда был последний раз в полиции. Помню, что он разговаривает по-русски с большим акцентом, но без него я бы там вообще ничего не понял.
— Здравствуйте, Даниэль, — говорит тот, который знает русский язык, и встаёт со своего стула. — Вот видите, совсем немного времени прошло, и мы с вами встретились снова. А вы были так расстроены…
— Что-то в мире изменилось? — вместо приветствия отвечаю я. — Или доблестная израильская полиция передумала и решила всё-таки взять на работу бывшего российского сыскаря даже без знания базового иврита?
— Насчёт работы пока ничего определённого сказать не можем, но мы решили попросить вас об услуге.
— Вот даже как! — Я цокаю языком и нахально присаживаюсь на свободный стул. — А кто вместо меня будет работать на солнцепёке и зарабатывать жалкие гроши для моей семьи?
— С деньгами уладим, не волнуйтесь.
Тут полицейские стали переговариваться друг с другом на иврите, и я улавливал только отдельные знакомые слова. Потом мой собеседник повернулся ко мне и сказал:
— Капитан Дрор просил сказать, что ты поступаешь в наше распоряжение на неделю, а дальше видно будет. Пойдёт дело, и можно будет подумать об исключении из правил специально для тебя…
Вот оно как повернулось, прикидываю я лениво, тут бы обрадоваться и захлопать в ладоши, но… будем сдерживать эмоции. На самом деле мне было очень обидно.
Я приехал в Израиль три года назад и сразу отправился в полицию. Просто эта работа была для меня самой близкой и родной, ведь ничего другого я не умел и не хотел делать, а преступники, как мне казалось, повсюду одинаковые. Фантазии у них не сильно много, и преступления всегда совершаются, по сути дела, по одинаковым схемам. Так же и заметаются следы. А уж по части хождения по этим следам я кое-какой навык имею. Не всегда стандартный, за что неоднократно получал плюхи на прежней работе, но главное было в том, что результаты превосходили ожидания моих начальников. Если у меня и случались какие-то проколы, то незначительные, с которыми можно спокойно спать и не винить себя за ошибки. Нары, предназначенные Вс-вышним для отлавливаемых мной бандитов, никогда не пустовали.
Так вот, в израильской полиции мне выдали в кадрах кучу анкет, а когда я виновато поведал, что сам их заполнить не смогу и пусть мне кто-нибудь поможет, мне мигом указали на дверь. Да ещё обиделись, мол, что ты морочишь голову, если даже двух слов на иврите связать не можешь?! Оттуда я ушёл, как оплёванный, но попыток поступить на работу в полицию не оставил. Разыскал своего бывшего подчинённого Лёху Штруделя — это у него не фамилия, а кличка такая, которую он получил за круглосуточную прожорливость, — и поинтересовался о том, как ему удалось проскочить в полицию на хлебную должность участкового, который рыскает по заявам от измученного бытовыми правонарушениями населения?
— А что ты хочешь, — нахально заявил мне тогда этот гусь лапчатый — во-первых, я на пять лет раньше тебя сюда приехал, во-вторых, младше тоже на пять лет. Сам должен понять, что фора в десять годков — это тебе не штрудель с маком. Плюс усердное изучение иврита. И учти — иврита не базарного, а юридического, на котором менты да адвокаты между собой общаются. У меня, понимаешь ли, кругозор широкий и мозги свежие, а у тебя, прости, заточены только на ловлю бандитов. Улавливаешь разницу?
Хотел я было врезать ему по шее, как поступал иногда в прежней жизни, пока никто из окружающих не видел, да не стал. Лёха-то поймёт, он мужик свой, почти родной, а вот как воспримут это здесь, если кто-то про битьё по шее полицейского проведает, ещё неизвестно.
— Ну, и что бы ты посоветовал, мозг ты наш свежий? — поинтересовался я у него.
— Бросай всё и садись за учебники, — уже без улыбки заявил Лёха, — других вариантов нет. Если, конечно, хочешь когда-то попасть к нам в полицию. Сыщик-то ты от бога, вот только это надо здесь сто раз доказать.
Засесть-то я за учебники засел, только дело не пошло. Видно, проскочил ту золотую пору, когда новые словечки гладко укладываются под твою черепную коробку. Наверное, там должно быть некоторое незаполненное пространство, как у Штруделя, — я так и прозвал его с той минуты, — а вот у меня голова забита до отказа. Чем? Да кто ж его знает, чем, только не лезет иврит, хоть ты тресни.
Более того, сижу день и ночь, глаз не смыкаю, зубрю, как проклятый, а самого прямо-таки от злости распирает. Я тут, понимаешь ли, глагольные инфинитивы вслух бубню, а где-то в это время детишек педофилы мерзопакостные насилуют или здоровые лбы со старушек кольца да серёжки сдирают. Вот где от меня настоящая польза была бы, а не за этими неподъёмными книжками…
А тут спустя некоторое время Штрудель самолично позвонил мне и похвастался, что перевели его за особые заслуги в отдел по расследованию особо тяжких преступлений, и он уже замолвил начальству словечко, мол, есть у него на примете один неустроенный по жизни сыщик, который в прежней жизни розыскные чудеса творил, а тут никак не может вернуться к прежней своей работе. Ну, и начальство ответило, дескать, пускай приходит, может, что-то и сложится.
Пошёл я в полицию повторно, но уже не в кадры, а непосредственно к начальникам Штруделя. Побеседовали со мной, покачали головами, а результат остался прежний: нельзя без языка, хоть ты удавись. Как ты будешь бумаги заполнять? А как с преступниками общаться, если они русского языка не знают? То-то и оно, иди с миром, учи свои инфинитивы…
Совсем я скис, но делать нечего, нужно как-то устраиваться в этой жизни. Так я и попал на уборку, ведь никаких других вариантов жизнеустройства больше не вырисовывалось.
Но где-то внутри меня зрело какое-то неясное чувство, что не может существовать такое положение до скончания веков. Это же будет абсолютная вселенская несправедливость, если я так и закончу свои дни когда-нибудь от теплового удара в обнимку с совком и метлой, а местные бандиты, мало чем отличающиеся от своих российских собратьев, будут прекрасно себя чувствовать без моей отеческой опеки! Не может такого быть по определению…
Вот, наконец, и приехали за мной, чему я, признаться честно, нисколько не удивлён. Дело вовсе не в том, что я прямо-таки какой-то супер сыщик, без которого земной шар перестанет вертеться, просто… должна же существовать справедливость на земле! Каждый муравей должен выполнять свою определённую природой функцию. А моя функция одна-единственная — ловить и сажать преступников.
Когда мы сели в полицейскую машину — капитан Дрор спереди рядом с водителем, а мы с русскоговорящим полицейским сзади, — то он мне шепнул на ухо:
— Сейчас он будет говорить, а ты слушай и не перебивай. Я тебе переводить буду. Приедем в управление, там все вопросы и задашь, хорошо?
— Ваш приятель по имени Алекс, который рекомендовал мне с вами познакомиться, — начал Дрор низким, хорошо поставленным голосом, — говорил, что вы прежде творили чудеса розыска. Это правда? — И не дожидаясь моего ответа, продолжал. — Мы проверили по своим каналам и узнали, что о вас и в самом деле много хвалебных отзывов. Скажите, только честно, зачем вы бросили такую успешную карьеру в России и приехали сюда?
— На то много причин, — начал я, но он меня прервал:
— Не надо ничего говорить. Всё уже в прошлом. А сейчас вам выпал шанс доказать свой профессионализм у нас. Вы готовы?
— Всё это общие фразы, — вздохнул я, до конца не доверяя его словам, — я так понимаю, что у вас какое-то тупиковое дело, которое расследовать не можете, да? И прикрыть его нельзя, потому что оно уже получило общественный резонанс…
Тут русскоязычный стал толкать меня локтем в бок, но Дрор обернулся и погрозил ему:
— Переводи слово в слово!
— А что мне ещё сказать? — Я пожал плечами. — Выбора у меня нет. Конечно же, я готов поработать…
— Вот и прекрасно. — Дрор отвернулся и стал глядеть на дорогу. — Это всё, что я хотел от вас услышать. С сегодняшнего дня вы поступаете в качестве нештатного сотрудника полиции в распоряжение лейтенанта Винтермана, а вашего приятеля и бывшего сослуживца Алекса я приставлю к вам в качестве переводчика и помощника…
Всю дорогу до управления мы молчали, и я раздумывал о том, как Лёха будет доволен тем, что мы снова работаем вместе, а уж как я рад тому, что всё возвращается на круги своя…
Лейтенант Виктор Винтерман не понравился мне сразу. Толстый нескладный субъект с холёными пухлыми ладошками, и я сразу обращаю внимание на его аккуратно обработанные пилочкой ногти. Если у полицейского из отдела по особо тяжким преступлениям есть время заниматься такой ерундой, то одно из двух: или тяжких преступлений в Израиле больше не происходит, или владельцу пилочки всё по барабану. Первое, к сожалению, из области фантастики, а вот второе — совершенно никуда не годится. Был бы я начальником этого пузыря, я бы погонял его по городу, как бешеную собаку. Но начальник здесь, увы, пока он…
— Наслышан о вас, — вежливо булькает Винтерман, здороваясь за руку, и сразу же тайком вытирает ладонь о штанину. Видно, мои не отмытые от уличного мусора руки его не вдохновили. — Значит, сразу и приступим к делу. Алексей, достань папку с основными материалами… Вот ваш стол, за которым будете работать. — Он указывает широким жестом на стол около стеллажа с аккуратными рядами пронумерованных папок.
Лёха сияет, как начищенный пятак, потому что ему всегда очень нравилось работать со мной. Да и я к нему привык. Короче, два сапога пара.
Я молча сажусь на стул и жду, пока Штрудель, как заправский официант, подаст мне папку. Без интереса пролистав несколько страничек, я поднимаю глаза на Виктора:
— Давайте поступим так. Расскажите мне своими словами суть дела, а если понадобятся какие-то детали, Алексей найдёт их в деле и переведёт…
— Какие-то детали… — хмыкает Винтерман и с сожалением глядит на меня, мол, потерял ты, брат, свою квалификацию, а мы тут должны время на тебя тратить. — Хорошо. У нас люди пропадать начали. Притом при весьма странных обстоятельствах — ни следов после себя не оставляют, ни улик. Поначалу мы решили, что тут какие-то или криминальные разборки, или долги и побеги от кредиторов, или националистические мотивы. Но ничего такого нет. Даже никаких трупов мы не находим.
— Сколько всего человек пропало?
— Уже шестеро.
— И вы решили, что это серия?
— Ну да. Очень похоже.
— А почему вы так решили? Что-то эти пропажи всё-таки объединяет?
— Почти ничего. Все эти люди совершенно разные — и по социальному положению, и по возрасту, и по достатку.
— Но вы всё-таки что-то нарыли?
Винтерман морщится от грубоватого словечка, но терпеливо объясняет:
— Почти ничего. Какие-то мелкие незначительные детали. Но они настолько условные, что вполне могут объединять ещё добрую тысячу людей с улицы… Просто что-то нам подсказывает…
Тут я усмехаюсь и ядовито замечаю:
— Так об этом в протоколе и записано? Профессионалы, блин…
И сразу Винтерман деловито подхватывается со стула и глядит на часы:
— Короче, Алексей, помоги человеку войти в курс дела, а я должен идти к начальству. Через час вернусь. — А потом мне персонально: — Не советую вам, Даниэль, со мной в таком тоне разговаривать. Никому от этого пользы не будет. А вам тем более…
После его ухода мы некоторое время сидим молча, потом Штрудель виновато разводит руками:
— Не трогай ты его. Разве не видишь, что шеф комплексует? Раньше он был тут звездой сыска, хотя ничего серьёзного, по большому счёту, до последнего времени не раскрыл. Да и не случалось у нас ничего серьёзного. А в тебе он сразу почувствовал угрозу своему мирному существованию…
— Какая я для него угроза? Я даже не в штате и вряд ли когда-то в нём буду. Пригласили меня в качестве одноразового презерватива — используют по назначению и смоют в унитазе.
На мгновение Штрудель задумывается, в красках представляя нарисованную мной натуралистическую картинку, потом замечает:
— Но ты его всё равно без причины не дразни. Витюха — мужик не вредный, а от начальства всегда прикроет, если что. А недостатки у всех есть.
— Меня-то чего прикрывать? Я тут человек вольный — что-то не понравилось, развернулся и пошёл домой. Никому ничего не должен… Но заболтались мы что-то. Давай, вводи в курс дела.
Но, к моему разочарованию, никакого дела как раз и не было. Всё оказалось скучным и банальным, сродни корявому рапорту полуграмотного сельского участкового. Я-то думал, что местные шерлоки холмсы пытаются расследовать какое-нибудь леденящее кровь убийство с кучей выносящих мозг подробностей и напрочь обрубленными концами, а тут не только нет трупа, но даже никто ни на кого не в обиде.
Первая бумага из дела гласила следующее. Неделю назад репатриант из России Юрий Вайс вернулся, как обычно, с работы, отужинал с женой и детьми, посмотрел телевизор и отправился в спальню. Там он взял почитать книжку — и всё. Когда жена спустя полчаса пришла в спальню, ночник горел, полураскрытая книжка лежала на подушке, постель была расстелена, но на ней никого не оказалось. Сперва жена подумала, что супруг вышел перед сном покурить, но мужа не оказалось ни на балконе, ни на лестничной площадке — нигде. Правда, она вспоминала, что кто-то позвонил муж в такое позднее время, но такое иногда случалось, когда его вызывали на работу. Его сотового телефона дома не оказалось, видно, прихватил с собой.
До утра она проворочалась, то засыпая, то просыпаясь, а утром чуть свет отправилась в полицию. Но там над ней только посмеялись, мол, найдётся ваш супруг, не сомневайтесь. Бывают у мужиков такие заскоки, что исчезают куда-то в одночасье, а потом появляются. Может, и в самом деле, звонили с работы и попросили срочно прийти, а может, любовница или друг-собутыльник. Бедная дама им в ответ, дескать, такого никогда не было, а ей твердят, что всё случается когда-то в первый раз. Короче, заявление всё же приняли, но хода ему не дали — кто ж будет расследовать бытовуху, в которой никто не пострадал, никто никому физиономию не начистил, и даже кошелёк ни у кого из сумочки не пропал?
А на третий день, когда бедная супруга снова явилась в полицию уже со скандалом, делу дали ход. Патрульная машина с двумя полицейскими съездила в адрес, где ещё раз опросили её и детей, осмотрели спальню, в которой перед исчезновением находился Вайс, для порядка потрусили соседей на лестничной площадке, и на этом всё закончилось. На его работе клялись, что никого никуда они за последние дни по ночам не вызывали.
Где искать пропавшего репатрианта из России, было неясно, поэтому полицейское начальство приняло соломоново решение: если дело не связано с криминалом, — а такого вроде не просматривается, — и человек где-то наверняка прячется, то и искать его нет причины. Бессмертный ментовский принцип «нет тела — нет дела», как ни странно, прекрасно прижился и в израильской полиции. Дело передали Винтерману, который слыл в управлении специалистом по правильному оформлению документов, чтобы к нему потом никакой комар носа не подточил, и Виктор аккуратно приплюсовал его к другим висякам — скучным и бесперспективным, лежащим стопкой на его рабочем столе и потихоньку перекочёвывающим в архив.
Но раз в году у Виктора случаются обострения бдительности, и он, лениво копаясь в бумагах, вдруг обнаружил ещё пять дел с исчезновением людей за последнее время.
— Стоп, — прерываю я многословные объяснения Штруделя, — я понимаю, что твой бравый лейтенант решил объединить все эти исчезновения в серию. Но причины-то исчезновений людей могут быть самые различные. Что заставило Вайса исчезнуть? Что заставило исчезнуть всех остальных пропавших?
— В том-то и дело, что никаких видимых причин не наблюдается! — охотно поясняет Лёха.
Я встаю и начинаю расхаживать между столами, но мыслей никаких, словно они уже давным-давно выпарились на жарком израильском солнышке:
— В общем, так. Сделай мне, пожалуйста, справку с именами пропавших людей, их происхождением, возрастом, работой, семейным положением и датой исчезновения. Короче, всё, что на них есть. А пока ты будешь делать, я наведаюсь к Вайсам. Надеюсь, у Винтермана спрашивать на это разрешения не надо?
— Вообще-то, надо. — Лёха чешет нос, а потом машет рукой. — Хотя ты человек вольный, думаю, можешь и без разрешения обойтись.
Чета Вайсов жила в стандартной пятиэтажке на столбах в старом районе, заселённом, в основном, репатриантами восьмидесятых-девяностых годов. Дом был в меру обшарпан, исписан по стенам всевозможными гадостями, комментирующими пририсованные тут же картинки эротического содержания, с подъездами, заваленными необходимым в хозяйстве, но уже вышедшим в тираж хламом, и небольшими островками свободного пространства у дверей в квартиры.
Зина, так звали супругу исчезнувшего Юрия, оказалась весьма неприветливой дамой с сиплым прокуренным голосом и тёмным неухоженным лицом.
— Тут уже ваши приходили и расспрашивали, — недовольно говорит она, — я три раза всем обо всём рассказала. Что тут неясного? Пришёл с работы, поел, свой сериал посмотрел и пошёл спать. А потом исчез. Если интересно как, то через дверь в квартиру. Никакой Карлсон за ним в окно не прилетал. Вот и всё…
— Вы ничего необычного в тот день не заметили? Может, он был взволнован, когда пришёл с работы, напуган или возбуждён? Он что-нибудь рассказывал?
— Ничего особенного. Юра человек не сильно общительный, а на работе так устаёт, что ему не до разговоров.
— А кем он работает?
— Автослесарем в гараже. Как курсы два года назад закончил и устроился на работу, так с тех пор ишачит на одном месте.
— А кем он был до приезда сюда?
— Учителем. Историю детям в школе преподавал. Но нисколько не жалеет, что поменял специальность. Не раз говорил, что ему нравится возиться с машинами, а в школе всегда головная боль. Так что он вполне доволен своей работой, если вас это интересует.
— А друзья у него были?
— Какие друзья? Тут времени свободного на свою семью не остаётся, не то что на друзей. Вся жизнь у него — из дома на работу и с работы домой. Раз в месяц мы, конечно, выбираемся куда-нибудь в лес или на море, и то не всегда. Последний раз ездили почти два месяца назад. Юрий говорит, что так устаёт на работе, что сил остаётся только до кровати доползти. Куда уж за руль садиться…
Прицепиться было совершенно не к чему, поэтому я прошу:
— Можно вашу спальню осмотреть? Ну, то место, где он находился перед исчезновением…
— Что там смотреть? — фыркает Зина. — У меня там не прибрано. Кровать не застелена.
— Ничего страшного, — успокаиваю её, — для меня это неважно. Хочется просто составить полную картину.
В спальне и в самом деле полный бардак. Чувствовалось, что шкаф, стоящий в углу набит тряпьём до отказа, а то, что не влезло, живописными мятыми кучами набросано на двух стульях и маленьком столике вперемешку с какими-то кремами и одеколонами. Рядом с одной из подушек на кровати лежит кверху обложкой распахнутая книга.
Что-то искать здесь и в самом деле полное безумие, поэтому я машинально беру книгу и верчу её в руках. Невольно отмечаю про себя, что это бунинские «Окаянные дни». Да уж, неплохую литературу почитывает израильский автослесарь после тяжёлого рабочего дня. Хотя… сам-то я сегодня кто? Даже, пожалуй, до слесаря не дотягиваю, весь день парюсь с совком и метлой на открытом солнце. И не до книжек мне…
Взгляд невольно притягивает выделенный красным фломастером фрагмент на раскрытой книжной странице:
«…
Еврейский погром на Большом Фонтане, учиненный одесскими красноармейцами.
Были Овсянико-Куликовский и писатель Кипен. Рассказывали подробности. На Б. Фонтане убито 14 комиссаров и человек 30 простых евреев. Разгромлено много лавочек. Врывались ночью, стаскивали с кроватей и убивали кого попало. Люди бежали в степь, бросались в море, а за ними гонялись и стреляли, — шла настоящая охота. Кипен спасся случайно — ночевал, по счастью, не дома, а в санатории «Белый цветок». На рассвете туда нагрянул отряд красноармейцев.
— «Есть тут жиды?» — спрашивают у сторожа. — «Нет, нету». — «Побожись!»
Сторож побожился, и красноармейцы поехали дальше.
Убит Моисей Гутман, биндюжник, прошлой осенью перевозивший нас с дачи, очень милый человек…»
Зачем исчезнувший Вайс выделил именно этот абзац? Привычка отставного учителя истории помечать для себя какие-то ключевые фразы? А может, тут говорится о каких-то его дальних родственниках, сведения о которых он собирал?.. В любом случае, это к нашему делу об исчезновении вряд ли относится.
На всякий случай, оглядываюсь по сторонам и под кучей только что выстиранных, но ещё не глаженых маек замечаю ещё одну книгу. Других книг вроде больше нет.
— Я посмотрю? — спрашиваю Зину, и та молча кивает.
Второй книгой оказалась «Конармия» Бабеля. Да уж, специфический интерес у человека к Гражданской войне в России. Сегодня народ в большинстве своём читает высосанные из пальца детективы целой кучи авторов, не имеющих к детективным расследованиям никакого отношения, а так же наиглупейшую фантастику — плод больного воображения, опять же не имеющую к настоящей фантастике никакого отношения. А тут Бунин, Бабель… Честное слово, на душе потеплело, хоть это вовсе не входит в круг моих сегодняшних интересов.
Оглядев для порядка углы, заваленные хламом, и зачем-то заглянув под кровать, я вздыхаю и бормочу Зине:
— Спасибо. Пойду, пожалуй. Если что-то вспомните или появится что-то интересное для нас, то сообщите.
Уже у дверей Зина неожиданно интересуется:
— А скажите, у нас часто люди пропадают? У вас же в полиции есть какая-то статистика?
— Думаю, что не часто. — Может, я и сказал бы что-то иное, если бы знал точно.
— Думаете? Так вы, значит, не знаете?.. Вы, вообще, из полиции? Вон, формы на вас нет, и в одиночку вы пришли. Можно ваши документы посмотреть?
— Какое это отношение имеет к пропаже вашего мужа? — невесело усмехаюсь я. — Если бы я был самозванцем, какой мне был бы интерес копаться в вашем белье в спальне?
— И в самом деле. — Зина отворачивается и уже не смотрит на меня. — Идите, до свидания.
— Да, — на всякий случай интересуюсь я, — что думают в гараже, где Юрий работает, обо всём этом?
— Звонили и сказали, что если он в течение дня-двух не появится на рабочем месте, то может уже не приходить даже за расчётом.
— Знакомая ситуация…
По дороге в полицию звоню Штруделю:
— Ну как, справка готова?
— Давно тебя дожидается. А у тебя что нового? Ещё не отыскал Вайса? Тут тебя Виктор с нетерпением ждёт.
— Что ему от меня надо?
— Решил, что ты в одночасье горы перевернёшь и закроешь все наши нераскрытые дела.
— Твоя, что ли, работа? Ты про меня ему дифирамбов напел?
Штрудель самодовольно ухмыляется:
— Думаешь, иначе тобой кто-нибудь заинтересовался бы? Не без того. С тебя поляна.
— Придётся рыть землю под ногами, — невольно усмехаюсь я, — а то тебя ещё попрут с работы, если не оправдаю доверия.
— Уж, сделай милость, барин, не подведи! — ёрничает Лёха, но дальше его слушать неинтересно, и я выключаю телефон.
За время моего отсутствия в отделе ничего не изменилось. Винтермана на месте опять нет, и Лёха, пользуясь отсутствием начальства, смотрит по компьютеру какую-то футбольную трансляцию. В ответ на моё недовольное ворчанье он выдаёт домашнюю заготовку:
— Ты теперь не мой начальник! Виктор же против футбола ничего не имеет…
— …Когда все дела закончены! — договариваю за него. — Где моя справка?
— Вот, пожалуйста.
Я мрачно сажусь за свой стол и углубляюсь в аккуратно распечатанную на компьютере тонкую стопку листов.
— Кто-нибудь из этих людей, — через некоторое интересуюсь я — ещё говорит по-русски?
Не отрываясь от футбола, Лёха сообщает:
— Под номером пятым доктор Давид Лифшиц.
Переворачиваю пару листков и нахожу указанную фамилию:
— Пойду, к нему наведаюсь.
— Гиблое дело, — не отрываясь от футбола, сообщает Штрудель, — доктор живёт один, и никто тебе дверь в его квартиру не откроет. Нужен ордер, так что жди Винтермана.
— А кто сообщил о его исчезновении?
— С работы позвонили, из больничной кассы. Сказали, что он не появляется, хотя раньше такого за ним не наблюдалось, и телефон его не отвечает. Хоть и не выключен, но не отвечает. Вероятно, лежит дома за запертой дверью.
— Что же тогда делать будем? — Я встаю из-за стола и прикуриваю сигарету.
— Ты что делаешь?! — подскакивает, как ужаленный, Лёха. — У нас в отделе Винтерман категорически запретил курить! Унюхает запах — шуму будет!
— А ты-то сам давно бросил? — Делаю глубокую затяжку и с сожалением поглядываю на Лёху.
— Я не бросил, но, как юный пионер, бегаю тайком курить на улицу и в туалет.
Так и быть, не станем испытывать фортуну, покурим в распахнутое окно.
— Слушай, — доносится до меня Лёхин голос, — давай отправимся в ещё один адрес вместе. Ну, туда, где разговаривают только на иврите. За компанию с тобой развеюсь. А то уже надоело с шефом безвылазно сидеть и выслушивать его нравоучения.
— Вы каждый день так плодотворно работаете?
— Почему каждый день? Бывает, по нескольку дней здесь не появляемся. Тогда для меня кайф. Но когда нет ничего срочного, Винтерман требует, чтобы я никуда не отлучался. Оттого и футбол у нас в отделе допускается. Чтобы, так сказать, суровые будни подсластить…
— Счастливые вы, ребята! — печально замечаю я. — У вас времени и на сладости хватает… Короче, выбирай, к кому пойдём, и собирайся. Я тебя принимаю назад под своё крыло.
Пока я изучаю листок с данными нашего очередного клиента, Лёха звонит Винтерману и докладывает, что мы отбываем в неизвестном направлении и сегодня вряд ли вернёмся.
— Ещё же двенадцати нет! — удивляюсь я. — Мы до вечера можем спокойно успеть посетить пару человек. Это как минимум. А если поднатужиться…
— А зачем? Кто нас гонит? Трупов нет, общественность не негодует, начальство на пятки не наступает. Да и Винтерман ничего против иметь не будет. Он и сам посидит часов до четырёх-пяти и с чистой совестью домой отчалит…
Я только качаю головой, потому что мне нечего сказать о нравах в их полицейском управлении. Да и не моё это дело — разовому презервативу менять устоявшийся распорядок в их тихом болотце. С другой стороны, это же мечта любого государства, чтобы его полиция маялась от безделья. На прежней моей родине у ментов работы было навалом. К громадному сожалению…
Мы поехали на машине Штруделя, и я, чтобы не терять время, я изучаю листки дальше.
— Итак, второго нашего клиента зовут… — Сперва читаю про себя, а потом повторяю вслух. — Иехизкиель Хадад. Ну, и имечко! Это ж как родителям надо было не любить своего сына, чтобы так назвать!
— Это твоему российскому уху непривычно, — хохочет Лёха, не отрывая взгляда от дороги, — а у ребят из восточных общин, да ещё религиозных, такие имена в порядке вещей.
— Пока мы не приехали, выдай про них какую-нибудь информацию. Чтобы лицом в грязь не ударить.
Леха некоторое время помалкивает, вслушиваясь в разухабистую ивритскую песню по приёмнику, потом отвечает:
— Что сказать об этой публике? Сам на месте прикинешь, что и как. Первый год в стране, что ли?
— Твоё мнение хочу услышать.
— Скажу одно: живут ребята по Торе. Или им кажется, что живут…
— Понял. — Мне-то казалось, что у полицейских всегда больше информации о всяких закрытых группах населения, чем у нас, простых обывателей, изначально настроенных против любого, кто живёт иной жизнью, чем ты, но выходило, что это не всегда так. — Придётся ориентироваться по ходу дела…
— Узнаю своего бывшего ментовского начальника! — хихикает Штрудель. — А то я уж думал, что укатали Сивку израильские горки!
Назвать виллой жилище Хададов трудно, хоть это и отдельно стоящий дом, окружённый сетчатой оградой с натянутой поверх сетки пыльной синей плёнкой. Вокруг дома повсюду наставлены какие-то сарайчики и закутки, к которым ведут протоптанные неряшливые тропинки, выложенные битой уличной плиткой.
На приступке у калитки нас встречает пожилой дядька в белой мятой рубахе навыпуск и легкомысленных расписных пляжных шортах. Он издалека разглядывает нашу машину, но не делает ни шага навстречу, лишь следит за ней долгим безразличным взглядом.
— Здравствуйте, это мы вам звонили, — энергично приветствует его Штрудель.
— Заходите. — Мужчина неохотно распахивает скрипучую калитку и указывает жестом на полуоткрытую дверь в дом. — Хотите холодной воды или сока?
Мы проходим сразу в салон, потому что прихожей тут нет, и мужчина вежливо представляется:
— Меня зовут Авраамом, я — отец Иехизкиеля. Он был хорошим мальчиком…
— Почему был? — шепчу я Лёхе. — Они его уже похоронили, что ли?
— Почему «был»? — повторяет Штрудель и вопросительно сверлит Авраама взглядом.
Папаша Иехизкиеля печально разводит руками и неуверенно бормочет:
— Он никогда из дома не исчезал надолго. В иешиву, а потом сразу домой. Он был очень хорошим учеником, наш рав всегда его хвалил и постоянно повторял, что если он будет так учиться и дальше, то его ждёт большое будущее… Впрочем, сейчас я позову жену, пускай она поговорит с вами.
Кое-что я всё-таки понимаю, поэтому останавливаю Лёху, готового переводить всё дословно, и спрашиваю на своём кособоком иврите:
— Подождите, пожалуйста. Перед тем, как поговорить с вашей женой, нам хотелось бы, чтобы вы показали комнату, в которой живёт ваш сын.
— У него нет своей комнаты, — разводит руками Авраам, — он живёт вместе с остальными нашими сыновьями.
— А сколько их у вас?
— Трое сыновей и две дочери. Иехизкиель — старший…
В салоне ничего интересного для нас нет — низкий столик с подсвечником для свечей, продавленный диван у стены, пара стульев и от пола до потолка полки с рядами одинаковых, с богатым золотым тиснением книжных корешков.
Ничего интересного нет и в комнате сыновей Авраама — три кровати с одинаковыми солдатскими тумбочками около каждой и ещё одна полка с книгами на стене.
— А где ваши сыновья сейчас?
— Как где? — искренне удивляется Авраам. — На учёбе в иешиве. Они там весь день и вернутся только после вечерней молитвы.
— Они у нас мальчики хорошие, — раздаётся голос из-за спины, и мы оборачиваемся.
Это, по всей вероятности, мать многочисленного семейства — полная женщина в длинном безразмерном балахоне без пояса, а из-за её спины выглядывают две девчушки — лет восьми и пяти.
— Как вас зовут? — вежливо интересуется Лёха.
— Рахель, — женщина делает маленькую паузу и вдруг принимается тараторить, — а вот наш Иехизкиель, как оказывается, не совсем хороший…
— Почему? — сразу настораживаюсь я.
— Вот, посмотрите. — Она протягивает нам пухлый томик и указывает пальцем в раскрытую страницу. Часть текста обведена красным фломастером, и это сразу бросается в глаза.
— Ну, и что он такого нехорошего сделал?
— Разве можно в таких книгах что-то писать или хотя бы просто обводить?! — Рахель непонимающе таращит на нас глаза, полные ужаса. — Это же священная книга! К ней надо относиться с трепетом и благоговением!
— Ну, что ты заладила одно и то же?! — недовольно бурчит Авраам. — Ну, испачкал книгу мальчик случайно, с каждым может такое случиться… Зачем ты жалуешься посторонним людям?
— Мы не посторонние, — веско замечает Штрудель, — мы пришли к вам выяснять, как и куда исчез ваш сын!
— Вот и выясняйте! А я сказала всё, что думаю! — надувается Рахель. — Может, это вам поможет.
Я на всякий случай вытягиваю из кармана телефон и фотографирую обведённый фломастером текст.
Больше в комнате Иехизкиеля искать нечего, поэтому мы идём к выходу. На прощание у дверей Авраам, вцепившись в рукав Лёхи, говорит:
— Вы на мою жену не обращайте внимания. Что вы хотите от женщины?.. А мой сын — самый лучший мальчик на свете. Наш рав всё время повторяет, что из него вырастет большой знаток Торы… Впрочем, я об этом уже говорил… А то, что он испачкал страницу, так я и сам не понимаю, как это случилось. На него это совсем не похоже. Что-то нашло на мальчика, наверное… Но вы уж разыщите его, очень вас прошу. Не разбивайте моего отцовского сердца…
Некоторое время мы едем в машине молча, потом Штрудель меня спрашивает:
— Ну, и что ты обо всём этом думаешь? Куда этот хороший парнишка мог деться? С цепи сорвался и загулял на стороне? Допекли родители своей неусыпной заботой, а вокруг столько соблазнов…
— Не уверен. — Я кручу в руках телефон, потом сую его Лёхе. — Я щёлкнул выделенный фломастером фрагмент, так ты мне помоги его перевести. Может, в нём какой-то намёк на исчезновение. Мало ли…
— Нет проблем… шеф. — Лёха с уважением глядит на меня и всё равно невесело вздыхает. — Что-то мне подсказывает, что не там мы копаем. А где копать — не знаю…
Ночью мне спится. Я верчусь на своих горячих простынях и снова чувствую себя прежним безбашенным ментом, который весь день носился по притонам и задерживал бандитов, сидел в бесчисленных засадах, стрелял на шорох и прикрывался от выстрелов. Последние годы, после моего переезда в Израиль, всё это случалось чаще всего лишь в многочисленных телесериалах, которые я с удовольствием принимался смотреть по телевизору и сразу же бросал после двух-трёх серий. Никакой киношной красивости во всём этом на самом деле нет, а мне, бывшему менту, безумно скучающему по прежней совершенно непредсказуемой жизни, во всём виделась фальшь и смакование придуманных кошмаров. Не было этого в реальной жизни никогда, а резкие всплески драйва среди ежедневной бесконечной рутины — именно в них та самая изюминка, о которой никак не можешь забыть.
Хоть и говорят, что не бывает бывших преступников и бывших ментов, но я, наверное, всё-таки умудрился стать бывшим. С одной стороны, мне безумно хочется вернуться к прежней жизни, без которой всё сегодняшнее существование кажется тошнотворной и скучной жвачкой, а с другой стороны, я прекрасно понимаю, что уже не смогу стать прежним. Не смогу войти в одну воду дважды, как бы красиво ни звучала эта банальная фраза.
Наконец, я подхватываюсь с кровати и тихонечко, чтобы не потревожить жену, уползаю на кухню, прихватив с собой телефон. Лёха уже перекачал с него снимок, остаётся дождаться результатов его переводческих трудов.
Выкуренная сигарета немного прочищает мозги, и мне бы сейчас выпить для окончательного релакса рюмку водки, но… не буду, потому что завтра напряжённый день, и расслабляться не стоит.
Но и сидеть без дела я не могу, потому что прекрасно понимаю, что заснуть до утра уже не получится. Потревожу-ка лучше Штруделя. Ничего, что сейчас три часа ночи — к моим ночным звонкам он привычный. Раз уж вытащил меня из небытия, то пускай вспомнит наши лучшие деньки на прежней службе.
Лёха отзывается не сразу, и голос у него сонный и недовольный. Видно, теряет квалификацию мой бывший подопечный, жирком заплывает.
— Ты, шеф, что ли? Чего тебе в такую темень неймётся? Никто же не умер!
— Неужели ты смог уснуть, — притворно удивляюсь я, — когда такие дела творятся?!
— Какие?! — Лёха даже икает от неожиданности на том конце провода.
— Тебе поручили перевести выделенный фломастером текст, а ты спокойно давишь ухом подушку!
— Шутить изволите, бывший российский мент! Израильская полиция не воспринимает такие садистские шуточки! — Лёха потихоньку приходил в себя и, кажется, почти проснулся. — К чему такая спешка? Честные люди по ночам спят… Кстати, пришёл я домой, покопался в книгах и сразу нашёл готовый русский перевод. Завтра в управлении выложу всё в лучшем свете.
— Мне сейчас надо.
— Надо так надо, — недовольно ворчит Лёха, — сейчас отправлю по электронной почте. Это всё?.. Чур, меня больше до утра не беспокоить!
Я сходил на цыпочках в комнату за ноутбуком, плотно прикрыл за собой дверь на кухню, закурил новую сигарету, поставил кофеварку на огонь и принялся ждать, пока компьютер загрузится и придёт долгожданная почта с переводом библейского текста.
Спустя минуту я получаю Лёхино пространное сообщение.
«Между прочим, этот текст не из Торы, а из книги Пророков. На иврите — Невиим. По-русски это из второй книги Царств, а на иврите — из второй книга Шмуэля, глава 11. Текст выделен фломастером с цифры 2 и до конца. Перевод следующий:
«…(2) И было, (однажды) в вечернее время встал Давид с ложа своего и прохаживался по кровле царского дома, и увидел с кровли купающуюся женщину; а женщина та очень красива видом. (3) И послал Давид разузнать об этой женщине; и сказали: это же Бат-Шэва, дочь Элиама, жена Урийи Хэйтийца. (4) И послал Давид нарочных взять ее; и пришла она к нему, и лежал он с нею, — она же от нечистоты своей омывалась, — и возвратилась она в дом свой. (5) И забеременела женщина, и послала сообщить Давиду, и сказала: я беременна. (6) И послал Давид к Йоаву: пришли ко мне Урийу Хэйтийца. И послал Йоав Урийу к Давиду. (7) И пришел Урийа к нему, и расспросил Давид о благополучии Иоава и благополучии народа, и об успехе войны. (8) И сказал Давид Урийи: приди в дом свой и омой ноги свои. И вышел Урийа из дома царя, и последовал за ним дар от царя. (9) И лег спать Урийа у входа царского дома со всеми слугами господина его, и не пошел в дом свой. (10) И доложили Давиду, сказав: не ходил Урийа в дом свой. И сказал Давид Урийи: ведь ты с дороги пришел, отчего же не сходил ты в дом свой? (11) И сказал Урийа Давиду: ковчег и Исраэйль и Йеуда пребывают в шатрах, и господин мой Йоав и рабы господина моего стоят станом в поле, а я войду в дом свой есть и пить и спать с женою своею! Жизнью твоею (клянусь) и жизнью души твоей — не сделаю я этого! (12) И сказал Давид Урийи: останься здесь и сегодня, а завтра я отправлю тебя. И остался Урийа в Йерушалаиме в тот день и на следующий. (13) И призвал его Давид, и ел тот пред ним, и пил; и упоил он его. И вышел он вечером, чтобы спать на постели своей с рабами господина своего, а в дом свой не сошел. (14) И было утром, написал Давид письмо к Йоаву и послал с Урийей. (15) И написал в письме так: выставьте Урийу (на место) самого жестокого сражения и отступите от него, чтобы он был поражен и умер. (16) И было, когда Йоав осаждал город, то поставил он Урийу на то место, о котором знал, что там (против него) люди отважные. (17) И вышли люди того города, и сразились с Йоавом, и пали (воины) из народа, из рабов Давида, и умер также Урийа Хэйтиец. (18) И послал Йоав доложить Давиду обо всех событиях битвы. (19) И приказал посланному, сказав: когда кончишь рассказывать царю обо всем ходе сражения, (20) То, в случае, если царь разгневается и скажет тебе: «Зачем подходили вы к самому городу сражаться? Разве не знали вы, что они будут стрелять со стены? (21) Кто убил Авимэлэха, сына Йеруббэшэта (Йеруббаала)? Ведь женщина бросила на него в Тэйвэйце обломок верхнего жернова со стены, и он умер, Зачем же подходили вы к самой стене?», — то скажешь ты: «Умер также и раб твой Урийа Хэйтиец». (22) И пошел посланный, и пришел, и рассказал Давиду обо всем, что поручил ему Йоав. (23) И сказал посланный Давиду: так как одолевали нас те люди и вышли к нам в поле, то мы оттеснили их до входа в ворота. (24) А стрелки стреляли в рабов твоих со стены, и умерли некоторые из рабов царя, и умер также раб твой Урийа Хэйтиец. (25) И сказал Давид посланному: так скажи Йоаву: пусть не будет это делом злым в глазах твоих, ибо то так, то иначе губит меч; пусть сильнее будет бой твой против города и разрушь его. Так ободри его (Йоава). (26) И услышала жена Урийи, что Урийа, муж ее, умер; и оплакивала она мужа своего. (27) А когда минуло (время) скорби, послал Давид взять ее в дом свой; и стала она его женою, и родила ему сына. Но дело, которое сделал Давид, злым было в очах Г-спода.»
Да уж, удружил мне Штрудель, что ни говори! То, к чему я никогда готов не был, так это к чтению библейских текстов. Протоколы с места осмотра преступления, показания очевидцев, листы допросов — да мало ли ещё какой писанины существует в нашей полицейской работе? Первое время, когда я только пришёл в милицию зелёным лейтенантом, меня это страшно напрягало, а потом я понял, что половина решения всех наших загадок кроется именно в этих корявых и не всегда грамотно написанных бумагах. А со временем пришёл и навык их чтения, чтобы выделять главное и необходимое.
Но сегодня я обязан изучить текст, написанный много веков назад, и ещё не известно, кроется ли в нём разгадка исчезновения этого бодрого юноши, будущего крупного знатока Торы, если верить словам его благочестивого папаши.
Что ж, засядем за изучение. Будет ли от этого польза нашему расследованию неизвестно, но мне не привыкать разрабатывать совершенно абсурдные версии, которые в итоге ни к чему не приводят. Это только в фильмах сыщики — провидцы, которых на дохлого червяка не поймаешь, — всегда чутьём определят, откуда ноги растут. А ноги чаще всего растут, если помните, не из самого приятного места…
Дважды я перечитываю присланный Лёхой библейский текст, очень напоминающий наши милицейские протоколы правонарушений, но так в итоге и не могу определить, будет ли польза расследованию от выяснения обстоятельств «злого в очах Г-да» царского деяния, да ещё многовековой давности. Единственное, что я понял из чтения, так это то, что легендарный царь Давид был ещё тот ходок, который, используя свою монаршую власть, охмурил смазливую жёнушку своего простодушного подчинённого, а его самого отправил на верную гибель. Так сказать, спрятал концы в воду. Сегодня бы такое не сошло с рук. Хотя, кто его знает, может, и сошло бы. Вполне актуальный и современный сюжет.
Но всё это пока не проливает никакого света на тайну исчезновения парнишки, который обвёл фломастером страничку с фривольными похождениями библейского царя.
Так ничего и не решив, я отправляюсь в спальню. До рассвета ещё есть время, и лучше всё-таки провести его в постели. Может, удастся задремать.
Едва я лёг, сразу же вырубился и проспал сном младенца до утра. Видно, чтение библейских текстов успокаивает и расслабляет. Даже таких неугомонных ментов, как я.
Утром меня в отделе уже поджидает Винтерман.
— Ну, что у нас нового? — интересуется он, уткнувшись в какую-то бумагу, хотя чувствую, как он тайком поглядывает на меня, видно, ожидает, выложит ли этот бывший легендарный сыскной фрукт всю подноготную исчезновения людей или его былая слава окажется пшиком.
— Ездили вчера в два адреса, откуда пропали люди, — отвечаю и уже прикидываю, что ничего лишнего говорить раньше времени нельзя, потому что потом не отвяжешься от новых вопросов, ответов на которые пока нет. — Там ничего любопытного.
— Но, может быть, уже есть какие-то предположения? Мысли? Версии?
— Рано ещё. Очень мало материала. Нужно посетить остальных.
— Неужели так уже и ничего? — не доверяет мне Винтерман.
— Пока нет.
— Какой план на сегодня?
— Четыре посещения, а потом соберёмся здесь и будем думать.
— Что-то от меня нужно? — Видимо, начальник планирует побыть в стороне от наших с Лёхой поисков, чтобы при неудаче все шишки достались лишь нам. И такое мы проходили в прежней жизни, но ведь и мне-то не привыкать к таким оборотам, так что оставим всё без внимания.
— Что-то понадобится, сразу сообщим.
После этого интерес к нашим персонам заметно уменьшается, и лейтенант сразу принимается с кем-то активно трепаться по телефону. Насколько я понял из его быстрых и отрывочных слов, дело совершенно не относится к работе.
— Господин бывший начальник, — напоминает о себе Штрудель, — может, приступим к нашим грешным делам или будем сидеть и размышлять о превратностях судьбы?
Чувствую, Лёха внимательно следит за выражением моего лица и при этом, мерзавец, чётко читает по нему все мои мысли. Значит, недаром я в своё время потрудился над воспитанием своего питомца. А ведь пришёл он на службу совсем наивным и неопытным юнцом.
— Давай дальше по списку. Кстати, ты получил ордер на обыск квартиры врача? Забыл его имя…
— Давида Лифшица, — подсказывает Лёха. — Конечно. Можем с него начать сегодня.
— Что по нему известно?
— Стандарт. Родился, учился, закончил медицинский ВУЗ на Украине, приехал в страну, сдал экзамены с третьего захода, устроился на работу. Ничего выдающегося.
— И это говорит мне бывший российский мент, который мной же обучен рыть землю под ногами и выискивать даже самую крохотную зацепку?
— Шеф! — возмущается Штрудель. — А что, Лифшиц у нас уже подозреваемый?!
— Всякое может быть, — осторожно замечаю я.
— Хорошо. Продолжу. Он не привлекался, не состоял, ни с кем не конфликтовал. Как характеризуется на работе — пока не выяснил, но позвоню и узнаю.
— Поехали к нему. — Я гляжу на Винтермана, который почти не вслушивается в наш разговор, и прошу: — Виктор, можно было бы сделать общую справочку о пропажах людей, скажем, за последний год? Короче, все висяки, что есть.
А что, пускай не расслабляется, если хочет быть в нашей команде.
— Сделаем, — бурчит Винтерман и ещё раз напоминает, — держите меня в курсе всего, что делаете. Сами отзванивайтесь, не ждите, пока искать начну.
Доктор Лифшиц жил в достаточно престижном районе, где снимал половину виллы у стариков-пенсионеров. Когда мы подъехали к вилле, нас ждали двое полицейских и с ними хозяин, бывший успешный строительный подрядчик.
— Я и сам удивляюсь, — говорит он нам, — как Давид мог куда-то исчезнуть и ничего мне об этом не сказать. На него это не похоже, он очень приличный молодой человек. Даже когда он уезжал в отпуск за границу, то всегда чётко сообщал, когда вернётся.
— Он тут один жил? — интересуюсь я. — Гости у него когда-нибудь были? Друзья, женщины…
— Ни разу не видел. Да он и бывал-то дома только по вечерам. Переночует и снова на работу. Кроме своей больничной кассы, он подрабатывал ещё в больнице, так что его нередко и по ночам не было… Женщины? Ни разу в гости не приводил.
— Он вам ни о каких конфликтах с кем-нибудь не рассказывал? Или хотя бы выражал к кому-нибудь неприязнь.
— Что вы! Давид — очень доброжелательный и вежливый молодой человек…
Хозяин открывает своим ключом дверь в квартиру доктора, и мы в сопровождении полицейских проходим внутрь.
Стандартный набор для квартиры, в которой обитает холостяк. Ничего лишнего — аккуратно сложенное в ящики шкафа бельё, одежда на вешалках, застеленная кровать, ни пылинки вокруг… Лично для меня такая стерильность хуже зубной боли. Помести меня в такую обстановку на три дня, и я на четвёртый вымру от отравления чистотой.
— А скажите, уважаемый, — спрашиваю у хозяина, — он сам убирал у себя в квартире или к нему приходила уборщица?
— Сам. Он был такой чистоплотный и аккуратный молодой человек!
— Почему — был? Мы же ещё не знаем, что с ним. Вам не кажется странным, что перед тем, как исчезнуть, ваш постоялец всё вычистил до последней пылинки. Для чего ему это понадобилось, спрашивается? Он к чему-то готовился?
— Теперь уже не узнаешь. Потому вы, наверное, и пришли осматривать его комнату. Скажите честно, с ним что-то случилось?
— Именно это мы и хотим узнать.
— Эх, молодой человек, — подозрительно качает головой хозяин, — кого вы хотите обмануть? Когда о ком-то начинают говорить в прошедшем времени, а человека рядом с вами нет уже несколько дней, то что вы прикажете обо всём этом думать?
— Посмотрите сюда, — зовёт нас один из полицейских, — тут на столе ноутбук. Может, он вам пригодится?
— Шеф, — окликает меня Штрудель, — я же говорил, что ничего интересного здесь не будет. Давайте хоть в ноутбуке покопаемся, вдруг в нём что-то интересное окажется. Отдадим ребятам в лабораторию.
— Хорошо, — вздыхаю я, — забирайте ноутбук, и поехали скорее на чистый… вернее, грязный воздух!
Уже в машине перед тем, как включить зажигание, Лёха извлекает из бардачка папку с бумагами и тоскливо вопрошает:
— Куда теперь? Осталось три человека — Ицхак Левинштейн, Наома Адари и Гершон Дубин.
— Кратенько о каждом. А потом определимся.
— Ицхак Левинштейн жил… то есть живёт в поселении в двадцати километрах от города. Семья — жена и трое детей. Занимается сантехникой, староста в тамошней синагоге. Наома Адари — домохозяйка, разведёнка, нянчит внука, которого ей подбросила дочь, уехавшая учиться в Америку. Гершон Дубин — безработный, живёт на пособие от Института национального страхования, музыкант по профессии, живёт в общежитии для новых репатриантов.
— Полный ассортимент, — невольно усмехаюсь я, — только арабов в этом списке не хватает.
— Арабов тут точно нет. Да у них и не пропадал никто за последнее время. Не дай бог, пропал бы кто-то — шуму на весь мир было бы.
— Поехали к первому, кого ты назвал. Как его — Ицхак Левинштейн?
— И в самом деле, — соглашается Штрудель, — остальные живут в городе, а до поселения ещё ехать и ехать.
— И когда это двадцать километров было для тебя расстоянием? — качаю головой. — Ох, жирком ты тут, Штрудель, зарос на вольных-то харчах!
Поселение, в котором проживает староста синагоги и по совместительству сантехник, оказалось совсем небольшим, но очень живописным оазисом среди пустынных, выжженных солнцем каменистых холмов. Домов здесь от силы полсотни, но на окраине поселения небольшая ферма и маленький заводик по изготовлению молочной продукции из козьего молока.
— Сюда бы перебраться на жительство, — сразу принимаюсь фантазировать я, — сидел бы под местным деревом Бо, медитировал на дальние холмы, пил бы свежее молочко от белой козочки и крутил бы романы с местными пейзанками…
— А бандитов кто бы ловил? — веселится Штрудель, старательно лавируя между скалами, стискивающими узкую асфальтированную дорожку, ведущую к воротам поселения. — Да и староват ты, шеф, для местных пейзанок, которые кровь с молоком…
— Бандитов вы с Виктором ловить будете. Ваша очередь. А то я всех переловлю, и вас за ненадобностью из полиции уволят. Пейзанок же мне и в самом деле не надо, хватит медитаций и молочка.
Солдатик у ворот поселения внимательно оглядывает нашу машину и, даже невзирая на полицейскую форму Штруделя, просит показать документы.
— Что-то произошло? — насторожился Лёха.
— Как обычно, — машет рукой солдатик, — два часа назад обстреляли машину одной из здешних жительниц, а сейчас армия и полиция прочёсывают окрестности. Просили никого не впускать и не выпускать из поселения. А вас, наверное, в помощь прислали из города?
— Нет, мы по другому вопросу…
Дом, в котором живёт семья Левинштейнов, стоит на краю поселения и, как все остальные дома, имеет небольшой участок с декоративным каменным заборчиком по периметру, и вдоль него тянется низкорослый зелёный кустарник. Повсюду такая тишина, что слышно, как где-то далеко, почти у самых ворот, солдатик разговаривает с очередным въезжающим в поселение.
Штрудель выбирается из машины, сладко потягивается и топает к дверям. Сто стороны я наблюдаю, как он легонько толкнул дверь, и она распахнулась, потом он проходит внутрь и через минуту уже выходит.
— Пусто, — кричит он мне, — дома никого нет. Сперва хозяин куда-то исчез, теперь все остальные…
— Тьфу на тебя! — сплёвываю я. — Этого нам ещё не хватало. Сходи к соседям, спроси, где жена и дети. Может, в магазин отправились или сидят у кого-то в гостях и чай пьют. А двери тут никогда не закрывают.
— Ну да, — кивает Лёха, — свои не воруют, а чужих сюда и близко не пускают. Вот бы в городе так стало…
Пока он ходит по соседям, я сижу в машине, курю сигарету и неожиданно для себя подумал о том, как мало нужно человеку для счастья: жить в таком небольшом домике со своей семьёй, знать, что у тебя в соседях хорошие и доброжелательные люди, а главное, быть уверенным в том, что ничего вокруг тебя не измениться хотя бы на ближайшие полсотни лет.
— Всё в порядке, — докладывает запыхавшийся Штрудель, на ходу пережёвывая булочку, которой не упустил случая угоститься у гостеприимных соседей, — вернее, как раз всё не в порядке. Оказывается, Двору, жену Ицхака Левинштейна, сегодня утром обстреляли арабы, когда она с детьми поехала в город к какой-то своей родственнице.
— Жива?
— Ранена, но не сильно, а дети не пострадали. Сейчас она уже в больнице.
— Надо навестить и пообщаться с ней. А пока давай посмотрим, что у них дома. Надеюсь, на нас за это никто не осудит.
— Даже не знаю, ведь мы без ордера, — мнётся Лёха, потом машет рукой. — Гори оно всё синим пламенем, пошли в дом!
Но в доме у Левинштейнов ничего интересного для нас не оказалось. Единственное, что отличало их жилище от тех, что мы осматривали раньше, это большое количество книг. Я мельком проглядел их, но в большинстве своём это были книги по средневековой еврейской истории, многие с закладками и вложенными листками, исписанными быстрым неразборчивым почерком. Выделенных фломастером фрагментов мы не обнаружили.
— Странно получается, — задумчиво изрекаю я, и Лёха молча внимает словам учителя, — сантехник интересуется историей и даже делает выписки из книг. К чему бы это? Будем у его супруги в больнице, надо не забыть поинтересоваться… Ну что, возвращаемся в город?
Больница, в которую доставили Двору Левинштейн, находится на въезде в город, поэтому мы решаем для начала навестить её, а потом уже отправиться к двум нашим оставшимся пропавшим.
К счастью, раны, полученные Дворой, оказались пустяковыми, поэтому к ней в палату нас пропустили без разговоров, лишь предупредили, чтобы сильно не морочили ей голову. Всё-таки человек пережил стресс и чувствует себя не очень хорошо.
Двора оказалась миловидной молодой женщиной, при виде которой Лёха сразу втянул живот и стал говорить каким-то неестественным зычным баритоном. Забинтованное плечо не мешало ей с кем-то громко разговаривать по телефону, так что на красавца-полицейского она даже не обратила внимания. Мы скромно присели на стулья у кровати и стали дожидаться, пока раненая наговорится вволю.
— Я уже всё рассказала вашим следователям, — сразу заявляет нам она, едва прекратила телефонный разговор, — и как я ехала с детьми, и из какой машины в нас стреляли… Сколько можно морочить голову?
— Мы по поводу пропажи вашего супруга, — обрывает её Лёха.
— Сама в недоумении, никогда раньше такого не случалось. — Двора откидывается на подушку и прикрывает глаза. — Он и из дома в последнее время почти не отлучался. Только в синагогу на молитву — и домой. Да у него и времени ни на что не хватало. Делать докторат в университете, когда у тебя семья и дети плюс всякие общественные обязанности в поселении, — на такое не каждый отважится. Но наш Ицхак всё всегда успевал…
— А какой он делал докторат, если не секрет? — интересуюсь я.
— Не секрет. По средневековой еврейской истории. Особенно его интересовал период, когда Палестина была под властью Османской империи, и тогда же появился лжемессия Давид Реувени. Вот о нём он и пишет.
— Вы так хорошо знаете тему работы вашего мужа?
— Я же по специальности учитель, и история еврейского народа мне не чужда. Я даже кое-какие вещи мужу помогаю делать. Без меня он совсем зашился бы.
Я вскакиваю со стула и принимаюсь задумчиво расхаживать по палате из угла в угол. Мне начинает казаться, что при каждом разговоре с родственниками пропавших что-то неясное, но очень нужное проскальзывает мимо нашего внимания, а что — определить пока не удаётся.
— А когда он пропал, вам ничего не показалось странным или необычным? Когда вы хватились, что его нет?
— Да почти сразу же. — Двора открывает глаза и с тревогой смотрит на меня и на Лёху. — Вам что-то стало известно? Мы его уже столько времени ждём, а о нём пока ни слуху ни духу.
— Нет пока, но мы ищем… А скажите, вместе с ним ничего не пропало из дома?
— Откуда мне знать — у него в вещах всегда такой бардак. И всегда он что-нибудь теряет. Хорошо, хоть интернет есть и не нужно всю университетскую библиотеку перетаскивать к нам домой.
— Что вы ещё могли бы сказать о его исчезновении? Вам ничего не показалось странным?
Двора прищуривается и даже усмехается:
— Странным? Да мне всё в этой истории кажется странным! И Ицхак с его постоянными увлечениями чем-то новым. То он каббалой увлёкся и целыми сутками сидел над книгами по каббале, то в историю переметнулся, притом в университет поступил в таком возрасте, когда все нормальные мужчины заботятся только о благополучии своей семьи. Да у него и старшая сестра такая же — человек в возрасте, а до сих пор детство в одном месте играет… Думаете, как я попала в это приключение? — Она кивает на свою забинтованную руку. — Поехала в город забрать её внука к себе! Ведь она так же пропала, как и Ицхак, только через два дня после него…
— И её имя… — еле слышно шепчет Лёха.
— Да-да, Наома Адари. Вам в полиции уже должно быть известно, что она тоже исчезла. Адари — это фамилия её мужа, который с ней не живёт. Она его настолько допекла, что он и знать про неё ничего не хочет. Даже не известно, где он сейчас и жив ли…
Из больницы мы с Штруделем вышли в некотором замешательстве. Если по поводу остальных исчезновений было много вопросов, то исчезновения Левенштейна и Адари наверняка как-то связаны между собой. Ну, не может это быть случайным совпадением! Так что идеи Винтермана о том, что пропажи людей могли стать серией, не такие беспочвенные.
Мы уже выяснили, что ребёнка, за которым ехала в город Двора, забрали работники социальных служб, поэтому сейчас пробовать проникнуть в её жилище нам никто не даст без разрешения. Нужно дождаться, пока лейтенант Винтерман организует ордер на обыск, и тогда мы сумеем что-нибудь прояснить. Хотя я не очень на это надеюсь, ведь до последнего времени ни у кого из пропавших в квартирах ничего интересного не нашлось. Да и здесь вряд ли нас ожидают открытия.
— Поехали к безработному музыканту, — вздыхаю я, и Лёха заводит машину. — Вдруг с ним повезёт больше.
— Даник, — впервые за всё время нашего общения здесь называет меня по имени Штрудель, — что тебе сейчас твоя чуйка подсказывает: причина исчезновения у всех одна и та же или нет?
— Понятия не имею. Все эти люди, чувствуется, друг с другом никогда не пересекались, за исключением последней пары, да и интересы по жизни у всех разные. Если их похищает какой-то неизвестный злодей, то для чего, с какой целью? Деньгами тут, похоже, не пахнет — нет среди них ни миллионеров, ни зажиточных людей…
— Может, — Лёха криво ухмыляется, — их на органы режут? Сегодня такое, говорят, модно.
— Всё может быть. Хотя если такое и взбрело бы в голову какому-нибудь сумасшедшему хирургу, то это так или иначе выплыло бы на свет божий после одного-двух исчезновений. Да и потенциальных доноров такие людоеды искали бы среди совсем иной публики.
— Иными словами, вариант с донорскими органами отставим в сторону, но до конца не отвергаем. — Лёха очень доволен тем, что смог сгенерировать собственную версию исчезновения людей, хотя бы и такую хиленькую.
— Подбрось эту идею Винтерману. Пускай пошевелит врачей и соберёт статистику пересадок органов за последнее время. Да и при деле парнишка будет.
— Ну, вперёд?
— Вперёд…
Гершон Дубин, безработный музыкант, последний в нашем списке пропавших, жил в общежитии новых репатриантов — длинном пятиэтажном корпусе, больше похожем на океанский корабль, в котором есть всё — охранник на входе, лениво проверяющий посетителей, начальство в офисе на первом этаже, столовая, прачечная, спортивная комната с тренажёрами и теннисным столом. Кроме того, обязательные для подобных заведений довольно неряшливые закутки в конце коридоров с детскими колясками и велосипедами, а главное, бесконечный и неиссякаемый гул от бесчисленных голосов, обрывков музыки, стуков молотков и жужжаний дрели.
— Дубин? — переспрашивает нас комендантша общежития, полная дама неопределённого возраста с дымящейся сигаретой в уголке рта. — Сейчас посмотрим…
Она листает большую амбарную книгу с залапанными пожелтевшими страницами и, пролистав один раз, потом другой, вдруг вспоминает:
— А, это тот аргентинец, который на каждом празднике играет нам на аккордеоне танго! Отлично его знаю, приятный человек… А что случилось? Он натворил что-нибудь?
— Он исчез. — Штрудель сейчас изображает из себя крутого американского копа. — Притом уже несколько дней назад. А вам об этом ничего не известно?
— Откуда?! — удивлённо открывает рот комендантша. — Вы знаете, сколько у нас здесь людей живёт? За каждым не уследишь. И все они решили, что я им мать родная: идут и идут ко мне даже с самыми пустяковыми вопросами. Попробуй не выслушай их, потом криков не оберёшься, мол, я такая грубая и бессердечная, заносчивая и всё прочее… Так что, вы говорите, случилось с этим Гершоном?
— Он исчез, — сурово рубит с плеча Лёха, — и мы пытаемся выяснить причину. Кроме того, исчезло ещё пять человек. В полиции открыто дело.
— И эти пятеро тоже наши?!
— Нет… Нам бы хотелось побеседовать с членами семьи Дубина. Это возможно?
— Конечно. — Комендантша задумывается, будто решает сложную математическую задачу, потом, подлаживаясь под Лёху, чеканно выдаёт: — Поднимитесь на третий этаж и там спросите Таню. Это жена Гершона. Она должна быть дома.
— Эта Таня русскоязычная? — успеваю спросить я.
— Нет. Но у латиноамериканцев часто встречаются русские имена. У них же корни, в основном, из России и Украины…
Латиноамериканская супруга пропавшего Гершона с русским именем Таня оказалась миниатюрной стройной женщиной с уставшим, изрезанным глубокими складками лицом. Без интереса она выслушивает нас и, пожав плечами, выдавливает всего одну фразу:
— Он давно к этому шёл.
— Не понял, — встаёт в стойку новоиспечённый американский коп Штрудель, — объясните, что вы этим хотите сказать.
Домой к себе Таня нас пускать отказалась, заявив, что там у неё беспорядок, но отводит нас в небольшой холл на третьем этаже, где усаживает в грязноватые кресла у низкого журнального столика, а сама непрерывно расхаживает взад-вперёд с длинной дымящейся сигаретой.
— Понимаете, — принимается рассказывать она, — Гершон всю свою жизнь был человеком-праздником. Его интересовали только музыка, веселье, друзья. Ещё в Аргентине у него была громадная коллекция пластинок с танго, и он их слушал с утра до вечера. Сам играл, а потом даже пробовал сочинять. Он и не работал по-настоящему нигде, потому что ему было интересно лишь вечером в кафе, где он с друзьями создал маленький ансамблик для выступления на вечеринках, хоть это почти и не приносило ему денег. А когда у нас в стране начался кризис и кафе закрылось, он стал сильно переживать и впал в депрессию. Никуда его ансамбль больше не приглашали, тогда мы собрались и уехали в Израиль.
— И здесь вам стало лучше? — не по теме вклинивается наш коп.
— По крайней мере, обе наши дочери пошли в приличную школу, и теперь старшая служит уже в армии. А он… Не знаю, об этом нужно спрашивать у него самого. Лично для меня ничего не изменилось. — Таня вздыхает и лезет в карман за новой сигаретой. — Думаю, и для него ничего не изменилось. Для него по-прежнему на свете существует только танго и, более того, он отыскал себе очередное божество, на которое сегодня чуть ли не молится.
— И кто же это?
— Был в Аргентине в начале двадцатого века человек по имени Макс Глюксманн, который выпускал первые грампластинки в стране и пропагандировал, а потом записывал танго. Гершон повсюду выискивал информацию о нём и всё время приговаривал, мол, вот человеку повезло — у истоков нового стиля стоял, ему бы, Гершону, в то время попасть, так вместе с этим Глюксманном таких дел бы наворотил. А сегодня жизнь скучная и меркантильная…
— Это всё понятно, — прерывает её Лёха, — многие из репатриантов, кто устроиться на новом месте пока не могут, мечтают о каких-то несбыточных вещах. Нас интересует, что с вашим мужем произошло перед тем, как он исчез.
— Ничего с ним не произошло. Всё, как всегда. Утром был дома, а потом, когда я его к обеду хватилась, его уже не стало. Ни его, ни аккордеона, с которым он никогда не расстаётся.
— И аккордеон, значит, исчез… — эхом повторяет Лёха и вопросительно поглядывает на меня.
— Ничего необычного или странного в тот день вы не заметили? — на всякий случай спрашиваю я, уже догадываясь, что Таня мне ответит.
— Ничего. Совершенно ничего…
В этот день мы ещё заехали на квартиру Наомы Адари, предварительно заскочив в полицию за ордером, но прежний энтузиазм потихоньку иссякал. Мы почти стопроцентно знали, что ничего интересного в этой опечатанной квартире не будет. Ни следов, ни каких-нибудь намёков. Квартира как квартира, в которой живёт немолодая женщина среднего достатка. Одна из трёх комнат, видимо, была детской, в которой обитал внук Наомы.
На всякий случай, мы прихватили ноутбук хозяйки, который был покрыт изрядным слоем пыли.
— Наверное, его давно не включали, — используя всю свою проницательность, выдаёт Лёха.
— Не уверен, — опровергаю я, — смотри, он стоит у открытого окна. Оттуда пыли могло нанести — мама не горюй.
Больше делать тут было нечего.
— Завтра с утра устраиваем мозговой штурм, — говорю на прощание Штруделю. — Пускай в нём непременно поучаствует и господин лейтенант, это он заварил кашу с пропажами. Да ещё потруси компьютерщиков, чтобы посмотрели ноутбуки Давида Лифшица и этот, что мы сегодня изъяли.
— Надо будет позвать и капитана Дрора, — вспоминает Лёха, — ты его помнишь. Он в самом начале за тобой приезжал.
— А что он за птица?
— Дрор курирует наш отдел. В случае неудачи самые большие шишки получит он, а Винтерман отделается лёгким испугом.
— Иерархия, блин, как на бывшей родине. Словно никуда не уезжал…
Но Лёха меня уже не слышит, а врубает по газам и поскорее удирает ужинать и готовиться к завтрашнему мозговому штурму.
Ровно в девять утра мы стройными рядами рассаживаемся для мозгового штурма в кабинете капитана Дрора. Помимо хозяина кабинета, меня, Лёхи и лейтенанта Винтермана присутствует моложавый лысый паренёк в джинсах и серой полицейской майке — местный компьютерный гений, как я и просил вчера.
— Итак, — начинает капитан Дрор, — это у нас первое совещание по исчезновениям людей, поэтому попрошу лейтенанта Винтермана для начала ввести всех в курс дела. Потом Даниэль и Алекс доложат о первых результатах, а Ави, — он любовно поглядывает на компьютерщика, — расскажет, что ему удалось вытащить из ноутбуков потенциальных жертв…
Хоть это, по сути дела, и рутинное мероприятие, каковых за мою полицейскую практику я прошёл не один десяток, но для Виктора Винтермана оно оказывается почему-то страшным и неподъёмно тяжёлым. Он моментально покрывается потом, начинает судорожно вытирать лоб, щёки и шею полосками бумаги из рулончика, лежащего перед ним, и, конечно же, вместо продуманной и чёткой речи заикается и несёт полную околесицу. Это стало ясно даже мне, хоть я и понимаю иврит через слово.
Всё это время Дрор невозмутимо сидит на своём месте и крутит в пальцах остро заточенный карандаш. Потом в какой-то момент ему это, видимо, надоедает, и он нетерпеливо стучит карандашом по столу:
— Сядь, Виктор. Всё это мы знаем по документам. Сейчас я хочу послушать Даниэля. — Он глядит на меня строгим начальственным взглядом и, мне кажется, что тайком даже подмигнул. Впрочем, я давно уже усвоил, что от милостей и расположения начальства лучше держаться подальше.
Я неспеша иду к небольшой белой доске, висящей на стене за спиной Дрора, беру фломастер и быстро рисую кружок, внутри которого ставлю вопросительный знак. Все удивлённо разглядывают его, но никто ничего пока не спрашивает.
— Это задача, которая стоит перед нами, — указываю пальцем на кружок и терпеливо жду, пока Лёха переведёт начало моей торжественной речи. — Теперь пририсуем то, что нам известно, то есть исходные данные. Первая стрелка, выходящая из круга, и слова под ней — «Юрий Вайс». Вторая — «Иехизкиель Хадад», третья — «Давид Лифшиц», четвёртая — «Ицхак Левинштейн», и пятая — «Гершон Дубин».
Я победно оглядываю следящую за моими художествами публику, и Дрор веско замечает:
— У тебя тут пять стрелок, а пропало, насколько я знаю, шесть человек. Ты кого-то забыл?
— Нет. Но стрелку с названием «Наома Адари» я хотел бы провести от надписи «Ицхак Левинштейн».
— Поясни, почему…
— Дело в том, что все пропавшие никак не связаны друг с другом. Более того, это люди разных профессий, возрастов, образования и даже из разных социальных групп. За исключением Ицхака и Наомы. Они брат и сестра, поэтому между их исчезновениями может существовать какая-то связь, о которой мы пока не знаем…
Некоторое время присутствующие переваривают информацию, потом Дрор нарушает тишину:
— Ну, и что нам даёт твоя схема?
— Я её ещё не закончил. Попробуем под именами приписать то, что нам бросилось в глаза в квартирах каждого из пропавших. Первый — Юрий Вайс. Среди его вещей мы нашли раскрытую книгу русского писателя-эмигранта Ивана Бунина «Окаянные дни» с очерченным фломастером фрагментом о еврейских погромах в период Гражданской войны в России. Кроме того, там была ещё одна книга — «Конармия» Исаака Бабеля…
— Какие книги?! О чём ты… Даниэль?! — вставляет свои пять копеек Винтерман. — Книжки-то остались на месте, а их хозяин исчез… Ты ничего не путаешь?
И хоть это было сказано по-русски, капитан Дрор его понял и остановил взмахом руки:
— Продолжай, Даниэль.
— Я и в самом деле пока не знаю, какое отношение к исчезновению могут иметь книги, которые мы видели, но и среди вещей второго нашего пропавшего — Иехизкиеля Хадада — тоже найдена книга, но уже на иврите — «Невиим», в которой опять же выделен большой фрагмент с описанием того, как библейский царь Давид обманным путём заполучил чужую жену Бат-Шеву…
— Ну, это понятно, — кивает головой капитан Дрор.
— Что понятно?! — запинаюсь я.
— Этот Иехизкиель из религиозной семьи, и никаких светских книг в их доме не может быть по определению. Так что, если он и хотел что-то сообщить тем, кто придёт его разыскивать, то воспользоваться мог только какой-то из святых книг.
— Но почему книга? — снова вмешивается скептик Винтерман. — Он же мог просто записку оставить.
— Это нам и предстоит выяснить…
Я оглядываю на свою схему на доске и продолжаю:
— Теперь доктор Давид Лифшиц. Этот уже не оставил никаких книг. Дома абсолютный порядок и чистота, будто перед самым своим исчезновением доктор всё аккуратно прибрал и испарился в неизвестном направлении. Единственное, что может нам что-то сказать, это его ноутбук, который мы вчера привезли в полицию.
Перевожу стрелки лысого компьютерщика, и тот сразу пробуждается от спячки, в которую впал перед началом нашего мозгового штурма:
— Компьютер, который нам передали вчера, оказался практически пустым. Правда, там есть несколько писем в электронной почте, но всё это спамовые рассылки, которые уничтожаются сразу без прочтения… Между прочим, у одного из пропавших — Ицхака Левинштейна тоже есть компьютер дома. Простите, что забегаю немного вперёд, но вы, вероятно, не обратили на него внимания, потому что это древний мастодонт, которому лет двадцать от роду, и интернет к нему не подключен. Мы в самом начале его проверили, ещё до вашего появления…
— Ну и что в нём? — мгновенно спрашиваю я, а про себя думаю, что уже начинаю терять нюх на метёлке и совке и вполне способен пропустить какие-то важные и необходимые улики.
— Этого мастодонта большей частью использовали для выполнения разных университетских заданий и работ, которые после завершения сразу уничтожались или записывались на какие-то иные носители. Никаких личных записей, заметок и прочего…
— Скажи, Ави, — впервые подаёт голос Штрудель, — тебе ничего не удалось восстановить из уничтоженного? Какие-нибудь материалы, с которыми работал Левинштейн перед своим исчезновением…
— Почему не удалось? Кое-что удалось. Но это материалы, связанные исключительно с его докторатом. История и взгляды средневекового еврейского лжемессии Давида Реувени… Все эти материалы, кстати, имеются в свободном доступе в любой университетской библиотеке. Если понадобится сделать справку по личности Реувени, то без проблем. В интернете полно ссылок…
— Спасибо, Ави, — важно кивает головой капитан Дрор, — если понадобится, то сделаешь… Продолжай, Даниэль.
— Про Ицхака Левинштейна, думаю, и без моих пояснений ясно. Теперь Наома Адари, к которой мы провели стрелку от её братца. О ней известно лишь то, что она пропала так быстро и неожиданно, что оставила без присмотра своего внука, за которым поехала в город жена Левинштейна, а её машину по дороге обстреляли террористы…
— Это дело уже расследуется, — подтверждает Дрор. — Мы знаем, что вы навещали её в больнице. От неё вы что-то сумели узнать?
— Только то, что Наома сестра Ицхака, но, в отличие от него, ведёт полностью светский образ жизни. В её квартире мы не нашли ни книг, ни каких-либо других вещей, которые помогли бы нам в расследовании. На изъятый нами ноутбук надежд мало… Теперь Гершон Дубин. Мы побеседовали с его супругой, которая тоже в полном неведении, но сообщила, что Гершон — человек, увлечённый музыкой, и его идеал — один из зачинателей аргентинского танго…
Больше мне сообщить было нечего, поэтому я замолчал. Молчат и все, кто меня слушал. Наконец, капитан Дрор нарушает тишину:
— Какие выводы мы можем сделать из всего сказанного? Какие есть идеи? Попробуем поискать что-то, что может объединять всех этих людей. Книги с выделенными фрагментами? Вряд ли. Они обнаружены лишь у двоих…
— Может, все эти люди входят в какую-то неизвестную, но хорошо законспирированную организацию? — предполагает Винтерман. — До поры до времени ничем себя не проявляли, а теперь поступил приказ уйти в подполье…
— Для чего? Если бы даже что-то подобное и существовало, то какая идея могла бы объединить этих совершенно разных людей? Мне кажется, что это неверное предположение. Тут что-то другое.
— А может, и нет никакой связи между всеми этими пропажами, а мы ломаем себе голову, — вкрадчиво предполагает Штрудель.
— Может, и нет связи, — кивает головой капитан Дрор. — Но в этом нужно убедиться.
— Как?
— А вот этим вы как раз и займётесь. А самое главное, о чём сегодня не было сказано ни слова, мы должны выяснить, где все эти люди. Мы должны разыскать их и вернуть родственникам, которые каждый день интересуются результатами поисков… Иначе теряется весь смысл нашей работы. Раз поступили сигналы, мы должны отреагировать.
И снова за столом наступает напряжённая тишина. Где-то за окном на полицейской стоянке кто-то бурно обсуждает вчерашний футбольный матч местной команды, и Дрор нервно морщится:
— Если никто ничего больше сказать не хочет, то совещание считаю законченным. Лейтенант Винтерман, прошу через час предоставить мне план дальнейших действий ваших сотрудников. Даниэль, задержитесь, хочу с вами поговорить. Алекс, вы тоже…
— В данной ситуации нам очень удобно, что вы, Даниэль, пока не в штате полиции, — мурлычет Дрор, наливая кофе из закипевшего чайника в три разовых стаканчика, и, заметив мою ухмылку, прибавляет: — Для вас в этом нет никакой разницы, потому что денежное пособие вы будете получать такое же, как и остальные наши сотрудники, я об этом позабочусь.
— И в чём же это удобство состоит?
— Понимаете, действия полицейского строго регламентированы и ограничены целым рядом инструкций и правил… Впрочем, что я вам об этом рассказываю, вы прекрасно знаете это и без меня по вашей прежней службе… Так вот, лучше и эффективней, чтобы вы вели частное расследование и не особо афишировали это окружающим. Лейтенант Винтерман получил указание не вмешиваться в ваши дела, но при необходимости обеспечить официальное прикрытие и любую помощь. Всё, что вам понадобится для расследования. Ваши же действия я ни в чём не ограничиваю. Конечно, в пределах разумного. Как вам такая идея?
— Идея как идея, — вздыхаю я, — но что я сумею в одиночку? Кто со мной будет разговаривать, если я буду только частным лицом?
— А вы будете работать вместе с Алексом. Как я уже успел заметить, вы с ним старые друзья и давно сработались.
…Что мне оставалось делать? Я согласился, тем более, деваться мне было некуда — со своей благословенной метлы меня наверняка уже уволили. Свято место пусто не бывает, нашли другого счастливца на такую блатную работу.
— Появляться здесь вам не обязательно, — отечески напутствует меня капитан Дрор, — мне достаточно, если раз в неделю Алекс будет докладывать о ходе расследования… Какие-то просьбы и пожелания есть?
— Пока нет, — говорю я и вдруг вспоминаю, — кстати, мне хотелось бы с вашим компьютерщиком Ави ещё разок посидеть над компьютером доктора Лифшица. И над ноутбуком Наомы Адари. Не уверен, что в нём отыщется что-то интересное, но и его не мешало бы для порядка посмотреть.
— Нет проблем. Отправляйтесь в лабораторию к Ави, а я ему сейчас позвоню…
Назвать апартаменты Ави компьютерной лабораторией весьма сложно. Это закуток, отгороженный матовой стеклянной перегородкой от большого зала, в котором сидят всевозможные полицейские эксперты. Мельком глянув на стеллажи с химическими колбами и аппараты непонятного назначения, мы проходим в закуток, где нас встречает радушный хозяин.
На Ави я теперь поглядываю с нескрываемым уважением, потому что это один из немногих людей, кто сумел утереть мне нос в моей профессиональной деятельности. Что греха таить, ещё там, в России, я считал себя непревзойдённым асом в криминалистике, а здесь, в Израиле, мне быстро показали, чего стоит моя показная бравада.
К нашему приходу Ави расчистил стол, заваленный всевозможной электронной техникой и проводами, и выложил рядком ноутбуки Лифшица и Адари.
— Давай посмотрим, на какие сайты в интернете заходили эти ребята в последнее время, а так же их электронную почту. — Этим я выдаю почти все свои компьютерные университеты и добавляю напоследок: — Надеюсь, у них компьютеры не запаролены?
Ави криво ухмыляется, но ничего не отвечает, только садится на стул и включает ноутбук доктора. Я понимаю, что подсказывать ему что-то, когда он царь и бог в своей епархии, не стоит, поэтому сижу рядышком и скромно пялю взор в экран. Штрудель некоторое время вздыхает за нашими спинами, потом отправляется делать для нас с Ави кофе. Пока от него, кроме кофе, ничего не требуется, и его это устраивает на сто процентов.
— Я извиняюсь, — бормочет Ави, не отрываясь от экрана, — но у меня просьба. Я очень не люблю, когда кто-то смотрит, как я работаю. Не могли бы вы, уважаемый, пересесть в сторонку? Только без обид…
Я молча отодвигаю стул, а тут появляется и Штрудель с кофе, в придачу раздобывший где-то пачку печенья. Мы сидим в стороне и стараемся не мешать компьютерному гению. Честно признаюсь, что кофе мне сейчас в рот не лезет.
— Странная вещь, — доносится через некоторое время голос Ави, — интересы у этого вашего доктора, скажу вам, какие-то диаметрально противоположные. То он интересуется биографиями русского дореволюционного историка Владимира Бурцева и разоблачённого им провокатора Азефа, то лезет на сайты всевозможных научных сенсаций и открытий. Про Азефа я что-то раньше слышал, может быть, даже ещё в школе, а про Бурцева — полный ноль. Вам эти имена что-то говорят?
— Ну, да, только это длинная история, — отвечаю я. — Можешь распечатать названия этих сайтов?
— Без проблем…
Ави втыкает в ноутбук провод, и уже через минуту принтер в углу верещит, выдавая список с названиями сайтов.
— А что ты, Ави, говорил, про научные сенсации и открытия?
Компьютерщик озадаченно чешет свою блестящую лысину и мнётся:
— Наверное, что-нибудь связанное с его врачебной деятельностью. Хотя… тут везде поисковое слово «путешествие во времени»…
— Вот даже как! — У меня, как у гончего пса, даже свербит в носу от ожидания какой-то долгожданной находки. — Распечатай-ка мне перечень этих сайтов…
— Да их же тут на пять страниц мелким шрифтом…
— Все! Все до одного!
— Как скажешь…
Через минуту я получаю пачку тёплых, словно только что испечённых, листов из принтера.
— Теперь проверим то же самое на ноутбуке мадам Наомы. — Ави снова углубляется в работу, но через минуту разочарованно разводит руками. — Одни кухонные рецепты, сайты с рекламами лекарств и косметики, а на закуску парочка порно сайтов. Весёлая старушка пользовалась этим компьютером!
— Тоже распечатай…
Ави сладко потягивается, разминая затёкшую спину, и говорит почти нараспев:
— А теперь покопаемся в электронной почте у наших клиентов… Или не надо?
— Ещё как надо!
Но почтовый ящик Давида Лифшица пуст. Никаких писем в нём нет ни среди полученных, ни среди отправленных. Зато в корзине, которую доктор, видимо, забыл или не успел почистить, оказались три письма от какого-то Шауля Кимхи.
— Вам это имя ни о чём не говорит? — интересуется у меня Ави.
— Ни о чём. А почему ты спросил?
— Где-то я уже это имя слышал. Или ошибаюсь…
— Алексей, — зову Штруделя, — срочно поищи в полицейской базе человечка с этим именем!
— Есть, мой генерал! — ржёт Лёха и исчезает.
— Теперь посмотрим почту старушки-игруньи, — веселится Ави и вдруг резко осекается, — да тут целая переписка с этим загадочным Шаулем Кимхи!
Распечатку писем доктора Лифшица и переписку Наомы с неизвестным Шаулем Кимхи, имени которого в полицейской базе не оказалось, Штрудель переводил весь вечер, и я отвязался от него только часов в одиннадцать. Поскрипывая на своего неугомонного шефа и демонстративно зевая, он подбросил меня до дома и поскорее укатил, пока я не придумал ему ещё какого-нибудь задания.
История, которая поначалу выеденного яйца не стоила, получала теперь совершенно неожиданное развитие, и я, если честно говорить, отнёсшийся к ней с некоторой прохладцей, чувствовал, что помимо желания начинаю превращаться в гончую, которая рвёт и мечет, только бы сорваться с поводка и устремиться в погоню за мелькнувшей целью.
И в самом-то деле, всех шестерых пропавших, казалось бы, ничего не связывало между собой, и причины их исчезновения могли быть в принципе различными — от бытовых до самых что ни на есть криминальных. Слабенькая наметившаяся связь между двумя из них — и то, потому что они оказались братом и сестрой, — тоже не могла служить серьёзной зацепкой. Мало ли какие могут быть совпадения! Но теперь, когда у ещё двоих — доктора и этой женщины, которые вряд ли имеют хоть одну точку пересечения, появился общий адресат, и ещё не факт, что остальные пропавшие не общались с ним, — всё становилось в сто раз загадочней и интересней. Тут и в самом деле попахивает серией, как предполагал подозрительный Винтерман.
Прикинув, что в эту ночь заснуть я просто не смогу, я отправляю всех домашних мирно почивать, а сам запираюсь с компьютером на кухне и приступаю к чтению листков, исписанных корявым Лёхиным почерком. Начнём, пожалуй, с писем, адресованных доктору Лифшицу.
«8 мая.
Уважаемый доктор Давид! Кажется, я просил вас не писать мне длинных писем по электронной почте, потому что всё это вполне может прочесть кто-то посторонний. Хакеров, которые легко взламывают любые почтовые серверы в поисках всего, чем можно поживиться, вы даже не представляете, как много. К тому же, вы начинаете вдаваться в детали и письменно задавать вопросы, на которые я не только не могу ответить по почте или по телефону, но и с глазу на глаз не стану распространяться. Это громадный риск для всех нас, а мне очень не хочется попадать в переделку из-за своего длинного языка. Честное слово, я уже жалею, что согласился вам помочь. На этом, думаю, нашу переписку мы закончим. Через несколько дней я пришлю вам сообщение с датой и местом нашей встречи. И всё на этом…»
«10 мая.
Уважаемый доктор! Вы опять написали мне письмо, и я просто счастлив, что у вас нет номера моего телефона. Понимаю ваши чувства и ваше нетерпение, но не всё зависит от меня. Есть целая куча причин, по которым я пока не готов исполнить то, что обязан по нашей договорённости. Подождите ещё несколько дней…»
«13 мая.
Здравствуйте! Жду вас 14 мая с 16 до 17 часов дня там же, где мы встречались первый раз. Приходите один, ничего брать с собой не надо. До встречи!»
Прежде чем приступим к чтению переписки этого хамоватого Шауля Кимхи и нашей Наомы попробуем проанализировать письма, полученные доктором Лифшицем.
Итак, вероятней всего, этот неведомый Шауль обязан был что-то сделать для Лифшица, но дело затягивалось по причинам, не зависящим от Шауля, и Лифшиц стал проявлять нетерпение. Более того, стал забрасывать Кимхи письмами, в которых пытался выведать какие-то детали, которые от него скрывают. Но о чём всё-таки шёл разговор? Строжайший секрет, разглашения которого так опасается Шауль. Если бы Давид был ветхим старичком, я бы даже подумал, что разговор идёт о запрещённой у нас эвтаназии, но Давид — цветущий сорокалетний мужик, которому ещё жить и жить. Так что здесь разговор не о жизни и смерти.
Второе письмо в три раза короче первого. Видно, Лифшиц основательно достал Кимхи, и тот раздражён, но отвечает просто потому, что другого выхода нет. И вот, наконец, последнее письмо с конкретным сроком. Но чего?
Я достаю справку, которую сделал для меня Штрудель, и там указано, что заявление о пропаже доктора Лифшица поступило в полицию 17 мая. Видно, хозяева квартиры, на которой он жил, или сослуживцы из больничной кассы два дня прождали и, когда на третий день доктор не появился, отправились писать заявление. Всё сходится.
Какой вывод? Этот таинственный Шауль Кимхи напрямую связан с исчезновением доктора Давида Лифшица. Осталось только узнать, куда он его дел. А может, он ещё и связан с исчезновением остальных пропавших.
Теперь приступим к чтению переписки нашей Наомы Адари с этим Кимхи. Там писем больше, поэтому, может быть, и информации окажется больше, то есть я завтра смогу явиться в полицию с полным раскладом. Триумфатором на белом коне. Белый конь по имени Штрудель спит сейчас сном праведника в своей постельке и даже не подозревает, какую добрую службу мне сослужил!..
А что, даже помечтать нельзя?!
Начнём, пожалуй, с папки «Входящие».
«4 июня.
Здравствуйте, госпожа Наома! Вероятно, вы обратились ко мне не по адресу, и я понятия не имею о том, что вы просите. Поймите меня верно, мне не нужны чьи-то рекомендации, ведь того, что вы хотели бы, попросту не существует. Можете мне поверить — я не последний человек в этой области…»
Стоп! Это уже ответ на какое-то предыдущее письмо Наомы. Нужно, наверное, начинать с папки «Отправленные» и потом читать ответы из папки «Входящие».
«2 июня.
Здравствуйте, господин Кимхи! Вашу электронную почту я нашла в записной книжке своего брата Ицхака Левинштейна. До этого он рассказывал мне о вашей с ним встрече и о том, что вы согласились помочь ему в его стремлении. Сразу скажу, что ни я, ни члены нашей семьи не одобряют того, что хочет Ицхак. Это напоминает полный бред и более соответствует мечтам двенадцатилетнего мальчика, но не мужа и отца семейства, который обязан заботиться о своих близких и не строить беспочвенных иллюзий. Но Ицхак — человек упрямый и не хочет прислушиваться к нашему мнению. Он даже с женой и детьми перестал разговаривать на эту тему и делится своими планами лишь со мной, своей сестрой… Два дня назад он исчез, и у меня сложилось стойкое убеждение, что вы помогли ему в этом. Как вы могли это сделать, не посоветовавшись с его ближайшими родственниками, то есть со мной? Если вы станете отнекиваться, то я вам всё равно не поверю. Поэтому прошу вас вернуть Ицхака. И не только прошу, а требую…»
После этого я снова перечитал ответ Кимхи, и мне показалось, что тот зыбкий мостик, который наметился в моём расследовании, стал более прочным, и по нему теперь можно уверенней шагать дальше.
«5 июня.
Здравствуйте, господин Кимхи! Я так и думала, что вы станете всё отрицать и заявлять о своей непричастности к исчезновению Ицхака Левинштейна. Но я хочу сказать одно: мне известно гораздо больше, чем вам кажется. Не таким уж безрассудным он был, чтобы не поделиться со мной за несколько дней до своего исчезновения всей информацией о вас и о ваших возможностях. Поэтому не советую играть со мной в кошки-мышки и изображать из себя наивного простачка, который ничего не знает. Моя просьба остаётся в силе…»
«5 июня.
Госпожа Наома, что вы хотите от меня?!»
«6 июня.
Здравствуйте, господин Кимхи!
Лично от вас мне ничего не нужно. Мне нужно, чтобы вы вернули моего брата его семье. Я понимаю, что это, может быть, сложно, но это ваши проблемы. Ваша с ним договорённость, на которую вы непременно станете ссылаться, для его семьи и для меня, поверьте, ровным счётом ничего не значит. Если я не получу конкретного ответа от вас, то пойду в полицию или куда-нибудь повыше, где непременно заинтересуются вашей противозаконной деятельностью…»
«6 июня.
Госпожа Адари! Нам необходимо срочно встретиться, чтобы уладить все недоразумения. Буду завтра в 12 часов дня ждать вас на Центральной автобусной станции в Тель-Авиве, на четвёртом этаже у входа в банк «Апоалим». Предупреждаю, что если вы будете не одна, я к вам не подойду и ни на какие ваши письма отвечать больше не стану. И ещё у меня просьба к вам: пожалуйста, уничтожьте в вашем компьютере всю нашу переписку. Это моё непременное условие. Проконтролировать я не могу, поэтому полагаюсь на вашу порядочность…»
Это всё, никаких писем больше нет. Вероятно, полагаться на порядочность Наомы Шаулю Кимхи всё-таки не следовало, потому что переписку она не уничтожила в отличие от доктора Лифшица, который это сделал, но, вероятно, по рассеянности не почистил корзину с мусором. Иначе я никогда не узнал бы о конфликте с исчезновением Ицхака Левинштейна.
Всё потихоньку начинает становиться на свои места, появилась ниточка, за которую теперь можно потянуть. Однако остаётся загадкой главное. Куда все-таки исчезли Лифшиц и Левинштейн? И как? А самое, пожалуй, главное, это причины исчезновения, ведь, как я понимаю, это вовсе не какая-то случайность, а желание исчезнуть было вполне обдуманным и добровольным. Не уверен, что составить им компанию возжелала и госпожа Наома, но то, что она была тут не посторонним человеком, это факт.
Я снова заглядываю в справку, сделанную в самом начале Лёхой, и отмечаю про себя, что Левинштейн исчез приблизительно 28–29 мая, потому что заявление об исчезновении поступило в полицию лишь 31 мая, а Наома Адари исчезла, как теперь выясняется, именно 7 июня после встречи на автобусной станции с Кимхи. Заявление в полицию поступило через два дня, то есть 9 июня. И здесь всё сходилось.
Я удовлетворённо потягиваюсь и гляжу на календарь. Сегодня 20 июня, то есть с момента исчезновения Наомы Адари прошло больше десяти дней.
Телефон Штруделя долго не отвечает, но после пятнадцатого гудка я всё же слышу заспанный и крайне недовольный Лёхин голос.
— Прости, что разбудил, — без церемоний начинаю я, — но дело не требует отлагательств…
— Шеф, да ты совсем с ума сошёл! Какие могут быть безотлагательные дела в три часа ночи?!
— Нужно срочно разыскать Шауля Кимхи.
— Да хоть Джека-Потрошителя! Кто этим будет заниматься среди ночи?! И потом, почему такая спешка? До утра Шауль не пождёт? Дай человеку поспать.
— Он причастен к исчезновению, как минимум, троих из нашего списка.
— Ну и что? У тебя есть, что ему предъявить?
— Переписка по электронной почте с двумя из пропавших, где он назначал им встречи.
— Да он тебя пошлёт и будет прав! Скажет, что обувь им ремонтировал, например. Или канализацию прочищал. Если вообще согласится разговаривать. Мол, вызывайте к себе в управление повесткой, там и поговорим.
— Тогда нужно идти к Дрору.
— Прямо сейчас, в три часа ночи?
— Ну, завтра утром…
— Вот тогда и заводи такие разговоры! — Штрудель, похоже, разъярился не на шутку и выключает телефон.
Некоторое время я слушаю короткие гудки, потом прикидываю, что раньше, когда мы вместе ловили российских бандитов и он был у меня в подчинении, такого хамского тона он себе не позволял. Впрочем, сегодня совсем иная ситуация, и я уже не тот бодрый капитан, перед которым лейтенантики становились навытяжку.
Ну да ладно, ещё возникнет ситуация, когда выскажу ему всё, что думаю по поводу рано оперившихся птенцов. А такая ситуация возникнет, я не сомневаюсь.
Ещё разок пробежав взглядом листки с перепиской, я захлопываю ноутбук, который сегодня так и не понадобился, и отправляюсь спать. Перед тем, как погрузиться в сон, я лениво размышляю, что не мешало бы, наверное, пробежаться по сайтам всяких научно-технических сенсаций, которые посещал перед исчезновением доктор Давид Лифшиц, но вставать и садиться за компьютер уже лень.
Завтра, всё завтра…
Утром чуть свет не выспавшийся Штрудель подобрал меня, и мы поехали в управление. Но капитана Дрора на месте не оказалось и, как нам удалось выяснить, не будет почти до самого вечера. Попробовал я было напрячь Винтермана и поделился тем, что нарыл ночью, но тот никаких решений в обход начальства принимать не захотел.
— Никто не умер, — разводит он пухлыми ручками, — столько прождали, так что ещё один день ничего не изменит.
Решаю не вступать с ним в дебаты и топаю к компьютерщику Ави. Тот, конечно, для порядка немного поартачился, мол, без приказа начальства шарить по компьютерным базам он не имеет права, но я напоминаю, что один раз мы с ним уже вспоминали человека по имени Шауль Кимхи, и это имя показалось ему знакомым. Ну, разве не интересно выяснить всё до конца? К тому же, Штрудель уже искал его по компьютерной базе полиции и ничего не нашёл, да и какой он компьютерщик, в конце концов? Ему бы только кофе пить да булки хомячить. Не то что некоторые, для которых это раз плюнуть…
Ави успешно заглатывает приманку, чешет репу, а потом отчаянно машет рукой:
— Поищем твоего человечка. Если для дела, то Дрор возражать не станет…
— Не станет! — заверяю его и сажусь подальше от компьютеров, так как помню, что Ави не любит, когда кто-то стоит за спиной и пялится на экран.
Пару минут Ави усердно колотит по клавишам, открывает и закрывает какие-то страницы, потом даже перезагружает компьютер, и всё время лицо его мрачное и недовольное, а в конце и вовсе злое.
— Чепуха какая-то! — выдаёт он неожиданно сварливым писклявым голосом. — Я уже и полицейскую базу вторично перелопатил, и базу Налоговой инспекции, и базу Института национального страхования — нигде нет такого человека. Однофамильцы есть, а его самого нет. Словно сам человек существует, а упоминаний о нём нигде нет или они кем-то уничтожены.
— О чём это может говорить? — настораживаюсь я, и под ложечкой у меня начинает неприятно сосать.
— Не знаю. Первый раз с такой ситуацией сталкиваюсь. Или этот Шауль очень серьёзно засекречен какой-нибудь правительственной службой, или он попросту не гражданин Израиля, сведений о котором в официальных источниках быть не может.
— И что нам теперь делать?
— Последний вариант: попробуем сунуться в базу Министерства Обороны.
— А получится? Туда наверняка допуск нужен…
— У меня не получается? — хмыкает Ави и снова погружается в компьютер.
Но и здесь его ждала неудача.
— Войти-то в базу я смог, — объясняет он мне, — но дальше начинается интересная штука. Компьютер не пишет, что такого человека в базе не существует, но чтобы пройти дальше, на следующий уровень, требуется очередной пароль, притом такой, что взломать мне уже не по силам. Да и пробовать не хочу, потому что меня в ту же секунду вычислят, и что будет дальше, можно только догадываться. С военными шутки плохи…
— Вот оно как, — разочарованно тяну я и чувствую, как ниточка, за которую я так неожиданно ухватился, становится всё тоньше и готова оборваться.
— Может, сделать проще, — предлагает Ави, — у нас есть его электронная почта, значит, мы можем написать ему письмо от имени какого-то придуманного персонажа и договориться о встрече. Как?
— Я думал об этом варианте, но письмо от незнакомого человека может его насторожить, и он заляжет на дно ещё глубже. Первый же его вопрос, если он даже захочет откликнуться: откуда у вас адрес моей почты? Что мы ответим? Импровизация тут явно не прокатит. Если сослаться на Лифшица или Адари, с которыми он стопроцентно общался, то нам вовсе не известно, как он к этому отнесётся. Может, просто послать…
Тут как нельзя кстати появляется Штрудель, который тащит всем по стаканчику с крепким горячим кофе и булочкой.
— Отчего, друзья, у вас такие кислые физиономии? — радостно трубит он. — Компьютеры накрылись? Виндовс полетел? Начальство злобствует?
— Без тебя работа не ладится! — огрызаюсь и ехидно замечаю: — А где ты, между прочим, всё утро болтался?
— Понимаешь, шеф, — хохочет Лёха, — армейских друзей встретил. Иду по коридору, а меня окликают. Пригляделся, а это двое ребят из моего взвода…
— Ты же в российской армии служил.
— А я и здесь уже успел. Сам в боевые части напросился, и даже повоевал… Так вот, им нужны были какое-то справки, но очередь неимоверная. Пришлось помочь…
— Стоп! — неожиданно вопит Ави. — Вспомнил, откуда мне это имя знакомо! Мы с Шаулем вместе служили в авиации! Только я компьютерщиком, а он техником — обслуживал самолёты.
— Ну-ка, ну-ка… — Я подсаживаюсь к нему поближе, не обращая внимания на Штруделя.
— Три года на одной военной базе прослужили. Одновременно с ним на третий год службы в университет поступали, только я на компьютерный факультет, а он на аэрокосмический…
— Ого, — булькнул из-за спины Лёха, — я теперь понял, куда он людей девает: в космос отправляет, на Марс или на какую-нибудь Альфа Центавра!
— Может, заткнёшься? — обрываю его.
— Парень был как парень. Как и все мы в то время, — продолжает вспоминать Ави. — А больше и сказать нечего…
— Может у тебя сохранились армейские фотографии с ним и его координаты?
— Конечно, сохранились, только дома.
— Погнали за ними к тебе домой, — предлагает Лёха, — одна нога здесь, другая там.
— Меня ж начальство со свету сживёт, если на месте не обнаружит. Вдруг что-нибудь срочное потребуется.
— Говорю ж тебе, мы это мигом оформим, — тянет его за рукав Лёха. — А если что, так тебя Даниэль прикроет — ему сегодня всё разрешено!
— Ну, смотрите, — грозит Ави, — если возникнут проблемы, свалю всё на вас!
— Капитана Дрора сегодня всё равно весь день не будет.
— Да тут и без него начальников хватает…
Пока Штрудель с Ави нет, я отправляюсь за отведённый мне стол в кабинете, где сегодня Винтерман тоскливо раскладывает пасьянс на своём компьютере, и решаю просмотреть сайты, на которые заходил доктор Лифшиц.
Обрадованный неожиданно свалившейся ему на голову компанией в моём лице Винтерман что-то спрашивает меня, но я слушаю невнимательно и отвечаю невпопад. Так что скоро он от меня отстаёт. Чувствую, ему очень интересно узнать, чем я сейчас так увлечён, но он помнит приказ Дрора и потому сильно не докучает.
Буквально с самой первой ссылки, которую я открыл, меня начинает колотить непонятная дрожь, и я жадно углубляюсь в чтение, а потом и вовсе распечатываю себе текст на бумаге.
А написано там следующее.
В археологических экспедициях, при раскопках древних строений и захоронений, по некоторым сведениям, часто обнаруживаются предметы, которые не могли быть произведены во время, в которое эти строения и захоронения возводились. Исследования некоторых находок показывают, что возраст вещей соответствует возрасту раскопанных поселений и гробниц, а некоторые обнаружены в геологических слоях, которые относятся к тому времени, в котором даже не успел появиться на свет первый человек. Научно не доказано, что эти предметы принадлежали путешественникам во времени. Но и обратных доказательств так же не существует. Тем не менее, все эти случаи могут быть лишь рекламными трюками и газетными «утками». Ситуация напоминает финальную сцену из фильма «31 июня», когда герои в нашем времени видят среди экспонатов замка-музея Перадор магнитофон, о котором им рассказывают, что он неизвестно как попал в прошлое (при этом главный герой предполагает, что, скорее всего, магнитофон забыл в музее кто-то из посетителей).
Вот некоторые примеры подобных находок:
— В Китае были обнаружены современные швейцарские часы в китайском захоронении, возраст которого — не меньше 400 лет. Захоронение до нашего времени не вскрывалось. Часы, скорее всего, женские, были в таком виде, как будто бы провели под землей несколько сотен лет. Часы были в абсолютно нерабочем состоянии. Внутри браслета выгравировано название швейцарской фирмы Swiss.
— В 1880-х годах в США во время бурения скважины обнаружили предмет из металла, который имел искусственного происхождения. Возраст находки был определён как 400 тысяч лет. Предмет представлял собой монету из неизвестного сплава, на обеих сторонах были изображены иероглифы, не поддающиеся расшифровке. Исходя из факта, что человек современного типа появился на Земле около 100 тысяч лет назад, находка не может быть признана рядовой.
— В середине XIX века в США в куске угля была обнаружена намертво спаянная с породой цепочка из чистого золота. Возраст этого украшения был определён в несколько миллионов лет (хотя в то время на планете жили динозавры, а до появления человека оставались миллионы лет).
Научные исследования возможности путешествия во времени рассматриваются учёными разных стран на протяжении длительного времени. Тем не менее, хотя не была доказана принципиальная невозможность таких путешествий, учёные сходятся на том, что практические проблемы, связанные с путешествием в прошлое или будущее, настолько велики, что, по всей видимости, оно никогда не будет осуществлено.
Вместе с тем, есть и иные точки зрения на проблему путешествий во времени.
Очень большое внимание к математическому обоснованию возможности использования чёрных дыр в интересах человечества и к проблеме создания машин времени проявил известный космолог Стивен Хокинг. Больной смертельным заболеванием — амиотрофическим латеральным склерозом (ALS, иначе «болезнь Лу Герига»), он сосредоточился на работе по самым сложным проблемам общей теории относительности. В начале 1970-х годов Хокинг публикует серию научных работ, в которых показывает, что сингулярности в теории Эйнштейна (точки, где гравитационное поле становится бесконечным — например, в центре черной дыры или в момент Большого взрыва) являются существенной частью релятивистской картины мира и не могут быть проигнорированы. В 1974 году Хокинг доказал, что чёрные дыры излучают то, что получило название «излучение Хокинга», поскольку это излучение просачивается даже через гравитационное поле чёрной дыры. Эта работа стала первой серьезной попыткой применения квантовой теории к теории относительности.
В 1990 году Хокинг знакомится с работами своих коллег, которые предлагали различные варианты конструкции машины времени. Отношение Хокинга к подобным исследованиям было достаточно критическим, и аргументировалось это тем, что мы до сих пор не встречаем на улицах пришельцев из иного времени. Поэтому Хокинг заявил, что должен существовать некий закон, который запрещает путешествия во времени. По сути, это было выдвижением «гипотезы о защите хронологии», которая должна была исключить путешествия во времени на основании законов природы и «сохранить историю для историков».
Тем не менее, учёные-физики не смогли отыскать такой закон, который прямо запрещал бы путешествия в прошлое и будущее. Была высказана идея, что подобные перемещения во времени ничем не противоречат известным законам физики и законам природы. Позже сам Хокинг, который также не смог выявить закон, запрещающий путешествия во времени, заявил, что если путешествия во времени и возможны, то они неосуществимы.
В 2007 году профессор Израильского технологического института, известный учёный Амос Ори заявил, что мировая наука к настоящему моменту имеет все необходимые теоретические знания для того, чтобы подтвердить возможность путешествия во времени. Ори опубликовал во влиятельном научном журнале «Физическое обозрение» статью, в которой было напечатано математическое обоснование путешествия во времени.
За основу своего исследования Ори взял написанный в 1949 году вывод Курта Геделя (одного из коллег Альберта Эйнштейна) о том, что теория относительности дает основания предполагать существование различных моделей времени и пространства. Альберт Эйнштейн в своих трудах отмечал, что возможно достичь замедления течения времени и искривления пространства с помощью мощных сил гравитации.
На основании этого Ори пришёл к выводу, что в случае придания искривленной пространственно-временной структуре формы кольца или воронки возникнет возможность путешествий во времени — прошлое. Во время такого перемещения человек будет все дальше углубляться в глубины прошлого — с каждым новым витком. Для такой машины времени необходимы гигантские гравитационные силы, которые существуют только вблизи «чёрных дыр».
Несмотря на создание математической модели, доказывающей возможность путешествия во времени, технические средства нашей эпохи не позволяют сделать подобную машину времени.
В 2008 году двое российских учёных-математиков Ирина Арефьева и Игорь Волович высказали гипотезу, что Большой адронный коллайдер в Европейском центре ядерных исследований (ЦЕРН) под Женевой, который тогда находился в стадии строительства, может создавать миниатюрные кротовые норы, которые сделают возможным ограниченное перемещение во времени как в прошлое, так и в будущее.
Если бы они оказались правы, то это бы означало, что впервые в истории на нашей планете была создана машина времени. Журнал «New Scientist» опубликовал предположение, что, если путешествие во времени возможно, то теоретически переместиться назад можно исключительно до того момента, когда была изобретена первая машина времени. Это означает, что с этого момента мы можем принимать «гостей из будущего». «New Scientist» предположил, что 2008 год может стать началом эпохи путешествий во времени.
Известный физик Джон Гриббин, комментируя такую гипотезу, вспомнил известную поговорку учёных-физиков: «Существует все, что не противоречит законам физики». Но он скептически отнёсся к возможности создания Большим адронным коллайдером «кротовых нор» и заявил, что, если БАК и создаст «временной тоннель», то это будет настолько мизерная «кротовая нора», диаметром во много раз меньше атома, что сквозь нее ничего не сможет никуда переместиться и, разумеется, в ближайшее время никаких «гостей из будущего» в нашем времени не появятся. Однако, он не исключил, что это «не полностью безумная идея».
При путешествиях во времени, если бы они были изобретены, возможны самые разнообразные парадоксы. В фантастической литературе и кинематографе эта тема обыгрывается достаточно часто. Наиболее известный парадокс из фантастических произведений про путешествия во времени — это ситуация, в которой путешественник во времени отправляется в прошлое и совершает событие, которое меняет историю настолько, что сам он не появляется на свет в будущем, например, убивает своих предков, или же самого себя, или же совершает поступок, который повлияет на будущую историю, в которой кто-то из людей, играющих в истории важную роль, не появится. Такая ситуация, например, представлена в сериях «Внешних пределов» «Точка разрыва» и «Иное время», в рассказе Рэя Брэдбери «И грянул гром» и во множестве других произведений литературы и кинематографа.
Проверить, «прописана» ли история вся сразу и навсегда и путешествия во времени — лишь её часть, или на самом деле возможно будет, в случае открытия путешествий в иные эпохи, менять историю, и парадоксы таких путешествий на самом деле будут существовать, не представляется возможным, пока эти путешествия не будут открыты в реальном мире…»
Поначалу я читаю всю эту информацию на одном дыхании, как захватывающее приключенческое чтиво, но так ни во что, по сути дела, и не врубаюсь. Остаётся лишь привкус какой-то слегка приоткрытой тайны, которая обволакивает мозг и уже не отпускает. Мельком глянув на помещённые рядом с текстом фотографии великого Стивена Хокинга и пока не известного мне моего соотечественника Амоса Ори, я принимаюсь читать снова, но уже медленно и вдумчиво, всё время борясь с желанием побежать по тексту дальше.
Я уже понимаю, что никакого собственного мнения выдать по поводу этой информации не смогу, пока не переварю её, сто раз не обдумаю, не прокручу её, как цветные стёклышки в калейдоскопе, не засну с ней, чтобы она приснилась мне в цвете и движении… Это настолько ошеломляюще, что если бы кто-то сейчас обратился ко мне с каким-то вопросом, я бы его даже не расслышал.
И в то же время что-то подсказывает мне, что информация о перемещениях во времени попала ко мне совсем не случайно. Мистика какая-то. Что-то в этом мире меняется, а что, я понять пока не в состоянии.
Выключив компьютер, чтобы Винтерман не подглядел за тем, что я сейчас изучаю, я хватаю пачку сигарет и выметаюсь вон из кабинета куда-нибудь, где никого нет, чтобы спокойно всё обдумать и хоть немного успокоиться.
А среди ночи раздаётся телефонный звонок, и капитан Дрор злым и грубым голосом рычит мне в самую барабанную перепонку:
— Даниэль, я закрываю ваше расследование. Спасибо за проделанную работу, но больше ничего делать не надо. Можешь возвращаться на своё прежнее место. Там тебя ждут. Полиция Израиля больше не нуждается в твоих услугах…
До утра я больше не могу сомкнуть глаз, а чуть свет мне звонит Штрудель. Ему ещё не известно, что меня отстранили от дела, поэтому он принимается рассказывать, как вчера они с Ави ездили за армейской фотографией и координатами Шауля Кимхи. Но дома у Ави был такой беспорядок, что они проискали почти два часа, но, в конце концов, всё, что нужно, нашли. Потом решили, что в полицию возвращаться уже поздно, а капитана Дрора всё равно нет, поэтому Штрудель с чистой совестью укатил домой, а Ави вообще никуда не понадобилось ехать, он и так уже находился дома.
— Сейчас заскочу за тобой, и мы поедем в полицию… или где-нибудь в другом месте продолжим работать?
— Фотография у тебя с собой? — мрачно спрашиваю я.
— Естественно. Я обещал вернуть Ави, как только с ней поработаем.
— Тогда ко мне заезжай…
Минут через десять Лёха уже у меня.
— Шеф, что такой мрачный? На тебе лица нет. У нас же всё складывается замечательно. Сейчас фотку изучим и поедем к этому Шаулю.
— Погоди…
Рассказываю Лёхе о ночном звонке капитана Дрора и своём отстранении от работы, а сам краем глаза наблюдаю за ним и жду реакции. Просто не раз уже замечал я, как меняется человек в Израиле, и его реакции на самые обычные вещи порой самые непредсказуемые. То ли не хотят портить отношения с самодуром-начальником, то ли просто прогибаются и автоматом становятся на сторону сильного. Но рассчитывать на дружбу и понимание приходится всё реже. Каждый сам по себе, и обидней всего, что это становится нормой.
Минуту Лёха раздумывает, потом загробным голосом спрашивает:
— Ну, и что ты решил? Всё бросишь?
Что-то перемыкает у меня в голове, я резко бью кулаком по столу и лезу в холодильник за бутылкой водки.
— Не стоит, шеф! — Лёха укоризненно качает головой. — Это не выход!
— А подметать улицу — выход?! — Голос мой помимо желания переходит на крик. — Какого чёрта ты меня сосватал в полицию? Сидел бы я в дерьме и сидел, а то уже размечтался, что проведу это расследование, раскручу так, как никому другому не по зубам, и жизнь моя наладится, я снова вернусь в свою привычную полицейскую среду! А тут, только показался просвет, меня сразу ногой под зад, мол, знай, русская свинья, своё место и не разевай рот на чужой каравай. И без тебя есть, кому работать в доблестной израильской полиции!.. Ничего не хочу больше — вот выпью сейчас пару стаканов и спать завалюсь. Устал я… А завтра снова сяду на метлу и полечу к своим мусорным бакам! Кувыркайтесь без меня…
Штрудель с силой выдёргивает у меня из рук водку и суёт назад в холодильник:
— Не узнаю тебя, шеф! Первый раз таким вижу. Ты что, на себя уже рукой махнул?
— А что мне остаётся? — постепенно успокаиваюсь, но руки всё ещё подрагивают и почему-то начинает ломить в затылке.
Лёха задумчиво сидит за столом и крутит в руках чашку с насыпанным, но так и не заваренным кофе:
— Не знаю, что произошло с начальством, но это что-то ненормальное. Сам посуди, наше расследование начато по инициативе Дрора. Пригласить тебя была моя идея, но грош ей цена была бы, если бы Дрор не поддержал. Карт-бланш на расследование — тоже с его подачи… Что же сегодня с ним случилось?
— А ты не понимаешь? — Я хожу из угла в угол и никак не могу успокоиться. — Это же стандарт! До вчерашнего дня, пока мы не стали разыскивать Шауля Кимхи, всё было нормально. А потом Ави полез в базу Министерства Обороны, и это тут же засекли. Видно, кому-то очень не хочется, чтобы информация об этом загадочном типе просачивалась наружу. Выяснить, с какого компьютера заходили, сам понимаешь, не проблема. Ну, и понеслась обратная реакция. Дрору откуда-то сверху сразу дали отмашку, чтобы сворачивал расследование.
— Хочешь сказать, что за этим Кимхи стоят какие-то могущественные покровители, которые могут притопнуть ножкой на израильскую полицию?
— А что в этом необычного? Возможно, он носитель каких-то секретов, и о них никому знать не положено. Если его изо всех компьютерных баз исключили, а Министерство Обороны засекретило по полной программе, значит, всё серьёзно настолько, что Дрору оставалось лишь поджать хвост, как побитой собачонке, и тут же послушно разогнать нашу группу…
Лёха внимательно меня слушает и неожиданно усмехается:
— Вот и замечательно, шеф! Вижу, что ты по-прежнему на коне, а водка в холодильнике пускай подождёт до победы… То есть, как я понял, мы продолжаем наше расследование даже вопреки приказам Дрора?
— Я-то продолжу, у меня других вариантов нет, — вздыхаю я, — не хочу назад на метлу, а тебе это расследование надо? Меня дальше, чем на прежнюю благословенную работу не сошлют, а ты вполне можешь вылететь на улицу. Ради истины, — тут я помимо желания впадаю в пафосную риторику, — ты готов пожертвовать своим положением?
— Не готов, — отрицательно качает головой Лёха, — но попробуем обмануть Дрора. Я возьму бюллетень на неделю и буду помогать тебе как частное лицо. Кто мне это может запретить?
— Но рано или поздно это всё равно станет известно. Рискуешь.
— А мы раскрутим это дело до того, как Дрор прочухается, разыщем пропавших людей и подключим жёлтую прессу. Прикроем свои тылы информационным скандалом. Телевидение, газеты, интернет. Это сегодня самое надёжное прикрытие…
— Ну, ты стратег! — удивился я изворотливости своего бывшего коллеги. На меньшее, правда, я и не рассчитывал, хотя была где-то в глубине души крохотная червоточинка. Но не изменился Лёха, не превратился в клона лейтенанта Винтермана.
— Короче, шеф, продолжаем работу?
— Продолжаем.
На армейской фотографии четверо улыбающихся парней в рыжей солдатской форме на фоне какой-то стены, увитой плющом. Правда, Ави узнать довольно сложно, потому что он тут ещё с причёской, а щёки его не такие гладкие и розовые, как сегодня.
— Вот Шауль, — Лёха указывает пальцем на крайнего парнишку — невысокого, черноволосого, с умным нервным лицом.
— Сколько лет этой фотографии?
— Двенадцать.
— Наверное, за это время он сильно изменился. Так же, как и Ави.
— Проверим. Вот его адрес. Там наверняка остались его родители, даже если он и живёт сегодня в другом месте. Постараемся у них выяснить его новый адрес.
Исподлобья гляжу на Штруделя и невольно улыбаюсь:
— Вижу, ты, брат, уже всё распланировал, как настоящий матёрый сыщик. Растёшь!
— Школа хорошая была, — расплывается в улыбке Лёха.
— Тогда поехали?
Лёха отрицательно качает головой:
— Перед тем, как ехать, у меня есть ещё пара дел. Нужно заскочить к врачу и взять бюллетень, а потом отогнать полицейскую машину в управление и сообщить, что неделю не буду вылезать из кровати. Чтобы подозрений не было… Мне на это понадобится, максимум, пара часов, потом я вернусь, и раскатывать будем уже на моей машине.
— Всё продумал, молодец! — восхищаюсь расчётливостью друга. — Давай, действуй. Не теряем времени, а то у нас, как я понял, всего неделя на разгадку тайны. Потом будет поздно, головы полетят.
Пока Лёхи нет, снова читаю информацию с сайта сенсаций. Но читаю уже медленно, часто останавливаюсь и пытаюсь размышлять о прочитанном.
Путешествие во времени. Голубая мечта человечества уже много веков. Сколько об этом книг написано, историй сложено, фильмов снято… Имеет ли это какое-то отношение к нашим баранам? В принципе, это могло быть просто элементарным любопытством доктора Лифшица, потому что и в самом деле описанные здесь факты весьма наукообразны и похожи на реально происходившие. Начинаешь читать их, и не оторвёшься. Хотя… столько уже раз мы становились свидетелями дутых сенсаций. Читали откровения очевидцев, вроде им безоговорочно доверяли, а потом это оказывалось всего лишь газетной уткой. Не более того.
Причин исчезновения доктора Лифшица можно с ходу выдать добрый десяток. Отправиться в путешествие во времени, которым он так интересовался, думаю, пока никому не по силам. Так что этот вариант и рассматривать не стоит. В статье ясно говорится, что в ближайшее время человеку это пока не светит.
Тем не менее, если ещё раз проанализировать обращения Лифшица и Адари к этому загадочному Кимхи, то создаётся впечатление, что всё совсем не случайно окутано таким покровом секретности, а предмет их интереса не может быть банальным и обыденным. Хотя можно предположить, что здесь столкнулись две параллельные вещи — профессиональная деятельность Кимхи в какой-нибудь засекреченной военной области и какие-то совершенно не связанные с этим вещи, на которые клюнули наши пропавшие. Например, обыкновенная бытовая продажа дома или машины — да мало ли что может быть? Кимхи же, в конце концов, не робот, и ничто человеческое ему не чуждо.
И всё-таки, мне думается, никакие варианты, даже самые фантастические и невероятные, отвергать нельзя. Чутьё бывшего сыщика, знаете ли, редко подводит…
А тут и Штрудель подоспел. Звонит мне, мол, спускайся вниз, я тебя ожидаю в машине у подъезда.
Полицейскую форму он благоразумно оставил дома и вырядился в майку с облупившимся символом какого-то американского университета и поношенные шорты. Сзади оттопыривается пистолет, который не прихватить с собой Лёха не мог. Раз уж не форма, так хоть оружие…
— Едем в Рамат-Авив, — жизнерадостно сообщает он, — там обитают старики Кимхи.
— Это далеко?
— Где-то около часа, если пробок на дороге не будет. Кстати, я проверил по нашей базе его родителей — всё в полном порядке, живы-здоровы старички и прозябают по указанному адресу. Вилла у них там двухэтажная…
— Тогда чего мы ждём?
Родители Шауля Кимхи оказались милыми и гостеприимными людьми, которые порядком истосковались по нормальному человеческому общению, проживая в своей действительно шикарной вилле в спокойном и богатом Рамат-Авиве. Вокруг них почти нет многоэтажек, населённых пролетарским населением, зато полно таких же, как они, стариков, забытых своими занятыми отпрысками, почти не покидающих своих вилл и редко с кем общающихся.
Их не насторожило даже то, что какие-то мужчины, разговаривающие на иврите с сильным русским акцентом, явились к ним и выспрашивают о том, как разыскать их сына.
— Так редко к нам приходит кто-нибудь в гости, — посмеиваясь, говорит миниатюрный аккуратный старичок в очках с выпуклыми линзами и неожиданно пышными седыми усами, — что мы с женой любому человеку рады. Что желаете: чай, кофе или сок?
— Холодной воды, если можно. — Штрудель осторожно проходит вслед за старичком в большой зал, все стены которого увешаны картинами и фотографиями во всевозможных рамках.
— Жена, принеси нашим гостям воды из холодильника, а мне чашечку кофе! Проходите, пожалуйста, присаживайтесь на диван.
Мы с интересом оглядываемся по сторонам, и самые, наверное, интересные фотографии на стенах те, на которых можно проследить весь жизненный путь нашего старичка. Сперва это бравый боевой десантник с едва пробивающимся пушком на щеках, потом лейтенант с первыми ленточками наград на груди, а в конце знающий себе цену полковник, и много с ним на фотографиях людей, чьи имена у всех на слуху, а лица некоторых даже сегодня не сходят с газетных страниц и книг по истории нашей страны.
— Интересную жизнь вы прожили однако, — невольно вырывается у меня.
— Почему прожил? — самодовольно усмехается старик. — Жизнь продолжается, вот только молодёжь всё меньше интересуется историей нашего государства и той ценой, которую мы заплатили за его независимость. Даже нашему сыну это почти не интересно. Он, конечно, человек занятый, работа у него отнимает всё свободное время. Но нельзя же так! Мы с женой постоянно говорим ему, чтобы о себе подумал и своём будущем, мол, когда ты, наконец, женишься и подаришь нам наследника? Молчит, только усмехается. А ещё говорит, что у него столько работы, что не хватает времени не только на то, чтобы познакомиться с хорошей девушкой, а даже на то, чтобы посетить нас, своих родителей, которые отдали всё, чтобы он был такой, какой есть сейчас…
— А какой он сейчас? — не выдерживает Штрудель. — Чем он занимается сегодня?
— Простите, а кто вы такие? — удивляется старик. — Разве вы не знаете, чем он занимается?
— Мы его армейские друзья, — выкручивается Штрудель и машет в воздухе фотографией Ави, — двенадцать лет не виделись…
— Ну, тогда ладно… Я и сам не знаю точно, как называется организация, в которой он работает. Одно скажу — организация серьёзная и свою деятельность не афиширует. Да и Шауль, когда его спрашиваем, ничего не рассказывает. Ну, не рассказывает, значит, так и надо. Я-то знаю, что такое секретность — многое повидал в жизни…
— Может, дадите его адрес? Мы бы его навестили, от вас привет передали бы…
Старик закатывается от смеха над Лёхиной просьбой:
— Я ему сейчас позвоню, и он за вами подъедет. Уверен, что он будет рад своим старым армейским друзьям…
— Ни в коем случае! — чуть ли не хватает его за руки Лёха, опасаясь, как бы старик и в самом деле не принялся звонить своему непутёвому сыну. — Мы хотим ему сюрприз сделать и появиться неожиданно. То-то он обрадуется.
Откуда-то из глубины дома появляется старушка, мать Шауля, с подносом, на котором высокие бокалы и кувшин с водой, и внимательно оглядывает нас:
— А вы и в самом деле друзья нашего сына? Дайте-ка посмотреть фотографию.
Штрудель обречённо протягивает ей снимок, и она минуту вглядывается в него, потом тяжело вздыхает:
— Ничего без очков не вижу. Хотя за столько лет каждый из нас настолько изменился… — И прибавляет уже мужу: — Ну, что ты их допрашиваешь? Дай адрес и телефон сына! Охота мальчикам сидеть с тобой — им друга повидать хочется…
— Конечно, — сразу начинает суетиться старик и распахивает ежедневник, лежащий на телефонном столике, — вот, перепишите отсюда.
Штрудель мгновенно перекатывает адрес и сразу начинает торопиться:
— Ну, нам пора ехать. Времени мало, а то у нас выходной лишь сегодня, а мы хотели бы ещё посидеть вместе, пообщаться, в кафе сходить, отметить нашу встречу…
— Ох, я не уверен, что у него будет на это время, — печально качает головой старик.
— Ничего, что-нибудь придумаем…
Живёт Шауль Кимхи в одном из новых престижных районов Тель-Авива на берегу моря. Подъехав к дому на тихой зелёной улице, мы останавливаемся и начинаем прикидывать, как себя вести, встретившись с человеком, о котором, по сути дела, ничего не знаем. Как он отреагирует на визит незнакомых людей, если и с теми, с кем знаком, встречается с очень большой неохотой?
— Если он из какой-то серьёзной конторы под прикрытием Министерства Обороны, — рассуждает Штрудель, — то стандартное полицейское хамство тут не прокатит. А если станем разводить антимонии и что-то врать, то он просто захлопнет дверь и даже не станет с нами разговаривать… Что предлагаешь, шеф?
Я тоже думаю. Пока Лёха был в полицейской форме, ещё можно было ломиться напролом. Хоть это не самый оптимальный вариант, чтобы расположить человека к общению, но иногда такое срабатывает лучше, чем вежливое расшаркивание и интеллигентные экивоки. В нашем же случае мы вообще понятия не имеем, с кем придётся иметь дело.
— Полицейское удостоверение у тебя с собой? — спрашиваю я.
— Оно у меня всегда с собой.
— Тогда попёрли буром. По ходу дела решим…
Мы выходим из машины и идём к дому, поглядывая по сторонам и стараясь особо не светиться.
— Тс-с, смотри! — Лёха хватает меня за рукав и тянет в тень под дерево.
Входная дверь в доме Шауля распахивается, и оттуда высовывается спортивного вида парень с короткой стрижкой и оттопыривающимся из-под майки пистолетом. Оглядев улицу и не заметив нас, он что-то кричит в проём двери, и оттуда показывается ещё один такой же парень, толкающий перед собой человека с окровавленным лицом и руками, скованными за спиной наручниками.
— А ведь этот, с разбитой физиономией, и есть Шауль Кимхи. По-моему, это он на фотографии, — шепчет Лёха. — Что у них тут за баталии? А мы в самый раз подоспели… Что будем делать, шеф? Примем бой и спасём пациента?
— Подожди, — отмахиваюсь я, — давай посмотрим, что будет дальше.
А дальше события развиваются совсем для нас неожиданно. Человек с разбитым лицом неожиданно разворачивается и отработанным ударом ноги посылает переднего из парней в нокаут, но ничего больше сделать не успевает. Тот, что сзади, ловко подсекает его, и Кимхи катится по ступенькам, оставляя на камнях следы крови.
— Шеф, что мы ждём? — торопит меня Лёха. — Надо спасать парнишку, а то эти гориллы его замордуют. И мы не успеем у него ничего узнать.
— Подожди ещё капельку…
А парни уже пришли в себя, подхватывают под руки избитого человека и волокут к большому белому джипу у калитки дома.
— Они сейчас уедут! — почти стонет Штрудель.
— Погнали!
Но остановить их мы не успеваем. Мотор взревел, и джип трогается, постепенно набирая скорость.
— Шеф, быстро в машину! — кричит Лёха. — Эх, давненько я в гонках по пересечённой местности не участвовал!
— Не нужно их догонять и тормозить раньше времени, — предупреждаю Штруделя, — посмотрим, куда они поедут. Это в любом случае не помешает знать.
Но белый джип как раз никуда не спешит и едет по улице неторопливо, соблюдая правила движения и пропуская пешеходов. В какой-то момент мне даже показалось, что парни в джипе заметили преследование, но скрываться не хотят, а как бы даже играют с нами.
Штрудель тоже замечает это и ворчливо спрашивает:
— Ну, и долго мы будем играть в догонялки? Может, пора брать их за жабры?
— Если ты заметил, у ребятишек пушки на боку, да и плечики накачаны. Хочешь с ними в рукопашной помахаться? Только зачем нам это?
— Там же Шауль с разбитой физиономией…
— Ты уверен, что это он?
— Кажется, он, а кто ещё…
— Может, заслужил. А мы помешаем торжеству справедливости…
Тем временем джип уже выехал на приморское шоссе и теперь рассекает вдоль берега моря. Мы немного отстаём, потому что машинка у Штруделя всё-таки классом пониже.
— Нет, нужно их останавливать! — Штрудель вжимает педаль газа до отказа, но расстояние между машинами почти не сокращается.
— Что-то мне подсказывает, что вероятность дать кому-то по морде у нас точно такая, как и получить…
— Не дрейфь, начальник! — скалится Лёха. — Мы тоже ребята не от сохи!
На пустынном отрезке дороги среди скал, отсекающих панораму вперёд и назад, джип, наконец, съезжает на обочину и останавливается. Парень, сидевший рядом с водителем, выходит и неспеша идёт в нашу сторону. Мы метрах в тридцати от них, и Штрудель первым выбирается из машины. Следом за ним я.
— Добрый день, господа! — Парень притормаживает в десяти шагах от нас. — Что-то вам от нас нужно? Зачем вы нас преследуете?
— Мы видели, как вы избивали человека, — не менее вежливо отвечает Лёха, — и я, как представитель полиции Израиля, хотел бы услышать ваши объяснения по этому поводу.
Парень криво усмехается и демонстративно сплёвывает:
— Слушай, ты, представитель полиции Израиля, ехал бы ты своей дорогой и не лез туда, куда тебя не звали! Тебе что, наркоманов и проституток на улице не хватает?
Штрудель неторопливо вытаскивает из заднего кармана шорт полицейское удостоверение и машет им в воздухе:
— Вот моё удостоверение, чтобы вы не сомневались, кто я. А теперь я хотел бы увидеть ваши документы. И разрешение на ношение оружия.
— Да пошёл ты! — парень разворачивается и вразвалочку идёт к джипу.
— Стоять! — Штрудель красиво, как учили на стрельбах, лезет за пистолетом, но происходит неожиданное. Парень молниеносно выхватывает свой пистолет и стреляет. Так на стрельбах не обучают, но Штруделя отбрасывает назад, однако он не падает, лишь хватается за правое плечо, по которому сразу начинает расползаться бурое кровавое пятно.
Этого я вынести уже не могу: мгновенно подхватываю выроненный Штруделем пистолет, быстро передёргиваю затвор и стреляю в парня. Видимо, сноровку за годы, что я не держал в руках оружие, я всё же не утратил, потому что парень секунду спустя уже корчится на песке и пускает изо рта кровавые пузыри.
Не теряя времени, я бросаюсь к джипу, рывком распахиваю водительскую дверь и выдергиваю второго парня наружу. И вовремя — тот уже достал свой пистолет, чтобы помочь поверженному коллеге. Остаётся только стандартно врезать ему в висок, чтобы он безвольно опустился рядом с джипом.
— Лёха! — Я оглядываюсь на Штруделя и вижу, как тот опускается на песок, зажимая рану на плече. — Как ты?
— Ничего, сносно, — прошипел Лёха и поморщился. Всё-таки мало приятного получить пулю в плечо. — Дай руку, помоги встать.
Я дотащил Лёху до нашей машины и стал искать, чем перетянуть рану.
— Оставь меня, иди и посмотри, что с ними. — Лёха всё ещё морщился, но терпеть боль уже может.
Мимо затихшего на песке парня я прохожу, отвернувшись. Хоть это и жестоко, но мне его не жалко — он стрелял первым и ранил моего друга. За такие вещи наказывают. Второй парень пока лежит рядом с джипом, но уже потихоньку приходит в себя.
— Ты, мужик, даже не представляешь, с кем связался! — хрипит он. — Лучше тебе поскорее сделать ноги отсюда или вообще из страны уехать!
— Чего-о?! — Я повторяю стандартный удар, и он успокаивается уже на более длительный срок.
После этого я заглядываю в машину, где сидел человек с разбитым лицом и, не делая попыток скрыться, мрачно наблюдает за происходящим наружи.
— Выходи, ты свободен. — Я говорю это по-русски, но человек, как ни странно, понимает. Он лишь протягивает мне руки, скованные наручниками, и просит тоже по-русски, но с сильным акцентом:
— Ты их можешь их снять?
В карманах лежащего рядом с джипом парня я нахожу ключи от наручников.
— Откуда ты, приятель, русский знаешь?
— Со мной одно время много ваших работало, пришлось выучить.
— Выходи. Ты Шауль Кимхи?
— Да. А вы кто такие?
Но раньше времени я ему рассказывать не стал ничего, лишь огляделся по сторонам:
— Давай сдёргивать отсюда, а то приедет полиция, появится много ненужных вопросов…
Шауль молча вылезает из джипа и вытирает краем майки разбитое лицо:
— Ну, и куда мы поедем?
— Садись в нашу машину, а там разберёмся. Оставаться здесь нельзя ни при каком раскладе.
Шауль молча лезет на заднее сиденье Лёхиной машины, и за руль теперь сажусь я, потому что Лёха ослаб от потери крови и сидит в кресле справа от меня, откинувшись и закрыв глаза.
— Тебе в больницу надо, — говорю я ему, но Лёха отрицательно мотает головой.
— Ему и в самом деле нельзя в больницу, — подаёт голос с заднего сиденья Шауль.
— Это ещё почему?!
— Говорю, что нельзя, значит, нельзя!
— Не понял… Объясни!
Шауль нашаривает лежащую рядом с ним бутылку с минеральной водой, отпивает большой глоток и медленно, но внятно говорит:
— Потому что эти люди сразу вычислят его там и через него выйдут на нас.
Разворачиваю машину и еду назад в город, оставив обидчиков Кимхи рядом с их джипом. Один из них, кажется, уже никогда никого не обидит, а вот второй… В какое-то мгновенье я даже подумал мстительно, что, наверное, стоило и его добить, чтобы потом меньше проблем было, но вовремя вспоминаю, что я всё-таки бывший мент, а не бандит. Хотя… большая ли между ними разница? А проблем я себе уже и так настрогал со стрельбой на поражение…
— А кто эти люди, которые будут нас вычислять? — спрашиваю я, не оборачиваясь.
— Тебе лучше не знать. Довези меня до города и высади, а сам уезжай подальше отсюда.
— Ничего себе! — удивляюсь я. — Мы ему жизнь, можно сказать, спасли, а он…
— Да уж лучше б не спасали…
Странное заявление, ничего не скажешь. Но раз уж я ввязался в эту бодягу с перестрелками и погонями, то разберусь во всём до конца. Тут уже всё в куче — и пропавшие люди, и поиски этого странного Шауля Кимхи, и прерванное следствие, и ранение Штруделя, и бодрые отмороженные ребятки на дороге.
— Куда мы едем? — снова спрашивает Шауль и начинает ворочаться на своём кресле.
— Если попытаешься выскочить на ходу или грохнуть меня чем-нибудь по башке, то сразу предупреждаю, что со мной такие номера не проходят, — предупреждаю я и краем глаза слежу за Шаулем в зеркало. — Хотя куда ты денешься — тебе так лицо разрисовали, что без врача не обойдёшься…
— Не надо врача. — Шауль, похоже, начинает более реально оценивать ситуацию. — Скажи, у тебя есть какое-нибудь надёжное место, где можно несколько дней отсидеться?
— Опасаешься, что эти ребятишки снова явятся за тобой? Да, друг Шауль, не повезло тебе…
— Откуда ты моё имя знаешь?
— Долгая история. Давай сначала придумаем, как нам укрыться, а потом поговорим. У меня к тебе вопросы есть. Много вопросов…
— Вот даже как!
— А ты думал, что твои приключения на сегодня закончились? Или мы случайные прохожие?
Зашевелился на своём месте и Штрудель:
— Где мы? Я, наверное, вырубился от боли и ничего не видел…
— Всё в порядке. Мы спасли Шауля от неминуемой гибели… Правда, Шауль? — Я глянул назад, но Шауль отворачивается и смотрит в окно на приближающиеся кварталы большого Тель-Авива. — Лёш, как ты? Потерпи чуток до больнички, там тебя перевяжут лучше, чем я перевязал…
— Я же говорил уже, что нам нельзя нигде светиться! — подаёт голос Шауль и тут же быстро и сбивчиво начинает объяснять: — Вы не знаете этих людей! Для них нет никаких тормозов. Если они что-то решили, то рано или поздно исполняют…
— Прямо-таки тайный орден какой-то! — усмехаюсь я. — Масоны, блин…
— Хуже масонов! Масоны против них слепые котята! Можете смеяться надо мной, можете говорить, что у меня мания преследования… А мне сейчас вовсе не до шуток!
— Чем же ты перед ними провинился?
— Вам лучше не знать, чтобы не подвергать себя смертельной опасности…
Я даже закашлял от его пафосного сообщения:
— Господи, ну прямо-таки латиноамериканская мелодрама! Страсти-то какие роковые!
— Если бы вы хоть одну сотую часть знали…
— А я не хочу знать одну сотую! — Я оборачиваюсь и уже без улыбки смотрю на Шауля. — Я хочу знать всё. И узнаю.
Мы въехали в город, и здесь нам уже было спокойней, чем на пустынном шоссе с редкими машинами. Если за нами кто-то увяжется, то в городе отследить нас будет гораздо сложнее. Я еду в потоке машин и раздумываю, куда податься с раненым Штруделем, которого нельзя везти в больницу, а тут ещё перепуганный Шауль Кимхи, который по неизвестной причине боится собственной тени.
— Я вот что подумал, — говорит Штрудель, — мы можем поехать ко мне. Я живу один, гостей у меня не бывает, и там нас никто не найдёт.
— Но это же почти сто километров отсюда, — сомневаюсь я, — дотянешь?
— Куда я денусь! Да на мне всё, как на собаке, зарастает. Завтра уже буду как огурец…
Шауль вроде не возражает, а я мне всё равно. Но едва мы выезжаем из города, Шауль неожиданно заявляет:
— Есть у кого-нибудь нож? И притормозите, пожалуйста…
— Решить покончить жизнь самоубийством? Сделать себе харакири? — невольно усмехаюсь я. — Не рановато ли?
— Дайте нож, — мрачно повторяет Кимхи, — это необходимо.
— В бардачке поищи, — подсказывает Штрудель, и я извлекаю оттуда тонкий китайский ножик для резки бумаги.
— Подойдёт, — кивает Шауль.
Мы съезжаем на обочину, и Шауль решительно режет себе руку чуть выше запястья.
— Вены решил вскрыть? — бормочу я, готовый в любую секунду вырвать нож из его рук. — Так поступают покинутые дамы и непризнанные поэты! А ты-то какое отношение к ним имеешь?
Шауль ничего не отвечает, лишь выдавливает из открывшейся ранки маленькую продолговатую таблетку в пластиковой оболочке.
— Что это? — Штрудель даже привстаёт со своего кресла.
— Чип. Нам всем такой вшивают, чтобы отслеживать наши передвижения.
— Значит, всё это время мы были под колпаком?! Что же ты не сказал об этом раньше?
— Я бы в другой ситуации об этом не сказал даже под страхом смертной казни, да только…
— Ладно, выбрасывай его в окно, перевяжи руку чем-нибудь и поехали. — До меня только сейчас начало доходить, в какую серьёзную игру мы ввязались, сами того не ведая.
Спустя час мы уже были у Штруделя дома. Живёт он в двухкомнатной съёмной квартире, как и любой холостяк, большую часть времени проводящий на работе, скромно и без особых изысков. Правда, у него водятся бинт и перекись водорода, так что мы быстро обработали его раны и разбитое лицо Шауля, после чего, наконец, сели передохнуть.
— А теперь, дорогой друг, — обращаюсь я к Кимхи, — выкладывай всё по порядку: кто ты такой, чем занимаешься, почему за тобой устроили охоту, а я буду по ходу дела задавать наводящие вопросы.
— А вы кто такие? И почему я должен вам что-то рассказывать? — настороженно спрашивает Шауль.
— Вот он — полицейский, — я киваю в сторону растянувшегося на диване Штруделя, — а я его друг, который, как Батмэн, всегда приходит на помощь в трудную минуту. Притом сразу предупреждаю, что если мы сейчас не получим исчерпывающих ответов на интересующие нас вопросы, то он позвонит к себе в полицию, и за тобой через пять минут приедут… Тебе же этого не хочется?
— А почему вы сразу меня не сдали? Вас бы хорошо отблагодарили.
— То есть, как и тебя, подобрали бы крепкие парнишки и сперва начистили физиономию, а потом грохнули где-нибудь в потаённом месте и трупики сбросили в море?
— И то верно. Так и было бы … Одного я пока понять не могу: для чего вам всё это?
— Мы разыскиваем пропавших людей, и следы привели к тебе.
— Ах, вот оно что! — Шауль оживлённо чешет лоб, но задевает свежую ссадину и морщится. — Значит, это вы пытались раскопать меня в базе Министерства Обороны. И этим сразу всех поставили на уши. А у нас все вопросы принято решать кардинально — если человек прокололся или засветился на чём-нибудь, то убирать его немедленно, чтобы следов не оставалось… А я-то никак не пойму, что происходит. До последнего времени всё было спокойно, а тут в одно мгновенье всё переменилось, утром позвонили мне, чтобы срочно явился в контору. Ну, я-то не вчера родился, и сразу понял, что дело тут не чисто. Пока раздумывал и прикидывал, во что это может вылиться, звонок в дверь. Открываю, а там ребятишки из нашей службы безопасности. Одного из них даже знаю. Ни слова не говоря, вырубили меня, чтобы, видимо, не задавал лишних вопросов, потом потащили к машине. А тут вы нарисовались.
— Куда они тебя собирались везти?
— Я же говорю, в контору. Наверное…
— Теперь поговорим о вашей конторе…
— Ох, я бы не советовал вам сюда вообще лезть! Вы же себе приговор подписываете…
Я грустно усмехаюсь и вытаскиваю сигареты:
— Ничего, выкрутимся. За мою не такую уж и короткую жизнь мне немало приговоров выписывали — и бандиты, и всевозможные конторы, и в России, и вот теперь здесь… Давай, рассказывай. Чем занимается ваша контора?
Шауль минуту молчит, не спуская с меня настороженного взгляда, потом вдруг цедит сквозь зубы, словно выдыхает:
— Перемещением во времени…
Слушая рассказ Шауля Кимхи, я размышлял о том, что интернет-статья, которая так поразила моё воображение, была написана не с пустого места. Оказывается, работы по перемещению во времени никогда не прекращались. С каждым годом в них вкладывали всё больше средств и, по мере продвижения, всё больше засекречивали. Сама по себе завеса секретности очень красноречиво говорила о том, что какие-то продвижения уже есть, и то, что раньше выглядело лишь неуёмной фантазией мечтателей и сказочников, теперь принимало совершенно реальные очертания.
Мне всё время не терпелось узнать о судьбе пропавших людей, которыми мы с Лёхой занимались, но не хотелось прерывать Шауля, а он теперь говорил уже беспрерывно, словно давно хотел выложить перед кем-то всё, что у него накипело на душе. И такая возможность ему, наконец, представилась.
Увлёкшись, он даже стал рассказывать о теории чёрных дыр Стивена Хогинга, про которую я читал в интернет-статье, о его попытках доказать невозможность путешествий во времени, но так и не доказавшем это. То есть его исследования только убеждали коллег Шауля, что создать некое подобие машины времени вполне реально. Хотя бы в каком-то обозримом будущем.
Более глубокие исследования провёл их коллега Амос Ори, подобравшийся к механизму перемещения при условии придания искривленной пространственно-временной структуре формы кольца или воронки. Правда, для такой будущей машины времени необходимы гигантские гравитационные силы, которые существуют только вблизи «чёрных дыр». Это тоже пока невыполнимо, тем не менее…
И вот теперь адронный коллайдер, созданный в Европейском центре ядерных исследований под Женевой, который позволил создавать миниатюрные кротовые норы, обеспечивающие возможность ограниченного перемещения во времени — как в прошлое, так и в будущее.
У нас в Израиле, конечно, нет ни ресурсов, ни свободных пространств для создания подобных масштабных устройств, но у нас есть свои оригинальные разработки. Всё это сделано без шума и помпы, и нам есть чем похвастаться, но кто же этим станет хвастаться…
Обо всём этом я уже знал из интернет-статьи, за исключением, может быть, самых последних фраз Шауля.
— Так всё же ответь на вопрос, — не выдерживаю я, — перемещения во времени существуют?
— И да, и нет. — Шауль сразу сникает и отводит глаза.
— Не понимаю твой ответ.
— Виртуальное перемещение — да, существует, но это совершенно другое. А реальное перемещение, я уже сказал, дело далёкого будущего.
— Куда же тогда делись наши пропавшие люди?
— Попробую объяснить… Сама по себе идея перемещения во времени развивалась, как бы выразиться точнее, в двух плоскостях. Когда стало очевидно, что сегодня пока невозможно взять человека или даже маленькую частицу материи и переместить хотя бы на десять минут по времени в прошлое или будущее, сразу возникла альтернативная идея: если нельзя переместить материальное тело, то, может быть, можно манипулировать бы человеческим сознанием? Мы практически ничего не знаем о возможностях нашего мозга, а психологи и физиологи вовсе не отрицают, что где-то в нашей подкорке хранится вся история вселенной, вся история человечества. Если мы пока не можем воспользоваться этим знанием, то это, может быть, потому, что для нашей же защиты создан барьер, за который нам заступать запрещено. Кем запрещено? Разные предположения…
— Да причём тут какое-то сознание, — сержусь я, — когда люди исчезают вполне реально?!
Шауль встаёт с кресла и начинает ходить из угла в угол по комнате, потом вытаскивает из моей пачки сигарету и жадно закуривает:
— Никуда они не исчезли на самом деле…
— Где же они тогда?
— В надёжном месте. А их сознание — оно да, путешествует во времени…
Новость меня настолько ошеломляет, что я и не знаю, что ответить. Даже Штрудель, едва ли всё до конца понимавший из рассказа Шауль, лежит на диване, поглаживает свою раненную руку и таращит изумлённый взгляд то на меня, то на Кимхи.
— Теперь расскажи о своей роли во всей этой истории, — попытаюсь зацепиться хоть за что-нибудь. — Почему тебя начали преследовать, едва выяснилось, что мы тебя разыскиваем?
Если до этого момента Шауль общался со мной охотно и даже с некоторым интересом, то после моих слов сразу замкнулся, помрачнел и отвернулся к окну:
— Я бы не хотел об этом говорить… Разве вам не достаточно того, что я рассказал?
— Раз уж начал, то выкладывай всё. Или это настолько секретно, что ты даже готов с жизнью расстаться, лишь бы никто ничего не узнал?
— Дело не в секретности… — Шауль докуривает сигарету и отчаянно швыряет окурок в окно. — Дело в порядочности. В моей порядочности… Ну да ладно, расскажу. Всё равно мне уже хуже не будет… Я давно работаю в одной из секретных лабораторий при Министерстве Обороны, занимающейся практическим гипнозом. Поначалу мы пробовали создать идеального солдата, которому будет ничего не страшно. И он будет один стоить десятка солдат противника на поле боя. Потом мы занимались проблемами массового зомбирования групп населения, и тут тоже появились довольно успешные практические наработки. Но когда встала задача путешествия во времени, но не самого человека, а его сознания, здесь-то некоторые наши методики и пригодились…
— И вы из сразу стали испытывать на людях?
— В том-то и дело, что нет. Наше руководство категорически запретило заниматься экспериментами до тех пор, пока мы не подведём мощную теоретическую базу под эту идею. А сколько на это времени потребуется — год, два, десять? И вдруг случайно выясняется, что другой группе учёных, параллельно с нами занимавшейся той же проблемой, удалось провести такой эксперимент, и он увенчался успехом. Запретить им экспериментировать наше руководство никак не могло, потому что группа работала в одном из американских университетов и нам, естественно, не докладывала о своих результатах… Но у всех после этой информации словно крыши посносило. Однако начальство делало вид, что ничего не происходит, а наши доводы и слушать не хотело. И тут у меня родилась идея, ведь я владел всей информацией и наработанными методиками…
— Провести эксперимент тайком и срубить на этом денег? — подсказываю я.
— Да.
— И как же ты это осуществил практически?
— Очень просто. Провести сеанс погружения сознания человека в прошлое для меня не составляло никакого труда. Более того, человек как бы помогает сам себе погрузиться именно в то время, в которое хочет. И не только во время, но и в ту местность, которую он уже подспудно выбрал. Сложнее оказалось найти желающих участвовать в эксперименте… Вот скажи мне, без рекламы и без каких-либо гарантий успеха ты согласишься перенестись, скажем, на век назад?
— Конечно, нет! — вместо меня отвечает Штрудель. — Что я там забыл?! А эксперименты с сознанием, я слышал, могут закончиться тем, что человек превратится в полного идиота…
— Я и здесь нашёл выход. Существуют люди, фанатично преданные какой-то идее. Притом настолько фанатично, что живут исключительно в ней и ради неё. Время для них останавливается, и если им предложить действительно окунуться в ту благословенную эпоху, то они готовы тебе руки целовать за это. У нас в Израиле в таких людях недостатка нет — взять хотя бы нашу религиозную публику… И я нашёл такого мальчика, который безоговорочно мне поверил и согласился идти до конца…
— Его имя Иехизкиель Хадад? — подсказываю я.
— Точно. Ты и имена уже узнал… С него, как с самого первого моего участника эксперимента, никаких денег я не запросил. Мне важно было убедиться, что методика работает.
— И куда ты его отправил?
— Его очень интересовала эпоха библейского царя Давида. Ему казалось, что если бы удалось предотвратить неблаговидный поступок царя, когда он отправил на верную смерть своего полководца, чтобы заполучить его супругу Бат-Шеву, то ход истории — не только еврейской, но и мировой — в корне изменился бы. И непременно в лучшую сторону. И я Иехизкиеля отправил в эту эпоху… Не его, конечно, а его сознание.
— А сам он где?
— В надёжном месте. И будет находиться там до тех пор, пока сознание не вернётся к нему из своего путешествия.
— А когда оно вернётся?
— Пока клиент сам не захочет этого или пока кто-то ему не поможет.
— Ну, и что было дальше? Кто был следующий?
— Теперь я уже не хотел рисковать своей репутацией без денег. Но чтобы назначить цену, нужно было доказать покупателю, что путешествие безопасно и возврат в реальность гарантирован, однако такой гарантии я дать пока не мог. Просто мне бы на слово никто не поверил.
— И кто-то нашёлся?
— Да, это был один раввин из Бней-Брака, которому очень хотелось встретиться с главным раввином Праги Махаралем, создавшим Голема. Он свято был уверен, что если бы такая возможность была, то Махараль непременно поделился бы с ним тайной тетраграмматона — волшебной надписи, с помощью которой можно оживлять неживую плоть. И оживлять он хотел наших людей, погибавших в терактах. Как ему откажешь?
— Ого, — удивился я, — никакого раввина из Бней-Брака в нашем списке исчезнувших нет.
— Его и быть не может, потому что раввин вернулся уже через два дня, и никто его не хватился.
— Ну, и узнал он что-нибудь?
— Это так и осталось неизвестным. На все мои вопросы о путешествии раввин отвечать отказался, а потом вдруг сказал, что если я не перестану заниматься подобными вещами, то он меня проклянёт.
— А ты не внял…
— Я сразу перестал с ним общаться, но всем моим последующим клиентам приводил его в качестве примера удачного перемещения во времени.
Я озадаченно расхаживаю по комнате и пытаюсь переварить сказанное, а Лёха в это время уже спрашивает::
— А скажи такую вещь. Почему человек не может вернуться из путешествия по времени в ту же самую секунду, из которой он отправился в прошлое? Предположим, провёл он там месяц, а вернулся в наше время, будто никуда не исчезал…
— Не знаю, почему такая штука происходит, но сколько времени человек проведёт в прошлом, столько времени пройдёт и в настоящем перед его возвращением.
Чувствую, как голова у меня начинает гудеть от избытка информации, и чтобы самому не улететь в какое-нибудь виртуальное пространство, пытаюсь вернуться к своим баранам:
— Какие бы дела сейчас ни происходили вокруг нас, но всех исчезнувших надо возвращать. А то, что никто из них пока самостоятельно не вернулся, за исключением этого раввина из Бней-Брака, меня настораживает. Значит, с людьми там происходит что-то не то, и их нужно выручать.
— И кто это станет делать? — криво усмехается Шауль.
— Ты заварил, ты и расхлёбывай.
— Не хочу.
— Что, опасно?
— Конечно, опасно. Если тебя в прошлом убьют, а такое вполне возможно, то в настоящее время твоё сознание уже не вернётся. А тело так и останется безжизненным овощем.
— Вот оно как… — Это уже не было похоже на цирковые трюки фокусника-гипнотизёра, но я неожиданно для самого себя отчаянно машу рукой. — Гори оно всё синим пламенем! Кому, как не мне, спасать людей? Чип и Дейл спешат на помощь… Где наша не пропадала! Я согласен отправиться в прошлое за твоими подопытными…
…Как-то странно начался этот день сегодня. Словно я проснулся с большого бодуна, а вчера, уж и не помню с кем из друзей, крепко выпил. Да так, что ничего не вспомню из вчерашнего.
Я стою на какой-то извилистой каменистой дороге в совершенно незнакомом месте, и вокруг меня ни души. Вернее, где-то вдали, за грядой камней, слышны голоса множества людей, словно там проходит футбольный матч. Но идти туда мне не хочется — не сильно большой я поклонник футбола. Лучше поищу какой-нибудь магазинчик, куплю газировки или кока-колы и утолю лютую жажду.
Солнце пока не встало, но уже парит, на открытом месте лучше не находиться. Но и сидеть под раскидистым кустом с жёсткими колючими листьями, где я себя обнаружил, тоже не дело. Как я под ним оказался?..
Впрочем, куст давно остался за спиной, а я топаю по этой каменистой дороге, поднимающейся в горку. Скоро уже плоская выжженная солнцем вершина, и спускаться с неё будет легче…
А с вершины холма, на который завела меня дорога, и вовсе какой-то чудный вид открывается. Впереди маленькое поселение, но не такое, к каким быстро привыкаешь в Израиле, — чистеньким, с аккуратными домиками и зеленью вдоль ограды, — а больше похожее на пыльную арабскую незаконно состряпанную деревню с хаотично разбросанными строениями, окружёнными ветхими загонами для беспрерывно блеющих голодных овец.
Посередине поселения на невысоком холме окружённое каменной стеной более или менее приличное здание с башенками, над которыми развеваются флажки. Только какие — отсюда не видать…
Туда, что ли, податься? А тамошние арабские шейхи мне голову не свернут? И ни патрулей наших привычных, ни армии, ни автомобилей… Куда же меня, чёрт побери, занесло?!
И вдруг озарение — будто какая-то мутная пелена спадает с глаз — я же сейчас в Иерусалиме времён царя Давида и разыскиваю юношу по имени Иехизкиель, который отправился исправлять ошибку великого библейского воителя и полководца!
Почти бегом спускаюсь с холма и несусь в сторону городка, мельком поглядывая по сторонам — на бредущий почти у самого горизонта караван с верблюдами, на каких-то конников, скачущих по другой дороге в сторону от города, на каких-то странных людей, то здесь, то там появляющихся и тут же исчезающих.
— Стой, чужеземец! — доносится до меня грубый голос, и я от неожиданности вздрагиваю. На удивление, мне понятен язык, на котором здесь говорят. Видно, это ещё одно из чудес, которые начинаются происходить, едва переносишься в прошлое. А может, то, что раньше было обычной вещью, сегодня кажется нам верхом волшебства? Или, как говорил Шауль, все эти языки заложены в нашем подсознании?
Оглядываюсь и вижу выходящих из густых зарослей вооружённых людей. Старший из них — в каком-то помятом медном шлеме, из-под которого торчат серые немытые волосы. Грудь его прикрывает бесформенная бурая пластина, по виду из грубо-обработанной толстой кожи с неровно пришитыми медными бляхами, иссеченными свежими глубокими царапинами. В руках короткий грубый меч из меди. Его сопровождают трое ещё более жалких личностей — чумазых и босых, с неровно оструганными копьями и круглыми деревянными щитами, обшитыми кожей.
— Откуда ты, странный чужеземец? Что за одежда на тебе? — Старший касается моей груди своим мечом и тут же его отдёргивает, и я невольно начинаю прикидывать, что если бы они сбились более тесно, то я смог бы с ними и побороться.
Судя по внешнему виду, чумазые копейщики вообще не бойцы. Каждому из них хватило бы хорошего пинка, и они брызнут в разные стороны, как тараканы, а вот с их командиром пришлось бы чуток покувыркаться. Но по нему тоже видно, что при накачанных плечиках ножки у него хилые, поэтому после первого же пропущенного удара он опрокинется навзничь, и встать ему будет непросто. А он непременно пропустит удар.
Оглядываю себя и начинаю понимать их интерес к моей персоне. Разве они видели когда-нибудь джинсы и кроссовки? А майку с надписью «California University»? Да им, насколько я знаю, штаны вообще не знакомы будут ещё многие сотни лет, а из обуви они видели, максимум, грубые сандалии с верёвочками на деревянном ходу.
Но воевать с этими горе-вояками в планы у меня пока не входит.
— Я разыскиваю молодого парня, одетого примерно так же, как и я, — миролюбиво обращаюсь я к старшему, — вам такой случайно не встречался?
— О чём это он? — Старший недоумённо оглядывается на своих солдат, а те только разводят руками. — Откуда ты сюда прибыл? Из Моава? Или из мятежного Хеврона?
— Я из… Тель-Авива, — для чего-то сообщаю им я, хоть это и неправда.
— Не знаем такой местности. Ну-ка, протяни руки…
Я послушно протягиваю руки, и он заматывает их грубой шершавой верёвкой, распутать которую совсем несложно. Неужели они такие примитивные, что не понимают этого?
— Топай вперёд, мы отведём тебя к царю в крепость, пускай он и решает, что с тобой делать. С лазутчиками у нас разговор короткий…
— Как зовут вашего царя?
Мои сопровождающие переглядываются с ещё большим недоумением, и старший надменно отвечает:
— У Израиля есть только один настоящий царь, и имя ему Давид! Это все окружающие племена знают, а ты, чужеземец, как ты этого мог не знать?!
В голове у меня проносится запоздалая мысль: значит, не обманул меня Кимхи, именно в ту эпоху я и попал, что заказывал…
Какими-то извилистыми грязными улочками мимо пыльных глинобитных и сложенных из неровных камней лачуг меня проводят к стоящему на холме «дворцу» царя Давида. Но внутри стен, когда мы миновали узкий каменный проход, дорожка становится уже мощёной, а дома не так плотно стискивают её. Всё-таки царская резиденция, в которой всё должно быть чин-чинарём.
— Куда? — Вход нашей импровизированной процессии преграждают двое стражников с аккуратными, почти игрушечными топориками, отдалённо напоминающие карточных валетов.
— Ещё одного задержали, — отвечает старший из моих сопровождающих, поправляя свой сползающий на переносицу медный котелок. — Говорит, что ему какой-то юноша нужен, а имени нашего царя не знает. Наверняка лазутчик из Амона или с юга…
— Царь сейчас не может им заниматься. Тоскует он и на лютне играет. — Один из валетов указывает топориком куда-то в сторону. — Отведи его в темницу, пускай дожидается. Там уже есть один такой…
Ага, отмечаю про себя, наверное, разговор зашёл о разыскиваемом Иехизкиеле. А больше мне пока ничего и не нужно. Конечно, хотелось бы устроить обзорную экскурсию по Иерусалиму времён царя Давида, а потом рассказывать своим знакомым, мол, был и видел, только ничего там особенного, и так далее с теми же понтами, чтобы позавидовали и поцокали языком… Ну да ничего, важнее для меня сейчас дело сделать, а туризмом потом займёмся, никуда от меня Шауль Кимхи не денется.
— Скажите, ребята, — обращаюсь к своим сопровождающим, которые теперь ведут меня в темницу, — а Иерусалим — большой город?
— Какой Иерусалим? Нет такого города, — отвечает мне старший. — Вернее, был раньше, когда тут правили иевусеи. Но теперь их тут совсем мало осталось, а город наш называется иначе — Ир-Давид.
Вот оно что, размышляю про себя, я-то думал, что Иерусалим всегда носил своё название. Вернусь домой, непременно историю почитаю. Интересно же сравнить, как есть в действительности и как там описано.
Напрягаю память и снова пытаю своих стражей:
— А скажите ещё, ребята, есть у вас такой полководец Урия-хэттянин? Ну, у которого жену зовут Бат-Шевой?
— Урия? — переспрашивает меня старший. — Ну, есть такой. А как зовут его жену, мы не знаем. У нас вообще такие вещи не приняты. Похвастаешься женой — кто-то позавидует и украдёт её у тебя. Лучше всего, когда жёны дома сидят, с детьми занимаются и чужим на глаза не показываются…
Да, странные нравы у наших предков, отмечаю про себя, хотя, может, они и в чём и правы, эти наши библейские праотцы.
— А где сейчас этот Урия? — интересуюсь на всякий случай.
— Откуда нам знать? Мы простые стражники. Нам сказали охранять дорогу, ведущую в город, вот мы и охраняем с утра до вечера…
— А большой этот ваш город Ир-Давид?
— Конечно, большой. Правда, люди говорят, что Хеврон, что на юге, откуда родом наш царь, побольше, зато ни у кого нет такой крепости, как у нас. Никакому врагу её не взять…
Темница, к которой меня привели, оказалась на самом деле ямой в каменном полу, накрытой тяжёлой деревянной решёткой, за которую почти не проникает свет. Помещение с ямой-темницей совсем невзрачное, и никакой охраны внутри его нет.
— А если узники разбегутся? — смеюсь я.
— Попробуй, — отвечает старший и жестом приказывает своим подчинённым поднять решётку.
Я заглядываю в яму, но там ничего не видно, лишь в лицо дышит какой-то кислятиной и терпким запашком солдатского сортира.
— Сейчас мы тебя спустим туда, только мои солдаты верёвку принесут.
— Руки развяжи…
— Зачем? — удивляется старший. — Ты что, ими что-то делать собрался? И так посидишь…
Наконец, его доблестные оборванцы притащили толстую растрёпанную верёвку, быстро обвязали меня поперёк туловища и подтолкнули к яме. Ещё мгновение, и я уже плыву во влажной вонючей темноте.
Кажется, я пролетел метра два или три, пока мои ноги не ткнулись в мягко спружинившую прелую солому. Я поднимаю голову, но кроме светлого пятна с наползающей на него решёткой ничего различить нельзя. Что-то зашуршало сверху, и я понял, что это сбросили верёвку, на которой меня спускали.
— Эй, — кричу я, — как меня поднимать будете?
— А кто тебя поднимать собирается? — доносится хриплый негромкий голос, но не сверху, а откуда-то сбоку, из темноты.
— Как это — никто не собирается? — машинально спрашиваю я.
— Отсюда никого не поднимают. Все здесь до самой смерти остаются…
— Кто ты? — Я пытаюсь разглядеть говорившего, но глаза ещё не привыкли к темноте, и я ничего не могу различить.
— Я? — снова доносится голос. — Человек, попавший сюда по ошибке.
— А я вообще ни за что, — признаюсь я. — Просто попал на глаза этим дуракам-стражникам на дороге…
Ответа я не услышал, лишь тяжёлое дыхание, потом еле слышное бормотание. Я прислушался и догадался, что человек принялся молиться. Когда он закончил, я уже размотал верёвку, стягивающую мои руки, и начал потихоньку различать в полумраке небольшое помещение темницы, заваленное какими-то бесформенными тюками, а в углу скорчившегося человека. Даже в темноте видно, что он в лохмотьях, оставшихся от белой рубахи, каковых ни на ком из здешней публики я ещё не видел. Все тут, в основном, одеты в какие-то серые грубые балахоны, подпоясанные верёвками или ремешками.
— Слушай, приятель, — зову я молившегося, — твоё имя, случайно, не Иехизкиель?
— Да, это моё имя. Откуда вы меня знаете?
— Долгая история. — Я подбираюсь к нему поближе, и под моей ногой что-то хрустит.
— Осторожней! — забеспокоился Иехизкиель. — Вы наступили на мертвеца!
— На какого мертвеца?!
— Здесь их много. — И мой подопечный делает широкий жест рукой. — Все, кто сюда попадает, умирают голодной смертью. Я сижу уже третий день, и мне ни разу не спускали ни еду, ни воду…
— Вот нелюди! — сплёвываю я и, кажется, попадаю на покойника. — Но ничего, мы отсюда выберемся.
— Кто вы? — Иехизкиель боязливо отодвигается подальше в угол.
— Я из двадцать первого века. Так же, как и ты. А сюда прибыл, чтобы тебя вытащить.
— Разве такое возможно?
— Если возможно попасть сюда, то почему бы нельзя и наоборот?
Слово за словом рассказываю ему историю своих взаимоотношений с Шаулем Кимхи, и он мне, кажется, верит. Но всё равно ведёт себя очень настороженно, и когда я протягиваю ему руку, отодвигается подальше.
— В чём дело, Иехизкиель? — недоумеваю я. — У нас с тобой нет никаких препятствий для того, чтобы выбраться отсюда. Нужно только это захотеть, и мы в то же мгновение перенесёмся в наше время… Все эти покойники, — я киваю в сторону тюков, которые на самом деле оказались полуразложившимися мертвецами, — нам не помешают. И никто не помешает, даже хвалёный царь Давид…
— Не смейте так про него говорить! — возмущается юноша. — Это великий наш герой, отец царя Соломона, который построит Храм!
— Между прочим, ты прибыл сюда, чтобы уберечь его от греха и не допустить гибели по его милости Урии-Хэттянина. Тогда бы ему не досталась Бат-Шева, мать Соломона. Кто бы тогда строил Храм?
— Вы, светский человек, и об этом знаете?.. А я вам скажу вот что… — Даже в темноте я замечаю, как загорелись его глаза. — Именно из-за этого греха Давиду не было позволено Всевышним построить Храм! Может быть, история евреев пошла по совсем другому пути, если бы он не погубил Урию! Сам бы Храм и построил, вот…
— И ты решил взять историю в свои руки? — Мне уже изрядно надоело препираться с ним в вопросах, в которых я, честно признаться, не сильно искушён. — Не много ли на себя берёшь? Или, — тут я попробовал применить запрещённый приём, — где-то в священных книгах мудрецы обсуждали эту проблему? А ведь они знали Тору и книгу… как её… Невиим куда поглубже, чем ты…
Мои последние слова повергли бедного фанатичного Иехизкиеля в глубокие раздумья.
— Ну, я не знаю, — спустя некоторое время бормочет он, — ни в чём я не уверен… Я очень хотел сделать что-то хорошее, пообщаться с царём Давидом и с людьми, о которых с самого детства знал по школе, иешиве…
— Ну и как, пообщался? Встретил своих старых знакомых в этой яме? И вообще, сколько времени ты уже общаешься с этой жуткой публикой? Ведь ты уже четыре месяца здесь!
Иехизкиель подсел ко мне поближе и стал рассказывать:
— Когда я попал сюда, меня подобрали какие-то люди, которые разговаривали на непонятном мне языке. А ведь я учил даже арамейский, но это был не арамейский язык. Наверное, какой-то мёртвый язык, который не сохранился даже в письменных источниках… Сколько времени я провёл с ними? Не помню — месяц или больше. Похоже, это были обыкновенные разбойники, которые грабили караваны и простых людей, что попадались им на дорогах. Кто я и откуда, их совершенно не интересовало, потому что и между собой они не особенно общались. Первое время мне было всё вокруг любопытно — и люди, и новые места, потому что я знал, что это страна Израиля, но совсем не та, которую рисовал в своём воображении, изучая священные книги… Я уже и стычки с кровью и смертью видел, и других пленников, которых, как и меня, они захватывали, чтобы продать или обменять на пищу или оружие. Короче, вместо того, чтобы попасть во дворец царя, я попал в самое настоящее рабство и должен был ухаживать за скотиной и конями этих разбойников. Прислуживать им, когда они ели, оберегать их покой по ночам… А потом их всех однажды перебили, и я в качестве военной добычи попал к солдатам военноначальника царя Давида Йоава. Уж, его-то имя мне было хорошо знакомо по книге Шмуэля. Моя необычная одежда и моё поведение привлекли его внимание, и Йоав захотел пообщаться со мной. Когда же выяснилось, что мы с ним разговариваем на одном языке, и я рассказал ему вдобавок то, что знаю о царях и героях Израиля, он приблизил меня к себе…
— Прямо-таки ты у нас Синбад-Мореход! — изумляюсь я. — Такие вещи рассказываешь, что трудно поверить…
— Думаешь, я тебя обманываю? — обижается Иехизкиель.
— Да нет, что ты! Продолжай…
— Мы всё больше и больше сближались с ним, и вот однажды я решил рассказать ему о цели своего появления здесь, хоть и о том, что я перенёсся сюда из далёкого будущего, он поверить никак не хотел. Я сообщил Йоаву, что наступит такой момент, когда царь Давид узрит купающуюся Бат-Шеву и, чтобы заполучить её, отправит её мужа Урию на верную гибель. Йоав страшно разгневался на меня и закричал, что великий царь Давид никогда не опустится до простых человеческих страстей, а Урия-Хэттянин его хороший друг и отличный солдат, которым царь дорожит. За такие слова я, мол, заслуживаю самой суровой казни. Но казнить меня он не стал, а передал наш разговор царю. Тот велел без лишних разговоров бросить меня в темницу и забыть обо мне на веки вечные. Так я и оказался здесь…
— Вот видишь, — говорю я Иехизкиелю, — ничего хорошего тебя здесь не ждёт. Надо выбираться отсюда.
— Но как? — Парнишка разводит руками, и мне показалось, что на его глазах даже выступили слёзы.
— Разве тебе Шауль Кимхи не говорил, как это сделать?
— Что-то говорил, но я уже не помню…
— Зажмурь глаза, возьми меня за руку и очень-очень сильно пожелай вернуться домой… Ну, готов? Поехали!
Очнулся я в квартире Штруделя, и там ничего не изменилось с момента моего исчезновения. Штрудель по-прежнему лежит на диване с перевязанным плечом, и у него, кажется, поднялась температура, а Шауль Кимхи мрачно сидит у телевизора, отхлёбывал пиво из бутылки, и смотрит какую-то кулинарную передачу.
— А где Иехизкиель? — спрашиваю я. — Мы же с ним вместе отправлялись из этого… из прошлого.
— Ты вернулся сюда, а он туда, где сейчас находится его тело.
— А его тело, извиняюсь, за эти четыре с лишним месяца не подпортилось? Будет ему, куда возвращаться?
Шауль бросает на меня презрительный взгляд и цедит сквозь зубы:
— Если мне удалось отправить его сознание в прошлое, думаешь, мне не по силам такая простая задача, как сохранение бесчувственного тела?
Я немного походил по комнате, похлопал несчастного Лёху по руке и бодро командую:
— Теперь отправляемся за следующим нашим клиентом. Кто у нас в порядке живой очереди?
— Остынь немного и приди в себя…
— Да ты знаешь, Шауль, сколько этот бедный мальчик Иехизкиель натерпелся за четыре месяца в этом благословенном библейском Иерусалиме? Тебе такое и в страшном сне не приснится… Так что нужно торопиться, пока не поздно. Повторяю вопрос: кто у нас там второй по списку?
— Вторым я отправлял доктора Давида Лифшица.
— И что ему в нашем времени не сиделось? Вроде бы человек солидный, при деле, ни в чём не нуждается, а всё туда же — как юный восторженный отрок!
— У этого отрока тоже была веская причина. Да и никто ко мне без серьёзной причины не обращался.
— И куда же наш доктор намылился? Если к динозаврам, то сразу отказываюсь — пускай эти твари им в одиночку закусывают. Я в сторонке постою.
Шауль усмехнулся моей шутке, и тут же его лицо снова становится мрачным и серьёзным:
— Доктор Лифшиц отправился в совсем недавний период времени — в начало двадцатого века. В Россию перед октябрьским переворотом.
— Насколько я знаю, там была такая неразбериха — кровь, грязь, повсеместная смута, какие-то абсурдные идеи переустройства общества, всевозможные партии… А наш доктор, насколько я помню, такой аккуратист и чистюля. Какой же у него был аргумент?
— Ну, это долгая история. Хотя, когда он явился ко мне впервые, уж и неизвестно от кого узнав про мои эксперименты, то был страшно возбуждён. Он без разговоров стал предлагать мне любые деньги, только чтобы я переправил его в Петербург начала февраля 1907 года. Мне это совершенно ни о чём не говорило, поэтому он стал рассказывать мне очень сбивчиво и сумбурно. Хоть я и помню практически всё, о чём он рассказывал тогда, но до сих пор многих вещей не понимаю…
— Ну, так расскажи, что помнишь.
— Ты же торопишься на встречу с ним, — подковыривает меня Шауль, — тебе некогда.
— У меня выхода нет, — признаюсь я, — мне нужно знать, из какой бучи его вытаскивать…
Оказалось, что у нашего доктора Лифшица был в родственниках по материнской линии один матёрый революционер-террорист, входивший в партию социалистов-революционеров, которых потом стали называть эсерами, по имени Лев Зильберберг. Что он был за человек, сегодня судить трудно, но факт попадания на каторгу за участие в противоправных действиях в двадцатидвухлетнем возрасте говорит о многом. На мой непросвещённый взгляд, чтобы по-настоящему проникнуться какой-то идеологией и притом рисковать из-за неё жизнью, нужно дожить до куда более зрелого возраста, когда мозги начнут киснуть от неспособности здраво мыслить и захочется в стаю, где всё за тебя решают. Хотя… это было начало двадцатого века. Обстоятельства иные, люди с иным воспитанием, тотальная прокачка мозгов революционными аферистами…
Так вот, этот Лев Зильберберг после возвращения из сибирской ссылки влился в «Боевую организацию», то есть в террористическое крыло партии эсеров, и приступил к главному делу своей жизни — терактам. Как я уже потом отыскал в энциклопедиях, он руководил убийством петербургского градоначальника Владимира фон дер Лауница, принимал участие в покушении на Николая Клейгельса, киевского генерал-губернатора, организовал побегСавинкова из тюрьмы.
В феврале 1907 года Зильберберг вместе со своим сообщником был арестован по обвинению в организации убийства фон дер Лауница. По некоторым данным, они были выданы властям раскрытым впоследствии провокатором Евно Азефом. Обоих террористов судили военно-полевым судом и приговорили к смертной казни через повешение. Приговор привели в исполнение в Петропавловской крепости в июле 1907 года.
Казалось бы, ничего тут не поделаешь, ведь этот двадцатисемилетний парнишка знал, на что идёт, но история на этом не закончилась. У него осталась жена, которую звали Ксенией, и ей после казни мужа и разгрома «Боевой организации» удалось улизнуть за границу, откуда уже никогда на родину она не возвращалась. Более того, со временем дама перебралась в подмандатную Палестину, где пустила корни, выучила иврит и стала активно заниматься журналистикой. Потомство её сегодня проживает в Израиле, Италии и других странах, в каких-то переплетениях генеалогического древа зацепив и родню нашего доктора Лифшица.
Конечно же, при всём своём желании, встретиться с легендарной террористической бабушкой Давид никак не мог, ибо та почила в бозе в одном из израильских кибуцев ещё в 1955 году, то есть задолго до его рождения. Тем не менее, образ своего отдалённого родича Льва Зильберберга вдохновил его на архивные изыскания, к коим он и приступил незамедлительно. После накопления достаточно большого объёма материалов, когда количество неизменно перешло в качество, доктора Лифшица неожиданно осенило: если бы Зильберберг сотоварищи не был выдан подлецом Азефом полиции, то, может, и уберегся бы от гибели и дожил свой век с супругой на ласковом берегу Средиземного моря под ласковым израильским солнышком, в окружении благодарных внуков, бормочущих славословия дедушке на языке предков. А может, и влился бы в ряды борцов с оккупантами-англичанами во времена подмандатной Палестины, благо, опыта ему не занимать…
— В тихом омуте черти водятся, — подытожил я рассказ Шауля.
— Что?! — не понимает он.
— Это такое русское выражение… Наш чистенький и благообразный доктор Лифшиц — ещё тот фрукт. Одного я не понял: каким образом он собирался спасти своего предка-террориста? Вытащить из Петропавловской крепости? Кто бы ему позволил?
— Нет, — Шауль глубокомысленно поднимает указательный палец вверх, — он сказал, что если успеет добраться до Азефа и грохнуть этого предателя, то многим людям, не только Зильбербергу, сохранит жизнь. А от этого, может быть, и русская революция пошла бы по иному пути. И будущее этой страны было бы другим.
— Ого, наполеоновские планы!.. И ты поддался на эту провокацию?! Не смог объяснить этому идиоту, что такие вещи могли бы привести к ещё большим бедствиям? Ведь террористов на Руси всегда хватало, даже если самых буйных из них периодически и отстреливали. Может быть, тот же самый мерзавец Азёф делал доброе дело, сдавая их время от времени в руки правосудия…
— Ну, это не мне судить! — отмахивается Шауль. — Со своей русской историей разбирайтесь сами. Она, по большому счёту, никого, кроме вас, не интересует. А меня попросили, деньги за услугу заплатили и — вперёд…
— Коммерсант же ты, ничего не скажешь… А откуда твои корни?
— Из Ирака. Мне, кстати, и тамошняя история не шибко интересна…
Дальше вести разговоры об истории мне с ним не хотелось, поэтому я прошу:
— Что ж, отправляй меня спасать провокатора Азефа.
— Уверен, что его нужно спасать? — на всякий случай интересуется Шауль и внимательно смотрит на меня.
— А кто сейчас в чём-то может быть уверен?..
…В принципе, петербуржская погода за последние сто лет почти не изменилась, разве что в тогдашнем феврале снега было побольше на улицах. Да и то, наверное, потому, что не было в начале двадцатого века на улицах современных снегоуборочных машин, зато у домов скребли снег большими фанерными лопатами дворники в толстых тулупах и шапках ушанках со спущенными ушами. Экзотика…
Одет я совершенно не по-зимнему, поэтому ныряю в первую попавшуюся парадную и, пока не замёрз окончательно, вприпрыжку скачу наверх по широкой, не совсем чистой лестнице. У одной из дверей останавливаюсь, но не из-за что, она приглянулась мне больше остальных. Просто дверь с шумом распахнулась, и из-за неё выскочил молоденький парнишка в студенческой шинели и фуражке с лаковым козырьком и бегом бросился вниз по лестнице. За ним следом выскакивает девчушка в длинном развевающемся платье и с криком «Николай, постойте» тоже несётся вниз по лестнице. Дверь за собой она так и не захлопнула.
Стандартная ситуация во все времена, философски решаю я, юноша получил отказ, а его избранница наверняка об этом уже пожалела.
Раздумывать некогда, и я заглядываю в прихожую. Откуда-то из глубины квартиры доносятся звуки фортепиано, но мне туда не надо. Бросив взгляд на вешалку для одежды, я замечаю толстое драповое пальто, вязаный шарф и шапку-пирожок из какого-то рыбьего меха. Под вешалкой стоят серые валенки в галошах.
Именно то, что надо. Конечно, некрасиво красть одежду, воспользовавшись таким способом проникновения в чужое жилище, но выхода у меня нет — не замерзать же в тонкой майке и шортах сырой питерской зимой!
Быстро натянув на себя пальто, шарф и шапку, я без сожаления бросаю в угол свои сандалии и сую ноги в валенки. После этого поскорее спускаюсь по лестнице, опасаясь, как бы возвращающаяся девица не заметила меня и не подняла шум.
Ну, и куда мне теперь? Деловой походкой отхожу от парадной и останавливаюсь под фонарём на перекрёстке. Передо мной стоит две задачи, и обе, по сути дела, трудновыполнимые. Правда, если мне удастся отыскать доктора Лифшица и поскорее вернуть его в наше время, то вторая задача — спасение провокатора Азефа — решится сама собой. Хуже, если придётся пасти Азефа и прикрывать его от своего же соотечественника.
Думай, сыщик, думай! Поставь себя на место доктора Лифшица и попробуй представить, куда он мог податься, так же, как и ты, попав сюда из двадцать первого века. Не уверен, что он прихватил с собой шапку и пальто, значит, тоже поначалу был озабочен как-то приодеться. Предположим, стащил себе, как и я, где-то одёжку, и куда отправился потом?
Легендарного предка-террориста ему никак сразу не достать, потому что не факт, что он в Питере в это время. Известно, что его судили здесь, но даже если он и здесь, то в каталажке, то есть добраться до него проблематично. А ведь доктору Лифшицу нужно совсем другое. Ему нужен Евно Азеф, чтобы пришлёпнуть подлеца и тем самым изменить ход истории. Ну, и где искать этого Азефа?..
Стоять на перекрёстке и тупо разглядывать редкие ретро-автомобили и извозчичьи пролётки, то и дело проскакивающие мимо, мне уже изрядно надоело. К тому же пошёл редкий сырой снег, крупными хлопьями садящийся на пальто и шапку. Сую руки поглубже в карманы, потому что перчаток у меня нет, и вдруг нащупываю в одном из карманов кошелёк. Тут же вытаскиваю его и — о, боги! — становлюсь обладателем трёх купюр — десятки и двух рублёвок, а кроме того небольшой горсти мелочи.
Вот уже до чего я не чаял опуститься — это до кражи кошельков! Но сегодня ситуация иная, к тому же я голоден. Сами посудите, маковой росинки у меня во рту не было аж с самой эпохи царя Давида! А это не шуточки…
Оглядываюсь по сторонам в поисках какой-нибудь забегаловки или кафе, и сразу же ко мне подкатывает извозчик:
— Что желаете, барин? С ветерком довезу, куда захотите!
— Перекусить бы где-нибудь, — мямлю я и попытаюсь вспомнить, как в исторических фильмах общаются с извозчиками. — А подскажи мне, любезный, сколько у тебя стоит проезд?
Извозчик недоумённо смотрит на меня, словно я выдал что-то чудовищное.
— С вас, барин, возьму… — Он на мгновение замирает и выдаёт с придыханьем: — Рубль!
— Получите и распишитесь! — Протягиваю ему бумажный рубль, чем привожу его в ещё большее недоумение. Но рубль он берёт и, сунув куда-то за пазуху, вдруг истерически вопит:
— Да я вас, барин, хоть куда… хоть на край света! Хотите к девочкам? В самое лучшее заведение… и недорогое…
— Нет, любезный, мне бы поесть.
— Едем в «Аквариум». Лучше этой ресторации у нас в Петербурге нет!
Мне казалось, что ресторан «Аквариум» будет похож на те заведения, что любили изображать на своих полотнах великие русские художники-классики. То есть за столами будут торжественно восседать купцы, пьющие из самоваров по семь чашек чая, а вокруг них суетятся половые с блюдами жареных поросят и осетров. Между столами нарезает круги растрёпанный скрипач следом за цыганкой, обхаживающей пьяненьких офицеров, дующих шампанское дюжинами…
«Аквариум» оказался чистым большим залом со столиками, накрытыми белыми скатертями, и за ними чинно и благородно восседают важные господа со своими роскошными спутницами, а официанты, солидные седые мужчины, павлинами расхаживают от столика к столику и разносят подносы с блюдами. И руки у них в чистейших белых перчатках. Швейцар пропустил меня мгновенно, едва подскочивший впереди меня извозчик что-то шепнул ему на ухо. Гардеробщик, принимая пальто, шарф и шапку, правда, несколько удивлённо посмотрел на мою майку, шорты и валенки на босу ногу, но промолчал. Оригинальничают, видать, господа. Деньгами сорят, а штаны приличные надеть забыли…
Метрдотель усаживает меня за крайний столик и подзывает жестом официанта.
— Чего изволите-с? Вы, я вижу, у нас впервые. Будем рады обслужить по первому разряду!
Тут-то я и задумался. Понятия о здешних ценах я, естественно, не имел, поэтому мог вполне попасть впросак со своей десяткой в кошельке. Лучше обойтись стандартным и проверенным набором:
— Дайте мне, пожалуйста, гамбургер с картошечкой фри, а запить… бутылочку «Фанты» или какого-нибудь сока. Только не сильно газированного.
Лицо официанта вытягивается и заметно бледнеет:
— Чего-о? Не понял, извините…
Тут только до меня доходит, что я и в самом деле говорю ему о таких вещах, которых в начале века ещё не придумали.
— Принесите что-нибудь на ваш вкус. И сразу счёт…
— Что, извините? — Лицо официанта теперь покрывается потом.
— Сразу рассчитайте…
Официант мигом испаряется, но из-за тяжёлого занавеса в складках, отделяющего кухню от зала, сразу же за мной начинает следить несколько настороженных пар глаз.
Мне остаётся только ждать, пока принесут местные деликатесы, а уж то, что официант постарается перед странным посетителем, сомнений нет. Да и извозчик через швейцара наверняка передал, что я просто сумасшедший и разбрасываюсь деньгами направо и налево.
Поглядывая вокруг себя, я невольно задерживаю взгляд на некоторых из гостей. Вот за соседним столом сидит грузный дядька, довольно отталкивающей внешности с выпученными рачьими глазами. Толстыми короткими пальцами он приглаживает густые чёрные усы и неотрывно смотрит грустным недоверчивым взглядом на свою спутницу — даму довольно приятной наружности, но с манерами вчерашней аристократки.
— Хедди, дорогая, перестаньте смотреть на цену, у нас хватит денег на всё, что вы пожелаете, — говорит он глухим бесцветным голосом, — да и здесь вам не Берлин, где приходилось экономить. Отбросьте предрассудки…
Смотрим дальше, и сразу натыкаемся взглядом на одиноко сидящего за дальним столиком человека, который неотрывно глядит на усатого толстяка с дамой. Перед ним чашка пустого чая и какие-то сушки на блюдце. Видно, человек не роскошествует, но… почему он пришёл сюда, где цены, как я чувствую, совсем не маленькие?
Продолжаю глядеть на человека, и по моему позвоночнику неожиданно пробегает дрожь. Это же… не кто иной, как доктор Давид Лифшиц! Вот повезло-то наткнуться на иголку в стогу сена! Сразу же пытаюсь встать и пойти к нему, но что что-то меня удерживает. Лучше немного подождать и проследить за ним, ведь не случайно же он здесь.
За два месяца, что Лифшиц находится здесь, он сильно изменился. Холёное лицо хорошо оплачиваемого врача со стандартным немного манерным выражением сегодня напоминает какую-то маску — вымученную и с печатью многодневного недосыпа. Чувствуется, нелегко ему в этом холодном и недружелюбном Питере, где у него нет ни друзей, ни заработка. Тут ему даже поделиться своими проблемами не с кем. Но что он делает в ресторане? Разглядывает обедающую публику?.. Стоп! А что это за толстяк, на которого он так неотрывно глядит? Неужели…
Пытаюсь вспомнить фотографию Евно Азефа, на которую не раз натыкался в интернете, читая статьи о первой русской революции. Там он, конечно, официальный и пытающийся выглядеть более выигрышно, чем есть, а тут… Ох, не знаю!
Тем временем Лифшиц поднимается и идёт в нашу сторону. Я внутренне напрягаюсь, готовый ко всему, а в голове уже свербит нехорошая мысль: вдруг именно сейчас он хочет привести в действие собственный приговор и порешить провокатора прямо в ресторане?
Но Лифшиц, не обращая ни на кого внимания, скрывается в комнатке, на дверях которой написано «Туалетъ». Облегчённо вздыхаю и иду за ним следом. Оглянувшись, тоже захожу и закрываю дверь на крючок.
Лифшиц стоит около умывальника, набирает горстями воду и трёт лицо.
— Шалом, доктор Лифшиц! — говорю ему тихо.
Он вздрагивает и, не оборачиваясь, пытается разглядеть меня в зеркале, что перед ним.
— Повезло мне неслыханно, — говорю и потираю руки от удовольствия, — чудом я отыскал вас. Не попади я случайно в этот ресторан, век бы мне вас не найти.
— Кто вы такой? Откуда вы меня знаете? — вздрагивает мой подопечный от неожиданности.
— Привет вам от Шауля Кимхи… Помните такого?
— Помню… Зачем вы здесь?
— Вас забрать.
— Но я ещё не сделал того, что собирался. И никакая помощь мне от вас не нужна.
— Я бы вам посоветовал повременить. Пускай Евно Азеф остаётся в живых. История ему воздаст по заслугам, и не вам вмешиваться в её естественный ход.
— Ничего себе — естественный! Вы хоть понимаете, о чём говорите?! Да из-за него погибнет столько людей…
— Людей — невинных?
— И невинные тоже были… Вот я и хочу исправить эту будущую несправедливость! Я бы уже давно всё сделал, ведь я слежу за ним уже больше недели. С того момента, как на него вышел. Но всегда с ним эта женщина, а при ней…
— Доктор Лифшиц! — обрываю его. — Хватит! Такие вещи делаются или сразу, или уже никогда. Вы этого сразу не сделали.
Плечи его опускаются, и он молчит, уткнувшись лицом в зеркало.
— Наверное, вы правы — еле слышно говорит он — не смог раньше, не смогу и сейчас… Что же мне делать? Всё напрасно?
— Возвращаться вам нужно со мной в двадцать первый век. И притом немедленно…
В дверь начинают стучать, и чей-то грубый голос кричит из-за двери:
— Господа, имейте совесть! Вы там уже пятнадцать минут. Дайте и другим зайти…
Давид Лифшиц поворачивает лицо ко мне и вытирает слёзы грязным рукавом пиджачка с чужого плеча:
— Я готов…
— Пациент доставлен по назначению! — выдыхаю первую пришедшую на ум фразу и слегка жмурюсь от брызнувшего в глаза яркого израильского солнца после хмурого февральского питерского полумрака.
И опять в комнате Штруделя ничего не изменилось. Хозяин по-прежнему на диване, и ему, чувствуется, немного легче, потому что глаза Лёхи открыты, и он с интересом наблюдает за моим возвращением в двадцать первый век. Шауль мрачно сидит у телевизора, по которому, как и прошлый раз, показывают какую-то кулинарную дребедень.
— Что у нас на завтрак? — бодренько интересуюсь я. — А то я век назад пытался поужинать в лучшей питерской ресторации и не успел…
— Какой завтрак? — удивляется Штрудель. — Уже вечер на дворе. А то, что солнышко, так лето ведь…
Я встаю с кресла, на котором в моё отсутствие находилось моё бренное тело, и разминаюсь.
— Некогда мне сейчас терять время на застолья, пора к следующему пропавшему лететь на крыльях любви.
— Ицхак Левинштейн, — мрачно подсказывает Шауль из своего угла.
— Слышал про такого, — киваю я, — у него ещё сестрёнка пропала — Наома Адари.
— Про неё особый разговор, — отмахивается Шауль, — стерва изрядная…
— Ну, это ваши личные дела. А мне сейчас расскажи про Ицхака. У нас даже не было зацепок о том, куда он навострил лыжи. Кроме темы доктората в университете, но это очень спорный аргумент.
— Я тоже не очень хорошо понял. Когда я у него поинтересовался, стоит ли путешествие во времена Давида Реувени тех денег, что он мне платит, то ничего вразумительного в ответ не услышал. Какой-то жалкий лепет о том, что, мол, необходимо помочь господину Реувени в его благих начинаниях, тогда наше государство Израиль могло бы возникнуть на пять веков раньше. О каких тут деньгах может идти разговор?! Каким он образом собирается помочь, Левинштейн не сказал, лишь посмотрел на меня как на сумасшедшего, который задаёт глупейшие вопросы. Ну я и перестал интересоваться.
— А кто такой этот Давид Реувени?
— Если б я помнил! — отмахнулся Шауль. — Что-то мы про него проходили ещё в школе, но это было столько лет назад! Да мне и не нужно было тогда ничего, кроме компьютеров и баскетбола… Посмотри в интернете, там обязательно должна быть какая-то информация про этого Реувени.
Но садиться за компьютер мне сейчас лень, а хочется немного отдохнуть. Устал я, и голова побаливает.
— Утро вечера мудренее. — Я сладко потягиваюсь и прикидываю, где в небогатых апартаментах Штруделя можно подремать хотя бы до рассвета. — Утром разберёмся, что за фрукт этот Реувени и зачем Ицхак отправился к нему на помощь.
Но ничего удобней кресла, в котором я, как видно, получил прописку надолго, не находится, и я со вздохом располагаюсь в нём, водрузив ноги на ближайшую табуретку. И тут же проваливаюсь в сон — глубокий, без сновидений и кошмаров.
Среди ночи меня будит резкая трель телефона Шауля, и следом за ней — его сдавленная матерщина.
— Шауль, что случилось? — слышу голос встревоженного Штруделя.
— Как это я забыл? Совсем в дурака с вами превратился! Чип из руки, по которому меня могли засечь, вырезал, а карточку в телефоне оставил! Это ведь то же самое… Теперь они по ней вычислили, где я нахожусь.
— Что будем делать? — тотчас вскакиваю я с кресла. — Нужно срочно исчезать отсюда.
— Среди ночи? — капризничает раненый Штрудель. — Хоть до утра подождите.
— Они здесь будут через десять минут. Это же был контрольный звонок…
— Лёха, ты оставайся, — командую я, — тебе, полицейскому, никто ничего не сделает. В крайнем случае, скажешь, что двое неизвестных захватили тебя в заложники, даже ранили, — я кивнул на его забинтованное плечо, — а теперь скрылись в неизвестном направлении.
— Куда же вы среди ночи? — не успокаивается Лёха.
— А вот этого тебе лучше не знать. — Я усмехнулся и зловеще пообещал: — А то под пытками выдашь. Иголки под ногтями, знаешь ли, располагают к откровениям… Дай ключи от машины.
Никаких запасных аэродромов у меня не было. Зато Шауль, отчаянно махнув рукой, заявил, что лучше всего ехать прятаться в больницу, где у него как раз и располагается секретная палата для хранения тел путешественников во времени, и о ней знают всего несколько человек. Притом начальство о ней не подозревает, ибо свято уверено, что эксперименты по перемещению во времени не зашли дальше математического моделирования. Охранники там свои люди, поэтому нигде светиться не надо, а отсыпаться там ещё удобней, чем здесь. Там хоть койки нормальным бельём застелены.
Как обыкновенные посетители, которые могут являться в больницу даже глубокой ночью, мы беспрепятственно прошли через вестибюль, несколько раз поднимались и спускались на лифтах, миновали целую кучу длинных полуосвещённых коридоров и, наконец, остановились у наглухо задраенных железных дверей с узким оконцем на уровне глаз.
Шауль набрал код, и двери распахнулись. Пожилой охранник с пистолетом на боку приветливо кивнул Шаулю и отвернулся к компьютеру на своём столе.
— За мной, — командует Шауль и ведёт меня по новому коридору с рядами дверей.
У одной из них он останавливается, снова набирает код, и вот мы уже в небольшой комнате без окон. У стен три аккуратно застеленных кровати, и я даже присвистываю:
— Спокойно могли с собой Штруделя взять. Он бы тут поместился. И безопасней было бы…
— Опасно сегодня везде, — качает головой Шауль и садится на одну из кроватей. — Давай спать, а то неизвестно ещё, что завтра будет…
Мы погасили свет и улеглись, но сон как рукой сняло, и я вертелся в простынях, взбивал подушку, поудобней устраивался, но больше заснуть не мог. Чувствовалось, что и с Шаулем творится то же самое.
— Не спишь? — забрасываю я пробный шар. — Давай хоть поболтаем, а то я тут с ума сойду.
— Давай, — отзывается Шауль.
— Странно как-то всё складывается. Перемещение во времени, отделение сознания от тела, погони, перестрелки… Если честно, то я ещё вчера даже представить не мог, что сам буду участвовать во всём этом. Сказал бы мне об этом кто-то, я бы его в психушку сдал. Прежде-то я занимался отлавливанием бандитов, и никакой мистики и фантастики в том занятии не было. Скорее, наоборот — кровь, обман, грязь, самое низменное, что есть в человеке. А тут — тут совершенно иной мир, в котором, как выясняется, то же самое. И где страшней, ещё неизвестно.
— Что в этом необычного? — Голос Шауля звучит тихо, и каждая фраза, чувствовалось, даётся ему не без труда. — Мир живёт по определённым законам, которые существовали и будут существовать всегда, — и в эпоху динозавров, и в эпоху, когда полёты в космос станут обыденным делом. Человек, хочет того или нет, но живёт по этим законам. Каким бы умным и продвинутым он ни был…
— Меня другое удивляет. Одна наша чёрточка, на которую я раньше не обращал внимания, а вот сегодня, когда столкнулся с людьми, желающими побывать в прошлом, вдруг задумался над ней. У каждого из этих людей есть веская причина нырнуть в глубину веков. Ладно бы посмотреть на своего дедушку в молодости или на прабабушку в девичестве. Полюбоваться на тех же динозавров или на рыцарей, сражающихся на турнире… Так нет же, каждому хочется активного участия, хочется внести что-то такое, что изменило бы мир, нарушило естественный ход истории. Все, безусловно, хотят сделать что-то доброе и полезное, но никто не хочет понять, что у любой медали есть обратная сторона…
— Помнишь, кстати, крылатую фразу старика Архимеда? — вдруг вспоминает Шауль. — Дайте мне точку опоры, и я переверну мир… Эти люди, не сговариваясь, пытаются нащупать эту точку и в самом деле перевернуть всё на свете! А ведь эта точка в руках у Вс-вышнего, и Он вряд ли доверит её кому-то из своих созданий.
— Точку опоры? — переспрашиваю я. — Точно ты сказал… Где-то я читал, что каббалисты утверждают: каждый наш поступок, каждое наше желание и даже каждая мысль материальны и влияют на окружающий мир. А тут люди пытаются силой что-то изменить, да ещё в прошлом, из которого вырастает настоящее и будущее! А точка опоры — это же возможность вернуться в нужное время и повлиять на что-то. Неужели трудно понять, настолько страшно и необратимо, если, не дай бог, что-то пойдёт не так?! Вон, Иехизкиель хотел повлиять на царя Давида, а доктор Лифшиц вообще собирался уничтожить Азефа, который оставил свой след в судьбах дореволюционной России. Страшные они люди на самом деле. И не очень умные… Утром отправлюсь вытаскивать Ицхака Левинштейна, у которого, не сомневаюсь, не менее авантюрные планы…
Шауль ничего не отвечает, но я слышу, как он часто дышит и отчего-то вздыхает. Потом встаёт, зажигает свет и закуривает сигарету.
— Ты нормальный парень, Даниэль, и голова у тебя варит. Но мне непонятно: для чего тебе всё это? Ты даже не полицейский, а рискуешь жизнью. Судьбами мира обеспокоен? Перестань, всё это риторика для пылких юношей. Мы же с тобой прекрасно понимаем, что история — не такая уж хлипкая материя, чтобы её ход могли нарушить жалкие потуги отдельных неразумных муравьёв. Она их просто растопчет и пойдёт своим путём дальше. Ну, а тебе-то во всём этом какой интерес? Вечно вы, русские, суёте нос, куда вас не просят. Вот и мне между делом весь бизнес уничтожил…
Что-то неприятное прозвучало в его словах. А я-то почти начал считать его своим другом. Впрочем, столько лет прожил на этом свете, столько всего повидал, а так ещё и не разучился доверять собеседнику. И поделом тебе, бывший мент! Расслабился — получай плюху.
— Ладно, давай спать, — бурчу и отворачиваюсь к стенке, — завтра столько дел, отдохнуть хоть чуть-чуть надо. Выключай свет…
Видимо, Шауль чувствует, что я на него рассержен, поэтому утром сразу же, едва я открыл глаза, сообщает:
— Ты заснул мёртвым сном, а я так и не смог. А чтобы тебе не мешать, сходил, взял компьютер у охранника и поискал для тебя информацию по Давиду Реувени, к которому отправился Ицхак Левинштейн. Я правильно поступил? — Он поглядывает на меня хитрым глазом. — Искупил свою вину?
— Да ладно тебе! Проехали. — Я подскакиваю с кровати, словно ванька-встанька. — Что у нас на сегодня? Давай выкладывай, куда мне предстоит отправляться и к каким гадостям готовиться.
На лице Шауля расцветает улыбка, и он деловито сообщает:
— Отбыть тебе придётся в славный баварский город Регенсбург, местечко замечательное во всех отношениях. Сам бы туда отправился, правда, не на встречу с Давидом Реувени, а полюбоваться на сегодняшние туристические прелести…
— А что плохого было в Регенсбурге в те времена? Кстати, какой это век?
— Шестнадцатый… А хорошего там и в самом деле было мало.
Я почесал небритую щеку и погрозил Шаулю пальцем:
— Не говори загадками. Выкладывай, какие меня там неожиданности ждут.
— Тут, знаешь ли, одной географией не обойтись, — замялся Шауль, — нужно столько всего охватить, чтобы хоть поверхностно понять, чего добивался этот лжемессия Давид Реувени. Наш подопечный Ицхак докторат делал по нему, и я хотел до деталей докопаться, но там столько всего… Иными словами, я абсолютно уверен, что он отправился в шестнадцатый век не только из чисто познавательных соображений. А что ему там нужно — это тебе выяснять. Я для тебя закладки в интернете сделал, сядь и почитай. Если что-то не сможешь перевести с иврита сам, помогу…
После первых строк, которыми я овладел с великим трудом, пришла очередь чесать уже не небритую щёку, а затылок.
— Слушай, брат, — грустно признался я, — мне эти буковки переводить и переводить… Может, изложишь своими словами? Да и с еврейской историей я знаком не очень. Учил-то всю свою сознательную жизнь историю КПСС, а тут, чувствую, ею и не пахнет.
— Это уж точно. — Шауль сел напротив меня и вздохнул. — Так и быть, попробую. Хотя я докторатов по истории не делал и в чём-то могу ошибаться, но — что есть, то есть.
— Веди меня, Вергилий, по кругам ада, — обрадовался я.
— О чём ты?! — испуганно глянул на меня Шауль.
— Это из «Божественной комедии» Данте…
— Странные вещи у вас в России учат — Данте, историю КПСС. А историю еврейского народа — нет…
— Не провоцируй меня на ответные откровения… Лучше начинай.
Шауль устроился поудобней и приступил к лекции по истории еврейского народа:
— В средние века евреям жилось крайне хреново. Впрочем, так же им жилось до того и после того. Нигде нашему брату не было покоя. Израиля-то тогда ещё не было. На Ближнем Востоке всё подгребла под себя Османская империя. Но и в Европе евреям было не легче, потому что здесь их вообще считали виновниками всех бед. Евреи, конечно, сопротивлялись, как могли, но что они могли поделать, когда своей земли у них не было, и они везде должны были существовать на условиях коренных жителей, а тем, естественно, не нравилось, что евреи обособлены, не желают ассимилироваться, повсюду суют свой нос и зарабатывают на всём, на чём можно, практически на воздухе. Короче, всюду мы были бельмом на глазу…
— Ближе к делу, — подсказываю ему, — оставь риторику на потом, а то время идёт, и мне ещё нужно слетать в ту эпоху. Как бы поезд не ушёл…
— Не уйдёт, не переживай… Так вот, идеи создания государства, в котором евреи могли бы быть полноправными гражданами, то есть государства Израиль, то и дело возникали в умных еврейских головах, однако практически осуществить это было нереально. Да и куда тут денешься, если на исконной земле Израиля хозяйничают турки, которые не только евреев, но и своих единоверцев с удовольствием вырезали под корень за минимальное отклонение от генеральной линии их мусульманской партии и правительства. Так, кажется, у вас, русских, когда-то говорили? Поэтому среди евреев стали распространятся всевозможные мессианские идеи, мол, так больше продолжаться не может, а значит, скоро придёт мессия, то есть Машиах, в обличии простого человека, сплотит разрозненные еврейские общины по всему миру и, невзирая на противодействия недоброжелателей, задаст врагам трёпку и провозгласит еврейское государство. Уж, не знаю, сколько было объявивших себя мессией до Давида Реувени и после, но он пришёл именно в тот ужасный период, когда евреи под властью Османской империи даже пикнуть не могли, а в Европе, точнее, в Испании и Португалии, инквизиция массово истребляла их мечом и огнём. Особенно доставалось марранам, то есть тем евреям, которые формально отказывались от иудаизма и принимали христианство, а на самом деле тайно соблюдали обряды, вели двойную жизнь и были по сути дела пятой колонной…
— Да, — даже крякнул я, слушая Шауля, — приятная поездочка предстоит…
— Так вот. Судя по всему, этот Давид Реувени, если выражаться современной терминологией, был ещё тот шоумен. Главным своим козырем он избрал загадочность — происхождение, место, откуда прибыл, и всё тому подобное. Ведь согласись, что с тобой никто и общаться не станет, если в тебе нет какой-то изюминки. А Давид громогласно всем заявил, что прибыл якобы послом от еврейского царя, владения которого лежат далеко на Востоке, там, где протекает легендарная библейская река Самбатион, и живут в этой стране некоторые из пропавших ещё в библейские времена еврейских колен. Как ни странно, но он оказался ко всему ещё и достаточно богат. Иначе ни один даже самый захудалый азиатский или европейский князёк разговаривать с ним не стал бы… Но для полноценного шоу этого было недостаточно. Как человек гибкий и смекалистый, Реувени начал выдавать совершенно шокирующие вещи. В общении с мусульманскими правителями он представлялся потомком пророка Мухаммеда. При общении с евреями в Палестине признавался в своём еврейском происхождении. Зато в Европе, где ни то, ни другое не сработало бы на его имидж, он предстал пред очами тамошних правителей, а потом и Римского Папы, как ярый борец с зелёной чумой Османской империи. Авантюрная его идея заключалась в следующем. Если европейцы помогут вернуть Палестину её законному владельцу, то есть еврейскому царю, от имени которого он выступает послом, то они получат надёжный плацдарм и верных проводников их идей на всём Востоке… Короче, всё то, чего добиваются сегодняшние американцы и европейцы от государства Израиль.
— И эта авантюра, ясное дело, не сработала, — предвосхищаю я финал истории. — Остапа Бендера разоблачили?
— Кого-кого? — удивляется Шауль.
— Это я про себя… Продолжай дальше.
— Идея-то как раз сработала, потому что для Папы засилье мусульман под боком было страшней зачуханных евреев, с которыми можно хоть как-то договориться. Для ведения новых войн с исламом Давида отправили к богатеньким королям Испании и Португалии, чтобы заручиться их поддержкой и раскрутить на деньги…
— Ага, тут-то его цап-царап в щупальца инквизиции…
— Тоже не совсем так. Человека, которого Папа удостоил аудиенции, так просто в ереси не обвинишь, поэтому стали просто выжидать, пока он сам проколется, общаясь с местными марранами. А у марранов при общении с послом еврейского царя просто крыши снесло. Возомнили, что создание еврейского государства уже не за горами, осталось за малым. Один из них, довольно высокопоставленный чиновник, ранее прикрывавший свою иудейскую сущность, демонстративно заявил о своём происхождении и стал открыто пропагандировать нового мессию Давида Реувени. Звали этого человека Шломо Молхо. В глазах властей сей поступок уже ни в какие ворота не лез. Ребят быстро повязали в благословенном баварском Регенбурге, куда они направились агитировать германских князей на их поместном соборе и теперь уже без опасений передали в руки инквизиции…
— Догадываюсь, что оба попали на костёр.
— Нет, попал лишь один из них — Шломо Молхо. А Давида сгноили в тюрьме через несколько лет. Вот, в принципе, и вся история.
Слушаю я Шауля и посмеиваюсь про себя. Пообщался он некоторое время со мной и быстренько перенял мою шутливую и достаточно ехидную манеру общения с собеседником. Так что и от меня можно кое-чему поучиться. Не совсем я пропащий человек в этом мире.
Некоторое время перевариваю услышанное, потом спрашиваю:
— Что же понадобилось нашему Ицхаку в Регенсбурге? Решил за компанию со своим объектом доктората померяться силой с инквизицией? Или спрятать спички, когда захотят поджаривать на костре господина Молхо? А может, вытащить из каземата бедного авантюриста Давида?
— Не богохульствуй! — хмурится Шауль. — Эти люди всё-таки пострадали за правое дело. Хоть и методы их борьбы были, прямо скажу, спорными.
— Прости, больше не буду. Ничего не поделаешь. Надо спасать подопечного. А то, чего доброго, тоже на костёр угодит или за решётку, откуда вытащить его я не сумею. И останется нам тогда от него только бесчувственное тело, а у него, между прочим, жена в больнице, детишки неухоженные и сестричка неизвестно где… Кстати, что ты про неё можешь сказать?
— Про Наому Адари? Ох, и потрепала же мне нервы эта стервозная бабёнка! Словно клещ в меня вцепилась, мол, верни братца, и никаких оправданий слушать не хочу. Ну, как ей объяснишь, что он заплатил деньги за услугу и теперь ею пользуется? Ведь сама-то она этого не сделает ни при каком раскладе. Более того, растреплет на каждом углу. А мне это надо?
— И куда же ты её дел?
— Да никуда! Заявил, что отправляю к брату и даже привёл сюда, показал, где он находится, пока его сознание крутится в шестнадцатом веке, а потом уложил на соседнюю койку.
— А сознание её куда отправил?
— Никуда. Оно с ней. Бабёнка просто под глубоким наркозом, и верну её в сознание тогда, когда Ицхак окажется рядом с ней. Как только ты его вытащишь, так и я её верну к братцу…
— Ты бы показал мне, где твои экспонаты отдыхают. Интересно же.
Шауль отрицательно мотает головой:
— Не стоит. Там нет ничего интересного для тебя. Обычная больничная палата, которую обслуживает пара моих врачей. Я бы не советовал тебе перед ними светиться. Мало ли что… Хотя при следующем твоём полёте в прошлое, ты эту палату увидишь. И даже полежишь в ней до своего возвращения. Так что потерпи…
Свободный имперский город Регенсбург ничем не напоминал тихие, аккуратные и, словно пряник, глазированные сегодняшние баварские городки, которые я знал, изредка путешествуя по ним в нашем двадцать первом веке.
Величественный собор на ратушной площади ещё не был таким красивым и громадным, каким стал в моё время. Грязная неровная черепица на крыше, кривая брусчатая мостовая, на которую выползают узкие неровные улочки, совершенно никак не мощённые, зато в невысыхающих лужах и каких-то полусгнивших кучах мусора, выбрасываемых прямо из окон. За домами совсем недалеко Рейн, от которого несёт затхлой влагой…
Я стою, прижавшись спиной к глухой каменной стене, и разглядываю бесчисленные процессии, стекающиеся к ратуше. Насколько я понял из заключительных напутствий Шауля, Ицхак Левинштейн стремился попасть именно сюда, потому что здесь должны появиться на съезде германских князей, проводимом императором Карлом, наш мессия Давид Реувени и его верный последователь Шломо Молхо. Именно здесь их должны схватить и передать в руки инквизиции. У меня есть большое подозрение, что Левинштейн захочет встретить их до того и отговорить появляться перед глазами императора.
Здесь-то мы его и постережём. Нужно лишь внимательно оглядывать всех, кто проходит мимо, а уж среди этой разношёрстой публики Ицхака я легко вычислю. Тут и физиономистом быть не надо. Даже если бы у меня и не было его фотографии в папочке, которую сделал для меня Штрудель.
У человека из шестнадцатого века, как я уже успел заметить, более грубое лицо — плохая кожа, шрамы от фурункулов и прыщей, чёрные неровные зубы, плохо подстриженные волосы, дурной запах изо рта. Оно и понятно — ни косметики тогда не было достойной, ни медицины.
Даже с молоденькими девушками, ангельские лики которых трепетно живописали художники тех лет, та же картина. Аж, неприятно становится. Словно меня жестоко всю мою жизнь обманывало высокое искусство Возрождения. Впрочем, я мент, а не искусствовед, и не мне сулить о прекрасном. Хотя лучше уж при таком раскладе оставаться в сладком неведении и знать о средневековье лишь по картинкам…
И отовсюду, куда ни глянь, отвратительные запахи, один другого омерзительней. Не моются они здесь, что ли? Хоть бы мусор выбрасывали в какие-нибудь отведённые для этого места. И грязь со стен отмыли бы. Воды же полно — Рейн под боком. Правда, чистым, как я понимаю, он станет тоже ещё не скоро…
Пытаюсь вслушиваться в доносящуюся до меня речь и различаю немецкие, французские, испанские, итальянские слова. Кое-где даже проскакивает латынь, на которой степенно беседуют торопящиеся мимо монахи. Толпы стекаются к собору, словно на чемпионат мира по футболу. Как заядлые фанаты своих сборных.
— Может быть, знатный иностранец ищет себе даму для утех? — доносится до меня скрипучий голос.
Поворачиваюсь и вижу перед собой сгорбленного мужчину в надвинутом на глаза капюшоне, и рядом с ним молоденькую девушку, почти ребёнка, в длинном широком балахоне, стянутом на поясе тесёмкой. Светлые нечёсаные волосики её развеваются на ветерке, а чумазое личико несмотря ни на что всё равно миловидное и смешливое. На ногах мужчины какие-то разношенные бесформенные башмаки, девушка же босиком.
— Нет, спасибо, я никого не ищу…
— Но в это место, уважаемый чужестранец, приходят только те, кто ищет себе даму, — трясёт капюшоном мужчина, — и это место моё… Не беспокойтесь, у нас нет дурной болезни, вы ничем не рискуете!
— Откуда вы знаете, что я чужестранец? — удивляюсь я.
— Такой богатой и причудливой одежды, как у вас, нет ни у кого из жителей нашего Регенсбурга. Видно, что вы прибыли издалека…
Перед прибытием сюда я расчётливо поменял свои довольно расхристанные израильские шорты и майку на обнаруженные в служебном помещении больницы брюки и рубашку охранника, а кроме того прихватил лежавшую там с зимы плотную нейлоновую куртку. Мало ли какая будет погода в Баварии. В февральском Петербурге я уже прокололся.
Девушка проводит пальчиком по гладкой нейлоновой ткани куртки и тут же отдёргивает руку.
— Нет-нет, мне никто не нужен, — поспешно повторяю я и пытаюсь уйти от них, но это совсем непросто. Мужчина с девочкой немедленно устремляются за мной.
— Между прочим, знаете, что сказал святой Иоанн в своём Евангелии про таких гордых и неприступных господ, как вы? — Мужчина повышает голос, и в нём уже проскакивают требовательные нотки. — Он сказал: «Кто не останется во мне, тот будет отброшен, как виноградная лоза, и засохнет. Её подберут и бросят в огонь, где она сгорит». Как вам это?
Останавливаюсь и пристально смотрю на него, но ни лица, ни глаз не вижу.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Всего лишь то, что святая инквизиция очень пристально наблюдает за теми, кто не верит в Спасителя. А я по вашим манерам вижу, что вы чужой… Всего лишь две монетки, и вы получите сразу две вещи — это прелестное дитя и моё молчание…
— Мне проще придушить тебя в этом тёмном углу!
Мои слова не на шутку веселят мужчину, и он откидывает свой капюшон. Передо мной тощий с нездоровым лицом и выпученными слезящимися глазами человечек. Колючая редкая щетина, лиловые потрескавшиеся губы, изрезанный шрамами и морщинами бурый лоб.
— Эх, наивный вы человек! Я и так своё пожил — мне целых сорок шесть лет! Куда мне дальше? А вы после этого и шага не ступите, вас сразу поймают и сдадут в застенок инквизиции. С разбойниками и убийцами в нашем Регенсбурге разговор короткий. Плаха палача на Ратушной площади ещё ни разу не просыхала от крови…
Честное слово, мне не оставалось ничего иного, как слегка пристукнуть этого сорокашестилетнего старика, связать каким-то ремешком из его же холщовой сумки и засунуть в ближайшую подворотню. Однако уйти одному мне не удаётся. Я-то думал, что девчушка останется с ним, а она увязалась за мной.
— Не оставляйте меня одну, благородный чужеземец, — жалобно щебечет она тонким срывающимся голоском, — люди подумают, что это я его убила, и отведут меня в тюрьму.
— Да никто его не убивал, — отмахиваюсь от неё, — он полежит немного и придёт в себя. А тебе нельзя со мной. Я тут сделаю одно дело и… сразу уеду.
— У меня в самом деле нет дурной болезни!
— Да причём здесь это?!
— Я просто есть хочу… Мы с Готфридом уже два дня ничего не ели…
— Этого твоего приятеля, оказывается, Готфридом зовут… Имя-то какое, а сам…
— А меня зовут Региной. — Девчушка обрадованно гладит мой рукав и снова отдёргивает руку.
— Слушай, Регина, у меня нет денег, чтобы накормить тебя. Да и самому есть нечего.
— А давайте вашу куртку продадим! Я знаю, кто её купит…
С минуту я раздумываю, а потом соглашаюсь. Я-то отправился из больничной палаты Шауля без завтрака, и, если говорить честно, то не отказался бы сейчас от хорошего стейка с картошкой и помидорами.
— Это далеко отсюда?
— Да нет, рядом! Пойдёмте, я вас отведу.
Она хватает меня за рукав и тащит в сторону от собора. Мы прошли несколько грязных серых улочек и, наконец, остановились у какой-то лавчонки, где на деревянной приступке около дверей вольготно развалились двое подозрительных типов.
— Идите за мной, — Регина тянет меня к двери, потом в какой-то узкий неосвещённый коридор, и я слышу, как за спиной эти мрачные типы ломанулись за мной следом.
— Регина, где ты? — окликаю я, но никто не отзывается.
Я шарю руками вокруг себя и вдруг натыкаюсь на что-то мягкое.
— Раздевайся, приятель, и проваливай отсюда, пока жив, — трубит грубый мужской голос над ухом. Видно, это один из моих преследователей.
— Свет включи, ничего не вижу, — отвечаю я беззаботно.
— Что тебе включить? — гогочет голос и обращается к своему напарнику. — Слушай, что с людьми творится? За что их всех Создатель разума лишил и вложил в уста какие-то странные речи? Уже второй такой попадается…
— Лишить-то разума лишил, а вот одежду дал хорошую, — гогочет второй, — как и тому мужику, которого мы первым раздели…
— Уж, не из свиты ли они оба того безумного еврея, который добрых христиан баламутит? Третий день уже короля Карла, нашего князя и его высоких гостей на соборе злыми османами пугает. А те несчастные евреи, что остались в городе после того, как тринадцать лет назад мы их изгнали отсюда, при его появлении сразу носы задрали. Видно, забыли, кто в городе хозяин и больше нет тут их грязного гетто…
— А чего это чужеземец замолк? — забеспокоился второй. — Мы, видишь ли, между собой беседуем, а он… Эй, чужеземец, где ты? Ты уже снял одежду?
— Не могу без света, — тяну время и с интересом прислушиваясь к их речам.
— Подожди, так и быть, сейчас свечу принесу…
Видно, эти бродяги хорошо ориентируются в темноте, и я слышу удаляющиеся шаги. Потом в коридоре показывается огонёк, и в комнату вваливается один из типов, бережно прикрывая ладонью едва теплящийся огарок толстой свечи.
В мгновение ока врезаю ногой в живот второму типу, потом хватаю свечу у первого и, пока он не успел сообразить, что происходит, вырубаю и его. Это несложно, потому что я всё-таки когда-то тренировался в секции рукопашного боя, а вот эти ребятки — едва ли.
Хоть и противно мне касаться их грязных одёжек, но я связал им руки, как и десять минут назад их коллеге сутенёру Готфриду, потом сел на какую-то замызганную скамейку напротив них и принялся ждать.
Наконец, один из них приходит в себя и начинает ныть противным писклявым голосом:
— Чужеземец, отпусти нас! Что мы тебе сделали?! Хочешь, отдадим тебе… ну, эту девчонку, которая привела тебя сюда. Делай с ней что хочешь, хоть задави и в реку сбрось. А нас не убивай…
— Не трону я вас, и девчонку свою себе оставьте. Мне лишь скажите, где этот человек, про которого вы говорили.
— Какой человек?
— Того, у которого вы одежду отняли до меня…
— Мы у многих отняли. А, ты, наверное, про того, у которого очень странные штаны были. Такие же, как у тебя, чужеземец. И рубашка необычная. А на голове шапочка была очень смешная. Я её даже с собой в кармане ношу.
— Покажи!
— Развяжи руки…
— В каком кармане? Сам достану…
Поморщившись от запаха тухлой рыбы, которой пропах этот тип, я вытягиваю из его бездонного кармана вязаную кипу, владельцем которой наверняка являлся ограбленный Ицхак Левинштейн.
— Где сейчас этот человек?
— Откуда я знаю? Мы его у себя не удерживали. Наверное, к своим подался, к евреям. Куда же ему ещё, голому?
— Где тут живут евреи? — Я сую кипу Ицхака себе в карман и командую: — Вставай, отведёшь меня туда и покажешь.
— Не могу! — Бродяга даже затряс своей нестриженой гривой. — Нам, христианам, запрещено к ним заходить и даже приближаться к их домам.
— Ну, тогда я тебя сейчас…
— Пошли!
В городе осталось все две еврейские семьи. Их не изгнали вместе с остальными евреями после того, как было решено очистить свободный имперский город от присутствия этого дьявольского племени. Хозяин первой семьи был бочкарём, а без бочек прожить добрым христианам никак нельзя. Хозяин же второй был менялой, который сумел откупиться и имел княжескую грамоту на свободу проживания и передвижения по всей территории княжества.
У дома бочкаря я бродягу отпускаю, отвесив на прощанье хорошего тумака и пообещав, если у меня останется время, вернуться к нему за вещами своего ограбленного приятеля. В дверь мне пришлось стучаться довольно долго, но мне, наконец, открыли.
И в самом деле, несчастный Ицхак, которого не только ограбили, но ещё вдобавок и избили, оказался здесь, в семье бочкаря. Кто же в этом неласковом городе может ещё приютить и обогреть незнакомого человека, как не те, кто на своей шкуре испытал, что такое всеобщая ненависть и презрение?
Первые два дня он отлёживался, потому что всё болело и кружилась голова, но теперь начал вставать и немного помогать по хозяйству. Ему дали какой-то старый халат, в котором он выглядел очень несчастным и убогим. Впрочем, так выглядели все местные евреи.
Ко мне он отнёсся настороженно, хоть и сразу понял, что я прибыл за ним из двадцать первого века. И хоть он был человек религиозный и с радостью принял от меня собственную кипу, отнятую у грабителей, но долго выспрашивал, кто я такой и из какой организации. Оказывается, ему очень не хотелось, чтобы кто-то из его поселения узнал о том, куда он исчез. Там за такой поступок вряд ли похвалили бы.
Когда я рассказал ему о том, что произошло с его женой, он бессильно опустился на лавку и закрыл лицо руками. Однако спустя некоторое время посмотрел на меня злыми и сухими глазами и медленно произнёс:
— Прежде, чем вернусь домой, я всё равно сделаю то, ради чего сюда прибыл. Даст бог, жена поправится и без моего присутствия в больнице, а я обязан спасти великого Давида Реувени и его верного ученика Шломо Молхо.
— Как ты собираешься спасать? — Мне стало очень интересно, как Ицхак намерен бороться с инквизицией, которой смертельно бояться все — от простолюдинов до королей. — Предостеречь от выступления перед императором и князьями на соборе? А красноречия хватит?
— Думаю, что лучше всего честно открыться перед ним, кто я такой, и рассказать, что с ним произойдёт, если я не уберегу его от этого выступления.
— И он тебе поверит? — невесело усмехаюсь я, но в груди у меня холодеет, потому что не доводилось мне встречать раньше таких отмороженных фанатиков, как Ицхак. — А если даже этот Реувени и поверит, то ты думаешь, что это что-то изменит в его судьбе? Или инквизиция от него отвяжется?
— Не хочу сейчас рассуждать о том, что может случиться, — рубит рукой воздух Ицхак и отворачивается от меня. — Я только хочу уберечь его от рокового шага.
Честно признаться, спорить с ним мне больше не хочется. Хоть у меня и оставался последний аргумент:
— Давай, Ицхак, вместе порассуждаем. Предположим, ты оказался бы на месте Давида Реувени, а какой-то чудак вдруг начинает отговаривать тебя от твоей великой миссии, которой ты посвятил всю свою жизнь. Как бы ты к нему отнёсся?
Ицхак сидит ко мне спиной, но я замечаю, как плечи его начинают подрагивать. Не хватало мне ещё скупых мужских слёз в три ручья!
— И всё равно я обязан с ним встретиться! — глухо говорит он. — И встречусь…
— Никто ни с кем уже не встретится, — вдыхает за спиной плотный коренастый мужчина — хозяин дома по имени Овадия-бочкарь. — Давида и его помощника Шломо сегодня утром стражники князя заточили в темницу при дворце, а завтра утром по распоряжению императора Карла отправят в Ломбардию в город Мантую, где будут судить.
— Что же мне теперь делать? — Ицхак смотрит на меня непонимающим взглядом, и губы его по-прежнему подрагивают.
— Возвращаться домой. Тебя там жена ждёт, дети. С сестрой у тебя непорядок…
Ицхак неуверенно встаёт, отряхивает какие-то невидимые крошки с хозяйского халата и вдруг решительно говорит, почти выкрикивает:
— Я попрошу Шауля Кимхи снова отправить меня сюда, но только на пару дней раньше, чем в этот раз! Я всё равно спасу Давида Реувени!
Третий раз я возвращаюсь из прошлого, и каждый раз в момент возвращения у меня кружится и раскалывается от нестерпимой боли голова. Но ничего не поделаешь, сам себе придумал такое весёлое занятие. Я и раньше, ещё в России, никогда не слушал более разумных и осмотрительных друзей, которые говорили:
— Ну, куда ты лезешь? Тебе больше других надо?
Не знаю. Наверное, не больше других… но лез. Характер у меня такой паршивый. Если вижу, что где-то происходит что-то несправедливое или гадкое, то иду напролом, не глядя на последствия.
Помню, в юности я увидел, как два пацана убивают новорожденных котят, которых кошка впервые вывела из подвала. Я полез на них с кулаками, и хоть оба они были на голову выше меня, одному из них всё же поставил фингал под глазом. Правда, котят так и не спас…
Шауль мрачно сидит у компьютера и не обращает на меня внимания. Моё бренное тело, в которое я сейчас вернулся, немного затекло, и я неуверенно встаю, делаю упражнения, чтобы размяться, и подхожу к Шаулю:
— Чего приуныл? Что нового в интернете пишут?
— Не нравится мне вся эта ситуация, — бормочет Шауль. — Не знаю, что сейчас в голове у тех, кто меня разыскивает. Неизвестность хуже всего… И ведь во всём этом ты, Даниэль, виноват! Не искали бы вы меня по компьютерной базе Министерства Обороны, никакого шума не поднялось бы. Вернул бы я со временем из прошлого всех, кого туда отправил, и никто бы об этом не узнал. А теперь вон какую кашу заварили…
— Тебя, похоже, не столько собственная безопасность волнует, сколько то, что прибыльный бизнес обломался… Ай-яй-яй, какой я нехороший!
— Дурак ты! Я не о бизнесе сейчас…
— Ладно, эту тему отложим на потом, — миролюбиво предлагаю я, — а сейчас нам не помешало бы перекусить. Немного отдохнём и снова отправимся в путь. Кто у нас там на очереди?
Шауль послушно достаёт блокнот из кармана и зачитывает:
— Юрий Вайс, отправлен в прошлое двенадцатого июня. Место назначения — Украина, Житомир, начало июля 1920 года… Между прочим, опять из ваших, из новых репатриантов.
Вспоминаю, что при осмотре его квартиры мы с Штруделем обратили внимание на книгу «Окаянные дни» Бунина с обведённым фрагментом о еврейских погромах и ещё одну книгу — бабелевскую «Конармию». Всё сходится, парень готовился к этому шагу.
Но что его связывает с этим временем? Что он хочет там изменить?
— Шауль, а Юрий тебе не говорил, для чего ему надо попасть в 1920 год? Насколько я знаю, тогда была гражданская война, разруха, брат на брата, еврейские погромы, бравые деникинцы, махновцы, будённовские бойцы и прочая шушера, лихо вырезавшие под корень еврейские местечки… Наверное, в этих местечках были какие-то его родственники — семья деда или прадеда…
— Этого я не знаю.
— Но мне нужны какие-то ориентиры. Где его искать? Думаю, и в те годы Житомир был городишко немаленький. Придумай, Шауль, ты же голова!
— Расскажи мне о выделенном в книге тексте. Постарайся перевести дословно.
Немного путаясь и постоянно залезая в словарь, я пытаюсь находить точные переводы слов:
— «…2 мая 1919.
Еврейский погром на Большом Фонтане, учиненный одесскими красноармейцами.
Были Овсянико-Куликовский и писатель Кипен. Рассказывали подробности. На Б. Фонтане убито 14 комиссаров и человек 30 простых евреев. Разгромлено много лавочек. Врывались ночью, стаскивали с кроватей и убивали кого попало. Люди бежали в степь, бросались в море, а за ними гонялись и стреляли, — шла настоящая охота. Кипен спасся случайно — ночевал, по счастью, не дома, а в санатории «Белый цветок». На рассвете туда нагрянул отряд красноармейцев…»
— Стоп, хватит пока. Обрати внимание на дату — май 1919 года. И это происходило в Одессе. Вайс же отправился в Житомир, и это уже июнь 1920 года. Разное время и разные города. Что бы это значило? Для чего он обвёл именно этот фрагмент фломастером? Кстати, про какую книгу ты ещё вспоминал?
— «Конармия» Исаака Бабеля. Там тоже много упоминаний о еврейских погромах.
— Поищи, вдруг там что-то говорится о начале июня 1920 года.
— Но книги-то у меня здесь нет! Ехать за нею, что ли?
— А интернет тебе на что?
Очень быстро я нашёл текст Бабеля в интернете и стал просматривать, но вскоре удручённо развожу руками:
— Тут никаких дат нет!
Шауль задумчиво расхаживает из угла в угол и размышляет вслух:
— Но что-то всё-таки должно было объединять эти две книги? Погромы — это понятно. Будённовское воинство и всевозможные банды — тоже понятно. Конкретного адреса, куда подался наш Вайс, здесь всё равно нет.
Я совсем было приуныл и стал прикидывать, что, может, стоит отложить поиски Вайса на потом, а сейчас заняться последним из пропавших — аккордеонистом Гершоном Дубиным. Но Шауль вдруг резко поворачивается ко мне и спрашивает:
— Книжка Бабеля, которую ты видел дома у Вайсов, была толстая или нет?
— Ну, страниц пятьсот. Толстая…
— А сколько страниц в «Конармии»?
— Ты хочешь сказать…
— Да-да, именно это. Так сколько в ней страниц?
Я заглядываю в компьютер и сообщаю:
— Сто двадцать три…
Шауль чуть не хлопает в ладоши:
— Так я и знал! В той книге были ещё какие-то романы! Ну-ка, снова посмотри в интернете…
Я послушно выуживаю из сети перечень бабелевских произведений:
— «Одесские рассказы», «Рассказы разных лет», «Конармейский дневник 1920 года»…
— Стоп! Именно он-то нам, наверное, и нужен! Скачивай и давай смотреть…
И в самом деле, в «Дневнике» уже появились даты на страницах, более того, несколько дней в начале июня помечены словом «Житомир».
— Ура! Мы на коне, — радуюсь я, — три листика сейчас проштудирую, выпишу оттуда все имена и фамилии, и — пора в путешествие. Буду знать почти точный адрес, где от меня скрывается этот конспиратор Вайс. Мне уже не на шутку хочется его увидеть. Прямо сгораю от нетерпения. Какую он там козу затеял?
Но Шауль своей кисло й физиономией меня сразу отрезвляет:
— А какая всё-таки связь с предыдущей книгой?
— Может, простое совпадение? А может, этот Юрий всего лишь книжки по теме читал перед тем, как отправиться в путешествие. Копил, так сказать, информацию…
— И всё-таки давай подумаем… Сколько в обведённом отрывке фамилий?
— Три. — Я заглянул в фотографию на телефоне и прочёл:
— Овсянико-Куликовский, писатель Кипен и Моисей Гутман, биндюжник. Но последний убит, первый вряд ли подходит Вайсу, потому что евреем наверняка не был. Остаётся человек с фамилией Кипен. Дай-ка поищу его в интернете… Что-то мне сердце подсказывает, что придётся к нему отправиться перед тем, как прийти на выручку Вайсу.
— На выручку? — переспрашивает Шауль. — Почему ты считаешь, что его выручать надо?
— Погромы же! А шашкой да пулемётом-Максимом он, как мне кажется, не очень хорошо владеет.
— О чём ты собираешься с этим Кипеном говорить?
— Сам пока не знаю. Но что-нибудь сымпровизирую…
Ещё некоторое время я копаюсь в интернете, пытаясь выудить что-нибудь про этого неизвестного мне писателя, но ничего не нахожу, кроме его краткой биографии. Но из неё удалось узнать только, что Александр Абрамович Кипен благополучно пережил все погромы и почил в бозе в 1938 году. Или не почил — грохнули по стандартному обвинению в измене родине…
— Давай, Шаульчик, заводи свою шарманку! Надоело мне копаться в компьютере, лучше будем действовать по замечательному и апробированному не одним поколением русского человека алгоритму «пойди туда, не знаю куда, и принеси то, не знаю что»…
Визит в Одессу 1919 года мы с Шаулем запланировали коротким. Ничего там предпринимать я не собирался, только разыскать писателя Кипена, который, если верить Бунину, скрывался в санатории «Белый цветок», расспросить о Вайсах, предполагаемых родственников нашего пропавшего, а потом отбыть уже непосредственно на его поиски в Житомир.
— Я, между прочим, до сих пор не знаю, как может отразиться на психике человека, перелёт во времени, — осторожно заявляет Шауль. — Может, и нельзя многократно.
— На мне же пока никак не отразился? — смеюсь я.
— А тебе дальше и некуда — в тон мне хихикает Шауль. — Дальше только полная деградация личности…
— Спасибо, друг!
Впервые у меня вырывается это слово, ведь поначалу, если говорить честно, я был настроен к нему откровенно враждебно. Почти как к преступнику, который изобрёл новый изощрённый способ устранять людей, и я его схватил за руку. Но Шауль в принципе оказался не таким уж плохим парнем, вот только немного смазывало впечатление его желание тайком от грозного военного начальства срубить денег на секретных разработках… Впрочем, чему тут удивляться — в современном мире сие потихоньку становится нормой, то есть, уже как бы и не осуждается с моральной точки зрения. Сумел хапнуть денежку тайком от начальства, значит, молодец-удалец!
Вместе с Шаулем мы идём в палату, где хранятся «тела» ещё не вернувшихся Юрия Вайса и Гершона Добина, а раньше хранились все остальные.
— А куда все они делись? — недоумеваю я.
— Отправились по домам.
— И эта стервозная дама Наома Адари, которую я даже не видел?
— Сто лет бы тебе её не видеть! — сплёвывает Шауль. — Тоже отправилась. Моим помощникам пришлось как следует поработать с ней, чтобы она поверила, будто самолично вытащила братца из прошлого. А теперь, мол, ничего не помнит. Думаю, поверила. Но есть опасения, что она со своим длинным языком теперь начнёт трезвонить об этом на каждом углу.
— Говорят, что в аду злоязычная публика будет лизать языком раскалённые сковородки, — пытаюсь утешить его, но он только грустно качает головой:
— При жизни бы её заставить…
Я усаживаюсь в удобное кресло, и Шауль начинает сеанс своего гипноза, после которого я откажусь в заранее оговорённом месте. Ещё мгновение — и меня уже нет…
…В Одессе я бывал несколько раз, и всегда слышал разговоры старых одесситов, мол, раньше город был просто каким-то невероятно красивым и удивительным, а вот сегодня…
Теперь я в старой Одессе — именно той, прекрасной и легендарной, в которой, если верить легендам, ещё не перевелись благородные робин гуды — Беня Крик. Мишка Япончик и им подобные. Впрочем, встречаться с этой публикой нос к носу мне сейчас не хочется. Не для того я здесь.
Я стою посреди незнакомой улицы, и даже сквозь подошву сандалий ощущаю тепло нагретого солнцем булыжника мостовой. Но на улице не жарко, потому что откуда-то из-за домов доносится такой знакомый и почти забытый ветерок с запахом моря. В Израиле на побережье таких запахов нет.
Навстречу мне несётся пролётка, в которой сидит джентльмен с усиками, подкрученными кверху, и с ним дама, прикрывающая лицо белым ажурным зонтиком. Отступаю в сторону, но пара в пролётке с удивлением разглядывает меня, пока не сворачивает за угол.
Чем это я так привлёк их внимание? И вдруг понимаю — всё теми же брюками, которые я надел взамен шортов, и курткой охранника с эмблемами на рукаве и большой надписью на иврите на спине.
Замечаю на углу лавочку сапожника и подхожу. Уж, эти-то ребята всё видят и всё подмечают.
— Скажите, уважаемый, как я могу добраться до санатория «Белый цветок»?
На меня смотрит старик с редкой желтоватой бородой, и его взгляд долог и глубок, как будто он разбирает меня по косточкам на предмет выяснения, что я человек и стоит ли со мной делиться такой ценной информацией.
— Ой-вей, молодой человек, — наконец, отвечает он сочным молодым голосом, — что вам понадобилось в санатории в такое страшное время? Вам есть, что лечить сегодня? Я бы посоветовал вам спрятаться подальше со своими болячками, а то не ровен час придут какие-нибудь казаки или красноармейцы…
— А вы почему не прячетесь? — улыбаюсь ему в ответ.
— Мне уже ничего не страшно. Хуже смерти со мной ничего не случится.
— Так вы мне подскажете, где санаторий?
— Тут совсем недалеко, но это на извозчике, а пешком…
— Ничего, пройдусь пешком.
Старик печально смотрит на меня и качает своей желтоватой бородой:
— Чувствую, вас тоже ограбили, и у вас не осталось даже на извозчика…
Долго и с многочисленными подробностями и отступлениями он объясняет, как добраться до санатория «Белый цветок», притом так, чтобы не проходить по улицам, где часто встречаются погромщики и прочие буяны. Напоследок напутствует меня:
— И ещё, молодой человек, сторонитесь красноармейцев, которые сейчас захватили власть в городе. Они ещё хуже поляков, которые были до них. Поляков тут никто не любил, а у этих полно сторонников среди нашего, прости господи, пролетариата…
Александр Абрамович Кипен оказался невысоким худощавым человеком с большими, как у моржа, усами под носом. Ни от кого он в санатории не прятался, а наоборот сидел за столиком на открытой веранде с блокнотом в руках, и на столике перед ним стоял стакан чая в толстом серебристом подстаканнике.
— Кто вам обо мне рассказал? И как вы меня тут разыскали? — спрашивает он, едва я представился и сообщил, что разыскиваю людей по фамилии Вайс.
— Бунии Иван Алексеевич, — торжественно выдаю я, прикинув, что хвастаться знакомством с великим писателем, по крайней мере, выглядит откровенным нахальством. Выдал бы я такое в наше время…
— Иван Алексеевич? — переспрашивает Кипен. — Вы с ним виделись? Как он и где сейчас? Надеюсь, с ним всё хорошо?
— Он мне советовал пообщаться с вами, — пробую перевести разговор в более безопасное русло.
Кипен неторопливо отпивает чаю и смотрит на меня мудрыми печальными глазами:
— Вы, я чувствую, прибыли сюда издалека и даже не понимаете того ужаса, который охватил местное население. Я говорю не только о евреях — обо всех. Когда власти начинают меняться, как кадры в синема, и каждое утро просыпаешься с единственным вопросом «кто сегодня хозяйничает в городе?», сами понимаете, какое настроение у людей…
Он грустно задумывается, глядя мимо меня на кусты сирени, плотным кольцом окружившие веранду, потом вздрагивает:
— Да, что касается ваших приятелей Вайсов, то ничего хорошего сказать вам не могу. Вы же знаете, что они были очень состоятельными людьми. Ведь знаете? — Он внимательно смотрит на меня, и я неуверенно киваю в ответ. — Так вот. Их ювелирную мастерскую и магазин постоянно грабили. Как меняется власть, сразу же к ним являются и требуют выложить всё, что у них есть. Конечно, они всегда чем-то делились. Иначе просто убьют. В конце концов, старый Нахим, которому всё принадлежало, решил спрятать оставшееся до лучших времён и сообщил об этом старшему сыну Иосифу. Младший же его сын — непутёвый Марк — ещё несколько лет назад исчез, а пару дней назад объявился вместе со своими друзьями красноармейцами. Оказывается, он занимает уже какой-то высокий пост в их Первой конной армии. Хорошо, что старик об этом так и не узнал, потому что скоропостижно умер за три дня до его появления. Марк же прекрасно понимал, что их семейное богатство не могло исчезнуть бесследно, а значит, Иосиф должен знать, куда оно спрятано…
Я слушал его рассказ, как занимательное приключенческое повествование. Да оно таким и было, тем более звучало из уст писателя, который владел литературным словом и мог профессионально выстраивать сюжет.
— Но Иосиф отказался делиться семейными драгоценностями с братом, справедливо полагая, что тогда их ювелирное дело никогда уже не восстановить. Не знаю, как происходил разговор между братьями, но результат его очень печальный. Марк всё-таки получил всё, что у них было, а Иосиф полуживым попал в больницу. Сейчас отлёживается у родственников. Хотите, дам адрес, навестите беднягу…
С клочком бумажки в руках я распрощался с Кипеном и ушёл восвояси. Потихоньку всё начинало становиться на свои места. Марк Вайс, нынешний командир из Первой конной, прибрал у рукам семейные ценности и оставил брата ни с чем, хотя покойный отец завещал именно старшему все их накопления. Насколько я помню и в 1920 году Первая конная армия привольно разгуливала по Украине, оставляя после себя кровь и разруху. Впрочем, тут она мало чем отличалась от всевозможных вольниц — анархистов, зелёных, махновцев и прочих банд помельче.
Нужно по возвращению проверить две вещи: чьим наследником оказывался наш Юрий Вайс — Иосифа или Марка, и была ли Конармия в июне 1920 года в Житомире. А ведь именно там мне и предстоит разыскивать Юрия.
Бумажку с адресом избитого Иосифа я выбросил в ближайшую урну, потому что помнил наказ Шауля ничего не привозить с собой из прошлого, и последний раз посмотрел на прекрасную, но такую печальную сегодня Одессу…
На сей раз моё возвращение в своё бренное тело прошло куда тяжелее, чем прежде. Видно, в словах Шауля была какая-то правда. Неспроста были его опасения. Голова просто раскалывалась от боли. Тело было тяжёлым и неповоротливым, а руки отказывались слушаться. Видимо, меня где-то в Одессе продуло, и нос хлюпал, но вытереть его не было сил.
Некоторое время лежу неподвижно в своём кресле, дожидаясь, пока головная боль стихнет, и невольно прислушиваюсь к звукам, доносящимся из-за неплотно прикрытой двери.
Шауль с кем-то там разговаривает, однако слов не разобрать. Незнакомый голос за что-то отчитывает Шауля жёстко и грубо, голос же моего приятеля наоборот звучит как-то виновато и вкрадчиво.
Кряхтя, поднимаюсь, тру виски и спешу на помощь другу.
В комнате у стола, на котором сиротливо притих наш единственный спаситель и незаменимый помощник ноутбук, сидит незнакомый пожилой мужчина с крупным загорелым лицом, которое венчиком огибает короткая серебристая щетина от подбородка до затылка. Неожиданно чёрные густые брови сдвинуты к переносице, что, вероятно, указывает на крайнюю степень раздражения. Шауль стоит перед ним, как новобранец перед старшиной, напуганный и немного подрагивающий. Таким жалким и беспомощным я его ещё не видел.
— Та-ак… — тянет мужчина сочным командным басом, и я сразу чувствую, что это вояка из высокопоставленных, который и сам шуточек не понимает, и другим понимать не позволяет. — Наш главный астронавт явился. С возвращением!
— Спасибо. — Я пока ещё не придумал, как с ним общаться. — С кем честь имею?
Но мой вопрос остаётся без ответа.
— Садись, Даниэль. — Мужчина указывает мне место и снова переводит взгляд на Шауля. — И ты можешь сесть с ним рядом. Разговор будет долгий.
Мы молча садимся на край кровати и почему-то виновато опускаем глаза в пол. Но мужчина вопреки обещаниям вовсе не собирается развлекать нас длинными речами:
— Так вы что, братцы, в самом деле решили, что вам удастся скрыться ото всех? Понадеялись, что никто ни о чём не узнает? Тоже себе конспираторы!
У меня после его слов неприятно засосало под ложечкой, и я решил по старой отработанной методе переть буром, если не знаешь, как себя вести, однако Шауль меня опережает:
— Ни от кого мы не собирались скрываться! Просто был официальный запрет на проведение наших экспериментов, но мы решили их всё равно проводить. А потом непременно сообщили бы о результатах…
— Что ты мне всякую чепуху рассказываешь?! — злится мужчина. — Ты вон этому рассказывай, — и указывает на меня пальцем, — может, он поверит… А я этот проект создавал, можно сказать, с нуля. Сколько всяких комиссий прошёл и идиотов, которым всё приходилось по буковкам растолковывать. Вас, негодяев, опекал, как собственных детей, и все ваши капризы выполнял… А ты мне такую свинью подкладываешь вместо благодарности!
— Я, простите, в этом вашем проекте ни ухом, ни рылом, — напоминаю я.
— С тобой разговор отдельный. Ты помолчи сейчас…
Шауль попробует что-то сказать, но я толкаю его в бок, мол, пускай старик выговорится, изольёт боль и гнев, а потом ты его елеем поливать будешь. Верный рецепт против гнева начальства. Но начальство уже заметило моё шевеление и переключилось на меня:
— Тебе твой начальник капитан Дрор разве не приказал свернуть расследование? Почему ты этого не сделал? Разве у вас в России полицейские имели право выбирать, подчиняться приказу или нет? Так здесь тебе не Россия!
— А я и не в штате полиции!
— Мог бы и быть, если бы был хоть чуточку умнее! Тебе бы сейчас задуматься, как ноги отсюда унести и забыть обо всём, что видел и знаешь, на веки вечные. А кроме всего, на тебе ещё убийство… Кимхи, — он снова принялся сверлить взглядом Шауля, — ты же офицер с формой допуска высшей категории секретности, ответь мне, какую тебе тайну сегодня можно доверить? Ключи от собственной квартиры? Так ты её через час ограбишь и глазом не поведёшь! При тебе даже карандаш на столе забывать нельзя!
— Но я…
— Молчать! Всё мне известно про твои проделки! Решил подзаработать под шумок? Мол, если всё под строжайшим секретом, то и никто не догадается, что ты из наших разработок рынок устроил? Тебе мало платят? Я даже знаю, сколько ты с людей денег брал за перемещение во времени, только мне это не интересно! Скажи лишь одно: это порядочно?
— Я все деньги сдам государству…
— Да никому эти твои деньги не нужны! Дело совсем в другом — как ты не понимаешь?!
Мужчина замолчал, и мне даже показалось, что в воздухе потрескивают грозовые разряды. Основной удар ещё впереди.
— А ты не так прост, как мне казалось поначалу. — Мужчина оглядывает нашу палату и снова принимается за уничтожение бедного Шауля. — Под нашим прикрытием открыл в больнице свою частную лабораторию, и, самое интересное, всё это время водил наше руководство за нос, ведь об этом до сегодняшнего дня никто не знал! Ловкач! Но как ты не мог понять, что это рано или поздно всё откроется? Мы и пальцем о палец не ударили, чтобы разыскать тебя и твою лавочку. Это элементарно полиция за нас сделала. Хочешь узнать как?
Шауль впервые поднимает глаза и с интересом смотрит на своего мучителя.
— Список пропавших людей у полиции был, и их стал разыскивать твой приятель. Нам, конечно, не понравилось, что сюда встревает какой-то посторонний человек, и мы негласно наблюдали за ним с самого начала. Когда же он полез в базу Министерства Обороны, это начало принимать опасную форму, хоть и выяснить там ему ничего не удалось. Тогда мы приняли решение…
— Ликвидировать меня? Ваши двое приезжали за этим? — Лицо Шауля стало злым, и он даже стиснул зубы.
— Зачем ликвидировать? — Мужчина криво ухмыляется. — Примерно наказать. Чтобы другим неповадно было… А твой приятель и дальше стал проявлять излишнюю активность и якобы спас тебя, убив одного из наших людей, а второго ранив. Но в итоге, смею заверить, подставил ещё больше. Если до этого у тебя были шансы как-то выкрутиться и заслужить наше прощение, то теперь этих шансов нет. Ни у тебя, ни у него.
— Как же вы всё-таки вышли на эту больницу? — подаю я голос. — Ведь об этой лаборатории даже в больнице никто не знает.
Мужчина смотрит на меня с неподдельным сожалением, но охотно отвечает:
— Хреновый ты полицейский, Даниэль! Мог бы догадаться, что люди, которые были в списке пропавших, — а этот список лежал на столе у вашего Дрора, а значит, и у меня, — стали неожиданно появляться. На них уже был объявлен розыск, хоть мы потом и запретили Дрору что-то предпринимать. Мальчишка религиозный, раввин из Бней-Брака, потом доктор из больничной кассы — кого я ещё не вспомнил?.. Женщина из вашего списка такой скандал подняла, что к вашей больнице чуть ли не телевизионщики со своими камерами съехались. Вовремя остановить успели… Так вот, тот же самый Дрор по нашей просьбе допрашивал каждого, кто появлялся. И все они в один голос подтвердили, что отправлялись в прошлое именно из этой самой больницы, и сюда же возвращались… Как бы ты, Кимхи, им ни задуривал голову тем, что они и в самом деле куда-то перемещались, стереть-то из памяти место, где они находились, не получилось! После этого всё стало на свои места.
— Ну, и что дальше? — уныло спрашивает Шауль.
— Тебя интересует, что с тобой и твоим приятелем будет дальше? Во-первых, верните всех, кто у вас пока под гипнозом. А во-вторых… видно будет. Я ещё не решил. Даю вам сутки сроку на сворачивание всех дел. — Он встаёт и глядит на часы. — А чтобы не произошло ничего непредвиденного, и вы не попытались никуда скрыться, я оставлю на эти сутки охрану. Один человек побудет с вами в этой комнате, а двое снаружи у дверей больничного отделения. И не пытайтесь с ними договариваться. Их переговорные устройства не выключаются, и любой ваш шорох записывается. Так мне будет спокойней…
Не говоря больше ни слова и не глядя на нас, он удаляется, и сразу вместо него в комнату вкатывается накачанный парнишка с пистолетом на боку и переговорным устройством, выглядывающим из верхнего кармашка лёгкой спортивной куртки. Подозрительно поглядывая на нас, он устраивается на стуле и вперивает взгляд в экран сотового телефона. Как видно, мы его не сильно интересуем, что нас абсолютно устраивает.
— У нас есть какая-нибудь громкая музыка? — шепчу я Шауля на ухо.
— Зачем? — удивлённо глядит он на меня и тут же соображает. — Где-то была…
Уже через минуту из компьютера начинает громыхать разухабистая ивритская песенка. Охранник отрывается от телефона, ненавидящим взглядом сверлит подпрыгивающий от грохота компьютер, но приказа сидеть в тишине не поступало. Тогда он вытаскивает из кармана наушники и подключает их к своему телефону.
Я оттаскиваю Шауля в дальний угол комнаты, и мы присаживаемся на застеленную кровать.
— Теперь хоть можно о чём-то поговорить, — снова шепчу ему в ухо.
— О чём? — чуть не плачет Шауль. — Мы теперь под таким колпаком… Ты даже не представляешь, какие у этих людей возможности! Они на всё способны.
— Так уж и на всё!
— Я знаю, что говорю. Сам из этой конторы…
— Ну, это ваши внутренние заморочки, — развожу руками, — а я тут человек посторонний.
— Теперь уже нет.
— Что-нибудь придумаем. Пока два наших клиента находятся в прошлом, нас не тронут. Но и оставлять их навсегда там нельзя, нужно доставать.
— А потом?
— А потом нас выведут отсюда под белы ручки, посадят в машину и отвезут куда-нибудь…
— Вовсе не смешно! — обижается Шауль.
Я встаю и принимаюсь задумчиво расхаживать по комнате. Перспектива, что и говорить, неутешительная. Сейчас я смотаюсь в Житомир начала века, потом придумаем, как вытащить нашего любителя танго Гершона, а что будет после этого? Предположим, я сумею нейтрализовать плечистого парнишку с пистолетом и телефоном. Даже более того, мне может повезти, и я обхитрю тех двоих, что оставлены у входа. Куда нам с Шаулем деться потом, если нас сумели без труда вычислить здесь и взять тёпленькими? А ведь потом, если мы выберемся наружу, за нами станет охотиться не только полиция, но и целая армия ребятишек, которые профессионально сделают это в короткие сроки и которым изначально приказано работать предельно жёстко и не выносить сор из избы. Слинять бы и в самом деле, чёрт побери, куда-нибудь лет на триста в прошлое или будущее, где нас никто не сможет достать!
— Дай, браток, позвонить, а? — С глуповатой улыбкой подхожу к нашему охраннику и протягиваю руку. — Тебе же было приказано за нами следить. А о запретах на телефонные разговоры никакого указания не поступало.
Парень задумывается и неуверенно тянет:
— У тебя что, своего телефона нет?
— Батарейка села. — Хлопаю себя по карманам и развожу руками. — Да и телефон где-то, видно, потерялся…
— Ну, я не знаю. Надо у шефа спросить…
— Эх ты, тоже себе боец! — Я укоризненно качаю головой. — Если хочешь продвинуться по служебной лестнице, то должен уметь принимать самостоятельные решения. А то будешь стоять попкой в охране до самой пенсии.
— Что ты ко мне пристал?! Иди и занимайся своими делами! — Потом что-то вдруг перемыкает у него в голове, и он тянет телефон. — На, звони, только потом начальству меня не заложи!
Это меня устраивает больше всего, и я тут же набираю номер Штруделя:
— Лёха, привет! У нас всё нормально и в то же время громадные проблемы…
Долго объяснять Штруделю, что к чему, не пришлось. Всё-таки он мужик тёртый, и сразу понял, что нас с Шаулем нужно выручать. Только как — ни у меня, ни у него соображений пока не было. Главное, что он понял, где мы находимся, сколько человек нас стерегут, а на всё про всё у нас не больше суток.
— Вы там держитесь, — напутствует меня напоследок Лёха, — а я подумаю, как вам помочь…
Я даже не успел спросить, как его рука. Ну да ничего, выпутаемся из своих заморочек, непременно выпьем за его здоровье. И за наше спасение. А Лёха непременно что-то придумает, я в него верю.
— Пора мне отправляться на экскурсию в Житомир 1920 года, — говорю Шаулю, — а тебя тут оставлю куковать с этим Кинг-Конгом. Если его хорошо попросишь, он и тебе даст позвонить. Он парнишка сговорчивый. Ты тут без меня не скучай, я скоро вернусь.
— Понимаешь, — говорит Шауль задумчиво, — что-то у меня на сердце неспокойно. Тебя тут не будет — эти ребята вполне могут какую-нибудь новую гадость выкинуть.
— А при мне они будто постесняются?
— Не знаю. Ты для них чужой, а я из их системы.
— И что это означает?
Шауль обречённо машет рукой и отворачивается к компьютеру:
— Я тут статью про аргентинское танго нашёл. Сейчас дочитаю и — поехали…
…Всё вокруг меня словно какое-то невзаправдашнее. Улица будто срисована со старинной выцветшей фотографии с обломанными уголками. В глазах слегка плывёт, и сам я, кажется, плыву в редком, расползающемся на мелкие клочки тумане…
Не напрасно Шауль беспокоился: как-то все эти перемещения во времени отражаются на мозгах. Хоть я пока и воспринимаю всё адекватно, но долго ли это продлится?
Или мне всё это кажется? Ох, пора завязывать с этими играми в спасателей…
Житомир — город тихий и белый, словно выстиран в молоке. Я стою посреди улицы на брусчатке, которую прорезают тёмно-серые поблескивающие рельсы трамвая. Машинально скольжу по ним взглядом… Нет, всё-таки у меня с мозгами сейчас не всё в порядке. Тут каждая минута дорога, а я вон на что обращаю внимание…
Мимо меня по краю тротуара проходит высокий тощий юноша в глубоко надвинутом на глаза картузе и в наглухо застёгнутом длинном пальто. Юноша глядит себе под ноги и пощипывает редкую бородку, но не забывает и поглядывать по сторонам. Длинные пряди с его висков запрятаны за уши. Студентик.
— Постойте, молодой человек, я хочу вас о чём-то спросить, — машу ему рукой, но он вздрагивает и поспешно перебегает на другую сторону улицы. Странный какой-то. Чем я его напугал?
Слушаю, как его шаги цокают по асфальту, но вокруг всё равно тишина. Не мёртвая, потому что какие-то звуки, конечно, есть, но город, в моём понимании, звучит иначе. Должен звучать.
Медленно и слегка покачиваясь от неожиданно навалившейся усталости, иду посреди улицы, потом перехожу на тротуар и на перекрёстке сворачиваю за угол. Тут уже начинают попадаться редкие прохожие, но все они, не доходя меня, куда сворачивают и исчезают.
В голове никаких мыслей, словно я, как когда-то давно в детстве, вышел погулять на улицу и иду себе без цели. Куда ноги выведут. Вот только бы ещё камешек, который можно пнуть сбитым носком рыжей детской сандалии…
Прямо передо мной вырастает четверо или пятеро человек — сосчитать мне сейчас не по силам. Добротные старомодные пиджаки, начищенные до блеска сапоги гармошкой, вид расхристанный и залихватский, словно эти люди пошли вразнос — крепко выпили, друг с другом поскандалили, потом помирились и теперь на улице задирают всех, кто попался ним на глаза.
— Эй, товарищ! Или как к вам обращаться — господин? — кричит мне кто-то из них, но я стараюсь поскорее пройти мимо. Нет у меня ни сил, ни времени беседовать с пьяными…
— Куда это он побежал? — раздаётся за моей спиной. — Не хочет разговаривать с пролетариатом? Ну-ка, хватай его, это точно деникинский офицер!
Я оборачиваюсь и отбиваю занесённый над моей головой кулак какого-то белобрысого парня с красными воспалёнными глазами. Покачнувшись, он валится на спину и начинает кричать тонко и истошно. Но потом на меня наваливается сразу несколько человек, и я падаю рядом с ним. От навалившихся на меня тел мне становится совсем плохо. Я почти не чувствую ударов, которые начинают сыпаться на меня, и единственное, чего мне хочется, это вдохнуть побольше воздуха. А это как раз не получается…
— Кто таков? Где твои документы? — раздаётся далёкий голос, и я открываю глаза.
Голос приближается вместе с вырастающей в глазах картинкой, которая сперва была мутной и неясной, а теперь потихоньку проясняется. Голова всё ещё тяжёлая, но уже соображает.
Медленно оглядываюсь по сторонам, потом останавливаю взгляд на сидящем за старым изрезанным перочинным ножом ученическим столом парнем в выцветшей почти до сияющей белизны солдатской гимнастёрке. Помню, почти такая же была у меня в армии, и я с ненавистью каждое утро пришивал белый лоскут подворотничка. А потом она выцвела и стала такой же почти белой, но мне вскоре дали более цивильную, и её уже я носил до дембеля…
— Что, товарищ, молчишь? — Парень терпеливо вглядывается в моё лицо и вдруг криво и зло усмехается. — Или на товарища вы не отзываетесь? К вам лучше обращаться «господин офицер»?
— Перестань, — мотаю головой из стороны в сторону, — мне надо одного человека найти…
— Сообщника? Как его фамилия?
Снова разглядываю парня и прикидываю, что ничего плохого не случится, если назову ему фамилию:
— Вайс… Иосиф.
— Оп-па! Вы ещё скажите, что вы его родственник!
— Не родственник.
— А то тут один его уже искал, а потом коварно ранил, когда товарищ Вайс ему доверился и отвернулся. Из его же собственного нагана…
— Ну, и где они сейчас?
— Товарищ Вайс в госпитале на излечении. А второй, который его ранил, пока жив. Повезло ему, что наш политработник Лютов Кирилл Васильевич за него вступился. Но мы его всё равно расстреляем. Революция не может позволить себе роскошь оставлять в живых врагов, поднявших руку на наших боевых товарищей.
И вдруг я вспоминаю, что имя Лютова как раз носил Исаак Бабель, написавший «Конармию»!
— А можно мне было бы встретиться с товарищем Лютовым? — прошу я.
— А он-то здесь при чём? Будете просить за этого врага революции? Вам же Вайс нужен.
— Но Вайс в госпитале и к нему нельзя?
— Почему нельзя? Можно. Но что-то мне сдаётся, что вам ни Лютов не нужен, ни Вайс. Вы сами уже запутались в своём вранье. Может, вас, господин белый офицер, просто вывести во двор и шлёпнуть, как врага народа, чтобы за вас никто не успел заступиться?
Тут я начинаю понимать, что этот парнишка в гимнастёрке нисколько не шутит, а вывести и расстрелять человека для него плёвое дело. Чего доброго он так и сделает, так что нужно брать ситуацию в свои руки.
— Телефон у тебя далеко? — резким требовательным голосом выпаливаю я. — Ты прав, не нужен мне ни твой Лютов, ни Вайс! Я прибыл сюда из столицы по поручению товарища Троцкого, чтобы проинспектировать и потом доложить ему и товарищу Ленину обо всех безобразиях, которые вы тут творите.
Парнишка сразу насторожился, и рука его невольно потянулась одёргивать гимнастёрку:
— А как вы, товарищ, докажете свои полномочия? Предъявите свой мандат за подписью товарища Троцкого…
— Какой тебе мандат?! Я сказал, что мне нужен телефон, чтобы позвонить прямо в Москву, и оттуда тебе объяснят, кто я и зачем приехал. Ну-ка, быстро телефон!
Сразу было видно, что парнишка струхнул не на шутку. Но и доверяет он мне пока не до конца.
— Успокойтесь, товарищ! Сейчас мы всё уладим…
— Телефон! — продолжаю требовать я, изображая сильный гнев.
— У нас, понимаете ли, маленькие неисправности, — парень разводит руками, — но телефонисты скоро их устранят. А вы… вы, может быть, не станете сразу звонить товарищу Троцкому? А то он потом перезвонит Семёну Михайловичу, а тот мужик резкий, разбираться не станет…
— Будённому, что ли? — Мой «гнев» потихоньку спадает. — А он тут, в Житомире?
— Н-нет, он не здесь…
— Жаль, — я состроил печальную физиономию и притворно вздыхаю, — мы с Семёном последний раз встречались… э-э… даже не помню, сколько времени назад!
Это подкашивает парнишку окончательно. Его лицо покрывается красными пятнами, он нервно комкает какую-то бумагу на столе и тотчас вытирает ею пот со лба, потом неожиданно кричат:
— Никифоров! Быстро сооруди нам с товарищем по стакану чая!
В дверь заглядывает красноармеец с винтовкой и послушно кивает. Парнишка потихоньку успокаивается, возвращается за стол и доверительно бормочет:
— Вы на нас, товарищ… простите, я пока не знаю вашей фамилии…
— Джугашвили, — вдруг выдаю, сам того не ожидая.
— Вы на нас, товарищ Джугашвили, пожалуйста, не сердитесь. Мы тут люди простые, образованных среди нас немного, но за дело революции мы все, как один… Живота своего не пожалеем в рядах нашей легендарной Первой конной армии под командованием нашего любимого командира Семёна Михайловича Будённого…
— Ладно, проехали…
— Что, извините? Куда проехали?
— Да не обижаюсь я на вас! Вы всё правильно делаете, бдительно несёте службу…
Парень расцветает, как майская роза, его бледные щёки розовеют, и он снова кричит:
— Ну, что там у тебя, Никифоров? Мы с товарищем Джугашвили чай ждём!
— Послушайте, — я деловито встаю со стула и начинаю прохаживаться по комнате, изображая из себя того, чью фамилию так неосмотрительно присвоил, — у меня мало времени, а дел невпроворот. Враги революции не дремлют. Мне нужно срочно допросить человека, который покушался на вашего боевого командира Марка Вайса. Это для начала…
— Сейчас отдам приказ, и его вам доставят.
— Только мне нужно побеседовать с ним с глазу на глаз…
— Конечно, конечно, — суетится парень и ванькой-встанькой подскакивает со своего стула, — сейчас его приведут…
Пока парня в комнате не было, я снова принимаюсь раздумывать о том, что меня ждёт, когда я вернусь в своё время. Хозяев Шауля так легко не проведёшь, как этого наивного мальчишку в гимнастёрке. Уж, не знаю, что у них на уме, но мы вторглись в их святая святых, а за такое, естественно, следует карать жестоко и без сожаления. Я бы, наверное, на их месте поступил так же. Впрочем, от этого не легче. Одна надежда, что Штрудель что-то придумает, ведь у него куда больше степеней свободы, чем у нас с Шаулем.
Пока я здесь, нам ничего не грозит. Верну Юрия Вайса в наше грешное время, а потом ещё наведаюсь в Аргентину начала века за романтическим музыкантом Гершоном, а потом… Что произойдёт потом, ума не приложу. Хоть в колени неизвестно кому падай и проси пощады… Да только такие номера не проходят.
Тем временем красноармеец Никифоров принёс два стакана горячего чая, не выпуская из рук старенькую винтовку с примкнутым штыком, молча поставил на стол, с любопытством оглядел меня и так же молча удалился.
Что-то мой собеседник задерживается. Я поднимаюсь со стула и начинаю бесцельно нарезать круги по комнате, потом мой взгляд натыкается на оставленный парнишкой наган на тумбочке у окна. Конечно, мне бы эта игрушка не помешала, но сунуть его некуда, да и заметно сразу. Так что не будем трогать чужие вещи. Воевать я пока ни с кем не собираюсь, а значит, и оружие мне не нужно.
Наконец, сквозь неровное стекло в окошке я вижу, как парнишка в гимнастёрке, широко размахивая руками, подгоняет в сторону нашего дома какого-то бородатого дядьку в казацкой шапке, шароварах с лампасами и с окровавленной бородой. Ясное дело, что на Юрия Вайса он похож, как я на Джекки Чана. Фотографию-то Вайса я видел, так что обмануть меня им не удастся.
Дверь с грохотом распахивается, и первым в комнату вваливается окровавленный мужик, а следом за ним парень.
— Вы представляете, товарищ, — кричит он мне, — я поставил эту белоказацкую сволочь охранять сарай, в котором был заперт ваш знакомый, так он всё на свете проспал!
— Да не спал я, христом-богом клянусь! — верещит мужик низким плаксивым голосом. — Глаз не сомкнул, как было приказано!
— А куда же он тогда делся?
— Ума не приложу! Вы же сами дверь на замок запирали!
— А как ты его открыл?
Мужик валится на колени и чуть ли не стонет:
— Никак не открывал, вот вам крест! Вы же его при мне и открывали!
— И в самом деле, — задумчиво бормочет парень и чешет лоб. — Как же он тогда смог исчезнуть?
Я молча наблюдаю за ними и чувствую, как у меня снова начинает болеть голова. Эх, Шауль, сказал же ты под руку!
— Пошли, ещё раз осмотрим сарай! — командует парень и теперь уже не забывает прихватить с тумбочки свой наган. — Не может быть, чтобы не осталось никаких следов. Ну, если я что-то найду… — Он грозит наганом мужику и подобострастно смотрит на меня. — Вы, товарищ, с нами пойдёте?
Сидеть в душной комнате мне не хочется, и я выхожу за ними на улицу.
Сарай, в котором сидел исчезнувший Юрий Вайс, находится во дворе дома в приземистой каменной постройке с толстыми кирпичными стенами, вдоль которых навален разный хлам — какие-то ржавые железяки, колёса от телег, прогнившие старые брёвна и доски. Дверь с железным засовом сколочена из плохо оструганных дубовых досок, но высадить её даже двум крепким мужчинам явно не по силам.
Парень отомкнул большой амбарный замок и распахнул дверь, но первым проходить не стал. А исподлобья глянул на меня:
— Вот, сами убедитесь… Не понимаю, как это произошло. До вашего товарища тут почти двое суток просидели пятеро пленных белогвардейцев, и ничего такого не произошло…
— Где же они сейчас?
— У нас с белой сволочью разговор короткий. Всех в распыл пустили. Он же их и похоронил в ближайшей роще. — Парень кивает в сторону казака, и тот послушно кланяется, словно его поблагодарили за палаческую работу.
Я прохожу в сарай и смотрю по сторонам. Небольшое темноватое помещение с квадратным оконцем у потолка, забранным толстой заклёпанной решёткой. Дотягиваюсь до неё рукой и пробую качнуть, но даже пошевелить её невозможно. В углу невысокий верстак, который служит, видимо, лежанкой для арестантов, и на нём набросана полусгнившая солома, пропахшая запахом мочи и какой-то сырой гнили.
Никаких следов о себе Юрий Вайс не оставил. Присаживаюсь на корточки и осматриваю грязный пол, и хоть следов здесь много, но мне всё же удаётся отыскать ребристый отпечаток от кроссовок, про которые в начале двадцатого века никто и понятия не имел.
Сразу на душе у меня потеплело, и я уже хотел было привычно похвалить себя, мол, не утратил ты пока, брат, милицейской розыскной сноровки, но почему-то сил нет. И голова болит всё больше и больше. Пытаюсь встать, и меня сразу же начинает штормить.
— Вам плохо, товарищ? — подскакивает парень и неловко хватает меня под руку.
— Я трое суток не спал, — зачем-то начинаю врать.
— Это мы вам живо устроим, — радуется парень и истошно вопит, высовываясь на улицу. — Никифоров! Срочно беги ко мне в хату и передай хозяйке, чтобы перину стелила нашему гостю. Ему отдохнуть с дороги надо… И если хоть одна живая душа в округе пикнет или, не дай бог, начнёт палить воздух, самолично гада порубаю!
Я послушно выхожу за ним из сарая и топаю на ватных ногах к какому-то одноэтажному дому рядом с белокаменным собором.
На углу пятеро подвыпивших мужичков, которые первыми встретили меня и доставили к этому парню. Они не спеша грызут семечки, с шумом сплёвывают и провожают меня тяжёлыми недоверчивыми взглядами.
— Что уставились? — повышает на них голом мой попутчик. — Вам бы извиниться перед товарищем из центра за то, что так грубо с ним обошлись!
— Извиняйте, товарищ, — с кривой ухмылкой цедит один из них, а остальные демонстративно отворачиваются.
Я только машу рукой и плетусь дальше. И уже у самого входа в дом мне поплохело окончательно. Но упасть мне не дают. Кто-то хватает меня под руки и тащит к широкой высокой кровати с железными спинками, на которых поблёскивают большие металлические шары. Эти шары почему-то надолго врежутся мне в память своим мрачным холодным блеском…
А среди ночи, когда за окном была непроглядная темень, и только кособокая луна любопытно заглядывала сквозь неплотно прикрытую занавеску ко мне в комнату, я открыл глаза и каким-то шестым чувством почувствовал, что искать Юрия Вайса больше не нужно. Наверняка он сделал или, по крайней мере, попытался сделать то, для чего совершил путешествие во времени, и самостоятельно без чьей-либо помощи вернулся назад.
Значит, и мне пора отсюда…
Прежде, чем открыть глаза, некоторое время лежу неподвижно, прислушиваясь к своим ощущениям. Голова по-прежнему болит, но уже не раскалывается от нестерпимой боли, а гудит как-то тупо и толчками, словно в ней перекатывается тяжёлый металлический шар.
— Как ты? — доносится до меня голос Шауля. — Очень тебе плохо? Я же говорил…
— Нормально, — выдавливаю непослушными губами, — терпимо…
— Лежи и пока не вставай. Я сейчас тебе кофе сделаю.
Но я поднимаюсь и оглядываюсь по сторонам:
— А где Вайс? Тут всего два кресла заняты — Гершон и я.
Шауль кисло улыбается и говорит:
— Он самостоятельно вернулся. Говорит, что никто за ним не приходил, и он сам…
— Я так и понял ещё там…
Некоторое время Шауль молчит, потом с тревогой вглядывается в моё лицо:
— Тебе надо срочно к врачу. Сейчас шефу позвоню, чтобы прислал кого-нибудь.
— Мы же в больнице — можно просто позвать врача из другого отделения. Зачем начальство в детали посвящать?
— Думаешь, сюда кто-то без его разрешения сумеет войти? Или ты сможешь выйти?
— Некогда мне сейчас разлёживаться. Да и не доверяю я твоему шефу.
Шауль опять грустно улыбается, но замечает:
— Наш шеф — человек жёсткий и даже грубый, но справедливый. Без причины муху не обидит, но уж если ты прокололся, то лучше расслабься и будь готов получать удовольствие. Так что можешь не беспокоиться — врача пришлёт нормального.
— Слушай, мы на этом потеряем много времени. Я себя действительно чувствую хреново. Но если меня уложат в койку и навтыкают в вены разных капельниц…
— А мы куда-нибудь торопимся? У нас всего один человек остался. Ты всё-таки чуть полежи. Приди в себя хотя бы.
Я оглядываюсь на бесчувственное тело аккордеониста Гершона и морщусь:
— Если уж лежать, то пошли в ту палату, где нас охранник пасёт. Тут что-то мне не по себе… А кстати, куда делся Вайс?
— Его сразу же по приказу шефа подхватили под белы ручки и увезли. Наверное, сейчас в конторе допрашивают. Да они и со всеми предыдущими так поступали…
Хоть здесь и не было прослушки, потому что, ясное дело, в помещении с бесчувственными телами прослушивать нечего, задерживаться здесь не хотелось ни мне, ни Шаулю. Там же охранник был как бы уже у меня в сообщниках, потому что давал звонить по телефону, и начальству знать об этом, естественно, ни при каком раскладе не следовало. Наверняка охранник об этом уже не раз пожалел.
— Пока суть да дело, — говорю Шаулю, послушно укладываясь на койку под настороженным взглядом нашего цербера, — ты покопайся в компьютере и просвети меня с Аргентиной, куда мне предстоит отбывать в самом скором времени. Давно там мечтал побывать…
— Куда-куда?! — забеспокоился охранник. — Никуда я вас отсюда не выпущу!
— Шутка, — улыбнулся я, — это у нас юмор такой специфический.
— Знаю я ваши шуточки, — ворчит он и возвращается на свой стул у дверей, — то сутками валяетесь, как мертвяки, в соседней палате на кроватях, то неожиданно подскакиваете — и к шефу на ковёр… Кстати, за кофе, которым вы меня всё время угощаете, спасибо. Только шефу не проговоритесь, что я с вами кофе пью, хорошо? А то ещё подумает что-нибудь нехорошее…
Сколько я проспал, неизвестно, но, видимо, долго, потому что, если разобраться, то мальчишке-будённовцу из Житомира я нисколько не наврал, сказав о трёх сутках без сна. С этими перемещениями во времени я совсем запутался, спал ли я вообще когда-то или нет, ел что-нибудь или не ел, а уж собственное бельишко, извините за натурализм, не менял со времён царя Давида.
— Ваша светлость почти сутки почивала, — подсказывает мне Шауль, — я уж решил, что ты самостоятельно без моей помощи научился перемещаться во времени и испарился в неизвестном направлении. Вот конфуз был бы, если бы шеф явился за нами, а тебя нет, только бездыханная шкурка на кровати лежит. И я не знаю, в каком тебя столетии искать! Шеф наверняка решил бы, что ты таким образом от него скрылся, а своё тело оставил на память, как ящерица хвост!
— Не говори глупости! Что у нас сегодня по плану? — Я спускаю ноги с кровати и потягиваюсь. — Астронавт чувствует себя прекрасно и готов к новым трудовым свершениям.
— Это у вас в России так говорят?
— Раньше говорили. Сейчас не готовы, поэтому и говорят другое…
— Мы с охранником тебе яичницу поджарили, иди поешь, а я пока просвещу, что нарыл в интернете… Так вот. Наш великий аккордеонист Гершон Дубин 25 июня отправился в путешествие во времени в Буэнос-Айрес. Время — июль 1916 года. Цель — разыскать основателя звукозаписывающей индустрии Аргентины Макса Глюксманна.
— Это мне уже известно. Мы с его безутешной супругой пообщались, и она об этом рассказала… Да, кстати, его супруга Таня сообщила, что Гершон исчез вместе со своим аккордеоном. Неужели эту штуку с собой в путешествие можно протащить?
— Ты шутишь? — смеётся Шауль. — Он и в самом деле явился сюда с аккордеоном и ни в какую не хотел с ним расставаться. Я с ним особенно не спорил. Все капризы клиента за его счёт… Был бы ты повнимательней, обратил бы внимание, что аккордеон стоит под его креслом. Вернётся Гершон из путешествия, заберёт его в целости и сохранности.
— Погнали дальше…
— Это в принципе всё. Если тебе нужна какая-то более общая информация, могу дать. Буэнос-Айрес в начале двадцатого века — город эмигрантов. Каждый день с кораблей в порту спускаются сотни людей. Когда попадёшь туда, думаю, спокойно обойдёшься и без испанского языка. Там русскоязычных понаехало. Даже цель Дубина — Макс Глюксманн — и тот родом из Черновиц. Это, кажется, Россия?
— Сегодня Украина, — поправляю я, — но это для нас не важно.
— Могу ещё просветить по части танго…
— Думаю, это не очень пригодится. Мне медведь на ухо наступил.
— Какой медведь? — изумляется Шауль. — Ты что, серьёзно? Где это тебя угораздило?!
— Это у нас такое иносказательное выражение, — веселюсь я. — Так говорят про людей, которые не понимают музыку, и она им не интересна.
— Никогда б не подумал, что ты такой…
— Я ещё и танцую, как медведь… Тоже иносказательное выражение.
Но Шаулю больше не хочется лезть в дебри этого жуткого русского языка, где медведи не только не танцуют, но и наступают на уши.
— Маленький фактик, на всякий случай, — замечает он. — Может, гуляя по Буэнос-Айресу и разыскивая нашего клиента по всяким злачным заведениям, ты встретишь парня по имени Матос Родригес. Передавай ему поклон и благодарность от потомков.
— Это что за птица? Откуда ты его знаешь?
— Родригес — автор знаменитого танго «Кумпарсита». Моя мама его очень любит… Правда, он родом из Уругвая, из Монтевидео, но наверняка Глюксманн приложил руку к его раскрутке, а значит, где-то там и крутится наш Добин…
…Я прочесал уже несколько улиц в этом шумном и многолюдном, но пыльном и неухоженном Буэнос-Айресе, а так пока никого и не обнаружил. Общаться с публикой на улицах было и в самом деле несложно. Я искал всевозможные кабачки и увеселительные заведения, где играют новомодный и безумно популярный танец танго, и они, к слову сказать, попадались на каждом шагу.
Я уже и в какие-то трущобы забирался, а один раз пришлось даже врезать по физиономии чересчур агрессивному попрошайке, возомнившему, что у меня куча денег, а значит, пора слазить за этими деньгами в мой задний карман.
Наконец, я присел на какой-то каменный парапет у фонтанчика с питьевой водой, бьющей из стены, обмыл лицо и стал озираться по сторонам. Хоть мои поиски пока и не увенчались успехом, настроение было по-прежнему приподнятым. Я даже начал понимать стремление Гершона попасть сюда — повсюду звуки танго и ещё каких-то жизнерадостных мелодий, улыбающиеся мужчины, прекрасные женщины. Как тут предаваться унынию?
Взгляд мой остановился на витрине небольшого магазинчика через дорогу. На большое стекло изнутри наклеен плакат, на котором в танце сплелась великолепная пара — дама в длинном развевающемся красном платье и кавалер с тонкими закрученными кверху усиками и надвинутой на глаза белой шляпе-канотье. Глаза дамы полузакрыты, а кавалер пронзительно глядит на проходящую публику. И такой их танец томный и одновременно чувственный, что все, кто замечает картинку, невольно замедляет шаг. Над магазинчиком большое неровно намалёванное на листе фанеры название «Odeon Records» и снизу более мелким шрифтом «Discos Glücksmann».
А ведь именно это мне и нужно! Я снова окатил лицо из фонтанчика и бодро направился к входу. Навстречу мне из дверей выскочила пара девушек в светлых воздушных блузках и длинных юбках. В руках у каждой по граммофонной пластинке.
И тут я сразу вспомнил, откуда мне знакомо название «Odeon Records». В мои студенческие годы, когда на фоне пресной и бесцветной советской эстрады вдруг рванула бомба «Битлс» — а иного определения этому не подберёшь! — все вокруг принялись собирать пластинки с рок-музыкой. Появление этой замечательной голосистой ливерпульской четвёрки несомненно явилось одной из причин, ускорившей развал насквозь прогнившего социалистического строя. Однако пластинок их, ясное дело, достать было невозможно, поэтому функцию снабжения изголодавшегося по хорошей музыке народа взяли на себя всевозможные жучки-перекупщики или, как их называли, фарцовщики. Не было, наверное, на бескрайних просторах нашей бывшей родины ни одного молодого человека, который не воспользовался бы их услугами.
Мне тогда неслыханно повезло: один знакомый морячок, плававший по загранкам, время от времени привозил фирменные пластинки, стоившие для нас неимоверную кучу денег. Но за удовольствия платили и не скупились… И вот однажды, после очередного плаванья в Южную Америку, он привёз мне, первому в нашем городе, легендарный битловский альбом «Abbey Road». Пластинка была изготовлена в Аргентине, и на наклейке диска вместе с традиционным битловским яблоком красовалась золотистая надпись «Odeon». Потом мне попадалось много пластинок с этой маркой, но это было первый раз и навсегда врезалось в память…
— Что уважаемый синьор желает приобрести? — доносится до меня голос, и я от неожиданности даже вздрогнул.
Я стоял у стенда с пластинками и нотными тетрадями, вспоминал свои любимые пластинки, которые, конечно же, резко отличались от тех, что были здесь, и поэтому не сразу обратил внимание, что за моей спиной стоит хозяин магазинчика — невысокий черноволосый мужчина в строгом коричневом костюмчике и отглаженной белой рубахе со стоячим воротником.
— Как вы поняли, что со мной нужно говорить по-русски? — усмехаюсь я.
— О, это не секрет! — улыбается в ответ мужчина. — Я до этого спросил вас на испанском, потом на английском и идише, но вы молчали. Или не услышали, или не понимали. А на каком ещё языке можно разговаривать с таким презентабельным клиентом, как вы?
— Презентабельным? Ну да…
— Если вы хотите что-то прослушать, то возьмите пластинку со стенда и передайте мне. Я поставлю её на граммофон.
На высоком прилавке в глубине магазина и в самом деле стоит несколько граммофонов с пёстрыми раструбами, и около одного из них женщина средних лет слушает какую-то надрывную песню на испанском языке.
— Спасибо. Я посмотрю сейчас и обязательно подойду к вам. — Наверное, мне стоило сразу задать свои вопросы этому симпатичному хозяину магазина, но хочется ещё минуту постоять тут и подышать запахом пластинок, который, оказывается, нисколько не изменился за эти годы и был таким же чудесным и волнующим.
Я помнил, какие безумные деньги платили мы за наши вожделенные диски, и сразу же взгляд невольно приковали ценники на товары в этом замечательном магазине, заставившем меня чуть ли не растрогаться. Пластинки тут стоили от двух с половиной песо до пяти. Дорого это или нет, я понятия не имею. Зато нотные листы, которые лежали рядом, по сравнению с пластинками стоят баснословно дорого — от одного и до трёх песо. Нужно и об этом поинтересоваться у хозяина.
— Извините меня, — я подхожу к прилавку и краем глаза замечаю, что граммофоны стоят от ста пятидесяти до трёхсот песо, — я не очень хорошо разбираюсь в ценах, потому что…
— Потому что прибыли в Аргентину только сегодня утром? — услужливо подсказывает хозяин. — Наверное, вы с корабля «Эсмеральда» из Марселя?
— Да, с корабля «Эсмеральда»…
— Посудите сами, уважаемый синьор, — хозяин делает широкий жест, — покупать пластинки недешёвое удовольствие, но и в Европе они стоят порядочно… Даже я, например, не могу позволить себе больше двух-трёх пластинок в месяц. А вот мой друг Густаво, который служит в полиции и вообще без ума от танго, так у него зарплата шестьдесят песо. И трое детей…
— Недёшево, — соглашаюсь я.
— А вы где-то уже остановились? — Хозяин смотрит на меня почти отеческим взглядом. — Если ищете недорогое жильё, могу посоветовать.
И тут я, наконец, вспоминаю, ради чего сюда прибыл:
— Есть у меня один давний знакомый ещё по Черновцам…
— О, так вы тоже из Черновиц?! — восхищается хозяин. — Мы с вами земляки!
— Я ищу Макса Глюксманна.
— Так вы и с ним знакомы?! Это сегодня очень большой человек! Он хозяин нашей крупнейшей фабрики по производству грампластинок и лучший друг всех наших музыкантов. Они его просто боготворят. И знаете, почему? Потому что выпускает ноты с их песнями, а главное, платит им проценты с выпуска нот и пластинок. Вот какой он замечательный человек!
— Как мне его найти? Да, и кстати, — вдруг вспоминаю я просьбу Шауля, — мне хотелось бы передать привет ещё одному человеку от нашего общего знакомого…
— Что за человек?
— Его зовут Матос Родригес.
— Первый раз слышу.
— Он музыкант и автор знаменитого танго «Кумпарсита».
— Не знаю такого танго, извините.
— Ничего страшного. Оставим Родригеса… Так где мне найти Глюксманна?
— Он живёт совсем рядом. Выйдем на улицу, я покажу дорогу…
Дом основателя аргентинской звукозаписывающей индустрии Макса Глюксманна, бывшего бедного российского эмигранта, представлял собой двухэтажный особняк, отгороженный кованными узорными решётками от шумной многолюдной улицы. Мне пришлось несколько раз позвонить в колокольчик на воротах, пока вышел то ли дворецкий, то ли слуга, и ни слова не говоря провёл меня внутрь.
В полутёмном зале с роялем и разбросанными повсюду всевозможными музыкальными инструментами, у высокой конторки стоял черноволосый человек с пышными усами и что-то записывал в большую амбарную книгу.
— Минуточку подождите, — безо всякого приветствия и даже не глядя в мою сторону говорит он. — Сейчас я закончу.
Я сажусь на свободный стул и начинаю осматриваться.
— Что принесли? Показывайте. — Хозяин дома уже стоит передо мной и разглядывает меня хитрым оценивающим взглядом. — Не тяните время, я очень занят. Если ноты, то я прямо сейчас просмотрю, а если хотите что-то сами исполнить, то вот музыкальные инструменты перед вами. Хоть скрипка, хоть кларнет или труба, хоть бандонеон…
— Простите, вы, наверное, господин Макс?
— А кто же ещё! Кого вы здесь хотели увидеть? А вы разве не композитор или музыкант?
— Нет.
— Тогда что вы хотели? Только говорите очень быстро, потому что у меня абсолютно нет времени.
— Я разыскиваю одного человека, который непременно должен был посетить вас.
— И кого же?
— Гершона Дубина.
Глюксманн морщится, потом вдруг его лицо светлеет:
— А, вы ищете того чудака… Очень странный человек, но исполняет такую необычную музыку, что я даже не знаю, что ему ответить.
— А в чём она необычная?
— Да всё в нём, и в его музыке необычно. — Глюксманн закуривает тонкую коричневую сигару и садится напротив меня. — Во-первых, он появился у меня и сразу попросил аккордеон. А вы знаете, что это за инструмент?
— Знаю.
— Нет, вы не знаете. Это очень дорогой инструмент, и у нас достать его практически невозможно. Не буду же я специально для него заказывать аккордеон в Германии! Я предложил ему бандонеон, на котором играет большинство наших музыкантов, так он сперва носом начал вертеть, мол, это ему не подходит, но когда я предложил ему удалиться, то взял его в руки и всё-таки заиграл…
— Ну, и что во всём этом странного?
— А вот теперь самое главное. Он стал играть такие необычные вещи, которые я и танго не назвал бы, но что-то в этом всё-таки было. Завораживающее и очень волнующее. Когда я спросил, где он взял такую музыку, то он сказал лишь, что эта музыка будущего. Не правда ли, очень смелое заявление?
Я пожал плечами и решил промолчать. Хоть мне и нравится танго, но лезть в музыкальные дебри не по мне.
— Ваш Гершон просил меня помочь устроиться в какое-нибудь заведение, где он мог бы постоянно музицировать. Притом ни о каких деньгах даже не упоминал. Ну, не чудак?
— И вы ему помогли?
— Конечно. Как я могу оставить без внимания музыканта, которому нужна помощь? К тому же, его музыка такая замечательная. До сих пор в ушах стоит. Он мне пообещал записать её ноты и потом принести…
— И где он сейчас? Как я могу его найти?
— Вечером он выступает в нашем элитном ресторане «Эль Дженераль». Я попросил его хозяина прослушать Гершона. Тот от него тоже остался в полном восторге… Я попрошу своего помощника Хорхе проводить вас туда…
Время для вечернего выступления в ресторане ещё не наступило. Но музыканты уже находятся на невысокой сцене посреди зала и репетируют. Гершона Добина я узнаю сразу. Он руководит импровизированным оркестром, состоящим из скрипки, гитары и кларнета. Сам он держит в руках некое подобие аккордеона — бандонеон, который, как видно, уже освоил и виртуозно выдавал какие-то щемящие душу звуки. За неимением своего любимого аккордеона, с которым он был неразлучен, Добину пришлось обходиться этим незамысловатым инструментом, наверняка полученным в дар от мецената Глюксманна.
Разговор между музыкантами ведётся на испанском, поэтому мне непонятен, хотя что может быть непонятного на репетиции, когда разучивается новая мелодия? Гершон размахивает руками, пританцовывает в такт музыке, в мгновение ока заводится, если что-то не ладится, а пару раз даже бросался целовать кларнетиста, которому особо удавались какие-то сложные пассажи.
Я присаживаюсь в угол за столик и слежу за музыкантами, а потом постепенно увлекаюсь музыкой и даже постукиваю ногтем по стакану. Это тотчас слышит Гершон, недовольно глядит в мою сторону и манерно грозит пальчиком.
— Извините, — громко говорю ему на иврите.
Он вздрагивает и мгновенно мрачнеет, потом жестом останавливает музыкантов и откладывает бандонеон в сторону.
— Кто вы такой? — Он быстрым шагом подходит ко мне и замирает в двух шагах, сжимая кулаки. — Что вы здесь делаете?
— За вами прибыл. Пора возвращаться.
— Возвращаться? Куда?
— В двадцать первый век, в наш любимый Израиль, к своей жене Тане и дочерям.
— Вы… вы и в самом деле прибыли оттуда?
— Что тут непонятного?
Гершон опускает голову и задумывается. Потом вдруг взрывается и быстро, словно боится, что ему не дадут закончить, говорит:
— Давайте это обсудим позже, а сейчас у меня репетиция. Я не могу всё бросить и идти…
— Хорошо, я подожду вас.
— Я закажу вам пиво или вино. Что вы хотите?
— Мне бы хороший кусок стейка…
Это был первый, пожалуй, полноценный приём пищи со времени моего попадания в эту историю с перемещениями во времени. Стейк оказался потрясающе вкусным. А чай, который мне принесли после него, был настоян на каких-то неизвестных травах, но тоже великолепен. Раньше я никогда в жизни не зацикливался на еде, а тут — старею, что ли? Или превращаюсь в настоящего израильтянина? Осталось только провожать взглядом проходящих женщин и цокать языком, мол, эх бы…
Мне определённо нравится в этом небольшом ресторанчике, где можно слушать хорошую музыку, которая не давит на перепонки и не мешает слушать собеседника. А еда…
Музыканты, тем не менее, всё продолжают и продолжают репетицию, а за окном постепенно темнеет. И вдруг я начинаю понимать, Гершон специально тянет время, и свободного времени перед вечерним выступлением уже не будет. Оставаться до завтрашнего дня я не собираюсь, ведь мне на всё про всё отпущены всего лишь сутки. Как я уже успел проверить, время здесь и в нашем двадцать первом веке течёт одинаково. Сколько проведу здесь, столько пройдёт и там.
— Гершон, отвлекитесь ненадолго. — Я подхожу к нему и дёргаю за полу пиджака.
Он медленно снимает свой экзотический инструмент с плеча, с сожалением кладёт его на стул и, махнув рукой музыкантам, молча отправляется за мной.
Мы выходим на улицу, и он угощает меня сигарой, которую достаёт из бокового кармана.
— Не знаю, как вас зовут, — начинает он грустно, но потихоньку оживляется и всё больше и больше жестикулирует, как на репетиции, — и мне это совсем не интересно. Вы прибыли за мной, чтобы забрать в двадцать первый век, и вариантов у меня нет, ведь так? Не отвечайте, знаю… А вы поинтересовались у меня, хочу ли я туда возвращаться? Нужны ли мне все проблемы этого века? Так я вам отвечу: не хочу туда!
— Вот даже как! — Удивлённо разглядываю его и никак не могу поверить, что такое может с кем-то произойти. — Но вы же должны понимать, что это просто невозможно.
— Почему? — Он удивлённо поднимает на меня глаза, которые до этого постоянно отводил в сторону. — Почему я не могу остаться там, где мне хорошо, где вокруг меня люди, с которыми мне интересно и комфортно, почему?!
— У вас там семья, я уже говорил…
Гершон тяжело вздыхает и отводит глаза:
— Мои девочки уже выросли и не нуждаются во мне. Да и что я могу им дать, безработный и никчемный музыкантишка? Жена… Мы давно уже с ней чужие люди. У неё свои интересы, а музыка ей не нужна… Кому я ещё нужен там?
У меня остаётся последний аргумент:
— Но это же ваше перемещение во времени — вы должны понимать! — не более чем виртуальная игра. Ваше физическое тело там и только там. А здесь только ваше сознание! Даже свой аккордеон вы не смогли сюда с собой взять! Как же так можно — существовать в разных временных мирах?!
— Ну, и что? Меня здесь принимают таким, каков я есть, а там… там никаким не принимают! Передайте моим близким, что Гершон Добин, в конце концов, умер! Пускай они меня там похоронят — всего-то дел! Поплачут и забудут…
Больше мне сказать нечего. Я стою, глупо тяну сигару и впервые в жизни, не знаю, куда мне прятать глаза и что ответить.
— Знаете что, — Гершон придвигается ко мне поближе, — если у вас будет возможность, то передайте моей жене, что я очень виноват перед ней и до последнего своего часа буду винить себя за то, что испортил ей жизнь. Она хотела радости, добрых отношений, праздника, а я был законченным эгоистом и устраивал праздник только для себя. Попросите у неё прощения от меня…
…Что-то изменилось на сей раз, едва я вернулся в своё время. Не внешне — всё в нашей комнате осталось таким же, как и раньше. Те же кресла, и все они пустые, кроме двух. В одном из них я, в другом — Гершон Добин, вернее, не он, в его оболочка, с которой теперь неизвестно что делать.
Что-то, наверное, изменилось во мне самом. А что — и сам не пойму. Как-то притупилась, что ли, острота восприятия? Мне теперь ничего не страшно. Да и что, в самом-то деле, может случиться со мной, если я спокойно смогу покинуть свою оболочку и полететь туда, где мне будет хорошо и безопасно?
Или это безразличие. Мне совсем не интересно, что будет дальше и чем всё закончится. Если всё это время я как-то опасался за свою жизнь, потому что боялся её потерять, то сегодня уже не боюсь.
Я неожиданно начинаю понимать, что жизнь — это не просто физическое существование, когда ешь, спишь, смотришь телевизор, встречаешься с женщиной, тратишь деньги на всякую ерунду, правдами и неправдами побеждаешь более слабого… Есть, оказывается, и какое-то иное существование, в котором нет невозможного и недостижимого. Мелочи сами собой опускаются на дно, а ты паришь над ними, и перед тобой открываются новые горизонты… Гершон доказал мне это. И только в этом необычном существовании настоящее счастье, которого, как оказывается, хотят все, даже такие законченные циники, как бывшие российские менты.
…Я сижу в своём кресле и не шевелюсь. За стеной в соседней палате Шауль о чём-то разговаривает с охранником. Не буду его пока звать. Мы здесь вдвоём с Гершоном. И нам не скучно.
…Мы по-прежнему стоим с ним в быстро сгущающихся сумерках у входа в ресторан «Эль Дженераль». Нам больше не о чем говорить. Да и так всё понятно. Кто-то окликает его из ресторана, и Гершон уходит. Через минуту начнётся танго, может быть, даже пока ещё не написанная Матосом Родригесом «Кумпарсита», и опять всё поплывёт, словно в тумане.
Очень хочется зайти внутрь и посмотреть, что же там происходит, но я уже никогда туда не зайду. Просто не смогу…
— Даниэль, ты уже здесь? — доносится вкрадчивый голос Шауля. — Вернулся? А где Гершон?
С трудом открываю глаза и выдавливаю каким-то хриплым чужим голосом:
— Он не вернётся. Потому что ему там лучше. Это его решение.
Некоторое время Шауль молчит, потом совсем тихо отвечает:
— Может, он прав. Эх, себе бы найти такое место… Ты ещё полежишь или будешь вставать?
Я молча поднимаюсь и иду за ним следом. А навстречу охранник, который с улыбкой счастливого идиота, радостно сообщает:
— Шеф только что звонил и интересовался, всё ли у нас в порядке. Говорит, что, мол, сутки, отпущенные на эксперименты, истекли, и пора вам собираться. Лавочка закрывается. Велел передать, чтобы вы были готовы. Вы и ваш третий.
— Какой третий? — удивляюсь я.
— Гершон, — шепчет Шауль. — В конторе пока не знают, что он не вернётся…
— Я для вас кофе приготовил, — радуется охранник, — на прощанье…
— Дай телефончика позвонить, — протягиваю руку, — тоже на прощанье.
— Ну, вот опять, — хмурится цербер, — шеф узнает — вылечу с работы из-за вас к чёртовой матери!
Но телефон даёт и деликатно удаляется в коридор покурить.
— Лёха, привет! — набираю я Штруделя. — Как дела? Как здоровье?
— Ничего, нормально. — Голос Лёхи какой-то глухой и отстранённый. — Я в больнице сейчас. Не могу говорить. Перезвоню позже… — И гудки в трубке.
Что-то с ним не так. Я понимаю, что всякое может быть — рана воспалилась, самочувствие не очень, но я-то прекрасно знаю своего бывшего напарника, который никогда не унывает, как бы ему хреново ни было. Одно утешает: если он пообещал перезвонить, то сделает это непременно. Только бы это не затянулось по времени, которого, судя по всему, у нас почти не осталось.
— Что там у Алекса? Какие-то нехорошие новости? — Шауль настороженно вглядывается в моё лицо.
— Пока не знаю. Он обещал перезвонить позже. А сейчас он в больнице…
Шауль роняет чашку с кофе, которую приготовил для него охранник, и хватается за голову:
— Ты понимаешь, что происходит? Он бы сам в больницу не пошёл! Его определённо взяли, и, может быть, он вообще не в больнице!
— А где?
— Да мало ли где!.. Я теперь абсолютно уверен, что он нам ничем не сможет помочь. Нужно выбираться самим.
Минут пять я расхаживаю из угла в угол и напряжённо раздумываю. Потом у меня в голове рождается план — отчаянный и безрассудный, почти без надежды на успех, но никаких других вариантов нет.
— Слушай, Шауль, — обращаюсь к своему товарищу по несчастью, — ты видел по телевизору фильмы, в которых какой-нибудь Сталлоне или Шварценеггер в одиночку крошат целую кучу врагов? Так вот, единственный наш шанс выбраться отсюда — это поиграть самим в такие военные игрушки…
— Ты шутишь?!
— Мне сейчас не до шуток. Есть более простой вариант — послушно подставить лоб под пулю, и, как я понял, твои приятели с удовольствием нажмут на курок. Лично меня этот вариант совершенно не устраивает.
— Что мы должны делать? — Шауль поджимает губы, и лицо его становится серым.
— Делать, в основном, буду я, ты меня только страхуй… А поступим мы так. Обезоружим нашего охранника и заберём у него пистолет и телефон. Это нам пригодится, чтобы убрать тех двоих, что у входа в отделение. Думаю, у меня это получится, ведь они вовсе не ожидают активности от нас. Мы для них — хилые ботаники…
— Неужели ты стрелять в кого-то собрался?! — Шауль смотрит на меня испуганными глазами.
— Только по необходимости.
— Ой, не знаю…
— Разве ты не понимаешь, что тебя ждёт?
— Может, всё обойдётся? Я не думаю, что наш шеф способен зайти так далеко. Он вовсе не кровожадный человек…
— И не нажмёт на курок, когда ты подставишь лоб? — напоминаю я. — Не смеши меня!
— Давай подождём ещё немного…
— Вам звонят. — Охранник заглядывает в дверь с сигаретой в зубах и протягивает мне свой телефон. — Только очень быстро! Ох, подставите вы меня…
В трубке голос Лёхи, взволнованный и срывающийся:
— Слушай меня и не перебивай. Я попросил телефон у одного старичка в курилке. Мой прослушивают, и все наши разговоры записывают… Нас со всех сторон обложили. Меня взяли сразу после того, как вы ушли. Сейчас я в больнице, но не в вашей, а в другой. Допрашивали, но я включил дурака и твержу, что ничего о ваших планах не знаю и из ваших разговоров ничего не понял. Я же полицейский, а не учёный… Велели мне сидеть тихо и не рыпаться, а на твои телефонные звонки отвечать нормально и спокойно, чтобы не спугнуть тебя и быть в курсе ваших дел…
— Понял. Что ещё?
— А теперь самое главное и неприятное. Все эти люди, которые перемещались во времени и вернулись назад, погибли. Кто-то попал под машину. У кого-то взорвался дома баллон с газом. Кто-то выпал из окна. Женщину прирезали наркоманы в подъезде… Короче, ты понимаешь, что вас ждёт?
Губы у меня предательски дрожат, но я стискиваю зубы и бормочу:
— Всё понимаю. Лёша. Будем выбираться отсюда самостоятельно.
— Прости, брат, что не могу помочь. Я себе этого никогда не прощу. Вроде бы здоровый мужик, никогда в жизни слезинки не проронил, а сейчас…
— Ничего, всё будет в порядке.
— Куда там…
Дверь снова распахивается, и охранник несётся ко нам огромными прыжками и с выпученными глазами:
— Там наши на машинах подъехали. Так что гони телефон назад и смотри не проговорись!
Выглядываю в окно и вижу, как из трёх машин, подъехавших почти к входу, вылезают люди. Шефа Шауля среди них нет, но если в их планы входит грохнуть нас, как и всех остальных, вернувшихся из путешествий во времени, то для этого начальство не нужно. Достаточно тупых исполнителей.
Один за другим эти люди исчезают в дверях. Ещё пара-тройка минут, и они появятся здесь.
— Вот видишь, мы ничего не успеваем, — доносится из-за спины печальный голос Шауля.
— Всё будет в порядке, — твержу свою надоевшую мантру и лихорадочно прикидываю, как поступать.
— Здравствуйте, господа, — в неприкрытую дверь заглядывает коротко стриженный рыжий мужчина, вероятно, старший из приехавшей публики. — Вам передавали, чтобы вы собрались и поехали с нами? Предлагаю всё это сделать тихо и без шума, — он хмыкнул, — больница же здесь всё-таки, не футбольный стадион…
— Придётся некоторое время подождать, — развожу руками.
— Это ещё почему?
— Пойдёмте, покажу.
Вместе с ним мы идём в палату, где находится Гершон Дубин. Жестом заправского экскурсовода указываю на Гершона и разъясняю:
— Человек ещё не вернулся из путешествия во времени. Нужно дождаться… Вы вообще в курсе наших дел?
— Нет, оно мне надо?! — мотает головой рыжий и опасливо косится на Дубина. — Но вы без нас никуда отсюда не выйдете.
— Мы никуда и не собираемся. Нам бы ещё пару часов и чтобы никто не мешал…
Рыжий некоторое время раздумывает, потом отвечает:
— Сейчас созвонюсь с шефом и узнаю. — Он выскакивает в коридор и спустя пару минут возвращается. — Шеф сказал, что только пару часов, не больше. И при любом результате потом доставить вас к нему.
— Спасибо. Подождите нас коридоре…
— Что ты ещё задумал? — интересуется Шауль.
Набираю в лёгкие побольше воздуха и выдаю:
— Мне необходимо закончить одно дело, перед тем как… перед тем, как рисковать. Я тоже хочу отправиться в прошлое…
— Даниэль, — сразу начинает ныть Шауль, — игрушки уже закончились, хватит тебе…
— Это важно, — настаиваю я, — самый последний раз…
…Апрель 1942 года сырой и прохладный. После необычайно холодной зимы такая весна, наверное, в порядке вещей. Невысокое солнце почти не согревает пока ещё короткий световой день, и, если бы была тёплая одежда, да сухая обувь, да ещё бы самому согреться, было бы ничего. Но об этом остаётся только мечтать.
Скоро начнёт смеркаться, тогда нам нужно отправляться в путь. Но это и хорошо. Потому что ночью станет совсем холодно, и есть риск не проснуться, если задремлешь. А пока мы отсыпаемся в невысоком густом ельнике, закопавшись в наломанных ветках, которые перед уходом нужно будет разбросать подальше от места ночёвки, чтобы немцы, если начнут прочёсывать лес, не поняли, что здесь была группа бежавших из плена красноармейцев.
Все уже выспались и отдохнули, но никто ещё не встаёт, потому что нужно беречь силы к ночному переходу. Сколько идти и куда, никто не знает, мы ориентируемся лишь по звукам дальней канонады.
Из последнего лагеря под Витебском мы бежали неделю назад. Это было несложно, потому что у немцев была полная запарка. Столько военнопленных свозили в наш глубокий котлован, наспех обнесённый колючей проволокой, что пересчитать их было невозможно. А пленные всё поступали и поступали, выходя из великолукских котлов, отсидевшись до последнего в лесах и болотах аж с конца августа 1941 года, когда закончился разгром 22-й армии. Сидеть и дальше означало верную смерть, а в плену была хоть какая-то надежда выжить, ведь никто не знал, насколько далеко откатились свои, до каких пределов продвинулись гитлеровцы, захвачена ли или пока сражается Москва…
Группа, передушившая голыми руками немногочисленных охранников и повалившая столбы с колючей проволокой, была довольно большой. Но всем было понятно, что до своих в таком количестве не добраться. Нет ни оружия, ни питания, да и куда идти неизвестно. Маленькими группками пробиться куда-нибудь больше шансов. Может быть, до партизан, о которых ходили упорные слухи, а может, отсидеться в деревнях и посёлках, где есть хоть какое-то пропитание…
В нашей группе сегодня осталось девять человек. Сперва было больше, но пару раз мы нарывались на немецкие патрули, а один раз едва спаслись бегством после того, как нас сдали местные жители в одной из деревень, где мы остановились на ночёвку.
Сегодня девять человек, а было в два раза больше. В деревни мы теперь старались не заходить, потому что поняли: сегодня свои ещё опасней врага. Страх превращает человека в зверя, а со зверем ни о чём не договоришься. При каком-нибудь ином раскладе, может, и была возможность выжить в плену, но у нашей девятки даже такого мизерного шанса не было.
Потому что все мы были евреями… Немцы периодически выстраивали военнопленных в ряды и выискивали среди них евреев и политработников. Пока до каждого из нас очередь не дошла, нужно было бежать. И мы бежали…
— Давайте, что ли, познакомимся? — предлагает смуглый круглолицый парень с жёстким колючим ёжиком на голове. — А то уже который день вместе, а даже не знаем, как друг к другу обращаться. Хотите, начну с себя? Зовут меня Михаилом, родом из Фрязина, что в Подмосковье, рядовой из 126-ой стрелковой дивизии…
Но никто не откликается, тогда он вдруг поднимается и нависает над лежащими:
— Что ж вы, бойцы, совсем хвосты поджали? Немцам, небось, всё выложили бы, а тут в молчанку играть? Своих же опасаетесь? Эх, вы, вояки!
— Тебя, что ли, опасаться? Отставить истерику! — Рядом с ним полусидит невысокий стройный мужчина с тонкими чертами лица и густой пепельной шевелюрой. — И я могу о себе. Зовут меня Юдой…
— Как-как? — хихикает кто-то. — Иудой?
Но мужчина, видимо, привык к этому, поэтому продолжает, не обращая внимания:
— Младший лейтенант, начальник штаба 178-го сапёрного батальона 174-й стрелковой дивизии…
— А чего в солдатской гимнастёрке-то?
— Сам не понимаешь, почему? В офицерской гимнастёрке да ещё еврею и часа в плену не протянуть. Ясно объяснил? Что ещё интересно узнать?
— Родом откуда? И как офицером стал? — не унимается всё тот же голос.
— Из Вязьмы я родом. А офицером стал после того, как до войны закончил Ленинградский финансово-экономический институт.
Наступила на некоторое время тишина, но поднимается следующий солдат — совсем ещё мальчишка. Тонкое смуглое личико, узкие плечи. Чувствуется, что новобранец и едва ли ему удалось повоевать даже в единственном своём бою.
— Зовут меня Исааком. Я из Молодечно. В начале июня сорок первого меня призвали… Вот и всё, что я могу о себе сказать.
На смену ему приходит лысоватый мужчина средних лет в круглых металлических очках:
— Давид. Военврач из полкового госпиталя при 214-й стрелковой дивизии. Москвич…
И словно прорывает плотину. Один за другим люди рассказывают о себе. Кажется, что даже теплее становится вокруг от этих коротких слов в одну две строчки.
— Вольф, рядовой, бывший студент-историк, из-под Винницы…
— Илья, старшина-артиллерист, шофёр на гражданке, Житомир…
— Гирш, рядовой, музыкант из Киевского театра оперы и балета, коренной киевлянин…
— Алексей, сержант-пограничник, на гражданке в Челябинском УГРО работал, сам перед войной на границу служить напросился …
Пора бы и мне о себе что-нибудь сказать, но где-то со стороны дороги километрах в двух отсюда раздаётся приглушённый собачий лай.
— Тс-с! — поднимает руку вверх Юда. — Немцы там…
Бежать среди ёлок тяжело. За гимнастёрку колючие еловые лапы не цепляются, но раздвигать их трудно и неудобно. Бегу следом за Юдой и Михаилом, а сзади слышу тяжёлое дыхание остальных. Вот кто-то подвернул ногу и сдавлено начинает материться, но Юда сразу бросается и подхватывает его под руки. Это старшина-артиллерист Илья, который, чувствуется, не привык бегать и устаёт больше других.
— Да брось ты его! — шипит, задыхаясь, Михаил. — И его не спасёшь, и сам погибнешь…
Но Юда его не слушает, а взваливает тяжёлое хрипящее тело Ильи себе на спину и, пригибаясь, бежит.
— Давай помогу, — догоняю его, и мы вместе подхватываем Илью под руки.
Остальные нас уже обогнали, и мы видим, как всё реже мелькают их потные и пропылённые гимнастёрки и ватники среди ярко-зелёных еловых лап.
— А ведь не слышно больше собак, — спустя минуту говорит Илья.
— Может, нам показалось, — отвечает Юда, — а может, они ушли в другую сторону…
Первым нас находит Михаил, а за ним все остальные. Вид у всех какой-то виноватый, словно их уличили в трусости. Впрочем, столько грязи и мерзости довелось увидеть всем за последнее время, что никто на это уже не реагирует.
Забираемся поглубже в чащу и решаем переждать здесь до утра. Просто все выбились из сил, и толку от ночного перехода не будет.
— Лишние полдня уже ничего не значат, — сам себя убеждает Юда, — когда я бежал из великолукского лагеря, то мы торопились и дороги не разбирали. Нам бы не в сторону Витебска идти, а наоборот. Хотя никто не знал, куда надо… Вот и взяли меня снова.
— Ничего, лейтенант, — бормочет Михаил, — когда-нибудь доберёмся до своих…
Это первая ночь за последние несколько дней, когда мы не передвигаемся, а устроились на ночлег. Рядом со мной оказывается сержант-пограничник Алексей. Мы приваливаемся друг к другу спинами, так немного теплей, и обкладываемся еловыми лапами. В двух шагах от нас Юда и не отстающий от него Михаил.
— Ты сегодня ничего не рассказывал о себе, — вспоминает Алексей, — так как тебя зовут?
— Даниил. Дальше продолжать?
— Не надо, — вздыхает Алексей и шевелится за спиной, — всем нам одно имя здесь — военнопленные…
Неподалеку от нас щуплый новобранец Исаак и бывший студент-историк Вольф.
— Объясните мне кто-нибудь, — говорит Исаак, — за что люди так евреев не любят?
— Ну, не все, а лишь дураки, — отзывается Вольф, — это исторически так сложилось. Людям всегда был необходим кто-то крайний, на кого можно показать пальцем и обвинить в собственных неудачах. Козёл отпущения. Да и мы тоже хороши: вместо того, чтобы давать обидчику сдачи, всегда гордо отворачиваемся, мол, думайте о нас, что хотите, а мы не снизойдём до объяснений!
— Ну, что ты, красноармеец, глупости городишь?! — доносится возмущённый голос военврача Давида. — Никогда евреи не молчали, всегда за себя постоять могли. Ты же историк — должен знать эти вещи…
— Да не ту историю мы учим, — вздыхает Вольф и отворачивается.
— Пока не ту, — добавляет артиллерист Илья.
— Что значит — не ту?! — заводится Давид.
— А вот то и значит, что не ту…
— Хватит вам уже! — недовольно ворчит Юда. — Нашли время спорить!
На несколько минут наступает тишина, но Исаак не успокаивается:
— Я слышал, что в Библии написано о том, как когда-то давно была страна, в которой жили евреи. Израиль ей было название. Как вы думаете, это правда или поповские сказки?
— Была такая страна, — охотно отзывается Вольф — и сейчас есть такое место на земле, только государства нет.
— Вот бы хоть одним глазком заглянуть туда…
— А что ты там сегодня увидишь?
— Да замолчите вы, в конце концов, или нет?! — неожиданно взрывается Михаил. — Я только задремал, а тут вы со своими сказками!
— Давайте и в самом деле спать, — предлагает, зевая, Юда, — а то неизвестно, сколько завтра побегать придётся… Вон, прислушайтесь.
Где-то далеко-далеко перекатывается слабый гул канонады. Днём его ещё не было слышно так ясно. Больше спорить никому не хочется. Все лежат и жадно вслушиваются в эти звуки. Только бы они не прекращались…
Я и сам не заметил, как заснул, уткнувшись в непросохший рукав телогрейки, снятой накануне с убитого товарища…
Утром нас снова будит собачий лай, который раздаётся совсем близко. Первым подскакивает Михаил и сразу бросается в чащу. И в ту же секунду всё вокруг наполняется треском автоматных очередей. Кажется, пули прошивают каждый сантиметр леса, и нет от них спасения.
Все бросаются в рассыпную, и краем глаза я замечаю, как кто-то, неловко взмахнув руками, уже заваливается на мягкую пружинящую под ногами хвою. Но выяснять, кто это, нет времени. Из последних сил бегу со всеми вместе и чувствую, как леденящий страх поднимается во мне откуда-то из живота вверх, хватает за горло и не даёт продохнуть.
Я уже перестаю понимать, где нахожусь. Мне мерещится какая-то полутёмная больничная палата, в которой я лежу бездыханный, и вокруг меня люди, которым надо лишь одного — чтобы меня больше не было. Не было нигде — ни на этом свете, ни на том…
Какие-то жёлтые лопающиеся круги в глазах, но я бегу изо всех сил, иногда огибаю деревья, а иногда попадаю лицом в колючие разлапистые иголки. Но боли уже не чувствую, потому что больше всего на свете хочу убежать от своего страха, а он во много раз страшней боли и всех моих преследователей — там и здесь.
Бегу до тех пор, пока не валюсь с ног, окончательно обессилев. В глазах мутное и неподвижное жёлтое марево, из которого то выплывают чьи-то неясные лица, то мелькают какие-то картинки, похожие на старые растрескавшиеся фотографии, но разобрать ничего не удаётся. Только бы глотнуть побольше воздуха…
Наверное, я находился какое-то время в забытье, потому что вокруг меня снова мирная и до безумия непривычная тишина. Я лежу на спине, широко раскинув руки, и слушаю, как где-то на верхушках деревьев порхают и щебечут какие-то птицы. Будто нет ничего важнее на свете их суетливого щебетанья…
— Помоги… — доносится до меня хриплый голос, и откуда-то справа шуршит сухая трава.
Приподнимаюсь на четвереньки и вижу, как в нескольких шагах от меня лежит пограничник Алексей.
— Помоги, братишка, — голос его слабеет, а глаза полузакрыты.
Подползаю к нему и осматриваю. Его грудь и плечо в крови, и я не знаю, как ему помочь.
— Эх, был бы тут военврач, он бы подсказал, что нужно сделать, — говорю ему. — Сейчас он отыщется и поможет. Потерпи немного…
— Не отыщется, — шепчет Алексей, — убили его. Сам видел…
— Но кто-то же из оставшихся знает, наверное, как останавливать кровь!
— Никого не осталось — всех там… — Алексей слабеет всё больше, и речь его почти невнятна.
— Как всех?! — ужасаюсь я, и у меня перехватывает дыхание. — А Юда?!
— Его и Михаила я не видел…
Некоторое время сижу около Алексея, потом меня начинает разбирать непонятная злоба на весь этот поганый мир, в котором ничего от тебя не зависит, и ты не можешь распоряжаться ни собой, ни даже своими мыслями, которые полностью порабощает война, будь она проклята…
— Давай мы сейчас поднимемся и пойдём их разыскивать, — пытаюсь бодриться, только не очень-то это получается, — обопрись о моё плечо, а я придержу тебя. Потихоньку куда-нибудь выйдем…
— Ты шутишь? — Алексей открывает глаза и разглядывает меня, будто видит впервые. — Иди один, а я останусь тут. Так хоть ты спасёшься. И меня мучить не будешь… Ну, что стоишь? Иди!.. И ещё, передай привет всем нашим…
— Каким нашим? — недоумеваю я, и вдруг меня пронзает: неужели он о чём-то догадывается?!
Ближе к полудню снова слышу дальний грохот канонады, и иду на него. Но теперь он не такой, как утром, а более уверенный и раскатистый. Но мне нужна не канонада — я ищу младшего лейтенанта Юду.
Лес потихоньку редеет, а вот уже показался берег неширокой, но полноводной реки. Если мне не удастся встретить его здесь, то придётся перебираться на тот берег и разыскивать там. Но я почему-то не сомневаюсь, что он выйдет именно к реке. Ведь Красная Армия ведёт бои именно там за рекой, названия которой я так и не узнал. Да уже и не узнаю…
Удобно располагаюсь среди кустов, и отсюда хороший обзор за большим участком берега. Меня даже начинает клонить в сон от усталости, но я не позволяю себе расслабиться. Не время пока…
А вот и Юда, и с ним неразлучный Михаил. Некоторое время я слежу за ними. Кроме них, никого больше нет. Прав, к сожалению, оказался Алексей, никого в живых не осталось…
Мне хочется почему-то кричать и петь от радости, но я сдерживаюсь, лишь тихо окликаю их. Они подходят и устало опускаются на землю рядом.
— Ну что, — говорит Михаил, — дошли до наших всё-таки. Вон они, там. Отдохнём малость и поплыли на тот берег…
— Нет, — отрицательно мотает головой Юда, — при свете опасно, могут свои же подстрелить. Я почти восемь месяцев в пути, и не хочу, чтобы в последний день…
— Чего же так долго ты был в пути? — ухмыляется Михаил.
— Будто не понимаешь. Сам-то когда первый раз из плена бежал?
Но Михаил не отвечает, а приваливается к гибкому осиновому стволу и закрывает глаза.
— Подождём до темноты, а потом переправимся — снова говорит Юда. — Так надёжней…
Михаил забирает мою телогрейку, накрывается ею, и уже через минуту начинает похрапывать, а мы с Юдой молча сидим и смотрим на реку.
— Хорошо, что мы встретились с тобой, лейтенант, — еле слышно говорю ему.
— Младший лейтенант, — поправляет он меня и вдруг спрашивает: — Кто ты? Мы с тобой раньше где-то встречались?
— Нет. Но мы встретимся через много-много лет…
— Я тебя не понимаю. — Юда удивлённо разглядывает меня, а потом вздыхает. — Давай немного и в самом деле отдохнём, а то вечером…
Так и не закончив фразы, он растягивается на земле и перед тем, как заснуть, сонно бормочет:
— Кого-то ты мне напоминаешь, а кого — так и не вспомню…
Отец… Это мой отец, историю которого я всегда помнил, но мне стоило громадных усилий вытащить её из него.
Не любил он рассказывать о себе, о своём плене, о долгом возвращении домой, о своём ненадёжном попутчике Михаиле, который, чтобы выгородить себя, с лёгкостью наврал особистам, что младший лейтенант-штабист продался гитлеровцам и отпущен к своим, чтобы шпионить и заниматься диверсионной работой. Иначе бы к стенке поставили.
А потом десять лет лагерей — уже своих, бежать из которых было некуда и бессмысленно. Воркутинские угольные шахты, безумная по своей глупой задумке железнодорожная ветка Воркута — Хальмер-Ю… А за пределами этого лагеря другой лагерь, окружённый колючей проволокой и сторожевыми вышками границ Советского Союза…
Мой папа никогда никого не осуждал и никого не винил в своих бедах. Я всегда завидовал ему — его органическому беззлобию, бескорыстному стремлению помочь любому, кому требовалась помощь. Ему это всегда удавалось, а вот мне не очень…
Даже человека, который перечеркнул его жизнь, он никогда не осуждал. Слаб он оказался, говорил папа, когда я ещё мальчонкой, сжимая кулаки и срываясь на крик, твердил о том, что попался бы мне этот Михаил сегодня… И я никогда не забывал этого страшного и несправедливого эпизода его жизни. Даже сегодня, когда убедился, что любой наш поступок всегда находит своё осуждение или поощрение в каких-то высших мирах, мне хотелось свершить собственное правосудие. Взять в руки карающий меч. Восстановить справедливость. Перейти страшную, но неминуемую и вожделенную точку невозврата…
Сижу и сжимаю в руках тяжёлый речной камень. В двух шагах от меня спит мой будущий папа, которому ещё столько предстоит пережить до того, как он впервые возьмём в руки своего новорожденного сына и посмотрит на него своими голубыми глазами, из которых, как мне всегда казалось, струится тёплыми потоками доброта и любовь… Наверное, каждый из нас помнит отцовские глаза и видит в них что-то своё, очень родное и близкое, чего никому из посторонних никогда не увидеть.
Чуть поодаль свернулся калачиком Михаил. Мне ничего не стоит сейчас размахнуться и ударить его камнем по голове. Именно об этом я мечтал всю свою жизнь. А Шауль помог мне попасть сюда, на этот тихий речной берег. В этот страшный кровавый военный год…
Скоро они проснутся и поплывут на тот берег, где сразу же попадут к своим, но не к тем, к которым шли, а прямиком на судилище, щедро раздающее всем выходящим из окружения свои стандартные десятки. Отец так до конца своих дней и не узнал, как сложилась судьба Михаила, да он и не хотел о нём ничего знать. И я его понимаю.
Замахиваюсь камнем, но… не могу. Не могу ударить. Слёзы наворачиваются на глаза, и я отползаю в сторону, подальше от спящих.
Над моей головой темнеющее небо. Я смотрю в его бездонную глубину и почему-то не могу отвести глаз. Постепенно небо расплывается, и я вижу, как из редких облаков выплывают один за другим чьи-то неясные лица. Кто это, разобрать никак не удаётся. Но это уже и не требуется.
Наверное, я выполнил свою миссию на земле — нащупал точку опоры, но не захотел переворачивать вселенную. Подобрался к точке невозврата — и не смог её перейти. Не мне решать, правильно я поступил или нет. Сам того не желая, я сделал так, чтобы точка опоры стала для меня точкой невозврата. Вероятно, для того, чтобы я не смог малодушно вернуться к прежней привычной жизни.
Душу мою наполняет радость и какое-то незнакомое прежде чувство завершённости.
Растворяюсь в этом темнеющем небе. Как лёгкое облачко. Как дымок от костра. Как мечта, которая, наконец, достигнута…
© Альтмарк Л., текст, 2018
© Издательство «Союз писателей», оформление, 2018
…Ещё минуту назад я бежал по бескрайнему зелёному полю, усеянному белыми шарами, задевая их краями одежды, и следом за мной тянулось весёлое одуванчиковое облако. Наверное, наблюдать за этим со стороны было красиво, но вряд ли кто-то, кроме меня, мог такое сейчас видеть.
Я бежал, и душу мою переполняла радость, словно я после долгих поисков наконец добился всего, чего мне так не хватало, а если что-то оставалось недостигнутым, то это наверняка было мелким и несущественным. Единственное, чего мне всё ещё хотелось, это не забыть те несколько вещей, ради которых я, собственно говоря, сюда и попал…
Поднимаю голову и гляжу вверх, но на голубом небе ни облачка. Линия горизонта, где сливается зелень с тёмно-голубым краем неба, слегка размыта и невообразимо далека. Но у меня хватит сил добежать до неё. Хотя… зачем мне это? Что я там забыл? И сам уже в точности не помню.
Может, лучше остановиться и упасть в траву? Мне так давно хотелось этого!.. Разглядывать, как стебли покачиваются от лёгкого дуновения ветра, как наливается молочной белизной волнующийся шар одуванчика рядом. Слушать, как травинки трутся друг о дружку и как новые ростки выкарабкиваются из земли к свету, тихо нашёптывая что-то собрату.
Можно, наверное, на время забыться в этой траве… Но тогда вещи, ради которых я здесь, так и останутся невыполненными. А мне этого меньше всего хочется.
…Глаза режет яркий свет даже сквозь сомкнутые веки. В ушах какой-то неясный гул, а в висках колотят тяжёлые и болезненные удары. Мне уже знакомо это состояние. Единственное желание – продолжать спать, чтобы хоть во сне было поменьше света и гула…
– Даниэль, возвращайся, – сквозь шум в ушах пробивается чей-то далёкий голос. – Мы знаем, что ты с нами. Тебя все ждут, давай…
Мне так спокойно и приятно лежать на зелёном травяном поле среди одуванчиков, разглядывать небо и далёкий горизонт, ни о чём не думать и никого не видеть. Наслаждаться необычным покоем и тишиной… Зачем вы мне мешаете?..
– Может, сделать ему ещё один укол, чтобы поскорее в себя приходил? – спрашивает голос.
– Не надо, – отвечает другой голос. – Дайте ему ещё пять минут. Он и без укола справится. Первый раз, что ли?
– Время не терпит!
На самом деле никакого укола не будет. Просто мне в руку воткнуты две или три капельницы, и к каждой из них можно подсоединить шприц. Когда это произойдёт, я почувствую, как по руке побежит что-то холодное и чужеродное, и сразу же следом лёгкая, покалывающая волна покатится по груди и спине к затылку, меня легонько тряхнёт, и я вначале задохнусь, а потом переведу дыхание и смогу спокойно открыть глаза. Было уже такое в прошлый раз, когда врачам показалось, что я долго не прихожу в себя.
– Смотрите, моргает ресницами и шевелит пальцами, – снова доносится голос, – наверное, услышал про укол и показывает, что он не нужен. Что я вам говорил?
С трудом открываю глаза и пытаюсь сквозь мутную пелену разглядеть окружающих.
– Ну, вот и замечательно. С возвращением, Даниэль!.. Включайте видеокамеру.
«…Я, Даниэль Штеглер, сотрудник полиции, в рамках своих служебных обязанностей занимался сбором фактов и раскрытием израильского филиала международной сети торговцев оружием. За время работы мне удалось определить и выявить каналы поставки крупных партий оружия в наш регион из Украины, Беларуси, России, Китая и некоторых других стран. Более того, мне удалось войти в контакт с организаторами трафика – гражданами России Баташовым Дмитрием по кличке Бот и Дзагоевым Русланом по кличке Глен. Нашим спецслужбам и прежде было известно, что они промышляют контрабандой наркотиков, однако по мере разработки банды выяснилось, что сферы их криминальных интересов шире, то есть они, помимо наркотиков, занимаются и оптовыми оружейными поставками. А если принять во внимание денежные доходы от продаж оружия, то это вполне можно считать их основной сферой деятельности. Наркотики – побочный бизнес…»
– Извините, что прерываю вас, Даниэль, но мы готовим вашу будущую пресс-конференцию перед ведущими мировыми информационными агентствами, и нам хочется, чтобы картина была достаточно полной и объективной. Руководителям операции и вам, как непосредственному исполнителю, журналисты будут задавать много каверзных вопросов, и лучше всего, чтобы вы в своём вступительном слове заранее ответили на наиболее вероятные из них. Например, такой: если оружие, поставляемое Баташовым и Дзагоевым, предназначалось, в частности, палестинским террористическим группировкам, откровенно ненавидящим Израиль, то как Баташов и Дзагоев решились довериться вам, гражданину Израиля? Ответы на подобные вопросы, согласитесь, всегда лучше иметь в кармане заранее…
– Бот и Глен знали, что я еврей, но им нужен был в Израиле свой человек, которому они доверяли бы полностью. Их не насторожило даже то, что я бывший работник российских правоохранительных органов. Хоть к таким, как я, у них традиционная профессиональная неприязнь, они понимали: если я оставил работу в российской милиции и приехал сюда начинать жизнь с нуля, значит, у меня имелись на то серьёзные причины. Как пример – разногласия с моими бывшими сослуживцами и, может быть, даже с законом. Кроме того, у них, несомненно, была возможность сто раз проверить по своим каналам, что я не вру. И они это, как я убедился, сделали. Их удовлетворило, что я оставил работу в милиции, или, как сегодня её называют, в полиции, но не как сотрудник, не прошедший переаттестацию, а в связи с отъездом на историческую родину. К тому же их растрогала моя старая татуировка на плече…
– Какая татуировка?
– «ВДВ». Я служил срочную службу в Воздушно-десантных войсках, а в их подручных состоит сегодня один из моих бывших однополчан, которому они доверяют абсолютно…
– Говорите, что он состоит и сегодня?
– Простите, ошибся: состоял раньше. Всё никак не могу привыкнуть к мысли, что почти всех их подручных наши российские коллеги уже арестовали.
– Хорошо, продолжайте.
– Свою работу у них я начал простым курьером, поначалу перевозившим через границу небольшие партии наркотиков, оружия и денег. Как я понял, это была длительная и доскональная проверка. Проколов у меня ни разу не было, поэтому со временем меня подключили к более серьёзным вещам – договорам, организации безопасного трафика, к поиску нужных людей и рядовых исполнителей.
– О каких количествах наркотиков и оружия идёт речь? И о каких типах вооружения? Ясное дело, что здесь уже давно существует профессионально организованный траффик…
– Мне не хотелось бы сейчас отвечать на эти вопросы, потому что цепочки до конца не раскрыты, и существуют люди, на которых мы ведём охоту, но о которых пока мало сведений. Если с наркотиками всё более или менее понятно, то с оружием намного сложней. Тут уровень секретности выше. Вы же отлично понимаете, что по типу вооружения можно спокойно выйти на изготовителя или склады, тем самым подставив всю цепочку и наших людей, работающих в них под прикрытием. Ограничимся лишь информацией о том, что каждый раз разговор шёл о достаточно больших партиях… Так вот, на самой последней стадии нашей операции, когда было решено взять всю верхушку, Глен, словно почувствовав надвигающуюся опасность, исчез, и никто не знал, где он. Исходя из оперативной обстановки, наше начальство решило, что медлить дальше нельзя: брать организаторов, так или иначе, нужно сейчас и не откладывать. В первую очередь Бота, как главного идеолога сети. Его подручный Глен без него долго не продержится, обязательно где-то проколется. Наркотрафик был уже практически полностью под нашим контролем, а следом за наркотиками непременно потянется оружие…
– Это понятно, предыстория событий нам хорошо известна. Расскажите, пожалуйста, непосредственно о том, что происходило во время операции по захвату Бота и что случилось потом.
– Через подставных лиц Боту сообщили, что с ним хочет встретиться один из лидеров палестинской террористической организации, печально известной во всем мире. Сомнений в желании приобрести оружие и серьёзности его намерений при финансовой поддержке и гарантиях иранских спонсоров у Бота не возникало. Но встреча могла произойти только на территории Израиля. Не секрет, что израильские спецслужбы держат под колпаком этого махрового террориста, так что выехать за пределы страны ему просто не удалось бы. Или, если удалось бы, то вернуться назад уже вряд ли получилось бы. С другой стороны, до Бота довели информацию о том, что спецслужбы можно обвести вокруг пальца, если этот супертеррорист отважится появиться в центре Тель-Авива, где у него есть сообщники, которые обеспечили бы ему безопасность. Просто такого от него никто не ожидал бы. Короче говоря, основным условием заключения сделки он поставил прибытие в Израиль самого Бота. А я… я к тому времени уже стал если не правой его рукой, то, по крайней мере, одним из близких и доверенных друзей. Почти как Глен… Дайте мне стакан воды!
– Тебе плохо, Даниэль? Может, прекратить съёмку? – это вмешивается кто-то из врачей. – Ну, хотя бы на пару часов, пока отдохнёшь и приведёшь себя в порядок?
– Не надо. Жалко время терять… Так вот. Когда мы приехали на встречу в Тель-Авив, Бот, как мне показалось, сразу что-то заподозрил. Он потому и продержался на рынке наркотиков и оружия достаточно длительное время, что имел какое-то неимоверное звериное чутьё на опасность. Так вот, он потребовал, чтобы за полчаса до назначенного времени я перезвонил клиенту и поменял место встречи, пригрозив в противном случае сорвать сделку и отбыть восвояси. Однако мы уже были в ловушке и окружены, тем не менее просто подойти и арестовать Бота не представлялось возможным. Никаких прямых улик против него всё ещё не было. Всё-таки он иностранный гражданин. Требовался нестандартный ход. Может быть, даже спровоцировать его на какой-то поступок, который даст повод к задержанию. Тем более находились мы в тот момент в достаточно безопасном месте, в районе трущоб около старой тель-авивской автостанции, а новое место встречи он перенёс в район Дизенгоф-центра, где всегда многолюдно, а значит, захват осложнялся тем, что мог привести к случайным жертвам из числа посетителей центра.
– Теперь понятно, почему вы ни с того ни с сего закричали Боту, что окружены и вас предали…
– Да, я самостоятельно решил спровоцировать его на действие, и это удалось. Бот запаниковал, начал стрелять и, кажется, попал в кого-то из нелегалов, которые обитают в районе старой автостанции. А потом выскочил на дорогу, остановил какую-то машину, вышвырнул водителя из-за руля и укатил. Я и другие, кто был с ним, просто замерли на месте.
– Всё верно, Даниэль, так и было. Рассказывайте дальше.
– Как мне стало потом известно, в ходе погони он был ранен, не справился с управлением и вылетел с моста на дорожной развязке. Бригада «скорой помощи» констатировала его смерть, а дальше… а дальше мне поступило предложение участвовать в этом необычном эксперименте.
– Расскажите, Даниэль, подробней непосредственно об эксперименте. Теперь то, что мы снимаем на камеру, можно будет предъявить в качестве ваших свидетельских показаний на закрытом судебном заседании. Вы же понимаете, что из оперативных соображений присутствовать непосредственно в зале вам не удастся. Вас просто пока не существует. Спустя какое-то время вы, если пожелаете, сможете продолжить службу, но уже, естественно, с новым именем. А после пластической операции, вы вообще станете совершенно другим человеком. Если, конечно, захотите… Продолжайте, пожалуйста.
– Нашим руководством было предложено следующее. Меня введут в состояние глубокого транса, то есть почти клинической смерти, и сознание… ну, или то, что мы привыкли называть душой, покинет моё тело и устремится туда, где находятся души всех умерших. Более строгое научное определение – в «иное измерение». Хотя и это определение, наверное, никакое не научное. Так мне объяснили, по крайней мере… Я обязан буду встретиться с душой Бота и постараться выяснить у него некоторые вопросы, на которые мы так и не получили ответы. В частности, где мог в Тель-Авиве укрыться Глен. Ведь Бот это наверняка знает. Опасаться ему теперь некого, ибо душа бессмертна, и никто ему никакого вреда причинить отныне не сможет… А спустя некоторое время врачи выведут меня из состояния транса, то есть вернут душу в бренное тело, и я, побывав на том свете, вернусь на этот свет с ценной информацией. Повторяю, так я понял со слов моего начальства и врачей. Могу в терминах и ошибаться… Тем более времени у нас почти не было, а наши специалисты уверили меня, что метод уже опробован и достаточно безопасен, хоть до последнего времени и не предавался широкой огласке в СМИ…
– Как видите, вы вернулись в полном порядке. Результат превзошёл ожидания. Руководство благодарит вас за всё, что вы сделали, и приняло решение, наконец, открыто заявить об этом в печати и на телевидении… У вас есть какие-то претензии или пожелания?
– Нет. Хочу поскорее вернуться в своё привычное состояние…»
У меня снова разболелась левая рука. Несколько лет назад я попал в автомобильную аварию, и левую мою руку размолотило в лепёшку. Пришлось выдержать четыре операции, пока врачи наконец слепили какое-то её подобие из крошева и осколков костей и научили этим подобием пользоваться. Сейчас уже ничего не напоминает о прошлом, лишь шрамы от плеча до кисти. Да ещё тупые ноющие боли, чаще к перемене погоды. Говорят, с годами это будет усиливаться, но пока терпимо.
Надо попросить медсестру принести таблетку обезболивающего. Однако голос восстановился ещё не до конца, в горле что-то хрипит. И слабость. Видно, этот дурацкий переход от жизни к смерти и наоборот не такая уж приятная и лёгкая процедура, как мне обещали.
Закрываю глаза, и снова погружаюсь в свой сон. Там мне хорошо, и… ничего не болит.
Первых мгновений не помню. Наверное, прошло какое-то время, потому что сразу после больничной палаты, в которой меня обвешали непонятными приборами, облепили со всех сторон датчиками и капельницами, я оказываюсь в сером обволакивающем тумане, и он повсюду: под ногами, над головой, – а я плыву в нём совершенно свободно, словно рыбка в океане. В голове крутится вычитанная из бульварных книжонок банальная картинка: в такой экстраординарный момент человек как бы проносится по туннелю, в конце которого его встречает необычный свет. И ни о чём сейчас не могу думать, кроме бесконечного пережёвывания этого завязшего в зубах стереотипа, уже заложенного в сознании и выбранного в начале путешествия… Путешествия – куда? Я это назвал для себя – «на тот свет». Трансфер на тот свет, не иначе.
Лечу в этом тумане и неожиданно начинаю понимать: чтобы окончательно не сойти с ума (хотя… куда же дальше?), необходимо на что-то опереться взглядом. Может, в действительности ничего этого не существует, но воображение послушно рождает туннель с далёким светящимся выходом – и я уже в нём…
Мне пока не страшно, хотя перед началом процедуры было несколько тревожно. Врачи меня успокаивали и твердили, что всё закончится хорошо. Методика возвращения с «того света» разработана детально и уже опробована, и всё это очень похоже на обычную операцию, когда пациенту вводят наркоз, а потом стандартными способами выводят из него. По завершении всегда бывают слабость и неприятные ощущения.
Но одно случайно оброненное слово «смерть», пускай клиническая и невзаправдашняя, чёрной колючкой сразу впилось в мою память и не даёт покоя. Разработавший уникальный метод профессор Гольдберг, наше медицинское светило и главный авторитет в таких вопросах, дважды приходил беседовать со мной. Смерть, убеждал он, вовсе не окончательное исчезновение человека и его личности, а всего лишь переход из одной формы существования разума в другую. Разум, то есть наша душа, и в самом деле бессмертная субстанция. Наши праотцы знали об этом и пытались передать потомкам не столько само знание, сколько уверенность в том, что по-настоящему смерти нет, а значит, нет и причин для печали. Однако мы настолько привыкли к своей сегодняшней оболочке и не хотим расставаться с ней, не доверяя религиозным авторитетам, утверждавшим, что наша земная жизнь – только одна из форм существования бессмертного разума. Заступая за незримую грань, мы погружаемся в неизвестность, откуда возврата нет. Оттого она и становится для нас источником переживаний и страданий. Неизбежность и невозможность перекроить свою судьбу страшит нас. Не существует на свете, наверное, более жгучего желания, чем заглянуть за грань жизни и смерти и тотчас вернуться, чтобы рассказать живущим, что там. Да и никто и никогда до конца нам не поверит. Я и сам не поверил бы… Замкнутый круг.
– И вам действительно удалось это сделать? – спрашивал я профессора Гольдберга. – Вам удалось вернуть назад душу, то есть сознание, в бренное человеческое тело?
Профессор глядел на меня мудрым и печальным взглядом библейского Соломона и кивал головой:
– Да, но при соблюдении некоторых условий.
– Каких?
– Тело, которое покидает душа, должно быть, выражаясь современным языком, полностью работоспособным. Все его органы должны быть здоровыми. Душа не сможет существовать в теле человека, погибшего в огне или утонувшего, разбившегося в автокатастрофе или с пулями, попавшими в жизненно важные органы. Сюда же можно отнести рак и другие смертельные заболевания. Сами представьте, душа покидает тело, а вернуться ей уже некуда.
– Иными словами…
– Иными словами, если я искусственно введу человека в глубокий транс, то есть в то, что вы по незнанию называете клинической смертью, то смогу его потом, как бы вы опять сказали, «воскресить»…
Почему-то я безоговорочно поверил словам Гольдберга и согласился на рискованный эксперимент. Наверное, вся моя предыдущая жизнь была подготовкой к этому безумному и одновременно логичному для меня шагу. Столько раз я ходил по грани между жизнью и смертью, отчаянно веря в фортуну, и она меня не подводила.
Сколько себя помню, я всегда был ментом и любил свою работу. Она стала моим призванием, как бы это вычурно и неправдоподобно не звучало. Погони, перестрелки, поиски прячущихся от правосудия бандитов – всё это было моё. Именно призвание, а не просто работа. И я думал, такое продлится вечно, до глубокой старости. Что ждет меня потом?.. Нет, так далеко я не заглядывал. Да и не всё ли равно? Просто поводов для подобных размышлений никогда не возникало. А уж времени… времени не было тем более.
Но судьба распорядилась иначе. Когда я оказался в Израиле, вдруг выяснилось, что здешних бандитов успешно ловят и без меня. Всё, что я теперь мог, это поглядывать со стороны за тем, как кто-то другой прекрасно справляется с этим делом, и молча завидовать. Попытки устроиться в израильскую полицию всегда заканчивались провалом. Формальный повод – плохое знание иврита.
Но всё же меня не оставили без внимания. Не такие уж дураки руководили здешней полицией, чтобы не понимать, насколько глупо разбрасываться опытными кадрами, прошедшими неплохую школу российской милиции. Так я и стал поначалу нештатным сотрудником, а со временем дорос до агента под прикрытием. Правда, уже находясь в штате полиции.
А теперь? Теперь начиналось что-то новое, к чему я был готов и одновременно не готов. Мудрые слова и философские рассуждения уходили куда-то в сторону, и я один на один оставался с этой вселенской неизвестностью.
…По-прежнему лечу в сером тумане и пробую представить себе туннель, якобы посещаемый людьми, пережившими клиническую смерть. Грешным делом я успел всё-таки полистать кое-какие книжки. Может быть, сделал это напрасно, и не нужно было этого делать, но… не удержался.
И тут же, словно по мановению волшебной палочки, туман бесшумно сворачивается в громадную воронку, которая всасывает меня. Но мне всё ещё не страшно, а только любопытно: что будет там, куда меня, как пушинку, увлекает этот беззвучный ласковый вихрь? И тот ли это рождённый чужой фантазией туннель, заканчивающийся светом?
Лечу, и какие-то полупрозрачные пенные струи обтекают меня, слегка шевелят волосы и края распахнувшейся рубахи, но я с любопытством поглядываю вперёд. Постепенно серо-молочная даль расступается, и я даже не замечаю, как в какой-то непредсказуемый момент оказываюсь на бесконечном зелёном поле. Вокруг какие-то люди, много людей, но они не обращают на меня никакого внимания. Одни проходят мимо, едва не задевая меня своими одеждами, другие сворачивают в сторону ещё за несколько шагов.
Странно это и необычно. Впрочем, что может быть обычного в этом месте? Здесь всё изначально странно.
В голове никаких мыслей – ни плохих, ни хороших. Наоборот, хочется спокойно лечь на траву, раскинуть руки и лежать, закрыв глаза и слушая тишину… Хотя тут даже звуков почти нет, лишь лёгкий шелест невидимого ветра и шуршание шагов проходящих мимо людей.
Стоп! Тру глаза и вдруг вспоминаю: профессор Гольдберг предупреждал, что отправляет меня в этот мир максимум на два-три часа, а потом, хочу я того или нет, выведет из состояния транса. Если задержусь здесь, то в моём бедном теле могут начаться необратимые физиологические изменения, как при настоящей клинической смерти, и мне просто не во что будет возвращаться! Раньше путешествие удавалось растянуть всего на несколько минут, а теперь у него есть новые, продвинутые методики. Возможно, скоро получится растянуть пребывание здесь до суток, а то и больше, и он непременно доберётся до такой возможности, но сейчас рисковать пока не стоит.
Нужно срочно искать Бота да ещё придумывать, как у него узнать, где прячется Глен. Может, удастся краем дополнительно зацепить какую-нибудь информацию о неизвестных нам поставщиках и получателях последних партий оружия. Там, в той жизни, вытащить подобное из Бота было невозможно даже под пыткой. Наркотики, по сути дела, служили ему только прикрытием, и о них можно было худо-бедно что-то услышать от него, а вот про оружие он всегда молчал. Даже ему, хозяину положения, распускать язык про это не очень-то хотелось. Здесь же, когда все концы обрублены, может, он и разговорится.
Но как его найти?
Медленно бреду среди безмолвных людей и вглядываюсь в лица.
– Куда ты направляешься? – голос за спиной.
Оборачиваюсь: передо мной совершенно белый человек. Не седой старец в белых одеждах, каковым часто рисуют Всевышнего на библейских картинках в популярных книжках, а именно белый человек. Людей с такой белой кожей встречать прежде мне просто не доводилось.
– Я ищу своего друга, который совсем недавно… – почему-то запинаюсь.
– Умер – ты хотел сказать? – лицо белого человека похоже на неподвижную маску, но мне кажется, что он слегка улыбается. – Не бойся этого слова. Это там, – он машет рукой куда-то в сторону, – люди считают, что смерть – финал существования, потеря всего, что было для них важным и жизненно необходимым. Здесь очень быстро начинаешь понимать, что на самом деле это только очередная ступенька, на которую все мы поднимаемся, чтобы перейти на новый уровень существования. У каждого он свой, как и дороги, ведущие к главной цели…
– И что же это за цель? – невольно вырывается у меня. Всё это я уже слышал от профессора Гольдберга, а вот про цель мне пока никто не рассказывал.
– Цель тебе никто не укажет, потому что это великая тайна. Но даже эта тайна у каждого своя… Пойдём, отведу тебя к твоему другу.
– Ты знаешь, кто мой друг?
Белый человек не отвечает, лишь аккуратно огибает меня и идёт вперёд, не оглядываясь. Минуту раздумываю над сказанным, потом следую за ним.
Кто он? Я так и не поинтересовался, а сейчас хочу догнать и спросить, но почему-то у меня не получается.
– Скажи, – кричу ему в спину, – про какую тайну ты всё-таки говоришь? И почему у каждого она своя?
Не оборачиваясь, человек отвечает:
– Всех нас, по сути дела, волнует всего один вопрос во всех жизнях, что отпущены каждому от начала времён до их завершения: выполнил ли я своё предназначение или нет? Кто, кроме тебя самого, отыщет ответ на этот вопрос? И ведь самое обидное и неприятное – ошибиться. Поэтому мы подспудно переносим ответ на свою следующую жизнь… В этом, наверное, и есть тайна. Ты и сам поймёшь это рано или поздно.
– Но я могу уже сейчас ответить, по крайней мере, за себя, – вздыхаю облегчённо. – Как же мне не знать о своём предназначении?
– Не торопись. Ты даже сотой части самого себя не знаешь. Поверь, сложней всего – давать ответы на вопросы, которые кажутся очевидными. Каждая истина имеет несколько уровней постижения, и кто знает, какой из них самый глубинный? Не торопись с ответами… А сейчас посмотри вперёд, там твой друг. Всё, прощай…
Больше моего попутчика, моего неожиданного Вергилия, рядом со мной нет.
Всё это выглядит очень странно, хоть и кажется чем-то давным-давно известным и пройденным. А может, просто воображение услужливо преподносит картины, которые я столько времени пытаюсь выстраивать в своём сознании, а потом, перешагнув черту, пробую, наконец, увидеть собственными глазами? А может, просто в какой-то момент всё неожиданно начинает наслаиваться друг на друга: давнишние восторги и переживания, полустёртые образы и неясные воспоминания, детские страхи и сновидения?..
Прохожу ещё несколько шагов и смотрю туда, куда указал мой собеседник.
Впереди небольшая группа мужчин. О чём они переговариваются между собой, не разобрать, но Бота я замечаю сразу. Это всё тот же нервный и стремительный человек, который в любой компании всегда становится лидером, но… сегодня в нём что-то переменилось. Это заметно даже издалека.
Впрочем, что тут удивляться? Здесь всё иначе… С другой стороны, откуда мне знать, каков этот мир, если я оказался тут всего несколько минут назад? Рай или ад? Ни на то и ни на другое не похоже. Впрочем, как мне быть уверенным здесь в чём-то, если и в своём мире не очень-то?!
– Бот, – зову его, и он сразу оборачивается.
– А, Даник, и ты уже прибыл, – без интереса говорит он. – Тебя, значит, тоже…
Подхожу к нему и протягиваю руку, но он её не пожимает, только отворачивается и недовольно цедит сквозь зубы:
– Как думаешь, кто нас с тобой сдал?
– Какая теперь разница? – развожу руками. – Что изменится, если ты узнаешь?
– И то правда… – Бот отворачивается и присаживается на корточки, потом осторожно трогает пальцем белый одуванчиковый шар и с интересом провожает взглядом разлетающиеся пушинки. – Жаль, что не смогу добраться до этого гада…
Мне становится немного неловко, потому что речь идёт как раз обо мне, но что он теперь может сделать? Хорошо бы, конечно, выложить ему в глаза всю правду, ведь друзьями мы с ним так и не стали, хоть и провели вместе много времени. Да и не мог я ему стать другом! Не хочу сказать, что я такой правильный и справедливый, но его оружейный бизнес строился на крови, в том числе и на крови моих соотечественников-израильтян, поэтому ничего, кроме ненависти, испытывать к нему я изначально не мог. Но должен был терпеть и улыбаться, чтобы со временем вывести на чистую воду, разрушить его прибыльную концессию, перекрыть канал поставки оружия одуревшим от безнаказанности и лютой злобы к иноверцам исламским фанатикам. И сделать это я должен был даже не по долгу службы, а по совести. Так что никакой он мне не друг, и даже его смерть ничего не изменила: это по-прежнему враг, и притом из тех, которые никогда не смогли бы заслужить прощение.
Конечно, не один Бот занимался таким подлым ремеслом. Наверняка были и есть до сих пор негодяи крупнее его. Если потребуется втереться в доверие ещё к кому-то из этой омерзительной братии, чтобы препроводить пару-тройку душегубов сюда, на это бескрайнее зелёное поле, усеянное одуванчиками, я снова буду готов к подобной неприятной миссии. Как бы мне ни было противно или тяжело. Это не жестокость, это необходимость и милосердие к тем, кто становится их мишенью.
– Думаю, наш друг Глен сумеет найти того человека, – присаживаюсь рядом с Ботом и тоже касаюсь одуванчика. – Это кто-то из твоего окружения… А может, сам Глен тебя и сдал?
Бот недоверчиво глядит на меня и отрицательно качает головой:
– Зачем ему меня сдавать? Он человек жадный, но не подлец. У него и так денег куры не клюют. Всё его в нашем бизнесе устраивало. Он ведь был, по сути дела, обыкновенным туповатым боевиком, которого я приблизил к себе только потому, что он хорошо выполнял приказы и стрелял, не раздумывая. Я сочинял комбинации, и Глен выполнял от и до всё, что требовалось. А без меня ему придётся самому мозгами шевелить. Оно ему надо? Так что не в его интересах от меня избавляться. Даже наоборот…
Ниточка, за которую я так удачно потянул, вот-вот готова оборваться.
– Почему же он тогда не пришёл тебе на помощь?
– Самому подставляться? – Бот с сожалением смотрит на меня. – Он туповатый, но далеко не дурак. Да и в Израиле ему есть где отсидеться, пока пена сойдёт.
– Неужели?! Вот не знал!
Сердечко у меня начинает биться от радости, и Бот это сразу чувствует:
– Между прочим, я на тебя в обиде. В Израиль-то я согласился приехать только потому, что понадеялся на тебя, Даник. Ты клялся, что знаешь там все входы-выходы, – он пристально разглядывает меня и криво ухмыляется. – Да не бойся, не подозреваю я тебя в измене, потому что прекрасно знаю, на что ты способен. Ну, кто ты в этом хвалёном Израиле? Никто и звать тебя никак! Это в России ты был ментом и что-то весил, а в Израиле… А вот с Гленом другое дело. Хоть он в Израиле и не местный, но у него даже там есть родственники. И притом хорошо упакованные родственники…
– Первый раз слышу! – теперь уже удивляюсь совершенно искренне. – Он что, еврей?
– Черкес. Он давно уже мне рассказывал, что у него дальний родственник по отцовской линии живёт в городе Яффо и много лет держит маленький рыбный ресторан прямо на набережной. Мы с ним в этом шалмане даже ужинали.
– Почему я об этом ничего не знал?
– Ты же нам тогда заявил, что, пока выдалась свободная минутка, должен непременно навестить матушку в Беер-Шеве, и уехал к ней, а мы с Ботом, коли уж нарисовался свободный вечерок, наведались к его дядюшке и погуляли от души…
Теперь все становилось ясно. И то, что Глен не стал палить в белый свет, как в копеечку. И то, что не ломанулся следом за Ботом ловить машину, так как у него был запасной вариант с укрытием, где можно спокойно пересидеть несколько дней, не высовываясь на улицу. И то, что его потом не смогли нигде найти, а ведь тогда моментально перекрыли всё, что можно, и даже его портрет уже через час был на руках у всех полицейских большого Тель-Авива. Короче, парень подстраховался, и Бот, может быть, рассчитывал на его помощь, но… не срослось. Или Глен не захотел выручать хозяина, спасая собственную шкуру. Зачем ему подставляться?
Поднимаюсь с корточек и отряхиваю руки:
– И всё равно как-то несправедливо получается. Ты здесь, а ему хоть бы что. Небось, по-прежнему девочки, коньячок…
– Меня коньячок и девочки никогда особо интересовали, – Бот тоже встаёт, потягивается и закладывает руки за спину. – Ты же меня знаешь. Но как ты не понял, Даник, что для меня важней всего независимость. Что хочу, то и делаю. И никому ничего объяснять не обязан. А наркота и оружие… Это как спорт. Другие не могут такие дела раскручивать: принципы у них какие-то замшелые и прочая лабуда, а у меня всё сразу пошло в гору. Можешь мне поверить – многие пытаются на этом копеечку срубить, да силёнок и смелости не хватает. А у меня хватило. Сейчас уже всем могу этим без опаски хвастаться. Когда каждый день ходишь по лезвию бритвы, на многие вещи иначе смотришь… Самые отмороженные фанаты-кровососы ко мне на поклон за оружием шли. Думаешь, я зверь какой-нибудь и не понимаю, какие они законченные твари? В другой ситуации эта публика меня, наверное, как таракана раздавила бы, а тут – полное уважение и глаза, как у собаки, которая клянчит кусок хлеба у хозяина. Захочу – загружу их без лишних вопросов качественной наркотой, ружьишками да разными смертельными игрушками, притом не халтурной китайской подделкой, а нормальным российским железом. Не захочу – пускай к китайцам и прочей шушере идут на поклон. Там всех страждущих нагрузят дерьмом по полной программе… Знал бы ты, Даник, сколько я сил в своё время положил на то, чтобы выйти на такой уровень…
– Ты раньше об этом никогда не рассказывал.
– А зачем тебе было знать обо всём? Даже Глен мало что знал, – Бот недоверчиво косится в мою сторону. – Я прекрасно понимал, что складывают все яйца в одну корзину только полные лохи. А вы с Гленом каждый своим делом занимались. Ты – немного наркотой, немного оружием, дилеров контролировал, а Глен – моя служба безопасности. Я вам ничего и не рассказывал, и даже если бы рассказал, что это изменило бы? Ведь всё строится на личных и даже родственных связях.
– Родственных?
– Да, и на родственных. А ты думал, небось, что я бухты-барахты на золотую жилу попал? Но это долгая история. Хотя у нас тут с тобой теперь времени выше крыши, расскажу как-нибудь… И раскручивается всё не на уровне какого-нибудь банального директора почтового ящика, где клепают пушки да снаряды, а на более высоких уровнях – в управлениях и министерствах, где бумажки подписывают. С наркотой-то проще, там баш на баш: деньги-товар, товар-деньги, да и публика более примитивная. А тут – высший пилотаж… Кстати, поэтому никакому Глену меня никогда не заменить. Решится же сам в этот гадюшник полезть, так с ним при очередном заказе никто и говорить не станет. Ни поставщики, ни заказчики. Не та он фигура, не того калибра. А уж если кто-то и захочет поговорить, то это окажутся ребятишки из ФСБ или Интерпола…
– Если ему удастся проскочить мимо нашего израильского ШАБАКа, – подсказываю с улыбкой.
– Это уже его проблемы, если он и в самом деле что-то задумает, – согласно кивает головой Бот. – Да мне его и не жалко. Большой мальчик – сам докумекает, что к чему. Я теперь ему уже ничем не смогу помочь. Единственное… – он неожиданно громко смеётся, и эхо от его хохота разносится повсюду. – Могу лишь встретить здесь с распростёртыми объятиями. Шашлыков, коньячка и девочек не гарантирую, зато и прятаться тут ни от кого не надо. Лежи себе на травке, размышляй о вечном. Тоска зелёная, но никуда не денешься…
Оглядываюсь по сторонам, однако ничего интересного так и не вижу. Со всех сторон до самого горизонта зелёное поле, и по нему по-прежнему бесцельно бродят какие-то странные личности.
– И так будет до скончания веков? – невесело интересуюсь и втайне радуюсь, что профессор Гольдберг совсем уже скоро вернёт меня к нормальной жизни, где нет такой утомительной тишины и покоя, и пускай очередные боты и глены носятся со своими пушками и пистолетами, мы же всеми правдами и неправдами поможем им переселиться сюда. Но это всё равно будет жизнью, а не здешним прозябанием, какой бы суматошной и бестолковой она ни складывалась.
– Почему? – удивляется Бот моей недогадливости. – Тут всё несколько сложней. Взять тебя, например. Всё, что тебя окружает, создано лишь твоим воображением. С самого начала ты оказываешься там, где тебе больше всего хотелось оказаться в твой последний миг. А уж потом начинаешь путешествовать туда, куда фантазия потащит. Вероятно, тебе захотелось просто отдохнуть на таком идиллическом поле, или ты всегда представлял нечто подобное, ожидающее тебя в загробном мире.
Задумываюсь и вдруг припоминаю, что самым сокровенным моим желанием последнее время было поваляться на зелёной лужайке среди одуванчиков. Особенно здесь, в Израиле, где о такой роскоши остаётся разве что вспоминать и мечтать.
– И у тебя такая же мечта была? – удивлённо спрашиваю Бота, забывая на мгновение, с кем разговариваю и для чего я вообще тут оказался.
– У меня? Нет, – Бот хмыкает, и глаза у него неожиданно загораются недобрым блеском. – Мне больше всего хотелось поприсутствовать при последнем издыхании парочки заклятых врагов, которым в своё время удалось обвести меня вокруг пальца. К сожалению, мечта так и не исполнилась, потому что они всё ещё там. Но дождусь, уже здесь их дождусь, а там посмотрим… Вообще-то, мне тоже хотелось отдохнуть среди одуванчиков. Как видишь, иногда посмертные желания совпадают.
– И кто же эти твои заклятые враги? Я их знаю?
– Нет, – отмахивается Бот, – эти люди не имели никакого отношения к тем вещам, которыми занимались вы с Гленом. Это совсем из другой оперы. Они препятствовали тому делу, к которому я потихоньку подступал.
– И что же это за дело?
– Была у меня, понимаешь ли, одна задумка, которой я собирался заняться после того, как прикрою оружейный бизнес.
– Ты хотел прикрывать свою контору?! – тут уже изумляюсь окончательно. – Резать курицу, которая несёт золотые яйца? Да ты в своём уме?
– Думаешь, я не догадывался, что всё рано или поздно закончится так, как оно, в итоге, и произошло? Я-то хотел ещё немного потянуть, провернуть пару-тройку крупных сделок и красиво уйти, ведь у меня зрела более грандиозная идея, нежели подпольная торговля оружием, и на осуществление этой идеи требовались очень большие деньги, и они у меня уже были.
– Что же это за гениальная идея, которая может затмить успешную торговлю наркотой и оружием? Даже представить не могу.
Бот свысока смотрит на меня, видимо, прикидывая, стоит ли делиться своими нереализованными наполеоновскими планами с разной мелюзгой вроде меня, потом, оглянувшись, говорит негромко, словно опасается, что даже здесь, где можно уже совершенно ничего не опасаться, кто-то подслушает:
– Это вовсе не торговля, а создание новых видов оружия! Таких, каких ещё в природе не существовало…
И тут меня невольно начинает разбирать смех:
– Всё мог предположить, но это! Димон Баташов – наш страшный и ужасный Бот! – покусится на лавры Калашникова!
– Почему Калашникова? – Бот смотрит на меня пристально и серьёзно, и в глазах его больше нет ни капли веселья. – Мелко плаваешь. На лавры самого Николы Теслы! Слышал когда-нибудь про такого?
Если бы мы находились по ту сторону смерти, я, конечно, решил бы, что у Бота крыша поехала, настолько фантастическую вещь он мне выдал. Кто же не знает великого изобретателя Теслу? Про него в последнее время много разных научно-популярных передач и даже фильмов показывают. Какой-то интерес у публики они, безусловно, вызывают. Но только интерес, не более. Навскидку помню, что личностью он был загадочной и спорной, вокруг него до сих пор ходит много легенд и всевозможных фантазий. Кажется, Тесла даже оставил несколько книжек, в которых описал свои опыты, и повторить их никому пока не удалось. Вероятно, там что-то сказано и о новых видах оружия… Но почему идеи ученого-мечтателя покорили Бота – человека приземлённого и расчётливого, который копеечку на ветер не выбросит и ни в какие авантюры даже с минимальной долей риска не полезет? Книжек, что ли, начитался и фильмов насмотрелся? Нет, что-то здесь не так.
– И что это за такое волшебное оружие, которого ни у кого пока нет?
Бот ещё раз оглядывает меня, видимо, пока не решив, стоит ли распинаться перед таким скептиком, как я, однако всё же выдаёт:
– Я бы никогда этим и не заинтересовался – где я, а где Тесла? – но попался мне случайно на глаза один человечек, большой спец в оружейных вопросах. Не доверять ему было невозможно. Работал, кстати, в бюро у того же Калашникова, но настолько задолбал всех своими бесконечными проектами, что старику, в конце концов, надоел хуже горькой редьки, и он его выпер. Человек остался безработным, и тут я его подхватил. Для моего бизнеса он никакого интереса не представлял, но я прикинул, что далеко от себя отпускать человечка не стоит: мало ли для чего он мог пригодиться. Вот и кормил его почти три года, ничего взамен не требуя, а он в благодарность за то, что не дал с голода помереть, выдал идею про Теслу. А уж покупатели на новые виды оружия у меня нашлись бы. Связи да знакомства чудеса творят.
– У этого твоего мужичка, наверное, был выход на какие-то неизвестные изобретения Теслы?
– Нет. Но у него было другое. Чутьё и умение анализировать существующую информацию, а кроме того, сопоставлять разные вещи между собой. Мне же оставалось только найти секретные архивы Теслы. Ну, я и загорелся этой идеей. Чем чёрт, в конце концов, не шутит?
Слушаю Бота и не перестаю удивляться. Я его всегда знал как напористого, грубоватого братка, который жёстко и без лишних раздумий разруливал любые проблемы. Даже в том, что он умеет применять такие обороты речи, как сейчас, я бы его прежде ни за что не заподозрил. А сегодня… Чувствовалось, парень он дальновидный, если сумел разглядеть в каком-то затурканном мужичке-изобретателе потенциал на будущее, а уж интерес к наследию таинственного Николы Теслы – это вообще для такого сорта публики, как Бот, что-то воистину запредельное. Если говорить честно, то и для меня тоже.
– Короче, – продолжает Бот, – выдал он мне свою главную мечту жизни по поводу архивов, и я, как ни странно, запал на неё. Тут уже пахло не просто огромными деньгами, а таким положением в мире, при котором даже деньги уже не понадобились бы. Всё, что хочешь, – всё твоё. Правда, сперва нужно очень сильно постараться.
– Оп-па! – не выдерживаю, всё еще не доверяя его рассказу, и смеюсь уже в полный голос, так же, как Бот всего пять минут назад. – Начинается пересказ комиксов про Бэтмена или Супермена! Завладеть миром с помощью секретов, вытянутых из неизвестных архивов… Ну-ну, с удовольствием послушаю сказочку.
– Дурак ты, Даник! – обижается Бот. – А я-то считал тебя не таким, как Глен…
– Ладно, проехали, – осторожно срываю одуванчик, дую на него и слежу за полётом пушинок. – Я всё понимаю, кроме одной вещи: каким образом твой изобретатель получил бы доступ к секретам Теслы, если никому другому этого пока не удалось? Идея, может, и хорошая, но реально ли её воплотить в жизнь?
– А вот здесь как раз начинается самое интересное. В той жизни, – Бот неопределённо машет рукой куда-то в сторону, – я бы тебе ни за что этого не рассказал, а сегодня можно. Всё равно поезд ушёл, и назад не вернёшь… У вас в Израиле есть один профессор, который разработал способ вводить человека в состояние глубокого транса и переправлять на какое-то время в загробный мир, то есть сюда, где можно пообщаться с душами умерших, выяснить у них что-нибудь важное и потом вернуться обратно. Вот мне и захотелось разыскать Теслу… А раз уж я сподобился попасть сюда даже без помощи этого профессора, мне и карты в руки…
Определённо Бот намекал на профессора Гольдберга. Только откуда он про него знает? Неужели у этого отмороженного бандита с уважаемым учёным могли быть какие-то контакты?
– …а в перспективе, нет ничего невозможного и самому вернуться в мир живых! Есть у меня кое-какие намётки. То есть, мой проект с изобретениями Теслы рановато ещё прикрывать… – Бот победно поглядывает на меня, и вдруг лицо его вытягивается и бледнеет. – Эй, Даник, что с тобой происходит? Куда ты вообще делся, брателла?!
О разговоре с Ботом, так неудачно прерванным моим возвращением в мир живых, я, естественно, профессору Гольдбергу сообщать не собираюсь. Подспудно чувствую, что ему очень не понравится то, что я узнал от покойного торговца наркотой и оружием. Более того, Гольдберг может отнестись ко мне враждебно, если от меня пойдёт слушок о том, что между ними и в самом деле были какие-то контакты. Мне же этого ой как сейчас не хочется, ведь я, между прочим, всё ещё полутруп и полностью нахожусь в его руках. Пока не пройду курс реабилитации и не встану с кровати, лучше профессора не дразнить.
После записи на камеру ответов на вопросы полицейского начальства меня оставили в покое. Профессор Гольдберг некоторое время покрутился вокруг меня, раздал указания медсёстрам и врачам и благополучно удалился.
Видно, ничего пока не заподозрил. Но теперь, наверное, следует относиться к нему всё-таки осторожней. Теоретически он мог и в самом деле выходить на контакт с Ботом и ему подобными, коли разработал такую интересную методику, о которой никто из нормальной публики до последнего времени не ведал, а вот бандиты сразу оказались в курсе и теперь строят какие-то планы расширения своего кровавого бизнеса. Не представляю, насколько этот занимательный факт может быть интересен полиции или каким-то спецслужбам, занимающимся наркоторговцами и торговцами оружием. А если ещё выяснится, что Бот каким-то образом уже умудрился добраться до профессора, находясь на том свете, или ещё только собирается, чтобы заразить его своими бредовыми идеями о новых способах обогащения, думаю, отношение ко всем этим медицинским опытам диаметрально изменится. Профессору просто запретят проводить подобные эксперименты. Правда, и мы лишимся возможности контактировать с потусторонним миром. Но как-нибудь, полагаю, эту беду переживём. Глен же, подельник Бота, рано или поздно всё равно наденет арестантскую робу. Такие пакостные людишки долго на свободе не ходят.
Моё возвращение к жизни оказалось настолько стремительным и неожиданным, что я не расспросил Бота ни о чём конкретном, тем не менее, даже то незначительное, что удалось узнать от него, требует некоторого осмысления. Довести информацию до начальства всегда успею, а вот удастся ли после такого откровения пообщаться с профессором ещё раз – совсем не факт.
Ни о чём ином думать сейчас не могу, хотя мне не помешало бы в первую очередь поразмышлять на более приземлённую тему: как поскорее встать на ноги. А потом? Потом посмотрим…
А вдруг у Гольдберга и в самом деле уже существует какая-то договорённость с Ботом? О чём – можно только догадываться, но вряд ли в ней кроется что-то хорошее для всех нас. При любом раскладе Бот не тот человек, который ни с того ни с сего станет рассказывать байки или заниматься невинной благотворительностью.
Я уже не сомневаюсь в том, что не успокоюсь до тех пор, пока не раскопаю всё до конца. Такой уж я зануда… Всё-таки ментовская закваска! Правда, подобное любопытство выходит за круг моих непосредственных обязанностей и, по большому счёту, наказуемо, но кто же, извините, откажется сунуть нос дальше, чем допускается, если ненароком повезло прикоснуться к чужой, тщательно скрываемой тайне?
Один вопрос: как это сделать? Предположим, вытащу на разговор Гольдберга и сообщу, что узнал от Бота. Как он отреагирует? Вполне может сделать вид, будто совершенно тут ни при чём, а меня просто одолевают глюки. Доказать-то ничего не могу, а Бот, ясное дело, с того света свои слова не подтвердит и не опровергнет. Да и у меня нет в руках никаких доказательств состоявшегося или ещё намечающегося контакта между ними.
С другой стороны, профессор прекрасно понимает, что, едва я отрапортую о полученной информации начальству или представителям спецслужб, он погорел. Тамошним ребятам не понадобятся доказательства, они просто возьмут Гольдберга в разработку и обязательно что-нибудь выколотят. Не сомневаюсь, что его контакты с представителями преступного мира, если таковые были, где-то непременно засветились, и не только на том свете, но и на этом. Ушлые ребятки из весёлых организаций разыскивать концы умеют здорово. Обучены этому. Тут и к бабке не ходи…
Ничего не решив, незаметно начинаю дремать. Просто ещё довольно слаб, ведь побывать на том свете и благополучно вернуться обратно – это вам, братцы, не шуточки…
Проснувшись, обнаруживаю, что у моей кровати сидит Феликс, мой полицейский шеф и куратор на протяжении последних трёх лет. Именно благодаря его чуткому руководству, а иногда вопреки, я то и дело попадаю во всяческие переплёты, из которых он и вся доблестная израильская полиция меня героически извлекают. Встречаемся мы с Феликсом нечасто, потому что следуем как бы параллельными курсами: он трудится больше по кабинетной части, а я поставляю ему материалы для бравурных еженедельных отчётов по работе отдела. Так оно лучше всего: если мы проводим какое-то время в одном помещении, то начинаем бесить друг друга.
Каждый раз, когда я гляжу на его сытую загорелую физиономию, мне кажется, что он только что из-за стола, где было много жирной и тяжёлой пищи, и всю её он мужественно поглотил, лишь бы ни крохи не досталось врагу или сослуживцам.
Мы даже нередко подшучиваем друг над другом, и он через раз обижается: мол, никакой субординации не соблюдаешь, парень; хотя, по-видимому, не возражает против такой манеры общения. Лишь бы не при посторонних, в присутствии которых он сразу становится нудным и педантичным, настоящим кабинетным «сухарём», от которого за версту несёт кислым конторским духом. Впрочем, начальство, наверное, и должно быть таким. Другие варианты оказываются нежизнеспособными. «Добреньких» начальников быстро выживают с высоких должностей.
– Ну, как дела? – озабоченно вопрошает Феликс. – Прочухался? У меня даже мыслишка возникала, мол, отпрыгался кузнечик, пора тебе на покой. Будешь теперь сидеть на лавочке у подъезда, газетки почитывать, новости с другими пердунами обсуждать, симпатичных девушек взглядом провожать и языком цокать… Ещё бы! Сутки проспал без перерыва!
– Что ты говоришь – неужели сутки?! – удивляюсь я. – Мне казалось, каких-то пару-тройку часов…
– Да ладно, бог с ним! – отмахивается Феликс и кладёт на тумбочку у кровати пакет с мандаринами и яблоками. – Зато отоспался на славу. Мне бы так, да начальство не даёт.
– Ой, зарыдаю от жалости! – смеюсь я. – Давай меняться местами и зарплатами: ты будешь бандюков пасти, а я тебе раз в неделю ценные указания по телефону выдавать и мандарины в больницу носить… Ну, что на нашем фронте нового, всё в порядке?
– Всё в порядке, ты молодец, – Феликс широко улыбается и хитро прищуривается. – Начальство велело тебя поблагодарить и поздравить с успешным завершением операции, а кроме того, премирует недельным отдыхом в Эйлате на Красном море. Завтра тебя выпишут отсюда, сразу бери жену и катись с моих глаз. И я без тебя отдохну.
– Могли бы на недельку куда-нибудь в Испанию или Италию сослать, – ворчливо комментирую, но всё равно приятно, – а то всего лишь в Эйлат…
– За границу тебе пока нельзя, – качает головой Феликс. – Сам знаешь, по какой причине.
– Это по какой же?
– Ты пока официально числишься в розыске как асоциальная личность и приспешник Бота, физиономия твоя во всех полицейских компьютерах, а значит, пограничный контроль не пройдёшь. Всё у нас было организовано правдоподобно, как у взрослых ребят… Да, кстати! Твоего друга Глена задержали именно в том месте, на которое ты указал, но кое-кто из ваших криминальных корешей, к сожалению, ещё на свободе. Понимаешь, почему тебе пока светиться нельзя? Зачем тебя подставлять? Поживёшь некоторое время под чужой фамилией. Пластическую операцию ты же отказался делать, да?
– Да я и от собственной фамилии не собираюсь отказываться… Ну, и как мне теперь жить дальше? Я же официально погиб! Может, наступило уже время сыграть в воскресшего Лазаря? Но, повторяю в сотый раз: изменять имя, как и делать пластическую операцию, категорически отказываюсь!
– Думаю, за недельку, что ты будешь отдыхать, мы концы подчистим, тем более Глен уже заговорил, а там видно будет. Обойдёмся без лазарей. Пресс-конференцию отбомбишь, когда на ноги встанешь, и живи самим собой. Думаю, руководство сильно возражать не станет.
– Ну, спасибо, кормилец ты мой!
Пока мы непринуждённо пикируемся, напряжённо раздумываю, стоит ли сообщать Феликсу детали нашего разговора с Ботом. Филе это будет, безусловно, интересно, хотя и не по рангу. Да и никакой ответственности он на себя традиционно брать не станет, а побежит с докладом к вышестоящему начальству. А вот тогда уже всё закрутится по полной программе. Но допустят ли меня после этого к дальнейшей работе, вовсе не факт. Я уж не говорю про ту, что сразу же завертится вокруг секретного сверхоружия и изобретений Николы Теслы.
Всё-таки, наверное, пока трепаться не следует, потому что не поймёт меня Феликс. Скажет, мол, совсем парень сбрендил, побывав в загробном мире, и теперь черти ему мерещатся. Да ещё на уважаемого профессора Гольдберга, наше израильское светило и гордость мировой науки, возводит поклёп со слов уничтоженного бандита!
– Вижу, тебя что-то беспокоит? – Феликс внимательно разглядывает меня и даже грозит пальчиком. – Давай, колись, что стряслось? Хоть я и не католический пастор, но исповедую по полной программе.
– Ничего особенного, – вздыхаю и жалуюсь на всякий случай, – просто я ещё не совсем в себя пришёл. Голова отваливается…
– Ну, как знаешь, – Феликс встаёт и вытаскивает из кармана конверт. – Тут адрес отеля в Эйлате и оплаченная квитанция на недельный люкс. Себе бы заграбастал, да начальство меня не поймет. Если что-то ещё понадобится, звони… Кстати, хотел тебя спросить: как там, на том свете? Интересно же знать!
Ещё пять минут рассказываю про одуванчиковое поле и людей, бессмысленно слоняющихся по нему. Но Феликс слушает невнимательно, видно, ожидал каких-то мистических страстей-мордастей, а я ему про цветочки.
– Медсестра! – зову после его ухода, и тут же в палату вбегает молоденькая девчушка в очень коротком белом халатике. – Мне бы встать и сигаретку выкурить, а?
– Вам нельзя, – улыбается она. – Вы же вон в каком состоянии…
– Давай-давай, – настаиваю, – пациент уже здоров, как бык!
– О, так вы, наверное, из России! – смеётся она в полный голос.
– Почему ты так решила? Акцент выдаёт?
– И акцент тоже. Да и местные пациенты никогда не признаются, что они, как эти… быки!
– Ладно тебе. Добудь где-нибудь сигаретку…
Медсестра воровато оглядывается на дверь и достаёт из кармана пачку «Мальборо»:
– Только вы меня не выдавайте, – тихо говорит по-русски. – Как соотечественнику откажешь?!
В Эйлат мы выезжаем ранним утром по холодку. Если это можно назвать холодком – температура под тридцать градусов, но хоть солнце ещё не стоит в зените. В открытое окошко машины врывается ветерок, и можно пока не включать кондиционер.
Жена поглядывает на меня с интересом, будто давно не видела. Наконец, спрашивает:
– Ну, как там, расскажи. Интересно же!
– Где там? – чуть не заикаюсь, а про себя поливаю Феликса и прочую публику, которые грозились всё держать в строгой тайне и наверняка где-то прокололись. Впрочем, кто мою жену обманет, тот и года не проживёт.
– Ну, в России, – подсказывает моя боевая подруга. – Ты же туда ездил в командировку? Я звонила Феликсу, и он мне доложил.
– В России? В России всё нормально, – облегчённо вздыхаю, – хлеб жуют, песни поют, капитализм строят…
– А что ты там делал?
– Разве Феликс не сказал? Бандитов ловил, как обычно.
– Неужели на нашей старой родине своих ментов не хватает? Ты их ловил, когда мы там жили, и теперь, когда мы уже здесь живём, твои бывшие коллеги по-прежнему без твоей помощи обойтись не могут? Может, тебе уезжать не следовало? Ловил бы по месту проживания.
– На риторические вопросы хочешь услышать риторические ответы?
– Не хочу, – жена отворачивается и смотрит в окно на пролетающие километровые столбы. – Только мне совсем не нравятся эти твои поездки. Всё-таки тебе уже не двадцать лет, чай, не мальчик. Нашёл бы себе работу спокойней, душа бы у меня не болела. Вон люди в любом возрасте осваивают новые профессии и живут себе припеваючи…
– Да не умею я, родная, ничего другого! Могу лишь вернуться на метёлку и совок, чтобы улицы убирать, как было в самом начале. Тебя это устроило бы?
– Нет.
– А до пенсии мне ещё, сама знаешь, будь здоров сколько. Так что половим пока бандитов…
В голове по-прежнему мысли про Бота и профессора Гольдберга. Да ещё про великого изобретателя Теслу. Эх, не вовремя подвернулась поездка в Эйлат! Сидел бы я дома всю эту неделю, может, нарыл бы что-то. В том же интернете покопался бы и почитал про выдающегося учёного. Ну, и про оружие, которого ещё нет, но которым так жаждет завладеть покойный Баташов даже под могильной плитой. Если есть дым, значит, где-то должен быть и огонь.
Мы и не заметили, как постепенно исчезли обступавшие шоссе справа и слева каменистые пустынные просторы Негева, потом дорогу втянули в себя коричневые горы, и уже за ними выплыли из жёлто-голубого колышущегося марева первые белые дома приморского Эйлата. Красного моря пока не видно, но скоро и оно выглянет из-под горизонта. Жена, которая почти всю дорогу дремала в кресле рядом, потягивается и одним глазом косится на часы:
– Ого, быстро же мы доехали! Ещё на обед в отель успеем…
На заправке у въезда в город останавливаемся, и я отправляюсь под навес позади здания выкурить сигарету.
– Тихо здесь, хорошо, не то что в городе, – говорит жена, когда возвращаюсь. – Давай постоим ещё минут десять, а потом поедем.
И тут, как назло, у меня в кармане начинает трещать телефон. Номер незнакомый, наверняка какая-то надоедливая реклама.
– Даниэль, здравствуйте, – трубит хорошо поставленный мужской баритон, – мы с вами пока не знакомы, но нам нужно встретиться.
– Не понял!.. – сразу встаю на дыбы. – Почему я должен с кем-то встречаться? Вы, рекламщики, совсем обнаглели! Мало того, что звоните в самое неподходящее время, так ещё встречайся с вами…
– Это не реклама, – перебивает меня голос, – это очень важный вопрос, от которого многое зависит. В том числе и для вас.
– Уважаемый, – свирепею ещё больше, – если для меня что-то от кого-то и зависит, то, уверяю на сто процентов, в этом вашей заслуги нет!
– Напрасно так думаете. Существует немало способов уговорить одного джентльмена встретиться с другим. Но не будем о грустном. Согласитесь, шантаж не самое лучшее средство убедить человека обратить на себя внимание, – голос звучит уверенно и нагло, поэтому у меня сразу возникает желание вырубить телефон и не отвечать больше ни на какие звонки. Но мой собеседник словно читает мысли: – Только не выключайте телефон, выслушайте меня до конца.
– Кто вы?
– Меня попросил встретиться с вами профессор Гольдберг. Вы его ещё не забыли?
Признаться честно, нечто подобное я предполагал. Наверное, было какое-то предчувствие, что после загробного общения с Ботом мои приключения не могут закончиться банальной выпиской из медицинского центра. Запись впечатлений на камеру для начальства, поездка на заслуженный отдых в Эйлат, а потом… а потом скучное сидение в управлении, пока не подвернётся какое-нибудь новое приключение, в которое воткнуть некого, кроме меня. Может, в душе я и рад был бы всё забыть, как кошмарный сон, но… зачем же врать самому себе? Если уж ты игрок по натуре, то играй…
– У нас с профессором была возможность обсудить всё, что нужно, ещё в больнице. Он заходил ко мне в палату, и не раз. Что ему тогда помешало?
– Наверное, там ему не хотелось о чём-то говорить при свидетелях, – голос становится чуть мягче. – Короче. Сегодня вечером жду вас в эйлатском дельфинарии. Знаете, где он находится?.. Скажем, часиков в шесть. Хорошо?
– Хорошо. Буду… И всё-таки… что профессору от меня понадобилось?
– Позже узнаете.
Время летит незаметно. В Эйлате днём жарко настолько, что на пляже можно сидеть в совсем уже отмороженном состоянии, но я мужественно выдерживаю этот ад в шезлонге под тентом, притом задача у меня предельно простая, но коварная. Вечером, когда я предложу жене отправиться в дельфинарий, она непременно заявит, что перегрелась на солнце и хочет побыть в гостиничном номере под живительным кондиционером, откуда её танком не сдвинешь до самого утра. И цели своей я, кажется, добился. Скажу честно, я и сам бы никуда из номера не вылезал, если бы не обещание и не подлое любопытство…
От отеля, в котором мы поселились, до дельфинария на машине минут пятнадцать езды, но за то короткое время, что я ехал вдоль береговой полосы и мельком поглядывал на пустые пляжи слева и невысокие горы справа, моё прежде радужное настроение заметно ухудшилось. Может, я поступаю неосмотрительно, не сообщив Феликсу о том, что у меня намечается совершенно непонятный разговор с профессором Гольдбергом? В принципе, это может быть и какая-то частная беседа, но очень уж не верится в то, что я мог заинтересовать медицинское светило чем-то не связанным с моим посещением того света. А вероятней всего, на предстоящей встрече самого профессора не будет, явится кто-то другой и будет вещать от его имени. Ох, не нравится мне всё это! Чем больше раздумываю, тем подозрительней кажется эта затея.
Впрочем, ещё не поздно позвонить Феликсу и всё рассказать, уж он-то поймёт меня с полуслова. Но… подождём. Всё-таки остаётся вероятность, что речь пойдёт о какой-нибудь ерунде, из-за которой шум поднимать не стоит, а выглядеть трусом и перестраховщиком в глазах коллег как-то не хочется. По прежнему опыту знаю, насколько это иногда может быть чревато. Но и за безрассудное геройство никто не похвалит. Дилемма, блин…
На стоянке перед дельфинарием машин почти нет. В Эйлате темнеет рано, поэтому публика предпочитает под вечер не ходить по экскурсиям, а сидеть в городских кафе и ресторанчиках, где всегда весело и играет музыка.
Немного побродив по залам и традиционно полюбовавшись на своих любимых акул, я приземляюсь в кафе, где заказываю большую плошку шоколадного мороженого и чашечку кофе. Если кому-то я нужен, то найдут и здесь.
И в самом деле, спустя несколько минут у моего столика материализуется невысокий черноволосый парень в аккуратной белой рубашке. В таких очень любят рассекать конторские клерки. На носу у незнакомца тёмные дорогие очки, на плече – небольшая кожаная сумка.
– Здравствуйте, Даниэль, – голос у него мягкий, но уверенный. – Это я вас приглашал на встречу. Присяду?
Молча киваю и краем глаза осматриваюсь вокруг. Никого. Очевидно, парень пришёл на встречу один, а профессора Гольдберга приплёл для убедительности. Знал ведь, что при ином раскладе я и слушать его не стану. Встать, что ли, и уйти – наказать вруна?
– Не беспокойтесь, со мной никого нет, – усмехается мой собеседник. – Да и кого нам тут опасаться? Самое страшное здесь – это акулы, да и те за стеклом.
– Давайте ближе к делу, – отрубаю нетерпеливо, – оставим акул. Ни их, ни вас я не опасаюсь. А вот то, что вы меня обманули, сославшись на профессора, некрасиво.
– Я вас не обманул, – парень морщит нос, но через мгновение снова улыбается. – Я здесь по его просьбе.
– Что хочет от меня профессор? Почему его самого нет? И совсем уже неприятный вопрос: почему я должен верить, что вы говорите от его имени?
Не обращая внимания на моё раздражение, парень подзывает скучающую девочку-официантку и тоже заказывает кофе, потом подсаживается ко мне поближе и аккуратно ставит сумку на стул рядом.
– Не всё сразу, – по-прежнему скалится он в ослепительной улыбке и вытаскивает сигареты.
– У нас не курят, – предупреждает официантка, водружая на стол заказанный кофе. – Хотя… сегодня начальства нет, и посетителей, наверное, уже не будет, так что курите, только приоткройте окно.
– Так вот, – продолжает парень, помешивая ложечкой кофе, – в действительности я здесь не совсем по поручению профессора Гольдберга. Он такой же исполнитель, как и вы…
– Я исполнитель? – безапелляционный тон собеседника раздражает меня всё больше. – Вы ничего не путаете, уважаемый? Какую вы, простите, организацию представляете?
– Повторяю, не всё сразу. Мы знаем, что вы человек решительный и нетерпеливый, но далеко не глупый и рассудительный. Поэтому обратились именно к вам.
Встаю и лезу в карман за кошельком, чтобы рассчитаться за мороженое и кофе:
– Знаете, молодой человек, начало нашего разговора мне абсолютно не понравилось, поэтому лучше его не продолжать. Если бы я знал, что встречусь не с профессором, как вы обещали, а с вами, то не приезжал бы в дельфинарий. Не тратил бы время на пустяки. Поверьте, у меня его совсем немного.
– Сядьте, пожалуйста. Думаю, продолжение нашего разговора заинтересует вас больше. Организация, которую я представляю, занимается новыми технологиями…
– Организация израильская? – перебиваю его.
– Почему это для вас так важно? Патриотизм местечковый? – парень даже ухмыляется. – Но охотно отвечу: не совсем израильская. Скорее, международная… Нашу организацию интересуют всевозможные изобретения и секреты в сфере создания новых технологий и вооружения. В частности, нереализованные разработки великого изобретателя Николы Теслы. Слышали это имя?
«Вот тебе и раз, – проносится в моей голове, – о Тесле уже второй раз заходит разговор за последнее время. Только сначала мне сообщил о нём Бот на том свете, а теперь этот непонятный парень в дельфинарии. Неспроста это, ох, неспроста! Жаль, что я перед отъездом сюда не успел покопаться в интернете, чтобы хоть что-то узнать об этом загадочном сербе».
И опять целая куча вопросов наваливается на мою бедную голову. Есть ли какая-то связь между незнакомцем и Ботом? И почему все они вещают о профессоре Гольдберге так, будто каждому из них он лучший друг? Интерес Бота в принципе объясним, да он и сам обо всём рассказал мне, но неужели и этот юркий парень с его конторой тоже озабочены поисками секретов Теслы? Честное слово, всю эту возню можно было бы расценить как глупый розыгрыш, если бы всё не выглядело так зловеще и опасно. И хоть никакой реальной опасности пока нет, но каким-то душком уже повеяло. Нюх меня не обманывает.
– Предполагаю ход ваших мыслей, – снова усмехается незнакомец, внимательно изучая выражение моего лица. – Вы пытаетесь просчитать меня и теперь хотите выяснить, почему я пришёл на переговоры именно к вам? И в чём суть моих предложений, а именно их вы и ждёте, ведь так?
Некоторое время размышляю, потом спрашиваю:
– Вы уверены, что я именно тот человек, который вам нужен?
– Абсолютно. Вы же понимаете, точность – вежливость королей. Притом точность не только во времени, но и в выборе.
– Королей? Ну, да… Хорошо. Предположим, я согласен выслушать вас. Но, чтобы у вас не возникало иллюзий, сразу открою карты. Да, я участвовал в эксперименте профессора Гольдберга по искусственному введению человека в глубокий транс и последующему возврату оттуда. Это пока не особенно афишируется в прессе, но уже не секрет. На днях состоится пресс-конференция, где обо всём будет подробно рассказано. Что вы хотите узнать от меня? Всё, что можно сообщить, будет сообщено там. Сразу скажу: никакой специфической информации вы от меня не получите, и не потому что я что-то хочу скрыть, а потому что моя роль во всей этой истории невелика. Я всего лишь подопытный кролик, не более. А вы сразу замахиваетесь: новые технологии, какое-то секретное оружие… Не по адресу обращаетесь! Так о чём вы ещё собираетесь со мной говорить?
– Ого, какие бурные эмоции! – уже откровенно посмеивается надо мной парень. – Давайте всё по порядку. Профессор Гольдберг просил меня для затравки разговора преподать немного теории для дилетантов, то есть для вас. Потом поймёте, для чего это требуется.
Безапелляционный тон собеседника меня снова начинает раздражать, тем более что на учителя он никак не похож. Да я и старше наверняка вдвое. Хотя… послушаем немного. Послать-то парнишку всегда успею. А он, постукивая пальцами по столу, уже вещает, как по написанному:
– В ходе эксперимента вы находились в состоянии почти клинической смерти, когда то, что принято называть вашей душой, свободно витало между мирами. Но такая неопределённость не может продолжаться вечно, поэтому душа устремляется в загробный мир. Не станем углубляться в философские дебри и обсуждать существование мира, – или как его ещё назвать? – в котором обитают души умерших. Можете называть его раем, адом или чистилищем – как вам угодно. В нашем случае важно знать, что этот мир, эта субстанция существует и вполне реальна. На данный момент этого для нас достаточно. Там вы встретились по заданию полицейского руководства с вашим приятелем Дмитрием Баташовым, который недавно погиб в результате неудачной операции по его задержанию. Я не ошибаюсь? Однако в загробном мире вы смогли бы встретиться не только с ним, а с кем угодно, хоть с тем же самым Теслой, хоть с Леонардо да Винчи… Вам пока всё понятно?
– Допустим, понятно, хоть и не очень ясно, для чего вы это рассказываете. Какие души умерших?! Какой ад? Какой рай?
– В той субстанции не существует понятия времени, как, наверное, и понятия пространства. Это нечто совершенно иное – то, что условно принято называть в научно-популярных книжках иным измерением. Но не будем, повторяю, углубляться в математические и прочие доказательства его существования. Нам достаточно знать, что такая вещь не только существует, но и сегодня появилась возможность двухсторонней связи. Спасибо профессору Гольдбергу, который в рамках университетских исследований занялся сперва теоретическими разработками взаимного контакта между нашим миром и тем, а потом осуществил и практический переход из одного состояния в другое. Вы один из участников этого эксперимента.
– Один из участников? – удивляюсь я. – А что, есть и другие?
– Конечно, есть. Но этого в израильской полиции пока не знают, а мы, по известным причинам, не спешим делиться информацией, – парень медленно снимает тёмные очки и хитро разглядывает меня. – Вот видите, как я откровенно делюсь нашими секретами, а вы всё ещё мне не доверяете… Но дело даже не в этом. По большому счёту, нашу организацию не интересуют глобальные проблемы жизни и смерти в масштабах человечества, философские и материальные аспекты бытия, и мы вовсе не собираемся вторгаться в промысл Божий. Наша цель более приземлённая: мы ищем неизвестные технологии и для этого используем всевозможные способы. Метод профессора Гольдберга – один из инструментов, с помощью которого мы реализуем наши планы.
– Ну, здесь-то вам от меня мало пользы, – улыбаюсь в ответ, всё ещё не догадываясь, что от меня в итоге понадобится, – в проекте профессора Гольдберга, повторяю, я был лишь болванчиком, которому не сообщали никаких подробностей и секретов, так что…
– А нас и не интересуют секреты Гольдберга! Нас интересуют секреты Николы Теслы.
«Дурачит он меня, что ли?» – проносится в голове, и я смеюсь уже в полный голос, как он минуту назад:
– Тут я вам тоже ничем помочь не могу! С этим господином мы не только не знакомы, но, извиняюсь, даже существовали в разное время. Или вы этого не подозревали?
– Неудачная шутка, – качает головой мой собеседник. – Придётся вам разъяснить всё ещё подробней. Вы побывали там, где обитают души умерших, верно?
– Верно.
– Заметьте, ВСЕХ умерших. В том числе там душа вашего друга Бота и души ваших умерших родственников и предков. Ну, и душа Теслы. Это уже доказано.
Мой смех как рукой снимает:
– Кто это сумел доказать? Откуда вам это известно?
– Известно, можете не сомневаться. Иными словами, отправившись туда и проявив чуть больше любопытства, чем было велено начальством, вы смогли бы встретиться с кем только пожелаете… Не морщитесь, я не сумасшедший. Профессор Гольдберг подтвердит каждое моё слово. Уж, он-то для вас, надеюсь, по этой части авторитет?
Больше мне не весело, но и ответить пока нечего, а незнакомец продолжает давить:
– Теперь о том, почему мы обратились именно к вам. То есть о самом главном, к чему мы стремимся… Почему вы замолчали? Мне казалось, ваша реакция будет более бурной.
– Я пока в полном недоумении. Всё сказанное вами настолько дико и необычно, что больше похоже на глупый и предельно наглый розыгрыш, – ковыряю ложкой растаявшее мороженое, потом тоже лезу за сигаретой в карман, но не сразу попадаю, потому что рука неожиданно начинает дрожать. – Давайте по порядку. Расскажите для начала о вашей организации, чтобы я знал, с кем имею дело.
– Многие знания – многие беды… Ну, да как хотите, – парень хитро глядит на меня. – Жалеть потом не будете? Смотрите, я вас предупредил.
– Не буду! – прикуриваю сигарету и выглядываю в окно на сгущающийся сумрак над морем. – Я уже побывал на том свете, и мне ничего не страшно… О кое-каких вещах я и сам догадываюсь. Вашей организацией руководил покойный Баташов? И вы вышли на меня потому, что я общался с ним сразу после его смерти? Угадал?
– Может, оставить вас в сладком неведении? Хотя нет… – парень некоторое время молчит, потом притворно вздыхает: – Наверное, вам всё-таки стоит знать эти вещи, чтобы потом меньше вопросов возникало. Баташов, говорите? Ну, да… Вашему Баташову всегда казалось, что он создал и успешно руководит большой криминальной сетью по торговле наркотиками и оружием. Прямо-таки транснациональной корпорацией! А он был всего лишь послушным исполнителем и даже не самым крупным звеном в этом бизнесе, и им фактически управляли мы, не особенно сие афишируя. Он о том и не подозревал. В нужный момент наши люди всегда оказывались рядом и подсказывали, как лучше поступить, с кем вести переговоры, с кем дружить и с кем воевать. Мы и о вас узнали ещё в те весёлые денёчки его успешного старта. Мы знали, кто вы, и с самого вашего первого появления в окружении Баташова следили за работой полицейского агента под прикрытием. Нам, по большому счёту, даже баташовские деньги были не особенно нужны, потому что, во-первых, они для нас не самоцель, а средство приобретения влияния в мировом масштабе, чего Баташов, конечно же, никогда не понял бы. Во-вторых, все его счета и так находились под нашим контролем. В любой момент мы могли поменять владельца этих счетов… А ваш Бот в конце концов наивно возомнил себя чуть ли не крёстным отцом новоявленной мафии, доном Карлеоне местного разлива. Такое, естественно, никому уже не понравится, поэтому пришлось его аккуратно слить. Притом мы решили, что лучше это сделать вашими руками и здесь, в Израиле, так как в России или в какой-нибудь другой стране он вполне смог бы откупиться или нанять местных адвокатов, которые вытащили бы его из-за решётки. Думаете, это была ваша идея заманить Баташова в Израиль? Вы сами-то верите в то, что он так спокойно взял и послушался вашего совета? А здесь, как мы и предполагали, всё произошло жёстко и без вариантов. Даже задержать его живым не удалось, что для нас оказалось совсем замечательно…
– Вы хотите сказать, что наши спецслужбы работали по вашей наводке, и вы всё так грамотно и чётко рассчитали от первого до последнего шага?
– Конечно. Кое-какие материалы на Бота у спецслужб были и без нас, но они разрабатывали бы его ещё сто лет, если бы мы не подбросили несколько убойных фактов, после которых его потребовалось брать незамедлительно.
– А вдруг он не разбился бы в машине, и его взяли бы живым?
– И такое могло произойти, но что он мог рассказать вашим спецслужбам? К тому же, мы постарались исключить любую нештатную ситуацию. Думаете, автомобиль, захваченный им на дороге, когда он уходил от погони, оказался с подпорченными тормозами случайно? В нём находился наш человек, который следил за операцией по задержанию и вовремя подсунул своё неисправное корыто убегающему Боту…
– Ничего себе! – изумляюсь я. – Если всё это правда, то вы и в самом деле крутые перцы. У вас, что, и с нашими спецслужбами контакты есть?
– Этого я не знаю, да и вам не советую интересоваться. Целее будете… Впрочем, хватит про вашего Бота. Это уже отработанный материал. Давайте поговорим о том, для чего я, собственно говоря, прибыл сюда побеседовать с вами. Весь наш предыдущий разговор был всего лишь долгой прелюдией…
Почти час мы беседуем в кафе, но, когда в зал вдруг вваливается группа молодёжи, нам приходится ретироваться. Тем более что скоро Дельфинарий закрывается, и мы выходим на автостоянку.
– Мы с вами так и не познакомились, – говорю своему собеседнику на прощанье. – Как к вам обращаться? И как я могу с вами связаться?
– Вряд ли мы когда-то ещё увидимся, – безразлично отвечает он. – Всё, что нужно было вам передать, я передал. А моё имя… да какая вам разница? Я такой же простой исполнитель, как и многие другие. Если с вами потребуется связаться, это могу быть я или кто-то другой. Главное, что вы уяснили суть разговора. Остальное несущественно…
Он ловко прыгает в белую «тойоту» и быстро укатывает по направлению к городу, а я некоторое время гляжу ему вслед, потом тоже забираюсь в свою машину, но завожу двигатель не сразу. Долго, пока на небе не начинают в полную силу сиять звёзды, сижу за рулём, курю одну сигарету за другой и пытаюсь переварить всё услышанное за этот совершенно фантастический и безумный час нашего общения.
А картина складывается и в самом деле абсолютно невероятная. Выяснилось, что опыты профессора Гольдберга с введением пациента в состояние глубокого транса проводились и ранее, то есть я был далеко не Юрием Гагариным в этой области. До меня уже перемещали людей в мир иной и возвращали оттуда. Уж, не знаю, была ли какая-то информация об экспериментах у моего полицейского начальства, но и ежу ясно, что удовольствие это недешёвое, и, если уж кто-то брался финансировать изыскания Гольдберга, значит, они того стоили. А тут и мы каким-то боком вписались со своим банальным выяснением у покойного Бота адреса хазы, на которой скрывался его подельник. Нам-то казалось, что мы осчастливили профессора своим августейшим участием в эксперименте, а выходило, что у людей, которые по-настоящему вкладывали или только собираются вложить в него деньги, задачи куда более обширные. Такие, какие нам и не снились. Но и мы пришлись ко двору со своими полицейскими заморочками. Дополнительная статистика и опыт. Да и пиар для будущих явных и неявных потребителей подобного товара.
Организацию, которую представлял мой сегодняшний собеседник, интересовала вовсе не новизна эксперимента, а возможность его практического использования. Ясное дело, Гольдберг мог быть вовсе не в курсе далеко идущих планов этой полукриминальной публики. Не только Бот, но и сам профессор стали лишь инструментами, с помощью которых осуществлялась связь с душами умерших. Поставить на поток «отправку» гонцов на тот свет для получения какой-то информации и доставки её в наш мир, – именно для этого всё и затевалось. Большего от профессора, вероятно, не требовалось, хотя что-то, наверное, он и знал из сверхзадач этой секретной корпорации. Всё покупается сегодня за деньги. Вот и Гольдберга купили.
Но какие тайны из прошлого заинтересовали их в первую очередь? Вот здесь-то и всплывало имя великого сербского гения и изобретателя Николы Теслы. И хоть он умер больше семидесяти лет назад, секреты, унесённые им в могилу, по сей день никем из учёных не разгаданы. Потомкам осталось немногое – научные статьи и воспоминания, которые почти не проливают свет на некоторые из его экспериментов, а туманные упоминания о них только усиливают интерес. И ведь он писал об этих вещах, до сегодняшнего дня считающихся фантастикой, как о вполне состоявшихся открытиях. Даже фэбээровцы, изучавшие содержимое личного сейфа после смерти учёного, ничего не нашли…
Всё это поведал мне мой собеседник, однако никаких деталей объяснить не смог, так как сам не технарь и тонкостей не знает. Я заметил в ответ, что тоже не технарь, так что помощи от меня будет мало. Но многого от меня и не требовалось. Нужно всего лишь снова отправиться на тот свет и разыскать душу Николы Теслы, установить контакт, а уж последующий диалог с ним будут вести профессионалы. Только и всего. Почему для столь ответственной миссии выбран именно я, профессор Гольдберг объяснит в личной беседе.
– А захочет ли Тесла вести диалог с кем-то в загробном мире, если и при жизни был не шибко разговорчив? – не могу удержаться от вопроса.
– Захочет! – смеётся незнакомец. – У нас для него есть такая приманка, против которой не устоять.
– Какая?
– Не много ли вопросов для первого раза? – он явно торопится и лишь сообщает напоследок: – Кстати, та же завлекалочка предложена и вашему Боту за помощь в поисках. Он там наверняка уже со всеми перезнакомился. Так что ваш приятель наверняка уже закусил удила и разыскивает Теслу. Как вам помощник, годится? Вам же предстоит только обговорить детали с изобретателем и вернуться с положительным результатом…
– Значит, и Бот в курсе этих дел?! Мне он ничего не говорил…
– Когда вы были там, он и сам ничего не знал. Но сразу следом за вами отправили другого гонца, который провёл с Баташовым разъяснительную работу. Процесс запущен.
– И Бот согласился?
– А куда ему деваться? Вариантов-то нет… Впрочем, детали узнаете позже, а мне надо ехать. С вами свяжутся. Вероятней всего, сам профессор Гольдберг… Начальству я передам, что ваше принципиальное согласие получено.
– Я ничего никому не обещал!
– Ничего подобного! Вы прекрасно понимаете, что узнали сейчас от меня такие вещи, знать которые постороннему не следует. И к тому же небезопасно. Так что у вас тоже нет выбора. Как и у вашего приятеля Бота…
В отель возвращаюсь в глубокой задумчивости. Вчера всё, что я делал, казалось мне обыкновенной полицейской операцией, пусть рискованной, с элементами экстрима, обеспеченного развитием современной науки и медицины. Но сегодня чувствую, что попал в какую-то совершенно абсурдную и неправдоподобную ситуацию. Если меня завтра попросят пообщаться с какими-нибудь ангелами или чертями, то удивляться будет, честное слово, нечему. Сделали сказку былью на свою голову…
Жена уже спит, поэтому осторожно подхватываю ноутбук и отправляюсь в лобби отеля, где свободный вай-фай, чтобы поискать в интернете что-нибудь о Тесле. Как и ожидалось, материалов множество, и я даже принимаюсь читать что-то, но каждый раз, натыкаясь на мудрёные физические термины, чувствую, что в мозгах у меня всё закипает и бурлит, и в итоге начинаю подозревать себя как минимум в скудоумии… И в самом деле, тут нужно быть неслабым технарём, чтобы уловить хотя бы общий смысл.
– Простите, Даниэль, к вам можно присесть? – раздаётся за моей спиной незнакомый женский голосок.
Удивлённо оглядываюсь и вижу перед собой стройную черноволосую девушку в больших очках и с модным студенческим рюкзачком за спиной:
– Мы знакомы?
– Нет, но я вас знаю заочно и хотела бы немного пообщаться с вами.
Девушка бесцеремонно усаживается в кресло напротив и бросает рюкзак под ноги.
– Откуда вы меня знаете? Я не настолько публичная личность, чтобы ко мне запросто подходили на улице…
– Во-первых, мы не на улице, а во-вторых, мне посоветовали пообщаться с вами в полиции, там, где вы работаете, – девушка деловито вытягивает из кармашка рюкзака пачку сигарет и выжидающе смотрит на меня. – У вас зажигалка далеко?
– Во-первых, в полиции не работают, а служат. А во-вторых… во-вторых, здесь курить нельзя, – недовольно ворчу и киваю на табличку на стене, однако зажигалку достаю. – И что же вам посоветовали на моей работе? Вы кто – журналистка из газеты?
– И да, и нет. У меня популярный новостной блог в интернете. А кроме того, я провожу всевозможные журналистские расследования и публикую результаты в разных СМИ.
– И что же вы собираетесь расследовать, беседуя со мной?
Девушка выпускает голубую струйку табачного дыма и притворно вздыхает:
– Какой-то вы, Даниэль, неправильный полицейский! Не поинтересовались моим именем, не попросили показать документы…
– А зачем? Или вы решили, что я и в самом деле собираюсь вам что-то рассказывать?
– Разве вы можете отказать женщине?
– Знаете что, милая…
– Керен, так меня зовут, – подсказывает девушка, – или, если хотите, можете звать по-русски, Кариной…
– Знаете что, Керен-Карина, у меня нет ни времени, ни желания беседовать с журналистами! – настроение у меня и без того кислое, а тут ещё эта вертлявая девица. – И интервью никому не даю. Даже если моё полицейское начальство разрешает это делать. Через несколько дней будет проводиться пресс-конференция, туда и приходите. Там всё покажут, расскажут и разложат по полочкам.
– Я специально приехала из центра страны и прождала вас здесь больше двух часов, – казалось, она сейчас заплачет. – Да ещё ночь на дворе. Что мне теперь делать?
– Вы, небось, рассчитывали, что я вас к себе приглашу? Так учтите, у меня жена в номере, а вы, простите, не в моём вкусе!
– Ни к кому я не набиваюсь. А номер себе сняла в отеле и без вашей помощи… – она встаёт и поднимает свой рюкзак с пола. – Извините, я вовсе не хотела вас обидеть. Завтра уеду…
– Да ладно уж, садитесь, – мне становится неудобно, что веду себя по-хамски. – Не обижайтесь, Карина, я просто устал, и мне сейчас не до интервью. Да и не давал я их никогда раньше.
Всё ещё немного обиженная, но заметно повеселевшая Карина возвращается на своё место и снова бросает рюкзак под ноги.
– И что же моё полицейское начальство разрешило вам выспрашивать у меня? – я уже понимаю, что ни в каких секретах Теслы сегодня разобраться мне не удастся. – И почему вас отправили именно ко мне? Неужели, кроме меня, никого больше не осталось, кто мог бы рассказать о героических буднях родной израильской полиции?
– Меня мало интересуют героические будни полиции, – Карина деловито поправляет указательным пальцем очки на носу и лезет в рюкзак за блокнотом. – Меня интересует ваша… э-э… командировка на тот свет. Я правильно выразилась? Какие-то детали, наблюдения, впечатления, встречи…
– Вам и это уже известно? Никакой интриги перед пресс-конференцией…
– А в полиции эту информацию и не скрывали. Сперва, конечно, упёрлись и не хотели ни о чём рассказывать, но от меня не так легко отделаться.
– Это я уже понял… Давайте сделаем так. Составьте список вопросов, и я на них отвечу, если уж в полиции решили, что никакой тайны в моей… командировке больше нет. Но не сегодня… я очень устал…
Мне всё ещё не хочется тратить время на пустые разговоры с этой ушлой девицей, поэтому прибавляю, захлопывая ноутбук:
– Сейчас уже ночь, пора расходиться по своим номерам, а завтра давайте встретимся на этом самом месте после завтрака и попробуем удовлетворить ваш интерес… Да, и ещё, могу я вас попросить об одной маленькой услуге взамен на мои откровения?
– Ну, конечно! – глаза блогерши загораются, как у кошки, и она даже елозит от нетерпения в своём кресле.
– Если не трудно, поищите в интернете для меня информацию об изобретателе Николе Тесле. Меня интересует, какие секреты он утаил от человечества и унёс с собой в могилу.
– Ого! Могу спросить, чем вызван ваш интерес? – Карина глубокомысленно качает головой и делает пометку в блокноте. – Это связано с вашим следующим посещением… э-э… того света?
– Нет, не связано, – говорю поспешно, но она, кажется, не верит. – Прошу из любопытства. Так сказать, для самообразования. Поищете?
– Конечно. Только у меня встречная просьба: вы меня будете держать в курсе ваших дальнейших дел, ага?
Усмехаюсь её наглости и непроизвольно выдаю:
– Ну, вы и нахалка!
– Значит, договорились, – Карина забрасывает блокнот в рюкзак и встаёт. – Пойду к себе, я тоже устала. Завтра сразу после завтрака жду вас здесь. Материалы по Тесле поищу и вопросник подготовлю… Спокойной ночи!
Некоторое время бессмысленно разглядываю выключенный ноутбук и прикидываю, стоит ли дальше терзать компьютер. Эта бойкая девица Карина наверняка лучше меня справится с интернет-раскопками, поэтому сейчас лучше отправиться спать, ведь народную мудрость – утро вечера мудренее – ещё никто не отменял.
Несмотря на то, что я изрядно устал, сразу заснуть не удаётся. В голове всё время прокручивается разговор в дельфинарии, и даже вспоминаются какие-то слова Бота. Что-то подсказывает: встреча с ним была не последней. Профессор Гольдберг, видно, попал в денежную струю и, как пресловутый Харон, теперь начнёт катать на своей медицинской лодочке всех заинтересованных лиц через Лету туда-обратно. Хорошо это или нет, ещё предстоит разобраться. На мой непросвещённый взгляд, ничего хорошего в этом «таксистском» бизнесе нет, какие бы благие цели ни ставились. Нельзя так потребительски относиться к матушке-природе, а ведь она рано или поздно непременно накажет за столь вольное обращение с жизнью и смертью.
А уж мне-то участвовать в этом шабаше вообще нет никакого смысла. Интерес к этому, конечно, есть, но не более того. Короче, всеми правдами и неправдами буду отбрыкиваться от новых «командировок» в загробный мир. И без меня найдутся желающие рисковать жизнью за обещанные грязные бабки от полулегальных оружейных корпораций. Лучше продолжим традиционно ловить бандитов и прореживать их увеличивающееся поголовье…
С этой успокоительной мыслью тотчас засыпаю и открываю глаза только утром, когда солнечные лучи уже пробиваются сквозь плотные шторы на окнах.
– Чувствую, отдыхать тебе некогда, – печально констатирует моя драгоценная половина. – И здесь тебя достали с работой. Как я поняла, ругаться или отговаривать тебя бесполезно?
– Почему ты решила, что это связано с работой?
– Вчера весь вечер меня преследовала одна резвая дамочка. Тебя искала. Представилась журналисткой и говорила, что ей в полиции подсказали, где нас искать. Ты её видел?
– Видел. От неё и в самом деле не отвяжешься, она как банный лист…
– Да ладно тебе! Рад, небось, что молоденькие девушки тобой интересуются…
– Она не в моём вкусе… И вообще, супруга моя ненаглядная, о чём ты? Это сцена ревности?
– Упаси бог! Просто ты после своей последней командировки какой-то странный стал. То тебя месяцами дома не было, и вроде бы ничего особенного с тобой не происходило, а то отсутствовал всего три дня – и как будто с того света вернулся…
– Тьфу на тебя! – сплёвываю и прикидываю: неужели она о чём-то догадывается? – Ты же знаешь, родная, что я в Россию летал, притом по стандартной программе – одна нога там, другая здесь. Бывали же у меня и раньше такие поездки!
После завтрака жена отказывается идти на пляж и отправляется в спа-салон, который находится прямо здесь, в отеле, а я уже на законных основаниях спускаюсь вниз, где меня дожидается прилипчивая блогерша Карина.
– Здравствуйте, Даниэль, – жеманно здоровается она и протягивает сложенный лист. – Вот вопросы, которые я приготовила. Но ими займёмся потом, потому что сейчас у меня есть для вас кое-что интересное. Я стала вчера перед сном просматривать материалы по Николе Тесле и сразу же в его воспоминаниях наткнулась на очень любопытные записи. Вот, посмотрите…
Она разворачивает свой ноутбук ко мне, и я читаю:
«…После умственного напряжения я начал страдать от странного появления призрачных видений, сопровождавшихся сильными световыми вспышками. Сильные вспышки света покрывали картины реальных объектов и попросту заменяли мои мысли. Эти картины предметов и сцен трудно было отличить от действительности. В желании освободиться я постоянно искал новые видения и неоднократно прибегал к ментальным упражнениям, пытаясь отогнать свои призраки. Затем инстинктивно я начал совершать экскурсы за пределы моего маленького мира, в котором жил, и вскоре увидел новые сцены. Вначале они были довольно туманны и убегали при попытке сосредоточиться на них, но вскоре мне удалось их задержать. Они приобретали силу и ясность и, наконец, сделались конкретными, как и подлинные предметы. Вскоре я обнаружил, что лучше всего себя чувствую тогда, когда расслабляюсь и допускаю, чтобы само воображение влекло меня всё дальше и дальше. Постоянно у меня возникали новые впечатления, и так начались мои ментальные путешествия. Каждую ночь (а иногда и днём) я, оставшись наедине с собой, отправлялся в эти путешествия – в неведомые места, города и страны, жил там, встречал людей, создавал знакомства и завязывал дружбу, и (как бы это ни казалось невероятным, но остается фактом) они мне были столь же дороги, как и моя семья, и все эти иные миры были столь же интенсивны в своих проявлениях…»[1]
– Что бы это значило, как вы думаете? – Карина терпеливо ждёт, пока я закончу читать, но видно, как её распирает от желания что-то прибавить. – Упражнения в изящной словесности или описание чего-то происходившего на самом деле?
– Могу лишь сказать, что я самый обыкновенный мент, который ни в мистику, ни в воображаемые путешествия не верит, – бормочу озадаченно. – Но тут несколько иная ситуация. Если бы всё это было лишь фантазиями экзальтированного юноши, начитавшегося пошлой эзотерики, это было бы одно дело. Однако Никола Тесла, насколько я понимаю, многие свои откровения и даже изобретения вытаскивал, как не раз упоминал, из заоблачных сфер, в которые до сих пор не очень верят такие скептики, как я…
– И как я, – поддакивает Карина. – Но ведь тут он чёрным по белому пишет…
– Может, просто нагнетает атмосферу? Хочет лишний раз показать себя крутым магом и чародеем, к которому на кривой козе не подъедешь?
Некоторое время мы молчим, потом Карина вдруг спрашивает:
– Даниэль, скажите: вы Теслой интересуетесь вовсе не из праздного любопытства? Я не ошибаюсь?
– Почему вы так решили?
– Мне уже известно, что ваше путешествие… э-э… на тот свет – можно его так назвать? – далось вам нелегко. Я имею в виду здоровье. Всё-таки глубокий транс не банальная простуда. И сразу же после возвращения вы вдруг интересуетесь тайнами Теслы? К чему бы это? Да любой нормальный человек на вашем месте, приехав на отдых, открыл бы книжку какой-нибудь Дарьи Донцовой или уткнулся в кинушку с Брюсом Виллисом, лишь бы оттянуться по полной программе и выбросить из головы пережитые кошмары… Ведь неспроста же этот ваш интерес?
В проницательности Карине не откажешь, но и распинаться перед ней не собираюсь.
– Не знаю, что вам про меня наговорили в полиции, но я, действительно, побывал, как вы говорите, на том свете и получил от погибшего преступника Баташова по кличке Бот некоторую оперативную информацию. Эту информацию я передал руководству. Благодаря ей была разработана и успешно проведена операция по задержанию другого опасного преступника по кличке Глен, за участие в которой меня премировали недельным отдыхом в Эйлате. Об этом будет доложено на пресс-конференции, вот и побывайте на ней, послушайте. Что вы ещё хотите узнать?.. А Тесла… могу же я чем-то интересоваться, кроме работы, вы такое можете предположить?
Карина прищуривается и хитро разглядывает меня, словно увидала впервые:
– Вы, небось, всю ночь зубрили эту казённую тираду для представителей жёлтой прессы? И больше вам совсем-совсем нечего сказать?
– Нечего. К вечеру впишу ответы в ваш вопросник и верну, – встаю и оглядываюсь по сторонам. – После ужина. А сейчас меня ждёт жена, и мы наконец отдохнём, как и планировали… Да, за вашу исчерпывающую информацию о Тесле спасибо… Будьте здоровы.
– Возьмите мою визитку, – доносится в спину. – Мне почему-то кажется, что это не последняя наша встреча.
– С чего вы взяли?
– Интуиция…
Поскорее удираю к лестнице, ведущей в спа-салон, а Карина остаётся за столиком, снова погрузившись в чтение интернетовских статей о Тесле. Но не успеваю пройти и трёх шагов, как в моём кармане начинает трещать мобильник. Номер незнакомый, но у меня на душе почему-то начинают скрести кошки. Тяжело вздохнув, подношу его к уху.
– Даниэль, здравствуй, дорогой! Как твои дела?
– Кто это?
– Профессор Гольдберг. Неужели не узнал?
– Мы с вами раньше не разговаривали по сотовому телефону.
– Ничего страшного. Нам необходимо срочно встретиться.
– Я в Эйлате. И пробуду здесь до конца недели.
– Знаю, поэтому я тоже здесь. Специально, понимаешь ли, приехал, чтобы с тобой лично поговорить.
– Но я…
– Ни о чём не беспокойся. Я за твоей спиной…
Оказывается, в трёх столиках от того, за которым мы беседовали с Кариной, уже некоторое время сидит профессор Гольдберг в компании с незнакомым моложавым мужчиной. Как я на них сразу не обратил внимание? Эх, мент, совсем ты нюх потерял, расслабился на отдыхе!
Несмотря на жару, оба в строгих костюмах и рубашках с галстуками.
– Чем я заслужил такую честь, господа, если сам профессор Гольдберг почтил меня своим вниманием в компании с… извините, вашего имени не знаю, – развожу руками и пытаюсь изобразить из себя бодрячка. Никакой радости, если говорить честно, от встречи не испытываю.
– Меня зовут Алонсо, – вежливо представляется спутник профессора.
Его иврит – с жутким рычащим латиноамериканским акцентом, и по нему сразу понятно: если этот Алонсо и израильтянин, то совсем свеженький, мало общавшийся с публикой на улице.
– Как себя чувствуешь? – участливо интересуется у меня медицинское светило. – Голова не кружится? Потеря памяти? Слабость?
– Профессор, давайте сразу к делу, – надуваюсь, как таракан, – вы же сюда ехали совсем не для того, чтобы интересоваться моим самочувствием, ведь так?
– И то верно! – Гольдберг приглаживает свою густую седую шевелюру и жестом приглашает присесть рядом. – В принципе, для тебя уже не секрет, о чём будет разговор. Наш человек вчера обрисовал ситуацию в общих чертах…
И тут совершенно неожиданно за нашими спинами полыхает вспышка фотоаппарата. Вздрагиваю и оборачиваюсь: это, конечно же, Карина, которая на ходу сгружает свои ручки и блокноты в рюкзак и на всех парах улепётывает к выходу из отеля.
– Что происходит? – удивлённо сдвигает брови профессор. – Эта женщина с тобой, Даниэль? Зачем она нас снимала?
Ни слова не говоря, Алонсо подхватывается и бросается следом за Кариной, но даже отсюда видно, как она быстро ныряет в маленький голубой «сеат» и пулей уносится к выезду со стоянки. Алонсо некоторое время стоит в дверях, чешет затылок, потом машет рукой и возвращается к нам.
– Вы с ней знакомы? – сдвинув брови, спрашивает он у меня.
– Нет.
– Но она с вами о чём-то беседовала пять минут назад.
– Она представилась журналисткой и хотела взять интервью о моём посещении того света.
– Где она про это узнала?
– В полиции.
– Чёрт бы их побрал! – вмешивается профессор. – Они совсем ничего не понимают?! Им лишь бы отрапортовать об успешно проведённой операции, а после хоть трава не расти. Неужели не понятно, что существуют вещи, которые афишировать раньше времени не стоит?! И пресс-конференцию затеяли совершенно напрасно, лишь бы пошуметь о своих подвигах…
– Ничего страшного, – цедит сквозь зубы Алонсо, – разыщу я эту журналистку. В полиции, в конце концов, её имя узнаем.
– Так вот, – продолжает Гольдберг, сразу переходя на официальный тон, – нам понадобилась ещё раз твоя помощь, Даниэль. Но теперь уже в более деликатной форме. Без шума, треска и фотовспышек. Ты снова должен побывать на том, как вы называете, свете. Однако твоему полицейскому начальству знать об этом уже не обязательно. Иначе за тобой вечно будет тянуться хвост из подобных скандальных дамочек с фотоаппаратами.
– То есть, как я понимаю, – усмехаюсь кисло, – вы хотите что-то сделать тайком от полиции? А если тайком, значит, незаконно? И почему вы решили, что я, полицейский, стану в этом участвовать? А вдруг я прямо сейчас позвоню начальству и обо всём доложу?
– Не позвоните, – Алонсо перехватывает эстафету от Гольдберга, – по трём причинам. Во-первых, вам не захочется попасть на тот свет вполне естественным путём без всякой помощи профессора. Это не угроза, но всякое, извините, случается. Во-вторых, вам не захочется лишаться довольно приличной суммы, которую можно получить за успешное окончание нашего проекта. А в-третьих, вы человек любопытный, как мы уже поняли, и ни за что не откажетесь от возможности сунуть нос в одну из самых загадочных тайн века…
– Так уж и тайна века!
– Вот видите, вам уже интересно. В глазах у вас вопрос. Значит, всё нормально.
Некоторое время молчу, потом неохотно спрашиваю:
– Ну и что вы предлагаете мне сделать?
Алонсо и профессор переглядываются, и Гольдберг облегчённо вздыхает:
– Вам необходимо найти Николу Теслу.
– Всего лишь? – честно признаться, я ожидал, что прозвучит именно это ключевое слово. – Может, заодно и старику Леонардо да Винчи от вас привет передать?
– Если понадобится, – без тени иронии выдаёт Алонсо, – то и Леонардо передадите.
– Да уж, не смешные у вас шутки, господа!
Пробую встать, чтобы уйти, но профессор придерживает меня за руку:
– Подожди, Даниэль. Тебе, значит, и деньги не нужны?
– Деньги всем нужны. Но за реальную работу, а не за какие-то полуфантастические аферы. И притом не покойнику…
– Какой суммой, Алонсо, мы располагаем?
Алонсо презрительно хмыкает и извлекает из кармана кредитную карточку известного во всём мире швейцарского банка:
– Здесь пятьдесят тысяч долларов. Карточку получите в обмен на согласие, а пин-код к ней только по завершении работы.
Против воли прикидываю, что при иных обстоятельствах таких денег мне и по гроб жизни не скопить. Так что хочешь не хочешь, а соглашаться придётся, тем более профессор Гольдберг тотчас подливает масла в огонь:
– У тебя на выполнение задания будет максимум три дня, а потом свободен, как птица. Как раз уложишься в свой отпуск… Кто тебе ещё предложит без особых хлопот срубить за три дня пятьдесят тысяч гринов?
– Как я жене объясню своё отсутствие?
– Я с ней сам поговорю, мы знакомы. Скажу, что забираю тебя на дополнительную реабилитацию. Пускай здесь побудет одна, ей не привыкать. Когда всё закончится, сюда же тебя и верну.
Пока раздумываю, мои собеседники внимательно наблюдают за мной. Они, вероятно, с самого начала не рассчитывали на мгновенное моё согласие.
– Короче, так. Будь по-вашему, я согласен, – отчаянно машу рукой в воздухе и вздыхаю. – Но у меня есть несколько вопросов, на которые вы мне ответите, иначе я не…
– Нет проблем, – Гольдберг кивает головой и подмигивает невозмутимому Алонсо. – Слушаем тебя.
– Как я понимаю, Никола Тесла вам нужен лишь для того, чтобы выведать секреты, которые он унёс с собой в могилу?
– Совершенно верно.
– Почему же вы решили, что, отказавшись обнародовать их при жизни, он сделает это после смерти, да ещё мне, человеку, который вряд ли что-то в них понимает? Тот же вопрос я задал вчера вашему юноше в дельфинарии, но он ничего внятного не ответил.
Алонсо улыбается и глядит на меня как на несмышлёного малыша:
– Тут есть один хитрый ход. Тесла действительно изобрёл несколько крайне любопытных и опасных вещей, которые решил скрыть, так как считал, что человечество ещё не доросло до обладания ими. Более того, он, кажется, определял срок их сокрытия приблизительно в сто лет. Если удастся убедить его, что сегодня с войнами покончено, и на земле наступил мир, то, может быть, старик окажется сговорчивей…
– А что, мы действительно уже живём без войн? – удивляюсь его нахальству.
– Почти, – Алонсо насмешливо глядит мне в глаза. – Главное, его в этом убедить.
– Думаете, поверит? Ведь он там, между прочим, общается и с душами тех, кто умер совсем недавно, а значит, наверняка в курсе всех наших дел.
– Не думаю, что это окажется решающим фактором. Со времени его смерти прошло более семидесяти лет, и многое сегодня изменилось. Это же ясно, как божий день! Тем более человек он тщеславный, привык играть на публику. Имидж волшебника, мага, чародея – это всё про Николу Теслу. Кажется, ваш русский драматург Чехов говорил, что ружьё, повешенное на стену в первом акте, непременно должно выстрелить в третьем? Для чего Тесла, спрашивается, всю жизнь занимался изобретательством? Для чего вешал ружьё на стену? Из любви к искусству? Нет! А теперь появляется такая замечательная возможность донести свои труды до человечества. Может, ему даже следует разъяснить, что новое сверхмощное оружие заставит человечество устрашиться грядущих катастроф и отказаться от войн. Понимаете, о чём я?
– И вы считаете, что мне удастся его убедить? Я же не технарь, не физик или математик и даже не политик. Мне проще ловить преступников, а не уговаривать магов и чародеев…
– Это как раз и есть одна из причин того, что выбор пал на вас, Даниэль. Вы человек изобретательный и всегда сумеете найти выход из любой ситуации. И язык у вас хорошо подвешен. Думаю, вести разговор с ученым не сложнее, чем допрашивать пойманного бандита.
– Сравнили тоже! Не очень весомый аргумент.
– К тому же, – встревает в разговор всё это время молчавший Гольдберг, – ты уже побывал там, да и твой друг Баташов тебе поможет.
– Он-то здесь с какого края? Вы его лично знали? – наконец, не выдерживаю я, потому что постоянное упоминание про Баташова меня уже бесит. – Чтобы он кому-то помогал…
– Поможет, не сомневайся. Алонсо, объясните.
Латиноамериканец приосанивается и, поигрывая кредитной карточкой, которую я получу, если дам согласие, начинает с ещё большей помпой:
– Наш человек, беседовавший с вами в дельфинарии, наверное, сообщил, что Баташова всё время негласно курировала наша организация. Мы ему, конечно, позволяли изображать из себя крутого мафиози и проводить некоторые локальные сделки по продаже наркотиков и оружия. Нам это было выгодно, потому что при необходимости все стрелки можно было перевести на него, а спецслужбы, в том числе и израильские, охотились за ним и вряд ли задумывались, что он лишь исполнитель среднего звена. В конце концов, он возомнил себя чуть ли не богом на земле, за что в итоге поплатился. А мог бы ещё потянуть год-другой… Его смерть явилась закономерным итогом всего, что он сделал, но и этим мы решили воспользоваться, возложив на него некоторую миссию. Уважаемый профессор подтвердит, что после вашей встречи мы сразу отправили по тому же маршруту ещё одного человека, который всё разъяснил и напомнил Баташову об обязательствах перед нами, и тот послушно пообещал сделать всё, что требуется.
На мой удивлённый взгляд Гольдберг молчаливо кивает головой, а Алонсо тем временем продолжает:
– Сразу отвечу и на вопрос, который вы ещё не задали: почему он согласился, и не проще ли было послать нас подальше, ведь он и так уже мёртв, а что может быть хуже смерти? Открою вам великий секрет, ведь вы уже на нашей стороне и отказаться от предложения не сможете, разве не так? Вся фишка в том, что профессор Гольдберг разработал абсолютно революционную методику возвращения душ давно умерших с того света в наш мир. На такое ещё никто, кроме него, не замахивался…
– Позвольте, Алонсо, – нервно перебивает его профессор, – об этом рассказать мне самому, а то после ваших дифирамбов я окажусь в глазах Даниэля чуть ли не на одной ступеньке с Всевышним! А оно мне надо?.. Всё на самом деле проще и банальней. Понимаешь, Дани, метод введения человека на некоторое время в глубокий транс, когда то, что я называю его мыслящей субстанцией или, проще говоря, душой, отделяется от тела и способно переместиться в иное измерение, где как раз и обитают души умерших, разработан достаточно подробно и опробован. Для тебя это не новость. Притом, насколько мне известно, параллельно с нами теми же исследованиями занимались и наши конкуренты. У нас с ними даже идёт негласное соревнование – чьи результаты окажутся эффективней… Но я пошёл дальше и обнаружил одну совершенно потрясающую деталь. Душу, оказывается, можно вернуть не только в своё собственное, но и в любое другое подходящее по медицинским параметрам тело. Это новый шаг в моих разработках, настоящее ноу-хау, и повторить это конкуренты пока не могут…
Гольдберг на мгновенье замолкает, пытаясь оценить, насколько я потрясён полученной информацией. Но я словно впал в тот же пресловутый глубокий транс и лишь неотрывно таращу глаза, даже не моргая, то на него, то на Алонсо.
– Понимаешь, Даниэль, какие перспективы открываются сегодня перед нами?
– Не очень… – выдавливаю с трудом.
– Мы практически победили смерть! Не в прямом смысле, конечно, то есть люди как умирали, так и будут умирать, но только физически, а их бессмертную душу отныне можно будет переселять в новое тело. Это хоть тебе понятно?
Некоторое время он наслаждается произведённым эффектом, но я неожиданно спрашиваю:
– А что будет с душой, которая была в использованном для перемещения теле до того?
– Ты про какое тело?
– Ну, про то, в которое вы собираетесь переселять душу умершего.
– Это уже вопрос морально-этический и не ко мне. Всегда, наверное, найдутся вакантные тела, чьи души не представляют никакой ценности для общества.
– Ну, вы прямо-таки доктор Менгеле, – только и выдавливаю из себя, но он делает вид, что не расслышал, и продолжает:
– Вернёмся к нашим баранам. Мы объяснили Боту, что поможем его душе вернуться в наш бренный мир, правда, в другом обличии, ведь его прежнее тело уже не годится для… для оживления. И он неслыханно этому рад. Более того, он сможет опять заниматься своими земными делишками, а это для него самое желанное. Мечта любого преступника.
– Во-от оно что, – тяну я и уже начинаю догадываться. – Вы то же самое хотите предложить и Николе Тесле? Чтобы сговорчивей был?
– Ради него всё и затевается.
– Понял… Одного пока не понимаю. Если Бот уже занимается уговорами Теслы, то почему вы не даёте ему довести дело до конца? Для чего вам понадобился я, ведь я-то могу находиться на том свете всего два-три часа, не больше? Да ещё обещаете за это кучу денег…
– Конечно, можно всё поручить Боту, но нужна стопроцентная гарантия. Никто не знает, как поведёт себя наш маг и волшебник. Ему непременно потребуются веские доказательства серьёзности наших намерений. Человек, который уже совершил хотя бы один вояж туда-обратно, – лучшее из доказательств, а Бот находится точно в таком же положении, как и Тесла. К тому же у него на лице написано, чем он занимался при жизни. Как такому красавцу верить? Ты, Даниэль, – наглядный пример того, что игра честная и никто никого обманывать не собирается. А деньги, обещанные тебе за эту небольшую услугу, – пятьдесят тысяч – сущие гроши в сравнении с выгодой от предполагаемой сделки с Теслой.
– Да уж… – больше сидеть не могу, подскакиваю и начинаю нервно нарезать круги вокруг стола.
Профессор и Алонсо молча провожают меня взглядами и выжидают.
– Вам нужно время, чтобы всё обдумать? – интересуется, наконец, Алонсо.
– Нет. Я согласен… Когда нужно… отправляться?
– Сейчас профессор сходит с вами и побеседует с вашей женой, потом мы уедем, чтобы всё подготовить, и завтра утром, скажем, часиков в десять приступим к делу в его лаборатории… Да, кстати, вот вам небольшая выписка с информацией о том, что нас интересует из изобретений Теслы. Почитайте, если выдастся свободная минутка, – он протянул конверт, в котором лежало несколько листков. – Понадобятся дополнительные материалы – всё необходимое есть в свободном доступе в интернете. Тут ничего секретного, – Алонсо встаёт из-за стола и деловито глядит на часы. – Ну, по рукам, как говорят у вас, русских? И ещё. Вот ваша кредитная карточка. Пин-код к ней, как мы и договаривались, получите после возвращения с положительным результатом, – он ухмыляется и подмигивает Гольдбергу. – А лучше всего вернуться в компании с самим Николой Теслой…
Если говорить откровенно, мне совершенно не хочется снова видеть самодовольную рожу Бота и выслушивать его похвальбы, производящие впечатление разве что на какого-нибудь братка с незаконченным средним образованием и двумя ходками по малолетке. Бот-Баташов прекрасно понимал, что я из другой песочницы, и даже когда я посмеивался над ним, вынужденно терпел меня. В отличие от того же Глена, я мог давать неплохие советы в затруднительных ситуациях, и он это ценил. Однако вторым человеком в его иерархии стал всё-таки не я, и это меня полностью устраивало. Быть серым кардиналом в его империи куда спокойней, чем каждый день, находясь на виду, ожидать пули от кого-то из многочисленных ботовских конкурентов. Да и реальную статью зарабатывать совсем не хотелось. А ведь наворотили мы таких дел, что при задержании уже никто не посмотрел бы, полицейский ли я агент под прикрытием или стопроцентный бандит…
Вместе с профессором мы сходили к моей жене и сообщили, что Гольдберг явился сюда, бросив все неотложные дела, чтобы провести дополнительный курс реабилитации моего драгоценного организма. И жена, кажется, поверила.
Мне абсолютно не хотелось ехать со своими новыми работодателями на их машине, а своего росинанта оставлять жене, ведь это лишало бы меня дополнительной степени свободы. Однако профессор напомнил, что по возвращении в наш мир я буду, как и в прошлый раз, слаб и беспомощен, поэтому пользоваться автомобилем в любом случае несколько дней не смогу. Он же обязуется самолично отвезти меня к жене в Эйлат уже через три дня, так что я успею даже разок-другой окунуться в Красное море.
– Спрячь, дорогая, – на прощание сую жене кредитную карточку, полученную от Алонсо, – и пока ни о чём не спрашивай. Объясню потом…
Алонсо садится за руль своего серебристого «ситроена», профессор Гольдберг устраивается рядом, а я привольно располагаюсь на широком заднем сидении.
– Пока будем ехать, ознакомьтесь с материалами по Тесле, которые я вам дал, – не оборачиваясь, напоминает латиноамериканец. – Если возникнут какие-то вопросы, задавайте. Времени у нас немного, нужно торопиться.
– Вы о моей жене беспокоитесь? – усмехаюсь невесело. – Не переживайте, она привыкла к моим «командировкам».
– Если бы проблема была только с вашей женой, – вздыхает Алонсо, но больше ничего не говорит.
Мы выезжаем из Эйлата и катим по шоссе на север. Ехать часа два-три, поэтому лучше и в самом деле посмотреть, какие документы подготовили для меня мои неожиданные работодатели.
На первом листке сверху ссылка: «Из Википедии».
Да уж, прикидываю про себя, ребята пользуются самыми проверенными в мире источниками информации, но разочаровывать их пока не буду. Лучше почитаем.
«…Тесла умер в ночь с 7-го на 8-е января 1943 года. Он всегда требовал, чтобы ему не мешали, на дверях его гостиничного номера в Нью-Йорке даже висела специальная табличка. Тело было обнаружено горничной и директором отеля «Нью-Йоркер» лишь спустя два дня после смерти. 12 января тело кремировали и урну с прахом установили на Фэрнклиффском кладбище в Нью-Йорке. В 1957 году она была перенесена в Музей Николы Теслы в Белграде.
Особенности личности:
Он панически боялся микробов, постоянно мыл руки и в отелях требовал до 18 полотенец в день. Если во время обеда на стол садилась муха, заставлял официанта принести новый заказ. Поселялся в отеле только в том случае, если номер его апартаментов был кратен трём.
Фобии и навязчивые состояния сочетались у Теслы с поразительной энергией. Прогуливаясь по улице, он мог во внезапном порыве сделать резкий прыжок. Он часто гулял в парке и читал наизусть «Фауста» Гёте, и в эти моменты его осеняли блестящие технические идеи. С другой стороны, у него обнаруживался необъяснимый дар предвидения. Однажды, провожая друзей после вечеринки, он уговорил их не садиться в подходивший поезд и этим спас им жизнь: поезд, действительно, сошёл с рельсов, и многие пассажиры погибли или получили увечья…
Эксцентричная натура Теслы стала причиной множества слухов. Сторонники теорий заговора считают, что ЦРУ засекретило большую часть его разработок и до сих пор скрывает их от мировой научной общественности. Опытам Теслы приписывали связь с проблемой Тунгусского метеорита, с «Филадельфийским экспериментом» – телепортацией большого военного корабля США со всей его командой на несколько десятков километров и т. п.
В своей автобиографии Тесла описывает ряд «необычных пристрастий, предубеждений и привычек», приобретённых им в юности:
Тесла почти профессионально играл на бильярде.
Тесла отдыхал примерно четыре часа в день. Из них два часа уходило на размышления и только два часа на сон.
Питал яростную антипатию к женским серьгам, особенно с жемчугом.
Запах камфары доставлял ему очень сильный дискомфорт.
Если в процессе исследований он ронял небольшой квадратик бумаги в жидкость, это вызывало у него особо ужасный привкус во рту.
Тесла подсчитывал шаги при ходьбе, объём тарелок с супом, чашек с кофе и кусков пищи. Если ему не удавалось это сделать, то пища не доставляла ему удовольствия, поэтому он предпочитал есть в одиночку.
Отношение к людям:
Тесла по складу своего характера не мог и не умел работать в коллективе.
Тесла никогда не был женат. По его словам, невинность в значительной мере способствовала его научным способностями…»[2]
Если всё, что здесь написано о характере Теслы, правда, то, честно признаться, человеком он был не самым приятным в общении. Более того, самодуром и крайне отрицательным типом, от которого лучше держаться подальше. Конечно, каждый, кто одержим какой-то великой идеей, имеет право на некоторые чудачества, но не в таком же количестве…
Продолжим чтение. Надеюсь, там будет что-то более существенное.
А дальше довольно подробно перечислены основные его открытия: переменный ток, теория полей, радио, исследования резонанса, но читать это скучновато, потому что, с одной стороны, всё уже достаточно широко известно, а с другой – я мало что в таких вещах понимаю.
Но неожиданно становится интересней:
«…Мифы и легенды:
Ореол, окружающий личность и открытия Теслы, способствовал распространению всевозможных утверждений, носящих, как правило, полумифический характер. Подобные утверждения не поддаются проверке по причине отсутствия документов, что не мешает, однако, приписывать Тесле прямое или косвенное отношение ко многим загадкам XX века.
Бумаги Теслы:
По легенде, после смерти Теслы спецотдел ФБР, занимавшийся хранением собственности иностранных граждан (Alien Property Custodian), выслал сотрудников, которые изъяли все бумаги, найденные ими в номере. ФБР подозревало, что ещё за несколько лет до смерти Теслы некоторые бумаги были выкрадены германской разведкой и могли быть использованы для создания немецких летающих тарелок. Желая предотвратить повторения этого инцидента, ФБР засекретило все обнаруженные им бумаги.
В книге писателя Тима Шварца упоминается, что в других отелях, где Тесла снимал номера, также оставались его личные вещи. Часть из них утеряна, более 12 ящиков с вещами были проданы для оплаты счетов Теслы. Также Тим Шварц уверяет, что в 1976 году четыре невзрачные коробки с бумагами были выставлены на аукционе неким Майклом Борнесом (Michael P. Bornes), книготорговцем из Манхеттена. Дейл Элфри (Dale Alfrey) приобрёл их за 25 долларов, не зная, что это за бумаги. Согласно автору книги, позже выяснилось, что это лабораторные журналы и бумаги Николы Теслы, в которых описывались враждебные инопланетные существа, способные контролировать человеческий мозг.
Многие читатели подвергли сомнению утверждения Тима Шварца, воспринимая книгу как попытку устроить сенсацию.
Филадельфийский эксперимент:
Говорить о непосредственном участии Теслы в этом гипотетическом событии вряд ли возможно по причине несовпадения дат жизни Теслы и времени проведения предполагаемого эксперимента, поскольку сам Тесла умер ещё до его начала – 7 января 1943 года, в то время как предполагается, что эксперимент был проведён только 28 октября 1943 года.
Электромобиль Теслы:
В 1931 году Никола Тесла якобы продемонстрировал действующий прототип электромобиля, движущегося без каких-либо традиционных источников тока. Никаких материальных свидетельств существования этого электроавтомобиля не существует.
Лучевое оружие:
Американское агентство DARPA в 1958 году якобы попыталось создать легендарные «лучи смерти» Теслы в ходе проекта «Качели» (англ. Seesaw), который проводился в Ливерморской национальной лаборатории. В 1982 году проект был прерван в связи с рядом неудач и превышением бюджета.
Тунгусский метеорит:
В конце XX – начале XXI века появилась гипотеза о связи Николы Теслы с Тунгусским метеоритом. Согласно этой гипотезе, в день наблюдения Тунгусского феномена (30 июня 1908 года) Никола Тесла проводил опыт по передаче энергии «по воздуху».
За несколько месяцев до взрыва Тесла утверждал, что сможет осветить дорогу к Северному полюсу для экспедиции знаменитого путешественника Роберта Пири. Кроме того, сохранились записи в журнале библиотеки Конгресса США, что он запрашивал карты «наименее заселённых частей Сибири». Его эксперименты по созданию стоячих волн, когда, как утверждается, мощный электрический импульс сконцентрировался за десятки тысяч километров в Индийском океане, вполне вписываются в эту «гипотезу». Если Тесле удалось накачать импульс энергией так называемого «эфира» (гипотетической среды, которой, по научным представлениям прошлых столетий, приписывалась роль переносчика электромагнитных взаимодействий) и эффектом резонанса «раскачать» волну, то, согласно данному предположению, должен возникнуть разряд мощностью, сопоставимой с ядерным взрывом…»[3]
До прочтения листков Алонсо у меня, в принципе, вопросов было немного: интересно всё это, конечно, но… не цепляло. Надо что-то передать Тесле, значит, передадим. Когда на кону такие деньги…
Теперь же вопросов стало столько, что даже не знаю, как мне дальше поступать. Мир переворачивается с ног на голову, и где в нём место каждого из нас, трудно определить.
Но остаются ещё листки с надписью «Дополнения».
«…Создание луча смерти:
В начале XX века идея создания лучей смерти была весьма популярной. Известный учёный Никола Тесла неоднократно утверждал, что создал лучи смерти в 1930-х годах, которые назвал «Teleforce». В России подобными исследованиями занимался петербургский профессор Михаил Филиппов, погибший при загадочных обстоятельствах в 1903 году. В 1913 году итальянский химик Джулио Уливи предложил британскому адмиралтейству способ подрыва мин с помощью невидимых лучей.
История продолжилась после окончания Первой мировой войны. Англичанин Гарри Гринделл Мэтьюс демонстрировал «дьявольские лучи», а европейская пресса заявляла, что немцы вступили в сговор с большевиками и работают над созданием смертельных лучей в России. В 1925 году некий англичанин Грилович предложил Красной Армии свои услуги по разработке лучей смерти. Однако вскоре он бесследно исчез.
В 1930-х годах повальное увлечение лучами смерти пошло на спад…»[4]
«…Лучи смерти в реальности:
Американская корпорация Boeing совместно с ВВС США 2 сентября 2009 года на территории авиабазы Киртленд (штат Нью-Мексико) провела успешное испытание лазерного оружия. В качестве цели был выбран неподвижный автомобиль на территории ракетного полигона White Sands. Лазер, установленный на самолёте С-130H, навели на объект, а потом уничтожили его точным выстрелом.
Ранее американские ВВС уже проводили испытание такого оружия. В августе 2009 года, в рамках эксперимента, лазерный комплекс, установленный на платформе лайнера «Боинг 747-400», перехватил, отследил и уничтожил учебную ракету.
Система, названная Boeing YAL-1 Airborne Laser (ABL), представляет собой сочетание кислородно-йодистого химического лазера мощностью около мегаватта и двух киловаттных лазеров, предназначенных для подсветки стартующих ракет. Комплекс предназначен для уничтожения тактических боеголовок, отличающихся от стратегических сокращённым радиусом действия и меньшей скоростью полёта.
После старта такой ракеты система подсветит её обычными лазерами, а затем, внеся поправки на скорость полёта, атмосферные явления и прочность ракеты, уничтожит мегаваттным лазером, расположенным в хвостовой части самолёта и направленным на цель с помощью системы зеркал, закреплённой на носу. По расчётам конструкторов, дальность действия оружия должна составить от 300 до 600 километров.
В ходе испытания 11 февраля 2010 года на полигоне в штате Калифорния лазер высокой мощности, размещённый на платформе воздушного базирования (Boeing-747-400F), уничтожил жидкостную баллистическую ракету на разгонном участке траектории…»[5]
«…Следует отметить, что далеко не все изобретения ученого отвечали условиям патентования. Тяготеющий к глобальности и технологическим новациям вселенского масштаба, Тесла по определению не мог получить патентов на некоторые разработки, наподобие летательного аппарата на «холодном угле» (фактически – предтечи реактивного самолета) или «визуальной телеграфии – устройства для передачи изображений непосредственно с сетчатки глаза», поскольку они не предполагали практического применения при тогдашнем уровне развития техники и технологий.
Отдельные разработки прозорливого ученого, например, принципы антигравитационного двигателя или «приемники свободной электрической энергии», которая существует везде в неограниченных количествах и «может приводить в действие механизмы всего мира…», настолько обогнали своё время, что выглядели в глазах современников совершенно фантастическими, и получали отказ, наподобие тех, что сегодня получают многочисленные заявки, представляющие методы лечения при помощи торсионных полей…»[6]
«…в январе 1995 года Секо Асахара – основатель японской радикальной религиозной секты «Аум Сенрике», объявил ответственными за землетрясение, разрушившее японский город Кобе, мегакорпорации американских или русских военных, проводивших эксперименты в области электромагнитных технологий. Впечатлённые возможностями техногенного шантажа, руководители «Аум Сенрике» выслали группу адептов секты в Белград с заданием проникнуть в музей Теслы и скопировать или выкрасть чертежи так называемой геодинамической машины – аппарата, способного генерировать землетрясение в заданном регионе земли, создание которого приписывается Тесле. Они верили, что волшебная машина откроет им путь к мировому господству. Экспедиция потерпела фиаско, поскольку описания устройства Теслы для искусственных землетрясений не сохранилось, а существует лишь предположение, что оно было основано на работе поршневого двигателя Теслы, подобного описанному в Патенте N 511916…»[7]
«…Резонанс-разрушитель. Искровой осциллятор представлял собой часть метода для преобразования электричества. Тесла объединил колебательный контур с конденсатором и искровым осциллятором, получив высокочастотные колебания нехимическим методом. В дальнейшем изобретатель успешно использовал подобные осцилляторы в системах освещения и трансформаторах. Искровой осциллятор был для Теслы своего рода пилотным изобретением, положившим начало его деятельности в области высоких частот. Электрический осциллятор Теслы был как минимум в сорок раз эффективнее привычных паровых динамо-машин. Тесла неоднократно описывал, как в порядке эксперимента разместил на несущей балке в подвале здания компактный осциллятор и настроил на такую частоту, что балка начала гудеть. Гудение нарастало, вибрация сотрясала всё здание, затем завибрировали и соседние здания с балками, резонировавшими на той же частоте; чтобы спасти квартал от полного разрушения, отчаянному экспериментатору пришлось схватить молоток и уничтожить источник колебаний – свой осциллятор. Тесла утверждал, что правильно подобранный резонанс, достигая пика, может разрушить абсолютно любой материал или конструкцию. Небольшого осциллятора вполне достаточно, чтобы обрушить Бруклинский мост или самый высокий из известных небоскрёбов. А резонанс, подобранный в соответствии с колебаниями земной коры, может попросту разорвать планету на куски…»[8]
…Дальше читать уже не могу, в голове словно грохочут барабаны. Тут уже волей-неволей задумываешься: не лучше ли в самом деле оказаться на веки вечные на спокойном одуванчиковом поле, где нет этих дурацких осцилляторов, электромагнитных катушек, стоячих волн и прочих орудий вселенского смертоубийства вместе с их гениальным изобретателем. Хотя… там-то он как раз сейчас и находится…
– Ну, как впечатление? – интересуется Алонсо, поглядывая на меня в зеркало и улыбаясь. – Есть над чем задуматься?
Ничего не отвечаю, лишь сую листки назад в конверт и принимаюсь смотреть в окно.
– Задача, Даниэль, предельно проста. Вам не нужно разбираться в технических деталях, достаточно знать названия и в общих чертах назначение изобретений. Когда вы попадёте туда, у вас будет на общение всего два-три часа. Баташов к тому времени уже разыщет Теслу и подготовит к встрече. Вам останется лишь подтвердить, что возвращение в наш мир реально и вполне осуществимо, но лишь взамен на секреты, которые будут переданы при личном контакте с нашими специалистами. Вместе с новым обличьем Тесла получит возможность продолжать свои разработки в нашем мире и, естественно, ни в чём не будет нуждаться. Ему, как человеку амбициозному и жаждущему славы, трудно будет отказаться от такой заманчивой перспективы. Главное, что требуется от вас, – это предельно чётко и грамотно донести до него условия сделки. По возвращении вы докладываете нам о результатах переговоров, получаете пин-код от карточки, и всё. Ваша миссия окончена.
– А вы получаете…
– Да-да, – Алонсо натянуто улыбается и, не мигая, смотрит на меня в зеркало глазами, в которых нет ни капли веселья, – мы получаем его секреты. Вот и всё, что необходимо. Что тут непонятного?
В Тель-Авив мы прибываем лишь к вечеру. Перемещение на тот свет, или, как они его называют, «трансфер», профессор Гольдберг запланировал на завтра, но уже сегодня меня определяют в отдельную палату в медицинском центре, пичкают таблетками и запрещают курить.
Оставшись в одиночестве, я затосковал. Что-то во всём происходящем кажется мне фальшивым и неприятным, словно я вынужден играть роль безвольной марионетки, которой беззастенчиво манипулируют, и никому нет дела до её чувств и переживаний. Для этого деревянного Алонсо и заглядывающего ему в рот профессора Гольдберга я не более чем шахматная пешка, которую без её ведома передвигают на доске, не намереваясь проводить в ферзи, а используют лишь для того, чтобы добраться до короля противника. Потребуется пожертвовать этой пешкой для продвижения вперёд другой пешки – пожертвуют без сожаления.
Некоторое время перечитываю листки, которые дал Алонсо, а потом ни с того ни с сего срываюсь и звоню журналистке Карине. Не знаю, для чего мне этот звонок, но почему-то хочется услышать её голос. Не так одиноко будет, что ли…
– О, Даниэль, – как ни в чём не бывало радостно воркует она в трубку, – я не сомневалась, что вы рано или поздно объявитесь. Как ваши дела? Чувствую, снова собираетесь в путешествие на тот свет и звоните об этом сообщить?
– Почему вы так решили?
– А разве профессор Гольдберг приезжал к вам по какому-то другому вопросу? Более того, я догадываюсь, что новое путешествие уже не связано ни с каким криминальным расследованием. С профессором не было вашего полицейского начальства, а был этот… как его, Алонсо.
– Вы даже имя этого человека уже узнали!
– А что тут невозможного? Просто подслушала ваш разговор краем уха, когда профессор обращался к нему по имени.
– Кстати, когда вы нас сфотографировали, этот Алонсо страшно разозлился и сказал, что обязательно вас разыщет.
– Что он мне сделает? Заставит уничтожить фотографию? Так она уже в интернете.
– Вы, небось, и статью к ней успели состряпать?
– Нет, статьи пока нет, но понаблюдаю, как дальше события развиваться станут, и напишу. Уничтожу снимок, если понадобится, в фотоаппарате у него на глазах, и он успокоится, Только пусть для начала меня найдёт. Да и в русскоязычный интернет эта публика нечасто заглядывает.
– Я ему сказал, что с вами не знаком, лишь случайно побеседовал в лобби отеля. Но на всякий случай будьте осторожней. Кто знает, что у этих ребят на уме…
Слышу в трубке дыхание Карины, потом она спрашивает:
– Мне кажется, вы не это сейчас хотите сказать. Вряд ли вас сильно беспокоит моя безопасность. Давайте, господин полицейский, колитесь, что у вас на уме. Внимательно слушаю…
А ведь действительно она права! Уж больно мне хочется поделиться с кем-то своими сомнениями. Держать их в себе хуже некуда. Мерзко на душе от всех этих мёртвых бандитов и великих изобретателей с того света. Ощущение того, что я ввязываюсь в какую-то гнусную историю с чертями и привидениями, не оставляет меня. Отказаться ещё не поздно, но… не в моих это правилах.
– Помните, Карина, я просил поискать какие-нибудь материалы по Николе Тесле?
– Да, кое-что для вас есть. При ближайшей встрече передам.
– А сейчас сбросить по электронной почте?
– Ишь, какой хитренький! Нет, только при личной встрече, когда ответите на мои вопросы. А их у меня день ото дня всё больше и больше.
– Резонно. Всё-то вы просчитали… – вздыхаю и признаюсь: – Понимаете, я сейчас в сложной ситуации, и мне очень нелегко принять одно важное решение. Какое – сообщить не могу, хоть убейте. Но узнать что-нибудь дополнительное про Теслу не помешало бы именно сегодня.
– Вот вы уже и признались! – хохочет Карина. – Что тут непонятного? Вас отправляют в загробный мир на встречу с персонажем, которым вы так сильно интересуетесь, чтобы выяснить у него какие-то секреты, унесённые в могилу. Ведь так?
– Знаете что, милая, – моментально вскипаю, но не очень бурно, – давайте не будем играть в «горячо-холодно». Есть вещи, о которых можно говорить, а есть такие, о которых лучше какое-то время помалкивать. Не стойте из себя ушлого жёлтого журналюгу: вам это, честное слово, не идёт. Уж и не знаю, зачем я вам позвонил…
– Не будем ссориться, – примирительно говорит Карина, – так и быть, сейчас кое-что сброшу на почту, думаю, в вашем телефоне эти файлы откроются, но у меня условие…
– …Вы первая узнаете обо всём, что произойдёт потом, – подсказываю обречённо. – Обещаю…
«…Подарок террористам.
Электрическая выставка на Мэдисон-сквер-гарден в 1898 году ознаменовалась сенсацией: великий и ужасный электрический гений Тесла впервые представил новое изобретение – «телеавтомат» – модель лодки с дистанционным управлением. Современникам экспонат, на полвека обогнавший технологии, казался, скорее, иллюстрацией к модным фантастическим романам, чем вещью, применимой на практике. Но именно это изобретение заложило основные принципы сегодняшнего радио, радиотелефонов, пультов дистанционного управления, автомобильных радиоприемников, факсимильных аппаратов, телевидения, шифраторов кабельного телевидения и сложной робототехники. «Я давно вынашивал идею создания автомата, который станет моей механической копией и будет реагировать, как я, хоть и более примитивно, на внешние раздражители». Тесла сулил «телеавтоматам» блестящие военные перспективы, предполагая создать на основе лодки радиоуправляемую торпеду. Войну будущего он считал по преимуществу «войной машин». Сам того не ведая, Никола Тесла сделал террористам будущего подарок – мины и заряды с дистанционным управлением, которые остаются любимым оружием исламских фундаменталистов и каждый год уносят десятки жизней…»[9]
В этой информации, может, и нет ничего сверхъестественного, но идей для современных разработчиков оружия тут наверняка немало. А если к этим идеям прибавить ещё смекалку и изобретательность самого Теслы, чем мои современники, к сожалению, не блещут, глядишь, материализовались бы оригинальные решения стоящих перед техникой задач. Главное, как понимаю, правильно сформулировать задачу, а решение всегда отыщется. Может, и не так плохо на самом деле пообщаться с гениальным сербом…
За окном темнеет, пора ложиться спать. Тем более профессор Гольдберг настоятельно рекомендовал как следует отдохнуть, потому что завтра день будет нелёгкий, и моё несчастное тело получит очередной удар, от которого придётся некоторое время оправляться.
Но я снова набираю номер Карины.
– Спасибо, всё получил, – и неожиданно для самого себя перехожу на «ты». – Не обижайся на меня, пожалуйста, просто я нервничаю перед завтрашним днём. Мне и в самом деле предстоит встретиться с Николой Теслой. Там… Кстати, у тебя сохранилась фотография Алонсо?
– Ну, сохранилась…
– Ты не могла бы помочь мне выяснить, кто он и какую контору представляет? Что-то у меня большие сомнения на его счёт.
– Попробую, но гарантий, сам понимаешь, никаких.
– И ещё попрошу: какой-то он мутный, так что ты осторожней копай.
– А разве он не врач и не работает вместе с профессором Гольдбергом?
– К медицине он вряд ли имеет отношение. Ему-то в первую очередь и нужен Тесла, а мы с профессором для него всего лишь подручные средства, чтобы к Тесле подобраться.
Некоторое время Карина раздумывает, потом неуверенно говорит:
– Поискать, конечно, можно, но, согласись, одной фотографии и имени без фамилии маловато. Если только очень сильно повезёт.
– Слушай, – вдруг осеняет меня, – у меня в полиции служит старый приятель, который может помочь. Алексом зовут. Уж он-то мне не откажет. Я тебе сейчас сброшу его телефон, ты с ним свяжись. Объяснишь, почему не могу поговорить с ним лично, и он всё поймёт с полуслова. Парень толковый, моя школа. По полицейским базам пошарит, есть у него такая возможность…
– Вот это другое дело, – радуется моя добровольная помощница. – Завтра же… Но и ты береги себя!
После того, как я переслал ей номер телефона своего закадычного приятеля Штруделя, на душе становится спокойней. Всё-таки теперь не так одиноко, как раньше. Хорошо иногда поплакать в чью-то жилетку, а ещё лучше знать, что у тебя есть друзья, и они хотя бы чисто гипотетически могут прийти на помощь.
Я и сам не заметил, как мы с Кариной перешли на «ты». Когда это произошло? Сейчас, а может, раньше? Впрочем, не важно. Главное, мы теперь друзья, а это неплохо и согревает душу.
А ещё через час перезвонил сам Лёха Штрудель, мой бывший ученик и коллега ещё по службе в российской полиции, которого я совсем молоденьким лейтенантиком взял к себе в отдел и воспитал из него настоящего зубастого опера. За эту науку он мне благодарен по гроб жизни. Потом мы перебрались в Израиль: сперва он, а через пять лет и я. Видно, судьбе не было угодно, чтобы мы ушли в какую-то другую профессию и надолго разлучились друг с другом. Так мы с ним снова и встретились, но уже в израильской полиции, куда – надо отдать должное – теперь уже Штрудель помог мне поступить.
– Шеф, – жизнерадостно вопит он в трубку, – что там у тебя стряслось? Сам позвонить не можешь, а просишь какую-то левую девицу. Бес в ребро?
– Лёха, долго объяснять, – обрываю его. – Кажется, я влип в неприятную историю, от которой всем может быть очень хреново.
– Ты же на отдыхе в Эйлате, как тебя угораздило?
– Повторяю, долго объяснять, но мне позарез нужна твоя помощь. Девица, которая звонила, перешлёт тебе фотографию одного человечка по имени Алонсо, пробей его по базам. Очень надо.
– Ну, сегодня-то я уже ничего не сделаю, потому как честно заработал свой трудодень и сижу дома с пивом у телевизора. А завтра прямо с утречка…
– Фотографию Карина тебе прислала?
– Да. И имя – Алонсо… Только, шеф, учти, если это человечек серьёзный, в обычных базах его не окажется, а в базу Министерства обороны не полезу. Чревато это, сам понимаешь… Завтра к обеду, надеюсь, уже будет какой-то результат, я тебе сразу перезвоню.
– Поздно. Мне сегодня надо.
– Уезжаешь куда-нибудь, что ли? Это из Эйлата?
– Уезжаю… почти уезжаю. Сегодня никак не получится?
Лёха печально вздыхает и нехотя отвечает:
– Ты тиран и человеконенавистник! Если бы позвонил мой начальник, или начальник моего начальника, или ещё какой-нибудь начальник всех моих начальников, да я бы их мигом послал. А вот тебя не могу… Ладно, так и быть. Сейчас штаны подтяну, ключи от машины найду и слетаю в управление. Твоё счастье, что я даму к себе не привёл, а то даже на телефонный звонок не ответил бы…
После разговора с Лёхой чувствую себя поуверенней, словно я одержал свою первую победу над международными негодяями, решившими потревожить прах великого Николы Теслы и погубить весь мир секретными «лучами смерти», а то и – упаси Бог! – какими-нибудь искусственными землетрясениями.
На часах уже девять вечера. Ужин мне так и не принесли, потому что профессор запретил есть, как перед операцией. Телевизор смотреть не хочу, лучше прилягу и немного подремлю, дожидаясь Лёхиного звонка.
Даже сам не замечаю, как вырубаюсь мёртвым сном.
Звонок раздаётся глубокой ночью, и я мельком гляжу на часы: почти три.
– Ну, ты, шеф, лёгких заданий не даёшь! – жизнерадостно трубит Лёха. – Фотография, которую прислала твоя дамочка, оказалась не очень качественная, но компьютер-молодец попыхтел и справился, нашёл парнишку с девяносто восемью процентами сходства. Только зовут его не Алонсо, а Мигель, и фамилия у него Брайтнер. Репатриант из Аргентины, имеет с недавних пор израильское гражданство, безработный, уголовного прошлого нет, хотя и попадал несколько раз в поле зрения наших спецслужб как засветившийся в тёмных международных аферах по обналичке чёрного нала от торговли оружием. Правда, больше никаких деталей накопать не удалось, но, прибавлю от себя, создаётся впечатление, что доказательной базы у ребятишек просто не хватило для привлечения бойца к ответственности. Последние года полтора чист, как слеза, но большую часть времени проводит за границей. Ещё интересный факт: в настоящий момент его в стране нет… Где ты его умудрился встретить?
– Это и ежу ясно, – вклиниваюсь в его монолог. – Если у него сейчас другое имя, то и паспорт наверняка поддельный. Мигель там – Алонсо здесь. А потом поменяются местами.
– Смотри, если требуется, – подсказывает Лёха, – его можно без проблем задержать. Формально парнишке предъявим обвинение в подделке документов. А дальше будем колоть…
– Ни в коем случае. Не нужно его трогать. Важно выяснить, какую организацию он сейчас представляет. Торговля оружием – это тебе не кот чихнул. Не нам такие аферы раскручивать, но срубить галочку в чужом огороде – да кто ж от такой благодати откажется?
– Ты что, действительно полез в разборки с международным криминалом? – становится в стойку Лёха. – Стоит тебя одного куда-то отпустить, и ты вечно вляпаешься в какое-нибудь дерьмо, шеф! Торговля оружием не наша же епархия. Передадим информацию в соответствующие службы, которые этим занимаются, и пускай они ломают голову. Лучше бесплатное «спасибо», чем получать по шапке с последствиями.
– Успеем. Думаю, некоторый наш интерес в этой мутной истории всё же есть. Всё тянется одно за другим, – неопределённо выдавливаю я и неожиданно зеваю. – Спасибо, Лёш, за помощь. Я твой должник, проси, чего хочешь. Но не сегодня, а через пару дней… А сейчас уже поздно, давай спать ложиться…
– Ну ты даёшь! – ворчит Лёха. – Мне ещё до дома пиликать сколько. А сам, небось, разговариваешь со мной и голову от подушки не отрываешь!
– У каждого, брат, своя планида! – успокаиваю его и сразу выключаю телефон.
Нечто подобное я и предполагал. В том, что загадочный Алонсо-Мигель не так прост, у меня не было сомнений с самого начала, но удивительно, что профессор Гольдберг, перед которым даже наше полицейское начальство ломает шапку, у него чуть ли не в мальчиках на побегушках. Видно, ему обещаны настолько неплохие деньги, что он стиснул зубки и помалкивает в тряпочку. Всё продаётся в этом мире, и всё покупается…
Сразу же вспоминаю о кредитной карточке, которую оставил жене пред отъездом сюда, и начинаю прикидывать, как распоряжусь такой колоссальной для меня кучей денег, когда всё благополучно закончится. Я не бессребреник, и если уж выдалась возможность разжиться некоторой нехилой суммой, то почему этим не воспользоваться? Тем более деньги наверняка не отняты у бедных сирот и несчастных инвалидов, а получены от оружейных магнатов, чьи миллионы делаются на войнах и чужой смерти. Уж их-то мне ни капли не жалко…
Может, поменяю машину, вместо своей двадцатилетней развалюхи куплю, например, трёхлетку с нормальным кондиционером. Есть у меня на примете. А на остаток съездим с женой куда-нибудь в Испанию или Францию. Все мужья своих жён уже давно туда свозили, лишь я…
Последнее, о чём неохотно размышляю перед тем, как заснуть, – деньги деньгами, а всё-таки очень не хочется, чтобы планы Алонсо-Мигеля и его хозяев осуществились и они получили в свои загребущие лапы секреты Николы Теслы.
Но если планы этих кровожадных ребятишек провалятся, о каких деньгах тогда останется мечтать?
Просыпаюсь ещё до рассвета и сразу обнаруживаю новое сообщение от Карины с фрагментом из какой-то книги.
«…«Подземная торпеда» – далеко не единственное возможное направление «подземных исследований», – об этом упоминал он в дневниках и статьях, но обдумывал и возможность распространения электричества по подземным водным слоям. А может, работал и над идеей направленных подземных взрывов или даже тектоническим оружием, резонирующим с естественными колебаниями Земли. Сложная система «передающей башни», вполне вероятно, могла использоваться не только как «лучевое оружие» в современном его понимании, но и как генератор рассеянного потока частиц, которые могли быть сконцентрированы в заданном месте для создания плазменного образования и даже мощного взрыва.
Ряд исследователей утверждает, что именно такое образование взорвалось в 1908 году в российской Сибири в районе реки Подкаменная Тунгуска, и это событие получило в истории название «тунгусского метеорита».
Для объяснения природы этого явления было выдвинуто более семидесяти гипотез: метеоритная, антивещества, геофизическая, синтетическая, но все они имеют изъяны. 17 (30) июня 1908 года над тайгой прогремел мощный воздушный взрыв мощностью от десяти до сорока мегатонн, что эквивалентно взрыву водородной бомбы. Взрывная волна и пожар уничтожили лесной массив на территории в 2000 кв. км, погибли целые стада оленей, обуглились корни деревьев, находившиеся под землей, на громадной территории фиксировались остаточные следы радиоактивного заражения. Взрывная волна выбила стёкла в нескольких сотнях километров от эпицентра взрыва и была зафиксирована крупными обсерваториями по обе стороны Атлантики. Многочисленные экспедиции, направленные к эпицентру взрыва, так и не обнаружили метеоритного вещества или характерного кратера от взрыва. Наиболее популярная гипотеза предполагает, что обломок кометы Энка весом сто тысяч тонн, состоящей из космической пыли, газов и льда, вошёл в атмосферу с высокой скоростью, нагрелся и взорвался над поверхностью земли, вызвав ударную волну, но не оставив никакого кратера и метеоритного вещества.
Ко всему, в девяностых годах XX века в прессу просочилась информация о том, что Тесла якобы запрашивал в библиотеках карты малонаселенных районов Сибири…
Выяснить, что башня Уорденклифф, созданная Теслой для исследований, находится на одной географической широте с местом тунгусского взрыва, не составило труда. Так родилась еще одна гипотеза: электрический маг и чародей опробовал смертоносное оружие, установленное в его «волшебной башне»! При помощи оборудования для беспроводной передачи электричества он генерировал разрушительный плазменный терроид или гигантскую «шаровую молнию», избрав для смелого и опасного эксперимента малонаселенный район Сибири.
За год до взрыва над Тунгуской Тесла писал в одном из своих писем:
«…Позвольте мне рассказать вам лишь об одном из таких изобретений – о моем усиливающем передатчике, о машине, с помощью которой я направил ток в сотню ампер вокруг земного шара…»
Но нельзя исключить, что разрушительный взрыв был всего лишь ошибкой сербского гения. За несколько месяцев до рокового происшествия он выступил с очередным сенсационным заявлением, уведомив прессу, что готов осветить дорогу к Северному полюсу для экспедиции знаменитого путешественника Роберта Пири, передав электрическую энергию на необходимое расстояние по воздуху…»[10]
Чем глубже погружаюсь в тему, тем больше мне кажется, что вокруг меня сгущается какая-то странная грозовая туча. И ведь эта туча, оказывается, существовала давно, не одно десятилетие, а я узнал о ней лишь сейчас… По сути дела, абсурдные разработки безумного серба в своё время чуть не погубили целые районы на земле, и это всё меньше и меньше напоминало добрую рождественскую сказку.
А тут нашлись современные последователи, которым захотелось воспроизвести то, что он нафантазировал! И если Тесла что-то скрыл от потомков, осознав, насколько придуманное им может стать опасным для человека, ещё не готового жить в мире с соседом и с самим собой, то он поступил крайне разумно и осмотрительно. И ведь прошло совсем немного времени со дня его смерти (что для истории каких-то семьдесят лет?!), а эти новые безумцы всеми правдами и неправдами пытаются вытащить из его небытия жуткие секреты! Я в числе этих безумцев…
«…За несколько дней до тунгусского инцидента в ряде городов, расположенных на той же широте, что и Уорденклифф с Тунгуской, наблюдались эффекты, подобные северному сиянию, совершенно нехарактерному для таких широт. Очевидцы предполагали искусственный характер этого явления и отмечали особенную прозрачность и яркость света: при нём можно было читать, не зажигая огня. В небе были замечены огромные сверкающие шары, отдалённо напоминавшие «холодные шаровые молнии», которыми Тесла пугал и приводил в восторг публику во время своих знаменитых лекционных туров.
Но на последней стадии, вероятно, в эксперименте произошёл сбой – вместо освещения значительной площади над Полюсом энергетический заряд, запущенный передающей башней, принял форму плазменного шара или тероида и взорвался над Сибирью.
Взрыв над Тунгуской мог стать результатом ещё одной серии масштабных и рискованных экспериментов: Никола Тесла неоднократно отмечал способность «передающей башни» влиять на погодные условия и даже на всю климатическую картину мира посредством зарядов, отправляемых его передатчиком в ионосферу земли. Опыты, доказывающие возможность воздействия на погоду, казались современникам ученого не просто авантюрой, но и абсолютной фантастикой. Термин «климатическое оружие» стал активно применяться учеными, политиками и военными только в шестидесятых годах прошлого века.
Климатическим оружием официально принято именовать «средства враждебного использования для воздействия на природную окружающую среду». Американские военные приступили к разработкам таких средств сразу после окончания Второй мировой войны – исследовалась возможность создания искусственных молний, вызов землетрясений, контроль ураганов и цунами. Вполне возможно, разработки в этой области – проекты «Skyfre» (образование молний) и «Prime Argus» (вызов землетрясений) – базировались на идеях Николы Теслы по контролю за погодой, использованных в проекте «передающей башни», составлявших часть его исчезнувших архивов. Результатом таких работ стала технология обработки ионами йодистого серебра дождевых облаков. Она широко применялась во время вьетнамской войны: проливные дожди над территорией противника уничтожали посевы и размывали знаменитую «тропу Хо Ши Мина», единственную транспортную артерию, по которой вьетнамские партизаны получали оружие. Ответные эксперименты начались в СССР: советские и кубинские ученые изучали возможность изменять направление движения циклонов и ураганов, распыляя различные химические вещества. Для предотвращения цунами и ураганов использовались большие объемы маслянистых жидкостей, которые выливали в открытое море. Частота экспериментов нарастала, множились катаклизмы искусственной природы, создавая опасность уже для всей планеты – в 1977 году ООН была вынуждена принять резолюцию, запретившую любое использование технологий изменения окружающей среды во враждебных целях. Но тайные эксперименты продолжаются, как правило, под прикрытием проектов по сбору метеорологических данных или информации о природных катаклизмах. Активисты экологических движений отмечают отсутствие эффективной международной системы контроля над подобными опытами…»[11]
Ошарашенно сижу на своей кровати, сжимаю телефон в руках, и во мне всё отчетливее вызревает мысль сделать не так, как просят, а совершенно наоборот. Встретившись с Теслой, честно рассказать ему, что происходит в сегодняшнем мире, а заслуживает ли человек становиться обладателем смертоносного оружия, пускай решает он сам. Не стоит поддавался на уговоры тех, кто непременно явится следом за мной. Многие его идеи так или иначе уже воплощаются в действительность, а современному человеку все равно мало. Полуподпольные оружейные корпорации, не жалея сил и денег, снаряжают целые экспедиции, стремясь отыскать оставшиеся секреты, и, ясное дело, цели таких поисков едва ли гуманные. Я не пророк, как Тесла, но тут и пророком быть не надо, чтобы догадаться, к чему подобные изыскания в итоге приведут…
Телефон снова пискнул, и я читаю очередное сообщение от Карины.
«…Первая мировая война подтолкнула Теслу к парадоксальным выводам: он предположил, что войну сможет остановить только новое, совершенное оружие.
Но оружие, о котором мечтал ученый, не имело ничего общего с «оружием возмездия» или «смертоносным сверхоружием» – любимым мифом военных историков. Это должно было бы быть оружие более мощное, чем всё существующее до последнего времени; оружие, способное уничтожить и побежденных, и победителей, и даже создать угрозу для существования всей планеты. Наличие такого оружия превратит любую войну в бессмыслицу, полагал Тесла, и потому не имело принципиального значения, в чьих руках оно будет находиться…»[12]
«…в подтверждение своей теории Тесла предлагал сконструировать целый спектр вооружений, достаточно разрушительных, чтобы служить гарантией мира. Он опубликовал цикл статей, посвященных проблемам войны и мира, в которых описывает следующие виды «глобального оружия»: подземное оружие, способное направленно аккумулировать естественные колебания земли, вызывая землетрясения в заданном районе (в современной терминологии – «тектоническое оружие»); систему «электрического оборудования» (осциллятор) мощностью десять миллионов (!) лошадиных сил, способную вызывать возгорание атмосферного азота; дистанционно управляемые боевые машины – «телеавтоматы» для полной замены солдат на поле боя; устройства, генерирующие «лучи смерти», и многое другое.
Особого внимания заслуживают «сейсмическая волна Теслы» и «передающие башни» для создания особых электрических импульсов – «стоячих волн», способных опоясать весь земной шар. Направленные электромагнитные импульсы могли глушить или запускать электрические моторы, отключать энергоснабжение, взрывать технику и объекты противника независимо от расстояния, на котором они находятся.
«Сейсмическая волна» – далеко не единственное обращение Теслы к разрушительной мощи природных явлений. Он проводил исследования также по передаче на расстояние звуковых или акустических колебаний. Такие колебания можно вызвать посредством сравнительно простых аппаратов, но и в этой области гениальному изобретателю удалось создать нечто уникальное. Даже сегодня его осцилляторы представляют собой эффективную технологию генерации звуковых колебаний. Запатентованные Теслой осцилляторы создают эффект нарастающего резонанса…»[13]
От слова к слову читать становится почему-то всё труднее и труднее. Утро только начинается, и нужно быть свежим и полным сил для предстоящего визита в загробный мир, а я чувствую себя опустошённым и жестоко обманутым. Как в детстве, когда взрослые что-то пообещали тебе и не сделали. Обидно до слёз, до истерики, но сделать ничего не можешь, потому что окружающий мир сильнее тебя… Только сейчас уже не детство, и я далеко не наивный ребёнок. А взрослые – вовсе не те добродушные дядюшки и тётушки, которые любят тебя и заботятся о тебе…
В телефоне ещё остаётся последний непрочтённый фрагмент, и я быстро пробегаю его глазами.
«…Но ученый не ограничивался разработкой технических средств для военной агрессии. Тесла мечтал о мире на всей земле: чтобы обеспечить мир, он считал, что всю планету надо взять под контроль. Средством такого тотального антивоенного контроля могли стать его «передатчики энергии» и «принимающие башни». Тесла приписывал своим разработкам способность влиять на весь электрический заряд планеты, «передатчики» могли заставить почву вибрировать в тон с заданной частотой, таким образом создавать электрические поля, которые воздействовали бы на компасы, окрашивали верхние слои атмосферы светом, подобно газу во флуоресцентных лампах. Тесла рассматривал земной шар как относительно простое электромагнитное устройство и заявлял, что он единственный, кто сможет управлять этим устройством. Пронизанная электрическими импульсами атмосфера могла бы превратиться в средство нападения или, наоборот, в мощный щит, как средство защиты. Сам Тесла называл это изобретение «машиной, которая покончит с войной» и описывал его действие следующим образом:
«…это оружие, если можно так выразиться, обеспечивает стену энергии, представляющую непреодолимое препятствие против любой наносимой агрессии»…»[14]
«…Огромную популярность приобрел миф об использовании «электромагнитного щита» Теслы во время так называемого Филадельфийского эксперимента.
Сам по себе «Филадельфийский эксперимент» не подтверждён достоверными документами. Целью эксперимента, предположительно проводившегося в октябре 1943 года, было превратить стандартный военно-морской эсминец в невидимый для радиолокаторов, магнитных мин и торпед объект. В качестве метода использовалось размагничивание, осуществляемое с помощью нагрева размагничиваемого материала. Правда, для эсминца с командой из 181 человека нагрев был неприемлем.
Сам ученый умер за несколько месяцев до эксперимента, то есть возможно, что отсутствие консультативной помощи со стороны разработчика технологии и предопределило непредсказуемые итоги опыта. Сперва корабль заволокло зеленоватым туманом, затем он полностью исчез – не просто из поля зрения наблюдателей, а огромное судно исчезло физически, чтобы практически сразу появиться в другом месте. Иными словами, экспериментаторы хотели лишь скрыть корабль из поля зрения, а вместо этого получили неожиданное и неизученное явление – дематериализация или телепортация. Экипаж понёс тяжелые потери: 27 человек непостижимым образом «вплавились» в конструкции корабля, 13 умерли от ожогов в результате самовоспламенения, облучения, поражения электрическим током и страха. Никто из команды не сохранил чётких воспоминаний о моменте происшествия. Остается загадкой, что же на самом деле произошло с судном: имел ли место эффект телепортации, провал во временную петлю или иное явление, ещё не описанное в терминах современной науки?..»[15]
На мгновение пробую увидеть будущий мир таким, каким его видел из своего времени Тесла. Это что-то громоздкое, бездушное, механическое, начинённое всевозможными смертоубийственными орудиями. Общество, в котором человек уже не доверяет никому и даже самому себе, а единственное, что его сдерживает, – это чёткое осознание скорого и неминуемого тотального уничтожения всего окружающего. В том числе, самого себя. Ни любви, ни доброты, ни дружеского участия – ничего больше на земле не осталось бы. Воплощение библейского ада…
Выключаю телефон и уныло гляжу в окно. Из-за крон деревьев, окружающих медицинский центр, медленно поднимается солнце, поначалу розовое и неяркое, а потом всё более слепящее и горячее. Много ли ещё рассветов осталось человечеству?..
Тьфу ты, навеет же такие апокалиптические мысли! Хоть ложись и помирай…
В дверь стучат, и я вздрагиваю.
– Как спалось нашему путешественнику? – вместо приветствия почти поёт профессор Гольдберг. – Готов к новым подвигам Геракла?
Настроение у него прекрасное, и он довольно потирает руки. Честное слово, как мясник на бойне…
– Готов, – протягиваю мрачно, – особенно к подвигам…
– Почему не вижу счастливого блеска в глазах? Тебе же предстоит такое увлекательное путешествие, ты встретишь великого изобретателя Теслу – такому можно только позавидовать. Сам бы отправился, да грехи не пускают… Может, тебя что-то беспокоит или ты нездоров?
– Всё в порядке, профессор.
– Ну, тогда вперёд. Собирайся и пойдём…
…И вот я снова бегу по бескрайнему зелёному полю с одуванчиками, а вокруг расстилаются, словно невидимые и податливые облака, уже знакомые мне теплота и покой. Все хлопоты и проблемы остались за какой-то невообразимо далёкой чертой, разделяющей жизнь и смерть, и единственное, чего хочется сейчас, – это предаваться долгожданному отдыху и тихой радости. Сам не понимаю, но отчего-то улыбаюсь, и даже появляется какая-то призрачная уверенность – нет, скорее, надежда, – что впереди уже не будет ничего плохого или неожиданного. Всё суетное и недоброе станется там, за непреодолимой гранью жизни и смерти, и хода им сюда нет. Может, и возвращаться назад уже не стоит?.. Нет, этот вопрос здесь лучше себе не задавать…
И снова, как в первый раз, на моём пути возникает странный белый человек:
– Здравствуй, пришелец! Помню тебя, и ты снова пришёл сюда. Тебе, как и в прошлый раз, нужно разыскать своего друга? Он ждёт тебя, с нетерпением ждёт…
Мы идём, и мне очень хочется прикоснуться ладонью к белым одуванчиковым шарам, оставляющим за спиной клубящееся лёгкое облако. Но для этого нужно остановиться и присесть на корточки, а мне нельзя отставать от своего проводника.
– Скажи, – неожиданно оборачивается белый человек, – ты возвращался в тот мир, и вот снова здесь. Это действительно тебе было нужно? Неужели существуют причины, способные заставить человека отказаться от благословенного покоя и умиротворённости, которые даруются ему лишь здесь? Неужели что-то может заставить познавшего наш мир снова возвращаться к суете, повседневной спешке и пустым, хлопотным делам?
– Не знаю, – отвечаю еле слышно, и мне отчего-то немного стыдно перед ним. – Если бы у тебя появилась возможность вернуться в тот мир хотя бы на час, хотя бы на миг, ты бы ею воспользовался?
– У меня нет причин возвращаться туда. А значит, и нет возможности…
Это меня слегка озадачивает, но раздумывать некогда, нужно поспевать за ним.
И опять белый человек вдруг останавливается посреди дороги и протягивает вперёд руку:
– Посмотри. Вон там вдалеке твой друг. Иди к нему, он давно ждёт тебя.
– Как тебя звать? – зачем-то спрашиваю, но рядом со мной уже никого нет.
Харон или Вергилий – так, наверное, зовут этого странного человека, а может, у него ещё тысяча имён, пока неизвестных нам… Но почему меня это интересует именно сейчас, когда нужно успеть сделать столько земных дел? Сделать здесь – и вернуться назад к суете и спешке, без которых я так и не научился обходиться в своей обычной суматошной жизни…
В отличие от первого раза, когда Бот был спокойным и необычно благообразным, сегодня он энергичный и деятельный, каким я его всегда знал прежде.
– Привет, Даниэль, – говорит он и трясёт мою руку, – давно тебя жду. Даже не стану выяснять, почему ты меня кинул прошлый раз и не сказал, что тебя специально присылали сюда поговорить со мной. Ведь ты же не погиб и всё ещё находишься там, да?
Невольно краснею и отворачиваюсь, но он хлопает меня по плечу:
– Ладно, проехали! Главное, сейчас тебе не придётся ничего врать, потому что мне всё про тебя известно. Я даже узнал наконец от тех, кто прислал тебя сюда, с чьей лёгкой руки оказался здесь… Да не красней! Даст бог, вернусь в тот мир, тогда уж я тебе гарантирую пулю в лоб, потому что ты стопроцентно заслужил её, а здесь… живи!
– У меня очень мало времени, – напоминаю на всякий случай.
– Боишься остаться тут навсегда? – хохочет Бот. – Оглянись вокруг, посмотри, какие люди нас окружают! В сто раз лучше, чем те, что остались… там. Кстати, что с Гленом? Ты его тоже сдал?
– Тебя это интересует?
– Нисколько… А хочешь, я тебя с самыми великими бандитами всех времён и народов познакомлю? Очень симпатичные люди! Например, с Джеком-Потрошителем? Или с Цезарем Борджиа? Или с Гитлером?.. Да не морщись, сейчас они вполне безобидные старички, правда, и разговаривать с ними особо не о чем, тем не менее сможешь похвастаться там, в вашем мире, мол, видел и за ручку здоровался. Интервью газетам дашь, денег нарубишь немеряно…
– У меня время ограничено, ты же знаешь. И знаешь, для чего я сюда прибыл.
– Никола Тесла? – Бот глубокомысленно чешет нос и разводит руками. – С этим деятелем вышла некоторая промашка…
– Боишься, что после того, как я с ним поговорю, тебя забудут и оставят здесь навсегда?
– Ну, и это тоже. Сам понимаешь, верить никому нельзя. Особенно когда речь идет о таких вещах, как жизнь и смерть… Но дело даже не в этом. Тут, видишь ли, вокруг Теслы крутится один препоганый стручок, который напрочь перекрыл все подходы к нему. А старикан даже не подозревает, какая катавасия вокруг него развернулась. Сидит себе на пеньке, как Ленин, изобретает какие-то фишки и, по-моему, до сих пор не врубился, на каком свете находится.
– Ничего не понимаю, ответь прямо: тебе удалось с Теслой пообщаться или нет? Ты же должен был всё подготовить для нашей беседы.
– Говорю же, тип один крутится вокруг него и никого близко не подпускает! И имя у него препоганое – Титус.
– Чтобы для нашего великого и ужасного Бота какой-то стручок стал препятствием? – удивляюсь я. – Ни за что не поверю!
– Представь себе! Тут совершенно другие расклады. В той жизни я бы порвал его, как тузик грелку. А тут – облом… Хочешь сам убедиться, пошли к Тесле, покажу.
– Далеко хоть идти?
– Нет, здесь всё рядом, – он закрывает глаза и раскидывает руки. – Сделай так же.
Мне кажется, что упругий поток воздуха обволакивает моё невесомое тело, властно вертит, но совсем не страшно, потом отрывает от земли и несёт куда-то, словно одуванчиковую пушинку.
– Только не открывай глаза, – доносится слабый голос Бота. – Ещё минута, и мы будем на месте.
Под ногами вязкая тяжесть травы. Осторожно ощупываю её и только после этого открываю глаза и осматриваюсь. Мы стоим, всё ещё раскинув руки, на берегу тихой речки, и по берегам её раскачиваются упругие стрелы камышей, за спиной темнеет лес, спускающийся с невысокой горы, жёлтая песчаная коса убегает далеко-далеко, до самого горизонта. Всё выглядит неправдоподобно ярким и идиллическим, и мне почему-то становится жалко себя и тоскливо в этой сусальной картинке, а на глаза наворачиваются слёзы. Каким-то безмятежным полузабытым детством повеяло, что ли. А мне туда возвращаться уже не хочется. Скорее, незачем.
– Нравится пейзаж? – усмехается Бот за спиной. – Тут для каждого автоматом подбирают то, что ему ближе всего. Вот и для мистера Теслы оборудовали уголок старой Хорватии, откуда он родом. Пастбища с коровками, рыбаки на лодочках, грудастые пейзанки с корзинками… Я ещё в ожидании. Боюсь, подкинут мне в перспективе грязную рабочую окраину с панельными хрущовками и бухими мужиками у пивнухи… А тебе что по нраву? Ты же теперь израильтянин – нарисуют для тебя небось берег моря, пальмы и арабов с автоматами. Согласен?
– Мне больше по нраву вернуться назад и увидеть море с пальмами вживую…
– Все мы рано или поздно здесь будем! Места тут на всех хватит.
Оглядываюсь по сторонам и спрашиваю:
– А где же Тесла?
– Подожди минутку, сейчас увидишь, какой цирк начнётся…
И в самом деле, из-за ближайших деревьев, как чёрт из табакерки, выскакивает низкорослый крепыш цыганской наружности, нисколько не похожий на великого изобретателя, фотографии которого я долго разглядывал в интернете. Он несётся к нам, словно плывёт, широко загребая воздух длинными руками и издалека подозрительно оценивая нас своими чёрными угольными глазками.
– Кто вы такие, господа? – кричит он и сразу же указывает пальцем на Бота. – Хотя вот этого я знаю. Вам уже было сказано: мистеру Тесле поступили более интересные предложения, чем ваше, так что вы опоздали… Ступайте прочь, мы больше посетителей не принимаем!
– Что за чудо в перьях? – удивлённо гляжу на Бота.
– Я же говорил, – Бот виновато пожимает плечами. – Этот натуральный паук заявляет, что он секретарь Теслы…
– Да-да, секретарь великого изобретателя Николы Теслы, – гордо кивает головой крепыш, – и зовут меня Титус де Бобула. Ваших имён не спрашиваю, они мне совершенно не интересны.
– Видишь, какой клоун? – Бот с ненавистью скрепит зубами и бессильно разводит руки. – Да я бы его в другой ситуации… Откуда он только взялся?
– А зачем нам у него спрашивать разрешение? – недоумеваю ещё больше. – Что здесь за порядки? Я-то думал, в смерти все равны: и короли, и придворные…
– Так-то оно так, – согласно кивает головой Бот, – но тут никто ни с кем не связывается и не спорит. Делить-то уже нечего. Тишь да благодать вокруг, и некоторые пауки этим пользуются…
– Слушай, Димон, у меня очень мало времени, – смотрю на небосвод, по которому должно проплывать заходящее солнце, хотя тут, как я уже понял, время не движется: нет ни дня, ни ночи. – Мне нужно вернуться с конкретным ответом от Теслы. Иначе всё теряет смысл. В том числе и для тебя.
Крепыш со смешной фамилией де Бобула внимательно прислушивается к нашему разговору, потом быстро подбегает ко мне и тянет за рукав:
– Давайте, уважаемый, отойдём в сторонку и побеседуем. Не хочу говорить при этом… хаме!
– Можете говорить о чём угодно, – сразу набычивается Бот, – но только в моём присутствии! Я не позволю шептаться у меня за спиной!
Бобула опасливо косится на Бота, отходит на два шага и указывает на меня пальцем:
– Чувствую, что у этого незнакомого господина есть какое-то интересное предложение к нашему изобретателю. Едва ли оно будет более выгодным, чем те, что поступили ранее, но оценить его не помешает, – не спуская глаз с Бота, цедит сквозь зубы: – А если кое-кто станет вмешиваться в наш разговор и мешать, то разговор просто не состоится.
Оттаскиваю сжимающего кулаки Бота в сторону:
– Послушай меня внимательно. То, что тебе предложили, в любом случае остаётся в силе. Но если я не встречусь с Теслой, то обо всех договорённостях можно забыть. У меня всего два часа, а тут ещё ты препираешься с этой обезьяной!
– Хорошо, беседуй, – исподлобья глядит на меня Бот и недобро сверкает глазом, – но учти: если накосячишь ещё раз, найду способ добраться до тебя и до этого урода, на каком бы свете вы ни находились. И тогда вам уже никто не позавидует. Ты меня знаешь: я за свои слова отвечаю…
– Я уже и сам себе не завидую, что ввязался в эту гнилую историю…
Вместе с Бобулой мы отходим в сторонку и присаживаемся на каких-то пеньках.
– Вы правы, у меня действительно крайне любопытное предложение к господину Тесле, – начинаю вежливо, пытаясь включить все свои дипломатические таланты, – но почему нельзя побеседовать с ним напрямую, а только через вас? У меня очень мало времени, потому что… – тут я делаю эффектную паузу и выдаю: – я прибыл сюда из мира живых и обязан в самом скором времени вернуться назад. Там я должен доложить о результатах наших переговоров.
Вопреки ожиданиям моё сообщение Бобулу не потрясает. Поднятой веточкой он чертит на песке какие-то фигурки и безмолвствует.
– Вы меня слышите? – трясу его за рукав. – Я из мира живых и сразу же вернусь туда, едва получу ответ от господина Теслы.
– Вы не первый, – безразлично замечает Бобула, – и даже не второй. Предполагаю, что вы собираетесь пообещать нашему уважаемому мастеру возвращение в мир живых в обмен на идеи секретных видов оружия, которые он изобрёл, но сохранил в тайне ото всех. Вам нужны его архивы, чертежи и записи, которые где-то до сих пор хранятся. Угадал?
Я так и замираю, словно с размаху налетел на камень. Заготовленная мной речь сама собой рассыпается прежде, чем успеваю открыть рот. Неужели профессор Гольдберг и Мигель-Алонсо оказались такими негодяями, что использовали меня втёмную и до сегодняшнего дня уже отправляли кого-то беседовать с Теслой? Для чего тогда нужен я? Или… первые переговоры не увенчались успехом, и они продолжают бомбить изобретателя новыми визитёрами? А может быть, предложения, о которых упомянул секретарь, исходят от конкурентов Гольдберга? Или этот Бобула просто блефует, чтобы выцыганить условия получше? Даже физиономия у него как у карточного шулера…
– Почему я должен вам верить? – только и бормочу. – Может, вы самозванец, который никого на самом деле не представляет?
– Между прочим, не я к вам в друзья набиваюсь, а вы ко мне. К тому же, прикиньте: как я мог догадаться о том, что вы собираетесь предложить? – усмехается крепыш и отбрасывает веточку в сторону. – Хотя, наверное, я всё же выслушаю ваше предложение. А там посмотрим.
Иных вариантов у меня не остаётся, хотя, конечно, есть огромный соблазн вернуться к Мигелю-Алонсо и заявить, что своих секретов Тесла выдавать не захотел, то есть путешествие оказалось безрезультатным. Но тогда я лишусь заветного пин-кода к кредитке, а оставаться без денег, которые уже почти лежат в моём кармане, очень не хочется…
– Наша организация и в самом деле рассчитывает получить от Николы Теслы секретные разработки новых видов оружия, о которых ходит много слухов. Взамен у нас есть возможность переместить его душу в новое тело, иными словами, вернуть в мир живых. А там он, естественно, получит возможность продолжать работу, а к ней деньги, лаборатории, полигоны для экспериментов, короче, всё необходимое.
Последнее уже привираю для убедительности. Может, хоть это пробьёт брешь в стене, воздвигнутой мнительным секретарём Теслы?
Бобула внимательно выслушивает меня, удовлетворённо кивает головой и небрежно бросает:
– То же самое предлагали и все до вас. Были тут неделю назад посланцы от арабских шейхов, так они, помимо возвращения, сулили полумиллионное ежемесячное содержание, дворец на выбор в любом из Эмиратов или даже в Европе…
– Какие Эмираты? При чём здесь шейхи?! – вырывается у меня. – Они-то здесь с какого боку?
– С того же, что и вы. Но я ничего конкретного никому не обещал. Как чувствовал, что их предложение будет не последнее. Так эти господа из Эмиратов собираются вернутся с ещё более крутым предложением… А до них ещё наши соотечественники были…
– Что за соотечественники?
Бобула хитро усмехается:
– Ну, они-то себя сразу своими повадками выдали, хоть и очень не хотели признаваться, что американцы. Пугали, мол, что изобретения мистера Теслы могут попасть в руки русских или международных террористов, тогда всему земному шару придёт конец. А до конкретных предложений дело так и не дошло, потому что мне надоело их патриотическое нытьё, и я попросил гостей удалиться. Видели бы вы их глаза! Растерзать меня, наверное, были готовы. Как и ваш буйный приятель. Слава богу, здесь такие вещи не проходят…
– И все эти люди прибыли из мира живых? Вы уверены?
– А кому здесь нужны даже самые гениальные изобретения? – Бобула, кажется, совсем развеселился от моей недогадливости. – Абсолютно никому! Поэтому душа бедного господина Теслы и не может успокоиться… Тут, вообще, лучше всего живётся – я правильно сказал? – тем, кто в прошлом творческими наклонностями не обладал, а всяким изобретателям, художникам, писателям, композиторам – этой публике хуже всех… Ну, и что вы, уважаемый, всё-таки можете предложить из того, чего не предлагали до вас американцы или арабы? Почему мы должны принять именно ваше предложение?
Неожиданно для самого себя вдруг выдаю:
– А вы, как помощник Теслы, хотели бы сами переместиться в мир живых? Вам такое кто-нибудь предлагал?
– Н-нет, – Бобула слегка вздрагивает, но быстро берёт в себя в руки, – мне и здесь неплохо. Ни кредиторов, ни банков, о куске хлеба не нужно беспокоиться… Хотя… Я об этом пока всерьёз не думал. Наверное, немного хотелось бы…
– Ну, так помогите мне, и я замолвлю за вас словечко!
– Я подумаю. С Николой посоветуюсь, а потом дам ответ. Скажем, завтра или послезавтра.
– У меня времени нет. Максимум через час мне нужно возвращаться.
– Ничего страшного. Ещё раз сюда прибудете, дело-то для вас привычное. Лишний раз докажете, что можете спокойно путешествовать из мира живых сюда и обратно… Кстати, вы упоминали об организации, которую представляете, но так её и не назвали. Кто вы и откуда?
Тут, честно говоря, я немного теряюсь, ведь и в самом деле у меня не было времени поинтересоваться, что это за таинственная и могущественная оружейная корпорация, ради которой так стараюсь. Кто в действительности этот репатриант из Аргентины Мигель-Алонсо, чьё настоящее имя удалось выяснить только по полицейским базам? Ну, профессор Гольдберг – тот ясно…
– Я представляю государство Израиль, – и тут же про себя прикидываю, что Никола Тесла умер ещё до основания нашего государства, – это страна на Ближнем Востоке, в которой живут евреи.
Похоже, Титуса де Бобулу от моих слов чуть ли не разбивает паралич. Он вздрагивает, лицо его сперва белеет, потом краснеет, и вдруг он начинает кричать тонким срывающимся голосом и брызгать слюной:
– Значит, евреи! Повсюду вы! И сюда уже добрались! Вам вашего умненького, заносчивого Эйнштейна мало?! Как я ненавижу вас! Уходите вон отсюда! Никакого Теслы вам никогда не видать! Костьми лягу, а вас к нему не пущу…
Он что-то ещё долго кричит мне в лицо, но я его уже не слышу. Боль и гнев захлёстывают меня, но сделать ничего не могу. Даже врезать по его лоснящейся самодовольной физиономии.
– Пошли отсюда, – тащит меня за рукав Бот, – придумаем что-то другое, а эту тварь я обязательно достану. Найду способ, как достать…
…Уже знаю, что, когда открою глаза, у моей кровати окажется Гольдберг и, возможно, из-за его спины будет выглядывать Мигель-Алонсо. Профессор начнёт приводить меня в чувство, а Алонсо станет нетерпеливо поглядывать на часы и ждать, пока я заговорю. Поэтому не тороплюсь. Нужно сообразить, как выкрутиться из паршивой ситуации с негодяем Титусом де Бобулой, общаться с которым – по крайней мере, мне – теперь бесполезно. Но и лишаться обещанной награды за работу не хочется. А ведь это вполне вероятно, потому что, по сути дела, порученное задание, ради которого меня отправляли на тот свет, с треском провалено: до Теслы я так и не добрался. Можно, конечно, свалить вину на Бота – ему-то, покойнику, не убудет! – но общей картины это не меняет. Спрос на этом свете всё равно не с него, а с меня.
Так ничего и не придумав, решаю, что дальше изображать беспамятство глупо, и наконец раскрываю светлы очи.
В висках, как всегда, колотится что-то тяжёлое и болезненное, и хочется просто лежать и дожидаться, пока боль стихнет. В глазах вязкая серая муть, изображения смазаны, как на плохой фотографии, в ушах не привычные звуки, а какой-то зудящий комариный писк. Тут уже волей-неволей задумаешься: а не лучше ли было остаться там, на берегу тихой хорватской речки, где ласково шумят стрелки камышей, а ветерок лёгкий, почти незаметный, и его ощущаешь лишь тогда, когда он осторожно касается своей бархатной лапкой твоих щёк…
– Укол делать не будем, он и так в себя придёт, – доносится чей-то голос. – Или будем?
– Не надо, – шепчу еле слышно и пытаюсь сообразить, почему я вспоминаю какую-то хорватскую речку, на которой никогда в действительности не был, а надо бы думать совсем о другом.
– С возвращением, Даниэль! – сквозь рябь и муть в глазах вижу, как надо мной склоняется бритый подбородок профессора Гольдберга, и даже чувствую лёгкий запах сигареты, которую он выкурил, наверное, совсем недавно.
Молчу и снова закрываю глаза.
– Пускай немного полежит, – распоряжается профессор. – Поменяйте физраствор в капельнице, а главное, не давайте ему снова уснуть. Хватит спать, пора делами заниматься…
Мы сидим в кабинете Гольдберга и курим одну сигарету за другой. Меня всё ещё немного знобит от слабости, но остановиться и выпустить из рук сигарету почему-то не могу. Алонсо с нами нет. У него, оказывается, какие-то неотложные дела, и приехать он не может.
– Вот оно как… – задумчиво говорит профессор. – Вообще-то, я подозревал, что кто-то, помимо меня, исследует состояние глубокого транса именно с целью посещения загробного мира, но, если бы опыты ставили у нас в стране, я бы это узнал сразу. Выходит, конкуренты у меня есть и за границей. Говоришь, люди из Америки и Эмиратов? Американских врачей, которые могли бы такую задачу перед собой поставить, знаю наперечёт, а вот из Эмиратов… что-то новенькое…
– Это сейчас не так важно, профессор, – замечаю я, – если они уже используют ваш метод, значит, ничего не изменишь. Джинн из бутылки вылетел… Другое любопытно: почему все в одночасье ринулись на поиски именно Теслы? Вам об этом ничего не известно? Неужели, кроме Теслы, на том свете нет других не менее интересных личностей? Или наш загадочный серб в действительности такой великий изобретатель, что только сегодня мир дозрел до его идей? Вам не кажется это странным?
– Я тебе, Даниэль, честно признаюсь, – Гольдберг, кажется, не слышит меня, и в его глазах столько неподдельной тоски, что мне становится даже немного не по себе, – в конторе Алонсо наверняка должны были знать, что подобные исследования проводятся ещё где-то. Но почему мне об этом ничего не сообщили – вот что обидно! Какие у них могут быть от меня секреты? Знают же, что я поставил на кон свою репутацию, своё положение в обществе…
– А что изменилось бы, если бы они сообщили?
– Не знаю. Может, не так обидно было бы. Ты же понимаешь и тебе объяснять не надо, что мы каждый раз сильно рискуем. Всё может пойти не по плану, и тогда ты или кто-то другой на твоём месте попросту не вернётся назад, в мир живых. А те же американцы или арабы? Да я бы с удовольствием сотрудничал с ними, лишь бы риск уменьшить! Всем это было бы выгодно… Хотя о чём я говорю, когда вокруг такая жёсткая конкуренция, и всё завязано на деньгах?
Какая-то фальшь чувствуется в его словах, словно он говорит одно, а у самого на уме другое. Невесело усмехаюсь в ответ и тянусь за новой сигаретой:
– Неужели вас, профессор, и в самом деле беспокоит жизнь подопытного кролика? Вернусь или не вернусь – какая, в конце концов, разница? Другой найдётся, мне об этом через слово талдычат. Главное для нашего уважаемого Алонсо – вытянуть секреты Теслы. А там, в загробном мире, оказывается, вообще развернулся настоящий аукцион – кто больше за эти секреты пообещает. И ваш Алонсо, похоже, не в лидерах… Кстати, как он объяснил, почему не смог сейчас приехать?
– Неотложные дела какие-то.
– Неужели для него сейчас есть что-то более важное, чем информация о Тесле?
Профессор молча глядит на догорающую сигарету, потом с силой размазывает её в пепельнице и так же, как и я, сразу прикуривает следующую:
– Честное слово, у меня создаётся впечатление, что кто-то ещё стоит за всеми этими визитами к Тесле – и за американцами, и за арабами, и за нами. Какая-то очень могущественная контора, у которой все под колпаком…
– Вам лично что-то известно про эту контору? Где она хотя бы приблизительно находится? Кто во главе? И уж наверняка не Алонсо, который чуть повыше в иерархии, чем Бот, но тоже далёк от верхушки. Его, как и вас, используют вслепую. Я уж не говорю про себя.
– В том-то и дело. То, что ты сейчас рассказал, меня просто уничтожило. Я-то наивно думал, что готовлю прорыв в науке и дарю человеку шанс преодолеть смерть, а все мои труды в итоге заканчиваются какой-то дурацкой гонкой, в которой бессмертие вовсе не цель, а всего-то приманка… Вот скажи, Даниэль, ты хотел бы стать бессмертным?
– Нет, – говорю твёрдо, даже не раздумывая, – мне хватит и той жизни, что отпущена. Становиться «вечным жидом» не собираюсь.
– Наверное, и я тоже… – Гольдберг отворачивается и молча глядит в окно.
– Простите, – напоминаю я, – мне всё-таки хотелось бы встретиться с Алонсо, рассказать ему о ситуации с Теслой и…
– …решить вопрос с деньгами? – профессор всё ещё раздумывает о своём, и чувствуется, что теперь ему не очень приятно говорить о своём латиноамериканском приятеле. – Никуда он не денется, уладит свои дела и объявится. Сам тебя и разыщет.
Неловко встаю, потому что меня по-прежнему немного штормит:
– Мне в Эйлат нужно вернуться, к жене.
– Погоди, у нас ещё есть пара дней. Полежи в медицинском центре хотя бы сутки, потом отправлю тебя домой. А за это время, думаю, и Алонсо отыщется. Только о каких ты деньгах с ним теперь собираешься говорить, если Теслу не достал?
– Всё равно попробую выколотить из него пин-код. Никуда он не денется. Всё-таки я рисковал…
Вытаскиваю из профессорской пачки ещё пару сигарет и иду к двери, но Гольдберг меня останавливает:
– Забери свой телефон. Он у меня в сейфе хранился, пока тебя… не было.
В моей палате никаких изменений. Но не успеваю растянуться на кровати, как телефон оживает. На определителе высвечивается номер Штруделя. Уж ему-то что понадобилось? Ведь знает же, что буду на работе лишь к концу недели, но, видно, что-то срочное. В полиции вообще не бывает несрочных дел.
– Шеф, – кричит Лёха, – где ты сейчас, в Эйлате? Ну, ты попал!
– Что такое? – вскакиваю с кровати, потому что знаю своего бывшего подопечного. Паниковать понапрасну он не станет.
– Эта твоя дура… ну, журналисточка, которая пересылала мне фото латиноамериканца, оказывается, умудрилась выложить его в интернете да ещё с настоящим именем парня, которое вытянула из меня. А я, балбес, расхаживал перед ней павлином и ничего не скрывал, потому что решил, что у вас с ней хорошие отношения…
– У нас с ней нет никаких отношений! – поправляю сердито. – Не хватало мне ещё с журналистками какие-то дела иметь!
– Так и бог с ней, с этой журналисткой! Сам с ней и разбирайся. Беда в том, что этого твоего латиноамериканца час назад взорвали в машине прямо в центре Тель-Авива. Полиция, конечно, на ушах, всё оцепили, подозрение на теракт, хотя думаю, спишут на уголовные разборки.
– Ну, и что ты от меня хочешь? Я при взрыве не присутствовал, сам знаешь. И журналистка к этому наверняка никакого отношения не имеет.
– Документов при нём не обнаружили, поэтому стали рыть повсюду, где только можно, и, как назло, наткнулись на сайт Карины, где фотка с тобой, Мигелем и профессором Гольдбергом в полный рост! Начальство теперь икру мечет, мол, репутация этого Даниэля и так, как синусоида, – то вверх, то вниз скачет, а тут ещё такое…
– А про мои командировки на тот свет начальство случайно не вспомнило?
– Об этом вспоминают только когда благодарности получают за успешно проведённую операцию или когда самим похвастаться надо, а ты, как всегда, лох ушастый. Твоему Феликсу велели срочно тебя отзывать из Эйлата и тащить в управление на разбор полётов. Готовься отвечать, откуда ты знаком с этим латиноамериканцем, что у вас общего и почему с ним общаетесь даже на отдыхе… Короче, неприятное дело.
– Скажу, что случайно познакомился с парнем в отеле и видел его всего один раз.
– Думаешь, прокатит? Твоя же подруга выдала такой комментарий к фотографии, что хоть стой, хоть падай. Дескать, после возвращения из сенсационной командировки в царство мёртвых полицейский Даниэль Штеглер готовится к очередному вояжу туда же и в настоящий момент беседует с перспективным заказчиком, у которого есть там несомненный денежный интерес, а в разговоре участвует профессор Гольдберг как главный технический исполнитель. Для нашей доблестной полиции, мол, теперь нет преград ни на этом свете, ни на том. Жаль только, что криминальные элементы тоже пытаются воспользоваться открывшимися возможностями… Улавливаешь, что она намолотила и за что голову будут сечь?
– Но это же бред!
– А ты попробуй переубедить начальство! Твоему Феликсу сегодня такой эротический сеанс прилюдно устроили, что он теперь тенью по конторе ходит, никого не узнаёт. Да после этаких разносов старые русские офицеры стрелялись, не раздумывая…
– От Феликса дождёшься… Ну, и что ты мне теперь прикажешь делать?
– Я тебе просто сообщаю факты, а выводы делай сам. Тебе не привыкать выкручиваться из сомнительных ситуаций. Сейчас тебе, наверное, сам Феликс позвонит, доложит расклад и пригласит на ковёр…
После разговора с Штруделем мне совсем тухло. Мало того, что встреча с Теслой не состоялась, и никаких денег я не получу, так ещё скоро в полиции узнают про мой новый вояж на тот свет. Ох, не стоило мне связываться с этим негодяем Мигелем-Алонсо, который сейчас разгуливает, небось, по одуванчиковому полю вместо меня, балдеет от тишины и покоя, а я тут за него отдувайся. Правда, я ему нисколько не завидую…
Да ещё эта болтливая журналистка! Ох, как я жалею, что не послал её сразу! Проклятая интеллигентность…
Жалко, конечно, пятидесяти тысяч долларов, которых мне уже никогда не видать, зато, с другой стороны, и никаких обязательств ни перед кем нет. Конечно, я знаю свою поганую натуру, и если уж возникла непонятка, в которую я влез, то уже не брошу её нерешённой, обязательно постараюсь разобраться. Разве я смогу остаться в стороне и не попытаться разложить по полочкам, что же представляют собой за мифические секреты, которые унёс в могилу Никола Тесла, и кому потребовалось сегодня докапываться в них? Такая задачка как раз по мне, вот только сперва необходимо разгрести авгиевы конюшни со всеми этим Алонсо, профессорами и заодно с собственным начальством…
Ага, вот и телефон трезвонит. Феликс собственной персоной. Тяжело вздыхаю, хотя мне почему-то от своих последних мыслей становится заметно легче, и подношу трубку к уху.
– Даниэль, ты? – голос моего начальника пока спокоен, но я-то хорошо изучил: Винтерман сам себя постепенно распалит и дойдёт до предельных децибелов, правда, грань никогда не переступит и не опустится до базарной ругани. – Как тебе отдыхается в Эйлате? Часто ходишь на море загорать и купаться?
Лучше его раньше времени не дразнить и отстреливаться короткими «да» и «нет», тогда будет слабая надежда на то, что словарный запас шефа быстро иссякнет и разговор закончится без шумного скандала.
– Отдыхать не работать, – отвечаю бодро, – на море ходим с женой, в дельфинарий.
– А скажи мне, пожалуйста, что это за человек, с которым ты там встречался? Вас ещё сфотографировали и выложили в интернете. Ты, наверное, уже знаешь, что твой приятель сегодня погиб?
– Понятия не имею, о ком разговор. Я человек контактный и со многими знакомства завожу.
– Не ври! Ты встречался с ним и с профессором Гольдбергом. А это о многом говорит. Профессор так просто сидеть в компании с незнакомым человеком не станет. Не тот уровень.
Изображаю глубокую задумчивость и спрашиваю Феликса:
– Значит, с профессором Гольдбергом, говорите? Да-да, что-то припоминаю. Подходил к нам какой-то господин с сильным латиноамериканским акцентом. Кажется, его звали… э-э… Мигелем Брайтнером, вот!
– Это мы и без тебя выяснили, хотя документов при нём не оказалось. Скажи лучше, что вас связывает, вернее, связывало? Кто он такой? Из-за чего погиб?
– Откуда мне знать! Обычное пляжное знакомство, и профессор здесь ни при чём. Просто приехал проведать меня и узнать о здоровье… Вам напомнить, что меня связывает с профессором Гольдбергом?
– Ты мне зубы не заговаривай! – Феликс начинает потихоньку заводиться, но пока себя сдерживает. – Короче, заканчивай дурака валять, собирайся и приезжай. Завтра с утра жду тебя в отделе. Вместе пойдём к начальству… Сейчас сюда доставят твою подружку-журналистку, которой ты натрепал про свою «командировку» на тот свет. Не мог дождаться пресс-конференции? С ней побеседуем пока по-хорошему и объясним открытым текстом, стоит ли нести всякую ахинею в интернете и как на подобные провокации реагирует закон, а потом подумаем, что делать с тобой… Ох, ты меня и подставил, Даниэль, спасибо тебе!
Видно, сегодня Феликсу и в самом деле досталось по полной программе, если он даже не включает сирену на полную катушку, дабы устыдить зарвавшегося подчинённого.
Откладываю телефон в сторону и прикидываю: сейчас позвонить своей несчастной, покинутой в Эйлате супруге, чтобы без меня возвращалась домой, или оставить её пока в сладком неведении? Пускай, наверное, спокойно отдыхает до конца срока, а я утром на такси отправлюсь в полицейское управление. То, что я не на собственной машине, вряд ли кого-то насторожит, а вот предупредить профессора Гольдберга о том, как всё раскручивается, и в самом деле не помешает. С ним непременно тоже захотят побеседовать мои начальники, но, думаю, не раньше, чем с Кариной и со мной.
Теперь прикинем расклад. То, что я вторично побывал на том свете, кроме нас с профессором, почти никто пока не знает. Мигель-Алонсо, ясное дело, ничего никому уже не расскажет. А как всё-таки поступать с этой таинственной организацией, которая занимается новыми видами вооружения и не жалеет средств на отправку одного за другим человечков в загробный мир на уговоры Теслы? И ведь у неё даже сам грозный Бот со своими подручными в мальчиках на побегушках при жизни ходил и после смерти ходит… Знают ли что-нибудь об этой конторе мои полицейские шефы? Попробовать, что ли, завтра прозондировать почву или хотя бы закинуть удочку с информацией об этом? Вдруг удастся перевести стрелки на них? Хотя это вовсе не наш уровень. Значит, должны проявить интерес какие-то спецслужбы повыше. Непременно должны… Есть, конечно, вероятность, что за попытки проникновения в святая святых мне навешают тумаков, ведь даже рассуждать о таких вещах – не моего ума дело, но, может, и повезёт…
Вот бы каким-то образом всё-таки расколоть Гольдберга на информацию об организации! Не думаю, что ему многое известно, но всё же… Да мне бы тогда цены не было на всех наших низких и высоких уровнях, а те же самые пятьдесят тысяч баксов вернулись бы сторицей.
Хоть помечтаю о несбыточном…
Потянем цепочку дальше. Придурок Титус сообщил, что существуют алчные американцы и денежные перцы из Эмиратов, уже освоившие маршрут на тот свет и обратно. И вся эта бодрая компания жаждет секретов Николы Теслы. А на подходе непременно русские и китайцы, которые не упустят возможность попастись рядом с тайнами, сулящими многомиллиардные прибыли. Не сомневаюсь, что и у них налаживаются или уже налажены каналы проникновения в царство мёртвых и обратно. Вылетевший джин, по всей видимости, уже облетел земной шарик, и не раз. А если нет, то это дело времени. Получается, что бедного Гольдберга со всех сторон обскакали, хоть он и не хочет до конца верить в суровую правду жизни. А ведь ушлые людишки, коммерсанты от науки, наверняка тихой сапой и без него протоптали широкую дорожку туда-сюда. Рухнула монополия мудрого профессора, а он по старинке считает себя монополистом.
Но главный вопрос всё равно остаётся без ответа: почему все одновременно ринулись ворошить прах Николы Теслы? И почему лишь его одного? Разве мало загадок унесли с собой на тот свет другие изобретатели и учёные? Ничего не понятно.
Хотя, вполне вероятно, и к другим знаменитым покойникам уже кто-то подбирается, а мы об этом даже не знаем. Просто эпидемия какая-то, честное слово.
Хоть бы немного прояснить масштабы сегодняшнего поистине массового помешательства…
Выйдя из своей палаты, замечаю в конце коридора балкон и тут же отправляюсь туда, чтобы на сон грядущий выкурить одну из сигарет, стянутых из профессорской пачки. Пока буду священнодействовать, всё-таки наберу номер Гольдберга и обрисую ситуацию. Всё равно не сумею заснуть, пока хоть в чём-то не разберусь.
Но профессор, видимо, проворней меня, и не успеваю ещё дойти до дверей, как телефон в кармане оживает.
– Даниэль, слушай меня внимательно, – частит Гольдберг в совершенно несвойственной ему манере – сбивчивой и взволнованной. – Тут появились какие-то люди, которые рассказали мне страшные вещи. Просто бандиты натуральные! Они, мол, прикончили Алонсо за то, что полез в их бизнес, и меня могут запросто убить, если не буду теперь работать на них. Я попробовал изобразить полное непонимание, но они и слушать не захотели, лишь сказали, что всё это время тайно следили за каждым моим шагом, и мне теперь от них не отвертеться. Они даже знают, чем ты занимался на том свете. Например, общался с убитым торговцем оружием Баташовым, а потом выходил на Теслу, но так и не смог с ним встретиться…
– Ну вот, – легкомысленно посмеиваюсь, а у самого голова ещё больше пухнет от вопросов, – нет причин для беспокойства. Если эти ужасные бандиты знают, что мы с Теслой так и не встретились, что им от нас ещё надо?
– Чтобы ты снова отправился туда, встретился с ним лично и всё-таки уговорил. А если откажешься или вернёшься ни с чем, они убьют нас с тобой, как убили Алонсо… Кстати, тебе ничего не сообщали по твоим полицейским каналам? Алонсо действительно убит, они мне не наврали?
– К сожалению, убит. Но не надо, профессор, раньше времени драматизировать ситуацию. Я сейчас выберусь из больницы и попробую разобраться, что за люди с вами связались и откуда они взялись. Наведаюсь в полицию, с коллегами пообщаюсь. Что-то слишком много в последнее время расплодилось бандитов на душу населения…
– Ой, – хныкает профессор, – только шума не надо! Дело получит огласку, тогда конец моей репутации. Я уже сто раз пожалел, что ввязался в эту авантюру…
– То есть вы хотите, чтобы я сидел тихо, терпеливо ждал этих неизвестных ребятишек и по их приказу снова послушно отправился на тот свет? В третий раз? Не многовато ли за такой короткий промежуток времени? Может, мне уже и не возвращаться оттуда?
– Вот и я попробовал им объяснить, что такие частые путешествия пагубно повлияют на твоё здоровье. И знаешь, что они ответили? Эти бандиты сказали, что им наплевать на твоё здоровье. Да и на моё заодно. Когда на кону стоят такие деньги…
– Про какие деньги они говорят?
– Не хватало мне ещё выяснять, что за деньги! Я, признаюсь честно, чуть от страха не умер.
– Успокойтесь, профессор, вам беспокоиться нечего. Скоро я приеду, и всё решим. Где вы сейчас?
– У себя дома.
– Значит, еду к вам домой. Правда, я сейчас без машины, потому что она осталась в Эйлате, но такси-то ходит.
– Боюсь, не успеешь: от меня они сразу поехали к тебе.
– Меня тоже пугать станут? – усмехаюсь, но мне уже почему-то совсем не весело.
И сразу же какой-то злой и бодрящий азарт вселяется в меня. Всё это время я ходил по краю пропасти, был по ту и по эту сторону смерти, но ни разу реальный противник мне не попадался. Лицом к лицу, чтобы померяться силёнками. Червяк Титус, конечно же, не соперник. Окажись он сейчас здесь, раздавил бы его одним пальцем, только бы не мешал.
– Когда они ко мне отправились?
– Где-то минут сорок назад. Тебе лучше поскорее исчезнуть из медицинского центра и куда-нибудь спрятаться. Может, мне или тебе и в самом деле позвонить в полицию?
– Ни в коем случае! А прятаться я ни от кого не собираюсь. Наоборот, мне нужны эти люди, чтобы задать им парочку вопросов.
– Но их же двое, и у них оружие. А какие у них бандитские физиономии, ты бы видел! Они наверняка… как их?.. ну, киллеры…
– Детективчики почитываем, профессор?
– Перестань, Даниэль, мне сейчас не до шуток…
Стою у балконной двери и краем глаза поглядываю за всем, что происходит на улице. Балкон выходит на зелёный садик, огороженный густым кустарником, и за ним виден только освещённый край автостоянки, на которой посетители медицинского центра оставляют свои автомобили. Но можно привстать на цыпочки и последить за входом в наше отделение.
– Короче, профессор, – даже сглатываю слюну, как делаю всегда, когда чувствую, что мне предстоит что-то серьёзное и опасное, – сейчас мы наш разговор прервём, потому что хочу подготовиться к встрече гостей, а потом продолжим. Только телефон не отключайте, ага? Перезвоню позже…
«Гостей» и в самом деле двое. Их несложно вычислить, потому что ведут они себя не как обыкновенные посетители медицинского центра, а настороженно озираются вокруг, быстро передвигаются по открытому пространству, и их летние курточки легонько оттопыриваются плохо замаскированными пистолетами. Лобики у гостей не сильно широкие, да и на бойцов, которые приходят ломать руки и стрелять на поражение, они не очень тянут. Короче, битва, по всей видимости, отменяется, будем вести «дружеские» переговоры.
Дождёмся, пока они поднимутся на пятый этаж, выяснят у кого-нибудь из обслуги, в какой палате я нахожусь, потом убедятся, что меня в ней нет, и тогда уже начнут искать. Думаю, у ребятишек хватит смекалки понять, что в вечернее время любой шум привлечёт внимание персонала или охраны центра, поэтому будут действовать тихо. На том и попробуем сыграть.
Так в итоге и получается. Один из «гостей» ныряет в мою палату, второй остаётся у дверей.
– Не меня ищете, друзья? – вежливо спрашиваю на иврите, выходя с балкона.
Оставшийся у дверей парнишка принимается непонимающе моргать глазами.
«Э-э, – прикидываю про себя, – да они не местные! Значит, задача ещё больше упрощается. Будем «поговорить» с ними по-русски!»
– Кого, приятель, ищешь? – широко улыбаясь, быстро подхожу к нему и хлопаю по кобуре под курткой, отчего он вздрагивает. – Разрешение на оружие у тебя есть? Ну-ка, быстро отвечай!
– Даниэля мы тут одного ищем, знакомого нашего. Это не вы случайно? – парень явно не ожидал такой встречи и не знает, что отвечать, а больше всего его пугает моя громкая речь, эхом разносящаяся по коридору.
– Случайно я, – не давая ему опомниться, вырубаю и, подхватив за шиворот, затаскиваю внутрь палаты, попутно выхватывая пистолет из его кобуры и направляя на второго «гостя», который выглядывает на шум. – Пушку на пол, руки в гору, чтобы я видел! Не сомневайся, сразу выстрелю, к тому же ствол не мой, и весь спрос будет с вас. Ну, быстро!
Вероятно, парнишки, расслабленные дневной уличной жарой и первой вечерней прохладцей, не только не готовы к боевым действиям, но даже не соображают, что с ними происходит.
– Да мы, наверное, ошиблись и не туда попали, – пробует усыпить мою бдительность тот, который первым сунулся в палату.
– Не обманывай незнакомых, это некрасиво и небезопасно! Вы искали Даниэля, а Даниэль здесь только я, – потом вдруг вспоминаю, что эти милые растерянные парни, вероятней всего, взорвали машину с Алонсо и перепугали в пух и прах профессора Гольдберга. – На этом мои шуточки заканчиваются. Теперь буду слушать вас. Но только правду.
Тот, которого я вырубил у дверей, начинает потихоньку приходить в себя и мотает головой. Ставлю обоих лицом к стенке и требую, чтобы держали руки на затылке. Конечно, не помешали бы наручники, но у меня их почти никогда с собой не бывает, даже когда нахожусь на службе, в полиции, а тут, в больнице, тем более.
– Теперь чётко и внятно докладываем, за что взорвали машину Мигеля Брайтнера? Кто вас послал? С какой целью приходили к профессору Гольдбергу? Предупреждаю: точность и скорость ответов влияют на количество синяков на ваших милых мордашках. Кроме того, добровольное сотрудничество со следствием учтут на суде, хотя по паре пожизненных вам и так уже светит…
– Почему по паре? – возмущается один из «гостей». – На нас лишь один взорванный автомобиль!
«Совсем дурачки, – решаю про себя, – их и раскалывать не надо, сами себя под статью загоняют».
– Прекрасно. В одном убийстве, значит, признались. Других взрывателей искать теперь не нужно. Оптимистическое начало.
– Блин, говорили же нам, что этот мент ещё из России и с ним лучше держать ухо востро, – недовольно ворчит напарнику тот, которого я вырубил первым. – Зря мы ввязались в это дело…
– А вот отсюда подробней, – поддерживаю его. – Будете помогать следствию и сдадите с потрохами заказчиков, тогда вам, может быть, на суде по одному пожизненному скостят…
– Что ты заладил – суд да суд, пожизненное да пожизненное… Нормальных слов не знаешь? Глядишь, может, мы и договорились бы на чём-нибудь…
– Чтобы я с вами о чём-то договаривался? Ты что, совсем ничего не соображаешь?! Я, конечно, ударил тебя по голове, но не знал, что так сильно!
Честно признаться, не представляю, что делать дальше с этими отморозками. Их бы следовало незамедлительно сдать в полицию, как расколовшихся убийц Мигеля, но тогда и ко мне сразу возникнет целая куча вопросов: что я делаю в медицинском центре, когда, по всем раскладам, должен ещё находиться в Эйлате? Какое имею отношение к этим дурачкам и почему они явились именно за мной?.. Их непременно раскрутят по полной программе на первом же допросе, и тогда выплывёт история с моим секретным визитом к Тесле. Я уж не говорю про репутацию профессора Гольдберга, о которой он так печётся. Свою бы задницу прикрыть…
И здесь облом, чёрт бы его побрал! Единственное, что остаётся, это снова тормошить Штруделя, который всегда что-нибудь придумает. Не спуская пистолета с замерших у стены парней, набираю его номер:
– Лёха, ты мне срочно нужен, приезжай!
– В Эйлат?! – просто обалдевает от моего нахальства бывший подчинённый. – Ночью?!
– Нет, я уже вернулся. Записывай адрес, жду тебя.
Оставаться в медицинском центре до утра опасно. Тут всегда полно народу, а лишней огласки и посторонних глаз мне не нужно. Сначала приехавший Штрудель предлагает отвезти пленников к себе домой и держать там, пока не придумаем, что с ними делать, но это не выход. И ему, и мне необходимо с утра показаться в полиции, а оставлять одних парней, даже намертво прикованных к какой-нибудь железной трубе, ясное дело, не годится.
– Давай поедем к профессору Гольдбергу, – решаю я. – Правда, он напуган этими братками до смерти и сознание потеряет, едва снова их увидит, но выбора нет. Тем более он живёт на вилле, и у него там непременно должен быть подвал или чулан без окон.
– Как скажешь, шеф, – разводит руками Лёха, – только я бы их лучше сразу сдал в полицию. Тогда и дело с взрывом машины закрылось бы.
Объяснять, что такой вариант мне не подходит никаким краем, некогда, но не ввязывать же Лёху во все эти непонятки, растущие, как снежный ком, вокруг меня, профессора Гольдберга и покойного Николы Теслы! Конечно же, Штрудель будет на моей стороне, но больно уж долго придётся разъяснять ему, а он парень дотошный, потребует всё разложить по полочкам.
– Успеем ещё, но для начала мне нужно разобраться с конторой, которую они представляют, и тут полицию лучше пока не подключать. Сам разберусь, а потом принесу всё на тарелочке.
– В какие-то ты игры странные играешь, шеф, тебя не поймёшь, – недоверчиво качает головой Лёха, – то через какую-то левую журналистку всех вокруг на уши ставишь, то сразу после этого чуть ли не в подполье уходишь. А теперь пленных берёшь. Что дальше будет?
– Всему своё время, – вздыхаю и честно признаюсь: – Сам не знаю, куда кривая выведет.
Как я и думал, профессор Гольдберг, которого я разбудил телефонным звонком, стал резко возражать, но мне пришлось подбить немало клиньев, убеждая, что лишь таким способом мы ликвидируем угрозу его жизни и, главное, репутации. Пришлось даже клятвенно пообещать, что до утра мы посидим у него и посторожим пленников, а утром вместе с ними отправимся в полицию, чтобы решить все вопросы.
– Только, ради бога, решайте деликатно, – не забывает предупредить меня Гольдберг, – ты, Даниэль, знаешь, почему я это говорю. Приезжайте, так и быть…
Профессор сегодня прозябает на своей вилле один-одинёшенек. После смерти жены несколько лет назад он решил, что никто ему больше не нужен, дети живут отдельно со своими семьями, а денег на уборщицу и садовника ему хватает. Но нелюдимым затворником он не стал, а наоборот, словно обрёл второе дыхание: дважды в год ездит по заграничным турам, записался в бассейн и спортивный зал, занимается наукой, как мечтал в молодости, и вообще ведёт исключительно активный образ жизни. При жене он такого себе почему-то не позволял.
Эту исчерпывающую информацию нашептали мне медсёстры и нянечки в медицинском центре, когда я там находился первый раз. Все они были поголовно в него влюблены, но он ни на кого внимания не обращал и слыл строгим, требовательным заведующим отделением. Наверное, и в университете на медицинском факультете, где он преподаёт, та же картина.
Комната, пригодная для содержания наших пленников, у него, конечно же, есть. Это «мамад» – помещение, предназначенное для укрытия во время ракетных атак из Газы, с бетонированными стенами без окон и с тяжёлой железной дверью.
– Только наручники с них не снимайте, – требует Гольдберг, опасливо обходя притихших пленников.
– Для начала пробей их оружие, – прошу Штруделя, и тот, ни слова не говоря, отправляется в соседнюю комнату звонить в полицию. – А с вами, господа бандиты-убийцы, мы сейчас ещё раз побеседуем. Притом сразу предупреждаю, что большим человеколюбием и гуманизмом я не отличаюсь, потому что это слишком большая роскошь, которую не каждый бывший российский мент может себе позволить… Чтобы у вас не возникало иллюзий, сразу сообщаю: мы с приятелем служим в израильской полиции, так что при задержании особо опасных преступников имеем полное право применять оружие. Вы меня понимаете, что может произойти, если ваши ответы будут неискренними или что-то нас не удовлетворит? Протокола задержания мы пока не оформляли, а ведь можно оформить и нахождение двух неопознанных трупов. Ясно выражаюсь?
Парни послушно кивают головами, и чувствуется, что они теперь напуганы не меньше профессора.
– Вопросов у меня немного. По сути дела, всего один, но от него зависит ваша судьба. Кто вас послал? Меня интересует заказчик убийства Мигеля Брайтнера. Для чего вам после него понадобились профессор Гольдберг и я? Теперь слушаю ответ.
Один из парней тут же охотно начинает говорить:
– Если мы расскажем, у нас появится возможность… ну, как-нибудь незаметно исчезнуть отсюда?
– Избежать наказания? И как вы это представляете?
– Мы уедем из Израиля. Мы должны уехать. У нас даже билеты на самолёт заказаны.
– На самолёт – куда?
– В Брюссель. Мы не граждане Израиля, просто прилетели сюда выполнить задание и улететь. В Брюсселе у нас пересадка на Париж…
Если сразу ответить отказом, разговор не получится, прикидываю я, а если передать их полиции, дело затянется, мужички придут в себя после начального шока, пораскинут мозгами и перестанут говорить. Кому охота самому себе накрутить пожизненное?
– Посмотрим, – отвечаю уклончиво, – насколько будете разговорчивыми.
– Мы из России, – приступает к рассказу первый из бандитов, – и нормальной работы там для нас не было, поэтому решили поступить в Иностранный легион. Слышали про такой? Нашли их сайт в интернете и подали заявку. Почти полгода никакого ответа не было, а потом нам прислали приглашение на встречу с представителем легиона в Москве. Ну, мы и поехали. Сами-то мы не столичные жители, а с Поволжья. Человек, который с нами разговаривал в Москве, сообщил, что перед тем, как примут решение о зачислении в легион, нам нужно пройти тест на пригодность. Мы, конечно, согласились. А потом ещё полгода прождали, пока нам снова позвонили и велели срочно приехать в Прагу, где мы получим инструкции. Мы сперва подумали, что это развод какой-то, но нам по-честному купили билеты на самолёт, после чего мы прикинули: если это даже развод, то почему не прокатиться в Чехию за чужой счёт? Денег-то с нас никто не просил…
– Переговоры велись на русском? – интересуюсь на всякий случай.
– На русском. Мы даже удивлялись поначалу. Легион-то французский, а разговаривают с нами по-русски… Так вот, в Праге нас встретили, отвезли на какую-то закрытую базу в лесу, где научили, как пользоваться миниатюрными взрывными устройствами и прикреплять их к корпусу машины. Кроме того, нас учили маскироваться на местности и даже дали несколько уроков рукопашного боя. Короче, курс французского молодого бойца.
– Что же вы не применили на практике эти знания, когда повстречались со мной? – усмехаюсь невольно.
– Не успели. Да и не сообразили вовремя… А потом нас отправили, как туристов, в Израиль. Тут нас встретил один человек, который очень плохо говорит по-русски. Он выдал нам пистолеты и взрывчатку и сказал, что делать…
– Что за человек? Как его найти?
– Не хотелось бы говорить. Нам тогда путь в Иностранный легион будет закрыт навсегда.
После этих его слов неожиданно для самого себя завожусь не на шутку:
– Какими дураками надо быть, чтобы не понять: ни в какой легион вас никто и не приглашал! На каком сайте в интернете вы нашли информацию о легионе? На каком языке он был?
– На русском.
– Да не бывает официальных сайтов на чужих языках! Он мог быть только на французском! А тот, на котором вы подали заявку, не более чем обычная подстава. Так разыскивают в сети одноразовых дурачков-исполнителей для всяких сомнительных акций, а потом, если они засыпаются и попадают так же, как вы, моментально про них забывают!
– Этот человек пообещал, что после того, как мы доставим к нему вас и профессора, он выдаст билеты на самолёт в Париж, и – до свидания. Он даже при нас заказывал эти билеты, звонил куда-то по телефону…
– И вы ему поверили?
– А что, у нас были варианты? Возвращаться назад и собирать пустые бутылки у пивных ларьков? Потихоньку спиваться от безделья? – мужичок с недоумением разглядывает меня и ждёт, что я ему посочувствую.
– И всё-таки мне нужно достать человека, который встречал вас в Израиле. Как его хоть зовут?
Мой туповатый собеседник минуту размышляет, потом неуверенно говорит:
– Кажется, Джон… или Джек…
– Нет! – мотает головой его напарник. – Как-то иначе, более мудрёно… Дж… Джи… О, вспомнил: Джереми!
– Он разговаривал с вами на ломаном русском. А какой язык его родной, как вы думаете?
– Он что-то ещё по-английски бормотал.
Я даже усмехаюсь:
– Во Французском легионе кто-то разговаривает по-английски? Вам-то самим не смешно?
Неудавшиеся «легионеры» виновато смотрят в пол, а я вдруг начинаю понимать, что сам же и подтолкнул их к размышлениям о превратностях судьбы, то есть мне сейчас нужно торопиться и даже идти ва-банк, иначе они догадаются, что неопровержимых улик против них нет, просчитают варианты, и ничего тогда из них не вытащить. Даже от взрыва машины с Брайтнером они вполне смогут отказаться.
– Значит, так. Если я возьму этого Джереми, будут вам ваши билеты… но не в Париж через Брюссель, а назад, прямиком в Москву. Лучше бутылки собирать, честное слово, чем париться даже в самой лучшей из израильских тюрем или потихоньку разлагаться в безымянной могилке с пулей во лбу. Можете мне поверить.
«Легионеры» некоторое время размышляют. Потом первый из них бормочет:
– Нам нужно посовещаться. Могли бы вы оставить нас на минуту?
Вероятно, им и в самом деле требуется обсудить свою печальную ситуацию и выбрать из двух зол меньшее. Хотя… были бы умней, сразу сообразили бы, что после признания в убийстве едва ли им спокойно выдадут билет на самолёт в Москву и отпустят с миром. Но лучше всё-таки не лезть в бочку и не пытаться перехитрить злого мента, у которого они сейчас находятся в плену.
Выхожу из комнаты и запираю дверь на ключ.
– Лёха, что с пистолетами? Пробил?
– Я снял их на телефон и отправил на экспертизу, но там говорят, что номера спилены, и определить по фотографиям ничего нельзя. Им нужны сами пушки вживую, тогда они всё восстановят.
– Ничего страшного, это пока не срочно. Главное – мне их предводителя разыскать надо.
– Ты что, кого-то ещё брать самостоятельно собрался? Ой, погорим, Даник!
– Ничего, не первый раз… – возвращаюсь в комнату с пленниками и вопросительно гляжу на них. – Ну?
– Кроме имени, мы действительно ничего о том человеке не знаем. Но после того как взорвали этого – как вы его назвали? – Мигеля, он позвонил нам и похвалил за работу. Дал адрес квартиры, куда нужно доставить вас и профессора, а он уже явится туда сам.
– Чего же вы Гольдберга сразу в эту квартиру не отвезли, ведь он же был у вас в руках?
– А он и так никуда не делся бы: у него дом, работа, а с вами, мы прикинули, придётся повозиться. Нам Джереми об этом сказал. Мол, таких людей, как профессор, нужно беречь, но он может подождать, а вас требуется найти в первую очередь, потому что вы побывали в какой-то необычной командировке и можете сделать что-то такое, что очень нужно Джереми.
– В какой я побывал «командировке», он не уточнял? – усмехаюсь, а сам невесело размышляю о том, что нет тайн на земле, которых бы никто не ведал, кроме тебя.
– Нет. Зато он подсказал, что именно у профессора можно выяснить, где вас искать сейчас.
– А Джереми не объяснил, кто такой профессор и чем он конкретно занимается?
– Нет. Оно нам нужно? Нам всё это пофиг…
– Записываю адрес…
После получения адреса квартиры, на которую нас с Гольдбергом собирались доставить неудачливые похитители, мне становится намного веселее. Как гончая, почти нюхом чую след своей будущей добычи, и хоть нисколько не сомневаюсь, что Штрудель будет категорически против моих самодеятельных розысков, останавливаться не собираюсь. А Лёха никуда не денется: поворчит и всё равно потом поможет, о чём бы я его ни попросил. Уже проверено.
Вытаскиваю из кармана телефоны, изъятые у парней, и спрашиваю:
– На который из этих телефонов звонил Джереми?
– На этот…
– Сейчас перезвонишь ему и скажешь, что задание выполнено и вы находитесь по нужному адресу. Бывший мент и профессор с вами. И не забудь напомнить, чтобы билеты в Париж были при нём, иначе никого из нас ему не отдадите. Это для того, чтобы совсем уже лохами в его глазах не выглядеть… И ещё сообщи, что опасаешься слежки, поэтому обмен лучше совершить быстро, не дожидаясь утра. На билетах особый акцент сделай, ведь для вас сейчас самое главное – поскорее смыться из Израиля. Ты меня правильно понял?
Парень молча кивает и неуверенно берёт протянутый телефон.
– Вы нас точно не обманете? – спрашивает он на всякий случай.
– Молитесь богу, чтобы я взял вашего иностранца без проблем, тогда подумаем, как вам помочь… Или вас устраивает остаться здесь на пожизненный срок?
По внешней связи прослушиваю разговор парня с заказчиком. Всё сказано слово в слово, как я и просил. После этого забираю телефон, запираю нашу импровизированную темницу на ключ и напоминаю притихшему профессору Гольдбергу даже не приближаться к комнате, а если произойдёт что-то необычное, сразу звонить мне и никому больше. Он печально кивает головой, уже понимая, что до утра сидеть с ним мы не собираемся.
В машине Штрудель вдруг спрашивает меня:
– Ты в самом деле решил отпустить этих злодеев? Про какие-то билеты с ними договариваешься…
– Я ещё ничего не решил. Ты прав, старик, отпускать убийц никак нельзя, но пообещать-то в оперативных целях не запрещается? Когда нужно добраться до заказчика, все способы хороши. Ложь во благо… Хотя, если говорить честно, общался я немного с убитым Мигелем Брайтнером. Ещё не известно, кто больший злодей: он или эти дурачки из «Иностранного легиона»…
– Хочешь сказать: цель оправдывает средства?
– В нашем случае – оправдывает…
Квартира, в которую нас с Гольдбергом должны были доставить похитители-неудачники, оказалась в старом облезлом доме на окраине, населённом в основном пенсионерами, эфиопами и какими-то мрачными личностями с замашками уголовников. Даже в это позднее время, когда все приличные люди спят, тут шумно: из окон на четвёртом этаже на всю мощь грохочет разухабистая восточная музыка, на втором кто-то ругается и рыдает, у входа на скамейке компания чёрных ребятишек потягивает кальян и недобро поглядывает на всех проходящих мимо.
Мы с Штруделем поднимаемся на третий этаж, шарим, как нам сообщил парень, за дверным косяком и извлекаем оттуда ключ от дверей. Квартира, на удивление, чисто прибрана, ничего лишнего в ней нет. В салоне только самое необходимое: стол, стулья, два кресла и телевизор, а в единственной спальне большая двуспальная кровать и пустой шкаф.
– Да уж, – хихикает Лёха, – не балует «Иностранный легион» своих лопоухих новобранцев…
– Давай поступим так, – предлагаю я, – ты понаблюдаешь снаружи за всеми, кто будет входить в подъезд, а я подожду в квартире. Заказчику нужен я, и, может, он даже знает меня в лицо. А ты никаких подозрений не вызовешь: обыкновенный районный забулдыга, пьянь из соседнего дома.
– Спасибо за комплимент! – обижается Лёха. – Иного от тебя не ожидал.
– Ничего-ничего, – подталкиваю его к выходу, – иногда нужно говорить правду в глаза. Кто, как не лучший друг, тебе эту горькую пилюлю скормит?
Время тянется медленно и скучно. Несмотря на то, что я всё ещё на взводе, очень хочется спать, ведь до конца я пока не восстановился после посещения того света. Это, знаете ли, не шуточки. Заняться тут совершенно нечем, поэтому присаживаюсь, а потом потихоньку занимаю горизонтальное положение на кровати, но предусмотрительно кладу рядом с собой один из конфискованных пистолетов и оба телефона: свой и тот, по которому звонили заказчику.
На часах почти три часа ночи, и я, помимо желания, начинаю дремать. Часов в восемь-девять нам с Штруделем, кровь из носа, нужно появиться в полиции, так что времени остаётся совсем мало. Если загадочный Джереми не появится до утра, то и не знаю, что делать дальше. Впрочем, будет день – будет пища… Но немного вздремнуть в любом случае не помешает.
Не замечаю, как в какой-то момент окончательно проваливаюсь в объятья морфея, и спать бы мне и спать до самого утра, но уже через час оглушительно трещит мой телефон.
– Слушай, Даник, у нас проблема, – кричит в трубку Штрудель. – Давай, выкатывай на улицу, и срочно валим отсюда!
– Что случилось?
– Мне сейчас позвонили из полиции и сообщили, чтобы я, даже не заезжая в управление, нёсся на виллу профессора Гольдберга. Там соседи обнаружили два трупа. Какие-то молодые парни без документов, скованные наручником.
– Сам Гольдберг жив? – выдавливаю дрожащим голосом. В горле у меня моментально пересыхает.
– Его нигде нет… Догадываешься, что произошло?
– Лечу…
Уже по дороге на профессорскую виллу мы немного приходим в себя.
– Думаешь, заказчик просчитал нас? – спрашиваю, а голова начинает раскалываться, словно я только что опять вернулся с того света.
– Просто уверен в этом, – Лёха напряжённо вглядывается в дорогу и изредка трёт глаза, потому что в отличие от меня всё это время бодрствовал на лавочке. – Возможно, он сразу просёк, что ребятишки ни на что серьёзное не способны. Ну, подсунули взрывчатку Мигелю в машину, так это несложно, потому что тот, вероятно, и предположить не мог, что на такое кто-то решится. А вот когда они отправились к Гольдбергу, а потом за тобой в медицинский центр, заказчик решил перестраховаться и стал их скрытно пасти. Когда стало ясно, что тебя не взяли, сразу же решил их убирать, пока не привели за собой хвост. Вот случай и представился. А помогли ему в этом мы…
Некоторое время размышляю над словами Штруделя, потом качаю головой:
– Правдоподобно. Может, так всё и происходило. А может, ещё проще. Когда мы звонили ему с виллы профессора, он мог элементарно определить, откуда звонок. Сейчас в каждом телефоне есть простейшая аппликация определителя места. А звонили мы именно с виллы. У заказчика мог сразу возникнуть вопрос: если эти братцы-акробаты уже были на вилле, а потом отправились за мной в медицинский центр, то зачем им, спрашивается, возвращаться назад? Такое допустимо только при условии, что я буду у них в пленниках. Вот заказчик и решил лично наведаться туда, чтобы проверить. Когда же выяснил, что меня с ними нет, профессор разгуливает по комнатам свободно, а парнишки зафиксированы твоим единственным наручником, как сиамские близнецы, шлёпнул их без лишних разговоров, чтобы ничего никому никогда не разболтали. Всё равно они у него были расходным материалом…
– И профессора с собой забрал, – заканчивает Штрудель.
Некоторое время едем молча.
– Давай с другого конца зайдём, то есть с самого начала, – продолжаю рассуждать вслух. – Какая цель у этого человека? Для чего все эти похищения затеяны? – на удивлённый взгляд Лёхи, который предысторию сегодняшних событий не знает, машу рукой, чтобы не перебивал. – Будет свободная минутка – расскажу подробно: и про моё новое перемещение на тот свет, о котором ты не в курсе, и про поиски изобретателя Николы Теслы, и про новый контакт с Ботом, и о предложении Гольдберга, и о возне, которая вокруг всего этого развернулась… Короче, чёрт ногу сломает во всём этом! Но для нас важно в настоящий момент другое. После моего посещения Теслы в загробном мире выяснилось, что существует несколько конкурентов на обладание его секретами, и этим конкурентам понадобились мы с профессором, как исполнители. По большому счёту, даже неизвестно, сколько их всего, этих заказчиков. Мы же сотрудничали, если можно так назвать, с фирмой, которую представлял погибший Мигель Брайтнер, и вот он-то, вероятно, встал на пути у нашего сегодняшнего Джереми, о котором мы раньше совершенно ничего не знали…
Вижу по глазам, что Лёха ничего пока не понимает, но слушает с интересом и не перебивает.
– Для того, чтобы устранить Мигеля и взять нас с профессором, были посланы эти два дурачка. Со своей задачей они справились наполовину: Брайтнера грохнули, а меня и Гольдберга взять не смогли. Пришлось вмешаться самому Джереми, чтобы разрулить ситуацию…
– Обалдеть! – вздыхает Лёха. – У вас тут такие страсти-мордасти творятся, а мы ни ухом, ни рылом! Что это за конкурирующие фирмы? Для чего им Никола Тесла? И сколько их вообще?
– Количество – пока для всех загадка. Я, по крайней мере, что-то уже слышал об американцах и арабах из Эмиратов. А может, есть ещё кто-нибудь, кроме них. Все просто с ума сошли от изобретений Теслы. Семьдесят лет всё было тихо, а сегодня понеслось…
– Для чего им Гольдберг, я понимаю. Ну, а ты-то зачем? Ты же не учёный, а полицейский, и им это известно. Самое ненадёжное звено в их построениях.
– Гольдберг осуществляет перемещение связного на тот свет и его возвращение, то есть всю техническую часть. Это существенная деталь, но, как я понял, он уже не единственный из учёных, кто может проводить подобные трансферы. Но он пока всем необходим, как авторитетный специалист с кое-каким наработанным опытом. Тем не менее если он взбрыкнёт и не захочет сотрудничать с организацией Джереми, то его лучше уничтожить. Одновременно и у других интересантов не возникнет соблазна лезть на эту поляну. А я… Мне почти удалось войти в контакт с Теслой, однако никто не знает, что он в итоге так и не состоялся. А вдруг всё-таки состоялся, а я держу информацию в тайне, чтобы продать повыгодней, и помалкиваю? Именно это всем и требуется выяснить…
– Хочешь сказать, что этот пока неведомый нам Джереми, похитивший Гольдберга, не остановится на убийстве Брайтнера и своих подопечных и продолжит охоту на тебя?
– Ну, убивать-то меня он вряд ли собирается. Я ему нужен живым и здоровым. Подопытных кроликов тоже гладят и до поры до времени не обижают. А значит, прятаться я ни от кого не стану, а наоборот, буду провоцировать его на контакт. Дальше без тебя я уже не справлюсь.
Чувствую, мои последние слова Лёхе совсем не нравятся, но он лишь спрашивает:
– Как ты собираешься выходить на контакт? И что будет дальше?
– Пока не знаю, но я ему необходим не меньше, чем он мне. К тому же надо спасать профессора. Если он ещё жив…
– Если ещё жив, – задумчиво повторяет Лёха. – А разве его тоже не нужно гладить и не обижать?
У виллы Гольдберга две полицейские машины и скорая помощь. И хоть ещё совсем рано, у калитки уже толпится десятка два зевак, привлечённых сиренами и мигалками. Пространство у входа огорожено полосатыми ленточками, и пара полицейских никого не подпускает к дому.
Рядом с одной из машин переминается с ноги на ногу наш начальник капитан Дрор, к которому мы и направляемся.
– Опять вместе? – невесело усмехается он. – А у нас вон какие дела с самого утра. Алекс, – он кивает Лёхе, – там внутри следственная бригада тебя дожидается, отправляйся к ним…А ты, Даниэль, останься со мной.
Лёха тут же исчезает в глубине дома, а я, на всякий случай скорчив виноватую физиономию, остаюсь рядом с капитаном.
– Странные вещи всегда творятся там, где ты появляешься, Даниэль, – говорит он, не глядя на меня. – Ты прекрасно справился с командировочным заданием… ну, сам знаешь, где. Но для чего тебе понадобилась эта сумасшедшая журналистка, которая подняла шум в прессе? У тебя с ней какой-то уговор? С тобой ещё твой начальник Феликс на эту тему побеседует… Потом латиноамериканец, который через день после встречи с тобой в Эйлате погибает в самом центре Тель-Авива. Разве не странно? Теперь трупы в доме профессора Гольдберга. Тебе не кажется, что между всеми этими эпизодами есть какая-то связь? И, как всегда, именно ты почему-то в центре событий! Кто эти сегодняшние убитые? Почему именно в доме Гольдберга? Может быть, шум, поднятый твоей журналисткой, как раз всё и спровоцировал? И ты этому способствовал. Что молчишь? Скажи в своё оправдание хоть что-нибудь.
– Даже не знаю, что вы хотите услышать.
– Правду… Ответь на такой вопрос: как произошло, что на одной фотографии, снятой всё той же журналисткой, оказались вместе ты, профессор и этот взорванный в машине Мигель Брайтнер? И не где-нибудь, а в Эйлате, куда ты ездил отдыхать. Совпадение? И ещё фотоаппарат в руках журналистки. Тебе самому-то не смешно? Ты хоть знаешь, кем был Брайтнер? Он тебе не рассказывал, что пару раз, вопреки прямому запрету для граждан нашей страны на посещение некоторых арабских стран, посещал Эмираты? После возвращения, кстати, его вызывали в полицию, чтобы разъяснил, для чего туда летал, но он промямлил что-то невразумительное…
Вот они, благословенные Эмираты, потихоньку показывают свои ушки! Пазл в моей голове начинает складываться в более или менее ясную картинку. Но картинка всё равно пока не полная. Неужели этот долбанный латиноамериканец работал на шейхов?
Я давно уже усвоил старую милицейскую истину: начальству нельзя ничего подсказывать, а уж перебивать просто опасно. Нужно дать высказаться, чтобы оно поругалось на тебя от души, показало себя строгим и всевидящим оком, а уж потом что-нибудь вякнуть в своё оправдание. Если начнёшь переводить стрелки на кого-то, ситуацию не улучшишь, а только усугубишь.
– Как себя, кстати, чувствуешь? – вдруг вспоминает Дрор. – Возвращайся на службу скорее. Тебя бумаги ждут. И пресс-конференция на носу, будь она неладна. И ещё… разберись с этой чёртовой блогершей, чтобы больше не лезла к тебе. Ты меня понял?
– Понял, разберусь. Я могу идти?
– Куда? Марш на виллу, помоги ребятам…
Где-то к полудню мы с Штруделем возвращаемся в управление, где, даже не заходя на разборки к Феликсу, начинаем пробивать телефон, с которого звонил заказчик. Как я и ожидал, по этому номеру было всего два разговора, один входящий, другой исходящий. Больше номер не использовали, видно, сим-карту сразу уничтожили. Шпионский стандарт.
Теперь остаётся только ждать и надеяться, что меня попытаются похитить ещё раз. Хотя вполне может случиться, что попытки больше не повторятся, и никакого продолжения история не получит. Но этот вариант самый отвратительный.
С другой стороны, какой бы расклад ни был, Гольдберга нужно всё равно спасать. Конечно, полиция незамедлительно объявит розыск и начнёт рыть землю, потому что профессор – личность незаурядная, и его знают не только у нас в стране, но и во многих медицинских центрах мира. Наедут телевизионщики и газетчики, наше начальство начнут теребить с самого верха, а уж оно всегда найдёт крайнего… Однако что полиция может сделать, если даже причины похищения не известны?..
Потирая виски, неохотно отправляюсь в свой отдел, где меня уже ждёт не дождётся Феликс Винтерман со своими унылыми увещеваниями, практически слово в слово повторяющие речи Дрора, правда, с собственными дополнениями и комментариями. Я его почти не слушаю, а только раздумываю о том, как выкручиваться из ситуации с профессором. Уже сто раз я проклял про себя гениального изобретателя Теслу и вместе с ним всех без исключения торговцев оружием и заодно его изготовителей!
Нет, наконец, решаю я, в одиночку мне такую задачу не потянуть, нужно топать на ковёр к Дрору и всё выкладывать с подробностями и деталями. Если с профессором случится что-то нехорошее, я себе этого по гроб жизни не прощу. Располагал, мол, ценной информацией и мог помочь полиции в розыске пропавшего учёного, но не сделал этого… Конечно, Дрор имеет полное право за мои подвиги открутить мне голову, но мужик он неглупый и понятливый, должен въехать в ситуацию.
– Прости, Феликс! – посреди трагического монолога шефа о тяжёлой участи командовать вот такими разгильдяями, как некоторые присутствующие, встаю из-за стола и отправляюсь вразвалочку к выходу из кабинета. – Мне нужно к капитану Дрору по важному делу…
– Я тебя не отпускал! – кричит мне в спину обиженный начальник отдела. – Вернись и сядь!
– Но я же извинился…
У самых дверей в кабинет Дрора у меня звонит телефон. Это Карина, чтоб ей…
– Что тебе от меня ещё надо? – миндальничать с ней больше не собираюсь. И так она меня подставила по полной программе. – Я очень занят, у меня даже минуты нет свободной. Притом до конца дня. А точнее… до конца жизни!
– Послушай, – не обращая внимания на мою грубость, выпаливает нахалка, – я в курсе ваших проблем. Но у меня есть для тебя очень важная информация.
– Знаю я твою информацию, – всё ещё негодую, но движение уже замедляю. – Быстро говори, а то мне к начальству надо на ковёр.
– Информация – бомба! – хвастается Карина. – Но что я получу взамен?
– Тебя уже один раз сюда приглашали за то, что нос суёшь, куда не надо? Ещё раз пригласят.
– Кстати, беседовали со мной ваши товарищи куда вежливей, чем ты. А твой начальник Феликс вообще душечка…
– Хватит! – взвиваюсь я. – Это вся твоя информация?! До свидания…
– Стой! – спохватывается Карина. – Значит, излагаю по порядку. После интервью с тобой…
– Какое, к чёрту, интервью?!
– Ну, ладно, не интервью, а беседа. После беседы и после шума, который вызвала в интернете фотография тебя, Гольдберга и погибшего Мигеля Брайтнера, я решила продолжить журналистское расследование. Но ты исчез, беднягу Мигеля взорвали, значит, остался только профессор. В медицинском центре к нему не подкатишь: вокруг него всегда народу полно, да там он и говорить ни о каких трансферах на тот свет не станет. К тому же его в последние дни там никто не видел. А вот дома…
– Ну-ну, продолжай, – мне показалось, что сейчас я услышу действительно что-то важное и интересное.
– Короче, я отправилась к нему домой. Узнать адрес не представляло труда. Дверь мне не открыли, хоть я и слышала, что за ней кто-то есть. Тогда я решила подождать, сидя в машине, ну и, конечно же, с фотоаппаратом наготове.
– Это посреди ночи-то?!
– Ничего страшного! Я девушка одинокая, меня никто дома не ждёт. А когда есть уверенность, что назревает сенсация, на которой легко подняться в журналистском мире, то можно и не поспать. Тем более окна на вилле не гасли, значит, там тоже не спали… Ну, и дождалась. Где-то около четырёх ночи к дому подъехала машина, и какой-то мужик стал ломиться в дверь. Ему тоже поначалу не открывали, но он не переставал, и дверь наконец открылась. Потом я услышала выстрелы, и сразу же этот дядька вышел из дома в сопровождении профессора, и они куда-то уехали.
– Ты это снимала?
– Естественно.
– Срочно сбрось мне снимки. Ты даже не представляешь, насколько всё серьёзно. Профессору угрожает смертельная опасность.
– И не подумаю! Только при личной встрече. В обмен на твою информацию.
– Ох, подруга, доиграешься… Ладно, еду к тебе!
Фотографии, которые сделала Карина, и в самом деле интересные, хотя ничего особо выдающегося на них нет. Возможно, эксперты из полиции сумеют вытащить из них больше, чем я, но что есть, то есть. Хорошо получилась машина похитителя и её номерные знаки, однако лица водителя, как я ни всматривался, различить не сумел. Было видно лишь, что это человек довольно высокого роста, сутулый, в тёмной лёгкой куртке и бейсболке, надвинутой на глаза.
Мы сидим с Кариной в уличной кафешке. Перед нами кофе с пирожными, однако, в отличие от неё, с удовольствием слизывающей крем и маленькими глотками отпивающей горячий напиток, в рот мне ничего не лезет.
– Не забудь, ты обещал держать меня в курсе расследования, – воркует она.
– Никакого расследования в принципе ещё нет, – отмахиваюсь от неё, разглядывая снимки. – Что касается взрыва машины Мигеля Брайтнера, так это не ко мне. Для этого есть следователь из прокуратуры. Максимум, что могу, – узнать его имя и телефон.
– А что с поисками профессора Гольдберга?
– И тут я не при делах. Кому дело передадут, пока не знаю. Но то, что не мне, в этом я почти уверен. Мы же с ним близко знакомы, а такое, сама знаешь, не приветствуется в следственных делах.
– Фу, ты уже перешёл на казённый полицейский сленг! Не узнаю тебя, мент!
– Будто ты меня хорошо знаешь…
– Учти, могу обойтись и без твоей помощи. Просто приду в полицию и сообщу, что я свидетель похищения профессора. Как доказательство, предоставлю снимки.
– А от меня тогда чего хочешь?
– Хочу продолжить наше взаимовыгодное сотрудничество.
– Дорого оно мне обходится.
– Не дороже тех сведений, что от меня получаешь! Про информацию о Тесле уже забыл? А сегодняшние фотографии? Я тут дней и ночей не сплю, можно сказать, глазоньки выплакала, а он… Дуришь девушке голову!
Наверное, с ней трепаться можно до бесконечности, но я решительно набираю номер Штруделя и, не стесняясь Карины, говорю:
– Лёха, срочно пробей номер машины. Какой? На которой увезли профессора Гольдберга. Как это откуда я знаю?! Знаю и всё. Записывай: красная старушка «мицубиши», номер… – диктую по цифрам. – Записал? Действуй. Всё, что выяснишь, сразу мне сообщай… Да ладно тебе, никакого командира из себя я не строю. Я же по дружбе…
Карина молча слушает мой разговор, потом отодвигает пустую кофейную чашку и пристально вглядывается мне в глаза:
– Даниэль, давай всё-таки не будем ссориться. Я почему-то уверена, что ещё не раз тебе пригожусь. Обязуюсь больше ничего не выкладывать в интернет без твоего согласия. Честное пионерское!
В принципе, человек я не злой и долго ни на кого обижаться не умею. А спустя некоторое время вообще начинаю комплексовать, ставлю себя на место обидчика и почти всегда нахожу какие-то оправдания его неблаговидному поступку.
– Ладно уж, чего там, – легонько хлопаю Карину по руке. – Дружба так дружба. Будем помогать друг другу в суровую годину ненастья.
И тут непроизвольно зеваю: всё-таки ночью почти не спал да ещё, вероятно, до конца не оправился от своих путешествий.
– Вид у вас, господин полицейский, усталый, – сразу отмечает Карина, – всю ночь, поди, глаз не сомкнули, куролесили с цыганами?
– Было дело, – вздыхаю тяжело. – Вот дождусь звонка от Штруделя и поеду домой отсыпаться. Жена всё ещё в Эйлате, начальство меня уже отымело во всех позах, а поисками профессора пускай другие полицейские занимаются. Не мне же одному такое счастье хлебать… Да, и ещё. Я всё-таки посоветовал бы тебе, милая, сходить в управление и показать снимки. Это им здорово поможет… А за то, что показала мне первому, огромное комсомольское спасибо. С меня причитается…
– Коли я что-то заслужила, то расскажи мне одну вещь, которую я давно хочу спросить да пока не знаю, как подступиться…
– Какую?
– Ну… – Карина слегка мнётся, потом решительно мотает чёлкой: – Как там, на том свете? Вот бы сделать эксклюзивный материал – ни у кого такого не было, а я окажусь первой! Свидетельства очевидца…
– Ничего там интересного. Авторитетно заявляю. Скука неимоверная…
– И всё-таки расскажи!
– Прямо здесь?
– Нет, – Карина оглядывается по сторонам, – здесь шумно. И настроение не то… У вас же, господин полицейский, жена пока не приехала из Эйлата?
Невольно прыскаю от смеха:
– Как в бородатом анекдоте: жена уехала на курорт, а муж привёл к себе даму да ещё начал загробными страшилками пугать…
Карина тоже усмехается:
– А что ты не говоришь прямо: не даму, а любовницу? Ты… разве против?
В висках у меня что-то начинает колотить, но не так, как после возвращения с того света, а по-другому, и сразу же перехватывает дыхание:
– Значит, едем?
– Моя машина к вашим услугам, сэр…
Просыпаемся мы только к вечеру. Штрудель так и не позвонил, но я знаю: если ничего интересного не произошло, он зазря не побеспокоит. К тому же, по большому счёту, никакой полезной информации по номеру машины, я уверен, получить не удастся. Когда затевают взрослые игры с взрывами и похищением людей, всегда пользуются автомобилями, взятыми в прокат по чужим документам.
– Позволь, милый, банальный вопрос, – напоминает о себе Карина, сразу заметив, что у меня в голове снова роятся мысли о работе, бандитах и прочей муре, никак не относящиеся к дружбе, любви и неожиданно подвернувшемуся сексу. – Как я понимаю, сегодня или завтра вернётся твоя благоверная из Эйлата, и мне, как тому бронепоезду, нужно откатывать на запасные пути? Иными словами, всплеск эмоций был одноразовым и впредь больше не повторится?
– Что-то ты слишком вычурно заговорила, – смеюсь над её опасениями. – Мне, как простому грубияну-менту, привыкшему видеть больше красоты в искусном броске через бедро, чем в вычурных аналогиях между неплатоническими отношениями и революционными песнями, такое осмыслить нелегко, однако отвечу. Дабы запасные пути не ржавели, предлагаю периодически устраивать прогоны бронепоезда по проложенному маршруту… Если меня не сольют в новое путешествие на тот свет, где я благополучно и останусь на веки вечные.
– Отчего такой пессимизм? – мгновенно реагирует Карина. – Я чего-то не знаю?
– Некоторых вещей тебе лучше не знать. Уж поверь на слово…
– Ага, значит, обманул девушку: воспользовался её невинностью, а платить отказываешься! – она вскакивает с кровати и бежит в душ. – А обещал делиться информацией…
После завтрака она подбрасывает меня до полиции, а сама укатывает домой к любимому компьютеру. Я попросил её на всякий случай покопать в интернете что-нибудь о мировых торговцах оружием, хоть и знаю, что эта публика не особенно любит делиться информацией о себе, а уж страничек в фейсбуках тем более не держит. Но как раз такие люди со стороны, как Карина, случайно и с фантастическим стопроцентным попаданием отлавливают скандальные материалы о самых засекреченных криминальных деятелях. И хоть доверять собранной из подобных источников сообщениям можно далеко не всегда, но, благодаря им, складывается хоть какое-то представление о болоте, в которое лезешь, не зная брода.
В полиции тишь и благодать, по крайней мере, внешне всё спокойно. Но в отделе мой начальник Феликс не даёт даже присесть за стол и выпить традиционную утреннюю чашку кофе:
– С утра звонил капитан Дрор и велел сразу же тебя отправить к нему, едва появишься, – и не удерживается, чтобы ехидно не прокомментировать складывающуюся ситуацию: – Непонятно как-то мы работаем: вроде числишься у меня в отделе, а я совершенно не знаю, чем ты занимаешься. Все вопросы решаешь напрямую с вышестоящим начальством. А я кто – бобик?
– Скорее, сторожевой полкан, который блюдёт дисциплину и охраняет территорию! – смеюсь в ответ, но Феликс такого юмора не понимает и сразу надувается. Впрочем, меня это не сильно беспокоит. Лейтенант – мужик не злой, хоть и нудный.
В кабинете нашего главного начальника тоже никаких изменений. Капитан Дрор, поблёскивая загорелой лысиной, величаво восседает за своим столом и читает какую-то бумагу из тонкой папочки. На столе строгий армейский порядок, к которому он привык за долгие годы штабной службы. На моём же столе в отделе, даже когда меня нет, традиционный бардак, и хоть я всегда аккуратно прячу служебные документы в сейф, непременно находится какой-то застарелый бумажный мусор, который пора выбросить, да руки не доходят. А уж пыль, которую я периодически вытираю в редкие минуты обострения чистоплотности, вообще не обращает на меня внимания. Не соперник я ей…
– Проходи, – кивает Дрор. – Кофе, чай?
Он неторопливо встаёт из-за стола, наполняет водой чайник и ставит кипятить. Начало его речи очень похоже на стенания Феликса всего пять минут назад:
– Садись. Буду говорить с тобой прямо, как офицер с офицером. Странно у нас с тобой складываются отношения. Вроде бы ты хороший оперативник, раскрываемость у тебя прекрасная, но всегда вокруг тебя возникают какие-то проблемы. Едва где-то что-то происходит, там сразу оказываешься ты. С точки зрения полицейской работы это не так уж плохо, но чисто по-человечески? Ты же ещё по России должен помнить, что каждый занимается порученным ему делом, а если лезет в чужой огород, то обязательно своими телодвижениями кого-то раздражает. Сейчас же ты замахнулся на такие вещи, которые вообще не проходят по нашему ведомству…
– Не понял, поясните, – подвигаю к себе поближе чашку с кофе и с нетерпением жду новых гадостей, которых никогда заранее не предугадаешь, однако начальство на то и начальство, чтобы извлекать их наружу из своего цилиндра и подавать на блюдечке в самые неподходящие моменты.
– Охотно поясню. Казалось бы, закончилась операция с покойным Баташовым, благодаря которой удалось взять его оставшихся подельников, и отдыхай себе, купайся в море и наслаждайся солнышком. Кто теперь для тебя профессор Гольдберг? Да уже никто, пустое место! Свою часть работы он сделал, за что полиция ему благодарна, и никаких отношений с ним у тебя продолжаться не может. Он медик и учёный, а ты полицейский – что между вами общего? Так ведь нет! Откуда-то выплывает фотография, на которой вы дружески беседуете за столиком в эйлатском отеле, куда ты поехал отдыхать. Да ещё в компании с международным аферистом Мигелем Брайтнером. Что вас могло свести вместе?
– Простите, – перебиваю его, – вы сказали, что Брайтнер – международный аферист. Откуда это известно?
Дрор хитро смотрит на меня и грозит пальцем:
– Не притворяйся, что ничего не знаешь! Хочешь вести собственное расследование? Зачем тебе это? Больше других надо?
– Да упаси Бог, чтобы я что-то делал за вашей спиной! – отмахиваюсь притворно, но Дрор мне, конечно же, не верит. Он лишь вздыхает и продолжает:
– Мы тоже ничего поначалу не знали, потому что Брайнер проходил не по нашему ведомству, но, когда его взорвали в машине, соответствующая организация – надеюсь, догадываешься, о ком говорю? – забрала у нас дело о взрыве и строго-настрого запретила совать туда нос. Ты же не маленький мальчик и догадываешься: если задействованы такие структуры, значит, Мигель не просто уголовник. Я полностью одобряю такое требование и считаю неправильным мешать их расследованиям. Единственная просьба была к нам, чтобы мы не возражали, если тебя вызовут при необходимости на допрос… Тебя, кстати, ещё никуда не вызывали?
– Пока нет.
– Когда потребуется, вызовут. Будь готов к беседе… Казалось бы, всё начало потихоньку успокаиваться, но тут неожиданно похищают профессора, и на его вилле обнаруживают два трупа. И опять ты приезжаешь туда через несколько часов, будто знал обо всём заранее. Коллеги из соответствующей организации, конечно, в стороне не остались и опять это дело забрали к себе. А самый большой скандал разразился, когда выяснилось, что накануне от тебя поступили на экспертизу в полицию два пистолета, принадлежавшие убитым на вилле господам. Как они у тебя оказались, где ты их взял? Вполне логично предположить, что у тебя были и с этими убитыми какие-то контакты, о которых мы не знаем, а сам ты никому сообщать не стал. Как, скажи мне, это расценивать? Наши коллеги из спецслужб уже собирались было тебя задерживать, но я их убедил – и, кстати, не без труда, – что ты наверняка по собственной инициативе взялся за расследование, и лучше тебе пока не мешать, а негласно помогать. Даже поручился за тебя. Там согласились с огромным скрипом, но всё равно крайне недовольны складывающейся ситуацией… Это уже, конечно, не наше дело, но не могу удержаться от вопроса: что тебе известно? Какая связь между тобой, Брайтнером, Гольдбергом, трупами на вилле и их пистолетами? Сколько времени мне ещё покрывать тебя?
Вот, наверное, и наступил звёздный час, когда следует выложить шефу всю правду. Радости ни ему, ни мне, это, конечно, не прибавит, но деваться некуда.
Минутку раздумываю и отвечаю:
– Тут длинная история, которая тянется ещё с моего первого посещения… того света. Вернее, началась она как раз после того посещения. В принципе, могу вам изложить всё в деталях, хотя разговор не на десять минут…
– Стоп! – Дрор разглядывает меня долгим изучающим взглядом. – Чувствую, сейчас ты меня в такие дебри затащишь, что некогда будет моей основной работой заниматься. Скажи лишь одно: этот криминал по нашей части, или лучше оставить всё, как есть, и пусть им занимается та организация, которая забрала себе расследование? Не хочу никаких деталей. Только «да» или «нет».
– Думаю, тут всего намешано порядочно: и банальной уголовщины хватает, но больше всё-таки незаконной международной торговли оружием. Ну и, конечно, всех сопутствующих этому занятию преступлений. А уж что кому расследовать, решайте сами.
– Значит, это не ко мне! Велят сверху подключиться – подключимся, а так… – облегчённо вздыхает капитан и как-то совсем не повоенному просит: – Мне, Даниэль, до пенсии всего год с небольшим остался. Хочу спокойно досидеть на своём месте. Ни о чём мне больше не говори, не грузи меня задачками с кучей неизвестных! Хватит и тех, что есть… Лучше всего – иди! Если возникнут какие-то вопросы, я тебя из-под земли достану…
Встаю, но уже у самой двери не удерживаюсь, чтобы не поинтересоваться:
– Кстати, о пистолетах, что я передавал в лабораторию. Уже есть заключение экспертизы?
– Сам зайти к экспертам не можешь? У меня спрашиваешь?.. Пистолеты чистые, не криминальные. Были похищены несколько лет назад на одной из военных баз, но из них не стреляли. Мы снова подняли дело об их исчезновении, но там есть стандартная отписка, мол, утеряны во время боевых действий, так что концов теперь не найти… И ещё по номеру машины, который ты попросил пробить Алекса…
– Вам и это известно?
– А ты думаешь, что меня не информировали о вашем запросе из дорожной полиции? Так вот, машина в угоне, и на неё объявлен розыск. Владелец подал заявление ещё неделю назад…
Мне пока ничего другого не остаётся, как сидеть и ждать. Если бы у меня в руках была хоть крохотная ниточка, я бы попытался за неё потянуть. Но ниточки нет. И одновременно что-то подсказывает мне: где-то какие-то события происходят, но я из них выключен напрочь. Паршивое состояние…
В поисках Штруделя заглядываю в убойный, но того на месте нет, а лейтенант Винтерман, восседающий за своим столом в гордом одиночестве, разговаривать со мной отказывается. Видно, за что-то обижен. Оно и понятно: я оказался самостоятельным и независимым следаком, в рот ему не заглядываю, все вопросы решаю через его голову, а какому начальнику понравится такое положение дел? Не понимает, дурачок, что я, как Геракл, тяну на своих хрупких плечах груз практически всех отделовских проблем, а ему в зависимости от результата остаётся только принимать поздравления или получать по шапке. Да и Дрор пока меня прикрывает, но это временно, до первого серьёзного прокола, посему сильно тут не разгуляешься.
Делать в конторе нечего, хотя, наверное, следовало бы и в самом деле сесть за отчёты и оформление прочей макулатуры. Но не буду, потому что карт-бланш, выданный Дрором, даёт мне некоторую свободу действий, и ни перед кем отчитываться я не обязан. Если Феликсу понадоблюсь, сам позвонит мне, снизойдёт со своих административных высот на грешную землю, по которой я ползаю, решая его проблемы.
Посему отправляюсь на улицу, а так как все дороги ведут в Рим, то куда же мне топать, как не в ближайшее кафе? Никуда торопиться сейчас не надо, значит, имею право позволить себе в этакую жару бутылочку холодного пива. А заодно обдумаю, почему со всех сторон такой непрекращающийся облом.
– Даниэль, привет! – раздаётся за спиной знакомый голос.
Оборачиваюсь и с удивлением обнаруживаю своего старинного знакомого по имени Шауль Кимхи с маленьким чёрным пинчером на поводке.
Помню нашу эпопею с ним, когда я ещё не работал в полиции, но уже влез в историю с шестью исчезнувшими человечками. Все они пропали приблизительно в одно и то же время и без видимых причин. А главное, было неизвестно, куда исчезли. Мне единственному удалось выяснить, что пропавшие отправились в путешествие по времени, и именно Шауль Кимхи помог им в этом: использовал гениальную методику перенесения человеческого сознания в нужное время и в нужное место, разработанную всё тем же профессором Гольдбергом. Тихой сапой и без ведома шефа Шауль отправил эту шестёрку в прошлое. За свою работу он, естественно, получил от «клиентов» неплохие деньги. Вернуть исчезнувших, в конце концов, удалось, но история всё равно закончилась печально: все они погибли, и причины смертей, как гласила официальная версия, были совершенно различные, но никак не связанные с путешествиями… С того времени прошло уже больше двух лет, но Шауля я ни разу не встречал. Между прочим, работал он тогда в лаборатории профессора Гольдберга, который в те достославные времена ещё не был так знаменит, как сегодня.
Интересно, чем Кимхи сегодня занимается? Не знаю, насколько он может быть полезен в моих нынешних расследованиях, но, видно, на ловца и зверь бежит.
– Привет, дорогой! – искренне радуюсь ему. – Садись, поболтаем!
За эти годы Шауль почти не изменился, лишь его смуглое, почти чёрное лицо стало каким-то серым, а иссиня-чёрные волосы обильно посекла седина. Да ещё кипа появилась на затылке. Видно, человек стал религиозным, чего я за ним раньше не замечал.
– Слышал, тебя наконец приняли в полицию, – как-то невесело говорит он, – ты своей цели добился. Молодец, поздравляю!
– Ну, а у тебя как дела? Продолжаешь эксперименты с перемещением во времени? Как твоё злющее начальство? По-прежнему сотрудничаешь с Гольдбергом?
– Куда там! Лабораторию сразу прикрыли, все материалы и отчёты засекретили, а наш немногочисленный персонал выгнали на улицу.
– Даже тебя, правую руку профессора?
– Как у вас в России говорят, с волчьим билетом.
– Ну, и чем сейчас занимаешься?
– Сам толком не пойму. Тем, чем всегда занимался, заниматься больше не дают, но и далеко не отпускают. Каждый мой шаг пасут, чтобы я чего-нибудь лишнего не наговорил газетчикам или, упаси бог, иностранным корреспондентам. Подписку о неразглашении государственной тайны потребовали… Ну, со мной-то понятно, иного варианта и быть не могло, а ты как? После наших «полётов» в прошлое, сегодня в полиции для тебя скука, наверное?
– Я бы так не сказал, – пожимаю плечами, – всегда что-нибудь пикантное находится. Не полиция у нас, а прямо-таки цирк с клоунами и обезьянками…
Но Шауль меня не слышит: щёки его отчего-то розовеют, и он даже принимается жестикулировать:
– А как наш друг Алекс? По-прежнему на своём месте? Небось, ещё толще стал на своих булочках и штруделях?
– С Алексом всё хорошо. Похудел от проблем, а прозвище Штрудель за ним так и осталось… И всё-таки… где ты сейчас трудишься?
– Год вообще без работы просидел, а потом Гольдберг по каким-то своим каналам помог устроиться на одну из военных баз штатным психологом. Так и живём… – после этих слов он заметно грустнеет и даже опускает глаза. – Но я не унываю. Вон, собачку себе завёл, гуляю с ней по улице…
Я прошу официанта принести ещё две бутылки пива, но Шауль машет руками:
– Не надо, не хочу!
– Отчего так?
– У меня ещё подработка сегодня вечером. Убираю в одной адвокатской конторе, а то денег не хватает… Ну, бывай, я побежал.
– Номер телефона у тебя прежний?
– Да. Позванивай иногда, буду рад поболтать…
Не удерживаюсь и кричу ему вслед:
– Всё наладится, Шауль! Мы ещё полетаем с тобой… и в прошлое, и в будущее!
Мне кажется, что он улыбнулся моим словам, хотя я вижу только его слегка сутулую спину и маленького пинчера, трусцой бегущего следом за хозяином.
Уж от кого я не ожидал звонка сейчас, так это от профессора Гольдберга!
Что-то, видимо, стронулось с мёртвой точки. Если ему требуется сообщить в полицию о своём похищении, то у него в друзьях всё наше высшее начальство, а я тут, в принципе, сбоку припёку. Но звонит он именно мне, притом в самое неподходящее время, когда я только-только встретил жену, вернувшуюся из Эйлата и с восторгом рассказывающую, как замечательно провела время. Конечно, не без того, чтобы меня не подколоть. На риторический вопрос, для чего ей вообще нужен такой муж, если приходится самой водить машину и коротать с книжкой время на отдыхе, предпочитаю промолчать, а про себя думаю: эх, как же ты, моя любимая, права, и мне бы снова вернуться туда, в Эйлат, догулять пропущенные деньки… Хотя я там уже был. Почти был…
– Даниэль, ты мне срочно нужен, – сразу заявляет Гольдберг, – как воздух…
– Профессор, где вы? Вас полстраны разыскивает, полиция на ушах! – облегчённо вздыхаю и гляжу на определитель: номер прежний, с которого он звонил раньше. – Называйте адрес, срочно прикачу за вами. Потребуется – всю полицию с собой привезу, всех на ноги подниму.
– Подожди, не торопись. Тут очень непростая ситуация, – профессор немного мнётся, но продолжает, будто заранее отрепетировал речь. – Меня и в самом деле похитили, и это очень серьёзно и опасно. Эти люди уже убили нашего Алонсо и не остановятся, если им понадобится ещё кого-то убить. А мне велели связаться с тобой, потому что ты им нужен.
– А что это за люди? Какие-то новые объявились?
– Да! Но все они из одной компании.
– За что они всех подряд убивают, в том числе и своих, не сказали?
– Алонсо представлял организацию, которая пытается выйти на Николу Теслу. Её финансировали шейхи из Эмиратов, но я об этом, честное слово, ничего не знал, иначе прервал бы все отношения с Алонсо. Мне тогда, как ты догадываешься, было абсолютно безразлично, откуда заказчики и какова у них цель. Главное – что они пообещали хорошие деньги.
– А теперь что изменилось?
– А теперь мне не безразлично, – он сразу же пытается поскорее перевести разговор в другое русло. – Так вот, людям, к которым я попал сейчас, нужно то же самое, и они, оказывается, уже пробовали экспериментировать с попытками добраться до Теслы, однако у них ничего не получилось. У них нет моих последних наработок… Ну, ты понимаешь, что я имею в виду возвращение душ в наш мир посредством переселения в чужое тело… Так вот, когда они про нас узнали, то первым делом устранили нарисовавшегося конкурента Алонсо, вставшего у них на пути, а для этого использовали двух дурачков, которых ты притащил мне на виллу. Но это не главное. Им нужен был непосредственно я, чтобы произвести подобную операцию для них…
– Но вы же сказали, что у конкурентов уже был кто-то, кто занимался подобными вещами. И их человек, между прочим, пытался подобраться к Тесле раньше нас. Об этом секретарь Теслы Титус де Бобула мне рассказывал. То есть всего-то и было два игрока – американцы и шейхи из Эмиратов, на которых работал Алонсо. Кто эти, теперешние, – американцы?
– Честно говоря, понятия не имею. Вполне может быть и кто-то третий. Я уже ни в чём не уверен. Одно чувствую: шутить с ними чревато, а обманывать просто опасно. Я и жив-то до тех пор, пока им нужен и пока они на Теслу не вышли. А потом вполне могут – как беднягу Алонсо…
– Ну, не всё так печально, профессор. Не такие уж они идиоты, чтобы убивать курицу, которая несёт золотые яйца.
– Что за курица?! При чём тут это?! – удивляется Гольдберг, вероятно, не зная этой русской присказки.
– Главное, профессор, держитесь! Мы вас вытащим. Что им конкретно от вас надо, они сказали?
– Я объяснил, что ты уже общался с Титусом, и твоё предложение его не заинтересовало. Но они, кажется, не поверили. Думают, наверное, что какая-то тайная договорённость с ним всё-таки уже существует. А чтобы убедиться и перевести всё на себя, им нужен ты, как непосредственный участник переговоров с Теслой и его секретарём. Вот они и требуют от меня завершить начатое до конца, переместить старика в наш мир и заодно избавиться от всяких нахлебников титусов. И сделать хотят с твоей помощью.
– Вы же понимаете, профессор, что это невозможно! Во-первых, секреты Теслы не должны попасть в чужие руки, тем более к каким-то отмороженным оружейным вурдалакам, и в этом я сейчас убеждён абсолютно. Во-вторых, все эти трансферы на тот свет лично для меня не очень большое удовольствие, и я ещё до конца не оправился от последнего. Не хочу раньше времени перебираться в загробный мир на постоянное место жительства.
– Для них это не доводы. К тому же они обещают немалые деньги за работу.
– Я уже получил от вашего Алонсо карточку на пятьдесят тысяч долларов, с которой не могу снять ни цента…
– Даниэль, ты меня без ножа режешь! Если не уговорю тебя, скоро сам встречусь с Алонсо и с Теслой, но вернуть меня уже будет некому!
– Ладно, всё это пока разговоры… Скажите хотя бы приблизительно, где вы, и там уже через пять минут будет вся полиция страны…
– Не надо ничего никому сообщать. Я около твоего дома. Спустись и выйди из подъезда…
В трубке короткие гудки.
Хватаю пистолет, телефон и прикидываю, что, пока буду спускаться по лестнице, успею позвонить в полицейское управление, однако что-то тяжёлое обрушивается мне на голову, едва выхожу из дверей на площадку, и больше уже ничего не помню…
– Ну, пришёл в себя? – слышу незнакомый голос и пытаюсь открыть глаза.
Вокруг темнота, и пошевелиться нет никакой возможности. Чувствую, что меня плотно примотали липкой лентой к стулу. Вот, блин, влип, как муха на клейкую ленту! Хоть смейся, хоть плачь. На том свете у меня, помнится, было куда больше степеней свободы.
– Не дёргайся, приятель, не поможет, – говорит мне тот же голос, – лучше слушай и кивай головой, если согласен.
– А если не согласен?
– Думаешь, кого-то интересует твоё согласие, мент? – мой собеседник начинает хрипло хохотать, но быстро обрывает смех и продолжает: – Через пару часов наш замечательный профессор всё подготовит, чтобы ты мог отправиться на беседу к Тесле, и там ты пробудешь столько, сколько потребуется, но вернёшься только с положительным результатом…
Да уж, весёленькое начало нашего общения! Попробуем потянуть время, а потом что-нибудь придумаем:
– Профессор говорил, что там можно находиться два-три часа максимум…
– Сколько потребуется, повторяю, столько и пробудешь. Хоть двое или трое суток. Нужно будет, тебе на подмену ещё человека пришлют, подскажешь ему всё, что надо сделать.
– Это значит, – усмехаюсь, – что я помру там окончательно и бесповоротно?
– Помрёшь – не велика потеря. У тебя что, выбор есть?
– Выбор всегда есть, – выдаю известную банальность и тут же прикидываю, что выбора-то у меня на самом деле никакого нет.
Мой собеседник, лица которого я так ещё и не разглядел, оставляет народную мудрость без внимания. В комнате, где я нахожусь в положении египетской мумии, наступает тишина.
– Чего в темноте сидим? – не успокаиваюсь и прикидываю, что неплохо было бы вывести своего похитителя из равновесия, чтобы он совершил какую-нибудь ошибку, которая даст мне шанс выбраться отсюда. – Позволь хоть ясное личико твоё разглядеть, если ты такой добрый и милосердный человек! Испугался мента, которого ты замотал, как мумию? И где мой закадычный приятель, профессор Гольдберг?
– Какой-то ты беспокойный мент! – голос сразу становится ворчливым и неприятным. – Нет здесь твоего друга, но скоро мы к нему поедем, не беспокойся. Сегодня же и встретитесь.
– А что же он мне врал, будто ждёт около дома?
– Тебе-то какая разница, где он тебя ждёт? Встретитесь, не сомневайся.
Видно, моему собеседнику надоело общение со мной, и я слышу шаги, потом распахивается дверь, и брызнувший свет на мгновенье освещает его спину. Это совсем не тот сутулый и высокий человек, которого я видел на снимках Карины, а, наоборот, коренастый и полный мужичок. Дверь захлопывается, и я остаюсь в темноте, намертво привязанный к стулу противно поскрипывающей липкой лентой.
В самый бы раз задуматься о вечности, ведь никаких вариантов моего спасения пока не просматривается. Вряд ли стоит рассчитывать на то, что в самую последнюю минуту случится что-то из ряда вон выходящее, и мы вместе с профессором вырвемся из лап подлых торговцев оружием, возжелавших завладеть с нашей помощью секретами легендарного серба. Фиг им, а не секреты! От этих секретов всем только неприятности, а уж мне-то они нужны меньше, чем кому бы то ни было…
Слышу, как в другой комнате звонит мой телефон, отнятый вместе с пистолетом, но никто, естественно, отвечать на звонок не собирается. Кто бы это мог быть? Жена меня, что ли, разыскивает, ведь я выскочил из дома, не сказав ей ни слова? А может, кто-то из полиции?
Наконец, дверь распахивается, и мой мучитель входит, опять отворачивая лицо. Если не хочет светиться, значит, шансы у меня ещё есть. Собирались бы грохнуть – прятать лица не стали бы. Мужичок натягивает мне на глаза чёрную шапочку и начинает, кряхтя, разматывать ленту:
– Поехали. Профессор подготовил всё, что нужно, и уже ждёт нас. И, пожалуйста, без сюрпризов – из твоего же пистолета замочу…
– И профессора ждёт та же участь, что и меня?
– Какая участь?
– Переселиться в загробный мир.
– Никто никого туда переселять не собирается. Да и ты, если сделаешь всё, как скажут, вернёшься к жене домой и ещё денег срубишь за работу.
– Сколько?
– Шеф тебя не обидит. Но не моё это дело – чужие деньги считать.
– Ну, если уж ты в курсе дел, то ответь: что я могу сделать, когда секретарь (или кем он служит у Теслы?) к нему и на пушечный выстрел не подпускает.
– Это уже твоя проблема. Я таких тонкостей не знаю. Сделай так, чтобы подпустил. Впрочем, наш шеф тебе сам всё объяснит. Он лично хотел с тобой побеседовать. Со всеми вопросами – к нему.
– Инструктаж перед дорогой?
– Ага, что-то вроде того. Руки протяни…
Теперь уже клейкой лентой он заматывает мне руки, а шапочку на голове натягивает до самого подбородка.
– Сейчас поедем, – бормочет он в ухо. – Веди себя спокойно и не заставляй меня нервничать. Я тогда не только плохо веду машину, но и обижаю всех, кто мне мешает.
Меня привозят в какой-то незнакомый дом, до которого добирались почти полчаса. Притом не стояли в пробках, а именно мчались на хорошей скорости. То есть это, по всем предположениям, не центр города. Всю дорогу мой напарник молчит и, когда я в очередной раз дразню его вопросом, почему профессора Гольдберга нет с нами, заводится с пол-оборота и душевно материт меня. Сразу чувствуется, что русский язык у него не выученный, а самый что ни на есть родной. Таким красочным оборотам ни в американских шпионских школах, ни тем более в Эмиратах не обучат, и это несколько обнадёживает. Всё-таки появляется мизерная надежда, что бывший соотечественник тебя в обиду не даст. Правда, совсем мизерная…
– Неужто и российские эфэсбэшники засветились в этом деле? Ты же, брат, из конторы, верно? – по-прежнему пытаюсь вывести из себя мужика и заодно прощупать на принадлежность к спецслужбам, но он теперь стойко молчит, лишь вертит баранку и изредка стреляет в мою сторону ненавидящим взглядом. Чувствую это даже сквозь шапочку, плотно надвинутую на глаза.
И только когда мы заходим в дом, шапку наконец стаскивают с моей головы, и я могу осмотреться. Больше приматывать меня лентой к стулу не собираются, но теперь уже мой сопровождающий не сводит с меня моего же пистолета, и предохранитель на нём снят. Видно, парнишка умеет обращаться с оружием.
Лишь сейчас появляется возможность разглядеть его физиономию, которую он прежде усердно прятал от меня. Наверное, раньше у него были некоторые сомнения в том, что я буду вести себя как пай-мальчик и не попробую освободиться, чтобы сдать его полиции, но теперь сомнений нет. Это как раз не очень радует. И так шансов было немного, а сейчас и того меньше.
Физиономия у моего цербера самая заурядная, не обезображенная интеллектом. Видно, обыкновенный исполнитель вроде тех двух, «легионеров». Но этот, сразу чувствуется, жёсткий и исполнительный: договориться с таким практически невозможно, потому что для него главное – выполнить приказ и получить вознаграждение. А размышлять или делать что-то по собственной инициативе такая публика не привыкла. Да ей и не велено. Хотя… о чём я сейчас думаю? Чем я его могу отблагодарить, кроме как ответным ударом по шее? И он это прекрасно понимает. Встречал я такой народец и среди бандитов, и среди полицейских.
Потягиваюсь, разминая затёкшие конечности, и мужик меня сразу предупреждает:
– Гляди, мент, если что-то неправильное задумал, лучше сразу выбрось из головы. Боже тебя упаси от резких телодвижений. С двух метров я не промахиваюсь!
– Был опыт стрельбы по живой мишени? – спрашиваю на всякий случай.
– Хочешь убедиться? Повторяю, забудь об этом!
А я и в самом деле сейчас раздумываю совсем о другом. Предположим, вырублю его и пистолет свой верну. Что дальше? Удирать отсюда сломя голову и обрубать все концы? Ну, уж нет. Теперь во мне действительно заговорил дотошный и зловредный мент, который всегда идёт напролом, даже рискуя жизнью и порой действуя вопреки логике. После того, как все ниточки были оборваны и теперь неожиданно появилась новая, упускать её не в моих правилах.
Но… даже не представляю пока, где нахожусь. Вероятней всего, это какая-то клиника или частная лечебница, где профессор Гольдберг сможет произвести свои манипуляции с глубоким трансом. На каком мы этаже? Как отсюда выбираться? Кто там ещё за дверями? Какие возможности у очередных вампиров, жаждущих секретов покойного Теслы? Это стоит хотя бы частично прояснить перед тем, как наказывать мужичка с моим пистолетом.
Но ничего придумать уже не успеваю, потому что дверь распахивается, и величаво вплывает Гольдберг собственной персоной, а с ним мужчина с фотографий Карины, сделанных во время похищения профессора. Это и в самом деле довольно высокий и сутулый тип. Тёмные очки он не снимает даже при таком тусклом освещении в комнате. Маскируется, блин. Или глаза больные?
– Привет, Даниэль! – профессор быстро и по-хозяйски подходит ко мне и пожимает руку, не обращая внимания на своего спутника. – Как себя чувствуешь?
– Вашими молитвами. А вы как? – гляжу на него обеспокоенно, но вид у профессора спокойный и уверенный, словно не его похитили, а он всех присутствующих пригласил к себе на званый ужин. – Эти уроды, наверное, хотят добиться своего не мытьём, так катаньем?
– Почему же уроды? – Гольдберг усмехается и всё не отпускает мою руку. – Люди поставили перед собой цель и добиваются её всеми доступными средствами… Кстати, познакомься, это мистер Джереми. Иврита не знает, по-русски говорит слабо, да оно ему и не очень надо, но ты, по-моему, неплохо владеешь английским? Он хотел бы с тобой напрямую пообщаться.
– Вы, как я вижу, с ним уже пообщались? А как же ваш бедный покойный Алонсо?
– Увы, бедного Алонсо уже не воскресить, но жизнь-то на месте не стоит! Организация, которую он представлял, кажется, вышла из игры окончательно, но ты и сам убедился, что свято место пусто не бывает. Есть ещё игроки на нашем футбольном поле, кроме арабов…
– Для вас это, выходит, игра?
– Нет, конечно, – профессор поджимает губы, наконец отпускает мою руку и отворачивается. – Жизнь и смерть – совсем не игра, мой друг, а, скорее, гонка. И в последнее время, к сожалению, становится бизнесом. Как всё вокруг. Притом все участники преследуют свои собственные интересы. Хотя настоящий интерес всего один и весьма примитивный – деньги. В нашем же случае оружие и новейшие технологии – всего лишь инструмент достижения очень больших денег, когда уже теряет смысл их дальнейшее приобретение. Доберутся до этого, тогда задумаются о бессмертии, но такое случится ещё не скоро. Следующим этапом. Потому всем конкурирующим сторонам пока не интересна моя по-настоящему революционная методика, которая подарит человечеству то, что гораздо дороже любого богатства, – вторую, третью и так до бесконечности… жизни. В этом те, кто гонится сегодня за банальной прибылью, ещё не видят выгоды более высокого уровня. И убедить их пока я ни в чём не могу, как и отказаться от сотрудничества с ними, – это для меня необходимые денежные вливания для продолжения экспериментов в перспективе… Вот и вся моя шкурная идеология. Хочешь – осуждай, а лучше попытайся понять. Торговцы оружием готовы финансировать мои разработки и сдувать с меня пылинки. Так что игра для меня стоит свеч. Потому и не боюсь говорить им в лицо всё, что думаю.
– Неужели вас не поддерживают наши официальные структуры? У вас же есть от государства всё, что угодно. Только пальчиком укажите, что требуется, сейчас же принесут на блюдечке.
– Ошибаешься, Дани. Знал бы ты, какая это бюрократия…
– Может, и так, но зачем связываться с преступниками? – киваю в сторону долговязого Джереми. – Короче, я только сейчас понял: никто вас не похищал, и вы давно уже общаетесь то с теми, то с другими. Появится кто-то третий – и с ним будете за ручку здороваться… Всё у вас, профессор, было распланировано заранее. Вот только одного не понимаю: совесть вас никогда не мучит?
Гольдберг высокомерно глядит на меня и почти шипит:
– Что-то вы, господин полицейский, разговорились чересчур… Не тебе, Даниэль, осуждать мои поступки и стыдить меня. Запомни, что всего я добивался сам, никому ничего не должен, а если с кем-то сотрудничаю или перестаю сотрудничать, то исключительно из собственных интересов. Я, кстати, прекрасно могу обойтись и без тебя. Мой друг Джереми – а это действительно мой друг, а никакой не похититель! – готов предоставить мне в Штатах добрый десяток добровольцев, которые с удовольствием согласятся выполнить эту почетную миссию. Но я хотел пойти проверенным путём, то есть через тебя, Баташова и этого антисемита Титуса, чтобы сэкономить время…
– Но американцы уже выходили на Титуса и без вас…
– Кто тебе сказал такую чушь? – профессор кисло усмехается и глядит на меня с откровенным сожалением. – Думаешь, то, что я делаю, может легко повторить каждый, кто захочет? Дёшево же ты меня оцениваешь… Последний раз спрашиваю: ты согласен продолжить нашу работу? Денег за успешное выполнение получишь не меньше, чем от Алонсо и его арабов. А в противном случае…
Не дожидаясь ответа, он поворачивается к долговязому Джереми, который внимательно вслушивается в наш разговор, но, вероятно, ничего не понимает на иврите, и спрашивает по-английски:
– Вы что-то хотели сказать нашему гостю перед тем, как приступим к делу? У него есть некоторые сомнения в целесообразности перемещения.
– Он по-английски понимает? – скрипучим голосом интересуется Джереми.
– Понимает.
Джереми оглядывается на мужика и жестом велит убрать нацеленный на меня пистолет, потом подходит ко мне и фамильярно хлопает по плечу:
– Как дела, мистер Штеглер? Мне профессор рассказывал о вас, как об очень порядочном и исполнительном полицейском, который согласился нам помочь. Я слышал о вашей блестящей операции по ликвидации русских торговцев наркотиками и оружием, вносивших беспорядок в давно сложившиеся схемы, существующие на мировом рынке. Это были самозванцы, которые получили за свои проступки заслуженное наказание… Вы хорошо понимаете, о чём я говорю?
– Понимаю, – мне и в самом деле любопытно послушать, о чём он собирается рассказывать, и я даже на некоторое время забываю, что очень сердит на профессора.
– Между прочим, после вашего возвращения из… из предстоящей поездки к мистеру Тесле я предоставлю вам некоторые материалы по группе, в которую входил уничтоженный нами Алонсо, и не сомневаюсь, что для ваших израильских спецслужб она окажется весьма интересной и во многом абсолютно незнакомой. Лавров победителей нам не надо, и вы вполне сможете записать разоблачение мерзавцев на свой счёт, а это, как я понимаю, и благодарность от начальства, и повышение в звании, и соответствующая зарплата, не так ли?.. Я не знаю иврита, но по выражению вашего лица и лица уважаемого профессора Гольдберга чувствую, что между вами возникли некоторые разногласия. С профессором я, конечно, дополнительно побеседую, но хочется выслушать сейчас и вас.
Поначалу я раздумывал, как бы мне при первой возможности высвободиться и поучительно наказать мужичка, держащего меня на прицеле собственного пистолета, а также вруна профессора. И, до кучи, совсем уже было бы неплохо задержать этого незнакомого, но загадочного и наверняка опасного верзилу Джереми. Однако теперь прикидываю, что торопиться не стоит. Лучше изображать пай-мальчика, который вынужден подчиниться обстоятельствам, а там посмотрим, куда кривая выведет. Пока мои похитители не чувствуют опасности, от них можно узнать куда больше, чем когда они окажутся за решёткой или у дознавателя из спецслужб.
– Нет между нами никаких разногласий, – отвечаю хмуро, старательно выговаривая непослушные после иврита английские слова. – Просто мне не нравится, когда говорят неправду или не всю правду. А профессор Гольдберг именно так и поступал последнее время…
– И это все ваши обиды? – широко улыбается Джереми. – Попробую внести ясность, можно? Пока ваша полиция раздумывала, воспользоваться или нет наработками профессора для проведения известной вам операции трансфера, мы уже достаточно длительное время сотрудничали с ним, собирали материалы, изучали архивы, консультировались с другими специалистами в этой области. Но прежде необходимо было чётко определиться, что же конкретного можно получить от Николы Теслы, если выйдем с ним на контакт. Стоит ли игра свеч. Признаюсь честно, мы уже пробовали добраться до него своими силами, без помощи профессора, на базе одной из американских клиник, но потерпели неудачу. Более того, потеряли человека. Так или иначе, нам пришлось перенести свою работу в Израиль, потому что профессор Гольдберг категорически отказался перебираться за границу. Патриот, видите ли… Но, по сути, это ничего не меняет. Задачи, которые мы поставили перед собой, остаются прежними, и ваша кандидатура как непосредственного исполнителя нас устраивает… Теперь у меня к вам встречный вопрос. Прежде чем продолжу свой инструктаж, мне хочется услышать ответ именно из ваших уст: вы согласны отправиться ещё раз к Николе Тесле или нет?
– Если скажу «нет»?
Джереми недобро усмехается, и весь его лоск сразу куда-то исчезает:
– Я бы не советовал так категорично отказываться. Даю пять минут на размышления и надеюсь, что вы примете единственное правильное решение…
В принципе, особо размышлять не о чем. При любом раскладе в ближайшее время я, так или иначе, окажусь в загробном мире. Только есть вариант остаться там навсегда, а есть вариант всё-таки вернуться. Второй меня больше устраивает. Честное слово, уже начинаю превращаться в какого-то графа Дракулу: то жив, то мёртв. Тьфу-тьфу…
Шанс благополучно выбраться из этой глупейшей ситуации остаётся лишь при условии, что соглашусь на предложение этого ласкового людоеда.
– Хорошо, я согласен, – вздыхаю мрачно.
Джереми довольно потирает руки и широким жестом приглашает меня присесть за стол.
– Продолжим нашу увлекательную беседу, – скаля полный комплект ровных фарфоровых зубов, чуть ли не поёт он. – Чтобы ваш визит к уважаемому изобретателю был удачным, обрисую некоторые детали, которые помогут при общении с ним. Надеюсь, вредного Титуса де Бобулу вам обойти всё же удастся. О нём, кстати, известно совсем немного, ибо при жизни этот уроженец Венгрии был весьма нечистоплотным и жадным человеком, всячески обманывал своего покровителя Теслу и всех, кто имел несчастье вести с ними какие-либо совместные дела. Сыграйте на его недостатках: пообещайте возвращение в мир живых так же, как и Тесле, плюс приличную сумму денег за посредничество…
– Значит, и мне заниматься обманом? А если он потребует гарантии?
– Какие могут быть гарантии на том свете? Только ваше честное слово. В крайнем случае, если начнёт требовать ещё что-нибудь, его и в самом деле можно будет вытащить из загробного мира, а уж тут, как вы понимаете, он никуда от нас не денется. Человек без документов, не знающий современных реальностей, и прочее… Если там он не попал в ад, то мы вполне в состоянии устроить для него ад здесь. Короче, заартачится – смело обещайте всё, что попросит. Не давайте времени на размышления. Скажите, мол, все сроки вышли, и больше никаких предложений ни от кого не поступит. Мы, мол, об этом в нашем мире уже позаботились. И ещё. Я не очень понимаю, что у него за монополия на посещения изобретателя? Постарайтесь прояснить. Скорее всего, это блеф… Теперь немного о самом Тесле, когда вы выйдете с ним на непосредственный контакт…
– Уверены, что выйду? – недоверчиво сверлю взглядом Джереми, но тот лишь отмахивается от меня.
– Уверен ещё и потому, что вам самому захочется выбраться из этой передряги без проблем и с хорошими деньгами. Постарайтесь.
– А если я вас обману? Полежу на травке среди одуванчиков, полюбуюсь на облака, а по возвращению наплету, мол, всё в порядке, видел Теслу, заключил с ним договор, и так далее…
– Думаете, у нас нет возможности проверить? Не забывайте, обратная связь уже работает… И потом, мы надеемся на положительный результат в самое ближайшее время, тут всё просто… Но не будем сейчас о пустяках. Мы же порядочные люди? – Джереми пристально разглядывает меня, потом снова улыбается. – Я почему-то не сомневаюсь в вашей порядочности… Так вот. Никола Тесла – человек экстравагантный, не от мира сего. Он, как утверждают биографы, время от времени шокировал современников своими причудами, но в них была своеобразная логика, не всегда понятная тем, кто с ним общался. Жажда денег и славы и в то же время юношеский максимализм и неумение ладить с людьми. С другой стороны – подозрительность и вечные обиды на тех, кто его якобы недооценивает. Почитайте любое его жизнеописание, там масса описаний его причуд.
– Для чего вы мне это рассказываете?
– Чтобы заранее представили себе, с каким человеком придётся иметь дело. Кроме того, Тесла был искренне убеждён в своём мистическом предназначении, считал, что ему отведена роль чуть ли не спасителя мира. А если уж ему дана свыше возможность создавать новое и опережать в своих изобретениях уровень современной науки и техники, то он вправе и судить обо всём на свете – политике, экономике, культуре. Даже стихи, знаете ли, писал. Если уж сумел в электротехнике заткнуть за пояс всех эдисонов, вестингаузов и маркони, то и во всём остальном он непременно первый. И ведь Тесла был, действительно, безумно талантлив, притом настолько, что современники этого до конца оценить просто не могли. Лишь сейчас мы начинаем постигать суть многих его изобретений…
Не удерживаюсь и замечаю:
– Теперь я до конца понимаю, с какой целью отправляюсь к нему на рандеву…
– Это и не было ни для кого секретом! – обрывает меня Джереми. – Конечно же, наша цель – получить его секретные изобретения, о которых все только слышали, но никто их не видел…
– «Лучи смерти», климатическое оружие, роботы-солдаты?
– Ого! – удивляется Джереми. – Мы, оказывается, не совсем дилетанты в этих вопросах?
– Кое-что почитываем, – признаюсь скромно. – Отставные российские менты не только водку хлещут, с медведями обнимаются и под телевизионную порнуху кряхтят.
– Тем лучше. Меньше объяснять придётся. Отмечу лишь один очень неприятный для нас факт. В своё время Тесла неосмотрительно решил, что если ему выпала миссия изобретать такие грандиозные и уникальные вещи, которые никому раньше не удавались, то он в состоянии сам ими распоряжаться: одаривать этим человечество или до поры скрывать. Мол, пока человек не созрел для обладания оружием такой разрушительной силы, значит, давать ему в руки его не следует. А когда это время наступит, если самого Теслы уже нет? Словно предполагал, что спустя семьдесят лет его в загробном мире посетят люди из будущего, то есть мы с вами, чтобы попросить поделиться своими тайнами. Всё-таки имел он какой-то пророческий дар, если смог просчитать такой вариант развития событий… Вот мы и решили не ждать, а помочь новоявленному «мессии» принять правильное решение.
– То есть вы хотите, чтобы я убедил Теслу в том, что человек созрел для таких игрушек? – невольно усмехаюсь такому наивному подходу. – И он мне поверит?
– Он не обязан вам верить. Пообещайте, что, когда его душа вернётся в наш мир, правда, в чужом обличии, он сможет убедиться во всем лично.
– В чём убедиться? В том, что вы создадите оружие по его секретным разработкам и не станете его продавать тем, кто собирается им воспользоваться? Вы сами-то в это верите?
Джереми упрямо мотает головой и даже грозит мне пальцем:
– Даниэль, не стоит совать нос туда, куда не просят. Для вашей же безопасности. Неужели вы не понимаете, что эти вопросы решаю не я один и наше с вами мнение никого абсолютно не интересует. Давайте заниматься теми проблемами, что нам по зубам…
Наступает неловкая пауза. Оглядываюсь на профессора Гольдберга, который молча сидит рядом с мужичком, не сводящим с меня пистолета, и внимательно вслушивается в наш разговор.
– Вы, профессор, тоже придерживаетесь такого мнения, как и мистер Джереми? – спрашиваю его. – Вам безразлично, в чьи руки попадут изобретения Николы Теслы?
– Я всего лишь врач и занимаюсь сугубо медицинскими проблемами, – пожимает плечами Гольдберг и отводит взгляд. – В оружейных делах я ничего не понимаю. Моя методика работает, и мне этого достаточно… Жду, когда закончится инструктаж, и я смогу приступить непосредственно к своим обязанностям.
– И тебе, приятель, на всё наплевать? – спрашиваю по-русски мужичка с пистолетом.
– А я что… Я даже не понимаю, о чём вы говорите! – он чешет пистолетом лоб и удобнее устраивается на стуле. – Вы же на английском треплетесь… Мне пообещали бабок за то, что тебя сюда притащу, а на всё остальное плевать. В свои дела ты меня, мент, не подписывай, я тут сторона.
– Вернёмся к нашему разговору, – напоминает о себе Джереми, – потому что осталась самая главная его часть. Вы, мистер Даниэль, пока не задали мне вопрос о том, каким образом получите материалы от Теслы. У него же на том свете, – он коротко хмыкает, – никаких бумаг и чертежей под руками нет. Ни расчётов, ни опытных образцов – абсолютно ничего.
– И в самом деле, как?
– А вот тут я расскажу вам маленькую историю. Для начала несколько известных фактов. Наш экстравагантный старичок скончался в возрасте восьмидесяти семи лет в полном одиночестве и почти что в забвении в двухкомнатном номере на тридцать третьем этаже нью-йоркского отеля «Нью-Йоркер». Последние дни провёл в полной нищете, хотя мог бы стать весьма состоятельным человеком, распродай свои тщательно скрываемые изобретения… Ну, как можно, согласитесь, отказаться от кофе, мяса и даже от любимого бильярда? Лично я на его месте не смог бы… Теперь вопрос: свои документы он, естественно, хранил в каком-то архиве, но где этот архив? Ещё с конца двадцатых годов, когда он умудрился перессориться со всеми спонсорами и уже не мог содержать личный офис, то разложил результаты исследований по коробкам и чемоданам и стал их таскать за собой по отелям, в которых жил. Собственный дом был ему теперь, конечно же, не по карману. В подвалах отеля «Пенсильвания» почти до середины тридцатых годов хранилось тридцать четыре чемодана с чертежами, расчётами, проектами и дневниками, накопленными за последние десятилетия. Потом всё это переместилось на склад в Манхэттене. Туда же передавали личные вещи Теслы и из других отелей, где он квартировался. Большинство этих документов, в конце концов, попало в руки учёных. Однако самых главных изобретений среди найденных материалов не оказалось. Это выяснили, когда начали проводить их инвентаризацию. Не таким уж простачком был наш изобретатель, чтобы складывать все яйца в одну корзину.
Джереми вздыхает и жестом просит мужичка с пистолетом, который уже начинает клевать носом, принести стакан воды.
– Умер он, повторяю, в отеле «Нью-Йоркер» в ночь с шестого на седьмое января тысяча девятьсот сорок третьего года. Но полным одиночеством его существование там назвать было нельзя, потому что за ним уже давно негласно следили всевозможные спецслужбы, и старик это знал, но не только не обращал внимания, а даже их провоцировал, то и дело заявляя о поддержке СССР, откуда к нему тоже засылали гонцов. Всем было интересно разрекламированное оружие, о котором он периодически выдавал газетчикам сенсационную, но довольно туманную информацию, никогда не раскрывая никаких деталей. Можно было бы подумать, что это всего лишь фантазии обиженного на весь свет старого учёного, но кое-какие вещи имели и реальное воплощение, что тоже периодически обнародовали ушлые репортёры. Тем не менее главные изобретения, о которых он как бы невзначай с завидной регулярностью сообщал прессе, повторяю, оставались неизвестными.
– А почему ещё тогда не смогли подкупить его секретаря Титуса де Бобулу? – вдруг вспоминаю я. – Вот у него-то как раз не было никаких моральных установок и тормозов, и за хорошие деньги он мог выкрасть всё, что закажут. Тесла же ему доверял, если даже после смерти они не расстаются.
– С Бобулой всё несколько сложнее, чем кажется. Он был весьма неплохим архитектором и неоднократно проектировал для Теслы кое-какие конструкции и, может, преуспел бы на этом поприще, если бы не его неистребимая тяга к аферам и нежелание платить налоги. Кроме того, он, в отличие от своего патрона, симпатизировавшего коммунистам, проникся фашистскими и антисемитскими идеями и даже нападал на великого Альберта Эйнштейна, чего в присутствии Теслы делать, безусловно, не следовало. Между ними то и дело происходили конфликты на этой почве, и, в конце концов, старик не только перестал давать ему взаймы денег на очередные финансовые авантюры, как правило, всегда терпевшие фиаско, но и запретил упоминать своё имя, которым Бобула так успешно повсюду прикрывался.
– Как же вышло, что в загробном мире они снова вместе? – удивляюсь очередной раз.
– Не факт, что они на самом деле вместе. Возможно, это обычное враньё Бобулы, и в этом, хочешь не хочешь, вам предстоит разобраться… А может, Тесла, как человек чистый и благородный, в конце концов, простил этого законченного негодяя. Тот, судя по воспоминаниям современников, мастерски умел втираться в доверие… Но вернёмся к нашему изобретателю. Для создания своих масштабных проектов ему всегда нужны были деньги, притом немалые. Тут уже одних частных спонсорских поступлений категорически не хватало. Требовалось участие государства. Вернее, военных, которые могли бы финансировать работу. В силу разных причин этого не произошло, хотя интерес к его разработкам со стороны армии существовал всегда. Может, одной из причин отказов стало то, что после начала Второй мировой войны он весьма активно подавал голос в защиту оккупированной Югославии, своей настоящей родины, хотя в отсутствии американского патриотизма его никто не обвинил бы…
– Тем более, – замечаю я. – Как он мог поддерживать отношения с откровенным фашистом?
– Да оставьте вы этого злосчастного Бобулу в покое! – отмахивается Джереми. – Я совсем к другому вас подвожу. Перед вселением в отель «Нью-Йоркер» Тесла заключил с администрацией кредитное соглашение, ведь наличных денег на оплату у него не было. По этому соглашению он передавал в залог долговую расписку и тщательно упакованную «рабочую модель луча смерти», но предупреждал, что открывать коробку с «лучами» крайне опасно. Сообщив, что это одно из главных его изобретений, он оценил «рабочую модель» в десять тысяч долларов, сумму по тем временам немалую. Всё это было спрятано в ячейку № 103 хранилища отеля…
– Судя по тому, что о «луче смерти» никто до сегодняшнего дня не знает, – начинаю догадываться, – ничего в той коробке не оказалось. Или Тесла блефовал, чтобы его не сочли совсем уже нищим…
– Действительно, многие пытались выяснить, куда делся «луч смерти» и другие изобретения и где всё это хотя бы приблизительно может находиться в настоящее время. Охота за секретами началась ещё при жизни Теслы, и ФБР довольно плотно опекало старика. Манхэттенский склад неоднократно обыскивался, но ничего интересного там обнаружено не было. Хотя, как ни странно, некоторые из идей, обнародованных Теслой в своих статьях, удивительным образом воплотились в действительность уже после его смерти. Что-то, вероятно, он кому-то передал или продал, но никаких упоминаний об этом нет, а что-то так до сих пор и осталось загадкой…
Джереми отхлебывает воду из стакана и вздыхает:
– Вот, в принципе, и всё, что я хотел рассказать. Этого, думаю, достаточно… Таким образом, вам, мистер Даниэль, необходимо встретиться с Теслой, объяснить, что современное общество уже готово к тому, чтобы его изобретения воплотились в реальность. Более того, сделайте акцент на том, что самые глобальные его проекты могут послужить устрашению тех, кто стремится развязать новую войну, способную уничтожить всю планету. Не сомневаюсь, что на слово он вам вряд ли поверит, поэтому выкладывайте свой главный козырь: обещайте переселение в этот мир. Пускай своими глазами во всём убедится. Попутно прозондируйте вопрос с тайными хранилищами его материалов, которые пока никому не известны. Наверняка они до сих пор существуют. Это для нас не менее существенно, чем его возвращение…
– А если он так ничего и не скажет?
– Всё равно уговаривайте его воспользоваться возможностью трансфера в наш мир. А тут он никуда от нас не денется – додавим.
– И всё-таки, – не успокаиваюсь, – никак не могу поверить, что «лучи смерти» могли реально существовать. Просто сказки какие-то!
– О чём это говорит? – почему-то сразу возбуждается Джереми. – О том, что эту пресловутую коробку ещё никто не нашёл, а значит, у нас есть шансы отыскать её первыми! Может, её перепрятал перед смертью сам Тесла и теперь дожидается, чтобы кто-то явился к нему и сообщил, что время пришло…
– Друзья, – подаёт голос из своего угла профессор Гольдберг, – мы много разговариваем. И уже начинаем повторяться. А мне очень дорого время. Нужно поскорее сделать то, ради чего мы собрались, и пора, пожалуй, заканчивать игры с похищениями. Меня наверняка уже полиция разыскивает. А это не шутка. Если бы вы только знали, сколько у меня дел в медицинском центре и в университете… Даниэль, друг мой, ты готов?
Признаюсь, меня просто подмывает сказать «нет», даже несмотря на увлекательный рассказ американца. Всё прекрасно и всё хорошо, но… снова начинает побаливать голова. Очень уж неприятные ощущения остались от пребывания в состоянии глубокого транса: вроде бы взрослый, полный сил мужик, а чувствую себя слабее беспомощного ребёнка, который после возвращения и шага не может ступить самостоятельно. Но основная причина не в этом. Фальшь и неестественность происходящего – вот что отвратительно. И это больше всего бесит и… страшит.
Но как поступить? Что мне ответить этому Джереми, если я ещё и самому себе не ответил ни на один из вопросов? Э-эх…
Впрочем, наверное, всё-таки стоит согласиться на встречу с Теслой, но, вопреки приказам Джереми, попытаться отговорить его передавать свои опасные штучки кому бы то ни было. Если у старика в середине прошлого века были большие сомнения в том, что люди разумно используют его изобретения, то что говорить о сегодняшних фанатиках-безумцах, которые, не задумываясь, применят любое оружие для достижения своих бредовых целей? В этом плане цивилизованный американец Джереми ничем не лучше отмороженных фанатиков-арабов.
– Готов, – обречённо выдыхаю и в упор смотрю на своих мучителей. – Но мы с вами пока не обсудили один щепетильный вопрос…
– Гонорар? – усмехается американец. – А вы сейчас, простите, в том положении, чтобы выдвигать какие-то условия?.. Впрочем, шучу. Хорошая работа всегда хорошо оплачивается. Сколько вам обещали ваши прежние работодатели?
– Пятьдесят тысяч долларов.
– Вас устроит, если сумму удвоим?
– Вполне.
Помимо желания, стараюсь оттянуть начало моего визита в загробный мир. Честно признаюсь, мне страшновато. Бандитских пуль я не боюсь. Рукопашных схваток с уголовниками тоже. Отчаянные гонки на машинах – бывало и такое. А тут инстинкт самосохранения вдруг начинает бить во все колокола…
Неожиданно где-то в глубине здания раздаётся какой-то неясный шум и следом за ним истошные крики. Гулко хлопают пистолетные выстрелы, потом всё стихает.
– Что происходит? – удивлённо поднимает брови Джереми. – Кто там может стрелять?
– Сейчас выясню, – неуверенно бормочет Гольдберг и встаёт со стула, – всё-таки это моя вотчина, и без меня сюда никого постороннего не пустят.
– Нет! – Джереми резко вскакивает и командует: – Вы оставайтесь, а пойдёт и проверит он, – и указывает пальцем на мужичка с моим пистолетом.
Непонимающе поводя глазами, тот медленно поднимается со стула, но неожиданно для самого себя я подскакиваю и резким ударом выбиваю пушку из его рук. Это решение пришло ко мне спонтанно, словно вспышка молнии полоснула по глазам. Не раздумываю о последствиях, но иначе поступить я, наверное, сейчас не могу.
– Так будет справедливо, – тяжело дыша, сообщаю опешившим Джереми и Гольдбергу и передёргиваю затвор, – всё-таки это моё штатное оружие. А то ваш боец ещё начнёт стрелять, а мне потом объясняйся.
– Зачем ты так? Мы пока не знаем, что там происходит, – растерянно бормочет профессор, но Джереми его обрывает:
– Пускай мистер Даниэль сходит сам и проверит, если он так решил. Всё-таки он из полиции. А мы тут запрёмся и подождём, – и в ответ на удивлённый взгляд профессора: – Никуда он не денется: от таких денег, что ему обещаны, никто не сбегает…
Но дальше всё идёт уже не по плану Джереми. От мощного удара дверь распахивается, и несколько человек в спецназовском обмундировании вваливаются в комнату. Я и сообразить ничего не успеваю, как все мы мгновенно оказываемся на полу со скованными за спиной руками. А мне, как шибко ретивому, ещё и приложили прикладом автомата по загривку, чтобы не размахивал пистолетом…
В кабинете капитана Дрора шумно и накурено. Насколько помню, курящих капитан терпеть не может, и, когда дефилирует по коридорам управления и ловит запах сигарет, то виновники, если попадают под горячую руку, получают самую строгую выволочку, на которую только способен разъярённый начальник. Пару раз под его каток попал Штрудель, а один раз и вовсе лишился премии. Со мной ситуация иная. Все меня почему-то считают любимчиком Дрора, а я объясняю это лишь тем, что не сижу постоянно в конторе, а значит, на глаза ему не попадаюсь.
Но сегодня в святая святых – его кабинете присутствуют посторонние, которым, видимо, запреты на курение не указ. Даже наоборот, это какое-то вышестоящее начальство, а начальству на распоряжения подчинённых традиционно плевать.
Одного из двух посетителей, кажется, я уже где-то видел. Крупное загорелое лицо, короткая седая щетина, густые, сдвинутые на переносице брови, зычный голос, которым не говорят, а отдают команды.
– Ну, здравствуй, Даниэль, – обращается он ко мне. – Не ожидал меня здесь встретить? Чувствую, не ожидал…
Конечно же, я узнаю этого человека, хоть и не сразу. Встречи с ним и в самом деле не ожидал. Да и вообще не хотел бы с ним никогда встречаться. Уж больно неприятные воспоминания с ним связаны.
Попробую отмолчаться, вдруг поймёт, что я ничего не забыл и по-прежнему люто его ненавижу. А он, пользуясь тем, что никто его здесь не остановит, продолжает терзать меня:
– Неужели не помнишь, как вы вместе с моим бывшим подчинённым Шаулем Кимхи столько крови мне испортили своими воображаемыми путешествиями во времени, что я до сих пор это без содрогания вспоминать не могу? Если бы не этот паршивец Шауль, люди не пропадали бы сперва во времени, а потом – навсегда. А тут ещё ты своими детективными расследованиями подлил масла в огонь! Неужели ты так и не понял, что был, по сути дела, соучастником преступления, за которое не в тюрьму сажать надо, а… Ладно, промолчу. Вы ещё хорошо отделались, потому что я вас прикрыл. Не какой-то волшебник со стороны, а я! Правда, лабораторию Шауля во избежание скандала пришлось ликвидировать, но тут уже я ничего сделать не мог, ведь история получила огласку. Друг же твой вылетел на улицу, хотя, конечно же, я не дал ему опуститься на дно. Твоему приятелю Алексу, насколько я помню, всего лишь влепили выговор, а ты выиграл больше всех. Тебя (опять же с моей подачи) взяли на работу в полицию, – он бросил взгляд на внимательно слушающего капитана Дрора, и тот сразу принялся послушно кивать головой, как китайский болванчик. – И ты ещё на меня дуешься, господин новоиспечённый полицейский?
Отворачиваюсь и тоскливо гляжу в окно. Двоякое отношение у меня к этому человеку, имя которого, как ни странно, до сих пор мне неизвестно, но лучше бы уж до конца своих дней не знать ни имени, ни самого его обладателя.
…Два года назад он курировал лабораторию, занимавшуюся исследованиями перемещений во времени, но, когда дело дошло до практического применения наработанных методик, категорически запретил проводить эксперименты в реале. Неизвестно, его ли это было решение или откуда-то сверху, но запрет был безоговорочный. К тому времени меня уже привлекли занимался поисками исчезнувших людей, и я выяснил, что перемещались они в другие эпохи, а затем вышел и на главного организатора этих таинственных перемещений – Шауля Кимхи. Выяснилось, что он решил подхалтурить тайком от своего грозного начальника… А потом мы с ним вместе возвращали назад, в наше время, отправившихся в прошлое людей. Узнав об этом, его шеф поступил предельно жёстко, и все без исключения, даже невиновные, пострадали. До сих пор не понимаю, для чего нужна была такая жестокость… С другой стороны, нет худа без добра. Только благодаря участию в «противозаконной деятельности» Шауля я поступил на службу в израильскую полицию, ведь никто, как оказалось, не смог лучше меня разобраться в безумных хитросплетениях благих побуждений и подлости, бескорыстного самопожертвования и жадности. Кроме того, никто не решился так отчаянно рисковать собственной жизнью и носиться по лабиринтам времени за беглецами. На подобные безрассудные поступки способны, наверное, только доведённые до отчаянья бывшие российские менты, которым в новой израильской жизни терять было нечего…
– Всё, хватит предаваться воспоминаниям, – мужчина отворачивается от меня и начинает обиженно барабанить пальцами по столу. – Я сюда прибыл не для этого. Прощу всех сесть за стол. И ты, Даниэль, тоже присядь, – выждав минуту, он торжественно провозглашает: – Мы, представители спецслужб и полиции, собрались сегодня на совещание, чтобы выработать общую стратегию борьбы с международными организациями торговцев оружием. Такая стратегия в мировом масштабе, безусловно, существует, и не нам обсуждать её эффективность, но мы столкнулись с частным случаем, когда возникла локальная опасность того, что секретные разработки американского учёного Николы Теслы после полувекового забвения могут всплыть и попасть в руки беспринципных и жадных до прибыли дельцов. Такого допустить нельзя… Это преамбула. Какие вопросы у присутствующих на данном этапе возникли? Можете спрашивать.
Все напряжённо молчат, поэтому он продолжает:
– Опишу вкратце сделанное. Параллельно с полицейской операцией по поимке сообщников преступника, занимавшегося продажей наркотиков и оружия, в которой был задействован присутствующий здесь офицер полиции Даниэль, мы проводили более широкую кампанию по выявлению курирующей его международной сети по торговле оружием. Негласно наблюдая за работой профессора Гольдберга, выполнявшего заказы крупных оружейных корпораций, мы выявили даже не одну сеть, а две – американскую и азиатскую. Продолжая негласно наблюдать за ними, мы вышли сперва на резидента азиатской сети, потом на резидента американской сети. В результате конфликта интересов резидент азиатской сети Мигель Брайтнер погиб. Полностью его каналы отследить пока не удалось, но имеющиеся материалы переданы в Интерпол, и, думаю, ликвидация этой корпорации всего лишь дело времени. В ходе вчерашней операции был задержан американский резидент, и сейчас он даёт показания…
– Простите, – перебиваю его, – выходит, всё это время вы наблюдали за профессором Гольдбергом и, соответственно, за мной? Я вас правильно понял?
– За вами, Даниэль, всегда нужен глаз да глаз, – не глядя на меня, высокомерно усмехается мужчина. – Конечно, наблюдали. Продолжим дальше… Итак, можно считать, что эти сети в какой-то степени нейтрализованы, а то, что от них пока остаётся, находится под нашим негласным контролем. К тому же, коллеги из Интерпола активно включились в работу. Таким образом, сегодня перед нами стоят две задачи. Первая – выяснить, есть ли ещё кто-то на рынке оружия, ведь ясное дело, что после провалов конкурентов эти пока не проявившиеся торговцы будут действовать более осторожно и скрытно, но, по всем предположениям, попытки завладеть секретными разработками Николы Теслы не прекратятся. Вторая задача и, наверное, самая главная – нам самим необходимо первыми добраться до вожделенных секретов. Объяснять причины, думаю, не следует. Как это сделать, мы должны сейчас обсудить и составить план. Для того и собрались. У Интерпола по этому вопросу свои наработки, но в наших интересах получить архивы Теслы раньше европейцев.
– Простите, – вмешиваюсь снова, – что с профессором Гольдбергом? Он продолжает свою деятельность? Хотим мы того или не хотим, но нужно снова выходить на Теслу. Без этого никак.
– К сожалению, профессору Гольдбергу доверять мы больше не можем. Он преступил границы вседозволенности, и теперь ему предстоит отвечать перед законом. Я бы, конечно, мог ему помочь уйти от наказания, но, согласитесь, мы тоже должны следовать каким-то принципам. Да и дело получило широкую огласку… – заметив мою усмешку, мужчина хмурится и продолжает, повысив голос: – Короче говоря, перед нами сейчас стоит задача любым способом первыми добраться до секретов Теслы, а для начала прояснить, существуют ли они на самом деле. Если существуют, то сделать так, чтобы – акцентирую на этом внимание! – они никому из наших недоброжелателей не достались…
– …А достались только нам, – подаёт голос капитан Дрор.
– Это само собой разумеется. Как бы банально ни звучало.
– Как же мы всё-таки сможем добраться до Теслы? – не удерживаюсь снова. – Ведь профессор Гольдберг, как я понял, выключен из игры?
– Не догадываешься? – мужчина смотрит на меня с улыбкой, словно это совещание затевалось именно ради разговора со мной. – Думал, что ты, Даниэль, сообразительней. Но ничего страшного, этот вопрос мы с тобой обсудим в личной беседе.
– Почему со мной? – удивляюсь я, и на душе у меня непроизвольно начинают скрести кошки. – Тут начальства и без меня хватает…
– Надеюсь, никто из начальства против нашего разговора тет-а-тет возражать не будет? – мужчина обводит взглядом присутствующих, хотя, кроме нас с Дрором, его и ещё одного неизвестного в штатском, никого больше нет.
– Что вы, конечно, не будем возражать! – с готовностью поддакивает капитан.
– Вот и замечательно! У полиции вопросы ко мне есть?
Дрор вскакивает и, как на армейском построении, выпаливает:
– Вопросов нет. В чём будут заключаться дальнейшие действия полиции?
– Не мешать и не вмешиваться. А если возникнет необходимость, помогать. Вам ясно?
– Так точно.
Мужчина встает из-за стола, и следом за ним поднимаются остальные. Один я продолжаю сидеть и грустно размышлять о том, что раз уж меня позвали на совещание, на котором никакой новой информации никто не получил, то, скорее всего, мне и быть главным участником намечающихся действий. Только каких? Если не планируется новых перемещений на тот свет, то как можно достучаться до Теслы?
– Все свободны. А ты… – по-отечески хлопает меня по плечу мужчина, – ты поступаешь в полное моё распоряжение. Твоё начальство в курсе.
Машину ведёт парень, который на совещании так и не проронил ни слова. Рядом с ним грозный хозяин положения, который сейчас в прекрасном расположении духа, что-то напевает себе под нос и даже не оглядывается на меня, скромно притулившегося на заднем сидении чёрного навороченного лендровера с тонированными стёклами.
– Что приуныл, Даниэль? – спрашивает он, не поворачиваясь. – Повторяю, хватит дуться, мы тут не в бирюльки играем, нам надо быть в одной команде и полностью доверять друг другу. Как-нибудь позже, когда разгребём эти авгиевы конюшни и закроем дело, сядем с коктейлем на берегу моря, и я нарисую тебе полную картину событий с объяснением причин, которыми вызваны мои поступки… Ведь ты многого не знаешь. Даже моё имя тебе не известно. Ведь не известно? А у Шауля, думаю, хватило ума обо мне не трезвонить, – он поворачивается и протягивает руку. – Меня зовут Габриэль, но можешь звать меня Габи. Так меня зовут все, даже подчинённые.
– Очень приятно, – выдавливаю машинально, хоть ничего приятного нет, однако руку пожимаю.
– Познакомься с моим помощником, – он указывает на молчаливого водителя, – зовут его Георгием, и он, кстати, как и ты, русскоязычный…
– Не русскоязычный, – поправляет, ухмыляясь, водитель, – а, скорее, грузиноязычный, но по-русски говорю.
– Будете работать вместе.
– Чем конкретно мы будем заниматься? – не выдерживаю я.
Габи внимательно глядит на меня и, усмехнувшись, выдаёт:
– Тем, чем занимались в своё время с Шаулем, – путешествовать во времени. Но уже не туда, куда захотите, а туда, куда я скажу.
– А сам Шауль? Он в команде?
– Я же сказал: он больше у нас не работает. Но специалисты его уровня у меня есть.
– Верните его, – пожимаю плечами и отворачиваюсь к окну. – Он хороший специалист, и с опытом. Если придётся заниматься перемещениями во времени, то я хотел бы только его, потому что доверяю ему… Между прочим, я его недавно видел. Печальное зрелище. Думаю, он по-прежнему любит свою прежнюю работу и очень переживает, лишившись её.
Габи некоторое время молчит, потом неторопливо прикуривает сигарету и сбрасывает свой грозный рык на полтона:
– Это хорошо, что ты не забываешь друзей и не хочешь бросать их в беде… Ладно, подумаю. А пока вы всё равно начнёте с Георгием, и он введёт тебя в курс дела, – Габи косится на своего водителя и снова глядит на меня в упор. – Когда вы сможете начать?
Не знаю, что ответить, но и так видно, что мой ответ ему не требуется.
Незаметно выезжаем из города и мчимся по шоссе на юг. Спустя некоторое время сворачиваем на какую-то извилистую асфальтированную дорогу, и море, бегущее за нами с правой стороны, постепенно исчезает. Минут двадцать мимо нас проносятся киббуцные плантации и виноградники, потом шоссе виляет в сторону ещё раз, и мы уже начинаем пробираться среди лесистых холмов, за которыми неожиданно вырастает жёлтое приземистое двухэтажное здание, огороженное высоким забором из бетонных плит с вышками для охранников на углах. «Прямо-таки замок Синей Бороды», – чуть не срывается у меня с языка.
– Здесь поживёте некоторое время, – указывает пальцем Габи.
Молчаливый солдат распахивает ворота, и мы въезжаем внутрь. Как ни странно, но в здании никого, кроме нас и охранника на воротах, нет. Ни одно окно не освещено, в коридорах темнота.
– Это армейский медицинский центр на случай чрезвычайных ситуаций, – объясняет Габи. – Вас тут никто не побеспокоит. В твоей комнате, Даниэль, есть всё необходимое: телевизор, холодильник с продуктами, компьютер. Правда, туалет и душ в конце коридора, но тебе же не привыкать к таким жутким неудобствам, да?
– Я не услышал ответа на свой вопрос, – бурчу мрачно, – что будем делать с Шаулем?
– Ты и в самом деле так дорожишь им? – интересуется Габи, и я замечаю, как глаза его потеплели. – Так и быть, завтра пришлю сюда твоего приятеля. Но Георгий будет постоянно с вами. Это моё непременное условие.
– Не доверяете?
– Если честно, то нет. Я вообще никому не доверяю. Особенно тем, кто меня однажды обманул или хотя бы попытался обмануть…
Комната, в которой мне придётся жить, более чем спартанская. Недовольно спрашиваю:
– Сколько времени мы здесь проведём?
– День на инструктаж и подготовку. День там… куда вы отправитесь. Какое-то время на восстановление, когда вернётесь. А дальше видно будет…
– Кто «мы»?
– Отправитесь вместе с Георгием. Так будет проще и удобней. И мне спокойней.
– Вот оно как…
– И не иначе!
После того, как мы перекусили тем, что бог послал, вернее, тем, чем оказался набит бездонный армейский холодильник, Георгий сообщает:
– Если не возражаешь, то присядем где-нибудь, и я продолжу вводить тебя в курс дела. В принципе, ты уже не новичок, поэтому всё знаешь не хуже меня. Нам надо лишь отработать место, окружение, пройтись по особенностям характера нашего клиента и построить тактику переговоров.
Мы располагаемся в небольшом холле на втором этаже, и Георгий кладёт перед собой на низкий столик папку с материалами.
– В принципе, думаю, повторять не стоит, что посредством гипноза мы перенесёмся в нужное время и место…
– Постой, – перебиваю его, – до сих пор одну вещь понять не могу. Если путешествовать предстоит нам с тобой, то кто будет осуществлять этот самый гипноз?
– Твой старый приятель Шауль Кимхи.
– Но ведь Габи его уволил, и только я настоял, чтобы его вернул. И его ещё нет. К тому же, не факт, что Шауль согласится.
– Ты так думаешь? – усмехается Георгий. – Никуда он не денется – согласится. Габи его чисто формально отстранил, но, когда возникает необходимость, Шауля тут же зовут, и он с готовностью занимается всем, что ему прикажут делать… Габи с тобой просто играет. Он со всеми играет. Даже если бы ты не настаивал на возвращении своего друга, его всё равно вернули бы. А больше некому…
– Выходит, и Шауль меня обманывал, – тяну разочарованно, – а мне казалось…
– В чём он тебя обманывал?
– Ладно, проехали…
Едва ли сообщение Георгия меня сильно удивило. Нечто подобное я предполагал, и с первой минуты нашего общения во мне зародились большие сомнения в том, что волк так легко может превратиться в овечку и стать вегетарианцем. Не очень-то это похоже на грозного Габи. Но мне и мысли не приходило, что Шауль, которого я искренне жалел и очень хотел ему помочь, мог оказаться двуличным… Эх, мент, совсем ты расслабился на сытых израильских харчах, чьих-то лживых улыбках и пустых обещаниях! Щелчок тебе по носу, чтобы не расслаблялся.
– Давай займёмся нашими делами. – Георгий некоторое время следит за моей реакцией, потом снова заглядывает в папку и продолжает: – Мы отправимся в Нью-Йорк начала ноября тысяча девятьсот сорок третьего года. Точное место – отель «Нью-Йоркер», в котором жил перед самой смертью Никола Тесла. В своём номере он находился практически один, посетителей почти не принимал, так что выйти на контакт со стариком будет совсем нетрудно.
– А секретаря Титуса де Бобулы рядом не будет?
– Этот авантюрист бросил его уже давно, так как понял: поживиться у Теслы больше нечем, ведь тот даже в отеле жил в долг, оставив в залог ту вещицу, которую нам с тобой предстоит изъять. Бобула с его профашистскими взглядами уже давно был на крючке у ФБР, да и Тесла, как патриот своей прежней родины Югославии и новой родины США, не сильно его жаловал. Не забудь, что тысяча девятьсот сорок третий год – самый разгар Второй мировой войны, и все в Америке с повышенным интересом следят за тем, что происходит в Европе на фронтах… Идём дальше. Прежде всего, вопрос: как установить контакт с Теслой? Самое, наверное, удобное – представиться резидентами советской разведки, тем более он сразу вычислит по нашему акценту, что мы не американцы. Но здесь важно учесть, что характер у старика тяжёлый. Он очень импульсивен, несговорчив и упрям. Столько раз ему приходилось выкручиваться из житейских передряг и преодолевать козни многочисленных недоброжелателей, что волей-неволей превратишься в мизантропа, для которого уличный голубь дороже незнакомого человека. К тому же его за последние годы страшно выматывали различные судебные тяжбы, в которых необходимо было доказывать авторство собственных изобретений, беззастенчиво украденных у него теми же Эдисоном и Маркони. Печальная ситуация, особенно на закате жизни.
– Семья-то у него хоть была – жена, дети?
– Тесла всю жизнь сторонился женщин. Что поделать… чудачества гения… Да и близких друзей у него никогда не было, зато врагов – море.
– Ну и каким образом ты собираешься выманить его секреты? Никому до тебя он их не передавал, а тут ты нарисуешься – пожалуйста, получите и распишитесь.
– Нам нужно его уговорить, как говорил Габи, а если не получится, то хотя бы получить ключ от ячейки номер сто три в хранилище отеля, где лежит коробка с упакованным «лучом смерти».
– Чем-чем? – усмехаюсь, уже не доверяя даже Георгию.
– Так он называл содержимое коробки, и во всех документах это название проходит.
– Почему ты решил, что Тесла тебе добровольно отдаст ключ и согласится выдать свои секреты?
– Не отдаст – выкрадем. Или заберём силой…
Это мне уже совсем не нравится:
– Ты понимаешь, что перед тобой будет старик, которому жить остаётся несколько дней? И ты поднимешь на него руку?
Георгий сужает глаза и жёстко, почти по слогам проговаривает, стискивая зубы:
– Нам надо получить содержимое коробки, чего бы это ни стоило. И потом… мы это делаем не для себя…
– …а для человечества? – уж и не знаю, как себя вести. Остаётся только дразнить от отчаяния своего собеседника: – Вы с Габи прямо-таки спасители мира! Какой героизм и самопожертвование… Предположим, нам каким-то чудом удастся добыть этот дурацкий «луч смерти». Притом учти – силой не позволю… Как ты собираешься передать его Габи? При помощи гипноза?
Георгий некоторое время молчит, лишь сверлит меня непонимающим и недобрым взглядом. Потом как-то неуверенно вздыхает, видимо, решив, что я высказался полностью и больше прибавить мне нечего. Но хорошо видно, что он и сам, наверное, испытывает большие сомнения по поводу применения силы.
– С этим как раз проще простого. Если вещь из коробки и в самом деле представляет какую-то ценность, плюс к этому приложатся какие-то бумаги, расчёты и чертежи, то нам приказано просто арендовать ячейку в одном из солидных банков на Уолл-стрит, и пускай всё это хранится до наших дней.
– Где ты столько денег возьмёшь, чтобы оплатить аренду ячейки? Это же не на год, а почти на семьдесят с лишним лет! Пойдёшь в подворотню кошельки у прохожих из карманов вытаскивать?
Тут уже Георгий вскипает не на шутку. Бросить обвинение гордому грузину в том, что он будет лазить по чужим карманам?! Он чуть ли не шипит от злости:
– А ты, мент, на что? Придумаешь что-нибудь! По этой части голова у тебя варит. Мне Габи про тебя рассказывал… Если бы не детали, на которые ты обучен обращать внимание, думаешь, он привлёк бы тебя к работе? Я и один справился бы со всеми делами…
Дальше разговаривать с ним абсолютно не о чем. Иначе всё закончится чем-нибудь нехорошим. Отворачиваюсь и демонстративно зеваю:
– Устал я, хочу отдохнуть. Завтра день у нас нелёгкий. Просьба к тебе: позвони Габи и уточни, во сколько приедет Шауль. Хочу с ним пообщаться…
Утром за завтраком Георгий демонстративно молчит. Видно, всё ещё злится после нашего вчерашнего разговора. Впрочем, меня это мало беспокоит, потому что никуда он, в конце концов, не денется: перед грозным начальником Габи он тише воды и ниже травы. А мне плевать, что он думает про меня. Больше миндальничать ни с кем не собираюсь.
– Я поговорил с шефом, – единственное, что он пробормотал за всё утро, – и шеф обещал, что твой приятель Шауль приедет к обеду. Так что всё утро мы свободны, а потом…
Допиваю кофе и отправляюсь к себе в комнату. Хочется побыть одному, потому что неизвестно, как дальше ляжет карта. И ещё мне хочется без свидетелей поговорить по телефону с Кариной.
И она сразу откликается на звонок:
– О, великий сыщик вспомнил о бедной девушке, какое счастье! Куда запропастился-то? Опять весь в делах и заботах? А мой блог простаивает без очередного скандальчика!
– Ты, как всегда, в точку попала, – усмехаюсь, но веселиться с ней за компанию нет настроения. – Времени у меня мало, а дел невпроворот.
– Слышала, поиски секретов Теслы сворачиваются, да? Злодеи, торговавшие оружием, повязаны и сядут в каталажку? И даже ваш великий и ужасный профессор, так замечательно организовавший трансфер в загробный мир, оказался совсем не таким хорошим парнем, как всем представлялся? Однако полицейский Штеглер, как всегда, вышел сухим из воды. Новый Индиана Джонс! Я правильно всё поняла?
– Прежнее дело закрыли, ты права. Но сразу же открыли новое.
– Кого мы теперь достаём с того света?
– Всё того же Теслу.
– Неугомонные вы ребята! Что же вам всё-таки надо от бедного покойника? Не трогали бы уже его. В могилке, поди, и косточки истлели… А что, никакой уже секретности нет, если ты звонишь и так спокойно обо всём сообщаешь? Жалеть потом не будешь?
Чувствую, девушка уселась на своего любимого конька, и если её не остановить, то словесный поток не иссякнет никогда.
– Слушай, Карина, мне помощь твоя нужна. Притом срочно, желательно до обеда, а то потом меня не будет. В командировку отбываю.
– Ну, разве тебе, коварный искуситель, откажешь? Подкатывай, всегда рада тебе помочь.
– Я сейчас не в городе… А нужно мне вот что. Покопайся в интернете и разыщи любую информацию о самых последних днях и часах Теслы: кто его окружал, с кем он общался, что вокруг него творилось. Короче, всё, что можно наскрести. И не сбрасывай материалы мне на телефон, потому что прочесть не успею, а лучше перезвони и своими словами кратко изложи. У тебя, знаю, получится.
– Ого, – удивляется Карина, – то ничего, а то всё сразу и в одном флаконе! Ладно, не парься, сделаем… А когда я тебя самого увижу?
– Ты же понимаешь, человек я подневольный…
– И женатый к тому же… Поматросил, и теперь скрываешься от бедной девушки… на том свете! А бронепоезд простаивает на запасных путях. И ржавеет…
– Тьфу на тебя! Быстро же ты меня вычислила… Короче, могу на тебя рассчитывать?
– До обеда позвоню, не сомневайся, искуситель… – и короткие гудки в трубке.
В принципе, на особые открытия не рассчитываю, но какие-то детали она, несомненно, прояснит. Подобная информация лишней никогда не бывает. Тем более у меня почему-то очень большие подозрения, что у Георгия в папочке есть ещё кое-какие материалы, которые он мне не выкладывает, но не потому что пока не велено, а просто из вредности. Откуда мне знать, что у них с Габи на уме? До конца доверять им не могу. Так же, как и они мне не доверяют. Может, потому я и настоял, чтобы с нами был Шауль Кимхи. Хотя и в нём тоже, как выясняется, некоторая червоточинка. Тем не менее с Шаулем всё равно спокойней. Он меня пока что не подводил по-крупному.
Не мешало бы ещё позвонить Штруделю и поведать о своём новом приключении. Правда, он не имеет к этому никакого отношения, но всё-таки лучше, если будет в курсе. Мало ли – вдруг прикрыть потребуется.
Но телефон Штруделя не отвечает. Ничего не поделаешь, он тоже на месте не сидит, над ним, как и над всеми нами, чёрная стая начальников, которые проедают плешь. Будет у нас ещё время с ним поболтать… если живым выберусь из очередной передряги.
Укладываю свои измученные кости на кровать и пытаюсь задремать. А что? Имею полное право отдохнуть, как космонавт перед полётом…
Карина звонит уже через два часа:
– Слушай внимательно, что я нарыла. Не знаю, пригодится тебе или нет, но мне это показалось интересным. И в самом-то деле, столько вокруг нас загадочного, что диву даёшься! Короче. Наш гениальный старичок уже с тысяча девятьсот сорок второго года чувствовал себя отвратительно. Обмороки, сердцебиения… а вокруг нездоровая суета и возня, и на всё это приходилось тратить остатки сил. В Европе война, и его со всех сторон призывают применить свои секретные изобретения, чтобы покарать фашистов и установить мир во всём мире. Но старик отмалчивается. Может, его громогласные заявления о возможностях изобретённого оружия – чистая выдумка, а может, он дальновидно не захотел выпускать джина из бутылки. Для полноты картины сообщу, что при всём его показном американском патриотизме Тесле, как бывшему сербскому подданному, симпатизировавшему коммунистам, до конца не доверяли и, учитывая, что он занимался созданием новых видов оружия, держали под плотным колпаком у ФБР…
– Скажи, а документально доказано, – перебиваю её, – что он занимался новыми видами оружия?
– По крайней мере, он периодически будоражил общественность подобными заявлениями. Старичок всю свою жизнь был ещё тем пиарщиком. Но идём дальше… Буквально сразу после того, как утром девятого января тысяча девятьсот сорок третьего года горничная обнаружила его мёртвым в собственном номере, туда явилась бодрая троица и обследовала каждый уголок номера. Имена нужны?
– Дай на всякий случай.
– Сейчас посмотрю. Итак, первый – Кеннет Суизи. Молодой журналист и популяризатор науки, крутившийся в поисках сенсаций первое время около Эйнштейна, потом около Теслы. Затем – Сава Косанович, племянник старика и будущий политик, основавший в Белграде после войны музей Теслы. И третий – Джордж Кларк, директор музея и лаборатории Американской радиокорпорации… – Карина на мгновенье замолкает и вдруг спрашивает: – А зачем ты их именами интересуешься? У тебя… у тебя будет возможность с кем-то из них встретиться? Ты опять отправляешься в путешествие во времени?
– Может быть. Не задавай, пожалуйста, сейчас вопросов, на которые не имею права отвечать. Всё потом узнаешь, и обещаю, ты будешь первая.
– Точно-точно?
– Мамой клянусь, – усмехаюсь, – как говорят на Кавказе.
– Хотя ты, в принципе, уже ответил…Так вот, с ними были управляющий отелем и слесарь, который открыл сейф с личными бумагами покойного. Однако там ничего не оказалось. Только корм для голубей, которым старый чудак кормил своих пернатых друзей в последние дни… Если уж с кем-то ты и в самом деле собираешься встретиться из того времени, то обрати внимание на Блойса Фитцжеральда. Это один из учёных, которого Тесла приблизил к себе и даже приглашал на дни рожденья. С ним он мог делиться своими секретами. В ФБР вообще подозревали, что у Блойса остались какие-то чертежи и расчёты Теслы… У меня есть ещё несколько фамилий, которые засветились в окружении старика. Если хочешь, могу зачитать.
– Хватит, наверное, – озадаченно чещу нос и прикидываю, что не так уж легко будет добраться до изобретателя, который, как везде указывалось, закончил своё бренное существование в одиночестве, а на самом деле за ним следило столько глаз и подслушивало столько ушей. – Всех этих людей вряд ли удастся встретить… Есть ещё что-нибудь интересное?
Карина некоторое время молчит, видимо, копается в своих записях, потом отвечает:
– В последние свои дни, по свидетельствам очевидцев, Тесла выглядел очень усталым, был измождённым, и чувствовалось, что он недоедает. В отличие от своих любимых голубей, для которых регулярно покупал корм и хранил в сейфе…
– Меня интересует другое. Когда сразу после его смерти открыли сейф с его личными вещами, внутри были какие-нибудь бумаги? Если да, то кто их забрал?
– В сейфе, кроме корма для голубей, повторяю, ничего не оказалось. Но тот же Фитцжеральд, о котором я тебе говорила, рассказывал, будто Тесла хвастался, что у него в разных районах города спрятано в тайниках более восьмидесяти ящиков с бумагами, чертежами и образцами изобретений. Судьба их неизвестна, ведь многие службы занимались их поисками, но о результатах, как правило, никто не докладывал. Судя по послевоенным сообщениям, некоторые его разработки всё же были найдены и воплощались в жизнь американцами, русскими и ещё кое-кем…
– Значит, старичок, всё-таки не унёс в могилу местонахождение своих изобретений, – тяну задумчиво, – с кем-то поделился. Вот оно как…
– Ну, фамилии счастливых обладателей чужих секретов и названия их контор уже вряд ли удастся найти. От всех перечисленных мной имён никакой дополнительной информации не поступило, то есть они, вероятней всего, так и остались с носом. Столько времени прошло, да и не публичная это информация, если она существует на самом деле. Но могу ещё покопаться.
– Наверное, не стоит… А про «лучи смерти» ещё где-то упоминается?
– Про них как раз больше всего упоминаний. Но чтобы кто-то их испытал и где-нибудь официально задокументировал… такого не попадалось.
– Значит, самое скандальное своё изобретение Тесла надёжно припрятал и никому, по всей видимости, не передал… Да, интересно девки пляшут!
– Достоверно известно, что все оставшиеся после Теслы бумаги и вещи были изъяты представителями Управления по делам иностранной собственности, так как у старика было ещё и югославское гражданство. Всё это делалось очень быстро и под маркой того, что идёт война и секретное оружие может попасть в руки врага. Короче, шпионские страсти… Да, ещё деталь. Про «лучи смерти» распространялась информация, будто они способны уничтожать летящие самолёты, и изобретатель якобы сам участвовал в создании опытного экземпляра. Но это, по-моему, уже откровенная туфта. Создал бы – опробовал бы.
– Куда же эти «лучи» всё-таки делись? То есть вначале были в гостиничном номере, потом перекочевали на склад, а потом уже бесследно испарились. Странно всё это. Дыма без огня не бывает!
– Даже сам Тесла говорил, что у него их пытались несколько раз украсть, но у похитителей ничего не получилось. Хотя потом в отчётах и указывалось, что ничего похожего среди вещей, хранящихся на складах, не обнаружено. Вероятней всего, действительно похитили. Если, конечно, они существовали.
Некоторое время мы молчим, и я слушаю в трубке дыхание Карины, потом вздыхаю:
– Ну, если это всё, давай заканчивать разговор. У меня дел полно…
– И ты мне даже «спасибо» не скажешь? – надувается моя добровольная помощница. – Опять использовал девушку, а сам в кусты.
– Спасибо, родная. С меня во-от такой подарок будет!
– Не надо мне подарков. Лучше эксклюзивное интервью дай, когда вернёшься…
– Откуда?
– Будто не знаешь! Оттуда, куда собрался в командировку в ближайшее время, сам же проговорился. Меня не обманешь…
Шауль Кимхи и в самом деле появляется к обеду. О нашей недавней встрече он не вспоминает, лишь подносит палец к губам, чтобы при Георгии я не говорил ничего лишнего. Вероятно, его отношения с организацией Габи, в которой он так успешно раньше работал, сегодня не такие безоблачные, но разбираться в нюансах мне совсем не хочется. Сотрудничать с ними в дальнейшем я ни при каком раскладе не собираюсь. Мне достаточно и того, что Габи спокойно суёт свои щупальца к нам, в полицию. И это мне больше всего не нравится.
Мы по-братски обнимаемся с Шаулем и под подозрительными взглядами моего компаньона проходим в палату, где намечено наше великое мероприятие. Георгий незамедлительно следует за нами.
Это комната в самом конце коридора с металлической бронированной дверью.
– А дверь-то для чего? – хмыкает Кимхи.
– На всякий случай, – хмуро отшучивается Георгий, – чтобы твоё туловище не украли, пока тебя не будет. Так Габи распорядился.
В комнате полумрак, и сквозь зашторенные окна почти не пробивается солнечный свет с улицы. Две стоящие рядом кровати, стойки для капельниц и кресло напротив – вот и всё, что здесь есть. Мой новый коллега по-хозяйски оглядывает помещение и сообщает:
– Я, наверное, схожу за кофе. Попьём на дорожку. И позвоню шефу, доложу, что у нас всё готово. А ты, – он указывает на меня пальцем, – проинструктируй пока человека, куда мы отправляемся, с какой целью, сколько времени нам требуется. Короче, сам знаешь, что говорить.
И невооружённым глазом видно, что большой радости от того, что происходит, ни он, ни Кимхи не испытывают. А уж про меня и говорить нечего…
– Что заскучал, брат? – через силу пытаюсь шутить и хлопаю Шауля по плечу. – Всё возвращается на круги своя! Ты снова в деле и будешь, как прежде, заниматься любимым делом.
– Делом – разовым? Как тот музыкант на свадьбе? Отыграл вечер, сунули деньги в карман и до свидания до следующей свадьбы.
– Может, Габи рано или поздно возобновит работу вашей лаборатории. Мне почему-то кажется, что у него куча планов по этой части… А что ещё желать? С ним-то, я думаю, у вас всё потихоньку наладится. Хоть он и неприятный мужик, но деловой. Никуда не денешься – надо мириться. Другого начальства у нас с тобой пока нет.
– В том-то и беда, что нет, – Шауль согласно кивает головой, вытаскивает сигарету, не торопясь, прикуривает и распахивает окно. – Я хорошо знаю, каков из себя Габи, поэтому меня и беспокоит, что он возобновляет перемещения во времени. Думаешь, всё это раскручивается из чистой любви к науке? Не тот он человек, чтобы делать что-то без дальнего прицела.
– А что в этом необычного? – развожу руками. – Сегодня мы отправимся в гости к Тесле, чтобы достать его секретные разработки. Раньше такой возможности непосредственного контакта не было, а теперь есть – нам и карты в руки. Хотя, признаюсь, лучше бы этих новых видов оружия, за которыми мы гоняемся, в природе не существовало. А Габи… он прагматик. Потому его, видимо, и поставили решать такие проблемы.
Шауль прищуривается и вдруг смотрит на меня прямым немигающим взглядом:
– Ты уверен, что Габи действует во имя страны, а не в своих личных интересах?
– Откуда у тебя такие сомнения возникли?
– Просто я помню, как мы с тобой разыскивали пропавших людей, и все они после возвращения погибали по самым разным причинам. Всякое может случиться с человеком, но чтобы все сразу и за такое короткое время? Тебе, полицейскому, не кажется странным, что все смерти списали на несчастные случаи и никаких расследований не проводили? Вряд ли такое могло случиться, если бы речь шла о какой-то государственной программе, пусть и предельно засекреченной. Шеф об этом должен был прекрасно знать, но он ни разу не обмолвился ни словом. У меня это до сих пор в голове не укладывается.
– Ну, мы многого до сих пор не знаем, а сегодня уже ни в чём нельзя быть уверенным. Да и твой Габи не похож на банального прохвоста, решающего свои задачи за счёт государства. Кому такое по силам?
– Мне кажется, ему всё по силам. Он, как какой-то злой гений, витает над всеми и подчиняет своей власти. И всё у него получается. Я ни разу не слышал, чтобы он ссылался на кого-то из высокопоставленных чиновников или даже по телефону разговаривал с кем-то уважительно…
– Ну, не сгущай краски! – улыбаюсь чрез силу. – Наверняка всё проще и банальней.
Но Шауль меня словно не слышит:
– Из всех, кто участвовал в нашем прошлом эксперименте, то есть перемещался во времени, остался в живых только ты. У меня сегодня есть все основания опасаться за тебя.
– Меня не так просто грохнуть! Я же мент. Уже были попытки…
– Повторяю, ты этого Габи совершенно не знаешь! – Кимхи докуривает и бросает окурок в окно. – Пока ему от тебя что-то нужно, он тебя опекает и гладит по головке, но как только задача выполнена…
– Тебя же он не трогает?
– До поры до времени. Мне тоже замену можно найти, и он рано или поздно найдёт.
– К чему ты завёл этот разговор? Не хотел бы продолжать работу с Габи – давно отказался бы.
– Как тут откажешься? Куда от него скроешься? – Шауль лезет в карман за новой сигаретой, но передумывает и подходит ко мне почти вплотную. – Нам нужно как-то обезопасить себя. Сразу после вашего возвращения мы с тобой должны отсюда исчезнуть.
– Думаешь, такое возможно? Сам же говоришь, что нас везде разыщут.
– Может, разыщут, а может, и нет. Но всё равно не мешало бы скрыться и переждать какое-то время, а тем временем материалы о Тесле запустить в прессу, и это в какой-то степени свяжет руки Габи. Не такой уж он отмороженный, чтобы лезть на рожон и подвергать себя прямой опасности. У тебя есть надежный человек, который по моему сигналу подскочит сюда на машине, заберёт нас и увезёт?
– Есть, – сразу вспоминаю о Карине, потому что Лёха, ясное дело, для этого не годится. – Это женщина, журналистка. Во-первых, Габи про неё ничего не знает, а во-вторых, ей будет просто за счастье участвовать в экстремальном приключении. Она и прессу потом нам обеспечит.
– Позвони ей сейчас, договорись и оставь координаты этого центра. Потом сообщи, что в нужный момент с нею свяжусь я, ведь неизвестно, как ты себя будешь чувствовать. А где нам укрыться, я знаю. Есть у меня потаённое местечко, туда и отправимся.
Но позвонить Карине не успеваю, потому что появляется Георгий с тремя стаканчиками кофе, и мне остаётся лишь тайком от него отправить сообщение на её электронную почту.
– С шефом ещё раз поговорил, – бодро сообщает сын гор, – и он пожелал нам счастливого пути и удачного завершения операции.
– А в чём это удачное завершение будет заключаться? – уныло интересуется Шауль.
– Разве тебя Даниэль ещё не проинструктировал? Он же знает, что всё полученное нами мы должны будем спрятать в арендованную банковскую ячейку, которую запишем на имя Габи. А он её откроет уже в наши дни. Вот вам и обратная связь времён.
– Ловко придумано! – без особого восхищения бормочет Шауль и грустно подмигивает мне.
– Более того, шеф сообщил, что на время операции и до его приезда вокруг нашего центра будет выставлена усиленная охрана, так что ни одна муха сюда не пролетит. Никто нам не сможет помешать.
– Это ещё для чего?! – удивляюсь, и внутри у меня неприятно холодеет.
– На всякий случай. Чтобы не произошло ничего непредвиденного.
Мы с Шаулем молча переглядываемся, и он опускает глаза.
– Ну, друзья, как настроение? – весело трубит Георгий, залпом допивает кофе из своего стаканчика и бросает его в угол. – Приступаем? Кстати, я приготовил для нас с Даниэлем нейтральные брючки и куртки без опознавательных знаков, чтобы не нужно было себе там одежду разыскивать. Вроде фасончик похож на тот, что полсотни лет назад носили. Сейчас переоденемся в этот модный прикид и – вперёд…
…Стою, полузакрыв глаза, и опираюсь спиной о шершавую бетонную стену, бесконечно уходящую вверх. Лицо мне секут колючие холодные капли, и вдруг я обнаруживаю, что это не дождь, а снежинки. Ох, сколько лет я не видел их, не ощущал губами и вообще почти уже забыл о том, что где-то они могут падать вот так запросто тебе на лицо…
– Холодно-то как, – доносится недовольное ворчание.
Открываю глаза и поворачиваю голову. В двух шагах от меня мой компаньон зябко запахивает свою лёгкую курточку и поднимает воротник.
– Отвык я в Израиле от такого холода, – бормочет он с обидой и оглядывается по сторонам, – куда бы пойти согреться? В кафе какое-нибудь, что ли?
– А у нас деньги на кафе есть?
– И то верно. Пойдём хоть за угол, там ветра нет.
Отталкиваюсь локтями от стены и пытаюсь сделать шаг, но меня не на шутку штормит, и колени предательски подрагивают. Георгий, видно, уже пришёл в себя и стоит, ожидая меня.
– Что-то, брат, ты расклеился? – недоумевает он. – Давай, приходи в себя скорее, а то у нас столько дел.
– Где мы? – делаю несколько шагов вперёд и чувствую, как ко мне возвращаются силы.
– Вон, гляди! – Георгий поднимает голову и показывает пальцем туда, где высоко-высоко на фронтоне здания, уходящего вверх гигантскими ступеньками, красуются громадные бетонные буквы «NEW YORKER», нависающие над сверкающей огнями Восьмой авеню. – Пошли внутрь…
– Погоди, – качаю головой, – нам лучше пока не светиться. На входе повсюду швейцары и прочая обслуга, а эта публика всегда профессионально обращает внимание на любого, кто заходит через парадную. Поищем вход для работников отеля. Наверняка сбоку или со двора должны быть какие-то служебные двери.
Мы снова возвращаемся за угол, где сечёт в лицо пронизывающий ветер со снежинками, и долго плетёмся, зябко кутаясь в свои тонкие куртки, потом сворачиваем ещё раз и видим узкий проезд во внутренний дворик. Там относительно тихо, и ветер со снегом туда почти не залетают.
Мы идём по какому-то мощённому неровной прямоугольной брусчаткой проходу, который выводит нас в полутёмное внутреннее пространство с глухими стенами со всех сторон. Повсюду штабеля деревянных ящиков и большие круглые жестяные баки для мусора. Но впереди по курсу распахнута широкая дверь, за которой неяркие лампочки без плафонов освещают внутренний коридор, ведущий внутрь здания.
Мы переглядываемся с Георгием, и он машет рукой:
– Пошли, а то совсем замёрзнем!
Странно, что пока нам никто не встретился, хотя несколько раз доносились приглушённые голоса за дверями, мимо которых мы проходим.
– Кстати, совсем забыл спросить: как у тебя с английским? – вдруг шепчет идущий передо мной Георгий, хотя едва ли стоит опасаться, что нас кто-то услышит, потому что вокруг полно всевозможных звуков.
– В школьном объёме плюс джентльменский набор стандартных ругательств. В принципе, всё, что необходимо понять, худо-бедно пойму, да и ответить не проблема. Не Шекспир, конечно, но… Не парься!
– Почему-то я так и думал, – мой напарник с сожалением оглядывается на меня и криво усмехается. – Значит, основные переговоры буду вести я, а ты постоишь в сторонке.
– Как же ты всё-таки станешь договариваться с Теслой? Тебе, наверное, Габи дал более подробные инструкции, чем мне? Так и было у вас запланировано: ты основной, а я в роли бобика?
– Габи велел изображать из себя гонцов из Советского Союза, который ведёт войну с Гитлером. Тем более это по нашему… по моему акценту сразу заметно. Скажем, что без новейшего оружия нам фашистов не одолеть. Тесла симпатизирует коммунистам. Поэтому не должен отказать.
– А если откажет?
– Тут уже шеф велел не церемониться. Если коробка с «лучами смерти» у него и в самом деле в номере, то забрать силой. А если нет, то в его сейфе должны быть ключи от ячейки в хранилище отеля, где эта коробка хранится.
Даже замедляю шаги:
– Мы эту тему уже обсуждали! Неужели у тебя поднимется рука на старика, которому жить осталось всего несколько дней?! Ты понимаешь, что говоришь?! Какой ты мужчина после этого?! Как хочешь, но я в этом участвовать не собираюсь. И тебе не дам.
Георгий тоже замедляет шаги, потом останавливается и медленно поворачивается ко мне. Лицо его перекошено злой и презрительной ухмылкой, а кулаки сжаты:
– Что за сопли, полицейский? Буду не буду, хочу не хочу – разве тебя не учили выполнять приказ сразу и без рассуждений? Прямо-таки не полиция, а детский сад какой-то…
Ничего не отвечаю, хотя очень хочется вместо ответа врезать ему в ухо и показать, на что способен полицейский. Вернее, бывший российский мент. Но одна мысль крутится и не даёт ни на чём сосредоточиться: прежде всего, нельзя позволить ему что-то сделать силой, каких бы приказов ни отдавал всесильный Габи. А врезать потом успею…
Узкий коридор, по которому мы идём, приводит нас в помещение с четырьмя решётчатыми раздвижными дверями лифтов. У одного из них стоит парень с большой картонной коробкой, из которой выглядывают пучки зелени: укроп, петрушка и ещё что-то. Он оглядывается на нас, заученно улыбается и здоровается, потом спрашивает, на какой этаж нам надо.
– Тридцать второй, – отвечает Георгий и незаметно подмигивает мне.
– Нам же на тридцать третий, – шепчу ему по-русски.
– Выйдем на этаж ниже и сориентируемся, – тоном заправского шпиона отвечает Георгий тоже по-русски. – Неужели не понимаешь, что нам нужно просчитать и пути отхода?
Оказывается, доблестный опричник хитрого и коварного Габи и в самом деле собрался с кем-то воевать! И тут я начинаю понимать, что если наш план не удастся и мы вернёмся ни с чем, то сильно печалиться не стану. Если Габи ради какого-то призрачного результата готов на всё, даже избить умирающего старика или пожертвовать моей жизнью и – не сомневаюсь – жизнью Георгия, значит, что-то здесь не чисто. А что – даже выяснять не хочется. Противно всё это…
Парень с зеленью выходит на шестнадцатом этаже, а мы поднимаемся выше. Лифт немного поскрипывает какими-то невидимыми блоками и тросами над головой, и слабая мерцающая лампочка на его грязной стене с трудом выхватывает из полумрака тесное пространство кабины.
На тридцать втором этаже попадаем на точно такую же площадку, как и та, с которой мы поднимались. Только тут уже чище, и стены покрашены в весёлый салатный цвет. Не обращая на меня внимания, Георгий ныряет в коридор. Мы проходим мимо подсобных помещений и служебных комнат и неожиданно оказываемся в большом холле с картинами на стенах и коврами под ногами. Веером расходятся коридоры, подсвеченные тусклыми плафонами на стенах, отражающимися в сверкающем паркете. Но нам не это нужно – нас интересует лестница, по которой можно подняться на этаж выше.
По-прежнему никого вокруг нас нет, и это как раз на руку. Если придётся тащить коробку с «лучами смерти», то лучше, чтобы свидетелей не было. Пока осматриваюсь, Георгий уже находит лестницу, покрытую ворсистой дорожкой, и молча манит меня за собой.
На тридцать третьем этаже в холле за низким журнальным столиком сидит мужчина в сером костюме в редкую чёрную полоску и читает пухлую газету. В зубах у него сигарета, а пепельница перед ним полна окурков. Классический вариант шпика. Мужчина демонстративно не глядит на нас, но я вижу, как желваки на его щеках заиграли, а сам он насторожился.
– Посмотри, – дёргаю за рукав своего приятеля, – этот джентльмен тут не просто сидит и, вероятно, уже не один час.
– Думаешь, пасёт посетителей Теслы?
– Не знаю, но не исключено.
– Что будем делать? – в глазах у него тревога. – Сумеешь его вырубить?
– А зачем? Что он нам плохого сделал? Не забывай, кто ты и откуда. Проскочим…
Георгий с сомнением качает головой и медленно проходит мимо мужчины, стараясь не смотреть в его сторону, но артист из него никудышный. И мужчина тут же на это реагирует:
– Простите, господа, вы к кому направляетесь?
– Мы электрики, – с готовностью отвечает Георгий, – меняем неисправные лампочки в светильниках.
Мужчина с недоверием оглядывает его с головы до ног:
– А где ваши инструменты? И лампочки где?
И тут Георгий неожиданно взрывается. Он подскакивает к шпику, хватает его за лацкан пиджака и шипит:
– Что тебе от нас надо? Читаешь газету – и читай дальше. Кто ты такой, чтобы нас останавливать?
Мужчина вырывается из рук моего напарника и вытаскивает из кармана семиконечную металлическую звёздочку с номером посередине:
– Полиция Нью-Йорка, сержант Дуглас Кларксон. Предъявите, пожалуйста, свои документы! Или пройдёмте со мной…
Отодвигаю разъярённого Георгия плечом и миролюбиво говорю мужчине на своём корявом английском:
– Понимаете, сержант, мы всего лишь электрики, которых отправили сюда менять лампы. Какие документы? Кто их на работу с собой носит?
– Ничего не хочу слушать, – моментально заводится мужчина, и на его полном лице выступают капельки пота. – Предъявите документы или, пожалуйста, следуйте за мной! Вы вообще на таком английском говорите, что сто раз задумаешься, кто вы…
Он даже вскакивает со своего кресла и преграждает нам дорогу, размахивая руками. И тут происходит неожиданное: мой напарник взрывается и бьёт его сперва в лицо, потом в живот, потом снова в лицо, и так до тех пор, пока мужчина не валится навзничь, а лицо его тут же не превращается в кровавую маску.
– Ты с ума сошёл? – оттаскиваю Георгия от безжизненного тела сержанта. – Хочешь, чтобы через пять минут здесь собралась толпа? И ведь, кроме зевак-постояльцев, набегут полицейские и газетчики. Думаешь, Габи тебя за это похвалит?
– Да пошёл ты со своим Габи! – всё ещё сверкая глазами, шипит разъярённый напарник.
– Как раз он не мой, а твой! И шума нам здесь совершенно не надо… Куда мы теперь сержанта денем? Он же придёт в себя и крик поднимет.
– Может, я его сейчас… – Георгий показывает, как он свернул бы шею сержанту, но я испуганно хватаю его за руку:
– Даже не думай! Давай его где-нибудь запрём, чтобы он какое-то время никуда выйти не мог. Час-другой полежит в отключке, а больше нам и не понадобится.
– Давай, – неохотно соглашается Георгий, – мы почти у цели…
У двери с табличкой «3327» мы останавливаемся. Я всё ещё не верю, что спустя мгновение увижу наконец легендарного Николу Теслу, о котором за последнее время узнал столько нового и интересного. От всего этого просто голова кругом идёт. Ни о ком другом за последнее время не было столько разговоров в моём окружении.
Полицейского Кларксона мы волочим до небольшой складской комнаты, где горничные хранят постельное бельё и прочие необходимые принадлежности, связываем руки и ноги полотенцами и укладываем отдыхать на тюки с грязным бельём. По моим предположениям, час-полтора он будет находиться здесь в тишине и покое, если раньше никто не явится и не освободит беднягу.
– Посмотри, что у него нашёл в кармане, – в руках у моего приятеля пухлый бумажник. – Нам же деньги понадобятся, а?
Ничего не отвечаю, потому что всё это мне до чёртиков надоело. Может, я уже бросил бы всё и вернулся в своё время, невзирая на последствия, но что-то меня пока удерживает здесь. Вероятней всего, острое чувство опасности, ведь этот воинственный сын гор вполне может сотворить какую-нибудь необратимую и жуткую вещь, роковую ошибку, о которой мы все потом не раз пожалеем.
А он тем временем раскрывает бумажник сержанта и вытаскивает несколько мятых купюр:
– Фи, я думал, тут куча денег, а у него… двадцать… тридцать… тридцать пять долларов! Да ещё мелочь… Хотя, наверное, здесь это немалые деньги! Неплохо сержанты зарабатывают в полиции Нью-Йорка, если у них на карманные расходы такие бабки в кошельке водятся…
– Хватит уже! – морщусь, как от зубной боли. – Давай, стучи в дверь.
Но за дверью гробовая тишина, и никто не отзывается.
– Может, наш изобретатель уже… того? – шёпотом предполагает Георгий.
– Какое сегодня число?
– Шестое января тысяча девятьсот сорок третьего года.
– Наш подопечный умрёт через два дня, и его труп в этом номере обнаружат лишь девятого января.
– Ну, тогда ладно, – облегчённо вздыхает Георгий и стучит более настойчиво.
За дверью раздаются неторопливые шаркающие шаги, и негромкий хрипловатый голос спрашивает:
– Кто там?
– Мистер Тесла? Управляющий прислал нас проверить в вашем номере освещение. Мы рабочие отеля, электрики.
И снова за дверью тишина. Мы терпеливо ждём, и я не даю Георгию стучать снова. Наконец, в замочной скважине проворачивается ключ, и дверь распахивается.
Перед нами сухой высокий старик с узким измождённым лицом и совершенно бесцветным отсутствующим взглядом. Такой взгляд, наверное, бывает у человека, которому всё надоело и ничего больше в этой жизни не надо. Хотя спустя мгновение в них всё же вспыхивает огонёк, который сверлит и буравит нас. Но огонёк какой-то затихающий и неяркий.
– Мистер Тесла? – снова спрашивает мой приятель.
Но старик не обращает внимания на его вопрос и сам интересуется:
– Неужели вы, господа, решили, что я не сумею справиться с перегоревшей лампочкой?
– Нас отправил управляющий, – разводит руками Георгий.
– Я поговорю с ним, чтобы не беспокоил меня по пустякам. Я же его уже не раз просил!
– Мы пройдём в комнату?
Старик молча отходит в сторону и пропускает нас внутрь.
В номере темно и прохладно, лишь в открытом окне переливаются и мигают огни бесчисленных реклам с крыш высоких зданий напротив. Странно, что в такую погоду, когда на улице холодный, пронизывающий ветер вперемешку с редким мокрым снегом, окна у старика распахнуты.
– Вы не могли бы зажечь свет? – просит Георгий. – И заодно закрыть окна.
– Странно, – скрипит за нашими спинами старик, – вы, электрики, не знаете, где тут выключатели.
Он нашаривает на стене у двери выключатель и щёлкает. Загорается люстра и несколько матовых плафонов по стенам. Теперь мы можем худо-бедно оглядеться.
В номере почти ничего нет – стандартное гостиничное убранство. Посреди комнаты круглый стол на витых ножках, и на нём большая лампа с абажуром. У стен пара кресел и диван. Между ними конторка, на которой ворох писем и какие-то бумаги. На стене тёмная картина в аляповатой золотистой раме. На полу у настежь распахнутого окна пёстрая жестяная коробка с рассыпанной вокруг серой крупой.
Дверь в спальню прикрыта, и, видимо, там то, что нам нужно. Георгий подмигивает мне и кивает в сторону спальни.
– Вы, господа, я чувствую, совсем не рабочие отеля. – Тесла, прихрамывая, подходит к одному из кресел и неловко усаживается в него. – Более того, я даже догадываюсь, кто вы и зачем сюда пожаловали. И всё-таки перед тем, как вас выгнать, хочу поинтересоваться, что вам от меня нужно?
Мой попутчик неожиданно улыбается и говорит:
– Вот видите, мистер Тесла, как всё удачно складывается! Не нужно врать и что-то придумывать. Мы же взрослые люди и должны уважать друг друга. Давайте поговорим.
– Кто вы? – старик хмурится и сжимает тощие костлявые кулаки. – Прошу вас немедленно удалиться!
Не обращая на него внимания, Георгий проходит через всю комнату и распахивает дверь спальни. И тут же вздрагивает от шума крыльев. Оказывается, там тоже окно нараспашку, и через него в комнату залетело несколько голубей.
– Мистер Тесла, что у вас за бардак? – оглядывается он на хозяина. – Откуда эти глупые и прожорливые птицы? У вас нет сил закрыть раму? Я вам помогу.
– Пошёл вон, мальчишка! – хрипит старик и пытается подняться с кресла. – Это мои голуби, не трогай их!
Пытаюсь помочь ему, но он отталкивает мою руку.
– А вот и наш волшебный ларчик! – доносится из спальни голос Георгия. – Дай вам бог здоровья, мистер Тесла!
– Не смей трогать его… – Изобретатель уже не хрипит, а еле шевелит губами.
– Георгий, – взрываюсь я, – чёрт тебя побери, оставь коробку! Видишь, человеку плохо?! Нужно срочно вызвать врача.
– Ещё чего! – веселится Георгий. – Ему жить и так два дня осталось, а ты с ним собираешься возиться! Оставь.
– Какая же ты тварь, оказывается! – не выдерживаю наконец.
Но он, вероятно, не слышит меня, зато я слышу его голос:
– Тут ещё сейф есть. Спроси у старика, где от него ключи.
Из кувшина на столе я наливаю стакан воды и протягиваю Тесле. Тот берёт слабыми дрожащими руками и медленно пьёт.
– Откуда вы? – спрашивает он меня, но смотрит лишь в сторону спальни, где мой попутчик, что-то напевая, по-хозяйски копается по всем углам, разыскивая ключи от сейфа.
– Мы… мы из будущего, – неловко складывая слова, говорю ему. – Вам это трудно сейчас представить, но так оно и есть. Мы из двадцать первого века…
– Почему же трудно представить? – Тесла без интереса разглядывает меня и возвращает пустой стакан. – Я прекрасно знаю, что технологии перемещения во времени вполне реальны. Было бы у меня побольше сил и поменьше болячек, я бы этим занялся…
Он закрывает глаза и без интереса вслушивается в приглушённое пение Георгия в спальне.
– А скажи, сынок… можно мне назвать тебя так? – получив согласие, он продолжает: – Скажи, сынок, если ты из будущего, то ведь должен знать, чем эта война закончится… Кто в ней победит?
– Гитлера разобьют, – отвечаю и больше всего на свете боюсь, как бы он не спросил о войнах, которые не прекращаются и в наше время.
– Это хорошо. А что будет с Югославией?
– Югославии тоже в наше время не будет, но останутся независимые государства Сербия, Хорватия, Македония, Словения, Босния и Герцеговина…
– Хорватия… – Тесла открывает глаза, и щёки его розовеют. – Она тоже будет независимой? Хорошо… Ну, а войны… какие-то войны ещё будут?
– Нет, – отвечаю и невольно краснею. – Почти нет…
Но Тесла, похоже, не обращает внимания на слово «почти» и вдруг спрашивает:
– Зачем же вам с другом тогда мои изобретения? Зачем вам «лучи смерти»? – он тяжело дышит и даже пытается приподняться с кресла, однако сил ему не хватает. – Вы американцы?
– Нет. Мы из страны, которой пока нет на карте, но через пять лет её провозгласят. И её название – Израиль. Государство, в которое начнут съезжаться евреи, уцелевшие во Второй мировой войне…
Пристально разглядываю измождённое лицо Теслы, но оно бесстрастно, как восковая маска. Кажется, старик о чём-то напряжённо размышляет, потом тихо говорит:
– Израиль… Государство евреев… Позови сюда своего друга. Всё равно он там ничего не найдёт…
Притихший Георгий молча появляется из спальни и останавливается за моей спиной. По лицу старика пробегает судорога, и он тихо просит:
– Я отдам всё, что вам нужно, только положите меня на кровать. Мне очень плохо. Я устал…
Осторожно переносим его почти невесомое тело и укладываем на подушки, заботливо накрываем тонким одеялом и даже пытаемся прикрыть окно в спальне, однако Тесла отрицательно машет рукой:
– Не надо, не закрывайте, а то голуби не смогут залететь… И ещё попрошу: разденьте меня, только носки оставьте, а то ноги очень мёрзнут… Ключи от сейфа в кармане брюк… – И повторяет по слогам, как заклинание: – Из… ра… иль…
Я тащу коробку, а Георгий большую стопку папок и бумаг, которые всё время выскальзывают у него из рук и рассыпаются.
– Хоть бы какую-нибудь сумку или пакет найти, – бормочет он, – так ведь ничего у него не было! Не растерять бы…
Несёмся по коридору, но у комнаты прислуги, в которой мы заперли полицейского сержанта, притормаживаю:
– Надо бы парня освободить.
– Да брось ты! – злится Георгий. – Без нас кто-нибудь освободит. А нам надо ещё банк найти и денег раздобыть.
Но я ставлю коробку на красную ковровую дорожку, расстеленную по коридору до самых лифтов, и толкаю дверь в комнату прислуги. Однако там никого нет, лишь скомканные полотенца разбросаны по полу.
– Наверное, сам развязался, – заглядывает через плечо напарник, – надо было посильнее пристукнуть…
У лифта мы застреваем. Каждая секунда теперь кажется часом. Мы напряжённо вслушиваемся, как где-то сверху поскрипывают блоки, наматывая трос, волокущий кабинку, и не сводим взгляда с мелькающих цифр в окошечках над дверями. Лифт словно дразнит нас: останавливается на нижних этажах, натужно поскрипывает, но всё-таки неохотно приближается к нашему тридцать третьему.
– Как думаешь, куда этот сержант делся? – спрашивает Георгий.
– Наверное, за подмогой побежал.
– Вот и я так думаю. Что делать будем? Сейчас спустимся вниз, а там их целая свора. Служебный выход наверняка перекрыт.
– Попробуем обмануть. Спустимся не в лобби, а на этаж выше и, как обыкновенные клиенты отеля, выйдем на улицу через центральный вход.
– С ящиком и пачкой бумаг?
– Ну, а что тут придумаешь? Есть другие варианты?
Георгий снимает куртку, укладывает на неё папки с документами и связывает рукава. Теперь у него получился мешок, который можно закинуть за спину:
– Тоже снимай куртку. В одних рубашках мы сойдём за служащих отеля.
Без куртки меня начинает немного знобить, но я запаковываю в неё коробку. Теперь мы и в самом деле отдалённо похожи на уборщиков, которые выносят мешки с мусором в баки во дворе.
Наконец лифт распахивает перед нами двери, и мы поскорее нажимаем кнопку второго этажа.
Нас встречают уже на выходе. Сначала мы без проблем добираемся до второго этажа, проходим по длинным коридорам до лифтов для постояльцев отеля, где на нас таращит испуганные глазёнки мальчик-лифтёр, едва мы по привычке начинаем говорить между собой на иврите. И только уже в лобби отеля, когда мы, прикрываясь своей ношей, направляемся к широким стеклянным вертушкам на входе, откуда-то из-за пальм в кадках к нам бросается несколько человек в одинаковых серых костюмах и шляпах, почти как у сержанта Кларксона. Видно, все входы и выходы они обложили основательно и большими силами. Неизвестно, что для них важнее: честь мундира или охрана скандального изобретателя, к которому они приставлены. Но выражения лиц у этой публики крайне недоброжелательные.
– Будем пробиваться! Эх, где наша не пропадала! – Георгий взмахивает своим импровизированным мешком, сбивая кого-то с ног, и мчится огромными прыжками к выходу.
Меня тоже кто-то пытается остановить и даже хватает за воротник рубашки, но я пинаю коленом нападавшего, и тот со стоном отлетает в сторону. Мой же приятель, словно тараном, раздвигает преследователей, а когда перед ним неожиданно возникает уже знакомый сержант Кларксон, не удерживается и врезает ему ещё раз свободной рукой в челюсть.
Нам пока везёт, потому что у входа толпится довольно много людей, и все они испуганно расступаются при виде несущегося на них и по-звериному рычащего Георгия. По чистой случайности нам удаётся никого не сбить с ног, и мы выскакиваем на улицу в сгущающуюся темноту даже такой светлой и всегда освещённой Восьмой авеню.
Останавливаюсь в нерешительности, но Георгий одним прыжком подскакивает к только что подъехавшему чёрному автомобилю, из которого выходит приятной наружности дама, а водитель, не заглушив мотор, выскакивает из-за руля и галантно подаёт ей руку. Отбросив парочку в сторону, мой напарник рывком распахивает заднюю дверь и кричит на иврите, уже никого не опасаясь:
– Бросай, Дани, коробку на заднее сиденье и прыгай в машину. Я – за руль…
Преследователи, видимо, не ожидали от нас такой прыти, чем мы и воспользовались. В зеркало вижу, как они разводят руками, вырвавшись следом за нами из отеля, а кто-то уже стоит у обочины и пытается притормозить проезжающий автомобиль, чтобы погнаться за нами.
– Классная тачка! – восторгается Георгий, вжимая педаль газа в пол и не отрывая взгляд от дороги. – Всё-таки шестидесятый «кадиллак» – машинка что надо! Зверь, а не машина!
– Ты и в марках автомобилей разбираешься? – ахаю удивлённо. – Откуда такие познания?
– Эх, чем я раньше только не занимался! – на всякий случай Георгий поглядывает в зеркало заднего вида и удовлетворённо причмокивает. – И в ралли участвовал, пока в аварию не попал, и на стройке рабочим ишачил, и в телохранителях у жены одного банкира трудился в поте лица, а точнее, согревал ей постель, пока муж на стороне с девочками кувыркался. Потом в Израиль подался от греха подальше – а тут выбор меньше…
Минуту мы едем молча, потом не удерживаюсь и спрашиваю:
– А к Габи как попал?
Георгий недовольно косится на меня и грустно выдавливает:
– Долгая история. Пушечное мясо всем нужно. Особенно когда ничем другим не получается заработать на кусок хлеба.
– Ты не очень-то похож на пушечное мясо!
– Ты тоже не очень похож на полицейского. Особенно на израильского. Хотя и служишь в израильской полиции…
Погоня за нами так и не обнаруживается. Вероятно, Габи потребовал от своего подопечного, прежде чем отправить сюда, основательно вызубрить план Нью-Йорка, не отвергая, как вариант, возможности побега на краденом автомобиле.
Минут через двадцать мы сбрасываем скорость и теперь едем в неплотном потоке, не нарушая правил и с интересом поглядывая по сторонам. С Восьмой авеню сразу за Медисон-сквер-гарден сворачиваем направо и едем по менее оживлённой Девятой авеню. А вскоре очередной поворот направо, и впереди за домами перед нами открываются тёмные воды Гудзонского залива.
– Теперь план будет такой, – чувствуется, Георгию очень нравится управлять автомобилем, и отсутствие современных компьютерных наворотов внутри салона нисколько его не угнетает. – Сейчас выедем на берег Гудзона, а здесь в это время да ещё в такую погоду наверняка никого нет. Немного переждём и отправимся на добычу денег. Ты ещё не забыл, что нам нужно арендовать ячейку в банке лет на семьдесят-восемьдесят? И всю необходимую сумму понадобится выложить сразу. Я очень не уверен, что местные банкиры согласятся ждать несколько десятилетий, чтобы получить свои законные бабки, и потребуют деньги вперёд. А когда ещё Габи сподобится оплатить долг…
– Ты хочешь сказать, что мы должны заняться обыкновенным грабежом?
Мой попутчик сперва вздрагивает, потом натужно смеётся. Я в его глазах апофеоз наивности:
– А сам-то ты этого не понял? Не трусь, нам с тобой ничего не угрожает. Чуть что-то пойдёт не так, у нас всегда в запасе опция моментально исчезнуть из этого гостеприимного дождливого городка, чтобы вернуться домой под палящее израильское солнце. Но «не так» у нас быть не должно. Мы уже сделали самое сложное – добыли то, что никто до нас добыть не мог. Теперь остались только детали. План города, как ты уже понял, я изучил заранее…
– Ты и сюда на берег ехал, заранее проложив маршрут?
– Естественно, – Георгий стучит себя пальцем по лбу. – План Нью-Йорка у меня здесь. Там же адреса банков, которые успешно доживут до наших дней. Ну и про запас пара-тройка ювелирных лавок, где нас ждут не дождутся кассовые аппараты с пачками зелёных американских купюр…
– Почему ты об этом раньше не сказал?
– Зачем? Что бы это изменило?
– Если у тебя всё продумано так детально, тогда не понимаю, для чего понадобился я?
– Так велел Габи. Я догадываюсь, что он мне тоже не сильно доверяет. Как и тебе… А вместе мы, по его мнению, будем грызться и ругаться, но задачу выполним более успешно. Подстрахуем, так сказать, друг друга.
Мне становится противно от его объяснений, и я, отвернувшись, молча гляжу в окно. При другом раскладе и в иной ситуации он, наверное, неплохой парень, этот Георгий, но что-то в нём всё равно не так. Червоточинка какая-то. Какими бы мы с ним близкими друзьями ни стали в будущем, я бы ему до конца не доверился. Не то что Штруделю. Впрочем, именно на это Габи и рассчитывает. Психолог, блин…
– Может, сумеем как-то обойтись без грабежа ювелирных лавок? – спрашиваю без особой надежды.
– Как? Где нам денег взять? У нас сейчас тридцать пять долларов, которые мы выгребли у сержанта, так на них мы только поужинать сможем. И то не уверен, что этих грошей хватит.
– Сколько времени ты тут пробыть собираешься?
– Думаешь, сейчас банки и ювелирные лавки ещё открыты? Посидим в машине до утра, потом по-быстрому дело сделаем и – до свиданья, Нью-Йорк. К шефу с подарками вернёмся…
Перспектива сидеть всю ночь в машине на берегу Гудзона, от которого несёт холодом и сыростью, что ощущается даже внутри салона, меня не радует. Но – ничего не поделаешь! – других вариантов нет. И в самом деле, в такую погоду хороший хозяин собаку на улицу не выгонит… А Габи нас? Мы для него даже не собаки…
На Гудзон Ривер Гринуэй – так называется этот прибрежный проспект – уже совсем темно. Мы припарковались на обочине у аккуратно подстриженного вечнозелёного газона и теперь сидим в тёмном салоне, глядим по сторонам. Старомодные рожковые фонари едва пробивают своим жёлтым светом сгустившиеся сумерки. Фары редких автомобилей, с шумом проносящихся мимо нас, почти не рассеивают густой маслянистый туман, как-то странно наплывающий на берег со стороны залива.
От нечего делать Георгий копается в бардачке кадиллака и обнаруживает там коробку с длинными тонкими папиросами. Курить такие, наверное, во все времена модно, но неудобно, да и табак там, как правило, не самого высшего качества. Спать ещё не хочется, но и заняться совершенно нечем. Папирос в коробке всего пять, так что до утра нам явно не хватит.
– Как думаешь, сколько нам Габи заплатит за работу? – задушевно спрашивает Георгий, сладко потягиваясь в своём кресле.
– А ты разве у него работаешь не на зарплате?
– Нет, конечно. Меня, как и тебя, он нанял для того, чтобы мы добыли материалы от Теслы. И всё. Потом свободен.
– А что он вообще за человек, этот Габи? – выпуская колечками синий папиросный дым, спрашиваю без особого интереса.
– Чёрт его знает! Какая-то тёмная личность. Говорит, что у него в подчинении якобы целый оборонный исследовательский комплекс. Он в нём руководитель. Но я не очень в это верю.
– Почему? А то место, где мы были? Вернее, где наши тела находятся сейчас?
Георгий усмехается и прикуривает новую папиросу:
– Этот медицинский центр принадлежит армии, а Габи всего лишь в приятельских отношениях с его командиром. Я их пару раз видел вместе.
– Для какой же конторы мы тогда стараемся? Что-то не сильно на армию похоже…
– Мне всё равно, лишь бы заплатили…
То, что он говорит сейчас, мне крайне неприятно, но и заставляет задуматься. Кто же он всё-таки – Габи? Перед ним стоит навытяжку моё полицейское начальство. Даже вроде бы независимый и никому ничем не обязанный Шауль Кимхи замирает перед ним, как кролик перед удавом. Захотел Габи его выгнать – выгнал, а потом поманил пальчиком – и Шауль тотчас примчался. А капитан Дрор – тот вообще стелется перед ним, как новобранец перед сержантом. Странно это всё, очень странно…
– Слушай, а Габи не говорил, для чего ему «лучи смерти» и бумаги из сейфа Теслы?
– Наверное, собирается кому-то продать. А для чего ещё? Но я об этом даже думать не хочу. Опасно в такие вещи лезть…
– Чтобы ты, грузин, чего-то мог испугаться? – смеюсь, а мне совсем не весело.
Георгий стреляет по мне неожиданно серьёзным взглядом и цедит сквозь зубы:
– А что, по-твоему, грузины жить не хотят? Я и тебе не советую такими вещами интересоваться…
Больше расспрашивать его ни о чём не хочется. Устраиваюсь удобней в кресле и закрываю глаза. Но не спится, как ни стараюсь.
– Слушай, – доносится голос Георгия, – идея у меня появилась. Давай арендуем в банке не одну, а две ячейки.
– Зачем?
– А мы не все бумаги Теслы положим вместе с коробкой. И Габи об этом ничего не узнает. Потом, когда пройдёт какое-то время и всё успокоится, мы их достанем и продадим. Думаю, за них хорошие деньги отстегнут.
– У тебя уже и покупатели есть?
– А как же! Тот же американец Джереми. Ты его видел.
– Но его арестовали…
– Рано или поздно отпустят. Все протоколы его допросов попали к Габи, и я случайно подглядел, как он их изучал на своём компьютере. А потом на всякий пожарный скопировал себе на флешку, когда Габи куда-то выходил… Так вот, в тех файлах есть несколько телефонов, адресов электронной почты и имён заказчиков.
– Не боишься, что Габи о твоих подвигах узнает?
– Боюсь, – честно признаётся Георгий. – Но, сам посуди, что нам светит после того, как вернёмся? В лучшем случае, Габи заплатит нам какие-нибудь гроши и отпустит с миром. Или – не отпустит… Такие свидетели, как мы, ему совершенно не нужны. Если он планирует всё добытое нами кому-то продать, а деньги положить в карман, зачем ему, спрашивается, чтобы, кроме него, кто-то знал о товаре? Люди-то не дураки, всё понимают. В общем, ситуация мутная, а перспектив маловато… Если всё удачно сложится, мы сумеем срубить денег с того же покупателя и исчезнуть куда-нибудь подальше.
– Думаешь, от Габи можно куда-то исчезнуть?
– В Израиле – нет. Но есть на земле ещё страны. Грузия та же…
– А денег от продажи трёх бумажек, в содержании которых ты даже разобраться не сможешь, на это хватит? – мне становится уже интересно вести подобный разговор, хоть всерьёз его я пока не воспринимаю.
– Скажем, что ключей от сейфа не нашли, и отдадим только коробку.
– И ты думаешь, что Габи со временем об этих твоих телодвижениях за его спиной ничего не узнает?
– Может, и узнает, да поздно будет…
И вправду, не раз я уже раздумывал, как и на чём можно было бы разбогатеть в одночасье, чтобы всю жизнь не прикидывать, хватит ли нам с женой денег до следующей зарплаты. Вариантов, наверное, немало, но ни один из них мне не подходит. Не подходит и то, что предлагается сейчас. Более того, само предложение мне крайне неприятно. Честное слово, карточка на пятьдесят тысяч баксов даже без пин-кода меня устраивает куда больше. Там, по крайней мере, хоть нет откровенного вранья и воровства. Воровства – у кого? У другого вора.
– Даже не знаю, что тебе сказать, – вздыхаю грустно, – плохо всё это…
Снова отворачиваюсь к окну и гляжу, как по чёрной глади Гудзонского залива плывёт маленький освещённый пароходик, нещадно дымящий из большой, как сапог, полосатой трубы.
– Нечто подобное я предполагал, – тоже вздыхает Георгий и шевелится в своём кресле. – Ты, Даниэль, с самого начала мне не понравился, честно скажу. Больно уж правильный ты какой-то…
– Ну и что с того?
– А то, что тебе, наверное, не следует отсюда возвращаться в наше время! – правой рукой он неожиданно хватает меня за шею и начинает душить. – Скажу Габи, что ты погиб в ходе полицейской погони. Никто мои слова проверить не сможет, а шефу, думаю, на это плевать…
Мы молча барахтаемся, и он физически явно крепче меня, но я всё-таки похаживаю в спортзал и занимаюсь с инструктором рукопашного боя. Место для спарринга в салоне кадиллака, конечно, не самое удачное, но мне удаётся вывернуться и врезать ему локтем в лицо. После первого удара чувствую, что разбил ему нос, но рук он пока не разжимает. Однако после второго, а потом третьего удара голова Георгия запрокидывается, он хрипит и захлёбывается кровью.
– Всё, хватит! – шумно выдыхает он и хлюпает перебитым носом.
– Ну уж нет! – ребром ладони от души врезаю в кадык и, наконец, чувствую, как он бессильно заваливается на спинку сиденья.
Некоторое время сижу и пытаюсь отдышаться, потом выбираюсь наружу из машины и оглядываюсь по сторонам. Никого вокруг нас по-прежнему нет.
Не торопясь, словно выполняя обыденную, рутинную работу, распахиваю заднюю дверцу и вытаскиваю нашу добычу. Взвалив мешок с бумагами на спину и подхватив под мышку ящик, бреду к пирсу, подсвеченному редкими огнями. Сперва пытаюсь отвязать одну из лодок на причале, но все они прикованы к столбикам цепями, тогда топаю по причалу до конца, а дальше только одна дорожка – вперёд по пирсу.
Заметно похолодало, усиливается мокрый снег, но мне в одной рубашке пока терпимо. Напряжение постепенно спадает, а с ним приходит и усталость. Немного побаливает шея, которую в самом начале нашей возни передавил Георгий, но я иду, не глядя по сторонам, пока не дохожу до края пирса. Здесь уже ветер гудит вовсю, а снежинки сливаются в грязное серо-белое бушующее марево, за которым ничего не видно.
Подобрав камни, валяющиеся в груде строительного мусора, сую их в коробку и в мешок с бумагами. Чуть помедлив, размахиваюсь и бросаю их в воду, потом некоторое время безразлично наблюдаю, как они погружаются в глубину.
Мне абсолютно не жалко, что пресловутые «лучи смерти» и бумаги Теслы, в которых, вероятно, тоже немало секретов, уже никому не достанутся. Более того, я даже рад этому. Наверное, и в самом деле, как говорил Георгий, я чересчур «правильный мент». Такие никому никогда не нравятся. Впрочем, плевать…
И только сейчас я начинаю чувствовать, как смертельно устал. Больше мне здесь делать нечего. Присаживаюсь на корточки у последнего бетонного столбика на пирсе и, задрав голову, последний раз хватаю губами падающие снежинки…
– С возвращением, Дани, – доносится до меня далёкий голос Шауля. – Ты, я вижу, у нас совсем герой! Как астронавт, вернувшийся из полёта на Луну…
Пока не шевелюсь и не открываю глаз, так как знаю, что сразу после этого начнёт сильно кружиться голова, а всё окружающее будет первое время мутным и расплывчатым. В ушах стоит какой-то звон, но он постепенно стихнет, нужно лишь подождать.
С усилием открываю глаза и моргаю ресницами, чтобы зрение поскорее наладилось.
– А где твой приятель? – весело интересуется Шауль.
– Потом объясню… – шепчу сухими губами. – Скажи, ты связывался с Кариной?
– С кем?
– Ну, с Керен, журналисткой…
– Да, она ждёт звонка и, как только ты или я позвоним, сразу примчится. Как сюда добраться, я тоже объяснил.
– Звони, и будем собираться…
Шауль недоумённо разводит руками, и я, наконец, различаю его лицо более или менее отчётливо:
– Куда ты такой поедешь? Ты даже на ногах не стоишь. Тебе нужно восстановиться, и лишь потом… Где всё-таки Георгий? Вы не вместе?
– Потом расскажу… Звони Керен! И ни в коем случае не сообщай Габи!
Кимхи в ещё большем недоумении:
– У вас что-то пошло не так? Не выполнили задание? И как это – не сообщать Габи? Тогда ещё хуже будет…
– Прошу тебя, не задавай пока никаких вопросов! Мне трудно говорить… – на моих глазах, наверное, выступают слёзы, и Шауль тотчас испуганно достаёт из кармана телефон и набирает номер Карины.
А я… я ещё полежу минутку с закрытыми глазами. Потом надо вставать…
– Керен будет через час, – сообщает Шауль, – она обещала. Как ты, уже лучше?
Киваю головой и пробую подняться. Тело пока налито свинцовой тяжестью, но руки и ноги уже слушаются.
– Расскажи всё-таки, Даниэль, что у вас там произошло? И почему ты вернулся один? Что с твоим другом?
Кошу глаз на бесчувственное тело своего напарника по путешествию, лежащее на соседней кровати, и лицо его кажется безмятежным, а губы даже слегка улыбаются. Некоторое время всматриваюсь и раздумываю про то, что тело здесь, а его хозяина пока нет. Через некоторое время он придёт в себя на берегу Гудзона и тоже непременно вернётся. А куда ему ещё деваться? Вот только встречаться мне с ним почему-то совсем не хочется.
– Дай руку, – прошу через силу, – и… пойдём отсюда куда-нибудь. Не хочу находиться с ним в одной палате…
– Ого, – удивляется Шауль, – здорово же вы с ним там, наверное, поругались! Он хоть жив?
– Жив.
Он помогает мне встать, и я, пошатываясь, но уже без посторонней помощи выхожу в коридор. Мы идём на кухню.
– Садись, сейчас кофе сделаю, – Кимхи заботливо подвигает мне стул.
Пока он суетится с электрическим чайником и разовыми стаканчиками, гляжу в окно, за которым тоже ночь, но совсем не такая, как в Нью-Йорке. С улицы слышно, как поют сверчки в остывающей от дневного жара траве, и нет в воздухе ни снежинок, ни ветра. Большие круглые часы на стене показывают четверть двенадцатого.
– Всем привет! – раздаётся за спиной, и мы от неожиданности вздрагиваем.
Опираясь о стену, в дверях стоит Георгий. Сразу видно, что он очень бледен и слаб, но в глазах у него тоже тревога.
Шауль бросается к нему, подхватывает под руку и дотаскивает до стула. Мы сидим через стол, но друг на друга не смотрим.
– Что же ты меня там бросил? – наконец, хрипло выдавливает Георгий.
– А сам-то как думаешь?
Но мой недавний попутчик не отвечает, лишь мотает головой, трёт лоб ладонями и вдруг спрашивает:
– Ты куда спрятал… коробку и бумаги? И зачем тайком от меня?
– Ничего ты не понял! – раздражаюсь моментально. – Я всё уничтожил! Утопил в заливе…
Некоторое время Георгий молчит, потом опускает голову и неожиданно говорит:
– Ну, и правильно сделал! Уважаю…
Мы переглядываемся с Шаулем, который всё ещё не понимает, что происходит. С трудом поднимаюсь со своего стула и подсаживаюсь к Георгию:
– Ты же понимаешь, что, если оружие, изобретённое Теслой, получит Габи, оно через него попадёт к разным нехорошим людям. У меня очень большие сомнения, что твой начальник – честный человек… Прости, что я тебя ударил. Мне показалось, что ты за деньги готов на всё.
Георгий смотрит на меня, а кажется, что сквозь меня, и ничего не видит.
– Я всё ещё боюсь Габи. Очень боюсь, – он виновато отводит глаза. – Что мы ему теперь скажем?
– Ага, начинаю догадываться, что у вас там произошло, – Шауль ставит перед нами по стаканчику кофе и садится рядом. – Но об этом позже, когда появится свободное время… Я придумал, что нам нужно сделать. Во-первых, не будем ни от кого скрываться. Даже наоборот, надо пошуметь как можно больше про то, что вы побывали у Николы Теслы за день до его смерти, беседовали с ним и он якобы признался, мол, никакого глобального разрушительного оружия в природе не существует. Все его прежние заявления – это, как сегодня говорят, пиар. А твоя журналистка Керен, – он кивает мне, – в этом нам поможет. Вы с Георгием дадите ей интервью, которое она завтра же растиражирует. Я просто уверен, что его подхватят СМИ, и оно облетит весь мир… Как предложение?
– А Габи? – всё ещё не успокаивался Георгий. – Мы этим интервью только вашу журналистку подставим.
– Что сможет сделать Габи, когда все завтрашние газеты выйдут с сенсационными заголовками? Надо только действительно сделать всё быстро и успеть скрыться до того, как начнётся шум. Потом уже Габи не рискнёт нас разыскивать. Ему лучше будет остаться в стороне и делать вид, что он ни при чём. Ведь он же не дурак!
– Ой, не думаю! Вы его плохо знаете…
Мы молча пьём кофе, и Шауль всё время косится на часы:
– Ну, где же она? Пора бы уже приехать.
Он то и дело выглядывает в окно на освещённую фонарями бетонку, ведущую сквозь непроглядную темень к нашему корпусу. Где-то на недалёком горизонте, за киббуцными плантациями, светится шоссе, и по нему проносятся машины, но на нашу, петляющую среди холмов дорожку никто пока не сворачивает.
Лезу в карман за телефоном, который всё это время был выключен:
– Сейчас сам позвоню этой подруге и узнаю, в чём дело.
Карина долго не отвечает, и я вижу, как Шауль с Георгием напряжённо наблюдают за мной и всё больше и больше мрачнеют. Наконец, слышу её голос, немного глуховатый и отрешённый:
– Да, Даниэль. Рада тебя слышать. Я знаю, что ты уже вернулся…
– Шауль просил тебя приехать за нами? Где ты сейчас?
– Да, просил. Но я не могу.
– Почему же ты ему об этом сразу не сказала? Мы на тебя рассчитывали. И я просил…
– Так сложилось. Извини. Тебе всё потом объяснят… – и сразу в трубке короткие гудки.
Удивлённо разглядываю телефон, будто он хранит какие-то секреты. Мои друзья молча сидят напротив меня, и я слышу, как Георгий даже скрипит зубами от бессилия.
– Ну, что теперь будем делать? – уныло спрашивает он. – Дожидаться, пока приедет Габи? И тогда…
– Что тогда?! – взрываюсь и швыряю свой стаканчик с недопитым кофе на пол. – Думаешь, если бы ты привёз ему эти чёртовы «лучи смерти», что-то изменилось бы? Мы же говорили уже с тобой об этом…
– Но надо всё равно как-то выбираться отсюда, – замечает Шауль. – Давайте вместе подумаем.
– Никто не спорит, что надо! – я всё ещё зол неизвестно на кого, но от переполняющей меня злости становится чуть легче, потому что чувствую, как силы возвращаются ко мне.
И тут в наступившей тишине мой телефон взрывается долгим заливистым звонком. Быстро подношу его к уху и слышу знакомый голос, который в первый момент даже не могу определить.
– Даниэль? Здравствуй, дорогой! Ты что, не узнаёшь меня? Это капитан Дрор. Узнал наконец-то… Как твои дела? Как всё прошло?
Его ещё не хватало! Мало нам Габи, от которого неизвестно что ждать, так ещё мой начальничек нарисовался…
– Всё нормально, – отвечаю и никак не могу перестроиться на разговор с шефом, – хотя с заданием Габи не справились. Не получилось с Теслой…
Однако Дрора, по-моему, это нисколько не беспокоит:
– Ну, и хорошо. Это мы и предполагали.
– Кто «мы»? Вы и Габи?
Дрор заливается счастливым смехом:
– Этот человек здесь совершенно ни при чём. Есть люди, помимо него, которые внимательно следили за всеми этими вашими трансферами на тот свет и в прошлое. Раньше и сегодня. Кстати, Габи сейчас арестован…
– Не понял?!
– Что непонятного? Мы с самого начала следили за всем, что происходит, и я подыгрывал ему. Как же ты, доблестный российский мент, сразу не догадался? Где твоё хвалёное чутьё?!
Видимо, на моём лице отражается сейчас такое недоумение, что Шауль с Георгием приподнимаются со стульев, но я машу им рукой и не могу сдержать улыбку.
– Скоро за вами приедет наша машина, и вы всей компанией – пулей ко мне.
Слушать грубоватый голос Дрора для меня сейчас слаще пения райских птиц. Я готов расцеловать его загорелую лысину.
– Уже полпервого ночи…
– Какая ночь? О чём ты? Лейтенант Даниэль, ты не понимаешь, что это приказ твоего непосредственного начальника?
– Какой лейтенант?!
– Тебе присвоили со вчерашнего дня. Маленький сюрприз… С моей, между прочим, подачи. На послезавтра назначена пресс-конференция, в которой ты должен участвовать. Не забыл ещё? Значит, тебе надо предварительно явиться в полицию и получить все лейтенантские побрякушки и погоны. Да и выступление твоё мы ещё разочек отрепетируем… Ну, и, как говорят у вас, русских, с тебя поляна!
У меня, видимо, совсем отвисает губа, и Шауль с Георгием снова удивлённо таращат на меня глаза.
– Значит, жду вас. Всех троих, – и перед тем, как в трубке раздаются короткие гудки: – Молодцы, черти…
Молчание нарушает Шауль:
– Объясни, наконец, что происходит?
Встаю со стула и, ничего не замечая, начинаю нарезать круги по комнате. Мои друзья молча наблюдают за мной и ждут, пока обрету дар речи. А мне хочется столько всего рассказать им, что даже не знаю, с чего начать.
– Короче, – взмахиваю рукой, – всё в порядке. Сейчас за нами приедет машина, и мы отправляемся в город.
– Куда? К кому? – всё ещё не доверяет мне Георгий.
– В полицейское управление. Мне сейчас звонил капитан Дрор.
Шауль и Георгий переглядываются и недоверчиво качают головами.
– Ребята, наш главный злодей арестован, а всё с самого начала, оказывается, было совсем наоборот. За Габи, как понимаю, велось наблюдение, о котором он не подозревал. Даже капитан Дрор ему подыгрывал. Всё проходило под полным контролем полиции и ещё, сами понимаете, кого…
– А как же, – вдруг вспоминает Шауль, – эта твоя подруга-журналистка? Почему она с тобой разговаривать не захотела?
– Разберёмся, – беззаботно машу рукой. – Давайте собираться, машина уже выехала.
– Нет, ты всё-таки позвони ей ещё раз, – осторожничает Георгий. – Нужно во всём до конца разобраться. Вдруг это какая-то очередная подстава.
Телефон Карины долго не отвечает. Наконец она отзывается, и голос у неё заспанный. Да и немудрено: на часах-то уже два ночи. Понимаю, конечно, что все приличные люди в это время благополучно почивают в своих постельках, а телефоны валяются в углу на зарядке, но, когда творятся такие великие дела, как сегодня, разве можно спокойно спать? Вообще-то, не похоже на неё – с её-то бурной энергией и желанием выложить в блоге очередную сенсацию. Что-то здесь не складывается.
– Прости, Карина, что разбудил, – начинаю вежливо, – но я тебя не понимаю. То ты готова лететь на край света ради трёх слов в интервью и смазанного снимка, то…
– Всё же закончилось, Даниэль, – перебивает меня она и сладко зевает, – все живы-здоровы, главный негодяй арестован и будет наказан, а интервью… Ты мне всё, что знаешь, потом расскажешь, никуда не денешься. Твой же капитан Дрор прикажет это сделать.
– А тебе откуда обо всём известно?! Неужели ты…
– Ну, наконец догадался, Шерлок ты наш Холмс! Я с самого начала выполняла своё оперативное задание. Опекала тебя, следила за профессором Гольдбергом и всю информацию получала из совершенно разных источников. Ну и ты кое-что подсказывал.
– Так ты, значит, из полиции?
– Ну, не совсем из полиции…
– Почему же ты мне ни о чём не сказала?
– А как бы ты сам ответил на этот вопрос? Принимай всё, любимый, как данность. Ничего не поделаешь – служба. У тебя своя, у меня своя.
Ничего больше сказать не могу, потому что все слова сразу куда-то испарились, и уже собираюсь оборвать разговор, однако Карина успевает сказать:
– Слушай, Даниэль, если ты у себя в полиции управишься быстро, то ещё успеешь подскочить ко мне…
– Зачем? – интересуюсь глупо, и выражение лица у меня такое, что Георгий и Шауль начинают непроизвольно хихикать.
– Если не знаешь зачем, то не надо, лучше не приезжай…
Впереди нашей машины, поблёскивая голубыми мигалками, несётся белая полицейская «тойота». Мы сидим в фургончике, и я лениво наблюдаю за мелькающими вдоль шоссе фонарями. Пожилой толстяк водитель молча крутит баранку, лишь изредка поглядывая на нас в зеркало. Музыку по просьбе Шауля он приглушил, поэтому мы едем почти в тишине.
Шауль дремлет в кресле позади нас с Георгием, а мы, словно братья-близнецы, никак не можем расстаться друг с другом.
– Знаешь, брат, – хмуро говорит Георгий, – не верю я, что всё так просто закончилось. Не Габи, так кому-то другому понадобились эти «лучи смерти». Так легко от подобных вещей не отказываются… Скажи честно, ты их точно утопил в заливе? А может, припрятал где-нибудь, чтобы через некоторое время, когда всё уляжется, потихонечку вернуться за ними и забрать? Ведь не мог же ты их без меня в банковскую ячейку на семьдесят лет упрятать?
Препираться с ним неохота, потому что только сейчас я чувствую, как устал и смертельно хочу спать. И не просто спать, а упасть и вырубиться, чтобы ни одна живая душа не могла разбудить меня…
– Перестань, – отмахиваюсь лениво, – почему ты во всём видишь только гадкое и подлое? Если тебя успокоит, хочешь, мамой поклянусь, что утопил всё это дерьмо в Гудзоне…
При упоминании про Гудзон губы Георгия изгибаются в лёгкой ухмылке, и он бормочет:
– Всё-таки этот наш трансфер в прошлое – не такая плохая штука! Столько мы посмотрели… Ну, не так много на самом деле, но и этого достаточно… А скажи, ты бы согласился, если бы тебе ещё раз предложили навестить Теслу? Ну, или просто побродить по Нью-Йорку сороковых голов?
– Конечно, нет!
– Не верю тебе! Опять не говоришь правду…
Георгия, видно, не перевоспитать, такой он недоверчивый и подозрительный человек. Отворачиваюсь и смотрю в окно.
– Слушай, – он легонько толкает меня в бок, – я, наверное, не поеду с вами дальше. У вас там свои разборки, а я не хочу в них участвовать. Я человек вольный. Попроси водителя остановиться, и я слезу.
– В чистом поле и ночью?
– Это мои проблемы…
– Твёрдо решил? Потом жалеть не будешь?
– Да пошёл ты…
К городу мы подъезжаем почти на рассвете. Далеко-далеко на востоке тонкими прозрачными волнами колышутся первые сполохи поднимающегося солнца, и в ответ им постепенно гаснут бессонные ночные огни.
Большую часть времени дремлю и даже не столько дремлю, сколько безучастно сижу, отвернувшись к окну и полузакрыв глаза. Смотрю на пролетающую дорогу и ничего не вижу.
Мне почему-то кажется, что я снова перенёсся в какие-то дальние дали и сижу в старом добром кадиллаке шестидесятой серии, за спиной светится и переливается огнями большой незнакомый город, а сквозь закрытое стекло каким-то чудом влетают внутрь пушистые и мокрые снежинки. И так почему-то тянет сыростью и влагой от невидимой и мрачной бездны Гудзонского залива…
Но на сердце, как ни странно, легко и спокойно. Как не было никогда раньше…
https://cdn2.binokl.cc/wp-content/uploads/2017/08/3-15.jpg
Никола Тесла (серб. Никола Тесла, англ. Nikola Tesla; 10 июля 1856, Смилян, Австрийская империя, ныне Хорватия – 7 января 1943, Нью-Йорк, США) – изобретатель в области электротехники и радиотехники сербского происхождения, инженер, физик. Родился и вырос в Австро-Венгрии, в последующие годы в основном работал во Франции и США. В 1891 году получил гражданство США.
Широко известен благодаря своему вкладу в создание устройств, работающих на переменном токе, многофазных систем, синхронного генератора и асинхронного электродвигателя, позволивших совершить так называемый второй этап промышленной революции. Также известен как сторонник существования эфира благодаря своим многочисленным опытам и экспериментам, имевшим целью показать наличие эфира как особой формы материи, поддающейся использованию в технике.
Именем Н. Теслы названа единица измерения плотности магнитного потока (магнитной индукции). Среди многих наград учёного – медали Э. Крессона, Дж. Скотта, Т. Эдисона.
После демонстрации радио и победы в «Войне токов» Тесла получил повсеместное признание как выдающийся инженер-электротехник и изобретатель. Ранние работы Теслы проложили путь современной электротехнике, его открытия раннего периода имели инновационное значение. В США по известности Тесла мог конкурировать с любым изобретателем или учёным в истории и популярной культуре.
До 1882 года Тесла работал инженером-электриком в правительственной телеграфной компании в Будапеште, которая занималась проведением телефонных линий и строительством центральной телефонной станции. В феврале 1882 года Тесла придумал, как можно было бы использовать в электродвигателе явление, позже получившее название вращающегося магнитного поля.
Работа в телеграфной компании не давала Тесле осуществить свои замыслы по созданию электродвигателя переменного тока. В конце 1882 года он устроился в Континентальную компанию Эдисона (Continental Edison Company) в Париже. Одной из наиболее крупных работ компании было сооружение электростанции для железнодорожного вокзала в Страсбурге. В свободное время Тесла работал над изготовлением модели асинхронного электродвигателя, а в 1883 году демонстрировал работу двигателя в мэрии Страсбурга.
6 июля 1884 года Тесла прибыл в Нью-Йорк. Он устроился на работу в компанию Томаса Эдисона (Edison Machine Works) в качестве инженера по ремонту электродвигателей и генераторов постоянного тока.
Эдисон довольно холодно воспринимал новые идеи Теслы и всё более открыто высказывал неодобрение направлением личных изысканий изобретателя. Весной 1885 года Эдисон пообещал Тесле 50 тыс. долларов (по тем временам сумма, примерно эквивалентная 1 млн. современных долларов), если у него получится конструктивно улучшить электрические машины постоянного тока, придуманные Эдисоном. Никола активно взялся за работу и вскоре представил 24 разновидности машины Эдисона, новый коммутатор и регулятор, значительно улучшающие эксплуатационные характеристики. Одобрив все усовершенствования, в ответ на вопрос о вознаграждении Эдисон отказал Тесле, заметив, что иммигрант плохо понимает американский юмор. Оскорблённый Тесла немедленно уволился.
Проработав год в компании Эдисона, Тесла приобрёл известность в деловых кругах. Узнав о его увольнении, группа электротехников предложила Николе организовать свою компанию, связанную с вопросами электрического освещения. Проекты Теслы по использованию переменного тока их не воодушевили, и тогда они изменили первоначальное предложение, ограничившись лишь предложением разработать проект дуговой лампы для уличного освещения. Через год проект был готов. Вместо денег предприниматели предложили изобретателю часть акций компании, созданной для эксплуатации новой лампы. Такой вариант не устроил изобретателя, компания же в ответ постаралась избавиться от него, попытавшись оклеветать и опорочить Теслу.
В 1886 году с осени и до весны изобретатель вынужден был перебиваться на подсобных работах. В этот период он подружился с находившимся в подобном же положении инженером Брауном, который смог уговорить нескольких своих знакомых оказать финансовую поддержку Тесле. В апреле 1887 года созданная на эти деньги «Tesla Electric Company» начала заниматься обустройством уличного освещения новыми дуговыми лампами. Вскоре перспективность компании была доказана большими заказами из многих городов США. Для самого изобретателя компания была лишь средством к достижению заветной цели.
Под офис своей компании в Нью-Йорке Тесла снял дом на Пятой авеню неподалёку от здания, занимаемого компанией Эдисона. Между двумя компаниями развязалась острая конкурентная борьба, известная под названием «Война токов».
В июле 1888 года известный американский промышленник Джордж Вестингауз выкупил у Теслы более 40 патентов, заплатив в среднем по 25 тысяч долларов за каждый. Вестингауз также пригласил изобретателя на должность консультанта на заводах в Питтсбурге, где разрабатывались промышленные образцы машин переменного тока. Работа не приносила изобретателю удовлетворения, мешая появлению новых идей. Несмотря на уговоры Вестингауза, через год Тесла вернулся в свою лабораторию в Нью-Йорке.
В 1888–1895 годах Тесла занимался исследованиями магнитных полей высокой частоты. Эти годы были наиболее плодотворными: он получил множество патентов на изобретения.
13 марта 1895 года в лаборатории на Пятой авеню случился пожар. Здание сгорело до основания, уничтожив самые последние достижения изобретателя: механический осциллятор, стенд для испытаний новых ламп для электрического освещения, макет устройства для беспроводной передачи сообщений на дальние расстояния и установку для исследования природы электричества. Сам Тесла заявил, что по памяти может восстановить все свои открытия.
Финансовую помощь изобретателю оказала «Компания Ниагарских водопадов». Благодаря Эдварду Адамсу у Теслы появилось 100000 долларов на обустройство новой лаборатории. В конце 1896 года Тесла добился передачи радиосигнала на расстояние 30 миль (48 км).
18 мая 1899 года по приглашению местной электрической компании Тесла переехал в курортный городок Колорадо-Спрингс (Colorado Springs), в котором пробыл почти год.
2 июня 1899 года Тесла завершил строительство деревянного ангара площадью примерно 50 на 60 футов, около 18 футов высотой, с двумя окнами и большой дверью. В конце июля Тесла уже проводил различные эксперименты в обстановке полной секретности, не допуская в свою лабораторию никого, кроме своих помощников. Он проводил опыты главным образом ночью вследствие доступности электрической энергии, которую получал от городской электрической компании.
Во время работы в своей лаборатории, Тесла разработал конструкцию большого высокочастотного излучателя с тремя колебательными контурами, потенциал которых достигал 10 миллионов вольт, опробовал различные варианты приёмных устройств с одним или двумя когерерами со специальными контурами смещённого возбуждения, производил измерения электромагнитного излучения электрических разрядов в природе, разработал измерительные методики в радиотехнике, продумывал устройства модулятора, антенн с параллельным питанием и т. д. Он также изложил свою теорию образования шаровых молний и мог создавать их искусственным путём.
Описания научных исследований и наблюдения в лаборатории в Колорадо-Спрингс Никола Тесла заносил в дневник, который позднее был опубликован под названием «Colorado Springs Notes, 1899–1900». Судя по записям в дневнике, Тесла посвящал бóльшую часть времени передающему устройству, в частности генератору высокочастотных токов большой мощности, далее приёмникам слабых сигналов, измерению ёмкости вертикальной однополюсной антенны, и другим различным научным изысканиям и исследованиям.
В 60 км севернее Нью-Йорка на острове Лонг-Айленд Никола Тесла приобрёл участок земли площадью 0,8 км2, граничащий с владениями Чарльза Вардена. Здесь Тесла планировал построить лабораторию и научный городок. По его заказу архитектором В. Гроу был разработан проект радиостанции – 47-метровой деревянной каркасной башни с медным полушарием наверху. Сооружение подобной конструкции из дерева порождало множество сложностей: из-за массивного полушария центр тяжести здания сместился вверх, лишая конструкцию устойчивости. Строительство башни завершилось в 1902 году.
Изготовление необходимого оборудования затянулось, поскольку финансировавший его промышленник Джон Пирпонт Морган разорвал контракт после того, как узнал, что вместо практических целей по развитию электрического освещения Тесла планирует заниматься исследованиями беспроводной передачи электричества. Узнав о прекращении Морганом финансирования проектов изобретателя, другие промышленники также не захотели иметь с ним дела. Тесла вынужден был прекратить строительство, закрыть лабораторию и распустить штат сотрудников. Расплачиваясь с кредиторами, Тесла вынужден был продать земельный участок. Башня оказалась заброшенной и простояла до 1917 года, когда федеральные власти заподозрили, что немецкие шпионы используют её в своих целях. Недостроенный проект Теслы взорвали. Судя по всему, Тесла пытался осуществить проект получения «атмосферного электричества», но из-за отсутствия финансирования и времени, этот проект остался незавершённым. 47-метровая вышка и проводящая сфера на сравнительно диэлектрическом основании давала бы неплохой эффект. К сожалению, преобразователя для применения в промышленности и домашнем хозяйстве он не успел реализовать. Впрочем, данная теория Теслы успешно подтверждается зарегистрированными позже патентами.
После 1900 года Тесла получил множество других патентов на изобретения в различных областях техники (электрический счётчик, частотомер, ряд усовершенствований в радиоаппаратуре, паровых турбинах и пр.)
Летом 1914 года Сербия оказалась в центре событий, повлёкших начало Первой мировой войны. Оставаясь в Америке, Тесла принимал участие в сборе средств для сербской армии. Тогда же он начинает задумываться о создании супероружия: «Придёт время, когда какой-нибудь научный гений придумает машину, способную одним действием уничтожить одну или несколько армий».
В 1915 году в газетах писали, что Тесла был номинирован на Нобелевскую премию по физике. Одновременно был заявлен и Томас Эдисон. Изобретателям предлагалось разделить премию на двоих. По утверждениям некоторых источников, взаимная неприязнь изобретателей привела к тому, что оба отказались от неё, таким образом, отвергнув любую возможность разделения премии. В действительности Эдисону в 1915 не предлагали премии, хотя и номинировали на неё, а Теслу впервые номинировали в 1937 году.
18 мая 1917 года Тесле была вручена медаль Эдисона, хотя сам он решительно отказывался от её получения.
В 1917 году Тесла предложил принцип действия устройства для радиообнаружения подводных лодок.
В 1917–1926 годах Никола Тесла работал в разных городах Америки. С лета 1917 до ноября 1918 года он работал на «Пайл Нэшнл» в Чикаго; в 1919–1922 годах был в Милуоки с Эллисом Чалмерсом; последние месяцы 1922 года прошли в Бостонской «Уолтем Уотч Компани», а в 1925–1926 годах в Филадельфии Тесла разрабатывал для «Бадд Компани» бензиновую турбину.
В 1934 году в журнале Scientifc American была опубликована статья Теслы, вызвавшая широкий резонанс в научных кругах, в которой он подробно рассмотрел пределы возможности получения сверхвысоких напряжений путём зарядки шарообразных ёмкостей статическим электричеством от трущихся ремней и высказал сомнение в том, что разряды этого электростатического генератора смогут помочь в исследованиях строения атомного ядра.
В Европе началась война. Тесла глубоко переживал за свою родину, оказавшуюся в оккупации, неоднократно обращаясь с горячими призывами в защиту мира ко всем славянам (в 1943 году, уже после его смерти, первой гвардейской дивизии народно-освободительной армии Югославии за проявленное мужество и героизм было присвоено имя Николы Теслы).
Никола Тесла скончался в ночь с 7-го на 8-е января 1943 года, на 87-м году жизни. Тесла всегда требовал, чтобы ему не мешали, на дверях его гостиничного номера в Нью-Йорке даже висела специальная табличка. Тело было обнаружено горничной и директором отеля «Нью-Йоркер» лишь спустя два дня после смерти. 12-го января тело кремировали, и урну с прахом установили на Фернклиффском кладбище в Нью-Йорке. В 1957 году она была перенесена в Музей Николы Теслы в Белграде.[16]
© Альтмарк Л., 2018
© Издательство «Союз писателей», 2018
© ИП Суховейко Д. А., 2018
1 сентября 1911 года в Киевском оперном театре давали «Сказку о царе Салтане» Римского-Корсакова. Меры предосторожности были, естественно, повышенные, потому что на представлении присутствовали сам государь с дочерями и многие из сановников самого высокого уровня. Среди них был и Пётр Аркадьевич Столыпин.
Всё шло своим чередом, и многие в зале с интересом поглядывали на царствующих особ и их приближённых. Свободных мест, само собой разумеется, не было, но не потому, что спектакль был как-то по-особенному хорош, а, скорее, из-за высокопоставленных гостей. Ещё бы! Увидеть одновременно весь цвет Российской империи, да к тому же в Киеве – такое случается нечасто.
Никто и внимания не обратил на скромно одетого молодого человека, пробравшегося сюда через актёрский вход, так как приобрести входной билет обычными способом в театральной кассе не представлялось возможным. Конечно же, наблюдающие за порядком полицейские сразу приметили его, но задерживать не было повода, ведь под лёгкой курткой нараспашку никакого оружия не просматривалось, а то, что у парня нет билета, – так это не их проблема. Есть на то распорядители и билетёры, с них и спросят, если возникнет необходимость.
Молодой человек пробрался назад и укрылся за спинами тех, у кого были стоячие места. Некоторое время спокойно наблюдал за происходящим на сцене, но к началу второго антракта вдруг оживился и стал пристально разглядывать окружающую публику и задние ряды амфитеатра, где находился простой люд, заранее сумевший приобрести билеты в театральных кассах.
Наконец занавес в очередной раз закрылся, и загорелся свет. Зрители начали вставать со своих мест и как бы невзначай выходить вперёд, чтобы хоть краем глаза понаблюдать за царствующими особами, спокойно сидящими в центральной ложе. Встали с кресел в партере и Столыпин с бароном Фредериксом. Неспешно прогуливаясь, они подошли к рампе, где к ним присоединился богатый землевладелец граф Потоцкий, и там принялись о чём-то степенно беседовать.
И вдруг сзади среди толпящихся людей поднялся какой-то шум и раздались крики. Наш молодой человек неожиданно набросился на худощавого темноволосого мужчину в мешковатом, застёгнутом на все пуговицы пиджаке и, повалив его в проходе между рядами, принялся ожесточённо молотить кулаками. Пиджак избиваемого мужчины распахнулся, и из внутреннего кармана с грохотом выпал и заскользил по паркету большой чёрный револьвер.
Стоящие у рампы Столыпин, Фредерикс и Потоцкий нахмурились, а Столыпин даже закричал зычным капризным голосом, обращаясь к кому-то на балконе:
– Ну что там у вас опять происходит? Сколько можно ещё дублей снимать?! Когда этот бардак наконец закончится?!
К барахтающимся на полу людям тут же подбежали крепкие парни в бейсболках и куртках с надписью «Охрана» и подхватили обоих под руки.
В зал вкатился шариком пожилой человечек с растрёпанной бородкой и истерически закричал:
– Кто пустил на площадку этого урода? У меня график съёмок трещит по швам, а вы!.. Это же сериал в шестнадцать серий, а не какая-то короткометражка, время строго лимитировано!
Человек, из кармана которого выпал пистолет, привстал на четвереньки, недоумённо поправил отклеившиеся усики и развёл руками.
Подоспевшие работники милиции поскорее увели нападавшего парня, сорвавшего съёмки нового исторического сериала. Некоторое время спустя работа возобновилась в прежнем режиме.
В кабинете моего непосредственного начальника майора Дрора всегда тихо и мирно. А после шума и вечной беготни в длинных коридорах полицейского управления – вообще кладбищенский покой.
Но сейчас Дрор не один. Напротив него сидит невзрачный человек в официальной белой рубашке, галстуке и пиджаке, каковых у нас в Израиле почти никто не носит. За исключением, может быть, членов Кнессета, да и то лишь на официальные мероприятия, когда ситуация требует строгого дресс-кода. Сразу чувствуется, что сегодняшний гость майора не израильтянин. Скорей всего, прибыл из каких-нибудь стран севернее нашей средиземноморской парилки.
– Здравствуй, Даниэль, – величаво кивает мне Дрор и переводит взор на гостя.
Полностью Даниэлем, а не Дани, он называет меня только в тех случаях, когда при разговоре присутствует кто-то посторонний, притом не из работников управления, а из вышестоящих или смежных структур. Не то чтобы мы с Дрором в иное время состоим в приятельских отношениях, но он мужик неглупый и дальновидный, то есть понимает, что, когда варишься в одном котле, лучше пропускать формальности типа «начальник – подчинённый». Субординация – штука, конечно, необходимая, но не всегда способствующая успеху. Изредка в запале полемики я перегибаю палку и в присутствии чужаков веду себя с ним фамильярно, тогда он резко меня одёргивает. Приходится врубаться, что шеф всё-таки прав, и я мигом затыкаюсь. Тем не менее, из всех начальников, с которыми мне довелось служить сперва в российской, а потом израильской полиции, Дрор, наверное, самый приличный и понимающий меня шеф. И этим я по-настоящему дорожу. Он моё уважение к своей начальственной особе, вероятно, чувствует, хотя ни разу о том не обмолвился.
– Хочу представить тебе, Даниэль, нашего гостя, – продолжает Дрор, переходя на английский, вероятно, для того, чтобы посетитель его понял. – Он представляет украинскую Службу безопасности. Зовут его… – майор заглядывает в бумагу на столе, – Николай Павлович Омельченко. И приехал он к нам специально для того, чтобы встретиться с тобой и обсудить один деликатный вопрос. Всё, что касается нашего сотрудничества, одобрено на самом верху, так что можете любые темы обсуждать с ним напрямую. Я в курсе дела. Конечно, пока в общих чертах.
Мужчина протягивает мне руку, и рукопожатие его – крепкое, однако ладонь холодная и слегка влажная.
– Вот, в принципе, и всё, – отрубает Дрор, – дальше можете без меня общаться в кабинете Даниэля, а я, если понадоблюсь, готов подключиться в любой момент… У тебя же, Даниэль, сейчас особо срочных дел нет? – я отрицательно качаю головой. – Вот и прекрасно… Вопросы есть? Нет? Свободны…
Кабинет, который мне выделили с недавних пор, находится в дальнем конце коридора. Пока мы топаем по управлению, Омельченко искоса поглядывает на меня, потом не выдерживает и спрашивает:
– Мы можем разговаривать на русском?
– Конечно.
– Вот и прекрасно, – вздыхает он облегчённо, – а то, понимаете ли, этот английский…
В кабинете у меня стандартный бардак, который я, как ни стараюсь, ликвидировать не могу. Всякие отчёты, справки и прочая писанина вгоняют меня каждый раз в состояние глубокой депрессии, и я откладываю их на последнюю минуту, когда сверху начинают поступать уже не просьбы, а угрозы, поэтому кладу документы так, чтобы они всё время попадались на глаза.
Вот и сейчас сдвигаю неотложные бумаги в неровную стопку на край стола, усаживаюсь в кресло и предлагаю гостю стул напротив.
– Кофе, чай?
Омельченко сразу кивает головой:
– У вас в Израиле кофе замечательный…
После того как я ставлю перед ним чашку со свежезаваренным кофе, он раскрывает свою папку и приступает к делу:
– Две недели назад у нас случилось странное происшествие. В Киеве на съёмках многосерийного фильма «Столыпин. Жизнь и деяния» произошло следующее. Когда киногруппа отрабатывала в оперном театре финальный эпизод – убийство Столыпина, – и по сценарию актёр, загримированный под убийцу Богрова, должен был произвести бутафорский выстрел из пистолета, на него напал пробравшийся на съёмочную площадку неизвестный мужчина, который сразу же был задержан и отправлен в ближайшее отделение милиции. Казалось бы, ничего необычного в этом нет: психически неуравновешенный человек вообразил, что всё происходит на самом деле, и он – единственный, кто сможет предотвратить убийство государственного деятеля. Ситуация почти хрестоматийная, и этот психопат – классика для психиатров. Но когда его начали допрашивать перед тем, как сопроводить туда, где ему самое место, произошло странное. Допрос застопорился уже на первом протокольном вопросе – имени задержанного. Мужчина охотно сообщил, что зовут его Петром Аркадьевичем Столыпиным. Притом он сразу же принялся рассказывать такие подробности из жизни настоящего Столыпина, что все вокруг просто заслушались: имена современников, даты и детали тогдашних исторических событий – будто он и в правду был очевидцем всего этого.
– Ну, такое вполне может произойти, – легкомысленно машу рукой. – Человек увлекается историей определённого периода, а если к тому же он ещё и психически неустойчивый, как вы говорите, то в какой-то момент воображает себя участником легендарного покушения. Каша в голове из дат и событий. Не знаю статистики, но такие перевоплощения, наверное, в современном мире не редкость…
Омельченко согласно кивает головой и продолжает:
– Вот и мы о том же подумали. Однако самое странное началось чуть позже, когда мы всё-таки попытались пробить его имя по нашим базам. Сам-то этот человек, ясное дело, твердил, что он Столыпин и никто иной. А выяснили мы, что перед нами находится ни много ни мало осуждённый на длительный срок заключения Павлов Евгений Максимович. Однако странность заключалась в другом: этот Павлов за несколько недель до происшествия погиб в драке с другими заключёнными в исправительно-трудовом заведении, где отбывал срок. То есть человек умер и похоронен на тюремном кладбище, как указано в свидетельстве о смерти, а он на самом деле жив, да ещё выдаёт себя за Петра Аркадьевича Столыпина. Ну не абсурд, скажите?
Мутная какая-то история, прикидываю про себя и закуриваю сигарету:
– Ну, у вас прямо-таки натуральный голливудский боевик! Искусно спланированный побег: имитация смерти во время драки между зеками, фиктивные похороны, а потом уже на волю с чистой совестью, где у парня окончательно крыша отъезжает на съёмках исторической киношки…
– Вовсе не боевик, – Омельченко грустно качает головой и тоже закуривает предложенную сигарету. – Мы подняли заключение патологоанатома, и не доверять ему нет оснований. Более того, шрамы после вскрытия – а это, извините, от горла до паха, и их никак не уберёшь, – обнаружены у задержанного Павлова ровно там, где они и должны быть. Заметьте, у живого Павлова! Так что сомневаться в том, что это именно он и никто другой, нет причин.
– Оживший мертвец? – ухмыляюсь, но мне уже почему-то невесело. – Мистика, зомби…
Допиваю кофе из чашки и отправляюсь заваривать новый. Омельченко молча следит за мной и, вероятно, не ожидает иной реакции.
– И где же сегодня этот ваш «Столыпин»? – спрашиваю беззаботно.
– В психиатрической лечебнице. Врачи пытаются вправить ему мозги, но ничего сделать пока не могут. Парень твёрдо стоит на своём, и наши эскулапы тоже отмечают некоторые странности. Например, у него достаточно широкий, но очень характерный словарный запас, каковым мог обладать человек, проживавший именно в начале двадцатого века. Новомодных слов он не знает или очень искусно это имитирует. Понятия не имеет о компьютерах и абсолютно не знаком с современными электроприборами. Общается с людьми охотно, но манеры его совершенно не зековские, а ведь настоящий Павлов никакого образования, по сути дела, не получил, с детства по зонам: с малолетки переходил на взрослые, и перерывы между очередными отсидками были у него не очень долгими. Психиатры руками разводят, мол, такого кардинального перерождения личности в их практике ещё не встречалось. Да и так классно сыграть чужую роль по силам не любому профессиональному актёру.
– Ну и что же вас всё-таки привело к нам? – осторожно интересуюсь, а в душе уже поминаю нехорошими словами начальство, грузящее меня такими загадками. – Какое отношение ко всем этим событиям имеет доблестная израильская полиция?
– Дело в том, что из бесед с Павловым стало известно, что он якобы и в самом деле Пётр Аркадьевич Столыпин, но его душа переселена в тело современного человека, о личности которого он никакого понятия не имеет и иметь не хочет. Поначалу мы такое утверждение восприняли как шутку, но он с завидным постоянством повторял это, словно акцентировал наше внимание. Из дальнейших расспросов выяснилось, что с ним, то есть с настоящим Столыпиным, некими высокопоставленными людьми было заключено на том свете соглашение о следующем: его душа будет переселена в тело какого-то человека, существующего сегодня. Иными словами, бывший государственный деятель и реформатор получит возможность вернуться на этот свет – в наше время и в новом обличье, что якобы жизненно необходимо для современной России и неких политических сил, субсидировавших эту своеобразную трансплантацию. Кому такое понадобилось, он сказать не может, потому что и сам всех деталей не знает. Да ему это и неинтересно знать. Но едва он окажется вне стен психиатрической клиники, то непременно всё выяснит и честно доведёт информацию до нашего сведения.
Омельченко замолкает и пристально глядит на меня, словно ожидает окончательного приговора:
– Вам эта история, Даниэль, ни о чём не говорит? Вы мне ничего не хотите рассказать?
– Переселение душ? – переспрашиваю неохотно. – Не верю я ни в какие реинкарнации. Более того, мне приходилось встречать нечто похожее, но подобные опыты были основаны на глубоком гипнозе, когда человека можно было заставить поверить, что он не он, а кто-то другой – политик, солдат, женщина, ребёнок. Или даже убедить в том, что он находится совсем в другой эпохе – библейской, средневековой, любой… Но это всего лишь, повторяю, гипноз. Игра разума, по большому счёту. Никаких взаправдашних переселений.
– Мертвец под гипнозом? – усмехается Омельченко. – Бр-р, страсти-то какие…
– А вот это для меня и в самом деле загадка. Вы же не станете утверждать, что в действительности существуют зомби, как в американском кино? И к тому же, как вы говорите, бывший покойник – сегодня вполне нормальный человек. Дышит, хочет есть и, извините, ходит на горшок.
– В том-то и дело, – Омельченко задумчиво глядит на свою чашку с недопитым кофе.
– И всё-таки чем я могу вам помочь? – напоминаю, хотя вопрос, скорее, риторический и не требующий прямого ответа. – Ведь вы не случайно приехали к нам, разве не так?
– Есть ещё одна деталь, которая, надеюсь, будет вам интересна. Она-то и натолкнула нас на мысль обратиться именно к вам. В беседах с Павловым несколько раз всплывало имя израильского учёного по фамилии Гольдберг. Он будто бы разработал технологию и уже производил ранее манипуляции с перемещением сознания. Переселение души Столыпина в тело зека Павлова – его работа, как утверждает сам Павлов… Потому я и оказался у вас, Даниэль.
Не знаю, что ему ответить, лишь молча сижу за своим столом и гляжу в окно, но что там происходит, честное слово, не вижу.
– Нам известно, что вы прежде общались с загадочным Гольдбергом, и ваше начальство этот факт подтверждает, – продолжает Омельченко добивать меня. – Мы в общих чертах знаем, что он за человек и чем занимается. Надеюсь, наши мнения о его работе совпадают: это достаточно спорная и не совсем легитимная деятельность. Как со стороны закона, так и со стороны морально-этической.
Мне остаётся только развести руками, потому что я и в самом деле хорошо знаком с профессором Гольдбергом, но совершенно ничего не слышал о нём в последние два года. Да и слышать не хотел, ведь при всех своих регалиях и заслугах он занимался нередко такими вещами, которые то и дело попадали под статьи уголовного кодекса. Уж это я знал прекрасно.
– И чем же я могу вам помочь? – опять интересуюсь, догадываясь, что ничего хорошего из дальнейшего нашего разговора не узнаю.
– Мы хотим, чтобы вы помогли нам во всей этой путанице разобраться, – Омельченко глядит на меня немигающим взглядом, словно уже не просит, а требует помощи. – Никаких обвинений никому мы не предъявляем, ведь задержанный нами человек противоправных деяний пока не совершил. Дебош на съёмках фильма – мелкое хулиганство, не заслуживающее внимания. Но его происхождение и обличие… Какой с него спрос, если он фактически покойник и его формально не существует? Куда его деть? Это тоже большая проблема, которую мы никак не можем разрешить…
Каждый раз, когда передо мной ставят задачу, в которой нет точных исходных данных и не совсем понятно, что в итоге необходимо получить, мне с некоторых пор представляется следующая вымышленная, почти абстрактная для окружающих картинка. Я сижу на вершине высокого холма, где спокойно греюсь на солнышке и умиротворённо озираю расстилающиеся окрестные пейзажи. Но что-то беспокоит меня, не даёт до конца расслабиться, и я помимо желания начинаю спускаться вниз. И сразу же вокруг меня сгущаются тени, становится зябко и неуютно, но спускаться почему-то необходимо. Иначе нельзя. Тревога и непонятная досада почти реальным облаком окутывают меня, но… никуда не денешься. Спускаюсь, предчувствуя беду…
– Понятия не имею, где сейчас этот загадочный профессор Гольдберг, – пожимаю плечами. – У израильской полиции к нему сегодня претензий нет, и мы не следим за его передвижениями.
– Мне кажется, что если он занимался какими-то манипуляциями с этим псевдо-Столыпиным, то вполне может вызвать интерес – как ваш, так и наш. И находится он, по-моему, где-то совсем неподалеку.
– С чего вы так решили? «Неподалеку» – очень растяжимое понятие. Подобное переселение душ можно производить в любом месте. Хоть на квартире на пятом этаже, хоть в джунглях Латинской Америки. Можете мне поверить.
– Вот в этом бы и не мешало всем нам убедиться.
– Хотите, чтобы мы разыскали его для беседы с вами?
– Думаю, встречаться пока преждевременно. Побеседовать с ним мы ещё успеем. Нам важно, чтобы вы помогли прежде всего разобраться с нашим клиентом, а там посмотрим.
– Предлагаете мне поехать в командировку в Киев и делать выводы уже на месте?
– Ваше начальство в курсе и возражать не станет. Завтра и полетим, если не против. Оформление документов, полагаю, много времени не займёт.
– Что с вами поделать! – только и развожу руками.
И спускаюсь со своего солнечного холма всё ниже и ниже. Туда, где мрак и ожидание беды…
Посидеть со мной в кафе и выпить пива после работы Омельченко отказывается, сославшись на то, что жутко устал после перелёта сюда и бесед со мной и моим начальством. Лучше, мол, он отправится в отель и завалится спать. А завтра с утра нам предстоит снова явиться к майору Дрору, чтобы уладить все дела с командировкой в Киев и составить хотя бы приблизительный план дальнейших действий. Что они там задумали с моим шефом, даже предположить не могу. Да и чем придётся заниматься в Киеве, тоже не очень хорошо представляю. Конечно, побродить на казённый счёт по замечательному городу ни один нормальный человек не откажется, но я, видно, не совсем нормальный, потому что мне никуда не хочется. Меня и дома всё устраивает.
Я не возражал бы недельку поболтаться по полицейскому управлению без срочных дел, степенно приходить утром к девяти и до шести гонять на компьютере преферанс или трепаться о всякой чепухе с коллегами, потом возвращаться домой к жене, неторопливо ужинать и смотреть до самого отбоя дурацкие милицейские сериалы по телевизору. Может, я постепенно превращаюсь в жлоба, которому ничего от жизни не нужно? Вероятно, в этом есть какой-то своеобразный кайф… Но, согласитесь, недельку, пока на тебя не навалили новых дел, высасывающих мозги и отнимающих всё свободное время, можно походить и в жлобах. Мне – не зазорно…
Подбросив Омельченко до отеля, в котором он снял номер, и пожав ему на прощанье руку, обещаю утром заехать за ним, а потом укатываю дальше. Время ещё детское, поэтому можно позвонить другу и коллеге ещё по российской милиции, а потом полиции, Лёхе, которого с моей лёгкой руки с тех достославных времён все зовут Штруделем за его пухлый живот и неистребимое пристрастие к сладким булочкам. Он сегодня самоотверженно вкалывает в убойном отделе, не щадя своего немалого живота, и дослужился уже до заместителя начальника. Бывает, когда работы немного, мы по вечерам пьём пиво, вспоминаем свои прежние ментовские приключения, и, мне кажется, он дорожит этими редкими посиделками не меньше, чем я.
Но Лёха отвечает не сразу. Почти минуту слушаю в трубке длинные гудки и недоумеваю, ведь мой приятель, как бы ни был загружен, всегда отзывается, особенно если видит, что звоню я.
– Слушаю вас, Даниэль, – на иврите и официальным тоном наконец откликается Штрудель.
Так он разговаривает со мной, когда рядом посторонние.
– Ты занят? А я хотел тебя на пиво позвать…
– Перезвоню вам через десять минут, – этот барбос незамедлительно вырубает телефон, и я принимаюсь раздумывать, что же с ним такое произошло.
Хотя подобные ситуации не редкость. Наверняка случилось какое-то происшествие, и Лёха вместе со своей командой выехал на пленэр. А если ещё и разговаривает со мной по телефону официально на иврите, значит, находится при исполнении и рядом с ним начальство. Прикидываю, что рабочий день уже закончился, и если даже в восемь часов вечера начальство выехало на дело вместе с ним, то приключилась какая-то из ряда вон выходящая бяка. Впрочем, такое совсем не в диковину в наших нескучных полицейских буднях.
Что ж, подождём, пока Лёха сам позвонит, лишний раз беспокоить его сейчас не стоит. Спасибо ещё, что меня вместе с ним не вытащили.
Паркую машину у нашего любимого румынского ресторанчика с уличными столиками под синим матерчатым навесом, занимаю место в уголке и заказываю стартовую бутылочку пива «Маккаби». Нам, конечно, годится любое, но с этого мы традиционно начинаем.
Долго ждать не приходится, Штрудель звонит ровно через десять минут.
– Тут у нас нештатная ситуация, понимаешь ли, – он говорит негромко. Вероятно, рядом всё ещё крутится какой-то шеф из тех, которые рангом помельче. – Подарочек всем нам под вечер – бандитская перестрелка и куча трупов. А так хорошо и спокойно день начинался…
– Криминал непобедим?
– Естественно. Все подстреленные ребята – наши давние пациенты. Красавцы, чёрт бы их побрал, стенка на стенку попёрли. Рынок наркоты опять не поделили. У них в последнее время разборки, словно по расписанию. Друг дружку исправно раз в месяц отстреливают. Голливуд, блин…
– Моя помощь нужна?
– Нет. Тут и нашей публики перебор. Даже беднягу Дрора из дома вытащили. Он приехал в тапочках и злой, как чёрт, говорит, что ему давно на пенсию пора, а мы не даём расслабиться… А ты где сейчас?
– В нашей любимой румынской харчевне, пиво пью без тебя.
– Завидую…
– Так заканчивай скорее и подъезжай. Подожду, если не очень долго.
Пока Штрудель не приехал, заказываю ещё бутылку пива и принимаюсь размышлять о нашем разговоре с Омельченко.
С одной стороны, нет ничего необычного в том, что украинские спецслужбы обратились именно к нам, ведь засветившийся у них профессор Гольдберг по происхождению израильтянин, некогда разработавший передовую технологию погружения пациента в глубокий транс, во время которого тот мог перемещаться во времени и пространстве. Конечно, не физически, а виртуально. И очень правдоподобно, между прочим. На мой непросвещённый взгляд, можно было бы до конца жизни прекрасно рубить капусту на подобных эффектных трюках и заработать на этом целое состояние, но Гольдберг всё-таки настоящий учёный и едва ли полез бы в такую запредельную сферу, как переселение душ и общение с потусторонним миром, только с такими утилитарными целями. Хотя… чужая душа – потёмки.
Надо отдать должное, он добился великолепных результатов. Может быть, его открытие так и осталось бы блестящим экспериментом в теории, но некоторые алчные люди быстро сориентировались и нашли применение этому на практике. Гольдберг же, увы, оказался не совсем бескорыстен и предан чистой науке, то есть пошёл у них на поводу. Всё в итоге закончилось достаточно печально, и к этому приложил свою руку ваш покорный слуга.
Закончилось, и слава богу, что закончилось. Главное для меня теперь состояло в том, что, казалось, возврата к этому больше не будет. Не знаю, как прекращение полузапретных экспериментов можно было расценить с точки зрения науки, но с точки зрения закона, то есть меня как полицейского, никаких вопросов к профессору больше не возникало. Я искренне надеялся, что Гольдберг получил то, что заслужил, и на этом успокоился, а мне большего и не требовалось. Уж больно всё это было неприятным и весьма болезненным для меня. Даже вспоминать, честное слово, не хотелось, разве что в тёплой компании с близкими друзьями вроде Штруделя, не более того…
Через полтора часа, то есть во время употребления третьей по счёту бутылки пива, Лёха, наконец, появляется. Он устало погружает свою немалую тушу в кресло напротив меня, залпом выдувает протянутую ему бутылку и молча закуривает. Никаких вопросов пока не задаю, потому что по собственному опыту знаю, не стоит гнать лошадей. То, что Штрудель решит рассказать, он и так расскажет, а лишнего мне не нужно. Не хватает ещё грузиться его проблемами!
– Помнишь такого человечка – Элирана Розенталя? – спрашивает он, переведя дыхание, и залпом допивает бутылку. – Это имя не раз проходило в криминальных сводках.
– Наш главный городской наркоторговец? Так его же месяц назад в машине взорвали, притом мокрого места от бедняги не осталось.
– Кое-что осталось – клочки тела да кровь, которые со всеми бандитскими почестями родственники похоронили в фамильном склепе.
– А что ты о нём вспомнил? Похоронили вурдалака – и хвала аллаху. Одним негодяем меньше на свете.
Лёха качает головой из стороны в сторону и бормочет:
– Не всё так просто. Мы тогда сразу разобрались, что его взорвали конкуренты – семейка Эли Тавризи, но подобраться к ним так и не смогли. Улик железобетонных не оказалось, а адвокаты у них – просто дьяволы. Но мы и не особенно копали, потому что эта семейка теперь полностью подмяла под себя городской рынок наркотиков, а остатки банды Розенталя после его гибели плавно перетекли к ним под крылышко. По закону сообщающихся сосудов. Всё снова успокоилось.
– Что-то я слышал об этом, – киваю головой, – но одного до сих пор не понимаю: почему Тавризи сразу не арестовали, если вам всё про него известно? Какие нужны ещё улики? Какие ещё адвокаты? Прессануть парня до появления этих проплаченных чертей, а потом уже никакой адвокат не поможет.
– Арестовать-то его проще простого, и грешков за ним числится на добрый десяток лет в каталажке, но упакуем мы его, а что потом? Думаешь, рынок наркотиков исчезнет? Придёт кто-то новый с более свирепыми замашками, и потребуется снова время, чтобы его вычислить, собрать доказательную базу и подготовить к отсидке. А пока наши мудрецы из отдела по борьбе с наркотиками доберутся до этого нового вурдалака, сколько молодёжи на улице загнётся? Вот перекроем полностью каналы поставок наркоты в город, тогда и Эли Тавризи можно будет со спокойной совестью сажать.
– А такое реально?
– Наверное, нет. Но хоть помечтаем.
– Так что за перестрелка у вас была, если никого, кроме Тавризи, на рынке наркоты сегодня нет?
– Мы ещё только начали в этом разбираться, но некоторые интересные вещи уже нарисовались. Сам понимаешь, ребята из отдела по борьбе с наркотиками многого не рассказывают, а мы, убойщики, ничего не сможем расследовать, если основательно не покопаемся в их секретах.
– Ну и?..
– После убийства Розенталя и в самом деле наступило некоторое затишье, потом рынок наркотиков вернулся к прежнему состоянию, но уже под единоличным присмотром Тавризи. Как мы и ожидали. И вдруг прошёл странный слушок, что Элиран Розенталь возвращается и грозит своему обидчику и конкуренту самой жестокой карой. В полицию об этом донесли сразу же, едва слухи пошли, но никто в это не поверил, потому что проводилась самая серьёзная судебно-медицинская экспертиза, и по его останкам был убедительно доказан факт смерти. В общем, никто из наших следаков всерьёз этот слух не воспринял. Может, решили мы, объявился какой-то новый деятель в их криминальном зоопарке, который пытается выйти на рынок наркотиков и хочет воспользоваться именем и авторитетом убитого пахана. Вполне вероятно, что это даже бывший участник его развалившейся банды, прибравший каналы поставок и возомнивший, что ему море по колено.
– Понятно, – подзываю официанта и прошу поменять пустые бутылки на полные. – Стандартная схема передела. Свято место пусто не бывает.
– Естественно, – соглашается Лёха, – однако есть одна маленькая непонятка. Все знают, насколько закрыты и недоверчивы даже друг к другу банды наркоторговцев. Уличная шелупонь, мелкие дилеры, конечно, не в счёт, их меняют каждые два-три месяца, а то и чаще. Но тут другое. Проникнуть в ядро банды и тем более занять место убитого главаря неимоверно сложно, практически невозможно. А у нас в Израиле это обычно закрытые семейные кланы… И вдруг ни с того ни с сего появляется какой-то новичок, и его сразу же принимают на ура…
– Не понимаю, что вас насторожило?
– До сегодняшней перестрелки – ничего. Шестнадцать трупов на вилле Тавризи – двенадцать из членов его семьи и охранников, и четыре – со стороны нападавших…
– А сам Эли Тавризи?
– Тоже наконец попал под раздачу – шесть пуль, три из них в голову. Туда ему и дорога… Но в руках у нас оказался один из недостреленных бойцов Розенталя. Нападавшие, видимо, посчитали его убитым и не забрали с собой, а наши медики сумели вернуть парня к жизни. Нам даже удалось провести предварительный допрос перед тем, как его увезли в больницу, и вот он-то и рассказал, что лично видел Элирана Розенталя в совершенно ином обличье. В том, что это был именно Розенталь, боевик клялся… Теперь вопрос на засыпку: как такое могло произойти?
– Ты хочешь сказать…
– Да, именно то, что ты подумал. Очень похоже на фишки, которыми некогда промышлял твой подопечный профессор Гольдберг. Имею в виду переселение душ с того света в тела современных людей.
– Ну, это, брат, фантастика! – беззаботно машу рукой и делаю большой глоток пива. – Там же был гипноз, а при гипнозе реально никто не бегает с пушками друг за другом…
– Ох, не знаю! – Лёха тоже отпивает из бутылки и мотает головой. – У меня ощущение такое, будто происходит что-то очень знакомое. Дежавю, мать его… А где, кстати, сейчас профессор Гольдберг?
– Ему же категорически запретили практиковать перемещения под гипнозом и попёрли со всех профессорских должностей, к тому же вкатали по решению суда тюремный срок, – мне всё ещё кажется, что Штрудель зарапортовался и в своей подозрительности сильно перегибает. – Да и это дела давно минувших дней.
Лёха разводит руками:
– Может, и ошибаюсь. Но проверить лишний раз не помешает.
– Как ты хочешь проверить? И что ты собираешься проверять?
Штрудель минуту размышляет, потом глаза его загораются, совсем как у кота, почуявшего сметану:
– А давай прямо сейчас смотаемся в больницу и ещё разок побеседуем с выжившим парнем.
– У тебя и ордер есть на допрос?
– Какой ордер, о чём ты?! – Лёха хитро усмехается. – Если возникнут какие-то проблемы, скажу, что я присутствовал при задержании этого парня, а тут появились дополнительные вопросы, которые не могут подождать до утра. Всё-таки я из убойного отдела, а трупов там было предостаточно. Отмазка полная. Рвение подчинённого поскорее разрулить ситуацию начальство всегда оценивает положительно.
– Мне завтра в командировку в Киев лететь, – начинаю ныть я, – хорошо бы выспаться. А ты меня в свой блудняк вписываешь! Я-то тут с какого боку-припёку?
– Не узнаю тебя, Даник, – начинает ехидничать Лёха, – раньше ты, насколько помню, рвал и метал, искры из-под копыт летели. Стареешь, что ли? Пора на покой?
– Погнали, – мрачно встаю из-за столика и бросаю рядом с пустыми бутылками купюру. – Где наша не пропадала!.. Пока пиво из нас не выветрилось…
К приёмному покою городского медицинского центра мы подъезжаем уже в сгустившихся сумерках. Лёха звонит куда-то и узнаёт, в каком корпусе и в какой палате находится наш подстреленный бандит.
У входа в палату дежурит полицейский с автоматом в руках, который, проверив наши удостоверения, тут же докладывает по рации начальству. Через минуту Штруделю перезванивает майор Дрор и без особого интереса принимается выяснять, что понадобилось заместителю начальника убойного отдела в столь поздний час от недобитого братка. Лёхины заверения в том, что ему не терпится поскорее закрыть дело с перестрелкой, начальника, кажется, удовлетворяют, и дверь в палату перед нами распахивается.
Внутри умирает со скуки ещё один полицейский, который, сдвинув три стула вместе и удобно пристроив свой рюкзачок под голову, лёжа играет на планшете в какую-то противно ухающую стрелялку.
– Надо тебя, приятель, с собой на ближайший вызов взять, – ехидно замечает Лёха, – там, может, и в самом деле постреляешь. А то скучно ему, видите ли, службу нести, драйва не хватает…
Но особой бдительности от охранника сегодня не требуется. Раненый бандит, молодой парень лет двадцати – двадцати пяти, прикован наручниками за правую руку и левую ногу к металлическим спинкам кровати. К тому же грудь, в которую он, вероятно, получил пулевые ранения, перебинтована от подбородка до пупа, свободная рука утыкана капельницами, а лицо прикрывает прозрачная кислородная маска. Зелёные экраны приборов у кровати тревожно мигают стрелками и цифрами, а сам виновник торжества находится в бессознательном состоянии.
Сразу же за нами в палату врывается разгневанная дама-медсестра и без подготовки обрушивает на нас потоки брани:
– Ну сколько можно его допрашивать?! Вы же видите, в каком состоянии человек!
– Преступник, – поправляет Лёха. – Человеком он станет после отсидки, если ещё не получит пожизненное.
– Для нас он больной, который нуждается в помощи! – гнев дамы постепенно сходит на нет. – Лечащий врач сказал уже вашему начальству, что нужно два-три дня, пока он придёт в себя, тогда и допрашивайте. Зачем вы пришли, да ещё в такое неурочное время?
Лёха загадочно кивает в мою сторону и почти шепчет ей на ухо:
– Наш следователь завтра улетает в командировку за границу, поэтому времени у нас нет. Дело безотлагательное.
– Но больной сейчас под действием сильного снотворного и не может с вами говорить.
– Сделайте, пожалуйста, что-нибудь! Можно его вывести из этого состояния хотя бы на десять минут? У нас к нему всего пара-тройка вопросов.
Дама задумывается, потом обречённо машет рукой:
– Ладно… Но только убедительная просьба: если надумаете его в следующий раз допрашивать, то не ранее чем через два-три дня. Договорились?
Горделиво развернувшись, она уходит и через минуту возвращается с какой-то ампулой, потом заученно обламывает её кончик, вытягивает бесцветный раствор шприцем и вводит его в капельницу.
– Подождите, пока он придёт в себя, потом – не более десяти минут общения. И ещё, чересчур не давите… А то я знаю ваши методы! – и, не дожидаясь ответа, гордо разворачивается и уходит.
– А ты ещё здесь? – Лёха грозно смотрит на охранника, оторопело лежащего на стульях и глуповато переводящего взгляд с незнакомого грозного посетителя на медсестру, с которой, вероятно, уже в дружеских отношениях. – Давай-ка, приятель, чеши в коридор к своему коллеге.
– Но мне запрещено… – мямлит полицейский, однако, не дожидаясь ответа, подхватывает свой планшет, ощупывает пистолет на боку и поскорее выскакивает за дверь.
Лёха подвигает мне один из освободившихся стульев, а свой ставит почти вплотную к кровати:
– Ну что, грубо побеспокоим пациента? А то он тут что-то расслабился не по делу…
Небритый кадык на тонкой смуглой шее неожиданно подрагивает, и парень облизывает сухие губы, однако глаза пока не открывает.
– Воды ему дать попить, что ли? – интересуюсь у Лёхи. Если уж он сегодня у нас за старшего, то я не мешаю ему надувать губы.
– Обойдётся! – мой товарищ смело трясёт бандита за руку, утыканную иголками капельниц. – Ну-ка, глазки открываем! Дядя следователь пришёл поговорить с тобой…
Хлопаю Штруделя по плечу и пытаюсь остановить:
– Ты особо его не тряси, а то этот урод очухается и пожалуется, что с ним неуважительно обращались, потом проблем не оберёшься.
Не глядя на меня, Лёха снова трясёт парня, пока тот, наконец, не открывает глаза.
– Кто вы? – похоже, раненый всё ещё не понимает, где находится. – Полиция?
– Нет! Ангелы небесные спустились, чтобы забрать тебя в ад! – Штрудель сдвигает кислородную маску в сторону, хватает его за подбородок и поворачивает голову к себе. – Ответишь на мои вопросы, будет тебе поблажка – вместо пяти пожизненных получишь одно.
– Почему пять? – удивляется тот, сразу приходя в себя. – Я никого не убивал!
– А это ещё доказать надо! Оружие в руках было?
– Нет.
– Врёшь! Там видеокамеры повсюду.
– Ну, было…
– Значит, отвечаем на мои вопросы? Принимается в зачёт только правда.
– Я ничего не знаю.
– Все так говорят перед применением пыток. Ответ ожидаемый, но неправильный… Ты лично знаком с Элираном Розенталем?
– Не очень хорошо. Ну, видел несколько раз.
– А кто тебе деньги платил за работу? Разве не он?
– Его племянник Янив. Он у него правая рука.
– Это мы и без тебя знаем, – Штрудель явно блефует, потому что племянника убитого мафиози ребята из отдела по борьбе с наркотиками, может, и знают, но убойщиков об этом никто не информировал. – Твой Янив погиб в перестрелке, а тебя удалось спасти. Цени это…
– Спасибо…
– На здоровье. Тогда следующий вопрос: опиши мне внешность Элирана Розенталя.
– Неужели у вас нет его фотографии?
– Не слышу ответа, – Лёха окончательно сдёргивает с лица раненого кислородную маску, которую тот всё время пытается натянуть на нос. – Пока не ответишь, мы от тебя не отвяжемся.
Парень начинает глотать воздух и задыхаться:
– Мне плохо, позовите врача. Я не могу дышать, мне больно…
– Будет ещё больнее, – Штрудель демонстративно тянется к капельницам. – Сейчас потихоньку начну выключать тебя, а?
– Хорошо, расскажу. Только маску верните… Что вы хотите узнать?
– Возраст, внешность, рост, манеру разговора – всё, короче.
Лёха лезет в карман за портмоне, извлекает фотографию Розенталя и суёт мне.
– Возраст – лет тридцать, может, сорок, – начинает парень. – Не старый ещё…
Разглядываю фотографию – там снят полный пожилой дядька, которому на вид не меньше шестидесяти лет. Морщинистое загорелое лицо и короткий седой ёжик. Левый глаз немного косит.
– Подожди, – обрываю его, – ты давно на него работаешь?
– Всего две недели, – парень с опаской поглядывает на меня и на всякий случай прикрывает глаза, – раньше у них какие-то проблемы были, и они сидели тихо. Но я об этом ничего не знаю. А потом снова стали набирать бойцов. С Янивом мы вместе в школе учились, вот он и позвал меня.
– Значит, раньше ты Розенталя не видел?
– Говорю же, что нет.
Лёха понимающе кивает головой и продолжает допрос:
– Вопрос остаётся прежний. Расскажи о его внешности – лицо, волосы и остальное. Рост, телосложение, какие-то запоминающиеся детали – наколки, голос…
– Рост у него средний, сам крепкий, но не толстый. Видно, боксом или борьбой занимался… А вы что, ничего про него не знаете? Он же меня потом достанет и убьёт, где бы я ни оказался!
– Пока что ты оказался здесь, а мог бы с остальными твоими собратьями сейчас прохлаждаться в морозилке морга!
– Всё равно ничего не буду больше рассказывать! Я жить хочу, – но заметив, как рука Штруделя снова тянется к кислородной маске, парень торопливо продолжает: – Лицо у него обычное, только нос поломан – ну, как у всех боксёров. Волосы русые, очень короткие, залысины есть. Что ещё? Глаза светлые, но взгляд какой-то странный. Даже когда в твою сторону не смотрит, кажется, что сверлит тебя…
– Голос?
– Голос обыкновенный. Говорит медленно, но очень внятно. С пол-оборота заводится, и тогда уже – крик.
– Что ещё?
– Всё вроде бы.
– Да, небогато, – Лёха вопросительно смотрит на меня и разводит руками. – Но мне кажется, что на фотографии совершенно другой человек.
– Это я уже понял, – подсаживаюсь поближе к раненому и пытаюсь изобразить из себя доброго полицейского: – А скажи-ка, приятель, ты видел, как с ним его родственники общаются? Ну, тот же самый племянник Янив?
– Обыкновенно общаются. Как родственники. А что тут может быть странного? – парень беззвучно шевелит губами и открывает глаза. – Да, я забыл сказать, что у него на правой руке наколка. Ближе к локтю.
– Какая?
– Скорпион.
– Нарисовать сможешь? – сразу оживляется Лёха.
– Я рисовать не умею. Наколка как наколка. Будто гвоздём нацарапана. За такую грубую халтуру в сегодняшних тату-салонах голову оторвут…
Лёха провожает меня до дома. Уже около подъезда он выбирается из своей машины и подходит к моей:
– Что думаешь обо всём?
Неторопливо выползаю из своей развалюхи, которую гордо припарковал рядом с его новенькой «хондой», и закуриваю сигарету:
– Тут два варианта. Или банду наркоторговцев, лишённую своего главаря, возглавил кто-то новый, чьи приметы тебе сейчас описали, или показали свои рожки новые проделки профессора Гольдберга с переселением душ, чего мне, честно признаюсь, совершенно не хочется. Да я и не очень в это верю. Но даже с первым вариантом масса вопросов… Как, например, крайне закрытая группа смогла принять совершенно постороннего человека и доверить ему управлять собой? Расскажи такое кому-то из местных, тебя просто засмеют.
– Меня бы всё равно больше устроил первый вариант безо всяких загробных заморочек Гольдберга.
– Пока меня не будет в стране, ты бы по полицейской базе пошуровал. Вдруг наш «боксёр» где-нибудь засветился. Да и наколка на руке… Что-то мне всё это очень не нравится. Дурно попахивает. С другой стороны, хотя бы есть, за что зацепиться. Но не дай бог, если Гольдберг опять вышел на тропу войны…
– Значит, всё же не отбрасываешь вариант, что переселение душ реально? Не исключаешь такого поворота событий?
– Не исключаю, к сожалению.
Лёха грустно качает головой и вдруг спохватывается:
– «Скорпион». Тебе не кажется, что такая кустарная татуировочка привезена не откуда-нибудь, а с нашей необъятной родины? Парнишка – не иначе как бывший спецназовец, ветеран Афгана или Чечни. Для Афгана молод слишком, значит, в Чечне успел повоевать.
– А может, бывший наркоман или парился в российской одиночке, – пытаюсь блеснуть своими познаниями в тюремных наколках. – У них такая же бяка накалывается на руке.
– Наркоман вряд ли сумеет в таком бизнесе трудиться. Скорее, всё-таки бывший солдафон, – Лёха задумчиво чешет нос и бормочет: – Одно непонятно: если он из наших, из русскоязычных, как его пустили в исконно местный бизнес? И к своим-то аборигенам, как ты верно сказал, здесь относятся с величайшей опаской, а тут не только чужак, но ещё и из приезжих… Что-то не складывается пазл.
– Вот ты с этим пазлом и постарайся разобраться к моему приезду. А если и в самом деле замаячит второй вариант… Тогда уламывай начальство подключить меня к этому делу официально и по полной программе. Всё равно ведь наши мудрые боссы рано или поздно придут к этому выводу. Хотя мне и жутко не хочется, – тут я печально усмехаюсь и выдаю набившую оскомину банальность, – входить в одну реку дважды. А здесь уже не второй, а третий раз на подходе. Кое-что просохнуть не успевает…
– Ты-то надолго в Киев?
– Сам пока не знаю, но командировку мне выписали на два дня. Чтобы, значит, казённые деньги не просаживал и не любовался нежными киевскими панночками вместо того, чтобы лицезреть сивые рожи наших скучных шефов. На месте ясно будет.
Однако утро нового дня начинается для меня совсем не так, как я планировал. Мне нужно было заехать в управление, захватив по дороге Омельченко из отеля, получить необходимые для командировки бумаги и, конечно же, отеческие напутствия майора Дрора, а потом уже спокойно, с запасом по времени отбыть в аэропорт. Но перед самым рассветом будит меня своим гнусным трезвоном телефон, который я всегда кладу на тумбочку у кровати. Чего я меньше всего ожидал услышать чуть свет, так этот знакомый, но уже давным-давно забытый голос, который и узнаю-то не сразу, хотя никогда потерей памяти не страдал.
– Привет, дорогой, ты меня ещё помнишь? – в голосе чувствуется некоторая искусственность, потому что его обладатель наверняка не сильно воодушевлён необходимостью общаться со мной, однако старается этого не показывать и фразы заготовил заранее. – Да-да, это профессор Гольдберг тебя беспокоит. Тот самый…
– Вы, профессор? – не могу скрыть удивления и потому начинаю даже слегка заикаться. – Какими судьбами? Вы же…
– Совершенно верно, – через силу хохочет он, – меня по твоей милости, Дани, если помнишь, упекли за решётку на два года, но я отсидел шесть месяцев, потому что вёл себя там как пай-мальчик, и теперь свободен, словно птица.
– Как такое возможно?! По закону же не положено четверть срока…
– Кое-кому, значит, понадобился, и врата темницы тотчас распахнулись. Можешь не беспокоиться, всё официально. Никаких проблем с властями у меня больше нет. Даже судимость снята.
– Ну, тогда поздравляю… – это всё, что мне пока приходит на ум. – О том, чем вы сейчас занимаетесь, спрашивать, думаю, не стоит? Продолжаете свои разработки?
Доктор Гольдберг немного мнётся, потом отвечает:
– Не будем бередить старые раны. Когда-нибудь, если удастся встретиться в спокойной и мирной обстановке, сядем с чашечкой кофе и побеседуем по душам. Ты человек умный, способен разобраться в мотивах чужих поступков. Я на тебя, кстати, совсем не в обиде, ты выполнял свою полицейскую работу… Я о другом сейчас. Мне твоя помощь нужна. Как всегда, когда у меня намечается новый проект.
– Между прочим, я полицейский. Вам, профессор, это ни о чём не говорит?
– Ты мне нужен сейчас именно как полицейский.
– Обратитесь тогда к моему начальству. Вы с ним, кажется, прекрасно ладите. Мне отдадут приказ, и тогда я в вашем распоряжении. Прыгать через голову чревато…
– Можно и к начальству. Бюрократия неистребима… Но тут есть некоторые щепетильные моменты, так что лучше… пока напрямую к тебе.
Насколько помню, раньше профессор Гольдберг со мной так не разговаривал. Он-то величина, о которой в научных кругах велось и до сих пор ведётся много разговоров, и каждая его статья в специальных медицинских журналах производит эффект разорвавшейся бомбы. Даже сегодня, когда он прокололся и вполне заслуженно получил наказание за свою прежнюю деятельность по несанкционированным посещениям загробного мира в интересах международных преступных корпораций, наверняка не перестал быть авторитетом в научном сообществе.
Но что ему всё-таки понадобилось от меня, мелкого винтика в его прежних играх и, в общем и целом, не сильно большого его почитателя?
– Нам бы встретиться, – продолжает настаивать Гольдберг, не дождавшись от меня ответа, – как смотришь на это?
– Не получится в ближайшие дни, – отвечаю твёрдо, – через час уезжаю в аэропорт, а оттуда за границу.
– Когда вернёшься?
– Дня через два-три, если ничего непредвиденного не случится.
– Куда ты едешь?
– Какая разница? Вы за мной следом поедете? – чувствую, что уже немного перебираю. Всё-таки профессор Гольдберг не совсем законченный негодяй, чтобы так откровенно хамить ему. – В Киев еду. Это Украина.
– Мои предки оттуда, – вздыхает Гольдберг. – Ну ладно. Подожду твоего возвращения. Только попрошу тебя сразу же позвонить мне по этому номеру, с которого сейчас с тобой разговариваю. Обещаешь? Я тебе буду очень благодарен…
И уже перед тем, как я собрался выключить телефон, профессор вдруг задаёт вопрос, которого от него я никак не ожидал:
– Скажи напоследок, как ты относишься к «Битлз»?
– Причём здесь «Битлз»? – недоумеваю я. – Какое это отношение имеет к моей работе?
– Никакого… Просто так спрашиваю.
– Нормально отношусь и к «Битлз», и к… В чём дело всё-таки, профессор?
– Всё потом расскажу, Дани, всё потом… Счастливого пути!
В самолёте мы с Омельченко сидим у иллюминатора, за которым расстилается бесконечная волнистая перина облаков. Первое время мы неотрывно смотрим сквозь стекло, потом я пробую полистать какую-то украинскую газету, принесённую улыбчивой стюардессой, но читать не хочется. В голове всё время крутятся нехорошие мысли о профессоре Гольдберге и его очередных опытах. Конечно, пока нет никакой уверенности в том, что киевское дело как-то связано с его пробудившейся активностью, тем не менее… Самое неприятное, что я волей-неволей опять буду вынужден общаться с ним. Послать его, что ли, подальше? А вдруг он и в самом деле с моим начальством созвонится, и оно даст согласие?
– У вас какие-то неприятности? – кажется, Омельченко наконец замечает моё кислое настроение.
– Всё раздумываю об этом Гольдберге. Поначалу я решил, что сейчас он может находиться где-нибудь в Киеве, если предположить, что псевдо-Столыпин его творение, но сегодня утром совершенно неожиданно он сам позвонил мне…
– Откуда?
– Он сейчас дома, в Израиле.
– О нашем деле не упоминал?
– Я не стал ничего спрашивать, потому что он мог сразу повесить трубку, и ищи его потом свищи.
Некоторое время Омельченко раздумывает, а затем согласно кивает головой:
– Наверное, вы правы… А вы не могли бы, пока мы летим, рассказать о профессоре подробнее? Информации о нём у нас маловато, но, чувствую, что придётся его разрабатывать плотнее. Если это, конечно, не государственный секрет.
– Да какой уж секрет! – вздыхаю и сую газету в карманчик кресла перед собой. – На профессора мы впервые вышли где-то года два назад. У нас стали пропадать люди, и вскоре выяснилось, что все они никуда на самом деле не исчезали, а были погружены в состояние глубокого гипноза, когда сознание как бы переносилось в «заказанные» этим человеком время и место. Притом эта мнимая реальность оказывалась настолько яркой и образной, что клиента после возвращения в нормальное состояние было трудно убедить, что он никуда на самом деле не перемещался, и работали только его воображение и подсознание. Казалось бы, это сугубо медицинский курьёз, который, наверное, стоило бы использовать при других обстоятельствах в лечебных целях, однако сразу нашлись хитрецы, сообразившие, что такие опыты вполне реально поставить на коммерческие рельсы и зарабатывать на этом неплохие деньги. Наш профессор оказался, к сожалению, человеком небескорыстным и поддался на их уговоры. А ведь он и без того далеко не беден – кафедра в университете, постоянные гранты на исследования, медицинский центр под его руководством, экспериментальные лаборатории… Я принимал участие в полицейском расследовании и поисках пропавших людей, и вот тогда-то вышел на его помощников, а чуть позже – на самого профессора. Так как во всех этих делишках были замараны некоторые высокопоставленные чиновники, имён некоторых до сих пор не знаю, то дело попытались замять, и Гольдберг, в конце концов, вышел, как говорят, сухим из воды и на некоторое время успокоился. По крайней мере, о нём ничего не было слышно.
– Всё это очень интересно, – замечает Омельченко, – но не вижу пока прямой связи между нашим случаем с псевдо-Столыпиным и вашим рассказом.
– Хорошо, если бы связи и в самом деле не оказалось… Но это ещё не всё. Спустя некоторое время началась самая настоящая чертовщина. Вероятно, профессор без шума и помпы продолжал свои исследования и вскоре вышел на возможность перемещать сознание человека в потусторонний мир. Так сказать, совершил некоторый качественный скачок в своих исследованиях. Что это представляет собой в точности – не спрашивайте, не скажу, потому что сам не знаю. Но то, что сие стало вполне реальным, могу подтвердить со стопроцентной гарантией, так как сам участвовал в экспериментах на правах подопытного кролика…
– Вот оно как, – приговаривает Омельченко и с любопытством поглядывает на меня, – теперь мне ясно, почему наше руководство решило обратиться к вам за помощью. А я-то всё понять не мог, кто вы…
– Если бы мы с вами были до конца уверены, что всё обстоит именно так, как я думаю, может, меньше возникло бы вопросов. Но я-то прекрасно знаю, что представляет собой профессор Гольдберг, вот только какие у него новые черти завелись в голове, ума не приложу…
О том, что в сегодняшнем утреннем разговоре по телефону профессор Гольдберг просил меня срочно с ним встретиться, рассказывать Омельченко мне не хочется. Не знаю почему, но делиться с ним до конца своими опасениями и размышлениями, считаю, рановато. Мы же, по сути дела, совершенно незнакомые люди, а то, что работаем в схожих структурах и занимаемся одним и тем же делом, пока не повод для откровений.
– Через полчаса будем в Борисполе, – замечает Омельченко и выглядывает в окно.
А за окном уже клубятся совсем другие облака, сквозь которые продирается наш самолёт, и эти облака вовсе не такие молочно-белые, какими были всего полчаса назад. Наоборот они теперь дымчато-серые и клочковатые, навевающие тоску и какую-то неясную тревогу.
Словно спускаешься с холма, и всё вокруг тебя становится мрачным и неприглядным. А свет – он остаётся за спиной. Хочешь оглянуться – и не получается…
– У вас в Израиле солнышко и тепло, – виновато улыбается Омельченко, – а в Киеве сейчас холодно и дождь. Но ничего, нас встретят, не успеем замёрзнуть…
Задержанный мужчина, выдававший себя за Петра Столыпина, а в действительности оказавшийся Евгением Максимовичем Павловым, недавно погибшим в заключении вором-рецидивистом, содержится в закрытом медицинском учреждении на окраине Киева, куда мы вместе с Омельченко незамедлительно отправляемся из аэропорта. Правда, встретившие нас работники СБУ предложили прежде заехать в гостиницу и обустроиться там, но я отказываюсь. Больно уж не терпится встретиться с очередным пациентом профессора Гольдберга. В том, что это так, сомнений у меня всё меньше и меньше. Чутьё, знаете ли…
Вопреки ожиданиям, никакой особой охраны тут нет, а заведение представляет собой обыкновенную психушку – трёхэтажное кирпичное здание с шиферной крышей, окружённое двухметровым каменным забором с облупившейся побелкой. Решётчатые ворота распахивает пожилой охранник, без интереса заглянувший в удостоверение Омельченко и сразу же пропустивший нашу машину.
Внутри нас никто не встречает, и мы подъезжаем к самым дверям, которые опять же не на замке. Потом долго идём по полутёмным коридорам мимо палат с зарешеченными окошками, но останавливаться и заглядывать в них не хочется. Мне достаточно и звуков, доносящихся оттуда.
Но у глухой металлической двери в самом конце последнего коридора сидит на расшатанном венском стуле молодой милиционер в форме и с автоматом. Омельченко с ним знаком и молча здоровается за руку, на меня местный цербер глядит с подозрительностью, однако ничего не спрашивает, лишь неторопливо поднимается и вызывает по сотовому телефону главврача.
– Ключи только у него, – извиняется он. – Без его разрешения никому сюда даже приближаться не велено.
Несколько минут мы с милиционером искоса поглядываем друг на друга, пока не появляется невысокий полный мужчина в неопрятном белом халате, он вежливо кивает мне, а с Омельченко даже обнимается.
– Ну, наконец-то пришли, – неожиданно звонким, хорошо поставленным баритоном трубит он, – а то мы тут с вашим подопечным просто замучились. Вы же сами запретили проводить с ним любые лечебные процедуры. А то бы мы его запросто привели в чувство, стал бы как новенький… У нас тут сколько хочешь Наполеонов, Лениных и Сталиных, а вот Столыпин – это что-то новенькое…
– Спасибо, Степан Николаевич, – хлопает его по плечу Омельченко, – это не ваш пациент, а наш. Вот мы ему своего доктора и привезли, – он кивает на меня, – из Израиля.
– Да ну?! – главврач разглядывает меня, как какую-то диковинку. – Из самого Израиля?! Чем же этот ваш «Столыпин» так отличился от других пациентов, что ему отечественные врачи не подходят? Еврей, что ли?
– Длинная история, – машет рукой Омельченко, – как-нибудь при случае расскажу. А сегодня просто позвольте нам побеседовать с ним с глазу на глаз.
– Я на всякий случай пару санитаров приставлю, чтобы у дверей подежурили. Для порядка. Мало ли что…
– Не стоит. Два взрослых мужика с одним «Столыпиным» не справятся? – усмехается Омельченко, легонько подталкивая главврача к двери.
Палата, в которой находится рецидивист Павлов, одноместная. И очень напоминает тюремную одиночку. Кровать с нечистым бельём и тумбочка, привинченная к полу, – вот, пожалуй, и всё, что здесь из меблировки. В тёмном углу палаты сидит на корточках босой мужчина в больничной пижаме и исподлобья разглядывает нас. Никакого, даже отдалённого сходства со Столыпиным у него не наблюдается. Вместо благообразной лысины, окладистой бороды и лихо закрученных кверху усов у Павлова довольно маленькая головка с пепельно-серыми, коротко стриженными волосиками, редкая щетина на впалых небритых щеках и взгляд… нет, не затравленный, а какой-то недоумевающий и вопросительный.
– Здравствуйте, Евгений Максимович! – вежливо обращается к нему Омельченко, но мужчина даже не смотрит в его сторону. Он глядит на меня, не отрываясь, потом неторопливо поднимается с корточек и произносит глуховатым скрипучим голосом:
– Ну вот, хоть один нормальный человек пришёл, с которым можно разговаривать! Вы, сударь, наверное, представляете ту организацию, с которой у нас была предварительная договорённость?
Омельченко пытается что-то сказать, но я его останавливаю:
– Подождите, пожалуйста… Во-первых, уважаемый, представьтесь, чтобы я знал, как к вам обращаться.
Омельченко изумленно глядит на меня, но я подмигиваю, чтобы ничему не удивлялся.
– Разве вам не известно моё имя? – усмехается Павлов. – Меня зовут Петром Аркадьевичем. Фамилия – Столыпин. Этот господин мне не верит, – он указывает пальцем на Омельченко, – да ему это и не положено по чину. А вы – если вы, конечно, тот, о ком я подумал, – должны прекрасно знать, что я буду в ином обличье, и не задавать лишних вопросов…
Не очень хорошо понимаю, о чём он говорит, но решаюсь пойти ва-банк. Такое иногда проходит.
– Потому-то мы и здесь, Пётр Аркадьевич. Я в курсе дел, мне обо всём рассказывал профессор Гольдберг. Вы же с ним знакомы?
Мужчина закладывает руки за спину и принимается неторопливо расхаживать из угла в угол. Потом останавливается в двух шагах от нас и тычет меня пальцем в грудь:
– У нас была договорённость с вашим посланником, а о профессоре Гольдберге я только наслышан, – он криво усмехается и прибавляет: – Этакий новоявленный Харон, который перевозит души на своей лодке через Лету туда и теперь уже обратно… Лично знать профессора Гольдберга не имел чести. Но разве это что-то меняет? Нам нужно поскорее выбраться из жуткого каземата, и я не понимаю, чего мы ещё ждём? У вас должны быть чёткие указания на этот счёт.
Омельченко всё время пытается что-то сказать, но я прошу его:
– Оставьте нас, пожалуйста, наедине. Нам нужно побеседовать, – а «Столыпину» поясняю: – Этот господин пока не в курсе наших дел, поэтому так и поступает.
Омельченко, не говоря ни слова, выходит из палаты, и я слышу, как в замке проворачивается ключ. Присаживаюсь на край кровати и лезу в карман за сигаретами.
– Курите? – интересуюсь у «Столыпина».
Он недоверчиво косится на пачку «Мальборо», протянутую ему, и спрашивает:
– А что это? Табак? Нет, не курю…
Всё выглядит так, словно он даже понятия не имеет, что такое сигареты. Если передо мной артист, то довольно искусный.
– Итак, давайте побеседуем, – закуриваю и гляжу на него в упор. – Вас зовут Петром Аркадьевичем Столыпиным. Верно?
– Да, – мужчина нервно мотает головой и снова принимается расхаживать из угла в угол. – Сколько ещё вам можно твердить? Или вы не тот, за кого себя выдаёте?
– Я себя ни за кого не выдаю… А как вы можете доказать… ну, что вы – именно вы?
– Ничего никому я доказывать не собираюсь! Мне было предложено вернуться в этот мир и поселиться в теле молодого человека по имени… – он слегка морщится, – Павлов Евгений Максимович. Замечу, что никакого отношения к настоящему Павлову не имею и не имел, и чем он занимался раньше, не знаю. Мне совершенно неинтересно разбираться в чужих проблемах…
Пока начало нашего разговора развивается нормально, значит, нужно продолжать в том же духе. Главное, не проколоться на какой-нибудь мелочи, чтобы он ничего не заподозрил, не замкнулся и не перестал со мной откровенничать.
– Вы, уважаемый Пётр Аркадьевич, должны понимать, что на карту поставлено многое, – продолжаю импровизировать дальше, – поэтому нам необходимо убедиться в том, что не произошло никакой ошибки, и в теле Павлова присутствуете именно вы.
– Каких вы доказательств от меня хотите? Какие-то детали из личной жизни? Но если вы будете относиться и дальше к моим словам с недоверием, то любое доказательство сможете спокойно опровергнуть, заявив, что все мои слова якобы почерпнуты из исторических документов, наверняка существующих с момента моей… э-э… гибели. Разве не так?
– Резонно, – соглашаюсь мгновенно, – материалов в открытом доступе сейчас предостаточно. А факты, которые историкам неизвестны, всё равно никак не проверить.
– Что же вы тогда от меня хотите?
– Давайте побеседуем о другом. Поясните две вещи. Первое – кто и как с вами договаривался о переселении в реальный мир, и второе – с какой целью это осуществлялось и кто с вами должен выйти здесь на контакт. А самое главное, как вы оказались в Оперном театре и для чего устроили там переполох.
Мужчина недоверчиво смотрит на меня и подозрительно бормочет:
– Странно, что вы задаёте такие вопросы. Уж вам-то, если вы тот, за кого себя выдаёте, всё должно быть известно не хуже меня.
– Но я должен убедиться…
– И вам такой информации будет достаточно, чтобы меня освободили из этого ужасного помещения, в котором ещё хуже, чем там, в загробном мире? Безоговорочно и без дополнительных проверок?
Ответить мне ему сейчас нечего, потому что обманывать человека, даже бывшего вора-рецидивиста, мне не хочется, но и у него, если говорить по существу, нет иного выхода, как только рассказать мне всё, что я прошу. Так или иначе, вся его история должна быть разложена по полочкам. И для СБУ, и для нас.
– Что ж, – вздыхает он, – извольте выслушать мою исповедь…
Мы сидим с Омельченко в небольшом кафе на тихой тенистой улочке. Я поглядываю в окно на непрекращающийся редкий дождь и прохожих, укрывающих лица от пронизывающего холодного ветра. Настроение почему-то паршивое, хотя особых причин для печали как будто нет.
Омельченко не торопит меня с рассказом, видимо, понимая, что мы с ним на одной стороне, и скрывать от него я ничего не стану. Он только помешивает ложечкой кофе в чашке и молчит.
– Собственно говоря, конкретики в нашей беседе с этим Павловым было немного, – начинаю свой рассказ, – да мне и важно было совсем другое – подтвердить свои подозрения. И я их, увы, подтвердил. В тело погибшего уголовника Павлова Евгения Максимовича действительно была переселена душа Петра Аркадьевича Столыпина. Это стало возможным, как вы уже знаете, благодаря скандальным экспериментам нашего израильского учёного профессора Гольдберга.
– Зачем это понадобилось настоящему Столыпину? – осторожно интересуется Омельченко. – Если всё сказанное им, конечно, правда, во что я до сих пор не очень-то верю.
– Как я понял из довольно сбивчивого рассказа вашего новоявленного «Столыпина», на постсоветском пространстве в последнее время вызревают силы, которые убеждены, что если бы в своё время реформатора Столыпина удалось уберечь от гибели, то и развитие Российской империи пошло по совершенно иному пути. Реформы, предложенные им, может, были бы доведены до конца, и не случилось бы тех глобальных потрясений, которые перевернули страну и привели к кровавым революциям.
– Но это же абсурд! – Омельченко даже трясёт головой от удивления. – Как можно повернуть историю вспять? Ведь за сто с лишним лет после гибели Столыпина произошли такие необратимые изменения… Только сумасшедший может надеяться на возврат к прежнему состоянию!
– А никакого возврата и не требуется. Появись, например, человек уровня Столыпина с его харизмой и авторитетом, глядишь, удалось бы внедрить в головы сегодняшних реформаторов его идеи с поправкой на современные реалии, и сегодняшнее развитие общества, возможно, пошло бы по иному пути.
– Но в это трудно поверить! Кто сегодня прислушается к мнению этого человека? Кто примет за чистую монету, что он тот самый Столыпин?!
– Естественно, – соглашаюсь незамедлительно. – Однако тут уже вступает в силу один странный фактор, влияющий на психику человека. Если постоянно прокручивать в голове одну и ту же идею, какой бы безумной она ни была, то рано или поздно придумаешь ей мощное обоснование, разыщешь в ней логику и положишь все силы на её осуществление. Но эта утопическая мысль в голове одного, пусть даже самого харизматичного человека ни к чему в итоге не приведёт. Совсем иная ситуация, когда она начинает распространяться и находить отклик в других головах. Единомышленники всегда отыщутся. Так оно, вероятно, и произошло бы, ведь вы же сами видите, в какой тупик мы себя загнали. Посмотрите на сегодняшнюю ситуацию в России и в той же самой вашей Украине. Да и в остальных странах, образовавшихся на осколках бывшего Союза, вряд ли лучше. Не мне, израильтянину, конечно, рассуждать об этом, тем не менее…
– Вы хотите сказать, – осторожно замечает Омельченко, – что сейчас появились какие-то до поры не афиширующие себя силы и, может быть, даже организации, которые вынашивают планы кардинального переустройства общества? И для этого им понадобилась реинкарнация Столыпина? Думаете, такая фантастическая ситуация может быть в реальности?
– Да. Хорошо, если в планах этой публики ненасильственные хозяйственные реформы, как предлагал Столыпин. Но вы-то сами верите в то, что какое-нибудь глобальное переустройство у нас может обойтись без кровопролития?
– Что это за организации? – встаёт в стойку Омельченко. – Он вам что-нибудь конкретное о них рассказывал?
– Он и сам практически ничего не знает. К его душе, находившейся уже более ста лет на том свете, профессором Гольдбергом был отправлен человек, передавший предложение вернуться в наш мир и продолжить свою плодотворную государственную деятельность. В качестве кого? Это не уточнялось, но расчёт был на то, что Пётр Аркадьевич не устоит против такого искушения. А имя его, сами знаете, до сих пор весьма популярно и авторитетно, как и идеи. И он не устоял.
Отпиваю глоток кофе и вопросительно гляжу на своего собеседника, но тот озадаченно чешет нос и не отвечает. Вероятно, он поначалу рассчитывал, что хулиганская выходка в Оперном театре окажется банальной уголовщиной, не приведшей, слава богу, к жертвам, а главный зачинщик просто псих, место которому в лечебном учреждении. Над этой ситуацией можно было бы при ином раскладе только посмеяться, но всё складывается куда сложней и тревожней.
– Что же он всё-таки делал в Оперном театре? И зачем туда вообще подался?
– Поначалу ему было просто интересно посмотреть, как воссоздадут известные события при съёмках исторического сериала. А потом настолько увлёкся творящимся действом, что не выдержал и вмешался. Как говорится, сдвиг по фазе от увиденного произошёл. Он и сам об этом уже сожалеет. Не было бы этого инцидента, мы бы о нём долгое время ничего не знали бы.
– Расскажите всё-таки немного о вашем загадочном профессоре Гольдберге, – просит Омельченко. – Он сейчас, наверное, притаился где-нибудь в подполье и скрывается от израильской полиции? Его же считают уже давно преступником международного масштаба?
– И тут всё не так просто, – вздыхаю невесело, – вы всё правильно оценили, но я уже рассказывал, что в истории с ним замешаны некоторые наши высокопоставленные руководители и представители разведки, так как он всегда кому-то бывает нужен, то есть при любом раскладе практически неприкасаем. Да, в своё время ему вкатали смехотворный тюремный срок, но он был освобождён, не отсидев даже половины. Где профессор сейчас и чем занимается, мы не знаем. Вернее, не знаем я и моё непосредственное начальство, но ведь мы настолько мелкие винтики во всех этих тайных механизмах, что нам никакой информации сверху никогда не спускают, а ставят только перед фактами. И то по необходимости, как, например, вот эта наша встреча с вами… Да и Гольдбергу нет смысла сегодня от кого-то скрываться, ведь никаких явных правонарушений за ним не числится, а старые грехи прощены…
– Он точно сейчас в Израиле? – не отстаёт от меня Омельченко. – Может быть, отсиживается в каком-нибудь секретном научном центре в Америке или ещё где-нибудь…
– Даже если бы это было так, и я знал что-то конкретное, разве имел бы право без ведома своего начальства сообщать кому-то? Поймите меня правильно, но мы с вами всё-таки представители правоохранительных органов разных государств. Пускай дружественных, но – разных… Однако я с вами вполне искренен – никакой информации о его точном местонахождении у нас пока нет. Хоть Израиль – страна и маленькая, но спрятаться у нас, поверьте, можно так, что вас ни одна ищейка не найдёт… Впрочем, если очень понадобится – найдём.
– Тогда, может быть, вы всё-таки расскажете о нём что-нибудь конкретное? Из того, конечно, что имеете право рассказывать. Вы же с ним знакомы лично?
– Знаком. Более того, участвовал в его первых экспериментах, но это вовсе не говорит о том, что обладаю какой-то особой информацией. Я же обыкновенный мент и мало что понимаю в технологиях глубокого гипноза, которыми пользуется Гольдберг. Хотя поначалу он из этого никаких секретов ни для кого не делал и время от времени публиковал свои новаторские статьи в специальных и медицинских журналах. Чем, собственно говоря, и снискал себе известность в научных и околонаучных кругах. Пока всё это находилось на стадии идей, никто из этого тайны не делал, но как только началось практическое использование перемещения во времени и пространстве, а потом и вовсе переселение душ, тут-то и понеслась непонятная возня вокруг его разработок. Статьи в журналах прекратились, то есть, как я подозреваю, на него вышли спецслужбы, которые засекретили работу, однако джинн из бутылки, как говорится, уже был выпущен. Если какое-то новшество грозит в перспективе хорошими барышами, то человечков, пытающихся этим воспользоваться, никаким спецслужбам не остановить. Вот и пошёл наш профессор Гольдберг вразнос. Где-то я его даже понимаю. Я и сам не бессребреник, но мне нужно совсем немного для полного счастья, а у него аппетиты совсем другие.
Омельченко вздыхает очередной раз за сегодняшний вечер и вытягивает из моей пачки сигарету:
– Что же нам теперь предпринимать? Понятия не имею, как прищучить этого вашего израильского монстра.
– А оно вам надо?
– Не знаю. Законов наших он тоже не нарушал. Но на основной вопрос мы так и не ответили: как поступать с Павловым-«Столыпиным»? Не оставлять же всё, как есть.
– Это начальство и без нас решит. Едва ли Гольдберг в ближайшее время появится в Украине, потому что здесь ему делать, думаю, нечего. Даже деньги за проделанную работу по воскрешению «Столыпина» он наверняка получит не здесь и не в России. Ему их доставят туда, куда попросит. А может, уже доставили… Но не этим нам нужно сейчас заморачиваться. Для начала его нужно найти. Поэтому заниматься им будем мы сами, так как у нас больше возможностей его зацепить как гражданина нашей страны. Но это произойдёт не раньше, чем моё начальство даст соответствующую отмашку. А ваш новоявленный Столыпин… Что я могу тут сказать? Я и сам не знаю…
– Действительно, пускай ваше и наше начальство решают. Моего совета тоже никто не спросит.
И снова мы разглядываем моросящий за окном дождь. Наконец, я вздыхаю:
– Наверное, вам этого Павлова-«Столыпина» лучше сейчас отпустить под каким-нибудь благовидным предлогом. Мол, ничего криминального в его поступках не было, все живы и здоровы, никто на съёмках не пострадал, а значит держать его в психушке нет никакого резона. Пускай считает, что сумел всех перехитрить, и топает на все четыре стороны. А вы за ним скрытно понаблюдайте. Если это настоящий Столыпин, то он наверняка не очень хорошо ориентируется в ситуации и пока не знает, куда ему податься. Тут-то его и должны подхватить люди, оплатившие Гольдбергу работу, и вот именно эти люди могут представлять для вас самый большой интерес. У них и деньги имеются, и влияние во властных структурах, и возможности проворачивать такие сложные дорогостоящие проекты. Ясное дело, что это не какая-то примитивная банда преступников, а люди с положением и, может быть, даже находящиеся у власти… Не слабо будет пободаться с ними?
Омельченко неуверенно пожимает плечами, но ничего не отвечает. Как бы там ни было, его понять можно. Если поступить так, как я предлагаю, то это уже совсем иной уровень, и заниматься «Столыпиным» будут, конечно же, совсем иные люди. Бедняге Омельченко оставят традиционно разгребать дела погибших на зоне уголовников и прочей шпаны. Как, впрочем, и мне в Израиле.
Допиваю свой кофе и раздавливаю в пепельнице окурок:
– Ну, в принципе, я своё дело здесь закончил, можно и домой отчаливать. Жаль, что ничем так и не помог. У вас ещё есть ко мне какие-то вопросы?
– Нет. Но вы не возражаете, если мы будем с вами иногда на связи? Если, конечно, понадобится консультация или помощь.
– Нет проблем. Мои координаты у вас есть…
Ещё в аэропорту Бен-Гурион, едва отыскав свою машину на автостоянке, набираю номер Штруделя.
– Как дела, Лёха, что нового? – интересуюсь бодренько.
– Ничего выдающегося, – докладывает мой приятель, – наши подопечные притаились, словно добропорядочные граждане, тем более, мы начали потихоньку заковывать в браслеты всех подряд: и новых розенталевских бойцов, и тех, кто остался от банды Тавризи. Начальство не на шутку разошлось и распорядилось паковать всех без разбору. Кто-то из наших попробовал заикнуться, мол, этим мы только расчищаем место для новых наркоторговцев, но его сразу закидали помидорами. Дескать, если придёт на рынок новый наркобарон, то и ему на хвост наступите. А за что вам ещё зарплату платят добропорядочные налогоплательщики?
– Ну, а ты?
– А что я? Какое я отношение ко всему этому имею? Пациенты убойного отдела – не буйные наркоторговцы, а тихие покойнички. Моего мнения никто не спрашивал. Сам знаешь, что нас ставят только перед фактами… Не далее как сегодня утром я попытался побеседовать с Дрором и разъяснить ему ситуацию с псевдо-Розенталем, но он и слушать не стал. Говорит, пускай Даниэль из командировки вернётся, ему и карты в руки, а тебя шестнадцать трупов после бандитской разборки дожидаются в холодильнике. Вот ими и занимайся. А что с этими трупами, говорю, непонятного? Всё на поверхности. Перестрелка почти полностью, с начала и до конца, заснята на камеры наблюдения, которые на вилле Тавризи установлены повсюду. Так что осталось только бумаги заполнить и сдать дело в архив…
– Стоп, секундочку! На съёмках с этих камер лицо псевдо-Розенталя есть?
– Я уже думал об этом. Может и есть, но проблема в качестве съёмки: перестрелка произошла ночью, и изображения очень смазанные. Притом там более полусотни фигурантов, и кого-то уже сумели идентифицировать, а кого-то ещё нет. Много совершенно незнакомых лиц, которые нигде пока не засветились. Вот ими сейчас и занимаемся всем отделом.
– У тебя же есть описание этого парня.
– Под то описание подходит добрый десяток отснятых бандитов. Так что работка ещё та…
– А наколка на руке?
– О чём ты! Съёмки же были в темноте, издалека, некачественные камеры…
– Ладно, через пару часов к вам подскочу. Не терпится самому посмотреть.
– Отдохни хотя бы после перелёта, – Штрудель весело хохочет, но потом резко обрывает смех. – А на самом деле разглядывание записей с камер – скучища неимоверная. Тарантино по телевизору смотрится куда занимательней.
– Чёрт бы побрал всех этих ваших тарантино и розенталей! – чертыхаюсь я.
– Ну а у тебя что? Как там Киев поживает?
– Аналогичная ситуация. В тело банального, ничем не примечательного уголовника подселили душу премьера Столыпина. Потому меня и выдернули.
– Ты же у нас теперь специалист по легендарным личностям! Повсюду нарасхват. Скоро будем у тебя автографы просить.
– Могу с тобой местами поменяться, чтобы ты самолично этим счастьем занимался, а потом автографы раздавал… Короче, сейчас я ещё в аэропорту. Через час-полтора буду дома, вещи брошу, умоюсь – и к вам на пикничок…
Дома мне делать особо нечего. Жена, как всегда, на работе. В холодильнике хоть шаром покати. Но это у нас стандарт. Утром перед службой я обхожусь чашкой кофе, а возвращаюсь поздно вечером, в спешке наевшись в уличных кафешках гамбургеров и багетов, начинённых всякой дрянью. Супруга же обходится йогуртами и расфасованными салатиками.
В почтовом ящике ничего интересного, поэтому, выбросив кипу рекламных флаеров и банковских отчётов, напоминающих о плачевном состоянии моего агонизирующего из года в год счёта, отправляюсь на улицу к своей машине.
По дороге вдруг вспоминаю о том, что обещал позвонить объявившемуся профессору Гольдбергу. С ним-то мне, наверное, следовало бы побеседовать в первую очередь, потому что чувствую, нынешняя катавасия каким-то боком опять закручивается вокруг его скандальных экспериментов. Наверняка и его просьба перезвонить связана с этим. Но не хочется делать этого в спешке, по дороге. Лучше наберу его номер вечером, когда освобожусь и подготовлюсь к разговору более основательно, к тому же у меня будет какая-то информация от Лёхи по перестрелке наркодилеров. Неизвестно, пригодится ли это, но уж точно не помешает.
Пока еду от дома до управления, приёмник моей старенькой «мицубиши» вдруг выдаёт любимых «Битлз». И песенка как раз та, которую нечасто крутят по радио, но я её очень люблю, и написана она, как мне почему-то всегда казалось, именно для меня и обо мне. Песенка из старинного и прекрасного альбома «Револьвер» и называется «Чудак на холме». Уже из названия видно, что адрес указан достаточно верно, потому что я часто поглядываю на себя со стороны, и каждый раз зрелище довольно грустное. Как будто я и в самом деле уныло сижу на каком-то высоком холме, обозреваю, словно окрестности, свои совершённые и несовершённые поступки, и особо большой радости открывающиеся виды во мне не взывают. Будь я хоть немного осмотрительней и дальновидней, может, жил бы иначе, и пейзажи перед моими глазами возникали бы повеселей, а так… Что есть, то есть.
А кстати, почему профессор Гольдберг в конце нашего разговора поинтересовался, люблю ли я «Битлз»? Неужели старика на закате дней потянуло на рок-музыку? Совершенно на него не похоже, не его это тема. Что-то здесь не так, ведь словами, как я уже не раз замечал, он понапрасну не разбрасывается. Не такие уж мы с ним приятели, чтобы он после долгого молчания позвонил лишь для того, чтобы поболтать об искусстве. Нужно не забыть напомнить ему об этом как-то поделикатней, когда созвонимся вечером. Мало ли что…
А пока я сижу на холме, и свежий ветерок с горних вершин остужает мой горячий лоб. И никак не может остудить. А внизу – непроглядная темень, в которой копошатся жирными противными червяками мои убогие мыслишки и делишки…
Стоило мне только появиться в управлении, как меня сразу выковыривает на ковёр наш начальник майор Дрор и устраивает неожиданную, но жёсткую головомойку. Честно признаться, я этого совершенно не ожидал и втайне мнил себя крутым полицейским перцем, которым все вокруг восторгаются и которому сам чёрт не брат, а всё, что со мной происходит, не нуждается ни в проверке, ни в контроле.
Причина головомойки была совершенно абсурдной. Оказывается, Дрору спозаранку позвонили из Киева и пожаловались на то, что его подчинённый вёл себя в командировке заносчиво и высокомерно, принимал решения, не советуясь с тамошним руководством, а в итоге наговорил сопровождавшему сотруднику какой-то мистической чепухи и благополучно отбыл в свои палестины. Желанной ясности в расследуемое дело не только не привнёс, но ещё больше напустил туману. Короче говоря, пользы от его визита в Киев ни на грамм.
Никаких моих оправданий Дрор слушать не желает и поскорее выпроваживает меня из кабинета, потому что, как я подозреваю, его брань – скорее вынужденная мера, а вовсе не желанье наказать нерадивого подчинённого за допущенные промахи. Может, в душе он и на моей стороне, но показывать этого, ясное дело, ни за что не станет. Ну и хорошо, решаю я, ход его мыслей мне понятен, поэтому выхожу в коридор в нормальном расположении духа и незамедлительно топаю в Лёхины владения. Взбучки взбучками, а работу никто не отменял.
Штрудель и трое его оперов тоскливо сидят за своими столами, перед каждым из них по ноутбуку с бегущими кадрами съёмок с виллы Тавризи, а жалюзи на окнах наполовину прикрыты, чтобы в помещении было поменьше света. В углу натужно скрипит принтер, время от времени выплёвывая листы с увеличенными фотографиями участников перестрелки.
– Ну, и как перепись бандитского населения? Продвигается? – интересуюсь бодро.
– Выявили с десяток неизвестных нам клиентов из розенталевской банды, – отзывается Лёха, не отрываясь от экрана, – но среди них нет ни одного хотя бы отдалённо напоминающего нынешнего предводителя. Передадим портреты этих деятелей в отдел по борьбе с наркотиками, там пускай их и разрабатывают дальше. Стараемся для кого-то, кто себе галочку потом поставит.
– Хочешь сказать, что новый предводитель шайки в бойне не участвовал?
– Почти уверен. Никто под наше описание не подходит.
– А татуированный «скорпион» на руке?
– Какое там! Я же тебе говорил, что скупердяй Тавризи поставил камеры не самого лучшего качества. Видимо, не опасался, что на него кто-то способен напасть. С такой чёткостью не только лицо, но и пол человечка не всегда различишь…
Некоторое время наблюдаю вместе с пыхтящим от жары и натуги Лёхой мелькающие кадры съёмок, потом присаживаюсь напротив, подперев лицо ладонями:
– Как думаешь, может быть, его вообще во время нападения не было?
– Это лишь в израильской армии у командиров нет команды «Вперёд», а только команда «За мной». Бравые бандюки ходят в атаки по другим командам.
– Не сомневаюсь… И куда же он тогда мог запропаститься? Наверняка не отсиживался где-то в погребе, а был неподалеку. Кстати, у вас должен быть план виллы Тавризи, покажи-ка. А лучше распечатай на листе.
Лёха вопросительно глядит на меня, но ничего не говорит, лишь отыскивает в компьютере файл с планом, и уже через несколько секунд вытаскивает из принтера распечатку. Раскладываю её на столе и тянусь за фломастером:
– Давай расставим на ней все видеокамеры и посмотрим секторы их охвата.
– Что это нам даст?
– Наверняка этот новый предводитель не такой простак и тоже изучил зоны обзора и слепые зоны. Догадаться, что после бойни будет вестись полицейское расследование, большого ума не надо, и если уж нет возможности все многочисленные камеры вывести из строя, то, как ты думаешь, что он предпринял, чтобы не попасть в объектив?
– Догадываюсь, – Лёха облегчённо вздыхает. – Он наблюдал за разворачивающимся побоищем со стороны, но место выбрал такое, чтобы не засветиться на камере.
– Вот и я о том. Давай, Шишкин, наноси медведей…
Через пятнадцать минут более или менее полная картина обзора у нас уже вырисовывается. Со всех сторон, где здание обступают узкие тенистые улочки, охват стопроцентный. Видимо, Тавризи всё-таки опасался, что именно в этих плохо просматриваемых уголках могут притаиться потенциальные киллеры. Площадка перед фасадом тоже практически полностью снимается, вот только с левой стороны на угловой стойке высокого забора одна из камер перекошена и развёрнута книзу. Может, кто-то предварительно запустил по ней камнем. В результате узкий сектор дороги и часть ограды дома напротив оказались не охваченными.
– Поехали посмотрим? – предлагаю Лёхе. – Вдруг какие-то сюрпризы именно там для нас и остались.
Вилла Тавризи сейчас опечатана, а окна прикрыты глухими ставнями. Выжившие после перестрелки члены семьи хозяина перебрались отсюда в другое, более безопасное место, и теперь здесь оставался только охранник, нанятый в частной компании. Поставить своего человека они уже не решились.
– Скажи-ка, приятель, – интересуется у него Лёха, – за это время тут никто не появлялся? Никто ни о чём не спрашивал?
Охранник внимательно изучает его удостоверение и неохотно отвечает:
– В мою смену всё тихо. Да вы сами проверьте: камеры слежения никто не отключал.
Мы сразу же глядим на угловую камеру, направленную вниз. Всё по-прежнему.
– Проверим, – обещает Лёха и неторопливо отправляется через дорогу к месту, не попавшему в сектор наблюдения.
Внимательно осматриваем асфальт и даже заглядываем в мусорный бак, стоящий неподалеку, но ничего интересного не обнаруживаем. Более того, всё здесь чисто подметено, а бак заблаговременно опустошён. Всё-таки квартал небедный, и городские службы тут работают исправно.
– Пошли в гости к соседям, – указываю пальцем на двухэтажный дом, рядом с которым мы стоим.
– Их же сразу после происшествия опрашивали. В протоколах всё отражено. Ничего интересного.
Внимательно окидываю взглядом оба этажа и недоверчиво качаю головой:
– Не сомневаюсь, что те, кто опрашивал, делали это добросовестно. Но, сам прикинь, какие вопросы они людям задавали?
– Ну, что они видели и кого заприметили. А о чём ещё спрашивать?
– В том-то и дело, что их спрашивали о том, что они видели на самой вилле Тавризи и рядом с ней. И едва ли кого-то интересовало, находился ли во время перестрелки кто-то посторонний рядом с их домом. А ведь здесь, на слепом пятачке, как раз и мог дожидаться результатов пальбы пресловутый дублёр Розенталя с татуировкой скорпиона на руке. Больше ему стоять негде.
Ни слова не говоря, Штрудель толкает калитку и идёт к дому. Но постучать он не успевает, потому что дверь распахивается и навстречу выбегает крашеная блондинка преклонных лет в мятой майке и пёстрых широких штанах.
– Сколько можно, господа, беспокоить людей?! – сразу включает она свою хриплую, прокуренную сирену на полную катушку. – Мало нам войны, которую устроили на днях бандиты у виллы нашего соседа Тавризи, так ещё теперь полицейские морочат голову! Вам же сказали, что мы ничего не видели, потому что рано ложимся спать…
– И даже выстрелы вас не разбудили? – усмехается Лёха.
– Когда мы услышали выстрелы, то сразу упали на пол и не вставали до тех пор, пока всё не закончилось.
– Кто – мы?
– Я, муж и внучка.
– А окна вашей спальни куда выходят?
– Наши – во двор, а комната внучки на втором этаже.
– Могли бы мы с ней побеседовать?
– Нет! – женщина машет руками, словно отгоняет назойливых мух, и пытается захлопнуть дверь перед нашим носом, однако Штрудель успевает придержать её ногой. – Девочке всего двенадцать лет, поэтому при допросе должен присутствовать её школьный учитель… А у вас есть ордер на допрос, кстати?
– Ордера нет, – честно признаётся Лёха, – да мы и не с допросом пришли, а просто хотели задать пару вопросов. При разговоре достаточно только вашего присутствия.
– Что вам может сказать двенадцатилетняя девочка?
– Это же не для протокола, – Лёха корчит печальную физиономию, хотя его румяное широкое лицо вовсе не предназначено для такой мимики. – Понимаете, уважаемая, погибло столько людей, и вовсе не обязательно, что среди них были только бандиты и уголовники. Там были и молодые красивые парни, которым бы жить да жить. Вот представьте, если бы среди них был ваш сын…
– У меня нет сыновей! – скрипит тётка, но дверь на себя больше не тянет. – У меня только дочь… А если бы у меня был сын, он бы ни за что не попал в такую мерзкую компанию!.. Ладно, проходите, раз пришли. Но условие – всего пару вопросов девочке, не больше. А то будем жаловаться на ваш произвол начальнику полиции. Мой муж с ним знаком…
Мы проходим в салон, и хозяйка настоятельно требует, чтобы мы, раз уж напросились в гости, выпили по чашке кофе. Таков израильский ритуал посещения гостей, и отказываться от его неукоснительного соблюдения не принято.
Пока она готовит кофе и зовёт внучку, Лёха вопросительно разглядывает меня и просит:
– Разговаривай с девочкой лучше ты, потому что эта старая мегера будет фильтровать каждое слово и мозги выносить своими комментариями. У меня терпения не хватит с ней препираться.
Девочка оказывается рослой, рано созревшей особой, каковые нередко проходят по полицейским сводкам в разделах происшествий с изнасилованиями. Быстро оценив нас взглядом как людей ни на что для неё не годных, она выпускает изо рта пузырь жвачки и молча залезает с ногами на диван.
– Меня зовут Шуламит, – не дожидаясь вопросов, сообщает она и громко чмокает лопнувшим пузырём, – перестрелку я наблюдала из окна и всё уже рассказала полицейскому, который к нам приходил.
– Откуда ты знаешь, что мы хотим у тебя спросить? – улыбаюсь невольно.
– А что, вы пришли узнать, какие у меня оценки по математике?
Похоже, что этой двенадцатилетней девице палец в рот не клади, она даст фору многим из тех, кто старше её вдвое.
– Мы знаем, что произошло, – решаю разговаривать с ней, не сюсюкая, как с взрослым человеком. – Хочу лишь спросить: тебе ничего странным на улице не показалось?
– А что там могло быть странного? Драться эти бандиты не умеют, наши ребята в школе и то круче…
– Но у вас в школе убийств, слава богу, не случается, а здесь столько жертв.
– Если б они умели драться и не трусили…
– Почему ты решила, что они трусили?
– Да потому что их всё время один дядька подгонял и ругался на них в полный голос. Если б не он, они бы даже стрелять не начали.
– О каком дядьке ты говоришь? О том, который первым побежал к дому и сам начал стрелять?
Девица расплывается в улыбке от моей непонятливости и снова выпускает пузырь жвачки:
– Он стоял почти под самыми нашими окнами и орал отсюда.
– И что он орал?
– Сперва пугал, что выгонит всех к чертям собачьим на улицу… – девице явно льстит внимание взрослых. – А разве они уже были не на улице? Потом стал кричать, что если они будут и дальше медлить, то в спину последнему он выпустит пулю…
Мы с Лёхой переглядываемся, и Лёха вкрадчиво спрашивает:
– Ты рассказывала об этом полицейскому, который приходил до нас?
– Он меня ни о чём таком не спрашивал. Ему бабушка вообще запретила со мной разговаривать.
– А как выглядел тот дядька? Ведь ты же его хорошо запомнила?
– Он стоял у самого нашего дома, но я же была на втором этаже, и видела его только сверху.
– Ну и какой он из себя? Низкий, высокий, светлые волосы или тёмные, во что был одет?
– Обычный, как все… Я его даже на телефон сняла. Хотите, покажу?
Лёха закатывает глаза и разводит руками, а у меня чашка с кофе чуть не опрокидывается на брюки.
Девица неторопливо лезет в задний карман джинсов, широким жестом извлекает телефон, и уже через минуту мы снова наблюдаем, как разворачивались события у виллы Тавризи. Изображение не очень хорошее, но всё-таки лучше, чем на камерах видеонаблюдения, правда, при каждом выстреле рука девицы вздрагивала, и картинка дёргалась. В какой-то момент камера вильнула, и изображение переместилось вниз, туда, где под деревом рядом с оградой действительно стоял человек, размахивающий руками и показывающий нападающим направление, откуда по ним велась стрельба из виллы. В самом конце человек неожиданно поднял голову и в упор посмотрел на окно, из которого снимала Шуламит. Изображение тотчас пропало. Видно, девица догадалась, что нужно спрятаться, пока её не заметили.
На всякий случай Лёха интересуется:
– Человек, который попал в кадр, не заметил, что ты его снимаешь, как думаешь?
Девица неуверенно пожимает плечами и прячет телефон обратно в карман.
– Ты вот что, милая, – распоряжаюсь я, – сбрось-ка эту съёмку на наш номер.
– Вот ещё! – хмыкает юное создание. – Я её уже в интернет выложила. Если хотите, можете там и посмотреть, только не забывайте лайки ставить. Сейчас адресочек скину…
Мы с Лёхой переглядываемся, и тот даже качает головой.
– Вы понимаете, – картинно насупив брови, вещает он бабушке, молча слушающей наш разговор, – что вы теперь в опасности? Лицо главаря бандитов попало в кадр съёмки, и ему не составит труда выяснить, откуда эта съёмка велась.
– Ну и что он нам может сделать? – вызывающе каркает молодящаяся старушка и тут же осекается, потому что только сейчас до неё доходит, насколько всё и в самом деле опасно.
– Полиция об этой съёмке наверняка ещё не знает, значит не сможет ничем помочь, если преступники явятся к вам.
– А для чего мы им нужны? Брать у нас нечего…
– Им ваши драгоценности и не требуются. Они заставят уничтожить выложенные в интернет файлы, как и запись в телефоне, – предполагает Лёха, – да и лишние свидетели им ни к чему.
– Нас могут убить?!
– Не думаю, но всё возможно. Кто знает, что у них в голове?
– Что же нам делать?!
– Во-первых, – Лёха снова смотрит на Шуламит и изображает самую грозную физиономию, на которую только способен, – ты всё-таки быстренько перешли мне эту съёмку, а после сотри её в телефоне и уничтожь файл в интернете. Прямо сейчас, на моих глазах. Забудь про лайки… И, во-вторых, – он глядит на струхнувшую бабушку, – вам необходимо на всякий случай куда-нибудь уехать на несколько дней, пока полиция найдёт и арестует оставшихся преступников. Иначе за вашу безопасность никто не даст и ломаного гроша.
– Так, быстро собираемся! – громогласно командует старуха, подхватываясь со своего кресла. – Шуламит, немедленно сделай всё, что они просят… Хаим! – кричит она своему супругу, которого мы так и не увидели. – Срочно закажи отель в Эйлате, мы уезжаем на неделю… Вы, господа полицейские, за это время справитесь? Пообещайте, что поймаете тех негодяев!
– Постараемся, – обещает Лёха и незаметно подмигивает мне.
Выйдя на улицу, мы внимательно осматриваемся, но никакой опасности пока нет.
– Давай подумаем, – прикидываю, – этот новый предводитель стоял примерно там, где сейчас стоим мы, и отсюда командовал парадом. Следов тут, естественно, никаких нет, а даже если бы и были, то их уже успешно затоптали бы.
– Ну, и что ты хочешь сказать? – Лёха печально поводит взглядом, но вокруг и в самом деле пусто, тем более, каждое утро уборщики довольно чисто выметают весь мусор не только с тротуара, но и с этих закрытых участков.
– Наш клиент наверняка пришёл сюда не пешком, а приехал на машине. Верно? Где-то он её должен был оставить. На съёмках этой бодрой девицы никаких машин нет. Значит, она стояла на соседней улочке неподалеку, чтобы при случае можно было сразу сделать ноги.
– Прочешем окрестности?
Гляжу на часы и вспоминаю, что мне ещё предстоит беседа с профессором Гольдбергом, и оттягивать её глупо. В любом случае, разговор для меня сейчас важнее, чем поиски его вероятных пациентов. С этим полиция и без меня прекрасно справится.
– Вызывай своих коллег из отдела, и занимайтесь этим сами, – хлопаю Лёху по плечу и выдаю фразу, которой напутствовал его в самом начале нашей милицейской дружбы, едва он явился ко мне зелёным практикантом: – Кто ищет, тот обрящет! А у меня своих дел выше крыши…
Вернувшись в управление, решительно отгребаю все бумаги на моём столе в сторону, с жалостью гляжу на заготовки отчёта о командировке, срочно затребованного Дрором, но который, по всей видимости, не скоро будет закончен, и сажусь размышлять. На освободившееся место кладу чистый лист и телефон, с которого сейчас позвоню профессору Гольдбергу.
Но пока попробую снова прикинуть, что ему от меня всё-таки потребовалось. Наши отношения всегда складывались по принципу «старший – младший», «умный – глупый», «экспериментатор – морская свинка». То есть, экспериментатором был он, продвигавший свои научные идеи, а я волей-неволей оказывался тем, на ком проводились опыты. Честно признаюсь, мне это было поначалу интересно, и я представлял себя в роли почти что Юрия Гагарина, прокладывающего путь в новое и неизвестное. Пока всё было в рамках закона, наши отношения оставались прекрасными, хоть мне не очень нравилось то, что моя жизнь всегда в чьих-то руках, и я ей во время эксперимента не хозяин. Затем, как я уже говорил, профессором Гольдбергом заинтересовались люди, не совсем чистые на руку, и дело стало принимать криминальный оборот. Однако он по-прежнему доверял лишь мне и заводить новую «морскую свинку» не хотел. По крайней мере, мне так казалось. А потом начались конфликты, ведь при всём моём желании заработать побольше денег, служение закону я считал однозначно выше. Как бы это высокопарно ни звучало.
В последнее время о профессоре я и в самом деле ничего не слышал, да он меня и не интересовал, потому что я полагал нашу совместную работу законченной. Не без моей помощи он попал в руки правосудия и получил свой небольшой тюремный срок.
Я не совсем наивный простачок и понимал, что после всех провалов и неприятностей Гольдберг вряд ли успокоится и оставит свои прибыльные эксперименты. А, может быть, он просто поменял «свинку» и какое-то время меня больше не беспокоил. Но, как видно, я ошибался.
Хоть, по большому счёту, мне совершенно не хочется продолжать с ним общение, да охота пуще неволи. Ну, и любопытство при этом. Даже не говорю о профессиональной ловле преступников, которые стоят за его спиной, – в этом я уже не сомневался.
Набираю, наконец, номер и жду. Но ожидание не затягивается. Профессор откликается сразу:
– О, привет, дорогой! Наконец-то ты отозвался…
– Был в командировке за границей, – отвечаю коротко, – а у вас, чувствую, дело, которое не обсудишь на ходу.
– Правильно чувствуешь! – хохочет Гольдберг. – Нам нужно вообще-то встретиться, чтобы обсудить всё без телефонов и глядя друг другу в глаза. Дело, поверь, того стоит.
Всегда поражаюсь нахальству некоторого сорта публики, которая сперва причинит тебе кучу неприятностей, а потом как ни в чём не бывало лезет с объятьями и поцелуями да ещё свято уверена, что ты не в состоянии отказать. Раньше я часто покупался на этот дешёвый трюк, но с некоторых пор решил, что хватит, и отныне не позволю себя использовать. Тем более, когда это относится к профессору Гольдбергу, от которого ничего, кроме неприятностей – личных и служебных – для меня не было.
С другой стороны, расследование, в которое я волей-неволей всё больше сегодня втягиваюсь, наверняка связано с его очередными, ещё неизвестными мне проделками, так что наша встреча мне необходима, наверное, даже больше, чем ему. Единственное, что я твёрдо решил про себя, это не поддаваться ни на какие его уговоры, однако отношения, по возможности, не портить и постараться вытянуть побольше информации, оставаясь при этом человеком независимым и свободным. Ну, если уж не совсем свободным, то хотя бы имеющим право принимать собственные решения… Идея фикс, конечно.
– Ну и как вы, профессор, представляете нашу встречу? Неужели считаете, что офицер полиции может просто так сорваться и полететь куда-то без того, чтобы не сообщить об этом своему начальству? – решаю немного покочевряжиться, чтобы всё выглядело естественней. – Ведь особой огласки, как я понимаю, вы традиционно не хотите?
– Она и тебе не нужна, дорогой Даниэль! Ты сам в этом скоро убедишься… А дело, повторяю, действительно стоящее и выгодное. Никто в накладе не останется. В твоих способностях и порядочности я уверен, потому и обращаюсь не к кому-то, а прямиком к тебе. Ты мне всегда был чем-то симпатичен. Ведь мы друзья?
– Если симпатичен, то ответьте для начала на пару вопросов.
– С удовольствием! Для тебя – всё, что пожелаешь!
Ходить вокруг да около, наверное, глупо, поэтому решаю дальше не тянуть время:
– Человек, вообразивший себя Столыпиным, ваш клиент?
– Ого, до тебя уже и это дошло! – Гольдберг довольно хмыкает. – Почему – вообразивший? Это и есть самый настоящий Столыпин. Никакого подвоха или гипнотического внушения тут нет… А что, он уже на чём-то нехорошем засветился? Быстро же парень освоился…
Вдаваться в подробности не хочу. Оставим их на потом. Пойдём дальше, пока профессор в хорошем настроении:
– А новая реинкарнация нашего израильского наркоторговца Розенталя – тоже ваша работа?
– Ну, от этих братцев я иного и не ожидал. Наверняка уже наскандалили… А что тебе ещё известно?
– А есть и ещё?
– Тебе не достаточно того, что ты уже узнал? Будешь хорошо себя вести и слушаться папочку, может, ещё что-нибудь расскажу, – чувствуется, Гольдберг просто лучится от счастья и играет со мной, как кошка с мышкой. – А если серьёзно, то сейчас нет времени на пустые разговоры. У меня к тебе совершенно серьёзное и выгодное предложение, поэтому мы и должны встретиться сегодня же. Срочно.
– Небось, опять какой-то криминал?
– Можешь не беспокоиться, наш любимый Израиль здесь не пострадает, а значит его суровое законодательство может по-прежнему спокойно дремать. Наши теперешние интересы – на другом континенте.
– И в другом времени? – пробую ущипнуть его.
– Почти, – вероятно, наш путаный разговор уже начал надоедать профессору Гольдбергу. – Короче. Дело, которое я тебе предлагаю, повторяю, выгодное и безопасное. Ничего противозаконного в нём нет. Нужно лишь твоё принципиальное согласие.
– А если моего согласия не будет? – всё ещё продолжаю торговаться, но уже понимаю, что непременно соглашусь. Хотя бы потому, что необходимо разобраться во всех нынешних подвигах профессора, тем более, в перестрелке на вилле Тавризи наверняка виновен его пациент, а значит и он имеет к этому криминальному инциденту самое непосредственное отношение. Да ещё неизвестно, сколько монстров он настрогал, и каких преступлений можно ожидать от этих новоявленных профессорских зомби.
Человек я, в принципе, не кровожадный и не мстительный, но усадить Гольдберга за решётку на срок вовсе не такой, какой ему уже был вынесен, мне почему-то хочется, аж руки чешутся. Думаю, что от этого всем станет спокойней.
– Уверяю, что ты, мой друг, – весело щебечет в трубку профессор, – не сможешь отказаться, едва услышишь условия.
– Это почему же?
– Ты любишь свою жену?
– Она-то здесь с какого боку? – спрашиваю, а сердце уже неприятно начинает щемить.
– Потому что она сейчас у меня в гостях. Разве ты после командировки ещё не был дома?
– Был.
– И ничего не заметил?
И в самом деле, когда я заскочил домой, то жены там не оказалось. На работе, решил я, и в этом ничего необычного нет. Я весь день в полиции, она – у себя на работе… Но с какой стати она оказалась в гостях у Гольдберга, да ещё днём? Она же его и знать не знает!
– В заложники взяли, чтобы я не смог отказаться? – потихоньку начинаю заводиться и уже прикидываю, как мне суметь связаться с полицейскими технарями, чтобы засекли, откуда профессор сейчас звонит.
– Ну зачем же в заложники? Я в детективы больше не играю – не моя это профессия… Я просто пригласил твою супругу выпить по чашечке кофе, а ты за ней приедешь, мы с тобой мило побеседуем, и ступайте себе с миром.
– Если хоть волосок с её головы упадёт…
– Ой, только не говори киношными штампами! Скучно такое слушать… Итак, твоё решение?
Мне ничего не остаётся, и я мрачно соглашаюсь:
– Где и когда?
– Через час на центральной площади у фонтана. Мой человек тебя встретит и проводит туда, куда надо.
– Договорились…
– Кстати, Дани, ты мне так тогда и не ответил: ты любишь «Битлз»?
– Какой, к чёрту, «Битлз»?!
– Если любишь, значит наше общение будет вдвойне интересным и приятным…
Теперь уже не знаю, что и думать. Мне всегда казалось, что я умею вести переговоры с любым человеком, и хоть на какие-то из заданных вопросов мне удаётся вытаскивать ответы. Теперь же выходило, что вопросов стало в сто раз больше, а ситуация нисколько не прояснилась. Плюс ещё жену в это болото втянул. Правда, втянул, сам того не желая, да только легче ли от этого?
Некоторое время неподвижно сижу за своим столом, но толку от этого сидения нет, поэтому скрепя сердце отправляюсь к майору Дрору. Если сейчас помчусь на встречу с профессором самостоятельно, то ещё неизвестно, каких глупостей натворю в запале. Злость не лучший помощник. А сбросить её и обдумать всё трезво и спокойно как-то не получается.
С другой стороны, пока не уверен, стоит ли докладывать Дрору о похищении жены. Если откроют официальное дело с её розыском, то меня сразу же отсекут от расследования как заинтересованное лицо, и этим займутся штатные следаки, которые просто будут тупо мне мешать. Ни о каких дальнейших контактах с Гольдбергом можно даже не мечтать, хотя и скрыть их не удастся, ведь я же всё равно не откажусь от них. Рано или поздно всё тайное становится явным.
Посмотрим по ситуации, а пока буду молчать, как партизан.
В кабинете моего начальника идёт какое-то совещание, и, дабы не гневить Дрора, лучше, конечно, дождаться окончания, но времени у меня в обрез. Меньше чем через час мне нужно встречаться с Гольдбергом.
– Я вас, лейтенант Штеглер, не приглашал! – недовольно бурчит Дрор. – Видите, что у меня совещание?
– На одну секунду выйдите, пожалуйста! – прошу его. – Дело безотлагательное. Можно сказать, вопрос жизни и смерти…
Дрор неторопливо встаёт, извиняется перед присутствующими и выходит в коридор следом за мной.
– Что у тебя? – шеф всегда недоволен, когда его отрывают от высоких административных игрищ. – Даю минуту…
Мне понадобилось меньше минуты, чтобы сообщить о начале нового общения с Гольдбергом, к тому же киевский инцидент и перестрелка у виллы Тавризи имеют к нему самое непосредственное отношение. Секрета никакого нет, и профессор открытым текстом подтвердил это в последнем телефонном разговоре.
– Выходит, он опять вышел на тропу войны? – Дрор даже сплёвывает в сердцах. – Я подозревал, что этим рано или поздно закончится, но чтобы так скоро… Вот битому неймётся!
Молчу и только жду, чтобы шеф прекрасно развил мысль самостоятельно, без моих подсказок.
– Что собираешься предпринимать? – ещё больше хмурился он.
– Встречусь с ним, другого варианта пока нет.
– Чем конкретно могу помочь?
– Достаточно, чтобы вы были в курсе. Ну, и при необходимости…
– Действуй, – Дрор хлопает меня по плечу. – Возникнут проблемы, сообщай немедленно.
– И ещё, – отчаянно машу рукой, – можно мне в помощники Штруделя?
– Кого?!
– Извиняюсь, Алекса.
– Ни в коем случае! У него своей работы полно. Разрешаю взять любого другого…
Но Лёха всё равно увязывается за мной. Не рассказать ему о своих проблемах я не мог, тем более, у него веская причина сопровождать меня: перестрелку, которая у него в разработке, инициировал пациент профессора, а значит Лёха имеет полное право участвовать в диалоге со скандальным учёным.
Веду машину я, и настроение у меня хуже некуда. Продираясь в плотном потоке автомобилей на дороге, мрачно размышляю о том, как поступлю с похитителями жены, едва она окажется в безопасности.
– Что тут долго размышлять, – словно догадываясь, о чём я думаю, говорит Штрудель, – встретимся с Гольдбергом, возьмём его под белы руки и силой выколотим, где укрывает твою супругу. Можешь поверить, я из него выбью. И не только это, а всё, что потребуется. Не такая уж он неприкасаемая фигура!
– Если бы всё было так просто! – вздыхаю, но мне приятно, что товарищ близко принимает к сердцу мои проблемы. – Я-то профессора хорошо знаю, сам он мухи не обидит. Наверняка за ним стоят какие-то серьёзные люди, которые могут даже похитить человека ради того, чтобы заставить меня плясать под их дудку. Если это так, то он может и не знать, где её прячут…
– Что тогда будешь делать?
– Выслушаю предложения, а потом прикину, что к чему. Ведь не случайно им понадобился именно я.
– Кому – им?
– Говорю же, не знаю. Но в одиночку профессор Гольдберг никогда такие делишки не проворачивает. Силёнок у него для этого маловато. И фантазии. Там определённо есть какие-то спонсоры с хорошими деньгами и далеко идущими планами.
– Ну, это пока лишь твои предположения! – Лёха корчит кислую физиономию. – Ты же всех деталей не знаешь. Что конкретно сейчас будем делать?
– Тебе придётся прослушивать и записывать наши переговоры, – хлопаю себя по карману, в котором припрятан миниатюрный радиомикрофон. – А мне останется только импровизировать на ходу.
– Вариант с твоим похищением?
– Не исключаю. Зачем-то же я им нужен…
Больше не разговариваем. Тем более, мы уже выезжаем на центральную площадь, и нужно ещё отыскать место для парковки. Наконец, притормаживаю среди группы туристических автобусов, и Лёха выдаёт мне напоследок, будто я ухожу в тыл врага, а он – единственный радист на связи со мной:
– Ни пуха ни пера! Главное, не унывай, мы всегда с тобой разруливали по полной программе любую непонятку. И сейчас всё будет хорошо, ага?
– Ага, – мрачно киваю ему и топаю к фонтану.
Наверное, среди группы молодёжи, оккупировавшей фонтан, я смотрюсь не очень презентабельно: седоватый мужик с недовольной физиономией стреляет по сторонам настороженным взглядом, то и дело похлопывая себя по кармашку рубахи, в котором припрятано что-то секретное. Тоже себе Штирлиц…
– Эй, уважаемый! – доносится до меня голос с явным кавказским акцентом. – Не ты ли ждёшь этого… как его… Гольдберга?
Неподалеку притормаживает такси, из которого на меня глядит усатое улыбающееся лицо водителя.
– Ну, я.
– Тогда садись, дорогой, отвезу. Чего ждёшь?
– А где сам профессор?
– Какой профессор? Никакого профессора не знаю. Мне только велели забрать тебя и доставить по адресу, а там встречайся хоть с профессором, хоть с академиком. Мне без разницы!
– Кто велел?
– Заказ поступил к нашему диспетчеру, а он мне по телефону передал.
– Кто будет оплачивать заказ?
Таксист даже расхохотался от моей непонятливости:
– Как кто? Ты, конечно! Тебя же мне везти, а не твоего академика!
Да уж, думаю про себя, профессор Гольдберг и ребятки, которым я срочно понадобился, не иначе как поиздержались и теперь экономят каждую копейку. Ох, и расчётливые же! Похитили мою жену и сразу прикинули, что на такси я не поскуплюсь. Крохоборы, честное слово… В принципе, ничего в общей картине этот факт не меняет, просто маленький штришок к портрету…
– Ну, едешь? Или как? – напоминает о себе таксист.
Мы резво несёмся по оживлённой центральной улице к выезду из города, а там поворот, ведущий на приморское шоссе. Время от времени оглядываюсь, разыскивая взглядом машину Штруделя, который должен сидеть у нас на хвосте. Но его пока не видно. Однако причин для беспокойства нет, потому что маячок работает исправно, и Лёхе наверняка известно, куда мы направляемся.
А сзади уже нарисовалась незнакомая белая «хонда», неотрывно следующая на некотором удалении.
– Слышишь, приятель, – говорю таксисту, – обрати внимание, какая-то машина преследует нас.
Водитель глядит в зеркало и беззаботно машет рукой:
– Да ну! Человек едет себе и никому не мешает. Может, ему тоже надо в том же направлении… Ты что, фильмов про шпионов насмотрелся? У нас в Израиле всегда кто-то за кем-то следует – машины-то у всех…
Но вырулить на приморское шоссе мы не успеваем. На относительно свободном участке «хонда» подрезает нас и перегораживает дорогу.
– Что он делает?! – моментально вскипает горячий кавказский парень. – Я его маму…
Из «хонды» резво выскакивает мужичок в пёстрой майке и шортах и несётся к нам.
– Эй, тебе чего? – таксист пробует выйти из машины, но парень не даёт открыть дверцу и суёт в окно купюру:
– Всё, приехали, генацвале. Ты свою работу выполнил, я забираю пассажира…
– Я же должен его отвезти по адресу, который мне дал диспетчер…
– Ты деньги за работу получил? Получил. Можешь быть свободен, – мужичок переводит взгляд на меня и спрашивает: – Даниэль Штеглер? Меня за вами прислал профессор Гольдберг. Пересядьте в мою машину, пожалуйста.
В принципе, нечто подобное я предполагал, потому что для тех авантюр, что профессор затевает в очередной раз, необходима некоторая конспирация, и просто так сесть в такси и приехать на встречу с ним было бы не по-шпионски и как-то даже несолидно. Да и небезопасно для него. Всё-таки я, на минуточку, полицейский, и что у меня на уме ему неизвестно…
Ни слова не говоря пересаживаюсь в «хонду», а таксист, быстро сунув полученную купюру в карман, мигом укатывает. Проблемы с незнакомцами ему не нужны.
Перед тем, как тронуться, мужичок предупреждает:
– Мне сказали, что у вас могут быть всякие маячки и микрофоны, ведь вы офицер полиции, да? Лучше сразу выключите. В ваших же интересах. Чтобы у нас было полное взаимопонимание.
– Куда мы едем? – интересуюсь как бы невзначай. – И к чему такие меры предосторожности? Если вы знаете, что я офицер полиции, то должны понимать – никаких правонарушений с вашей стороны я не допущу.
Мужичок только прибавляет скорость и усмехается сквозь зубы:
– Какие правонарушения? Всюду вам, господин полицейский, черти мерещатся! Профессор Гольдберг просто попросил меня привезти вас к нему, и всё. По-приятельски. А лишнего шума вокруг своего имени он не хочет. К тому же, он человек занятой, как ему по-соседски не помочь?
– Куда мы едем? – повторяю, насупившись.
– Недалеко, потерпите, – мой новый водитель мельком стреляет по мне взглядом и снова продолжает следить за дорогой. – Надеюсь, вы меня правильно поняли, господин полицейский: никаких маячков и прослушивающих устройств, хорошо? Чтобы между нами не возникло недопонимания…
Это небольшое поселение на берегу моря, в которое мы сворачиваем, – поистине райский уголок, окружённый сельскохозяйственными теплицами и аккуратными полями, с чистыми одноэтажными, редко двухэтажными домиками на зелёных нешироких улицах. У одного из таких домиков мы останавливаемся. Мужичок жестом указывает мне на дверь, а сам остаётся за рулём.
Дверь сразу распахивается, и передо мной возникает собственной персоной профессор Гольдберг, помолодевший и похудевший, словно ни в какой тюрьме не сидел, а наоборот, всё то время, что мы не виделись, отдыхал на курортах и принимал лечебные оздоровительные процедуры.
– Даниэль, дорогой! – он широко распахивает объятья, будто ему и в самом деле не терпится обнять старинного приятеля.
Меня немного коробит от такой заведомой фальши, но конфликтовать с ним пока в мои планы не входит. Ещё успеется. Мне бы только вытащить жену и, по возможности, выяснить, чем он собирается заниматься. Программа-минимум.
– Я бы не ответил вам, профессор, той же любезностью, – бормочу сдержанно, – но к чему такая конспирация? За старое принимаемся?
– Имеешь в виду переселение душ и посещение того света? – Гольдберг притворно морщится и разводит руками. – А что несчастному старику остаётся? В университет меня назад не берут, лабораторий для исследований не дают. Только идти на паперть с протянутой рукой или придумывать для себя новые игрушки, ведь так?
– Где моя жена? Без неё я никаких вопросов обсуждать ни с кем не собираюсь.
Профессор беззаботно машет рукой и жестом приглашает пройти внутрь:
– С ней всё в порядке, можешь не беспокоиться. Сегодня же она вернётся домой. Как только мы с тобой пообщаемся.
– И я опять обязан буду согласиться с вашим предложением? Вариантов нет?
– Естественно.
– Она здесь? Я хочу её увидеть.
– Нет, она в городе.
– Тогда возвращаемся в город, там и поговорим.
Не обращая внимания на мои слова, Гольдберг деловито проходит в большой почти пустой салон и усаживается на диван.
– Присядь, Дани, в ногах правды нет. Хочешь с дороги холодной водички или кофе? – он внимательно разглядывает меня и уже серьёзно, без улыбки провозглашает: – В город мы пока не поедем. Хочешь знать, почему? Потому что мой вопрос лучше обсудить на моей территории. А город – это твоя территория. К тому же там нет глушилок для твоих прослушивающих устройств и – чего там ещё? А здесь они есть, – заметив, как моя рука невольно потянулась к карману с радиомаячком, прибавляет: – Вот-вот, что я и говорил…
– Заложники, глушилки – как всё, оказывается, запущено! – усмехаюсь, но мне совсем не весело. – Короче, так и быть. Давайте быстренько обсудим ваши проблемы и закончим игры в детектив. Меня уже тошнит от них. К тому же я всё-таки полицейский, которого ежедневно ждут коллеги на работе. Во всём, что не противоречит закону, постараюсь вам помочь, хоть мне этого и не очень хочется – врать не стану. Более того, мне нужны ваши подробные разъяснения о псевдо-Столыпине и перестрелке наркоторговцев. Мы уже говорили об этом по телефону. А начать нашу беседу предлагаю после того, как моя жена будет доставлена домой. Иначе новый срок за захват заложников вам обеспечен ещё до начала любого нашего разговора.
– Ого, как грозно! Ультиматум прямо-таки! – профессор принимается рассматривать меня, будто увидел впервые. – И тебе совсем-совсем не интересно, для чего я пригласил тебя сюда?
– Абсолютно не интересно. Считайте меня тупым ментом, который пашет исключительно на своей делянке, решает проблемы по мере их поступления и ничего другого знать не желает.
Профессор неторопливо закуривает и выпускает кверху аккуратное колечко дыма:
– За то время, что мы не виделись, ты здорово изменился в худшую сторону. Или пытаешься казаться хуже, чем есть. Ведь ты же на самом деле совсем другой, а?.. Но мы впустую тратим время, а его, как всегда, не хватает.
– На что не хватает?
– Так ты готов меня выслушать или будем дальше препираться?
Честно признаться, мне всё-таки безумно любопытно, что нового нахимичил профессор. Я уже и сам заметил, что он питает ко мне какую-то странную привязанность. А что тут ещё прибавишь – любимый подопытный кролик. Может, и строптивый порой, но проверенный и безотказный. На этом он и играет.
– Слушаю вас, – без приглашения сажусь на край дивана подальше от Гольдберга и тоже закуриваю сигарету.
– Помнишь, Дани, я тебя спрашивал: любишь ли ты «Битлз»? Ты мне так и не ответил.
– А разве ответ непонятен? Кто же их не любит? Их невозможно не любить… Но какое вы к ним имеете отношение?
– Сегодня – самое прямое, хоть тебе поначалу и покажется это странным. Но излагаю по порядку. В настоящее время такой группы не существует, и возобновить её уже не удастся, так как двоих музыкантов – Джона Леннона и Джорджа Харрисона – нет в живых… Я не очень искушён в законах шоу-бизнеса, но знаю, что бывают случаи, когда умершего участника коллектива заменяет другой музыкант, и группа продолжает работать, записывать пластинки. Но «Битлз» – не тот случай…
– Ага, догадываюсь, – усмехаюсь невесело, – вы их оживить собираетесь? Господом богом возжелали стать, который выполнит мечты большинства меломанов на планете?
– Ну, на роль Всевышнего я не замахиваюсь. Не по рангу такое скромному еврею, – Гольдберг смеётся уже в полный голос. – Не делай из меня монстра… Но я, с твоего позволения, продолжу. Ты же знаешь, чем я занимаюсь, и моя деятельность не связана ни с мистикой, ни с какими-либо махинациями – только медицина, психология и немножко – гипноз. Ну, и совсем чуть-чуть того, чему объяснений пока не нашли… Более того, после известных нам событий никаких новых приключений на свою пятую точку я не ищу. Деловые люди сами находят меня и предлагают работу. Как правило, нестандартную. А нестандартная работа требует нестандартной оплаты. Согласись, устоять трудно…
– Стоп, – прерываю его, – значит, как я понимаю, «душу» Столыпина, переселённую в тело погибшего зека, вам кто-то заказал? И хорошо заплатил за это? То же самое с душой убитого наркоторговца, помещённой в чужое тело? И опять же не за спасибо?
– Естественно. Тут не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться. Там и ещё кое-кто был, но… не пойман – не вор, – профессор удовлетворённо потирает руки и смотрит на меня в упор: – Давай, Дани, договоримся. Пока никаких вопросов. Выполнишь то, что попрошу, и я тебе всё выложу, как на духу. И при этом ты неплохо заработаешь.
– Не боитесь, что прямо сейчас арестую?
– За что? За слова? Нет, не боюсь. Потому что ты меня никогда не станешь арестовывать. Мы с тобой вечные сообщники, хоть и антиподы, разве не так? А это всегда самый тесный союз… Впрочем, хватит о пустяках. Лучше вернёмся к нашим баранам… пардон, к нашим любимым «Битлз»… Если не возражаешь, я тихонько поставлю что-нибудь из них. Что ты любишь больше?
Неопределённо пожимаю плечами, а Гольдберг подходит к небольшому приёмнику, стоящему на журнальном столике, и начинает рассматривать диски, стопкой лежащие рядом.
Блин, я тут слушаю музыку, проносится у меня в голове, а моя жена в заложниках у этого меломана-вурдалака! Эх, представится мне возможность наступить ему на хвост… Но ничего пока поделать не могу, придётся идти у него на поводу.
– Вот, один из моих любимых альбомов. Называется «Револьвер». Пойдёт? – молча киваю, и он аккуратно вставляет диск в дисковод. – Моя любимая песенка «Чудак на холме». Тебе она нравится?
Как будто, негодяй, угадывает то, что люблю больше всего! И так постоянно…
Некоторое время мы слушаем «Чудака на холме», и слегка печальные, но светлые нотки песни волнами заполняют пространство вокруг нас. В другой ситуации я бы с удовольствием расслабился под эту мелодию, но сейчас не время: если бы профессор только знал, как я зол на него и на его причуды! Впрочем, он несомненно подозревает об этом и издевательски тянет время. И издевается мастерски, запуская мои самые любимые мелодии…
– «…А чудак на холме смотрит на закат солнца и видит, как мир вращается вокруг нас…», – переводит он слова. – Тебе не кажется, что эта песня про нас с тобой?
– Почему про нас?
– Потому что мы с тобой приблизились к самой главной загадке нашего существования и можем с полным правом судить о том, что в нём хорошо и что не очень. Потому что мы уже имеем возможность сегодня посмотреть на всё сверху и увидеть, как мир вращается вокруг нас… Ты меня понимаешь?
– Не понимаю. Иллюзорная, но такая желанная возможность перешагивать границу жизни и смерти и возвращаться назад – да, это ваша заслуга, и вы посчитали это знаком собственной избранности? То, чего пока не могут другие, подвигло вас заявить о себе как о вершителе чужих судеб? Тем же самым богом, который может смотреть на всё сверху?
– Конечно, нет, – морщится он, – перестань меня в боги записывать!.. Тем не менее, я уже и в самом деле могу глядеть на всё, что творится вокруг нас, более объективно. Когда знаешь цену жизни и смерти, это проще. Многие вещи начинают выглядеть совсем иначе…
Дослушиваем песню до конца, и Гольдберг убавляет громкость:
– Давай, наконец, поговорим о наших делах. А музыку потом будем слушать хоть всю ночь… Недавно мне поступило одно интересное и необычное предложение. Оно касается «Битлз». Только не перебивай, ладно? – теперь он уже выглядит не человеком, очарованным магией бессмертных битловских хитов, а сухим и жёстким коммерсантом, каковым никогда раньше не был. – Насколько все мы знаем, после распада группы в 1970 году, ходило много слухов о воссоединении и начале работы над очередным альбомом. Но всё это были только слухи. Попытки помирить музыкантов не раз предпринимали их друзья и всевозможные звукозаписывающие компании. Предлагались громадные деньги, но всё без толку. Эти попытки не прекращались до самой трагической гибели Леннона в феврале 1980 года. Тогда стало ясно, что в прежнем составе группу уже никогда не собрать, даже если они и согласились бы работать вместе. А спустя некоторое время ушёл и Харрисон… Всё вроде бы успокоилось, но когда стали распространяться известия о том, что я провожу эксперименты с переселением душ с того света в реально существующих людей на этом свете, мне и поступило это невероятное предложение…
– Вернуть умерших битлов? И кто же возжелал этого?
– Одна очень влиятельная звукозаписывающая корпорация заинтересована в возвращении Джона Леннона и Джорджа Харрисона, пускай и в ином обличье.
– Что им это даст? – усмехаюсь непроизвольно. – Если битлы при жизни не собирались играть вместе, то как их можно заставить сейчас?
– А сейчас – можно. Я готов взяться за это. Возобновить группу, чтобы она записывала новые альбомы под раскрученным брендом «Битлз» и приносила прибыль этой звукозаписывающей корпорации. Ради чего, собственно говоря, всё и затевается. Любой чих легендарной четвёрки аукается миллионами долларов. Корпорации, самим музыкантам, ну, и мне, конечно… Простенько и со вкусом. Что скажешь?
– Скажу, что это авантюра чистой воды!
– Почему?
– Вы задумали получить бессловесных рабов, но захотят ли битлы возвращаться на этот свет в таком незавидном качестве? Уж, кого-кого, а Джона Леннона, насколько я знаю, никогда нельзя было заставить сделать что-то против его желания.
Гольдберг задумчиво жуёт губами и неуверенно бормочет:
– Думаю, что эти ливерпульские ребятишки были большими жизнелюбами и за возможность вернуться сюда наверняка поступятся некоторыми своими принципами. Лично я бы на их месте…
– Не сравнивайте себя с ними. Лучше попытайтесь понять, что у них в мозгах. Было…
Обсуждаю с профессором какие-то совершенно абсурдные вещи, а про себя удивлённо думаю: что я делаю и для того ли сюда ехал?! И в самом деле, кошмар какой-то: мент обсуждает с потенциальным преступником детали намечающегося преступления! Хотя… о каком преступлении речь? Что в этом преступного?.. Если бы действительно была такая возможность, и легендарные «Битлз» снова начали выступать и записывать свою гениальную музыку, разве кто-то на земле этому не порадовался бы?! Если не углубляться во всякие морально-этические нормы – хорошо это или плохо, – то с точки зрения закона никаких явных прегрешений тут нет. Правда, использование тел ныне живущих людей, пускай даже законченных преступников, как-то не укладывается в голове. Что-то в этом всё-таки неправильное и в какой-то степени аморальное, но если всё удастся, как задумано… Не знаю, нет у меня сейчас ответа на этот вопрос.
Профессор встаёт с дивана и отправляется за кофе. Я хотел было напомнить ему, что долго рассиживаться в гостях не собираюсь, но пока молчу. Мне бы освободить жену, а там хоть трава не расти.
– Помимо всего, дорогой мой Дани, – продолжает свою тронную речь Гольдберг, разливая кофе по чашкам, – есть тут один щекотливый момент, на который мои перспективные спонсоры сразу обратили внимание. И, я считаю, правильно сделали, что заметили это сразу. До последнего времени мы переселяли души в тела современных людей, и у меня не возникало никаких проблем с этой процедурой, потому что само по себе новое тело служило только оболочкой и носителем чужой души, и от него не требовалось никаких ранее наработанных профессиональных навыков, которыми обладало прежнее тело. Понимаешь, о чём я? Если, скажем, душу бывшего бегуна переселить в тело обычного неспортивного человека, никогда не занимавшегося бегом, то разве можно рассчитывать на какие-то новые спортивные рекорды? Та же картина и с «Битлз». Помимо композиторских и сочинительских талантов, они были ещё певцами и инструменталистами. Будут ли их новые тела обладать вокальными данными и умением играть на гитарах так же, как старые? Ответить на это вопрос я пока не берусь.
– Ну и?.. – разглядываю его с интересом и всё не могу понять, для чего он мне это рассказывает.
– Звукозаписывающая корпорация, прежде чем замахнуться на «Битлз», предложила мне провести, как бы это сказать точнее, контрольное переселение души кого-то из умерших музыкантов, чьё появление в новом теле не станет таким резонансным событием, как возвращение в наш мир Леннона и Харрисона.
– И кто же попал под раздачу? – улыбаюсь против желания. – Кандидатуру уже нашли?
– Тут мне самому предоставили право выбора, – грустно замечает профессор, – ведь корпорация согласна заплатить действительно очень большие деньги, но только за битлов, и при условии стопроцентной гарантии успеха. Все подготовительные этапы и расходы – моя забота. Им надо убедиться, что полученные в результате наших манипуляций два новых человека – действительно Джон Леннон и Джордж Харрисон с их талантами, харизмой и прочим… Вот такая у меня непростая задача.
– И что вы решили? Я-то вам для чего так срочно понадобился?
– Ты задаёшь вопрос, ответ на который знаешь и сам. Хоть мы с тобой сейчас на разных полюсах закона, но ты для меня пока тот единственный человек, которому я могу довериться полностью. Тем более, ты участвовал в наших экспериментах, и тебе не нужно всё объяснять с нуля. Кроме того, на подготовительном этапе корпорация пока полностью дистанцировалась от меня, так как не хочет рисковать своей репутацией, если что-то пойдёт не по плану и опять возникнут трения с законом. Деньги же – такие, какие нам с тобой даже не снились, – мы получим только по факту… Видишь, я предельно откровенен. У меня нет больше никаких секретов от тебя.
Встаю и принимаюсь задумчиво расхаживать по салону, а профессор Гольдберг, не выпуская из рук пустой кофейной чашки, провожает меня взглядом.
– Чувствую, вы хотите прямо сейчас услышать мой положительный ответ, – вздыхаю задумчиво. – Мол, согласен отправиться в загробный мир, чтобы уговорить души Джона Леннона и Джорджа Харрисона вернуться в наш современный шоу-бизнес, а перед этим уговорить ещё кого-то, кого вы пока не выбрали, ведь так?
Гольдберг молча кивает головой.
– А чтобы я не смог отказаться или предъявить счёт за «Столыпина» и наркоторговцев, взяли в заложники мою жену? То есть я, по вашей логике, должен стать сговорчивей? Деваться-то мне некуда!
– Не забудь, что за всё нам обещаны очень хорошие деньги, – откликается Гольдберг. – Столько ты в полиции, наверное, и за десять лет не заработаешь. Если тебя интересует сумма…
– Подождите вы со своими деньгами! – снова начинаю злиться из-за его непонятливости. – При любом раскладе для переселения душ вы должны будете лишить жизни трёх совершенно невинных людей, которые даже не помышляют о своей скорой гибели. Я не ошибаюсь? А может, даже больше?
– Ах, ты об этом! Да какое же это убийство? Это бескровное и безболезненное перемещение человека в иное пространство, которое мы называем загробным миром. Тем более, теперь появилась опция возвращения оттуда, – Гольдберг переводит дыхание и даже отмахивается от меня руками. – Если проблема только в этом, то можешь быть совершенно спокоен. Перед богом и законом мы с тобой абсолютно чисты.
– Так уж и чисты…
– Понимаешь, есть много людей, которые за некоторую сумму, порой смехотворную, но необходимую для того, чтобы помочь собственным семьям или решить какие-то неразрешимые проблемы, готовы предоставить свои тела для наших экспериментов. А преступники, приговорённые к смерти? Я давно занимался этим вопросом, ещё со времени самых первых своих опытов, когда такая проблема встала передо мной впервые. Думаешь, я зверь какой-то бесчувственный, и у меня нет никаких моральных устоев?.. Вот ты то и дело вспоминаешь псевдо-Столыпина и бандитского пахана. А спроси, в чьих они телах сейчас обитают? В телах только что погибшего в заключении уголовника и ещё одного уголовника, которого проиграли в карты такие же, как он, отбросы общества, и я оба этих тела выкупил. Кому они нужны, по большому счёту? Души-то их уже давно в аду, а тела – почему бы ими не воспользоваться ради благого дела, в конце концов? Так что это тебя не должно беспокоить.
То, что он говорит, конечно, весьма любопытно, и об этом непременно стоило бы поразмышлять. Хотя и чувствуется в его хитроумных построениях какая-то червоточинка.
– Перво-наперво, – повторяю упрямо, – освободите мою жену. Только после этого продолжим разговор. Считайте, что подопытный кролик взбунтовался и ставит свои условия.
– И всего-то? – профессор тотчас извлекает из кармана телефон и принимается кому-то названивать, отвернувшись от меня и отойдя в сторону, чтобы я не слышал разговор. – Через полчаса она будет дома, и ей даже вручат букет цветов за… за перенесённые неудобства. Ещё что?
– Подождём полчаса.
– Ты мне не доверяешь?
– Нет.
– Почему? Разве я тебя когда-то обманывал? – Гольдберг откидывается на спинку дивана и насмешливо поглядывает на меня. На раскаявшегося грешника он не похож ни капли. – Что ещё сделать для тебя, чтобы ты поверил? Иначе нам будет сложно продолжать сотрудничество.
– О сотрудничестве пока никакого разговора нет, а вот о доверии… Для чего вам здесь глушилки?
– Какие глушилки? – брови профессора удивлённо ползут вверх.
– Вы же их включили, чтобы никто наш разговор не мог прослушать.
– Кто тебе сказал такую чушь?
– Человек, который привёз меня сюда. Да и вы, профессор, говорили.
– Вот оно что! Я просто попытался слегка напустить тумана и припугнуть тебя, чтобы ты был сговорчивей. На самом деле нет у меня никаких глушилок. Я даже не знаю, что это такое и с чем их едят. Просто детективов по телевизору насмотрелся и дай, думаю, поиграю…
– Значит, наш разговор можно было прослушать с начала и до конца? – моя рука невольно тянется к карману. Скрывать уже нечего, и я извлекаю миниатюрный микрофон наружу.
– Конечно! Можешь позвонить своему коллеге, который на другом конце провода, и проверить.
Сразу же вытаскиваю из кармана телефон и набираю Лёху.
– Всё в порядке, – жизнерадостно хохочет в трубку Штрудель, – слышал вашу занимательную беседу с первого до последнего слова.
– Где ты сейчас?
– В двух шагах от вашего дома. Если что, мне полминуты хватит к тебе подскочить.
– Всё понял. Отбой…
– Ну, убедился? – напоминает о себе профессор. – Можешь даже пригласить своего друга к нам, а то он, бедняга, наверное, изжарился на солнце и устал в машине сидеть, не снимая наушников. Пускай приходит сюда, раз уж в курсе наших дел… Дай-ка догадаюсь, как его зовут: это твой коллега Алекс по кличке Штрудель, верно? Давай, тащи его сюда, я о нём только слышал, а в глаза не видел.
Штрудель является незамедлительно. Специально для него Гольдберг поставил на плиту новую порцию кофе, и Лёха следом за первой чашкой выдувает без промедления вторую. Печенье в лежащей на столе коробке с его приходом заметно уменьшается.
А тут и моя благоверная, наконец, позвонила. Всё, что я выслушал от неё, цитированию не подлежит, и самое приличное во всём этом было утверждение, что я поломал ей жизнь своими идиотскими выходками, и если нормальные люди обходят выгребные ямы стороной, то я непременно должен погрузиться в них по уши и этим ещё гордиться. Единственное, что мне удалось вклинить в стройный частокол её обвинений, это скромное обещание: как только закончу работу, непременно явлюсь домой продолжать сей светский диалог, и ни минутой позже.
Штрудель с профессором прислушиваются к нашей перебранке с огромным интересом, и, когда я обрываю разговор на полуслове, Гольдберг галантно замечает:
– Будешь извиняться перед ней, не забудь извиниться и от моего имени. Букет ей уже отправлен. Я же обещал.
Мне хочется послать этого патентованного негодяя куда-нибудь подальше, а то и сразу начистить физиономию за себя и за супругу, но я лишний раз мстительно делаю зарубку в памяти: когда представится выбор – сажать его или миловать, непременно выберу первое.
– Ну и как? Теперь мы сможем поговорить серьёзно о наших делах? – на лице Гольдберга больше нет снисходительной улыбки. Он теперь сама серьёзность и сосредоточенность. – Всё это время, что ты здесь находился, потрачено нами непродуктивно. А его у меня, повторяю, мало.
Мы с Лёхой переглядываемся, и я утвердительно киваю головой.
Мы удобно устраиваемся на диване, и Лёха виновато придвигает к себе поближе печенье:
– С утра маковой росинки во рту не было. Вы уж извините…
Профессор Гольдберг отмахивается от него, как от назойливой мухи, и торжественно провозглашает:
– Как говорят у вас в России: один ум хорошо, а три – лучше…
– Не три, а два, так у нас говорят, – поправляет Лёха.
– Значит, два. Простите, молодой человек, – ехидничает воспрянувший духом Гольдберг, – я переоценил ваши умственные способности… Не обижайтесь, это я шучу.
Лёха и не думает обижаться, хотя я его знаю – в нужный момент напомнит о своих способностях, и тогда уже профессору будет не до шуток.
– Значит, так, – Гольдберг снова серьёзен, и больше веселиться не намерен. – Я открыл вам почти все свои карты. Мне необходимо в кратчайший срок провести эксперимент с переселением души какого-нибудь почившего в бозе музыканта, и тогда мои перспективные работодатели убедятся в том, что такое возможно с Ленноном и Харрисоном. Их не интересуют детали – как я это сделаю, кто будет участвовать, какие я понесу траты, – им нужен лишь положительный результат. Помощников у меня нет – только вы.
– Мы? – удивляется Лёха и смотрит на меня, будто я уже успел договориться с профессором о чём-то, чего он не узнал, прослушивая беседу в машине.
– Ну, раз вы, Алекс, в курсе, – притворно вздыхает профессор, – то придётся и вас брать в долю. Лучше иметь ещё одного союзника, потому что недоброжелателей и завистников у меня и без того хватает. Вы согласны?
Штрудель недоумённо продолжает глядеть на меня и бормочет:
– Согласен, но на тот свет отправляться не хочу. Даже на ознакомительную экскурсию.
– По этой части у нас уже есть специалист, – Гольдберг искоса глядит на меня и подмигивает. – Думаю, и для вас, Алекс, дело сыщется… А пока у меня вопрос, ответа на который я самостоятельно найти не могу. Надеюсь на вашу помощь. Нужно выбрать, кого из музыкантов будем возвращать на этот свет. Нужен, во-первых, такой человек, возвращение которого станет убедительным доказательством для работодателей, что подобное реально возможно. Во-вторых, и это не менее важно, чтобы Даниэль, когда станет беседовать с ним на том свете…
– Стоп! – резко обрываю его. – Я ещё никакого согласия не давал! Все эти перемещения, извините, не простая поездка в командировку на несколько дней! Может, у вас есть ещё кто-то на роль кролика?
– Никого нет, – разводит руками профессор, – да и не хочу никого из посторонних посвящать в наши дела… Смею тебя заверить, Дани, твои труды будут вознаграждены достойно.
– Ладно, посмотрим, – ворчу недовольно, и у меня сразу же начинает неприятно ныть в затылке.
– Так вот, повторяю, очень важно, чтобы музыкант, которого мы наметим для перемещения на этот свет, правильно понял разъяснения Даниэля. Всякие казусы могут случиться, а проколы нам не нужны.
Он замолкает, чтобы мы могли оценить грандиозность его планов и степень нашей ответственности.
– Теперь я хотел бы обсудить главное – кого из великих музыкантов выберем для перемещения. Ведь нам недостаточно какого-нибудь ресторанного лабуха, нам требуется великий музыкант, и для этого нужно детально разобраться в его биографии, характере, причудах.
– Вот тут как раз и будет работа для меня, – подаёт голос Лёха. – Я для вас в интернете чёрта с рогами нарою!
– Нам чёрта не надо, нам надо больше – объективную картину, чтобы мы достоверно представляли, что от человека можно ожидать. Сами представьте, что способен натворить возвращённый с того света человек, если он, скажем, закончил свои дни в психушке или под конец жизни стал полным неадекватом. А среди гениев таких каждый второй.
– Кого-то вы уже наметили? – осторожно интересуюсь, потому что мне страшно не хочется выслушивать прописные истины, которые время от времени любит выдавать профессор, любуясь своим красноречием и эрудицией.
Гольдберг делает глубокомысленную паузу и торжественно выдаёт:
– Первый, чьё имя мне пришло на ум, это Вольфганг Амадей Моцарт. Люблю его музыку…
– Почему Моцарт?! – в один голос спрашиваем мы, и Лёха даже корчит кислую мину:
– Помню, в детстве меня в музыкальной школе заставляли играть Моцарта на фортепиано. Тягомотина была страшная…
– И поэтому ты его невзлюбил? – укоризненно качает головой Гольдберг.
– Нет, конечно, но… Мо-о-оцарт…
– Можно, наверное, его уговорить вернуться в наше время, – предполагаю я, – но получим ли мы нужный результат? Вашим спонсорам, профессор, захочется стопроцентно убедиться, что это именно тот, за кого мы его выдаём, так? Значит, ему нужно будет сразу сесть и сочинить что-то на достойном уровне – симфонию или какой-нибудь фортепианный концерт. Это же потребует немало времени, а долго ждать, как я понимаю, не в интересах работодателя?
– И в самом деле, – сразу соглашается Гольдберг, – я об этом даже не подумал…
– Может, замахнёмся на Элвиса Пресли? – предложил Лёха. – Уж кого-кого, а его все знают и любят. И сочинять ему ничего не надо. Сразу запоёт свои бессмертные хиты. Его голос ни с чьим не спутаешь!
Некоторое время мы раздумываем над Лёхиным предложением, потом Гольдберг отрицательно качает головой:
– Тут, друзья, нужно действовать хитрее. Элвис Пресли, конечно, очень хорошая кандидатура, но… есть одна тонкость. Та же самая звукозаписывающая корпорация получит совершенно бесплатно ещё один источник сверхприбылей. И притом без всяких обязательств перед нами. Почему? Да потому что они непременно заявят, что Элвиса не заказывали, поэтому и платить за его возвращение не станут. А только сунут микрофон в зубы и заставят петь. Такой финал ожидает нас стопроцентно, я эту публику отлично знаю. Своего они не упустят.
– Тем не менее, мы вернём Элвиса Пресли! – Штрудель вдохновляется возможностью выбирать какую-нибудь знаменитость, как товар на рынке. – Этому парню достаточно запеть один из своих хитов, чтобы сразу стало ясно, кто есть кто. Человечество будет благодарно нам!
Профессор вопросительно глядит на меня, но я молчу. А что сказать, если не кому-то, а именно мне, по всем раскладам, придётся первым встречаться с великим Элвисом? Такое было бы, конечно, неплохо и безумно интересно, если бы не один щепетильный момент, который неожиданно приходит мне в голову. В прессе писали, и вряд ли сие проходило по разряду простых газетных уток, что своё земное существование Пресли закончил полным наркоманом со сдвинутой психикой, и ещё не факт, что этот сдвиг не отразился на его душе. О чём с ним тогда говорить и куда его вытаскивать?
Всё это я тотчас излагаю Гольдбергу и Лёхе, и они заметно грустнеют. Самая с виду несложная часть профессорского проекта оказывается вовсе не такой простой, как казалась вначале.
– То есть мы такой вариант окончательно не отвергаем, – с надеждой бормочет Лёха, – но пока придержим на будущее?
– Совершенно верно. Какие ещё предложения? – профессор выжидающе разглядывает нас.
– Мне кажется, – вдруг припоминаю, – нам неплохо подошёл бы Луи Армстронг. Насколько помню из сообщений прессы, жизнь он закончил в здравом уме и рассудке, а по популярности едва ли уступал Пресли.
– Ты уверен, что это правильное решение? – поднимает на меня глаза Лёха.
– Точно! И мне Армстронг очень нравится, – поддерживает меня Гольдберг. – Душевная музыка…
Короче говоря, наш выбор пал на великого трубача и джазового музыканта Луи Армстронга. Больше всех этому рад профессор Гольдберг, но, наверное, вовсе не потому, что является большим фанатом великого джазиста, а потому, что у него снова в помощниках офицер полиции, который после долгих препирательств согласился с ним сотрудничать. Это как бы создаёт иллюзию некоторой безопасности. Хоть этим полицейским оказался не кто-то из больших чинов, с которыми он дружил раньше, а я, доставивший ему в своё время массу неприятностей, но мне, как выходило, он доверял больше, чем кому-то другому.
– Значит так, друзья мои, – принимается ворковать, словно голубь, Гольдберг, разливая остывший кофе по чашкам, – план действий у нас предельно прост. Алекс садится за компьютер и вытаскивает всё, что касается Армстронга. Суток тебе на это хватит?
– Хватит, – кивает головой Лёха.
– Даниэль на основе твоих сведений разработает тактику общения с Армстронгом. Сколько времени тебе на это надо?
– Как только получу материалы, сразу же начну работать. Думаю, в один день уложусь. А потом все вместе пробежимся по плану…
– Мне же останется самое сложное: подобрать человека, который добровольно согласится отдать своё тело Армстронгу, а сам отправится на тот свет.
– Разве вы этого ещё не сделали?
– Есть у меня несколько кандидатов, с которыми уже велись переговоры, но они предназначены для других проектов, с которыми вы пока незнакомы… – тут профессор, видимо, чувствует, что ляпнул лишнее и наговорил того, о чём мы с Лёхой знать не должны, и тотчас замолкает.
– А кто у вас ещё намечен после «Столыпина», наркоторговцев и битлов? – сразу становится в стойку Штрудель. – Если хотите, профессор, чтобы мы работали с полной отдачей, то должны быть до конца откровенным с нами. Ведь мы полицейские, а это кое к чему обязывает.
– Знаете что, друзья, – подхватывается Гольдберг, – давайте сначала сделаем до конца одну работу, и я вас уверяю, что в накладе никто не останется. Мы заработаем очень хорошие деньги – такие, какие вы и представить себе не можете… А потом я вам раскрою карты дальше, если мы продолжим наше сотрудничество, договорились?
– Когда потом? – Лёха впивается в него, словно клещ, и я с интересом поглядываю на своего приятеля – таким я его ещё не видел. – На нас эти дела сегодня висят как нераскрытые, и полицейское начальство каждый день требует результатов.
– Смею уверить, что после возвращения Леннона и Харрисона в наш мир у вас, друзья, просто не будет необходимости продолжать службу в полиции! – Гольдберг победно смотрит поверх наших голов и даже распахивает дружеские объятья. – Это я могу гарантировать на сто процентов!
Мы с Лёхой переглядываемся, но возразить нам пока нечего. Всё сказанное профессором похоже на откровенный трёп, и верить его словам наверняка нельзя, однако очень уж убедительно вещает! К тому же такие заявления с бухты-барахты не делают. Уж, я-то его знаю.
– Скажите, профессор, – вдруг вспоминаю, – раньше у вас была лаборатория и медицинский центр, в которых можно было проводить подобные перемещения, но сегодня, догадываюсь, ничего подобного уже нет? А персонал? Где вы собираетесь всё это выполнять?
Профессор хитро усмехается и, не торопясь, отпивает глоток кофе, потом стучит себя пальцем по лбу:
– Самая главная лаборатория у меня здесь! Неужели ты, Дани, думаешь, что я не смогу что-либо сделать своими руками без помощников? Для тебя не секрет, что всех без исключения бывших сотрудников – а мне их и требовалось-то совсем немного! – обучил я. Значит, и выполнить их работу смогу я один… Я бы и тебя не беспокоил, а самостоятельно курсировал между этим и тем светом, если бы не требовался ассистент с противоположной стороны. Пока в роли посланника ты мне подошёл больше остальных, но при необходимости это может быть и кто-то другой, а вот управлять процессом я уже не могу доверить постороннему… Я всё понятно объяснил? – он встаёт, отряхивает рубашку от невидимых крошек и высокомерно прибавляет: – Методика, которую я разработал, принадлежит всецело мне. Если бы у меня был на сегодняшний день большой штат сотрудников, тогда я бы уже по-настоящему опасался, что не сумею сохранить тайну… и превратить её в денежный поток. В нынешней ситуации мне пока некого опасаться… А в отношении денежного потока, уверяю вас, всё будет, как я обещал. Вы в этом убедитесь, если станете выполнять мои указания чётко и честно.
И тут начинает противно верещать мой телефон. Подношу его к уху и слышу разгневанный голос майора Дрора:
– Даниэль, где ты сейчас? Почему, когда ты срочно нужен, тебя никогда нет на месте? Ты же занимаешься не собственным частным сыском, а работаешь в полиции!
– Мы вместе с Алексом отправились на место перестрелки наркоторговцев, вы это знаете!
– И ты хочешь сказать, что вы с ним всё ещё там?
– Нет, мы обходим дома в округе, – начинаю сочинять на ходу.
– Лейтенант, вас мама не учила в детстве, что врать нельзя, особенно непосредственному начальству?!
– А что за срочность такая, господин майор? Я же не сижу в рабочее время в кафе и не пью пиво! Могу дать трубку Алексу, он вам скажет то же самое.
– Будто я не знаю, что вы заодно. Как у вас в России говорят: два сапога пара, – шеф всё ещё гневается, но первый пар уже выпущен. – Короче, оставь его обходить дома одного, а сам пулей ко мне. Ты здесь срочно нужен. Есть новая информация по Киеву…
Недобро глянув на профессора Гольдберга, я встаю и одёргиваю рубашку:
– Если, профессор, это всё, что вы хотели сказать, то мы вынуждены откланяться. Надо ехать на службу. Срочно вызывают.
– Что-то случилось?
– Начальство интересуется, куда мы запропастились.
Лёха с сожалением отодвигает недопитый кофе, но печенье всё же суёт в рот и тоже встаёт.
– Кстати, профессор, – спрашиваю напоследок, – вы как-то отслеживаете, что происходит с теми, кого вы возвращаете с того света? Какую-нибудь статистику ведёте?
– А зачем? Всегда есть конкретный заказчик, которому нужен определённый человек. Он мне оплачивает работу и получает то, что заказывал. Дальше уже меня не интересует, что они будут делать и чем займутся. Меньше знаешь, крепче спишь.
– И про «Столыпина» вам ничего не известно?
– Абсолютно. Я даже не знаю, в какой он сейчас стране и жив ли. Он что-то натворил?
– Пока не знаю.
Судьба псевдо-Столыпина профессору, чувствуется, и в самом деле не интересна. И это неудивительно. Он крепко жмёт нам руки и напоминает:
– Мы с вами все вопросы решили, так? Жду вас послезавтра утром с полной информацией по Луи Армстронгу и будем действовать. Договорились?.. А я, пока есть свободное время, послушаю-ка нью-орлеанский джаз, освежу его в памяти…
– Что там у Дрора стряслось? – сращивает меня Лёха, едва выходим на улицу. – Ты так побледнел… Подопечные Гольдберга шалят?
– Говорит, что пришла какая-то новая информация из Киева. Наш «Столыпин» – то сейчас в тамошней психушке. Может, заговорил о чём-то, что поставило киевских СБУшников на уши. В любом случае надо нестись к Дрору и узнавать.
В город мы возвращаемся ещё засветло, но Лёха со мной в полицию не идёт, так как дальновидно подозревает, что в конторе его непременно припашут, и вернуться домой быстро не удастся.
– Будет день, будет пицца, – философски острит он, – мои проблемы подождут и до завтра: мертвецы без нашего профессора не оживут, а живым иногда необходимо отоспаться перед новыми трудовыми буднями.
– Не забудь, что обещал Гольдбергу, – напоминаю я. – Компьютер бьёт копытом…
Мне сейчас немного обидно за то, что я, порядком натерпевшийся за сегодняшний длинный и такой напряжённый день, вынужден топать на ковёр к шефу, а мерзавец Лёха в эти минуты, небось, уже вольготно пристраивает в кресле у телевизора своё обширное брюхо и, раскупорив бутылочку пива, готовится мирно провести вечер. И никакие проблемы его не будут беспокоить, разве что компьютер начнёт барахлить и зависать, когда он сподобится поискать информацию по Луи Армстронгу. Я же сегодня перенервничал в поисках похищенной жены, потом вернул её и вдобавок удостоился без санкции начальства новых полулегальных контактов с профессором Гольдбергом, за что мне вполне конкретно могут намылить шею. А если ещё вспомнить, что передо мной ярко замаячила перспектива очередного посещения того света в самое ближайшее время, то о чём ещё говорить?..
Дрор, как всегда, бессонным египетским сфинксом восседает в своём кабинете и, по всей видимости, о скорой пенсии, про которую так любит всем сообщать, пока не помышляет. Перед ним ноутбук, лысина его сверкает, словно надраенная бархоткой, а мужественный армейский подбородок всем своим видом подчёркивает неиссякаемую энергию и решимость разрулить любую, даже самую неразрешимую задачу, стоящую перед израильской полицией.
– Садись, – коротко приказывает он и снова углубляется в ноутбук.
Видимо, начальство таким образом выражает своё недовольство. Если уж полный игнор нерадивого подчинённого неуместен, то хотя бы следует некоторое время промариновать бедолагу в ожидании грядущего разноса за что-то неведомое. Что ж, подождём, пока обиженный шеф оторвёт свой туманный взор от экрана. Мне торопиться некуда, рабочий день у мня ненормированный, хотя, по всем предположениям, пора бы ему уже и закончиться.
В принципе, до откровенных конфликтов с майором Дрором у меня никогда не доходит, так как я давно уже научился избегать острых тем и без причины не дразню гусей. А ведь именно тем любой начальник и отличается от подчинённого, что всегда способен придумать очередную каверзу, предугадать которую невозможно.
– Значит, так, – Дрор, наконец, удостаивает меня своего внимания, – из Киева пришли нехорошие новости. Я даже представить не могу, что ты там нахимичил…
– Каждый свой шаг я описал в отчёте, – пытаюсь подстелить себе соломки, – чуть ли не по минутам.
Дрор надолго задумывается и, наконец, разводит руками:
– Ничего не понимаю! Кто-то из вас врёт – или ты, или Служба безопасности Украины в полном составе! Мне почему-то кажется, что чаша весов склоняется не в твою сторону.
– Что случилось-то? – начинаю невольно нервничать.
Впрочем, наряду с хорошими качествами есть у Дрора одна гадкая черта – любит изматывать подчинённого своими загадками и намёками, мол, вдруг сознается в своих проколах и наговорит на себя чего-то лишнего. Правда, потом сам же неожиданно выдаёт главное, ради чего затевается эта игра в кошки-мышки. Но я уже прошёл эту экзекуцию не раз – больше не поддаюсь. А раздражаться и нервничать раньше времени – первый шаг к поражению в бесконечных противостояниях начальников и подчинённых.
Независимо разваливаюсь на стуле и начинаю изображать человека кристально честного, но предельно уставшего от тяжёлых полицейских будней.
– Догадываешься, почему я тебя пригласил? – начинает игру Дрор.
– Вы же сообщили, что есть какая-то информация из Киева. Исключительно по этому поводу.
– Есть, и очень неприятная, – майор встаёт из-за стола и, заложив руки за спину, расхаживает по кабинету из угла в угол. – Твой псевдо-Столыпин покончил жизнь самоубийством.
– Ничего себе! – только и ахаю. – Как такое могло случиться? Его держали в закрытом лечебном учреждении, в отдельной камере…
– Это что – тюрьма?
– Нет, психушка. Но как он умудрился наложить на себя руки?
Дрор брезгливо мотает головой и бормочет:
– Попросил бумагу и карандаш, чтобы написать кому-то послание…
– И ему это разрешили?
– СБУ распорядилась, мол, вдруг он в своём письме раскроет какие-нибудь секреты. А он накарябал записку и потом на глазах врача воткнул карандаш себе в глаз.
Я сразу же представил, как несчастный бедолага, в теле которого поселился великий российский государственный деятель, протыкает себя карандашом, и меня передёрнуло от брезгливости:
– Ну и что оказалось в этой записке?
Дрор поворачивает ко мне свой ноутбук и показывает пальцем:
– Вот, посмотри. Мне из СБУ переслали её фотографию, но я по-русски прочесть не могу, а онлайн-переводчик, как всегда, лепит всякую ахинею. Прочти и слово в слово переведи мне.
На сканированной картинке – лист, вырванный из простой школьной тетради, на котором красивым размашистым почерком с завитушками написано:
«Уважаемые господа, удерживающие меня в тюрьме совершенно незаконно и без предъявления обвинения!
Я, Пётр Аркадьевич Столыпин, дворянин, рождения 1862 года месяца апреля 14 дня, выпускник естественного отделения физико-математического факультета Санкт-Петербургского Императорского университета, служивший верой и правдой на различных государственных должностях – от губернских до министерских и правительственных, осуществивший ряд государственных и политических реформ в Российской империи, кавалер орденов Святой Анны трёх степеней, Святого Владимира 3-ей степени, Святого Александра Невского, Белого Орла и многочисленных иностранных наград, удостоенный неоднократно Высочайшей императорской благодарности, но погибший в результате покушения в 1911 году месяце сентябре 5 дня, настоятельно и не раз требовал от вас:
– предъявить мне судебный приговор, полицейское постановление или иное официальное решение, по которому я заточён в этот каземат, внятно разъяснить мне причины заточения и сроки моего содержания здесь в соответствии с существующим на настоящий момент российским законодательством;
– предоставить мне квалифицированного адвоката, с которым я мог бы обсудить тактику своего поведения и составить прошение в высочайшие инстанции по моему высвобождению отсюда;
– разыскать неоднократно затребованного мной у тюремного начальства профессора медицины Гольдберга, ныне проживающего на территории Палестины и принявшего самое активное участие в моём перемещении в тело человека, рукой которого писано сие прошение.
Дабы предотвратить возможные инсинуации и кривотолки в отношении вышеупомянутого профессора Гольдберга, я неоднократно сообщал, что у нас с ним существует предварительная договорённость о следующем. Судя по его заверениям, ряд высокопоставленных лиц заинтересован в продолжении моей деятельности на благо Российской империи, и я не возражал против перемещения моей души в новое тело и в нынешнее время. Так как после перемещения наша встреча с этими заинтересованными людьми, имён которых пока не имею чести знать, не состоялась, то считаю необходимым заявить, что моё пребывание здесь крайне неуместно. О чём я, собственно говоря, и хотел официально передать через вышеозначенного профессора Гольдберга в вышестоящие инстанции. Так как наша встреча, по всей видимости, уже не состоится, то полагаю, что обязан совершить обратное перемещение без ведома всех причастных к тому лиц при помощи средств, доступных при моих ограниченных возможностях.
Никого в этом прошу не винить, ибо переход произведён мной в трезвом рассудке и памяти.
Камер-юнкер Двора Его Императорского Величества, Премьер-Министр Российской империи П.А.Столыпин…»
Из кабинета майора Дрора я не выхожу, а пулей вылетаю в полном замешательстве. Если до сообщения из Киева всё происходящее казалось мне интересным и захватывающим приключением, благодаря которому я сумею увидеть легендарных музыкантов, ставших для меня, честное слово, почти что небожителями, то теперь появились новые обстоятельства, и они не только настораживают, но и страшат. Игры, увы, закончились. Праздника не предвидится.
Выходит, что проблема перемещения душ не такая уж безобидная и простая забава, как казалось вначале. По злому ли умыслу или нет, но профессор Гольдберг даже не задумывался о том, как будет чувствовать себя представитель иной эпохи в сегодняшнем дне. Не беру бандитов и наркоторговцев, которым в любые времена комфортно и удобно. Обидно за приличных и совестливых людей, каковым несомненно являлся Столыпин. По-разному к нему можно относиться, но в том, что это человек выдающийся и талантливый, сомнений нет. Ему и с современниками, наверное, общаться было не так просто, а что уж говорить про тех, кто ему встретился бы в будущем…
После разговора с шефом передо мной остаётся лишь один вопрос, на который однозначно ответить пока не могу: продолжать ли задуманное с профессором Гольдбергом или обрубить всё на корню? И ведь не посоветуешься ни с кем! Не посвящать же Дрора в свои сомнения!
С одной стороны, как полицейский, обязанный соблюдать букву закона, я должен профессора немедленно задержать. И причин тому предостаточно: бандитская перестрелка с кучей трупов, организованная «питомцем» профессора, потом гибель человека, в обличии которого оказался бывший российский премьер-министр. А сколько ещё остаётся «переселенцев», о которых нам пока ничего не известно, а сам Гольдберг вряд ли признается по доброй воле? Разве мало одного лишь нарушения запрета, наложенного два года назад судебными инстанциями на продолжение его кощунственной деятельности? (Вот, кстати, и всплыло ключевое словечко – «кощунственный», – которое я никогда раньше не применял, а сегодня вот пришлось…)
С другой стороны, в моей голове начинают роиться мысли, которые даже обдумывать мне не по рангу, тем не менее… почему бы и нет? Может быть, благодаря мне и, конечно же, профессору Гольдбергу, мир снова получит великого джазиста и обновлённых битлов! Вдруг эксперимент удастся?! Э-эх… Снова лезу туда, куда меня не просят!
Как поступить, не знаю. Дрор никаких приказов мне не отдал, видимо, полагая, что лейтенант Штеглер в состоянии принять правильное решение без указки сверху, но ведь он и ничего не знает о моих последних контактах с профессором! Лёха, ясное дело, трепаться об этом ни с кем не будет, во-первых, потому что никогда не станет подводить друга, а, во-вторых, он прекрасно понимает, что и ему влетит по первое число за такое самоуправство. Значит, принимать решение только мне.
А может, напрячь Лёху, раз уж он ввязался в игру? Вместе подумаем, что-то решим…
А то больно удобно устроился мой верный соратник! Сидит, небось, сейчас у телевизора, дует пиво, клюёт потихоньку носом и готовится ко сну. А приснятся ему ночью бодрые ливерпульские ребята с гитарами, жизнерадостный кубышка Луи со своим золотым корнетом, сладкоголосый Элвис в павлиньих нарядах.
И совсем Лёхе невдомёк, что у каждого из этих людей в душе может быть такая драма, о которой мы даже не подозреваем…
Лёхе я всё-таки позвонил, обломал пивной кайф. Он внимательно выслушал мой рассказ о разговоре с шефом, потом мои рассуждения, и лишь после всего услышанного глубокомысленно изрёк:
– Мне кажется, что прищучить Гольдберга мы всегда успеем. Он же теперь от нас никуда не прячется.
– И пойдём под суд как соучастники?
– Соучастники чего? Мы с тобой ни в истории со Столыпиным, ни в бандитских перестрелках не замешаны, так? Наоборот, мы эти дела расследуем до последней точки, а для этого в оперативных целях внедряемся в логово врага, то есть к Гольдбергу с его спонсорами. Ты же сам себе не дашь спустить всё на тормозах, я тебя знаю… А старина Луи и битлы – это необходимые и приятные издержки. Выгорит – хорошо, нет – так нет.
– Ничего себе – издержки! Но дело-то как раз не в них, а в том, что души переселяются в тела тех людей, которые фактически после этой процедуры исчезают. Как это назвать? Разве это не предумышленное убийство? Вот тебе ещё один штрих к портрету… Как ни крути и ни морочь голову публике переселением душ и прочей мистической лабудой, но это уголовное преступление. Притом заметь, что все эти безымянные люди – не смертельно больны и не при последнем издыхании. Жить бы им ещё долгие годы и детишек плодить, а их – как расходный материал… Жалкие оправдания Гольдберга и гроша ломаного не стоят, когда дело заходит о ценности одной жизни и ничтожности другой. Тут нарушены абсолютно все моральные нормы, разве это не ясно?!
– Не понимаю, куда ты клонишь. А фразы-то какие плакатные… Предлагаешь обрубить всё разом и задержать преступника? – чувствую, Лёхе не нравится ход моих мыслей, а желание срубить лёгких денег и поглазеть на битлов потихоньку начинает превалировать над разумом. – Ты как хочешь, но я в любом случае завтра опять наведаюсь к профессору, а перед этим натаскаю из интернета информации об Армстронге и, если понадобится, вместо тебя отправлюсь на тот свет на переговоры хоть с самим чёртом. Раз пошла такая пьянка, режь последний огурец! Я передумал сидеть в кустах…
– Успокойся! Никто никого сдавать пока не собирается.
– А зачем тогда завёл этот разговор?..
И в самом деле, зачем я ему звоню? Что мне от него нужно сейчас? Какие-то конкретные ответы хочу услышать, что ли?
Наверное, просто не могу держать в себе информацию, полученную от Дрора, а ближе Лёхи у меня никого и нет. Голова просто раскалывается.
– Прости, брат, – виновато бормочу в трубку, – хреново мне. Не знаю, как поступить…
– Лучше всего, лети ко мне, – предлагает Лёха после секундной заминки, – у меня есть бутылка водки. Подумаем вместе. А не придумаем ничего – тоже не беда. Расслабимся…
И я несусь к Лёхе, потому что ничего другого мне в голову пока не лезет. И ничем другим, кроме как пить водку с другом в таком состоянии, я сейчас заниматься не в состоянии.
Мне всегда казалось, что самое паршивое, но самое распространённое занятие на свете – это из двух зол выбирать худшее. Лучшего по определению быть не может, если уж стоишь перед выбором. Но выбора-то сегодня у меня как раз и нет. Хоть и кажется, что много вариантов развития событий.
Следовать стандарту и ждать, пока труп твоего врага проплывёт мимо тебя по реке, – ибо нет ничего нового под луной! – тоже не выход. И хоть жизнь полицейского изначально состоит из сплошных протоколов и минимума новаций, и пора бы за долгие годы работы в милиции, а потом полиции со всем этим уже и примириться, но… не могу, не получается. Чтобы не вылететь с треском со своей не особо благодарной, но единственно любимой работы, мне приходится выкручиваться и с утроенной силой раскрывать преступления. Пока это удаётся – а ведь я себя ни в каких шерлоках холмсах не числю, – меня терпят. И терпят мои дурацкие выходки. Надеюсь, дотерпят по пенсии. Иначе останется один путь – на паперть, а там мне никто не подаст даже копеечки из-за наглой физиономии, ну ни капельки не внушающей доверия и сострадания.
С Лёхой наверняка та же ситуация. Хоть толстякам доверяют больше, но паперть для них совсем не вариант. Не сильно они похожи на голодающих. Потому Штрудель, сам того не замечая, идёт по моему пути, а кое-где даже обгоняет.
Короче говоря, после недолгих рассуждений, прерываемых стандартными мужскими тостами и поеданием немудрёной холостяцкой закуски, мы приходим к компромиссному решению – с профессором Гольдбергом отношений не прерываем, потому что в этом есть два неоспоримых плюса: познакомимся с битлами и Луи Армстронгом, а это дорогого стоит, и вдобавок срубим деньжат, которых, как было обещано, заплатят столько, что можно будет оставить неблагодарную службу в полиции. С другой стороны, профессор всё-таки останется под нашим присмотром, и всегда над ним будет висеть дамоклов меч правосудия. То есть наш с Лёхой меч. Докладывать начальству о возобновившихся контактах пока повременим, а если Дрор или кто-то ещё проведают об этом, то всегда можно сослаться на оперативные мероприятия, получать разрешения на которые традиционно не хватает времени. Всё равно ж, братцы, профессор у нас под колпаком и никуда не денется…
До утра мы даже поспали пару часов, так и не покопавшись в компьютере в поисках информации об Армстронге, но перед тем, как поехать на работу, я успел всё-таки позвонить жене и сообщить, что всю ночь провёл в засаде, и непременно вернусь, как только… но придумать ничего не успел, потому что в трубке раздались короткие гудки.
– Если меня припашут к каким-нибудь следственным мероприятиям по поводу наркотической перестрелки, – просит Лёха, усаживаясь в машину, – ты уж сам тогда покопайся в интернете, хорошо? Не подведи меня.
И как в воду глядел. Дрор устроил очередное совещание по итогам работы Лёхиной группы, и ему пришлось мариноваться у него в кабинете почти до обеда. А это намного муторней, чем любое, самое что ни на есть неподвижное сидение в засаде. И при этом дышать в сторону, чтобы никто не уловил запах перегара.
Мне же не оставалось ничего иного, как самому скакать кузнечиком по бесконечным компьютерным ссылкам и в одиночку разбираться в перипетиях жизни легендарного джазмена.
Лёха появляется в обед, когда я уже собрался в полуобморочном состоянии уползти в ближайшее кафе и съесть что-нибудь горячее, а главное, выпить ведро газировки, ибо после ночного застолья в организме свирепствовала африканская сушь.
– ЧП у нас, – выдыхает застоявшиеся пары Лёха и печально садится на край моего стола.
– Это у нас нормальный образ жизни, – отмахиваюсь легкомысленно, – иначе нас не содержали бы налогоплательщики… А что конкретно?
– Сегодня ночью обнаружили труп псевдо-Розенталя. Того, который со скорпионом на руке.
– Как, и его?! – не особенно удивляюсь я. – Это, наверное, оставшиеся ребятишки Тавризи концы с концами сводят. Жаль, конечно, что нас опередили, и мы не успели с ним побеседовать, но всё шло к тому. Такие орлы долго не летают в поднебесье.
– Надо ехать разбираться. Ты со мной?
Неопределённо пожимаю плечами и неожиданно широко зеваю:
– Мне бы дома показаться и заодно подремать дополнительных часика три… А без меня никак?
– Можем, конечно, обойтись, но там есть некоторые странности. Вот и Дрор намекнул, что не мешало бы тебя с собой прихватить.
– Что же ты сразу не сказал? – встаю из-за стола и потягиваюсь. – Поехали, по дороге расскажешь. Только купим чего-нибудь перекусить, а то, чувствую, наш первый визит будет…
– …в морг, – заканчивает за меня Лёха, – который в нашем медицинском центре. Если не поторопимся, клиента отправят в Институт судебной медицины Абу-Кабир, а туда добираться, сам знаешь, сколько.
Мы покупаем по пите с фалафелем[17] и, пока созерцание свежего трупа не испортило нам аппетит, быстро съедаем, сидя в Лёхиной машине.
– Давай, колись, что там за странности? – любопытствую, но пока ещё без особого интереса. – О чём Дрор вещал вам целых полдня?
– Грохнули нашего пациента не совсем стандартным способом. Ты же знаешь, что у любого мало-мальски уважающего себя отечественного бандита всегда пушка в кармане или какая-нибудь граната, чтобы эффектно рвануть конкурента на людях. А тут парня забили битами да ещё припахали пару бедуинов, чтобы те вывезли труп в чисто поле и там сожгли. Нет, чтобы бросить в первую попавшуюся сточную канаву, и пускай потом полиция отмывает его от говна, так нет же – для чего-то позаботились о таком варварском способе утилизации покойника. Неужели в бывшей банде Тавризи мог отыскаться такой отморозок?
– Бедуинов-то хоть взяли? Что они говорят?
– С них всё и началось. Будь они хитрей, отъехали бы подальше от дороги, и всё было бы шито-крыто, никто бы ничего не узнал, по крайней мере, пару-тройку дней. А тут в вечернее время люди из проезжающей машины увидели пламя и позвонили пожарникам, а те уже задержали бедуинов и вызвали полицию.
– Где сейчас эти простодушные сыновья пустыни?
– В обезьяннике. Следователи с ними уже общаются.
– Погнали в морг, а потом к бедуинам, – печально вздыхаю и защёлкиваю ремень безопасности. – Думал, сегодняшний день мирно закончится, и я отосплюсь в своей постельке, а оно вон как закрутилось…
От нашего полицейского управления до корпусов городского медицинского центра совсем недалеко, поэтому уже через полчаса мы спускаемся на лифте в цокольный этаж, где располагается морг – довольно чистенькое помещение со стенами, окрашенными весёлой салатной краской, и двумя сексапильными секретаршами – молоденькими девочками за компьютерами в офисе.
К нам выходит патологоанатом, с которым Лёха по долгу службы встречается довольно часто, и ни слова не говоря ведёт нас в комнату-холодильник. Я тут стараюсь появляться как можно реже, поэтому каждый раз с неподдельным интересом осматриваю помещение, очень напоминающее космический корабль из фантастического фильма – во всю стену тяжёлые металлические дверцы, за которыми мирно почивают пациенты сего скорбного места.
Пока мы топаем в холодильник, искоса поглядываю на патологоанатома и невольно прикидываю, что работка у него похлеще нашей: мы хотя бы в большинстве случаев имеем дело с живыми людьми, которые, правда, порой хуже покойников, а он – только с мертвецами, которых уже ни с кем не сравнишь. Тут волей-неволей станешь или циником, или… впрочем, кем он мог бы ещё стать, так и не успеваю придумать. А врач с усмешкой оглядывается на меня и ехидно интересуется у Лёхи:
– Новенький у вас? В обморок не грохнешься от вида трупешника? – потом протягивает мне руку и вежливо представляется: – Доктор Алхазов… Добро пожаловать!
Самое удивительное, что за время службы в израильской полиции я и в самом деле нечасто удостаивался чести посещать морг. Если и имел дело с покойниками, то чаще всего с виртуальными, то есть в виде протоколов осмотра или у самих тел на месте преступления, где они выглядели не такими печальными и беззащитными, как в морге. А с Лёхой доктор, как видно, старый приятель. Ничего не поделаешь, убойный отдел и его ближайшее окружение.
Распахнув дверцу одной из ячеек, доктор Алхазов вытягивает на поскрипывающих салазках длинный продолговатый мешок из весёлого серебристого пластика.
– Ну, ещё не страшно? – улыбается он и, чуть помедлив, расстегивает молнию на мешке.
Покойник – довольно крепкий мужичок с хорошо развитой мускулатурой – лежит, аккуратно сложив накачанные руки на животе. Сразу обращаю внимание на скорпиона, вытатуированного на бледной с рыжими волосками коже чуть выше правого локтя. Можно было бы и в самом деле подумать, что парнишка прилёг отдохнуть от трудов праведных, если бы голова и верхняя часть тела почти до самой груди не были измочалены в кашу из ошмётков плоти, переломанных костей и почти чёрных сгустков запекшейся крови.
– И теперь не страшно? – продолжает испытывать меня доктор.
– Здорово его отделали, – бормочу, не обращая на него внимания.
– Битами, – подсказывает патологоанатом, – хорошие бейсболисты попались.
– Почему вы решили, что битами, а не какими-то другими подручными вещами – металлическими трубами, например, палками или арматурой?
– Удары были сильные, – Алхазов перестаёт смеяться и деловито отвечает на мои вопросы, – видите, как кости перебиты? От труб, палок и прочего подсобного инструмента следы остались бы – щепки, ржавчина, краска. А тут чистенько и отпечатки специфические. Впрочем, сегодня его заберут в Абу-Кабир и там изучат более тщательно, но при поверхностном осмотре я ничего постороннего в ранах не обнаружил.
– Просто звери какие-то били, – подаёт голос Лёха, – сколько лет работаю в убойном, первый раз такое зверство встречаю.
– Вот и мне показалось, что с клиентом поработали заезжие гастролёры, – вздыхает доктор Алхазов, – помню, у нас в Дагестане однажды была такая же история…
Но что случилось у него на прежней родине, выслушивать не хочется. Получается, что моё мимолётно пришедшее на ум предположение о том, что местным бандитам было бы проще свести счёты с этим псевдо-Розенталем при помощи огнестрельного оружия или взрывчатки, находит своё подтверждение. Тут явно поработал заезжий мясник, который не боится вида крови, или – ещё одно предположение – у него не было возможности достать оружие. Но чтобы у нашего доморощенного киллера не было такой возможности?! Абсурд.
– На что вы ещё обратили внимание, доктор? – прерываю Алхазова, который, размахивая руками, вещает развесившему уши Лёхе историю какого-то жуткого преступления на Кавказе.
– Всё перед вами, – отвлекается от рассказа он, – единственное, мне показалось, что преступник бил битой достаточно профессионально. Видимо, у него уже был опыт, но ни о каких других подобных жертвах в наших палестинах я не слышал.
– То есть вы настаиваете, что поработал заезжий гастролёр?
– Это уже вам решать, а не мне. Покопайтесь в своих архивах… Ещё мне показалось, что жертва почти не сопротивлялась. Или нападение было внезапным, или жертва с нападающим была знакома.
– Почему вы так думаете?
– Посмотрите, все удары произведены в голову и в шею. Ни на руках, ни на теле нет синяков и ссадин, которые возникают, когда человек пытается защититься от ударов. Но это, повторяю, уточнят в институте судебной медицины… Вам хоть имя этого бедолаги известно?
– Пока нет, – мотает головой Лёха, – но мы работаем над этим…
Из морга мы выходим с громадным облегчением. Всё-таки не привыкшему к длительному созерцанию покойников человеку долго находиться в их бессловесной компании невозможно. Если доктор Алхазов был там в своей среде и мог позволить себе шутить или о чём-то занимательно рассказывать, то мы с Лёхой чувствовали жуткий дискомфорт и хотели лишь одного – поскорее выбраться на воздух. Хоть, по логике вещей, полицейский не должен реагировать на подобные ситуации, но ни у меня, ни у Штруделя иммунитет к таким картинкам до сих пор не выработался.
Уже сев в машину, мы некоторое время пытаемся переключиться на что-то другое, а в глазах по-прежнему стоит, вернее, лежит на больничных салазках, обнажённый труп с размочаленной в кашу головой.
Наконец, Лёха спрашивает меня:
– Ну что, возвращаемся в управление и перетрём наши грешные дела с бедуинами?
– Конечно, – отзываюсь я, – а вечером… у тебя в холодильнике больше водки не осталось?
– Про холодильник – ни слова!.. А водку купим, – отрубает Штрудель, включает зажигание и вдруг спрашивает: – Интересно, доктор Алхазов водку тоже в холодильнике хранит или… как? Мне теперь, честное слово, к морозилке подходить страшно…
К нашему приезду задержанных бедуинов уже перевезли из следственного изолятора в управление. И хоть формально к убойному отделу, в котором служит Лёха, отношения я не имею, но Дрор разрешает мне присутствовать на допросах.
Бедуины, отец и шестнадцатилетний сын, живут в деревне недалеко от города, но работают на городском рынке грузчиками в одной из бедуинских лавок. Первым Лёха требует на допрос отца.
Это невзрачный мужичок неопределённого возраста в грязной старой куртке и заношенных джинсах. Мимо таких обычно проходишь, убыстряя шаг и плотнее прижимая к себе сумку с кошельком.
Протокольные вопросы Лёха пропускает и сразу приступает к главному:
– Быстро отвечай: за что убил человека? Пожизненное ты себе уже обеспечил, но от того, как себя поведёшь на допросе, многое зависит для твоего будущего пребывания в тюрьме. В какой террористической организации состоишь?
– Ты что, мой господин?! – тонким сорванным голоском верещит бедуин. – Разве я могу поднять руку на кого-то? Я простой человек, верю в Аллаха, а он запрещает без вины проливать чужую кровь. Я и мухи никогда не обидел…
– Про Аллаха поговорим в другой раз, – зловеще ухмыляется Лёха. Всё-таки умеет он корчить страшные рожи. – Ты мне вот что скажи: откуда этого убитого человека знаешь?
– Я его и в глаза никогда не видел! Мне его люди из машины в машину перегрузили и дали денег, чтобы я труп уничтожил.
– Приказали сжечь?
– Нет, они сказали, чтобы я уничтожил его так, чтобы потом никто не нашёл. Вот мы с сыном и решили его спалить.
– Как звали тех людей?
– Откуда мне знать?! Они на рынке ко мне подошли и предложили заработать.
– Врёшь! Такие вещи незнакомцам не предлагают!
Бедуин пробует повалиться Лёхе в ноги, но наручники, продетые в скобу на столе, не дают.
– Клянусь Аллахом, – верещит он ещё пронзительней, – так всё и было! Я их раньше никогда не видел! Я же простой человек, неграмотный, а они…
– Какие они из себя? – продолжает давить Лёха, не обращая внимания на его клятвы. – Как выглядели? Сколько их было?
– Обычные люди, как мы, как вы… Двое их было. Но не бедуины и не евреи.
– А кто?
– Я не знаю, спросите у моего сына. Он немного по-русски понимает.
– А причём здесь русский язык?
– Сын сказал, что они разговаривали между собой по-русски.
– Так эти люди были русскими?
– Откуда я знаю! Но мы друг с другом разговариваем по-арабски, вы между собой – на иврите, а они – по-русски.
– С тобой они общались на каком языке?
– Они со мной вообще не общались!
Штрудель недоумённо глядит на меня и распоряжается увести перепуганного папашу, а вместо него доставить сына. В отличие от своего родителя юный бедуин держится куда уверенней. Но Лёха с ним разговаривать и не торопится, а сперва внимательно изучает удостоверение личности, потом заваривает себе и мне кофе, а затем на долгие пять минут погружается в компьютер.
Со стороны мне любопытно наблюдать за своим другом, который наверняка разыгрывает стандартный полицейский спектакль, чтобы побольше страха нагнать на парня. Однако тот невозмутимо сидит на стуле и даже позвякивает цепочкой от наручников.
– А ты, оказывается, известная личность, – наконец, заявляет Штрудель, – не первый раз у нас в гостях. Ну и как у тебя дела? Чем занимаешься? По-прежнему учиться не хочешь, зато камни в машины на дорогах швыряешь?
Парнишка ничего не отвечает, лишь отворачивает тёмное лицо и безразлично смотрит в окно. Лёху тишина никак не устраивает, поэтому он хмурится и медленно цедит сквозь зубы:
– Прежде твой папаша отделался штрафом, чтобы тебя отпустили, но сейчас ситуация иная. Во-первых, ты уже совершеннолетний, а это другой спрос и другие сроки, и, во-вторых, за убийство человека и попытку сжечь его труп ты хотя бы знаешь, что тебе и твоему отцу светит?
Лицо парня бледнеет, но он по-прежнему продолжает молчать. Минуту Лёха выжидает, потом медленно и грозно поднимается со своего стула, сжимая кулаки. Хоть это и выглядит устрашающе, но юный нарушитель закона упорно молчит, лишь втягивает голову в плечи и прячет глаза.
– Постой, – неожиданно говорю по-русски, – дай мне побеседовать с ним. Выйди, пожалуйста, на минутку.
И тут бедуин неожиданно вздрагивает и стремительно опускает лицо на руки в наручниках. Лёха это замечает, но молча выходит из кабинета, а я сажусь на его место.
– Что случилось? – спрашиваю, снова переходя на иврит.
– Вы от тех людей? Они вас прислали сюда? – наконец выдавливает парнишка. – Аллахом клянусь, мы с отцом не виноваты в том, что случилось. Нас кто-то увидел с дороги…
– Про каких людей ты говоришь? – я даже не стараюсь играть доброго полицейского. Всё происходит на автомате. Злой же – Лёха, который наверняка сейчас стоит за дверями, а может, отправился за кофе с булочками.
– Ну, про тех, которые нам денег дали, чтобы мы сожгли мертвеца в мешке… Они разве не ваши знакомые?
– Они преступники, которых надо найти и посадить в тюрьму. Ты меня понимаешь? – парень молча кивает, но до конца мне пока не доверяет. – Это нужно, в первую очередь, вам с отцом. Если мы их не найдём, то в суде убийство повесят на вас.
– Но мы же с ними не знакомы, а видели всего один раз. Чем мы можем вам помочь?
– Ты сейчас пойдёшь со мной, и мы сделаем фотороботы, хорошо? Ты же запомнил их лица?
– Конечно. Я их даже сфотографировал на телефон.
– Что же ты сразу не сказал?
– Меня не спрашивали.
– Тебе не страшно было их снимать? – интересуюсь на всякий случай. – Ведь они убили одного человека и наверняка не хотели, чтобы их кто-то запомнил.
– А я сфотографировал до того, как они подошли к нам. Просто баловался и снимал всех подряд, кто мимо проходил…
Звоню Лёхе и требую срочно принести изъятый у задержанного парня телефон. Через минуту Лёха является с пластиковым пакетом, в котором болтается старенький сотовый аппарат. Парнишка недолго копается в нём и, наконец, тычет пальцем:
– Вот они…
Майор Дрор, бывший бравый солдафон, прошедший не одну войну и без долгих рассуждений принимавший решения в самых экстремальных ситуациях на поле боя, молчаливо разглядывает бумагу, лежащую перед ним, и покусывает кончик карандаша. В кабинете напряжённое молчание.
– Да, господа офицеры, задали вы задачку, – наконец, выносит он вердикт и вопросительно поглядывает на меня и Штруделя. – Мало того, что у нас куча вопросов с обнаруженным покойником, так ещё и его убийцами оказались какие-то загадочные «русские», если верить задержанным бедуинам.
– Не верить им оснований нет, – отвечаю я, – тем более, есть фотография в телефоне.
– А вдруг ваши бедуины выгораживают себя и подсовывают первый попавшийся снимок?
– Вряд ли они могли договориться заранее и так складно врать. А этот юный пироман и в самом деле немного понимает по-русски.
– Что из этого следует?
– Прежде всего, нужно найти парочку, сбагрившую им труп.
Дрор недоверчиво вглядывается в распечатанный снимок двух мужчин явно славянской внешности, коротко стриженных и с одинаковыми выражениями уличных братков на лицах. Хоть изображение и не особенно чёткое, но видно, что одеты они в кричащие пляжные шорты и майки, а в руках у них только небольшие барсетки. Туристы, одним словом. Израильтяне с барсетками не ходят. У нашего брата всё рассовано по карманам или свалено в дешёвом рюкзачке на плече.
– Алекс, пробей по базам их портреты, – майор, наконец, принимает решение и сразу чувствует себя более уверенно. – Если судить по внешнему виду, то это могут быть или туристы, или недавние репатрианты, хотя… какие мотивы для убийства могли быть у тех или других? – Дрор снова задумывается, потом его взгляд натыкается на Лёху, и он раздражённо машет рукой: – Ты иди, работай. Результаты поисков сразу мне на стол. А с Даниэлем мы ещё немного подумаем.
Ни слова не говоря, Штрудель пулей выкатывается из кабинета. Он и так провёл всё утро на совещании у Дрора, так что этот кабинет ему определённо осточертел.
– Мотивы… – повторяет майор как мантру. – Что нам всё-таки известно по личности убитого? Мы всё утро это обсуждали, но так к единому мнению и не пришли. Осталось узнать, что по этому поводу думаешь ты?
– У меня нет никаких сомнений, что киевское дело псевдо-Столыпина, перестрелка между нашими городскими наркоторговцами и попытка сожжения трупа неизвестного связаны между собой довольно тесно. Всё это – я почти уверен – косвенные результаты деятельности нашего любимого профессора Гольдберга.
– У тебя имеются конкретные доказательства или это только предположения? Составь мне бумагу и положи на стол… Продолжай.
– Личность убитого мы рано или поздно установим, но сейчас более важно отметить факт, что именно он возглавлял в последнее время группировку погибшего Розенталя, притом все подчинялись ему безоговорочно, будто он и есть воскресший наркобарон…
– Утром Алекс об этом докладывал, – кивает головой Дрор, – демонстрировал фотоснимки, сделанные девочкой, живущей рядом с виллой Тавризи, и заключения экспертизы о том, что наш погибший и человек на этих снимках – одно и то же лицо. Но какие у тебя имеются факты касаемо связи его и псевдо-Столыпина с профессором Гольдбергом?
– Посудите сами. Совершенно неизвестный человек в Киеве вдруг провозглашает себя Столыпиным. Когда выясняют его личность, вдруг оказывается, что это преступник, некоторое время назад погибший в местах заключения. Как такое могло произойти? Загадка? Теперь второй случай. Место убитого наркоторговца занимает тоже какой-то опять же никому не известный тип, которого члены розенталевской банды безоговорочно признают за своего ожившего вожака. Тоже загадка? Да и почти с теми же исходными данными.
Дрор морщится и встаёт из-за стола:
– Ты хочешь сказать, что профессор Гольдберг и здесь уже успел засветиться? Ох, и живчик же он! Куда ни глянь, везде отметился! Он же знает, что ты у нас чуть ли не специалист по его очередным аферам, и никуда ему от тебя не деться! Заскучал по тюремной камере?
– Вероятней всего, он в курсе, но не смог удержаться, – я ещё не готов признаваться Дрору во всём происходившем со мной за последние дни, но рано или поздно придётся рассказать ему даже о наших последних договорённостях с профессором. Скрывать это и дальше – только подписывать себе приговор.
– Как думаешь, где он сейчас может находиться? – этого вопроса я опасаюсь больше всего.
Нарисуй я сейчас Дрору полную картину с неизвестными ему подробностями, он, чего доброго, потребует сразу задержать профессора. Причин для этого предостаточно. И никакие уговоры, что возрождение битлов и великого Армстронга не содержит в себе криминала, а наоборот принесет пользу человечеству, Дрора не проймут. К музыке бравый майор не имеет никакого отношения, а вот мы с Лёхой вполне спокойно можем оказаться в числе соучастников предстоящего убийства трёх невинных человек – «расходного материала» для перемещений…
– Пытаемся разыскать его, – гляжу на Дрора чистым и невинным взглядом патентованного лжеца.
– Что ты для этого предпринимаешь? – не отвязывается от меня шеф. – Только не говори, что прошерстил интернет, а результат нулевой. Эта электронная помойка у меня вот где! – он чиркает себя ногтем по шее. – По его старому окружению проходился?
– Пока нет.
Дрор выбирается из-за стола и начинает нервно расхаживать по кабинету, глядя себе под ноги. Это уже признак крайнего недовольства, результатом которого могут оказаться и кары.
– Стареешь, Дани, и ленишься, нюх потерял, – бормочет он обиженно. – Ладно, иди. Сам его поищу по своим каналам, – и уже вдогонку: – Хочешь обижайся, хочешь не обижайся, но нет у меня в этом вопросе к тебе доверия…
Лёху нахожу в отделе у аналитиков. Он настолько увлёкся компьютерными поисками, что не замечает ничего вокруг. Даже остывший стакан кофе в угрожающей близости от клавиатуры и сиротливая булочка на краю стола его не интересуют. Это говорит о многом.
– Как результаты? – хлопаю его по плечу, и он неохотно отрывается от экрана.
– Ты знаешь, компьютер – великая вещь, не перестаю удивляться! Всего пять лет назад мне пришлось бы неделю копаться по картотекам, а сейчас вон – посмотри, – он протягивает мне распечатку с фотографией и столбиком текста.
– Кто это?
– Наш псевдо-Розенталь, а на самом деле Давид Плоткин, новый репатриант из России, приехавший в страну всего полгода назад. На прежней родине его звали Дмитрием Плотниковым, но имя он поменял при оформлении удостоверения личности в аэропорту Бен-Гурион. Одиночка, разведён, прилетел из Санкт-Петербурга.
– Что о нём ещё известно?
– Многого ты хочешь. Эти данные я взял из базы Министерства абсорбции. По нашим же полицейским базам он пока нигде не засветился. Видно, срок ещё маловат.
Отхлебываю кофе из его чашки и пытаюсь фантазировать:
– Чувствую, нужно просить питерских коллег о помощи. У них наверняка информации больше. Парнишка с наколкой скорпиона на руке не мог проскочить мимо их внимания.
– Долгая история – делать официальный запрос, да ещё объяснять, зачем нам это нужно, – Лёха корчит кислую физиономию, хотя всё прекрасно представляет и без меня. – Попробую под этот замес командировку в Питер выпросить у начальства…
– Думаешь, после моего вояжа в Киев они кого-то теперь отпустят за границу, к тому же по этому делу? Хоть вероятность того, что наш Плоткин засветился в России в криминальных разборках, высока, но как ты будешь объяснять, что его тамошний банальный криминал имеет отношение к нашему небанальному? Дрор-то ещё худо-бедно поймёт, потому что в курсе, а кто-то выше, подписывающий разрешение?
– В том-то и беда, – Лёха совсем скисает и, заглянув в опустошённую мной чашку, отправляется заваривать очередную порцию кофе.
Возвращается он с двумя листками, которые ему подготовили аналитики. Те сумели по фотографиям с телефона парнишки-бедуина разыскать среди туристов, пересекавших границу, потенциальных убийц Плоткина-«Розенталя».
– Хоть что-то в утешение, – криво ухмыляется он и принимается читать вслух и комментировать: – Десять дней назад эти двое из ларца – Никонов Сергей и Боровицкий Владислав – пересекли границу в аэропорту Бен-Гурион. Прилетели в качестве туристов с группой христианских паломников. Поселились в Иерусалиме в общежитии при Русской православной миссии…
– Нужно срочно нестись в Иерусалим, – подскакиваю я, – и брать их, пока не поздно…
– Поздно, – Лёха корчит печальную физиономию. – Вчерашним рейсом они отбыли назад в Питер, потому что программа визита закончилась. Пограничный контроль зафиксировал их благополучное отбытие… А если нам подготовить официальную бумагу и отправить в Российскую ФСБ? Или к кому-то из своих бывших российских дружбанов обратиться? У нас же там остались друзья в МВД?
– А сколько времени бумаги будут летать туда и обратно? Мы можем ждать?
Принимаюсь расхаживать по кабинету. Так думается легче. Меньше всего мне хочется сейчас затевать бюрократическую переписку с кем бы то ни было, ведь поручат это дело наверняка мне или Штруделю, а дожидаться результата придётся неизвестно сколько времени. Да и во все детали коллег из России не посвятишь. А к кому ещё наша бумага там на стол ляжет…
– Нет, – решительно собираю листки в кучу и зорким соколом гляжу на Лёху. – Пошли к шефу, будем уламывать на командировку. Меня он сто процентов не отпустит, значит выбор падёт на тебя…
Лёха недоверчиво косится в мою сторону, оценивая, не смеюсь ли я над ним, но ничего не отвечает и отправляется следом за мной к Дрору.
Как ни странно, но шефа уговаривать почти не пришлось. По логике вещей любое полицейское начальство обязано быть консервативным и прижимистым. Но Дрор, и я в этом уже не раз убеждался, совсем другой человек. Может, причина этому – его долгая армейская служба? Даже если кто-то из нас и прокалывался, он никогда не сдавал подчинённого и мужественно брал вину на себя. И хоть в детали каждого дела он не вникал, да на это у него не хватило бы никакого времени, зато имел замечательное чутьё на ситуацию. Фальшь и подтасовки чувствовал мгновенно и тогда уже метал гром и молнии, щедро раздавая пилюли всем, кто попадал под руку – и правым, и виноватым. Опять же, наверное, армейская школа. Не знаю, как Лёха, но я не сразу привык к его характеру. Просто у меня своя шкала жизненных ценностей, в которой любое моё начальство традиционно не на высоте. Однако со временем я несколько переменил своё мнение о нынешнем шефе и стал доверять Дрору гораздо больше, чем он мне. А это, поверьте, дорогого стоит.
Пообещав в течение пары дней утрясти с руководством все дела по Лёхиной командировке, Дрор отправляет его в отдел разгребать рутину, а меня, как всегда, просит задержаться. И тут началось…
– Ты зачем мне наврал, что не встречался с Гольдбергом в последнее время? – с пол-оборота включает он сирену на полную катушку. – Что за игры ты затеял? Кого хочешь обвести вокруг пальца?!
Когда шеф сам себя накручивает и задаёт подобные риторические вопросы, то мешать ему не стоит. Лучше всего дать выговориться, и, когда гнев дойдёт до высшей точки кипения, безо всякой посторонней помощи начнётся естественный процесс остывания. И вот тогда-то уже можно начинать что-то бормотать в ответ и пытаться изображать хорошую мину при плохой игре.
Но Дрор бушует совсем недолго. Он резво выскакивает из-за стола, залпом осушает стакан воды и вдруг замирает, так и не вернув бокал на стол. Взглядом он всё ещё мечет гром и молнии, но гроза заметно пошла на спад:
– Жду твоих объяснений. Что у тебя за новые контакты с Гольдбергом?
Была не была, решаю про себя, всё равно уже дерьмо без всякой посторонней помощи лезет наружу, и, если я даже промолчу, как партизан, и ничего не выдам, внимание к моей персоне всё равно будет повышенное. Каким бы успешным для нашего общего дела ни был результат моих будущих экспериментов с этим чёртовым профессором, Дрор непременно обо всём проведает, и тогда я даже не представляю, что за буча поднимется. Нарушение субординации и излишняя инициатива – это красная тряпка для любого начальства.
– Гольдберг несколько дней назад сам позвонил мне и предложил… – слово за словом выкладываю всё, что знаю об идее звукозаписывающей корпорации вернуть к жизни «Битлз», а перед этим Луи Армстронга. Не забываю упомянуть и о том, что из разговоров с профессором выяснил про киевское дело и дело с наркоторговцами. Тоже его работа. Мелочи, конечно, в копилку следствия, но – полезные мелочи. Кроме того, наверняка у профессора есть ещё какие-то неизвестные подвиги, о которых он вскользь обмолвился, но разведать подробней о них я пока не сумел. Однако учтите, господин майор, ни на мгновение ваш подчинённый лейтенант Даниэль Штеглер не забывал о своей высокой миссии израильского полицейского и о своей главной задаче: ни в коем случае не бросить своими необдуманными поступками тень на нашу доблестную полицию…
При последних моих словах Дрор презрительно хмыкает, нисколько не сомневаясь, что это опять мои ехидные шуточки, тем не менее, всё, что рассказываю, выслушивает с интересом и кое-что даже помечает карандашом на листе бумаги.
– Не заговаривай зубы! Что ты конкретно собираешься предпринимать дальше? – вопрошает он почти мирно. – Хоть ты ни с кем советоваться, как я понимаю, не собираешься, и всегда поступаешь по-своему, но уж сделай милость, информируй хотя бы изредка, какие неприятности нам придётся расхлёбывать после твоих геройских похождений!
– Как только появятся какие-то результаты, в то же мгновение доложу обо всём подробно, а сейчас пока лишь одни слова…
– Слова, говоришь?! – снова заводится Дрор. – А двенадцать погибших в перестрелке плюс труп безымянного бандитского вожачка? А покончивший жизнь самоубийством киевский лже-Столыпин? Это всё слова? Кто у тебя завтра на очереди?
– Но все эти дела уже официально расследуются и без всяких моих секретов…
– И всё-таки хочу тебя ещё раз спросить: почему ты раньше ничего не рассказывал о последних контактах с Гольдбергом? Что тебе мешало? Или полицейские погоны жмут?
– Хотел всё принести уже в готовом виде на блюдечке. Глупо поднимать бурю в стакане воды…
– Не юли! Не люблю, когда лгут в глаза! Прокололся – так признайся.
Наш разговор всё больше начинает напоминать какой-то дурацкий школьный диалог между учителем и провинившимся школяром. Пора идти в наступление, хватит сидеть в обороне.
– Простите, господин майор, но в чём моя вина? Вовремя не заострил ваше внимание на Гольдберге? Так ведь он ни в чём в то время и не засветился, и мы ничего о его новых телодвижениях не знали. Он даже не был в оперативной разработке. Теперь – появились факты, но опять же их нужно доказывать и доказывать…
– Вот и доказывай! Тебе кто-то мешает это делать? Только грань не переходи.
– Да что вы, господин майор! Я чист, как стёклышко, и никогда ничего противоправного не совершал…
– Совершил бы – сел бы! И никто тебя прикрывать не стал бы. Даже я… Ты не представляешь, какие высокие инстанции контролируют этого сумасшедшего живодёра-профессора! И все его контакты со звукозаписывающими фирмами давно известны. А не брали его потому, что всем интересно было, куда это заведёт. Другое дело, что он нередко уходил из-под контроля, даже не подозревая об этом, и заключал какие-то безумные контракты то с махровыми российскими монархистами, чтобы возродить нового Столыпина, то с бандитами, которым вдруг захотелось вернуть к жизни своего взорванного конкурентами Розенталя…
Сообщение шефа не просто шокировало – оно убило меня наповал. Но мне удалось выдавить из себя:
– А ещё что за ним числится?
– Пока неизвестно, – Дрор замолкает и отворачивается к бумагам на столе. – Короче, поступим так. Раз ты опять ввязался в эту… в эту крайне поганую историю, то попробуем использовать ситуацию действительно в оперативных целях. Контактов с профессором Гольдбергом не теряй, но и никаких полётов чёрт-те знает куда и прочих экспериментов, после которых остаются трупы, чтоб больше не было, понял? Не слышу ответа?!
– Понял, – киваю головой и облегчённо вздыхаю. Гроза, видимо, миновала. Всё обошлось без жертв.
– Нам нужно собрать как можно больше материалов и документальных свидетельств противозаконной деятельности профессора, чтобы упечь его уже не на каких-то два года с досрочным освобождением, а надолго. Притом – нужны именно железные факты и показания очевидцев, а не твои соображения. Выводы пускай делает суд… Это ты хоть понял? Ты должен не помогать его бредовым планам, а по возможности противодействовать им и всё время собирать материалы.
Послушно киваю головой, чтобы не дразнить шефа, и гляжу на него глазами досыта наевшейся собаки. Надо же до конца усыпить его бдительность. Если уж обвести вокруг пальца не удалось. Хотя… какое там обвести!
– Затем, – голос Дрора становится мягче, и он снова превращается в бывшего спокойного и невозмутимого начальника, которого я знал всегда, – постарайся выяснить прежде всего, что он ещё натворил, кроме киевского дела и дела наркоторговцев. Сам же сказал, что он намекал на что-то ещё. Нужно переловить всех этих людей-перевёртышей, пока не возникли какие-то непредвиденные ситуации. Учти, что головы откручивать будут нам – мне и тебе, ведь дело уже стоит на контроле у самого высокого начальства. Но мне отвернут в первую очередь. Лично я давно прикрыл бы всю эту мерзость и пересажал всех участников в те места, которые они давно заслужили. Гольдберга – в тюрьму, а тебя – в постовые, чтобы ноги в задницу каждый день вколачивал, гоняясь за хулиганами. А гольдберговских «пришельцев» отправил бы по месту прописки! Да начальство, увы, не даёт…
– Может, и у начальства какие-то секретные планы на нашего профессора? – подсказываю я.
– Какие ещё планы?
– Ну, вдруг им захочется тоже переселиться в тело молодого плейбоя из немецкого порно, – хихикаю неожиданно для самого себя, – чтобы подчинённых девиц совращать. Впрочем, они это делают и так, без всякого переселения…
– Отставить! – рычит Дрор и оглядывается по сторонам, будто в кабинете кто-то нас может подслушивать. – Не смей даже думать о таких вещах! Совсем распоясался, лейтенант, ведёшь себя, как со своими дружками-собутыльниками. Я тебе кто?!
После такого риторического вопроса опасаться Дрора больше не следует. Когда он начинает интересоваться у подчинённых, кто он для них, это означает, что он не просто успокоился, но и настроен весьма благодушно. Эта особенная черта коренных израильтян – мгновенно переходить от гнева к радостному сюсюканью и наоборот – до сих пор удивляет меня, но сам я её, видимо, никогда не приобрету. Не получается, да и, честно говоря, не хочется.
– Вы для меня, господин майор, как отец родной! – проливаю бальзам на его застарелые раны. – Скажу по секрету, что такого начальника у меня ещё не было! И не будет…
– Ладно тебе, – ворчит Дрор, – будто я не знаю, какой ты… на самом деле. Но в тысячный раз повторяю, никакой самодеятельности, ты меня слышишь? О каждом своём шаге докладывай мне лично в любое время дня и ночи… Когда у тебя назначена встреча с Гольдбергом?
– Мне надо с ним для начала созвониться.
– Ты должен быть в курсе, где он находится каждую минуту. Ночью тебя разбудят – без запинки обязан доложить, по какому адресу его можно найти, и на какой подушке он спит. И ещё раз заостряю твоё внимание: никаких путешествий во времени и на тот свет! Иначе мы тебя потеряем и его упустим, ведь кроме тебя он никого близко к себе не подпускает…
– Ну, ещё Алекса…
– Ты уже и Алекса впутал?! То-то я смотрю… Про него пока забудь. Завтра-послезавтра он уедет в командировку в Россию, неизвестно, сколько там пробудет, а потом отправится заниматься исключительно своими покойниками-наркоторговцами. Там тоже работы поле непаханое. У меня лишних людей нет, чтобы отвлекать их от основной деятельности и подключать к тебе. Сам справишься, не впервой.
Вероятно, Дрор уже выдохся, голос его стал тише, а гнев почти сошёл на нет. На миг представляю, что над ним, наверное, тоже немало начальников, которые регулярно дербанят его, как пацана. Только не у нас на глазах, а где-то в своих высоких кабинетах. Каково ему выслушивать постоянные разносы, старому опытному вояке? Я бы пожалел его, да не моё это дело, и он моих порывов наверняка не оценил бы. То есть вполне понятно, почему он пытается отыграться на мне, а сам до конца не уверен, что я буду вести себя после всех разносов, как пай-мальчик. Дрор, конечно, теперь станет более жёстко контролировать меня, но я очень сомневаюсь, что у него это получится. Прятаться ни от кого не собираюсь, но и выкладывать свои планы начальству тоже не готов. Ведь он прекрасно понимает, что, даже отстрани меня от дела – я всё равно его не заброшу, но тогда уже никакой информации никто от меня не получит. Как бы меня ни совестили и ни наказывали…
– У тебя ещё есть ко мне вопросы? – Дрор снова превращается в невозмутимого сфинкса, лысина стандартно поблёскивает на солнышке, пробивающемся сквозь жалюзи на окнах, лицо строго и невозмутимо, а карандаш с обгрызенным концом аккуратно отложен в сторону. – Если вопросов нет, то прошу сегодня к концу дня составить график своих мероприятий и положить мне на стол, чтобы я знал, чем ты занимаешься и где тебя искать…
А вот сочинять планы, которые обязательно нарушу в самое ближайшее время, не люблю больше всего на свете.
– Шеф, я понимаю, что порядок необходим, – начинаю канючить, – но как я могу что-то планировать, если понятия не имею, что выкинет завтра профессор Гольдберг? Вы же его знаете…
– Я и тебя хорошо знаю! Мне ли тебя учить составлять планы? – недобро ухмыляется Дрор. – Надо значит надо. Сядь и сочини что-нибудь… Уйди, не зли меня! Я и так по приказу начальства должен вынести тебе выговор. Или мне сесть и написать его на самом деле?
– Да хоть три подряд!
– Уйди-и-и!..
…Раньше это поле было сплошь одуванчиковым. А сегодня его из края в край устилают весёлые солнышки ромашек. Я-то думал, что здесь нет смены времён года, а тут всё то же самое, почти как в нашем суматошном мире.
Иду, и мягкие, как вата, тишина и покой окутывают меня. Даже привычная наша торопливость остаётся где-то там, откуда я прибыл, и вязнет, отставая от меня, в невидимой и податливой дымке. Хотя нет, в лицо дышит лёгкий, еле заметный ветерок с запахом дальних скошенных трав. Откуда здесь это? Неужели и тут бывает сенокос?
Присаживаюсь на корточки, и почему-то мне хочется погладить большую ромашку на сочном зелёном стебле. Но я её так и не касаюсь, чтобы не сломать неловким движением… Совсем сентиментальным становлюсь, аж самого себя не узнаю.
– Здравствуй, – раздаётся над моей головой певучий женский голос, – ты снова к нам?
Готов поклясться, что ещё мгновенье назад никого вокруг меня не было, насколько я мог охватить взглядом окрестности. А сейчас откуда-то появилась эта женщина. Поднимаю глаза и молча гляжу на неё. Молодая девушка с милыми, но не броскими чертами лица, волосы не светлые, а какие-то неестественно белые. Из одежды – длинный белый балахон, тяжёлыми складками спадающий до земли.
– А где, – спрашиваю, – этот… как его?.. Харон?
Девушка улыбается и заученно отвечает:
– Лодочник Харон всегда на реке, название которой Лета. А здесь его нет и быть не может.
Имя своё она не называет, но у меня на удивление нет никакого любопытства. Я же не древний грек, и перевозить меня в один конец через Лету не надо. И заводить близкие знакомства с местными обитателями ни к чему – ещё назад возвращаться…
– Ну что? Пойдём? – зовёт меня девушка и осторожно ступает между ромашек.
– Куда?
– Ты же не просто так появился здесь? Тебе кого-то надо найти?
Молча иду за ней, а потом и сам уже не замечаю, как оказываюсь в воздухе и лечу, по-птичьи разбрасывая руки в стороны. Хотелось бы разглядеть, что подо мной, но ничего вокруг не видно, кроме мутного клубящегося облака – ни просветов снизу, ни солнца сверху. Лишь лёгкая, почти невесомая тень летящей девушки впереди…
Я частенько задумываюсь о том, что такое смерть. Просто ли уход из привычного обжитого мира, где всё знакомо и предсказуемо, где все вещи находятся на отведённых им местах, или что-то иное, где всё совершенно иначе, а сам ты, лишаясь своего знакомого и привычного тела, превращаешься во что-то, чему и названия нет? Есть ли в нас пресловутая душа, о которой мы столько говорим и размышляем, но никто её никогда не видел? Верить на слово кому-то? Меня это никогда не устраивало.
Но когда умирал кто-то из близких, мне почему-то становилось безумно жалко себя, ведь я тоже когда-то превращусь в такое же неподвижное тело, с которым заученно прощаются, по которому плачут и после похорон ещё некоторое время помнят, а потом… А потом жизнь снова вступает в свои права – утром выходит солнце, мы встречаемся с друзьями, работаем, спим, ссоримся и шутим, но всегда ощущаем в минуты одиночества и тоски, что за нашей спиной стоит громадный и неизвестный пугающий мир, в который мы рано или поздно обязаны уйти, и это непременно случится, как бы мы этого ни пытались избежать.
С самого раннего детства, когда куры или кролики, которых держали мои родители, погибали, чтобы стать нашей пищей, мне их было безумно жаль. Я вспоминал, как играл с ними, ухаживал и кормил, и вот теперь, по сути дела, изменил им и не смог уберечь от отцовского ножа. В голове у меня не укладывалось, как можно поднять руку на того, кто тебе доверяет?.. Однако в вегетарианца я так и не превратился.
Сегодня я, наверное, знаю намного больше, прочитав массу книг, но едва ли стал мудрее. Ведь мудрость – это, прежде всего, умение поставить себя на чужое место и проникнуться мыслями и болью собеседника. Такое в книжках не вычитаешь. Абстрактной мудрости, то есть накопленных книжных знаний, по-моему, не бывает. Или это не мудрость, а нечто другое – искусственное и нежизнеспособное.
Да и о смерти я едва ли сегодня узнал больше. Грань, за которую никто из живущих не хочет заступать, пусть даже для того, чтобы потом вернуться назад с новым знанием, так и остаётся непреодолимым барьером. Всё, чем сегодня занимается профессор Гольдберг, испокон веков считалось кощунственным и запретным с точки зрения нормальной человеческой психики, не очень-то согласующимся с рассудком. Где-то в глубине души у меня всё время не перестаёт кипеть протест и скрытая ненависть к профессорским экспериментам. Но я каждый раз, по сути дела, остаюсь в стороне. Почему я так поступаю, не могу объяснить. И почему одновременно помогаю ему, когда он обращается ко мне?.. Может быть, причина всему – жгучее испепеляющее любопытство: а вдруг всё-таки ему, а значит, и мне удастся заглянуть туда, куда никто до нас не отваживался заглядывать?! И в той, новой реальности я открою для себя какую-то истину, которая поможет мне… В чём? Каких откровений мне ещё нужно? Не знаю…
Я страшусь и не желаю таких открытий, но… наверное, всё же желаю. По-иному объяснить свои поступки не могу. Может, это какая-то давно накатанная колея, свернуть с которой пока никак не получается?
…Белый балахон девушки развевается чуть впереди. Когда немного отстаю, он почти растворяется в окутывающем нас молочно-сером облаке, и меня немного страшит, что я останусь здесь один, между небом, которого нет, и землёй, которая и не земля вовсе…
– Куда мы летим? – кричу, а голоса своего не слышу.
Девушка поворачивает голову в мою сторону, некоторое время вглядывается в моё лицо и отвечает:
– Разве ты сам себе не поставил цель?
– Но ведь ты сказала, что знаешь, кто мне нужен?
– Не знаю точно, чью душу ты хочешь потревожить, но то, что ты собираешься сделать, не совсем правильно.
– Зачем же ты мне помогаешь?
– Я обязана помогать всем, кто приходит сюда, – кажется, она слегка опечалена, но продолжает лететь дальше и искоса поглядывает, не отстаю ли.
– Для чего всё это? – удивляюсь очередной раз. – Помогают, когда нужно что-то исправить. А что можно исправить… в смерти?
Девушка больше на меня не оглядывается, лишь указывает рукой куда-то вниз:
– Посмотри, вон там те, кто тебе нужен… А смерть – это не конец существования, иначе всё было бы очень просто, однозначно и скучно. Жизнь потеряла бы всякий смысл без тайны смерти… Но тебе этого пока не понять.
– Почему не понять?!
– Потому что ты ещё жив…
Снова вокруг меня поле с ромашками. Но я уже не одинок на нём. И хоть моей спутницы больше нет, теперь повсюду люди, расхаживающие из конца в конец по полю. Иногда парами, но чаще поодиночке. И никто на меня не обращает внимания. Движения людей хаотичны и внешне бесцельны, и ни к кому из них подходить почему-то не хочется.
– Кого ты разыскиваешь, человек не из нашего мира? – слышу шелестящий голос за спиной.
Я даже вздрагиваю от неожиданности и оборачиваюсь. Передо мной невысокий моложавый парень с длинными вьющимися волосами, закутанный в греческий хитон.
– Я ищу американского музыканта Луи Армстронга. Ты можешь мне помочь его найти?
– Отчего же не могу? – улыбается парень. – Ты попал туда, куда тебе нужно: здесь место для душ музыкантов. Иди за мной.
Так же, как и за девушкой, отправляюсь следом за ним. Мне хочется спросить, как его зовут, но пока не решаюсь.
Мы проходим мимо двух людей – или душ? – сосредоточенно беседующих и никого не замечающих вокруг.
– Кто эти люди? – наконец, спрашиваю.
– Эти? – по-прежнему улыбается парень. – Толстяк – Дюк Эллингтон, а тот, что поменьше, – Вольфганг Амадей Моцарт. Это наши самые великие пианисты, которым только здесь удалось встретиться и поспорить о своём замечательном инструменте… Жаль, что у нас тут тишина, нет музыкальных инструментов, и они не могут поиграть друг для друга.
– А как же остальные знаменитые пианисты – Лист, Горовиц, Рихтер? – вспоминаю неожиданно.
Но мой спутник ничего не отвечает и идёт дальше.
– Скажи, а где тут, – снова вспоминаю, – Джон Леннон и Джордж Харрисон?
– Кто тебе нужен, скажи точно, – парень замедляет шаг и по-прежнему не перестаёт улыбаться.
– Нет, об этих чуть позже, – смущаюсь и машу рукой, – сейчас мне нужен лишь Армстронг.
– Погляди вперёд. Видишь группу под высоким деревом? – он указывает пальцем. – Там все джазовые музыканты.
– Как твоё имя? – решаюсь, наконец, спросить, чувствуя, что он сейчас исчезнет.
– Орфей…
Великого джазового трубача Луи Армстронга видно издалека. Невысокий полный смешливый старик в центре небольшой компании рассказывает что-то весёлое и непрерывно размахивает руками. При моём появлении все замолкают и принимаются с любопытством разглядывать меня.
– Здравствуйте, – вежливо раскланиваюсь со всеми, – простите, что отрываю вас от беседы, но мне хотелось бы поговорить с господином Армстронгом.
Армстронг минуту размышляет, изучая меня долгим взглядом, потом пожимает плечами:
– Ну что ж, если мистеру угодно пообщаться, то я не возражаю. Времени у меня теперь хоть отбавляй.
Мы отходим в сторону, и мне почему-то не хочется начинать первым. Жду, пока заговорит старина Луи.
– Как ваше имя, молодой человек? – спрашивает он.
– Даниэль Штеглер. У меня к вам одно очень занятное предложение, господин Армстронг…
– Не нужно так официально. Зовите меня Сатчмо, так мне привычней. Этим именем меня называли друзья и газетчики там… – он неопределённо машет рукой в сторону, и в глазах у него вдруг вспыхивает чёрными молниями такая тоска и безысходность, что у меня перехватывает дыхание.
Но, наверное, это хорошо, потому что легче будет вести дальнейшую беседу.
– Скажите, мистер Сатчмо, вам хотелось бы вернуться в мир живых, где вы смогли бы снова взять в руки трубу и исполнять музыку?
Старик отвечает не сразу, но лицо его по-прежнему печально:
– Зачем вы спрашиваете об этом? Вам хочется сделать мне больно?
– Вовсе нет! Просто сейчас появилась такая возможность, – внимательно смотрю на него, но лицо Армстронга безучастно. – Если не возражаете, немного расскажу.
Он молча кивает, и впервые в его глазах появляется светлая искорка интереса.
– Я прибыл к вам из… из мира живых. И вернусь туда спустя некоторое время. Сейчас у нас появилась возможность переселения души умершего в новое тело, чтобы она продолжала существовать снова там, где привыкла. Как будто человек родился заново. Не спрашивайте, как это делается, потому что тонкостей не знаю, но такое существует в действительности…
– Я что-то уже слышал об этом, – кивает головой Армстронг, – у нас здесь ходят разговоры о воскрешении – это можно так называть?.. Напрасно считает кто-то, что загробный мир сильно отличается от того, что там… у вас. Те же сплетни и слухи. Может быть, грубости, зависти и возможностей сделать подлость друг другу меньше, но… есть, – он внимательно оглядывает меня с головы до ног и недоверчиво спрашивает: – А почему я должен верить, что вы оттуда? Как вы это сможете доказать?
– Никак. Просто мне отпущено совсем мало времени находиться здесь, и я скоро исчезну, то есть, вернусь к себе. Но прежде мне необходим ваш ответ – согласие или отказ. Захотите ли вы снова оказаться в мире живых или нет? Вам остаётся только поверить на слово. Вы ведь ничего не теряете. Да и для чего мне нужно было рисковать, искать вас и предлагать такие вещи, если бы мы не могли ничего сделать?
И снова Армстронг замолкает, лишь неторопливо идёт по полю, стараясь не топтать цветущие ромашки. Чувствую, торопить его не нужно, потому что моё предложение – полная неожиданность.
– Даже не знаю, что ответить. Всё это странно и необычно, – бормочет он, и хрипловатый его голос еле слышен, – но… почему я?
– Не понял?
– Почему вы предлагаете именно мне вернуться в мир живых?
– Вы, мистер Сатчмо, великий музыкант, – развожу руками, – и, если вы вернётесь к своему творчеству, то всем будет от этого только радость – новые песни, новые шедевры…
– Перестаньте, ради бога, – Армстронг отмахивается от меня, как от назойливого поклонника после концерта, – я не самый великий музыкант на свете, все это прекрасно понимают. Кроме джаза есть и другая музыка, не менее прекрасная. Но я повторяю вопрос: почему именно я?
– Я люблю вашу музыку, – делаю ударение на слове «я» и вспоминаю слова профессора Гольдберга, но мой собеседник недоверчиво косится на меня:
– И что же вам, мистер Штеглер, особенно нравится в моих работах? – и пока я соображаю, как выкрутиться, прибавляет: – Лучше не лгите, а говорите правду.
Даже не знаю, стоит ли рассказывать о профессоре Гольдберге и звукозаписывающих корпорациях, для которых гениальные музыканты – всего лишь средство извлечения сверхприбылей, но тут Армстронг сам начинает говорить:
– Скажу откровенно. Конечно, мне хотелось бы вернуться в мир живых, взять в руки свой старый добрый корнет, выйти к освещённой рампе и заиграть… Здесь, как вы понимаете, ничего этого нет. А видеть лица людей, которые с жадностью слушают тебя – это ни с чем не сравнимое наслаждение! И не только слушают – сопереживают… Мне очень хотелось бы снова ощутить всё это…
– Так в чём же дело?! – подхватываю с жаром.
– Дело в том, что… – Армстронг срывает на ходу травинку и суёт её в рот. – Дело в том, что есть и в самом деле много замечательных музыкантов, которым я с удовольствием уступил бы место первыми оказаться в мире живых, как бы мне ни хотелось этого самому…
– Какие ещё музыканты?! – недоумеваю я.
– Не знаю, скажут ли вам что-то эти имена, но… Кинг Оливер, Флетчер Хендерсон, Дюк Эллингтон. А великие классики – Бах, Моцарт, Бетховен, Стравинский…
Прикидываю, сколько времени мне осталось находиться тут до возвращения в наш мир. Совсем немного. А всё идёт абсолютно не так, как мы планировали с профессором. Мыто думали, стоит лишь намекнуть гениальному джазисту, что он сможет вернуться к любимому занятию, и он ухватится за такую возможность обеими руками. А оно вон как складывается…
Но как мне поступать? Или, пока я здесь, обратиться к кому-то более покладистому? Но… согласится ли кто-то другой? Что-то всё время ускользает от моего понимания, а что – так и не могу разобраться.
– Итак, вы, мистер Сатчмо, отказываетесь от моего предложения? – останавливаюсь у него за спиной и пристально слежу за реакцией.
– Отказываюсь. Поймите меня правильно, уважаемый. Все мои друзья уже здесь, и мне место среди них. Здесь моя аудитория. Куда я без них…
Горбясь и не переставая покусывать травинку, великий Луи Армстронг возвращается к своим друзьям, а те всё это время молча следят за нами и теперь, словно догадываясь о нелёгком выборе, который ему пришлось сделать, отворачиваются от меня и наблюдают только за ним. В их глазах – немое восхищение и обожание.
Бессильно присаживаюсь на корточки и закрываю глаза. Хоть свою миссию я так и не выполнил, но обиды на великого музыканта нет. Только уважение к человеку, достойно закончившему своё земное существование и даже после смерти – после смерти! – не утратившему величия. Не многим дано такое. Смог бы я поступить так же? Ох, не знаю…
А на душе неожиданно спокойно, тепло и радостно.
– Дани, ты меня слышишь? – это голос профессора Гольдберга. – Я знаю, что ты уже вернулся… Рассказывай, как всё прошло. Порадуй меня…
Прекрасно помню, что после того, как открою глаза, меня будет мутить, и первое время я не смогу даже стоять на ногах. И хоть голова пока соображает очень плохо, нужно подумать о том, как вести себя дальше. Моего визита в загробный мир от майора Дрора, вероятно, скрыть не удастся, значит, надо придумывать для него какую-то вескую причину. Мол, отказаться не мог, и предупредить полицейское начальство не было возможности. Впрочем, как-нибудь выкручусь. Впервой, что ли…
Спустя полчаса мы пьём крепкий сладкий чай. Специально для меня Гольдберг притащил из кабинета глубокое кресло, до которого я с трудом доковылял от дивана. На этом диване находилось моё несчастное тело, пока душа странствовала по загробному миру.
– Значит, не захотел возвращаться к нам, – грустно повторяет мои слова профессор и, глядя куда-то в сторону, крутит ложку в остывающем чае, – очень странное решение… Хотя, наверное, логика в нём есть. Меня другое беспокоит – не поступят ли так же Леннон и Харрисон, или хотя бы кто-то один из них? Тогда вся наша работа ломаного гроша не стоит. И это ужасно! Что ты на это скажешь?
Пожимаю плечами и молчу. Ответить мне и в самом деле нечего. Я думаю лишь о том, как оправдываться, когда моё полицейское начальство поинтересуется, чем я занимался сегодня полдня.
Обидно, что Гольдберга волнует лишь коммерческая сторона дела. Ему и в голову не приходит задуматься о причинах, по которым человек может отказаться от возвращения в наш мир. Или… или это сегодня уже не важно?!
Некоторое время мы сидим и молчим, потом пробую подняться, и профессор Гольдберг следит за моими неуверенными движениями, но сам со стула не встаёт.
– Скажи, Даниэль, – неожиданно спрашивает он, – то, что ты мне рассказал, это действительно правда? Ты меня не обманываешь?
– Я вам давал повод для подозрения? – мало мне того, что еле стою сейчас на ногах, так мне ещё и не верят! Тоже себе – Дрор номер два! – Если вы мне, профессор, не доверяете, для чего тогда позвали?!
– У меня выбора, к сожалению, нет! Ты мне только скажи, что всё было так, как ты рассказываешь, а то… мало ли что тебе твой драгоценный Дрор нашептал, чтобы навредить этому ужасному человеконенавистнику Гольдбергу!
Вздыхаю и говорю, теперь уже специально стараясь, чтобы мой голос звучал предельно жёстко и независимо:
– Майор Дрор распорядился разыскать вас и арестовать. Псевдо-Столыпина и вожачка наркоторговцев вполне достаточно, чтобы открыть дело, вкатать вам новое обвинение и потом вернуть в тюремную камеру.
– И что же ты медлишь? Зачем соглашался на встречу с Армстронгом? – в глазах у профессора загорается недобрый огонёк, но страха в них нет. – Тебя начальство не похвалит, особенно когда узнает, что ты без его ведома общался со мной и посещал тот свет…
И ещё минута тишины, но уже не спокойной и расслабляющей, а злой и даже искрящейся от взаимной ненависти и недоверия.
– Хватит, профессор, – не выдерживаю, наконец, – вы же отлично меня знаете и понимаете, что никакие закулисные игры я не веду. Дрор и в самом деле горит желанием наказать вас, но я, если бы был полностью на стороне своего начальства, ни за что к вам не приехал бы…
Гольдберг опускает голову и трёт глаза кулаками:
– Да, ты прав, наверное. Извини, нервы ни к чёрту…
Делаю несколько шагов по комнате и смотрю на часы:
– Мне пора. Давайте закругляться, профессор. Что будем делать дальше? Какие у нас планы?
– Отдохни недельку, окрепни, а потом всё-таки наведаемся к битлам. Надеюсь, они окажутся сговорчивей… Кстати, где твой друг Алекс? Почему не приехал с тобой? На него вообще можно полагаться?
– Его нагрузили работой в полиции. Между прочим, разгребает перестрелку наркоторговцев.
О командировке Штруделя, думаю, говорить профессору пока не следует. Мало ли как он себя поведёт, если почувствует, что дело раскручивают по полной программе и рано или поздно до него всё равно доберутся. Пускай побудет в сладком неведении.
– Ничего, – устало вздыхает он, – мы и без Алекса справимся. Главное, чтобы ты был в порядке… Ведь ты, Дани, пока на моей стороне? Ты меня не предашь?
В глазах у него такая вселенская тоска и ожидание, что мне становится немного жалко его.
– Не предам, – отвечаю, а сам не очень-то верю своим словам, – конечно же, не предам…
Два дня веду жизнь вполне приличного человека – утром исправно являюсь на службу в полицию, сочинил какой-то совершенно идиотский план работы с кучей казённых оборотов, который с обиженным видом отнёс Дрору и вернулся в свой кабинет слушать песни Армстронга, накачанные из интернета. Гольдберг пока молчит, от Лёхи из Санкт-Петербурга тоже никаких известий. Короче, появилась возможность перевести дыхание и поправить здоровье, так как интуиция подсказывает, что оно пригодится ещё не раз для моих нетрадиционных командировок на тот свет. И ни на кого эту не совсем приятную миссию, как получается, не перебросишь. А если говорить честно, то и не очень пока хочется.
Исправно отсиживаю время до обеда, не курю, высовываясь в окно по пояс, а степенно хожу в курилку, даже отстрелял в тире какие-то ежегодно требуемые нормативы.
А самое главное, отношения с женой наладил почти до идеального супружеского уровня. Она, конечно, всё ещё недоверчиво косится на меня, потому что таким незамысловатым и примитивным послушанием наши семейные проблемы ещё не решались ни разу. В отличие от моих полицейских проблем, с которыми худо-бедно как-то справляюсь без оного.
Но не всё так радужно и беззаботно в моей жизни. Раздражает Лёхино молчание. Может, майору Дрору что-то из Питера и докладывают, но лишний раз попадаться ему на глаза да ещё задавать такие вопросы не рискую.
Однако на третий день моему пасторальному существованию приходит конец. Перед самым обедом Дрор срочно вытаскивает меня к себе на очередные разборки. Приказной тон шефа не сулит приятной беседы, и всю дорогу до его кабинета раздумываю, на чём опять прокололся. Явных косяков за собой не припоминаю, но начальство на то и начальство, чтобы глядеть дальше и копать глубже.
Вопреки ожиданиям Дрор не стал брать с места в карьер, а только уставился на меня, будто увидел впервые. Это для меня оказалось почему-то самым неприятным и неожиданным. Он сидит, молча разглядывает мою наглую физиономию и даже, когда я без спроса сажусь на стул, не одёргивает дерзкого подчинённого.
– Гляжу на тебя, – неожиданно выдаёт он спокойным, но слегка подрагивающим голосом, – и вспоминаю, как ты впервые появился у нас в полиции. Вернее, причину, по которой тебя приняли на работу. Ты-то сам ещё не забыл?
– Не понимаю, господин майор, почему вы вспоминаете дела давно минувших дней, – моментально набычиваюсь, – но коли уж хотите меня проэкзаменовать, то напомню: полиция тогда расследовала дело с исчезновением людей…
– Совершенно верно. Люди исчезали во времени, и в этом им помогал сотрудник лаборатории Гольдберга Шауль Кимхи – не забыл такого? Хоть всё и совершалось тайком от Гольдберга, но косвенно он, так или иначе, присутствовал в этом деле. Дух его витал в нём. Ты тогда хорошо поработал, и претензий к тебе не было. После окончания операции, в которой ты действительно проявил себя настоящим полицейским, было принято решение пригласить тебя на службу в полицию. В виде исключения…
– К чему вы это вспоминаете? – теперь уже я удивляюсь. – Дело давно в архиве.
– Просто мне показалось, что практически всё, что ты делаешь, как-то замыкается на противозаконной деятельности нашего резвого профессора. Ну никак без него обойтись невозможно! Он просто твой добрый ангел, Дани. Или, если хочешь, дьявол-искуситель, за которым ты безуспешно гоняешься. Не находишь?
– Был бы на моём месте кто-то другой, то делал бы то же самое и с тем же результатом. А профессора Гольдберга выводил на чистую воду не только я. Вы это прекрасно знаете.
– Но он, как ни странно, каждый раз обходится малой кровью. Тебе это не кажется странным?
– Вопрос не по адресу. Я не прокурор и не судья. А с Гольдбергом мы так и не стали друзьями, о чём нисколько не сожалею. Вы прекрасно понимаете, что у него есть высокие покровители.
– Естественно, – Дрор замолкает и начинает раздражённо перекладывать на столе какие-то бумаги. Потом в упор глядит на меня и выстреливает вопросом: – Если бы вы с ним стали друзьями, тогда уже со мной у тебя начались бы проблемы… Скажи честно: всё это время, что ты общался с ним, у вас были какие-то договорённости, о которых мы не знаем? Спрошу более откровенно: ты ничего от нас не утаиваешь?
– Вы меня в чём-то подозреваете? – в груди у меня холодеет, а во рту даже начинает горчить. – Я вам, господин майор, давал повод сомневаться в моей честности?
Шеф молча встаёт из-за стола и начинает глубокомысленно расхаживать по кабинету, как делает всегда, когда нужно принять какое-то трудное решение:
– Ты знаешь, у меня бы никогда не возникло и тени сомнения в твоей порядочности, если бы наши старые дела, уже закрытые и отправленные в архив, неожиданно не напоминали о себе. Потому и появляются предположения, что не всё в них было доведено до конца, а что-то просто выпало из нашего внимания. Вопрос: случайно или намеренно? Тут уже о чём угодно подумаешь – и о том, что исполнители небрежно отнеслись к своим обязанностям, и о чём-нибудь похуже. Ты не новичок в полицейском сыске, так что упустить что-то по незнанию или наивности вряд ли мог. А значит сразу возникают неприятные подозрения…
– Ничего не понимаю, господин майор! О чём вы говорите? – пытаюсь нащупать почву под ногами и не могу. – Открылись какие-то новые обстоятельства? Я же ничего пока не знаю…
Некоторое время Дрор расхаживает молча, видимо, прикидывая, стоит ли доверять мне дальше и откровенничать с таким интриганом, как я, потом садится за стол и берёт одну из бумаг. Но зачитывать её он не собирается, а только излагает своими словами:
– Думаю, для тебя не секрет, что помимо профессора Гольдберга кто-то ещё занимается подобными экскурсиями в загробный мир, а также переселением душ в тела людей на нашем свете…
Замысловато как-то начинает, но поддержим его добровольными пояснениями:
– Да, Гольдберг что-то рассказывал об этом. Но только вскользь, никаких конкретных деталей. Кто непосредственно этим занимается он, вероятно, и сам в точности не знает. Какая-то конкурирующая фирма. Если она только в действительности существует…
– Ну почему у этих ребят всё так засекречено? Опасаются конкуренции? Не так уж много на свете подобных лабораторий и учёных, чтобы они не были знакомы друг с другом. Что-то лукавит наш профессор. Если темнит, то для чего? С какой целью?
– Гольдберг упоминал лишь о том, что конкуренты намного отстают от него, хоть и идут по следам. Но, ясное дело, что никакими своими секретами он ни с кем не делился и делиться не собирается – он же не дурак, чтобы резать курицу, которая несёт золотые яйца.
– А может, никаких конкурентов в действительности не существует, а профессор их придумывает каждый раз, чтобы перевести на кого-то стрелки? Тебе не приходила в голову такая мысль? Мол, я не я, и грешки не мои?.. Ладно, с этим разберёмся. Но я сейчас о другом… К нам поступила следующая информация из России…
– Алекс нарыл что-то в Санкт-Петербурге?
– Нет, от него пока сообщений не поступало. Информация пришла по линии российской ФСБ из… – Дрор заглядывает в бумаги и читает по слогам незнакомое русское слово, – …из Рязанской области.
– Из ФСБ и прямо к вам на стол? Мы такие популярные уже стали?
– Не юродствуй! К нам бумага пришла из МВД, а туда она попала по официальным каналам от российских спецслужб.
– И что же понадобилось рязанским комитетчикам от нас?
– Странная история. Есть недалеко от Рязани небольшой городок… – Дрор снова заглядывает в бумаги и старательно выговаривает, – Гусь-Железный. Не слышал про такой?
– Первый раз слышу. Таких небольших районных городков в России тысячи.
– Так вот, в этой патриархальной глубинке есть детский санаторий, который находится в здании старинной усадьбы, много лет назад принадлежащей одному из известных российских промышленников.
– Знакомая история, – беззаботно машу рукой, – в маленьких провинциальных местечках самые лучшие строения – бывшие усадьбы помещиков или, как их сегодня называют, олигархов. И что же сучилось необычного в этом детском санатории, если российской ФСБ понадобилось о нем информировать нас?
– Работники санатория сообщили местному участковому, что в последнее время на территорию усадьбы зачастил один бомж. Поначалу думали, что он просто ищет пристанище на зиму, но он вёл себя очень странно. Вся его прежняя жизнь прошла на глазах местных жителей, и для всех он всегда был добрым и миролюбивым парнем, никому не грубил и не лез с кулаками. А тут словно подменили человека – рвётся внутрь корпуса, детишек перепугал, пытается проникнуть в подвалы, а когда его прогоняют, становится злым и агрессивным, угрожает обслуживающему персоналу, а главное, кричит, что это его родовое имение, и никто не имеет права препятствовать ему ходить повсюду, где он захочет. Когда его спрашивали, что он ищет в подвалах, то просто хамил и в самом деле распускал руки.
– Что с него взять? Вероятно, больной человек, – пожимаю плечами, – такое часто случается на почве алкоголизма. Поехала крыша у парня, и возомнил себя невесть кем.
– Очевидцы, которые знали его давно, отметили, что за последнее время он стал совсем другим человеком. Если раньше пил почти ежедневно, но был добрым малым, хоть и до конца опустившимся, то теперь никто его пьяным больше не видел, он начал следить за одеждой, и даже поведение его стало совсем иным. Когда-то это был типичный лентяй и попрошайка, еле волочащий ноги и горбящийся, а сейчас – абсолютно другой человек, даже отдалённо не напоминающий прежнего оборванца.
– Ну, и что из этого следует? Вероятно, перемкнуло у парня в мозгах, и он рассудил, что так жить дальше нельзя, вот и сделал над собой усилие…
– И такое вполне могло случиться, – кивает головой Дрор, – но ты не перебивай, а слушай дальше. Первое время его терпели, но когда он раздобыл где-то кирку и лопату и стал долбить по ночам глухие стены в подвалах, мешая отдыхать детям, то работники санатория забеспокоились, вызвали полицию, и та, наконец, задержала его. И тут началось самое интересное. Хоть имя этого бомжа и было известно, потому что тот уже не раз попадал в полицейские протоколы, но он категорически заявил, что зовут его Баташовым Дмитрием Михайловичем…
– Как-как?! – ахаю я, и у меня отвисает челюсть от изумления. – Это же…
– Да-да, этот человек назвался именем твоего старого приятеля, бандита Бота.
Несколько лет назад я участвовал в полицейской операции в качестве агента под прикрытием. Дмитрий Баташов по прозвищу Бот возглавлял международную преступную организацию по торговле наркотиками и оружием. Меня внедрили туда, и мы вместе с Русланом Дзагоевым по прозвищу Глен стали его самыми близкими доверенными людьми. Когда собралось достаточное количество доказательств для того, чтобы упечь Бота как минимум на пару-тройку пожизненных, решено было взять его на очередной сделке в Израиле, где за подобные преступления, да ещё вкупе с убийствами подельников предусмотрены именно такие сроки заключения, а договориться с судом или подкупить его практически невозможно. К тому же, я находился на своей территории, мне и карты в руки. Но задержать Бота с Гленом мы так и не смогли. Уходя от полицейской погони, Бот разбился в автомобиле насмерть, а Глен сумел скрыться. И тут-то как раз сыграло наше знакомство с профессором Гольдбергом. Мне удалось побывать с его помощью в загробном мире и выяснить у Бота, вернее, у его души место, где Глен мог прятаться. В результате Дзагоев был арестован, а преступная сеть ликвидирована.
– Может, это простое совпадение? – тяну с надеждой. – Мало ли людей с фамилией Баташов на свете?
– Наверное, немало, но не все признаются, – тут шеф сделал многозначительную паузу, – что у них есть ещё и прозвище Бот. А после некоторых весьма любопытных высказываний российские полицейские решили от греха подальше передать этого бомжа спецслужбам. А уж те обратились к нам.
– Что же он такое страшное высказывал? Насколько помню, из настоящего Бота вытащить какую-то информацию было совершенно невозможно. Он-то прекрасно знал, к чему приводит пустая болтовня…
Дрор невесело усмехается и смотрит мне в глаза:
– Если не ошибаюсь, мы сейчас подумали с тобой об одном и том же, а? То есть и здесь, вполне вероятно, приложил руку наш живчик-профессор? И твой покойничек Бот всё-таки добился своего – вернулся в наш грешный мир?
– Не приведи господь, хотя… может, и так, – мрачнею всё больше и больше. – Однако нестыковка получается. Если этот человечек действительно Бот, в чём я пока очень сильно сомневаюсь, то он мог, опять оказавшись в нашем мире, заняться только своим любимым промыслом, то есть торговлей наркотиками. Ну, и ещё оружием. Но без особого шума. Тем более, каналы поставок и кореша у него наверняка сохранились до сих пор. Да и денежные заначки где-то припрятаны. О чём же таком невероятном принялся петь в районной полиции рязанский бомж? Извините, но это не уровень настоящего Бота!
– У меня тоже мелькала такая мысль, – соглашается Дрор, – но наши российские коллеги настоятельно просят помочь разобраться в сложившейся ситуации. У них есть, конечно же, общая информация о том, чем занимался настоящий Бот при жизни и как он погиб, но подробности гибели только у нас. До сегодняшнего дня они им были просто ни к чему.
– А нам-то сегодня зачем весь этот геморрой? Ни мёртвый, ни живой Бот, по большому счёту, не имеет никакого отношения к Израилю, тем более, бомж, о котором вы говорите, сейчас в России, а не у нас. Да и нет ни малейшей уверенности в том, тот ли это Бот, к реинкарнации которого приложил руку наш Гольдберг. Вполне вероятно, что реальный бродяга слышал краем уха какие-то байки про настоящего Баташова и решил привлечь внимание к собственной занюханной персоне, выдавая себя за него. А может, даже подрабатывал у него когда-то мелким дилером. Хотя общение с уличными бомжами – не уровень Бота.
Дрор снова пробегает взглядом бумаги и даже тыкает в одну из них пальцем:
– Нам пишут, что этот бродяга в разговорах с работниками ФСБ выдавал такие вещи, которые мог знать только настоящий бандит, и даже никто из его окружения такого знать не мог. Придумать это, сам понимаешь, невозможно: точные даты, имена, названия мест…
– Скажите откровенно, господин майор, вы тоже думаете, что профессор Гольдберг дошёл до того, что переселил покойного Бота в тело какого-то немытого бомжа? Опять же повторяю, не его уровень. Какая ему с этого выгода? Да и настоящий Бот, насколько я его помню, вряд ли согласился бы на такую реинкарнацию.
– Не знаю. Но если к нам обращаются российские коллеги… Притом, заметь, это не моя инициатива начинать расследование, а приказ с самого верха. У них там тоже какие-то соображения.
– Ах, уже и расследование начато… Ну, и что мы можем сделать для них? Прикажете взять за руку профессора Гольдберга и потребовать выложить все свои секреты без утайки? А потом заставить вернуть Баташова в исходное состояние – на тот свет? Так это в Рязани могут спокойно сделать и без нас – по-тихому завести в каземат и хлопнуть в затылок из пистолета.
– Думаю, этого ни у кого в планах нет. Просто всем, в том числе и нам, хочется внести ясность в эту странную историю…
Честно признаться, мне совершенно не в кайф снова лезть в эти крайне неприятные для меня разборки давно минувших дней. Хотя и не бывает в полиции расследований, заниматься которыми приятно и комфортно, да и публика, с которой начинаешь общение, чаще всего не из высших кругов общества. Тот же Бот… если он и в правду выплыл из небытия.
Дрор потягивается, сидя в кресле, и откровенно зевает:
– Возьми бумаги и внимательно изучи, потом вместе выработаем дальнейшую тактику. Кстати, – он делает эффектную паузу и как бы невзначай замечает, – этот занюханный бомж очень настоятельно требовал у наших российских коллег, чтобы к нему доставили именно тебя, а не кого-то другого, потому что ты и в его подчинённых когда-то ходил, и у него к тебе якобы есть дело, не терпящее отлагательств. Он ФСБшникам и имя твоё называл… Уловил, Дани, пикантность ситуации?
Вернувшись к себе, мрачно усаживаюсь за документы, которые передал мне Дрор, заранее предполагая, что ничего хорошего в них не обнаружу, раз уж там есть упоминание обо мне. Как правило, ни одного путного слова в мой адрес в бумагах от вышестоящего начальства до последнего времени ещё ни разу не написали.
Но читать тут особо нечего, Дрор вроде бы сообщил в разговоре обо всём. В документе, конечно, нет прямого требования срочно отправить полицейского лейтенанта Даниэля Штеглера в командировку на встречу с этим властелином помоек, но интуиция уже подсказывает, что ею всё и закончится, и вышеозначенному полицейскому предстоит исследовать российскую глубинку, куда его совершенно не тянет. За годы, что я прожил в Израиле, всякое со мной происходило, и поначалу я действительно сильно тосковал по стране исхода, а потом неожиданно понял, что тоскуешь-то в большей степени не по географической точке на земном шарике, а по оставленным друзьям и знакомым. Со временем я приобрёл в Израиле новых друзей, а старые, с которыми первое время переписывался и часто созванивался, постепенно отошли на задний план, и сразу ностальгия поуменьшилась.
В своё время мне пришлось достаточно много поездить по России, вернее, по бывшему СССР, и если я где-то не побывал, так разве что на Дальнем Востоке. Хотя в Рязани и в этом, как его, – я снова заглянул в бумаги, – Гусь-Железном, я тоже не был. О чём нисколько не жалею. Видно, теперь придётся исправить сие громадное упущение.
Что ж, соберём информацию о «железном гусе», коли уж мне, судя по достаточно категоричному тону бумаг, придётся потратить на него несколько дней (надеюсь, не больше!) из своей драгоценной жизни. Старина Гугль исправно высветил ряд статей о рязанской замшелой глубинке, но чем больше я читал, тем больше и больше изумлялся обнаруженному.
А выяснилось вот что. В середине восемнадцатого века в мещерских лесах появились братья-промышленники Андрей и Иван Баташёвы… Тут меня и накрыло первой волной подозрений. Наш пресловутый Баташов-Бот – уж не потомок ли этих мещерских первопроходцев? То, что в фамилии буква «ё» сменилась на «о» не говорит совершенно ни о чём – мало ли за минувшие столетия происходило реформ в грамматике? Но то, что это совпадение едва ли случайное, сомнений у меня оставалось всё меньше и меньше.
Братья Баташёвы на месте малолюдной деревеньки, существовавшей издавна, возвели крупный чугунолитейный завод и в устье речки Гусь выкопали искусственное озеро. Благо, в окрестностях будущего городка обнаружились залежи железной руды. Отец Баташёвых, вышедший, подобно известной Демидовской династии, из тульских кузнецов во времена царствования Петра Первого, стал скупать земли и строить на них заводы. Пушки и пушечные ядра, изготовленные на Баташёвских заводах, поставлялись армии, уже начиная с Северной войны со Швецией. Империи Баташёвых со временем стали принадлежать десятки металлургических заводов во Владимирской, Нижегородской, Тульской, Тамбовской, Рязанской и Калужской губерниях. Но столицей империи стал, как ни странно, невзрачный посёлок Гусь-Железный. Братья Иван и Андрей даже отстроили тут свою резиденцию, которую назвали «Орлиным гнездом».
Усадьба «Орлиное гнездо» возводилась с большим размахом: средневековая крепость с массивными стенами из красного кирпича с башенками и бойницами, тянувшимися вокруг на две с лишним версты. Внутри целый комплекс построек: двухэтажный дом-дворец, крепостной театр, оранжереи с тропическими растениями и плодовыми деревьями, парк с гротами, беседками и павильонами, помещения для караульных и многочисленной прислуги… Да уж, олигархи везде умеют устраиваться с удобствами!
А затем пошли сведения интересней. К сожалению, вседозволенность и безнаказанность испортили предприимчивых братцев. Не только крестьяне, но даже окрестные помещики стали побаиваться могущественных соседей. Ссориться с ними было чревато большими проблемами. Известно, что однажды братья украли целую деревню у несговорчивого владельца, не захотевшего её продавать. За ночь все избы и сараи разобрали и перевезли на землю Баташёвых, куда вооруженные слуги угнали и местных крестьян. Оставшийся пустырь перепахали, превратив в ровное поле. Потом чиновники долго ломали голову, куда подевалось селение, в котором проживало несколько сот человек.
Гусь-Железный находился на самой границе Владимирской и Рязанской губерний. Когда туда прибывали посланные губернатором проверяющие, к которым поступали многочисленные жалобы на бесчинства промышленников, Баташёвы «скрывались» в соседней губернии. Их длинный дворец в «Орлином гнезде» был построен таким образом, что одно его крыло располагалось на владимирской земле, а другое – на рязанской. Если приезжали владимирские чиновники, хозяева спокойно переходили на рязанскую половину дома, а гостям объявлялось, что Баташёвых в губернии, мол, нет. Если прибывали ревизоры из Рязани, то «путешествие» господ совершалось в обратном порядке. В «чужой» губернии проверяющие не имели никаких полномочий, а договориться о совместной проверке владимирскому и рязанскому губернаторам так ни разу в голову и не пришло.
А потом братцы разругались друг с другом. Иван Родионович укатил в Муром, а Андрей Родионович остался единственным владельцем Гуся-Железного. Трижды женившись, он наплодил кучу детей, но ни одному из них так и не завещал своих богатств. В итоге в 1801 году Святейший Синод признал единственным законным наследником старшего сына промышленника от первого брака – поручика Андрея Андреевича Баташёва, который, чтобы его не путали с отцом, взял себе имя Андрея Баташёва-Чёрного. Остальных сыновей объявили рожденными вне законного брака и отдали в солдаты, хоть им и удалось отсудить какие-то доли от наследства. Все имущество покойного Андрея Родионовича оценивалось в 6,6 миллиона рублей – сумму по тем временам фантастическую.
В результате долгих судебных тяжб настоящим владельцем Гуся-Железного всё-таки стал один из незаконнорожденных детей – Иван Андреевич Баташёв. В молодости он служил солдатом, причем звался Иваном Гусевым – такую фамилию ему дали по месту рождения. На долю Ивана пришлось 2,7 миллиона рублей – даже в таком «усеченном» виде это было огромное состояние. Однако, став богатым барином и Баташёвым, Иван Андреевич на свою родину возвращаться не пожелал, а остался жить в Петербурге. Там он быстро промотал большую часть наследства и наделал множество долгов. Баташёвы породнились с именитым дворянством, в частности, на Дарье Баташёвой женился герой войны 1812 года генерал Дмитрий Шепелев. Дела на заводе в Гусе-Железном из-за отсутствия хозяйского догляда шли с каждым годом все хуже. Казалось, еще немного, и баташёвский бизнес зачахнет окончательно.
С середины девятнадцатого века и до самой революции завод работал с переменным успехом, у некоторых из Баташёвских наследников лучше, у некоторых хуже, пока комиссары не конфисковали усадьбу и завод, а семидесятипятилетнюю старуху, последнюю из прямых потомков, не расстреляли. В тридцатые годы даже вскрыли фамильный склеп Баташёвых в поисках сокровищ, но он оказался пуст.
От огромного завода в Гусе-Железном практически ничего не сохранилось. Сегодня это поселок городского типа с населением менее трёх тысяч человек в Касимовском районе Рязанской области. В изрядно обветшавшем дворце Баташёвых размещается детский интернат. На месте бывшего театра – лишь поросший деревьями холм из земли и кирпича. Ограда частично обрушилась, запущенным выглядит и старинный парк «Орлиного гнезда» с вековыми липами.
До сих пор в Гусе-Железном ходят многочисленные предания, связанные с усадьбой. Рассказывают о подземных ходах, которые якобы находятся внутри старой крепости. Сохранилось множество легенд и о зверствах Баташёвых, которые будто бы заживо замуровали в подземельях несколько сотен своих рабочих, о скрытом под землёй нелегальном монетном дворе, где чеканили фальшивую монету. Даже парк в этих рассказах именуют не иначе как «Страшным садом». Короче говоря, бывшее «Орлиное гнездо» – и сегодня место удивительно своеобразное и романтичное.
Наиболее зримым памятником Баташёвым ныне является Троицкий собор в центре Гуся-Железного. Его возводили по заказу Андрея Андреевича Баташёва с 1802 по 1868 годы – всего с перерывами 66 лет. Сложенный из каменных блоков огромный храм напоминает средневековое сооружение. Считается, что автором проекта был знаменитый архитектор Василий Баженов – строитель Пашкова дома в Москве.
До сегодняшнего дня в местах бывших усадеб и предприятий время от времени находят клады, а по России ходят по рукам самовары с фирменным клеймом Баташёвских заводов. И хоть в Гусе-Железном чугун и железо уже более столетия не выплавляют, до сих пор сохраняется память о некоронованных владыках таинственного «Орлиного гнезда»…
Позвонить до отъезда профессору Гольдбергу так и не успеваю. После того как майор Дрор изучил компьютерные распечатки, выложенные ему на стол, вопрос с командировкой сам собой решился. Ни с кем из начальства согласовывать мой новый заграничный вояж не требовалось, потому что всё, оказывается, уже заранее решено на самом верху. Словно там нисколько не сомневались, что отказаться я не смогу.
Уже в самолёте сажусь у иллюминатора и принимаюсь мрачно разглядывать серое месиво облаков, сквозь которое наш лайнер упрямо продирается к чистому небу. В голове единственная мысль – о том, что, наверное, следовало всё-таки перед отлётом прощупать профессора, не его ли это очередная проделка. Хотя – наверняка его, чья же ещё! Всеядность этого человека меня просто поражает. Постоянно вторгаться в святая святых – извечное таинство жизни и смерти, и ради чего? С одной стороны, всё это сильно попахивает криминалом, притом – по законам любой страны, хоть Израиля, хоть России. С другой стороны, что-то здесь совсем уже неприятное, аморальное, не укладывающееся в голову, за что судят вовсе не земным судом…
Раньше было всё-таки спокойней и проще. Мы проживаем собственные, отпущенные природой годы, в назначенный срок подходим к заветной грани, отделяющей жизнь от смерти, преступаем её – и всё, никакого возврата назад, и никто не знает, что происходит за этой гранью. Сказки, фантазии, философские рассуждения – всё на уровне предположений, не более того. Никаких очевидцев и специалистов по путешествиям туда-сюда. И это логично и гуманно со стороны природы по отношению к своему неразумному детищу человеку. Если есть какая-то высшая сила, то она совсем не случайно лишила нас такой возможности.
Профессор Гольдберг возжелал нарушить сложившийся порядок и создал технологию перемещения душ не только во времени, но и между реальным и потусторонним миром. Тысячный раз терзаю себя вопросом: хорошо это или плохо? Наверное, всё-таки не очень хорошо, хотя те, кто сразу же сообразил, как на этом обогатиться, со мной никогда не согласятся. Жаль, что профессор Гольдберг оказался не на моей стороне.
Не очень уверен, что главное в жизни – деньги, но и они ни для кого из нас не последнее дело. Чего кривить душой, признаюсь, что и я грешен – люблю шелест купюр, хоть крышу от них у меня не сносит. Правда, тот же Гольдберг почему-то уверен, что мент я продажный и поддаюсь на его предложения сразу, лишь он поманит пальчиком. Будто только этого от него и жду… Но едва ли он задумывается, отчего каждый раз возникает какое-то препятствие стопроцентному успеху очередного его начинания. Я не хвастаюсь своими подвигами, но что-то мешает мне помогать ему со стопроцентной отдачей. И это «что-то» каждый раз сильнее моего желания немного разбогатеть.
Если уж быть до конца честным, то, вероятно, всё же есть такая сумма, против которой я не устою и пущусь во все тяжкие. Только вряд ли у кого-то наберётся столько денег, чтобы купить меня с потрохами. Хотя лучше не зарекаться… Всё-таки я и в самом деле, наверное, мент виртуально-продажный, аж самому противен иногда становлюсь!..
Остаток дороги уже в поезде из Москвы до Рязани я ехал почти спокойно, в полной уверенности, что, несмотря ни на какие мои колебания и сомнения, веду и буду продолжать вести относительно праведный образ жизни. Если что-то обо мне потомки и вспомнят, когда я окончательно переселюсь из этого мира в загробный, то это будут только хорошие и правильные воспоминания, за которые мне на том свете не придётся стыдиться… Только вспомнит ли кто-нибудь в самом деле?..
На удивление Рязань оказывается очень симпатичным и уютным городом. После суматошного и шумного Израиля всё здесь выглядит немного старомодным и неторопливым, будто я вернулся на двадцать лет назад в свою бесшабашную и отвязную молодость, где всё мне было доступно, восторги были искренними, жизнь – весёлой и разгульной, а обиды, если таковые изредка и случались, самыми что ни на есть смертельными, но недолгими. Сегодня всё совсем по-другому – то ли я поумнел на своей дурацкой милицейско-полицейской службе, то ли вдобавок ещё и постарел, когда конечная цель впереди видится яснее, чем то, что осталось за спиной, но летишь к этой цели уже не на всех парах, а покряхтываешь и опираешься на палочку… Эх, если бы только в самом деле узнать когда-то свою настоящую цель!
В областном управлении ФСБ меня сразу отводят к начальству, потому что коллеги из Израиля здесь появляются нечасто, и чувствуется, что местной публике весьма интересно, как поведёт себя израильский коп, разруливая непонятки с загадочным бомжом. Об израильских спецслужбах повсюду ходят самые невероятные легенды, но нимба над головой и крылышек за спиной я с собой, увы, не прихватил. За их неимением.
Человек в скромном гражданском костюмчике, представившийся Владимиром Алексеевичем, но не сообщивший своей должности и звания, вежливо усаживает меня в отдельном кабинете напротив себя и сразу раскрывает тонкую папку.
– Зовут нашего задержанного, – заученно докладывает он, – Епифановым Владимиром Георгиевичем. Бывший инженер-конструктор одного из местных заводов, в разводе, отец двоих детей. Остался без работы шесть лет назад, лечился от алкоголизма. Неоднократно доставлялся в Центр реабилитации бездомных, но каждый раз оттуда сбегал. Уголовных преступлений за ним не числится, опасности для общества не представляет…
– Нечто подобное я и предполагал. Асоциальный тип, которым никто не интересуется, и если бы он не стал проявлять активность, всё было бы шито-крыто, – киваю головой. – Приблизительно такая схема и в остальных случаях…
– Не понял, про какие случаи вы говорите? – удивлённо поднимает брови мужчина. – Пожалуйста, поясните, господин… э-э…
– Штеглер, – подсказываю я.
Хоть им наверняка уже немало известно о профессоре Гольдберге, я вкратце излагаю самую последнюю информацию об украинском псевдо-Столыпине, перестрелке между нашими наркоторговцами и их новом предводителе. Факты пока до конца не доказанные, но вероятность высока.
Некоторое время Владимир Алексеевич внимательно вслушивается в мои слова, переваривает информацию. Чувствуется, он слегка шокирован, но старается не подавать виду:
– И всё равно не могу поверить, что переселение душ возможно. Столько историй про это существует, такими мифами всё обросло…
Не хочу его добивать очевидными фактами сразу, поэтому подстилаю соломки:
– Можно допустить, что человек досконально изучит биографию Столыпина и начитается документальных свидетельств, благо, сейчас всё в свободном доступе в интернете. Более того, изображать из себя убитого главаря наркоторговцев тоже несложно, если долгое время до того находиться в преступной среде. Но, согласитесь, люди, которые изображают из себя этих погибших персонажей, не очень подходят по типажу для подобных ролей. А взять вашего бомжа Епифанова? Да его настоящий Баташов-Бот к себе на пушечный выстрел не подпустил бы даже в самые неприглядные моменты своей жизни… Однако, заметьте, некоторая схема перевоплощения всё-таки просматривается почти во всех случаях. Не случайно же вы обратились именно к нам за помощью?
– В том-то и дело, что мы в недоумении, как поступать и какая конкретная помощь в данном случае нам необходима. Можно этого Епифанова тупо закрыть в принудительном лечебном учреждении вроде психбольницы, но чего мы этим добьёмся? Загадки всё равно не решим.
– Какой загадки?
– Его внезапного перерождения в совершенно другого человека. Тем более, откуда он про вас знает, если ни разу не был в Израиле, и вы с ним никогда не встречались? – мужчина встаёт из-за стола, подходит к окну и распахивает форточку. – Закуривайте, и давайте подумаем вместе, что нам дальше делать.
Мы молча выкуриваем по сигарете, но и этот верный стимулятор мыслительной деятельности нам не помогает. Потом я некоторое время изучаю протоколы допросов Епифанова, один за другим выдаваемые мне моим собеседником, но ничего любопытного в них не обнаруживаю. Единственное, что меня заинтересовало, это постоянные требования Епифанова дать ему пообщаться с «офицером израильской полиции Даниэлем Штеглером», то есть со мной. Ко мне у него якобы есть секретное дело, не требующее отлагательств. А один раз он даже упомянул профессора Гольдберга, но как бы вскользь, и ни на какие вопросы о том, кто это и где его искать, отвечать не стал.
По крайней мере, хоть загадку своего появления в Рязани я решил.
– Ну что, – глядит на часы Владимир Алексеевич, – сейчас время обеденное, не возражаете отведать деликатесов в нашей скромной комитетской столовой? А потом, отобедав, сразу навестим Епифанова. Если сначала навестить нашего душистого бомжа, то, думаю, аппетит вы потеряете надолго.
– Неужели всё так запущено? – усмехаюсь, а самому опять невесело.
– Бомж – это не только грязь тела, но и души, – загадочно выдаёт Владимир Алексеевич, убирая бумаги в сейф.
К моему приезду, видимо, всё-таки готовились заранее, поэтому бомжа Епифанова поместили в отдельную довольно чистую камеру следственного изолятора при областном управлении. Вообще-то здесь ему совсем не место, потому что, в принципе, никаких противоправных поступков он не совершил, разве что выдавал себя за другого человека и оскорблял окружающих. Сопротивления при задержании не оказывал, а, судя по протоколам, был несказанно рад подобному развитию событий. Украинские коллеги, насколько помню, расценили подобное поведение псевдо-Столыпина иначе, отправив беднягу прямиком в психушку.
Владимир Георгиевич Епифанов, в чьём теле сегодня обитает бывший наркоторговец Бот, оказывается довольно плотным низкорослым мужиком с длинными мосластыми руками, поросшими редкими рыжими волосиками. Руки сразу приковывают внимание, потому что он ими непрерывно размахивает, даже когда никто с ним не разговаривает. Выражение веснушчатой физиономии с пустыми бесцветными глазами такого внимания не привлекает.
Некоторое время разглядываю его сквозь маленькое окошко в двери, потом мы с Владимиром Алексеевичем входим внутрь. Бот-Епифанов сидит, поджав ноги, на кровати, но, едва натыкается бессмысленно блуждающим взглядом на меня, резво спрыгивает и бросается чуть ли не обниматься. Брезгливо заслоняюсь руками, а сопровождающий меня Владимир Алексеевич даже пробует оттолкнуть его, однако я отрицательно качаю головой.
– Ну, наконец-то! – сиплым пропитым голосом хрипит бомж. – Я им давно про тебя все уши прожужжал. Сколько можно на этой дурацкой шконке париться? Я тут что, прописался?
ФСБшник удивлённо глядит на меня, словно я не всё ему рассказал перед приходом сюда, но ничего пока не говорит.
– Всё в порядке, – киваю ему, – если можно, оставьте нас с этим человеком наедине. Хочу выяснить, действительно ли он тот, за кого себя выдаёт.
– Не положено, – сразу надувается Владимир Алексеевич. – Я обязан присутствовать при вашем разговоре.
– Как хотите, у меня секретов ни от кого нет, – пожимаю плечами, – но будет ли ваш подопечный при вас откровенно беседовать со мной?
– Да мне плевать на всех этих ментов! – неожиданно откликается бомж. – Что они мне могут сделать? Грохнуть в своих застенках? Так мне от этого хуже не станет! Не впервой…
– Помолчите, Епифанов! – ещё больше раздражается Владимир Алексеевич. – А то и в самом деле в настоящую тюрьму попадёте!
– Слушай, Даник, – не обращая на него внимания, вдруг спохватывается бомж, – мне кроме тебя не с кем весточку передать одному человечку… ну, ты знаешь, кому. Догадываешься?
– Стоп, – обрываю его, – прежде всего, мне необходимо чётко выяснить, кто ты и как твоё имя?
– Не догадываешься? Совсем нюх потерял? – бомж криво усмехается и скалит жёлтые неровные зубы в сторону ФСБшника. – У них смекалки набрался?
– Ты у меня, Епифанов, договоришься! – окончательно вскипает Владимир Алексеевич.
И опять бомж никакого внимания на него не обращает:
– Слушай, Даник, чтобы у тебя не было сомнений, я тебе напомню эпизод с погоней в Тель-Авиве, когда машина, в которой я уходил от вас, грохнулась с моста, и я погиб…
– Ты про эти вещи так смело говоришь и никого не опасаешься… – удивляюсь его откровенности.
– А кого мне опасаться? Что может со мной приключиться хуже того, что было? Моё-то нынешнее обличье, – он похлопал себя по рыхлому брюху, – в тот момент наверняка рылось в какой-нибудь местной помойке, жрало, как свинья, отбросы из корыта или бухало цветочный лосьон… Так что сегодня с меня никакого спроса!
– На какой машине ты тогда удирал? – быстро спрашиваю его.
– На «тойоте-королле» зелёного цвета.
– Ничего не путаешь?
– Почему я должен путать, если у меня с памятью полный порядок, а такая же «тойота», только белая, у меня в Москве в гараже до сих пор стоит? Я до неё ещё доберусь рано или поздно. А в той, зелёной, шофёром был здоровый такой дядька, но я его выкинул из-за руля, когда началась перестрелка. Потом я, кажется, попал в кого-то из суданцев-нелегалов, которые сбежались посмотреть на полицейскую погоню…
Сомнений практически не остаётся – это и в самом деле Бот, бывший руководитель международной сети по торговле наркотиками и оружием, в операции по задержанию которого я некогда участвовал. Всё в этой операции мы тогда предусмотрели, кроме того, что он в ней погибнет. Детали, которые он мне сообщил сейчас, кто-то другой знать просто не мог. Я и сам уже подзабыл цвет машины, на которой Бот удирал от полицейской облавы.
– Ну и зачем я тебе понадобился? – спрашиваю, а сам внимательно разглядываю несчастного бомжа, отыскивая в нём чёрточки вальяжного и крайне осторожного Баташова. – Чтобы просто подтвердить всем вокруг, что ты это ты?
– Конечно же, нет. Мне нужно, чтобы ты передал весточку одному человечку…
– Стоп! – снова вклинивается в наш разговор Владимир Алексеевич. – Ничего не понял из того, о чём вы говорите! Даниил, значит, вы его всё-таки знаете? Объясните, про что ваш разговор?
– Потом объясню, – отмахиваюсь от него, совсем как бомж минуту назад. – Про какого человечка ты вспомнил? Учти, что все твои подельники давно сидят и сроки получили немалые.
– Да никого мне из них сейчас не надо! Толку от них! – Бот приближает ко мне своё рябое лицо, и я невольно отшатываюсь, потому что запашок от него, даже от вымытого и в казённой одежде, крайне неприятный. – Мне нужно, чтобы вы с профессором Гольдбергом оказали мне одну услугу. Насколько помню, он и за свою предыдущую работу пока ни копейки от меня не получил, но теперь расчёт будет полный, за всё и даже с лихвой. Пусть не сомневается. Я своё слово держу.
– С Гольдбергом я сейчас не общаюсь.
– А ты пообщайся. В твоих же интересах. И тебя не обижу, хоть ты меня тогда и сдал…
Даже усмехаюсь нахальству этого рыжего хозяина помоек:
– А кто меня может обидеть? Ты, что ли?
Но тут уже окончательно становится на дыбы ФСБшник и даже начинает подталкивать меня к выходу:
– Всё! На сегодня беседы закончены! Сперва хочу услышать все объяснения от вас, – он тычет в меня пальцем, потом недобро глядит на Баташова, – а с тобой у нас будет особый разговор!
– Подожди, начальник, – похоже, на Бота его угрозы никакого впечатления и в самом деле не производят, – дай со старым корешем попрощаться, а? Дай руку ему хоть пожать за то, что не оставил голимого арестанта без подогрева в вашем сыром каземате!
Владимир Алексеевич глядит на часы и, потихоньку успокаиваясь, бурчит:
– Разговорился не по делу… Сейчас вы, Даниил, всё подробно мне изложите, а потом мы решим, стоит ли продолжать дальше ваши загадочные переговоры!
Бот протягивает мне руку, и я машинально пожимаю её. И вдруг чувствую, как в мою ладонь ложится крохотный скатанный в трубочку клочок бумаги.
– Будь умником, Даник, – насмешливо поёт мне вслед Бот. – Если нам на этом свете свидеться больше не придётся, то… всё равно будь умником, ты меня понял? Встретимся всё равно, не сомневайся…
Мы с Владимиром Алексеевичем выходим на свежий воздух. Повсюду уже темно. После затхлых и кислых ароматов прогорклой пищи, насквозь пропитавших помещения следственного изолятора, за воротами дышится легко, улица благоухает сиренью, от запаха которой я почти отвык.
– Сегодня уже поздно, – бормочет ФСБшник, закуривая сигарету и доставая из кармана ключи от машины. – Отвезу вас сейчас в гостиницу, а утром побеседуем.
Хоть мне и хочется поскорее остаться одному и прочесть записку Бота, однако коротать остаток вечера в гостиничном номере в чужом городе, где ни знакомых, ни друзей у меня нет, невыносимо. Для меня это самое неприятное и тоскливое время, что может быть в командировке.
– Володя, – неожиданно обращаюсь к нему на «ты», – ничего, что я так, по имени?
Он утвердительно кивает головой.
– Понимаешь, тут весьма непростая и необычная ситуация. Мы можем, конечно, поговорить о ней и завтра, а сегодня… Давай зайдём куда-нибудь, вместе поужинаем, выпьем по рюмке, не возражаешь? А тогда и беседа легче пойдёт…
Владимир Алексеевич молча открывает машину, жестом указывает на место рядом с собой, когда мы усаживаемся, заводит двигатель и, по-прежнему немного дуясь, говорит:
– Знаю я тут одно кафе, которое допоздна работает, и музыка там не грохочет. Поговорим…
Заметив, с каким интересом я разглядываю проносящиеся за окном местные достопримечательности, он немного обиженно спрашивает:
– Ты раньше в Рязани был? Если нет, то покажу тебе город… Хотя всё-таки лучше завтра, когда светло будет. А сейчас мы едем на улицу Садовую, там у нас такая архитектура, которой ты у себя в Израиле никогда не увидишь, – и, заметив мой удивлённый взгляд, прибавляет, – памятники русского деревянного зодчества. Там же и кафе, про которое я тебе говорил.
Мы проезжаем мимо Кремля и величественных соборов, названий которых не спрашиваю, потому что всё равно не запомню, а потом вдоль дороги потянулись невысокие деревянные домики, игриво поглядывающие на нас чистенькими окнами в резных наличниках. Одинаковых среди них не наблюдается. Впрочем, любоваться этой красотой действительно лучше при свете дня. Обязательно попрошу его завтра снова прокатиться здесь – хоть что-то останется в памяти.
Кафе, в которое мы пришли, маленькое и уютное, с невысокими потолками и полами, застеленными полосатыми половиками. По краям у стен массивные столы и резные деревянные стулья. На стенах какая-то деревянная крестьянская утварь. Тепло здесь и по-домашнему уютно.
Молчаливый официант, видимо, знакомый Владимира Алексеевича, быстро притаскивает нам тарелки и горшочки с местными деликатесами, кувшин с напитком и в завершение – литровую бутылку водки. Как же без этого…
– Странная история получается, – медленно, словно с трудом отыскивая слова, говорит Владимир Алексеевич, – всю жизнь я занимался сугубо будничными и скучными вещами. Поиски скрытых и явных врагов только с первого взгляда кажутся интересным и захватывающим занятием, а на самом деле девяносто девять процентов работы – бесполезная бумажная рутина и обман самого себя. Впрочем, что я тебе рассказываю? Ты и сам раньше работал в советской милиции, а там почти то же самое… И вот теперь я столкнулся с этими вашими переселениями душ, в которые до сих пор никто у нас не верит, и вдруг самолично – не хочу говорить за других! – начинаю ощущать себя ничтожным муравьём, который всю жизнь суетится попусту, таскает с утра до ночи ненужные травинки, а в небо так и не заглядывает. Не знаю, как у остальных, да только вряд ли иначе…
С интересом слушаю и примеряю его слова на себя. Хоть мы сегодня живём, по сути дела, в разных мирах, но ничего это не меняет. Он встретился с таким впервые, а я в теме уже давно, но разве от этого у меня больше ясности? Ощущение какого-то подвоха в этой новой реальности по сей день не оставляет меня. Что-то во мне упорно противится принять эти фантастические перемещения во времени и в мирах за происходящее в действительности.
– В общих чертах я, конечно, знаком со всем, что происходило у вас, – продолжает ФСБшник, глядя куда-то в сторону и беспрерывно смахивая невидимые пылинки с пёстрой домотканой скатерти на столе. – Знаю о твоей роли и роли вашего профессора Гольдберга, но никак не могу ответить себе на один странный вопрос: как вся эта ваша деятельность согласуется с нормами морали? Мы-то с тобой всё-таки из одного теста, и испокон веков нас учили, что жизнь человеческая – это жизнь, а смерть – это смерть. И не иначе. Они разделены, как песок в песочных часах, и можно находиться только в каком-то одном состоянии. Перевернуть часы, чтобы песок начал перетекать в обратном направлении, не по силам человеку, и на этом построено наше существование… И вдруг находится ваш безумный профессор, который с лёгкостью берёт на себя роль Всевышнего и нарушает сложившийся тысячелетиями порядок! Как это понимать? Как вообще вы, израильтяне, к этому относитесь?
– Думаешь, мы какие-то особенные люди? – эхом отзываюсь я. – Меня тоже такие мысли постоянно мучат. Ещё с того времени, когда профессор впервые начал использовать глубокий гипноз в своих экспериментах, который послужил основой для его нынешней технологии перемещения. Это было несколько лет назад… Не знаю, как подобные вещи расценивают наши и ваши религиозные авторитеты, но почему-то не сомневаюсь, что тоже отрицательно. И хоть для меня уже нет сомнений, что методика Гольдберга реально работает, однако моё отношение к этим трансферам… – и вдруг меня неожиданно прорывает: – Вспоминаю себя маленьким мальчиком, которого грубо обидел или даже ударил кто-то из взрослых, – такая тогда была опустошающая обида, безысходность и беззащитность, что даже слезами не можешь всё выплакать. Словно ты на краю – и ни туда, и ни сюда… Понимаешь?
– Понимаю, – Владимир Алексеевич наполняет рюмки и впервые глядит на меня прямо, не отводя глаза в сторону. – Скажи честно: мы по одну сторону баррикады?
– Как сам-то думаешь?
Он отворачивается и глядит в окно, не переставая смахивать пылинки со скатерти.
Что я могу ему ответить? Мне почему-то кажется, что он и его сослуживцы считают меня чуть ли не пришельцем из иного мира, где всё иначе и даже представления о морали совсем противоположные. Контора, духом и плотью которой он жил всё это время и наверняка живёт до сих пор, всегда недоверчиво относилась к нам, уехавшим из России за лучшей долей. Даже сегодня, когда границы между странами стали отжившим атрибутом истории, это недоверие не исчезает. А тут ещё какие-то совершенно непонятные вещи, в которых мы барахтаемся, как слепые котята…
– Давай лучше будем говорить только о Боте и об этом бомже, – не дожидаясь меня, он опрокидывает в рот рюмку и цепляет вилкой капусту с тарелки. – Мне ещё нужно отчёт писать о вашей с ним встрече. Да и твоё начальство непременно захочет знать подробности…
В гостиницу возвращаюсь далеко за полночь. Мы крепко выпили, и я слово за словом выложил своему собеседнику всё, что знал, про Баташова-Бота и его подельников, потом историю его гибели в Тель-Авиве, а на закуску рассказал о своём путешествии в загробный мир именно для встречи с его душой. На вопрос, для чего я понадобился ему сегодня, если он и в самом деле уже переселился в тело бомжа Епифанова, чему в их управлении всё ещё упорно отказываются верить, несмотря на очевидные факты, я ответил, что ничего предположить пока не могу, но время покажет. На том мы и расстались.
И уже перед тем, как лечь в кровать, вспоминаю о «маляве», которую передал мне бомж. Нетрезво нащупав её в кармане, вытягиваю наружу и разматываю трубочку. Всё-таки Бот находился не в тюрьме, где всякая переписка запрещена, поэтому легко раздобыл у своих надзирателей четвертушку тетрадочного листа и карандаш. На листике мелким убористым почерком написано:
«Андрей Родионович Баташёв. Мой предок. Передай ему, чтобы прибыл сам. Я один не справляюсь. Гольдберг поможет, он в курсе»
Кто такой этот Андрей Родионович, понятия не имею, но кое-какие подозрения сразу начинают роиться в моей нетрезвой голове. Ну, ничего, завтра разберусь.
После такого оптимистического решения мешком падаю в кровать. И уже перед тем, как погрузиться в сон, лениво рассуждаю про себя: какой всё-таки негодяй этот профессор Гольдберг! Куда ни ткнись, везде успел наследить. Не приведи бог, чтобы мне опять пришлось отправляться в загробное царство, которое осточертело хуже горькой редьки!
А ведь придётся…
Утро начинается с похмелья, чего уже давненько со мной не бывало. Наверное, с самого моего переезда в Израиль. Выскакиваю из гостиницы на улицу, на автопилоте добегаю до ближайшего продуктового ларька, где покупаю пару пива, и так же торопливо возвращаюсь к своему компьютеру.
Но в голове у меня посветлело не от выпитой залпом первой бутылки, а от информации о человеке по имени Андрей Родионович Баташёв, которую выдаёт мне порция за порцией всезнающий Гугль.
Выясняется, что предком нашего бандита Бота оказался тот самый Баташёв, про которого до сих пор ходят легенды в известном мне Гусе-Железном. Если раньше я только предполагал это, но у меня были огромные сомнения в их родстве, то теперь всё становится на свои места. Хоть это и выглядит совершенно невероятно. Да и прямых доказательств пока никаких.
Я освежил в памяти, что Гусь-Железный был основан братьями Баташёвыми – Иваном и Андреем, а спустя некоторое время Андрей остался полноправным владельцем завода и окрестных земель. Постепенно богатый заводчик превратился в местечкового разбойника. Бросив заводские дела, жил лишь строительством своего огромного особняка да выездами в Москву, где на вечеринках и балах напоказ сорил бешеными деньгами.
Но таких развлечений ему оказалось мало, и он устроил охоту на местных бандитов, и продолжал заниматься их истреблением до тех пор, пока не остался единственным разбойником на всю округу. Люди в тех краях пропадали по-прежнему, да и грабежи продолжались. Только приписывали их теперь не лесным робин гудам, а самому помещику Баташёву.
Ужасы обрастали дикими подробностями и становились местными легендами, которым суждено было дожить до наших дней. У помещика имелись покровители в столице, в частности, князь Потемкин, который дозволял творить все, что тому вздумается. Но когда Потемкин скончался, к промышленнику нагрянули проверяющие из Москвы с самыми конкретными намерениями выявить наличие в усадьбе «Орлиное Гнездо» тайного монетного цеха, о котором ходили слухи. К разочарованию столичных чиновников, никаких признаков скрытых кладов и огромных богатств не обнаружилось. Не нашли проверяющие и явных нарушений.
Слухи о ненайденных кладах Баташёва обросли пылью и паутиной долгих лет, но так и остались неподтверждёнными. Вплоть до сегодняшнего дня здесь не иссякает поток кладоискателей…
Ещё несколько дней назад свою командировку в Рязань я представлял как банальную и рутинную консультацию с российскими коллегами, тем более что при всех загадочных исходных данных задержание Бота в личине бомжа особого интереса для нас, израильтян, в общем-то, не представляло. Теперь ситуация резко изменилась. И в самом деле, к Боту мы, в принципе, никакого отношения не имеем, потому что израильского гражданства у него не было, да и выплыл он сегодня из небытия не у нас, а в российской глубинке. Погиб при задержании в Израиле? Верно, но это ничего не меняет. Туда ему и дорога. Миндальничать и лить слёзы по бандиту никто не собирается. Тем не менее, оставаться в стороне уже не получится.
Профессор Гольдберг, имевший к нему некоторое отношение, получил за свои подвиги по полной программе, и его уголовное дело давно закрыто. Максимум, чем я могу помочь местным правоохранителям здесь, в Рязани, это своими личными впечатлениями по всем вопросам давно минувших дней, но никаких иных телодвижений производить без санкций моего руководства просто не имею права.
У местных сыскарей возможностей расследовать это загадочное происшествие куда больше, чем у нас, им и флаг в руки. Помочь – безусловно, помогу, чем могу, но без особого рвения…
Жаль, что я не добрался до этой информации ещё до приезда сюда. А ведь мог хотя бы теоретически предположить, что наш Бот-Баташов и владелец заводов и пароходов Андрей Родионович Баташёв связаны какими-то узами родства. Тогда бы, возможно, и возник закономерный вопрос: что понадобилось Боту в бывшем владении своего предка? Не иначе как зарытые и до сих пор не обнаруженные клады. Других вариантов нет. Родственнички пообщались по душам в загробном царстве, и Бот отправился на разведку. Но почему не сам Андрей Родионович? При всей его скрытности, если верить источникам, он вряд ли доверил бы такое дело даже самому близкому человеку.
От раздумий меня отрывает стук в дверь. Это мой вчерашний собутыльник, с которым мы так качественно провели время в кафе – памятнике русского деревянного зодчества.
– Доброе утро, – приветствует меня Владимир Алексеевич, – как себя чувствуешь? Как голова?
Физиономия и у него слегка опухшая, а под глазами синяки.
– Нормально, – отвечаю и киваю на пустые бутылки, – уже поправился.
– А вот это напрасно. У нас ещё много вопросов, которые надо прояснить, – он деловито присаживается на стул и оглядывается по сторонам. – Давай, приводи себя в порядок, а завтрак в номер я уже заказал, сейчас доставят.
Пока чищу зубы и отмокаю в душе, он тихо дожидается меня и оживает лишь тогда, когда официант из гостиничного ресторана вкатывает в номер тележку с завтраком. Бутылка «Ессентуков» – сегодняшний выбор моего коллеги – сиротливо маячит среди тарелок. Это, вероятно, всё, что мы можем позволить себе утром. Но мне легче, потому что я до этого уже поправился пивом.
Яичница оказалась превосходной, но местному кофе до нашего израильского, конечно, далековато.
– Ну, какие соображения будут? – интересуется Владимир Алексеевич, не отрывая тоскливого взора от минералки.
Хитрить перед ним незачем, поэтому я излагаю всё, что родилось в моей голове с утра. Хотя не сомневаюсь, что их аналитики рано или поздно придут к тем же выводам и без моих подсказок.
– Давай, Володя, разбираться во всех наших персонажах. Твой бомж…
– Епифанов, – подсказывает он.
– Фамилия бомжа в данном случае не имеет никакого значения. Так вот, в его тело и в самом деле переселена душа погибшего преступника Баташова Дмитрия Михайловича. Как он погиб и где, вам хорошо известно, так что повторять не будем. Как я подозреваю, Бот ни в Рязани, ни тем более в Гусе-Железном никогда прежде не бывал, ведь так?
– Вероятно, так, – пожимает плечами Владимир Алексеевич, – но это можно проверить.
– Думаю, не стоит… Идём дальше. Тело для переселения души, в принципе, можно выбрать произвольно в любом уголке земли, но – тут внимательно следи за моей мыслью – выбран этот несчастный бомж именно в Гусе-Железном. Заметь, что профессор Гольдберг, который, вероятней всего, приложил к этому руку, понятия не имеет ни о Рязани, ни о её районных городках. А выбран, повторяю, именно Гусь-Железный. Теперь вопрос: почему?
– И почему?
– Потому что здесь жил в конце девятнадцатого века предок нашего Баташова – Андрей Родионович Баташёв.
– Слышал про такого. И что это значит?
– Володя, ты меня удивляешь! Если ты местный житель, то наверняка должен знать, какие легенды ходят про этого вашего дракулу!
Владимир Алексеевич мотает головой и снова тянется за спасительницей-минералкой:
– Тут у нас кладоискателей уйма круглый год, и все они разыскивают сокровища, которые этот мифический Баташёв спрятал на территории своей усадьбы «Орлиное гнездо». Думаешь, погибший наркоторговец туда же подался?
– Более того, он абсолютно уверен, что эти пока ненайденные богатства – его законное наследство. А узнать точные координаты закладок он мог у самого Андрея Родионовича…
– На том свете?! – чувствуется, что ФСБшник всё ещё до конца не доверяет моим рассказам о путешествиях в загробный мир.
В их архивах наверняка есть информация о разработках профессора Гольдберга, да и к общению со мной он основательно подготовился. Однако стопроцентной уверенности в том, что всё это происходит в действительности, у него пока нет.
Делаю эффектную паузу, чтобы мой собеседник дозрел до конца и свалился с ветки, и торжественно выдаю:
– На твоём месте я бы тоже счёл это полным бредом. Но я лично был на том свете, общался с настоящим Ботом и… и со многими другими, кого сегодня в живых нет. То есть могу твёрдо сказать, что всё это существует, и два мира – этот и тот – наша новая реальность. Верим мы в неё или нет, личное дело каждого трудящегося, но ничего уже не изменить.
Минут десять мы сидим молча, и я даже успеваю спокойно доесть яичницу, а Владимир Алексеевич к своей даже не притрагивается. Потом, наконец, растерянно признаётся:
– Ты меня, Даниил, честное слово, сразил наповал своей инфой! Даже не знаю, как на это реагировать… Заканчивай завтрак, и поехали в управление, побеседуем с шефом, пускай он принимает решение, что дальше делать.
– Мы же собирались снова Бота навестить, уже забыл?
– Какой Бот, о чём ты! – Владимир Алексеевич отчаянно машет руками. – Никуда он не денется! Поехали к шефу – он разрешит, тогда хоть подселяйся и живи с ним в одной камере…
Начальник Владимира Алексеевича, седой коренастый мужчина в генеральском кителе, мне не понравился с первого взгляда. Что-то в его облике настороженное и недоброе, хотя отнёсся он ко мне достаточно ласково и гостеприимно. Едва мы появляемся в его кабинете, он сразу подхватывается из-за стола, неторопливо подходит ко мне широкими шагами и вместо стандартного рукопожатия чуть ли не обнимает и хлопает по плечу.
– Наслышан про вас, господин Штеглер, – зычным генеральским голосом трубит он дежурные фразы. – На операциях, в которых вы участвовали, можно воспитывать молодёжь, приходящую на службу в органы госбезопасности. Вас очень ценят в израильской полиции и спецслужбах, нам это известно. Какое, кстати, у вас звание?
– Лейтенант.
– Всего лишь? Что же это вас так недооценивают ваши начальники? Может быть, вы прогадали, уехав в Израиль? У нас наверняка уже получили бы полковника!
– Что случилось, то случилось, – честно признаюсь, не люблю, когда знакомство начинается с подобных заявлений. – Меня в моей жизни сегодня всё устраивает. Не будем это обсуждать.
– Не будем, – соглашается генерал. – Давайте перейдём к нашим делам.
Примерно полчаса ввожу его в курс дела, и он не перебивает, лишь постоянно что-то помечает в блокноте, недовольно поглядывая при этом почему-то на своего подчинённого. Сразу же невольно отмечаю, что историю профессора Гольдберга он слушает очень внимательно, зато злоключения Бота и полицейскую операцию по его поимке почти не воспринимает, хотя, на мой взгляд, это должно было бы интересовать его не меньше. Может, российские спецслужбы, невольно прикидываю про себя, уже закрыли вопрос с покойным наркоторговцем, но имеют какие-то свои виды на профессора? Впрочем, мне, как обычному полицейскому, это должно быть по барабану. Тут уже начинается территория дипломатов и спецслужб, вторгаться на которую простому лейтенанту совершенно не по рангу. Мне и своих служебных заморочек хватает.
Однако, когда я приступаю к рассказу о том, как сумел вычислить предполагаемую связь Бота, находящегося сейчас в Рязани, с его предком с того света, он жестом останавливает меня и с ласковой бесцеремонностью заявляет:
– Думаю, Владимира Алексеевича можно освободить от дальнейшего разговора, а мы с вами ещё побеседуем… Володя, – он пристально глядит на скромно притулившегося в уголке на стуле моего вчерашнего собутыльника, так за всё время не сказавшего ни слова, – ты можешь идти. Подготовь, пожалуйста, справку по Епифанову – всё, что есть на него с самого рождения и до сегодняшнего дня. Короче, сам знаешь…
Владимир Алексеевич в ту же секунду, не глядя на меня, грустно удаляется. Не сомневаюсь, что ему очень хочется послушать продолжение разговора, но с начальством не поспоришь. Да и трубы у бедняги горят – надо тушить.
– А теперь давайте поговорим более откровенно, – генерал резво подхватывается со своего места и пересаживается на стул рядом со мной. – Для начала познакомимся поближе. Зовут меня Евгением Николаевичем Папковым, можете обращаться ко мне по имени-отчеству, – заметив мой удивлённый взгляд, поясняет: – Мы не на официальном приёме… Я курирую все вопросы, связанные с переселением душ, и не особенно заинтересован, чтобы подчинённые обладали такой же полной информацией по этой теме, как и я. Соблазны, понимаете ли… Так вот. Вся предыстория, которую вы сейчас излагали, мне известна. В деле борьбы с терроризмом и распространением наркотиков наши и ваши спецслужбы выступают единым фронтом.
Увидев, как я слегка морщусь от дежурных фраз, он усмехается и ещё ближе придвигается ко мне:
– Более того, раскрою карты дальше, чтобы и вы были со мной более откровенны. За разработками вашего профессора Гольдберга мы следим с самого их начала, даже выходили с ним на контакт и – чего уж тут скрывать! – переманивали к себе, обещали всё, что только пожелает. Но при всей его неумеренной любви к деньгам он неожиданно отказался. Патриот, видите ли, своей страны. В этом нет ничего плохого, и мы это по достоинству оценили. Знаете ли, с уважением относишься к человеку, у которого есть какие-то моральные принципы…
– Это всё общие слова, – перебиваю его, – давайте говорить о конкретных вещах. Кто такой профессор Гольдберг, мы знаем, и так же прекрасно знаем, как его легко купить – всё дело в сумме. Так что не нужно петь ему дифирамбы.
– Сурово вы к нему относитесь, но… согласен с вами, – кивает головой генерал. – Хорошо, что мы понимаем друг друга с полуслова… Но перейдём к семейке Баташёвых, ради которой вы к нам, собственно говоря, и приехали. Надеюсь, для вас уже не секрет, какова цель появления в наших краях погибшего бандита Бота? Вы, как я понимаю, уже ознакомились с историей их семейных кладов?
– В общих чертах, насколько удалось выяснить из интернета…
– Интернет – это великая сила… – с лёгкой усмешкой потирает руки генерал. – Хотя вся информация в нём – на уровне сказок о раскопках и неудачах самодеятельных кладоискателей, ребятишек с улицы. Мы в свою очередь тоже пробовали провести негласные поисковые работы на месте развалин усадьбы «Орлиное гнездо», но там кое-что уже восстановлено и занято санаторными постройками, так что это оказалось весьма затруднительно. Персонал санатория резко против любых несанкционированных земляных работ на их территории. Общественное, знаете ли, мнение на их стороне, и с этим не поспоришь. Поэтому нашу деятельность там мы временно свернули, но сосредоточили изыскания на определении точного местоположения кладов. Притом, как на это указывают некоторые косвенные упоминания из архивных документов, их было заложено несколько, то есть Андрей Родионович поступил вполне разумно, не складывая все яйца в одну корзину.
– Простите, – снова перебиваю его, – это, конечно, не моё дело, но хочу спросить: неужели в этих мифических кладах такие несметные богатства, что на их поиски тратят столько сил и энергии, каждый раз терпят неудачу, но поиски не прекращают? Стоит ли ломать понапрасну копья? Может, там ничего и нет?
– А этого никто пока не знает, и мы не знаем. Но, судя по легендам о той роскоши, которую позволял себе при жизни старик Баташёв, добра там немало. Тем более он, по всей вероятности, и в самом деле занимался тайной чеканкой монет из золота и серебра, но никаких прямых свидетельств тому нет. Зато есть несколько упоминаний из разных источников, что эта секретная мастерская осталась ненайденной вместе с погребёнными в ней людьми.
– Всё это безумно интересно, – замечаю я, – и поиски кладов, и монетная мастерская, и сокровища двухвековой давности, но мне непонятно одно: какова во всём этом моя роль? То, что я понадобился сегодня Боту, ещё можно как-то объяснить, ведь ему нужна связь с Андреем Родионовичем, да и у профессора Гольдберга в роли связного с потусторонним миром выступаю я. Но на этом информация, которой я обладаю, заканчивается. Если и были какие-то договорённости между Ботом, его предком и профессором, то договаривались они тет-а-тет, совершенно не поставив меня в известность и не поинтересовавшись моим мнением. Кто я для них?
– Неужели у вас на этот счёт нет собственного мнения? Каких-то догадок? – ехидно усмехается генерал.
– Представьте себе, нет! Во-первых, все эти перемещения туда-сюда – процедура не шибко приятная, и каждый раз после неё мне необходимо некоторое время на восстановление, так что основное, чем занята моя голова по возвращении, – это раздумьями о пользе или вреде перемещений, а то и простой до безобразия мыслью: какого чёрта я сюда каждый раз лезу? Понимаю, что моё драгоценное здоровье мало кого интересует, поэтому всем, невзирая на мундиры и звёздочки, заявлял и заявляю: рисковать им или нет, решаю только сам, без оглядки на чьи-то пожелания или приказы. Повторять подвиг Александра Матросова не собираюсь. Точка. И потом, у меня есть своё полицейское начальство, с которым вы, как я понимаю, тесно контактируете. Так вот, за каждое несанкционированное передвижение не только между тем и этим светом, но и от своего кабинета до курилки, я получаю втык. Ни больше, ни меньше. Ваша дружба с моими шефами, как я понял, этим втыкам не помеха. Этого я тоже больше не хочу.
Тут я, конечно, сгущаю краски и перевожу стрелки на себя и своё здоровье, хотя слушать об этом моему собеседнику абсолютно неинтересно. Но нужно же показать самоуверенному комитетчику, что я не лыком шит, а он мне вовсе не начальник.
– Что касается вашего руководства, – отмахивается генерал, – так с ним у нас проблем никогда не было и не будет, – он кивает на телефон. – Один звонок – и…
– Ладно, это всё лирика. Так зачем я вам всё-таки понадобился? Насколько понимаю, вы прекрасно владеете ситуацией, с моим начальством обмениваетесь информацией по телефону. Стоило мне в такую даль лететь и казённые деньги тратить?
– Понимаете, уважаемый Даниил, вы не совсем верно оцениваете ситуацию, с которой мы столкнулись. Действительно, главная и основная цель затеянной нами операции – выяснение точного места нахождения баташёвских кладов. Тайну эту старик Баташёв унёс в могилу. Казалось бы, найти их уже никогда не удастся, если не поможет случай. Когда этот случай представится – сегодня или через сто лет, никто до последнего времени не знал. Однако едва мы стали по своим каналам получать информацию о работах вашего профессора Гольдберга, нас неожиданно осенило, что именно это может здорово помочь. Ведь мы давно разрабатывали преступный синдикат современного Баташова, и сходство их фамилий, даже без ваших сегодняшних откровений, давно натолкнуло нас на мысль об их отдалённом родстве…
– И это родство подтвердилось? – непроизвольно интересуюсь я.
– Нет. Прямых доказательств обнаружить не удалось, однако это мало что меняет. Более того, мы прикинули, что на внешнем сходстве фамилий можно сыграть, если уж представился случай… Но вернёмся к Гольдбергу. Поначалу, когда мы вышли на него, он заведовал секретной лабораторией, которую курировали ваши спецслужбы, и не только общаться, но даже обменяться парой слов с нашим представителем он отказался. Его можно понять – человек не хотел рисковать, ведь в случае даже малейшей огласки он мог лишиться всего, в том числе, и головы. Потом у него начались неприятности, и во всём оказалась виновата его обыкновенная человеческая жадность. Сам себе вырыл яму… Уверяю вас, мы к этому непричастны никоим образом. Его лабораторию прикрыли, сам он отделался чисто символическим сроком, а вот уже когда вышел на свободу, то оказался более сговорчивым и небрезгливым к нашим предложениям…
Некоторых деталей я не знал раньше, поэтому тут же реагирую:
– И что же это были за предложения?
– Перед нами стоит целый комплекс задач, в которых пригодилось бы его умение переселять души, но попробовать для начала мы решили с самой простейшей – разыграли партию с псевдо-Баташёвым, которая закончилась неудачей. Вам об этом известно. Следующий этап – поиск баташёвских кладов. Составив психологический портрет Андрея Родионовича, мы пришли к выводу, что типом он был крайне подозрительным и скрытным. Почти ни с кем никогда не сходился и даже с родным братом, как вам уже, наверное, известно, рассорился в пух и прах. Естественно, если уж при жизни он не раскрыл никому своих секретов, разве сделает это после смерти? Но тут мы придумали нестандартный шаг: убедить для начала бандита Баташова в том, что он прямой наследник гусь-железновского заводчика, подбросить ему идею с кладами, а дальше уже они между собой договорятся на том свете. Благодаря профессору Гольдбергу мы отправили своего человека на встречу с Ботом, который, представившись рязанским краеведом, изложил тому всё необходимое. Что происходило дальше, вы знаете. Бот разыскал своего предка и предложил на пару с ним вернуться в наш мир, достать клад и жить в личинах совершенно других людей, ни в чём не испытывая недостатка. Наш «краевед» при их разговоре, понятное дело, не присутствовал, но наживка сработала. Мы получили информацию, что Бот выходил на Гольдберга, пообещал щедро заплатить за собственное возвращение и «дядюшкино», но сперва должен прибыть сам как бы на разведку, а потом вытащить на свет божий Андрея Родионовича, передав весточку через вас…
На минутку генерал замолкает, пристально наблюдая за моей реакцией, затем выкладывает, видимо, один из своих козырей:
– А вы, небось, решили, что мы не догадаемся, для чего он потребовал доставить к нему именно вас, и, как послушные телята, пошли у него на поводу? Это же, извините, задачка с одним неизвестным. Мы на сто процентов были уверены, что он захочет передать послание для Андрея Родионовича. Так и случилось. Он сказал вам что-то такое, чего никто посторонний знать не должен, а вы, вернувшись к профессору Гольдбергу, должны будете отправиться в загробный мир на встречу с «дядюшкой». Ведь сказал же? Не отпирайтесь, потому что ваша встреча целиком записана скрытой камерой. Моего подчинённого обмануть несложно, но камеру-то не проведёшь? И даже если вы, как сейчас передо мной, станете категорически отказываться от предстоящего визита на тот свет, то профессор Гольдберг будет давить на вас, ведь возвращение Баташёвых и находка клада сулят ему хорошее вознаграждение. Да и вас они не обидят. Я не ошибаюсь, и разговор об этом уже был?.. Если, конечно, дурная наследственность не взыграет в ком-то из «родственничков», и вместо благодарности они вас обоих не прирежут…
Молча слушаю его и всё никак не могу решить, рассказывать ли Евгению Николаевичу о записке, которую передал мне бомж Епифанов. Потом всё-таки прикидываю, что так просто от меня комитетчики теперь не отвяжутся, поэтому со вздохом говорю, изображая раскаявшегося воришку, которого ухватили за руку:
– Бот просил меня передать своему родственнику, что ничего у него не получается с поисками, поэтому требуется его личное присутствие.
– И это всё? – генерал мне явно не доверяет.
– У вас же есть съёмки – проверьте.
– Проверяли и ещё раз проверим, не сомневайтесь, – он на мгновенье замолкает, с интересом разглядывая меня, потом ласково сообщает: – Впрочем, это не важно. Что он мог вам сказать? Никакого клада на территории усадьбы Бот не нашёл – это изначально подразумевалось, ведь точных координат «дядюшка» ему по вполне понятной причине не сообщил. Да и был бы дураком, если бы сообщил. А Андрей Родионович далеко не дурак, хоть и душегуб, судя по описаниям.
Он мельком глядит на часы, и я понимаю, что наш разговор подходит к концу.
– Короче, поступим так. Вы, лейтенант, спокойно отбывайте к себе домой, а профессор Гольдберг, думаю, сам вас найдёт. Вполне допускаю, что у него задействованы ещё какие-то каналы общения с Баташёвыми, пока неизвестные нам, но если уж Бот пытается связаться через вас, то выбор у него наверняка небогатый.
Кажется, моя миссия и в самом деле заканчивается. Но не мешало бы прояснить последний вопрос.
– Вы, уважаемый Евгений Николаевич, так пока и не поинтересовались, согласен ли я участвовать в вашем грандиозном проекте, – мне почему-то хочется поскорее выйти отсюда на свежий воздух, а козни, которые плетутся в этом кабинете, всё больше и больше отдают неприятным душком. – Учтите, моё начальство категорически запретило мне продолжать общение с Гольдбергом. Вряд ли оно изменит своё решение даже несмотря на вашу просьбу. Более того, профессор ото всех скрывается, так как понимает, что его вполне могут задержать, ведь за ним числится ещё немало грешков. Да и мне лишний раз не хочется путешествовать на тот свет, о чём я уже говорил. Лучше уж при таком раскладе мне послушно выполнять приказы руководства и не лезть на рожон.
– Монаршего гнева боитесь? – усмехается генерал. – Насколько мы знаем, на своей прежней оперативной работе в советской милиции вы вели себя более рискованно.
– Видно, постарел, – отшучиваюсь невесело. – Да и какой смысл сегодня рисковать понапрасну? Во имя чего, спрашивается?
Генерал отворачивается и сухо бормочет:
– Своего начальства, повторяю, можете не опасаться, я с ним все ваши действия согласую. А риск – благородное дело. И хорошо оплачиваемое. Вас же это интересует?
Ссориться и доводить дело до скандала мне не хочется. Лучше расстаться без конфликтов, а по возвращении домой настоятельно попросить Дрора и всех остальных боссов, которые стоят над ним, отстранить меня от этого дела. Сошлюсь на пошатнувшееся здоровье.
– Больше с Ботом встречаться не собираетесь? – напоследок интересуется генерал. – Это ваше последнее слово, лейтенант?
– А зачем это теперь? – встаю со стула и уже посматриваю на дверь. – Мне домой ехать пора.
– Да, кстати, – вдруг вспоминает Папков, – до нас дошла информация, что у вас в Израиле собираются создавать новый отдел по расследованию случаев, связанных с переселением душ и перемещениями в пространстве и времени. Автономный и с большими полномочиями. Ничего не слышали?
– Откуда такие сведения? – удивляюсь я. – Лично мне ничего не известно.
– А начальником этого отдела собираются назначить вас, лейтенант Даниэль Штеглер, – закончил генерал. – А может, присвоят и следующее офицерское звание. Но вашу кандидатуру пока не утвердили. Много вопросов, знаете ли… Так что в ваших интересах успешно завершить нашу совместную операцию. Вам так не кажется? Мои рекомендации тоже кое-чего стоят…
…Снова иду по одуванчиковому лугу. В какой-то момент одуванчики незаметно исчезают, и вместо них вокруг уже расстилается море ромашек, молчаливо поглядывающих на меня своими желтыми зрачками. Иду и пытаюсь вспомнить, для чего я здесь опять – и не могу. В голове лёгкий туман, а в висках уже привычная ноющая боль.
Меня немного покачивает, и ноги заплетаются в упругих, как плети, стеблях ромашек. Но я упорно иду и жду, когда меня окликнет тихий и спокойный голос очередного проводника. Может быть, той самой девушки в лёгких развевающихся одеждах, что однажды встретилась мне.
Но никого вокруг нет. Даже странно…
Где я? Глаза слезятся, боль в висках не стихает. Вокруг туман, но я знаю, что скоро он должен рассеяться. Однако он висит плотным упругим занавесом, давящим на глаза своей белизной.
Почему так долго вокруг меня никого нет? Такого ещё ни разу не было…
Самое страшное, наверное, в жизни – оказаться одному на таком незнакомом бесконечном лугу, когда неожиданно начинаешь осознавать, что вокруг тебя всегда был мир, который ты придумал для себя тёплым и уютным, а потом оказалось, что всё это было лишь иллюзией. Твоё воображение – как воздушный шар, ещё вчера проносивший тебя по жизни, – неминуемо сдувается и тает, тает, тает одуванчиком, с которого облетают пушинки. Ты больше не в силах строить свои излюбленные хрустальные замки, надёжней которых для тебя ничего не было. Твой причудливый и волшебный мир давно уже погружен в туман, и в нём он даже не рушится, а просто незаметно растворяется, не оставляя после себя ничего.
Распахиваю руки, и они тонут в этих страшных и неподвижных молочных клубах. Пытаюсь кричать и звать кого-то, а голоса нет…
Только туман вокруг и ромашки, теряющие свои пушинки, а ноги всё больше и больше вязнут, и нет сил пошевелиться…
Тишина взрывается жизнерадостной мелодией телефонного звонка. С трудом продираю глаза и осматриваюсь вокруг. Тёмный номер рязанской гостиницы, мерцающий экран так и не выключенного телевизора, лёгкий холодный ветерок из приоткрытой форточки… Оказывается, я спал, и всё это мне лишь снилось. Хорошо, что только снилось…
Мобильник звонит яростно, не умолкая. Гляжу на циферблат часов на стене – шесть утра. За гостиничным окном темнота и редкий моросящий дождь, секущий по стеклу.
Подношу аппарат к уху и слышу далёкий и такой родной в эти минуты голос Штруделя:
– Даник, привет! Я тебя не разбудил, дорогой?
– Как ты думаешь? – ворчу сквозь зубы, но без обиды. – Шесть утра! Все нормальные некоррумпированные менты ещё в постели!
Но Лёха не обращает внимания на моё ворчание и принимается рассказывать:
– Я пока в Питере, но вчера вечером звонил шефу доложить обстановку, и он мне сообщил, между прочим, что ты тоже в командировке в России. Вот веселуха-то! Может, нам с тобой и не стоило уезжать в Израиль? Хотя лучше всего получать зарплату там, а тратить её здесь!
Туго соображаю после тяжёлого сна, поэтому на подобный юмор не реагирую. В глазах всё ещё ромашки, разглядывающие меня, однако туман потихоньку рассеивается.
– И это всё, что ты хотел мне сообщить?.. Как у тебя дела? – безразлично спрашиваю, но на самом деле очень рад звонку, потому что снова попытаться заснуть и продолжать смотреть прерванный сон для меня сейчас невыносимо. Лучше уж развеяться трёпом с коллегой.
– В принципе, довольно банальная история. Обычная бандитская рутина. Даже не сюжет для очередного криминального сериала. Могу повеселить, если хочешь.
– Валяй.
– Была в Питере одна не бог весть какая бандитская группировка – крышевали ларьки и магазинчики мелких торгашей, наезжали на бизнесменов средней руки, содержали пару подпольных публичных домов. И вот однажды они решили сорвать крупный куш – ограбить инкассаторскую машину. Дело для них незнакомое, потому они сразу же и погорели по собственной глупости. Перестреляли инкассаторов, но и сами полегли под пулями подоспевшего ОМОНа. Все до единого за исключением одного братка – догадываешься кого?
– Дмитрия Плотникова, который со скорпионом на руке?
– Ага. Он-то и стащил мешок с деньгами. Сумма там была не очень большая – где-то около двухсот тысяч долларов, поэтому он решил скрысятничать и не делиться бабками с оставшимися членами группировки. Хоть и отлично понимал, негодяй, что его, как единственного выжившего, начнут разыскивать и питерские менты, и свои же коллеги. А ведь ещё нужно было отслюнявить долю в общак, так что на него вдобавок обиделись и бандиты покрупнее. Короче, обложили пацана со всех сторон. Поэтому он, не мешкая, улизнул на землю обетованную, так как имел в предках евреев. Тем более что готовился к отъезду уже давно, выжидая удобного случая, чтобы свалить не с пустыми карманами. Приехав в Израиль, он благополучно при оформлении документов поменял имя на Давида Плоткина и стал вести жизнь простого репатрианта, до поры не афишируя украденных денег. Ни в каких новых делах он участвовать, вероятно, больше не собирался, чтобы не засветиться…
– Стоп! Об этой его израильской жизни тебе тоже удалось узнать от питерских ментов?
– А как ты думаешь! У них же есть контакты с нашими службами. Обмен оперативной информацией и пятое-десятое…
– Почему же тогда нам с тобой не было ничего известно об этом мальчике-попрыгунчике?
– Разве мы с тобой такими парнишками интересовались? Не засветись он в делах с профессором Гольдбергом, мы бы сто лет про него не знали. Когда же из Питера пришла информация о его подвигах, то наверняка какие-то наши службы принялись отслеживать клиента, правда, не шибко активно. Что взять с простого репатрианта, который исправно ходит в ульпан[18] учить иврит и потихоньку бухает в тоске по покинутой родине?
– Об этом тебе тоже сообщили?
– Нет, это мои догадки. Ну, и опыт…
– И это всё, что тебе удалось нарыть в Питере?
– Не совсем. Самое интересное в том, что Плоткина-Плотникова очень скоро выследили питерские бандюки, под которыми ходила его разгромленная банда. У них тоже, оказывается, есть свои люди в Израиле. Вот тогда-то они и отправили в туристическую поездку двух засветившихся у нас братков – Никонова Сергея и Боровицкого Владислава. Им было приказано забрать деньги и показательно проучить Плоткина. Чтоб другим неповадно было.
– Помню эти имена. Значит, они и в самом деле приезжали с единственной целью грохнуть дурачка, в которого к тому времени уже переселили дух Розенталя, а потом благополучно отбыли назад в Питер. Интересно, деньги-то хоть у него забрали?
– Питерские коллеги утверждают, что ничего при них не было, а ведь братков приняли сразу в аэропорту Пулково.
– Где же тогда эти двести тысяч?
– Где-то здесь. Нам их и искать, пока питерские бандиты к нам новых посыльных не зарядили… Я вернусь в Израиль завтра. Хотелось бы ещё денёк-другой тут погулять, да билет на самолёт уже в кармане… А ты когда собираешься домой? Кстати, сам-то с какой целью отбыл в славный русский город Рязань? Я ж так пока и не поинтересовался.
– Длинная история. Приеду, расскажу.
– Короче, разыщем с тобой украденное Плоткиным, поделим и тогда заживём!
– Даже не думай об этом! – сразу начинаю притворно беспокоиться. – С ума сошёл, что ли?
– Шучу я так… Давай, до встречи!
Почти до девяти валяюсь в кровати и без интереса переключаю телеканалы на большом плоском телевизоре на стене. Но, видно, я уже основательно привык к нашему израильскому телевидению с болтливыми крикунами-ведущими в мятых рубахах и каркающими звёздочками местного разлива в блестящей дешёвой бижутерии, поэтому всё, что сейчас проносится перед глазами, кажется пресным, скучным и малоинтересным.
Но ровно в девять в дверь осторожно стучат. Не успеваю поинтересоваться, кому я понадобился в такую рань, как дверь распахивается, и на пороге возникает печальный Владимир Алексеевич, которого вчера генерал так бесцеремонно выставил из кабинета, когда решил поговорить со мной по душам.
– Доброе утро, – лицо его невозмутимо, а голос ровный и глухой. – Генерал Папков хочет встретиться с вами, господин Штеглер, прямо с утра. Ведь времени у нас не так много, потому что сегодня вечером вам нужно отбыть в Москву – ваш самолёт завтра в десять утра вылетает из Шереметьева.
– Ошибаетесь, – кисло улыбаюсь, но меня немного коробит его официальный тон, – у меня билет на послезавтра. А сегодня я, вопреки вчерашнему решению, всё-таки решил ещё раз встретиться с бомжом Епифановым и только после встречи побеседовать с генералом. К тому же, вы обещали показать мне город днём. Русское деревянное зодчество…
– Генерал решил, что встречаться с Епифановым вам больше не следует…
– А еще мне не мешало бы лично съездить в Гусь-Железный и осмотреться там. Это, по-моему, было обговорено между нашими начальниками с самого начала.
– Я выполняю только приказы своего начальства. Если хотите, сами поинтересуйтесь у генерала при встрече.
– Ну, хоть позавтракать-то я успею?
Владимир Алексеевич глядит на часы и кивает:
– Гостиничный буфет уже работает. Конечно, успеете…
Завтракать со мной он отказался. Не ведаю, что произошло с этой публикой за ночь, но отношение ко мне заметно изменилось. Вместо показного добродушия и стандартного гостеприимства от моего сопровождающего веет теперь если не откровенной враждебностью, то прохладной демонстративной вежливостью уж точно. К тому же он снова перешёл с «ты» на «вы» – что у них изменилось за ночь?
В кабинете генерала всё так же, как при моём вчерашнем визите. Кажется, Папков за это время даже не сдвинулся с места – по-прежнему неторопливо просматривает бумаги и в ответ на моё «здравствуйте» жестом указывает на стул напротив.
– Можешь быть свободен, – кивает он Владимиру Алексеевичу, – но далеко не отлучайся. Закончим разговор с нашим гостем, и ты его отвезёшь.
– Не понял, – не дожидаясь, пока он обратится ко мне, начинаю удивлённо, – у меня была запланирована трёхдневная командировка, и я собирался ещё раз побеседовать с Ботом-Епифановым, потом съездить в Гусь-Железный, чтобы познакомиться с усадьбой «Орлиное гнездо». А что в результате? Вы меня отправляете восвояси уже на второй день. О каком полноценном расследовании может идти речь при таком отношении?
– Не кипятитесь, лейтенант, – генерал насмешливо разглядывает меня и откидывается в кресле, – по-моему, мы ещё вчера выяснили всё, что вам необходимо. И даже более того.
– А вот теперь я не понимаю совсем ничего. Поясните…
– Что тут непонятного? Мы с вами разговаривали вчера начистоту, и я надеялся на вашу честность и искренность. Всю информацию, которую мы собрали, я выложил вам без остатка, а вы? Вы же меня обманули, разве не так? – он медленно раскрывает ноутбук, лежащий на столе, щёлкает по клавише и поворачивает экран ко мне. – Вот, посмотрите.
И я тут же вижу крупным планом, как Бот, пожимая мне руку, передаёт свою крошечную записку. Скрытая съёмка велась со стороны, но техники, видимо, ночью поработали и увеличили момент передачи «малявы».
– Что скажете? – генерал внимательно разглядывает меня, но лицо его по-прежнему остаётся невозмутимым.
– В записке нет ничего такого, что оказалось бы секретом для вас, – пробую оправдаться. – Пустячок…
– Почему же вы ничего о ней не сказали? Только не говорите, что забыли.
– Ничего не забыл! Вот, пожалуйста, – вытаскиваю мятую бумажку из кармана и бросаю на стол перед генералом, но тот даже не глядит на неё.
– Думаете, я не представляю примерного содержания этого, с позволения сказать, пустячка? Хотите, даже не заглядывая в него, скажу, чего хочет от вас Бот? Или мы не об этом вчера разговаривали?
Молча сижу и впервые за долгие годы виновато прячу глаза. Так стыдно, как сегодня, мне не было уже давно. Наверное, с тех пор, как меня ловили на вранье ещё в школьные годы.
– А просит он, – безжалостно полосует меня на куски генерал, – чтобы вы, вернувшись домой, разыскали Гольдберга, и тот отправил вас на встречу со стариком Баташёвым. А вы уже передали бы на словах, что ничего у Бота не получается, и нужно или выдать более точные координаты клада, или самолично явиться в Гусь-Железный… Ведь угадал? Мы же всё время крутимся вокруг одного и того же. Признайтесь, лейтенант…
– В целом, да, – бормочу глухо.
– Ну и как мне после этого продолжать с вами общаться? – голос генерала потихоньку наполняется железом. – Как вам верить? Как мы вообще сможем работать дальше?
– Прошу меня извинить, генерал, – сейчас у меня одно желание, детское и неистовое, поскорее убраться отсюда. Встаю и делаю шаг к выходу из кабинета. – Согласен с вами: мне нужно уезжать прямо сегодня. А общение – прекращать.
– Сядьте, я вас не отпускал! Мы ещё не закончили разговор, – генерал тоже встаёт, и голос его неожиданно становится совершенно спокойным. Он ждёт, пока вернусь на место, и продолжает, как ни в чём не бывало. – Нам надо составить план ваших дальнейших действий… Заберите свою записку, и на досуге ещё раз перечитайте – не помешает. Я ничего не стану сообщать вашему начальству об этом инциденте, но пусть он послужит вам хорошим уроком. Если лейтенанту Штеглеру в будущем придётся возглавить отдел в израильских спецслужбах, о котором я говорил, то, думаю, вы поймёте мою обиду… А теперь непосредственно о делах.
Он выходит из-за стола и начинает важно расхаживать, заложив руки за спину.
– Когда вернётесь домой, нужно будет, не откладывая, как бы вам это не претило, действительно встретиться с профессором Гольдбергом и чётко дать ему понять, что вознаграждение, обещанное Ботом, он получит только при условии нахождения клада Баташёвыми. Никаких авансов и предоплат…
– Думаю, он это прекрасно понимает и без моих напоминаний, – эхом отзываюсь я.
– Лишний раз напомнить не повредит. Но тут может возникнуть одна проблема. Он непременно поинтересуется: как вы сумели встретиться с Ботом, если тот в настоящее время находится в России? А вы как оказались в России и что там делали? Неужели ваше начальство в курсе всех этих вещей? И если оно в курсе, то неужели российская ФСБ оказалась в стороне? Профессор Гольдберг далеко не дурак, и это будут его первые вопросы к вам. Нам нужна легенда для него.
И в самом деле, я пока об этом даже не думал. А генерал хищным вороном нарезает круги вокруг меня, хитро кося глазом, и голосок у него уже ласковый и добрый:
– Вероятно, рановато вам ещё в начальники, лейтенант: не можете решить такой простой оперативной задачки. А жаль.
– Что вы предлагаете? – огрызаюсь я.
– Просто врать никогда не надо. И вообще, враньё – очень нехорошая штука. И опасная, как вы некоторое время назад изволили убедиться. Лучше всего говорить правду, но… выборочно. Ту её часть, что сыграет в вашу пользу, не скрывать, а то, что вам не подходит, благоразумно утаить до времени. Тогда никто не наступит на хвост с разоблачениями.
– Не очень хорошо понимаю. Поясните.
– Охотно. На вопрос о том, как вы оказались в России, честно признайтесь, что воскресший Бот был сразу задержан полицией, и для доказательства, что он не занюханный помойный обитатель, в чьём обличье сегодня прозябает, а авторитетный бандит, вернувшийся с того света, потребовал встречи с вами, ведь никто, кроме Даниэля Штеглера из израильской полиции не сможет подтвердить российским коллегам, кто он такой.
– Ну и что нам это даст?
– Вы честно сообщите о своей встрече с бомжом, на которую вас пригласили российские спецслужбы для прояснения ситуации. Короче, всё, что и происходило. Далее поведаете профессору Гольдбергу о том, что видели в Рязани. Можете для убедительности сдобрить рассказ проклятиями в адрес комитетского генерала Папкова, выкручивавшего вам руки во время встречи с ним. Или даже процитируйте генерала, заявившего о том, что ФСБ интересует не столько сам Бот, сколько баташёвские клады. Мол, тупые российские комитетчики зациклились на этом, и ни о чём другом слушать не хотят. В сказку про клад он поверит. Если профессора заинтересуют правовые моменты, то убедите его, что в качестве бомжа Бот ничего противозаконного не совершал, то есть с него и спроса никакого. Беднягу, конечно, помаринуют некоторое время в каталажке и отпустят с миром. Кому он нужен такой?
– Ну а дальше?
– А дальше ещё проще. Профессор обязан заглотить наживку, после чего спокойно отправит вас к старику Баташёву, вы ему передадите просьбу наследничка, а там уж действуйте по ситуации. Или Баташёв сообщит вам точные координаты клада, чего наверняка не случится, или потребует, чтобы его чёрную душонку переселили в кого-нибудь в нашем мире, а здесь он самостоятельно займётся поисками своих схронов. Что нам, собственно говоря, от него в итоге и требуется.
– Не уверен, что это понравится моему руководству.
– Это не ваша забота. Я улажу с ним все проблемы. Кто ваш непосредственный начальник?
– Шеф нашей городской полиции майор Дрор.
– Не знаю такого. Я обычно решаю вопросы на более высоком уровне. Но вы, Даниил, можете совершенно не беспокоиться – ваш майор Дрор и слова не скажет… Вам по-прежнему не хочется путешествий на тот свет?
– Угадали.
Генерал, наконец, возвращается на своё место и, не глядя на меня, начинает перекладывать на столе какие-то бумаги:
– Выбор у вас, господин Штеглер, небогатый. Или вы становитесь в перспективе начальником нового отдела, чего я искренне вам желаю, или вылетаете из полиции с волчьим билетом. Оба варианта, поверьте, нам по силам. Мы давно работаем в связке с вашим руководством, и оно нам никогда до последнего времени не отказывало… Вы, может быть, даже решили, что я поймал вас за руку и теперь пытаюсь завербовать в шпионы? Успокойтесь и дышите ровно – в этой ипостаси вы нас не интересуете. Шпионить друг за другом – это осталось в далёком прошлом. Есть более эффективные методы работы… Нам нужен непосредственно сам профессор. В этом вы нам и поможете. И ваше начальство с удовольствием поможет, не сомневайтесь…
Невольно усмехаюсь и впервые за сегодняшнее утро смотрю на генерала смело и прямо:
– Неужели мои шефы знают, что существует на свете такой благословенный город Рязань, комитетчики которого в состоянии управлять их действиями?
– А кто вам сказал, лейтенант, что я из Рязани? Я, как и вы, здесь только в командировке…
По улице, застроенной симпатичными домиками с резными карнизами и коньками на крышах, мы с Владимиром Алексеевичем всё-таки, как он и обещал, проносимся с ветерком. Правда, нигде не останавливаемся, потому что торопимся к московскому поезду.
За местными достопримечательностями почти не слежу, беспрерывно раздумывая о последнем разговоре с генералом Папковым, «маляве» Бота и сокровищах, спрятанных в усадьбе «Орлиное гнездо». Мне и в самом деле страшно не хочется снова участвовать в опытах профессора Гольдберга, реанимировать с того света каких-то давно истлевших помещиков-извергов, хитрить и изворачиваться перед ними, чтобы выяснить секреты стародавних кладов. А они, эти клады, может, давно уже кем-то найдены, но об этом, ясное дело, отыскавший счастливчик не станет трубить во все трубы.
А больше всего не хочется участвовать в погоне за сокровищами, которые достанутся людям с повадками кровавых НКВДшников тридцатых годов. И ведь, судя по уверенности, с которой генерал даже не уговаривал, а требовал от меня участия в поисках, им и в самом деле многое по плечу – даже воздействовать на моё любимое начальство. Интересно, бравый вояка Дрор в курсе того, что какой-то генерал из Рязани (или – откуда он?) может дёргать за ниточки, чтобы все мы послушно выполняли его требования? А ведь Дрору вовсе не сокровища нужны, а сам профессор и неопровержимые улики его прегрешений… Или я чего-то до конца пока не знаю?
– Володя, так и будем молчать всю дорогу? – говорю напоследок, когда впереди уже маячит железнодорожный вокзал, но мой попутчик лишь вздыхает и глядит на дорогу перед собой, не отзываясь.
Останавливаемся у самого входа, и я достаю сумку с вещами из багажника:
– Ну ладно, будь здоров!
– Подожди, – тихо говорит Владимир Алексеевич, – ты обижаешься, наверное, да? Не надо, люди у нас неплохие, ты это и сам прекрасно знаешь. Просто так нескладно вышло…
– Для чего ты мне это говоришь? Всё нормально…
– Я должен это сказать. Не по чьей-то просьбе, а сам, от себя. И генерал Папков, поверь мне, не самый плохой мужик, только ситуация сложилась такая нестандартная, что никто не знает, что делать и что приключится завтра… Раньше, понимаешь, мы работали на какую-то идею – хорошую или плохую – неважно, но были по-своему искренними и честными, верили в тогдашние светлые идеалы. А сегодня во всём деньги, деньги и только деньги… Люди с катушек съехали – никаких принципов, никакой морали. Неужели так повсюду? И у вас так же?
Задумываюсь о том, что движет нами, израильтянами, но однозначный ответ так и не приходит на ум.
– Всё в порядке, – повторяю и пожимаю ему руку, потом пробую улыбнуться, только не очень это получается. – Не поминай, брат, лихом! Славно мы с тобой тогда посидели, долго буду вспоминать.
– Мне почему-то кажется, что это не последняя наша встреча, и ты когда-то снова приедешь к нам, – лицо Владимира Алексеевича светлеет, и он улыбается в ответ. – Ведь от поисков старых кладов так легко не отказываются. Раз уж за это ухватились наши столичные генералы, то они доведут дело до конца. А мы и вы у них чернорабочие, на которых можно всех собак вешать…
– Так этот генерал Папков приехал в Рязань из Москвы?
Владимир Алексеевич боязливо оглядывается:
– Я тебе ничего не говорил… Ну, бывай!
Некоторое время гляжу вслед его машине, потом поправляю сумку на плече и отправляюсь в здание вокзала.
И уже в Шереметьево за два часа до отлёта мне неожиданно звонит профессор Гольдберг.
– Привет, дорогой, – слышу его бодрый голос в трубке, – жду твоего звонка, как мы договаривались, а ты, наверное, опять забыл. Что у тебя за девичья память?
– Простите, профессор, – отвечаю, а на душе досада: ведь знал же, что он позвонит и станет отчитывать, как провинившегося школяра, а как оправдываться, так и не придумал, – просто я сейчас в командировке за границей, вы об этом знаете, да и времени не было…
– Куда тебя занесло?
– В Россию. Между прочим, в Гусь-Железный. Вам знакомо это название?
Некоторое время в трубке молчание, потом снова раздаётся голос Гольдберга, но уже на полтона ниже:
– Значит, ты в курсе наших дел?
– Как видите.
– Тем лучше. Собственно говоря, я собирался рассказать тебе и об этом проекте, но чуть позже. После того, как закончим с нашими любимыми «Битлз». С ними, думаю, у нас проблем возникнуть не должно, и мы управимся за несколько дней, а вот с весёлой семейкой бандитов Баташёвых… Короче, у меня есть некоторые сомнения, но о них поговорим, когда вернёшься. Скоро тебя ждать?
В Израиле я буду уже к вечеру, но встречаться с Гольдбергом сразу по приезде не хочется. Нужно прийти в себя, привести мысли в порядок, всё разложить по полочкам.
– Через пару-тройку дней позвоню вам.
– Не затягивай, потому что меня уже торопят заказчики…
В самолёте беру газету, которую выдали на входе в салон, погружаю туловище в кресло у окна и притворяюсь спящим, чтобы не участвовать в стандартном дорожном трёпе с попутчиками. За четыре с половиной часа полёта мне нужно неторопливо и основательно обдумать ситуацию, в которую я попал, ведь раньше у меня практически никогда не было столько свободного времени подряд. Кто-то всегда отвлекает, звонит телефон, да и на одном месте я чаще всего усидеть просто не могу. А тут – тишина, ровный гул турбин за бортом, щебетанье похожей на куклу Барби стюардессы о высоте, температуре за бортом и безмерной любви экипажа лайнера к своим пассажирам…
А мне действительно предстоит решить нелёгкую задачу. Когда на ковре у начальства я стану докладывать о результатах поездки в Рязань, оно непременно распорядится, чтобы я не тянул кота за хвост и отправлялся на встречу со стариком Баташёвым. Уж, российские ФСБшники непременно напоют обо всём моим шефам. Портить отношения с дружественными спецслужбами им, естественно, не захочется, а значит, меня снова возьмут за шкирку и отправят в преисподнюю. Но именно перед этим и начнётся самое неприятное – выяснится, что, вопреки строгому запрету, общаться с Гольдбергом я не прекращал, то есть вполне мог вести какую-то двойную игру. Это для моего начальства равносильно красной тряпке для быка. Даже если будут твёрдо знать, что никакой игры я не вёл.
В шахматных партиях, ежедневно разыгрываемых всевозможными спецслужбами, принимать решения дозволено только большим фигурам, а я в этих играх, увы, пока даже уровня рядовой пешки не преодолел. Каждый раз, когда я завершал какое-то дело и с сознанием выполненного долга докладывал, что добро восторжествовало, а злодеи наказаны, обнаруживалось, что есть какой-то более глубинный слой, до которого я не добрался, и там всё выглядит совсем иначе. Иногда наоборот. Рамки добра и зла изначально размыты, и всё вовсе не так однозначно, как кажется на первый взгляд.
Ну, хорошо, станет известно, что я общаюсь с опальным профессором, – что из того? Он-то в принципе как раз всем и нужен, как главное звено в этих многоходовых комбинациях спецслужб и бандитов. Да и разыскивать его теперь не надо – зачем ему прятаться и от кого? От своих перспективных работодателей? Вопрос в другом: захочет ли Гольдберг после того, как с ним когда-то нехорошо поступили, общаться со старыми обидчиками? Ведь их-то он прекрасно знает. И поимённо. Даже, пожалуй, лучше меня. На его месте я бы сто раз задумался. Хотя… все мы находимся на своих местах, хороших или не очень, мягких или жёстких, так что за профессора ничего решать не стоит.
А дальше начнётся самое паршивое. Если согласие отовсюду будет получено, то мне, хочу я того или нет, придётся отправляться на поиски Баташёва – отвертеться не получится…
В висках неприятно кольнуло, будто я снова бреду по одуванчиковому полю, и у меня привычно кружится голова. Просто наваждение какое-то, честное слово!
А ведь моё начальство даже пока не представляет, что у Гольдберга в этот самый момент не бандиты Баташёвы на уме, а Джон Леннон и Джордж Харрисон. К тому же едва ли звукозаписывающая корпорация, заказавшая их перемещение в наш мир, заинтересована в преждевременной огласке предстоящего появления музыкантов, и никакие израильтяне или российские ФСБшники им не указ. И хоть о планах по возвращению битлов моим боссам известно, но в перспективе даже за это достанется на орехи лишь мне. А кто же ещё может стать крайним? Мол, почему своевременно не доложил? Кто из нас занимается оперативной разработкой профессора? И вообще, что это за тайны мадридского двора у вас с ним?
И погорел тогда очередной раз бедный Штирлиц! Тут уже не новый отдел получу, как обещал генерал, в старом бы удержаться…
А самолёт тем временем уже отрывается от взлётной полосы, и где-то внизу, под чуть подрагивающим крылом, быстро тают в сером клубящемся мареве редкие вереницы огоньков. Гляжу в окно, и через некоторое время, когда лайнер выходит на крутой вираж, подо мной распахиваются до самого горизонта постепенно сжимающиеся квадраты городских кварталов, рассечённые оживлёнными змейками шоссе. Москва…
Серый туман редеет, и мы всё выше и выше забираемся в клочковатые белые облака. С каждой минутой их всё больше. Звук турбин за толстым стеклом иллюминатора становится тише, и я, кажется, незаметно погружаюсь в какую-то ленивую и бездумную дремоту…
…Как и раньше, лечу в белом тумане. Он повсюду – снизу, сверху, со всех сторон. Где-то впереди, почти растворяясь, парит в облаках маленькая фигурка. Кто это? Мой старый или новый проводник? Не могу разобрать. Но вместе с ним – кем бы он ни был! – мне не страшно, а наоборот, легко и спокойно, словно я здесь уже свой, в этом странном мире. Будто очередной раз возвращаюсь в хорошо знакомое и почти обжитое место, где мне всегда рад кто-то до поры неизвестный, и я ему рад, потому что опасаться тут мне совершенно некого.
Кого я снова ищу? Ничего не помню, потому что привычная головная боль отсекает мои слабо шевелящиеся мысли от ленивой памяти. Я даже чувствую эти мысли – клубок каких-то неторопливых червяков, застрявших в груди под горлом. На что-то более приличное они не тянут…
Мне уже не хочется вглядываться вперёд, потому что с каждой минутой мой сопровождающий всё дальше и дальше…
Белое молочное марево потихоньку сгущается и начинает темнеть. Головная боль выдавливает глаза изнутри. Размахиваю руками и пытаюсь дотянуться до лица, но они проваливаются в пустоту.
И тут мне, наконец, становится страшно. По-настоящему страшно…
Стюардесса легонько тормошит меня за плечо:
– Кушать будете?
Беру пластиковый поднос с какими-то крохотными плошками и прошу водки. Блестящий лобик Барби на мгновение приходит в движение, она разглядывает моё лицо, мокрое от слёз, но ничего не говорит, лишь протягивает на ладошке маленькую бутылочку «Финляндии», а потом, чуть помедлив и оглянувшись на других пассажиров, ещё одну.
– С вами всё в порядке? – дежурно спрашивает она и, не дожидаясь ответа, проходит дальше.
Машинально вытаскиваю телефон и тупо разглядываю его, хотя помню, что в самолёте связи нет, поэтому никто мне сюда не позвонит, и я никому не позвоню. Вот и хорошо. Отвинчиваю хрустнувшую пробочку на «Финляндии», и глоток водки немного встряхивает меня.
Странная ситуация, однако, получается. Когда скапливается тысяча дел, и все рвут меня на части, чувствую себя на удивление прекрасно. Постоянно нужно крутиться, хватать кого-то за руку, стараться самому не подставиться под бандитскую пулю – тогда я в своей тарелке. А вот очутился в командировке, где дел, в принципе, тоже много, но нет привычной беготни и спешки, тут же начинаю вянуть, как какой-то инфантильный нежизнеспособный цветок. Одуванчик, чёрт бы его побрал… Вот и в самолёте каждый раз чувствую себя кисло. Ну не моё это занятие – спокойно сидеть и обдумывать свои поступки. Даже водка не помогает.
Впервые за время полёта оглядываю полутёмный салон, но ничего интересного для меня нет. Кто-то дремлет, а кто-то, как и я, уныло поглощает принесённый стюардессой стандартный паёк. Однако приятное тепло незаметно разливается в груди – видно, недооценил я волшебную силу алкоголя, значит, пора усугубить второй «Финляндией». Хватит киснуть, всё равно надо будет когда-то отдаваться в руки профессору Гольдбергу и всем, кому я уже через пару часов после приземления стану жизненно необходим. Никуда от этого не денешься. И моих отказов никто не примет.
Хоть проживу оставшееся до встречи с преисподней время весело и без соплей…
А самолёт тем временем уже начинает снижаться. Я и не заметил, как пролетело время. Немного закладывает в ушах, свет в салоне зажигается, и стюардесса-Барби пластмассовым голосом из динамиков напоминает о том, что нужно пристегнуться. Выглядываю в окно, а там уже темно-зелёные морские волны внизу заметно светлеют, отступая перед надвигающимся берегом с его светящимися бесконечными кварталами большого Тель-Авива. Фонари цепочками, площади, залитые светом в сгущающемся сумраке, сияющие неоновыми рекламами небоскрёбы, тянущиеся растопыренными пятернями в небо, – всё это вырастает на глазах, пока на смену неожиданному разгулу света и красок не открываются ровные и бесконечные белые трассы посадочных полос аэропорта.
Я дома. В месте, которого полжизни остерегался, но всё-таки приехал сюда и понял, что лучше его для меня нет. Как же непросто я шёл к этому – с трудом привыкал, негодовал на себя и окружающих, с чем-то пытался смириться и всё-таки не смирился… Я снова возвращаюсь в место, которого иногда я просто боюсь, потому что уже завтра здесь продолжится моя привычная сумасшедшая жизнь, но я не могу сюда не вернуться…
Только жизнь ли это, если приходится время от времени отправляться на тот свет?
Даже не успеваю ещё выйти из здания аэропорта, как меня подхватывает под руку молодой незнакомый парень и заученно чеканит:
– Господин Штеглер? Меня прислали за вами, – он суёт мне в нос какое-то удостоверение, которое я не успеваю прочесть. – Машина здесь недалеко. Вы поедете со мной… – и в ответ на мой недоумённый взгляд хмыкает: – Да не бойтесь, ничего страшного. Это не похищение.
– Откуда вы знаете, что я должен прилететь этим рейсом? У меня же был билет только на завтра.
– В каком веке живём, господин Штеглер? – хитро подмигивает парень. – Разве сегодня можно что-то утаить?
И в самом деле, какие сегодня могут быть секреты, раздумываю невесело, вот уже до помещика Баташёва добрались, а я-то вообще как на ладони!
– Мой шеф в курсе, что вы меня забираете?
– Майор Дрор? Конечно, в курсе. Но вначале вам необходимо встретиться с нашим руководством, а потом мы вас доставим прямиком в кабинет к вашему.
Странно как-то получается. Какое-то очередное начальство, про которое я ни сном, ни духом… Больше всего на свете не люблю, когда кто-то решает за меня, куда мне идти и что делать. Дать дёру, что ли? Мельком поглядываю на парнишку, с которым справиться будет несложно, но потом всё-таки прикидываю, что это всегда успеется. Тем более, я на своей территории. Как какой-нибудь, блин, Добрыня Никитич, который набирается силушки от родной земли… Повременим пока. Пока.
Машина ожидает нас около выхода из терминала. Как правило, такое не разрешают никому, даже пронырам-таксистам. Самое близкое место для стоянки служебного транспорта высокопоставленных персон метрах в пятидесяти отсюда. Выходит, что парнишка, встречавший меня, представляет такую контору, которой никто не указ, в том числе всевластное аэропортовское руководство.
– Куда мы едем всё-таки? – интересуюсь, усаживаясь на заднее сиденье. Мой сопровождающий уже рядом с шофёром, который так же, как и он, в простенькой тёмной маечке и джинсах без опознавательных знаков.
– В Центральное управление полиции.
– Что я там забыл? – удивляюсь я. – У меня знакомых там нет. Вернее, есть, наверное, но не из тех, кто может прислать за мной встречающего.
– Приедем, всё узнаете, – неопределённо отвечает парень и больше не глядит в мою сторону. – Тот, кому вы понадобились, может не только встречающих посылать. Уж, поверьте мне…
На выезде из аэропорта к нам пристраивается кортеж из двух полицейских пикапов с мигалками, и мы стремительно несёмся к городу, уверенно рассекая поток автомобилей в привычной вечерней пробке. Вероятно, я ещё не совсем пришёл в себя после перелёта, поэтому расслабленно сижу на заднем сидении и поглядываю в окно. В голове приятная пустота. Видно, «Финляндия» ещё не выветрилась.
– И всё-таки скажи, приятель, – легонько хлопаю по плечу парня, – что от меня понадобилось тому, кто может не только встречающих посылать? Я же обязан результаты своей командировки доложить в первую очередь своему начальству, а уж оно – как решит. Как-то некрасиво получается. Субординацию не соблюдаем.
Мой сопровождающий на мгновенье оглядывается на меня, но ничего не отвечает.
Из приёмника льётся спокойная музыка, от которой я помимо желания принимаюсь слегка клевать носом, но когда начинаются новости, водитель приглушает звук. Странно всё это.
– Сделай новости погромче, – прошу его, – а то меня не было в стране несколько дней. Мало ли что произошло без меня. Интересно же.
– Не торопитесь, всё узнаете, – парень выключает радио окончательно, и в салоне наступает тишина, лишь слышно, как шуршат шины по асфальту, и полицейский фургончик спереди разгоняет короткими квакающими звуками сирены замешкавшихся водителей, занявших нашу полосу.
При такой скорости дорога из аэропорта до Центрального управления полиции занимает минут тридцать. Сперва без интереса разглядываю серые невзрачные дома пригородов, мимо которых мы проносимся, но потом, когда улица заметно расширяется, а дома становятся современными и высотными, настроение у меня почему-то портится. Какое-то неясное предчувствие острыми коготками начинает царапать моё недоверчивое сердечко.
Куда меня везут? Говорят, что в Центральное управление, а я им сразу же почему-то должен верить! Ну да, сунул этот парень мне в нос какое-то удостоверение, но я только скользнул по нему взглядом, а мог бы попросить в руки и внимательно изучить. Однако теперь уже поздно. Ладно, подождём. Пока ничего плохого мне не сделали, и мы в ответ никого обижать не будем.
Через несколько минут спереди по ходу машины вырастает высокий, напоминающий шершавую шахматную ладью корпус Центрального полицейского управления, и мне становится заметно легче. Значит, не обманули, и подхватили меня в аэропорту именно мои коллеги. Только для чего я им? Неужели я и сам завтра не явился бы на службу? Правда, не сюда, а к Дрору. Подарил бы всем друзьям и заодно майору по магнитику, целый пакет которых купил на рязанском железнодорожном вокзале. Этакую хрень почему-то сегодня стало модно привозить из заграничных поездок в качестве сувениров, и радуются им неимоверно…
– Следуйте, пожалуйста, за мной, – я даже не заметил, как мы остановились у главного входа, и мой сопровождающий распахнул дверь автомобиля.
– А мои вещи?
– Побудут пока в багажнике.
Но едва выхожу из машины и делаю несколько шагов по направлению к входу, ко мне подлетают двое полицейских в форме, и один из них отрывисто командует:
– Лейтенант Штеглер, протяните, пожалуйста, руки. Вы задержаны.
– Ничего себе! – ахаю удивлённо. – Объясните, что происходит?!
– Руки! – требует полицейский, и мне не остаётся ничего иного, как протянуть руки, на которых тотчас защёлкиваются новенькие воронёные наручники.
Спорить или пытаться освободиться сейчас бесполезно. Я на их территории, и здесь они могут сделать со мной всё, что угодно. Наверняка очень скоро всё устаканится, меня освободят и принесут извинения. Это какая-то глупая ошибка.
Двое полицейских ведут меня внутрь, и я послушно следую за ними и помалкиваю, потому что разговаривать с этими простыми исполнителями чужого приказа не о чем. Меня приводят в какую-то комнату, где нет ничего, кроме пустого стола и окна, забранного тонкой металлической решёткой. Усаживаюсь на стул около стола и принимаюсь ждать.
И ждать приходится довольно долго. А может, здесь просто минуты тянутся в сто раз дольше, чем обычно? Особенно когда руки скованы, и неизвестно, что случится через минуту.
Наконец, в комнату заходит невысокий пожилой мужчина с чёрной щёткой усов под носом а-ля Саддам Хуссейн. В руках у него два пластиковых стаканчика с кофе. Он молча садится напротив меня и ставит один стаканчик передо мной, а из второго отпивает сам.
– Кофе хотите? – вместо приветствия спрашивает он.
– Руки освободите, – требую хмуро. – Не хочу я вашего кофе! Объясните, что происходит.
– Не торопитесь, – качает он головой и представляется, – следователь по особо важным делам подполковник Ройтман. Говорите по-русски?
– Да.
– Замечательно, – он достаёт очки из нагрудного кармана рубашки, водружает на нос, раскрывает папку, которую всё время держал под мышкой, минуту изучает содержимое и, наконец, задаёт свой первый вопрос: – Скажите, лейтенант Штеглер, вам хорошо знаком профессор Гольдберг?
– Не понимаю, чем вызван ваш интерес, подполковник. Если вы в теме, то вам это должно быть прекрасно известно. Надеюсь, что моё задержание – чья-то дурацкая самодеятельность, которую нужно как можно скорее заканчивать…
– Я вам задал вопрос, лейтенант.
– Вы можете связаться с моим непосредственным начальством, и оно удовлетворит ваше любопытство.
– Сейчас мы беседуем с вами, и не нужно меня отсылать к начальству. Если потребуется, я созвонюсь с вашим шефом, и вы тут же получите приказ изложить мне всё, что знаете. Не верите? Хотите убедиться?
– Хорошо, спрашивайте.
– Повторить вопрос?
– Не надо… Конечно, я знаком с профессором Гольдбергом.
– Когда вы с ним встречались последний раз?
– Даты точно не помню, но это было несколько дней назад.
– И всё-таки постарайтесь вспомнить.
– В командировку я уехал три дня назад, а с профессором мы встречались за пару дней до отъезда.
Подполковник Ройтман что-то помечает на листе бумаги и снова поднимает глаза на меня:
– Значит, точную дату назвать не можете. Или не хотите?.. А где вы с ним встречались?
– На какой-то квартире, но это была явно не его квартира. Он живёт, насколько я знаю, на собственной вилле в Рамат-Авиве.
– Адрес квартиры?
– Не помню! – я начинаю потихоньку заводиться. – Для чего вы всё это спрашиваете? И почему я в наручниках, как какой-то преступник?!
– А вы не догадываетесь?
– О чём я должен догадаться?! Требую, чтобы вернули мой телефон, который забрал ваш сотрудник, и я сейчас же позвоню своему начальству и обо всём доложу.
– Не торопитесь, – недобро усмехается полковник Ройтман, – с вашим начальством мы безусловно свяжемся, когда в этом возникнет необходимость.
– В наручниках я вам не скажу больше ни слова!
Некоторое время подполковник Ройтман разглядывает меня, словно какую-то диковинку, потом тихо говорит:
– А вам не интересно узнать причину, по которой вас задержали?
– Ну, и какая же причина?
– Дело в том, что сегодня утром профессора Гольдберга нашли убитым…
После обеда я и вернувшийся два часа назад из командировки Штрудель сидим в кабинете у майора Дрора на экстренном совещании. Настроение у всех хуже некуда, хотя в самый первый момент после известия о гибели профессора мне стало неожиданно легко и спокойно от того, что больше путешествий на тот свет не предвидится. Однако потом до меня дошло, что всё с его смертью только усложняется. Чтобы закрыть наши дела с псевдо-Столыпиным и с перестрелкой наркоторговцев, так или иначе необходимо присутствие главного героя – профессора Гольдберга. Хотя бы как свидетеля. А без него – труба. Что теперь делать?
В том, что лично я не пускал пулю в лоб профессору, было ясно с самого начала. В это время я летел в самолёте и даже в кошмарном сне предположить не мог, что кто-то готов поднять на него руку. Но в центральной полиции, к которой территориально относится Рамат-Авив, а именно здесь на собственной вилле и нашли профессора мёртвым, моментально открыли дело, и местные шерлоки холмсы принялись рыть землю носом. Им не составило труда выяснить, что больше всего контактов за последнее время с профессором было именно у меня. Но что это за контакты, они так и не узнали, потому что остальные материалы засекретили спецслужбы, и сыщикам сразу дали понять, что сюда соваться не следует. Даже на самый последний отчаянный их вопрос, нет ли у меня предположений, кто мог быть заинтересован в смерти профессора, ответа они не получили и удовольствовались моим честным словом, что лично мне нет никакого интереса избавляться от фигуранта. Даже через подставных лиц.
Казалось, майор Дрор сейчас удручён больше всех. Он уже не похож на бравого и подтянутого армейского служаку, принимающего волевые решения и не терпящего возражений подчинённых. Скорее – на уставшего от жизни старика, с подрагивающими руками и печальным остывшим взглядом.
– Мне всего два месяца до пенсии, – тоскливо провозглашает он, словно мы, негодяи, делаем всё, чтобы такого не произошло, – и такая неприятность! Честно признаюсь, мне совсем не жаль этого профессора-афериста – он давно уже ходил по грани, но чтобы всё оборвалось в один момент… А сколько у нас нераскрытых дел по его вине останется? Взяли бы его, честное слово, неделю назад со всей его шайкой-лейкой спокойно и безо всякого напряга, и прекратились бы его мерзкие эксперименты. Тогда и на пенсию можно было бы отправляться с чистой совестью. А где нам теперь концы искать?
Я пока помалкиваю, потому что не хочу добавлять дёгтя в его медовую бочку страданий, а в голове крутятся назойливые мысли о том, что и в самом деле со смертью главного исполнителя наступит полный кавардак со всей этой публикой, поменявшейся телами. При профессоре была хоть какая-то надежда навести порядок и вернуть мёртвых туда, где им положено находиться, а живых – в этот мир и в их тела. Пускай дожидаются перемещения на тот свет естественным путём, когда придёт время.
Дрор пока до этой жуткой мысли не добрался, поэтому не буду подсказывать – не стоит сыпать соль на кровоточащие начальственные раны. Пускай закончит стартовые стенания и приступит к непосредственным руководящим обязанностям. Вот тогда-то и прочувствует до конца гнусность нашей патовой ситуации. До пенсии ему всё-таки ещё далековато – целых два месяца! – успеет насладиться решением этой головоломки.
Лёха тоже молчит, хотя намеревался дать полный отчёт о своём питерском вояже. Впрочем, и до него дойдёт очередь.
– Ладно, проехали, – Дрор вытирает мокрой салфеткой лоб и лысину, приосанивается и снова превращается в себя прежнего. – Приступим к нашим делам. Сперва Алекс доложит о том, что прояснил в своей командировке, потом ты, Даниэль. В конце решим, как действовать в новых непростых обстоятельствах.
Лёха некоторое время выжидает, потом с видом уставшего махрового опера, раскрывшего аферу века, провозглашает:
– В принципе, дело с убийством Плотникова или, по-нашему, Плоткина можно считать завершённым. Двое фигурантов – Никонов Сергей и Боровицкий Владислав – задержаны, как мы уже знаем, сразу по возвращении из Израиля. Наши питерские коллеги за время их отсутствия прошерстили оставшихся членов банды, от которых и выяснили, с какой целью те отбыли в Израиль. К сожалению, это случилось позже известных событий, и предотвратить убийство ими Плоткина не удалось. Цель их поездки была весьма банальной: деньги, взятые при ограблении инкассаторов, наш фигурант присвоил и скрылся от подельников, но те его быстро вычислили по спискам вылетающих из Питера, а дальше уже дело техники. Никонов и Боровицкий разыскали его здесь, но, так и не получив денег, зверски убили и отбыли домой…
– И где эти деньги сейчас? – в глазах Дрора загорается огонёк любопытства.
– Будем искать. На днях придёт официальный запрос из Питера, и, более того, если нужно, они пришлют в помощь своих оперов.
– Одно мне непонятно во всей этой истории, – неожиданно приходит мне в голову, – как заурядный питерский браток смог стать новым Розенталем в Израиле? Как он попал к профессору Гольдбергу? Ведь, удрав от подельников, он вовсе не собирался продавать своё тело кому-то для опытов? Наоборот, деньги у него были – самое время притаиться где-нибудь на квартирке, купленной через подставного человечка, в каком-нибудь тихом курортном местечке и жить в собственное удовольствие… Ничего не понимаю!
Дрор сперва разглядывает меня мутным непонимающим взглядом, потом переводит его на Лёху и, наконец, изрекает:
– Ещё в этом не хватало разбираться! Других проблем нам мало!
– Сам Плотников, безусловно, ничего уже никому не расскажет, – Штрудель косится на меня недовольным взглядом, будто я поймал его на подтасовке, и что-то помечает на листе бумаги. – Профессор Гольдберг, к сожалению, тоже. Если, конечно, Даниэль специально к нему не отправится на тот свет для выяснения этого вопроса. Но отправиться туда в нынешней ситуации он может, как и любой из нас, естественным способом, а вот вернуться…
Тут он понимает, что сморозил глупость, и виновато замолкает, прикрыв рот ладонью.
– Всё понятно, – Дрор на минуту задумывается, потом вздыхает: – И в самом деле, можно считать дело с перестрелкой наркоторговцев закрытым. Все, кому пришло время переместиться на тот свет, уже там. Меньше хлопот правоохранительным органам. Оставшиеся подельники задержаны, и пускай суд решает, что с ними делать… – он мотает головой, словно сбрасывает морок, и прибавляет: – Оформляй, Алекс, отчёты, документы и сдавай дело в архив. Слышать про эту публику больше не хочу! Питерские опера приедут, пускай сами и ищут деньги. Мы им, конечно, поможем, но… А вот что нам действительно необходимо узнать, так это как Плоткин-Плотников попал к Гольдбергу? Вы, господа офицеры, всё-таки постарайтесь прояснить вопрос. Хоть это, в целом, и не изменит общей картины… Теперь давай ты, Даниэль.
Мой рассказ о душегубе-заводопромышленнике Баташёве Дрор и Лёха выслушивают с неподдельным интересом. Кое-что им было, конечно, известно, но многое стало просто откровением. А более всего их поразил факт предполагаемого родства нашего бандита Бота с этим почти сказочным российским персонажем.
– Али-Баба и сорок разбойников! – восхищённо выдыхает Лёха. – Везёт же тебе, Даник, попадать во всякие сказочные приключения! Осталось на ковре-самолёте полетать, в сапогах-скороходах побегать и Бабу-Ягу в избушке на курьих ножках трахнуть!
Однако Дрор не столь оптимистично настроен:
– Ну а нам-то что делать в этой ситуации, ведь профессора Гольдберга больше нет, а значит, всё повисло? Чувствую, российские коллеги серьёзно настроены довести дело до конца и найти эти древние клады. Кто им теперь поможет? Ведь ещё день-два, и они начнут бомбить нас депешами.
– Поезд ушёл в один конец, то есть на тот свет, и догнать его уже не получится, – снова пробует острить Штрудель, но смешно от его слов никому не становится.
– На нет и суда нет, господин майор, – развожу руками и чувствую, как моя физиономия против желания начинает лучиться, – сам-то я уже никуда не смогу отправиться, даже если захотел бы. А я не хочу. Если только лет этак через тридцать-сорок естественным способом.
Дрор минуту размышляет, потом недовольно глядит на меня и выдаёт, словно выстреливает:
– Неужели у Гольдберга никаких помощников не осталось, которые были бы знакомы с его методикой? Напряги память, Даниэль.
– Вы же знаете, что у него в последнее время даже собственной лаборатории не было, в которой он проводил бы свои опыты. Публикации в научных журналах, наверное, сохранились, но без специалиста кто с этим станет разбираться?
– Я имею в виду людей, которые работали с ним раньше. Неужели ты их не помнишь?
И вдруг до меня доходит, на что намекает Дрор. Мне сразу плохеет, и внутри начинают скрести кошки. Вероятно, стукнуть кулаком по столу и просто скомандовать он сейчас не имеет морального права, потому что я резко воспротивился бы и отказался, и никто меня не смог бы заставить рисковать жизнью никакими приказами. Поэтому шеф и старается всё выставить так, будто решение проблемы само пришло в мою светлую голову, а он тут сбоку-припёку.
– Вы имеете в виду Шауля Кимхи, его бывшего помощника и ученика? – протягиваю печально.
– Его самого.
– Так они уже вместе сто лет не работают… не работали. Да и Шауль, насколько я знаю, занимается совсем другими вещами.
– Ну и пускай занимается, чем хочет, но методики-то Гольдберга всё ещё помнит и, главное, знает тебя и Алекса. Вы с ним сумеете договориться.
– Не очень уверен, что он согласится, даже если мы его и найдём. А я понятия не имею, где он сейчас.
– Нужно всё равно попробовать поговорить с ним. Это наш шанс. У тебя не получится, я подключусь. А найти его мы сумеем, не сомневайся.
– Давить на него будете? Ведь сто процентов, что он откажется! – исподлобья гляжу на Дрора, но по его лицу ничего прочесть нельзя. Из начинающегося разваливаться будущего пенсионера он сразу превращается в строгого непреклонного начальника, который до своего ухода ещё ого-го сколько кровушки попьёт из подчинённых. – А если Шауль отправит меня на тот свет, а назад вернуть не сможет или не захочет? Из элементарного протеста.
– Вы с ним поссорились, что ли?
– Нет, но что-то меня сомнения гложут. Если скрипач долго не играет на скрипке…
– Какой из него скрипач?! – Дрор мгновенно вскипает. – Ты понимаешь, что перед нами дело, можно сказать, с международным резонансом, а ты какие-то антимонии разводишь – скрипочка, хочет-не хочет… Надо сделать – сделай. А мы поможем. Не заставляй отдавать приказы!.. Ну к кому мне ещё обратиться, кроме тебя, Дани?!
Из кабинета Дрора мы с Лёхой отправляемся на улицу. Сидеть в управлении больше не хочется, и в самый бы раз с тоски зелёной выпить сейчас пива… нет, даже не пива, а водки! Вряд ли кто-то из коллег донесёт начальству, что мы ушли пьянствовать среди белого дня. А донесёт – никто ничего нам не сделает. Надо использовать преимущества, которые даёт наше сегодняшнее незавидное положение.
– Что ты так расстроился? – принимается утешать меня Лёха. – Я думаю, что майор, по большому счёту, в чём-то прав. Сам посуди, столько сил ты положил на распутывание делишек этого долбанного профессора, дошёл, можно сказать, до самого апофеоза – и всё так бездарно обрывать? Да ни за что не поверю, что у тебя пропал всякий интерес к этому делу!.. Конечно же, есть некоторые опасения, что без Гольдберга могут возникнуть проблемы с перемещениями, но… кому я об этом говорю?! Ты, бывший российский мент, когда-то трусил? Риск – благородное дело!
Сперва я хотел сказать ему, что риск здесь ни при чём, и для кого-то вся эта история и в самом деле выглядят как сказка про Али-Бабу, а для меня она каждый раз – дикие головные боли и всё увеличивающиеся периоды восстановления до нормального состояния. Как ни оценивай, но не проходят эти дурацкие полёты между мирами бесследно, и не предназначен наш бедный организм для таких перегрузок. Потом я всё-таки подумал, что если уж Лёха не понял этого раньше, а он прекрасно всё знает и помнит, то и сейчас не поймёт.
– Ладно, проехали, – вздыхаю, – сейчас мы идём просто пиво пить…
В ближайшем кафе, где мы приземляемся, разыскиваю в своём телефоне номер Шауля Кимхи и без особой надежды звоню. Как ни странно, Шауль отзывается сразу и тут же узнаёт меня, будто мы расстались с ним только вчера.
– Как жизнь, Дани? – бодро интересуется он. – Чувствую по голосу, что у тебя всё в норме.
– Если бы так, – вяло мямлю, – сплошные проблемы.
– Ты ещё в полиции служишь или нашёл что-то более приличное?
– Что для меня может быть приличней? Уборка улиц?.. Твоя помощь нужна…
– Если ты о том, про что я подумал, то ни в коем случае. У меня сегодня совершенно иная жизнь, и ни с кем из старых знакомых я не общаюсь. Даже наш любимый профессор Гольдберг – не забыл его? – с полгода назад звонил мне и приглашал в какой-то очень денежный проект, но я категорически отказался.
– Нет больше Гольдберга. Погиб он…
– Как погиб?! Что ты несёшь?!
– Погиб. Вчера утром нашли его застреленным на собственной вилле. Совсем недавно я общался с ним, но даже предположить не мог…
Некоторое время Шауль ошарашенно молчит, видимо, переваривает информацию, потом с трудом выговаривает:
– Я тоже предположить такого не мог. Думал, что он вечный и непотопляемый, да и с людьми всегда ладил, так что врагов, способных поднять на него руку, в принципе быть не могло, а оно вон как вышло…
– Ошибаешься, брат, врагов у него было предостаточно. Он уже давно ходил по грани.
– Нашли убийц?
– Ищут. Хотя он в последнее время был такой скрытный, что никто и предположить не мог, где он и что у него на уме.
– И даже ты не знал? Ты же с ним, говоришь, общался.
– Представь себе, даже я. Да и о чём ему со мной говорить, ведь я у него был только подопытным кроликом, которого ни в какие секреты не посвящают.
– Когда похороны?
– Не знаю. Наверное, не так быстро, ведь следствие только началось. Экспертиза и прочее. Он сейчас в Институте судебной медицины Абу-Кабире, в морге.
– Когда всё закончится, сообщи мне. Обязательно подъеду на кладбище.
– Мне бы тебя пораньше увидеть. Предположим, сегодня.
– Зачем?
– Дела у нас кое-какие остались незавершёнными, – и сразу чувствую, как на том конце устанавливается напряжённая тишина. – Потому и звоню тебе, ведь обратиться больше не к кому.
– Если это связано с нашими прошлыми делами, то я, повторяю, категорически против. И не уговаривай. Грех это великий.
– Что-то ты раньше о грехах не думал. Неужели верующим стал?
– Я им и не переставал быть, – Шауль вздыхает и вдруг начинает говорить горячо и сбивчиво: – Просто иногда следует оглянуться назад и посмотреть на свои поступки. Порой волосы дыбом встают от ужаса. Понять невозможно, как ты такое мог допустить… И потом, приходит время что-то кардинально менять в своей жизни.
Уж чего-чего, а разговаривать на темы морали и нравственности мне сегодня совершенно не в кайф. Я далеко не праведник, и когда для того, чтобы в мире стало меньше зла и несправедливости, необходимо преступить какие-то границы, легко иду на это. Закрывать глаза или надевать розовые очки я так и не научился. Не всегда это легко, хотя есть иной вариант – отгородиться от мира бронёй веры, перевалить установление вселенской справедливости на высшие силы и заботиться лишь о своей бессмертной душе. Так оно легче и спокойней. А главное, ответственности никакой. Но не мой это вариант…
– И всё-таки нам надо с тобой встретиться, – обрываю его грубовато, – или я тебе уже совсем противен? Хотя бы в память о профессоре Гольдберге не отказывайся.
– Вот умеешь ты наступить на больную мозоль и потоптаться по ней! – ворчит Шауль, но чувствую, что ему безумно интересно, что же я такое задумал. – Когда и где?
Всё-таки осталось в нём что-то от прежнего лучшего и самого толкового ученика профессора Гольдберга.
Шауля Кимхи я сразу даже не узнаю. Встретиться мы договорились в одном из ресторанчиков в центре города, потому что ему не хотелось светиться перед знакомыми. Даже с Лёхой, которого прекрасно знал, он не пожелал пересекаться, поэтому попросил меня явиться без него.
Едва я его увидел, то сразу понял причину такой конспирации.
Шауль одет в чёрный костюм, белую рубаху, и из-под чёрной кипы на голове выглядывают пейсы. Короче, за то время, что мы не встречались, он стал религиозным человеком, полностью соблюдающим все предписания.
– Вот не думал, что подашься в ортодоксы! – ахаю удивлённо. – Решил грехи молодости замолить?
– Если будешь продолжать в таком тоне, – надувается Шауль, – то лучше не продолжай. Сразу уйду.
– Нет, что ты, извини! – спохватываюсь я. – Просто всё это так неожиданно…
– Ничего неожиданного в мире нет. Я много раздумывал о том, что мы делали раньше. И ведь ни сомнений, ни угрызений совести ни у кого из нас тогда не возникало! Мы совершенно не предполагали, что каждый наш поступок – даже самый безобидный и незначительный! – всегда оставляет какой-то след в нашей душе, в нашем сознании, даже в этом мире. Тем не менее, мы были уверены, что поступаем верно, а от того, что делаем, будет только польза. По крайней мере, не будет большого вреда. Но как мы можем оценивать что-то, если, по большому счёту, абсолютно не знаем, что такое хорошо и что такое плохо? А мы смело шли напролом и ничего не боялись… – увидев, что меня немного коробит от высокопарности его слов, он мотает головой, но упрямо продолжает: – Проблема не в том, что раньше у человека не было возможности перемещаться между мирами – живым и мёртвым, – а в том, что это всегда было глубоко аморально. С какой стороны ни посмотри. Неслучайно Всевышний не дал человеку такой возможности. А мог бы дать, если бы захотел… Мы же рады стараться. Не задумываясь о последствиях, создали механизм перемещения, возгордились появившимися возможностями и теперь населяем мир монстрами и образами людей, которые давно выполнили свою земную миссию, и им место там, где все должны находиться до Страшного суда. И только на Страшном суде будут взвешены наши поступки и вынесен окончательный приговор… А если нас вдруг не окажется под рукой у Того, кто всё это вершит, и мы будем странствовать в каких-то других мирах?!
– И что же это будет за приговор? – всё ещё не до конца воспринимая серьёзность его речей, интересуюсь игриво.
– Каждому по заслугам. За хорошее душа человека получит хорошее, за плохое… В том, что мы делали с профессором Гольдбергом, ничего хорошего не было. Возможно, у тех, кто участвовал в этих перемещениях, и были добрые намерения, но никто не хотел заглянуть глубже, определить настоящую ценность своих побуждений и, в конечном счёте, ужаснуться содеянному… Даже мысль о таких погружениях в чужие эпохи порочна. Нам дарован крохотный клочок от вечности, и мы должны существовать лишь в нём, а всё остальное – не для нас, а для наших предков или потомков… Ты хоть в этом со мной согласен?
Неуверенно пожимаю плечами и виновато бормочу:
– От меня в то время ничего не зависело. Меня только ставили перед фактом: если этого не сделаешь, всем вокруг будет ещё хуже. Выбор небогатый, и раздумывать о нём было некогда.
– Неуклюжее оправдание! – Шауль даже сжимает кулаки и трясёт ими в воздухе. – Никто не хочет видеть в себе виноватого. Мол, виноваты обстоятельства, какой-то недоброжелатель, отсутствие выбора… Это нормально? Все мы одинаково виноваты! И хоть больше всех повинен профессор Гольдберг, это нисколько не умаляет нашей вины, а безвыходность ситуации здесь не причём… Ну, теперь ты со мной согласен?
Немного подумав, киваю головой, а потом не выдерживаю и говорю:
– Складно объясняешь, но не задумывался ли ты о том, что если уж и произошло что-то неправильное, то это нужно кому-то исправлять? Или оставлять на волю Всевышнего, который, если захочет, то покарает виноватого, а если не заметит, то всё быльём порастёт?
– Не говори такие вещи. Зло никогда не остаётся без наказания…
Мы постепенно забираемся в такие дебри, в которых я начинаю запутываться, а Шауль себя здесь чувствует как рыба в воде. Это может растянуться на час и больше, а мне вовсе не хочется терять время на бесполезную полемику. Хоть я и люблю в хорошей компании за кружкой пива потрепаться об абстрактной природе добра и зла, но сегодня не тот случай.
– Слушай, брат, – хлопаю его по плечу, – всё это безумно интересно, но… я полицейский, и передо мной поставлена конкретная задача. После смерти профессора Гольдберга остались некоторые незавершённые дела. Разве это не зло, когда умершие люди под каким-то предлогом возвращены в наш мир, а те, в чьи тела их переселили, находятся там, куда им по всем раскладам пока рановато? Это справедливо? Вот мне и поручено навести среди них порядок. Но как это сделать, если кроме Гольдберга и тебя никто в этом помочь не сможет? Однако профессора уже нет, значит, остаёшься ты. Понимаешь, куда клоню?
Шауль замолкает, лишь покусывает кончик бороды, которой раньше не носил, и это меня немного смущает. Его смуглое, почти чёрное лицо сразу покрывается потом. Он отводит взгляд и безразлично следит за проходящими мимо нас людьми. Не буду его пока торопить. Пускай сам всё обдумает и взвесит. Хуже, если захочет посоветоваться со своим равом, как всегда поступают ортодоксы, когда не могут принять верное решение самостоятельно.
– Знаешь, – говорит он тихо и по-прежнему не глядит на меня, – я, наверное, всё-таки откажусь. Столько времени уже прошло, да и я давно не занимался гипнозом. К тому же, я себе дал зарок после наших последних приключений даже не думать об этом. Ты уж меня прости…
– Значит, зло так и останется безнаказанным?
– Есть кому и без нас вершить суд и наводить справедливость…
– Ты уверен, что есть? – начинаю уже не на шутку злиться упёртости товарища. – И всем этим людям, которые, сами того не ведая, попали под раздачу, понятно будет это объяснение? На каком свете ты им это собираешься объяснять?
– Я никому ничего не собираюсь объяснять, – Шауль отворачивается от меня и тяжело вздыхает. – Это всё, о чём ты хотел со мной поговорить?
– И всё-таки подумай ещё раз.
Никаких других аргументов, чтобы убедить его, у меня нет. Понимаю, что он во многом прав, и вся эта возня вокруг перемещения душ между мирами крайне аморальна и недопустима ни с религиозной точки зрения, ни со светской. Но раз уж её затеяли некоторое время назад, и все мы в ней активно участвовали, то нужно это как-то завершать. Так просто развернуться и уйти, как намеревается сделать Шауль, наверное, не совсем честно. Но как это объяснить ему, если он и слушать меня не хочет?
– Я тебе ещё раз позвоню через пару дней, хорошо? – говорю напоследок. – Подумай…
Шауль ничего не отвечает и, даже не попрощавшись, поспешно уходит по улице, а я гляжу ему вслед до тех пор пока его чёрная кипа не исчезает за головами и спинами прохожих…
А среди ночи он вдруг звонит мне и сообщает, задыхаясь:
– Ты знаешь, я беседовал со своим равом, и он сказал, что для спасения человеческих душ можно поступиться самыми суровыми запретами. Единственное, чего нельзя, это отправлять человека в загробный мир, даже если он сам возжелает и станет умолять.
– Но я-то в любом случае должен оказаться там хотя бы на короткое время! – мне сразу становится немного веселей, потому что хоть что-то сдвигается с мёртвой точки. – Ты это прекрасно понимаешь.
Некоторое время Шауль молчит и переводит дыхание, а мне снова начинает казаться, что сейчас он возьмёт и откажется, но теперь уже навсегда. Однако он отвечает:
– Хорошо. Но мне нужно знать все детали. До самого последнего нюанса.
– Узнаешь, я тебе обещаю. Давай встретимся утром, не откладывая, потому что время не терпит.
– Я приеду к тебе прямо сейчас…
…В этот раз любоваться одуванчиковым полем мне некогда. Шауль Кимхи отпустил мне всего два часа, и я клятвенно пообещал ему вытащить из профессора Гольдберга имена всех, кого надо вернуть в наш мир. Притом потребовал сделать это в первую очередь, а уж потом беседовать, если хватит времени, с Баташёвым, про которого я случайно обмолвился.
Иду по бескрайнему полю и раздумываю о том, что мечта встретиться и поговорить с Джоном Ленноном и Джорджем Харрисоном, наверное, так и останется мечтой, хотя при отсутствии профессора эта тема как бы уже сама собой закрылась. Эх, о другом бы сейчас размышлять, а я почему-то думаю о битлах, и ничего другого в голову не приходит.
И в голове – тихая звенящая мелодия «Чудака на холме»…
Никто на этот раз меня не сопровождает. Пытаюсь вспомнить тех, кто был со мной раньше, и почему-то не могу.
Прошлый раз поле было сплошь усеяно ромашками. А сегодня снова одуванчики. Видно, что-то и здесь меняется время от времени.
Сколько мне ещё идти? Вглядываюсь вперёд, а там бесконечное шевелящееся марево, сливающееся с серым небом на горизонте, и над всем этим редкие неподвижные облака. С каждым шагом становится тяжелей идти, и снова начинают стучать в висках сухие молоточки. Присаживаюсь на какой-то почти незаметный холмик и обхватываю голову руками.
Отчего сегодня такое угнетённое состояние? Может, от того, что здесь всегда неподвижно и тихо? Пытаюсь вспомнить свою беспокойную и, наверное, совершенно неправедную жизнь, в которой были радости и печали, очень короткие минуты настоящего восторга и долгие, бесконечные часы разочарования. Всё было… Не было лишь такой высасывающей душу вселенской пустоты и покоя. Видно, это самая большая кара человеку – потому в этот неподвижный мир никто по доброй воле не стремится…
Но когда-то здесь оказаться всё равно придётся. Как и всем на земле. И если сейчас есть какая-то потаённая и сладкая надежда на то, что сумею хотя бы ещё разок вернуться в мир живых, то потом ничего уже не будет. Хорошо это или плохо – не знаю. Даже не хочу думать об этом…
Наверное, тогда всё же будет легче, потому что не будет никаких ожиданий и соблазнов. Буду, как все, кто поселился здесь навечно, бродить по одуванчиковому полю, бессмысленно касаться круглых белых головок, провожать взглядом разлетающиеся пушинки. А что ещё тогда останется?
Будто у меня сегодня вариантов больше…
– Дани, привет, наконец-то ты прибыл, – раздаётся голос за спиной, – давно тебя жду.
От неожиданности вздрагиваю и оборачиваюсь. Передо мной профессор Гольдберг, но совсем не такой, каким я его знал раньше. Грустный постаревший человек, но единственное, что даже здесь в нём остаётся неизменным, это глаза – пронзительные и сверлящие, с маленькой чертовщинкой, не позволяющей смотреть в них долго. С такими горящими глазами он всегда рассказывал о своих работах, о своих проектах.
– Давно тебя жду, – повторяет он. – Почему так долго тебя не было? Я ни капли не сомневался, что ты догадаешься разыскать Шауля, чтобы вытащить меня отсюда… Поэтому ничего и не опасался.
– Совсем ничего? – машинально спрашиваю. – Значит, вы решили, что я непременно отправлюсь вытаскивать вас отсюда? Неужели мы такие близкие друзья?
Гольдберг некоторое время разглядывает меня, потом качает головой, словно укоряет за непонятливость:
– Обрати внимание, я даже не интересуюсь, с ведома ли начальства или по собственной инициативе ты прибыл сюда. Хотя знаю, что без ведома своего шефа ты вряд ли здесь появился бы.
– Опять у вас с моим начальством какие-то закулисные игры, о которых я не знаю? – бормочу недовольно.
– Вовсе нет! Профессор Гольдберг сегодня чист перед законом, как слеза, и никаких игр с его представителями больше не ведёт! – он горделиво приподнимает голову и, сорвав одуванчик, игриво засовывает себе за ухо. – Просто твоё начальство не может так легко распрощаться со мной и лишить себя многочисленных возможностей, которые открылись бы для него, если бы оно со мной дружило. Да и не только твоё начальство…
– Не переоцениваете себя, профессор?
– Конечно, нет! Ведь смерти, как ты уже убедился, по большому счёту, нет. Есть лишь бесконечное перемещение между мирами, но не для всех… Смерти нет для нас… для тех, кому ещё осталось что сказать окружающим!.. Ну, и для тех, кто может позволить себе раскошелиться за удовольствие стать бессмертным…
Слушать такие откровения мне неприятно, но никуда не денешься. На кого он сейчас намекает, пока не уточняю, потому что он никогда в этом не признается. Остаётся лишь ждать подходящий момент, чтобы выяснить, сколько перемещений уже сделано и где в настоящий момент находятся перемещённые люди. Патетику оставим в стороне.
Нутром чую, что профессору не терпится загрузить меня своими новыми проектами. Фантазии ему не занимать, и даже здесь он не успокаивается. А тут ещё подопытный кролик по доброй воле явился на заклание…
Но было бы глупо снова пойти на поводу у этого полубезумца, от делишек которого у всех окружающих только неприятности. А ведь придётся, наверное. От бессилия хочется выругаться, да не могу…
Странно, но об одной вещи я совершенно не подумал: профессор Гольдберг едва ли что-то расскажет, пока его самого не вернут в наш мир. Это же станет его непременным условием, которое должно было быть понятным с самого начала!
А может, мне его попробовать шантажировать, как того же старика Баташёва? Мол, не вернём в мир живых, пока не выдашь требуемой информации…
Времени на обдумывание у меня нет. Шауль примчался ко мне сегодня ночью и потребовал, если уж заняться этим, то всё завершить сразу, чтобы никогда потом к этому не возвращаться. По его тону чувствовалось, что он с великим трудом решился на такой крайне греховный поступок, даже невзирая на разрешение рава, а вот способен ли он будет на подобное ещё раз, никто не знает. Вероятней всего, нет. Какие бы планы ни строили наши начальники и российское ФСБ, я всё-таки на стороне Шауля.
Молча разглядываю Гольдберга и вижу, как он прямо на глазах преображается – становится прежним живчиком с быстрыми, почти лихорадочными движениями, энергией, бьющей через край… Мне даже кажется, что мы снова сидим с ним в каком-нибудь кафе в центре Тель-Авива, сейчас зазвонит телефон у него или у меня, появятся какие-то люди, и нужно будет снова куда-то бежать и что-то улаживать…
– Я времени зря не терял, – продолжает профессор, – всё равно долго задерживаться здесь не собираюсь, и ты мне поможешь в этом.
– В чём? Пообщаться с битлами?
– С ними я уже общался, – Гольдберг недовольно морщится и прибавляет, – те ещё фрукты, оказывается! Может, у тебя получилось бы лучше, ведь ты моложе меня и разбираешься в их музыке, но… Об этом чуть позже. Сейчас для меня главное – выбраться отсюда, и я подскажу, что вам с Шаулем нужно сделать для этого. Дам адрес человечка, в чьё тело я должен переселиться. Его семье уже предварительно заплачено, и никаких претензий ни от кого не будет. Они ждут.
Больше всего на свете мне не хочется разговаривать на эту тему. Если уж человек попал сюда естественным путём, значит, здесь ему и место. Каким бы замечательным и гениальным при жизни он ни был. Не нужно тревожить прах. Или душу.
Но Гольдберг, похоже, всерьёз собрался жить вечно и даже в мыслях не держит, что всё может быть иначе.
Не очень уверен, что кому-то, кроме меня, было бы интересно, чтобы профессор оставался здесь и не возвращался в наш мир, а вот вернуть тех, в чьи тела перемещены чужие души, действительно необходимо. Да и с баташёвской семейкой надо что-то решать – тут уже не отделаешься отговоркой, мол, не сумел договориться… Времени же катастрофически мало – того и гляди, Шауль выдернет меня отсюда.
А если взять и сразу выложить всё Гольдбергу начистоту? Как он отреагирует?
Нет, лучше выжду удобный момент, потому что искать Баташёва всё равно придётся, и профессор от меня ни на шаг не отстанет.
– О чём размышляем? – подозрительно разглядывает меня Гольдберг. – Кстати, у меня к тебе вопрос: что с расследованием моего убийства? Задержали стрелка?
– Я этим делом не занимаюсь, – пожимаю плечами, – а вам самому разве неизвестно, чьих это рук дело?
– Понятия не имею. Всё произошло так неожиданно, никаких угроз и предупреждений не поступало. Я и представить такого не мог. Потому и спрашиваю.
– Может, конкурирующая фирма?
– Какая ещё конкурирующая? – профессор самодовольно усмехается. – Разве ты ещё не догадался, что нет у меня никаких конкурентов! Слухи о том, что кто-то работает в том же направлении – в Америке, России или Эмиратах, – чистейшей воды вымысел. Может, тамошние ребятишки что-то и пытаются сделать, нахватавшись верхушек из моих публикаций в научных журналах, но ведь и я, согласись, не полный идиот, чтобы делиться всеми своими секретами с учёным сообществом. Даже Шауль всего не знает, хотя был моим первым учеником. Что-то я, конечно, ему передал, но не всё.
– Кому же вы всё-таки помешали? Кого-то подозреваете?
– Вернёмся – попробую разобраться. В чужой личине сделать это будет проще и безопасней. Да и ты мне, думаю, поможешь. Ведь поможешь, Дани?
Не хочется ничего обещать, как не хочется и его возвращения. Чтобы вся эта свистопляска с путешествиями на тот свет продолжалась и дальше, а я опять был курьером между мирами.
– Между прочим, – наконец, приступаю к главному, – мой бывший приятель Бот, которого вы в своё время переселили в тело рязанского бомжа, велел передать вам привет и отыскать своего древнего родственничка. Я с этим бомжом общался в Гусе-Железном.
– Ну, и как тебе мой питомец? Хорош? – ухмыляется профессор. – Впрочем, всё так и было задумано. Он должен был выйти на тебя, если попадёт в руки к властям… Ну и как его успехи? Он сделал то, ради чего отправлялся в реальный мир? Надеюсь, ты ему помог?
– Нет, – мне не хочется уточнять, что кроме Бота в игре ещё и российские комитетчики, и прибыл я сюда именно для встречи с Баташёвым, а вовсе не спасать профессора.
– Если он прислал тебя сюда, значит, у него так ничего и не получилось? – задумчиво переспрашивает Гольдберг.
– Не получилось. Бота задержали в родовом поместье Баташёвых, и теперь он сидит под надзором тамошних спецслужб.
Гольдберг огорчённо чешет нос, но настроение у него всё ещё неплохое:
– Неприятное известие, но ожидаемое. Что теперь делать будем? А что, кстати, Бот просил передать своему предку и мне заодно?
– Вы ему нужны, чтобы отправить старичка Андрея Родионовича в наш мир. А тому он велел шепнуть, что ничего самостоятельно разыскать не может. Нужна помощь самого хозяина кладов.
– Это, в принципе, и предполагалось. Если бы Бот что-то нашёл без его помощи, для чего ему тогда, спрашивается, понадобился бы этот древний помещик живым?
Профессор вздыхает и привычно стреляет взглядом на правую руку, где должны были бы находиться часы, но часов в загробном мире ни у кого нет. Да и для чего они здесь?
– Пошли, Дани…
– Куда? У меня времени почти не осталось. Мне бы успеть к Баташёву.
– К нему и пойдём.
Андрей Родионович Баташёв оказался грузным неопрятным стариком с длинной до плеч нечёсаной шевелюрой, сидящим в окружении каких-то бесцветных молчаливых людей, опасливо и в то же время с обожанием поглядывающих на него. Вероятно, он что-то рассказывает им, но сразу настороженно замолкает, заметив меня и профессора Гольдберга.
– Опять что-то от меня хочешь? – скрипучим голосом протягивает он, сверля Гольдберга ненавидящим взглядом. – Я же сказал, что буду говорить только с этим паршивцем Димкой, который назвался моим потомком, а в это я, между прочим, не особенно верю. Откуда мне знать, что он не самозванец? Что тебе от меня ещё надо?!
– Поговори с ним по-русски, – выталкивает меня вперёд Гольдберг, – а то я пробовал с ним побеседовать по-французски, так он двух слов связать не может. А хвастался, что у них в высшем свете все только по-французски между собой общались. И он, мол, не какой-нибудь неграмотный лавочник или деревенский кузнец, а человек образованный, при деньгах…
– Здравствуйте, – вежливо подхожу к Баташёву, – я встречался с Дмитрием Михайловичем, вашим пра-пра-пра… уж и не знаю, в каком колене внуком.
– Ты-то что за гусь такой?! Где с ним встречался? – недоверчиво косится на меня бывший разбойник.
– В Гусе-Железном, – моментально ориентируюсь я, хотя мы виделись с Ботом только в следственном изоляторе Рязани, а до вотчины Баташёвых я так и не добрался.
– Говоришь, в Гусе-Железном? – переспрашивает старик, медленно встаёт, отряхивает руки и широким жестом закладывает их за спину. – Ну и что Димка там делает?
– Вы же его туда и послали. Ищет клад.
– Нашёл? – в настороженных глазках старика вспыхивает хитрая смешинка.
– Пока нет, но хочет, чтобы вы тоже отправились туда и помогли ему.
– Естественно, без меня он ничего не найдёт! А то ишь, чего захотел! Думал, что я ему все свои секреты выложу за красивые глазки? И на что я ему тогда нужен буду?.. Ты мне вот что, соколик, скажи. Ты вправду побывал там, в моих бывших владениях? А может, врёшь, как все тут? Димка, небось, подговорил тебя облапошить старика, чтобы я всё выдал, и тогда мои сокровища ему одному достанутся. Рожа-то у него ещё та бандитская, в тёмном переулке ножик запросто в бок сунет и не задумается. А может, этот паршивец вообще где-нибудь за углом притаился и поджидает, когда я тебе откровенничать начну!
Слушаю брюзжание этого почти выжившего из ума старца и удивляюсь – какие люди раньше были неприятные! Впрочем, сейчас едва ли лучше…
– Ну и зачем ему эти ваши секреты, если он здесь, а не там? – начинаю заводиться. – Что он здесь с ними делать будет?
– И то верно, – сразу соглашается Баташёв, почёсывая кончик острого загнутого вниз носа. – Так ты и в самом деле оттуда прибыл?
– Можете спросить этого человека, что пришёл со мной. Вы же его знаете – благодаря ему появилась возможность возвращаться в мир живых.
– Он мне тут уже голову морочил, плёл всякие небылицы про Димку. Только я ему не верю, потому что лопочет он на каком-то непонятном языке и утверждает, что это французский. А я что, французского не знаю? Он меня за последнего лапотника держит?! – старик ни с того ни с сего свирепеет и чуть ли не впивается мне в руку своими цепкими пальцами с длинными грязными ногтями. – Он по-русски ни слова не понимает, а как можно верить такому человеку?!
Профессор Гольдберг за моей спиной внимательно вслушивается в наш диалог и, вероятно, догадывается, что разговор идёт о нём.
– Давай-ка, парень, отойдём в сторону, – наконец выдаёт Баташёв, – чтобы французишка нас не подслушивал… Говори, что тебе Димка-паршивец велел передать.
– Понимаете, Андрей Родионович, этот «французишка» – именно тот человек, который может переправить вас отсюда в наш мир. И никто, кроме него, это сделать не способен. Так что ссориться с ним не следует, а то придётся ещё двести лет ждать, пока кто-то другой такое придумает…
– У меня не горит!
– Но ваш-то Димка уже там и велел передать, что без вас с поисками не справится.
Баташёв отвечает не сразу. Некоторое время он расхаживает из стороны в сторону, исподлобья поглядывая на профессора Гольдберга недовольным взглядом. Потом снова оттаскивает меня подальше от него и шепчет в ухо:
– А почему этот умник сам оказался здесь? Он что, тоже помер? Зачем же он другим предлагает воскрешение, а сам себя не вытаскивает? Что-то вы меня, судари, дурите!
Прикидываю про себя, что времени у меня остаётся всё меньше и меньше, а я вынужден его тратить на бесцельные уговоры этого хамоватого барина.
– Короче, – отхожу от него на два шага и говорю громко, чтобы слышали окружающие, – у вас, уважаемый, два варианта. Первый – вы доверяете профессору, и он за соответствующее вознаграждение, переправляет вас в мир живых. Делиться сокровищами всё равно придётся, иначе вы вообще их не увидите, навсегда оставшись здесь. Этот вариант предложен вашим потомком Дмитрием Михайловичем Баташовым, и вы с ним поначалу были согласны. Потому он и ждёт вас там… Второй вариант – вы продолжаете приятное времяпрепровождение в загробном мире и наслаждаетесь своими никому нераскрытыми секретами, а мы, – делаю ударение на этом слове, – рано или поздно всё равно докопаемся до кладов, но вам тогда уже ничего не светит. Второй вариант, чувствую, вам подходит больше, а?
– Если за всё это время никто не докопался до кладов, то как вы, сударь, это сделаете сейчас? – Баташёв презрительно ухмыляется, но в глазах у него уже злость и испуг.
Однако я воодушевлён своей длинной тирадой и чувствую, что потихоньку этот старый рязанский дракула начинает прогибаться:
– Раньше и в самом деле искать клады было трудно, а сегодня появились такие приборы, которыми просвечивают насквозь любые стены и землю. Хотите узнать, почему их до сих пор не использовали? Просто всё это время окружающие считали сокровища в Гусе-Железном легендой и старым преданием, а теперь Дмитрий Михайлович Баташов вернулся в наш мир и потихоньку к этим кладам подбирается…
Моё вдохновенное враньё, кажется, попадает в десятку. Старик Баташёв погружается в глубокое раздумье, не сводя с меня настороженного и недоверчивого взгляда. Да и профессор Гольдберг, не понимая, о чём я так жарко живописую, присел на корточки и тоже посматривает на меня с интересом.
Наконец Баташёв отворачивается в сторону и глухо интересуется:
– Так что ты предлагаешь? Твой-то каков интерес во всём этом? Ты чего такой шустрый?
– Тоже хочу заработать! – заявляю нахально, потому что только это будет ему понятно.
– Переведи французишке, что я согласен, – Баташёв отворачивается и отходит к своей компании, которая бессловесно дожидается его, но напоследок оборачивается и грозит пальцем. – Но учти, много не дам! Не вами накоплено, не вам и тратить… Когда хоть отправляемся?
Мы с профессором снова одни на одуванчиковом лугу. Наверняка мне осталось совсем немного времени до возвращения отсюда, но главного я пока так и не выяснил: кто из пришельцев с того света находится в мире живых, чтобы вернуть их назад, а тех людей, в чьих телах они существуют сегодня, вернуть к нам.
– Профессор, – говорю Гольдбергу, – Шауль мне поставил одно условие перед тем, как отправлять сюда…
Гольдберг удивлённо поднимает брови:
– Неужели Шауль осмеливается ставить какие-то условия? Быстро же он вырос! А ведь был тише воды, ниже травы. Меня не стало, он и задрал нос…
– Он сегодня совсем другой. Не такой, каким вы его знали. Просто вы его давно не видели.
– Ну, и какой же он теперь?
– Верующий. Кипа, пейсы, ни шага без разрешения рава…
– Что ты говоришь! – непритворно удивляется профессор. – И что же его подвигло на такой отчаянный шаг?
– Думаю, вы могли бы догадаться.
Гольдберг на минуту задумывается, а потом разочарованно тянет:
– Вот оно что! Совесть загрызла! Когда постоянно решаешь вопрос «жить – не жить», притом не для себя, а для кого-то, то волей-неволей задумываешься: уж не равен ли ты и в самом деле в своём могуществе Всевышнему? Но эта иллюзия быстро заканчивается, когда начинаешь понимать, что ты всего лишь получил в руки механизм для перемещения между жизнью и смертью, а твоя воля и твоё желание здесь не причём. Ни замысла, ни творения здесь нет – ты всего лишь простой исполнитель… Меня такие сомнения тоже мучили поначалу, но я вовремя от них избавился, но не таким радикальным способом. А Шауль… Ну, ничего, вернусь и вправлю ему мозги. Он неглупый парень, просто немного растерялся…
Некогда мне рассуждать о моральных аспектах жизни и смерти и перевоспитании Шауля Кимхи, поэтому грубовато его обрываю:
– Профессор, я обещал Шаулю выяснить, кто ещё из ваших… пациентов находится в нашем мире.
– Зачем это ему? Хочет расставить все фигурки по местам?
– Это не только ему, это всем надо…
Гольдберг удивлённо разглядывает меня, словно видит впервые, и слегка подрагивающим голосом спрашивает:
– Так и ты с ним заодно? Вот не ожидал!.. Может, и мне не место с вами, а лучше остаться здесь навсегда? Грохнули профессора какие-то неизвестные негодяи – туда ему и дорога, да?
– Ну зачем вы так? – мне вовсе не хочется, чтобы разговор принимал такой оборот, и Гольдберг на меня злился.
Хотя… куда ему деваться?.. Тут уже во мне снова заговорил дотошный и расчётливый мент: других вариантов вернуться в мир живых у него нет, поэтому побурлит немного, поворчит на Шауля и на меня и – согласится на наши условия. И тогда… впрочем, так далеко не заглядываю. В реальном мире при любом раскладе с ним будут общаться совсем другие люди, и отвязаться от них вряд ли удастся. Мне б самому от них отвязаться…
– Поступим так, – профессор Гольдберг снова невозмутим и собран, никакой растерянности в его глазах больше нет. – Для начала мне нужно вернуться в мир живых, потому что здесь я ничего сделать не сумею. Уж, не знаю, какие вы там игры затеяли, но без меня у вас всё равно ничего не получится. Шауль меня заменить не сможет, потому что, ты и сам знаешь, кроме техники гипноза он ни на что другое не способен. А тут требуется реальное перемещение душ. Такое никто, кроме меня, не сделает… Пускай он меня вытащит хотя бы на пару часов, мне этого вполне достаточно. Остальное уже без его помощи доведу до ума… И ещё немаловажная деталь. Если кто-то примется меня шантажировать на предмет передачи моей методики в чужие руки, то сразу заявляю: её у меня никто не получит. Лучше здесь останусь на веки вечные…
– Да не об этом разговор, профессор, – раздражённо мотаю головой, – как вы не понимаете?! Никто вас обманывать не собирается…
– Всё, закончили разговор! – Гольдберг решительно взмахивает рукой и отворачивается. – Не хочу в этом разбираться! Обо всех деталях переговорим, когда я вернусь в мир живых. Не раньше. И о людях, – он криво ухмыляется и даже не глядит в мою сторону, – чьи души в чужих телах, и о баташёвских кладах, и о битлах. Всё только там… А вообще-то, мне немного жаль, Дани, что ты больше не со мной. Полиция тебе оказалась ближе личной независимости и настоящей свободы – что ж, твой выбор. Хотя я почему-то всегда думал, что в тебе больше человека, чем закомплексованного киборга-полицейского…
В самолёт, летящий в Россию, мы погружаемся целой делегацией. Главный у нас – генерал Папков, который специально прилетел в Израиль, чтобы встретить вернувшихся из небытия профессора Гольдберга и Андрея Родионовича Баташёва. Ну, и, конечно, меня. Нужен-то ему, в принципе, только один Баташёв, а мы – бесплатное дополнение, но без нас до Баташёва он не добрался бы. На Гольдберга он тоже строит какие-то планы, а вот я для него теперь настоящий балласт. Он и не потащил бы меня с собой, и в этом я был с ним абсолютно солидарен, но тут уже заартачились все наши шефы – от майора Дрора и выше.
Дрор с начальством не пожелали выпускать из рук сенсационное расследование, в котором их подчинённый принимал такое деятельное участие, и хоть в Рязани наши возможности, ясное дело, предельно ограничены, меня всё равно отправили за компанию с этой публикой на поиски старинного клада. Как я ни убеждал всех, что не наше это дело – разыскивать за границей чужие сокровища, но кто же станет меня слушать и откажется от лишней галочки в победных рапортах?
Гольдбергу я по-прежнему нужен с чисто утилитарной целью – как помощник и соратник, к тому же, кроме меня, поговорить на иврите ему не с кем. Да и генералу Папкову требуется как-то общаться с ним, и я тут уже гожусь не только в качестве переводчика, но и в качестве человека, который полностью в теме. А ведь с профессором он раньше не общался вовсе и понятия не имеет, что от того ожидать. Но, судя по всему, планы на нашего ожившего мертвеца у генерала и в самом деле далекоидущие.
Профессор Гольдберг по-прежнему демонстративно дуется на меня, но я для него связующее звено со всей этой публикой, от которой наверняка можно что-то поиметь в будущем. Притом в случае непредвиденного конфликта он наверняка рассчитывает, что я, как соотечественник, всё-таки встану на его сторону.
А вот кому я совершенно без надобности, так это старику Баташёву, для которого каждый шаг в мире живых сулит миллион открытий, и ему в настоящий момент вообще никто не нужен. Он лишь испуганно и изумлённо пялится на всё вокруг и, кажется, не выходит из ступора от увиденных чудес. Глядя на него, невольно поражаешься, насколько всё-таки привычные вещи из двадцать первого века могут шокировать человека середины девятнадцатого.
Ко всему меня немного напрягает то, что профессор Гольдберг теперь находится в теле молодого мускулистого парня-бедуина, а старик Баташёв – в теле невзрачного мужичка лет сорока с довольно пропитым рябым лицом. Для меня Гольдберг всегда был вальяжным и уверенным в себе израильтянином с породистым европейским лицом. Свой выбор для переселения в тело бедуина он объяснил тем, что тот был изначально здоров и физически крепок, семья его больших денег не затребовала, так как парень – один из двенадцати братьев, лишиться которого взамен на довольно приличную сумму в их среде в порядке вещей. Такие уж там нравы, чего я совершенно не понимаю. Но профессор меня заверил, что никаких претензий и бунтов со стороны многочисленных бедуинских родичей не предвидится.
Кроме нас в самолёт садятся ещё двое молчаливых мужчин, подчинённых генерала, которым велено далеко не отходить от возвращённых с того света Гольдберга и Баташёва. И в довесок к нашей весёлой компании – молоденькая девушка-врач, тоже из группы Папкова. По всей видимости, генерал не хочет никаких неожиданностей, поэтому она тащит с собой большой чёрный рюкзак с медицинскими инструментами и препаратами на все случаи жизни. Когда это объяснили профессору Гольдбергу, тот лишь презрительно хмыкнул, но ничего не сказал.
Больше всего, как я и предполагал, его расстраивает присутствие в нашей компании российского генерала и его людей.
– Что же такое получается, – интересуется он у меня на иврите, чтобы окружающие не поняли, – о кладе этого разбойника Баташёва теперь знаем не только мы, но и российские спецслужбы? А сам-то Баташёв понимает, кому всё достанется, если что-то найдут при их участии? А какова будет наша с тобой доля?
– Думаю, он пока вообще ни во что не въезжает, – развожу руками, – да ему сейчас и не до этого. Посмотрите на него.
Для человека из девятнадцатого века увиденные медицинская лаборатория, в которой его «оживляли», автомобили, аэропорт и сейчас самолёт, естественно, кажутся чем-то запредельным. Даже самый первый момент, когда присутствующий при его пробуждении генерал вытащил из кармана сотовый телефон и кому-то позвонил, шокировал Баташёва и привёл в состояние тихого ужаса. Рука его потянулась перекреститься, а губы непроизвольно зашептали:
– Свят, свят, свят!
Гольдберг, быстро освоившись в новом теле, сразу после пробуждения попросил всех удалиться и дать хотя бы несколько часов для адаптации Баташёва в непривычном для него мире. Покосившись на скромно сидящего в уголке Шауля Кимхи в чёрной кипе, безучастно покручивающего кончики пейсов и беспрерывно бормочущего молитвы, генерал направился к выходу, поманив меня за собой. Но Гольдберг жестом попросил меня остаться.
– Кто этот человек с таким неприятным холодным взглядом? – спросил он.
Мне не оставалось ничего иного, как выложить всё начистоту, потому что я уже опасался: если профессор узнает правду от кого-то другого, то вполне может прекратить со мной любые отношения. А мне этого пока не надо, да и никому из моих начальников такое не понравилось бы.
И вот мы, наконец, всей компанией летим в самолёте. Я и профессор сидим вместе, за нами Баташёв с девочкой-врачом, рядом с которой он чувствует себя спокойней, за ними генерал с одним из охранников. Второй охранник – чуть спереди и наискосок изображает задремавшего, однако я подмечаю, как он то и дело поглядывает на нас из-под журнала, которым накрыл лицо.
Настроение довольно кислое, и разговаривать ни с кем не хочется. Я лишь вспоминаю, как мы некрасиво расстались с Шаулем. Переселяя в новое тело душу профессора, он не преминул напомнить мне, что делает это только для того, чтобы навести порядок в мире живых и мёртвых – всех вернуть туда, где они должны находиться. Такой у нас уговор. Заставить же Гольдберга это сделать я обязан сразу и без всяких условий.
Но всё в тот день пошло совсем не так, как рассчитывал Шауль. Выскочивший из соседней комнаты, как чёрт из табакерки, Папков потребовал немедленного возвращения Баташёва следом за Гольдбергом, всех же остальных пока отставить. Жалкий лепет Кимхи он даже слушать не пожелал. Тот, ни слова не говоря, хлопнул дверью и ушёл, а Баташёвым через некоторое время занялся вернувшийся к жизни профессор.
Я хотел было побежать за Шаулем, но мне не дали. Мавр своё дело сделал, может быть свободен. А вот вы, лейтенант Штеглер, как раз – нет.
Некоторое время Шауль Кимхи, правда, дожидался меня в коридоре, потом попробовал самостоятельно дозвониться до майора Дрора, но тот просто отказался разговаривать с ним на эту тему.
Наверное, мне следовало чуть позже позвонить Шаулю и попробовать разъяснить ситуацию, но я не знал, как это сделать и какие аргументы привести. Короче говоря, просто смалодушничал. Да и будет ли он со мной общаться после всего, что произошло? По сути дела, его просто обманули, грубо и нагло, и вряд ли послужит утешением то, что никакого моего интереса в этом нет, а я всего лишь мелкая сошка в генеральских играх.
Кажется, друга в его лице я потерял окончательно. Обидно всё это. По мне, так лучше уж не терять одного старого друга Шауля Кимхи, чем приобретать пару новых из наших или иностранных спецслужб…
– Слушай, Дани, – наклоняется ко мне бедуин-Гольдберг, и я даже вздрагиваю от неожиданности, – объясни, наконец, что происходит? Меня не было на этом свете всего несколько дней, но откуда взялись все эти люди? Нас ведь должно было быть только трое – я, ты и этот средневековый бандит. Твоя, что ли, работа?
– Бот попался в Гусе-Железном. Стал разыскивать клад на месте бывшей усадьбы, а там таких кладоискателей, как он, сразу берут за шкирку.
– И он им всё выложил? Что-то не похоже на него.
– Так уж получилось. Хотя они и без него многое знали.
– И всё равно не понимаю, – Гольдберг отпивает глоток воды из пластикового стаканчика, который ему принесла стюардесса, и откидывается на спинку кресла. – Надо теперь придумать, как их всех облапошить.
– Смеётесь, профессор? Это же спецслужбы! Когда мы прибудем на место и приступим к поискам, нас таким плотным колпаком накроют, что мышь не проскочит.
– Мышь не проскочит, а мы должны. Мы не мыши… Надо переговорить с Баташёвым и перетащить его на нашу сторону, но чтобы эти церберы не видели. Сумеешь?
– Что я ему скажу?
И опять минута молчания. Однако профессор Гольдберг долго в тишине сидеть не может, и мысли его уже бегут дальше:
– Меня один вопрос интересует: кто ещё в курсе этой нашей поездки?
– Да все поголовно! – удивляюсь вопросу. – Разве без участия нашего полицейского начальства мы смогли бы сейчас выехать из страны и сидеть в этом самолёте?
– У меня создаётся впечатление, что для этого российского генерала вообще никто не указ, тем более наше полицейское начальство! – усмехается профессор. – Тебе не кажется, что нас просто используют? Мы же теперь на чужой территории! У здешних спецслужб найдётся тысяча причин оставить нас не у дел, ведь им нужен, как я догадываюсь, лишь Баташёв. Привезут его, накачают всякими сыворотками правды, он им всё и выложит. И он тоже станет отработанным материалом… А мы-то зачем?
– Ну, не знаю… Может, вас, профессор, они собираются использовать ещё для чего-то.
– Этого-то я и опасаюсь. Попасть к ним в рабство я вовсе не хочу.
– Зачем же вы поехали?
– У меня был выбор? Хотя, наверное, мог под каким-нибудь предлогом отказаться. Как-то сразу об этом не подумал. Надеялся, что отыщем с Баташёвым его сокровища, получим свою долю и спокойно вернёмся домой. А теперь уже сомневаюсь. Живым бы из этого переплёта выбраться.
– Что же вы предлагаете?
– Пока не знаю. Лучше, наверное, всё-таки поговорить с Баташёвым с глазу на глаз, растолковать ему ситуацию, если он сам ещё не въехал. Уверен, что он будет на нашей стороне.
– И что потом?
– Попробовать каким-то образом отвязаться от этой публики и действовать уже по ситуации. Хорошо бы куда-то от них скрыться.
– Где вы собираетесь скрываться? В Рязани?
– Почему в Рязани? В Гусе-Железном. Это же, насколько я знаю, место захолустное. Там будет легче. Ты же был там во время командировки?
– Нет. Дальше Рязани меня не пустили. Там, кстати, сегодня и находится наш Бот-Баташов, который уже обследовал усадьбу «Орлиное гнездо»…
– Оставь его, он нам больше не помощник. Сами управимся. Нам бы только в самом деле суметь скрыться. Подумай, как с Баташёвым поговорить, чтобы эти, – он кивает на охранника, прикрывшегося газетой, – не заподозрили…
– Ну хорошо, предположим, скроемся где-нибудь, а что потом? Сколько времени там просидим? А дальше куда подадимся?
– Не знаю. Что-нибудь придумаем…
Разговаривать на эту тему и строить планы наиглупейшего побега от всесильной российской ФСБ не хочется. Просто не представляет наш наивный профессор, что это невозможно. Да ещё в рязанском захолустье, где каждый человек на виду. Бот, которого в недальновидности и в неумении конспирироваться не обвинишь, и тот продержался совсем недолго. А что говорить об израильтянине Гольдберге, который абсолютно не знаком с тамошними реалиями, и обо мне, который с этими реалиями расстался больше двадцати лет назад?
– Чувствую, тебе не особенно хочется зарабатывать себе новые проблемы, – Гольдберг косится на меня и печально вздыхает. – Для чего мы тогда всё это затеяли?
– Это вы затеяли, профессор, а я тут ни при чём. Подопытного кролика никто не спрашивает – его ставят перед фактом…
– Перестань, уже надоели твои причитания о кроликах! Полицейский ты или нет?!
Отворачиваюсь к иллюминатору и стараюсь больше не смотреть в его сторону. Обидно, когда тебя обвиняют в том, чего ты не делал. Но ни при каком раскладе в новую авантюру с побегами в России я больше не полезу. Всё, сыт по горло! Более того, довезу этого дремучего средневекового душителя до места и сразу потребую, чтобы меня отправили назад. И помогли доставить к самолёту профессора Гольдберга. Пусть только этого не сделают! В Израиле нас уже встретят, и там с ним свои пускай разбираются. А я раз и навсегда открещусь от всех этих полётов между мирами, и пускай меня ставят хоть улицы патрулировать, хоть карманников за руку хватать – всё одно лучше…
Вот только вряд ли Гольдбергу теперь так легко дадут вернуться домой. Да и мне с ним заодно…
– Вопрос у меня к вам, профессор, – вспоминаю неожиданно, – по одному вашему прошлому делу…
– А почему ты решил, что я тебе стану что-то рассказывать? – удивляется Гольдберг и обидчиво щурится, разглядывая меня. – Чтобы накрутить себе дополнительный срок? Ведь у вас на меня и без того уже целая куча доказанных эпизодов – так это говорят на вашем полицейском языке?
– Эти дела, как вы сами понимаете, после вашей смерти закрыты и сданы в архив. Так что к вам никаких формальных претензий у полиции сегодня нет. Одна деталь осталась невыясненной.
Видно, профессору льстит, что полицейские без его помощи не могут разобраться в каких-то деталях, поэтому он сразу забывает все свои обиды:
– Ну, и что ты хотел узнать?
– Душу наркоторговца Розенталя вы переселили в тело убогого российского бандита, который скрывался в Израиле с украденными у подельников деньгами. Как он попал к вам?
– А, ты про этого наивного дурачка! Насколько знаю, он, прибыв в Израиль, принялся напропалую кутить и в итоге напоролся на карточных катал, которые его не только раздели до нитки, но он им ещё и задолжал столько, сколько в руках никогда не держал. Родственники погибшего Розенталя выкупили его у картёжников и передали мне для переселения души своего предводителя. Он и пикнуть не посмел, а то его в ту же секунду порезали бы на куски и скормили рыбам. Операцию оплатили сполна, но сумму я тебе, ясное дело, не назову… Ответил я на твой вопрос?
– Вполне.
– Теперь у меня к тебе вопрос: кто меня всё-таки убил?
– Вопрос, повторяю, не по адресу. Наверняка дело сейчас передали Алексу. Может, у него что-то прояснилось по этой теме. Вернёмся домой, поинтересуюсь. А у вас есть предположения, кто бы это мог быть?
Гольдберг некоторое время раздумывает, потом неопределённо разводит руками:
– Понятия не имею. Может, у меня и в самом деле нарисовались какие-то неизвестные конкуренты, которые тоже занимаются переселением душ? Только зачем им меня… того?
Некоторое время сижу, прикрыв глаза, и прокручиваю в голове печальную и предельно глупую эпопею неудачника Плотникова-Плоткина, поселившего в своём теле душу наркоторговца Розенталя, но так неудачно засветившегося перед своими же питерскими братками, от которых удрать так и не удалось.
А потом я и сам не заметил, как задремал, и мне на сей раз ничего не снилось. Ни этот свет, ни тот.
Как иногда всё-таки хорошо – провалиться в глубокий сон без сновидений…
Но его через некоторое время прерывает тихий разговор сзади. Это Андрей Родионович Баташёв беседует с девушкой врачом.
– Скажи-ка, милая, почему мы сидим в этих неудобных креслах и чего-то ждём? Мы же должны ехать в Гусь-Железный, как мне пообещали. Кто-то должен за нами прийти?
– Нет, – смеётся девушка, – мы не сидим, а летим.
– Как летим? Мы же, я помню, зашли в какую-то странную повозку, потом она очень быстро поехала. А дальше всё стихло. Остановилась, что ли?.. Как же мы можем лететь?
– Это самолёт.
– Само-лёт… – повторяет по слогам Баташёв. – И что же, эта повозка сама летает?! Она же тяжелей воздуха и на птицу нисколько не похожа! Быть такого не может… Ты, уж, ври-ври да не завирайся!
– Выгляните в окошко, – ещё задорней смеётся девушка, – там облака, над которыми мы пролетаем.
Некоторое время стоит тишина, потом снова раздаётся настороженный голос Баташёва:
– А эта птица нас когда-нибудь из себя выпустит?
– Выпустит, не сомневайтесь! Вот прилетим в Москву…
– Мне в Москву не надо. Мне надо туда, где я жил раньше, – в Гусь-Железный.
– А из Москвы поедем уже к вам.
– Сразу нельзя, что ли? Зачем кругами петлять? Скажи своей птице…
При ином раскладе я с удовольствием повеселился бы с этим необычным человеком из позапрошлого века и смешливой девушкой-врачом, но сегодня мне не до веселья. Эх, поскорей бы всё закончилось…
– Сударь, вы не спите? – кто-то тормошит меня за плечо, и я открываю глаза.
Это Баташёв. Он слегка привстал со своего кресла сзади и навис надо мной:
– У меня к вам просьба. Даже неудобно как-то говорить, но не могу… Вы не знаете, где бы я мог здесь, э-э… опростаться? Не при людях же…
– Вам в туалет надо?
– Куда? – он непонимающе смотрит на меня. – Ну да, наверное, туда…
Поднимаюсь и веду его по проходу. На настороженный взгляд Папкова жестом показываю в конец салона. Сразу же встаёт один из охранников и молчаливо следует за нами.
У дверей самолётного туалета Баташёв манит меня за собой и шепчет:
– Пошли вместе, у меня к тебе разговор. Никакого мне вашего туалета не нужно.
Мы неловко протискиваемся в узкое пространство, не рассчитанное на двоих, и я захлопываю дверку перед самым носом охранника. Третьего, даже если бы мы захотели, сюда не поместить.
– Слушайте, сударь, ответьте на один вопрос: сколько нахлебников на мою душу вместе с вами? – невзрачный мужичок, в чьём теле сегодня душа Баташёва, пристально разглядывает меня, и я даже чувствую его несвежее дыхание. Видно, профессор Гольдберг, разыскивая для него тело, сильно не заморачивался. Это наверняка один из парковых бичей, ночующих на лавках, которого никто никогда не хватится.
– Этот вопрос не ко мне. Меня лишь попросили встретиться с вами и передать слова вашего потомка Дмитрия Баташова, который…
– Оставьте его в покое! Он там, и мне совсем не интересно, что с ним произошло, а мы здесь. С вами этот учёный французишка, который занимается колдовством и переселяет души из преисподней в этот мир, и с ним я тоже немного знаком. Но откуда взялись остальные? Государевы чиновники, полагаю, которым нужны мои припрятанные сокровища?
– Вероятно, да. Но что вы от меня-то хотите? Я их не приглашал, можете мне поверить.
Мужичонка вытирает пот, выступивший на лбу, и злобно шипит, обнажив свои гнилые, давно нечищеные зубы:
– Я вообще никому не верю! И никогда не верил. А вам и этому французишке на свою беду поверил… Куда мы сейчас едем?
– Вам же сказали – в Москву, а оттуда в Рязань…
– Нам нужно избавиться от всех этих людей.
– Вы шутите? Как от них избавишься?
Баташёв пристальным взглядом сверлит меня и вдруг тихо шепчет:
– Я этим сам займусь, а вы мне только помогите. Найдите хотя бы нож…
– Какой ещё нож?!
– Ну, не этим же пользоваться? – в ладони у него оказывается пластиковый одноразовый ножик, который выдавали вместе с обедом. – Придумайте что-нибудь. А мы с вами вдвоём – я повторяю, вдвоём, и никого больше! – доберёмся до моих сокровищ, и я вас не обижу.
– А как же ваш потомок Баташов?
– Димка? А что он сделал для того, чтобы мне помочь? Мне и ваш французишка, по большому счёту, не нужен. Только вы и я.
– Почему же вы меня выбрали? – усмехаюсь невесело.
– А я никого, повторяю, кроме вас и его, тут не знаю. Но с ним – как мне с ним общаться, если он по-русски ни бельмеса не смыслит?.. Так поможете?
Из самолёта в Шереметьево мы выходим по длинному гофрированному рукаву. Стараюсь идти за Баташёвым, который не отпускает от себя девушку-врача, и настороженно поглядываю на него. Это подмечает генерал Папков и незаметно дёргает меня за рукав:
– О чём вы секретничали в туалете? Что он вам говорил?
– Ничего особенного, – мне не хочется делиться с ним планами Баташёва, хотя это, наверное, и неправильно. – Человек напуган всем, что видит вокруг, вот и спрашивает у меня совета.
– Совет? В туалете? Тайком от остальных? – не доверяет генерал. – Странно…
– А вас он просто побаивается, потому что не знает. Со мной же встречался на том свете.
– Ох, не верю я вам. Что-то вы крутите! – но от меня отстаёт, хотя на всякий случай показывает жестом своим охранникам держаться ко мне и к Баташёву поближе.
В сопровождении местного полицейского и аэропортовского служащего нас быстро проводят в сторону от общего потока пассажиров и по каким-то длинным пустым коридорам, минуя таможенный и пограничный контроль, выводят в закрытый дворик. Тут нас ожидает минибус с тонированными стёклами и полицейская машина с работающей мигалкой. Ещё минута, и мы уже несёмся по пустынной дороге из Шереметьева среди тускло светящихся фонарей и каких-то едва различимых в сгущающемся сумраке рекламных щитов.
Неожиданно Баташёв, всё время настороженно наблюдавший за происходящим и не подававший ни звука, громко заявляет:
– Сперва поехали в самый лучший ресторан, раз уж мы сподобились оказаться в первопрестольной. Есть хочу! Надеюсь, господин начальник не будет против?
Мы с профессором Гольдбергом и девушкой-врачом сидим сзади и пристально наблюдаем, как поведёт себя Папков, расположившийся на правах хозяина рядом с водителем. Оба охранника сидят справа и слева от Баташёва.
– Вы, Андрей Родионович, совсем недавно обедали в самолёте, – оборачивается Папков, воспринимая поначалу просьбу Баташёва за шутку, – неужели успели проголодаться?
– Ай-яй-яй, как не стыдно, господин начальник, – неожиданно начинает плаксиво причитать Баташёв, – вы же специально столько сил и времени потратили, чтобы разыскать меня, вытащить с того света и получить в конце концов заветные баташёвские сокровища, а теперь скупитесь на кусок хлеба для их хозяина? И после этого вы решили, что я вам всё выложу, как на духу?
– Приедем на место, – раздражённо откликается генерал, – там получите любой обед, какой захотите. Никто на вас экономить не собирается. Уже через час…
– Не хочу ждать! – Баташёв даже расталкивает охранников по обе стороны от себя. – Хочу сей момент в самый лучший ресторан столицы. Вам напомнить, сколько времени я тут уже не был?.. И чтобы шампанское рекой лилось, икры бочонок, осётр на блюде, и всё такое. Цыгане чтобы пели! Гулять хочу… вот с ней… – он оборачивается и хватает за руку девушку-врача. – Тебя, милая, как зовут?
– Люба, – машинально бормочет девушка.
– С Любой-Любовью гулять хочу! Вы меня слышите, господин начальник?
Некоторое время генерал размышляет, потом машет рукой и командует водителю:
– Вези в ресторан какой-нибудь. Тот, что поближе…
– Не в какой-нибудь, а в самый лучший! – подсказывает Баташёв и удовлетворённо откидывается на спинку сиденья. – И чтобы цыгане…
Всё обошлось, конечно, без цыган и разгульного веселья, которого требовал помещик. Но водки и шампанского он выпил изрядное количество, хотя компанию ему никто не составил. Лишь врач Люба под его нажимом осушила бокал шампанского, испуганно поглядывая при этом на генерала, а тот с мрачным видом поглощал за соседним столиком заказанный антрекот и запивал его минералкой.
Никаких эксцессов за время обеда не случилось, хоть я и ожидал, что Баташёв что-нибудь выкинет напоследок.
До Москвы доезжаем спокойно и располагаемся на ночь в указанной генералом гостинице без названия.
Баташёву выделяют отдельный номер под неусыпным присмотром охранников, а нас с профессором Гольдбергом размещают в двухместном номере в другом конце коридора.
И уже перед тем, как заснуть, Гольдберг сладко зевает, потягивается в своей кровати и лениво спрашивает:
– Слушай, Дани, я обратил внимание, что этот Баташёв стащил нож, которым резал мясо в своей тарелке. Он на кого-то напасть собирается? Зачем ему нож? Неужели у русских испокон веков принято воровать в ресторанах предметы сервировки?
– А чем русские хуже израильтян? – парирую немедленно. – Нож какой был – из металла?
– Конечно. В приличных ресторанах одноразовые приборы не подают…
Утром чуть свет в наш номер стучится генерал Папков.
– Как спалось на новом месте? – усмехается он и потирает глаза. – Не замёрзли в наших российских снегах? Медведи на улицах и казаки с шашками не снились?
– Ночь прошла спокойно, – отшучиваюсь, но в душе готов к любым поворотам, – какими судьбами спозаранку, Евгений Николаевич?
– Хотел у вас поинтересоваться, – он проходит в комнату и без спроса усаживается в кресло, – может, вы с профессором пока останетесь в Москве и с нами не поедете? Организуем вам билеты в Большой театр на балет или оперу, экскурсию по живописным местам Подмосковья – всё, что пожелаете. А в рязанской глубинке вам и делать-то особенно нечего. Скучно вам там будет. В Москве интересней.
– А как же Баташёв с его кладом?
– Ну, здесь-то мы и сами как-нибудь справимся. Раскрутить его – рутинная работа. Он нам разыщет даже такие клады, которые сам не прятал… Шучу, конечно.
Если говорить честно, то меня предложение остаться в Москве устраивает на сто процентов. Никаких денег мне больше ни от кого не надо, да, судя по всему, их и не предвидится, если уж государство пытается наложить руку на ещё не найденные сокровища. Другое дело, как к предложению повеселиться отнесётся профессор Гольдберг, которому вряд ли понравится банальная экскурсия по российским достопримечательностям вместо поисков клада.
– Мы вам сильно мешаем своим присутствием? – спрашиваю на всякий случай.
– Вы нам вообще никак помешать не можете. А что вам делать в Гусе-Железном? – похоже, шутки закончились, и генерал нетерпеливо глядит на часы. – Командировку вам отметят, когда захотите, в гостинице живите хоть ещё пару недель, всё будет оплачено. Начальству вашему я отзвонюсь с благодарностями. Объясните своему соседу, что и он в накладе не останется… Кстати, вы не забыли о нашем разговоре по поводу вашего назначения в новый отдел и присвоения следующего офицерского звания? Всё на мази, один звонок…
– Боюсь, что этого-то как раз моему коллеге объяснить я не смогу. Профессор Гольдберг – учёный, который согласился вернуть с того света всю эту весёлую семейку Баташёвых именно из коммерческих соображений. Он заинтересован в поисках клада. Это его работа, за которую он хочет получить достойное денежное вознаграждение.
– Насколько помню, он и сам вернулся с того света наподобие этих разбойничков. Без вашей помощи ничего не произошло бы. Да и с законом у него, как я понимаю, не всё чисто, – Папков краем глаза глядит на лежащего в кровати Гольдберга и интересуется: – Он по-английски понимает? Могу я с ним сам побеседовать?
– Пожалуйста, не буду вам мешать.
Быстро подхватываюсь и несусь мыться, бриться и любоваться на себя в зеркало. И уже устроившись под горячим душем, принимаюсь неторопливо размышлять.
Мне и в самом деле нисколько не интересно, о чём они там договариваются. Единственное, что вдруг подумалось: если ещё пять минут назад я собирался рассказать генералу о ноже, украденном Баташёвым в ресторане, то теперь не стану. Если в моих услугах эти ребята не нуждаются, то и никакой информации от меня они и не получат. Пускай сами разбираются, если Баташёв начнёт бунтовать и кидаться на кого-то с оружием. А я бы с громадным удовольствием побывал в Большом театре вместо районного посёлка в рязанской глуши. В прежней-то своей жизни, когда я работал в российской милиции, о театре даже мечтать не мог. Вернее, мечтать-то мог, а вот попасть…
Выйдя из ванной, вижу, как профессор Гольдберг нервно курит у распахнутого окна, а генерала в номере уже нет.
– Ну, о чём договорились? – интересуюсь вкрадчиво.
– Да пошёл он! – огрызается Гольдберг, не оборачиваясь. – Я ему сказал, что, если мы не поедем разыскивать клад все вместе, то я подниму шум в мировых средствах массовой информации. О тайных поисках чужих сокровищ российской разведкой узнает весь мир.
– И что? Российская разведка от этой страшной новости сильно перепугалась? – усмехаюсь я. – Или у этих сокровищ есть какие-то хозяева?
Профессор докуривает сигарету и выбрасывает её в окно, потом поворачивается и смотрит мне в глаза:
– Знаешь, какое у меня сложилось мнение об этом надутом и вечно недовольном солдафоне?
– Интересно, какое?
– Мне кажется, что все эти поиски, как бы точнее выразиться, полулегальные. И не очень уверен, что российская ФСБ в курсе этих поисков. Под прикрытием спецслужб генерал Папков прокручивает свои шкурные делишки. Посему и широкая огласка ему не нужна. Догадываешься, как он отреагировал на мои угрозы?
– Согласился, чтобы мы поехали с ним в Гусь-Железный?
– Естественно, а куда он денется! И гонорар сполна выплатит, лишь бы шума не было… И ещё, знаешь, что он мне сказал?
– Что?
– У них якобы много возможностей заткнуть мне рот, так что мне лучше не рыпаться. Ведь меня-то убили, оказывается, его люди и по его непосредственному приказу. Он мне только что в этом признался.
– Для чего? – у меня даже челюсть отвисает от удивления.
– А он правильно рассчитал, что на том свете я долго не задержусь и непременно вернусь назад. Тогда со мной легче будет разговаривать. Это же акция устрашения. Чтобы покладистей был и охотнее с ним сотрудничал… Разве официальные структуры так ведут дела?
– И что вы решили?
Гольдберг отходит от окна и молча садится на кровать. Руки его слегка подрагивают:
– У меня такое впечатление создаётся, что свою миссию на земле я уже до конца выполнил. Напрасно я, наверное, ввязался во всю эту историю. А значит, пора туда, откуда я прибыл…
Из Москвы мы выехали уже не в минибусе и без полицейской машины с мигалкой. Генерал Папков решил не затягивать с отъездом, и мы погрузились в два серых «фольксвагена» сразу после завтрака, на котором нам уже не подавали ресторанных разносолов. Несмотря на требования Баташёва, утренней чарки для бодрости и здоровья он не получил. Все ограничились горячим кофе, пить который он наотрез отказался, заявив, что этого омерзительного дьявольского зелья не знает и знать не хочет.
Баташёва и одного из охранников генерал усаживает в первую машину вместе с собой. Нас же с профессором Гольдбергом отправляет во вторую. Врача Любы с нами больше нет. Видно, Папков рассудил, что истосковавшегося почти за двести лет по женщинам Баташёва провоцировать больше не стоит, пускай занимается непосредственно поисками клада. В нас же с профессором никакой опасности он не видит, поэтому и охранника к нам уже не приставляет. Израильтяне для него сейчас как бы довесок, от которого нет ни пользы, ни вреда.
Мы с Гольдбергом сидим на заднем сидении и разглядываем бритый затылок незнакомого шофёра, неотрывно следящего за впереди идущей машиной, отставать от которой ему не велено. Но молча крутить баранку парню, видно, скучно, поэтому он включает приёмник с какой-то музыкой, но и она ему не нравится, поэтому он говорит, не оборачиваясь:
– Николаем меня зовут. Давайте хоть поболтаем о чём-нибудь, а то молчать всю дорогу – так и заснёшь за рулём, не дай бог…
– А долго ехать? – спрашиваю.
– Нет, не долго, – охотно отвечает он, – отсюда до Рязани сто восемьдесят километров. Часа два с половиной ехать. Можно было бы и быстрее, но там на одном дорожном участке ремонт. А потом ещё до Касимова сто шестьдесят пять километров. Там уже дорога похуже. Но к обеду будем на месте.
– Причём здесь Касимов? – я уже слышал раньше название этого районного центра, но не запомнил, далеко ли от него цель нашего путешествия. – Сколько от него до Гуся-Железного?
– Какой Гусь-Железный? – удивляется шофёр. – Евгений Николаевич велел привести вас в Касимов, покатать по живописным окрестностям и подождать, пока он вернётся за вами.
– Что-то ты, брат, путаешь! – настораживаюсь я. – Мы едем в Гусь-Железный вместе с генералом, и это не обсуждается. У тебя есть телефон, чтобы с ним связаться?
Парень замирает, видно, догадываясь, что сморозил что-то не то, и тут же врёт:
– Телефона у меня нет. Но в Рязани обязательно остановимся на заправке. Тогда с ним и обсуждайте, что хотите. А я что – простой водила. Мне сказали везти, вот и везу…
Профессор Гольдберг не понимает нашего диалога и без интереса глядит в окно, может быть, даже не догадываясь о том, что заготовил нам коварный «солдафон», как он назвал генерала. Я же мрачно грызу ногти. Наконец, профессор замечает моё состояние и спрашивает:
– Дани, что-то случилось? Какие-то проблемы?
– Пока нет, но могут возникнуть, – раньше времени устраивать переполох не хочу. Лучше в самом деле дождаться остановки, где и возьму генерала за жабры. Никуда он не денется – вместе поедем с Баташёвым до самого его «Орлиного гнезда». А там хоть трава не расти…
Но Рязань мы проскакиваем без остановки. Прикидываю, что сейчас может происходить в машине с Баташёвым и генералом, но сквозь тонированное заднее стекло впереди идущего автомобиля ничего не видно, и их «фольксваген» идёт ровно, без рывков. Значит, там пока спокойно.
Дорога и в самом деле скоро становится хуже – появляются выбоины и ухабы, поэтому скорость мы сбрасываем, но автомобиль спереди только прибавляет ход и начинает постепенно уходить.
– Слушай, приятель, у меня срочное сообщение для генерала, – хлопаю шофёра по плечу и изображаю крайнюю нервозность, – мы забыли сказать ему одну важную вещь… Ну-ка, быстренько набери его номер!
Рука парня непроизвольно тянется к боковому карману, в котором лежит сотовый телефон, но он вовремя догадывается, что я его развожу. В отместку он слегка приоткрывает полу пиджака, из-под которой выглядывает рукоятка пистолета в наплечной кобуре.
– Вам же было сказано, уважаемый, – недовольно ворчит он, – что приедем в Касимов, там и подождём генерала. А когда он вернётся, все свои дела с ним и обсудите. Неужели непонятно?
Откидываюсь на спинку и принимаюсь размышлять. Вырубить этого парнишку за рулём, конечно, труда не составит, но что делать дальше? Догонять Папкова с Баташёвым? Предположим, догоню. Что им скажу? Может… и в самом деле посидеть в этом провинциальном Касимове? Тут наверняка есть какие-то достопримечательности… Только как к этому отнесётся профессор? То-то и оно…
– Дани, что происходит? – дёргает меня за рукав обеспокоенный Гольдберг. – Не понимаю, почему мы отстали от машины с генералом? Он нас пытается обмануть?
– Пока не знаю, – отмахиваюсь недовольно, – но что-то здесь нечисто.
– Что делать будем?
Ох, этот постоянный вопрос «что делать будем?», встающий в день по десять раз!
– Подождём, – нащупываю свой телефон в кармане, но номера Папкова я не знаю. – Позвонить своим в Израиль всегда успеем. Но скоро, чувствую, понадобится. Только чем они смогут помочь нам оттуда?
– Ну вот, – печально разводит руками профессор, – этого мне меньше всего хотелось. Может, как-то по-хорошему договориться с этими солдафонами? Я же им наверняка понадобился не только для вытягивания с того света Баташёва – значит, они ко мне прислушаются.
– Плохо вы, профессор, солдафонов знаете. Повсюду они одинаковые – хоть здесь, хоть у нас. Выпустить пулю в лоб – пожалуйста, а дальше примутся размышлять…
– Что ты этим хочешь сказать? – на лице у Гольдберга уже откровенный испуг.
Чувствую, что напрасно сейчас стращаю его, ведь ничего плохого пока не произошло.
– Подождём немного, – отворачиваюсь к окну и без интереса разглядываю первые дома показавшегося впереди городка Касимова, тихого, провинциального и даже, несмотря на ветреную осеннюю погоду, утопающего в тёплом, почти патриархальном покое. В первый момент кажется, что мы неожиданно вернулись лет на сто назад, и вот-вот из-за угла выползет телега с запряжённой в неё лошадью, которой управляет какой-нибудь экзотический мужик в фуфайке и шапке-ушанке. Но всё это, конечно, уже не так, потому что на крышах домов – спутниковые тарелки, и мимо нас проскакивают вполне современные машины и автобусы. Да и гуляющая по улицам молодёжь одета ничем не хуже, чем, скажем, в Москве или Тель-Авиве.
И вдруг в кармане нашего водителя звонкой трелью взрывается телефон. Не обращая на нас внимания, он подносит его к уху, и в тишине салона мы отчётливо слышим голос Папкова, который нервно кричит нашему шофёру:
– Вы где сейчас?
– Только въехали в Касимов.
– Остановитесь и ждите нас. Мы к вам сейчас подъедем, – и уже куда-то в сторону: – Чёрт бы вас всех побрал, работничков хреновых…
Чертей я не опасаюсь, потому что нигде – ни на этом свете, ни на том – с ними ещё не встречался, но то, что их поминает бравый генерал, меня несказанно воодушевляет. Видно, не всё развивается по его строгому генеральскому плану, в котором нам суждено просидеть в полной изоляции в этом идиллическом Касимове, а сам Папков тем временем раскрутит Баташёва на поиски клада, о котором мы так ничего и не узнаем в итоге. Скажет, подлец, что поиск завершился неудачей, и всем хорошо – и нашему начальству в Тель-Авиве, и его собственному в Москве. Меня спокойно отправят домой, а Гольдберг останется в ловушке – его-то фактически нет среди живых, и с ним можно делать всё, что угодно…
Но что могло произойти такого, что нарушило наполеоновские планы генерала?
Пока раздумываю о причинах происходящего, в конце улицы показывается знакомый серый «фольксваген» и, резво подкатив к нам, останавливается. Первым из него выскакивает Папков и, не глядя в нашу сторону, распахивает заднюю дверь своего автомобиля.
– Вот ваши друзья, – громко, чтобы мы слышали, сообщает он сидящему в салоне Баташёву, – никто их от вас не прячет!
– Подай руку, хочу выйти, чтобы самому на них посмотреть, – раздаётся скрипучий голос помещика, – а то в этой вашей тесной повозке все косточки затекли. Да и ты, генерал, собеседник не самый приятный…
Нехотя Папков протягивает руку, и Андрей Родионович, покряхтывая, выбирается наружу. Некоторое время старик осматривается по сторонам, потом недовольно бурчит:
– Где мы сейчас?
– В Касимове. Это городок такой в Рязанской области.
– Что, я Касимова не знаю? Не он это, врёшь ты всё! – Баташёв ещё раз оглядывается по сторонам и подходит к нашей машине. – Как, судари, себя чувствуете?
Пожимаю плечами и недоумённо гляжу на него.
– Умеешь управлять такой повозкой? – Баташёв хитро косится на меня и подмигивает.
– Конечно, – отвечаю, ещё не чувствуя подвоха.
И тут происходит неожиданное. Резким движением Баташёв выдергивает из-за руля нашего водителя и отшвыривает его в сторону. В руках у него металлический нож, украденный в ресторане, и он грозит им бросившемуся к нам генералу:
– Только подойди ещё на шаг – порешу! – и уже мне: – Быстро трогай повозку, и поехали!
– Куда? – развожу руками непонимающе.
– Я скажу, куда. Уж касимовские места я хорошо знаю, – Баташёв, не выпуская ножа из руки, быстро садится на переднее сиденье машины и хлопает ладонью по рулю. – Ну, я жду, быстро садись!
Выброшенный на асфальт водитель уже целится в него из пистолета, но Папков истошно кричит:
– Не надо, отставить! Пускай едут… Далеко не уйдут!
– Ну что ты ждёшь, аспид? – рычит Баташёв и грузным медведем шевелится на своём месте. – Жить надоело?
Включаю зажигание и, поглядывая на замерших на дороге генерала и водителя, трогаю.
– Жми на полную железку! – командует Баташёв. – И другу своему скажи, что всё в порядке, а то он трясётся от страха, как заячий хвост…
Мы выезжаем из Касимова и несёмся по каким-то дорогам, которые указывает Баташёв. Выходит, не забыл он эту местность, хоть с конца восемнадцатого века она и изменилась до неузнаваемости. Погони за нами пока нет, но я не сомневаюсь, что в самом скором времени появится.
– Ты, паря, не грусти, – весело воркует Баташёв и в глазах у него безумный блеск, от которого становится по-настоящему страшно, – мы от этих царёвых чиновников уйдём. И раньше я уходил, и сегодня уйду!.. Знаю я тут потаённые местечки, где отсидимся. А потом наведаемся в Гусь-Железный и все припрятанные камушки и золотишко добудем из-под земли. Вернемся в Москву, а там я найду людишек, с которыми можно договориться. Деньги все любят, так уж испокон веков повелось… Что молчишь?
– Что я вам скажу, Андрей Родионович? – вздыхаю и поглядываю назад, где непременно скоро покажутся преследующие нас машины. – Плохо это всё, не отстанут от нас эти люди, и никакие деньги не помогут…
– Вот ты думаешь, что я – какой-то замшелый пень, который ничего не понимает и понять не может, потому что жил чёрт-те знает когда? Ведь думаешь, да? Небось, даже уверен, что если вы понаделали этих самодвижущихся повозок и железных птиц, на которых летать можно, так уже и своих дедов переплюнули? Ничего подобного! Неужели ваши нынешние чиновники взяток не берут и более добродетельны, чем те, что были в наше время? Человек-то не меняется, это во все времена прекрасно знали… Потому не надо на меня высокомерно поглядывать, я же всё вижу. Ваш генерал со своими стражниками, твой лекарь-французишка… – Баташёв косится на притихшего Гольдберга и снова вонзает в меня свой безумный взгляд. – Говорю тебе, паря, держись за меня – не пропадём…
– А ваш потомок, которого вы на разведку сюда послали? – как ни странно, но мне интересно его слушать, потому что не такой уж он профан, как оказалось, этот средневековый разбойник и душегуб.
– Ты про Димку, что ли? Да какой он мне наследник?! Мой внук и мой правнук – эти и в самом деле мне наследники, а тех, кто появился после них, я и знать не хочу… Какая мне польза от него? Я послал его узнать, что да как, так ведь он не только ничего не выяснил, а ещё подмоги запросил и шуму наделал! Пустой человечишка, как и все вокруг. Вьются, как осы, вокруг мёда. Даже твой французишка из таких – палец о палец не ударил бы, если бы деньгами не пахло… А ты, вижу, не такой. Потому тебя и позвал. Держись за меня, повторяю, не пропадёшь…
Вслед за леском, который мы проскакиваем на одном дыхании, вдруг открывается широкая река, через которую перекинут мост.
– Вот там за мостом, – радостно бормочет Баташёв, – пара моих заповедных мест, где можно затаиться на время. Переждём, а потом дальше в Москву отправимся…
Но когда мы подъезжаем ближе к мосту, я вижу, что середину его перегораживает пара полицейских машин, а на асфальте уже расстелена лента с колючками.
– Всё, приехали! – выдыхаю и краем глаза смотрю на Баташёва, который тоже разглядывает машины и даже скрипит зубами от злости:
– Разворачивай телегу, едем назад!
В зеркале заднего вида уже просматривается, как по просёлку из леска выворачивают на главную дорогу ещё две полицейские машины.
– И сзади… Оглянись! – пытаюсь нащупать ногой педаль тормоза, но только ещё сильней давлю на газ.
– Гони вперёд! – хрипло вопит Баташёв. – Эх, была не была, дальше пекла нас не сошлют!..
Скрип ломающегося железа, какая-то красная кровавая пелена, накатывающаяся на лицо вместе с треснувшим ветровым стеклом, шип и визг ободов по асфальту, истошные крики на русском и иврите…
А потом тишина и беспамятство.
…Я иду по незнакомому полю среди сочной высокой травы. Нет ни привычных ромашек, ни одуванчиков. Вокруг меня тишина. Или даже не тишина, а какой-то едва различимый то ли свист, то ли гул, словно где-то недалеко от этого места город со своими неясными и неумолчными шумами.
Неужели я опять в этом месте, где был уже не раз, и попадать куда больше не хотел? И всё же попал…
Для чего я здесь? Кто меня сюда отправил? Кого я должен снова найти?
Хочу оглянуться и посмотреть по сторонам, но что-то мне мешает поднять голову, словно неимоверный груз давит на плечи. И ещё в горле всё пересохло…
Я иду и не могу остановиться, потому что знаю, что необходимо куда-то попасть, а куда – так и не вспомню. Мне хочется вслух проговорить чьи-то имена – живущих или умерших, – но и этого не могу, потому что сам не знаю, где мне разыскивать тех и других. На каком свете. Миры перемешались в бесформенное и гулкое месиво звуков и красок…
Снится это или я вижу наяву?
Пытаюсь закрыть руками глаза, но не получается. Лишь у виска, до которого удаётся с трудом дотянуться пальцами, бьётся тонкая горячая жилка, и её так не хочется отпускать…
И вот я уже птицей парю среди этих перемешавшихся миров, пытаясь нащупать точку опоры или хотя бы рукой-крылом зацепиться за лёгкий воздушный поток, который сейчас, наверное, прочнее самых прочных бетонных опор… Мне ни капельки не страшно, но я не могу всё время существовать между мирами, где всё так зыбко и неопределённо! И никого нет…
Уж лучше свет или мрак, только не это разноцветное мельтешение красок и звуков. Я задыхаюсь, глаза мои слепнут, но не хочу умирать. И не хочу жить…
Вдруг словно какой-то громадный стеклянный шар с оглушающим треском рассыпается вокруг меня, и сверкающие звонкие осколки мелькают повсюду, чтобы ещё через секунду раствориться в лёгком налетевшем ветерке. Как мне его сейчас не хватает!
Мне удаётся закрыть глаза руками, и сразу мельтешение вокруг стихает. Стихают и звуки, лишь чей-то далёкий и очень знакомый голос зовёт меня по имени. Я бы откликнулся, если бы смог…
Теперь вокруг меня пустыня. Вернее, высохшая земля, на которой когда-то благоухали растения, но от всей этой роскоши сегодня остались только колючки и ломкие хрустящие скелетики веток.
Какая-то тихая, едва слышная и знакомая звенящая музыка. А может, вовсе не музыка, а певучий шум ветра. Или даже не шум, а только его ожидание…
На вершине холма, к которому я иду, одинокий человек. Хочу позвать его, но непослушные губы только выдавливают почти беззвучные хрипы. А этот человек задрал голову вверх, где в бездонно синем небе гуляют целые хороводы звёзд, и ничего вокруг себя не замечает. Наблюдать за этими хороводами, как мне начинает казаться, самое важное и необходимое занятие в жизни… или в смерти?
Чудак какой… Я тоже хочу взобраться к нему на этот холм, но у меня пока не получается. Что-то, наверное, навсегда мной утеряно или… так и не приобретено. Поэтому пока не могу.
Но я наберусь сил и снова буду раз за разом пробовать подняться, чтобы так же, как и он, оказаться на вершине холма и смотреть, смотреть, смотреть… И больше мне ничего никогда не понадобится…
– Дани, очнись! – доносится до меня очень знакомый голос, обладателя которого я вспомнить никак не могу. – Ты жив и будешь жить. Всё закончилось, и теперь ты уже никогда не…
Но я не хочу слушать, потому что я всё ещё там – на вершине холма, и мир вращается бесконечным звёздным хороводом в моих закрытых глазах…
Я и есть, наверное, тот самый чудак на холме.
Пётр Аркадьевич Столыпин (2 [14] апреля 1862 – 5 [18] сентября 1911) – государственный деятель Российской империи. В разные годы занимал посты уездного предводителя дворянства в Ковно, Гродненского и Саратовского губернатора, министра внутренних дел, премьер-министра. В российской истории начала XX века известен в первую очередь как реформатор и государственный деятель, сыгравший значительную роль в подавлении революции 1905-1907 годов. В апреле 1906 года император Николай II предложил Столыпину пост министра внутренних дел. Вскоре после этого правительство было распущено вместе с Государственной думой I созыва, а Столыпин был назначен премьер-министром.
На новой должности, которую он занимал вплоть до своей гибели, Столыпин провёл целый ряд законопроектов, вошедших в историю как столыпинская аграрная реформа. Её главным содержанием было введение частной крестьянской земельной собственности. Принятый правительством закон о военно-полевых судах ужесточал наказание за совершение тяжких преступлений. Впоследствии Столыпина резко критиковали за жёсткость проводимых мер. Среди других мероприятий Петра Аркадьевича на посту премьер-министра особое значение имеют введение земства в западных губерниях, ограничение автономии Великого княжества Финляндского, изменение избирательного законодательства и роспуск II Думы, положившие конец революции 1905-1907 годов.
Во время выступлений перед депутатами Государственной думы проявились ораторские способности Столыпина. Из личных черт характера современники особенно выделяли его бесстрашие. На Столыпина было совершено одиннадцать покушений. Во время последнего, исполненного в Киеве Дмитрием Богровым, Столыпин получил смертельное ранение, от которого через несколько дней умер.
Джон Леннон. Имя, полученное при рождении Джон Унстон Леннон, впоследствии изменено на Джон Уинстон Оно Леннон (англ. John Winston Ono Lennon). Годы жизни: 9 октября 1940 года – 8 декабря 1980 года. Британский рок-музыкант, певец, поэт, композитор, художник, писатель. Один из основателей и участник группы The Beatles («Битлз»), один из самых популярных музыкантов XX века. После распада The Beatles начал сольную карьеру, но в 1980 году был убит фанатом.
Кроме музыкальной деятельности, Леннон был известен и как политический активист. Свои взгляды он высказывал как в песнях, так и в публичных выступлениях. Леннон проповедовал идеи равенства и братства, мира и свободы. Это сделало его кумиром хиппи и одним из самых значительных общественных деятелей 1960-х – 1970-х годов.
В 2002 году медиакорпорация Би-би-си провела опрос для определения ста величайших британцев всех времён. Джон Леннон удостоился восьмого места в этом престижном списке. Также Леннон занял сразу две строчки в списке 50 величайших исполнителей всех времён по версии журнала Rolling Stone: 1-ю – в составе The Beatles и личную – 38-ю. Британский журнал Classic Rock включил Леннона в список величайших гитаристов всех времён.
Джордж Харрисон (англ. George Harrison; годы жизни: 25 февраля 1943 – 29 ноября 2001). Британский рок-музыкант, певец, композитор, писатель, продюсер, получивший наибольшую известность как соло-гитарист The Beatles. Харрисон занимает 21-е место в списке 100 величайших гитаристов всех времён по версии журнала Rolling Stone («Роллинг Стоун»).
Хотя авторами большинства песен The Beatles являлись Джон Леннон и Пол Маккартни, Харрисон также написал и исполнил ряд песен, вошедших в каждый из альбомов группы. В 1971 году Джордж стал первой рок-звездой, организовавшей крупный благотворительный концерт – «Концерт для Бангладеш». Он также получил известность как кинопродюсер. В 1965 году вместе с другими битлами был награждён Орденом Британской империи. Другой наградой Харрисона с The Beatles был «Оскар», который музыканты получили в 1970 году за «Лучшую звуковую дорожку» к фильму «Пусть будет так». В 1990 году в честь Харрисона была названа малая планета 4149, открытая 9 марта 1984 года. В 2002 году был посмертно награждён премией Британской академии кино и телевизионных искусств BAFTA за выдающийся вклад в развитие киноискусства. 15 марта 2004 года Харрисона приняли в Зал славы рок-н-ролла как сольного артиста. 1 августа 2006 года его включили в аллею славы Мэдисон-Сквер-Гарден (за «Концерт для Бангладеш»). Как участник The Beatles и The Traveling Wilburys, а также за свою сольную карьеру Джордж Харрисон в общей сложности получил 13 премий «Грэмми».
Умер Харрисон 29 ноября 2001 года в Лос-Анджелесе от рака лёгких и рака мозга.
Луи Армстронг (англ. Louis Daniel «Satchmo» Armstrong; годы жизни: 4 августа 1901 – 6 июля 1971). Американский джазовый трубач, вокалист и руководитель ансамбля. Оказал (наряду с Дюком Эллингтоном, Чарли Паркером, Майлсом Дейвисом и Джоном Колтрейном) наибольшее влияние на развитие джаза и сделал многое для его популяризации во всем мире.
Армстронг рано начал петь в небольшом уличном вокальном ансамбле, играл на барабанах и за несколько лет натренировал свой слух. Первое музыкальное образование получил в исправительном лагере-интернате для цветных подростков в 1913 г. Освободившись, начал ходить по клубам и играть на одалживаемых инструментах в местных оркестрах. Его взял под своё покровительство Кинг Оливер, считавшийся тогда лучшим корнетистом города. Сам Луи Армстронг считал его своим настоящим учителем. В 1922 г. Оливеру понадобился второй корнетист, и он пригласил Армстронга в Чикаго играть в ресторане «Линкольн Гарденс» в своем оркестре Creole Jazz Band. В составе «Креольского джаз-бэнда» Оливера в Чикаго Армстронг сделал свои первые записи.
В 1924 г. легендарный джазист женился на пианистке Лил Хардин, и по настоянию жены начал самостоятельную карьеру. К этому времени окончательно сформировался собственный стиль Луи Армстронга – яркий, импровизационный и изобретательный.
В 1925 г. музыкант вернулся в Чикаго и там много и успешно работал. Именно в этот период сделал исторические записи со своим лучшим студийным составом Hot Five. В этот же период Армстронг отказался от корнета, полностью перейдя на трубу, полюбившуюся ему из-за более яркого звучания. В 1929 г. Луи Армстронг окончательно перебрался в Нью-Йорк. Наступила эра биг-бэндов, и он сконцентрировался на танцевальной, популярной тогда свит-музыке (sweet music). Армстронг принёс в этот музыкальный стиль свою яркую индивидуальную манеру, свойственную хот-джазу, и быстро стал звездой национального масштаба.
В 1930-е годы Луи Армстронг много гастролировал, выступал со знаменитыми биг-бэндами, участвовал в киносъемках в Голливуде. В 1933 г. вновь стал руководить джаз-бэндом. Затем начались проблемы со здоровьем: он перенёс несколько операций, связанных с лечением травмы верхней губы, а также операцию на голосовых связках.
В 1947 г. Джо Глейзер, его менеджер, собрал для Армстронга ансамбль All Stars («Все звезды»). Первоначально это действительно был оркестр всех звезд – в него тогда входили кроме Луи Армстронга другие знаменитые мастера джаза. Впоследствии музыканты часто менялись и, благодаря своему участию в группе, многие малоизвестные до тех пор джазмены приобретали большую популярность. All Stars ориентировались на исполнение в стиле «диксиленд», а также джазовые обработки популярных песен, причем последние преобладали в репертуаре ансамбля. К середине 1950-х годов Луи Армстронг был одним из самых знаменитых в мире музыкантов и шоуменов, снялся более чем в пятидесяти фильмах. Госдепартамент США присвоил ему неофициальный титул «Посол джаза» и неоднократно спонсировал его мировые турне.
В дальнейшем популярность артиста продолжала возрастать благодаря его неутомимой и разносторонней творческой деятельности. При его содействии был организован ряд филармонических джазовых концертов. Классической стала сделанная им и Эллой Фицджеральд в 1950-е годы запись оперы Гершвина «Порги и Бесс».
В 1959 г. Армстронг перенёс инфаркт, и с этого момента здоровье уже не позволяло ему выступать в полной мере, однако он не прекращал концертную деятельность.
В 1960-е годы Армстронг работал чаще в качестве вокалиста, записывая как новые версии традиционных композиций в стиле госпел, так и новые песни. В конце десятилетия здоровье артиста резко ухудшилось, но он продолжал работать. 21 января 1971 г. он в последний раз играл и пел в телешоу The David Frost Show («Дэвид Фрост Шоу») со своим старым партнером по сцене Бингом Кросби. В марте Армстронг и его All Stars ещё две недели выступали в «Уолдорф-Астория» в Нью-Йорке. Но очередной сердечный приступ заставил его лечь в больницу, где он пробыл два месяца. 5 июля 1971 г. Армстронг попросил собрать оркестр для репетиции. 6 июля он скончался: сердечная недостаточность привела к отказу почек.
Он был одним из творцов американского искусства. Человек яркой индивидуальности, Армстронг завоевал всемирную известность. Его блестящий талант и благородство обогатили нашу духовную жизнь, сделали её более насыщенной.
Основателем династии считается тульский Оружейной слободы купец и промышленник Иван Тимофеевич Баташёв (умер в 1734 г.) – устроитель заводов в Туле, Липецке и Олонце. В Туле неподалёку от завода находилась усадьба Баташёвых (не сохранилась до наших дней). Недалеко от усадьбы на берегах реки Тулицы был разбит сад из двух частей, остатки которого в настоящее время известны как Баташёвский сад.
Дело в Туле продолжили его сыновья Александр (умер в 1740 г.) и Родион (умер в 1754 г.) – тульские железных заводов промышленники, а затем и внук, Андрей (Родионович).
Семья известна своими заводами в Выксе, Сынтуле и Гусе-Железном, Унженском (в селе Ермолово) и другими. Братья Баташёвы: Андрей (1724 – 19 декабря 1799) и Иван (15 августа 1732 – 28 января 1821) Родионовичи – крупнейшие сталепромышленники, основатели и владельцы полутора десятков заводов. Славились своим чугуном, являлись поставщиками оружия Адмиралтейств-коллегии.
С именем братьев Баташёвых (больше с Андреем Родионовичем, его суровом нравом) связано множество легенд как в Выксе, так и в Гусе-Железном, например, легенда о подземном ходе, фальшивомонетничестве.
Андрей Родионович был старообрядцем. Мельников-Печерский в своём романе «В лесах» описал братьев Баташёвых. Герои романа графа Салиаса «Владимирские мономахи» тоже списаны с братьев.
В Выксе Баташёвы построили, кроме завода, большую известную усадьбу, Рождественскую церковь и плотину. В Гусе-Железном поражала своей роскошью усадьба с парком и оранжереей, не сохранившейся до наших дней, и Троицкая церковь в готическом стиле.
Усадебный дом Баташёва на Яузской улице в Москве – яркий памятник столичного зодчества эпохи классицизма, с 1878 г. в нем открыта яузская больница, ныне там располагается московская городская больница № 23. В 1812 году именно этот дом был выбран Жокеном Мюратом для своей штаб-квартиры, но пробыл он там всего один день, после чего переехал по другому адресу. После ухода французов из Москвы дом-дворец на Швивой горке был отделан заново с соответствующей роскошью – затрачено более 300 тыс. рублей. На время коронации Николая I дворец был нанят за 65 тыс. рублей для герцога Девонширского, английского посла.
18 января 1783 года Екатерина II подписала Указ о восстановлении братьев Андрея и Ивана Баташёвых во дворянстве. В 2001 году в Выксе им был установлен памятник.
© Альтмарк Л., текст, 2019
© Издательство «Союз писателей», оформление, 2019
© ИП Суховейко Д. А., издание, 2019
Ах, как быстро бежит время! Не успеешь оглянуться, а самое хорошее, доброе и счастливое, что было в жизни и чем не удалось в полной мере насладиться, уже позади…
Настоящее? Да когда же кто-то из нас был доволен своим настоящим?! Всегда отыщется какая-то застарелая болячка, которая не даёт покоя. Непременно возникнет и какой-нибудь отвратительный человечишка, мешающий своим присутствием твоему существованию. Про деньги, которых хронически не хватает, чёрт бы их побрал, даже говорить не хочется…
О будущем вообще промолчу, ведь размышления о нём чаще всего просто портят настроение. Особенно когда перешагнул определённую возрастную черту – для каждого она своя. И вот тогда-то всё, что пройдено и закрепилось в памяти яркими пятнами, как бы напрочь отсекается, и остаёшься один на один с неясными перспективами, уже не такими радостными, какими они казались ещё вчера. Почти физически ощущаешь, как время, словно величественный и неподвластный никому водопад, рушится гигантскими потоками куда-то вниз. А вслед текущей воде смотреть не хочется. Страшно стоять на краю водопада, у самой бездны, и аналогии возникают при этом всегда какие-то неприятные. Шаг вперёд – и…
Одно остаётся – ностальгически вспоминать о милом прошлом, как бы ни пытался о нём ещё вчера забыть (ведь не всё в нём было на самом деле милым и приятным!), печально покачивать лысеющей маковкой и в расстройстве пускать прозрачную старческую соплю…
А что ещё делать бывшему менту, у которого раньше ни дня не проходило без приключений? И хоть большим количеством погонь и перестрелок похвастаться не могу, но… всего было понемножку. На телесериал средней паршивости хватит.
Однако совсем не об этом вспоминается время от времени, а, большей частью, о добром и хорошем. Чаще всего – о личном хорошем.
Дети? Дети – они всегда быстро взрослеют! Оглянуться не успеешь, а твой розовый ангелочек, которого ты грудничком укачивал на руках перед тем, как отправить на ночь в кроватку, и получал, как высшую заслуженную награду, тёплую, растекающуюся струйку на майке, уже подрос. Беспомощный карапуз превратился в милого мальчугана, упорно складывающего из кубиков свои первые замки. Затем – детский сад и школа, пролетающие мгновенно. Да оно и немудрено: где российскому менту, а потом полицейскому – бедняге, находящемуся в вечной запарке, – находить время, чтобы следить за взрослением сына? Игровые приставки, компьютеры… Наблюдаешь за всем этим со стороны и уже без удивления начинаешь понимать, что сын весьма скоро превратился в юношу со своим непростым характером и интересами, разбираться с которыми тебе предстоит, будто ты встретил совершенно незнакомого человека. Это не твоё второе «я», как ты загадывал, это вполне сложившийся мужчина, похожий на тебя лишь внешне, – в чём-то жёсткий и непримиримый, поглядывающий на отца всё чаще свысока, а в чём-то – по-прежнему тот самый милый, нежный, любимый мальчуган, при взгляде на которого ты умилялся и представлял, что горы перевернёшь, лишь бы ему было хорошо и комфортно рядом с тобой… А что в итоге? Горы так и остались неперевёрнутыми, а перед сынишкой непременно встанут уже свои вершины, покорить которые ему придётся уже без твоей помощи. Не по силам тебе это будет…
Беспокойна и непредсказуема жизнь сперва российского, а потом израильского мента… Впрочем, у кого она лёгкая и комфортная? Гоняешься за преступниками, подставляешь время от времени лоб под пули, и они иногда, в отличие от бутафорских, киношных, попадают не только в злодеев, но и в тебя. Хотя последнее, то есть подставлять лоб, наверное, самое простое. Сложнее – не подставлять, вернее, не доводить дело до перестрелок, о чём в тех же крутых сериалах снимать не любят. Не интересно это, знаете ли, и не зрелищно… А самое тяжёлое – это ежедневное, высасывающее мозг ожидание нового преступления, которое никто без тебя раскрыть не сумеет. Или этот другой традиционно откажется, потому что все вокруг привыкли: такими вещами занимаешься ты и никто больше. Гений, блин, местного сыска…
В этом бесконечном ожидании проходит жизнь, а к концу её вдруг открываешь банальную истину: преступников меньше не стало, и никаких вершин ты не покорил. Когда же рано или поздно отгремят финальные фанфары, и тебя проводят на заслуженный отдых, то всё, что тебе останется, это подрагивающие руки, рубцы от старых ран и какое-то непонятное сожаление о прожитых годах, в которых, по большому счёту, ничего радостного и интересного для тебя не было. Даже сын, твоё зёрнышко и самая твоя большая любовь на свете, – и тот уже взрослый и практически чужой для тебя человек. Проворонил ты его со своей дурацкой службой. Прожил жизнь запрограммированной кукушкой, которая снесла яйцо, подбросила в чьё-то гнездо и вернулась к своей привычной кукушечьей жизни… У сына свой мир, в который тебе хода нет. Да и раньше не было. Он тебя по-прежнему любит и заботится о тебе, слушает твои слова и отвечает на вопросы, но сердце его уже не с тобой…
Что остаётся тогда? Сидеть со стариками на лавочке, вспоминать, как раньше хорошо жилось? Всё в руках спорилось, и любые проблемы решались без усилий? И что люди были прежде лучше, чем сегодня? Не хочется, ох, как не хочется такого прозябания, потому что мозги ещё худо-бедно работают, кое-какие силёнки в плечах остались, вот только… головные боли, опостылевшие старые раны и усталость. Ежедневная и изматывающая, которую никаким отдыхом не победишь. Было б настоящее дело, которое не терпит отлагательств, когда нужно куда-то спешить и за кем-то гнаться, выкручиваться из неприятных ситуаций и переигрывать умного и коварного врага, тогда не оставалось бы времени задумываться о болячках. Да они бы и сами от тебя отстали. Просто не угнались бы за тобой. Хотя бы на короткое время…
Да, о сыне. Пока он был юным и совсем беспомощным, я, как ни странно, нисколько не обращал на него внимания. С самого его рождения жена уяснила, что рассчитывать на посильное участие с моей стороны в воспитании ребёнка вряд ли получится. Мент – что с него взять? И я иногда не вспоминал о нём неделями, не знал даже, дома ли он и что у него за душой. Стыдно признаваться самому себе, но так оно и было… А вот сейчас, когда жизнь резко поменялась, вдруг нахлынула на меня запоздалая отцовская любовь. Аж невольную мужскую слезу вышибает… Нет ничего печальней и смешней, наверное, чем сентиментальный мент.
Впрочем, что-то я не по делу разговорился. Не о том бы сейчас толковать, а старческое нытьё лучше оставить в стороне. Или собрать волю в кулак и вообще постараться не ныть. Особенно на людях.
– Илья, – интересуюсь время от времени у сына, – как дела? Хоть бы изредка делился со стариком своими проблемами. Понимаю, что с замшелым пнём молодому баобабу разговаривать не о чем, и тем не менее…
– Всё нормально, папа! – каждый раз отвечает он и смеётся. – Занимаюсь своими делами. Тебе это вряд ли интересно будет.
Его слова можно истолковать как «не твоего ума дело, папа». Поначалу я очень обижался на такие ответы, потом понял, что, окажись я на его месте, выдавал бы, наверное, то же самое. По молодости мы всегда жестоки к старшим и даже не замечаем, как некоторые наши фразы их обижают. Но если ты сам – старший, то стараешься держать марку и изо всех сил пытаешься скрыть обиды, хотя очень остро реагируешь на раны, невольно наносимые близкими людьми. А они этого не чувствуют. Просто им недосуг тратить на нас время, другие у них интересы и другие скорости…
И ведь это повторяется из поколения в поколение. Вряд ли я был лучше или отзывчивей сына, когда пребывал в его нынешнем возрасте. Да и его наверняка ожидает то же самое, когда у него появятся свои дети.
Сижу сейчас у компьютера и раздумываю, какими бы ещё буковками пощёлкать, чтобы из них сложилось что-то более или менее внятное, описывающее моё нынешнее состояние. Выплесну на страничку свои переживания – может, легче станет коротать остаток жизни…
Тем более что бывший мент, вернее, бывший полицейский, не может по определению сидеть без дела. Вот я и сижу у компьютера, словно восторженный юноша, сочиняющий любовные стишки воображаемой подружке и свято уверовавший, что это нетленные шедевры, за которые его кто-нибудь погладит по головке или хотя бы пожмёт руку…
– Пап, закрой за мной дверь! – доносится голос сына.
– Куда ты на ночь глядя?
Задавать подобный вопрос двадцатипятилетнему парню, наверное, не совсем уместно, но он, проводя ночи напролёт за ноутбуком и сочиняя какие-то неизвестные мне мудрёные программы, редко в такое время уходит из дома. Днём у него университет, после – компьютер. Даже на девушек ни минутки не остаётся. Эх, я в его годы… Впрочем, тогда у нас не было компьютеров. Выживали как-то без них…
– У меня встреча с одним человеком, – отвечает Илья и застёгивает куртку на молнию. – Скоро вернусь.
На плече у него сумка с любимым ноутбуком, в котором он хранит свои секреты. Его сын даже в университет почти не носит, обходится простеньким планшетом.
– А ноутбук зачем с собой берёшь? – недоумеваю я.
Но он только машет рукой и говорит напоследок:
– Я сам дверь закрою, ложись спать, не жди меня…
Наверное, мне и в самом деле не следует так плотно опекать его. Упущены счастливые мгновенья. Взрослый парень, а я всё никак не привыкну, что он уже не тот малыш, с которого я пылинки поначалу сдувал… Правда, потом очень быстро это занятие оставил.
Ещё полчаса бьюсь над непослушными строчками, а потом выключаю компьютер и отправляюсь спать. Всё равно ничего умного в голову больше не придёт. Уже проверено.
Может, книжку на сон грядущий почитать? Впрочем, бессонницей мы не страдаем, отсыпаемся за годы ночных бдений на милицейско-полицейской службе. Но подъём у меня всегда ровно в шесть. Так уж мой организм устроен, и переделать его невозможно. Утро вечера мудренее – на собственной шкуре проверено. Только становимся ли мы от таких оптимистичных прогнозов и в самом деле по утрам мудрее?
Каждый раз просыпаюсь от пения птиц. Многие в Израиле позавидуют такому сладкому пробуждению, потому что не во всех наших новостройках деревья обступают жилые многоэтажки, и ветки с ночующими на них птичками заглядывают в твои окна. Мне жутко повезло с квартирой. Хоть в чём-то, да повезло.
С рассветом думается лучше. Вот и приходит мне в голову первое утреннее, хоть и банальное, но всё-таки откровение: сетовать на судьбу глупо. Всякое бывало у меня – и взлёты, и падения. Первые случались реже, зато вторые продолжались дольше. Тем не менее, я неисправимый оптимист. Поэтому, наверное, ещё тяну лямку, несмотря на мою бурную и беспокойную прежнюю жизнь.
В квартире тихо. Жена бесшумно собралась на работу и уже отбыла. До пенсии ей десять лет, то есть, по израильским меркам, она вполне молодая и работоспособная дама. Да и я огурец хоть куда, а закончил трудиться только потому, что выслуга накопилась и прочие служебные прибамбасы, позволившие раньше большинства простых смертных отправиться на прокорм в пенсионный фонд. Многие из наших полицейских отставников спокойно занимаются каким-нибудь бизнесом, загодя, ещё на службе, ищут и находят престижные места на «гражданке». А я не умею искать. Не заточен на такие мудрёные поиски. Потому и прозябаю у компьютера, стараясь написать что-то эпохальное. Конан Дойл или Борис Акунин из меня никудышный, но… не боги горшки обжигают.
Долго лежать в постели я не привык, посему подхватываюсь в свои стандартные шесть утра и несусь умываться, а потом незамедлительно жарить яичницу и варить кофе. Как правило, готовить приходится для себя и сына, который полночи сидит со своим ноутбуком, а потом с трудом продирает глаза, ведь ему, бедняге, нужно лететь в университет и постараться не опоздать.
– Илья, – кричу ему, – уже полседьмого, вставай! Кофе на тебя варить?
Тишина. Чувствую, поздновато отпрыск вернулся домой, теперь голову от подушки оторвать не может. Дадим ему ещё пять минут нирваны и снова начнём тормошить.
Но и на второй мой призыв никто не откликается. А время уже поджимает. Неужели его дома нет? Выглядываю в окно на автостоянку, где рядом с моей машиной всегда стоит крохотный синий «рено» сына, и он на месте. Значит, парень дома, но на мои призывы не откликается. Как правило, даже к своим друзьям, которые живут в двух-трёх кварталах от нас, Илья не ходит пешком. Эх, я в его годы…
Дверь в комнату сына не заперта на ключ. Обычно, когда он ложится спать, то всегда запирается. Для чего ему это, не знаю, но так уж он привык. Вот скрытный бурундук!
В комнате пусто. Кровать не расстелена, нет и ноутбука на столе. Значит, Илья так и не возвращался домой.
Некоторое время раздумываю о том, что же могло случиться, потом набираю его номер телефона, вслушиваюсь в долгие гудки, но никто не отвечает.
Наливаю себе чашку кофе и сажусь размышлять, где бы он мог быть. Сегодня с утра ему в университет, но рюкзак, который он всегда берёт с собой, рядом с письменным столом. Да и без завтрака он никуда не выходит. Так уж у нас заведено.
Может, познакомился с какой-нибудь девицей и заночевал у неё? Сие вполне вероятно, но не очень на него похоже. Не тот он человек, чтобы принимать спонтанные решения, и если бы такая ситуация возникла, то наверняка мне или матери сообщил бы, чтобы дома не волновались.
До вечера особенно не беспокоюсь. Однако к приходу жены уже не нахожу себе места. Просто я знаю свою прекрасную половину, которая начнёт меня долбить из тяжёлой артиллерии, мол, как это случилось, что за весь день, дорогой муженёк, ты так и не удосужился выяснить, где твой единственный сын пребывает? Какой ты отец после этого? За старое принялся, и на все домашние дела тебе плевать, будто не увольнялся со своей проклятой полицейской службы? Жена никак не может понять, что двадцатипятилетний отпрыск далеко уже не беспомощный малыш, который и шага ступить не может без отцовской поддержки. Да и ростом он выше нас с супругой почти на голову.
Телефон сына так и не отвечает, а где его искать, ума не приложу. Правда, я пока ничего и не предпринимал. Лучше выйду и прогуляюсь, а то дома совсем прокисну от безделья. И к артобстрелу любимой жёнушки традиционно не готов. А его не миновать.
Уже выходя из подъезда, по привычке сую руку в почтовый ящик и вытаскиваю всё, что накопилось за вчерашний день – несколько писем со счетами за воду, газ и электричество, пёстрые проспекты магазинных скидок, которые сразу же автоматом отправляются в мусорное ведро. Среди бумаг взгляд натыкается на узкий белый конверт без марки и адреса.
Кручу его в руках и раздумываю: откуда он взялся? И нам ли он? Может быть, какая-то новая рекламная акция? Заглядываю в соседние почтовые ящики, но там таких писем нет. Значит, это послание предназначается кому-то из нас. Но как оно попало именно сюда, если на нём нет адреса? Кто-то специально пришёл и бросил его? И почему конверт не подписан? Ведь посыльный мог спокойно подняться в квартиру и вручить из рук в руки. Так гораздо проще. Но, видно, встреча с адресатом в планы посыльного не входила.
Возвращаю всю корреспонденцию назад и выхожу из подъезда с письмом в руке, на ближайшей лавочке присаживаюсь и разрываю конверт. На единственном листе, вложенном внутрь, аккуратно напечатано на русском языке:
«Здравствуйте, господин Штеглер! Ваш сын находится у нас, и ему пока ничего не угрожает. Нам нужно встретиться и обсудить одну очень важную тему. После этого он вернётся домой. Мы знаем, что вы бывший полицейский, поэтому убедительно просим не начинать поисков и не подключать к ним своих коллег. Это не в ваших и не в наших интересах. Если встреча не состоится, то виноваты в этом будете только вы, а значит, Илья окажется в опасности».
Тупо кручу лист в руках, будто где-то на нём может скрываться дополнительная информация, но ничего не нахожу.
Вот тебе и номер! Никогда бы не подумал, что подобные классические трюки с похищением детей всё ещё практикуют какие-то неизвестные злодеи. Но что им от меня понадобилось? Текст вроде бы стандартный – такие страшилки сочиняют ушлые борзописцы для сценариев бесчисленных детективных сериалов. Обычно ещё добавляют в конце письма главное требование: сына получите в обмен на миллион долларов мелкими купюрами, или что-нибудь аналогичное. Но у меня не только миллиона – даже пяти тысяч не наскребётся, и все мои друзья и недруги об этом прекрасно знают. Едва ли похитители предполагают, что я способен от безысходности ограбить банк, чтобы добыть такую сумму. Тем более что они упомянули про полицию.
Однако о деньгах ни слова. Что же им тогда от меня могло понадобиться? Связей у меня уже не осталось никаких – ни в полицейских кругах, ни в прокурорских. Знакомых и бывших сослуживцев, конечно, полно, но это не те люди, которые ради меня расшибутся в доску. Бизнесом, как многие бывшие коллеги, я не занимаюсь. Все мои старые расследования, которые я вёл на службе, давно закрыты и пылятся в архивах, так что ниточка вряд ли может тянуться к былым делам и обиженным бандитам, отправленным мною за решётку… Чёрт бы их побрал, этих конспираторов! Хоть бы намекнули, чего от меня хотят…
Но и сын тоже хорош! Наверняка что-то скрывал, собираясь вечером и прихватив с собой компьютер. Мог бы парой фраз обмолвиться, чтобы я знал, куда он навострил лыжи. Так ведь из него и в лучшие времена клещами слова не вытянешь! Стоп… А сейчас времена плохие, что ли? Пока же ничего ужасного не случилось, хотя в письме неизвестные злодеи и угрожают…
Снова перечитываю послание, и там нет ни одного упоминания о том, каким образом похитители собираются со мной встретиться. По телефону, что ли, сообщат? Снова какую-то писульку в ящик подбросят? У сигаретного ларька подстерегут, чтобы выдвинуть свои требования?
Набираю номер телефона своего старинного приятеля Лёхи Штруделя, с которым мы начинали милицейскую карьеру сперва в российской милиции, а затем продолжили уже в израильской полиции. Правда, я закончил свою бурную правоохранительную деятельность в чине капитана и благополучно причалил к пенсионной пристани, а он – моложе, поэтому ещё продолжает блюсти закон. Только, в отличие от меня, дослужившегося до шефа отдела специальных расследований, он уже в чине майора и теперь благополучно прозябает в должности начальника нашего городского управления. Короче, местная полицейская шишка.
– Аллё-у! – слышу его бодрый тенорок, так и не превратившийся за годы этого прозябания в командирский баритон. – Рад тебя, бродягу, слышать! Сто лет не объявлялся, а мне недосуг с тобой связаться, текучка, понимаешь ли, заела.
– Всех бандитов переловил? – интересуюсь вежливо. – Или на развод кого-нибудь оставил?
– Сказанул тоже! Если я их всех переловлю, то меня живо на пенсию к тебе спровадят, и нашу контору за ненадобностью прикроют. Но мы будем существовать вечно и никогда без работы не останемся. Сам знаешь… Что интересного расскажешь? Ведь ты так просто никогда не звонишь.
– Слушай, Лёха, помоги в одной щекотливой ситуации…
Штрудель моментально настораживается, потому что по собственному опыту знает – ерунду просить не стану, а то, что попрошу, так или иначе будет связано для него с некоторыми неудобствами. Голосок его сразу становится более сухим, а фразы – отрывочными:
– Слушаю тебя, Даник.
– Помоги пистолет достать. Позарез надо!
– Оп-па! Простенько, но со вкусом. Ты что, на охоту собрался? Зачем он тебе? За годы службы не наигрался с оружием?
– Говорю же, что надо. Ты меня знаешь: по пустякам просить не стану. Вероятнее всего, он мне не пригодится, но для уверенности не помешает. Верну, когда больше не понадобится, лишнего дня не задержу.
– Ничего не понимаю. Тебе кто-то угрожает? Хоть объяснил бы, в чём интрига, а то сразу: дай, и всё. Как маленький ребёнок, честное слово. Ты же понимаешь, что это категорически запрещено, а сам толкаешь меня на должностное преступление!
– По телефону объяснять?
– Нет, конечно, – Лёха некоторое время мнётся, видимо, глядит на часы. – А давай-ка мы, как раньше, в нашем любимом румынском ресторанчике встретимся? Посидим, былые сражения вспомним, пивка пригубим, и ты мне про свою беду расскажешь. Чувствую, ты для меня что-то занимательное приготовил. Через полчаса освобожусь, подкатывай. Но… на пушку ни при каком раскладе не рассчитывай! Понял?
Минуту размышляю, а потом соглашаюсь. Деваться сейчас мне и в самом деле некуда, не возвращаться же домой, где меня жена расстреляет прямой наводкой и, по всей видимости, даже без артподготовки. И никакое оружие ей не понадобится… А Лёха, может, что-то и посоветует.
– Идёт. Значит, через полчаса…
В ресторанчике оказываюсь раньше Штруделя. Старик-хозяин знает нас с Лёхой уже не первый год, поэтому, ни слова не говоря, приносит бутылку пива и блюдце с солёными орешками, потом отправляется к большому плоскому телевизору, висящему на стене, и приглушает звук. Всё, что нужно его постоянным посетителям, он помнит и не забывает: шума мы с Лёхой не одобряем, а таких заведений, как у него, в округе добрый десяток. Всегда сменить можно.
Лёха появляется минут через пятнадцать. И хоть в это весеннее время на улице ещё не жарко, он уже обмахивается сложенной газетой и брезгливо смахивает ладонью пот со лба.
– Привет, Даник, – выдыхает он и сразу отпивает большой глоток пива из услужливо протянутой хозяином новой бутылки. – Давай, колись, что там у тебя стряслось.
– Пистолет принёс? – деловито интересуюсь я, хотя знаю, что этого он никогда не сделает. Я бы на его месте тоже пистолет никому не давал. Даже самым лучшим друзьям.
– Ага, разбежался, – смеётся Лёха, – ты бы хоть для начала в курс дела меня ввёл. Маленький, что ли? Да и не имею я права оружие направо и налево раздавать. Тебе ли это объяснять?
– Сына у меня похитили. Вот и вся история.
– Илюху?! – недоумевает Штрудель. – Что ты говоришь?! Кто? Когда? Зачем?
Молча протягиваю конверт с письмом, полученный от похитителей, и он его долго изучает, перечитывает и так же, как я, оглядывает с обеих сторон.
– От кого это? Что им от тебя могло понадобиться? – задумчиво спрашивает Штрудель. – У тебя никаких предположений нет?
– Абсолютно.
Лёха снова отпивает пива и, не выпуская листок из рук, рассуждает:
– Думаю, нужно дождаться, пока эти негодяи ещё раз с тобой свяжутся, и тогда уж их брать. И никакого оружия не надо для этого. Я дам тебе в помощь пару толковых ребятишек, плюс оцепим район предполагаемой встречи. Обвешаем тебя камерами и микрофонами. Короче, стандартный прикид. Никуда они не денутся. Будут сидеть за решёткой, как миленькие. Если, не дай Бог, придётся стрелять, то и без тебя найдётся человечек, который это сделает.
– Не хочу. Я сам все вопросы решу. Мне нужно лишь оружие. И то скорее для понта, чем для дела. Не уверен, что понадобится применять силу. Зачем лишний шум?
– Ты, Даниэль, совсем не понимаешь, что этого я не могу? Сколько тебе повторять?! Или сам из другой системы? Даже если бы я был министром внутренних дел, всё равно не смог бы вытащить пистолет из кармана и дать тебе! При том, что у тебя есть, вернее, раньше было на него разрешение, – Лёха вздыхает и пристально смотрит на меня. – А вообще-то, мне кажется, что всё это просто дурацкий розыгрыш. Давай подождём денёк-другой, а дальше начнём предпринимать какие-то действия.
– А где я всё это время находиться буду? – усмехаюсь невесело. – Жена мне за этот денёк-другой всю печень выклюет. Не у тебя же на диване ночевать!
– Можешь и в моей берлоге на диване, ничего страшного. Ты меня не стеснишь.
Некоторое время мы сидим молча. Наконец, встаю:
– Значит, не дашь ствол? Это твоё последнее слово?
Лёха разводит руками:
– Извини, брат, не дам. И не проси. Ты на моём месте точно так же поступил бы.
– Ну, тогда прощай.
– Постой, Даник! – пытается ухватить меня за рукав Лёха. – Давай всё обсудим трезво и не будем пороть горячку. Для чего-то же здесь мы с тобой собрались…
Но я его уже не слышу. Проходя мимо хозяина ресторанчика, сую ему двадцатку и выхожу на улицу. Штрудель тоже подскакивает и пытается меня остановить, но я быстро сажусь в машину и включаю зажигание. Лёха стучит по стеклу, но я не обращаю на него внимания, вжимаю газ и быстро выруливаю с автостоянки.
В Старом городе в это не такое уж позднее время всегда безлюдно. Многочисленные магазинчики закрыты, на витринах опущены металлические жалюзи, потому что, не будь их, всевозможная асоциальная публика, населяющая здешние тёмные углы, мигом разграбила бы и разнесла все эти мелкие лавочки на атомы. Если бы тут ещё в придачу ко всему не светили редкие фонари, совсем была бы труба. Подземное царство со своими монстрами и вампирами, не иначе.
А ведь днём здесь всегда шумно и многолюдно. Однако толпы туристов, любующихся на средневековую, частично восстановленную мечеть и лепящиеся вокруг неё отреставрированные домишки-патио времён британского мандата, к вечеру непременно рассасываются. Расположенные повсюду ресторанчики и кафе тоже закрываются часов в восемь за отсутствием клиентов, так что повсюду на некоторое, весьма непродолжительное время наступает тишь и благодать.
Потом на улицы выходят обитатели трущоб и клиенты небольшого реабилитационного центра для вставших на кривую дорожку исцеления наркоманов. Сюда-то мне и надо. У этой публики можно достать всё, что душе угодно. Конечно, в обмен на дозу или деньги. Но дозы у меня нет, да и не было никогда. Попробуем договориться иначе. Как? Пока не знаю, ведь с деньгами у меня тоже полный крах. Одно знаю: пистолет здесь найти вполне возможно, а уж как-нибудь забрать его я попробую. С подобным народом церемониться не стоит, да и кое-какие навыки из прошлой весёлой жизни остались. Грубость и напор, а там пускай хоть в комиссию по правам человека или в ООН жалуются. В местную полицию – не рискнут. Здесь они давно как кость в горле. В отличие от сердобольной ООН.
Медленно качу по пустынным улицам, сворачиваю в полутёмные переулки, заблудиться в которых не опасаюсь. На самом деле Старый город не так уж велик, да и по прежней своей службе мне приходилось в нём бывать нередко. Так что я тут не гость, географию этих полу-трущоб худо-бедно знаю.
А вот и первый клиент. Тощий высокий парень в зимней куртке с надвинутым на глаза капюшоном одиноко стоит, прислонившись к фонарю, и делает вид, что смотрит куда-то в сторону, а на самом деле внимательно следит за редкими проезжающими автомобилями.
– Эй, приятель, подойди-ка сюда! – притормаживаю у фонаря, но наружу голову не высовываю. – Да не бойся, дело у меня к тебе есть.
– Что тебе надо? – парень делает два шага по направлению к дороге, но близко не подходит.
Не заглушив мотора, выхожу из машины и медленно закуриваю.
– Угостил бы… – он делает ещё два шага вперёд и тянет руку.
– На вопрос ответишь? – спрашиваю и кручу в воздухе сигаретой.
Он осторожно берёт её, прикуривает от моей зажигалки и глядит сквозь меня мутным безразличным взглядом наркомана:
– Что ты хочешь? Девочку? А может, мальчика? Так это мы запросто, – он машет рукой. – Тут через два дома. Я тебя провожу, только полтинничек подбрось за подсказку…
– Нет, мне девочку не надо. Тем более, мальчика, – делаю небольшую паузу и выдаю: – Мне бы пушку какую-нибудь.
– Это не ко мне, – бедолага разводит руками и роняет сигарету. – Я такими вещами не занимаюсь.
– А кто занимается, знаешь? – пристально наблюдаю, как он с трудом присаживается на корточки и шарит по асфальту в поисках упавшего окурка. – Тебе, я вижу, тяжеловато нагибаться. Может, косячок освежит память?
– А есть?
– В обмен на человечка, у которого можно достать пушку.
Парень с трудом поднимается, суёт погасший бычок в карман и начинает меня рассматривать. В глазах его уже некоторый интерес к моей персоне.
– А деньги у тебя есть? Всё-таки пушка не сто шекелей стоит…
– Если спрашиваю, значит, есть. Давай, соображай скорее.
– Одного косячка мало будет. Ты мне ещё шекелей двести подбрось, тогда скорее вспомню.
– Не многовато ли за одну наводку?
– Не многовато. И первый косячок прямо сейчас…
– Обойдёшься! Всё потом.
– Тогда я не согласен.
– Ну и не надо, – разворачиваюсь и открываю дверцу машины, однако парень слабо хватает меня за рукав:
– Постой! Поехали, так и быть, я тебе покажу. Только дай слово, что не кинешь меня. Ведь не кинешь?
– Поехали. Много болтаешь…
Парень, видимо, давно уже не моется, а от его заношенной куртки вообще несёт какой-то кислятиной. Но ничего, потерпим, лишь бы показал место, где можно добыть пистолет. Конечно же, никому ни за что платить я не собираюсь. А чтобы справиться с этими наркоманами и доходягами, думаю, мне хватит нахальства и старых полицейских навыков.
Проезжаем пару переулков, сворачиваем в сторону большого городского рынка, уже закрывшегося в это вечернее время, и останавливаемся у какого-то невзрачного дома – типичного бомжатника, на порог которого вряд ли когда-то ступала нога приличного человека.
– Всё, приехали, – командует мой завшивленный проводник, – тут этот человек живёт. Но я внутрь заходить не буду, сам иди. Я тебя подожду в машине. Ты мне пока косячок оставь, я спокойно подымлю. Потом заплатишь мне двести шекелей, как договорились, и я пойду своей дорогой.
Ни слова не говоря, выхожу из салона и вытаскиваю своего попутчика за шиворот наружу. Он почти не упирается, видно, ни на что другое не рассчитывает.
– Подождёшь меня здесь, – коротко говорю ему, – если всё будет в порядке, тогда посмотрим. Как зовут человечка, у которого есть пистолет?
Парень снова пристально разглядывает меня и бормочет:
– А ты случайно не коп?
– Разве копы поодиночке на такие дела ходят?.. Как зовут этого человека?
– Ханан…
– Ну, смотри, если ты меня подставил, я тебя потом из-под земли достану, – угрожающе мотаю перед его носом кулаком и толкаю входную дверь.
Двери в этот дом, видимо, никогда не запираются, поэтому я сразу оказываюсь в большом грязноватом, плохо освещённом помещении с низким закопчённым потолком. Вдоль стен нагромождена всевозможная разнокалиберная мебель – столики, тумбочки, старые ободранные кресла, покосившийся шкаф с пыльными полками, на которых навален какой-то бесформенный хлам.
На низкой продавленной тахте спит, накрывшись грязным тонким одеялом, парочка неопределённого возраста, а за столом, уставленном пластиковыми стаканчиками и тарелками с объедками, восседает в ободранном кресле грузный небритый мужик в белой несвежей майке.
– Ты Ханан? – спрашиваю у него.
– Ну, я. А тебе что здесь надо? – мужик непонимающе смотрит на меня и тянется за большим кухонным ножом, лежащим на столе.
– Хочу у тебя одну вещицу купить, – говорю, а сам не свожу взгляда с ножа. – Мне твой адресок кореша дали.
– Нет у меня никаких корешей!.. А кто из них именно? И кто ты такой?
– Какая тебе разница? Мне пистолет нужен. У тебя есть?
Мужик молча разглядывает меня, потом отрицательно мотает головой:
– Вы, уважаемый, адресом ошиблись. Если бы марихуаны или чего-нибудь посерьёзней попросили, я бы ещё подумал, связываться с вами или нет, а насчёт пистолета… Я человек мирный, в криминал не лезу. Мне стрелять не в кого…
– А если подумать? – решаю играть ва-банк. – Я ведь не за сто шекелей пришёл у тебя пушку покупать…
– А за сколько?
– Тысяча устроит?
Мужик отрицательно мотает головой:
– Полторы.
– Ну, это уже серьёзный разговор, – мне не привыкать играть в такие игры, но здесь главное – не заиграться. – Хочу посмотреть игрушку.
– Деньги покажи сначала.
– Будем торговаться или в гляделки играть? – демонстративно разворачиваюсь и делаю шаг к двери. – Не ты один, Ханан, есть на белом свете. Поищу кого-нибудь другого, кто понятливей тебя…
– Стой, – мужик медленно встаёт со своего кресла. – Никуда не надо ходить. Подожди.
Неловко переваливаясь с ноги на ногу, он ковыляет к узкой дверце, ведущей в кладовку, и принимается перебирать там какие-то картонные коробки и свёртки с тряпьём.
Неожиданно одеяло на тахте начинает шевелиться, и из-под него высовывается нечёсаная голова какой-то крайне потрёпанной дамы. Тонкая дряблая рука, похожая на куриную лапку, нашаривает на столе пачку сигарет и зажигалку и вдруг повисает в воздухе.
– Э-э, мальчики! – раздаётся низкий прокуренный голос. – Вы знаете, кто это? Это же мент, я его уже раньше видела! Кто его сюда привёл?!
Тут же в кладовке что-то с грохотом падает, и оттуда высовывается Ханан. На его лице крайнее удивление, а в руках и в самом деле пистолет.
– Это правда?! – хрипло интересуется он у меня. – Ты – мент?! Как ты осмелился явиться сюда? Я же тебя сейчас завалю, как бешеную собаку! И никто тебя здесь искать не станет…
Дальше медлить уже нельзя. Одним прыжком подскакиваю к нему, бью по руке, и пистолет отлетает под стол, а сам я ловко, как учили на занятиях по рукопашному бою, уворачиваюсь, хотя Ханан даже не успевает отреагировать на удар. Он непонимающе глядит то на меня, то на куриную лапку с незажжённой сигаретой.
Подхватываю упавший пистолет и медленно говорю честной компании:
– Значит, так вы принимаете всех, кто приходит сюда? За такое неуважение к гостям забираю пушку бесплатно.
– Э-э, так не пойдёт, мужик! – скрипит из угла Ханан и потирает ушибленную руку. – Я же тебя всё равно разыщу и прибью, как собаку. Хоть ты и полицейский…
– Не советую, – распахиваю дверь и напоследок говорю ему: – Жаль, что я больше не работаю в полиции, а то бы мы с тобой иначе поговорили. И в другом месте…
Теперь нужно вовремя скрыться, пока эта весёлая компания не опомнилась и не пустилась в погоню. Никто не знает, есть ли у них ещё оружие, а становиться мишенью для подобных деклассированных личностей вовсе не хочется. Они и в самом деле запросто пальнут в любого. Всякой гадости можно от них ожидать.
У машины меня по-прежнему дожидается долговязый парнишка в куртке. Вероятно, он слышал, что произошло в жилище Ханана, и в самый бы ему раз унести ноги, но желание получить дармовой косячок и затребованные двести шекелей сильней чувства опасности.
– Спасибо тебе, братишка, за наводку, – говорю ему, – но всё закончилось скандалом, поэтому никакой договорённости между нами больше нет. Сам виноват, что у тебя дружки такие отмороженные!
– Ну, хоть пятьдесят шекелей отстегни, а? – клянчит мой невольный проводник и тянет руку. – Я же тебя ждал, никуда не уходил… И машину твою стерёг, чтобы её никто…
Сперва мне хочется припугнуть его отнятым пистолетом, потом прикидываю, что парень наверняка дошёл уже до грани и, чего доброго, коньки отбросит прямо посреди улицы. Да ещё ему предстоит держать ответ перед Хананом и его братией за слив квартиры менту.
– На, и чтоб я тебя больше нигде не видел, – протягиваю купюру в пятьдесят шекелей, и он поспешно, насколько позволяют подгибающиеся ноги, улепётывает в темноту по пустынной улице. – Ты меня хорошо понял?
– Да, – доносится до меня его слабый голос. – Чтоб ты сдох, мент проклятый…
Никаких разборок мне больше не надо, и самое лучшее – как можно скорее исчезнуть отсюда, пока развесёлая компания Ханана не прочухалась и не поняла, как я их нагло развёл. Всё-таки лишиться пистолета, который, вполне вероятно, уже засвечен в каком-нибудь мокром деле – не шутка. Тем более, они знают, что он попал сейчас в руки полицейского. Пускай даже и пенсионера. Бывших ментов, как говорится, не бывает. Хотя я и поспорил бы с этим утверждением.
Из Старого города вылетаю на полной скорости, вжимая педаль газа до упора. Неважно, что никакой погони за мной нет, просто хочется поскорее выбраться из этого душного сумрака на оживлённые многолюдные улицы, где светятся витрины всё ещё работающих магазинов, ходят автобусы, отовсюду доносится музыка, и, главное, вокруг тебя нормальные адекватные люди, а не какие-то обкуренные упыри.
И только притормозив на стоянке возле большого торгового центра, перевожу дыхание и осматриваюсь по сторонам. Но никому не интересен немолодой дядька, сидящий в старенькой облупившейся «мицубиши». Видно, кого-то ожидает или сам приехал поразвлечься.
Вытаскиваю конфискованный пистолет и с интересом разглядываю. Конечно, это не бравый армейский «иерихо», который был у меня раньше, когда я носил форму. Из той пушки можно было слона повалить, и дальность стрельбы у неё – будь здоров. Заполучить сегодня подобную игрушку в личное пользование я даже не рассчитывал. Да и в каких слонов я стрелять собираюсь?
В моих руках старенький потёртый браунинг венгерского производства. Приглядываюсь и с удивлением обнаруживаю, что дата его изготовления – 1951 год. Другими словами, этот стрелковый ветеран старше меня, пенсионера, на добрую пару лет! Интересно, стреляет ли он ещё?
Вытаскиваю обойму – в ней три патрона, но этого пока хватит. В принципе, ни в кого палить я не собираюсь, просто оружие в кармане придаст уверенности, когда наступит черёд беседовать с похитителями сына. Да и дома у меня есть коробочка, в которую я время от времени складывал неучтённые патроны, сэкономленные на полицейских стрельбах в тире. Впрочем, никто там особенно боезаряды не считал.
Засовываю пистолет в бардачок своего не менее ветхого росинанта, потому что таскать его с собой, ясное дело, нельзя. Право на ношение оружия у меня пока есть, но просроченное. Мог же спокойно продлить, но какой резон тратить деньги и время на прохождение обязательного ежегодного курса в тире, ведь пистолет мне никто больше не выдаст, а покупать его за свои кровные я не собираюсь? Видно, не стоило всё спускать на тормозах. Но… как можно было предусмотреть такую ситуацию, как сегодня?
Вылезаю из машины и топаю в торговый центр. Развеюсь немного и заодно куплю сигарет. Но едва вхожу внутрь, как в кармане звонит телефон. С опаской вытягиваю аппарат, потому что это вполне могут быть похитители сына. К разговору с ними я пока не готов, хоть и с нетерпением жду, чтобы он поскорее состоялся.
Но, слава всем телефонным богам, это пока жена:
– Куда ты запропастился? То тебя из дома не выкуришь, чтобы за хлебом в магазин сходил или мусор выбросил, а теперь исчез куда-то, и ни слуху ни духу о тебе. Где, кстати, Илюша?
Юлить или скрывать похищение сына, наверное, глупо, и дальше тянуть нельзя, поэтому говорю:
– Понимаешь, дорогая, нашего Илюшу похитили. Кто – пока не знаю, но пытаюсь выяснить.
Несколько секунд в трубке гробовая тишина, потом жена вкрадчиво спрашивает:
– Ты шутишь так глупо, что ли? Какое похищение? Сериалов про бандитов насмотрелся, и теперь тебе черти мерещатся? Говори сейчас же, где Илюша? Он вернулся из университета?
– Он ушёл из дома ещё вчера вечером, и больше я его не видел. Телефон не отвечает, можешь сама проверить…
Как заправский сыщик, жена приступает к допросу:
– Что он говорил перед уходом?
– Ничего особенного. Взял с собой ноутбук и сказал, что скоро вернётся. Но не вернулся…
– И ты ничего за это время не предпринял?
– Я даже предположить такой ситуации не мог. Правда, меня немного удивило утром, что дверь в его комнату не заперта.
– Это не удивить тебя должно было, – взрывается жена, – а насторожить! Ты своего сына не знаешь?!
– А потом нам в почту подбросили письмо…
Слово за словом выкладываю всё, что произошло со мной сегодня, только о пистолете, естественно, ничего не говорю, а потом вдруг вспоминаю:
– Ты в почтовый ящик не заглядывала, кстати, когда с работы возвращалась?
– Думаешь, там будет ещё одно послание от похитителей? Сейчас схожу, посмотрю.
Пару минут не отрываю трубку от уха, пока жена спускается на первый этаж, потом слышу её разочарованный голос:
– Ничего нет… Думаешь, те, кто его похитил, снова напишут? А что им от нас надо – денег?
– Не знаю, но денег пока не просили.
– Ты в полицию обращался? Что твой дружок Штрудель говорит?
– Говорит, чтобы не пороли горячку и подождали пару дней. Он это будет держать на контроле.
– Ну да! – сразу закипает супруга. – У него же своих детей нет, вот ему и чужих не жалко! Позвони ему снова и надави как следует. Пускай поторопятся. Вы же друзья, он тебе не откажет. Или мне самой ему звонить?
Хуже всего, когда женщины начинают решать вопросы вместо мужиков, поэтому резко её обрываю:
– Знаешь что, дорогая, не трогай Штруделя. Сам с ним разберусь. Он пока ничем не может помочь. Тебе что нужно: чтобы в полиции дело о похищении открыли и бюрократию развели или чтобы сын поскорее нашёлся?
– А что ты делаешь для того, чтобы он поскорее нашёлся? – не успокаивается жена. – Где ты сейчас вообще? Тебя случайно тоже не похитили?
Дальше продолжать разговор в таком тоне, наверное, уже перебор. Резво выключаю телефон, но напоследок отстреливаюсь от благоверной:
– Короче, ни о чём не волнуйся, дорогая, ложись спать, а я наведаюсь в пару мест и вернусь домой. Завтра утром начну ставить полицию на уши. Если, конечно, Илюша к этому времени не объявится.
Ни в какие пару мест наведываться я, конечно, не собираюсь, сказал это для красного словца, чтобы успокоить жену. Да и домой сейчас возвращаться – страшное дело. Естественно, моя любимая половина спать ни за что не отправится, а будет всю ночь терзать меня расспросами и обвинениями.
Поскорей бы уж эти долбаные похитители объявились! Тут мне венгерский артефакт 1951 года и пригодился бы! Ох, и отыграюсь же я на злодеях, поразмахиваю перед их носами пистолетным дедушкой…
Почти до трёх часов ночи мы с женой сидим на кухне. За это время я выслушиваю полный перечень всевозможных обвинений в свой адрес: и в бесчувственности, и в грубости, и в полицейском мужланстве, и в том, что у меня наверняка на стороне есть баба, к которой никогда не зарастала моя тропа, а я, подлец этакий, всегда прикрывал свою гнусную похотливость занятостью по службе. Что же касается отношения к сыну, то я вообще, по её версии, законченный негодяй и душегуб.
Но в три часа всесильный сон всё-таки сморил супругу, и, хоть она из-за похищения Ильи собралась завтра не идти на работу, я всё-таки уговариваю её отправиться спать и не прерывать трудовые будни, ведь ночным бдением поиску не поможешь, а я ещё немного посижу на кухне и подумаю, что предпринять.
К шести утра пачка сигарет, купленная в торговом центре, подходит к концу, а экран компьютера, от которого я не отрываюсь, бессмысленно листая какие-то пустопорожние интернетовские страницы, начинает двоиться в глазах. От выпитого за ночь крепкого кофе сердечко постукивает изнутри по грудной клетке довольно неровно, поэтому решаю, что нужно выбраться на улицу и пройтись по свежему воздуху. А заодно ещё раз проверить почтовый ящик.
Неожиданный телефонный звонок застигает меня на лестнице.
– Здравствуйте, Даниэль, – доносится до меня приятный и уверенный мужской баритон. – Вы, наверное, ждёте сообщения от нас?
– Жду! Что это за номер с похищением? – голос мой злой и хриплый, и хоть я понимаю, что грубить или наезжать до поры до времени на незнакомца опасно, сдержаться всё равно не могу. – Что вы себе позволяете?!
– Спокойно, – отвечает баритон, – давайте с вами обсудим ситуацию мирно и без скандалов.
– Мирно?! Вы считаете, что после того, что вы сделали, я буду с вами мирно общаться?!
– А у вас вариантов нет…
Тут я немного сбавляю обороты, потому что вариантов у меня действительно нет, и если этот негодяй оборвёт разговор, то где его искать потом, ума не приложу.
– Что вы хотите от меня? Ведь вы сына похитили, чтобы выдвинуть какие-то условия?
– Вам? Условия? – усмехается мой неизвестный собеседник. – Громко сказано… А вы себя не переоцениваете?
– Зачем же вы тогда звоните? Денег вам надо?
Но он игнорирует мой вопрос, видимо, придерживаясь ранее заготовленного плана:
– Для начала нам необходимо обсудить несколько деталей, от которых зависит наше дальнейшее общение.
– Какие детали?! Без всяких условий, сию секунду вы отпускаете моего сына, и я тогда пообещаю, что максимум день-два не стану вас разыскивать, чтобы усадить за решётку. А мне это удастся, можете не сомневаться.
Вероятно, такая моя реакция подразумевалась незнакомцем, поэтому он сухо обрывает меня, никак не реагируя на угрозу:
– Сейчас без пятнадцати семь. Ровно в полвосьмого жду вас в торговом центре БИГ. Сорока пяти минут, чтобы добраться, вам вполне хватит. Знаете, где он находится?
– Знаю.
– Там есть довольно симпатичный ресторанчик «Мексикано». Приходилось бывать? Он в это время ещё закрыт, но вы туда подъедете, и мы встретимся у входа. Подождёте пять минут, и я к вам подойду. Договорились?
– Не опасаетесь, что устрою слежку за вами? Я же бывший мент…
– Нет. Во-первых, вам это не выгодно, потому что, если я замечу что-то подозрительное, то просто исчезну. В лицо-то вы меня не знаете. Во-вторых, не пытайтесь меня перехитрить, потому что ничего у вас не получится. Да это никому и не нужно – ни мне, ни вам. Вы это позже поймёте…
И короткие гудки в трубке.
К ресторанчику «Мексикано» подъезжаю раньше назначенного срока. Позже, когда все заведения вокруг уже откроются, тут будет полно людей, и на дорогах возникнут неизменные пробки. Но сейчас здесь только уборщики в своих ядовитых жёлтых куртках, которые неторопливо заметают в совки вчерашний мусор и злыми волками поглядывают на прохожих. Уж я-то хорошо знаю их тихую и бессильную ненависть к любому, кто потенциально может бросить окурок или бумажку от мороженого мимо мусорной корзины. Побывал в своё время в этой жёлтой казённой шкуре. Тяжкая ноша для бывшего интеллигента – прислуживать негодяям-грязнулям, которые только и норовят показать тебе твоё незавидное место в этой жизни.
Останавливаюсь напротив входа в ресторан, но из машины не выхожу. Подожду, пока минутная стрелка на часах подберётся к шестёрке. И всё время раздумываю, стоит ли брать с собой своего венгерского друга, если придётся покидать автомобиль и куда-то идти. Кстати, надо было проверить, стреляет ли он вообще, хотя… где я собрался стрелять? В этом людном месте? И в кого? Совсем крыша поехала…
На всякий случай выгребаю из кармана прихваченные из дома патроны и извлекаю пистолет из бардачка. Щелчок – и магазин послушно выскакивает. Поспешно набиваю его патронами, не забывая поглядывать по сторонам.
Но вокруг пока пусто. Даже уборщики разбрелись куда-то.
Что всё-таки понадобилось похитителям от меня? Уже тысячный раз задаю себе этот вопрос и никак не могу на него ответить. Был бы я, скажем, каким-нибудь бизнесменом, у которого можно отжать прибыльный бизнес… так ведь нет же. Накоплений на банковском счету за время службы в полиции у меня не прибавилось, а вот долгов год от года становится больше. Фамильных драгоценностей, на которые кто-то положил бы глаз, у меня тоже нет. Разве что коллекция пластинок «Битлз», которые я собирал ещё со школы и которые считаю самым большим своим сокровищем. Но на них вряд ли позарится какой-то безумец, да ещё таким экстремальным способом. Жена – и та время от времени покушается вынести их на помойку, потому что загромождают полквартиры…
Я даже не сразу замечаю мелькнувшую рядом лёгкую тень. Кто-то стучит пальчиком в закрытое стекло. Быстро прячу пистолет под сиденье и выглядываю в окно.
Около машины стоит высокий атлетического вида парень в странном наглухо застёгнутом комбинезоне. Пепельные волосы, правильные черты, большие серые глаза. Его, наверное, можно было бы назвать красавцем, на которого с первого взгляда западают женщины любого возраста, если бы не какое-то показное высокомерие и безразличное выражение лица. Словно перед тобой стоит не человек из плоти и крови, а античная ожившая скульптура.
Встречал я таких нарциссов, не вылезающих из спортзала и таскающих мешками из специализированных магазинов какой-то специальный корм для мускулов. Честно признаться, скучно мне с этими людьми. На уме у них одни витамины и минералы, собственные бицепсы, трицепсы и прочее мясное богатство. Ну, не попадались мне среди них мыслители…
Мужчина снова стучит в стекло и говорит с ехидной усмешкой:
– Ну, и долго вы, Даниэль, сидеть будете? Выходить не собираетесь?
Подтыкаю ногой пистолет подальше под сиденье и открываю дверь.
– Не хотите немного прогуляться? – вежливо осведомляется атлет. – Заодно побеседуем.
– Мой сын у вас? – прикидываю про себя, что вести беседы с ним мне не о чем, а действовать нужно резко и жёстко. – Что вы от меня хотите?
– Вы так и останетесь в машине, а я буду стоять перед вами? – почти издевается надо мной красавец-качок.
Неловко вылезаю наружу и прикидываю, что я ему едва до подбородка достаю. Если дело дойдёт до рукопашной, то шансов у меня немного. Тушей задавит. А пистолет – под сиденьем, и до него не добраться.
– Короче, что вам надо от меня?
– Долгая история. Идёмте… – этот перец широким хозяйским жестом указывает мне на открытую веранду ресторана. – Присядем там и поговорим.
Не дожидаясь ответа, он широкими шагами идёт к входу, а мне остаётся только его догонять.
Усаживаемся за ближайший к выходу столик, и мужчина начинает:
– Мы давно присматриваемся к вашему сыну. Последние лет двадцать…
– Стоп! – обрываю его. – Какие двадцать лет?! Ему всего двадцать пять. Вы что, присматриваетесь к нему с пяти лет? Кто вы? Хватит темнить и городить чепуху, выкладывайте всё начистоту, иначе разговора не получится!
– Я же обещал, что всё объясню, – красавец слегка улыбается, но лицо его при этом сразу становится серьёзным и деловитым. – Только не перебивайте меня… Я не оговорился – мы действительно следим за ним уже двадцать лет, и его будущие разработки нам очень важны. Идеи и программы для компьютеров, которые он начал создавать ещё в студенческие годы, а потом совершенствовал всю свою жизнь, настолько гениальны и неповторимы, что их смело можно причислить к произведениям искусства. А шедевры, сами знаете, один к одному скопировать невозможно…
У меня начинает потихоньку складываться впечатление, что я беседую с сумасшедшим, рассказывающим мне о каком-то постороннем человеке, которого он пытается выставить моим сыном. При другом раскладе я посмеялся бы над ним, а то и вызвал бы санитаров психбольницы, если бы Илья и в самом деле не был кем-то похищен. И, может быть, этим самым атлетом с совершенно нарушенными причинно-следственными связями в его красивой черепной коробке.
– Извините, про кого вы мне рассказываете? – на всякий случай интересуюсь осторожно. – Вы меня случайно ни с кем не спутали?
– Вас же зовут Даниэлем Штеглером? – усмехается мужчина. – А сына вашего – Ильёй?
– Да. Но о каких шедеврах вы толкуете? Илья учится в университете. Да, на компьютерного программиста, но ничего особенного до сих пор не сделал, насколько я знаю.
– Ошибаетесь, сделал. Вернее, ещё сделает. Только этого никто у вас пока даже предположить не может. Придёт время, и об этом заговорит весь мир. Даже ваш прекрасный сын пока не осознаёт, насколько гениальную вещь подарит человечеству в будущем.
Шарики за ролики заезжают у меня окончательно, и я мотаю головой:
– Откуда вы знаете, что произойдёт в будущем? Ведь вы же, как я понял, сейчас именно об этом речь ведёте? Мы, извиняюсь, не ведаем, что случится с нами завтра, а вы…
– А я знаю, потому что прибыл оттуда. Из этого самого будущего, – качок пристально разглядывает меня, словно заранее предчувствует мою реакцию. Взгляд у него спокойный и внимательный, и на психа он совершенно не похож. Хотя… много ли психов я видел на своём веку?
– Простите, откуда вы точно? Я вас, наверное, не совсем правильно расслышал.
– Из 2070 года.
– Шутите? Фантастических фильмов насмотрелись?
– Уж кому-кому, а вам, бывшему полицейскому Даниэлю Штеглеру, должно быть хорошо известно, что перемещение во времени вполне возможно. Вам же самому доводилось заниматься этим, не правда ли? В полицейских архивах ваши похождения задокументированы довольно подробно. И пресса, которая в свободном доступе… Или думаете, что разработки покойного профессора Гольдберга, с которым вы работали, не заслужили дальнейшего изучения и практического использования после окончаний ваших путешествий и его физической смерти? Сие вам должно быть понятно более, чем кому-либо другому…
– Вот вы о чём… – что-то неприятное колет слева в груди, и сразу же перехватывает дыхание. – Я-то думал, что всё осталось в прошлом. Уже несколько лет никто об этом не вспоминает. Многих участников даже нет в живых. Как и самого профессора…
– Как видите, не всё кануло в Лету. Кое-что перешло и в будущее. Вот мы оттуда и решили наведаться в ваше время.
Наверное, на моём лице отражается крайнее изумление, потому что этот древний римлянин из будущего начинает улыбаться и, вероятно, решает дать мне минутку, чтобы привести мысли в порядок. Думаю, такие же лица были у тех, кого я встречал, путешествуя во времени. Некоторое недоверие и изумление, что ли. А может, и нет, потому что почти никому в своих путешествиях я так откровенно, как он, не признавался, из какой эпохи прибыл.
– Что же всё-таки вам понадобилось в нашем времени? И что это за трюки с похищением сына? Какое он имеет отношение к моей бывшей работе? Разве вы ещё не уяснили, что ничего в прошлом менять нельзя, чтобы в будущем не произошло каких-нибудь непредсказуемых коллизий? Если вы внимательно изучали наши архивные полицейские дела, то там чуть ли не в каждой строке сквозит эта мысль.
– А мы ничего и не собираемся менять ни в вашем времени, ни в нашем. Нам нужны лишь гарантии, которые обеспечит ваш Илья, чтобы ему и через полвека жилось спокойно. И заодно всем нам. В крайнем случае, это позволит слегка подкорректировать наше настоящее, которое как раз и есть ваше будущее, – он хмыкнул. – Светлое будущее…
Сказать о том, что последняя его фраза меня сильно озадачивает, это значит не сказать ничего. Единственное, что мне удаётся выдавить из себя:
– И что же в этом настоящем и там, откуда вы, по вашим словам, прибыли, такого нехорошего, что его требуется корректировать? Даже несмотря на строгий запрет.
Волей-неволей втягиваюсь в разговор, хотя мне очень этого не хочется. Мне бы вытащить сына, а потом послать этого мраморного гостя из будущего подальше. Или упечь в психушку, где ему самое место.
Но собеседник чуть ли не читает мои мысли:
– Давайте, уважаемый Даниэль, не будем разводить бесполезные философские споры. Толку от них никакого. Вы же неглупый человек и всё прекрасно понимаете с полуслова.
– Что я понимаю?! Я даже не до конца уверен, что вы меня не разыгрываете! Почему я должен верить, будто вы прибыли сюда из другого времени?
Мужчина пристально разглядывает меня и молчит, потом с досадой качает головой и отвечает:
– Вы же отлично понимаете, что никаких вещественных доказательств оттуда быть не может. Более того, отправлять вас в иные эпохи, как вы к тому привыкли, чтобы что-то доказывать, я не собираюсь и не имею на это полномочий. В прошлое – вы и без моей помощи можете наведаться, хоть в доисторическую эпоху, хоть в любую иную, а вот в будущее – даже на минуту вперёд никто вас не перенесёт. И вы это должны прекрасно знать, ведь вам это объясняли тот же профессор Гольдберг и… как его… ваш приятель Шауль Кимхи, сменивший его после смерти.
– Вы и о нём знаете, – протягиваю невесело. – Хорошо же вы в архивах покопались…
На самом деле, я почему-то сразу этому красавцу поверил. С большой натяжкой, но поверил, только признаваться в этом пока не спешу. Каким-то шестым чувством ощущаю, что этот человек не такой, как мы. Что в нём такого необычного, точно не сказал бы, но – не наш он, это точно.
Нашариваю сигарету в кармане, и он настороженно следит за моей рукой. Видимо, опасается, как бы я не сделал чего-то нехорошего. Но я достаю пачку и прикуриваю, от чего он брезгливо морщится и отворачивается.
– Конкретно, что от меня нужно? – специально выдыхаю дымок, чтобы клубы рассеивались в его сторону.
– Вот это другой разговор, – мужчина облегчённо вздыхает и кладёт руки на стол. – Давайте объясню всё по порядку, и после этого, я уверен, у вас не останется вопросов…
Он удобно устраивается на стуле и одёргивает свой комбинезон.
– В наше время, то есть через пятьдесят с лишним лет, ваш Илья станет достаточно крупным и известным учёным. На основе своей программы, сочинённой ещё в молодости, то есть как раз в это самое время, в котором мы сейчас находимся, он создаст целый комплекс компьютерного обеспечения. С помощью этого комплекса можно будет почти со стопроцентной гарантией прогнозировать будущее на много лет вперёд. Без всяких гипнозов, дорогостоящих путешествий в иные эпохи и секретных технологий профессора Гольдберга. Вы мне сейчас скажете, что нет такой компьютерной программы, которую не смогли бы взломать хакеры, тем более через пару-тройку десятилетий, да ещё с их неограниченными возможностями, и будете отчасти правы. Но не до конца. Потому что ваш сын предусмотрительно позаботится о том, чтобы именно с его программами это было невозможно. Даже при элементарном исследовании кодов включается какой-то внедрённый Ильёй вирус, уничтожающий программу полностью, и даже самые лучшие наши компьютерщики никак не могут с ним совладать. Были прецеденты, и не раз… Я уже обмолвился в самом начале, что любое настоящее произведение искусства можно с какой-то долей приближения скопировать, но шедевром копия никогда не станет. Программа Ильи – вневременной шедевр, расшифровать который не удаётся даже нашим специалистам. То есть точное её подобие не работает, как оригинальная программа… Вам понятно то, о чём я говорю?
– В общих чертах, – пожимаю плечами и неожиданно прикидываю, что в таком случае с сыном – а он непременно доживёт до 2070 года – ничего плохого ни тогда, ни сегодня случиться не должно. По крайней мере, в результате этого похищения, если его можно так назвать.
– Так вот, – продолжает незнакомец. – Как вы понимаете, эта программа станет той единственной лазейкой, позволяющей хотя бы окольными путями заглянуть на много лет вперёд, если уж физически или хотя бы виртуально такое невозможно. Центр по предсказанию будущего, основанный им, станет невероятно популярным и востребованным. Естественно, Илья будет привлекать к себе всеобщее внимание, потому что создал относительно простой и эффективный механизм: спрогнозировав стопроцентно грядущие события, можно без опаски пытаться воздействовать на них из настоящего. И это реально заработает! Как? Например, потенциального террориста, который и в мыслях пока не держит того, чтобы через двадцать лет взорвать бомбу в летящем самолёте или на людной площади, можно уже заранее изолировать или хотя бы держать под пристальным наблюдением. Но это положительный пример. Не стану распространяться об отрицательных, тут фантазия нарисует вам любую, даже самую страшную картину… Илья Штеглер будет в наше время, наверное, наиболее популярным и медийным человеком на земле. За ним начнётся форменная охота. Притом гоняться будут не только безумные девицы и экзальтированные типы, возомнившие его чуть ли не новым мессией, или правительственные организации, для которых его прогнозы жизненно необходимы в утилитарных политических целях, но и всевозможные тёмные личности. Авантюристы никак не смогут пройти мимо такой прекрасной возможности изменить мир в своих корыстных интересах. Охота за секретами Ильи приобретёт массовый характер, и в неё вступят даже секретные службы отдельных недружественных нам режимов. А значит, и мы должны реагировать на это соответствующим образом, предупреждая их попытки.
– Простите, а кто такие «мы»? – перебиваю его настороженно.
– Мы? – мужчина слегка усмехается и сверлит меня взглядом. – Скажем так, ваши и его доброжелатели из будущего. С достаточно широкими возможностями и полномочиями.
– Полиция или какая-то спецслужба? Или… мафия?
– Не совсем. Организация, которая уже давно контролирует всевозможные перемещения во времени, резко участившиеся в нашу эпоху. Мы так и называем себя «Службой охраны времени». Но нас чаще зовут более кратко – «Стражами Времени».
Он распахивает свой комбинезон и демонстрирует эмблему на майке – маленькую голографическую картинку, на которой филин сидит на песочных часах и следит своими круглыми глазами-блюдцами за тем, как из верхнего сосуда в нижний заметно пересыпается серебристая струйка песка.
– В какой стране вы находитесь?
– Мы находимся в ведении Всемирного правительства. Через полвека понятие государства превратится из политического в этнографическое и географическое. Большинство стран, конечно, сохранится, но их правительства останутся скорее как дань национальной традиции, не более того. Появятся, конечно, и некоторые недружественные территории, противопоставляющие себя мировому сообществу, но это уже будет редким исключением… Простите меня, я не имею полномочий подробно рассказывать о том, что будет через пятьдесят лет. Вероятно, догадываетесь, почему.
Неуверенно киваю головой и спрашиваю:
– Всё-таки не понимаю главного. Что вам нужно конкретно сегодня от Ильи и, тем более, от меня? Для чего вам понадобился такой дешёвый трюк с его похищением? Он же никуда не денется в ваше, не такое уж далёкое время! И, если верить тому, что вы рассказываете, он с вашей серьёзной организацией не в контрах. Тогда бы с ним спокойно обо всём и договорились. Я-то вам для чего? Меня, чувствую, в 2070 году уже не будет. Ведь не будет?
– Увы, да. Бессмертие – это недостижимая мечта человечества во все века. Да оно, наверное, и не нужно. Если уж высшие силы изначально не даровали его нам, значит, на то есть веские причины… Теперь о главной цели моего появления здесь, и почему мне требуется именно ваша помощь. Ведь мы же с вами не соперники, а союзники, так? – заметив мой удивлённый взгляд, мужчина продолжает более уверенно и, как мне показалось, даже несколько взволнованно. – Илья – крепкий орешек, и делиться своими секретами ни с кем не собирается. Я его прекрасно понимаю. Остаться в истории изобретателем великой компьютерной программы, конечно, почётно, но не прибыльно. А вот остаться её единоличным владельцем, к которому все идут на поклон и платят любые деньги за лицензию – это совсем другое дело. Коммерчески это просто золотая жила, и лишаться её глупо. И убедить Илью передать своё детище в надёжные руки, чтобы оно послужило на благо всего человечества, практически невозможно. Он аргументирует свой отказ тем, что если программа попадёт к людям, у которых на уме только меркантильные интересы, то от этого может быть плохо всем без исключения. Будучи уже достаточно зрелым мужем, он на все уговоры отвечает, что лучше унесёт свой секрет в могилу, но ни с кем им не поделится. И дело, мол, не в личном обогащении за счёт уникальной разработки, а в беспокойстве за судьбы человечества. Такой у него якобы бзик…
– И вы решили, что если Илью в почтенном возрасте уломать не получается, то, может, удастся уговорить, пока он ещё юн и, по простоте душевной, готов пойти на компромисс? – ехидно досказываю я.
– Да. Потому меня и отправили в ваше время. Я должен был встретиться с вашим сыном, разъяснить в общих чертах всё, что произойдёт через пятьдесят лет, хотя он и сам может это прекрасно спрогнозировать уже сейчас. То есть его нужно просто подтолкнуть к единственно верному решению. Пусть его замечательное изобретение по-настоящему послужит людям… Но Илья даже сегодня категорически отказался от сотрудничества. Это, конечно, неприятно, но мы предполагали, что такое может случиться, и, как запасной вариант, решили надавить на него через вас, его отца. Вы же для него – авторитет?
– Если бы так, – невесело усмехаюсь. – Какой я авторитет?
– Но это ещё не всё. Тут у нас произошёл небольшой прокол. Всё, что мы задумывали с визитом в ваше время и посещением Ильи, к сожалению, стало известно некоторым людям, противостоящим «Стражам Времени». Они не скрывают того, что, попади уникальная программа вашего сына в их руки, они начнут продвигать свои идеи, убирать неугодных лидеров, представляющих потенциальную угрозу в будущем, выстраивать, в конце концов, геополитику так, как им выгодно. Грубо говоря, то же самое, что и мы, но со знаком минус. Однако воспрепятствовать нашей будущей встрече с молодым Ильёй Штеглером у них не было никакой возможности, поэтому они решили вслед за мной отправить своего шпиона, чтобы хоть как-то помешать нашему контакту. Ну, и, конечно, самим попытаться вытащить его секреты…
– Поэтому вы моего сына и похитили?
– Да, чтобы уберечься от них. Одновременно и вас, Даниэль, попросить посодействовать нам и сделать сына сговорчивей. Вы же разумный человек, он вас послушается.
– Думаете, мне это удастся?
Мужчина неопределённо пожимает плечами и бормочет:
– Попытаемся. А вы уж нам помогите, пожалуйста.
Некоторое время мы сидим молча, и я всё никак не могу поверить в реальность его слов.
К нам подскакивает молоденькая официантка из только что открывшегося ресторана «Мексикано»:
– Здравствуйте, молодые люди! Что-нибудь будете заказывать?
– Крепкий кофе, пожалуйста, – отвечаю и гляжу на своего собеседника. – А вам что?
– И мне кофе. В наше время кофе, к сожалению, стал невкусным и пресным, потому что зёрен почти не осталось. А те, что есть, стоят таких бешеных денег…
Официантка уходит, и я, наконец, нарушаю молчание:
– Я вас почти понял. Но мне нужен ответ на главный вопрос: где сейчас Илья? Когда я смогу с ним увидеться?
– Очень скоро. Только нам нужно быть предельно осторожными, ведь наши недоброжелатели наверняка уже где-то рядом, и необходимо принять меры предосторожности. Не знаю, что у них на уме и что они собираются делать, но…
Неожиданно он вздрагивает и начинает вглядываться в происходящее за моей спиной. Пытаюсь обернуться, но не успеваю. Что-то шипящее и обжигающее проносится мимо меня, и мой собеседник, негромко вскрикнув, валится на стол. Невольно пригибаю голову и никак не могу отвести от него взгляда. Из развороченного виска сначала медленно, а потом всё быстрей и быстрей растекается тёмная лужица крови.
Звуки вокруг меня постепенно смолкают, и лишь какая-то звенящая тишина давит на виски. Но длится это всего мгновенье. За спиной неожиданно раздаётся резкий хлопок взревевшего мотоциклетного мотора, и краем глаза мне удаётся различить сгорбленную спину байкера, зигзагами и на большой скорости удаляющегося от нашего ресторана…
Видно, нервы у меня совсем ни к чёрту. Не знаю, что со мной произошло, но я открываю глаза, лёжа на неудобных брезентовых носилках «скорой помощи», и упираюсь затылком в асфальт. Вокруг суетятся какие-то люди, нисколько не обращая на меня внимания. Краем глаза замечаю, что площадка вокруг веранды затянута полосатой лентой, и за ней толпятся зеваки. Молоденькие девчонки в полицейской форме отгоняют чересчур назойливых любителей селфи с лежащим на носилках беспомощным человеком, то есть со мной.
– Ну, всё в порядке у нас? – спрашивает меня бородач в белом халате поверх легкомысленной пёстрой майки и с одноразовым шприцем в руке. – Сейчас сделаем укольчик, и вы окончательно в себя придёте.
– Вы – доктор? – спрашиваю и не слышу своего голоса. – Что со мной произошло?
– Вероятно, вы были сильно напуганы выстрелом и потеряли сознание. Ничего серьёзного. Хотя я бы на вашем месте прошёл обследование в своей больничной кассе и более пристально следил за здоровьем. Всё-таки вы, извините, уже не юноша безусый.
– Спасибо, доктор, я сам разберусь, – пытаюсь встать с носилок и только неловко перекатываюсь на асфальт, подняться с которого мне помогают два молчаливых ассистента эскулапа.
– Сажайте его ко мне в машину, – слышу знакомый голос и оборачиваюсь.
Это уже прикатил на место происшествия начальник городской полиции Лёха Штрудель. Лучший мой друг Лёха, который никогда меня не оставит в беде.
– Даник, как ты? – озабоченно спрашивает он и обнимает меня за плечо. – Тебя не задело?
– Как видишь, – пожимаю плечами и отряхиваюсь от пыли.
– Заметил стрелка? Из чего он стрелял? – Лёха сыплет вопросами, но меня мутит, и я снова чуть не падаю. Хорошо, что он вовремя подхватывает меня под руку.
Хозяйским взглядом Штрудель обводит огороженное лентами место преступления и всё ещё лежащего между столиками и стульями моего загадочного собеседника, имени которого я так и не успел узнать, потом кричит кому-то из полицейских:
– Всё тщательно проверить, криминалистам – собрать улики, составить протоколы, и через два часа жду всех в своём кабинете на совещание! – и уже мне: – Поехали…
– Там моя машина стоит… – указываю пальцем на дорогу.
– Дай ключи, – протягивает руку Лёха, – её подгонят к управлению.
– Я бы сам хотел…
– В таком состоянии тебе за руль лучше не садиться.
– И всё-таки я хотел бы сам.
Лёха подозрительно разглядывает меня и тихо говорит:
– У тебя в машине что-то не то? Признавайся!.. Ага, догадываюсь: пушку, небось, достал где-то? Ведь достал же?
Отталкиваю его руку и молча ковыляю на негнущихся ногах к своему железному коню.
– Стой, Даник! – доносится мне в спину. – Ладно, веди сам, но следуй строго за мной. Договорились? Побеседуем, подпишешь протоколы, – сам знаешь, без них никуда не деться, – а потом топай на все четыре стороны.
Молча киваю ему и сажусь за руль. Пяткой нащупываю пистолет под сиденьем и завожу двигатель.
Уже у Лёхи в кабинете немного прихожу в себя. Звон в ушах исчезает, а кофе с булочками, услужливо выложенными на стол хозяином, оживляет меня окончательно.
– Теперь давай, рассказывай всё по порядку, – Лёха усаживается в кресло за своим начальственным столом и кладёт перед собой чистый лист бумаги. – Вся эта история, как я догадываюсь, связана с исчезновением Ильи? Это был его похититель? – и, глянув на мои насупленные брови, быстро прибавляет: – Ты уже и меня опасаешься? Думаешь, что искать в одиночку сына тебе будет легче?
Отпиваю глоток кофе, который Лёха так и не научился варить, закуриваю сигарету и печально вздыхаю:
– Я и сам уже, честно говоря, запутался. Что здесь правда, а что вымысел, хоть разрази, не пойму. В одном пока не сомневаюсь: Илью действительно похитили, хотя и похищением я бы это уже не назвал. Скорее попыткой уберечь его от будущих напастей таким экстремальным способом…
По округлившимся глазам своего друга вижу: он абсолютно уверен в том, что я всё ещё не оправился от шока, если несу такую околесицу. Но он иногда умеет и помолчать, чтобы дать выговориться.
– Помнишь, как я путешествовал во времени? Так вот, история повторяется, только путешествую уже не я, а к нам прибыли гости из будущего.
– Ты это серьёзно?! – Лёха пристально разглядывает меня, и наверняка его терзают сомнения: может, меня необходимо в самом срочном порядке отправить на обследование к психиатру или подержать несколько дней в больнице?
Однако пропажа моего сына и убийство какого-то незнакомого человека, с которым я беседовал – это всё-таки серьёзно. Не тот Лёха человек, чтобы делать скоропалительные выводы. Моя школа – ещё оттуда, из суровой российской милиции.
И тут меня вдруг прорывает. Быстро и захлёбываясь, передаю ему рассказ о сыне, который поведал перед смертью мой собеседник, и Лёха внимательно слушает, не перебивает, лишь что-то помечает карандашом на листе бумаги.
После того, как я заканчиваю, он встаёт и начинает расхаживать по кабинету из угла в угол:
– Ошеломил ты меня, брат, честное слово… А этот человек… ну, тот, которого убили, не называл своего имени?
– Нет. Я не успел спросить.
– Какие-нибудь доказательства, что он действительно прибыл из другого времени, он тебе предоставил?
Пожимаю плечами и неожиданно вспоминаю:
– Когда он распахивал свой комбинезон, у него на майке была очень необычная голограмма: сова на песочных часах.
– Что же в ней необычного?
– Песок в этих часах пересыпался.
– И это всё? – Лёха почти с усмешкой смотрит на меня и протягивает руку за очередной булочкой.
Неожиданно я взрываюсь:
– Небось, ты решил, что я на старости окончательно сбрендил после этих долбаных путешествий во времени, и мне теперь повсюду черти мерещатся?! А что мне ещё остаётся делать, ведь у меня сын пропал! Понимаешь – сын пропал! Ты никогда не был женат, и у тебя нет сына, поэтому можешь хихикать надо мной в своё удовольствие. А у меня от всего этого и в самом деле крыша едет! Кто его похитил? С какой целью? Где держат?.. Никто пока ответить не может. Вот и ищу какие-то зацепки… А в этой истории всё хотя бы внешне логично и закономерно. Хоть она и кажется фантастической. Почему? Да потому что других вариантов у меня просто нет! Или ты можешь предложить что-то иное? Говори – послушаю… А ведь я звонил тебе в самом начале, но ты просто отмахнулся и предложил подождать… Вот я и дождался!
– Ты у меня, между прочим, просил не совета, а пистолет, – эхом откликается Лёха, – и я не сомневался, что ты его всё равно где-нибудь достанешь. Я не спрашиваю, где ты его взял, но мне очень не хотелось и сейчас не хочется, чтобы ты с кем-то затевал войну. Но разве ты меня послушаешь?
– Не послушаю! – отрубаю зло. – Но ведь ты никакой другой помощи не предложил!
– А какую бы помощь ты хотел?
– Не знаю! – я страшно злюсь на Лёху, но не за то, что он затеял такой импровизированный допрос, которого в данной ситуации никак не избежать, а за то, что отвлекает меня от чего-то более важного. Но от чего – я и сам бы сейчас хотел знать.
Некоторое время мы молчим, лишь я почти с ненавистью посматриваю на своего закадычного друга, а он, наоборот, выглядит крайне виноватым, но спокойным.
– В общем, предлагаю поступить так, – вздыхает он и идёт заваривать новый кофе, – нам нужно в первую очередь выяснить, что за человек беседовал с тобой, откуда он взялся и какое отношение имеет к исчезновению Ильи. Не слова мне нужны, а вещественные доказательства. При этом отставим в сторону всякие фантастические версии, будем исходить из реальной обстановки… Учти, я пока не до конца уверен, что действительно произошло похищение…
– А это не аргумент? – вытаскиваю из кармана смятый конверт с письмом от похитителей. – Я тебе его уже показывал…
– Уж больно это послание красиво написано, – Лёха косится на листок, потом морщится. – Почему-то у меня нет к этому письму особого доверия, уж извини… Давай дождёмся протоколов с места убийства и заключений экспертов, следак из прокуратуры тоже чего-нибудь нароет, потом сядем думать… А сейчас я бы тебе посоветовал отправиться домой и привести себя в порядок. Обещаю, что буду держать тебя в курсе дела от начала до конца… Кстати, пистолет, который у тебя в машине под сиденьем…
– Откуда ты знаешь?
Лёха невесело ухмыляется:
– Чтобы я не знал повадок своего бывшего ментовского шефа Даниэля Штеглера?! Так вот, пистолет ты бы лучше мне принёс, от греха подальше. Ну и, конечно, сообщил, откуда он у тебя.
Молча встаю и направляюсь к двери, а в спину мне Лёха прибавляет, словно заколачивает гвозди:
– И почтовый ящик дома на всякий случай проверь ещё раз. Мало ли что. Вдруг там новое письмо от похитителей лежит. Тогда у тебя появится какая-нибудь другая версия… А дело о похищении Ильи мы откроем сегодня же, не сомневайся…
Никаких новых писем в почтовом ящике нет. Пистолет из машины я решаю пока не забирать, лишь заматываю его в ветошь, засовываю в чёрный пластиковый пакет и перекладываю в багажник под запаску.
Жена ни о чём меня не спрашивает, потому что уже видела в новостях репортаж об убийстве неизвестного мужчины у ресторана «Мексикано» в торговом центре БИГ и, естественно, разглядела моё лицо среди потерпевших. Оказывается, байкер, застреливший моего собеседника, уходил на такой скорости, что сбил ещё двух человек – парня и девушку, не успевших отскочить в сторону.
Естественно, у жены много вопросов ко мне, и в другой ситуации она непременно обрушила бы их водопадом на мою бедную голову, но сегодня, видно, на лице у меня написано что-то совсем уже необычное, и это её не на шутку озадачивает. Всё-таки она мудрый и осторожный человек. Моя верная половина не первый год живёт с таким неудобным для совместного существования типом, как я, и хорошо изучила, до каких пределов можно доводить стандартный семейный скандал. Ей вовсе не хочется, чтобы добрейший и покладистый плюшевый медведь, каковым я всегда стараюсь казаться, дошёл до точки кипения, превратился в жуткого монстра и пошёл крушить всё, что попадётся под руку. Случались уже такие конфузы. Слова «жуткий монстр» – из её лексикона.
Но и дома не могу найти себе места. Самое обидное и невыносимое, что где-то там, – даже пока не представляю, где, – что-то происходит и меняется: Штрудель вытягивает какую-то информацию от криминалистов и экспертов, следователи наверняка уже нарыли какие-нибудь детали от очевидцев, а бандит, застреливший человека, тоже не сидит на месте и строит какие-то новые коварные планы.
А главное – сын. Где он? Кто с ним сейчас?.. Я же спокойно сижу дома и ничем не могу ему помочь.
Проклятая пенсия, когда тебя уже нигде всерьёз не воспринимают! До неё ты был человеком, к чьим словам прислушивались, поступками которого интересовались, а были и такие людишки, что тебя побаивались, потому что ты что-то весил в обществе и мог кому-то здорово насолить. А теперь – хочешь того или нет, – превращаешься в унылого тряпичного клоуна, и даже самые близкие друзья поглядывают на тебя с иронией и откровенным сожалением. А ведь дело далеко не в возрасте! Статус, блин…
Тут бы в самый раз от такой вопиющей несправедливости нырнуть в холодильник, вытащить запотевшую водку, оставшуюся после последнего визита ко мне того же Лёхи, и выпить, чтобы наступила хоть какая-то ясность мыслей – или наоборот… но не буду. Не время сейчас, потому что я каждую минуту должен быть готов подхватиться и нестись выручать сына. И, хоть мой любимый Илья давно посматривает на батюшку откровенно свысока, мол, старичок пытается косить под молодого, а силёнки-то у него уже – тю-тю! – вот и задыхается батя, когда быстро поднимается по лестнице, кое-какие очевидные вещи не может вспомнить сразу, короче, годы берут своё…
Неправда, я ещё повоюю, сынок, ты ещё удивишься своему отцу. Я тебе докажу…
Но где его разыскивать? Прокручиваю в памяти разговор со своим погибшим собеседником и даже пробую поставить себя на его место. Где бы я мог спрятать похищенного человека в совершенно чужом городе, если нет ни знакомых, ни заранее заготовленных укрытий? Вряд ли человек из 2070 года может обладать какими-то сверхъестественными возможностями, чтобы перехитрить нас на нашей территории… Самое обидное, что настроен-то он был, как мне показалось, совсем не враждебно, то есть с ним можно было договариваться! И такая досадная нелепость…
Неожиданно меня посещает совершенно абсурдная мысль: а если не искать сына сейчас, в нашем времени, ведь ясно же было сказано, что ничего плохого с ним не случится, и он продолжит работу над своей пресловутой программой и дальше. То есть, мне достаточно перенестись на десяток лет вперёд, чтобы убедиться в его безопасности. Хотя бы для того, чтобы проверить сказанное. Может, такое всё-таки удастся, несмотря на то, что человеку запрещено путешествовать в будущее? Вдруг для меня высшие силы сделают исключение!
А может, и искать его пока не имеет смысла – всё скоро само собой уладится. Зачем ломать голову? Просто стиснуть зубы и переждать какое-то время, но… нет, не смогу сейчас сидеть и глупо пялиться на часы. Сам себя сживу со света, если уподоблюсь китайскому болванчику, только покачивая головой и не двигаясь с места. Тем более, вон уже и человек погиб по совершенно непонятной причине…
Я когда-то переносился в прошлое, и в этом мне помогал мой старый приятель Шауль Кимхи. Это ученик и главный ассистент покойного профессора Гольдберга, разработавшего систему перемещения во времени, и Шауль уже неоднократно приходил мне на выручку. Правда, каждый последующий раз – всё с большим и большим скрипом. Совесть его замучила, видите ли, потому что в гибели людей, участвовавших в этих импровизированных путешествиях, он чувствовал собственную вину, хотя, по большому счёту, ни в чём виноват не был. Ко всему, Шауль стал, в конце концов, крайне набожным, и ничего против этого я не имел бы, если бы его прежняя деятельность изначально не была запретной по всем религиозным канонам. Он это знал всегда, но кто может угадать, когда в нас произойдёт переоценка ценностей? Вот он и искупает свои вчерашние грешки сегодняшними молитвами и изучением святых книг. Получается ли это у него – не знаю.
Ни о каких перемещениях во времени он, естественно, и слышать больше не хочет, но сегодня ничего не поделаешь – побеспокою его, отвлеку от богоугодных занятий, ведь причина-то у меня нестандартная. Шауль понять должен. Человек он мягкий, отзывчивый и очень порядочный. И, главное, в ситуацию въезжает с полуслова.
Номер его телефона отыскиваю сразу, хоть мы и не общались последние года два, не меньше.
– Шауль, привет, дорогой! – голос мой звучит, наверное, неестественно, потому что стараюсь выглядеть бодрым и энергичным, а хочется только свалиться в кровать, зарыться лицом в подушку и выть волком от бессилия. – Как твои дела? Как сам?
– Дани, это ты? – Шауль узнаёт меня, как всегда, сразу. – Рад тебя слышать, давно ты не звонил. Как жена? Как сын?
– Беда у меня, брат. Сын пропал. Вернее, его похитили.
– Ты обратился в полицию? Хоть ты уже и на пенсии, но они же тебя помнят и наверняка всё вверх дном перевернут.
– В том-то и дело, что от полиции пока мало пользы. Нет у них никакой информации о похитителях…
Слово за словом выкладываю ему всё, что произошло: о письме в почтовом ящике, о встрече с гостем из будущего, о его убийстве каким-то неизвестным байкером. Шауль слушает молча, не перебивает, лишь время от времени участливо вздыхает.
– Вот такая у меня беда, – заканчиваю свой печальный рассказ, – что бы ты посоветовал?
– Почему ты у меня спрашиваешь? Я не полицейский.
– В том-то и дело, что совершенно не знаю, к кому обратиться. Все концы обрублены, и я сейчас как рыба, вытянутая из воды.
– Если человек, убитый на твоих глазах, в самом деле гость из будущего, и он сказал, что твой сын станет великим учёным, значит, тебе нечего волноваться… Хотя… мне кажется, что тут есть одна проблема.
– Какая?
– В будущем всё, может быть, и сложится так, как он тебе изложил, но только при одном условии: если в прошлом, то есть в сегодняшнем дне, ничего не изменится. До него же никто не навещал нас из будущего и не пытался вмешаться в ход времени? Вероятней всего, нет. Или мы об этом ничего не знаем. Он же сам тебе об этом и рассказывал. Но теперь этого посланца из будущего застрелили. Значит, прошлое для них уже в чём-то изменилось, не так ли?..
– Ты хочешь сказать, что и будущее, возможно, теперь станет каким-то иным?! – раньше эта мысль мне в голову совершенно не приходила, и у меня сразу бегут мурашки по коже, а руки начинают мелко подрагивать.
– Я до конца ни в чём не уверен, потому что не знаю деталей, – бормочет Шауль, – но не исключена вероятность…
– Слушай, – моментально взрываюсь я, – мне нужно срочно попасть в это дурацкое будущее, чтобы убедиться в том, что с моим сыном всё в порядке. В этом у меня уверенности теперь нет… Кровь из носа как нужно попасть! И ты мне должен в этом помочь!
– Как я это сделаю?
– Ты же понимаешь, о чём я… Мы с тобой уже совершали путешествия в прошлое. Да, они не всегда заканчивалось успешно, и виной всему были обстоятельства, но мы-то были ни при чём. Знаю, брат, что ты против любых перемещений, но войди в моё положение – выручай! Мне нужно перенестись буквально лет на десять вперёд и на каких-нибудь полчаса максимум. Я только увижу сына, посмотрю, что ему ничто не угрожает, и мигом назад. Иначе я просто с ума сойду…
Говорю ещё долго и бессвязно, умоляю Шауля, даже обещаю ему деньги, хотя он никогда в жизни их у меня не возьмёт, угрожаю какими-то несуществующими карами, а он молчит и лишь тяжело дышит в трубку.
Когда, наконец, выбиваюсь из сил и уже не знаю, что прибавить, он тихо отвечает:
– Я бы очень хотел тебе помочь, Дани, но не могу. Просто не могу. Методика, разработанная профессором Гольдбергом, работает только на прошлое. В будущее перемещать наше сознание она не может. Ты же это прекрасно знаешь.
– Но почему?! Неужели это не одно и то же?.. Да, я слышал, что такое невозможно, но никто мне не объяснил, почему!
– Могу объяснить, но ты до этого и сам мог бы дойти… Ты меня слушаешь?
– Слушаю.
Несколько секунд в трубке стоит тишина, потом Шауль начинает рассказывать:
– Всё, что происходило, каким-то образом уже зафиксировано в подсознании человека. Это явление до конца не исследовано, но религиозные авторитеты и мыслители косвенным путём доказали, что такое существует. А мы – и ты в том числе! – смогли подтвердить это своими скромными опытами. То есть, уже и учёные подбираются к доказательству этого… Предполагают, что будущее тоже где-то записано, но в каких-то иных сферах, куда нам доступ пока закрыт. Был бы жив профессор Гольдберг, может, он и попытался бы решить эту задачу, но его, увы, нет… Ты меня понимаешь? Вероятно, когда-то появятся технологии перемещения не только в прошлое. Твой сын, может быть, уже стоит на пороге этого открытия. Однако говорить об этом пока рано. Так что прости меня, Даниэль. Очень сочувствую тебе и хочу помочь, но не могу. Если понадобится что-то другое, что в моих силах, то во всём можешь рассчитывать на меня, а здесь я только развожу руками…
Дальше разговаривать с ним не хочу и бросаю трубку. Он и в самом деле, наверное, ничего не может сделать, поэтому как на него обижаться? Что я к нему пристал? Но…
обидно, до слёз обидно. Горечь какая-то в душе от того, что остаюсь один на один со своей бедой. И даже Шауль с его светлой головой и золотыми руками уходит в сторону…
Однако телефон оживает снова. Это Штрудель.
– Слушай, Даник, какие странные вещи происходят, – голос у него взволнованный и необычайно растерянный. – Твоего погибшего собеседника мы доставили в лабораторию к медицинским криминалистам, и они готовы были приступить к стандартной протокольной экспертизе, но он неожиданно… исчез.
– Как исчез? Куда? Ожил и скрылся?
– Вряд ли. Его раздели и положили на каталку, а одежду отправили к нашим аналитикам. Так вот, каталка в операционной осталась, простыня, которой он был накрыт, не тронута, а его самого нет! И от одежды сохранился только пластиковый пакет, в который её положили. Всё исчезло, кроме какого-то ключа на цепочке, который обнаружили в кармане его комбинезона. Эксперты сейчас пытаются что-нибудь вытянуть из этого ключа, но сам понимаешь…
– Как такое могло произойти? Выкрали этого покойника, что ли?!
– Что я тебе могу сказать? Скандал у нас теперь нешуточный… Да, и ещё. Следователь из прокуратуры собирается с тобой побеседовать более подробно. Они уже дело открыли и хотят допросить тебя как свидетеля. Когда сможешь к ним подъехать?
– Даниэль Штеглер? Здравствуйте. Я много слышал о вас и о тех полицейских операциях, в которых вы когда-то участвовали. Давно хотел познакомиться с вами лично. Жаль, что это происходит при таких, не совсем приятных обстоятельствах…
Мужчина, сидящий передо мной за соседним от Штруделя столом, приветливо разглядывает меня. На следователя прокуратуры он совсем не похож, потому что достаточно молод и вовсе не напоминает стандартного крепыша, который постоянно качается в спортзале и всем своим видом показывает, что перейти от словесных баталий к рукопашным для него – плёвое дело. У парнишки длинные вьющиеся волосы, заплетённые в дреды и связанные в косичку, редкая бородка и очки а-ля Джон Леннон.
– Меня зовут Галь Лозинский, – заметив мой недоумевающий взгляд, сообщает он, – я начал работать следователем совсем недавно, и это моё, пожалуй, первое самостоятельное дело…
Лёхи с нами нет. Видимо, он деликатно удалился, но распорядился допрашивать меня не в одном из многочисленных кабинетов управления, а в собственном, начальственном.
– Пожалуйста, задавайте вопросы, – сухо отвечаю ему, – но честно признаюсь, у меня очень мало информации. Тем более такой, которая была бы интересна следствию.
– Мне интересна любая информация, связанная с нашим делом.
– С нашим?
– Простите, я оговорился. С убийством вашего знакомого и исчезновением сына. Мы уже объединили два этих дела в одно. Так что оно теперь и наше… Расскажите, пожалуйста, всю предысторию, вплоть до выстрелов в ресторане «Мексикано».
Вздохнув, начинаю излагать ему на излюбленном прокурорами и следователями казённом языке протоколов историю про то, как обнаружил исчезновение сына, потом нашёл в почтовом ящике письмо от похитителей, про телефонный звонок и нашу утреннюю встречу с незнакомцем в торговом центре. Откровенничать о том, что он представился мне посланцем из будущего, пока остерегаюсь. Иначе беседа с этим Галем затянется надолго, ведь он совершенно не в теме перемещений во времени и, вполне вероятно, послушав меня, сочтёт психом, у которого крыша поехала от фантастических книжек и кино. Это в лучшем случае. В худшем – заинтересуется всерьёз и захочет сам влезть во все детали. А это десятки архивных папок и гигабайты старых компьютерных файлов. К тому же от меня тогда не отвяжется и будет морочить голову день за днём. Достаточно того, что о моей эпопее знает Лёха, от которого тоже пока никакой пользы.
Лозинский слушает внимательно и не перебивает, лишь периодически поглядывает на диктофон, записывающий мой рассказ. Когда дохожу до выстрела из неизвестного оружия, разворотившего висок моему собеседнику в ресторане, то замолкаю. Теперь послушаем, что в ответ на мои откровения выдаст юный прокурор.
Некоторое время он тоже молчит, видимо, переваривает услышанное, хотя ничего нового в моих словах для него, по всей видимости, нет. Наверняка уже изучил собранные материалы. Потом всё-таки интересуется:
– Как вы думаете, с какой целью был похищен ваш сын? Есть же какие-то предположения…
– Ума не приложу. До сих пор никаких конкретных требований никто мне не выдвигал.
– То есть, даже подозрений нет, кто мог стать похитителем?
– Нет.
– Может, у вас есть какие-то соображения о том, кто мог устроить охоту на похитителя вашего сына, когда вы с ним встретились, вероятно, для обсуждения условий возвращения?
– Понятия не имею.
– И ничего не можете сказать об этом неизвестном убийце-байкере?
– Я его видел только со спины, и то какую-то секунду… А вы меня, небось, уже подозреваете в сговоре с ним?
Но Лозинский не реагирует на мой вопрос, лишь задумчиво крутит в пальцах одну из своих косичек:
– Странная, однако, ситуация получается, не находите? Вашего сына похитили? Да. С какой целью? Неизвестно. Но похититель, тем не менее, решил с вами встретиться, наверняка предполагая выдвинуть какие-то требования. Логичный поступок с его стороны. Но ничего, судя по вашим словам, не успел озвучить, потому что в этот самый момент появляется новый персонаж, который никак не вписывается в планы вашего собеседника. Более того, этот байкер убивает его, тем самым обрубая все концы. Спрашивается, для чего? Кому это нужно?
– Я бы это и сам хотел узнать.
– Если бы я не был заочно знаком с вами, Даниэль, то предположил бы, что байкер – ваш человек, с помощью которого вы собирались захватить похитителя. Но что-то пошло не так, и ему пришлось стрелять на поражение… Как вы считаете, имеет право на жизнь такая версия?
– Да предполагать такое – просто глупость неимоверная! – потихоньку начинаю заводиться. Этот юный прокурорский Шерлок Холмс уже нащупывает ножкой грань, чтобы её переступить и нарушить мирное течение нашего диалога. Мирной беседой я бы это уже не назвал. Просто иезуит какой-то, честное слово!
– А как вам противоположная ситуация: байкер был в сговоре с похитителем, но что-то они между собой не поделили, – продолжает вдохновенно фантазировать Лозинский. – После этого байкер решил этаким экстремальным способом всё перевести на себя. Значит, он должен непременно в скором времени объявиться и заявить о себе. Наверняка парень знает, где скрывают похищенного, иначе не решился бы на убийство. Ну, и, конечно, следом за этим он обязательно выдвинет какие-то собственные условия. Как вы думаете?
– Может быть. Только никто пока не появлялся. А от всевозможных предположений у меня голова раскалывается. Могу ещё десяток версий вам сочинить. Разве вы не понимаете, что чем меньше фактов, тем больше версий?
– Ещё времени мало прошло, – легкомысленно машет рукой Лозинский. – Если принять мою версию за основу, то долго затягивать этот новый фигурант не станет, выйдет на вас.
– Вы предлагаете сидеть и ждать?
– А есть иной вариант? Полиция уже ищет его. Или вы знаете, как байкера найти, но держите это пока от всех в секрете?
– Послушайте, молодой человек, я вам давал повод мне не доверять?
Этот Галь, сам того не замечая, с пол-оборота уже завёл меня. Мало мне своих проблем, так ещё он морочит голову. Если он всерьёз думает, что может в чём-то помочь своими версиями и подозрениями, то сильно ошибается. Всё-таки я бывший мент, а не парень с улицы. А бывших ментов, как известно, не бывает.
– Вот, посмотрите, – Галь протягивает мне небольшой целлофановый пакетик, в котором лежит обычный английский ключ на тонкой металлической цепочке. – Вам это знакомо?
– Первый раз вижу.
– Самое странное и абсолютно не укладывающееся в голову состоит в том, о чём вам уже сообщил майор Алекс: труп вашего ресторанного собеседника каким-то невероятным образом исчез. И его одежда, которая находилась в лаборатории у экспертов, тоже исчезла. Почему-то остался только этот ключ, который лежал в кармане его комбинезона. Вы никак не можете объяснить эту невероятную ситуацию?
Пожимаю плечами и ещё раз прикидываю про себя, что, начни я сейчас рассказывать ему о перемещениях во времени и о посетившем меня собеседнике из будущего, всё только окончательно запутается, и этот дотошный юноша, впервые получивший возможность вести такое серьёзное расследование, действительно замучает меня своими расспросами.
– Можно посмотреть ключ? – спрашиваю у него.
– Пожалуйста, – Галь внимательно следит, как я верчу в руках единственную улику, оставшуюся от убитого, и ожидает моей реакции.
Ключ как ключ, ничего особенного. Такие замки ставят на каждую вторую входную дверь. Но откуда он взялся у моего погибшего собеседника? Квартиру, что ли, снимал где-то?
Как раз для меня, побывавшего в иных эпохах, нет никакой загадки в исчезновении тела пришельца и его одежды. Всё, что переместилось во времени, так или иначе, возвращается назад. Моё пребывание в прошлом, насколько помню, покойный профессор Гольдберг ограничивал парой часов, но потом эти небольшие промежутки постепенно увеличивались. Может, в будущем учёные научатся растягивать их на неограниченный срок, но, судя по исчезновению моего собеседника, к 2070 году этого не произошло. Более того, даже мёртвое тело не осталось, а тоже вернулось туда, откуда прибыло. Это для меня было новостью, хотя и вполне предсказуемой.
А ключ? Ключ, как подсказывает логика, из нашего времени, а не доставлен визитёром из будущего. Может быть, за дверью, которая им заперта, и находится мой пропавший мальчик? Где же тогда эту дверь искать?
– Ответьте мне на такой вопрос, – прерывает мои размышления Лозинский, – чем занимается ваш Илья, помимо обучения в университете? Какие у него интересы, увлечения?
И тут я неожиданно задумываюсь ещё больше. Что я знаю о сыне? Да ничего, если говорить честно! В те редкие часы, что мы находились дома вместе, я его просто не замечал, и он потихоньку привык обходиться без опеки своего взбалмошного папаши. Ну да, парень учится в университете. Девушки у него пока нет, и он вечерами подрабатывает в охране, а потом до полуночи у компьютера сидит и чуть свет уезжает на занятия. Какие у него интересы, помимо этого? Что ему интересно? Ведь не может молодой парень в его возрасте совершенно ничем не увлекаться!
– Знаю, что у него раньше была самодеятельная рок-группа, в которой он играл на гитаре, но сейчас всё это заглохло. Компьютеры – его главная любовь, и учится он на программиста. Девушки нет. Подработка в охране несколько дней в неделю – это деньги на карманные расходы…
– Иными словами, вы просто не в курсе интересов своего сына, – Лозинский, кажется, такой ситуацией опечален не меньше, чем я. – Вы кого-то из его друзей знаете?
– Простите, уважаемый Галь, но если, по одной из ваших многочисленных версий, похищение Ильи организовано им самим и его друзьями, и я даже догадываюсь, какую цель похищения вы предполагаете, то вы глубоко ошибаетесь. Деньги? Он прекрасно осведомлён о моём финансовом состоянии… К тому же не настолько плохо я знаю своего сына, чтобы заподозрить его в подобных глупостях.
– Не обижайтесь, я пытаюсь нащупать какую-нибудь зацепку…
– Вам лучше сосредоточить внимание на этом ключе. И на отпечатках пальцев, которые оставил мой погибший собеседник на столике в ресторане.
– Этим уже занимаются эксперты, – Лозинский глядит на часы и вздыхает. – У вас ещё есть какая-то информация для меня? Если нет, то я вас не задерживаю…
…Теперь я уже и в самом деле не могу найти себе места. В полиции мне делать нечего. Хотя, если появится какая-то свежая информация о сыне, то здесь она окажется в первую очередь. Штрудель, конечно, будет держать меня в курсе, но это мало радует. Ни разу ещё я не оказывался в такой тупиковой ситуации, когда нет никаких концов, а сам я совершенно растерян и не знаю, на какую луну выть.
Ключ и сохранившиеся отпечатки пальцев? Даже если бы этот ключ сейчас лежал у меня в кармане, куда бы я с ним пошёл и где бы искал ту дверь, которую он запирает? И что могут дать отпечатки пальцев человека, который ни по одной базе данных никогда не проходил? Если он и в самом деле прибыл из будущего, то в наше время ещё даже не родился!
На выходе из управления меня встречает Лёха и возвращает в свой кабинет.
– Что ты собираешься предпринимать? – настороженно спрашивает он. – Я же тебя знаю, старина, ты сидеть без дела не сможешь. Главное, прошу, чтобы ты ни в какие авантюры не лез, а то натворишь глупостей…
– Если бы у меня были какие-нибудь зацепки! А без них… – вздыхаю грустно. – Мне бы для начала этого подонка-байкера найти, ох, я бы из него душу вытряс! Ведь была же какая-то причина, по которой он стрелял в человека? И наверняка знал, кто это и с какой целью мы встречаемся… Камеры наблюдения вокруг проверили?
– Поблизости от того места, где вы сидели, камер нет, но на отрезке дороги, по которой убийца уходил, есть несколько камер. Мы их уже отработали, тем более время преступления зафиксировано вплоть до минуты. На трёх из этих камер есть снимки твоего байкера. Вот, можешь посмотреть…
Кадры на экране компьютера довольно мутные, потому что наружным камерам владельцы окрестных магазинов особого значения не придают, и висят они скорее для антуража и пущей солидности заведения. Повсюду зафиксирован щуплый, похожий на мальчишку, мотоциклист, лица которого различить невозможно из-за тёмного стекла на шлеме, опущенного до самого подбородка. Через плечо у него переброшена сумка на длинном ремешке. В неё, вероятно, он сунул оружие, из которого убил моего собеседника.
– Номер байка пробили? – интересуюсь я.
– Конечно. Он уже второй день в угоне. Кто бы сомневался…
И, хоть никаких проблесков пока нет, мне становится немного легче. Может быть, от того, что я снова попал в свою привычную ментовскую среду, где не нужно говорить много, так как твой партнёр всё понимает с полуслова, а если партнёр хороший – такой, как Лёха, то он и мыслит с тобой синхронно.
– Что по оружию?
Штрудель отрицательно мотает головой и лезет в стол за новой порцией фотографий:
– Тут вообще сплошная загадка. Даже непонятно, из какого типа оружия стреляли. То, что это не обычный пистолет, очевидно. Посмотри на рану на голове убитого – словно отверстие прожжено узконаправленным снопом огня…
– Пулю вытащили?
– В том-то и дело, что нет никакой пули! Только дыра диаметром пять сантиметров… Ты где-нибудь такое встречал?
Некоторое время рассматриваю фотографии, но меня почему-то интересует больше не жуткая рана на виске убитого, а его выражение лица. Спокойное и даже беззаботное, словно человек не подозревал о такой незавидной участи, хотя хорошо помню, как он говорил что-то о конкурентах, которым также понадобился мой сын, и об их весьма неблаговидных планах… И в будущем то же самое – во всём конкуренция. Неужели без неё никак?
Разглядывая его, помимо желания начинаю вспоминать о своих путешествиях в прошлое. Нельзя сказать, что мне не было в них страшно, ведь меня предупреждали, что если со мной, не дай Бог, случится что-то нехорошее, то при возвращении назад могут возникнуть огромные проблемы. Всё-таки смерть – даже виртуальная и невзаправдашняя – это большой удар по психике, и не только по психике. Никто не знал, что реально может произойти в такой ситуации…
Но вот одно до сих пор мне не совсем ясно, да и не было до последнего времени возможности прояснить для себя: может ли человек, подобный моему погибшему собеседнику, вернувшись в своё время, опять совершить путешествие в прошлое, то есть к нам? Живым ли он вернётся в своё время после того, что с ним здесь случилось? А далее, уже зная, чем всё закончилось при первом своём визите, сумеет ли избежать нового летального исхода? Если такое возможно, то не потеряна надежда, что я рано или поздно снова увижу этого «Стража Времени», как он себя назвал. Тем более, миссии своей он пока не выполнил… Но это всё пока, к сожалению, вопросы, а следом за ними – домыслы и фантазии, которые мой практический, ментовский ум принимать отказывается. Да и мёртвым мой загадочный собеседник был сегодня не понарошку, а взаправду – своими глазами видел дыру в его голове ещё до того, как он таинственно исчез. Так что, как ни крути…
Никакими своими соображениями делиться с Штруделем пока не собираюсь и не хочу тратить время на разъяснения и неминуемые последующие споры. Вряд ли это что-то добавит к полицейскому расследованию. К тому же, меня, как непосредственного участника событий, привлекать к участию в деле, догадываюсь, он не собирается. Разве что в качестве свидетеля и потерпевшего. Пенсионерам – место на завалинке, а молодым – дорогу. То есть, всяким галям с косичками…
– Мы бросили все силы на поиски байка, – прерывает мои размышления Лёха, – найдём его, думаю, в ближайшее время. Вряд ли убийца сумел далеко уйти. Где-нибудь его уже бросил.
– Прекрасно, – вздыхаю я, – но для меня всё-таки главное – отыскать не байк, а сына.
– Конечно, – кивает головой Лёха. – Понимаю твоё нетерпение. Я уже зарядил людей, чтобы начали поиски на территории близлежащих кварталов вокруг вашего дома. Сам посуди, Илья свою машину оставил на стоянке, то есть куда-то ушёл пешком. Если предположить, что отправился на встречу с твоим гостем из будущего, то и у того тоже не было машины. Откуда ему её взять? Да и в ресторан «Мексикано», который от вас на весьма приличном расстоянии, он прибыл, судя по всему, не на личном транспорте. Максимум, на такси, что мы тоже проверяем. Краж и угонов транспортных средств, за исключением, конечно, байка, который у нас есть на снимке, не зафиксировано. Так что наиболее вероятно, Илья, если где-то и заперт, то в радиусе нескольких кварталов в вашем районе. Ну, или, как вариант, в торговом центре, где вы встречались и где много складских помещений… Теперь по поводу ключа. В большинстве современных квартир установлены двери металлические, на которые обыкновенных английских замков не ставят. Стоит пройтись по подъездам – посмотреть… Так что круг поисков сужается. Это или старые постройки, в которых тонкие деревянные двери, или вообще подсобные помещения и сараи. Ну, или склады в торговом центре, но там тонких дверей по определению быть не может, и замки посерьёзней – амбарные… За пару-тройку дней мои люди основательно прочешут территорию. Если ничего не нароют, будем думать дальше.
– Всё это пока предположения и фантазии, – беспрерывно перебираю стопку фотографий и пытаюсь на них отыскать какую-нибудь зацепку, которая не бросилась в глаза с первого взгляда. – Понимаешь, брат, я даже домой идти не могу. Как я жене в глаза смотреть буду?
В дверь кабинета легонько стучат, потом входит незнакомый мне полицейский и с ним немолодая, полная женщина с испуганным лицом.
– Вот, разыскали даму, с чьего телефона звонили, – сообщает молоденький парнишка в форме и косится на меня, – вы просили этого человека, когда найдём, доставить прямиком к вам.
На мой недоумённый взгляд Лёха охотно разъясняет:
– Твой погибший собеседник звонил тебе с какого-то номера? Звонил. Вот мы и нашли хозяина, вернее, хозяйку того телефона.
Кивком головы он отправляет полицейского, а женщине жестом указывает на стул.
– Не понимаю, почему меня задержали! – возмущается дама, но видно, что она сильно напугана. – Я же ничего не нарушала…
– Простите, как вас зовут? – вежливо интересуется Штрудель.
– Хана Винер… Но в чём дело?
– Объясните, Хана, как получилось, что с вашего телефона вот этому человеку, – он указывает пальцем на меня, – позвонил незнакомый мужчина, которого через некоторое время убили?
– Кого убили?! – лицо женщины сразу покрывается потом. – Этого симпатичного вежливого парня убили?! Когда? За что?!
– Как этого парня звали? – Лёха не хочет вступать в полемику, ему нужны конкретные ответы. Так в своё время я учил его вести допросы.
– Не знаю! – женщина пожимает плечами. – Я вышла погулять с собакой, а тут он навстречу и очень вежливо попросил телефон на одну минутку, потому что сильно торопился, а свой мобильник, как назло, забыл дома.
– И вы ему сразу дали? Незнакомому человеку? А если бы он схватил и убежал?
– Я ему и не хотела сначала давать! Говорю, мол, у меня сейчас мигрень жестокая, и мне нужно срочно позвонить своему врачу, чтобы посоветовал какое-нибудь обезболивающее… Ну, наврала, конечно. Подумала, начну при нём болтать с кем-нибудь из подруг, а он ждать не станет и уйдёт, так как было видно, что и в самом деле торопится…
– Ну, и?
– Голова у меня действительно побаливала. Так вот, этот парень отвечает мне, мол, не надо никаких таблеток, давайте я вам без лекарств мигрень полечу… Поводил руками надо мной, какие-то точки на шее нажал, и боли как не бывало. Честное слово, экстрасенс какой-то… Ну как же ему после этого не дать позвонить?
– Вы слышали, о чём он говорил по телефону?
– Вот ещё! – обиделась Хана. – Зачем мне это? У меня после того, как мигрень пропала, такая лёгкость наступила, такое счастье, что я как пьяная была. Стояла и только по сторонам смотрела.
– Что-то он ещё вам сказал после окончания разговора?
– Поблагодарил. А я спросила: только ли головную боль он так снимать умеет или что-то ещё? У меня ведь спина болит, поясница и колени… А он усмехнулся, но тоже прямо на улице нажал на какие-то точки, поводил руками – и всё, с того времени я даже не вспоминаю о болячках!.. Жаль, что такого хорошего человека больше нет. А может, вы, господин майор, что-то путаете, и вовсе не его убили? Ну, не верю я, что у такого золотого парня какие-то враги могли быть…
После ухода Ханы мы с Лёхой молча сидим и стараемся не смотреть друг на друга. Увы, её рассказ не приблизил разгадку ни на шаг. Хотя с самого начала было ясно, что звонить наш убитый будет с чужого телефона, только… только где он мой номер взял? Впрочем, если Илью похитил он, то вполне мог воспользоваться его мобильником, а там номер вбит в память. Но звонить с его аппарата было бы, наверное, неосмотрительно, потому что, ясное дело, полиция уже начала разыскивать похитителя и после звонка мигом определила бы его местонахождение. Гораздо безопаснее выключить его вообще, а телефон попросить на улице у какой-нибудь доверчивой дамы. Что он, в конце концов, и сделал.
– Мне кажется, – рассуждает Лёха, – что этот загадочный байкер, как правильно предположил Галь, должен рано или поздно выйти на тебя. Только как он это сделает? Письмо подбросит или позвонит? Но с какого телефона и на какой? Иначе какой ему был смысл убивать твоего собеседника? Мог спокойно обойтись и без этого.
– Тем более, неизвестно, у кого из них Илья, – подхватил я.
– При этом им понадобился почему-то ещё и ты. Чем ты им приглянулся?
На этот вопрос я отвечать не собираюсь, а только пытаюсь уйти от него:
– Если бы хотели похитить меня, что им помешало сделать это сразу? Я-то на виду и ни от кого не прячусь.
– То-то и оно. Не понимаю мотивов их поступков.
– Что предлагаешь? Сидеть и ждать, пока кто-то снова засветится и объяснит свои мотивы? Тот же самый беглый байкер.
– А что ещё остаётся? Сам предлагай.
Снова вздыхаю и встаю со стула:
– Пойду, пожалуй. Не могу сидеть на одном месте…
И только когда выхожу на улицу, в кармане у меня оживает телефон. Моментально сердце в груди начинает учащённо колотиться, я выхватываю трубку и подношу к уху.
– Привет, Даник, – слышу голос Шауля Кимхи, – я много раздумывал после нашего разговора, и, кажется, у меня появилось решение…
– Лечу к тебе!
– Подожди. Сперва мы это обсудим у тебя дома – сам к тебе приду…
В гостях у Шауля Кимхи я прежде не был. Даже в самом начале, когда мы только познакомились, нам с Лёхой удалось побывать только на вилле его родителей, живших не в самом бедном пригороде Тель-Авива, но домой к себе Шауль ни меня, ни коллег никогда не приглашал.
В те достославные времена он работал в секретной исследовательской лаборатории, которой руководил профессор Гольдберг, и, естественно, ни о каких близких контактах с ним и дружбе разговора и быть не могло. На разных социальных ступенях мы находились. Он – элитный учёный, ассистент профессора с мировым именем, а мы с Лёхой – новые репатрианты, в самом начале своей профессиональной полицейской карьеры, а значит, почти в самом низу израильской социальной лестницы. Потом, когда наша эпопея с розыском людей, путешествующих во времени, закончилась громадным скандалом, Шауль надолго исчез из поля моего зрения. Если говорить честно, то мне совершенно не хотелось с ним больше встречаться. Уже потом, когда всё-таки пришлось встретиться, я с удивлением обнаружил, что после всех предыдущих драматических событий и потрясений он в корне изменился: стал религиозным, перестал водиться с прежними богемными знакомыми и сослуживцами, а свою прошлую деятельность в лаборатории раз и навсегда расценил как крайне кощунственную и аморальную. По доброй воле столкнул себя с верхней ступеньки, хотя мог бы вполне там оставаться, если бы не был столь принципиальным и правильным…
Хоть я человек и абсолютно светский, но понял его и не осуждал. Да и сегодня не осуждаю, когда он отказался использовать своё умение перемещать человека во времени, даже не глядя на то, что это необходимо в совсем уже благих целях. Раньше-то он использовал эту уникальную возможность направо и налево, чтобы тайком от начальства подзаработать, но… переборол себя, в конце концов, и одумался. Конечно, тогда не обошлось без моей помощи.
Сейчас же ситуация совершенно безвыходная, и если в ней показался хоть малейший просвет, и Шауль обратил на него внимание, то честь ему и хвала.
Хожу из угла в угол и с нетерпением поглядываю на часы – когда же он появится?
Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть и оторваться от своих невесёлых дум. Ну, вот и он, наконец-то, вздыхаю облегчённо…
– А идея у меня простая, – говорит Шауль, даже не отдышавшись с дороги. – Попробуем тебя переместить по времени не вперёд, как ты хотел, а, скажем, на неделю назад. Ну, в те дни, когда твой Илья ещё был дома, и никто никого не похищал. Это у нас получится.
– Что это даст? – спрашиваю, а у самого уже перехватывает дыхание от предчувствия нового поворота в моём деле.
– Просто отговоришь сына покидать дом в тот злополучный вечер, когда он пропал. Тогда его не похитят.
– Думаешь, он меня послушает?
– Отец ты или нет, в конце концов?! Кулаком стукни по столу, голос повысь… Правда, проблему с похитителями это не решит. Они всё равно потом будут искать встреч с ним. Но, по крайней мере, ты уже будешь в курсе и сумеешь что-то предпринять. Да и никаких перестрелок между этими инопланетянами не случится. Может быть…
– Проблему это и в самом деле не решит, а только отсрочит. Сына могут похитить и не в тот день, а, например, через три дня, через неделю. Да и отправился он на встречу со своим похитителем, насколько я знаю, по доброй воле. Никто его не принуждал. Не могу же я ходить с ним везде под ручку! Да он мне и не поверит…
Шауль некоторое время молчит, потом идёт на кухню, наливает себе стакан воды и залпом выпивает.
– Тогда я не знаю, как его уберечь, если ты сам этому противишься, – он присаживается в кресло и начинает обмахиваться газетой. – По крайней мере, у тебя хоть появилась бы возможность узнать, куда Илья собирается и кто за всем этим стоит. В конце концов, мог бы и проследить скрытно. Мне ли тебя учить полицейской работе? И всё бы ты тогда узнал, притом не со слов какого-то неизвестного мужика, подсевшего к тебе в ресторанчике. Лишними такие сведения никогда не бывают.
Следом за ним я тоже отправляюсь на кухню и выпиваю стакан воды.
– Убедил, – присаживаюсь рядом с Шаулем и взмахиваю рукой. – Ни за что не подумал бы, что ещё раз соглашусь путешествовать во времени, да ещё добровольно. Но никуда не денешься – других вариантов, наверное, действительно нет…
Дома у меня проводить задуманное, конечно же, нельзя. Никто не знает, сколько времени понадобится, чтобы решить все мои проблемы и предотвратить похищение, но, ясное дело, что за час-полтора не управимся. И ведь самое ужасное будет, если в этот самый момент вернётся моя дражайшая половина и обнаружит бездыханное тело своего ненаглядного мужа и сидящего рядом с ним незнакомого религиозного товарища в кипе и с пейсами. Даже представлять не хочу её реакцию. И ведь ничего же ей не объяснишь.
– К твоему приятелю Алексу, как я понимаю, в гости тоже нельзя? – усмехается Шауль. – Он теперь большой начальник в полиции и никогда этого не одобрит.
– Не будем дразнить господина майора, – киваю в ответ, – у меня уже были с ним не совсем приятные беседы по поводу сына. Раньше-то он понимал меня с полуслова, а сегодня он – начальник, я – пенсионер. Разные галактики…
– Так и быть, поехали ко мне, – вздыхает Шауль, – я по-прежнему живу один, и нам никто не помешает.
После увольнения из секретной исследовательской лаборатории на виллу к родителям или в прежнюю шикарную квартиру, где он жил раньше, Шауль так и не вернулся. Наверняка для его высокопоставленного отца это увольнение, как и потеря сыном социального статуса, были бы убийственными, если бы старик об этом, конечно, узнал. Поэтому Шауль поступил верно – сохранил всё в тайне и резко ограничил общение с родителями.
Теперь он снимает маленькую квартирку в небогатом религиозном квартале. Живёт по издавна заведённому здесь распорядку – замкнуто и почти никого к себе в гости не приглашает. Я не исключение. Но сегодня случай неординарный, поэтому, несмотря на косые взгляды обитателей района, мы и едем в его берлогу. По дороге заезжаем в аптеку, где Шауль закупает целый ворох капельниц, шприцев и каких-то лекарств.
– Зачем? – спрашиваю удивлённо. – Мы же раньше прекрасно обходились без всего этого.
– Раньше обходились, – качает головой Шауль, – но и ты тогда был моложе. А сегодня ты – пенсионер. Вдруг сердечко забарахлит или ещё что-нибудь нехорошее с тобой приключится…
Чертыхаясь про себя на всех друзей и знакомых, для которых с выходом на пенсию я перестал быть полноценным человеком, а превратился чуть ли не в засохший артефакт, еду дальше.
Жилище Шауля разглядывать некогда, да и ему, чувствуется, не очень хочется знакомить меня со своим нынешним убогим образом жизни и затягивать нашу процедуру. Жестом он указывает на широкую тахту в углу своей единственной комнаты и деловито сообщает:
– Твой сын пропал одиннадцатого июня, верно? Значит, нам с тобой нужно вернуться по времени приблизительно на неделю назад. Скажем, в третье или четвёртое число. Устраивает? Никаких иных пожеланий нет?
Отрицательно мотаю головой и укладываюсь на тахту. Протягиваю Шаулю на всякий случай свой телефон:
– Если кто-то позвонит, пока меня… э-э, не будет… то ответь, пожалуйста. Может, придёт новая информация от похитителей, тогда говори от моего имени. А вдруг и сам Илья объявится…
Пару минут Шауль читает шёпотом какую-то молитву, при этом хмурится и закрывает глаза, потом быстро пересаживается на тахту рядом со мной и произносит заученные фразы:
– Сейчас я начну считать в обратном порядке от десяти до одного, а ты повторяй за мной. Твои веки станут всё тяжелее и тяжелее. Впрочем, ты это и так знаешь… А при словах «Мент – везде мент» ты заснёшь.
– Откуда ты эти слова знаешь? – усмехаюсь невольно. – Да ещё на русском…
– От вас с Алексом постоянно слышал. Вот и запомнил. Так что пускай и станут эти слова для тебя кодом…
…Не знаю, где я сейчас нахожусь. Вокруг меня какой-то чёрный клочковатый дым. Пытаюсь разогнать его, но ничего не получается. Руки вязнут в нём, как в киселе, и я даже ощущаю его липкие плотные комки, забирающиеся под рубашку.
Где я? Должен же был оказаться у себя дома, рядом с комнатой сына. По крайней мере, так я загадывал перед путешествием. А что сейчас вокруг меня?
Под ногами какой-то слежавшийся песок и камни. Присаживаюсь на корточки и ощупываю землю, потому что глядеть по сторонам мешает всё тот же чёрный дым… Странно, но вблизи от моего дома нет никаких каменистых участков – повсюду асфальт, трава, плитки. Что-то, наверное, Шауль напутал!
Пробую идти по этому песку с камнями, потому что стоять и ждать, пока дым рассеется, нет времени. И сразу в лицо мне начинает дуть влажный холодный ветер с запахом гари и одновременно гнили и плесени. Как будто впереди болото, в котором я непременно увязну…
Но я же знаю, что всё происходит не на самом деле – моё подсознание вытащило из каких-то неведомых глубин памяти этот песок и эти камни, чёрный дым и ожидание болота. Тело-то моё никуда не переместилось – оно по-прежнему в комнате Шауля, а сам он сидит рядом и ждёт моего возвращения…
Впереди ничего не видно, и я вытягиваю руки, чтобы не наткнуться на какую-нибудь незримую преграду. И, конечно, сразу же натыкаюсь – передо мной шершавая каменная стена, отвесно уходящая вверх. Пытаюсь озираться по сторонам, но проклятый дым застилает обзор.
Какая-то горечь и обида из-за того, что я попал не туда, куда хотел, и теперь вынужден ощупывать какую-то холодную влажную стену вместо того, чтобы заниматься поисками сына, перехватывают горло спазмом, и я пробую что-то отчаянно выкрикнуть, выругаться, но даже голоса своего не слышу. Да и кого мне тут звать?
Ну что за невезение? Мне же ничего сверхъестественного не нужно, а тут такое…
Отдёргиваю руки от стены и закрываю ладонями лицо – а оно мокрое от слёз… Слёзы-то зачем?
И сразу вокруг меня начинает закручиваться вихрями чёрный дым, который отталкивает мои руки от стены, снова забивается под рубаху сырыми влажными лапами, и устоять на месте уже невозможно.
Мне не страшно, а только обидно. Всё это кажется глупой игрой и не игрой одновременно. Что-то грозное и непонятное окружает меня. Где я?!
Почему такая… несправедливость?
Какие-то неприятные плотные потоки воздуха закручиваются вокруг моего тела, неожиданно поднимают вверх и куда-то с рёвом несут. В ушах начинает тикать сумасшедший оглушающий секундомер, и каждый новый удар его молоточков всё глубже и глубже вколачивает свои невидимые секунды-гвозди в мою голову. Хватаюсь за виски, потом зажимаю уши, а удары не стихают, лишь грохочут всё громче и громче…
– Дани, очнись! – голос Шауля доносится откуда-то издалека. Грохочущий безумный секундомер сразу сбивается с ритма, и вихрь, в котором я беспомощно барахтаюсь, постепенно стихает. – Подожди, приятель, сейчас сделаю укольчик, и тебе станет легче.
Укола шприца не чувствую, зато по левой руке стразу пробегает бодрящий весёлый холодок, и я тут же пытаюсь открыть глаза.
– Что-то, наверное, пошло не так, – это опять голос Шауля. – Ты вёл себя неспокойно, бился и отталкивал мои руки, когда я пытался тебя удержать… Удалось сделать то, что хотел?
Пробую что-то проговорить, но губы меня не слушаются, поэтому только отрицательно мотаю головой.
– Но куда-то же ты попал? – не отстаёт от меня Шауль.
– И сам не знаю, где я был… – это первое, что мне удаётся прошептать. – Какой-то чёрный дым, стена…
– А твой дом и сын?
– Ничего этого не было. Словно что-то мешало мне туда попасть…
Шауль молчит, только разглядывает меня, и на его лице полное недоумение.
– Сколько времени я отсутствовал? – медленно прихожу в себя и даже пытаюсь встать с тахты, но Шауль мне не позволяет:
– Полежи немного. Сейчас измерю давление, дам таблетку, и тебе станет лучше.
– Объясни, что со мной происходило? – не успокаиваюсь. – Какое-то незнакомое место, в котором я никогда не был. А должен был оказаться дома… Где я очутился в действительности?
– Говорю же, что не знаю. С такой ситуацией мне ещё не приходилось встречаться…
Не обращая на него внимания, спускаю ноги с тахты и требую:
– Дай руку! Помоги встать.
Как ни странно, особой слабости не чувствую. Слегка кружится голова, но получается сделать пару шагов до стола.
Крепкий кофе, который Шауль приготовил спустя некоторое время, приводит меня в чувство окончательно.
– Как думаешь, что это всё-таки могло быть? – спрашиваю у него и с жадностью отпиваю из чашки.
– Может, тебе подспудно что-то не давало вернуться в то время? – Шауль задумчиво тянет слова. – Какой-то экран ты поставил в своём сознании, сам того не осознавая… Других объяснений у меня нет.
– Ты это сейчас придумал, или такое уже было раньше? Ну, с кем-нибудь из твоих подопечных при перемещении во времени?
– Нет, раньше не было…
Некоторое время мы неподвижно сидим, но разговаривать больше не о чем. Потом я поднимаюсь и протягиваю руку Шаулю:
– Спасибо, брат, за помощь. Жаль, что у нас ничего не получилось.
– За что благодаришь? Я же тебе не смог помочь! – в глазах у него такая тоска и такое отчаяние, что мне становится его жалко. – Прости меня…
– Ну, что ты говоришь! – усмехаюсь невесело и иду к дверям. – Я всё понимаю…
– Тебя проводить?
– Не надо…
Весь остаток дня не нахожу себе места. Мне всё время кажется, что я чего-то не доделал, что-то упустил, хотя мог бы более основательно продумать детали. И с Шаулем всё сложилось неправильно. Раньше-то у него удавались любые перемещения и куда угодно. Навык гипноза утратил, что ли? Или специально сделал что-то не так, чтобы я впредь не обращался к нему с подобными просьбами? Хотя нет, не такой он человек, чтобы обманывать и вредить исподтишка. Прости, брат, за подозрения…
В глубине души чувствую, что в случившемся виноват, наверное, только я сам. Но в чём – не могу разобраться… Может, виноват в том, что прожил свою жизнь без оглядки, не жалея ни себя, ни окружающих? Топал к какой-то неясной цели, не обращая ни на кого внимания? Считал, что важнее её ничего на свете нет. Ни сын, ни семья, ни друзья… Делил свой мир только на чёрное и белое, а всего остального просто не замечал. И вот дотопался – цели не достиг, а сил уже не осталось…
Сижу сейчас и вместо того, чтобы куда-то бежать и что-то предпринимать (какое, однако, дурацкое казённое слово!), рассуждаю о недостигнутых целях и прочей чепухе… Может быть, причина всех моих проколов в том, что я никогда никому и ни во что не верил? И профессия мента здесь ни при чём. Только предлог, чтобы списать на неё свою беспомощность…
Ведь посмеивался же над людьми, искренне верующими и соблюдающими религиозные предписания, никогда не скрывая этого! И всегда повторял при этом глупейшую банальщину, мол, сначала позаботься о хлебе насущном, а уж потом о спасении души. Ну, и чего в результате добился? Сделал ли для кого-то доброе и хорошее, за что тебя будут помнить?.. Главное, ещё прибавлял, чтобы костюмчик хорошо сидел, а всё остальное – ерунда… А может, всё как раз совершенно наоборот, и сытое брюхо просто не позволяет задумываться о высоком и вечном? О том, ради чего мы приходим в это мир?..
Ох, нужно заканчивать с этими сумбурными и бессвязными мыслями – только доведу себя до ручки, а пользы не будет никакой!
Телефон весь день молчит – ни похитители не объявляются, ни Лёха со своими доблестными операми не тревожат. В принципе, Штрудель – человек обязательный, и, если бы у него появились какие-то подвижки, непременно сообщил бы… Значит, у него пока пусто.
Жена чувствует, что со мной творится неладное, поэтому не пристаёт с расспросами, а молча сидит у телевизора, однако вместо экрана глядит куда-то в сторону. Мне бы подсесть к ней, обнять, попробовать успокоить и утешить – да только что я скажу? В руках у неё телефон, и она постоянно набирает номер сына – вдруг произойдёт чудо, и он откликнется.
Но чудес у нас давно не происходит. Не отвечает телефон Ильи.
Хожу из угла в угол и пытаюсь выудить из головы хоть какие-то новые, более связные мысли. У меня всегда бывает так, когда ситуация безвыходная. Зацепишься за какое-нибудь словечко, мусолишь его и перекатываешь во рту, как круглый камешек, потом следом за ним выплывает ещё одно слово, ещё камешек, а там, глядишь, вырисовывается неожиданное решение – пускай абсурдное и неправильное, но, в конце концов, за ним приходит следующая идея, уже более реальная и верная, и так до тех пор, пока идея не дозреет окончательно. Ментовская практика, ещё оттуда…
Но зацепиться пока абсолютно не за что. В голове пусто, вот только знакомые осточертевшие молоточки просыпаются и начинают уже реально всё сильнее колотить по вискам. Было такое не раз, и всегда это заканчивалось дикой головной болью, от которой никакие таблетки не помогают.
Лучше прилягу и попробую заснуть. Всё равно сегодня ничего не случится.
И сразу проваливаюсь в сон, как в какой-то чёрный бездонный омут…
…Снова у меня под ногами песок и камни. Шаг за шагом продираюсь сквозь надоевший чёрный дым и чувствую, как он заметно редеет. Вокруг пока ничего не различить, но хотя бы уже слегка проглядываются мои руки, ощупывающие пустоту, по которой иду.
Неужели гипноз Шауля продолжается? Или это что-то другое?.. Шауль, брат, отзовись! Объясни, что происходит! Кроме тебя, никто не объяснит…
Жду, когда мои руки упрутся в стену, которая преграждала дорогу прошлый раз.
А дым постепенно редеет, и теперь это уже не дым, а скорее полупрозрачный туман, сквозь который просматриваются какие-то неясные контуры вдали. Но что это, ещё не видно.
И стены пока нет, а только песок и камни, по которым ступаю. Шаги мои всё уверенней, и идти намного легче, потому что туман почти рассеялся, и впереди – извилистая дорога, петляющая среди валунов. С каждым пройденным шагом камней становится всё больше, но дорога упрямо огибает их и поднимается вверх.
Впереди на горизонте гора, на самой верхушке которой… Господи, да это же старинный замок! Куда меня занесло? Вот ещё – не хватало попасть в какую-то детскую сказку! В детство впадаю, что ли?! Но никуда не денешься – вокруг пустынная и безлюдная степь, теряющаяся в тумане. Остаётся только идти по камням к этому замку. Больше некуда.
А дорога становится всё круче и круче, правда, и замок, если поднять вверх голову, всё ближе. Уже различаю его зубчатые стены, шахматные башенки, закрытые ставни на окнах мрачного внутреннего здания.
Где же обитатели этой сказки? Наверняка должны быть наподобие каких-нибудь игрушечных валетов с алебардами, важных вельмож в камзолах, дам в корсетах и с веерами, рыцарей с копьями на конях… Боже, какую ерунду иногда вытаскивает память из своих потаённых уголков! В карточного дурака судьба, что ли, решила со мной поиграть?
Зачем я поднимаюсь в замок? Для чего он мне?.. Наверное, потому, что идти больше некуда – вокруг безжизненная степь, и от горизонта до горизонта – только мрачная равнина и небо. А ещё – совершенно наивная и инфантильная уверенность в том, что всё закончится хорошо, в какие бы сказочные передряги я ни попал. И даже хорошо, что попал… Мне же обещали! Кто? Неизвестно, но сказки должны всегда заканчиваться хорошо. Неизменная вера в чудо в любом возрасте…
Ох уж эти сказки, с которыми, как мне казалось, я навсегда распрощался ещё в детстве!..
Подъём становится ещё круче, и, чтобы удержаться, приходится помогать себе, хватаясь за камни. Смотрю по сторонам, но дорога заканчивается, и нигде не видно дорожки или тропинки, ведущей к воротам замка. Как же поднимаются наверх его обитатели?
…И опять перед глазами стена. Но это уже не просто стена, а мощное крепостное укрепление, окружающее замок. Сколько его ни оглядываю, ворот не видать. В замешательстве останавливаюсь и поднимаю голову к верхним оконцам, одно из которых неожиданно распахивается, но за ним мрак.
– Остановись, путник! – откуда-то, вероятно, из этого оконца доносится голос. Какой он – не могу разобрать. Мужской или женский, низкий или высокий, громкий или тихий… Может, вообще возник только в моей голове? Или это отголосок ветра?
– Остановись, путник! Ты ведь пришёл сюда за разгадкой своей тайны?
А дальше тишина, и спустя минуту голос повторяет свой вопрос.
– Нет у меня никакой тайны, – еле слышно шепчут мои губы, – хочу лишь найти своего сына, а для этого мне нужно вернуться на неделю назад. Это всё, что я хочу.
Шепчу еле слышно, но мой невидимый собеседник меня слышит:
– Ты пока не можешь этого сделать!
– Почему? – почти выкрикиваю. – Я уже не раз путешествовал во времени! В разных эпохах побывал – что тут сложного? Всего какие-то пару дней, и я вернусь назад!
А в голове уже проносится мысль: зачем я рассказываю об этом какому-то неизвестному голосу, обладателя которого даже не вижу? О чём его прошу? Как он мне может помочь?!
– Ты не сумеешь этого сделать, путник! – повторяет голос. – Потому что раньше ты путешествовал в такие эпохи, где тебя ещё не было. Ты тогда ещё не родился. А сегодня захотел попасть туда, где ты уже есть, и хотя бы короткое время оказаться самим собой в двух лицах. Это противоестественно, и такого мы допустить не можем…
– Кто мы?
– «Стражи Времени».
– Какие ещё «Стражи Времени»? Что за ерунда? Откуда вы взялись на мою голову?!
– Вернись, путник, домой, а когда ты понадобишься, мы призовём тебя.
– Ничего не понимаю – куда меня нужно призывать? Мне лишь бы сына найти, а всё остальное…
Но меня никто не слышит, лишь непонятным шелестящим эхом раскатывается:
– Тебя позовут! Иди…
Лежу в темноте с открытыми глазами. Светящиеся цифры на часах показывают полтретьего ночи. На лбу испарина, а во рту, наоборот, пересохло.
Что со мной происходит? Совсем дошёл до ручки. Чертовщина какая-то постоянно мерещится…
Тихо, чтобы не потревожить прикорнувшую рядом жену, встаю и перебираюсь на кухню, где света не включаю, но долго, почти до самых первых рассветных лучей, стою у открытого окна и курю одну сигарету за другой…
Сны я обычно не запоминаю. Иногда, правда, остаётся утром неприятное ощущение, если снилось что-то плохое, а ночь прошла беспокойно, но это только ощущение чего-то пережитого, невзаправдашнего – никаких подробностей и деталей. Или ещё, бывает, например, что весь день чувствуешь себя неважно, и тогда спишь некрепко, с частыми болезненными пробуждениями. Сон, который неожиданно прерывается, не успевает забыться, стоит в глазах и запоминается уже надолго. Однако всё равно ясно понимаешь, что это всего лишь разгулявшееся воображение…
Но что происходило со мной этой ночью? Почему приснившееся никуда не исчезает? Вполне отчётливо помню звуки и краски, подошвы ног всё ещё ощущают острые камни, ладони до сих пор гудят от уколов колючего кустарника на скалах, за которые цеплялся, когда карабкался в гору. И главное – в ушах не смолкает эхо таинственного голоса, остановившего меня у стены замка…
Растираю виски, пью воду, мотаю головой – но не получается сбросить этот морок… Совсем я расклеился. Пенсионе-е-ер…
Жена в мою сторону не смотрит, словно я – главный виновник пропажи сына. Она лишь молча собирается и уходит на работу. Я же остаюсь наедине со своим кошмарным сном, который по-прежнему не отпускает меня и постоянно вертится в памяти.
Психика у меня, надеюсь, крепкая, и с ума я ещё не сошёл, прокручивая в голове приснившиеся картинки. Но и сидеть в четырёх стенах совершенно не хочется, поэтому выскакиваю на улицу под надуманным предлогом – проверить в машине своего венгерского железного друга, спрятанного в багажнике.
Пока спускаюсь по лестнице, меня настигает телефонный звонок.
– Привет! – жизнерадостно кричит в трубку Штрудель. – Как ночь прошла?
На дежурный вопрос – дежурный ответ:
– Прекрасно… Есть какие-нибудь новости?
– Есть. Правда, не очень утешительные. Нашли мы дверь с замком, к которому подходит ключ нашего загадочного покойника.
– Ну, и…?
– Ильи там нет… Впрочем, что об этом по телефону говорить? Подъезжай в управление, тут и пообщаемся. Тем более что есть некоторые вопросы, над которыми нам следовало бы вместе голову поломать.
– Что-то серьёзное?
– Как тебе сказать…
– Уже еду.
Вид у Лёхи сейчас такой, что, вероятно, краше в гроб кладут. Он мрачно сидит в своём кабинете, бывшем кабинете нашего прежнего бравого начальника майора Дрора, и, хоть в полную силу работает кондиционер над головой, Лёхин лоб покрыт крупным потом, а небритые щёки он постоянно вытирает клочками туалетной бумаги из рулончика, лежащего поверх служебных документов. Белые обрывки застревают в его щетине, и Лёха брезгливо стряхивает их себе на рубашку.
Молча пожав мне руку, он без подготовки выпаливает заранее заготовленную речь:
– Мы нашли место, в котором прятали Илью. Это рабочая бытовка на территории бывшего завода металлоконструкций в промышленной зоне. Располагается в трёх километрах от торгового центра, где произошло убийство твоего незнакомого собеседника. Илья в этой комнатке находился предположительно два дня. Сейчас его там нет, но остались его вещи – сумка с ноутбуком и портмоне с удостоверением личности и кредитными карточками. Мы даже успели проверить – с карточек никаких денег не снято. Так что цель похищения, как я предполагаю, не денежный выкуп. Но что тогда? Ещё одна загадка…
Лёха тянется к графину с водой и стакану. Пока он отвлёкся, успеваю задать вопрос:
– Кто хозяин бывшего заводика?
– Про хозяина известно одно: он находится сегодня не здесь, потому что завод закрыт, а помещения бытовок он сдаёт для проживания нелегальным рабочим.
– И где же он сейчас?
– Обитает в собственном доме на севере, под Хайфой. Корни его из России, в стране проживает уже полсотни лет, но по-русски разговаривает весьма прилично. Раньше занимался крупными подрядами – изготавливал металлоконструкции для химических предприятий, и на его заводе в лучшие времена работало почти сорок человек. Сейчас подрядов практически нет, поэтому лавочку он прикрыл, оборудование распродал, и громадный производственный корпус стоит пустой. Возможно, тоже выставлен на продажу… Мы его вызвали, завтра должен приехать и появиться у нас.
– Считаешь, что он может быть причастен к похищению Ильи?
– Вряд ли, ведь его здесь последнее время не было, но нужно в этом убедиться.
– А что с нелегалами?
– Всего их там четверо. Живут в комнате по соседству с бытовкой, в которой содержали Илью. Троих мы взяли, а четвёртый, по их словам, уже вторую ночь не появляется. Друг с другом они знакомы слабо, потому что почти не общаются, так как вкалывают с утра до ночи. Рано утром уходят на работу и возвращаются только переночевать. Деньги за проживание каждый из них платит раз в три месяца персонально Вольфу…
– Какому Вольфу?
– Так зовут хозяина заводика. Вольф Шварц.
– Этих нелегалов, надеюсь, уже задержали?
– Конечно. Тем более, что причина есть – у всех рабочие визы просрочены. Ты с ними пообщаешься сегодня же. Один из них – гражданин Узбекистана, другой – Украины, третий – Молдавии. Откуда четвёртый – предстоит выяснить, потому что никто из них с ним близко не знаком. Он среди них новенький.
– Сам-то лично с ними уже пообщался?
– Откуда! Их ночью задержали, а я на службе появился только в восемь. Мне сразу обо всём и доложили.
– Ну, так чего мы ждём? – нетерпеливо подскакиваю со стула и чуть ли не хватаю Лёху за шиворот.
– Подожди, – отмахивается он, – так просто вытащить их из обезьянника и начать допрашивать нельзя! Есть соответствующая процедура. Ты же, бывший мент, в курсе…
– Какая процедура, к чертям собачьим?! – взрываюсь я. – Давай, вызывай по одному прямо сюда в кабинет! Я им устрою процедуру…
– Ох, подведёшь ты меня под монастырь! Ты-то уже бывший, а я пока нет… – вздыхает Лёха, но куда-то звонит и командует поочерёдно доставить к нему задержанных.
Пока мы ждём, он заваривает свой невкусный кофе и ставит передо мной чашку, потом мрачно садится в кресло и отворачивается.
– Перестань дуться! – примирительно хлопаю его по плечу. – Поставь себя на моё место, как бы ты себя повёл?
– Не знаю! – бубнит Лёха обиженно. – Но и ты поставь себя на моё место! Знаешь, сколько людишек за мной сегодня подглядывает и ждёт не дождётся, чтобы я на чём-то прокололся? Не знаешь! Ты-то всегда был опером, и притом хорошим, так что никто под тебя не копал, а начальником полиции не был и представить себе не можешь, какой это понос…
– Возвращайся назад в убойный – и все вопросы с желудком решатся, – усмехаюсь невольно.
– Ага, решатся…
Почти три часа мы безвылазно сидим и допрашиваем нелегалов, поселившихся на заводе разорившегося промышленника Вольфа Шварца. Если бы не приобретённая за годы службы закалка, нас можно было бы выносить из Лёхиного кабинета вперёд ногами.
Но выяснить удаётся немного. Самым разговорчивым оказался, как ни странно, маленький смуглый узбек, который приехал в нашу страну чуть больше года назад и всё это время вкалывал на всевозможных стройках. Негодяи-прорабы с удовольствием брали его чернорабочим, потому что трудился он за троих, довольствовался половинной зарплатой и, конечно же, никогда слова поперёк не сказал. Боялся, бедняга, депортации, которой его периодически стращали все, кому не лень.
О том, что в соседней бытовке кто-то пару дней находился, он даже не подозревал, потому что после возвращения с работы замертво валился на свой матрац и спал беспробудно до шести утра, потом подхватывался и снова убегал на стройку. Выходные у него случались не каждую неделю, но уж если случались, то он или отсыпался на пару недель вперёд, или относил заработанные деньги кому-то из соотечественников, кто мог с оказией переправить их родным в Узбекистан.
Никого из посторонних или незнакомых людей рядом с их комнатой он не встречал. Да и попасть к ним в бытовки довольно сложно, потому что заводские ворота заперты и никогда не открываются, а к железной двери в административный корпус, через которую можно пройти внутрь, у каждого есть свой личный ключ, выданный Вольфом. Разве что кто-то из своих приведёт постороннего на территорию, но это его мало интересует…
Последние его слова меня настораживают: если никто, кроме этих четырёх работяг, попасть на территорию завода не может, значит, кто-то из них, как минимум, должен был видеть, кто и как доставлял Илью в комнатку рядом с их бытовкой. А может быть, даже сами принимали участие в этом.
– Отправляй этого фрукта назад в обезьянник, – киваю Штруделю, – похоже, он и в самом деле не при делах.
– Ой, меня же депортируют! – хнычет узбек. – Вы – хорошие люди, помогите мне, пожалуйста, остаться здесь хотя бы ещё на полгода. Я же единственный, кто кормит мою большую семью в Андижане…
Честное слово, мне искренне жалко этого парня – работает, как вол, деньги до копеечки отсылает домой, ни на что не претендует… Эх, поменять бы его и его коллег на наших тунеядцев, которые обивают пороги Института национального страхования, выколачивая всевозможные пособия, а сами ничего тяжелее стакана с кофе и сигареты в руках не держали… Сколько бы проблем государство одним махом тогда решило!
Пока мы ожидаем следующего задержанного, Штрудель предлагает:
– Давай с ними поиграем в хорошего и плохого полицейского. Классика жанра. Ты будешь безутешным папашей, а я злым ментом…
– Будто я и так не безутешный папаша! – огрызаюсь, но ничего прибавить не успеваю, потому что в кабинет вводят следующего задержанного – молдаванина.
В отличие от предыдущего своего коллеги, этот сразу переходит в атаку:
– Что я такого натворил? За что меня арестовали? Ну да, закончилась у меня виза три месяца назад, так ничего страшного – я тут навсегда оставаться не собираюсь, а только заработаю ещё немного денег и сам уеду домой! Честное слово, уеду!
– Тебя не арестовали, а пока задержали. Эти свои байки будешь в иммиграционной службе рассказывать… Тебя доставили сюда совсем по другому поводу, – Лёха повышает голос и в самом деле изображает из себя злого и несговорчивого мента, готового порвать любого, кто станет поперёк закона. – Ты лучше сейчас сиди тише воды, ниже травы и внятно отвечай на вопросы, которые тебе задают. Понял?
Молдаванин сразу сникает и даже прикрывает рот ладонью.
– Вот перед тобой человек, – Лёха указывает на меня пальцем, – у которого недавно похитили сына. Злодеи держали его в соседней с вами бытовке. И не отнекивайся, что в чужие дела носа не суёшь и ничего не знаешь… А теперь слушаю тебя. Расскажи обо всём, что видел. Если этому господину не понравится твой ответ, то я просто выйду на пять минут в коридор, а он знает, что делать…
Тут Лёха, конечно, сильно перебирает, и, если кто-то из завистников, на которых он мне жаловался, и в самом деле узнает о таком допросе задержанного гастарбайтера, которого пока ни в чём не обвиняют, хреново ему придётся. Впрочем, что для лучшего друга, то есть для меня, не сделаешь – вот он и старается…
Некоторое время молдаванин ошарашенно переводит взгляд то на него, то на меня, потом совершенно другим тоном – тихим и спокойным – говорит:
– Мы с друзьями и в самом деле ничего не знаем. Кто мы такие? Я простой тракторист и шофёр, который приехал в Израиль немного подзаработать, и в чужие дела не лезу. Мне наш хозяин господин Вольф так и сказал: будешь сидеть тихо и никуда не высовываться, всё будет шито-крыто, никто тебя не тронет…
– Я тебя не о хозяине спрашивал, – напоминает Лёха, – ты о деле говори.
Некоторое время молдаванин молчит, лишь хитро разглядывает опять то Лёху, то меня, но в глазах его нет ни капли страха.
– Слушай, начальник, – говорит он и неожиданно цыкает зубом, – давай баш на баш: я тебе рассказываю всё, что знаю, а ты меня отпускаешь с миром и не стучишь в иммиграционную службу, а?
– Сидел, что ли? – недоверчиво спрашивает Лёха.
– Было дело. Ну, так как?
– А если не отпущу?
– Тогда никакого разговора не получится, – притворно вздыхает молдаванин, – и я поеду на родину раньше времени, но за счёт израильской полиции.
– Не боишься перед отъездом и здесь в тюрьму загреметь?
– За что? За недоносительство? Так в нашей тюрьме я уже посидел. Посижу и в вашей. У вас, говорят, там йогуртами кормят и творожком. И ишачить, как папу Карло, не заставляют…
– А кто же без тебя твою семью содержать на родине будет? Из тюрьмы-то йогурты на волю не передашь…
Сижу в сторонке, слушаю препирательства Лёхи и задержанного, и всё больше во мне закипает ярость на своего бывшего подопечного. Ведь в подобном диалоге между ментом и задержанным всегда побеждает не тот, кто прав, а тот, у кого характер крепче. Сегодня Лёха, как видно, оказался слабоват против этого тщедушного, занюханного нелегала. Плохую он у меня прошёл школу ментовского искусства, так в анналы истории и запишем.
– Короче, – медленно встаю со своего стула и обращаюсь к Штруделю, – ты, кажется, собирался выйти на пять минут и оставить нас с этим фертом один на один? Дай-ка я сам пообщаюсь с ним. Сделай заодно кофе и принеси полотенце, чтобы руки потом вытереть…
Лёха молча встаёт и выходит из-за стола, но молдаванин тут же спохватывается и начинает быстро и сбивчиво лепетать:
– Не надо, начальник, не уходи! Мне скрывать на самом деле нечего. Зачем на себя чужие косяки брать, да ещё ни за что по шее получать?!
Но Лёха, видимо, менять своего решения не намерен. Тайком подмигнув мне, он неторопливо выходит из кабинета и демонстративно запирает дверь на ключ.
Некоторое время мы сидим молча, потом я подхожу к съёжившемуся молдаванину и кладу руку на его плечо:
– У тебя есть дети?
– Да, – тихо отвечает он, – двое. Мальчик и девочка.
– Сколько им?
– Парню уже шестнадцать, – сразу расцветает молдаванин, – а девочке пять.
– Чего такой большой промежуток между ними?
Молдаванин хитро усмехается:
– Так ведь отсидка у меня была восьмилетняя после рождения сына.
– За что попал?
– Соседскую машину с приятелем угнали, потом её разобрали на запчасти и продали.
– Разве у вас в Молдове так много дают за кражу машины?
– Так мы же соседа вдобавок… того… Не хотел машину добром отдавать.
И говорит всё это он с такой ласковой улыбкой, будто рассказывает о том, как выпивал вчера с мужиками, ну и помахал с ними кулаками по пьяному делу.
Убираю руку с его плеча и вздыхаю:
– А вот моему сыну двадцать пять. Через месяц двадцать шесть исполнится. Его похитили…
– Мои соболезнования, начальник. Но я-то здесь при чём?
– Держали его в бытовке рядом с вами. Тебе уже об этом сказали. Вот и хочу узнать обо всём, что ты видел.
– Ну, ладно. Раз уж ты мне про детей моих напомнил, да и разговариваешь не как с последней скотиной, как все тут у вас, а как с человеком, то расскажу. Только я, честное слово, мало что видел. Мы же, сам понимаешь, целый день на работе, а если есть свободное время, то или в магазин за продуктами ездим на велосипеде, или бельишко стираем и отсыпаемся. Нам Шварц даже телевизор свой старый подогнал, да только смотреть его некогда. Поверь, друг с другом даже не общаемся, но не потому, что не о чем, а потому, что сил не остаётся на беседы… Дай сигаретку, что ли, начальник!
Хоть в полиции запрет на курение в помещениях не отменён ещё со времён прежнего начальника, майора Дрора, но теперь тут в начальниках Лёха, который раньше бегал дымить в туалет или на улицу, но у себя в новом кабинете наверняка тайком от подчинённых грешит потихоньку. Или по-прежнему по инерции терпит до выхода на свежий воздух.
Достаю сигарету и протягиваю ласковому убийце.
– Лица человека, которого держали в соседней бытовке, – охотно начинает молдаванин, – никто из нас не видел. Когда его привезли три дня назад, все мы уже спали, потому что была глубокая ночь. Мы хотели было выйти из своей комнаты и посмотреть, что происходит, но дверь оказалась подпёртой снаружи. Мы давай орать, мол, что за дела, и решили, что это Вольф с кем-то приехал, но оказалось, что Вольфа с теми людьми нет. Чей-то голос ответил, что всё в порядке, и мы можем не беспокоиться, только пусть выйдет наш старший, и ему всё объяснят…
– Ну, и ты вышел?
– Нет, у нас же старший не я, а Петро. Он к ним и выходил.
– Кто такой Петро?
– Наш сварщик, который с Украины. Вы же его повязали вместе со всеми. Он сейчас в вашем обезьяннике парится.
– И что ему эти люди сказали?
– Сами у него и спросите!
– Но вам он что-то рассказывал?
– Ничего особенного. Ему дали денег, чтобы купил продуктов и дважды в день относил еду пленнику в его каморку. Ну и, конечно, нам немного перепало.
– А сам-то ты к пленнику не заглядывал разве? Не любопытно было, что ли?
– Если честно, то нисколько. Меня – извини, начальник! – здесь только деньги интересуют. А всё остальное – это ваши проблемы…
Больше с ним разговаривать было, наверное, не о чем. Звоню Штруделю и прошу:
– Забирайте этого фрукта и приводите последнего!
– Э-э, начальник, – напоминает о себе молдаванин, – так что с нашим уговором?
– С каким уговором?
– О том, что вы меня отпустите в обмен на информацию…
– Фильмов про шпионов насмотрелся, приятель? Как я тебя могу отпустить? Я даже в полиции не работаю. Давай топай назад в обезьянник, а в иммиграционной службе решат, что с тобой делать.
– Ну, ты хоть словечко там замолви, что я неоценимую помощь полиции оказывал. Бескорыстно…
Перед нами с Лёхой сидит здоровый дядька, бритый почти наголо, с хорошо накачанными мышцами. Из одежды на нём треники и белая несвежая майка.
– Давай знакомиться, Петро, – говорю ему миролюбиво и уже прикидываю про себя, что каждое слово из него придётся вытаскивать чуть ли не клещами.
– Вы уже и имя моё узнали? – глухо интересуется он. – А что вы ещё знаете?
– Тебе есть что скрывать?
Петро молча пожимает плечами, но ничего не отвечает. Видимо, он после задержания полицией смирился с тем, что его непременно теперь депортируют, потому и обсуждать ничего ни с кем не собирается. Нужно его как-то попытаться разговорить.
– Думаешь, так легко от нас молчанием отделаешься? – Лёха тоже это понимает и, как вижу, миндальничать с ним не собирается. Играть же роль злого полицейского ему, как видно, понравилось. – Помимо того, что ты здесь находишься нелегально, так ещё и срок себе намотаешь за участие в похищении человека! Всем вам почему-то кажется, что израильская тюрьма – санаторий, так ты вполне сможешь убедиться, что это не совсем одно и то же…
– Что вы меня пугаете? – Петро впивается в него ненавидящим взглядом. – Да мне после того, что я от вас пережил в Донецке, сам чёрт уже не страшен!
– От кого – от нас?!
– От российских оккупантов! А вы с ними заодно!
Лёха недоумённо таращит глаза то на него, то на меня. Но я вовремя прихожу на помощь:
– Что-то ты, парень, путаешь – где мы, а где твой «оккупированный» Донецк! Ты сейчас в Израиле, и отвечать будешь только перед израильским законом. И никто нам не указ – ни Россия, ни твоя незалежная Украина.
– Украину не трожь! – Петро вскакивает, но Лёха его ласково успокаивает:
– Быстро сел на место! Попросить принести наручники?
– Я не нелегал, а беженец! – сразу сникает Петро и садится. – Прошу это учесть… Что вы от меня хотите?
– Вот это конструктивный разговор… Ты же общался с человеком, которого содержали в соседней бытовке? Вот и доложи всё, что о нём знаешь.
– А что про него докладывать? Парень как парень. Спокойный такой, вежливый, никто его за шкирку к нам не тащил, сам пришёл со своей сумкой. Мы с мужиками даже подумали, что он просто переночевать на пару дней сюда попросился…
– Сам пришёл или его кто-то привёл? Что за люди?
– Один из наших. Ну, тот, который четвёртым с нами жил. Но и о нём ничего особенного сказать не могу, потому что он сам подселился в нашу бытовку всего несколько дней назад и ни с кем из нас вообще не разговаривал. Да и видно было, что он не из наших – хиляк какой-то, не похож на работягу.
– Как думаешь, это знакомый Вольфа Шварца?
– Да кто ж его знает! Но Вольфа с ним ни разу не видел.
– У кого же он на постой просился?
– Понятия не имею. Может, просто по нахалке вселился, а кто из нас троих с ним спорить станет? Захотел среди нас пожить – живи на здоровье, места всем хватит.
– Где он ключ взял от входной двери?
– У меня был запасной, я ему и дал. Не ночевать же парню на улице!
– Какой он из себя?
– Говорю же, что дохлый какой-то. Совсем как пацан, но не сильно молодой. Физиономия у него постная, будто он не от мира сего. И одет странно…
– Что в его одежде странного?
– Не знаю. Но мы так не одеваемся.
– У него случайно не было на груди эмблемы с филином и песочными часами, и чтобы в часах песок пересыпался?
– Чего не было, того не было. А может, просто не обратил внимания…
Больше часа мы с Лёхой слово за словом вытягиваем из Петра информацию о том, что происходило с моим сыном. Выясняется, что привёл его в бытовку именно четвёртый их компаньон, который был одет в почти такую же униформу, как и мой убитый собеседник, только филина с часами на груди у него никто не заметил. Но пообщаться с сыном ни Петру, ни его соседям по комнате не удалось.
– Что ещё можешь рассказать о вашем четвёртом жильце? – не успокаивается Лёха. – Он же о чём-то говорил с вами? Не может быть, чтобы всё время молчал.
– Он даже не смотрел в нашу сторону, – машет рукой Петро, – мы с ним и перебросились-то всего парой слов. Кто он и откуда, не сказал, а поглядывал на нас, будто пан на холопов. Мы с молдаванином собирались ему морду при случае набить, если будет продолжать в том же духе, но он быстро исчез и больше не появлялся.
– Как сам считаешь, откуда он мог быть? – интересуется Лёха. – Украина, Россия, Средняя Азия или ещё откуда-нибудь?
– Не знаю, – пожимает плечами Петро, – но только не наш он, не рабочая косточка. Да и вообще, какой-то тип подозрительный.
– Почему ты так решил? – тут же становится в стойку Лёха.
– Так мне показалось. А ночевал он у нас всего две ночи. Больше его никто не видел.
– Где же он теперь может прятаться?
– Ты это у меня спрашиваешь? – впервые за всё время Петро кисло улыбается. – Всё, начальник, устал я. Нечего мне тебе больше сказать. В камеру хочу, назад, на нары!
– Какие тебе тут нары? – сразу заводится Штрудель. – Домой вернёшься – там тебя действительно нары ждут!
– Только не надо про дом, – сразу мрачнеет Петро, – разбомбили мой дом…
– А семья твоя где сегодня живёт? – спрашиваю я.
– Жена и дочка в том доме остались…
Лёха тут же сбрасывает обороты:
– Ты так спокойно говоришь об этом, будто…
– Вот только не надо меня ни в чём укорять! И жалеть не надо! – перебивает его Петро. – Я мог бы взять в руки автомат и пойти убивать… только кого?! Таких же людей, как сам, у которых тоже, может быть, родные погибли?! Своих же братьев убивать – самое гнилое дело…
– А кто для тебя свои?
– Да уже и не поймёшь!.. Поэтому всё бросил и приехал сюда, подальше от войны. И не деньги для меня главное…
– Подальше от войны… От неё разве убежишь? – задумчиво повторяет Лёха и вопросительно смотрит на меня. – Пожалуй, можно заканчивать. У тебя есть ещё вопросы?
Отрицательно мотаю головой, и украинца уводят.
– Поехали, осмотрим бытовку, в которой держали сына, и комнату нелегалов, – вздыхаю и тру виски, которые уже давно гудят. – Может, какие-нибудь зацепки там остались.
Штрудель лениво глядит на часы и бормочет:
– Всё, что было в бытовке, мы уже забрали. Сумка с компьютером Ильи, тарелки и стаканы, из которых он ел и пил, даже простыню с матраца, на котором спал, – всё это сейчас в нашей лаборатории. Подтвердится, что пленником был действительно Илья – вернём тебе его вещи.
– Хотелось бы самому посмотреть место, на котором ночевал этот четвёртый человечек. Что-то он у меня повышенный интерес вызывает.
– Я тебя понимаю, – по-прежнему мнётся Лёха. – Но там всё сейчас опечатано.
– Распечатаем…
У дверей Лёхиного кабинета чинно восседают на стульях два пожилых джентльмена. Один из них – маленький румяный старик с близко посаженными хитрыми глазками и сладкой улыбочкой – тотчас подскакивает и протягивает Лёхе руку:
– Позвольте представиться – Вольф Шварц, предприниматель и владелец здания бывшего завода металлоконструкций. Меня просили срочно приехать к вам в управление, но что за причина, так и не сказали. Со мною мой адвокат.
Лёха вопросительно глядит на меня:
– Я, наверное, останусь побеседовать с господином Шварцем и его адвокатом, а ты, Даник, езжай сам. Тебе дать кого-то из полицейских в сопровождающие?
– Не надо, сам справлюсь.
Наверное, стоило бы поприсутствовать при беседе с хозяином завода, хотя Лёха и без меня прекрасно вытащит из этого хитрого жучка, явившегося сюда сразу с адвокатом, всё, что необходимо. Тем более, что беседа будет наверняка больше формальной и протокольной, чем полезной для поисков сына, ведь всё это время Шварца в городе действительно не было, и вряд ли он в курсе происходящего на его закрытом заводике. Хотя, с другой стороны, всех, кто ночует у него в подсобках и кому выдавал ключи от входной двери, знать должен.
– Простите, вас назвали Даником? – неожиданно интересуется у меня Шварц по-русски. – Я не ослышался?
– Для кого Даник, а для кого Даниэль, – неохотно отвечаю ему.
Не люблю панибратства со стороны незнакомых людей, тем более, если они с первого взгляда не вызывают во мне симпатии.
– А фамилия ваша случайно не Штеглер? – не обращая внимания на моё недовольство, спрашивает Шварц.
– Случайно Штеглер. Откуда вы мою фамилию знаете?
– Долгая история. Но нам с вами нужно обязательно встретиться в приватной обстановке и кое-что обсудить. Уверяю, вам это будет крайне интересно.
– О чём мне с вами разговаривать? Мы же совершенно не знакомы! – тут уже приходит черёд удивляться мне.
– Если подождёте окончания нашей протокольной беседы с господином начальником полиции, то тогда всё и узнаете, – Шварц хитро усмехается и даже потирает от удовольствия свои маленькие холёные ладошки. – Мы могли бы, скажем, посидеть потом в каком-нибудь кафе и выпить по чашечке кофе… Вы кофе любите? Уверяю, этот разговор более необходим вам, чем мне…
Всё это время Лёха с интересом вслушивается в наш диалог и с удивлением поглядывает то на меня, то на разорившегося промышленника.
– Между прочим, – напоминает он, – если то, что вы собираетесь сообщить господину Штеглеру, как-то связано с пропажей его сына, то этот разговор лучше провести в моём кабинете и в моём присутствии.
– От вас, уважаемый господин майор, – разводит руками хитрый лис, – у меня никаких секретов нет и быть не может. Если тема нашей беседы и связана с пропажей мальчика, то очень отдалённо. Вам это потом и сам господин Штеглер подтвердит. Но мне кажется, что в конфиденциальности нашего диалога будет заинтересован в первую очередь именно он…
– Ничего не понимаю, – разводит Штрудель руками, – господин Шварц, вам не кажется, что вы находитесь в полиции, а не на вечеринке, где все друг с другом свободно шушукаются? И вы это позволяете себе в присутствии начальника этого заведения!
Чувствую, что сейчас Лёха разойдётся не на шутку. Дружба дружбой, но начальнические погоны иногда требуют сдвигать брови даже в присутствии самых близких людей. А мне сейчас только не хватает успокаивать его вместо того, чтобы заниматься своими делами!
– Слушай, – легонько похлопываю его по руке, – я всё-таки поеду и посмотрю бытовки, а вы тут общайтесь, разбирайтесь во всех вопросах, может, и последующей «приватной» беседы со мной не понадобится. А через час я, надеюсь, вернусь. Тогда посмотрим.
И поскорее исчезаю, чтобы не передумать, хотя – признаюсь откровенно – мне уже больше хочется и в самом деле посидеть с этим Шварцем. По пустякам интересоваться моей особой этот странный тип вряд ли стал бы. До последнего времени такого не случалось, а тут один незнакомец за другим, одна загадка за другой…
Промзона – местечко не для слабонервных. Каждый раз, когда попадаю сюда, мне почему-то кажется, что кто-то недобро подглядывает за мной из-за угла и всё время нашёптывает в уши: зачем ты здесь? Какого рожна явился? И хоть тут внешне всё, как повсюду в городе, – полно всевозможных мебельных салонов, ресторанчиков, автомобильных мастерских, маленьких заводиков, – долго находиться здесь не получается. Да и не хочется. Словно сама атмосфера подсказывает: сделал, дружок, своё дело – гуляй отсюда. Не твоё это место, чужой ты тут…
Бывший завод Шварца – длинный грязно-жёлтый корпус, огороженный глухим ржавым забором с покосившимися, давно просевшими воротами. Двухэтажное административное здание, вплотную примыкающее к корпусу, выглядывает на проезжую часть улицы четырьмя подслеповатыми, пыльными окнами. Невысокое крыльцо ведёт к рыжей облупившейся двери, которую сопровождающий меня полицейский, молодой сухощавый эфиоп, открывает с трудом: ключ заедает в замке, и дверь, как и ворота, просела на петлях. Но мы всё равно оказываемся внутри, и парнишке, чувствую, это тоже не очень нравится. Побаивается, что ли, громадного нежилого помещения, где вполне могут и черти водиться?
– Где бытовки для рабочих находятся? – спрашиваю у него. – На каком этаже?
– Они не здесь, – машет рукой эфиоп и манит за собой, – они в производственном корпусе.
– А что в этом здании сейчас осталось? – интересуюсь на всякий случай.
– Тут на втором этаже хозяин оборудовал себе маленькую квартирку, – усмехается полицейский, – говорит, что иногда остаётся ночевать, чтобы каждый раз домой за двести километров не возвращаться. Наверное, девочек сюда привозит…
– Это он тебе в полиции рассказал? – строго спрашиваю у него. – Или ты сам придумал?
Эфиоп расцветает и скалит белозубую улыбку:
– Я бы на его месте так и поступал…
– Как отсюда попасть в бытовки?
– Нужно пройти административное здание до конца, и там есть дверь прямо в цех. А в цеху уже лесенка на второй этаж, где бытовки и складские помещения.
Мы проходим по тёмному коридору, и повсюду такая тишина, что в ушах звенит.
– Господин Даниэль, вам не кажется, что кто-то тут есть? – шепчет эфиоп за спиной. – Какие-то звуки непонятные…
Оборачиваюсь и гляжу на его лицо в крупных каплях пота:
– Эй, полицейский, ты что, струсил? Какие звуки? Фильмов ужасов насмотрелся? Где-то, наверное, окно не закрыто, вот ветер и гуляет. А может, голуби залетели.
Дверь из коридора в цех распахнута, и в первый момент мы даже щуримся от яркого солнечного света из фрамуг под самым потолком, заливающего громадное пустое пространство. Повсюду и в самом деле многочисленные голуби, обжившие это место.
– Как тебя зовут, парень? – спрашиваю полицейского, чтобы его немного взбодрить.
– Моше, – по-прежнему шепчет эфиоп, но пот с лица смахивает и переводит дыхание.
– Значит, по-русски будешь Мишкой, – усмехаюсь и хлопаю его по плечу, но он всё ещё настороженно озирается по сторонам.
Сегодня громадное пространство совершенно пусто. Голые стены, бетонные полы с остатками фундамента под станки, лишь в дальнем углу несколько покосившихся стеллажей с какой-то пыльной, ржавой арматурой. Да ещё груда старых автомобильных покрышек, наваленных под лестницей, ведущей на второй этаж.
– Нам туда? – показываю пальцем на дверь наверху, к которой ведёт лестница.
– Да, – отвечает слегка осмелевший Моше, но первым не идёт, ждёт меня.
Голуби нас не боятся, и, когда мы проходим через цех к лестнице, лишь лениво уворачиваются и неохотно взлетают, громко хлопая крыльями, чтобы через секунду снова сесть на прежнее место.
За дверью – небольшой полутёмный предбанник с металлическими шкафами для рабочей одежды. Кроме шкафов, тут ещё четыре двери.
– Первая, – объясняет Моше, – это комната, в которой живут нелегалы, вторая – бытовка, в которой держали пленника, третья – кухня, четвёртая – душ и туалет.
– Начнём с комнаты, где был мой сын, – сдираю бумажку с полицейской печатью, которой заклеена дверь, и открываю замок взятым у Моше ключом. – Побудь снаружи, а я тут сам посмотрю.
Комнатушка совсем маленькая, как раз на длину низкого топчана с несвежим солдатским матрацем. Больше здесь ничего нет. Узкое пыльное окно у потолка почти не пропускает свет, поэтому в помещении, наверное, всегда нужно зажигать лампу в плафоне, забранном толстой металлической сеткой.
Сколько времени здесь провёл Илья? Сутки или больше? По крайней мере, одну ночь тут точно ночевал… Где же он теперь?
Никаких следов его пребывания здесь не осталось, видно, полиция подчистила всё основательно. Да и вещей-то у сына с собой никаких не было – одежда на нём, а рюкзачок с компьютером и портмоне с документами сейчас у криминалистов…
Снаружи из коридора, где остался дожидаться меня Моше, внезапно раздаётся какой-то шум, крики, удары и, наконец, сдавленный стон. Пытаюсь распахнуть дверь, но что-то мягкое подпирает её с той стороны. С силой выдавливаю её и слышу, как вниз по лестнице стучат чьи-то дробные шаги.
У самого порога на полу лежит мой полицейский напарник с большой кровоточащей ссадиной на лбу.
– Жив? – тормошу его, и он, постанывая, приподнимается на четвереньки. – Кто это был?
– Откуда я знаю? – Моше мотает головой, но глаз не открывает, лишь ладонью пытается зажать рану на голове. – Я решил, пока вы в комнате, посмотреть кухню и туалет, а он как выскочит оттуда и сразу же меня ударил чем-то тяжёлым…
– Кто он?!
– Мужчина какой-то.
– Погоди, я сейчас вернусь.
Бросаюсь за неизвестным обидчиком, но его уже и след простыл. Даже когда я сбегаю по лестнице и оглядываю громадное пустое пространство цеха, его уже не видно, лишь слышно, как хлопает входная дверь в административном корпусе, а уж на улице догнать его тем более не получится.
Медленно возвращаюсь к несчастному Моше, который уже пришёл в себя, разыскал какое-то грязное полотенце и обмотал себе голову.
– Как этот мужчина выглядел? Попытайся вспомнить, – спрашиваю, хотя понимаю, что вряд ли бедняга сумел разглядеть человека, выскочившего из туалета или кухни, как чёрт из табакерки.
– Высокий такой. Почти на голову выше меня. Ну, и плечи – во! – с испугу Моше показывает руками какие-то невероятные размеры, и я сразу понимаю, что никакой информации от него получить больше не удастся. У страха глаза велики. А его обидчик мог быть на самом деле маленьким, щуплым и узкоплечим. Как тот загадочный байкер. Этого уже не проверишь.
Без особого интереса осматриваю комнату, в которой живут нелегалы. Как я и ожидал, там четыре лежака, и возле каждого вещи – сумки, рюкзаки, какие-то пакеты. Но всё это только возле топчанов узбека, молдаванина и украинца. Около четвёртого, на котором ночевал неизвестный, никаких вещей нет. И застелен он, в отличие от предыдущих трёх, аккуратно, словно на нём никто никогда не спал.
Странно всё это. Какой-то необычный сосед попался нашим, самым обычным гастарбайтерам. Инопланетянин или… путешественник во времени?.. Тьфу ты, придёт же такое в голову! Уже и мне начинают повсюду черти мерещиться. Хотя…
На всякий случай, осматриваю кухню и туалеты, но скорее уже не в поисках каких-то следов своего сына, а для порядка. Вдруг попадётся что-то любопытное. Хоть наши полицейские сыщики тут наверняка всё осмотрели, но могли какую-то мелочь и пропустить.
Однако ничего они не пропустили, потому что тут просто ничего не было изначально.
– Ну что, Мишка? – говорю эфиопу, который неотступно следует за мной и по-прежнему с трагическим видом держится обеими руками за голову. – Поехали в управление, здесь нам делать больше нечего. Завезу тебя по дороге в медицинский центр, там тебе рану продезинфицируют. Будешь как новенький…
В полицейской машине, которую мы оставили у входа в административный корпус, за руль теперь сажусь я. Моше располагается рядом, и я сразу замечаю, что он о чём-то напряжённо размышляет.
– Не беспокойся, – говорю ему, – начальству я доложу, что ты вёл себя героически: пытался задержать незнакомца и вступил с ним в рукопашную, но тот оказался проворней. Фактор, так сказать, неожиданности.
– Не об этом я думаю, – отмахивается он. – Просто пытаюсь понять, кем он мог быть.
– Ну, и кем?
– Странный он какой-то человек. Ни на кого не похож.
– Вот даже как!
– Понимаете, господин Даниэль, у каждого из нас есть свой запах… Не улыбайтесь, это действительно так. Вы-то их не слышите, потому что курите, кушаете всякую неправильную пищу и просто не обращаете внимания на такие мелочи. Или вы так не думаете?
– Может быть, но как-то и в самом деле не обращал на это внимания, – с интересом вслушиваюсь в его слова и прикидываю, что в чём-то он, наверное, прав.
– Так вот. Все люди имеют свои запахи. Не знаю, так это в точности или нет, но от арабов и бедуинов, например, всегда пахнет лёгким дымком костра, даже если они не живут в палатках, какими-то острыми и сладкими пряностями. У коренных израильтян, тех, которые здесь родились, тоже ароматы устоявшиеся – кофе и всевозможные шампуни…
– Ну, это очень спорные утверждения! Неужели так пахнут все без исключения?!
– Конечно, нет, но в большинстве… Мои земляки-эфиопы – это неистребимый пивной дух вперемешку со сладковатыми приправами, которые мы всегда добавляем в пищу…
– То есть, что мы едим, тем и пахнем? Арабы – жареным барашком, израильтяне – кофе, эфиопы – пивом… – улыбаюсь я. – А мои собратья из России тоже чем-то пахнут? Водкой, наверное?
– От русских почему-то всегда немного пахнет потом. Не потому, что они не моются, а просто организм у них к израильскому жаркому климату никак до конца привыкнуть не может, – Моше с осторожностью поглядывает на меня, потом опускает глаза. – Не обижайтесь, господин Даниэль! Это только моё мнение, я об этом никому ещё не говорил, кроме вас…
– Ладно, проехали! – мне, конечно, неприятно, что он подметил такую особенность моих соотечественников, но… может, он и прав. Я об этом никогда не задумывался.
Некоторое время мы едем молча, и чувствую, как Моше исподлобья поглядывает на меня. Видно, прикидывает, сильно ли обидел меня своими наблюдениями.
– А скажи мне, – вдруг вспоминаю я, – как пах тот человек, который ударил тебя?
Моше опускает глаза и тихо говорит:
– В том-то и дело, что никак не пах! Ну, абсолютно никак. Такого ещё ни разу со мной не было. Даже не пойму, кто он и откуда…
– Если не возражаете, уважаемый господин Штеглер, – заливается соловьём Вольф Шварц, – я хотел бы пригласить вас в свою любимую итальянскую пиццерию «Неаполитано», которая находится в торговом центре БИГ. Отужинаем фирменной пиццей, выпьем по бокалу лёгкого итальянского вина. А адвоката я отпустил. Его услуги сегодня не понадобились…
Что-то мне в последнее время везёт на всякие национальные кухни в этом благословенном торговом месте! Правда, в «Мексикано» на моих глазах убили человека, но… не будем проводить аналогии, чтобы не накаркать новой беды. Если ещё и в «Неаполитано» грохнут кого-нибудь при мне, добровольно сдамся в психушку…
– Простите, – вздыхаю невесело, – но у меня сейчас совсем нет времени. У меня, если вы слышали, сына похитили, и нет ни настроения, ни желания веселиться в пиццериях.
– Кто вам сказал, что мы идём веселиться? У нас с вами будет крайне серьёзный и важный разговор, откладывать который нельзя. Я давно уже планировал разыскать вас, просто сейчас случай подвернулся познакомиться с вами лично. Притом совершенно неожиданно.
– А раньше удобного случая не было?
– Наверное, был, да только я не торопился, – признаётся Шварц и виновато отводит глаза. – Не хотел форсировать события и считал, что всё должно произойти естественным путём.
– Загадками говорите…
– Сейчас, к сожалению, пропал ваш сын, и это каким-то непостижимым образом связано с моим неработающим заводиком. Вот и весь повод для сегодняшней нашей встречи.
– Случайность, как вы думаете, или нет? Может, просто совпадение?
– Вот в этом я и хочу разобраться с вашей помощью…
После таких слов, конечно, уже не остаётся ничего иного, как собраться и поехать с ним в пиццерию. Но с Лёхой, который беседовал со Шварцем до меня, успеваю переброситься парой слов наедине.
– Я отправил два патрульных экипажа покататься по промзоне. Вдруг этого гастарбайтера, который ударил нашего Моше, найдут. Далеко он не уйдёт. Наверняка это тот, четвёртый.
– Что тебе Шварц о моём сыне сказал?
– Говорит, что этих троих – узбека, молдаванина и украинца – знает уже давно, и они раньше у него на заводе работали, а потом, когда предприятие закрылось, перебрались на стройку, но проживать в его бытовке остались. О четвёртом понятия не имеет и никогда его не видел. Приблудный какой-то. Кто-то из нелегалов, кажется, украинец ему позвонил и сказал, что парень бродил по промзоне и попросился на постой на несколько дней. Цена за проживание его устроила. Но на самом деле ничего не заплатил и исчез. Шварц сам сейчас в недоумении и в обиде. Он за каждую копейку трясётся.
– Я тебя про сына спрашивал.
– О нём Вольф вообще ничего не знает. Его в эти дни здесь не было, и кто чем занимался, он совершенно не в курсе… А что ему, кстати, от тебя понадобилось? Чего он к тебе липнет, как банный лист? Мне это странным показалось.
– Сегодня и выясню…
Пиццерия «Неаполитано», как я и рассчитывал – довольно приличное тихое местечко. И весьма недешёвое. Это заметно с первого взгляда, потому что публики в заведении немного, и почти нет молодёжи. Из колонок под потолком струится хрипловатый бархатный голос Челентано, пицца свежая и душистая, кондиционер не шумит – что ещё нужно, чтобы спокойно и приятно провести остаток дня? Только не в моём положении.
– Как вам здесь нравится? – улыбается Шварц и заранее, наверное, предполагает мои восторженные восклицания.
Но радовать его не собираюсь. И вообще, у меня сейчас настроение – хуже некуда: Илья так и не отыскался, а всё, что я делаю, ни к каким результатам не приводит. Видно, потерял отставной бравый мент былую сноровку, а значит, правильно меня выперли на пенсию – ни на что уже не гожусь!
– Сколько лет в стране проживаете? – интересуется Шварц, заметив мою кислую физиономию. – И откуда сюда приехали?
Немного странно слушать, как к тебе обращаются на «вы», ведь в Израиле всем всегда говорят «ты». Но вовсе не из неуважения, просто в иврите нет слова «вы», и мы это калькой переносим на русский язык. Никто на такие мелочи после года-другого проживания в ивритской среде уже не обращает внимания.
– Скоро будет двадцать два года, – вздыхаю я, – сына сюда привезли трёхлетним малышом… А приехал я из России, из города Брянска. Слышали про такой?
Шварц неуверенно поводит плечами и продолжает:
– А я приехал в Израиль как раз перед самой шестидневной войной в шестьдесят седьмом году и сразу на фронт попал. Родился же в пятидесятом в Таганроге. Уже и не помню, что это за город, хоть и заканчивал там восьмилетку.
– Как вас в шестьдесят седьмом выпустили в Израиль? Был ведь железный занавес – даже в Болгарию туристом разрешали выезжать только по решению комиссии райкома…
– Моя мама родом из Западной Украины. Мы с ней поехали якобы навестить родственников, оттуда вместе с ними перебрались в Румынию, а уж из Румынии…
– А ваш отец? – невольно заинтересовался я его эпопеей, хотя ничего необычного в ней не было: многие до него и после таким долгим, но единственно доступным способом добирались до Земли Обетованной.
– Отец? – переспрашивает Шварц. – Отец никуда не мог уехать, да он никуда и не собирался. Тем более, что евреем он не был, а был итальянцем.
– Вот даже как! – удивляюсь я. – Итальянец в России? Как он туда попал? И как ему там жилось? На родину не тянуло?
– Наверное, тянуло, – пожимает плечами Шварц, – но мы об этом практически ничего не знали. Да и не жил он с нами, потому что у него была другая семья, а с мамой… с мамой они просто встречались. Когда я появился на свет, он перестал к нам приходить, но всегда поддерживал деньгами… Вы, может быть, даже слышали его имя – Роберто Орос ди Бартини, или, как его звали в России, Роберт Людвигович Бартини.
– Увы, нет.
– А такие имена вам знакомы – Королёв, Ильюшин, Яковлев, Антонов, Мясищев?
– Кажется, что-то связанное с космосом и авиацией?
– Совершенно верно. Это эпоха создания первых советских самолётов и космических ракет. Мой отец был одним из их создателей. Его даже называли «самым выдающимся изобретателем в истории авиации». Академик Королёв его своим учителем считал.
– Почему же о нём так широко не трубят, как об остальных?
– Сами не догадываетесь, почему? Да и жизнь у него была весьма непростой…
В этот момент молоденькая девочка-официантка приносит нам тарелки с горячей пиццей, и Шварц тут же тянется за бутылкой с вином:
– Давайте поднимем тост за авиацию и за космос!
Гляжу на часы и недовольно сообщаю:
– Мы тут с вами уже двадцать минут сидим и беседуем почему-то про российскую авиацию и космонавтику. Всё это прекрасно и занимательно, но неужели вы думаете, что у меня нет более важных дел на сегодня?
– Вы меня, наверное, неправильно поняли, уважаемый господин Штеглер, – на лице у Шварца всё ещё улыбка, но в глазах уже ни капли веселья. – Всё, о чём я говорю, имеет самое непосредственное отношение к нашему последующему разговору.
– Тогда давайте без долгих прелюдий!
– Как скажете, – Шварц ставит бутылку на место и отодвигает в сторону тарелку с пиццей. – Я почти не знал своего отца. На то много причин. Во-первых, он был засекречен и трудился в таких организациях, о которых не только беседовать, но и упоминать было опасно. Только сейчас стало известно широкому кругу, что он занимался разработкой летательных аппаратов, которые не только намного опережали иностранные аналоги, но и были порой технически невыполнимы из-за отсутствия необходимых технологий и материалов. Он просто бурлил идеями, и не было для него нерешаемых задач. Поэтому его и берегли, как зеницу ока, при всей кровожадности и подозрительности тогдашних властей. Кроме того, я уже говорил, у него была другая семья, а с моей матерью он никогда не жил, хотя очень любил её и меня. Может, в конце концов, он и ушёл бы к нам, но в те времена развод для людей его уровня был равносилен самоубийству и краху карьеры. Его и без того в тридцать восьмом году арестовали по стандартному обвинению в связях с Тухачевским и шпионаже на разведку Муссолини. Отсидев положенную десятку в «шарашках», он не избавился от страха и до конца своих дней опасался даже собственной тени. Но без своего главного дела жизни обойтись, безусловно, не мог, поэтому продолжал успешную изобретательскую карьеру даже в тех, практически тюремных условиях – других вариантов у него не было…
– Всё это, повторяю, прекрасно, но какое всё это имеет отношение ко мне и моему сыну?
– Не торопитесь, дайте досказать… С матерью он познакомился, когда переехал работать в Таганрог в 1948 году. А в 1950 году родился я. Спустя два года отец уехал в Новосибирск, а мы с матерью остались одни до самого нашего отъезда на Западную Украину, потом – в Румынию и уже оттуда – в Израиль. Однако связей с отцом мы никогда не теряли. Окольными путями он передавал или переводил нам деньги, писал письма, интересовался, как мы живём. Даже когда мы обосновались в Израиле, он продолжал переписываться с нами до самой своей кончины в конце 1974 года… И вот однажды, года за два до его смерти, я получил от отца очень странное письмо, в котором совершенно ничего не понял, но, как и все послания от него, не выбросил, а сложил в шкатулку. Разбираться в том, о чём он меня просит, мне было некогда, потому что я работал с утра до ночи, развивал бизнес, а вот сейчас, когда завод закрылся, и у меня появилось свободное время, наконец, смог спокойно сесть и перечитать все его послания нам с матерью. Но это письмо было адресовано именно мне, и оно резко отличалось от остальных. В нём он просил меня… впрочем, зачем пересказывать? Я сделал копию и покажу вам.
– Вы считаете, что мне это будет интересно? И удобно читать чужие письма?
– Там есть и про вас… – Шварц достаёт из кармана сложенный листок и протягивает мне.
«14 июля 1972 года.
Здравствуй, мой дорогой сын!
Как мне не хватает вас с матерью! Пока мы жили в одной стране, мне было достаточно и того, что я мог в любой момент собраться и приехать к вам, даже если мы находились далеко друг от друга. Моё начальство, наверное, позволило бы мне это. Сегодня мы уже в разных странах, и встретиться нам невозможно. Я невыездной, а вас никто назад в СССР не пустит. Возможно, в будущем люди смогут передвигаться по миру свободно, без виз и ограничений, но к тому времени меня уже не будет.
Я внимательно слежу за всем, что происходит у вас в Израиле. Очень переживал, когда пять лет назад была Шестидневная война[19], в которой вы выстояли и победили. Даже знаю, что ты, мой сын, мой дорогой и любимый мальчик, воевал и, слава Богу, уцелел. Не сомневаюсь, что и в следующей войне, которая случится осенью 1973 года[20], всё сложится для тебя благополучно. Не спрашивай, откуда я знаю про будущую войну. Знаю, и всё. Я не Вольф Мессинг, и у меня нет дара предвидения. Но это не предвидение – это совсем другое, о чём ты со временем, надеюсь, непременно узнаешь.
Вероятно, письмо, которое ты держишь в руках – моё последнее или одно из последних писем к тебе, потому что я протяну от силы ещё год-два, и меня не станет. Мне это тоже известно. Хочу попросить тебя об одном одолжении. Конечно, я мог бы сделать это и сам, но меня опекают настолько плотно, что любой мой поступок, не связанный с основной деятельностью, сразу вызывает у контролирующих органов – надеюсь, ты догадываешься, каких? – тысячу вопросов. Не хочется подставляться самому и подставлять людей, которые об этом даже не догадываются. Остаётся надеяться лишь на тебя, потому что больше мне и попросить некого. Ты это непременно должен сделать, хотя бы в память об отце, который тебя так беззаветно любил, любит и будет любить всегда.
Мне необходимо разыскать одного человека и попросить его об одной услуге. Настолько для меня важной, что даже затрудняюсь придумать что-то более важное. Сейчас он живёт в России, но время для беседы с ним ещё не наступило. Он на несколько лет моложе тебя и студент. Вряд ли в настоящее время он в состоянии оценить и до конца разобраться в том, о чём я его хочу попросить. Более того, это может показаться ему с первого взгляда фантастическим и абсурдным. Должно пройти много лет, пока этот человек повзрослеет и станет тем, с кем можно разговаривать. Я бы это сделал сам, но, увы, у меня такого длительного промежутка времени на ожидание нет.
Зато оно есть у тебя, мой сын. Я тебе назову его имя ниже, а сейчас просто объясню суть моей просьбы.
Ты этого, наверное, не знаешь, но, помимо моей основной деятельности – конструирования летательных аппаратов, много сил я отдал исследованию философской концепции пространства и времени, а точнее, многомерности этих понятий. Я доказал, что время имеет не одно измерение – от прошлого к будущему, а целых три. Это меняет человеческие представления о Вселенной и нашем месте в ней. Иными словами, при соблюдении некоторых необходимых условий мы можем перемещаться в будущее или прошлое без ущерба для того времени, в котором в настоящий момент находимся. И это знание позволит когда-то создать механизм для такого перемещения.
Человек всегда хотел покорить время, и многие великие умы не раз задумывались над тем, как это осуществить. Но почему это никогда раньше никому не удавалось? Этот вопрос мучил меня, ведь наше поколение вряд ли многим отличается от поколений ушедших. Можешь считать меня безумцем, но я однажды понял, что нас оберегают от этого какие-то могущественные и вполне реально существующие силы, опасающиеся недальновидного людского вторжения в естественный ход развития мироздания.
А потом я неожиданно получил подтверждение своей догадки. Ко мне явился человек, который представился «Стражем Времени», и сообщил, что мои предположения верны. Более того, он рассказал, что в ином – шестимерном – пространстве, предугаданном мной, существует очень серьёзная служба «Стражей Времени», которая оберегает мир от любых непродуманных манипуляций с естественным течением событий. Когда возникает критическая ситуация, они отправляют своих посланников предотвратить попытку проникновения в святая святых Создателя и не дать миру погрузиться во вневременной хаос.
До одного из таких катаклизмов остаётся чуть меньше ста лет. Деталей посланник мне не поведал, но заявил, что это очень серьёзно, и я просто обязан им помочь.
Почему именно на меня пал выбор, спросил я у него. И услышал совершенно шокирующий ответ: «Потому что ты, Роберто Орос ди Бартини (он так и назвал меня – моим настоящим именем, а не переиначенным на русский манер Робертом Людвиговичем!), ты – один из нас, «Стражей Времени». Ты даже сам пока не осознаёшь, что эта миссия давным-давно возложена на тебя. В своей сегодняшней деятельности ты намного опережаешь эпоху именно благодаря тому, что мы негласно помогаем тебе. И это необходимо для прогресса, чтобы у человека не появилось желания искать обходные пути в покорении времени. Как хочешь это можешь истолковывать, но ты уже давно в рядах борцов со всемирным хаосом и злом…»
Вероятно, мои слова выглядят чересчур красивыми и напыщенными, но иначе это, поверь, не выскажешь.
Теперь о моей просьбе. Я уже сказал, что человек, с которым мне крайне необходимо встретиться, в моё время ещё юн и не готов к получению такой важной информации. Но приблизительно через сорок пять – пятьдесят лет, то есть примерно в 2017–2018 году, он будет жить, как и ты, в Израиле, и там ты сможешь его найти и передать мою просьбу. Ему предстоит выйти со мной на контакт, и он к тому моменту уже будет знать, как это сделать. Не пытайся навязаться к нему в попутчики – этого тебе не надо. У нас ещё появится впереди такая возможность, я тебе обещаю.
Теперь о главном: имя этого человека – Даниэль Штеглер. Он пока, повторяю, ни о чём не подозревает, но ты должен убедить его в том, что наша встреча крайне необходима. Как бы это абсурдно ни выглядело на первый взгляд.
Прощай, мой сын. Прости, что при жизни я так мало уделял тебе внимания и не смог быть с тобой рядом.
Твой любящий отец Роберто Орос ди Бартини…»
Пицца на нашем столе давно остыла, а мы к ней так и не притрагиваемся.
– Что скажете, уважаемый Даниэль? – осторожно интересуется Шварц.
– Если это не какой-то дурацкий розыгрыш, – только и могу ответить, – то я просто в шоке.
– Вы что-нибудь поняли в этом письме? Лично для меня здесь абсолютная китайская грамота! Какое-то передвижение во времени, какие-то измерения пространства… Кто кому может навредить этим? Каким образом? Прошлое, будущее… Для меня есть, извините, только настоящее, в котором мы существуем, а что будет завтра, меня мало волнует. До этого завтра ещё надо дожить, что совсем непросто. Поймите меня верно, ведь я особого образования так и не получил, а то, чем всю жизнь занимался, было простым и понятным: завод, типовые проекты и подряды, чертежи, заказы, которые нужно выполнять в срок, брать ссуды в банках, отдавать… Завтрашний день был для меня, да и не только для меня – за горизонтом.
Не знаю, что ему ответить, лишь молча кручу в руках салфетку.
– А скажите, – нарушает молчание Шварц, – отец пишет, что у вас есть какая-то возможность встретиться с ним. Тут я уже совсем запутался! Каким образом?! Он же умер ещё в 1974 году и похоронен в Москве на Введенском кладбище. Неужели кто-то разрешит копаться в его могиле? И потом, что это за встреча живого и покойника?! Мистика какая-то.
– Вы правы, господин Вольф, – отвечаю, – это и в самом деле ни в какие ворота не лезет…
– Простите, – удивляется Шварц, – про какие вы ворота говорите?!
– Это выражение такое русское, когда имеют в виду полный абсурд.
– Значит, всё, о чём пишет отец, – Шварц запинается и с трудом выдавливает из себя, – это… абсурд? Вам тоже так кажется?
– Не знаю. Мне надо это обдумать и взвесить. Более детально разобраться в его словах… Вы могли бы копию письма отдать мне?
– Да, конечно. Я её сделал специально для вас. Но… одно мне совершенно непонятно. Если в письме, как вы утверждаете, полный абсурд, то откуда отец всё-таки смог узнать про вас? Как он сумел предположить, что через полвека я встречу вас именно в Израиле? Ведь у вас же в семидесятые годы наверняка даже мыслей не было перебираться сюда, ведь так? Откуда ему задолго до вашего рождения было известно ваше сегодняшнее имя? Как вас звали в России?
– Даниилом.
– Вот и я про то! А он пишет – Даниэль. Так, как вас зовут сегодня в Израиле, о чём вы никак не могли предположить заранее. Что скажете?
– Да в письме не только это удивляет…
– А что ещё?
– Всё абсолютно! – мельком поглядываю на часы и отмечаю, что время уже вечернее, и никуда сегодня я больше не попаду.
А куда мне ещё нужно попасть? Сам не знаю. Поиски сына не сдвинулись с места ни на миллиметр.
– Скажите, – припоминаю неожиданно, – когда при нашей встрече в полиции я говорил вам о том, что занят поисками пропавшего сына, вы ответили, что, может быть, наша беседа будет косвенно связана и с этим, что вы имели в виду?
Шварц пожимает плечами и разводит руками:
– Я уже, честное слово, и сам каким-то мистиком становлюсь. Начинаю думать, что всё в этом мире взаимосвязано, и ничто так просто не происходит. Если наша встреча была предсказана ещё полвека назад, то и пропажа вашего сына наверняка каким-то образом может быть привязана к ней по времени. А значит, всё это совсем не случайно… Может, я выражаюсь не совсем грамотно, но вы меня, надеюсь, понимаете.
Встаю из-за стола и протягиваю ему руку:
– Мне нужно идти. Спасибо вам, господин Шварц, за информацию и письмо вашего покойного батюшки. Честное слово, я пока не знаю, что мне с ним делать и как поступать. Но буду думать…
– Вы меня будете держать в курсе дела? Всё-таки Бартини – не чужой мне человек…
Этим вечером перечитываю письмо, полученное от Шварца, ещё дважды, но никакой ясности не наступает. Наоборот, у меня возникает всё больше и больше вопросов, ответов на которые нет. Даже залезаю в интернет, где об этом засекреченном гениальном изобретателе информации сегодня уже достаточно много, но и от неё пользы тоже почти никакой.
Да, это был великолепный конструктор, прошедший совершенно фантастический жизненный путь, который едва ли кому-то другому оказался бы по силам.
На всякий случай распечатываю его биографию и скрепляю листок с полученной от Вольфа копией письма. А потом ложусь на диван и снова перечитываю:
«…Бартини Роберт Людвигович (Роберто Орос ди Бартини) – советский авиаконструктор, учёный. Родился в Фиуме (Риека, Югославия). Окончил офицерскую и лётную школы, Миланский политехнический институт. Член итальянской коммунистической партии. После фашистского переворота в Италии, по решению ИКП был направлен в Советский Союз для помощи молодой республике в области авиации. Советская карьера Бартини началась на Научно-опытном (ныне Чкаловском) аэродроме, где он занимал должность главного инженера и начальника отдела. В 1928 году возглавил экспериментальную группу по проектированию гидросамолётов. Здесь им был предложен проект 40-тонного морского бомбардировщика и экспериментального истребителя «Сталь-6».
Тогда же по рекомендации М. Н. Тухачевского он был назначен главным конструктором ОКБ НИИ ГВФ. В 1933 году на его самолёте «Сталь-6» установлен мировой рекорд скорости – 420 км/ч. На базе поставившей рекорд машины был спроектирован истребитель «Сталь-8», но проект вскоре закрыли как не соответствующий тематике гражданского института. Чуть позже был создан 12-местный пассажирский самолёт «Сталь-7» с крылом «обратная чайка», который экспонировался на Международной выставке в Париже, а в августе 1939 года на нём был установлен международный рекорд скорости на дистанции 5000 км – 405 км/ч. Тогда же был построен дальний арктический разведчик, который мог садиться на лёд и воду.
В 1937 году Роберт Людвигович был арестован. Ему было предъявлено обвинение в связях с «врагом народа» Тухачевским, а также в шпионаже в пользу Муссолини (от которого он когда-то бежал!). Его приговорили к десяти годам лагерей и пяти – «поражения в правах». До 1947 года он работал в заключении, принял участие в проектировании Ту-2. В Омске в начале войны было организовано специальное ОКБ Р. Л. Бартини, разработавшее два проекта: сверхзвуковой одноместный истребитель типа «летающее крыло» и зенитный истребитель-перехватчик с четырьмя двигателями В. П. Глушко и стреловидным крылом. Этот истребитель должен был развивать невиданную ранее скорость, но… осенью 1943 года ОКБ было закрыто.
Позднее Р. Л. Бартини выполняет рабочее проектирование и строительство новых транспортных самолётов совершенно революционной конструкции. Первый из них – уникальный магистральный транспортный самолёт, позволявший перевозить танки и грузовики. Были также пассажирский и санитарный варианты с герметическим фюзеляжем. Проект самолёта был готов уже осенью 1944 года, и даже начата его постройка на заводе имени Димитрова в Таганроге, однако в июне 1948 года постройка почти готового самолёта была прекращена, поскольку Сталин посчитал использование нового самолёта непозволительной роскошью, так как уже имелся самолёт конструкции Ильюшина.
Далее – специальный тяжёлый военно-транспортный и десантный самолёт, опять же, не имевший аналогов среди ранее существовавших. Проект разрабатывался в 1947 году, был утверждён, и самолёт в том же году рекомендован к постройке, однако по неизвестным причинам ОКБ было закрыто. Впоследствии эти наработки были использованы при создании транспортных самолётов Антонова.
С 1948 года, после освобождения, и по 1952 год Бартини работает в ОКБ гидроавиации Г. Бериева. Позднее Бартини был откомандирован в Новосибирск и назначен начальником отдела перспективных схем Сибирского научно-исследовательского института авиации им. С. А. Чаплыгина. Здесь производились исследования по управлению летательными аппаратами на дозвуковых и сверхзвуковых скоростях, созданию нового типа сверхзвукового крыла. Будучи великолепным математиком, Бартини буквально вычислил такое крыло без особенно дорогих продувок и существенных затрат. На основании этих исследований он создаёт проект совершенно нового типа самолётов. Проект Р. Л. Бартини, представленный в 1955 году, планировал создание сверхзвуковой летающей лодки-бомбардировщика. Первоначально проект был отклонён, так как заявленные характеристики посчитали нереальными. Помогло обращение к С. П. Королеву, который помог обосновать проект экспериментально.
В 1956 году Бартини был реабилитирован, а в апреле 1957 года откомандирован в проектное бюро в подмосковных Люберцах для продолжения работы над проектом. Здесь, в ОКБ П.В. Цыбина, под руководством Бартини до 1961 года было разработано пять проектов самолётов полётной массой от 30 до 320 тонн разного назначения. «Стратегические треуголки», помимо прекрасных лётных характеристик, были по тем временам верхом совершенства. Комиссия, в работе которой приняли участие ведущие представители авиаразработчиков, дала положительное заключение по проектам, однако правительственное решение о постройке самолётов так и не было принято. Несмотря на это, в 1961 году конструктором был представлен проект сверхзвукового дальнего разведчика с ядерной силовой установкой.
Именно в этот период у Бартини рождается ещё одна выдающаяся идея: создание крупного самолёта-амфибии вертикального взлёта и посадки, который позволил бы охватить транспортными операциями большую часть поверхности Земли, включая вечные льды и пустыни, моря и океаны.
В 1968 году коллектив Р. Л. Бартини из Подмосковья переезжает на завод им. Димитрова в КБ Г. М. Бериева в Таганроге, специализировавшийся на гидросамолётах. Здесь в соответствии с концепцией «безаэродромных самолётов» в 1972 году были построены два противолодочных самолёта – «Вертикально взлетающие амфибии». Через некоторое время после смерти Р. Л. Бартини в 1974 г. работы над этими летательными аппаратами были прекращены под давлением конкурентов из бюро имени Бериева, работавших над другими типами летающих лодок. Всего же на счету Роберта Бартини насчитывается более шестидесяти законченных проектов самолётов.
В 1967 году Бартини был награждён орденом Ленина. 14 мая 1997 года, в день 100-летия со дня рождения, в фойе ОКБ имени Бериева появилась мемориальная доска Р. Л. Бартини…»
Всё в этом материале замечательно и безумно интересно. Биография гениального авиаконструктора и в самом деле представляет собой потрясающий документ эпохи развития авиации, но я искал в ней не занимательные исторические факты, а совсем другое. Мне хотелось ответить на главный вопрос: какое отношение имел Бартини к перемещениям во времени? Ведь наверняка поэтому я и понадобился ему, хотя, конечно, он мог бы выбрать адресата для письма и посерьёзнее меня.
Кто такие «Стражи Времени», к которым он причислял себя в письме? Что это за персонажи из детского фантастического фильма? Ну, они-то ладно, существуют или нет – вопрос десятый, а я-то тут каким боком? Какое отношение имею к сказке? А ведь это словосочетание я уже встречал… И где – оно мне приснилось! Туман, дорога, средневековый замок, голос… Ерунда полная – как такое вписывается в нашу современную и совсем нефантастическую жизнь?
Мне совершенно не верится, что бывают такие невероятные совпадения: письмо полувековой давности от незнакомого человека вдруг перекликается с моим вчерашним сном – совершенно сказочным и нереальным? Неужели фраза из письма застряла в моей памяти, а потом выползла в сновидениях в виде сказочки с этими замками и горными дорогами? Бред, да и только… Пора, видно, записываться на приём к психиатру, пока санитары сами не приехали за мной.
И в то же время – тревожное и странное ощущение, что всё это происходит неспроста. Какие-то чёрные тучи сгущаются – надо мной ли? Прав был, наверное, разорившийся заводопромышленник Вольф. Ну, не бывает таких поразительных совпадений – всё взаимосвязано и имеет свою строгую причинно-следственную связь!..
Но для чего всё это? Для чего?!
Дома гробовая тишина. Жена готовится на работу в ночную смену, однако меня демонстративно не замечает. Видно, считает, что во всём, как всегда, виноват я со своей нерасторопностью и нерешительностью. Шевелился бы чуть активней, сын давно бы уже вернулся.
Сижу у окна, тоскливо разглядываю тёмные кроны деревьев и курю, наверное, уже сотую сигарету за сегодняшний день. В голове пусто – думать ни о чём не хочется, и виски начинают привычно побаливать.
А тут и Лёха нарисовался по телефону:
– Привет, Даник! Ну, что нового? Хотел поинтересоваться, что тебе интересного поведал хитрый жук Шварц? С нашими-то поисками хоть каким-то краем это связано?
– Об отце своём рассказывал. Легендарной личностью, оказывается, был его покойный папашка, – весь разговор и содержание письма передавать Штруделю не хочу. Хоть он мне и самый близкий друг, но в этих делах вряд ли помощник. Он только всё усложнит своими полицейскими заморочками. Да и нет у меня сейчас сил что-то ему пересказывать.
– Зачем же ему ты понадобился? – не отстаёт Лёха. – Не из тех он людей, чтобы делать что-то без дальнего прицела. Что он от тебя хочет?
– Не знаю. Он ничего не просил. Может, я ему чем-то понравился, и он возжелал просто излить мне душу.
– Первый раз тебя встретил, и ты ему уже понравился? Ох, мой бывший шеф, и темнишь ты что-то! Он же про тебя расспрашивать начал, едва явился в полицию. До твоего прихода. Словно не его вызывали, а он сам приехал тебя разыскать. У меня даже впечатление сложилось, что ради своих нелегалов он никуда не торопился бы, а отправил к нам одного адвоката разруливать непонятки, но соизволил приехать лично только ради тебя. Как считаешь?
– Не такая уж я особа достопримечательная, чтобы из-за меня проехать полстраны, хотя… Ну, не могу сейчас тебе всего рассказывать, пойми меня верно! И врать не хочу. Но не потому, что собираюсь от тебя что-то скрывать, просто очень долго придётся разъяснять. Чуть позже обязательно это сделаю. Ты же знаешь, что у меня от тебя секретов нет…
– Каждый раз ты так! – похоже, Лёха готов серьёзно обидеться.
Слышу, как он сопит в трубку, видимо, собираясь выдать что-нибудь совсем трагическое, от чего я растаю и потрачу полночи на изложение нашей беседы со Шварцем, биографии его итальянского родителя и рассказа о загадочных «Стражах Времени».
– А что у вас нового? – стараюсь перевести разговор в другое русло. – Не нашли разбойника, который из-за угла так подло настучал по голове бедняге Моше?
– Шуточки у тебя какие-то несмешные, – всё ещё дуется Штрудель, но, кажется, потихоньку отходит. – Нет, не нашли. Он как в воду канул. Я же отправлял два патрульных экипажа в промзону, и они опросили больше сотни человек. Даже работающих там арабов, а уж у тех память на лица великолепная, и каждого нового человека они на раз вычисляют. Никто подозрительного незнакомца, крутившегося вокруг заводика Шварца, не видел… Кстати, нашёлся байк, на котором удирал убийца твоего собеседника в «Мексикано». Сняли отпечатки – результат стандартный: ни по каким нашим базам этот человечек не засветился… Честное слово, какое-то нашествие инопланетян!
– Инопланетян, говоришь? – повторяю задумчиво. – Ну да, почти инопланетян… Что дальше делать планируете?
– Завтра утром собираю на совещание всех наших спецов плюс прокурорских, – вздыхает Лёха, – будем думать, что предпринять. Давай и ты подгребай вольным наблюдателем, посидишь в уголке, послушаешь. Может, подбросишь умную мысль.
– Хорошо, буду, – наверное, пора уже пожелать Лёхе спокойной ночи и выключить телефон, но вдруг вспоминаю: – Скажи, а ваши эксперты просмотрели компьютер Ильи? Есть что-нибудь интересное или необычное? Давно собирался спросить.
– Этим компьютером занимался и всё ещё, наверное, занимается наш гений Ави из экспертной лаборатории. Ты же его помнишь? Так вот, он был у меня уже дважды, вчера и сегодня, и просто разводит руками, мол, чепуха какая-то творится с этим ноутбуком. Его владелец придумал настолько хитроумную систему защиты, что не только не даёт просмотреть содержимое файлов, но и не позволяет скопировать их ни на какой носитель! Дальше пользовательского интерфейса не пускает! Разве такое возможно? Приплюсуй к этому, что наш Ави не вчера родился и сел за компьютер. Любые, самые закрытые базы данных и секретные файлы элементарно взламывает, а тут просто облом…
Конечно, приятно слышать столь лестные похвалы в адрес любимого отпрыска, в котором, если признаться честно, даже не подозревал таких талантов. Удивить нашего признанного компьютерного гения Ави – это дорогого стоит! Девяносто девяти процентам программистов сие не по силам.
А сынок мой хорош! Что я до последнего времени знал о нём? Да ничегошеньки! А ведь был уверен, что, сдувая с него пылинки и одновременно не замечая порой его присутствия, стопроцентно выполняю свой отцовский долг, и этого вполне на будущее достаточно. Выходило, что нет.
А он тихой мышкой сидит у себя в комнате, тихонько щёлкает по клавишам, нам с матерью не мешает. Одно время увлёкся, насколько помню, компьютерными игрушками, но это быстро прошло – не азартный он человек. Даже хакерством, было дело, пробовал промышлять, накачал каких-то программ из интернета, но, опять же, рассудил, мол, не его это призвание – дурить народ и шарить по чужим карманам с помощью интернета… Даже и не упомнишь, когда Илья вдруг занялся компьютерным сочинительством. Ну, прямо-таки в Бальзака или Моцарта от программирования превратился!
Если до того я хоть что-то понимал из его объяснений, то теперь уже чаще молчал, когда он пытался мне растолковать свои высокомудрые изыскания, а вскоре сын и это перестал делать. Видно, догадался, что я не разбираюсь в высоких материях, и в перспективе просветов не видится, потому и тратить силы на объяснение своих грандиозных задумок такому дремучему питекантропу, как я, больше незачем. Если по каким-то бытовым вопросам я ещё мог ему что-то подсказать и дать совет, то в этой сфере от меня уже польза нулевая, а значит, я становился для него совершенно бесполезным артефактом…
– Во сколько завтра совещание? – после долгой паузы спрашиваю у Лёхи.
– В девять утра… Шеф, скажи честно, у тебя всё в порядке? – Штрудель настороженно следит за моей реакцией. – Ты ни в какую новую авантюру не вляпался? А то я тебя знаю…
– Мне и тех приключений, что уже свалились на мою бедную голову, достаточно.
– Ничего, Даник, разрулим! – обещает он и недоверчиво прибавляет на прощанье: – А за твоим сегодняшним собеседником Шварцем мы, на всякий случай, приглядим. Он ещё тот жук…
Супруги дома нет, и я сижу в полной тишине. Не хочется ничего делать, и лучше бы завалиться спать, да сна ни в одном глазу. Пытаюсь очередной раз прокрутить в голове ситуацию с пропажей сына, а вместо этого лезет всякая чепуха вроде посланий полувековой давности от легендарного авиаконструктора, пожелавшего со мной каким-то образом встретиться! Ну, разве это, повторяю себе, не абсурд?! А сказочные «Стражи Времени»?! Тут, честное слово, приляжешь, как белый человек, подремать, а они опять попрут в моих снах косяками… Плохо, когда сны начинают приходить не только во сне, а уже и наяву, а вместе с ними и навязчивые мысли – может, мне и в самом деле пора на полный покой, пока отдельные палаты в психушке конкурентами не заняты?
Вот разыщу сына, а дальше видно будет.
Надо бы продумать варианты общения на завтрашнем совещании в полиции, а голова нисколько не варит. Это не усталость, а какое-то затмение… Принять, что ли, проверенный временем народный стимулятор мышления?
Лезу в холодильник за водкой и какой-нибудь закуской на скорую руку, но не успеваю даже распахнуть дверцу, как слышу, что в дверь кто-то стучит. Мельком гляжу на часы на стене – почти одиннадцать вечера. Кто бы это мог быть? Приличные люди в такую темень по гостям не ходят… Сердечко неожиданно начинает биться – а вдруг Илья вернулся? Но… вряд ли это он, ведь у него есть собственные ключи…
Быстро иду к дверям и выглядываю в глазок, но там ничего не видно. Наверное, ночной гость не включил свет в подъезде.
– Кто там?
После секундной заминки слышу глуховатый голос:
– Соседи снизу. Вы нас затопили. У вас потекла канализация.
Распахиваю дверь, и тут же что-то тяжёлое обрушивается на мою голову. Пытаюсь заслониться руками, но второй удар – ещё сильнее первого – полностью выключает меня…
…Старое и основательно подзабытое ощущение выхода из тяжёлого болезненного сна, когда не получается пошевелить даже пальцем, а в ушах звон, и картинка в глазах никак не становится резкой. Сразу оживают болезненно пульсирующие жилки на висках, а во рту сушь, будто с серьёзного бодуна. Такое было, когда я приходил в себя после ранений.
– Ну, пришёл в себя, мент? – слышу хриплый, слегка надтреснутый голос. – Давай, открывай глаза, не притворяйся покойником! Этот номер у тебя не пройдёт…
Но глаза открывать пока рановато. Прежде, чем что-то предпринимать, надо разобраться, кто это так неожиданно ворвался ко мне среди ночи и, как бедняге Моше совсем недавно, настучал по голове. Поизображаем беспамятство, а тем временем прикинем, как наказать обидчика. Бить себя я и в лучшие годы никому не позволял, а сегодня, когда стал слабым и беззащитным пенсионером, мне это тем более не нравится… Короче, последнее слово всё равно будет за мной. Теперь мой черёд доказывать, что я, хоть и не супермен, но тоже чего-то стою.
– Эй, приятель, что молчишь? – напоминает о себе обидчик. – Думаешь, у меня есть желание с тобой возиться?
Кто-то грубо хватает меня за воротник и трясёт. Оказывается, меня уже примотали липкой лентой к стулу. Притом мои руки связаны в очень неудобном положении – сзади, за спинкой. Всё-таки придётся открывать глаза – не затягивать же игру в молчанку до бесконечности.
Оп-па, меня посетил мой старый друг Ханан, у которого я так удачно разжился пистолетом – венгерским дедушкой-парабеллумом! Уж этому-то что надо? Явился за оплатой?
А где его друзья-наркоты – уже вылезли из-под своего вонючего одеяла?
Но сейчас с Хананом двое каких-то незнакомых молодых парней восточной наружности, лениво шарящих по шкафам в нашей квартире. А вот это совсем никуда не годится! Конечно, я не возражал бы, чтобы они нашли бриллианты или пачки денег, которых у нас с женой отродясь не водилось, но копаться без спросу в чужих вещах – недопустимо и пошло. Неосмотрительно они это делают, ох, неосмотрительно!
– Доброе утро, мент! Ты меня узнаёшь? – скрипит Ханан. – Как думаешь, зачем я пришёл?
– Пистолет назад хочешь?
– И пистолет тоже. Но ты мне теперь должен дополнительно три… нет, пять тысяч шекелей за причинённые страдания! И ни шекелем меньше!
Невольно усмехаюсь, потому что ничего, кроме улыбки, этот комический персонаж вызвать не может. И Ханан это замечает:
– Смешно тебе? Посмотрю, как смеяться будешь, когда начну тебя на куски резать.
– А ты когда-нибудь такими вещами занимался?
– Вот на тебе и поучусь!
Сразу заметно, что предводитель мелких торговцев наркотой чувствует себя не очень уверенно. Меня-то он примотал к стулу и посадил посреди комнаты, а сам уселся на диван и никак не может удобно пристроить своё отвисшее брюхо. Поэтому елозит из стороны в сторону, перебирает руками биту, которой, вероятней всего, меня вырубил в дверях, и всё время поглядывает на двух своих помощников – молодых парней, ещё не добитых наркотой до овощного состояния, но с глазами уже навыкате и с полностью отсутствующим взглядом.
– Нет у меня твоего пистолета! Ни черта он не стреляет – ствол ржавый и боёк сбит. Да и пружина почти рассыпалась… Так что выкинул я его в мусорный бак от греха подальше.
– Не ври, мент, это хорошее оружие! – Ханан начинает нервничать, что мне, собственно говоря, и требуется. – Где ты его прячешь? Отдашь – мы спокойно уйдём и тебя не тронем. Ведь правда, парни?
Его бойцы послушно кивают головами и приступают к новому этапу поисков: начинают вышвыривать из серванта посуду.
– Скажи своим дружкам, чтобы не ломали и не били здесь ничего, а то никакого разговора не получится!
– Ага, – радуется Ханан, – значит, договоримся… Парни, быстро сели на диван!
– Зачем? – бурчит один из них. – Я тут в вазочке триста шекелей нашёл. Может, где-то ещё припрятано.
– Говорю, сядь на диван, значит, садись и сиди! – сдвигает мохнатые брови предводитель, и уже мне: – Итак, где пистолет? И не забудь, ты мне ещё денег должен. Те, которые нашли в вазочке, не в счёт.
– Я же сказал, что выбросил пистолет в мусорный бак.
– А мусорный бак уже вывезли, да? – заканчивает за меня Ханан.
– Нет, не вывезли пока. Я его только сегодня вечером выбросил.
– И где же этот мусорный бак находится?
– Во дворе.
Некоторое время Ханан размышляет, потом хитро грозит мне пальцем:
– Я тебя понял. Мы сейчас выйдем во двор, а ты шум поднимешь. Угадал? Дешёвый трюк!
А ведь и в самом деле, я хотел вывести их из квартиры, и, если ещё руки будут развязаны, то даже в одиночку с ними справился бы. Гляжу в полглаза на Ханана и замечаю, как он тяжело дышит, хотя всю работу за него наверняка выполняют его обкуренные бойцы. Видно, сердечко у мужичка пошаливает, да и остальной ливер ни к чёрту.
– Короче, – торопит он меня, – мы тут долго засиживаться не собираемся. Выкладывай пистолет, отсчитывай деньги – и разбежались с миром.
– Разбежались? – всё ещё пытаюсь разозлить его, чтобы он в запале совершил какую-нибудь ошибку. – А если я завтра приду к тебе и разнесу твою халупу в пух и прах? Я же помню, где ты живёшь.
Некоторое время Ханан раздумывает, словно решает сложную математическую задачу, потом поднимает вверх палец:
– Ничего страшного! Один ты не придёшь – побоишься, а в компании со своими ментами ты мне ничего не сделаешь. Пистолет? Какой пистолет, господа? Никто его не видел, а ваш русский коллега был пьян в доску, как у них принято. Дело стряпаете уголовное? Так оно даже до суда не дойдёт – его любой, самый начинающий адвокатишка вмиг развалит.
– А ты, братан, подкован, оказывается! – невольно ухмыляюсь. – Сидел, что ли?
– Имел уже счастье общаться с вашим братом! Не первый день на свете живу… Я тебя поначалу сразу грохнуть хотел, потому что ты меня здорово в тот раз обидел. А сейчас думаю, что не стану руки марать – всё равно ты никакого вреда причинить мне не сможешь, а пистолет и деньги вернёшь.
– Ой, спасибо тебе, спаситель ты мой! – начинаю уже откровенно издеваться.
– Грохнуть тебя не грохну, – продолжает Ханан, не замечая иронии, – а вот ножичком буду резать до тех пор, пока всё не выложишь.
– Как же я тебе выложу, если привязан к стулу?
– А ты назови местечко, где пистолет припрятал и деньги хранишь. Мы сами заберём и уйдём. А твои домашние вернутся, тогда тебя и развяжут. Понял?
– И ты думаешь, что на этом мой интерес к тебе закончится?
Ханан хмурится и задумчиво чешет пятернёй под мышкой. Новая задача требует незамедлительного решения, и его подопечные снова принимаются с интересом поглядывать на него.
– Ты прав, мент, – неуверенно бормочет он, – надо тебя всё-таки грохнуть, потому что в покое ты меня не оставишь. Знаю я вашего брата…
– Не боишься, что потом и пары дней на свободе не проходишь, потому что следов вы сейчас оставили у меня в квартире немерено, и вас уже завтра возьмут тёпленькими?
– Пускай сперва поймают!
Чувствую, что Ханан струхнул окончательно, не просчитав таких вариантов развития событий, но не хочет выглядеть полным размазнёй перед своими подопечными. Но и для меня это уже не совсем удобно, потому что запаниковавший потенциальный преступник может и в самом деле натворить глупостей от отчаяния.
– Ладно, – говорю ему, – убедил ты меня. Верну твой пистолет, только развяжи руки.
– Нет! – Ханан даже белеет от злости и указывает пальцем на одного из парней. – Сейчас я прикажу Рони, и он тебе палец отрежет. Если и тогда не скажешь, то отрежет второй…
– Ты с ума сошёл? – отзывается Рони. – Почему я? Сам режь пальцы, твой же пистолет!
– Принеси нож с кухни…
– Сам и иди на кухню за ножом, – огрызается Рони и обиженно отворачивается от своего кровожадного предводителя.
– Ладно, мы с тобой ещё поговорим! – ворчит Ханан и тяжело встаёт.
Но дойти до кухни не успевает, потому что входная дверь, которую горе-бандиты не успели запереть, явившись ко мне, с грохотом распахивается, и в квартиру вваливается несколько спецназовцев в масках и бронежилетах.
Мои спасители отчаянно орут, вероятно, для того, чтобы сбить с толка Ханана и его друзей, а те и так послушными оловянными солдатиками валятся на пол, прикрывая головы руками и даже подвывая от страха. Ханан чуть медлит, но его грубо толкают, и он подкошенным снопом укладывается на осколки недавно разбитого хрусталя из серванта.
– Как ты, Даниэль? – спрашивает меня старший из спецназовцев, с которым я раньше знаком не был. – Они тебе ничего плохого не успели сделать?
– Не успели, – выдавливаю, а у самого губы предательски подрагивают.
Эти невзаправдашние грабители не причинили мне никакого урона, если, конечно, не считать разгромленной квартиры, но нервы-то у меня не железные…
– Как вы узнали, что у меня эти… гости?
– Сейчас появится начальник и всё тебе разъяснит, – усмехается спецназовец. – Скажи, у тебя точно всё в порядке?
И в самом деле, нервы у меня ни к чёрту. Что же это я распустил себя? Раньше в таких суровых передрягах бывал, что представить себе трудно, а сейчас – какая-то клоунада…
В висках привычно начинает ломить, а сердечко колотится, как паровой молот, да ещё в придачу почему-то продохнуть не могу. Сижу с закрытыми глазами и хватаю губами воздух. Жду, пока кто-то за моей спиной разрежет ленту, которой меня примотали к стулу.
А когда меня уже освобождают полностью, то не могу удержаться и начинаю валиться на пол. Меня вовремя подхватывают и укладывают на диван, от которого всё ещё пахнет противным сладковатым потом Ханана.
– Ох, неймётся тебе, Даник, – раздаётся над моим ухом, – ты к себе всякие неприятности, как магнит, притягиваешь. Честное слово!
Открываю глаза и вижу над собой грустно улыбающуюся родную физиономию Штруделя.
– Лёха, откуда ты узнал, что у меня гости?
– Потом расскажу, а сейчас… – Лёха оборачивается и говорит кому-то за спиной: – Зовите ребят из «скорой помощи», пускай клиента забирают и приводят в чувство.
– Стоп! Никуда меня забирать не надо! – пытаюсь протестовать и даже слегка приподнимаюсь, но сил почему-то совершенно нет.
– Вот видишь, брат, как тебе сейчас плохо! – успокаивает меня Лёха и придерживает за руку. – Пару дней полежишь в больнице, окрепнешь, никто тебя там долго держать не собирается.
– Сын…
– Ну, разве ты в таком состоянии боец? Ты же за последнее время столько перенёс, что не приведи Господь, а уже не пацан безусый…
– Ну да, – огрызаюсь, – ты ещё про пенсионера скажи…
Двое бородатых ребятишек в жёлтых врачебных курточках ловко и умело подхватывают меня и перекладывают на носилки.
– Лёха, – зову товарища, – и всё равно скажи, как ты узнал, что у меня такие баталии дома разворачиваются?
Штрудель одёргивает выбившуюся из брюк форменную рубаху и машет мне рукой:
– Сейчас мы этих гавриков отвезём в полицию, оформим на нары, а потом я к тебе приеду. Там и поговорим. Хорошо? Дождёшься меня?
Мне отчего-то немного обидно, что я расклеился ни с того ни с сего на глазах у своего старинного товарища, но ничего поделать с собой не могу:
– Только обязательно приезжай…
В тот день Лёха так и не приехал. Зато меня, едва доставили в больницу, напичкали успокоительными таблетками, от которых я отбрыкивался, как мог, однако эскулапы заставили выпить их чуть ли не силой, после чего я вырубился и проспал без всяких сновидений до самого утра, когда уже начали разносить по палатам завтрак.
От больничной еды отказываюсь, потому что в рот ничего не лезет, лишь прошу у медсестры принести телефон. Лёха отзывается не сразу, но хорошо, что хоть отзывается, а то у меня в голове уже крутятся всевозможные панические мысли, мол, все неприятности, которые судьба запланировала отпустить мне до конца жизни, вдруг вывалились одновременно и сейчас. Кто-то сверху побаивается, что я раньше срока склею ласты и лишусь удовольствия наслаждаться этими неприятностями в полной мере и в полном ассортименте. Тем же, которые снизу – рогатым и хвостатым, – так им вообще всё по барабану, потому что я уже давно их клиент на самую серединку раскалённой сковородки…
– Привет, Даник, – сразу начинает спешно тараторить Лёха, – прости, что не приехал, как обещал. Хотя мне врачи сразу шепнули, что, если уж ты попал к ним в объятия, то долго разговаривать нам в любом случае не дадут. Для них я никакой не начальник. Пару дней тебя гарантированно продержат, витаминчиками нашпигуют, чтобы бегал, как молодой, а потом – пожалуйста, забирайте пациента и беседуйте, сколько пожелаете.
– Ты на мой вопрос не ответил, – мрачно напоминаю ему, – как вы узнали, что ко мне незваные гости явились? Кто сообщил? Соседи, что ли, шум услышали?
– Других вариантов у тебя нет? – Лёха прямо-таки торжествует и закатывается радостным смехом. – Хоть ты для меня и авторитетный гуру, но, видно, теряешь нюх… Я же всё это время прекрасно понимал, что ты не доверишься полиции и начнёшь собственное расследование. Ведь так? И даже не предполагал, а был абсолютно уверен в этом с самого момента исчезновения Ильи. Ты же вдобавок ещё и сам усугубил ситуацию, когда пришёл не только сообщить об этом, но и попросил у меня оружие. Дать его тебе я, естественно, не мог, но нисколько не сомневался, что ты его непременно где-нибудь раскопаешь. После этого… – он делает глубокомысленную паузу и выдаёт: – После этого я решил, что за тобой нужен глаз да глаз. Поставить наружку – не выход. Во-первых, это даже мне, начальнику полиции, нужно обосновывать, а у меня, кроме подозрений, ничего нет. Во-вторых, ты ещё тот жук и мигом просчитаешь тех, кто следит за тобой. Потому и навтыкал тебе жучков. Пару в квартире и маячок в заднем кармане твоих джинсов. Ты – человек самоуверенный, и даже предположить не мог, что кто-то на такое отважится. Как я, а?
– Ну и негодяй же ты! – невольно вырывается у меня, а втайне я уже прикидываю, что на его месте поступил бы, наверное, так же. Я-то себя хорошо знаю: переубедить меня или заставить сделать что-то такое, чего не хочу – напрасные хлопоты. – Всё-таки мог бы сказать…
– Что, я тебя не знаю? Ты бы всё это мигом ликвидировал.
– Естественно… Что с Хананом и его братцами делать будете?
– Получат то, что заслужили, не сомневайся. Сам-то Ханан поначалу не мычал, не телился. А потом надавили на него, и тут же запел про то, как ты силой якобы отнял у него пистолет, незаконно проникнув в его убогое жилище.
– Откуда у него пистолет, сказал?
– Стандартный трюк: нашёл неделю назад на улице, но в полицию не сдал, а решил придержать у себя на всякий пожарный. Видите ли, живёт он в неблагополучном районе, где уличная преступность спит и видит, как бы его, несчастного, обидеть. Овечкой невинной прикинулся, мол, даже понятия не имел, что держать дома незарегистрированное оружие запрещено. А сам уже не раз привлекался за торговлю наркотиками и за организацию притонов.
– Да бог с ним, с этим Хананом! Он меня больше не интересует… Что нового по сыну?
– Пока ничего, – вздыхает Лёха. – Ищем…
– Выбили вы меня из колеи, заперев в больницу! – ворчу недовольно. – Вполне мог бы отлежаться денёк дома…
– Ну, и что бы ты потом стал делать? Тебя бы оставили в покое, ты сразу помчался бы неизвестно перед кем размахивать левым пистолетом, отнятым у наркоторговцев. Ты же полицейский, хоть и на пенсии, и должен понимать, чем это рано или поздно может закончиться… Кстати, пистолет мы нашли в багажнике твоей машины и изъяли. Так что имей в виду. Я, конечно, всё замну, никакой огласки не допущу, но… Даник, больше в такие игрушки не играй, а то никакая прослушка не поможет, если начнёшь бодаться с серьёзными людьми!
Ответить мне ему нечего, потому что он, по большому счёту, совершенно прав. Просто какое-то временное затмение на меня нашло…
– И ещё, – вспоминает Лёха, – извини, брат, что вторгаюсь в твоё личное пространство. Но твой разговор с Вольфом Шварцем мы тоже прослушали.
– Кто «мы»?
– Ну, я. Кроме меня, никто о нём не знает. Так я распорядился. Одно непонятно: почему ты не захотел мне ничего рассказывать, когда я спрашивал? Считаешь, что мы уже не друзья?
Последние его слова меня не на шутку бесят:
– Хоть ты мне и друг, но не начальник! Ты действительно вторгаешься в моё личное пространство! За такие поступки морду бьют!
– Успокойся! Мне почему-то кажется, что все эти вещи, завертевшиеся вокруг пропажи Ильи, и в самом деле как-то связаны между собой. Да и Шварц с его замшелым письмом – не в стороне. Интересно было бы узнать его содержание…
– Как это ты ещё не умудрился у меня по карманам пошарить, когда я спал?
– Понадеялся на то, что ты – человек здравомыслящий, и рано или поздно сам обо всём расскажешь. А ведь мы вместе с тобой, если помнишь, любые горы раньше сворачивали, и никаких секретов друг от друга у нас не было…
Весь день у меня температура, а тело ломит так, будто я накануне разгружал вагоны с тяжёлыми мешками, совсем как когда-то в счастливой студенческой юности. Лежать на больничной койке мне невмоготу, и я часто подскакиваю, бесцельно болтаюсь по коридору нашего отделения, однако быстро устаю, тогда присаживаюсь где-то или выхожу на балкон, чтобы выкурить очередную сигарету с тамошними завсегдатаями.
Жена дважды приходила ко мне, утром и вечером, глядела на меня печальным и укоризненным взглядом, но ни о чём так и не сказала. Да и мне сказать ей было нечего. Так мы и проводили время – помолчим полчаса рядом друг с другом, а потом она уходит. Оставленные ею апельсины и яблоки незамедлительно перекочёвывают в тумбочку рядом с кроватью. Есть мне ничего не хочется – нет ни аппетита, ни желания.
К вечеру мне совсем хреново – нигде не могу найти себе места. Даже выходить на балкон не тянет – в горле першит от табака, и кашель душит.
Ковыляю к посту медсестры в холле нашего отделения и прошу молоденькую девочку, которая клюёт носом около компьютера:
– Милая, дай таблеточку снотворного, чтобы уснуть.
– У вас что-то болит? – участливо спрашивает она. – Может, хотите обезболивающее?
– Нет, только таблетку, чтобы уснуть и проспать до утра. А утром лучше будет – я себя знаю.
– Вы врач? – девушка с интересом принимается меня разглядывать.
– Нет, но хорошо знаю свои болячки…
Выданная таблетка и в самом деле помогает. Ещё не дойдя до своей палаты, начинаю зевать, и силы окончательно оставляют меня, едва доползаю до кровати…
…И снова эта знакомая дорога с ухабами и камнями, тонущая в сером ватном тумане. Но иду по ней уже не наощупь, потому что помню с прошлого раза: скоро она пойдёт в гору, и мне придётся карабкаться наверх чуть ли не на четвереньках. С каждым шагом будет всё тяжелей, однако впереди уже не полная неизвестность…
Страха, который преследовал меня вначале, больше нет, а наоборот, какое-то нетерпеливое и радостное ожидание. Неясное предчувствие всё время подсказывает: ты должен был сюда непременно вернуться, потому что это необходимо именно тебе. И ничего плохого с тобой здесь не случится. После подъёма, там, у высоких стен, – откуда только такая уверенность, и сам не представляю! – тебе откроются новые горизонты, о которых ты всегда мечтал, но они до последнего времени были для тебя недостижимы. Ты их просто не видел. Сегодня – выбор за тобой, потому что ты переходишь на новую ступень. Ступень – чего? Не торопись, со временем узнаешь.
С каждым шагом всё дальше за спиной будут оставаться твои бесконечные хлопоты и волнения, а проблемы, которые всегда мешали жить, отныне покажутся несущественными и легко решаемыми. Непременно решаемыми – для чего же тогда подниматься?
В сердце пусто – настолько пусто, что уже не остаётся ни любви, ни ненависти. Странная пустота, которой никогда раньше не было. Даже не верится, что такое могло произойти.
Вместо любви – запоздалое сожаление. И ещё обида на самого себя за высокомерие и пренебрежение к тем, кто когда-то нуждался в моей поддержке. И ведь человеку требовалось, по сути дела, совсем малого – не клятв и признаний, не показного добродушия и снисходительного похлопывания по плечу, а всего лишь твоего внимания. Пускай даже молчаливого. И ещё – чуточку сочувствия. Чтобы человек знал: ты рядом и всегда подставишь плечо в трудную минуту. Всего-то. Может быть, это никогда и не понадобится, но уверенность должна быть. И это, наверное, намного важней показной лживой любви…
Ненависть? Как лёд, она растает, когда поймёшь, что главный твой враг – не кто-то посторонний, а твой антипод, созданный лишь собственным воображением и прячущийся внутри тебя. И даже не в сердце – в мозгу. Под какими личинами он только ни выступает! Разумная осторожность, упрямство, злопамятство, настороженность, нежелание вникать в чужие проблемы… Антипод, которого ты пестовал и вынашивал в себе, как самого любимого и дорогого ребёнка, не любит света, а ты его всё-таки попробуй вытащить наружу, напоказ. Он – эгоист, который всегда боготворит лишь себя, нежным ядом лести вытравливающий из тебя остатки благоразумия. Он будет противиться, но ты всё равно пробуй бороться с ним вопреки его протестам, и назло ему поступай иначе, чем он требует от тебя. С добротой и участием относись к окружающим, даже к тем, кто тебя ненавидит или обидел…
Легко это говорить, а вот сделать… Делать день ото дня…
Сумбур какой-то в голове, но он, как ни странно, не мешает мне продолжать дорогу.
…Почему я сейчас раздумываю о каких-то высоких и совершенно посторонних материях вместо того, чтобы заниматься необходимым – искать сына? Для чего я упрямо карабкаюсь на эту надоевшую гору к придуманному сказочному замку?! Или… это и в самом деле надвигающееся безумие, как расплата за неправедную жизнь? Что меня толкает вперёд? Пресловутая и вытравливаемая, но так и не вытравленная – как её ещё называют – гордыня?
А может, бросить всё и вернуться назад? Но куда?! Сзади меня пропасть, которая ожившими оползнями со змеиным шипеньем настигает меня, едва не хватает за пятки, и поэтому нужно торопиться, пока она не погребла меня в своей бездонной глубине. Торопиться в гору…
Помню, что в прошлом сне – или не сне? – я всё-таки добрался до стен замка, но внутрь так и не попал. Какой-то странный голос из тёмного окна разговаривал со мной. О чём – уже едва ли вспомню…
Ах, да, я сказал ему тогда, что хочу найти сына, а мне было велено не беспокоиться и отправляться назад. Куда назад – к своим заблуждениям и грехам? Начинать всё с нуля?
Так же, как и тогда, туман незаметно рассеивается, и впереди вырастает высокая, уже знакомая стена, окружающая замок. Те же башенки на углах, те же закрытые ставни на окнах. Но как мне всё-таки попасть внутрь? Или опять вернусь назад ни с чем? Если уж я здесь, значит, для чего-то шёл сюда?
– Ты хорошо сделал, что оказался здесь снова, – голос невидимого собеседника, как и в прошлый раз, возникает из ниоткуда.
Всё повторяется. Оглядываюсь по сторонам и задираю голову вверх, но опять ничего над собой не вижу.
– Где ты и кто ты? Почему ты скрываешься? – пытаюсь выкрикнуть как можно громче, но мне почему-то с великим трудом удаётся выдавливать из себя слова. – Хочу, наконец, увидеть твоё лицо.
– Это для тебя так важно? Я могу показать тебе любое лицо, даже твоё собственное, только что это изменит? Внешность обманчива и ничего не говорит о её обладателе. Или ты явился сюда вторично только для того, чтобы решить эту ничтожную задачу?
– Я уже говорил, что сына хочу вернуть…
– Тебе было сказано, что не о чем волноваться. Сын вернётся к тебе, потому что пока он не в состоянии обойтись без твоей помощи. Но ты должен, прежде всего, сам узнать, чем ему сможешь помочь. Иначе все твои путешествия бессмысленны.
– Если ты можешь принимать любые обличия, значит, наверное, способен объяснить мне, что происходит? Для чего понадобился весь этот маскарад? И кому? Если у тебя есть какие-то условия и требования, то скажи…
Некоторое время стоит тишина, и мне даже слышно, как ветер шуршит плотными воздушными потоками по шершавым камням, из которых сложена стена.
– Твоего сына сейчас здесь нет, – снова оживает голос, – но, если понадобится, он тоже придёт сюда.
На мои вопросы невидимый собеседник явно не обращает внимания, но я упрямо твержу:
– Понадобится – кому?
– Всем.
– Он, как и я, никому ничего не должен, а нужен лишь мне, потому что я его отец. Ты же сказал, что он пока не может обойтись без меня, а я ничего не могу сделать, чтобы ему помочь! Скажи, что нужно, и я в доску разобьюсь, но сделаю…
– Почему-то раньше ты его почти не замечал и никогда не интересовался, чем он живёт и какие у него интересы. Что сейчас изменилось? Можешь ответить?
Не знаю ответа, лишь переминаюсь с ноги на ногу и упрямо повторяю:
– Это всё-таки мой сын, и я обязан знать, что с ним происходит, а, кроме того, я просто чувствую, что ему требуется помощь…
– И ты знаешь, какая помощь от тебя ему нужна сегодня?
– Пока нет, но для начала я хочу лишь вернуть его домой, а дальше он пускай поступает, как сочтёт нужным. Я ему не сторож… Попросит о помощи – я в доску разобьюсь…
– Ты всю жизнь поступал, как эгоист, и даже сейчас пытаешься самому себе лгать. Стремясь помочь сыну, красуешься перед самим собой благородством и отцовским бескорыстием. Ты и сейчас считаешь, что всё время поступал правильно?..
– Не знаю… И в этом вся моя вина?
– Это вина не только твоя, а всех нас, но в ней нет роковой ошибки, а всего лишь заблуждение. Мы смотрим, но не видим, слушаем, но не слышим, пытаемся учиться чему-то, но отторгаем то, что нам не по нраву. Для настоящего знания и его постижения время ещё не наступило.
– Какое время? Для какого знания?
Мне очень не нравится, как складывается разговор. Во-первых, до сих пор неизвестно, с кем говорю, а это всегда ставит в неравные условия. Во-вторых, мне кажется, что мой таинственный собеседник просто не слышит меня, и для него главное – только донести свою мысль. А в-третьих, я всё ещё не понимаю, что ему от меня надо, и почему он отделывается какими-то общими высокопарными фразами. Кому я здесь действительно мог понадобиться, ведь не по своей же воле я повторно сюда попал?
– Не торопись всё узнать сразу, – голос несколько смягчается, но от этого мне не становится спокойней. – Ты прошёл по жизни отмеренный тебе путь достойно, и мы знаем, что порой перед тобой стоял такой суровый и нелёгкий выбор, который многим оказался бы не по силам. Но ты выдержал испытания с честью, поэтому тебе и было отправлено послание…
С интересом вслушиваюсь в старомодные обороты речи, но всё, что он говорит, по-прежнему для меня покрыто мраком, и никакой ясности не наступает:
– Какое послание? О чём вы?
– С тобой встречался Вольф Шварц, который и сам не догадывался, что передаёт тебе наше послание…
– Письмо от его отца, авиаконструктора Бартини?
– Он был не только авиаконструктором – он был одним из нас… Не перебивай и дослушай до конца! Спустя некоторое время всё узнаешь подробно…
А я и не собираюсь перебивать, потому что не только пытаюсь вникнуть в слова своего таинственного собеседника, но и стараюсь ухватить какую-нибудь ниточку, ведущую к разгадке. Однако запутываюсь всё больше и больше. Голова по-прежнему отказывается соображать, хоть в ней потихоньку и складывается какая-то причудливая мозаика. В этой мозаике постепенно находится место всему, происходившему за последнее время: и исчезновению сына, и появлению загадочных людей, выдающих себя за пришельцев из будущего, и ворвавшимся в мою квартиру убогим наркоманам с их реликтовым пистолетом, и письму, доставленному Шварцем, и этим невероятным, но таким реальным полуснам-полуяви… Неужели причина всему – эта пока даже не сочинённая программа сына?!
От этих мыслей мне неожиданно становится легче, словно я приблизился к разгадке, но отчего-то всё равно тоскливо и жалко самого себя, что хоть волком вой. Давно мне так плохо не было. Какие-то события случаются одно за другим, и ты вроде бы в них участвуешь, тратишь силы и нервы, но ничто по-прежнему от тебя не зависит. Ты даже не статист в этих непонятных событиях, происходящих одно за другим, а немой зритель с галёрки, мнение которого совершенно никого не интересует. И голос твой никому не слышен, как бы ты ни надрывался.
Чего стоит только эта странная встреча у стен сказочного замка, от которой мозги закипают ещё больше…
– Теперь слушай внимательно, – продолжает голос, – переходим к главному. От твоей точности и исполнительности зависит многое. Ты пока даже не представляешь, насколько это важно для всех. Ты меня слушаешь?
– Да, – еле слышно шепчут мои губы.
– Тебе необходимо отправиться в прошлое – ты знаешь, как это сделать, – и встретиться с Роберто Оросом ди Бартини. Да-да, с Робертом Людвиговичем Бартини, авиаконструктором, чью весточку тебе доставил его сын, Вольф Шварц…
На мгновение голос замолкает. Его владелец, видимо, ожидает моей реакции. Однако я уже перегорел и со стороны похож, наверное, на безвольную тряпичную марионетку, висящую на верёвочках, которыми управляет неизвестно кто.
– Бартини объяснит тебе всё, что потом необходимо сделать…
– А если я откажусь перемещаться в прошлое?
– Это будет с твоей стороны необдуманно и неправильно, хотя ничего, по большому счёту, не изменит. Но ты не откажешься, потому что ты не безумец, который малодушно согласится ждать сына до конца своих дней, не попытавшись ничего сделать для него… Ты понимаешь, о чём я говорю? Весь мир будет жить, как и прежде, – дети будут вырастать, дарить старикам внуков, радоваться большим и маленьким открытиям и видеть, как всё вокруг меняется. А ты останешься один на один со своим ожиданием и горьким разочарованием от упущенного шанса, ведь твоё время тогда навсегда остановится! Можешь поверить, что самое страшное для любого живущего – это знать, что у него был шанс что-то поменять, но он им так и не воспользовался.
– А сын… Что будет тогда с сыном?!
– Он самостоятельно справится со всеми своими проблемами, но ты его потеряешь уже навсегда. Другие ему окажут помощь, которую он ждёт от тебя. И другие станут ему ближе, чем ты.
– Но у меня больше не получается перемещаться по времени! – раздражённо откликаюсь я. – Совсем недавно хотел было отправиться на несколько дней назад, чтобы уберечь сына от похитителей, и не смог…
– И ты не понял, почему такое перемещение тебе не удалось? Я же тебе в прошлый раз об этом рассказывал!
– Что-то вспоминаю…
– Раньше ты перемещался в те эпохи, в которых тебя ещё не было. Годы и столетия оставались до твоего рождения. А последний раз тобой было выбрано время, в котором ты уже существовал. Какова была бы твоя реакция, если бы ты случайно наткнулся даже не на своего двойника, а на самого себя?! Как такое можно допустить? Одна душа на два тела? Который из них ты – настоящий? Это бы тебя уничтожило. Поэтому ты и не смог этого сделать. Тебе уже было рассказано про это.
– Почему бы меня это уничтожило? – снова недоумеваю и от бессилия даже скребу ногтями каменную стену, у которой по-прежнему переминаюсь с ноги на ногу.
Но мой невидимый собеседник, кажется, опять не слышит вопроса:
– Возвращайся домой. Соберись с силами и отправляйся к Бартини. Он ждёт тебя… Ни о чём не беспокойся. И ещё раз повторяю: ты должен запомнить всё, что скажет Роберто. И не только запомнить, но и сделать всё, что он попросит…
– Больной, просыпайтесь, – тормошит кто-то край одеяла. – Через час будет врачебный обход, и до этого вам нужно привести себя в порядок, а нам – сделать несколько утренних анализов.
Молча лежу и не открываю глаза. Не сразу вспоминаю, что всё ещё нахожусь в больнице, куда меня упёк позавчера Штрудель.
Пока медсестра катит к кровати стойку с измерительными приборами и меняет в капельнице пустые пузыри с физраствором и лекарствами на полные, без интереса поглядываю в окно. А там уже утро. Я и сам не заметил, как проспал всю ночь крепко и, кажется, без сновидений…
Без сновидений ли? А что тогда со мной было? Откуда снова взялся замок и голос, отправлявший меня на встречу с авиаконструктором?!
Как ни странно, но чувствую себя бодро, словно заново родился на свет. Голова светлая и не болит, руки-ноги целы. Идеи, хоть их сейчас и не сильно много, но бурлят и пенятся. Что я здесь прохлаждаюсь? Надо выбираться отсюда и снова приниматься за поиски сына. Или – отправляться к Бартини?
Теперь я уже догадываюсь, чем нужно заняться в первую очередь…
Из одежды на мне лишь пижамные штаны и безразмерная рубаха с весёлым узорчиком из больничного логотипа. Меня в такой униформе сразу же охрана на выходе из медицинского центра остановит.
Ничего не поделаешь, придётся обращаться к Штруделю. Больше не к кому. За годы милицейской, а потом полицейской службы друзей себе я как-то не нажил, а вот врагов… Лёха же – больше, чем друг.
Трубку он берёт сразу, будто ждёт моего звонка.
– Лёха, привет! Твоя помощь требуется.
Отвечает он, чуть помедлив, видно, подозревает меня в очередном подвохе. Когда начинают разговор с таких слов, – и он уже не раз убеждался в этом, особенно когда я обращаюсь, – значит, назревает что-то для него не очень приятное. Тем более сегодня, когда он – начальник полиции, а я – вольная птица на пенсионерских хлебах, с которой и спроса-то никакого.
– Слушаю тебя, Даник.
– Забери меня отсюда. Я уже здоров, бодр и готов к новым свершениям, как юный пионер.
– К каким свершениям? Опять задумал ввязаться во что-то непонятное? Если бы ты не был моим другом, я бы уже давно на тебя какое-нибудь дело по мелкому хулиганству состряпал, чтобы остудить твою буйную головушку. А так – вынужден терпеть все твои выходки…
– Произвол творишь, господин начальник полиции! Не по понятиям поступаешь!
– Ну, да. Даже невзирая на твои седины и заслуги перед родным сионистским отечеством…
– Короче, не до шуток мне сейчас. Вытаскивай меня отсюда срочно. И одежду мою привези, а то я тут во всём больничном. Кто-нибудь меня увидит в таком прикиде, заплачет от жалости.
– Прежде ответь на вопрос: что задумал? Пока не скажешь, пальцем не пошевелю.
– Между прочим, меня и без твоей помощи через день-два выпишут. Тогда ты от меня никакой информации вовек не получишь. Жаль будет только, что время потеряю на бесполезную лёжку здесь. Ты меня знаешь – заяц трепаться не будет…
– В том-то и беда, что знаю этого зайца, – обречённо вздыхает Лёха. – Сейчас за тобой кого-нибудь пришлю, а то сам не могу – очередная проверка нагрянула, будь она неладна!
– Про одежду не забудь…
Каждый звонок Шаулю Кимхи даётся мне нелегко, и перед тем, как набрать его номер, всегда приходится настраиваться на долгую и многословную беседу, в которой ни в коем случае нельзя ляпнуть чего-то необдуманного, чтобы, не дай Бог, не задеть чувств глубоко религиозного человека. Шауль далеко не глуп и, конечно же, всё понимает с полуслова, потому хитрить или говорить полуправду при нём не прокатывает. И неискренность он сразу замечает, после чего до него уже не достучаться. Лучше уж выложить всё как есть, даже самое паршивое и неприятное, а потом потихоньку, шаг за шагом, перетягивать его на свою сторону. Главное, чтобы это было убедительно и правильно до него донесено.
Потихоньку настраиваюсь на разговор, потому что сегодня это будет вдвойне сложно, ведь последнее наше общение закончилось не очень приятно. Мне и так всегда было крайне тяжело уламывать его отправить меня в прошлое, а тогда произошёл форменный облом: перемещение просто не удалось. Теперь-то мне уже понятно, почему. Наверное, и в самом деле было бы полным конфузом встретить самого себя таким, каким я был всего несколько дней назад. Вряд ли это оказалось бы для меня интересным и значимым событием, а ведь не исключена вероятность разочароваться в своей точной копии. Конечно, можно было бы постараться избежать прямого контакта, но… неисповедимы пути Господни, а уж наши – тем более. Поэтому, наверное, «Стражи Времени» (существуют ли они в действительности или только в моём разгулявшемся воображении?) не позволили мне переместиться, не допустили даже вероятности нашего прямого контакта.
Вот только как объяснить расстроившемуся Шаулю задним числом, что он ни в чём не виноват и способностей к гипнозу не утратил? Да и не поверит он мне, соберись я ему поведать всё от начала до конца. Мне-то всегда была уготована роль подопытного кролика, а рассуждали и принимали решения другие. Подумает, небось, что я окончательно сбрендил и выдаю желаемое за действительное. Лезу со своими дилетантскими рассуждениями в высокие научные материи, куда по определению мне доступа нет.
Так ничего и не придумав, набираю его номер, и он откликается сразу.
– Привет, дорогой! – начинаю бодрым голосом, а про себя думаю: какое тут может быть веселье, когда у меня всё кувырком, а если и есть просвет, то совсем крохотный. – Как твои дела? Как сам?
– Привет, – откликается Шауль, но энтузиазма и радости от общения со мной в его голосе не заметно. – Мои-то дела – ерунда, одна и та же ежедневная рутина, а вот у тебя что нового? Что с сыном?
– Пока ничего. Ищем…
– Слушай, – перебивает меня Шауль, – я тогда перед тобой так и не извинился за то, что у нас ничего не получилось. Не понимаю до сих пор, в чём причина.
– Об этом я и хотел поговорить. То наше перемещение и не должно было получиться! Мне объяснили сведущие люди, мол, невозможно, чтобы в какое-то конкретное мгновение человек существовал одновременно в двух лицах – был самим собой настоящим и самим же собой, но перенесённым из будущего или прошлого. Есть вещи, которые природа категорически не допускает.
– А-а, вот оно что! – тянет Шауль изумлённо и одновременно обрадованно. – Как это я раньше не догадался! А ведь мог бы… Значит, перемещение возможно только в то время, в котором человек ещё не родился, или в то, когда его уже нет на свете… Как всё просто, оказывается! Горе мне, олуху, что до такой очевидной вещи не смог самостоятельно додуматься! Это же лежит на поверхности!
Честно признаться, до меня сия истина доходила гораздо труднее. А что в этом необычного? Шауль всё-таки учёный-экспериментатор, у которого за спиной богатая теоретическая и практическая база, а я… я обычный мент. Точнее, оба мы с Шаулем уже бывшие. И у обоих, как выясняется, нюх дал сбой.
– Тогда наша задача с предотвращением похищения твоего Ильи становится принципиально неразрешимой, – продолжает рассуждать Шауль, и сразу его голос утрачивает жизнерадостные нотки. – Теперь даже не знаю, что делать и как тебе помочь.
– Есть вариант, – начинаю осторожно подводить Шауля к главной мысли. – Мне довелось встретиться с людьми, имеющими косвенное отношение к похищению…
– Почему ты их сразу не задержал?! Они же преступники, а ты полицейский, хоть и отставной!
– Всё не так просто. Это не те люди, которые его похитили, но они могут реально помочь в поисках, поэтому хочу использовать эту возможность. Иначе никакого просвета.
– Пока ничего не понимаю. Я-то в чём конкретно могу помочь?
– Можешь, и даже очень можешь, но у меня к тебе просьба несколько необычная. Мне нужно снова переместиться в прошлое, чтобы встретиться с одним господином, который, как выясняется, давно ждёт встречи со мной. И переместиться следует именно в то время, когда меня ещё не было на свете… Может, моя просьба прозвучит для тебя как совершенная абракадабра, но это так.
Шауль некоторое время молчит, потом осторожно спрашивает:
– Может, я чего-то не расслышал или неправильно понял: человек из прошлого ждёт встречи с тобой? Как такое может быть? Если тебя в то время ещё не было, откуда он мог знать о тебе? В какие, кстати, годы тебе надо попасть?
– Конец сороковых – начало пятидесятых двадцатого века. Я-то родился позже. А нужный мне товарищ дожил до середины семидесятых, хоть мы с ним в эти годы ни разу не встречались.
– Заинтриговал ты меня. Какой же информацией он должен обладать, чтобы без его помощи ты не сумел найти своего сына в настоящем времени?
– Пока сам точно не знаю, но найти Илью можно только после встречи с ним.
– Как тебе это стало известно?
– Не спрашивай, ничего пока не могу объяснить. Знаю – и всё. Потом расскажу, когда всё закончится и сын отыщется.
И снова в нашем разговоре пауза.
– Хорошо, я сделаю всё, что просишь, если уж взялся тебе помогать, – голос Шауля звучит решительно, а фразы отрывисты и категоричны. – Но в положительном результате абсолютно не уверен. И ещё: я требую у тебя полной информации по человеку, к которому ты собираешься, – кто он, чем занимался, каковы его возможности. Только тогда решу, не опасен ли твой визит к нему для тебя, для всех нас, для мира…
– Ого, – удивляюсь я, хотя подспудно ожидал такой реакции, – ничего себе, как ты заговорил!
– Всевышний создал нас как инструмент совершенствования вселенной, но – исключительно как инструмент. Все кардинальные решения мы принимаем не сами, а только выполняем его волю…
– Стоп-стоп-стоп! Прекрати сейчас об этом, – машу я руками, очень довольный тем, что Шауль так быстро согласился.
Ему только дай волю порассуждать о божественном мироустройстве, и это может продолжаться часами. На всякий случай, прибавляю:
– Если надо, то подготовлю для тебя все материалы по этому человеку, и ты убедишься, что опасаться тут нечего и некого. Но – чуть позже.
– Как его хоть зовут?
– Роберто Орос ди Бартини, российский авиаконструктор итальянского происхождения.
– Готовь материалы сейчас, а потом решим… Когда ты собираешься к нему в гости?
– Давай завтра, а сегодня я, честное слово, покопаюсь в интернете, чтобы и самому узнать, чего ожидать от этого Роберта Людвиговича.
– У него несколько имён?
– Нет, его так звали в России, где он прожил остаток жизни…
Радоваться пока особо нечему, но я не могу сдержать невольную улыбку. Впервые за последние несколько дней появилась хоть какая-то призрачная надежда на то, что всё закончится благополучно, и Илья вернётся домой живым и невредимым.
Ради этого я готов отправиться не только в прошлое к загадочному изобретателю-итальянцу, как требуют «Стражи Времени», а хоть к чёрту на кулички. Если никаких иных вариантов поиска сына пока нет, то и этот сгодится. Понимаю, что одних туманных обещаний, услышанных то ли во сне, то ли ещё неизвестно где, явно недостаточно, но какие у меня есть иные варианты?
Жена моего оптимизма не разделяет. Да и рассказывать ей бесполезно, потому что она моим словам не верит. Оттого дома у нас по-прежнему гробовая тишина.
Ещё раз позвонив Штруделю и убедившись, что полиция ничем новым порадовать меня не может, усаживаюсь на кухне с ноутбуком и начинаю искать материалы по Бартини для Шауля. Заранее предчувствую, что будет довольно много сведений о самолётах, которые он изобретал. В другой ситуации было бы весьма интересно почитать об этом в образовательных целях, но сейчас мне не хочется тратить время на пустяки, гораздо важнее найти нечто другое: ответить на вопрос – какое отношение имел изобретатель к проблеме перемещения во времени? Что заставило и, главное, позволило ему заглянуть в будущее почти на семь десятилетий вперёд, чтобы передать своё загадочное послание для полицейского Даниэля Штеглера, чьи родители в то время даже ещё не познакомились друг с другом?
Итак, начнём с Википедии. Тут биография Бартини описана подробно, и я с пристальным вниманием вчитываюсь в каждое слово.
«Роберт (Роберто) Людвигович Бартини (настоящее имя – Роберто Орос ди Бартини (итал.
Мало известный широкому кругу общественности, а также авиационным специалистам, он был не только выдающимся конструктором и учёным, но и тайным вдохновителем советской космической программы. Сергей Павлович Королёв называл Бартини своим учителем. В разное время и в разной степени с Бартини были связаны: Королёв, Ильюшин, Антонов, Мясищев, Яковлев и многие другие. Основные труды созданы в области аэродинамики, в литературе встречается термин «эффект Бартини».
Помимо авиации и физики, Р. Л. Бартини занимался с переменным успехом космогонией и философией, опубликовав на тему физических размерностей две статьи в научных журналах, не признанные научным сообществом…»[21]
Да уж, непростой он был человек, этот секретный авиаконструктор Бартини! Экзотическое для России происхождение, безоговорочный переход из стана врагов в стан коммунистов и сразу же взлёт на самую вершину благодаря собственному таланту. Такое стремительное восхождение далеко не каждому в тогдашнем СССР было по силам. А интересней всего, что он не ограничился авиацией и космонавтикой, – ведь трудиться в такой сфере для многих учёных было бы потолком мечтаний, – но и занимался также космогонией и философией…
Кстати, что такое космогония? Надо будет при случае поинтересоваться.
«…В 1900 году жена вице-губернатора Фиуме (ныне город Риека в Хорватии), барона Лодовико Ороса ди Бартини, одного из видных вельмож Австро-Венгерской империи, решила взять на воспитание трёхлетнего Роберто, приёмного сына своего садовника. В то же время, существует информация, что садовнику сына подбросила мать, некая молодая дворянка, забеременевшая от барона Лодовико. В 1912 году гимназист Роберто увидел в Фиуме демонстрационные полёты русского авиатора Харитона Славороссова. Они поразили воображение и перевернули его судьбу. Бартини страстно увлёкся авиацией на всю жизнь. Владел несколькими европейскими языками. Участник Первой Мировой войны. Окончил офицерскую школу (1916 г.), после чего был отправлен на Восточный фронт, в ходе Брусиловского прорыва пленён вместе с ещё 417 тыс. солдат и офицеров Центральных держав, попал в лагерь под Хабаровском, где, как предполагается, впервые встретился с большевиками. В 1920 году Роберто вернулся на родину. Его отец уже вышел в отставку и осел в Риме, сохранив звание государственного советника и привилегии, которыми пользовался у Габсбургов, несмотря на смену подданства. Однако сын не воспользовался финансовыми возможностями отца (после смерти ему осталось более 10 млн долларов), – на миланском заводе «Изотта-Фраскини» он был последовательно разнорабочим, разметчиком, шофёром и одновременно за два года сдал экстерном экзамены в авиационном отделении Миланского политехнического института (1922 г.), получив диплом авиационного инженера (окончил Римскую лётную школу в 1921 году).
С 1921 года – член Итальянской коммунистической партии (ИКП), которой и передал баснословное отцовское наследство…»
По биографии этого человека можно, наверное, снять увлекательный приключенческий фильм. Насколько знаю, жизнь всевозможных засекреченных учёных довольно скучна и однообразна, а смысл существования для них ограничивается лишь виртуальным миром науки и той достаточно узкой сферой деятельности, в которой они преуспели. А у Бартини – сплошная смена декораций, событий, людей… Космогония, блин!
«…После фашистского переворота в 1922 году ИКП направила его в Советский Союз. Его путь пролегал из Италии через Швейцарию и Германию в Петроград, а оттуда в Москву. С 1923 года жил и работал в СССР: на Научно-опытном аэродроме ВВС (ныне Чкаловский, ранее – Ходынское лётное поле) сначала лаборантом-фотограммистом, потом – экспертом технического бюро, одновременно стал военным лётчиком, а с сентября 1928 года возглавил экспериментальную группу по проектированию гидросамолётов в Севастополе. После этого работал вначале инженером-механиком авиаминоносной эскадры, затем – старшим инспектором по эксплуатации материальной части, то есть боевых самолётов, после чего получил ромбы комбрига в 31 год (ныне не существующее звание, между полковником и генерал-майором). С 1929 года – начальник отдела морского опытного самолётостроения, а в 1930 году его уволили из ЦКБ за подачу в ЦК ВКП(б) докладной записки о бесперспективности создания объединения, подобного ЦКБ; в том же году по рекомендации начальника ВВС П. И. Баранова и начальника вооружения РККА М. Н. Тухачевского он был назначен главным конструктором СНИИ Гражданского Воздушного Флота. В качестве производственной базы для конструктора был отведён Завод опытных конструкций ЦАГИ. В 1932 году в СНИИ были начаты проектные работы по самолёту «Сталь-6», на котором в 1933 году был установлен мировой рекорд скорости – 420 км/ч. На основе рекордной машины был спроектирован истребитель «Сталь-8», но проект закрыли в конце 1934 года как не соответствующий тематике гражданского института. Осенью 1935 года был создан 12-местный пассажирский самолёт «Сталь-7» с крылом «обратная чайка». В 1936 году самолёт представлялся на Международной выставке в Париже, а в августе 1939 года на нём был установлен международный рекорд скорости на дистанции 5000 км – 405 км/ч…
14 февраля 1938 года Роберт Бартини был арестован НКВД СССР. Ему было предъявлено обвинение в связях с «врагом народа» Тухачевским, а также в шпионаже в пользу Муссолини. Решением внесудебного органа, так называемой «тройки», Бартини приговорили к обычному для таких дел сроку – 10 лет лишения свободы и пять – «поражения в правах».
Заключённый Бартини был направлен на работу в закрытое авиационное КБ тюремного типа, то есть «шарашку», где работал до 1947 года. Принимал участие в работе по бомбардировщику «Ту-2» под руководством А. Н. Туполева, также находившегося в заключении. Вскоре Бартини по его просьбе переводят в группу заключённого Д. Л. Томашевича («бюро 101»), где проектировали истребитель. Это сыграло злую шутку в судьбе Бартини – в 1941 году трудившихся с Туполевым освободили, а сотрудники «101» вышли на свободу только после войны.
С приближением немецких войск к Москве был эвакуирован в Омск. В Омске в начале войны было организовано специальное ОКБ Бартини…
В 1946 году Бартини был освобождён и с 1948 года работал в ОКБ на территории завода имени Димитрова в Таганроге. С 1952 года Бартини – главный инженер перспективных схем летательных аппаратов в Сибирском НИИ им. С. А. Чаплыгина. Здесь он создаёт проект сверхзвуковой летающей лодки-бомбардировщика. Первоначально проект был отклонён, так как заявленные характеристики посчитали нереальными. Помогло обращение к С. П. Королёву, который помог обосновать проект экспериментально.
В 1956 году Бартини был реабилитирован, а в апреле 1957 года откомандирован в ОКБ в Люберцах для продолжения работы над проектом. Здесь, в ОКБ П. В. Цыбина, под руководством Бартини до 1961 года было разработано пять проектов самолётов полётной массой от 30 до 320 тонн разного назначения. Среди советского высшего военно-политического руководства протекцию Р. Л. Бартини оказывал Маршал Советского Союза Г. К. Жуков. Практически сразу же после снятия его с должности Министра обороны СССР осенью 1957 года был закрыт целый ряд проектов Бартини и прекращены работы над почти готовыми самолётами и некоторыми другими перспективными образцами…
В 1961 году конструктором был представлен проект сверхзвукового дальнего разведчика с ядерной силовой установкой…
Именно в этот период Бартини замыслил проект крупного самолёта-амфибии вертикального взлёта и посадки, который позволил бы охватить транспортными операциями большую часть поверхности Земли, включая вечные льды и пустыни, моря и океаны.
В 1968 году коллектив Р. Л. Бартини из Подмосковья переезжает в Таганрог, на завод им. Г. Димитрова, в КБ Г. М. Бериева. Здесь в соответствии с концепцией «без-аэродромных самолётов» в 1972 году были построены два противолодочных самолёта. В 1976 году один из этих аппаратов был преобразован в экраноплан. Через некоторое время после смерти Р. Л. Бартини в 1974 году работы над этими летательными аппаратами были прекращены…
Похоронен в Москве на Введенском кладбище. На памятнике надпись:
«
Кое-что из этого я уже читал раньше, но опять не нахожу ничего такого, что натолкнуло бы меня на мысль о причинах, заставивших этого неординарного изобретателя, умершего почти полвека назад, заинтересоваться ничем не примечательным израильским полицейским Даниэлем Штеглером, то есть мной, у которого какие-то неизвестные люди, опять же, спустя полвека, похитили сына. Даже если бы мы жили в одно время, в одной стране и в одном городе, то это вряд ли что-то прояснило бы. Даже самой крохотной зацепки нет…
Но чем дальше я читаю, тем становится теплее.
«…Бартини прежде всего известен как выдающийся авиаконструктор, которого газета «Красная Звезда» даже назвала «Гением предвидения». Но он также, после ряда согласований и поддержки со стороны академика Б. Понтекорво, опубликовал статью по теоретической физике в журнале «Доклады Академии наук СССР» в 1965 году, стиль и содержание которой были необычными и казались настолько бессмысленными, что научное сообщество посчитало её юмористическим розыгрышем.
После публикации статьи Бартини Бруно Понтекорво получил письма сразу от нескольких «сумасшедших», упрекавших его в том, что он украл у них идеи, а также ему позвонили из Отдела науки ЦК КПСС и стали интересоваться, не является ли эта статья розыгрышем…
Доктор физико-математических наук Б. Штерн в статье от 2008 года считает статью Бартини либо остроумным розыгрышем, либо же грустной историей, «когда талантливый в своей области человек «теряет ориентиры» и с головой погружается в бредовые изыскания в поисках основ Мироздания». Он же упоминает многочисленные попытки «расшифровать» статью, приписывая смысл формулам и фразам и домысливая «опущенные для краткости» фрагменты…
Тем не менее, полноценная научная оценка статье пока не дана, а публикуется она в основном на сайтах российских последователей Рериха и «Академии тринитаризма»…
Современные последователи Бартини утверждают, что им была создана уникальная теория шестимерного мира пространства и времени, которая получила название «Мир Бартини». По их словам, в противоположность традиционной модели с четырьмя измерениями (три измерения пространства и одно времени), этот мир построен на шести ортогональных осях. По утверждению последователей этой теории, все физические константы, которые Бартини аналитически (а не эмпирическим путём, как это было сделано для всех известных констант) вычислил для этого мира, совпадают с физическими константами нашего реального мира. Также, по утверждению последователей теории, Бартини занимался анализом размерностей физических величин – прикладной дисциплиной, начало которой положил на заре XX века Н. А. Морозов. Бартини, по утверждению современных его последователей, опирался на исследования Дж. Бурнистона Брауна по теории размерности…»[23]
В тысячный раз начинаю комплексовать из-за того, что слабо интересовался в своё время физикой, математикой и философией, иначе мне было бы сегодня куда понятней прочитанное. Но даже сейчас мой нюх полицейской ищейки подсказывает, что именно в этих, пока непонятных для меня словах начинает брезжить какой-то неясный лучик разгадки. Иными словами, этот загадочный учёный всё-таки подбирался в своих теоретических работах к проблеме пространства и времени.
Однако… какая мне польза от всего этого? И без того я уже знаю, что Бартини занимался решением этой задачи. Но механизмов-то перемещений он так и не создал! По крайней мере, я ничего об этом пока не нахожу. Для чего тогда высоколобый мудрец из приснившегося замка так упорно отправляет меня к нему? Мне совсем не в кайф разбираться во всех философских хитросплетениях учёного, у меня нет на это ни времени, ни желания. Мне бы только вернуть сына. Неужели стоит городить такую мистическую галиматью, чтобы в конце дать простой и ясный ответ: пойди туда-то, надень наручники на того-то, надави на него – и он выдаст, куда твоего сына спрятал. А ведь этим, так или иначе, всё должно закончиться. Никакие другие варианты меня не устраивают.
Но мне упорно почему-то вколачивают в мозги мысль, что без Бартини найти сына не смогу. Что ж, остаётся пока подчиниться и надеяться, что это поможет. Хоть и не очень-то это моё занятие – разбираться в теориях, но ничего другого на горизонте пока не маячит… Только этого мне, отставному менту и пенсионеру, сегодня не хватает!
И всё же… такими ли эти работы были чисто теоретическими? Судя по информации, Бартини был человеком деятельным, с практической жилкой – всё, что рождал его острый ум, старался претворить в жизнь, воплотить в реальность. А чем, скажите, ещё может заинтересовать исследователя такое понятие, как время, если не возможностью перемещаться в нём в прошлое или будущее? Цель вполне конкретная и, наверное, в его представлении реальная. Вот он и искал какие-то решения.
Растираю горящие щёки и смахиваю со лба выступивший пот. Пока ещё не знаю, как мне прочитанное сможет помочь, но я уже вцепился в непонятные словосочетания мёртвой бульдожьей хваткой и не успокоюсь, пока не разберусь до конца. Дерзай, бывший мент, это уже твоя работа…
«…Атмосфера тотальной секретности в советском авиастроении ограничила использование этого метода прогнозирования только узкой группой «допущенных» специалистов. С 1972 года материалы о Р. Л. Бартини изучаются в Институте истории естествознания и техники АН СССР и в Научно-мемориальном музее Н. Е. Жуковского…»[24]
И сразу же натыкаюсь на несколько цитат и высказываний о Бартини:
«… академик Королёв скульптору Файдыш-Крандиевскому: «Мы все обязаны Бартини очень и очень многим, без Бартини не было бы спутника. Его образ вы должны запечатлеть в первую очередь».
Авиаконструктор Яковлев: «Что это мы тут шумим? У нас же есть Бартини – вот и поручим проблему ему! Уж если он её не решит, значит, она принципиально нерешаема…».
В 60-летнем возрасте Бартини отличался внешней привлекательностью: классические черты лица, спортивная, подтянутая фигура. Поэтесса Н. В. Образцова, работавшая под его началом, говорила о нём: «Это был настоящий римлянин».
Как-то Бартини спросил своего коллегу М. П. Симонова: может ли одна отстающая система догнать ушедшую далеко вперёд другую? Речь шла о США и СССР. Симонов признался, что в подобное не верит. Бартини же сказал: «А если бежать наперерез?!»…[25]
Можно копаться в интернете бесконечно, отыскивая всё новые и новые материалы по загадочному авиаконструктору, но мозги уже серьёзно закипают, и я чувствую, что количество моих сегодняшних открытий больше не собирается переходить в качество. Скорее наоборот. Да и мысли о грядущей психушке приобретают вполне реальные очертания.
Захлопываю ноутбук и иду на кухню к распахнутому окну курить последнюю на сегодня сигарету. Потом сразу отправимся спать, потому что завтра предстоит нелёгкий день.
Всё-таки ожидания меня не обманывают, и хоть клубок загадок, забивших мою несчастную голову, никак пока не разматывается, но хотя бы нащупывается вожделенная ниточка, за которую можно ухватиться и потянуть. И я эту ниточку не упущу. Не в моих это правилах.
Ох уж эти ниточки… Твержу это как мантру.
Докуриваю сигарету и выбрасываю окурок в окошко. Теперь можно идти в кровать.
Но когда я, привычно потирая гудящие виски, топаю по тёмному коридору в спальню, мой телефон вдруг оживает в заднем кармане джинсов и начинает весело трещать на всю притихшую квартиру.
И высвечивается номер Ильи…
– Алло, сынок, это ты?! – кричу в трубку. – Где ты сейчас?!
Некоторое время на той стороне молчание, лишь что-то слегка потрескивает, потом слышу незнакомый мужской голос:
– Даниэль Штеглер?
– Да. Кто вы?
– Мы с вами пока не знакомы…
– Да мне плевать, знакомы мы или нет! Где мой сын? Откуда у тебя его телефон? Если что-то с ним случилось, я тебя из-под земли достану и порву…
Когда всю жизнь ходишь с оружием и понимаешь, что в любой момент может возникнуть ситуация со стрельбой, то чувство опасности – нет, оно не исчезает, но слегка притупляется. Если тебе угрожают вооружённые преступники или террористы, к этому привыкнуть невозможно, но… как-то всё равно привыкаешь. Иной, более мирный образ жизни при моей профессии, увы, не прокатывает, и нет во всём этом никакой романтики киношного Дикого Запада, а экстремальные ситуации случаются гораздо стремительнее, но реже, зато сами по себе жёстче, злей и подлей. Не скажу, что мне приятно ходить в шкуре героя и отчаянно подставлять лоб под пули… но такое, увы, случается. Как случается и со многими моими соотечественниками-израильтянами, которые ни к полиции, ни к армии никакого отношения не имеют. Вынуждены мы пока так жить, к сожалению, и ничего не поделаешь – не придумали для нас другого земного шарика, где навсегда установлены мир и покой, а скрытые или явные враги давно уничтожены…
Сейчас же, когда неизвестный человек заговорил с телефона моего сына, острая бритва опасности полоснула по сердцу, и сдержаться я не могу. Гнев, слёзы, бессилие и даже какие-то давние отголоски страха – всё это выплёскивается наружу в одно мгновение. Хоть и следовало бы сдержаться и раньше времени не дразнить своего неведомого собеседника, но не могу…
– С вашим сыном пока всё в порядке, – невозмутимо отвечает мужчина, – более того, у вас скоро появится возможность побеседовать с ним по телефону.
– Почему только по телефону?!
– Таково моё условие.
– Где он сейчас? – начинаю немного успокаиваться, потому что понимаю – напором и криком ничего сейчас не добьёшься. Лучше подумать, как перехитрить неизвестного переговорщика, чтобы вытащить из него хоть какие-то сведения о местонахождении Ильи.
– Он находится в совершенно безопасном месте. Всё у него в порядке, можете не беспокоиться… Я ответил на ваши вопросы? Теперь могу переходить к своим?
– Нет, вы мне не ответили на главный вопрос: где он сейчас? Я же всё равно его найду, но тогда с вами у меня будет совсем иной разговор! Не такой вежливый, как сейчас.
Мужчина ухмыляется и охотно сообщает:
– Ну, если вам так угодно… Всё равно эта информация вам никак не поможет. Он сейчас находится… как бы объяснить понятней? – в другом времени.
– Тело его здесь? – сразу пробую уточнить. – А сознание, значит, в другом времени? Я правильно вас понял?
– О, так вы, уважаемый, оказывается, в теме! – сразу короткие ехидные смешки в трубке прекращаются. – Замечательно! Нам проще будет говорить на одном языке.
– На каком языке? О чём говорить? Что вы от меня хотите услышать?
– Думаю, мы с вами при таком удачном раскладе всё сумеем решить и по телефону. Нам даже встречаться не потребуется… Ведь, насколько я помню, ваша встреча с моим коллегой закончилась весьма печально.
– С каким ещё вашим коллегой?
– Торговый центр БИГ, кафе «Мексикано». Человек, которого застрелил неизвестный байкер. Вспомнили?
– Вы хотите сказать, что этим байкером были вы, и вы его убили…
– Браво, господин полицейский! Проявляете чудеса смекалки… Да, я тоже прибыл из того же 2070 года, как и ваш погибший собеседник. Но то, что произошло между нами, это сугубо наши внутренние разборки, которые никого в вашем времени не касаются. Считайте, что ничего этого не было. От погибшего же, насколько я понимаю, не осталось никаких следов, верно?
– И вы тоже из этих… как их… «Стражей Времени»? Как и этот погибший?
– Нет, я из другой фирмы. Хотя это, наверное, не совсем верно. Но это для вас, уважаемый, повторяю, не принципиально важно. Мы ни с кем не конкурируем, да и те же «Стражи Времени» ни с кем не конкурируют… Скажем так: мы идём параллельными курсами к одной цели, но разными путями.
– Не понял, поясните.
– Ну, если настаиваете… «Стражи» пытаются решать глобальные проблемы мироздания, а мы – всего лишь мелкие, почти бытовые проблемы конкретного времени, и ни нам, ни им собирать урожай с чужих грядок не требуется… Впрочем, для чего вам это знать? Вас же, извините, в те годы уже не будет, так что – простите за глупый каламбур! – покойтесь себе на здоровье под своей могильной плитой. Никто ваш прах в светлом будущем не потревожит.
Такие шуточки мне совершенно не по нраву. Я и сам при случае не прочь позубоскалить, но в загробные темы без нужды никогда не лезу. Дурно это попахивает. Может, к концу двадцать первого века такое и будет проходить за нормальный юмор, но в наше патриархальное время за это можно и схлопотать.
– Короче, что вам от меня надо? – решаю теперь изъясняться кратко и только по теме, но при этом всё-таки попытаюсь вытащить этого «гробового юмориста» на визуальный контакт. – Хватит лирики и вашей глупой иронии. Я не очень уверен, что по телефону мы о чём-то серьёзном сможем договориться. Нам нужно встретиться. Или вы боитесь, что на вас кто-нибудь станет покушаться во время беседы?
– Совершенно не боюсь. По одной простой причине: некому на меня охотиться. Кроме вас, обо мне и знать никто не знает. Ведь я же ещё, извините, даже на свет не родился! Так что цирковых представлений со стрельбой и погонями больше не предвидится. Да и вам, если задумаете совершить что-то нехорошее, нет в том никакой выгоды. Концы обрубите и сына навсегда потеряете. Себе будет дороже.
– Хочу уточнить одну деталь: так вы не шутили, а вполне ответственно сказали, что именно вы убили моего собеседника в «Мексикано»? И не опасаетесь признаваться в уголовном преступлении?
– Нет. А что вы можете сделать? Арестовать меня? Тогда я уже через минуту исчезну, и вам будет, повторяю, только хуже – сына никогда больше не увидите. Ведь вам мой покойный коллега уже подбрасывал письмо в почтовый ящик, в котором ясно было указано, что полицию к поискам лучше не подключать. И это не пустое пожелание. Достаточно и того, что вы сам бывший полицейский… А вы не вняли просьбе и своих коллег всё-таки позвали на помощь. Как вам после этого верить? Так что косвенной причиной гибели моего «напарника» могло послужить невнимательное чтение присланных вам инструкций…
– Уже не письма, а инструкций?
– Именно так.
– Но и вы своей цели в итоге не добьётесь, если исчезнете без разговора со мной!
– А вы уже разобрались в том, какова моя цель?
– Догадываюсь. Получить от моего сына его будущую компьютерную программу и все коды к ней. Или хотя бы получить уверенность в том, что он это сделает, когда всё будет готово. Но уговорить его выдать собственные секреты, как вы предполагаете, смогу лишь я, его отец. Ведь так?
– Приятно иметь дело с человеком, который всё понимает с полуслова, – неожиданно хвалит меня незнакомец, – настоящий аналитический склад ума. Мент, одним словом… Вы, надеюсь, способны рассчитать и последствия от собственных поступков – верных или опрометчивых. Тех, которые могут помочь или навредить вашему сыну. Прозорливость и умение увидеть перспективу – это, чувствую, ваши профессиональные качества. Ведь так? Значит, используйте их себе во благо. Всем от этого будет польза.
Но на его откровенную и нагловатую лесть не реагирую, лишь продолжаю наступать:
– Предположим, я соглашусь побеседовать с сыном, но у меня нет никаких гарантий, что он меня послушается и сделает всё, о чём я его попрошу. И беседовать с ним до того, как он окажется дома, сами понимаете, не получится. Не по телефону же! Так что это и в ваших интересах – не затягивать с возвращением… Когда я его увижу?
– Не торопитесь, уважаемый господин Штеглер. Мне нужно всё подготовить и, главное, быть до конца уверенным, что ваш Илья не откажется от предложения. Вы же не маленький и понимаете, что одного вашего обещания поговорить с ним недостаточно. Мне требуется стопроцентный результат от ваших переговоров.
– Какие гарантии я могу вам дать?
– Пока не знаю.
– Что же вы собираетесь делать?
– Ещё не придумал. День-два, и я свяжусь с вами снова…
И короткие гудки в трубке.
Перед тем, как отправиться к Шаулю, решаю на всякий случай навестить Лёху в полиции. Вдруг там нарыли что-то новое, что может пригодиться. Конечно же, рассказывать о предстоящем перемещении в прошлое для встречи с авиаконструктором Бартини я никому пока не собираюсь. Лёха и так знает больше, чем надо. А нагружать начальника полиции лишней информацией – только ставить себе палки в колёса. Лёха, как человек дотошный и аккуратный, начнёт влезать в тему и, если не поможет, то, конечно, и не навредит, но голову заморочит и отнимет драгоценные часы, которых мне и так не хватает.
Вернувшись из медицинского центра домой, на всякий случай тщательно проверяю свою одежду на предмет жучков и прочих шпионских премудростей. Прошлый раз Лёха меня развёл просто мастерски – никогда бы не подумал, что лучший друг станет проделывать со мной такие подлые штучки. Хотя, с другой стороны, это позволило полиции вырвать меня из клешней разбушевавшейся шпаны с их предводителем Хананом. Тут уже и не поймёшь, хорошо это или плохо. Но, при любом раскладе, я получил крепкий щелчок по носу, как мент, утративший профессиональный нюх. И глупо оправдываться тем, что мент я уже бывший и не обязан всё время находиться в полной боевой форме.
Штруделя сейчас на месте нет, зато на глаза мне попадается наш с Лёхой бывший начальник отдела – капитан Феликс Винтерман. В отличие от Лёхи, быстро преодолевшего все карьерные ступеньки до майора и начальника городского полицейского управления, Филя – так мы его ласково звали между собой – полностью застопорился на своей прежней должности начальника отдела по расследованию убийств и сумел перескочить всего лишь одну ступеньку, с лейтенанта до капитана.
С ним у нас отношения были традиционно холодные и почти официальные, потому что я нередко доставлял ему массу неприятностей своей независимостью и несоблюдением протоколов, без которых, сами понимаете, для мелкого карьериста служба в полиции – не служба. Правда, после того, как меня отправили на пенсию, он несколько оттаял, подобрел и стал относиться ко мне с некоторым пиететом, но не более того. Так жалеют уличных собачек с перебитыми лапками и хитромордых просителей милостыни на паперти.
– Приветствую, господин капитан, – пожимаю его пухлую ручку с тщательно подпиленными ноготками, – как жизнь? Не укатали сивку крутые служебные горки?
– Всё нормально, – кисло улыбается он, – упираемся потихоньку. А тебе как живётся на пенсии? Старички на лавочке у подъезда ещё не задолбали своей политической активностью?
Острота явно неудачная, но он счастливо хохочет в полный голос. Ему и раньше шутки не часто удавались.
– Куда ваш великий шеф полиции делся?
– Был с утра, а потом поступил вызов от какой-то женщины. Думали, что самый рядовой, каких десяток на день поступает, и отправили по адресу патрульную машину. А там какая-то нештатная ситуация, поэтому потребовалось подкрепление, а следом за ним и всё начальство туда рвануло.
– Криминал какой-то, небось? Море крови и расчленён-ка, разбросанная на три гектара?
– Тьфу на тебя, чернушник! Не сглазь! Нет там никакого криминала. Был бы убой, меня бы с отделом уже давно подняли на крыло и первыми отправили на место преступления. Разговаривал бы я сейчас здесь с тобой… Говорю же, что ситуация нештатная, потому начальство крылышки расправило и полетело разбираться. А в детали меня никто не посвящал… Позвони Алексу и поговори с ним сам – вы же друзья закадычные. Может, он и ответит.
– Не буду беспокоить, – отмахиваюсь, – мне только хотелось узнать, есть ли что-нибудь новое по моим делам.
– Да вроде бы ничего, хотя я не в курсе, – пожимает плечами Винтерман и глядит на часы. – Тут меня за главного оставили, так что извини, не могу тебе много времени уделить. Но ты всё равно не забывай нас, заходи, когда скучно на пенсионерской лавочке станет, – он снова громогласно хохочет и без особого восторга прибавляет: – Мы тебе всегда рады…
На улице жарко, а ближе к полудню синоптики вообще обещали пекло. Мелкими перебежками несусь через двор полицейского управления к машине и сразу врубаю кондиционер на полную катушку. А он, подлец, привычно барахлит – кашляет и выдаёт первые прохладные струи воздуха с очень неприятным запахом горелой резины. Минут через пять запах улетучится, и я, если выживу в этой газовой камере, буду ехать в относительном комфорте. Если можно назвать комфортом сорок за бортом и тридцать с лишним внутри салона автомобиля.
Ничего, и так доберусь до Шауля Кимхи, лишь бы всё задуманное удалось.
По дороге опять начинаю терзаться сомнениями: может, всё-таки стоило поднапрячься и сообщить Штруделю о том, что я вновь нарушаю самим собой установленное табу и отправляюсь в путешествие во времени? Но тогда он потребовал бы незамедлительно выложить полный расклад по причинам, сподвигшим меня на этот героический шаг, и мне было бы довольно трудно убедить его, не открывая главной интриги, в том, что это крайне необходимо и не терпит никаких отлагательств. Может быть, так и вправду следовало бы поступить. По крайней мере, не таким беззащитным чувствовал бы себя в будущем путешествии. Реальной помощи, конечно, Лёха оказать не сможет, однако, сами понимаете, когда кто-то тебя ждёт, беспокоится и хотя бы морально поддерживает, это совсем другое дело. Сил прибавляет, что ли, и уверенности…
Дверь квартиры Шауля Кимхи распахивается, едва только подхожу к ней.
– Ну, наконец! – глаза его лихорадочно блестят, и сразу заметно, что он полон решимости творить добро, а морально-этическая сторона вторжения в прошлое наверняка после долгих размышлений и колебаний им успешно положена на лопатки. Хорошо, что всё это произошло ещё до моего появления, и дополнительных разъяснений и уговоров не требуется.
В комнате Шауль организовал для нашего предстоящего действа самую настоящую медицинскую палату. Рядом с диваном, на котором будет некоторое время покоиться моё бесчувственное тело, уже установлена неизвестно откуда взявшаяся аппаратура для медицинской диагностики, стойка с навешанными готовыми капельницами, ещё какие-то приборы непонятного назначения. На мой удивлённый взгляд Шауль невозмутимо отвечает:
– Помню, с каким трудом ты выходил из гипноза раньше. Поэтому не хочу сейчас рисковать. Всё-таки я ещё и врач отчасти. А ты уже, извиняюсь, не юноша, и с тобой, неровен час, что-нибудь может случиться. Не хочу брать дополнительный грех на душу – их на мне и так чересчур много…
– Ну, спасибо, друг! – посмеиваюсь. – Умеешь ты приободрить человека в трудной ситуации!
Но далее Шауль веселиться не собирается. Лицо его становится серьёзным, и он спрашивает:
– Помнишь мою просьбу? Прежде, чем начнём, мне необходимо убедиться, что у тебя благие намерения, и ничего необдуманного и опасного совершать в прошлом ты не собираешься.
– Ты мне всё ещё не доверяешь?
– Не в этом дело. Хотя, наверное, и в самом деле, не очень доверяю… Раньше, в наших экспериментах с профессором Гольдбергом, я хоть чётко знал, какова твоя цель и что ты будешь в этом прошлом делать, потому что ты отправлялся решать не только свои, но и наши общие проблемы. Тогда, по крайней мере, всё для меня было ясно и понятно. Сейчас ты собираешься разыскивать похищенного сына. И это мне тоже понятно. Первая твоя попытка нырнуть в прошлое, чтобы предотвратить похищение, нам не удалась. И это очень плохо. А что на сей раз ты хочешь предпринять? Какую альтернативу нашёл?
Никуда не денешься, придётся ему, наверное, рассказывать о письме, которое адресовал мне покойный батюшка разорившегося заводчика Шварца. А потом, чтобы связать это послание с исчезновением сына, придётся доложить и о своих вещих снах, в которых я встречался с загадочными «Стражами Времени». Что-то скрывать от него сейчас глупо. А следом за этим потянется убийство незнакомца в ресторанчике – короче, всё, что произошло, от начала и до конца… Только поверит ли Шауль в этот невероятный калейдоскоп внешне не связанных друг с другом событий? Не сочтёт ли меня окончательно свихнувшимся от свалившихся на мою голову бед?
Но Шауль слушает внимательно, не перебивает и даже иногда согласно кивает головой. Я же мельком поглядываю на него и слежу за реакцией. Мне казалось поначалу, что он с первых слов станет резко возражать и обвинять меня в беспочвенном фантазировании, ведь я-то уже насмотрелся на коренных израильтян, которые, при всей своей внешней простоте и благожелательности, ничего не принимают на веру и во всём требуют вещественных доказательств. Да я и сам, наверное, становлюсь потихоньку таким. Ничего не поделаешь – жестоковыйный мы народ ещё с библейских времён. А сегодняшние времена – они сильно изменились, что ли?
После того, как заканчиваю рассказ, он некоторое время задумчиво расхаживает по комнате, потом молча отправляется на кухню заваривать кофе. А я с напряжённым вниманием слушаю, как он позвякивает за стеной чашками и кофейником и что-то негромко бормочет.
На часах полдень. Почти час с лишним потерян на рассказы, а ведь можно было бы уже… Но торопить его не хочу, пускай дозреет. Наконец, Шауль возвращается ко мне с двумя чашками горячего кофе.
– Да, интересно ты рассказываешь, – говорит он неторопливо и ставит передо мной чашку. – Одного понять никак не могу: для чего ты всё-таки понадобился этому гениальному авиаконструктору из прошлого? Какие-то предположения у тебя есть? Если он собирается передать через тебя послание человечеству, разве не мог написать книгу или статью и опубликовать в печати? Если же ты понадобился для чего-то другого, то для чего? И почему именно ты, а не кто-то другой? Какой из тебя, извини за прямоту, передатчик? И кому это послание будет адресовано? А больше всего не понимаю, для чего потребовалась такая странная форма передачи, если можно было оставить какую-нибудь потайную рукопись для потомков? Неужели это было бы сложней, чем городить такую запутанную комбинацию с тобой и твоими перемещениями во времени? Стоит ли игра свеч? Нет ли здесь какого-то подвоха?
– Во-первых, в те времена свободно публиковаться в печати было просто невозможно. Если бы Бартини попытался что-то сообщить человечеству открыто, не согласовав свои взгляды и намерения с кураторами от науки, тысяча препятствий встало бы перед ним. В конце концов, это сочли бы политическим инакомыслием, какие бы благие и безопасные для властей идеи в его голове ни созревали. Он ведь не был ни официальным идеологом тогдашней системы, ни признанным в научном сообществе философом, для которого некоторое вольнодумие традиционно допускалось. К тому же, Бартини уже отсидел десятку в сталинских лагерях, а это клеймо на всю оставшуюся жизнь. Ты даже не представляешь, что происходит с психикой нормального человека после такого испытания. Я уж не говорю о вечном страхе, навсегда поселившемся в его душе, и этот страх, поверь мне, ничем не вытравить и за годы… А во-вторых, мне кажется, что мой разговор с Бартини будет, – каким бы это ни казалось абсурдным, – всего лишь о моём сыне и его компьютерной программе прогнозирования будущего. Сегодня этой программы пока не существует, но Илья создаст её через некоторое время. Я это знаю.
– Всё равно не понимаю, каким образом Бартини смог узнать о том, что появится только через сто с лишним лет? – Шауль смотрит на меня широко открытыми недоверчивыми глазами. – Неужели у этого итальянца-изобретателя был пророческий дар, такой же, как у наших библейских праотцов? Ни за что не поверю, что такое в последние столетия возможно…
– Мне кажется, что тут всё проще и банальней. Хотя не менее фантастично… – задумчиво чешу лоб и выдаю мысль, которую только сейчас мне удаётся кое-как сформулировать – Вдруг секрет состоит в том, что он уже тогда владел возможностью путешествовать во времени? Как – не знаю, но владел. Заглянул, скажем, в 2070 год – да-да, не в прошлое, а в будущее, чего мы не умеем! – и вернулся назад с новыми знаниями, почёрпнутыми оттуда. Разве сюда не вписываются многие его изобретения, обгоняющие на десятки лет собственную эпоху? Может, и праотцы наши библейские поступали так же – не какие-то туманные видения с картинами грядущих бедствий посещали их, а они просто переносились в будущее и возвращались назад с конкретной информацией. Тебе такое не приходит на ум?
В глазах у Шауля неподдельное отчаяние, и он хватается за соломинку:
– Но уже не раз доказано, что перемещаться можно только в прошлое! Причём здесь будущее? Да ещё какие-то компьютерные программы… Разве можно непостижимый дар предвидения, который давался только избранным и самым достойным, уложить в сухие математические формулы?!
– Может, мы просто не всё об этом знаем! Тот же Бартини рассматривал время как величину многомерную, то есть оно способно двигаться не только от прошлого к будущему, но и наоборот. Не знаю, доказано ли сегодня это ещё кем-нибудь, но он писал о таких вещах с уверенностью…
Шауль нервно подхватывается со стула и начинает метаться по комнате, потом исчезает на кухне, и я слышу, как он вновь принимается молиться, как молился совсем недавно. А потом наступает продолжительная тишина, и мне уже становится тревожно – что он там замолк? Не наложил ли на себя руки от нахлынувшей на него чудовищно кощунственной информации? Или сейчас вернётся и просто откажется продолжать то, ради чего мы собрались?
Эх, напрасно я сегодня этот разговор затеял! Мог бы как-то обойти острые углы…
Но вскоре он появляется, и глаза его немного влажные от слёз, однако сам Шауль спокоен и держится абсолютно уверенно:
– То, о чём мы рассуждаем, только предположения. Ничего мы не докажем, пока сами в этом не убедимся. И никакой нам интернет не поможет. Надеюсь, что рано или поздно это разъяснится… Остался у меня один маленький вопрос. Как думаешь: если твой Бартини мог самостоятельно перемещаться во времени, то почему он всё-таки позвал тебя к себе, ведь ему, наверное, было бы проще самому прибыть в наше время для встречи с тобой или с тем, кому его послания предназначены. Зачем разыгрывать такую многоходовую комбинацию с письмами и прочим?
– Понятия не имею! – развожу руками. – Пойми, всё, о чём мы говорим – только предположения, и я ничего не утверждаю! Откуда мне знать, как всё происходило в действительности и что у него было на уме?!
Вероятно, у Шауля ещё немало вопросов, но он лишь машет рукой и выдыхает:
– Ладно, закончим! Можно разговаривать об этом до бесконечности… Ты готов к путешествию?
– Готов.
– Тогда начнём. Точное место и время?
– Российский город Таганрог. Время… Ну, пускай это будет лето 1950 года. До 1948 года с Бартини встретиться, наверное, проблематично, потому что он находился в закрытой «шарашке» в статусе заключённого, то есть под пристальным наблюдением вертухаев, а потом, после формального освобождения, надзор за ним, может, уже не был таким строгим…
– А если взять дату попозже, после того, как Сталин умер? Ведь после 1953 года наверняка госбезопасность оставила учёного в покое?
– Ты даже в таких деталях осведомлён? – невесело усмехаюсь в ответ на наивные предположения Шауля. – Ничего там, по большому счёту, со смертью тирана не изменилось, потому что госбезопасность при любом режиме – государство в государстве. Судя по всему, Бартини, отбарабанивший в «шарашке» свою десятку от доски до доски, так до конца жизни от страха перед этим репрессивным аппаратом не избавился. Могу предположить, что мне ещё придётся приложить немало усилий, чтобы разговорить его и убедить, что я – именно тот, кого он ждёт… Да и в 1953 год мне попасть не удастся.
– Почему?
– Это год моего рождения. Возникнет та же ситуация, что и при нашей последней попытке перемещения…
– Сколько времени планируешь пробыть там?
– Если всё будет складываться удачно, думаю, день, максимум, два.
– Тогда вперёд…
Поудобней устраиваюсь на диване, где всё это время будет находиться моё бренное тело, и Шауль присаживается рядом:
– Ну, готов? Поехали. Закрой глаза. Считаю до десяти, а когда услышишь свою любимую ключевую фразу «Мент – везде мент», тебя уже здесь не будет…
…У Азовского моря специфический аромат, не похожий ни на какие другие. Прежде я тут никогда не бывал, потому что в детстве родители всегда возили меня в Крым или на Кавказ, а вот сюда мы так ни разу и не добрались. Сегодня я уже вдыхаю запахи Средиземного, Мёртвого и Красного морей, но это совершенно другие запахи. А вот на берегу Азова я впервые – хотя бы так, виртуально…
Обнаруживаю себя сидящим на выкрашенной в ядовито зелёный цвет скамейке на парковой аллее. Откуда-то из-под развесистых крон деревьев эхом разносятся залихватские марши. Белый жестяной колокольчик радиовещания немного дребезжит и гнусавит, покачиваясь на деревянном столбе рядом с танцплощадкой, но никто на него внимания не обращает.
Вокруг довольно многолюдно. Сижу я, оказывается, в городском парке культуры и отдыха. В двух шагах от меня мороженщица с большим белым ящиком на колёсиках под пёстрым матерчатым зонтом. Позади – дощатый ларёк с газетами, папиросами и прохладительными напитками в бутылках. Курорт начала пятидесятых…
– Гражданин, с вами всё в порядке? – слышу голос из-за спины.
За скамейкой, на узкой полоске гравия, отделяющей газон от асфальтированной дорожки, стоит молодой парнишка-милиционер в белой летней гимнастёрке, затянутой портупеей. На боку у него плоский кожаный планшет и пистолет, неуклюже выглядывающий из неудобной дерматиновой кобуры.
– Я вас, гражданин, спрашиваю, – повторяет он нетерпеливо и почёсывает нос в рыжих конопушках, – у вас всё в порядке?
– Да, – отвечаю, – просто присел отдохнуть немного. Жарко сегодня.
– А вы из отдыхающих, – не отстаёт от меня милиционер, – или местный?
– Из отдыхающих.
– А из какого санатория?
Чёрт побери, он мне уже надоел со своими вопросами! Чего, спрашивается, привязался? Гулял бы себе среди курсирующих парами девушек, заигрывал бы с ними, так нет же… Выдавливаю сквозь зубы:
– Названия не помню – только сегодня утром прибыл.
– А документики ваши можно посмотреть?
– В номере оставил.
И сразу замечаю, как рука милиционера тянется к кобуре:
– Давайте-ка, гражданин, пройдём в отделение милиции и там разберёмся, кто вы, откуда приехали и в каком санатории остановились.
– Не пойду я никуда! Что я там у вас не видел?! – пытаюсь изобразить упёртого, слегка выпившего отдыхающего, который расслабился на солнышке и которому сейчас море по колено.
– Нет, пройдёмте! – парнишка неловко вытаскивает пистолет из кобуры, но путается в ремнях и чуть его не роняет.
Пожалуй, дальше продолжать препирательства не стоит. Я подхватываюсь со скамейки и быстрым шагом ухожу по парковой аллее, чтобы затеряться среди людей, которых становится всё больше и больше.
Но милиционер не отстаёт, и я слышу, как за спиной цокают по асфальту металлические подковки его начищенных кирзовых сапог. Ныряю в высокий кустарник и пытаюсь скрыться среди густых деревьев, но натыкаюсь на кованую ограду и останавливаюсь.
Неудачно как-то всё складывается. Не успел попасть в этот провинциальный пыльный Таганрог, как сразу же напоролся на своего коллегу. Не хочется его обижать, но придётся.
А он уже настиг меня и, остановившись в двух шагах, целится из пистолета прямо в грудь. Ну, вот ещё не хватало – пулю схлопотать в придачу ко всем моим неприятностям!
– Слушай, сержант, – обращаюсь к нему, – я же ничего не нарушил, что ты привязался? Ну, забыл человек документы в номере отеля – что ж из-за этого его в милицию тащить? А в это время где-нибудь рядом какой-то бандит у человека кошелёк отнимает!
– Про какой отель и про какой номер вы, гражданин, говорите?! – недоумевает парень.
И тут я вдруг начинаю понимать, что в эти достославные времена гостиничные комнаты в провинции номерами не называли! Может, и были номера для постояльцев в каких-то дорогих столичных отелях… стоп, и тут слово опять не то – в гостиницах! – а здесь…
– Вы, гражданин, откуда вообще к нам в город прибыли? Учтите, у нас тут вокруг режимные объекты, и если вы, простите за выражение, иностранный шпион, то тем более вас нужно проверить. Вот и одежда на вас какая-то странная… – он указывает пальцем на мои джинсы, и его лоб покрывается крупными капельками пота. – Ну-ка, быстро поднял руки вверх – и вперёд! В отделении разберёмся, кто ты такой…
Следовать с ним в отделение милиции мне совсем не хочется, хотя, конечно, интересно было бы посмотреть, как работали мои коллеги семьдесят лет назад.
Он не ожидает резких телодвижений с моей стороны, поэтому без особых усилий ухожу в сторону от прицела, резким ударом выбиваю пистолет и сразу же ребром ладони укладываю его на траву.
– Плохо вас учат задерживать подозреваемых! – нравоучительно сообщаю парнишке, а он изумлённо таращит на меня глаза и лежит, раскинув руки, даже не делая попыток подняться. – Не нужно приближаться к противнику на расстояние удара и, вместо того, чтобы глядеть в глаза, изучать его одежду.
Поднимаю пистолет и отряхиваю от пыли.
– Вот смотри, как можно надолго обездвижить задержанного, – в шутку целюсь из пистолета в парня, и он начинает истошно вопить:
– Вы что, гражданин?! Вы же поднимаете руку на представителя закона! Эта «вышка» без разговоров!
– Никого я убивать не собираюсь, – смеюсь и протягиваю ему руку. – Вставай, у меня к тебе пара вопросов. Ответишь правильно, тогда отпущу и никому не скажу, как ты тут валялся, а пистолет попал в руки «иностранного шпиона».
– Пистолет для начала верните! – похоже, что милиционер потихоньку приходит в себя. – Я требую!
– Пистолет пока побудет у меня, – помогаю ему подняться и даже отряхиваю перепачканную в пыли белую гимнастёрку.
– Ничего я вам говорить не буду, пока оружие не вернёте!
– Значит, не верну. Тебе же потом хуже будет, когда начальство узнает.
Парень стоит в двух шагах от меня и потирает бок, которым, видимо, здорово приложился при падении:
– Что вы хотите узнать?
– Мне надо найти одного человека, который работает в ОКБ имени Бериева. Знаешь такое предприятие?
– Кто же его не знает! Это наш авиазавод… А зачем он вам? Вы же на него всё равно никак не попадёте. Там режим настолько строгий, что даже нас, милицию, туда пускают, если только пропуск заранее заказан. И сделать это может лишь наше начальство, да и то в исключительных случаях…
– А мне на завод и не надо. Мне надо, говорю же, одного человека найти.
– Какого человека?
– Ты всех, кто там работает, поимённо знаешь?
– Конечно, нет. На заводе тысячи рабочих. Но я могу помочь, у меня подру… одна знакомая девушка в отделе кадров работает, можно с ней поговорить. Только оружие сначала верните…
Конечно же, до конца доверять этому с виду простоватому парнишке-милиционеру нельзя. Самые большие неприятности доставляют как раз такие лопухи, как он.
– Пушку верну только после того, как с твоей знакомой девушкой побеседуем, – прячу пистолет себе под майку и киваю в направлении аллеи за кустами. – В какую сторону идти?
Вместе мы неторопливо, словно прогуливаясь, идём по аллее к выходу из парка мимо летней эстрады, на которой аккордеонист, скрипач и барабанщик наигрывают какую-то слащавую мелодию. Милиционер всё время настороженно поглядывает на меня, но молчит, лишь пробирается сквозь толпу гуляющих людей, а их ближе к вечеру в парке становится всё больше и больше.
Наконец, мы проходим сквозь арку рядом с билетными кассами и оказываемся на площади, посреди которой возвышается, словно воткнувшийся в небо шероховатый палец, большой бронзовый памятник вождю пролетариата на чёрном мраморном постаменте. Основоположник указывает своей протянутой дланью на стоящий в другом конце площади Дворец культуры с колоннами, увитыми по фасаду мигающими разноцветными лампочками. Пока ещё не стемнело, а они уже горят, и на самом видном месте между колоннами – громадный, подрагивающий на ветру портрет Сталина…
И хоть до моего фактического рождения остаётся ещё несколько лет, да и понимать, что вокруг происходит, я начал, наверное, ещё лет через пятнадцать, всё это сейчас кажется мне настолько знакомым и нисколько не забытым, что у меня даже начинает сосать под ложечкой, по спине пробегают мурашки, а сердцебиение учащается. Даже чудится на мгновенье, что сейчас откуда-то из-за угла выйдет мой молодой папа в широких летних брюках и тенниске на молнии, совсем как на фотографии, которая хранится в нашем семейном альбоме…
Хотя нет – папа в это самое время находился в воркутинском лагере, и ему ещё оставалось несколько лет до освобождения…
Таганрог находится довольно далеко от города в средней полосе России, где я родился, провёл детство и юность, но разве где-то могло быть по-другому? Те же парки, те же площади, те же памятники и Дворцы культуры. Только портреты вождей время от времени менялись…
– Граждане! – неожиданно начинает истошно вопить мой милиционер посреди площади. – Этот преступник захватил меня в заложники, отнял оружие и теперь…
Но договорить он не успевает, потому что я реагирую мгновенно – бью его уже без сожаления изо всех сил пистолетом по затылку, забрасываю ствол подальше в кустарник за оградой и быстро протискиваюсь сквозь толпу. Как ни странно, но взгляды людей скрещиваются не на мне, а на милиционере, а тот, подвывая, демонстративно катается по асфальту. Белую его гимнастёрку сразу заливает кровь из разбитой головы.
Бегу по полуосвещённой улице, потом выскакиваю на проезжую часть и, сам не ожидая от себя такой прыти, одним махом переваливаюсь через борт какой-то медленно ползущей полуторки. Там уже, распластавшись на заплёванном полу, пытаюсь перевести дыхание. Где-то вдали оживают свистки милиционеров, но они становятся всё тише, зато теперь я слушаю надрывно завывающий мотор автомобиля и потихоньку перевожу дыхание.
Не очень удачно начинается мой визит к знаменитому изобретателю Бартини, ведь я уже бесцельно потратил почти полдня, а где он и как на него выйти, пока не выяснил. Жаль, что не сообразил поинтересоваться у Вольфа Шварца: вдруг у него сохранился адрес, по которому жил его отец в Таганроге. Хотя вряд ли он мог этот адрес сберечь – не настолько это важно для сына, которому тоже предстоит родиться ещё через несколько лет.
И сам не замечаю, как мои глаза начинают слипаться. Сердце успокаивается, и руки почти не подрагивают. Если бы не ухабы на дороге и не жёсткие доски настила, может, задремал бы…
Вздрагиваю от необычной тишины вокруг. По телу словно проехал трактор – от неудобного лежания на досках ломит поясницу, на локте синяк непонятного происхождения. Иными словами, покатался, как в благословенной студенческой молодости, в кузове грузовика. Только тогда всё спокойно сходило с рук и синяков не оставалось, а вот теперь… Но до моих студенческих лет ещё ого-го сколько времени…
Слышу какие-то голоса и осторожно выглядываю из-за дощатого борта.
Вокруг уже темно, светятся редкие фонари, покачиваясь в своих жестяных чашках на деревянных столбах вдоль дороги. По обе стороны улицы – одноэтажные частные домики, которые окружают кустарник и яблони за невысокими заборами. Окна повсюду пока светятся, но народу на улице немного. Видимо, здесь рано ложатся спать, как и на любой рабочей окраине, где особых развлечений нет, а чуть свет почти каждому обитателю этих скромных построек нужно бежать на завод.
Полуторка, из которой выглядываю, остановилась напротив единственного здесь открытого допоздна магазинчика или местной забегаловки, дверь в которую распахнута, и изнутри доносятся голоса подвыпившей публики.
Некоторое время прикидываю, что заходить внутрь мне совершенно незачем, потому что там вряд ли можно встретить засекреченного итальянца-авиаконструктора, но ведь у кого-то так или иначе придётся выяснять, где находится Конструкторское бюро, в котором трудится Бартини. Да и ночевать под кустом на улице или в кузове полуторки совсем не хочется. Вряд ли до утра получится уладить все свои дела или хотя бы что-то узнать. Так что, хочу я того или нет, а нужно искать не только Роберта Людвиговича, но и ночлег на эту ночь.
Осторожно перелезаю через борт и соскакиваю на землю. По-прежнему никого вокруг нет, поэтому осторожно подбираюсь к забегаловке, но заглянуть внутрь не успеваю, потому что из дверей на улицу вываливаются два подвыпивших мужичка и направляются прямиком ко мне.
– Здоров, дед! – громко выдаёт тот, который держится на ногах покрепче.
Второго развезло больше, и он просто висит у него на руке, безвольно перебирая ногами.
– Это ты мне? – спрашиваю настороженно.
– А кому ещё? – хохочет мужик. – Где ты тут других дедов видишь?
И в самом деле, размышляю про себя, мужичкам навскидку вряд ли больше тридцати лет, а у меня волосы с сединой, бородёнка сивая, да и мордашка не первой свежести. Для них я наверняка древний старикан…
– Чего замер? – продолжает веселиться мужик. – Небось, в кармане блоха на аркане, а трубы горят?
– Ну, где-то так… – развожу руками и прикидываю, какая мне может быть польза от этого подвыпившего весельчака.
– Не горюй, дед, – не успокаивается мужик, – ты тут постой минутку, а я сейчас Кольку до дома провожу, а то парень ослаб малость. Он недалеко живёт, в двух домах отсюда. Сдам его жинке с рук на руки и вернусь. Выпьем с тобой. У меня праздник, понимаешь ли, а все вокруг слабаки по этой части…
– Какой у тебя праздник?
– Сын родился.
– Поздравляю…
Мужик приосанивается и тянет на себя почти уснувшего товарища:
– Принимаю поздравления! Но… ты, дед, никуда не уходи, понял? Дождись меня! Васька Пугач если сказал, то это закон!
– Это ты Васька Пугач?
– А кто же ещё! Я, конечно! – мужик неловко протягивает руку и прибавляет. – Василий Петрович Пугачёв, слесарь четвёртого разряда. Вот так-то, дед, это тебе не шуточки…
Дожидаться его, чтобы потом пьянствовать с ним за компанию, совершенно не хочется, но это пока единственный человек, с которым могу пообщаться, и он, может быть, даст мне какую-нибудь наводку, если не упьётся окончательно.
– Пойдём, помогу тебе довести человека до дома, – предлагаю я.
– А вот это по-людски! – радуется Васька и перекладывает руку уснувшего товарища мне на плечо.
Идти и в самом деле недалеко. Третий дом от забегаловки – жилище притомившегося Кольки.
– Внутрь заходить не будем, – заговорщически шепчет Пугач, – а то его Натаха нам бошки поотрывает. Уложим на крыльце, а там или он сам проснётся, или Натаха утром на смену пойдёт и его обнаружит.
– А ему утром на работу не надо?
– Конечно, надо! Проспится, как миленький, и ещё полторы нормы завтра даст. А без этого нельзя – на голую зарплату, без премии за перевыполнение плана, долго не протянешь. С голоду подохнешь… И прогуливать, сам знаешь, нельзя – запросто в саботажники запишут, и тогда хоть в гроб ложись.
Спящего Кольку укладываем на лежанку с голой панцирной сеткой под раскидистым деревом недалеко от дверей и сразу же отправляемся назад к пивной. В сгустившемся сумраке Васька Пугач несколько раз спотыкается, и мне приходится поддерживать его под руку.
Но внутри заведения светло, накурено и шумно. Какой-то лысый низкорослый дядька в круглых металлических очках стоит между столиками и, жестикулируя кружкой пива, громко рассказывает:
– Так вот, я и говорю, что площадь и парк МГБ-шники, как фрицы из кино, оцепили, и у всех поголовно документы проверяют. Мол, этот самый иностранный шпион выстрелом в голову убил двух наших милиционеров, а потом скрылся в толпе, где его дожидались сообщники…
– Откуда знаешь про шпиона-то? – не выдерживает кто-то из гуляющей публики.
– Говорят, что он на каком-то непонятном языке спрашивал у милиционера, мол, где тут у вас в городе военные объекты, потому как он, дескать, собирается совершить на них злодейскую диверсию!
– И милиционер его так сразу и понял? – хихикает тот же голос. – Без переводчика?
Дядька в очках даже расплёскивает пиво из кружки и повышает голос:
– А что ты думаешь? Их, милиционеров, учат по одному лишь слову вычислять иностранного вредителя! Или ты не доверяешь нашим органам?!
– Да ладно тебе! – тушуется оппонент. – Иди лучше к нам, водка выветривается…
– Нет, ты мне скажи, – не успокаивается дядька, – сам бы ты смог определить, кто шпион, а кто нет? Не сможешь! То-то и оно! А я смогу…
– Ну-ка, попробуй!
Дядька обводит всех присутствующих мутным, почти безумным взглядом:
– Вас-то тут я всех знаю, и не один год. А вот среди нас новый гражданин, – его взгляд останавливается на мне, – его-то мы сейчас и проверим.
Следом за ним все присутствующие поворачивают лица в мою сторону и начинают разглядывать крайне недоверчиво.
– Вот скажите, уважаемый, – подозрительно начинает дядька, – как ваше имя?
Неприятный холодок пробегает у меня по спине, но я отвечаю:
– Даниил.
– Ага, а документики у вас с собой имеются, товарищ Даниил?
– Нет, я их в санатории оставил, в своей комнате.
– Так вы, значит, отдыхающий! А в каком, извиняюсь, санатории остановились?
Названий местных санаториев, естественно, не знаю. Значит, придётся импровизировать:
– В профсоюзном…
– Понятно. А давно вы приехали к нам в Таганрог?
– Сегодня утром.
– А вот скажите мне ещё…
– Да перестань ты, Михалыч, – не выдерживает кто-то, – разве не видишь, что это наш советский гражданин? Какой бы иностранец, не успев приехать, сразу помчался бы в пивнуху жажду заливать вместо того, чтобы на море корабли пересчитывать или секретные предприятия фотографировать?
Михалыч поднимает указательный палец вверх и веско замечает:
– Да я это, ребята, сразу понял, просто дай, думаю, вас повеселю! Ты на меня, товарищ Даниил, не серчай, лучше двигай к нам за стол, а то и в самом деле водка выветривается. Познакомлю тебя с ребятами из нашей бригады. О себе уже за столом расскажешь, кто таков, откуда, какую болячку лечить приехал. Интересно же мужикам знать…
– Нет! – неожиданно подаёт голос Васька Пугач. – Дед Данила – мой гость! Он специально прибыл из Калуги поздравить меня с рождением сына! Я его уже давно к себе звал, а он, зараза, только сейчас прикатил…
Вероятно, его уже прилично переклинило, потому он и принял меня за кого-то из своих дальних родственников, но это как раз мне на руку. Отправляюсь за столик к компании Васьки, где трое основательно выпивших его друзей разливают по стаканам очередную бутылку.
– Давай, дед, со свиданьицем! – Васька поднимает стакан и обводит всех нетрезвым взглядом. – Ну, хлопцы, выпьем за Петра Васильевича, сына моего, первенца! Чтоб ему войны не видать, а жить в нашей стране и новым трудовым успехам радоваться!
Какой-то усатый сухой мужик в выцветшей гимнастёрке с орденом Отечественной войны и колодкой планок под ним сразу же выкрикивает вслед за счастливым папашей, обращаясь не столько к нему, сколько ко всем присутствующим:
– За Родину, за товарища Сталина!
Все тут же дисциплинированно выпивают, и мне не остаётся ничего другого, как пригубить из своего стакана. Васька это тут же замечает и толкает меня в бок:
– Ты, дед, не бойся, тут чужих нет. Пей и закусывай, сколько душа пожелает. А этого Михалыча не опасайся – хоть он и известный стукач, и всё про всех всегда выпытывает, но тут у него номер не пройдёт. Если полезет в бочку, будет с Пугачом дело иметь!
И погрозил кому-то неизвестному тяжёлым кулаком.
Утром просыпаюсь в общежитии у Васьки. Жена его пока в роддоме, поэтому в комнате всё вверх дном, видно, гулянка началась здесь ещё вчера утром, а потом переместилась в пивнушку.
– Вставай, дед Данила, – трясёт он меня за рукав, – мне на смену пора. А тебя, наверное, в санатории хватились и с собаками ищут.
И хоть я выпил вчера совсем немного, но голова раскалывается. Отвык, видно, от таких буйных гулянок. С трудом сползаю с тахты, на которую меня уложил радушный хозяин, и наливаю себе полный стакан воды из грязного залапанного графина.
– Что-то ты, дед, слабоват, – замечает Васька, который вчера пил без остановки, а сегодня выглядит как огурчик. – Хорошо всё-таки намедни с ребятами отдохнули, как считаешь?
На будильнике, стоящем среди окурков на столе, полседьмого. Васька уже в рубахе, мятых брюках, очищает свой старый потёртый пиджак от пыли и извёстки, в которую вчера вымазался неизвестно где.
– Давай, собирайся скорее, – торопит он, – провожу тебя до автобусной остановки, а сам бегом на завод. А то у нас только попробуй опоздать – под суд попасть можно, как саботажник. Строго у нас с этим делом…
– И что же это за завод такой серьёзный? – интересуюсь как бы между делом.
Васька приосанивается и примеряет кепку перед маленьким круглым зеркальцем в дверце шкафа:
– Непростой у нас завод – самолёты строим! Почтовый ящик. Нашу оборонную промышленность укрепляем!
– Да ну! – подзуживаю его. – И ты, небось, там пропеллеры прикручиваешь к мотору деревянными болтами?
– Эх, ты, деревня лапотная! – укоризненно качает головой Васька. – У нас такие самолёты производят, каких ни у кого в мире ещё нет. И не скоро появятся… А я в заводской котельной тружусь слесарем. Моё хозяйство – трубы да вентили. А в те ангары, где самолёты собирают, нас, котельщиков, даже близко не подпускают. Да и не наше это дело – совать нос в чужие секреты…
– А говоришь, что всё про самолёты знаешь!
– Кто – я говорю?! Да разрази меня гром такие вещи кому-то говорить – за это сразу тюрьма. Да и знать про них нашему брату, простому работяге, не положено.
– Вот бы хоть одним глазком посмотреть на эти ваши хвалёные самолёты!
– Даже не думай про это.
Мы выходим из общежития, и Васька вдруг спрашивает:
– А скажи мне, пожалуйста, как ты вообще оказался в нашем районе? Я ещё вчера хотел спросить. Ведь твой санаторий на берегу, и до нас от него далековато. Тут же заводской район, и отдыхающие здесь почти не появляются – нечего им у нас смотреть.
– Одного своего родича ищу, – принимаюсь сочинять на ходу, – уже лет двадцать не могу его найти, а хотелось бы.
– И он живёт у нас на районе? – брови у Васьки сдвигаются к переносице, как вчера вечером в пивнушке у стукача Михалыча. – Откуда тебе про это известно?
– Я знаю, что он авиаконструктор и живёт в Таганроге. А где же ему ещё находиться, если не в этом районе?
– Как фамилия?
– Бартини. Зовут Робертом Людвиговичем.
Некоторое время Васька напряжённо размышляет, потом вздыхает:
– Не знаю такого. Может, он и трудится у нас, да только они все засекречены и своих имён никому не раскрывают. Даже те, которые вольные. А есть ещё на заводе «шарашка» – так она огорожена, и там их никто не видит. У них общежитие на территории, и в город они не выходят. А те, которые расконвоированные, так тех совсем немного, но с нами, простыми работягами, они почти не общаются. Белая кость, понимаешь ли. Да и нам это не с руки. За ними, сам знаешь, следят. Кому нужны лишние неприятности?
Наверное, пора уже не ходить вокруг да около, а спрашивать напрямую:
– Вот бы мне пообщаться с кем-нибудь из этой белой кости? Глядишь, и нашёл бы своего родича. Не мог бы ты мне помочь? С меня за помощь накрытая поляна…
– Какая поляна? – удивляется Васька.
– Ну, там, где я живу, так называют хорошую выпивку под хорошую закуску. Отблагодарю, то есть…
Некоторое время Васька размышляет, потом неуверенно говорит:
– Вызвать кого-то из «шарашки» за проходные не получится. Вохра не даст, а если и получится, то всегда стукачок рядом найдётся, который проследит и доложит куда следует. Тебе же этого поноса не нужно, как я понял?
– Верно понял.
– А внутрь тебя без пропуска не пустят. У нас даже отдел кадров – и тот за проходными. Чтобы к ним попасть, надо сперва до их начальства дозвониться, потом они, если решат с тобой побеседовать, то пропуск выпишут, да ещё будут тебя проверять не меньше месяца.
– Но что-то ведь можно придумать? По глазам вижу, что можно… Давай, брат, придумывай, а то у меня путёвка закончится, а с родичем так и не встречусь!
Некоторое время мы идём по улице молча и уже прошли остановку, до которой собирался проводить меня Васька.
– Можно придумать следующее. Только ты слушай и не перебивай, – Васька снимает кепку и вытирает ею пот, выступивший на лице. – Есть у нас заводская столовая, у которой два входа, и один из них – с улицы. То есть, все желающие, даже не заводские, могут зайти и пообедать. Второй вход в столовую находится с другой стороны, с территории завода. Правда, там на дверях стоит вохровец, дядей Пашей зовут, но с ним всегда можно договориться. Если, скажем, опоздал на смену или проспал, то, чтобы тебя не оштрафовали, чешешь не через главные проходные, а через дядю Пашу.
– И так можно попасть на завод всегда, когда захочешь?
– Конечно, нет. Столовая открыта с улицы для всех желающих два часа утром, два часа в обед и два часа вечером. А когда идут на обед заводские, снаружи дверь закрывается.
– Я тебя понял, Вася. Если, скажем, прийти туда утром, где-нибудь в кладовке спрятаться и дождаться, пока двери откроют для заводских, то можно спокойно с людьми пройти на территорию?
– Не всё так просто, – Васька даже грозит мне пальцем. – Дядю Пашу тоже надо суметь пройти, а без пропуска к нему не суйся.
– Где же взять этот пропуск?
– А пропуск в стеклянной таре в любом магазине продаётся! Только смотри, чтобы дядю Пашу не спалить, а то до него уже был один вохровец, которого за руку поймали.
– Тоже за водку пропускал?
– Нет, там другая история. Тот мужик помогал какие-то дефицитные приборы из цехов выносить. Червонец ему, как расхитителю народного имущества, дали и – будь здоров. Поехал на Колыму белых медведей пасти.
– Чего же так много ему дали?
– Пособником закордонных врагов оказался – наши чекисты его потом живо раскололи, сам признался, что он английский шпион и работает на японскую разведку…
Купить «пропуск в стеклянной таре» мне не на что, а просить денег у Васьки Пугача не хочется. Может, он по широте душевной и дал бы, но видно же, что человек небогатый и лишних накоплений не имеет, а вернуть их я ему не смогу, даже если очень захочу. Разве что через семьдесят лет его сыну Петру Васильевичу.
Уже около самой проходной нас встречают друзья из бригады, с которыми мы вчера пировали, и Васька отвлекается на них, а я незаметно исчезаю в толпе, чтобы не привлекать к себе внимания. Хватит и того, что засветился на площади с милиционером и в забегаловке среди выпивающей публики. Михалычей везде и во все времена хватает.
Придётся теперь придумывать, как разыскивать Бартини иным способом, однако вариант с рабочей столовой отбрасывать пока не будем. А лучше всего, пока суть да дело, сразу отправиться туда, и там уже размышлять.
Здание заводского общепита видно издалека. Оно совсем недалеко от проходных, и к нему ведёт такая же аллея, как и к главному входу. Широкие, крашеные синей облупившейся краской двери сейчас закрыты на большой амбарный замок, и на табличке указано, что столовая откроется для посетителей с улицы только в десять утра. Гляжу на большие круглые часы над проходными – пятнадцать минут восьмого.
Пока разглядываю табличку и прикидываю, на что же мне потратить такую кучу времени, прежде многолюдная площадь перед проходными резко пустеет. Никто не хочет опаздывать на смену. А мне куда податься, чтобы не быть на виду?
Некоторое время болтаюсь около закрытых дверей столовой, потом отхожу к газетному киоску и пытаюсь читать в свежем номере выставленной в витрине газеты «Правда» очередную статью вождя народов, но в голову ничего не лезет. Одна лишь мысль не даёт покоя: как найти моего авиаконструктора?
Предположим, дождусь открытия столовой, а потом даже спрячусь в какой-нибудь подсобке, чтобы выйти оттуда, когда дядя Паша откроет дверь на территорию завода. Может быть, сумею перехитрить его и каким-то образом пробраться за проходную. А что дальше? Наверняка исследовательские лаборатории и экспериментальные участки, где может находиться учёный, имеют повышенную секретность, и попасть туда будет ещё сложнее, чем за проходные. Там наверняка свои охранники – уже не чета дяде Паше, и с бутылкой к ним не подкатишь. Иными словами, проколоться при таком раскладе куда больше шансов, чем встретиться с Бартини.
Чувствую, как у меня начинает гудеть голова, но не от вчерашней попойки с Пугачом, а как это было раньше – ломит в висках, глаза начинают болеть и слезиться, воздуха не хватает для дыхания…
За газетным киоском – тенистый скверик с лавочками. С трудом доползаю до первой из них и чуть не падаю. Перевожу дыхание и даже закрываю глаза, чтобы немного отдышаться.
Обидно, что я тут бесцельно трачу драгоценное время на поиски какого-то неизвестного мне человека, который якобы должен сказать что-то важное, вместо того, чтобы искать сына. Сколько дней его уже нет? Со счёта сбился… А я, выходит, не придумал ничего умнее, как поверить в какие-то приснившиеся сказки и безоглядно броситься в очередные приключения, с которыми, как мне казалось, давно уже завязал!..
Чья-то рука легко ложится мне на плечо, и я вздрагиваю от неожиданности.
– Кто вы? – даже заикаюсь слегка и невольно тянусь к поясу за пистолетом, которого у меня, конечно же, нет. Дурацкая милицейская привычка, доведённая до автоматизма, – сразу хвататься при малейшей опасности за оружие. Тоже мне, ковбой с Дикого Запада…
За моей спиной стоит незнакомец, нижняя половина лица которого закутана в белый тонкий шарф. Глубоко посаженные чёрные глаза, тонкий нос, седина на висках, выглядывающая из-под надвинутой на глаза щегольской шляпы.
– Тихо! – шепчет мужчина и подносит палец ко рту, прикрытому шарфом. – Я тот, кто вам нужен. Пойдёмте со мной.
– Вы… – у меня даже отвисает челюсть от удивления.
– Да, я – Роберт Бартини…
По дороге он объясняет:
– Не удивляйтесь пока ничему, но мне заранее было известно о том, что вы появитесь именно сегодня и станете искать меня именно здесь, около предприятия. Даже место и час вашего появления я знал.
– Откуда? – изумляюсь я.
– Долгая история, позже расскажу. Или сами со временем догадаетесь. А сейчас идёмте ко мне домой, нам предстоит очень долгая беседа, крайне необходимая мне, вам и… всем вокруг.
Говорит он глуховатым голосом с приятным грассированием, но очень чётко и красиво. Так произносят слова иностранцы, отлично выучившие русский язык, но всё время опасающиеся, что собеседник их не поймёт. Исконные носители русского языка относятся к своей речи более раскованно и небрежно. Да и у наших израильтян, родившихся в ивритской среде, во рту чаще всего каша, которой они не замечают, зато уверены, что все вокруг поймут их и так.
Ответить мне пока нечего, поэтому молчу. И, как мне было велено, стараюсь не удивляться.
– Я живу тут неподалёку, – он указывает рукой на несколько однотипных двухэтажных домиков барачного типа, – это общежития для инженерно-технического персонала. У меня отдельная комната, и в ней можно спокойно посидеть и пообщаться. Никого из соседей сейчас нет – все на работе.
– А вы?
– Я специально бюллетень взял у врача, чтобы с вами встретиться. Да я и в самом деле не очень хорошо себя чувствую.
После своих слов Бартини покашливает, но сразу же вытаскивает из кармана растрёпанную пачку «Беломора», достаёт мятую папиросу и закуривает.
– Это из-за вас, Даниэль, вчера весь центр города перекрыли? – слегка усмехается он и косится в мою сторону. – Наделали же вы шума своим появлением! Не ожидал от вас такой прыти!
– Вот откуда вы узнали, что я прибыл! – хватаюсь за соломинку.
– Совсем нет. Я же сказал, что знал о вашем прибытии раньше. Впрочем, повторяю, скоро вы и так всё поймёте.
По захламлённому полутёмному коридору общежития мы проходим почти в самый его конец, и Бартини отмыкает ключом дверь, обитую толстым растрёпанным войлоком. Заметив мой недоумённый взгляд, поясняет:
– Шума не люблю – мешает работать.
В единственной комнате на окнах плотные шторы, и вместо абажура на лампе, свисающей с потолка – самодельный конус из ватмана, окрашенного приглушённой зелёной краской.
– Яркий свет не переношу, – снова поясняет он, – у меня после болезни зрачки не сужаются. Паршивая, знаете ли, ситуация… Вот так, в полутьме, и приходится всё делать. Живу, как упырь какой-то… Да вы присаживайтесь. Хотите чай или кофе?
– Всё равно…
Себе он заваривает странную крепчайшую смесь из чая и кофе и туда же кладёт две ложки сгущёнки.
– Вот, придумал себе бронебойный напиток, – ухмыляется он, – бодрит и мозги прочищает…
Пока он возится с кипятком и чашками, осматриваюсь по сторонам. На стенах какие-то странные росписи по штукатурке. Одна стена выкрашена в ярко-красный цвет, и около неё стоит письменный стол, заваленный бумагами и чертежами, а на нём небольшая настольная лампа с таким же самодельным зелёным абажуром. Потолок – голубой, под цвет неба. На остальных стенах незамысловато намалёваны поверхность моря с барашками волн и островки с экзотической растительностью. Снизу темнеет слегка пузырящаяся, вероятно, от неровной поверхности штукатурки зеленоватая вода, а у той стены, где стоит кровать изобретателя, вообще темно – зелень сгущается до черноты. Видимо, там импровизированная пучина.
– Такой антураж я придумал себе, чтобы лучше думалось и работалось, – поясняет Бартини, заметив моё любопытство. – Люблю море…
– А как ваши соседи это воспринимают?
– Что мне соседи? Я для них всегда был наивным чудаком, у которого в голове только новые проекты самолётов и ничего житейского. Вот они меня и сторонятся, потому что я не такой, как они. Меня же такая ситуация абсолютно устраивает. Я и не возражаю против того, чтобы поддерживать имидж человечка не от мира сего, лишь бы в друзья не набивались и в гости не ходили. Большое количество знакомств, понимаете ли, никогда не заканчивается ничем хорошим. На своей шкуре уже не раз проверил. Да что я вам говорю – вы же наверняка знаете цену подобному навязанному общению, потому что успели пожить при социализме…
Кроме письменного стола и кровати, в комнате ещё обеденный стол и пара расшатанных венских стульев. Бартини замечает моё любопытство к его хозяйству и виновато сообщает:
– А что вы хотите – мне до конца срока ещё немало, да и в заключении каждый день как год. Даже когда тебя уже расконвоировали и позволили жить за территорией предприятия, это мало что меняет. Каждый твой шаг контролируют… Разумом понимаю, что такое освобождение – никакая не свобода, а всего лишь иллюзия свободы – предельно наглая, глупая, мерзкая и отвратительная игра между сильными и слабыми. Между хищником и жертвой. Но никуда пока с этой протоптанной колеи не сойдёшь – другой попросту нет, потому и приходится терпеть… Главное, чего они добиваются, – он кивает головой куда-то в сторону зашторенного окна, – чтобы их смертельно боялись. Даже если человек совершенно ни в чём не виновен, ему в мозги уже изначально вбивают мысль, что он не может быть абсолютно чист и безгрешен. В подобных играх они дьявольски хитры и изобретательны. И им это всегда удаётся – когда сила не помогает, тогда ломают психику всем поголовно – и себе, и жертве – нищетой и безысходностью. После же этого остаётся только уверовать в то, что без личной жертвы никакого светлого будущего не построить – и всё, маленький напуганный человечек готов терпеть любые лишения и ждать до бесконечности. Чего ждать – не суть важно, но – ждать. Одно утешение и остаётся для него – работа. До изнеможения, до рвоты – лишь бы не остаться вне коллектива таких же, как ты, послушных и безгласных исполнителей. Но среди них, по крайней мере, не так страшно… У меня, к счастью, есть любимое дело, которое мне нравится, но есть и то, что никому из окружающих неподвластно, – путешествия во времени…
Всё, что он говорит, слушаю без интереса, однако последние слова заставляют меня вздрогнуть:
– Вы сказали: путешествия во времени? Я не ослышался?
– Не ослышались. А что в моих словах необычного для вас, Даниэль? Если уж вы сумели прибыть сюда, то прекрасно понимаете, о чём я говорю. Тем более, что и сами не раз попробовали этот потрясающий наркотик – странствия по эпохам, а значит, помимо желания начинаете смотреть на мир совершенно другими глазами.
– Не знаю, – неуверенно пожимаю плечами, – я вроде бы никак не изменился, и взгляды мои остались прежними. Да и свободы у меня от этих новых возможностей больше не стало. Хотя ещё неизвестно, что понимать под свободой…
– Чувствую, вы этого и в самом деле ещё не поняли. А может, просто отказываетесь понимать и упрямо продолжаете считать, что мир, в котором вы живёте, – самый удобный и комфортный для вас, то есть ничего переделывать в нём не стоит. Каким он был создан до вас, таким пускай и остаётся. Лишь бы хуже не стал… Но теперь, когда вы можете реально сравнивать и оценивать то, что предстаёт перед вашими глазами, никуда вам от этого не деться. Время заставит вас это сделать, как бы вы от этого ни отмахивались. Вы обязательно прозреете.
– О чём вы говорите?! – тут уже я недовольно приподнимаюсь со стула, но Бартини жестом просит меня вернуться на место. – Все мои полёты были не чем иным, как полётом воображения! Не реальным полётом, как на ваших замечательных самолётах, а только полётом воображения – фантазией! И сейчас, наверное, со мной творится то же самое. Извините за прямоту, но привожу в пример нашу сегодняшнюю встречу: как я могу общаться из моего двадцать первого века с человеком, которого уже нет почти полстолетия! Разве это можно принимать за реальность?!
– Но вы всё-таки сидите здесь, – невольно улыбается Бартини, – пьёте паршивый третьесортный чай, потому что лучше достать не получается, разглядываете мою убогую обстановку, а до этого разбили голову вполне реально существовавшему милиционеру и скрылись от него. Как это объяснить? И потом – что такое, по-вашему, реальность?
Мотаю головой из стороны в сторону и развожу руками:
– Ничего не могу объяснить! Но вы же серьёзный учёный и должны понимать, что всё происходящее со мной – всего лишь сон, гипноз, игра воображения, обман самого себя, в конце концов. Я и в нашем веке не очень-то могу ответить себе на этот вопрос: где реальность, а где вымысел? Да и что это может изменить для меня?
– В том-то и беда, что стоит нам попытаться заглянуть за границу привычных понятий и коснуться того, чего объяснить в привычных для нас терминах пока не получается, нас тут же охватывает паника. Земля из-под ног уходит. Мы пытаемся закрыть глаза, нырнуть поглубже в свою ракушку и задраить наглухо двери от всего, что не укладывается в наши укоренившиеся понятия… А не получается! Джинн сомнения уже выпущен из бутылки! И тогда нам приходится принимать новые правила игры и, стиснув зубы, смиряться с тем, что даже сон – самый чёткий, зримый и осязаемый – имеет в основе своей нечто выходящее за пределы нашего понимания, с чем мы родились и к чему притерпелись. Мы это по-прежнему заученно называем фантастическим и неправдоподобным, и это действительно так, но только в нашей старой, стандартной системе координат. Стоит же сделать один маленький шажок вперёд…
– К чему вы завели разговор об этом? Чтобы окончательно меня запутать?
– Нет. Просто заставить отказаться от привычных стереотипов… Чтобы вы подняли голову и перестали бубнить о том, что земля стоит на трёх китах, а поглядели вокруг себя и вверх.
– Шестимерное пространство? – подсказываю я. – Время в трёх измерениях, когда можно двигаться назад или вперёд, или вообще его остановить? Никак не могу себе этого представить…
– Похвально, что вы успели уже узнать о моей теории, – лицо Бартини расплывается в довольной улыбке. – Приятно иметь дело с человеком внимательным и способным интересоваться тем, что выходит за рамки школьного учебника… А значит, вы, наверное, обратили внимание на то, что везде и всегда, даже без привязки к теориям, чем бы вы ни занимались, встаёт, в конце концов, вопрос о самом, наверное, важном аспекте бытия – времени? Не о банальных часах, минутах и секундах на наших механических устройствах, а о времени как необходимом условии нашего существования и существования окружающего мира, таком же безальтернативном, как и пространство… Вы мне сейчас опять скажете, что никогда не задумывались об этом, потому что не испытывали в том необходимости, и всю жизнь занимались лишь самыми утилитарными задачами – полицейскими расследованиями и поисками людей, отправившихся в иные эпохи. Ни о каком времени как о категории бытия даже не размышляли. Лишь вычисляли преступников и, может быть, даже раскрывали их грязные делишки, спрятанные в толще лет. Встречались с великими людьми прошлого, но там даже для вас, человека совестливого и порядочного, было полно соблазнов попробовать повернуть стрелки совсем уже не механических часов вспять и что-то тем самым изменить… Однако в ваших поступках всегда присутствовала одна крохотная, но важная деталь, до которой вы додумались самостоятельно, даже сам того, наверное, не осознавая. Вы жёстко противились тому, чтобы кто-то посторонний пытался изменить прошлое с целью получить какую-то выгоду в настоящем или будущем. Возможно, от этого была бы какая-то ощутимая польза не только для него, но и для истории, однако и последствия могли бы быть самыми непредсказуемыми, а главное, необратимыми. Шансов поровну. Этого-то вы и опасались… Ведь было же? Разве это не пример вашего подспудного понимания, что временем управлять, наверное, можно, но лучше в механизмы управления пока не соваться и другим не позволять?
– Ну, с этим-то всё было просто и логично, – пытаюсь прервать поток славословий в свой адрес, – и не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться о такой простой вещи, лежащей на поверхности.
– А вот многие из ваших современников в этом не уверены, – печально кивает головой Бартини, – или, наоборот, считают, что менять что-то в ином времени вполне нормально и допустимо, и коли уж появилась такая возможность, то грех ею не воспользоваться. Притом в реальности управления подобными манипуляциями они нисколько не сомневаются. В отличие от вас, человека, повторяю, совестливого и сомневающегося…
Слушаю его и никак не могу сообразить, куда он клонит? Для чего все эти попытки убедить меня в том, какой я хороший? А причём здесь многомерность времени? С какой целью вообще затевалась наша встреча? Неужели только ради того, чтобы выдать расхожие лозунги о добре и зле плюс собственные соображения о путешествиях по эпохам? В своём окружении не отыскал благодарного слушателя?
Помощник или продолжатель его гениальных теорий из меня никудышный – к науке я не имею никакого отношения! А если говорить честно, то и желания заниматься ею на старости лет у меня нет. Для чего же ему понадобился какой-то не очень сильно искушённый в теориях мент из будущего? Как он не понимает, что встретиться с ним я согласился только потому, что мне нужно вернуть домой сына, а всё остальное – по барабану? От этих воображаемых полётов в прошлое мне и раньше не было ни пользы, ни удовольствия – один вред. А в нынешнем моём состоянии уже и возраст не тот, чтобы возвращаться к подобным молодецким забавам. Мне бы спокойно дожить остаток лет, и ничего поворачивать вспять я не хочу. Даже назад в молодость не рвусь. Не желаю, как бы это ни было заманчиво, становиться первооткрывателем чего-то нового и необычного. Мне сегодня и среди банальных обывателей, каковым я являюсь в своём пенсионерском статусе, неплохо…
– Догадываюсь, о чём вы сейчас размышляете, – Бартини внимательно следит за выражением моего лица и всё подмечает. – Вам бы лишь сына вернуть, наверное, а всё остальное – не ваше дело, угадал?
– Вообще-то, именно так, – киваю головой, – это пока всё, что мне сегодня необходимо. Но в нашем времени все поиски зашли в тупик, и я пока совершенно не представляю, что делать дальше. Кроме того, у меня был какой-то странный сон, где было ясно сказано, что всё рано или поздно уладится, и волноваться нечего, потому что мой Илья непременно отыщется… Если вам хоть немного по каким-то своим каналам удалось выяснить, кто я такой, то вы должны были бы сразу понять, что я не тот человек, который станет пассивно ожидать, пока всё придёт в норму. А тут ещё ваш наследник, Вольф Шварц, передал мне странное послание от вас. Если говорить честно, то оно окончательно запутало меня. Тут у любого голова кругом пойдёт – это письмо из прошлого в моё настоящее, а до того появились какие-то странные люди, выдающие себя за пришельцев из будущего, и всё это на фоне фантастических снов со сказочными замками и голосами, а в итоге – сегодняшняя встреча с вами…
Сразу замечаю, что авиаконструктор слушает меня невнимательно, но покачивает головой и даже слегка усмехается. Потом он молча встаёт со своего поскрипывающего стула и копается в чертежах и бумагах, сваленных на письменном столе. Наконец, извлекает какую-то небольшую картину без рамки, нарисованную на картоне масляными красками:
– Вот, посмотрите. Вам это ничего не напоминает?
На листе картона изображён остров посреди бушующих волн. И даже не остров, а поднимающаяся из воды крутая скала с неприступными стенами на вершине, внутри которых замок, более напоминающий высокий маяк. На самой верхушке маяка – шпиль, уходящий в низкие облака, и на нём сияет белый ослепительный огонь. Всё на картине, нарисованной, по всей видимости, самим хозяином комнаты, набросано грубыми мазками, словно Бартини торопился написать необходимый антураж, но заострять внимание на деталях не стал, ведь главное для него было в другом. Белое пламя прорисовано более тщательно, и исходит оно из сияющего кристалла на вершине замка. Кажется, кристалл прописан даже не красками, а чем-то иным – сияющим и искрящимся…
Как это похоже, невольно подумал я, на то, что мне снилось! Только в каменной стене на картине уже появились ворота, которых раньше я так и не нашёл. И сияющего кристалла на верхушке маяка я прежде не видел. Просто, наверное, так высоко не поднимал голову…
Бартини некоторое время выжидает, лишь пристально следит за моей реакцией, а потом вкрадчиво спрашивает:
– Именно это вам приснилось, Даниэль?
– Да, – протягиваю озадаченно, – только кристалла и пламени не было…
– Вы и не могли их увидеть тогда.
– Почему? Что сейчас изменилось?
– Этот кристалл в состоянии увидеть только «Стражи Времени». И ещё те, кому они доверяют…
– Человек по своей природе, вопреки логике и здравому смыслу, импульсивен и легко поддаётся чужеродному влиянию, порой противоречащему его натуре. Нас на самом деле легко убедить, что белое – это чёрное, и наоборот, хоть мы поначалу этому сопротивляемся. С другой стороны, какими бы мы ни были податливыми, слабыми и безвольными, в наш мозг почти с самого рождения вбита мысль о невозможности изменить предначертанное. Стереотипы мышления. Согласны со мной?..
Его глаза сверлят меня, и я не могу смотреть в них – отвожу взгляд.
– …Но безрадостным и убогим виделось бы нам будущее, если бы где-то в глубине души у каждого не теплилась потаённая искорка бунтарства. Очень трудно, но каждому из нас всё-таки можно вбить в голову кощунственную идею о том, что именно ему по силам стать вершителем судеб. Не только своей судьбы, но и судеб окружающих его людей. И мы, в конце концов, начинаем в это наивно и отчаянно верить, считая, что какая-то иная справедливость, всегда казавшаяся недостижимой и абстрактной, но без которой теперь жить невозможно, должна восторжествовать. И тогда мы в одно мгновение перерождаемся. Всё наше трудолюбие, усердие и фантазия с этого момента подчинены стремлению отыскать механизм, благодаря которому мы, наконец, станем равным вершителю, создавшему мир и нас в нём. Надо только постараться и суметь переломить себя, своё недоверие, свою мнительность и осторожность… Вам, Даниэль, по силам такое представить?
Для чего он всё это рассказывает мне? Голос Бартини глуховат, тем не менее, каждое слово он выговаривает чётко и уверенно, словно уже не первый раз читает эту лекцию очередному своему студенту из будущего. Молча сижу перед ним и только растираю виски, стараясь унять нарастающую боль. Как она сейчас некстати!.. А может, эта боль – защитный рефлекс?!
– Самое универсальное и вожделенное орудие, которым хотел обладать человек испокон веков – это машина времени. Кажется, получишь её в своё распоряжение – и одним махом сумеешь удовлетворить не только жажду познания, но и обретёшь долгожданное бессмертие, скрываясь в других эпохах от назойливой старухи с косой и песочными часами… Но редко кто отваживается задать себе вопрос: а нужно ли, по большому счёту, это бессмертие? Для чего оно тебе? Ведь после этого придётся отвечать на ещё один, не менее коварный вопрос, ответа на который не может быть априори: была ли реальная польза от тебя для мироздания за тот короткий промежуток времени, что отпущен природой? Пускай даже не польза, а хотя бы какое-то минимальное оправдание твоего существования? Стоит ли его продлять?
Исподлобья поглядываю на Бартини и замечаю, как лицо его заметно преобразилось – стало бледным и болезненно землистым, под глазами увеличились тёмные круги, губы подрагивают. Но на щеках всё равно играет лихорадочный румянец. Видимо, не без труда ему даётся наша лекция. И в то же время, чувствуется, без неё невозможно – словно он специально для таких слушателей, как я, заготовил её и берёг. Единственное, чего не могу понять: что он хочет от меня, рассказывая об этом?
– Развитие цивилизации не стоит на месте, и человеку с каждым днём открывается всё больше и больше. Он уже не может существовать без поисков и находок. Как бы природа ни противилась, но мы всё смелее вторгаемся в её тайные механизмы, отыскиваем точки опоры, чтобы всё перевернуть на свой лад. И это всё чаще получается. Не всегда наши вторжения ведут к прогрессу, и не всегда мы успеваем осознать, насколько неразумное действо совершили, чтобы успеть остановить его или предотвратить…
– Кто – «мы»? – перебиваю его. – Кому по силам, кроме Всевышнего, брать на себя функцию Высшего суда?
Бартини пристально вглядывается в моё лицо и отвечает:
– Я говорю о «Стражах Времени»… Да, Даниэль, эти слова вам не приснились. И замок, который я изобразил на картине, а вы до того увидели во сне, не плод моей или вашей болезненной фантазии. Он существует вполне реально, и это замок «Стражей». Почему о нём никто из окружающих не знает? Да потому, что он находится в другом пространстве – в шестимерном мире, где временем можно управлять. И возник этот замок не вчера – он всегда там существовал.
– Кто же всё-таки эти загадочные «Стражи Времени»? Почему никто никогда о них не слышал? Это какой-то элитарный клуб, в который попадают избранные? Вроде… – тут я непроизвольно хмыкаю и не могу удержаться, – закрытой масонской ложи?
– Вовсе нет, – лицо изобретателя по-прежнему серьёзное и даже грустное. – Туда попадают только люди, которые искренне и бескорыстно могут стать хранителями самой великой ценности нашего мироздания – Времени.
– Неужели это такая великая ценность? Ценность – это то, чем можно распоряжаться, тратить, отнимать у соседа, гордиться и даже хвастаться перед ближним. А Время? Оно вне нас…
Бартини неловко поднимается со стула и снова ставит чайник с водой на электрическую плитку. Потом разматывает свой белый шарф и что-то под ним нащупывает.
– Не будем сейчас об этом. Давайте поговорим о другом… Когда вы видели во сне замок, то не увидели кристалл на его шпиле, из которого исходил белый огонь, ведь так? Вы его и не могли увидеть, потому что когда-то давно, ещё в незапамятные времена, кристалл раскололся. По преданию, меньший его осколок был вделан в кольцо легендарного царя Соломона, а из большего выточили чашу Святого Грааля. Но, кроме этого, осталось ещё много крохотных осколков, которыми до сих пор владеют десятки посвящённых, выполняющих свою тайную миссию в разных странах и разных мирах…
– Что-то я читал об этом, – припоминаю недавно попавшую мне в руки книгу. – Кажется, последователи Рериха называли этот кристалл Чинтамани, и находился он на вершине Башни Шамбалы. Красивая легенда, но крайне неправдоподобная, как и всё в подобных преданиях.
Я и в самом деле, заинтересовавшись после чтения книги судьбой Николая Рериха[26], отыскал ещё и научно-популярную статью в журнале, но, конечно же, ни деталей, ни других названий не запомнил. А сейчас происходит что-то невероятное, и всё всплывает слой за слоем в памяти, будто я эту занимательную и таинственную историю знал и никогда не забывал.
Бартини молча протягивает мне руку, и на его ладони неожиданно вспыхивает ослепительным радужным светом крохотный кристаллик, вделанный в простую серебряную заколку:
– Вот один из этих осколков…
К вечеру моя голова совсем отказывается соображать. Сижу на том же поскрипывающем венском стуле, пью четвёртую или пятую чашку водянистого кофе из цикория, растираю гудящие виски и всё пытаюсь сосредоточиться на том, что без устали рассказывает Бартини. А ему словно не терпится выговориться, будто всю свою предыдущую жизнь он готовился к этой нашей встрече, и вот, наконец, встреча состоялась. Хотя, наверное, Роберт Людвигович прекрасно понимает, что пройдёт совсем немного времени, и я буду вынужден покинуть его, вернуться в своё время, потому и торопится. Из-за этого на некоторые мои вопросы даже не отвечает, а пропускает их и говорит, говорит почти без остановки…
– Повторю ещё раз: ни о чём не беспокойтесь, Даниэль. Вашему сыну ничто не угрожает. Скоро окажетесь дома и с ним непременно встретитесь. Всё будет замечательно…
– Почему вы об этом так уверенно говорите? – перебиваю его. – Или вам удалось побывать в нашем времени и всё узнать в подробностях?
– Да, я побывал у вас, – кивает головой изобретатель, – потому что у меня скопилось там несколько неотложных дел. Одно из них – познакомиться с вашим сыном и убедиться в том, что ничего плохого с ним не произойдёт, а его будущее изобретение не попадёт в руки плохих людей.
– Даже так! Тогда для чего я здесь? Вы же могли сами обо всём договориться с ним.
– Мне не удалось его убедить. – Бартини печально разводит руками. – Он даже слушать меня не захотел. Общего языка мы с ним не нашли.
– Значит, у вас была изначально некоторая неуверенность в будущем развитии событий, если вы решили убедиться лично? НЕ всё в руках у «Стражей»?
Не знаю, зачем я задаю этот вопрос. Отчего-то мне хочется отыскать какие-то изъяны в словах собеседника, а может, просто услышать ещё раз, что всё с сыном закончится хорошо. Но Бартини, кажется, опять меня не слышит:
– Дело в том, что у посланцев из будущего, с которыми вам уже удалось пообщаться, главная цель – выведывать у вашего сына секрет гениальной компьютерной программы, прогнозирующей почти со стопроцентной вероятностью грядущие события. Эта программа станет широко известной и безумно популярной, потому что способна принести много пользы или, если хотите, много вреда человечеству. Её обладатель сможет управлять будущим. Через полвека после вас на программу начнётся самая натуральная охота, будут плестись интриги и даже погибнут люди. У вашего же Ильи хватит мудрости не только создать её, но и закодировать так, что доступ к ней сможет получить только тот, чью кандидатуру он сочтёт достойной. Это, согласитесь, очень нелёгкий выбор и большая ответственность. Поэтому он будет долгое время никому её не передавать и выдавать лицензию на кратковременное пользование только тому, кому доверяет.
– Простите, – перебиваю снова, – но это мне уже сто раз повторяли. До сих пор не могу разобраться в одной вещи. Может, вы разъясните?.. Мне казалось, вернее, меня убеждали, что путешествия во времени – это всё-таки что-то виртуальное, когда человек никуда не перемещается физически, а его подсознание всего лишь рисует образы прошлого, заложенные в нём. Но – только прошлого, а не будущего, которое просто не может находиться в памяти. Генетически или как-то иначе – не знаю. Об этом я не раз слышал от наших учёных. Не находите в этом никакого противоречия с этой пресловутой будущей программой?
Бартини, наконец, слегка улыбается и даже всплёскивает руками:
– Вот он, типичный и вполне ожидаемый парадокс стандартного трёхмерного пространства и одномерного времени! Если вы не допускаете возможности скачкообразного движения времени вперёд, вспять или вообще его способности останавливаться, то иной картины и не получите… Тем не менее, реальность шестимерного мира вполне очевидна, и я это доказал. А кроме всего, это позволяет нам совершать невероятное: оказываться в любой точке пространства и в любой эпохе – даже в такой, когда нашей человеческой цивилизации ещё не существовало или она уже перестанет существовать!
– Опять каким-нибудь косвенным способом: во сне или под гипнозом? Что нам это даёт? Всё равно ничего не понимаю! – никак не могу успокоиться, словно цепляюсь за последнюю соломинку. – В нашей реальности испокон веков существовало только три координаты пространства и всего одна – для времени, движущегося от прошлого к будущему. И мы это реально можем пощупать руками! Что же это всё-таки за трёхмерное время, как его понять? Как его ощутить?
Мой собеседник с сожалением глядит на меня и вздыхает:
– Хорошо, потратим ещё полчаса на теорию, так и быть. Хотя мне казалось, что вы уже давно на моей стороне… Представьте себе мир, в котором мы существуем, в виде киноленты: наше сознание перескакивает от кадра к кадру через некие разрывы непрерывности – чёрные щели небытия. А дальше… Лучше я прочту вам небольшую цитату из того, что подготовил для своей будущей статьи:
«Передо мной качается маятник часов. В своих крайних положениях маятник останавливается, между этими положениями он находится в движении. Качание маятника я заснял киноаппаратом. Последовательные положения маятника на киноленте отображены рядом, они присутствуют тут неподвижно и в одинаковой мере. Но все кадры несколько смазаны: во время экспозиции маятник переместился, центр груза изображён не точкой, а чёрточкой. Когда я увеличивал скорость съёмки, длительность экспозиции сокращалась и чёрточка становилась короче. Что же будет в пределе? Очевидно, я получу вереницу неподвижных дискретных точек, плотно прилегающих друг к другу: тут точка есть, потом она исчезает и появляется рядом. Это та же самая точка? Или исчезла одна, а появилась другая? Что есть движение – сумма неподвижных положений или сумма исчезновений и появлений? Как возникает движение? Куда исчезает и откуда появляется точка? Уничтожается ли она, когда исчезает, или существует попеременно в бытие и инобытие?»[27]
– Теория, теория… Но как самому обыкновенному человеку, не имеющему представления о ваших умственных построениях, попасть в это шестимерное пространство? – давно собираюсь задать этот прямой вопрос, и вот, наконец, решаюсь. – Одно дело – снимать точки на кинокамеру, другое – реально присутствовать. Всё-таки наша жизнь – не кинолента!
– Человек очень противоречиво устроен. С одной стороны, его полностью удовлетворяет данность, в которой он существует, и менять в ней он ничего не собирается, предпочитая извлекать максимум удобств из того, что есть под рукой. Я уже говорил об этом… С другой стороны, он всегда надеется на нечто более комфортное и продвинутое, хотя для его достижения нужно отказаться от того, на чём стоял прежде. Притом отказаться безвозвратно. И это каждый раз ввергает нас в ступор… Вот вы, Даниэль, совершенно реальный и прагматичный человек, и в вашей полицейской работе нет никакой лирики и абстрактной философии, а ведь рассказывали же мне о своём удивительном сне. Что для вас сон? Только ли простая игра воображения или отражение каких-то скрытых воспоминаний и переживаний? Вы не верите в него, и одновременно вам интересно находиться в нём, хоть и страшновато. Вот уже ваше первое сомнение… Может, это и прошло бы, не оставив никаких зарубок в вашем сознании, если бы не повторялось с завидной периодичностью. Как такое расценить?
Бартини вопросительно глядит на меня, но что ему ответить, совершенно не знаю. Усмехнувшись, он продолжает более спокойно и уверенно:
– Скорее всего, это можно было бы определить, выражаясь в расхожих терминах, которые появятся только в ваше время, как свободные путешествия ментального тела по различным мирам. Сказочным, фантастическим, древним – не суть важно. Даже по тому же открытому мной шестимерному пространству, если хотите, потому что оно существует вокруг нас и в нас, а мы до сих пор в него не верим… Вы пока считаете всё это только игрой разгулявшегося воображения, хотя реалистичность увиденного вас шокирует.
– Но лично я ничего не вижу! – подхватываюсь я.
– А замок? А те же «Стражи», что беседовали с вами? – Бартини теперь смотрит на меня, не отрываясь. – Всё, что вокруг – всего лишь отображение того, что внутри нас… Шокирующая, но очень верная истина: исчезнем мы – и наш мир исчезнет… И вот тут мы волей-неволей начинаем задумываться: ох, неспроста это, если происходит с таким завидным постоянством…
Он победно оглядывает меня, словно спорщик, положивший на лопатки своего оппонента, и продолжает, уже слегка сбавив обороты:
– Однако, чтобы управлять подобными путешествиями во времени и сделать их действительно полезными, необходимо провести громадную работу над собой и своим сознанием. Без этого вы как в закрытой комнате, из которой выбраться не можете, так как ключа от дверей у вас нет. Вы глядите в окно, за которым идёт настоящая жизнь, но – без вас… Я бы даже сравнил это с трудами средневековых алхимиков, пытавшихся извлечь золото из всего, что их окружало. Думаете, для них основной целью было банальное получение драгоценного металла? После ряда неудач до них очень быстро доходила пренеприятная истина, что без собственного совершенствования и порой очень болезненного перерождения внутреннего «я» во что-то качественно иное и более высокое, традиционными способами ничего сделать невозможно. Что это за новое «я», и каким оно должно стать в итоге – вот в чём главная загадка. Материальная и духовная сферы нашего бытия наглядно сливались воедино и доказывали, что они исконно неразделимы, и никакое развитие их по отдельности просто невозможно. Большинство бедняг-алхимиков так и остались чудаковатыми и неудачливыми экспериментаторами, трудов и стараний которых никто не оценил и уже вряд ли оценит. А они и не пытались никому ничего доказывать, потому что доказательство ничего, по сути дела, не меняло. Это было лишь попыткой жалкого оправдания своего существования. Главное, что происходило с ними, – внутреннее перерождение, которым мало кто из окружающих интересовался. От них требовали лишь пошлого золота…
Пытаюсь опять ухватиться за словечко, как за соломинку, и спрашиваю:
– Я как-то ещё могу объяснить интересы тех, кто требовал от них золота, а какова практическая ценность этих духовных перерождений? Не для них самих, а для окружающих?
Бартини вздыхает и, словно очередной раз не расслышав моего вопроса, продолжает:
– Что же это за перерождения такие, и почему они никогда не были доступны любому желающему? Это – прежде всего переход на новую ступеньку проникновения в иные миры. Постижение истин более высокого уровня. Генезис, так сказать, нашей мыслительной деятельности. Потому и не каждому было подобное доступно, как и не каждому жизненно нужно… Вот что такое настоящее золото алхимиков…
Всё меньше понимаю его, хотя чувствую, что рассказанное им выстрадано, тысячу раз обдумано, но… опять возвращаюсь к началу: почему он всё-таки выбрал меня для своих откровений? Тот ли я собеседник, который ему в действительности нужен?
– Простите, Роберт Людвигович, – впервые называю его по имени, – мне пора возвращаться в моё время. То, что вы говорите, безумно интересно и требует длительного и неторопливого обдумывания, но у меня этого времени сейчас нет. Я хотел бы всё-таки вернуться к своему первому и самому главному вопросу: для чего я вам понадобился? Вы хотите передать через меня какое-то послание? И потом… я хотел бы что-то конкретное узнать о сыне. Вы же не раз упоминали о нём…
На долгие минуты Бартини замолкает, лишь сидит на своём стуле, откинувшись на спинку и прикрыв глаза. Кажется, он снова погружён в размышления, меня не слышит и даже не смотрит в мою сторону.
– Прежде чем расстаться с вами, я хотел бы рассказать ещё о некоторых вещах, – наконец, произносит он. – Вы готовы ещё немного послушать?..
Молча киваю головой.
– …Я бываю в вашем времени так же, как и в любом другом времени прошлого и будущего. Более того, признаюсь откровенно, что никому ничего передавать не требуется, ведь любое послание до нужного человека я могу донести сам, без посредников. Неудача с посещением Ильи, в принципе, ничего не меняет… По роду деятельности я слежу за развитием авиации и космонавтики, и некоторые идеи, которые без особой огласки можно реализовать у нас сегодня, заимствую из разработок моих последователей, которым предстоит родиться ещё, может быть, через десятилетия. А мои сегодняшние коллеги каждый раз удивляются, почему я как бы падаю в обморок на несколько часов в самые неподходящие моменты и потом самостоятельно, без посторонней помощи, прихожу в себя. Для них моё поведение – чудачества талантливого авиаконструктора. Или какая-то непонятная болезнь. Возвращаюсь же с новыми идеями и проектами, которые уже без меня доводят до ума мои коллеги-конструкторы, что искупает, по всеобщему мнению, все мои «причуды»… Это, так сказать, внешняя сторона моей деятельности. Остальное же, связанное с проблемами Времени и «Стражами», то есть то, в чём состоит моя настоящая жизнь – секрет для окружающих, и знать об этом никому не обязательно. Тут мне действительно потребовалась некоторая ваша поддержка… Чтобы было понятней, я, наверное, всё-таки задержу вас ещё ненадолго и расскажу в нескольких словах о школе «Атон», которая у меня была когда-то, хоть рассказ этот напрямую и не связан с тем, о чём хочу вас попросить… Просто информация к размышлению.
– «Атон»? Какое-то, по-моему, древнеегипетское слово…
– Атон – так древние египтяне называли солнечный диск. Он считался у них воплощением великого бога Ра, его видимым телом. Вероятно, он-то и был самым первым мистиком, перешагнувшим грань, разделяющую видимый мир и миры, имеющие бесконечное количество измерений… Много раз уже мы с друзьями собирались и обсуждали эти вопросы. А кто-то из них в шутку даже назвал наши посиделки школой Атона… Но так было раньше. Сегодня всё потихоньку умирает, и такие наши встречи просто уже невозможны по весьма объективным причинам.
– И кто же эти ваши друзья?
– О, среди них немало тех, кто вам хорошо известен! Не могу отказать себе в удовольствии похвастаться… Перечислю лишь некоторых. Многих из них, к сожалению, сегодня уже нет, и восполнить их потерю некем… Максимилиан Волошин, Владимир Маяковский, Александр Грин, Михаил Булгаков, Андрей Платонов, Сигизмунд Кржижановский, Алексей Толстой, Леонид Леонов, Валентин Катаев, Юрий Олеша, Евгений Шварц, Иван Ефремов, Лазарь Лагин, Николай Носов, Илья Ильф и Евгений Петров, Владимир Набоков… Как видите, люди неординарные и творческие, и у каждого из них, так или иначе, в создаваемых произведениях проскальзывали идеи, которые мы горячо обсуждали. А сколько имён я ещё не назвал…
– Ничего себе! – удивляюсь совершенно искренне. – Неужели всё это происходило здесь, в Таганроге, за стенами «шарашки»?
– Конечно, нет. Разные времена и разные места… Но дело даже не в этих замечательных людях, работы которых, если копнуть поглубже, просто пронизаны идеями шестимерного пространства, объясняющего абсолютно любые загадки и снимающего покровы мистики и волшебства со всего, что с нами происходит. Разве вы не заметили, что во всех книгах этих авторов, – даже в самых весёлых и жизнерадостных, – сквозит некоторое сожаление о быстротечности бытия, но не без робких попыток раздвинуть рамки нашего традиционного мышления? Вирус, который я привнёс в их писательские души, потихоньку проникает и в сердца читателей. Чего, собственно говоря, я и добивался. Может быть, с первого взгляда это не так заметно, но – присмотритесь внимательней, вчитайтесь в их книги, перечитайте повторно… Мои друзья, подобно средневековым алхимикам, о которых я упоминал, искали золото истины в своих сюжетах, и находили его крупицы… И это было настоящее золото!
Бартини снова замолкает, и чувствуется, что он готовится сказать мне самое главное. Некоторое время мы сидим в полной тишине, и даже за окном уже не слышно никаких звуков.
Оказывается, день пролетел, а я этого даже не заметил. Соседи по общежитию, вероятно, улеглись спать, и даже в гулком коридоре, где шаги разносятся эхом, стоит полная тишина. Лишь слегка постукивает под порывами ветра плохо закрывающаяся входная дверь в барак.
– Я придумываю самолёты, – наконец, произносит Бартини, – и всем, кто меня окружает сегодня, кажется, что покорение пространства – высоты, дальности и скорости – предел наших человеческих мечтаний. Если раньше можно было обогнуть землю на морском корабле за несколько недель, а сегодня уже за часы на самолёте или в скором будущем – за минуты на космическом корабле, то у всех создаётся обманчивая иллюзия, будто время нам подвластно, и мы, в конце концов, его победим. Как победили своими слабосильными моторами пространство. Но это же абсурд! И абсурд – повсеместный… «Стражи Времени» молчат и пока не мешают нам радоваться своим заблуждениям, лишь бы мы неосмотрительно не вторгались в святая святых – естественный ход истории, то есть не нарушали течения времени. Ваш сын Илья, пожалуй, первый, кто предложил относительно безопасный рычаг, с помощью которого можно без ущерба для мироздания всё-таки воздействовать на время – поворачивать его в нужном направлении, предсказывая будущее, и тем самым им управлять. Но этот рычаг, как он пророчески рассудил, нельзя доверять безумцу, у которого всегда найдётся тысяча причин совершать необдуманные и корыстные поступки. Поэтому мы и решили, что ваш сын может и должен стать одним из «Стражей Времени», так как заслужил это, сам пока не осознавая, в какие сферы вторгается. Он имеет право узнать тайны управления временем. Эту высокую и ответственную миссию «Стражи» возлагают только на наиболее достойных. Лишь бы он не поддался на уговоры плохих людей и не совершил роковую ошибку…
Меня немного коробит от вычурных и торжественных фраз, едва ли уместных в полунищенской обстановке общежития для расконвоированных зеков самолётной «шарашки». Но, видимо, этот момент нашей беседы для Бартини крайне важен и жизненно необходим, потому иначе говорить он не может.
– Простите, Роберт Людвигович, вы сказали, что тоже состоите в этих таинственных «Стражах Времени»…
– А как бы иначе я узнал о них и потом рассказывал вам? Ведь я же прекрасно осведомлён и об экспериментах по перемещению во времени ваших соотечественников, и даже то, что вы сейчас сидите передо мной, удалось осуществить только благодаря их разработкам. Но если бы «Стражи Времени» почувствовали хотя бы минимальную угрозу, исходящую от ваших учёных, ни одно из этих путешествий допущено не было бы. Вы уже убедились в этом, когда попробовали совсем недавно отправиться на несколько дней назад, чтобы предотвратить похищение сына. Но там была совсем другая причина, о которой вы знаете.
– Вы что-то можете рассказать о людях из будущего, которым мой сын понадобился?
– Поверьте, Даниэль, это настолько мелкое и незначительное недоразумение, что я даже не заострял бы на нём внимания. Главное, что никакого вреда ему в итоге не будет. Для меня гораздо важней, чтобы вы передали Илье, когда он вернётся, мою просьбу.
– Почему не вы сами? Вам же, как я понял, совсем несложно переместиться в любое время в будущем и встретиться с ним ещё раз.
– Переместиться можно, но как убедить человека, если он чему-то противится и не собирается общаться ни с кем из посторонних? Это, пожалуй, самое большое препятствие, преодолеть которое мне не по силам. Поэтому нам и нужно прежде, чем беседовать с вашим сыном, заручиться вашей поддержкой. К вам же Илья прислушается? Да и мы уже посылали к вам нашего человека, одного из «Стражей», но он трагически погиб на ваших глазах. Можно было бы, безусловно, предотвратить это несчастье, если бы мы изначально не посчитали задачу простой и легковыполнимой. Даже не предполагали, что сюда вмешаются посторонние люди, пожелавшие управлять временем в собственных корыстных интересах. Всего не предусмотришь. Хотя честно скажу: у нас с самого начала возникали сомнения в том, что визит нашего «Стража» закончится стопроцентной удачей. Но мы, к великому сожалению, отнеслись к этому легкомысленно и потому поплатились. Уже потом, когда убийство произошло, мы стали размышлять о том, как исправить ситуацию. Следом за нашим погибшим посланником с той же миссий мог бы отправиться кто-то другой, может быть, даже я, но вряд ли, повторяю, ваш сын мне поверил бы. Кто я для него? Какой-то авиаконструктор из прошлого, чьё имя даже в ваши дни практически мало кому известно, потому что всегда было засекречено. Начни я ему сразу рассказывать, как и вам, о «Стражах Времени», он тем более не поверил бы, ведь каждый из нас всё-таки человек своей эпохи: моя – начало и середина двадцатого века, а его – на столетие позже. Вы даже представить себе не можете, насколько на разных языках мы разговариваем. Даже если бы Илья меня выслушал, то, несомненно, потребовал бы каких-то вещественных доказательств, а их просто не существует в трёхмерном мире.
Невольно усмехаюсь:
– А я, значит, способен поверить вам сразу и безоговорочно?
– Если вы сейчас сидите здесь и слушаете меня, значит, отчасти поверили. Или хотя бы задумались о том, что говорю. С вами мне разговаривать легче.
– Что же я должен передать Илье?
– Для начала доходчиво и на понятном ему языке расскажите обо мне. Пусть поищет материалы в интернете, которых там немало. А вы ему, в свою очередь, поможете понять их правильно, потому что это новое поколение даже воспринимает одни и те же слова уже не так, как мы с вами…
– Сомневаюсь, что он прислушается ко мне. Но попробую.
– …Потом поведаете о «Стражах» и о замке, который вам приснился. В этом замке Илья непременно рано или поздно сам окажется.
– Вам бы этот рассказ удался лучше. А мне… я же так и не попал внутрь замка! Он это сочтёт как какую-то наивную сказку, не тянущую даже на фильмы, которые он смотрит по телевизору.
– Вы – отец, и вам он доверяет больше, чем кому-то постороннему. А то, что он внешне грубоват и колюч, так это игра, мальчишеский максимализм, через который проходят все, пока, наконец, не поймут, что только родителям обязаны всем. Отцу – своими взглядами на мир, матери – любовью, добротой и отзывчивостью. Да что я вам об этом говорю – разве вы сами не знаете? Он непременно услышит вас.
Невольно улыбаюсь и отвожу глаза в сторону:
– И что он должен сделать потом?
– Он сам во всём разберётся, не нужно ему больше никаких подсказок. На этом вы свою миссию выполните… И ещё. Вот, передайте ему. Это переместится вместе с вами в ваше время, когда вы покинете меня.
В его руке – маленькая серебряная заколка, на которой поблёскивает и не гаснет даже в сгустившейся темноте крохотный искристый кристаллик…
В комнате у Шауля темнота, хоть глаза выколи. Да оно и понятно – два часа ночи, если верить светящемуся циферблату настольных часов. Сам хозяин не прилёг на кровать, а сидит рядом со мной в кресле и крепко спит. Дыхание его ровное, и он слегка похрапывает.
Не стану будить его, дождусь утра. Да и мне самому не мешает выспаться. Хоть и чувствую себя относительно нормально – голова после возвращения, как ни странно, не раскалывается, слабости нет, а что ещё нужно для полного счастья? Но отдых всё равно не помешает.
Однако… заснуть не получается. Всё обдумываю наш разговор с Бартини. Больно уж он был фантастическим и, если говорить честно, не совсем правдоподобным. Я-то давно уже перестал быть наивным юнцом, кое-что повидал в жизни и побывал в куче самых невероятных приключений, но с такой ситуацией никогда прежде не сталкивался. Можете мне, как бывшему российскому, а потом израильскому менту, поверить…
Хотя, признаюсь честно, иногда что-то в мозгах заклинивает, и – понеслась телега по кочкам, бросаюсь с головой в омут… Сын в этом плане на порядок серьёзней своего умудрённого опытом папаши.
С одной стороны, в рассказе Бартини всё строго и наукообразно, комар носа не подточит, хотя многие вещи мне просто не понятны. Особенно про шестимерный мир и всякие морально-этические выкладки. Я же не физик, не математик и не философ – как мне оценить достоверность его утверждений? Остаётся принимать на слово. А я, как каждый мент, к этому не привык.
Ну, да ладно, предположим, что так оно и есть. Но… «Стражи Времени»? Кто они всё-таки такие? В каких делах засветились? Если они существуют уже давно, как говорил Бартини, то почему никто о них ничего не знает? Два загадочных человечка, которые, судя по всему, что-то не поделили между собой при похищении моего сына, – пришельцы из будущего, и один из них состоял в этих «Стражах». Так он, по крайней мере, представлялся мне… Но что-то не позволяет принимать на веру его слова. Ну, не получается у меня это, хоть ты тресни!
И Бартини, кстати, никакой мне не указ, хоть и уверял, что один из них – действительно представитель этой могущественной организации, а второй – из конкурирующей фирмы, в чём этот второй лично признавался мне в телефонном разговоре. Как бы я ни хотел в это поверить, всё пока покрыто мраком. Как-то всё это неправдоподобно выглядит.
И потом… почему эти хвалёные «Стражи Времени», такие могущественные и прозорливые, допустили гибель своего посланника, если им ничего не стоит отслеживать действия любого человека в любой промежуток времени? Да будь у меня такая возможность, я бы со стопроцентной точностью разузнал, когда раздастся роковой выстрел из неизвестного оружия, и нашёл бы способ схватить за руку преступника! Или… эта смерть входила в их далеко идущие планы и должна была произойти на моих глазах, чтобы у этого недоверчивого мента уже не оставалось никаких сомнений в достоверности? Непонятно. И очень неприятно…
Однако всё это прелюдии. Не получен ответ на самый главный вопрос. «Стражи Времени» не скрывают, что похищение сына – дело их рук. То есть вся эта история затеяна только с их подачи. Для чего им понадобилась такая многоходовая комбинация, разыгранная в наше время? Чтобы перенести войну с конкурирующей фирмой из своего времени в наше, и при этом потерять своего человека? Не вижу логики… Или в будущем за такие рискованные штучки пришлось бы отвечать перед тамошним законам, а у нас – и так сойдёт? Никто ни за что не в ответе…
А может, затеяно всё только для того, чтобы я согласился отправиться к авиаконструктору Бартини за получением инструкций и советов? Не мелковато ли? Ох, и намудрили они что-то…
Неужели нельзя было пойти по более простому пути – никого не похищать, а просто, после неудачи с Ильёй, явиться ко мне и неторопливо разложить всю ситуацию по полочкам? Разве я их не выслушал бы и не помог бы? Или «Стражи» решили перестраховаться и надавить на меня, поставив в безвыходную ситуацию, ведь у такого строптивого и несговорчивого сына вполне и батюшка мог бы оказаться крепким орешком.
Нахватались небось наших сегодняшних стереотипов о том, что менты – люди недоверчивые, упёртые и недалёкие, вот и не рискнули выйти на меня сразу без своих хитроумных танцевальных номеров. А что, если говорить по существу, этим «Стражам Времени» требовалось от меня? Всего лишь, чтобы я согласился поведать сыну, когда он отыщется, о своих сновидениях и замках? Не мелковато ли? Заведи я с ним разговор о программе, которой у него в это время нет даже в задумках, как бы он воспринял слова своего буйного батюшки? Не стал бы вертеть пальчиком у виска? То-то и оно… Может, они в чём-то и правы.
Раньше бы я, как действительно недалёкий и упёртый мент – а я умею сыграть любого персонажа! – просто посмеялся бы над подобными предложениями и послал всю эту публику подальше. Наверняка ответил бы этим «Стражам», что никого уговаривать не собираюсь, а та непонятка, о которой идёт разговор, случится ещё через полвека, и это проблема для них, а не для нас, так что сами её, ребята, и разруливайте. А сейчас не морочьте голову пенсионеру, не мешайте пить пиво.
Так я и ответил бы раньше, а вот сейчас… сейчас я побывал у авиаконструктора Бартини, послушал его. И ещё – заколка с кристаллом, которую он мне дал…
И тут же в мою ладонь впивается тонкая иголка этой заколки. Подношу её к глазам, и даже в полной темноте кристаллик вспыхивает слабым огоньком – может быть, отсветом от редких фонарных лучей, пробивающихся с улицы сквозь полузакрытые жалюзи, а может… а может, и отсветом от далёкого, никому здесь не видимого огня со шпиля сказочного замка…
Даже не знаю, что подумать. Мне ведь чётко вколотили в голову мысль о том, что ничего из другого времени притащить с собой никогда не удаётся. А тут – заколка, которую передал мне почти семьдесят лет назад Бартини…
– Дани, ты вернулся? – уже ставший стандартным вопрос, которым каждый раз после моего путешествия во времени кто-нибудь пробуждает меня от сна.
Открываю глаза и разглядываю стоящего надо мной Шауля:
– Давно уже. Сколько сейчас времени?
– Почти семь. Что же ты меня сразу не разбудил? – Шауль виновато чешет седую щетину на подбородке. – Я тебя всю прошлую ночь ждал, глаз не сомкнул, а тебя всё не было. Весь день сидел рядом с тобой, а потом задремал и пропустил…
Пытаюсь встать, и он меня на всякий случай хватает под руку.
– Ну, как? – не выдерживает он. – Как там в СССР?
– Ничего интересного, – мне и в самом деле пока не хочется ни о чём никому рассказывать. Прежде нужно, чтобы в собственной голове наступила хоть какая-то ясность. – Давай кофе пить, что ли, а то после цикория…
– Какого цикория? – удивляется Шауль. – Нет, видимо, тебе надо ещё полежать и прийти в себя. А то ты ещё не отошёл…
Но на кухню всё-таки отправляется, и я слышу, как он гремит кастрюлями на плите, освобождая конфорку для кофейной турки.
– Кстати, – доносится его голос, – совсем забыл сказать: тебе за эти сутки Алекс раз восемь звонил, но я не отвечал, потому что он сразу бы понял, что ты у меня в гостях, а если ты у меня, значит, опять отправился в путешествие по времени.
– Правильно сделал, что не отвечал, – говорю ему и тянусь за телефоном, лежащим на столе.
Пропущенных вызовов от Лёхи и в самом деле восемь, притом звонить он начал ещё позавчера вечером, сразу после того, как Шауль отправил меня в путешествие, а последний звонок был в час ночи, перед самым моим возвращением.
Закуриваю сигарету, высовываюсь в окно и подношу трубку к уху:
– Лёха, привет! Ты искал меня? Какие-то новости? – и выдаю на всякий случай только что пришедшее в голову: – А то я в полном раздрае был, потому что немного на грудь принял, и так меня развезло, что весь день в лёжку провалялся, только сейчас немного пришёл в себя. Траванулся чем-то, что ли?
Обычно Штрудель с первого слова различает, когда я говорю неправду, и незамедлительно обижается, но сейчас пропускает мои слова мимо ушей и сразу вываливает целый ушат новостей:
– Во-первых, хочу тебе сообщить, что мы Илью разыскали ещё позавчера ночью…
– Ух ты! – перебиваю его и чуть не роняю из рук телефон от волнения. – Где он сейчас, лечу к нему…
– Не торопись! – остужает меня Лёха. – Тут возникли некоторые проблемы. Мы его нашли в бессознательном состоянии, и сейчас он в медицинском центре…
– Есть опасность для жизни?!
– Врачи говорят, что нет…
– Всё равно еду! Для меня самое главное – его увидеть.
– Даник! – настаивает Штрудель. – Говорю же тебе: остынь! Успеешь к нему, он там под присмотром. А ты мне сейчас нужен.
– Зачем?
– Через час будем проводить допрос одной женщины, которую задержали вчера…
– Какая женщина? О чём ты?!
Но Лёха меня не слушает. Забыл, наверное, что я уже не полицейский:
– Значит, так. Сейчас за тобой заедет наша машина и доставит в управление. Где ты находишься?
– Я… я в гостях у Шауля Кимхи.
– Не понял… – удивлённо тянет Лёха. – Опять куда-то путешествовал? Ты же клятвенно обещал, что больше никаких перемещений во времени! За старое взялся?
– Никому я ничего не обещал! – обижаюсь, хотя и понимаю, что, наверное, не следовало раньше срока выдавать свои секреты. Впрочем, рано или поздно он всё равно обо всём узнает. – Объясни по-человечески, для чего я понадобился на допросе какой-то неизвестной мне женщины? Или я с ней знаком?
– Нет. Но это необходимо. Просто у неё в квартире нашли твоего сына…
Первым встречаю в управлении следователя прокуратуры Галя Лозинского, с которым однажды общался в кабинете Штруделя. На нём всё те же очки а-ля Джон Леннон, но длинные волнистые волосы затянуты в более тугую, чем прошлый раз, косичку. Видно, достал кого-то своим псевдобунтарским и совсем не прокурорским обличием.
– Здравствуйте, господин Штеглер, – вежливо тянет он руку, – после первой нашей встречи я загадал, что мы с вами непременно снова пересечёмся. И, видите, не ошибся. Пойдёмте в допросную комнату, сейчас туда приведут задержанную. Вы же именно для этого приехали в полицию? Майор Алекс подойдёт чуть позже.
– Моё присутствие на допросе обязательно? – интересуюсь на всякий случай.
– В принципе, нет, но, думаю, это никому не повредит. А вам будет прямой интерес.
Конечно же, не мешало бы уточнить, какими фактами уже сейчас располагает прокуратура в отношении соучастницы похищения моего сына, но опыт подсказывает, что таких вопросов раньше времени задавать не стоит. Всё устаканится само собой. Да и большого интереса к ней у меня уже нет – сын-то найден, а закон разберётся, как с ней поступать.
Лёха встречает нас в коридоре, но от Галя отделывается лёгким кивком, а на меня подозрительно поглядывает и ничего пока не говорит. В дверях допросной всё же притормаживает и шепчет мне в ухо:
– Потом мы с тобой ненадолго задержимся, и ты расскажешь о своих ночных подвигах. В больницу к Илье тебя лично отвезу…
Перед нами – худенькая немолодая женщина в модной узкой юбочке, гипюровой кофточке с воланами и с неожиданно роскошной русой косой, свисающей с плеча. И без слов видно, что дама из недавних российских репатриантов, потому что местная публика так не одевается ни в будни, ни в праздники. Для наших не избалованных парижскими изысками модниц самая распространённая одежда – майки и шорты или, если уж предстоит отправляться на торжество, то в ход идут блеск, мишура, яркие попугайские ткани и обязательный перебор с бижутерией. Коса – это вообще что-то запредельное. Не для нашего климата такая роскошь.
– Почему вы меня арестовали и продержали ночь в этом вонючем тюремном гадюшнике? – бурно возмущается дама. – Я что вам – преступница? Кого-то убила или ограбила?
– Во-первых, здравствуйте! – вежливо, но решительно обрывает её Галь. – Я – следователь прокуратуры Галь Лозинский.
Чувствуется, что русский язык он основательно подзабыл, но ни я, ни Штрудель помогать ему не собираемся. Пускай сам выкручивается, если уж взялся за это нелёгкое дело. Он ещё в самом начале своего прокурорского пути, и знать языки ему необходимо. В нашей многоязыкой стране без этого невозможно. Меня, кстати, в своё время как следует помурыжили за незнание иврита при приёме на службу в полицию. Спасибо Лёхе – помог выкарабкаться…
Мы с ним усаживаемся за соседний стол и с интересом ждём, как будет развиваться беседа.
– Представьтесь, пожалуйста, – вежливо просит даму Галь и кивает в нашу сторону, – у нас присутствует полицейское руководство, которому также интересно пообщаться с вами.
– А если я не хочу ни с кем из вас общаться?! – дама всё ещё негодует, но гнев её уже пошёл на спад. – Вы мне для начала обвинение предъявите, чтобы я знала, за что арестована.
– Вас никто не арестовывал, – вставляет слово Лёха, – вас только задержали для выяснения некоторых обстоятельств. Надеюсь, вам не нужно объяснять, что это за обстоятельства?
– Задержали на всю ночь и заставили просидеть в вашем паршивом клоповнике?! И это всего лишь для разговора?! Ничего себе…
– Ну, во-первых, камеры у нас чистые и отремонтированные, кровати со свежим постельным бельём, – тотчас заступается за свою вотчину Лёха, – а, во-вторых, вы, наверное, рассчитывали, что мы вас в пятизвёздочный отель поместим?
– Сто лет бы мне не видеть ни вас, ни ваших отелей! – ворчит дама. – У меня и так проблем выше крыши, а тут ещё вы…
– Простите, – прерывает её Галь, – но я попросил вас представиться. Не будем отходить от протокола.
Женщина тяжело вздыхает и, отвернувшись в сторону, начинает медленно цедить слово за словом:
– Имя моё Алла Якубова. В стране уже четыре года. Работаю в университете на уборке помещений. Разведена, двое детей… Всё! Что вы ещё хотите услышать?
– Ваши соседи сообщили в полицию, что у вас в последнее время поселился какой-то странный мужчина, который привёл молодого человека, явно не желавшего с ним идти. Это отметили многие. С тех пор этот второй больше не появлялся и от вас не выходил. То есть, можно предположить, что его насильно удерживали в вашей квартире. Когда дежурный наряд полиции приехал к вам по сигналу соседей, вы долго не открывали дверь, а потом, когда всё же открыли, то вашего приятеля полицейские не обнаружили, зато нашли молодого человека, находящегося в бессознательном состоянии. Как вы можете это объяснить? Кто эти люди и как они у вас оказались?
– Что тут объяснять? – женщина вздыхает и пристально разглядывает Галя. – Вот скажите, вас ваша зарплата устраивает?
– Какое это имеет отношение к моему вопросу?
– Самое прямое! Я работаю, как последняя собака, на этой поганой уборке по двенадцать часов в день, а денег всё равно ни на что не хватает. Квартира-то у меня съёмная, и хозяин месяц назад очередной раз отплату повысил. А коммунальные услуги? А электричество, телефон и прочее? Всё это растёт не по дням, а по часам, а зарплата – нет. Да и у меня, кроме того, есть какие-то личные расходы, ведь я, извините, пока что женщина, а не вьючное животное…
– Сыновья у вас взрослые? Они вам не помогают?
– Старший сын сейчас в армии – какой из него помощник? А младшего вы же сами и упекли за решётку. Подбросили мальчику наркотики, чтобы выгородить кого-то из деток высокопоставленных родителей…
– Госпожа Якубова! – моментально вскипает Штрудель. – Срок вашему сыну дал суд, а не полиция! Мы лишь провели расследование и задержали его с поличным… Так что не надо чепуху городить! Не согласны с решением суда – можете обжаловать. Но это уже вопросы не к нам, а к своему адвокату.
– Давайте не будем уходить в сторону, – Галь морщится и недовольно глядит в сторону Штруделя. – Расскажите, госпожа Алла, как в вашей квартире появились люди, из-за которых соседи обратились в полицию.
Некоторое время женщина раздумывает, опустив голову, потом отчаянно машет рукой:
– А что тут рассказывать? Я ведь, между прочим, ещё не древняя старуха, и мне иногда требуется мужчина… Вот я и познакомилась с тем парнем…
– С каким парнем? Опишите его внешность.
– Ну, он такой невысокого роста, стройный, телосложение – просто закачаешься! А главное, интеллигентный и культурный, не то, что наше уличное хамло…
– Зачем вы так про всех? – ещё больше обижается Лёха, хотя о его вотчине разговор больше не идёт.
– Уж я-то знаю, про что говорю! – дама даже взмахивает кулачками в воздухе. – После того, как мы развелись с моим вторым мужем, у меня были приятели – так им лишь бы поскорее в койку девушку затащить, а дальше…
– Уважаемая госпожа Якубова, – снова морщится Галь, – всё это безумно интересно, но к делу не относится. Расскажите, о чём вы беседовали с этим мужчиной, что он рассказывал о себе, о своих друзьях… Как, кстати, его имя?
– Он не представился.
– Как же вы к нему обращались?
– Милый, – прошептала Алла и покраснела, – и он ко мне так же обращался.
– И вы у него даже документов не попросили?
– А зачем? Замуж я уже ни за кого не собираюсь, а это так, встреча для здоровья…
Начинающий прокурор Галь густо краснеет, но, стиснув зубы, выдавливает:
– После окончания нашего разговора мы попросим вас пройти в лабораторию и сделать его фотопортрет… А что вы можете рассказать о молодом человеке, которого ваш приятель привёл с собой?
– Парнишка чуть старше моего сына, ну, того, который в армии.
– Они появились у вас вместе?
– Конечно, нет! Сперва я познакомилась с этим… ну, вы понимаете, про кого я. Два дня он прожил у меня, а на третий привёл парня и сообщил, что это его дальний родственник, который пробудет у меня пару дней, максимум, три. И никому не помешает, потому что ляжет спать и проспит долго.
– И у вас никаких подозрений не возникло? Ничто не насторожило в поведении вашего нового знакомого?
– А что могло насторожить? Как мужчина, он…
– Опять вы про это! Неужели ваш приятель так ничего о себе и не рассказывал?
– Почему же не рассказывал? Он сообщил, что в стране у нас в командировке, но теперь, после знакомства со мной, собирается бывать чаще. Правда, я ему не очень поверила, потому что все вы говорите одно и то же, а на деле… Да я больше ни о чём и не спрашивала. Зачем мне выслушивать заведомое враньё? И ни в какую командировку он больше сюда не приедет…
– Почему вы так решили?
– Я это сразу увидела. Глаз у меня намётанный.
Галь вопросительно смотрит на нас, но ни мне, ни Штруделю добавить пока нечего.
– Все эти дни спящий парень так и не просыпался? – наконец, спрашиваю я. – Воды попить, в туалет сходить…
– Нет.
– И вас это не насторожило?
Алла удивлённо смотрит на меня и выдаёт:
– Я, между прочим, с утра до ночи на работе. Откуда мне знать, просыпался он или нет? Может, и просыпался. Мне, что, в туалете за ним подсматривать?
– Ну, и где сейчас этот ваш командировочный жиголо?
– Вторую ночь уже не появляется.
– А где он может быть в настоящее время, вы не знаете?
– Господин полицейский, – возмущается женщина, – ваша жена много знает, где вы бываете в течение дня?
– У меня нет жены! – надувается Штрудель. – А с такой работой, как эта, никогда и не появится.
Мельком поглядываю на часы на стене и толкаю локтем Лёху:
– Слушай, мы уже начинаем толочь воду в ступе. Давай заканчивать, и поехали в больницу. Надо Илью навестить. А с ней пусть по протоколу общается ваш косматый Галь.
– Да, и ещё, – вдруг вспоминает Алла, – мой приятель говорил, что ему необходимо разыскать какого-то человека в нашем городе. Мол, как только он его найдёт и решит с ним все вопросы, то сразу заберёт от меня этого спящего парня.
– Наверное, он меня имел в виду, – шепчу Лёхе.
– У вас в квартире остались какие-то его вещи? – не успокаивается Галь.
– А вы будто не знаете? Ваши же полицейские весь дом перерыли. Да у него ничего с собой и не было. Лишь комбинезон из одежды и сумка, с которой он никогда не расставался. Спать ложился – клал рядом с подушкой.
– А вы в эту сумку между делом так и не заглянули? – невольно усмехается Лёха. – Интересно же, какие он секреты в ней прячет! Где ваше женское любопытство?
– Представьте себе, не заглянула! – похоже, что беседа надоела уже не только нам, но и самой Алле Якубовой. – Господа полицейские, объясните толком: в чём я всё-таки провинилась? Или отпускайте, если предъявить нечего, мне здесь каждая лишняя минута в тягость…
Лёха важно встаёт из-за стола, совершает променад взад-вперёд мимо не сводящих с него глаз Галя и Якубовой, потом глубокомысленно изрекает:
– Думаю, что у господина Лозинского больше вопросов к вам нет, поэтому мы вас отпускаем домой, но… – тут он поднимает палец кверху, – у нас к вам громадная просьба: если ваш приятель вдруг появится, тут же сообщите нам. Он, естественно, спросит, куда делся оставленный им парень. Ответьте, что тот проснулся и сам, ни слова не говоря, ушёл.
– Неужели вы думаете, что я не соображу, что ответить? – согласно кивает головой Алла, и её русая коса покачивается в такт. – Так я свободна?
Она сейчас пообещает всё, что угодно, лишь бы от неё поскорее отвязались.
После её ухода Галь некоторое время сидит на своём стуле, словно окаменев, потом спрашивает:
– И вы её, господин майор, так просто отпустили? Она же, по сути дела, нам так ничего и не сообщила, а теперь встретит своего кавалера и всё ему расскажет. Может, они сообщники и замышляют какие-то новые похищения…
– Думаешь, к ней никто не приставлен? Да за ней теперь будет слежка по двадцать пять часов в сутки. Нам бы только на этого жиголо выйти…
Садимся с Лёхой в полицейскую машину, чтобы ехать в медицинский центр к Илье, но тот не торопится включать зажигание, а, уткнувшись взглядом в рулевое колесо, о чём-то напряжённо размышляет.
– Знаешь, – говорит он, – мне очень не нравится, что этот дамский угодник, который утащил твоего Илью, теперь разыскивает тебя. Для чего ты ему? Охота на тебя не закончилась? Это же, по всей видимости, тот, кто стрелял в твоего собеседника в БИГе. Как считаешь?
– Наверняка он, но… это долгая история, – пожимаю плечами. – Я и сам в точности всех деталей не знаю.
– Хитришь ты что-то! – не доверяет мне Лёха. – С каких это пор у тебя секреты от лучшего друга?
– С тех пор, как ты начальником стал, – смеюсь, но Штрудель наверняка чувствует фальшь. – Говорю же тебе, что это долгая история, но когда-нибудь тебе подробно расскажу. Сразу, как всё успокоится…
– А когда у нас всё успокоится? Ты-то сам в это веришь? – Лёха заводит машину и трогается, но от меня обиженно отворачивается. Наверняка такого недоверия от своего закадычного друга он не ожидал.
– Значит, так, – сквозь зубы выдавливает он, не глядя на меня, – хочешь ты или не хочешь, но я за тобой устанавливаю наблюдение. Пока твоей жизни угрожает опасность, рядом с твоей драгоценной персоной будет день и ночь находиться пара моих ребятишек.
– Как за этой мадам Якубовой?
– Да, как за ней! Пока ты, мой бывший шеф, не перестанешь играть в Шерлока Холмса. Что это за детский сад?! – Лёха сам себя заводит, бьёт кулаком по баранке, отчего даже машину начинает мотать из стороны в сторону. – И жучков тебе наставлю и по карманам рассую – только попробуй их выбросить!
– Ты ещё дрон запусти, чтобы двадцать четыре часа в сутки снимал меня с высоты птичьего полёта, – ехидно подсказываю ему.
Конечно же, дразнить лучшего друга не следовало бы, но впервые за последние несколько дней настроение у меня повысилось, и сдерживать себя я не мог. Всё-таки Илья нашёлся, да и я для себя сделал неожиданное и запоздалое открытие: оказывается, никого дороже, чем он, для меня на свете нет! Всё остальное – фигня. Ни за что не подумал бы, что стану таким сентиментальным на старости лет. А ведь прежде не обращал на сына особого внимания и порой даже не замечал его неделями, но при этом распинался в горячей отцовской любви к нему. И вот на ж тебе…
– Давай, господин начальник, перестанем ругаться, – миролюбиво хлопаю Лёху по коленке, – всё равно мы с тобой уже столько лет в одной упряжке. Как ни крути, но пара неразлучных гнедых. Вот такие у меня сегодня лошадиные аналогии… Поверь, в том, что Илья нашёлся, только твоя заслуга. Я же со своими самодеятельными расследованиями даже с мёртвой точки поиски не сдвинул. С меня за это не только накрытая поляна – луг выпивки и закуски…
– Да брось ты, Даник, – отмахивается Штрудель, – разве у меня были какие-то иные варианты? Нашёлся парень – и слава Богу. Будем отныне считать, что дело почти закрыто. А этого негодяя, который от нас прятался в койке сексуально озабоченной университетской уборщицы, рано или поздно разыщем. Никуда он не денется с подводной лодки – на нём же убийство…
– Не терпится уже окончательно дело закрыть? Что ж, твоё решение, – отворачиваюсь и смотрю в окно, но Лёха чутко просекает мои реакции. – У меня есть ещё несколько маленьких вопросиков, которые надо до конца прояснить. Но здесь уже ваши полицейские танки и самолёты, честное слово, не понадобятся – сам справлюсь…
– И, конечно же, опять тайком ото всех в какие-нибудь новые бяки полезешь, из которых тебя придётся всей деревней вытаскивать! – невесело шутит Лёха.
– Да ни в жисть! – клянусь я, демонстративно складывая пальцы крестиком. – Следи лучше за дорогой…
– Ты мне ещё не рассказал, что у Шауля Кимхи дома делал! Учти, я с тебя живого не слезу, пока всего не узнаю!
– Дойдёт дело до поляны – выложу всё, как на духу!
У палаты, в которой лежит сын, полицейский с автоматом. На мой немой вопрос Лёха тихо отвечает:
– Предосторожность излишней не бывает!
У постели Ильи – моя жена.
– Явился, наконец? – устало спрашивает она. – Ночами где-то чёрт тебя носит – молодость вспомнил, что ли? Бес в ребро? А Илюша тут один…
– Перестань чепуху городить, – отмахиваюсь, – не начинай! Всё позже объясню…
На лице сына – ни кровинки. Но выглядит он спокойным и безмятежным, будто и в самом деле сладко спит.
Рядом с кроватью – диагностические приборы с мигающими синусоидами и бегающими цифрами. Мельком поглядываю на них и, хоть ничего в этих цифрах не понимаю, но на душе всё равно становится легче. Всё будет в порядке. Если можно назвать порядком то, что мальчик пока в бессознательном состоянии.
Что же всё-таки такое – гипноз? Мне-то отлично известно, что ничего хорошего в нём нет, потому что сам не раз путешествовал под гипнозом во времени. Неужели тот, неизвестный мне второй гость из будущего, отправил сына в подобное путешествие? Или это «Стражи Времени» постарались? От них тоже чего угодно можно ожидать. Совсем я запутался в этих пришельцах – кто из них свой, кто чужой… Но мне сейчас не до выяснений. Важней разобраться: куда сына отправили – в какую эпоху и в какое место? Рано или поздно он вернётся, не сомневаюсь… или всё-таки сомневаюсь? Поинтересоваться, что ли, у Шауля?
– Вы его отец? – раздаётся за спиной незнакомый голос.
Оборачиваюсь и без интереса разглядываю невысокого круглолицего полного мужчину в белом врачебном халате, наброшенном на пёструю полосатую футболку и в кокетливой белой пилотке на макушке.
– Я – заведующий этим отделением доктор Ворохов. Мы могли бы с вами побеседовать? Только не здесь, а в моём кабинете.
Кабинет заведующего отделением находится в конце коридора, рядом с комнатой для медсестёр. Доктор Ворохов неспешно усаживается в кресло за письменный стол, единственным украшением которого является неработающий компьютер, удобно укладывает на колени своё объёмистое брюшко и важно приступает к беседе:
– Расскажите, пожалуйста, господин Штеглер, всё, что вам известно об исчезновения вашего сына. Желательно с подробностями. Когда его привезли к нам, я пытался выяснить это у сопровождавших полицейских, но никто из них ничего вразумительного сообщить не смог.
Собственно говоря, прикидываю про себя, этот Ворохов, наверное, неплохой мужик, и утаивать от него ничего не надо, тем более, что эпопея с похищением сына закончилась, а от доктора требуется только привести Илью в нормальное состояние, не более того. Скрывающегося пришельца из будущего, надеюсь, Лёха со своими операми и без меня поймает, если тот, конечно, не успеет улизнуть в свою эпоху. Впрочем, он в любом случае улизнёт. А врач… чего ж, спрашивается, не побеседовать с хорошим человеком?
И я начинаю рассказывать. Конечно же, грузить заведующего отделением историями о перемещении во времени не собираюсь – уж больно неправдоподобными они выглядели бы в моём изложении. Да и много это времени отнимет. Но об уникальной компьютерной программе прогнозирования будущего, которую ещё только предстоит разработать сыну, вещаю не без гордости, и от неё протягиваю ниточку к неким злоумышленникам, покусившимся на изобретение и потому похитившим его с целью получения этой злополучной программы.
Доктор слушает внимательно, не перебивает, лишь позвякивает ложкой в пустой чашке из-под кофе и поглядывает на меня хитрым и недоверчивым мефистофельским взглядом. Обещанный кофе он так и не заварил. Наконец лёгким жестом останавливает мои словесные излияния и спрашивает:
– Всё это прекрасно и занимательно, уважаемый господин Штеглер, но давайте перейдём от фантастических историй непосредственно к вашему сыну. Мне нужно выяснить причину его нынешнего состояния. Скажите, он наркотические вещества никогда не принимал?
– О чём вы, доктор?! Какие наркотики? Возьмите у него анализ крови – сами во всём убедитесь!
– Просто такое состояние иногда возникает под воздействием психотропных препаратов. Порой даже после одноразового употребления, если человек раньше ни разу не пробовал… Теперь следующий вопрос: он никогда прежде не обращался к психиатру?
– Конечно, нет. Почему вы об этом спрашиваете?
– То, что с ним сейчас происходит, отдалённо напоминает кататонический ступор, то есть некое психомоторное расстройство, когда больной может длительное время находиться в одном и том же положении и ни на какие внешние раздражители не реагировать…
– Никогда такого не было! По крайней мере, я этого не замечал.
– Эпилепсия?
– Доктор! – укоризненно тяну я. – Говорю же вам, что он всегда был здоров. Уж можете мне поверить – от вас скрывать этого я бы не стал.
– И никогда не жаловался, что слышит какие-то голоса, которые пытаются с ним общаться, а никто другой в его окружении их не слышит…
Начинаю не на шутку раздражаться:
– Не понимаю вас: мальчик всего лишь находится в бессознательном состоянии, а вы его уже в буйно помешанные записали!
Доктор Ворохов грустно качает головой и говорит, не сводя с меня взгляда:
– Это вы меня, к сожалению, не понимаете. Мне хочется выяснить причину его состояния, ведь, судя по вашим словам, с ним такого раньше не случалось.
– А вы не могли бы предположить, что он просто находится в состоянии гипноза?
– Гипноза? – переспрашивает доктор и задумывается. – Его кто-то гипнотизировал? Вам что-то об этом известно?
Никуда не денешься: придётся рассказывать о наших экспериментах с Шаулем Кимхи и о том, что лично я находился в этом состоянии уже не раз. Это напрямую не относится к сыну, но всё же в этом мире связано друг с другом, как мне уже не раз твердили в последнее время. Может, теоретически я не силён во всех тонкостях этого состояния, но уж на практике такого добра наелся досыта.
Ворохов снова слушает меня долго и внимательно, потом со вздохом говорит:
– Что-то я читал в специальной литературе об опытах покойного профессора Гольдберга и его ученика Шауля Кимхи, с которыми вы общались, но, насколько знаю, продолжения в широкой практике эти эксперименты не получили и в медицинском сообществе положительных откликов не нашли, – он морщится и ожесточённо чешет лоб, потом его вдруг осеняет: – Так вот почему мне ваша фамилия сразу показалась знакомой! Вы же с ними работали! На первых страницах газет о вас в своё время много писали…
Отвожу глаза в сторону и мрачно сообщаю:
– Мой сын находится в состоянии гипноза – это я почти точно знаю. И, может быть, его сознание даже отправлено в другую эпоху. Как тогда, во время экспериментов в лабораториях профессора Гольдберга.
– Ну, в это я не очень верю, – радуется моему признанию доктор, – потому что никаких фактических подтверждений тому, что вы предполагаете, нет, а вот сам по себе гипноз… – тут его радость несколько утихает, – с ним-то как раз не всё так просто.
– Почему?
– Вплотную проблемами внушения и самовнушения я не занимался, но со специальной литературой знаком. Так вот, состояние гипноза вовсе не похоже на сон. Оно не может быть вызвано против воли гипнотизируемого. Если всё происходило так, как вы рассказываете, то ни за что не поверю, что ваш сын активно помогал незнакомому человеку производить над ним соответствующие манипуляции. Вряд ли это можно сделать и обманным путём…
– Но ведь сделано же!
– Что характерно для этого состояния? Оно увеличивает вероятность появления ложных воспоминаний. Успешность введения в гипноз определяется не только навыком гипнотизёра, но и гипнабельностью испытуемого, то есть восприимчивостью к гипнозу. Загипнотизированные люди сохраняют память, способны лгать, сопротивляться внушениям, гипноз может заставить их проявлять несвойственную им физическую силу или совершать нехарактерные или неприемлемые для них поступки. Всего этого мы сейчас не наблюдаем… С другой стороны – и это парадокс, – он не действует на людей очень умных или очень глупых. Если ваш сын занимается составлением новаторских компьютерных программ, то он, судя по всему, парень талантливый…
– На меня, между прочим, гипноз действовал, хоть я и не очень этого желал, – перебиваю его. – То есть, я – середнячок? Биомасса между умными и дураками?
– Ну, значит, так! – разводит руками доктор Ворохов, невесело усмехаясь. – Но самая большая проблема, к сожалению, всё-таки в другом. Если это именно то, о чём мы с вами говорим, то из подобного состояния вашего сына может вывести только человек, который его вводил в гипноз.
– Но этого же преступника мы ещё не задержали! – у меня опять непроизвольно начинают ныть виски, и во рту становится горько.
– Тут я уже ничем не могу помочь. Будем надеяться, что ваш Илья каким-то чудом придёт в себя, выкарабкается из этого состояния самостоятельно…
Лёха меня дожидается в коридоре:
– О чём говорили с доктором?
Уныло присаживаюсь с ним рядом и вытаскиваю из кармана сигарету, хотя курить тут категорически запрещено. Буквально после первой затяжки к нам примчится какая-нибудь нянечка и устроит скандал.
Лёха тащит меня на балкон в конце коридора, где мы устраиваемся на железных лавках среди больных и посетителей.
– Плохо дело, – говорю ему и жадно тяну в себя сигаретный дым, – Илья, скорей всего, находится под гипнозом, и вывести его из этого состояния может только тот ублюдок, которого мы разыскиваем.
– Мы его обязательно найдём, – уверяет меня Лёха и скрипит зубами, но особой надежды в его голосе нет.
– Как? Сделаем засаду у этой Якубовой и будем ждать, пока он туда явится? А если он больше не придёт? А если, – тут у меня голос неожиданно подрагивает, – он бросил всё и уже вернулся в своё долбаное будущее? Или, если ещё не вернулся, то при малейшей опасности тут же исчезнет?
– Не думаю. В этом случае он не выполнит то, ради чего его посылали. Вероятнее всего, он обязательно попробует ещё раз разыскать тебя, чтобы ты уговорил Илью передать им программу. С его точки зрения, деваться тебе некуда, потому что человек в состоянии гипноза – тот же самый заложник, который у него в руках, и вывести его из этого состояния никто, кроме него, не сможет. И совсем неважно, у Якубовой ли дома твой Илья или в медицинском центре, у тебя на глазах.
– В том-то и беда… Что мне делать? – бью от отчаяния кулаком по железной спинке лавки, и люди начинают настороженно поглядывать в нашу сторону. – Ты же меня знаешь – в бездействии сидеть я не смогу! Я же этого гада в любом времени разыщу и оторву голову!
Ещё минут десять мы сидим молча, потом Лёха вдруг оживает:
– Слушай, Даник, ты же разговаривал по телефону с этим пришельцем?
– Разговаривал.
– С какого номера он тебе звонил?
– У него телефон Ильи, с него он и позвонил мне.
– Может, попробовать определить местонахождение телефона – как мы с тобой об этом сразу не догадались?! Вдруг телефон не выключен… Сейчас свяжусь с нашими компьютерщиками. Минутное же дело.
Штрудель сразу уходит с балкона в коридор, где народу поменьше, чтобы его переговоров не слышали скопившиеся здесь, как селёдки в бочке, курильщики. Пока его нет, мрачно смолю сигарету и без интереса гляжу вниз на широкое зелёное поле вокруг больничного корпуса, на котором редкие жёлтые дорожки ведут к бетонной вертолётной площадке. На эту площадку во время последних боевых действий в Газе садились вертолёты с ранеными бойцами.
Наконец Лёха возвращается и разводит руками:
– Вот невезуха! Сейчас телефон Ильи выключен, и определить местоположение сим-карты не получается. Вот когда его включат… – он свирепо взмахивает кулаком в воздухе и почти выкрикивает: – А этот ублюдок обязательно позвонит! Ему деваться некуда, если он хочет тебя разыскать… Теперь этот телефон на круглосуточную прослушку поставлен…
После второй сигареты подряд мне немного не по себе. Встаю с лавки и пробую идти на ватных ногах, но неожиданно меня начинает штормить уже по полной программе.
– О, брат, – чуть не стонет Лёха и подхватывает меня под руку, – да тебя самого надо на больничную койку укладывать… Наверняка куда-то с Шаулем под шумок путешествовал! А мне об этом пока ни слова не сказал, хоть и обещал…
– Точно! – вдруг пронзает мой мозг. – Нужно позвать сюда Шауля. Если уж он нам не поможет, то не знаю, что дальше делать. Дай мне свой телефон…
Шауль приезжает в медицинский центр через час. А мне с каждой минутой становилось всё хуже и хуже, притом настолько, что я теперь не могу даже сопротивляться, когда меня против желания укладывают на свободную койку в палате с Ильёй. Это единственное, что я сумел выпросить, еле ворочая языком.
Мне сделали пару каких-то уколов, и через полчаса я снова как огурец. Вот только встать на ноги пока не получается, да мне и не дают. Но я не сильно расстраиваюсь, потому что уходить отсюда никуда не собираюсь. Если понадобится, пролежу тут хоть неделю безвылазно, лишь бы толк был от этого лежания.
Появившийся Шауль молча здоровается с Лёхой, потом со мной и, ни слова не говоря, присаживается возле Ильи.
– Пожалуйста, задёрните шторку вокруг кровати, чтобы нам никто не мешал, – просит он медсестру, ревниво наблюдающую за религиозным человеком в кипе и с пейсами и недовольно покачивающую головой.
– Делайте, как вам говорят, – подсказывает ей заглянувший в палату доктор Ворохов, но чувствуется, что ему тоже интересно поглядеть, что будет происходить дальше за задёрнутой шторкой.
В коридоре у дверей потихоньку собираются любопытные. Хорошо, что полицейский с автоматом, предусмотрительно поставленный Штруделем, отгоняет всех, и я даже слышу, как с ним негромко переругивается журналистка с какого-то телеканала, которой не удаётся проникнуть внутрь. Вон оно как получается – шум уже пошёл неслабый, даже телевидение сюда прикатило…
Из-за ширмы пока лишь слышно, как Шауль тихо бормочет что-то – видно, по привычке молится. Когда же он приступит к делу?
Не знаю, сколько проходит времени, потому что я словно нахожусь в прострации. После напряжения последних часов мне опять становится плохо. Непонятная усталость и полное безразличие, которым вроде бы сейчас не место, словно плотное и тяжёлое ватное одеяло, накрывают меня, и остаётся лишь тупо разглядывать Лёху, расхаживающего маятником по палате взад-вперёд, и не сводящего с него взгляда доктора Ворохова, примостившегося на свободной кровати у дальней стены.
Наконец из-за шторки выходит Шауль и некоторое время задумчиво стоит, глядя себе под ноги, потом подходит ко мне:
– Как себя чувствуешь, Дани?
– Не о том спрашиваешь, Шауль. Что с Ильёй?
Он осторожно присаживается у меня в ногах и поправляет простыню, которой я прикрыт.
– Он действительно под гипнозом, и поработал с ним человек, который хорошо знаком с этой методикой.
– Но ведь и ты тоже…
– Потому и рассказываю тебе. Видишь ли, в такое состояние можно ввести несколькими способами. Например, при помощи ключевого слова, как мы раньше делали с тобой…
– И какое же это было ключевое слово? – пытаюсь вспомнить и почему-то не могу, хотя прекрасно его помнил.
– Я использовал ваши русские слова, которые несколько раз слышал от вас с Алексом: «Мент – везде мент». Перед началом я давал установку, что после произнесения этой фразы произойдёт погружение в гипноз, а потом, опять же с её помощью, ты вернёшься в нормальное состояние. Ну, или если сам пожелаешь оттуда выйти, то сделаешь это самостоятельно, без всяких ключевых фраз. И моей помощи тогда не потребуется.
– «Мент – везде мент»? – переспрашиваю и невольно улыбаюсь, сразу вспоминая эту нашу присказку. – Да, это наша с Лёхой фирменная фраза… Ну, а с Ильёй-то что?
– В его случае был какой-то иной ключ, которого я определить не могу. Или, может быть, некое действие, звук, жест, световая вспышка. Да мало ли какой знак…
– Что же нам теперь делать? Может, помогут какие-нибудь процедуры, уколы, массаж – что там ещё есть у врачей?
– Сомневаюсь, что это поможет. Остаётся только ждать…
– Даник, быстро бери трубку! – Лёха огромными неуклюжими скачками несётся к кровати, грубо отодвигает Шауля в сторону и протягивает мой телефон. – Кажется, наш пришелец объявился. Ответь ему, но старайся затянуть разговор как можно дольше. Мы его сейчас отследим, а группа захвата уже готова…
– Здравствуйте, господин Штеглер! – раздаётся в трубке знакомый голос. – Надеюсь, вы меня помните? Я обещал, что перезвоню вам, и мы продолжим наше приятное общение.
– Ну да! – бурчу недовольно. – Куда уж приятней…
– Всё в ваших руках. Как у вас любят повторять: теперь мяч на вашей половине поля.
– Какой мяч?! – морщусь и краем глаза поглядываю на Лёху, который прослушивает наш разговор через наушник и одновременно отдаёт приказы по своему телефону.
– Ваш сын, насколько я знаю, находится сейчас в медицинском центре, и вы, как любящий родитель, не отходите от него ни на шаг, ведь так? То есть, свою часть сделки я выполнил – сына вам вернул в целости и сохранности. Теперь ваша очередь действовать.
– Это называется – вернул?! Что вам от меня надо?!
– Неужели не помните? Или не хотите вспоминать? Мне нужно всего лишь ваше честное слово, что уговорите Илью передать нам в будущем готовую программу и, главное, все коды и разблокировку защиты. И – чтобы следом за вашим словом последовало дело.
– Какое дело? Смеётесь, что ли? О какой программе идёт речь, если её ещё не существует? Сын, как вы знаете, разработает её не ранее, чем через добрый десяток лет…
– А что это для нас принципиально меняет? Ведь создаст же рано или поздно. Никто ему мешать не собирается, наоборот, все будут это только приветствовать. Да и нашей организации, как вы понимаете, пока не существует – она вообще появится лет этак через тридцать.
– О чём мне тогда вести разговор с сыном? О том, чего пока и помине нет? Он же меня сочтёт законченным идиотом!
– Он – весьма сообразительный мальчик и, не сомневайтесь, поймёт всё, что от него требуется.
– Предположим, я пообещаю поговорить с ним, но он же сейчас находится в состоянии гипноза, и это ваших рук дело. Как прикажете с ним общаться?
– Разбудить его очень просто – вы поднесёте телефон к его уху, и я произнесу одно волшебное слово.
– Какое?
Незнакомец даже смеётся:
– На то оно и волшебное, чтобы его раньше времени никто не знал!
– И вы так легко мне доверитесь? – этот негодяй заводит меня с пол-оборота, но ничего ему ответить пока не могу. Одна надежда на Лёху с его прослушкой. – Я же могу наобещать вам золотые горы, а в итоге ничего не сделаю.
– Думаете, я такой наивный, и у меня нет способа убедиться в вашей честности?
– Ну, и как вы сможете убедиться? Это, надеюсь, не секрет?
– Элементарно. Вам известно, что не только каждое наше слово, но и намерение уже способно изменить будущую реальность? Об этом, кстати, и Каббала говорит, а вы, как израильтянин, должны это знать. Если почитываете популярные книжки.
– Не понимаю вас. При чём здесь книжки?
Лёха легонько толкает меня и шепчет:
– Мы его засекли. Оперативная группа уже выехала.
Киваю ему и слушаю дальше своего собеседника, а тот заливается соловьём:
– Так вот, уважаемый господин Штеглер, всё очень легко проверяется. Я мигом слетаю в своё время – одна нога здесь, другая там, – и вернусь назад к вам. В вашем времени я буду отсутствовать, ну, максимум, пять минут, не больше. Если вы честно выполните своё обещание, и мы получим в будущем программу со всем, что к ней прилагается, то именно там и выяснится, порядочным ли человеком вы оказались или нет. Тогда, так и быть, шепну заветное словечко. А если такого не случится, то – извините…
Челюсть у меня отвисает, и я даже не знаю, как реагировать на такую наглость.
– Что скажете? – мой собеседник, кажется, готов закончить разговор, а Штрудель меня всё время подталкивает:
– Тяни время и отвлекай внимание. Группа захвата почти на месте…
– Простите, я не знаю, как к вам обращаться, – начинаю изображать глубокую задумчивость, – у меня есть к вам ещё пара вопросов…
– Ко мне обращаться никак не надо, всё равно мы с вами никогда больше не встретимся. Да и ни к чему это… Но на ваши вопросы, если уж хотите что-то узнать подробней, так и быть, отвечу. Нам от вас скрывать нечего.
– Если вы не выведете Илью из гипноза и оставите в состоянии овоща, то о какой работе можно рассуждать в дальнейшем? Кто для вас будет делать эту программу? Пилите сук, на котором сидите!
Мой собеседник несколько сбавляет обороты, и, чувствуется, мои слова попали в цель.
– Рано или поздно ваш сын вернётся в нормальное состояние, но это будет не так скоро. Цели своей мы всё равно добьёмся, а вот как вы себя будете чувствовать всё это время, не знаю. Вас такая ситуация устроит? Сколько времени вы согласны терпеть?.. Так что не стоит вам отказываться от моего предложения, лучше сделаем то, что необходимо, и спокойно расстанемся… Ещё вопросы?
– Ну, раз так… Расскажите хотя бы в общих чертах о вашей организации и о… – оглядываюсь на Штруделя и всех, кто прислушивается к нашему разговору, – «Стражах Времени». Зная об этом, мне легче будет принять решение и потом беседовать с сыном…
– Принять решение? – с иронией переспрашивает пришелец. – Ну-ну… Хорошо. «Стражи Времени» – это наши высоколобые мудрецы, которые решили, что простому смертному, то есть такому, как я или мои коллеги, вторгаться в ход истории ни в коем случае нельзя. Не нашего это ума дело. Более того, любому вторжению нужно всячески препятствовать. Будто история наших цивилизаций не зиждется на непрерывном выборе и не состоит из отдельных героических поступков и волевых решений, принимаемых теми, кому такое оказалось по силам и у кого хватило смелости взять на себя ответственность. И не всегда среди них оказывались самые лучшие и достойные… А ведь у любой медали две стороны. Обладая механизмом перемещения во времени, уже не отдельные великие личности, а даже самые простые обыватели, такие, как я или вы, вполне серьёзно могли бы задуматься: мировые проблемы пускай решают небожители, а наши мелкие проблемы – кому их решать, кроме нас самих? Не нырнуть ли мне, например, в недавнее прошлое, когда мой любимый дедушка разорился на какой-то финансовой афере? Вместо того, чтобы разбогатеть и превратиться в нового Рокфеллера, он стал голодранцем и оставил в наследство после себя долги и передающийся из поколения в поколение жуткий комплекс неполноценности!.. Высоколобые «Стражи Времени», повторяю, этому резко воспротивились, что вызвало, естественно, резкое недовольство у многих. У очень многих. Как альтернатива им и возникло наше движение – сначала в виде стихийных протестов, а потом протестное движение незаметно переросло в строгую полувоенную организацию с конкретными целями – упорядочить ситуацию и не допустить монополии «Стражей» на управление временем. Управлять собственной судьбой должен не кто-то за нас, а мы сами…
– Какое всё-таки отношение к вашим внутренним разборкам имеет программа, которую ещё не скоро создаст мой сын?
– Самое непосредственное! Тот, кто получит в руки возможность стопроцентно прогнозировать результаты тех или иных начинаний, тот, по сути дела, будет владеть будущим, а значит, и миром! Программа – это не волшебная палочка, по мановению которой всё вокруг тебя изменится. Это лишь подсказка и верное направление, которого мы чаще всего просто не знаем. При этом никаких дорогостоящих перемещений во времени уже не понадобится… Это же так понятно и логично!
– Иными словами, программа моего сына создаст конкуренцию «Стражам», которые могут перемещаться во времени и без неё?
– В какой-то степени, да. Но возможности её шире.
– А вы, – вернее, ваша организация – хотите с её помощью владеть миром?
– Никому такая обуза не нужна. Мы хотим не владеть, а только получить возможность влиять на некоторые события… – голос незнакомца несколько смягчился. – А вам бы, положа руку на сердце, не хотелось этого?
– Мне достаточно того, что у меня есть. И превращать своего покойного дедушку в нового Рокфеллера мне совершенно не интересно. Пускай покоится с миром, нечего его прах тревожить. На кусок хлеба я себе как-нибудь и сам заработаю, без дедушкиной помощи.
– Вы так рассуждаете потому, что у вас пока нет реальной возможности манипулировать прошлым и будущим. Нет этого великого соблазна! Не было бы вокруг вас автомобилей, у вас и не возникало бы желание двигаться быстрее, чем на повозке, в которую запряжена лошадка. А ваш сын – он, как видно, оказался дальновиднее и разработал свою замечательную программу. Не знаю, с чьей подачи, а может, и по собственным убеждениям он, будучи в наше время уже довольно известным и признанным учёным-футурологом, неожиданно отказался передавать её кому бы то ни было. Даже на диалог ни с кем не выходил. Но это, как я понимаю, вам уже известно… А знаете ли вы, что на все аргументы тех, кто пытался его уговаривать, он отвечал: «Мой отец этого не одобрил бы». То есть, вы – самый большой авторитет для него. Можете вы такое сегодня предположить?
Сам того не ожидая, смущаюсь и вижу, как у Лёхи лезут глаза на лоб от удивления: настолько растерянным и смущённым своего бывшего ментовского шефа и учителя он никогда раньше не видел. Щёки у меня начинают полыхать, а сердце учащённо биться.
– Понятия не имею. И даже наоборот…
Мой собеседник, не обращая внимания, продолжает:
– Из-за этого и пришлось «Стражам», а следом за ними и нам, разыгрывать все эти спектакли с похищениями. Мысль наведаться в ваше благословенное время и убедить вас переговорить с сыном, чтобы он стал более покладистым, возникла почти одновременно и у нас, и у «Стражей». Наверное, просто не было иного варианта воздействовать на него.
– И всё равно никак не могу понять: почему именно на этой программе свет клином сошёлся?
– Не только на ней. Но она – хорошее подспорье и достаточно универсальна, чтобы ради неё стоило ломать копья… Я удовлетворил ваше любопытство?
– Не до конца. Расскажите теперь, за что вы убили своего напарника в ресторане «Мексикано», когда он беседовал со мной? Это было необходимо? Неужели между вами и «Стражами» такая ненависть?
– Начнём с того, что убитый – мне не напарник. Когда мы узнали окольными путями о том, что «Стражи Времени» отправили своего человека на встречу с вашим сыном, тут же следом послали и меня. Выжидать и тянуть время было нельзя. Возникло даже опасение, что они перехватят программу, и тогда уже никто никогда её не получит. С этими господами договориться невозможно по определению.
– И вы понадеялись, что, пообщавшись с моим сыном и со мной раньше «Стражей», сумеете стать единоличными обладателями программы? И тогда весь мир окажется в ваших руках?
– Никаких агрессивных планов ни у кого и в мыслях не было! Все наши поступки были вынужденные и исключительно в противовес соперникам. Идея отправиться к юному Илье исходила не от нас, и здесь мы отставали на шаг от посланца «Стражей Времени», который уже успел предложить вашему сыну встретиться, чтобы обсудить будущую карьеру и перспективы, а какой же студент из университета откажется обсудить такое? Что необычного в том, что ещё в процессе учёбы тебе предлагают хорошую работу на будущее? Вот ваш сын и отправился к нему без всякого принуждения.
– А дальше гипноз?
– Не знаю, о чём и как они разговаривали, но после того, как он распрощался с их представителем «Стражей», пришёл мой черёд. Я не знал, каков результат их беседы, но решил встретиться с ним в тот же вечер якобы для уточнения некоторых деталей. Как я понял, их разговор закончился ничем. А дальше – действительно гипноз и первое попавшееся место, где его можно было бы на некоторое время укрыть. Это рабочая бытовка на закрывшемся заводике, которую полиция быстро вычислила. Поэтому мне пришлось подыскивать новое место, и тогда я познакомился с женщиной, на квартире которой Илью, в конце концов, и отыскали. Впрочем, отчасти я на то и рассчитывал. Не мог же я его прятать до бесконечности или отпускать домой, так ни о чём и не договорившись с вами… Ваше любопытство, Даниэль, удовлетворено?
– Вполне.
– Итак, что вы мне скажете? Я могу отправляться в своё время, чтобы убедиться в вашей честности?
Но ответить ему уже не успеваю, потому что в трубке раздаётся какой-то грохот и крики, и я даже вздрагиваю от неожиданности.
– Отлично! – комментирует из-за спины Штрудель. – Группа захвата на месте и уже работает!
Свет в палате притушен, и стоит такая тишина, что в ушах звенит. А может, это шумят бессонные приборы у кровати сына. Время от времени поглядываю на них – всё те же колеблющиеся синусоиды и бегущие цифры, от которых нет пока никакой пользы. Вожу глазами из стороны в сторону и ни на чём не могу остановить взгляд…
После крупного скандала, который я закатил Штруделю, он неожиданно рассвирепел, хлопнул дверью и уехал, а мне, невзирая на мои отчаянные уговоры и даже попытки бороться с медсёстрами, доктор Ворохов на всякий случай вкатил успокоительный укол, и теперь я, словно обездвиженный овощ, лежу на соседней кровати.
Шевелиться мне сейчас тяжело, руки и ноги словно налиты свинцом, а голова гудит, как будто кто-то грохнул меня обухом по затылку. Тянет в сон, но я сопротивляюсь, не хочу…
Хоть я злюсь на Лёху и заодно на всю израильскую полицию, однако понимаю, что больше всего в сложившейся ситуации виноват, вероятней всего, я сам. Мог же предположить, что этого очередного пришельца из будущего, беседовавшего со мной по телефону, полицейский спецназ, конечно же, схватит, а вот удержать вряд ли сумеет! Мой собеседник ясно заявил, что в любой момент может вернуться в своё время, то есть на глазах у всех просто исчезнет. Как это случилось с тем, первым, которого он застрелил в «Мексикано»…
Что мне теперь остаётся? Где взять волшебное слово, которое выведет сына из проклятого гипноза? Кому еще пообещать, что выполню всё, что попросят, лишь бы сын вернулся?..
Нащупываю в темноте телефон, лежащий на тумбочке рядом, и набираю Лёху. Он отвечает не сразу и неохотно, но я начинаю говорить, даже не вслушиваясь в его отрывочные и обидные слова:
– Слушай, брат, прости меня, хорошо? Совсем я, видно, с катушек съехал – на тебе пытался отыграться за свою глупость и недальновидность… А ты всё сделал правильно и, как полицейский, просто не мог поступить иначе. Преступника надо задерживать, кем бы он ни был… Как я мог выпустить из внимания, что у этих ребят из будущего всегда в запасе такая великолепная возможность исчезнуть в любую минуту? Это я должен был предусмотреть – и не предусмотрел, хотя даже он сам говорил мне про это. Моя вина…
Лёха что-то отвечает, но я почти не вслушиваюсь в его слова. Я и свои-то слова не очень хорошо различаю.
По стенам бегут неясные отсветы от огней за окном, пробивающиеся сквозь колышущиеся от лёгкого ветерка шторы. Безразлично слежу за ними, и оттого, что они немного отвлекают внимание, мне чуть легче.
Кто-то осторожно гладит мою руку. Оказывается, это жена сидит рядом с моей кроватью. Я-то думал, что она куда-то ушла вместе со всеми, а она здесь.
– Успокойся, Даник, – еле слышно шепчет она, и лица её не разобрать в полумраке, – я с тобой. Мы с Ильёй всегда с тобой… Доктор Ворохов сейчас в своём кабинете обзванивает всех своих знакомых врачей, чтобы попробовать решить проблему гипноза. Так что мы не одни. Нам обязательно помогут, я в это верю. И ты тоже верь, не отчаивайся!
– Шауль…
– И он никуда не ушёл, а только молится в коридоре…. Если хочешь, позову его.
Ничего ей не отвечаю, но на душе становится чуть спокойней, потому что мои друзья – а как иначе всех этих людей назвать? – меня не оставили в одиночестве, один на один с бедой. Иначе совсем было бы худо…
То ли это снится, то ли нет.
Я снова в убогом общежитии авиазавода, сижу в полутёмной комнате на старом венском стуле. В углу письменный стол, заваленный рулонами чертежей и какими-то бумагами. Конус света от настольной лампы с самодельным зелёным абажуром выхватывает из темноты только старые эмалированные кружки, в которых остывшая горячая жижа из смеси крепкого чая и кофе. Одну из них я так и не допил…
В кресле напротив меня Роберт Людвигович Бартини. Горло его закутано в белый шарф, а сам он подслеповато щурится. Но это я скорее чувствую, а не вижу, да и у него вместо глаз чёрные глубокие впадины.
– Здравствуйте, Даниил, – негромко произносит он, – я не сомневался, что вы снова ко мне наведаетесь.
– Неужели Шауль Кимхи опять отправил меня в путешествие во времени? – бормочу удивлённо. – У нас с ним даже разговора об этом не было…
– Вам никто больше не нужен для перемещений, – слегка ухмыляется Бартини. – Если у человека благие цели, то ему по силам управлять своим временем и покорять пространство без посторонней помощи.
– Я вас не понимаю, – удивляюсь ещё больше, – ведь я никакой не учёный, а простой мент, который выполнял свою не особенно чистую работу. В ней нет никакой романтики и никакого полёта. Рутина и грязь – во все времена. Какие у меня могут быть благие цели, кроме ловли преступников и вот теперь – возвращения сына?
Бартини молчит, лишь помешивает чайной ложкой свой остывший напиток.
– Это не совсем так, – голос его, поначалу глуховатый и тихий, постепенно набирает какую-то странную мощь, но по-прежнему мягок и вкрадчив. – Вот послушайте. Я когда-то записал эти свои мысли и постоянно прокручиваю их в голове, потому что в них для меня вырисовалась универсальная формула нашего существования – пускай без цифр и символов. Я и сам поначалу в ней ничего не понял, словно моей рукой водила высшая сила, в которую я никогда по-настоящему не верил. А потом время от времени перечитывал формулу, и с каждым разом она открывалась всё больше и больше, чтобы уже не отпускать меня и постоянно к ней возвращаться.
Из вороха бумаг на столе он достаёт потрёпанную толстую тетрадь и, водрузив на переносицу старенькие очки в дешёвой роговой оправе, читает почти нараспев, как стихотворение:
«Есть Мир, необозримо разнообразный во времени и пространстве, и есть Я, исчезающе малая частица этого Мира. Появившись на мгновение на вечной арене бытия, она старается понять, что есть Мир и что есть сознание, включающее в себя всю Вселенную и само навсегда в неё включённое. Начало вещей уходит в беспредельную даль исчезнувших времён, их будущее – вечное чередование в загадочном калейдоскопе судьбы. Их прошлое уже исчезло, оно ушло. Куда? Никто этого не знает. Их будущее ещё не наступило, его сейчас также нет. А настоящее? Это вечно исчезающий рубеж между бесконечным уже не существующим прошлым и бесконечным ещё не существующим будущим…»[28]
Минуту мы молчим, потом, отложив тетрадку в сторону, он говорит, не сводя с меня взгляда:
– Прошлое, настоящее и будущее – это всего лишь грани единого и неделимого времени, и между ними, по большому счёту, нет никакой разницы, потому что они – одно и то же. Не станет меня – малой крупицы во вселенной, и они исчезнут вместе со мной без следа – мгновения, из которых складывались моя прожитая и непрожитая жизни. Но это были мои и только мои мгновения. В этом смысле время похоже на дорогу: она не исчезает после того, как мы прошли по ней, и не возникает сию секунду, открываясь за поворотом. Но едва мы закрываем глаза – и всё заканчивается: нет вокруг нас ничего, кроме вселенской пустоты! Да и двигались ли мы по этой дороге, не имеющей ни начала, ни конца – кто это может утверждать?
Чувствую, что никакого ответа от меня он не ждёт. Со мной ли он сейчас – даже в этом я до конца не уверен…
И снова мы сидим в полной тишине. Наконец Бартини встаёт со своего стула и невидящим взглядом обводит комнату, потом машет рукой и поворачивается ко мне:
– Как ваш сын, Даниил? Вы нашли его?
– Нашёл.
– Передали ему осколок кристалла, который получили от меня?
– Пока нет, ведь он…
– Сделайте это обязательно, потому что «Страж Времени», который уходит в небытие, должен обязательно оставить свой кристалл следующему, который приходит следом за ним…
– Мой Илья…
– Его время ещё не пришло, но он обязательно станет одним из нас. Он уже один из нас. А я ухожу, чтобы уступить ему своё место…
– Эй, кто-нибудь! – открываю глаза, и голос мой словно натыкается на какую-ту серую, глухую ватную стену, окружающую меня со всех сторон. – Подойдите ко мне, пожалуйста, прошу вас!
Жены рядом нет, видимо, куда-то вышла. Но дверь осторожно распахивается, и в неё просовывает голову Шауль:
– Дани, ты звал?
– Подойди, пожалуйста! – хватаю Шауля за руку и только сейчас чувствую, какая у меня ладонь горячая. Температура поднялась, что ли? – Сделай одолжение – найди одежду, в которой меня сюда привезли.
– Зачем она тебе сейчас? Ты куда-то собрался идти в таком состоянии? Тебя не выпустят. Да ты и не сможешь.
– Нет, но она мне не для этого нужна! Никуда я сейчас не побегу.
– Кто мне её отдаст?
– Очень надо! Прошу тебя. И не требуй пока объяснений…
Шауль исчезает, а я снова разглядываю синусоиды и бегущие цифры на приборах у кровати сына.
В палату заглядывает сонный медбрат, который лениво интересуется, нужно ли мне что-то. Но я отворачиваюсь и делаю вид, что сплю. Медбрат осторожно проходит к приборам, некоторое время вглядывается в их показания, потом поправляет простыню, которой прикрыт Илья, и так же тихо выходит.
А я всё никак не могу забыть о дороге, про которую говорил Бартини. Та ли это дорога, по которой я поднимался к замку? Почему она не имеет ни начала, ни конца? Разве для того мы приходим в этот мир, чтобы бесцельно день за днём куда-то спешить, а куда – и сами толком не знаем? Прошлое сорванным сухим листком уносит холодный ветер вечности, и ничего нам не остаётся взамен, кроме смутных, путаных воспоминаний и сожалений. А в будущем – разве больше ясности? Если пытаться заглянуть туда, так там только что проклюнувшиеся ростки, из которых ещё нескоро вырастут деревья, приносящие сладкие плоды познания добра и зла. Да и то мы их не видим, а скорее придумываем для себя…
Зачем каким-то безумцам понадобилось предсказывать, что произойдёт завтра, если по-настоящему важно лишь то мгновение, в котором ты существуешь сейчас? Камень, о который спотыкаешься сегодня, – именно этот камень и есть твоя самая большая боль и опасность. А не те, которые ты перешагнул вчера, или те, до которых доберёшься только завтра…
Опять эти камни, по которым надо идти…
Слышу, как за неплотно прикрытой дверью Шауль о чём-то тихо переговаривается с медбратом, но не хочу вслушиваться. Я сейчас далеко от них…
…Знакомая каменистая дорога ведёт в гору. Клочковатый, серый туман привычно обволакивает меня, но я умело раздвигаю его руками и чувствую, как между пальцами сочатся упругие и влажные потоки воздуха.
Всё это мне уже знакомо и неинтересно. Гляжу вперёд на пока скрывающиеся в тумане стены замка. Зачем меня туда опять тянет? Почему день за днём я карабкаюсь по этим камням вверх? Ещё не надоело? Мне бы вернуться назад к сыну, чтобы помочь ему, а я снова здесь…
Даже не могу вспомнить точно, как было раньше, но в глазах, словно волны, набегающие одна на другую, тут же выплывают из каких-то потаённых уголков памяти разрозненные картинки. Такой же туман, окружавший меня, тогда сгущался, и пробираться сквозь него становилось всё сложнее, но дорога поднималась между скал всё круче и круче, и мне приходилось чуть ли не прижиматься всем телом к камням, чтобы не соскользнуть вниз и не разбиться… Сейчас всё по-другому – с каждой минутой становится светлей и прохладней, дышится легче, и даже доносится запах каких-то трав, который я помню с детства.
Передо мной привычно вырастает стена, но уже не такая глухая и бесконечная, как вначале. Дорога ведёт к громадным, широко распахнутым воротам. Первый раз вижу ворота в стене, а раньше их не было. Ещё шаг – и вот я уже внутри…
– Приветствую тебя, Даниэль! – знакомый голос теперь приобрёл своего хозяина – высокого седовласого старца, неподвижно стоящего у широко распахнутого окна в громадном тёмном зале.
Как я сразу с порога оказался здесь? Пытаюсь оглядеться по сторонам, но вокруг только полумрак, в котором не видно даже стен. Лишь в окне, у которого стоит хозяин, чистое голубое небо и неожиданные нежные лучи солнца, падающие на ставни и подоконник.
Не оборачиваясь, старик продолжает:
– Ты долго шёл сюда – всю свою жизнь. Но шёл именно сюда, сам о том не подозревая. Каждый твой правильный поступок был шагом вперёд. Были и ошибки, которые ты совершал, и они уводили тебя в сторону. Однако доброго и полезного ты сделал всё же больше, чем плохого. Поэтому ты сегодня смог оказаться здесь.
– Всё это неважно. Сейчас я готов пойти на любой поступок, – нервно прерываю его, – даже на преступление, лишь бы вернуть сына…
– Ты, Даниэль, поступил правильно, когда привёл его сюда – к «Стражам Времени». Не кто-то посторонний, а именно ты привёл его к нам. Сам того не осознавая, но привёл. И он займёт достойное место среди нас.
– Как я его привёл? – развожу руками. – Его же нет со мной рядом… Ничего особенного я не делал и даже не думал об этом. Да и с сыном ни о чём не разговаривал – разве он послушал бы меня?
– Сын – это твоё продолжение, значит, продолжение твоих мыслей, переживаний и надежд. Даже твоих страданий… Ты не напрасно проживёшь свою жизнь, если он продолжит твой путь. Но если он начнёт совершать ошибку за ошибкой, горе тебе. Это, прежде всего, твои собственные ошибки, которые ты не успел сделать, а оставил в наследство ему… – старик, наконец, поворачивается ко мне, но лицо его по-прежнему в тени. – Скажи, какое у тебя самое заветное желание?
– Я всем, кому можно, не раз говорил: одно у меня желание – вернуть сына.
– Он уже с тобой. Ты передал ему кристалл, который получил от Бартини?
– Ещё нет… – губы мои дрожат, а руки непроизвольно тянутся к карманам. – Но я передам…
– Передай. Так какое у тебя самое заветное желание?..
Не знаю почему, но с самого раннего детства я ощущал себя не таким, как все. Не каким-то особенным, а просто немного другим. Каждый из нас, наверное, втайне рассуждает так – вот и я не исключение. Нет среди нас одинаковых.
Мне никогда не нравилось ходить строем, петь хором песни, играть с мальчишками во дворе в футбол команда на команду, ездить в пионерский лагерь, где ты всегда на виду и где постоянно за тобой наблюдают десятки глаз.
Я любил в одиночестве бродить по городу, сидеть у окна, смотреть, как идёт дождь, падают снежинки или расцветают бутоны цветков на клумбах. Просто любил мечтать ни о чём и грустить о чём-то непонятном…
Мне нравилось в одиночестве читать книжки, но даже не в них было главное. Не судьбы героев меня волновали – я за ними особо и не следил, и даже не увлекали меня их таинственные и загадочные приключения. Каждый раз я ставил себя на место какого-то неведомого и всевластного судьи – вершителя судеб книжных персонажей, который волен в любой момент оборвать чтение или даже заставить поступить героев совсем иначе. Не так, как они поступают в книжке, а так, как захочется мне и по моему усмотрению. Может быть, не совсем правильно и логично, но тут уже решал я – что для меня в настоящий момент было правильным и что логичным.
Нет, мир, в котором я существовал, не отвергал меня. И даже неинтересным для меня он не был. Просто мне хотелось, чтобы он принимал меня не совсем таким, каков я есть, а таким, каким хочу быть. Оттого я постепенно отгораживался от него в своём воображении мозаикой из фрагментов прочитанных книг и придуманных образов, и он послушно приобретал именно такую форму, которую я желал ему придать.
Мне было удобно в моём новом искусственном, придуманном мире, но даже самые близкие люди – родители не допускались на порог этого сочинённого не мира – миража. Я был уверен, что ничего интересного узнать от старших, живущих своей серой и скучной реальностью, уже не смогу, ведь только придуманное мной могло стать и становилось основой для моих по-настоящему самостоятельных решений и поступков. И эти фантазии, питающие меня, не только не иссякали, их день ото дня становилось всё больше и больше. Никто здесь уже не мог быть мне союзником или советчиком. Ни в плохом, ни в хорошем.
С возрастом я вряд ли сильно изменился, а опыт, который я ненасытно приобретал каждый день, подсказывал, что в своём выборе я почти не ошибался. Если же ошибался, то переживал в одиночку. И переламывал себя в одиночку. Не хотел, чтобы кто-то видел моё поражение. Тем более, кто-то из близких.
В самые тяжёлые минуты, когда мне становилось совсем уже паршиво, я приходил к маме, у которой было замечательное качество, как, наверное, и у всех наших матерей: молча и без слов успокоить своё расстроенное дитя. Мать всегда поймёт, что в эти моменты ему не нужно ни советов, ни даже утешения – просто молчаливое сочувствие и – я это так про себя назвал – единение родных сердец. Навсегда я запомнил её руки, которые ложились на мою голову, осторожно поглаживали волосы и всегда слегка цепляли их негнущимся указательным пальцем правой руки. Мама повредила этот палец когда-то в молодости и даже рассказывала мне об этом, но я не запомнил…
А потом что-то перевернулось во мне, и я отчаянно захотел попасть в самую гущу людей и событий. Мне это стало жизненно необходимо, ведь я больше не мог существовать в своих фантастических, бесплотных и безлюдных мирах. Мне в них не было скучно, но всегда бесконечно одиноко. Не мог я в них больше жить, но и не мог с ними до конца расстаться.
Поэтому и пошёл работать в милицию.
Мне не сразу понравилась моя работа, но я почувствовал, что она всё-таки ближе мне по духу, чем что-либо другое. Каждый день и каждый час я доказывал себе, что мой выбор верный. Даже начальство очень скоро поняло, что мне не нужно никаких команд, так как я вполне в состоянии выполнять поставленную задачу – ловить бандитов, полагаясь лишь на себя и на своих близких друзей. На Лёху, например. Я, наконец, стал сам себе в реальной жизни судьёй и творцом, сам выстраивал сюжеты своих детективных расследований, и моим преследуемым оставалось только послушно попадать в силки, которые я научился искусно расставлять, пройдя хорошую школу в своём давнем, благословенном и наполненном фантазиями одиночестве…
Сын, наверное, моя полная противоположность, хоть я и чувствую, что он в чём-то всё-таки пошёл в меня. Тайком поглядываю на него, и мне порой становится безумно обидно за то, что он так и не принимает протянутую мной руку. Ведь я столько мог бы рассказать, притом даже такого, чего никому никогда не расскажу. Только ему и… маме, которой уже давно нет.
Я тянусь к сыну – и он меня не отталкивает, но и не подпускает близко… А ведь эта помощь нужна не столько ему, сколько мне. Что кривить душой – мне иногда это необходимо, как воздух! Наверное, ещё и для того, чтобы лишний раз доказать себе: жизнь прожита не напрасно. А что ещё каждый из нас стремится доказать самому себе?
Но я безмерно горжусь сыном, потому что чувствую: характер у него крепкий, по-настоящему мужской. Такой, какой я хотел бы иметь у себя, но – увы… Как и мне, ему никогда не стать безгрешным, но ошибки, которых никому не избежать, только закалят его характер, а то, чем он займётся в будущем, принесёт настоящее удовлетворение. Это важней всего. Хотя… сам-то я счастлив в своей работе? Едва ли. Но какое-то крохотное удовлетворение от сделанного всё же есть…
Однако, чёрт побери, как иногда хочется погладить его по шёлковым, мягким детским волосёнкам, вдохнуть сладкий запах малыша, прижать его к груди, чтобы услышать, как бьётся крохотное горячее родное сердечко! Я только сейчас начинаю понимать свою маму, когда она гладила мои волосы. И даже догадываюсь, отчего у неё на глазах всегда выступали непрошеные слезинки. Я, наверное, пришёл ей на смену в это мир…
Я всю жизнь жил и живу ради тебя – мой взрослый, серьёзный и умный двадцатипятилетний сын – зёрнышко моё…
…Уже третий час мы сидим в засаде с Лёхой, совсем ещё зелёным лейтенантиком-стажёром, только что прибывшим в наше отделение на службу. Мы ждём, когда появится давно выслеживаемый нами уголовник. Неудобно и зябко в старенькой милицейской «копейке» с неплотно закрывающимися дверями, сквозь которые в салон задувает холодный ветер вперемешку со снегом. Отопление в «копейке», может быть, и работает, но нам велено беречь бензин. Можно, конечно, и не беречь, но тогда всё остальное – за свой счёт. А зарплаты у нас – слёзы…
Лёха ёжится, его бьёт крупная дрожь в новенькой милицейской шинели, но он старается не подавать вида. Ещё бы – его взял под своё крыло местная легенда уголовного розыска, капитан Даниил Штеглер!
А я сижу за рулём и тоже стараюсь не показывать, как хреново на морозе даже легендам розыска, не только новичкам. Правда, мне чуть легче, потому что я использую собственное изобретение, если уж уставом не разрешается под тонкий милицейский китель надевать тёплый домашний свитер и кутаться в шерстяной шарф. Каждый раз я тайком обматываюсь газетами – под кителем и шинелью их не видно. Нужно будет, наверное, подсказать и Лёхе. Хотя… пусть пока терпит. Я тоже не сразу дошёл до такого великого изобретения. У парня всё впереди.
В доме, перед которым мы стоим, свет почти во всех окнах потушен. Оно и понятно – в четыре часа ночи, да ещё в такой лютый мороз, как не закутаться во все одеяла и не спать сладким сном под завывания зимнего ветра за окном! А вот бандит, которого мы ловим, должен именно в этот предутренний час явиться в одну из квартир.
– Товарищ капитан, – тоскливо вопрошает Лёха, – как думаете, появится этот гад до утра или нет? Сил нет ждать…
– Терпи, лейтенант, ничего не поделаешь, – вздыхаю невесело, – служба у нас такая поганая. Будем ждать, сколько надо.
– Может ведь и не появиться, а? Тогда напрасно промёрзнем всю ночь.
Вздыхаю и ничего не отвечаю ему. А что тут скажешь, когда лишь в художественных фильмах доблестные стражи порядка ни минуты не проводят без дела, а у нас большую часть времени только и тратишь на напрасные сидения в засадах, ожидания неизвестно чего и бесконечное переписывание казённых бумаг. Какая уж тут романтика…
– Ты, лейтенант, можешь немного подремать, – вижу удивлённый взгляд своего подопечного и прибавляю: – Я послежу за подъездом. Давай-давай, я не шучу…
– Вы это серьёзно, товарищ капитан? – всё ещё не доверяет мне Лёха.
– Спи, пока я добрый! А потом я подремлю.
Но неожиданно взрывается трескучим хлопком наша милицейская рация, и далёкий голос ночного дежурного сквозь шум и помехи сообщает:
– Тридцать пятый меня слышит?
– Слышу, – отвечаю я.
– Капитан Штеглер?
– Ну, я. Что ты хотел?
Дежурный некоторое время мнётся и вдруг говорит, словно выдыхает:
– Даже не знаю, как вам сказать, товарищ капитан… Ваша жена звонила и велела передать, что отец… нет больше вашего отца.
– Что?! Что ты сказал?! – кричу и сжимаю до боли в пальцах чёрную коробочку рации. – Повтори!
– Мы уже за вами дежурную машину отправили. Вас подменят и отвезут домой…
В дежурном «ПАЗике», который за мной прислали, хоть и сижу рядом с водителем, пожилым сержантом, неожиданно начинаю чувствовать, как на меня наваливаются какие-то оглушающие вселенские пустота, тишина и одиночество. Словно громадная часть мира безжалостно отрублена от меня, от моего сердца. Тупо разглядываю так и не надетые серые нитяные перчатки, которые сжимаю в кулаке и всё никак не могу его разжать.
Дома тихо и светло. Горят все лампы, а моя мама молча замерла на диване и глядит куда-то в сторону сухими безразличными глазами. Жена, наоборот – ходит по гостиной из угла в угол и беспрерывно вытирает слёзы влажным полотенцем.
– А где… – хочу сказать «папа», но почему-то не могу выговорить. – А где отец?
– Уже увезли, – отвечает жена. – Ему среди ночи стало плохо, мы вызвали «скорую помощь», и они решили забрать его в больницу. Он отказался от носилок, и пока самостоятельно спускался по лестнице… Сердце…
Бессмысленно озираюсь по сторонам, и взгляд останавливается на мокрой грязи на полу, оставленной врачами из «скорой». На улице у подъезда грязный снег…
– Мама, как ты?
Но она молчит и по-прежнему смотрит куда-то в сторону. Подхожу к ней и опускаюсь на колени. Пытаюсь взять за руки, но она отдёргивает их и непонимающе смотрит теперь на меня, и опять, наверное, не видит.
Обхватываю её и опускаю голову на колени. Плакать по-прежнему не могу, лишь в горле завяз какой-то твёрдый солёный комок, который постоянно пытаюсь сглотнуть, но ничего не получается.
– Мама…
И вдруг чувствую, как по моим волосам осторожно побежали её лёгкие пальцы, которые перебирают волосинки, укладывают прядки и всё никак не могут остановиться. Лишь один палец – указательный на правой кисти – слегка царапает мне висок, когда рука бессильно соскальзывает. Потом этот висок долго будет ныть, словно помнить тонкой своей жилкой, как его касалась тёплая мамина ладонь…
– Признайся, ведь именно это и было твоим самым главным желанием? – раздаётся за спиной голос. – Вспомнить и снова ощутить это лёгкое родное прикосновение…
Открываю глаза и оглядываюсь по сторонам, но никого вокруг нет. Я по-прежнему в полутёмной палате. На соседней кровати сын, и рядом с ним приборы с волнующимися синусоидами и бегущими цифрами.
Дотягиваюсь рукой до волос, и мне кажется, что они всё ещё тёплые от того давнего маминого прикосновения.
Задумывался ли я прежде, какое у меня самое заветное желание? Заработать побольше денег? Чепуха полная! Никого ещё деньги не сделали счастливым… Жить в большой квартирке в центре Тель-Авива, Москвы или Нью-Йорка? Мне хватает и той, в которой я живу. Наоборот, меня сегодня всё чаше тянет на природу, на чистый воздух, где тихо и спокойно… Любимая работа? Так ведь ею, как правило, оказывается та, которую больше всего ненавидишь, но и жить без которой уже не можешь… Остаются мамины руки – память детства, светлые слёзы, запоздалое счастье убедиться, что только в детстве тебя любят по-настоящему – искренне, беззаветно, навсегда… И так отчего-то печальна эта главная вселенская любовь…
Однако… этот голос. Неужели он мне приснился? Я же его слышал раньше!
Пытаюсь встать, но голова кружится, хоть и не болит. Лишь в виске бьётся и пульсирует моя старая неразлучная приятельница – беспокойная жилка.
…Мне нужно снова попасть на каменистую дорогу, которая ведёт сквозь туман к замку на скале. И чтобы где-то недалеко дышало море с пенными барашками волн. Как на картине, нарисованной авиаконструктором Бартини. А потом – увидеть белое полыхающее пламя на шпиле самой высокой башни замка.
Ноги подкашиваются, и я сажусь, покачиваясь, на край кровати. Перебираю в темноте руками по простыне и вдруг натыкаюсь на свою одежду, которую незаметно принёс и положил Шауль Кимхи. Ах, да, я же сам просил его сходить за ней.
В кармане брюк нащупываю крохотную серебристую заколку, в которую вделан кусочек сияющего кристалла. Даже в темноте он сверкает и переливается разноцветными лучиками.
Это же осколок от того великого кристалла, что сиял белым пламенем на верхушке замка «Стражей Времени»… Бартини просил передать его сыну. Словно снял со своей картины и отдал мне.
И всё-таки я, чего бы мне это ни стоило, обязан сейчас встать и подойти к сыну. Медленно поднимаюсь с кровати и – словно очередной раз погружаюсь в туман. Под ногами камни… Откуда они здесь, в больничной палате?
Туман обволакивает меня, но я иду. Могу даже закрыть глаза, потому что дорогу знаю наизусть. Дыхание учащается, шаги становятся уверенней. Оживаю и дышу полной грудью…
Со всех сторон на меня неожиданно обрушиваются сотни звуков – какие-то птицы поют на невидимых деревьях, ветер шумит среди одиноких валунов на обочине, прибой шипит песком на далёком морском берегу. И мне уже ничего не страшно – ни эта бесконечная дорога, ни этот крутой подъём, который всегда необходимо пройти в одиночку, ни страх перед неизвестностью.
– Сын, – говорю я и касаюсь его руки, – мне нужно передать тебе…
Вкладываю кристаллик в его ладонь, и происходит очередное чудо – хотя я уже знаю, что оно непременно должно случиться. Пальцы сжимаются, ощупывая кристаллик, и сын открывает глаза.
– Папа? – шепчет он, и лицо его даже в темноте заметно розовеет. – Ты со мной? Ты здесь?
– Здесь, сынок.
– Всё будет хорошо, папа. Всё теперь будет хорошо. Ты меня слышишь?..
— С Богом, Николай Иванович! — напутствовал контр-адмирала Небогатова, командир броненосца «Император Николай 1» капитан первого ранга Смирнов, провожая начальника на флагман Второй Тихоокеанской эскадры.
Отряд Небогатова, для устрашения врагов и поддержания бодрости духа в подданных российского императора, поименованный Третьей Тихоокеанской эскадрой, соединился таки 26 апреля 1905 года с армадой вице-адмирала Рожественского в бухте Ван-Фонг.
— Да, представляю, как Зиновий Петрович рвёт и мечет сейчас, — хмыкнул контр-адмирал, — он от нашей «инвалидной команды» с самого Мадагаскара убегал, да вишь, — не вышло.
Адмирал хмыкнул ещё раз, нервным жестом поправил перчатки и шагнул на рассыльный катер, направляясь с членами своего штаба на броненосец «Суворов». Суету и бестолковую толкотню у трапа Небогатов и сопровождавшие его офицеры списали на общую нервозность и желание наиболее торжественно обставить встречу адмиралов при соединении эскадр, дабы максимально вдохновить личный состав. Очевидно, гордец Зиновий встретит на палубе…
Однако, взглянув на бледные, растерянные лица фалрепных контр-адмирал как в лихие мичманские годы взлетел на палубу флагмана и завертел головой, высматривая монументальную фигуру Рожественского.
— Господин контр-адмирал! Николай Иванович! — Клапье де Колонг, растрёпанный и жалкий, не похожий на солидного и импозантного капитана первого ранга, коим он был в действительности, подбежал к Небогатову и совсем не по уставному развёл руками.
— Что с вами, Константин Константинович? На вас лица нет. Где Зиновий Петрович? — у адмирала сдавило сердце в предчувствии надвигающейся вселенской катастрофы, которая вот-вот разразится и утянет в бездну, в тартарары, к чёрту на кулички и его, и огромный броненосец «Суворов», и всю военно-морскую мощь Российской империи на Тихом океане…
— У Зиновия Петровича удар. Пять минут назад, пока вы на катере шли. Он по мостику ходил, ворчал, ворчал. Вдруг упал. Доктор сейчас с ним, пытается что-то сделать. Но говорит — медицина бессильна. Безнадёжен Зиновий Петрович. Господи, помилуй нас грешных. Что же творится! И Дмитрий Густавович уже не встаёт…
— Что, и Фёлькерзам плох? — от чёрных новостей, посыпавшихся на него на борту «Суворова» Небогатову самому на какой-то миг стало дурно, но усилием воли он преодолел секундную слабость и зычно распорядился. — Константин Константинович! Возьмите себя в руки! Ведите к Зиновию Петровичу. Василий Васильевич, а вы распорядитесь, пожалуйста, поднять сигнал — через два часа всем командирам судов и младшим флагманам, кроме контр-адмирала Фёлькерзама, разумеется, прибыть на «Суворов»…
Капитан первого ранга Игнациус кивнул и быстрым шагом направился к мостику. Небогатов посмотрел на нестройную шеренгу офицеров, на застывшую команду «Суворова», перекрестился на корабельный флаг и вслед за Клапье де Колонгом, сдерживаясь, чтобы не побежать, пошёл в каюту Рожественского.
Чуда не случилось, командующий Второй Тихоокеанской эскадрой вице-адмирал Зиновий Петрович Рожественский скончался, не приходя в сознание, от кровоизлияния в мозг. Видимо, встреча эскадр напомнила флотоводцу о бездарно потраченных месяцах, когда после падения Порт-Артура японцы спокойно чинились, заменяли расстрелянные орудия, а его эскадра вместо прорыва, торчала на Мадагаскаре. А потом, по высочайшему повелению пришлось дожидаться отряд Небогатова…
Экстренный военный совет в кают-компании «Суворова» длился без малого четыре часа. Кроме Небогатова в адмиральских чинах на совете присутствовал только Оскар Адольфович Энквист, однокашник по Морскому корпусу, растерянный и подавленный. Остальные: капитаны первого и второго ранга и несколько «заслуженных» лейтенантов выглядели не лучше Энквиста.
— Господа, как вы все понимаете, смерть Зиновия Петровича не может прервать поход, — Небогатов смотрел на офицеров и «заводился». Ему, спокойному и незлобивому человеку не понравилась мрачная обречённость большинства и ещё более — тщательно скрываемая радость некоторых участников совещания, взять хотя бы кавторанга Баранова или каперанга Смирнова. Эти неглупые моряки, прожжённые интриганы и карьеристы, без сомнения уже прикинули, как будут развиваться события далее. Наверняка они решили, что «временный» командующий начнёт метаться, запрашивать инструкции из Петербурга, а в итоге всё закончится либо интернированием, либо возвращением домой без сражения с Соединённым флотом Японии.
Пока же, Военный Совет проходил предсказуемо. Первыми высказывались «младшие», затем очередь дошла до заслуженных каперангов. Энквист суетливо пушил бороду и наблюдал за выступающими как первый ученик в классе, тщащийся запомнить урок «с голоса». Внезапно Небогатов успокоился и чтобы вновь не удариться в чёрную меланхолию начал сам с собой «игру», стараясь предугадать к чему призовёт очередной докладчик, даже похвалил себя мысленно («Ай да Колька, ай да сукин сын») когда «угадал» доводы и резоны, приводимые Бухвостовым, Юнгом и Радловым. Да тут и провидцем не нужно быть, предлагались в основном варианты прорыва во Владивосток через каждый из трёх проливов, было несколько человек, пожелавших остаться в здешних водах, ожидая прибытия командующего флотом прямиком из Владика на «Громобое». О крейсерской войне против Японской империи говорили на удивление мало, прекрасно зная «куцую» крейсерскую составляющую русских тихоокеанских эскадр. После академического доклада Клапье де Колонга, которому единственному было дано полчаса, (все же прочие говорили не более трёх минут) Энквист, заявив о верности присяге и государю императору, предложил помолиться во славу русского оружия и за упокой души раба Божьего Зиновия. Небогатов резко встал, за ним поднялись офицеры.
— Господа, благодарю за откровенный разговор, за веру в нашу победу. Прошу всех, кто желает выдать свои соображения в развёрнутом виде, обратиться к Константину Константиновичу в двухдневный срок. Все дельные предложения будут обязательно приняты во внимание. В эти трудные дни, когда смерть вырвала из наших рядов вдохновителя и организатора беспримерного в истории русского флота похода, прошу вас, господа — будьте ближе к матросам. Разъясните им, что от флота ждут побед и наши войска в Маньчжурии и все честные патриоты в необъятной России матушке. Нами пройден неимоверно тяжёлый путь, пройден без потерь кораблей, но мы потеряли нашего адмирала, сгоревшего в походе, погибшего на посту, на мостике своего корабля. Будем достойны памяти Зиновия Петровича, послужим России так, как служил ей адмирал Рожественский и если надо — отдадим за неё жизни. Но говорю вам, господа офицеры, — нет унынию и пораженчеству! Мы — военные моряки и нам надлежит думать о нанесении возможно большего ущерба неприятелю и сбережении своих кораблей и подчинённых, а заключение мира с Японией — дело дипломатов. Послезавтра жду подробные доклады о состоянии вверенных вам судов. Сейчас, — пройдите, проститесь с Зиновием Петровичем. Оскар Адольфович, Константин Константинович, Отто Леопольдович, — прошу вас остаться.
……………..
Закончился тяжёлый и суматошный день далеко «заполночь» в «родной» каюте на «Николае 1». Небогатов сразу решил, что флагманским кораблём сделает гвардейский «Александр 3», о чём через Клапье де Колонга и довёл до командира броненосца Бухвостова, особо попросив не устраивать «адмиральскую приборку», не гонять матросов лишний раз. Николай Иванович с удовольствием остался бы на «Николае», человек он был основательный, консервативный и к «перемене мест» особого стремленья не питал. Но место командующего эскадрой — на лучшем, сильнейшем корабле.
«Суворов» отпадал по причине суеверия, идти в бой на броненосце, где уже принял смерть один адмирал — никто бы на эскадре Небогатова не понял. Ну а «Бородино» и «Орёл» адмирал «отбраковал» из-за недостатков при постройке судов и более слабой подготовке экипажей, нежели чем на сплаванном гвардейце «Александре».
Грамотный морской офицер Небогатов дослужился до адмиральских орлов без протекции, службу знал, в российском флоте считался признанным теоретиком, даже «акадЭмиком», как часто над ним подтрунивали «старшие» адмиралы.
Николай Иванович прекрасно понимал, что покомандовать Тихоокеанским флотом, перенесись тот вдруг, «чудом» во Владивосток, из «заслуженных адмиралов» вмиг выстроится немалая очередь. Но вот прорваться к эскадре, возглавить её и довести до единственного российского порта на Дальнем Востоке, — тут дураков нет. И тянуть контр-адмиралу Небогатову лямку флотоводца до заключения перемирия с японцами, или до гибели в бою, или же, что наименее вероятно, до удачного прорыва в такой далёкий и такой желанный Владивосток.
Гибнуть в бою, пусть даже и героем, Николаю Ивановичу категорически не хотелось, но и мыслей об интернировании, о «торможении» эскадры не возникало. «Академик» Небогатов знал, что начни он сейчас сноситься с Петербургом, вытребовать командующего, тянуть время, ожидая начала переговоров о мире, или же просить усиления черноморцами или покупными кораблями, напирать на разброд и шатание в экипажах после смерти Рожественского, — это конец. Даже не конец карьеры, чёрт с ней! Но погибнет флот, с таким трудом выстроенный океанский флот России, уже уполовиненный в Порт-Артурской мышеловке. Да и разложение в экипажах при бездействии и бесцельном «болтании» у чужих негостеприимных берегов пойдёт быстро и необратимо…
План Рожественского, озвученный Клапье де Колонгом и лейтенантом Свенторжецким, желания следовать ему не вызывал. Ломиться через Цусиму, уповая на то, что Того сорвётся к Лаперузу или Сангарам, поверив в прохождение эскадры вокруг Японии? Нет, не поверит командующий Соединённым флотом в такое, как бы не суетились на заднем дворе Японской империи вспомогательные крейсера.
При столкновении флотов Того будет просто избивать медленные российские броненосцы, а десятки миноносцев ночью учинят резню. Противопоставить что-то массированному удару минных сил у кораблей с выбитой артиллерией вряд ли получится. Тем более, молодые командиры миноносок наверняка будут жертвовать собой, не боясь сходиться с русскими вплотную. Не в первый, так во второй день, но крупные российские суда будут потоплены. Хорошо если несколько крейсеров сумеют прорваться, донеся «под шпиц» весть о гибели эскадры.
Но нет, он — не Рожественский! А значит, на этом и следует строить все дальнейшие действия. Смерть Зиновия от японцев не утаить — да и нет такой необходимости, хотя на этом настаивал помешанный на секретности разведчик Свенторжецкий. Нет, наоборот, пусть Того знает, что вместо боевого и упрямого вице-адмирала Рожественского, мечтающего поскорее схватиться с врагом, «у руля» оказался нерешительный рохля Небогатов. В этом наш единственный шанс. Если «друга Хейхатиро» удастся провести, вытащить его из Мозампо, направить по ложному пути, это будет совсем другая история. Так думал контр-адмирал Николай Иванович Небогатов бессонной ночью с 26 на 27 апреля 1905 года по старому стилю.
Утром не выспавшийся и хмурый адмирал попрощался с командой и офицерами «Николая 1» и перебрался на «Александр 3». Провожали его душевно — понимающего и незлобивого Небогатова любили матросы и ценили как знающего и ответственного командира, офицеры. Свой небольшой штаб Небогатов также перетащил с собой, здраво рассудив, что несколько толковых и знающих офицеров под рукой лишними не будут, а касаемо нехватки кают на флагманском броненосце, так потеснятся, потерпят пару тройку недель. Боевые моряки, это вам не паркетные шаркуны! Примерно так и ответил адмирал на стенания «утесняемых» лейтенантов и кавторангов. Кстати, капитана второго ранга Семёнова Небогатов оставил на «Суворове», настоятельно попросив Владимира Ивановича быть хроникёром событий с борта второго, не флагманского броненосца и особо наблюдать за эволюциями и стрельбой «Александра 3». Удивительно, но Семёнов не обиделся, а наоборот воодушевился, даже предложил выделить на каждом корабле по офицеру и по паре расторопных унтеров для «исторического хронометража». Небогатов обещал подумать.
Но и без того было над чем задуматься, механическая часть на Второй Тихоокеанской была не ахти. О эскадренном ходе в 12 узлов сколь-нибудь продолжительное время оставалось только мечтать.
Но важнее всех «технических» вопросов был вопрос человеческий, как сказали бы позже — кадровый. В приказном порядке отправив контр-адмирала Фёлькерзама с «Осляби» на госпитальный «Орёл» Небогатов начал решать непростую и в принципе неразрешимую задачу — как двух адмиралов, (его и младшего флагмана Энквиста) «равномерно» распределить по отрядам огромной эскадры. Тем более в способности однокашника Николай Иванович не верил и боялся навредить делу, передвинув Энквиста подальше от себя. В итоге принял «Соломоново решение» оставив Оскара Адольфовича начальствующим над крейсерской частью Второй Тихоокеанской эскадры с пребыванием на крейсере «Олег», который Небогатов собирался держать исключительно рядом с «Александром 3».
Клапье де Колонга адмирал перевёл из «штабных» в начальники второго броненосного отряда с пребыванием на броненосце «Наварин», в кильватер которому шли «Сисой», «Нахимов» и «Николай 1». Отряд из трёх броненосцев береговой обороны был отдан под начало задиристого малоросса Миклухи, брата знаменитого путешественника. Сам Небогатов возглавил первый броненосный отряд в составе «Александр 3», «Суворов», «Бородино», «Ослябя», «Орёл». Слабо бронированный «Ослябя» был намеренно убран из замыкающих — по показаниям офицеров Порт-Артурской эскадры неприятель сосредотачивал огонь на первом и последнем корабле в колонне, а «Орёл» был куда как более устойчив к снарядам неприятеля, нежели чем «крейсер-броненосец» носящий имя героя Куликовской битвы…
Капитан первого ранга Радлов помимо своры транспортов, которую эскадра вынужденно потащит за собой (путь неблизкий, глядишь и пригодятся) принял командование над вспомогательными крейсерами «Терек», «Кубань» «Урал» и «Днепр» и крейсером-яхтой «Алмаз». «Рион» был «приписан» к первому броненосному отряду.
Два быстроходных «камешка» Небогатов прикомандировал к флагманам — «Жемчуг» к «Александру 3», «Изумруд» — к «Наварину».
«Старички» — крейсера «Владимир Мономах» и «Дмитрий Донской» поступили под управление Клапье де Колонга и должны были прикрывать тылы эскадры, взаимодействуя со вторым боевым отрядом. «Олег», «Аврора», «Светлана» назначались «летучим отрядом» должным отыскивать и уничтожать неприятельских разведчиков. Здесь Небогатов уповал на энергию и решительность капитана первого ранга Добротворского, с которым собирался подробно проговорить его действия и «степень подчинённости» контр-адмиралу Энквисту.
Николай Иванович выругался, вспоминая эпопею со снаряжением и выпихиванием его отряда в помощь Второй эскадре. Из более чем ста находящихся на службе российских адмиралов не нашлось ни одного, кто бы взялся вести «броненосцы берегами охраняемые» через три океана! Над неискушённым в интригах, «подставленным» в командующие Небогатовым — кто посмеивался, кто сочувствовал. Но все без исключения «знатоки» предрекали закат его карьеры, считая что он либо не соединится с Рожественским и будет в прах разбит японцами, либо потеряв один-два ББО позорно интернируется где-нибудь по пути, закончив флотскую службу с уничижительной формулировкой. Ан нет — дошёл, довёл, соединился. Теперь вот что делать? Делать то что?! Огромная эскадра, сильнейшая за всю российскую историю и на ней — «полтора адмирала». Оскар, чёрт его дери, совсем никакой, как говорят матросы на «Николае» — ни украсть, ни покараулить. Тут Небогатов вспомнил, что он ныне на гвардейском «Александре», чертыхнулся и не смог удержаться — употребил хлебного вина. Употребил конспиративно, ловко (как ему казалось) скрываясь от вестового и возможных визитёров — пьющий в одиночку командующий, это, знаете ли, не комильфо! Но нервы, господа, нервы!
…………………..
Суета, бардак и неразбериха, сопровождающие выход в море любого корабля, тем более такой большой и «сборной» эскадры, не отменили прощания с адмиралом Рожественским. Небогатов решил не нагнетать, не накручивать мрачной торжественностью траурной церемонии подчинённых, и без того ударившихся в мистику, в толкование всевозможных примет и пересказов ужасных былей и небылей, в духе Николая Васильевича Гоголя.
Решением Военного Совета (читай — единолично Небогатова) вице-адмирала Рожественского захоронили в океане 28 апреля. На «Владимир Мономах», которым Зиновий Петрович когда-то командовал, погрузили гроб и, собрав от 5 до 20 делегатов с каждого корабля, двинулись в скорбный путь. При этом работы по подготовке эскадры к рывку до Владивостока на прочих судах были прерваны не более чем на четверть часа: когда старый крейсер надсадно гудя, выходил из бухты, его поддержали все корабли эскадры и союзники французы, украсившие свои крейсер и канонерку траурным крепом. Команды, проводив флотоводца, разошлись по работам. Вечером экипажи получили по двойной порции рома, в кают-компаниях неистового Зиновия помянули по большей части вином — пить водку в жарком климате не тянуло. Листок с точными координатами упокоения Рожественского штурман «Мономаха» вручил лейтенанту Свенторжецкому для передачи семье адмирала.
Небогатов не задавался целью посетить все корабли эскадры, но на «Мономахе», уже возвращаясь в бухту, выступил перед делегатами с кораблей и спокойно, буднично обрисовал, обращаясь преимущественно к матросам, ближайшие шаги командования. Разумеется, военных тайн Николай Иванович не выдал, вкратце рассказав о плюсах и минусах каждого из проливов, ведущих во Владивосток, сказал о том, что делается всё возможное для присоединения к эскадре броненосных крейсеров «Россия» и «Громобой» с опытными, обстрелянными экипажами. Даже сама угроза выхода владивостокских крейсеров на коммуникации вынудит Того послать за «Россией» и «Громобоем» два-три броненосных крейсера адмирала Камимуры, а это немалая помощь для прорывающейся эскадры.
Задача каждого моряка, заявил Небогатов, — наилучшим образом исполнять свои обязанности, будь ты адмирал или кочегар. Часто судьба боя зависит от подносчика снарядов, не давшего разгореться пожару, отстоявшего заряды от взрыва, спасшего тем самым судно от гибели. Да и кочегары, на совесть исполняя свой долг, не допустят ночью выброса искр из труб, сохранят корабль от обнаружения и минной атаки. Комендоры, в азарте боя не должны даром расстреливать боезапас, а сначала убедиться в верности прицела, не частить, точно целиться, слушать указания офицеров. Следует накрепко запомнить — частая, но бестолковая стрельба не наносит урона неприятелю, а возникшая нехватка боекомплекта скажется затем при отражении минных атак. Офицеры и матросы — суть одна боевая семья и в бою отвага одних помноженная на знания других обязательно принесут победу…
Общение Небогатова с делегатами на «Мономахе» длилась более двух часов, адмирал отвечал на вопросы, хвалил стойкость и мужество русских моряков. Вспомнил Николай Иванович и как погибла Порт-Артурская эскадра — не в море, а расстрелянная огнём сухопутной артиллерии. Не забыл упомянуть и о том, что в морском бою из крупных кораблей японцы утопили только старый «Рюрик» и если бы не ошибки и просчёты, если бы не невезение 28 июля 1904 года…
Вечером, под двойную винную порцию участники церемонии прощания с адмиралом Рожественским в красках пересказывали речь Небогатова, его чёткие и правдивые ответы на заковыристые вопросы. К тому же «матросский телеграф» с Третьей эскадры представил нового командующего правильным и справедливым начальником.
Старшие офицеры всех без исключения судов отметили с момента побудки 29 апреля небывалый подъём в командах. Погрузка угля шла едва ли не вдвое быстрее обычного. Клапье де Колонг, хоть и «сосланный» на «Наварин», но продолжавший исполнять обязанности флаг-капитана не выдержал.
— Николай Иванович, что вы такого вчера сказали? Матросы работают как черти, в кают-компаниях также воодушевлены и мичманцы и седые кавторанги. Люди рвутся в бой.
— Да ничего особенного, Константин Константинович. Просто поговорил как с людьми, а не как с нижними чинами. Надеюсь, это сплотит матросов и офицеров на время похода и боя. А что будет после — не суть важно. Нам бы сейчас отбиться от наших стратегов из-под шпица и Царского села.
— Вы про телеграммы из Петербурга? — капитан первого ранга был не только военным моряком, но и прирождённым дипломатом.
— Именно, — Небогатов нервно прошёлся по каюте, — ну скажите, зачем им знать, как и когда мы пойдём во Владивосток? Я в поголовный шпионаж не верю, но такая настойчивость петербургских бюрократов настораживает.
— Но как же рандеву с «Громобоем» и «Россией», — Клапье де Колонг даже несколько подрастерялся.
— Ах, Константин Константинович, да если мы с вами во главу угла поставим непременное соединение с владивостокцами, под это будем подстраиваться, то нас точно Того перетопит как кутят. Вам примера «Рюрика» мало? Там тоже ведь привязывались к месту, времени, а вышло, так как вышло.
— Но ваша депеша во Владивосток…
— А что, разве не правильно я указал на минную опасность, как на весомое препятствие прорыву? Разве помешает нам, да и владивостокцам неустанное каждодневное траление? Я потому и государю и генерал-адмиралу ту телеграмму продублировал, чтобы во Владивостоке не почивали лёжа на боку нас ожидаючи. Только представьте, Константин Константинович, как обидно будет подорваться и затонуть после долгого пути на пороге дома, у входа в единственный русский порт на Тихом океане, да простят мне Николаевск на Амуре и Петропавловск на Камчатке. Ничего, на эскадрах каждодневно матросы жилы рвут. И там тральный караван пусть поработает.
— Но, Николай Иванович, всё-таки ваше решение о разделении эскадр, вы уж простите, но чистейшей воды авантюра!
— Конечно авантюра, а разве есть у нас иной выход? Того нас гарантировано раскатывает, иди мы хоть через Лаперузов, хоть через Сангарский. Он по внутренним коммуникациям перемещается, а мы с нашими тихоходами, да по большой дуге… Эх, Константин Константинович, да понимаете ли вы, что сегодняшний порыв команд, он через пару недель истончится, истает, особенно если мы будет здесь отстаиваться, или блуждать вдоль побережья как неприкаянные. Воодушевлённый матрос это здорово! Но узлов на лаг воодушевление не прибавит. Единственное, надеюсь, немного поточнее будут наши артиллеристы, не станут от испуга палить в белый свет как в копеечку — часто и мимо. А проторчим здесь ещё месяц, сносясь по каждой мелочи с Петербургом — грядёт бунт. Русский бунт, помноженный на работу революционных агитаторов.
— Вы правы, Николай Иванович, но — Клапье де Колонг двумя руками потёр крылья носа, как бы собираясь чихнуть, — что будет в случае неудачи…
— Полно, господин капитан первого ранга, — Небогатов остановился перед растерянным офицером, — я не собираюсь, если мой план не сработает, героически гибнуть на мостике флагмана, унося с собой за компанию жизни тысяч русских людей. Корабли уйдут на юг, если придётся, то и интернируются, а мне предстоит суд, вероятно крепость, поношение и презрение всей России. Как же — вот герой Рожественский непременно бы одолел Того с Камимурой, но появился Небогатов и всё испортил. Так будут говорить, и правильно будут говорить. Но нет у нас другого выхода. Мы то с вами знаем.
— И поэтому, — авантюра?
— Она самая, милейший Константин Константинович, Авантюра адмирала Небогатова.
С продвижением на Дальний Восток Второй Тихоокеанской эскадры служба на отряде владивостокских крейсеров заметно «оживилась». После боя в Цусимском проливе 1 августа 1904 года, крейсера отремонтировали, насколько позволяла скромная ремонтная база порта: залатали пробоины, починили станки орудий, добавили по четыре шестидюймовки. Офицеры, пережившие бой с эскадрой адмирала Камимуры, (а таковых на «России» и «Громобое» оставалось большинство, несмотря на ротацию кадров), прикидывали шансы балтийцев, и как они, «понюхавшие пороху дальневосточники», могут помочь прорыву эскадры.
Наиболее горячие головы предлагали идти навстречу эскадре Рожественского Лаперузовым проливом, но скептики и реалисты напирали на трудности соединения со Второй Тихоокеанской в открытом море и ответно чертили схемы обстрелов западного побережья Японии, после чего Того всенепременно бросит эскадру Камимуры на уничтожение наглецов, покусившихся на священную землю Ямато. А отвлечение трёх-четырёх броненосных крейсеров от «сторожбы» в Цусимском проливе, существенно укоротит боевую линию Хейхатиро Того, облегчив тем самым задачу балтийцам.
Так думали и «плановали» весной 1905 года офицеры с «России», «Громобоя», номерных миноносцев, транспортов, причисленных к РИФ и само собой — кают-компании «охромевшего», но от этого не ставшего менее боевым крейсера «Богатырь». В общем, в славном городе Владивостоке у офицеров Российского Императорского Флота хватало тем для разговоров, диспутов, дискуссий…
Что примечательно, — до оскорблений и дуэлей, (которые всегда сопровождают любой «мозговой штурм» будь то армия, либо флот) отложенных до окончания военных действий, не доходило, потому, что моряки чувствовали себя дОлжными Отечеству (бесцельная и бездарная гибель флота в Порт-Артуре сказалась) и все как один готовились сложить головы, обороняя последний форпост Российской империи на дальневосточных рубежах. А поскольку при штурме япошками крепости Владивосток геройски погибнуть собирались все без исключения господа офицеры — как морские, так и сухопутные, то и стычек флотских и армейских было неимоверно минимальное количество.
Контр-адмирал Иессен после выхода эскадры с Мадагаскара каждый день ждал инструкций от Рожественского, но вице-адмирал хранил необъяснимо гордое молчание, а потом и вовсе умер. Зато Николай Иванович Небогатов в первые же дни, (да что там — часы!) на посту врио командующего направил Иессену пространную телеграмму, настоятельно требуя очистить от японских мин, неустанным и неусыпным тралением, окрестности Владивостока. Такоже «академик» в приказном порядке рекомендовал держать в море, начиная с 10 мая, два номерных миноносца с лучшими штурманами, задачей которых является встреча прорвавшихся судов и сопровождение их до гавани по протраленным фарватерам.
Иессен и до того не питал к Небогатову дружеских чувств, но после «командной» депеши «выскочки-акадЭмика», волею судеб получившему под начало мощнейшую эскадру, обозлился не на шутку. Карл Петрович весьма нервно реагировал даже на безобидные казалось бы прозвища, которыми всяк неоперившийся мичман награждает «своего адмирала». Но традиции традициями, а Иессен крайне злобился, слыша от доброхотов те «клички», которыми наделяла его мичманская молодёжь и команды крейсеров.
Больше всего бравого адмирала бесило поименование «крейсерской погибелью». И самое обидное — были все основания к такому прозвищу: тут и разбитый исключительно из-за бравады Иессена на камнях «Богатырь», оставленный и затопленный экипажем «Рюрик», потом и «Громобой», славно «поцарапавший» днище также «записали» на Иессена…
Прямо говоря, моряки дальневосточники считали Карла Петровича «нефартовым» адмиралом, человеком с непростой судьбой и тяжёлым характером. И правда, служить с ним было нелегко. Нелегко, но интересно.
Совещание с командирами крейсеров для обсуждения инструкций Небогатова Иессен созывал с неохотой. Например, он предпочёл бы не видеть там капитана первого ранга Стеммана, командира злосчастного «Богатыря». Стемман искренне считал адмирала могильщиком своей карьеры, а потому желчно критиковал любые инициативы Иессена. Но не позвать каперанга «инвалидного» крейсера — значило смертельно обидеть того, и из критика-брюзги сделать настоящим врагом. Нет, на это Карл Петрович пойти не мог. Но всё-таки решил предельно сократить число участников совета, в итоге — «соображали вчетвером».
Помимо Стеммана, хмуро взиравшего на начальство, крепкий чай с лимоном употребляли капитан первого ранга Лев Алексеевич Брусилов, командир «Громобоя», брат генерал-майора Алексея Алексеевича Брусилова, начальника Офицерской кавалерийской школы и капитан первого ранга Владимир Александрович Лилье, командовавший броненосным крейсером «Россия».
Ознакомив каперангов с наставлениям-приказами-пожеланиями Небогатова, не преминув «подшпилить», что Николай Иванович те же инструкции отправил и в столицу, что не лучшим образом характеризует «случайного» командующего, неискушённый в интригах Иессен «попал под раздачу». Начал, разумеется, Стемман.
— Карл Петрович, я не понимаю, почему вы так критичны к прямому приказу командующего (Стемман особо, побуквенно, выделил это слово — КОМАНДУЮЩЕГО) о тралении прилегающих к Владивостоку водных районов? Разве Николай Иванович не прав? Разве мало нам крейсеров, стоящих в доке, из-за грубейших навигационных ошибок? А тут ещё и минная опасность! Японцы минами закидывают нам все выходы, а мы преступно молчим, ничего не предпринимаем, отсиживаемся под защитой орудий крепости.
— Александр Фёдорович! Потрудитесь держать себя в руках!!! — Иессен был до крайности взбешён прямым, без дипломатических экивоков «наездом» Стеммана.
— Я держу себя в руках! Я спокоен! — обозлённый каперанг встал и, глядя в глаза контр-адмирала, чеканил слова весомо и пугающе чётко, — Да, я считаю преступлением пренебрежение к угрозе минных постановок врага под нашим носом. Вашего благодушия, господин контр-адмирал — я не понимаю! Потрудитесь объяснить, что вы нашли смешного в дельных и логичных указаниях адмирала Небогатова?!
— Карл Петрович! Александр Фёдорович! — отставив стакан с чаем Брусилов поднялся и, предваряя ответную, страшную реплику Иессена, обратился к спорщикам. — Ну что вы право, как мичманцы из-за примы уездного театра схватились! Хорошо, нас здесь только четверо. Да если офицеры или нижние чины на ваше мушкетёрство посмотрят, мы без японцев получим во Владивостоке «кровавое воскресенье»! Вы же знаете, какую подрывную работу ведут агитаторы в экипажах и в крепости, как они настраивают матросов и солдат на бунт. Резню готовят! Нам важно единство старших командиров показать, уверенность в победе, готовность достойно встретить Вторую эскадру. А вы, — ну словно дети малые, — Брусилов болезненно скривился, махнул рукой и сел.
— Лев Алексеевич прав, — Лилье также поспешил «разнять» Иессена и Стеммана, — революционеры радуются нашим поражениям, кликушествуют. В городе какие-то «студенты» зазывают матросов в кабаки, угощают, а в ответ просят пронести на суда прокламации. А там призывы учинить «варфоломеевскую ночь» офицерам, поднять «флаги свободы» в крепости и на кораблях. Очень похоже на подрывную работу японской агентуры…
— Да какие к чёрту японцы, дурь наша российская, — Иессен попытался сгладить ситуацию, — Александр Фёдорович, мы с вами действительно как гардемарины завелись, но сами посудите — где взять достаточно сил для траления? И без предписания Небогатова понятно — мы должны тралить, тралить и тралить. Но — какими силами? Эскадра, те кто прорвутся, даже с учётом неспешности продвижения вокруг Японии, через две недели будут во Владивостоке. Александр Фёдорович, вы вопрос подняли, вам и исполнять. «Богатырь» в доке, — вот и беритесь с вашими офицерами за организацию дополнительной тральной партии, подчиняйте себе все катера, все суда, которые найдёте. Со своей стороны обещаю полное содействие вашим трудам.
— Хорошо, Карл Петрович, — Стемман тоже был рад «сдать назад», тем более, когда старший начальник первым протягивает руку…
— Вот и славно, а пока, господа надо подумать, как заставить вражеские крейсера держаться на почтительном расстоянии от Владивостока, насколько Того испугают наши подводные лодки. Лев Алексеевич, что скажете?
Брусилов, которого и в глаза и за глаза называли «ходячим морским генштабом», ответил не задумываясь, как будто именно к этому вопросу контр-адмирала он долго и тщательно готовился…
— Князь Трубецкой на «Соме» уже погонял, во время последнего выхода на позиции, японские миноносцы у мыса Поворотный. И данный факт, крайне важен для нас. Думаю, что противник сейчас серьёзно рассматривает угрозу удара из-под воды и корабли линии к Владивостоку ближе чем на сто-сто пятьдесят миль, прежде чем не «разберётся» с Небогатовым, не двинет — Того достаточно осторожен и рисковать понапрасну не будет. Касаемо аварий на подводных лодках — дело это новое, многое приходиться додумывать на ходу, изобретать, ошибаться. Но офицеры и кондуктора там знающие, с каждой неделей набирают опыт, а энтузиазма им не занимать. Принимая во внимания работу вражеских агентов, я бы предложил подводным лодкам по возможности чаще выходить на позиции, пусть даже и без торпед на борту — такая демонстрация дойдёт до японцев незамедлительно, почему то я в этом уверен. В чём не уверен, так в эффективности действий подводников у чужих баз, считаю это делом недалёкого, но всё-таки будущего. Однако прикрыть Владивосток, помочь с выходом навстречу Второй эскадре «России» и «Громобоя» подводные лодки помогут и существенно. Если требуется, я готов ответить развёрнуто по каждой единице подводных сил и по их возможностям.
— Благодарю, Лев Алексеевич, достаточно, — Иессен, стараясь не встречаться взглядом со Стемманом вновь заговорил о Небогатове, — но как нам понять, каким проливом пойдёт Вторая эскадра? Николай Иванович, к сожалению никаких разъяснений не дал. Понимаю: секретность, опасение японских шпионов. Но мы имеем только намёки Небогатова — держать крейсера в готовности к выходу и не удаляться от Владивостока более чем на 200 миль к югу и столько же на восток, до получения информации непосредственно от кораблей эскадры.
— Принимая во внимание осторожность Николая Ивановича, и понимая его опасения, я вижу только два варианта, как Небогатов с нами свяжется. — Брусилов говорил, не прекращая подливать чай Стемману (секретности ради вестовой Иессена был выставлен за дверь, которую от «больших ушей» возможных подслушивателей зорко стерёг адъютант). — Это будет либо быстроходный крейсер с курьером, либо телеграмма через мощную станцию «Урала». Не думаю, что в последний момент информация о прохождении эскадры, пусть и шифрованная, пойдёт телеграфом. Потому так и «толсто намекает» нам Николай Иванович о непрерывном тралении, что ему необходимы владивостокские крейсера в постоянной готовности «выскочить» в точку рандеву, которую укажет либо крейсер прорыватель, либо радио с «Урала». Крейсера не на рейде, а в море, под парами, с полным запасом угля.
— Сангарский? Лаперуза? Цусима? — полярник Лилье мог и огромные интересные доклады делать в Академии Наук и быть чрезвычайно лапидарным.
— Лаперуза, — Брусилов ответил не задумываясь, — зная Небогатова, могу точно сказать — через Цусиму он такую огромную эскадру не поведёт. А бросить в Цусимском проливе тихоходов, уйти в отрыв только с новейшими кораблями — не таков Николай Иванович. Да даже попробуй он так поступить — Того быстро перетопит «старичков», а десятки миноносцев «стреножат» бородинцев. Прорвётся в лучшем случае три-четыре броненосца — разгром, позор. Нет, не пойдёт на такое Небогатов, постарается вынудить Того ошибиться, раздёргать силы. Вероятно, устроит демонстрацию транспортами и вспомогательными крейсерами у Цусимы, после они побегут в Циндао интернироваться, или в Шанхай. Не думаю, что Того в это поверит.
— Значит, вычерпываем все японские мины, готовим крейсера к бою и пробегу до пролива Лаперуза, а подводные лодки выводим на позиции, — Иессен начал подытоживать «чаепитие», — к какому числу быть во всеоружии, Лев Алексеевич?
— Если Небогатов вышел из «Ван-Фонга» 1 мая, то с 12 мая надо быть в полной готовности, неделя у нас есть…
Выход эскадры растянулся почти на десять часов. Небогатов сначала дал команду к движению медлительным и неповоротливым транспортам, затем в океан устремились вспомогательные крейсера, лидируемые «Алмазом». Клапье де Колонг повёл второй броненосный отряд сразу вслед за крейсерами Радлова, но поломка в машине на «Сисое» дала задержку почти в три часа — «пожилые» броненосцы сгрудились «кучей»: «Николай» едва не таранил притормозивший «Нахимов» и переложил руль вправо, «Мономах» и «Донской», шедшие за броненосцами, уклонились влево и вправо…
Начинающий флотоводец Клапье де Колонг метался по мостику «Наварина», со страхом поглядывая на флагманский «Александр», ожидая адмиральский выговор. Он столько времени провёл рядом с Рожественским, выходившим из себя по самому малейшему поводу, что даже смерть неистового Зиновия и новый, спокойный и уравновешенный командующий не избавили без пяти минут адмирала, по сути второго человека на эскадре, от ужаса вызвать неудовольствие начальства.
Однако Небогатов никаких разносов не устраивал, указав лишь выходить по устранению неисправности. А вот броненосцы береговой обороны напротив, слаженностью и чёткостью маневрирования порадовали как командующего, так и командира «Александра 3» каперанга Бухвостова.
— Ваши то, Николай Иванович, хорошо идут, — Бухвостов кивнул на тройку «броненосцев берегами охраняемых», — нашему бы отряду так при встрече с Того.
— Полно, Николай Михайлович, — Небогатов был с Бухвостовым знаком, впрочем, как и с подавляющим большинством старших флотских офицеров, так что на мостике флагмана они общались запросто, без формальностей, как на флоте и принято, — Где тут наши, где ваши? Все мы моряки России, и какая разница кто шёл на Дальний Восток с Зиновием Петровичем, кто под моим флагом.
— Господин контр-адмирал, разрешите вопрос: почему вы так и не озвучили план на бой, инструкции командирам слишком расплывчаты, нет понимания, каким проливом пойдёт эскадра, к чему готовиться. Ранее такая секретность обуславливалась необходимостью сохранения военной тайны, но теперь то мы в море, до самого Владивостока стоянок не предвидится. Да, я знаю, что лейтенант Свенторжецкий, никому не доверяя, пишет для каждого командира корабля приказы и запечатывает их в конверты, вскрыть которые предстоит перед встречей с противником, либо по сигналу с флагмана. В кают-компании молодёжь полтора десятка вариантов прорыва придумала, самых экзотических, вплоть до бомбардировки Токио. Зиновий Петрович нас не посвящал в свои планы, очевидно, ждал соединения с вашей эскадрой. Но теперь, на последнем, решающем отрезке пути хотелось бы знать, что ждёт мою команду, мой «Александр» — готовиться ли экипажу к переходу вокруг Японии или планировать угольные погрузки и размещение «чернослива», имея в виду рывок через Цусиму.
— Нет от вас никаких секретов, господин капитан первого ранга, — Небогатов от разговора с Бухвостовым пришёл в хорошее расположение духа, — но прошу вначале высказать свои соображения. Мне крайне интересно, что вы, опытнейший морской офицер думаете о «выскочке Небогатове» и его планах. Как он поведёт эскадру, по-вашему? Только, Николай Михайлович, прошу — откровенно, как вы видите «со своей колокольни», не стесняйтесь меня задеть, обидеть. Поверьте, ваше мнение, сведущего офицера, знающего боевые возможности эскадры, для меня очень важно.
— Полагаю, господин контр-адмирал, вы устроите демонстрацию транспортами у Цусимы, прибавите к ним один-два вспомогательных крейсера, я бы выставил «Терек» и «Алмаз». Этот отряд «подымит» в проливе, попробует разогнать японских наблюдателей, постарается вытянуть Того на себя и полным ходом пойдёт на интернирование, даже жертвуя транспортами. При этом крейсера отделяются от транспортов и уходят в крейсерство вдоль восточного побережья Японии, обстреляв порты на побережье, постараются утянуть за собой хотя бы «собачки», полагаю, Камимуру за ними точно не отправят. Тем временем наша эскадра идёт Лаперузовым проливом, вперёд высылается «Жемчуг» или «Изумруд» для вызова владивостокских крейсеров. А далее сложно предугадывать, но Того однозначно перекроет пути к Владивостоку и избежать боя такой большой эскадре не удастся.
— Всё-таки Лаперуза пролив? Не Цусима? Не Сангары? А почему? Прошу вас ответить предельно честно, Николай Михайлович.
— Простите, но не считаю вас, Николай Иванович человеком, готовым поставить всё «на зеро». Я говорил с вашими офицерами, они сообщили, что у вас были планы идти вокруг Японии в случае не соединения со второй эскадрой. А пройти Цусиму с нашим «обозом», с эскадренной скоростью дай Бог в десять узлов… Нет, не пойдёте вы на такое.
— Я не пойду, но вот Зиновий Петрович именно так и собирался — ясным днём, всей эскадрой, по кратчайшему пути до Владивостока…
— Похоже на Рожественского. Он после сдачи Порт-Артура заметно сдал, держался только на силе воли. Как мрачно и символично получилось — дождался вас Зиновий Петрович и «сдал командование»…
— Не рвался я на эту должность, не рвался, видит Бог. Что ж, порадовали вы меня своими умозаключениями, Николай Михайлович. Я в первый же день просил несколько доверенных офицеров, даже вестового, нет, не подумайте, не подслушивать и наушничать, — мне крайне важно было знать, что думают офицеры и командиры, да и экипажи о наших дальнейших действиях. Никто, понимаете — никто не посчитал, что Небогатов поведёт эскадру через Цусимский пролив! Все сходятся на том, что Зиновий — тот бы повёл, а Небогатов — пойдёт вокруг Японии, стараясь избежать столкновения с Того, потому что «новый командующий робок»! А значит, с высокой долей вероятности также считает и противник, у них то на офицеров и адмиралов флота российского «дела подшиты».
— Господин контр-адмирал, поверьте, и я и мои офицеры никогда бы себе не позволили… Но, вы что же — решили идти кратчайшим путём?
— Мы с вами — да, идём к Цусиме, а Константину Константиновичу предстоит пробиваться Лаперузовым проливом со всей транспортно-тихоходной частью. Почему я сейчас с вами разговор и начал, Николай Михайлович, — быть каперангу Бухвостову моим заместителем. Если меня убьют или ранят — вам вести первый броненосный отряд. Энквисту я командование доверить не могу — растеряется, напортачит.
— Слушаюсь, господин контр-адмирал.
— Полно, Николай Михайлович, слушайте, критикуйте, предлагайте, время что-то подправить у нас есть — пути до Цусимы две недели. Итак, оценивая боевой потенциал противника, мы видим подавляющее преимущество японского флота в скорости, в тщательно обустроенных наблюдательных постах и числе разведывательных судов, перекрывающих все направления. Каким проливом мы не пойдём — Того всей своей мощью встанет между нами и Владивостоком. И встретит эскадру в наивыгодном для себя положении — когда мы будем стеснены в маневре. Артиллерию они сменили на новую, а у нас на «Ушакове», «Сенявине», «Апраксине» стволы расстреляны, про «Наварин» и «Сисой» вы не хуже меня знаете, а ещё мой бывший флагман «Николай»…
Если брать главные калибры, то на бумаге у нас солидно — а на деле — швах. Что скажете?
— Соглашусь, Николай Иванович. Японский Соединённый флот превосходит нас и скоростью и артиллерией и выучкой команд. Но какова цель нашего отряда, который будет дразнить Того? будем «вытаскивать» его из Мозампо, чтобы дать время Клапье де Колонгу дойти до Владивостока? Так не получится — у Того с Камимурой эскадренная скорость всё равно на два-три узла выше, не уйти нам от них ни в Шанхай, ни в океан. Успеют и с нами разделаться и встать на пути «старичков» Константина Константиновича.
Даже если и сумеем оторваться, на вторую попытку прорыва попросту не хватит угля, и застрянем мы в лучшем случае у немцев в Циндао, китайские порты после случая с «Решительным» у меня доверия не вызывают. А японцы тем временем перехватят вторую «половинку» эскадры. Пусть и у Владивостока, но перехватят. И уничтожат полностью.
— Да, риск огромен, я это предприятие так и назвал в разговоре с Константином Константиновичем — «авантюра адмирала Небогатова». Но интернироваться после такого тяжёлого и успешного перехода — не поймут нас ни двор, ни армия, ни Россия. После Порт Артура, после затопления кораблей первой эскадры нам нужен хоть какой-то успех. Нам, флоту! Так-то вот, Николай Михайлович. Вечером жду вас у себя, поговорим более подробно, пока же я вас оставлю, пойду помогу Свенторжецкому в его почтово-канцелярских трудах.
Небогатов быстрым шагом проследовал с мостика в свою каюту, оставив капитана первого ранга в «раздраенном» состоянии. Бухвостов, по правде говоря, считал контр-адмирала человеком нерешительным. Не трусом и тряпкой, конечно же, но и не орлом-командиром, способным браво повести эскадру на верную смерть. Скорее можно поверить, что Небогатов начнёт «цепляться за телеграф», всячески затягивая выход и требуя подробных инструкций из Санкт-Петербурга.
Но Николай Иванович удивил всех. Сначала тем, что ни на йоту не поменял график стоянки, не задержал эскадру ни на час более от срока запланированного покойным Рожественским. Потом эта «странная» переписка со столицей — просто поставил в известность царя и генерал-адмирала, что вступил в командование и продолжит движение во Владивосток согласно плана вице-адмирала Рожественского.
Да и вёл себя Небогатов странно — как будто знал заранее, что выпадет ему такой «приз» как командование разномастной и разнотипной «армадой». Бухвостов даже подумал, что видимо была предварительная и секретная договорённость о смене командующего из-за катастрофического состояния здоровья Рожественского, потому то Небогатов так буднично отнёсся к своему «карьерному взлёту», ибо заранее был готов принять руководство эскадрой, отправив прежнего командующего на излечение в Россию.
Да пусть даже и так, но как объяснить абсолютное спокойствие контр-адмирала, уверенность в том, что он делает, как будто точно знал — всё сложится самым наилучшим образом. Всё-таки Николай Иванович не очередную игру на картах разыгрывает, а готовится поставить себя под огонь лучших комендоров японского флота, с утроенной энергией палящих по его флагу. Однако, при этом спокоен, несколько флегматичен, уверен в себе, несмотря на разговоры о превосходстве японцев и мизерных шансах на успех. Нет, что-то здесь не так, мрачно думал каперанг Бухвостов, направляясь в каюту контр-адмирала Небогатова…
«Вечерние посиделки» Бухвостова, Небогатова и Свенторжецкого закончились «черновым наброском» предстоящего прорыва. Контр-адмирал решил сунуться в Цусиму всего лишь с пятью быстроходными броненосцами — «Александром», «Суворовым», «Бородино», «Орлом» и «Ослябей». На короткое время этот отряд мог выдавать четырнадцать узлов, а двенадцать держал уверенно. Все девять миноносцев Небогатов также «отобрал» у Клапье де Колонга, небезосновательно считая безумием отправлять маленькие судёнышки вокруг японских островов. Угольщиком для них адмирал определил «Рион», на который заранее свезли почти весь запас больших и прочных мешков, предназначенных для «угольной подпитки» минной флотилии. Надо ли говорить, что дополнительная загрузка топлива на вспомогательный крейсер проходила с учётом дальнейшей «подкормки» «Блестящего», «Бедового», «Безупречного», «Буйного», «Бодрого», «Быстрого», «Бравого», «Грозного» и «Громкого».
Отряд быстроходных крейсеров состоял из «Олега», «Авроры», «Жемчуга» и «Алмаза». «Светлану» и «Изумруд» решено было отправить вокруг Японии с эскадрой Клапье де Колонга, с целью «засветить» крейсера перед наблюдательными постами, чтобы Того считал идущих на север русских основной и единственной боевой силой, а эскадру Небогатова не более чем скопищем транспортов и вспомогательных крейсеров, посланных для имитации прорыва и попытки «удержать» Того у Цусимы, чтобы основные силы русского флота спокойно, без боя, прошли во Владивосток.
Именно для этого Небогатов, деля с Клапье де Колонгом вспомогательные крейсера, забрал себе помимо «Риона» ещё и «Днепр», которые наряду с «Алмазом», вооружённым только лишь малокалиберной артиллерией, и миноносцами, должны были не допустить до броненосцев и «настоящих крейсеров» любопытных нейтралов, шпионящих на японцев. Того, получив информацию о «прикрытии» из миноносцев, «Алмаза», «Риона» и «Днепра» поймёт демонстративный характер посылки малоценных в боевом отношении кораблей к Цусиме, успокоится. И, оставив для предотвращения прорыва миноносцев и слабо вооружённых крейсеров русских отряд адмирала Катаоки с парой-тройкой прикреплённых «пожилых» крейсеров, двинется на север, на перехват основных сил противника.
Ну а Клапье де Колонг, пройдя проливом Лаперуза отправляет быстроходный «Изумруд» для связи с владивостокским отрядом, а сам уходит на северную оконечность Сахалина, да хоть в Николаевск-на Амуре, всё равно Того не бросится за ним к чёрту на кулички, когда узнает о прорыве Небогатова.
Таков был план адмирала Небогатова, который и он сам и его подчинённые называли авантюрой, игрой в русскую рулетку, причём такую, когда из барабана револьвера вынули всего один патрон. Но другие варианты были ещё хуже. И это также все понимали, исполняя распоряжения командующего быстро и энергично, внося свои предложения и корректировки. Так, Бухвостов убедил Небогатова ради большей достоверности взять ещё и «Дмитрий Донской», увидев который разведчики адмирала Того, придут к однозначному выводу, что древний крейсер участвует в отвлекающем «спектакле» и поставлен над кучей транспортов для отбития возможных атак японских вспомогательных крейсеров-разведчиков.
Разумеется, всё это сработает лишь при условии, что Того получит информацию о продвижении соединения Клапье де Колонга. Причём если главной задачей Небогатова было «спрятать» от взоров неприятеля броненосцы и «Олега», «Аврору», «Жемчуг», отгоняя встречных «купцов» миноносцами, «Днепром», «Рионом», «Алмазом» и «Донским», то Клапье де Колонгу надлежало прятать именно транспорта, демонстрируя наоборот, боевые суда и госпитальные «Орёл» и «Кострому».
Да, слишком много ЕСЛИ, слишком много условий и допущений. Поверят японцы — не поверят, обнаружат обман — не обнаружат, случится туман и непогода — не случится…
Покинув Ван-Фонг под флагом нового командующего, эскадра пошла курсом, проложенным покойным вице-адмиралом Рожественским. Небогатов не стал ничего менять на этом этапе, больше занимаясь планированием действий после разделения эскадры на отдельные «цусимский» и «лаперузов» отряды. Разъездной катер с «Александра» без устали и отдыха доставлял к Небогатову командиров и офицеров с боевых кораблей, получавших от адмирала инструкции «на все случаи жизни в бою и походе».
Как пояснил сам Небогатов за ужином Бухвостову — поездки командующего по судам только отнимут у команд несколько часов сна и отдыха, потому как никаким приказом, запрещающим «адмиральскую приборку», не искоренить у старших офицеров стремления выделиться идеальной чистотой и блестящей организацией службы. «Загоняют людей, озлобят на ровном месте бесполезным авралом и надраиванием медяшек, знаю я наши порядки, — пророчески заявил контр-адмирал, — уж лучше три-пять офицеров протрясутся на катере, а команда броненосца или крейсера будет отдыхать, готовиться к скорой схватке с японским флотом и ещё более скорой угольной погрузке».
Бухвостов с доводами командующего согласился, получив свой персональный инструктаж, что надлежит делать ему, в случае гибели или тяжёлого ранения адмирала. Небогатов категорически запретил объявлять о его гибели по эскадре ранее прибытия во Владивосток, опасаясь передачи командования контр-адмиралу Энквисту, изрядно подзабывшему морскую службу за несколько лет служения Отечеству на берегу. Изучая опыт Порт-Артурской эскадры, новый командующий пришёл к выводу, что главный бич русского флота — потеря управляемости и трагическая гибель контр-адмирала Витгефта в бою 28 июля в Жёлтом море, яркое тому подтверждение.
Поэтому Небогатов провёл отдельное совещание с командирами пяти «его» броненосцев, на котором подробно расписал действия отряда в бою. Если из строя выходил флагманский «Александр» с Небогатовым и Бухвостовым — командование принимал на себя командир «Суворова» Игнациус, затем в «небогатовском ранжире» шли Серебрянников с «Бородино», Бэр с «Осляби» и Юнг, командир «Орла». В принципе, каперанги были примерно одного уровня и опыта, но Бухвостова и Игнациуса, по ближайшему с ними знакомству, Небогатов всё же ставил несколько выше, поэтому решил сделать «Суворов», бывший у Рожественского флагманом, концевым в боевой линии.
Нашлась «работа по душе» и для кавторанга Семёнова, который всё-таки переселился на «Александр», потеснив Свенторжецкого. Семёнов, многократно повторяясь, рассказывал всё новым и новым офицерам с броненосцев и крейсеров, прибывающим на доклад и беседу к командующему, о деятельности первой эскадры, давал подробные характеристики японских морских сил, много времени уделял тактике противника. Несмотря на обидное прозвище — «граммофон с одной пластинкой», данное кавторангу теми из офицеров, кому довелось, прослушать лекцию Владимира Ивановича дважды, а то и более раз, Семёнов на подначки не обижался, считая доведение до офицеров нужной в бою информации, делом наиважнейшим.
Пятьдесят вымпелов под командой скромного контр-адмирала шли навстречу своей судьбе. Аккурат «чёртова дюжина» судов никакого военного значения не имела, являясь «военно-морским обозом» Второй Тихоокеанской эскадры.
Однако «исполнившие свой долг» транспорта «Тамбов» и «Меркурий» Небогатов не стал отправлять обратно в Россию, как было намечено предшественником. После недолгих размышлений он решил «тащить» их с собой до самого Цусимского пролива, как бы невзначай «подставляя» взору встречных пароходов. Возражения капитанов транспортов, желавших поскорее убраться с театра военных действий, контр-адмирал жестко пресёк, пообещав при необходимости выставить на мостике и в машинном отделении вооружённые команды, а любую попытку саботажа и бунта пресечь развешиванием «японских пособников» на стволах орудий флагманского броненосца. Хотя командующий угрожал повешением «без нервов», спокойным и ровным тоном, — не кричал, не топал ногами, именно эта будничность уверила оппонентов в серьёзности намерений адмирала. Инцидент был исчерпан.
На «Наварине» Клапье де Колонг корпел над планами действий его отряда, после отделения от Небогатова. Хотя какого отряда — эскадры, одних броненосцев семь, если к таковым причислить старичка «Нахимова»!
По здравому размышлению можно было и не рвать сходу во Владивосток, а миновав гряду Курильских островов, дойти до сахалинского даже не порта, а поста Корсаков, где и перевести дух, осмотреться, узнать, как обстоят дела у Небогатова. Впрочем, какой в Корсакове порт, — одно название, убогий деревянный причал, хотя с углём там помочь могут…
Капитан первого ранга, волею случая, получив под своё начало целую эскадру, первые сутки ходил сам не свой — дважды приходил к Небогатову, чтобы попросить Николая Ивановича избавить от такого груза. Но, видя, как нелегко даётся внешнее спокойствие самому командующему, не решался заводить разговор об отставке, наоборот, спрашивал у контр-адмирала совета по мореходности и остойчивости броненосцев береговой обороны, которым предстояло идти по бурным водам Тихого океана, советовался по ведению разведки, рассчитывал максимальную загрузку углем «Терека», «Кубани» и «Урала»…
К первому мая, к моменту выхода эскадры каперанг уже свыкся со своим статусом флотоводца и размышлял о делах повседневных: ходе работ по ремонту механической части, наиболее рациональном размещении дополнительных десятков тонн угля, работе со штурманами, дабы не «повторить подвиг „Богатыря“», с посадкой на камни в тумане.
После расширенного совещания командиров и старших офицеров, которое состоялось на борту «Александра» во время угольной погрузки 5 мая, Клапье де Колонг подошёл к Небогатову. За несколько дней перехода у Константина Константиновича на «Наварине» оказалось невероятно много свободного времени, к тому же не было рядом тирана начальника, наоборот — он сам занимал адмиральскую должность и получал рапорта о состоянии судов, входящих в «его эскадру». И грамотный штабной офицер начал планировать «свою войну» с Того, полагая что Небогатов или героически погибнет в Цусиме, или же, что вернее, без боя и без славы интернируется.
Клапье де Колонг так увлёкся планами по обустройству временной базы «своей» эскадры (ну не верил он, что во Владивосток получится прорваться «малой кровью») что додумался до перегона подводных лодок из «Владика» в Николаевск на Амуре.
Там эскадра, с одной стороны защищённая мелководным Татарским проливом, усеянным минными заграждениями, а с севера — «подводными миноносцами», может отстояться и дождаться заключения мирного договора между Российской и Японской империями. Таким образом, остатки флота будут сохранены им, скромным капитаном первого ранга, нет — адмиралом и будущим морским министром! Вряд ли Хейхатиро Того, уничтожив современные броненосцы Небогатова, будет рисковать, подставлять свои корабли, (которые Николай Иванович, героически погибая, хоть немного, да повредит) под удар из-под воды. Каперанг считал разделение сил неправильным, пытался уговорить Небогатова всей броненосной мощью идти к проливу Лаперуза и там уже принимать решение либо о прорыве, либо о создании какой-никакой временной базы с опорой на дикие, но всё-таки родные, русские берега Сахалина.
Однако контр-адмирал своего решения о раздвоении эскадры не изменил и посоветовал больше думать о нанесении вреда неприятельскому судоходству, нежели чем о второй ловушке для русского флота…
— Константин Константинович, полно, успокойтесь, — Небогатов, выслушав сумбурный доклад Клапье де Колонга о создании второго неприступного Порт-Артура между материком и Сахалином, идеей флаг-капитана не загорелся, — не для того я вас отсылаю кружным маршрутом, чтобы вы забились в какую-то дыру и устраивались там на зимовку. Ваши умозаключения хороши для доклада Его Императорскому Величеству: вот карта, вот Сахалин, вот Николаевск — на Амуре, вот они суда эскадры за неприступной минной позицией. Но кто вас будет прикрывать с суши, каторжники сахалинские с берданками?
— Господин контр-адмирал, я только хотел показать вам возможные варианты…
— Какие варианты, Константин Константинович, да разве мало нам Артурской мышеловки, так вы ещё и в Амурскую флот загнать пытаетесь! Поймите, восточное побережье Японии, оно беззащитно пока Того со мной не разобрался. Друг наш Хейхатиро все силы будет держать в Мозампо, сторожить Цусиму. И пока я с ним в кошки мышки играть буду — вы пойдёте в мирных условиях, как на учениях. Главный враг для вас — погода и подводные камни в проливах Курильской гряды — где вы там пойдёте, вам решать на месте, сообразуясь с обстановкой, с погодой. Поэтому полковника Филипповского, главного штурмана Второй эскадры возьмёте к себе на «Наварин». Базироваться на Сахалин не получится — японцы разом высадят на острове пару дивизий, блокируют со всех сторон, и где прикажете топиться вашим старичкам — в Амуре, на фарватере или в заливе Анива, рядом с «Новиком»? Как крайность, как последний шанс я допускаю ваш прожект по «забиванию» в устье Амура. Но только в совершенно безвыходной ситуации. Ну же, взбодритесь, Константин Константинович, посмотрите на вашего младшего флагмана, на Миклуху! Владимир Николаевич всё хотел со мной в Цусиму идти, а сейчас план обстрела Вакканая представил. Толковый, кстати план. Говорит, вы не одобрили…
— Господин контр-адмирал, с нашим запасом снарядов я не считаю целесообразной, а даже напротив — вредной и опасной бомбардировку территории Японии. Помимо расхода боеприпасов это время, за которое можно пройти двадцать-тридцать миль, это дополнительный расход угля, которого и так нехватка…
— Точно этими же словами я и ответил Миклухе. Нам, вернее вам важно не расколотить маяк или пару сараев на побережье, это ни к чему, кроме озлобления самураев и ужесточения их позиции на мирных переговорах, не приведёт. Но загнать в гавани пассажирские пароходы, повредить (желательно не топить) вспомогательные крейсера и старые канонерки, которые, даст Бог, вам по пути попадутся, — вот это очень и очень важно. Пусть Того в Мозампо мечется и дёргается…
Интересный разговор состоялся у Небогатова с командиром крейсера «Дмитрий Донской» каперангом Лебедевым. Узнав от Бухвостова, что командующий сомневается в возможности старого крейсера поддерживать долгое время скорость более 12 узлов и намеревается перед Цусимским проливом отправить «Донской» во главе транспортов в Шанхай, Лебедев настоял на встрече с Небогатовым.
— Иван Николаевич, — контр-адмиралу не хотелось обидеть толкового офицера, — я и беру то вашего старичка с собой исключительно для демонстрации. Главная ценность «Донского», вы только не обижайтесь, — не в его броне и артиллерии, а в силуэте. Опознав издали ваш крейсер, разведчики японцев донесут эту информацию Того с Камимурой, а те подумают, что имеет место демонстрация, что не пойдёт на прорыв отряд из транспортов и старого крейсера-тихохода. Если удастся такой обман неприятеля, — честь и хвала нашему ветерану, не зря служил России «Дмитрий Донской» двадцать лет. К тому же я не заставляю вас разоружаться, загрузитесь углём и пойдёте во Владивосток в одиночку, попутно нарушив судоходство, потреплете нервы японским судовладельцам.
— Ваше превосходительство, ничто не помешает транспортам добраться до нейтрального порта и без конвоирования. А в Цусиме мы вам очень и очень пригодимся, пойдём концевыми, примем на себя первый натиск миноносцев врага. Комендоры у меня отменные, артиллерийская часть в порядке, пощиплем миноноски. Ну а случится мина в борт — так не в новейший броненосец она попадёт, на себя часть ударов примем. А от броненосцев на переходе мы точно не отстанем, мой старший офицер кавторанг Блохин утверждает, что до 14 узлов мы выдавать сможем, 12 держим уверенно, у меня нет оснований ему не доверять.
— Да, Иван Николаевич, повезло вам со старшим офицером. Константин Платонович дельный и знающий моряк, если он так утверждает — быть по сему. Тогда готовьтесь — если сунемся в Цусиму, пойдёте замыкающими. И, запомните как «Отче наш» — вас мы ждать не будем, поломка, низкая скорость, — уйдём без вас. С болью в сердце, но бросим. Вы уж накрутите хвоста вашим механикам, а с кочегарами переговорите отдельно — отставать вам нельзя.
— Благодарю, господин контр-адмирал. Всё понимаю. Мы не подведём. Константин Платонович предлагает, если нам удастся проскочить пролив, а Того повиснет на хвосте и начнёт нагонять — отправить в атаку на «Микасу» наши миноносцы, которые поддержит «Донской». Под нашим прикрытием миноносники сумеют подобраться к Того на пистолетный выстрел. Повреждение хотя бы одного вражеского броненосца намного увеличивает шансы на отрыв.
— Хорошо, Иван Николаевич, я подумаю над вашим предложением. Прибудьте завтра ко мне вместе с Блохиным, надо этот вопрос обстоятельно проработать.
Когда ранним утром 5 мая, началась погрузка угля с транспортов — баркасами и паровыми катерами, раздражённый от постоянного недосыпа Небогатов подошёл к стоящему у борта Семёнову.
— Владимир Иванович, голубчик, — контр-адмирал отмахнулся от приветствия вытянувшегося в струну кавторанга, — давайте без излишней парадности, дело у меня к вам неотложное.
— Слушаю вас, Николай Иванович, — Семёнов замер, предчувствуя очередной «удар судьбы» и переезд на очередной корабль эскадры. Капитан второго ранга за четыре дня непрерывной «читки лекций» немного подсадил голос и потому хрипел.
— Не смотрите вы на меня так, Владимир Иванович, — Небогатов глядя на хмурого офицера поспешил раскрыть цель предстоящего разговора, — командовать «Уралом» готовы? Потому я к вам и подошёл с утра пораньше, рискнув оторвать от дум великих.
— «Уралом»? — Семёнов не поверив, даже переспросил.
— Именно, «Уралом», — адмирал вздохнул, — нужный для эскадры корабль, а командир там — тряпка. Нехорошее у меня предчувствие — либо на камни посадит крейсер, либо… В общем, списываю я его на «Орёл», разумеется госпитальный. Пусть там подлечит свою хандру. На «Урале» самое дальнее радио, и командир на столь нужном корабле должен быть боевой. Клапье де Колонгу я намерен передать суда с нормальными командирами, чтобы Константин Константинович не уговаривал их как барышень, выполнять его приказы в боевой обстановке. Ну как, Владимир Иванович, берётесь?
— Так точно, ваше превосходительство, берусь, — чётко отрапортовал Семёнов и уже спокойно, в обычной своей манере добавил, — благодарю, Николай Иванович. Знали бы как мне тяжело слышать за спиной «адмиральский военно-морской борзописец».
— Вот и славно. Теперь Клапье де Колонг в надёжных руках, — пошутил контр-адмирал. — Справа его Миклуха поддержит, а слева — вы.
— Каковы будут мои задачи на «Урале», только поддержание станции в рабочем состоянии для связи с владивостокскими крейсерами?
— По обстановке, господи капитан второго ранга, по обстановке, — Небогатов рассмеялся, — вот видите, как вы мне помогли, Владимир Иванович. И на одного боевого командира стало больше, и у адмирала настроение улучшилось. Что же касается вашего «побега» с интернированной «Дианы» на войну — этот казусный случай я во внимание не принимаю, коль не терпится вам довоевать, удерживать не могу. Ступайте, собирайтесь и катером на свой корабль, приказ о вашем назначении я только что подписал, нисколько не сомневался в положительном ответе. Как только представитесь офицерам, познакомитесь с командой, сразу же идите дальним разведочным дозором, посмотрите своих подчинённых в деле. В ямах «Урала» угля достаточно, а если что — доберёте при следующей бункеровке.
Кадровая «рокировочка» Небогатова привела к неожиданному результату. В ночь на 6 мая «Урал», ведомый новым командиром встретил и остановил английского контрабандиста, пароход «Ольдгамия». Тщательно проинструктированная дотошным и опытным Семёновым досмотровая партия обнаружила как небрежно спрятанные документы на груз, так и сам груз — орудия и снаряды, предназначенные для японской армии.
Такой успех вчерашнего «лектора» на эскадре восприняли с воодушевлением, сразу вспомнили, что кавторанг не только замечательный рассказчик, но и боевой офицер, сражавшийся на первой эскадре, а ранее бывший адъютантом самого адмирала Макарова.
Набранная с кораблей по принципу «с мира по нитке» призовая команда осваивалась с новым судном, которое Небогатов приписал к транспортам, а Семёнов задумался о демонстративном прохождении русской эскадры близь Токио, чтобы наверняка «сдёрнуть» броненосцы Того и броненосные крейсера Камимуры подальше от Цусимского пролива.
— Константин Константинович, — прибыв на «Наварин» Семёнов разложил карты Японских островов перед Клапье де Колонгом, — мы и правда пойдём как на учениях, пока Небогатов не разбит — Того и Камимура будут торчать в Мозампо. Я не верю, что у Николая Ивановича получится «спрятать» броненосцы, выдать их за транспорта. Судоходство там столь частое, что никаких крейсеров и миноносцев не хватит, отогнать от колонны бородинцев японских разведчиков, маскирующихся под нейтралов. Более того, я уверен, что англичане пару крейсеров для разведки выделят, а значит, Того будет известен состав эскадры Небогатова задолго до подхода Николая Ивановича к проливу.
— Что вы хотите этим сказать, Владимир Иванович, — капитан первого ранга досадливо поморщился.
— Только то, что у нас полный карт-бланш от адмирала. И никаких серьёзных противников на пути. Канонерские лодки постройки сорокалетней давности не в счёт. Грех это не использовать. Я не предлагаю соваться в Токийский залив, под огонь батарей. Но сделать демонстрацию «Николаем», «Мономахом» и «Уралом», которые затем легко нагонят эскадру, я считаю необходимым.
— А где взять второй комплект снарядов, Владимир Иванович?
— Ради «концерта» у японской столицы можно и потратить десяток главного калибра с «Николая» и шестидюймовых по сотне на корабль вколотить в японскую землю в ответ за бомбардировку Владивостока. Стрелять будем не всем бортом, а несколькими орудиями, сменяя расчёты. Заодно и комендоры поупражняются.
— Всё так, но контр-адмирал говорил о нежелательности озлоблять японскую сторону, чтобы не усложнить заключение мира. Самураи, вы знаете — ужасные гордецы. Наша бомбардировка им как нож острый в их самурайский живот.
— Тем более, господин капитан первого ранга, — начал горячиться Семёнов, — лучшим поводом для заключения достойного мира будет наличие нашего флота во Владивостоке, для чего надо сделать всё возможное, чтобы новейшие корабли прорвались в крепость. А с Небогатовым я переговорю.
Командующий, ещё недавно осторожничавший, инициативу Семёнова одобрил, только лишь указав на нежелательность жертв среди мирного населения. Повреждённые или затопленные суда у входа в Токийский залив уже выполнят задачу по «накручиванию» японских шовинистов при императорском дворе.
И хотя Небогатов жёстко, в приказном порядке, не допускающем иных толкований, определил в отряд для действий у Токийского залива «Николай», «Нахимов», «Изумруд» и «Ушаков», особо предупредив Клапье де Колонга, о сбережении «Урала» как самого радиофицированного корабля русского флота, Владимир Иванович был доволен.
Грамотный моряк и знаток Японии Семёнов понимал, как тяжело будет адмиралу Того противостоять давлению придворных интриганов и высшего руководства японского флота. Даже если эскадре Клапье де Колонга придётся удирать от обозлённых Того и Камимуры, и бежать куда придётся, то одно лишь прохождение во Владивосток современных броненосцев оправдывает жертву «старичков». К тому же всех японцы не перетопят, а океан большой, затеряться есть где.
На Балтике формируется отряд во главе с новейшим броненосцем «Слава», и ветеранами флота броненосцем «Александр 2», крейсерами «Память Азова» и «Адмирал Корнилов». Не всё потеряно для русского флота, не всё. Главное — действовать!
Обогнув Формозу, эскадра неспешно приближалась к берегам Японии, следуя вдоль цепочки островов Рюкю. Последнюю «общеэскадренную» угольную погрузку Небогатов наметил у островов Амами, где и планировал «проводить» Клапье де Колонга на север и пару суток «поболтаться» на месте, проводя учения и эволюции, пока флаг-капитан нагло, по хулигански, ведёт свой отряд вдоль восточного побережья священной земли Ямато.
В принципе, всё так и прошло, как задумал «адмирал-акадЭмик», но, были нюансы. И эти четыре «нюанса» — два каботажных японских пароходика и две рыбацкие шхуны качались на океанской зыби в паре миль от флагманского «Александра», у островка Кикай. Разумеется, тут «постарался» Семёнов, отводивший душу после просиживания штанов в штабе Рожественского и взявший на своём «Урале», прицепом к «Ольдгамии» ещё два трофея. По одному японцу привели «Олег» и «Светлана». Интересно, что японскую рыбачью «шаланду», тонн под 250–300 водоизмещения обнаружил лично контр-адмирал Энквист, совершавший променад по мостику «Олега» с биноклем на груди. Оскар Адольфович вначале обратил внимание на чаек, целенаправленно летящих отовсюду в одном направлении и направив бинокль в сторону птиц, узрил кончики мачт некоего судна. Так, по адмиральской наводке «Олег» и «запризовал» шхуну, заодно запасшись свежей рыбой.
Энквист гордился своим эпическим подвигом недолго, утомив офицеров рассказами о былых временах и «настоящей» службе, контр-адмирал начал «доставать» команду, пока не услышал за спиной: «Вот старый чёрт, всё никак не уймётся, видать за рыбаков вторую чарку выпрашивает».
Оскар Адольфович обиделся, ушёл в каюту и несколько часов просидел за столом, пытаясь вникнуть в бумаги. Добрый адмирал никаких репрессий не начал, сделал вид что не услышал злую шутку, что не понял причины дружного матросского гогота. Но ему, пожилому и сентиментальному человеку было до слёз обидно за русский флот, за матросов не чтящих — АДМИРАЛА! «Нет, не победим мы японцев с такими моряками. Всех нас Того потопит. Боже, спаси и сохрани Россию», — набожный флотоводец перекрестился на икону Николая Чудотворца…
Между тем, по донесениям командиров кораблей, серьёзные проблемы в машинах, грозящие скорыми поломками, были на «Сисое», «Апраксине», «Наварине», «Камчатке». Небогатов, заседая у себя в компании с Бухвостовым и Клапье де Колонгом, в раздражении отбросил остро отточенный карандаш.
— Вот и как прикажете идти в бой, на прорыв, — адмирал потряс рапортичкой от флагманского механика, — и это только самые насущные, требующие безотлагательной починки механизмы. А по мелочи — каждый корабль надо чинить и чинить.
— Вы предлагаете несколько дней отвести на ремонт, постоять с разобранными машинами здесь, у берегов Японии?
— Нет, Константин Константинович, чиниться будете во Владивостоке, не зря с вами «Камчатка» идёт.
— Кто бы саму «Камчатку» привёл в исправное состояние, — пессимизм и уныние вновь обуяли Клапье де Колонга.
— Ничего, до Сахалина дойдёте, а там — по способности. Главное, чтобы связь была с Владивостоком. Поэтому, Константин Константинович, берегите «Изумруд» и «Урал». Не дай Бог им на камнях расколотиться. Потеря одного из семи кораблей линии для вас не так страшна, как утрата «Урала» и «Изумруда».
— Понимаю, господин контр-адмирал, но вы с Владимиром Ивановичем отдельно переговорите, он как крейсер получил под начало, совсем не спит — то пишет планы завоевания господства на море, то команду тренирует: пожарная тревога, водная, минная опасность. Впрочем, Семёнов опытный моряк, и я очень надеюсь на дисциплину и исполнительность Владимира Ивановича. Его корсарские подвиги вдохновляют экипажи других кораблей, молодёжь рвётся в досмотровые партии. Но конечно, мы будем беречь наше эскадренное радио, Да, будем беречь всемерно…
— Кстати, о досмотровых партиях, — Небогатов посмотрел на Бухвостова, — Николай Михайлович, это вам поручение. Минные аппараты на наших пяти броненосцах ни в бою, ни в прорыве точно не пригодятся. Поэтому все мины, как самоходные, так и заграждения сдать на транспорта, а из офицеров и матросов минной части укомплектовать резервные призовые партии. Чувствую, пока мы к Цусиме будем приближаться, с десяток, а то и поболее нейтралов поймаем, — вот и минёры при деле окажутся, поведут задержанных с отрядом. Потом отпустим, вместе с нашими транспортами до Шанхая. Пускай Певческий мост претензии выслушивает и ноты протеста принимает, а неустойку министерство финансов выплатит, никуда не денется, за вооружённый резерв финансисты нам здорово задолжали…
Утром 10 мая 1905 года по старому стилю эскадра приступила к своей последней «большой» угольной бункеровке. Первыми грузились суда отряда Клапье де Колонга. Небогатов с «Ослябей» и бородинцами маневрировали западнее острова Кикай, причём адмирал заранее предупредил командиров, что его интересует в первую очередь не красота и синхронность движений судов отряда, а работа сигнальщиков, быстрое и безошибочное прочтение приказов с флагмана. Увы, после учений много вопросов было и к «сигнальцам» и к рулевым.
— Безобразно маневрировали, — горячился Бухвостов, когда броненосцы возвращались к покинутой ими эскадре, на которой заканчивалась приборка после окончания угольных работ, — и сигнальщики как будто нарочно — то флаги перепутают, то сигнал неправильно прочитают! Что случилось — до сего дня таких глупых ошибок не допускали!
Капитана первого ранга можно было понять, его гвардейский «Александр», ранее бывший образцовым кораблём эскадры, трижды «опозорился». Сначала случился «испорченный телефон» и команда адмирала «четыре румба влево», дошла до рулевого в искажённом виде и броненосец заворочал вправо, противореча своим же сигналам. Затем позорно долго, на глазах у Небогатова, не могли развернуть пожарные рукава, потом оплошали сигнальщики, вывесив флаги «вверх ногами»…
Контр-адмирал напротив, был само спокойствие и безмятежность. Как только Николай Иванович 26 апреля понял, что эскадру вести ему и ответственность за судьбу людей, кораблей (да что там — судьба империй решалась в противостоянии флотов) также на его плечах, он почему-то успокоился. Жить ему оставалось ровно до того момента, когда комендоры Соединённого флота пристреляются по флагманскому броненосцу идущему под его флагом, а потом, уходя, верить в мужество и выучку командиров кораблей, чтоб они не подвели, не струсили, не разбежались. Ну, и на удачу уповать, разумеется. Проигрыш генерального сражения спишут на него, здесь едины будут все: и двор и флот и патриоты вкупе с либералами. А выиграть «генералку», на равных драться с набравшимся опыта японским флотом, Вторая Тихоокеанская эскадра с изношенными машинами, расстрелянной на половине броненосцев артиллерией, была неспособна. Пойти в бой и героически погибнуть, а там — хоть трава не расти, тем более лужайки с травой над местом упокоения моряков павших в бою редкость, — очевидно так и думал Рожественский последние недели жизни.
Но стать фаталистом, переть напролом в Цусиму, как это бы непременно сделал Зиновий, его преемник не желал. И дёргать попусту людей, идущих на смерть, доводить их придирками и нотациями, Николай Иванович также не считал нужным, своим добродушием и жизнерадостностью резко отличаясь от экс-командующего.
Понимая, что выучку артиллеристов эскадры за пару недель всё равно не поднять, Небогатов тем не менее решил сразу после ухода Клапье де Колонга устроить учения, расстреляв все четыре трофея, доставшиеся эскадре на последнем переходе. Не то чтобы адмирал видел какую то большую пользу от пальбы по убогим японским корытам, но такое мероприятие по задумке командующего должно была немножко встряхнуть артиллерийских офицеров и комендоров. Да и время надо было чем-то занять, пока ветераны флота спешили к Лаперузову проливу.
В 18 часов вечера 10 мая броненосец «Наварин», дав прощальный сигнал, повёл броненосную колонну курсом норд-ост. Вслед «Наварину» шёл «Сисой великий», за ним «Нахимов», «Император Николай 1», «Адмирал Ушаков», «Адмирал Сенявин» и «Генерал-адмирал Апраксин»…
Броненосцы, идущие девять узлов постепенно нагоняли колонну транспортов, состоящую из «Иртыша», «Анадыря», «Кореи», плавмастерской «Камчатка», буксиров «Свирь» и «Русь» и трофейной «Ольдгамии». Госпитальные «Кострома» и «Орёл», сопровождаемые «Владимиром Мономахом», уже скрылись за горизонтом. «Светлана», «Урал», «Кубань» и «Терек» вели разведку по пути следования эскадры и попрощались с «небогатовцами» тремя часами ранее…
Лишь быстроход «Изумруд» держался в паре кабельтовых от «Александра 3», ожидая Клапье де Колонга, который на пару с Небогатовым сверял последовательность и синхронность действий разделяющихся эскадр. Как всегда бывает на Руси — в самый последний момент нашлись неотложные вопросы: требовали подписания приказы, распоряжения, лихорадочно сверялась финансовая отчётность…
— Что ж, Константин Константинович, до встречи во Владивостоке, — Небогатов обнял капитана первого ранга, перекрестил, — будем с двух сторон пробиваться к цели, Бог даст, всё получится. Главное — верить. Верить и бороться. С Богом!
— Рад был служить с вами, Николай Иванович, — бравый каперанг расчувствовался до слёз, — спасибо вам за всё. И, да, не прощаемся, до встречи.
Словно юный мичман Клапье де Колонг слетел с трапа на катер, помахав рукой офицерам «Александра», столпившимся у борта.
Через четверть часа «Изумруд», словно призовой рысак, двадцатиузловым ходом рванул вдогон колонне броненосцев. Небогатов, с мостика озиравший оставшиеся на его попечении суда, неодобрительно хмыкнул.
— Гляньте, Владимир Алексеевич, как Ферзен загарцевал, — обратился адмирал к старшему офицеру «Александра 3», капитану второго ранга Племянникову, — загоняет машины такими рывками.
— Так и крейсер хорош, Николай Иванович, — кавторанг тоже любовался на изящный стремительный «Изумруд», — понимаю Василия Николаевича. Такая мощь, такая скорость. Как тут удержаться, не пофорсить на виду у эскадры?!
— Будь за спиной Владивосток, с какой-никакой ремонтной базой — куда ни шло. А «Изумруду» ещё предстоит туда пробиваться, вероятно, с боем. Да и вдоль побережья японцев прошерстить. Не загнал бы Ферзен машины такими забегами.
— Да, интересное у «камушков-близнецов» предприятие намечается, как будто под копировальную бумагу план составлен, — Племянников покачал головой, — «Изумруду» надо проскочить во Владивосток Лаперузовым проливом, неся вести о продвижении эскадры, а «Жемчугу» — то же самое задание, только пролив Цусимский. Крейсера быстроходные, думаю, всё получится и у Ферзена и у Левицкого. Одно беспокоит, Николай Иванович — хватит ли угля отряду Клапье де Колонга, их то путь куда длиннее нашего.
— Должно хватить, я ведь ещё из Ван-Фонга просил создать в Корсаковском посту как можно больший запас угля для бункеровки крейсеров эскадры. Причём обратить внимание на качество — каторжане часто наломают пустой породы, им главное — день прошёл и, слава Богу. У меня только две просьбы, вернее требования и было: организовать траление у Владивостока и запасти уголь в Корсакове. Надеюсь, не разочаруемся, не подведут нас ни сахалинцы, ни контр-адмирал Иессен.
Небогатов был спокоен за отряд Клапье де Колонга на первом этапе пути. Как минимум до Сахалина «ветеранской эскадре» угрожают лишь непогода и камни Курильской гряды. Но флагманский штурман Филипповский заверил, что выведет эскадру точно к мысу Анива. Есть опыт хождения в этих водах, есть свежие и надёжные карты и лоции. А шторма, — что ж, конечно, боязно за броненосцы береговой обороны, но ведь дошли как-то они до дальневосточных вод.
С углём тоже всё в порядке — мало того, что все корабли загружены «под завязку», так ещё на «Иртыше» 8000 тонн, на «Кубани» 4500 тонн. Хватит, ещё и с запасом.
А идущим в Цусиму бородинцам (и особенно прожорливому «Ослябе») помогут с углём вместительные «Рион» и «Днепр», которым предстоит снабжать топливом также и миноносцы.
Поздним вечером к Небогатову пришли с докладами Бухвостов и Игнациус.
— Николай Иванович, — начал командир флагманского броненосца, — с минами и минными аппаратами разобрались, свезли всё лишнее на «Ярославль», самодвижущиеся мины разобрали крейсера и миноносцы. Сформировано семь досмотровых партий, по офицеру и по пять матросов в каждой. Больше людей посчитал в них включать нецелесообразным, поскольку захваченные нейтралы просто пройдут с нами какой-то отрезок пути, не думаю, что команды на этих судах попытаются взбунтоваться, находясь под присмотром орудий крейсеров и зная о скорой свободе.
— Добро, Николай Михайлович, — адмирал повернулся к командиру «Суворова», — что у вас Василий Васильевич. Изготовили к завтрашним стрельбам трофеи?
Каперанг Игнациус, назначенный ответственным за артиллерийские учения броненосного отряда, времени зря не терял и помимо сверки дальномеров, подготовил команды трёх катеров с броненосцев и задействованные в учениях «Грозный» и «Безупречный», чтобы с раннего утра выстроить в подобие кильватерной колонны, захваченные у японцев и подлежащие расстрелу пароходы и рыбацкие шхуны.
— Так точно, Николай Иванович, только «Днепр» из дозора телеграфировал — захвачена ещё одна рыбацкая японская «лайба», под сотню тонн водоизмещения, через пару часов будут здесь, я распорядился, катера поутру отведут её к полигону и выставят пятой.
— Прекрасно, просто замечательно, — обрадовался адмирал, — значит, каждому броненосцу достанется по отдельной мишени.
Командующий, любивший и умевший обучать артиллеристов точной стрельбе, на сей раз не стал усложнять задачу своим подчинённым. Первоначально броненосцы должны были отстреляться по выстроенным на расстоянии два-три кабельтовых друг от друга, неподвижным пароходам и шхунам, левым бортом, потратив по семь шестидюймовых снарядов на орудие и добавив по паре залпов главного калибра. Причём стрелять следовало исключительно по своей, намеченной руководителем стрельб, цели. Затем, пройдя вдоль «неприятельской линии» на скорости в 9 узлов, броненосцы, ведомые «Александром» разворачиваются «все вдруг» и, следуя уже за «Суворовым» добивают «врага» правым бортом. Все маневры и стрельба производятся с расстояния 30–35 кабельтовых.
Тянуть щиты-мишени на буксире миноносцев Небогатов не счёл нужным. Во-первых, не было на Второй эскадре достаточного запаса снарядов для нормальных полноценных учений, а во вторых не хотел адмирал перед сражением деморализовать личный состав беззубостью мазил-артиллеристов. Потому и были созданы «тепличные» условия для наводчиков и башенных командиров — заранее было известно расстояние до мишеней, скорость колонны адмирал определил ниже некуда, чтобы было больше времени на прицеливание, сама цель была неподвижна…
Да и полагал не без оснований Николай Иванович, отменный артиллерист, психолог и педагог, что непременно случатся ошибки и накрытия «чужой» мишени. Но в общей массе это даст куда как бОльший процент попаданий, что сейчас крайне необходимо для воодушевления экипажей. А сами стрельбы проводятся не ради результата, а ради «притирки» людей к орудиям, чтобы руки у наводчиков и подносчиков дрожали не в бою, а во время учебной стрельбы, от азарта и желания показать высокую точность.
Всё вышесказанное Небогатов попросил командиров «Суворова» и «Александра» «ненавязчиво» донести до артиллерийских офицеров, не упоминая адмирала-новатора в качестве автора сих «психологических этюдов». Ну а если какой из броненосцев покажет невиданную меткость и в щепки разнесёт свою мишень первыми выстрелами, то «вторым заходом» может «помочь огоньком» соседу. Небогатов дважды подчеркнул, что его абсолютно не интересуют персональные успехи или неуспехи конкретного корабля, ему важно, чтобы все цели были показательно уничтожены. Эти стрельбы отличаются от всех прочих тем, что «очковтирательством» здесь занимаются не младшие командиры для «услаждения» начальства, а наоборот — начальство, для поднятия боевого духа в нижних чинах. Ну и тренировка для артиллеристов сама по себе вещь нужная и полезная…
Впечатлённые каперанги синхронно кивнули и вышли из адмиральской каюты.
— Силён наш адмирал, — уважительно произнёс Бухвостов, — по суворовски воевать учит, с таким кашу сваришь.
— И даже без топора наваристая получится, — поддержал приятеля Игнациус, — но вот ведь наша российская беда — выскочки громкоголосые и лизоблюды всех мастей вверх идут, а хорошему человеку не дают хода. Небогатова, проведи он даже флот без потерь, командующим не оставят.
— Да, в лучшем случае дадут вице-адмирала и Георгия, и в Кронштадте «упакуют», как Степана Осиповича…
— Ладно, Николай, я к себе на «Суворов», если завтра пару снарядов в твою шаланду положим — будешь должен.
Игнациус, неловко прижимая к телу объёмистый портфель с документами, начал спускаться на разъездной катер. Бухвостов кивнул другу и направился в кормовую башню, дабы поговорить по душам со своими «стрелками»…
Сам Небогатов во время учебных стрельб, предпочёл не нервировать подчинённых, перейдя с «Александра» на «Олег» и пока броненосцы выходили на позицию беседовал с контр-адмиралом Энквистом. Капитан первого ранга Добротворский, также находящийся на мостике «Олега» высказал сожаление, что крейсерам «не дали пострелять».
— Полно, Леонид Фёдорович, ещё настреляетесь, я вас вместе с «Жемчугом» на прорыв отправлю, сразу как узости Цусимы пройдём, и если «собачки» за вами увяжутся, то Левицкий побежит во Владик, а вам предстоит его героически прикрывать, сбивая ход неприятелю. Вас же, Оскар Адольфович, попрошу перейти на «Жемчуг». Приказывать не могу, вопрос щекотливый, но очень вам нужно быть во Владивостоке, именно ваш авторитет поможет стронуть с места «Громобой» и «Россию», а то по телеграммам судя, не горят они желанием идти нам навстречу.
Николай Иванович врал, врал нагло и беззастенчиво, глядя в глаза другу юности, однокашнику Энквисту. Ну не нужен был ему в бою «никакущий» второй адмирал, к которому после гибели Небогатова неизбежно перейдёт командование эскадрой. Здесь же любой из командиров броненосца даст Оскару сто очков форы. Вот пусть они и командуют, а Энквист во Владивостоке куда как меньшее зло, чем в роли командующего отрядом, ведущего бой с превосходящими силами неприятеля.
— Хорошо Николай, как скажешь, — Энквист со времён учёбы в Корпусе доверял умнику Небогатову, — только ты напиши такую бумагу, чтобы Карл Петрович прочитав её не стал оспаривать мои полномочия.
— Пакет для Иессена готов. Евгений Владимирович, — обратился Небогатов к Свенторжецкому, — пройдите с Оскаром Адольфовичем в его каюту и по всем правилам оформите передачу «особого пакета»…
— А мы с вами Леонид Фёдорович давайте оценим выучку наших артиллеристов, — командующий знаком попросил стоящих поодаль сигнальщиков «Олега», подать ему бинокль…
Отстрелялся первый броненосный отряд на удивление неплохо. По сигналу с «Александра» рявкнули шестидюймовые орудия, и русские снаряды устремились к японским корабликам, таким махоньким, таким ничтожным и жалким в сравнении с их «палачами» — чёрными броненосцами Российской империи…
«Ослябя», идущий четвёртым, в щепки расколошматил «свою» шхуну уже со вторых-третьих выстрелов и, как показалось Небогатову, артиллеристы «броненосца-крейсера» последние снаряды вколачивали уже в пароходик, предназначенный «Орлу». Впрочем, адмирал запросто мог и ошибиться, — когда по небольшому квадрату «работают» три с лишним десятка орудий уследить за тем, кто поразил цель, решительно невозможно. Да и находился командующий далеко от «полигона». Когда загрохотали главные калибры, Небогатов повеселел, — двенадцатидюймовки бородинцев и десятидюймовые орудия «Осляби» положили снаряды вполне удовлетворительно — не накрытие конечно, но близко, очень близко. Жаль, что приходится дрожать над каждым зарядом, хотя бы по пять выстрелов на ствол ГК и пара десятков на средний, и учения дали бы толк…
После поворота броненосной колонны и «доколачивания» мишеней, с «Олега» отсигналили на «Александр»: «Командиру флагманского броненосца вскрыть пакет».
— Что ты, Николай, написал Бухвостову? — Энквист, получив от Свенторжецкого свой персональный пакет, заперев его в сейф, тщательно проверив целостность сургучных печатей и дав кучу страшных расписок, теперь живо интересовался всем, что связано с пакетами и военной тайной, — или это секрет?
— Нет, не секрет — улыбнулся Небогатов, — сейчас эволюциями займутся, а флагманскими кораблями попеременно будут то «Александр», то «Суворов», надо командирам привыкать вести отряд. Мало ли — зацепит меня в самой завязке боя как Вильгельма Карловича…
— Ну вот, а меня ты отсылаешь, — обиделся Энквист.
— У вас задача не менее важная, — успокоил друга Небогатов, — «Жемчуг» и «Олег» должны утянуть за собой все быстроходные крейсера японцев, что облегчит прорыв броненосного отряда. А вытащить к эскадре «Россию» и «Громобой» — это разве пустячное дело?
Находясь на «Олеге» командующий, вопреки сложившемуся у части офицеров эскадры мнению, — мол, на кораблях не бывает, все дела ведёт не выходя из каюты, проинспектировал крейсер, внимательно осмотрел машинное отделение, поговорил с механиком. Адмирала интересовало — в каком состоянии машины «Олега», сколь долго крейсер сможет выдавать двадцать узлов. Ответы «машинистов» Небогатова вполне удовлетворили и приглашение офицеров крейсера отобедать в кают-компании, он принял с удовольствием.
Разумеется, господа офицеры не только выпивали и закусывали, они «прокачивали» адмирала, стараясь узнать как можно больше о предстоящем сражении и миссии «Олега». То, что крейсер побежит до Владивостока, оставив броненосцы разбираться с Того им уже было известно. Однако ж, большинство офицеров желало принять участие в сражении, указав командующему на то, что после явного отрыва «Жемчуга» от преследователей, «Олегу» необходимо вернуться к броненосцам, помочь в отбитии минных атак. Дюжина шестидюймовок на новейшем скоростном бронепалубнике — весомый аргумент, чтобы оставить крейсер при линейных силах. Небогатов, отчасти согласился с доводами кают-компании «Олега», но заявил «по небогатовски», уклончиво: «Бой покажет, будем действовать по обстановке, если вам собьют ход, останетесь с броненосным отрядом»…
Капитан первого ранга Добротворский громогласно вещал за столом об опасности «подводного удара». По данным каперанга японцы держат в Цусимском проливе не только флотилии миноносок и минных катеров, но и три подводные лодки, нацеленные на русские броненосцы. Откуда командир крейсера брал эти сведения, которых не было даже у командующего эскадрой, почему не докладывал, если это было правдой, а не очередной байкой неутомимого рассказчика Добротворского, Небогатов уточнять не собирался, на флоте за Леонидом Фёдоровичем давно и прочно закрепилось негласное прозвище «сказочник»…
— Что ж, господа, меня порадовал ваша уверенность в успехе нашей экспедиции, ваш победный настрой. Прошу, в бою не пытайтесь перещеголять друг друга невозмутимостью и напускным безразличием к японским снарядам, не надо излишней бравады. Берегите себя для флота, для России. А к артиллеристам обращаюсь отдельно — не частите, не спешите. Ваша задача поразить корабли противника, а не выпустить как можно больше снарядов «в сторону неприятеля». Я сегодня с расчётами шестидюймовых орудий поговорил, но прошу вас напоминать комендорам об этом ежедневно. Думаю, адмирал Того будет встречать нас несколькими эшелонами: на входе в Цусиму, затем минная атака в самом проливе, на выходе…
А вам на пару с «Жемчугом» первыми вступать в бой. Помните о своей миссии, метко стреляйте и не увлекайтесь потоплением японских вспомогательных крейсеров, ваша задача — полным ходом идти во Владивосток.
После затянувшегося обеда, плавно переросшего в военно-морскую конференцию «Как переиграть Того и Камимуру» Небогатов попрощался с офицерами и командой «Олега» и направился на «Дмитрий Донской», где посмотрел на «тайное оружие» придуманное молодыми офицерами старого крейсера и одобренное Лебедевым и Блохиным. На корме сохли тридцать макетов мин заграждения внешне совершенно не отличимых от настоящих.
— И как вы это «чудо оружие» применить думаете, Константин Платонович? — Небогатов повернулся к старшему офицеру «Донского».
— По преследующим эскадру броненосцам Того, — Блохин ничуть не смутился насмешливого тона адмирала, — вывалим гостинец под носом неприятеля, так, чтобы заметили и развернём «Донской» с миноносцами на «Микасу».
— Ладно, хорошо то, что вы не в фатализм ударились, а помышляете о нанесении вреда японскому флоту, — Небогатов дотронулся до «мины», испачкал пальцы липкой краской, смешанной с угольной пылью.
— Ваше превосходительство, — Лебедев шагнул вперёд, надеюсь утверждённый вами план, изменений не претерпел?
— Успокойтесь, Иван Николаевич, — командующий печально улыбнулся, — будет вам атака на «Микасу», с сегодняшнего дня под вашим началом минный дивизион из «Быстрого», «Бравого», «Грозного» и «Громкого», вечером соберётесь с «вашими» миноносниками, обсудите детали. Вам до самой Цусимы идти впереди эскадры, задерживая нейтралов и переводя их в «обоз». Завтра, сразу после угольной погрузки к вам прибудут «призовщики», продумайте как их обустроить.
— Николай Иванович, — старший офицер «Донского» любил порядок во всём, учитывал любую мелочь, — не направить ли нам по «призовой» партии на каждый миноносец. Не всегда удобно гонять крейсер, да и может так случиться, что встретятся два или даже три нейтрала…
— Дельно, Константин Платонович, дельно. Ваша идея, вам и осуществлять, все полномочия у вас для этого есть.
Небогатов не полез в машинное отделение, как намеревался вначале, не провёл стандартную «адмиральскую» инспекцию корабля. Он опытным взглядом высмотрел, что на «Донском» идёт подготовка к бою, обстановка рабочая, деловая и по тому как нервничал Лебедев было ясно — до идеального порядка далеко, но каперангу ужасно неудобно перед начальством. Блохин же наоборот, был удивительно спокоен и ничуть не смущался присутствия командующего эскадрой, свободно передвигался по палубе заваленной досками, брусьями, тросами, листами железа, непринуждённо переступал через парусину, придавленную десятком кирпичей и большими кусками угля. Всем своим видом старший офицер показывал, что весь этот «военно-морской бардак» дело временное и через несколько часов «Дмитрий Донской» вновь превратится в образцового чистюлю…
Дабы не смущать издёргавшегося Лебедева адмирал тепло распрощался с капитаном первого ранга, попросил не надрывать экипаж вечерней приборкой, ведь завтра предстояло догрузиться углем, а вот после погрузки можно и наводить порядок. Матросы, слышавшие разговор высокого начальства, единодушно решили: «Мы не мы будем, но наших адмирала и командира не подведём»…
На «Александре» собрались командиры броненосцев и, ожидая Небогатова, обсуждали ход сегодняшних учений. И стрельбу и маневрирование отряда сами каперанги оценивали на «вполне удовлетворительно» — артиллеристы, рулевые и сигнальщики сработали неплохо. Все цели были поражены, из строя никто не вываливался, сигналы не путали. Бухвостов и Игнациус, попеременно командовавшие броненосной колонной, были довольны и подшучивали над Юнгом, которому всё-таки «пособил» с уничтожением мишени «Ослябя».
Так случилось, что на «Орле», памятуя установку командующего, решили целиться тщательно, не спеша. И пока орловцы дали три-четыре выстрела на орудие, у Бэра артиллеристы доколотили свою шхуну, а оставшиеся у шестидюймовок по одному-два снаряда, по команде командира «запулили» по цели «Орла». В чём весьма и преуспели…
— Николай Викторович, Владимир Иосифович, так кто кому шампанское должен выставить? — Бухвостов искренне веселился.
— Господа, катер с адмиралом отвалил от «Донского», Николай Иванович сейчас проведёт своё разбирательство, — подхватил эстафету Игнациус.
— Мои артиллеристы накрыли цель, — Юнг был растерян и обижен на коллег, — Владимир Иосифович, ну что вам стоило подождать, обошлись бы и без вашей помощи, что теперь командующий скажет!
Но Небогатов, как и обещал ранее, никаких сравнений и разбирательств не проводил, поздравив лишь с успешным поражением всех мишеней, и просил на завтрашней угольной погрузке принять максимально возможное количество топлива.
На вопрос Бэра, сразу ли по окончании погрузки эскадра пойдёт к Цусиме адмирал ответил отрицательно.
— Нет, дадим командам отдохнуть, ночь проведём здесь, а в полдень 13 мая неспешно начнём движение. Пускай отряд Клапье де Колонга опережает нас более чем на двое суток, так у «лаперузовцев» и путь куда как более долгий. Надеюсь, серьёзных поломок и аварий у Константина Константиновича не случится, а его крейсера уже топят наиболее «любопытные» японские пароходы, ну а тех, кто только обозначился на горизонте, не мог видеть состав отряда — тех гонят в порты. Пускай Того депеши получает, нервничает. Нам же главное так спрятать броненосцы и «Олега» «Аврору» и «Жемчуг» внутри ордера транспортов, чтобы самый глазастый шпион их не обнаружил.
— Николай Иванович, а бомбардировка Токио, это серьёзно? — Игнациус не мог понять адмирала, который со всеми соглашался, поддерживал почти все инициативы подчинённых, но потом как-то совершенно необидно для разработчиков «сворачивал» их планы и задумки с формулировкой «посмотрим по ситуации, на месте».
— А это уже Клапье де Колонгу на месте решать, по ситуации, — не разочаровал Игнациуса Небогатов, — какая погода будет, случатся ли поломки в машинах, да много чего может произойти…
Не прошло и получаса после совещания с командирами броненосцев, как в каюту адмирала постучался Свенторжецкий.
— Радио с «Урала», Николай Иванович.
— Что там? — Небогатов и Свенторжецкий разработали для радиста «Урала» несколько кодовых сигналов, обозначающих различные ситуации, возникшие на пути отряда Клапье де Колонга. От «встреча с превосходящими силами противника», до «обнаружен боевой корабль нейтральной страны (читай Англия)».
— Сигнал номер пять, в комбинации с «АЗ», чётко отрапортовал лейтенант, — «встреча с разведывательным судном неприятеля (вспомогательный крейсер или пароход), разведчик отогнан в направлении порта».
— Раз следом идёт «АЗ», значит, разведчик увидел то, что и должен был увидеть, — контр-адмирал перекрестился на икону, — вот в комбинации с «БУКИ» было бы невесело…
«АЗ» или «БУКИ» в комбинации с кодовыми сигналами означали благоприятный или неблагоприятный ход развития событий. Например «БУКИ» в сочетании с сигналом пять, было бы очень и очень плохой новостью — это значило бы, что неприятель знает точный состав эскадры Клапье де Колонга, а следовательно и Того вскоре поймёт, что русские эскадры разделились. И постарается разбить их по частям…
— Какие будут распоряжения, Николай Иванович?
— А каких вы ждёте указаний? Ответную телеграмму на «Урал» отбить всё равно не сможем, новость об обнаружении эскадры мы и предполагали получить примерно в это время. Надеюсь, японцы увидели то, что мы и сами собирались им показать…
Утро 12 мая началось с осточертевшей угольной погрузки. Усилившееся волнение ещё больше затрудняло «матросскую каторгу», потому призывы кондукторов поднажать и обещания офицеров о следующей бункеровки уже в «человеческих условиях» во Владивостоке, были слабым утешением.
Из дозора телеграфировал «Рион», вспомогательный крейсер остановил шедший в Японию английский угольщик с плохоньким австралийским углём. Небогатов нехорошо, матерно выругался, что было адмиралу не свойственно.
— Отсемафорьте на «Суворов», — распорядился адмирал, — пусть готовятся к заседанию призового суда и если наши чернильные души не найдут повода утопить это угольное корыто за военную контрабанду, то сами его поведут во Владивосток. И за штурманов и за кочегаров вахту стоять будут.
— Можно крейсера потренировать в стрельбе, — Бухвостов несмотря на суету и нервотрёпку, сопутствующие любой угольной погрузке, был в хорошем настроении.
— Нет уж, кого тренировать, так вот их, — и адмирал указал на «Дмитрий Донской», рядом с которым качались на противной зыби «Быстрый», «Бравый», «Грозный» и «Громкий».
— А ведь и в самом деле, — поддержал начальство командир «Александра 3», мы свои мины передали миноносникам, у них сверхкомплект, самое время проверить насколько хорошо «жалят» наши малыши.
— Семафор на «Донской», — приказал контр-адмирал, — «Старшему офицеру незамедлительно прибыть к командующему».
Когда Блохин, недовольный тем, что его «выдёрнули» с крейсера во время погрузки угля, прибыл на флагманский броненосец и узнал, зачем вызван, то оживился и предложил атаку угольщика на ходу, для чего обещал найти отважного рулевого, обрядить его в пробковый спасательный жилет, да хоть сам, встать к штурвалу. Миноносцы же должны были зайти парами с двух сторон, чтобы полноценно отрепетировать атаку «Микасы»…
Небогатов пыл кавторанга остудил.
— Константин Платонович, не хватало ещё и вас потерять и миноносцам перетопить друг дружку. Цель будет неподвижна, а произведёте атаку да, парами, очередь определите по жребию. И главное, пусть командиры миноносцев заранее договорятся, как отворачивать будут, выпустив мины. Нам ещё здесь столкновений не хватало…
Вечером, несмотря на то, что угольная погрузка кое-где продолжалась, минные офицеры с кораблей эскадры и некоторые старшие офицеры и командиры, по приказу адмирала вооружились биноклями и «скучковались» на «Бедовом», который занял удобную позицию для наблюдения редкого зрелища — показательного утопления минами торгового судна.
На несчастный угольщик, который был совершенно справедливо и законно признан контрабандистом (юристам эскадры не пришлось ничего выдумывать и подтасовывать) вышли в атаку «Быстрый» и «Грозный». Имея скорость около двадцати узлов, миноносцы рванули к жертве. Выпущенные с двух кабельтов мины шли точно в цель, а миноносцы красиво и синхронно отвернули влево и вправо, освобождая место для второй пары: «Бравого», и «Громкого»…
Увы, но взрыв был только один, отличился «Быстрый», самодвижущаяся мина «Грозного» не взорвалась. Угольщик, «подпрыгнул», но никакого желания затонуть не выказывал.
Через пять минут по цели отстрелялись «Бравый» и «Громкий». Причём «Громкий» выпустил мину с расстояния едва ли больше кабельтова, Небогатов наблюдал в бинокль высокую нескладную фигуру кавторанга Керна, что-то указывающего своим минёрам. Мина, выпущенная «Бравым» сразу же затонула, а вот привет от «Громкого» был и громким и чрезвычайно эффектным. Опытный минёр Керн постарался попасть в район уже образовавшейся после попадания «Быстрого» пробоины и преуспел. Пароход задрожал и стал заваливаться на левый борт.
— Здорово, ай да Керн, накренил углевозку, — не сдержал эмоций командир «Жемчуга» кавторанг Левицкий, — если так с каждым трофеем репетировать, то к Цусиме подойдём с боевыми экипажами.
— И совершенно без боекомплекта, — остудил восторги капитана второго ранга Небогатов, — дорого такая учёба встаёт, Павел Павлович. Вы бы лучше своих механиков и кочегаров потренировали, самого лучшего угля выбрали, чтоб к моменту прорыва не кидать в топки всякую дрянь. Обратите на это особое внимание.
Тяжёлый и суматошный день 12 мая заканчивался, команды, получив двойную винную порцию, отдыхали. Выпивали и запЕвали. Как отчётливо слышал через открытый иллюминатор контр-адмирал, «концерт» начался с «Варяга». Хор из пьяных голосов, с душой и надрывом выводивший патриотические строки, казалось, состоял из сотен певцов.
Так Небогатову пришлось столкнуться с последствиями собственной же инициативы. Первый раз он, властью командующего распорядился выдать дополнительную чарку в день похорон Рожественского, затем после тяжёлых угольных погрузок, чтобы экипажи могли выспаться. Командиры в свою очередь решили перенять «педагогический подход адмирала» и начали широко оделять «премиальными» порциями алкоголя уже своей властью. За командирами последовали и младшие офицеры. 11 и 12 мая на «Александре» и «Ослябе», после угольной погрузки и удачных стрельб и манёвров было немало матросов, употреблявших два дня подряд кто три, кто четыре винных порции (казённая, от адмирала, от командира, от артиллерийского офицера)…
Поэтому когда в каюту Небогатова постучался сконфуженный старший офицер броненосца, Племянников адмирал знал, о чём пойдёт речь. По словам капитана второго ранга выходило, что особо отличившиеся вчера матросы, сегодня получили изрядную порцию забористого рома и их «на старые дрожжи» развезло.
— Не подумайте ничего такого, Николай Иванович, — мялся Племянников, — ребята просто услышали как на «Ослябе» запели, ну и подхватили, все они молодцы: и комендоры и сигнальщики. Я их завтра накажу, сейчас как-то не по людски будет их по кубрикам разгонять, вон как «Варяга» выводят…
— Хорошо, Владимир Алексеевич, мне их концерт ничуть не мешает. И завтра не надо нотаций и наказаний, пусть попьют с утра водички, освежат головушки похмельные и, — марш по работам…
И правда, Небогатову совершенно не мешал матросский хор, прогнозируемо грянувший после «Варяга» народную «Дубинушку». Адмиралу даже думалось лучше под нестройное, но искреннее пение. А задуматься было о чём. Разбирая бумаги Рожественского, Николай Иванович отложил отдельно планы покойного вице-адмирала касаемо прохождения Цусимского пролива.
Как и Зиновий, Небогатов предполагал подойти к проливу ночью, с погашенными огнями и «проскочить» узости Цусимы с первыми лучами солнца. Атаки неприятельских миноносцев не страшны кораблям со свежими экипажами и не выбитой артиллерией. Но выйти из пролива на 14 узлах совсем не то, что на девяти-десяти. Да, Того будет иметь преимущество в скорости, но не такое подавляющее как в случае прорыва с транспортным обозом-обузой.
Жаль, невероятно жаль «Донской» и миноносцы, отданные под начало каперанга Лебедева, им в предстоящем бою точно не выжить. Но эта безумная атака на какое-то время свяжет неприятеля, лишние полчаса, в случае невероятного везения, — час, жертва старого крейсера и четырёх миноносцев позволит выиграть. А там — посмотрим! Вряд ли под огонь бородинцев полезет Камимура, для его крейсеров главный калибр русских броненосцев — слишком серьёзный аргумент. А адмиралу Того всё равно придётся равнять скорость по самому тихоходному из четвёрки броненосцев, по «Фудзи».
Что ж, поборемся, совсем бы хорошо было, уйди Камимура сторожить Сангарский или Лаперузов пролив. Ну же, Константин Константинович, не подведи!
Небогатов заснул, представляя бравого Клапье де Колонга на мостике «Наварина»…
Утро 13 мая выдалось хмурое, моросил лёгкий дождичек. Который, впрочем, было понятно — скоро закончится.
— Доброе утро, Евгений Владимирович, — Небогатов ответил на приветствие Свенторжецкого, — слаб дождь, плохо работает небесная канцелярия. Нам бы шторм хороший, баллов семь-восемь, когда рванём «на всех парусах» к Владивостоку. Все японские миноноски бы поутопли, а мы бы их уничтожение себе приписали. Что такого неотложного в вашей канцелярии случилось с утра пораньше?
— С «Ярославля» передают: англичане с угольщика бунтуют.
— Как бунтуют? Им разве условия не создали, не кормят? Не сказали, что через три-пять дней высадят в Шанхае?
— Тут другое, Николай Иванович. Не хотят джентльмены с японскими моряками в одном помещении находиться, из одного котла есть. Дескать, они — белые люди и с макаками рядом быть не желают. Требуют перевести их на другое, более комфортное судно.
— Надо же, — Небогатов рассмеялся, — подняли вы мне с утра настроение. А сделаем так — наверняка есть у японцев знаток русского языка, ну а если не найдётся, сойдёт и со знанием английского. Эх, жаль у нас на эскадре «японоведов» меньше чем пальцев на одной руке, а ведь воевать с ними собирались, программы флотские свёрстывали под противостояние с Японской империей. Но вернёмся к «джентльменам с угольной лохани» — пусть наш офицер чётко и внятно, чтобы японцы, знающие английский поняли и перевели своим, разъяснит «просвещённым мореплавателям» — русские моряки не разделяют людей по цвету кожи и прищуру глаз, все мы равны перед Всевышним. И пускай сделают довольствие получше для пленных, прибавят пусть порции. В Шанхае японцы в консульство своё побегут, расскажут и про нас и про высокомерие «союзничков» своих. Для кого-то из рыбаков этот случай на всю жизнь запомнится, будет старый рыбак внукам легенду о русском плене и о русских моряках из поколения в поколение передавать.
— Умеете вы, Николай Иванович из пустяка, из ничего, пользу извлечь, — Свенторжецкий уважительно посмотрел на адмирала.
— Ах, драгоценнейший, Евгений Владимирович, — адмирал грустно усмехнулся, — вы молодой, думающий офицер. Так изучайте японцев, изучайте Японию, вон как Семёнов. Хоть и первая у России по счёту война со Страной Восходящего солнца, но явно не последняя в двадцатом веке. Аппетиты у нашего дальневосточного соседа ого какие! Вот будете в чинах адмиральских водить эскадры на штурм укреплений Токийского залива, вспомните старика Небогатова…
От островов Амами эскадра Небогатова уходила не в полдень, а в шесть часов утра 13 мая, адмирал в который уже раз «встряхнул» командиров неожиданной вводной, проверяя их готовность к внезапному выдвижению. Получилось на удивление слаженно и чётко, казалось каждый корабль, каждый моряк рвётся в бой, стараясь как можно скорее завершить изнурительный многомесячный поход. Близь Амами оставался только «Днепр». Вспомогательный крейсер получил задание патрулировать прибрежные воды, пресекая всякое сообщение жителей архипелага с метрополией. Командир «Днепра» должен был продержаться в этих водах двое суток и в ночь на 15 мая идти на север, пробиваясь во Владивосток Лаперузовым проливом. Если же вспомогательный крейсер нагонит отряд Клапье де Колонга, то поступает в подчинение флаг-капитана Второй тихоокеанской эскадры.
Небогатову вспомнился спор в кают-компании «Олега» с капитаном первого ранга Добротворским, по поводу стоянки и бункеровки эскадры у группы островов Амами, столь близко расположенных к Кюсю. Добротворский «дипломатично», но довольно таки прозрачно «намекал», в своей обычной громогласно-наглой манере, что на островах точно есть японские шпионы, которые уже передали по радио или по подводному кабелю весть о местонахождении русского флота и его количественный состав. Поэтому остановка здесь — играет на руку адмиралу Того, который уже знает все планы контр-адмирала Небогатова и полным ходом идёт громить расслабившихся «аргонавтов»…
— Леонид Фёдорович, — не выдержал тогда адмирал, — коль вы так уверены в японских наблюдателях, то поручаю вам командование десантно-досмотровой партией и чтобы без перерубленного подводного кабеля и минимум пяти офицеров японского генштаба, с аппаратом беспроволочного телеграфа в придачу, не возвращались на крейсер. И потом, если вам так всё хорошо известно, где докладная записка по этому крайне важному вопросу, почему я узнаю об этом только сейчас? Или же это всё — ваши фантазии?
— Ваше превосходительство, — начал «выкручиваться» Добротворский, привыкший запанибрата общаться с флегматичным Энквистом и здорово в последнее время обнаглевший, — но ведь простая логика…
— А логика, господин капитан первого ранга говорит о том, что подводного кабеля в метрополию мы не обнаружили, хотя и искали. Да даже будь он, успей здешнее начальство дать телеграмму о приближении врага, что с того? Нам и нужно, чтобы информация о нашей стоянке и погрузке угля ушла в Токио, дошла до Того. Чтобы противник понимал — Небогатов идёт в обход Японии. Единственная опасность для нас — допустить возможность передачи информации морем, когда островные патриоты под покровом ночи на лодках прорвутся через наши дозоры и доберутся до телеграфа на Кюсю. Чтобы предотвратить это и дежурят ночью катера с броненосцев, для этого и высаживались первые русские десанты на земле японской, — приводили в негодность все лодки и шхуны. Главное для нас, — чтобы противник узнал о разделении эскадры как можно позже, для этого здесь останется вспомогательный крейсер, который будет нести сторожевую службу сутки-другие, пока мы идём к Цусиме…
— И впредь, Леонид Фёдорович, — адмирал решил «поставить на место» амбициозного и громкоголосого каперанга, — все ваши гипотезы и предположения, имеющие «стратегическое» значение, прошу не озвучивать в кают-компании, а доводить до командования в письменном виде. Считайте это приказом.
Добротворский побагровел, но смолчал, пробурчав невнятно что-то вроде «слушь ваш превсх», а офицеры «Олега» с той минуты смотрели на контр-адмирала как-то иначе, уважительнее что ли…
Кстати, в десантных партиях на катерах, которые обходили острова и портили рыбацкие лодки, едва ли не треть составляли молодые офицеры. Мичманы и прапорщики по Адмиралтейству желали отметиться даже не для возможных в будущем наград, но более ради увлекательных рассказов, — как они «попирали землю Японской империи». Островитяне сопротивления российским морякам не оказывали, а порчу имущества воспринимали философски, тем более, зачастую отзывчивая флотская молодёжь глядя на махоньких и несчастных подданных микадо, презентовала рыбакам золотые российские червонцы, после чего с энтузиазмом крушила пожарными топорами их утлые челны.
Дошло до анекдота — мичман Кульнев с «Суворова», глядя на плачущую юную японку, у отца которой матросы с воодушевлением и матами в щепки разносили лодчонку, презентовал несчастному старику брегет. Пантомима мичмана, постаравшегося знаками показать, что часы — компенсация за уничтоженное орудие промысла, была так убедительна, что старый рыбак закивал, схватил Кульнева за рукав тужурки и потащил офицера вглубь островка. В паре сотен шагов, за скалой находилась хорошо замаскированная шлюпка, оснащённая парусом. Судя по образцовому содержанию, а также запасу воды, провизии, компаса и наличии допотопной, но надёжной системы перемещения до океана с помощью тщательно подобранных брёвен, шлюпка предназначалась для целей, явно не связанных с ловлей рыбы.
— Контрабандисты или лазутчики здесь базируются, — авторитетно заявил Кульнев сопровождавшим матросам, — ломай, братцы.
Но тут пантомиму устроил уже старик-рыбак. Жестами показывая на шлюпку, на подаренные ему часы, он требовал у мичмана вознаграждения и за вторую посудину.
Как на грех, Кульнев был «гол как сокол», а часы уже подарил. Но не мог же офицер Российского Императорского Флота ударить в грязь лицом перед замызганным и жалким япошкой. И Кульнев презентовал рыбаку свою новёхонькую шикарную тужурку.
Старый хрыч моментально напялил её на своё тщедушное тело и побежал от мичмана, как будто опасался, что тот передумает и отнимет…
На беду Кульнева пара прапорщиков с «Суворова», также желавших хлебнуть романтики полной мерой и напросившихся в десантную партию, прихватила с собой фотографический аппарат и отловив японца, запечатлела его во всей красе.
— Представляете, господа — в кают кампании «Суворова» в тот вечер было невероятно весело, — мы с Сергеем смотрим — потащил япошка Кульнева куда то в чащу. А спустя пять минут этот же папуас выбегает один, в руках часы мичмана, сам в его тужурке. Я даже в первые секунды решил — убил и съел абориген нашего дорогого Николашу!
— Да как можно съесть такого замечательного человека, он же не Кук какой, он — Кульнев, — блистали остроумием офицеры.
— Кульнев-Маклай. Друг японских папуасов!
— Точно, господа! У командира «Ушакова» ещё один брат появился!
— Да, Николай Ильич, — отсмеявшись подытожил Игнациус, — быть вам теперь Кульневым-Маклаем. Даже когда в полные адмиралы выйдете, этот случай будет самым важным в вашей биографии…
Курс эскадры, Небогатов, не мудрствуя приказал проложить на Квельпарт, чтобы «встречные-поперечные» соглядатаи донесли «другу Хейхатиро» о перемещениях «транспортной кучи», имитирующей боевую эскадру. Старый, но всё же броненосный «Донской» и миноносцы отпугнут особо наглых разведчиков Того, желающих отличиться, захватив транспорта, а сам старичок не представлял такой уж боевой ценности, чтобы ради его утопления срывать со стоянки пару броненосных крейсеров, не говоря уже о броненосцах, которые наверняка загружены до отказа и углём и боезапасом и им лишние «дёрганья» категорически противопоказаны.
Так и пошли — впереди «Донской», а с ним «Быстрый», «Бравый», «Грозный», «Громкий», перекрывали выход на броненосный отряд по ходу движения эскадры. Со стороны Японии дежурили «Алмаз» и «Буйный» с «Безупречным». «Рион» и «Блестящий» с «Бодрым» охраняли эскадру с вест-зюйд-веста, а «охромевший» внезапно «Бедовый», не могущий выдать по заявлению командира, более 15 узлов из-за неполадок в машине, замыкал движение. Но поскольку эскадренный ход был всего-то восемь узлов, миноносец вполне себе годился для исполнения охранной службы.
Небогатов почему то совершенно не удивился, когда кавторанг Баранов, во время минного утопления несчастного угольщика доложил о «проблемах в машинной части», но механика к адмиралу не привёл, отговорившись чрезмерной занятостью того, а после, провожая адмирала «невзначай» поинтересовался — кто же будет конвоировать транспорта в Шанхай…
Но устраивать показательное следствие и «порку» Баранова не хотелось, — трусоватый кавторанг, коль факт саботажа подтвердится, так запятнает честь офицерского корпуса российского флота, что никому мало не покажется. Да ещё перед генеральным сражением такое расследование начинать, когда только-только сплотились матросы и офицеры, только поверили и в адмирала и в победу, которая далека, но, чёрт побери, достижима!
Тем более контр-адмирал не исключал отхода броненосцев, если прорваться не получится, именно в Шанхай. Поэтому, поразмыслив, Небогатов приказал «старшему обоза» Радлову, держащему свой брейд-вымпел на «Ярославле», после ухода боевых кораблей на прорыв, перейти на «Бедовый» и уже с миноносца руководить движением транспортов до Шанхая и далее в Россию. Радлову вменялось «ненавязчиво» проверить состояние машин «Бедового» и из Шанхая, коль такая возможность представится, направить миноносец интернироваться в Циндао.
Когда Небогатов, только продумывал, как лучше «спрятать» новейшие боевые корабли среди транспортов ему приходила мысль, взять с собой «Иртыш» и «Анадырь». Эти два гиганта своими корпусами могли надёжно прикрыть бородинцев и «Ослябю». Но, в конце концов, адмирал положился на бдительность охранения эскадры, а на транспортах, при следовании днём рекомендовал «дымить погуще».
Первые сутки перехода прошли почти идеально — поломок не было, удавалось выдерживать семи-восьми узловой ход, каботажный японский пароходик, замеченный и остановленный «Громким» был утоплен открытием кингстонов, команда передана на «Донской». «Рион» на три часа «затормозил» идущего в балласте англичанина, который дал ход уже после прохождения «транспортно-броненосного» ядра эскадры и визуально обнаружить небогатовский «туз в рукаве» просто не мог. Также на борт «Быстрого» и «Буйного» приняли рыбаков, которым не повезло на своих утлых лодчонках пересечь курс русских кораблей.
В 10 часов 14 мая адмирал приказал сбавить ход до пяти узлов, подгадывая так, чтобы расставание с транспортами прошло недалече от Квельпарта ночной порой. К тому же пришлось стопорить эскадру на два часа и «запризовать» два германских парохода, на которые перешли «досмотрово-конвойные» партии с «Дмитрия Донского». В принципе, пока всё складывалось неплохо. Похоже, обнаружить лучшие боевые корабли Второй Тихоокеанской эскадры в гуще транспортов не смогли ни противник, ни дружественные Японской империи нейтралы. Время подходило к 17 часам, близилось расставание с транспортами. Контр-адмирал нервно прохаживался по мостику «Александра 3», поминутно оглядывая в бинокль свою «армаду».
Миноносцы и «Алмаз» с «Рионом», когда не наблюдали «чужаков», утюжили Восточно-Китайское море на десяти узлах, более в дозоре Небогатов не разрешал, опасаясь «порвать машины» перед встречей с японским флотом. «Донской» идеально лидировал эскадру, выдавая по радио лаконичные но информативные сообщения.
— Николай Иванович, вы бы присели, хотите чаю? — Бухвостов постарался отвлечь адмирала, как-то разрядить обстановку. Каперангу почему то подумалось, что вот сейчас, перенервничавший Небогатов свалится прямо на мостике, как Рожественский и тогда — ВСЁ. Бухвостов помотал головой, стараясь отогнать страшную картину лежащего адмирала, над которым хлопочет доктор. Командующий меж тем молча «нарезал круги» на мостике, таким нервным командир «Александра» своего адмирала ещё не видел.
— Может быть коньяку, Николай Иванович? — Бухвостов где-то слышал, что коньяк помогает кровообращению.
— Что? А, коньяку, — не откажусь.
— Вот и славно, — захлопотал каперанг, «отсемафорив» условным жестом вестовому, — давайте для успокоения нервов, исключительно в медицинских целях.
— Это вы верно заметили, Николай Михайлович, — Небогатов поднял рюмку на уровень глаз, — нервы сдали. Совсем как у гимназиста перед экзаменом.
— Ну что вы…
— Да нет, всё так, именно как у гимназиста перед экзаменом, — Небогатов залпом выпил, закусил ветчиной, — когда гимназёр билет уже взял, садится и готовится отвечать, он не так нервничает, как перед захождением в экзаменационный зал. А у меня сейчас именно такой случай — «счастливый» билет выпадет, или наоборот. Неясно, что предпримет адмирал Того, сдвинет ли Камимуру на север, оставит ли при себе. Если он знает о том, что бородинцы идут через Цусиму, тогда вся маскировка насмарку и нас ждёт страшная атака (и не одна) миноносцев перед боем с главными силами Соединённого флота.
— Не знаю как вам, Николай Михайлович, — Небогатов, несмотря на поспешное движение Бухвостова, взял бутылку и разлил коньяк по рюмкам «до краёв», — а мне этот день 14 мая 1905 года на всю недолгую оставшуюся жизнь запомнится своей изматывающей неопределённостью. Завтра страшный бой, вероятна моя гибель, но завтра мне будет куда как легче. А сейчас — всё так неясно, в любой момент весы могут качнуться в ту или иную сторону, бабочка присядет на одну из чаш весов и перевесит. Гимназисту что — ему переэкзаменовка грозит, ну или второй год за той же партой штаны просиживать. А цена моей ошибки — гибель российского океанского флота. Только-только вышли в мировой океан и бац, — снова запереться в Балтике и Чёрном море? Может быть и правда, надо было мне, встав во главе эскадры снестись с Петербургом, затребовать командующего. А в это время и мир бы наступил? Пусть позор на мою голову. Пусть отставка и презрение, но флот — цел!
— Ваше превосходительство, Николай Иванович, да что ж вы такое говорите, — каперанг как-то совсем не по военному, «по шпакски» взмахнул руками, — команды воодушевлены, офицеры в вас верят. Я разговаривал с Серебренниковым, Юнгом и Бэром, у них вся механическая часть работает как часы, отладили наконец то. На «Суворове» и «Александре» механики также не подведут. Да прорвёмся мы, перетопят наши комендоры все вражеские миноноски, не допустят к броненосцам ближе десяти кабельтов. А в артиллерийском бою покажем, как умеют стрелять русские моряки. В июле прошлого года Того страшно повезло, когда была обезглавлена Порт-Артурская эскадра, но вас то мы сохраним, сбережём, так что не переживайте, Николай Иванович, всё получится у нас!
— Умеете вы утешить, господин капитан первого ранга, — рассмеялся Небогатов, — и у кого вы этому научились, интересно мне знать?
— Уж больно хороший учитель повстречался, — Бухвостов ответно расхохотался, — чёрт, сигнал с «Ярославля», у «Куронии» поломка в машине…
— Продолжаем движение, — мгновенно отреагировал командующий, — командиру «Куронии» чиниться и идти в Шанхай в одиночку.
В сгущающихся сумерках, примерно в пятидесяти милях от Квельпарта эскадра сбрасывала с себя транспортную обузу. Небогатов, накоротке переговорив с Радловым, приказал тому дожидаться утра в «точке расставания», команды на захваченных транспортах снять перед самым Шанхаем и только тогда отпустить нейтралов восвояси. Контр-адмирал решил, что лучше вывести из участия в войне три десятка матросов и несколько офицеров, которые в предстоящем сражении ничем помочь эскадре не могли, зато секретность, (если их хитрость ещё не раскрыта) будет соблюдена полностью. Мало ли куда рванут в ночи пароходы, без вооружённых русских моряков на мостике…
Приотставшая «Курония», не только быстро починилась, но и догнала эскадру и, вместе с собратьями по тяжёлой и неблагодарной доле морских перевозок, готовилась попрощаться с мрачными бронированными красавцами, красе и гордости империи, красовавшимися на фотографиях едва ли не в каждой российской семье. Скромным транспортам таких почестей не полагалось, но свою задачу, как по обеспечению продвижения Второй тихоокеанской эскадры, так и по дезинформации противника безоружные неказистые тихоходы выполнили, придя с боевыми кораблями в самое вражье логово. Теперь каперангу Радлову предстояла ответственная задача — избегнуть встреч со вспомогательными крейсерами японского флота, довести транспортный отряд до китайского порта, немного отдохнуть и двигаться обратно, в Россию. Кавторанг Баранов был весьма недоволен тем, что Радлов перебрался к нему на эсминец.
— Отто Леопольдович, ну зачем вы на эту скорлупку перескочили? На «Ярославле» стократ комфортнее, а у нас даже чаю в удовольствие не попить, — качка-с!
— Ничего, Николай Васильевич, я моряк, а не камер-юнкер, качкой меня не напугать, а ваш «Бедовый» единственный боевой корабль, вот нарисуется на горизонте какой японец — и встанем между ним и транспортами. Кстати что у вас с машиной, выдюжит до порта, или может на буксир к «Ливонии» определить «Бедовый», пока время есть? — Радлов пошутил, как умел.
Но Баранов, поверив в серьёзность намерений капитана первого ранга, разволновался, заявил что машина так хитрО сломалась, что малый ход даёт надёжно, а вот полный ну никак не сможет дать без ремонта в доке. Ну а инженер-механика позвать на мостик сейчас совершенно не представляется возможным, очень уж тот занят, не стоит отрывать от работы человека. А пока суд да дело, Баранов предложил каперангу коньячку с лимончиком, для аппетита, перед вкусным и обильным ужином.
Радлов не отказался и смаковал отменный коньяк, поглядывая то на мачту миноносца, то на кавторанга Баранова. Согласно инструкций, полученных им от Небогатова, транспорта должны прийти в Шанхай не раньше полудня 16 мая. Военный корабль, пусть даже такой небольшой как «Бедовый» был гарантией того, что британцы не посмеют захватить транспорта, опираясь на право сильного в ответ на захват русскими крейсерами военной контрабанды под британским коммерческим флагом. «Ещё бы командира на „Бедовом“ победовее, побоевитей» — скаламбурил Радлов…
Небогатов меж тем ещё раз запросил корабли, идущие на прорыв о состоянии механической части, расходе угля, получил удовлетворительные ответы и, перекрестившись, отдал приказ начинать движение.
Возглавил броненосную колонну «Алмаз», — Небогатов всецело доверял командиру крейсера, Ивану Ивановичу Чагину и его штурманам. К тому же, если «Алмаз» в качестве лидера принимал на себя первый удар, то его «размен» был более выгоден для русской эскадры, нежели чем гибель или подрыв скоростного «Жемчуга», должного осуществить прорыв и потому сберегаемого адмиралом. Справа от броненосцев, ближе к японскому берегу шли крейсера: «Олег» на траверзе «Александра», «Жемчуг» и замыкающая «Аврора», ощерившаяся в темноту ночи своими многочисленными малокалиберными орудиями.
Слева, «вклинившись» меж броненосной колонной и такой далёкой и одновременно близкой Кореей, «Рион» вёл эскадренные миноносцы, все восемь, за исключением транспортного конвоира «Бедового», направляющегося в Шанхай. Ветеран «Донской» шёл замыкающим, вслед за «Суворовым». Девятнадцать вымпелов адмирала Небогатова без отличительных огней, ориентируясь лишь на кормовой фонарь впереди идущего судна, шли к Цусиме.
Скорость на переходе была определена адмиралом в двенадцать узлов, и командующий переживал, — выдержит ли старенький «Донской», не выйдет ли из строя вечный «штрафник по механической части» среди новых броненосцев — «Бородино».
Небогатов надеялся миновать ночью цепочку японских дозоров и подойти к злополучному островку Цусима, едва не ставшему русским в далёком 1861 году, не обнаруженным. Понятно, что с рассветом эскадру заметят с наблюдательных постов и Того получит информацию о прорыве и составе русского соединения. Но пока он идёт к Цусиме, русская эскадра увеличит скорость до 14 узлов и как знать, как знать…
Однако, надеждам контр-адмирала сбыться было не суждено, примерно в 3 часа 15 минут 15 мая 1905 года эфир взорвался морзянкой, тут же отозвалась вторая станция японцев, через четверть часа — третья. Эскадру обнаружили…
Небогатов, коротавший ночь в кресле на мостике «Александра» повернулся к Бухвостову.
— Как считаете, Николай Михайлович, стоит поднять ход до четырнадцати узлов?
— Перед смертью не надышишься, — мрачно ответил каперанг, совсем было поверивший в фарт, в невероятную удачливость адмирала. А вот тут раз, — и всё…
— Пожалуй вы правы, вполне успеем добавить оборотов когда друг наш Хейхатиро на горизонте обозначится, а пока курс прежний. Ход двенадцать узлов. Прислугу среднего калибра и противоминной артиллерии — к орудиям.
На кораблях эскадры в эту ночь мало кто спал, поэтому приказ командующего личный состав давно уже «предвосхитил», — у орудий дежурили не только артиллеристы, но и их добровольные помощники из команды, вглядывающиеся в темноту, в надежде заранее заметить крадущиеся во мгле коварные японские миноносцы.
В 3.55 с «Олега» передали на флагманский броненосец: «Прямо по курсу ясно вижу миноносцы неприятеля».
Небогатов тут же запросил идущий впереди «Алмаз», но чагинские наблюдатели ничего не заметили. Взбешённый командующий, не стесняясь находившихся на мостике офицеров, так прошёлся по «пустозвону Добротворскому», что сигнальщики заулыбались, стараясь запомнить крылатые изречения адмирала, для дальнейшего пересказа в матросских массах.
Однако через десять минут отсигналил уже «Алмаз», — сигнальщики с лидера броненосной колонны сообщили, что курс эскадры пересёк пароход, вероятно вспомогательный крейсер противника.
— Началось, — Племянников с трудом сдержался, чтоб не перещеголять в высоком матерном искусстве начальство, здесь же находящееся.
— Меняем курс, Николай Иванович? — Бухвостов посмотрел на командующего, — очень похоже на постановку плавающих мин.
— Может быть, — Небогатов сжал бинокль, — но сейчас, начни мы шарахаться, перетопим в темноте друг друга и без участия японцев. Вероятно, Чагин заметил удирающий разведчик, который нас обнаружил раньше и спешит сейчас к своим. Поэтому следуем за «Алмазом», наблюдателям прибавить внимания, быть готовым к отражению минных атак…
Напряжение на мостике «Александра» росло с каждой минутой, начало нового дня, хоть и вселило надежду, что неприятельские минные силы не ударят «вдруг», в упор, из темноты, но и показало, что эскадру «ведут». В двух-трёх милях по курсу шёл японский вспомогательный крейсер «какое то там Мару», с периодичностью в четверть часа передававший короткие радиограммы.
— Ваше превосходительство, не послать ли «Олега», чтобы отогнал нахала? — Свенторжецкий, с запавшими от хронического недосыпания глазами стоял за спиной адмирала, — ведь подлец ориентирует Того, и курс и корабельный состав сообщает.
— Нет, Евгений Владимирович, пускай Добротворский нас с правого борта прикрывает, сейчас, когда уже не ночь, но ещё и не день, самое время для атаки минной флотилии. «Стреножат» хоть один броненосец и что тогда делать?
— А как же рейд «Жемчуга», отменяется? Пока противник не стянул в пролив крейсера, самое время для прорыва во Владивосток, — старший артиллерийский офицер броненосца лейтенант Эллис задал вопрос, который интересовал многих.
— И вам Вениамин Алексеевич эскадрой порулить захотелось, — усмехнулся Небогатов, — куда же сейчас Левицкого отправлять, волку в пасть? У японцев только быстроходных крейсеров, совсем немного уступающих «Жемчугу» в скорости с полдюжины набирается. А где они — нам неизвестно. Оторвётся Левицкий от эскадры, напорется на «артурских собачек», как их там Владимир Иванович Семёнов называл и что тогда? Встретят они нашего скорохода «с северных румбов», обложат со всех сторон, собьют ход. Нет, «Жемчуг» мы выпустим, только когда будет понятна дислокация неприятельских крейсерских сил.
— Ваше превосходительство, — обратился к адмиралу лейтенант Храповицкий, — сигнал с «Донского», обнаружен отряд миноносцев идущих за эскадрой.
— Слева по курсу дымы, — сигнальщики «Александра» с верхотуры надрывали голос, — один, три, пять, корабли большие, не миноносцы…
— Начинается веселье, — Небогатов отложил бинокль, теперь и с мостика были видны дымы сближающегося с эскадрой отряда японских (а каких ещё в это время и в этом месте?) кораблей, — передать на «Быстрый», «Бравый», «Грозный», «Громкий» пусть оттягиваются к «Донскому».
— Кто бы это мог быть, как считаете, господа, — задал всех интересующий вопрос Эллис.
— Да кто угодно: Того, Камимура, Дева, Катаока, — Бухвостов перед боем находился в своём обычном, мрачно-ироничном состоянии, — если наша затея спрятаться за транспортами провалилась, здесь весь Соединённый флот Японской империи. А проливы Лаперуза и Сангары стерегут несколько вспомогательных крейсеров.
— Справа по курсу миноносцы, — доложили сигнальщики, — шесть, нет семь, восемь…
— Обкладывают, — протянул Небогатов, — ну что ж, начинаем и мы, ход четырнадцать узлов, курс на противника. «Риону» пропустить вперёд второй отряд миноносцев, перейти на траверз «Суворова».
Пока проходило перестроение левой «миноносной» колонны: теперь «Блестящий» с левого борта «страховал» «Александра», «Бодрый» — «Бородино», «Безупречный» — «Ослябю», «Буйный» — «Орла», дабы хоть как-то прикрыть броненосцы от возможной минной атаки от острова Цусима, адмирал общался со штурманами…
— Что скажете, Алексей Петрович, — Небогатов обратился к лейтенанту Северцову, старшему штурманскому офицеру «Александра 3», не пора нам «ворочать» на Владивосток? Я так понимаю, мы сейчас в самом «узком» месте этого клятого пролива.
— Так точно, ваше превосходительство, — не отрываясь от карты, ответил Северцов, — через сорок минут можно и становиться на генеральный курс.
— Значит в 8.15, — Небогатов посмотрел на хронометр, вспомнил обросший совершенно невероятными подробностями анекдот о приключениях мичмана Кульнева, якобы вышедшего из бамбуковой чащи японского островка совершенно голым, раздарившим всё, вплоть до исподнего, прекрасным островитянкам…
Неожиданно для штурманов адмирал рассмеялся.
— Нет-нет, господа, это не нервное, просто загляделся на часы, пришла на память история мичмана Кульнева с «Суворова».
Теперь расхохотались уже штурмана, случай с обменом часов и форменной тужурки мичмана на рыбацкие «шаланды» пересказывался и приукрашивался как в кают-компаниях, так и в матросской среде, грозя стать новым анекдотом флотского, а то и общеимперского масштаба, если рассказчики дойдут до Владивостока. Если дойдут…
— Ваше превосходительство, определены корабли неприятеля, — Свенторжецкий оживился, «проснулся», — это «Чиода», «Акицусима», «Идзуми» и «Сума». Миноносные суда классифицировать не удаётся, но скорее это миноносцы второго класса.
— Так, значит перед нами «охранители» Цусимы, — Небогатов прекрасно помнил тактико-технические характеристики перечисленных крейсеров, — что будем делать с этими японскими «старичками», какие ваши соображения, господа офицеры, будущие Нельсоны и Ушаковы?
— Сближаемся, стараемся «зацепить». Хоть одного да притормозим, а потом и утопим, пока Того и Камимура не появились.
— Заманчиво, но разбрасывать снаряды по второстепенным целям нерационально, они нам для японских линейных кораблей пригодятся.
— Так что же, — вот так и будем идти?
— Нет, так идти не будем, — ответствовал адмирал, посматривая на хронометр, — изменим курс. Сигнальщики, поднять: «КУРС НОРД-ОСТ 23 следовать во Владивосток!»
Корабли эскадры, находящейся как раз посредине между островом Ики и южной оконечностью острова Цусима «заворочали» на новый курс.
— Вот так бы в идеале, как по штурманским прокладкам, по прямой, раз и во Владике. Что у вас, Николай Михайлович? — Небогатов посмотрел на хмурого Бухвостова, которому поступило какое-то донесение от сигнальщиков.
— Серебренников просит убавить ход, на четырнадцати узлах опасается аварии в машине, заверяет, что двенадцать «Бородино» держит уверенно.
— Что ж, нам четырнадцать жизненно важны в прямом противостоянии, в бою с адмиралом Того, а сейчас двенадцать узлов или четырнадцать — непринципиально, передайте по эскадре — ход двенадцать узлов…
Более часа ничего не происходило, девятнадцать русских вымпелов целеустремлённо продвигались на север, впереди в трёх милях четвёрка японских крейсеров и восемь миноносок, казалось, эскортировали эскадру Небогатова до Владивостока. Внезапно забухали орудия «Донского». Артиллеристы старого крейсера, казалось, воплощают в жизнь все наставления командующего: размеренно бахали две, или три шестидюймовки, а 120-ти миллиметровые орудия после двух или трёх пристрелочных выстрелов взяли «пулемётный» темп.
Через 15 минут на старом крейсере стрельбу «задробили»…
На «Александре» разглядеть все перипетии скоротечного боя (в том, что это отбитие минной атаки, никто не сомневался) было затруднительно, поэтому офицеры броненосца с нетерпением ждали вестей от сигнальщиков.
— Семафор с «Донского», отбита атака четырёх миноносцев. Один тяжело повреждён, ещё на двух наблюдались попадания, израсходовано 27 шестидюймовых и 94 стодвадцатимиллиметровых заряда. Попаданий в крейсер, повреждений и потерь нет…
— С почином, Николай Иванович! — Бухвостов рассмеялся, — добить бы подранка, но вы же не разрешите…
— Не разрешу, — подтвердил Небогатов, — будьте добры, Пётр Владимирович, запросите «Донской» и броненосцы о состоянии машин.
— Дымы с норда-веста, много, идут на нас, — даже по интонации сигнальщика, было понятно — дело серьёзное.
Артиллерийские офицеры без команды побежали к орудиям, Эллис что-то «колдовал» у дальномера, поглядывая то на командующего, то в направлении предполагаемого появления нового отряда неприятельских кораблей.
— Выскочили из-за острова, долго нас ждали, подготовились, — кавторанг Павел Павлович Македонский, которого Небогатов перетащил на «Александр» исключительно, чтобы два брата Македонских шли в бой на разных кораблях и хоть один из них дошёл до Владивостока (кавторанг Андрей Павлович Македонский — старший офицер «Суворова»), казалось, даже обрадовался началу «дела».
Флагманский минный офицер Македонский выступал резко против снятия минных аппаратов и самодвижущихся мин с броненосцев. полагая минное оружие — оружием «последнего» шанса. Он даже к Небогатову прорвался и имел довольно резкий и неприятный разговор с контр-адмиралом, после которого был назначен личным порученцем командующего на прорыв и бой.
«Алмаз», как и было предусмотрено, «отвалился» от броненосной колонны и возглавил крейсерскую и теперь «Александр 3» резал воды Японского моря, сближаясь с неприятелем, теперь флагман вёл своих закованных в броню собратьев на бой и на смерть…
— Три крейсера типа «Мацусима», четыре миноносца с ними, сильно отстаёт броненосец, судя по всему «Чин-Иен», — сигнальщики принесли на мостик радостную весть, об отсрочке решающей схватки. Вряд ли японский антиквариат совершит коллективное самоубийство и полезет под орудия главного калибра «бородинцев».
— Очевидно, это адмирал Катаока, — хмуро буркнул Небогатов, — если Семёнов прав и «Чин-Иен» больше десяти узлов не выжимает, нам угрожают только «Хасидатэ», «Ицукусима» и «Мацусима».
— Мы же их в блин раскатаем за полчаса и даже не устанем, — Бухвостов был несказанно удивлён отвагой стареньких крейсеров, преградивших путь современным российским броненосцам, на что они надеются?
— Притормозить надеются, — командующий напротив, был всерьёз озабочен — очевидно, не только Лебедеву и Блохину «светлая» идея об атаке вражеского флагмана совместно крейсером и миноносцами в голову пришла.
— Ваше превосходительство, — от удивления командир «Александра» протитуловал Небогатова, хотя ранее они общались исключительно дружески и неформально, — неужели вы полагаете…
— Да, именно это я и предполагаю, — Небогатов обернулся к Македонскому, — Павел Павлович, крейсерской колонне на семнадцати узлах выдвинуться вперёд, их задача прикрыть броненосцы от минной атаки с норда. «Жемчугу» остаться при «Александре». Да, чтобы «Алмаз», «Олег», «Аврора» в перестрелку с крейсерами не ввязывались, это мой категорический приказ. Главное — сбить ход миноносцам.
— Крейсера и миноносцы с норда разворачиваются, присоединяются к «Мацусимам», — крик сигнальщика резанул по ушам и нервам штаба Второй тихоокеанской…
— Семь крейсеров и дюжина миноносцев, серьёзно, — старший офицер броненосца Племянников на миг появившись на мостике, заторопился в каземат противоминной артиллерии.
— Знаете, господа, что меня порадовало больше всего, когда «Донской» начал бой с миноносками, — Небогатов неторопливо отложил бинокль, обернулся к офицерам штаба.
— А порадовало меня, что ни одно орудие на эскадре, помимо артиллеристов «Дмитрия Донского» не выпалило, хотя у каждого орудия сейчас расчёты в полной готовности к открытию огня. Признаюсь, когда крейсер начал отбиваться от миноносок я ждал «нечаянных» выстрелов на «Суворове», «Орле», которые бы затем переросли в бестолковую и бесцельную канонаду на всей эскадре. Да, Николай Михайлович, правильно — «В белый свет как в копеечку». Этого не случилось, а значит с нервами у наших комендоров порядок. Будем уповать на их мастерство и хладнокровие при отбитии атаки на флагманский «Александр». Все, кто не занят на мостике, прошу, пройдите к орудиям среднего калибра и противоминной артиллерии, поговорите дружески с артиллерийскими офицерами и наводчиками, поставьте в пример умелые действия артиллеристов «Донского»…
— Павел Павлович, — обратился Небогатов к вернувшемуся Македонскому, — запросите Лебедева, кто там «наползает» на его крейсер с зюйда, сколько вражеских миноносцев отстало, сколько продолжает преследование…
Информация с «Дмитрия Донского» адмирала порадовала. Артиллеристы крейсера серьёзно повредили один из атаковавших миноносцев, который «запарил» и остановился. Один из двух «зацепленных» но сохранивших ход миноносцев, остался у своего избитого собрата, то ли для снятия команды, то ли для буксировки с порт. Сейчас «Донской» преследовали только два японских корабля, которые Лебедев определил как миноносцы второго класса.
— «Громкий» и «Грозный» отозвать для прикрытия флагмана эскадры, — распорядился адмирал, — Ивану Николаевичу да на пару с Константином Платоновичем хватит пока пары «Быстрого» и «Бравого» а у нас намечается славное миноносное побоище. Господи, спаси и сохрани броненосцы русские от попаданий минных, — адмирал, сняв фуражку перекрестился.
— Ваше превосходительство, — флагмин Македонский старался «держать дистанцию» с командующим, но любопытство было сильнее обиды на «пушкаря» Небогатова, пренебрегающего минным оружием, — такие атаки ясным днём, это же безумие, самурайское самоубийство. У нас действует вся артиллерия, корабли на ходу, есть серьёзное прикрытие из крейсеров и истребителей. На что японцы рассчитывают?
— Да всё просто, Павел Петрович, — контр-адмирал с привычного всем «академического тона» перешёл на «командно-отрывистый», — у нас получилось. Того поверил и пошёл к Лаперузову проливу. Ночью, как только эскадру обнаружили и «пересчитали», его «дёрнули» обратно. Катаоке поставлена задача любой ценой сбить нам ход, «зацепить» пару броненосцев. Поэтому они жалеть себя не будут, пойдут на размен, на таран, на всё что угодно пойдут.
Пока командующий, по приглашению вездесущего Племянникова, (успевшего, несмотря на постоянные перемещения по броненосцу озаботиться накрытием на мостике неплохого «фуршетного» стола с бутербродами и стопками водки) наскоро, стоя, подкреплялся, на броненосцах, начиная с «Суворова» а затем на «Орле», «Ослябе», «Бородино» раздавался всё более раскатистый матросский рёв.
— Что там такое, японцы отворачивают? — поинтересовался Бухвостов у своего «старшого».
— «Громкий» и «Грозный» подходят к нам с левого борта, — пояснил командиру Племянников.
Два эскадренных миноносца, получив указание прикрыть флагман, полным ходом шли параллельно броненосной колонне, обгоняя один за другим броненосцы. Команды на миноносцах стояли во фрунт и орали что-то весёлое и наверняка матерное. С линейных кораблей отвечали героическим миноносникам также радостно, но более многоголосо.
Не стал исключением и «Александр», ответивший на приветственные крики команд эсминцев рёвом сотен глоток. Но когда Небогатов с мостика приветствовал «Громкий» и «Грозный» отданием воинской чести, миноносники так рявкнули в ответ, что начисто перекрыли на порядок более многочисленную команду флагмана.
— Нашему адмиралу уррррраааааа!!!!!!!! — разносилось над Японским морем.
— Уррраааа адмиралу, — подхватили на броненосцах.
— Вот черти, — сердито пробурчал Небогатов, не отрывая руки от фуражки, — как они в бою команды отдавать будут, сорвут же глотки.
Контр-адмирал выдержал паузу и, поглядывая на приближающиеся крейсера и миноносцы неприятеля отметил, что тройка «мацусим» явно не вытягивает по скорости.
— Павел Павлович, передать по эскадре: четыре румба вправо, ход четырнадцать узлов, приготовиться к отражению минной атаки. Крейсерам атаковать вражеские миноносцы.
— Решили оторваться от старушек «сим», Николай Иванович? — Бухвостов, невероятно воодушевился во время взаимных приветствий команд, да так, что в душевном порыве выбросил свой бинокль широким жестом за борт, крикнув что-то вроде «морскому царю на удачу», был немного сконфужен своим эмоциональным поступком и постарался перевести разговор на сугубо служебные темы.
— Точно так, точно так, — Небогатов наблюдал за действиями тройки русских крейсеров, которым таки удалось «отжать» японские миноносцы, преградить им прямой путь к «Александру». Пройти сквозь «Алмаз» «Олег» и «Аврору» японские минари не рискнули, а сместились поближе к своим крейсерам, очевидно для координации общей атаки, которая вот-вот должна была начаться.
— Смотрите, Добротворский решил упредить, — командир «Александра» указал на «Олег», который набрав ход пошёл прямо на вражеские миноносцы, открыв огонь с предельной дистанции. За ним устремились «Аврора» и «Алмаз».
— Ну, Чагин то куда полез со своими «мелкими» калибрами! — Небогатов досадливо ударил по поручням мостика, — толку то от его «Алмаза» в общей куче. Нет бы оттянулся поближе к нам, перехватывал проскочивших мимо Добротворского и Егорьева…
Поворот на четыре румба вправо, вкупе с увеличением скорости хода эскадры Небогатова привёл к образованию «большой кучи» из восьми японских миноносцев, оказавшихся аккурат между тремя русскими крейсерами и отрядом Того младшего состоящего из «Чиоды», «Акицусимы», и «Сумы» с «Идзуми».
Очевидно, японские миноносцы получили категорический приказ атаковать русские броненосцы, не размениваясь на «мелкие» цели, поэтому «Олег», стремительно накатывая на противника, минут десять стрелял как на учениях — спокойно, сосредоточенно, «без нервов». Бравый Энквист с развевающейся бородой гордо стоял на мостике «Жемчуга» в парадной форме и с завистью смотрел как его «Олег» крушит макак-япошек. Артиллеристы Добротворского добились видимых попаданий в пару миноносцев, ещё два кораблика были накрыты близкими разрывами шестидюймовых «подарков» с самого мощного и современного крейсера Второй тихоокеанской эскадры.
Небогатов с радостью отметил, что его расчёт был верен — «Хасидатэ», «Ицукусима», «Мацусима» не могли угнаться за русской эскадрой и заметно отставали, «Чин-Иен», вообще дымил где-то вдалеке. Теперь четыре миноносца, пришедшие с «симами» должны атаковать без крейсерской поддержки. И против них выставим шесть истребителей, нет, не выйдет ничего у самураев, а нам их атака даже выгодна — поизбить вражеские миноноски днём, значит поубавить вражескую минную флотилию к ночи. Что в сумерках японцы бросят против прорвавшейся эскадры всё до последней шлюпки с миной заграждения на борту, контр-адмирал не сомневался.
Наверняка к таким же выводам пришли и японцы, четвёрка их миноносцев не пошла в отрыв от «мацусим», невероятно разочаровав команды «Блестящего», «Безупречного», «Буйного», «Бодрого» и «Грозного» с «Громким».
«Олег» и «Аврора» после отхода японских миноносок безрезультатно по перестреливались с четвёркой японских крейсеров и разошлись на контркурсах. Опасаясь поворота русских и «зажима» лёгких японских крейсеров между островом Цусима и бронированными гигантами Второй тихоокеанской, японцы на полных оборотах уходили на юг, на пути эскадры Небогатова во Владивосток противника не было. Во всяком случае, в пределах видимости.
— Неужели прорвались, Николай Иванович, — Свенторжецкий был настолько огорошен и ошарашен лёгкостью, с которой эскадра проскочила Цусимский пролив, что не мог согнать с лица детское выражение одновременного восторга и недоумения. Умнику Свенторжецкому это не шло и он всем присутствующим на мостике флагмана, казался изрядно подвыпившим, хотя спиртным от лейтенанта нисколько не пахло.
— С чего вы взяли, Евгений Владимирович, — у адмирала, наоборот, настроение резко испортилось, Небогатов подозревал какой-то хитрый ход Того, заманившего лучшую часть русского тихоокеанского флота в ловушку.
— Пока мы гарантировано оторвались только от китайско-японского антиквариата. Нас не догонят «Чин-Иен», «Хасидатэ», «Ицукусима», «Мацусима». Эти да, не догонят. Но миноноски и «Акицусима», «Чиода», «Идзуми» и «Сума» сейчас перестроятся и пойдут параллельно нам, забегая вперёд для ночной атаки. Думаю, японские миноносцы второго эшелона, поджидают нас в районе Дажелета. К тому же неизвестно где Того и Камимура. Где то они нас должны встретить.
— Николай Михайлович, — Небогатов обратился к Бухвостову, — передайте на «Олег» и «Жемчуг» — пускай идут на Владивосток, если в районе Дажелета японских крейсеров и броненосцев не обнаружат, «Жемчугу» идти во Владивосток одному, а «Олегу» крейсировать там, ожидая эскадру. Если на пути есть крейсера японцев — уходить во Владивосток вдвоём.
— А жаль отпускать япошек, — свирепо оскалился Македонский, — устроили бы им сейчас побоище при Цусиме, три-четыре крейсера точно бы потопили.
— Экий вы кровожадный, Павел Павлович, — урезонил бравого флагмина адмирал, — для нас сейчас каждый час дорог, начинается большая гонка с Того, гонка с Камимурой. Сейчас всё зависит от механиков и кочегаров. С каждым часом мы ближе на 12 миль к Владивостоку. Да, Николай Михайлович, совсем из головы вылетело, распорядитесь, снизить ход по эскадре до двенадцати узлов, не хватало нам сейчас поломок. Курс НОРД-ОСТ 23, запросить командиров о состоянии машин и расходе угля. Вот теперь можно и отобедать не спеша, с чувством, с толком, с расстановкой. Но без шампанского, — его откупорим только во Владивостоке, до которого нам ещё идти и идти.
«Жемчуг» и «Олег» уходили вперёд, отрываясь от эскадры. Но Добротворский успел отсемафорить на «Александр» об утоплении одного и тяжёлом повреждении двух миноносцев противника.
— Георгия зарабатывает, — ревниво отметил Племянников, — чтоб сразу и орден и орлов на погоны. Никого же не утопил, подбил, — да соглашусь. Но чтоб утопить…
— Чем плох офицер, желающий сделать карьеру, — возразил старшему офицеру Бухвостов, — Леонид Фёдорович побывал в бою, нанёс повреждения неприятельским судам. Во многом умелые действия «Олега» сорвали атаку минных сил врага на броненосцы.
— Полно, господа, не о том думаете, — в кают-компании «Александра 3» контр-адмирал был единственным, кто не разделял всеобщую эйфорию от прорыва.
— Николай Иванович, но горизонт чист! Да, с кормы плетутся миноноски и три крейсера, а путь на Владивосток — открыт! Нет ни Того, ни Камимуры, — флагмин Македонский из критика адмирала превратился в его ярого почитателя и искренне не понимал, почему Небогатов так хмур, чем командующий озабочен.
— Вы заметили, господа, что сегодня в деле, из шестнадцати японских миноносцев не было ни одного крупного, мореходного? — Небогатов поднялся из-за стола и, прохаживаясь по кают-компании, продолжил ставший уже привычным для офицеров «Александра», «курс небогатовских лекций».
— Означает же это только одно, — Того и Камимура с лучшими, эскадренными миноносцами «рванули» к проливам Сангарскому и Лаперуза. Значит, убедил Константин Константинович, в серьёзности своих намерений, честь ему и хвала за это. Но вот уже почти десять часов как японцы знают о составе нашей эскадры, а маршрут и так понятен. Следовательно, к адмиралу Того сейчас летят самые скоростные суда японского флота, с новостями. Что предпримет командующий Соединённым флотом Японской империи? Как думаете, господа.
— Того отправит на перехват, прямо к Владивостоку, Камимуру с четвёркой быстроходных собачек, — мичман Всеволожский, страшно волнуясь, тянул руку как гимназист, и получив одобрительный кивок Небогатова, спешил изложить свои соображения, — возможно, добавит с десяток эскадренных миноносцев. Но у нас восемь крупных миноносцев, «Олег» будет ждать у Дажелета, «Жемчуг» приведёт «Громобоя» и «Россию». Уверен, — отобьёмся, даже если ночью преследователи и попытаются устроить минную атаку.
— Зря вы, Николай Иванович отправили от эскадры «Олега», — решился покритиковать начальство лейтенант Ден, — сегодня, перед наступлением сумерек «Олег», «Аврора» и «Алмаз» вместе с миноносцами могли бы вдрызг разнести преследующих от пролива японцев. У них старые и слабые миноносцы, они за броненосцами еле-еле выгребают, да и уголь, наверняка на исходе, для боя и манёвра может не хватить. А наших минарей «Рион» подкормит…
— И всё-таки обидно, — лучшие, сильнейшие броненосцы России убегали от старых японских крейсеров и древнего китайского трофея, — мичман Князев был искренне расстроен, — поверни на «Мацусимы» и за час от эскадры адмирала Катаока не осталось бы ни одного вымпела…
— Да как вы не поймёте, господин мичман, — адмирал сейчас был очень похож на профессора, объясняющего бестолковым студиозам азы предмета, — не можем мы сейчас рисковать. Утопили бы эти японские корыта, даже не получив «привет» от вражеских миноносцев и что в итоге? Потеряно, нет, не час, — как минимум — три часа драгоценного времени, расстрелян боезапас, а линейные корабли Японии приблизятся к нам за это время на полста миль. Не время расслабляться и радоваться везению, держите в уме бой с Камимурой и Того, держите!
Нам надлежит думать о проводе во Владивосток как можно большей части эскадры. Или считаете, дошли до русского порта, встали на рейде и всё? Салют, шампанское, ордена, барышни восторженные? Мир, отпуска? Да для флота только начинается война, как только пять броненосцев станут на якорь в Золотом Роге. Но надо и отряд Клапье де Колонга протаскивать во Владивосток, всех, вплоть до последнего транспорта! Думаете, легко будет? Ну и до самого Владивостока надо ещё «добежать». Почему я веду эскадру на 11–12 узлах? Да потому что меньше риск поломок, «Бородино» 14 узлов может держать только короткое время. И я сберегаю в строю броненосец Серебренникова для возможного сегодня-завтра боя. Серьёзного боя, а не расстрела в полигонных условиях устарелых японских миноносок. Да и то, посмотрим, как ночью будем отбиваться, убережём ли броненосцы, ведь самураи-миноносники пойдут в свою последнюю атаку, без мысли о возврате…
— А теперь самое время по чарке водки, — старший офицер, которому по должности положено быть дипломатом, уловил перемену настроения командующего, — шампанское откроем во Владивостоке, а сейчас, господа, за успешный прорыв через жерло Цусимы, за адмирала!
Офицеры вскочили и дружно поддержали бесхитростный, но искренний тост Племянникова.
— Ваше превосходительство, за великолепное воплощение великолепного плана!
— Кто бы раньше сказал, что можно пройти Цусимой как на параде — ни за что б не поверил!
— За нашего адмирала!
— Николай Иванович, — Бухвостов, как и положено командиру корабля, говорил последним, — вы наверняка слышали о том моём нашумевшем спиче, перед выходом эскадры. Так вот, в присутствии своих офицеров заявляю — что бы там не творилось под шпицем, как бы не коверкали и уродовали флот умники при больших должностях и в высоких чинах, офицеры «Александра», всей эскадры, пойдут за вами в огонь и воду! Мы победим, а не сдадимся!
— Благодарю, господа за столь лестную оценку моих скромных флотоводческих талантов, — Небогатов был растроган, — за нас за всех, за нашу победу!
По окончании обеда адмирал вышел пообщаться с командой флагманского броненосца. Матросам очень хотелось драки, командующий даже выслушал «обиженных» комендоров, недовольных тем, что им «не дали пострелять по япошкам».
— Успокойтесь, ребята, ещё настреляетесь, сегодня ночью ожидаются минные атаки, будьте внимательны и зорки, а то, что миноноски до нас не доскочили, смешались, так это спасибо крейсерам — они свою работу выполнили отменно. Понимаю, вам боя хочется, чтоб наград во всю грудь, чтобы рассказать дома о подвигах геройских. Но для нас война с приходом в русский порт не закончится. Ещё навоюемся, ребята.
Контр-адмирал поднялся на мостик и оглядел свою эскадру, с уходом «Олега» и «Жемчуга» сократившуюся до семнадцати вымпелов. Пока поводов для тревоги не было, рапортичка минёра Македонского, вместо обеда в кают-компании занятого приёмом данных о состоянии дел на кораблях, не содержала сведений о авариях и поломках, грозящих снижением хода.
Беспокоящие Небогатова «Донской» и «Бородино» свободно выдавали двенадцать узлов, а прохождение Цусимы фактически «как на параде» — без маневрирования, форсирования хода и т. д. способствовало малому расходу угля, которого с запасом хватит до Владивостока.
В 14 часов «Аврора» и «Алмаз», сопровождаемые «Буйным», «Бодрым», «Блестящим» и «Безупречным», отстали от эскадры, поджидая преследователей.
Небогатов категорически запретил Егорьеву, командующему «летучим отрядом» всерьёз цепляться с крейсерами неприятеля. Притормозить ход, вынудить выстраиваться в боевой порядок — уже одно это может расстроить планы ночной атаки. Главной задачей Егорьева и Чагина было — постараться «достать» миноносцы. Эти судёнышки не были приспособлены для океанских переходов, впрочем, как и их российские коллеги, а одного шестидюймового с «Авроры» вполне хватало если не для утопления, то для гарантированного «стопорения» маленьких, но чрезвычайно опасных в тёмное время суток, кораблей.
— Эх, «Светлана» была бы сейчас к месту, — вздохнул Македонский.
— Вы ещё про «Олега» напомните, поддержите Дена, — хмыкнул Небогатов в ответ на реплику порученца, — но подумайте, что по ходу движения Того мог расположить отряд миноносцев, плюс пару крейсеров, нацеленных на перехват прорвавшихся русских кораблей. И влетел бы адмирал Энквист при полном параде, с бородой аккуратно расчёсанной в засаду. Потому и идёт с «Жемчугом» сильнейший крейсер эскадры.
Адмиралу не хотелось уходить с мостика, и он распорядился, чтобы принесли кресло и крепкого чая. Здесь и сморил Небогатова богатырский сон, который не могли прервать ни крики сигнальщиков, быстро, впрочем, сошедшие до шёпота, когда стало понятно, что командующий уснул, ни мерзкие чайки-падальщицы, так и норовившие пролететь рядышком с мостиком флагмана.
Матросы и офицеры, еле сдерживали смех, наблюдая как кавторанги Племянников и Македонский, стараясь продлить сон Небогатова, бегают по мостику на цыпочках и беззвучно матерясь, размахивают руками, отпугивая мерзко клекочущих птиц.
Радио с «Авроры» принесло весть, что за эскадрой идут «Сума» под адмиральским флагом, «Акицусима», «Чиода» и девять миноносцев, с трудом поспевающих за пожилыми японскими крейсерами. Более судов и дымов, которые могли принадлежать «Идзуми» и остальным миноносцам неприятеля Егорьев и Чагин не обнаружили. Решение командира «Авроры» идти впереди японского отряда, ведя редкий беспокоящий огонь, тренируя расчёты и надеясь на «золотое» попадание, проснувшийся Небогатов одобрил.
— Если три японских крейсера не атаковали с ходу «Аврору» и яхтенный «Алмаз», значит они не заметили ухода «Олега» и «Жемчуга», думают, что есть при броненосцах быстроходные крейсера, будут ждать ночи, когда и постараются прорваться через Егорьева, или обойти его в темноте.
Тем временем, пока командир «Авроры» небезуспешно «играл на нервах» неприятеля, ведя по не отвечающему противнику огонь с предельной дистанции, благо бить по «квадрату» из дюжины кораблей занятие интересное и азартное, русские эскадренные миноносцы, разделившись на пары, решили обойти идущих строем фронта «Акицусиму», «Чиоду» и «Суму», чтобы сцепиться с миноносцами врага.
Придумавший эту атаку Егорьев, развернул крейсер правым бортом к неприятелю и открыл ураганный огонь «по площади», рассчитывая лишь на статистику. Но, то ли подготовка комендоров на «Авроре» была хорошей, то ли в этот день 15 мая 1905 года русскому флоту ворожили самые лучшие, самые патриотичные цыганки Российской империи, — по попаданию в «Чиоду» и «Акицусиму» отметили и авроровские сигнальщики и наблюдатели с «Алмаза», который в артиллерийскую дуэль не вступал, берёг снаряды малокалиберных пушек для отражения минных атак. К тому же снаряды «Авроры» падали в гуще японских миноносцев, которые зарыскали на курсе, выходя из-под обстрела. «Огоньку» добавили и четыре русских истребителя, издали лупивших из 75-миллиметровок по японским коллегам.
Когда шедший под адмиральским флагом «Сума» наконец-то открыл ответный огонь и устремился на обнаглевший русский крейсер, Егорьев на полном ходу начал отходить, «Алмаз» также рванулся по направлению к небогатовским броненосцам. Погони не последовало, видимо Небогатов правильно просчитал своего визави, опасавшегося нарваться на «Олег» и «Жемчуг». Чуть позже к «Авроре» и «Алмазу» присоединились «Блестящий», «Безупречный» «Буйный», «Бодрый». По заверениям кавторанга Коломейцева, как минимум два попадания (ну, или близких накрытия) японским миноносцам артиллеристы Егорьева «устроили»…
Перед наступлением сумерек «Аврора» ещё раз «профилактически» прошлась по вражеским крейсерам, уже орудиями левого борта, (надеясь на перелётах угодить по миноносцам) и, истратив ещё полторы сотни шестидюймовых снарядов начала отрыв от японского отряда. «Алмаз» и четвёрка истребителей послушно пошли за самым стреляющим кораблём эскадры.
Что тому послужило причиной — чрезвычайно меткая и действенная стрельба авроровцев, или фатальное невезение японских моряков, не обнаруживших во тьме русскую эскадру, а может просто — не могли угнаться за эскадрой «второклассные» миноносцы страны Восходящего солнца, но ночь, хоть и нервная, напряжённая, обошлась без выстрелов и минных атак. В шесть утра 16 мая, неподалёку от острова Дажелет, эскадру, снижавшую ночью ход до десяти узлов, встретил «Олег». Добротворский доложил, что неприятеля по ходу движения не было обнаружено, «Жемчуг» ушёл курсом НОРД-ОСТ 23, адмирал Энквист при расставании благословил командующего, офицеров и нижних чинов эскадры, обещая лично привести подмогу из владивостокских крейсеров.
— Не угробил бы Оскар Адольфович машины «Жемчуга», — заволновался Небогатов.
— Не переживайте, Николай Иванович, — успокоил командующего командир «Олега», — Левицкий уходил на восемнадцати узлах, заявив, что полный ход даст только при встрече с противником, для отрыва. И господин контр-адмирал был с этим решением согласен.
— Леонид Фёдорович, болит у меня душа, всё жду как масон какой, когда с востока не только «свет придёт», но и эскадры Камимуры и Того. Будьте любезны, пробегитесь на ост, может пора полный ход давать, а то мы тут всё благодушествуем, как будто в заливе Петра Великого…
— Слушаюсь, ваше превосходительство, — обрадовался каперанг. Добротворский хоть и обладал неуёмной фантазией, но моряком был толковым и понимал, что при написании рапорта командующим, его крейсер, поучаствовавший в бою и имевший попадания во вражеские миноносцы, затем сопровождавший «Жемчуг» и вот теперь, проводящий разведку, — первый кандидат на награждение. А соответственно и командиру такого боевого корабля причитается Георгий…
В полдень 17 мая в сотне миль от Владивостока на эскадру, скорость которой сбила поломка на «Бородино», выскочили мчащие на всех парах «Россия», «Громобой» и «Жемчуг». Владивостокцы были в море, когда по радио им сообщили о прорвавшемся на «Жемчуге» через Цусиму контр-адмирале Энквисте и, секретности ради, (на чём особо настоял Оскар Адольфович) не сообщили подробностей появления адмирала в главной гавани русского флота на Тихом океане.
Озадаченные Лилье, Брусилов и Иессен, перебирали всевозможные варианты: почему на быстроходном крейсере примчался именно Энквист, почему через Цусимский пролив, — нет ли тут ошибки, где остальные корабли эскадры.
Версию, что Небогатов от отчаяния сунулся в Цусиму по здравому размышлению отмели. Решили, что «акадЭмик» огибает Японию, а Энквиста, чтоб не напортачил в роли младшего флагмана, отправил с донесением и планами соединения во Владивосток кратчайшим путём. Рискованно, конечно, безумно рискованно. Но иногда и самые безумные авантюры срабатывают. Стало быть — воистину безгрешный человек контр-адмирал Энквист, на этом и сошлись три заслуженных морских офицера.
Но когда они увидели на рейде «Жемчуг», под авральной погрузкой угля, пообщались с Энквистом, с офицерами крейсера…
Небогатова авария на «Бородино» поставила перед нелёгким выбором — оставить броненосец на попечение «Донского», и полным ходом вести эскадру в порт, или же ждать владивостокцев, готовясь к бою с японцами.
Дело в том, что «Олег» в своём разведывательном крейсерском дозоре видел дымы на осте, и это прибавило контр-адмиралу немало седых волос. Кто же знал, что дымит угольщик, к которому осторожный Добротворский приближаться не стал, «авансом» посчитав за разведчика Камимуры…
Иессен, перешёл на «Александр» и два адмирала общались «тет-а-тет». Небогатова новость о назначении вице-адмирала Бирилёва командующим Тихоокеанским флотом оставила равнодушным.
— То, что Алексей Алексеевич стал командующим, наверное, оправданно. Он прирождённый дипломат и в условиях возможного перемирия между Россией и Японией такой командующий и нужен. Государю виднее, а я должностей не искал, и эскадру возглавил только лишь от безысходности, не было лучшей кандидатуры: Фёлькерзам вот-вот последует за Рожественским, Энквист, тот живёт умом своих советчиков. Вот и взялся я за этот гуж, Карл Петрович.
— И как взялись, Николай Иванович! — Иессен отринув зависть, свойственную одним военачальникам при успехе других, искренне (ну, так ему в тот момент казалось) восхищался флотоводческим даром Небогатова, — да ваш прорыв во все учебники войдёт как «прорыв Небогатова»! Кто мог подумать — пройти Цусиму! Без потерь! Обмануть японцев, вытолкнуть Того как мальчишку к Сангарам! По суворовски — удивить и победить!
— До победы ещё далеко, Карл Петрович, не всю эскадра дошла до Владивостока, надо выручать Константина Константиновича. Поэтому завтра поутру «Россия», «Громобой», «Рион», «Олег» и «Жемчуг» идут к проливу Лаперуза.
— Но позвольте, Николай Иванович. Я вам не подчиняюсь, и не могу без одобрения комфлота отдать свои крейсера.
— Карл Петрович, лучше сейчас скажитесь больным и отдохните недельку другую в госпитале, — Небогатов вдруг «заискрил» как покойный Рожественский, да что там, — как десять Рожественских! — В океане мои люди. Те, кто обеспечил прорыв отряда новейших броненосцев, кого я должен доставить во Владивосток. Как их командующий. Как русский офицер и адмирал. Я всё для этого сделаю. И не дай Бог, Карл Петрович, встать у меня на пути, цепляясь за ведомственные инструкции и телеграммы. Мои офицеры арестуют вас, не раздумывая ни секунды, а матросы — просто разорвут, вздумай вы померяться гордыней и потешить самолюбие во вред делу. Пишите рапорт по болезни на две недели. Пишите прямо сейчас, здесь.
— Николай Иванович, не знай я вас раньше, сказал бы, что какой то самозванец, авантюрист под видом адмирала Небогатова приехал ревизию наводить, — Иессен старался отшутиться, но видно было, что бравый адмирал потрясён переменами в коллеге, — извольте, испрашиваю отпуск на две недели. Но это как посмотреть, наверняка командующий флотом Тихого океана Алексей Алексеевич Бирилёв быстрее прибудет во Владивосток…
— Вы верно заметили про авантюриста, Карл Петрович, — Небогатов усмехнулся, — три недели назад, свой план по прорыву эскадры я неофициально так и называл — «Авантюрой адмирала Небогатова». Первый акт сей пьесы сыгран, и неплохо сыгран. Время начинать второй. На кону тысячи жизней русских моряков. Полтора десятка боевых кораблей. Престиж российского флота. Участь войны, в конце концов. А вы здесь распинаетесь — не дам! Не позволю! Мои крейсера! Да если на то пошло, ваш крейсер — «Богатырь»!
Иессен, секунду назад подписавший рапорт на отпуск по болезни, резко повернулся к Небогатову, страшно захрипел и завалился на бок, суча ногами.
— Доктора, скорее, у адмирала Иессена удар, — закричал Небогатов в коридор.
— Перепуганный вестовой в сопровождении доктора, Бухвостова и группы офицеров, вообразивших, что удар приключился с «их адмиралом» и сломя голову помчавшихся спасать командующего, ворвались в каюту Небогатова.
— Карлу Петровичу плохо, — разъяснил ситуацию контр-адмирал.
— Ну, слава те господи, а то уж подумал, — весьма некстати, но искренне, от души, «ляпнул» старший офицер.
— Николай Михайлович, — обратился Небогатов к Бухвостову, когда суета с переноской Иессена в лазарет завершилась, — Карл Петрович надолго выбыл по болезни, а я завтра на крейсерах ухожу навстречу Клапье де Колонгу. Энквиста оставляю на вас с командирами броненосцев. Прошу, не отдайте Оскара Адольфовича в руки льстецов и недобросовестных советчиков. Во Владивосток едет командующий Тихоокеанским флотом вице-адмирал Бирилёв и мне кровь из носу нужно оставшиеся вымпелы эскадры поставить на рейд. Желательно до его прибытия. Вы же постарайтесь наладить взаимодействие с гарнизоном, с крепостью, поговорите с офицерами из отряда подводных лодок по вопросам обороны города и порта…
Того крайне обозлён, выставлен на посмешище, у него теперь два пути — или целиком утопить эскадру Константина Константиновича, или превратить в руины Владивосток. Прошу продумать, как главный калибр броненосцев поможет крепости в случае бомбардировки её со стороны моря…
Вечером 17 мая 1905 года Владивосток торжественно встречал балтийскую эскадру. Вернее часть эскадры, зато какую — самые новейшие броненосцы России, самые сильные боевые корабли империи, через три океана шли и наконец, пришли в дальневосточный город-порт, а теперь и город-крепость! Повсюду играли оркестры, матросов и офицеров с «Богатыря» и номерных миноносцев, целовали и обнимали на улицах не только восторженные женщины, но и бородатые купчины, и армейские офицеры. Градоначальник распорядился зажечь все фонари и лично распекал инженера с городской электростанции, требуя иллюминации, да побольше! Восторженные мальчишки жгли костры на сопках.
В полдень 20 мая крейсерской отряд в составе «Громобоя», «России», «Олега», «Жемчуга» и «Риона» по протраленным фарватерам выскочил на «чистую» воду. Небогатов свой флаг держал на «Олеге». Дозорные номерные миноносцы доложили об отсутствии контактов с вражескими крейсерами и миноносцами, и едва отряд стал набирать ход, как на мостик взлетел Свенторжецкий.
— Ваше превосходительство, радио с «Урала»…
— Жив Семёнов, — обрадовался контр-адмирал, — значит и нам жить и побеждать, значит, продолжается наша авантюра!
Константин Константинович Клапье де Колонг человек был «хороший, но слабохарактерный». Опытный и знающий моряк, идеальный штабной работник, учитывающий и планирующий всё до последней мелочи, отличный артиллерист и заботливый начальник. К сожалению, общение с харизматиком Рожественским, сделало капитана первого ранга и до того не отличавшегося бесшабашностью и авантюризмом, крайне осторожным и мнительным, он не семь, а все семьдесят семь раз готов был отмерять, прежде чем решиться на действие.
Адмирал Небогатов, волею случая ставший командующим Второй Тихоокеанской эскадрой, знал и ценил грамотного и ответственного офицера, его педантичность и скрупулёзность, потому и поручил Константину Константиновичу вести отряд (фактически эскадру) из шести броненосцев, броненосного крейсера, трёх крейсеров, шести транспортов, двух госпитальных судов, трёх вспомогательных крейсеров и ценного трофея — «Ольдгамии». И такое огромное соединение крупных боевых кораблей доверено было капитану первого ранга! Офицеры на Второй Тихоокеанской эскадре решение Небогатова не то чтобы критиковали, всем ясно, — не Энквиста же ставить на «лаперузов отряд», но субординация, но вопиющее несоответствие звания и должности…
Тем не менее, все посчитали, что после успешного завершения рейда непременно станет Клапье де Колонг и адмиралом и кавалером Ордена Святого Георгия. А пока же, в кают-компаниях пересказывали шутку каперанга Бэра: «Завидовать будет Константину Константиновичу. Во Владике. Если догребём»…
Разумеется, нашлись у Клапье де Колонга и реальные завистники. Например, командир «Николая 1» Смирнов искренне считал, что именно он достоин быть флотоводцем и втихую материл «неблагодарного предателя» Небогатова, с которым шли на «Николае» с самого Кронштадта.
Командующему пришлось с привлечением Семёнова и Свенторжецкого, несколько ночей кряду «сочинять» огромную и всеобъемлющую инструкцию для нерешительного флаг-капитана, «на все случаи жизни», но всё же успели, и как раз за сутки до разделения эскадры, вручили каперангу объёмистую папку со «шпаргалками».
Флагманский штурман эскадры, полковник Филипповский, пообщавшись с контр-адмиралом, не мудрствуя лукаво проложил курс отряда(эскадры) Клапье де Колонга прямиком до островка Аогасима. По плану Небогатова «лаперузовцам» надлежало идти демонстративно нагло, растянувшись так, чтобы разведчики Того могли узрить только часть колонны. «Изумруд» и «Светлана» должны отгонять (постараться не топить, разве при крайней нужде) любопытных, встав между эскадрой и японскими островами. «Кубань», на которой поселили флагштурмана, лидировала отряд, а «Терек» и «Урал» шли замыкающими. Старенький, но на удивление бодрый «Владимир Мономах» получил задание страховать эскадру на переходе от соглядатаев со стороны океана.
Броненосная составляющая соединения должна, согласно инструкции Небогатова, постоянно «тасоваться» — то броненосцы береговой обороны выходят вперёд, то «Наварин», «Николай», «Сисой» обгоняют транспорты. Суть таких перемещений в запутывании разведчиков, которые бы каждый раз давали всё новую картину, запутывая уже японских адмиралов. «Нахимову» надлежало изображать охранника транспортов, то отставая, то выходя во главу одной из двух транспортных колонн. В общем, как можно больше перемещений, суеты и показухи, чтобы сторонним наблюдателям двадцать два вымпела казались полусотней.
Приключения начались уже в первые сутки пути. Несколько рыбацких шхун и лодок было, нет, не утоплено, а отпущено на волю волн, без экипажей, которые разместили на «Тереке».
Мнительный командир отряда внимательно проштудировал «шпаргалку» Небогатова и пункт, гласивший, что под видом рыбаков могут скрываться разведчики, с запрятанным в глубинах трюма радио, впечатлил его неимоверно. Тут, надо признать, составитель инструкции Свенторжецкий опередил время лет на десять, но теоретически такой «финт» японцы могли выкинуть…
Клапье де Колонг при «оптимистическом варианте» планировал проходить за сутки по 200 миль, дав при этом «порезвиться» вспомогательным крейсерам и «Светлане» с «Изумрудом».
Поэтому первый этап до вулканического островка русские броненосцы должны были преодолеть за трое суток, а далее полковник Филипповский клялся и божился с «завязанными глазами» провести отряд через Курильскую гряду, невзирая на туман и шторм.
Никто не подозревал, что день 12 мая 1905 года во многом определил итоги войны на море, именно тогда Ферзен и Семёнов дали убежать двум японцам, предположительно ведущим разведку, причём «Изумруд» изрядно «нашпиговал» своего оппонента, добившись более двадцати попаданий из малокалиберных орудий (памятуя указание Небогатова, главный калибр вступал в дело лишь эпизодически, исключительно «попугать»).
Капитан японского парохода-разведчика, выскочивший на транспорта и тройку броненосцев, состоящую из «Наварина», «Сисоя», «Николая», погиб от 75-мм снаряда с «Изумруда», а его молодой помощник, в горячке обстрела неправильно истолковал фразу командира. Доведя судно до порта, помощник искренне уверял представителей разведки, что погибший капитан говорил о движущихся впереди эскадры «больших русских броненосцах», хотя на самом деле капитан имел в виду броненосцы береговой обороны…
Второй пароход, сугубо штатский, ушёл от «Урала» без попаданий, но с ещё более перепуганным экипажем. И вот же выверты человеческой психики, — сначала капитан, а затем и рулевой при допросе, не сговариваясь, выбрали из представленных силуэтов кораблей Второй Тихоокеанской эскадры самые «страшные» и внушительные: «Ослябя», «Орёл» и «Александр 3». Гражданские моряки свято уверовали, что хотя и гонял их вспомогательный крейсер, но сразу за ним, прячась за транспорта, вокруг Японии шли именно эти большие и страшные боевые корабли с огромными пушками (на рисунках суда 2 ТОЭ начертили, строго соблюдая масштаб и пропорции, поэтому «бородинцы» и «Ослябя» смотрелись куда как солиднее и ужаснее прочих, а у страха, как известно — «глаза велики»).
Информация из двух разных источников оперативно была доведена до командующего Соединённым флотом. Ранее агенты разведки, доносили, что во время стоянки русской эскадры в Ван Фонге офицеры с кораблей Небогатова рассказывали «рожественцам», что не соединись эскадры — то пошли бы они вокруг Японии, через пролив Лаперуза.
И Хейхатиро Того понял замысел своего оппонента. И даже восхитился хитроумием и коварством Николая Небогатова.
Пара вспомогательных крейсеров, крейсер-яхта «Алмаз» и старый «Донской», разумеется, никакое не боевое охранение эскадры, идущей к Цусиме, но и не конвой для транспортной армады. Нет! У них отдельная задача! Эти корабли вместе с русскими большими миноносцами, преодолевшими три океана, проводив транспорта до Шанхая или Циндао, всё таки будут прорываться через Цусиму, уповая на то, что Того уйдёт к проливу Лаперуза и заберёт весь флот!
Только в этом случае русские миноносцы, столь нужные во Владивостоке, имеют шанс туда попасть, а не затонуть в неспокойном Тихом океане! Да, хитрый и осторожный Небогатов, опасаясь недовольства царя небоевыми потерями, решился на рискованную комбинацию, но только потому, что «робкого адмирала» пугает гарантированное утопление половины минных кораблей (которых у русских и так практически нет) во время океанского перехода!
А если из Цусимского пролива японский флот неизбежно уходит на перехват основной эскадры (и на русских миноносцах, на «Алмазе» и «Донском» это точно знают) вот тогда у маленьких корабликов появляется возможность проскочить на скорости Цусиму. Пойдут они ночью, справедливо рассчитывая на то, что кораблям первой и второй эскадр в спешке передислокации будет не до них. А старый «Дмитрий Донской» вполне может провести лишь демонстрацию прорыва, с его автономностью и мореходностью крейсер без проблем в одиночку обогнёт Японию и свободно достигнет Владивостока.
И на каждом из миноносцев, наверняка будет пакет с планом по соединению эскадры Небогатова с владивостокскими крейсерами, которые сейчас готовы к «прыжку». Новости о активном тралении русскими под Владивостоком, о усилении тральных партий едва ли не всеми офицерами и половиной команды «Богатыря», доходили до адмирала Того ежедневно.
Чёрт! Но ведь Небогатов может рискнуть и с современными кораблями оторваться от старичков и проскочить Сангарским проливом!
Нет, не отважится «робкий адмирал» на такую авантюру, подобающую скорее, дерзкому и азартному Макарову. Но если — да?!
К тому же не стоит сбрасывать со счёта и «психологический фактор» — вероятный обстрел столицы дальнобойными орудиями «бородинцев» и «Осляби». И русский адмирал действенность такого обстрела понимает. Восточное побережье Японии сейчас оголено, беззащитно перед чёрными кораблями северных варваров. И наглые действия русских броненосцев вынудят императора и двор отдать приказ о немедленной передислокации флота. Бомбардировка японской территории непременно «выдернет» Того с Мозампо, на то и расчёт — и вот тогда русские миноносцы пойдут на прорыв! Но, даже избавившись от малых кораблей и тихоходных транспортов, русская эскадра все равно не пройдёт во Владивосток без боя! А значит, боящийся решающей битвы Небогатов, постарается «потянуть время». Одна только угроза обстрела японских портов поможет России на мирных переговорах. Наверняка в эти дни, русские намекнут о готовности к заключению мира. Следовательно — надо как можно скорее громить избегающего генерального сражения Небогатова, который старается «продавливать» подчинённые ему силы через проливы «по частям». Русские миноносцы будут прорываться через Цусиму? Ну и пусть, слишком их мало в сравнении с противостоящими им минными силами Соединённого флота. Ну, а броненосцы и крейсера русских наверняка дожидаются штормовой погоды для прорыва. Да, Небогатов умён. Очень умён. Но очень осторожен. На этом его и поймаем!
Перекроем не только пролив Лаперуза, но и опередим неспешного русского адмирала, захватим Корсаковский порт, сделаем его базой для миноносцев. Наших миноносцев! Не дождётся Николай Небогатов перемирия, и во Владивосток не попадёт!
На совещании флагманов Того внимательно выслушали. По большинству пунктов согласились с командующим. Правда, Уриу считал, что Небогатов не пойдёт через Сангарский пролив, а с одними «бородинцами» проведёт лишь демонстрацию, возможно, обстреляет Хакодате, после чего бросится догонять ушедшие к Лаперузу старые тихоходные броненосцы и транспорты.
Адмирал Дева напомнил, что по данным разведки неделю назад русские начали мероприятия, по увеличению запасов боевого угля в Корсаковском посту. Того совершенно забыл об этой важнейшей информации, но, не теряя лицо, лишь невозмутимо кивнул, соглашаясь с подчинённым. А ведь срочная попытка создания угольных складов на Сахалине совпадает по времени со вступлением в командование Тихоокеанской эскадрой русских контр-адмирала Николая Небогатова!
В 10 часов 14 мая 1905 года первая и вторая эскадры Соединённого флота Японии покинули Мозампо, оставив Цусимские проливы на Катаоку, Ямаду, Того младшего, и устремились навстречу врагу. Хейхатиро Того вёл к Сангарскому проливу все четыре броненосца Японии, а также «Ниссин», «Касугу», и «временно одолженные» у Камимуры «Адзуму» и «Токиву».
«Кассаги», «Ниитака», «Читосе» и «Отова» шли за броненосной колонной вместе со всеми миноносцами первой эскадры, как большими, так и малыми.
Камимура с броненосной четвёркой «Идзумо», «Асама», «Ивате», «Якумо» спешил к проливу Лаперуза. «Акаси», «Нанива», «Такачихо» и «Цусима», равно как и шестнадцать эсминцев и миноносцев готовы были стать нерушимой стеной между Сахалином и Хоккайдо и не пропустить коварного врага в его логово.
Кстати, на совещании флагманов вполне допускали, что часть русских кораблей может уйти, обогнув Сахалин, в Николаевск на Амуре, но до первого столкновения с русским флотом «амурским вариантом» решили не забивать голову. И так хватало вопросов: будет ли Небогатов бесчинствовать в Токийском заливе, проведёт ли демонстрацию в Сангарском проливе, в каком состоянии суда русской эскадры после тяжелейшего перехода…
Неудивительно, что когда броненосцы Небогатова пошли на прорыв, остановить их было попросту некому. Малые миноносцы по скорости и мореходности не могли забежать вперёд, чтобы ночью выйти в атаку на бронированных исполинов, от перестрелки с Катаокой «робкий адмирал» Небогатов пренебрежительно уклонился, а вернуть Камимуру и Того, уже 20 часов поспешающих на северо-восток Японского моря, попытаться конечно можно, только и им достать Небогатова не получится, слишком много факторов «против»: и усталость кочегаров, и «машинный вопрос» и прибытие к заливу Петра Великого с опустевшими угольными ямами, и простое сопоставление скоростей — русские новейшие броненосцы, как оказалось, легко выдавали 14 узлов, немногим уступая линейным кораблям страны Ямато. Да ещё такая временная фора…
Когда на Хейхатиро Того «выскочил» вспомогательный крейсер, передающий по радио открытым текстом информацию о «парадном» форсировании коварными русскими Цусимского пролива, адмирал в первые мгновения подумал о фамильном мече — помешать этой змее Небогатову дойти до Владивостока его эскадра не в состоянии. И так пришлось притормаживать из-за «Фудзи», а сейчас, когда первая эскадра в сотне с небольшим миль от Хакодате, а Николай-сан, величайший обманщик современности опережает его, считай на сутки, догнать и уничтожить быстроходные русские броненосцы невозможно.
Но никто не помешает утопить старьё, которое трус Небогатов бросил, сбежав от своего флота. Хотя, адмирал как раз может и находиться на одном из старичков, предоставив честь погибнуть при Цусиме честолюбивым храбрецам капитанам первого ранга.
Впрочем, трезвый расчёт быстро возобладал над эмоциями. Того зная состав прошедшей во Владивосток эскадры понимал, что сейчас русские, погрузив уголь пойдут на рандеву с семью старыми броненосными кораблями. И это точно не Сангарский пролив, это Сахалин. Что ж, бункеруемся, связываемся с Камимурой, и отправляем ему «Токиву» и «Адзуму». Да прямо сейчас и отправить. Камимуре они нужней, тем более скоро там появятся их старые знакомые — «Россия» и «Громобой», уж этих-то рейдеров точно кинут на поиск и соединение с Небогатовым. Чёрт — непонятно где Небогатов — во Владивостоке или в океане?! Но где бы он ни был — семёрка старых броненосных корыт не доползёт до Владивостока! И никакого спасения с тонущих русских кораблей — все кто поспособствовал унижению адмирала Того будут принесены в жертву богам!
Тем временем Клапье де Колонг, не подозревая какие кары ему готовит разъярённый Хейхатиро Того, думал, что делать дальше.
Если первые двое суток пути, несмотря на штормовую погоду, прошли в целом идеально, но на третьи случились серьёзные аварии сразу на «Сисое», «Наварине» и «Камчатке».
Каперанг, поглядывая на штормящий океан, на низкобортные броненосцы береговой обороны, возблагодарил Бога и Небогатова, что лишён такой обузы как миноносцы. Тут Клапье де Колонгу вспомнился его же план по обустройству «особого оборонительного района» в устье Амура, безжалостно раскритикованный командующим. Вот там, в узостях мелководного Татарского пролива «Адмирал Ушаков», «Адмирал Сенявин» и «Генерал-адмирал Апраксин» будут на своём месте. Но до Сахалина ещё надо дойти, а со «стреноженными» броненосцами проскочить японцев, развернувших мощную сеть наблюдательных пунктов… Нереально.
Но где выход? Не на Камчатку же бежать, и не бросить сильнейшие броненосцы отряда, и столь нужную во флотском хозяйстве плавмастерскую. Подумав и посоветовавшись с Фитингофом, доложившим, что скорость «Наварина» в лучшем случае достигнет семи узлов (с «Сисоя», как будто сговорившись, отрапортовали о выходе из строя нескольких котлов, обещая дать максимальную скорость в те же злосчастные семь узлов) командир отряда принял решение послать во Владивосток «Урал», чтобы Семёнов согласовал операцию по спасению кораблей. А пока же «с черепашьей скоростью», производя ремонт на ходу, отряд пойдёт на север Сахалина через пролив Фриза. Просьба Семёнова дать в попутчики «Уралу» быстроходный «Изумруд» была категорически отклонена. Каперанг в резкой форме заявил, что быстроходный крейсер, равно как и «Светлана» послужат для эвакуации экипажей, если отряд настигнут японцы. Благо глубины в океане достаточны и врагу не удастся поднять броненосцы и ввести их в строй под японским флагом как это делается с Артурской эскадрой и «Варягом».
Командир «Урала» только покрутил головой, наблюдая истерику начальства, но, подумав, решил не обострять, всё равно командуют крейсерами и броненосцами люди опытные, они пресекут, если потребуется фантазии издёргавшегося Клапье де Колонга. Но саму мысль, идти на север Сахалина и ни в коем случае не соваться в пролив Лаперуза и тем более в Корсаковский пост за угольком, при «охромевших» «Сисое» и «Наварине», Владимир Иванович счёл здравой.
Что же касается «Изумруда», кавторанг напомнил начальнику отряда, пункт за номером 17 из «инструкции Небогатова», где чёрным по белому говорилось о непременном взаимодействии быстроходного «камешка» и «Урала» во время установления связи с командованием после перехода вокруг Японии.
Хорошенько подумав, Константин Константинович согласился, назначив ответственным (а значит и старшим — Семёнова). Ферзен, кстати, ничуть не обиделся…
«Изумруд» и «Урал» пятнадцатиузловым ходом побежали вперёд, мысль проскочить Сангарским проливом как возникла, так и пропала. Кавторанг Семёнов, чтобы не говорили о нём восторженные мичмана и романтики прапорщики после захвата «Ольдгамии», авантюристом и корсаром не был, напротив, привык просчитывать свои действия на три, на четыре шага вперёд. Вот и сейчас отменный штабной офицер думал о том, как «просочиться» до Владивостока незаметно для кораблей японского флота.
Курильскую гряду разведчики прошли между Кунаширом и Итурупом. Прекрасная погода и японские наблюдатели Семёнова не смутили — он демонстративно взял курс на пролив Лаперуза и только потом повернул на север, решив дождаться темноты. Мощная радиостанция «Урала» при приближении к Сахалину начала принимать сигналы нескольких передатчиков. Очевидно, японские отряды перекрыли пролив и ждут русских именно здесь. Но что это означает — Небогатов разбит, интернировался, или всё-таки прорвался? Проскочить в залив Анива — рискованно, судя по частой работе японских радиостанций, их корабли стоят и в Корсаковском посту. Значит — перекрыли надёжно, возможно высажен десант, поэтому вариантов собственно и не остаётся кроме как «Изумруду» попытаться прорваться ночью, а «Уралу» отвлечь внимание японцев на себя и уходить в темноте на север.
Чутьё не подвело боевого офицера. Двумя сутками ранее крейсера Камимуры по приказу адмирала Того «размолотили» Корсаков и команды защитников острова отступили вглубь Сахалина. Однако, предупреждённые из Владивостока, о приближении русской эскадры, ополченцы придумали, подобно предкам, жечь костры, сигнализируя отряду Клапье де Колонга об опасности. И днём и ночью, рискуя вызвать обстрел с японских крейсеров. Причём ночью, матросы с разбитой батареи пытались оповещать прорывающиеся русские корабли «морзянкой», открывая и закрывая огонь брезентом. Всего этого командир «Урала» не знал, но решил подстраховаться, не сунулся в залив и не ошибся…
Поэтому, согласовав с Ферзеном порядок действий, в ночь с 19 на 20 мая и дав время «Изумруду» для выхода к проливу Лаперуза, радиостанция «Урала» начала передачу зашифрованных телеграмм, предназначенных для Небогатова. Семёнов не исключал, что радио работает «в пустоту», но главным было — вытянуть на себя японские крейсера, облегчить прорыв самому быстроходному крейсеру русского флота…
На «Урале» проходил военный совет — как помочь крейсеру «Изумруд» добраться до Владивостока, как прорвать блокаду Лаперузова пролива. Семёнов, памятуя о нездоровых отношениях прежнего командира крейсера с офицерами, и конфликтах, «гремевших» на всю 2 ТОЭ, старался вовлечь мичманов и прапорщиков в планирование боевой деятельности корабля. Кавторанг не стеснялся «напроситься» на обед в кают-кампанию, где и рассказывал о задачах эскадры, «Урала», советовался, как лучше выполнить поручения командования, дабы не уронить честь флага…
Менее недели понадобилось Владимиру Ивановичу, чтобы «растормошить» офицеров крейсера и теперь он «пожинал плоды», выслушивая предложения одно другого хлеще.
Судя по заверениям радиста, передачи вели пять или шесть японских кораблей, а ведь, сколько то ещё и хранили «гордое молчание». Одно было ясно — враг серьёзно отнёсся к перекрытию пролива и точно знает, что русская эскадра выбрала обходной путь.
Офицерской молодёжи хотелось заявить о себе и громко и ярко: предваряя прорыв «Изумруда», включить на «Урале» прожектора, дать полный ход в 19 узлов, выписать петлю, с заходом в залив Анива. При этом так «раскочегарить», котлы, чтобы «Урал» «искрил» на десятки миль…
Одновременно в «ночных артиллерийских учениях» должны быть задействованы все орудия крейсера, а радист — забивать эфир, мешая осуществляющим блокаду пролива крейсерам и миноносцам поддерживать связь между собой. После такой часовой «вакханалии» следовало потушить огни и уходить в северном направлении…
Педагогических соображений ради Семёнов инициативы одобрил, похвалил за фантазии и «находки», но предложил не рисковать, тем более не идти вместе с «Изумрудом», ибо громадина «Урала» не приспособлена уворачиваться от юрких миноносцев, а мизерное артиллерийское вооружение не даёт возможности отбиться в случае минных атак. Да и пользы с «этой стороны» проливов от скоростного и автономного вспомогательного крейсера с мощнейшей радиостанцией несоизмеримо больше, чем во Владивостоке.
Для демонстрации же и «обозначения и отвлечения» командир предложил сжечь две японских рыбацких лодки, предусмотрительно загруженных на крейсер, несмотря на недовольство Клапье де Колонга, которому очень хотелось напугать японцев «летучими голландцами 20 века» без команд, в большом количестве появляющихся в их территориальных водах. Но оспаривать решение командира «Урала», фаворита двух адмиралов — и Рожественского и Небогатова, Константин Константинович не стал…
— Вот и пригодились японские посудины, — жизнерадостно заявил старший офицер «Урала», — скажите, Владимир Иванович, неужели вы для этих целей лодчонки загрузить приказали?
— Не совсем, но близко, — признался Семёнов, — была ранее мысль, в темноте подойти к Сангарскому проливу и там устроить пожар в ночи, чтобы адмиралу Того просигнализировали о странных огнях. Как знать, может это сообщение и оторвало бы Того и Камимуру от Цусимы…
— Да, по времени Николай Иванович должен быть во Владивостоке, или…
— Будем надеяться на лучшее, — поспешил прервать пессимистические излияния старшего помощника командир, — тем более столь оперативное и плотное перекрытие пролива Лаперуза даёт все основания думать, что в наш блеф поверили.
— Да если и поверили, если и удалось «бородинцам» проскочить — нам то что делать? С нашей инвалидной командой японские крейсера не обойти и от броненосцев Того не убежать, — будем вечно в океане скитаться как неприкаянные.
— Не всё так мрачно, Сергей Петрович, не всё так мрачно… Ну что там, Никифоров — будет гореть? — Семёнов наблюдал за боцманской командой, заливающей прямо в рыбацкие лодки, набитые деревом, парусиной и ветошью, мазут и керосин.
— Полыхнёт как надо, ваше высокоблагородие, не сомневайтесь! Сгорит и следа не останется. Япошки и не поймут откуда пожар случился…
В 23.45, когда ушедший к Хоккайдо «Изумруд» начинал набор скорости для броска, по сигналу Семёнова на «Урале», находясь в десятке миль юго-восточнее мыса Анива, запалили оба японских трофея и «побежали» на восток, щедро подбрасывая в топки заранее и заботливо приготовленную угольную пыль и передавая для Небогатова информацию, зашифрованную точками и тире морзянки. Устраивать артиллерийскую канонаду командир запретил, пообещав дать практику расчётам при утоплении вражеских судов, которые непременно попадутся на пути, ведь крейсерство «Урала» обещало затянуться…
Не обнаружив погони Семёнов повернул крейсер на север и, описав петлю, к 10 часам утра 20 мая снова вышел в точку недавнего сожжения рыбацких лодок, где вновь дал команду радисту начать передачу.
Примерно через час из залива Анива показались дымы, а затем и силуэты трёх японских миноносцев, которые начали заранее рассредоточиваться, чтобы атаковать огромный и слабо вооружённый вспомогательный крейсер с двух сторон.
— Стыдоба, от древних миноносок бегать придётся, — Владимир Иванович был человеком воспитанным, но сейчас ему хотелось изругать самыми последними словами умников, вооруживших «Урал» всего лишь парой 120-миллитметровых орудий и дюжиной малокалиберок, — да здесь десяток шестидюймовок можно воткнуть и не заметить, а сейчас побежим, как слон от мосек, уповая лишь на свежую погоду и скорость…
По команде командира крейсер начал отрыв от вражеских миноносцев дав сразу предельные (ну, почти предельные) 19 узлов. Волнение на море и довольно таки умелые действия расчёта кормового орудия, у которого собрались помимо Семёнова, почти все «свободные» офицеры «Урала» показали японским морякам, что так просто подобраться к махине бывшего лайнера не удастся. Тем более гонка в океане, на волне не сулила скорого сближения, а кормовая 120-миллиметровка, с «офицерским расчётом», стрельбой которой руководил целый капитан второго ранга, давала опасные и близкие накрытия.
Поизображав преследование около часа японцы отвернули…
Русский крейсер, после расставания с противником ещё час двигался на восток, а затем взял курс на север. Семёнову надо было точно знать, — удался прорыв Небогатова или нет. То, что в погоню за «Уралом» не были отправлены крейсера, было плохим знаком.
Значит пролив Лаперуза перекрывался только парой дивизионов устаревших миноносцев, а основные силы японского флота по прежнему сторожили Цусиму.
Впрочем, крейсера могли и увязаться ночью за «Изумрудом». За Ферзена и его корабль Семёнов почему то не переживал, тем более радиосообщений от быстроходного «камешка» так и не было. Следовательно, на «Изумруде» хранили режим молчания, пока была надежда проскочить незамеченными.
Чёрт! Слишком много «если бы» и «следовательно». Нужна информация, должны же остаться в живых хоть кто-то из русского гарнизона, не всех же убили или взяли в плен в Корсакове!
Семёнов, убедившись, что преследователи отстали, приказал идти на север, не удаляясь более чем на пару миль от восточного побережья Сахалина и внимательно осматривать берег каторжного острова.
Капитан второго ранга знал, что с 1904 года в Корсаковском посту была оставлена команда с «Новика» при батарее орудий, снятых с полузатопленного лёгкого крейсера, убежавшего из Порт-Артура, но до Владивостока кружным путём так и не дошедшего. А значит — были там и офицеры. Что должен сделать грамотный морской офицер, ожидающий прихода русской эскадры, но подвергшийся внезапному нападению противника? Он обязан изыскать возможность подать сигнал своим, дать знак опасности! Так наставлял Семёнов молодых офицеров «Урала», выставив их в помощь сигнальщикам, по левому борту и призывая быть зорче и внимательней.
— Три сигнальных костра по левому борту, направление на мыс Великан, — крик молоденького прапорщика, отвлёк командира крейсера от прокладки курса до устья Амура…
— Ход три узла, глядеть в оба, нам подвиг «Богатыря» повторять никак нельзя. Курс на дымы, боевая тревога, расчёты к орудиям, — Семёнов предпочитал перестраховаться, хотя и не верил в то, что пехота противника заняла Сахалин. Пока у России есть флот, пока идёт война в Маньчжурии, микадо поостережётся от крупных десантов на российскую землю. Но всё же, всё же…
— Семафорят, ваше высокоблагородие, — к кавторангу подбежал старшина сигнальщиков.
— Наши, флотские, с «Новика»!
На командира с благоговейным трепетом смотрели матросы и с нескрываемым уважением офицеры. После захвата «Ольдгамии», «предсказанного» Семёновым, давшим наиподробнейшую инструкцию досмотровой партии: как искать военный груз, обычно тщательно упрятываемый, где промышляющие военной контрабандой капитаны хранят документы — авторитет нового командира «Урала» взлетел до невиданных высот. А Владимир Иванович далее только повышал уважение к себе и своим познаниям в военно-морском деле. Вот и сейчас — сказал, что должны объявиться моряки с «Новика» — а они тут как тут!
На старой «на живую» законопаченной лодке на крейсер прибыл усталый, но по-флотски щеголеватый офицер с левой рукой на перевязи.
— Мичман Максимов, — представился он, — командир батареи крейсера «Новик». Ждали вас, третьи сутки как в Корсакове хозяйничают японцы, мы отошли на побережье, подаём сигналы. Радиостанции нет, к сожалению, приходится мудрить с кострами…
Семёнов упреждая вопросы офицеров крейсера, повёл мичмана в свою каюту.
— Что известно об адмирале Небогатове, Александр Прокофьевич?
— Прошёл Цусимой Николай Иванович: пять броненосцев, шесть крейсеров, восемь миноносцев во Владивостоке!
— Минус миноносец, вполне терпимо, огромный успех! — Семёнов ещё на палубе, по репликам новиковских матросов, прибывших с Максимовым, понял, — ПОЛУЧИЛОСЬ! Но кавторангу хотелось знать подробности, хотя откуда мичман, законопаченный волею начальства на каторжанский Сахалин, может досконально изложить ход прорыва.
— Точно не знаю, господин капитан второго ранга, — Максимов болезненно скривился, — чёрт, отдаёт в плечо, здоровенный осколок ребята вытащили. Но было передано — прошли Цусиму без потерь, счастливо избегнув встречи с неприятелем.
— Когда это произошло?
— Да в обед 18 мая, пришли известия о прорыве Небогатова и инструкции нам, по встрече второй части эскадры, идущей Лаперузовым проливом. А через пару часов в залив вошла эскадра Камимуры и как на учениях раскатала нашу батарею и все укрепления, которые были устроены. Били чётко, знали куда стрелять. Удивительно как раньше нас не раздолбали, чего японцы ждали? Мы только три выстрела в ответ успели сделать и всё. Сравняли с землёй батарею крейсера «Новик». Семь человек погибли, двенадцать ранены. Столько времени готовились и всё напрасно…
— И японцы готовились, Александр Прокофьевич. Судя по всему, зевнув при Цусиме, узкоглазые подданные микадо плотно перекрыли и Сангарский и Лаперузов проливы. У адмирала Того выбора нет — уничтожить отряд Клапье де Колонга, либо вспороть себе живот по древнему самурайскому обычаю…
— Эскадру ведёт Клапье де Колонг? — Максимова сей факт невероятно поразил.
— А чему вы удивляетесь, господин мичман, огромная нехватка адмиралов в воющем российском флоте, да и Дмитрий Густавович Фёлькерзам на госпитальном «Орле» последние деньки доживает…
— Господин капитан второго ранга, Владимир Иванович! Прошу — примите на «Урал» меня и всех новиковцев, за исключением раненых, конечно. Не смотрите на мою руку, орудием я командовать вполне смогу!
— Александр Прокофьевич, пару десятков ваших орлов, я с удовольствием взял бы на борт прямо сейчас, да и вас, как опытного, боевого офицера, невзирая на ранение. Общеизвестно, у моряков раны быстрее в море затягиваются. Но дело вот в чём. Вы сейчас на суше нужнее. Оставайтесь здесь, оборудуйте наблюдательный пост. Новиковцы уже огромное дело для флота совершили, дав столь нужную информацию идущей на прорыв эскадре. Я думал, до Николаевска на Амуре сбегать придётся, а теперь сразу к Клапье де Колонгу поспешу. Но пока расскажите по возможности более подробно, какими силами противник блокирует пролив, какие суда участвовали в обстреле Корсакова, какие высаживались десанты — моряки с кораблей, или же пехотные части…
— Были четыре броненосных крейсера, уничтожившие батареи, это, как я думаю, «Идзумо», «Якумо», «Ивате» и «Асама». Потом они ушли, появились миноносцы, «Акаси», «Нанива», и чёртова «Цусима». С миноносцев высаживались десантные партии, а орудия крейсеров подавляли сопротивление нашей пехоты. Вглубь острова японцы не удалялись, сначала хотели поджечь уголь, но делать этого не стали, только взяли угольный склад под охрану.
— Испугались задымить все окрестности, нас насторожить, — понимающе усмехнулся Семёнов.
— Да, я тоже так подумал и, поставив в известность сухопутное начальство, передал на их попечение раненых и двинулся на побережье, решил сигнальными кострами предупредить эскадру. Полковник Арцишевский телеграмму о необходимости содействия флоту читал, с его стороны возражений не последовало. Тем более орудия наши разбиты. А пользы от моряков на суше немного…
— Не наговаривайте на себя, Александр Прокофьевич, связь с эскадрой вы обеспечили, решали и поступали как зрелый и ответственный офицер, думаю, недолго задержитесь в чинах мичманских. Ждите нас в этом же месте, через несколько дней заберём всю вашу новиковскую братию. Мне боевые друзья порт-артуровцы во как нужны!
Семёнов рассмеялся и проводил мичмана к лодке.
— Ну, ребята, — обратился кавторанг к четырём матросам с героического крейсера, — вас я следующим рейсом отсюда заберу. А пока доставьте мичмана на берег в-о-о-о-н на той шлюпке. На ваш плавучий хлам смотреть страшно. Боцман, распорядись, да не жадничай, она к нам через несколько дней вернётся, с лучшими в мире моряками!
Пока матросы с «Урала» весело матерясь спускали шлюпку, Семёнов благодарил высшие силы за невероятную удачу. Встретить в каторжном краю толкового морского офицера, давшего пусть неполную, но стратегически важную информацию дорогого стоило. Теперь нет необходимости рвать машины крейсера, обходя Сахалин, чтобы узнать о делах Небогатова. Ай да Николай Иванович! Везение конечно, невероятнейшее везение, однако и точный расчёт и создание всех условий, чтобы так сказочно повезло. Главное, как можно скорее вернуться к Клапье де Колонгу, чтобы взбодрить Константина Константиновича, да и остальных порадовать.
И конечно же, уберечь от попытки идти Лаперузовым проливом. Нет, теперь, после фантастического прорыва Небогатова японские адмиралы перекрыли Лаперуз намертво, две ближайшие недели — так точно соваться сюда категорически не рекомендуется. Что ж, такой вариант обговаривался с Небогатовым, а значит — пойдём промерять устье Амура. Того за Клапье де Колонгом долго гоняться не будет — пять современных русских броненосцев, с опорой на базу могут натворить немало дел. Противнику надо отныне держать в уме даже возможный русский десант на японские острова. После такого нахального и блистательного прохождения Цусимы от Небогатова в Токио будут ждать любой, самой невероятной каверзы. И Николай Иванович ещё покажет сынам страны Ямато. У контр-адмирала вдобавок к броненосцам два таких рейдера как «Громобой» и «Россия», что им стоит побережье Японии прошерстить, да ещё с «Олегом» и «Жемчугом» за компанию. А если ещё и «Изумруд» прорвался…
Тут слегка замечтавшегося капитана второго ранга, вернула к действительности процедура прощания с мичманом Максимовым, переживающим, что клятые япошки могут подорвать его «Новик».
Пока новиковцы слаженно, красиво шли на вёслах к берегу, «Урал» брал курс на пролив Фриза, на соединение с отрядом Константина Константиновича Клапье де Колонга, волею судеб и газетчиков прославившегося на весь мир как «бесприютный адмирал», в отличии от «хитроумного адмирала» Небогатова.
Но ни Клапье де Колонг, ни спешащий ему навстречу Семёнов о такой внезапной и всемирной «адмиральской славе» скромного каперанга, «потерявшегося» на просторах Тихого океана, ничего не знали.
А «Изумруд» прорвался. Легко, даже играючи, вызвав непонятную досаду у Василия Николаевича Ферзена, который ждал от себя, от команды и от крейсера, (втайне почитаемого кавторангом за живое существо) каких-то невероятных, героических преодолений, страданий и подвигов. Но ночью крейсер двенадцатиузловым ходом, прижимаясь к острову Хоккайдо, свободно прошёл Лаперузовым проливом, наблюдая японские крейсера и миноносцы, ведущие оживлённые переговоры как по радио, так и при помощи сигнальных фонарей.
Почему то японцы на «Изумруд» обратили внимание только тогда, когда крейсер, проходя в пяти милях от Вакканая начал набирать ход. У Ферзена сложилось стойкое впечатление, что не сдай у него нервы, не прикажи он дать самый полный — так бы и шёл бы незамеченным до самого Владивостока на экономическом.
Судя по всему, основные силы блокирующей пролив эскадры отстаивались ночной порой в гавани и за русским крейсером с получасовым опозданием устремились только четыре тени.
Через час погони, с рассветом они «оформились» в «Цусиму» и три эскадренных миноносца. Однако «Цусима» несмотря на «молодость» понемногу отставала от «скорохода-камешка», а миноносцы без поддержки старшего собрата связываться с улучшенным вариантом «Новика» не посчитали разумным.
Ферзен не снижая скорости вёл «Изумруд» во Владивосток, понемногу прижимаясь к столь теперь близкому и желанному берегу Российской империи, пока радист крейсера, не получил ответную депешу от вице-адмирала Небогатова, ухватившего вторую, но самую нужную часть послания с радиостанции «Урала» и поспешившего навстречу.
У залива Ольга «Жемчуг», высланный адмиралом вперёд встретил «одноклассника» и два изящных лёгких крейсера радуя глаз тысяч моряков с «России», «Громобоя», «Олега» и «Риона» повели отряд во Владивосток. Небогатов, полагая, что его выход не остался незамеченным неприятелем, и уже сыграл свою роль, вынудив Того и Камимуру отреагировать, стронуть броненосные корабли с бочек, счёл задачу выполненной, тем более был осуществлён прорыв «Изумруда», вымпелов в эскадре прибыло и первый выход в новом звании был более чем успешен.
Небогатов выматерился, вспоминая, как провёл почти двое суток на телеграфе, получая вперемешку высочайшие поздравления и указания-нотации. Похоже, царь, генерал-адмирал и все прочие не знали, что делать с новоявленным героем. Да и героем ли? С одной стороны, — достоин адмирал награды, с другой — половина эскадры всё ещё в океане. Всё же Николая Ивановича, с натугой (даже в ленте телеграфных сообщений эта натужность и неловкость ощущалась) но поздравили вице-адмиралом и кавалером Ордена Святого Георгия четвёртой степени. Также Небогатов становился младшим флагманом Тихоокеанского флота, но ему настоятельно рекомендовали к приезду командующего Бирилёва собрать во Владивостоке все вымпелы Второй Тихоокеанской эскадры.
Да, легко выдавать мудрые советы по телеграфу, а что делать, если из пяти броненосцев только три более-менее на ходу? «Бородино» угодил в ремонт минимум на месяц, у «Осляби» тоже всё «полетело», чудом дошёл броненосный красавец до порта назначения через три океана, чтобы надолго встать к стенке, ибо в док попасть нереально. Придётся сделать из «Осляби» и «Бородино» что-то вроде «отряда береговой обороны залива Петра Великого», присоединив к ним ветерана «Донского».
К приезду Бирилёва собрать все вымпелы во Владивостоке?! Как же, побежали исполнять. Наоборот, три-четыре эскадренных миноносца надо перекинуть в Николаевск на Амуре, коль там будет базироваться «ветеранская эскадра». Чёрт побери, снова повторяется ситуация с двумя портами, только вот до Николаевска на Амуре Клапье де Колонгу надо ещё дойти. Но Семёнов опытнейший офицер, должен у сахалинцев узнать о делах владивостокских и правильно сориентировать нерешительного Константина Константиновича. А мы пока тройкой броненосцев пощекочем нервы Того. Выйти в сопровождении «России», «Олега», «Громобоя», «Авроры» и «камешков», сымитировать движение на север, а самим провести демонстрацию у западного входа в Сангарский пролив…
А «Риону» нечего делать в Японском море, разве что в быстроходный угольщик переделать — стократ пользы больше. Но не дадут уменьшить флот на целую «боевую единицу», пусть даже и состоящую из парохода, надо перегонять вспомогательный крейсер на восточное побережье японских островов. Но как?
Ладно, хватит, разнылся. В океане, когда впереди Цусима маячила, куда хуже было. Ничего, справились, прорвались. Теперь вот осталось ещё Константина Константиновича довести до «земли обетованной», пусть даже и будет это Татарский пролив. Вице-адмирал стоя на мостике наблюдал за офицерами «Олега», оживлённо спорящими. Молодёжь сравнивала «Жемчуг» и «Изумруд», выбирая из двух «родных братьев» наибыстрейшего и наикрасивейшего…
Соединение Клапье де Колонга неспешно «ковыляло» к Курильской гряде, отгоняя японские вспомогательные крейсера-разведчики. На эскадре понимали, что их «ведут», но ничего поделать с «почётным эскортом» не могли.
17 мая «Терек» после двухчасовой погони за японским «коллегой» налетел на второй вспомогатель и поимел сорокаминутную артиллерийскую дуэль с двумя противниками. Пришлось уже «Тереку» убегать под защиту «Светланы». Кавторанг Панфёров утверждал, что ему удалось добиться четырёх попаданий в неприятеля, против двух удачных выстрелов японцев, не причинивших «Тереку» никакого вреда, а бежал исключительно для «заманивания япошек». О «героизме» командира «Терека» на эскадре прекрасно знали, но его «тактическое бегство» Клапье де Колонг посчитал верным решением. Всего с двумя 120-миллиметровыми орудиями русский крейсер, недавний пароход, представлял исключительно большую и исключительно беззащитную мишень, а в меткость артиллеристов «Терека», якобы четырежды зацепивших корабли врага, никто не поверил. Другое беспокоило Константина Константиновича — как «разошлись» в Цусимском проливе Того и Небогатов. Если Николаю Ивановичу не удалось обмануть японцев, то дело плохо — со дня на день надо ожидать встречи как минимум с Камимурой, который пройдя Сангарским проливом, без особого труда обнаружит тихоходную русскую эскадру, задымившую изрядный участок океана. Тем более сориентируют броненосные крейсера японцев несколько их разведчиков, идущих по следу русских кораблей с упорством волчьей стаи.
— Полно, Константин Константинович, — Фитингоф прервал «размышления вслух» флаг-капитана, — разведчики японцев, скорее шакалы, за которыми нам просто недосуг охотиться. А против волков Камимуры есть у нас двенадцатидюймовые аргументы, пусть только попробуют сунуться.
— Сунутся, Бруно Александрович, непременно сунутся. А у нас два броненосца на пяти узлах плетутся. Готовьтесь к завтрашней угольной погрузке, благо погода располагает.
В самый разгар угольного помешательства, когда матросы и офицеры без всяких кавычек рвали жилы, ворочая тяжеленные мешки с углем, от «Кубани», охранявшей эскадру со стороны Сангарского пролива пришло радио: «Ясно вижу военное судно, идёт 20-ти узловым ходом в направлении отряда. Перехватить не имею возможности».
Через полчаса, когда погрузка была срочно прекращена и броненосцы изготавливались к бою, а «Светлана» и «Мономах» пошли навстречу преследователю, пришло радио с нагнавшего отряд «Днепра»…
Фитингоф и офицеры «Наварина» впервые видели Клапье де Колонга в таком бешенстве…
— Ну что стоило! Что ему, чёрт побери, стоило, — материл каперанг командира «Днепра», — не устраивать нам «сюрприз», а дать радио заранее. Мы два часа, да больше чем два часа потеряли из-за мальчишества Скальского! Погрузка возобновилась, благо «Кубань» и «Светлана» более ничего подозрительного не наблюдали, а кавторанг Скальский, подвинтивший «Днепр» к «Наварину», получал полноценный «фитиль» от начальства…
— Иван Грацианович, из-за вашей лихости потеряны драгоценные часы, отведённые на бункеровку. Что вам стоило заранее оповестить нас о своём приближении? Почему к «Кубани» не подошли, не опознались? И с какой стати вы шли от Сангар?
— Извините, Константин Константинович, но только «Кубани» мои сигнальщики не заметили, видимо Маньковский дрейфовал, а нас засекли, очевидно, только по дымам, мы то шли полным ходом. А что от Сангарского пролива — так погнались за пароходом, оказался каботажник, пустой. Потопили, команда на шлюпках ушла на архипелаг. Погода спокойная, берег рядом, решил не отягощать себя лишними пленными.
— Много пленных на борту?
— Восемь японских рыбаков, которых мы взяли на Амами, три лодки ночью пытались проскочить мимо наших дозоров. Один японец, явный разведчик, оказал сопротивление, ранил ножом кондуктора Вахлюева и на месте был убит матросами.
— Что ж вы так неосторожно, — укоризненно протянул Клапье де Колонг.
— Больно ловок был, шпион. В его сумке нашли бумаги и часы мичмана Кульнева, отдельно упакованные с какой-то припиской на иероглифах.
— Что за часы? — Клапье де Колонг был не в курсе истории с брегетом и тужуркой мичмана и с удовольствием выслушал сей военно-шпионский анекдот.
— Значит, убили вы матёрого разведчика, который для отчёта и достоверности своих сообщений забрал у рыбака, подаренные тому часы мичмана Кульнева. Как думаете, Иван Грацианович, удалось кому из японцев проскочить мимо ваших дозоров?
— Трудно сказать, Константин Константинович, с одной стороны службу в ночное время несли исправно, да и лодки у рыбаков вроде все порубили, но, тем не менее, три лайбы ночами выходили в море, пытались доложить властям о русских варварах. Три, которые мы обнаружили и утопили, а были ли ещё — не могу сказать.
— Сейчас это уже не важно, нам сейчас другое интересно, — капитан первого ранга подошёл к столу, разлил вино, предложил собеседнику, — как там Николай Иванович свою авантюру провернул. Насколько удачно…
С присоединением «Днепра» крейсера были разбиты на пары. «Светлана» с «Тереком», и «Кубань» с «Днепром» получили задание не просто отгонять, а уничтожать разведчиков врага, сопровождающих русскую эскадру. А повёл соединение Клапье де Колонга заслуженный ветеран флота «Владимир Мономах», с перебравшимся на него флагштурманом Филипповским. Однако ж, японские вспомогательные крейсера, как будто узнали о воинственных планах капитана первого ранга (которого за глаза уже называли «аванс-адмиралом») и «испарились», заставив Константина Константиновича нервничать ещё больше. Броненосцы береговой обороны, за которые все переживали, выдерживали «крещение океаном» вполне прилично, но средняя скорость ветеранской броненосно-транспортной армады, где самыми тихоходными из-за поломок стали наиболее мощные корабли — «Наварин» и «Сисой», не оставляла никаких шансов в случае столкновения с противником.
На «захромавших» броненосцах офицеры провели собрания и просили Клапье де Колонга перенести флаг на «Николай 1» или на «Светлану». «Сисой» же и «Наварин», по замыслу молодёжи при скорой и неизбежной встрече с Камимурой пожертвуют собой ради спасения остальных — примут неравный бой, свяжут на какое-то время врага, дадут возможность эскадре затеряться в океане. Минорные настроения на флагманском броненосце были развеяны только радиограммой с «Урала», оповестившей о фантастической удаче Небогатова, пришедшего во Владивосток без потерь. «Дальнобойная» станция «Урала» передавала сообщение более двадцати раз, открытым текстом.
Семёнов, поразмыслив, решил не зашифровывать и так известные противнику факты. Те корабли, на которых радисты первыми «поймали» радио с «Урала» начали передавать радостную новость соседям, на эскадре началось настоящее помешательство: команды выскакивали на палубы, офицеры и матросы обнимались, командиры, не сговариваясь, приняли решение о дополнительной винной порции, в кают-компаниях открыли шампанское…
Готовность погибнуть, но не посрамить честь русского флота у господ офицеров мгновенно сменилась на желание непременно обстрелять побережье Японии. Речь в кают-компании флагмана зашла о грядущих десантах на острова, когда русский флот, соединившись, разобьёт коварного врага, а армия, устыдившись своего бездействия, выделит отборные части для экспедиционного корпуса, нацеленного на Токио.
Однако новости от Семёнова, о перекрытии пролива Лаперуза японскими броненосными крейсерами, отодвинули штурм дворца микадо на второй план. На эскадре все, от юных мичманов до маститых каперангов гадали как поступит Клапье де Колонг. «Амурский вариант» рассматривался как самый крайний, но и ввязываться в драку, когда два из семи кораблей линии не могут дать даже 8–9 узлов, было глупо.
Фитингоф предложил вариант с ночным прорывом через пролив части эскадры, при уходе «Сисоя» и «Наварина» с транспортами в Николаевск на Амуре. Но «аванс-адмирал» резонно причислил к тихоходам и броненосцы береговой обороны, машинная часть которых после двух часов полного хода должна была выйти из строя (во всяком случае именно так утверждали механики с ББО).
Поэтому, когда в полдень 22 мая эскадра двумя кильватерными колоннами прошла проливом Фриза в Охотское море и взяла курс на мыс Елизаветы, критики Клапье де Колонга ворчали довольно таки умеренно.
«Урал», встречавший эскадру, доложил об отсутствии кораблей противника в прямой видимости, но в то же время расслабляться было рано — где то рядом японцы вели оживлённые шифрованные переговоры.
В половине третьего с замыкающего «Николая» на флагман передали о дымах за кормой. Через два часа стало понятно, что отряд японских кораблей состоит из двух вспомогательных крейсеров, так и не классифицированных сигнальщиками и быстроходных бронепалубников «Кассаги», «Читосе», «Ниитака».
Того, оставив при себе «Отову», всё таки решил отправить в район предполагаемого нахождения русской эскадры быстроходные крейсера. Задачу командующий Соединённым флотом поставил перед адмиралом Дева вполне понятную и выполнимую — не ввязываясь в перестрелки со старыми русскими броненосцами, нанести максимальные повреждения транспортам и вспомогательным крейсерам русских. Хэйхатиро Того, зная из каких кораблей состоит «океанская часть» Второй Тихоокеанской эскадры, начал продумывать новую стратегию противостояния русскому флоту.
Увы, но одно только нахождение во Владивостоке «бородинцев» и «Осляби», подкреплённых «Россией» и «Громобоем» не позволяло стронуть от Хакодате четвёрку японских броненосцев, сторожащих возможные вылазки своих бронированных оппонентов.
Практически все вспомогательные крейсера Того спешно сосредоточил у Сангарского и Лаперузова проливов и у Владивостока, стараясь наладить наблюдение за непредсказуемым Небогатовым (агентура оперативно доложила, что Николай-сан всё таки прорвался с бородинцами, а вот кто командует в океане — пока было неясно). Горячие головы предлагали плюнуть на всё, загрузить угля по максимуму и поймать русских тихоходов, разбить флот северных варваров по частям. Но игнорировать эскадру из ПЯТИ современных броненосцев, поддерживаемых мощным крейсерским отрядом и большими миноносцами, было нельзя.
Пока же хитрые русские намеренно затягивали свой путь вокруг Японии, очевидно, придерживаясь заранее разработанного плана на случай удачного прорыва «бородинцев» через Цусиму. Неспешное движение семи броненосных кораблей к островам Курильской гряды предполагало обстрелы портов восточного побережья, тотальное уничтожение судоходства, даже сброс плавающих мин. Но, как оказалось, эта часть русского флота вела себя на удивление безынициативно, воюя исключительно «фактом своего наличия».
Японские адмиралы ожидали, что сразу же после удачного прорыва, усилившиеся двумя броненосными крейсерами русские, пойдут из Владивостока к проливу Лаперуза.
Но на рандеву со старыми броненосцами «выскочили» только крейсера, встретившие «Изумруд» и тут же вернувшиеся в залив Петра Великого. Пять же современных скоростных броненосцев пока готовились к рейду, держа Того и Камимуру в напряжении.
Поэтому только три лучших бронепалубных крейсера страны Восходящего Солнца шли по следу русских. Клапье де Колонг понимая, чего хочет добиться Дева, дал команду «Нахимову» и «Мономаху» немедленно атаковать неприятеля, а старенькому, но шустрому «Николаю» вместе со вспомогательными крейсерами конвоировать транспорта на север. Тройка броненосцев береговой обороны сместилась на ост, а «хромые» но двенадцатидюймовогрозные «Сисой» и «Наварин» перекрыли прямой путь до грузоперевозчиков и госпитальных судов. На невезучей «Ольдгамии» не могли выжать более восьми узлов и трофей нещадно чадил прямо по курсу «Наварина», как бы лидируя флагманский броненосец. «Светлану» как единственный настоящий крейсер Константин Константинович держал при себе, на левом траверзе флагманского броненосца, подумывая даже о переходе с еле плетущегося «Наварина» на комфортабельный и скоростной крейсер-яхту.
Вице-адмирал Дева был поставлен перед нелёгким выбором — или разворачиваться и убираться восвояси, либо попытать счастья, надеясь на ошибки противника. Важную информацию о явно низкой скорости у двух сильнейших российских броненосцев, наверняка последствие аварий, японцы уже получили, но просто так уйти было недостойно самурая. И Дева Сигэто решился.
Передав на сопровождающие отряд вспомогательные «Мару» приказ отойти, адмирал повёл «Кассаги», «Читосе» и «Ниитаку» на единственный броненосный крейсер Второй Тихоокеанской эскадры — «Нахимов», заметно опередивший «Мономаха».
Самурай Дева после успешного и бескровного прорыва Небогатова во Владивосток, успел поучаствовать в большом совещании с армейцами в крепости Хакодате, где напитался невысказанным презрением сухопутных офицеров, в большинстве своём — искалеченных ветеранов Ляоана и Мукдена, оставленных на службе, чтобы призванными в строй немощными стариками и несовершеннолетними юнцами командовали повоевавшие командиры. На моряков офицеры крепостной артиллерии, рассматривавшие вопрос по пресечению прорыва русских через Сангарский пролив, смотрели как на пустое место. Нет, они оказывали должное уважение мундиру, вежливо и правильно титулуя Того и Деву…
Но когда в ответ на высказанные командующим Соединённым флотом опасения о слабом воздействии крепостных батарей на русские корабли, полковник Есигава представил собранию невзрачного майора-артиллериста с пустой глазницей и культей, как ведущего специалиста по утоплению русской эскадры в Порт-Артуре, суда которой в скором времени пополнят и усилят доблестный императорский флот…
Дева Сигэто восхитился удивительной выдержкой командующего, когда Того в ответ на шпильку полковника молча встал и поклонился калеке майору. Примеру командира последовали все морские офицеры, присутствовавшие на совещании, но армейцы такой невероятный поступок флотской элиты не оценили, — даже ничтожный капитан, самый младший чин из участников совета смотрел на командующего Соединённым флотом Японской империи как на пустое место…
Вернувшись на «Микасу» Того собрал Совет командиров на котором и принял решение отправить в рейд вице-адмирала Дева. Флоту необходимо было показать активность, а не «сторожить проливы», как намекнули адмиралу из столицы…
Задача Дева была ясна — с помощью дозоров из вспомогательных крейсеров обнаружить русскую эскадру, постараться «зацепить» транспорта, утопить или существенно повредить «обоз» без которого в открытом океане русским делать нечего. Сам же Хэйхатиро Того ждал информации из Владивостока, чтобы парировать действия лучших и сильнейших броненосцев России, которыми командовал хитроумный Небогатов.
Удачно выскочить на транспорта, или «зажать» какой-нибудь из вспомогательных крейсеров врага с последующим его уничтожением у отряда Девы не получилось. После перестроения русских, когда к цели надо было прорываться через «двойной частокол» броненосцев, у японского адмирала было два пути — или попытаться достать транспорта «по большой дуге», либо ретироваться. Однако, всего три крейсера, хоть и быстроходных, не могли «перебегать» десяток крупных русских судов и Дева, вспомнив майора-инвалида, решил рискнуть. Тем более «Нахимов» на глаз выдавал едва ли более десяти узлов, а «Мономах», очевидно из-за неполадки в машине, и того меньше, не вытягивая даже за тихоходным броненосным напарником. Всё таки переход через три океана дал знать — не зря Небогатов всех «инвалидов-тихоходов» отправил вокруг Японии, ринувшись через Цусиму только со скоростными судами.
Да, если удастся с минимальными повреждениями проскочить мимо пары русских крейсеров, тогда появляется неплохой шанс обойти, «обогнуть» на полном ходу «Сисой» и «Наварин», также еле плетущиеся, и «достать» вражеские транспорта. У русских против тройки крейсеров Девы может «сыграть» только «Светлана», но с помесью боевого корабля и яхты генерал-адмирала, особых проблем возникнуть не должно…
На «Нахимове» атаку трёх бронепалубников сочли демонстрацией, каперанг Родионов не верил в серьёзность намерений неприятеля, но посчитал, что неплохо будет «достать» япошек при сближении и неминуемом затем отходе, а посему, сойдясь на три мили, дал команду развернуться к вражеским крейсерам левым бортом.
Удивительное дело, несмотря на ничтожное количество боевых стрельб на Второй Тихоокеанской эскадре, артиллеристы «Нахимова» начали бой очень и очень неплохо. Уже пристрелка по крейсерам Девы, идущим полным ходом строем фронта, дала накрытие «Кассаги»…
«Читосе» и «Ниитака» чуть отстали от флагмана, который намеренно «вызывал огонь на себя», чтобы к транспортам выскочили два неповреждённых и быстрых крейсера. Дева, прикинул, что у русских нет кораблей, кроме «Светланы» (вспомогательные крейсера адмирал в расчёт не принимал) способных догнать, пусть даже и изрядно побитый «Кассаги» и потому отважно и безрассудно «пёр» на ощетинившийся стволами восьми и шестидюймовок «Нахимов». Ничего, как только «Читосе» и «Ниитака» прорвутся, два старых русских крейсера обязательно бросятся за ними вдогонку, а пока «Кассаги» придётся терпеть, стрелять и маневрировать…
На мостиках всех трёх японских крейсеров, когда стало ясно — бою быть, царило ликование: командиры и офицеры перед выходом выслушали своего адмирала, который в семи предложениях пересказал ход совещания с армейцами. Самурай Дева поэтом не был, но сумел уместить в свой краткий образный и эмоциональный спич и одноглазого майора с культей, и фантастический поклон командующего Соединённым флотом, и ледяное презрение сухопутчиков к офицерам императорского флота…
Изрядно повоевавшие артиллеристы «Кассаги» первыми «зацепили» врага, добившись четырёх попаданий кряду, но если восьмидюймовый снаряд броненосный крейсер принял без последствий, то начинка двух 120-миллиметровых фугасов «смела» с мостика «Нахимова», командира и трёх офицеров, легкомысленно не укрывшихся под защитой брони. На качестве артиллерийской стрельбы «Нахимова» это почти не сказалось, только вот крейсером никто не управлял четверть часа, пока старший офицер, также получивший «свой» осколок, не прихромал из лазарета в рубку.
За это время «Нахимов» трижды «отомстил» «Кассаги» и дважды отметился по «Читосе», получив в ответ восьмидюймовый снаряд с «Кассаги», и более двух десятков 120-мм, «гостинцев» от агрессивной пары японских крейсеров, пристрелявшихся по идущему как на параде ветерану русского флота. Осколки уполовинили расчёты орудий на «Нахимове», на крейсере разгорались пожары и причисляемый высоким начальством к броненосцам, некогда лучший в своём классе броненосный крейсер пока вчистую проигрывал двум японским «легковесам». «Ниитака» не отвлекаясь на артдуэль с «Нахимовым», принял вправо и дав полный ход намеревался проскочить мимо «Мономаха», на котором наконец то выдали 14 узлов. Попов, оценив обстановку, ринулся на пересечку курса шустрого японца, полагая, что «Нахимов» задержит двух оставшихся.
Неожиданно для противника «починившийся» старичок «Мономах» открыл огонь по «Ниитаке» и практически сразу (сказался ли опыт офицеров Учебного артиллерийского отряда или просто удача была на стороне русских моряков — неизвестно) добился двух попаданий. Но «Ниитака» уже фактически прорвался, убегая от старого броненосного фрегата, получив, правда, ещё два шестидюймовых «вдогон», в корму, впрочем, без тяжёлых последствий…
Но только завзятый оптимист мог назвать путь «Ниитаки» «прорывом», наоборот теперь японский крейсер, преследуемый «Мономахом» выходил на троицу из «Наварина», «Сисоя» и «Светланы», — в одиночку не о прорыве к транспортам нужно было думать, а как выскочить из окружения. Но напарник-«Читосе» так и завяз у «Нахимова», который горел, кренился, однако не отпускал, от себя два лучших и сильнейших бронепалубных крейсера Соединённого флота.
Всё-таки на «Нахимове» нащупали дистанцию до японского флагмана, и, сосредоточив огонь на «Кассаги», поражали лёгкий крейсер с завидной регулярностью. Адмирал Дева, отослав командира крейсера с мостика, там и погиб, как получасом ранее каперанг Родионов, — русский снаряд, вопреки печальной для Российского императорского флота статистике, имевшей место в иной реальности, вполне себе прекрасно разорвался от контакта с хрупкими конструкциями…
Экипаж «Кассаги», узнав о смерти любимого адмирала, озверел и развив рекордную скорострельность засыпал «Нахимов» фугасными снарядами. Противники сближались, посему попаданий в русский крейсер за короткий промежуток времени случилось очень много — от сорока до пятидесяти. Конечно, 120-мм фугасы, не могли пробить броненосный пояс «Нахимова», но более ста русских моряков, убитых и покалеченных осколками, мгновенно вспыхнувшие пожары, повреждённые орудия, — всё это существенно снизило боевую мощь крейсера…
Надо отдать должное и русским артиллеристам, несмотря на «уполовиненные» вражеским огнём расчёты, пять шестидюймовых и четыре восьмидюймовых снаряда в «Кассаги» они вогнали. Два из них рванули в кочегарке, надёжно застопорив флагмана японского отряда в пятнадцати кабельтовых от сбавляющего ход «Нахимова». Казалось, тут и ждёт «Кассаги» быстрое и неизбежное утопление, но за собрата отомстил «Читосе». На двадцати узлах, «поймав» тот момент, когда комендоры и офицеры русского крейсера видели перед собой только одну цель — горящий «Кассаги» под адмиральским флагом, который вот-вот должен был затонуть, может быть от этого снаряда, или от следующего, «Читосе» не подвергаясь серьёзному обстрелу пошёл прямо на русского гиганта и подобравшись на десять кабельтов, открыл ураганный огонь, подготовил к пуску минные аппараты…
Увлечённые добиванием «Кассаги» артиллеристы «Нахимова» так жаждали поучаствовать в скором утоплении «запарившего» врага, что совершенно не хотели отвлекаться на «второстепенную» цель, надеясь, что по второму вражескому кораблю отстреляются соседи. Но «соседи» также азартно всаживали снаряд за снарядом в «раскорячившийся» «Кассаги».
Крики сигнальщиков: «Мины, мины. Япошка выпустил две мины, идут точно на нас» не дошли как до артиллеристов «Нахимова», так и до офицеров в боевой рубке — за пару минут до этого осколками, проникшими через смотровую щель, был убит сменивший тяжелораненого старшего офицера, лейтенант Крашенинников, равно как и все, там находившиеся…
«Нахимов» содрогнулся от первой торпеды, вторая, стукнувшись о борт крейсера, затонула не взорвавшись. «Читосе» повернул к «Кассаги», намереваясь снять команду.
Но поймавшие кураж нахимовцы не запаниковали, не бросились «спасаться кто может», а продолжали стрелять и пока крен крейсера не стал критическим, умудрились «влепить» в корму своему «угробителю» два восьмидюймовых и три шестидюймовых «привета», повредивших «Читосе» винты…
Три крейсера, два японских и один русский, горели и медленно, но неуклонно погружались в холодное и такое неприветливое Охотское море не прекращая артиллерийской дуэли.
На «Ниитаке» понимая, что о транспортах можно забыть, приняли влево и, описывая петлю, пошли к неподвижному «Кассаги», намереваясь принять на борт адмирала. «Мономах» за неприятельским крейсером явно не успевал, но в свою очередь поспешил к «Нахимову», положение которого было весьма угрожающим — броненосный крейсер не прекращал стрелять по «оппонентам», но крен заметно увеличивался, «Нахимов» горел, аварийные партии не справлялись ни с пожарами, ни с пробоиной…
От «Наварина» наконец-то «отвалилась» «Светлана» и полным ходом спешила к месту крейсерского побоища…
Каперанг Шеин, «выпросивший» у Клапье де Колонга разрешение помочь в отражении атаки неприятеля, метался по крейсеру, успевая заскочить и к кочегарам и в лазарет и сигнальщиков подбодрить и артиллеристов.
Сергей Павлович был неоригинален, многократно повторяя, словно заклинание одну и ту же фразу: «Ребята, надо поспеть, помочь нашим утопить япошек. С богом, ребята».
На «Светлане» к чудачеству впавшего в боевой раж командира отнеслись с пониманием, согласно кивали в ответ на его пламенные призывы и ревниво наблюдали за «Мономахом», поспевавшим к «раздаче» куда как раньше, чем крейсер-яхта…
— Перетопят орлы Попова японцев, нам не оставят.
— Да, Пеликан и Нозиков своих комендоров вышколили, раскатают недвижимых япошек как на полигоне.
— Там один японец неподбитый, и нам хватит.
— Не о том думаете, господа — «Нахимов» надо выручать!
— И так идём самым полным.
— Ну что стоило сразу выпустить нас, не держать при «Наварине», тогда бы и с «Нахимовым» такая беда не случилась!
— Господа, рекомендую сосредоточиться на предстоящем бое, а не критиковать распоряжения начальства.
— Вести обстрел противника, занятого спасением экипажа с тонущего корабля, допустимо ли это?
— Мичман, идёт война!!! Капитан первого ранга Попов поступает совершенно правильно!
— «Нахимов»!!!!!!!!!!!!!!!!!
Офицеры «Наварина» наблюдали за истерикой Клапье де Колонга, получившего известие с «Мономаха» об удавшейся японцам минной атаке «Нахимова». Даже то, что двум вражеским крейсерам из трёх сбили ход, не радовало впечатлительного каперанга.
— Бруно Александрович, сколько узлов может выдать броненосец? — флаг-капитан клял себя последними словами, что не догадался «перескочить» на «Светлану», которая устремилась к сражающимся крейсерам и «дёргать» обратно Шеина было нецелесообразно.
— Не более семи узлов, Константин Константинович, — Фитингоф сокрушенно развёл руками.
— Чёрт побери, что делать, — мы имеем древний «Мономах» и яхточку «Светлана» против трёх «собачек», пусть и изрядно побитых. Нет, не отгонят они японцев от «Нахимова», ещё чуть и потеряем единственный по настоящему броненосный крейсер… Что делать?!
— Послать «Николая» для добивания неприятеля, чтобы не рисковать покалечить «Светлану». Судьба же «Нахимова» от наших действий, увы, не зависит, сейчас всё решают аварийные партии на крейсере, — Фитингоф с неодобрением посматривал на издёргавшегося флотоводца, — и, Константин Константинович, извините, но вы бы выпили для успокоения, что ли. Неудобно, офицеры смотрят.
— Сохраним «Нахимов», — надерусь обязательно. А пока, Бруно Александрович, дайте команду сигнальщикам: «Николаю» и «Днепру» полным ходом идти на помощь «Мономаху» и «Нахимову. Да, и „Кострома“ пусть поворачивает, там раненых сейчас много, медики нужны. Прочим судам держать генеральный курс…
Метания Клапье де Колонга, действительно не могли ничем помочь старому крейсеру. „Адмирал Нахимов“ прекрасно перенёсший град попаданий японских снарядов (более пятидесяти) одну минную пробоину „переварить“, увы не мог, — вода поступала слишком быстро, а убыль в команде, особенно среди офицеров, которые почти все были ранены, не позволила своевременно наладить борьбу за живучесть.
Да и далеко не всех на героическом крейсере, „стопорнувшем“ аж двух „собачек“, заботила дыра в борту, равно как и собственная судьба. Разошедшиеся комендоры, воочию наблюдавшие попадания во вражеские корабли, продолжали азартно лупить по „Кассаги“ и „Читосе“», несмотря на быстро увеличивающийся крен. Японцы отвечали не менее живо, стараясь вколотить в «Нахимов» как можно больше стали и шимозы. Лишившиеся хода бронепалубники Страны восходящего солнца намеревались взять с врага перед своей неминуемой гибелью, по максимуму…
С «Кассаги» отсемафорили на «Ниитаку», что офицеры и матросы крейсера будет сражаться до последнего человека и уйдут вслед за адмиралом Дева, к ним для снятия экипажа подходить не надо. На «Читосе» самоубийственный сигнал продублировали…
Вице-адмирал Дева, взирая с небес на подчинённых, наверняка гордился вышколенными им воинами: все они, от командиров кораблей, до последнего матроса, вчерашнего крестьянина, были истинными самураями и умирали как герои…
На «Ниитаке» офицеры обратились к командиру с просьбой-требованием — разделить судьбу товарищей и погибнуть, как подобает защитникам священной страны Ямато. Увы, пришлось напомнить как молодым, так и изрядно послужившим, о стратегической важности информирования командования по движению русской эскадры, явно держащей курс на северную часть Сахалина. А останься крейсер с собратьями по отряду — то два вспомогательных японских крейсера, в этом рейде выступающих скорее как углевозы, станут лёгкой добычей быстроходной «Светланы» и адмирал Того останется в неведении о намерениях русских.
Пока шла сия патриотическая дискуссия, подобравшийся по прямой «Мономах», выскочил из-за корпуса «Нахимова» (для команды которого спустил, вернее — сбросил свои шлюпки) и развил рекордную скорострельность по неподвижным «Читозе» и «Кассаги» записав себе в актив сразу множество результативных попаданий — и в «Читозе» и в «Кассаги»…
Лейтенант Нозиков переживал свой звёздный час, вдохновенно дирижируя стрельбой сразу по двум целям, а что ход у тех был мизерный, — так не его печаль. Артиллеристы «Мономаха» прекратили огонь только на несколько минут, когда «Нахимов» с которого «посыпалась» за борт команда, начал ощутимо валиться на левый борт и перевернулся.
Команды на японских кораблях радостно и яростно взвыли и продолжили обстрел места гибели «Нахимова».
— Сволочи, макаки, — капитан первого ранга Попов, всегда флегматичный и спокойный в азарте боя «вызверился» и мотался вслед за старшим артиллеристом, размахивая руками и чего-то непрерывно Нозикову советуя, наверняка каперанг считал себя организатором блестящей стрельбы крейсера, — бей их ребята, чтоб ни одного на борт не поднимать, гадов узкоглазых!
— Успокойтесь, Владимир Александрович, — старший офицер тянул Попова в рубку, — не ровен час попадут японцы, не может нам столько времени везти.
— Оставьте, Владимир Петрович, нет, вы только посмотрите — ка-к-к-к-а-я сво-л-л-л-очь, куда бьют, ведь сами же скоро хлебать морскую воду будут. Н-е-е-е-т я их из Охотского моря вычерпывать не буду, пусть вон Сергей Павлович, — Попов кивнул в сторону «Светланы», — спасает, а нам надлежит скорее прикрыть гибнущий «Нахимов». Принять снаряды на себя. И, вы правы, Владимир Петрович, давайте укроемся под бронёй…
То ли японцы услышали угрозы капитана первого ранга Попова, то ли лейтенант Нозиков повыбил последние их пушки, но артиллерия японских крейсеров замолкала. «Мономах» добивал врага в полигонных условиях: без ответного огня, неспешно, пристрелявшись по неподвижным целям. «Кассаги» какое то время ковылял на двух-трёх узлах, но снова потерял ход, у «Читозе» «садилась» развороченная восьмидюймовыми русскими снарядами корма, «Ниитака» на 17–18 узлах уходил на юг, за ним «спешила» «Светлана», но шансов догнать, тем более остановить врага у Шеина было ничтожно мало.
Попов осторожно повёл крейсер к месту гибели «Нахимова», в воде и в шлюпках на первый взгляд, было несколько сот спасшихся моряков.
— Николай Николаевич, — обратился командир задушевно и не уставно, к Нозикову, — будьте добры голубчик, прекратите пальбу. Мы спасательные работы начинаем, пусть и японцы спасаются по возможности, Но если хоть один выстрел с их стороны прозвучит — топите их ко всем чертям!
От каперанга явственно пахнуло коньяком и лейтенант, отравленный пороховыми газами, вдохнув со свежим воздухом командирский перегар, понял причину неестественного оживления каперанга. Но, дров тот в бою не наломал, корректировать стрельбу мешал весьма умеренно, поэтому бравый морской офицер чётко козырнул начальству.
— Слушаюсь, господин капитан первого ранга. Но расчёты останутся у орудий.
— Да, да, конечно, вы Николай Николаевич присматривайте за япошками, пока нахимовских на борт принимаем.
— Может быть попробуем захватить «Читосе»? — Нозиков с сожалением посматривал на японский крейсер, очень медленно «оседавший» в море, — «Кассаги» вот-вот утопнет, а «Читосе» можно спасти, и под Андреевским флагом, в пику японцам, они уже, как говорят, «Варяга» подняли…
— Неисправимый вы мечтатель, господин лейтенант, — Попов уже не скрываясь, приложился к фляжке, — смотрите, заваливается ваш «Читосе». Похоже кингстоны пооткрывали япошки. Но я этих сволочей на борт не приму, и никаких возражений! — Попов пресёк попытку артиллериста что-то сказать, махнул рукой, повернулся и скорым шагом двинулся руководить спасением матросов и офицеров доблестного «Нахимова»…
«Кассаги», в отличие от перевернувшегося собрата по отряду и несчастью ушёл под воду на ровном киле с не спущенным адмиральским флагом. Ни одного моряка с флагмана Девы не спасли. И не потому, что русские проявили невиданную жестокость — сигнальщики с «Мономаха» отметили, что матросы и офицеры «Кассаги» организованно покинули палубы крейсера, очевидно японские фанатики (или герои — смотря с какой стороны смотреть) заперлись во внутренних помещениях и открыли кингстоны…
С «Читосе» на подошедший «Днепр» приняли только 52 матроса. Офицеров и унтер-офицеров среди спасённых не было…
Клапье де Колонг, постаревший минимум на десяток лет, ждал новостей о выживших с «Адмирала Нахимова», поминутно гоняя вестового в радиорубку.
Коньяк, выставленный Фитингофом оставался нетронутым.
— Ваше высокоблагородие, вот, — запыхавшийся матрос подал каперангу листок с цифрами.
— Спасено 12 офицеров, из них 8 ранено, тяжело 4, и 307 нижних чинов, 152 ранено, тяжело 37… — флаг-капитан осушил рюмку, — две с лишним сотни человек погибли из-за моей бестолковости, хорошо хоть на «Мономахе» без потерь — молодчина Попов!
— Война, Константин Константинович, — Фитингофу хотелось одного, чтобы командующий напился, лёг спать (командир «Наварина» знал, что Клапье де Колонг пьяным не буйствовал, предпочитал прилечь) и как минимум сутки не доставал его своими сомнениями и рассуждениями, — вы выпейте ещё, полегчает. Нет здесь вашей вины — кто же мог подумать, что японцы так отчаянно полезут…
— Они защищают свою страну, — Клапье де Колонг захмелел, — а мы скоро год мотаемся как неприкаянные по океанам, где она, наша Россия…
— Давайте ещё по одной, Константин Константинович, — Фитингоф, увидев как собутыльник отрицательно закачал головой, поспешно добавил, — за всех русских воинов, кто не пережил дня сегодняшнего…
Против такого тоста флаг-капитан не возразил…
Утром следующего дня хмурый и помятый Клапье де Колонг перескочил на «Урал», «для отсылки радио»…
На самом деле Константину Константиновичу важно было знать мнение о вчерашнем «крейсерском побоище» такого компетентного морского офицера как кавторанг Семёнов. Флаг-капитана грыз не червь, а целый змей сомнений. Клапье де Колонг нашёл кучу ошибок в своих вчерашних распоряжениях и хотел честного и откровенного диалога со знающим человеком, таким как командир вспомогательного крейсера «Урал».
Семёнов, неплохо изучивший каперанга за время службы у Рожественского, понимал, зачем Клапье де Колонг прибыл на его крейсер.
— Константин Константинович, на вас лица нет, — после дежурных приветствий офицеры заперлись в командирской каюте, — да радоваться надо, противник понёс невосполнимые и тяжёлые потери в кораблях и людях. Да, мы потеряли «Нахимов», но этот размен, если отвлечься от сожаления о погибших товарищах и взглянуть на суть вопроса как профессионалам военно-морского дела, нам, Российскому флоту, чрезвычайно выгоден.
— И вы, Владимир Иванович, утешать меня вздумали. Утерян корабль линии!
— Но противник лишился двух лучших, самых скоростных бронепалубных крейсеров! Плюс людские потери у японцев невосполнимые, — семь сотен моряков, опытнейших моряков, сражавшихся под Порт-Артуром, поглотило Охотское море! У нас куда как лучше дело обстоит — мы своих спасли по большей части.
— Владимир Иванович, смотрю я на вас и завидую вашему неиссякаемому оптимизму, — Клапье де Колонг встал и прошёлся по каюте. Пять шагов в одну сторону, пять в другую. — Вы уверены, что по следам нашего инвалидного табора не идут крейсера Камимуры? Что вчера на нас выскочила разведка, а главные силы не идут следом? Тем более, маршрут наш открыт и врагу известен, а у японцев в морском генштабе не дураки сидят.
— Уверен, Константин Константинович, абсолютно уверен.
— Вот как, — удивлённо-иронично протянул флаг-капитан, — объясните тогда мне, невеже.
— Да просто всё, не переживай вы так по «Нахимову» и сами бы сложили два и два. Того направил три своих лучших крейсера без поддержки кораблей линии, единственно от отчаяния, показать императору, двору и стране, что флот воюет, сражается и побеждает. Кстати, будьте готовы — они утопление «Нахимова» распишут как свою очередную невиданную победу. Припишут к броненосному крейсеру пару вспомогательных и столько же транспортов.
— Думаете, — усомнился Клапье де Колонг.
— А что им ещё остаётся после прорыва Николая Ивановича? Сейчас у японских адмиралов задачка вдвое сложнее, чем пару недель назад. Тогда они стерегли Цусимский пролив, а сейчас им надо и Лаперуза блокировать и за Сангарами присматривать и каждый чих Небогатова во Владивостоке отслеживать и на него реагировать.
— Тут вы правы, Владимир Иванович, — каперанг нервно забарабанил пальцами по столу, — на месте Николая Ивановича я бы осуществлял выход всеми силами миль на двести от порта. Проводил эволюции и возвращался. Через шпионов и крейсера наблюдатели Того узнаёт о выходе эскадры, дёргает корабли, ждёт.
— Вот именно, — Семёнов пресёк возражающие жесты начальства и наполнил коньяком небольшие рюмки, — тут буквально несколько капель, Константин Константинович. За тех, кто уже никогда не вернётся из похода…
— Продолжайте, Владимир Иванович, нет, нет, я не про коньяк, если только потом, немножко. Из чего вы исходите, что японский флот не сорвётся от проливов для нашего уничтожения?
— Мы в океане, Константин Константинович, — Семёнов подошёл к карте, на которой был отмечен отрезок пути эскадры от островов Амами, где Вторая Тихоокеанская эскадра разделилась на «небогатовскую» и «ветеранскую» составляющие, до устья Амура, — посмотрите, будет ли рисковать адмирал Того, кстати, не уверен, что он ещё командует флотом, могли и снять за «зевок» Небогатова, стараясь найти иголку в стоге сена, то есть нас, оголив при этом побережье.
— Думаете, Того больше не командует флотом? — Клапье де Колонга почему то заинтересовал данный вопрос.
— Действительно, Константин Константинович, давайте радируем на «Днепр», пусть хорошенько допросят пленных с «Читосе», коль они не решились тонуть вместе с остальными, значит не такие оголтелые, а нам то и знать надо всего — кто давал команду на их выход — Хэйхатиро Того или новый командующий Соединённым флотом…
— И, Владимир Иванович, я вас прошу, запросите как у Попова дела, там остались большинство спасённых с «Нахимова», тех кто не ранен.
— Не захотели расставаться с боевыми побратимами? — Вопросительно пророчески произнёс Семёнов.
— Есть такое дело, — улыбнулся Клапье де Колонг, постучав ногтем указательного пальца по рюмке, — «Мономах» их собой закрыл, шлюпки свои сбросил. Я дал команду Владимиру Александровичу не препятствовать отдыху команды и спасённых. Службу, конечно, нести и блюсти, но расслабиться людям после такого боя было необходимо.
— Попов молодец, — отметил кавторанг, — мало того, что добил японцев, так и спасение наших организовал своевременно, прикрыл тонущий «Нахимов».
— И ни одного попадания в крейсер, все в экипаже целёхоньки!
— Да, здесь, конечно и везение и умение сплелись между собой в клубок неразрывный. Но Владимир Александрович действительно отличился, — командир «Урала» внимательно посмотрел на командующего отрядом, — Константин Константинович, а давайте ближе к вечеру, когда герои немножко очухаются, навестим их на «Урале». Вам, я вижу в тягость на «Наварине», словно коню стреноженному…
— Я и сам хотел вам предложить такой вояж, — рассмеялся Клапье де Колонг, — а с «Наварина» надо бы перейти, ну хоть к вам на «Урал» или на «Светлану», только перед офицерами броненосца и Фитингофом неудобно. Скажут ещё — сбегаю.
— Ну, вы же не гимназисты на рыбалке, какие тут могут быть обиды. Но вам, солидности для необходимо на «серьёзный» корабль. «Урал» или «Светлана», они всё-таки в отряде суда особые. Случись что — и «Светлана» побежит преследовать вражеский вспомогатель, или «Урал» пойдёт радировать. Не кочевать же вам с корабля на корабль, чтобы сохранить управление отрядом. Кроме «Николая» я других не вижу.
— Не сложились у меня отношения со Смирновым, — признался капитан первого ранга, — он, очевидно, ожидал от Николая Ивановича, своего возвышения при разделении эскадры, а тут я на адмиральскую должность «пролез»…
За разговорами «ни о чём и обо всём» прошёл день. Эскадра всё так же неспешно двигалась к цели, на кораблях матросы и офицеры люто завидовали небогатовцам, по их мнению, вовсю гуляющим во владивостокских кабаках. «Кубань» и «Терек» посланные в дозор на «японоопасное направление» ничего подозрительного не наблюдали, с «Днепра» передали, что на момент выхода отряда адмирала Дева в море командовал флотом Страны восходящего солнца Хэйхатиро Того.
Чуть приотстав от эскадры с «Урала» на «Мономах» переправили Клапье де Колонга и Семёнова, крейсера шли рядышком, замыкая эскадренный ордер.
Заранее предупреждённый о неформальном визите начальства, каперанг Попов не удержался и таки устроил общее построение экипажей «Мономаха» и «Нахимова». Спасшиеся нахимовцы были одеты кто во что горазд и резко контрастировали с обряженной в «первый срок» командой приютившего их крейсера. Попов посчитал, что Клапье де Колонг, властью начальника отдельного отряда военных судов, проведёт награждение наиболее отличившихся матросов и офицеров. Владимир Александрович даже список героев заготовил заранее, но не обнаружив у командующего и сопровождавших его офицеров заветного «сундучка» помрачнел.
Впрочем, сие недоразумение быстро разрешил Клапье де Колонг, поздравив «всех без исключения офицеров и матросов героических крейсеров» с наградами, которые они получат в России. Никто, дважды подчеркнул командующий, не будет обойдён орденами.
В последовавшей затем неформальной беседе с офицерами, недавний бой был всесторонне, хотя и излишне эмоционально, разобран. «Нахимовцев» особенно поразил и возмутил факт стрельбы противника по терпящим бедствие русским морякам, корабль которых уже затонул и никакой угрозы крейсерам Соединённого флота Японии не представлял. Однако же «покаяние» Нозикова, пытавшегося накрыть одновременно и «Кассаги» и подошедшую к флагману «Ниитаку» никто не посчитал обстрелом корабля, занятого спасательными работами. Лейтенанту «порекомендовали» не вспоминать более сей эпизод, тем более не отражать его на бумаге, ибо фанатики с «Кассаги» спасаться всё равно не пожелали. Офицеры «Нахимова» говорили о «всеобщем гипнозе», когда видя приближающийся «Читозе» не могли перенацелить на него орудия, уж больно здорово горел «Кассаги», уж так хорошо пристрелялись по «адмиральскому» крейсеру, надеялись что наглеца «Читосе» непременно остановит соседняя башня…
— Да, вот такой феномен, господа, — подытожил беседу старший артиллерийский офицер «Нахимова» Гертнер, — понимали же, что надо бить по атакующему, но так утопить хотели этот чёртов «Кассаги», что комендоры команд не слышали, палили и палили по прежней цели. Только после минной атаки как будто наваждение спало…
— Вы хорошо сработали, Иван Магнусович, — Нозиков отдал должное коллеге, — по нам не более трети орудий стреляло, что на «Кассаги», что на «Читосе» — это вы их повыбили, нам только и оставалось бросить последнюю соломинку на хребет японского верблюда…
По предложению «историографа» Семёнова, офицеры «Мономаха» и «Нахимова» должны были «на свежую голову» описать свои впечатления от схватки с крейсерами адмирала Дева, и обязательно дать свои соображения, как следовало поступить, дабы победить с наибольшей пользой и наименьшими потерями, на что капитан второго ранга обратил особое внимание коллег.
Проговорили допоздна, Клапье де Колонг и Семёнов очутились на «Урале» уже в сумерках.
— Определяйте на ночлег, Владимир Иванович, — настроение у каперанга к вечеру заметно повысилось, — нет у меня желания в ночи да на шлюпке бороздить морские просторы…
В полдень 27 мая 1905 года Николай Иванович Небогатов, вице-адмирал, младший флагман Тихоокеанского флота, кумир флотской молодёжи и «отец родной» матросам внимательно вчитывался в докладную записку капитана первого ранга Брусилова об организации минных постановок в Татарском проливе. Настроение у вице-адмирала было прескверное и он, отложив толковый и грамотно составленный план, решив дождаться автора — командира «Громобоя», только что вернувшегося в родную гавань из «пробега» к Сангарскому проливу.
Небогатов, после встречи «Изумруда», получив данные о передислокации на север Японского моря крейсеров адмирала Камимуры, предполагал, что четвёрка броненосцев Того может «сторожить» именно Сангарский пролив, базируясь на Хакодате, и дабы задержать там сильнейшие корабли противника, отдал приказ «России» и «Громобою» обозначить присутствие русских рейдеров в стратегически важной точке Японского моря. Крейсера ушли и вот, — благополучно вернулись. Небогатов вздохнул, сейчас Брусилов и Лилье расскажут о походе, а он поделится новостью от Клапье де Колонга, переданной Семёновым из Александровска особым шифром, который знал только Свенторжецкий. Новость о гибели «Нахимова» и потоплении двух бронепалубников с японским адмиралом Небогатов собирался обсудить со своими командирами и только потом «перебросить» её в Петербург императору с генерал-адмиралом и в Харбин, — командующему Тихоокеанским флотом вице-адмиралу Бирилёву…
Командующий флотом адмирал Бирилёв, ожидаемо не поспешил во Владивосток, дабы подняв флаг повести корабли в бой и одержать полную и решительную победу над зарвавшимися япошками. Отнюдь. Алексей Алексеевич «застрял» у армейцев в Харбине, обсуждая с генералитетом «стратегию» войны на море, которая с прибытием на театр военных действий Второй Тихоокеанской эскадры должна была развернуться во всю мощь и ширь. Ведь именно морякам выпала великая миссия утереть нос армейцам, пресечь поставки подкреплений, боеприпасов и провианта в Корею и поставить японскую армию в Маньчжурии на колени.
Примерно такого содержания телеграммы Небогатов ежедневно получал как из Петербурга от генерал-адмирала, так и от Бирилёва, взявшего в обычай «бомбардировать» очередными своими «гениальными озарениями» младшего флагмана со всех станций и полустанков Транссибирской магистрали…
Николай Иванович не был интриганом, но как умный человек понимал, почему Бирилёв поспешил не к флоту, а предпочёл нанести визит вежливости Линевичу, укрепить единство армии и флота.
Пока во Владивостоке только «половинка» эскадры, пусть лучшая и современная, вступать в командование флотом вице-адмиралу Бирилёву не жаждется, ждёт хитрец Алексей Алексеевич, чтобы Небогатов обеспечил проводку отряда Клапье де Колонга, взял на себя риск и ответственность, а коль не повезёт «выскочке-акадЭмику», тоже не беда — расколотили то японцы Константина Константиновича ДО приезда командующего. Отсюда и «настоятельные рекомендации» совсем даже не официальные — освободить от противника пролив Лаперуза и как можно быстрее провести вторую половину эскадры во Владивосток. Мудр Алексей Алексеевич, мудр и искушён в служебных интригах, потому и «совещается» столь долго с кавалеристами и пехотой, видимо экспедиционный корпус для штурма Токио собирают…
Не примчался командующий встречать вверенные ему государем балтийские броненосцы во Владивосток, ограничился большой и прочувственной поздравительной телеграммой, дипломатично желая скорейшего воссоединении русского флота в заливе носящем имя основателя этого самого флота российского.
Небогатов намёк понял, но обострять нынешнюю, патовую ситуацию, когда и русские и японцы разделили силы надвое, и выжидали оплошности противника, не желал. Слишком хорошо он представлял боевой потенциал эскадры, чтобы искать генерального сражения.
Да и казавшаяся вначале бредовой идея о заходе в Николаевск на Амуре, обрела вдруг плюсы, и немалые. Японский флот, ранее сконцентрированный в Цусиме теперь должен «разрываться» перекрывая как собственно Цусимский пролив, блокируя при этом Лаперуза и присматривая за Сангарским. Парировать же действия пары «Громобой»-«Россия» на восточном побережье японцы не могут чисто физически — и как им при этом «добивать» Клапье де Колонга? Не переведут же они флот из Японского моря в Охотское, не оставят метрополию беззащитной. А если к крейсерам Брусилова и Лилье прибавить «Рион»? Причём при концентрации линейных сил Соединённого флота на северном направлении, «Россия» и «Громобой» легко проходят Цусиму, «затоптав» Катаоку, если тот посмеет высунуться.
Нет, сидеть, сидеть во Владивостоке, — чиниться, тренировать экипажи, разобраться с боезапасом (артиллерийские офицеры считают, что порох ни к чёрту, отсырел в тропиках). И продолжать, продолжать «раздёргивать» японцев — пусть попробуют усторожить все проливы…
Известие о перекрытии Камимурой Лаперузова пролива Николай Иванович принял как должное, и тут же послал рейдеры на разведку, к проливу Сангарскому которая подтвердила его предположения о рассредоточении сил Соединённого флота. Что ж, дождёмся командиров крейсеров, да и Бухвостов должен подойти…
Николай Иванович окинул взглядом рейд. Рядом с «Александром» стоял «Суворов», чуть далее дымил «Орёл». На сегодня эта троица — главная ударная сила эскадры. «Бородино» и «Ослябю» спешно латали, в очереди на ремонт стоял «Олег»…
По большому счёту все корабли после такого перехода надо минимум месяц как тут, на Дальнем Востоке говорят, «подшаманивать» в доке, на худой конец у стенки. Но питерские паркетные адмиралы настропалили императора на скорое и победоносное окончание войны, через утопление Соединённого флота в генеральном сражении. В столице распускаются слухи, что японцы избежали разгрома только из-за «робости» Небогатова, разделившего эскадру, чтобы самому проскочить без боя…
Офицеры Второй Тихоокеанской, были крайне возмущены клеветой в адрес своего адмирала, а имевшие связи в «столичном высшем обществе» яро пикировались с оппонентами, бегая на телеграф как на службу — и утром и в обед и вечером. Командир «Александра» Бухвостов сочинил две крайне дерзкие телеграммы, адресованные любимчикам генерал-адмирала (по сути, по «этикету» они и считались адресованными великому князю, который непременно их бы прочёл) и только чудо вкупе со случайно проходившим мимо Небогатовым, удержали потомка первого русского гвардейца от опрометчивого шага. Адмирал, остановил вестового, бесцеремонно забрал у него «труды» каперанга…
— Николай Михайлович, ну ладно мичмана и лейтенанты, стремящиеся оправдать и объяснить наш «мирный» прорыв и выкладывающие в телеграммах секретные сведение о состоянии кораблей, артиллерии, некомплекте эскадры специалистами, — адмирал невесело рассмеялся, — мне жандармы телеграммы, задержанные к отправке, пачками таскают. Но вы то зачем? Без пяти минут адмирал, я вас на отряд «бородинцев» рекомендовать собираюсь. А вы… Да ещё на самого Алексея Александровича…
— Ваше высокопревосходительство, — Бухвостов сжал кулаки, — но ведь они, ТАМ ничего не знают, а смеют осуждать, СУДИТЬ смеют!
— Бросьте, господин капитан первого ранга! Бросьте, порвите, а лучше сожгите свою писанину. Я вам не рекомендую, — приказываю! И через полчаса жду у себя в каюте, встретите Брусилова и Лилье, проводите ко мне, будем думать, как жить и воевать дальше…
Доклад командира «Громобоя» занял десять минут. Крейсера не скрываясь шли к Сангарскому проливу, подгадывая время так, чтобы было четыре-пять «светлых» часов для отрыва на полном ходу от японских миноносников. Обнаружили рейдеров миль за сто от пролива, а у островка Кодзима их ждал сам Хейхатиро Того.
— Японцы перекрывали нам вход в пролив, действовали парами: «Микаса» с «Асахи» и «Сикисима» с «Фудзи», — Брусилов по своему обыкновению выкладывал самую суть, — из малых крейсеров с ними был только «Отова», миноносцев насчитали два десятка. У меня, равно как и у Владимира Александровича, сложилось впечатление, что Того ожидает он нас прорыва. Хотя мы особо не рисковали, не подставлялись — лишь обозначили намерение и отошли, едва противник встал на пути. Двинулись, согласно ваших инструкций к Цусиме.
— Какими силами противник вас сопровождал? Большие миноносцы, малые?
— Большие, но когда они убедились, что мы идём прямиком в Цусиму, отстали.
— А что за транспорт вы утопили, — поинтересовался Свенторжецкий.
— Всё то вы знаете, Пётр Владимирович, ничего от вас не скрыть, — улыбнулся командир «России».
— Такая работа, Владимир Александрович, — парировал лейтенант, которого Небогатов представил к званию капитана второго ранга.
Вообще Николай Иванович, переслал в столицу большой список офицеров, которых очень хотел «продвинуть» по службе. Помимо Клапье де Колонга он рекомендовал к званию контр-адмирала Бухвостова и Игнациуса. Только потом, уже отослав сообщение в Питер, Небогатов подумал, что его ходатайство может оказать «медвежью услугу» достойным повышения офицерам. Уж очень многим стал мешать нечаянный командующий Второй Тихоокеанской эскадрой, получивший вице-адмирала в обход более именитых и «старших» коллег. Рожественскому такое прощалось — был покойный Зиновий Петрович прирождённым царедворцем, состоял в «придворных партиях», имел высоких покровителей. Не то, что скромный Небогатов, помешанный на стрельбах и подготовке комендоров.
— Утопили мы транспорт, идущий из Кореи в балласте, полторы тысячи тонн, экипаж на шлюпках отправился на Цусиму, там миль двадцать всего и было. Катаока, очевидно получив телеграмму из Хакодате, в море не выходил, как и гражданские суда — пусто было в проливе, только минари японские вдали подымливали.
— Что ж, господа, — Небогатов достал из секретной папки шифровку от Семёнова-Колонга, — новости от Константина Константиновича.
— Что там, дошли наконец? — Брусилов нетерпеливо схватил донесение.
— Поиск отряда адмирала Дева завершился контактом с эскадрой, в боестолкновении с нашей стороны потоплен «Нахимов», у японцев потери — «Читосе» и «Кассаги» под флагом адмирала. С «Кассаги» спасённых нет, самураи предпочли смерть плену.
— Как могли лёгкие крейсера, — Бухвостов обернулся к адмиралу, — пойти в самоубийственную атаку?
— Вот так, — информированный Свенторжецкий развёл руками, — наплевали на все правила и предписания, пошли вперёд, напролом, сцепились с «Мономахом» и «Нахимовым» и утопили корабль линии, представляю каково сейчас Константину Константиновичу.
— «Нахимов» жаль, но два бронепалубных крейсера, две «собачки» — это достойный размен, — аналитик Брусилов посмотрел на Небогатова, и дождавшись кивка вице-адмирала продолжил, — смотрите, господа. Сейчас у Того задачка куда как сложнее чем две недели назад, — основные силы русского Тихоокеанского флота действуют из Владивостока, угрожая выходом скоростных броненосцев и довольно мощного крейсерского отряда сразу к трём проливам, даже, к четырём — парировать наш рывок к Татарскому проливу у Того с Камимурой вряд ли получится. Совершенно прав Николай Иванович, утверждая, что роли поменялись, — отныне мы выбираем какой ход сделать, а японцы думают, как парировать угрозу метрополии. Каждый российский крейсер в море больно бьёт по морским перевозкам Японии, им следует бояться обстрела портов, да чёрт возьми, даже десанты бородатых казаков они должны учитывать, поставьте себя на место противника. Мы же тоже планируем на картах, «с запасом» отражение вражеских десантов на Сахалине, у Владивостока, на Камчатке…
— Кстати, господа, — бесцеремонно перебил Брусилова адмирал, — что за слухи ходят по городу, по эскадре о скором десантировании на Хоккайдо? Мне пришла телеграмма от императора, он считает, что у нас есть планы высадки и просит обязательно согласовать их с генерал-адмиралом, отправить копию «под шпиц» и ему лично. Кто-нибудь может объяснить, что происходит?
— Не обращайте внимания, Николай Иванович, — командир «Громобоя» расхохотался, — такие слухи возникли оттого, что крепостная «крупа» совсем крейсерских матросов замордовала — дескать, в Артуре флот самозатопили, когда пойдёте япошек бить, трусы несчастные. Нашим архаровцам стало обидно и они, не будь дураки, сочинили сказку, что как только приходит эскадра Рожественского, вернее, теперь уже Небогатова, то все крепостные батальоны, вместе с артиллерией грузятся на транспорта и вперёд, на штурм двора микадо. Потому и готовятся к десанту армейцы, слухи они такие — кажутся самой достоверной информацией, из штабов добытой, да ещё писаря в кабаке за пару стаканов любую сплетню «по секрету» подтвердят…
— Чёрт знает что, — возмутился вице-адмирал, — но эти слухи кто-то собирает, коллекционирует, отсылает в Царское Село, и генерал-адмиралу. Не знаю, кто им напел о моей якобы бесшабашности, но приказ воздержаться от десантирования на Хоккайдо я получил чёткий и недвусмысленный, причём он был продублирован начальнику гарнизона, со строгим указанием, не давать мне ни роты стрелков, ни батареи полевых орудий. Когда бардак вселенский закончится в российской армии и флоте? Или придворные интриганы копают под меня? Так я за должность не держусь, приведу Клапье де Колонга во Владивосток и всё, хватит с меня, надо передохнуть, а то боюсь, уйду вслед за Рожественским и Фёлькерзамом.
— Как, Дмитрий Густавович? — Лилье накоротке знавший Фёлькерзама, вскочил…
— Да, простите меня господа, замотался. С этой горестной новости и следовало начинать, — Небогатов поднялся и перекрестился на образ Николая Чудотворца, офицеры последовали его примеру.
— 24 мая 1905 года контр-адмирал Фёлькерзам скончался на госпитальном «Орле», — Николай Иванович вздохнул, — таким образом, господа, два адмирала из четырёх погибли в походе, фактически сгорели на боевом посту.
— А тело, Дмитрия Густавовича?
— Пока на корабле, готовятся предать земле, родственникам сообщим, они решат, где упокоить адмирала. Я бы во Владивостоке похоронил Фёлькерзама, но мне за Зиновия Петровича ещё отписываться и оправдываться. В Санкт-Петербурге не могут сообразить, что идти в бой с гробом начальника эскадры на борту, — да какой моряк на такое согласится по доброй воле? Я же прекрасно помню, как кают-компании и экипажи в мистику ударились, когда Рожественский скончался, крестики да ладанки подоставали, — потому и взял на себя такую ответственность. Но, вернёмся к обсуждению дел текущих, Лев Алексеевич, простите великодушно, что перебил вас.
— По сути, на морском театре у России сейчас только два жизненно важных порта, которые необходимо защищать любой ценой, — продолжил Брусилов, — собственно Владивосток и Николаевск на Амуре. Второй ценен лишь как временная база старых броненосцев, но всё равно нам гораздо проще защитить два своих порта, чем Соединённому флоту, как верно заметил Николай Иванович, превращающемуся во флот «раздёрганный» по проливам и базам, всё многотысячемильное побережье Японской империи.
Если Клапье де Колонг спрячется в устье Амура за минными банками, то достать его оттуда будет затруднительно. Константину Константиновичу нужны три-четыре дня на обустройство позиций, на минные постановки. На это время нам нужно остановить Камимуру и Того с броненосцами, чтобы они сторожили Владивосток и «бородинцев», не уходили из Японского моря.
Небогатов встал, за ним поднялись офицеры.
— Господа, чтобы обеспечить эти три-четыре дня Клапье де Колонгу, эскадра выходит к Лаперузову проливу завтра утром. Задача — удержать у пролива броненосные крейсера противника, если же они ушли на север — обстреливаем Вакканай, громим побережье, давим японцев как можно сильнее. Поскольку мне до прибытия командующего запрещено выходить в море, отряд броненосцев из «Орла», «Суворова», «Александра» поведёт капитан первого ранга Бухвостов.
— Капитан первого ранга Брусилов возглавит крейсерский отряд из «России», «Громобоя», «Авроры», «Изумруда», «Жемчуга», «Риона». Миноносцы «Громкий», «Грозный», «Блестящий» выходят с вами и напрямую идут в устье Амура, благо им осадка позволяет проскочить Татарским проливом, и они поступают под командование Клапье де Колонга.
— К сожалению, «Олег» добегался до максимально возможного пятнадцатиузлового хода, новейшему крейсеру требуется капитальный ремонт, поэтому «Олег» в поход не идёт, а на пару с «Донским» охраняет подступы к Владивостоку, равно как и «Ослябя», у стенки останется только «Бородино». Демонстрацию выхода произведём такую, чтобы все понимали — русский флот идёт в глубокий рейд практически полным составом.
— Если в Лаперузовом проливе пусто, броненосцы и «Изумруд» обстреливают побережье, Николай Михайлович, с целями определитесь на месте, по обстановке, но пошуметь, обстрелять Японию в ответ за бомбардировку и десант на Корсаковском посту, крайне важно. «Рион» идёт на юг, нарушая судоходство на восточном побережье японских островов. «Россия», «Громобой», «Аврора», «Жемчуг» — наоборот, держат путь на север, если Камимура там — помогают Клапье де Колонгу, если нет, Лев Алексеевич, тогда забираете «Николая 1», он на ходу, в хорошем состоянии, и возвращаетесь во Владивосток. Встретив Камимуру в проливе — боя не принимать и медленно отходить к Владивостоку.
— «Ослябя», «Донской», «Олег», миноносцы и подводные лодки дожидаются отряды из рейда, заодно сбудется мечта Добротворского — отработать взаимодействие крупных кораблей с подводным судами в боевых условиях. А я, сижу как старый пенёк на берегу у аппарата и веду переписку с Николаевском на Амуре, с Харбином, Санкт-Петербургом…
— Лев Алексеевич. Немедленно догружайте ваши крейсера углём. Берите в помощь людей с «Бородино», «Алмаза», — успевайте…
Небогатов тяжело вздохнул, переживая о своём нынешнем, «стреноженном» состоянии. Боятся чины в высоких кабинетах, что погибнет в бою новоиспечённый вице-адмирал, а на мёртвого героя всех собак не свесишь, вот и придерживают. Наверняка и Бирилёв по приезду сам в море не пойдёт и ему не позволит, будут два вице-адмирала морщить глубокомысленно лбы в штабе над картами. Что ж, может тогда дадут ход его представлению на Бухвостова, Игнациуса и Клапье де Колонга. Отрядами должны командовать молодые и энергичные контр-адмиралы…
Хотя, Константин Константинович идеальный штабной, его место на берегу, но Николай Михайлович Бухвостов как флотоводец себя ещё покажет. Дай то Бог, чтобы этот выход прошёл благополучно у командира флагманского «Александра». Глядишь, и орлы на погонах быстрее появятся.
Небогатов, без потерь протащив броненосцы через игольное ушко Цусимского пролива, наверное, как никто в русском флоте понял, — пришла пора кардинального обновления командного состава. Технический прогресс вынуждает и командиров кораблей и адмиралов разбираться в радиоделе, быть и минёром и артиллеристом, держать в уме тактико-технические характеристики десятков кораблей своих и неприятеля и мгновенно реагировать на постоянно, десятки раз на дню, меняющуюся обстановку. С прежним неспешным «марсофлотским» подходом можно погубить дело, погубить флот.
— Да господа, — Небогатов рассмеялся, — а теперь анекдот. «Бедовый» всё-таки интернировался в Сайгоне, утром пришла телеграмма от Алексея Алексеевича, завершилась каперская одиссея кавторанга Баранова.
— Каперанги заулыбались. История с похождениями миноносца Второй Тихоокеанской эскадры, не пошедшего в прорыв якобы из-за неполадок в машине, была на слуху. После отконвоирования транспортов до Шанхая, команда на «Бедовом» взбунтовалась, разоружаться никому не хотелось и офицеры, дабы не спровоцировать бунт, предложили Баранову «заболеть», заперли его в каюте и повели миноносец к Цусиме.
Однако ж Баранов через два часа чудесным образом «выздоровел» и заявил, что по указанию адмирала (хотя никаких приказов Небогатов ему не отдавал) приступает к каперству на подходах к Шанхаю. Почти за две недели «Бедовый» досмотрел сорок с лишним пассажирских судов, подобно пиратам прихватывая «под расписку» уголь и съестное у гражданских. В итоге этих «странствий» миноносец предсказуемо «склонился» на юг, добравшись до Сайгона, где Баранов дал пространную телеграмму императору, подробно перечислив все до одного остановленные суда, клялся в преданности престолу, рассказал о изношенных машинах и просил разрешения либо интернироваться, либо дать возможность героически погибнуть, идя через Цусиму в одиночку. Телеграмма была отправлена открытым текстом и быстро стала новостью номер один у мировых телеграфных агентств. Добрый монарх сердечно поблагодарил экипаж героического миноносца и разрешил интернироваться. Баранов выжидал двое суток и вот, наконец, присоединился к скучающей «Диане». Английская пресса называла Баранова «пират Чёрная борода», и какое-то время о «Бедовом» писали даже больше, чем о проскочивших Цусиму броненосцах. Но юмор заключался в том, что работа была проделана огромная, но бесполезная — ни одного судна с военной контрабандой «Бедовый» не остановил.
— Ещё и Георгия получит хитроумный Николай Васильевич, — заметил язвительный Бухвостов, — за труды свои тяжкие.
— У вас, господин капитан первого ранга есть все возможности отличиться и вернуться из рейда адмиралом, — Небогатов крепко пожал руку Бухвостову, — чего я вам искренне и желаю.
— У адмирала Того на сей счёт иное мнение.
— Да, знать бы что задумал Того, наверняка после потери двух крейсеров он готовит преизрядную пакость, — адмирал помрачнел, — Николай Михайлович, завтра особо тщательно пусть поработает тральная партия, гнетёт меня что-то, сердце не на месте, про «Петропавловск» всё думаю, боюсь накликать.
— Это потому, ваше высокопревосходительство, что на берегу остаётесь, потому и беспокойство.
— Возможно, возможно, всё-таки выйду я с вами на «Олеге», провожу миль хоть на сто, чёрт с ним, с предписанием обживать берег. А пока, Пётр Владимирович, пускай Лебедев готовит «Донской» в ночной рейд, возьмёт с собой четыре номерных миноноски, скажите, что ожидаются ночные постановки мин неприятелем, пусть готовятся к бою.
Свенторжецкий серьёзно посмотрел на адмирала и вышел. На эскадре были твёрдо убеждены, особенно в матросских кубриках, что их адмирал может предчувствовать намерения врага и потому способен выкрутиться из любой, самой скверной ситуации.
Оставшись в одиночестве вице-адмирал стал прикидывать, сумеет ли он отбиться от Того, если тот от отчаяния решится на обстрел Владивостока. С одним десятиузловым «Ослябей» и обездвиженным «Бородино» с разобранными машинами надежда только на подводные лодки, которые высоко оценивают Брусилов и Добротворский, и, по слухам, очень опасаются японцы. Надо бы поближе познакомиться с состоянием дел в особом отряде миноносцев, подумалось адмиралу, а то всё недосуг, ворох неотложных дел, а молодые офицеры уверяют — за подводными носителями самодвижущихся мин будущее. И не только охрана собственных баз. Но, с повышением автономности, — охота на коммуникациях противника. Для островных империй, Великобритании и Японии, это нож у сердца. Но пока, как говорят — «не до жиру, быть бы живу», помогли бы подводные силы в обороне Николаевска на Амуре и Владивостока, а судоходство врага прерывать будем по старинке — крейсерами!
Командующий Соединённым флотом Японской империи Хейхатиро Того, от которого страна и император ждали разгрома вражеских эскадр и победоносного завершения великой войны, пребывал в растерянности.
Флотоводец не мог постичь логику своего оппонента, — хитроумного Николай Небогатова, заступившего на место прямолинейного и предсказуемого Рожественского.
С тем то никаких проблем не предвиделось, — у разведки Японии и союзников накопилось немало материалов, характеризующих высшее военно-политическое руководство России, и островитяне, будь то аборигены островов Японских, или джентльмены с британских, тщательно изучали досье на российских сановников, военных, великих князей…
Того точно (ну почти точно) знал, что командующий Второй Тихоокеанской эскадрой Зиновий Рожественский, которого искусно «притормозили» на Мадагаскаре, не дав прорваться зимой, пока моряки страны Ямато спешно ремонтировали боевые корабли после Порт-Артурской эпопеи, пойдёт напролом, через Цусиму.
Англичане имели своих агентов на угольщиках, сопровождавших эскадру Рожественского, и поставляли «азиатским друзьям» самую оперативную информацию. Всё указывало на то, что герой Гулльского инцидента не планирует прорыв во Владивосток с северного направления.
Внезапная смерть Рожественского заставила японских адмиралов тщательно проштудировать досье на Небогатова, Фёлькерзама и Энквиста. Второй был тяжело болен, третий суетлив и бестолков, а первый — Небогатов, характеризовался русскими морскими офицерами, с которыми тесно общались «друзья» Японской империи, как мягкий осторожный и даже нерешительный военачальник.
Поэтому, когда Небогатов принял командование, от него ждали остановки эскадры, долгой переписки с Санкт-Петербургом и попытки «просочиться» во Владивосток проливом Лаперуза, используя туман и шторм.
Сейчас, как говорят русские — «задним умом», Хейхатиро Того понимал, что неправильная оценка личности нового командующего 2 ТОЭ сыграла с ним злую шутку. Когда русские, после недолгой стоянки на островках Амами разделились, никто даже не усомнился, что Небогатов гонит к Цусимскому проливу для демонстрации транспорта, усилив отряд бесполезными «Алмазом», «Рионом» и «Донским», вкупе с миноносцами, боящимися океанской волны и требующими постоянной угольной «подпитки», дабы отвлечь внимание от действий основных сил…
Первый тревожный звоночек непонимания и недоумения прозвенел, когда стало ясно, что огибающая Японию русская эскадра не собирается обстреливать восточное побережье, ограничившись только утоплением некстати выскочивших из портов кораблей. Если русские так берегут боезапас, то для каких целей? Неужели Небогатов рискнёт и пустив вперёд, на вероятные минные банки, транспорта «прорыватели», бросится через Сангарский пролив, сберегая боезапас для артдуэли с крепостной артиллерией?
Пожертвовать малым, чтобы спасти ядро флота, — это правильно, рационально. Даже потеряй русские пару старых броненосцев, поставленных во главе колонны, их жертва будет не напрасной. Так думали адмирал Того и его начальник штаба, а вот Камимура и Дева считали, что «робкий» Небогатов не рискнёт, подобно Иессену проскочить Сангарами и пойдёт проливом Лаперуза. Да и разница есть — три крейсера или армада под сорок вымпелов.
Как бы то ни было, но от Цусимы первая и вторая эскадры сорвались, а «цусимский сторож» Катаока не мог остановить пятёрку русских броненосцев, хорошо хоть, обошёлся без потерь в кораблях — Небогатов так спешил, что не стал тратить время на уничтожение старых тихоходных корыт…
Интересно, каковы потери на кораблях Небогатова при прорыве. Да и были ли они? У Соединённого флота на миноносцах и крейсерах погибли 17 человек, из которых два офицера. Огонь «Донского», «Олега» и «Авроры» был достаточно точен, информация о необученных комендорах и не сплаванных экипажах северных варваров не подтверждалась.
Но всё-таки, каков русский адмирал! Надо же так точно рассчитать время, когда он, Того, не выдержит и кинется на север…
И непонятно какие инструкции получил командир отряда русских «старичков», который сейчас либо у Александровска-Сахалинского либо у Николаевска-Амурского. Кстати, кто это, если Энквист и Небогатов во Владивостоке, а Фёлькерзам по достоверной информации прикован к постели. Кто? Бухвостов, Миклуха, Клапье де Колонг, Игнациус? Кто?! Штабные офицеры, проанализировав действия второго отряда разделившейся русской эскадры пришли к выводу, что мощные радиостанции есть не только на «Урале», но и на других вспомогательных крейсерах, — «Днепре», «Кубани», «Тереке», что позволяет им вести дальнюю разведку, отрываться от броненосцев на 200 и более миль, информируя начальника отряда о появлении японских крейсеров. При этом один из вспомогателей постоянно находится с броненосцами, для приёма радиограмм. Рейды «Днепра» и «Урала» подтверждали эту версию штабистов. Да, похоже на правду и это очень скверно, значит Небогатов уверен — врасплох ветеранов русского флота не застать, не догнать. Заблаговременно предупреждённые о погоне они сменят курс, затеряются в Охотском море. И едва Того и Камимура погонятся за русским антиквариатом, Небогатов ответит также эффектно, как и прошёл во Владивосток. Недавний рейд «России» и «Громобоя», давал пищу для размышлений, — два броненосных рейдера шли без сопровождения и явно хотели проскочить в океан Сангарским проливом, зачем? Наверняка устроить демонстрацию у Токио, тогда Того гарантированно отстраняют и новый командующий, связанный императорским рескриптом, поведёт флот на бомбардировку Владивостока, а там и подводные лодки и минные постановки…
Небогатов чрезвычайно умён, и отправляя два самых мощных и автономных крейсера, он явно рассчитывал, что пролив не охраняется, что японский флот бросился в погоню за старыми броненосцами.
Потому то русские крейсера имея преимущество в скорости, не стали рисковать, не приближались к японским броненосцам ближе 7–8 миль и не полезли в ловушку, в пролив. Где их поджидали миноносцы и настроившиеся на бой в узостях «Ниссин» и «Кассуга». Но «Россия» и «Громобой» ушли на юг, покрутились у Цусимы, утопили подвернувшийся порожний транспорт и повернули обратно на Владивосток. Катаока, которому было приказано избегать контакта с прошедшими модернизацию русскими рейдерами, тем не менее, вёл их миноносцами и оперативно доложил об уходе «Громобоя» и «России» на север. Крейсера двигались экономическим ходом, что могло свидетельствовать об аварии, из-за который и был прерван поход к Токио.
И Того решился на рейд до главной базы русского флота. Ждать ещё — означало отдать инициативу противнику, вызвать оправданный гнев императора и, если честно, то командующий Соединённым флотом устал. Отбиваться от критиканов и наушников, объяснять генералам и придворным интриганам азы войны на море было неимоверно трудно. Тем более, после успеха Небогатова поток критики от армейцев возрос как бы не на порядок.
Генералитет пугал высших сановников империи угрозой высадки на Японские острова русских полков из гарнизона Владивостока. Того до последнего времени в такой ответ врага не верил, считая сведения шпионов чушью или неуклюжей дезинформацией. Но из императорской штаб-квартиры пришло жёсткое указание считать десант вероятным и принять все меры к его недопущению. Если же хоть один батальон русских, хотя бы несколько часов будет попирать священную землю Ямато — флот и его командование покроет себя несмываемых позором. На века.
Интересно, каким кровавым демонам поклоняется Небогатов? С момента принятия им командования над русской эскадрой японский флот понёс людские потери сопоставимые разве что с Порт-Артурской эпопеей.
Сначала дурость Девы, кинувшегося на броненосный «Нахимов», а 27 мая Камимура прислал донесение — два дивизиона его миноносок, базировавшиеся на Корсаков и десантная рота из двух сотен моряков были атакованы ночью русскими каторжниками и казаками. Атака неприятеля была так внезапна, что пара миноносок была временно захвачена бородатыми варварами и только присутствие на рейде «Цусимы», врубившей все прожектора и открывшей огонь и по своим и по чужим, позволило одержать в конечном итоге победу, отбросить врага. В ночной резне погибло 186 моряков, ранено было более двухсот. Трупов русских насчитали восемь десятков, причём среди каторжников и солдат было несколько моряков и казаков. С берега по миноносцам и крейсеру била русская артиллерия. В «Цусиму» попало два снаряда…
Доклад Камимуры, переданный одновременно и в Токио вызвал приступ паники у генералитета. Получили подтверждение сведения о намерении русских перенести войну непосредственно на территорию Японию, воспользоваться тем, что лучшие войска сражаются в Маньчжурии и забросить на Хоккайдо десанты из казаков и каторжников, которых будут перевозить вспомогательные крейсера, пришедшие с Небогатовым. Пятьдесят тысяч солдат, сконцентрированных во Владивостоке явный излишек для защиты крепости, русские ждали только прихода эскадры, чтобы начать переброску батальонов, усиленных артиллерией и каторжниками с Сахалина…
Ни Того, ни Камимура не знали, но союзники с туманного Альбиона передали информацию в Генштаб, что русский император после успеха Небогатова настолько вдохновился, что имел беседу с дядей, Николаем Николаевичем младшим, возглавившим Совет Государственной Обороны о возможности «удара в спину» обнаглевшим макакам, стянувшим лучшие силы в Маньчжурию и оставившим собственно метрополию, без должной защиты. Великий Князь Алексей Александрович, также присутствовавший на заседании только-только созданного СГО, указал на готовность флота перебросить на японские острова несколько дивизий из Приморья, после того, как они там появятся. Затем, в ресторане генерал-адмирал изругал сухопутных генералов «просравших» Порт-Артур и флот и многократно битых «макаками» при Ляоане, Шахэ, Мукдене…
От кого ушла информация о вопросах, поднимавшихся на Совете Государственной Обороны — не понятно историкам и по сию пору. Скорее, великие князья, не особо сдерживали себя в разговорах, да и в окружении императора, как выяснилось впоследствии, хватало английских агентов. Но Генштаб Японии, отреагировал на кардинально изменившуюся с прорывом русского флота во Владивосток обстановку самым серьёзным образом, надавив на флот через микадо…
Через несколько лет стали понятны причины ночного боя, оказавшего стратегическое влияние на ход войны на море. Ведь именно последовавший за «ночной сахалинской резнёй» категорический приказ императора на оставление эскадры Камимуры в проливе Лаперуза, сорвал планы честолюбивого адмирала по уничтожению старых русских броненосцев, направляющихся, очевидно, на север Сахалина (ну а куда ещё, не на Камчатку же?!).
Новиковский мичман Максимов, после общения с командиром крейсера «Урал» Семёновым, поспешил лично передать важные сведения по телеграфу и с десятком матросов направился в расположение отряда полковника Арцишевского, блокировавшего дальнейшее продвижение на север острова японского десанта. Полковник рассказал мичману о действиях врага, которые заключались лишь в контроле нескольких зданий Корсаковского поста под прикрытием корабельной артиллерии и обустройстве базы для миноносцев, патрулировавших пролив Лаперуза.
Но куда интереснее рассказа Арцишевского для мичмана было увидеть два 47-мм орудия с «Новика», которые японцев в качестве трофея почему-то не заинтересовали, а ночью дружинники утащили посечённые осколками, но исправные пушки в расположение отряда. К орудиям имелось и чуть более сотни снарядов. Вдохновлённый близким приходом русского флота Максимов предложил совершить ночной налёт на расслабившихся японцев, гарантируя точный огонь из родных крейсерских пушек. Арцишевский, замученный безденежьем, множеством дочерей, которых надо как-то пристраивать, жаждущий Георгия и возможного генеральства за сброшенных в море супостатов, топчущих Русскую землю, неожиданно для всех и для самого себя согласился.
Среди дружинников нашёлся казак, попавший на каторгу за ответный удар в лицо пьяному сотнику, как оказалось — мастер съёма часовых. Он и возглавил первую партию добровольцев, взявших «в ножи» японских моряков, оказавшихся никчёмными сухопутными вояками, жавшихся к кострам и оттого видных нападавшим издалека. Тем более Камимура, постоянно менял состав десантной роты и опыту несения караульной службы у сигнальщиков кочегаров и комендоров попросту неоткуда было взяться.
Да и стремление к порядку и строгой дисциплине подвело японцев — к винтовкам, составленным на ночь в пирамиды, успевали добежать немногие, а ошалевших от крови и резни каторжан поддержали стремительной атакой солдаты и матросы с «Новика»…
Успешное уничтожение находившихся на берегу японцев побудило новиковцев к захвату пришвартованных к причалу миноносок. Здесь бой разгорелся более упорный, драка шла при свете прожекторов и беспорядочной артиллерийской пальбе непонятно куда. Крейсер «Цусима», в суматохе получил несколько малокалиберных снарядов от орудий Максимова и вёл ответную стрельбу, к счастью для русских, неточную.
Рапорт командира крейсера значительно преувеличившего силы неприятеля и насчитавшего целых две батареи орудий, прицельно бивших по месту стоянки судов японского флота, вкупе с утерей флага на захваченном на короткое время врагом миноносце (постарались матросы с «Новика») невероятно озаботил Генштаб Японии. Тем более в донесениях убитые каторжники превратились в казаков, две пушчонки с «Новика» — в две или три батареи орудий от трёх дюймов и выше. Да ещё Камимура пытаясь объяснить огромные потери личного состава, вырезанного как последние пехотинцы, отмечал всё возрастающее число русских отрядов на юге Сахалина и требовал передислокации на остров минимум пары армейских полков, чтобы не губить ценных флотских специалистов в стычках на суше.
В итоге ситуация сложилась патовая — вновь брать Корсаков японцы не пожелали, их корабли отошли на 5-10 кабельтовых от берега и, перемещаясь по заливу Анива «охотились» за коварными русскими. А молодецкие вылазки дружинников, на спор выбегающих на открытое пространство, дразнящих «макак» и затем скрывающихся от выстрелов, разжигание костров, залповая стрельба по миноносцам и тому подобные ухищрения почувствовавшего себя полководцем Арцишевского, лишь утверждали Камимуру в мысли о батальонах казаков, сконцентрировавшихся на юге Сахалина…
Того строго настрого запретил открывать огонь по берегу, «по площадям» из орудий калибром более трёх дюймов и Камимура страдал. Сквитаться за гибель двух сотен подчинённых не получалось. К тому же командующий, заявив, что русские вряд ли начнут прорыв через пролив Лаперуза, а устремятся на север, где и вмёрзнут во льды без всякой пользы, забрал у соратника два броненосных крейсера — «Асама» и «Якумо», приказав справляться сплаванной четвёркой из «Идзумо», «Ивате», «Токива», «Адзума»…
Хорошо хоть, оставались бронепалубники, можно было проводить поиск в Татарском проливе, — из Токио дали понять, что пресечь накопление русских войск на южном Сахалине — наиглавнейшая задача флота, равно как и блокада Владивостока. А значит — наплевать на русский броненосный хлам, ковыляющий в устье Амура или на Камчатку. Главная угроза для Японии сейчас — казаки на Хоккайдо.
Отомстил обозлённый Камимура весьма оригинально — несколько партий минёров высадились на «Новике» и нашпиговали полузатопленный крейсер таким количеством взрывчатки, что после срабатывания «адской машинки», лучший ходок Первой Тихоокеанской Эскадры восстановлению не подлежал. Мичман Максимов, истратив все снаряды по копошащимся на его крейсере подрывникам, рыдал, не стесняясь матросов и солдат. Офицеры во главе с Арцишевским деликатно удалились. Матросы с «Новика» стояли рядом с командиром и сняв бескозырки материли узкоглазых макак, утирая слёзы.
— Полно, мичман, — к Максимову подошёл Арцишевский, — я не сведущ в делах флотских, но разве не получит имя геройского «Новика» лучший корабль из вновь построенных?
— Получит, Иосиф Алоизович, конечно получит, — Максимов неотрывно смотрел на место упокоение его «Новика», — только горько сознавать, что я спровоцировал врага на уничтожение моего корабля. Чёрт бы с ним с японским десантом в Корсакове…
— Эк вы себя казните, Александр Прокофьевич, — по отечески обратился полковник к моряку, — вы же сами говорили, что ночью уничтожены за сотню лучших в японском флоте матросов и офицеров, что это невосполнимая утрата адмиралу Того.
— Говорил, и сейчас повторю, — Максимов успокаивался, — матроса учить раза в два, а то и в три дольше чем солдата. Но, поймите, господин полковник — это мой «Новик», я как будто осиротел. Что я скажу нашим офицерам, как им в глаза посмотрю?
— Э-э-э, господин мичман, даже не думайте самозастрелиться или в атаку пойти на врага на баркасе. Отправляйтесь ка, Александр Прокофьевич в Александровск и дальше. Забирайте своих орлов и отправляйтесь. Там флот на подходе, там ваше место. А мы, сухопутные, здесь вас дождёмся. Когда вы к нам приплывёте с подмогой.
— Придём, — машинально поправил Арцишевского мичман.
— Что? Ах, да — постоянно путаюсь в ваших морских терминах. Но, господин мичман, вы сейчас гораздо полезнее на эскадре. Доброго вам пути!
Арцишевский за ночной бой и уничтожение вражеского десанта получил Георгия и перспективу дорасти до генеральских чинов. Максимов с производством в лейтенанты и вручении Георгия четвёртой степени «по совокупности» стал и кавалером Владимира с мечами…
«Новик», как и предрекал «каторжанский полковник» из списков русского флота не вычёркивался, славное имя перешло новому броненосному крейсеру.
Адмирал Того, стоически выдерживая нападки и прямые оскорбление придворных холуёв, готовился к блокаде Владивостока. Командующий Соединённым флотом был не только моряком, но и государственным деятелем, получавшим самую полную информацию о положении дел в стране. И он, в отличие от молодых офицеров знал, сколько долговых обязательств у империи, какой призывной контингент из юнцов и стариков отправляется в действующую армию, как в гарнизонах метрополии несут службу искалеченные на войне инвалиды…
Чёрт, вот из-за таких инвалидов в мундирах и сошёл с ума впечатлительный идиот Дева…
Нет, не стоило его брать на совещание с армейцами. Оскорблённый самурай возобладал над флотоводцем и Япония потеряла два лучших лёгких крейсера и семьсот опытных моряков, прошедших артурскую мясорубку.
Правда Того, рапорт командира «Нийтаки» утверждавшего, что его артиллеристам удалось попасть в преследующую «Светлану» и сбить русскому крейсеру ход, творчески дополнил, сообщив не только об утоплении «Нахимова», но и тяжёлых повреждениях броненосного же «Мономаха» и «Светланы»…
Но всё равно, лимит ошибок исчерпан, теперь остаётся только побеждать.
Рейд на Владивосток командующий решил совместить с передислокацией первой эскадры в Гензан. Сангарский пролив остались стеречь три дивизиона старых миноносцев и древние тихоходы «Фусо» и «Чин-Иен». Миноносникам Того прямо заявил, что они обязаны все как один умереть, но не пропустить врага. Дружный рёв экипажей был командующему ответом. Гибель адмирала Дева невероятно вдохновила как офицеров, так и матросов Соединённого флота и здесь, в узостях пролива старые броненосцы и миноноски с экипажами смертников в самый раз, цинично подумал адмирал.
Катаока лишился «Акицусимы» и «Сумы», перешедших к Того старшему. Разумеется отряд лёгких крейсеров при броненосцах возглавил Того младший. Возражениями Катаоки по растаскиванию его и так не особо сильного соединения, командующий пренебрёг, заметив, что базирование на Гензан сильнейших кораблей империи снижает риски «сторожей» Цусимы вступить в бой до неприлично малых величин…
Однако Того указал выдвигаться «Суме» и «Акицусиме» на Гензан лишь после выхода его броненосцев. Сама мысль, что два бронепалубника на переходе могут встретиться с парой «Громобой»-«Россия» необычайно нервировала адмирала.
Перегруппировка среди отрядов японского флота прошла быстро и без осложнений и 31 мая 1905 года «Микаса», «Асахи», «Сикисима», «Фудзи», «Ниссин», «Кассуга», «Асама», «Якумо», сопровождаемые «Сумой», «Акицусимой», «Отовой» и «Ниитакой» и тремя дивизионами эскадренных миноносцев были зафиксированы дежурным «Жемчугом» на подходах к заливу Петра Великого. Небогатов, которого приказ Бирилёва «тормознул» во Владивостоке, в это время находился на «Ослябе», проверяя насколько возрастёт дальнобойность орудий главного калибра, при затоплении части отсеков и увеличении таким оригинальным образом, угла возвышения орудий. Автором идеи был командир броненосца Бэр, страдавший из-за исключения его корабля из боевого расписания.
Спешно приехавший во Владивосток 29 мая вице-адмирал Бирилёв, ещё из Харбина, ссылаясь на императора, запретил выход в море броненосцев, заявив, что пока «Бородино» и «Ослябя» в ремонте, флот будет заниматься исключительно крейсерскими набегами на вражеские коммуникации.
Новый командующий, сразу по прибытии побывавший на «Александре» и «Орле», отметил недоброжелательность команд и нарочитую, демонстративную холодность офицеров, не стал и далее «ломать комедию», отказался от посещения прочих кораблей и, назначив совещание старших офицеров эскадры, увлёк Небогатова на «дружеский разговор» за стол, накрытый для двоих. Прислуживал адмиралам денщик Бирилёва…
— Николай Иванович, не буду ходить вокруг да около, скажу прямо. Ваша фронда начальству, что в моём лице, что бери выше — Алексею Александровичу, лавров вам не принесёт.
— Какая фронда, — искренне удивился Небогатов, — да я думаю исключительно о том, как отряд Константина Константиновича во Владик протащить, как отремонтировать «Богатырь» поскорее, док освободить. Да мало ли хлопот, поверьте. Алексей Алексеевич, не до интриг!
— Вас никто и не обвиняет, Николай Иванович, — Бирилёв примирительно воздел руки, — но офицеры на эскадре ведут себя как старая гвардия при Наполеоне. И не спорьте, я не про сегодняшнюю «прохладную» встречу командующего, я про письма и телеграммы в столицу. Они, знаете ли, возымели действие в определённых кругах.
— Да я то здесь причём, — Небогатов поразился ещё более, — нет у меня амбиций бонопартовских и телеграммы офицерам я не надиктовывал.
— Святой вы человек, Николай Иванович, давайте за вас, за вашу удачу! — Бирилёв поднял бокал, — в столице устали от поражений, надоело когда наших вояк лупят в хвост и в гриву в Маньчжурии. Нет даже малейшего проблеска надежды. И тут вы проводите флот, пусть часть флота во Владивосток. Чем не новый герой, чем не спаситель Отечества? Вы понимаете, что ход всей войны может измениться от ваших удачных действий?
— Да, если нам удастся сорвать японцам доставку подкреплений и грузов в действующую армию, Линевич наконец-то одержит победу и погонит врага обратно в Корею, в Порт-Артур. Но для этого сначала надо повыбить корабли линии у Того…
— Вот именно, Николай Иванович, вот именно. А посему — отправляйтесь незамедлительно в Николаевск и вытаскивайте оттуда броненосцы, они нам в Японском море нужнее, чем в том медвежьем углу.
— Слушаюсь, Алексей Алексеевич, когда прикажете отбыть и на каком из крейсеров?
— На ваше усмотрение — «Жемчуг», «Изумруд». И не спешите, Николай Иванович, неделя у вас есть, введёте меня в курс дела, разработаем операцию по проводке отряда, вернее его части, как я понимаю «Сисой» и «Наварин» сейчас точно не на ходу.
— Увы, Алексей Алексеевич. Оставлю их как плавучие батареи контр-адмиралу Русину, буду прорываться с «Николаем», тройкой «броненосцев берегами охраняемых», «Мономахом» и «Светланой». «Днепр», как сильнейший из вспомогательных крейсеров, думаю отправить «прошерстить» острова Курильской гряды, с интернированием находящихся там японцев и с последующим заходом в Петропавловск. Потому какие грузы для Камчатки будут, патроны там, снаряды, иное снаряжение, надо всё грузить на «Изумруд», — думаю пойти с Ферзеном, а потом на «Днепр» перебросим.
— Быть посему, Николай Иванович, — Бирилёв наклонился к Небогатову, — если бы вы знали, как мы боялись вашего разгрома. Экипажи на Балтике и Чёрном море неблагонадёжны. Революционные агитаторы имеют успех, рассказывая, что матросов эшелонами отправят на Дальний Восток, на убой. Жандармы напали на след разветвлённой революционной организации на Черноморском флоте, там состоят даже офицеры.
— Не может такого быть.
— Может, разгроми вас Того и полыхнуло бы тотчас. У нас порох менее сухой чем экипажи на Чёрном и на Балтике. Потому, Николай Иванович, заклинаю вас — не критикуйте публично начальство, особенно великих князей. Вы сейчас на виду, каждое ваше слово переиначивается и перетолковывается. Император к вам благоволит, а вот генерал-адмирал напротив. Все выпады ваших офицеров в свой адрес, в адрес министерства, «шпица», он принимает как будто они от вас лично. Понимаете?
После сего знакового разговора Бирилёв на совещании со старшими офицерами флота, приступил к «раздаче слонов»: погоны контр-адмирала из рук командующего получили Бухвостов и Игнациус. Вообще список офицеров представленных Небогатовым к повышению, был не только утверждён, но и существенно дополнен. Так, например, командир «Бедового» Баранов стал капитаном первого ранга. Уже капитан второго ранга Свенторжецкий осел в штабе флота, возглавив разведывательный отдел, и начал его срочно формировать. Небогатов помимо своего ордена святого Георгия, получил и контр-адмиральские погоны для Клапье де Колонга, которые должен был вручить флаг-капитану 2 ТОЭ лично.
Николай Иванович отметил, как легко Бирилёв сумел расположить к себе офицеров, поначалу настроенных предвзято. Командующий флотом, действовал как заправский дипломат: подчеркнул заслуги адмирала Небогатова и его эскадры, вписавших славную страницу в историю русского флота, особо подчеркнул, что новые награды и повышения ждут всех без исключения присутствующих после победного окончания войны, ибо грядёт омоложение флота и кого же возвышать, только опытных боевых офицеров, совершивших беспримерный поход…
Выход «Изумруда» и сопровождающих его до пролива Лаперуза «Громобоя» и «России» был назначен на 2 июня, а пока Небогатов и Бухвостов по приглашению Бэра и с одобрения командующего вышли на «Ослябе» посмотреть насколько вырастет дальнобойность орудий броненосца при крене на 2-3-5 градусов. Компанию адмиралам составили старшие артиллеристы с первого броненосного отряда, которым командовал контр-адмирал Бухвостов.
«Ослябя» в паре с «Громким» подошёл к юго-восточной оконечности острова Аскольд, трюмные по команде Бэра начали затопление отсеков левого борта.
В это время сигнальщики приняли семафор со спешащего в гавань «Жемчуга» о приближении неприятеля, радист на броненосце, как частенько это бывало, взялся чего-то исправлять в аппарате и радио с дозорного крейсера не получил. Бэр, нисколько не стесняясь двух адмиралов на борту покрыл матом и раззяву радиста и морского царя и себя лично, понабравшего в команду таких остолопов. Затем каперанг обратился к Небогатову.
— Николай Иванович, прошу перейти на «Громкий», Николай Михайлович, вас тоже.
— Что вы засуетились, Владимир Иосифович, — досадливо поморщился вице-адмирал, — неприятель не вдруг появится, есть время и его достаточно. Смотрите, как задымили в Золотом роге, сейчас «Александр», «Орёл», «Суворов» выйдут на позицию. Всё же отработано, роли распределены и, надеюсь, выучены. А «Ослябе» представляется неплохая возможность попробовать идею с самозатоплением отсеков в реальном бою.
— Вы полагаете, — удивился Бэр, — а как же манёвр, уклонение от снарядов.
— Так никто вас прямиком на врага не отправит, Владимир Иосифович, а пострелять с предельных дистанций, укрываясь за товарищами — почему и нет. Того будет осторожничать, — он у нашей базы, нам помимо минных заграждений и подводные лодки помогут, гляньте как на дежурной «керосинке» оживились, тоже отличиться хотят.
На дрейфовавшем в миле от броненосца «Скате» начались приготовления к погружению.
— Давид Борисович — обратился Небогатов к кавторангу Похвисневу, — скажите своим сигнальцам, пускай передадут подводникам — подойти к броненосцу для получения указаний на бой от младшего флагмана флота. Есть у меня одна задумка…
Небогатов всмотрелся в приближающиеся японские миноносцы. Дюжина корабликов беспорядочно рыскала по курсу влево-вправо, как бы «обнюхивая» акваторию залива Петра Великого перед тем как «впустить в лавку» четвёрку броненосцев-«слонов».
— Что это они так, как будто пчёлы роятся, уж очень похоже, — молоденький мичман, прибывший на эскадру с Бирилёвым, с интересом наблюдал за непонятными маневрами неприятеля, — не дай Бог, столкнутся. То есть, конечно, дай. Извините.
— Опасается Того керосинок наших ныряющих, — Похвиснев указал вице-адмиралу на приближающуюся русскую эскадру, — смотрите, Николай Иванович, командующий поднял флаг на «Алмазе».
— Алексей Алексеевич прав, — отозвался Небогатов, — на отряде броненосцев есть свой адмирал, нечего командующему подставляться, думаю, Бухвостов вполне справится, надо только переправить Николая Михайловича на «Александр» поскорее. А командующий, судя по всему к нам направляется.
Так и оказалось, пока «Александр», «Суворов» и «Орёл» строем фронта неспешно двигались в направлении неприятеля. «Алмаз» устремился к «Ослябе».
На крейсере-яхте замельтешили флажки сигнальщиков.
— Что там, — просил Небогатов у вахтенного офицера, — я прямо как крыловская мартышка, совсем к старости глазами слаб стал.
— Командующий приглашает вице-адмирала Небогатова перейти на «Алмаз», есть важная информация от контр-адмирала Клапье де Колонга, — доложил лейтенант.
— Ну, быть по сему, ответьте Бирилёву, приду на «Громком».
Небогатов спустился с мостика и направился к кормовой башне, у которой размахивал руками Бэр, что-то объясняя артиллерийским офицерам и Бухвостову.
— Владимир Иосифович, как говорится, вашими молитвами. Согласно распоряжения командующего флотом мы с Бухвостовым вас покидаем. Я на «Алмаз» направляюсь, Николай Михайлович на «Александр». Но вы обязательно попробуйте стрельбу на предельных дистанциях. Закиньте с десяток фугасных по миноносцам. Сам Того подтянется часа через полтора-два. Хотя есть у меня сомнения в его решительности, предполагаю, побоится друг Хейхатиро переть напролом. Будет думать о минных позициях, на которые мы его заманиваем, о лодках подводных…
— Николай Иванович, у моих башнёров руки чешутся раздолбать япошек. Одного боятся — что вы или Бирилёв скомандуете «Ослябе» уйти в гавань.
— Я то не скомандую. Но, на всякий случай, Владимир Иосифович, начните стрельбу сразу с максимальным креном, может так случится, что Того всё таки пойдёт прямиком на Владивосток, поэтому отстреляйтесь по миноносцам не мешкая.
Когда «Громкий», доставив Небогатова на «Алмаз», отвалил от крейсера, направляясь с Бухвостовым на борту к «Александру 3», носовая башня «Осляби» произвела залп, через десять секунд бахнула кормовая…
— Николай Иванович, — пожурил младшего флагмана Бирилёв, — не вытерпели всё-таки, решили пострелять по макакам, пока «перестраховщик» не запретил.
— И в мыслях не было, Алексей Алексеевич, — да и какой вы перестраховщик? На небольшом крейсере с одними «пукалками» впереди эскадры на врага бросились.
— Ладно, Николай Иванович, теперь поговорим о серьёзных делах. Ого, смотрите, почти накрытие у Бэра, — Бирилёв схватился за бинокль, — ай да молодцы! Сколько там, кабельтов 150 будет?!
— Максимум 120, но артиллеристы действительно молодцы.
— Забегали тараканы японские, — обрадовался Бирилёв, — не ожидали такой дальнобойности! Пусть знают, здесь им не Порт-Артур!
Японцы приняли влево, второй залп «Осляби» теоретически мог зацепить вражеские миноносцы, но они быстро увеличивали расстояние от броненосца «дальнобойщика» и третий залп Бэр, решил не производить, а дал команду приступить к выправлению крена «Осляби». Несколько минут восемь японских миноносцев (четыре ранее отвернули к главным силам) шли навстречу тройке бородинцев, но тут не выдержали нервы у Левицкого и он дал команду на самый полный, становясь между неприятелем и «Орлом», «Александром», «Суворовым».
Информация о сражении «Нахимова» и «Мономаха» с крейсерами адмирала Дева на владивостокской эскадре широко обсуждалась в кают-компаниях и теперь все манёвры отчаянных японцев русские моряки рассматривали предельно серьёзно. Но командиры миноносцев Страны восходящего солнца имели приказ адмирала «провоцировать, пугать, но не рисковать чрезмерно», и красиво развернувшись «все вдруг», показали русским броненосцам корму.
Бухвостов, оказавшись на мостике родного «Александра» известил комфлота о принятии командования над броненосным отрядом. «Ослябя» пока ещё кренясь, но быстро выправляясь, спешил к тройке собратьев.
Броненосцы, маневрируя между островами Рейнеке и Аскольд, перекрывали вход в Уссурийский залив, а миноноски и подводные лодки, прячась за островами, должны были атаковать противника по возможности.
Однако, как и предвидел Небогатов, Того на рожон не полез, — обозначив присутствие его корабли линии, равно как и лёгкие крейсера в очевидную ловушку не сунулись. Наверняка у японского адмирала была информация от шпионов, что Амурский и Уссурийский заливы нашпигованы минными банками, — заграждения ставили и днём и ночью, причём часто устраивая ложные, демонстративные постановки, исключительно для дезинформации врага. Как бы то ни было, но командиры кораблей тайну минных позиций свято берегли, об этом им постоянно напоминали и Небогатов, и развивший бурную деятельность начальник разведывательного отдела Тихоокеанского флота кавторанг Свенторжецкий.
Едва русская колонна из «Александра», «Орла», «Суворова», «Осляби», «Громобоя» и «Россия» обозначила намерение сблизиться — Того отвернул, оставив в арьергарде четвёрку миноносцев, с которых японцы открыто сбрасывали плавучие мины. Противники разошлись без единого выстрела, если не считать «опытовой» стрельбы с «Осляби». Очевидно, на такое решение командующего Соединённым флотом повлияли и манёвры «Ската» и ещё двух «керосинок» названия которых Небогатов не разглядел — подводные лодки погрузились в видимости японской эскадры, помогая своим линейным силам «отжать» врага в море…
— Патовая ситуация, Николай Иванович, — Бирилёв сердито посмотрел на младшего флагмана, — всё как вы и наворожили. Япошки и во Владивосток нос не суют, но и нас из залива имени Петра Алексеевича не выпускают. Что есть флот Тихого океана, что нет его.
— Ворожея из меня так себе, но Того удивил, честно признаю. Думал, что он понаглее будет с таким преимуществом в силах друг наш Хейхатиро.
— Хорош друг, — Бирилёв ткнул биноклем на ост, — теперь вычерпывать сюрпризы от вашего приятеля, как думаете, где базируются японские броненосцы?
— Вероятнее всего Гензан, но я бы на месте Того дивизион миноносцев с угольщиком держал поближе к Владивостоку. Думаю надо эскадренными миноносцами при поддержке «Авроры» и «Донского», обследовать побережье.
— Всё так, Николай Иванович, всё так, но сейчас разговор у нас с вами пойдёт о другом. Вот, прочитайте донесение от контр-адмирала Колонга…
Небогатов поискал очки, не нашёл, начал чтение «с прищуром»…
Клапье да Колонг сообщил, что командир миноноски, дежурившей у мыса Погиби и «присматривавшей» за русским минными банками, обнаружил шесть крупных японских миноносцев, занявшихся постановкой минных заграждений в проливе Невельского.
Новоиспечённый контр-адмирал утверждал, опираясь на показания командира миноноски, которого охарактеризовал как толкового и ответственного офицера, что в настоящее время «проскочить» в Николаевск на Амуре Татарским проливом невозможно. К более чем двумстам русским минам, в спешке вываленным по приказу Клапье де Колонга командами «Терека» и «Урала» у мыса Погиби, когда эскадра ещё только огибала Сахалин с севера, добавились не менее трёхсот японских. В донесении также говорилось, что наблюдатели и с материка и с Сахалина фиксируют японские миноносцы, прячущиеся у берегов в ожидании русских кораблей, которые могут подорваться на минных банках.
— Прочитали? — поинтересовался Бирилёв.
— Нет худа без добра, Алексей Алексеевич, зато теперь мы точно знаем, что в Николаевск на Амуре японцы не полезут.
— Но и я вас не выпущу на «Изумруде» на верную гибель. Езжайте-ка, Николай Иванович, чинно-благородно до Хабаровска по «железке», а там «вдоль по батюшке да по Амуру», заодно и оборону проинспектируете, так сказать — на всём протяжении.
— Чёрт, — Небогатов отбросил рапорт Клапье да Колонга, — унизительно русскому адмиралу мотаться на железке и извозчиках, когда кратчайший путь лежит морем. Нет, пойду на «Изумруде» через Лаперуза. «Россия» и «Громобой» сопроводят меня до Монерона, попробуют «выдернуть» Камимуру, и пойдут на юг, к Цусиме вдоль западного побережья Японии, нарушая судоходство. Обогнут Японию и Сахалин, встретимся в Николаевске. Прямо сейчас и двинемся — Того только отошёл, с его плавающими гостинцами до темноты разберёмся. Рейдеры вот они — углём загружены сверх нормы, осталось стронуть с бочки «Изумруд», он также практически готов к выходу. От флота требуют активности, разорения вражеского судоходства. Требуют — исполним.
— Эк вас разобрало то, — удивился комфлота, — хотя, рациональное зерно вижу — противник не готов к нашему немедленному ответу. А отменять выход крейсеров, да, неправильно, расхолаживает команды. Но, Николай Иванович, прошу вас не рисковать, давайте-ка вы сразу к Цусиме побежите, всей троицей. А «Рион» возьмите как быстроходный угольщик, от него во Владивостоке толку мало, а вам не переходе в самый раз. И не возражайте, это приказ.
До наступления сумерек Владивостокская эскадра Тихоокеанского флота России (соединение Клапье де Колонга государь высочайше соизволил поименовать Сахалинской эскадрой ТОФ) маневрировала в заливе Петра Великого. Эсминцы обнаружили и расстреляли полтора десятка плавающих мин, более половины были муляжами, но встречались и «убойные» экземпляры, которые утопить большой корабль, да и миноносец, пожалуй, не смогли бы, но повреждения — нанесут, боевой поход прервут! Поэтому сигнальщики «просеивали» акваторию ответственно.
Небогатов поднял флаг на «Громобое», отрядив «Измруд» в передовой дозор с задачей топить всё что встретится. Как только вышли на «чистую воду», отряд из четырёх крейсеров на 14 узлах двинулся на ост, чтобы не столкнуться с разведчиками Того. Правда «Аврора» и «Жемчуг», шедшие по следам японской эскадры, убеждали, что горизонт чист, но Небогатов решил немного перестраховаться, дабы не обнаружить свои намерения неприятелю в самом начале рейда…
В 23.45 31 мая 1905 года «Громобой», «Россия» «Рион» и «Изумруд» повернули на зюйд, взяв курс на Цусиму. Шли без огней, держа пятнадцать узлов. Офицеры «Громобоя», получив информацию о курсе от штурмана, были разочарованы — им грезились обстрелы Японии, призование судов, «кошки-мышки» с крейсерами Камимуры. Но Небогатов дал понять, что если на пути никого не встретят, то Японское море так и пройдут — ходом.
— Не переживайте, нахватаетесь ещё и орденов и осколков, — хмуро буркнул вице-адмирал на предложения крейсерской молодёжи «прошерстить» прибрежные воды Страны восходящего солнца.
К утру стало ясно, с эскадрой Того рейдеры благополучно разминулись. Первый день лета для крейсеров Небогатова прошёл скучно и однообразно, корабли утюжили Японское море с 14–15 узловой скоростью, машины работали без сбоев. Со стороны Японии пару раз показались дымы, но быстрые русские крейсера легко избегали сближения и опознания. Вторая ночь прошла также спокойно, правда начали «ловиться» японские радиопередачи, но адмирал приказал следовать прежним курсом, не принимая во внимание близость неприятеля.
Брусилов, ввиду приближения к Цусимскому проливу отважился на разговор с вице-адмиралом.
— Ваше высокопревосходительство, — начал командир «Громобоя».
— Что так официально, Лев Алексеевич, встревожился Небогатов, — случилось что? С крейсером, на отряде?
— Нет, всё благополучно, у меня к вам, Николай Иванович один вопрос. Если встретим в проливе японские корабли — атаковать будем или пройдём мимо?
Адмирал понимающе хмыкнул. То, что он при прорыве во Владивосток не «затоптал» отряд Катаока многие «теоретики» ставили ему в вину. Мол, не следовало упускать шанс убавить число вымпелов противника, «отъедая» от японского флота «по кусочку».
Но Брусилов был теоретик без всяких кавычек, один из самых талантливых подготовленных молодых офицеров, будущий адмирал, в чём Небогатов нисколько не сомневался, и собирался всемерно способствовать карьере умника каперанга.
— А давайте, Лев Алексеевич, я сейчас на бумаге кратко напишу свои соображения, а вы мне свои изложите. А потом я лист то и разверну, — предложил младший флагман ТОФ.
— Охотно. Итак, у нас два мощных скоростных океанских рейдера с большим числом орудий среднего калибра в бортовом залпе. Комендоры подготовлены хорошо, скажу без ложной скромности. Судя по тому, что мы оставили эскадру Того, усиленную двумя броненосными крейсерами Камимуры за спиной, нам может встретиться только отряд адмирала Катаока. Броненосец «Чин-Иен» тихоход, не успевает даже за старенькими «Мацусимами». А их троицу «Россия» и «Громобой» превратят в развалины очень быстро. «Чиода» или «Идзуми» вряд ли вмешаются в драку, постараются удрать, чтобы не увеличить число потерь императорского флота.
— Ловко вы, Лев Алексеевич излагаете, — рассмеялся Небогатов, — не знай я вас как грамотного и дельного офицера, за хвастуна бы посчитал.
— Николай Иванович!
— Да ладно, ладно, читайте, — вице-адмирал открыл листок на котором ранее красным карандашом вывел два слова: ВСЕХ УТОПИМ!
Небогатов и Брусилов не знали о передислокации старого китайского трофея «Чин-Иен» в Хакодате, поэтому когда в полдень 2 июня крейсера «напоролись» на транспорт конвоируемый «Хасидате», первым делом подумали — далеко ли находится древний тихоход, вооружённый однако ж грозными, пускай и старыми двенадцатидюймовками…
Но командир «Хасидате» о местонахождении своего броненосца знал и никаких иллюзий относительно исхода боя не питал, понимая, что пока его крейсер будут рвать «Россия» с «Громобоем» скоростной русский бронепалубник и мощный, быстрый вспомогательный крейсер спокойно утопят гружёный провизией и патронами для Маньчжурской армии полуторатысячетонный пароход.
И, сообразно с обстановкой, бравый каперанг Фукуи Масаёси нисколько не заботясь о конвоируемом судне, решил нанести врагу максимально возможный ущерб, для чего отослал расчёты малокалиберной артиллерии частью к 120-миллиметровкам, а частью в кочегарки. «Хасидате» ринулся на противника, стараясь поймать момент и поразить такую большую мишень как крейсер типа «Рюрик» из орудия главного калибра.
Русские накатывали на «Хасидате» строем фронта, посередине находился «Громобой». Небогатов приказал недовольному Ферзену отойти подальше и не ввязываться в бой ни при каких обстоятельствах. Адмирал предполагал возможность тяжёлого повреждения одного из больших крейсеров, мало ли — раз в год даже из разболтанной японской тринадцатидюймовки можно получить «привет». В таком случае, после утопления «Хасидате» Небогатов на «Изумруде» в паре с «Рионом» уходят к Клапье де Колонгу, а «Россия» и «Громобой» возвращаются во Владивосток.
Но, как и подсчитывал Брусилов, старый японский крейсер, двум «рюрикам» с отменно подготовленными экипажами, оказался действительно «на один жевок». «Громобой» и «Россия» разогнались до 18 узлов и разошлись, беря отважного японского тихохода в клещи, сразу же обрушив с двух сторон на «Хасидате» град шести и восьми дюймовых снарядов. Соскучившиеся по делу комендоры взяли высокий темп стрельбы, но попадания в японца начались почти с первых выстрелов, поэтому артиллерист Небогатов, не стал по своему обыкновению ворчать и считать стоимость снарядов каждого калибра, «выпуленных в белый свет как в копеечку»…
Через полчаса всё было кончено — «Хасидате» горел и погружался носом в воды Японского моря. «Россия» и «Громобой» получили по два 120-миллимитровых «подарка», убитых и раненых не было. Тринадцатидюймовое орудие японского крейсера так и не выстрелило, очевидно, бой на встречных курсах, да ещё с двумя сильнейшими быстроходными противниками выбил главный аргумент «Хасидате» в самой завязке сражения…
Ферзен неожиданно долго возился с транспортом, вызвав неудовольствие адмирала.
— Лев Алексеевич, держите курс на «Изумруд», здесь «Россия» и в одиночку добьёт японца. А пароходику, для скорой встречи с Нептуном ваших восьмидюймовок явно не хватает.
— Смотрите, Николай Иванович, — Брусилов отвлёк адмирала, наблюдающего в бинокль за расстрелом транспорта артиллеристами «Изумруда».
«Хасидате», винты которого уже несколько минут молотили воздух, «клюнул носом» и казалось — вот-вот встанет как поплавок, да так и пойдёт на дно — вверх кормою. Ан нет — в самую последнюю минуту несчастный крейсер повалился на левый борт. Брусилов сухо сообщал адмиралу: «Пленных, вероятно, будут считанные единицы. Я сейчас наблюдал — кто оставался жив, вспарывали на палубе сами себе животы, отрубали друг другу головы».
— Задробить стрельбу, — распорядился Небогатов, — «Изумруду» и «России» подойти к гибнущему крейсеру, оказать помощь кому ещё возможно. Лев Алексеевич, а мы с вами топим транспорт, посмотрим сейчас, как вы натренировали расчёты не стрелявших по «Хасидате» восьмидюймовых орудий…
— Сигнал с «России», — оповестили сигнальщики, — отряд миноносцев с оста.
— Да и чёрт с ними, — Брусилов пренебрежительно махнул рукой, — день на дворе, если сунутся, то, как говорит наш адмирал, и даже как пишет — ВСЕХ УТОПИМ!
Брусилов не только рассказал о шутке Небогатова с написанием на листке бумаги «адмиральской версии» как следует поступить с попавшимся на пути противником, но и «экспроприировал» сей листок для будущего музея крейсера «Громобой». Небогатов не возражал.
Когда «Громобой» подошёл к транспорту на пару кабельтовых, крен грузоперевозчика уже был заметен, но адмирал распорядился снарядов не жалеть и топить трофей как можно скорее. Впереди был Цусимский пролив, форсировать который крайне желательно в светлое время суток.
— Представляю, каково сейчас Того, — Небогатов похвалил комендоров восьмидюймовки, «усадивших» транспорт с десяти выстрелов и поднялся на мостик, — парировать наши действия ему нечем. Максимум, что может сделать — постараться не пропустить нас во Владивосток, но у нас вдруг вторая база стараниями Константина Константиновича появилась, — там отсидимся если что.
Настроение у вице-адмирала было отменное. Сегодня его подчинённые утопили под его же командованием большой военный корабль. Для любого адмирала такой день куда значимей, например, дня рождения, которые куда как чаще случаются. Взять того же Степана Осиповича — ему ведь так и не удалось отправить в гости к царю морскому вражеский крейсер, пускай даже такой старый как «Хасидате». Брандеры — да, так они и шли топиться на фарватере…
Праздничные размышления Небогатова прервал очередной доклад Лилье. Крейсера перестроились в кильватерную колонну и «рванули» на 16 узлах в Цусиму, вёл колонну «Изумруд», «Россия» замыкала, а за ней шли два дивизиона японских миноносцев, судя по всему второго класса, все лучшие собрал у себя Того.
— Отстают, значит миноноски, что ж, посмотрим, может впереди какая пакость, после утопления «Хасидате» японцам надо сохранить лицо, сейчас они на всё способны, вплоть до тарана. Лев Алексеевич, комендорам дежурить у орудий безотлучно!
Опасения адмирала не подтвердились — Цусиму, такой счастливый остров для Небогатова, прошли как на параде, и хотя Восточно-Китайское море встретило русские корабли неласково — дождём и волнением до 4–5 баллов, настроение на крейсерах было самое что ни на есть боевое.
В кают-компании «Громобоя», после тостов и здравиц начался военно-морской диспут. Несмотря на массовое боевое безумство экипажа японского крейсера, 14 пленных из воды подобрали. Прогнав измученных подданных микадо по стандартной опросной схеме, составленной педантом Свенторжецким, выяснилось, что «Чин-Иен» ушёл на север, Цусиму защищали пять старых крейсеров — тройка «Мацусим» и «Чиода» с «Идзуми».
От воодушевлённых вином мичманов посыпались предложения перекрыть Цусимский пролив и парализовать судоходство, а при удаче — перетопить оставшиеся вражеские крейсера.
Небогатов, в честь утопления «Хасидате» изрядно употребивший, заспорил с Брусиловым о дальнейших перспективах военного противостояния России и Японии. Офицеры притихли, слушая геополитический ликбез.
Если адмирал считал, что в этой войне флот был важнее армии на первом этапе, до падения Порт-Артура и гибели Первой Тихоокеанской Эскадры, а теперь исход войны решается в Маньчжурии, то командир «Громобоя» был уверен в главенствующей роли флота в противоборстве с островным государством.
— Николай Иванович, но представьте — русская армия собралась с силами, вспомнила заветы славного Суворова и сбросила японцев в море. А как перенести войну на собственно Японские острова, если флот отстаивается во Владивостоке и Николаевске?
— Лев Алексеевич. Дорогой вы мой человек, ну зачем нам лезть в Японию, если мы выбьем их из Китая и Кореи? Наши генералы уже собрали огромную армию, затащили японцев далеко от моря и теперь если ударят, а наша кавалерия перережет пути снабжения, вся сухопутная группировка противника обречена на плен и уничтожение. Нам сейчас сидеть бы во Владивостоке тихонечко, отвлекая на себя Того и ждать вестей от Линевича. Худо бедно, флот мы до баз довели, утопить себя не дали, потенциальную угрозу Японии представляем, и их главный штаб нас в своих раскладах учитывает. Поймите, не сможем мы установить блокаду Японии.
— Не согласен, ваше высокопревосходительство, крейсерские операции существенно повышают цену фрахта, подрывают японскую экономику и в конечном итоге приведут…
— Да бросьте, — бесцеремонно перебил Брусилова адмирал, — ни к чему не приведут. Понимаю, обидно, сам моряк. Но, давайте по честному, по гамбургскому счёту. Как только наши крейсера установят более-менее плотное кольцо блокады — англичане погонят прямиком в Японию свои конвои. Дадут в сопровождение какой жалкий третьеразрядный крейсеришко и что делать? Войну развязывать с владычицей морей? Пока Великобритания и Америка поддерживают Японскую империю, она будет вести войну в кредит, и никак её экономику мы не обрушим. Задачу флота на данном этапе я вижу в том, чтобы, во-первых, сохранив корабельный состав, выявить все наши недостатки и готовиться к большой европейской войне с новыми, молодыми командирами и адмиралами, а во-вторых, одним фактом своего присутствия на театре военных действий предотвратить десанты врага на нашу территорию, на тот же Сахалин. Я бы на месте японцев непременно высадился на острове, пусть даже одним полком, чтобы иметь лишний козырь на мирных переговорах…
— То есть, Николай Иванович, вы предлагаете нам сидеть и ждать вестей с «сопок Маньчжурии»?
— Точно так, точно так. Судьба войны решается там. Представьте такой размен, — Того топит весь наш флот до последней миноноски, а Линевич окружает и громит Ояму. И что, борьба слона и кита? Нет — микадо сразу же запросил бы мира.
— Ну, вы тоже скажете, уничтожил бы нас Того, с какой стати?!
— А и скажу, — Небогатова «разобрало», — снаряды, поставленные на вторую эскадру по большей части с дефектом. Бэр с Бухвостовым разбираются сейчас — так просто ужасы рассказывают, три четверти снарядов с браком! Не разрыв! Это просто чудо, что мы разминулись с Того при Цусиме.
Адмирал понял, что сболтнул лишнего, конечно — в кают-компании все свои, офицеры Российского флота, но обмолвку высокого начальства обязательно будут обсуждать, пойдут разговоры, докатится до возможных японских или английских (что один чёрт) шпионов.
— Но это всё в прошлом, господа, было и прошло, — начал уводить разговор в сторону Небогатов, — как думаете, стоит нам завтра немножко по пиратствовать в районе Нагасаки, или пойдём безостановочно на рандеву с «Уралом»?…
Четвёрка русских крейсеров неспешно огибала остров Кюсю. Шли экономическим ходом, разве что «Рион», разгонялся до пятнадцати узлов, нагоняя очередную рыбацкую «шаланду». Не сказать, что японцы попрятались в гаванях — но три пароходика и полтора десятка шхун утопленные за пару суток не устраивали командиров и команды рейдеров, хотелось большого дела.
Однако адмирал не позволял «раздёргать» силы и пройтись «частым гребнем», топя всё подряд в беззащитных прибрежных водах Японской империи. Напротив, Николай Иванович отрядил в арьергард «Изумруд», дабы предупредить возможный бросок «собачек» вслед за обнаглевшими русскими. В то, что Камимура встретит их, сорвавшись на юг, оставив Лаперузов пролив без присмотра, Небогатов не верил.
Вице-адмирал, по правде говоря, не собирался «протаскивать» во Владивосток броненосцы береговой обороны, как декларировал Бирилёву. Вот забрать у Клапье де Колонга «Мономах» и «Светлану», мореходный «Николай», вспомогательные крейсера и устроить войну на коммуникациях, дожидаясь осени, когда или шах или ишак (мир или шторма), позволят беспрепятственно собрать флот в главной гавани.
Кутузовская неспешная стратегия — она и сейчас самая верная. Ну а коль нет уверенности в положительном исходе генерального сражения, надо, опираясь на вместительные трюмы быстроходных «Урала», «Терека», «Кубани», «Днепра» и «Риона», поддержанных «Россией», «Громобоем» и «Николаем», устроить изрядное «кровопускание» торговому и рыболовецкому флоту Японии.
Того вынужден сторожить пять броненосцев Бирилёва, Камимура — пятёрку Клапье де Колонга. А тут появляется новая напасть в виде крейсерской эскадры, отбиться от которой при достаточной активности владивостокцев и амурцев, японцам попросту нечем. Даже «раздвоение» русских стало для Того головной болью, что же будет когда произойдёт «растроение»? Сплошное расстройство для японского морского генштаба… Тем более можно создать три сильных крейсерских отряда, достаточно автономных и терзать, терзать, терзать Японскую империю с юга и востока…
Но для этого придётся жёстко «подопнуть» безынициативного Клапье де Колонга, чтобы отряд из мелкосидящих «Ушакова», «Апраксина» и «Сенявина» демонстративно торчал в Татарском проливе, траля японские мины и выставляя свои. Да, если удастся «привязать» Камимуру к Лаперуза и Татарскому проливам, угрозой прорыва пяти старых броненосцев, то половина задачи решена…
У входа в залив Кагосима Небогатов решил воспользоваться хорошей погодой и подгрузить «Изумруд» углём, заодно поиграв на нервах самолюбивых подданных микадо. Разбегающихся рыбаков и каботажников не преследовали, но котлы держали в рабочем состоянии — мало ли, вдруг да выскочит на отряд обозлённый Катаока.
Для ускорения погрузки на «Рион» перебрались полста матросов с «России», а партия с «Громобоя» помогала изумрудовцам. Не прошедшие со Второй Тихоокеанской эскадрой ад угольных погрузок в океане команды владивостокских крейсеров работали с огоньком и весёлым матерком, многие сами вызвались «пойти на уголь».
Вице-адмирал, как заправский бухгалтер, нацепив очки колдовал над картами на мостике «Громобоя» и на нагло вышедший из залива английский пароход отреагировал буднично.
— Лев Алексеевич, вы уж, пожалуйста, нашего британского друга не останавливайте. Всё равно идёт пустой, наверняка в Шанхай направится. Время терять понапрасну не хочется.
— Как скажете, Николай Иванович, но обидно — фактически перед нами союзник Японии, доставил противнику военный груз и так просто разойтись…
— А вы похулиганьте немножко, как сблизится — отсигнальте им о утоплении «Хасидате» и двух миноносцев неприятеля и счастливого плавания пожелайте обязательно.
— Хорошо, но про миноносцы, зачем присочинять? — Брусилов искренне не понял адмиральского юмора.
— Если я не ошибаюсь, и британец идёт в Шанхай, то тем самым мы подадим весточку нашим. Ну а фальшивка о якобы потопленных миноносцах, будет к месту, — пускай лишний раз понервничает Того. Пока они разберутся, пока выяснят, что целы их миноноски, может мы ещё кого повстречаем и отправим в гости к Нептуну.
Брусилов рассмеялся и направился к сигнальщикам, а Небогатов продолжил вымерять маршрут отряда и думать — отправил ли новоиспечённый контр-адмирал Клапье де Колонг, хотя бы пару ББО в Татарский пролив, «пощекотать нервы» Камимуре. Почему то Николай Иванович в Константине Константиновиче сомневался…
Рандеву с «Уралом» состоялось у вулканического островка Аогасима в полдень 6 июня. Семёнов спешивший на встречу с адмиралом «с берегов Амура» чётко следовал инструкциям и не отвлекался на утопление японцев и на призование подозрительных нейтралов. Кавторанг посчитал, что новости о прохождении русскими крейсерами Цусимы известны и неприятель предполагает, что «Урал» идёт в условленную точку для присоединения к отряду рейдеров.
Небогатов в очередной раз удивил, приказав собрать совещание командиров на крейсере Семёнова, куда сам и отбыл вместе с Брусиловым. Встреча была радостной, обычно сухой и мрачный вице-адмирал едва не задушил в объятиях командира «Урала», вручил ему орден Святого Георгия и обещал представить к капитану первого ранга по окончании войны.
— Ну, Владимир Иванович, рассказывайте, как вы там разместились, на Амуре батюшке, какое настроение на судах. Константин Константинович излечился от меланхолии, ступив на землю русскую?
— Начну по порядку, Николай Иванович, по ранжиру. — Семёнов как и все прочие командиры был изрядно удивлён поведением адмирала, на флоте Небогатов славился сдержанностью и закрытостью, а тут — расчувствовался старик. — Клапье де Колонг бодр и деятелен, организует оборону района, всего выставлено несколько сотен мин, Татарский пролив надёжно перекрыт и с юга и с севера от устья Амура. Крейсера готовы к выходу в любой момент, но Константин Константинович экономит уголь, полагая невозможным быстрое пополнение запасов топлива при интенсивном крейсерстве. Тем более японцы не суются к нам с севера, ограничиваясь демонстрацией у пролива Невельского.
— Что с моим указанием выдвинуть к мысу Погиби броненосцы береговой обороны?
Как и предполагал Небогатов, осторожный Клапье де Колонг опасался отправить к минным постановкам большие корабли, страшась подрыва и решил «держать позицию» допотопными миноносками, ржавевшими на берегу и катерами с броненосцев. Но тут на Военном Совете «восстал» Миклуха. Брат знаменитого путешественника, невзирая на контр-адмиральский чин Клапье де Колонга раскритиковал «страусиную» позицию новоиспечённого адмирала и заявил, что его броненосец выполнит приказ Небогатова.
Контр-адмирал не решился одёрнуть заслуженного каперанга, а Миклуха, воспользовавшись нерешительностью начальства, сразу же после совещания развёл пары, довёл «Ушакова» до мыса Лазарева, дал пару залпов по маячащим вдали японским миноносцам и стал обустраиваться на новом месте. Клапье де Колонг уже «вдогонку» назначил командира «Ушакова» ответственным за «Южную позицию» и распорядился сформировать из катеров с броненосцев тральную партию, подчинив её Миклухе.
— А как сам город, Николаевск? — Ферзен почему то решил, что адмирал оставит один из «камешков» при эскадре Клапье де Колонга и готовился «зазимовать на Амуре»….
— Город неплохой, правда я там и был то всего дважды, — Семёнов развёл руками, — а люди просто замечательные. Когда узнали что к ним идёт флот, всем Николаевском кинулись помогать — выделили какие только были пароходики, буксиры и шаланды, обвешили фарватеры. Местные купчины скинулись и обеспечили эскадру свежей говядиной. Рыба, дичь — так просто завалили, всё в дар флоту, представляю как ревизоры на кораблях радуются. Знаете, господа, я забрал на «Урал» подшивки российских газет, читал эти дни и понял — для дальневосточников мы защитники Отечества, а для столичных прощелыг и жителей центральных губерний — дармоеды, непонятно где и чем занимающиеся. Скажу откровенно, — горячий и искренний приём нашего флота в Николаевске и меня и всю эскадру невероятно воодушевил. Не зря мы совершили беспримерный поход, не зря Николай Иванович прорывался Цусимой.
— Это лирика, Владимир Иванович, а нам предстоят очень серьёзные дела, — Небогатов поднялся, — сидите господа, я с вашего позволения прохаживаясь буду рассказывать. Наши пять крейсеров изготовились к броску в Токийский залив, не в сам залив, конечно. Но погонять японцев и нейтралов «у спальни микадо» мы просто обязаны.
— Попрятались они, — буркнул Лилье, — Камимура не покинет позиций в Лаперуза, а более остановить нас некому. Пошуметь то пошумим, но кого гонять? Топить рыбаков, так цена потраченного угля в разы больше чем их лодчонки. Овчинка выделки не стоит.
— Владимир Александрович, вы совершенно правы. Но и задачей то рейда является проведение во Владивосток возможно большего числа вымпелов «Сахалинской эскадры». Потому утопление вражеских купцов — дело второстепенное, хоть и важное.
— Николай Иванович, — поддержал Лилье Брусилов, — я вам уже говорил, что считаю нецелесообразным гонять крейсера в Николаевск в обход Японии и Сахалина. Мало ли какая поломка, так и по углю мы буквально впритык идём. Может быть, стоит вернуться к Цусиме, постараться утопить вымпел другой из эскадры Катаоки. Ну чего мы добьёмся, гоняя «Россию» и «Громобой» туда-сюда за тысячи миль, попусту вырабатывая ресурс машин?
— Вот вы и вернётесь к Цусиме, — вице-адмирал достал из папки лист бумаги, — моим приказом капитан первого ранга Брусилов назначается командиром отдельного крейсерского отряда, состоящего из «Громобоя», «России», «Изумруда», «Риона». Действовать будете под моим адмиральским флагом. Все должны думать, что Небогатов остаётся на «Громобое». Я же «инкогнито» на «Урале» ухожу в Николаевск, где забираю у Клапье де Колонга все крейсера, возможно, что и «Николая» и направляюсь к вам.
— Удивили, Николай Иванович, в который раз удивили. Но к чему такая таинственность?
— Пусть Того думает, что Небогатов нацелился на срыв военных перевозок. Бирилёв во Владивостоке сидит крепко, японцы туда соваться не будут, ограничатся блокадой отряда бородинцев. А вот Камимуру могут ослабить, что нам, идущим от Сахалина, будет совсем не лишним.
— Но, Николай Иванович, мы же совершенно не готовы к рейдерским операциям. Нет достаточных средств в корабельных кассах на закупку угля и провизии, нет плана по взаимодействию с угольщиками. Одним «Рионом» отряду не обойтись!
— Знаю, Лев Алексеевич, знаю. Но и вы меня поймите, — только начни я эту волокиту по подготовке к крейсерским операциям по прерыванию японского судоходства, как через интендантов, писарей и через болтливость нашу великорасейскую содержание штабных бумаг станет известно неприятелю. Поэтому топите врага под моим флагом, на эскадре слухи о моём уходе на «Урале» пресекать, не дай Бог, кто проболтается во время погрузок с нейтралов.
— Но как рассчитываться за тот же уголь?
— Расписками, министерство финансов оплатит все векселя, никуда не денется. Государь император выразил высочайшее удовольствие действиями флота, так что поворчат виттевцы и успокоятся. Господа, я понимаю, что вы настраивались идти до северной оконечности Сахалина, потом обратно. Но как справедливо заметил капитан первого ранга Брусилов — тратить ресурс боевых кораблей на тысячекилометровые океанские прогулки нецелесообразно. Да, есть риск, что одиночный «Урал» перехватят. Но мы на войне, тут без риска никуда. Да и думаю, не будут гоняться за вспомогательным крейсером большими силами, а пользуясь радио «Урала» вызовем «Светлану» с «Мономахам» в помощь.
Неожиданное решение адмирала, хоть и удивило офицеров, но показалось им вполне разумным. «Угольная» проблема вполне решается как захватом призов, так и бункеровкой в портах, что не так уж и страшно, если принять во внимание нахождение эскадры Камимуры в проливе Лаперуза, и утоплении двух лучших бронепалубных японских крейсеров. Да и сам Того, вряд ли вот так, сразу, кинется на юг, предоставив свободу действий в Японском море современным российским броненосцам под командованием Бирилёва. Главное — продержаться пару недель, а там и Небогатов подтянется…
Примерно так рассуждали командиры крейсеров, расставаясь с адмиралом. Брусилов, получив карт-бланш, уже прикидывал в какой порт поочерёдно «загонять» корабли на бункеровку и добрым словом поминал предусмотрительного Николая Ивановича, заставившего принять продовольствия с изрядным запасом. Да и команда из восьмидесяти здоровых и крепких матросов, пополнившая экипаж «Риона» как раз для угольных погрузок в открытом море, показывала предусмотрительность командующего. Брусилов поднимаясь по трапу на родной «Громобой» хмыкнул, вспомнив напутствие остающегося на «Урале» Небогатова, пожелавшего удачи и скорейшего производства в адмиралы по итогам командования отдельным отрядом крейсеров.
«Похоже, старик старается продвинуть симпатичных ему офицеров, — подумал каперанг, — вот Бухвостов получил погоны контр-адмирала, Игнациус, Клапье де Колонг. Как говорил Свенторжецкий — на очереди Бэр и Миклуха»…
Оставшись наедине с Семёновым вице-адмирал кликнул вестового и предложил отметить коньяком награждение кавторанга орденом Святого Георгия.
— Благодарю за представление к высокой награде, ваше высокопревосходительство.
— Полно, Владимир Иванович, орден вы честно заслужили поспособствовав прорыву «Изумруда» и первым придя в Николаевск, подготовив город к приёму эскадры. Кстати, как вы мины выставляли, я по сию пору понять не могу — за сутки весь запас притопить в Татарском проливе — это ж надо умудриться.
— Тут моей заслуги никакой, — отменно сработали минёры крепости, я лишь общие пожелания по постановке высказал. Все понимали — надо прикрыть порт от вероятной атаки японцев. А я в тот первый визит только и отметился как на телеграфе, у контр-адмирала Русина и побеседовал накоротке с городскими промышленниками, попросил их помочь, чем возможно российскому флоту, больше года в море находящемуся…
Небогатов, за последний бурный месяц пристрастившийся к коньяку (а что делать — нервы, господа, нервы!) собственноручно налил кавалеру чарку, провозгласил тост и, не мешкая, разлил по второй. Бутылку усидели за два часа, Семёнов рассказал о спешном обустройстве батарей, в том числе и на Сахалине, о многочисленных посадках на мель, впрочем не приведших к каким либо печальным последствиям — осторожный Клапье де Колонг буквально «вползал» сначала в пролив, а затем и в лиман, памятуя о разодранном на камнях «Богатыре» и подстраховываясь буксирами. Со слов командира «Урала» получалось, что новая «нечаянная» база флота свою задачу по сбережению кораблей выполняет, а наличие плавмастерской «Камчатка» способствует восстановлению боевой мощи броненосцев.
— «Наварин» к нашему приходу может быть уже и в относительной исправности, а вот машины «Сисоя» отремонтировать не получится, так и будет хромать на семи узлах наш «святой броненосец», — доложил кавторанг.
— Да, Константин Константинович телеграфировал, — в плавучую батарею определил «Сисоя». И правильно. Но мне сейчас более интересны «Мономах», «Светлана» и «Николай», они для крейсерских операций сгодятся, а «Наварина» с «Сисоем» и тройкой броненосцев береговой обороны я бы так и оставил в Николаевске до самого заключения мира. «Разменял» бы их на четыре крейсера Камимуры не задумываясь…
— Николай Иванович, вы уж простите, но я не верю в скорое заключение мира. После вашего прорыва не верю! Наконец то русский флот себя проявил, русская армия сосредоточила огромные силы на Сыпингайских высотах, японцы далеко углубились в Китай. Нет, государь не пойдёт на перемирие, а значит — воевать нам и воевать!
— Умны вы, Владимир Иванович, за что и ценю, — Небогатов рассмеялся, — Его Императорское Величество Николай Александрович предписал мне разработать план по десантированию на Хоккайдо!
— Ого, — Семёнов не удержался и присвистнул…
— Вот именно. И сами догадайтесь, кому далее будет поручено осуществить сей замысел?
— А что же Бирилёв?
— Тут то и проходит разграничение полномочий, самим императором установленное. Алексей Алексеевич как командующий Тихоокеанским флотом отвечает за безопасность главного порта — Владивостока. Он щит, а мне выпала честь быть мечом Российской империи в дальневосточных водах.
— Но как не разгромив флот противника вести десантные операции?
— Тут, Владимир Иванович, как я понимаю, два фактора сработали. Первое — в Маньчжурии участились случаи попадания в плен японских офицеров. А солдаты так те сами сдаются при первом случае. Такого ранее не отмечалось. Воевать и рисковать не хотят, подданные микадо, устали, жаждут скорейшего мира. И генштабовские горе-аналитики, предрекавшие в начале войны, что русская армия макак шапками закидает, воспряли, подсчитали по умным формулам скорый крах Японии, истощённой на полях сражений и лишившейся резервов. Поэтому даже батальон, высаженный на Хоккайдо, по мнению умников из-под арки, способен совершить марш в сотню другую вёрст по Японии, круша всё на своём пути. Высаживаем, допустим, героический пехотный пластунский батальон с «Урала» в Охотском море, а его забирает, ну скажем, «Днепр» в море Японском. В результате такого набега японцы посрамлены, наши чудо-богатыри возвеличены невероятно, микадо в ужасе, японский генералитет режет себе животы фамильными ножиками…
— Вы серьёзно, Николай Иванович?
— Более чем, более чем. Я пытался «отбояриться» от такой чести, прямо телеграфировал императору, что не могу знать состояния японской сухопутной армии и положения дел в гарнизонах на островах, но их флот — серьёзный противник и десантирование приведёт к неоправданным потерям.
— И что же царь?
— Как я понял, моего тёзку взбесили японцы на Сахалине и кто-то близкий к императору, эти чувства — «отомстить макакам», усердно подогревает…
— Да, невесело, стоило прорываться через Цусиму, чтобы потом тонуть где-нибудь у Вакканая.
— К чему такие мрачные прогнозы, Владимир Иванович, пускай уж лучше японцы тонут. Нам же с вами побеждать предстоит. Одно хорошо — удалось выбить под грядущие десантные операции пять радиостанций мощностью даже поболее чем на «Урале», для координации действий крейсеров. Лично император и генерал-адмирал озаботились их скорейшей доставкой во Владивосток.
— Интересно, кому честь выпадет — попирать священную землю Японской империи?
— Чего не знаю, того не знаю. Но я категорически высказался о невозможности десантирования на острова конницы и нецелесообразности формирования десантных партий из моряков, которых учить втрое дольше чем пехоту, а у нас на кораблях и так некомплект специалистов дичайший. Значит, будут или пластуны казаки, или гвардейцев из Питера обучат нырять и к нам пришлют литерным эшелоном. Эх, заговорил я вас, Владимир Иванович, отвлекаю он хлопот командирских. Проводите-ка меня до моей каюты. Интересно, как там Брусилов «штурмует» Токио…
Разумеется, капитан первого ранга Брусилов в Токийский залив не полез и посчитал задачу исполненной, показав силуэты крейсеров японским наблюдателям на пределе видимости. После чего командир отдельного отряда крейсеров показательно, с шумом, затратив снарядов вдвое больше нормы, расстрелял небольшой каботажный пароходик, хотя вполне можно было заставить невезучего капитана просто затопить судёнышко. Но «театр есть театр» и, закинув в топки побольше угольной пыли, чадящие русские рейдеры не спеша пошли на юг, важно и грозно гудя на разбегающихся японских рыбаков. Останавливаться для утопления утлых лодок Брусилов не стал, а достойных целей на горизонте не маячило, встретившихся, явно пустых англичанина и американца досматривать также не стали — время дороже…
— Лев Алексеевич, — вахтенный офицер отвлёк Брусилова от поедания каши, поданной с пылу с жару расторопным вестовым, — англичане отсемафорили: «Приветствуем доблестного адмирала Небогатова».
— Вот же черти островные, — каперанг не подавился, но таки преизрядно закашлялся, — прав Николай Иванович, стократ прав. Передайте в ответ: «Благодарю, желаю счастливого плавания. Вице-адмирал Небогатов».
Лейтенант удивлённо посмотрел на командира, но козырнув, отправился к сигнальщикам. Брусилов отослав «Изумруд» на тридцать миль вперёд, вёл отряд на двенадцати узлах, не особо надеясь на восточном побережье Японии утопить что-либо достойное внимания, но трёхдюймовки крейсеров холостые выстрелы время от времени, всё ж таки производили, особенно когда на горизонте показывались мачты рыбацких лодок. Капитан первого ранга признавал правоту своего адмирала, полагавшего, что рассказы рыбаков о ужасных русских кораблях стреляющих во все стороны, народная молва переиначит в более страшном и кровавом варианте. А этого собственно от русских крейсеров и ожидает высокое начальство что в Санкт-Петербурге, что во Владивостоке — нагнетания паники в стане врага, осознания беззащитности страны Ямато против кораблей северных варваров.
За час до захода солнца Брусилов скомандовал отряду поднять ход до пятнадцати узлов и уходить на юго-восток. Мало ли что может случиться в сумерках или ночью, не зря же на пределе видимости за русскими крейсерами плелись японские миноноски третьего или второго, чёрт их там разберёт, класса. Не хватало на ровном месте споткнуться, получив минную пробоину от отчаянного смертника.
Брусилов подумал, что адмирал и тут оказался прав, заявив, на Военном Совете, что ничтожные силы японцев, прикрывающие Сангарский пролив не что иное, как ловушка. Проскочить пролив, словив мину в борт от смертников на миноносках, нахватавшись снарядов в упор с «Чин-Иена» и «раскорячиться» посреди Японского моря, окружаемым Того и Камимурой — ну его, такое удовольствие. Да, получилось в прошлом году у Иессена, так в прошлом году и Владивосток был практически не защищён, если смотреть с сегодняшних позиций…
Размышления каперанга прервал сигнальщик: «Прямо по курсу огни. Купец. Большой»…
Получая известия о бесчинствах крейсеров Небогатова командующий Соединённым флотом Японской империи молил богов дать ему терпения, и не двинуть броненосцы к Цусимскому проливу, дабы отрезать русскому адмиралу все пути возвращения во Владивосток.
Нет, Цусиму перекрыть, конечно, следует, но позже. Ведь ясно, что рейдеры идут на север, к застрявшим у устья Амура броненосцам-тихоходам, трусливо укрывающимся от боя за минными заграждениями. Хэйхатиро Того не видел смысла рвать машины и огибать Сахалин для долгой возни по утоплению старых калош.
В императорской Ставке адмирала поддержали — здорово, когда половина русских броненосцев в боевых действиях участия не принимает, запершись в узостях Татарского пролива и уподобившись Порт-Артурской эскадре. Достать их, при незанятом Сахалине затруднительно, а угрозу с моря Клапье де Колонг парирует, выставляя всё новые и новые партии мин, очевидно привезённых на одном из транспортов Второй Тихоокеанской эскадры.
Ну, да и демоны с ними, лазутчики из Николаевска доносили, что несмотря на судорожные попытки наладить снабжение углём кораблей Клапье де Колонга по Амуру, на «северной эскадре северных варваров» введён жесточайший режим экономии топлива.
И если Небогатов устремился в Николаевск, надо сделать всё, чтобы там он и застрял, поставив на прикол «Россию» и «Громобой», тогда японский флот будет безраздельно господствовать на море, а унизившему Того русскому адмиралу придётся ждать заключения позорного мира на речной отмели.
К сожалению, о повторении Порт-Артурского варианта с утоплением вражеских кораблей, можно только мечтать — взять Владивосток с нынешними силами невозможно, а без уничтожения «бородинцев» соваться в устье Амура смертельно опасно.
Крайне неприятным сюрпризом для японского генштаба стало существенное усиление мощи крепости Владивосток всего за год. Как-то исхитрились русские и в ущерб перевозкам в Маньчжурию, перебросили значительное количество военных грузов в единственную свою полноценную дальневосточную гавань.
Теперь так просто, как Камимура в 1904 году, Владивосток не обстрелять, даже в залив Петра Великого заходить опасно — мины, подводные лодки, отряд быстроходных русских броненосцев в готовности броситься на добивание подорвавшихся японских кораблей…
А гарнизон крепости, доведённый до полусотни тысяч штыков, по мнению японского генштаба был избыточен для защиты собственно Владивостока и мог быть переброшен на Сахалин и затем, чем не шутят русские черти — и на Хоккайдо.
Поэтому бросок рейдеров через Цусиму и присутствие на борту «Громобоя» вице-адмирала Небогатова, были посчитаны в императорской квартире как поход к Сахалину, где назначено рандеву с быстроходными вспомогательными крейсерами, которые необходимо провести во Владивосток, для последующего использования в качестве транспортов для перевозки десанта…
И хотя морские офицеры считали, что Николай-сан заберёт у броненосцев Клапье де Колонга весь уголь, превратив броненосных старичков в плавучие батареи, и запустит вспомогатели, «Светлану» и «Мономаха» в крейсерство, блокируя Японию с восточного и южного направлений, мнение армейцев возобладало. Открыть охоту на отряд Небогатова и утопить русского адмирала повелел сам император.
Того сторожил у Владивостока броненосцы Бирилёва, а Камимура, получив высочайшее указание поймать Небогатова и подкрепление из «Якумо», «Асама», «Сума», «Акицусима» и дивизиона эсминцев, воодушевился, подготовился к броску, и внимательно отслеживал перемещения четвёрки русских крейсеров, гоняющих беззащитных рыбаков у Токийского залива.
«Урал», замеченный японскими наблюдательными постами, явно спешил на соединение с «Громобоем», «Россией», «Изумрудом» и «Рионом». Враг наверняка собирался использовать вспомогательный крейсер в качестве угольщика, ибо боевая мощь огромного парохода равнялась нулю…
У пролива Невельского Камимура постоянно держал тройку миноносцев, в задачу которых помимо наблюдения за русскими входило и оповещение о возможном прорыве Клапье де Колонга во Владивосток. Тогда двум миноносцам надлежало вывалить на пути русских несколько десятков плавучих мин, специально подготовленных для этого случая и всячески притормаживать врага. Третий эсминец на всех парах должен был мчать в Вакканай.
5 июня русские подтащили пару морских дальнобойных трёхдюймовок в разрушенный артиллерией японских миноносцев Де-Кастри и пытались достать корабли Камимуры с берега. Такие же орудия, были замечены и в бухте Невельского. Очевидно, враг задумал устроить несколько подвижных береговых батарей и постепенно, шаг за шагом, «выдавить» малые японские суда из Татарского пролива.
По правде говоря, адмиралу надоело сторожить трусоватых русских, которых загнал в реку флаг-капитан Рожественского. Нет, штабной офицер не может быть хорошим флотоводцем. Робкий Клапье де Колонг посадил на мель свои броненосцы, превратив их в плавучие батареи. А предназначение кораблей — бой!
7 июня базирующийся в Вакканае Камимура практически одновременно получил сведения о демонстрации русских крейсеров у Токийского залива и о попытке броненосца береговой обороны «Ушаков», в сопровождении двух десятков катеров и баркасов тральной партии, выйти на чистую воду.
Уточнив, что ББО находится в проливе в гордом одиночестве (если не принимать во внимание катера и баркасы) вице-адмирал понял, что «Ушаков» намеренно привлекает к себе внимание, дабы переход русских рейдеров прошёл успешно.
Потому и на призыв командира отряда миноносцев о подкреплении, адмирал реагировать не стал, посоветовав лишь усилить наблюдение.
Миклуха, перед выходом «Ушакова» на позицию, имел разговор с Клапье де Колонгом, лично прибывшим на броненосец. Итогом беседы, крайне неприятной как для капитана первого ранга, так и для «свежего» контр-адмирала стало разрешение «действовать по обстановке».
Обстановка же настоятельно требовала активности «Сахалинской эскадры» и Константин Константинович, с трудом, превозмогая себя, страшась потерь, но таки дал карт-бланш бравому каперангу, чем тот незамедлительно и воспользовался, подчинив себе напрямую команды сигнальщиков-наблюдателей на «Южной позиции».
Инициатива новиковского мичмана Максимова, сумевшего привлечь внимание «Урала» и передать наиважнейшую информацию эскадре Клапье де Колонга, была взята на вооружение и творчески переработана кавторангом Семёновым, в Порт-Артуре познавшим необходимость быстрого и чёткого обмена информацией между армией и флотом, кораблями и берегом…
На последнем отрезке пути до Николаевска на броненосцах были сформированы команды из молодых офицеров и толковых кондукторов и матросов, которые сразу же по приходе кораблей к устью Амура были направлены в ключевые точки побережья, как на материке, так и на Сахалине. Появление флота чрезвычайно воодушевило «каторжанское начальство», напуганное бесчинствами японского десанта в Корсакове. Потому к каждой из шестнадцати «наблюдательно-сигнальных» партий были приданы про два-три десятка дружинников в качестве подсобной рабочей силы по обустройству позиций, прокладке телефонного кабеля, прорубанию просек и т. д.
Снабжённые сигнальными фонарями, кое-кто и прожекторами, получив инструкции «на все случаи жизни» честолюбивые мичманы просили только об одном — подкинуть им на посты пушек, для «охоты на япошек» с берега. И малокалиберная артиллерия, снятая с «Сисоя» и «Наварина», чтобы, в том числе и уменьшить осадку броненосцев, «ушла на сушу».
Морякам, тепло встреченным жителями Николаевска, первые дни было не до балов и приёмов, хотя «общество» и жаждало общения с бравыми покорителями океанов. Но, увы, на веселье не хватало времени, — минировались пролив Невельского и выходы в Сахалинский залив, выставлялись ложные фарватеры, дабы по примеру славных защитников Новодвинской крепости загнать на мели японские крейсера, как это сделали со шведами двести четыре года назад отважные поморы.
Спешно, по 24 часа в сутки обустраивались места под новые батареи. Клапье де Колонг дорвавшись до телеграфа требовал для прикрытия базы флота пехотную дивизию, или, на крайний случай — бригаду.
Но японцы, совершенно игнорировали застрявшие в амурском лимане броненосцы. Если с юга вражеские миноносцы проявляли какую-то активность: обстреляли Де-Кастри, установили минные заграждения для воспрепятствования прорыва русских во Владивосток Татарским проливом, то с северных румбов всё было подозрительно спокойно. Даже разведчиков японских не наблюдалось. От этих сведений Клапье де Колонг чернел, седел и подозревал невероятную каверзу от Того и Камимуры, вплоть до захвата Сахалина и Николаевска японской пехотой. Семёнов, бывший при контр-адмирале то ли начштаба, то ли нянькой еле отговорил его от составления плана по утоплению и подрыву кораблей, чтобы те не достались врагу и не послужили затем в японском флоте.
— Константин Константинович, — увещевал кавторанг адмирала, — давайте не будем панику сеять в экипажах, передавая им такой план. Я по опыту Порт-Артура скажу — как только подобные бумаги попадают к нашим офицерам, у тех руки опускаются и все мысли только о грядущем неминуемом поражении.
— Владимир Иванович, — вяло отбивался Клапье де Колонг, — я с вами согласен, но вы же знаете, что суда Порт-Артурской эскадры успешно поднимаются и скоро войдут в строй под вражескими флагами. Увидите — против нас воевать будут! Я не могу такого допустить с вверенными мне кораблями!
— Да не полезут к нам японцы, не полезут! У Небогатова во Владивостоке пять лучших броненосцев! ПЯТЬ! Приплюсуйте к ним «Олега», «Аврору», «Жемчуг», «Изумруд», «Россию», «Громобой» — да это же сильнейшая эскадра с опорой на базу, которую врагу не взять. Нет, Константин Константинович, пока Николай Иванович жив, здоров и свой флаг не спустил, нам тут опасаться стоит лишь мелких диверсий врага и попыток выманить броненосцы на минные банки.
Небогатов, памятуя о мнительности Клапье де Колонга, в шифрованных телеграммах приказывал тому обустраивать и усиливать оборону района базирования, а о прорыве во Владивосток, будет думать он — вице-адмирал Небогатов.
Николай Иванович одобрил взаимодействие Сахалинской эскадры Тихоокеанского флота с военной и гражданской администрацией острова-каторги и обещал представить к наградам офицеров и матросов, сошедших с кораблей в команды наблюдателей. Строительство новых и усиление уже имеющихся батарей в ключевых точках «Амурской базы» вице-адмирал оставил на усмотрение Клапье де Колонга, которому на месте виднее, но категорически запретил комплектовать из моряков десантные роты, на случай вражеской оккупации Сахалина.
«Морские офицеры, и матросы-специалисты слишком дорогое пушечное мясо, чтобы расходовать его в штыковых атаках, морякам должно воевать и погибать на кораблях», — Небогатов был эмоционален и циничен даже в шифровках…
Из шестнадцати наблюдательных постов (по восемь на материковый берег и на Сахалин) дюжину отнесли к «Южной позиции» и всего лишь четыре нацелили на поиск врага в Охотском море.
В глубине души Клапье де Колонг понимал, что Соединённый флот Японской империи займётся его «старичками» лишь расправившись с «бородинцами» и «Ослябей» и что тащиться вокруг Сахалина с судами обеспечения — то ещё удовольствие. А умник Семёнов, дорвавшийся до газет и секретной информации из штаба округа, уверял — «лишних» дивизий для захвата Сахалина у Японии нет, все заняты в Маньчжурии…
Надо признать, далеко не все на «Сахалинской эскадре» рвались в бой. Командиры «Апраксина», «Сенявина» и «Николая» с энтузиазмом отдавали матросов на работы по строительству батарей, готовы были весь запас угля передать крейсерам, чтобы стоять на приколе в качестве плавучих батарей. После тяжелейшего и невероятно удачного перехода через три океана каперанги ожидали орденов и адмиральских погон и совершенно не желали выходить на бой с крейсерами Камимуры. В пику им, непрестанно и уже привычно воинствующего Миклуху поддержал командир «Мономаха».
Добивание и утопление его крейсером изрядно побитых героическим «Нахимовым» «Читозе» и «Кассаги», превратило добрейшего меланхолика Владимира Александровича Попова в заядлого милитариста. Возможно, тут сказалось и награждение Георгием и перспектива вскорости стать адмиралом, причём не по выслуге лет, а по боевым заслугам, что особо ценится на флоте, но прежний Попов исчез. «Заместил» же его нервный и склочный человек, рвущийся на вражеские коммуникации «топить макак». При разговорах с Клапье де Колонгом, Попов кривился и смотрел не в глаза собеседнику, а на его адмиральские погоны, попеременно на левом и на правом плечах, что просто убивало Константина Константиновича, чувствующего себя виноватым за гибель броненосного «Нахимова»…
И только категорический приказ Небогатова — держать «Мономах» и «Светлану» в постоянной готовности, но самостоятельных выходов ни в коем случае не предпринимать, удерживали контр-адмирала от отправки Попова «к чёрту на кулички»…
Получив извещение о выходе младшего флагмана Тихоокеанского флота с крейсерским отрядом и приказ о высылке навстречу «Урала» Клапье де Колонг воспользовавшись моментом отрядил «Светлану» и «Мономах» на дежурство в Сахалинский залив, с приказом ждать прорывающегося на «Громобое» вице-адмирала, а Миклуху с неохотой направил в пролив Невельского.
Почему с неохотой? Да боялся Константин Константинович, что неистовый Владимир Николаевич рванёт топить вражеские миноносцы и непременно напорется на мину — не японскую так нашу. Ведь в первые дни по приходу спешили, бросали минные банки как Бог на душу положит, не особо привязываясь по месту…
Всё же «Ушаков» был благополучно проведен через русские и японские заграждения и набрав ход в десять узлов отстрелялся по неприятелю.
Увы, «зацепить» вражеские миноносцы у артиллеристов броненосца не получилось, но выход на чистую воду надо было как-то отметить и Миклуха решил «пробежаться» до Де-Кастри. Тем более, — повод был…
Японские миноносники, получив указание от Камимуры только лишь наблюдать за действиями одинокого броненосца, начали отходить, даже мины по курсу «Ушакова» не бросали, дисциплинированно следуя указаниям начальства. Мало ли, вдруг адмирал заманивает врага подальше, под восьмидюймовки «Идзумо», «Якумо», «Ивате», «Асама»…
Однако планы у японского вице-адмирала были совершенно иные и возня в Татарском проливе его мало интересовала. Куда как важнее было на всю катушку использовать помощь от Того и утопить недобитые в августе 1904 года «Россию» и «Громобой», выполнив приказ императора.
Срочная передислокация эскадры в Немуро, прошла образцово, а к трём миноносцам, сторожащим Татарский пролив в качестве флагмана добавилась канонерская лодка «Амаги», которая своими четырьмя 120-мм орудиями должна была подавить малокалиберки русских, очевидно снимаемые с броненосцев и выставляемые прямо на побережье Сахалина для стрельбы по миноносцам Страны Восходящего солнца…
На «каторжанском острове» пожалуй, впервые в истории России сухопутчики и флот работали как единое целое.
Царь, невероятно обозлённый японским десантом на Корсаковский пост, и попиранием коварным врагом непосредственно русской земли, пусть и далёкой дальневосточной, лично телеграфировал военному губернатору Сахалина генерал-лейтенанту Ляпунову о необходимости всесторонней помощи флоту в организации обороны острова.
Губернатор верноподданнически взял под козырёк и в зародыше подавил саботаж офицеров, не желающих подчиняться «флотским выскочкам». Угроза Ляпунова сформировать из нерадивых десантную партию и отправить в заблёванных трюмах транспортов на штурм Токио, возымела действие. И моряки, разворачивающие сеть наблюдательных постов получали не только лучший телефонный кабель со складов, но и беспрепятственный допуск к телеграфу и прикомандированные к постам конные эстафеты в тех местах, где цивилизация ещё не победила первобытную глухомань…
Впрочем, с поступлением от щедрот флотских нескольких десятков малокалиберных пушек (для армейцев и такие калибры были в радость) отношение «пехотно-конвойных» к «морским» переменилось. На прикрытие импровизированных передвижных батарей выделялось по взводу дружинников, которые воодушевившись поддержкой флота утаскивали пушки на хребте, туда, куда только успевали указать оторопевшие мичманы.
Именно так морские орудия появлялись в самых неожиданных местах, отучая японский «москитный флот» жаться к сахалинскому берегу…
Телеграмма полковнику Арцишевскому об оставлении на юге острова команды новиковцев пришла в последний момент, — моряки уже собирались «пылить» до Александровска и далее — на корабли. Поворчав для порядка матросы стали ждать прибытия пушек для организации новой «настоящей и солидной» батареи, как было «разболтано» полковником — от трёх дюймов и выше…
Мичман, без пяти минут лейтенант Максимов, получив по телеграфу поздравления от Клапье де Колонга и узнав, что представлен к Георгию и Владимиру с мечами (за важные сведения, переданные на «Урал» и за ночной бой) категорически отказался отбыть на лечение и гордился должностью «командира Корсаковской передовой позиции Сахалинской эскадры Тихоокеанского флота Российской империи».
Именно Максимов, узнав от наблюдателей с мыса Крильон о многочисленных дымах и перемещении японских кораблей с Вакканая на восток, поспешил доложить начальству о передислокации эскадры Камимуры. Наблюдательный пост моряков у мыса Погиби, недавно «подцепленный» к телеграфу, тут же отсемафорил важную информацию на входящий в пролив Невельского «Ушаков».
Миклуха мгновенно осознав, что Камимура устремился на поимку Небогатова, решил сделать всё от него зависящее, чтобы помочь адмиралу и отвлечь на себя японские крейсера.
Выстроив экипаж Владимир Николаевич обрисовал офицерам и матросам своё видение ситуации (конечно же он не знал, что Небогатов перешёл с «Громобоя» на «Урал») и закончил речь неожиданно: «Братцы, надо выручать Николая Ивановича, оттаскивать япошек на „Ушакова“»…
Дружный рёв сотен матросских глоток был ответом капитану первого ранга, много времени уделявшего патриотическому воспитанию и команды и офицерской молодёжи. На наблюдательном посту мичман Воротынцев, до которого, несмотря на приличное расстояние, докатилось яростно-весёлое УРА, не успев удивиться, пришёл в ещё большее изумление, наблюдая за работой ушаковских сигнальщиков.
«В виду полученных сведений начинаю прорыв во Владивосток, для отвлечения неприятеля на себя. Офицеры и команда геройского „Ушакова“ единодушно поддержали это решение. Передайте контр-адмиралу Клапье де Колонгу, — действую сообразно текущей обстановке. Капитан первого ранга Миклуха»…
Броненосец, по сообщениям минёров с катеров-тральщиков миновал минные постановки и Миклуха молил всех святых, чтобы не поймать не вытраленную мину, не влететь на отмель. Лоцман — бодрый дедок не первый год проводивший до Николаевска купцов и вызвавшийся на «Ушаков» «охотником», с уважением посматривал на нервно бегающего по мостику и отдающего распоряжения каперанга.
Всех матросов и офицеров свободных от вахты Миклуха разделил по аварийным партиям для ликвидации последствий возможных подрывов. На японских миноносцах, неспешно «убегавших» от «Ушакова» командиры азартно переговаривались и решили, что надо дать возможность врагу отойти подальше от минных постановок, чтобы подорвать бешеного русского там, где он будет гарантированно добит артиллерией «больших братьев» и не отползёт за минные заграждения…
— Рискуем, Владимир Николаевич, — обратился к командиру старший офицер, — понимаю вашу горячность, сам готов жизнь отдать за нашего адмирала, но обидно получить пробоину и затонуть в этом пруду.
— На войне без риска никуда, Александр Александрович, — рассмеялся Миклуха, — но я не зря два последних дня пытал всех, кто хоть что-то мог сказать по постановкам мин, будь то наши или японские. И знаете что выяснил. Приходил два дня назад к камимуровским минарям угольщик, дрянной гражданский пароходишко и шлёпал он совершенно безбоязненно, заметьте — при приличной осадке.
Посидел я за здешними лоциями и думается, мне не ставили японцы мин кроме как у пролива Невельского.
— Отчего же? — вежливо «подал реплику» Мусатов, хорошо изучивший командира, но из вежливости, дабы не превратить беседу в монолог Миклухи, время от времени вступавший в разговор.
— Всё просто, задумай нас достать японцы, они не полезут через Охотское море. Там разве что пару крейсеров и десяток миноносцев будут держать, ну и пару угольщиков. А подойдут они непременно с юга, подавят батареи по берегам, которые в спешке, но уже устанавливаются, высадят десанты и начнут «прогрызаться» к устью Амура. Кораблей нагонят в Татарский пролив десятки. И транспорта, и крейсера Камимуры сюда с буксирами зайдут. Да мало ли. И какой им резон подрываться на собственных минах? Нет, Александр Александрович, они их ставили лишь в небольшом районе, который могут быстро протралить.
— Хорошо, Владимир Николаевич, — «поддерживал беседу» старший офицер, — вот рванули мы в направлении Владивостока дабы поддержать Николая Ивановича, чтобы его крейсера без помех дошли до Николаевска, обогнув Сахалин. А если так получится, что не будет Камимура за нами бегать, что тогда — идём преспокойно в залив Петра Великого? Получилось же у Николая Ивановича через страшную Цусиму эскадрой пройти, неужели мы одинокой серой мышкой через Татарский пролив не проскочим?
— Не пойму к чему вы клоните, Александр Александрович, — Миклуха озадаченно посмотрел на Мусатова.
— Допустим, проскочили мы во Владивосток, с боем, без боя, не суть. Но тут у меня вопрос к вам, Владимир Николаевич, как к без пяти минут адмиралу. Поясните, где наш «Ушаков» нужнее, — во Владивостоке или в Николаевске?
— И снова я вас не понимаю, Александр Александрович. Николаевск есть временная стоянка части флота, перегонять корабли всё равно придётся, не зимовать же нам, вмерзая в амурские волны.
— Я о другом, Владимир Николаевич. Смотрите, нет в Николаевске «Ушакова», наверняка Небогатов уведёт крейсера, за тем и прорывается адмирал. И кто там, в устье Амура остаётся? Покалеченные «Наварин» и «Сисой», ну пускай «Николай» и «Апраксин» с «Сенявиным». Каковы командиры на этих броненосцах вы не хуже меня знаете, да если ещё Константин Константинович под их влияние попадёт…
— Эк вы завернули, — недовольно крякнул Миклуха, глянув на лоцмана. Но знаток отмелей и банок не обращал внимания на учёный спор офицеров, вглядываясь вперёд. Сигнальщики и спешно прикомандированные к ним остроглазые матросы высматривали как возможные мины по курсу броненосца, так и не началась ли суета на палубах японских миноносцев, не вываливают ли макаки в воду взрывоопасные «гостинцы»…
Офицеры «Ушакова», с нетерпением ждали окончания вероятно очень важного разговора командира и старшего офицера, чтобы предложить им шампанского. На броненосце все, от матроса до командира, люто завидовали «Мономаху», побывавшему в бою и утопившему два вражеских крейсера. К тому же командир «Мономаха» каперанг Попов, сразу же как корабли бросили якоря в Татарском проливе, побежал к Миклухе, которого считал сторонником наступательных действий, для совместного побуждения Клапье де Колонга к прорыву во Владивосток. Каждый свой визит Попов сопровождал громогласными рассуждениями, что его молодцы в блин раскатают «узкоглазую сволочь», как сделали это в бою 22 мая…
Когда же Миклуха провожал коллегу, тот каждый раз хвалился доставившими его на баркасе матросами: «Каковы орлы! Вы только взгляните, Владимир Николаевич, — все сплошь георгиевские кавалеры! Иных на моём крейсере нет! Они, они пустили на дно японского адмирала и „Кассаги“ с „Читосе“! Орлы! Гвардейцы! Герои!».
Патетические выступления Попова, после 22 мая находившегося в небольшом, но постоянном подпитии несказанно раздражали и самого Миклуху и прочих ушаковцев. Но как им, в бою не бывавшим, врага не топившим было осадить куражливого каперанга? Потому терпели и совсем по Лермонтову: «Боя ждали»…
И вот пришло время принимать решение — «ворочать» обратно в «амурскую лужу» или продолжать прорыв. После отсемафоренной для Клапье де Колонга телеграммы менять курс на обратный было неловко, да и команда не поймёт — вон мичманцы как шеи вытянули, наверняка вино к открытию приготовили. Перед боем бокал шампанского самое то. Да, старший офицер во многом прав — приди «Ушаков» во Владивосток, он тамошнюю эскадру особо не усилит. А если отвлечь Камимуру не получится, то и особой пользы их порыв и прорыв не принесёт. С одной стороны, конечно, — герои. Прорвались в главную базу. С другой, — оставили товарищей на мели, вернее на отмелях…
Да, дилемма. Интересно, как бы поступил брат Николай, лучший друг папуасов и один из лучших российских разведчиков, гениально спрятавшийся за маской чудака-этнографа и пацифиста…
— Владимир Николаевич, — прервал размышления командира Мусатов, — японские миноносцы прибавили скорость, кажется, уходят.
Семёнов, заполучив на борт адмирала решил не рисковать и разработал маршрут как можно далее от берегов Японии, намереваясь миновать Курильскую гряду проливом Крузенштерна. Однако, хмурый и чем-то недовольный с утра Небогатов, план командира «Урала» раскритиковал.
— Владимир Иванович, мне, конечно, очень хочется побывать в Петропавловске, посмотреть как на полуострове обустроили оборону, но дорог каждый час, поэтому не убегайте в океан, не жмитесь к Камчатке, пройдём Курилы проливом Фриза. В Николаевске на Амуре надо быть как можно скорее.
— Ваше превосходительство, перешёл на официальный тон Семёнов, — за вашу безопасность отвечаю я. Как командир крейсера прокладываю курс также я. А идея заскочить в Петропавловск, и впрямь неплохая, тем более три тысячи пудов груза для Камчатки с «Изумруда» перебросили.
— Господин капитан второго ранга, — с иронией протитуловал Семёнова адмирал, — этот груз, без сомнения, важный и ценный для дружинников полуострова, вы обязательно доставите камчадалам. Но только на обратном пути. Так уж получается, что ваш крейсер самый «бегучий» корабль на Российском Тихоокеанском флоте, вот и заглянете в медвежий угол империи. Кстати, как машины «Урала», много ли мелких поломок, что говорит механик?
— Машины великолепны, на пару-тройку часов легко дадим 18–19 узлов, а 15 держим свободно. Одно не радует — слабое вооружение, с двумя 120-мм орудиями несолидно смотрится такая махина.
— Во Владивостоке добавим вам пушек, Владимир Иванович, всенепременно добавим, а пока стреляйте без промаха из имеющихся стволов. Да, и всё-таки ворочайте крейсер на Фриза, время и вправду дорого.
— Но, ваше превосходительство, Николай Иванович, — Семёнов занервничал, — Камимура пойдёт на перехват, пролив Фриза идеальная ловушка, чтобы поймать и утопить столь досадившего Японии Небогатова.
— От кого от кого, но от вас такой наивности не ожидал, — расхохотался вице-адмирал, — вы разве забыли, что для всех мой флаг, следовательно, и я — на «Громобое». Думаю Брусилов сохранит наш «секрет» от нейтралов и Того с Камимурой ближайшую неделю, а более и не надо. Что будет делать Камимура, получая вести о том, что русские крейсера пошли на юг, к Цусимскому проливу? Японцы не дураки и решат что наш рейд направлен на прерывание военных перевозок в Корею, вероятно Того бросится перекрывать Цусиму. И Камимуре будет не до отправки крейсеров в проливах Курильской гряды.
«Урал» покинул отряд Брусилова в 21 час 6 июня и весь следующий день, пока «Россия», «Громобой» «Рион» и «Изумруд» являли себя силам обороны Токийского залива, шёл на норд-ост, уверенно и без напряжения выдавая 15 узлов. Пароходов на пути не попадалось, а на рыбаков внимания не обращали, — всё равно доложить о русском крейсере представителям Соединённого флота они не успевали…
Адмирал с удовольствием прослушал подробный и обстоятельный рассказ Семёнова, как три недели тому назад, при прохождении этим же маршрутом «ветеранской эскадры», Клапье де Колонг, начитавшийся инструкций Свенторжецкого, опасался наличия радиопередатчиков у японских разведчиков, маскирующихся под рыбаков.
В свою очередь Небогатов, заметив интерес офицеров «Урала» к беседе не преминул рассказать о противостоянии с эскадрой Того в заливе Петра Великого и отметил как сильно влияют в двадцатом веке на исход морского сражения подводные лодки. Правда, японская эскадра пришла к базе русского флота, облегчив тем самым «работу» отважным покорителям глубин морских. Но как знать, — весьма вероятно, лет через 10–15 подлодки прекратят жаться к берегам и выйдут в океан, став главными уничтожителями неприятельской торговли. Вполне возможно, заменят подводные миноносцы и крейсера армады нынешних броненосцев, по жюльверновски правдоподобно и увлекательно пророчествовал вице-адмирал…
В общем, день 7 июня на вспомогательном крейсере Российского императорского флота «Урал» прошёл с пользой и для офицеров и для команды, которой от щедрот начальства перепала дополнительная чарка за отменную работу расчётов на устроенных экспромтом артиллерийских учениях.
После очередного бурного спора с Небогатовым, командир крейсера добился права вести корабль по своему разумению и настойчивость капитана второго ранга оказалась одним из «камушков», стронувших лавину, под которой едва не оказалась погребена Японская империя.
9 июня 1905 года в 18 часов 35 минут «Урал» на полном ходу прошёл в Охотское море проливом Буссоль. Уже после войны Владимир Иванович Семёнов, штудируя японское «Описание боевых действий на море» схватился за сердце, прочитав, что в проливе Фриза русский крейсер ждали «Асама», «Акицусима» и «Сума»…
Камимура всё-таки не попался на «финт» с оставлением адмиральского флага Небогатова на «Громобое» и ждал, когда медленно ползущий от Токийского залива на юг отряд русских крейсеров рванёт на норд-ост, держал «Идзумо» и «Акаси» в Немуро, в постоянной готовности к выходу. Прочие же крейсера направил в Курильские проливы, в наиболее вероятные места прорыва рейдеров.
Узнав о «побеге» из Татарского пролива «Ушакова» Камимура только затейливо выругался (по-английски) но дёргать крейсера вдогон не стал — Небогатов был куда как более «жирной» добычей…
А броненосцем береговой обороны пускай займётся Того, которому наверняка захочется перехватить и утопить хоть и небольшой но всё-таки БРОНЕНОСЕЦ Российской империи. Какой-никакой, а успех…
Миклуха, не зная замыслов адмиралов, как своих, так и чужих, гнал «Ушакова» на двенадцати узлах вслед за японскими миноносцами, стараясь за светлое время суток пройти как можно большее расстояние. На военном совете старший офицер высказал предположение, что японцы намеренно не препятствуют их продвижению и уже подготовили «торжественную» встречу «Ушакову» на выходе из пролива. Принимать бой Миклуха намеревался в виду материкового берега, чтобы в случае гибели корабля, часть экипажа могла спастись. Офицеры с энтузиазмом поддержали боевой настрой командира и начали прикидывать, какие вражеские корабли их могут встретить. По мнению кают-компании выходило, что Камимура бросит на броненосец береговой обороны один из броненосных крейсеров и пару бронепалубников. Больше вряд ли, ведь основные силы ушли на перехват отряда Небогатова. В таком случае в узостях Татарского пролива, стеснённый в манёвре противник не сумеет держать выгодную для себя дистанцию, не сможет в полной мере использовать преимущество в скорости и определённые шансы у «Ушакова» есть, если, конечно, артиллеристы не подведут.
А вот коль перехватят в Японском море, да парой броненосных крейсеров, тогда ничего не остаётся как принимать бой и погибать, стараясь нанести как можно больший урон неприятелю.
Миклуху настроения офицеров порадовали, даже пессимистическую версию с героическим утоплением «Ушакова» молодёжь и возрастные лейтенанты обсуждали с азартом, намечая как замещать убыль в расчётах, как быстро поднять андреевский флаг, если тот будет в бою сбит или уничтожен огнём японской эскадры…
В 13.45 прошли мимо Де-Кастри, на четырнадцати узлах — проверяли машины перед боем и прорывом. Механизмы на удивление работали «как часы» и каперанг отметил прекрасную работу «всей чумазо-масляной братии». Тут надо отдать должное и мастеровым с «Камчатки», здорово помогшим механикам броненосца в срочном ремонте наиболее износившихся и проблемных узлов. Да и то, что после прихода эскадры в Татарский пролив, спешный ремонт шёл лишь на трёх кораблях: «Сисое», «Наварине» и «Ушакове» (командиры на остальных как-то не особо рвались чиниться и выходить на бой) помогло привести корабль Миклухи в более-менее приличное состояние.
С наблюдательного поста в Де-Кастри отсемафорили, что японские миноносцы прошли на полном ходу, на запрос каперанга о сбросе врагом плавающих мин был получен отрицательный ответ.
— Ну что, Александр Александрович, — командир весело глянул на старшего офицера, — полный вперёд и в бой?!
— Полный ход я бы не давал, Владимир Николаевич, поберёг машины до выхода из пролива, двенадцать узлов — не более.
— Так и пойдём, дюжина, значит дюжина.
«Ушаков» до наступления сумерек бодро проскочил вполне приличное расстояние, противника видно не было, ещё с двух наблюдательных постов сообщили, что японские миноносцы на восемнадцати-двадцати узлах уходили на юг, не принимая попыток к сбросу мин. Миклуха повеселел.
— Господа, хотите пари, на шампанское, — обратился каперанг к офицерам на мостике, — ставлю на то, что ночь пройдёт спокойно. Нам позволяют максимально отбежать от узостей пролива Невельского, где трёхдюймовки по берегам спрятаны, — всё поддержка, хоть и слабенькая. Выманивает, выманивает Камимура, или кто там у него в Татарском проливе за главного остался. На «большую воду» выманивает…
— Жаль, — старший артиллерист лейтенант Дмитриев вздохнул, — в проливе точно бы зацепили японцев главным калибром, а в открытом море попасть из расстрелянных стволов ещё та задачка.
— Вы уж постарайтесь, Николай Николаевич, а я всё сделаю, чтобы подогнать неприятеля под ваши пушки, — Миклуха в предвкушении боя находился в необычайно хорошем настроении.
Спорить с командиром офицеры не стали, и правильно сделали, — ночь прошла без происшествий, равно как и утро. Время шло к полудню, а русский броненосец утюжил Татарский пролив в гордом и каком-то даже неприличном одиночестве. Ночью ход сбавляли до пяти-шести узлов, шли без огней, тщательно проинструктированные кочегары уголь в топки закидывали аккуратно, и уголь качественный, без пыли, — искр не было. Расчёты подрёмывали у орудий, большая часть команды предпочла провести ночь на палубе — тем более аварийных партий, созданных на случай подрыва броненосца, Миклуха не расформировывал, резонно решив дождаться утра…
Командир стоял на мостике, задрав голову, ожидая сообщений от сигнальщиков с «верхотуры», но те не спешили поделиться новостью о дымах или силуэтах вражеских кораблей, что невероятно нервировало бравого капитана первого ранга.
Мусатов порадовал сообщением от старшего механика Яковлева о хорошем состоянии машин и возможности увеличить скорость, чем «застоявшийся» Миклуха с удовольствием и воспользовался.
В 17 часов 35 минут 8 июня 1905 года, когда уже казалось — ещё чуть и закончится этот длинный выматывающий день в ожидании боя, (многие на «Ушакове» эмоционально «перегорели») сигнальщики дружно и синхронно заорали: «дымы, дымы с норд-норд-оста»…
— Ага, просчитались голубчики, — обрадовался Мусатов, — не ожидали, что мы так быстро пробежим Татарский пролив, вышли встречать, да не подрассчитали! Теперь догонять и догонять, а темнота совсем скоро!
— Да уж, Александр Александрович, больно прыткий «Ушаков» оказался, честь и хвала нашим механикусам, — Миклуха, получив известие о противнике мгновенно успокоился, — но радоваться рано. Отправят, непременно отправят японцы миноносцы в ночную атаку, чтоб добить на следующий день крейсерами. Николай Иванович именно о такой тактике самураев и говорил. Что ж, полный ход!
Конечно, шестнадцать проектных узлов броненосец не выжал, показав лишь четырнадцать с четвертью, но и этого хватило, чтобы удерживать три японских миноносца, на почтительном расстоянии. Впрочем, они и не рвались сближаться с «Ушаковым» ближе 40–50 кабельтовых. Артиллеристы издёргались, посматривая на неспешно прохаживающихся по мостику Миклуху и лейтенанта Дмитриева. Старший артиллерист согласился с командиром, что пока не видно японских крейсеров, изготавливать к бою главный калибр нет резона, тем более «ворочать» башни на полном ходу. А от миноносцев, рвани они в атаку, вполне возможно отбиться и без «десятидюймовых аргументов»…
В 19.50 миноносцы, идущие на левом траверзе «Ушакова», начали обгонять русский броненосец, к тому времени сбросивший ход до 11 узлов. Миклуха отреагировал предсказуемо — отдал приказ в машинное отделение «раскочегарить до самого полного» и дал отмашку командиру носовой башни лейтенанту Тыртову, чтобы тот, по возможности незаметно от японцев изготовился к стрельбе. Шанс, что первым-вторым залпом, без пристрелки, удастся накрыть юркие миноносцы был ничтожно мал, но хоть отогнать их подальше, да и разрядку людям дать — все они измучились в ожидании боя, а так в сторону врага пальнут, сбросят нервное напряжение. Не единой же чаркой волнение «глушить»…
Но артиллерийско-психологической заготовке командира «Ушакова» не суждено было реализоваться — едва броненосец стал «незаметно» принимать влево, дабы облегчить стрельбу носовой башни, японцы резко отвернули и показав корму, удалились на безопасное расстояние.
— Хитры бестии, обучены, такие под главный калибр не сунутся, как считаете, Борис Константинович, — обратился Миклуха к минному офицеру, лейтенанту Жданову.
— Японцы противник грамотный, повоевавший, но мне одно непонятно, Владимир Николаевич, где крейсера, неужели Камимура все силы бросил на поимку Николая Ивановича?
— Не знаю, — вмиг помрачнел каперанг, — жаль, если мы впустую пробежались, не оттянув броненосные крейсера неприятеля, хотя бы пару, от Курильских проливов. Не прощу себе, если с «Ушаковым» что случится на переходе и отряду Небогатова наш прорыв не поможет…
Но минорные настроения Миклухи прервало сообщение сигнальщиков: «Дымы с зюйд-веста: два, три, много»…
— К бою, — коротко и не по уставу скомандовал командир «Ушакова», — вот и получен ответ, Борис Константинович, где «большие дядьки» Камимуры прятались. Грамотно, — и не уйти, и в манёвре мы ограничены. Японцы, пользуясь куда как большей скоростью собираются нас прижать к берегу и раскатать. Что ж, покажем, как умеют сражаться русские моряки.
Японские миноносцы, к удивлению офицеров «Ушакова» развернулись и прибавив ход, рванули подальше от «Камимуры», который оказался совсем даже не Камимурой…
Сигнальщики радостно надрывались: «Головным „Жемчуг“, с ним три больших миноносца, кажись „Буйный“»…
Миклуха расхохотался: «Вот тебе и „кажись“, господа. Похоже, наша авантюра с прорывом удалась»…
Подскочившие к сбавившему ход броненосцу «Жемчуг», «Блестящий», «Громкий» и «Грозный» не собирались в темноте гоняться за японцами, убегающими на предельной скорости, а окружили «Ушакова» как рынды царственную особу…
Левицкий прижимая к груди пакет с картами минных постановок у Владивостока, браво соскочил в шлюпку и через полчаса, сердечно поздоровавшись с офицерами броненосца, как со старыми знакомыми, прошёл в командирский салон.
— Павел Павлович, выручили вы нас, низкий поклон от всей команды «Ушакова», — Миклуха ловко «вскрыл» бутылку коньяка и через край налил и себе и командиру крейсера. — Понимаю, ликовать покамест рано, до Владивостока ещё идти и идти, но приятно осознавать, что даже отдельные русские корабли не одиноки в океане, что у России есть ФЛОТ. Но, как вы так выскочили на нас — в нужное время, в нужном месте?
— Не меня благодарите, Владимир Николаевич, — Левицкий рассмеялся, — а достижения цивилизации и прекрасную организацию связи на вашей «Сахалинской эскадре». Как только «Ушаков» продрался через минные заграждения, Клапье де Колонг получил с наблюдательного поста весточку о ваших планах и побежал на телеграф. Алексей Алексеевич «дёрнул» три миноносца и «Жемчуг», благо мы всегда в готовности и вечерком того же дня побежали встречать «Ушакова». Ну как не помочь вам добраться до Владивостока, если Константин Константинович сообщил, что минные заграждения в проливе спешно восстанавливаются…
— Да, связь в современной войне, особенно на море, выходит на первый план, наряду с доблестью, обеспеченностью боеприпасами и провиантом. Достань год назад радио до Иессена и «Рюрик» был бы в строю…
— Владимир Николаевич, открою секрет, в Германии, стараниями Небогатова заказаны мощные станции, более мощные и дальнобойные чем даже на «Урале», надеемся на каждый корабль таковые получить через месяц-другой. Государь лично просил кайзера об этом одолжении и тот обещал помочь доблестному русскому флоту.
— Расточает комплименты Вильгельм, наверняка рассчитывает, что мы весь флот перегоним с Балтики на Тихий океан. Хотя сколько его там осталось, на Балтике?
— Владимир Николаевич, я вчера перед выходом имел беседу с командующим и Бирилёв рассказал, что вместе с германскими радиостанциями нам придётся принять и наблюдателей, офицеров германского флота. Его императорское величество не смог отказать кузену Вилли в такой мелочи, тем более кайзер, впечатлённый успехами Небогатова, готов оказывать России и в первую очередь, Тихоокеанскому флоту, куда более значительную помощь, чем ранее.
— Павел Павлович, но ведь это означает одно, — о мире можно забыть, в Петербурге взяли курс на войну до победного конца, до штурма Токио?
— Похоже на то, Владимир Николаевич, по Владивостоку ползут слухи, что Небогатов лично вышел в рейд, чтобы забрать у Клапье де Колонга все до единого крейсера, особенно вспомогательные.
— Перевозка десанта, — догадливо хмыкнул Миклуха, — с трудом верится, что Николай Иванович в такую авантюру ввяжется. Хотя, после Цусимского прорыва я поверю во что угодно…
— Во Владивостоке отбирают добровольцев-охотников, учат их грести, высаживаться со шлюпок. Пока даже батальона не набрали. Может быть это попытка припугнуть японцев, показать беззащитность их островов, понудить к миру, — не знаю. Но разговоры ходят, что к нам из Петербурга идут эшелоны с гвардейцами…
— Хм, беседовал я с Семёновым, он уверяет, что в Японии остались третьесортные части из стариков и мальчишек, не считая, конечно гарнизона в Токио.
— Владимир Иванович грамотный офицер, кстати, как он?
— Бодр, деятелен, наверняка сейчас с Небогатовым ловит купцов в Токийском заливе или ведёт отряд через Курильские проливы.
— Чёрт побери, Владимир Николаевич, только сообразил, вы же не в курсе — Небогатов у Цусимы утопил японский крейсер, одну из «Мацусим». Нейтралам сам же адмирал и сообщил, а через Шанхай и мы узнали.
— Прекрасно, значит поубавилось вымпелов у Того. Но, Павел Павлович, поведайте как нам до Владивостока дойти и себя сохранив, и для вас, быстроходов обузой не сделавшись, — Миклуха потянулся к пакету.
— Всё верно, сведения по минным постановкам там. Владимир Николаевич, сразу предупреждаю — карты абсолютно секретные, только командиры судов и штурмана могут брать их в руки. Свенторжецкий лютует, — мичмана Новосильцева, заявившего о «жандармском подходе» и недопустимости для офицера прятать документы от сослуживцев, от товарищей по оружию, наш «секретный кавторанг» закатал в тайгу, прокладывать кабель. Сначала вообще хотел разжаловать в матросы и до окончания войны отправить сторожить маяк, но Бирилёв упросил не губить карьеру мичманца…
— Да, серьёзно у вас дела обстоят, в нашем каторжанском краю куда спокойнее.
— Далее, вся Владивостокская эскадра нацелена на проводку «Ушакова», Бухвостов держит броненосный отряд в готовности к немедленному выходу. «Аврора», «Алмаз» и эсминцы сторожат Того у Гензана. Две подводные лодки должны выйти в нашу сторону, если встретимся, будут сопровождать. Японцы их чрезвычайно опасаются, чуть почудится угроза со дна морского — палят во все стороны. Посмотрите, в пакете есть отпечатанные силуэты всех кораблей, базирующихся на Владивосток. Здесь отмечены все транспорта, миноноски, катера и подлодки. Нехорошо будет, если сигнальщики и артиллеристы «Ушакова» по незнанию бабахнут по своим…
10 июня 1905 года Владивосток приветствовал героический броненосец береговой обороны «Ушаков», с боем прорвавшийся через Татарский пролив. Да, с боем — несколько выстрелов по японским миноносцам в самом начале прорыва вполне тянули на боевые действия. Миклуху сей факт только позабавил. Но ушаковская молодёжь сочла героизацию их перехода нарочитой и издевательской.
Пятерых подвыпивших мичманов, направившихся выразить неудовольствие напрямую к комфлота, перехватил в паре кварталов от штаба Тихоокеанского флота всезнающий Свенторжецкий. Капитан второго ранга посадив изрядно нетрезвых фрондёров в две коляски, доставил их на «Ушаков», заодно решив накоротке пообщаться с Миклухой.
— Владимир Николаевич, — Свенторжецкий едва сдерживался, — вы уж объясните вашим «дебражелонам», будьте так любезны, что пока идёт война, а на плечах у них офицерские погоны, нельзя, ни в коем случае нельзя уподобляться студентикам, поносящим армию и флот, телеграммы поздравительные микадо посылающим, радующимся успехам японского оружия.
— Что с вами, Евгений Владимирович, — Миклуха искренне удивился озлобленности кавторанга, — ну подвыпили ребята, дело молодое, неужели вы в чинах мичманских начальство по пьяному делу не костерили?
— Подвыпили? Да они полгорода прошли не костеря, а прямо таки матеря «эту сволочь Бирилёва», комендантский взвод у штаба уже штыки примкнул, к стрельбе изготовился. Вот бы славно было пять трупов молодых и красивых мичманов в гробы запаивать и родственникам отправлять.
— Какая стрельба, вы о чём? — Миклуха решил, что начальник контрразведки Тихоокеанского флота от перенапряжения тронулся умом…
— Два часа назад боевиками партии социалистов-революционеров тяжело ранен командующий флотом. Ваших пьяных офицеров, идущих по направлению к штабу приняли за сообщников террористов и приготовились расстрелять прямо на улице, боялись что при задержании они подорвут себя и окружающих «адскими машинками»…
Покушение на командующего Тихоокеанским флотом Российской империи вице-адмирала Бирилёва, осуществлённое переодетыми в форму морских офицеров (мичмана и прапорщика по адмиралтейству) террористами, вызвало жёсткую ответную реакцию моряков.
Контр-адмирал Бухвостов, до возвращения во Владивосток Небогатова, исполняющий обязанности младшего флагмана и начальствующего над судами «Владивостокской эскадры Тихоокеанского флота» выслал на улицы усиленные патрули. Бухвостов напутствовал патрульных предельно чётко: «Показать революционерам всех мастей и обывателям, сочувствующим нигилистам, — ФЛОТ трогать нельзя»! Армейцы робко жались к домам, издали наблюдая как здоровенные, отъевшиеся на флотских харчах унтера и кондуктора «потрошат» попавшихся им на пути подозрительных «тилигентов», вздумавших взорвать «отца родного Николай Иваныча».
И хотя пострадал не Небогатов, а Бирилёв и не от бомбы, а от револьвера, — матросы сами, без адмиральских понуканий рвались «навести порядок». На броненосцах были жестоко избиты несколько «революционеров» при полном одобрении (и участии) команд. «В лапы» Свенторжецкого попали матрос и унтер с «Бородино», не только ведшие «разговоры о бунте», но и искавшие связь с собратьями-революционерами в гарнизоне. А больше всего досталось баталёру Новикову с «Орла». Начинающий писатель весь в синяках и кровоподтёках (привет от соплавателей на «Орле») угодил в контрразведку вместе с увесистым узлом своих «сочинений», которые бдительные трюмные нашли в самых потаённых уголках огромного корабля…
И пусть в бумагах были не призывы к свержению самодержавия, а «проба пера» начинающего писателя-мариниста, перепуганный Новиков, не особо запирался и практически сразу сдал всех «сочувствующих правому делу» на эскадре.
Таковых оказалось неожиданно много, например, на «Орле» разговорчивый баталёр причислил к революционерам половину кают-компании. Свенторжецкий, послушав словоохотливого литератора-буфетчика, пошёл к Бухвостову и на следующий день на всех судах эскадры, за исключением находящихся в море, прошли Офицерские Собрания.
Командиры и старшие офицеры на крейсерах и броненосцах настоятельно рекомендовали мичманам и лейтенантам быть ближе к матросам, разъяснять всю пагубность революционной агитации и особо уповать на то, что бомбисты-террористы суть японские агенты, которые за золото уничтожают адмиралов, офицеров и готовят корабли к подрыву, предлагая доверчивым морякам пронести «адские машинки» на борт. На этом пункте «инструктажа» настоял начальник контрразведки и хотя технически подкованные мичмана и прапорщики посмеялись над кавторангом перестраховщиком, команды отнеслись к предостережению Свенторжецкого предельно серьёзно и перетряхнули ещё на раз все корабельные закутки и схроны. На «Орле» и «Авроре» даже дошло до публичного и добровольного показа имущества в матросских и кондукторских сундуках и чемоданах, настолько сильно там хотели очиститься от подозрения в революционной скверне…
В Петербурге новость о покушении на командующего Тихоокеанским флотом шокировала самодержца. В столице пребывали в уверенности, что хотя по всей стране полыхают усадьбы и проходят стачки и столкновения с полицией, в действующей армии и на флоте царит образцовый порядок. И тут бах, — командующего самым мощным флотом империи, как простого смертного, на крыльце штаба…
Царь моментально телеграфировал во Владивосток и Николаевск на Амуре о назначении Небогатова комфлота, однако в момент свершения теракта вице-адмирал находился в океане, потому первые дни Бухвостов, Игнациус и Свенторжецкий «рулили» по собственному разумению…
Кавторанг, проведя короткий допрос свидетелей, выяснил, что «бомбисты» поначалу интересовались у извозчиков, в изрядном количестве стоящих неподалёку от штаба Тихоокеанского флота, в каком из экипажей приехал адмирал Небогатов. И как раз в этот момент Бирилёв и вышел из штаба.
— Да вон, гляньте, вашбродь, ихнее превосходительство на крылечке стоит, — указал на Алексея Алексеевича кучер, не посвящённый в оперативные планы флота и для которого все адмиралы были на одно лицо.
Из дюжины пуль, выпущенных в направлении командующего, в Бирилёва попали три. Разрядив револьверы, террористы попытались перехватить у извозчика вожжи, но были сбиты с ног подоспевшими матросами.
Поднятая в ружьё «штабная» рота перекрыла всякое движение в центре Владивостока, а Свенторжецкий совершенно по-боцмански изматерил «голубые мундиры», вознамерившиеся забрать «для проведения расследования» покалеченного террориста (второго матросы забили прямо на месте)…
На следующий день, пришедший в себя на флотской гауптвахте в лоскуты избитый террорист, начал давать показания.
Студента недоучку, изгнанного из Варшавского университета и настраивавшегося после приведения в исполнение приговора, на долгую и напряжённую интеллектуальную дуэль с иезуитами-жандармами, на всю оставшуюся жизнь вразумили матросские кулаки.
Вольдемар Гомельский, очнувшись и осознав, что он непоправимо искалечен, потребовал врача, адвоката, морфию, зеркало, водки, после чего расплакался и просил срочно телеграфировать родителям.
— Говори, сволочь, — Свенторжецкий с революционером не церемонился, — всё одно ты уже покойник. Жандармам так и сказали, — оба покушавшихся убиты. Не будет ни адвоката, ни открытого процесса. Завернём в брезент и заживо утопим. Нет, не утопим — закопаем заживо. Кто тебе сволочь отдал приказ убить адмирала Небогатова?! Говори!!!
Бухвостов, присутствовавший на сём любительском допросе, с широко открытыми глазами смотрел, как капитан второго ранга в приступе служебного рвения, неистово трясёт избитого террориста. Ну, совсем как куклу детскую тряпичную…
Карбонарий орал, рыдал, корчился, но информацию выдавал исправно.
Он и несколько сподвижников по партии социалистов-революционеров, получив по двести рублей на брата единовременно и далее, по сотне в месяц, ещё в феврале отбыли для проведения агитации во Владивосток и Харбин. Особо пропагандой не увлекались, больше пили и ходили по девочкам, но сразу после прорыва русских броненосцев во Владивосток на Вольдемара и Никиту (убитого подельника) вышел некий господин Иванов.
Данный товарищ с такой распространённой русской фамилией, назвал пароль и от имени «Боевой организации» предложил устранить главного дальневосточного царского сатрапа адмирала Небогатова за десять тысяч рублей и заграничные паспорта. По словам Иванова, если бы Небогатов не разделил эскадры, не ускользнул от Того а принял бой, русскую эскадру в узостях Цусимы непременно бы расколошматили японцы после чего начались согласованные восстания на Балтике и Черном море, а затем крах царского режима и победа прогрессивных сил…
Выйдя с гауптвахты контр-адмирал протянул кавторангу фляжку с коньяком.
— Однако, Евгений Владимирович, работа у вас та ещё. Я бы не смог так, наверное.
— Смогли бы, Николай Михайлович. Куда б делись, существуй выбор — тряхнуть как следует сволочь-нигилиста чтобы получить сведения, которые, скажем, спасут любимый ваш «Александр» от подрыва на неприятельских минах…
— Да, пожалуй, вы правы. Но если принять на веру слова этого таинственного «господина Иванова», то выходит, японцы знали о никчёмности наших снарядов! Мы не знали, не подозревали, а враг знал!
— А значит, господин контр-адмирал, измена на самом верху, — Свенторжецкий вернул фляжку Бухвостову, — и порох на Второй эскадре переувлажнили с подачи умников отирающихся при генерал-адмирале. Я читал докладную записку Игнациуса о не разрывающихся снарядах. Не зря, ох не зря Николай Иванович приняв командование ничего о планах прорыва не сообщил в Петербург.
— Да, потянулись бы с тихоходами в Цусиму — там бы и остался весь флот.
— Именно так, я точно знаю, я ведь все планы и переписку покойного Рожественского контролировал. Когда эскадру остановили на Мадагаскаре, Зиновий Петрович понял, — идём на убой, что какие-то тёмные силы при дворе решили разыграть флот как на зелёном сукне, в карточной зале… Японцы заменили артиллерию, подготовились и непременно должны были нас уничтожить. А Рожественский был ограничен в манёвре, в планировании, указаниями принять бой и одержать победу в генеральном сражении.
— Чёрт побери, — Бухвостов, правильно понял жест кавторанга и вновь передал ему коньяк. Свенторжецкий сделал пару больших глотков и нервно продолжил.
— Когда Небогатов повёл эскадру, без оглядки на мнение высших чинов, сообразуясь лишь с обстановкой и здравым смыслом, с меня как будто наваждение спало. Я, Николай Михайлович, после допроса этой революционной сволочи, как на духу признаюсь, — при Зиновии, когда он как заколдованный вёл эскадру на смерть, мне не хотелось жить, видеть разгром русского флота. Даже думал застрелиться перед боем или выйти на палубу, «поймать» первый же попавший в «Суворов» японский снаряд…
— Что вы говорите такое, Евгений Владимирович!
— Не от трусости, нет. Поймите правильно. Невыносимо было видеть как лучшее что есть у страны, её флот, намеренно, в угоду непонятным придворным интригам, подводится под уничтожение, а Рожественский послушно и безропотно исполняет преступные указания. И тут всё меняется — Небогатов за пару дней стряхнул с нас обречённость, вдохнул веру и надежду. И мы прорвались! Вопреки всему и всем прорвались, все прогнозы и предсказания посрамив. Планы чьи-то поломав. Я Николаю Ивановичу жизнью обязан, а за сохранённый флот вся Россия у адмирала Небогатова в долгу неоплатном. Потому и к террористам у меня разговор короткий. Церемониться с мразью не намерен. Отдать этого Гомельского жандармам, так получит каторгу, откуда сбежит и будет за границей интервью давать в газетёнки разные. Нет, пускай уж знают все — за попытку покушения на адмирала Небогатова бомбистов насмерть забили матросы…
— Евгений Владимирович, — контр-адмирал серьёзно и сочувственно посмотрел на офицера, — я всё понимаю, препятствовать не буду. Считаю вас образцовым офицером и патриотом. Счастлив служить с вами.
— Благодарю, Николай Михайлович. Кстати надо и вашей безопасностью озаботиться. Сейчас проедете на «Александр» в сопровождении казаков, мой мичманец договорился с начальником гарнизона. А уже завтра я сформирую из наиболее надёжных и расторопных матросов специальную «охранную роту» при штабе флота. Она и займётся охраной старших офицеров и сопровождением курьеров с секретной информацией. Это ещё нам повезло, что тогда, в момент покушения на Бирилёва у штаба матросы с «Донского» стояли, ждали Блохина, тот краску у интендантов выбивал, что ли. И они, ребята боевые, револьверов не испугались. Так бы упустили бомбистов сухопутные вахлаки…
— Хорошо, подготовьте представление на отличившихся. На «Донском» георгиевских кавалеров за прорыв и за повреждение японских миноносцев хватает, но мы с вами не жадные, по второму кресту за поимку японских шпионов ребята честно заработали. Я думаю, Николай Иванович наши чрезвычайные инициативы одобрит.
— Я уже телеграфировал Клапье де Колонгу, чтобы тот настоял на возвращении командующего по Амуру. Рисковать сейчас, прорываясь проливами, непозволительная роскошь.
— Вы совершенно правы, Евгений Владимирович. Я также отправлю телеграмму Константину Константиновичу примерно того же содержания. Нам Николай Иванович нужен живой и здоровый, а уж Тихоокеанский флот командующего не подведёт, — неожиданно срифмовал Бухвостов…
Однако у вице-адмирала Небогатова, были свои соображения, которые он и решил реализовать, получив от императора полный «карт-бланш»…
«Урал» у самой северной оконечности каторжанского острова встретили «Мономах» «Светлана» и «Николай». Осознав, что Небогатов проскочил к «Сахалинской эскадре Тихоокеанского флота» на вспомогательном крейсере, каперанги впечатлились и даже обычно вялый и безынициативный Смирнов поверил в благоприятный исход противостояния с Японским Соединённым флотом.
Клапье де Колонг, получив телеграмму с «Урала» о прибытии комфлота, запаниковал, забегал в истерике по палубе «Наварина», кляня судьбу, японцев, нерадивых командиров, обленившихся офицеров и матросов. За несколько часов шик и блеск навести никак не получалось, да и особого смысла в том не было. Командующий непременно задал бы вопрос — отчего это столь бравые команды и надраенные корабли торчат месяц в «Амурской луже», не думая выйти на бой с неприятелем.
Однако Небогатов, внимательно изучающий систему обороны (обвешенные фарватеры, расположение береговых батарей и минных банок) и выслушивающий пояснения Семёнова и Попова (командир «Мономаха» оставив крейсер на старшего офицера отправился «для серьёзной беседы» к командующему на «Урал» да там и остался) в общем остался доволен предпринятыми мерами защиты рейда. Николай Иванович понимал, что пока бородинцы базируются на Владивосток, японцы крупными кораблями рисковать в Татарском проливе не будут. Ну а японской миноносной мелочи и вспомогательных крейсеров-разведчиков с севера, в Сахалинском заливе не наблюдалось. Который раз за последние недели Небогатов подумал о неожиданно удачном решении Клапье де Колонга — укрыться между материком и Сахалином. Конечно, от неминуемого разгрома «армаду» новоиспечённого контр-адмирала спасало лишь наличие во Владивостоке пяти современных кораблей линии, которые броненосцы Того не могли «оставить без присмотра». Но, — пойди в мае «старички» на прорыв проливом Лаперуза, там бы их и перетопили японцы. А на сегодня имеем «в минусе» только старенький «Нахимов», за который «взяли» у противника два лучших бронепалубных крейсера. Да если ещё «Хасидате» учесть. Нет, в нашу пользу счёт, бесспорно, в нашу…
Да, а героического утопителя «Кассаги» и «Читосе» надо как можно скорее снимать с командования «Мономахом» и отправлять с почётом в Питер, навстречу заслуженным наградам и адмиральским погонам. Уж слишком не понравился Небогатову радикально изменившийся, подсевший на коньяк Владимир Александрович Попов. Вон как перегаром дышит в ухо, втолковывая вице-адмиралу желательность скорого прорыва и вывода всех боевых кораблей на решающее сражение с япошками…
Узнав о тяжёлом ранении Бирилёва и своём «неожиданном возвышении» Небогатов приказал немедленно созвать Военный Совет. Сама ситуация чертовски напоминала сцену в бухте Ван-Фонг, когда после внезапной смерти Рожественского пришлось брать управление эскадрами. Всё так же растерян и суетлив Клапье де Колонг, хмур и сосредоточен Семёнов, затаился интриган Смирнов, невнятны Фитингоф и Шеин. Хм, а у Константина Константиновича уже орлы на погонах и несолидно, ох как несолидно контр-адмиралу мяться и маяться при подчинённых. Не по чину.
— Что ж, господа, — Небогатов не стал ждать пока выскажутся младшие по званию, время было дорого, — коль мне выпало командование флотом, коль на меня возложил государь эту ношу, как командующий принимаю решение о выходе всех крейсерских сил на операции в океане. Здесь отстаиваться будут только транспорта и броненосцы. Наши предположения, что прорыв эскадры побудит противника искать мира, только предположениями и остаются. Очевидно, всё решится в Маньчжурии, но флоту следует искать противника и бить его. В нашем случае — разорвать коммуникации неприятеля, нарушить судоходство на восточном побережье Страны Восходящего Солнца…
— «Россия», «Громобой» и «Изумруд» с «Рионом», уже атакуют Японскую империю с юга, Владивостокская броненосная эскадра активно действует в Японском море. Ну а вспомогательные крейсера, «Мономаха», «Светлану» и «Николая», я, крайний срок через двое суток, но выведу в океан.
— Николай Иванович, — вскинулся Семёнов, — вы должны быть во Владивостоке. Крейсерские операции не требуют присутствия на борту командующего флотом, настоятельно прошу вас отправиться во Владивосток Амуром. Поверьте, мы знаем, что надлежит сделать на вражеских коммуникациях. В вашей храбрости никто не сомневается, зачем лично играть в кошки-мышки с Камимурой?!
— Отставить лирику, господин капитан второго ранга. Итак, к походу изготовиться «Николаю», «Мономаху», «Светлане», «Уралу», «Тереку», «Кубани», «Днепру». Угля принять максимально возможное количество, с «верхом»…
Небогатов ещё при разделении эскадр рекомендовал Клапье де Колонгу держать «вспомогатели» в готовности к крейсерским операциям, так что особых проблем здесь не предвиделось. «Светлана» и «Мономах» также находились в приличном состоянии, а положение дел на своём бывшем флагманском броненосце адмирал и так знал.
Разумеется, назначение командующим флотом многое меняло в планах Небогатова, но спешить во Владивосток, дабы засесть в штабе и круглосуточно «общаться» по телеграфу с ещё более высоким начальством Николай Иванович не хотел категорически.
Тем более сообщения из столицы отсылались не сообразуясь с разницей во времени, а иной раз император и генерал-адмирал требовали немедленного ответа. Именно нежелание адмирала Небогатова «ночевать при телеграфе» и погнало его в океан, а вовсе не стремление погеройствовать, не жажда дешёвой популярности. Так уж случилось, шалили нервы у немолодого человека, — Николай Иванович прекрасно засыпал в море, а на берегу, ежечасно ожидая ночных «спешных депеш» страдал бессонницей, отчего раздражался и заболевал по настоящему.
По распоряжению Небогатова «Днепр» пришвартовался к «Уралу» и принял весь груз для Камчатки, более трёх тысяч пудов продовольствия, вооружения и амуниции. Крейсер Семёнова адмирал решил держать в составе эскадры, а «Днепр», после посещения Петропавловска отправится в свой район, «нарезанный» для каперства, автономность у вспомогательного крейсера замечательная, вот и пусть побегает…
В пару к «Николаю» в качестве разведчика и угольщика был отряжен «Терек», с «Мономахом» адмирал связал «Кубань», соответственно — «Уралу» досталась «Светлана».
Окончательно дать задания Небогатов решил уже в море, собрав на совещание командиров у берегов Японии.
Неожиданный прорыв во Владивосток «Ушакова» привёл к тому, что Камимура отправил в Татарский пролив под прикрытием пары канонерок и «Цусимы» полдюжины миноносок, с которых осуществлялось минирование. Русские наблюдатели отмечали хаотичность и беспорядочность японских минных постановок из чего можно было сделать вывод — не сунется неприятель через пролив Невельского. Клапье де Колонг может не опасаться внезаной атаки с южных румбов и это плюс.
Однако, минус в том, что тогда возможно объединение ВСЕГО японского флота, за исключением разве что старья из эскадры Катаоки, под Владивостоком. Огибать Сахалин русские броненосные «старички» будут чрезвычайно долго, к генеральному сражению, если таковое состоится, «Наварин» и «Апраксин» с «Сенявиным» точно не успеют. И Бухвостову против Того и Камимуры придётся нелегко, — забиться в щель и уповать на крепостные орудия, минные заграждения и подводные лодки, не в характере молодого контр-адмирала…
«Днепр» ушёл к берегам Камчатки в полдень 15 июня. На борту вспомогательного крейсера находилась рота добровольцев, наскоро набранная из солдат гарнизона, примкнувших к ним двух десятков казаков и полусотни «застоявшихся» матросов не обладавших дефицитными для флота специальностями. Вице-адмирал своей властью, а исходя из телеграмм царя, Николай Иванович сам становился «царём и богом» прибрежных районов, входящих в зону деятельности Тихоокеанского флота с правом (при необходимости) командовать армейцами, сформировал сие подразделение и даже назвал его «Особой ротой морской пехоты Тихоокеанского флота». После посещения Петропавловска «Днепр» должен был пройтись по цепочке Курильских островов, уничтожая инфраструктуру и беря в плен подданных микадо. Отработать действия по высадке на вражеской территории десанта в самых что ни на есть боевых условиях, при настоящем противодействии, пусть и слабом, японских фанатиков — дело нужное и важное. Да и императору можно отчитаться, исходя из опыта настоящего десантирования, а не «потешных высадок» как в «особом батальоне» под Владивостоком. Поэтому, чтобы выявить все огрехи и оплошности к роте новоявленных морских пехотинцев прикомандировали двух пехотных капитанов и целого лейтенанта флота. «Если уж учиться в бою, так учиться по настоящему» — эта фраза вице-адмирала на все лады склонялась и пересказывалась на эскадре и в гарнизоне Николаевска.
Командиру вспомогательного крейсера после Камчатско-Курильского рейда предписывалось зайти в Николаевск на Амуре, выгрузить пленных, пополнить запасы и ждать указаний комфлота на дальнейшие действия. Небогатов не исключал, что оставит самый вооружённый вспомогатель в распоряжении Клапье де Колонга. Мало ли…
Ну а подготовка к выходу всей крейсерской эскадры заняла более двух суток — только утром 17 июня 1905 года командующий Тихоокеанским флотом на «Урале» покинул рейд гостеприимной «Амурской базы». Небогатов за эти несколько дней помимо неизбежного «телеграфного бдения» с Петербургом и Владивостоком, сумел посетить большинство кораблей эскадры, включая транспорта и госпитальные «Орёл» и «Кострому».
Вечером 15 июня, после суматошного дня, в салоне «Наварина», который стараниями умельцев с «Камчатки» таки «забегал» на 11–12 узлах, за чаем беседовали два адмирала. Клапье де Колонг намерение командующего оставить его в «Амурской луже» совсем без крейсеров не одобрял, но спорить с вице-адмиралом не собирался, только кивал и соглашался с предложениями высокого начальства.
— Константин Константинович, я вот что подумал, — Небогатов потянулся к чаю, — у вас простаивают два госпитальных судна, как хотя бы «Орёл» во Владивосток перегнать, есть соображения?
— Невозможно, Николай Иванович, невозможно! Задержат госпиталь японцы, уведут к себе, и до окончания войны не видать «Орла», найдут какую-нибудь причину азиаты, они на этот счёт изобретательные, — начнут проверять врачей, команду, скажут, что под видом перехода госпитального судна имеет место перевозка военных грузов …
— Гм, ну а если не перевозка военных грузов, а тело адмирала Фёлькерзама для передачи безутешным родственникам, которые ждут гроб во Владивостоке? Вот и получится — послужит Дмитрий Густавович Российскому флоту, даже после кончины своей послужит…
— Тогда почему сразу в мае «Орёл» не пошёл во Владивосток с телом адмирала?
— Ну, вы прямо как жандарм въедливый, — рассмеялся Небогатов, — простите, Константин Константинович, но право, хороший вопрос задали. А японцам Яков Константинович и ответит, — мол, только вот сейчас приехали родственники Фёлькерзама, дорога то не близкая от Питера до Владивостока.
— Как-то это не очень прилично, ваше превосходительство…
— Да полно, Константин Константинович, что вы как гимназистка: «Ах, что люди скажут». Госпитальный «Орёл» нужен в главной базе флота. Риск, что японцы его интернируют большой, но попробовать стоит. Вызовите завтра на утро кавторанга Лахматова, сообща продумаем как всё обставить таким образом, чтобы Камимура не прицепился, пропустил госпиталь. Нужен «Орёл» во Владике, — нужен! Бухвостов докладывает — Того вышел из Гензана всеми силами, наверняка Хейхатиро из Токио настропалили, — без большого боя не обойдётся. Что толку если простоит отлично оснащённый госпиталь здесь, без малейшей пользы?
— Николай Иванович, простите, но ведь прав Семёнов — вам надо на главную базу, к броненосцам, а вы решили каперствовать. Почему?
— Бухвостов, имея в тылу крепость, отобьётся. И пускай «Бородино» в ремонте, а от хромого «Осляби» толку мало, оставшиеся три броненосца хороши. Как разгрузили «Александр», «Суворов» и «Орёл» от излишков, как отпала нужда угля брать «с запасом» — неплохие корабли оказались. И скорость 15 узлов держат и стрельбы последние провели прилично, да и сплавалась эта троица неплохо. Думаю, будущие эскадры надо комплектовать отрядами в три единицы, — четыре уже многовато, сложно управляться с таким отрядом, ошибки при маневрировании неизбежны. А три — в самый раз. Но вернёмся к делам сахалинским, Константин Константинович, о будущем развитии Российского флота после войны думать будем. Если выживем, и если победим, конечно…
Разговор с командиром госпитального «Орла», капитаном второго ранга Лахматовым прошёл ожидаемо нервно.
Яков Константинович ещё в мае категорически настаивал на сопровождении его «Орлом» отряда новейших броненосцев, заявляя, что «разлучать двух „Орлов“ — плохая примета». Если отбросить лирику, резоны в доводах Лахматова были — ход плавучего госпиталя достигал 17 узлов (и это без надрыва машинной команды), тормозом прорывающейся эскадры он бы точно не стал, а во Владивостоке был — ну край как нужен.
Но Небогатов посчитал, что обнаружение госпитального судна, несущего все положенные по закону огни, нарушит его план по дезинформации противника.
Кавторанг, выдернутый на войну из глубокой отставки, тогда здорово поспорил с «нечаянным начальником», как он в запале назвал контр-адмирала, возглавившего самое мощное соединение русского флота.
Никаких последствий для Лахматова та его фронда не имела, не до показательных выволочек было, но сейчас пожилой капитан второго ранга, всего то на три года моложе вице-адмирала, всё так же как и в мае, на островах Амами, хмурился и сопел, выслушивая задание командующего.
Клапье де Колонг составил выдержанное в лучших рыцарских традициях обращение от своего имени и имени командующего Тихоокеанским флотом к адмиралам Того и Камимуре с просьбой не препятствовать прохождению госпитального судна во Владивосток поскольку опытные врачи «Орла» и великолепное медицинское оборудование, которого нет в городе крепости, нужны для проведения повторной операции с адмиралом Бирилёвым, подло раненым революционным отребьем. К тому же во Владивостоке безутешные родственники ждут тело покойного контр-адмирала Фёлькерзама, перевозимое в холодильной камере плавучего госпиталя.
— Вам бы Николай Иванович романы писать, — Лахматов не отказал себе в удовольствии поддеть вице-адмирала, — будь я Камимурой, непременно бы расчувствовался и довёл «Орёл» до залива Петра Великого с почётным эскортом.
— Всё шутите, Яков Константинович, это хорошо. Что думаете — получится убедить самураев, или интернируют госпиталь до заключения мира?
— Вести свой корабль в японский плен нет ни малейшего желания, а оснований, по которым «Орёл» пропустят, нет. Вся эта романтика и призыв к адмиральской солидарности, простите, но чушь собачья, приличествующая восторженным гардемаринам, но никак не командующему воюющим флотом.
Клапье де Колонг задёргался, но Небогатов хорошо выспался и был настроен благодушно.
— Вы правы, Яков Константинович. Мой план — чушь полная, но дальше держать великолепный корабль на приколе роскошь непозволительная. Семёнов предлагал даже переделать ваш «Орёл» во вспомогательный крейсер, а всё оборудование и персонал перевести на берег, коль уж дошли до земли русской дальневосточной.
— Я, ваше превосходительство с удовольствием сдам на сушу врачей и медицинских сестер, установлю пушки, погоняю японских рыбаков и каботажников, но только «Орёл», как вы правильно заметили, корабль уникальный, нужный для флота. Такой быстроходный и комфортабельный корабль-госпиталь Тихоокеанскому флоту необходим поболее чем очередной «крейсер-купец». Поверьте, не от малодушия так говорю, могу и на миноносце в море выйти…
— Полно, Яков Константинович, в вашем мужестве сомнений нет, как и в профессионализме. Вы правильно заметили — флоту НУЖЕН госпитальный «Орёл». Но сейчас он нужнее во Владивостоке. Намечается большая драка броненосцев, а лучший медицинский персонал у нас тут «прохлаждается».
— Напрасно вы так, ваше превосходительство, — «встрял» в разговор Клапье де Колонг, — и «Орёл» и «Кострома» ни часа не бездельничали. Лечили не только матросов и офицеров с эскадры и солдат гарнизона, но и жителям Николаевска помогали. Оперировали, даже роды принимали. Нет, медики показали себя с самой лучшей стороны.
— Да нет никаких претензий к служителям Гиппократа, Константин Константинович. Они свой долг исполняют отменно. Но нам, военным морякам надлежит думать о войне. Что расскажут матросы, вернувшиеся после заключения мира домой, чем отчитаются, — сколько родов помогли принять и аппендиксов вырезать? Да их родные засмеют. Они то описаний героических подвигов ждут, сколько снарядов по «Микасе» выпулЯли, рассказов как «запризовали» японский пароход, утопили вражеский миноносец. А посему, милейший Константин Константинович, будем понемногу «урезать» вашу «Сахалинскую эскадру», вы уж не обессудьте. Яков Константинович, готовьтесь, «Орёл» выходит с крейсерским отрядом, подумаем как вас до «Владика» довести в целости и сохранности. Здесь и «Костромы» хватит…
Лахматов поднялся, показательно чётко кивнул, и уже подойдя к двери, не оборачиваясь, спросил: «Тело контр-адмирала Фёлькерзама забираем с собой или оставляем на берегу»?
Небогатов медлил с ответом секунд двадцать, всё это время Лахматов так и стоял — спиной к командующему, едва не доведя до сердечного приступа Клапье де Колонга.
— Забираем, — коротко ответил вице-адмирал. Лахматов вышел…
— Константин Константинович, да не стойте вы аки столб соляной, через час на «Наварин» прибудет губернатор Сахалина генерал Ляпунов, попросите в салон Семёнова, надо подготовиться к разговору с начальствующим над каторгой…
Командир «Урала» завалил стол картами «каторжанского острова». Синим были помечены армейцы, а красным цветом выделены посты наблюдения, выставленные флотом. Ранее у адмирала не было времени вникнуть в ситуацию на Сахалине, хватало флотских проблем, а показать незнание обстановки на театре военных действий, даже перед «генералом от Фемиды» Небогатов не мог себе позволить. Ведь по последним сообщениям из Петербурга, именно он отвечал за оборону острова, должного по замыслу царя и великого князя Николая Николаевича стать местом сосредоточения русских десантов на Хоккайдо. Ну и, соответственно, из высочайших пожеланий прямо следовало — сил на укрепление Сахалина не жалеть, дабы япошки и помыслить не могли о захвате неприступных каторжных твердынь, задумай они даже нанести медлительным «северным варварам» опережающий удар, как не раз уже на протяжении этой войны и делали.
Матерно изругав питерских умников, Небогатов приступил к изучению отчётов мичманов и прапорщиков по Адмиралтейству, возглавляющих «наблюдательные посты» на Сахалине. По мере прочтения рапортов настроение у адмирала портилось, именно в таком «взведённом» состоянии он и встретил генерал-лейтенанта Ляпунова.
— Рад видеть вас, Михаил Николаевич, на борту эскадренного броненосца «Наварин», флагмана «Сахалинской эскадры Тихоокеанского флота», образованной по высочайшему повелению для обороны вашего острова.
Небогатов нагло врал — царь просто зафиксировал факт разделения флота на две части, но поименование старых броненосцев, так и не прорвавшихся во Владивосток «Сахалинской эскадрой» очень многих сбило с толку. Нашлись умники вроде кавторанга Кладо, которые в петербургских газетах восхитились мудростью и прозорливостью Небогатова (ну и государя, естественно) измысливших хитроумную комбинацию. По мнению таких «стратегов» теперь русский броненосный флот угрожает Японии и с севера и с запада, а доблестные крейсера-рейдеры вот-вот затянут удавку блокады на шее островной империи с южных и восточных румбов. В «Новом времени» некто пишущий под псевдонимом «Русский капитан Немо» пророчил, что грядёт гениальная операция адмирала Небогатова по захвату Хоккайдо, когда казаки посаженные на броненосцы береговой обороны десантируются на японский остров и сей эпический подвиг есть ни что иное как «блестящая репетиция» по «большой войне с иной островной державой».
Небогатов, которому этот бред подсунул Семёнов ещё на «Урале», сначала долго смеялся, потом долго и затейливо матерился.
Удивительное дело, но противостояние с японцами на море шло в полном соответствии с этим «бредом» питерских «капитанов Немо». Армейцы уже интересовались у адмирала, как близко к берегу могут подойти броненосцы береговой обороны для высадки десанта, уж коль они — «береговые»…
Из-под «шпица» информировали, что в Петербурге мошенники переквалифицировались в специалистов-судостроителей и пытаются «впарить» флоту «мелкосидящие суда пригодные для десантирования», а великий князь Николай Николаевич интересуется, как перенесут морское путешествие кони, смогут ли сразу после высадки понести в бой всадника…
Но чёрт с ними с питерскими сплетнями и интригами, время разгребать «сахалинские конюшни»…
— И я чрезвычайно рад Николай Иванович, что время нашли, переговорить. Вы теперь самый главный в наших краях каторжных, кому как не командующему флотом высказать свои опасения. Боюсь, вот-вот ударят японцы по нам, не проморгать бы, — Ляпунов принял из рук Семёнова чай и уселся в кресло.
— Дела, Михаил Николаевич, дела. Ещё раз приношу извинения, что не встретился с вами сразу как прибыл на эскадру Константина Константиновича. Аврал, спешка, завтра выходим крейсерами в океан, каждая минута была на счету. Сейчас же, могу с вами два, три часа, да столько, сколько потребуется, обсуждать положение дел на Сахалине. Но с чего вы взяли, что японцы готовят высадку на острове? У меня такой информации нет, неужели по вашей линии докладывают одно, а флот и знать ничего не знает?
— Исключительно предчувствие, господин вице-адмирал. Понимаете, до прихода кораблей Сахалин японцам и даром был не нужен, а сейчас обложили остров, рыскают вражеские миноноски, обстреливают с моря дружинников. Полковник Арцишевский докладывает о невозможности оборонять юг острова. Даже Корсаковский пост японцы могут взять за полчаса и их высадке помешать нечем. Ваши молодцы с «Новика», конечно герои, сумели прогнать японцев снова в море, но без русских военных кораблей в заливе Анива я не вижу возможности отстоять южный Сахалин. Об этом и телеграфировал императору, уж простите, Николай Иванович, что через вашу голову.
— Ничего, я вашу озабоченность понимаю. Только, Михаил Николаевич, не ждите в заливе Анива наших кораблей. Вот в заливе Терпения, возможно, будут появляться крейсера. Но Корсаков с моря мы защитить, увы, не можем. Пока не можем. Скажу откровенно — удерживать юг Сахалина бессмысленно. Наоборот, если японцы решатся на высадку в Корсакове, — чёрт с ними. Арцишевский мечтает о генеральском чине, вот и пускай не зевает. А если случится японский десант, организованно отступает на север, сражаясь за каждую версту, всемерно замедляя продвижение неприятеля.
— Николай Иванович, я понимаю. Вы — флотоводец, в наши сухопутные дела лезть не желаете, во главу угла ставите сбережение кораблей. Но коль стоят российские броненосцы между материком и островом, целая эскадра, прошу помочь с переброской грузов на Сахалин. Защитникам острова скоро нечего будет жрать, извините за грубые слова, но вопрос снабжения провизией воинских команд и дружин — первостепенный!
— Поделимся чем можем, с голоду пропасть не дадим. Но скажите, Михаил Николаевич, читал я рапорта от мичманцов, которые по берегам вашего замечательного острова наблюдательные посты оборудуют и вот что во всех донесениях отметил общее. На взгляд флотских офицеров дружинники резко разделяются на две части. Немногие преисполнены энтузиазма в связи с приходом флота, искренне помогают, подсказывают где лучше установить орудие, ловки на земляных работах. Но большинство плевать хотело на Россию и в дружину пошли для сокращения срока. Рассчитывать на таких вояк нельзя, потому моё вам предложение, если хотите — приказ: оставить оружие только лучшим, а у воров и жуликов, чёрт с ним, статус дружинника сохранить, но винтовки отобрать и всех в «трудовые роты», можно и по-иному назвать, не суть. Главное, чтобы они делом были заняты — работы по обустройству позиций и береговых батарей много, отвлекать туда матросов нерационально. А тех дружинников, кого мои офицеры положительно отметили, я заберу, ну скажем, во «флотский вспомогательный батальон». Всё равно ведь они после войны в каторгу не вернутся, а Тихоокеанскому флоту Сахалин придётся осваивать. Думаю, не последняя это война с Японией, а на дальневосточных рубежах нам каждый человек дорог, тем более, если это честный, пусть и оступившийся, но горячий патриот России.
— Далеко заглядываете, господин вице-адмирал. Ну что ж, с вашей флотской колокольни, или как там, мачты, реи — виднее. Я получил прямое указание государя выполнять все ваши распоряжения касаемо обороны Сахалина, мои офицеры и чины тюремного ведомства с высочайшей волей ознакомлены. Однако ж, Николай Иванович, у меня к вам помимо вопросов административных, есть ещё и чисто военный. Поделитесь пулемётами. Офицеры, повоевавшие в Маньчжурии, говорят, что это оружие двадцатого века. А вашим громадинам они зачем?
— Простите, господин генерал-лейтенант, — вклинился в разговор Клапье де Колонг, — я ведь передал на берег пять пулемётов и двадцать малокалиберных орудий с изрядным запасом патронов и снарядов. Более дать не можем — готовимся к установке пулемётов на катера, чтобы обстреливать с моря возможный десант неприятеля.
— Подождите, Константин Константинович, — остановил контр-адмирала Небогатов, — не горячитесь. Гарнизону Сахалина и надо то продержаться месяц, даже меньше. Из Владивостока в Николаевск отправлено два пехотных батальона, на очереди ещё четыре. Я настоял перед государем, чтобы на Сахалине вдобавок к уже имеющимся войскам была размещена стрелковая бригада. Но в Петербурге решили, что бригады недостаточно. Да, Михаил Николаевич, подкрепление будет серьёзным. И пехотой и артиллерией. Вначале Владивосток поделится, как бы тамошние генералы и полковники не переживали за оборону. Ничего, береговые батареи, минные позиции и мощная действующая эскадра не по зубам японцам, а пока есть флот — десанта на Владивосток не случится. С Сахалином сложнее. Камимура фактически контролирует залив Анива, но высаживать матросов с кораблей вряд ли станет. Мичман, точнее уже лейтенант Максимов и ваш полковник Арцишевский здорово уполовинили экипажи японского отряда, захватившего Корсаковский пост…
Небогатов ещё полтора часа рассказывал Ляпунову что делать в случае высадки японцев. Адмирал пытался «вдолбить» губернатору Сахалина, что людей нужно беречь и у Корсаковского поста, в зоне досягаемости восьми и шестидюймовых орудий с крейсеров Камимуры баталии и штыковые атаки устраивать глупо и преступно. А вот «зацепиться» в 10–15 верстах от побережья, устроить партизанскую войну, не давая врагу продвигаться на север — это и есть задача полковника Арцишевского, для которого командующий флотом клятвенно обещал выхлопотать перед самодержцем звание генерал-майора, если тот удержит ситуацию под контролем и северный Сахалин, «Амурская база» флота будут в безопасности. Ляпунов отбыл с «Наварина» довольным и успокоившимся. Небогатов умел вдохновить подчинённых, а генерал-лейтенант со своей каторгой, как ни крути — были сейчас «под флотом». Отбив бодрую телеграмму Арцишевскому Михаил Николаевич важный и строгий (Небогатов потребовал сохранить разговор в тайне) «накрутил хвоста» чинам своей канцелярии, но потом расслабился и предложил выпить за Россию, императора, российский флот, армию, за адмирала Небогатова…
Самому же адмиралу Небогатову было не до выпивки. Распрощавшись с Ляпуновым он отдал приказ «Николаю», «Мономаху» и «Светлане» выйти сейчас, 16 июня в море и дожидаться вспомогательные крейсера и госпитальный «Орёл» у мыса Марии, будучи в готовности к отражению атак японских миноносцев.
Вице-адмирал решил избегнуть толчеи и возможных посадок на мель при выходе всех семи судов разом. Да и самые грозные корабли на следующий день будут не стеснены в манёвре и прикроют, если потребуется, госпиталь и тройку «вспомогателей».
Попова, Смирнова и Шеина командующий «подбодрил» приказав отсигналить начинающим манёвр кораблям: «Проходя фарватерами соблюдать предельную осторожность. Помнить о „Богатыре“. Каперанги впечатлились и выбрались на чистую и большую воду (разумеется, в сравнении с Амурским лиманом) без происшествий.
Здесь нужно отдать должное инициативе и распорядительности флагманского штурмана второй Тихоокеанской эскадры, полковника Владимира Ивановича Филипповского. Блестяще проведя старые броненосцы в устье Амура он не успокоился и, невзирая на возраст и болячки, с благословения Клапье де Колонга собрал молодых штурманов и отправил их на катерах картографировать район возможных боевых действий. Южнее мыса Лазарева ходили осторожно, на баркасах — минные банки это не шутка, а вот в Сахалинском заливе полковник молодёжь погонял изрядно. Выучка судоводителей, благодаря такой интенсивной практике резко выросла и Небогатов на второй день пребывания в Николаевске, отправил в Петербург представление на чин генерал-майора и орден св. Владимира с мечами для неугомонного полковника, — заслужил.
Вообще, месяц в „Амурской луже“ экипажи провели с толком. Люди отдохнули, выспались. Напряжённая боевая учёба после тяжелейшего океанского перехода и убийственных угольных погрузок казалась пустяковым делом.
Конечно, Клапье де Колонг старался подтянуть и артиллеристов, и минёров, которых прикомандировал к миноноскам, приписанным к крепости, но никто так не „натаскивал“ подчинённых, как Филипповский штурманов.
Возможно, тут сыграл роль и удар, приключившийся с адмиралом Иессеном, после напоминания ему Небогатовым о судьбе крейсера „Богатырь“ — случай сей, мгновенно перешёл в разряд флотских легенд и баек, а штурмана даже придумали тост: „Чтобы курс прокладывать под флагом адмирала Небогатова“. Ну а Владимир Иванович ежедневно напоминал о цене возможной ошибки и о „Богатыре“, находящемся в доке, вместо того, чтобы гонять японские крейсера…
Пока же вечером 16 июня Небогатов, Клапье де Колонг и Семёнов „соображали на троих“. Крепкий чай и крепкие выражения согревали беседу единомышленников, изрядно прошедшихся по инициативам умников „из под шпица“ и из „Царского села“.
Три морских офицера не были гениями войны на суше, но прекрасно понимали, что десантирование на Хоккайдо, о котором возмечтал император практически неосуществимо. Но пойти против высочайшей воли означало одно — перевод с воюющего флота на тыловую канцелярскую должность на Балтике. И оставалось только уповать на успешное наступление русских армий в Маньчжурии, которое вынудит Японию к скорейшему заключению мира.
— Затягивание войны не в интересах России, — Небогатов когда нервничал, начинал ходить по салону. Сподвижники знали о такой привычке своего адмирала и спокойно сидели в креслах, — но идиотская затея с овладением Хоккайдо показывает, что даже обратись японцы к посредникам, Николай намеренно выставит требования для самурайской гордости неприемлемые. И это когда по стране полыхают поместья, повсюду стачки и забастовки, даже на оборонных заводах!
— Но, Николай Иванович, — Семёнов привычно оппонировал адмиралу, дабы их „спор“ помог найти оптимальное решение. Клапье де Колонг здесь выступал в роли сомневающегося и колеблющегося, то присоединяясь к первому спорщику, то поддерживая второго дельными предложениями, — Ляпунов, с которым вы сегодня беседовали, настроен на беспрекословное исполнение ваших приказов, Владивостокская крепость без звука выделяет батальоны на усиление Николаевска и Сахалина. Когда такое было, чтоб флот играл первую скрипку, не заглушаемую армейским барабаном?! У Степана Осиповича не получилось, а вы — бах и сумели! Надо этим обязательно воспользоваться, вытребовать как можно больше для усиления Тихоокеанских эскадр. Война закончится, рано или поздно, но флоту российскому быть и развиваться далее. Давайте продолжим подготовку к десантированию на Хоккайдо, всё одно раньше сентября армейцы не соберут на острове пару дивизий, а меньшим числом лезть в Японию — самоубийство. А там, глядишь и перемирие, да мало ли что случится за три месяца войны.
— Константин Константинович, — Небогатов уселся на диван, похоже командующий, находившись по салону, определился с приоритетами, — завтра с раннего утра, определите команду по траление в проливе Невельского и далее на юг. На тщательно „прочёсанную“, на сто процентов „чистую“ воду выводите оба ББО, пускай даже пару снарядов главного калибра по японцам выпустят, если те будут маячить в пределах досягаемости. Никаких прорывов как Миклуха не устраивать, — и „Сенявин“ и „Апраксин“ вам здесь нужнее чем Бухвостову. Но показать активность именно броненосцев береговой обороны в Татарском проливе, после „Ушакова“ крайне необходимо. Камимура не сможет не отреагировать. „Наварин“ берегите как зеницу ока, пускай пока стоит на приколе, ничего страшного. Умельцев с „Камчатки“ наладивших ваше чудо четырёхтрубное разрешаю массово поощрить, все представления мною будут поддержаны. О денежном вознаграждении надо подумать, всё что в силах командующего флотом — сделаю.
Хромому „Сисою“ надлежит и далее прикрывать стоянку флота за минными банками со стороны Сахалинского залива. Устройте совместное учение минных катеров и „Сисоя“ по отражению неприятельской атаки. Не исключаю, что помимо „Днепра“, ещё кто-то из наших к вам заглянет на огонёк. Возможно, некоторые крейсера и вернутся из рейда на „Амурскую базу флота“. Встаёт вопрос по обеспечению углём, но он решается, провизия и боеприпасы будут доставлены в ближайшие две-три недели. До этого срока, надеюсь, подержитесь.
— Николай Иванович, — командующий „Сахалинской эскадрой“ потупился, — я, так уж получилось, в казну руку запустил, прошу понять и помочь…
Видя, что вице-адмирал и капитан второго ранга слова вымолвить не могут, настолько ошарашены и огорошены, Клапье де Колонг поспешил разъяснить.
— На трофейной „Ольдгамии“ керосину в упаковках хоть залейся. Вещь в хозяйстве нужная. Я подумал и своей властью „отдарил“ в ответ жителей Николаевска, за их гостеприимство и бескорыстную помощь флоту мясом и овощами. И в Александровск тоже передали. Всё записано до банки куда и сколько ушло. Люди довольны, благодарят флот. Но только юрист наш заметил, что я фактически расхитил казённое имущество и дело открывать придётся. Так и сказал: „Война войной, но закон восторжествует“…
В ответ на покаянную речь Клапье де Колонга, Семёнов расхохотался, а Небогатов выругался.
— Константин Константинович, не пугайте так меня больше. Вашего законника я сегодня же зачисляю в штаб флота, пойдёт со мной на „Урале“, а трофейный груз, ну оформите как-нибудь. Наверняка „Ольдгамия“ на мель садилась, жестянки помялись, протекать начали. Во избежание пожара все негодные банки за борт и выбросили. Ну что вы, право, как мичман наивный. Не себе же в карман, на благое дело!
— Далее, Константин Константинович, на обустройство позиций на берегу экипажи привлекайте только в крайнем случае, Ляпунов будет сейчас вам „подбрасывать“ дружинников из матёрых воров и убийц, тех кто перевоспитанию не поддаётся а в дружину подался исключительно из-за шкурных интересов. Таким умникам вместо винтовок — лопаты и кайло в руки! В случае неповиновения — суд военного трибунала! Не бойтесь расстрелять показательно пару-тройку уголовной сволочи. Подчёркиваю — именно таких, на которых клейма ставить негде — к стенке! Вешать не надо, верёвка сутяжничеством и тюрьмой отдаёт, а мы воюем, расстрел — самое то. И грозно и торжественно. Повторюсь — не бойтесь, не бойтесь проявить твёрдость в отношении воров и преступников, дисциплина на эскадре только укрепится. Обнаружите революционных агитаторов и подстрекателей — кайло им в руки и с ворами в один барак. Если даже перережут друг друга — наплевать и растереть. В то же время правильных дружинников всемерно поощряйте, особенно тех, кого на постах наблюдения характеризуют положительно, зачисляйте таких во вспомогательный батальон флота. От моего имени обещайте непременную амнистию и все льготы причитающиеся военным морякам, если останутся служить на Тихоокеанском флоте. Соответствующий приказ я подпишу завтра утром, перед выходом.
Вашу идею о создании „передвижных береговых батарей“, в Татарском проливе считаю правильной. Но необходимо добавить трёхдюймовок, посмотрите, откуда можете снять, а то, судя по рапортам, от 47-милиметровых пукалок никакого толку.
— И последнее, Константин Константинович. Надеюсь, до этого не дойдёт. Но мало ли — война. Вдруг так повернётся — японцы всей мощью обрушатся на вашу эскадру. Не повторяйте ошибок Порт-Артура, погибайте с честью, в море. И не бестолково, а постарайтесь нанести максимальный вред неприятелю. Благоглупости же о затоплении кораблей, чтобы впоследствии они „послужили России“ — чушь полная. Броненосцы ваши старьё, их поднять и восстановить дороже будет. Бородинцы и те через два-три года устареют.
— Ну, это вы хватили, Николай Иванович. Наисовременнейшие эскадренные броненосцы. Лет пять точно будут оставаться в числе лучших.
— Вот и посмотрим, Владимир Иванович, через пять лет, ежели доживём. Я-то в отставке буду в преферанс поигрывать, а вам водить эскадры. Какие они только будут эскадры будущего. Уже сейчас подводные лодки не дают Того схватиться с Бухвостовым в эскадренном бою. Какие то „керосинки“, а ведь опасаются их японцы, хотя самураи далеко не трусы. Нет, не трусы…
— Николай Иванович, тогда почему вы против идеи отбуксировать „Сома“ к проливу Лаперуза? Глядишь, и подловят наши „водолазы“ самого Камимуру на „Идзумо“.
— Только лишь потому, что самодвижущиеся мины ни к чёрту, отказов больше чем на миноносцах. Из трёх если одна сработает — успех. А рисковать лучшими кадрами, каждый из которых на вес золота я не могу. Дождёмся германских мин, они уже заказаны, оплачены и скоро двинутся к нам, на восток. Пока же тренируются пускай наши покорители глубин. Они свой хлеб и так едят не зря. Я телеграфировал императору и генерал-адмиралу, что наличие подводных лодок во Владивостоке — фактор стратегический. Это Беклемишев и Плотто не дают японцам пройти в залив Петра Великого. Это их „керосинки“ страшат Того, а вовсе даже не „бородинцы“…
— Ну, заговорили мы вас, Константин Константинович, пора и честь знать. Надо ещё с бумагами разобраться, подписать приказы по флоту, те, что вашей доблестной „Сахалинской эскадры“ касаются.
Вице-адмирал не поддался на уговоры заночевать на „Наварине“, сославшись на ворох неотложных дел, и отбыл вместе с Семёновым на „Урал“.
Утро 17 июня 1905 года выдалось дождливым, но морось и сырость не помешали штурманам и лоцманам идеально вывести „Урал“, „Терек“, „Орёл“, и „Кубань“ к мысу Марии, где их дожидались „Николай“, „Светлана“ и „Мономах“.
Небогатов ранее имел разговор с Поповым и заявил, что командирует его в Петербург за адмиральскими „орлами“ и подкреплением для флота. Бравый каперанг расчувствовался и испросил разрешения вывести крейсер ещё в один поход, стоя на капитанском мостике, дабы потом, во Владивостоке передать „Мономах“ в достойные руки. Командующий не возражал. Хотя и удивился, с чего вдруг Попов решил, что получит приказ прорываться на броненосном старичке в залив Петра Великого. Нет, там уже есть идеальная „брандвахта“, — Небогатов сберегая ресурс новых кораблей сразу после прихода в Золотой Рог отряда „бородинцев“ начал нещадно эксплуатировать „Донского“.
И пусть скоростью ветеран флота похвастать не мог, но командир и старший офицер старого крейсера были отменными воспитателями, и на „Донской“, на выучку к Лебедеву и Блохину Небогатов, а затем и Бирилёв отправляли „прохлаждающихся“ матросов с „Бородино“ и „Богатыря“. Простаивающих офицеров и артиллеристов адмиралы загоняли на „бородинцы“, а вот кочегары и новобранцы Экипажа отбывали на „Донском“ свою „учебную повинность“, выслушивая педанта Блохина, как надлежит орудовать лопатой, как правильно подбрасывать уголь в топку и т. д.
Старшие офицеры флота понимали, что после войны такой „антиквариат“ как „Донской“ и „Мономах“ даже в учебные корабли не сгодится. А потому решение Небогатова даже Лебедев не критиковал и не оспаривал. Но, похоже, Попов всерьёз ожидал для „Мономаха“ ответственного задания.
Вице-адмирал понять не мог, откуда у командиров „Николая“ и „Мономаха“ уверенность, что они пойдут во Владивосток. Вообще Николай Иванович многого не мог понять. Например, как нелепые слухи, рождавшиеся во владивостоксих кабаках о скором десанте на Хоккайдо, через неделю облекаются в императорскую директиву, точь в точь повторяющую пьяное бахвальство и стратегический бред писарей из штаба Тихоокеанского флота и Владивостокской крепости…
В кругу единомышленников адмирал позволял себе пошутить, что уровень стратегического мышления у питерских стратегов вполне соответствует унтерам гарнизона и кондукторам эскадры и поменяй их местами, ничего в военной политике империи не изменится.
Семёнов, посвящённый в планы командующего, сожалел, что так и не удалось добавить хотя бы ещё пару 120-миллиметровых орудий к двум на „Урале“ имеющимся. Каждый ствол выше трёх дюймов был у Клапье де Колонга учтён и отрывать столь нужные для обороны водного района орудия для установки на вспомогательный крейсер контр-адмирал категорически не разрешил. Куда девалась его мягкость и податливость. Владимир Иванович даже пытался через Небогатова надавить на строптивого „сахалинского адмирала“, но комфлота посмеялся и поддержал Клапье де Колонга.
— Всё, Владимир Иванович, отплавались. И вы и я. Даст Бог, придём во Владивосток и оба на берег, бумаги перебирать. Заждалась нас штабная работа, да и Свенторжецкий скучает. Как только соединимся с Брусиловым, оставляете „Урал“ на старшего офицера, он у вас дельный, справится, и со мной на „Громобое“ во Владик. Не испугаетесь? Я то дважды проходил Цусиму и туда и обратно, а вам — впервой.
— Куда я от вас, Николай Иванович, но жаль, не удалось усилить артиллерию на „Урале“. Да и на прочие вспомогательные крейсера не мешало бы от четырёх до восьми скорострельных шестидюймовок поставить. Совсем бы другие корабли получились.
— Эк вы хватили, господин капитан второго ранга. Не только вам, и мне этого хочется. Но — откуда взять? Одно радует — идут радиостанции германские к нам, недолго вашему крейсеру гордиться своим, единственным на флот дальнобойным радиотелеграфом. И орудия снимают частью с Черноморского флота, частью с балтийской береговой обороны. Хотя сие означает — война до победного конца. Закусил удила император, а родственнички подзуживают. Как же — „маленькая победоносная война“. А расхлёбывать — нам…
Небогатов, неспешно обогнув северную оконечность Сахалина и к полуночи 17 июня „притормозил“ свой отряд у мыса Клокачёва. Идти далее „всем табором“, равняясь на тихоходов, вице-адмирал не собирался. Поэтому приказал вскрыть пакеты на „Николае“, „Кубани“, Тереке» и «Мономахе». Пока командиры знакомились с содержимым опечатанных больших конвертов, «Урал» «Светлана» и «Орёл» устремились в ночь, держа курс на пролив Буссоль.
Шли с потушенными огнями, светомаскировку соблюдал даже плавучий госпиталь, кавторанг Лахматов лично обошёл все каюты. Яков Константинович, конечно раскритиковал адмирала, приравнявшего госпиталь к рейдерам, но прятаться предстояло лишь эту ночь, далее «Орёл» не скрываясь и неся все положенные судну Красного Креста огни будет следовать за крейсерами, благо скорость и мореходность позволяют. Шли на десяти узлах, на крейсерах сыграли учебную тревогу по отражению минной атаки. В полдень 18 июня Небогатов отсигналил «Светлане» сблизиться с «Уралом» и «принять на борт адмирала»…
Шеин задёргался, забегал по крейсеру, раздавая бестолковые указания палубной команде. После памятного боя крейсеров командир «Светланы» считал себя виновным, пусть и косвенно в гибели «Нахимова», так как своевременно не ринулся на выручку товарищей, как в Уставе заповедано.
— Сергей Павлович, поднимайтесь на мостик, успеем чаю выпить, пока адмирал к нам перебирается.
— Легко вам говорить, Алексей Александрович, — нервно отреагировал Шеин на предложение старшего офицера, — как будто командующий флотом на борту это пустяк! Удивляюсь вашему спокойствию.
— Не вижу причин волноваться, — флегматично ответствовал кавторанг Зуров, — Семёнов вполне себе прекрасно поживает, а уж он не нам чета — «извозчик Небогатова».
— Всё шутите. Семёнову то что, он как колобок — круглый, не ухватишь за бок — укатится. Он и с Макаровым умел поладить и даже с Рожественским.
— А знаете, Сергей Павлович, весьма вероятно, что адмирал к нам надолго, запросто так может случиться, что отправит «Урал» в крейсерство, а сам на нашей «Светлане» рванёт во Владивосток.
— Ну вот, накаркали Алексей Александрович, — Шеин опустил бинокль, — на «Урале» спускают ДВЕ шлюпки, Небогатов идёт на «Светлану» со всем своим адмиральским скарбом, вестовым и флаг-офицерами…
Брусилов, получив под командование отряд скоростных крейсеров и имея указания дожидаться командующего, решил наведаться в Цусимский пролив, пока вице-адмирал «каторжанил» на Сахалине. Утопленный «Хасидате» только «раздразнил» команды, а Небогатов при расставании советовал «поступать по ситуации». Ну а ситуация складывалась для русских рейдеров весьма благоприятная. Того с броненосцами и частью броненосных крейсеров «застрял» под Владивостоком, Камимура точно будет прикрывать проливы Лаперуза и Сангарский от прорывающихся в главную базу кораблей «Сахалинской эскадры»…
Цусима же оставалась по сути беззащитной, — старьё Катаоки, без поддержки тихоходного, но достаточно забронированного «Чин Иена», ушедшего в Сангарский пролив, мощные и быстроходные «Россия» и «Громобой» догоняли и уничтожали максимум за пару часов. История с утоплением «Хасидате» была для Брусилова, Лилье и Ферзена ярчайшим тому подтверждением. Приятно порадовала командиров и выучка артиллеристов, не сплоховавших в бою, не кидавших снаряды впустую. Даже придирчивый Небогатов по итогам боя похвалил комендоров с «рюриков».
Утро 11 июня четвёрка крейсеров встретила у Квельпарта, закончив бункеровку с угольщика, не дошедшего в порт назначения. Брусилов передумал топить англичанина, с которого осталось «забрать» примерно полторы тысячи тонн кардифа и оставил трофей на попечение «Риона», также служившего для маленькой эскадры и судном снабжения. Всего с начала рейда было утоплено 11 пароходов и рыбацких шхун, плюс захвачен угольщик. Можно было топить мелочь и далее, но моряки склонны верить приметам и с тринадцатым врагом решено было покончить чуть позже.
«Рион» с трофеем неспешно двинулись в сторону Шанхая, оставив «Изумруд», «Громобой» и «Россию» изготовившимися к рывку в Цусиму.
Брусилов считал, что от японских коллег русский вспомогательный крейсер отобьётся, тем более во Владивостоке на «Рион» перешли младшие офицеры и комендоры с «Богатыря», существенно усилившие экипаж. А всех не желающих воевать на море рионовцев, как впрочем и «трутней, неумех и революционеров» с иных кораблей эскадры по указанию Небогатова старшие офицеры с огромным удовольствием после прорыва во Владивосток списывали в формирующийся батальон морской пехоты.
Адмирал рассудил, уж коли придётся флоту продемонстрировать молодецкую удаль героев-десантников на земле японской, то для этого безнадёжного дела лучше всего подходят «отбросы», которых не жалко, а таковых на спешно, «с бору по сосенке» укомплектованных эскадрах хватало. Да, жестоко, цинично, но — война…
С «Риона» в пехоту перевели 28 матросов, больше чем с любого другого корабля (с «Александра», например — ни одного, с «Суворова» — двух, с «Орла» — одиннадцать).
А ответственных и грамотных матросов, поучал Небогатов, надо беречь, воспитывать, и обучать, желательно в боевой обстановке. Неудивительно, что опытные, но «застоявшиеся» подопечные Стеммана с удовольствием отправились в «тренировочный» поход на «Рионе», ведь «Богатырь» ещё пару месяцев должен был провести в ремонте…
Капитан второго ранга Пётр Аркадьевич Троян «богатырскому пополнению» обрадовался неимоверно, его тяготили призванные из запаса разбитные и острые на слово матросы, шипевшие в спину матерные слова. А тут — боевые моряки, «кадровые»!
Дотошный Брусилов перед расставанием указал Трояну район рандеву и примерное время. На «англичанине» принимая в расчёт нечаянную но весьма вероятную встречу с крейсерами-соотечественниками (мало ли) аккуратно закрасили название, подняли российский торговый флаг и добавили три десятка моряков с «Риона», где и так был сверхкомплект экипажа, как раз на такие случаи и рассчитанный. Флаг командующего флотом по-прежнему гордо реял на «Громобое», с офицерами и матросами прошли беседы, где прямо говорилось — при угольных погрузках, при заходах в порты о Небогатове — ни слова, тем более о том, что адмирала нет на флагмане.
«Изумруд» предсказуемо отправился в передовой дозор, «неспешно поспешая» к Цусиме на 14–15 узлах. «Громобой» и «Россия» держали двенадцать, о чём Ферзен знал, но быстроходный «камешек» всегда мог отбежать к «большим братьям». В Корейском проливе было пусто. Очевидно, противник просчитал дальнейшие действия рейдеров и судоходство между Японией и материком прекратилось.
Брусилов не сомневался в оперативности японцев и в талантах штабистов Соединённого флота. Сам бы он, получая по телеграфу известия о движении русских крейсеров, обязательно бы перебросил от Гензана в Цусимский пролив «Асаму» и «Якумо» и пару «собачек», усилив эскадру Катаока. Лев Алексеевич не без оснований полагал, что Того прикажет броненосным крейсерам сойтись с «Россией» и «Громобоем» накоротке, дабы нанести рейдерам максимально возможные повреждения. После чего о крейсерстве можно забыть и плестись на интернирование в Циндао.
Японцы же свои побитые корабли восстановят самое большее — за месяц. Небогатов прав, не бросая флот в генеральное сражение. С такой то хилой ремонтной базой! «Камчатка» у Клапье де Колонга, судя по информации из «Амурской лужи», творила чудеса «воскрешая» старые броненосцы. Но сама плавучая мастерская во Владивосток проскочить не могла, а была бы там ой как к месту… Брусилов даже досадливо выругался представив вышедшие против четырёх броненосцев Того четыре же бородинца, усиленные «Ослябей».
Пока каперанг предавался стратегическим размышлениям от радиста прибежал посыльный. Ферзен извещал: «Преследую японский вспомогательный крейсер, начал перебивать его передачи. Противник уходит на норд, даёт не более 16 узлов».
— Аллярм! — Брусилов повеселел, — ход восемнадцать узлов, догоняем «Мару»! Без четверти одиннадцать, никуда разведчик от нас не денется!
На «России» чётко отрепетовали сигнал с флагмана и мгновенно, ну так показалось Брусилову, увеличили скорость.
Через пару часов погони крейсера подтянулись к месту поединка лёгкого крейсера с пароходом, переделанным под крейсер вспомогательный. Если все характеристики боевых кораблей японского флота были офицерам флота российского прекрасно известны, улучшения и переделки в ходе войны заканчивались максимум добавкой пары-тройки орудий и не могли послужить очень уж неприятным сюрпризом для знающих моряков, то про крейсера вспомогательные знали крайне мало.
Даже об их количестве данные расходились, по одним сведениям в Соединённом флоте насчитывалось около тридцати «вспомогателей», по другим переваливало за полсотни.
Впрочем, все они уступали русским вспомогательным крейсерам и тот же «Рион», доведись ему встретиться с «коллегой», имел заметное преимущество. Хотя японцы могли смело идти на размен, что немногочисленным русским вспомогательным крейсерам было категорически противопоказано. Небогатов даже специальный приказ по флоту издал, когда стояли на Амами, перед самым разделением эскадр. Грозный документ запрещал командирам вспомогательных крейсеров вступать в бой с более слабыми «вспомогателями» противника без крайней необходимости.
Но «Изумруд» то был прекрасным новеньким крейсером, предназначенным для боя и погони. И Ферзен свой шанс отличиться не упустил. Артиллеристы «Изумруда», после адмиральского «втыка» при утоплении конвоируемого «Хасидате» парохода, учли все свои ошибки и горели желанием реабилитироваться. Тем более на крейсере был двойной боекомплект и отпускать «какое-то там Мару» никто в экипаже даже не думал.
Кавторанг дал отмашку комендорам примерно на тридцати пяти — сорока кабельтовых, хотя японец уже с полчаса «бухал» из своих пушек, но недолёты и частота выстрелов ясно показывали, что вооружён оппонент «Изумруда» ой какими древними орудиями.
Ободрённые спокойствием командира и неточной стрельбой противника артиллеристы «камешка» через пять минут добились первого попадания, через полчаса противник с развороченной кормой сбросил ход до пяти узлов, но продолжал вести огонь, равно как и передавать сообщения по радио. Ферзен отмахнулся от предложений подойти ближе и ввести в дело всю артиллерию, кавторанг хотел чистой и бескровной победы, без единого попадания в свой крейсер. На Тихоокеанском флоте офицеры считали образцовым бой «Мономаха» в рекордный срок утопившего два вражеских крейсера и закончившего артиллерийскую дуэль без единой царапины. Недаром старший артиллерист старичка «Мономаха» Нозиков наряду с каперангом Поповым получил орден Святого Георгия…
Одного только и боялся командир «Изумруда», что ему помешают «затоптать» врага или японские крейсера (а кому ещё непрестанно радировал вспомогатель?) или подоспевшие к шапочному разбору «Громобой» и «Россия»…
К 13.45 «Мару» погрузившись кормой уверенно шла на встречу с Нептуном, экипаж вспомогательного крейсера, стравив пар и бестолково суетясь пересаживался на уцелевшие шлюпки, а уцелело их немало, так как русские, пользуясь существенным, а затем и подавляющим преимуществом в скорости, «долбили» исключительно «по тылам», не рискуя подставляться под орудия с бортов, в чём и преуспели — ближе пары кабельтовых от «Изумруда» японские снаряды не падали.
— Поздравляю, Василий Николаевич, — старший офицер подошёл к Ферзену, — как и хотели, «чистая» победа.
— Чёрт побери, — выругался кавторанг, — дымы с норда, очевидно Катаока спешит на выручку. Расшумелись то мы на весь пролив, да и радио…
По команде командира «Изумруд» набрал ход и пошёл навстречу неприятельскому (а какому ещё?) отряду, известив об этом флагмана. Брусилов, получая от разведчика постоянную информацию о ходе боя и о непрерывных сообщениях по радио с повреждённого японского «…Мару», решил не гнать что есть мочи для помощи изумрудовцам, те и сами справлялись неплохо, а затаиться.
Вдруг да выскочат на «Изумруд» старенькие «Чиода» с «Идзуми»…
Но честолюбивым мечтам начинающего флотоводца — устроить крейсерскую резню в Цусимском проливе, сбыться было не суждено.
Ферзен радировал, что наблюдает отряд из «Асамы», «Идзуми» и «Чиоды» и ещё далее на норд-ост появились дымы…
— Очевидно, пара «Мацусим» поспешает к драке, — хмуро буркнул Брусилов.
Появление броненосной «Асамы» путало каперангу все карты. Конечно пара «рюриков» топила «Асаму» хоть и не мгновенно, но гарантировано. Но минимум четыре крейсера поддержки, это слишком для рейдеров. А ведь ещё японские миноноски подтянутся. Уж непременно.
— Нет, хорошего понемножку, — каперанг принял решение и обратился к вахтенному офицеру, — передайте на «Россию», поворачиваем, отходим к Квельпарту на двенадцати узлах. Радио Ферзену — наблюдать за противником, в бой не вступать, в случае погони идти на соединение с отрядом…
Лилье и Ферзен решение командира одобрили, хотя офицерская молодёжь и рвалась отомстить за «Варяга» утоплением «Чиоды» и «Асамы».
— Полно, господа, — успокоил «мушкетёров» приглашённый на ужин в кают-компанию Лилье, — Лев Алексеевич совершенно прав. Мы сейчас оторваны от баз, любое серьёзное повреждение означает интернирование. А предстоит ещё с Сахалина дождаться командующего с крейсерами. Вы же предлагаете вступить в бой с неясным исходом, поставив под угрозу стратегическую операцию Тихоокеанского флота. Ну что за мальчишество? Сегодня и так удачный день, Соединённый флот убавился на один вымпел.
«Громобой», «Россия» и «Изумруд», без проблем оторвавшийся от старых японских крейсеров уходили на юг, вражеских наблюдателей «камешек» за собой не притащил.
Усиление японской эскадры в Цусимском проливе броненосным крейсером заставляло задуматься. Неужели «Асама», ставшая козырным тузом адмирала Катаока, откомандирована в пролив одна, без «одноклассника» «Якумо». Ведь скоростные мощные крейсера, хороши, когда действуют единым отрядом, не связанные с тихоходами. У Того к его броненосцам есть «Ниссин» и «Кассуга», этих сил с запасом хватает, чтобы не выпускать из залива Петра Великого тройку из «Александра», «Суворова» и «Орла».
Но Ферзен уверяет, что определил все вражеские крейсера: «Мацусима», «Икуцусима», «Чиода», «Идзуми», «Асама»…
Хватит, чтобы отогнать боящихся повреждений рейдеров от Цусимы, но явно недостаточно для воспрепятствования прорыва во Владивосток, когда такое решение будет принято. Впрочем, сейчас всё зависит от Бухвостова и Небогатова, и если командующий не планирует рисковать и ввязываться в бой с крейсерами Камимуры, уповая лишь на разгон японских рыбаков и «купцов», то Бухвостов запросто мог сражаться с Того, после чего и пошли броненосные крейсера неприятеля в Цусимский пролив. Но где же тогда «Якумо»?…
Впрочем, долго колдовать над картой у Брусилова не получилось, пришло радио с «Риона», на который выскочил немецкий пароход с интернациональным экипажем, перевозящий в Нагасаки какие то железные конструкции. Досмотровая партия так и не поняла их предназначения, а документы предсказуемо «затерялись». Военная контрабанда, тут и думать нечего, сам старенький пароходишко вряд ли получится довести до Владивостока, значит — на дно и груз и контрабандиста! Только вот топить «немца» в свете новой информации, полученной от Небогатова, ой как нежелательно.
В Циндао русских ждали две дальнобойных радиостанции, добытые по линии дипломатии и разведки. Погрузку их на русский крейсер вице-адмирал обговорил с Брусиловым особо. В немецкую колонию зайдёт «Изумруд», в том числе и для угольной бункеровки. И тогда на его борту «незаметно» окажутся передатчики. «Громобой» и «Россия» в это время дежурят в десятке миль от порта, готовые прикрыть Ферзена. «Изумруд» должен быть готов в любой момент прервать погрузку и выйти в море. Конкретной даты командующий при расставании не обозначил, только уточнил, что визит к подданным кайзера можно нанести и после того, как русские крейсера распугают в Восточно-Китайском море всех японских приспешников, явных и тайных. Небогатов надеялся до последнего скрывать свой переход на «Урал», ведь телеграф в Николаевске на Амуре находился под флотским контролем…
Соединившись к ночи с «Рионом» и двумя трофеями крейсера легли в дрейф. Уже ночью, «без пяти минут адмирал» лично побывал на «немце» и осмотрев стальные листы и железные балки твёрдо решил пароход топить, а к Циндао отправить «Изумруд» и «Россию». Таким образом «Громобой» под адмиральским флагом будет в море. И пусть контактов с администрацией колонии германской империи избежать не удастся, но Ферзена проинструктируем, выкрутится.
Да и «Рион» оставлять в одиночестве чревато. Подползёт какой-нибудь паршивый англичанишка, тот же клятый «Талбот», заинтересуется «трофеями» и что тогда делать Трояну? Героически открывать кингстоны? К «Громобою» же с его восьми и шестидюймовыми аргументами у «просвещённых мореплавателей» вопросов точно не возникнет…
Ранним утром 12 июня 1905 года «Изумруд» и «Россия» взяли курс на Циндао. Брусилов дал команде день отдыха, дрейфуя рядом с захваченными пароходами, а «Рион» побежал выискивать контрабанду в радиусе полусотни миль от флагманского крейсера…
День 13 июня стал несчастливым для германского парохода, Брусилов пересадил незадачливых немецко-испанско-голландских контрабандистов боевой сталью, равно как и команду бывшего английского угольщика на «Рион» и вновь отправил крейсер Трояна в море. Едва вспомогательный крейсер скрылся за горизонтом на «германце» открыли кингстоны.
Лев Алексеевич не сомневался, что пароход со столь нужным грузом, сделай они «дружеский жест» Германии, отведи контрабандиста в Циндао, через пару дней уйдёт по назначению в Страну Восходящего солнца. А на нет — и суда нет, мудро рассудил капитан первого ранга. Офицеры «Громобоя» о «дальнобойных» радиостанциях в Циндао, разумеется, не знали, (что-что, а секретность при Небогатове блюлась на должном уровне) и между собой подшучивали над нелогичными решениями командира, отправившего бункероваться забитый углём «Изумруд» и готовившего к утоплению угольщик с отменным кардифом.
«Рион» меж тем «нарезал круги» вокруг «Громобоя», действуя на нервы перевозчикам и страховым компаниям. Вечером 13 июня Троян, вернувшись к флагману сообщил, что наблюдал прохождение трёх пароходов под торговым флагом «владычицы морей» из Шанхая в направлении Японии. Сопровождал пароходы уже упомянутый «Талбот», изготовившийся к бою и рванувший на пересечку русскому вспомогательному крейсеру. «Рион» ушёл от сближения «самым полным». Брусилов действия Трояна одобрил и вспомнил пророческие рассуждения Небогатова о грядущем конвоировании флотом Великобритании ценных военных грузов. Что ж, свою задачу рейдеры в какой-то мере выполнили, противник серьёзно озаботился доставкой в Японию сырья и вооружений. Теперь такие лихие «молодецкие наскоки» как в прошлом году успеха не принесут. Прав, прав Николай Иванович, какая из двух империй одержит победу, решится в Маньчжурии. Интересно, как бы повёл себя командир «Талбота», выскочи конвой на «Громобой» с английским же угольщиком-трофеем, который, в принципе можно было и опознать, не так уж тщательно его и «переделали» умельцы с «Риона»…
В полдень 14 июня вернулись «Россия» и «Изумруд», Ферзен и Лилье перебрались на флагман.
— Рассказывайте, Василий Николаевич, — обратился к командиру «камушка» Брусилов, — что всё прошло благополучно это радует, но хотелось бы подробностей. Владимиру Александровичу тоже интересно, он то на мостике «России» весь поход провёл. А вы и сушу потоптали и тайную дипломатическую миссию блестяще исполнили. Да, кстати, а где газеты, привезли?
— Газеты вот они, в портфеле, вместе с документами на радио. Прошло всё, Лев Алексеевич на удивление гладко. Едва пришвартовались, приготовились к погрузке, сразу подошли немцы и человек, отвечающий за груз. Так как угля было достаточно, грузились неспешно, как и оговаривали с вами, взяли с запасом продуктов, и на корабли отряда в том числе, в этих же ящиках и переправили передатчики на «Изумруд». Написал расписку немцам, консульский её заверил своей подписью. Офицеры и матросы с интернированных «Цесаревича» и миноносцев помогали и при погрузке и в получении провизии и прочих необходимых припасов. Замучались они, скучают, хотя условия жизни вполне сносные, но очень надеются на скорое заключение мира, или хотя бы перемирия.
— Откуда такие сведения, — живо отреагировал Лилье, — может быть, какие-то слухи доносятся от дипломатов?
— Какие дипломаты в Циндао, Владимир Александрович, — Брусилов усмехнулся, — там третьеразрядные миссии, ну а немцы секреты хранить умеют и вряд ли склонны их разбалтывать. Не верю я в бескорыстную тевтонскую дружбу, за те же радиостанции Германии заплачено золотом и изрядно переплачено в связи с войной. Наверняка наши морячки от скуки выдумывают невесть что и рады пересказать «заглянувшим на огонёк» землякам. Небогатов бы нас непременно оповестил о скором перемирии. У командующего прямой выход на императора, а у матросов с «Цесаревича» — разве что на кабацких собутыльников.
— В газетах много вранья, — подхватил Ферзен, — что касается нашего крейсерства, каждый пишет во что горазд, такой бред, что пересказывать неловко. То мы перетопили половину японского флота, то нас утопили и не по одному разу. Консульский чиновник, поднявшийся на борт «Изумруда», заявил, что за двое суток до нас у Циндао крутились крейсера Камимуры. Чушь полная, но подаётся с серьёзным видом. Вразнобой работают воюющий флот, дипломаты, разведка, словно крыловские лебедь рак и щука…
— Хватит о печальном, Василий Николаевич, — Брусилов поспешил «переключить» Ферзена, имеющего склонность внезапно впадать в мрачную меланхолию, — задание вами исполнено, теперь у флота на две мощных радиостанции больше. Вот только не найдём мы сейчас умельцев установить хоть одну на «Громобое», увы. Я справлялся, незнакомы с немецкой чудо техникой радисты, боятся напортачить. Значит — лежать ценному грузу до Владивостока, а нам надлежит совершать крейсерские операции и ожидать командующего.
Во Владивостоке, сразу после ухода четвёрки крейсеров под флагом Небогатова, начали готовиться к «визиту» эскадры Того. То, что командующий Соединённым флотом Японии непременно предпримет против главной и, по сути, единственной базы русского флота решительные действия, не ограничится вялой перестрелкой на сверхдальних дистанциях, понимали все офицеры «Владивостокской эскадры»…
Единственное, что удерживало Того от броска к Владивостоку, — боязнь подставить свои броненосцы под удар из под воды у неприятельских берегов. Такая «подлодкобоязнь» японского адмирала, не вступившего в эскадренный бой 30 мая и ретировавшегося из залива Петра Великого, после демонстративно «нырнувших» в направлении вражеской колонны «Ската», «Сома» и «Дельфина» необычайно воодушевила подводников. Отчаянные лейтенанты даже придумали «охоту на живца», когда «Алмаз» выходит якобы «в одиночку» в рейд, но завидев сильнейшего противника, (а крейсер Чагина был заведомо слабее любого японского) начинает убегать в направлении засады из двух подводных лодок. Бирилёв к такой «игре в войну» отнёсся резко отрицательно, но сейчас он лежал в госпитале, врачи о перспективах выздоровления вице-адмирала говорили туманно и пессимистично. Бухвостов же идею одобрил и «Дельфин», «Касатка», «Алмаз» вышли в море.
При «захромавшем» «Олеге», самым востребованным крейсером во Владивостоке оказалась «Аврора» — скорость хода в 18–19 узлов была куда как важнее лишних четырёх шестидюймовок. Получив в напарники «Жемчуг», Егорьев большую часть времени после прорыва эскадры проводил в море, ведя разведку. После подтверждения информации о передислокации японских броненосцев в Гензан у командования Владивостокской крепости случился приступ паники, — так испугались генералы вражеского десанта и «второго Порт-Артура». Моряки же напротив, готовились к сражению с хорошим, боевым настроем.
Тройка из «Александра», «Суворова» и «Орла» за месяц с момента прихода в Золотой Рог провела две учебные стрельбы средним и малым калибром, мастерство комендоров и выучка расчётов на броненосцах заметно выросли. В части же противоминной артиллерии ждали только Небогатова, чтобы адмирал «продавил» вопрос по увеличению калибра орудий предназначенных к уничтожению вражеских миноносцев, до трёх-четырёх дюймов и дал приказ к чёртовой матери поснимать бесполезные 47-миллиметровые «пукалки». Сам Бухвостов не решался на такое вопиющее «фрондёрство», а командующему флотом, вице-адмиралу на месте виднее. Вряд ли бюрократы из Петербурга будут противодействовать Небогатову. Хотя и вставал вопрос, чем заменить «мелочёвку» — трёхдюймовых морских орудий не хватало катастрофически, даже поставить по второму на миноносцы, чего настоятельно требовали Керн и Коломейцев получилось лишь после того как серьёзно «поскребли по сусекам».
Не уходящие далеко от залива Петра Великого броненосцы изрядно подразгрузились, заметно «подвыскочив» из воды и наконец-то «явив миру» броневой пояс. Пятнадцать узлов и даже чуть больше держали уверенно, маневрировали с каждым выходом всё более чётко и слаженно, команды, получив награды за поход и прорыв, рвались в бой.
15 июня 1905 года четвёртый «российский мушкетёр» (так прозвали владивостокские обыватели выстроенные по французским лекалам «бородинцы») присоединился к товарищам. После спешного ремонта машин на «Бородино» на испытаниях выдали 14,25 узлов, а вот на пятнадцати, как и раньше начинались проблемы. Бухвостов на собрании командиров броненосного отряда заявил, что куда важнее сейчас поставить в боевую линию «Бородино», чем бояться отставания корабля Серебренникова, тем более драться придётся фактически на «пороге дома», где у противника не будет возможности маневрировать как заблагорассудится.
Однако, командующий Соединённым флотом отправив в Лаперузов пролив на усиление Камимуры семь больших миноносцев и «Асама», «Якумо», «Акицусима», «Сума» пока «обживался» в Гензане, большое внимание уделяя охране рейда и разрабатывая способы защиты от атак русских подводных лодок. Японские крейсера не уходили от базы более чем на 50–70 миль. Дальнюю разведку производили перегруженные углем миноносцы, частенько на своём пути встречавшие русских «коллег» сопровождаемых то «Авророй», то «Жемчугом» или «Алмазом». В таких случаях японцы начинали отход, русские их не преследовали, опасаясь угодить в подготовленную коварными азиатами засаду.
Когда стало ясно, что «Россия» и «Громобой» на Сахалин не пошли, а повернули на юг, Того приказал «Асаме» и «Якумо» передислоцироваться в Цусимский пролив. Ловить русские крейсера в океане бессмысленно, а перекрыть им путь в главную базу, принудить к интернированию вполне реально.
Вспомогательные крейсера и старые тихоходные миноносцы адмирал заранее «списывал» как расходный материал, их задачей было обнаружить рейдеры Небогатова, даже ценой своей гибели и перед неминуемым утоплением успеть оповестить командование.
Соответственно и команды были укомплектованы молодёжью, так, находящиеся в Сангарском проливе старые миноноски, под командование приняли даже не получившие первый офицерский чин курсанты, — авансом, на вырост. В Цусимском проливе в минной флотилии кадры были поопытнее, но половину экипажей составляли новички…
Однако Брусилов свой отряд в узости Цусимы более не повёл, решив дожидаться комфлота как можно дальше от броненосных крейсеров неприятеля и начал «прочёсывать» воды Восточно-Китайского моря в треугольнике Шанхай — Квельпарт — Кагосима.
Крейсера шли экономическим ходом, без надрыва машин, скорее распугивали везущих военные грузы «купцов», но даже такая неспешная «прогулка» позволила за три дня запризовать четыре парохода. Три из них (два японских и немецкий были утоплены, а очередной захваченный английский угольщик Брусилов повёл в точку рандеву с адмиралом. Каперанг справедливо полагал, что подгрузиться перед прорывом не помешает. 20 июня «Изумруд» отослали в Шанхай, якобы для пополнения запасов воды и угля, но на самом деле главной задачей «камушка» была разведка. В консульстве офицеры «Изумруда» должны получить наисвежайшие сведения от агентуры по перемещению японского флота. Причём Ферзен имел категорический приказ самому на берег не сходить, в случае появления японских крейсеров сниматься с якоря, оставив офицеров, выступающих в роли курьеров, на попечение дипломатов.
Лилье и Брусилов в рывок японцев к Шанхаю не верили, но, тем не менее на десяти узлах следовали за «Изумрудом», мало ли что.
«Рион» конвоировал трофей, постепенно превращаясь в «тюрьму народов», благо захваченные пароходы перед утоплением были основательно «обобраны» и проблем с провизией не ожидалось. Японские капитаны, допрошенные порознь, рассказывали примерно одно и то же. Адмиралом Небогатовым пугали не только детей, но и чиновников префектур, находящихся в удобных для десантирования «бородатых казаков» местах. О русском десанте на Хоккайдо моряки говорили как о практически свершившимся факте, приводя в пример своих знакомых с самого северного из большой четвёрки Японских островов, которых несмотря на почтенный возраст или болезни призывали на службу в батальоны территориальной обороны.
В полдень 22 июня радиостанция «Громобоя» приняла сигнал «Урала» — Небогатов спешил соединиться с крейсерами Брусилова. Выскочивший на отряд через пару часов «Изумруд» доставил новости: как секретные депеши, адресованные лично командующему, которые решено было не вскрывать, тем более расшифровать их было некому, а также ошеломившие всех известия о сражении броненосных эскадр в заливе Петра Великого и бое крейсеров у пролива Лаперуза. На этом фоне даже новости о начале активных боевых действий русской армии в Маньчжурии интереса у военных моряков не вызвали.
По сообщениям японской стороны, красочно перепетым колониальными английскими и китайскими газетёнками, доблестный адмирал Того, выйдя из Гензана с четырьмя броненосцами и «Ниссин» с «Кассугой», тяжело повредил, а возможно и утопил крейсер «Аврора», находившийся в дальнем дозоре.
Последовавший затем бой русских и японских броненосцев закончился тяжёлыми повреждениями «Осляби», «Бородино» и «Суворова», вынужденных покинуть линию. Только береговые батареи и минные банки спасли остатки русского флота от утопления…
У пролива Лаперуза крейсера Камимуры обнаружили и уничтожили броненосец «Николай» и крейсер «Владимир Мономах». Японский флот потерь не имел, а сухопутная армия отбила все атаки русских варваров, нанеся наступающим батальонам Линевича огромный урон.
Информация, пришедшая из Владивостока в шанхайское консульство по линии военно-морской разведки была скудна и хотя противоречила победным реляциям японцев, но как-то не особо убедительно…
Согласно этим данным 17 июня состоялся бой броненосцев в заливе Петра Великого. После часовой артиллерийской дуэли японцы отвернули. Наблюдатели зафиксировали попадания в «Микаса», «Асахи» и «Фудзи». На «Асахи» разгорелся сильный пожар и наблюдался взрыв в кормовой башне главного калибра. О судьбе «Авроры» и бое «Мономаха» и «Николая» с броненосными крейсерами эскадры Камимуры в донесении ничего не сообщалось.
— Что думаете, Владимир Александрович, — вопросил Брусилов командира «России», спешно прибывшего на флагманский крейсер. Тут же находился и Ферзен, так что импровизированный Военный Совет отдельного отряда крейсеров Тихоокеанского флота можно было считать вполне легитимным.
— Я не склонен доверять чрезмерно оптимистичным заявлениям японцев, — Лилье тщательно «взвешивал» каждое слово, — они уже доказали как умеют хранить сведения о своих потерях, вспомните о подрыве на минах двух броненосцев под Порт-Артуром, как упрямо молчали узкоглазые об их гибели. А вот то, что «Ушаков» сумел проскочить Татарским проливом и пройти во Владивосток — это очень интересно. Причём, заметьте, господа — про «Ушакова» японские газетчики ни слова, ни полслова не напечатали!
— У них не слова, а иероглифы, — мрачно заметил Ферзен.
— Да ладно вам, Василий Николаевич, — Брусилов встал и «по небогатовски», прошёлся по салону, — я так понимаю, «Бородино» участвовал в бою, значит, успел Серебренников машины подлатать. Это как раз понятно. Но как умудрился повреждения получить «Ослябя»? Неужели Бухвостов поставил еле ползающий корабль Бэра в линию? Чёрт бы побрал наших умников и флотских и дипломатов, — сиди теперь и гадай, что произошло, как нам поступать в связи с изменившейся обстановкой, да и насколько она изменилась — вопрос вопросов!
— Полно, Лев Алексеевич, не переживайте так, — Лилье взялся за подстаканник с уже остывшим чаем, — завтра, даст Бог, доберётся до нас Николай Иванович, ему и карты в руки. Тем более есть сообщения, адресованные ему лично, возможно там более подробно всё изложено.
— Да, — согласился с коллегой Брусилов, — у командующего свой шифр, известный только шифровальщику в штабе флота и шифровальщику, который находится постоянно с Небогатовым. Намудрил тут Свенторжецкий с секретностью, намудрил. Хотя, может быть так и надо. Что ж, дождёмся нашего адмирала. Василий Николаевич, прошу вас выдвинуться навстречу Николай Ивановичу. Мы же не знаем, какие корабли идут с командующим, дополнительный крейсер на заключительном отрезке пути не помешает…
— Шифровки для Николая Ивановича забрать?
— Разумеется, забирайте. Расшифровка депеш займёт изрядно времени и чем скорее командующий с ними ознакомится, тем лучше. В нашем положении каждый час может оказаться на вес золота.
Небогатов, перебравшись на «Светлану» присматривался к старшему офицеру крейсера кавторангу Зурову. Отправку «Риона» и «Урала» в «бессрочное рейдерство» в Восточно-Китайское море, с редкими заходами в нейтральные порты, вице-адмирал предлагал ещё Бирилёву. Теперь, став полноправным хозяином Тихоокеанского флота, Николай Иванович только утвердился в правильности своего решения — вспомогательным крейсерам с огромной автономностью нечего отстаиваться в Золотом Роге, их задача внести хаос в перевозки военных грузов в Японию. А при обнаружении боевыми кораблями Соединённого флота — уходить в океан. Но и командиры рейдеров должны быть боевыми, под стать Семёнову, светлая голова которого очень нужна в штабе Тихоокеанского флота. Значит срочно, «на ходу», ищем замену Владимиру Ивановичу…
Дотошный и педантичный Зуров произвёл на командующего хорошее впечатление. Адмирал решил, что именно старший офицер «Светланы» при встрече с отрядом Брусилова заменит на мостике «Урала» Семёнова, уже готовившегося передать командование и перейти на «Громобой», став на время рейда флаг-капитаном отряда крейсеров.
Когда за сотню миль до точки рандеву на «Урале» обнаружили дымы по курсу, а затем и первыми опознали спешащий навстречу отряду «Изумруд», Шеин начал распекать сигнальщиков, «позорящих» крейсер первого ранга, и вчистую проигрывающих в профессионализме экипажу крейсера вспомогательного. Заметив адмирала, каперанг мгновенно замолчал.
— Не ругайте ребят, Сергей Павлович, — заступился за «сигнальцов» Небогатов, — «Урал» за последние два месяца в каких только переделках не побывал, одно слово — разведчик. А вам выпало при эскадре состоять. Дело это скучное, неблагодарное, но нужное. Вот и «замылился» немного глаз у ваших орлов…
— Совершенно с вами согласен, Ваше Превосходительство, — Шеин упорно «держал субординацию», титулуя Небогатова и к месту и не к месту, — Семёнов преизрядно выдрессировал своих архаровцев.
— Владимира Ивановича я забираю на «Громобой», «Урал» же во Владивосток не пойдёт, останется на пару с «Рионом» в крейсерстве. Как думаете, Сергей Павлович, кого поставить на «Урал»?
— Зурова решили, — догадался Шеин, — соглашусь, верный выбор Ваше Превосходительство, Алексей Александрович знающий моряк и станет отменным командиром. Жаль, конечно, с ним расставаться, но когда перспективному офицеру расти по службе как не на войне?
— Тогда вам и карты в руки, поговорите предварительно со своим старшим офицером, чтоб новость сию он услышал от командира, и пускай Зуров ко мне в каюту подойдёт, скажем, через полчасика, — Небогатов с мичманской ловкостью «скатился» с мостика, оставив Шеина в несколько «растрёпанном» состоянии…
За два «небогатовских» месяца командирам «камешков» пришлось не один и не два раза «перескакивать», несмотря на штормовую погоду на флагманский корабль, доставляя начальству портфели с секретными документами. И Левицкий и Ферзен вдосталь поматерили хлопотную долю разведчиков-курьеров. Но уж такова плата за счастье стоять на мостике «Жемчуга» и «Изумруда» — скоростных красавцев, гордости флота, потому и ругались кавторанги беззлобно, больше рисуясь перед командами. Ведь это так романтично — на виду у сбавившей ход эскадры подлететь на вёслах к адмиральскому кораблю и вручить командующему «важные бумаги»…
Вот и сейчас, привычно загрузившись в шлюпку, Ферзен ругнулся «в пространство», прижимая левой рукой к груди портфель. Василия Николаевича пожирал червяк любопытства — ведь совершенно понятно, что сведения, которые получит Небогатов о бое в заливе Петра Великого гораздо подробнее и точнее тех «крох», ставших известными Брусилову по дипломатическим каналам. Подозрительный Свенторжецкий «рыцарям моста Певческого» не верил абсолютно, потому нашёл толкового прапорщика из призванных на службу университетских математиков, и приставил к Небогатову как личного шифровальщика, клятвенно пообещав сухопутному шпаку, возжаждавшему морской романтики, погоны мичмана.
Адмирал ждал командира «Изумруда» в салоне, тут же находился и вышеупомянутый «мокрый прапор».
Спокойно выслушав не по уставу эмоциональный доклад Ферзена, командующий забрал предназначенный ему пакет.
— Благодарю за службу, Василий Николаевич, возвращайтесь на «Изумруд», до точки рандеву пойдёте с нами, — Небогатов повернулся к шифровальщику, передал ему стопку листов с непонятными значками и цифрами, — Михаил, начинайте работать прямо здесь, сейчас. Я провожу господина капитана второго ранга и вернусь.
Вице-адмирала совершенно не интересовал «боевой счёт» отряда Брусилова, количество утопленных судов и номенклатура грузов, не пришедших в Японию. Небогатов просил Ферзена рассказать — какое впечатление произвели на командиров крейсеров известия о поражениях русского флота.
— Что ж, Владимир Александрович и Лев Алексеевич грамотные офицеры и совершенно правильно делают, что не доверяют победным реляциям японских источников, — адмирал хмыкнул, — я допускаю, что Камимура мог утопить «Мономах» и «Николая», но чтобы Того за час раскатал Бухвостова и где — в заливе Петра Великого?! Ни за что не поверю. Полагаю, что эти газеты адресованы нам, чтобы испугались возвращаться, задумались об интернировании. Ладно, Василий Николаевич, вам на «Изумруд», а мне ждать расшифровку рапорта Бухвостова, завтра на «Громобое» проведём Военный Совет…
23 июня в полдень внушительная русская крейсерская эскадра дрейфовала в сотне миль южнее Квельпарта, «Урал» и «Рион» ушли в дозор, на мостике «Урала» стоял новый командир — капитан второго ранга Алексей Александрович Зуров. Небогатов со своим «походным штабом» перебрался на «Громобой», туда же «перескочил» и кавторанг Семёнов, тепло и сердечно попрощавшийся с экипажем «Урала».
Пока вспомогательные крейсера оберегали эскадру от излишнего внимания, «Светлана», «Изумруд» и госпитальный «Орёл» вели угольную погрузку с «жертвенного англичанина». На «России» и «Громобое» нужды в угольном аврале не было, и Военный Совет на флагмане проходил в спокойной обстановке.
— Господа офицеры, — начал адмирал, — как вы уже осведомлены, отряд броненосцев Бухвостова имел столкновение с эскадрой адмирала Того под Владивостоком. У японцев в сражении приняли участие «Микаса», «Асахи», «Сикисима», «Фудзи», «Ниссин», «Кассуга». С нашей стороны — «Александр», «Суворов», «Орёл», «Бородино», при поддержке «Осляби» и «Ушакова». «Аврора», днём ранее встретившаяся с вражеской эскадрой, преградившей ей путь во Владивосток, ушла на норд-ост, прикрывшись дымовой завесой, попаданий в крейсер не было, что подтверждает «Грозный», выходивший с «Авророй» в рейд. Миноносец на всех парах ушёл во Владивосток и предупредил о приближении Того. Вероятно сейчас Егорьев спокойно вернулся на базу.
— Ваше Превосходительство, — Брусилов, совсем как первый ученик в классе, поднял руку, — «Бородино» и «Ослябя» снова в строю?
— Не спешите, Лев Алексеевич, всё что знаю — расскажу, — Небогатов неодобрительно посмотрел на своего любимца, — а знаю я, увы, далеко не все подробности случившегося, только самое основное. Прибудем во Владивосток, вот там разберёмся и в мелочах.
— Продолжаю, «Бородино» действительно починился, «Ослябя» нет, поэтому Бэр и Миклуха действовали отдельно от «бородинцев», нацеливаясь против «Ниссин» и «Кассуга».
Бухвостов сообщил, что первоначально неприятель демонстрировал намерение сблизиться на пистолетный выстрел, пошёл строем фронта на нашу колонну, маневрировавшую как и в майской стычке между островами Аскольд и Стенина. Против подводных лодок, точно также как и 30 мая, погрузившихся в виду неприятеля, японцы выпустили шесть миноносцев с увеличенным количеством артиллерии, скорее всего, без минных аппаратов и те начали выписывать «восьмёрки». Очевидно, так Того пытался сорвать удар из под воды. По миноносцам с «бородинцев» был открыт огонь средним калибром, один утоплен, два серьёзно повреждены. Вероятно, дестройеры заранее списывались в неизбежные потери. Бухвостов посчитал, что Того пойдёт ва-банк, на размен, но японцы легли на параллельный курс и навязали артиллерийский бой главных сил на сорока — сорока пяти кабельтовых. Ограничения в маневре сказались на скорости колонн — всего десять узлов. Того явно опасался минных банок и удара подлодок, часто менял курс, но стрелял заметно точнее: «Александр» получил семь «двенадцатидюймовых приветов», «Суворов» — три, «Орёл» — пять, «Бородино» — семь. Каждый «бородинец» кроме того «словил» по 10–15 попаданий средним калибром. «Ослябе» десятидюймовый подарок с «Кассуга» снёс трубу, больше попаданий в «Ослябю» не было, но японцы видимо из-за этого снаряда и дыма, записали броненосец Бэра в потенциальные утопленники. Бухвостов обращает внимание — японские снаряды сплошь фугасного действия, броню не пробивают, однако вызывают страшные пожары, горит даже то, что гореть не должно. Я доверяю Николаю Михайловичу, а он подчеркнул, что после ликвидации пожаров четыре броненосца были готовы продолжать бой и поход — скорость не упала, артиллерия, за исключением выбитых двух шестидюймовок на «Александре» и одной на «Бородино», находилась в исправности.
— Николай Иванович, — Брусилов, снова тянувший руку, получил наконец одобрение адмирала и задал интересующий всех вопрос, — но почему Того отвернул, если его комендоры нащупали дистанцию?
— Наши тоже не зевали. Бухвостов сообщил о трёх точно зафиксированных попаданиях главным калибром в «Микасу», пять бронебойных заколотили в «Асахи», по разу отмечались попадания двенадцатидюймовых в «Сикисиму» и «Фудзи». А вот «Ниссин» и «Кассуга» похоже, остались целыми. Впрочем, как и «Ушаков». Из рапорта следует, что наши снаряды разрывались гораздо чаще, чем при отстреле на полигоне, данные получены после опроса командиров и артиллерийских офицеров «бородинцев». Если действительно так, все офицеры и матросы, занятые на переснаряжении боекомплекта, будут представлены к наградам.
— Далее, на пятьдесят пятой минуте боя, если считать с момента открытия огня главным калибром, «Суворов» удачно «влепил» своему оппоненту в линии — «Асахи», у японца рванула кормовая башня, думали — броненосец взорвётся, уже «Ура» кричали. В эти же минуты «Скат» исхитрился и выпустил с десяти кабельтовых мину по «Микаса» и хоть та затонула на полпути, однако ж этого хватило для выхода японцев из боя. Бухвостов не организовал преследование так как был уверен в гораздо большей избитости «бородинцев», очень уж сильные пожары разгорались на «Бородино» и «Суворове», да и «Александр» здорово полыхал — доберись огонь до погребов…
Потому первоначально о погоне за Того не думали, когда же справились с пожарами, враг ушёл слишком далеко. Николай Михайлович признаёт ошибкой оставление на броненосцах шлюпок, которые в сражении у своей базы явно лишние, и послужили пищей для огня, а также отмечает необходимость усиления противоосколочного бронирования. Боевые рубки «бородинцев» просто «собиратели осколков».
— Каковы потери на эскадре, Николай Иванович? — задал вопрос Лилье.
— В рапорте сообщается о пяти погибших офицерах, также убитыми потеряли восемь унтер-офицеров, пятьдесят два матроса. Ранены 23 офицера и 117 нижних чинов.
— Однако, — протянул Лахматов, — однако. А что с «Мономахом» и «Николаем»?
— Нет в рапорте Бухвостова ничего про бой у Сахалина. Ничего нет, — Небогатов помедлил и продолжил, — я давал указание Смирнову и Попову во второй половине дня, ближе к сумеркам, пошуметь у Лаперуза, вытянуть на себя броненосные крейсера Камимуры, но едва только завидят дымы — уходить в океан. Вряд ли японцы бросились бы за ними, оставив пролив без прикрытия. Хотя всё возможно…
— Наверняка такая активность Того как-то связана с наступлением нашей армии, — Семёнов отложил газеты, — сами посудите, господа 15 июня Линевич начинает артподготовку, корпуса приходят в движение и тут Того устремляется к Владивостоку. Держу пари — получил адмирал накачку из Главного штаба, а то и от самого императора.
— Оставим политику и сухопутные дела дипломатам и генералам, Владимир Иванович, — Небогатов был явно не в духе, — нам бы в своём околотке под фонарём не поскользнуться. Если Того посчитает по итогам боя в заливе Петра Великого, что серьёзно повредил русские броненосцы, да перекинет хотя бы «Сикисиму» в Цусимский пролив, в помощь Катаоке, то дела наши — швах! Тем более там уже «Асама» крутится. Трудно будет прорваться без драки. Я бы даже сказал — никак не получится избежать драки…
Утро 24 июня командующий Тихоокеанским флотом российской империи вице-адмирал Небогатов встретил на мостике «Громобоя». Ночь без сна и нервотрёпка на Военном Совете изрядно вымотали адмирала, с завистью поглядывающего на свежего Брусилова, который даже кофе для бодрости не употреблял, — летал по крейсеру как на крыльях.
Небогатов в очередной раз подумал о возрасте, о желательности омоложения командного состава флота. Взять ту же Вторую эскадру — Рожественский и Фёлькерзам погибли не от вражеских снарядов, а «сгорели» в походе, не вынеся бардак и неразбериху, стараясь следовать нелепым и противоречивым распоряжениям из Петербурга.
Ведь по правде говоря, невероятный, фантастический по дерзости и красоте прорыв русской броненосной эскадры через Цусиму удался лишь потому, что все указания и пожелания императора и высшего командования Небогатов нагло проигнорировал. Правда самодержец всероссийский быстро сменил гнев на милость и брюзжание великого князя Алексея Александровича о преступной отправке транспортов, столь нужных во Владивостоке, в «Амурскую лужу», «не услышал», одарив скромного контр-адмирала и Георгием и следующим чином…
Но почему генерал-адмирал так переживал о транспортах, прямо таки требуя «запихнуть» их в узости Цусимского пролива, не принимая во внимание простой факт — скорость эскадры падала на ЧЕТЫРЕ УЗЛА!!! Ответ Небогатов знал, — Клапье де Колонг передал внушительную докладную записку, посвящённую недостачам и несоответствию «бумажной» номенклатуры грузов суровым реалиям и ревизии военного времени, когда ищешь ценный груз, наличествующий по документам, а найти не можешь…
Очевидно Зиновий, обязанный в том числе и генерал-адмиралу невиданным карьерным взлётом, не мог не выполнить высочайшее указание, оттого и готовился, судя по планам и переписке, влезть «всем табором» в пасть к Того, потому и нервничал, сначала на Мадагаскаре, потом отстаиваясь в бухте Ван-Фонг. И не выдержало сердце неистового адмирала Рожественского…
Какая всё-таки сволочь великий князь, наверняка же рассчитывал, что японцы утопят транспорта, и его махинации будут сокрыты в водах Японского моря. Да шандарахни господа-революционеры вместо Бирилёва среднего из пяти сыновей царя Освободителя, многие морские офицеры с радостью свечки в церкви возожгли бы. Уж он, Николай Небогатов — точно. Пудовой бы не пожалел.
Насквозь крамольные мысли адмирала прервал штурман флагманского крейсера.
— Ваше превосходительство, через десять минут будем в расчётной точке.
— Уже? Что-то задумался я, вроде и не дремал, — адмирал сдвинул брови и хмуро воззрился на хронометр.
«Громобой», «Россия» и «Светлана» на двенадцати узлах входили в Цусимский пролив. Сумерки отступали, крейсера вот-вот станут видны как на ладони японским наблюдателям, что с острова Ики, что с Цусимы. Пока в проливе не видно ни одной японской «посудины», хотя, судя по интенсивности радиообмена, враг знал о русских рейдерах.
«Изумруд», «Урал», «Рион» и госпитальный «Орёл» Небогатов отправил к корейскому берегу, настояв «подымить посильнее». К тому же «Орёл» шёл со всеми положенными судну общества Красного Креста опознавательными огнями.
При встрече с неприятелем скоростной «Изумруд» по плану начинал прорыв во Владивосток, вспомогательные крейсера, разворачивались и убегали. Ну а «Орёл» отдавался на волю случая, точнее говоря — «благородства» японских моряков.
Командир «Орла», капитан второго ранга Яков Константинович Лахматов был крайне недоволен отведённой ему незавидной ролью «жертвенной пешки» и на Военном Совете так «сцепился» с вице-адмиралом, что казалось ещё чуть и в драку кинется.
Уставший от препирательств Небогатов, подошёл к столу-конторке и на своём личном бланке начертал. «Офицерам и адмиралам Соединённого флота Японской империи. Уведомляю, что любое насилие над экипажем госпитального судна „Орёл“, малейшее попрание норм международного морского права, задержание судна и прочие насильственные действия в отношении медицинского персонала, офицеров и матросов „Орла“ поставит моряков Японии в ранг дикарей и военных преступников. Командующий Тихоокеанским флотом Российской империи, вице-адмирал Небогатов».
Лахматов, заполучив «документ» с размашистым, на пол листа адмиральским росчерком, хмыкнул, затем громко, с выражением зачитал и издевательски обратился к адмиралу.
— И вы полагаете, Ваше Превосходительство, что эта вот «филькина грамота» убережёт от интернирования? В прежнем обращении к Того, вы просите не задерживать «Орёл», с телом адмирала Фёлькерзама, здесь в категорической форме требуете пропустить, — так какое из писем предъявить японцам?
В «мёртвой тишине» салона раздался смех Небогатова, адмирал, посмотрев на замерших от такого явного «бунта» Лахматова офицеров, решил «разрядить обстановку».
— А вот посмотрим, Яков Константинович, посмотрим. Завтра и убедимся — «Филькина» это грамота, или «Колькина». Не то чтобы я верю в рыцарство японцев и в свою небывалую популярность у противника, но ежели «Орёл» остановят, то передайте именно сию, «грозную» бумаженцию командиру вражеского крейсера или миноносца и потребуйте немедленно поставить в известность об инциденте адмирала Того. Не просим — требуем!
— Думаете, сработает? — Лахматов уже и сам не рад был своей необъяснимой наглости, вот же попала «шлея под хвост», да ещё на Военном Совете.
— Поживём, увидим, — кратко ответил командующий и перешёл к следующему вопросу…
Небогатов не особенно надеялся обмануть врага таким вполне предсказуемым «разделением сил», погнав крейсера одновременно и в западный и в восточный «проходы» Корейского пролива, но шанс, что япошки клюнут и вцепятся в «госпитальный отряд» был. Тем более шли поначалу все вместе — разделившись только за тридцать миль от южной оконечности острова Цусима, через полчаса после «расставания» отрядов Лахматов должен был зажечь все положенные госпиталю опознавательные огни…
Ферзена адмирал проинструктировал особо, приказав по возможности дольше сопровождать «Орёл», а после ухода вспомогательных крейсеров идти впереди парохода-госпиталя. Однако, при наличии мощной крейсерской завесы японцев впереди, ни в коем случае не рисковать, а радировать на «Громобой», оставить госпиталь и полным ходом уходить из пролива на юг. Хорошо хоть, успели по ходатайству Бухвостова, отправить из Николаевска на Амуре, как только туда добрался Клапье де Колонг, сестру милосердия с «Орла», Ольгу Юрьеву. Уехала она по Амуру, затем «чугункой» от Хабаровска во Владивосток, где её ждал муж, — старший судовой врач с «Александра» Пётр Павлович Юрьев и брат, мичман Владимир Козакевич с «Суворова». Да, не дай Бог, интернируют япошки госпитальный «Орёл», а так хоть Юрьева с родственниками, не будет разлуки в пару месяцев.
А если не выйдет у «Изумруда» проскочить с первого раза, не трагедия, — надлежит «всего-то» отбежать от пролива на сотню миль и дождаться ночи. Главное не идти на размен, не бросаться сдуру на японские бронепалубники. Ферзену надо обязательно сберечь быстроходный крейсер и довести его целёхоньким до Владивостока, присовокупив к ордену святого Георгия ещё и эполеты капитана первого ранга. Кажется, честолюбивый кавторанг проникся…
— Что ж, начинаем, — Небогатов перекрестился, — курс норд-ост 45, скорость 16 узлов, удвоить число наблюдателей, расчётам противоминной артиллерии — не спать!
Крейсера как застоявшиеся рысаки, вздрогнули и рванули в направлении острова Окиносима, то, что отряд мог выдавать, поднапрягшись и все 18 узлов, позволяло не ждать появления крейсеров Катаоки, а самим искать врага. А дальше решать — навязать бой или благоразумно убегать. Благо скорость позволяла и первое и второе.
Адмиралу на миг показалось, что майского прорыва не было, он сейчас не на «Громобое», а по прежнему на «Александре» ведёт на прорыв эскадру. Но рядом на мостике стоял не Бухвостов, а Брусилов, и Небогатов, чтобы скрыть накатившую вдруг усталость, сказались более суток без сна, на ногах и нервах, обратился к каперангу.
— Лев Алексеевич, командуйте, я пока вздремну в кресле, запросите как дела у Шеина, не сдают ли машины его «яхточки»…
— Прошли бы вы в каюту, Николай Иванович, на вас лица нет, вон как осунулись, — забеспокоился командир «Громобоя».
— Экий вы шутник, господин капитан первого ранга, — ворчливо ответствовал командующий, — ещё ночной колпак посоветуйте нахлобучить. Вот анекдот будет, на все времена на всех флотах мира, — адмирал перед встречей с неприятелем спать ушёл…
Казалось, только глаза сомкнул, а уже будит Брусилов.
— Ваше превосходительство, проснитесь, радио с «Изумруда».
— А, что? Чёрт, всё-таки уснул, что там у Ферзена?
— Передачу тут же забили несколько японских радиостанций, но и по начальным условным знакам и по договорённости с Василием Николаевичем ясно — обнаружены «корейцы».
— Хм, если они — «корейцы», то мы — «японцы», выходит? Богатое у вас воображение господин капитан первого ранга. Быть, всенепременно быть, Лев Алексеевич, вам главой Морского Генштаба, очень уж нестандартно и образно мыслите.
Вице-адмирал принял от вестового горячий и крепкий кофе, прошёлся по мостику, от сигнальщиков поступали сообщения о многочисленных дымах с оста. Очевидно, от Кюсю выдвигались отряды миноносцев, вряд ли крейсера будут прятаться у берега. А вот северные румбы «не запятнаны» угольной сажей, неужели путь до Владивостока открыт, японцы бросились к корейскому берегу, решив, что Небогатов не рискнёт повторить свой майский маршрут?…
Японские миноносцы, сначала четыре, затем восемь и теперь вот дюжина, уже как полтора-два часа сопровождали тройку крейсеров, держась на правом траверзе, не предпринимая попытки сблизиться. Стрелять на сорок и более кабельтовых по юрких малышам было бесполезно, потому и случайный выстрел шестидюймовки «России» не спровоцировал бестолковую и беспорядочную пальбу орудий правого борта «в белый свет». Лилье споро отсемафорил о «перенервничавшем» комендоре и отряд шёл прежним курсом, понемногу приближаясь к мрачному, негостеприимному Кюсю и отдаляясь от такого фартового для русских моряков острова Цусима.
— Помните, Николай Иванович, как тут «Хасидате» утопили. — Брусилов хищно уставился на «примерно-приблизительное» место боя, вернее «убийства» броненосными «Россией» и «Громобоем» старенького тихоходного японского крейсера. — Эх, неужели Ферзен и Лахматов на себя Катаоку оттянули, а здесь только миноносцы?
— Не рано ли празднуете, — Небогатов решил немного «остудить» подчинённого, — как навалятся миноноски, мало не покажется.
Без четверти девять, практически одновременно, о дымах с веста оповестили сигнальщики, а «Светлана», немного отставшая от пары «рюриков» часто загрохотала по приблизившейся четвёрке миноносцев. Волнение балла примерно четыре существенно затрудняло продвижение не самых больших и современных миноносцев, ненамного превосходивших крейсер-яхту скоростью. Но нервная и бестолковая стрельба не нанесла японцам видимого ущерба, только напрасно растратив боезапас на корабле Шеина.
Брусилов, по распоряжению командующего сбросил ход до 14 узлов, «Россия» чётко повторила манёвр флагмана. Небогатов раздосадовано обратился к стоявшему рядом Семёнову.
— Ну, чёрт ведь знает что, Владимир Иванович, будь сейчас там комендоры с «Громобоя» или «России», минимум пары миноносок Катаока недосчитался бы.
— Шеин и его офицеры — хорошие моряки, знающие службу, — бывший командир «Урала» не разделял негодования командующего, — а комендоры да, перенервничали, всё-таки первое столкновение с врагом, не считать же за полноценный бой нескольких залпов «Светланы» в направлении убегающей «Ниитаки» 22 мая. А сегодня артиллеристы увидели приближающиеся вражеские миноносцы, начали палить в азарте и страхе. Первый, по сути, бой — нервы. Остановить же стрельбу, неопытных расчётов, как правило, частую и бестолковую, очень трудно. Зато можно считать «Светлану» кораблём наполовину «понюхавшим пороха».
— Успокаиваете? — Небогатов неожиданно, «не к месту», рассмеялся, — значит, вторая половина боевого опыта придёт с вдыханием пороховой вони и гари от разрывов неприятельских снарядов? Логично, Владимир Иванович, логично. Ну что ж, сейчас орлы Лилье и Брусилова покажут класс. С запада за нами бегут все крейсера, которые есть у Катаоки, это очевидно. А миноноски начнут наше трио сдерживать. Повеселимся знатно!
Восемь миноносцев противника действительно, как будто услышав русского адмирала, устремились на «Россию» и «Громобой». По команде Небогатова «Светлана» ускорилась до семнадцати узлов, приняла влево и начала укрываться за корпусом огромного крейсера Лилье, «сбрасывая с хвоста» так и не побитую четвёрку миноносцев второго класса.
Небогатов поступал вопреки всем правилам войны на море, сейчас как раз «Светлана» должна была защищать здоровенные рейдеры, но крейсер-яхта по мнению Николая Ивановича и себя не в состоянии был оградить от медленно ползущих корабликов.
Семёнов с любопытством наблюдал за приготовлениями расчётов к отражению минной атаки. То, что опытные комендоры владивостокских крейсеров, воюющие второй год, пережившие страшный бой с броненосной эскадрой Камимуры, справятся с неподготовленным наскоком самураев, кавторанг не сомневался.
Правый борт «России», а затем и «Громобоя» «вспух» от частых выстрелов шести и трёх дюймовых орудий. На двадцати кабельтовых изрядно попрактиковавшиеся артиллеристы «рюриков» быстро пристрелялись, тем более малые миноносцы нагоняли рейдеры медленно, казалось даже как-то натужно, неохотно нагоняли…
Минут через пять запарил один из минарей, получивших шестидюймовый привет от «Громобоя», вскоре попаданием отметились и комендоры «России», накрытия утлых корабликов следовали одно за другим. Очевидно, японские миноносники тоже всё правильно просчитали и «отвалились» от отряда крейсеров, получив вдогон ещё несколько накрытий.
Прямо по курсу увеличивался в размерах островок Мисима, за которым наверняка укрывался отряд миноносцев, а то и два-три.
Поэтому Небогатов, успевший поблагодарить расчёты принимавшие участие в отражении атаки, за хорошую стрельбу, глянул на хронометр и обратился к Брусилову.
— Лев Алексеевич, распорядитесь, пусть штурмана рассчитают так курс на Владивосток, чтобы миновать Дажелет в тридцати милях по левому борту.
— Ваше превосходительство — вахтенный офицер заскочил на мостик, — сигнальщики опознали «Асама» и «Якумо», с ними идут четыре «больших» миноносца. Отстают, по всей видимости, ещё два крейсера.
— Ну да, наверняка «Идзуми» и «Чиода» в хвосте плетутся. Все за нами кинулись, ну, кроме старушек «Мацусим». Выходит, не проскочил Ферзен, отбежал к Квельпарту. Интересно как там Лахматов — «стопорнули» его япошки или соблюдают конвенцию. Каюсь, но если живы останемся, попрошу у Якова Константиновича прощения за использование госпитального судна и флага Красного Креста дабы обмануть неприятеля. Ну а свою «индульгенцию», японцам адресованную, непременно выкуплю у Лахматова, не пожалею коньяка и вам Лев Алексеевич подарю, думаете не знаю, что затеяли музей крейсера «Громобой» устроить? Вот и получите очередной экспонат от адмирала Небогатова.
Брусилов покраснел и укоризненно посмотрел на Семёнова, которому не далее как вчера вечером показал «историческую бумагу», начертанную адмиралом перед утоплением «Хасидате» — «ВСЕХ УТОПИМ» и поделился честолюбивыми замыслами открыть музей русско-японской войны, с преобладающей морской тематикой. Флаг-капитан отряда, скорчив виноватое лицо, покаянно развёл руками…
— Гонка начинается, Николай Иванович. Мы не намного опережаем «Якумо» и «Асама», думаю, в этот раз лёгкой прогулки до Владивостока не получится.
— Семафор на «Светлану», пускай Шеин так и возглавляет колонну, надеюсь, семнадцать узлов он потянет.
— Прикажете прибавить ход, Ваше превосходительство?
— Да, передайте в машинное, — ход семнадцать узлов. Поглядим, насколько быстры наши броненосные оппоненты, вряд ли семнадцать узлов выдержит «Чиода», тем более свежеет, помогает нам Нептун. Но «Якумо» и «Асама» это два серьёзных аргумента.
— Два против двух, тяжеловато придётся, лучше бы не подпускать больших японцев на дистанцию выстрела, — «посоветовал» Семёнов.
— Аксиомы изрекаете, Владимир Иванович. Но сейчас враг идёт на пределе возможностей, несколько часов на максимальной скорости японцы уже пробежали, гоняя «Изумруд» и догоняя нас, вряд ли долго так выдержат, — а мы ускоримся, когда потребуется…
Офицеры «Громобоя», участвовавшие в бою у Ульсана, оживлённо переговаривались, рассматривая преследователей, вспоминали перипетии прошлогоднего сражения, спорили, насколько возросла мощь владивостокских крейсеров после модернизации и прибавления шестидюймовок.
Время подходило к полудню, пять крейсеров и четыре эскадренных миноносца прилежно утюжили Японское море, далеко за кормой размазывались дымы от предположительно «Идзуми», «Чиоды» и десятка тихоходных миноносцев-«второклассников». Этот «резервный полк» несмотря на постепенное отставание, продолжал гонку за русскими, уповая на поломки и потерю хода хоть на одном из рейдеров. Тогда на «подранка» навалятся броненосные крейсера, подтянутся бронепалубники, миноносцы…
С идущей впереди «Светланы», и с замыкающей «России» каждые полчаса на флагман шли доклады. Шеин и Лилье оповещали адмирала о положении дел в кочегарках крейсеров, информировали, что думают судовые механики о состоянии машин. Покамест держать семнадцать узлов получалось, но и преследователи не отставали — с «России» запрашивали разрешения начать пристрелку по «Якумо», на дальномере определили расстояние до назойливого японца в 60–65 кабельтов. «Асама» отставал от одноклассника примерно на милю. Три больших (эскадренных) миноносца шли сразу за «Якумо», а вот четвёртый начал отставать, а потом и вовсе, после обмена сообщениями с «Асама», отвернул…
— Ваше превосходительство, — обратился к Небогатову Брусилов, новый запрос с «России» на открытие огня. Владимир Александрович уж очень хочет «расковырять нос» «Якумо». Комендоры у Лилье хороши, если точно влепят, — отстанут япошки, с дырой в носовой части, какая погоня?
— Не спешите, Лев Алексеевич, командам время обедать, а вот после, часа через два вернёмся к этому разговору. Если, конечно, поломок не случится ни у нас, ни у японцев.
— Простите, не понял. Разве плохо если окажется неисправен японский крейсер? В одиночку ни «Асама», ни «Якумо» преследовать наш отряд не станут.
— В том то и дело, господин капитан первого ранга. Сейчас необходимо вытащить два японских броненосных крейсера как можно дальше от кораблей «второго эшелона», которые пока ещё способны нас нагнать и поддержать «больших братьев». А как только отстанут бронепалубники и большая часть миноносок, тогда непременно «ставим палочку» надоедливому «Якумо» и разносим его, сколько успеем до подхода «Асамы». Но тут первый ход и «кроссинг Т» за нами, да и всё-таки три крейсера против двух японцев. Я «Светлану», несмотря на отвратительную стрельбу по миноносцам, считаю полноценной боевой единицей и сколько то снарядов на себя она возьмёт, а утопить Шеина не позволим!
— Ваше превосходительство, вы настроены на бой?! Но, простите, как понимать, ваши же, Николай Иванович, недавние предостережения от размена «России» и «Громобоя» на броненосные крейсера Камимуры.
— Владимир Иванович, не разочаровывайте меня, — Небогатов рассмеялся, — да, я такое говорил, но тогда крейсера были в Восточно-Китайском море. Сегодня мы в очередной продрались Цусимой, идём во Владивосток. Здесь и сейчас имеем три русских крейсера против двух неприятельских. И если бой начнём мы, то первые четверть, а то и полчаса будем иметь преимущество. Когда ещё такая благоприятная ситуация сложится? Я не повредить, — утопить одного из япошек намерен. Да как вы не поймёте, господа?! Фактор внезапности! Японцы привыкли, что адмирал Небогатов весьма ловко от них убегает, угрожает коммуникациям, но в бой не вступает, осторожничает. Случай с «Хасидате» не в счёт — там такое преимущество у русских было, что даже «робкий Небогатов» не побоялся утопить ветерана. И самураи не ожидают он нас нападения. НЕ ОЖИДАЮТ! Поэтому продолжаем бежать к Владивостоку, а в 14.30 или в 15 часов начнём.
После обеда, который многие матросы и офицеры решили «пропустить», не наедаться перед боем, на капитанском мостике «Громобоя» собрались высшие чины отряда: адмирал Небогатов, флаг-капитан Семёнов и командир флагманского крейсера Брусилов. Время подходило к двум часам, пока всё шло в пользу варианта адмирала: «Якумо» приблизился к «России» на 50–55 кабельтов, «Асама» ещё больше отстал и теперь дымил примерно в полутора милях от собрата. Такое упорство самураев «давило на нервы», к тому же вражеские крейсера постоянно отсылали радиотелеграммы, которые «перебивались» русскими. Пока война шла исключительно в эфире, орудия молчали.
В самый разгар обсуждения стоит «России» завязать перестрелку с «Якумо» или же надлежит «усыплять» японцев до момента поворота «Громобоя» и «России» на боевой курс, на мостик влетел мичман, ответственный за радиотелеграф.
— Ваше превосходительство, телеграмма от «Изумруда», передача забита японцами, но из первой части сообщения следует, что «Изумруд» повторно форсировал Корейский пролив и направляется во Владивосток.
— Ай да Ферзен, — адмирал восхищённо «цокнул», — ай да, кгхм…, молодец!
— Может ли это быть обманное радио от японцев? — Семёнов, как и его друг Свенторжецкий, доверчивостью не отличался.
— Не думаю, господин капитан второго ранга. Унтер-офицер Курочкин уверяет, что почерк радиотелеграмм «Изумруда» тот же, что и был. Я Курочкину верю, специалист он отменный.
— Постарайтесь наладить связь с «Изумрудом», — Небогатов на секунду задумался, — уточните, в каком состоянии крейсер, что с госпитальным «Орлом», а также с «Уралом» и «Рионом». Как только появятся новости — докладывать немедленно.
— Не пора ли начинать, Николай Иванович, — Брусилову не терпелось сойтись в драке с достойным противником, а броненосные крейсера Японии таковыми, безусловно, являлись.
— Пожалуй, пора. К бою, господа. Лев Алексеевич, сигнал на «Светлану» и на «Россию».
Через несколько минут после адмиральской «отмашки», тройка русских крейсеров начала заранее продуманные эволюции. Замыкающая «Россия» повернула на два румба вправо, «Светлана» — влево, а на «Громобое» сбросили ход с семнадцати до пятнадцати узлов, чтобы встретить «Якумо» уже строем фронта.
Противник на перестроение отряда отреагировал мгновенно: «Якумо» отметился залпом носовой башни по «России», а «Асама», судя по клубам дыма, форсировал ход. На японских миноносцах наблюдалось оживление, вероятно, там шли приготовления к минной атаке. Пара снарядов с «Якумо» упала с большим недолётом от крейсера Лилье, но здорово «попала по нервам» экипажам рейдеров. На «Громобое» матросы матерно облаяли адмиралов Того и Камимуру, расчёт промазавшей башни японского крейсера, их почтенных родителей. Досталось на орехи и микадо… На «России» виртуозов — матершинников, наверняка было ещё больше.
— Нервничают матросы, — заметил Семёнов, — предбоевая лихорадка.
— Это точно, драка будет знатная, оттого и мат-перемат, — согласился адмирал, — вы только поглядите, Владимир Иванович, «Асама» как прибавила, а как картинно отставала то! Заманивали, заманивали нас коварные азиаты! Знали, что мы прибавить можем, и не спешили, «Якумо» назначили главным загонщиком, а в качестве резерва — шустрая «Асама». Ждали когда навалимся на вырвавшийся вперёд крейсер, а тут и второй подтянется, глядишь кого зацепят, из нашей далеко не святой троицы. И тогда всё, пожалуйте — «Рюрик» под нумером два! «Якумо» потому и выставили как наживку, что у немцев корабли прочными выходят, для них выстоять под огнём превосходящего противника полчаса, — плёвое дело!
— Так что, не атакуем?
— Отчего же? Сейчас начнём!
«Громобой» и «Россия», разошедшиеся друг от друга на 4–5 кабельтов почти одновременно бахнули по преследователю из восьми и шестидюймовок, которые могли достать «Якумо», но, увы — безрезультатно…
Затем «рюрики» начали поворот влево, «все вдруг». Убежавшая вперёд «Светлана» временно оказалась выключенной из боя, — огромный корпус «Громобоя» полностью закрывал японца. К тому же Шеин занервничал и запоздал с поворотом.
У моряков Соединённого флота тоже не всё проходило гладко, на «Якумо» не стали искушать судьбу и подставляться под «палочку под Т», повернули вправо, рассчитывая разойтись с «Россией» на контркурсах. Однако, рванувшие на врага все три миноносца, как назло выходили в атаку по правому борту японского крейсера, и столкновений удалось избежать лишь чудом.
Но не растоптавший своих миноносников каперанг Аринобу Мацумото не сумел закончить поворот, а миноносцы, избегая столкновений с крейсером, и друг с другом, потеряли скорость и образовали «кучу малу» попавшую под огонь всего левого борта «России». Русские старались нанести максимальные повреждения «Якумо» и по миноносцам не били, а от орудий «Громобоя» их вообще закрывал «большой брат». Но, по «закону подлости», все недолёты с «России» с первых же минут начали калечить и корёжить небольшие судёнышки.
В «Якумо» ещё не было попаданий, а «Сирануи» поймал восьмидюймовик, прошивший машинное отделение и лишивший хода головной эсминец пятого отряда. Снаряды многочисленных шестидюймовок «России» находили исключительно миноносцы, как будто притягивавшие к себе русскую сталь. «Югире» дважды содрогнулся, принимая 152-миллиметровые «подарки», а «Кагеро», в результате хаотичных рывков и стопорений оказавшийся в нескольких десятках метров от борта крейсера получил снаряд прямо в изготовленный к атаке минный аппарат. На «Громобое» решили, что рвануло в каземате «Якумо», закричали «Ура», радостно заматерились и поспешили «добавить япошкам», в чём весьма и преуспели…
Из Владивостока крейсера уходили с полуторным боекомплектом, да ещё «Рион» подгрузили не только углём, но и трёх и шестидюймовыми снарядами. Поэтому, несмотря на утопление во время рейда более чем трёх десятков шхун и пароходов и бой с «Хасидате», проблем с боезапасом на «России» и «Громобое» не возникло, на «хорошее дело» расчёты снарядов не жалели — стреляли быстро, но, в отличие от коллег с «Варяга», достаточно метко. Заметно выросшее мастерство комендоров «рюриков» наложилось на неудачное маневрирование неприятеля и эффект случился потрясающий. Если в завязке боя «Россия» попадала исключительно по миноносцам, то крейсер Брусилова преизрядно отметился по детищу германских верфей. Теперь уже не установить какой снаряд — восьми или шестидюймовый попал в носовую башню «Якумо», но капризная шимоза сдетонировала как ей и положено — в башне рвануло знатно…
Огромный крейсер, многими экспертами учитываемый как броненосец второго класса, подвыскочил из воды, какой-то неуловимый миг «повисел» в воздухе (ну, так показалось многим наблюдателям, в том числе и командующему Тихоокеанским флотом России) и ухнул в пучину морскую.
Десять тысяч тонн железа и стали неважный «поплавок», однако «Якумо» всё-таки вынырнул и наверняка бы оправился, но тут же последовал второй, ещё более мощный взрыв — рванули погреба…
«Асама», уже подтянувшийся к сражающимся не мог стрелять из-за «Якумо» и миноносцев, «раскорячившихся» на полпути к русским крейсерам, а когда «одноклассник» за считаные секунды исчез с поверхности Японского моря, капитан первого ранга Рокуро Ясиро думал только о том, как выручить экипаж «Сирануи».
Если «Югире» сумел выскочить из зоны обстрела, то потерявший ход «Сирануи» был обречён — вода вокруг обездвиженного миноносца кипела от разрывов десятков снарядов.
Брусилов и Лилье после фантастического подарка Фортуны, небрежно смахнувшей с глади морской японский броненосный крейсер, спешили воспользоваться благоволением капризной богини и что один, что другой, побежали к расчётам, призывая прекратить праздновать утопление супостата и продолжать стрельбу, — бой не закончен!
По уходящему под воду «Кагеро», и пытающемуся дать ход «Сирануи» молотили четыре восьмидюймовки и полтора десятка скорострельных 152-миллиметровых орудий. Пытались достать до неприятеля и трёхдюймовки, в общем, японские миноносцы уверенно «держали курс за „Якумо“»…
— Чёрт знает что, — возмутился Небогатов, — «Асама» сейчас по нам пристреляется, а пушкари всё миноноски дотаптывают. Мичман, бегом к Брусилову — приказываю перенести огонь на японский крейсер. То же касается и «России», отсигнальте Лилье.
Шеин, который в результате неудачного маневрирования не успел «отметиться» по «Якумо» возглавил крейсерскую колонну и удачно отстрелялся по «Асама» — первые же выстрелы легли близкими накрытиями…
— Да что за анархисты у меня кораблями командуют, — адмирал довольно рассмеялся, — вот и Сергей Павлович инициативу проявил — начал пальбу без команды. И удачно начал!
«Асама» приняла вправо, выходя из зоны поражения, на время прекратив обстрел «Громобоя». На «России» определились с приоритетами и по японскому крейсеру захлопали шестидюймовки. Вице-адмирал с несвойственной для его комплекции и возраста ловкостью покинул рубку, отмахнувшись от предостерегающих реплик Семёнова.
— Не мешайте старику, Владимир Иванович, дайте насладиться триумфом. Уничтожен корабль линии, а адмирал прячется по закуткам флагмана? Нет, на мостике моё место! Тем более всё уже закончилось, не полезет один японец на трёх русаков. — Небогатов расхохотался и приказал подать шампанского на мостик.
Чутьё не подвело командующего, — «Асама» показала корму и уходила на юг. «Сирануи» стремительно погружался, видимо экипаж миноносца решил не подводить под удар превосходящих сил врага второй крейсер, открыл кингстоны. «Кагеро» уже затонул и спасшиеся собирались вокруг единственной уцелевшей шлюпки. Офицерам не без труда удалось задробить стрельбу, расчёты пылали желанием «сквитаться за „Варяга“». Но за полчаса боя погреба среднего калибра стреляющего левого борта опустели на треть.
По распоряжению командующего «Светлана» и «Россия» на 15 узлах устремились к Владивостоку, адмирал опасался, что «Асама» может вернуться с подкреплением и останавливаться для «вычерпывания» из моря японских миноносников трём крейсерам — излишний риск. Потому спасательными работами занялся быстроходный «Громобой».
Примерно в 15.30 радист крейсера поймал сигнал с «Изумруда». Ферзен, знающий каким маршрутом будет пробиваться во Владивосток отряд Небогатова, нагонял товарищей. Адмирал приказал радировать на «Россию» — снизить ход до десяти узлов и остался на месте, дожидаясь «камушек».
«Изумруд», сделал крюк, огибая неприятельский отряд, задымивший изрядный участок Японского моря. Точно определить какие корабли Соединённого флота направляются на юг не удалось, но почти наверняка это были «Асама», «Идзуми», «Чиода» и миноносцы…
Вечером 24 июня 1905 года четыре русских крейсера на восьми узлах неспешно двигались к Владивостоку, по распоряжению командующего экипажи получили двойную винную порцию и категорический приказ — более не пить, возможна встреча и бой с другими отрядами японских крейсеров, направленных на поиск и уничтожение столь досадивших адмиралу Того рейдеров.
Последствия немногочисленных попаданий (в «Россию» угодило три шестидюймовых снаряда, в «Громобой» — четыре) были быстро ликвидированы, двое раненых у Лилье и один у Брусилова умирать не собирались. В кают-компании «Громобоя» офицеры неторопливо тянули шампанское. На флагманский крейсер в который уже раз за поход «перескочил» Ферзен и Небогатов с Семёновым увели разведчика в адмиральскую каюту.
— Рассказывайте, Василий Николаевич, как ухитрились средь бела дня в ввиду неприятеля проскочить пролив.
— Да, собственно говоря, Ваше превосходительство, ничего сложного и не было. «Урал» и «Рион» я отпустил, как только впереди показались дымы. Ясно было, что это миноносцы, но от неповоротливых вспомогательных крейсеров, да к тому же практически безоружных в узком проливе больше вреда, чем пользы. Своё дело они хорошо сделали — накоптили знатно, Зуров всю пыль угольную собрал, так старался привлечь внимание японцев. А мы с Яков Константиновичем пошли далее, «Орёл» чуть подотстал, мои комендоры началу уже цели выбирать, когда от корейского берега выскочили «Асама» и «Идзуми».
— А «Якумо» в проливе не было?
— Не видел, я ведь сразу поворот скомандовал, пожелал «Орлу» счастливого плавания и бежать. Благо «Изумруд» корабль вёрткий, быстрый — ушли без проблем.
Ферзен потянулся к фужеру, отпил шампанского и продолжил.
— С полчаса уходил на пятнадцати узлах, радировал на «Громобой». Японцы часто перебивали передачи и много переговаривались между собой. Было понятно — получил Катаока сообщение о вашем прорыве. А значит должны все мало-мальски быстроходные крейсера перенацелить на вашу поимку. Ну и решил ещё раз попытать счастья. Думаю, от мелочи миноносной отобьюсь, а «Мацусима» и «Ицукусима» пусть попробуют попасть в «Изумруд». И как на параде по самому центра пролива на двадцати узлах. «Орла» остановили два миноносца, но я уже не стал время терять, да и всё-таки госпитальное судно, не топить же пришвартовавшихся к нему япошек. Тем более в трёх милях одна из «Сим» маячила. На полном ходу проскочили мимо Якова Константиновича. Дальше всё скучно и неинтересно — радировали на «Громобой», но эфир забили переговоры японцев. Понимая, каким маршрутом пойдёте, двинулся в том направлении, думал, впереди окажутся крейсера неприятеля, придётся и через них прорываться, но обошлось.
— Как-то уж больно легко у вас Василий Николаевич получается. Легко, просто и скучно, никакой военно-морской романтики, — рассмеялся Небогатов, — сколько вы уже раз прорывались через превосходящие силы неприятеля, доставляя ценнейшие сведения начальству, а? Георгия от государя императора получили, а эполеты капитана первого ранга за мной.
— Да не Бог весть какой подвиг, пользуясь преимуществом в скорости убежать от врага, — Ферзен фужером отсалютовал Брусилову, только что зашедшему в адмиральский салон, — завидую Льву Алексеевичу, такого матёрого «кабана» завалить, да ещё с двумя «поросятками».
— Ну, «поросят» то Владимир Александрович настрелял, — Брусилов принял от Семёнова шампанское и присел на диван, рядом с адмиралом, — только Лилье ещё и утверждает, что «золотой снаряд» в «Якумо» его комендоры влепили, но тут я категорически не согласен. Николай Иванович, сигнальщики «Громобоя» чётко зафиксировали попадание в носовую башню, после чего произошёл взрыв. И попадание было с НАШЕЙ стороны! Жаль, что из экипажа «Якумо» никто не выжил, думаю, они бы подтвердили.
— Не переживайте, Лев Алексеевич, славы и орденов на всех хватит, лишь добраться бы до Владивостока, никого не обделим. Я о другом, господа, думаю. Бухвостов сообщил, что на «Асахи» рванула башня. А «Якумо» погиб после детонации боеприпасов в башне, что послужило причиной детонации уже погребов. Это свидетельствует о ненадёжности японской взрывчатки. Чёрта с два удалось бы утопить так легко «Якумо», будь у японского немца наши «дубовые» снаряды. Вот она — другая сторона медали, адмирал Того сделал ставку на мощное, но крайне нестабильное взрывчатое вещество, поверьте старому артиллеристу. Два случая — уже не случайность. Владимир Иванович, сразу по приходу в базу необходимо усилить работу по переоснащению наших снарядов и затребовать от разведки Генерального Штаба всю информацию, какая только есть о фирмах и людях, поставляющих военные грузы в Японию.
— Пленных порасспросить, — подсказал Ферзен.
— А нет «интересных» пленных, Василий Николаевич, — развёл руками адмирал, — режутся фамильными ножиками самураи, не желают сдаваться. С двух миноносцев сорок три пленных, из них ни одного офицера.
— Видимо, сказывается кастовость японского общества, — поддержал разговор знаток Японии Семёнов, — офицеры флота считают себя высшей кастой, избранными, которым предначертано спасти Страну Восходящего Солнца или погибнуть в бою.
— И ладно, зато после заключения мира опытные офицеры вернулись бы на службу, а сейчас у Того большая проблема с кадрами, — Брусилов отставил фужер и повернулся к Небогатову, — Николай Иванович, вам я уже говорил, что не считаю трагедией поднятие кораблей первой эскадры и дальнейшую их службу под японским флагом. Да, унизительно для России, да бьёт по самолюбию, но выкупать корабли не следует. Во-первых, суда уже устаревшие, да ещё и битые-утопленные, а во-вторых — где найдут японцы столько знающих офицеров и матросов-специалистов, чтобы заполнить несколько тысяч вакансий. Сегодня погибло семь или восемь сотен японских моряков — грамотных, опытных. Два крейсера с экипажами утопила эскадра Клапье да Колонга, мы «Хасидате» уничтожили. Откуда Того возьмёт подготовленных офицеров?
— Господа, это Лев Алексеевич уже следующую войну с Японией планирует, — пояснил Небогатов, — мы каждодневно с ним спорим, нужен ли рывок к Чемульпо и Порт-Артуру, чтобы попугать Токио. В следующий дальний поход непременно попиратствуем в Жёлтом море. Василий Николаевич как «Изумруд», выдержит?
— Недели две на переборку машин и отдых команде и снова в море, в море — дома! — Ферзен улыбнулся.
— Что ж, господин капитан второго ранга, возвращайтесь на свой крейсер, поведёте отряд. Сегодняшняя победа не отменяет осторожности, вдруг да Камимура подстерегает нас на подходах к заливу Петра Великого.
27 июня в сотне миль от Владивостока четвёрку крейсеров встретили «Александр», «Суворов», «Орёл», «Аврора», «Жемчуг». Контр-адмирал Бухвостов прибыл на «Громобой» вместе со Свенторжецким.
— Какие новости, Николай Михайлович, Евгений Владимирович, что такие хмурые? — Небогатов бесцеремонно «допрашивал» подчинённых. — Сначала главный вопрос, что с «Николаем» и «Мономахом»? У нас как у Робинзонов, нет никакой информации кроме японских газет.
— Оба корабля целы, Смирнов успел увести броненосец в океан, а «Мономах» прикрывал отход, повредил два японских бронепалубника и зацепил «Токива» но и сам изрядно пострадал, спасла ночь. Тяжело ранен капитан первого ранга Попов. Сейчас и броненосец и крейсер вернулись в Николаевск на Амуре. Клапье де Колонг телеграфировал — каперангу Смирнову офицерами «Мономаха» послано пять вызовов на дуэль. Думаю, придёт в сознание Попов, будет шесть.
— Чёрт бы побрал этих флотских мушкетёров, всех на гауптвахту, сегодня же телеграфирую Константину Константиновичу, — облегчённо выдохнул вице-адмирал, — я уже готов был «Якумо» со дна морского вытащить, чтобы обменять на двух ветеранов.
— Вы утопили «Якумо»?
— Было дело, комендоры Льва Алексеевича постарались, но, Николай Михайлович и вы, Евгений Владимирович, идёмте в каюту, разговор предстоит долгий…
2 июля 1905 года вышедший в дальний дозор «Жемчуг» передал в штаб флота о встрече с госпитальным «Орлом». На крейсере Левицкого стояла новенькая германская радиостанция, из двух контрабандно закупленных и переправленных на «Изумруд» в Циндао. Вторую установили на «Авроре», ибо «Россия» и «Громобой» с «Изумрудом» встали к стенке, на кораблях вернувшихся из дальнего похода вовсю шёл ремонт. А броненосцы всё равно далеко не ходили, ну — ПОКА далеко не ходили. Николай, который царь, а не броненосец, телеграфировал адмиралу Небогатову, что уверен, — недалёк тот день, когда грозные русские броненосцы принудят коварного врага капитулировать в его же логове. Так что минимум до Токийского залива Бухвостов своих орлов поведёт. Император поздравил командующего Тихоокеанским флотом с высокой наградой — орденом святого Георгия третьей степени за поход и за «Хасидате» с «Якумо». Список отличившихся офицеров и с отряда крейсеров, и с броненосцев, дравшихся с Того, завизированный Небогатовым и Бухвостовым, ушёл в Санкт-Петербург.
Главной проблемой в первые дни возвращения и официального утверждения в должности командующего Тихоокеанским флотом стала полицейская. Если бой броненосцев в заливе Петра Великого завершился, в общем-то «вничью», да и не было долго известий от Небогатова, — где командующий, что с крейсерами, то приход в Золотой Рог четвёрки рейдеров, да ещё утопивших современный броненосный крейсер врага, вызвал невероятный взрыв патриотических чувств в экипажах. А душевный подъём и осознание причастности к победоносному флоту у русского человека непременно выливается в загул. На несколько дней город затих и затаился. Полиция не справлялась с разгулявшимися моряками, пришлось штабу Тихоокеанского флота срочно формировать две временных комендантских роты дополнительно к уже существующей, а офицерскую гауптвахту забили так, что блестящие морские офицеры теснились там как каторжники в тюрьме пересылке.
Потому, вице-адмирал, осатаневший от разбирательства похождений подчинённых, плюнул на все дела и вышел на «Буйном» встречать столь нужный флоту госпиталь. После памятного разговора с Иессеном, когда Карла Петровича хватил удар, Небогатов принципиально перемещался по заливу Петра Великого на миноносцах или разъездных катерах.
Разумеется, с командующим «увязался» Семёнов, который, как подозревал Небогатов, занят написанием труда о войне Японии и России и собирает материал для книги.
Лахматов встретил гостей неожиданно приветливо, ничем не напоминая себя прежнего — желчного, бравирующего отличной от высокого начальства точкой зрения правдоруба.
— Николай Иванович, прошу к нашему шалашу, мы уж, не обессудьте, в виду родных берегов празднуем чудесное вызволение из плена египетского, — кавторанг был слегка «под шофе», но держался уверенно, галантно шутил с сёстрами милосердия, отдавал чёткие распоряжения старшему помощнику, по отечески журил в какой-то мелочи оплошавших матросов.
— А мы не с пустыми руками, — адмирал кивнул вестовому, который проявил чудеса эквилибристики, перетащив в шлюпку, а потом и на борт «Орла» две огромные корзины с шампанским, коньяком и закусками. Для госпитальных дам был закуплен самый свежий торт, — командующий флотом умел расположить людей…
— Ого, виват адмиралу Небогатову, — прокричал Лахматов, призыв капитана был дружно поддержан командой и персоналом госпиталя.
— Рассказывайте, Яков Константинович, — отведя кавторанга в сторону попросил комфлота, — как так вышло, что Того отпустил «Орёл», что тому послужило причиной. Ведь запросто мог придраться, по сути то вы помогали военным судам осуществлять прорыв, Ферзен «Орлом» прикрывался беззастенчиво.
— Именно такие претензии и высказывались поначалу, — Лахматов отставил бокал, — но ваша грозная бумага поспособствовала препровождению «Орла» в Гензан, пред очи грозные адмирала Того.
— Что там видели, каковы повреждения японских броненосцев, как охраняется рейд, — невежливо перебил собеседника Небогатов.
— Николай Иванович, не держите самураев за детей, нас и близко туда не заводили — болтались в море всё это время. Затем, прибыл капитан-лейтенант и заявил, что в соответствии с международными конвенциями, положении о Красном Кресте и прочее и прочее, в общем, отпустили они нас на все четыре стороны — отконвоировали миль на сто миноносцем и адью! Я так понимаю, это после утопления вами «Якумо» японцы уважения преисполнились.
— От кого узнали про «Якумо», Яков Константинович, вспоминайте, это важно.
— Да уж не от япошек, те как рыба молчали, — Левицкий все флотские новости отсемафорил.
— А «индульгенция» моя, — нейтрально поинтересовался адмирал, — где она сейчас?
— Не знаю, наверное Того у себя на стену повесил, как трофей, — расхохотался Лахматов, — неужели порвать хотели?
— Нет, Брусилову обещал за любой коньяк у вас выкупить, на «Громобое» музей корабля решили сделать, собирают экспонаты. Какую-то доску от «Якумо» выловили, спасательный круг с «Кагеро»…
— Придётся Брусилову брать на абордаж «Микасу», дабы заполучить такую ценную реликвию. А документ и впрямь исторический, не мы, так потомки обязательно оценят…
Наступление русской армии в Маньчжурии, на которое так уповал великий князь Николай Николаевич, шло ни шатко, ни валко. Японцы дрались отчаянно, переходили в контратаки, и применили новую тактику — «выбивания» офицеров.
Бравые подпоручики, поручики, штаб-капитаны и капитаны, ведущие за собой взвода и роты, гибли десятками, пара сотен младших офицеров выбыли из строя и отправились по госпиталям, пострадав от сосредоточенного прицельного огня самураев только за первую неделю возобновившихся боевых действий. Линевич и Куропаткин запаниковали — их предположение, что одним молодецким ударом получится «сломать» японскую армию и гнать косоглазых до самого Порт-Артура, где они, обложенные со всех сторон, капитулируют, ну или устроят коллективное харакири, не оправдалось…
Напротив, в русских полках начали проходить тайные собрания нижних чинов, на которых неуловимые агитаторы доходчиво объясняли всю ненужность и глупость наступления. Дескать — флот стоит во Владивостоке, вот и пускай моряки нападают на Токио и вяжут микадо, отправившего всю армию в Китай и оставшегося без охраны. Тогда войне конец и без убийства сотни тысяч русских солдат. А идти в атаку за царя, расстрелявшего в январе рабочую манифестацию, — глупо. Офицерам, тем сам Бог велел бегать с сабелькой на врага за чинами да орденами, а солдатам незачем жизнь класть за «корейские дрова» да за Порт-Артур, сданный Стесселем япошкам, за пять миллионов рублей золотом…
Агитация имела успех, — если офицеров выбивали в первые минуты, то роты, даже батальоны «ложились» и отползали обратно в окопы, тут уж никакими пинками и угрозами поднять подразделения было невозможно. Накопленные запасы снарядов быстро таяли, видимых успехов, не было, продвижение вперёд на 10–20 вёрст кардинально ничего не меняло — японские войска отходили организованно, случаи сдачи в плен стали единичными. Пробные рейды кавалерии паники во вражеском тылу не вызывали, — похоже, что своих озверевших офицеров японские солдаты боялись куда больше чем страшных казаков. Разведчики рассказывали, что видели неоднократно трупы раздетых японцев, заколотых штыками, очевидно так лютые азиаты карали за проявленную трусость и нежелание воевать. Такие «разведданные» не прибавляли желания большинству солдат сходиться с бешеными япошками лицом к лицу.
Попытки начальства воззвать к героическим свершениям предков успеха также не имели. Ну, Наполеона расколошматили деды-прадеды, так он гад, на Россию напал, Москву сжёг. Болгар освобождали — так те братья-славяне, а японцы то на русскую землю не лезли, воевали себе китайцев да корейцев, так и чёрт с ними. Высокая геополитика, озвученная грамотеями офицерами Генштаба перед выстроенными полками, спасовала перед народной мудростью — «а на хрена мне клопы в чужом доме». Открытых случаев неповиновения пока не фиксировалось, но саботаж и нежелание идти на передовую — тревожный звонок для армии планирующей победоносное завершение войны. Генералы даже начали подумывать о создании «ударных» частей, в которые планировалось собрать всех «образцовых» солдат. Но проводить масштабную реорганизацию да в такое время — кто б им позволил.
Потому то, к командующему Тихоокеанским флотом полетели телеграммы с требованием уничтожить все неприятельские суда в Японском море — как военные, так и гражданские, чтоб ни патрона, ни горсточки риса не получил клятый Ояма.
Небогатов, вернувшись во Владивосток, много времени уделял формированию «Особой десантной морской дивизии», так поименованной самим императором. Николай не только «окрестил» новое соединение русской армии, но и озаботился изготовлением образцов формы для будущих морпехов, коим предстоит топтать землю Японских островов. Собственно говоря, пока дивизия существовала исключительно «на бумаге», а её командир, недавний начальник Офицерской кавалерийской школы и брат командира «Громобоя», генерал-майор Алексей Алексеевич Брусилов спешно формировал в Петербурге «офицерский костяк», преимущественно из знакомых по службе лихих кавалеристов и слушателей Офицерской стрелковой школы, умеющих обращаться с пулемётами. В середине июля несколькими литерными эшелонами офицерский и унтерский «материал» дивизии должен был отправиться на Дальний восток.
Небогатов, сразу дал понять императору, что последнее слово в постановке задач морской пехоте будет за ним, и генерал Брусилов поступает в распоряжение комфлота, на что самодержец с лёгкостью согласился — авторитет адмирала после утопления в получасовом бою броненосного крейсера и двух эскадренных миноносцев был непререкаем.
Первые десанты планировались на сентябрь месяц. Причём Небогатов очень надеялся, что к тому времени японцы запросят мира и проблема овладения Хоккайдо перейдёт в область чистой теории и споров «салонных» стратегов…
Пока же Владивостокский особый морской пехотный батальон тренировался, перемещаясь повзводно по заливу Петра Великого на транспортах и миноносках. Морпехи высаживаясь на маяках и наблюдательных постах, куда доставлялись всевозможные грузы, имитировали наступление, а по окончании учения трудились грузчиками, отрабатывая таким вот образом свои «катания». Впрочем, кормили в батальоне по флотским нормам, муштры на плацу не было абсолютно, тут уж Небогатов категорически запретил тратить драгоценное время подготовки на маршировку, а изучение абсолютно всеми десантниками пулемёта «Максим» прибавляло самоуважения как добровольцам, так и «штрафникам», списанным с кораблей за лень и склонность к бунтам.
Рапорта офицеров батальона, где высказывались соображения по оснащению морских десантников, внимательно прочитывались командующим. Вывод, что классическая «мосинка» не годится, и должна быть заменена кавалерийским карабином, при обязательном револьвере у каждого бойца, адмирал тут же телеграфировал Брусилову-кавалеристу. Генерал обещал загрузить необходимым оружием отдельный эшелон, а Небогатов надолго забыл о морпехах, дел неотложных навалилось — невпроворот…
Командир броненосца «Николай 1» Смирнов, подал рапорт о списании на берег по болезни. Но, по факту, капитана первого ранга начали открыто травить офицеры крейсера «Владимир Мономах», считающие Смирнова трусом и предателем. Разбирая бой 20 июня (по сообщениям Клапье де Колонга) вице-адмирал не мог найти повод обвинить командира броненосца даже в некомпетентности.
«Мономах», «Николай» и «Кубань» имитировали прорыв проливом Лаперуза, дабы Камимура не перекинул крейсера на юг, для перехвата рейдеров Небогатова.
В 16.15 на русский отряд выскочили «Акицусима» и «Сума», вдалеке дымила на тот момент неопознанная «группа поддержки». «Кубань» и «Николай» сразу же развернулись и на полных оборотах побежали в океан. Командир «Мономаха» решил связать боем небольшие бронепалубные крейсера неприятеля и нанести им повреждения до подхода подкрепления. На «Мономахе» имитировали бегство и поломку машин, крейсер «захромал» на шести узлах, но когда выяснилось, — нагоняет «Токива», дали все пятнадцать. «Сума» неосторожно приблизился к ветерану российского флота на тридцать кабельтов, отжимая «Мономах» от Сахалина, от залива Анива. Орлы лейтенанта Нозикова, за пять минут пристрелялись и начали «ломать» лёгкий японский крейсер. «Акицусима» также получил несколько попаданий и запарил. Если вспомнить бой от 22 мая, то и тогда Нозиков успешно «дирижировал» стрельбой сразу по двум целям и заслужено получил орден святого Георгия. Не подкачали артиллеристы «Мономаха» и 20 июня. Подоспевший «Токива» спас своих «меньших братьев», и нанес существенные повреждения русскому «старичку» — три восьмидюймовых и восемь шестидюймовых снарядов «Мономах» выдержал с огромным напряжением. Тяжёлую контузию получил командир крейсера, капитан первого ранга Владимир Александрович Попов, неделю не приходивший в сознание. Из отчёта Нозикова о бое можно было предположить, что «Мономаху» удалось попасть в боевую рубку «Токива» и уничтожить командный состав, ибо стрельба и маневрирование японского крейсера оставляли желать лучшего. Грозный «Токива» рыскал по курсу, постоянно «рвал» дистанцию, мешая пристреляться своим артиллеристам, хотя видимых повреждений не получил — несколько попаданий шестидюймовых снарядов не могли нанести существенный урон боевой мощи броненосца второго класса…
Впоследствии так и оказалось — два снаряда с «Мономаха» за три минуты «выкосили» командира крейсера, старшего офицера и ведущих специалистов. Мичманам же, при всей их дерзости и отваге элементарно не хватило опыта. Хотя, говоря по правде — оторвавшийся не иначе как промыслом Божиим от превосходящего врага, «Мономах» всё-таки затонул, уже войдя в «Амурскую лужу». И это несмотря на то, что встретившие побитый крейсер «Терек» и «Кубань» тащили героического ветерана на буксире и послали на «Мономах» аварийные партии.
Но затонул «Мономах» на мелководье, в базе, даже палуба под водой не скрылась. Посему посчитали бой победой русского оружия, что, в общем-то, соответствовало действительности. Клапье де Колонг уже телеграфировал о заделке пробоин, откачке воды и поднятии крейсера. Комфлота одобрил план по превращению корабля в плавучую батарею. Ну а после войны, — на слом. Хотя, жители Николаевска на Амуре флот любят, взять да и подарить им «Мономах», превратить в плавучий музей…
Ну а «Николай 1» спешно вернулся в Николаевск на Амуре, а когда через двое суток туда завели тонущий «Мономах», только борьба за живучесть удержала офицеров крейсера от немедленного мордобоя каперанга Смирнова. Но пять вызовов на поединок — для воюющего флота это слишком!
Небогатов во избежание драк «стенка на стенку», ведь обвинений досталось не только Смирнову (спешно отправленному для поправки здоровья в длительный отпуск) но и всему экипажу броненосца, распорядился «мушкетёров-правдолюбцев» прямо с гауптвахты отправить по Амуру во Владивосток. Лейтенанта Нозикова командующий также решил «выдернуть» в главную базу флота, гениального артиллерийского офицера ждали главные калибры «бородинцев»…
Разбирая деятельность «Сахалинской эскадры» вице-адмирал обратил внимание на незаметную, но крайне полезную работу броненосцев береговой обороны — «Апраксин» и «Сенявин» прикрывали тральные партии и угрожали вырваться Татарским проливом во Владивосток. Камимура, после прорыва «Ушакова» отнёсся к демонстрации ББО крайне серьёзно и держал там «Адзума» и «Ивате», которых так не хватило для утопления «Мономаха» и «Николая 1»…
В общем, на начало июля русский Тихоокеанский флот становился как бы не сильнее Соединённого.
Ведь если посчитать, что «Асахи» лишился кормовой башни и наверняка встал в док, то против трёх броненосцев Того есть четыре бородинца с понюхавшими пороху экипажами.
Небогатову чертовски хотелось оставить во Владивостоке «Бородино», «Ослябю» «Ушакова» и «Донского» и рвануть всеми силами в пролив Лаперуза — громить Камимуру, и, заодно вытащить Татарским проливом два броненосца береговой обороны и «Николая» с «Навариным». Такая мощная эскадра, взаимодействуя по «дальнобойной» радиостанции с Владивостоком вполне могла захватить инициативу и уничтожать разделённый японский флот по частям. План был дерзкий, авантюрный, но красивый. Брусилов, 3 июля получил от царя поздравительную телеграмму и став кавалером ордена святого Георгия 4 степени и контр-адмиралом, упросил Небогатова оставить его на «Громобое».
— Николай Иванович, ну зачем я вам на берегу? — Брусилов изо всех сил отбивался от должности начальника Штаба Тихоокеанского флота, — Бухвостов хоть и стал адмиралом, так на своём «Александре» и остался, и ничего страшного, не ругаются с новым командиром. Я план операции составлю, но прошу, не гоните на берег, дайте повести крейсерский отряд на Камимуру.
— Умеете вы убеждать, ваше превосходительство, — протитуловал Небогатов собеседника, ещё не привыкшего к адмиральским погонам, — тогда ваш отряд будет состоять из «России», «Громобоя», «Изумруда» и «Авроры», неделя на ремонт и подготовку. И ни дня более!
Оставшись один в огромном кабинете командующий самым мощным флотом Российской империи, углубился в изучение отчётов по ремонту «Богатыря».
Несмотря на то, что «на бумаге» Тихоокеанский флот превосходил Черноморский и тем более Балтийский, количество вымпелов не было подкреплено инфраструктурой. Небогатов ни секунды не раздумывая «разменял» бы эскадру Клапье де Колонга на обустроенную базу Кронштадта. Ведь на день сегодняшний ограниченно боеспособны «Ослябя», «Олег», «Сисой», в доке «Богатырь», а «Мономах», по сути лишь «картинка», заслуженный крейсер поднят с мелководья Амурского лимана исключительно ради престижа.
Нет, помимо боевых кораблей, из Николаевска на Амуре во Владивосток кровь из носу нужно перевести «Камчатку». Плавучая мастерская по своей ремонтной мощи и квалификации рабочих мало чем уступала мощностям всей Владивостокской базы, да и транспорта, буксиры — их тоже надо в Золотой Рог. Оставить в утешение амурцам «Сисоя» и «Мономаха», пару подводных лодок им перевести, две-три миноноски.
А после войны флоту нужна база в заливе Анива, Корсаковский пост пора развивать в полноценный порт…
Стратегические мечтания адмирала о послевоенном развитии Тихоокеанского флота прервал адъютант.
— Ваше превосходительство, к вам капитан второго ранга Семёнов!
— Зови, — буркнул Небогатов.
Семёнова адмирал отрядил на неблагодарное и нервное дело, — кавторанг занимался перепиской с военным министерством, «пробивая» первоочередную доставку грузов для флота. Также Владимир Иванович занимался вопросом пополнения воюющего флота боевыми кораблями. После успешного отражения атаки Того на Владивосток и триумфального возвращения из рейда Небогатова в Санкт-Петербурге возобладало мнение, что имеющихся на Дальнем Востоке сил вполне достаточно и броненосец «Слава» необходим на Балтике…
«Последний русский француз» как раз сейчас проходил испытания и балтийские адмиралы страшно боялись лишиться «единственной большой игрушки» и остаться со старьём. Генерал-адмирал также возражал против отсылки «Славы» на войну, упирая на то, что броненосец придёт как раз к подписанию мирного договора, и потому нужнее в Кронштадте, чтобы царю можно было, не уронив престиж державы, принимать высоких гостей на современном корабле, а не на антикварной рухляди.
Николай Иванович, целую жизнь проживший за два последних месяца, из неприметного контр-адмирала ставший спасителем Отечества и гениальным флотоводцем, разъярился не на шутку и отправил императору подробную депешу. В рапорте Небогатов перечислял все флотские нужды, указал на злоупотребления интендантов, разворовавших половину грузов Второй Тихоокеанской эскадры, «прозрачно намекнул» на их высоких покровителей, и заявил, что немедленно подаст в отставку, если «умники с берегов Невы» будут решать — что нужно и без чего обойдётся флот Тихого океана.
Ответ пришёл необычайно быстро. Самодержец Всероссийский высоко оценил заслуги вице-адмирала, обещал сурово покарать всех и вся, мешающих усилению боеспособности Тихоокеанского флота, и просил Небогатова по всем вопросам обращаться напрямую, дабы миновать бюрократическую волокиту и некомпетентность высших флотских чинов.
Фактически царь в лучших иезуитских традициях сталкивал лбами дядю Алексея и самого популярного в России адмирала. Ранее Небогатов даже и не подумал бы «бодаться» с великим князем, но раз уж и так был зачислен Алексеем Александровичем во враги, коль начали с подачи генерал-адмирала «вставлять палки в колёса», потихоньку пакостить зазнавшемуся выскочке…
Так уж лучше сейчас, будучи во главе Тихоокеанского флота, громко и открыто заявить о злоупотреблениях, бросить вызов генерал-адмиральской камарилье. Тем более, император только порадуется, глядя как унижают дядюшку. Вопрос о создании полноценного Военно-Морского министерства с полномочным и ответственным министром, контролирующим бюджет флота назрел, дядя царя и его прихвостни давно как кость в горле у настоящих моряков. Что ж, если царь хочет драки и скандала, намекая о своей поддержке, — быть посему. Ну, а не выгорит дело, тоже неплохо — уйдёт вице-адмирал Небогатов в почётную отставку, вмиг станет любимцем либеральной публики. Информация, стекающая в штаб воюющего флота, в том числе и из МВД, о положении дел в стране, мягко говоря, оптимизма не внушала. Авторитет самодержавия если и не рухнул окончательно, но был на грани. Хотя царя батюшку ещё как-то чтили в широких народных массах, но его «родственничков», открыто, бесстыдно наживающихся на многомилионных казённых подрядах костерили все мало-мальски грамотные жители Российской империи…
— Здравствуйте, Владимир Иванович, чем порадуете?
— Только что был у Свенторжецкого, он через час подойдёт к вам с докладом. Информация по «Варягу» — японцам удалось подвести кессон, крейсер практически поставлен на ровный киль. На момент нахождения нашего разведчика в Чепульпо там очень опасались нападения «Громобоя» и «России», с целью утопить «Варяг», не позволить на трофее поднять флаг Страны Восходящего Солнца.
— Весело, выходит, мы должны были «повторить подвиг Руднева», вторично затопить крейсер?
— Думаю, Ваше превосходительство, такой приказ ещё поступит. От генерал-майора Брусилова пришла телеграмма — 120 кубанских пластунов выказали желание перейти на службу в дивизию морской пехоты, но с условием службы в отдельной «казачьей» роте. Алексей Алексеевич дал на то своё согласие, и просит его поддержать.
— Просит, поддержим. Но как-то вяло идёт набор в дивизию, а, Владимир Иванович?
— Я так не считаю, напротив, среди гарнизона Владивостока записалось около двухсот добровольцев, генерал Казбек даже выразил неудовольствие нашим «агитаторам», устроил разнос мичману Веселову, пришедшему в казармы.
— Так, интересно. Чем мотивировал Георгий Николаевич свой пламенный спич? Ведь он же в курсе, — формирование дивизии морской пехоты патронирует сам император.
— Это мне неизвестно, Ваше превосходительство, очевидно у генералов свои резоны…
Обговорив с Семёновым прочие вопросы, Небогатов отпустил кавторанга и приказал адъютанту связаться со штабом крепости и сообщить, что командующий Тихоокеанским флотом вице-адмирал Небогатов ожидает у себя к 18 часам коменданта Владивостокской крепости генерал-лейтенанта Казбека.
Тот прибыл в 17.55 и по кивку адъютанта (командующий на месте, ожидает) прошёл в кабинет.
— Добрый вечер, Николай Иванович, рад видеть вас. Что за таинственность, — ваши архаровцы так и не объяснили о чём пойдёт разговор.
— Вечер добрый, Георгий Николаевич, хотите чаю? А разговор о земноводных морских пехотинцах. Жалуются на вас — чините препятствия солдатам-добровольцам переходить в новое, по высочайшей воле учреждённое соединение. Хотя объявления о наборе добровольцев расклеены по всему городу, во всех казармах должны висеть, или не так?
— Помилуйте, Николай Иванович, да разве в солдатах дело? Полтораста душ решили уйти в морскую пехоту, так из них половина унтер-офицеры! Я после ваших «рекрутских наборов» останусь со вчерашними каторжанами и малограмотной деревенщиной. Всё лучшее флот забирает!
— Георгий Николаевич, в гарнизоне за 50 000 штыков, японцы и не подумают сунуться на Владивосток, ну что вам две-три, или даже пять сотен?
— Вы не понимаете, не видите, что происходит в городе, в гарнизоне. Сидите на кораблях, красите их с утра до вечера, а в батальонах и батареях работают революционные агитаторы, разлагают нижних чинов. Даже прапорщики военного призыва настроены весьма критично по отношению к правящей династии. А вы хотите забрать опору офицеров — лучших унтеров и солдат гарнизона.
— Как агитаторы? Мне Свенторжецкий ничего не докладывал.
— Потому и не докладывал, что от флотских революционеры шарахаются как чёрт от ладана. Забили до смерти матросы покушавшихся на адмирала Бирилёва, начистили рожи всем студентам под руку подвернувшимся, так теперь для пропагандистов матросы хуже казаков.
— Интересные вещи рассказываете. Я, когда стреляли в Бирилёва, в море был. Конечно, доходили какие-то слухи, но не обращал внимания — думал раз в экипажах порядок, так и гарнизоне всё нормально.
— Если бы нормально, я б так не переживал. Николай Иванович, да вы хоть знаете, что вас за глаза владивостокский обыватель величает диктатором? Флотские патрули, прихватывающие «подозрительных» китайцев и корейцев, которые потом за похлёбку, как рабы работают на объектах Тихоокеанского флота, цензура на телеграфе, когда сухопутный офицер полдня объясняет жандармам кому и почему отправляет поздравительную телеграмму — разве это нормально?! Понимаю, вы в фаворе у императора, получили всю полноту власти в дальневосточных портах, почти как наместник. Но отвлекать по роте с батальона на прокладку железнодорожной ветки до Сучанского рудника — это, простите, ни в какие ворота! Солдаты защитники Отечества, а не каторжане при диктаторе Небогатове. Солдаты ропщут, возможен бунт! Понимаете — бунт!
— Уголь нужен флоту, крепости, городу, ускорение работ по строительству «чугунки» до Сучана вопрос первостепенной важности, поэтому привлекать солдат гарнизона будем, — помашут кайлом да лопатой, крепче спать будут, не до читки революционных прокламаций. И, Георгий Николаевич, вы неправильно к делу подходите, — намекните, что в каждом батальоне будет этакая «строительно-хозяйственная» рота и собирайте туда всех возрастных, семейных, всех кто право-лево путает. Но пусть знают — из таких рот в десант на Японию точно не возьмут, оставят при крепости. И чёрт с ним, если двойной комплект в роте наберётся, — поработают во славу Отечества, не переломятся. Не полезут япошки на Владивосток по суше, можно хоть три четверти гарнизона на работы вывести. С лопатой пользы больше принесут, нежели с винтовкой.
— Бунтовщики как раз и не сменят винтовку на лопату — будут ждать своего часа. Россия бурлит, Николай Иванович. Вы плаваете по морям да океанам, а нам в казармах страшно, того и гляди грянет бунт! Русский — беспощадный и бессмысленный.
— Тут вы неправы, на бунт солдат и матросов толкают вполне осмысленно. За деятельностью доморощенных революционеров торчат уши даже не японской — британской разведки. И потому я ни перед чем не остановлюсь для наведения порядка в войсках и на флоте. Вы говорите — диктатура. Да чёрт с ним. Когда я только озвучил план прорыва во Владивосток, никто на эскадре не думал, что получится, так и говорили — «авантюра Небогатова». Ради победы в войне, ради развития России без кровавых бунтов и революций я готов и на «диктатуру Небогатова». Так-то вот, любезнейший Георгий Николаевич!
Командующий Тихоокеанским флотом России вице-адмирал Николай Иванович Небогатов, хмуро посмотрел на офицеров и адмиралов, приглашённых на Военный Совет.
Здесь были только «свои», — с кем прорывался Цусимой, призовал «купцов», сражался с крейсерами Камимуры, топил старьё Катаоки.
Энквист и часть офицеров «бирилёвского завоза» отбыли на Балтику, для доукомплектования «Особого отряда судов Тихоокеанского флота». Эскадрой это скопище антиквариата, сгруппированное вокруг «Славы» назвать было совестно, тем более непонятно — какой номер присвоить, четвёртый?
Так сейчас на флоте две действующих эскадры — Владивостокская и Сахалинская, а Третью эскадру лично он, контр-адмирал Небогатов вёл пару с небольшим месяцев назад, пока не «удружил» Зиновий, взял да внезапно «перешёл под флаг адмирала Макарова»…
Да, Макаров, Витгефт, Рожественский, Фёлькерзам…
Война, гибнут на войне адмиралы, но пока жив флот, желающих получить орлов на погоны не убавится.
Вот они, — «небогатовского призыва» новоиспечённые контр-адмиралы Бухвостов и Игнациус, сидят неподалёку, ждут, что скажет комфлота. Контр-адмирал Клапье де Колонг хозяйничает на Сахалине и Амуре, представление на Миклуху ушло и, судя по тому вниманию, которое царь уделяет флоту, брату лучшего друга папуасов недолго ходить в чинах каперанговских.
Самого «свежего» контр-адмирала — Брусилова, надо снимать с «Громобоя», ставить начальником штаба флота. А как только наступит мир — рекомендовать на должность начальника Морского Генерального штаба, решение о создании которого уже принято…
Только вот близкого мира не предвидится, после сближения позиций России и Германии, после небольших, но столь нужных воюющей стране займов, практически беспроцентных и идущих «в натуре» — взрывчаткой, радиостанциями, двигателями для катеров и подводных лодок, царь настроился брать Токио.
Разумеется, осторожный Николай под «нумером два» помнил об английских броненосцах в дальневосточных водах, готовых в случае крайней нужды помочь Соединённому флоту Японской империи, но в частых, едва ли не ежедневных шифровках туманно намекал Небогатову о «дружественной демонстрации» германского флота. Также император живо заинтересовался обороной Владивостока и просил обобщить опыт использования «подводных сил» на Тихом океане, дабы затем его «переработать для Балтики». На день сегодняшний столица Российской империи с моря защищалась лишь фортами Кронштадта и немногочисленными миноносцами.
Самодержец неожиданно согласился с тем, что скорого возвращения кораблей в Кронштадт не предвидится и интересовался у адмирала, как экипажи, офицеры в первую очередь, отнесутся к такой вот «ссылке», если брать по расстоянию — вдвое дальше Сибири…
Николай Иванович «отстучал» в ответ, что ротация экипажей, конечно же необходима, потому на Балтику будет отправлено достаточное количество опытных, обстрелянных офицеров и лучших унтеров. Тем более, учитывая изношенность «Мономаха» и «Донского», ветеранов флота надо разоружать и переоборудовать под минные заградители, а экипажи распределять по флотам Балтийскому и Черноморскому. Подводные же лодки, вкупе с малыми миноносцами и минными заграждениями — идеальный вариант обороны Финского залива, не требующий гигантских финансовых вливаний и увеличения бюджета. Ну а настроение у моряков на воюющем и неплохо воюющем флоте — боевое, всё время в походах и подготовке к оным, некогда отвлекаться на чтение революционных прокламаций.
Вероятно, во многом из-за бравых и бодрых отчётов командующего Тихоокеанским флотом, удалось «продавить» отправление на Дальний Восток «Славы» и старых крейсеров, сломив сопротивление генерал-адмирала.
Неискушённого в придворных интригах Небогатова противостояние с Алексеем Александровичем Романовым преизрядно нервировало. Великий князь с его непомерным самолюбием и мстительностью мог стать серьёзной помехой в деле реформирования флотского хозяйства. Правда, царь обещал всемерную поддержку. Но…
— Ваше Высокопревосходительство, — с изрядной толикой лести протитуловал адмирала прапорщик из шифровального отдела, робко заглянувший в залу, где проходил Военный Совет, — срочное сообщение из Санкт-Петербурга, просьба немедленно ознакомиться.
— Господа офицеры, вы уж обождите пять минут, без меня не начинайте, чаю выпейте, что ли.
— Куда ж мы без вас, Николай Иванович, — мрачно ответствовал меланхолик Свенторжецкий, которого события последних недель превратили в желчного и мрачного циника…
Когда командующий вышел, взоры всех обратились к начальнику разведывательного отдела флота. Всю последнюю неделю телеграф работал непрерывно, отправляя и принимая ежесуточно сотни телеграмм, по большей части шифрованных. Казалось, Владивосток и Петербург «сшивают» огромную империю вёрстами бумажных телеграфных лент…
На 10 июля, на момент проведения Военного Совета офицерам было известно, что предложение о посредничестве в заключении мира между Японией и Россией, озвученное неделю назад президентом САСШ Теодором Рузвельтом обсуждается в Санкт-Петербурге.
— Евгений Владимирович, не томите, — не выдержал импульсивный Миклуха, — вы то точно в курсе всех тайн, что происходит, чего ждать?
— Господа, давайте дождёмся Николая Ивановича. Не хочу, даже на пять минут ранее «выдавать военную тайну». Пусть командующий лично озвучит последние директивы из столицы.
— Если мир, то на каких условиях, — Миклуха не успокаивался, — позором для великой державы будет решение отдать японцам корабли, затопленные в Порт-Артуре, да и как же сама крепость? А Ляодунский полуостров. А «Варяг»?
— А «Варяг» будем отбивать обратно, — спорщики не сразу заметили вернувшегося Небогатова, — вот вам и поручим, Владимир Николаевич. На «Ушакове» в Чемульпо зайдёте, раскатаете япошек, вернёте «Варяг» под флаг андреевский. Готовы?
— Всё-таки, война? — Семёнов невероятно лапидарно и ёмко сформулировал интересующий всех вопрос.
— Да, Владимир Иванович, император не согласился с предложением японцев разграничить послевоенные сферы влияния, руководствуясь нынешним расположением воинских сил. Порт-Артур будем возвращать силой оружия, коль на дипломатических фронтах ничего не вышло.
— Но, если армия «забуксовала» в Маньчжурии, месяц как наступает, а толку — чуть. То, следовательно, Петербург ждёт побед от флота?
— И снова вы угадали, господин капитан второго ранга, — Небогатов уселся в кресло, посмотрел на соратников и неожиданно рассмеялся, — поздравляю всех присутствующих с гордым званием «моряк Тихоокеанского флота». Государь буквально полчаса назад известил о том, что принял решение о первостепенном развитии морских сил на Дальнем Востоке, даже в ущерб флоту Балтийскому. Генерал-адмирал, категорически несогласный с таким поворотом, подал в отставку, каковая только что и принята.
— Вот так да, — невежливо перебил командующего Бухвостов, — значит, в России появится ответственное Морское министерство и министр, облечённый всеми полномочиями! Грядёт настоящая реформа флота!
— Погодите ликовать, Николай Михайлович, — Небогатов остудил пыл контр-адмирала, конфликтовавшего с окружением великого князя и искренне радующегося отставке Алексея Романова, — сие означает оставление ВСЕХ боевых кораблей на Тихом океане. На Балтике в ближайшие два-три года оборона столицы будет опираться на береговые батареи, Кронштадт, дивизионы новых миноносцев и подводные лодки. Вот почему генерал-адмирал дверью то и хлопнул — не будет масштабных парадов и смотров в Маркизовой луже и учений в Финском заливе. Но император обоснованно полагает, что по заключении мира с Японией наши воинственные соседи не успокоятся, непременно будут готовить очередные пакости. Потому современные корабли нужны здесь, а не в балтийских шхерах. Господа, сразу после Совета бегите, скачите, рысью, галопом, уж не знаю как, и спешно квартиры для семейств снимайте. Супруги ваши проклянут адмирала Небогатова уже за один только переезд из Петербурга, а если ещё и жильё им не понравится…
Ранним утром 11 июля 1905 года в море вышли «Орёл», «Суворов», «Александр», сопровождаемые тройкой больших миноносцев. Жители Владивостока, те кто не спал, уже привычно погордились броненосной мощью империи, решив что сплаванная троица пошла на отрядные учения, а возможно, что и на учебные стрельбы. Так сложилось, что «Бородино» и «Ослябя» из-за поломок часто оставались «охранниками» города, пока три скоростных броненосца утюжили воды залива Петра Великого.
В полдень 11 июля рейд покинули «Россия» и «Громобой», с которыми ушли ещё три эскадренных миноносца. Рейдеры после похода прошли спешный ремонт, пополнились новичками, прибывшими по Транссибу с Балтийского и Черноморского флотов. Небогатов сознательно «перегрузил» крейсера Брусилова и Лилье матросами и офицерами, полагая, что даже один-два выхода в море на прославленных кораблях (а после утопления «Якумо» «Громобой» и «Россия» в прессе стали как бы даже не популярнее флагмана флота — «Александра») заставят «проникнуться победным духом» новоявленных тихоокеанцев. А провизии хватит, равно как и места в каютах и кубриках — потеснятся на неделю, не переломятся. Война!
«Жемчуг» и «Аврора» устремились в море в 15 часов, но на выход эскадренных разведчиков внимания уже совсем никто не обратил, тем более у острова Русский шли учения подводных лодок, выходивших в учебную атаку на «Ушаков».
А флаг командующего флотом развевался на «Богатыре» — таким необычным педагогическим приёмом Небогатов решил простимулировать ремонтные работы на крейсере, близящиеся к завершению. Да и выход на чистую воду покалеченного Иессеном «Богатыря» под флагом Небогатова — факт, как ни крути символичный. «Чудит старик», — дружно решили и моряки и обыватели.
Однако самого адмирала не было ни в штабе Тихоокеанского флота, ни, разумеется, на «Богатыре». Николай Иванович, соблюдая все правила маскировки и конспирации пробрался на «Жемчуг», сопровождаемый вездесущим Семёновым. «Прикрывал» операцию по скрытному перемещению командования остающийся на берегу Свенторжецкий и несколько доверенных и не болтливых унтеров из комендантской роты.
Когда Небогатов Семёнов и шифровальщик командующего поднялись на борт, предупреждённый заранее Левицкий, не поднимая шума, провёл конспираторов в свою каюту.
Николаю Ивановичу пришлось употребить всю свою власть, дабы сломить сопротивление своих «янычар», и возглавить, пусть и тайно, операцию по деблокированию пролива Лаперуза.
Остающиеся во Владивостоке «Ослябя», «Бородино», «Ушаков», «Донской», «Олег», «Светлана», «Изумруд», «Алмаз» поддерживаемые малыми миноносцами и подводными лодками устоят против трёх оставшихся в распоряжении Того броненосцев.
А Камимуре придётся ой как несладко! Впрочем, Небогатов не обольщался — японские дозоры наверняка обнаружат броненосцы Бухвостова и броненосные крейсера просто убегут в океан. Ну, да и чёрт с ними. Полуторный запас боеприпасов на всех кораблях отряда взят не просто так, уж Вакканай обстреляем непременно.
Но, главное, пока Бухвостов гоняет Камимуру, под шумок провести проливом Невельского «Апраксина» и «Сенявина». Тройка броненосцев береговой обороны в заливе Петра Великого, среди своих минных постановок вполне способна потягаться с любым вражеским отрядом, пока «большие братья» громят японское побережье.
Весьма кстати литерным поездом пришли пять германских дальнобойных радиостанций, даже немного более мощных чем установленные недавно на «Жемчуге» и «Авроре». Оснастили ими «Александр», «Бородино», «Изумруд», а два комплекта сейчас находились на «Жемчуге», для передачи на эскадру Клапье де Колонга.
Впрочем, если с броненосцами береговой обороны получится протащить по мелководью изрядно облегчённые «Николай» и «Наварин», то у Константина Константиновича эскадра останется совсем куцая: «воскрешённый» «Мономах» да пятиузловой «Сисой» с кучей транспортов.
Клапье де Колонг известил, что траление в Татарском проливе идёт трудно — японцы вываливают десятки мин, а чтобы воспрепятствовать проделыванию фарватеров постоянно держат между Сахалином и материком две-три канонерки, обстреливающие тральные партии. Вот эти канонерские лодки адмирал и считал законной добычей, приказав Бухвостову, — как только поймёт, что обнаружен, идти на полном ходу и закупорить японские тихоходы в Татарском проливе. Вряд ли Камимура рискнёт крейсерами, дабы спасти старые канонерки.
— Свенторжецкий злой невероятно, впервые его таким видел, — прервал размышления комфлота Семёнов, — высказывал мне сегодня утром, что не сумел вас, Николай Иванович отговорить от участия в этом деле.
— Странно, почему вдруг не хочется Евгению Владимировичу в роли командующего флотом себя попробовать, адмиральский коньяк подегустировать, — Небогатов рассмеялся.
По легенде, адмирал сказался больным, а Свенторжецкий обеспечивал командующему покой и, конспирации ради, распоряжался от его имени по возможности дольше. Ну, конечно за исключением ответа на телеграммы императора. Тут никакой отсебятины, — всё серьёзно!
Планируя операцию по «наведению порядка» у сахалинских берегов Небогатов решил заодно перебросить на юг «каторжанского острова» пехотный батальон, уже готовый отправиться на Сахалин кружным путём — через Хабаровск, затем по Амуру до Николаевска и далее почти шестьсот вёрст пешего марша от Александровска до Корсаковского поста…
Перевозка полностью укомплектованного кадрового батальона силами флота выходила гораздо быстрее и, подумав, командующий решил рискнуть, уж очень нужны были на «Южной позиции Сахалинского оборонительного района» дополнительные силы, потому командующий Тихоокеанским флотом придумал несложную комбинацию — «Алмаз» с пехотой на борту выскочил в море в полдень 12 июля на пару с «Изумрудом». Ферзен сопровождал «Алмаз» примерно сотню миль и затем лёг на обратный курс, в то время как крейсер Чагина исполнял роль «морского извозчика» перемещая кратчайшим путём позабившую все свободные помещения пехоту. Армейские офицеры с любопытством наблюдали за распорядком службы моряков, а командир и старший офицер «Алмаза», исполняя распоряжение Небогатова, провели экскурсии по машинному отделению, дали возможность поручикам «почувствовать себя адмиралами» на мостике крейсера, сравнить морские и армейские бинокли…
Николай Иванович очень надеялся, что найдутся романтики морской службы, и пара-тройка офицеров подаст рапорта о переводе в морскую пехоту.
Пока «Алмаз», превратившийся в транспортно-десантный корабль (помимо людей загрузили и пару сотен тонн грузов для обустройства батальона на новом месте) неспешно следовал за основными силами, отряд Бухвостова наоборот, форсировал машины…
В пятидесяти милях от острова Ребун русскую эскадру, уже собранную в единый кулак и представлявшую внушительную силу — три броненосца, два броненосных крейсера, два крейсера бронепалубных и шесть больших миноносцев, обнаружили японцы.
Небогатов, остающийся на «Жемчуге» принял решение разделить силы. Бухвостов на «Александре» с «Суворовым», «Россией», «Громобоем» и тройкой миноносцев блокирует Лаперузов пролив и обстреливает Вакканай, сил отбиться от Камимуры хватит — не полезут японцы под огонь восьми двенадцатидюймовых орудий.
Сам же вице-адмирал силами второго отряда из «Орла», «Авроры», «Жемчуга» и «Грозного», «Громкого» «Буйного» перекрывает Татарский пролив. Таким образом, пара японских канонерок окажется в западне. Убежать не получится, а «Орёл» гарантировано их топит.
План развёртывания сил и разделения отрядов подробно рассмотрели во Владивостоке, единственным слабым местом педантичный Брусилов находил перевозку пехоты на «Алмазе» без сопровождения. Очень уж слаб был крейсер Чагина, вооружённый малокалиберными орудиями, — при встрече с любым японским бронепалубником «Алмаз» гарантировано терпел поражение.
Однако, принимая во внимание выход в море значительных сил русского флота, Небогатов резонно посчитал, — не до утопления «Алмаза» будет самураям, им впору думать как убежать от тройки «бородинцев» с наименьшим ущербом.
Так и оказалось, к мысу Крильон крейсер-яхта дошёл без приключений, не считать же за таковые грандиозную приборку, увы, неизбежную при перевозке на боевом корабле по неспокойному морю нескольких сотен «крупы сухопутной»…
Впрочем, свою выгоду флот всё ж таки поимел, два подпоручика и один унтер решились написать рапорта на имя Небогатова о переводе в «Тихоокеанскую дивизию морской пехоты».
Затем Бухвостов вдумчиво и неспешно обстреливающий портовые сооружения Вакканая попеременно то «Александром», то «Суворовым», приказал Лилье отконвоировать «Алмаз» до Корсаковского поста. Броненосные крейсера Камимуры, как и ожидалось, боя не приняли и отошли на юго-восток вдоль побережья Хоккайдо. Однако многочисленные японские миноносцы постоянно «торчали» в зоне видимости, нервируя контр-адмирала. Но памятуя всего о трёх эсминцах под рукой и втихомолку поругивая комфлота, уведшего «Жемчуг» в Татарский пролив, Николай Михайлович приказал командирам миноносцев не дёргаться, не поддаваться на провокации самураев, не гробить машины и не изводить понапрасну уголь в бесплодных гонках. Главное — охранить от атак броненосцы.
Кстати, Небогатов, перед выходом в море признал свою ошибку. Отсутствие под рукой вспомогательного крейсера, который можно использовать какое то время как эскадренный угольщик, хотя бы для «подпитки» миноносцев, существенно сужало возможности отряда. В мае при прорыве Цусимой очень хорошо показал себя «Рион», заблаговременно загруженный мешками с отборным углем и подстраховавший миноносный отряд. Пробные погрузки, уже вблизи Владивостока, показали важность такого корабля в составе рейдерской группы. Но желание выпустить в океан как можно большее число истребителей торговли, постараться хоть как-то реализовать концепцию крейсерской войны десятилетиями оттачиваемую теоретиками флота, подвело Небогатова. Ошибка была не смертельная, но досадная. И Николай Иванович решил отчасти её исправить, телеграфировал Клапье де Колонгу, о максимальной разгрузке «Терека», который наряду с броненосцами береговой обороны и «Камчаткой» кровь из носу, но необходимо уводить во Владивосток. Если «Наварин» и «Николай» не проходят по мелководному проливу — чёрт с ними, останутся в «Амурской луже», глядишь пару крейсеров Камимуры «свяжут». Но ББО, плавмастерская и вспомогательный крейсер должны находиться в главной базе Тихоокеанского флота, в первую очередь — «Камчатка».
Комфлота не мог нарадоваться новым германским радиостанциям, позволявшим держать уверенную связь между «Александром» и «Жемчугом». Даже до Владивостока иногда «добивали» радисты, но тут, очевидно, срабатывал рельеф местности — сигнал иногда проходил, но по большей части отсутствовал. Впрочем, установка большой мачты-антенны на одной из сопок решало проблему, в чём Небогатова заверил погрузившийся в проблемы связи Семёнов.
— Ваше превосходительство, — кавторанг ликовал как мальчишка, — только подумайте, мы даже сегодня может выдвинуть «Изумруд» на сотню миль от Золотого Рога и использовать его как промежуточную станцию. Таким образом, получаем абсолютно новую концепцию войны на море. Мы зрячие, а Того с Камимурой бестолково машут мечами самурайскими с повязкой на глазах. И хотели бы подглядеть, но не могут!
— Разделяю ваш оптимизм, Владимир Иванович, — адмирал, несмотря на то, что старые японские канонерки как назло за сутки до появления русских кораблей в Татарском проливе ушли на базу, а из Вакканая, оповещённые о приближении тройки грозных «бородинцев», также ускользнули, находился в прекрасном настроении. — Но вряд ли такое превосходство долго продлится. Не позволят англичане иметь первенство «русским варварам» перед Соединённым флотом хоть в каком-то компоненте. Несмотря на все старания Свенторжецкого, информация наверняка уйдёт к просвещённым мореплавателям, а от них — к японцам. Думаю, что сразу же с комплектами радиотелеграфных аппаратов.
— Но, Николай Иванович, сегодня то мы зрячие, а противник — слеп! Грех не воспользоваться таким преимуществом.
— Обязательно воспользуемся, Владимир Иванович, а пока давайте порадуемся отсутствию у японцев в мае мощных, миль на пятьсот радиотелеграфов…
Пока вице-адмирал и капитан второго ранга теоретизировали, рассуждая о будущем войны на море, на отряде составились тральные партии возглавляемые дюжиной минных офицеров, заранее собранных на «Жемчуге». Ответственным был назначен капитан второго ранга Павел Павлович Македонский, критиковавший, было дело, Небогатова за снятие с броненосцев минных аппаратов. И началась монотонная и нудная работа по очистке фарватера от мин как японских, так и русских, набросанных в совершеннейшем беспорядке два месяца тому назад.
С севера, от пролива Невельского схожую работу проводили тральные партии «Сахалинской эскадры». Небогатов предусмотрительно, на двух катерах (на случай вероятного подрыва) отправил на каждом к Клапье де Колонгу по мощной германской радиостанции. Отважные катерники с их малой осадкой проскочили минные банки без проблем, а может быть, просто повезло — ведь только за два дня удалось подцепить более полутораста «подводных гостинцев». Доставленные с риском новые радиостанции спешно монтировались: одна на пятиузловом «Сисое» — гарантированно остающимся в Амурском лимане в роли плавучей батареи, для второй же подыскивали высокое место у Николаевска.
Николай Иванович очень надеялся связать две базы флота напрямую, без посредничества телеграфа. Но пока адмирала интересовало иное — кинется ли Того от Гензана напрямую в Лаперузов пролив, скоординировав свои действия с Камимурой, или же решится атаковать Владивосток.
Убедившись, что японских кораблей между материком и Сахалином нет, Небогатов сразу же отправил «Орёл», «Аврору» «Грозный» и «Громкий» в распоряжение Бухвостова, перекрывшего пролив Лаперуза и громившего порт Вакканая, оставив при «Жемчуге» лишь «Буйный».
14 июля мичман, начальствующий над радиотелеграфом «Жемчуга» ворвался в каюту обедающего адмирала.
— Ваше превосходительство, «молния» из Владивостока, японские броненосцы в заливе Петра Великого!
Семёнов, вкушавший нехитрые яства у комфлота, подошёл к взволнованному офицеру, забрал текст сообщения и приказал немедленно бежать к аппарату и «отстучать», что командующий в курсе и требует дальнейших непрерывных сведений.
— Дождались, Николай Иванович, — кавторанг бегло посмотрел телеграмму и передал её адмиралу, кривившемуся от зубной боли и посему употреблявшего исключительно бульон и коньяк, — решил Того нашим же салом да нам по мусалам, по частям разбить. Думает, совладает с «Бородино» и «Ослябей».
По сообщению Ферзена, выскочившего из залива Петра Великого и транслировавшего информацию, передаваемую из Владивостока для командующего, у острова Аскольд развернулась неприятельская эскадра в составе «Микаса», «Асахи», «Сикисима», «Фудзи», «Ниссин», «Кассуга» и полутора-двух десятков миноносцев. «Изумруд», обнаружив врага и отстучав сообщение оставшемуся на хозяйстве контр-адмиралу Игнациусу, отбежал на ост, дабы оперативно информировать о происходящем командующего Тихоокеанским флотом. За «камешком», стараясь оттеснить его подальше, увязались «Отова» и «Ниитака»…
— Непросто придётся Василию Васильевичу, — Семёнов озабочено выстукивал вилкой по столу морзянку: «ТОГО-ТОГО-ТОГО». — Японцы даже «Асахи» вытащили, вряд ли башню починить успели, скорее дело в двух исправных двенадцатидюймовых орудиях. Значит Владивосток и батареи ожидает бомбардировка.
— Поборол таки Того страх перед подводными лодками, — вице-адмирал хватив рюмку шустовского почувствовал, — отпускает боль, не ноют зубы, застуженные, вероятно, на мостике. — Владимир Иванович, а ведь Хейхатиро запросто может, скоординировав действия с Камимурой зажать наш отряд между Хоккайдо, Сахалином и материком.
— Не думаю, Николай Иванович.
— Вот как? Аргументируйте!
— Про «Асахи» спешно выдернутый из ремонта я уже сказал. Вряд ли в запасниках у японцев нет пары стволов главного калибра, а следовательно прервать ремонт башни могли только очень веские резоны. Наверняка Того спешно понадобились все, какие только есть в наличии двенадцатидюймовые «аргументы» под Владивостоком. А касаемо поимки отряда Бухвостова, — нет у японцев пока возможности оперативно обмениваться сообщениями. Как раз об этом мы вчера говорили, — лет через пять, а то и ранее так усовершенствуется связь, что вся наработанная стратегия полетит в тартарары. Но сейчас в 1905 году разделённый японский флот не может выступать согласованно. А про «проснувшуюся отвагу» Того, — думаю, японцы отработали какие-то свои способы противодействия подводным лодкам и решились на штурм. Вероятно, от отчаяния — дела то на сухопутном фронте понемногу, но переламываются в нашу пользу.
— Да, государь отверг предложенный вариант мирного договора, впереди война на истощение противника. А сие означает, любезнейший Владимир Иванович, что Того не успокоится пока не разломает оборону Владивостока или не погибнет от русского снаряда…
Левицкий носился по крейсеру, наблюдая, — не попал бы «Жемчуг» на минную банку или оторвавшуюся мину, обедать не стал, переживая за вверенный ему корабль. Он же и принёс в каюту адмирала «благую весть» о завершении траления и начале движения до предела облегчённых броненосцев береговой обороны (выгружен боезапас, минимум угля и т. д) по фарватеру. Впереди «Сенявина» и «Апраксина» шли два пароходика, наоборот, «усаженные» мешками с песком и волочившие за собой тралы. На первом пароходе находился кавторанг Македонский, на втором — один из «минных» лейтенантов.
Вообще-то все без исключения офицеры, принимавшие участие в разминировании рвались на пароходы, дабы если уж проворонили, упустили подводную смерть, то самим и ответить. Но Небогатов прежестоко высмеял «романтиков» и с большой неохотой согласился на присутствие на прорывателях только двоих. Да и то после разъяснений Македонского о необходимости контролировать маршрут и мгновенно передавать сигналы на ББО. Вслед за броненосцами береговой обороны двигался «Терек» с усечённым экипажем и только потом «Камчатка», за которую особенно переживал комфлота.
— Не волнуйтесь, Николай Иванович, — Левицкий поспешил успокоить адмирала, нервно дёргавшего головой, — минёры здорово наловчились, столько минных постановок устроили под Владивостоком. Да и со стороны Константина Константиновича тоже не новички — третий месяц каждодневной практики.
— Успокаиваете, Павел Павлович, — командующий нервно прошёлся по мостику, — честно говоря, за прохождение отряда я не особо беспокоюсь. Другое интересно — как там Игнациус от Того отбивается, дело уже к вечеру, а «Изумруд» только и сообщает, что нет связи со штабом флота, а его теснят на восток «Отова» с «Ниитакой».
— Радио с «Александра», — к Небогатову подошёл Семёнов, — Бухвостов докладывает, что «Россия» и «Алмаз» благополучно вернулись к отряду. Высадка батальона и грузов прошли без происшествий. Японские миноносцы подходили на сорок кабельтов, были обстреляны, спешно отошли. Полковник Арцишевский благодарит за подкрепление и боеприпасы, в его отряде оставалось всего по восемь патронов на винтовку.
— Арцишевский, это он с мичманом новиковским десант Камимуры в ночном бою уничтожил? — Небогатов довольно рассмеялся, — дельный офицер, быть ему генералом, если не оплошает.
— Так точно, мичман Максимов, с крейсера «Новик», уже лейтенант, георгиевский кавалер. Очень инициативный и толковый, помог получить ценные сведения эскадре Клапье де Колонга, — подсказал адмиралу Семёнов, — сейчас, насколько мне известно, остаётся на юге Сахалина, продолжает командовать батареей.
Утро 16 июля принесло сразу две хороших новости — во первых в Николаевск после месячного рейда к берегам Камчатки и Курильских островов вернулся «Днепр», с парой сотен пленённых на Курилах японцев. Во вторых — караван из шести судов благополучно вышел на чистую воду. Правда, головной пароходик с бравым кавторангом Македонским тралами подцепил пару «гостинцев», но подрывов не случилось — всплывшие мины аккуратно отбуксировали на шлюпках в сторону и благополучно уничтожили.
Флагманский штурман второй Тихоокеанской эскадры, полковник Филипповский находился на «Сенявине», отслеживая прохождение каравана по мелководью Татарского пролива. Его доклад Небогатову о практически стопроцентной вероятности посадки на мель «Наварина» и «Николая» командующего совершенно не расстроил.
— Что ж, Владимир Иванович, — обратился адмирал к ветерану штурманского дела, — благодарю за службу, за образцовое выполнение задания. А «Наварин» и «Николай» оставим тогда уж Константину Константиновичу, негоже адмиралу без эскадры. Вас же прошу отправиться на катере в Николаевск и продолжить по возможности изучение района Охотского моря и побережья Сахалина. Японцы наши прибрежные воды лучше нас изучили, куда это годится?
«Апраксин», «Сенявин» и «Терек» спешно перегружали с обступивших их катеров и прошедшей следом баржи боезапас. Небогатов прикидывал хватит ли угля увеличившемуся отряду, да фактически эскадре, всё таки — восемнадцать вымпелов, если Того задержится у Владивостока. Конечно, в поход все корабли вышли с перегрузом по углю, надежд на сахалинский не было, даже при условии господства русской эскадры в заливе Анива. Поэтому как «подкормить» броненосцы береговой обороны следовало хорошенько подумать.
— Ваше превосходительство, — «радиомичман» взлетел на мостик с листом телеграммы, (называемую флотской молодёжью уже на современный лад — «радиограммой») и таким радостным выражением лица, что адмирал невольно улыбнулся в ответ.
— Что там, откуда сообщение?
— Под Владивостоком князь Трубецкой успешно атаковал «Фудзи»!
Пока Небогатов вчитывался в текст, офицеры находившиеся на мостике «Жемчуга» мимикой и жестами пытались выяснить у мичмана подробности лихой атаки бравого подводника. Но тот стоял навытяжку перед комфлота и только и мог, выразительно, но совершенно неинформативно вращать глазами…
— Хватить гримасничать, господа, — вице-адмирал смял депешу, так и оставив её в кулаке, — японский броненосец подорван, честь и хвала экипажу «Сома». Но утопить корабль линии слабой миной, которыми снаряжены наши подводные лодки затруднительно. Потому радоваться и открывать шампанское преждевременно, но по чарке за успех нового оружия русского флота примем непременно!
— Павел Павлович, — обратился Небогатов к командиру «Жемчуга», — сообщите о подвиге «Сома» по кораблям, дайте радио Бухвостову. И потихоньку пора выдвигаться к проливу Лаперуза, самое время соединиться с броненосцами Николая Михайловича. Надлежит все силы держать в кулаке, чёрт знает что Того взбредёт в голову после такой плюхи из-под воды…
Бухвостов одновременно с командующим получил радио с «Изумруда» и сразу же оповестил суда отряда, дабы поднять настроение подчинённым. Однако эффект был едва ли не противоположный, на броненосцах и экипажи и кают-компании люто завидовали «России» и «Громобою» в коротком и яростном получасовом бою утопившим «Якумо». На всю Россию прогремел подвиг «Мономаха», в мае добившего «Кассаги» и «Читосе», а недавно, прикрывая отход товарищей, серьёзно «зацепившего» ещё два бронепалубника — «Сума» и «Акицусима». Славные героические крейсера Российского флота! А теперь вот отличилась «ныряющая керосинка»…
И только мощнейшие современные броненосцы, по мнению моряков, на них служащих — «даром ели хлеб». Более других рвались в бой гвардейцы с «Александра», жаждущие доказать что по праву являются флагманским кораблём Тихоокеанского флота. Бухвостов вроде бы в шутку, но с изрядной долей ревности рассказывал Небогатову, как переживают матросы и офицеры «Александра» всякий раз, когда адмирал выходит в море на «Громобое».
И вот теперь, преисполненные надежд разгромить Камимуру и блистательной победой понудить самураев к заключению выгодного для России мирного договора моряки уныло наблюдали за редкими выстрелами по портовым сооружениям Вакканая. Расстреливать орудия, сравнивая с землёй второстепенную гавань, никто не собирался, «Александр» и «Суворов» на пару истратили 42 двенадцатидюймовых снаряда и полторы сотни шестидюймовых, больше тренируя артиллеристов и показывая жителям островного государства их уязвимость перед русским флотом. Японцы отошли в глубь острова, исключая нескольких фанатиков в бессильном гневе грозящих фамильными мечами русским броненосцам.
Матросы и офицерская молодёжь рвались подойти под прикрытием орудий к берегу на шлюпках и захватить пару-другую самураев. Бухвостов даже отбил телеграмму командующему, испрашивая разрешения на высадку демонстративного десанта, но получил по радио издевательскую, хотя и краткую, выволочку. Небогатов категорически запретил рисковать подготовленными моряками, неприспособленными для ведения сухопутного боя. А в составе отряда морских пехотинцев, как назло не было…
— Уел меня Николай Михайлович, — пожаловался Семёнову вице-адмирал, — и там я ошибся и сям. Не подумал старый дурак о нахождении на кораблях морских пехотинцев, хотя бы по взводу. Глядишь, насобирали бы ударную роту и высадились на пару часов в окрестностях Вакканая, водрузили флаг российский на земле японской, фотографический снимок бы сделали, государя порадовали.
— Ферзен сообщил, что Того отходит на юг, «Фудзи» крен выправил и держит около десяти узлов.
— Вот и пускай «Изумруд» сопроводит броненосцы до Гензана, удостоверится, что ушли самураи. Только, Владимир Иванович, особо предупредите Василия Николаевича — не зарываться! Японцы злы, запросто устроят загонную охоту на крейсер. Сколько есть у них миноносцев — половины за «Изумруд» не пожалеют.
— Слушаюсь, — Семёнов поднялся с диванчика и поспешил к радистам, оставив адмирала в одиночестве.
Небогатов посмотрел на початую бутылку коньяка, вспомнил о зубной боли, которая внезапно возникнув, также в один миг и пропала. Очевидно — нервы. А нервы — ни к чёрту…
Самый популярный в России адмирал, которого даже прогрессивная общественность сквозь зубы, но признавала талантливым, уважаемым офицерами и нижними чинами военачальником, человек, по мнению знатоков «свергнувший» всесильного генерал-адмирала Алексея Александровича, после заключения мира — первый кандидат на пост полноценного морского министра не знал что делать.
Упрямство императора толкало Тихоокеанский флот на генеральное сражение с Соединённым флотом Японии и хотя боеготовность за последние три месяца существенно повысилась, боевой дух команд был высок, неприятель потерпел несколько чувствительных поражений, Небогатов столкновения броненосных эскадр категорически не желал. Даже в случае победы — тяжёлой, кровавой и такой маловероятной, будут выбиты лучшие кадры, погибнут самые толковые и знающие, самые самоотверженные и храбрые офицеры и адмиралы.
И с кем поднимать флот? С артурцами, морально сломленными, раздавленными бесполезной, бестолковой гибелью эскадры? Сидят они сейчас в плену, жадно ловят отрывочные сведения о ходе войны, особенно на море. Вернутся домой по заключении мира и каково будет им общаться с «небогатовцами»?
Адмирал усмехнулся, вспомнив нечаянно подслушанный разговор подвыпивших офицеров, что-то втолковывавших приехавшему с Чёрного моря лейтенанту. Именно тогда он и услышал: «Мы — небогатовцы»!
Приятно, разумеется, что флотская молодёжь так высоко его ставит, но соответствовать ожиданиям восторженных мичманов ой как непросто. Вот и сейчас — ждут от него какого-то гениального озарения, когда шли к проливу Лаперуза верили, что «старик» придумал хитрую ловушку для Камимуры и три бородинца идут топить японские крейсера. Ан — не вышло, ускользнули японцы, даже паршивые канонерки и номерные эсминцы уволокли за собой. Конечно, операцию нельзя назвать неуспешной, без потерь и подрывов проведены на «большую воду» два броненосца береговой обороны, столь нужная во Владивостоке плавмастерская «Камчатка». Завтра отряды Небогатова и Бухвостова соединятся и эскадра получится весьма внушительная: три эскадренных броненосца, два ББО, два больших броненосных крейсера, четыре крейсера, шесть миноносцев. Это сколько же угля сожжём, пока якоря в Золотом Роге бросим! Нет, надо поддержать идею Бухвостова с десантом, чёрт с ним, отправить по полсотни человек с броненосцев и столько же с «России» и «Громобоя», тем более там избыточное количество людей, много «учеников». Чёрт возьми, а почему нет? Того оставшись с двумя полноценными броненосцами на север не бросится, Камимуру раскатаем, если появится. Самое время для демонстрации русского флага на Хоккайдо. Но, чтобы непременно с фотографиями! Надо всего то — высадится на берегу, час-полтора потоптать священную землю Ямато. Если не мы — то кто?! И непременно мичмана Кульнева с «Суворова» в десант! Глядишь, и в этот раз свою тужурку на что-нибудь у японских рыбаков сменяет. Небогатов развеселился и с нетерпением ожидал возвращения «писателя», как за глаза и в открытую звали Владимира Ивановича Семёнова на флоте. Кавторанг не скрывал, что собирает сведения для будущей книги о войне и на дружеские подначки не обижался…
— Десанта хотели — будет вам десант! — Плохое настроение у вице-адмирала Небогатова исчезло вместе с зубной болью…
Соединившиеся отряды Небогатова и Брусилова «наглухо» перекрыли пролив Лаперуза. Командующий Тихоокеанским флотом, получив радио от Ферзена о отходе Того к Гензану и ретранслированное «Изумрудом» сообщение из Владивостока о благополучном возвращении на базу героической подводной лодки «Сом», сорвавшей обстрел крепости, решил не спеша, «основательно» заняться первым «историческим» десантом русского флота на японские острова.
Кратковременное нахождение эскадры в мае на островах Амами было всё-таки несерьёзным и несущественным эпизодом войны, его никто и в счёт то не брал, за исключением уж совсем оголтелых самураев-фанатиков.
А высадка российских моряков, пусть даже и на несколько часов на Хоккайдо ударит по самолюбию микадо и двора ой как сильно. По правде говоря, Николай Иванович даже боялся резкого обострения боевых действий. Если японский император снимет за пассивность Того, то новый командующий Соединённым флотом наплюёт на необходимость сторожить проливы Сангарский и Лаперуза, объединит разобщённые броненосные эскадры для блокады Владивостока. И вот тогда генерального сражения не избежать.
Но сейчас, после отставки великого князя Алексея Александровича нужен результат. И пусть никакого реального значения «променад» пары сотен матросов и офицеров по Хоккайдо не имел, нельзя сбрасывать со счетов и моральный фактор — армии, наступающей в Маньчжурии крайне важно знать, что флот не бездействует, что победа близка. Понятно, что не победа, а почётный мир, но пускай уж газетчики, будь то российские либо японские, всяк в свою пользу распишут итоги военного противостояния двух империй, своего императора превознесут и восславят…
Так думал Николай Иванович Небогатов, перейдя с «Жемчуга» на флагманский «Александр», невероятно обрадовав сим перемещением команду броненосца, преподнёсшую адмиралу икону Николая Чудотворца.
По составу и количеству десанта определились достаточно быстро. «Александр», «Суворов», «Орёл» и «Громобой» выделили по полсотни человек, «Аврора», «Алмаз» и «Жемчуг» по тридцать.
«Россию» и «Орёл» командующий отправил в залив Анива, для демонстрации присутствия флота у российских берегов и для возможного «вытягивания» Камимуры на двенадцатидюймовки броненосца, если на крейсер Лилье, выскочат «Идзумо», «Асама» или «Токива» с «Ивате»…
«Александр» же и «Суворов» подтянувшись строго на норд на две мили к мысу Сойя держали на прицеле изрядно разрушенный порт Вакканая, но, несмотря на отсутствие противодействия и уничтоженные батареи древних орудий, должные защитить третьеразрядную гавань, ближе не подходили.
Десантники оживлённо переговариваясь, грузились в катера, собранные ради такого случая со всего отряда. Семёнов с хронометром и двумя револьверами руководил «Сводным десантным батальоном Тихоокеанского флота», наспех «созданным» приказом командующего тут же — «на бумаге», с кляксами, помарками и спешными правками.
Пехотные офицеры, будь они на кораблях, только бы посмеялись над столь громким и помпезным поименованием обычной усиленной роты, но операцию проводил флот и Небогатов решил, что батальон звучит солиднее. Да и Семёнову потом зачтётся командование геройским именно БАТАЛЬОНОМ, что при дальнейшем продвижении по службе толкового офицера, ой как немаловажно.
Десантникам строго было указано не геройствовать и не удаляться далеко от катеров, офицеры везли с собой не только российский флаг, но и целых три фотографических аппарата, дабы увековечить сей эпический подвиг.
Бухвостов, как и большинство старших офицеров, к внезапному решению командующего показательно потоптать неприятельскую территорию и зафиксировать данный факт для газет и потомков, отнёсся с пониманием и с юмором.
— Ваше превосходительство, а ведь после этого дела вас могут забрать с флота. А что, — сделают наказным атаманом всех казачьих войск империи, пока наследник подрастает, шашку вместо кортика высочайше пожалуют. И вперёд, на штурм Тауэра…
— Боже упаси, Николай Михайлович, — расхохотался вице-адмирал, после известия об уходе эскадры Того в Гензан пребывавший в превосходнейшем настроении, — какой из меня наездник, разве что из брички шашкой махать. Нет, наше дело флотское. Коль уж так подфартило, что два из четырёх японских броненосца пусть на короткое время, но выведены из строя, надо зафиксировать превосходство русского флота здесь и сейчас. Сами понимаете, чего ждут от нас в Питере.
— Конечно, понимаю, потому и Семёнова отрядили командовать на берегу, — Бухвостов указал на кавторанга, распоряжающегося уже в катере.
— Да, думаю Владимира Ивановича с докладом императору направить, он свои соображения по десантированию изложил в записке, сейчас с учётом опыта высадки доработает, огрехи и ошибки покажет. На государя это произведёт должное впечатление.
— А следом произойдёт награждение и досрочное производство в капитаны первого ранга, — понятливо подхватил контр-адмирал.
— Очень на это надеюсь, тем более по совокупности заслуг Семёнов следующий чин заработал…
Пока два адмирала с мостика флагмана наблюдали за устремившимися к японскому берегу катерами, с «Громобоя», используя прекрасную погоду, споро перекидывали уголь на обступившие крейсер шлюпки «Апраксина» и «Сенявина».
Брусилов, как и Бухвостов, став только что адмиралом от «своего» корабля еще не отвык и еле сдерживался, дабы по старой памяти не начать командовать, нанеся смертельную обиду своему же старшему офицеру, поднявшемуся «по служебной лестнице-цепочке» до командира грозного и знаменитого на весь мир крейсера.
Потому Лев Алексеевич предпочитал «отсиживаться» в «адмиральской» каюте или в радиорубке, ругая себя за желание выйти в море и непременно на «Громобое», уже и «не своём».
Но приказ Небогатова — «перекинуть» максимально возможное количество угля на броненосцы береговой обороны и «Камчатку», пока происходит десантная демонстрация, отвлёк контр-адмирала от увлекательной «радиопереписки» с Ферзеном и Клапье де Колонгом. Чему изрядно порадовались связисты, подуставшие от просьб-приказов Брусилова, «отстучать» сообщение то на «Изумруд», то в Николаевск на Амуре, где новую германскую радиостанцию развернули в рекордный срок — менее чем за сутки.
Контр-адмирал давал указания по организации угольной погрузки, рассчитывал необходимое количество людей, определял очередность «насыщения» топливом ББО, — как оказалось, «Камчатка», равно как и «Терек» вполне могли дойти до Владивостока без аврала, потому часть команды со вспомогательного крейсера определили на заполнение мешков углём на «Громобое». Спецов с плавмастерской превращать в грузчиков было нецелесообразно и «самый ценный корабль флота», как его уважительно величал командующий, готовился к переходу спокойно, «без шума и пыли».
С «Александра» и «Суворова» загрохотали шестидюймовки, старательно перепахивая на мысе Сойя всё что только можно. Маяк расколотили с первых же залпов и перешли на редкий беспокоящий огонь, исключительно для ободрения десанта, чьи катера на самом малом лидировал «Буйный». Прекрасная погода и отличная видимость «вытащили» офицеров отряда с биноклями на мостики — наблюдать за историческим десантированием желали все. На время даже прекратилась угольная погрузка, пришлось Брусилову прикрикнуть на ответственных лейтенантов, те в свою очередь вызверились на унтеров, и процесс, сдобренный залихватским флотским матом, не пошёл, — помчал…
На флагмане спорили два адмирала. Бухвостов просил разрешения раздолбить портовые сооружения до основания, но Небогатов опасался зацепить жилые кварталы, что автоматически поставит русских моряков в разряд варваров и дал команду задробить стрельбу.
— Ваше превосходительство, Николай Иванович, да один чёрт япошки на обстрел всё спишут, даже те, у кого лачугу русский снаряд разворотил, потребуют возмещения из русской казны как за дворец. А нам надо испытать наши переснаряжённые снаряды в боевых условиях.
— Ваше превосходительство, Николай Михайлович, — комфлота передразнил Бухвостова, удивительно похоже подобрав интонацию, — да один чёрт где стволы расстреливать по картонным японским домикам или уж в Гнилом углу Владивостока ученья провести, и там и там условия самые что ни на есть боевые. Нет, маяк снесём и достаточно. Сколько там от мыса Сойя до Крильона — 21 миля? Вот и станет Лаперузов пролив нашими усилиями «безмаячным» до перемирия.
Десант добрался до берега без приключений, «Буйный» ухитрился подойти к берегу на два кабельтова и подстраховывал команду Семёнова. Вице-адмирал, вооружившись «дальнобойной» подзорной трубой наблюдал за перемещениями десантников и досадливо выругался.
— Чёрт побери, ну куда они пошли то, сказано было — пара сотен шагов от места высадки отойти, флаг установить и сделать пару фотографий, ну куда их Владимир Иванович повёл?!
Семёнов, как будто услышал адмиральскую нотацию: скомандовал остановиться и, выслав вперёд разведчиков, лично укрепил знамя на развалинах маяка. Два мичмана с фотографическими аппаратами отбежали от массы десантников и пытались выстроить композицию. Один снимал участников десанта, а второй корабли отряда. Фото «Буйного» с Николаем Николаевичем Коломейцевым на мостике вышло особенно удачным и за месяц обошло все российские и мировые газеты. Японцев захватить не получилось — их просто не было на месте десантирования, а отходить дальше, «прошерстить» Вакканай Небогатов запретил категорически, опасаясь ненужных потерь. В итоге все два с лишним часа «топтания земли японской» заключались в позировании на фоне знамени и постановочных фото высадки и реальных погрузки обратно в катера. Знамя предусмотрительно забрали с собой, а артиллеристы с «Александра» потратили ещё два десятка шестидюймовых снарядов, прикрывая отход десанта, а больше — тренируя расчёты. «Буйный» поддержал флагман из своих «пукалок», причём стрельба миноносца по японскому берегу также была запечатлена фотолюбителями в офицерских тужурках. Снимок вышел достаточно чётким и матросы «Буйного» в очередь стояли «за карточкой» их героического корабля…
Возвращение десанта заняло более двух часов, а непосредственно вся операция длилась восемь с половиной часов. Семёнов, вернувшись на «Александр» только досадливо морщился, не отвечая на поздравления офицеров броненосца. Два адмирала уже ждали кавторанга в салоне командующего.
— Докладывайте, Владимир Иванович, что это у вас в руках, меч самурайский? Где сей трофей нашли?
— На разбитых снарядами «Александра» лодочных мостках лежал труп полицейского, я их форму хорошо запомнил, вот его служебный палаш.
— Ну, как ни крути — военная добыча. Но к делу, каково общее впечатление от экспедиции, по лица выражению вижу — обнаружили немало ляпов и недочётов.
— Позвольте по порядку, Николай Иванович, — Семёнов устало опустился на диван, взял со стола рюмку и яблоко. Бухвостова всегда занимало — почему неприметный и внешне не эффектный лейтенант, а затем и кавторанг внушал симпатии старшим по званию, будь то Макаров, Рожественский, теперь вот Небогатов. Все они необычайно были расположены к Семёнову, который совершенно не тушевался в их присутствии — вёл себя скромно, не выпячивался, но в то же время был спокоен и естественен с высоким начальством, как будто суровые адмиралы его любимые дядюшки.
— Только так и никак иначе, Владимир Иванович, начинайте с самого начала.
— Первое замечание, винтовки, даже без штыков, чрезвычайно тяжелы и громоздки, стесняют движение, мешают, так и норовят упереться в соседей. Случись нечаянные выстрелы, могли бы понести потери от своего оружия ещё на стадии погрузки в катера.
— Этот вопрос командиром дивизии морской пехоты генералом Брусиловым, старшим братом нашего Льва Алексеевича, учтён. Не зря под Владивостоком учебные десанты отрабатывались.
— Далее, необходимы водонепроницаемые мешки, чтобы боезапас и провизия десантников были в сухости. Полагаю, что такие мешки послужат и как «поплавки», помогая удержаться на воде во время высадки. Мы то в тепличных условиях выбрались на берег, хотя с пары катеров матросикам пришлось окунуться. В таких условиях пулемёт не переправить, тут винтовку не утопить, — уже подвиг.
— Что скажете по результатам обстрела с броненосцев, — Бухвостов, заметив что командующий задумался, решился вмешаться в разговор, — я видел, вы рассматривали разрушенные причалы.
— Тут Николай Михайлович, дело не такое и простое. Осмотр проводили впопыхах, но были неразорвавшиеся снаряды, были таковые. Помимо убитого полицейского, палаш которого перед вами, обнаружили у разбитых лодок тела двух рыбаков, один совсем мальчишка, лет пятнадцать, не более. Так вот, лишь «японский городовой» посечён осколками. Рыбаки погибли, вероятно, от контузии и близкого разрыва снаряда, ран на их телах не обнаружили. По просьбе артиллеристов для изучения подобрали несколько десятков осколков, у мичмана Владиславлева данный груз находится.
— Да, — Небогатов досадливо крякнул, — не удалось избежать жертв среди мирных жителей, ждите господа сообщений британских телеграфных агентств о бесчинствах русских варваров. Там не два, а сто два убиенных мирных рыбака покажут, а уцелевшие свидетели в красках распишут как башибузуки Небогатова под предводительством бородатого казака Семёнова малым детишкам головы отсекали…
— Война, Николай Иванович, — тут же откликнулся контр-адмирал, — а обстрел Владивостока Камимурой мы что, — так и простим?!
— Да, война, но воюем мы не столько с японцами, сколько с российским бардаком и проистекающими отсюда беспорядками. Второй фронт держим против революционеров, а третий против чиновников, перестраховщиков и казнокрадов. Впрочем, отставим лирику, продолжайте, Владимир Иванович.
— Одежда матросов и офицеров неудобна, — быстро промокает, тяжелеет, сковывает движения. Для морской пехоты нужна особая форма и особенно обувь — не ботинки, не сапоги, а нечто среднее между ними, прочное и лёгкое.
— Мда, задаёте вы задачки, господин капитан второго ранга. Что ж, вижу устали, — Небогатов поднялся, за командующим вскочили и Семёнов с Бухвостовым, — ступайте, отдохните, а мы с Николаем Михайловичем пойдём собирать нашу эскадру.
Смертельно уставший кавторанг едва дошёл до дивана в кают компании, где сразу же и «отключился». Вестовые аккуратно перенесли офицера в каюту Бухвостова, устроившегося на мостике подле комфлота.
Обратный путь до Владивостока проходил скучновато. «Изумруд», отбежав на полтораста миль восточнее базы информировал командующего что путь свободен, но была среди десятка радиограмм и печальная новость — в Морском госпитале скончался вице-адмирал Бирилёв, так и не оправившийся от пуль революционеров. В память о командующем, расстрелянном террористами на крыльце штаба Тихоокеанского флота, на эскадре приспустили флаги. Походный ордер был выстроен с учётом обстановки на данный момент — в помощь «Изумруду» поспешил брат-камешек, с такой же мощной радиостанцией, готовый сменить одноклассника, поистратившего уголь в гонке с «Отовой» и «Ниитакой».
Все прочие свою скорость соразмеряли с «Камчаткой», шедшей на правом траверзе флагманского броненосца, «Аврора» прикрывала адмиральский корабль слева. За плавмастерской держались «Сенявин», «Апраксин» и «Терек». «Россия» и «Громобой» с тремя миноносцами поотстали на десяток миль и разошлись вправо-влево. Брусилов надеялся поймать неосторожного японского разведчика, или же отбить атаку отряда миноносцев, нацеленных на ядро эскадры — «Александр», «Суворов», «Орёл».
В кают-компании флагмана офицеры внимательно рассматривали осколки снарядов, выпущенных из орудий «Александра» и «Суворова» по окрестностям Вакканая. Артиллеристы, высказывавшие ранее свои соображения в докладной записке командующему, хмуро крутили огромные в ладонь, в пол-ладони осколки. Пережившие короткий но яростный бой с броненосцами Того у Владивостока офицеры невольно сравнивали русские снаряды с японскими.
— Да, господа, — если не считать подрыв башни главного калибра на «Асахи», нам, выходит и похвастать нечем. А вспомните, от японских попаданий горели все четыре «бородинца»…
— Ну, горели, так ведь не сгорели. И япошки ретировались, получив своё.
— Полно, господин лейтенант, просто повезло, что сошлись у собственной базы, противник был стеснён в манёвре нашими, неизвестными ему минными заграждениями, да ещё подводники отличились — напугали Того.
— Что вы хотите сказать?
— Да то и хочу — встреться четыре на четыре с японцами посреди Японского моря и крышка «бородинцам».
— Ну, это вы хватили, не дети малые чай, стрелять научились.
— Чем стрелять, — болванками, снарядами не разрывающимися?
Учёный спор, грозивший перерасти в перепалку, прервал приказ быть готовым к отражению минной атаки, офицерам дежурить у орудий.
Небогатов ожидал нападения вражеских миноносцев ночью, потому и отклонил предложение обстрелять западное побережье Хоккайдо. Эскадра пошла на запад, держа курс на материк, на дикий, необжитой, но всё же такой родной российский берег. Адмирал уводил корабли подальше от своры японских миноносок, выстроив заслон из «Авроры», «России», «Громобоя» и шести эскадренных миноносцев.
Поход, если конечно удастся дойти до Золотого Рога без потерь от «москитного флота» неприятеля можно считать успешным, — ТРИ броненосца береговой обороны в заливе Петра Великого вполне на своём месте, это крепкий и боеспособный отряд. Можно без оглядки на японцев отправлять в дальние рейды три скоростных бородинца с «Россией», «Громобоем» и одним из «камешков» — Владивосток устоит, а вот японским портам несладко придётся после бомбардировок двенадцатидюймовыми «кабанчиками». Главное — не зарываться, не соваться в Токийский залив и в Сасебо. А остальные порты — выбирай и бей!
Сухой и короткий доклад командира «Днепра», кавторанга Скальского, доставившего на Камчатку военные грузы и небольшой гарнизон, Небогатов прочитал с интересом. О чудаковатом «начальнике Камчатки» яро боровшимся с повальным пьянством и противостоящим местной купеческой «головке» адмирал в общих чертах знал. Но рапорт Скальского, вывезшего два с лишним десятка жителей полуострова на «Большую землю» для продолжения учёбы, лечения и по торговым делам, необходимо было дополнить. В Николаевск на Амуре спешно «отстучали» радиограмму с приказом собрать как можно более подробные сведения о противостоянии добровольческих дружин японским браконьерам, об отличившихся дружинниках и о деятельности Антона Петровича Сильницкого, признанного тамошними «коновалами» сумасшедшим.
Небогатов даже подумал о постоянной дислокации «Днепра» или «Терека» на Петропавловск, чтобы оттуда перехватывать суда, идущие в Японию из САСШ. Если «закинуть» достаточные запасы угля на Камчатку, то пункт по снабжению отряда вспомогательных крейсеров себя вполне оправдает. Но нужны батарея, а лучше две современных дальнобойных орудий, и минимум батальон пехоты для прикрытия. А где взять пушки? Если с людьми проблем нет, то с батарей Владивостока на Камчатку ни ствола не отправить.
Но, по здравому размышлению, война должна закончиться в 1905 году и укреплять камчатские рубежи предстоит уже в мирное время. А укреплять придётся, — японцы не успокоятся. И хоть небольшой гарнизон в Петропавловске должен появиться сейчас.
Увы, покамест проблемы Камчатки забиваются «Сахалинским вопросом», царь нервно реагирует на возможную высадку японцев на каторжанском острове, настоятельно просит Небогатова вернуть оружие и вновь поставить в строй откровенных уголовников, которых адмирал своим приказом разоружил и загнал с кайлом и лопатой обустраивать базу Клапье де Колонга. Ну, тут уж придётся дипломатично обойти высочайшее пожелание. Толку от таких вояк — ноль без палочки, а поработать на благо флота, пускай работают. Интересно, кто накатал донос на командующего Тихоокеанским флотом — чиновники с каторги или есть недоброжелатели и среди моряков? Поручить бы Свенторжецкому разобраться с кляузниками, — адмирал подумал о начальнике разведывательного отдела и выругался.
Тот момент, когда в кабинет к только-только вернувшемуся из рейда Небогатову ввалилась «святая троица» — Семёнов-Свенторжецкий-Бухвостов и огорошила новоиспечённого командующего рассказом об осознанном убийстве Свенторжецким террориста, стрелявшего в Бирилёва, о необходимости создания тайного ордена или общества, ратующего за усиление российского флота…
Тогда Небогатов решил, что либо он сошёл с ума, либо три стоящих перед ним офицера побывали в опиокурильне. После нервного долгого разговора стороны пришли к соглашению: адмирал не потворствует ретивым заговорщикам, но и не препятствует их деятельности направленной на укрепление обороноспособности страны. Правда Николай Иванович жёстко пресек попытку завести разговор о вредоносной сущности генерал-адмирала, паразитирующего на флоте, но император, как будто подслушав новоявленных карбонариев, отставил дядюшку Алексея с высокого поста…
Итак, решено, — «Днепру» отстаиваться в «Амурской луже» нет никакого резона, отдохнут, пополнят запасы и в новый рейд, заодно новую порцию грузов в Петропавловск забросят. Да, и хотя бы пехотную роту надо на Камчатку, — тут хватит и собственной власти, император щедро отмерил полномочий победоносному адмиралу — всё тихоокеанское побережье Российской империи находится в управлении командующего флотом.
А пленных японцев, числом более сотни необходимо отправить по Амуру до Хабаровска, где и устроить лагерь военнопленных и непременно в газетах осветить сие событие, в пику островитянам, не всё же русским в плену у противника пребывать…
Ночь на эскадре прошла спокойно, если Камимура и отправил отряды миноносцев вдогон, то их командиры не преуспели в поисках неприятеля. За завтраком выспавшийся, посвежевший Семёнов горячо одобрил идею командующего перебазировать «Днепр» в Петропавловск и выразил желание возглавить отряд из двух-трёх вспомогательных крейсеров, чтобы перекрыть подвоз военной контрабанды из Америки.
— Николай Иванович, стоит только усилить такой отряд «Николаем 1» и всё! Японцы не погонят большие крейсера на Камчатку, а «Николай 1» и «Днепр» куда больше хлопот им доставят, нежели чем отстаиваясь в Николаевске! Перехваченные пароходы с грузами весьма пригодятся населению полуострова, а если ещё и новейшую радиостанцию там поставить…
— Рвётесь в начальники Камчатки, Владимир Иванович? — Небогатов отложил вилку, — а как же поездка в Петербург, доклад императору?
— Ваше превосходительство, да пока дотянет паровоз до столицы, пока то, сё — война закончится. Вы же имеете права наместника, давайте привлечём внимание России к её восточному краю. И экипажи кораблей прочувствуют настоящую океанскую службу, сами же говорите — эта война с Японией первая, но не последняя.
— Умеете уговаривать, Владимир Иванович, — недовольно буркнул вице-адмирал, — я то вас и намерен продвигать, в уме держа грядущие столкновения с самураями. Но коль не хотите блистать в столице, а предпочитаете каперствовать, превратив Петропавловск в Тортугу, быть по сему, — подготовьте свои соображения, пойдёте флаг капитаном к Брусилову, вам, увы, по чину не положено командовать таким отрядом, а со Львом Алексеевичем вы прекрасно ладите.
— Может тогда и «Громобой» выделите?
— Экий вы нахал, — расхохотался адмирал, — нет, «Громобой» самому нужен, а вот «Аврору» или «Донской» — почему бы и нет? Только задание вам, — до прихода во Владивосток обосновать, как организуете угольное снабжение отряда. Броненосец, три крейсера, они те ещё пожиратели кардифа. Справитесь, убедите старика Небогатова, — гоняйте самураев с восточных румбов до самого заключения мирного договора.
— Тогда нужны две, а лучше три дальнобойных радиостанции — одна в Петропавловске и две на кораблях.
— С этим проблем не будет, десять комплектов германских «Телефункенов», аналогичных последним полученным, уже в пути. Помнит государь император о насущных флотских нуждах!
— Ваше превосходительство, но ведь и «Наварин» вернулся в строй, в Николаевске достаточно «Сисоя» и «Мономаха» с уполовиненными экипажами…
— А вот тут, господин капитан второго ранга — баста! Пользуетесь моей добротой, скоро флотом рулить за меня начнёте, по «Наварину» есть соображения, как с наибольшей пользой использовать броненосную «табуретку»…
Из Владивостока навстречу эскадре вышел отряд из «Бородино», «Ушакова» и «Олега». С присоединившимися чуть ранее «Жемчугом» и «Изумрудом» число вымпелов перевалило за два десятка, даже в мае через Цусиму Небогатов прорывался с меньшими силами. Сейчас же русский Тихоокеанский флот величаво и неспешно, ориентируясь по тихоходной «Камчатке», приближался к заливу Петра Великого. Четыре эскадренных броненосца, три броненосца береговой обороны, два броненосных крейсера, два крейсера первого ранга, четыре крейсера второго ранга, шесть эскадренных миноносцев — гарантированно громили хоть ослабленную эскадру Того, хоть мощное соединение Камимуры.
— Силища! — заключил Небогатов, — теперь главное с умом и с пользой для Отечества использовать эту мощь, не погубить бестолково, как артурские умники первую Тихоокеанскую эскадру…
Торжественная встреча эскадры во Владивостоке несколько омрачилась процедурой прощания с адмиралом Бирилёвым, погибшего не на мостике флагманского броненосца, а скончавшегося от подлых выстрелов в спину, террористов, именующих себя революционерами, но на самом деле являющихся японскими содержанками, живущими на подачки врагов России.
Таков был основной посыл речи Небогатова на траурной церемонии, при прощании с Бирилёвым. И хотя к террористам покойный адмирал стоял лицом и все пули принял в грудь и живот, Николай Иванович сознательно повысил обличительный градус своего выступления, заметив на похоронах представительней как русских печатных изданий, так и британских и германских информационных агентств. Посему и ввернул о подлых, в спину флоту и армии нацеленных, револьверах революционеров.
Газетчики, еле сдерживаемые охранной командой, в которую Свенторжецкий отрядил самых расторопных унтеров, вооружённых малозаметными браунингами, бросались на Небогатова как сороки на серебряную ложку. С суетливо-вороватыми птицами адмирал сравнил пишущую братию из-за навязчивых просьб прокомментировать то или иное событие, голосами, чертовски напоминающими сорочье скороговористое стрекотание. Да и наглости и бесцеремонности журналистам было не занимать — преследовали командующего у штаба флота, даже у самых приличных ресторанов дежурили. Пришлось спешно «мобилизовать» повара с «Суворова» для кормёжки адмирала и штабных офицеров.
— Николай Иванович, — Семёнов посмотрел в окно, — увы, никак не сбежать от газетёров. Четыре экипажа в готовности у штаба стоят, два фотографических аппарата на крыльцо нацелились.
— Чёрт знает что! Я от Того так не бегал, как от щёлкопёров. А ведь могут под их личиной и настоящие террористы скрываться, Евгений Владимирович уже просил разогнать этот цирк, боится, что в аппарате может быть револьвер спрятан.
— Я разделяю опасения Свенторжецкого, но, Николай Иванович, про вас и так говорят страшные вещи. Дескать, владивостокский диктатор, сатрап. Заставил по половице ходить обывателей, а всех выпивох и мелких пакостников, попавших в предварительное заключение гоняет на тяжелейшие работы словно каторжников.
— К чему это вы клоните. Владимир Иванович, — насторожился Небогатов.
— Давайте соберём газетчиков. Прямо здесь, в штабе, и вы ответите на их вопросы. Даже фото пускай сделают — не велика тайна, расположение помещений и меблировка кабинета командующего…
— Ох, господин капитан второго ранга, думаете, не знаю, почему так благоволите «писарчукам»? — Небогатов развеселился, — всё знаю! И про музей Брусилова и про вашу книгу о войне с японцами. Ладно, уговорили, назначайте на послезавтра на два часа пополудни. Только не более полутора часов времени чтоб затратить, — дел невпроворот!
— Полагаю, в полтора часа уложимся, заранее объявим — только один вопрос от корреспондента, очередность по жребию. Сами пусть решают, кто о чём спрашивает, чтобы не повторяться.
— А вот это дельно, Владимир Иванович, организуйте беседу, да и сами поприсутствуете, подскажете как и что, вы ж тоже из пишущих…
Как и предполагалось, встреча командующего Тихоокеанским флотом с журналистами, назначенная на 25 июля 1905 года, вызвала небывалый ажиотаж в городе Владивостоке. Даже не имевшие своих корреспондентов издания и агентства через третьих, пятых лиц находили более-менее вменяемого горожанина, согласного представлять их на мероприятии, телеграфом высылали подтверждение, платили авансом сказочные гонорары…
Семёнов, будучи в курсе всей телеграфной переписки, немало повеселился, читая как редактор какого-нибудь «Губернского листка» вспоминал «вдруг» о своём гимназическом приятеле, проживающем во Владивостоке и спешно «верстал» того в репортёры…
Сам кавторанг также решил «подсуетиться» и, дабы дезинформировать врага, спешно «создал» газету «Вестник Тихоокеанского флота», отрядив в «корреспонденты» мичмана Неверова, состоящего при штабе флота. Вопрос мичман должен был задать по применению подводных лодок, а ответ адмиралу совместно готовили Семёнов, Свенторжецкий и новоиспечённый георгиевский кавалер князь Трубецкой, стреноживший «Фудзи». Капитан Краузе из гарнизона Владивостокской крепости был «назначен» представителем газеты «Русский инвалид», его вопрос касался перспектив высадки на Хоккайдо русской конницы. Разумеется, «шпаргалку» Небогатову составляли те же лица, разве что вместо подводника Трубецкого подключился ротмистр гвардейской кавалерии Мезенцев…
И вот, час общения с прессой настал. Небогатов не стал облачаться в парадный мундир, а прибыл с пятиминутным опозданием, в «рабочем» кителе, отговорившись, что лазил с инженерами по крейсеру «Богатырь», который вот-вот выйдет из дока.
Засим комфлота демократично запечатлелся «на карточку» с виртуозами пера, попозировав аж перед полутора десятками фотографических аппаратов, тщательно проверенных контрразведкой на предмет спрятанных бомб и револьверов.
Семёнов, усевшись по правую руку от адмирала, глянул на хронометр и начал.
— Господа, просим извинить за небольшое опоздание, как видите, командующий прибыл на ваш «журналистский бал», прямо с корабля, поэтому начнём не откладывая. Очередность обговорена и определена заранее, надеюсь без обид и недоразумений. Напоминаю, у каждого корреспондента есть возможность задать один вопрос.
— Господин адмирал, агентство «Ассошиэйтед Пресс». Может ли «жёлтая опасность» угрожать не только России, но и прочим Тихоокеанским державам? Известно, что японцы захватили русские суда в Порт-Артуре и когда введут их в строй, преимущество Соединённого флота станет неоспоримым.
— Под прочими Тихоокеанскими державами вы, очевидно подразумеваете САСШ? Я так и подумал. Но для начала японцам надо победить Россию, чтобы угрожать Филиппинам, Гавайским островам и далее. Однако Тихоокеанский флот Российской империи не собирается сдаваться, тем более самозатапливаться. Напротив, инициатива в войне на море принадлежит нам! На сегодня Соединённый флот Японии разобщён, эскадра адмирала Камимуры сторожит пролив Лаперуза, что, впрочем, не помешало провести операцию по переходу во Владивосток четырёх кораблей Сахалинской эскадры. У эскадры адмирала Того, дислоцирующейся на Гензан, из четырёх броненосцев тяжело повреждены два. У Камимуры утоплен броненосный крейсер «Якумо», бронепалубные «Касаги» и «Читосе», старый но броненосный «Хасидате»! На действия русских крейсеров-рейдеров в Восточно-Китайском море противник не может ответить — все силы прикованы к Владивостоку, ставшему неприступной крепостью и последние события, атака героической подводной лодки «Сом», поразившей броненосец «Фудзи», тому подтверждение. Рано Японии думать о гегемонии в Тихом океане — на сегодня господам самураям нечем парировать выход броненосцев из Владивостока и обстрел из дальнобойных двенадцатидюймовых орудий любого, подчёркиваю — ЛЮБОГО японского порта! Касаемо кораблей первой эскадры и крейсера «Варяг», — ввести их в строй в ближайший год-два не представляется возможным. А с Балтики на Дальний Восток готовится выйти отряд с новейшим броненосцем «Слава». Японии впору думать о скорейшем заключении мира, а не о гегемонии на Тихом океане. Они даже Японское море контролировать не могут!
— Газета «Русский инвалид», капитан Краузе. Ваше превосходительство, офицерское сообщество живо интересуется пробным десантом батальона морской пехоты на остров Хоккайдо. Не секрет, что для полного прерывания коммуникаций в глубине японских островов необходима кавалерия, следовательно — перевозка на транспортных судах большого количества конного состава, возможно ли осуществить такую перевозку?
— Господин капитан, о применении кавалерии вопрос решённый. Для этих целей идеально подходят кони амурских казаков, — Небогатов сердито засопел, но продолжил «шпарить по шпаргалке», — они неприхотливы, хорошо переносят качку в трюмах, в чём мы убедились, проводя учения в заливе Петра Великого. Крупные кони из гвардейской кавалерии, — адмирал зло покосился на Семёнова, — не подходят для транспортировки морем, поэтому в десанте будут использованы казачьи кони и отборные казачьи сотни из полков сибирских, забайкальских и оренбургских казаков.
— Но это не означает, господин капитан, что десантные операции будут поручены партизанским отрядам. Отнюдь! На Хоккайдо будут высажены значительные силы, концентрируемые сейчас на Сахалине, наша Сахалинская эскадра и прошла к устью Амура, для защиты транспортной артерии, связывающий остров с материком.
Журналисты оживились, один из двух корреспондентов, представляющих «Ассошиэйтед Пресс» ломанулся к выходу, толкая коллег и поминутно извиняясь. Очевидно, американец побежал на телеграф, дабы первым передать «мировую сенсацию» о грядущей оккупации русскими варварами Хоккайдо. Так оно и оказалось — впрыгнув в ожидающий его экипаж, акула пера рванула на телеграф. Заранее предупреждённые цензоры — срочным сообщениям не препятствовали и два, затем три, потом семь иностранных журналистов и два десятка отечественных целые сутки «выдавали на-гора» новости одна сенсационнее другой…
— Агентство Рейтер. Господин Небогатов, вы чрезвычайно оптимистично оценили возможности русской эскадры. Но, по нашим данным, половина судов нуждается в ремонте после перехода через три океана, а мощностей для ремонта во Владивостоке нет — единственный док занят крейсером «Богатырь». Отряд, возглавляемый броненосцем «Слава» придёт на театр военных действий изрядно потрёпанным. Насколько верна информация о помощи третьих держав в ремонте судов вашей эскадры. Налицо нарушение нейтралитета, господа!
— О помощи «третьих стран» в ремонте кораблей Тихоокеанского флота от вас первого слышу, — комфлота про себя изругал «мерзкого англичанишку», должного задать вопрос (по заверениям Семёнова) о видении адмиралом условий мирного договора между Россией и Японией.
— Я только что из дока, — продолжил Небогатов, левой рукой указав на «рабочий» китель, — крейсер «Богатырь» хоть завтра можно выпускать в поход. И на пару с собратом — «Олегом», они задавят вражеские бронепалубники в Японском море. Из находящихся во Владивостоке кораблей броненосцы «Александр», «Суворов», «Бородино», «Орёл», «Ослябя» находятся в постоянной готовности к походу. Поломки машин на «Бородино» полностью устранены, а с «Ослябей» и так всё было в порядке (тут адмирал приврал) просто старались сделать котлы броненосца более экономными, для длительных океанских рейдов.
— По опыту перехода и боестолкновений с японским флотом, изучив деятельность первой эскадры, я пришёл к выводу, что лучше всего построение отрядов из трёх однотипных единиц. Четыре корабля и более — отряд становится громоздким и слабоуправляемым. Потому «Бородино» и «Ослябя» оставались для охраны акватории залива Петра Великого и в помощь батареям, размещённым на острове Русский. Сейчас с переходом трёх броненосцев береговой обороны во Владивосток, именно «Ушаков», «Апраксин» и «Сенявин» будут взаимодействовать с крепостной артиллерией. Сил для обороны города более чем достаточно и мы можем уже завтра, оставив во Владивостоке три броненосца береговой обороны и «Донской», вывести к берегам Японии пять броненосцев, два броненосных крейсера, «Олег», «Богатырь», «Аврору», «Светлану», «Изумруд», «Жемчуг». И это без учёта «Сисоя», «Наварина» и «Николая 1», хотя работа над углублением фарватера и их проводкой Татарским проливом к северной оконечности Хоккайдо вот-вот завершится (тут адмирал снова «слегка дезинформировал» противника)…
— Что может противопоставить такой силе Соединённый флот, оставшийся с ДВУМЯ броненосцами?
В зале наметилось оживление, один из двух германских корреспондентов, как и его американский коллега чуть ранее, бочком-бочком направился к выходу…
— Ваше превосходительство. Мичман Неверов, «Вестник Тихоокеанского флота». Какую роль, по вашему мнению, в будущем будут играть подводные силы в обороне баз флота?
— Присаживайтесь, господин мичман, не нужно демонстрировать строевую выправку, вы же в качестве корреспондента тут присутствуете, давайте без чинов. Касаемо развития подводных сил отмечу, что умелые действия геройского экипажа подлодки «Сом» и её командира князя Трубецкого лучшее подтверждение нужности и важности таковых кораблей в составе Российского флота. Не буду раскрывать военные секреты о количестве подводных лодок во Владивостоке и Николаевске на Амуре, — Небогатов заметил, как Семёнов, писавший ответ на данный вопрос, непроизвольно кивнул головой, — но оба района базирования надёжно прикрыты и врага ожидает не только минная опасность, но и удар из-под воды в местах, где минные постановки невозможны. Как командующий Тихоокеанским флотом заявляю — за подводными силами будущее. На Балтике сейчас осталось мало боевых кораблей, но используя опыт тихоокеанцев можно защитить Петербург и Гельсинфорс затратив минимум сил и средств. Стоимость подводной лодки несравнима с броненосцем, экипаж в десятки раз меньше, а эффект — вы сами знаете, что два выхода в залив Петра Великого японской броненосной эскадры закончились «пшиком» благодаря отважным и умелым действиям подводников.
— Вся прежняя концепция войны на море, — адмирал вспомнил, что не «вставил шпильку англичанке», — летит к чертям и будет пересмотрена. Я вижу флот будущего как взаимодействующие отряды подводных лодок и броненосцев береговой обороны у важнейших портов государства, и мощные крейсерские отряды, уничтожающие неприятельский гражданский флот. В таких условиях в выигрыше оказываются континентальные державы, а вот островным империям придётся тяжко, особенно Британии с десятками броненосцев, из грозы морей превратившихся в беззащитные мишени. Мы сейчас работаем над усилением минного вооружения подводных лодок и новые мины, или торпеды, как их ещё называют конструкторы, будут гарантированно топить современные броненосцы в 15000 тонн водоизмещения. Уже через пару месяцев Тихоокеанский флот получит такое оружие.
В зале наметилось невероятное оживление, презрев строгий запрет Семёнова задавать не более одного вопроса, корреспонденты загалдели, перебивая друг друга.
— Господин адмирал, означают ли ваши слова вызов Британской империи?
— Говоря о континентальных державах, вы имели в виду потепление отношений России и Германии?
— Господин Небогатов, Россия отказывается от строительства броненосцев?
— Будете ли вы настаивать на безусловном возвращении Порт-Артура при заключении мира и где видите главную базу Тихоокеанского флота в будущем?
— Россия планирует захват Кореи и устройство базы в Гензане?
Небогатов внутренне возликовал, — по договорённости, когда «щелкопёры» сорвутся на гвалт и базар, Семёнов закончит встречу, утратившую всякий смысл, и предложит задать вопросы в письменной форме. Журналисты, уже получившие фотографии с адмиралом и несколько «сенсационных» новостей, устроят гонки до телеграфа. Так и произошло, правда, творцы новостей без ответов на вопросы уходить категорически не желали, однако находчивый Свенторжецкий заблаговременно предусмотрел, как разрешить сей казус. По его сигналу десяток матросов ухватил фотографические аппараты и обозначил намерение вынести их из просторного, но сейчас чертовски напоминающего галдящую и азартно торгующуюся Нижегородскую ярмарку, кабинета командующего флотом.
Газетчики предсказуемо кинулись за ценным имуществом и кричащая толпа потянулась к выходу…
Через десять минут в кабинете остались Небогатов, Свенторжецкий и Семёнов. Из соседнего кабинета подошли, укрывавшиеся там «до поры», Брусилов и Бухвостов.
— Ну что, господа, кто желает коньяку, — Небогатов нажал кнопку на столе и только кивнул на вопросительно глянувшего мичмана. Через минуту два кондуктора сноровисто расставляли на приставном столике рюмки, бутерброды и фрукты…
— Как я «оттарабанил» то, Владимир Иванович, не хватил лишку, «хороня» морскую мощь британцев? Чувствую, мне мой спич в Петербурге припомнят.
— Ничего, если и брать быка за рога, так именно сейчас, когда генерал-адмирал смещён, а вы командуете победоносным Тихоокеанским флотом, — Бухвостов закусил яблоком, смачно, с хрустом размолотив крепкими зубами сочный фрукт, доставленный во Владивосток черт те знает откуда…
— Ваше мнение, Николай Иванович, как командующего воюющим флотом, весьма ценно, — заметил Брусилов, — думаю уже сегодня к вечеру, ваши ответы будут «препарированы» специалистами ведущих морских держав. Но факты за вас — именно «Сом» удачно отстрелялся по вражескому броненосцу. Не артиллеристы, не минные заграждения — подводная лодка! За утопленный «Нахимов» Соединённый флот расплатился «Якумо», «Хасидате», «Читосе», «Касаги», выведенными из строя «Асахи» и «Фудзи». Нет, мнение адмирала Небогатова сейчас даже не на вес золота — в каратах по самому высокому курсу оценивается. Не исключаю, что завтра даже биржевые спекулянты, вкупе с «газетёрами» сыграют на понижение британских ценных бумаг в опасении «удара из под воды»…
— Эка вы хватили, Лев Алексеевич, — Небогатов «отсемафорил» Семёнову и кавторанг, как младший по званию, разлил по второй, — нам не до биржевых сводок, знать бы дефектную ведомость на «Асахи» и «Фудзи» — как долго они в ремонте пробудут.
Комфлота хотел «по полной» использовать преимущество в броненосных кораблях, и пока неприятель ожидает действий против Хоккайдо — всеми силами нагрянуть в Гензан, притащив на буксирах две-три подводных лодки. После ухода эскадры оставшиеся у корейского порта «Алмаз» и «Светлана» должны будут вытащить на себя неприятельские крейсера, а доблестные подводники, мечтающие повторить «атаку Трубецкого» постараются «поймать» врага. Самого князя Небогатов категорически запретил выпускать в боевые операции, резонно посчитав, что гибель героя негативно скажется на моральном состоянии личного состава. Трубецкой злился, неистовствовал, но подчинился категорическому приказу командующего срочно выезжать на Балтику и формировать там отряд подводных сил, используя наработанный на Тихом океане опыт. Вице-адмирал вспомнил приводимые им аргументы, дабы перспективный офицер «не сломался», не затаил обиду за выпроваживание с войны. Пришлось «приукрасить», намекнуть, что британцы рассматривают варианты по проведению молниеносной операции против Петербурга, что Балтийский флот будет восстанавливать свою ударную мощь именно с «подводной дивизии», и кому как не герою-тихоокеанцу, без пяти минут кавторангу возглавить процесс. Трубецкого удалось убедить, но пришлось в его команду передать и два десятка опытных подводников. Впрочем, Небогатов не страдал местничеством и считал развитие перспективного направления на Балтике делом первостепенным, ради которого «его флот» мог и поделиться специалистами. Тем более после подрыва «Фудзи» энтузиазм мичманов и лейтенантов был столь высок, что командиры броненосцев и крейсеров начали даже выказывать озабоченность желанием множества перспективных молодых офицеров перейти в подплав…
Но если с «делами подводными» всё было более-менее нормально, то черепашьи темпы ремонта и восстановления боевой мощи кораблей флота отняли у адмирала несколько лет жизни…
Приход во Владивосток «Камчатки» здорово ускорил работы на «Богатыре». Александр Фёдорович Стемман дневал и ночевал на крейсере, молясь о не заключении перемирия, пока его «Богатырь» не накостылял япошкам. В первых числах августа (журналистов адмирал «немножко» обманул) сильнейший бронепалубник Тихоокеанского флота освободит док и заметно усилит крейсерский отряд. Тогда можно подумать и о набегах на западное побережье Японии, о постепенном уничтожении миноносного флота неприятеля, опасение нарваться на который сдерживало Небогатова от обстрела японских портов. Вёрткие и скоростные «Богатырь», «Изумруд» и «Жемчуг» предназначены избивать второклассные, устаревшие миноносцы врага, так и — вперёд!
Жаль «Олег» в паре с «Богатырём» не побегает — крейсер Добротворского увы, «хромает», майский прорыв «стреножил» быстрохода и более 17 узлов «Олег» не выдаёт, даже при всём старании машинной команды и ярости кочегаров…
Разве что отправить «Олег» вместе с «Громобоем» в Петропавловск. Эскадре, блокирующей Японию с восточных румбов, выдавать двадцать и более узлов не столь уж и нужно. Главное — мореходность и малый расход угля на экономическом ходе…
— О чём задумались, Николай Иванович, — Свенторжецкий осторожно тронул адмирала за рукав.
— Да вот, размышляю не разбить ли пару «Рион» и «Урал», не отправить один из крейсеров на Камчатку, под крыло, вернее под лапу Льва Алексеевича. Для «Камчатской эскадры» проблема снабжения во главу угла станет, надо там три вспомогательных крейсера сосредоточить, не меньше. Это при том, что «Терек» однозначно остаётся во Владивостоке.
— Да, в Восточно-Китайском море вспомогательные крейсера могут быть пойманы «собачками», а вот со стороны океана…
Стратегические размышления «команды Небогатова» за бутылкой коньяка вылились в следующие решения. Провести «Громобой» и «Аврору» в океан проливом Лаперуза помогут два «бородинца» «Богатырь» и «камешки». Восточнее залива Анива их будут поджидать «Наварин», «Николай 1», «Кубань» и «Днепр».
Затем «Наварин» уйдёт с бородинцами во Владивосток а «Камчатская эскадра», до предела загруженная углем, начнёт крейсерство на океанских коммуникациях…
«Рион» и «Урал» всё таки решили оставить каперствовать в треугольнике Шанхай — Квельпарт — Кагосима, тем более вспомогатели уже задержали более десяти пароходов с контрабандой, изрядно напугав перевозчиков. На конвои, отправляемые в Японию с британскими крейсерами, бывшие доброфлотовцы не посягали, но добычи и без того хватало. Даже сам факт досмотра чрезвычайно нервировал капитанов, а от них молва о вездесущих русских распространялась по всем тихоокеанским портам…
Небогатов не без оснований надеялся, что мастеровые «Камчатки» в тяжелейших условиях отремонтировавшие «Наварин» и активно взявшиеся за «Богатырь», хоть немного, но снимут проблему нехватки судоремонтных мощностей. По правде говоря, каждый «бородинец», зацепленный броненосцами Того, следовало подлатать неспешно и тщательно. Но возможностей таковых не было…
Последние дни и владивостокских обывателей и «флотских» радовали сообщения из действующей армии, которая понемногу, но начала «переламывать» ситуацию в свою пользу — японцы огрызались, контратаковали, но отходили. От Сыпингайских высот самураи откатились до Телина и вряд ли там намеревались задерживаться. Свенторжецкий, получая сведения из Маньчжурии, предполагал, что большое сражение японцы дадут за Мукден, где сосредоточенные армейские склады ещё русской армии, бездарно оставленные врагу Куропаткиным, а пока же «азиатские тигры» будут понемногу отступать, выигрывая время и стараясь максимально обескровить наступающие русские корпуса.
После подрыва «Фудзи» нашлись горячие головы, призывавшие Небогатова немедленно атаковать всеми силами Сасебо, прорываться в Токийский залив и штурмом брать Токио. Аноним, пишущий в «Русском слове» под псевдонимом «Русский капитан Немо», после успеха «Сома», ставший невероятно популярным (тиражи газеты выросли почти вдвое) напротив, на Токио не настаивал, но предлагал сразу три плана по овладению Хоккайдо и дальнейшему отрыву этого острова от Японской империи.
Офицеры флота языки измозолили, объясняя, как при походе «к берегам японским» можно нарваться на такие миноносные атаки, что будет потеряна половина кораблей, но обыватель жаждал крови и победы.
— Что ж, господа, через неделю, как только «Богатырь» выходит из дока, устроим Стемману «пробный пробег» до Лаперуза и обратно, — Небогатов жестом оставил офицеров сидеть и по своему обыкновению начал расхаживать взад-вперёд.
— Я, по стариковски, останусь на хозяйстве во Владивостоке, а вам, Николай Михайлович, — адмирал остановился перед вскочившим Бухвостовым, — вам вести «Суворов», «Орёл», «Богатырь» и «Изумруд», встретить и провести в Золотой Рог «Наварин». И не спорьте, «Александр» останется со мной, хватит моим адмиралам по своим бывшим кораблям скитаться. Вы, Лев Алексеевич, не смейтесь, вас это тоже касается — командовать будете с «Николая», потому как «Громобой» я отзову в любой момент…
— Но, Николай Иванович, как же в океане да без мощного и скоростного рейдера?
— Ничего, у вас будет «Днепр», «Кубань» и «Аврора» — самые нужные корабли для крейсерства. А старичок «Николай» придаст отряду устойчивости. Получите ПЯТЬ мощных новых радиостанций. ПЯТЬ! На каждый корабль и в Петропавловск. Батальон пехоты и четыре шестидюймовки для береговой батареи, боекомплект, снаряжение и продовольствие, надеюсь, сообразите как разместить на «Громобое» и «Авроре»? Пойдёте в перегруз, ничего, справитесь, не впервой…
— И, Лев Алексеевич, ваша с Семёновым задача не в океане гоняться за купцами, на то есть командиры крейсеров, а сделать всё возможное для превращения Петропавловска в полноценную базу флота. Потому «Николай» не должен отходить от Петропавловска за пределы действия радиоаппарата! Вам есть чем заняться. Думайте, чертите планы расположения батарей, постройки казарм, максимально займите гарнизон и ополченцев работой. Вам предстоит Камчатку вытаскивать из «медвежьего угла». В будущем и Япония и САСШ продолжат зариться на русский Дальний Восток, и Камчатку я вверяю в ваши руки!
— Ваше Высокопревосходительство, — после стука, в кабинет комфлота зашёл шифровальщик, — просьба пройти в комнату для расшифрования, получена срочная депеша от государя императора…
«Последствия воспоследовали» — так, ёмко и юморно, вице-адмирал Небогатов обозначил своё отношение к шумихе, поднявшейся после его «беседы» с журналистами. Популярность командующего Тихоокеанским флотом взлетела до невиданных высот, ответы растащили на цитаты ведущие мировые издания.
В Кронштадте, в Морском Собрании как раз обсуждали сбор добровольных пожертвований на нужды воюющего флота и кто-то из лейтенантов, вдохновлённый антибританской направленностью интервью Небогатова, предложил объявить особую подписку на строительство самого мощного и современного корабля «Адмирал Небогатов». История имела неожиданное продолжение, 27 июля в Петербурге состоялось экстренное собрание самозваного «Общественного комитета по усилению Российского флота», где Николай Лаврентьевич Кладо, которого старшие офицеры флота небезосновательно считали «дивным вестником», прячущимся за псевдонимом «Русский капитан Немо», показательно выложил двести целковых как первый взнос на «суперброненосец „Николай Небогатов“». Всего на том историческом заседании было собрано 2340 рублей, о чём и сообщили с гордостью репортёры. Но уже на следующие сутки «плотину прорвало» — питерцы в очередь становились, дабы их фамилия появилась в столбце жертвователей. За три дня в Петербурге собрали 105 тысяч рублей, но купеческая Москва ответила так убойно, что чопорно-чиновный Питер озадаченно приумолк. Московская городская Дума спешно собравшаяся на чрезвычайное заседание единодушно сделала флотоводца Почётным гражданином первопрестольной, а «нечаянно случившийся» сразу после заседания «сбор на корабль» принёс 705 тысяч полновесных рублей на «адмиральский счёт». Лучшие московские дворянские и купеческие семейства, заранее сговорившиеся о суммах (чтоб всё прошло чинно, по ранжиру, без «безумств отдельных выскочек») могли гордиться — Питер был бит в пух и прах!
Небогатов спешно телеграфировал в обе столицы, благодаря за оказанную честь, и просил средства направить на строительство большого ледокола, превосходящего по мощности заслуженный «Ермак» и назвать, разумеется, «Адмирал Макаров»…
— Как думаете, Евгений Владимирович, почему всё-таки ледокол. — Командир флагманского «Александра», капитан первого ранга Племянников, прибыл в разведывательный отдел штаба флота с первым номером «Вестника Тихоокеанского флота» в котором командующий рассуждал об эффективности использования пожертвований, о пользе ледокольного судна, и увидел точно такую же газету на столе у Свенторжецкого.
— Ну, уж вам то, Владимир Алексеевич, да не понимать, — кавторанг рассмеялся, — дипломатия-с! Давать имена броненосцам и крейсерам прерогатива исключительно государя императора. И Николай Иванович ловко «выскочил» из затруднительной ситуации, заодно показав себя мудрым государственным деятелем — ледокол то озвучен как основа Северной флотилии, будущего четвёртого флота Российской империи!
— Кольский залив в планах, — Племянников покачал головой, — широко размахнулся наш адмирал.
— Когда, если не сейчас? Отставка генерал-адмирала принята, даст Бог, закончим войну с японцами и начнём в помощь Транссибирской магистрали строить «Северный морской путь», чтобы подкрепления ко второй войне с Японией перебрасывать через свои воды, а не мучиться, огибая Африку, или мыс Горн лицезреть.
— Да, как вспомню угольные авралы…
— Вот именно, в стратегической перспективе проще в Енисейском заливе создать базу, туда и каторгу с Сахалина Николай Иванович предлагает перевести, условия самые подходящие для всей революционной сволочи и бежать некуда — снег и лёд…
— Однако, круто забираете, Евгений Владимирович, а расходов то — расходов сколько…
— Потому адмирал и решил деньги жертвователей тратить на ледокол, а что сверх суммы — на обустройство Северного морского пути. Меньше чем за неделю общественность миллион двести тысяч собрала!
— Всё это интересно и замечательно, но, Евгений Владимирович, зачем вы меня вызвали в свой страшный отдел? Знаете, как вашу контору величают?
— Знаю, «Смерть террористам», вполне пристойное название. Так вот, Владимир Алексеевич, командующий оставляет «Александр» флагманским кораблём, и завтра, как только «Богатырь» торжественно выведут из дока, свой флаг Николай Иванович поднимет на вашем корабле. В связи с чем потребуется «приютить» на «Александре» трёх человек, отвечающих за безопасность командующего. Разумеется, сверх штата, и одну каюту у кондукторов придётся «отобрать»…
— Понимаю, потеснимся. А, куда же Николай Михайлович?
— Контр-адмирала Бухвостова ждёт «Суворов». Решил командующий «согнать» командиров, получивших орла на погон, с прежних своих кораблей. Брусилов в поход пойдёт на «Авроре», потом перескочит на «Николая», а «Громобой» всё-таки остаётся во Владивостоке, нужна пара «Россия»-«Громобой» при главной базе. Такие вот дела, Владимир Алексеевич. Пройдёмте, познакомлю вас с телохранителями адмирала. Сразу скажу, — это мичман и два поручика, но на «Александре» побудут господа офицеры в чинах унтерских…
Первый день августа 1905 года выдался погожим и владивостокские обыватели радостными криками приветствовали крейсер «Богатырь», величаво и грозно удаляющийся от «корабельной лечебницы» — единственного дока Тихоокеанского флота. Стемман, не теряя ни минуты, повёл «застоявшийся» бронепалубник на бункеровку. Освободившийся док сразу же стали спешно готовить к постановке «Олега». Или «Донского». Или «Ушакова» — Небогатов никак не мог определиться, латать надо было практически все боевые суда. А командиры всячески открещивались от докования, боясь пропустить победоносное завершение войны и потому в разговорах с комфлота пусть немного, но приукрашивали состояние дел на вверенных им кораблях.
Крупного успеха добилась разведка, — в Чемульпо один из японских инженеров, работавший на подъёме «Варяга», проговорился «дружественному России» немецкому коллеге о самоподрывающихся боеприпасах на кораблях первого и второго боевых отрядов. По словам японца, адмирал Того чрезвычайно озабочен этой проблемой и считает гибель «Якумо» не заслугой русских артиллеристов, нет. Адмиралы Соединённого флота уверены — быстрое утопление броненосного крейсера произошло из-за нестабильности взрывчатки, используемой Соединённым флотом.
Небогатов приказал Свенторжецкому эти сведения засекретить даже от Бухвостова и Брусилова. Похоже, нашлась разгадка пассивности Того и небывалой для самурая «трусости» Камимуры, «сбежавшего» из Вакканая без боя…
Что ж, расхолаживать подчинённых сообщениями о проблемах у противника не следует, пусть настраиваются на серьёзную борьбу, а не ждут что от первого же накрытия «рванут» и надвое переломятся вражеские броненосцы и крейсера…
— Евгений Владимирович, — адмирал решил посоветоваться со своим «Малютой Скуратовым», — расскажите, что известно о настроениях в гарнизоне крепости. Жандармы говорят о работе революционных агитаторов, но пехотные и артиллерийские начальники утверждают, что всё хорошо, солдаты верны присяге, верят в скорую победу и вообще всё замечательно.
— Действительно, после объявления генерал-лейтенантом Казбеком приказа по гарнизону о создании «хозяйственных рот», служба в которых уберегает от посылки в десант на японские острова, градус недовольства существенно понизился. Большинство возрастных, имеющих детей нижних чинов решили не геройствовать и смирно дожидаться демобилизации, строя железную дорогу до Сучанских копей. Теперь их на бунт не поднять, коль бородачи решили «пересидеть», будут работать, а некоторые так даже и весьма прилежно, дабы впоследствии попасть в вольнонаёмные на железную дорогу — заработки там хорошие…
— Интересно, интересно. И много таких «тружеников» набралось?
— Точную цифру уточню и доложу через час. Но знаю, что из-за суеверия генерал Казбек разбил тринадцатую хозяйственную роту на две. Соответственно, хозрот на сегодня — четырнадцать.
— Ай да Георгий Николаевич! Ловко вышел из положения. Нам бы на флот десяток таких «хозрот» — казармы надо строить, несколько больших домов для офицерских семей, да и в порту сколько работы, на береговых батареях…
— Извините, Ваше Превосходительство, — Свенторжецкий внезапно скорчил досадливую гримасу и вскочил, — замотался, забыл доложить. Пришла «весточка» из Главного Артиллерийского Управления, там недовольны вашим решением о «конфискации» четырёх шестидюймовок из арсенала владивостокской крепости, готовят докладную записку на самый верх…
— Только то. Я уж подумал, глядя на вашу пантомиму, серьёзное что-то. А это — чепуха, наплевать и забыть. Император ЛИЧНО одобрил моё решение усилить оборону Камчатки дальнобойными морскими орудиями. Равно как и мой пламенный спич о необходимости развития северных морей и строительстве ледоколов получил высочайшую поддержку. Теперь придётся Брусилову и на Чукотку гонять «Днепр», будем российский флаг на Тихом океане демонстрировать где только возможно.
— Значит, выход отряда Беклемишева не демонстрация? Пойдут на Тихий океан?
— Разумеется. Здесь всем применение найдём, а Балтийский флот через год-другой пополнится современными кораблями.
3 августа 1905 года отряд под командованием контр-адмирала Беклемишева составленный из только что введённого в строй эскадренного броненосца «Слава», старичка «Император Александр 2» и пожилых крейсеров «Адмирал Корнилов» и «Память Азова», вышел из Либавы. За последними «большими» кораблями Балтфлота резво бежали «добровольцы» — минные крейсера «Украйна», «Войсковой», «Трухменец», «Эмир Бухарский». По настоятельному пожеланию Небогатова 350-тонные миноносцы, в поход не брали, дабы малые кораблики не стали главным тормозом отряда.
Николай Александрович Беклемишев, только-только переживший красочную, сказочную авантюру-приключение по приобретению, увы, неудачному, Россией «экзотических крейсеров», стоя на мостике «Славы», размышлял над инструкциями командующего Тихоокеанским флотом.
Приказ спешить на Дальний Восток, и проскочить Суэцким каналом, до предела облегчив броненосец, вопросов не вызывал, даже боекомплект противоминной артиллерии на «Славе» был половинным. Причём в башнях главного калибра наличествовало всего по пять выстрелов на орудие, по десять на шестидюймовку, и даже эти снаряды, следовало расстрелять на учебных стрельбах при подходе к каналу. Но вот приказ сразу по выходе из узостей Красного моря оставить «Александр 2» с четвёркой минных крейсеров и форсировать переход «Славы», «Корнилова» и «Азова» до Шанхая заставлял задуматься.
Впрочем, один только образцово исполненный Третьей эскадрой переход, позволивший «броненосцам берегами охраняемыми» пройти 12000 миль за 80 суток и догнать Рожественского говорил о незаурядных флотоводческих способностях Небогатова. Ну а то, что случилось после соединения эскадр и смерти неистового Зиновия — вообще из области сверхъестественного!
Так запутать грозного адмирала Того, «сдёрнуть» Соединённый флот к проливу Лаперуза и беспрепятственно провести ЦУСИМОЙ во Владивосток ядро эскадры из пяти современных броненосцев, — невероятная удача, авантюра или точный, трезвый расчёт?
В Кронштадте и Петербурге третий месяц на все лады обсуждали невероятный взлёт Небогатова, из скромного, слегка наивного контр-адмирала, изящно «подставленного» командовать «самотопами», превратившегося в полновластного хозяина российского побережья Тихого океана, вице-адмирала, кавалера ордена Святого Георгия четвёртой и третьей степеней…
Император настолько был очарован новым героем, что не пожалел даже дядю, удовлетворив демонстративную просьбу об отставке великого князя, генерал-адмирала Алексея Александровича, вздумавшего интриговать против «русского Нельсона».
Тут Беклемишев хмыкнул, прозвище, данное командующему Тихоокеанским флотом в аристократических салонах моряки высмеивали, ссылаясь на наличие у Небогатова как левого, так и правого глаза, да и руки-ноги были у Николая Ивановича «в полном комплекте». Однако «патриотическую общественность» сей казус ничуть не смущал. Затем, правда, из Владивостока пошли слухи о самодурстве и деспотизме вице-адмирала, установившего в городе «диктатуру флота». Но кронштадтцы за новоиспечённого гения морской войны искренне радовались и гордились знакомством с непримечательным доселе флотоводцем, скрывавшим за воспитанностью и скромностью, как оказалось, недюжинный стратегический талант…
Транспорта, на которые и загрузили боезапас «Славы» (по требованию тихоокеанцев спешно переснаряжённый) имели на борту батальон добровольцев, предназначенных к высадке на Сахалине и дюжину полевых трёхдюймовок с изрядным запасом снарядов.
Германские угольщики, набравшиеся опыта с эскадрой Рожественского, согласовали точки рандеву и угольных погрузок. Впрочем, «парижские друзья» после успешных действий русского флота и сближения кузенов Вилли и Никки изрядно занервничали и куда как дружелюбнее отнеслись к отряду Беклемишева, морской агент Франции заявил о режиме наибольшего благоприятствования «доблестным русским союзникам» и даже обещал разведку по пути, для предотвращения нового «гулльского инцидента». Британцев, после недавнего интервью Небогатова, где победоносный адмирал низвёл первый в мире броненосный флот до сборища бесполезных дорогостоящих «утюгов», следовало опасаться, и контр-адмирал просил увеличить количество снарядов на ствол на флагманском броненосце. Но из Владивостока пришёл издевательский совет командующего не стремиться забрать себе всю славу по утоплению Royal Navy одной лишь «Славой».
Всё-таки Беклемишев добавил ещё полсотни выстрелов к орудиям малого калибра, памятуя как раз о «гулльском побоище», резонно рассудив, что о каждой мелочи высокое и далёкое начальство можно и не информировать.
Говоря по правде во Владивостоке выход подкрепления из Либавы почти и не заметили, шла подготовка к очередному рейду, причём в этот раз приняли решение задействовать все силы, тем более сам самодержец в очередной телеграмме призывал «стукнуть побольнее коварных азиатов».
3 августа с раннего утра «на манёвры» ушёл ВЕСЬ флот. «Знатоки» тут же вычислили и разъяснили соседям очередную адмиральскую хитрость — японские лазутчики во множестве наблюдающие за перемещениями кораблей в гавани и имеющие портативные радиотелеграфы запутаются, не зная какие суда вернутся в скором времени в порт, а какие ушли в рейд к чужим берегам. А в это время жандармы и флотские «опричники» обнаружат замерших с биноклями и подзорными трубами шпионов и обезвредят.
Многократно обещавший остепениться и осесть на берегу Небогатов поднял флаг на «Александре» и повёл эскадру на Гензан. За «Александром» следовали «Бородино», «Ослябя», «Ушаков» «Апраксин», «Сенявин», «Донской», «Светлана», «Алмаз», «Терек» и три эскадренных миноносца.
Бухвостов на «Суворове» с «Орлом», «Россией», «Громобоем», «Олегом» «Богатырём», «Авророй», «Изумрудом», направился к проливу Лаперуза. На «России» разместили пехотный батальон и артиллерийские расчёты гарнизона Камчатки, сами орудия и массу военных грузов «утрамбовали» в «Аврору». Людей при встрече с кораблями «Сахалинской эскадры» планировалось переправить на один из вспомогательных крейсеров. Если, конечно, погода позволит.
Обе эскадры шли десятиузловым экономическим ходом, не спешили, не рвали машины. Шифрованная радиотелеграмма от императора, адресованная командующему и полученная через три часа после выхода флота, была тут же передана на все суда отряда. Небогатов известил Владимира Николаевича Миклуху о присвоении звания контр-адмирал. Все суда дружно «отсигналили» на «Ушаков» поздравления — брата знаменитого путешественника, тихоокеанцы знали и любили. Общительный и весёлый Миклуха командовал отрядом из трёх броненосцев береговой обороны и «Донским» и был прозван флотскими остряками «владыкой залива Петра Великого». Каперанг, а теперь — контр-адмирал, не убоявшийся грозных крейсеров Камимуры и прорвавшийся во Владивосток на «Ушакове», страстно желал походов и сражений в открытом море, а не перестрелок и маневров за минными заграждениями. Потому в кают-компании ББО поход было решено отметить праздничным обедом, а тут как раз и высочайший Указ о производстве подоспел.
Команда, выстроенная во фрунт, дружно и радостно проорала поздравления любимому командиру, выделившему ради такого случая от себя по второй чарке на всё время похода. «Но чтоб не увлекаться, братцы. Руки чтоб не дрожали, глаз — алмаз и чтоб прицел не сбивался» — напутствовал матросов контр-адмирал.
— За вас, дорогой Владимир Николаевич, — старший офицер «Ушакова» поднял бокал, — мы давно ждали, когда вас оценят по заслугам! Ура контр-адмиралу Миклухе!!!
— Ура! Ура!! Ура!!! — дружно поддержала «старшОго» кают-компания.
— Благодарю, господа, — эмоциональный Миклуха расчувствовался, — счастлив служить с вами, надеюсь остаться на «Ушакове», как, Александр Александрович, не прогоните?
Молодёжь рассмеялась, а старший офицер броненосца кавторанг Мусатов выразительно пожал плечами и посмотрел вверх. То, что Небогатов начал «разгонять» новоиспечённых контр-адмиралов с кораблей, которыми они ранее командовали, не обсуждал только ленивый. Резон в этом действительно был — новым командирам не очень то комфортно служилось под ревнивым приглядом командиров прежних, взять хотя бы видимое всем охлаждение Племянникова и Бухвостова, прежде прекрасно ладивших, но не поделивших «Александр» после получения Николаем Михайловичем адмиральских погон. А тут ещё Брусилов на «Громобое»…
— Ладно, буду вас навещать, — Миклуха без слов понял своего старшего офицера, — меня Николай Иванович на «Наварин» переводит. Как только придёт «табуретка» во Владивосток, так я сразу туда.
— Отряд Бухвостова вышел для обеспечения проводки во Владивосток сахалинцев?
Миклуха кивнул. Уровень секретности с учреждением разведывательного отдела резко возрос. О плане предстоящей операции знали семь человек и Владимир Николаевич в это число входил. Но по настоятельному требованию Свенторжецкого «открыл карты» только в море.
— Да, «Наварин», «Иртыш», «Анадырь», «Корея», «Николай», «Днепр», «Кубань» обогнут Сахалин и в заливе Анива соединятся с Бухвостовым. Брусилов перейдёт на «Николай» и поведёт отряд на Камчатку. Из Петропавловска прерывать коммуникации Японии проще, нежели чем из Николаевска на Амуре.
— Ясно, а мы, значит, идём отвлекать Того.
— Точно так, Александр Александрович, точно так. Но и Гензан надо обстрелять, разворошить гнездо осиное. Да, сразу хочу сказать — командовать «Ушаковым» предстоит вам. Николай Иванович иной кандидатуры на мостике нашего славного броненосца не видит. Так что начинайте прямо сейчас. Миклуха постучал по бокалу.
— Господа, за нового командира «Ушакова», доблестного Александра Александровича Мусатова — Ура!!!
Опустошив и расколотив по примеру Миклухи бокалы, офицеры приступили к обеду, оживлённо обсуждая новости. По всему выходило, что командующий составляет мощную эскадру по обороне Владивостока из «Наварина», «Донского», трёх броненосцев береговой обороны и полутора десятков малых миноносок, собранных в мастерских Владивостокского порта. Действуя совместно с подводными лодками и крепостными батареями, такой отряд может противостоять значительным силам японцев, пока остальной флот действует далеко от главной базы.
В 16 часов «Жемчуг», шедший в тридцати милях впереди эскадры радировал об обнаружении вспомогательного японского крейсера и двух больших миноносцев. Неприятель развернулся и побежал от самого скоростного крейсера Тихоокеанского флота. Левицкий испросил разрешения на преследование, получил от комфлота «добро» и дал полный ход. Мощная радиостанция «камешка» легко перебивала все попытки «…Мару» дать сигнал главным силам, но и так было понятно — германский «Телефункен» глушит передачи, значит северные варвары где то рядом. Через два часа погони «Жемчуг» приблизился к японском крейсеру на 55 кабельтов и тут резко сбавил ход один из миноносцев. Сначала русские решили, что самураи выходят в согласованную атаку, тем более второй миноносец также притормозил и подтянулся к собрату. Однако пройдя рядом несколько минут (очевидно командиры совещались) миноносцы разошлись влево-вправо. Причём скорость первого была заметно ниже, чем у второго — максимум узлов 15.
Левицкий задумался. Догонять «Мару» убегающую на хороших двадцати узлах, нужно было часа три, к этому времени могли появиться японские бронепалубники, а вот «захромавший» миноносец и есть та самая синица в руках.
— Господа, меняем курс, меняем цель, — капитан первого ранга весело посмотрел на офицеров, — чёрт с ней с «Мару», для начала угробим мелочь. Эй, на дальномере, дать дистанцию до левого миноносца!
Левицкий и Ферзен негласно соперничали, оба заслуженно получили орден Святого Георгия 4 степени, оба за отличие были досрочно произведены в капитаны первого ранга, оставаясь командирами «камешков». Впрочем, за три «небогатовских» месяца на флот обрушился не дождь — ливень наград и досрочных продвижений по службе. Контр-адмиралами стали Клапье де Колонг, Бухвостов, Игнациус, Брусилов, теперь вот Миклуха, на очереди Бэр. Так что незазорно капитану первого ранга командовать лёгким крейсером-разведчиком, ой как незазорно.
И пускай на счету «Изумруда» есть утопленный неприятельский вспомогательный крейсер, «Жемчуг» своё доберёт, да и японский эскадренный миноносец — цель достойная. Правда, есть опасения, что самураи хитрят, — отвлекают русских, отводят от «Мару». Совсем как утка прикидывается раненой и уводит лису или охотничьих собак от утят…
Но опасения Левицкого не оправдались — у японца действительно вышли из строя два котла и умудрившись на ходу передать портрет императора на борт «одноклассника» доблестные самураи готовились подороже разменять свои жизни.
Орудия русского крейсера послали первые «приветы» с 45 кабельтов, японец против ожидания не разворачивался и не кидался в самоубийственную геройскую атаку а выжимая около 15 узлов казалось взял курс на Сасебо, главное «логово» Соединённого флота.
Комендоры «Жемчуга» приобрели немалый опыт с момента прорыва и ведения боевых действий. Тут и учебные стрельбы и перестрелки с неприятелем и учёба на «курсах наводчиков» — сразу после прихода во Владивосток воодушевлённые офицеры создали такие «матросские курсы» по обмену опытом среди комендоров, минёров, сигнальщиков, даже кочегаров. Небогатов работу «матросской академии» всемерно поощрял, грозным приказом обязав командиров и старших офицеров так выстроить службу, чтобы пропусков занятий «курсистами» не было. Николай Иванович считал, что в идеале, если позволят финансы, флот просто обязан оставлять на сверхсрочную хороших специалистов, приплачивая им, дабы не обучать с азов, с каждым новым призывом, всё тех же комендоров, минёров, сигнальщиков и кочегаров, что как бы не дороже в конечном итоге и выходило…
За пятнадцать минут по вёрткому, маневрирующему миноносцу было выпущено две сотни снарядов из 120-миллиметровок, видимых попаданий насчитали четыре, но на «Жемчуге» были уверены — враг получил куда больше, не все снаряды взрывались. Артиллеристы обречённого миноносца отличились дважды, лупанув по трубе крейсера и превратив в решето корабельную шлюпку.
Но превосходство в скорости и калибрах сказались — на 23 минуте с момента открытия огня в машинном отделении миноносца рванули котлы. Левицкий приказал повернуть к неприятелю не стрелявшим правым бортом и истомившиеся в ожидании драки расчёты накрыли неподвижную цель с третьего залпа.
— Павел Павлович, — обратился к командиру молоденький мичман, прибывший вместе с покойным уже Бирилёвым. — не пора ли прекратить стрелять, враг поражён, к чему лишние жертвы.
— Знаете, что я вам скажу, милый Серёжа, — каперанг посмотрел на ещё трёх офицеров, повернувших головы в их сторону, — ОНИ ВАРЯГ НЕ ПОЖАЛЕЛИ. И о судьбе «Решительного» вы в курсе?
— Но ведь там люди!
— Прекратить истерику, мичман! Мы не людоеды, поднимут белый флаг — моментально задробим стрельбу. Всё равно самураи позарежутся, как уже не раз бывало. А пока хоть одно орудие у них действует, будем стрелять, я своих матросов берегу!
То ли кровожадность командира русского крейсера сыграла свою роль, то ли случай, но спасённых с внезапно завалившегося на правый борт и перевернувшегося миноносца не было…
Небогатов решение Левицкого удовольствоваться «гарантированной добычей» а не гоняться за журавлём в небе одобрил. То, что противник теперь знает о приближении русской эскадры, ничего не меняло в планах адмирала. Собственно говоря и сам рейд на Гензан был отвлекающей операцией, дабы помочь соединению Бухвостова-Брусилова во-первых соединиться с «сахалинцами», а затем спокойно провести во Владивосток транспорта. «Суворов» «Орёл» и «Наварин» пяти броненосным крейсерам Камимуры были явно не по зубам, да еще «Россия» с «Громобоем», рвущийся в драку Стемман. Нет, всё нормально будет на севере. Главное под ночную атаку миноносцев не угодить.
А небогатовской эскадре Того может противопоставить только два броненосца. Ну, пускай даже «Асахи» выйдет с уполовиненной мощью главного калибра. Против «Александра» «Бородино» и «Осляби» с тройкой броненосцев береговой обороны «друг Хейхатиро» не вытянет…
К Гензану планировали подойти в полдень 4 августа, а пока с наступлением сумерек корабли готовились к вероятным минным атакам. Офицеры в кают-компании флагманского броненосца обсуждали утопленный «Жемчугом» миноносец и прикидывали сколько же ещё у врага осталось носителей самодвижущихся мин. Получалось много. Ой как много…
Два контр-адмирала «небогатовского призыва» Николай Бухвостов и Лев Брусилов, получив ответственное задание (Бухвостов по проводке во Владивосток эскадренного броненосца «Наварин» и транспортов, до сей поры отстаивавшихся между Сахалином и материком, а Брусилов — по развёртыванию крейсерской войны в Тихом океане, с базированием на Петропавловск) устроили импровизированный военный совет в адмиральском салоне.
До точки рандеву с «Сахалинской эскадрой» адмиралам было «по пути» и разговор как раз шёл о соединении с подопечными Клапье де Колонга. Бухвостов на правах хозяина («Суворов» приказом командующего стал его флагманским кораблём) потчевал коллегу китайским чаем и китайскими же сладостями. Брусилов, что греха таить, был недоволен решением Небогатова «урезать» его отряд и оставить «Громобой» во Владивостоке. Нет, в глубине души Лев Алексеевич понимал — если Того и Камимура объединятся, то противостоять им должна серьёзная сила и сильнейший крейсер куда полезнее в драке с «асамоидами», чем в качестве рейдера на торговых путях между САСШ и Японией. Но хотелось иметь под рукой настоящий, не переделанный из парохода, океанский рейдер, ох как хотелось…
— Угощайтесь, Ваше превосходительство, — чаёк отменный, — Бухвостов в отличие от коллеги находился в превосходном настроении, — и вы, Владимир Иванович, не скромничайте.
Капитан второго ранга Семёнов, назначенный к командованию броненосцем «Николай 1», с оставлением в должности флаг-капитана «Отдельного Камчатского отряда Тихоокеанского флота» рассеяно кивнул. То, что Небогатов ненавязчиво помогает, продвигает по службе (командование эскадренным броненосцем — запись огромной важности в служебном формуляре) радовало кавторанга, но на броненосец надо было ещё попасть. Чем чёрт не шутит — наткнутся сахалинцы на пятёрку крейсеров Камимуры и «Наварину» с «Николаем» не отбиться…
Впрочем, даже после благополучного «переезда» Брусилова и Семёнова с могучего «Суворова» на древний «Николай» проблем у «камчатцев» будет в избытке…
Во-первых — «угольный вопрос», вряд ли российским представителям на американском континенте и в Азии достаточно быстро удастся зафрахтовать угольщики и отправить их через театр военных действий на Камчатку. Да и снабжение экипажей и гарнизона должны казне «влететь в копеечку». Нет, грамотный моряк, мыслящий стратегически, капитан второго ранга был только рад вниманию, уделяемому императором делам флотским. Но как флаг-капитан и командир флагмана уже начал думать как же «расшить» наиболее узкие места (уголь, организация береговой обороны, система оповещения, укомплектование наблюдательных постов)…
Бухвостов прокладывал курс, стараясь не удаляться от материка более чем на 15 миль. Здесь и опасение ночных атак многочисленного японского миноносного флота свою роль сыграло, да и фактор секретности никто не отменял. Чем позже япошки обнаружат разномастную, но грозную эскадру (два броненосца, два броненосных крейсера, три бронепалубника-шеститысячника, «Изумруд» в качестве разведчика) тем лучше.
Старших офицеров мучил вопрос — обзавелись японцы «дальнобойными» радиоаппаратами, или преимущество по связи пока остаётся у российского флота. Клапье де Колонг одну из двух немецких радиостанций установил на «Наварин» и теперь русские эскадры точно не потеряются на океанских просторах. Если, конечно, радисты не подведут и противник не поломает все планы и расчёты.
— Жаль Константина Константиновича, — Семёнов отставил стакан, — похоже, так и вмёрзнет в лёд в «Амурской луже», — растащили его корабли. Остались инвалидные «Мономах» и «Сисой»…
— Кто бы мог подумать, — Брусилов оторвался от изучения карты Сахалина, — что забившаяся в устье Амура эскадра из шести старых броненосцев так сильно воздействует на неприятеля. Я поначалу решил, что Того всеми силами на Владивосток навалится. Ан нет — раздёргал флот, начал сторожить проливы и Николай Иванович блистательно этим воспользовался.
— Думаю, «пофартило» нашему адмиралу только потому, что он наплевал на все распоряжения «из-под шпица». Я наблюдал за Николаем Ивановичем, как только он «Александр» сделал флагманом, — абсолютное спокойствие, никаких терзаний, метаний, нервов. Полная противоположность Рожественскому! Небогатов словно заранее знал, что будет делать, вступив так нечаянно в командование, — не ждал Николай Иванович инструкций, «высочайшего понуждения», как Витгефт в Порт-Артуре. Может, поэтому всё и получилось?
Стемман, желая проверить «Богатырь», испросил разрешения на «пробную гонку» с «Изумрудом» и два быстроходных крейсера, на виду у эскадры начали «состязание». Азартная молодёжь делала ставки — выжмет взрезанный скалой «Богатырь» хотя бы 20 узлов или же звание «скорохода» осталось в прошлом…
Адмиралы опасались иного, — вдруг да Александр Фёдорович Стемман, «соскучившись» по морю увлечётся и «запорет» машины. Но осторожный Стемман, идя вровень с «Изумрудом» на 22 узлах, не стал рисковать и позволил Ферзену первенствовать. Хотя, в докладе на «Суворов» командир «Богатыря» отметил надёжную работу механизмов, возможность дать и 23 узла, и не удержавшись похвалил спецов с «Камчатки», оказавших немалую помощь корабельных «мехам» на заключительном этапе ремонта. Небольшая модернизация «Богатыря» и снятие бесполезных 47-миллиметровых орудий огневую мощь крейсера уменьшили ненамного (увы, но добавить «трёхдюймовок» пока не представлялось возможным, не было во Владивостоке их в достаточном количестве) и грозой для японских миноносцев и бронепалубников «Богатырь» остался.
Ночью отряд Бухвостова оттянулся в море миль на тридцать от российского берега, контр-адмирал не исключал, что хитроумный враг мог устроить в одной из бухт базу для миноносцев и внезапно атаковать русские броненосцы с той стороны, откуда не ждали. Форсировать пролив Лаперуза предполагалось с раннего утра, дабы полностью использовать световой день, не попасть под атаку миноносных отрядов японцев в тёмное время суток. Потому не спешили, ночами сбрасывали ход до 7–8 узлов, рассчитывая форсировать пролив с севера, с первыми лучами солнца.
В 9 часов 15 минут 5 августа Ферзен сообщил о дымах у островка Монерон. «Богатырь» ускорился и пошёл за «камешком», дабы поддержать «Изумруд», — при вероятной и крайне нежелательной встрече с «Сума», «Акицусима», «Акаси» или «Цусима». Но «испачкавшие» горизонт два японских миноносца в драку ввязываться предсказуемо не стали и пока один форсируя машины, поспешил доложить командованию о русском разведчике, второй попытался обойти «Изумруд» по большой дуге, дабы разузнать — какие силы северных варваров идут к проливу Лаперуза. Однако тут на любознательного японца накатил «Богатырь», легко выдавший за 20 узлов. Пришлось самураю отступить, а Стемман не удержался и скомандовал расчётам разрядить орудия по неприятелю. Три залпа трёх шестидюймовок лишь раззадорили комендоров, но каперанг дал отбой и приказал сбавить ход, — Александр Фёдорович, насиделся на берегу и берёг свой корабль…
Получив указания от Бухвостова пара «Изумруд»-«Богатырь» на 17 узлах устремилась к проливу Лаперуза. Отряд, прибавив ход до 13 узлов, готовился к бою. Адмиралы яростно спорили, какую тактику избрать. Понятно, что завидев «Орёл» и «Суворов» японцы отступят, а вот если на первом этапе «не светить» броненосцы, тогда высока вероятность боя — не удержится Камимура, постарается если и не утопить, то максимально повредить крейсера, особенно старых своих знакомых — «Громобой», «Россию», «Богатырь». Если сконцентрировать огонь на одном из вражеских броненосных крейсеров, если артиллеристы не подведут (а выучка расчётов благодаря практике и небогатовской «матросской акадЭмии» здорово выросла) то возможно, удастся нанести серьёзные повреждения хотя бы слабейшей «Адзуме», сбить ход. А тут — бах, и бородинцы накатят!
План был хорош, но Брусилову он не нравился неминуемым избиением русского крейсерского отряда, ремонт кораблей при куцых возможностях мастерских Владивостока растянется минимум на полгода. Если утопить в придачу к «Якумо», ещё один корабль линии, то дело того стоит, а если не получится — это будет стратегическое поражение русского флота, даже без потерь в вымпелах…
Бухвостов с доводами коллеги-стратега согласился, но предложил рискнуть. Тут главное предупредить командиров — на рожон чтоб не лезли, особенно «игрушечный» «Изумруд» и «Аврора», в перегруз забитая «гостинцами» для Камчатки…
Камимура, получив известие о приближении русских, не сомневался, — вслед за разведчиками вскоре обозначатся и «серьёзные» корабли. На данный момент «Асама» и «Ивате» находились в Немуро, там же отстаивались и наскоро чинились после боя с «Мономахом», «Акицусима» и «Сума». Информация о выдвижении серьёзного отряда неприятеля к Гензану и обстреле места базирования адмирала Того, дошла до севера Хоккайдо оперативно и Камимура был уверен — на прорыв идут «Россия» и «Громобой», которых как раз у Гензана и не увидели наблюдатели.
Пролив Лаперуза перекрыли «Идзумо», «Токива» и «Адзума». «Цусима» и восемь эсминцев решили «попугать» «Богатырь» и «Изумруд», но отвернули, не сходясь ближе 30–35 кабельтов. Стемман развернув крейсер левым бортом (там, по мнению каперанга, были самые подготовленные комендоры) к неприятелю, дал команду на открытие огня. Шестидюймовки забахали вразнобой, каждая выбирая «свою» цель, и пока японцы не выскочили из зоны обстрела, выпустили от 8 до 12 снарядов. Наблюдали два близких накрытия миноносцев и, похоже, «Цусима» таки словила «богатырский привет», но точно утверждать было нельзя — если и попали, то разрыва не случилось…
Японская «лёгкая кавалерия» поспешила укрыться за «большими братьями», «Богатырь» и «Изумруд» притормозили в шести милях от неспешно дефилирующих от мыса Сойя к мысу Крильон «броненосцев второго ранга». Камимура вёл отряд на семи узлах и когда с норд-веста показались и были опознаны «Аврора», «Олег», «Громобой» и «Россия», возблагодарил богов.
Драки адмирал не боялся, наоборот — страстно желал. Тем более драки смертельной, непременно с «разменом» кораблей, уничтожением врага. За расстрел Вакканая и нарочитый трёхчасовой десант, с циничным фотографированием на развалинах маяка, русские заплатят. Тогда только категорический приказ Того заставил отойти, но сегодня отступления не будет! Спешат на помощь, «Асама», «Ивате», «Сума», «Акицусима». Тройку броненосных крейсеров прямо сейчас поддержат «Цусима» и «Акаси» с дюжиной миноносцев. Нет, шести русским крейсерам не пройти в океан, а кое-кому предстоит сегодня перейти в «отряд „Рюрика“»!
Идущие строем фронта четыре русских крейсера немилосердно дымили, подтверждая сведения о нехватке во Владивостоке качественного угля, из-за чего адмирал Небогатов половину гарнизона отправил прокладывать железную дорогу к Сучанским шахтам.
Что ж, через час форсированной работы на дрянном угле у противника начнут забиваться котлы и тогда адмирал Брусилов, (разведка доложила, что именно он командует русскими большими крейсерами) вряд ли сможет избежать боя, а если и продержится днём, то ночью будет неминуемо добит атакой отчаянных миноносников…
Сообщение сигнальщиков о дымах и силуэтах больших кораблей, прячущихся за крейсерами, вогнало Камимуру в ступор.
Это могли быть только бородинцы. Значит хитрец Небогатов в который уже раз разделил силы и воспользовался тем, что из четырёх броненосцев Соединённого флота полностью боеспособны лишь ДВА! Неужели придётся отступить, пропустить врага, и в который уже раз стать самым ненавидимым в Японии военачальником…
Камимуру своевременно оповестили об уходе Того в Сасебо. Небогатову как «подачку» оставили пару старых пустых пароходов и два дежурных миноносца, укомплектованных новобранцами. Вся задача этих смертников заключалась в пересчёте русских кораблей и информировании начальника порта, который сообщит о составе вражеской эскадры уже командованию флота.
Отсутствие «России» и «Громобоя» храбрецы отметили, равно как и наличие в набеговой эскадре трёх больших броненосцев. Но, что осторожный русский адмирал вытащит в море ВЕСЬ флот, Камимура не ожидал.
— Курс на ост, увеличить скорость до 17 узлов, — вице-адмирал отошёл от командира крейсера и грязно выругался в пространство, уже не сдерживаясь при подчинённых, не боясь утратить репутацию невозмутимого и сдержанного флотоводца. Очередное позорное отступление! И наплевать, что противник несоизмеримо сильнее, что надо сохранить корабли для решающего сражения — адмирала в который раз сделают крайним. «Хорошо пехотным генералам, — подумал Камимура, — всегда можно подняться из окопа и пойти на врага, оставив дивизию на исполнительного и толкового полковника. Жаль, в войне на море, такое невозможно. Безумная отвага адмирала Дева, стоила империи двух лучших бронепалубных крейсеров. А сцепись он сейчас с русскими, дай волю ярости и жажде смерти в бою, — минимум флагманский „Идзумо“ и наименее защищённый „Адзума“ будут утоплены. Нет, Хиконодзё Камимура уйдёт один, не потащит за собой сотни опытных, так нужных Японии моряков»…
Бухвостов, получив известие о бегстве неприятеля, дал приказ держать 15 узлов. «Орёл» и «Суворов» неторопливо разгонялись, выходя на передний план, крейсера разошлись, освобождая место двум бронированным исполинам. Русская эскадра прошла пролив Лаперуза строем фронта, противник уходил на восток. Шесть крейсеров надёжно прикрывали броненосцы и бросать в самоубийственную атаку миноносцы Камимура не стал, день пройдёт, а ночью шансов покрасться к врагу на дистанцию уверенного поражения на порядок больше…
На «Суворове» установили связь с «Навариным». «Сахалинцы» на пяти узлах приближались к расчётной точке, где им и следовало дожидаться отряд Бухвостова — Брусилова.
Бородинцы легко держали 15 узлов и практически не отставали от броненосной троицы Камимуры, также шествующей строем фронта. Стемман, получив разрешение действовать самостоятельно, настропалил механиков и «Богатырь» помчал вперёд, ориентировочно выдавая 21–22 узла и достаточно быстро начал обгонять идущий крайним правым «Адзума». На японском крейсере французской постройки дерзкий русский бронепалубник обстреляли всем правым бортом, но снаряды падали не ближе кабельтова, к тому же «Богатырь» чуть довернув вправо, и, как показалось сигнальщикам на «Суворове», ещё немного ускорился…
— Дорвался Александр Фёдорович до драки, теперь не слезет с «француженки», — довольно хмыкнул Бухвостов, — эй, сигнальцы, передать на «Громобой» и «Россию» — дать полный ход, вступить в кильватер «Богатырю».
— Не ожидали самураи такой прыти от покалеченного крейсера, — Брусилов стоя на мостике рядом с Бухвостовым неодобрительно покачал головой, — Николай Михайлович, а ведь покалечим «рюриков»…
— Рискнём, Лев Алексеевич. Думаю — «отгрызём» сегодня у Камимуры либо один из крейсеров, либо несколько миноносцев, когда они кинутся в отвлекающую атаку. Или вы после «Якумо» ревностно к этому делу относитесь — оставшиеся японские броненосные только ваши?
— Да забирайте, не жалко…
Пока контр-адмиралы мило беседовали, «Громобой» а за ним «Россия», вырвались вперёд и приняли вправо, «отжимая» японцев от Хоккайдо. Камимура уходил строго на восток, в океан, даже не подумав склониться к родному острову. То ли боялся быть прижатым к прибрежным скалам, то ли не хотел показать согражданам, как его в очередной раз гонят русские.
«Богатырь», забежав на пару кабельтов вперёд «Адзумы», наконец то открыл огонь по детищу французских корабелов. За час с четвертью крейсер Стеммана, умело маневрируя, не имел ни одного попадания и Александр Фёдорович, получив с дальномера уверенное: «сорок два кабельтова» дал отмашку артиллеристам.
То ли «командировка» тридцати «пушкарей» крейсера в поход на «Рионе» дала столь нужную расчётам практику, то ли сказались теоретические занятия офицеров и наводчиков, а возможно сам Нептун решил реабилитироваться и помочь «нефартовому» кораблю, но с третьего залпа «Богатыря» в высокобортную «Адзуму» начали «ввинчиваться» русские снаряды. Командир крейсера Какуити Мураками не собирался стоически терпеть обстрел и, не испрашивая разрешения у адмирала, приказал прибавить ход и принять два румба вправо. Носовая башня «Адзумы» хищно нацелилась на дерзкий русский бронепалубник, но в это время рвануло в каземате правого борта и десятитысячная махина зарыскала по курсу, два восьмидюймовых снаряда ушли далеко в сторону…
— Вот они, наши «дубовые» в умелых руках когда надо подрываются, — закричал обрадованный Стемман, — давай ребята, поджаривай япошку!
На помощь терпящему поражение в артиллерийской дуэли со слабейшим противником крейсеру развернулись шесть миноносцев. «Токива», с новым командиром, старшим офицером и старшим артиллеристом (прежних не так давно выкосил снайперским огнём лейтенант Нозиков с «Мономаха») зажатая справа «Адзумой» а слева — «Идзумо», прибавила ход. Камимура, также отдавший приказ командиру флагмана ускориться, дабы выйти вперёд и видеть, наконец, что происходит, только и мог витиевато выругаться.
Стемман, оценив обстановку полным ходом пошёл на вражеские миноносцы, шестидюймовки крейсера бахали с невероятной частотой. По «Адзуме» открыл огонь «Громобой».
— Господа, вы только посмотрите какой великолепный военно-морской кабак устроил Александр Фёдорович, — Бухвостов отдал приказ дать полный ход и «Суворов», дрожа от напряжения и боевого задора нёсся за врагом. «Орёл» не отставал — разгрузка «бородинцев», и изрядно поднаторевшие за время похода и боевых действий механики и кочегары творили чудеса — шестнадцать узлов броненосцы держали уверенно.
— Хорошо идём, — заметил Семёнов, — а Стемман действует абсолютно верно. Сейчас «Богатырь» на контркурсах расколошматит миноносников, попасть миной в крейсер идущий как бы не на 23 узлах, это надо умудриться. А комендоры у Александра Фёдоровича мало в чём мономаховским уступят…
Флаг-капитан «Отдельного Камчатского отряда Тихоокеанского флота» напророчил удивительно точно. Сближающиеся на скорости около 50 узлов миноносцы и крейсер без потерь разойтись уже не могли. Но попасть в вёрткий и скоростной «Богатырь», яростно отстреливающийся с обоих бортов, было почти невозможно. Нет, трёхдюймовки миноносцев несколько раз зацепили крейсер, но чтобы миной(торпедой) образца 1905 года угодить точно в цель на таких скоростях…
Стемман, вцепившись в поручни, с перекошенным лицом, закусив верхнюю губу, стоял на мостике, отмахнувшись от старшего офицера, требующего укрыться за бронёй.
— Нет, если попадут в крейсер, я не вынесу второго ремонта. Прошу вас, Виктор Николаевич, пройдите в рубку. Если меня зацепят, в общем, будьте готовы принять командование!
Эти был звёздный час, а вернее минуты (сближение с противником и бой уложились в чуть более четверти часа) каперанга Стеммана. Александр Фёдорович побледнел от волнения, увидев как шестидюймовый снаряд «Богатыря» на двадцати кабельтовых «вскрыл» вражеский миноносец и тот запарив, начал заваливаться на правый борт. Ну а когда сразу три самодвижущихся мины прочертили след в сторону корабля, отважный офицер побагровел и так изматерил ё… япошек, что сигнальщики, спрятавшиеся от осколков, расправив плечи встали чуть поодаль от исходящего яростью командира. Все три мины прошли мимо стремительно мчащего крейсера, а миноносцы, приблизившиеся на пистолетный выстрел, были в клочья, мгновенно и страшно, разорваны орудиями «Богатыря». Как будто медведь, вырвавшийся из клетки, своими когтями прошёлся по обнаглевшим, страх потерявшим болонкам…
Два из шести уцелевших миноносца отбежали к «Идзумо», «Богатырь» не сбавляя ход пёр на «Цусиму» и очередные шесть миноносцев, за взбесившимся русским крейсером на предельной скорости шли три японских броненосных. «Идзумо» наконец то вырвался вперёд. «Адзума» понемногу отставал, но дистанцию в 50–55 кабельтов между собой и преследующими «рюриками» пока удерживал. За «Громобоем» следовала «Россия». Заметно отставала четвёрка — «Аврора», «Олег», «Суворов», «Орёл». На бородинцах сбавили ход до 15 узлов, а крейсера, не способные догнать японцев, охраняли броненосцы, мало ли откуда выскочат неприятельские миноносцы, не мог же Стемман уничтожить их все…
Камимура, получив сообщение об интенсивном радиообмене преследующих его русских, с некими кораблями, резонно решил, что с Сахалина идут «Наварин», «Сисой» и «Николай» с «Мономахом», не рискнувшие скрести килями дно Татарского пролива. А следовательно, курс строго на восток приведёт его эскадру прямо под двенадцатидюймовки пожилых, но смертельно опасных русских броненосцев. Теперь становилось понятно, почему осторожный Небогатов не оставил во Владивостоке ни одного серьёзного корабля. Командующий Тихоокеанским флотом решил воспользоваться временным выбытием из строя «Асахи» и «Фудзи» и собрать все силы в один кулак. Вероятно, русские готовятся к генеральному сражению. Либо к проводке транспортов с десантом, что однозначно выльется в решающую битву. Япония, послав лучших своих сынов в Маньчжурию, может полагаться лишь на доблесть и выучку флота. Что ж, транспортов сегодня не обнаружили, следовательно, главная битва впереди. И чтобы победить в решающем сражении, можно проиграть мало что значащий бой, главное — сохранить корабли.
Приказ адмирала на «Цусиму» и «Акаси», был чёток и краток. Боя с «Богатырём» не принимать, отходить на юго-восток, навстречу «Асама», «Ивате», «Сума», «Акицусима». Если русский крейсер увяжется за ними, то этого демона Стеммана, вдосталь напившегося сегодня крови молодых и отважных до безрассудства миноносников, шесть крейсеров и десяток больших миноносцев точно не выпустят…
А «Идзумо», «Токива», «Адзума» пока пойдут до мыса Анива и там, резко повернут на юг. Если оказавшийся впереди «Богатырь» решит притормозить три броненосных крейсера, то шесть восьмидюймовых орудий разорвут бронепалубник с такой же лёгкостью, как он чуть ранее уничтожил японские миноносцы…
Но вполне здравый и осуществимый план Камимуры сорвал герой этого дня Стемман. Убедившись, что лёгкие крейсера неприятеля с полудюжиной эскадренных миноносцев во всю прыть удирают, Александр Фёдорович, отошедший от боевого безумия, отдал приказ снизить ход до двадцати узлов. Убедившись, что «Идзумо» вышел вперёд, и неприятельская троица образовала что-то вроде уступа вправо, с немного отстающим «Адзума», Стемман немного притормозил и, дождавшись «японского француза» возобновил артиллерийскую дуэль, с расстояния в пятьдесят кабельтов.
Камимура клял себя последними словами, — слабейший крейсер был опрометчиво поставлен концевым, но начинать перестроение под огнём неприятеля — значило образовать кучу и позволить «Громобою» и «России» приблизиться на опасное расстояние.
Чёрт, если бы не русские броненосцы, оказавшиеся неожиданно ходкими и изрыгающие чёрный дым из труб в прямой видимости, можно было смело развернуться и сойтись с «рюриками» в смертельном клинче. «Изумруд», «Олег», «Аврора» и даже крепкий «Богатырь» также превратились бы в развалины.
С «Адзума» передали — две шестидюймовки правого борта ограниченно боеспособны, машины работают на пределе, пробита третья, отстоящая от остальных двух труба, что не способствует гонкам. Проклятый Стемман отметился и здесь. Четыре попадания во «француженку» за небольшой промежуток времени — это очень хороший результат. Если у комендоров «Громобоя» и «России» такая же выучка, четырьмя миноносцами потери могут и не ограничиться…
Мрачные размышления адмирала прервал доклад старшего офицера крейсера о зависшем впереди-справа от «Адзума» русском бронепалубнике. Это было чертовски опасно. Повернуть «все вдруг» и раздавить наглеца не получится, Стемман уйдёт, пользуясь преимуществом в скорости, да и «рюрики» за время манёвра подтянутся ближе и начнут пристрелку, где любой перелёт по «Адзума» ловит «Токива». Идти прежним курсом, так Стемман не дурак — притормозит и начнёт гвоздить из всех стволов «Адзума», сбивая тому ход. Даже получив серьёзные повреждения «Богатырь» останется на плаву, а «француженку» раздавят «бородинцы»…
Пока японский адмирал предавался невесёлым стратегическим размышлениям, на «Суворове» вели оживлённую «переписку» с «Навариным». Фитингоф оставил «Иртыш», «Анадырь», «Корею», под присмотром «Кубани», а сам на «Наварине», с «Николаем» и «Днепром» в качестве разведчика, просил разрешения выскочить на пересечку тройке броненосных японских крейсеров.
— Ну что, Лев Алексеевич, погоним Камимуру на Бруно Александровича? — Бухвостов уже принял решение, но вежливости ради просто обязан был поинтересоваться мнением коллеги, находящегося с ним в одном звании.
— А что нам ещё остаётся? После сегодняшней феерии «Богатыря», я думаю, мы и без Фитингофа можем откусить один-два японских крейсера. Главное помнить, Николай Михайлович — на «России» батальон пехоты, не дай Бог будут потери у сухопутчиков.
— Солдатиков, разумеется, побережём, у них своя стезя. Им в землю вгрызаться, нам — тонуть. Думаю брони и орудий «Богатыря» и «Громобоя» хватит на стопорение одного японца…
Отправив Бухвостова и Брусилова гонять крейсера Камимуры командующий Тихоокеанским флотом очень рассчитывал «прихватить» два исправных броненосца Того в Гензане.
Тогда войну можно будет закончить просто и эффектно. Даже «разменяв» «Александр» и «Бородино» на «Микаса» и «Сикисима». Чёрт с ними, с потерями. Войны без потерь не бывает. Уничтожить Того, перекрыть возможность снабжения японской армии в Маньчжурии — вот она и победа в так несчастливо начавшейся войне, победа завоёванная флотом! Подавляющее преимущество в кораблях линии надо непременно использовать. Тем более царь, передав в подчинение Командующему Тихоокеанским флотом не только Владивостоксую крепость, но и Уссурийский отряд, требовал наступления сухопутных сил в Корее.
Генерал Брусилов, спешно собирающий офицеров и лучших унтеров-пулемётчиков в дивизию морской пехоты, телеграфировал из Петербурга об укомплектовании целого батальона кубанскими пластунами. Станичники, узнав, что шефство над дивизией отдано цесаревичу Алексею, по малолетству которого морпехами будет «заведовать» сам император, охотно пошли «в морские казаки».
Тут, кстати, здорово помогла огромная статья Николая Кладо, подробно разобравшего героическую историю запорожских казаков, хозяйничавших на своих «чайках» на черноморском побережье. Ну и тот факт, что казак идёт на царёву службу без коня и это позором не считается, также сподвиг небогатых казаков и младших, вторых-третьих сыновей в семье, записываться в морскую пехоту.
Только вот время поджимало. В лучшем случае в конце августа подтянутся во Владивосток первые подразделения по «овладению Японией» — со звучными эпитетами опять-таки виртуоз пера Кладо постарался. Но осеннее Японское море…
В общем, Небогатов пока не особо загадывал, как они пройдут, состоятся ли — десанты на Хоккайдо, но вот об овладении Гензаном задумался всерьёз. Особенно сейчас, когда адмирал Того оставил внушительную русскую эскадру «с носом» — буквально за сутки перед появлением превосходящих сил неприятеля уйдя в Японию, скорее всего в Сасебо, где достать его ой как затруднительно.
Последние пространные шифровки самодержца свидетельствовали о том, что Николай не отступится и будет медленно, но неуклонно «дожимать» микадо. Тем более политическая обстановка «вдруг» резко переломилась в пользу России. Французы, обеспокоенные «германскими ухаживания» и посылкой внушительной делегации немецких военных наблюдателей в Харбин и во Владивосток, начали демонстрировать невероятную благожелательность, предлагая не афишируемую помощь в дальневосточной войне «доблестным русским союзникам». Небогатов телеграфировал военным агентам во Франции немедленно истребовать ВСЮ документацию по подводным лодкам и минному(торпедному) оружию, допустить офицеров русского флота на все заявленные ими к осмотру корабли союзного французского флота. В противном же случае адмирал грозил «развернуть» спешно посланную на театр военных действий французскую миссию наблюдателей. Царь, которому «лягушатники» мгновенно пожаловались, своего победоносного флотоводца поддержал. Французы утёрлись и показательно и радушно раскрыли объятия русскому военно-морскому атташе…
Уставший от круглосуточной переписки по телеграфу, идущей без учёта разницы во времени, Николай Иванович отдыхал в море. Да и все удачные мысли о дальнейшем противостояние с Соединённым флотом Японской империи приходили к адмиралу не в здании штаба Тихоокеанского флота, — так уж получалось, на кораблях лучше думалось.
Броненосцы береговой обороны и «Ослябя» под руководством контр-адмирала Миклухи начали «долбить» Гензан. Раз уж не получилось одним решительным ударом покончить с ослабленным врагом, необходимо разрушить портовые сооружения, наподдать как следует и по береговой обороне и по пехотным частям японцев — всё потом нашим проще будет отбивать порт. Задача августа-сентября для Тихоокеанского флота — сделать всё возможное, чтоб развевался в Гензане российский флаг! И основания к тому были.
Наступление в Маньчжурии, хоть и «притормозившее», тем не менее, здорово напрягло сухопутную японскую армию. Отряды кавалерии вновь пошли по японским тылам и набравшиеся опыта маневренной войны офицеры разрывали вражеские коммуникации, сжигали склады, уничтожали небольшие подразделения противника. Куропаткин мог торжествовать — его «кутузовская стратегия» наконец-то заработала. Правда, офицеры в войсках по прежнему подшучивали над незадачливым полководцем, ради следования теориям которого пришлось сдать Порт-Артур и где пятиться, а где и бежать до «Сыпингайского уезда». Однако, шутили по-доброму, в войне назревал перелом, — бывалые унтера зря не скажут, мол: «япошка уже не тот, ваше благородие»…
Линевич и Ояма накапливали силы у Мукдена, старательно изображая готовность разыграть второе «Мукденское сражение». Но японцы о наступлении не помышляли, стараясь лишь ослабить, обескровить русские армии. Однако гнать батальоны на пулемёты, дабы занять китайскую деревушку в десяток фанз и отчитаться о «великой победе» было высочайше запрещено. В июне-июле было три случая «бунта» в полках, посылаемых в бессмысленные лобовые атаки и понёсших большие потери. Отчёт Линевича о «бунтах» в Петербурге восприняли крайне болезненно. «Сегодня бунт, а завтра — РЕВОЛЮЦИЯ?» — собственноручно начертал император, публично усомнился в адекватности сухопутных военачальников и привёл в пример геройский флот, где не только сами матросы уничтожают крамолу, но и адмиралы успешно воюют, сберегая корабли и подчинённых и топя суда неприятеля. Тут весьма кстати пришлась и докладная записка Небогатова о необходимости омоложения командного состава. Правда адмирал рассуждал о флоте, но и в армии «хватает старых маразматиков» — прямо, по солдафонски поддержал племянника великий князь Николай Николаевич. В гвардии сей великокняжеский «гафф» с удовольствием пересказывала молодёжь, а в действующую армию крылатая фраза ушла подкреплённая высочайшей рекомендацией поощрять инициативы молодых и энергичных офицеров, имея в виду их дальнейшее продвижение по службе…
Амбициозные поручики и штабс-капитаны, возглавившие «команды охотников» пытались победить противника с помощью маневра, удвоением запаса патронов у лучших стрелков, обустройством ложных позиций и прочими военными хитростями, на первый взгляд безыскусными и примитивными, однако весьма действенными. Слухи о едущих на войну гвардейских полках нервировали армейцев, считающих, что столичные пижоны прибудут на готовенькое и всю славу близкой, выстраданной истинными маньчжурцами победы, припишут себе. Потому, несмотря на осторожность штабистов, в рейды по тылам неприятеля была настоящая очередь, эскадроны комплектовались только добровольцами, пусть даже и пехотинцами, более менее сносно умеющими держаться в седле. Мотивированные и желающие драться мобильные отряды в японском тылу, на огромной территории, занятой, но слабо контролируемой самураями, оказались той страшной русской силой, воспетой ещё Денисом Давыдовым, с которой враг никак не мог совладать.
Нечто подобное Небогатов хотел учинить и в Корее, двинув на юг несколько полков из Владивостока. Вряд ли японцы усилят свою корейскую группировку, скорее наоборот — переведут лучшие батальоны для укрепления Маньчжурской армии. А Уссурийскому отряду вести наступление, имея поддержку с левого фланга силами флота, — почему бы и нет. Только надо вытребовать у Линевича толкового и энергичного генерала — ждать сухопутного Брусилова не хотелось, да и чему он мог научиться, много лет служа и начальствуя в Кавалерийской школе? Пусть уж Алексей Алексеевич морской пехотой занимается. На Хоккайдо, так и быть пошлём, в Корее же нужен не паркетный, а боевой, понюхавший пороха этой войны генерал — воевавший, отступавший, набравшийся кровавого бесценного опыта…
Ну а пока, дабы с наибольшей отдачей использовать выход большой эскадры, вице-адмирал дал команду крейсерам погонять японские миноносцы, обозначившиеся на южных и восточных румбах. «Жемчуг», «Светлана» и «Алмаз» получив по эскадренному миноносцу в пару, отправились на охоту, а старичок «Донской» и «Терек» должны были пройти к северу от порта и сымитировать подготовку к высадке десанта — промерить глубины, погонять на катерах, якобы десантируясь. Для такого дела с бородинцев даже сняли четыре катера и отрядили сию флотилию под командование Лебедева.
«Александр» и «Бородино» составляли резерв, готовый выступить против появившегося неприятеля и подстраховывали четвёрку обстреливающих порт кораблей. Миклуха, получивший неоценимый опыт траления в Татарском проливе, опасаясь японских минных банок, быстро сорганизовал тральную партию из офицеров ББО на катерах, заблаговременно приготовленных как раз для «прогрызания» минных заграждений. Ну а поскольку неприятельский флот из Гензана ушёл, задача существенно облегчалась. Небольшой «Ушаков», ведомый двумя катерами, двигался медленно и представлял прекрасную мишень для береговых батарей. Но вряд ли здесь японцы задействовали современные скоростные и дальнобойные пушки, да и броненосец Бэра был в готовности поддержать отряд ББО.
На «Ослябе» как и ранее под Владивостоком, начали затопление отсеков правого борта, с целью увеличить дальность стрельбы орудий. Не то чтобы крайняя нужда возникла именно через затопление добросить снаряды до предполагаемого размещения береговых батарей, но командующий приказал провести учения, создав искусственный крен, коль уж вместо яростной драки идёт показательная порка врага — почему бы и не опробовать в боевых условиях интересные наработки на будущее. Бэр, будучи автором идеи увеличения предельного угла возвышения орудий посредством затопления отсеков, считал данный опыт особенно ценным для Балтики, где русскому флоту наверняка предстоит отбиваться от англичан за минными заграждениями, и был только рад ещё раз проверить теорию на практике. Однако старший офицер кавторанг Похвиснев, выслушивая доклады трюмных, вполголоса поругивал новации, обеспечившие ему дополнительную головную боль.
— Полно, Давид Борисович, понимаю всю вашу ярость, — Бэр покаянно склонил голову, — но дело для флота нужное, дело для флота важное. Вы уж потерпите.
— Да терплю, куда деваться. Чёрт бы побрал этих умников, инженеров косоруких с верфей Адмиралтейских, — Похвиснев только рукой махнул на шутовство командира, — новейший броненосец, а проржавел едва ли не как десятилетний «Наварин»…
Пока в башнях главного калибра шли приготовления к бою шестидюймовки «Осляби» умудрились успешно отстреляться по двум японским миноноскам, обозначившим попытку атаки броненосного отряда. Один миноносец запарил, остановился и был затоплен экипажем, спасшимся на шлюпке, а второй — отбежал обратно в порт.
«Владимир Иосифович, поздравляю с отбитием минной атаки и утоплением неприятеля, восхищён мастерством ваших артиллеристов», — отсемафорил с «Ушакова» Миклуха.
— Как же, атаки, — командир «Осляби» был несколько уязвлён тем, что производство в адмиралы подзатянулось, в то время как пятёрка «небогатовских орлов» уже получила орлов на погоны, — не пошли бы япошки двумя старыми минарями средь бела дня в атаку, разведывали наши силы для передачи Того в Сасебо…
— Владимир Иосифович, — старший артиллерист отвлёк Бэра от переживаний и самокопаний, — орудия главного калибра к стрельбе изготовлены, заряжены фугасными…
— Да, Сергей Эмильевич, приступайте и далее командуйте сами, тут не морской бой, манёвров не предвидится. Передайте моё особое удовольствие отличившимся расчётам.
— Слушаюсь! — Капитан второго ранга Генке чётко откозырял и спешно направился к носовой башне.
Защищающие порт береговые батареи, дальнобойным орудиям «Осляби», противопоставить ничего не могли. Потому, когда десятидюймовые «подарки» направляемые Генке и Тундерманом, начинали падать в опасной близости, доблестные самураи, организованно, по приказу, отступали в безопасное место. Два старых парохода, два буксира, пытавшихся замаскироваться плавкраном и второй миноносец, уже оставленный командой, были «раздолбаны» в пух и прах, но вот портовые сооружение возгораться не хотели категорически.
Зато провокация «Донского» и «Терека» удалась в полной мере. Японцы решили, что коварные русские собрались высаживать десант, а обстрел порта — манёвр отвлекающий и подтянули к местонахождению крейсеров несколько батарей полевых орудий и то ли пару батальонов, а может быть даже и полк пехоты. Лебедев дал возможность самураям сосредоточиться в прибрежной полосе и полным ходом повёл «Донской» к месту предполагаемой высадки. Артиллеристы старого крейсера открыли шквальный огонь по местам скопления японцев, снарядов не жалели.
— Константин Платонович, а ведь неплохо получилось, — командир «Донского», пронаблюдав воспарившие в воздух вражеские пушки, выкаченные отчаянными защитниками Гензана на прямую наводку, невероятно развеселился, — всё-таки умеет наш адмирал в копеечном деле рублёвый прибыток получить.
— Точно так, Иван Николаевич, — кавторанг Блохин мельком глянул в бинокль на разбегающихся японцев, — а фугасы то наши вполне себе неплохо разрываются, как минимум роту япошек уработали и к ним в довесок три или четыре орудия.
— Константин Платонович, подготовьте наградные списки. Думаю. все расчёты отстрелялись отменно, все достойны быть отмеченными.
Блохин кивнул. За поход и прорыв во Владивосток, а также за тяжёлую, изматывающую, но такую нужную службу «учебно-артиллерийской брандвахтой» командир и старший офицер крейсера-ветерана были представлены Небогатовым, помимо уже полученных орденов Святого Георгия (за «попятнанные» миноносцы во время форсирования Цусимы) к орденам Святого Владимира с мечами третьей степени и продвижению по службе. Лебедев должен был принять командование «Ослябей», как только Бэр получит адмиральские погоны, а Блохин тут же вступит в командование «Донским»…
К вечеру Небогатов, досадуя и чертыхаясь о даром потраченном угле (три уничтоженных японских миноносца адмирал в расчёт не брал), отдал приказ к возращению во Владивосток. Несмотря на то, что быстроход «Жемчуг» здорово напугал японских миноносников, командующий побаивался ночной атаки.
Лидировал эскадру «Донской», три броненосца береговой обороны «замыкали» колонну. Главную ценность флота, — броненосный отряд из «Александра», «Бородино», «Осляби», оберегали «Светлана», «Алмаз», «Жемчуг» и миноносцы.
Добравшись до Владивостока без приключений, эскадра втянулась в Золотой Рог. Николай Иванович злой и не выспавшийся поспешил в штаб флота. На вопрос Свенторжецкого о итогах рейда, адмирал сердито буркнул, что от роты пластунов толку было бы больше чем от прогона чёртовой дюжины кораблей туда и обратно, и прошёл к себе в кабинет. Дурное настроение комфлота объяснялось просто — запасы угля катастрофически таяли, а пополнял их жидкий ручеёк поступлений с Сучанских шахт. Флот, даже отстаиваясь во Владивостоке, пожирал необычайно много топлива. Если император не намерен заключить мир в ближайшие пару месяцев, то угольный вопрос непременно станет стратегическим.
А самодержца, похоже, заусило…
Сейчас, когда Германия демонстративно и напоказ задружила с Россией, не то что Франции, самой владычице морей было жизненно важно пошатнуть, а лучше — порушить эту дружбу двух империй. Не императоров, нет. То, что кузены вместе охотятся, обсуждают балерин и актрисок, а подвыпив, строят планы по разделу мира, знали все, кому положено это знать. Но наметившееся сотрудничество генералитета двух континентальных держав, а особенно отзывы флотских офицеров о «предателях лягушатниках», и о «толковых немцах» передаваемые ещё с эскадры Рожественского нервировали и Париж и Лондон. А теперь и Небогатов из дальневосточного далека так «гавкнул» на французов и так унизил англичан, давая пространное интервью журналистам…
К русскому императору зачастили послы, зондируя почву и намекая о возможных преференциях. А Николаю, очевидно, понравилось быть «пупом» мировой политики…
Вот и сейчас адмирала ждали пространные телеграммы от царя повествующие об успехах в Маньчжурии и необходимости разгрома Соединённого флота к моменту десантирования на Японские острова. Таковых телеграмм у Небогатова скопилось с полдюжины, похоже царственный тёзка, сделав комфлота практически наместником Дальнего Востока, не мог не общаться с конфидентом хотя бы пару суток.
— Евгений Владимирович, будьте добры, уж сообразите ответ Его Величеству, какой-нибудь приличествующий, — скаламбурил вице-адмирал, — у меня бессонница, не соображаю ни черта. Вы же знаете прекрасно, что ответить государю, а я потом отредактирую. Какие ещё новости, расскажите вкратце…
Новостей для командующего было немало. Во-первых, пришло срочное сообщение от Бухвостова о бое в заливе Анива. Увы, но «отгрызть» у Камимуры броненосный крейсер не получилось. Напротив, «Богатырь», столь прекрасно начавший бой и утопивший четыре миноносца, нахватался шести и восьмидюймовых снарядов с «Адзума» и «Токива» и еле успел «отползти» в сторону от прорывающихся неприятельских крейсеров. По счастью убитых было немного — семеро, раненых — тридцать, в том числе и Стемман, не сходивший с мостика, «нашёл свой осколок» взрезавший неистовому каперангу левое бедро. Правда, «Токива» и особенно «Адзума» получили подарки и от «Богатыря» и от «Громобоя». Но хода не утратили, 17–18 узлов держали уверенно. «Громобой» также был побит — вышла из строя левая носовая восьмидюймовка. Учитывая, что флагманский «Идзумо» был целёхонек, погоню за уходящей броненосной троицей продолжать не стали — «Олег» и 17 то узлов держал с огромным напряжением, «Аврора» перегружена, а на «России» — пехотный батальон для гарнизона Камчатки…
Посему Бухвостов и Брусилов наскоро посовещались и решили, что куда важнее выполнить главную задачу, — соединиться с «сахалинцами» и отправить «Камчатский отряд» по назначению. Благодаря мощным радиопередатчикам эскадры встретились практически в запланированной точке, в восточной части залива Анива, разве что погоня за крейсерами Камимуры несколько отсрочила рандеву.
Не без проблем (свежело) Брусилов и Семёнов перебрались на «Николай 1», а вот пехота с «России» на удивление быстро и сноровисто, с матерками и шутками переправилась на «Днепр», заняв наспех сколоченные нары, где совсем недавно ютились пленные японцы, собранные с островов Курильской гряды. Впрочем, российскую пехоту, настроившуюся попутешествовать (а в Камчатский батальон отбирали молодых солдат и почти всех по желанию) флотский сервис не расстроил ничуть — в казармах бывало и хуже. А флотский паёк вообще побудил половину батальона поинтересоваться переводом в морскую пехоту…
«Орёл», «Россия» и немного побитый японцами, но скорости не утративший «Громобой» проводили к проливу Уруп «камчатцев» — флагманский «Николай 1» под флагом контр-адмирала Брусилова, «Аврору», «Днепр» и «Кубань».
Эскадра отстаивалась в Корсаковском посту, ожидая возвращения отряда, на «Суворов» с докладом прибыл Фитингоф.
— Вы уж извините, Бруно Александрович, не смогли удержать Камимуру за хвост, больно скользок оказался, вывернулся. А так хотелось его крейсера под ваши орудия выгнать.
— Ничего, Николай Михайлович, навоюемся. Мои орлы засиделись в «Амурской луже», теперь прямо рвутся в бой. Буду просить Николая Ивановича не запирать «Наварин» в заливе Петра Великого. Ладно романтики мичманцы, орденов жаждущие, так и команда единодушно претензию выставила, — повоевать хотят. А ведь пока шли с Балтики, не наблюдал я воодушевления в экипаже.
— Всё просто, хотят отличиться ребята, что на «Александре», что на «Суворове», что на «Наварине»…
— Э, нет, Николай Михайлович. Вы своих гвардейцев с моими штрафными не равняйте. Но ведь и их проняло — хотят драки!
Фитингоф рассказал, что небольшой переход дался экипажам «Наварина» и транспортов непросто. Почти трёхмесячный «отстой» в Амурском лимане расслабил и команды и офицеров. Разве что штурманам не было покоя — полковник Филипповский казалось, задался целью отметить каждую мель в Сахалинском заливе, организуя на катерах одну за другой экспедиции по исследованию северо-западной части Охотского моря. Ну и минным офицерам нашлось дело — тралить японские мины, выставлять свои. А вот у артиллеристов практики не было…
— Во Владивостоке не заскучаете, а попрактиковаться в стрельбе — да может быть сегодня-завтра и придётся. У Камимуры тут пять броненосных крейсеров, четыре бронепалубника, куча миноносцев. Стемман всё-таки не всех перетопил, как ни старался. Потому высока вероятность ночной атаки, прошу вас, Бруно Александрович, накрутите вахтенных. Могли и расслабиться в «Амурской луже», не в обиду вам будет сказано.
— Какие могут быть обиды, Николай Михайлович. А бой «Богатыря» в учебники войдёт. Надо же — ЧЕТЫРЕ больших миноносца за считанные минуты на дно морское отправить!
— Написать сначала надо те учебники. Ну, коль у нас на флоте Тихоокеанском такие теоретики как Брусилов и Семёнов служат, они и займутся, благо оба были очевидцы подвигу «Богатыря». А пока, Бруно Александрович, давайте сообща продумаем, как отбиваться будем от Камимуры, если он сейчас на нас навалится. Без «Орла», «Громобоя» и «России» нелегко придётся…
К счастью, опасения контр-адмирала не подтвердились, наверняка Камимура «зевнул» разделение эскадр, да и повреждённые «Адзума» и «Токива» не располагали к атакам на броненосцы с «двенадцатидюймовыми аргументами»…
Силы обороны южного Сахалина с мая по август 1905 года выросли даже не в разы — на порядок. Два переброшенных на остров кадровых пехотных батальона без дела не сидели, отрыли несколько линий окопов в 15–20 верстах севернее Корсаковского поста. Оборудовали также основную и несколько запасных позиций для восьми полевых трёхдюймовок, которые как величайшая ценность были переправлены на каторжанский остров после фразы императора, о недопустимости впредь такой ситуации, когда коварный враг топчет землю российскую, пусть даже и каторгу…
Лейтенант Максимов свою «морскую батарею» из пушек «Новика» и трёх морских трёхдюймовок, выделенных Клапье де Колонгом по отдельному приказу командующего флотом, расположил в паре вёрст от моря, тщательно замаскировав орудия. Сейчас бравый офицер, помеченный в знаменитом блокноте Небогатова как «многообещающий и энергичный, толковый, продвигать в первую очередь» отчитывался перед Бухвостовым, передав контр-адмиралу журнал наблюдений с им же организованных наблюдательных постов.
— Благодарю вас, Александр Прокофьевич за службу. Командующий очень вас ценит. Служить вам на новом крейсере «Новик», который обязательно появится в составе флота российского в самом близком времени — слово адмирала Небогатова не пустой звук.
Просьба Максимова, усилить его разномастную батарею парой-тройкой хороших комендоров была выполнена. Приказав сыграть «большой сбор» Бухвостов просьбу лейтенанта Максимова передал как пожелание вице-адмирала Небогатова и почти все наводчики сделали три шага вперёд. Командир броненосца и старший артиллерист страдальчески и выразительно скривились. Но командировка пяти (помочь хорошему человеку — так помочь!) комендоров с противоминной артиллерии урона боеспособности кораблю нанести никак не могла и Бухвостов за ужином в кают-компании актёрские способности новоиспечённого капитана первого ранга Андрея Павловича Македонского оценил как весьма и весьма посредственные.
Ночь у сахалинского берега прошла спокойно и с возвращением отряда Юнга эскадра двинулась во Владивосток.
«Наварин» на десяти узлах уверенно держался за «Орлом» и несмотря на опасения Фитингофа о расхолодившем команду броненосца «амурском сидении», маневрирование пожилого броненосца и работа сигнальщиков были вполне на уровне. Как вот только покажут себя артиллеристы. Впрочем, вряд ли по отдельности Того, либо побитый Камимура рискнут выйти против достаточно сильной эскадры из трёх эскадренных броненосцев, двух броненосных крейсеров, трёх крейсеров бронепалубных. «Иртыш», «Анадырь», и «Корея» немного отставали от броненосцев, практикующихся в отрядных эволюциях. Замыкающим в ордере шёл «Богатырь» по прежнему грозный, хоть и потерявший в бою две шестидюймовки. Одно орудие восстановлению не подлежало, а второму требовался небольшой ремонт. Стемман на мостике в кресле размышлял о будущем. В первый же поход после затяжного ремонта случился бой и крейсер был изрядно побит. Не тяжело, — можно было обойтись и без докования. Увы, внешний вид красавца «Богатыря» после двух больших пожаров вызывал не гордость, а сострадание, что недопустимо по отношению к боевому кораблю. Так считал честолюбивый и мнительный каперанг Стемман, кляня себя, что после фантастического, невероятно удачного боя с вражескими миноносцами не удержался и сблизился с броненосными крейсерами япошек на тридцать кабельтов, нахватав необязательных снарядов…
Впрочем, четыре уничтоженных больших миноносца неприятеля — это безусловный успех. И орден Святого Георгия скорее всего он получит. Только Александру Фёдоровичу хотелось не просто орден, пусть и самый почитаемый военными, но и орла на погоны и не как подачку — в отставку, а покомандовать, поводить эскадры. Чёрт, нога, как дёргает то!
— Осипенко, коньяку, живо, — прикрикнул Стемман на вестового…
Государь император прожект Небогатова по овладению Гензаном счёл излишним для флота и высочайше порекомендовал адмиралу сосредоточиться на укреплении Сахалина, как плацдарма для десантирования на Хоккайдо. А наступать в Корее, тем более совершать марши в несколько сот вёрст по бездорожью, затратно и рискованно — вдруг да ударят япошки по растянутым коммуникациям. Да и зачем уважаемому Николаю Ивановичу лезть в дела сухопутные, подражая печальной памяти адмиралу Чичагову?
Небогатова хамские намёки царя совершенно не задели, комфлота только посмеялся над пространной депешей и попросил принести томик басен Крылова — дескать, перечтёт на досуге «Щука и кот». Однако ж «небогатовские янычары» всполошились невероятно. Свенторжецкий имел длительный разговор с Бухвостовым, после чего кавторанг и контр-адмирал напросились на секретную беседу с командующим.
— Николай Иванович, — глава флотской разведки и контрразведки был озабочен, — я по должности читаю всю вашу переписку и встревожен последней телеграммой его императорского величества. Николай Михайлович, с которым я советовался, также разделяет мои опасения.
— Ай-яй-яй, Евгений Владимирович, неужто выдали военные секреты? Вся переписка командующего флота с главой государства несомненно причисляется к таковым, тем более во время войны. Конечно, контр-адмирал Бухвостов человек не посторонний, однако ж, непорядок, господин капитан второго ранга!
— Ваше превосходительство!
— Да ладно, разговор наш исключительно вне службы, товарищеский. Так вот, я не одобряю ваше тайное общество морских офицеров, служащее подъёму и развитию российского флота. Понимаю, что руководствуетесь исключительно благими намерениями, но игра в масонство до добра не доведёт. Думаете не знаю, Евгений Владимирович, что вы прошлись по местным рыбопромышленникам и прочим зажиточным горожанам? И сразу патрули комендантского батальона флота замаячили у них на заводиках, прохаживаются мимо складов и магазинов. И чудным образом у купечества появляется на видном месте одно и то же фото флагманского «Александра» в Золотом Роге. Чем вы занимаетесь, господин капитан второго ранга?!
— Ваше превосходительство, — Свенторжецкий побледнев, встал по стойке смирно, — поборов никаких нет. Жандармы ни черта не понимают и думают что флот «щиплет купчиков».
— А разве это не так?
— Не так! После того как были уничтожены покушавшиеся на адмирала Бирилёва террористы, к нам, в штаб флота, а не в жандармское управление обратились представители промышленного и торгового сообществ Владивостока. Просили оградить от бесчинств уголовного сброда, который именем революции требовал отступного, угрожая сожжением домов, похищением близких. Такая картина сейчас по всей России, распоясалась всех мастей сволочь, полиция и жандармы, ранее кормившиеся с охраны, как оказалось, ни хрена, простите, не могут. А флота каторжанская мразь боится как чёрт ладана, потому и вышли наши патрули в городе, потому и порядок на улицах — как увидят фотографию «Александра», бегут жулики прочь как наскипидаренные. Их преступный телеграф работает отменно, к нашим «подопечным» на пушечный выстрел не подходят.
— Удивительные вещи рассказываете, Евгений Владимирович, — Небогатов хитро прищурясь смотрел на кавторанга, — суммы то хоть изрядные охранные патрули «наколядовали»?
Тут на выручку Свенторжецкому, из бледного ставшего красным, пришёл Бухвостов, рассказавший о телеграмме супруги, вхожей в высший петербургский свет. Мадам Бухвостова, став адмиральшей превратилась и в ярую «небогатовку», пересылая мужу во Владивосток наиценнейшую информацию о придворных интригах и раскладах. Сейчас, после отставки генерал-адмирала Алексея Александровича Романова на высокий пост претендовал другой великий князь — контр-адмирал Александр Михайлович, донимающий императора планами по переустройству флота. Как сообщала «разведчица» Бухвостова, великий князь опасается возвышения Небогатова и предлагает государю оставить победоносного адмирала на Тихом океане после окончания войны, дабы не пропустить Николая Ивановича в морские министры. Отсюда и пристальное внимание к деятельности комфлота со стороны жандармского управления и попытки собрать компрометирующие Небогатова сведения.
— Да уж, Николай Михайлович, — комфлота расхохотался, — придётся поскучать вам одному во Владивостоке, без семьи. Столь ценный «агент» как ваша жена должен оставаться на боевом посту, в Петербурге. Даже Евгений Владимирович с его башибузуками такую ценную информацию поставить не могут. Однако, господа, вербуйте новых членов в «морской масонский клуб» как-то поаккуратнее. Поучитесь у социалистов-революционеров конспирации и прочему. Не хватало ещё обвинений в подготовке к свержению династии.
Разговор случился долгим — только спустя четыре часа Бухвостов и Свенторжецкий вышли из «домашнего» кабинета командующего. Домашним его называли потому, что вице-адмирал предпочитал жить при штабе, не утруждаясь занять отдельный особняк. Почитатели Николая Ивановича хвалили флотоводца за скромность и сбережение казённых сумм, недоброжелатели намекали на показушность и желание выделиться, заработать популярность у «прогрессивной общественности». Сам же адмирал просто отвык от общения со штатскими и прятался в штабе флота, куда не могли с визитом, «на чашку чая», заскочить ни лучшие люди города, ни чины из Владивостокской крепости.
Небогатов одобрил расходование полученных от «благодарного купечества» сумм (уже набралось 72 тысячи рублей и ожидались новые поступления) на выстраивание коммерческого товарищества из отставных офицеров флота по морским перевозкам — как грузовым, так и пассажирским. Призуемые крейсерами пароходы, находящиеся в хорошем состоянии, можно будет по небольшой цене продавать товариществу (как обойти на аукционе конкурентов, чтоб цену не задирали — дело Свенторжецкого). А далее, если получиться раскрутить неповоротливый маховик ДЕЛА, создать при товариществе проектное бюро, чертёжную мастерскую и далее и более…
Чтобы «Частный Доброфлот» смог работать с прибылью, тут на первых порах необходима помощь командующего Тихоокеанским флотом, чтобы самые выгодные подряды получали судовладельцы и поставщики, так или иначе связанные с ТОФ — «Товариществом офицеров флота». Небогатов похохотал над аббревиатурой нарождающегося концерна, но махнул рукой и благословил, шутливо «выторговав» право возглавить коммерческий ТОФ, ежели его «попрут» с Тихоокеанского флота в отставку. В принципе, такой запасной вариант и предполагался изначально — популярный адмирал, герой войны с Японией, несправедливо отставленный от дел, будет наилучшей кандидатурой на пост Председателя новой структуры, по замыслу учредителей, должной стать «государством в государстве».
Ну а если события будут развиваться по оптимистическому варианту и Небогатов станет военно-морским министром, — так вообще замечательно! Однако ж, приобретение судов по дешёвке возможно только в военное время, когда купчики и прочие маклеры смиренно стоят в сторонке, уступая первенство людям в погонах.
Здесь коммерческие устремления Свенторжецкого удачно совпали с желанием командующего перебросить в Восточно-Китайское море, для усиления крейсерского отряда «Россию». Успешное рейдерство «Риона» и «Урала», вызвало озабоченность не только у японцев, но и у англичан и вспомогательные крейсера следовало незамедлительно подкрепить мощным броненосным «старшим братом». На «России» адмирал решил собрать двойной комплект экипажа, дабы призовые партии смогли вести в обход Японии во Владивосток (или в Николаевск на Амуре) лучшие из запризованных пароходы, а не топить их…
Для этого командующий решил «обобрать» броненосцы береговой обороны, отправив на «Россию» штурманов и минных офицеров с отряда ББО. Миклуха, пытался возмутиться, но спорить с Небогатовым, определившим «Ушаков», «Апраксин» и «Сенявин» на прикол, ради экономии угля, было бесполезно. Николай Иванович и «Россию» то решил «выпнуть» подальше от Владивостока, имея в виду уменьшение числа «угольных нахлебников». А в Восточно-Китайском море корабль Лилье без угольщиков точно не останется. Правда Фитингоф, приведший в главную базу флота «Наварин», упёрся и ни в какую не соглашался «немножко подремонтироваться», требуя дать его броненосцу, три месяца отстоявшему в «амурской луже», достойную боевую работу. Подумав, комфлота принял соломоново решение — поставив к стенке на пару недель профилактического ремонта трудягу «Донской», и придав в пару к «Наварину» для несения патрульной службы в заливе Петра Великого, «Алмаз».
Август 1905 года для России был удачен, в Маньчжурии был взят обратно Мукден. Впрочем, японцы сами покинули город, сумев уничтожить почти все там остающиеся запасы русских, захваченные в феврале. Но сам факт возвращения Мукдена несказанно воодушевил российское общество — царю, Линевичу, Небогатову, даже полуопальному Куропаткину каждодневно отбивались десятки, сотни поздравительных телеграмм. Горячие головы уже планировали стремительный рывок к Порт-Артуру и захват крепости и поднимаемых япошками кораблей первой Тихоокеанской эскадры. Кстати, патриотическая общественность требовала от флота послать сильный отряд кораблей в Чемульпо и захватить «Варяг», ну, или уничтожить героический крейсер, дабы не ходил «Варяг» под флагом Страны Восходящего Солнца.
Бой с крейсерами Камимуры в проливе Лаперуза и подвиг «Богатыря», уничтожившего четыре японских миноносца российские газетчики признали «равным варяговскому», что чрезвычайно выбешивало Стеммана.
— Нет, вы только подумайте, Владимир Николаевич, каково мне выслушивать такое, — жаловался каперанг в ресторане Миклухе, — мои комендоры разломали четыре вражеских вымпела за несколько минут. На страшной скорости, на волне, при постоянном маневрировании! Руднев вообще никуда не попал, а нас с ним равняют.
— Бросьте, Александр Фёдорович, — увещевал Стеммана мрачный контр-адмирал, тяжело переживающий «отлучение» от моря, — все моряки понимают каково пришлось «Богатырю» против полудюжины больших японских миноносцев. Вы блистательно исполнили свой воинский долг и высокая награда тому свидетельство!
Стемман мрачно кивнул, представление на орден Святого Георгия Небогатов подписал быстро, блеснув недюжинным литературным талантом, мастерски повествуя как «Богатырь» под управлением доблестного командира, вначале вырвался вперёд неприятельского отряда, а затем пошёл на превосходящие силы врага, разогнав японские лёгкие крейсера и миноносцы, собиравшиеся учинить атаку российских кораблей. Как будто адмирал сам стоял на мостике крейсера, аки волкодав вломившегося в ощерившуюся клыками волчью стаю и в клочья порвавшего четырёх матёрых зверей…
Но на пару недель, а то и более «Богатырь» был отдан мастеровым с «Камчатки», вставшей рядышком с геройским крейсером. Стемман от госпитализации категорически отказался и наловчился виртуозно передвигаться на костылях, гордясь прозвищем «наш Сильвер». Всё-таки не «Крейсерская погибель», как язвительные мичмана величали контр-адмирала Иессена. А Джон Сильвер, персонаж интересный, конечно пират, злодей, но хитроумный, умудрившийся выжить и сбежать с толикой клада. Александру Фёдоровичу льстило сравнение с книжным одноногим головорезом, вот только ногу терять для усиления сходства он, разумеется, категорически не желал. Впрочем, врачи настроены были благодушно — рана на бедре бравого офицера быстро затягивалась, не гноилась.
Посему приглашение Миклухи «пропустить по рюмке-другой-третьей» Стемман принял с удовольствием.
Два опытных моряка, временно оказавшиеся на берегу, не могли не пройтись по распоряжениям начальства. И хотя Небогатова на флоте уважали, называя торжественно и ёмко — СТАРИК, или НАШ СТАРИК, были у подвыпивших офицеров претензии к командующему, а как без них то?
Миклуха категорически не соглашался с ослаблением отряда броненосцев береговой обороны, переходом специалистов на «Россию» для укомплектования отряда крейсеров-рейдеров. Владимир Николаевич приходил к комфлота с детально проработанным планом закупорки Того в Сасебо, отведя наиглавнейшую ударную роль именно «броненосцам берегами охраняемым». Но Небогатов только положил на стол перед собеседником длинный список миноносцев и миноносок Соединённого флота, добавив лишь, что вблизи японских островов к этому списку можно смело прибавлять сотню а то и более катеров с единственной, но оттого не менее убойной миной(торпедой) и экипажами смертников. То, что Николай Иванович осторожничает, не желая подставляться под смертельную и страшную ночную атаку многочисленных минных сил врага, было понятно. Но ведь войну на море не выиграть, отстаиваясь во Владивостоке!
Стемман сетования контр-адмирала поддержал, прибавив от себя, что лучше всего в данный момент не раздёргивать силы флота, а под прикрытием ДЕВЯТИ броненосцев осуществить десант на Хоккайдо. Тут и войне конец.
Присоединившийся к стратегическим выпивохам командир «Жемчуга» напротив, поддержал Небогатова, сберегающего корабли.
— Владимир Николаевич, Александр Фёдорович, ну право, вы как дети малые, которые в солдатиков, пардон в кораблики не наигрались. Для высадки нет подготовленной морской пехоты, надо не менее пары дивизий, чтобы самураи не сбросили десант в море. А японцы только и ждут нас у своих берегов, через Корейский пролив отладили систему конвоев. На английских пароходах переправляют войска и грузы. Конечно со стороны непонятно, не видно что там перевозится, но ведь мы не дураки, всё понимаем. Но если конвои охраняют крейсера Королевского флота, как их остановить для проверки?
— Павел Павлович, — замахал руками Миклуха, — да разве мы осуждаем командующего? Так, ворчим по стариковски. Англичане, конечно обнаглели, но и у нас союзники «старые-новые» появились. Посмотрите в той половине зала на германских «техников».
— Знаю их, — Левицкий потянулся к бутылке, — устанавливали на «Жемчуге» радио. Толковые ребята. Не скрывают что офицеры флота, но звания упорно замалчивают. И, подозреваю, имена у них вымышленные.
— Вот как? С чего вдруг такая таинственность? — Стемман отодвинул тарелку.
— Заметил мой старшой, что например, Пауль дёргается, так и норовит откликнуться на Ганса. И что-то ещё в этом роде. Думаю дело в секретности, мало ли. Может придётся воевать друг с другом Германии и России, зачем немцам раскрывать потенциальных разведчиков.
— Не хотелось бы воевать с германцами, а вот английского льва подёргать за усы — да с превеликим удовольствием, а Александр Фёдорович? — Миклуха пришёл в хорошее настроение то ли от выпитого, то ли от воображаемой перспективы насолить гадящей по всему свету «англичанке»…
Немецкая колония во Владивостоке насчитывала уже три десятка молодых и энергичных «специалистов», приехавших на дальний Восток после прорыва Второй Тихоокеанской эскадры. Небогатова и при дворе и в мире журналистики почему то «зачислили» в германофилы, хотя он таковым никогда не был, равно как и не считал себя ненавистником туманного Альбиона. Но уж коль Великобритания помогает Японии, почему России не принять помощь от Германии? Николай Иванович согласился с предложением царя по присутствию на флоте германских офицеров-наблюдателей. Но пока лишь двух отправил в Николаевск на Амуре, а одного особо приставучего, желающего повоевать с «желтыми варварами» артиллериста на южный Сахалин, на батарею лейтенанта Максимова. Во Владивостоке немцы время проводили на берегу, правда сейчас пришёл «Наварин», туда и решил комфлота определить остальных подданных кайзера. За присутствие своих офицеров на воюющем флоте кузен Вилли расплачивался по-королевски — радиостанции и минное вооружение уже существенно помогли тихоокеанцам, достаточно сказать, что «Фудзи» был подбит именно германской миной(торпедой).
Со дня на день Небогатов ожидал эшелон в котором помимо карабинов для морских пехотинцев находился и очередной «подарок» из Германии — тридцать 105-миллиметровых морских орудий со значительным боекомплектом — по 400 снарядов на ствол. Катастрофическая нехватка артиллерии противоминного калибра была проблемой сопоставимой, пожалуй с проблемой угольной. Но если Сучанские шахты начали худо-бедно, но поставлять боевой уголь для флотских нужд, а «железка» силами «хозяйственных рот» строилась быстрыми темпами, то отсутствие трёх-пятидюймовых орудий просто «резало» планы по переоснащению и вспомогательных крейсеров и эскадренных миноносцев. И тут такой ценный груз! Понятно, что в данный момент Небогатов испытывал к кайзеру тёплые чувства. Дюжину пушек адмирал планировал на «России» перекинуть через Цусиму и установить на «Урале» и «Рионе», а вот на остальные уже выстроилась очередь из командиров кораблей и отрядов.
В августе последовали и кадровые перестановки, контр-адмирала Игнациуса командующий отправил в Николаевск на Амуре, принять у Клапье де Колонга «Сахалинскую эскадру», уже съёжившуюся до отряда. Помимо «Сисоя» и «Мономаха» в устье Амура набирались боевого опыта экипажи полудюжины малых миноносок, наловчившихся ставить и снимать минные заграждения. Задачей Игнациуса было недопущение прорыва неприятеля и, самое главное — предотвращение аварий и пресечение разгильдяйства. Ибо Константин Константинович, даже получив адмиральский чин, высокие награды и одобрение своих действий самим императором, никак не мог забыть день гибели броненосного крейсера «Адмирал Нахимов» и нервы лечил излюбленным на Руси способом…
Ну и держать связь с Александровском предстояло Василию Васильевичу, оборонять север Сахалина от возможного десанта отчаявшихся японцев. Адмирал-художник отнёсся к переводу философски, на пожелание Небогатова написать пейзажи сахалинских и амурских красот улыбнулся и пообещал приложить все силы. А Клапье де Колонг разнервничался, вообразил с пьяных глаз, что его ждёт отставка и суд и попытался застрелиться. Вестовой, призвав на помощь офицеров «Сисоя», нервного адмирала разоружил, а Небогатов отправил срочную телеграмму в которой призывал контр-адмирала не уподобляться «вдруг» забеременевшей институтке, вспомнить, что идёт война, что он — офицер, следовательно себе не принадлежит и обязан незамедлительно прибыть во Владивосток для исполнения должности начальника штаба Тихоокеанского флота. У телеграфистов и шифровальщика сложилось единое мнение: «Вроде и нет ни одного матерного слова в депеше. Но как славно СТАРИК облаял то амурского адмиралишку, как знатно приложил»…
От англичан стало известно о действиях Камчатского отряда — агентство «Рейтер» разразилось антирусской статьёй, ссылаясь на телеграмму капитана британского судна, чудом проскочившего в Японию с грузом хлопка из Сан-Франциско. Только ночь помогла избежать встречи с русским вспомогательным крейсером, гнавшимся за пароходом, но потерявшим купца в ночи…
Все силы ремонтников были брошены на починку «Громобоя» и «Богатыря». Небогатов нервничал, мощные судоремонтные заводы Японии быстро вернут в строй «Фудзи» и «Асахи» и тогда генерального сражения будет трудно избежать. Надеяться на заключение мира после успехов русской армии на полях и сопках Маньчжурии, конечно можно, только вот выдыхается наступление — после занятие Мукдена генерал Линевич просил у императора пополнения боеприпасами, израсходованными армией подчистую, в ходе продвижения на юг. А впереди осень с её дождями, холодами. Нет, не захотят генералы рисковать, уже сейчас кивают на флот, который бездействует, а не высаживает дивизию морской пехоты близь Токио.
20 августа во Владивосток прибудет генерал Брусилов, семьдесят офицеров и два батальона казаков, которые и станут костяком десантной дивизии. Остальных придётся спешно добирать во Владивостокском гарнизоне. Тут Небогатов мог ругать себя сколь угодно — но его обещание брать в десант только добровольцев здорово сужало возможности укомплектования дивизии солдатами гарнизона крепости Владивосток. Только попробуй сейчас переиграть и поставить в строй хитрых мужичков, предпочитающих ужасам войны тяжёлый, но относительно безопасный труд по построению узкоколейки или занятых на строительстве домов во «флотском городке». Так и бунт полыхнёт сам собой. А виноват будет адмирал Небогатов.
Из действующей армии на просьбы командующего Тихоокеанским флотом отвечали, что самые боевые солдаты и офицеры настроены гнать коварного врага от Мукдена до Порт-Артура и предлагали какие-то второочередные батальоны, занятые обустройством тыловых позиций. Такого добра и во Владивостоке хватало…
Одно радовало адмирала — экипажи «бородинцев», главная ударная мощь и сила флота под командованием Бухвостова значительно прибавили в боевой выучке. Держать пятнадцать узлов час-полтора мог даже вечно отстающий «Бородино». Похоже, удалось разобраться и с не разрывающимися снарядами. Теперь драка с Того пойдет на равных, без форы для японцев.
Эскадра адмирала Беклемишева не задерживаясь в портах более чем на сутки спешит на Дальний Восток, агентура сообщает о возможных диверсиях и атаках «японских» миноносцев в водах Северного моря. Ранее те же самые агенты достоверно сообщали о провокациях в море Балтийском. Даст Бог, Николай Александрович успешно проведёт разгруженную «Славу» Суэцким каналом и тогда, считай — полдела сделано. Оставить «Адмирал Корнилов» и «Память Азова» с «Рионом» и «Уралом» в Восточно-Китайском море, организовать прорыв «Славы» и «России» во Владивосток и тогда другу Того придётся туго, закончим войну со «Славой», скаламбурил Небогатов. Вообще на флоте сейчас много шутили, настроение у молодёжи было прекрасное. Ещё бы — они герои, у Порт-артурской эскадры не вышло, а балтийцы топят японские крейсера и миноносцы, подбивают их грозные броненосцы, совершили беспримерный переход через три океана…
12 августа Камимура издали обстрелял Корсаковский пост. Выпустив около сотни шестидюймовых снарядов (как особо подчеркнул в донесении лейтенант Максимов — вражеские восьмидюймовки молчали) «Идзумо», «Токива», «Ивате» так внезапно ушли, как и появились. Что послужило причиной бесцельного разбрасывания снарядов, обычно бережливыми японцами — непонятно. Разве что отреагировали столь нервно на спуск в заливе Анива двух русских катеров, способных нести по одному минному аппарату и вооружённых, (более для самоуспокоения экипажа) 37-миллиметровым орудием.
Как бы там ни было у Максимова сейчас в подчинении и береговая батарея и два военных судёнышка, и пехотная рота. Надо, надо продвигать расторопного офицера по службе. Тем более именно Максимов подготавливает места для размещения десантных частей, которые пойдут на Хоккайдо с Сахалина. Нужный и крайне полезный флоту офицер этот лейтенант с крейсера «Новик».
С «Сисоя» по распоряжению командующего была снята вся противоминная артиллерия, а торпедные аппараты убрали ещё в мае. С минимальным запасом угля, изрядно «подвыскочивший» из воды броненосец мог свободно пройти мелководным Татарским проливом, но что делать во Владивостоке покалеченному кораблю, нуждающемуся в замене машин и котлов, скорость которого не превышала шести узлов, никто не знал. А так — и Николаевску подмога, да и сахалинское каторжанское начальство, курсируя из Александровска в Николаевск на Амуре, глядя на закованный в броню грозный корабль, ощетинившийся двенадцатидюймовыми орудиями, пребудет в уверенности о незыблемости дальневосточных рубежей. Три 120 миллиметровых орудия с «Владимира Мономаха» были переправлены в Александровск и в данный момент «путешествовали» в Корсаковский пост, на батарею Максимова. Оставшиеся на героическом крейсере целыми после боя с «Токивой» четыре шестидюймовки, предназначались для защиты самого корабля. Лейтенант Нозиков и лучшие комендоры с «Мономаха» отобранные самим артиллерийским офицером уже прибыли во Владивосток и адмирал ломал голову на какой корабль их отправить — везде были спаянные как минимум одним боем коллективы, а командиры кораблей, отдавая должное выучке артиллеристов с «Мономаха», добивших «Читозе» и «Кассаги», и изрядно «насовавших» в другом бою сразу трём японским крейсерам — «Сума», «Акицусима» и броненосному «Токива» не дрались за право заполучить снайперов с «Мономаха»…
Потому и прохлаждался пока Нозиков при штабе флота, прочитав комендорам и артиллерийским офицерам пару увлекательных лекций и расчертив схемами боёв «Мономаха» несколько больших листов которые бдительный Светоржецкий запретил копировать и выносить из штаба.
По расчётам инженеров с «Камчатки» германские 105-миллиметровые орудия можно установить с минимальными работами по укреплению палубы и сейчас на плавмастерской нарезались 12 комплектов крепежа «подарков кайзера» на «Рионе» и «Урале». Пришлось, наплевав на секретность, привлечь и немецких «журналистов», оказавшихся дельными артиллеристами, прекрасно знакомыми с «родными» пушками. За такую помощь немцы потребовали отправить в поход двух наблюдателей, Небогатов скрепя сердце согласился — уж больно нужно было довооружить здоровенные, но беззащитные от атак миноносцев вспомогатели.
С «Россией» на прорыв Цусимским проливом готовился «Жемчуг». Левицкому надлежало отгонять от огромного рейдера японские миноносцы и следующей же ночью возвращаться во Владивосток.
14 августа эшелон с немецкими орудиями прибыл. Крейсера были заранее подготовлены к выходу, но ещё сутки шла разгрузка. проверка и погрузка боекомплекта и пушек на корабль Лилье. Покинули рейд «Россия» и «Жемчуг» только в ночь с 15 на 16 августа. На броненосный крейсер кроме грузов «утрамбовали» 450 человек из будущих призовых команд, на маленький «Жемчуг» вместилось только 70 «призовиков»…
Небогатов лично «благословил» выход в дальний рейд «России» и «Жемчуга». Присутствие командующего, по мнению флотских авгуров «сулило удачу» и обманывать надежды подчинённых адмирал не стал, демонстративно пообщавшись накоротке с Лилье и Левицким. Разговор шёл более для экипажей, наблюдавших издалека за важной и «секретной» беседой начальства. А с командирами говоря по правде, — и так всё было решено заранее…
— Павел Павлович, вы, главное не увлекайтесь. Не гоняйтесь за японскими миноносцами. Думаете, не знает старик Небогатов про ваше с Ферзеном и Стемманом пари — кто больше минарей утопит? Весь флот знает, и я знаю! Дело хорошее, способствует поддержанию бодрости духа в командах. Но сейчас не тот случай. Как только проскочите Цусиму, проводите «Россию» миль на сто, сразу же думайте о скорейшем возвращении во Владивосток. «Жемчуг» нужен в главной базе флота. А вот Владимира Александровича ждёт увлекательное путешествие с передачей орудий на вспомогательные крейсера, их установкой, каперство и прочие приключения.
— Николай Иванович, — Лилье был серьёзен и хмур, — если сейчас Камимура и Того объединят эскадры? К этому дело и идёт, наверняка японцы поняли, что все проливы одновременно им не устеречь. К чему ослаблять флот, выводя сильнейший броненосный крейсер из участия в генеральном сражении?
— Ещё не навоевались? — Небогатов покачал головой, — дорогой вы мой Владимир Александрович! Да не полезу я очертя голову в драку, буду отсиживаться за минными постановками, перестреливаться на дальних дистанциях да пугать самураев ударом из-под воды. Пока горе-снаряды не переоснастим — самоубийство выходить против Того в море. И пусть хоть вся прогрессивная российская общественность со двором объединятся в патриотическом экстазе и кричат — дескать, празднует труса адмирал Небогатов. А я и не скрываю — боюсь! Боюсь, что закончится вот-вот череда удач, начиная с майского прорыва по недавний бой в проливе Лаперуза, где «Богатырь» изловчился не получить мину в борт и четыре миноносца уничтожить.
Но всерьёз бояться будем, когда японцы введут в строй «Асахи» и «Фудзи». Пока же отобьёмся и без «России». Погоняйте купцов, Владимир Александрович, покажите германским «туристам» как русские ведут крейсерскую войну. Право слово, чувствую себя в долгу перед кайзером, так вовремя эти пушки во Владик по Транссибирской магистрали прикатили. Но на «Рион» и «Урал» немчуру не пускайте, пусть исключительно на «России» моноклями сверкают!
Проводив крейсера, Николай Иванович вернулся в штаб, спросил чаю покрепче и засел за планирование высадки на Хоккайдо. Два батальона морской пехоты худо-бедно, но были укомплектованы, провели за пару месяцев достаточно учений по высадке на «вражеский» берег. Судя по докладам Игнациуса, до отбытия на Сахалин курировавшего морпехов, недавние сухопутчики перестали бояться моря, достаточно уверенно чувствовали себя в шлюпках. А мелкосидящие катера, специально предназначенные для десантников, сейчас активно «клепались» в мастерских Владивостокского порта. Небогатов отыскал и на кораблях и в гарнизоне под сотню человек, так или иначе связанных в прежней штатской жизни с металлообработкой и своею властью создал цех по изготовлению десантных катеров, чтобы не отвлекать от ремонта кораблей специалистов. А катер что — примитивная конструкция, главное подобрать хороший образец и дело на поток поставить. И вот на недавнем пустыре, спешно сколотили дощатый «Судостроительный завод», где вчерашние слесаря и кузнецы, под присмотром двух молодых инженеров «лудили ботики Петра Великого». В катерах, на основании опыта пробных десантов, размещались отсеки отдельно для стрелкового оружия, провизии, боеприпасов, предусматривалось место для установки пулемёта. Особое внимание уделили вёслам — каждое крепилось к катеру на аршинном тонком тросе. Одним словом — конструктора дали волю фантазии.
Керн и Коломейцев готовили свои миноносцы для поддержки десанта, постоянно экспериментировали, пробовали цеплять и буксировать к берегу по несколько катеров или шлюпок. Увы, но более-менее успешно получалось максимум с четырьмя катерами, что лихих кавторангов очень расстраивало. Им хотелось за один рейс доставить на вражеский берег самое малое, по роте бойцов. Комфлота посмеивался, но инициативу двух дельных офицеров поддерживал, исправно изучая всё новые чертежи катеров, каковых уже было полтора десятка вариантов. Адмирал резонно считал, что не обеднеет Тихоокеанский флот, построив три или более десятка малых судёнышек, которые «не пойдут в серию». Флотское хозяйство огромное — где-нибудь обязательно пригодятся оказавшиеся неудачными для морской пехоты «ботики Небогатова»…
Вообще-то, вся эта затея с катерами, шлюпками, обучением морской пехоты плаванию и гребле была адресована прежде всего японцам — готовимся мол, ждите и бойтесь. На самом деле Николай Иванович не собирался затевать рискованную комедию с высадкой людей на «утлых челнах» — в Японии портов много, выбрать один, нагрянуть туда всем флотом и высадить прямо на пирс с пароходов хоть дивизию, хоть две. Но уж коль так понравилось и царю и общественности читать газеты о героических десантниках, готовых отомстить коварным азиатам на их же территории, — так зачем разочаровывать патриотически настроенных сограждан? Задорные репортажи перемежались фотографиями высадки усатых героев, по пояс в воде волочащих на берег пулемёт «Максим». Для этих снимков специально выбирали унтеров поздоровее, грозный и ужасный Свенторжецкий не только не пресекал разглашение воинских тайн, но и подсказывал штатским фотографам, какой кадр будет выигрышнее…
Ждали своего часа списанные с кораблей пушки Барановского и снимаемые с броненосцев малокалиберные «пукалки». Почти все пулемёты Тихоокеанского флота были переданы десантникам, командующий настоял, чтобы с «максимом» умела обращаться по меньшей мере половина морпехов, мало ли — погибнет пулемётчик и что делать роте в окружении врагов, ждать пока нового пришлют? Кстати, на каждую десантную роту приходилось по два пулемёта с тройным запасом лент.
Появление в кабинете комфлота командира «Алмаза» неожиданностью не стало. Чагин всё-таки выпросил восемь 105-миллиметровых германских орудий для усиления боевой мощи своего крейсера. И сейчас, подогнав «Алмаз» к «Камчатке», третьи сутки не спал — занимался переделкой погребов, подкреплением палубы. И конечно же ругался с начальством порта, чиновниками и кладовщиками…
Небогатов вначале дал на «Алмаз» шесть «изделий дядюшки Круппа», планируя равномерно распределить тридцать скорострелок, чтобы хватило на довооружение пяти вспомогательных крейсеров.
Но Чагин сумел переубедить командующего, резонно указав, что на огромные вспомогатели можно ещё хоть десяток шестидюймовок установить, а небольшой «Алмаз» надо так оснастить, чтоб не убегать русскому крейсеру при встрече с японскими миноносцами, а бить врага не хуже чем «камешки-быстроходы».
Кавторанг знал на что «давить» — адмирала с момента прорыва во Владивосток занимал вопрос о преимуществах корабля с артиллерией одного калибра. А тут подвернулась такая роскошная возможность поэкспериментировать в боевой обстановке. За снятые с крейсера 75-миллиметровые орудия уже шла настоящая война среди командиров эскадренных миноносцев, а Чагин мечтал как накроет из четырёх орудий бортового залпа обнаглевших японских миноносников, не подозревающих о возросшей огневой мощи крейсера-яхты и подошедших к «Алмазу» на неприлично близкое расстояние.
Но тут выяснилось одно преинтересное обстоятельство, которое и привело деятельного офицера в кабинет высокого начальства.
— Добрый вечер, Иван Иванович, — поприветствовал кавторанга Небогатов, — пожалуй, распоряжусь я насчёт бутербродов и чаю, на вас смотреть страшно, эва как осунулись.
— Я на пять минут, Николай Иванович, нужно только ваше одобрение и я снова на крейсер, а то работа будет впустую проделана.
— Стоп, стоп, стоп! Не частите, сперва поешьте, это приказ! Да и я за компанию перекушу.
Пару минут Чагин и Небогатов сосредоточенно двигали челюстями, наконец адмирал не выдержал и расхохотавшись предложил командиру «Алмаза» высказаться, уж больно жалобно и нетерпеливо смотрел на него бравый офицер.
— Излагайте, Иван Иванович.
— Ваше превосходительство!
— Да сядьте, не вскакивайте как новобранец, вон чай расплескали. Разговор, хоть и по службе пойдёт, но считайте, просто дружески беседуем в домашней обстановке, — адмирал указал на поднос, где помимо бутербродов и закусок стояли два графинчика — с водкой и коньяком.
— Николай Иванович, — Чагин немного успокоился, — я только что узнал, орудия 120-миллиметровые с «Мономаха» сняли, переправляют на юг Сахалина.
— И? — Небогатов даже не словом, — звуком разрушил мечту кавторанга.
— Ясно, не отдадите…
— Ну конечно нет, Иван Иванович, мы же договорились. «Алмаз» становится уникальным кораблём на всём Тихоокеанском флоте — все орудия однокалиберные! Мелочёвку сняли, все пушки единого стандарта. Я даже лейтенанта Нозикова на «Алмаз» командировал, — вы же с ним всех японских минарей отправите к чертям морским. И тут вдруг такое — не хочу те пушки, дайте вон те. Нет, — пожалуй и те не подходят, дайте эти. Детство-с!
— Я понимаю, оборонять Сахалин необходимо, но третьего дня по железной дороге пришли в крепость две старые шестидюймовки в тридцать калибров. Готов перебросить их лейтенанту Максимову. Ему на берегу такие орудия как раз подходят с крейсерами Камимуры перестреливаться.
— Откуда вы всё знаете, Иван Иванович? Сведения что по прибывшим орудиям, что по частичному разоружению «Мономаха», они ведь секретные!
— Ваше Превосходительство, — Чагин вновь вскочил, — если вы…
— Успокойтесь, Иван Иванович, ничего я не думаю и не подозреваю. Просто поразмышляйте на досуге, вспомните, как вы узнали про те шестидюймовки и про мономаховские скорострелки. И в дальнейшем, я вас как старший товарищ прошу, поменьше говорите о делах службы даже с сослуживцами, с командирами кораблей в ресторации. Поймите — везде могут подслушать заагентуренные японцами или, скорее британцами официанты, девки в борделе, даже наши бравые матросики, служа якобы делу революции и светлому будущему, могут работать на разведки врагов России, сами того не подозревая. Такие вот невесёлые дела. Свенторжецкий землю роет, а всё бес толку — переделать наших флотских говорунов никак не получается.
— Да уж, «землю роет», — иронически скривился Чагин, — всех китайцев в городе похватал как шпионов и отправил каторжанить на флотских огородах до окончания войны. Нет, не подумайте, Николай Иванович, я против секретности не возражаю. Но ведь про вас чёрти что говорят — и рабовладелец вы, и юных китаянок растлеваете, похитив их из семей…
— Знаю, знаю, — развеселился комфлота, — только вот полицмейстер за Свенторжецкого свечки в церковь каждый день бегает ставить. Да и когда почистить Владивосток, как не в военное время? Три с лишним сотни уголовной сволочи и прочих подозрительных персонажей комендантский батальон Тихоокеанского флота выловил в городских притонах и борделях. И ведь не разбирались — русский ты, китаец, иль сын степей калмык, — коль пойман в подозрительном месте в военное время, будь любезен трудом послужить Отечеству. И куда деваться — служат, даже матёрые уголовные «Иваны» на прокладке железки к Сучану прекрасно работают. А китайцы прирождённые огородники — пускай растят зелень и картошку.
— Конечно, заработаешь тут, когда соседа по несчастью вздёргивают как японского шпиона…
— Этот грех я на себя принял, да и какой грех повесить убийцу, на котором клейма ставить негде? А в шпионы определяем потому как иначе придётся передать его в обычный суд, а там и отпустят сиротинушку, пожалеют. Зато в городе отныне порядок! Ну, полно, Иван Иванович, ступайте на крейсер и скажите — буду с инспекцией, проверю как с новыми орудиями освоились. Моё указание, что подкрепления орудий должно рассчитать с запасом, с возможностью в будущем разместить на станках стодвадцатимиллиметровки исполнено?
— Так точно.
— Вот и ступайте, Иван Иванович, ступайте. И мой категорический приказ — пять часов сна!
Выпроводив озадаченного командира «Алмаза» вице-адмирал отложил папку, поименованную как «ДЕСАНТ» и взялся за другую, где было начертано — «УГОЛЬ». Разговор с Чагиным напомнил Небогатову о грядущих проблемах по обеспечению боевой деятельности флота, если не наладить бесперебойную поставку угля с шахт Сучана. О прорыве угольщиков во Владивосток адмирал даже не думал, хорошо если Брусилов на Камчатку приведёт пару тройку пароходов, а через Японское море, через проливы, кишащие японскими миноносцами доставить уголёк себе дороже получится. Не превращать же в общефлотскую операцию прохождение углевоза, пожжёшь на крейсерах и броненосцах боевого угля едва ли не больше, чем находится в бункерах рискового купца.
Да и нашумевшая история с немедленным повешением трёх беглых каторжников, задержанных матросами при облаве, касалась как раз угольной тематики. Николай Иванович поморщился, вспомнив как старый, весь покрытый затейливыми татуировками каторжанин начал затейливо материть адмирала и призывать «братцев» не слушать неправедное начальство ибо скоро «прилетит красный петух в дома богатые». Полторы сотни «братцев», также отловленных в городских трущобах и собранных во внутреннем дворе штаба Тихоокеанского флота, победно лыбились, слушая уголовного патриарха, не желая потрудиться во славу Отечества.
Тут-то командующего и закусило.
— Красный петух, говоришь? Да ты старый хрен устои государства Российского расшатываешь? Ах ты погань, революционная сволочь, японский шпион. И вы двое, его пособники. — Небогатов обличающе указал на двух громил, состоящих при красноречивом старичке вроде адъютантов-телохранителей. — За японское золото продали Русь матушку? Повесить, немедленно!
Взбешённый адмирал, понимая, что отыграть назад уже не получится и, видя, как оторопели офицеры, что флотские, что полицейского ведомства, кликнул унтеров из своей охраны и те, споро и быстро, за несколько минут соорудили петли и вздёрнули уголовников прямо в расположении штаба флота.
Самодержец, получив рапорт об уничтожении революционных агитаторов (тут весьма кстати пришлась обмолвка каторжника про «красного петуха») адмиральскую решительность всецело поддержал. А наблюдавшие быструю казнь авторитетных воров уголовники так рьяно взялись за кайло и лопату, строя узкоколейку, что распорядитель работ, инженер-путеец, ходивший всё время с блокнотом и карандашом, никак не мог взять в толк — отчего отчаянные уркаганы подобострастно гнут спину, едва он на них посмотрит.
Правда, пришлось пережить несколько неприятных моментов, когда проникшиеся нешуточным уважением к Небогатову полицмейстер и жандармский полковник передавали адмиралу пасквили, сочинённые обывателями, лишившимися китайских работников. Но все жалобы быстро сошли на нет, как только юркого присяжного поверенного Кошкина, числящегося «социалистом», остановили матросы и поинтересовались — не японский ли он лазутчик, не повесить ли его вон на том дереве? Кошкин оказался человеком разумным и сразу же прибежал на приём к Свенторжецкому, дабы раскаяться в своих заблуждениях и предложить искупить прошлые ошибки верной службой доблестному флоту и Отечеству. Капитан второго ранга, как раз и направивший матросов охранной роты «припугнуть сутяжника», не был мастером агентурной работы, но немедленно заставил юриста написать подробно — кто во Владивостоке злоумышляет против самодержавия, а кто ворует, наживается на поставках для армии и флота. Информация была архиинтересной…
С «Изумруда» патрулирующего подступы к заливу Петра Великого передали об обнаружении трёх миноносцев неприятеля, бросившихся наутёк, едва завидели русский крейсер. Впору было пожалеть о труженике «Донском», вставшем на краткосрочный ремонт. Крейсер-ветеран за три месяца успел обойти все бухточки, осматривая их на предмет нахождения вражеских кораблей, изготовившихся к ночной атаке Владивостока. По сути, Лебедев и Блохин создали сеть наблюдателей, покрывающую весь район базирования Тихоокеанского флота, была ими отработана и система оповещения о японских разведчиках. Но пока таких сигналов не поступало. Значит — противник пришёл напрямую, морем. Вероятнее всего из Сасебо вышел Того.
Бухвостов испросил разрешения вывести в море «броненосный квартет», но Небогатов решил дождаться вестей от Ферзена. И командующий не ошибся — кроме тройки эскадренных японских миноносцев, прыснувших от быстроходного русского крейсера во все стороны, сигнальщики с «Изумруда» никого более не заметили. Вице-адмирал, внимательно изучавший отчёты российской агентуры в САСШ и Англии, приказал не преследовать миноносцы, а патрулировать район, отыскивая японскую подводную лодку, которую миноносцы могли буксировать к русской военной базе…
Вечером 17 августа 1905 года Небогатов собрал срочное совещание старших офицеров флота.
— Господа, война на море вступает в новую фазу. Утром было получено радио с «Изумруда». Василий Николаевич доложил о подозрительном поведении встретившихся больших японских миноносцев, старавшихся «вытянуть» его на себя, увести крейсер подальше. Мною был отдан приказ оставаться в точке обнаружения врага и произвести поиск подводной лодки. Были сведения, что японцы закупили в Северо Американских Соединённых Штатах две подводные лодки усовершенствованного типа Холланда. Подозрения о буксировке миноносцами подводного корабля подтвердились, — они вернулись к «Изумруду» и начали отвлекать внимание, вести обстрел крейсера с предельных дистанций. Через два часа после начала патрулирования японская подводная лодка всплыла. Ферзен дал приказ к атаке и полным ходом пошёл на неприятеля. Миноносцы пытались сорвать атаку крейсера, но безуспешно — один был подбит, два отступили. Японские подводники намеревались вновь погрузиться, но снаряд с «Изумруда» помешал их планам, в лодку хлынула вода и произошёл внутренний взрыв. Спасти не удалось никого. С подбитого миноносца, пока Ферзен пытался выловить хоть кого-то из японских подводников, второй его сотоварищ снял экипаж и затопил судно. После чего неприятельские миноносцы, форсировав машины, ушли.
— Где сейчас «Изумруд», — поинтересовался Миклуха, — могло же там быть и две подводных лодки, на три то эскадренных миноносца. А что — обнаружили дымы крейсера, отцепились от буксира, погрузились под воду. Одна всплыла, может неполадки какие случились. А вторая сейчас вдруг да движется к Владивостоку!
— Ферзен телеграфирует, или, точнее, радирует каждые четверть часа. Он находится в том же районе, «Блестящий» и «Буйный» идут к «Изумруду», осматривая всё на пути в поисках второй лодки.
— Николай Иванович, — подал голос Бухвостов, — вы как будто знали о таком повороте. Знали, но молчали, а я вот сейчас с ужасом думаю — вдруг и впрямь затаилась в засаде подводная тварь. Вы уж простите, великодушно, Михаил Николаевич, но как представлю гибель броненосца от невидимого врага, трудно сдержаться.
— Я вас понимаю, — капитан второго ранга Беклемишев улыбнулся, — но ведь был и князь Трубецкой, подбивший «Фудзи»…
— Полно, господа, — Небогатов постучал по столу карандашом, — и так понятно, есть чужие коварные шпионы и есть наши доблестные герои-разведчики, так и с подводными силами. Для нас атака Трубецким японского броненосца — подвиг, а для самураев — подлый удар. Как видите, собрал я вас, дабы сообщить пренеприятное известие — у противника появились подводные лодки. Соответственно, придётся менять тактику, вырабатывать меры противодействия. Надо думать, господа и хорошенько думать, иначе запрут Тихоокеанский флот японцы в Золотом Роге. Что скажете, Михаил Николаевич, вы знаток, вам и карты в руки.
— Думаю, не стоит паниковать, — на кавторанге Беклемишеве сошлись хмурые взгляды каперангов и адмиралов, не представляющих что делать с вражескими подводными миноносцами.
— Вот как, поясните, — командующий откинулся в кресле.
— Даже если японцы и закупили несколько лодок, главной проблемой является подготовка экипажей. Наш отряд со времени прибытия во Владивосток приобрёл огромный опыт, но и совершил множество ошибок, каждая из которых могла закончиться трагически. На этих ошибках мы и учимся — разбираем от чего случилась, обсуждаем, как избежать её повторения. Экипажи у нас небольшие, но выучка любого члена команды должна быть на одинаково высоком уровне. Не так повернулся, задел рычаг, не довернул вентиль, перепутал клапана — и можно всем погибнуть. Из-за незначительной ошибки одного! Скажу прямо, сейчас, подготовка экипажей на порядок выше, чем полгода назад, но и то пробелов достаточно. Полагаю, японцы, у которых не было ничего подобного до войны, обратились к заокеанским друзьям с просьбой продать несколько подводных лодок недавно, никак не ранее прорыва Николая Ивановича во Владивосток в мае. Так что нет у них подготовленных экипажей. И завтра не будет.
— Я внимательно изучал все ваши отчёты, Михаил Николаевич, — комфлота принял депешу от бесцеремонно ворвавшегося в зал заседаний шифровальщика, — Ферзен телегра…, чёрт радирует. Пора привыкать к новым словечкам. Всё на «Изумруде» нормально, Василий Николаевич передаёт район для патрулирования миноносцам и идёт во Владивосток. Расскажет скоро всё, так сказать — «в лицах»…
— Я продолжу, — Беклемишев дождался утверждающего кивка Небогатова, — не было возможности у японцев за столь короткий срок освоить подводные лодки, пусть даже самые новые, самой совершенной конструкции. Вероятно, при срочном погружении случилась какая-то ошибка, что и вынудило всплыть, прямо под орудия «Изумруда». Не думаю, что подводных лодок было две. Наверняка японцы оставили вторую, или сколько там у них есть, что называется «про запас», чтобы не потерять всё в одной операции.
— Удивляюсь я вашему оптимизму, Михаил Николаевич, — Бухвостов выбил на столе пальцами правой руки нервную барабанную дробь, в левой контр-адмирал держал карандаш, точь-в-точь такой же, как и у Небогатова.
— Простите, Николай Михайлович, но это не оптимизм и не шапкозакидательство. На отряде подводных сил Тихоокеанского флота привыкли точно рассчитывать все риски и все ходы. Мы то знаем, каково это собрать экипаж, с которым можно выйти в море. Поверьте, это в разы, да что там — на порядок сложнее, нежели чем на самом современном надводном корабле. Сейчас японцы, как и мы, будут гадать — отчего всплыла их подлодка, какую ошибку совершили их моряки. Это неизбежно отсрочит следующий выход вражеских подводных лодок. Ну, я так полагаю, впрочем, ведь самураи, могут кинуться и без подготовки. Только в нашем деле отвага подкрепляется многократным расчётом. И никак иначе.
— Что ж, Михаил Николаевич, доводы вы привели убедительные, — Небогатов с хитринкой посмотрел на Бухвостова, — а теперь подумайте, как бы вы поступили, случись нужда такая, атаковать Владивостокскую базу. Потребуется ведь предварительная остановка, желательно в какой-то бухте, снаряжение минных аппаратов, проветривание лодки, забор свежего воздуха, как у вас это всё называется? И подумайте заодно, как Николай Михайлович на своём флагмане может вас «прищучить». Соображения свои представьте, сразу как подготовите. Но не спешите, продумайте всё, с офицерами отряда посоветуйтесь.
Далее совещание пошло более спокойно. Командующий запретил выводить «бородинцы» без сопровождения миноносцев, которым ставилась задача осматривать акваторию, даже наиболее зорких сигнальщиков поступило предложение перевести на эти миноносцы. Приманкой же для вражеских подводных лодок у входа в залив Петра Великого Небогатов решил сделать броненосцы береговой обороны. Дежуря по очереди с внешней стороны минных заграждений «Ушаков», «Апраксин» и «Сенявин» должны спровоцировать на атаку подводников Страны Восходящего Солнца, если таковые затаятся на подходах к Владивостоку. На дежурном ББО командующий приказал собрать усиленный отряд борьбы за живучесть, заблаговременно разместить во всех отсеках пластыри, подпорки и прочее. Ну и учения по заделыванию пробоин проводить по нескольку раз в день, дабы довести навыки спасательных партий до совершенства.
Миклуха немного поворчал, «обижаясь» за броненосцы береговой обороны, отдаваемые «на заклание». На что получил предсказуемую «академическую» отповедь комфлота, четверть часа сравнивавшего ББО и «бородинец» как по боевой мощи, так и по стоимости.
Но на самом деле контр-адмирал был доволен, — торчать в гавани экономя уголь, разве это дело для настоящих моряков? А поохотиться на коварно подкрадывающегося в толще вод врага — дело увлекательное и интересное! К тому же пара миноносцев во время «охоты на живца» отходит в море, дабы перехватить неприятеля после атаки. Как пояснил Беклемишев, выпустив торпеду подводная лодка начинает всплывать и неопытный экипаж (впрочем, как и достаточно опытный) может прозевать момент и хищник окажется на поверхности, превратившись в беззащитную жертву. Под это дело Миклуха потребовал даже усилить вооружение ББО четырьмя — шестью германскими 105-миллиметровками. Небогатов надолго задумался, но всё-таки отказал, пообещав, правда, помочь с трёхдюймовками…
Геройский «Изумруд» встречали едва ли не все старшие офицеры флота, но Ферзена сразу же перехватил Свенторжецкий и не дал ни с кем из знакомцев словом перекинуться — бесцеремонно затолкал кавторанга в закрытую карету и увёз в штаб флота, где победоносного командира ждали Небогатов, Беклемишев и разложенные на столе листы чертёжной бумаги.
— Поздравляю, Василий Николаевич. Вам выпало первому в российском флоте уничтожить подводный боевой корабль неприятеля. Но к делу — Михаил Николаевич будет выступать в роли «адвоката дьявола», стараясь понять, что думал, что делал командир японской лодки. А вы вспоминайте, поминутно как действовали, что поделывали вражеские миноносцы, как затонула подлодка, какой силы был взрыв. В общем — вспоминайте ВСЁ!
Через пару часов бурных споров с Беклемишевым и десятка исчёрканных листов Ферзен запросил передышки и командующий кликнул вестового. За скромным ужином морские волки сошлись во мнении, что японцы всё-таки трёмя миноносцами буксировали и охраняли единственную субмарину. Небогатов доверял грамотному и ответственному офицеру, фанату ударов из-под воды Беклемишеву и потому его доводы об отсутствии близ Владивостока других японских подлодок принял за основу для дальнейших действий. Однако ж, чтоб не расхолаживать экипажи, командующий приказал придерживаться версии о наличии второй японской подлодки.
— Завтра Миклуха выходит на «Сенявине», дадим папуасу-малороссу в сопровождение два малых миноносца, пускай прогуляются пару раз от острова Русского до Аскольда, будем учить сигнальщиков, да и аварийные команды поработают с огоньком, держа в уме подводную опасность. Миноноски же обследуют все бухточки, раз уж Михаил Николаевич держит в уме оборудование какой никакой базы для действий «керосинок», то и японцы, вероятно, думают также. И, господа, давайте продумаем ответный визит доблестных российских подводников к японским берегам. Раз уж самураи, новички в подводном деле сразу пошли к вражеской базе, то нашим экипажам сам бог велел утопить Того в Сасебо. Михаил Николаевич, тут вам карты в руки, окажем всю потребную помощь, обращайтесь ко мне напрямую, в любое время дня и ночи.
— Ваше превосходительство, — присутствовавший на импровизированном совещании-совете Свенторжецкий дождался ухода Беклемишева и Ферзена, — у меня появилась информация, что японцы не доверяют более боевикам из социалистов и задумали покушения на вас, используя смертников из числа офицеров японской армии и флота, более-менее похожих на европейцев.
— Однако. Развеселить меня решили, Евгений Владимирович? Видывал я японцев, но чтоб они на европейцев походили.
— Я же подчеркнул, Николай Иванович — более-менее. Посмотрите на казаков у тех и явные турки-башибузуки в сотнях есть и якуты на половину и на четверть. А калмыки?
— Да не стоит далеко ходить, казаки, калмыки — в шифровальном отделе штаба флота молоденький прапорщик, он якут наполовину, сын купца первогильдейца Момотова, Толковый юноша, математик, патриот. И не сказать что якут, пока не присмотришься.
— Вот именно, Николай Иванович, метис. Неужели в Японии нет таких метисов, которые походят и на азиатов и на европейцев. А опытный гримёр легко смягчит черты лица, волосы выкрасит…
— Понял вас, Евгений Владимирович, но мне то что теперь делать?
— Попрошу вас, Николай Иванович перемещаться вне штаба флота самое малое с десятком человек охранного взвода.
Надо сказать, что Свенторжецкий и Бухвостов безопасностью Небогатова озаботились всерьёз. Каждого унтера, принимаемого в личную охрану командующего, после тщательной проверки на благонадёжность обучали стрельбе из револьвера и браунинга, а также «идеологически прокачивали», рассказывая какой выдающийся флотоводец адмирал Небогатов, как он переломил ход войны на море, предотвратив разгром русского флота. Старался Свенторжецкий, чтобы при необходимости мотивированный охранник мог заслонить адмирала, спасителя России, от пули или бомбы. И хотя педагогом кавторанг был весьма посредственным, матросы за своего адмирала готовы были умереть и без всякой агитации. Потому недавний инцидент, когда Николай Иванович решил вечерней порой «конспиративно прогуляться» до учительницы женской гимназии, с которой познакомился во время прочтения лекции восторженной молодёжи Владивостока, и приказал охране остаться в штабе, а те не подчинились, начальника контрразведки флота чрезвычайно порадовал.
Даже адмиральский «втык» Свенторжецкого не расстроил, а семь унтеров-охраников получили от Евгения Владимировича по червонцу…
На «Сенявине», вышедшем на следующий день в качестве приманки, помимо Миклухи присутствовал и старший офицер «Дмитрия Донского» Блохин. Кавторанга дико бесило, что приказом командующего его оторвали от крейсера, вставшего на ремонт, а без его присутствия там такого начудят…
— Константин Платонович, — контр-адмирал остановил Блохина, нервно прохаживающегося (едва ли не бегающего) вокруг носовой башни, — да не переживайте, вернётесь на «Донской», ничего там не случится пока япошек ловим.
— Владимир Николаевич, — Блохин после прорыва «Ушакова» во Владивосток накоротке сошёлся с Миклухой и офицеры на двоих подготовили доклад Небогатову по послевоенному использованию устаревших крейсеров, — да досадно, раскурочили всё на крейсере, а Лебедев как назло приболел. На боцмана одного и надеюсь. Молодёжь, когда начальство в отлучке сами знаете как на службу смотрит.
— Ничего, вернётесь, накрутите мичманцам хвост. А пока подскажите, Константин Николаевич, ваша карта окрестностей Владивостока изобилует непонятными значками. Что такое «перем. пст. набл»?
Пока Блохин с Миклухой колдовали над картой наблюдательных постов, составленной старшим офицером «Дмитрия Донского», команда «Сенявина» обратившись в наблюдателей выискивала вражескую подводную лодку. Два номерных миноносца ушли вперёд кабельтов на семь-восемь и утюжили залив Петра Великого, прямо по курсу броненосца береговой обороны. Информация от Небогатова о втором японском «потаённом судне», находящемся у главной (и по большому счёту единственной) базы российского Тихоокеанского флота необычайно взбодрила экипажи. Механики и трюмные «Сенявина» ещё раз облазали все закутки броненосца, прикидывая как лучше подвести пластырь при попадании самодвижущейся мины (торпеды) в небольшой, хоть и броненосный корабль. Артиллеристы отчаянно спорили — какое воздействие окажет снаряд на глубине двух-трёх метров, не обнулится ли его убойная сила. Тут же, прямо мелом на башне писались формулы, вестовой сбегал за справочником и стоя чуть поодаль с уважением смотрел на мичманов и лейтенантов непонятно и учёно ругающихся. По всему выходило — достать подводную лодку на глубине имеющимися средствами дело крайне затруднительное.
Миклуха, принявший командование «охранным отрядом» в который помимо трёх броненосцев береговой обороны были включены «Наварин» и «Дмитрий Донской», понимал, что именно он несёт ответственность за сохранность флота в заливе Петра Великого. И хотя контр-адмиралу хотелось большой драки с неприятелем, Владимир Николаевич понимал — тройка ББО против броненосцев Того и крейсеров Камимуры долго не выстоит и огневая мощь не та, и скорость. А вот сохранить ядро флота, сберечь ресурс современных броненосцев, не растрачивая его попусту, а если придётся, то и принять вражеские мины на себя, — достойная задача для «охранного отряда».
— Ваше Превосходительство, — протитуловал Миклуху командир корабля, капитан первого ранга Григорьев, — разрешите начать артиллерийские учения.
Миклуха разрешил, подумав, что на «Сенявине» ещё и кадровая проблема вырисовывается. Командир, Сергей Иванович Григорьев считал себя несправедливо обойдённым по службе. Ранее, командуя достраивающимся «Орлом», Григорьев «погорел» на аварии, едва не погубившей броненосец, был отстранён и сдал корабль Юнгу. Затем, желая поправить карьеру, принял под командование броненосец береговой обороны «Адмирал Сенявин» посланный «вдогон» второй Тихоокеанской эскадре.
Но не везло Сергею Ивановичу, — на отряд Клапье де Колонга, укрывавшийся в Амурском лимане дождь наград не пролился. Поощрили конечно, но весьма умеренно и офицеры с «ветеранской эскадры» люто завидовали небогатовцам, дерзко прорвавшимся во Владивосток напрямую — Корейским проливом и «сорвавшим весь наградной и карьерный куш». Именно так говаривали за бутылкой командиры «Сисоя», «Николая», «Апраксина» и «Сенявина», обсуждая кого из давних знакомых Небогатов повысил в чине или представил к ордену. Единственным оптимистом в тесной компании командиров был разве что каперанг Попов, утопивший на «Мономахе» два японских бронепалубника и получивший поздравительную телеграмму от императора.
Миклуха в пьяных «стратегических посиделках» участия не принимал, отговариваясь чем возможно, а потом и вообще — «убежал» на своём «Ушакове» во Владивосток, удостоился высоких наград и адмиральских погон, что, понятное дело, не прибавляло любви к новоиспечённому контр-адмиралу у каперанга Григорьева, понемногу превращающегося в мрачного и желчного алкоголика.
Однако ж артиллерийские учения, равно как и пожарная тревога и отбитие атаки миноносцев прошли в целом удовлетворительно, да и усиленные аварийные партии внутри броненосца сработали неплохо — случись подрыв, перекрыли бы поступление воды достаточно быстро. Блохин, принимавший самое активное участие в «заделке пробоин» дал несколько ценных советов офицерам «Сенявина» и взбодрившись обратился к адмиралу.
— Владимир Николаевич, раз уж выпало весь сегодняшний день болтаться в заливе, этаким «живцом» служа, то отчего бы не пробежаться до Посьета. Ей-ей, я б, будучи подданным микадо там отстаивался, изготавливаясь к ночной атаке рейда. Заодно и проверим, как посты наблюдения работают. Вам, как главноначальствующему над Владивостокским морским районом это наверняка будет интересно.
— А пожалуй, что и да, Константин Платонович. Задачи выдерживать постоянный маршрут от острова Русский до острова Аскольд нет, идём до Посьета.
Каперанг Григорьев с видимым недовольством выслушав распоряжение адмирала, дал команду к смене курса. Блохин и Миклуха смотрели на неестественно прямую спину удаляющегося командира броненосца, демонстративного «держащего дистанцию» с «небогатовского призыва адмиралом».
— Обижен Сергей Иванович, обошли наградой, смотрит на меня как на выскочку, — контр-адмирал покаянно развёл руками, — ну что мне теперь было, от ордена и орлов на погоны отказываться?
— Не дёргайтесь по пустякам, Владимир Николаевич, привыкайте, — Блохин так выразительно глянул на матросов, «выискивающих» подводные лодки неприятеля, что те мигом отошли на почтительное расстояние от нагрянувшего на корабль высокого начальства, — после войны вернутся офицеры и адмиралы артурской эскадры. Вот тогда начнётся настоящая грызня, даже война за чины, за местечко. Кораблей то вполовину меньше стало, да и старичков выводить из состава флота придётся. А как расти по службе?
— Ничего, господин без пяти минут капитан первого ранга, — расхохотался Миклуха, — прорвёмся! Нам, небогатовцам не привыкать. Но верно заметили, Константин Платонович, это сейчас некомплект офицерский, а наступит мир и куда девать десятки «заслуженных» штаб-офицеров? Мичманам да лейтенантам вакансии найти не сложно — запихнул вон на миноноску и вперёд. Да ещё подводные силы начнут бурно развиваться, там шустрой молодёжи, о подвигах мечтающей, самое место. А вот кавторангам-каперангам либо на берег, либо пожалуйте на пенсион.
С подошедшего «Грозного» отсигналили, что на учения вышли малые миноносцы и «Дельфин», должный изображать неприятельскую субмарину.
— Не покалечили бы они друг дружку, — обеспокоился контр-адмирал, — нырнёт железный дельфинчик, а будет выныривать и вдруг да проедется по нему свой же миноносец.
— Вы, Владимир Николаевич, наблюдали за учёным диспутом артиллерийских офицеров «Сенявина», когда спор зашёл про уничтожение подводных лодок артиллерией.
— Да, но неужели грозные корабли с могучей артиллерией действительно окажутся бессильны против подлодок? Расчёты сенявинских пушкарей показывают, что даже шестидюймовый снаряд значительного урону погрузившейся на три-пять метров лодке, нанести не сможет. Эдак запусти в Ла-Манш десяток «Дельфинов» да «Сомов» и могуществу владычицы морей придёт конец. Не зря джентльмены так резко отреагировали на ответы Николая Ивановича газетчикам, где он напророчил абсолютно новые принципы ведения войны на море с появлением подводного оружия.
— А князь Трубецкой, удачно атаковав «Фудзи» только подкрепил речь своего адмирала. Но, Владимир Николаевич, кажется нашёл я противоядие от укусов подводных гадюк.
— Интересно, Константин Платонович. Что вы выдумали такого убийственного?
— Я, Владимир Николаевич, сразу после атаки Трубецкого засел за справочники, рассчитывал возможность эффективного поражения подлодок артиллерией. Чушь все ныряющие снаряды, снаряды-иглы и прочее. Не сработают они в толще воды.
— Да, но «Изумруд».
— Ферзену просто повезло, очевидно японские подводники новички, вот и напортачили чего то, всплыли, а «Изумруд» мало того что рядом оказался, так и комендоры молодцы — не оплошали, точно залепили. Но я о другом речь веду. Представьте подводную лодку на глубине, скажем десяти-двадцати метров, представили?
— Да уж, представил. Вроде и близёхонько, но как её достать? Не сети же закидывать, пушкинскому рыбаку уподобившись. И снаряды, вы правы — не сработают, сколько не пали.
— А теперь представьте, Владимир Николаевич, — опускаем мину заграждения на такую глубину и подрываем её. Детонация пойдёт во все стороны, неустойчивую подводную лодку или перевернёт, что для них смерти подобно, либо встряхнёт так, что аккумуляторы из строя выйдут, кислород рванёт. Да мало ли что…
— Гениально!!! Гениально дорогой вы мой Константин Платонович! А ведь и верно, если посчитать мощность обычной мины. Чёрт, так ведь можно и особую мину сделать, специально для уничтожения подлодок!
— О том и речь, Владимир Николаевич. Я прежде с вами, как с ответственным за охрану Владивостокского района, решил этот вопрос обсудить. И потом уже, вдвоём идти к командующему!
— Воистину говорят — на каждый меч найдётся щит, на каждый щит найдётся меч!
— Только прошу вас, ваше Превосходительство, кроме командующего не будем никого посвящать. Мало ли — война ещё идёт, а зная нашу расхлябанность и болтливость можно не сомневаться — англичане и япошки быстро окажутся в курсе. Не хотелось бы, хоть и косвенно поспособствовать гибели Плотто или Беклемишева.
— Конечно, конечно, Константин Николаевич. Секретность и ещё раз секретность!
Миклуха настолько взволновался открывшимися перспективами по уничтожению неприятельского подводного флота, что скомандовал возвращаться в гавань. «Сенявин» неспешно заворочал, меняя курс, миноноски продолжили описывать круги вокруг броненосца.
Пока миноносные силы Тихоокеанского флота выискивали неприятельские субмарины, на отряде крейсеров жизнь била ключом, несмотря на то, что крейсера приткнулись к «Камчатке» и спешно ремонтировались. Из Петербурга наконец то прибыли запасные детали для машин и цилиндров «Олега» и Небогатов возликовал. Если два сильнейших двадцатитрёхузловых бронепалубника будут соответствовать своим заводским характеристикам (хотя бы приближённо, с учётом эксплуатации и боевых повреждений) то у японцев хлопот заметно прибавится. По распоряжению командующего перевооружающийся на германские стопятимиллиметровые орудия «Алмаз» отбуксировали от плавучей мастерской и на место крейсера Чагина встал «Олег». Впрочем, командир «Алмаза» не спорил и готов был установить оставшиеся четыре орудия силами команды. Очень уж не терпелось Ивану Ивановичу выйти в море на нормальном крейсере, без жалких малокалиберных «пукалок», годных разве что для салютования.
Небогатов принял Миклуху и Блохина без задержки. Офицеры попали на адмиральский ужин и разделили скромную трапезу комфлота, искренне обрадовавшегося нечаянным собеседникам.
— Рассказывайте, с чем пожаловали, наверняка удумали какую-то каверзу для япошек, вон как Владимира Николаевича то от нетерпения потряхивает…
Выслушав эмоциональный доклад Миклухи, прерываемый пояснениями Блохина, вице-адмирал отложил вилку.
— Константин Платонович, вы помоложе, налейте коньяку. За вашу светлую голову выпьем. Вы практически точь-в-точь повторили все доводы, приведённые в записке Беклемишева. Он пишет, что подрывающиеся на заданной глубине мины большой мощности на сегодняшний день — единственное оружие против подводных лодок. Если не считать рыбацкие сети, попав в которые нынешние лодки могут действительно запутаться, ну этот пример не более чем анекдот. Разумеется, записку Михаила Николаевича засекретили. Но коль это и вам в голову пришло, значит и сэры, пэры и прочие маркизы с баронами додумаются. Дай то Бог нам эту войну завершить без всяких технических сюрпризов, а вот следующая компания на море будет непохожа на нынешнюю. Я уж и не знаю, куда заведёт прогресс, чувствую, пора моему поколению на покой. Уже и в воздухе бои обещают писатели фантасты и изобретатели летательных аппаратов. Но это всё лирика, господа. Что касается дел сегодняшних, надлежит серьёзно усилить посты берегового наблюдения, которые переходят полностью к вам, Владимир Николаевич в подчинение. Хорошенько обсчитайте, что потребуется — сколько телефонных аппаратов, кабеля, сигнальных фонарей, казачьих разъездов в качестве курьеров. Думаю, пару-тройку радиоаппаратов малой дальности вам выделить. Сами решите, где их установить. И не старайтесь укомплектовать посты исключительно моряками, привлекайте шире солдат гарнизона. Хоть и не смыслят ничего в делах флотских, но кашеварить и обустроить пост смогут — и то дело. Каждый толковый матрос, тем более кондуктор на счету. Помните об этом. И ещё — с минами уже занимаются на отряде подводных сил, сами не экспериментируйте.
Распрощавшись с Миклухой и Блохиным командующий сел за ответ генералу Линевичу. Главнокомандующий сухопутными вооружёнными силами, действующими против Японии, просил Главнокомандующего морскими силами действующими против Японии (вот так изящно царь поднял престиж флота) согласовывать с ним все действия сухопутных частей, так или иначе подчинённых Небогатову. Старому генералу здорово влетело от самодержца за докладную записку командующего Тихоокеанским флотом о необходимости скорейшего овладения Гензаном. И влетело Николаю Петровичу, судя по всему куда как более сильно, нежели чем Николаю Ивановичу.
На десяти страницах Линевич доказывал, что овладение Гензаном сопряжено с огромными трудностями и просил адмирала держать с ним постоянную связь, если вдруг надумается ещё чего такого эпического сотворить на суше.
Также Линевич, не без оснований считающий, что царь к «флотским» благоволит, просил воздействовать на императора возжелавшего одним молодецким ударом кавалерии отбить Порт-Артур и предотвратить уход поднятых японцами судов Артурской эскадры в Японию. Как снабжать многотысячный экспедиционный корпус Линевич не представлял и интересовался, может ли Небогатов провести из Владивостока в Порт-Артур эскадру с транспортами заполненными боеприпасами и вооружением для спешенного гарнизона гипотетически отбитой у врага крепости. Помимо императора генералу о таком варианте телеграфировал великий князь Николай Николаевич, понуждая генерала бросить кавалерию в далёкий рейд.
Вице-адмирал затейливо выругался. Видимо приписанная ему «победа» над одним царским дядей — подавшим в отставку генерал-адмиралом Алексеем Александровичем, долго ещё будет обсуждаться в светских салонах и в армейских и флотских Собраниях. Хотя к отставке генерал-адмирала Небогатов причастен был только косвенно, — царь сам хотел избавиться от одиозного дядюшки, рулившего флотом по своему разумению. А тут подрос царственный племянник, сам захотел «поиграть в кораблики».
Да, кораблики. Проекты по послевоенному усилению флота Николай Второй пересылал командующему Тихоокеанским флотом не реже пары раз в неделю. А после нашумевшей пресс-конференции адмирала, так и каждый день отрывал комфлота от дел, заставляя по несколько часов проводить у телеграфного аппарата в шифровальном отделе. Николаю Ивановичу там даже диван поставили, отгородив плотными шторами от света ламп.
Воинственность царя пугала. Нет, на флоте то порядок, равно как и в гарнизоне Владивостока. Кто не с винтовкой, тот с лопатой, все заняты. А вот у Линевича не так благостно обстоят дела. Японцы, под истощив свои запасы «вдруг» перешли на английские и германские винтовки. Правда, пока точечно, отдельные батальоны, даже не полки, но Линевич был уверен — затянется война и европейские державы «подкормят» грозного азиатского тигра, дабы тот как можно дольше отвлекал Россию от дел европейских. Адмирал с генералом был солидарен, тем более знал куда больше, — конвои в Японию а оттуда в Корею шли непрестанно. На английских кораблях, охраняемые английскими крейсерами…
«Рион» и «Урал» могли только «облизываться» но близко не подходили, резонно опасаясь заполучить от «владычицы морей» и свинца и стали. Что ж, «Россия» с дюжиной германских 105-миллиметровок для довооружения вспомогательных крейсеров, будет там весьма кстати. Если прорыв прошёл успешно, то скоро объявится Левицкий. Конечно, правильнее было бы и «Жемчуг» отправить в рейдерство в Восточно-Китайское море. Отряд из «России», двух быстроходных вспомогателей и «камешка» заставил бы считаться с собой даже снобов-джентльменов. Но крейсеров катастрофическая нехватка! Хорошо, если «Олег» получится «вылечить», тогда пощиплем японские бронепалубники, ох пощиплем.
Да, а Блохин всё-таки великий умник. Понятно Беклемишев — он в этих «консервных банках» насиделся, знает что и как, но старший офицер «Дмитрия Донского» не будучи подводником, пришёл точно к таким же выводам! Нет, надо немедленно двигать Константина свет Платоныча. А Лебедева, чтоб не обидеть назначить на Сахалин, ответственным за оборону Корсаковского поста и южного Сахалина. Тут и лейтенанту Максимову хороший начальник, да и сам Иван Николаевич окажется на важной должности — царь регулярно сводки по каторжанскому острову запрашивает, глядишь и каперанг Лебедев в адмиралы скорее выйдет. А Блохина — командовать «Донским» и сразу же подать на производство в капитаны первого ранга. За отличие!
Сумев решить кадровую проблему, да так, чтоб никого не ущемить, не обидеть, Небогатов повеселел, велел незамедлительно вызвать к нему командира «Алмаза» и взялся отвечать на послание Линевича. Неожиданно адмирал вошёл в раж, и его письмо оказалось не менее пространным.
Командующий Тихоокеанским флотом благодарил сухопутного коллегу за понимание важности укомплектования дивизии морской пехоты лучшими кадрами и просил командировать легкораненых выздоравливающих офицеров, не потерявших желания драться до победы, на Сахалин, где они поучаствуют в десанте на Хоккайдо.
Николай Иванович писал Николаю Петровичу, что при затягивании войны, небольшая но эффектная операция может сделать куда больше чем длительное противостояние флотов и армий, пожирающее ресурсы воюющих держав. Тем более азиатам помогают Англия, САСШ и, возможно и Германия, зарабатывающая и на русских и на японцах. Обещая более не посылать в Петербург «сухопутные прожекты», вроде плана захвата Гензана без консультаций с уважаемым Николаем Петровичем, адмирал тут же попросил прибавить к гарнизону Владивостока казачий полк, пусть даже укомплектованный «стариками» — которым не воевать предстоит, а отлавливать японских лазутчиков и следить за побережьем.
Вошёл адъютант и доложил — прибыл кавторанг Чагин. Небогатов посмотрел на часы — время приближалось к полуночи, видимо здорово он увлёкся посланием к Линевичу.
— Проходите Иван Иванович, уж не обессудьте за поздний вызов — понравилось с вами чаёвничать. Как установка орудий — продвигается? Ругаете поди старика Небогатова, что «Олега» к плавмастерской велел приткнуть?
— Никак нет, Николай Иванович, всё понимаю — довести до ума такой мощный бронепалубный крейсер как «Олег», задача первоочередная. А мы германские орудия считай, силами команды установили, осталось два, завтра будет готово, прошу дать по 20 снарядов на учебные стрельбы. Мы с Нозиковым и старую рухлядь — шхуну сторговали у хозяина. Пустим как морскую цель.
— Ого, и задорого купили?
— За сотню отдал. Да там и смотреть не на что — утопнет как только в море выйдет. Дрова, причём дырявые. Ну нам то много не надо — продержится полдня на воде и хорошо. Палубная команда сейчас готовит шхуну к последнему выходу, возьмём на буксир, оттащим к острову Аскольда и там расколошматим.
— Хорошо придумали, Иван Иванович. Нозиков пускай таблицы составит, я германским доверяю, но, как говорят в народе — доверяй, но проверяй. Потому пару орудий используйте и по шхуне и по целям на берегу — по полста выстрелов на два ствола разрешаю.
— И вот ещё что, пока никому не говорите, знаем двое — вы и я. Через неделю, возможно через две пойдёте на Сахалин, перебросите на батарею лейтенанта Максимова четыре шестидюймовки, боезапас, расчёты и роту морской пехоты. Готовьте крейсер к экспедиции, видели баркасы для морпехов, ну те, которые остряки прозвали «ботиками адмирала Небогатова»? Так вот продумайте как четыре таких «ботика» перевезти на остров. И ещё, Иван Иванович, знаю — вы в бой рвётесь. Но «Алмаз», даже перевооружённый остаётся слабее любого японского крейсера. Не лезьте в драку — это категорический приказ. Я всерьёз рассчитываю ваш крейсер флагманом сделать, если генеральная баталия случится — пойдём за колонной броненосцев, чтоб приказы командующего на каждом бородинце могли прочесть. Потому — будьте благоразумны! Идите. Готовьтесь к рейду.
Двадцатое августа 1905 года во Владивостоке выдалось солнечным и праздничным. Ранним утром горожане радостно приветствовали «Жемчуг», проводивший «Россию» и дважды проскочивший Цусимским проливом. Левицкий, делая доклад командующему, отметил большое количество старых японских миноносцев, сторожащих Корейский пролив.
— Мои сигнальщики и с «России» сигнальцы насчитали то ли 22, то ли 23 миноносца второго-третьего класса. Благо, что Лилье подгадал время прорыва на 10 часов утра, шли на семнадцати узлах и миноносное старьё отстало, — волнение на море, не выгребали скорлупки. Похоже, Ваше Превосходительство, большие корабли японцев Цусиму не охраняют. Ни «Чиоды», ни «Идзуми», ни «Мацусим» не видели…
— Запугали вы, Павел Павлович с Ферзеном и Стемманом командиров вражеского москитного флота, — Небогатов сегодня был, что называется, «в настроении», — потери в миноносцах у японцев ощутимые и белым днём подставляться под орудия «России» и «Жемчуга» даже самураи не желают. Наверняка они ночью перекрывают проливы и, вероятно имеют команду топить всех подряд. Так что решение форсировать пролив днём было единственно верным. А большие корабли там есть. Специально для добивания «подранков». Обратно также прорывались днём?
— Точно так, в обеденное время, насчитал на этот раз восемь миноносок и три парохода под английским флагом. Не счёл возможным тратить два-три часа на досмотр, тем более противник вёл радиотелеграфирование, очевидно вызывая подмогу. Так и проскочил на двадцати узлах, не стал любопытствовать — Катаоке радировали «купцы», или английскому крейсеру-конвоиру…
— Радиостанции установлены на пароходах? — Небогатов насупился, — Евгений Владимирович, поинтересуйтесь по своим каналам, откуда «дровишки», сиречь радио на коммерческих английских судах. И если выяснится, что друзья-тевтоны торгуют «и нашим и вашим» — немедленно вышибить с кораблей и из Владивостока всех подданных Германской империи. Под конвоем препроводить до Харбина!
Свенторжецкий мрачно кивнул. Сведения о контактах японских и немецких промышленников адмиралу представила его служба.
Пообщавшись с командиром «Жемчуга» Небогатов в закрытой карете уехал «отобедать» в стоящий на отшибе «городка Тихоокеанского флота» особнячок, где его ждала пассия — учительница женской гимназии, также прибывшая в закрытом экипаже. Флотский городок, спешно возводящийся на «квадрате» размером полверсты на полверсты, был огорожен и бдительно охранялся патрулями морской пехоты. Пожилые солдаты из «хозяйственных рот» спасались от участия в боевых действиях трудами праведными, многие оказались хорошими плотниками, каменщиками, да и землекопам работы хватало. Спешно возводились два больших дома для офицерских семей на сорок и семьдесят квартир. Командующий первоначально планировал квартировать в штабе, но познакомившись с Надеждой Викторовной, экспроприировал для встреч с дамой сердца двухэтажный дом, отстроенный для контрразведки флота.
Свенторжецкий взял под козырёк и дал команду обустроить быт адмирала из сумм, пожертвованных героическому Тихоокеанскому флоту купечеством славного города Владивостока.
Евгений Владимирович даже был рад — теперь адмирал под постоянным присмотром. Только пришлось отодвинуть забор на пару сотен шагов далее от особняка, стоявшего к заборной стенке слишком близко. Задумывалось то всё правильно, чтоб у контрразведчиков и разведчиков и выход был отдельный, минуя центральный пост. Но ради безопасности Небогатова забор перенесли и дровяной склад купца Трофимова оказался на территории городка. Впрочем, купчина с пониманием отнёсся к «военной необходимости» и даже от компенсации отказался, попросив лишь для переезда на новое место в помощь солдат из хозяйственной роты. Флот с переездом помог, а благодарственный адрес, подписанный лично адмиралом Небогатовым, купчина разместил в красном углу, подвинув семейный иконостас.
Кстати, жертвователей на нужды флота и армии было много, дальневосточные промышленники и торговцы стратегами были ого какими. Прикинув, какие барыши сулит базирование во Владивостоке десятков военных кораблей, купечество ударилось в строительство, в обустройство новых складов, мастерских, цехов. Нужно ли говорить, что парикмахерские, ресторанчики, трактиры для матросов и солдат открывались едва ли не каждодневно. Быстрее чем военные поставки доставлялся товар в модные дамские магазины. Продуманные продавцы ждали приезда сотен семей флотских офицеров. На Небогатова, публично и громогласно вещавшего о необходимости обустраивать Владивосток как главную базу Тихоокеанского флота, построить пару портовых ледоколов в помощь «Надёжному», а незамерзающие порты делать лишь вспомогательными, горожане едва ли не молились.
Вице-адмирал, после четырёх часов «отдыха» отправил пассию домой и весьма довольный поспешил на железнодорожный вокзал, дабы лично встретить генерал-майора Брусилова и казачий пластунский батальон дивизии морской пехоты. Обмен телеграммами показал желание генерала прибыть во Владивосток торжественно. Поскольку такая встреча будет широко освещена журналистами, а бравых казаков пишущая братия тотчас же свяжет с грядущим десантом на Японские острова, комфлота решил поддержать инициативу честолюбивого кавалериста.
На вокзале его и нашёл командир «Алмаза».
— Ваше Превосходительство, разрешите доложить о результатах артиллерийских учений.
— О, Иван Иванович, с корабля и сразу на вокзал, — адмирал после свидания и распития вина был настроен благодушно, — и как германские «пукалки» себя показали? Утопили шаланду?
— Николай Иванович, — Чагин взволнованно развёл руками, — единый калибр это нечто. Нозиков и по щитам и по шхуне и по целям на берегу отстрелялся блестяще. После третьего четвёртого пристрелочного выстрела переходил на беглый и в щепки разносил цели. Более тридцати процентов попаданий. Невероятно!
— Ну, это всё-таки Нозиков, не забывайте. Гений! Уникум! Как снаряды?
— Снаряды прекрасно разрывались, спасибо нашим германским друзьям. Теперь «Алмаз» крепкий орешек для любого японского бронепалубника. А неприятельские миноноски ждёт неприятный сюрприз.
Небогатов, как раз размышляющий — по собственной инициативе немецкие промышленники через посредников выходят на Японию, или же их «ненавязчиво» подталкивает кайзер, сердито засопел. Более всего адмирал опасался передачи самураям «дальнобойных» радиостанций, изготавливаемых в Германской империи. Получи их япошки и крейсерским отрядам Тихоокеанского флота придётся ох как туго.
Но за тридцать крупповских 105-миллиметровых орудий надо сказать тевтонам спасибо, вон и «Алмаз» вместо малокалиберной мелочи вооружили нормальными пушками, теперь крейсер Чагина может постоять за себя, да ещё с таким артиллеристом как Нозиков.
— Вот что, Иван Иванович, — обратился Небогатов к кавторангу, — считайте Нозикова командированным на «Алмаз» от штаба флота. Необходимо оценить все преимущества единого калибра на корабле, подготовить доклад на самый верх. И такой выдающийся специалист как Николай Николаевич, отметившийся по пяти вражеским крейсерам, два из которых утопил, в самый раз.
Распрощавшись с Чагиным комфлота уселся в кресло начальника вокзала и ожидая поезд с генералом Брусиловым, по клятвенным заверениям железнодорожного начальства вот-вот, ну самое позднее через полчаса прибывающий, принялся изучать прессу.
Тон газетный статей заметно изменился, недавние пораженцы предсказуемо превратились в ярых сторонников войны до победного конца и водружения русского флага на развалинах Токио. Особенно адмирала развеселили мнения «знатоков» какие территории необходимо оттяпать у Японской империи. Помечтав о Хоккайдо деятель, творящий под псевдонимом «Русский капитан Немо» всё-таки признал, что такой кусок России пока не по зубам, и придётся ограничиться Курильскими островами. Но гарнизоны на Хоккайдо следует держать вплоть до заключения мирного договора, потому «экспедиция адмирала Небогатова» на самый северный из больших японских островов столь важна.
Вице-адмирал развеселился. Свенторжецкий доложил, что Николай Лаврентьевич Кладо никакого отношения к загадочному «русскому Немо» не имеет, — от имени высокопоставленного и законспирированного офицера флота пишут несколько газетчиков, решивших столь оригинальным способом поднять тиражи. И надо признать, вполне успешно. Тем более здравые идеи у журналистов наличествовали, что стоит их план по отправке двух русских подводных лодок к проливу Лаперуза, а двух — к Сасебо. Причём грамотно предлагали — отбуксировать субмарины, используя быстроходный отряд — «Изумруд», «Жемчуг», «Богатырь». Те корабли, которые и убежать смогут, случись что, и навести на изготовленные к атаке подводные лодки, японские крейсера…
Небогатов отложил газеты, поезд с морпехами прибывал на первый путь, рота караула от Тихоокеанского флота спешно строилась на перроне.
Старший брат Льва Брусилова — Алексей, долгое время преподавал а затем и начальствовал в Кавалерийской офицерской школе, поименованной остряками «лошадиной академией» и страстно хотел проявить себя в боевых действиях. К тому же Брусилов сухопутный числился в любимчиках у великого князя Николая Николаевича, знался с гвардейцами, был вхож в «лучшие дома» Петербурга. Это вам не генерал-майор командующий дивизией в каком-нибудь Песеглавске. Ну да ладно, разберёмся.
После торжественной, несколько сумбурной церемонии, когда адмирал и генерал запечатлелись на фоне паровоза, затем на фоне насупившихся кубанцев, затем, по настоянию фотографов — у стола, разглядывающими карту Японии, Небогатов и Брусилов наконец то остались вдвоём.
— А вы разные с братом, — отметил комфлота, — Лев Алексеевич тот более спокойный, обстоятельный. Вы же, Алексей Алексеевич, из породы живчиков. Вот и сейчас, как будто коня ищете — чтоб вскочить, саблю обнажить и вперёд — на врага!
— Правда ваша, Николай Иванович, — генерал коротко (в рамках субординации) хохотнул, — брат всегда мечтателем был. То кораблики рисовал, то острова, которые непременно откроет став капитаном брига. А там, уж как водится, пиратский клад найдёт. Помню я Лёву до слёз доводил — ведь если на острове закопан клад, значит уже открыли тот остров…
— Да, островов хватает. Почитай весь Тихий океан в островах. Япония — государство островное, но я Льву Алексеевичу полуостров поручил — Камчатку.
— Ого, — удивился генерал. — То-то не увидел братика среди встречающих, сразу понял — в море. Но Камчатка это ж у чёрта на куличках.
— Привыкайте. Алексей Алексеевич, привыкайте к дальневосточным масштабам. Пара тысяч вёрст здесь — совсем рядом считается.
Далее разговор пошёл сугубо деловой, хоть и прерывался на еду и выпивку, причём Брусилов пил «армейскую» водку, Небогатов — «флотский» коньяк.
По словам генерал-майора, искавшего в дивизию морской пехоты исключительно добровольцев, узнав об условиях службы в «царской дивизии» в морпехи валом повалили записываться казаки. Тут, конечно, сыграл и материальный фактор, ведь снарядить на службу сына, а то и двух, не всякая казачья семья может. Здесь же нашёлся прекрасный выход из тупиковой ситуации для малоимущих казаков — и статус станичники не потеряют, зато на службу можно идти без коня и оружия — всем снабдит флот! И шефствует над дивизией лично государь император!
С Брусиловым в двух составах прибыли четыре с половиной сотни солдат и офицеров формирующейся дивизии, еще полторы тысячи двигались следом по Транссибирской магистрали. Небогатову, прекрасно знающему, как обстоят дела в его флотском хозяйстве, было интересно другое — что теперь, после прохождения эскадр во Владивосток, думает высший свет империи о войне, ведущейся на дальних рубежах. Когда спешно снаряжалась Третья Тихоокеанская эскадра, а адмиралы один за другим отказывались её возглавить, тогда все ждали скорейшего заключения мира и перенаправления войск для подавления революционной заразы. Интересно, что изменилось в «общественном мнении», — нет, не общества в широком его понимании, а именно в петербургских салонах, где собираются «сливки общества», где ротмистр гвардейской кавалерии считает себя весомее адмирала. Брусилов старший, на вопросы командующего Тихоокеанским флотом отвечал со знанием дела, подробно, выдавая всю суть…
— Говоря по правде, Николай Иванович, как только в Петербурге узнали о смерти Рожественского, так по единодушному мнению флотских офицеров картина вырисовывалась следующая — не пойдёте вы во Владивосток, а начнёте запрашивать нового командующего и в перспективе интернируетесь, отговорившись нехваткой угля и прочих припасов. Тут и мир подписывать надо, но хоть флот останется цел, не погибнет и не достанется япошкам как суда артурской эскадры. Да, такие разговоры ходили. А вы — бах и в дамках! Точнее — во Владивостоке. Поломали игру многим петербургским умникам, ох как поломали. Витте уже в миротворцы изготавливался, обещал императору вырвать у азиатов достойный мирный договор, без выплаты контрибуции. Ну и армия взбодрилась, уж коль флот не подкачал, значит и нам пора ударить по врагу, зря что ль корпуса перевозились за тысячи вёрст. И смотрите — отбили таки Мукден!
— Отбить то отбили, вот только от Мукдена до Порт-Артура дистанция огромного размера. Я с Линевичем держу связь, и Николай Петрович проблемы Маньчжурской армии после летнего наступления вполне осознаёт. В современной войне просто невероятный расход боеприпасов, а доставка их на театр военных действий затруднена. На нитке Транссибирской магистрали подвешена судьба всей компании.
— Но, как я слышал, адмирал Беклемишев собрал внушительную эскадру из транспортов, где погружены большие запасы не только для флота, но и для армии.
— Верно, великий князь Александр Михайлович здесь отменно поработал. Отряд контр-адмирала Беклемишева состоит из восьми боевых кораблей, причём больших там только четыре и из одиннадцати пароходов, загруженных припасами и для флота и для вашей, Алексей Алексеевич, дивизии. Но на Маньчжурскую армию там нет ни патрона, ни снаряда. Всё пойдёт на нужды флота, на подготовку десантной операции.
— Николай Иванович, вы извините меня, но неужели судьба войны может решиться высадкой нескольких тысяч казаков на Хоккайдо? Да, пока ехали, я читал газеты, с фотографиями десантников капитана второго ранга Семёнова на разрушенном японском маяке. Но там, как я понял, была чистой воды импровизация — воспользовались подавляющим превосходством в силах и устроили эдакий «пикник» на территории врага с фотографированием. Под прикрытием пушек броненосцев. Для газет и поднятия духа это здорово, но развить успех в дальнейшем, без уничтожения вражеского флота не получится. Или я не прав?
— Правы, Алексей Алексеевич. Вы совершенно правы. Но если помечтать, пробрались, предположим, доблестные подводники на «Дельфине» и «Скате» в логово японского флота, утопили «Микасу» и «Асахи». Да тотчас же полетят из Токио телеграммы о перемирии. Великобритания и САСШ горой встанут за несчастных японцев, которым злые русские каперы не дают рыбачить, детей кормить. И не дойдёт дело до десанта и прогулок по Хоккайдо ли, Хонсю ли. Не позволят нам англосаксы наголову разгромить Японию. Нет, джентльмены и далее будут подкармливать дальневосточного хищника, чтобы в удобный момент натравить на Россию. Сейчас, по сути, войну ведёт не Япония, — Великобритания! Их деньги, их продовольствие, снаряжение. Каждодневно идут британские конвои с припасами, вооружением, и русские крейсера ничегошеньки поделать не могут. Видит око, да зуб неймёт. Такие вот дела, любезнейший Алексей Алексеевич.
— Что ж, будем перемалывать япошек в Маньчжурии, там англичане своих солдат точно не выставят, это кораблям проще — флаг сменил и плыви себе спокойно. Только с тысячей штыков штурмовать Хоккайдо бес толку. Как бы меня ни уверяли теоретики из Генштаба, утверждающие, что все боеспособные части армии Японии перевезены на материк, уничтожить небольшой десант силы обороны смогут. Для достижения решительного успеха нужны две-три дивизии, фактически — полнокровный корпус, снабжённый в избытке артиллерией и боеприпасами.
— Корпуса я вам не обещаю, а количество штыков заметно больше чем тысяча. С вами прибыло пять сотен, во Владивостоке тысяча двести морских пехотинцев уже распределены по двум батальонам, интенсивно тренируются. Плюсуем сюда и около тысячи бойцов с южного Сахалина. Если дождаться полутора тысяч казаков, да кликнуть добровольцев по гарнизону, ударный кулак получится внушительный.
— Простите, Николай Иванович, но как военный человек считаю высадку авантюрой. Если пройдёт — хорошо, ну а если провал, фиаско?
— И вы про «авантюру Небогатова», — комфлота расхохотался, — поверьте, главная авантюра в моей жизни уже случилась, когда с лучшими броненосцами и крейсерами прошёл в мае Цусиму. Теперь успех или неудача десанта для России так, — укол булавочный, не более. Главное сделано — ФЛОТ СОХРАНЁН! А высадка на острова не моя идея. Сначала да, было дело — намеренно пугали японцев, чтобы Камимура не уходил из пролива Лаперуза. И ведь получилось — враг разделил свои силы, дал нам столь необходимое время для переоснащения дубовых снарядов, отдыха экипажей. Вы думаете, всё прошло по мановению волшебной палочки? Отнюдь, от Первой Тихоокеанской эскадры нам достались три крейсера. ТРИ! А главная ударная сила, главная броненосная мощь сейчас поднимается японцами в Порт-Артуре. Да что там — «Варяг» уже под японским флагом!
Разволновавшийся командующий смахнул в порыве негодования бутылку со стола и разговор на какое-то время перешёл на проблемы снабжения Владивостока продуктами — Брусилову дальневосточные деликатесы пришлись по вкусу.
Затем военачальники договорились первый полк дивизии морской пехоты поименовать как «Казачий полк» и распределять морпехов по батальонам учитывая — донской ли он казак, кубанский, оренбургский…
Небогатов пояснил генералу, что десантирование состоится не ранее чем во Владивостоке или Николаевске на Амуре окажутся транспорта из отряда Беклемишева. Сейчас контр-адмирал вёл свою «музейную эскадру» уже по Средиземному морю, предельно облегчая «Славу», единственный по настоящему ценный корабль отряда. Хотя, четыре минных крейсера будут на Тихоокеанском флоте весьма кстати. А вот «Память Азова», «Корнилов» и «Александр 2» во Владивостоке абсолютно не нужны. С ролью броненосной брандвахты прекрасно справляется «Дмитрий Донской». Ладно, чёрт с ним, как пройдут Суэц, тогда можно будет и принимать в расчёт «четвёртую эскадру», пока же приходится ждать очередных каверз от Того и отбиваться от самураев, имеющих подавляющее превосходство в миноносцах. Тем более у неприятеля начали появляться новые миноносцы — большие, скоростные. Вероятно, изготовлены на своих верфях, хотя запросто могли и «помочь» англичане — поди, докажи. Вице-адмирал затейливо выругался, поймав удивлённый взгляд сухопутного Брусилова.
Почти четыре месяца, с момента принятия командования Второй Тихоокеанской эскадрой адмирал Небогатов жил, как ему казалось, чужой, у кого-то «позаимствованной» жизнью.
Вот и с Надеждой Викторовной вёл себя ого как (не как мичман, конечно, но как опытный и полный сил лейтенант — точно) изрядно удивляя женщину своей «прытью». Да и в отношениях с людьми стал куда как жёстче, циничнее, хладнокровно прикидывая кого принести в жертву ради общего успеха. Такого за Николаем Ивановичем ранее не водилось. Ему даже мнилось, что там, на палубе «Суворова» узнав о смерти Зиновия, и он получил свой «микроудар», что-то изменивший в его голове.
Понятно, что груз ответственности, навалившийся на скромного контр-адмирала, был неимоверно велик, вполне объяснимо, почему с конца апреля флотоводец начал гораздо чаще прикладываться к чарке, — а как ещё русский человек может успокоить душу?
Впрочем, откровенничать перед генералом комфлота всё-таки поостерёгся. Вот со Свенторжецким у него полное взаимопонимание, Евгений Владимирович также считает, что все они должны были погибнуть в Цусимском проливе, от огня ли «Микасы», от атак ли миноносцев и исключительно Божиим промыслом вытянули счастливый билет, отмолил кто-то Вторую Тихоокеанскую эскадру. Небогатов залихватски опрокинул рюмку и обратился к командиру «Особой дивизии».
— Алексей Алексеевич, через несколько дней на крейсере «Алмаз» на Сахалин будет отправлен груз для тамошнего отряда. Шестидюймовые орудия, боеприпасы, без малого батальон пехоты. Который впоследствии и в десанте участие примет. Не желаете проинспектировать Сахалинскую позицию?
— С превеликим удовольствием, — Брусилов с удивлением отметил мгновенное протрезвление адмирала, — и не просто проинспектирую, но и отправлю туда с десяток офицеров. Пускай питерские гвардейцы хлебнут шилом патоки, покормят злющих сахалинских комаров. Я, Николай Иванович, знаете ли, читывал Чехова…
Военачальники синхронно и радостно захохотали. Адмиральский вестовой неодобрительно покачал головой, а сидящий тут же Свенторжецкий досадливо поморщился. Прервать спонтанную пьянку высокого начальства было невозможно и кавторанг приказал адъютанту командующего сообщить в офицерское собрание, что руководство засиделось за картой театра военных действий и чтобы банкет начинали без них. Ну а сам глава флотской контрразведки остался на посту — вдруг да взбредёт подвыпившим «гусарам» тряхнуть стариной и «прокатиться по актрисам». Придётся вмешиваться и пресекать…
Но худшим опасениям офицера сбыться было не суждено. Проводив пьяного генерал-майора до экипажа, Небогатов подозрительно посмотрел на кавторанга и потребовал представить последние донесения. Изучая депеши адмирал недовольно кривился — ремонтники жаловались на отсутствие необходимых материалов и предупреждали, что ремонт повреждённых крейсеров будет некачественным ввиду отсутствия, — далее шёл длиннющий список необходимого…
— Даже слов матерных не подобрать, — командующий в раздражении отбросил бумаги, — я когда разбирал документы покойного Зиновия Петровича, читал переписку с Петербургом. Там чинуши из-под шпица клятвенно заверяли, что Владивосток снабжён всем необходимым для обеспечения боевой деятельности Второй эскадры. Врали же сволочи! Видимо рассчитывали, что потопит нас Того и ответ за растраты, за воровство многих миллионов, держать не придётся.
— Ваше Превосходительство, — Свенторжецкий встал, — знайте, в деле очищения российского флота от казнокрадов и предателей, у вас есть единомышленники.
— Да успокойтесь, Евгений Владимирович, сядьте, коньяку выпейте, что ли. Ваше тайное общество таковым является лишь до первого громкого дела. А потом всё вскроется в единый миг. Вы же не профессиональные душегубы, не свихнувшиеся на социалистических идеях рррреволюционеры. Устранив пару другую негодяев мы получим на их месте ещё больших воров и расхитителей, а вы с так называемыми единомышленниками загремите кандалами. Тут надо решать комплексно — парламент, ответственное правительство. Не знаю, не знаток политических течений, всю жизнь служил, не отвлекаясь на почитывание заумных книжек о власти над толпой. Но реформы стране необходимы, это факт неоспоримый.
— Николай Иванович, так что же теперь — со стороны наблюдать за расхищением флота, за торжеством жулья и негодяев?
— Утром государь отдельной телеграммой одобрил все мои предложения по созданию «Общества поддержки армии и флота». С сегодняшнего дня как поступить с захваченными пароходами, вообще со всеми трофеями решает комиссия, которую я назначаю. Председателем сделаем Константина Константиновича, он как раз должен на днях прибыть. Вы, Евгений Владимирович тоже в комиссию войдёте. Теперь до окончания боевых действий надо захватить как можно больше контрабанды. Будьте добры, подготовьте сообщение для Лилье, пусть Владимир Александрович не топит даже самые дрянные пароходишки, на крайний случай ведут призы в Николаевск, там отстоятся если что. Не зря же полтысячи человек призовых команд через Цусиму протащили.
— Николай Иванович, если мы заговорили о принципах организации «Общества…». Владивостокские промышленники готовы поддержать и собрать средства на строительство нескольких сторожевых судов, которые бы после войны решительно пресекали бесчинства японских браконьеров.
— Далеко смотрят купчины, — Небогатов улыбнулся, — их делегация ко мне приходила, благодарила за привлечение внимания государя к нуждам Дальнего Востока и особенно Владивостока. Хитры, бестии. Понимают, что три-четыре сотни офицерских жён сюда приехавших, потратят немалые семейные бюджеты здесь, в их лавках. А касаемо сторожевых судов — так самые хорошие для этого дела «добровольцы», вон такие как «Украина». Снять вооружение и вперёд, гонять браконьеров, японских ли, американских ли. Конечно, для плавания в водах Тихого океана надо корпус усилить, но это не самый сложный вопрос.
— Такие корабли вполне по силам строить здесь, договориться только с немцами о поставке деталей.
— После Евгений Владимирович, после. Ещё война идёт, ещё не потоплен Того, а мы планы строим по послевоенным деловым операциям. Кстати, вы читали в «Новом времени» рассказ, запамятовал как называется, кажется «Подсказки адмиралу Небогатову».
— Читал. «Советы адмиралу Небогатову». Вы имеете в виду поход подводных лодок и их прорыв в Сасебо?
— Нет, немножко переиначим. Наверняка японцы что-то придумали для охраны своей базы. Тросы металлические натянули, сети, мины выставили. Я думаю отправить с «Алмазом» на Сахалин ещё и топливо и прочие необходимые запасы для деятельности подводных лодок. А потом, уже к подготовленной временной базе можно и отвести на буксире одну-две субмарины. Глядишь и подловим какой из крейсеров Камимуры.
Свенторжецкий кивнул. Планы атаковать врага из-под воды, базируясь на Сахалин у Беклемишева, который подводник, давно были разработаны, но командующий добро не давал, опасаясь потерять лучшие экипажи, советовал готовиться, тренировать команды. Видимо с появлением японской подводной лодки в заливе Петра Великого обстановка начала меняться.
Командующий Соединённым флотом Японской империи Хейхатиро Того сидел в своей каюте на «Микаса» и просматривал бумаги по отстрелу боекомплекта, выборочно переданного с броненосцев и крейсеров на артиллерийский полигон.
Данные доклада флотоводца не радовали. У одного двенадцатидюймового и двух шестидюймовых орудий разорвало стволы, что подтверждало версию об опасности «убийственного» взрывчатого вещества, увы, убийственного не только для врага, но и для собственных расчётов. Теперь становилось понятно, отчего в бою выходили из строя корабельные пушки — детонация, а вовсе не сверхметкие попадания русских снарядов в стволы японских орудий…
Страшно представить, случись такие «сюрпризы» не на берегу, а во время генерального сражения. И то, как погиб «Якумо», заставляло нервничать адмирала ещё больше, неужели каждый более-менее удачно попавший вражеский снаряд может спровоцировать детонацию боекомплекта? Неоднократно и тщательно опрошенные офицеры и сигнальщики «Асамы» дружно уверяли — взрыв в башне «Якумо» произошёл после попадания с русского флагмана в носовую часть японского броненосного крейсера…
Ну не могли, никак не могли «Громобой» и «Россия», спроектированные для рейдерства, а не для эскадренного боя, даже сверхметкой стрельбой за какие-то полчаса утопить грозное детище немецких корабелов.
На «Громобое», в тот момент находился Небогатов, о котором японские матросы уже слагали легенды как о страшном и чудовищно хитром змее, утягивающим в морскую пучину корабли Соединённого флота. Если «посчитать» утопленный «Нахимов» и «Кассаги», «Читосе», «Хасидате», «Якумо», пару вспомогательных крейсеров, десяток миноносцев, то придётся признать, — счёт в пользу Небогатова.
Но всё-таки русскому адмиралу сказочно везло. Сначала в мае, когда Того, опираясь на донесения британской разведки ждал эскадру Рожественского у Цусимы, но решил, изучив личностную характеристику адмирала Небогатова, полученную уже от разведки японской, — новый командующий соединившимися Второй и Третьей Тихоокеанскими эскадрами не рискнёт идти напролом. Всё говорило о том, что неприметный контр-адмирал если уж и задумает прорываться во Владивосток, выберет кружный путь. Скопище транспортов, идущих к Цусиме и сопровождаемых «Донским», «Алмазом» и миноносцами командующий японским флотом посчитал за грандиозную мистификацию, призванную удержать его в Корейском проливе пока русские броненосцы огибают Японию.
А нечаянный начальник русских эскадр пошёл ва-банк — скрыл среди транспортной кучи пять новейших броненосцев, и прошёл Цусимой именно в те часы, когда Того и Камимура устремились к Хакодате…
После успешного прорыва флота зашевелилась и русская армия, предсказуемо пожелав смыть позор поражений и перейдя в наступление. Лучшие японские части, воевавшие под Ляоаном, Шахэ, Мукденом, попали под знаменитый русский «паровой каток» и потеряли самых достойных, самых умелых солдат и офицеров.
Правда Ояма уверяет, несмотря на отбитый обратно Мукден, сил у генерала Линевича дойти до Порт-Артура нет, наступление русских в Маньчжурии выдыхается и сейчас всё вновь зависит от успешных действий флота. Значит можно без спешки поднимать в Порт-Артуре корабли Первой Тихоокеанской эскадры и уводить их в Сасебо. В Чемульпо спешно готовится к перегону в Японию «Варяг» и вряд ли вспомогательным крейсерам противника удастся помешать переходу трофея.
Крейсерский отряд из «Риона» и «Урала», оперирующий в Восточно-Китайском море до недавнего времени не вызывал у Того особого беспокойства — большинство грузов в Страну восходящего солнца доставляли британские конвои, также озаботившиеся и переброской воинских частей на материк из самой Японии. Соединённый флот с огромным облегчением переложил на союзника немалую нагрузку, и, самое удивительное — ни единой иены из японской казны на это затрачено не было. Джентльмены помогали даже не в долг — безвозмездно! Лишь бы только Япония не пошла на заключение мирного договора с Россией. Две американские подводные лодки Холланда были закуплены у САСШ также островитянами-европейцами и переданы японским представителям вместе с десятком британских якобы инструкторов. Но, как оказалось, англичане понимали в погружениях и всплытиях ещё меньше офицеров Соединённого флота, отряженных приказом командующего на освоение нового вида боевых кораблей. Похоже, хитрые бритты решили поучиться на ошибках «азиатов», сберегая собственных специалистов. Когда же адмирал, подчиняясь указанию из Токио, готовился организовать засаду подлодки в заливе Петра Великого, дабы утопить хоть один русский броненосец и поквитаться за подбитый «Фудзи», англичане предпочли отсидеться на берегу и в боевой поход не пошли. Зато все остались живы…
Увы, но заверения адмирала, что подводная лодка экипажем не освоена, и рейд следует отложить, пресёк лично микадо…
Как итог — этот вездесущий демон Ферзен умудрился обнаружить и атаковать отряд сопровождения, повредить и затем утопить один из миноносцев-буксировщиков и уничтожить всплывшую по неведомой причине подлодку. Наверняка геройская, но неопытная команда совершила ошибку, не смогла уйти на спасительную глубину и нахваталась попаданий от стодвадцатимиллиметровок «Изумруда». Но если погибли лучшие специалисты, то непонятно как скоро будет боеготова вторая, а теперь и единственная подводная лодка Соединённого флота. Похоже, ответа на данный вопрос нет…
Кстати, в ожидании ответного визита русских подводных кораблей к японским гаваням началась разработка противолодочного оружия. Сначала предполагалось использовать ныряльщиков-смертников, с небольшими бомбами, которые крепятся на корпусе подлодки и затем подрываются. Развивая это направление, додумались обойтись и без ныряльщиков, просто сбрасывая на место предполагаемого нахождения лодки мины, взрывающиеся на глубине.
К сожалению, японские подводники советами помочь не могли. Они сами делали первые, даже не шаги — шажочки, в освоении нового перспективного типа кораблей.
У русских дела обстояли заметно лучше, успешная атака «Фудзи» тому пример, и почему они до сих пор не атаковали японский флот на базах, для Того была одна из самых больших загадок…
Адмирал с раздражением бросил отчёт об испытаниях боезапаса поверх донесений разведки, оправдывающей своё бессилие отсутствием связи с агентами во Владивостоке. Ответный террор, учинённый контрразведкой Тихоокеанского флота после ранения адмирала Бирилёва, свёл поток информации к мизеру. Да и то все донесения приходили с опозданием и не могли помочь в оперативном противодействии русскому флоту. Во всяком случае неприятельские крейсера перемещались по Японскому морю вполне свободно, отследить и предугадать их маршруты никак не получалось. Недавний прорыв «России» и «Жемчуга» Цусимой озадачил и заставил напрячься — не к Чемульпо ли они рванут, с парой батальонов морской пехоты, чтобы захватить «Варяг». Правда, потом «камешек» проскочил обратно и спокойно ушёл во Владивосток.
Того в который раз мысленно выругался — враг даже свои недостатки обратил в достоинства. Все силы северных варваров были сосредоточены в двух портах, худо-бедно, но прикрытых минными заграждениями, страшными подводными лодками и береговой артиллерией. Япония же, как островное государство, была крайне уязвима, решись вдруг Небогатов на высадку, разумеется, подальше от прикрытых батареями Сасебо и нескольких других портов и тогда противопоставить отборным кадровым частям неприятеля могут только отряды ополчения. Нет, мужчин в Японии хватало, но даже вооружи вчерашних крестьян новейшими винтовками, много ли они навоюют? Соотношение потерь будет просто ужасающим, а территориальные части, которым и вменяется в обязанность отражение вражеских десантов и так укомплектованы по остаточному принципу. Да ещё за последние два месяца, когда генерал Линевич изрядно потрепал дивизии маршала Оямы и взял Мукден, Япония провела очередной набор резервистов. На этот раз в боевые части выметали всех служивших ранее. Даже солдаты и фельдфебели за пятьдесят, ранее составлявшие костяк территориальных отрядов самообороны переправлены на материк. А на местах новобранцев обучают однорукие или одноногие ветераны, которых становится всё больше и больше. Маньчжурская мясорубка работает беспрерывно.
По правде говоря, показательная высадка пары сотен русских моряков на мысе Сойя, их фотографирование у развалин маяка и обстрел Вакканая Того не впечатлили. Он трижды продублировал приказ Камимуре — не ввязываться в гибельную драку, сберечь корабли, всю ответственность и весь позор за демонстративное попрание священной японской земли подлым и коварным врагом берёт на себя командующий Соединённым флотом. С трудом, но Камимуру удалось удержать от самоубийственной атаки. Возможно, хитрец Небогатов как раз и хотел спровоцировать Камимуру безоглядно броситься на двенадцатидюймовые орудия «бородинцев»…
Но всё же Небогатов, под прикрытием шумной и бесполезной акции протащил Татарским проливом броненосцы береговой обороны, а это уже было серьёзно. В заливе Петра Великого даже небольшие ББО, взаимодействуя с подводными лодками и береговыми батареями, могут эффективно противодействовать четвёрке из «Микаса», «Асахи», «Сикисима», «Фудзи».
Тысяча демонов, только нет её — этой четвёрки! Сейчас Соединённый флот может выставить ДВА полноценных броненосца против вражеских современных ПЯТИ. Того не считал за серьёзную силу русские броненосцы береговой обороны и старьё вроде «Николая 1», «Наварина» и «Сисоя» — с ними вполне могут тягаться крейсера Камимуры. Но пытаться достать защищающих Владивосток «старичков» за минными банками — себе дороже выйдет. Японский флотоводец ждал, что Небогатов, оставив плавучий антиквариат в Золотом Роге, атакует один из портов на Хоккайдо или Хонсю. Все миноносцы империи были подготовлены к самоубийственной атаке превосходящих сил врага. Но хитрый Николай-сан предпочитал не рисковать, уничтожая японский «москитный флот» по частям. Русские крейсера как будто соревнование устроили — кто запишет на свой счёт большее число японских миноносцев. Отметились «Россия», «Громобой», особенно «Жемчуг» и «Изумруд», но всех перещеголял, разумеется, Стемман. Уничтожить за четверть часа четыре больших миноносца — успех невероятный и японские морские офицеры сквозь зубы, но отдавали должное как командиру «Богатыря» так и метким комендорам русского бронепалубного крейсера.
Того терпел, занялся проверкой боекомплекта, ждал ввода в строй новых миноносцев, более скоростных и мощных, перестал отправлять в дальнюю разведку тихоходы, чтобы не увеличивать счёт русским крейсерам — старые миноноски собранные в отряды по 10–12 кораблей, готовились пойти в последнюю атаку вблизи родных берегов.
Но Небогатов осторожничал, даже имея серьёзное преимущество в кораблях линии. Чего ждёт командующий Тихоокеанским флотом Российской империи — заключения мира и возвращения в Петербург в ранге спасителя Отечества? Или же подкреплений для сформированной дивизии морской пехоты, чтобы начать настоящую, не показушно-фотографическую высадку на Японские острова?
Скорее второе. Разведка, «слепая» во Владивостоке, передала из Петербурга и Кронштадта информацию о назначении командиром десантного корпуса Алексея Брусилова — генерал-майора, старшего брата командира «Громобоя» Льва Брусилова.
Сухопутный Брусилов был любимчиком у великого князя Николая Николаевича Романова, дяди царя, возглавившего Совет Обороны Российской империи. Наверняка великий князь назначил своего протеже не просто так, а чтобы продвигать лично преданного ему генерала. И слава победителя Японии может ждать Алексея Брусилова, если с полсотни тысяч отборных казаков и гвардейцев, которые эшелонами ехали из Петербурга с Брусиловым, беспрепятственно высадятся на Хоккайдо. Всё указывало на то, что русские постараются оккупировать самый северный остров из «большой четвёрки»…
Неспроста на юге Сахалина в несколько раз увеличилась численность гарнизона. Для чего собирать такие силы, явно избыточные для обороны каторжного острова? А батарея морских орудий, прикрывающая стоянку миноносок и подводных лодок у Корсаковского поста? А для чего подводные лодки перебазированы на остров?
Тут надо отметить, Того стал жертвой дезинформации, подводных лодок на Сахалине не было. Лейтенант Максимов, обозлённый обстрелами японских броненосных крейсеров, постарался придать одной из шлюпок силуэт подводного миноносца, в чём весьма и преуспел. Камимура теперь боялся посылать крейсера для обстрела Корсаковского поста, а с миноносцами вполне справлялась батарея Максимова.
Командующий с трудом подавил желание выпить виски, к которому пристрастился ещё с молодых лет, будучи в командировке в Англии. На трезвую голову совершенно не думалось. А первостепенный вопрос — как перетасовать четвёрку броненосцев, с учётом повреждений «Фудзи» и «Асахи». В принципе, с возвращением в строй «Фудзи» никаких проблем не возникало — ещё пара недель и броненосец будет полностью боеготов, но с «Асахи» не всё так радужно. Новую башню главного калибра поставить не получается, а значит — придётся собрату «Микасы» идти в бой лишь с двумя орудиями главного калибра. Того отверг предложение установить на «Асахи» двенадцатидюймовки либо за щитами, либо в «облегчённой» башне. С такими капризными снарядами это кратчайший путь угробить мощный и современный броненосец от первого же попадания в «картонную» башню. Нет уж, «Асахи» пригодится Японии и ремонт полноценный пройдёт после войны, а пока — будет нести не четыре, а две двенадцатидюймовки. Того так и сказал офицерам броненосца — отныне их задача стрелять в два раза точнее чем прежде. А башню всё-таки сделали — имитационную, из досок и брезента, чтобы ввести в заблуждение врага…
После перехода во Владивосток практически всех ценных боевых кораблей и транспортов эскадры Клапье де Колонга, держать в проливе Лаперуза броненосные крейсера Камимуры смысла не было. К 30 августа второй боевой отряд Соединённого флота должен передислоцироваться в Хакодате, откуда и начнёт противодействовать русским крейсерам, шныряющим между Владивостоком и Сахалином. В проливе Лаперуза останутся лишь миноносцы, но лучшие, с наиболее мощным вооружением, мореходные, способные догнать и утопить вражеские транспорта.
Того не разделял оптимизма исходящего из Токио, где с нетерпением ждали ввода в строй трофеев. В этой войне выставить против русских не получится ни захваченные в Порт-Артуре броненосцы, ни крейсера. А ведь находились умники, всерьёз подсчитывающие, насколько усилится Соединённый флот, после подъёма «Варяга», «Баяна», «Паллады», «Полтавы», «Победы», «Пересвета», «Ретвизана».
Сухопутные придурки! Дают советы императору, а не понимают, что даже года для ввода в строй русских трофеев мало. Да и нет достаточного количества офицеров и матросов, потери в людях куда как болезненнее потерь в кораблях. А отвлекать силы на спешный ремонт и восстановление неплохих, но в общем то «средненьких» русских кораблей, можно только лишь в одном случае — зная, что война с Россией будет продолжаться ещё года два-три. Но затягивание вооружённого противостояния с северным соседом гибельно для Японии, поэтому мир будет заключён в ближайшие полгода, в этом Хейхатиро Того был уверен. Как бы ни помогали азиатским союзникам «продуманные» британцы. Ещё полгода и армия Оямы в Маньчжурии будет полностью «съедена» всё прибывающими и прибывающими русскими корпусами.
Ставка на поддержку российских революционеров себя не оправдала. Выступления в армии и на флоте, должные потрясти царя и династию, о которых столь громогласно вещали шпионы и дипломаты, как японские, так и английские, быстро и безжалостно пресекались. Как говорят, особенно отличился в искоренении крамолы адмирал Небогатов, наводящий порядок в гарнизоне Владивостока воистину железной рукой. Несколько тысяч солдат и офицеров, разжалованных в рядовые, были отправлены безжалостным Небогатовым на военную каторгу и добывали уголь в сучанских шахтах. Разведчики объясняли свои провалы как раз тем, что всех китайцев и корейцев независимо от пола, возраста и занимаемого положения в обществе, Небогатов согнал на «азиатскую каторгу», выбраться откуда не было ни единого шанса — охрану несли морские пехотинцы, убивавшие китайцев десятками. Оправдание было одно и то же — застрелены задумавшие сбежать японские шпионы, замаскированные под уроженцев Кореи и Китая.
Очевидно, царь выписал адмиралу полный карт-бланш, назначив Небогатова по сути, наместником Дальнего Востока, за исключением Маньчжурии, где властвовал генерал Линевич, не отличавшийся впрочем, такими диктаторскими замашками как дорвавшийся до власти адмирал.
Того даже немного завидовал оппоненту — такой свободы в принятии решений у командующего Соединённым флотом не было.
Ну ничего. Вот переберётся Камимура в Хакодате, завершат ремонт «Асахи» и «Фудзи» и тогда держись, хитроумный Николай Небогатов! Отсутствие на «Асахи» двух орудий главного калибра, конечно досадно, но не критично. Если считать в целом по отряду — было 16, а стало 14, не так уже и заметно. «Асахи» мощный броненосец, способный держать удары русских снарядов, отвлечь на себя один, а то и пару «бородинцев». Нет, надо собирать все силы в единый кулак, отзывать к главным силам даже старьё Катаоки, оставив в Цусимском проливе лишь миноносную мелочь. Пора навязать русским бой, использовать преимущество в миноносцах. Как получим от дальневосточной эскадры Роял Неви часть их боекомплекта, так и выйдем в море. Ну, а коль враг не высунется из залива Петра Великого — надлежит приступать к блокаде Владивостока, чтоб не только транспорта с десантом — катер проскочить не мог! Тысячи мин, спешно изготовленные как раз на случай «закупорки» русской базы, ждали своего часа. Глядишь и подорвётся на них «бородинец», «камешек», эскадренный ли миноносец, а возможно, что и подводная лодка!
Вот-вот придут полученные через британцев в САСШ катера на бензиновых двигателях и неопытная, но отважная молодёжь, желающая поквитаться за «Якумо», пойдёт в ночные атаки на вражеские броненосцы. Малая осадка катеров практически исключает подрыв на русских минах, а подорвутся — что ж, война…
Зато сберегаются лучшие кадры профессиональных моряков, а семнадцатилетние романтики и идеалисты в любых войнах — расходный материал. Ну а те кто выживут, наберутся боевого опыта, и впоследствии возглавят армию и флот великой Японии.
Патриотично-философские размышления Того, таки откупорившего бутылку с виски, прервал осторожный стук в дверь. Адъютант принёс несколько важных телеграмм.
Агентура Генерального Штаба сообщила, что отряд контр-адмирала Беклемишева 24 августа прошёл Суэцким каналом, причём обещанные англичанами «проблемы» со «Славой» так и не случились. Очевидно, осторожные до трусости бритты не стали заявлять протест, упирая на чрезмерную осадку русского броненосца, способного закупорить движение по каналу. Хотя, Беклемишев мог и разгрузить «Славу» до предела, но тогда не меньше недели уйдёт на обратную перегрузку боезапаса, угля, пресной воды и прочих грузов. Впрочем, эта неделя лишь жалкая отсрочка от момента появления на театре военных действий грозного линейного корабля.
Два старых крейсера «Память Азова» и «Адмирал Корнилов» плюс старый же броненосец «Александр 2» боевой ценности почти и не представляют, и скорее всего, будут оставлены в Восточно-Китайском море, усилив русский крейсерской отряд. Но два батальона пехоты, перевозимой на транспортах отряда Беклемишева, где им уготована высадка? Может быть, Чемульпо? Не зря же который раз предупреждают о приказе царя — сделать всё возможное (и невозможное) чтобы «Варяг» не ходил под японским флагом. И пусть флаг Страны восходящего солнца уже развевается над трофеем, воля императора — священна для подданых…
Хотя рисковать новейшим броненосцем, дабы утопить свой же бывший и пока небоеспособный крейсер вряд ли будут. Да и до Чемульпо Беклемишеву ещё надо добраться.
Того усмехнулся — в Сингапуре «четвёртую эскадру», вернее «Славу», ждали смертники, готовые атаковать пятый «бородинец» хоть на рейде, хоть при прохождении Малаккским проливом. На остальные корабли отряда доблестные японские катерники отвлекаться не собирались — только «Слава»! Надо ли говорить, что катера замаскированы под рыбачьи лодки с фальшивыми парусами, а команды напялили на себя рыбацкие лохмотья.
Но даже если не удастся утопить флагман отряда Беклемишева близь Сингапура — через Цусиму он точно не прорвётся. Наверное и Небогатов рассуждает также, понимая, что японский «москитный флот» погибнет, но до смерти «зажалит» новейший броненосец. А значит — русские выйдут из Владивостока навстречу «Славе»…
Так, а это что за телеграмма. Из Токио сообщают о передислокации казачьей дивизии из действующей армии во Владивосток. Хм, это уже интересно, какой смысл отзывать конницу, столь нужную в Маньчжурии? Неужели с приездом генерала Брусилова начинается подготовка к высадке? Но как, на чём перевозить десант? Вспомогательные крейсера, которые можно забить солдатами как бочку селёдкой, все они в море. Хотя, русские народ изобретательный и отчаянный, могут запросто использовать для переброски даже броненосцы, с них станется…
А казачья дивизия (на самом деле — полк, японские разведчики «слегка преувеличили») вряд ли будет погружена на корабли, скорее она заменит части владивостокского гарнизона, которые давно уже тренируются как морские пехотинцы. Казаки — верная опора царю и смогут обеспечить порядок в городе, предотвратить бунт.
Кажется, замысел Небогатова становится понятен. При приближении отряда Беклемишева к Формозе, Соединённый флот неизбежно отреагирует. А в это время вспомогательные крейсера русских, ведомые «Россией» «проскакивают» на Сахалин, и перебрасывают первую волну десанта, захватывая Вакканай! Не зря проводили там пробную высадку! Небогатов из Владивостока выходит не встречать «Славу», а все силы бросает к проливу Лаперуза, прикрывая десант!
Чёрт побери! Красиво!
Того отставил уже ненужную бутылку из-под виски и потянулся к картам Хоккайдо и Сахалина.
Да, очевидно из Владивостока пойдёт вторая волна десанта, на «Терек» и транспорта загрузят максимально возможное число пехоты, плюс полевую артиллерию, запасы. Значит, любой ценой надо заблокировать русский флот в заливе Петра Великого. Устроить второй Порт-Артур не получится, но если подорвётся на минах пара крейсеров, Небогатов отменит операцию. Интересно сколько тысяч штыков сосредоточено на южном Сахалине.
Сдержать удар лучших частей русской армии будет непросто. Тем более территориалы вооружены чем попало, британцы помогая в делах флотских стрелковым оружием и патронами обеспечить не могут, а германские торгаши пытаются всучить какой-то хлам, как будто перед ними африканские дикари. Лучше бы помогли заполучить радиостанции с огромной дальностью, которыми вовсю пользуются русские. Но тут немцы только руками разводят — фирмы занимающиеся радио контролируются германским генштабом и разместить там посторонний заказ крайне рискованно…
Ну что ж, хоть понятно КТО помог с дальним радио Небогатову. Царь и кайзер кузены, причём глава германской империи ненавидит и презирает «узкоглазых макак» куда больше Николая Романова, пострадавшего в молодости от палаша безумца-полицейского. Японского полицейского!
А сухорукий «Адмирал Атлантического океана» готовится к захвату колоний и на океане Тихом, — укрепляет базу в Циндао, рассчитывает на помощь русских, оттого то и поддерживает их, даже новейшие орудия велел отгрузить кузену Николаю, обделив собственные армию и флот. Ну ничего! Случись большая европейская война и Англия непременно столкнётся в Германией, два европейских хищника ни за что не смогут договориться. И вот тогда кайзер получит сполна. Циндао точно станет японским!
Взвинченный адмирал, которому даже изрядная доля алкоголя не помогла расслабиться, с недоумением посмотрел на отложенный лист бумаги — эту телеграмму он, схватившись за карту Хоккайдо, так и не прочитал.
Что там? Камимура сообщает о подрыве боезапаса на «Акицусиме». Демоны преисподней! Так, успокоиться, жертв нет, разрушения несущественны. А ведь снаряды с эскадры Камимуры на полигоне не отстреливались. Положение критическое, видимо срок годности взрывчатки истекает и с каждым днём риск самоподрыва увеличивается. Проклятый Небогатов, спутал все карты. Будь жив доблестный Рожественский, он бы не испугался, пошёл на генеральное сражение в мае. Тогда была бы славная битва и весь боекомплект наверняка был бы расстрелян.
Тут Хейхатиро Того поймал себя на мысли, что пьян, оттого и лезет в голову всякая чушь. Флотоводец сконцентрировался, убедился, что все телеграммы им прочитаны, добрался до кресла и закрыл глаза.
С прибытием генерала Брусилова укомплектование дивизии морской пехоты пошло невиданными доселе темпами. Алексей Алексеевич, отчётливо понимал, что коль не использует он свой шанс, не высадится победоносно на Японских островах, так и доживать ему «лошадиным профессором» в Офицерской Кавалерийской школе.
Потому-то сухопутный Брусилов спал по 4–5 часов в сутки, инспектируя части гарнизона Владивостокской крепости, доверительно общаясь с офицерами. Генерал-майор оказался незаурядным «агитатором» и весьма преуспел, «ненавязчиво» суля внеочередные звания и ордена героям-десантникам. Пехотные и артиллерийские поручики и штабс-капитаны, до которых не смогли «достучаться» флотские начальники, перспективу карьерного роста, внятно и доходчиво изложенную молодцеватым генералом-кавалеристом мгновенно поняли и тут же загорелась «погонять япошек».
Небогатов и Бухвостов невероятно удивились, когда генерал Казбек примчался в штаб флота и сердито бросил на стол командующего длинный список подчинённых ему офицеров, написавших рапорта о переходе в «морской десантный корпус».
Да, именно корпус, а не дивизию, только так Алексей Алексеевич и именовал воинское соединение, которое поведёт на коварных самураев. Адмиралы, в принципе не возражали, но общаясь между собой, дружно решили — всё-таки куда больше эффект, когда сухопутных офицеров «вербует» свой генерал, а не чуждый им адмирал. Кастовость, чёрт её побери!
Брусилов, обрадованный поддержкой офицерства, забросал Петербург телеграммами и вытребовал у Линевича (разумеется, при непосредственном участии великого князя Николая Николаевича) восемь полнокровных батальонов укомплектованных молодыми солдатами, а не сорокалетними неповоротливыми бородачами. Правда, Линевич пулемёты «зажал», равно как и четыре батареи полевых орудий, но Алексей Алексеевич привёз во втором своём эшелоне сто четыре «максима», которых с избытком хватало на десантный корпус. А полевые трёхдюймовки из крепости Небогатов уже пообещал отдать, вместе с расчётами…
Прибывшие с Брусиловым офицеры доверительно рассказывали дальневосточникам, что если десант побудит Японию к заключению мира, а так непременно и случится, ибо все японские мужчины, мало-мальски годные к военной службе, доколачиваются сейчас в Маньчжурии Линевичем и неожиданно «воспрянувшим духом» Куропаткиным — быть десантникам гвардейцами! И не просто гвардейцами, а личной императора Николая второго гвардией! Не во времена былые, а в его царствование (что немаловажно для всякого самодержца) прославивших Россию и русское оружие.
Соответственно: чины, ордена, дислокация близь Царского Села, общение с государем, — всё будет, если не упустить ШАНС.
Блестящим петербуржцам, покинувшим гвардейские полки ради усмирения микадо, скромные пехотные поручики, тянувшие лямку в предалёком далеке, поверили безоговорочно…
— Евгений Владимирович, — Небогатов подмигнул Бухвостову и обратился к начальнику флотской контрразведки, — объясните, что происходит. Владивосток как с ума сошёл — и гимназисты и даже добропорядочные обыватели бегают по городу, ищут где записывают в какую-то мифическую дружину…
— Дурь, ваше превосходительство, — Свенторжецкий досадливо махнул рукой, — исключительно российская дурь. Один поручик пошутил, второй шутку чуть переиначил и всё! И пошла в народ легенда, по которой каждого ступившего на японскую землю ждёт дворянство, и зачисление в гвардию. Купчинам же, за помощь десантному корпусу якобы высочайше обещаны именные царские грамоты с немыслимыми льготами.
— Однако ж, — командующий Тихоокеанским флотом покачал головой, — таких шутников, прошу вас, господин капитан второго ранга, выявлять и отправлять прямиком ко мне. Я им пропишу такую Японию, что Чукотка раем покажется!
— Полно, Николай Иванович, — Бухвостов удивился резкой смене настроения у комфлота, — ну шутит молодёжь, зато какой подъём случился у пехтуры. Мы вот не сумели армеутов так воодушевить и раззадорить. Теперь же от добровольцев нет отбоя.
— Да уж, — Небогатов оптимизма своего младшего флагмана не разделял, — теперь нам от высадки точно не отвертеться, слишком много на карту поставлено. Государь интересуется нашими наработками, намекает, что флоту предстоит в будущем высаживать отважных морских пехотинцев и на Чёрном море и на Балтике! Я то, старый дурак, всё надеялся избежать этой авантюры, в сравнении с которой мой безумный план по прорыву Цусимой в мае — верх осторожности и трезвого расчёта!
— Николай Иванович, да те двадцать батальонов, что Брусилов божится «сколотить» за месяц, — им же в Японии нечего противопоставить, вон разведка докладывает о практически полном исчерпании мобилизационного потенциала неприятеля. В строй ставятся юнцы и старики.
— Не о сухопутных делах у меня голова болит, — командующий подошёл к карте театра военных действий, — там Брусилову полный карт-бланш. Но задача флота состоит в том, чтобы доставить пехоту и пушкарей на Хоккайдо в целости и сохранности. И вот тут друг Того всенепременно нам воспрепятствует. Это он сейчас в Сасебо отсиживается, «Фудзи» и «Асахи» спешно ремонтирует, готовится к решающей драке. А как только выйдет Тихоокеанский флот с транспортными судами к берегам японским — весь Соединённый флот, до последнего посыльного катера выйдет нам навстречу.
— Ваше Превосходительство, — адъютант чуть приоткрыл дверь в кабинет командующего, — к вам капитан первого ранга Стемман и капитан второго ранга Чагин.
— Пусть заходят, — недовольно буркнул в ответ Небогатов, не отрываясь от изучения южной оконечности Сахалина…
Именно на Сахалин должен был отправиться «Алмаз» с генералом Брусиловым, но Алексей Алексеевич увлёкся реорганизацией десантных батальонов, которые и решил сделать основной тактической единицей. Небогатов осуществлял лишь общее руководство, в детали не вникал и Брусилов вдохновенно творил, изобретая структуру для нового высокомобильного (хоть и безлошадного) воинского соединения. Убрав из штатного расписания всех нестроевиков: денщиков, писарей и прочий «балласт», генерал добавил в каждую роту по два пулемёта «максим» с расчётами.
Батальон морской пехоты «по Брусилову» состоял из четырёх рот по 170 человек в каждой, включая и офицеров, при восьми пулемётах, способных к быстрому перемещению на поле боя. Также брусиловской новацией стало обязательное выделение в каждом взводе лучших стрелков-снайперов, находящихся рядом с командиром и отстреливающих по его указаниям наиболее опасные цели.
Алексей Алексеевич мечтал к концу сентября 1905 года, как он выражался, — «сколотить» тридцать таких батальонов, которые смогут, действуя и совместно, и отдельно от основных сил, разрушить инфраструктуру Хоккайдо до такой степени, что капитуляция Японской империи будет неизбежна даже без штурма укреплённой столицы и морских баз. На Токийский укреплённый район бравый кавалерист бросаться не думал, чем невероятно порадовал командующего Тихоокеанским флотом, посчитавшего было старшего брата контр-адмирала Брусилова авантюристом, начитавшимся изречений Суворова о чудо богатырях и молодецком штыковом ударе русской пехоты. Но Брусилов старший полагал первостепенной задачей полководца сберечь личный состав, не губить людей в дурацких показушных лобовых атаках, а идти в обход сильных позиций неприятеля, искать слабое место во вражеской обороне. В русско-турецкую войну генерал повоевал в драгунах, а те частенько использовались в качестве спешенной пехоты, так что о манёвренной войне Алексей Алексеевич представление имел.
Небогатов посоветовал генералу «урезать осетра» и рассчитывать в лучшем случае на двадцать батальонов в первой волне десанта, но обещал обеспечить достаточно комфортную высадку, — прямо на пирсы, чтобы доставить и полевую артиллерию и «немножко лошадок», для перевозки артиллерии, ну и запас патронов и провизии изрядный. Само собой планировалась конфискация лошадей, не на себе же таскать по три пуда сухпайка и патронов, на каждого морпеха и здесь адмиралам пришлось выслушать впечатляющую лекцию о преимуществах русской лошади над японской. Оказывается Алексей Алексеевич в Петербурге времени зря не терял и из каждого побывавшего в Японии дипломата и военного вытянул немало интересной информации о четвероногих и подкованных друзьях человека. Правда, генерал посетовал, что маловато лошадей на японских островах, а заставлять гражданское население таскать армейский скарб в качестве отмобилизованных рикш — как-то не по христиански. Бухвостов тогда с трудом невероятным сдержался, но по уходу генерала долго хохотал, да что там — ржал, куда там неказистым японским лошадкам до русского адмирала…
Не мудрствуя лукаво штаб Тихоокеанского флота готовился высаживаться в уже «намоленном» месте, там где отметился кавторанг Семёнов. Николай Иванович боялся упустить во тьме ночной вражеские миноноски и катера, которые обязательно пойдут в смертельную атаку на русские броненосцы, потому и уповал на штормовую погоду, когда несущая самодвижущие мины «малышня» вынуждена будет отстаиваться на базах. А в это время весь Тихоокеанский флот с принятой на борт морской пехотой направится к проливу Лаперуза, оставив Владивосток на доблестных подводников и отчаянных миноносников. Ну и на береговые батареи.
Небогатов был свято уверен — Того не решится «размениваться» на Владивосток и всеми силами будет противостоять десантной операции. Кстати, в Петербург ушла информация о планируемом взятии Саппоро — вице-адмирал подозревал, что самодержцу в принципе безразлично, где морпехи будут принимать «морские ванны», — главное сам факт победоносного вторжения на землю японскую. Ну а секретность блюсти ой как необходимо. В своих подчинённых адмирал был уверен — не проболтаются, а вот на великих князей, выпивающих и не всегда закусывающих в посольствах и на балете, комфлота даже и не надеялся.
Пока же командующий старался максимально насытить боеприпасами воинские части, расквартированные на юге Сахалина. Именно этот контингент будет «подобран» на вспомогательные крейсера в самый последний момент и переброшен, благо расстояние небольшое, на мыс Сойя, откуда и начнётся решающее наступление русской армии. Также Небогатов намеревался провести в залив Анива настоящие, а не деревянные подводные лодки, творчество столяров лейтенанта Максимова.
Адмирал жестом пригласил Стеммана и Чагина за стол.
— Александр Фёдорович, Иван Иванович, вам предстоит пробежаться до Корсаковского поста и обратно. Доставите на остров грузы для базирования там пары подводных лодок, а также очередной батальон пехоты, батарею шестидюймовок и пулемётные расчёты. Генерал Брусилов сожалеет, но дел много во Владивостоке. Потому инспектировать сухопутные части будет заместитель Алексея Алексеевича, полковник Васильчиков, он и станет командовать Южно-Сахалинским отрядом. Но то не ваши заботы, вам надлежит решить как распределить груз между крейсерами. Есть какие-то соображения?
— Разрешите, Ваше превосходительство, — Чагин встал и дождавшись кивка адмирала, продолжил, — предлагаю «Богатырю» следовать за «Алмазом» милях в 20–30, если напоремся на отряд миноносок, то от Александра Фёдоровича японцы сразу побегут, а на «Алмаз» могут и наброситься, не зная о перевооружении крейсера на германские орудия. Тут-то Нозиков и причешет наглецов.
— А что, дельно, — Небогатов рассмеялся, — «Алмаз» прежде был вооружён слабее даже чем пара японских больших миноносцев, ну как такую дичь не пощипать. Разумно, господин капитан второго ранга, разумно. Как, Александр Фёдорович, дозволите «Алмазу» свой счёт открыть, не приревнуете к вашей славе?
— Не приревную, — Стемман натянуто улыбнулся.
— Как рана, Александр Фёдорович, не беспокоит?
— Благодарю, Ваше Превосходительство, заживает как на бешеной собаке. Я много то и не хожу, взял в сопровождение пару унтеров поздоровее, — они меня и переносят на руках, случись большие какие переходы. А на крейсере ещё проще, — уселся в кресло на мостике и всё прекрасно.
— Ну-ну, — адмирал не разделял оптимизм Стеммана, но, в конце концов, не спорить же с героем, тем более старший офицер на «Богатыре» опытный. Возьмёт на себя командование, случись что.
— Как прикажете проложить маршрут? — Стемман, будучи старшим по званию, задал насущный вопрос.
— Прижимайтесь к материку, к России матушке, не стремитесь сэкономить уголь и из точки А идти в точку Б по кратчайшему расстоянию. Благо уголёк сучанский вот-вот начнёт поступать на флотские склады. Не встретите неприятеля и славно — чем позже Того и Камимура узнают о вашем выходе, тем лучше. Ступайте, 28 августа поутру и отправитесь, сутки на подготовку у вас есть.
Полковник Васильчиков с сопровождающими его офицерами и четырьмя сотнями солдат расположился на «Алмазе», Стемман «загрузил» на свой крейсер только лишь двести морпехов, но зато четыре шестидюймовки, боеприпасы к ним и грузы для подлодок были размещены на «Богатыре». В полдень 28 августа 1905 года, миновав остров Аскольд, «Богатырь» пропустил вперёд «Алмаз».
До этого маленький отряд лидировал «Жемчуг», готовый разогнать японские миноносцы, если таковые встретятся на пути, но горизонт был чист и крейсер Левицкого, пожелав боевым побратимам счастливого плавания, двинулся на юг, вдруг да там затаились вражеские наблюдатели…
Чагин прибавил ход до четырнадцати узлов, «Богатырь» шёл на десяти, давая возможность напарнику уйти вперёд. Честолюбивый командир «Алмаза» ещё на берегу посвятил офицеров в план по «приманиванию» к крейсеру вражеских миноносцев. Надо ли говорить, что кают-компания бурно поддержала кавторанга, а механик тут же побежал распорядиться, дабы кочегары когда понадобится — «подымили». На счастье команды «Алмаза» японские миноносцы обнаружили себя в 14 часов 35 минут местного времени. Впрочем, самураи считали, что в этот день счастье отвернулось от русских и широко улыбается сынам земли Ниппон. Четыре больших миноносца примерно на двадцати узлах устремились к беззащитному крейсеру-яхте, занятому исключительно воинскими перевозками. Слабее «Алмаза» в японском флоте крейсеров не было, а пара только что принятых Соединённым флотом эсминцев типа «Асакадзе», которые огромной серией строились на верфях Страны восходящего солнца и сейчас спешно, с недоделками вводились в строй, гарантированно била «Алмаз» в артиллерийской дуэли. В неосвоенных ещё как следует командами эсминцах про удобства экипажа, даже командира никто и не думал — портрету императора комфортно и ладно. А притирка людей и механизмов проходила на боевом дежурстве — Хейхатиро Того считал лучшими испытаниями для новых миноносцев патрулирование в проливах и на подходах к Владивостоку. Высокая скорость позволяла ускользнуть даже от «камешков», а большие русские миноносцы, прошедшие три океана в расчёт японский адмирал не принимал, — они с мая больше отстаивались в порту, чинились, несли охранную службу в заливе Петра Великого. Да и было их всего восемь, а остальные, местной Владивостокского порта спешной сборки, просто несерьёзная мелочёвка…
— Четыре больших неприятельских миноносца на правом траверзе, два типа «Акебоно», а два — не удаётся классифицировать, очевидно какие-то новые у японцев появились, — доложил Чагину вахтенный офицер.
— Нагло идут, а, Николай Николаевич, — обратился кавторанг к флагманскому артиллеристу Нозикову.
Лейтенант, без пяти минут капитан второго ранга, утопивший на «Мономахе» два японских крейсера и «попятнавший» ещё три, в том числе и броненосный «Токива», вежливо кивнул, не отвлекаясь от изучения противника, идущего на пересечку «Алмазу» и заметно прибавившего в скорости. Представление на лихого артиллерийского офицера Небогатов отослал в Петербург, ждали лишь «добро» от императора. Хотя, в положительном решении Николая Романова сомнений не возникало — фотографии героически насупившегося Нозикова по популярности и раскупаемости как бы даже не обошли персону самого командующего Тихоокеанским флотом.
— Машина, добавить оборотов, — весело прокричал Чагин, — идём на семнадцати узлах прежним курсом. Николай Николаевич с какой дистанции начнёте раскатывать япошек?
— Посмотрим, с какой они начнут, — небрежно ответил Нозиков, не отрываясь от бинокля, — два минаря-истребителя явно только что со стапеля и вряд ли на них пукалки понатыканы, держу пари — все орудия три дюйма.
— Вам виднее, — Чагин предпочёл не заметить невежливость «командира пушкарей», погрузившегося в боевую работу. Артиллеристы «Алмаза» после установки крупповских орудий и проверочных стрельб невероятно зауважали бравого лейтенанта с «Мономаха», жившего в мире формул, калибров, пороха и стали…
— На дальномере, — негромко и вопросительно произнёс Нозиков.
— На дальномееере, — продублировал лейтенанта мичман Харабрин.
— Тридцать два, — послышалось в ответ.
— Начнём пристрелку с двадцати пяти, — обратился Нозиков к командиру.
— Не спугнём самураев раньше времени? — Чагину очень хотелось записать на боевой счёт своего корабля хоть один вражеский миноносец. — Стемман вон как лихо вскрыл ЧЕТЫРЕ японских истребителя, а эти поймут, что «Алмаз» перевооружили и отбегут, не поймать потом.
— У Александра Фёдоровича была иная ситуация, — Нозиков неодобрительно посмотрел на кавторанга, — «Богатырь» расходился с неприятелем на контркурсах, шестидюймовые орудия, мощь которых несоизмеримо выше германских стопятимиллиметровок, били с близкого расстояния, по нашим меркам, — практически в упор. И к тому же, Иван Иванович, вы простите, но в том бою Стемман не перевозил несколько сотен пехоты…
Чагин сверкнул глазами, но ничего не ответил и попросил всех «пассажиров» срочно укрыться внутри крейсера. Исключение было сделано лишь для полковника Васильчикова и его «походного штаба» из капитана и двух штабс-капитанов…
— Настигают, черти. Как я понимаю, эти четыре корабля и есть вражеские миноносцы, — вопросительно-утвердительно заявил полковник.
— Правильно понимаете, любезнейший Сергей Николаевич, — Чагин за неполные сутки знакомства сошёлся с полковником накоротке, отметив не только незаурядный ум и эрудицию генштабиста, но и искреннее желание Васильчикова вникнуть в дела флотские, — ничего, вы на Сахалине с лейтенантом Максимовым пообщайтесь. Вот уж кого жизнь побросала. Из Порт-Артура на «Новике» да прямо на каторжный остров.
— Я так понимаю, мину они пустить не могут, слишком велико ещё расстояние, потому так и устремились наперехват, чтобы догнать и выпустить мины. Но почему вы не стреляете? Прошу извинить, если глупые по вашим морским меркам вопросы задаю. Впервые на боевом корабле и сразу бой. Если отвлекаю, прямо скажите. Буду нем как рыба.
— Вы, господин полковник, для сухопутного удивительно быстро схватываете особенности морской войны, — Нозиков с уважением покосился на Васильчикова, — но право, спрятались бы от греха подальше и подальше от осколков японских. Вам ещё Японию покорять, а за непредусмотренные ранения ответственность на Ивана Ивановича ляжет. Смотрите, как нервничает командир.
Пехотные офицеры не стали бравировать показным бесстрашием и пожелав морякам удачи, дисциплинированно покинули мостик.
— На дальномере — теперь уже Нозикова было слышно и без мичмана-ретранслятора…
— Двадцать шесть.
— Орудиям правого борта открыть огонь, бить каждый по своей цели. Расчётам левого борта находиться у орудий, не бегать и не любопытничать!
Чагин уважительно покосился на разошедшегося лейтенанта и отставив стакан с чаем стал ждать — не попросит ли флагарт «довернуть» крейсер для более точного поражения неприятеля. Лезть с советами к ставшему легендой артиллеристу кавторанг дальновидно не стал. Гению мешать — только делу вредить.
Крупповские пушки изрыгнули первые снаряды в сторону неприятеля, с пятого-шестого выстрела пошли близкие накрытия. Нозиков носился от орудия к орудию, что-то коротко спрашивал у комендоров и артиллерийских офицеров, рявкал в ответ какие-то рекомендации и бежал к следующей «подружке дедушки Круппа». Борта японских кораблей вспухли дымами ответных выстрелов. И в эти же секунды торжествующе заорал сигнальщик: «Попадание во второй миноносец, трубу снесли демонам»!
— С почином, господа! — Чагин торжественно перекрестился. Офицеры и унтера сигнальщики такоже осенили себя крестным знамением. Крестились с азартом, со стороны казалось, что бравые и суеверные моряки десницами как бы помогают своим снарядам, как бы «доворачивают» их в нужном направлении…
Нозиков, хоть и не крестился, некогда было, но тоже махал руками изрядно. И скорее именно его движения, подсказывающие комендорам убавить или прибавить прицел, возымели куда как большее действие, нежели чем религиозный порыв командира «Алмаза» — пошли попадания в уже «поймавший» снаряд в трубу миноносец, а лидирующий отряд истребитель рыскнул по курсу и внезапно «раскорячился», сбросив ход.
Ответный огонь с таких неустойчивых корабликов вреда крейсеру не причинил — попаданий пока что не было. Чагин стоял перед трудным выбором — дать радио на «Богатырь» или попробовать утопить самураев в одиночку, забрав себе все лавры. Тем более всё так хорошо складывалось — за четверть часа получили заметные повреждения два неприятельских миноносца. Но брошенное Нозиковым: «Начинается веселье, против нас примерно шестнадцать трёхдюймовок» — побудило командира «крейсера-яхты» к активным действиям.
— Радио на «Богатырь», — ведём бой против четырёх больших японских истребителей. Два — нового типа, вооружение по шесть трёхдюймовых орудий.
Предусмотрительный Стемман, получив телеграмму от Чагина, был готов сразу же дать полный ход. «Богатырь» наскоро залатанный умельцами с «Камчатки», понёсся на выручку «Алмазу». Правда шестидюймовок вместо дюжины крейсер нёс одиннадцать, но разве это могло изменить планы командира и экипажа героического корабля? Двадцать один узел «Богатырь» выдал без напряжения…
«Алмаз» меж тем «притормозил», не отпуская далеко потерявший ход миноносец. Немецкие снаряды взрывались исправно и вскоре маленький кораблик запылал. Его собратья, не желали выходить из боя и спасаться бегством и палили по «крейсеру-яхте» часто, но к счастью малорезультативно. Впрочем, осколками от близкого накрытия посекло расчёт кормового орудия правого борта и Нозиков, тоже поймавший «свой» осколок, парой коротких и энергичных фраз «перегнал» к замолкшей пушке прислугу от левого борта и встал за наводчика.
— Ребята, — проорал окровавленный лейтенант подбежавшим артиллеристам, — бьём по концевому, он самый опасный сейчас, двух мы считай уже выбили, надо и оставшихся зацепить. Подавай!
Развив рекордную скорострельность орудие под управлением Нозикова заставило четвёртый, доселе не пострадавший миноносец изменить курс, что, впрочем, не спасло от пары попаданий, прилежно зафиксированных сигнальщиками «Алмаза». На потерявшем ход головном миноносце начал рваться боезапас, однако три его «коллеги» не спешили на помощь, не рвались снимать экипаж. А дымы от летящего к месту боя «Богатыря» были видны уже не только расположившимся «на верхотуре» сигнальщикам, но и артиллеристам, не снижающим темп стрельбы.
— Спешит Александр Фёдорович, спешит славу отобрать у Ивана Ивановича, — Нозиков, перевязываемый прямо у орудия, рассмеялся. Пять или шесть угодивших в крейсер снарядов не нанесли «Алмазу» существенный ущерб. Во всяком случае — видимый. А вот минимум один японский миноносец, как раз новейший, только-только вступивший в строй, сейчас ложился на правый борт в пятнадцати кабельтовых от крейсера. Ещё два — здорово дымили, а концевой, хоть и получил несколько попаданий, подтверждённых сигнальщиками, внешне казался невредим.
Японцы, очевидно просчитали последствия и решили не связываться с «Богатырём». Мало ли — вдруг котлы повреждены, упадёт скорость и догонит неистовый Стемман. Три миноносца несогласованно, не парадно развернулись и на двадцати с лишним узлах начали уходить строго на восток.
— Что с вами, Николай Николаевич — к Нозикову подбежал мичман Харабрин.
— Да пустяки, зацепило осколком, взрезало китель и «шоркнуло» по руке, царапина, хоть и крови изрядно вышло.
— Немедленно к доктору, — скомандовал подошедший Чагин, — смотрите, убегают супостаты. Удивительно — не попытались японцы своих выручить. Видимо было заранее обговорено — кому не повезло, не тянет за собой остальных.
— Самураи, — процедил Нозиков, — в мае, когда на ровном киле «Кассаги» под воду уходил с развевающимся адмиральским флагом, с пустой палубой — ни одного пытавшегося спастись! Вот тогда было жутко…
На лейтенанта, непосредственного участника недавнего, но уже обросшего легендами боя, посмотрели как на сошедшего с картины Кутузова…
Стемман, убедившись, что вражеские миноносцы уверенно держат скорость, и подставляться под его орудия не думают, прервал погоню и подтянулся к «Алмазу», на который перебрались восемь моряков с утопленного истребителя.
— Поздравляю, Иван Иванович, — проорал в мегафон каперанг, — кого утопили? Что говорят пленные, где Камимура?
— Благодарю, господин капитан первого ранга, — Чагин несмотря на неформальную обстановку решил держаться официоза, всё-таки Стемман командует их небольшим отрядом, — выловили всего восьмерых, все рядовые матросы, русского и английского не понимают, или вид делают что не понимают. У нас шесть попаданий, двое убитых, десять раненых, преимущественно легко, в их числе флагманский артиллерист лейтенант Нозиков.
— Чёрт, всё-таки рассекретили нас япошки, побежали к начальству с докладом. Теперь «Богатырю» прятаться резона нет, пойдёте за мной на четырнадцати узлах. И, Иван Иванович, будьте готовы в любой момент дать полный ход, не нравится мне этот отряд миноносцев. Как бы не разведчики были адмирала Камимуры…
Два русских крейсера продолжили свой путь до Сахалина, через пару часов Стемман среагировал на дымы с оста и решил «пробежаться», разведать кто там пачкает и без того серое небо. Командир «Богатыря» предупредил кавторанга Чагина, что при обнаружении броненосных крейсеров Камимуры, даст знать по радио на «Алмаз» и постарается увести неприятеля за собой. Ну, а случись встреча с японскими бронепалубниками, уж тут бравый каперанг и его героическая команда не оплошают…
— Как же, крейсера Камимуры, — скептически усмехнулся командир «Алмаза», — ставлю десять против одного, там коптят миноносцы, которые мы изрядно попятнали. Не обидно, Николай Николаевич? Сейчас догонит Стемман неприятеля, и утопит, хотя повредили то япошек вы и ваши комендоры.
— Нет, не обидно, — Нозиков, поморщился то ли от двусмысленного вопроса Чагина, то ли от раны, которая хоть и была не опасной, но под повязкой, обильно пролитой спиртом, зудела, — ведь «Читосе» и «Кассаги», которые мне посчастливилось утопить, ребята с «Нахимова» сначала «приговорили». Мы уже считай, к шапочному разбору поспели…
Кавторанг нахмурился и, кивнув, отошёл от флагманского артиллериста Тихоокеанского флота. Действительно, его реплика была бестактной и завистью какой-то пронизана к удачливому Александру Фёдоровичу. А только лишь и хотел выразить опасение, что случись впереди лёгкий японский крейсер, Стемман непременно ввяжется в драку, позабыв о находящейся на борту пехоте. Впрочем, «Богатырь» прилично забронирован, отсидятся сухопутные под крупповской сталью.
— Как германские орудия, Николай Николаевич?
— Хорошие пушки, теперь ваш «Алмаз» полноценный лёгкий крейсер, вполне можете на пару с «Донским» гонять японские миноносцы в заливе Петра Великого.
— Новейшему кораблю и роль брандвахты отводите? Ай-яй-яй! — притворно возмутился Чагин. — Нет, я понимаю, когда в роли ночного сторожа выступает ветеран «Донской», заслуженный «старик», не в обиду Лебедеву и Блохину будет сказано. Кстати, если бы не свалился каперанг Лебедев во Владивостоке с температурой, с нами бы на Сахалин шёл. Ну, ничего, доставим Ивана Николаевича в края каторжные следующим рейсом. Командующий намерен задействовать мой крейсер на маршруте Владивосток — пост Корсаковский. «Алмаз» неплохой ходок, и парадной яхтой не будет, при Небогатове — уж точно. Вот даже сейчас и в роли военного транспорта выступает, и как истребитель миноносцев отличился.
— Не подбегут больше минари к вам на убойную дистанцию, Иван Иванович, не надейтесь. Нет, не подбегут. А насчёт ходока — с грузом для Сахалина более семнадцати узлов не дадите, отобьётесь, даже с новыми орудиями, разве что от миноносцев.
— Кстати, о японских миноносцах. Вы заметили, помимо утопленного, был ещё один из неопознанной серии. Вероятно, наштамповали японцы новые, улучшенные эскадренные миноносцы. А может, — англичане им «пособили»?
— Не скажу, английской выделки потопленный, как и его уцелевший собрат, или японской, но калибр у них единый, — трёхдюймовый. И скорость приличная, такие миноносцы побьют наших по всем показателям…
И едва только разговорившиеся Чагин с Нозиковым собрались перекусить, на мостик взлетел радист «крейсера — яхты».
— Ваше высокоблагородие, депеша с «Богатыря».
— Так, что я и говорил, — Александр Фёдорович обнаружил три недоутопленных нами миноносца, решился попробовать догнать хоть один, надеется на значительные повреждения самураев. Приказывает «Алмазу» двигаться прежним курсом…
В кают-компании, разумеется, говорили о прошедшем бое, поздравляли артиллеристов и шутливо (а некоторые и всерьёз) завидовали Стемману, решившему утопить ИХ миноносцы и загрести славу у «алмазовских пушкарей». Впрочем, главный герой дня, лейтенант Нозиков, равно как и артиллерийские офицеры крейсера, чёрной зависти к экипажу «Богатыря» не питали, больше налегая на вино, — лёгкий алкоголь прекрасно успокаивал взвинченных боем моряков. Кавторанг намеренно не делал замечаний метким стрелкам, предоставив старшему офицеру укоризненно покачивать головой и дипломатично пошучивать, — дескать, артиллерии лишнего не наливать. Вдруг да ещё вражеские миноносцы на горизонте появятся, — ну как пригонит Стемман япошек прямо на «Алмаз», а пушкари и лыка не вяжут. Сухопутные офицеры больше слушали, разве что полковник Васильчиков расспрашивал командира крейсера, уже бывавшего на Сахалине, о погоде на каторжанском острове в осенний период…
Однако ж, ничего более интересного в этот день не произошло, через три часа впереди по курсу появился «Богатырь». Блюдущий секретность Стемман отсемафорил, что погоня не удалась, миноносцы врага хоть и «хромали», но убегали быстрее, чем русский крейсер их нагонял…
Пролив Лаперуза крейсера прошли ранним утром на пятнадцати узлах, в готовности дать полный ход. Хотя, конечно и рисковали — столкнуться с японскими броненосными крейсерами значило гарантированно угробить «Алмаз».
Но Стемман посчитал, что вряд ли осторожные японцы после подрыва «Фудзи» будут «наглеть» и подставлять под удар корабли линии, вблизи предполагаемой стоянки русских подводных лодок.
Лейтенант Максимов оперативно доложил Небогатову, что, похоже, — Камимура поверил в наличие в Корсаковском посту подлодок, наблюдая издали их макеты, и демонстрации японских крейсеров, даже бронепалубников в заливе Анива сошли на нет. Командующий оповестил о данном забавном казусе Чагина и Стеммана, потому то Александр Фёдорович предпочёл пройти Лаперуза утром, чем рисковать наткнуться в ночи на патрулирующие миноносцы врага.
Пара японских миноносок на пределе видимости отследила «Богатырь» и «Алмаз» и «побежала» к Вакканаю.
— Успеем разгрузиться, — Чагин был спокоен и постарался успокоить полковника Васильчикова, — пехоту высадим в первую очередь, только потом грузы. Так что если налетит супостат, будете, ваше высокоблагородие, с берега из винтовок нам помогать — палить по неприятельским крейсерам.
Полковник вежливо улыбнулся в ответ, но дал команду офицерам и унтерам — подготовить солдат к возможно быстрому покиданию корабля.
Учитывая прошлый переход с десантом, когда крейсер был преизрядно заблёван непривычными к морю солдатиками, на «Алмазе» озаботились и запасли изрядное количество вёдер, которые и крепили рядом с «пассажирскими нарами», так сказать — «для травли»…
Как ни смеялись в штабе флота над Чагиным, запросившим сотню жестяных вёдер «на нужды десанта», но предусмотрительность кавторанга уберегла его корабль от генеральной уборки, чего не скажешь о «Богатыре». Стемман, едва крейсера пришвартовались к наспех сколоченным причалам, а две 25-тонных миноноски, составлявшие «морской отряд» недавно созданного приказом Небогатова «Южно-Сахалинского особого района» убежали в дозор, пожаловался Чагину на загаженный донельзя крейсер.
— Не боевой корабль, а гальюн какой-то, — горячился бравый капитан первого ранга, поддерживаемый дюжими матросами. Специальное, необычайно удобное сиденье для раненого командира соорудили умельцы с «Богатыря», чрезвычайно расстрогав Стеммана.
— Что ж вы хотите от сухопутных? — Чагин, уже побывавший в неблагодарной роли «морского извозчика», пожал плечами, — у пехоты своё предназначение, у моряков своё…
— Александр Прокофьевич, — обратился к лейтенанту Максимову командир «Алмаза», — расскажите, как вам удаётся отпугнуть Камимуру. Почему он до сих пор не раздолбал пристань, угольный склад и все ваши сооружения. Неужели японцы верят, что вот эти вот деревянные чудища, наспех сколоченные плотниками, и есть грозные подводные лодки?
— Так точно, верят. Верят и боятся, — браво отрапортовал лейтенант, — с пяти кабельтов и не отличить, ни по силуэту, ни по окраске. Я просил разрешения у командующего на такой обман противника, и вместе с одобрением получил и копии силуэтов двух подлодок, именно те, которые должны больше всего убедить японцев в их реальном нахождении в заливе Анива. И, кроме того, — артиллерия. С теми четырьмя шестидюймовками, что сгружаются с «Богатыря», получается изрядная батарея — десять шестидюймовых и четыре 120-миллиметровых орудия. Японцы берегут свои большие корабли, не желают даже одно — два попадания получить с берега.
— Опасаются повторения «фокуса» с «Якумо», — Стемман понятливо кивнул, — а вообще как снабжаетесь, господин лейтенант, наверное преимущественно через Николаевск на Амуре?
— В основном да, но и спасибо «Алмазу», не забывает нас Иван Иванович, и пехоту и боеприпасы и продовольствие доставляет в самое нужное время наикратчайшим путём — из Владивостока.
— Как полковник, не травил? — Стемман неприметным кивком указал на полковника Васильчикова, прямо на берегу что-то обсуждавшего с Арцишевским.
— Хорошо, хорошо генштабист перенёс болтанку, да и в кают-компании держался прекрасно — и выпивал и закусывал и разговор поддерживал.
— Значит, оборона южной части острова в надёжных руках, — съязвил Стемман, не скрывавший дурного настроения. То ли рана разболелась, то ли загаженный перевозимой пехотой крейсер требовал отмщения, хотя бы словесного, — а каторжный полковник, что, на вторых ролях теперь будет пребывать?
— Полковник Арцишевский, насколько я знаю, займётся хозяйственными делами, — Максимов ёрнический тон капитана первого ранга не поддержал, — мы начали заготовку угля для Камчатского отряда. С Александровска перебросили три сотни отъявленных преступников, которым берданки дружинников доверить никак нельзя. Вот они и ломают уголёк. Пытались поначалу возмущаться, устроить «сидячую забастовку», но после грозной телеграммы Небогатова четверых вожаков, подбивавших остальных к бунту, расстреляли перед строем. И теперь всё прекрасно, работают. Но пригляд требуется.
— Так это тот самый Арцишевский, с которым вы с берега захватили японские миноносцы?
— Тот самый. Только захватили — громко сказано. Повыбили оставшуюся на борту команду, — то да. Флаг подняли, оказался у боцмана с «Новика» один в запасе. И полчаса там похозяйничали. Если бы на рейде не было «Цусимы», обязательно захватили бы миноносец. А так — испортили в темноте, что смогли и ушли.
— Сколько угля сейчас запасено? — Поинтересовался Чагин.
— Немного, если считать в тоннах метрических, то около трёх тысяч. Но качества отменного. После расстрела саботажников и разъяснения, что за пустую породу всех ловкачей поставят перед расстрельным взводом — стараются даже каторжане с двадцати и тридцатилетними сроками.
— Вот она — «диктатура Небогатова»! Работают, даже такие отъявленные сволочи работают на благо державы, если не либеральничать с ними, — от избытка чувств Стемман махнул костылём, едва не задев подстраховывающего его матроса, — ладно, господа, «поехал» я на «Богатырь», мало ли, вдруг да ринется Камимура на нас, невзирая на береговую батарею и страшные подлодки. Иван Иванович, будьте готовы — через час выходим.
Пронаблюдав, как каперанга аккуратно и уже привычно несут по лестницам и трапам, Чагин и Максимов возобновили прерванный уходом, а точнее «уносом» Стеммана разговор.
— Александр Прокофьевич, так уж вышло, начальство вам я не доставил. Иван Николаевич Лебедев приболел, но следующим разом, на «Алмазе» ли, на ином корабле он к вам непременно прибудет. Командующий просил поговорить по поводу полковника Васильчикова. Вы здесь старший флотский начальник и потому все распоряжения полковника рассматривайте с точки зрения морского офицера. У сухопутных, даже академию генштаба закончивших, слабое представление о войне на море. Подсказывайте полковнику, советуйте, если увидите ошибочное решение, то настаивайте на его отмене. Сергей Николаевич показался мне человеком способным не только слушать, но и прислушиваться к советам профессионалов. На крайний случай помните — за вами право на прямое обращение в штаб Тихоокеанского флота. Корпус морской пехоты в подчинении флота, а не наоборот.
— Как я понял из номенклатуры грузов, в скором времени на Сахалине следует ждать отряд подводных лодок?
— Да, бензин и все прочие машинные масла и припасы уберите подальше, где-то в стороне устройте хранилище, поставьте ответственного унтера на охрану. Николай Иванович назначил «Алмаз» связующим кораблём, потому адресуйте мне сейчас все просьбы, постараюсь во Владивостоке их исполнить. Да, с каперангом Лебедевым прибудут несколько офицеров, вам же господин лейтенант предстоит ввести их в курс дела. Никогда русский флот не осуществлял подобных масштабных операций по высадке на вражескую территорию. Опыта нет, нет понимания, как и что делать. И вы, Александр Прокофьевич, по выражению командующего, с вашим-то опытом даже не на вес золота — в каратах ценитесь.
Распрощавшись с лейтенантом, Чагин вернулся на крейсер. Отметив несколько мешков с сахалинским углем, взятых из разных партий, для демонстрации в штабе Тихоокеанского флота, кавторанг открыл один мешок, затем второй. В принципе, на первый взгляд опытного морского офицера, — уголь нормальный, годится для прожорливых топок крейсеров и броненосцев.
— Приходько, — распорядился Чагин, — скажи палубным, прибрать эти мешки отдельно и чтоб не смешивали, не распотрошили. Усами отвечаешь!
— Почему усами, Вашбродь?
— Не голову же тебе отчекрыживать, если уголь, который будет сам адмирал Небогатов рассматривать на предмет использования для флотских нужд, прибудет во Владивосток в ненадлежащем состоянии. А усы — в самый раз срезать. Перед строем!
Кондуктор Приходько, устрашённый перспективой вызвать гнев обожаемого адмирала и лишиться растительности, лихо ухватил по мешку под мышку и поволок ценный груз в боцманскую «каморку»…
И Стемман и Чагин ожидали встречи с японскими крейсерами. Наверняка Камимура, получив известие о приходе в Корсаков двух не самых мощных русских кораблей, стягивает свои силы к проливу Лаперуза.
Хотя, неприятель мог и заподозрить в демонстративном прохождении в Корсаковский пост ловушку — заманивают русские на позиции изготовившихся к атаке подлодок, отрепетировали удар из-под воды на несчастном «Фудзи», хотят повторить. Тогда Камимура близко не сунется, блокирует пролив и будет вести наблюдение миноносцами.
Но в том то и дело, что пара повстречавшихся поутру миноносок, убежавших на предельном напряжении машин от грозного «Богатыря», была единственной замеченной как сигнальщиками с крейсеров, так и дозорными катерами «Южно-Сахалинского особого района».
Японцы пропали. И это нервировало куда сильнее, чем маячь на горизонте «Идзумо» с «Ивате».
Передислокация второго боевого отряда Соединённого флота Японской империи в Хакодате прошла за сутки до рейда «Богатыря» и «Алмаза», сейчас пролив Лаперуза перекрывали лишь две старых канонерки и десяток миноносцев-«второклассников».
Знай об этом Стемман — непременно устроил бы загонную охоту на неприятеля, неспособного убежать от шустрого после ремонта и докования «Богатыря».
Но, не посвящённые в оперативные планы командования Соединённого флота Чагин и Стемман, решили прорываться через пролив ночью, узлах на десяти, дабы и искорки из труб не выскочило. «Алмаз» принял на борт двух офицеров и семь солдат, нуждающихся в квалифицированной медицинской помощи: сложные переломы, скоротечная чахотка, проблемы с сердцем — не всем подходил суровый климат каторжного острова. Больных ждал Морской госпиталь Владивостока и плавучий госпиталь «Орёл».
Кстати, Небогатов перевел командира госпитального «Орла» кавторанга Лахматова в штаб Тихоокеанского флота на спешно выдуманную должность по взаимодействию с Маньчжурской армией. Якову Константиновичу было клятвенно обещано звание капитана первого ранга по итогам войны и председательство в «Товариществе Офицеров Флота» — ТОФ. Впрочем, председательствовать в ТОФ Лахматов уже начал, приобретя для товарищества трофейный пароход «Ольдгамия» столь удачно запризованный 6 мая «Уралом» под командованием Владимира Ивановича Семёнова.
Небогатов недрогнувшей рукой подписал заключение, что «Ольдгамия» пару раз «проскребла» днищем Татарский пролив и восстановлению подлежит с трудом превеликим. Потому Лахматов, точнее подставной купец, приобрёл трофей вместе с якобы подтопленным и некондиционным грузом за смешные 2305 рублей и «спешно отбыл» в Николаевск, дабы «восстанавливать» пароход.
Дотошный юрист-законник с отряда Клапье де Колонга, приехал вместе с Константином Константиновичем во Владивосток, а контр-адмирал Игнациус, посвящённый в дела «морской масонской ложи» (так Небогатов именовал тайное сообщество офицеров флота) освидетельствовал судно на месте, в Николаевске и поддержал решение командующего.
Разумеется, всего этого Чагин не знал, но поставленный на прикол госпитальный «Орёл», с которого НЕ демонтировалось первоклассное наисовременнейшее оборудование, как бы намекал — флот готовится к большой драке и плавучий госпиталь стократ важнее лишнего вспомогательного крейсера.
Для «чахоточных» отвели отдельную палату в лазарете, экипаж «Алмаза» получил профилактики ради по лишней чарке, по огромной луковице и по головке чеснока.
Стемман, понаблюдав в бинокль как «сахалинцы» под предводительством лейтенанта Максимова споро утаскивают куда то вглубь острова шестидюймовые орудия, запросил семафором «Алмаз» — не заметили ли сигнальщики крейсера подозрительные дымы в заливе, не наблюдается ли работа вражеских радиостанций. Получив отрицательный ответ Александр Фёдорович замысловато выругался и отдал приказ начать движение — «ждать у моря погоды» и крейсера Камимуры можно было сколь угодно долго, но коль враг не проскочил с востока на запад, а дозорные катера и наблюдательный пост на мысе Крильон, связанный с Корсаковским постом телефонной линией (предмет особой гордости Максимова и Арцишевского) всяко бы дымы обнаружили, неужели проморгал вражина, отстаивается в Немуро?!
На семнадцати узлах крейсера рванули в пролив, проходя южную точку острова, получили успокоительный семафор от наблюдателей — ни крейсеров, ни миноносцев противника не наблюдается. Такое сообщение вывело Стеммана из себя. Где паршивые японские миноноски, которые должны «сесть на хвост» русским и информировать об их движении Камимуру. Каперанг было повёл крейсер на север, намереваясь обогнуть остров Монерон и дождавшись сумерек, «просочиться» меж вражеских дозоров. Но проклятая неопределённость и разболевшаяся нога сводили с ума. Александру Фёдоровичу почему-то вспомнилось то утро, когда он уступил адмиралу Иессену и «Богатырь» налетел на камни. Нет, к чёрту ночные шараханья на десяти узлах — идём прямо сейчас полным ходом, ну пускай на семнадцати, более «Алмазу» вытянуть трудно, прямиком во Владивосток. По кратчайшей. Встретим засветло Камимуру — так обнаружим его броненосцы второго класса на значительном расстоянии, убежим.
Новая, неожиданная вводная командира удивила штурмана и старшего офицера «Богатыря», но виду они не подали. «Алмаз» послушно держался в кильватере, проходя в миле от островка Ребун, сигнальщики обнаружили дымы двух костров в разных точках острова. Стемман решил, что это какие-то хитрые сигналы коварных самураев, взявших в кольцо его небольшой отряд.
Отсигналив на «Алмаз»: «Дать полный ход, прорываться во Владивосток», лучший бронепалубник Тихоокеанского флота на двадцати узлах помчал на зюйд-вест. Чагин, не видя причин для паники и отчётливо понимая, что Стемман знает ровно столько же, сколько и он, отсемафорил «ясно вижу» и продолжил движение за «Богатырём», на всё тех же семнадцати узлах.
Офицеры «Алмаза» на спешно собранном военном совете, решение командира — не рвать машины, одобрили единогласно.
— Не показывают своих «паспортных узлов» японцы, — признанный авторитет лейтенант Нозиков вертел в здоровой руке, зацепивший его осколок, — семнадцати узлов «Алмаза» достаточно, чтобы полдня убегать от Камимуры, а форсировать ход, пытаясь угнаться за «Богатырём» неразумно. Тем более сейчас, когда горизонт чист.
— Да, но с острова японцы явно кому-то сигнализируют.
— С чего вы решили, что это сигнал? — Нозиков рассмеялся, — может быть всё проще, бесятся самураи и пытаются нас запутать, нервы пощекотать.
— Тем не менее, господа, все по местам, согласно боевого расписания. Пару часов идём на шестнадцати-семнадцати узлах. Если не обнаружим противника, сбавим до четырнадцати. Николай Николаевич, на вас, ну и на машинное, разумеется, вся надежда.
— От японских бронепалубников вряд ли сможем отбиться, — Нозиков неторопливо поднялся. Миноносцы то причешем, а вот крейсера, с дальней дистанции садящие фугасными, — с ними трудно придётся. Осколками от близких накрытий посекут расчёты орудий. Щиты нужно устанавливать.
— Будут щиты, всё будет, голубчик! — Чагин разволновался, — вы же уникальный артиллерист, Николай Николаевич! Сколько японских кораблей пострадали от огня орудий, которыми вы командовали?
— Хм, интересно, если принять, что в недавнем бою получили «приветы» все четыре японских миноносца, то — девять.
— Будет и десятый и одиннадцатый, и далее и более. Господа — по местам! Боевая тревога!
«Алмаз» без приключений и происшествий пришёл во Владивосток ровно на двенадцать часов позже «Богатыря», на встречу крейсеру Чагина Небогатов послал «Жемчуг». Левицкий, идя борт к борту, поделился последними новостями. Стеммана с высокой температурой госпитализировали. Врачи заподозрили у главного уничтожителя японских миноносцев «разъедающую язву», то есть гангрену, и хотя ничего ещё не было ясно и Стемман залихватски прыгал на одной ноге, отбиваясь костылём от эскулапов, каперанга скрутили, вкололи успокоительное и отправили на обследование на госпитальный «Орёл».
— Господи, твоя воля, — прямо в рупор и «перекрестился» Чагин, — теперь понятно чего Александр Фёдорович так нервничал.
— Не переживайте, думаю не всё так трагично, — также в рупор хохотнул Левицкий, — доктора дают два диагноза и «зелёный змий» там основной. Но официоза ради героя положили излечиваться от последствий тяжёлого ранения…
Адъютант Небогатова встретил командира «Алмаза» на пирсе и сразу же повёз к командующему, вице-адмирал простыл и отлёживался в штабе флота.
— Здравствуйте, Иван Иванович, присаживайтесь, угощайтесь. Чай мёд, малина, лимон — всё что угодно. Коньяк не предлагаю, хватит с нас Александра Фёдоровича.
— Всё-таки, не гангрена?
— Да там чёрт ногу сломит в этих врачебных диагнозах. Есть какое-то воспаление, но вроде как не смертельно опасное. Однако ж переборщил Стемман, подкидывая в топку организма изрядно шустовского. Вот и сорвало клапана. Но к делу. Что там на Сахалине?
— С нашей стороны всё в порядке — лейтенант Максимов блестяще справляется по морской части. Полковник Васильчиков показался мне вполне грамотным и ответственным офицером. Требуются телефонный кабель и аппараты, для связи с наблюдательными постами, ну и два-три радиоаппарата, хотя бы старых, «ближнего действия».
— Образцы сахалинского угля захватили?
— Так точно, с корабля и прямо к вам, мешки с углём, добытым в разных отвалах — на крейсере. На каждом мешке маркировка, все данные надёжно записаны, — не сотрётся, не размажется.
— Хорошо. Что думаете о «пропавшем» Камимуре?
— Полагаю, передислоцировалась его эскадра либо в Сасебо, тогда Того готовится к большой вылазке и, возможно к генеральному сражению, либо в Хакодате.
— Правильно полагаете, господин капитан второго ранга. И такая концентрация Соединённого флота не может не вызывать обеспокоенности. Я то как планировал, — выйти через неделю с «Александром», «Суворовым», «Орлом». Прихватить «Громобой», «Богатырь», ваш замечательный крейсер и провести «Дельфин» и «Сом» с новым экипажем в Корсаков. Заодно бы с камчатскими рейдерами повстречались, новости их узнали. У меня уговор с Брусиловым — отправить для связи один из его крейсеров в это время в залив Анива. А теперь боязно, — вдруг как подловят объединившиеся Того и Камимура…
— Николай Иванович, — прервал затянувшееся молчание Чагин, — а мы ведь утопили неприятельский миноносец. Новейшего типа, массово спускают со стапелей. Шесть трёхдюймовых орудий, скорость под тридцать узлов, нелегко придётся нашим миноносникам.
— Как же, как же, в курсе! — Небогатов рассмеялся, — Стемман как только пришвартовался, сразу в крик — всем сниматься с якоря, спасать героический «Алмаз» утопивший четыре японских миноносца. Это потом разобрались, что он кричал «повредивший». А спервоначалу-то не поняли ничего, решили — бредит, «Богатырь» и «Алмаз» путает, рана воспалилась. Вот и схватили Александра свет Фёдорыча злые доктора, иголками страшными искололи-истыкали…
— Но хватит о грустном-печальном, — адмирал посерьезнел, — сами видите Иван Иванович, какой у нас тут лазарет образовался. Не берите пример с Лебедева, Небогатова и Стеммана, не свалитесь в простудой или ангиной. Через неделю Бухвостов выведет бородинцы «Ослябю» и «Наварин» в море. Манёвры, стрельбы, все полагающиеся учения. И вот под прикрытием этой силушки предстоит вам и «Богатырю», уже без Александра Фёдоровича, разумеется, повторить недавний рейд. Только провести в Корсаков «Дельфин» и «Сом». По возможности скрытно и секретно. Продумайте как это лучше сделать. Сразу скажу — не знаю пока, кому доверить «Богатырь», но отрядом однозначно командуете вы, с мостика капитанского «Алмаза»…
Отпустив Чагина, вице-адмирал попросил адъютанта срочно разыскать контр-адмирала Бухвостова. События последних дней неумолимо свидетельствовали — грядёт решающая битва двух флотов.
Адмирал Того вот-вот выйдет из Сасебо с четвёркой броненосцев и постарается навязать генеральное сражение. Камимура, судя по всему, бросил сторожить пролив Лаперуза и готов соединиться с первым боевым отрядом. Японцам, после недавних успехов русского оружия в Маньчжурии требовалась решительная победа на море, чтобы свести войну как минимум к почётной ничьей, а желательно к победе «по очкам». Тем более Порт-Артур у них, а там зримые, «козырные» трофеи — корабли Первой Тихоокеанской эскадры. Есть что предъявить населению островной империи, показать — не зря сложили головы десятки тысяч воинов страны Ямато…
Самое время самураям задуматься о мире, ведь счастье военное переменчиво, после оставления Мукдена можно утратить и Порт-Артур, да и трофейные броненосцы надо ещё суметь довести до японских портов.
Небогатов считал, что в данной ситуации Тихоокеанскому флоту следует отсиживаться во Владивостоке, не ввязываясь в генеральное сражение, не пытаясь непременно «овладеть морем». Нет, надо ограничиться крейсерскими операциями, а броненосцы поберечь, и если уж придётся драться, то надлежит поставить Соединённый флот в невыгоднейшие условия, притянуть их к Владивостоку, где наши минные постановки, подводные лодки, береговые батареи, в конце концов. Да и не придётся ковылять избитым русским кораблям через штормящее осеннее Японское море.
Это японским адмиралам деваться некуда — если хотят «вытащить» противника на генеральное сражение, вынужденно придут в залив Петра Великого, грозя уничтожить главную (и единственную) базу Тихоокеанского флота.
А вот Небогатову сейчас можно и не спешить, капризная дама Фортуна, вернула-таки своё благоволение вооружённым силам Российской империи. Линевич, похоже, начал «ломить» супостата. Вернее, даже не так, — «сломался» сам Ояма. Вчерашнее заявление императорской ставки из Токио о «выпрямлении линии фронта», «достижении всех целей этой войны» и запланированном поэтапном отступлении сухопутной армии к Ляоану, где и пройдёт «разграничительная линия сферы влияния Японии и России», по сути было предложением перейти к мирным переговорам.
Но, дабы «охладить» аппетиты Николая второго и упрочить свои пошатнувшиеся позиции, самураям требовалась громкая победа. Разумеется, на море, ибо на суше наконец-то заработал знаменитый русский «паровой каток», красочно воспетый европейскими, преимущественно французскими, журналистами…
Только вот рисковать, поставить всё на кон, как в мае, командующему Тихоокеанским флотом ой как не хотелось. Идти на размен людей и кораблей с Соединённым флотом, а какой смысл? Япония, нахватавшая займов, после войны обрушится в экономическую пропасть, ведь контрибуции от России не предвидится, ограбить Китай и Корею не получится. А содержать в мирное время огромный флот, не обеспечивший безоговорочную победу — невероятно дорогое удовольствие. Не потянет японская экономика!
Потому то Того и собирает все силы в один кулак, понимает, после заключения мирного договора могучие корабли встанут на прикол, а высшему командованию микадо разрешит уйти из жизни по их диким азиатским законам, со вспарыванием живота и прочими ужасами. И сегодня погибнуть в бою для моряков Соединённого флота — наилучший выход. А вдруг да и победят, расколотят русских, тогда вообще всё прекрасно сложится у Того, Камимуры, Катаоки и прочих…
А вот хрен им. Нам-то есть что терять, в отличие от узкоглазых фанатиков. Пока цел Тихоокеанский флот, пока существует угроза высадки русской армии на территорию Японии, условия мира будут для России на порядок выгоднее.
Весь август шла спешная подготовка к десантной операции. Разгруженные «Иртыш» и «Анадырь» подверглись переделкам, в основном, использовался опыт «Алмаза», сделавшего несколько рейсов на Сахалин с пехотой на борту.
Комфлота, поначалу выступавший категорически против перевозки лошадей, под нажимом Алексея Брусилова, великого князя Николая Николаевича и императора, переменил своё мнение. На «Иртыше» день и ночь работали плотники, устраивавшие не только нары для десантников, но и особые «морские стойла» для сотни коней, которым предстоит нести на себе руководителей эпохальной военной операции.
Колотились особые клети, в которых несчастных животных будут выгружать на негостеприимную японскую землю, транспорта дооборудовались примитивными, но надёжными «подъёмными кранами» — самоделками от умельцев с «Камчатки». Свенторжецкий, понимая всю невозможность сохранить секретность, уж больно много народу было посвящено в тайны, — нервничал, ругался, грозил всеми карами болтунам и заметно похудел.
Недавно прибывший во Владивосток Клапье де Колонг, приступив к исполнению обязанностей начальника штаба Тихоокеанского флота, предложил Небогатову срочно отозвать из крейсерства «Аврору», «Россию», «Николай 1». По мнению контр-адмирала подавляющее превосходство Соединённого флота в крейсерах и миноносцах приведёт к неизбежному уничтожению транспортов с пехотой, которые станут для отчаянных самураев приоритетной целью. Потому все силы необходимо сконцентрировать в одном месте, а не раздёргивать.
И когда вместе с Бухвостовым, начальствующим над пятёркой новейших броненосцев, в кабинете командующего появился Клапье де Колонг, вице-адмирал обрадовался.
— А, Константин Константинович, вы как угадали, вместе с Николаем Михайловичем заглянув ко мне «на огонёк». Уже хотел за вами посылать.
— Я только что из шифровального отдела, есть новости от Лилье.
— Так-так-так, — оживился Небогатов.
Флагману крейсерского отряда, состоящего из «России», «Риона» и «Урала» и «пиратствующего» в Восточно-Китайском море, была поставлена задача — пошуметь у Чемульпо. Вице-адмирал не верил, что удастся отбить «Варяг» и категорически запретил рисковать огромным броненосным крейсером на мелях и скалах корейского побережья даже для утопления бывшего корабля невезучего Руднева. Важно было «показать намерение», что может привести к разделению сил Соединённого флота, ведь отреагировать на угрозу русских рейдеров, оперирующих в Жёлтом и Восточно-Китайском морях, всё равно придётся.
Командир «России», капитан первого ранга Владимир Александрович Лилье, соединившись с двумя вспомогательными крейсерами, времени не терял. На «Урале» и «Рионе» сразу же началась установка 105-миллиметровых германских пушек, отменно себя зарекомендовавших на «Алмазе». Сам факт появления южнее Корейского пролива русского броненосного крейсера, тем более овеянного славой утопителя «Якумо» (экипаж «Громобоя» тут бы конечно здорово возмутился) взбудоражил императорскую штаб-квартиру — из Токио полетели указания пресечь бесчинства русских рейдеров и либо отогнать их на юг, либо заставить интернироваться. Но Того, оставшийся с двумя броненосцами, безумствовать и посылать против крейсера Лилье бронепалубники не стал, а грозная и скоростная четвёрка Камимуры («Адзума» спешно ремонтировался) нужна была в Японском море, парировать возможные выходы русского флота. Командующий Соединённым флотом, говоря по правде, сделал ставку на решительное сражение и не собирался размениваться на поимку неприятельских крейсеров. Все флотские угольщики были перегружены, миноносцы от новейших до 10–15 лет службы подготовлены к переходу — Хейхатиро Того готовился к блокаде Владивостока…
Лилье оставив в Циндао оба вспомогательных крейсера (один в порту, второй в десятке миль в море, потом следует замена) пересадил на «Урал» сверх комплект команды, взятой для формирования экипажей трофеев и рванул к Чемульпо. И пока три более-менее приличных запризованных парохода, способных к дальнему океанскому переходу, начинали свой неблизкий путь до Владивостока (как вариант — Николаевска на Амуре) три других (откровенная рухлядь с парадным ходом в пять-шесть узлов) на максимальной скорости, не жалея машин, «неслись» за «Россией».
Японцы, подняв «Варяг», всерьёз опасались атак русских рейдеров, потому прорыв крейсера Лилье Цусимой был посчитан именно за попытку высадить в Чемульпо десант для захвата или подрыва воспетого в песнях героического красавца «Варяга»…
Вооружённый японский пароход, две миноноски и две береговых батареи не могли бы удержать броненосный крейсер, но рисковать и вести «Россию» на вероятные минные банки Владимир Александрович не собирался. Хотя мичмана и предлагали высадиться и повоевать с японским гарнизоном.
Отогнав вглубь бухты вражеские миноноски, демонстративно сбросившие с десяток плавающих мин, или муляжей (в чём были уверены большинство офицеров «России») русский крейсер на мелководье не пошёл. Лилье, выдержав натиск молодых офицеров, приказал спустить катера и также заняться минными постановками, под прикрытием орудий «России». Дождавшись три древних парохода-приза, каперанг приказал затопить их на фарватере. Однако, в сообщении командующему, переданному по дипломатическим каналам, Лилье честно сообщил — не уверен, что это хоть на день «закупорит» бухту.
Ознакомившись с рапортом командира «России» и машинально отметив несколько орфографических ошибок (интересно какое учебное заведение заканчивал шифровальщик) Небогатов снял очки и с отеческим прищуром, словно добрый учитель на двух оболтусов-гимназёров посмотрел на контр-адмиралов.
— Отчего мрачные такие, господа адмиралы? Наша «южная» эскадра цела, «Рион» и «Урал» усилили вооружение, причём существенно. Три трофея идут во Владивосток кружным путём, думаю и их по цене недорогой приобретёт «Товарищество Офицеров Флота», эскадра контр-адмирала Беклемишева прошла Суэцким каналом. Нет поводов для уныния, или я чего-то не знаю?
— Ваше превосходительство, — нервно покашливая начал Клапье де Колонг, — ознакомившись с бумагами по продаже «Ольдгамии», категорически настаиваю о признании сделки купли продажи судна товариществом морских офицеров ничтожной. Я не желаю угодить в крепость за финансовые махинации!
— Ого. Круто забираете, Константин Константинович. И не боитесь ведь главному махинатору, эту аферу одобрившему, прямо в лицо обвинения отважно бросать. Похвально. Только почему вице-адмирал Небогатов по сию пору для вас — Превосходительство, а не мошенник и расхититель? Почему к жандармам не обратились? Тут третьего не дано — или соучастник вы, вольный или невольный, или обвинитель…
Бухвостов, очевидно имевший с Клапье де Колонгом предварительный разговор, сидел, уставившись в пол. Недавний начальник «Сахалинской эскадры» вскочил и вытянулся во фрунт.
— Николай Иванович, простите, но это ВАМ можно плевать на мелкие нарушения, десятками вешать и расстреливать не подчинившихся вашим приказам. Время военное и ВАМ, спасителю флота, многое прощается. И та «комбинация» с продажей «своим» новенького парохода по бросовой цене — пустяк, внимания не заслуживающий. Я, как и большинство офицеров Российского императорского флота, преклоняюсь перед гением адмирала Небогатова, уберёгшего от разгрома последнюю надежду России — Вторую Тихоокеанскую эскадру! Но создание в офицерской среде организации действующей террористическими методами, злоумышляющей на императорскую фамилию считаю недопустимым!
— Так, понятно, со Свенторжецким задушевно поговорили…
— Не только, — младшие офицеры в восторге от «Диктатуры адмирала Небогатова». Расстрелы саботажников, «железка» до Сучанских копей, обеспечение крепости и флота «своим» углём, успешное противостояние с Того — вы кумир офицерской молодёжи Николай Иванович. Даже матросы ваши фотопортреты в кубриках вместо икон выставляют. В сравнении с остальной Россией здесь образцовый порядок — ни революционеров, ни забастовок. Но война скоро закончится, Николай Иванович. А императорский двор это такой змеиный клубок. Боюсь, ждёт вас участь Скобелева, а Свенторжецкий, Бухвостов и прочие ваши горячие сторонники станут первыми ссыльными «декабристами» века двадцатого…
— Эка завернули, Константин Константинович, — Скобелев, декабристы. Да мы и так декабристы — при любом исходе войны эскадры останутся на Тихом океане. Царь настолько впечатлился «атакой Трубецкого», что и слышать не хочет о броненосцах на Балтике. Только подводные лодки, береговые батареи и армада миноносцев. Касаемо репрессалий в отношении меня — да кому это нужно? Гвардейского генерала бы в Петербурге опасались, памятуя о несчастном Павле. А какую угрозу трону может представлять адмирал, не во дворцах, а на кораблях пребывающий? Разве что развести мосты и шарахнуть по Зимнему дворцу фугасными? Так такого флотоводца его же офицеры с бедлам и сдадут.
Небогатов жестом указал Клапье да Колонгу сесть, подлил себе чаю, не предложив собеседникам, сделал пару глотков и продолжил.
— Переслали для ознакомления материалы следствия о своевременно пресечённом бунте на «Потёмкине». Там заговорщики дофантазировались до того, что в случае неудачи готовы были уйти в Средиземное море. Планировали подгрузиться угольком в Румынии и через Босфор в райские края. Но мы то не малограмотные унтера, чтоб искать тропический остров где нет ни царя, ни жадных бояр. А Свенторжецкого меньше слушайте. Евгений Владимирович тот ещё идеалист.
— Но, ваше превосходительство, я не понимаю, как мне выстраивать отношения с…
— Не следует вам, любезнейший Константин Константинович, — невежливо перебил Клапье де Колонга комфлота, — задумываться о вопросах, не относящихся напрямую к вашим служебным обязанностям. Вы дельный офицер, замечательный штабной работник, великолепный организатор. Сосредоточьтесь на планировании боевых операций. Надеюсь, вы не только жаловаться на карбонария Свенторжецкого пришли, но и идеи какие-то по противодействию японцам у вас появились.
— Точно так. Появились.
— Прекрасно! Излагайте.
— Если данные о передислокации эскадры адмирала Камимуры в Хакодате подтвердятся, то на Сахалин надо передислоцировать не только пару подводных лодок, десяток катеров и дополнительный батальон пехоты. Необходимо создать в Корсаковском посту достаточно укреплённый порт, благо десять шестидюймовых орудий там уже есть. Следует добавить минные заграждения, дежурства катеров по опыту «Амурской базы» и перевести Татарским проливом «Сисой». «Святому» броненосцу в заливе Анива хватит и его нынешних шести узлов скорости, а в дополнение к батарее лейтенанта Максимова получится прекрасное сочетание корабельных и береговых пушек. Также необходимо подтянуть к Сахалину «Аврору» и «Николая 1». Этот отряд, дополненный парой-тройкой эскадренных миноносцев да при поддержке подводных лодок, станет внушительной силой и вынудит Того вновь разделить свои силы.
— Соглашусь с вами, Константин Константинович. Но тогда и «Камчатский отряд» придётся расформировать, если выдернуть у Брусилова два сильнейших его корабля.
— Не вижу в том проблемы, Николай Иванович. Вот и поручите Брусилову возглавить отряд в заливе Анива, а досаждать японцам в Тихом океане вполне хватит «Днепра» и «Кубани». И захваченные суда с контрабандой можно приводить в Корсаков. Поверьте, Того не двинет броненосцы к Сахалину, его головная боль шесть броненосцев во Владивостоке, не считая трёх броненосцев береговой обороны! Тем более не до Камчатки самураям.
— Гм, интересно. «Сисой» действительно пора задействовать, четыре двенадцатидюймовых орудия должны хоть раз да выстрелить по врагу. А то всю войну простоит броненосец в «Амурской луже», матросам и офицерам рассказать нечего будет о подвигах своих ратных. На охране Корсакова, действуя от берега, от своей базы, даже на малом ходу «Сисой» грозная сила и крейсера Камимуры точно поостерегутся идти на размен с «инвалидом», им себя беречь надо, а орудия у «Сисоя» солидные…
— Ваше Превосходительство, — Клапье де Колонг вновь встал, — я бы временно добавил к отряду, базирующемуся на залив Анива ещё и «Алмаз» с «Богатырём». Согласно вашего плана именно эти два крейсера поведут подводные лодки в Корсаков, так пускай и останутся там. «Богатырь» сумеет разогнать неприятельские миноносцы, уверен, все лучшие и скоростные ушли с Камимурой, на севере осталось тихоходное старьё, которое «Богатырь» догонит и утопит, а если потребуется, то легко прорвётся обратно во Владивосток. Касаемо «Алмаза», — даже после перевооружения крейсер слабоват, чтобы противостоять японским бронепалубникам. Поэтому куда больше пользы он принесёт у сахалинских берегов и в океане в качестве рейдера и вооружённого транспорта. Тем более от миноносцев с новыми пушками точно отобьётся.
— Убедили! Убедили старика, Константин Константинович! — Небогатов картинно вздел руки, — быть по-вашему! Только тогда я «Россию» уж оставлю южнее Цусимы, можно?
Бухвостов расхохотался. Клапье де Колонг сконфуженно кивнул, от чего начальник броненосной эскадры даже закашлялся, пытаясь сдержать очередной приступ безудержного веселья.
— Николай Михайлович, — укорил контр-адмирала командующий, — вы бы не ржали, как прости мне господи, лошадь Брусилова, а доложили насколько хорошо ваша великолепная шестёрка подготовилась к бою с супостатом.
— Ваше превосходительство, — Бухвостов, как и Клапье де Колонг поднялся со стула, — на «Наварине» я лично наблюдал за артиллерийскими учениями и стрельбами главным и средним калибром. Подготовка расчётов заметно хуже, чем на «Ослябе» и бородинцах, но Бруно Александрович обещает наверстать в самом скором времени. Думаю, капитан первого ранга Фитингоф прав — не было у «амурцев» такой боевой практики как на нашей эскадре. Прошу вашего разрешения провести «Наварину» ещё одни полномасштабные артиллерийские учения.
— Ну уж, начали тут местничество разводить, — недовольно проворчал Небогатов, — «наши», «ваши». Все мы суть моряки Российского флота. А то, что у эскадры Константина Константиновича практики не было, так они без единого выстрела на себя Камимуру оттянули. Мы три месяца готовились к решающему бою в благоприятных условиях. И огромная заслуга в этом «Сахалинской эскадры». Не отвлеки они Того, не дошли бы мы до Владивостока…
— Что касается остальных броненосцев, — продолжил Бухвостов, — состояние артиллерии, машин и прочих механизмов оцениваю как весьма удовлетворительное. Экипажи постоянно тренируются, боевой дух высок, все ждут решающего сражения.
— Да на кой нам это решающее сражение! — Небогатов раздосадовано отставил стакан с остывшим чаем. — Того мечтает победить или геройски погибнуть на мостике «Микасы», потому как нет у него и всего японского военного флота иного выхода. Ничья япошек не устроит — или их победа или их полное утопление. Проигравшей Японии содержания флота не потянуть! А мы, даже в случае победы, получим разбитыми самые новейшие корабли, на которые в первую очередь и нацелятся самураи. А что потом — снова отстраивать эскадры? И так половину флота надо по старости списывать, а если покалечить бородинцы — с чем останемся? Про убыль офицеров и матросов вы подумали? Погибнут то самые лучшие. Вы уж старого дурака простите, но как представлю, что докладывают: в бою геройски погибли Брусилов, Бухвостов, Лилье, Ферзен, у меня остатки волос дыбом. Да зачем такая победа? Японцы выбьют лучших, опытнейших командиров, и кто составит костяк флота после войны, кто поведёт эскадры в океан, кто защитит морские рубежи России в большой европейской войне, буде она случится? Адмиралы Вирен, Григорович, прочие артурские сидельцы и страдальцы? Нет уж — они свои корабли японцам подарили, хватит с них. Из артурцев разве что немногих приличных офицеров вроде Эссена надо продвигать, а остальных — к чёрту, в отставку!
Глядя на разошедшегося комфлота, Клапье де Колонг и Брусилов приняли строевую стойку как какие-нибудь преображенцы…
Далее разговор-совещание трёх адмиралов проходил менее эмоционально и более конструктивно. На данный момент против четырёх броненосцев Того, усиленных «Ниссин» и «Касуга» были полностью боеготовы «Александр 3», «Суворов», «Орёл», «Бородино», «Ослябя» и «Наварин». Двадцать двенадцатидюймовых орудий и четыре десятидюймовки заметно превосходили 14 двенадцатидюймовых (в то, что кормовую башню на «Асахи» можно ввести в строй в короткий срок не верил никто), одну десятидюймовку и шесть восьмидюймовок у японцев. «Ослябю» и «Наварин» решили нацеливать исключительно на выбивание броненосных крейсеров, дабы разбитые русскими снарядами «гарибальдийцы» если и не утонули под Владивостоком, не пережили переход до японских островов. А вот экипажам бородинцев придётся терпеть, получая удар за ударом от лучших наводчиков Соединённого флота.
Против пяти броненосных крейсеров Камимуры выставить можно было только лишь их давнего оппонента «Громобой», три броненосца береговой обороны, ну и, пожалуй, «Богатырь» и «Олег».
Небогатов категорически возражал против возвращения во Владивосток «России», напирая на то, что японцы вынуждены будут навязывать бой в заливе Петра Великого, где эскадрам Того и Камимуры не развернуться. Большая же драка ВСЕ НА ВСЕХ возможна лишь в единственном случае — когда из Золотого Рога выйдет конвой с десантным корпусом. До генерального сражения Небогатов рассчитывал ослабить японскую линию атаками подводных лодок, экипажи которых люто завидовали князю Трубецкому и ежедневно, даже еженощно тренировались, выходя в учебные атаки на приданный отряду подводных сил «Громкий». Кавторанг Керн сутками не сходил с корабля, выполняя все пожелания командиров подлодок. Именно с «Громкого», с соблюдением строжайших мер секретности и безопасности проводились испытания нового оружия — глубинных бомб. Две, иногда и три подлодки погружались в двух-трёх-пяти кабельтовых от эсминца и командиры записывали «впечатления» от подрыва боеприпасов разной мощности и подрываемых на разной глубине. Хорошо, почти сразу поняли — близкий подрыв такой мины представляет опасность и для корабля «охотника» за подводными лодками. Крайне ценную информацию Небогатов засекретил настолько, что ни Клапье де Колонг, ни прочие адмиралы (тем более Петербург) о разработке оружия против субмарин ничего не знали. Все считали — идёт отработка атак, в том числе и ночных, на «Микасу». Бдительный Свенторжецкий отделил подводников от прочих моряков, не пожалев на охрану «Посейдонова городища» лучший взвод из комендантского батальона.
В ответ на неудачный рейд японской субмарины, утопленной «Изумрудом» близь Владивостока, молодые лейтенанты жаждали уничтожить «Микасу» прямо в Сасебо. Но начальство в лице Беклемишева-подводника и Небогатова нацеливало пионеров подводного флота России на изучение мелей, банок и минных заграждений в заливе Петра Великого. Из Николаевска на Амуре ждали флагманского штурмана Филипповского, которому Небогатов решил поручить проверку лоций прилегающих к Владивостоку районов. Постановки минных заграждений и траление японских мин выявили много неточностей в картах. По косвенным данным можно было предположить, что японцы также пользовались русскими картами, что не добавляло настроения ни командующему, ни офицерам разведывательного отдела Тихоокеанского флота.
Отряд контр-адмирала Беклемишева 28 августа покинул Джибути, спешно вернув на «Славу» боезапас и перегрузив пятый «бородинец» углём. Судя по скупым отчётам поход проходил спокойно, без особых поломок и «острых» ситуаций. Суэц корабли отряда прошли быстро, минные крейсера «Украйна», «Войсковой», «Трухменец», «Эмир Бухарский» оказались достаточно надёжными и мореходными. К удивлению, не подвели и заслуженные ветераны — «Император Александр 2», «Адмирал Корнилов» и «Память Азова». Из Джибути Беклемишев сообщил Небогатову, что не видит смысла разделять отряд и поведёт минные крейсера вместе с большими кораблями, так как уверен — тормозить движение они не станут.
Вице-адмирал на такую фронду подчинённого никак не отреагировал. И хоть его прежнее распоряжение — после прохождения Суэцким каналом форсировать переход «Славы», «Корнилова» и «Азова», оставив с «обозом» из транспортов и четвёркой минных крейсеров старичка «Александра 2» исполнено не было, на попытку Клапье де Колонга объяснить решение Беклемишева комфлота только отмахнулся.
— Да бросьте адвокатствовать, Константин Константинович. Начальнику отряда на месте виднее. Лучше подскажите, куда «пристраивать» будем «Адмирала Корнилова» и «Память Азова»? Если со «Славой» всё понятно — к Бухвостову в отряд вместо «Осляби», а «Александра 2» по вашему же плану, в Корсаков, на пару к «Николаю 1», то что сделать со старыми крейсерами? К превеликому сожалению крейсерская война против островного государства не заладилась, англичанка и здесь нагадила — система конвоев позволяет перебрасывать до трёх четвертей всех военных грузов совершенно легально. От поимки же и утопления нескольких контрабандистов паники на биржах не случится. Маклеры не дураки и политикой интересуются, газеты почитывают, понимают, что Роял Неви перевозчиков в обиду не даст. Я «Россию» почему и намерен держать в Жёлтом и Восточно-Китайском морях — на одни вспомогательные крейсера, без поддержки «большого брата», британцы непременно устроили бы охоту. И кто знает — вероятно, что и пропали бы без вести «Рион» и «Урал», как там пишут страховщики — «от неизбежных на море случайностей». Только ПЯТЬ крейсеров в том районе — перебор. А во Владивостоке фрегаты не нужны, там и «Дмитрий Донской» справится. На Сахалин? А там им что делать? Что скажете, многомудрый и многоуважаемый начальник штаба Тихоокеанского флота?
— Есть идея, Николай Иванович, как использовать с наибольшей отдачей сильные стороны старых крейсеров. Да так, чтобы звон пошёл по всей Японии. Но нужно произвести необходимые расчёты, чтобы не предстать безответственным прожектёром.
— Не томите, господин контр-адмирал, рассказывайте самую суть, мелочи потом обсчитаете, или вам хочется командующего до нервного припадка довести? Нет? Так излагайте!
Первый осенний день 1905 года во Владивостоке выдался тёплым и солнечным. Под гром оркестров и восторженные крики горожан Российский Тихоокеанский флот неспешно и величаво покидал бухту Золотой Рог.
Броненосную колонну вёл «Александр 3», за флагманом шли «Суворов», «Орёл», «Бородино», «Наварин» и «Ослябя». Тихоход «Наварин» был поставлен предпоследним намеренно. Небогатов решил убрать красавца «Ослябю», с его «хрупкими оконечностями», подальше от японских двенадцатидюймовых орудий. А в бою броненосец Бэра, должен был действовать по обстановке, стараясь «стреножить» концевой неприятельский крейсер, максимально задействуя при этом артиллерию главного калибра, тем более комендоры «Осляби» были одними из лучших в отряде броненосцев. Кому как не им «калечить и курочить» (фраза Небогатова на Военном Совете) гарибальдийцев? Фитингофу же отводилась незавидная роль «снарядоуловителя». Впрочем, экипаж «Наварина» рвался в бой и с момента прихода броненосца во Владивосток «пожилой» (хотя казалось бы — всего то десять лет службы) корабль ни дня не провёл без тренировок артиллерийских расчётов. Были и стрельбы главным и средним калибром. Не отставали от пушкарей и аварийные партии, в который раз демонстрируя дотошному командиру готовность тушить пожары и заделывать пробоины. По примеру бородинцев и «Осляби», уже познавших мощь и меткость японского огня, с «Наварина» свезли на берег всё могущее гореть, офицеры даже коврики из кают сдали вместе с мебелью, картинами и излишками одежды на «береговой Наварин». Здесь надо отметить работу тыловых служб, ударными темпами (пусть и с использованием подневольного труда тюремных сидельцев) отстроивших для каждого «перворангового корабля» по дому-казарме, служащих также и вещевым складом и «офицерским общежитием». Идея Льва Брусилова о «корабельном строительном подряде», поддержанная командующим, получила быстрое и зримое воплощение — офицеры на берегу даже гораздо меньше времени проводили в увеселительных заведениях, всё больше рыская по магазинчикам и мастерским в поисках гвоздей, скоб, кирпичей и досок. Шло негласное соперничество — чей «теремок» будет краше и комфортнее. Известие, что государь-император после войны оставит большую часть флота на Тихом океане сподвигло строить «Морской городок» быстро, хоть и поэтапно, пристраивая к первой очереди «дома-корабля» новые и новые секции. Цена аренды крохотной комнатки во Владивостоке взлетела до небес, а ещё и ожидался приезд офицерских семей…
Командиры, точнее старшие офицеры и ревизоры крейсеров и броненосцев, получали «во владение» участок от десятины до трёх и по 30–50 «умельцев», — плотников и землекопов из «трудовых батальонов Небогатова», за которыми и присматривали моряки, помогая в меру сил обустраивать «сухопутный „Суворов“, „Орёл“, „Ослябю“»….
Миноносники, те кооперировались по несколько экипажей, четыре отряда минной флотилии, соперничая друг с другом, возводили четыре типовых «теремка», различающихся по цветам: зелёному, синему, жёлтому и серо-стальному. Красную краску не рекомендовал использовать Свенторжецкий, чтоб не было недоразумений, — вдруг да назовут моряков с «Грозного» и «Громкого» флотские остряки «красными», и может случиться непонимание и мордобой — ведь они бравые герои-миноносники, а не какие-то там «красные» студентишки-революционеры, за деньги микадо стрелявшие в отца родного адмирала Небогатова…
Понятно, что больше всех продвинулись в стройке те, кто прорвался во Владивосток в мае. Кстати, подводников Небогатов сразу отгородил и отделил от прочих, и покорители глубин о быте могли не заботиться. Комфлота самолично и едва ли не каждодневно следил, чтобы подплав не испытывал никаких бытовых затруднений, всецело отдаваясь службе. Этим Николай Иванович выгодно отличался от предшественников, Скрыдлова с Иессеном и потому прослыл у «ныряющих» компетентным руководителем, досконально знающим устройство субмарин. Притом, что в чрево подлодок вице-адмирал ни разу не спускался, ограничившись ритуальным похлопыванием по борту «Сома» и фотографированием у «Дельфина»…
Первого сентября флаг командующего гордо развевался на «Александре», но сам Николай Иванович уже привычно, конспиративно, прибыл на «Алмаз», где и посвятил Чагина и Добротворского в план предстоящей операции.
Как и обещал Небогатов, ответственным за прохождение отряда крейсеров и двух подводных лодок в Корсаковский порт (да, именно так, торжественно и гордо с недавних пор именовался в документах Тихоокеанского флота примитивный причал и несколько сараев в заливе Анива) стал командир «Алмаза».
Удивительно, но капитаны первого ранга Шеин и Добротворский даже тени недовольства не продемонстрировали, согласно и синхронно, как китайские болванчики, закивав на слова командующего об опыте кавторанга Чагина, уже не раз проводившего свой крейсер этим маршрутом.
«Алмаз» должен был буксировать «Форель», «Светлана» — «Касатку». Только что вышедший из ремонта «Олег», на пробе машин выдав и уверенно держа 21,5 узла, назначался кораблём конвоя. Кстати, «Олег» был единственным кораблём отряда, не взявшим на борт груз для Сахалинской группировки, а вот «Светлану» и «Алмаз» заметно «притопили», погрузив изрядно продовольствия. Но батальона десантников не было, и то хорошо. Перевозить пехоту морем да на боевых кораблях — хлопотное дело.
Впрочем, несколько десятков мастеровых и инженеров, командированных в Корсаков для обустройства базы подводных лодок, на «Алмазе» присутствовали…
Подлодки уже вышли в море ранним утром и ждали отряд Чагина в 15 верстах восточнее острова Аскольд. По сути, Небогатов использовал манёвры броненосной эскадры Бухвостова для прикрытия переброски субмарин на каторжанский остров.
«Изумруд» и «Громобой», были готовы в любой момент оторваться от броненосцев и устремиться на север, в помощь «Олегу».
Клапье де Колонг предлагал броненосцам «пробежаться» до Сангарского пролива, но Бухвостов возражал. Николай Михайлович, «выбив» снаряды для артиллерийских учений, спешил лишний раз потренировать комендоров перед решающей схваткой с Того и Камимурой, а машины поберечь. Решение комфлота можно было назвать компромиссным — после артиллерийских учений, стрельб главным и средним калибром по специально подготовленным целям, шесть броненосцев, «Громобой» и «Изумруд» уйдут миль на сто пятьдесят, на двести курсом строго на Сангарский пролив. Многочисленные японские миноносцы такой рывок русского флота несомненно отследят и (на что надеялись в штабе Тихоокеанского флота) всё внимание Соединённого флота будет приковано к эскадре Бухвостова, в то время как Чагин спокойно дойдёт до Корсакова.
Для владивостокцев и «Алмаз» и «Светлана» и «Олег» уходили с броненосцами, так что возвращение Бухвостова через четверо суток в Золотой Рог, позволит сохранить тайну перехода. Ну а, встретятся коль на пути японские миноноски — на то есть «Олег». К сожалению, «Жемчугу» требовалось время на профилактический ремонт котлов, и быстрый камешек остался подле «Камчатки»…
Добротворский, памятуя о показательной выволочке, устроенной Небогатовым ещё в мае, своих соображений при командующем не высказывал, но не мог удержаться и «доверительно» поведал Чагину и Шеину о таящихся на их пути японских подводных лодках. По словам каперанга хитрющие азиаты устроили себе несколько тайных баз прямо на материке и оттуда будут угрожать медленному и неповоротливому отряду буксировщиков. Добротворский рекомендовал Чагину использовать его «противолодочный манёвр», исчеркав нервными и неровными штрихами салфетку.
— Леонид Фёдорович, ваш «зигзаг», предотвращающий атаку из-под воды, непременно следует попробовать, раз уж Плотто и Беклемишев согласны. Им, как говорится, виднее, — Чагин досадливо поморщился, предостережение Небогатова о пресечении неумеренных фантазий Добротворского, оказалось не лишним. — Но маневрируя так, да ещё с буксируемыми лодками, мы скорость снизим до трёх и менее узлов. Неделю тащиться до Сахалина будем! Да и нет у японцев на пути подводных лодок, если бы были — торчали под Владивостоком, стараясь поймать бородинцы на выходе.
— Иван Иванович! — Добротворский, досадуя, отбросил карандаш, — Камимура у нас на пути! С его скоростными крейсерами! И если вам собьют ход да, пускай маломощной, но всё-таки торпедой — не сбежит ваш «Алмаз»!
Чагин машинально отметил, как легко командир «Олега» проговаривает второе название самодвижущейся мины, модное ныне среди подводников и офицерской молодёжи и развёл руками. Спорить с громогласным, убеждённым в своей правоте и исключительности Добротворским, не хотелось абсолютно… Главной особенностью сентябрьских артиллерийских учений на броненосной эскадре было то, что стрельбы главным калибром проводились исключительно переснаряжёнными боеприпасами. Бухвостов получил чёткий и недвусмысленный приказ командующего — «дать статистику разрывов». В Петербурге, в Артиллерийском комитете и Адмиралтействе ждали итогов стрельб — кто-то с ужасом, кто-то с надеждой. Царь, получив сведения об отправке 2 ТОЭ на войну с «деревянными», не разрывающимися снарядами, «по взрослому» разозлился на «умников, толкавших Россию в войну для её там поражения». Правда, отставки в армии и на флоте были пока «точечными», но все понимали после заключения мирного договора грядёт реформа вооружённых сил Российской империи.
Две старых баржи, заранее выведенные «Тереком» на тридцать миль южнее острова Русский и многочисленные щиты и «шаланды», отбуксированные к месту учений отрядом миноносцев, сопровождающих бронированных исполинов, были расколочены за четверть часа. В этот раз снаряды не только ложились точно, радуя артиллерийских офицеров, но и исправно взрывались.
Особо отличились комендоры «Александра» и «Осляби», накрывшие свои цели вторыми-третьими залпами, худшим стал предсказуемо, «Наварин», но корабль Фитингофа и ставился то в линии для «размазывания» огня японцев, отвлечения внимания наводчиков Того от современных кораблей. Так что контр-адмирал Бухвостов итогами артиллерийских учений остался в целом доволен, вот только беспокоили японские миноносцы, «маячившие» в отдалении.
«Изумруд», будучи при эскадре единственным скоростным крейсером, разогнать вражеских наблюдателей не мог — самураи просто разбегались в разные стороны, пользуясь преимуществом в скорости, но русские броненосцы из виду не выпускали. А минная флотилия Тихоокеанского флота уступала врагу и количественно и качественно. Даже «большие», эскадренные миноносцы против новых японских совершенно не годились — и скорость и вооружение у азиатов куда как лучше.
Бухвостов нервничал и поминал недобро Небогатова, приказавшего провести в море трое суток. А если подкрадётся ночью враг, выпустит мину и пусть не утопит, (работа по повышению живучести кораблей при командующем Небогатове была на высоте) но повредит броненосец? Виноват будет он, — Николай Бухвостов!
Контр-адмирал посмотрел на хронометр — половина пятого, и, отметив, что миноносцы подтянулись к «Тереку» и уже приготовились возвращаться во Владивосток, дал команду на начало движения броненосцев и державшегося на траверзе «Александра» огромного, не уступающего в размерах флагману Тихоокеанского флота, «Громобоя», строго на ост. «Изумруд» милях в десяти по курсу гонял вражеские миноносцы, казалось безуспешно…
— Ваше превосходительство, — к Бухвостову подбежал прапорщик с радиопункта, — радио от капитана первого ранга Ферзена. Прямо по курсу сигнальщики «Изумруда» наблюдают дымы одиночного корабля, командир крейсера просит вашего разрешения на разведку…
— Немедленно, немедленно полным ходом на дымы! — Бухвостов разволновался, — и «Громобою» выдвинуться в помощь «Изумруду». Неужели Ферзен обнаружил японский угольщик! Ну, сейчас мы этим макакам покажем!
Азарт адмирала, вопреки указаниям комфлота вышедшего в море на «родном» «Александре», передался офицерам и сигнальщикам броненосца. До сего дня русским дозорным крейсерам, противостоявшим японским миноносным разведывательным отрядам, не удавалось обнаружить «корабль-матку», снабжающий маленькие судёнышки углём, водой и провизией. И вот, неужели — УДАЧА?! Миноносцам неприятеля, следившим за русской эскадрой и минимум полсуток сжигавшим уголь на полном ходу, без дозагрузки будет проблематично достичь родных берегов!
Следующая радиограмма «Изумруда» вызвала бурю радости на мостике «Александра». Ферзен сообщал, что японский транспортник, форсируя машины, пытается удрать на четырнадцати узлах, два миноносца сопровождают «корабль-матку», а ещё четыре подтягиваются к «Изумруду» со всех сторон…
— Всё, баста! — Бухвостов от переполнявших эмоций едва не выбросил за борт бинокль, совсем как в мае, во время прорыва эскадры Цусимой. — Ни одна сволочь не уйдёт теперь, шесть минарей у япошек на одно судно сопровождения, как мы и предполагали. Срочно радио на «Изумруд», чтоб близко к транспорту не лезли. Тот наверняка вооружён, но сейчас к ним «Громобой» подтянется, а камешку и так работы хватит — два-три миноносца точно пойдут в последнюю атаку, чтобы задержать, сбить ход, дать возможность уйти остальным. Пускай Василий Николаевич не увлекается! Попробуем захватить «Мару», вряд ли там все поголовно смертники…
Контр-адмирал как будто «в воду глядел», — отвлекающая атака на «Изумруд» началась, едва японские миноносцы собрались в «кучу». Вот только пошли навстречу русскому крейсеру не два, не три, а сразу все шесть неприятельских кораблей.
— Вот же наглецы. Ничему их Стемман не научил, — Ферзен замысловато выругался и призадумался.
Можно, конечно, попробовать как и «Богатырь», разойтись с неприятелем на контркурсах, но при всём мастерстве комендоров, восемь стодвадцатимиллиметровых орудий «камешка» это не дюжина богатырских шестидюймовок. Тем более с веста дымит, вероятно, «Громобой», уже точно не уйти «матке миноносок», заметно сбросившей ход. Очевидно котлы парохода, мобилизованного в Соединённый флот, не выдержали работы на пределе…
— Четыре румба вправо, — скомандовал Ферзен, — пускай побегают за нами, а мы на отходе поработаем, исколотим, не рискуя «Изумрудом».
Никто в команде овеянного славой крейсера не усомнился в мужестве командира, не желающего лишних потерь, ведь даже распоследнему матросу понятно — деваться некуда япошкам, не «Изумруд», так «Громобой» утопит угольное корыто, без которого миноносцам разве что на вёслах до родимых островов доплыть получится.
Артиллерийский офицер согласно кивнул и побежал к пушкам. Японцы, вопреки ожиданиям, не стали преследовать русский крейсер, а отвернули к пароходу.
— Что они делают, Василий Николаевич, — мичман Заплетин, восторженный юноша, был разочарован. Бой, способный превзойти подвиг «Богатыря» откладывался.
— А чёрт их знает, вероятно постараются спешно подгрузить хоть один-два миноносца и их отправить с известием о выходе эскадры. Похоже, с дальнобойным радио у самураев дела обстоят куда как хуже чем у нас. Полный ход, догоняем миноносцы. Начнём «гвоздить» с предельной дистанции, не дадим вражинам забункероваться!
Японцы, как будто подслушали Ферзена — четыре миноносца повернули к «Изумруду». Два же на полном ходу спешили к «матке».
Открыв огонь с двадцати кабельтов, артиллеристы «камешка» почти сразу же, с третьего-четвёртого выстрела «стопорнули» один неприятельский корабль типа «Хаябуса», удачно «влепив» в самое основание трубы. Три других, отчаянно маневрируя, открыли огонь по русскому крейсеру, прекратив попытки сблизиться. Ферзен был вынужден уклоняться от накрытий, трёхдюймовые морские пушки на такой дистанции его кораблю могли уже и «подгадить», да и хотелось утопить уже «гарантированную» добычу, поэтому полчаса на бой и манёвр пришлось затратить, завязнув в четырёх милях от густо дымящей «Мару». Повреждённый миноносец за это время получил ещё четыре или пять снарядов с «Изумруда» и медленно но неотвратимо погружался кормой в холодные воды Японского моря. Примерно по разу отметились комендоры «Изумруда» и по трём остальным оппонентам, хотя фатальных повреждений нанести и не удалось. Три «ответных» малокалиберных снаряда «зацепивших» крейсер, ощутимых повреждений кораблю и урона личному составу не нанесли. Всё складывалось удачно — «Громобой» полным ходом летел прямо на незадачливый угольщик, два ушедших к «Мару» миноносца, совместив скорость хода с транспортом, пытались на тросах организовать «переброску» мешков с углём. Очередная победа русского Тихоокеанского флота над врагом казалась полной безоговорочной и близкой.
— Вашбродь, они не уголь перекидывают, а команду с парохода снимают, — огорошил Ферзена сигнальщик.
— Не может такого быть, куда они без угля, сотня миль до Владивостока, до Японии шлёпать и шлёпать и при пустых ямах?
— Не могу знать, вашбродь, но только открыли япошки кингстоны, гляньте сами, как накренился пароходик.
Капитан первого ранга по-новому оценил обстановку. Чёртовы азиаты! Видимо на «Мару» находились важные чины, — штабные офицеры, отслеживающие активность русского флота, или разведчики, которых надо непременно спасти. А он, дурак, про уголь думал. Видать не весь кардиф пожгли миноносцы, следя за Бухвостовым, коль рассчитывают дотянуть до метрополии. А может, в известном им квадрате ещё один угольщик ждёт? Три миноносца, «стопорящие» крейсер Ферзена, синхронно показали корму и начали уходить, не предприняв попытки спасти товарищей с гибнущего «одноклассника»…
Василий Николаевич с мичманским проворством рванул в радиорубку. В донесении Бухвостову, коротко описав ситуацию, командир «Изумруда» просил разрешения «ухватиться за хвост» пятёрки миноносцев и попробовать выйти на второе судно обеспечения.
Контр-адмирал, однако ж отказал, здраво рассудив, что двух «нечаянных» трофеев вполне достаточно. А отпускать единственный быстроходный разведчик от эскадры в надвигающихся сумерках, — чревато. Мало ли, вдруг да развернутся отчаявшиеся самураи, которым терять нечего и устроят ночную атаку русских броненосцев. Да и «Изумруд» следует поберечь, может миноносцы под защиту «собачек», также время от времени появляющихся под Владивостоком, побежали.
Нет уж, убегают минари и пускай убегают. А что не удалось затрофеить пароход, — да и чёрт с ним, главное у Соединённого флота убыль в два вымпела и обеспечил победу он, контр-адмирал Николай Бухвостов.
С утонувшего миноносца были сняты двадцать четыре матроса, в который уже раз ни одного офицера не удалось взять в плен. «Громобой» и «Изумруд» неспешно пошли навстречу колонне броненосцев, ведя интенсивные переговоры по радио. Ночь, несмотря на опасения адмирала, прошла без происшествий и ранним утром второго сентября, получив радиограмму от Небогатова (спасибо германским «дальнобойным» радиостанциям) броненосцы приступили к эскадренным учениям. «Изумруд» приказом комфлота остался при соединении Бухвостова, а «Громобой» взял курс на север, дабы, при необходимости, помочь отряду Чагина. «Алмаз», «Светлана» и «Олег», случись встреча с японскими бронепалубниками, защитить — «Форель» и «Касатку», конечно же могли. Но броненосный крейсер всё-таки более весомый аргумент для отважных до безрассудства подданных микадо…
В штабе Тихоокеанского флота работа кипела и ночью поздней и утром ранним.
— Константин Константинович, — обратился к начальнику штаба Небогатов, — что слышно от Чагина и Игнациуса?
— От Чагина никаких сигналов не поступало, что означает отсутствие встреч с японскими дозорными судами. Из Николаевска на Амуре пришла радиодепеша о полной готовности «Сисоя» выйти утром третьего сентября на прорыв в Корсаковский порт Татарским проливом.
— Да какой теперь прорыв, — не поддержал официального тона комфлота, — вот когда Миклуха «Ушакова» погнал через мины во Владивосток, вот там был прорыв. А сейчас, после ухода Камимуры в Хакодате, нашему недужному «Сисою», предстоит обычный переход из пункта А в пункт Б.
— Николай Иванович, в донесении на высочайшее имя, о разгроме базы японского миноносного отряда, на что сделать акцент?
— Хм, я бы поменял сухое слово «база», на «корабль-матка», как и было в первоначальном донесении Бухвостова. И не спорьте, Константин Константинович, государь сентиментален и ему «матка» куда как больше запомнится, нежели чем «база». А нам крайне важно «привязать» императора к делам флотским.
— Ваше Высокопревосходительство, — вестовой командующего, кондуктор Сипетый, по совместительству ещё и телохранитель, просунул голову в кабинет, — тут к вам жандармский полковник просится.
— Пригласи.
Полковник Новицкий прибыл во Владивосток с неделю как, для «перенятия опыта по предупреждению беспорядков». Во всяком случае, именно так он обозначил цель командировки из Петербурга. Очевидно наслышанный о деятельности Свенторжецкого, и опасаясь «попасть под извозчика» полковник горячо уверял Небогатова, что задачи собрать компрометирующие материалы на комфлота нет. Наоборот, высшим сановникам Российской империи хочется понять, как удалось сохранить на Тихоокеанском флоте и в сухопутных частях, подчинённых адмиралу Небогатову высокий воинский дух, веру в победу и преданность престолу. Вице-адмирал тогда ещё пожал плечами и разрешил полковнику, переодетому в цивильный костюм, под видом репортёра пообщаться с офицерами и солдатами гарнизона Владивостокской крепости. На корабли, равно как и на территорию «Морского городка» ушлого жандарма не пустили, да он не очень то и настаивал. По мнению комфлота, полковник опасался, что Свенторжецкий, разозлившийся на вторжение в его епархию, устроит гастролёру какую-нибудь каверзу…
— Слушаю вас, Пётр Петрович, как мне доложили — покидаете Владивосток, столица зовёт.
— Точно так, Николай Иванович, вечером поезд. Целью моей командировки действительно был сбор информации — как удалось избежать революционных выступлений на флоте и в крепости. Особенно интересовал «порыв масс», когда матросы сами разобрались с агитаторами на кораблях, а заводилы из пехотных частей предпочли строить чугунку до Сучанских шахт, только бы подальше от «небогатовцев», обозлённых покушением на «нашего адмирала».
— И что, разобрались? — Небогатов не мог понять жандарма.
— Да, но вы абсолютно правы, Николай Иванович, я здесь не только за этим. Многие влиятельные особы, министры, члены Государственного Совета интересуются, можно ли навести порядок в стране, собрав в ударный кулак для устрашения мятежников, каковых на Руси-матушке развелось что блох в придорожном трактире, ваших добрых молодцев.
— Вы что, полковник, белены объелись? А кто с Того воевать будет, салаг-первогодков пришлёте на броненосцы, которые только «сено-солома» разумеют?
— Нет, что вы, Николай Иванович. Исключительно после завершения боевых действий. Демобилизованные матросы с героических кораблей в форме, с наградами, за казённый счёт проедут с воинскими командами по стране и расскажут, как они доблестно воевали на море и как революционеры, купленные японским золотом, мешали победе России. Как в вас стреляли террористы, как подрывали корабли на рейде.
— Какие корабли? Не пугайте меня, полковник!
— Ну, наверняка намеревались подорвать, планы строили.
— Чёрт побери, от меня то, что нужно?!
— После победы обратиться к демобилизованным матросам и предложить проехать по России в качестве правительственных агитаторов, помочь прозреть заблудшим, поддавшимся на революционную пропаганду. Поездки будут хорошо оплачены! Знаете, как популярны в стране моряки Тихоокеанского флота? Сытин карточки ваши и офицеров и кораблей выпускает небывалыми тиражами! Несколько миллионов уже напечатано и разлетаются как горячие пирожки! Да что там говорить, просто посмотрите как счёт на ледокол «Адмирал Макаров» растёт, уже более трёх миллионов рублей пожертвований!
Небогатов согласно кивнул. Действительно, его идея о строительстве мощнейшего ледокола, а лучше — нескольких, чтобы проводить караваны Северным морским путём за одну навигацию, об обустройстве промежуточной базы в устье Енисея, вызвала невиданный ажиотаж. Тысячи гимназистов и студентов писали письма «Владивосток, адмиралу Небогатову» с просьбой зачислить их в северную экспедицию, раз уж на войну не берут. А промышленники и купцы, по большей части из старообрядцев, деловито переводили десятки тысяч (некоторые и по сотне) намекая на миллионы, если только получится «оживить севера»…
— Хорошо, Пётр Петрович, как только будет подписан мирный договор, готов вернуться к данному разговору. А пока — увы-с, мысли исключительно о противодействии Соединённому флоту Японской империи. Вот буквально несколько часов как состоялся тяжелейший бой, два неприятельских корабля потоплены, у нас, слава Богу, потерь нет. Но враг по-прежнему силён и хитёр. Мы с Константином Константиновичем, по правде говоря, азиатского коварства опасаемся куда как сильно. Именно потому всех корейцев, китайцев в одну кучу свезли и там держим под замком.
Когда за полковником Новицким закрылась дверь, Небогатов невесело рассмеялся.
— Чёрт знает чем там в Питере занимаются, уже победу запланировали и последующие гастроли флотских ораторов по городам и весям Российской империи. Где она, победа? Да замирись мы с Японией вот прямо сейчас, сегодня, я б счастливейшим из смертных себя считал. Эх, любезнейший Константин Константинович, император просто так, без разгрома японского флота мир заключать не будет. Вот только громя Того запросто можно и самим заполучить конфузию наподобие Нарвской.
— Что вы такое говорите, Николай Иванович, в мае, когда стократ хуже было, являли пример бодрости духа, а сентябрь с минорных нот начинаете, несмотря на победную реляцию Бухвостова.
— Старею. Нервы. Но вы правы. Вернёмся к флотским делам неотложным. Что там от Игнациуса за депеша по состоянию «Сисоя»? Дайте-ка донесение Василия Васильевича. И, чёрт побери, куда очки подевались?!
Известия об уничтожении парохода-базы четвёртого миноносного отряда, занятого наблюдением за Владивостоком и о выходе русских броненосцев в направлении Цугару, заставили крепко призадуматься командующего Соединённым флотом. Никакой логики в действиях Небогатова не было. Но хитроумный Николай-сан потому и стал самым знаменитым адмиралом Российской империи, наместником Дальнего Востока, человеком-легендой, спасшим русский флот от неминуемого разгрома в узостях Цусимы, куда он направлялся на заклание прямолинейным и исполнительным Рожественским, что поступал вопреки всякой логике. И побеждал. Демоны его раздери!
Но нынешний поход шести броненосцев сопровождаемых лишь «Изумрудом» и «Громобоем» похож на ловушку. Наверняка где то рядом находится отряд из трёх броненосцев береговой обороны и сильный крейсерской отряд. Владивосток вполне защитят грозные подводные лодки русских. Неужели Небогатов действительно надеется выманить из Сасебо и Хакодате японские корабли линии?
Нет, осторожный Николай-сан, не поведёт свои эскадры к берегам Японии. Он прекрасно понимает — здесь их встретит «москитный флот» поддержанный первым и вторым боевыми отрядами. И пусть даже половину утлых миноносок удастся уничтожить — обязательно будут храбрецы, успешно атаковавшие русские броненосцы. Не пойдёт Небогатов к Хакодате, выход броненосной эскадры это учения в боевой обстановке, не более.
Да и транспортов с десантом в море нет, вряд ли полки и батальоны сибирских стрелков и казаков размещены на крейсерах и броненосцах.
Англичане через своего многолетнего агента во Владивостоке (подполковника крепостной артиллерии) достаточно подробно информировали союзников о планах Небогатова и Брусилова по высадке на Японских островах. Получалось, что в лучшем случае к операции приступят в конце сентября и то, если после боёв в Маньчжурии мир заключён не будет. Два японских разведчика-нелегала (те самые «европеоидные метисы» которыми пугал Небогатова Свенторжецкий) подтверждали сведения английской разведки. Правда, никакого покушения на адмирала они не готовили, всё-таки не рядовые боевики, а «русские японцы», «штучный товар»! Один из нелегалов работал подручным в мясной лавке, завёл массу знакомств, много перемещался по городу и крепости, даже возил отборную говядину на корабли, для господ офицеров. Второй «русак» работал истопником и дворником доходного дома мадам Пантелейкиной. Таких подробностей Того, разумеется не знал, но высоко оценивал сведения, собираемые «метисами», о чём неоднократно сообщал в императорскую штаб-квартиру, ходатайствуя о награждении героев.
Увы, но оперативная информация безнадёжно устаревала, доходя до руководства Соединённого флота. На начало сентября Хейхатиро Того имел представление о том, что происходило во Владивостоке лишь две недели тому назад, остальное приходилось домысливать, предугадывая ходы непредсказуемого Небогатова. Оставалось утешаться лишь тем, что русские знали о противнике ещё меньше. Но враг быстро учился…
Прежняя безалаберность и благодушие русских воинских начальников после прорыва Небогатова сменились на диктатуру флотской контрразведки, командовавшей и жандармским управлением и армейскими генералами. Гениальный и простой ход — загнать АБСОЛЮТНО ВСЕХ азиатов в лагеря, лишить их права на передвижение «заморозил» агентуру во Владивостоке. Ценнейшие сведения от лучших сынов земли Ямато оставались у разведчиков, ибо курьеры и прочий «расходный шпионский материал» с недавнего времени трудился на огородах Тихоокеанского флота или валил лес для стройки «Морского городка». Всех китайцев, корейцев, пытавшихся сбежать, охрана безжалостно отстреливала. Среди погибших были агенты низшего уровня и более чем из двух десятков «бегунков» удалось спастись и рассказать о зверствах русской контрразведки лишь одному.
Именно поэтому Небогатова в подконтрольной Великобритании прессе и величали «кровавым диктатором», расстреливающим десятки русских студентов и либералов и многие сотни, да что там — тысячи, несчастных тружеников азиатов.
На вялые протесты Китая и Великобритании о бесчеловечном обращении с иностранными подданными ни царь ни «дальневосточный диктатор адмирал Небогатов» никак не отреагировали, зато отвёл душу кайзер, зло и едко высмеявший «британский гуманизм».
Того предположил, что Небогатов, обнаружив передислокацию броненосных крейсеров Камимуры, решил совершить бросок к Сангарскому проливу, дабы освоить новый район боевых действий и потренировать экипажи броненосцев перед решающей битвой, заодно показав царю, что русский флот господствует в Японском море. Тем более два из четырёх японских броненосцев серьёзно повреждены и демонстрировать флаг близь неприятельских берегов можно без опаски. Эскадренные артиллерийские учения, проведённые русскими в заливе Петра Великого и последующий бросок вездесущего «Изумруда» на пароход-базу четвёртого миноносно-разведывательного отряда только подтверждали версию об имитации боевого выхода.
Что ж, если Небогатов освоил искусство угодить своему императору, то кто мешает Хейхатиро Того ответить тем же. Итак, решено, начинаем блокаду Владивостока! Русские после рейда неминуемо будут пополнять запасы угля и расстрелянных снарядов, неделя у Соединённого флота есть. Через неделю как раз войдут в строй и присоединятся к главным силам «Фудзи», «Асахи» и «Адзума». Одиннадцать кораблей линии смогут обложить берлогу медведя, чтоб тот и носа не высунул, не помышляя ни о каких десантах на священную землю Ямато! Тем более всё готово — транспорта загружены, новые миноносцы типа «Асакадзе» успешно осваиваются экипажами и при поддержке бронепалубных крейсеров сумеют загнать «Жемчуг» и «Изумруд» в Золотой Рог, а то и утопить столь досаждающие Соединённому флоту «камешки»…
Решено, «Микаса», «Сикисима», «Ниссин», «Касуга» идут на Гензан уже сейчас! Отдать приказ Камимуре передислоцировать туда же четвёрку из «Идзумо», «Асама», «Токива», «Ивате». Плевать на проливы — русские крейсера при всём старании только зря тратят ресурс машин, делая большие переходы и отлавливая рыбаков и изредка, пароходы частников, везущих второстепенную дрянь. Конвои англичан, которые и протаскивают в Японию стратегические военные грузы, русским рейдерам всё равно не по зубам. Так пусть болтаются в океане. Непонятно зачем Небогатов отправил в крейсерство броненосец «Николай 1», некогда флагман Третьей Тихоокеанской эскадры, ну да этот старичок ни усилить в предстоящем эскадренном сражении, ни ослабить русских не может, демоны с ним. Единственной занозой являлся отряд из «России», «Урала» и «Риона», крейсирующий в Восточно-Китайском море. И то из-за потенциальной угрозы для Чемульпо и восстанавливаемого «Варяга».
В полдень по токийскому времени. 3 сентября 1905 года «Микаса», «Сикисима», «Ниссин», «Касуга» сопровождаемые «Токачихо», «Ниитака», «Отова» и двумя десятками лучших миноносцев покинули Сасебо. Восемнадцать транспортов, забитых углем и продовольствием и семь вспомогательных крейсеров вышли из главной базы флота ранее, и, конвоируемые «Идзуми», держали курс на Гензан. «Фудзи» и «Асахи», в принципе уже могли сопровождать товарищей, но Того дал повреждённым броненосцам ещё пять суток, чтобы без спешки закончить с мелкими недоделками и спокойно провести погрузку топлива и боекомплекта, а потом, вместе с «Чиода» и «Нанива» усилить группировку.
Три парохода, предназначенных к загрузке минами, которые массово вывалят в заливе Петра Великого, дабы закупорить русских во Владивостоке, пока стояли пустыми. Их смертоносный груз заполнит трюмы только после ухода боевых кораблей. Осторожный Того приказал плавучие минные склады загружать поочерёдно — уходит в море первый, начинается погрузка на второй. Да и в открытом море держаться они будут в безопасном далеке от крейсеров и броненосцев.
По новой диспозиции «Чин Иен», «Мацусима» и «Ицукусима» встанут у южной оконечности острова Цусима, намертво перекрыв Корейский пролив для «России». Всё было учтено, распределено и посчитано. Противостояние двух империй на море вступало в завершающую фазу.
Ничего не зная о замыслах Командующего Соединённым флотом Японии кавторанг Чагин тем не менее предполагал, — ответная реакция самураев на выдвижение эскадры Бухвостова обязательно последует. И чёрт его знает — вдруг вообразят япошки, что Бухвостов прикрывает транспорта с десантом, вдруг да сорвутся на север крейсера Камимуры и выскочат на их отряд. Конечно, всё было заранее «продумато» — буксировочные тросы подготовлены к мгновенному (ну, почти мгновенному) отсоединению, а подводные лодки находились в постоянной готовности к погружению и атаке неприятеля. А вот на учения по «противоминному зигзагу» ни Чагин, ни Шеин не согласились, предпочтя выиграть в скорости и поскорее довести «Форель» и «Касатку» до Корсаковского поста, вернее уже — порта! Несказанно огорчённый такой косностью коллег, Добротворский на восемнадцати узлах убежал в дозор на норд-ост. Первые сутки перехода прошли спокойно, буксировка шла на восьми — десяти узлах, даже отработали учения по отражению атаки «внезапно» появившегося неприятеля. «Олег» каждые два часа выдавал короткие условные сигналы по радио: всё в порядке, кораблей врага не наблюдается. В 15.25 второго сентября 1905 года от Добротворского пришло сообщение: «Обнаружен двумя неприятельскими миноносцами, начинаю преследование с целью уничтожить вражеских разведчиков». На «Светлане» и «Алмазе» не сговариваясь, объявили боевую тревогу. Подводники не суетились и лишь перенесли в глубины своих «наутилусов» неромантично развешенные на леерах бушлаты и подштанники.
— Не спешат на «Форели», обстоятельно готовятся к драке, — заметил мичман Полежаев, прибывший недавно с Черноморского флота.
— Чего им спешить, — Чагин не поддержал ироничный тон мичмана, — экипаж небольшой, судно маленькое. Чуть голос повысил и всем слышно, даже боцманская дудка больше для видимости. А готовы подводных дел мастера ого как. Самый распоследний матрос в отряде подводных сил оттрубил на флоте лет по шесть-семь. Большинство — кондуктора! Нам бы на крейсере такую слаженность…
Через три часа пришло радио с «Олега» упустившего разведчиков. Раздосадованный Добротворский предлагал прижаться к берегу и переждать ночь на месте, дабы находящийся неподалёку Камимура рванул вперёд по курсу, убедился, что потерял русские крейсера и вернулся в Хакодате.
— С чего Леонид Фёдорович решил, что Камимура рядом? — Чагин, задав риторический вопрос в пустоту, коротко и зло выругался, и приказал отсемафорить на «Форель», «Светлану» и «Касатку», что курс и скорость остаются неизменными. О фантазиях бравого капитана первого ранга, неуёмных и неумеренных, командира «Алмаза» предупреждал ещё Небогатов, причём трижды предупреждал. «Интересно, почему „Старик“ не уберёт Добротворского, не переведёт на Балтику. Или хоть назначит начальником стройки „Морского городка“. Там-то Леонид Фёдорович свою буйную фантазию бы задействовал наилучшим способом» — невесело подумалось Ивану Ивановичу…
Мощная радиостанция «Алмаза» отправила сообщение на флагман Бухвостова о контакте с неприятельскими разведчиками и о принятом решении продолжать путь. Ответ пришёл быстро — контр-адмирал отправлял для поддержки «Громобой». Несмотря на напряжение, охватившее моряков, и второе и третье сентября прошли спокойно. В сумерках 3 сентября на отряд выскочил «Громобой» и по распоряжению Чагина приотстал на пару миль, страхуя буксировщиков с южных румбов.
Попытку Добротворского провести дальнюю разведку начальствующий над отрядом кавторанг Чагин пресёк, приказав не отрываться от отряда более чем на десять миль. К удивлению офицеров «Алмаза» неистовый Добротворский подчинился и вёл себя сверх дисциплинированно вплоть до подхода к проливу Лаперуза. Впоследствии в своём рапорте о походе Чагин особо отметил, что дальнобойные германские радиостанции установленные на «Олеге», «Алмазе», «Громобое» во многом определили успех операции, позволив держать устойчивую связь с «Сисоем», на пяти узлах «поспешающем» к мысу Крильон с норда.
После встречи с «Сисоем», не рискнувшим на своих покалеченных машинах в одиночку форсировать пролив, силы отряда состояли из броненосца, четырёх крейсеров (одного броненосного), двух подводных лодок и четырёх больших минных катеров уведённых контр-адмиралом Игнациусом из Николаевска на Амуре. Конечно же, командование операцией перешло к бывшему командиру «Суворова».
«Олег», отправленный на разведку, проскочил в залив Анива и сообщил, что кроме двух улепётывающих миноносцев более вражеских сил не наблюдает. От лейтенанта Максимова пришло радио про отсутствие крупных кораблей неприятеля в заливе. Тогда, с величайшими предосторожностями, грозный но тихоходный броненосец «просочился» к новому месту стоянки. Офицеры и матросы «Сисоя», осатанев от сидения в «Амурской луже» дружно орали «Ура»…
— Рады ваши орлы «новоселью», Михаил Васильевич, — обратился Игнациус к каперангу Озерову, — застоялись, вон как глотки надрывают. Ну, ничего, тут им ДЕЛО будет.
— Да уж, ваше превосходительство, — мрачно и сухо ответствовал командир «Сисоя», — сразу на ум приходит Михаил Юрьевич: «Досадно было, боя ждали»…
— Без боя вряд ли обойдётся, — посерьезнел Игнациус, — потому прошу вас подтянуть дисциплину, среди офицеров — особенно. Главное — не удариться сейчас отмечать удачный переход горячительными напитками. Камимура может нагрянуть в любой момент и артиллерийские офицеры «под шафе», согласитесь — моветон!
Озеров сердито засопел. О его геройской, но неравной борьбе с зелёным змием на «Сахалинской эскадре» знали все. Намёк контр-адмирала уязвил и ожесточил каперанга.
Игнациус, «перескочив» из Николаевска на Амуре в Корсаков, стал главным воинским начальником на Сахалине. Генерал Ляпунов по прежнему занимался каторгой и гражданским управлением, отсиживаясь в Александровске. Полковник-генштабист Сергей Николаевич Васильчиков, прибывший на Дальний Восток с генералом Брусиловым, стал начальником штаба при контр-адмирале Игнациусе, озаботившись как обороной каторжного острова, так и разработкой планов переброски воинских контингентов с Сахалина на Хоккайдо.
Лейтенант Максимов и полковник Васильчиков знакомили Игнациуса с «хозяйством». Василий Васильевич сразу предупредил, — он командует с берега, чтобы быть постоянно на связи с Владивостоком, а «Сисой» по сути, плавучая батарея, прикрывающая подступы к Корсакову и работающая в тесном взаимодействии с береговыми батареями. Потому адмирал в первую очередь поинтересовался обустройством позиций шестидюймовых и 120-миллиметровых орудий и их готовностью к отражению атак японского флота.
На спешно созванном Военном Совете контр-адмирал озвучил последние директивы Небогатова.
— Господа, Николай Иванович поздравляет с успешным переходом и требует ускоренными темпами, денно и нощно, крепить оборону Корсаковского порта, чтобы и Того и Камимура зубы здесь пообломали. Также командующий обозначил проблему наращивания добычи угля, в котором нуждаются суда, базирующиеся на Камчатку. Отряд контр-адмирала Брусилова будет заходить бункероваться в Корсаков. Кстати, сейчас на подходе «Аврора» и «Николай 1» с ними три парохода-трофея. Приказом командующего Тихоокеанским флотом создаётся временная эскадра в составе «Сисой», «Николай 1», «Громобой», «Олег», «Аврора», «Светлана», «Алмаз», «Форель», «Касатка». Задача соединения — прикрыть Корсаков, дать время обустроить дополнительные береговые батареи. Здесь будет построена база флота, гарантирующая беспрепятственный выход кораблей в океан. Поэтому тот прискорбный случай, когда японцы высаживались здесь, захватив Корсаков, не должен повториться.
Все непроизвольно посмотрели на лейтенанта Максимова, как раз и сбросившего японский десант в море.
— Далее, — продолжил Игнациус, — если подтвердится, что Камимура передислоцировался в Хакодате, это означает скорый выход ВСЕГО японского флота на блокаду Владивостока. Конечно, закупорить адмирала Небогатова в Золотом Роге у Того не получится, но и транспорта с десантом через японские эскадры прорываться не будут. Ситуация, как говорят шахматисты — патовая. И здесь наша временная эскадра может выйти на первые роли.
— Самим на япошек наброситься, с теми силами, что на Сахалине? — Арцишевский, мечтавший о генеральском чине, который по окончании боевых действий, за уничтожение японского десанта, был практически гарантирован, зябко поёжился. Смертельно рисковать, будучи в шаге от заветных лампас, полковнику не очень то и хотелось…
— Сергей Николаевич, — Игнациус указал на вскочившего полковника Васильчикова, — уверен, при господстве на море, от трёх до пяти тысяч штыков смогут высадиться в двух, трёх точках Хоккайдо и провести рейд в сто, двести вёрст. По примеру десанта кавторанга Семёнова, будут использоваться фотографические аппараты, которые точно и беспристрастно зафиксируют путь доблестных российских воинов по чужой земле. Причём возможно обойтись и без привлечения частей из Владивостока.
— Ваше превосходительство, — капитан первого ранга Озеров прятал глаза, из чего можно было уверенно заключить, что «их высокоблагородие» находится «под мухой», — даже с приходом «Авроры» и «Николая» Камимура расколотит нашу с бору по сосенке собранную эскадру за пару часов боя. И о каком владении морем тогда говорить? Хорошо артурцам — сидят в плену, под патронажем Красного креста, а десантников с оружием ступивших на японскую землю, в плен брать не будут! Высадим пару полков, а вдруг так случится, что возвращаться казакам да солдатикам будет некуда, — подошли крейсера Камимуры и господствуют в море! Не перебьют же наши герои всех япошек на острове…
— Михаил Васильевич, — контр-адмирал усмехнулся, — речь не идёт о высадке завтра или послезавтра. Главнейшей задачей для нас является обустройство Корсаковского порта. Не зря же Николай Иванович лучшие подводные лодки перегнал сюда. Будут караулить врага в заливе Анива, помогать блокировать пролив Лаперуза. Глядишь, подловим «Идзумо» как рыбаки говорят, «на живца»…
— Уж не мой ли хромой «Сисой» решено сделать приманкой? — Озеров вдруг развеселился и поднял глава на адмирала. — Если так, то я согласен. Враг знает, что «Сисой» еле ползает. Однако ж хоть тихоход, но бронированный, да и пушки двенадцатидюймовые, с наскоку не потопить. И если, предположим, дежурить мне в проливе, то непременно постараются япошки взять одиночный броненосец в клещи, двумя-трёмя крейсерами. И тут ныряльщикам и карты в руки — подкрасться и мину в борт супостату! А «Сисой» добьёт!
— Интересно, интересно, — Игнациус уважительно покачал головой. — Первоначальный план был иной, — выставить в качестве приманки «Алмаз» и убегать «по коридору» между «Форелью» и «Касаткой», изготовившихся к атаке. Но ваше предложение очень интересное. Когда ведёшь артиллерийский бой не до поиска перископа подлодки.
— Так мы на «Сисое» не только водку пьянствуем, но и о войне помним, — подпустил шпильку Озеров.
Ранним утром пятого сентября «Алмаз» привёл в Корсаков солидный караван. «Аврора» и «Николай» помимо трёх запризованных пароходов конвоировали четыре рыбацких шхуны. Брусилов решил не упускать возможности лишний раз навредить врагу и выслал на столь кстати попавшиеся вблизи русских берегов «шаланды» призовые партии.
— За рыбу, конечно же, спасибо, Лев Алексеевич, — поприветствовал контр-адмирал Игнациус контр-адмирала Брусилова, — но куда полсотни пленных девать, не подскажете?
Адмиралы дружески обнялись.
— Не боязно, Василий Васильевич? Бах, нагрянут японцы, запрут в заливе и расколотят?!
— Бдим, Лев Алексеевич, бдим неусыпно! «Форель» и «Светлана» ушли к Лаперузову проливу, Добротворский Вакканай второй день терроризирует.
— А что там? Канонерки, миноносцы?
— Если бы, как доложил лейтенант Максимов — четыре или три катера. Правда, больших, как раз под минный аппарат, узлов до двадцати разгоняются. Очевидно, самураи таких немало наклепали. Как раз для сторожбы в проливах. А что — ночью может вполне удастся атака даже с такого катерочка…
— Ну и что там Добротворский геройского совершил?
— Да японцы вытащили эти катера на берег, шагов за двести. По брёвнам, что ли перекатывали. И Леонид Фёдорович расколотил с предельной дистанции два таких экспоната.
— Молодец.
— Молодец то молодец, только требует записать их на боевой счёт «Олега» как два миноносца.
— Мда. Стемман так и на дуэль вызовет запросто Добротворского, за обесценивание подвига грозы вражеских миноносцев — «Богатыря».
— Ба, Лев Алексеевич, вы ж наверняка не в курсе, приболел Стемман, «Богатырь» пока на старшем офицере. А Александр Фёдорович едва Богу душу не отдал. Думали — гангрена, доскакался на костылях геройский каперанг. Но вроде обошлось — сильнейший сепсис, однако жить будет и со всеми конечностями. Но как ваш Камчатский отряд, как Камчатка?
— Прекрасный край, прекрасные люди, богатейшая земля. Но — медвежий угол. Во всех смыслах. Привезли новости, так за газету месячной давности, чтоб вперёд соседа прочесть, связку соболей предлагали. Батальон и батарея шестидюймовых орудий размещены и обустроены, приступили к возведению воинского городка. Камчатцы здорово помогают, провизии хватает. Что удивило, — глухомань, дикий край. Туземцы перемешались с русскими, а все как один — патриоты высочайшей пробы, от японцев в прошлом году сами отбились, добровольцами просились в действующую армию в Маньчжурию. Насилу удалось уговорить идти служить в Камчатский морской пехотный батальон. Да, Василий Васильевич, люди на Камчатке живут цельные, НАСТОЯЩИЕ!
— А как успехи в крейсерстве? Как я понимаю, это не все ваши трофеи?
— Правильно понимаете, Василий Васильевич. Четыре парохода отправлены в Петропавловск. Равно как полтора десятка рыбацких шхун. Я решил, — уж коль командую «Камчатской эскадрой», то пускай трофеи отстоятся в Петропавловске. С одной стороны и людям радость — вот он флот, воюет, не бездействует. Да и Камимуры опасался, если честно. Ведь это «Старик» велел к началу сентября подтянуться к Сахалину за новостями и новыми инструкциями. Думаю, скоро от Николая Ивановича подробнейшая депеша придёт. Как и что делать, «достижения победы для»…
Адмиралы расхохотались.
— Как Владимир Иванович? Освоился на мостике?
— Что с ним станется — моряк от Бога! Только вот…
— Умеете заинтриговать, Лев Алексеевич. Не томите, так что Семёнов?
— Книгу пишет наш историограф. Каждую свободную минуту посвящает трудам литературным. А откуда свободное время у командира флагманского броненосца? Приходится отрывать от сна. Похудел, почернел Владимир Иванович, увидите — не удивляйтесь. Мы уж решили — болеет, но нет. Бодр, деятелен, энергии через край. Просто не бережёт себя, всё старается успеть.
— Лев Алексеевич, командующий, отправив меня в края каторжные особо указал, чтобы я сидел на Сахалине и занимался сугубо обороной Корсаковского порта, который ни в коем случае нельзя позволить разрушить неприятелю. Эдакий классический начальник порта, командующий грозной пятиузловой батареей «Сисой», парой подводных лодок и полудюжиной катеров. Да, двести мин заграждения из Николаевска на Амуре буксир притащил на барже вслед за «Сисоем», благо погода позволяла, сегодня же займёмся устройством минных ловушек. Вам же, как я понимаю, предстоят крейсерские операции в Токийском заливе. В связи с этим прошу оставить в Корсакове «Олег». У вас и так мощный крейсерской отряд собирается вокруг «Николая». А здесь, в заливе Анива крайне необходим быстроходный и сильный разведчик, способный отогнать японские бронепалубники, догнать и уничтожить вражеские миноноски и катера. «Алмаз» слабёхонек, даже после перевооружения, да и призовать пароходы крейсер Чагина сможет ничуть не хуже «Олега». А тут дюжина шестидюймовок хорошо дополнит четыре орудия главного калибра старичка «Сисоя».
— Хорошо, Василий Васильевич, «Олег», действительно больше пользы принесёт, гоняя самурайскую мелочь, пособляя броненосцу. Только зря вы решили, что остальные на Токио пойдут. Нет, мой разлюбезный «Громобой» и «Светлана» далеко от вас не убегут. Сейчас подгрузим уголька, сутки другие отдохнём и Немуро двинемся уничтожать. Покажем заинтересованность России в возвращении островов Курильской гряды, столь неосмотрительно переданных Японии. Два батальона пехоты, а может и все три, погрузим на крейсера — и в путь. Как расколотим Немуро, «Громобой», «Светлана» с пехотой к вам вернутся, а «Николай», «Аврора», «Алмаз» — в Токийский залив, ещё и «Кубань» присоединиться должна. «Днепр» сейчас в Петропавловске, занят лучший вспомогательный крейсер самым что ни на есть гражданским делом, развозит людей, провизию и оружие по камчатской глухомани.
— Идёмте, Лев Алексеевич. Брат ваш старший, пока не почтил Сахалин своим присутствием, но полковник Генштаба Васильчиков весьма деятельный и толковый офицер. Будет вам для угробления Немуро три батальона, да сколько потребуется, столько и будет.
Проблему пленных решили весьма оригинально. Экипажи захваченных пароходов (кроме капитанов, разумеется) были поставлены перед выбором — или пешим порядком идут за сотни вёрст в Александровск, либо же русский крейсер доставит их на Хоккайдо, вместе с незадачливыми японскими рыбаками. Утечки информации Брусилов не боялся…
Отправив крейсера на Сахалин и, дожидаясь возвращения отряда броненосцев Бухвостова, командующий Тихоокеанским флотом Российской империи и его верный начальник штаба коротали время за картами и коньяком. Впрочем, карты были не игральные — театра военных действий.
Небогатов был уверен в скором появлении ВСЕГО японского флота у Владивостока.
— Константин Константинович, да сами подумайте, что остаётся Того, при плачевном положении их армии в Маньчжурии? Как только починятся «Асахи» и «Фудзи», а этот дело ближайших дней, сразу же пойдут самураи ва-банк. Нет у Того иного выхода, нет!
— Николай Иванович, но ведь мы можем дать бой, причём на своих условиях, вблизи базы, береговых батарей, о чём ранее с Зиновием Петровичем и мечтать не смели, а можем и «проигнорировать» неприятеля. Пускай попробует адмирал Того добраться до Владивостока через минные позиции, прикрываемые двумя десятками только двенадцатидюймовых орудий! Если вы хотите поберечь корабли, не обязательно устраивать классическое сражение эскадр, — отсидимся в заливе Петра Великого. Его императорское величество вряд ли будет против сохранения флота. Избить «бородинцы» и вести их для ремонта на Балтику? Притом, что мы не можем громить побережье Японии без риска потерять половину кораблей линии от атак миноносок. Вы абсолютно правы, Николай Иванович, — ситуация патовая. Но мы может ждать, сколь угодно долго, а Того — нет! И в этом наше преимущество.
— Мда, — Небогатов поморщился, — по радиотелеграммам Бухвостова вокруг его отряда кружат с полдюжины новеньких миноносцев напичканных трёхдюймовыми орудиями. И «Изумруда» не боятся, напротив, — пытаются выдернуть Ферзена подальше от колонны броненосцев. А один «камешек» против этой армады не вытянет, числом задавят.
— Может быть, двинуть «Жемчуг» в помощь? Или «Богатырь»?
— Броненосцы встречает «Донской» и четыре эскадренных миноносца, с «Изумрудом» — вполне достаточно. Блохин получил приказ идти полным ходом, чтобы засветло соединиться с Бухвостовым, да и Николай Михайлович гонит на двенадцати узлах. Удивительно, но «Наварин» поспевает…
— Вот что, Константин Константинович, поднимайте «минно-заградительный отряд», «Алеут», «Монгугай», пришло их время. Как только Бухвостов станет на якорь, пускай начинают постановки в намеченных точках.
Когда Клапье де Колонг вышел из кабинета командующего Тихоокеанским флотом, оставшийся в одиночестве Небогатов, опасливо покосившись на дверь, опорожнил рюмку, спешно налил до краёв новую, осушил и её. Затем вице-адмирал наполнил рюмку до половины и вернул на стол. Точно помня то место, на котором она стояла ранее, — карта Сахалина, мыс Крильон.
Да, Сахалин. Удержать каторжный остров, предотвратить высадку японского десанта и самим угрожать Хоккайдо, нервируя Токио. План в целом был хорош и, главное — сработал! Судя по публикациям в мировой (преимущественно британской) прессе Муцухито в опасении высадки казаков и держал долгое время эскадру Камимуры в Вакканае…
Но теперь — баста! Линевич и Куропаткин медленно, но неотвратимо «давят» японскую армию. Ещё месяц-другой и самураев на континенте попросту не останется. Следовательно, не от царя, а от микадо должна исходить инициатива сесть за стол переговоров, прекратить не нужное России и Японии кровопролитие. В Токио это понимают, и готовы предложить перемирие. Но, только после громкой победы японского оружия. На суше самураи — уже не могут, выдохлись. На море — могут, да ещё как!
Если б не каждодневные призывы из Петербурга, — «победоносно закончить компанию, нанеся японцам решительное поражение». Небогатов из залива Петра Великого и носа не высунул. Свежий, непобитый флот на переговорах — лучший аргумент для дипломатов, тем более, если противник островное государство. Ну а пока приходится рисковать, выводить броненосцы, гонять в дальние рейды крейсера. А борьба с минными постановками японцев близь Владивостока не прекращается ни на день и только набирает обороты. Десятки истребителей противника готовы «разменяться» с немногочисленными русскими миноносцами и даже азартно гоняются за подводными лодками, мешая Беклемишеву проводить учения. Дабы отогнать неистовых островитян от подлодок к острову Аскольд часто выходит «Донской» или какой иной крейсер. Хотя, конечно же, больше всех достаётся ветерану, ставшему учебно-боевым кораблём флота.
Утопление «Изумрудом» парохода-базы миноносного отряда, сторожащего подходы к Владивостоку, проблемы не решает. Примерно два десятка истребителей ведут разведку у главной базы Тихоокеанского флота. Очевидно, для Того они — расходный материал и сколько бы маленьких кораблей не утопили Левицкий, Стемман и Ферзен, подавляющее преимущество японцев в миноносцах сохранится до конца войны.
Вернувшийся Клапье де Колонг протянул командующему два листа. Так, телеграммы.
Первая была из Санкт-Петербурга, Николай Второй сообщал, что после беседы с героическим экипажем «Сома» и чествования героев, принял решение учредить на Балтике «Отряд подводных сил» под командованием капитана второго ранга князя Трубецкого.
— Гм. Делает карьеру Трубецкой, — прокомментировал царское послание Небогатов, — уже кавторанг, должность каперанговская. Если война затянется, Беклемишев, глядишь, ещё и в подчинение попадёт к князюшке…
— Достойный офицер, молодой, энергичный, — неожиданно решился на полемику с начальством всегда осторожный и дипломатичный Клапье де Колонг, — вы же сами, Николай Иванович, где только возможно продвигаете молодёжь.
— Да я не о том, Константин Константинович, — отмахнулся вице-адмирал, — вот пишет император, что учреждается «Отряд подводных сил». Казалось бы — прекрасно! Но в то же время вся рухлядь остаётся в списках флота. «Пётр Великий», «Минин», «Князь Пожарский», «Генерал-адмирал» и прочие «первенцы-кремли-чародейки»… тысячи офицеров и матросов заняты обслуживанием ржавых корыт, вместо участия в боевых действиях!
— Напрасно горячитесь, — начштаба попытался успокоить разошедшегося комфлота, — отряд контр-адмирала Беклемишева как раз и доукомплектован экипажами из «экспонатов», а в строю, полагаю, до конца войны ветераны пробудут, неудобно выводить из состава флота боевые корабли в военное время…
— Боитесь, что Того припишет себе честь превращения в утюги и иголки «Чародейки»? — Небогатов подошёл к портрету императора, — Николай Александрович мне симпатичен своим желанием развивать Дальний Восток, Сибирь. Но хоть моя записка о приоритетном развитии военной мощи России на Тихом океане и получила высочайшее одобрение, — медленно продвигается дело. Ой как медленно. Питерские бюрократы и казнокрады сначала выпнули в море Рожественского с негодными снарядами, дрянной машинной частью, некомплектом экипажей. Под грядущий разгром Второй эскадры списали и разворовали многие миллионы рублей. И теперь я для них — главный враг. Потому что провёл броненосцы и транспорта во Владивосток, потому что докажу их воровскую сущность, к тачкам прикую на Сахалине! Вот чего они боятся и императору о желательности генерального сражения с японским флотом перед самым окончанием войны нашёптывают. Сволочи!
Небогатов успокоился также внезапно, как и разъярился и спокойно прочитал вторую депешу от генерала Брусилова из Хабаровска. Бравый генерал-майор старался увеличить численность десантного корпуса и объезжал все доступные воинские части, агитируя офицеров и солдат переходить в морскую пехоту. В Хабаровске Брусилов озадачился охраной рубежей России от домогательств со стороны Китая и решил обратить внимание Небогатова на необходимость создания сильной Амурской флотилии, способной отбить набеги банд хунхузов.
— Смотрите, Константин Константинович, даже столичный гвардеец, конфидент великого князя Николая Николаевича, генерал Брусилов стал ярым патриотом Дальнего Востока.
— Я читал донесение Алексея Алексеевича, — осторожно ответил Клапье де Колонг, не понимая, куда клонит Небогатов, — вполне здравое желание защитить границы, используя потенциал такой реки как Амур…
— Чушь! Вздор! Вы хоть представляете, Константин Константинович, сколько будет стоить постройка и содержание десятка речных мониторов с пристанями, угольными складами и прочим? И не забудьте о суровой зиме, когда всякая надобность в Амурской флотилии отпадает. Будут матросы в снегом занесённой казарме полгода сидеть и читать прокламации. Лучше средства перенаправить на обустройство Владивостокского порта. А касаемо китайской угрозы — так по заключении мира с Японией следует отодвинуть границу на сотню миль, или говоря на сухопутном языке, вёрст на полтораста-двести на юг от Амура. Всё одно без занятия Маньчжурии российский Дальний Восток снабдить продовольствием затруднительно. А всех китайцев — южнее переместим. Ну а тех, кто останется, найдём чем занять. Вон как прилежно трудятся китаёзы во Владивостоке, — не ропщут и не бунтуют на «каторге адмирала Небогатова». Казаки же быстро порядок наведут на новых землях, как только станицы там поставят. Я просил государя подобрать для переселения молодых казаков с Дона и Кубани. Амурское казачье войско — лучше охранит сухопутные границы империи на востоке, нежели чем вмерзающая в лёд Амурская флотилия.
Контр-адмирал промолчал. Странно слышать от моряка славословия в адрес казачества, однако же — победителей не судят. А Небогатов, как ни крути, считался флотоводцем, сумевшим не только выкрутиться из безвыходной ситуации, прорваться во Владивосток, но и нанести врагу ущерб, превратить Тихоокеанские эскадры в грозную силу.
Антикитайские деяния вице-адмирала, вылившиеся в заключение азиатов «в каторгу», да, крайне не нравились владивостокским чиновникам, офицерам и их жёнам в одночасье лишившимся слуг, нянь, поставщиков овощей и дров. Хотя в Петербурге такой «эксперимент» посчитали интересным…
Да и беспощадная, зачастую жесточайшая эксплуатация корейцев и китайцев дала свои плоды, — буквально за пару месяцев заработала узкоколейка до Сучанских копей, разом решился стратегический угольный вопрос. Правда, вдобавок к азиатам на прокладке «чугунки» работали и несколько тысяч возрастных солдат из так называемых «хозяйственных рот», освобождённых волею Небогатова от участия в боевых действиях в обмен на ударный труд кайлом и лопатой. Такой небывалой самостоятельности адмирала завидовали и считали, что успешный и «фартовый» военачальник опирается на высочайшую волю, имеет полный карт-бланш от царя. Однако Клапье де Колонг точно знал, — все решения Небогатов принимает сам, сообразуясь исключительно с текущей обстановкой а не с рекомендациями из Петербурга. Царь же, впечатлённый удушением революционной крамолы на флоте и в гарнизоне Владивостока, постфактум одобрял все инициативы комфлота, даже ослабление гарнизона крепости на почти десять тысяч штыков не имело никаких негативных последствий для Николая Ивановича…
— Ваше Превосходительство, что будем делать со Стемманом? Александр Фёдорович рвётся командовать «Богатырём», но крайне ослаблен, еле передвигается.
— Стеммана держать в госпитале, категорический мой приказ! Если решить самовольничать, сбежать на крейсер, — заключить под домашний арест, с приставлением часового! «Богатырь» пока останется на старшем офицере. Коли Того нас вздумает «закупорить» в Петра Великого заливе, сделаю «Богатырь» флагманским кораблём. Да, Константин Константинович, что там доблестные аэронавты. Чего нового углядели?
«Особый воздухоплавательный отряд» к осени 1905 года существенно разросся и первоначально подчинялся не пойми кому, — то ли флоту, то ли крепости. Но поскольку Небогатов командовал и генералом Казбеком, энтузиасты-воздухоплаватели несколько раз обращались к вице-адмиралу, найдя в комфлота горячего сторонника развития аэронавтики. Разумеется, флотоводца в первую очередь интересовали возможности храбрецов из корзины воздушных шаров разглядеть с высоты вражеские корабли, а также японские минные постановки. Ну а когда стало ясно, что и подводные лодки обнаруживаются сверху очень даже запросто…
Тогда-то покорители пятого, воздушного океана перешли в подчинение контр-адмирала Миклухи, возглавившего оборону залива Петра Великого. Один из воздушных шаров постоянно поднимался теперь на острове Аскольд и здорово помогал в слежении за японскими миноносцами. Самураи даже устроили ночной обстрел из трёхдюймовок, старательно паля по району дисклокации шара, в надежде посечь осколками оболочку. По счастью, всё обошлось, но Миклуха теперь оставлял как минимум один номерной миноносец на дежурстве близь островка ставшего местом базирования как «летающих», так и «ныряющих».
— Пока всё тихо, отдельные миноносцы неприятеля появляются с южных и восточных румбов, по одному, по два. Но крупных кораблей наблюдатели не заметили. Поручик Козицкий направил на ваше имя записку, просит выделить телефонного кабеля полторы-две версты и четыре аппарата. Я распорядился удовлетворить заявку.
— Правильно и сделали. Но как идёт работа по корректировке стрельбы кораблей с воздушных шаров? Чувствую, скоро нам придётся этот фокус применить.
— По вашему распоряжению лейтенант Нозиков во время артиллерийских стрельб броненосной эскадры, находился в гондоле воздушного шара. И хоть не корректировал стрельбу, но наблюдал и составил толковый доклад по возможностям высотных арткорректировщиков.
Небогатов кивнул. Коль прославленный артиллерист считает, что воздушный шар поспособствует повышению точности огня башен броненосцев, значит так тому и быть. Только бы не забыть распорядиться положить отчаянному наблюдателю в корзину побольше провианта. А то вдруг порвётся канат и улетит шар неведомо куда, совсем по жюль-верновски, хоть будет чем подкрепиться герою…
От Лилье пришла шифрованная телеграмма. Два вспомогательных крейсера Японии вели слежку за «Рионом», а при попытке сблизиться, прямо по курсу русского крейсера выскочил британский бронепалубник. Да, похоже только наличие «России» в Восточно-Китайском море удерживает джентльменов от захвата или утопления доброфлотовских пароходов, ставших волею судеб боевыми кораблями…
Ну да ладно, всё равно огромные «Громобой» и «Россия» в артиллерийской дуэли броненосных колонн всего лишь огромные мишени, с парой стреляющих восьмидюймовок на борт и слабеньким бронированием. А двенадцатидюймовки Того посерьёзнее восьмидюймовок Камимуры. Нет, правильно сделал, что убрал «рюрики», в океане от них толку больше. Сейчас Брусилов придёт в Корсаков, покажет самураям где на Хоккайдо раки зимуют.
Две подводные лодки, отправленные для обороны Корсаковского порта, были отобраны не зря. Крохотная «Форель» будет занята исключительно «запугиванием», демонстративным появлением по курсу неприятельских кораблей, чтоб те не приближались к Корсакову. А «Касатка» с таким боевым и умелым командиром как лейтенант Плотто, при появлении врага, — «выйдет на охоту». Лавры князя Трубецкого не дают покоя честолюбивым храбрецам. Что ж, тем лучше для дела.
Владивосток же защитят «Фельдмаршал граф Шереметев» лейтенанта Заботкина, и «рыбий дивизион»: «Сом», которым сейчас командует сам кавторанг Беклемишев, «Осётр», «Налим», «Дельфин» и «Скат». Несмотря на частые поломки и даже аварии, бравые подводники заверяли Небогатова о готовности выйти в атаку на вражеские броненосцы, тем более из обстоятельных рапортов Беклемишева следовало, что мастерство экипажей за последние месяцы заметно выросло, большое количество учебных погружений и атак начало переходить в качество.
Ладно. Даже если не зацепят никого, то заставят самураев осторожничать, нервничать. «Шутка» лейтенанта Максимова, сделавшего из двух старых шлюпок подобие рубок подводных лодок и пугавшего деревянными макетами Камимуру в заливе Анива, была подхвачена Миклухой, загрузившим на каждый броненосец береговой обороны по две-три таких «поплавка».
Вывалить их за борт и пусть японцы теряют время, ведут обстрел, шарахаются во все стороны, совершают ошибки. Глядишь и подпустят на расстояние пуска мины настоящую субмарину…
— Ваше превосходительство, радио с «Александра».
Небогатов посмотрел на взволнованного шифровальщика, едва постучавшего и сразу же «вломившегося» в кабинет командующего флотом.
— Что там?
— Контр-адмирал Бухвостов сообщает о набросанных японцами плавучих минах по курсу его отряда, подорвался крейсер «Изумруд», но угрозы утопления нет, рядом с отрядом броненосцев наблюдается более десятка вражеских миноносцев.
Комфлота покосился на хронометр, до сумерек оставалось около трёх часов, примерно через час-полтора к Бухвостову подойдёт «Донской» и четыре эскадренных миноносца.
— Бессонная ночь предстоит, — обратился Небогатов к начальнику штаба, — если японским минарям удастся хоть одна атака, пусть даже не утопят, повредят один из броненосцев, — впору подавать в отставку.
— Да что вы такое говорите, Николай Иванович, — Клапье де Колонг нервно схватился за орден Святого Георгия, — какая отставка! Николай Михайлович не из таковских — отобьётся. Да и кто бы мог подумать о таком количестве миноносцев врага у Владивостока! Ведь этот немыслимо! Тем более одну миноносную «матку» Ферзен утопил.
— А чьи же тогда «детки» ему отомстили, неужели другой «матки»? Или это всё-таки «сиротинушки» оставшиеся без «родительницы» расстарались? Дайте радио на «Ушаков», Миклуха сейчас в море, пускай берёт всю номерную мелочь и выдвигается навстречу Бухвостову…
Новая радиограмма с «Александра» немного успокоила. «Изумруд», коснувшийся мины «правой скулой» сохранил ход и вполне мог дать 18–20 узлов. Русские броненосцы обогнули опасный район и наконец-то встретились с «Донским», «Бравым», «Безупречным», «Громким» и «Блестящим». «Изумруд» замыкал движение, комендоры крейсера дважды накрыли неприятеля. Японцы не стали принимать бой с русскими эсминцами, с наступлением сумерек отбежали подальше и продолжили сопровождать вражескую эскадру.
— Сипетый, — крикнул вестовому Небогатов, — распорядись, чтоб кофе покрепче заварили и бутербродов побольше…
К адмиралам, собравшимся коротать ночь в кабинете командующего, присоединился Свенторжецкий.
— Чем порадуете, Евгений Владимирович, — обратился к начальнику флотской контрразведки вице-адмирал, — есть же новости, есть. Не первый день вас знаю. Рассказывайте.
— Да собственно, новости не такие уж и новые. Наш агент в Чемульпо сообщил о готовности «Варяга» к переходу в Японию. И, якобы, японцы высылают сильный крейсерской отряд для конвоирования «Варяга» и поимки «России». Ну не верят самураи, что Лилье просто так пропустит гордость российского флота в Сасебо.
— Можно ли доверять вашему агенту? Быть может, он просто деньги тянет, как думаете, Евгений Владимирович? Какие-то уж очень общие сведения. Так я и отсюда могу похожий рассказ сочинить и яркими подробностями расцветить…
— Простите, ваше превосходительство, но агент не мой, то делится сведениями разведка министерства иностранных дел. А что похоже на собирание слухов, полностью согласен. К сожалению, не было времени развернуть сеть информаторов.
— Не обижайтесь, Евгений Владимирович, где вам было успеть за считанные месяцы набрать сотрудников на территории занятой неприятелем. Лучше скажите, что слышно по дипломатической линии, как там говорят солдатики — «когда замирение выйдет»?
— Судя по информации, поступающей из Маньчжурской армии, на театре военных действий появляются новые части, переброшенные из Японии. В штабе Линевича отмечают куда как меньшую выучку таких пополнений и низкий боевой дух. Японские пленные офицеры как о свершившемся факте говорят о скором рывке русских кавалерийских дивизий на Порт-Артур, чтобы захватить крепость и не дать увести корабли Первой Тихоокеанской эскадры в метрополию. По всем признакам — ещё чуть и надломится японская хризантема. Единственной нашей проблемой может стать нехватка боеприпасов, пара месяцев интенсивных боевых действий и остаётся только в штыковые ходить. Не запасли достаточного количества патронов и снарядов, сейчас из всех военных округов выгребают и шлют в Маньчжурию, это по каналам генерала Брусилова пришла информация. Да, сам Алексей Алексеевич очень надеется, что ещё месяц для высадки на японские острова есть. Полагаю, Николай Иванович, по возвращении во Владивосток Брусилов сухопутный потребует немедленного начала десантной операции с теми силами, которые есть. И значительно возросла активность британских дипломатов и посольства САСШ в Петербурге. Вероятно «прощупывают» как настроен император, великие князья, на каких условиях согласны закончить войну. Самим японцам обратиться напрямую с предложением мира — потеря лица.
— Чувствую, сухопутный Брусилов позавидует брату. Лев Алексеевич как прибудет на Сахалин и узнает, что Камимура ушёл, по нашему плану должен осуществить высадку-демонстрацию либо в Вакканае, либо в Немуро. Пару-тройку сахалинских батальонов крейсера легко перебросят. Тем более расстояние — плёвое.
Кофе и бутерброды на какое-то время прервали беседу. Все ждали радио от Бухвостова, хотя и понимали — вряд ли контр-адмирал начнёт телеграфировать, ожидая минной атаки. Около трёх часов ночи Небогатов уснул. Подложив подушку и укрыв командующего пледом, Клапье де Колонг и Свенторжецкий перебрались в шифровальный отдел. Новости, пришедшие от Бухвостова в шесть часов утра, требовали немедленно будить адмирала…
— Ваше Превосходительство, Николай Иванович, проснитесь, радиотелеграмма с «Александра».
— Что? А? Чёрт! Господа, ну что вы со мной как с младенцем. Что там, Константин Константинович, на вас лица нет, говорите!
— Японцы силами более десятка миноносцев атаковали броненосцы с двух сторон. «Донской» получил мину в корму, лишился хода, но остался на плаву. «Громкий», прикрывая «Александр», принял мину на себя и разломился пополам. Спасти никого не удалось. По сообщению Бухвостова утоплено три или четыре вражеских миноносца.
— Господи помилуй, Георгий Фёдорович!
— «Ушаков» и три номерных миноносца подошли к эскадре, ведутся поиски экипажа «Громкого». «Донского» возьмёт на буксир «Ушаков». По сообщениям кавторанга Блохина опасности для крейсера нет, но ход самостоятельно дать «Донской» не сможет.
— Отправить в помощь «Ушакову» все остальные миноносцы, что на ходу и «Богатырь». Броненосцам и «Изумруду» следовать в Золотой Рог. Необходимо сейчас же, немедленно запротоколировать ночной бой, чтобы каждый офицер, сигнальщик, комендор поминутно расписал свои действия, что делал, что наблюдал. Особое внимание — подвигу «Громкого»!
— Есть!
— А вам, Евгений Владимирович задача следующая. Сделайте всё возможное, чтобы японцы узнали о попаданиях в «Суворов» и, скажем, в «Орёл». Ну и само собой на первом плане героическая смерть экипажа «Громкого», спасшего флагман. Сумеете?
— Постараюсь.
— Действуйте.
Оставшись один, Небогатов подошёл к столу. В шкатулке, подаренной Надеждой Викторовной, адмирал хранил карточки. Нет, не любимой женщины и не свои, — кораблей и командиров славного Тихоокеанского флота. Российские издатели получали сказочные барыши, тиражируя изображения «Александра 3», «Громобоя», «Изумруда», «Богатыря». Конечно, были там и фото адмирала Небогатова в окружении офицеров, матросов, на мостике флагмана…
А вот Николай Николаевич Коломейцев на мостике «Буйного» руководит переброской десанта кавторанга Семёнова. Вот сам Владимир Иванович Семёнов с десантниками на развалинах вакканайского маяка. Бравый Стемман, Игнациус на фоне своих картин, Бухвостов, Брусилов и Небогатов о чём то «задумавшиеся» над картой. Экипаж миноносца «Громкий» и командир, капитан второго ранга Георгий Фёдорович Керн…
Адмирал был немного знаком с супругой кавторанга, несколько раз видел дружное и шумно-весёлое семейство Кернов на праздниках в Кронштадте. И теперь ему сообщать Варваре Алексеевне о смерти мужа…
— Полно, Николай Иванович, — Небогатов не заметил подошедшего Свенторжецкого, — не казните себя. Георгий Фёдорович был образцовым офицером, горячо любимым командой. «Громкий» погиб, защищая флагманский броненосец. Славная смерть, о которой можно только мечтать. Понимаю, глупости говорю, но прошу вас, Николай Иванович, присядьте, на вас лица нет.
— Не суетитесь так, Евгений Владимирович, и за доктором не посылайте, чай я не институтка, а моряк. Просто долгое время нам везло, везло сказочно. После «размена» «Нахимова» на «Читосе» и «Кассаги» только японцы и тонули. «Хасидате», «Якумо», все эти «Мару»-вспомогатели, миноносцев более десятка уничтожили наши крейсера. И вот она, потеря, эскадренный миноносец «Громкий» надлежит исключить из списков флота…
— Ваше превосходительство, «Громкий» отмщён. Один вражеский миноносец точно утоплен «Донским», один «Ослябей». А «Александр» расколотил того японца, чью мину принял на себя «Громкий»…
— Эх, разлюбезнейший Евгений Владимирович, гроза шпионов и террористов. Простите старику минутную слабость. Подумалось вот: «Богатырь», «Изумруд», «Жемчуг» топили-топили японские миноноски, топили-топили. А их всё больше и больше, как голов у лернейской гидры. И всё наглее и наглее. Уже под Владивостоком прихватывают, белым днём на крейсера бросаются. Значит — пришла пора решающей драки, дан миноносникам приказ закупорить нас во Владивостоке. Скоро сам Того с главными силами появится. В мае здорово его провели, а теперь вот сойдёмся или-или.
— Ну, это всё лирика, — Небогатов резко поднялся с дивана, вслед за командующим вскочил и Свенторжецкий. — Евгений Владимирович, попробуем обмануть японцев. Отбейте Бухвостову шифровку, пусть «Суворов» и «Орёл» примут водицы забортной, на правый борт или на левый, неважно и так и швартуются, «скособоченные». А сообщение с берегом только через вас, никаких увольнительных, разве что «особо проинструктированным» офицерам и матросам.
— Понял. Разрешите выполнять?!
— С Богом!
Возвращение броненосцев Бухвостова в порт хоть и прошло нервно и суетливо (встречали отряд все исправные миноносцы и даже катера) но обошлось без происшествий. По счастью в суматохе ни один из «больших дядек» не выкатился на минные банки, да и на японские плавающие мины, очевидно разбросанные коварными самураями прошлой ночью, никто не налетел. Таковых «гостинцев» было обнаружено по пути следования броненосной колонны почти два десятка. А сколько смертельно опасных приветов ещё болтается в заливе Петра Великого? Миклуха сразу же отсемафорил «своим», отряду обороны Главной базы Тихоокеанского флота, — заняться поиском и уничтожением японских мин.
К «Ушакову», буксирующему «Донской» присоединились «Апраксин» и «Сенявин», несколько раз с предельной дистанции отметившиеся залпами главного калибра по преследующим эскадру японским истребителям. Бухвостов категорически запретил «Изумруду», отрываться от основных сил, дабы разогнать наглецов. Слишком уж много трёхдюймовых орудий было «понапихано» в новую серию эскадренных миноносцев Страны восходящего солнца. Капитан первого ранга Ферзен подчинился, но нарушив субординацию, дал радио в штаб флота, прося разрешения у командующего на оттеснение наблюдателей врага. Однако Небогатов поддержал контр-адмирала и праведное возмущение командира «Изумруда» притушил. В итоге быстроходный «камешек» и «Апраксин» расположились аккурат посередине между островами Стенина и Аскольд в помощь тральным партиям катерников. Периодически посылаемые ББО в сторону японцев десятидюймовые снаряды, ложились удивительно хорошо, хотя и не было в корзине воздушного шара, зависшего над островом Аскольд, лейтенанта Нозикова, мечтающего стать корректировщиком-воздухоплавателем. Но и без советов и поправок легендарного артиллериста, все три десятидюймовки броненосца береговой обороны «по площадям» лупили довольно таки точно. Конечно, попаданий в маленькие кораблики не было, но и приближаться к катерам, занятым уничтожением плавающих мин, японцы не рисковали. С аэростата три наблюдателя, вооружившихся лучшими биноклями и подзорными трубами (в том числе и подарками Небогатова, посетившего недавно воздухоплавательный отряд) усердно пытались отыскать мины, и гипотетические вражеские подводные лодки.
Прибыв в порт вице-адмирал сразу же отметил, что его распоряжение исполнено — «Суворов» и «Орёл» заметно завалились на правый борт. Зеваки, которых целый батальон морской пехоты (с примкнутыми штыками) оттеснял от территории порта, наверняка уже обсуждали «повреждения» броненосцев. Свенторжецкий едва успел присоединиться к командующему, последние дни непрестанно выезжая к жандармам, для согласования слежки за несколькими подозреваемыми в шпионаже лицами. «Голубые мундиры» польщённые готовностью к сотрудничеству ранее высокомерных морских офицеров, содействовали флотской контрразведке от всей души.
Честно говоря, приход Второй эскадры во Владивосток и «тирания Небогатова» здорово убавили работы у жандармов. Вот уже как три-четыре месяца все местные революционеры или даже просто числящие себя таковыми (дабы произвести впечатление на дам) либо помалкивали о планах построения идеального общества и низвержении тиранов, либо трудились по 12–14 часов в сутки на «адмиральской каторге», — кто лес корчевал, кто уголь добывал. Двоих, особо буйных, не желавших трудом искупить проступки и бросившихся с кулаками на прапорщика по Адмиралтейству, злые унтера из роты охраны штаба Тихоокеанского флота публично и показательно расстреляли. По городу, а затем и по России ползли слухи, что небогатовские цепные псы вообще штыками закололи несчастных. Но жандармы то правду знали и недоумевали, как у адмирала получается так здорово разбираться в сухопутных делах. Никаких волнений ни в экипажах, ни в казармах Владивостокской крепости. И это при том, что прочие города и веси России «искрили» ого как! Подполковник Отдельного корпуса жандармов Павлов, отряженный начальством на взаимодействие с Тихоокеанским флотом, вспомнил вдруг, как в августе начинающаяся Всероссийская стачка железнодорожников, мгновенно угасла после телеграммы Небогатова, поддержавшего справедливые требования рабочих по улучшению условий труда и повышению заработка, но категорически возражавшего против забастовки, которая парализует Транссиб и доставку подкреплений воюющей армии. Популярный адмирал обратился напрямую к путейцам, отметил их весомый вклад в такую близкую победу над врагом, ведь увеличение пропускной способности Транссиба с 3–4 пар воинских поездов в сутки до 12–14 и явилось залогом перелома в войне. Небогатов даже дал слово офицера после окончания боевых действий войти в состав комиссии по реформированию Министерства путей сообщения, чтобы интересы тружеников — русских людей, «сшивающих огромную Россию с Дальним Востоком посредством стальных нитей магистралей» ставились во главу угла.
А организаторов стачки командующий Тихоокеанским флотом прямо назвал японскими пособниками, живущими на обильные золотые подачки «союзников Японии»…
Шуму телеграмма адмирала наделала много. Ориентация революционеров на Лондон ни для кого секретом не была, но вот чтоб прямо так, в лоб, да ещё из далёкого Владивостока. К тому же Небогатов пригрозил выслать воинские команды на все узловые станции и «решительно пресечь саботаж поставок армии и флоту в военное время».
Сцепщики и машинисты, слесаря и кочегары, обсудив адмиральскую депешу, решили до победы над Японией не бастовать, но потребовать от администрации железных дорог повышение оплаты за сверхурочную работу и постановку на довольствие от действующей армии путейских бригад, работающих на воинских перевозках.
А революционерам, поспешившим публично вынести Небогатову смертный приговор, считали рёбра и зубы сами «вдруг» перековавшиеся в патриотов железнодорожники, на пинках вынося незадачливых агитаторов из депо и мастерских…
Владивостокское жандармское управление по поручению из Петербурга внимательно отслеживало деятельность адмирала, отмечая все случаи превышения флотоводцем своих полномочий. Но самодержец, регулярно получая подробные доклады, по какой-то, ему одному ведомой причине преисполнился к Николаю Ивановичу Небогатову невероятной симпатией. Фактически военным диктатором Дальнего Востока сделал, разумеется, за вычетом Маньчжурии.
Так что всемерно помогать пока ещё неопытным флотским «опричникам Небогатова» жандармы начали без какого либо внутреннего дискомфорта, тем более их филеры отследили крайне интересного персонажа. Некто мещанин Огородников Илья Петрович, работавший обвальщиком мяса у купца Нефёдова, вдруг заинтересовался «подругой» адмирала Небогатова, служившей в женской гимназии Владивостока преподавательницей какой-то там поэзии для барышень…
Подполковник Павлов, знавший об амурных похождениях комфлота, «на удачу» поставил наблюдательный пост из двух опытных филеров неподалёку от квартиры Надежды Викторовны. Они, а вовсе не угрюмые унтера, переодетые в штатское, и обратили внимание на мясника, который профессионально проверяясь, прошёлся туда обратно по переулку где жила учительница. Агенты, обладавшие хорошей памятью на лица, вспомнили, что данный субъект появлялся и на пристани, любуясь мощью и красотой российских броненосцев и в «морском городке» бывал многократно. Казалось бы — улик нет, одни подозрения, мало ли как человек ходит. Может быть, за жизнь свою опасается, потому и живёт с оглядкой. Но уж больно хорошо выискивал возможную слежку Огородников Илья, или как его там. И предчувствию опытного агента с пятнадцатилетним стажем беспорочной службы, Павлов поверил сразу…
Флотских к задержанию решили не привлекать, слишком уж грубы и нерасторопны были подчинённые Свенторжецкого. Да и сам капитан второго ранга, возможно и выдающийся морской офицер, мало что понимал (на взгляд подполковника Павлова) в оперативных комбинациях. К тому же Свенторжецкий явно злоупотреблял кокаином, что неудивительно, — нервная работа, война, бессонница…
Так что пускай доблестный кавторанг обеспечивает безопасность адмирала, составляет секретные карты минных постановок, выводит на улицы грозные морские патрули, пытает врагов в подвалах штаба флота (ходили и такие слухи про Евгения Владимировича). А уж захват террориста или шпиона, чёрт его разбери кто он там, но явно не простой подручный мясника, проведут мастера своего дела…
— Значит вёрткий парень, этот Огородников, — подполковника интересовали личные впечатления филеров, людей наблюдательных, умеющих разбираться в людях.
— Точно так, Виктор Сергеевич, не подарок. Хваток, резок, но прячет силу, ходит гораздо тише, куда медленнее чем может, чем самому хочется. Я таких в молодости на Сахалине насмотрелся, учителя хорошие были, подсказали. Там как решится какой вор на побег, последние дни точь так ходит — силу то ли бережёт, то ли копит…
— Гм, на вора не похож, ой как не похож. Такой фрукт не уголовщина, тут политика скорее, бомбист или стрелок меткий.
— Оружия при себе не носит. Это уж поверьте мне, Виктор Сергеевич.
— Тогда кто? Если не террорист, то кто? Шпион японский?
— А очень может даже быть, не смейтесь, ваше высокоблагородие. Если бородёнку то ему соскоблить, так вполне скуластый паренёк окажется. Что-то якутское или калмыцкое есть в обличье.
— Скажешь тоже, Моисеич, — японец. В штабе флота прапорщик из якутов. И он, по-твоему, япошка переодетый?
— Стоп Миша, — подполковник резко поднялся с расшатанного казённого стула, — про прапорщика, наполовину якута всё понятно, его знают многие, родственники приезжали. Почтенные люди. Адмиралу икону подарили с богатейшим окладом и десять тысяч на развитие Северного морского пути пожертвовали. Там всё чисто. Но у нашего разлюбезного Огородникова нет ни родных, ни близких друзей, так? Появился во Владивостоке два года назад, откуда взялся, почему вдруг сдёрнулся на край земли с «родной Смоленщины»? И потому подозрения Никиты Моисеевича очень даже понятны. Помните, судовой священник был на «Рюрике», его ещё японцем дразнили?
— Ого, какие дела. Неужели всё-таки шпион?
— Кто знает, кто знает…
Брать Огородникова решили в мясной лавке, особо не церемонясь. Если окажет сопротивление, — стрелять по ногам и допрашивать в шоковом состоянии. Там сразу будет понятно — бомбист, шпион, русский, японец…
Увы, таинственный подручный почтенного мясоторговца, отпросившись, пошёл, как и многие владивостокцы, встречать броненосцы, подбитые в страшном ночном бою японскими миноносками. Оставив в лавке двух человек в качестве засады, встревоженный Павлов с двумя оставшимися подчинёнными бросился на пристань…
Небогатов, проигнорировав предостережения Свенторжецкого о мерах безопасности, поехал встречать эскадру Бухвостова в порт. Эскорт у адмирала и так получился внушительный, — полсотни казаков впереди, столько же замыкают процессию, а в середине восемь экипажей и карет, непонятно где адмирал, но с каждой стороны подстраховывают матросы из роты охраны на подножках, и казаки с шашками наголо…
Горожане, взбудораженные слухами о потерях и наблюдающие небывалой суеты и многолюдности выезд комфлота, уверялись в тревожных своих ожиданиях и бежали поделиться «стратегическими домыслами» с соседями. В этот день во Владивостоке испорченный телефон работал на полную мощь.
Проскочив по улицам и заехав в порт, за цепь ощетинившихся штыками морпехов, Свенторжецкий вздохнул свободнее. Клапье де Колонг с борта «Жемчуга» вёл по радио переговоры с «Донским», осевшим кормой…
— Что у Блохина, не томите, Константин Константинович, — Небогатов дождался пока начштаба, как молодой, ну не мичман, конечно, но лейтенант, добежит до командующего.
— Плохо дело, похоже, отвоевался наш ветеран. Константин Платонович сообщает, что мина разворотила корму, винты покорёжены, вода продолжает поступать. Если бы дело было не у Владивостока, крейсер точно б затонул, а сейчас уверен — доведёт «Донской».
— Если Блохин сказал, значит, обязательно доведёт, — меланхолично протянул вице-адмирал. — Я вот что думаю, коль уж «Донской» ставим на прикол, то немедленно разоружаем крейсер, команды оставляем самый минимум, а Блохина переводим на «Богатырь». Стемман плох, сепсис, ослабление организма. А у Лебедева чахотка открылась. Не отправлять же Ивана Николаевича на Сахалин. В Ялту его, пускай подлечится. Блохин самый подходящий кандидат, все бухточки близлежащие к Владику обшарил, он «Богатырь» на камни точно не посадит.
Свенторжецкий и Клапье де Колонг ошалело уставились на обожаемого военачальника. И кавторангу и контр-адмиралу казалось, что сейчас, после гибели «Громкого», серьёзного повреждения, едва ли не утопления «Донского» и поспешного возвращения, фактически бегства грозных броненосцев в родную гавань, Небогатов должен рвать и метать. Не как Рожественский, конечно, но уж бинокль расколотить — всенепременно должен. А Николай Иванович скучным, «бухгалтерским» тоном начал рассуждать о грядущих кадровых перестановках…
— Что смотрите на своего адмирала, как на привидение? — Небогатов сердито отмахнулся от верных соратников, — идёмте на «Жемчуг». Там и побеседуем с Бухвостовым и прочими…
Флаг командующего, поднятый на крейсере Левицкого, ясно указывал, где находится комфлота. Но Бухвостову предстать перед высоким начальством одному категорически не хотелось. Так и прошли на «Жемчуг» внушительной делегацией, держа в кильватер контр-адмиралу, точь в точь повторяя эскадренный строй: Племянников, Македонский, Серебренников, Юнг, Фитингоф, Бэр. Ферзен, как водится у командира «камешка» шёл в стороне, чуть поотстав, ещё больше усилив сходство группы офицеров с расположением их кораблей в составе грозной эскадры Российского императорского флота. Блохина, конечно же не стали дожидаться, дел на «Донском» было столько, что и до ночи можно не управиться команде и командиру старого крейсера.
Небогатов предстал перед подчинёнными в образе добродушного дедушки-бухгалтера, нацепившего очки и внимательно изучавшего дефектные ведомости на ремонт котлов «Жемчуга». Левицкий, склонившись к комфлота что-то отчаянно пояснял, вероятно, просил куда большего ремонта механизмов лучшего ходока Тихоокеанского флота.
Николай Иванович не отрываясь от бумаг кивнул офицерам.
— Проходите, господа, располагайтесь, без чинов и формализма побеседуем. Павел Павлович вон сушками и чаем расстарался…
Пока флагманы рассаживались и разбирали стаканы с крепчайшим и горячим чаем, а два кондуктора из службы Свенторжецкого становились «на часы», отгородив салон от возможного прослушивания, Бухвостов старался найти нужные слова, чтобы отрапортовать о походе.
— Николай Михайлович, не вскакивайте, ради Бога, завтра составите подробнейший отчёт, а пока мне ваши эмоции интересны, свежие впечатления о походе. Каковы стали японцы, до чего могут дойти в самоубийственных атаках. За «Громкий» самураи отдали ПЯТЬ своих кораблей, а может даже и более. Но лезут и лезут, жалят и жалят, совсем как злые осенние пчёлы, чью колоду с мёдом развалил голодный медведь…
— Вы правильно подметили, Николай Иванович, — Бухвостов тяжело вздохнул, — именно осенние пчёлы. Злые, жалящие, не отступающие. В июне-июле совершенно другая картина была, японцы трезво оценивали свои возможности. А сейчас три-четыре миноносца, особенно новой серии, с многочисленными трёхдюймовками, так и прут, так и прут. Даже «Изумруда» не опасаются, лезут на размен, в артиллерийскую дуэль с крейсером вступают.
— Как британцы говорят: «У короля много», — пошутил Фитингоф, — а азиаты во всём берут пример с союзничков. Что король, что микадо — невелика разница…
— Сколько миноносцев по вашим прикидкам участвовало в ночных атаках? Десяток, полтора, два? — Небогатов посмотрел на контр-адмирала.
— Двенадцать насчитали точно, но могли быть и ещё, во втором эшелоне, — Бухвостов «рубил» фразы, не выпуская из рук стакан с горячим чаем, — с «Донского» идущего концевым передали, что изменят курс и подсветят себя прожекторами, чтоб отвлечь от броненосцев.
— Не удивлён, узнаю Блохина.
— Первая атака неприятеля сорвалась во многом из-за действий «Донского», с крейсера нарочито бухали из пушек, для привлечения внимания, имитировали отбитие минной атаки, изрядно «искрили» угольной пылью. Константину Платоновичу удалось даже зацепить одного из нападавших, обездвижить, а потом и добить, несмотря на пробоину и потерю хода уже самим «Донским». Когда японцы поняли, что крейсер отвлекает их от более значимых целей — бросили атаковать уже подбитый корабль и устремились за отрядом броненосцев. Нам не помогла и смена курса, были атакованы с двух сторон. Неприятель, очевидно изрядно порастратил запас мин, пытаясь утопить «Донской», по броненосцам выстреливали по одной мине, редко какой японец выпускал две. Отбились, с трудом превеликим, но отбились, паники не было. Аварийные партии находились в непрестанной готовности к заделыванию пробоин. И, случись таковые, не затонули бы броненосцы от одной удачно выпущенной мины, я в этом совершенно уверен.
— А как получилось с «Громким»? — Небогатов снял очки и помассировал глаза…
— «Громкий» охранял «Александр» с правого борта, далеко не отрывался, чтоб не попасть под огонь шестидюймовок. Когда японцы выпустили по «Александру» две мины, Георгий Фёдорович врубил ревун и пошёл им наперерез, освещая прожекторами. Одна рванула под «Громким», а вторую больше никто не видел, вероятно затонула, не похоже, что в «Громкий» попали сразу две…
— Разрешите, ваше превосходительство, — совсем по-ученически поднял руку Племянников.
— Да, конечно, говорите, Владимир Алексеевич.
— Вражеский миноносец, выпустивший мины, был тут же уничтожен. Я наблюдал четыре прямых попадания шестидюймовых снарядов, не считая трёхдюймовой мелочи. Японцы ненадолго пережили «Громкий» — артиллеристы «Александра» отомстили за гибель товарищей.
— Ещё один японский миноносец, тот, что из новых, утопили орлы Владимира Иосифовича, — Бухвостов указал кивком на Бэра, — практически все броненосцы отмечали попадания по неприятелю. Полагаю, помимо трёх подтверждённых утопленников, два-три были серьёзно побиты и могли не дойти до базы.
— Господа, — вице-адмирал поднялся, вскочили и офицеры, — давайте помянем геройский экипаж «Громкого» и его стального командира. Рапорта и доклады — всё после. Павел Павлович, водка далеко у вас?
После тоста за погибших героев проголодавшиеся и перенервничавшие командиры налегли на бутерброды, капитан первого ранга Юнг закуской пренебрёг и придвинулся к Небогатову.
— Ваше превосходительство, принял мой «Орёл» согласно вашего приказа триста тонн забортной воды, так и оставим пока, на всеобщее обозрение? Полагаете, введём этим маскарадом Того в заблуждение? — Юнг говорил, стараясь не смотреть на командующего.
— Хотелось бы, Николай Викторович, хотелось бы. Тем более есть надежда на донесение до противника ложной информации. Но это уже не моя тайна, если любопытствуете, обращайтесь к Свенторжецкому.
Каперанги и оба контр-адмирала расхохотались, напряжение понемногу отпускало. «Казематами Свенторжецкого» пугали новичков, недавно приехавших во Владивосток с Балтики и Чёрного моря. Самое удивительное, — те искренне верили во всесилие небогатовских опричников. Слава о диктатуре победоносного адмирала, предотвратившего железной рукой кровавые беспорядки, гремела по Российской империи, да так, что Небогатов даже царя обогнал по числу смертных приговоров, вынесенных боевыми организациями политических партий.
Но «дальневосточного сатрапа» угрозы революционеров, похоже, нисколько не тяготили. Вице-адмирал наделив чрезвычайными полномочиями начальника контрразведки флота, занимался исключительно противостоянием с Хейхатиро Того. Вот и сейчас комфлота дотошно расспрашивал флагманов о ходе ночного боя, тактике японских миноносных волчьих стай (яркую метафору Бухвостова оценили, и было понятно — разойдётся сей перл контр-адмирала по кают-компаниям) важности введения единого противоминного калибра. Подвиг «Громкого» офицеры единодушно посчитали «выше варяжского» и пошли с Клапье де Колонгом составлять петицию на имя государя, прославляющую капитана второго ранга Керна и его доблестную команду. Небогатов и Бухвостов покинули «Жемчуг» минут через десять после остальных и неспешно продвигались к бронированной карете командующего.
— Николай Михайлович, не забивайте себе голову ложным чувством вины. Георгий Фёдорович поступил так, как понимал воинский долг офицера и моряка славного российского флота. И матросы и офицеры «Громкого» были едины с командиром. Сами же рассказывали, как миноносец подсвечивал прожекторами японские мины и шёл им наперерез. Не отвернули, не прекратили огонь по неприятелю, не дрогнули! Моя телеграмма его величеству содержала лишь общие сведения о гибели «Громкого», теперь же ваша наиважнейшая задача, господин контр-адмирал, составить такой рапорт на высочайшее имя, чтобы вся Россия поняла — флот свой долг исполнит! Позора, подобного фактической сдачи Артурской эскадры под японский флаг, — не будет!
— Зачем же так наотмашь? — Бухвостов резко остановился, как будто в стену впечатался, — на Первой эскадре много боевых и деятельных командиров. И если вы решите их «задвинуть», можно обидеть и отставить от дел офицеров, способных принести огромную пользу флоту Российскому.
— За однокашников запереживали, — догадливо усмехнулся вице-адмирал, — если даст мне государь такие полномочия, так под одну гребёнку всех стричь не буду. Уж это точно. Но и спрос учинить необходимо. Ведь с нас сейчас спрашивают, — почему не можем утопить «Варяг», уничтожить корабли, поднятые в Порт-Артуре. А кто их там оставил? Почему только тихоход-калека «Севастополь» поступил как должно?! Только представьте, что не Вирен а Эссен возглавил бы остатки Артурской эскадры.
— Да-а-а, — только и смог вымолвить контр-адмирал.
— Вот именно что, ДА! Николай Оттович не побоялся бы поломать себе карьеру, обязательно рискнул, пожертвовал тихоходами «Полтавой» и «Севастополем», ради спасения для флота «Ретвизана», «Пересвета», «Победы», «Баяна», «Паллады». Как Керн пожертвовал «Громким» дабы «Александр» остался в строю. Пусть бы даже только пара броненосцев вырвалась из Артурской ловушки, да хоть один соединился с эскадрой Рожественского. Совсем другая история бы закрутилась…
Небогатов досадливо махнул рукой и решительно зашагал к карете. Бухвостов немного приотстал, но тотчас рванул за начальством, стремясь получить ответ на мучающий его вопрос.
— Николай Иванович, наблюдая за безумствами японцев, боюсь, что Того решился закупорить Тихоокеанский флот в заливе Петра Великого. У меня, как у начальника эскадры броненосцев один вопрос — дадите генеральное сражение, или же будем осваивать стрельбу на предельных дистанциях, разделённые с врагом минными заграждениями? К чему мне готовить команды?
Командующий развернулся и взял младшего флагмана за верхнюю пуговицу на тужурке…
— Николай Михайлович, поверьте, сам пока не знаю. Только для ваших ушей информация. Знаете вы, я, Клапье де Колонг и Свенторжецкий. Ну и шифровальщик, разумеется. Из Петербурга телеграфировали, английский посол просил аудиенции у императора. Речь пойдёт о скорейшем перемирии во имя человеколюбия и прогресса. Сами понимаете, что бывает, когда англичане лезут в посредники.
— Сломал таки медведь хребет макаке, — контр-адмирал замысловато и прочувственно выругался.
— Вот именно, Линевич таки расколотил все лучшие горшки на кухне Оямы, — перемогли, перетерпели, сейчас армейцы выкашивают японские пополнения, качественно нынешний японский пехотный батальон полного состава заметно уступает таковому же полугодичной давности. Повыбили наши пехотинцы и артиллеристы самых боевитых и обученных самураев, вероятна скорая катастрофа японской армии на континенте!
— И потому Того обязательно придёт к Владивостоку…
— Совершенно верно, если где и могут сегодня японцы наподдать нам, так только на море. И для солнцеподобного микадо ой как важно до начала переговоров утопить Тихоокеанский флот.
— Ну, скажете тоже, утопить, — Бухвостов как тогда, в мае, на мостике «Александра», завёлся от такого допущения своего адмирала, — Николай Иванович, да тут, под Владивостоком мы непременно Того с рыбами познакомим. Благо отряд подводных лодок и по названиям соответствует: «Сом», «Дельфин», «Налим»…
— Есть ещё и «Кета», «Форель», — подхватил Небогатов, — вы, Николай Михайлович после войны начинайте мемуары. С вашими-то талантами, легко Семёнова затмите. А теперь серьёзно, — крейсера с Сахалина я отзываю во Владивосток. Не все, но «Олег», «Аврора», «Светлана» нужны здесь. «Алмаз» пускай походит в отряде Брусилова, здесь толку с яхты — пшик. А там, глядишь, десяток шхун и утопит, всё польза. «Донской» же, увы, ставится на прикол, возможно, что и на вечный. Ремонтировать ветерана-инвалида смысла, честно говоря, не вижу. Орудия снимайте и подумайте, как распределить 120-миллиметровые и противоминного калибра пушки среди бородинцев. Думаю, именно на «Александр», «Суворов», «Бородино», «Орёл» будут устремлены японские миноносники. Что за чёрт?!
Адмиралы обернулись на частые выстрелы, доносящиеся с площади перед воротами в военный порт. К Небогатову неслись его телохранители — кондуктора Сипетый и Приходько. Так уж получилось, что взвод, отвечающий на безопасность командующего флотом, более чем наполовину укомплектовался малороссами. Свенторжецкий объяснял сей факт старательностью земляков великого писателя Гоголя, их ответственностью и желанием выслужиться. К тому же были они абсолютно неподвержены революционной агитации, а Небогатова почитали как отца родного, практически молились на вице-адмирала. По уверениям Свенторжецкого, лучших телохранителей, готовых закрыть собой комфлота от пуль и бомб, было не найти. Сипетый размахивал двумя наганами — по одному в руке, а здоровенный Приходько волок сразу два стальных щита, должных прикрыть адмирала от пуль. Каждый такой щит весил чуть менее двух пудов, но в порыве служебного рвения унтер держал их в разведённых в стороны руках, стараясь перекрыть направление возможного выстрела.
Вашество, Николай Иваныч, — орал издалека Сипетый, — пригнитесь Бога ради. Тама япошку поймали, он вас убить хотел. Может и второй супостат где рядом обретается!
Глядя на растерянных телохранителей, адмирал почувствовал приступ раздражения. Наверняка пугнули штатских, «отжимая» тех подальше от ворот, выстрелил нечаянно какой оболтус и началась истерия с пальбой куда ни попадя. Если будут жертвы или раненые, перестраховщику Свенторжецкому точно не поздоровится.
— Что случилось? В кого стреляли? Мне 9 января ещё не хватало во Владивостоке!
— Ваше превосходительство, — Сипетый тяжело дыша остановился в трёх шагах от командующего, — жандармы поймали лазутчика, подстрелили его. А с винтовок морпехи в воздух палили, чтоб толпа не надвинулась. Народ перепугался, шарахались туды-сюды…
— Туды-сюды, — передразнил кондуктора адмирал, — мне шпионские страсти неинтересны, подавайте карету и едем в штаб флота. Николай Михайлович, как только Блохин на «Донском» управится, сразу ко мне отправляйте, в любое время жду.
— Выправить «Орёл» и «Суворов» уже можно? Или пока подождать?
— Решите сей вопрос с Свенторжецким. Он очень надеется, что какой-то обнаруженный контрразведкой флота шпион воспользуется телеграфом и передаст сведения о повреждениях броненосцев.
— Ого, Евгений Владимирович ведёт тонкую игру с британской разведкой, — уважительно протянул Бухвостов.
— С чего взяли, что с британской? — Небогатов недоумённо посмотрел на младшего флагмана.
— Так вы всех азиатов на выращивание овощей и в шахты Сучан отправили. Значит шпион, — лицо европейской наружности, работает на просвещённых мореплавателей, — расхохотался контр-адмирал.
— Вот только не надо повторять байки про диктатора Небогатова, — командующий раздражённо чертыхнулся и полез в обшитую стальными листами карету…
Мещанин Илья Огородников, ставший причиной инцидента со стрельбой близь порта, лежал в грязи с раздробленной двумя пулями голенью. Раненого и трёх жандармов в свою очередь окружили полтора десятка морских пехотинцев, и пока подчинённый кавторанга Свенторжецкого, поручик Ефимов, не опознал «голубые мундиры», ситуация была весьма и весьма напряжённой…
А начался бардак со стрельбой, криками и беготнёй оттого, что подполковник Павлов, заметив потенциального шпиона в опасной близости от адмиральского кортежа, решил не рисковать и брать вражину прямо сейчас, невзирая на толпу зевак. Мало ли — вдруг выпалит негодяй в комфлота и что тогда — самому стреляться от осознания профнепригодности? Приказав двум агентам перекрыть пути отхода то ли террориста, то ли японского шпиона, Павлов подошёл к «объекту» на пять шагов и, сжимая в ладони браунинг, произнёс в спину подручному мясника: «Господин Огородников, медленно-медленно руки вверх подняли. И чтоб без глупостей, пристрелю сразу же».
Ни секунды не медля, Огородников метнулся влево, подальше от цепи морских пехотинцев, туда, где народ стоял не так густо. Жандарм, выхватил пистолет и трижды выстрелил, целя по ногам. Неплохой стрелок, подполковник не оплошал и в данном случае, — Огородников рухнул прямо в грязь, случайных прохожих пули не задели.
— Всем разойтись, контрразведка флота! — Павлов, рванул к стреноженному «объекту», сам не зная почему выкрикнув название не родного жандармского управления, а чужой, к тому же «конкурирующей конторы». То ли близость морских пехотинцев послужила тому причиной, то ли ещё что, но глядя на хмурых и усатых моряков, мастер тайной войны не пожалел о своей «обмолвке»…
— Чёрт побери, Виктор Сергеевич, что за балаган вы здесь устроили? — Свенторжецкий, каким-то чудесным образом материализовался рядом с подполковником.
— Да вот, японского шпиона обезвредили, Евгений Владимирович. Побоялись, вдруг начнёт стрелять в командующего, решили упредить.
— Шпиона, говорите? Ну-ну, — кавторанг презрительно скривился. Его комбинация, рассчитанная на то, что чиновник телеграфного ведомства Василишин окажется лазутчиком и непременно побежит на телеграф, дабы пользуясь служебным положением информировать хозяев о возвращении броненосцев в порт и повреждениях «Орла» и «Суворова», лопнула. Начальник над телеграфистами побежал вовсе не на работу, а к пышногрудой разбитной соседке и, абсолютно не интересуясь делами Тихоокеанского флота, предался пьянству и прелюбодеяниям. Наблюдение за Василишиным было оставлено, но Свенторжецкий чувствовал — ложный след, не того приняли за пособника британской разведки. А тут ещё жандармы хвастают обнаружением японского агента…
— Точно так ваше высокоблагородие, даже не сомневайтесь, шпион это, — Никита Моисеевич Рождественский, отличавшийся от покойного адмирала Рожественского наличием буквы Д в фамилии и весьма солидным стажем службы на охране устоев Российской империи склонился над раненым, — ему кость раздробили в двух местах. А он зубы стиснул и только стонет. Наш бы Ванька давно уже в Бога душу мать…
— Так, так, так, — кавторанг уважительно покосился на «эксперта», подошёл к Огородникову и, примерившись, носком щегольского ботинка, ударил подозреваемого по простреленной ноге. Тот глухо простонал.
— Пожалуй, вы правы, как вас, Никита Моисеевич? Ой, как же вы правы. — Свенторжецкий схватил лже-Огородникова за куцую бородёнку и повернул к себе. — Слушай, мразь, в глаза мне смотри. В глаза! Знаешь, кто я? Говори, кто дал задание убить адмирала Небогатова? Говори, тварь!
— Я прекрасно знаю вашу должность, господин капитан второго ранга. У меня не было оружия и приказа убивать вице-адмирала Небогатова.
— Кто ты, сволочь, кто?!
— Я офицер генерального штаба японской армии. Можете меня расстрелять, но больше от меня слова не услышите.
— Непременно расстреляем, дорогой вы мой человек, — несказанно обрадовался начальник контрразведки Тихоокеанского флота, — прям таки обязательно и всенепременно!
— Никишин, перевязать лазутчика. Руки сковать наручниками за спиной. Чтоб самоубиться не вздумал. Да, и морфия вколите, а то ещё от болевого шока кончится! Раньше времени.
Моряк и жандарм отошли в сторону, капитан второго ранга повернулся к подполковнику.
— Виктор Сергеевич, удивлён, что не протестуете, не требуете доставить шпиона к вам в управление…
— Легче у крокодила, или там, у акулы отнять кусок мяса, чем у контрразведки Тихоокеанского флота забрать подозреваемого в шпионаже, — Павлов улыбнулся, — давайте уж без излишней дипломатии, Евгений Владимирович. Тем более мещанин оказался японским офицером, полагаю, не врёт лже Огородников. Значит и мне помогать в распутывании сего дела. Вскрыть вражескую агентурную сеть, реальную, а не надуманную, кто ж от такой работы откажется!
Свенторжецкий выдохнул с облегчением, совместная работа с толковым офицером, как-то ухитрившимся выследить и обезвредить всамделишного японского разведчика, нелегала, куда как лучше бюрократической волокиты и межведомственных склок и препирательств. Ссориться с «голубыми мундирами» капитан второго ранга не собирался, наоборот, подумывал о приглашении на флотскую службу профессионалов тайных войн, кстати и на подполковника Павлова виды были…
Тем более жандармы всё-таки присматривали за популярным командующим Тихоокеанским флотом и наверняка отслеживали деятельность «небогатовской команды», любопытно, что сумели накопать…
— Виктор Сергеевич, представление о награждении вас и ваших подчинённых, за поимку опасного лазутчика адмирал подпишет сегодня же. Надеюсь, не будете возражать, если дело будет представлено как совместное контрразведки флота и вашей гм, группы… И, господин подполковник, подумайте о переводе в кадры флота, так сказать, под флаг андреевский. Полагаю, лучшего начальника контрразведки Тихоокеанского флота чем подполковник Павлов, не найти…
— Неожиданно. А вы, следовательно, планируете вместе с Небогатовым отбыть в Санкт-Петербург, сразу после заключения мира?
— Ах, Виктор Сергеевич, до мира с Японией много что может случиться. Едемте, карета подана!
Усевшись в закрытую карету, офицеры продолжили разговор. Свенторжецкий подтвердил версию жандармского офицера, что Небогатова прочат в состав делегации по заключению мирного договора с Японской империей. Конечно же, возглавит русскую делегацию Витте, ну а адмирал нужен, дабы сверканием эполет и орденов, полученных за победы над японским флотом, додавить гордых и несговорчивых самураев.
— Теперь-то вы понимаете, Виктор Сергеевич, почему я так нецивилизованно обошёлся с вражеским разведчиком? Были у нас сведения, что попытаются азиаты убить Небогатова. И тут ваша стрельба прямо у военной гавани…
— Сомневаюсь, Евгений Владимирович в террористических умыслах шпиона. Такие агенты у японцев на вес золота. Не захвати его сегодня, многие годы, десятилетия жил бы во Владивостоке под личиной Огородникова. В гильдейские купцы вышел, поставщиком флота запросто бы стал. Резидент он, не террорист. Матёрый вражина.
— Да, матёрый, но ведь обнаружил себя, попал под ваше наблюдение. А всё отчего? Да оттого, что мелочь шпионскую, китайско-корейскую загнали в лагеря, тут спасибо англичанам, их драгоценный опыт в войне с бурами переняли. И остался в одиночестве японец, лишился глаз и ушей. Помощники то все под присмотром, вот и сам начал бегать по городу, наследил, оказался в сфере вашего внимания. То-то же, Виктор Сергеевич, сработала «диктатура Небогатова»!
— Полно, Евгений Владимирович, я только приветствую инициативу командующего флотом по обеспечению безопасности крепости Владивосток и прилегающих районов. Но удивляет, как Николай Иванович мог на такое решиться! Пренебрёг осуждением так называемой «прогрессивной общественности», наплевал на протесты дипломатов, не стал дожидаться высочайшего одобрения…
— А мы все такие, «небогатовские», разве не замечали? — Свенторжецкий повернулся к жандарму. — А всё потому, что Небогатов флот со дна морского вытащил. Не поступи он вопреки всем инструкциям и предписаниям, не рискни, то офицерам и матросам суждено было героически и бесполезно погибнуть во чреве броненосцев и крейсеров, пытаясь «овладеть морем в решающем сражении». Покойный Рожественский, свято соблюдая букву и дух высочайшего повеления, гнал эскадру в Цусимский пролив. С транспортами, с тихоходными броненосцами береговой обороны. Со снарядами, которые, как уже здесь, во Владивостоке стало ясно, — ни к чёрту не годны! Небогатов сыграл по-своему. И выиграл! Оттого авторитет Николая Ивановича так непререкаем.
— То-то я смотрю, матросы с прорвавшихся в мае броненосцев поначалу резко отличались от экипажей владивостокских крейсеров. Все какие-то неистовые, как с того света выскочившие. Нас ещё удивляло, как резво они морды бьют в кабаках агитаторам из числа гарнизона крепости и штатских революционеров.
— Ну, «Громобой» да «Россия» с «Богатырём» тоже быстро стали небогатовскими, — кавторанг довольно рассмеялся, — да и громкая, показательная отставка генерал-адмирала ясно дала понять, после войны флот будет реформирован. И Николаю Ивановичу в деле преобразования флотского хозяйства роль отводится немалая. И мы, войну прошедшие офицеры, за своего адмирала чёрту рога обломаем, тем более отдельным вельможам их куриные головёнки. Это я вам откровенно говорю, Виктор Сергеевич. Военно-морские силы государства — самое современное и передовое, что есть у страны. Флот — соединяет в себе наисовременнейшие достижения технической мысли, высокое искусство дипломатии (одна «демонстрация флага» дорогого стоит) и флот же задаёт работу отечественной промышленности, не менее железнодорожного строительства стимулирует превращение аграрной России в современную, развитую державу.
— Экий вы поэт, пропагандист-милитарист, воспевающий пушки на кораблях, российский Киплинг, — подполковник уважительно, но с улыбкой ответил на пламенный спич Свенторжецкого…
Прибыв в штаб флота, офицеры озаботились сохранением шпиона в более-менее приличном состоянии. Из уважения к офицерскому чину (тут поверили раненому на слово) наручники сняли, но вторично вкололи лазутчику изрядную дозу морфия. Жандарм только головой качал, наблюдая за кавторангом, подсадившим в палату-камеру к сомлевшему японцу, под видом фельдшера, прапорщика из вчерашних студентов, немного знающего язык врага. Учёный прапор должен был слушать и записывать возможный бред самурая.
Небогатов к удаче жандармов и контрразведки отнёсся, вопреки ожиданиям, прохладно: махнул рукой, пообещал завизировать наградной лист и заперся с Клапье де Колонгом в кабинете, поставив на входе кондуктора Приходько, напрочь закрывшего «туловом» дверной проём.
Подумать было над чем. Завершающий аккорд войны, наверняка случится здесь, под Владивостоком. Пока есть хоть малейший шанс нанести поражение русскому флоту, островитяне постараются его использовать.
— Константин Константинович, — контр-адмирал встрепенулся, — пришла пора ваш план задействовать. Вам и карты в руки, командуйте.
— Почему же мой, Николай Иванович, идея кавторанга Беклемишева, я лишь…
— Не скромничайте, полный расчёт сил и средств, взаимодействие подводников с береговыми постами наблюдения и прочая и прочая — всё вашими трудами делалось. А вывести загодя на позиции подводные лодки и попробовать «зажать» броненосную неприятельскую эскадру, между минными заграждениями и подводными миноносцами, то любой гимназист, начитавшийся «Новое время» предложит. Но именно вы, любезнейший Константин Константинович переплавляете теорию в практику. План великолепный, будем надеяться, сработает, поймаем «Микасу»…
— Разрешите исполнять?
— Да не спешите вы, словно мичман юный. Завтра поутру и начнёте осуществление своего «Капкана». А пока, господин начальник штаба Тихоокеанского флота, сходите к шифровальщикам, отправьте Игнациусу с Брусиловым срочную депешу. «Олег», «Аврора» и «Светлана» утром восьмого сентября 1905 года, крайний случай — в полдень, должны выйти во Владивосток. Идти экономическим ходом, беречь машины, вероятна встреча с японскими крейсерами в заливе Петра Великого. Ну и особое внимание на готовность к отражению атак миноносок неприятеля. Начальником отряда назначается капитан первого ранга Добротворский.
Клапье де Колонг решению командующего удивился — скепсис Небогатова по отношению к «фантазёру» Добротворскому был общеизвестен, но виду не подал…
А для «любимчика» командующего, контр-адмирал Брусилова лишившегося трёх крейсеров, уже приготовленных к поддержке десанта, должного взять «на штык» Вакканай, пришло время менять на ходу план операции.
— Василий Васильевич, — Брусилов был мрачен, — я понимаю, конечно, «Светлана», «Олег», «Аврора», как воздух нужны во Владивостоке. Но без крейсерской завесы при планировании захвата города-порта не обойтись.
— Лев Алексеевич, — Игнациус нервно прошёлся по адмиральской каюте флагманского «Николая 1», — но ведь отложить на день другой десант вполне возможно. Срочности нет. Да и вообще, не понимаю, зачем губить десятки, возможно и сотни русских воинов, за несколько недель до заключения перемирия…
— Читайте Чехова, Василий Васильевич, — кавторанг Семёнов, как командир броненосца принимал участие в совещании, — если завелась у России морская пехота, то высадиться ей на вражеской территории просто необходимо.
— Так вы, Владимир Иванович, как раз и командовали тем удачным десантом, всему миру возвестившим о возрождении российской морской пехоты. Повсюду разошлись ваши фотографии на развалинах маяка на мысе Сойя. Что так этот Вакканай дался? Опасаетесь внезапного броска Камимуры? Резонно. Так перенаправьте удар, скажем, на Немуро. А мы уж тут, на «Сисое» вас подстрахуем насколько сможем, если японцы, конечно, решатся раздробить свои силы.
— Господа, давайте мы, направляясь во Владивосток, пройдём вдоль западного побережья Хоккайдо, — Добротворский был рад как можно скорее убраться с Сахалина и боялся что «небогатовский фаворит» Брусилов, сумеет переубедить комфлота, оставит крейсера под своим началом. Подчиняться же въедливому и ироничному контр-адмиралу командир «Олега» ой как не хотел. Тем более командование отдельным отрядом крейсеров давало возможность доказать скептикам и тыловым крысам, на что способны русские моряки когда ими командует настоящий, не кабинетный флотоводец. Добротворский уже составил в уме подробный план прорыва в Золотой Рог с победоносным утоплением большей части японских миноносцев, столь досаждающих броненосной эскадре Бухвостова.
— Зачем, Леонид Фёдорович? — Брусилов искренне удивился. — Если вам и не попадётся Камимура, то посты наблюдения прилежно ваш отряд зафиксируют и передадут данные на эскадры Соединённого флота. Прорыв во Владивосток усложнится многократно.
— Ваше превосходительство, — Добротворский многозначительно откашлялся, — задачей отряда и явится отвлечение вражеских крейсеров и миноносцев на себя. Сейчас в распоряжении Николая Ивановича из неповреждённых крейсеров только «Богатырь» и «Жемчуг», которые пускай и остаются при броненосцах. А «Олег», «Аврора», «Светлана» вполне способны раскатать самурайские бронепалубники. От Камимуры же — уйдём!
— Давайте строго придерживаться указаний командующего, Леонид Фёдорович. Там чётко сказано поберечь машины для финишного рывка во Владивосток, возможно, крейсерам предстоит прорываться через неприятельские отряды. Потому скрытность ваша лучшая защита. Не будем усложнять.
Добровольский недовольно скривился и испросил разрешения отбыть на «Олег» для подготовки корабля к рейду. Когда раздражённый капитан первого ранга покинул адмиральский салон, оставшиеся четыре участника совещания (Брусилов, Игнациус, Семёнов и полковник Васильчиков) не сговариваясь потянулись к остывшему чаю…
— Не понимаю, зачем нужен десант, — Игнациус, отставил стакан, — судя по сводкам из Маньчжурии, японцы вот-вот запросят мирные переговоры…
— Оттого и нужен, для упрочения позиций России. Не забывайте, Василий Васильевич, Порт-Артур, Квантун захвачены японцами, надо что-то для обмена, для торга нашим дипломатам.
— Лев Алексеевич, Владимир Иванович, Сергей Николаевич, и как вы представляете сие действо? Даже перебрось на Хоккайдо 5000, да все 10000 штыков, которые есть на южном Сахалине, что дальше? «Сисой», «Громобой», «Николай» и «Алмаз» десант не прикроют, явись к нам Камимура.
— А не надо прикрывать десант, — полковник Васильчиков рассмеялся, глядя на вытянувшееся лицо Игнациуса, — успокойтесь, Василий Васильевич, перед вами не сумасшедший. Просто у неприятеля нет серьёзных воинских соединений на Хоккайдо, на севере острова вообще крохи. Так, пару батальонов ветеранов если и наскребут, то и хорошо. От больших неприятельских кораблей, если таковые появятся, мы уйдём вглубь острова. Восемь трёхдюймовых орудий укатим на руках, равно как и тридцать два пулемёта. Провианта на неделю берём, а вот патронов поболее, сколько унести сможем. Отобьёмся от крестьян уж как-нибудь, а подводные лодки атакуют броненосные корабли врага, если таковые появятся. «Сисой» отходит к Корсаковскому порту, под прикрытие минных постановок и береговой батареи. «Громобой», «Николай 1» и «Алмаз» уходят в океан. Мы же расширяем плацдарм, если крупных вражеских кораблей нет, то перебрасываем на Хоккайдо максимально возможное число сил, окапываемся, готовимся к обороне.
— Как?! — Игнациус всё также ошарашено смотрел на генштабиста, — Сергей Николаевич, но японцы рано или поздно подтянут крупные силы, артиллерию и уничтожат десант. Пускай даже не пять, а десять тысяч штыков перебросим, но и их недостаточно для удержания вашего плацдарма!
— В том то и дело, Василий Васильевич, — нет у японцев времени и сил. Главное — времени нет. В Маньчжурии решительный перелом в боевых действиях, уж поверьте, я умею читать донесения, которые к нам пересылают из Владивостока. Ояма судорожно тянет время, неделя, максимум две и вся японская армия будет разгромлена и пленена. Оттого и адмирал Того, неминуемо пойдёт ва-банк и не считаясь с потерями постарается разгромить русский флот во Владивостоке. Ояму это уже не спасёт, но гибель броненосцев Небогатова усилит позиции Японии на переговорах.
— Это мы ещё посмотрим, чьи броненосцы тонуть будут, — Игнациус в раздражении сломал карандаш, неизвестно как оказавшийся в руках адмирала-художника.
— Вот именно, Василий Васильевич, вот именно! — Васильчиков выхватил у контр-адмирала половинку карандаша, которой ещё можно было производить начертательные действия, и увлечённо принялся рисовать на салфетке некую карту-схему.
— Смотрите, уникальнейшая ситуация сложилась. Мы точно знаем, что японцы со дня на день запросят мира, что им не до Хоккайдо, что времени нет отправлять гвардейские полки из под Токио к Вакканаю. Вообще нет у японцев ни сил, ни времени. Того и будет блокировать Владивосток, чтоб транспорта с десантом оттуда не пошли на собственно Японские острова. А нас в расчёт не берут, нет у микадо сил отпарировать наш удар! Неужели мы зря почти одиннадцать тысяч солдат и офицеров сконцентрировали на юге Сахалина? Нет, жирную точку в войне поставим мы, здесь присутствующие!
Полковник отложил обломок карандаша, и перед моряками предстала достаточно подробная карта северной части Хоккайдо с расходящимися направлениями ударов десантных батальонов.
— Всё подсчитали, как я посмотрю, а вы, Сергей Николаевич, весьма неплохой художник-график, — Игнациус уважительно глянул на полковника.
— Много пришлось в Академии чертить, набил руку, да и что тут рассчитывать, — генштабист достал из портфеля какие-то листы, — вот, смотрите, «Сисой» с «Николаем» разносят оборону Вакканая, а десант на «Алмазе» и на «Кубани» после подавления сопротивления подходит прямо к причалам и беспрепятственно высаживается. Я то вижу, каков боевой подъём у солдат и офицеров. Практически все идут добровольцами, верят в победу. Готовы, если придётся, и погибнуть во славу Отечества. Н-е-е-е-т, таких орлов третьеразрядные территориальные батальоны японской армии не остановят.
— Что скажете, Лев Алексеевич, — Игнациус посмотрел на Брусилова.
— Командующий поставил задачу произвести серьёзную демонстрацию, чтобы иметь дополнительные козыри на мирных переговорах. По морской части, в деле переброски пехоты на Хоккайдо я проблем не вижу. Что же касается заверений господина полковника, что за две недели десант не будет разбит, окружён, не протянет ноги с голоду и холоду, в общем — продержится на негостеприимной японской земле до перемирия между империями, тут у меня есть сомнения. Но исключительно оттого, что я в сухопутной кухне слабо ориентируюсь.
— Владимир Иванович, вы что думаете?
— Сергей Николаевич закончил Академию Генерального штаба, профессионал. За последние пару месяцев проштудировал все материалы по Японии. И если он уверен в успехе, то стоит рискнуть.
— Меня же брат до конца жизни шпынять будет, — Брусилов рассмеялся, — как же так, поспособствовал младшенький десанту на территорию врага, а старшего брата, командира десантного корпуса, не переправил…
— Решено, готовимся к высадке, — Игнациус перекрестился, — мне же, как отвечающему за Сахалин, остаётся надеяться, что отправив все батальоны на Хоккайдо, сумеем избежать десанта неприятеля на нашу территорию.
— Василий Васильевич, — полковник вскочил и яростно жестикулируя принялся убеждать несговорчивого адмирала, — да откуда силам взяться у самураев? Ротами японцы сдаются в Маньчжурии! Ротами! Когда такое было?!
Далее разговор пошёл о деталях предстоящей операции. С одной стороны уверенность Васильчикова и его готовность в случае появления превосходящих сил Соединённого флота уйти вглубь японской территории заставляли по новому взглянуть на само предназначение морской пехоты. Дерзкий рейд по вражеским тылам несомненно встряхнёт японское общество, прибавит пару козырей российским дипломатам. А уничтожить десять отборных батальонов силами ополчения, это действительно задача из разряда неисполнимых. Если, конечно, у десанта в достатке боеприпасов. Потому вопрос о снабжении патронами был заглавным.
Особенно заинтересовала моряков «ловушка Васильчикова», предложившего на месте высадки устроить засаду подводных лодок. Брусилов, Игнациус и Семёнов представили себя на месте японских адмиралов и каперангов. Представили и ужаснулись коварству полковника. Они-то непременно повели бы свои корабли к побережью, дабы уничтожить наглых захватчиков, топчущих родную землю. Повели бы и попали под торпеды «Форели» и «Касатки»…
На что способны утлые судёнышки показал экипаж «Сома», выбивший из строя эскадренный броненосец «Фудзи». Тогда только малый опыт и повреждения русских броненосцев позволили увести «Фудзи» на ремонт. Но успешная атака князя Трубецкого, сорвавшая операцию против Владивостока, сыграла едва ли не стратегическую роль в войне, заставив Соединённый флот Японской империи укрыться на базах, отдав на время господство на море эскадрам Небогатова.
И вот теперь в последние недели войны попробовать поймать противника «на живца»! Нет, всё-таки в Генеральном штабе толковые офицеры служат, решили моряки, окончательно признав сухопутного Васильчикова за своего. А когда в разговоре выяснилось, что у полковника сын десяти годочков бредит морем, то заслуженные адмиралы поклялись составить могучую протекцию Васильчикову младшему в Морской Корпус…
Разговор с командиром «Донского» прошёл на ходу, Небогатов спешил в порт, а Блохин как раз прибыл в штаб флота.
— Константин Платонович, голубчик, спешно принимайте «Богатырь». Возьмите с собой с «Донского» лучших комендоров, артиллерийских офицеров, механика, аварийную команду также переведите, подумайте кого ещё надо. Я делаю «Богатырь» флагманским кораблём флота и до самого окончания боевых действий, на одном мостике нам стоять. Переизбыток на крейсере специалистов не так страшен, как их нехватка в самый решающий момент. Да, и сигнальщиков забирайте, мало ли что. Потеснятся, и в кубриках и в каютах, война.
— Дальние походы не намечаются? — Блохин, как всегда зрил в корень…
— Нет, в заливе имени первого императора всероссийского будем болтаться, прости меня Господи, как неприкаянные, ждать Того и мира.
— Понятно.
— Три, нет, всё-таки четыре часа вам даю, на принятие командования. Через четыре часа «Богатырь» должен быть в море, пробегитесь до острова Аскольд, там японские миноносцы как собаки медведя, пытаются обложить «Сенявин». Но будьте внимательны, могли азиаты и мин плавучих набросать. Впрочем, чего это я вас, Константин Платонович учу, кто во Владивостоке главный дока по окрестным водам?
Распрощавшись с Блохиным, комфлота поспешил на «Изумруд». По весёлому и злому мату капитана первого ранга Ферзена было ясно — не так страшна пробоина, как её расписали адмиралу.
— И вам здравия, — отмахнулся от попытки торжественной встречи Небогатов, — Василий Николаевич, что с крейсером? Насколько сильно захромал ваш рысак?
— Всё хорошо, ваше превосходительство, умельцы с «Камчатки» просто кудесники и чародеи. Не скажу за полный ход, всё-таки заплатка поставлена временная, до докового ремонта, но двадцать узлов выжмем, коль придётся.
— Да нам сейчас не столько лишние два-три узла нужны, а скорее ваши комендоры замечательные, перетопившие половину японских миноносцев. Будьте готовы к выходу на позиции через сутки, лёгкие силы неприятеля нагло, не считаясь с возможными потерями, полезли в залив. Наблюдатели береговые и с аэростата телефонируют о дымах с зюйда. Похоже на Владивосток от Гензана идёт весь Соединённый флот. ВЕСЬ!
— Ого, дождались, — Ферзен хотел выматериться, но перед начальством не посмел, — кгхм, значит началось, как вы и предсказывали, Николай Иванович.
— Ай, что тут непонятного, — Небогатов, пользуясь преимуществом должности комфлота, всё-таки дал волю эмоциям, коротко и ёмко охарактеризовав проблемы оппонента. — Того от Владивостока уйдёт или победителем, или утопнет, пытаясь прорваться к городу.
— Неужели возможен штурм Владивостока с суши? — Ферзен удивлённо воззрился на адмирала.
— Окститесь, Василий Николаевич, с чего вдруг? Японцам против Линевича в заслоны, прикрывающие отход армии, выставить некого. Нет, мы получаем набег исключительно силами флота. Ну, а уж как отобьёмся — от нас зависит. Потому грузите полуторный запас снарядов, «Изумруд» как гроза миноносцев назначается в охрану острова Аскольд. Самураи знают, что там расположена воздухоплавательная рота и постараются лишить Тихоокеанский флот «всевидящего аэростатного ока». Вам же предстоит пресечь атаки неприятельских миноносцев на базу летунов.
Пока командующий Тихоокеанским флотом нещадно ругал себя за «бестолковое разбазаривание крейсеров», — действительно, во Владивостоке на каждый исправный крейсер сейчас приходилось по три броненосца (если считать с ББО), две миноноски и броненосец береговой обороны «Адмирал Сенявин» героически «отстаивали» от полудюжины вражеских миноносцев остров Аскольд.
Японцы с предельных дистанций лупили по площадям, надеясь повредить аэростат, а комендоры «Сенявина» не давали обнаглевшим самураям подойти совсем уж близко, для уверенного поражения целей. То, что на острове были складированы и запасы топлива для подводных лодок, вызвало невероятную озабоченность у «ныряльщиков», просивших командующего усилить оборону Аскольда.
Командир броненосца береговой обороны, капитан первого ранга Сергей Иванович Григорьев очень хотел отличиться и «завалить япошку», но за три часа, выпустившие под две сотни снарядов 120-миллиметровые орудия, даже близкого накрытия не добились. Разбрасывать же десятидюймовые снаряды по юрким и неуязвимым корабликам при отвратительной стрельбе средним калибром, каперанг считал пустой тратой боеприпасов и довольно жёстко пресёк все просьбы старшего артиллериста.
— Сергей Иванович, разрешите врезать по супостату главным калибром. Глядишь, и отгоним наглецов.
— Стреляй вы точно, добейся попаданий, макаки бы и от 120-миллиметровок бежали, — Григорьев был зол на пушкарей, но ведь с него, как с командира — первый спрос, потому и сдерживался каперанг.
— Но если попадём, зацепим, тогда надо быстро добивать из…
— Вы сначала попадите, лейтенант, — оборвал артиллериста командир и демонстративно отвернулся от офицера…
— Есть! Накрытие! Нет, попали! Дымит гадина! Ура! — сигнальщики «Сенявина» как будто подслушали разговор на мостике.
Увы, японец, даже заполучив снаряд в дымовую трубу, скорости не сбавил и продолжил выписывать «вензеля» в 40–45 кабельтов от броненосца.
Григорьев, было воспрянувший, мрачно выругался и начал выискивать так и неопознанную им по силуэту подводную лодку, с полчаса как демонстративно погрузившуюся в направлении неприятельских кораблей. Впрочем, расчёт подводников, что одно только лишь их появление испугает врага, не оправдался. Как крутили миноносцы круги и восьмёрки, дразня никчёмных комендоров «Адмирала Сенявина», так и продолжали.
Пара вражеских миноносцев нахально отделилась от отряда и «подбежала» к броненосцу береговой обороны кабельтов на тридцать, издевательски постреливая по «Сенявину».
Григорьев, наблюдая близкие падения и подрывы трёхдюймовых снарядов, замысловато выругался. Надо прятаться под броню, уходить с мостика. Но каков позор, средь бела дня крохотные скорлупки навязывают пусть небольшому, но броненосцу, свои правила игры.
— Пантелеев, — зычно крикнул каперанг, — пора проучить узкоглазых, пускай башни отработают по наглецам!
По иронии судьбы первый же пристрелочный залп дал накрытие. Японец, запарил и на десяти-двенадцати узлах начал «отползать» от неприятеля. Второй и третий залпы башен дали большой разброс, один снаряд точно угодил в захромавшего врага, но другие ближе двух-трёх кабельтов от подбитого корабля не падали. К повреждённому миноносцу рванул его собрат и начал спешно принимать команду на борт, остальные же четыре показали корму и на полном ходу уходили на зюйд-ост.
— Что за чертовщина, — Григорьев, перешедший (плевать на возможные насмешки) в рубку, не мог понять вражеской логики. Две жалкие русских миноноски любой японский минарь давил не напрягаясь, а чтоб одному броненосцу целых пять самурайских больших миноносцев да покалеченного коллегу оставили…
— «Богатырь»! Летит узлах на двадцати двух-двадцати трёх, — молоденький мичман, прибывший недавно из Севастополя, не мог сдержать восторг. — Теперь понятно, почему япошки как засуетились!
— А засуетились они, господин мичман, — командир добавил максимум сарказма, — оттого, что наши доблестные артиллеристы в кои-то веки удосужились не выпалить в белый свет как в копеечку!
Григорьев поспешно кинулся на мостик. Повреждённый миноносец заваливался на левый борт, очевидно кингстоны открыты, коль команду сняли, нет нужды добивать. Но что делает Стемман?! Хотя, какой к чёрту Стемман, Александр Фёдорович на излечении. И непонятно, что за напасть приключилась с героическим каперангом, — гангрена или белая горячка. Интересно, кого «Старик» поставил исполнять должность командира «Богатыря»?
Между тем «Богатырь», не обращая ни малейшего внимания на удирающего неприятеля, хотя вполне мог бы погонять стервецов, подлетел к подбитому миноносцу и начал сбрасывать с правого борта шлюпки. О таком развитии событий Григорьеву сообщили сигнальцы, забравшиеся на самую верхотуру, «Богатырь» корпусом закрыл миноносец и что там происходит, было не разглядеть. Хотя, что там непонятного? Медленно тонущий корабль, да без команды. Наверняка сейчас богатырёвцы попытаются спасти миноносец, запризовать, затрофеить.
Командир «Сенявина» вздохнул. Если принять во внимание, что его броненосец изначально находился рядышком с подбитым врагом, то можно было и ускориться с неспешных, позиционных трёх узлов до хотя бы двенадцати, первыми добраться до покинутого командой миноносца. Но ещё вопрос — сумел бы экипаж «Сенявина» и он, командир, быстро организовать аварийную партию? Увы, сам себе Сергей Иванович Григорьев мог честно сказать — не получилось бы. Но, интересно, кто такой ловкий и оборотистый на мостике «Богатыря»? Старший офицер крейсера слёг вслед за Стемманом, — воспаление лёгких. Кого же назначил «Старик»?
Миноноски подбежали к крейсеру и приняли деятельное участие в спасении трофея.
— Семафор на «Богатырь», — приказал командир «Сенявина», — Требуется ли наша помощь? Капитан первого ранга Григорьев.
Через минуту был получен ответ: «Благодарю, справимся. Капитан второго ранга Блохин».
— Всё ясно, — рассмеялись мичмана, высыпавшие на палубу, — ну кто на флоте может быть хозяйственнее Константина Платоновича. Всё в дело, всё в дом, как говорят в народе.
Через час напряжённой борьбы за живучесть, усилия команд «Богатыря» и деятельно помогавших миноносок увенчались успехом — трофей выправился и заметно «выскочил» из воды. Подоспевшие «Блестящий» и «Безупречный» взяли японца на буксир, на нечаянно запризованном корабле оставалась команда с «Богатыря», сам же крейсер, дав полный ход пошёл на маячивший южнее неприятельский миноносный отряд. Японцы вели оживлённые переговоры по радио, и Блохин опасался, что обозлённые сыны Ямато вызывают бронепалубники, находящиеся неподалёку.
В самом деле, каково гордецам-самураям, составляющим большинство офицерского корпуса Соединённого флота, наблюдать, как корабль их отряда уводят под чужим флагом. Наверное, не все японские офицеры, особенно с затрофеенного миноносца, переживут сегодняшний день. Сэппуку штука серьёзная. Тогда почему командир отряда миноносцев не даёт приказ атаковать, не пытается хотя бы «своего» утопить. Бережёт корабли и людей? Репутация то у крейсера Стеммана ого какая. Блохин чертыхнулся и дал команду открыть огонь. Что с того, что дистанция запредельная для шестидюймовок «Богатыря». Но надо показать зубы, надо. И срочное радио командующему. Пусть высылают серьёзное прикрытие, чтоб наверняка довести миноносец, как оказалось — «Касуми», до гавани. К счастью, опасения временного командира «Богатыря» не оправдались, японские крейсера не появились, а спешно вышедшие навстречу буксируемому трофею «Ушаков» и «Апраксин» плюс «Сенявин» и «Богатырь» были явно не по зубам пятёрке вражеских миноносцев.
Небогатов, Клапье де Колонг и Бухвостов как раз рассматривали карту залива Посьет куда сутки назад ушли подлодки «Сом» под командованием кавторанга Беклемишева, «Скат» и «Фельдмаршал граф Шереметев». Вице-адмирал просил доблестных подводников загрузить максимально возможное количество провизии и бензина, чтобы оставаться на позициях как можно дольше и ударить по кораблям линии Соединённого флота с тыла. Помочь подводным миноносцам должны были посты наблюдения, развёрнутые от корейской границы до залива Находка, снабжённые не только телефонной и местами даже радио связью, но и голубями-почтарями. Причём, зачастую именно птицы были самым быстрым и надёжным каналом связи наблюдателей со штабом Тихоокеанского флота. Свенторжецкий передал командирам подлодок свежие коды сигналов, дабы «перекличка» с берегом была двусторонняя. Кавторанг рассчитывал, что даже ночью, в условленное время семафор с постов наблюдения сможет довести до экипажей «Сома», «Ската» и «Фельдмаршала графа Шереметева» срочную информацию от командования. Хотя бы как на учениях в июле-августе, когда более половины сообщений всё же дошли до «ныряющих»…
— Ай да Константин Платонович, ай да … молодец! — Небогатов, обычно флегматичный и хладнокровный, узнав о знатном трофее, шутка ли — боевой корабль Соединённого флота входит в гавань Владивостока под Андреевским флагом, возликовал. — Блохина к Георгию, и плевать что уже получил. Будет ему третьей степени орден Святого Георгия и погоны капитана первого ранга. Прямо на пирсе вручу! И погоны и орден! Свой отдам!
— Николай Иванович, вы всё-таки решили воспользоваться правом, данным вам государем и повысить в чине капитана второго ранга Блохина?
— Точно так, Константин Константинович. Приказ пишите прямо сейчас, а представление на орден перешлю в Петербург чуть позже, когда все нюансы завладения японским миноносцем выясним. Ну и Григорьева надо обязательно отметить и его артиллеристов, стреножили то вражину сенявинцы.
В ночь с девятого на десятое сентября 1905 года в штабе Тихоокеанского флота свет горел во всех окнах. Хейхатиро Того привёл свои грозные эскадры к Владивостоку и, судя по сведениям от наблюдателей, это не скоротечный набег, а начало серьёзной и длительной операции по блокаде русского флота. Одних только угольщиков и транспортных кораблей самураи подогнали к заливу Петра Великого более десятка.
«Аврора», «Олег» и «Светлана» по приказу Небогатова во Владивосток не пошли, а крейсеровали в полусотне миль юго-восточнее острова Аскольд. Автономность крейсеров позволяла находиться в море достаточно продолжительное время, а в случае чего отряд Добротворского мог уйти и на Сахалин и в Николаевск на Амуре. А коль связь прекрасная, пуская повисят над Того, угрожая японцам с фланга. К ним же должен был присоединиться и «Громобой», спешащий от Вакканая, где морская пехота таки начала высадку. Радиостанции на кораблях мощные, не потеряются в Японском море, соединятся. Сутки назад ушла телеграмма и Лилье — оставить «Рион» и «Урал» вблизи Чемульпо, прорываться на «России» Цусимским проливом (в светлое время суток), и соединиться с отрядом Добротворского, точнее уже Брусилова…
Если всё пройдёт, как рассчитывал Небогатов, то пять сильнейших русских крейсеров, преградивших (пусть и формально) путь Соединённому флоту к метрополии, заставят японцев изрядно понервничать.
Все оставшиеся на базе подводные лодки были выведены на позиции к острову Стенина. Их охраняли «Богатырь» и «Блестящий» с «Безупречным». Крейсеру и миноносцам предписывалось при появлении передовых сил неприятеля постараться отогнать вражеские дозоры, отвлечь их внимание, ну а «ныряющим» постараться превзойти князя Трубецкого, «убавить линию Того», как напутствовал отважных подводников комфлота. Капитан первого ранга Блохин, прохаживаясь по мостику нет-нет, да и косился на новенький погон. Небогатов устроил «Богатырю» торжественную встречу. С оркестром! Вручив погоны капитана первого ранга опешившему Блохину, вице-адмирал долго и с удовольствием фотографировался с экипажем и офицерами «Богатыря», запечатлелся и на палубе трофея. Командующий наплевав на приличия, субординацию и придворный этикет заявил, что новый эскадренный миноносец войдёт в состав Тихоокеанского флота под именем «Капитан второго ранга Георгий Керн», чем вызвал небывалый восторг у окружающих. Телеграмма в Петербург уже была послана, и все понимали, — Николай Романов решение адмирала Небогатова не поменяет. Даже если бы и очень хотел.
Кстати, обнаружилась и причина, прозаическая и где-то даже анекдотическая, объясняющая, почему удалось так легко захватить «Касуми», ставший «Кавторангом Керном». Командир японского миноносца, когда десятидюймовый снаряд с «Адмирала Сенявина» разворотил машинное отделение, приказал открыть кингстоны и решил погибнуть вместе с кораблём. Для верности самурай намеревался ещё и подорвать «Касуми», но когда капитан-лейтенант спускался в трюм, трёхдюймовый снаряд, перекатывающийся по палубе, очевидно из-за крена покатился не туда, куда следовало и знатно приложил по кумполу невезучего командира, упав на него с двухсаженной высоты… Капитан-лейтенант валялся в беспамятстве, когда аварийные партии выправляли крен трофея и пришёл в себя только во Владивостоке. По совету Свенторжецкого, доктора надёжно зафиксировали руки-ноги самурая, дабы предотвратить попытки самоубийства, а спешно явившийся в палату Небогатов (при всех регалиях) передал через переводчика, что восхищается доблестью отважного офицера, сочувствует его невезению и категорически запрещает думать о харакири. Депеша адмирала Небогатова адмиралу Того о трагических обстоятельствах пленения командира «Касуми» лежала рядом с пленником, на тумбочке.
Контр-адмирал Бухвостов в решающий бой шёл на родном «Александре», комфлота на такое решение младшего флагмана, идущее в разрез с его предписанием не держать адмиральский флаг на кораблях, которыми недавние каперанги ранее командовали, никак не отреагировал. Миклуха, передав в отряд бородинцев «Наварин», также решил принять «последний и решительный бой» на «Ушакове».
Расклад получался преинтересный и явно не в пользу русских. Против четырёх броненосцев Того и «Ниссин» с «Кассуга» выходили четыре бородинца и «Ослябя» с «Навариным». Тут примерный паритет соблюдался. Но пяти крейсерам Камимуры противостояли лишь три махоньких броненосца береговой обороны. Формально у Того было огромное преимущество. И даже если «Громобой» и «Россия» соединятся с «Олегом», «Светланой», «Авророй», японским «броненосцам второго класса» противостоять ой как сложно. Впрочем, все эти расчёты хороши для классического эскадренного сражения, когда броненосные колонны пытаются сделать «Кроссинг Т», маневрируют…
В заливе же Петра Великого «правильного морского боя» не провести, и это, конечно, понимает японский адмирал. Мины, подводные лодки, береговые батареи в конце концов (если Небогатов не примет бой и укроется в Золотом Роге).
Только время работает против командующего Соединённым флотом, потому и пошёл Того ва-банк, нацелился на короткий и яростный штурм Владивостока.
Рапорт Добротворского о полном отсутствии на маршруте японских военных кораблей только подтверждал концентрацию всех сил противника под Владивостоком. А значит — надо выстоять, выиграть время, загнать обозлённых, потерявших осторожность самураев на мины или под удар из-под воды.
Клапье да Колонг, дежуривший у шифровальщиков и самолично таскающий радиотелеграммы в кабинет Небогатова, был невероятно взволнован.
— Ваше превосходительство, по донесениям с наблюдательных постов, основные силы японского флота сосредоточены в заливе Посьета, там стоят угольщики и броненосцы.
— Это точно? — Небогатов не мог поверить такой удаче, ведь именно там должны находиться ТРИ лучшие подводные лодки! И если хоть одна не оплошает…
— Весьма вероятно, там наблюдателем поставлен флотский унтер-офицер, именно он передал казакам записку, с которой те и добрались до телеграфа.
— Помоги нам Господь, — комфлота и начштаба синхронно перекрестились на икону.
— Что ещё, Константин Константинович?
— Из Циндао телеграмма. Лилье получил по радио ваш приказ, отправленный через германских друзей, и сейчас направляется к немцам, для подтверждения депеши от нашего дипломатического агента. Очевидно, опасается японской провокации, не доверяет радио.
— Понимаю Владимира Александровича, сам не верю в это чудо прогресса. Это значит ближайшие двое-трое суток «Россия» нам не помощник, поди ещё и забункероваться надо перед прорывом…
Работа мощной германской радиостанции в Циндао, через которую можно было передать сообщение на крейсирующие в Восточно-Китайском море «Россию», «Урал», «Рион», здорово облегчала боевую работу русским рейдерам. Но и немцы в накладе не оставались. Во-первых их пароходы не подвергались досмотру, а во-вторых, тевтоны приобретали неоценимый опыт современной войны на море, тем более на отряде Лилье находились их наблюдатели.
— Николай Иванович, но как быть с «Рионом» и «Уралом»? Вы же сами неоднократно говорили, что без «России» два парохода Доброфлота будут уничтожены англичанами. А вы их к Чемульпо отправляете, дразните британского льва.
— Не отрицаю, говорил. И готов подтвердить свои опасения. Не верю я просвещённым мореплавателям, любой пакости от них жду. Но надо рискнуть. Едва «Россия» пройдёт Цусиму, японцы потащат «Варяга» в метрополию. Чёрт, совсем упустил из вида! Командирам «Риона» и «Урала» в случае выхода «Варяга» под нейтральным флагом и под конвоем британцев, атаковать и топить бывшую красу и гордость русского флота. Не считаясь с последствиями. Быть готовыми к бою с британскими крейсерами. Первыми не начинать. Но отвечать, если начнётся, сразу и всерьёз. Не зря же поставили на вспомогатели дополнительно по шесть германских стопятимиллиметровок.
— Генерал-лейтенант Казбек просит срочно принять по неотложному делу, — в кабинет командующего осторожно заглянул адъютант.
— Зови, — коротко приказал Небогатов.
— Ваше превосходительство, — с ходу начал комендант крепости Владивосток, — беда!
— Что случилось, Георгий Николаевич? Неужели японцы высадили десант?
— Хуже, Николай Иванович.
Небогатов и Клапье де Колонг удивлённо уставились на взволнованного генерала. Ему-то чего переживать, противостояние русского и японского флотов коменданта не затрагивают абсолютно. Вряд ли японцы разгромят и уничтожат Тихоокеанский флот, а потом примутся за крепость. А гипотетическое поражение флота, потеря нескольких ценных кораблей для сухопутного генерала вообще никак на карьеру повлиять не могут. Почему же такой нерв, такая тревога?
— Что может быть хуже, Георгий Николаевич? Не пугайте нас так.
— То есть не хуже, но и не лучше. В общем, плохо дело.
— Опять двадцать пять, — уже разозлился Небогатов, вспомнивший о своём «наместничестве», — извольте излагать факты, господин генерал-лейтенант, а не пародировать гимназистку из анекдота, не знающую как сообщить родителям о внезапно приключившейся беременности.
— В гарнизоне бунт! — Казбек, выговорив наконец-то страшное слово, схватил графин с водой и опустошил его наполовину, не прибегая к помощи стакана.
— Присядьте, Георгий Николаевич. На вас смотреть страшно, того и гляди удар хватит, вон как покраснели. Какой бунт, почему бунт? Только вчера офицеры и солдаты гарнизона приветствовали экипажи «Сенявина» и «Богатыря», орали так, что я оглох на оба уха. И эти молоды да взбунтовались? С чего вдруг?
— Да ни эти! Бородачи взбунтовались!
— Какие бородачи? — Небогатов глянул на Клапье де Колонга, — послушайте, генерал, уже не только я, но и мой начальник штаба сомневается в вашем психическом здоровье. Дорогой Георгий Николаевич, да скажите вы пять фраз подряд, внятно и понятно. Что произошло? Какие к чёрту бородачи-бунтовщики?
— Хозяйственные роты, помните, по вашему приказу учреждали, узкоколейку до шахт прокладывать. Условие было, что кто там работает, не попадает в десант на Японию.
— И что, — искренне не понимал собеседника Небогатов, — никто отцов семейств, киркой намахавшихся, в транспорта не грузит и на Японские острова не посылает.
— Не о Японии речь. Солдатики только-только вернулись в казармы, как новость о японском флоте, пришедшем к Владивостоку, узнали. Отражать вражеское нападение и погибать не желают категорически, разобрали оружие, выстроились во дворе казарм и требуют отправить их в Россию. По домам. Говорят, что договор у них такой с адмиралом Небогатовым.
Клапье де Колонг не на шутку перепугался, когда побагровевший командующий Тихоокеанского флота сполз под стол. Приступ смеха у вице-адмирала продолжался без малого минуту. На корчащегося под столом Небогатова смотрели контр-адмирал Клапье де Колонг (с облегчением, жив начальник) генерал-лейтенант Казбек (обиженно — что тут смешного) и кондуктор Приходько, (вломившийся без спросу в кабинет на крик начштаба: «Николай Иванович, что с вами» — недоумённо)…
Отсмеявшись, вице-адмирал уселся в кресло.
— Простите, Георгий Николаевич. Это нервное. Но как! Как! Какова логика! Не побояться офицеров, порасхватать винтовки и с оружием в руках требовать, чтоб их не посылали в бой. Против своих офицеров штыки, а японцы бы вдруг высадились, интересно, побросали бы бородачи оружие перед лицом врага? Или стали отбиваться?
Небогатов прошёлся по кабинету, повернулся в Казбеку и уже серьёзно сказал.
— Слово адмирала Небогатова, никто почтенных отцов семейств в бой не пошлёт. Наоборот, за тяжёлый, ратный труд, обеспечивший Тихоокеанский флот и город Владивосток углем, заслужили досрочную демобилизацию. Никаких последствий, никаких репрессий эта глупая выходка не повлечёт. Хорошо бы выявить подстрекателей, если таковые были, но тут уж пускай Свенторжецкий и жандармы крамолу выискивают. Георгий Николаевич, нет у меня времени по казармам бегать, уговаривать солдатиков. У нас сам Того гостит, надо принять со всем радушием. Пускай человек десять, двадцать выборных приходят, я им повторю, что вам говорил. Войне вот-вот конец, а бородачи дурить начали. Понимаю, домой хочется, к жёнам, детям. Но! Беспорядков и бунта адмирал Небогатов не допустит, если не разойдутся по казармам — морская пехота и сводные роты с кораблей наведут порядок.
Проводив генерала до экипажа, начштаба Тихоокеанского флота с облегчением закурил и наслаждался тишиной. Скрипнула створка открываемого окна и командующий призвал своего верного паладина.
— Константин Константинович, всё дымите? Поднимайтесь, подоспели свежие новости от Игнациуса.
Ранним утром десятого сентября 1905 года эскадренный броненосец «Сисой Великий» медленно и величаво вломился в акваторию порта Вакканай. Несколько древних береговых орудий уцелевших или наспех восстановленных после давешнего обстрела порта «Александром» и «Суворовым», были подавлены противоминным калибром «Сисоя» менее чем за четверть часа. Прислуга, посечённая осколками и контуженная близкими разрывами шестидюймовок, которые Озеров таки решил ввести в действие, почти вся осталась на батареях. За броненосцем к разбитым причалам подскочил «Алмаз» и осторожно-преосторожно, выпустив вперёд три катера, пытающиеся поработать тральной партией, подошёл к берегу. С крейсера-яхты, перегруженного морской пехотой, сбросили два десятка шлюпок, собранных со всех кораблей, находящихся сейчас у северной оконечности Хоккайдо.
И хотя русская эскадра изрядно поубавила в мощи — вслед за «Олегом», «Авророй» и «Светланой» к Владивостоку, сразу по получении депеши от командующего, прямо в ночь спешно сорвался Брусилов на «Громобое», оставшихся кораблей с лихвой хватало для обеспечения десантирования.
Если конечно японцы не навалятся с моря. Но Того все силы стянул в залив Петра Великого и потому орудиям «Сисоя Великого», «Императора Николая 1», «Алмаза» и «Кубани» береговая оборона ничего серьёзного противопоставить не могла.
Полковник Васильчиков ступил на японскую землю не первым — несколько десантников обогнали высокое начальство, но едва выскочив из шлюпки, офицер рванул к покорёженным русскими снарядами причалам. Через пару часов городок был захвачен, правда, без потерь не обошлось. Десятка полтора японских солдат, под предводительством однорукого лейтенанта, открыли беспорядочный огонь по высаживающимся на священную землю Ямато врагам. Был убит один и ранены четверо десантников. Обозлённые морпехи, добравшись до суши быстро перестреляли смельчаков, а калеку лейтенанта штыками посекли в лоскуты. Впечатлённые увиденным, из щелей и прочих укромных мест вылезли ещё десятка полтора солдат с заранее поднятыми руками. Это были мальчики лет четырнадцати-пятнадцати и старики за шестьдесят, ранее служившие в армии или полиции, а сейчас спешно повёрстанные в местный батальон территориальной обороны. Один из ветеранов сносно говорил по-русски и пояснил Васильчикову, что рота под командованием капитана отошла южнее, чтобы не погибать бесцельно под огнём корабельных орудий. А их оставили задержать сколько возможно русских варваров, дать время отрыть окопы и подготовиться к полноценной обороне. Полковник весело выругался, как же, отроют узкоглазые окопы — могилы себе отроют, и приказал поручику Еремееву с разведывательной командой произвести поиск в южном направлении. То, что убогие силы самообороны смогут оказать достойное сопротивление, Васильчиков не верил, а дюжина трёхдюймовок, с лучшими расчётами и огромным запасом снарядов, как раз сейчас выгружаемых с «Кубани» прямиком на причал, расколотит любой очаг японской обороны. Важно сберечь жизни русских воинов, не бросать их в штыковую на самурайские пули. Полковник-генштабист очень хотел войти в историю не только собственно захватом японской территории, но и минимальными потерями среди десантников. Несколько десятков мирных жителей, преимущественно женщин, детей и глубоких стариков собрали в двух зданиях городка и водрузили над строениями стяг Красного Креста. «Кубань» выгрузив морпехов, снаряжение, продовольствие и боеприпасы, ушла к Курильским островам, проверить — на месте ли российские стяги, установленные «Днепром», или недовыловленные японцы снесли знаки, указывающие на то, что Российская империя всерьёз вознамерилась вернуть Курилы под свою юрисдикцию. Командующий Тихоокеанским флотом этот вопрос числил среди наиважнейших, а флагманы адмирала Небогатова распоряжения вождя выполняли от и до, не чета командирам Порт-Артурской эскадры, забалтывавшим летом 1904 года прямые и недвусмысленные указания самого государя о прорыве во Владивосток. К четырём часам пополудни «Сисой», «Николай» и «Алмаз», прощально погудев, направились в Корсаковский порт, обещая вернуться завтра поутру с новыми батальонами.
Простой подсчёт показывал, что на севере Хоккайдо к вечеру первого дня вторжения оказались 2432 российских десантника при дюжине орудий и четырёх десятках пулемётов. Начитанный генштабист Васильчиков вспомнил о Марафонской баталии, когда от поручика Еремеева прибежал запыхавшийся связной. Следопыты поручика первыми обнаружили японцев, скрытно подобрались к врагу и после трёх прицельных залпов по окапывавшимся территориалам, бросились в штыки. Противник потерял шестьдесят два человека убитыми, раненых и пленных было с полсотни. Несколько азиатов убежали, за ними по пятам шли разведчики и постепенно отлавливали. Отменно подготовленный отряд Еремеева потерь не имел. Как и предполагал полковник, организованной вооружённой силы неприятеля поблизости не было. Офицеры рвались расширить плацдарм, но Васильчиков, отправив к разведчикам две роты и четыре пулемётных расчёта, дал команду обустраиваться на ночлег и наметил несколько точек, где необходимо развернуть наблюдательные посты. Надзирать предстояло и за сушей и за морем, чтобы возможный рывок на север японских крейсеров не застал врасплох как десантников, так и обеспечивающие их переброску корабли. Правда от отправки наблюдателей на острова Ребун и Рисири после долгих размышлений пришлось отказаться. Полтора десятка флотских сигнальщиков, направленных Игнациусом в десант, и прекрасно разбирающихся в силуэтах кораблей Соединённого флота, весело матюкаясь полезли на вершины близлежащих от побережья горушек. Морские бинокли и подзорные трубы, презентованные купечеством Владивостока доблестным покорителям Японии, пришлись как раз кстати.
Первая ночь на Хоккайдо отважных покорителей Страны Восходящего солнца прошла спокойно. Единственной проблемой стала неожиданная поломка радиостанции, специально доставленной из Владивостока для организации постоянной связи командира десанта с Сахалином и кораблями прикрытия. Прапорщик, отвечающий за радио, краснел, бледнел, тянулся перед суровым начальством и клялся всё исправить и наладить, но так и не преуспел.
Задремал полковник в пятом часу утра, и как ему показалось, тотчас же был бесцеремонно разбужен.
— Сергей Николаевич! Господин полковник!
— Что случилось? А, это вы прапорщик! — Васильчиков рефлекторно глянул на хронометр — половина шестого, спал час «с хвостиком». — Что произошло?
— Получилось! У меня получилось!
— Что получилось?
— Радиоаппарат заработал, там была ослаблена прокладка, а мы этого вначале не заметили, а потом не проверяли, думая, что всё в исправности. А потом…
— Отставить! Говорите по существу. Меня не интересуют технические мелочи. Радио работает?
— Так точно! Пять минут назад была перехвачена передача сигналов между нашими кораблями.
— Не японскими? Точно нашими?
— Да, кажется «Сисой» и «Алмаз», их позывные есть у радиотелеграфиста.
— Вот и славно, ложитесь-ка вы спать, господин прапорщик. За усердие и ночные бдения хвалю, дельный офицер не успокоится, пока не устранит неисправность. Но сегодня вам предстоит весь день быть у радиотелеграфа, отдохните хоть несколько часов.
Полковник, поняв, что уже не уснёт, беззлобно чертыхнулся в адрес старательного прапорщика, хотя в глубине души был несказанно доволен. Первый в мире десант на территорию противника с использованием средств радиосвязи несомненно войдёт в военные учебники, опыт отряда Васильчикова будет изучаться в Военных Академиях всего мира! Потому-то так и досадовал генштабист, узнав о неисправности аппарата. Да, всё-таки ему сказочно повезло, генерал-майор Алексей Алексеевич Брусилов спал и видел себя покорителем островного государства, рассчитывая перевезти на транспортах сотню лошадей, лишь бы покрасоваться перед фотокамерой. Кавалерист! Генерал даже упросил Небогатова, чтобы от флота операцией командовал младший брат, контр-адмирал Лев Брусилов. И на суше и на море прогремит фамилия — Брусилов! Но поехал генерал на Амур, в Хабаровск, где хотел сколотить эскадрон из казаков-разведчиков. И упустил момент, когда на Сахалин можно было попасть с крейсерами. Генерал попытался перебраться на каторжанский остров через Николаевск на Амуре, но остановленный жёстким приказом Небогатова — возвращаться, засел в Хабаровске и начал слать жалостливые депеши в Петербург, великому князю Николаю Николаевичу. Комфлота был несказанно взбешён таким демонстративным пренебрежением сухопутного Брусилова к его статусу. Ведь дивизия морской пехоты организационно входила в структуру Тихоокеанского флота. Грозная телеграмма вице-адмирала, приказывающая срочно прибыть во Владивосток, в противном случае ответить за неподчинение по закону военного времени, Алексею Алексеевичу категорически не понравилась, он сказался больным, и тут же был добит второй телеграммой Небогатова. «Если простывший генерал-майор Брусилов продолжит бегать на телеграф, применить силу и уложить в больничную палату, приставить конвой. Болен — пусть лечится. Исполнять! Небогатов»…
Воинские начальники в Хабаровске завибрировали от ужаса. Репутация вешателя и расстрельщика, работала на комфлота безотказно. Брусилов, под присмотром столь полюбившихся ему амурских казаков печально «болел», дожидаясь заключения мира, а полковник Васильчиков, волею дальневосточного сатрапа Небогатова был «назначен в покорители Японии». Полковник заметил, что «морской Брусилов» к злоключениям брата отнёсся с юмором, полностью поддержав своего командующего. А теперь вот и контр-адмирал ушёл на своём «Громобое» к Владивостоку, командование принял Игнациус, перебравшийся с берега на «Сисой». Так что не Брусиловым «греметь и славиться», если дело удастся, а полковнику Васильчикову и Василию Васильевичу, — контр-адмиралу Игнациусу…
Так, выдвинувшиеся на юг на десяток вёрст разведчики должны с утра начать поиск, а к ним для подкрепления двинется батальон и батарея из четырёх орудий.
Да, не забыть — надо сразу же после подъёма перебросить запасы провианта и боеприпасов на отмеченные вчера места, чтоб подальше от моря, от дальнобойных орудий вражеских крейсеров и броненосцев. Бережёного Бог бережёт, вот получит Того по зубам у Владивостока и ринется перекрывать пролив Лаперуза, блокируя десант от подвоза подкреплений и боеприпасов. Тогда каждый сухарь, каждый патрон считать придётся…
Потому полковник и заказал на следующий рейс «Алмаза» перевезти из Корсакова по возможности больше грузов, даже в ущерб численности пополнения. Васильчиков хмыкнул, снова вспомнился лихой генерал-майор Брусилов, считающий, что консервы и сухари брать с собой не нужно, лучше двойную долю боеприпасов, а еду, дескать, раздобудем у японцев. Как же, раздобудем Как прокормить прикажете несколько тысяч здоровых мужиков, каждый из которых за раз сметёт и не заметит несколько дневных порций среднестатистического подданного микадо.
В 8.35 «радиопрапорщик» доложил об установлении устойчивой двусторонней связи с флагманским кораблём, контр-адмирал Игнациус запрашивал о положении дел. Отстучав бодрую радиотелеграмму адмиралу, Васильчиков дал приказ командирам рот на выдвижение по заранее оговорённым маршрутам. Каждый десантник тащил на себе не менее трёх пудов груза. За день им предстоит сделать несколько ходок, перетаскивая тюки, снаряды и патронные ящики к новым местам дислокации своих подразделений. Три с половиной сотни штыков были оставлены в Вакканае как резерв командира десанта. Офицеры, разочарованные ничтожным сопротивлением казавшихся такими страшными самураев, мечтали о подвигах и упрашивали полковника совершить ну хоть «какое-нибудь злодейство», достойное быть запечатлённым «на карточку».
Ломать дома мирных жителей, склады и сараи местных купцов категорически не хотелось. Во-первых, военного значения сараи не имели, а во-вторых, после возвращения десантников (ну понятно, не отдаст Япония ни за что эту территорию Российской империи) все разрушения островитяне непременно запротоколируют и предъявят миру как очередное свидетельство жестокости и варварства русских солдат. Но предложение показательно раздолбать казарму, уцелевшую при обстреле с моря, Васильчикову понравилось. Четыре остающихся при нём трёхдюймовки были развёрнуты на несчастное здание, по десять снарядов на ствол отложены рядом с пушками, расчёты приготовились к стрельбе. Командир батареи волновался, мало ли — сбился прицел после перевозки пушек морем, а краснеть ему…
Напрасно волновался, с открытой позиции, на расстоянии в полторы версты цель была поражена третьими-четвёртыми снарядами. Васильчиков очень хотел задробить стрельбу, поберечь боеприпасы, но видя воодушевление как артиллеристов, так и собравшихся поглазеть на разгром казармы морских пехотинцев, списал четыре десятка снарядов на поднятие воинского духа у подчинённых.
Подошли «Алмаз» и «Николай», где то за ними спешил тихоход «Сисой». Вчера Игнациус плюнув на осторожность, заявил, что броненосец останется плавучей батареей в порту Вакканая, прикрывая своими грозными двенадцатидюймовками плацдарм. Крейсерская эскадра Брусилова, снабжённая мощными немецкими радиостанциями, сумеет заблаговременно известить Сахалинский отряд о приближении неприятеля, так какой смысл ежедневно гонять броненосец до Корсакова и обратно? А вот ходкому «Алмазу» предстояло серьёзно поработать «морским извозчиком»…
Сигнальщик из флотских, дежуривший на пирсе, мокрый и запыхавшийся, подбежал к Васильчикову, проверяющему комплектность пулемётных расчётов.
— Ваше высокородие, господин полковник. С «Сисоя» получен семафор от адмирала Игнациуса. Вас срочно требуют на броненосец, важные известия.
— Хорошо, иду, — командир десанта быстро, но в то же время важно и несуетливо зашагал вслед за унтером.
Контр-адмирал нервно прохаживался по берегу, рядом на волнах покачивалась шлюпка с «Сисоя Великого». У Васильчикова «ёкнуло», — что-то сверхважное произошло за последние часы, чтобы адмирал, руководящий операцией, имеющей огромное значение для скорейшего завершения войны, вот так вот запросто покинул командный пост и прибыл накоротке пообщаться с сухопутным полковником.
— Ваше превосходительство!
— Оставьте, Сергей Николаевич, сразу к делу. Переговорим и я обратно на броненосец.
— Что-то серьёзное произошло у Владивостока?
— Можно и так сказать. Мы уже на полпути от Корсакова к Вакканаю получили депешу из Владика через Сахалин. Ночью подводные лодки атаковали японские броненосцы, подбито и утоплено то ли два, то ли три броненосца, якобы даже «Микаса», с берега постами наблюдение зафиксированы два сильнейших взрыва. Эскадра Бухвостова утром двинулась на неприятеля, сейчас, вероятно идёт бой. Более информации нет. В этой связи, Сергей Николаевич, я принял решение вывести «Сисой» и «Николай» в пролив Лаперуза. Чёрт знает, что взбредёт в голову японцам — возможен их отход и попытка поквитаться за подбитые корабли, расправившись с нашим, на Сахалин базирующимся отрядом. Отойдём к Крильону, и если появится вражеской крейсерской отряд, начнём отход к Корсакову. Жаль отправили «Кубань», так сказать, приводить к покорности России гряду Курильских островов, поработал бы доброфлотовец вашим транспортом. Но «Алмаз» завтра сделает ещё один рейс. Сами решайте, сколько нужно людей и снаряжения, чтобы какое-то время пробыть на Хоккайдо автономно. Чагин под нашим прикрытием пойдёт в перегруз, хоть впритык на палубе народ стоять будет, если надо. Вот ещё важный вопрос, как мне доложили, радио у вас неважно работает на дальнее расстояние, связь с Корсаковым есть?
— Очень слабая, но радиотелеграф улавливает сигналы «Николая» и «Сисоя», с кораблями можем вести переговоры.
— Ну, хоть так. Радиостанция слабенькая, конечно, но, чем богаты, лучшие то установлены на кораблях. Впрочем, отряд далеко отходить не собирается, связь должна быть устойчивая, во всяком случае, наши сигналы принимать будете. Что на суше, каково сопротивление японцев?
— Пока слабенькое, уничтожили около полутораста солдат местного ополченческого батальона. Наши потери двое убитых и четверо легко раненых. Тела погибших и раненые неподалёку, сейчас переправим на «Алмаз». Впереди вёрст на двадцать — тридцать нет сильных отрядов японской армии. Такое впечатление, что можем добрую четверть Хоккайдо захватить теми силами, что сконцентрированы на Сахалине.
— Не увлекайтесь, Сергей Николаевич, важен сам факт присутствия на японской территории, а не площадь плацдарма. Да, вот ещё какая закавыка. Я назначен ответственным за оборону Южного Сахалина и должен предотвратить все попытки японцев разгромить Корсаковский пост, который Николай Иванович уже именует во всех документах портом. Потому и спрашиваю, вам все семь тысяч штыков нужны на Хоккайдо? Болит, болит душа за оборону Корсакова, за батарею лейтенанта Максимова. Думаю пара батальонов должны там оставаться как прикрытие. Мало ли что япошки вздумают в отместку за ваш десант. Возьмут да и высадятся на Сахалине. Подскажите, как генштабист, я в сухопутных делах не компетентен.
— Отчего же некомпетентны, Василий Васильевич. Вы удивительно чётко обрисовали все риски. Думаю, нет нужды перебрасывать на Хоккайдо все батальоны. Полторы, а то и две тысячи морской пехоты вполне могут остаться для обороны Сахалина. Здесь же ящик патронов и десяток снарядов, сотня банок консервов куда как более ценны нежели чем дополнительный десяток солдат.
— Но если японцы подтянут значительные силы? Не могут же они смириться, что горстка русских головорезов безнаказанно попирает их священную землю. У самураев, насколько знаю, по данному поводу «пунктик», могут и кинуться в драку, не считаясь с потерями. Удержитесь?
— А вот тут, господин контр-адмирал, придётся вам поверить генштабисту-пехотинцу. Во Владивосток из Маньчжурии приходит подробная информация по пленным японцам, изучаются захваченные документы, в том числе и у убитых врагов. Наконец-то разведка взялась за дело. И так получается — последняя волна пополнений у маршала Оямы идёт из дивизий территориальных. В том числе сражаются и гибнут под натиском русской армии батальоны, переброшенные с Хоккайдо. И ведь боялись японцы десанта Небогатова на Хоккайдо. Боялись, но батальоны перекинули на театр военных действий. Не от хорошей жизни перекинули, поверьте!
— Значит, уверены, что продержитесь неделю? Без поддержки флота? С болью в душе спрашиваю, но предусмотреть необходимо все варианты.
— Неделю точно выстоим. Но если возможно, следующим рейсом «Алмаза» пришлите трёхдюймовые полевые орудия. Корсаковский порт охранять — так мало от них толку против больших кораблей неприятеля, а нам здесь в самый раз. Хотя бы шесть-восемь стволов и снарядов сколь возможно больше.
— Распоряжусь, — Игнациус неожиданно обнял опешившего полковника, — Сергей Николаевич, знайте, флот вас не оставит. Всё сделаем, чтоб помощь людьми и боеприпасами доходила, чтоб не было блокады. Тут, на земле вражеской удержаться, выстоять, — стократ труднее, чем в Порт-Артуре.
— Полно, Василий Васильевич, — Васильчикова тронул порыв адмирала, — не вижу ничего страшного и героического в разгоне и уничтожении сводных рот, составленных из необученных ополченцев. Вряд ли к нам перебросят гвардейскую дивизию и иные части, охраняющие Токио и важнейшие военно-морские базы. Тем более, как вы сказали, японский флот убавился на пару броненосцев. Самураям впору голову ломать, где же высадится десант из Владивостока. Наверняка наш отряд посчитают отвлекающим. Не двинет сюда, на край атласа Японских островов, Ставка императорская кадровые части. Не двинет, — весь мой опыт за то говорит.
— Дай то Бог, дай то Бог, — Игнациус нервно перекрестился. — Неловко мне, Сергей Николаевич, оставлять русских воинов против всей Японии без поддержки. Всё-таки четыре орудия главного калибра «Сисоя» — гарантия вашего спокойного отхода и погрузки на транспорта. А так — болит душа, ой как болит. Касаемо потерь Соединённого флота под Владивостоком, много там неясного и неподтверждённого. Ночь, темень. Чёрт его знает, броненосец ли то был, транспорт, крейсер. Ночью все кошки серы. Да и преувеличить свои подвиги всяк старается…
— Ваше превосходительство, как только будут новости о деле под Владивостоком — дайте знать. Полагаю, принять сигнал мощной станции с броненосца наш передатчик способен.
— Непременно, Сергей Николаевич, непременно. С Богом! Держитесь!
Взволнованный адмирал дал отмашку и курившие в полусотне шагов матросы мгновенно оказались в шлюпке. Васильчиков же ждал когда пришвартуется «Алмаз», замерший из-за обнаруженной сигнальщиками мины заграждения, оказавшейся впрочем, искусным муляжом. Тысяча человек подкрепления весьма кстати, — будет кому встретить японские отряды на дальних рубежах, отсечь и уничтожить вражеские дозоры, притормозить самураев. Если правда, и Соединённый флот потерял два, да пусть даже один броненосец, у Небогатова неплохие шансы разбить адмирала Того, повредить его корабли, а подводные лодки добьют подранков. Хотя, если уничтожен «Микаса», то командование принял следующий по чину адмирал, наверное это Камимура.
Полковник мысленно выругал себя распоследними словами. Какое дело ему до флотских баталий? Задача пехоты, пускай и морской — достойно противостоять атакам японцев, которые обязательно ударят, стараясь сбросить десант в море. Ну, ничего, в каждой из трёх рот, выдвинувшихся на разведку по расходящимся направлениям, по три пулемётных расчёта выученных не только метко стрелять, но и взаимодействовать, прикрывая друг дружку при отступлении. Обломают зубы территориалы. Не зря столько сил и времени было потрачено на тренировки пулемётчиков как под Владивостоком, так и непосредственно на Сахалине, когда Васильчиков понял — быть именно ему в «покорителях Японии». Или во главе списка геройски павших десантников. Лично для себя плен полковник исключил сразу…
С «Алмаза» организованно и споро сгружались морпехи. Каждый тащил персональный мешок с патронами, провиантом и тёплой одеждой. Сентябрь на севере Хоккайдо — месяц непредсказуемый, а терять людей от простуд преступление. Тут полковник был согласен с Небогатовым, приказавшим «утеплить» морпехов сколь возможно. А вот выдача чарки осталась в компетенции командира десанта. Васильчиков после долгих раздумий всё же решился на заполнение фляжек со спиртным у каждого бойца. Разумеется, строго-настрого предупредив о расстреле на месте всех пьяных. Личный состав решение начальника горячо одобрил и успокоил вождя: «Не сомневайтесь, ваше высокоблагородие, единственно по чарке выпивать будем, чтоб простуду прогнать. Сверх того — ни-ни. А когда под рукой, оно сохраннее и душу греет». О мародёрстве было сказано особо, но тут уже «обиделись» сами солдаты: «Ваше высокоблагородие, да на кой нам японское барахло и саке ихнее — гадость гадкая. Мы ж с понятием, в чужую страну идём, чтоб показать честь и доблесть русского солдата. Не подведём, не посрамим Россию»!
Небогатов категорически запретил уничтожать жильё мирных жителей, разве что там засядут и будут отстреливаться японские вояки. Крушить можно, (и нужно) мосты, телеграфные линии, полицейские участки и казармы. Хотя, уничтожив казарму гарнизона Вакканая, Васильчиков уже пожалел — где разместить людей, вот вопрос? А сжечь здание можно и перед отходом на корабли — дело то плёвое. Но, что тут поделать — азарт и спешка, не подумали. Но как хорошо сработали артиллеристы…
От разведывательных рот непрерывно приходили донесения. Пошли потери, погиб один и ранено четверо человек. Пока русским противостояли не регулярные части армии или ополчение, а горстка фанатиков (или героев, смотря с какой стороны посмотреть). Один оголтелый самурай смертник и несколько полицейских, решили геройски умереть на посту. Раненых и убитого десантников доставили в порт Вакканая на спешно реквизированных повозках. Причём одну, с погибшим морпехом, прикатил впрягшийся в оглобли здоровенный лоб из недавних каторжников, которому по просьбе лейтенанта Максимова оставили винтовку, а потом и порекомендовали в морскую пехоту.
— Смотрите, Валентин Степанович, — Васильчиков повернулся к своему начальнику штаба, подполковнику Зеленцову, — а наш орёл то бегом то шагом нёсся, и не запалился ничуть, как бы не быстрее японских лошадок летел.
— Хм, трофейные коняшки раненых везли, потому их особо не гнали. Но, правда ваша, Сергей Николаевич, это не кони, прости господи, — пони! Как на таких гонцов посылать с депешами — чёрт его разберёт. А солдат — молодец, смотрите, сдал павшего и с телегой к продовольственной палатке. Ну-ка, ну-ка.
Офицеры, прячась за палаткой, подошли шагов на десять в новоявленному рикше и стали свидетелями примечательного разговора.
— Дак, господин унтер-офицер, поручик Веремеев отправил с мёртвым Васькой на японской телеге и приказал вертаться. А что ж я просто так пойду? Давайте пищии какой или патронов, дороги тут ровные, я скоро дойду, тут вёрст с десяток будет.
— Пищии, — передразнил интендант, — дурак, как я тебе выдам без бумаги от командира роты? Почему нет аттестата?
Какая бумага? Я чтоб впустую не ходить, а тележка очень уж прикладистая, впрягся и идёшь себе, колёсья сами катятся.
— Колёсья! Пищии! Иди давай, пока полковник не заметил, Аника-воин.
— Что тут происходит? — Васильчиков решил явить себя подчинённым.
Махнув рукой на вскочившего унтера, полковник повернулся к «извозчику».
— Из роты поручика Еремеева?
— Точно так, роты поручика Веремеева буду, Николай Сёмин я.
— Не устал, Сёмин Николай? — Полковник не собирался блюсти букву Устава и «дрессировать» солдата, придираясь к каждой мелочи. Впрочем, это было заложено ещё в самом начале формирования частей морской пехоты лично Небогатовым, приказавшим обращать внимание исключительно на боевую выучку, а не на шагистику и парадную выправку. Двух особо рьяных уставников, поручика и штабс-капитана, вице-адмирал так разнёс, что гордец-поручик пытался даже застрелиться, благо в последний миг заметили, спасли, — выкрутили руку и выстрел пришёлся в потолок казармы.
— Никак нет, ваше высокоблагородие, — браво ответствовал двужильный Сёмин, — господин поручик всё переживал, консервов мол взято на три дня, а нам ещё вперёд иттить, когда подвезут. А тут бричка такая ловкая — ход лёгкий, я на каторге тачки тяжельше катал. Неужто для товарищей не привезу консерву и патронов?
Расчувствовавшийся полковник представил Сёмина к ефрейторской лычке — за инициативу, и приказал довести до поручика Еремеева два отделения и пулемётный расчёт, дабы усилить роту, производящую поиск на самом опасном направлении. Тащить телегу обратно было непросто — груза хватало. Однако в помощь Сёмину была выделена японская лошадка «почти пони» и маленький отряд зашагал строго на юг.
Васильчиков и Зеленцов прошли в штабную палатку, где и начали подбивать итоги второго дня на Хоккайдо. Отсутствие сколь-нибудь организованного сопротивления неприятеля здорово давило на психику офицеров, ожидающих от японцев всевозможных каверз. Ждали всего, даже удара в спину легендарных наёмных убийц, грозы японских сказок. Да, японских сказок, кругозора расширения ради, прочитанных самым наивнимательнейшим образом…
— Нервы ни к чёрту! — Клапье де Колонг потянулся к коньяку.
Ранее за Константином Константиновичем такого не водилось. Нет, выпить начальник штаба Тихоокеанского флота мог, и умел, но чтоб в кабинете комфлота, в присутствии начальства, презрев субординацию, начинал распивать…
— Набулькайте и мне, — Небогатов поморщился, — да и Евгению Владимировичу не лишним будет.
Клапье де Колонг кивнул, «набулькал» в фужер изрядную порцию шустовского и не чинясь подал кавторангу, сидящего на неведомо кем внесённой в кабинет Небогатова табуретке и отрешенно смотрящего на портрет государя-императора.
Новости, одна другой важнее и невероятнее летели в штаб флота непрерывным потоком, зачастую — совершено фантастические, противоречащие здравому смыслу.
Особенно старались береговые посты наблюдения, докладывая о любой мелочи — нечаянно «подсветившемся» японском крейсере, выбросе снопа искр из труб миноносца, мелькнувшем вдалеке силуэте грозного броненосца.
И, вдобавок, с наступлением сумерек японские миноносники словно взбесились — как мотыльки на свет лампы, нет, скорее как комары на запах крови ломанулись и в Амурский залив и в залив Уссурийский. Ломанулись не считаясь с неизбежными потерями, вылетая на банки, наплевав на огонь береговых батарей…
Воздухоплавательная полурота на острове Аскольд забилась в заблаговременно откопанные траншеи и пережидала невиданный по силе и продолжительности обстрел с моря. Казалось бы, не столь уж и серьёзный калибр на вражеских миноносцах, но морские трёхдюймовые орудия бед натворили немало. В темноте японцы били по площадям, но столь досаждавший Соединённому флоту аэростат самураям повредить удалось.
Второй воздушный шар спешно изготавливали к подъёму на острове Русский и поутру отважные наблюдатели должны с высоты в сотню сажен корректировать огонь батарей и наблюдать за перемещениями вражеских отрядов.
Невероятную наглость миноносной японской флотилии Небогатова посчитал за акт отчаяния и категорически указал Бухвостову броненосцы из наглухо перекрытого противоминными сетями Золотого Рога не выводить, до появления поутру главных сил японского флота. Уверенность Николая Ивановича в том, что Того постарается подтянуть «Микаса», «Асахи», «Сикисима» и «Фудзи» на максимально близкое расстояние к крепости, базировалась на поведении лёгких сил неприятеля. Три с лишним десятка миноносцев, брошенных в ночную мясорубку, искали русские крейсера и броненосцы, но сами минными постановками не занимались и плавающих мин в акваторию не вываливали. Значит, Того рассчитывает разменять минарей на крупные корабли Тихоокеанского флота, не утопить, так хотя бы повредить в ночном бардаке дежурящие на подступах к Владивостоку русские крейсера, а утром, используя дальнобойные орудия кораблей линии, показательно разломать подранков. Тут, хочешь не хочешь — придётся выводить бородинцы и ввязываться в размен, бессмысленный и беспощадный. Для Тихоокеанского флота, разумеется, бессмысленный. Японцам по всей видимости плевать на потери, им любой ценой нужен результат. Даже страшных русских подводных лодок не боятся, напротив — во всю миноносную прыть несутся к месту погружения и сбрасывают в воду мины, взрывающиеся через какое-то время. Непонятно только как происходит подрыв, неужели азиаты «тот же самый велосипед изобрели», что и Беклемишев с Блохиным — глубинные бомбы…
Константин Платонович став капитаном первого ранга и, считай, общенациональным героем, захватившим эскадренный миноносец Соединённого флота (вся слава у Блохина впереди, в этом Небогатов ничуть не сомневался) предложил выставить обездвиженного старичка «Дмитрия Донского» в качестве приманки. Каперанг хотел вернуться на свой старый крейсер, вывести его на пару миль от острова Русский и перекрыть Уссурийский залив, привлекая к «Донскому» японские миноноски. Конечно же, надёжно огородив ветерана флота противоминными сетями. Блохин надеялся прихватить врага и на подходе к крейсеру-приманке, да и артиллеристы «Донского» выучены были отменно.
Вице-адмирал склонялся принять предложение инициативного офицера, всё равно крейсер-ветеран проще списать после заключения мира, чем проводить дорогой ремонт. Планы по превращению «Донского» в базовый корабль-«матку» отряда подводных сил уже имелись. Переживёт ли только старый корабль ночные атаки самураев-смертников, тут никакие противоминные сети не спасут…
Но вывести «Донской» на позицию можно лишь в следующую ночь, сейчас же остаётся уповать на мастерство и удачу экипажей трёх лучших подводных лодок — «Сом», «Скат» и «Фельдмаршал граф Шереметев». Посты наблюдения доносили, что в заливе Посьет сосредоточены броненосцы и броненосные крейсера Соединённого флота. И там же должны были отстаиваться грозные русские субмарины.
Геройским «Сомом», после отправки князя Трубецкого в Петербург командовал лично начальник отряда кавторанг Беклемишев.
В половине третьего ночи в кабинет командующего влетел Свенторжецкий.
— Ваше превосходительство, с мыса Гамова докладывают. Подрыв японского корабля, предположительно броненосца!
— Господи, твоя воля! — Небогатов перекрестился, почему то на портрет императора. Впрочем, никто командующему на сей казус не указал, — новость и впрямь была «золотая».
Пока с замиранием сердца и надеждой ждали подтверждения, заодно и прислушивались к канонаде — береговые батареи хоть и били «по площадям», точнее по квадратам где могут находиться вражеские миноносцы, но изредка попадали — два японских кораблика крепостные артиллеристы, люто завидовавшие «нахватавшим орденов» коллегам-морякам, таки накрыли.
— Николай Иванович! — Свенторжецкий видимо задался целью прослыть «добрым вестником» и носился от кабинета командующего до «командного пункта связи Тихоокеанского флота», — из Посьета подтвердили подрыв одного вражеского броненосца и уничтожение другого — огромная вспышка, очевидно сдетонировал боезапас. Пост на мысе Гамов только что сообщил о огненном шаре на месте ещё одного броненосца.
— Третьего? — Небогатов не совсем понял запыхавшегося кавторанга.
— Нет, не третьего, второго — с двух постов сообщения. По телефонной связи.
— Евгений Владимирович, присядьте, — адмирал указал начальнику контрразведки на табуретку, — не вносите сумятицу, пускай уж донесения идут своим чередом. Что вы бегаете как мичманец какой. Несолидно!
Наблюдательные посты были усилены морскими пехотинцами, — на каждый пост командующий отрядил дополнительно по взводу, в помощь тем, кто уже охранял телефонистов и сигнальщиков. Мало ли — высадят небольшой десант япошки, чисто из вредности, чтоб захватить в плен несколько русских военных и раструбить об этом как о великой победе…
А так — пообломают зубы самураи, как на Сахалине, когда единственно лишь открывший огонь по берегу крейсер «Цусима» помешал полностью уничтожить десант японских моряков и предотвратил захват трёх миноносцев Соединённого флота, доблестными каторжанами-дружинниками.
Да, четыре с половиной месяца прошло с момента принятия командования эскадрами неприметным контр-адмиралом Небогатовым, а столько всего случилось…
— Николай Иванович, — задумавшегося командующего осторожно тронул за плечо начальник штаба, — Бухвостов просит разрешения начать разбирать противоминные сети и выводить броненосцы из гавани. Очевидно, Николай Михайлович тоже получил сведения о подрывах неприятеля…
— Нет уж! Считайте меня перестраховщиком, старым дураком, не желающим рискнуть и выпить шампанского. Кем угодно считайте. Но дождёмся рассвета. Мало нам побитых «Безупречного» и «Блестящего»? Хорошо хоть «Изумруд» и «Жемчуг» я спрятал, не послушался Ферзена с Левицким. Сейчас бы наверняка по мине, да и не по одной камешки заполучили, несмотря на всю их вёрткость.
— М-да, кто бы мог подумать, что японцы столь безрассудно двинутся под огонь батарей — Клапье де Колонг «скроил» удивлённое лицо.
— Ай, да не гримасничайте, Константин Константинович, никудышный из вас актёр, — Небогатов раздражённо отмахнулся от контр-адмирала, — всё правильно Того сделал. Будь в дозоре крейсера — потопили бы их самурайские смертники. А поутру надо ждать гостей. Думаю, подрыв одного или даже двух кораблей линии Хейхатиро не остановит. Его сейчас вообще ничто не остановит. Кроме как двенадцатидюймового угодившего в прорези боевой рубки «Микасы».
Сообщения о бешеной стрельбе японских кораблей в заливе Посьет свидетельствовали о панике врага и попытке отбиться от подводных лодок.
— Как думаете, господа, — командующий подошёл к большой карте Владивостока, — наши «ныряльщики» отличились или на минные постановки вылезли японцы?
— Могло случиться и то и другое, — Свенторжецкий «переварив» коньяк, вышел из забытья, — не удивлюсь, если обнаружив внутри ордера подлодку, неприятель начал шарахаться по заливу и вполз на минные банки. Всё-таки детонация боеприпасов скорее случилась от мощного взрыва мины, нежели чем от слабеньких торпед выпускаемых с подлодок.
— Евгений Владимирович, только при Беклемишеве так не говорите, сразу вызов последует и придётся стреляться через платок, — командующий внезапно успокоился и даже решился пошутить, — у подводников нынче из десяти выпущенных мин — восемь гарантированно подрываются. Миноносники дико беклемишевской гвардии завидуют…
— Ах, ваше превосходительство, да только бы вернулись «Сом», «Скат», «Шереметев». Только бы вернулись. Ведь чёрт знает, что там сию минуту происходит. Японцы палят во все стороны. Шальной снаряд повредит хрупкий корпус и…
— Довольно, Евгений Владимирович, надеемся на лучшее, готовимся к решающему сражению. Отправляйтесь на «Изумруд», передайте Василию Николаевичу — пускай камешки и три эскадренных миноносца, предназначенных к тралению, выходят. Как раз к рассвету и получится. Только после этого бородинцы с места стронуть. Быть настороже, держать в уме возможную минную опасность! Проследите там, чтоб порядок и прочее. Ступайте!
Выпроводив Свенторжецкого комфлота и его начальник штаба молча пропустили по рюмке и, дабы скоротать время, принялись отмечать на карте последние новости, на которые эта ночь была столь щедра.
— Из Петербурга! От государя-императора! — молоденький прапорщик благоговейно подал вице-адмиралу лист с текстом царской депеши. Прочитав послание Небогатов хмыкнул.
— Ого, каков дипломат наш Николай Александрович!
— Что случилось? Мир с Японией? Как это довести до эскадр Того?
— Нет, Константин Константинович, такими новостями самодержец не огорошил. Тут другое. Одобрил его величество поименование трофейного «Касуми» в «Капитан Георгий Керн»! И не просто одобрил — называться корабль будет «Капитан первого ранга Георгий Керн»!
— Как?!
— А вот так. Уел меня Николай Александрович, уел. И орден и чин каперанга посмертно утвердил за Георгием Фёдоровичем. Щёлкнул меня по носу император, как мальчишку щёлкнул. И ведь за дело — Блохина то я произвёл в капитаны первого ранга, кстати, государь утвердил представление на Константина Платоновича, а про погибшего героя не подумал. Урок мне.
— Ничего страшного, Николай Иванович. Государь император показал, что за ним последнее слово. Высокая дипломатия, ничего не попишешь.
За разговорами прошла ночь. Крейсера Камимуры обстреляли наблюдательный пост на мысе Гамова, целя по недостроенному маяку, и до основания разрушили сооружение. Телефонный провод был перебит в нескольких местах и конные нарочные летели с записками до дублирующего телефонного узла, расположенного подалее от моря. Пришла новость об отходе японского флота на юго-восток, причём один броненосец заметно кренился на правый борт, а вот точное количество кораблей линии Соединённого флота из-за тумана и дыма из множества труб, сводящих возможности наблюдателей до минимума, уточнить не удалось. А абсолютно точная информация, что маяк раздолбали «Асама» и «Ивате», Небогатову и Клапье де Колонгу вряд ли могла помочь.
— Сейчас Бухвостов как настропалит своих механиков, как догонит японского «хромца»!
— Эк вас разобрало, Константин Константинович. Забыли о трёх десятках неприятельских миноносцев? Уходит Хейхатиро и уходит, чёрт с ним. Может и нет уже его, может «Микаса» рванул? Потому и отступают…
— Надо дать сигнал Брусилову, чтобы…
— Чтобы отошли на норд, не совали голову в пасть смертельно раненому зверю. Такую телеграмму на «Громобой» и отправим.
— Но, ваше превосходительство!
— Господин контр-адмирал, — Небогатов перешёл на сухой, официальный тон, — «Олег», «Аврора», «Светлана», «Громобой» если встретятся с японской эскадрой, окажутся, в очень и очень незавидном положении. Сегодня наши силы разъединены, и моя вина, как командующего флотом, в этом несомненна. Но ещё в августе ход войны полагал обязательным присутствие крейсеров и на севере и на южных румбах.
Теперь же, с изменением обстановки на сухопутном театре, с переломом боевых действий в пользу России, задача флота не героически погибнуть или поискалечиться в боях с противником которому нечего терять, а дождаться перемирия. Не забывайте, у нас «Слава» ведёт достаточно сильный отряд, а ещё «Цесаревич», «Аскольд», «Диана», миноносцы Порт-Артурской эскадры усилят Тихоокеанский флот. Япония и Соединённый флот сей момент подобны смертельно раненому кабану или там медведю. Силы зверя стремительно уходят, но коль попадётся собака или охотник под лапы, под клыки — смерть, гибель. Зачем в таком раскладе рисковать кораблями? Тем более японцы скорее всего пойдут на Сасебо, компактно, вызовут все минные силы, чтоб отряд Брусилова ущучить. Нет, стар я всё ставить на кон. Уж простите, Константин Константинович. В мае в рулетку наигрался!
— Но, Николай Иванович! Если принять во внимание подрывы японских броненосцев, у нас подавляющее превосходство!
— А я вам напомню о подвиге Георгия Фёдоровича. Он же флагман прикрыл от мины, на себя принял удар. Вспомните, каково было здесь, в этом кабинете сидеть и ждать сообщений, как вы со Свенторжецким гадали, думали я уснул, — сколько бородинцев придут в порт побитыми.
— Помолчите, господин контр-адмирал, — Небогатов жестом усадил Клапье де Колонга в кресло, — послушайте старого дурня. Сколько у нас миноносцев, чтоб трёхдюймовые орудия, чтоб скорость приличную могли держать? Да практически ни одного — все поизношены. «Богатырь» и «камешки» шесть броненосцев от огромной миноносной самурайской стаи не уберегут.
Да и достать подбитого японца, надо ещё ухитриться. Полагаете — бегут от нас самураи? Как же! Отходят, побитые, но не сломленные. Ждут что бросимся за ними очертя голову, подставимся под удар. Наверняка сейчас сбрасывают мины, работа партии траления та ещё предстоит.
— Тогда зачем отдавать приказ Бухвостову на выход?
— А про «Россию» вы забыли? Лилье сейчас должен полным ходом лететь через Цусиму. И устраивать самураям загонную охоту на лучший крейсер Тихоокеанского флота в самом центре Японского моря, я не позволю. Пускай Того считает, что эскадра броненосцев у него на хвосте. Если бы «Россия» оставалась под Циндао, я бы броненосцы дальше линии наших минных заграждений и не повёл.
После достаточно сумбурного и эмоционального разговора адмиралов, Небогатов отбыл на «Богатырь», оставив Клапье де Колонга «на хозяйстве».
Бухвостов сообщил командующему, что за ночь неприятель потерял три миноносца, всё от огня береговых батарей, в ответ измолотив «Безупречный» и «Блестящий» — семнадцать и четырнадцать погибших, почти все получили ранения.
Небогатов затейливо выругался, преизрядно удивив своим мастерством Блохина.
— Поражены боцманским загибом в адмиральском исполнении, Константин Платонович? Это я о нашей миноносной немощи сокрушаюсь. Вот передали только что — три япошки новых типов, рыщут по заливу Посьета, очевидно гоняют наши подводные лодки. И догадались же, узкоглазые, соорудили аналог бомб которые вы с кавторангом Беклемишевым придумали, что на глубине подрываются.
— Отчего же не шлёте «Изумруд» на выручку? Понимаю, «Богатырь» флагманский корабль, но могли бы и мы разогнать минарей.
— Не всё так просто, у мыса Гамова «прохлаждаются» добрые знакомые — «Ивате» и «Асама». Если бы не сеть наблюдательных постов, связанных со штабом флота телефонными линиями, могли бы и рвануть, и попасть на закуску «камимуриным деткам»…
К одиннадцати часам «Александр», «Орёл», «Бородино», «Суворов», «Ослябя», в кильватерной колонне проследовали от острова Аскольд строго на зюйд-вест, держа двенадцать узлов. «Наварин» с трёмя броненосцами береговой обороны в эти же минуты проходил мимо разрушенного маяка на мысе Гамова. Японские крейсера боя не приняли и начали отходить на юг, к ним присоединились пять миноносцев…
Миклуха, ради координации действий отряда перешедший на «Наварин» с любимого «Ушакова», сдержал маты и лишь разочарованно присвистнул.
— Всё, господа. Финита ля комедия. Отвоевались…
— Поясните, Владимир Николаевич, не понял, уж простите, — Фитингоф сердито насупился.
— Уходят японцы, а сие означает, эту драку под Владивостоком мы вновь выиграли благодаря отваге и выучке подводников. Кого-то они ночью удачно зацепили, думаю что даже «Микасу». Будь Того жив — ни за что бы не ушёл без изрядного кровопускания. И себя б не пожалел, и нам бы досталось.
— И как вы полагаете докопаться до истины? — Капитан первого ранга скептически посмотрел на контр-адмирала, получившего орлов на эполеты совсем недавно, за прорыв из Николаевска на Амуре во Владивосток.
— Истина скоро всплывёт. Сигнальщики, удвоить внимание, ищем перископ подводной лодки! — Миклуха рявкнул так, что даже без рупора его приказ услышали все, кому он и был адресован.
Эскадра Бухвостова из пяти современных броненосцев, в сопровождении «Богатыря» под флагом командующего флотом, «Изумруда» и «Жемчуга» неспешно утюжила воды Японского моря, ведя интенсивные переговоры с приближающимся полным ходом отрядом Брусилова. В конце концов, уступив просьбам контр-адмирала, Небогатов дал добро на поиск в южном направлении, чтобы японцы уходили, ощущая горячее дыхание преследователей. С «Громобоем» ушли «Изумруд» и скоростной «Богатырь».
«Олег», «Светлана», «Аврора» и «Жемчуг» пристроились на левом траверзе бородинцев, а вице-адмирал под несмолкаемый рёв команды «Александра» перебрался на грозный броненосец.
— Кочую, словно цыганский барон кочую, — комфлота радостно поприветствовал офицеров, — с корабля на корабль. Но лучше «Александра» на Тихоокеанском флоте нет, сколь ни ищи! Господа, дайте я с командой поговорю, благо есть что вспомнить.
Матросы Небогатова уважали и любили. Не так исступлённо и истово, как покойного Макарова, хотя, как знать — за плохие слова в адрес адмирала немало было разбито морд, рыл и харь разной штатской и армейской сволочи.
Безнадёга и установка на геройский последний бой при сатрапе Рожественском сменилась на оптимизм и старание «передумать» япошек при Небогатове. А вспомнить лихие рейды, когда под флагом фартового адмирала топились японские крейсера, призовались пароходы, а моряки Тихоокеанского флота стали героями из героев, пропечатанными в газетах и журналах…
Теперь вот война скоро закончится, сам адмирал рассказывает как заживёт Россия, прочно утвердившись на Тихом океане, разве не здорово? Бухвостов ни капли не удивился, когда минут через десять матросы повелись на нехитрую «провокацию».
— Ребята! Качай нашего адмирала! Ура Небогатову!!!
Подбрасывали командующего осторожно, но высоко. Фуражку Николай Иванович успел ухватить левой рукой и даже начал размахивать ей в такт, словно заправский капельмейстер. Фотографии, сделанные расторопным мичманом, аппарат которого был приготовлен для съёмок эскадры, разошлись позже по всему миру, озаглавленные как «Триумф адмирала Небогатова».
— Ну, братцы, умотали вы меня.
— Так что, ваше превосходительство, пойдём на Токио?
— А вам непременно Токио подавай?
— Да хочется сполна надрать япошкам задницу. За «Варяг», за Порт-Артур…
— Прикажет его величество, — непременно пойдём. В эти часы храбрецы из морской пехоты высаживаются на Хоккайдо, так что не переживайте, припомним и Чепульпо и Порт-Артур, всё припомним…
Бухвостову с трудом удалось увести командующего в кают-компанию, где Небогатова ждали свободные от вахты офицеры и шампанское.
— Не рано ли праздновать решили, господа?
— Есть повод, Николай Иванович, есть повод.
— Не томите, Николай Михайлович.
— Пока вы взмывали в воздух и беседовали с командой, получено радио с «Наварина». Всплыл «Сом» и кавторанг Беклемишев сообщил подробности ночных атак японских броненосцев.
— Господи, Николай Михайлович, прекратите держать паузу. Вы не в театре и пожалейте нервы старика.
— Беклемишев атаковал первым, считает, что «Микасу», но не уверен — ночь. Выпустил две мины, попали обе с небольшим разделением по времени, броненосец получил повреждения но остался на плаву. Японцы открыли ураганный огонь во всех направлениях, «Сом» погрузился, дабы избежать случайных попаданий, могущих повлечь гибель лодки. Примерно через двадцать минут от атаки «Сома» раздался мощнейший взрыв, который ощущался даже под водой. Очевидно «Скат» или «Шереметев» удачно влепили самодвижущие мины прямо под погреба, что привело к детонации и гибели корабля. Какого — Михаил Николаевич не знает.
— Понятно, могли и гарибальдийца расщепить на мельчайшие частицы, могли и кого-то из пятёрки Камимуры.
— Вряд ли Камимуру, Николай Иванович. По моим данным все крейсера эскадры Камимуры были целы, прикрывали утренний отход. Разве что «Ниссин» или «Кассуга».
— Ну уж нет, предпочитаю «Сикисиму», — Небогатов рассмеялся, — радиотелеграфом передайте капитану первого ранга Беклемишеву мои поздравления, а Миклуха пускай остаётся на месте, отыскивает остальных героев.
— Неужели всё, конец войне, — Бухвостов так посмотрел на комфлота, как будто в душу хотел заглянуть.
— Очень надеюсь, Николай Михайлович. Похоже на то, что всё-таки Того погиб, а значит — рванула «Микаса». Но есть одна заноза — как бы Лилье не влетел прямиком в японскую «собачью свадьбу». Потому скажите радистам — непрерывный контроль эфира. Надо как можно скорее отследить, где объявится «Россия», выйти с крейсером на связь. В своей инструкции я дал Владимиру Александровичу право самому выбирать — к Брусилову прорываться или идти на Владивосток, в общем, действовать по обстоятельствам…
— Прорвёмся, Николай Иванович, в мае получилось, а сейчас тем более.
Небогатов только кивнул, подавляя желание бежать в радиорубку и устроить перекличку с Брусиловым и Миклухой, разыскивая «Россию». Но сбивать торжественный настрой флотской элите, кают-компании гвардейского «Александра», непедагогично.
— А что вы такие серьёзные, господа? За победу! — Вице-адмирал поднял фужер с благородным напитком…
Отряд русских крейсеров «нащупал» возвращающийся в Сасебо Соединённый флот уже в сумерках. Брусилов, понимая все риски и отметив отряд вражеских миноносцев, развернувшихся в направлении «Громобоя», «Богатыря», «Изумруда», дал команду на возвращение во Владивосток.
Если Блохин отнёсся к приказу контр-адмирала спокойно, то нервный и взвинченный Ферзен дважды просил разрешения разогнать японцев.
— Чёрт знает что, — возмутился Брусилов, — где субординация, где дисциплина?! В виду неприятеля командир корабля позволяет себе партизанщину, готов наплевать на прямой, не допускающий иных толкований приказ!
— В предложении Василия Николаевича есть резон, пока «Изумруд» отвлекает на себя миноносцы, «Громобой» и «Богатырь» спокойно уходят.
— Что бы вы, лейтенант, понимали! Хотя, откуда вам знать… «Изумруд» сейчас более двадцати узлов вряд ли выдаст, машины требуют ремонта, как, впрочем и у нас. А скоростные и мореходные неприятельские миноносцы могут наводить на нашу троицу Камимуру. Не дай бог случится поломка на любом из крейсеров. Нет, Николай Иванович прав, рисковать сейчас, в шаге от заключения мира, преступно!
Русские крейсера на шестнадцати узлах устремились от вражеской эскадры. Главное было выяснено — Соединённый флот направляется на свою основную базу. На ночь усиленные артиллерийские расчёты оставались у орудий, контр-адмирал указывал быть в постоянной готовности к отражению минных атак.
Однако поистратившие уголь истребители Страны Восходящего Солнца, не пошли вслед за «истребителями истребителей Соединённого флота».
В одиннадцать часов утра крейсерской отряд подошёл к острову Аскольд, где им встретился «Ушаков». Сигнальщики с броненосца береговой обороны передали последние флотские новости, которые в радиоэфир осторожный Небогатов считал «выкладывать» чересчур рискованным делом — мало ли, вдруг да самураи найдут ключ к не такому уж и замысловатому шифру.
В заливе Посьет под руководством контр-адмирала Миклухи шли масштабные поиски «Ската» и «Фельдмаршала графа Шереметева», так и не всплывших после отступления японцев. Помимо «Сенявина» и «Апраксина» в заливе находились абсолютно все миноносцы и подводные лодки Тихоокеанского флота. Командующий срочно отбыл в штаб и вёл непрерывные переговоры с Петербургом. Новостей про «Россию» на «Ушакове» не знали Но если Лилье соблюдал режим радиомолчания, значит не хотел раскрывать своё положение перед неприятелем, тем более «поймать» сигналы с мощной радиостанции флагманского «Александра» командир рейдера мог и наверняка по ним и ориентировался. Пройдя мимо бородинцев и «Осляби», величественно и грозно застывших за линией минных заграждений, но, несмотря на кажущуюся «сонливость» готовых тут же отреагировать на появление вражеских сил, крейсера бросили якоря в Золотом Роге.
В штабе флота царил абсолютнейший бардак — все куда то бежали, ругались, отыскивали тросы, какие-то сети, по двум или трём телефонам решался перенос аэростата с острова Русский на место предполагаемой гибели «Ската» и «Фельдмаршала графа Шереметева». Взвод персональных телохранителей Небогатова наглухо перекрыл проход к отделению радиотелеграфа. Брусилова узнали, но пропустить отказались — унтер побежал за Свенторжецким.
— Евгений Владимирович, что тут происходит? Как будто японцы не бежали, а напротив, штурмуют Владивосток. И не без успеха.
— Командующий уже как полсуток не отходит от телеграфа, поток сообщений от государя, из-под «шпица», от Витте, Линевича… Бухвостов отряжён на парирование возможного удара японских броненосных крейсеров. Не исключает Николай Иванович, что самураи решатся на последнюю гадость. А у нас спасательные работы полным ходом идут. Всё что могли в Посьета залив перебросили. Воздухоплавателей сейчас туда же.
— Надежда на спасение экипажей есть?
— В том то и дело, что по заверениям Беклемишева, истекают последние часы. Ещё немного и люди задохнутся. Если конечно остался кто либо жив.
— На «Шереметеве», по моему, командиром лейтенант Заботкин?
— Да, Заботкин, а на «Скате» Тьедер.
Беседу офицеров прервал Небогатов вышедший из большой залы, где за двойными дверьми располагались два аппарата телеграфной связи.
— О, и Лев Алексеевич тут. Пройдёмте господа в мой кабинет, есть повод выпить, не будучи обвинённым в пристрастии к алкоголю.
— Хорошие новости из Питера?
— Ну, скажем так, относительно хорошие. Его величество, впечатлённый успехами доблестных подводников, поздравил меня со званием полного адмирала. Дескать непрестанно развивал и совершенствовал старый пень Небогатова новый и грозный вид флотских сил, так получи коль заслужил!
— Радоваться надо, ваше высокопревосходительство, — Свенторжецкий как младший по званию хлопотал с немудрёной закуской, унтеров к сервировке решили не привлекать, — тогда впору и шампанского и за орлов на погоны и за «Микасу».
— Нет, водки! Душа болит, чувствую, погибли наши орлы подводные. Полсотни лучших специалистов враз. Штучных! От Миклухи и Беклемишева новости поступали?
— Пока ничего нового, идут поиски, водолазы готовятся к работе, воздухоплаватели смогут развернуть аэростат только к вечеру, так что высмотреть что-то с высоты смогут не ранее завтрашнего утра.
— Чёрт! Поторопите их там!
— Николай Иванович, все работают без понуканий, понимают, дорога каждая минута. Но есть и объективные обстоятельства.
— Да всё я понимаю, Евгений Владимирович. Но как подумаю: Керн, Заботкин, Тьедер, их офицеры и матросы…
Вбежавший в кабинет Клапье де Колонг, даже не поздоровавшись с Брусиловым, обратился к командующему.
— Ваше высокопревосходительство, Сергей Юльевич Витте у аппарата. Срочно желает с вами переговорить. Ждал пока вы с государем закончите.
— Подождёт Витте, присаживайтесь, Константин Константинович, выпейте за героев отряда подводных миноносцев, за мои погоны, за нашу победу. А Витте подождёт.
— Но, Николай Иванович, как я понял, именно Сергей Юльевич возглавит делегацию по заключению мирного договора с Японией…
— И что с того? Война ещё не закончилась и командующий Тихоокеанским флотом, равно как и его начальник штаба должны не только у телеграфа высиживать, но и заниматься планированием боевых или спасательных операций, тут не до паркетных расшаркиваний. К тому же финансовый туз за тысячи вёрст и не может узрить как мы во Владивостоке водку пьём. Новостей царедворцам захотелось. Да и так с государем три часа беспрерывно общались, с Линевичем постоянно на связи. А что нам Витте из питерского далека скажет? Как поможет спасти экипажи «Ската» и «Шереметева». Эх, только бы оказались живы. Надо же — эскадренный броненосец в пыль! Второй подбит. Казалось бы — какие-то «консервные банки», ни скорости, ни дальности хода. А такое грандиозное ДЕЛО свершили. Давайте господа, стоя за героев!
Спонтанное застолье вскоре перешло в совещание. Брусилову было поручено сформировать из моряков «Громобоя», оставив на крейсере минимум народа, и морских пехотинцев «сводные роты» и занять железнодорожный вокзал, выслать усиленные патрули, не менее взвода на улицы Владивостока.
Всё оттого, что генерал Казбек вновь запаниковал, сначала кричал в телефон, а потом и самолично приехал в штаб флота просить помощи — «солдатики загуляли».
Гарнизон крепости, едва узнав о «великой победе» в заливе Посьет, тут же начал неумеренно праздновать успех флотских и окончание войны. А поскольку войне конец — офицер не имеет более власти и теперь они не солдаты, а граждане свободной России. Кто затащил спирт и прокламации в казармы в невероятных объёмах, выяснять было некогда, жандармы только руками разводили. «Голубым мундирам», после захвата настоящего японского разведчика-нелегала очень понравилось ощущать себя причастными к настоящей «тайной войне». Вот и бросили все силы на поиски японской разведывательной сети, элементарно прошляпив простой и эффектный ход затаившихся до поры революционных агитаторов.
Небогатов только съязвил в отчет, предположив, что на листовках пехтура селёдку да лучок раскладывала, вряд ли там «восстание», как переживает генерал-лейтенант, — скорее обычная пьянка, только грандиознейших масштабов. Ведь скорейшая демобилизация, мечта всех и каждого «забритых» на войну, будь то солдат, матрос или прапорщик из вчерашних студентов. Но, тем не менее, подвернувшегося под руку Брусилова озадачил.
— Господин контр-адмирал, коль вы во Владивосток вернулись чуть ранее, чем я планировал, вам и разгребать эти «авгиевы конюшни», точнее говоря «казбековы казармы». Назначаю вас главным сатрапом и душителем свободы! Эскадру Бухвостова стронуть не могу, мало ли. «Богатырь» с «Изумрудом» как подгрузят угля также к Николаю Михайловичу, а «Громобой» постоит на бочке. Матросы крейсера за вас горой, берёте им в помощь морских пехотинцев и в водичку холодную окуните особо буйных солдатиков. Жаль их, дураков подвергать репрессиям. И, Лев Алексеевич, очень прошу, постарайтесь обойтись без жертв. Не дай Бог случайный выстрел. Не нужно нам во Владивостоке «14 сентября», и так Россия «9 января» сыта по горло.
Всё получилось, справились. Толпа пьяных солдат с пожитками, двигавшихся в направлении железнодорожного вокзала мигом протрезвела, завидев рассредоточившиеся по главным улицам города флотские патрули. А если учесть, что основную массу «бунтовщиков» составляли возрастные и семейные бородачи, желавшие поскорее добраться до жён, детей а не «пасть жертвой кровавой в борьбе роковой», бунт был подавлен в самом зародыше. Патрули даже вещички, что побросали с перепугу «дембеля» подняли и доставили до казарм. Там покурили и в свою очередь «поагитировали» незадачливых бунтарей.
— Вы, дярёвня, что, потерпеть не могли с месячишко? Адмирал Небогатов вам прямо же сказал — сидите смирно, воевать не придётся, флот справится. Какого чёрта перепились, на вокзал ломанулись, дурни? Да кто ж вас выпустил бы с Владивостока — эшелонов нет, паровозы не готовы. Так бы и сидели на рельсах.
— Так сколько ждать можно, братцы матросики? Сказано было как победа, так и по домам. А тут все в крик — потопили япошек, победа, мир. Мы на радостях и употребили.
— На радостяяях. Употребииили. Ваше счастье адмирал в добром настроении, велел вашу шатию обратно в казармы загнать и не трогать. Но смотрите! Ежели ещё вылупнетесь в город — всех порешим!
Получив приказ из штаба флота «Жемчуг» и «Олег» ушли встречать «Россию». В ночь с 14 на 15 сентября 1905 года крейсера благополучно вернулись. «Россия» встала на бочку рядышком с «Громобоем» и матросы двух братских крейсеров устроили грандиозную гулянку, официально разрешённую комфлота.
— А что я могу сделать, — развёл руками Небогатов, — пускай гуляют, заслужили.
С Хоккайдо от десантников полковника Васильчикова весточки шли самые радужные — организованного сопротивления вторжению попросту не было. Полковник опасался отходить от Вакканая более чем на пятьдесят вёрст, но разведывательные команды уходили в глубь острова и докладывали — кроме жалкой пародии на армию — местного ополчения и групп в пять-десять человек из полицейских и примкнувших к ним «самураев-патриотов» никто с оружием разведчикам не встречался. Тем не менее, двенадцать человек из десанта погибли, три десятка были ранены. Однако морпехи не были мальчиками для битья, уничтожив в ответ более трёхсот японцев, по большей части пожилых крестьян-ополченцев, дерзнувших оказать, а точнее — обозначить хоть какое-то сопротивление. Исполняя приказ полковника, дома мирных жителей не трогали, ограничиваясь сожжением присутственных мест, почт, полицейских участков и складских помещений.
Опасения, что броненосные крейсера, после того как Соединённый флот укроется в Сасебо рванут уничтожать дерзких русских, не оправдались и «Сисой» уже готовый повторить подвиг «Варяга» и дать возможность ценой своей гибели атаковать крейсера Камимуры из-под воды экипажам двух подлодок, напрасно ждал неприятеля. «Форель» и «Касатка» после перехода из Владивостока в Корсаков ежедневно проводили учения, в том числе и совместные с броненосцем Озерова. Шансы, что подводники смогут «зацепить» вражеский корабль линии были достаточно высоки. Ну а не зацепят, так отгонят.
Но в полдень 15 сентября по Владивостокскому времени телеграфисты ошарашили Небогатова известием.
— Ваше высокопревосходительство! Мир! Телеграмма от Линевича!
— Что? Ну-ка братец, давай сюда депешу.
— Неужели ВСЁ, Николай Иванович?
— Да, Константин Константинович, похоже ВСЁ. Линевич телеграфирует — японцы ещё вчера просили «затормозить» наступление, обещая мирные переговоры, из Петербурга приказали остановить корпуса. Вот сейчас официально подтверждение. Скоро придёт и нам.
— Ваше высокопревосходительство, — в кабинет комфлота влетел второй шифровальщик, — телеграмма из Петербурга!
— Ну, что я говорил! Так, государь император сообщает, что принял предложение своего брата японского императора во имя человеколюбия и прочее приостановить военные действия, дабы мир и дружба между Россией и Японией, на века… Так, это уже дипломатическая шелуха.
— Прикажете объявить по флоту и гарнизону?
— Нет, Не будем расхолаживать. Мало ли — вдруг да сорвётся, сейчас у Николая Петровича Линевича ключи к миру, насколько сильно наша армия япошек расколотила. Мы тут так, вишенкой на торте. С Линевичем и свяжусь чуть позже, из первых рук узнать, что и как. Вас же, Константин Константинович прошу озаботиться получением свежих данных о десанте полковника Васильчикова. Судя по всему, предстоит нам весёлый денёк у телеграфа, да и ночь там, похоже, скоротаем. Покамест пойду подышу, заодно мундир полного адмирала «выгуляю», а вы запросите сводку по Сахалину и Хоккайдо…
Как и предполагал Небогатов, снявший цензуру с городского телеграфа, новость о перемирии «взорвала» Владивосток. Нелегко пришлось даже грозным патрулям с боевых крейсеров — экзальтированные дамочки и, по их примеру, гимназистки, ничуть не стесняясь кидались расцеловать героев-матросиков, те еле штыки успевали убрать, чтоб не зацепить прелести «мадамов и мамзелей».
Депутация лучших людей города двинулась в штаб Тихоокеанского флота, выразить почтение доблестным морякам. Небогатов хоть и пребывал в дичайшей запарке, отправляя и получая по десятку телеграмм за час, принял именитых горожан в своём кабинете.
— Господа, буду краток, весть о перемирии доведена пока не до всех отрядов и кораблей Тихоокеанского флота, возможны эксцессы с японцами, также не знающими о прекращении огня, потому в данный момент идёт напряжённая работа, по предотвращению печальных инцидентов. Я рад, что флот и Владивосток в эти тревожные, порохом пропахшие месяцы были единым целым. Помощь владивостокцев Тихоокеанскому флоту неоценима, о чём я непременно доложу государю. Сегодня мы радуемся, но в то же время скорбим. Отражая нападение Соединённого флота Японской империи, погибли, увы, и это уже неоспоримый факт, экипажи геройских подлодок «Скат» и «Фельдмаршал граф Шереметев». Потому каких-то бравурных речей от меня не ждите, уж простите старика.
— Господин адмирал, сегодня вечером в городском Собрании праздничный банкет, очень просим быть. В любое для вас удобное время.
— Хорошо господа, полчаса постараюсь выкроить. Сами видите, какой аврал. Так, депеша с Сахалина, господа. Контр-адмирал Игнациус сообщает, что доблестные батальоны морской пехоты под командованием полковника Васильчикова надёжно удерживают плацдарм, неприятель активности не проявляет. Попросту нет японских воинских кораблей и полков на севере Хоккайдо. Итак, войну Россия заканчивает, имея флотский десант на неприятельской территории. По этому поводу господа по бокалу шампанского, а потом, уж простите — побегу к телеграфу. Дела. Но вечером, выберусь к вам, хоть ненадолго, но выберусь…
Когда воодушевлённое чиновничество и купечество покинуло кабинет комфлота, Клапье де Колонг осторожно поинтересовался о дальнейшей дислокации кораблей.
— Николай Иванович, что будем делать с Сахалинским отрядом? «Днепр» надо отзывать.
— Отзовём, не вижу никаких противоречий. А даже и прихватит доброфлотовец пару пароходов-нейтралов, что ж — вернём, если по дате попадает на перемирие. А японца себе оставим. И к чёрту все протесты!
— Боюсь, государь не одобрит.
— А мы не скажем, Константин Константинович. Шучу, шучу. Не о том думаете, господин контр-адмирал. У нас вопрос номер один — движение эскадры Беклемишева.
— Но, ваше высокопревосходительство, разве с прекращением огня не придётся так называемой «четвёртой эскадре» зайти в Сайгон и там дожидаться заключения мира?
— Чёрта с два! Пусть спасибо скажут, что «Цесаревич», «Аскольд» и «Диана» останутся в местах интернирования до подписания полноценного мирного договора. А «Слава», «Александр 2» «Память Азова» и «Корнилов» шли во Владивосток и не были интернированы. И я, как командующий Тихоокеанским флотом задачу и маршрут эскадре Беклемишева не менял!
— Рискуете, Николай Иванович. Боевые действия прекращены.
— Эх, Константин Константинович! Вы замечательный морской офицер, но взгляните шире. Какова сейчас обстановка в России? Нет! Небогатов нужен царю не до окончания войны с Японией, как многие думают. До окончания революционной смуты нужен Небогатов. Еще демобилизация предстоит миллиона с лишним злых и смерти в глаза смотревших мужиков. Недавние выходки солдат гарнизона что показали?
— Что армия ненадёжна.
— И это тоже, но главное — флот оказался на высоте и в зародыше подавил бунтарские устремления солдатни. А Небогатов кумир у матросов и офицеров Тихоокеанского флота. Или не так?
— Всё так, Николай Иванович. Замечательную лекцию вы мне только что прочли.
— То-то же, господин контр-адмирал, — Небогатов добродушно рассмеялся, — нет, год или два у меня есть. Пинка под зад наладят, это всенепременно. Но не раньше как гидре революции прижгут все головы. А сие ой как непросто. Я читаю жандармские записки, читаю.
— Что передать нашему агенту в Сайгоне?
— А ничего не передавайте, у нас завтра намечена встреча с корреспондентами информационных агентств, аккредитованными во Владивостоке и прочей пишущей братией. Я и заявлю, отвечая на вопросы, что любая попытка атаковать русскую эскадру МИРНО идущую во Владивосток вызовет немедленное возобновление боевых действий в Маньчжурии и истребление ВСЕЙ японской армии, а также десантирование на Хоккайдо тридцатитысячного корпуса и отторжение северной части острова в пользу России. Представляете, какой шум поднимется?
— Это отставка, Николай Иванович. Император не потерпит такой партизанщины. Как бы ни были велики ваши заслуги перед Россией. Но, вы же по сути Бонапартом себя объявите. Такое не прощается.
— И пускай. Зато уйду на высокой ноте — полным адмиралом, победителем Японии. Устал я, милейший Константин Константинович. Помните, — конец апреля, встреча эскадр, смерть Зиновия. Не прошло ведь и полугода с того дня, пяти месяцев не прошло. А как будто две жизни прожито, — что ни день то испытание. Да и вас этот тяжкий крест не минул — знаю, пьёте, чтоб нервы успокоить-устаканить. И я пью. Свенторжецкий вон на кокаине только и держится. Ничего, прорвались в мае и в сентябре всё получится!
Небогатов неожиданно сменил тон, рассмеялся, и дружески хлопнув начальника штаба Тихоокеанского флота по плечу, вышел из кабинета, оставив контр-адмирала в совершенно «раздраенном» состоянии.
Встречать «Славу» должен был Бухвостов. Эскадру составили пять современных броненосцев, два «камешка», «Громобой», «Россия». «Богатырь», «Олег», «Аврора», «Светлана». Небогатов даже хотел «высвистеть» с Сахалина «Алмаз», ставший после перевооружения на 105 миллиметровые германские орудия весьма грозным для миноносцев, но потом передумал.
В полдень 16 сентября была получена телеграмма во многом определившая ход дальнейших событий.
Японцы сообщали, что командующий Соединённым флотом вице-адмирал Камимура просит многоуважаемого адмирала Небогатова выбрать время и место для встречи, на которой России и Японии необходимо решить вопросы по возобновлению движения мирных судов и рыбной ловле в спорных районах.
Срочное совещание флагманов заставило перенести общение с прессой, из чего были сделаны «соответствующие выводы» и корреспонденты побежали занимать очередь на телеграфе.
А в кабинете Небогатова адмиралы и каперанги спорили, что означает такая «рокировка» у противника.
— Значит на воздух взлетела «Микаса», а экипаж «Сома» ошибся, приняв в темноте за флагман Того другой броненосец.
— Может быть Того, как истинный самурай самозарезался прямо на мостике, когда понял что его флот уменьшился на два сильнейших броненосца.
— Господа, — Небогатов призвал офицеров к порядку, — я просил контр-адмирала Миклуху сохранить это в тайне до сегодняшнего совещания. Так вот, найдено место гибели японского броненосца и вчера водолазы определили «утопленника». Это «Сикисима». К сожалению ни «Скат» ни «Шереметев» пока не обнаружены.
— «Сикисима»? Значит «Микаса» цел.
— Какая разница, у японцев два броненосца в строю! И если война, если мир не будет заключён мы их разделаем!
— К тому времени они третий точно починят, их мощности по ремонту с нашими не сравнить!
— Господа, — Небогатов решил прекратить бесплодный спор, — мы не наивные гимназисты и понимаем, что смена командующих в японском флоте никак японцев не ослабит. И Того и Камимура одинаково опытные и знающие флотоводцы. Судьба Хейхатиро Того нас интересует во вторую очередь. Потом уже историки и литераторы начнут думать и гадать, что случилось с адмиралом и случилось ли. Мы знаем одно — противник лишился мощного эскадренного броненосца. Теперь это неоспоримый факт, а не показания с наблюдательных постов. Мало ли — могли подводники попасть и по транспорту везущему, скажем, мины для блокирования Владивостока. Сегодня мы знаем — нет «Сикисимы» у Камимуры. Остаются три броненосца, один подбит, а на «Асахи» только одна башня главного калибра. Против десяти двенадцати дюймовок Соединённого флота у нас двадцать, если считать с «Навариным» и двадцать четыре, когда добавится «Слава». «Сисой» однозначно будет находиться в заливе Анива, да и без святого броненосца у нас кораблей линии хватает.
Совещание продолжалось три часа, Небогатов «отпустил вожжи» и слушал как подчинённые, увлечённо споря, предлагают «Рион» и «Урал» направить навстречу отряду Беклемишева и при прохождении Цусимского пролива (непременно днём!) доброфлотовцам прикрыть своими корпусами самый ценный корабль «четвёртой эскадры». Заинтересовал командующего вариант, когда отряд Беклемишева должен обогнуть Японию и прийти на Сахалин, усилив морскую составляющую десантной операции. Ведь на японскую территорию уже переброшено более пяти тысяч штыков. А как их снабжать при режиме перемирия, не сочтут ли это за нарушение? Ответная телеграмма Камимуре не походила на письмо запорожцев турецкому султану. Отнюдь. Командующему Соединённым флотом предлагалось 20 сентября с отрядом не более чем из трёх крейсеров, прибыть в Гензан.
С крейсерами, которые доставят в корейский порт, точнее в точку в двадцати милях от Гензана, командующего Тихоокеанским флотом определились быстро — «Громобой», «Россия», «Богатырь», давние оппоненты Камимуры.
— А теперь, господа, вопрос «на закуску», так сказать «домашнее задание», — Небогатов с таинственным видом поднял указательный палец, все невольно посмотрели на потолок, — по окончании войны часть кораблей с Тихого океана должна вернуться на Балтику. То что «Ушаков», «Сенявин» и «Апраксин» уйдут защищать подступы к столице, всем понятно. Вопрос «раздела» касается крейсеров и новейших броненосцев. Вот задачка, из шести современных броненосцев, «Александра 3», «Суворова», «Бородино», «Орла», «Славы», «Осляби», только ТРИ останутся на Тихоокеанском театре. Подумайте и потом каждый по отдельности подайте мне записки, какие три броненосца целесообразнее всего оставить во Владивостоке.
Паузу, рискующую затянуться как в дурном водевиле, нарушил Бухвостов.
— Николай Иванович, а вы сами где службу продолжите?
— Это к данному вопросу никак не относится, Николай Михайлович, — отпарировал Небогатов.
— Но почему именно три броненосца из шести современных, почему не учитываются «Наварин», «Сисой», старичков как раз в Финский залив целесообразней перегнать, а тут оставить ядро из однотипных броненосцев. Тем более японский флот, несмотря на понесённые потери существенно усилится как строящимися мощнейшими броненосцами так и поднятыми в Порт-Артуре судами Первой Тихоокеанской эскадры, — Брусилов был как всегда академичен и точен в оценках.
— Да как вы такое можете предположить, Лев Алексеевич! — Миклуха вскочил и отчаянно жестикулируя начал апеллировать то к Небогатову, то к Клапье де Колонгу, — Порт-Артур был и остаётся российской территорией и корабли Первой эскадры должны быть возвращены России. Мы продиктуем НАШИ условия мира зарвавшимся азиатам!
— Господа, — Небогатов поднялся, за командующим вскочили и все остальные, — Сергей Юльевич Витте назначен главой российской делегации, сейчас крайне важно определить место ГДЕ пройдут переговоры. В силу ряда причин государь император желает провести их без посредничества иных великих держав. Я предложил Корею, Гензан. Государь повелел «провентилировать» этот вопрос. Если Камимура 20 числа прибудет на встречу, шансы подписать именно «Гензанский мир» существенно возрастут. Ну а сейчас прошу к столу, в большой зале всё приготовлено. Надо же отметить окончание, очень надеюсь на это, такой трудной для России войны, ну и моё звание спрыснуть. Как, господа офицеры, принимаете приглашение адмирала Небогатова? За столом и договорим, о чём не успели…
Экипажи «Громобоя», «России» и «Богатыря» после авральной погрузки угля (по распоряжению Небогатова на три четверти от нормы) занялись наведением порядка. Кстати уголь помогали грузить морские пехотинцы, отряжённые на сей трудовой подвиг приказом командующего и нисколько на адмирала не обидевшиеся.
— Ну что, братишки, показывай, где тут у вас угольные закутки. Приказано подмогнуть от души, чтоб время у вас было надраить свои пароходы до блеска, чтоб япошки от сияния медяшек поослепли.
— Тащись сюда, крупа. Ишь, развоевался языком, ты ж не на Хоккайдо а во Владике, вот и не выпендривайся. На геройском крейсере находишься, понимай такой случай — детям расскажешь!
— Говорят, прямо в Японию пойдёте?
— Говорят — кур доят. Военная тайна, понял?!
— Хватит языки чесать, времени в обрез. Впереди авральная приборка. Шевелись, ораторы!
— Есть вашбродь. Мы мигом!
Неожиданно к Небогатову прорвался Стемман, прихрамывающий, с палочкой, бледный, но бодрый и при всех регалиях.
— Господи, Александр Фёдорович, как вы тут? А врачи, как посмели отпустить больного? На вас же смотреть страшно, аки «конь бледный», прости меня господи!
— Ваше высокопревосходительство, чувствую себя прекрасно, зажило как на собаке, угрозы гангрены нет, а мясо нарастёт. Готов немедленно принять командование над МОИМ «Богатырём». Или уже твёрдо решили отдать крейсер Блохину, а меня в инвалидную команду?
— Господин капитан первого ранга, — Небогатов вдруг так «вызверился» на Стеммана, что Клапье де Колонгу, присутствовавшему при разговоре, показалось, ожил Рожественский, — что за балаган вы тут устраиваете? Не долечились, пришкандыбали эдаким капитаном Копейкиным и на жалость бьёте! Дескать злодейский адмирал затирает боевого офицера, карьеру рушит! Или я вас не правильно понял? Прекратите ломать комедию, Александр Фёдорович. Хватит, уже один раз проскакали на костылях, чуть богу душу не отдали.
— Ваше высокопревосходительство! Николай Иванович! Ничего не имею против Блохина — прекрасный офицер! Но «Богатырь», как будто ребёнка отдаю в чужие руки.
— Успокойтесь, Константин Платонович останется временным командиром крейсера. Поправитесь и вернётесь на мостик «Богатыря».
— Ваше высокопревосходительство. Поймите — командование крейсером во время мирных переговоров даёт возможность…
— А, понял, — бесцеремонно перебил Стеммана командующий Тихоокеанским флотом, — переживаете за погоны адмиральские? Да никуда они от вас не уйдут, Александр Фёдорович. Представление на старших офицеров флота я государю после заключения мирного договора отправлю. Там и про вас будет превосходная аттестация. Константин Константинович вон головой кивает, не даст соврать. А сейчас — отлёживайтесь, быстрее в себя приходите. Нынешний наш вояж до Гензана, не более чем предварительное согласование позиций сторон. Поиск места, где пройдут переговоры. Витте, как мне доложили, курьерским поездом рванул к нам, взял роту Гвардейского экипажа, чтоб с железнодорожниками, которые нет-нет, да и устраивают забастовки, проблем меньше было. Так что лечитесь, Александр Фёдорович и если к приезду Сергея Юльевича поправитесь, то обещаю — именно ваш «Богатырь» под вашим командованием станет штабным кораблём русской делегации.
Выпроводив ошарашенного Стеммана и изругав дежурного по штабу флоту кавторанга, Небогатов вернулся к обсуждению предложения Клапье де Колонга — прихватить в Гензан в качестве «нейтральной площадки» реквизированный пассажирский пароход, на котором и провести переговоры с Камимурой. Подумав, комфлота отказался таскать за крейсерским отрядом «обоз». Ну а дабы соблюсти приличия можно провести два раунда переговоров, сначала на русском крейсере, потом на японском. Или сначала на японском крейсере, потом на русском, не принципиально.
С собой на переговоры Небогатов взял начальника штаба. На хозяйстве был оставлен Брусилов. Бухвостов же с броненосной эскадрой и отрядом крейсеров должен находиться в готовности к немедленному выходу на позиции. Катастрофическим оставалось положение дел с миноносной флотилией — ремонтных мощностей не хватало, порт и плавмастерская «Камчатка» занимались большими кораблями, а «малыши» обрастали неисправностями и более двадцати узлов выдать не могли…
В полдень 20 сентября 1905 года в пяти милях от Гензана на «Россию» поднялся командующий Соединённым флотом Японской империи вице-адмирал Хиконодзё Камимура. Как и предполагал Небогатов, его оппонент прибыл на переговоры на «Идзумо» в сопровождении «Ивате» и «Токива».
Мельком глянув на сверкающих наградами, выпятивших грудь матросов и офицеров, Камимура после соблюдения «обязательной программы» по торжественной встрече высокого гостя прошёл в адмиральский салон крейсера.
— Ваше высокопревосходительство, — на правах «хозяина» начал Небогатов, — рад приветствовать вас на борту крейсера «Россия». Ещё недавно я был скромным контр-адмиралом, вёл отряд, громко названный Третьей Тихоокеанской эскадрой в помощь Рожественскому. Но так случилось, вице-адмирал Рожественский умер на мостике флагманского «Суворова» и сейчас я выступаю как командующий Тихоокеанским флотом Российской империи. Не сочтите за бестактность, но первый вопрос о судьбе адмирала Того.
— Понимаю, ваше высокопревосходительство, — зачастил переводчик, — вице-адмирал Хейхатиро Того погиб на мостике «Микасы» в то время когда увидел подрыв эскадренного броненосца. Также как и у вашего доблестного адмирала Рожественского, у отважного Того не выдержало сердце от переживаний за постигшие Соединённый флот беды.
— Мы нашли погибший броненосец, это «Сикисима», — Небогатов не отказал себе в удовольствии немного поиздеваться над оппонентом, даже сейчас скрывающим данные о имени утонувшего корабля линии.
— Да, это был «Сикисима», — мгновенно отреагировал Камимура, — в ту ночь боги отвернулись от сынов Ямато, ясно указав о бесполезности продолжения войны с русским соседом.
— Согласен, только волей божией можно посчитать смерть двух выдающихся флотоводцев не от снаряда противника, а от переживаний за будущее флота и империи. Две этих смерти как бы говорят морякам и народу России и Японии о необходимости заключения прочного мира и о начале сотрудничества двух ведущих азиатских держав. Да, господин вице-адмирал, Россия более азиатская страна, нежели чем европейская и мы самой географией обречены жить в мире и добрососедстве.
— Но, ваше высокопревосходительство, для этого необходимо завершить прочным миром боевые действия. И на основании мирного договора смотреть в будущее.
— Для того мы здесь и встретились, — Небогатов учтиво склонил голову, — мой император желает провести переговоры без посредничества какой-либо из великих держав. Согласитесь и Россия и Япония сами являются великими державами и могут урегулировать противоречия, не прибегая к арбитражу третьих стран. Для чего и предлагается на выбор Китай или Корея, где делегации, прибыв на место на комфортабельных пароходах в сопровождении отряда крейсеров, проведут переговоры. Здесь мы закрепим ведущую роль флота. Во первых мирный договор заключается «на воде», во вторых журналисты раструбят на весь мир о кораблях, сопровождающих делегации. А это лучшая реклама флота.
— Вы великий человек, господин Небогатов, — теперь учтиво склонился в поклоне Камимура, — России невероятно повезло, что именно вы сменили Рожественского!
— Ваше высокопревосходительство, сейчас решается, как будут развиваться вооружённые силы и в России и в Японии. Насколько мне известно, не только у нас, но и вас идёт негласная борьба между армией и флотом. Настоящая подковёрная война за кредиты, за внимание императора. Пожалуй, у вас как у островного государства такое противостояние армии и флота выражено ещё сильнее.
— Вы прекрасно осведомлены, господин адмирал.
— Не скрою, мне и моей стране было бы выгоднее, отдай Япония приоритет делам флотским.
— Почему? Вы же моряк?!
— Не забывайте, у России помимо Тихоокеанского есть флот Балтийский, Черноморский. Очень скоро начнётся формирование флотилии Северного Ледовитого океана. Так что есть куда двигать крейсера и броненосцы. Ну а тот факт, что усиливая свой флот, Япония в куда меньших объёмах, это чистой воды экономика, наращивает сухопутные силы, весьма благотворно скажется на российских дальневосточных территориях, значительно меньше потратим на содержание сибирских корпусов и бригад. Судите сами, господин вице-адмирал, — Владивосток, Петропавловск-Камчатский, Николаевск-на-Амуре и примитивный Корсаковский даже не порт, а так, пристань. И это всё! Но! Тем проще России защитить эти несколько портов. Подводные лодки доказали свою высочайшую эффективность, охрана военных баз будет и далее усовершенствоваться. И нам не страшен мощный флот Японской империи. Ведь случись новая война, чего русские очень и очень не хотят, в Маньчжурию вы свои корабли не перебросите.
— Неужели вы отказываетесь от Порт-Артура? Удивительно! Но господин Витте, который назначен главой делегации, до последнего будет отстаивать и Порт-Артур и Дальний.
— Скажем так, я являюсь противником направления сил и средств в Порт-Артурскую воронку, затягивающую многие десятки миллионы золотых рублей на укрепление порта и крепости отстоящих довольно далеко от собственно российских территорий. Напротив, я ратую за усиление роли Владивостока и отторжении от Китая территории вплоть до КВЖД и чуть южнее. И тут Япония и Россия могут действовать совместно, разграничив зоны влияния, предотвратив нежелательное для обеих империй усиление Китая.
— Вы преувеличиваете, какие из китайцев воины?
— Их много и если за обучение армии возьмутся, скажем, германские инструктора, китайские батальоны быстро обретут должную устойчивость в бою.
— Ваше высокопревосходительство, мы моряки и не уполномочены принимать решения по многим вопросам, не касающимся непосредственно разграничения на море. Но ваше мнение для меня очень ценно и я обязательно передам его в Токио. Что же касается эскадры контр-адмирала Беклемишева, мы не будем препятствовать прохождению её во Владивосток. Напротив, с заключением перемирия отдан приказ диверсионным группам прекратить попытки вывести из строя корабли эскадры. В ответ хотелось бы отвода батальонов десанта на Хоккайдо, ближе к Вакканаю. Понимаю, не в вашей компетенции перебросить десант обратно на Сахалин, но…
— Вы же прекрасно понимаете, ваше высокопревосходительство, что с Хоккайдо русский десант рано или поздно уйдёт. Планов по оккупации Японии не строили даже самые горячие головы в российском Генеральном штабе. Но такая импровизация необычайно подняла авторитет флота, силами которого и было осуществлено десантирование. Эта операция контролируется лично императором, потому сразу заявляю — русские с Хоккайдо уйдут, но по итогам подписания мирного договора.
— Но честь самураев не позволяет договариваться с врагом, топчущим твою землю! Поймите, господин адмирал, в японском обществе влияние патриотов очень велико.
— В русском обществе оно ничуть не меньше, как бы ни пытались вас уверить англичане, что Россия погрязла в стачках и забастовках и не следит за ходом военных действий. Поэтому вопрос о кораблях Первой Тихоокеанской эскадры и о «Варяге» будет одним из наипринципиальнейших и во многом завязан на вывод десантников с Хоккайдо. Мой вам совет — не упирайтесь по корабельному вопросу, суда эти по большей части не современные, японскому флоту придётся затратить массу средств на перевод «артурцев» на свои стандарты. А за подъём броненосцев — выставьте счёт, полагаю Россия оплатит издержки.
— Действительно, корабли немало пострадали при затоплении и не представляют такой уж большой ценности, полезнее затратить деньги на новейшие суда. А для России это вопрос престижа, понимаю.
— Не только престижа. Из бывшей артурской эскадры вполне можно составить сильный отряд с базированием на Белое море. Да, вот ещё что, господин вице-адмирал, затягивание переговоров, в надежде на то, что произойдёт бунт в маньчжурских армиях и русским станет не до Японии — ни к чему хорошему не приведёт. У маршала Оямы положение дел совсем плачевное и генералы Линевич и Куропаткин это знают. Поэтому при первых признаках недовольства в войсках будет предпринято новое, решительное наступление с уничтожением или пленением остатков японской экспедиционной армии. Его императорское величество Николай Второй, не желая умножения числа жертв этой не нужной ни России ни Японии войны готов заключить мир без посредников. Прочный мир на десятилетия, а то и на века! Доведите это до своего императора как можно скорее. Убеждён, к вашему мнению прислушаются. Надеюсь в скором времени встретиться с вами при обсуждении статей мирного договора. Наверняка командующий Соединённым флотом будет включён в состав японской делегации.
Обсудив ещё несколько второстепенных вопросов, адмиралы распрощались. Камимура отказался от обеда на вражеском флагмане, пообещав хорошенько выпить с Небогатовым сразу по заключении мира. А пока — никак-с! Самурайская этика-с!
С ответным визитом на «Идзумо» решилось в тот же день, а чего откладывать? Небогатов исключительно «ради протокола» прибыл на японский крейсер, прошёлся по палубе, осмотрел носовую башню главного калибра, провёл четверть часа в каюте у Камимуры, обсудив порядок снабжения десанта на Хоккайдо провизией, присутствие в Вакканае японских наблюдателей и вернулся на «Россию».
— Круто забираете, Николай Иванович, — Клапье де Колонг обложившись картами не скрывал озабоченности, — а ну как уйдёт информация о ваших соображениях по перспективам сотрудничества Японии и России к тому же Витте?
— Полагаете, подведёт меня Сергей Юльевич под статью о государственной измене?
— До такого не дойдёт, а вот отправить заслуженного адмирала командиром Кронштадтского порта запросто.
— Ну, пока не финансист ещё флотскими делами заведует. Тут ему не банки и не «чугунка».
— Зачем вы про возможную уступку Порт-Артура сказали? Мало ли что по три человека были на переговорах от каждой стороны. А возьми да разболтай япошки о планах адмирала Небогатова. Или наш переводчик проговорится…
— Мы с вами, Константин Константинович, люди государственные. И в первую очередь должны думать о благе державы. Скажите по правде — вы считаете, Порт-Артур как гавань и крепость необходимы России с учётом событий минувшей войны? А корабли было бы неплохо вернуть под Андреевский флаг. Тем более у японцев на их восстановление денег попросту нет. Экономика Страны Восходящего Солнца давно бы рухнула без внешних заимствований. В войну им помогали и Великобритания и САСШ, а сейчас — очень сомневаюсь, что вложатся англосаксы в не оправдавшего надежд наёмника. Тем более англичанам с нами очень-очень хочется задружиться.
— Касательно англичан, — согласен, настроились «просвещённые мореплаватели» на союз с Россией. Но, Николай Иванович, увидите, по итогам мира с Японией, именно американцы станут злейшими недоброжелателями Российской империи в Тихоокеанском регионе.
— Правильно, господин контр-адмирал! Согласен. Потому то и нужен сильный японский флот и слабая армия, чтоб экспансия «азиатского соседа» пошла на южные провинции Китая и далее — Индонезия, Филиппины, да куда угодно, лишь бы не к нам.
— Ну, хватили вы, Николай Иванович. Японцы да на Филиппины.
— А что — раздразни японского дракончика как следует, он и на Гавайи набросится. Конечно, при условии прочного тыла и помощи продовольствием из Китая и России.
— С такой промышленной мощью как у САСШ даже страшно становится, как представишь — ввяжутся вдруг янки в гонку флотов с Британской империей…
— Они уже ввязались, Константин Константинович. И если японцы побаиваются нас — как же, рядом находимся, в Маньчжурии едва не перемололи их армию, да и флот русский сила серьёзная, опять же Владивосток не взять, то САСШ плевать на наши силы в Тихом океане. Они уверены — мы до их территории не достанем. Потому и нужно японцев перетягивать на свою сторону…
Во Владивостоке Небогатов прочитал последние телеграммы из Петербурга, Маньчжурской армии и из Казани. Витте стремительно нёсся на Дальний Восток, засыпая армию и флот требованием предоставить сведения о количестве боеприпасов, настроении солдат и матросов, фактах нарушения перемирия противником…
Купечество, используя перемирие, фрахтовало пароходы, спеша доставить во Владивосток товары. В первую очередь — продовольствие, хотя модницы, более других «исстрадавшиеся» от морской блокады, требовали ткани и косметику.
Несколько пароходов, «запризованных» и путём нехитрых «махинаций» ставших собственностью ТОФ «Товарищества офицеров флота», были отпущены в рейс. Правда, по инициативе Клапье де Колонга, силуэты «купцов» были существенно изменены, и свежеокрашенные «барышни» («Елена», «Дарья», «Наталья», «Серафима») покинули Владивосток.
Обнаружился «Днепр», приведший в Корсаков японский пароходик, задержанный ДО подписания перемирия.
— Прекрасно, — обрадовался Небогатов, — телеграфируйте Игнациусу, пускай гонит Скальского в Шанхай. И хотя «Днепр» не какая-то там «барышня», а заслуженный вспомогательный крейсер, доставить продовольствие на Камчатку — дело первостепенной важности. Да, Константин Константинович, свяжитесь с Линевичем, проконсультируйтесь, следует ли держать в Петропавловске достаточно большой воинский контингент? Может уменьшить его при грядущем мире то? Хватит поди и роты для охраны батареи шестидюймовок? Уточните, и по прохождению «Днепра» из китайских портов на Камчатку, дайте мне знать!
После долгих переговоров с императором Небогатову удалось «пробить» первоочередную демобилизацию для «бородачей», орудующих киркой и лопатой на «дальневосточных стройках российского милитаризма». Несмотря на подколки прогрессивной общественности, адмирал продолжал считать себя правым, в деле «запрягания» солдат гарнизона в работы.
— Не в атаку же их гнать, дуралеев многодетных, — ругался комфлота, прочитывая телеграммы царя, военного министра и Линевича, — а так поработали во славу Отечества, живы, руки ноги целы. Какие из них вояки — гнать бы по домам сейчас, не дожидаясь всеобщей демобилизации. Транссибирская магистраль заодно равномерно загрузится.
Аргумент о нежелательности закупорки железнодорожной артерии, единственной связующей Россию с Сибирью, Маньчжурией и Владивостоком, самодержца убедил. И теперь у штаба Тихоокеанского флота выстраивались роты, вернее сказать бригады строителей железки до Сучан и особо отличившихся на строительстве «Морского городка» плотников, которые выбирали лучших в своих рядах, подлежащих немедленной демобилизации. Ради такого дела Небогатов заставил работать едва ли не круглосуточно штаб крепости, генерал-лейтенант Казбек сначала боялся давки и бунта прямо у эшелонов, но видя как железный флотский порядок «ставит в стойло» серую солдатскую массу подуспокоился и слал в Петербург телеграммы, восхваляющие административный гений адмирала Небогатова.
По Владивостоку судачили, — государь император решил оставить Небогатова командующим Тихоокеанским флотом и по окончании войны. Что это, если не опала, ведь половина кораблей вернётся на Балтику? Взбешённый Свенторжецкий землю рыл, но установить откуда идут такие «утечки» так и не смог. На добродушное похохатывание комфлота и призыв не заниматься проверками бабских сплетен, кавторанг возражал, — мол сплетни уж больно однобокие, целенаправленно распускаемые. Например, нет слухов о возвышении Небогатова, назначении героя войны главой Морского министерства…
Осенняя непогода не позволяла вести полномасштабные поиски в заливе Посьет и было принято решение отложить отыскание «Ската» и «Фельдмаршала графа Шереметева» до следующего года.
— Подумайте, Николай Иванович, а столь уж необходимо отыскивать героев?
— Поясните, Владимир Иванович, не понял вас, — Небогатов перевёл броненосец «Николай 1» во Владивосток и сейчас на пару с Клапье де Колонгом с безграничным удивлением смотрел на капитана первого ранга Семёнова.
— Судя по рапортам, что я изучил, первым отстрелялся Беклемишев. И удачно отстрелялся — повредил «Микасу», после чего лёг на грунт и переждал бомбардировку так называемыми «подводными бомбами». В это время или Заботкин или Тьедер уничтожили «Сикисиму».
— И?
— Сейчас для нас герои оба экипажа — и «Ската» и «Шереметева». Ну а отыщем погибшие субмарины, вдруг как выяснится, что одна из подводных лодок утоплена японцами, не успев выпустить ни одной торпеды. По мне, они все герои, ваше высокопревосходительство, кто бы ни залепил «Сикисиме», это общий успех ТРЁХ подлодок. Но боюсь, найдутся «радетели за правду»…
— Понял вас, Владимир Иванович, — Небогатов помрачнел, — я уже представил к высшим орденам всех без исключения погибших. А информацию, когда найдём подлодки, засекретим…
Утро 2 октября комфлота по обыкновению начал с посещения комнаты телеграфистов. Известий как обычно хватало, литерный поезд с Витте стоял в Иркутске, тамошние железнодорожники интересовались повышением оплаты труда и никакие уверения министра в своём славном кочегарском прошлом не могли убедить подать Сергею Юльевичу два «свежих» паровоза. С одной стороны — хорошо «окунуть» Витте в гущу народной жизни, сбить спесь, но с другой — узнают японцы, что полномочный посланник императора застрял на Транссибе — примут такой анекдот как свидетельство слабости государства Российского, завысят требования на переговорах. Так, Свенторжецкому срочно перекинуть вопрос по Витте, у Евгения Владимировича богатый опыт успешных переговоров с тружениками «железки».
А уже через пару часов, адмирал глянул на хронометр, во Владивосток придёт эшелон из Маньчжурии, в котором и прибудет генерал Куропаткин, назначенный в делегацию от армии. Надо бы встретить высокого гостя.
— Алексей Николаевич, дорогой, простите, не получилось прибыть на вокзал — дела неотложные в порту.
— Ничего страшного, Николай Иванович, дайте-ка обниму вас, адмирала славного, победоносного!
Словоохотливый Куропаткин тут же вывалил на Небогатова ворох новостей. В отличие от адмирала бывший военный министр Российской империи живо интересовался великосветскими сплетнями и был в курсе всех питерских интриг. По словам Куропаткина самодержец очень доволен действиями флота, не только уполовинившего броненосцы Того, но и захватившего север Хоккайдо.
— Если бы вы знали, Николай Иванович, с каким восторгом армия встретила новость о флотском десанте на землю супостата! Солдатики так и говорили — приплыл на Восток Небогатов, привёз победу!
— Пришёл, — машинально поправил адмирал.
— Что? Ах, да, у вас же на флоте свой, особый язык. Разрешите, я продолжу, многоуважаемый Николай Иванович. Ведь как раньше было — армия бьётся, корячится, отступает, но сражается. А флот сидел себе сиднем в Порт-Артуре и потом — бац! Самозатопился! Если перефразировать Петра Великого, одной рукой против сильного двурукого врага сражалась Россия. Пока не появилась на театре военных действий ваша эскадра. И потом дерзкий прорыв Цусимой, продуманное разделение своих сил и вынудить Того уйти на север! С мая воодушевление в армии росло, когда поняли — флот с нами! Уже поняли — победа вот она, близка. Вопрос был один — когда. И вот, додавили японскую тигру.
— Насколько сильно потрёпана сухопутная армия противника в Маньчжурии? Я, конечно, получал донесения, но хотелось бы узнать со слов очевидца…
— Если бы на государя не надавили совместно и категорично Англия, Франция и САСШ, если бы ещё неделя боёв — у Японии не осталась бы армии. Вообще не осталось бы. Уже были готовы кавалеристы лететь до Порт-Артура, уже намечали окружение в панике отступающих японцев… Но, увы, в который раз дипломатия вмешалась, остановив Россию в шаге, в полушаге от полного разгрома неприятеля.
— А как же хвалёные самураи? Я понимаю, начали и они сдаваться?
— Да сколько их там оставалось к августу пятого года этих самураев? Они ж с первых боёв на рожон лезли, труса не праздновали, их и уничтожали в первую очередь. А свежее пополнение совсем ни к чёрту — бежали, бросая оружие. Свои же убивали беглецов как изменников императору. Ояма даже особые команды завёл, преграждающие отступление. Собрал в них самых отъявленных самураев и те штыками полосовали бегущих новобранцев. Страшное дело, когда находили такие места казней. Не дай Бог.
— А сведения о полнейшей растрате боезапаса, насколько они верны?
— Гм, на пару недель боёв снарядов хватило бы, а больше и не требовалось. До чего доходило, Николай Иванович, в ротах половина стрелков с трофейными «Арисаками», самым метким оставляли «мосинки» и патроны передавали. А японских винтовок и патронов было — хоть завались! Кто бы о таком мог подумать год назад.
— Алексей Николаевич, раз уж нам выпало быть военными консультантами Сергея Юльевича, неплохо бы согласовать свои позиции.
— О чём речь, Николай Иванович, за тем и приехал пораньше.
В личном общении Сергей Юльевич Витте показался адмиралу чрезвычайно любезным господином, с ходу осыпавшим встречавших его Небогатова и Куропаткина комплиментами.
— Николай Иванович! Герой вы наш! Дайте обнять и расцеловать по русскому обычаю! От Государя, от себя, от всей России благодарной! Надо же так повернуть дело, — обманули супостата, прорвались во Владивосток и пошло-поехало! Армия почин флота поддержала и как наддала самураям в Маньчжурии!
— И вам здравствовать, дорогой Алексей Николаевич! Боже мой, как же вы правы оказались — полтора года провозились с этой войной, долгих полтора года. Всё, абсолютно всё по вашим расчётам вышло. Увы, не удалось сломить враз японскую военную машинерию! Давайте обнимемся, генерал!
Обслюнявленные финансовым воротилой и видным государственным деятелем, несколько озадаченные военачальники уселись в экипажи и привезли руководителя российской делегации в штаб Тихоокеанского флота.
Витте завалил комфлота ворохом сведений, цифр, фактов, о которых Небогатов во Владивостоке и знать то не мог — например секретное постановление Совета Обороны официально утвердившее флотоводца «дальневосточным диктатором».
— Да, дражайший Николай Иванович, именно так! Государь прямо и недвусмысленно приказал брать за образец ваш стиль управления. Служить России так, как делает это «дальневосточный диктатор Небогатов»! Догадываетесь, к чему я клоню?
— Очевидно, всё дело в том, что не было антиправительственных выступлений на Тихоокеанском флоте и в гарнизоне Владивостока, в то время как по стране они прокатились…
— Совершенно верно! Именно ваше умение договариваться с выборными от солдат и матросов и решительно поступать с явными бунтовщиками и бомбистами подвигло государя создать «Тихоокеанское генерал-губернаторство». Быть вам Николай Иванович «дальневосточным сатрапом» официально. При должности, при печати, так сказать. Не обижены?
— Помилуйте, Сергей Юльевич, на что мне обижаться?
— Как же, полный адмирал, творец победы. Один из творцов, отдадим должное и славной нашей армии. И вдруг «ссылка» на самый край географической карты…
— Ничего, переживу. Полным адмиралом и во Владивостоке неплохо. А в Питере завистники, интриги — ну их к чёрту!
— Замечательно! Не поверите — гора с плеч. Его величество очень переживал, что не удастся вас уговорить, Подадите вдруг в отставку демонстративно, обидитесь, что морские дела вам, победителю Того, не отдали. Такой афронт в раздираемой внутренними противоречиями империи не нужен.
— Послужу там, где государю угодно меня поставить. Мы, люди военные. Но, Сергей Юльевич, Роман Романович, просветите нас с генералом Куропаткиным, — какая роль отведена нам на переговорах. Важно сидеть за столом и кивать головами — одно. Всесторонне проработать и отстаивать какой либо из наипринципиальнейших вопросов — совершенно другое дело.
Витте кивнул и Роман Романович Розен, откашлявшись, начал.
— Господа, в Петербурге полагают, что плачевное положение японской армии и флота побудит заступиться за Японию помимо союзника, Великобритании, также и САСШ. Янки встревожены усилением российской морской мощи на Тихом океане и, по нашим сведениям, могут предоставить противнику Российской империи значительный кредит на продолжение войны. В то же время согласие Токио на переговоры без посредников, в заштатном корейском порту, скорее даже не в порту, а поочерёдно на пароходах делегаций, показывает желание оппонентов немедленно прекратить боевые действия, получить передышку. Могут ли японцы собраться с силами, выиграть время и ударить по Владивостоку, по десанту на Хоккайдо, попробовать в ответ высадить свои десанты на Сахалине. Как вы, Николай Иванович, Алексей Николаевич, будучи в самой гуще событий, оцениваете шансы Японии продолжать войну?
— Да с чего вы взяли, что японский флот разгромлен, — Небогатов вскочил и по своему обыкновению прошёлся по кабинету, — напротив, это мы боимся нос высунуть из залива Петра Великого, опасаясь японских миноносцев. Читаю газеты, где меня с Ушаковым сравнивают, так не поверите, господа — уши от стыда горят! Я боюсь растерять то хрупкое равновесие, не преимущество даже — РАВНОВЕСИЕ, которое усилиями героев подводников установилось у Тихоокеанского флота с Соединённым флотом. И шапкозакидательские речи о разгроме вражеских эскадр, ликование по поводу гибели адмирала Того — глупость несусветная.
— Но, Николай Иванович, — опешил Розен, — разве сведения о том, что у японцев только два исправных броненосца, а у нас десять — неверны?
— Флот, уважаемый Роман Романович, он только на парадах внушает гордость за державу мощью броненосных колонн. Что толку из нашего преимущества в броненосцах, если крейсера показывают скорость на три-пять узлов ниже проектной? А миноносцы вообще вот-вот развалятся. Нет у нас флота как такового, нет, понимаете? Есть два сильных броненосных отряда, которые будут атакованы со всех сторон десятками вражеских миноносцев-смертников. Есть требующие капитального ремонта крейсера, которые догонят и легко уничтожат японские броненосные «Асама», «Токива», «Идзумо», «Ивате», «Адзума». Без судоремонтных мощностей здесь, во Владивостоке, мы неизбежно проигрываем войну на море. Понимаете — НЕИЗБЕЖНО!
И только героизм подводников и наступление в Маньчжурии нашей армии позволили более-менее свести войну к приемлемому для России результату. Сергей Юльевич, Роман Романович, поймите — Тихоокеанский флот в настоящее время способен лишь господствовать здесь, близь Владивостока, на операции у берегов Японии я флот не поведу, там наши броненосцы, будучи недостаточно прикрыты крейсерами и миноносцами, будут немедленно уничтожены.
Витте и Розен, ошеломлённые неожиданными откровениями прославленного адмирала, козырного туза в российской колоде военачальников, растерянно переглянулись. Первым нашёлся автор золотого стандарта.
— Николай Иванович, наверняка всё так и обстоит. Часто за победными реляциями в петербургских кабинетах и знать не хотят о реальном положении дел. Но, скажите, японцы готовятся к отражению атаки российского флота, к появлению русских броненосцев у своих берегов?
— Конечно, военные люди обязаны предусмотреть все возможные варианты развития событий…
— Замечательно! Значит, в Токио думают, как парировать дальнейшие удары адмирала Небогатова, уже высадившего десант на Хоккайдо. А мало ли куда ударит адмирал, получив приказ от императора!
— Понятно. Наличие флота уже заставляет с ним считаться…
— Точно так, Николай Иванович. Не зря же японских детей пугают грозным Небогатовым. Как же, читаю зарубежную прессу, внимательно читаю. Ничто не помешает мне заявить, что Тихоокеанский флот в любой момент готов выступить на защиту интересов России!
— Так и выступим, Сергей Юльевич. Одно поймите — к наступательным операциям флот не готов. Максимум возможного — активная оборона Владивостока, Николаевска-на-Амуре, Камчатки, Сахалина и рейды вспомогательных крейсеров на коммуникациях.
Молчавший доселе Куропаткин, откашлявшись в кулак, наконец-то подал голос.
— Господа, вы уж извините. Понимаю — всё внимание флоту. Как же: высочайшие смотры, блеск эполет, огромные грозные орудия. Всё так. Но будет ли воевать Япония, лишившись практически всей своей армии? Ответственно заявляю — дивизии Оямы на грани разгрома. Де факто мы уже победили в сухопутной войне. И если не планируется завоевание Токио и предусматривается уход с Хоккайдо, по итогам переговоров, то к чему такой надрыв? И армия и флот свои задачи исполнили, дело за дипломатами.
— Алексей Николаевич, — теперь уже Витте вскочил и нервно прошёлся по кабинету, — пока у Японии есть сильный флот, она не побеждена. Островное государство-с! Думаете, в Японской империи газеты рассказывают о собственных потерях и поражениях? Чёрта с два — исключительно победные реляции. Хоть три армии в Маньчжурии изничтожь, — японская глубинка будет свято верить, что идёт победная война. А вот появись русские корабли в Токийском заливе…
— Нет, нет и нет! — Небогатов зло посмотрел на Витте.
— Николай, Иванович, да не сверлите меня взглядом, лучше скажите, эскадра, идущая в подкрепление, — насколько существенно она усилит Тихоокеанский флот.
— Эскадра контр-адмирала Беклемишева, измотанная переходом должна сразу по приходу во Владивосток пройти ремонт. Честно скажу — я бы с удовольствием сменял эту эскадру на два десятка новеньких, с иголочки, полностью исправных больших морских миноносцев. Будь они в составе флота, тогда бы поддержал план блокады Токийского залива. А без миноносной составляющей — ни за что. Растерзают нас самураи, перетопят в ночных атаках.
Витте, будучи во Владивостоке, предпочёл по совету Свенторжецкого поселить делегацию в «Морском городке», там как раз достроили два симпатичных особнячка. Глава флотской контрразведки сумел напугать дипломатов нераскрытой сетью террористов от партии эсеров. Потому, во избежание покушений Витте вёл переговоры по телеграфу исключительно из штаба флота, тут же квартировал и Куропаткин, заполучивший для себя и своих офицеров сразу три кабинета. Небогатов не скупился — шла «большая игра». Не такая масштабная, разумеется, как противостояние России и Великобритании, но то, как будет после войны развиваться российский Дальний Восток, какие проекты поддержат из Санкт-Петербурга, во многом решалось здесь и сейчас. Тем более Витте горел желанием вернуть Порт-Артур и его в этом поддерживал император. Небогатов же считал, что распыление и без того малых ресурсов ни к чему хорошему не приведёт и надо бросить японцам кость в виде захваченной крепости, сосредоточившись на укреплении Владивостока.
Куропаткин флотоводца поддерживал, что способствовало сближению военачальников, коротавших вечера в кабинете адмирала за бутылкой коньяка.
— Николай Иванович, — Куропаткин искренне не мог понять собеседника, — но почему вы так противитесь возращению Порт-Артура? Поверьте — нет у Японии обученных воинских контингентов, достаточных для ведения активных боевых действий на суше. Повыбили мы лучшие самурайские кадры, им теперь лет десять не меньше восстанавливаться. Отдадут косоглазые Порт-Артур, поупрямятся, но отдадут. А вот за корабли предстоит не одна дипломатическая баталия. «Варяг» и суда артурской эскадры станут весомым японским козырем на переговорах. Кстати, просветите, насколько велика ценность потопленных и поднятых броненосцев?
— Потому, Алексей Николаевич, что каждый рубль, вложенный в Порт-Артур, мог бы с куда большей пользой послужить на обустройство Владивостока и его окрестностей. Не так давно китайцы бунтовали, пришлось изрядные силы привлекать к подавлению восстания. А после этой войны, когда на китайской территории воевали Россия и Япония, симпатий к нам явно не прибавилось. Как там Наполеон Бонапарт про Китай говорил: «Горе если Китай проснётся, пусть лучше он спит»? Так, кажется?
— Да, французский император был великим государственным деятелем, не говоря уже о полководческих талантах. Полагаю и его прогноз по Китаю рано или поздно сбудется. Все эти опиумные войны, внутренняя раздробленность когда-нибудь да закончатся.
— Тогда почему, Алексей Николаевич, именно вы, грамотный генштабист, человек мыслящий стратегически, чего так не хватает большинству наших генералов, цепляетесь за Порт-Артур? Не нужен он России, более того — вреден! Поймите же, нам гораздо выгоднее передать Порт-Артур и Дальний японцам. Они вынуждены будут держать там гарнизон, тратить силы на обустройство крепости, находясь во враждебном китайском окружении. И это привяжет Японию к России гораздо сильнее, нежели чем десяток броненосцев во Владивостоке или десять дивизий по Амуру.
— Определённый резон в этом есть, Николай Иванович.
— Прямой! Прямой резон! Мы свою территорию освоить не можем, рельсы, связующие Владивосток с Россией проложены по китайской территории. Вот где ахиллесова пята нашей дальневосточной политики! Оттого я и выступаю за занятие Маньчжурии, вёрст на тридцать-пятьдесят южнее линии КВЖД необходимо разместить пограничные гарнизоны, построить цепь застав, и в ближайшей перспективе навеки присоединить эти территории к Российской империи. Делать Харбин столицей Амурского генерал-губернаторства, переименовать державно и верноподданнически — в Николаевск-Дальневосточный. А японцы пускай рвут Китай южнее, Мукдена для них не жалко, пускай забирают. Нам нужны японцы в Китае! Прямо таки необходимы!
— Гм, я то думал, вы о интересах флота печётесь, не желая брать обузу в виде неудобной гавани Порт-Артура. А вы, господин адмирал, как политик выступаете.
— И о флоте тоже, здесь всё неразрывно связано. У Японии недостаточно средств на активную милитаристскую политику. И если самураи получат концессии в Китае, то и армия, их охраняющая, получит приоритет в финансировании. Соответственно, меньше достанется японскому флоту. А что касается кораблей первой эскадры, то можно было бы их и выкупить. Но за приемлемую цену, — миллионов в пятнадцать двадцать за все. Не согласятся японцы — так тоже неплохо, придётся на модернизацию и перевооружение столько потратить, что дыра в бюджете Страны Восходящего Солнца станет ещё больше.
— Всё-таки не зря вас назначили «дальневосточным сатрапом», Николай Иванович! На своём месте вы будете во Владивостоке! А в Питере что — унылое перебирание бумажек и придворные интриги. Кстати, расскажите о вашем опыте по заарестованию китайцев, корейцев и привлечению их к принудительным работам. Как решились на такой недемократический шаг?
Беседы с Куропаткиным заканчивались далеко за полночь. Как казалось Небогатову — он таки сумел «вбить» в голову генералу своё видение развития Дальнего Востока, а, следовательно и по ведению переговоров с японцами, которые по договорённости с Витте прибывали в Гензан 7 октября.
Адмирал обещал присоединиться к русской делегации позднее. Пока эскадра Беклемишева не бросила якоря в Золотом Роге, командующий Тихоокеанским флотом не может чувствовать себя спокойно. Тем более японцы «под шумок» ухитрились перегнать «Варяг» в Сасебо, устроив мощную пропагандистскую акцию.
Спешный русский ответ (император в Петербурге рвал и метал, — «краса и гордость флота» уведена в Японию) был не менее пафосным и торжественным. Когда 11 октября «Слава», «Александр 2» «Память Азова» и «Адмирал Корнилов» были на широте Гензана, им навстречу вышел ВЕСЬ Тихоокеанский флот. Исключая разве что «Сисой» и «Алмаз», но там причина более чем уважительная — стоят корабли в оккупированном Вакканае.
Подчиняясь приказу командующего «Слава» присоединилась к «Александру» и «Орлу», другую грозную броненосную тройку составили «Суворов», «Бородино», «Ослябя». «Наварин» вёл за собой броненосцы береговой обороны.
«Александр 2», повёл четвёрку минных крейсеров: «Украйна», «Войсковой», «Трухменец» и «Эмир Бухарский» к «Николаю 1», за которым чётко держали строй четыре эскадренных миноносца, едва выдававшие семнадцать-восемнадцать узлов, но демонстрация есть демонстрация, главное не утопли бы в неспокойном Японском море.
Корреспонденты, взятые на борт флагманского «Александра 3» непрерывно фотографировали русскую морскую мощь. Зрелище и вправду впечатляло. Крейсерской отряд из «России», «Громобоя», «Богатыря», «Олега», «Авроры», «Светланы», «Жемчуга» и «Изумруда» на восемнадцати узлах рванул на юг, где маячили японские крейсера, а затем, красиво повернув «все вдруг» на ост, начал удаляться в сторону Японии…
В полдень 12 октября на подходах к заливу Петра Великого флот был встречен пятью подводными лодками, демонстративно погрузившимися в направлении флагманского броненосца.
Шоу удалось, газетчики взахлёб писали о русском морском могуществе. И если иностранцы фотографировали эскадры только с борта «Александра 3», все наличные фотографические аппараты во Владивостоке были реквизированы «опричниками Свенторжецкого» и поставлены на почти всех кораблях, запечатлевая торжество русского флота. Конечно, большинство снимков не удались. Но были и настоящие шедевры из каковых и планировалось составить альбом.
Контр-адмирал Николай Александрович Беклемишев был немного уязвлён тем, что комфлота не побывал на «Славе», как это предполагалось, не произнёс речь, не поздравил экипаж с окончанием перехода, сделанного в рекордные сроки. Но причина оказалась более чем прозаической — на Военном Совете Тихоокеанского флота, спешно собранном сразу после постановки кораблей «на бочку», Небогатов кутался в шарф, непрерывно кашляя — простыл на переходе. Рядом с командующим суетился Свенторжецкий, по слухам, самолично расстреливавший и допрашивавший японских шпионов и революционеров-бомбистов. Начальник контрразведки что-то сердито выговаривал Небогатову, очевидно уговаривая адмирала выпить микстуру.
Переговоры России и Японии, начавшиеся в Гензане, широко и подробно освещались телеграфными агентствами, к тому же, до Владивостока непрерывно носились миноносцы, доставляя Небогатову самые свежие (и секретные) сведения. Потому так внимательны были офицеры и адмиралы, ждали, пока командующий прокашляется.
— Господа, — начал Небогатов, — проклятая простуда, похоже меня решила доконать. Потому поберегусь, отложу на пару дней свой отъезд в Гензан, не хватало ещё последовать вслед за Того, на радость друзьям-самураям.
В кабинете раздались сдержанные смешки. Наглость японцев, выкативших России заранее невыполнимые условия, одних забавляла, других возмущала. Так, помимо немедленной эвакуации десантников генерал-майора Васильчикова с Хоккайдо, Токио потребовал отвода армии Линевича к Харбину, признания за Японией прав на Порт-Артур и приоритета японских интересов в Корее. Также Российской империи следовало возместить военные издержки Страны Восходящего солнца.
Понятно, что дипломатический торг мало чем отличается от базарного — также заламывают вначале несусветную цену и постепенно сбавляют уровень притязаний. Ну, так за то сотрудники министерства иностранных дел и получают жалованье.
Если флотские офицеры первые известия из Гензана восприняли в целом с пониманием и даже с юмором, то у армейцев сдавали нервы. Линевич панически телеграфировал в Петербург и Владивосток, что не может полностью контролировать части, готовые начать «свою» войну против зарвавшихся «косоглазых», лишь бы быстрее вернуться домой. Несколько казачьих сотен уже было сорвались в рейд по японским тылам, когда их офицеры, зачитав японские требования, решили — сорвано перемирие, надо снова рубить врагам головы. Воинственных станичников удалось остановить с превеликим трудом в самый последний момент.
По счастью, сей анекдот, зафиксированный французским наблюдателем при штабе Линевича, был оперативно доведён до всех заинтересованных сторон и японцы резко сбавили тон.
Сейчас в Гензане обсуждалась судьба Порт-Артура. Витте, тяготевший к Квантуну, сражался аки лев, увязывая уход десанта с Хоккайдо с немедленным освобождением Порт-Артура и передачей кораблей первой эскадры России (кстати, по перегнанному в Японию «Варягу» стороны ругались целый переговорный день). От новоиспеченного генерал-майора Васильчикова шли сведения о постепенном появлении организованных японских частей вблизи с плацдармом. Поскольку из Маньчжурии ни одного батальона в метрополию переброшено не было, картина вырисовывалась следующая — при срыве переговоров японцы силами частей переведённых на Хоккайдо из-под Токио постараются быстро уничтожить десант, а против корпусов Линевича уйдут в глухую оборону. А отследить перемещение японских частей на их территории — никак невозможно, это не соглашение об оставлении военных судов в местах постоянной дислокации. И то, пути эскадр неисповедимы, сопровождали же японцы Беклемишева, вплоть до соединения с основными силами Тихоокеанского флота шли следом, «давили на нервы»…
— Но как бы там не ругались дипломаты, — Небогатов отпив из стакана, продолжил, — нам уже сейчас предстоит определить каким будет Тихоокеанский флот после войны. Константин Константинович, прошу.
Клапье де Колонг, которому невероятно шёл мундир контр-адмирала, вышел к карте, висевшей за спиной командующего, Небогатов отошёл к окну, где ему предусмотрительно приготовили кресло и тёплый плед. Адмирал многим напомнил доброго старого земского врача из чеховских рассказов, вдруг самого приболевшего.
— Господа, — начал Клапье де Колонг, — столица Российской империи полностью беззащитна с моря. Все более-менее современные суда здесь, во Владивостоке. Понятно, что значительная часть кораблей, после заключения мира вернётся на Балтику. На Дальнем Востоке останутся «Александр 3», «Орёл», «Слава», «Цесаревич», «Ослябя», «Александр 2», «Николай 1», «Россия», «Громобой», «Богатырь», «Олег», «Аскольд», «Аврора», «Диана», «Память Азова», «Адмирал Корнилов», «Жемчуг», «Алмаз» и все миноносцы, плавучие госпиталя, мастерские, буксиры и так далее. Вспомогательные крейсера будут переданы Добровольному флоту и займутся доставкой грузов из европейской части страны в дальневосточные пределы России.
— Можно ли узнать, чем руководствовались, определяя каким крейсерам и броненосцам остаться на Тихом океане, каким уйти на Балтику? Не совсем улавливаю логику в оставлении старых кораблей здесь, — Миклуха встал и обращался более к Небогатову нежели чем к начальнику штаба флота, потому и ответил брату знаменитого этнографа командующий.
— Охотно поясню, Владимир Николаевич. Вы не хуже меня знаете, что «Владимир Мономах» и «Дмитрий Донской» числятся в списках флота исключительно дабы не дать японцам возможности приписать себе их «уничтожение». Древние, хоть и заслуженные крейсера восстанавливать дорого, да и глупо. Постоят они год-полтора с дежурной вахтой во Владивостоке и Николаевске-на-Амуре, а засим и спишем ветеранов. Даст Бог, к тому времени новыми крейсерами пополним Тихоокеанский флот, с теми же славными именами.
— Простите, ваше высокопревосходительство, но зачем здесь, «старички» «Николай 1» и «Александр 2». Не целесообразней ли их отправить обратно, оставив на тихоокеанском театре современные «Суворов» и «Бородино».
— Пара современных броненосцев нужна на Балтике. Мало ли — предстоит государю принять важных гостей. Того же кайзера, который не преминет похвастаться новинками германского судостроения. А его величество в ответ «Суворов» похвалит — заслуженный, можно сказать героический корабль, башню кормовую снёсший «Асахи». Касаемо же «пожилых императоров», так и «Николай 1» и «Александр 2» предназначены после выбытия из списков флота, а сей день, увы, близок, к переделке во вспомогательные суда, которых так здесь не хватает. Либо просто под плавучие казармы. В Кронштадте старых «коробок» и без них предостаточно, а здесь всяк списанный боевой корабль найдёт себе применение даже «на пенсии»…
— Ясно, ваше высокопревосходительство.
— Наша беда, отсутствие достаточного количества миноносцев, немного компенсируется приходом с эскадрой контр-адмирала Беклемишева четырёх минных крейсеров в отменном состоянии. За что огромное спасибо Николаю Александровичу — не просто довёл, но и сохранил машины в полной исправности! Также скоро пополним миноносную флотилию кораблями, интернированными в Циндао и китайских портах. Но этого крайне мало. Я просил государя озаботиться постройкой во Владивостоке настоящего судостроительного завода. Получен ответ — такой завод, пусть вначале и небольшой, максимум на корабли в две-три тысячи тонн водоизмещения будет в числе приоритетов при распределении бюджета Российской империи. Однако, как вы понимаете, мгновенного приращения миноносцев это не даст. Потому Тихоокеанскому флоту предстоит ужом на сковородке вертеться, обеспечивая безопасность дальневосточных рубежей России.
— Ваше высокопревосходительство, — выкрикнул с места Ферзен, — но почему «Изумруд» на Балтику?
— А потому, что необходимо сопровождать семь броненосцев, вот и пойдут «Светлана» и «Изумруд» с эскадрой. А «Жемчуг» или «Изумруд» это уж я монетку подбросил. Выпало «Изумруду».
Слово вновь взял Клапье де Колонг, рассказавший, обращаясь преимущественно к офицерам с эскадры Беклемишева, о попытке вывести навстречу подкреплению и «Цесаревич», что несомненно стало бы сенсацией недели, затмив даже «угон» в Японию из Чемульпо «Варяга». Однако кайзер ответил категорическим отказом. Тихоокеанцы, знающие о вкладе Германии в достижение паритета с японцами на море, демарш Вильгельма восприняли с пониманием — монарх-рыцарь, что тут поделать. Об этом же говорил и контр-адмирал Клапье де Колонг, призывая разъяснять младшим офицерам, что данный инцидент никак не повлиял на дружеские отношения двух империй.
Бухвостова чрезвычайно интересовало как «Слава» прошла Суэцким каналом, пришлось выйти к карте уже Беклемишеву и полчаса отвечать на вопросы Юнга, Миклухи, Брусилова и Племянникова. Разгрузка современного, глубокосидящего броненосца от угля, запасов пресной воды и боеприпасов отметил Беклемишев, прошла организованно ещё и потому, что вся эскадра была «завязана» на успешное прохождение «Славы» Суэцом. Так, боеприпасы принимались на хранение всеми кораблями, а не только транспортами. Демонтировались по возможности все малокалиберные орудия, минные аппараты были сняты ещё на Балтике…
Когда совещание подходило к концу, командующий просил остаться контр-адмиралов Клапье де Колонга и Беклемишева.
Понятно, хочет «Старик» пообщаться с «новичком», подшучивали над Беклемишевым «старые» тихоокеанцы.
— Николай Александрович, — без предисловий начал Небогатов, — ваш образцовый переход разберём чуть позже, ответьте сначала на такой вопрос — согласны принять у Бухвостова эскадру броненосцев? Или предпочитаете отбыть на Балтику?
— Почту за честь, ваше высокопревосходительство, но как же контр-адмирал…
— А Бухвостов поведёт эскадру в Кронштадт. Николай Михайлович как герой войны весьма кстати будет в Петербурге, думаю, государь его отметит по заслугам. Да и Тихоокеанскому флоту свой человек во главе Балтийского отряда броненосцев не помешает. Не удивлены, что я с вами вот так, напрямую?
— Тем, что стараетесь устроить «своих людей» нисколько не удивлён. Но почему я выбран на командование броненосцами? У вас хватает достойных адмиралов.
— Вы прекрасно командовали «Навариным», справитесь и с более современными кораблями. Только вот «Ослябю» я переведу к «России» и «Громобою», не возражаете?
— Не возражаю, — Беклемишев улыбнулся, — всё-таки «Ослябя» куда больше броненосный крейсер, нежели чем броненосец. Но угонится ли он за шустрыми собратьями?
— А вот и поколдуют механикусы, есть идеи как «подбодрить» «героя Куликовской битвы» и расход угля привести в норму.
— Ваше высокопревосходительство, счастлив служить под вашим началом!
Когда Беклемишев покинул штаб Тихоокеанского флота, сопровождаемый Клапье де Колонгом, в кабинете командующего собрался «ближний круг» Небогатова: Бухвостов, Брусилов, Семёнов, Свенторжецкий…
— Доставайте уж, Евгений Владимирович, — добродушно проворчал комфлота, — когда ещё соберёмся.
Свенторжецкий вышел, тут же вернулся с двумя унтерами из взвода охраны, катящими по полу столик уставленный бутылками и тарелками.
— За победу! — Небогатов не стал «растекаться мыслью по древу».
— За нашу победу!
— За Россию!
— За победу!
— За победу!
— Господа, — адмирал вышел из-за стола, подчинённые, привыкшие к хождению отца-командира по кабинету, остались на местах, — несмотря на дерзкие заявления японской стороны, мир будет подписан и подписан именно в Гензане. Срыв переговоров, перенос их на территорию иных стран невыгоден ни Японии, ни России. По последним сведениям японцы предложили выкупить корабли первой эскадры, выкатив однако цену в семьдесят пять миллионов рублей. По словам самураев это, по сути, и есть вся плата за военные издержки. Ах, да, ещё за содержание военнопленных. Но там совсем мизерная сумма, я её и не запоминал.
— Ого, семьдесят пять миллионов золотом за побитые и затопленные корабли. Интересно, а «Варяг» туда входит?
— Входит, Владимир Иванович, входит.
— Всё равно, глаза у подданных микадо явно больше желудка.
— Вот и попробую объяснить сей непреложный факт дорогим «друзьям», послезавтра отправляюсь в Гензан.
— Может побережётесь, Николай Иванович, недельку на излечение возьмёте.
— Нет, Николай Михайлович, время не терпит. Лев Алексеевич, составите компанию старику до заштатного корейского городка, который уже вошёл в историю?
— Разумеется, ваше высокопревосходительство.
— Вот и славно, как говаривали французы: «Нас ждут великие дела»!
— Николай Иванович, а если всё-таки…
— Владимир Иванович, вы сейчас о разделении нашего «кружка морских карбонариев» хотите поговорить? Вот так и знал! Нет, решение принято, и предстоит вам с Николаем Михайловичем и Львом Алексеевичем сразу по заключении мира, долгий путь на Балтику. А тут уж мы с Евгением Владимировичем поработаем во славу Отечества. Сами посудите явление Небогатова Петербургу — кто такое выдержит? Года не прошло и заштатный контр-адмирал возвращается кавалером Георгия четвёртой и третьей степеней, полным адмиралом. Да меня загрызут там в первые же дни! Выделят почётную синекуру и просиживай штаны адмирал Небогатов. А на Тихом океане я пока нужен. Пару лет продержусь, а там…
— А там эполеты генерал-адмирала. Всё у вас впереди, Николай Иванович!
— Так, Семёнову больше не наливать. Всё понимаю, — писатель, но это жюльверновщина сплошная, Владимир Иванович! Кому я должен Трафальгарское побоище учинить ради такого чина?
— А ведь Владимир Иванович ой как прав, ваше высокопревосходительство, — рано думать о пенсии. За генерал-адмирала Небогатова, господа!
— Лев Алексеевич, ну от вас такого не ожидал!
— За генерал-адмирала Небогатова!
— За генерал-адмирала Небогатова!
— За нашего генерал-адмирала!
День 9 января 1906 года во Владивостоке прошёл буднично и даже скучно. Уже привычно грузились в эшелоны демобилизованные солдаты, вмёрзшие в лёд геройские корабли победители Японии, живописно дымили в гавани, нагоняя тепло во внутренние помещения, не давая замёрзнуть экипажам, зимующим в чреве многотысячетонных стальных махин. Командующий Тихоокеанским флотом Российской империи адмирал Николай Иванович Небогатов не удержался и, пользуясь разницей во времени, созорничал отбил телеграмму в Петербург, подражая незабвенному герою русско — турецкой войны генералу Радецкому: «Во Владивостоке всё спокойно»…
И хотя сухопутный Фёдор Фёдорович имел в виду Шипкинский перевал, удерживаемый русскими штыками, а полный адмирал флота Российского Небогатов намекал императору на «наличие отсутствия» революционной крамолы в годовщину «Кровавого воскресенья» на доблестном Тихоокеанском флоте, телеграмма получилась весьма двусмысленной и даже несколько издевательской, что по отношению к злопамятному самодержцу весьма и весьма чревато….
Комфлота ещё раз посмотрел на текст, выругался, досадуя за несдержанность и невозможность «вернуть по проводам» депешу и вышел из комнаты занимаемой флотскими телеграфистами. Война закончилась, но моряки по — прежнему контролировали отправляемые из города — крепости телеграммы, надеясь вычислить ещё не пойманных шпионов. В том, что таковые имеются, не сомневался ни сам командующий, ни его персональный «Малюта Скуратов», начальник флотской контрразведки капитан второго ранга Свенторжецкий.
Заключённый 3 ноября 1905 года Гензанский мирный договор зафиксировал «ничью» в споре двух империй, что вызвало возмущение ура — патриотов как в России, так и в Японии. Но российских воинствующих деятелей заставило заткнуться обращение Небогатова, предложившего всем «не навоевавшимся героям» ехать во Владивосток и доукомплектовать дивизию морской пехоты. А как только аники — воины встанут под ружьё, Тихоокеанский флот тут же перебросит их в окрестности Токио, поэтому адмирал просит воинских начальников всех без исключения «милитаристов» направлять на Тихий океан, там им дело найдётся. А кто по здоровью не подходит тех медбратьями от Красного Креста…
Японцы переполошились и даже уточняли в Петербурге и непосредственно во Владивостоке (консул прибегал в штаб флота) как понимать пассаж знаменитого флотоводца, не провокация ли это, не предвестие второй войны…
Объяснявшийся с консулом контр-адмирал Клапье де Колонг даже на оружии поклялся, что сие безобидная шутка, направленная против внутренних врагов Российской империи и ничто более. После торжественной клятвы начальника штаба Тихоокеанского флота обрадованный самурай пригласил Константина Константиновича в ресторан. Правда, вначале дипломат сбегал на телеграф, отослал встревоженному начальству успокоительную телеграмму.
Да, такой вот анекдот приключился. Впрочем, кому анекдот, а кому и непреходящая головная боль. Японию, по свидетельствам европейских дипломатов, сотрясали антиправительственные выступления. Экономический кризис грозил перерасти в политический. И чем могла помочь смена министров и харакири военачальников, когда народу нечего было есть, а обещанных репараций так и не случилось? Не считать же за таковые завуалированный выкуп кораблей Первой Тихоокеанской Эскадры за смешные 22 миллиона рублей. Правда эта сумма официально была поименована как «Возмещение расходов за содержание военнопленных» а официально корабли возвращали за уход десанта генерал — майора Васильчикова с Хоккайдо, но «кому положено» всё прекрасно знали и понимали.
В зачёт пошли только крупные боевые корабли: «Ретвизан», «Полтава», «Пересвет», «Победа», «Баян», «Паллада» и, конечно же «Варяг», без которого вся комбинация вообще не случилась бы. Исключительно ради возвращения «Варяга» под стяг Андреевский Николай Второй и решил «раскошелиться».
Японцы вначале выкатили сумму в семьдесят пять миллионов, но тут уж Витте был в своей стихии. Получая данные от моряков, Сергей Юльевич любезно растолковал оппонентам, что вскоре флот Японской империи получит грозные и современные броненосцы «Катори» и «Касима» с четырьмя орудиями калибра 305—мм и четырьмя 254—миллиметровыми дальнобойными пушками. И какая судьба ждёт побитые и затопленные русские корабли?
Да японцам в лучшем случае удастся трофеи продать по цене металлолома, а отремонтировать и содержать их в составе Японского флота, конечно можно, но дороговато выйдет для рухнувшей экономики островного государства. К тому же Россия такого «щелчка по носу» не забудет и корабли Тихоокеанского флота, готовые большей частью вернуться на Балтику, останутся все без исключения на Дальнем Востоке…
Комура бледнел, вскакивал с места, утратив хвалёную самурайскую невозмутимость и даже начал апеллировать к Небогатову, призывая адмирала охарактеризовать суда 1 ТОЭ.
Николай Иванович тогда ответствовал, что прогресс в военном судостроении такой, что корабли устаревают уже на стапеле. И возиться с «утопленниками» России есть смысл исключительно ради престижа, дабы показать российской общественности как всё замечательно сложилось по итогам войны, вот мол и флот потерянный вернули. Сами же битые да топленные броненосцы и крейсера годятся разве что на службу стационарами, исключительно демонстрации флага ради.
Переговорщики понимали, судьба войны решилась на полях Маньчжурии, Токио запросил перемирия лишь когда русская армия раздавила дивизии маршала Оямы. Сухопутная японская группировка на материке фактически была разгромлена, потому и договориться удалось достаточно быстро. Тем более на море ситуация сложилась патовая преимущество Тихоокеанского флота в линейных кораблях уравнивалось огромным количеством японских миноносцев — смертников, ждущих эскадры Небогатова в своих прибрежных водах. Дело шло к зиме, никто Японию завоёвывать не собирался, десантников из Вакканая надо было забирать, а японцам не терпелось начать эвакуацию потрёпанных Линевичем батальонов. Интересный казус, армия и флот, что русские, что японские «поддавливали» на своих дипломатов, требуя скорейшего заключения мира и дело в общем то спорилось. Разумеется, не обошлось без взаимных уступок, подаваемых в прессе как российской, так и японской не иначе «предательство нации» и «нож в спину»…
Порт — Артур к радости Небогатова и негодованию Витте остался у Страны Восходящего солнца, российский император таки согласился с мнением моряков — тихоокеанцев о бессмысленности и даже губительности разделения сил и распыления средств между Владивостоком и Порт — Артуром. В обмен Япония признавала интересы России в Маньчжурии, вплоть до линии КВЖД, правда «заграбастав» себе кроме Ляодунского полуострова ещё и Корею. Но тут уже Линевич и Куропаткин убедили государя японская армия настолько ослаблена, лишившись на три четверти кадрового офицерского состава, что чем больше самурайских батальонов расположено на материке, оккупируя Китай и Корею, тем лучше, есть кого быстро и показательно разгромить в случае новой войны.
Да, о неизбежности новой войны заговорили сразу же по подписании мирного договора. И даже уход в декабре эскадры контр-адмирала Бухвостова в составе «Суворов», «Бородино», «Наварин», «Сисой», «Ушаков», «Сенявин», «Апраксин», «Светлана», «Изумруд» напряжение едва ли снизил. Японию сотрясали бунты, подавляемые войсками, а англичане скрупулёзно подсчитали остающиеся на Дальнем Востоке «кили» Тихоокеанского флота и в чём только не обвиняли коварных русских, якобы готовящихся к реваншу и кровавой расправе над жителями бедной беззащитной страны сакуры, островов и вулканов.
Как явствовало из английских газет, спешно отремонтированным «Микаса» и «Фудзи» вместе с «Асахи», лишившимся кормовой башни главного калибра, противостояли «Александр 3», «Орёл», «Слава», «Цесаревич», «Ослябя», да ещё корабли Первой Тихоокеанской эскадры, дотащившиеся таки к новому 1906 году до Владивостока, что стоило Небогатову немалой нервотрёпки…
И хотя условие вывести суда Порт — Артурской эскадры на Балтику Россия намеревалась выполнить без всяких оговорок, вот только сначала подлатать броненосцы и крейсера, чтоб не утопли при переходе, вчерашние противники нервничали.
По иронии судьбы пожар мятежа и бунтов, столь усердно раздуваемый противниками Российской империи в тылу воюющей державы, после заключения мира перекинулся на Японские острова. Соединённые Штаты и Великобритания не спешили помогать азиатам, выторговывая наилучшие условия для предоставления займов. Население голодало. По слухам, многие высшие офицеры армии и флота покончили с собой, не в силах вынести презрение сограждан.
Так что не до войны было самураям, потому и демобилизация полутора миллионной армии проходила спокойно, без спешки и надрыва. Линевич, глядя на уходящие на запад эшелоны с демобилизованными солдатами гарнизона крепости Владивосток уверовал Небогатов знает что делает, ослабляя гарнизон ещё ДО заключения мира.
А адмирал понимал, надо выпнуть подальше балласт из пожилых солдат, почтенных отцов семейств, пока не встали на станциях и полустанках эшелоны один за одним, в одну большую «пробку»…
Неожиданная поддержка со стороны императора дерзкой, не по чину инициативы комфлота, тогда удивила многих, но не Небогатова.
Хватит причитать, Константин Константинович, оборвал по осени адмирал стенания своего начштаба, я подробно разъяснил его императорскому величеству, что толку от «бородачей» нет никакого. А вот к революционной агитации они весьма восприимчивы. Так что подальше от действующей армии их, подальше!
Господи, Николай Иванович! Своей волей начать демобилизацию во время войны! Ведь юридически, пока мир не подписан…
Полно, Константин Константинович. Не о демобилизации речь, а об отправке в тыл больных и старших возрастов. Крючкотворы из штаба флота и крепости ведь нашли какую то лазейку. Ну а что целые эшелоны «больных» пошли, так разве лучше когда по подписании мирного договора столпятся многие сотни вагонов без паровозов на какой — нибудь станции и громить начнут Транссибирскую магистраль? Тем более флот Тихого океана полностью боеготов и выполнит любой приказ. И государю сие прекрасно известно!
Витте прибыл во Владивосток из Гензана в неожиданно добром настроении Николай отстучал главе русской делегации чрезвычайно тёплую и комплиментарную телеграмму, превознося таланты выдающегося государственного деятеля и патриота. Сергей Юльевич даже прослезился, зачитывая Небогатову текст исторической депеши адмирал отбыл во Владивосток ранее, готовясь принимать корабли Артурской эскадры, и о послании царя не знал.
В тот день и состоялся важный разговор — Витте по сути вербовал Николая Ивановича в свою команду, уверенный в том, что вскоре возглавит ответственное и наделённое чрезвычайными полномочиями Правительство.
Небогатов не возражал, тем более Сергей Юльевич, утратив «коммерческий плацдарм» на Ляодунском полуострове с энтузиазмом воспринял идею небогатовской команды о строительстве порта на Мурмане и переводе на север того же «Сисоя» или «Полтавы» с отрядом мореходных минных крейсеров. В ответ Николай Иванович обещал все силы приложить, но обуздать аппетиты коллег — адмиралов по постройке очередных серий дорогостоящих броненосцев. Толку то с них? Вон как здорово себя показали «копеечные» подводные лодки. Вот их и нужно строить! А также ледоколы, дабы срочно и неотложно осваивать Северный морской путь! И в этом начинании Витте вновь обещал победителю Того свою горячую поддержку. Расстались финансист и флотоводец довольные друг другом.
Сейчас головной болью адмирала была отправка в Кронштадт эскадры из «Артурских» крейсеров и броненосцев. Помимо плачевного состояния кораблей, надо было ещё и укомплектовать экипажи, а далеко не все возвращающиеся из японского плена офицеры желали отправиться «в Россию» морем на так нечаянно вернувшихся в списки Российского флота «своих родных» «Полтаве» и «Ретвизане», «Палладе» и «Баяне», «Победе», «Пересвете» и «Варяге». Как заметил Куропаткин, ответственный за демобилизацию и частенько наезжающий во Владивосток, напряжение между «небогатовцами» и «артурцами» заметно даже такому армеуту как он.
Право слово, Николай Иванович, раньше я моряков и не различал. Все как один надменные красавцы, блеск эполет, сиянье орденов. А вот сейчас, как вернулись из плена артурские экипажи, вмиг отличу ваших матросов и офицеров от гостивших у самураев.
Интересно, в чём разница, неужели в загаре?
Будто сами не понимаете. Ваши орлы плечи расправили, смотрят дерзко, веселы. А артурцы мрачные, глаза потухшие, как будто заводную пружину из них вынули…
Вот уж ничуть я не виноват в проблемах и бедах Первой Тихоокеанской эскадры.
Да вы — то понятно, не виноваты. Но как быть с тем, что «пока одни в плену отсиживали, другие карьеру делали»…
А, вы про речь в ресторации подвыпившего мичмана с «Пересвета», которого только заступничество Клапье де Колонга спасло от десятка вызовов? Есть такая проблема, Алексей Николаевич, есть. Предложил месяц назад Эссену принять командование «Цесаревичем», так отказался Николай Оттович, болячками отговорился! Хотя к нему какие могут быть претензии? Блестящий офицер, не отдал в руки врага «Севастополь», не то, что иные — прочие!
Может быть, потому и отказался, переживает. Все прочие броненосцы и крейсера Артурской эскадры вернулись под Андреевский флаг, а «Севастополь» не поднять…
Гм. Неожиданная версия. Но что-то в ней есть.
А давайте, Николай Иванович хоть на пару часов отвлечёмся от забот. Приглашаю вас в ресторан, там и поговорим и заодно своим присутствием немножко приструним гуляк. Ведь совершенно распоясались после окончания войны. Дисциплина ни к чёрту.
Едемте. Только понемножку, не увлекаясь, главное самим не перебрать. А то насмотрится офицерская молодёжь на загулявших высокопревосходительств…
Неужели всё было зря, ваше высокопревосходительство и новенькие «бородинцы» через пару лет превратятся в устарелые калоши? Начальник штаба Тихоокеанского флота контр-адмирал Клапье де Колонг отложил бумаги.
Так полагают в Петербурге, Константин Константинович. Но, сдаётся мне, рано начали паниковать и под шпицем и в Царском Селе.
В мае 1906 года до Владивостока «дошёл» замечательный документ, в котором только — только созданный Морской генеральный штаб требовал от штабов флотов высказать своё мнение о строящемся на верфи Портсмута «Дредноуте». Англичане, крайне уязвлённые выпадами Небогатова, яро пропагандирующего подводные лодки, отметившиеся успешными атаками японских броненосцев, публично заявили, их «Дредноут» получит усиленную противоминную защиту и благодаря высокой скорости и десяти двенадцатидюймовым орудиям едва ли не в одиночку сможет громить вражеские эскадры.
Даже экскурсию на уже спущенный на воду линкор провели, собрав военно — морских атташе и журналистов наиболее известных газет и информационных агентств. Как шутил адмирал: «Собрали разведчиков и газетчиков». Однако невероятно быстрые темпы постройки огромного корабля впечатляли. Государь — император всероссийский соизволил самолично подсчитать, с какой же скоростью заносчивые англосаксы начнут «выплёвывать» с верфей эскадры «дредноутов» и запаниковал…
Первый начальник Генмора контр-адмирал Брусилов удостоился двухчасовой аудиенции у «хозяина земли Русской» после чего спешно запросил соображения командующих флотами по дальнейшему развитию Российского императорского флота, сообразуясь с новыми вызовами британских кораблестроителей.
Мнение Небогатова победителя японцев и великого специалиста в развитии подводных сил флота (а как же ведь под его мудрым командованием подводные лодки выходили на вражеские броненосцы и результативно атаковали) особенно интересовало императора и морского министра, великого князя Александра Михайловича.
Дорвавшись до министерского кресла двоюродный дядя императора начал безудержно расхваливать адмирала Небогатова, памятуя о том, что именно «пошедший на принцип» адмирал воюющего флота «свалил» казалось вечного и незыблемого генерал-адмирала, великого князя Алексея Александровича. А тут ещё патриотическая общественность демонстрации устраивает с портретами Небогатова. Волей — неволей приходится демонстрировать расположение к победителю Того и Камимуры…
Александр Михайлович свои мысли по строительству кораблей схожих по характеристикам с чудищем, рождённым в Портсмуте, переслал во Владивосток даже раньше чем Брусилов. Не удивительно великий князь еще в 1899 «ваял» проекты броненосца вооружённого шестнадцатью восьмидюймовыми орудиями в восьми башнях. Нисколько не лукавя и не подстраиваясь под начальство, Небогатов, опираясь на опыт сражений минувшей войны, дал довольно высокую оценку такому броненосцу, если бы он был в составе его эскадр. «Хотя, всё — таки это больше истребитель броненосных крейсеров, эдакий „линейный супер — крейсер“. Он должен обладать очень высокой скоростью и достаточным бронированием, чтобы после уничтожения неприятельских больших крейсеров уйти от вражеских броненосцев. К сожалению, российская промышленность не может похвастаться судами с высокими скоростными характеристиками, оснащёнными надёжными машинами» так ответил адмирал великому князю.
Касаемо же балтийских броненосцев «Император Павел 1» и «Андрей Первозванный» и черноморских «Евстафий» и «Иоанн Златоуст», тут Небогатов считал недопустимым затягивание их строительства и спешной переделки. «Довести эту четвёрку до кондиций „Дредноута“ всё равно не представляется возможным, а внесение изменений и поправок в ходе работ породит хаос и сумятицу, приведёт к нарастанию ошибок. Полагаю, для флота меньшим злом станет скорейшее окончание работ на четырёх переходных броненосцах и подготовка стапелей к строительству кораблей с учётом опыта войны и постройки „Портсмутского монстра“. Небогатов».
Как ни странно, император и «Сандро» благожелательно отреагировали на записку адмирала, хотя до этого ходили разговоры о разборке корпусов и начале строительства абсолютно новых кораблей с не пойми какими параметрами. Однако доводы о нежелательности сбоя в работе верфей убедили Романовых не спешить и выдать «ответ англичанке» чуть позже, но более весомый. А вот кайзер после нарочитой демонстрации возможностей британского судостроения закатил истерику на страницах германских газет, обвинил Великобританию в развязывании гонки морских вооружений, и даже пригрозил окружить некий «остров» сотнями грозных подводных кораблей…
Россия по праву считалась лидером в боевом применении подлодок утопление «Сикисимы», подрыв «Фудзи» и «Микасы» во многом определили исход противостояния Тихоокеанского и Соединённого флотов. Переброшенный на Балтику герой атаки на «Фудзи» князь Трубецкой командовал «Особым отрядом судов Балтийского флота» тренируя будущих покорителей глубин. Вильгельм попросил кузена и немецкие моряки пошли на выучку к «русским Посейдонам». Царю сие поэтическое сравнение весьма польстило и протесты Небогатова из Владивостока о недопустимости раскрывать перед потенциальным противником «подводную кухню» во внимание приняты не были.
Витте, возглавивший «Ответственное Правительство» высоко оценил позицию адмирала о недопустимости спешки и немедленного пересмотра бюджета Морского ведомства в сторону увеличения.
Ведь до появления эскадр «дредноутов» пройдёт лет пять и вряд ли тогда англичане, даже став противниками Российской империи поведут драгоценные и глубокосидящие корабли в балтийские шхеры, подставляя их под удар подводных лодок и отчаянных миноносников. Нет, лучшие линейные суда останутся в Канале, охраняя непосредственно метрополию. А единственная европейская держава, способная вступить в состязание с Англией и в короткий срок «наклепать» эскадру бронированных чудовищ Германия, вряд ли спрячет свои лучшие «кили» на Балтике, непременно выставит их против англичан. Так что нет основания для паники, не стоит стране ввязываться в разорительную дредноутную гонку экономику России и без того подкосила полуторагодовая война и беспорядки.
Хорошо бы для начала «артурских возвращенцев» довести до мест постоянной дислокации.
Семь выкупленных у Японии кораблей являли собой настолько жалкое зрелище, что Небогатов своей волей распорядился переход осуществлять фактически безоружными. Только к 75—миллимитровкам был взят двойной комплект, а грозные орудия главного и среднего калибра служили декоративным украшением. Впрочем, что эскадра пойдёт без боекомплекта командиры и артиллерийские офицеры узнали за трое суток до выхода, когда всякое сношение с берегом было запрещено и штыки батальона морской пехоты надёжно «развели» моряков и провожающих. Эскадру возглавил контр-адмирал Беклемишев, вытребованный обратно на Балтику великим князем Александром Михайловичем. Младшим флагманом на переходе был новоиспечённый контр-адмирал Бэр.
25 апреля семь боевых кораблей грозных с виду, в сопровождении трёх транспортов и «Днепра» с «Рионом» двинулись на запад.
Генмор наметил путь через Суэцкий канал, после чего «Пересвет», «Победа» и «Паллада» уходили в Бордо, дабы отдохнуть и производить ремонт у союзников французов. Эти три корабля становились ядром возрождающейся Русской Средиземноморской эскадры. Хотя, такое громкое заявление основывалось исключительно на нехватке ремонтных мощностей в Петербурге, а французы, задабривая русских друзей обещали сказочно выгодные условия стоянки и ремонта, как тут не согласиться. Заодно английской эскадре на Мальте чувствительная «шпилька»…
«Ретвизан», «Баян», «Варяг» планировались к службе в составе Балтийской эскадры, а вот «Полтава» после ремонта должна с отрядом транспортов и парой минных крейсеров уйти в Кольский залив, послужив зачатком четвёртого, Северного флота Российской империи. Витте, надо отдать ему должное, энергично проводил политику усиления российского присутствия на Севере, убедив Николая перераспределить средства в бюджете Морведа в пользу ещё не созданной «Арктической эскадры»…
И тут случилось «Севастопольское восстание». Черноморцы и Григорий Павлович Чухнин обратились напрямую к императору, протестуя против урезания проекта создания дивизии морской пехоты в Севастополе. Когда же Витте сослался на мнение «заслуженного адмирала Небогатова», ратующего за первоочередное финансирование «северного проекта», Чухнин в сердцах обозвал командующего Тихоокеанским флотом выскочкой и приживалкой при финансовых воротилах. Слово было сказано и при большом количестве свидетелей сказано. Дать задний ход казалось уже невозможно, но Небогатов отправил Чухнину телеграмму, в которой с юмором указал, что понимая «босфорские мечты» черноморцев, отсылает в Севастополь генерал — майора Васильчикова, героя десанта на Хоккайдо. Инцидент был исчерпан и до «битвы флотов и адмиралов» не дошло.
Приход в Кронштадт победителей эскадры Бухвостова из семи броненосцев и двух крейсеров: «Суворов», «Бородино», «Наварин», «Сисой», «Ушаков», «Сенявин», «Апраксин», «Светлана», «Изумруд» вызвал небывалый ажиотаж. Николай щедро оделил орденами и чинами героев войны, сделав контр-адмирала Бухвостова младшим флагманом Балтфлота, кавторанг Семёнов получил эполеты капитана первого ранга и назначение в Генмор, к другу — соплавателю Брусилову.
Наличие в Финском заливе семи прошедших войну броненосцев заметно усиливало позиции России, а ведь скоро ещё и «Ретвизан» войдёт в бригаду к «Бородино» и «Суворову»…
Николай Иванович, по тралению вопрос надо разрешить как можно скорее, Клапье де Колонг вернул командующего от стратегических размышлений по защите Финского залива и Петербурга к повседневным делам Тихоокеанского флота.
А что там неясного? Небогатов искренне удивился.
С окончанием военных действий и демобилизации значительного количества матросов комфлота решил разоружить и законсервировать номерные миноносцы. С приходом из Циндао и китайских портов миноносцев артурской эскадры во Владивостоке организовалась вполне приличная миноносная флотилия. Правда изрядно изношенные машины и механизмы требовали ремонта, который, увы, произвести своими силами было почти нереально. Дабы на боевых кораблях не сидели урезанные экипажи, а шла полноценная боевая учёба новичков, Небогатов собрал офицеров и кондукторов — специалистов на «больших» миноносцах. Два же из номерных были отданы под партию траления и обучение минёров, чтоб не расходовать драгоценный ресурс машиночасов минных крейсеров и эскадренных миноносцев. Всё равно номерные малыши предназначались к списанию, вот и пусть потрудятся напоследок на благо флота.
— Мало двух миноносок ваше высокопревосходительство.
И что? Введите в строй ещё пару, четыре, полагаю, в самый раз будет.
Только — только сдали на хранение.
Бросьте, Константин Константинович. Вам что ли лично предстоит котлы запускать по новой? Чай не адмиральское это дело. Подготовьте приказ, я подпишу. А поматерят механики «пустоголовых» адмиралов шарахающихся из крайности в крайность, так это извечный удел начальства, служить мишенью для стрел критических. Главное чтоб не стреляли критики из револьверов как в покойного Бирилёва…
Вообще с ремонтом миноносцев сложилась прелюбопытная ситуация, японцы осторожно прощупывали почву на предмет ремонта русских кораблей на своих заводах, за вполне приемлемые суммы. Японию сотрясали выступления крестьян и рабочих, экономика грозила вот — вот рухнуть. В таких условиях заказы, оплачиваемые золотом, просто спасали предприятия Страны Восходящего солнца.
Вот по этому вопросу Небогатов второй месяц вёл оживлённую переписку с императором, великим князем Александром Михайловичем и Брусиловым.
«Хозяин земли русской» после заключения мира, который досужие газетчики, изощряясь в остроумии, обзывали то «похабно — ничейным», то «ни нашим, ни вашим», временно охладел к победоносному адмиралу. Даже графский титул по итогам Гензанского договора достался одному Витте, хотя Куропаткин и намекал многозначительно, называя командующего победоносным Тихоокеанским флотом «сиятельным адмиралом».
Ан нет, «зажал» самодержец титул, да и чёрт с ним, если по правде то сказать. За год стать из неприметного контр-адмирала кавалером ордена святого Георгия четвёртой и третьей степеней, полным адмиралом и полновластным хозяином дальневосточных территорий Российской империи, отнесённых к «флотской епархии» такое в апреле 1905 года даже и присниться не могло. Тогда, после неожиданной смерти Рожественского достичь Владивостока с половиной эскадры за счастье почиталось. А вон как вышло, отмолили русских моряков жёны — матери, не иначе. Кажется, с мая пятого года вторую жизнь проживают Клапье де Колонг, Бухвостов, Свенторжецкий, да и он сам, адмирал, командующий Тихоокеанским флотом Николай Небогатов…
Впрочем, по ощущениям флотоводца, короткий период охлаждения отношений с царём завершился. Николай Второй после демобилизации воевавших на Дальнем Востоке армии и флота едва ли не каждодневно слал Небогатову депеши, делясь с адмиралом мыслями о послевоенном развитии российских окраин.
Видимо эшелоны с героями тихоокеанцами, увешанными крестами и медалями, изрядную «дали гастроль» по России матушке. Николай Иванович как комфлота регулярно получал сводки от жандармов и не мог не посмеяться, читая как в Красноярске демобилизованные матросы сначала кулаками «проагитировали» забастовщиков — путейцев а затем в тридцатиградусный мороз скинули полушубки и в парадной форме, гремя наградами, сжав зубами ленточки бескозырок, промаршировали по центральной улице города на Енисее. Примечание репортёра «Красноярской Газеты» о том, что в городском Собрании моряков ждал жаркий приём и никто из бравых героев не простыл и не заболел, особенно рассмешило. Как водится на Руси, демобилизованные орлы изрядно преувеличивали свои подвиги и, хвастаясь перед ошарашенными «шпаками», подчас рассказывали вещи вообще несуразные. Об отце командире геройском адмирале Небогатове баек ходило столько, что Николай Иванович сам удивлялся нет, не невероятным историям, а людям, умным и образованным, верящим во всю эту галиматью. Если на борту «Громобоя» адмирал и присутствовал, когда русские рейдеры топили «Хасидате» и «Якумо», и даже дал пару рекомендаций артиллеристам, то в чрево подводной лодки ни разу не залазил только фотографировался у «Сома». Но легенда гласила когда подводники сдрейфили погружаться, адмирал первым забрался в подводный миноносец, подав пример остальным.
И вообще во Владивостоке было полным — полно шпионов, по радио передававшим в Токио секретные сведения, но Николай Иванович их всех переловил и перевешал, за что его хотели убить подкупленные самураями революционеры, но матросы спасли своего адмирала. Далее история раздваивалась: по одной из версий адмирала закрыл своим телом кондуктор Приходько принявший смерть за любимого начальника (было нечто подобное, но до выстрелов не дошло и Приходько сейчас сидит в приёмной, ждёт выхода командующего) а второй вариант гласил, что адмирал самолично, именным царским кортиком заколол злоумышленника.
Да, Константин Константинович, что вы говорили о своей беседе с японским консулом и продаже нам японских миноносцев?
Предлагают подумать о покупке пяти или более больших миноносцев новейшего типа «Асакадзе», знают какие проблемы у России на Тихом океане с лёгкими силами.
Один — два для ознакомления вряд ли продадут?
Точно так, Николай Иванович, минимальную партию определили в пять штук. И только после подписания контракта допускаются наши спецы.
Кота в мешке покупать? Обойдёмся, тем более начали на Балтике штамповать минные крейсера, им бы скорость хода узлов на пять поболее, цены б не было корабликам. Ну да на тихоокеанских просторах не менее чем скорость важна мореходность, потому то и не будем списывать «императоров», да и «Корнилов» ещё послужит и «Память Азова»…
А что сказать консулу?
Скажите Небогатов всецело за, но вмешались высшие соображения. Великий князь Александр Михайлович хлопочет за увеличение в постройке серии минных крейсеров и потому инициативу тихоокеанцев о закупке японских истребителей отверг. Прибавьте обязательно решительно отверг! Через неделю сию новость доведите до дипломата, не раньше.
Плохи дела у «соседей», выводят в резерв немалое количество крейсеров. А «Чин — Иен», «Ицукусима» и «Мацусима» списываются, экипажи переходят на современные суда.
Правильно и делают, что сдают старьё «на иголки». Мы вон «Мономах» и «Донской» тоже отправили почитай «на пенсию».
Дислокация Тихоокеанского флота в послевоенный период вызывала много вопросов. С одной стороны и корабли и люди «поизносились», ремонт и отдых требовались и тем и другим. Но «держать флаг» хотя бы в Петропавловске было необходимо. Потому командующий втайне от подчинённых разыграл в «орёл — решка» очередь базирования на Камчатке «императоров». Первое полугодие выпало «Николаю 1», но тут Небогатов (благо никто не видел его «стратегические» упражнения с пятикопеечной монетой) переменил решение и отправил камчадалить «Александр 2», только пришедший в дальневосточные воды. А на «Николае 1» пускай команда, войну прошедшая, отдохнёт во Владивостоке какой ни есть, а местный «париж»…
«Россия» и «Громобой» требовали изрядного ремонта, вот их загнать к японцам самое то. И секретов никаких не выдадим вряд ли к следующей войне с Японией рейдеры будут в строю. В неизбежности новой войны с самураями Николай Иванович нисколько не сомневался, правда, произойдёт она, по прикидкам адмирала лет через 20–30, не раньше. Сейчас страна вулканов и хризантем погружается в хаос, но «добрые союзники», Великобритания и САСШ обязательно помогут выкарабкаться, нужен англосаксам ручной бульдог, готовый по первому окрику хозяев вцепиться в «дальневосточную штанину» Российской империи. Лет десять пройдёт, подрастёт новое поколение фанатиков, заполнит вакансии вахтенных офицеров, командиров рот. Тогда и начнут скалить зубы азиаты, не раньше.
Пока же парадоксальная ситуация Япония и Россия вот — вот могут «задружить против Китая». Поднебесная империя очень живо отреагировала на поражение Японии в Маньчжурии. Если на японских островах мало кто знал о тяжелейшем поражении сухопутной армии, по сути разгроме и уничтожении лучших частей и офицерских кадров наконец — то «раскочегарившимся» русским «паровым катком», в Китае об этом были прекрасно осведомлены.
Потому и начались провокации против японских частей остающихся в Порт — Артуре и в гарнизонах по ветке ЮМЖД, остающейся собственностью России. «Банды хунхузов» всё больше напоминали хорошо организованные воинские отряды, да и не было особым секретом, что воспрянувшие духом подданные императрицы Цыси мечтали добить истощивших свои силы в кровопролитной войне захватчиков, неважно русские то, японцы ли…
Николай Второй, получая сводки от пограничников, железнодорожников и жандармов, даже отбил Небогатову и Куропаткину телеграмму, признавая их правоту Россия не должна увязнуть в Китае, а Маньчжурию чуть дальше линии КВЖД необходимо забирать. Не сейчас, не сразу, но в ближайшем обозримом будущем. Императора радовали сообщения о нападениях «хунхузов» на японские посты и даже небольшие отряды, о постоянных жертвах в гарнизоне отошедшего японцам Порт — Артура. В то же время Николай всерьёз обеспокоился «пробуждением Китая» требуя у оставшегося на Дальнем Востоке Куропаткина обстоятельных докладов по состоянию вооружённых сил Поднебесной империи, получившей от кайзера военных советников и старающейся укрепить вооружённые силы.
Как доносила разведка, в Пекине приняли доктрину «тысяча шагов по освобождению страны от захватчиков», и хотя приоритет отдавался сухопутным силам, на усиление флота китайцы не закладывали абсолютно никаких средств, Небогатову было поручено рассмотреть варианты высадки бригад морской пехоты в портах Китая. Под эту директиву, для обкатки подразделений, морпехи ротами выезжали на КВЖД, действуя в роли мобильных групп истребителей бандитских отрядов.
Ослабленные японцы, кровно заинтересованные в уничтожении то ли партизан, то ли кадровых воинских формирований, вышли на Куропаткина, предлагая совместные рейды вдоль ЮМЖД казачьих сотен и японской пехоты, посаженной на мотодрезины, снабжённой пулемётами. Такое единение вчерашних противников вызвало немало толков и пересудов. Если англичане и американцы забеспокоились о некоем сближении России и Японии, то Германия и Франция напротив, горячо приветствовали объединение усилий по наведению порядка в распадающемся Китае. Вильгельм даже предложил десяток батальонов перекинуть для усмирения «обнаглевших азиатов», несмотря на изрядное число германских офицеров выехавших на Восток в качестве военных советников в армию Цыси.
Николай от предложенной «кузеном Вилли» помощи отказался, ветка КВЖД от орд хунхузов прикрыта надёжно и без тевтонов. Забайкальские и амурские казаки по окончании войны организованно шли на «подработку» в охрану железнодорожной магистрали, переписываясь в Заамурский округ пограничной стражи. Куропаткин, спешно занимался передислокацией в Харбин, на «русскую территорию» имущества и воинских частей Мукден оставался базой лишь для казачьей бригады, стрелового полка, двух сапёрных батальонов и одного железнодорожного. Но основные силы будут защищать «русскую Маньчжурию», она же «Желтороссия». Небогатов слал и слал в Петербург телеграммы, указывая на свой владивостокский опыт и требуя убрать из «русской Маньчжурии» всех китайцев, не делая никаких исключений для поваров, нянь, садовников и прочей прислуги. Единственно, что целесообразно, приводить под крепким конвоем отряды нанятых на крупные работы китайцев. И по окончании работ и расчёте также под конвоем выводить их на территорию собственно китайскую. Иначе колонизация сельскохозяйственных районов Маньчжурии будет сорвана. Русской Маньчжурии необходимы русские хлебопашцы, которые с оружием в руках будут защищать сей благодатный край и комплектовать экипажи Тихоокеанского флота и «амурские батальоны»! Поэтому во Владивостоке следует как можно скорее учредить полноценное Морское училище, а в русском Харбине офицерское училище, чтоб сильнее привязать, «сшить» дальневосточные территории с Россией, чтоб не чувствовали дальневосточники себя пасынками. Такие депеши Небогатова изрядно забавляли петербургских сановников, считающих, что «ссыльный адмирал» таким экстравагантным образом старается напомнить о себе, требуя тёплого места «под шпицем», раз уж «Сандро» занял министерское кресло. Неожиданным союзником Николая Ивановича стал недавно назначенный министром внутренних дел бывший саратовский губернатор Столыпин. Правда, Пётр Аркадьевич более упирал на переселение в сибирские губернии, но и идея с заселением Желтороссии главному душителю свободы в империи понравилась.
Столыпин регулярно общался по телеграфу со «ссыльными» Куропаткиным и Небогатовым, призывая военачальников агитировать демобилизованных солдат оставаться на Дальнем Востоке. А скоро мол и Программа переселенческая будет разработана и утверждена…
Командующий Тихоокеанским флотом непонимающе смотрел на Клапье де Колонга…
Простите великодушно, Константин Константинович, задумался о делах наших дальневосточных, всё пропустил, что вы говорили.
О строительстве российских дредноутов, ваше высокопревосходительство. Чтобы не прерывать судостроительный цикл, можно занять верфи ледоколами, усиленными версиями «Ермака», способными за одну навигацию пройти от Архангельска до Чукотки и Владивостока.
Не просто пройти, Константин Константинович, но и провести караван транспортов, или военных кораблей.
Именно так. Поэтому, судя по опыту плаваний «Ермака», лучше когда ледоколы идут в связке, помогая друг другу. Необходимо строить их парами. И заводы загрузим заказами, пока проходит период создания проектов отечественных суперброненосцев, и к осуществлению вашей мечты о начале судоходства в Арктике приблизимся.
Мечта, положим, не моя была, а Степана Осиповича. Я бы непременно головной ледокол назвал «Адмирал Макаров». Но государь даст это славное имя новейшему крейсеру. Так что быть второму большому российскому ледоколу поименованным «Семён Дежнёв». В моём фонде пожертвований уже за три миллиона скопилось, хватит банкиров радовать, держать у них «кубышку», самое время заказывать ледокол. Как приступим к постройке помогут люди русские, сам с лекциями поеду по России, доберём недостающее. Хороший подарок сделаем будущему Северному флоту, не так ли, господин контр-адмирал?!
Знатный подарок, ваше высокопревосходительство. Где думаете разместить заказ?
Увы, придётся в Англии, там же где и «Ермак» строился, у Армстронга и Уинтворта.
Почему не в России?
За качество опасаюсь, дорогой Константин Константинович. Бритты умеют строить, а «Ермак», первый в своём классе, дал им бесценный опыт. Именно поэтому отдаю приоритет британцам. Не хочу, проникнувшись ложным патриотизмом, получить дырявое корыто и утопить в нём покорителей Арктики. Вы же сами знаете, каковы порядки на российских заводах…
Вы правы, Николай Иванович.
Прав. К глубочайшему моему сожалении. Но, ладно, хватит рассуждать об эскадрах дредноутов, то дело государя как строить флот. Сосредоточимся пока на ледоколах, благо тут сами себе хозяева. Думаю второй ледокол заказать в 12000 тонн, эдакий «полтора „Ермака“». А получится хорошее судно там же и второй закажем, и третий. Быстрая переброска эскадр Северным морским путём в Тихий океан не менее важное дело чем строительство всяких «Неустрашимых». Хорошо хоть не «Неуязвимым» назвали англичане суперброненосец, то — то бы наши подводники посмеялись.
Кого полагаете отправить наблюдателями за постройкой?
Разумеется наших знаменитых полярников. Кавторанга Коломейцева и лейтенанта Колчака.
Хм. Они недолюбливают друг друга.
И прекрасно, меньше будут пьянствовать, пристальнее наблюдать за строительством «Дежнёва». Константин Константинович, вызовите Николая Николаевича на завтра, на два часа пополудни. А Колчак к нему в Петербурге присоединится.
Государь император Николай Александрович интриговать умел и любил. Стравить дражайших родственников, либо высших сановников империи, да так, чтоб самому оставаться внешне непричастным к разгорающемуся конфликту и наоборот «примирять» злобствующих оппонентов, сей талант у царя — батюшки с младенчества сам собой прорезался, никто не учил.
Потому и «адмиральскую драчку», когда Чухнин в сердцах обложил «по матушке» командующего Тихоокеанским флотом, как выскочку и стратегического дебила, не понимающего важности усиления флота Черноморского, самодержец втайне одобрил, ожидая как ответит из владивостокского далека Небогатов.
В столице многие ждали, что «выскочку акадЭмика» по окончании войны и подписании «позорного» Гензанского мира, лишившего Российскую империю Порт — Артура и Квантуна, ждёт опала и отставка. Конечно же почётная. Например, отправят адмирала номинально председательствовать в «Северном Комитете», спешно созданном графом Витте для обустройства «Великого Северного Морского Пути» (все буквы заглавные) и проведения караванов судов за одну навигацию в Тихий океан сквозь льды. Благо и повод был шикарный Небогатов объявил, что пожертвования на его именной счёт, направленные на усиление флота, потратит на строительство ледокола, даже двух, превосходящих заявленными характеристиками «Ермак».
Но «хозяин земли Русской» знал гораздо больше, нежели чем самые пронырливые газетчики и вмиг ставшие завзятыми патриотами присяжные поверенные, матерящие в ресторанах Куропаткина, Небогатова, Витте и даже его, самодержца!
Порт — Артур им, видите ли, позарез понадобился! Да если уж сам Сергей Юльевич, кряхтя и стеная решил, что невыгодно вкладывать миллионы и миллионы в разрушенный город — крепость, что правильнее будет вложить эти деньги в серьёзную модернизацию Транссибирской магистрали и обустройство охраны КВЖД, создание погранично — охранной линии фактически «отсекающей» от Китая Маньчжурию, так тому и быть!
А с писаками и ура — патриотами прекрасно разберутся демобилизованные матросы и солдаты, как позавчера в редакции «Русского слова». Десятка полтора подвыпивших унтеров, все георгиевские кавалеры, многие дважды и трижды, вломились с редакцию и, поломав мебель, обещали учинить то же самое с «гнидами» пишущими всякую мерзость про отца родного, героического адмирала Небогатова.
Спорить с загулявшей матроснёй было чревато, а бравые небогатовцы, в отместку ещё и разграбив редакционный буфет, удалились в неизвестном направлении, ибо задерживать и преследовать героев минувшей войны полиция не дерзнула.
М — да, это всякие недоучившиеся революционеришки из безопасного швейцарского далека могут пописывать похабные статейки о «похабном мире», о том, что царя вынудили пойти на переговоры родственники, испугавшиеся революции и захвата Петербурга отрядами вооружённых пролетариев.
Чушь несусветная! Во — первых, винтовки и револьверы, отправленные в балтийские шхеры японскими и английскими разведками, перехватили наконец — то научившиеся работать жандармы, неоткуда взяться вооружённым рабочим, а во — вторых, остановить наступление в Маньчжурии пришлось исключительно от нехватки патронов и снарядов, а также от невозможности снабжать продовольствием столь огромную группировку на отдалённом театре военных действий.
Ко всему прочему, судя по паническим телеграммам Линевича, армия была на пороге эпидемии дизентерии, что очень позорно для победоносно наступающего православного воинства, да и внезапная вспышка чумы в Китае, по данным разведки была инспирирована подлыми самураями, любой ценой желавшими задержать неприятеля…
И в таких условиях ещё забрать в плен пару сотен тысяч «макак» и кормить и лечить эту узкоглазую сволочь? А потом угробить силы, время и финансы отстраивая заново Порт — Артур? Нет уж, прав Куропаткин, главное не зарываться, обеспечить России на Дальнем Востоке лет 15–20 спокойного развития и «откусывать» от Поднебесной империи «по кусочку», дабы приращение территорий шло постепенно, дабы имелось устойчивое сообщение с «коренной» Россией. Вон как сейчас япошки мучаются в Артуре, не знают как справиться с китаёзами, развернувшими полномасштабную партизанскую войну. Хорошо, линия КВЖД надёжно прикрыта оставшимися в Маньчжурии батальонами и казачьими сотнями, а ослабленная, практически лишившаяся кадрового офицерского состава сухопутная армия Японии страшна разве что для банд хунхузов.
Но флот! У япошек сохранился сильный флот, как бы там не превозносили «победоносного адмирала Небогатова», кроме утопления нескольких кораблей и кратковременного пребывания десанта на краешке Хоккайдо, моряки — тихоокеанцы ничего особо выдающегося не продемонстрировали. Ладно хоть не пришлось топить боевые корабли во Владивостоке и «амурской луже» по примеру Севастополя и Порт — Артура, дотянули до мира, сумели даже немного «пощипать» Того, скончавшегося на мостике флагманского броненосца от разрыва сердца, как и наш Рожественский. Интересно, останься жив Зиновий Петрович, смогли бы высадить десант не под Вакканаем а у Токио? Если уж теоретик Небогатов чувствительно накостылял азиатам, то энергичный Рожественский…
Задумавшегося о великом императора вернул к действительности собеседник, родственник, соратник, морской министр великий князь Александр Михайлович.
Никки, о чём размечтался, уставился в одну точку и не отвечаешь, молчишь?
А, что? Уффф, Сандро, напугал. Действительно, есть о чём задуматься не могу понять, следовало нам дожимать японцев или мы вовремя остановились?
Трудно найти золотую середину, но, как мне кажется, в этой столь несчастливо начавшейся войне поставлена жирная победная точка. Вспомни как бегали и унижались японцы и посредничавшие англичане, как спесивые фанатики — самураи вынуждены были пойти на переговоры в Гензане, в городке о котором ранее никто и знать не знал. Прямые переговоры, без посредничества и арбитража иных держав! Полагаю Россия вышла из войны достойно, даже факт выкупа по бросовой цене лучших кораблей Первой Тихоокеанской Эскадры это подтверждает.
Когда — то были лучшими. Но сейчас, в сравнении с британским «Дредноутом»…
О чём ты, Никки! Лет пять, а то и все десять русский флот будет главенствовать в восточной части Балтики и надёжно прикрывать побережье. На Чёрном море в самом неудачном варианте, и без захвата Дарданелл, уж Босфор то русская морская пехота сумеет взять и «закупорить». А на Севере и Дальнем Востоке развернём операции крейсеров. Слишком дорогие игрушки эти «дредноуты», ранее 1910 года и думать нечего такие закладывать. Не готовы верфи, необходимо переоснащение заводов, а реорганизацию необходимо провести без вредящей делу суеты, заодно достроив два балтийских и два черноморских броненосца.
Но, Вилли словно обезумел, решил, как он говорит, «принять вызов» и в ответ на британские происки, срочно разработан проект германских дредноутов.
И прекрасно! И замечательно! Если мы открываем немецким офицерам тайны подводного флота, то в ответ посмотрим, как идёт строительство огромных кораблей нового класса. Никки, поверь, через три — четыре года мы без спешки сумеем заложить одновременно четыре броненосца дредноутного типа водоизмещением приблизительно 22–25 тысяч тонн с дюжиной двенадцатидюймовок в четырёх трёхорудийных башнях!
Сандро, вопрос очень серьёзный, ты уверен в том, что говоришь?
Более чем. И Крылов и младший Кутейников клянутся, что перестроив работу судостроительных заводов с учётом опыта достройки «бородинцев» и строительства английских и германских «дредноутов», избежим ошибок, свойственных первенцам в серии и получим к 1913 году отменные корабли, не «сырые»!
При условии, что Вильгельм решится посвятить нас в секреты…
А куда он денется? Германии нужна России как минимум нейтральная, как максимум — союзник. Ясно, мы не предадим Францию, но получить все возможные бонусы от посредничества и арбитража необходимо! Никки, нам нужны наблюдатели на германских верфях! Спасибо Небогатову, год назад он решительно потребовал исполнения союзнического долга и гордые галлы мигом вывалили все секреты по подводным лодкам и по французской судостроительной программе. Не вижу проблем по нахождению наших инженеров на судостроительных заводах рейха.
Хорошо, я переговорю с Вилли. Вот только не нравится мне ажиотаж вокруг «Дредноута». Помимо англичан и немцев такие корабли непременно начнут строить и другие державы: Франция, Североамериканские Штаты, наверняка Япония. Турция вдруг да найдёт денег и купит такого монстра. Нам волей неволей придётся отвечать и ввязываться уже в «дредноутную гонку»…
Ты прав, Никки, России есть куда потратить деньги, например на железные дороги, развивая их сеть не только в западном направлении, но и за Уральским хребтом. Знай, ближайшие четыре года флот не потребует от страны, только что закончившей тяжёлую войну, чрезмерных расходов. Нет! Будем действовать с прицелом на будущее, чтобы каждый потраченный на флот рубль дал наибольшую отдачу!
Сандро, как же я рад, что не ошибся в тебе. Принять флотское хозяйство после стольких лет владычества дяди Алексея, который настолько «на пятаках» не экономил миллионы уходили на «престиж». И что оказалось? Эскадра Рожественского пришла на театр военных действий с никудышными снарядами, без запасного боекомплекта! Я часто думаю, останься жив Зиновий Петрович, с его — то решительностью и отвагой, наверняка устроил бы генеральное сражение. Каков был бы итог? Победа, поражение?
Ах, Никки, что толку попусту гадать, даже и не на кофейной гуще. Война закончилась, флот на завершающем этапе здорово помог армии, а десант морской пехоты Тихоокеанского флота на Хоккайдо, уже изучается во всех военных академиях.
Кстати, почему Лев Брусилов предложил не переводить «Полтаву» в Белое море, как флагмана будущей Северной флотилии, а оставить на Балтике? Не поссорился ли контр-адмирал с бывшим начальником, с Небогатовым? Насколько я помню, именно Николай Иванович настаивал на необходимости осваивать Север крупными кораблями.
Да у Брусилова появились свои соображения по обороне Финского залива где «Полтава» возглавит бригаду из «Наварина» и «Сисоя».
Ясно, а то подумал, может из — за брата, «кавалерийского Брусилова» обиделся на Небогатова «морской Брусилов».
Тут, признаться не понимаю, почему Небогатов не отправил «лошадиного Брусилова» во второй волне десанта. Понятно же генерал ехал на войну дабы отличиться, а в самое горячее время «промариновался» в Хабаровске. Теперь чертовски зол на комфлота, в приказном порядке оставившего Брусилова на Амуре. Действительно «генерал — лошадник» рассказывает всякие небылицы о Небогатове, боюсь моряки, вернувшиеся с Дальнего Востока не поймут разглагольствований генерал — майора Брусилова, если уж брат родной не поддерживает его «гнев праведный».
Да, не царедворец адмирал Небогатов, не царедворец. Не подумал, что сухопутный Брусилов любимчик дяди Николаши. А посему владычить адмиралу во Владивостоке, от интриг питерских подалее.
Александр Михайлович согласно кивнул. Ему, родственнику императора, соратнику Никки по детским играм, служить рядом с популярным флотоводцем было бы мягко говоря, неуютно.
А какие блестящие перспективы открывались перед молодым энергичным, честолюбивым морским министром! Флот, внёс весомый вклад в победу над япошками, после прорыва во Владивосток Небогатова одержал несколько славных побед: утопил атаками из — под воды и в артиллерийском бою вражеский броненосец, четыре крейсера, полтора десятка миноносцев. В конце концов топтали японскую землю исключительно морские пехотинцы, подчинённые командующего Тихоокеанским флотом! И теперь, чуть выждав, можно разворачивать Большую Судостроительную Программу. Его Программу, не генерал-адмирала Алексея Александровича, представшего в глазах прогрессивной общественности ретроградом и казнокрадом. Так, собственно говоря и было, тут мало что преувеличили расторопные журналисты. Да и какие могут быть выдумки, когда сам Александр Михайлович, через цепочку особо доверенных лиц заказывал критические статьи, предоставляя газетчикам убойные факты.
И пускай многие считают, что в отставку «дядя Алёша» подал после конфликта с героическим адмиралом Небогатовым, обнаружившим на транспортах Второй Тихоокеанской эскадры некомплект самого необходимого снаряжения, вплоть до отсутствия снарядов, Сандро то знал причину. Все драгоценности разлюбезной балерины, многолетней фаворитки Алексея Александровича Романова были скрупулезно посчитаны, оценены до рубля и их запредельная стоимость обнародована в «подпольной» листовке, выпущенной якобы социалистами — революционерами, ограниченным тиражом «всего» в 25 экземпляров. Откуда «революционеры» знали точное количество колец, гарнитуров и прочих брошек — серёжек — цепочек и их цену, никого не интересовало. А государь — император, изволил заинтересоваться прокламацией, ругающей «гнусного великого князя, пожирающего Россию», внимательно её изучил и показал «дяде Алёше», не открыв тайны откуда (от Сандро, от кого же ещё) у самодержца сия бумаженция.
Генерал-адмирал всё правильно понял и подал в отставку. Общественность возликовала и выдала новому министру — реформатору множество авансов. Жаль только, не носить Александру Михайловичу гордое звание генерал-адмирал! Сразу возникнут ассоциации нехорошие, сравнение с Алексеем Александровичем, будь он неладен. Ну, ничего и просто морским министром быть при победоносном, активно строящемся флоте, весьма приятно.
Правда, дабы не обострять и так не особо тёплые отношения с премьером, так его распротак, свежеиспечённом графом Витте, пришлось потрафить Сергею Юльевичу. Да, пришлось для начала удовольствоваться развитием крейсерских сил и перестройкой судостроительной промышленности в связи с неизбежным увеличением тоннажа линейных кораблей, а не поспешной закладкой судов дредноутного типа для немедленного «ответа англичанке».
И в самом деле, при здравом подсчёте сил и средств и министерство и Морской Генштаб констатировали после возвращения на Балтику кораблей Второй эскадры с поизносившимися от интенсивной эксплуатации машинами и особенно с возвратом выкупленных из японского плена «порт — артурцев», минимум пару — тройку лет придётся заниматься по большей части ремонтом. Небогатов хитрюга, постарался новейшие «кили» оставить на Тихом океане и его понять можно, во Владивостоке судоремонт в зачаточном состоянии. Но то, что Балтийский флот способен в лучшем случае лишь отбиться в Финском заливе от эскадр кузена Вилли, случись война с тевтонами, про то Никки лучше не говорить, зачем лишний раз расстраивать верховного вождя армии и флота.
Однако, не похоже, что с Германией ожидается противостояние. Скорее наоборот, немцы трепетно ухаживают за Россией как за богатой и капризной невестой, одаривают различными диковинками вроде новейших дальнобойных радиостанций, немало поспособствовавших славным победам тихоокеанцев, поставили и продолжают поставлять большое количество 105—миллиметровых орудий. Надо, ох как надо форсировать разработку отечественной четырёхдюймовки. Дальнобойной, скорострельной, чтоб ставить на большие миноносцы и вспомогательные крейсера.
Сандро, а вот теперь ты размечтался, император весело рассмеялся.
Да Никки, вот сижу и думаю. Сколько же работы впереди. Один ремонт «артурских японцев» выльется в немалую копеечку.
Ничего, это всё равно выгоднее покупки кораблей такого класса у третьих стран или строительства у нас. Да и политически верно вернуть «Варяг» и артурские броненосцы под Андреевский флаг.
Ты прав, Никки, совместим ремонт судов и реконструкцию балтийских и черноморских верфей, пока Германия занимается углублением Кильского канала. Осадка у новейших линкоров будет ого какой и в ближайшие годы можно не опасаться дредноутов Вилли у наших территориальных вод.
Ах, Сандро, как же надо мной смеялись, когда я призывал ограничить рост вооружений и был инициатором созыва Гаагской конференции. А сейчас грядёт не просто гонка вооружений, как пишут в газетах, а «дредноутная гонка», вырывающая из бюджетов стран сотни и сотни миллионы марок, фунтов, франков и рублей. Золотых российских рублей! Которые так нужны для развития России, для строительства заводов, новых элеваторов, железных дорог.
Никки, поверь, флот не будет обузой для страны, но останется её надёжным защитником! Подводные лодки действительно грозное оружие, способное надёжно прикрыть Санкт — Петербург. И если в грядущей войне российскому флоту на Балтике и Чёрном море не удастся вырваться на океанский простор, крейсера — рейдеры уйдут на коммуникации из Кольского залива. Вот там действительно, небогатовские ледоколы окажутся кстати.
Да, Сандро, не каждый российский император и морской министр становятся творцами, зачинателями нового флота. Готовь соображения по обустройству базы в Кольском заливе и через два или три года торжественно провозгласим рождение четвёртого, Северного флота Российской империи! Конечно, потребуется железная дорога, поговори с Сергеем Юльевичем, он сейчас так рад своему графскому званию, что вряд ли откажется выделить средства на проектирование и начало строительства. Откладывать столь важное дело в долгий ящик не следует, на примере войны с японцами успели убедиться, как дорого обходится экономия на строительстве укреплений и ускоренной достройке эскадренных броненосцев. Может и не случилось бы войны, перекинь Адмиралтейство своевременно в Порт — Артур «Александр 3», «Ослябю», «Суворова»…
Да, презабавный анекдот. Представляешь, наш морской атташе сообщил японцы передумали переводить в резерв наиболее пожилые крейсера. Напротив, загрузили полуторным боекомплектом, экипажи на две трети составили из новобранцев и двинули в Порт — Артур, для охраны «ИХ» Квантунской области! Знаешь, Никки, вот умора то приключится, если попросит «японский брат» микадо помочь сухопутными частями в усмирении Китая. Флот то у Японии остался, но армию сократили в три или четыре раза.
Это говорит лишь о том, что военный бюджет почти весь забирают моряки. Поверь, Сандро, на флоте японцы не будут экономить и новые мощные броненосцы «Катори» с «Касимой», крейсера и свора новейших миноносцев немало попортят крови Небогатову. Кстати, расскажи более подробно о рейдерских группах, которые ты намереваешься организовать в случае океанской крейсерской войны.
По опыту войны минувшей, наибольший эффект принесли действия «Громобоя» и «России» во время дальних рейдов. Достаточно сказать, что «Якумо» и «Хасидате» были утоплены этими крейсерами, а сопровождавший их «камешек», по большей части то был «Изумруд», пополнил свой счёт транспортами, вспомогательными крейсерами японцев и миноносцами. Новую группу крейсеров — рейдеров я вижу немного по — иному.
Продолжай, Сандро, обойдёмся без мелодраматических пауз, я и так весь внимание.
Я просто смочить горло. Итак, предлагаю следующую конфигурацию рейдерской эскадры из четырёх — пяти вымпелов. Флагман броненосный крейсер от 12000 до 15000 тонн водоизмещением и скоростью в 24 узла, вооружённый 12–14, в идеале, конечно 16 восьмидюймовыми орудиями и двадцатью 120—миллиметровками, так сказать и противоминный калибр и купцов топить запросто. Его «спутники» два крейсера от 6000 до 8000 тонн водоизмещения. По сути развитие «Богатыря», с дюжиной шестидюймовок, но при скорости в 28 узлов. И один или два скоростных, в 20 узлов, транспорта «матки». С углём, снарядами и прочими запасами, с комплектом фальшивых труб, надстроек и прочего, чтобы иметь возможность ходить под чужими флагами.
Это дипломатический скандал!
Это военная хитрость! Вспомни, как японцы атаковали «Варяг» и Артурскую эскадру. Да и с «Гулльским инцидентом» много неясностей. Враги в будущей войне явно не поведут себя по — рыцарски, неважно кто это будет «дикие» азиаты или «просвещённые» европейцы!
И кого же морской министр видит потенциальным противником? Англия? Германия? Япония? САСШ?
Никки, тебе определять внешнюю политику империи, а флот её инструмент, как скальпель в руках хирурга. Куда направишь эскадры, там и произведём «надрез» в виде высадки десанта, постановки минных заграждений, обстрела неприятельских морских портов…
Знаешь, Сандро, я верю Небогатову и как и адмирал считаю Япония, сокращающая армию, нам в ближайшее десятилетие не опасна. На Тихом океане нет резона гнаться за паритетом с японским флотом, вполне достаточно защитить Владивосток, который заметно вырос как крепость и обеспечить надёжную связь с Сахалином, Камчаткой и Николаевском — на — Амуре. А японцы пусть облизываются на Филиппины, глубже залезают в Китай, даже французов или немцев пускай в Азии подвинут. На Балтике ввязываться в соперничество с дорогим Вилли не вижу смысла. Истерика кузена в рейхстаге и всеобщее помешательство жителей рейха на противоборстве Германии и Англии за звание величайшей морской державы вгоняет обе державы в строительство эскадр дорогостоящих монстров. Но здесь, на балтийском мелководье, отобьёмся, выдержим стойкую оборону и баста! Север, Белое и Баренца моря, там начнём с малого ледоколы, исследовательские корабли, дивизион устарелых миноносцев, пока хватит. Главной задачей считаю захват Босфора и желательно Дарданелл. Именно поэтому герой десанта на Хоккайдо, генерал — майор Сергей Николаевич Васильчиков в Севастополе организует Морскую дивизию.
Тогда понятно решение сделать из «Пересвета», «Победы» и «Паллады» базирующихся на Грецию и Черногорию, ядро будущей мощной Средиземноморской эскадры. Я бы добавил к ним «Ослябю» и пару тихоокеанских «бородинцев», когда придёт время бить турок.
Подумаем об этом позже, Сандро. Пока же следует срочно урегулировать дипломатический анекдот, наш добрый друг король черногорский по сию пору находится в состоянии войны с Японией. Придётся выступить посредниками и примирить две державы. Не смейся, вопрос достаточно серьёзный. Австрияки в самый неподходящий момент могут припомнить статус Черногории как воюющей страны, а России там предстоит оборудовать стоянку, угольную станцию, дел впереди много.
Дальнейшая беседа двух Романовых, коснулась положения дел с революционной заразой на флотах. Самым благополучным ожидаемо оказался победоносный Тихоокеанский флот. А контр-адмирал Бухвостов и прочие «небогатовцы» прибыв на Балтику достаточно быстро навели порядок в экипажах. К тому же началась реорганизация флотского хозяйства: списание множества старых посудин в 1906 году, выход на пенсию «заслуженных» адмиралов и офицеров, проходила серьёзная ротация кадров, корабли ставились «к стенке» для ремонта, загружены балтийцы были достаточно плотно, чтоб ещё и заниматься чтением прокламаций. Нескольких агитаторов, таки проникших во флотские казармы и на корабли, гремящие крестами и медалями унтера как правило прежестоко калечили, либо связав, заживо «притапливали», мстя таким изуверским способом «сицилистам» за покушения на любимого адмирала во Владивостоке. Пришлось даже «притормаживать» слишком ретивых жандармов, не загонять же героев войны на Сахалин с тачкой. Впрочем, Сахалин становился отныне зоной подотчётной Тихоокеанскому флоту, каторжников оттуда переводили в Сучанские копи, добывать уголёк для крепости и кораблей.
Беспокоил царя и великого князя лишь Черноморский флот, который должен в обозримом будущем доставить к берегам турецким десант и поддержать огнём отчаянных морпехов. Непонятно почему, но именно черноморцы оказались наиболее восприимчивы к революционной агитации и даже по окончании войны, когда отпала необходимость ехать на Дальний Восток, воевать и погибать за Веру, Царя и Отечество, бузили и высказывали недовольство как флотским начальством, так и царствующей династией. Версии по исключительной ррреволюционности моряков — черноморцев высказывались самые разные, вплоть до совершено экзотически — конспирологических. Например, Одесса, славная еврейскими революционными группами, специально знакомит матросов с симпатичными еврейками, завезёнными оптом в Севастополь, которые едва ли не «в процессе» пересказывают подпольные брошюры комендорам, сигнальщикам и кочегарам. «Неужели так неистово агитируют гетеры с Молдаванки?» начертал на документе император…
Адмирал Чухнин нервничал, худел и злился. Григория Павловича бесили расхлябанные, ни черта не боящиеся матросы и безынициативные рохли офицеры. А тут ещё отставленный с флота лейтенант Пётр Шмидт, загнанный по приказу командующего Черноморским флотом в психиатрическую лечебницу в августе 1905 года, весной 1906 сбежал из «дома скорби», переоделся в парадную форму и пытался пробраться на крейсер «Очаков», дабы поднять восстание. Задержанного Шмидта волокли до медицинской кареты при большом стечении народа и случай сей был описан в местных, а затем и столичных газетах. Над черноморцами, сходящими с ума в приступе революционного рвения, смеялась вся Россия, а Чухнин, выведя флот на артиллерийские учения, получил НОЛЬ попаданий в щиты САБОТАЖ!!!
Жандармы ещё в 1905 году раскрыли подпольные организации на «Георгии Победоносце», «Потёмкине» и «Очакове», громогласно заявив, что выкорчевали всех зачинщиков. Но с массовым разгильдяйством и расхлябанностью черноморцев надо было что-то делать. Требовательный и строгий Чухнин, знающий и уважаемый адмирал, трижды подавал рапорт об отставке. Императору приходилось лично уговаривать Григория Павловича оставаться во главе флота, обещая прислать большое число боевых офицеров и кондукторов.
Потому за каждым матросом из «небогатовцев», вернувшимся домой после службы, шла самая настоящая охота воинских начальников. Каждому мало — мальски грамотному дембелю предлагали подучиться и получить погоны кондуктора и место службы на кораблях Черноморского флота. Вот так, неожиданно начала воплощаться в жизнь идея адмирала Небогатова об удержании на службе наиболее квалифицированных специалистов и деньги сразу нашлись, да не такие уж и великие то деньги были…
В Петербурге «небогатовцы» волей — неволей держались вместе. Даже те, кто не особенно то и был расположен друг к другу, как — то незаметно сошлись, образовав «партию адмирала Небогатова». «Артурцы» получив от царя — батюшки отпуск для «поправки здоровья» после плена и «дежурные» ордена, вернувшись в строй, «не горели» по службе и держались обособленно, не выказывая желания идти на корабли, где командовали или же составляли большинство офицеры Второй Тихоокеанской эскадры.
Даже Николай Оттович Эссен, к которому не было никаких вопросов, и тот отказался, сославшись на болячки, принять «Цесаревич», демонстративно ушёл на миноносцы и мотался по балтийским шхерам со своим дивизионом, ничуть не жалуясь на здоровье.
Вирен отчаянно интриговал, желая принять командование над Средиземноморским отрядом, а скорее уже и эскадрой из «Пересвета», «Победы» и «Паллады», и полудюжины транспортов и миноносцев, к которым могли присоединиться и выдернутый с Дальнего Востока, несмотря на все возражения Небогатова «Ослябя», и новёхонькие минные крейсера французской выделки.
Но «дальневосточному сатрапу» всё же удалось продавить на Средиземноморскую эскадру контр-адмирала Беклемишева, который не числился в небогатовцах, прослужив под прямым началом командующего Тихоокеанским флотом совсем недолго. Наверное потому Николай Александрович, который Романов, не желая сталкивать лбами великого князя Александра Михайловича и популярного Небогатова, счёл Николая Александровича Беклемишева подходящей кандидатурой.
Базой для средиземноморцев становилась Черногория, что вызвало ожидаемую нервную реакцию Вены.
И хотя флот Австро — Венгрии был куда как сильнее побитых войной русских кораблей, спешно ремонтирующихся в Тулоне, пару резких нот Певческий мост получил.
Заодно предсказуемо обеспокоилась Османская империя, увидевшая угрозу владениям в Африке, а также Италия, нацелившаяся «пощипать» слабеющих турок и посчитавшая эскадру Беклемишева за конкурентов в разделе турецкого наследства.
В Европе жизнь кипела и бурлила великие державы «водили хороводы» вокруг Российской империи в последний миг несчастливой дальневосточной войны извернувшейся и одолевшей коварных азиатов. Сила и мощь русской армии, собравшейся с силами и летом 1905 года раздавившей дивизии Оямы, несмотря на беспорядки внутри империи, инспирированные врагами, впечатляла. Ну и флот российский, оказался на высоте, что позволило заключить с японцами почётный мир.
Посему французы и примкнувшие к ним британцы умасливали Николая Второго как могли, лишь бы самодержец не стакнулся с «кузеном Вилли». То ли посулили джентльмены очень много, то ли призрак прапрадедушки Павла явился императору, но дружеские, практически союзнические отношения с Германией к концу 1906 года сошли на нет…
«Поделив» Персию и «отдав» России Маньчжурию, Великобритания и Франция в феврале 1907 года гордо заявили о создании сильнейшего в мире союза Антанте. Кайзер тут же проклял всё и всех: подлых англичан, трусливых французов, безвольных русских и уже привычно объявил Германию в кольце врагов, призвал народ затянуть пояса потуже, дабы выстоять и победить.
В далёком Владивостоке Небогатов в раздражении отшвырнул папку с «совершенно секретными сведениями».
Евгений Владимирович! Что за чертовщина! Мы тут стараемся, тайны военные сберегаем, штат контрразведки растёт как на дрожжах, а европейские газеты дают полную картину дислокации кораблей российского флота на годы вперёд! Даже «Ослябю» определили куда точнее чем «стратеги» из — под «шпица» думали. И зачем нам такая «секретность»?!
Разглашение информации прошло на высочайшем уровне, ваше высокопревосходительство, чётко отрапортовал Свенторжецкий, судя по всему государь, или великий князь Александр Михайлович не удержались перед союзниками.
М — да, союзниками, раздражённо протянул адмирал, таки обошли лягушатники колбасников, сильна при дворе французская партия, сильна…
Командующий Тихоокеанским флотом, зачисленный молвой народной и мнением двора в «немцы», на самом деле стал убеждённым пацифистом и искренне считал России надо успокоиться, «переварить» Маньчжурию, и лет двадцать ни в какие военные авантюры не влезать. Куропаткин, второй высокопоставленный «дальневосточный ссыльный» был того же мнения, равно как и министр дел внутренних Столыпин. Эта троица и терзала Витте, лоббируя первоочередное финансирование нужд Дальнего Востока.
Во Владивостоке к 1907 году заработал «судостроительный завод», проще говоря неплохие мастерские, выпускающие довольно таки неплохие катера для Амура и Сунгари.
На канонерские лодки эти скорлупки не тянули, но пара пулемётов и ход в 12–14 узлов вызвали восторженные отзывы казаков, составивших костяк пограничной флотилии. Тихоокеанский флот помогал специалистами офицерская молодёжь охотно шла на номерные пограничные катера ради записи в служебном формуляре о командовании пусть крохотным, но всё — таки военным кораблём. Тем более служба была сезонная зимой флотские офицеры возвращались во Владивосток, а по замёрзшим рекам выходили гонять хунхузов лыжные роты.
Владивостокский «Морской городок» стараниями интендантской службы флота получился на загляденье. Спешно возведённые в 1905 году дома отдавались под холостяцкие квартиры, а семейные лейтенанты и кавторанги предпочитали арендовать небольшие симпатичные домики, выстроенные на «Бухвостовской улице». Так уж получилось, что первые распоряжения по постройке «изб — коттеджей» отдал Николай Михайлович Бухвостов, владычивший на флоте в те драматичные дни, когда адмирал Бирилёв умирал в госпитале, а Небогатов находился в море.
В одной из таких «штаб — офицерских избушек» поселили Владимира Николаевича Коковцова, прибывшего для обревизования КВЖД и составления записки о плюсах и минусах экспансии Российской империи в Маньчжурию.
Коковцов давно не ладил с Витте, демонстративно хлопнув дверью (в прямом смысле) вышел в отставку с поста министра финансов. После чего финансист отказывался от всех постов, предлагаемых государем императором и перетрусившим премьером, на которого пресса и великие князья спустили всех собак, возведя Коковцова едва ли не в святые мученики, пострадавшего за правое дело. По окончании войны честнейший и принципиальнейший Владимир Николаевич вдрызг разругался с Сергеем Юльевичем, припомнив тому каждую копеечку, бездарно истраченную на отошедший к Японии Дальний. Полемика сия исправно пересказывалась ведущими российскими газетами.
Кто, Витте или царь решили сплавить фрондирующего финансиста подальше от столицы, так и осталось невыясненным, но то пусть историки разбираются, а Николай Иванович искренне рад был пообщаться с умницей Коковцовым.
Владимир Николаевич, проходите. Усаживайтесь вот в это кресло. Чаю, кофе, коньяк?
Пожалуй, кофе.
Эй, Приходько, два кофе, бутерброды и коньяк!
— Тот самый Приходько, вас от пули закрывший? Коковцов мазнул взглядом по семипудовой, не меньше, громаде кондуктора, передвигавшегося однако ж с кошачьей грацией и абсолютно бесшумно.
Было дело, закрывал, рассмеялся Небогатов, но далее газетчики всё наврали. Без стрельбы обошлось, и не вырезал бравый матрос пулю, мне предназначенную, из своего тела адмиральским кортиком.
Николай Иванович, давайте перейдём прямо к делу. Выехать в Маньчжурию и обревизовать КВЖД меня лично просил государь, понятно, отказать не было никакой возможности. Но мне от Николая Александровича также известно, что далее должен состояться разговор с командующим Тихоокеанским флотом о совместной работе на Дальнем Востоке. Вы, уж извините, «дальневосточный сатрап», а неугодный Петербургу Коковцов при вас заведует гражданской частью. Эдакое государство в государстве, развитие идеи наместничества адмирала Алексеева, но уже с адмиралом Небогатовым. И нет скандала в благородном семействе, всё чинно и пристойно в высших чиновных кругах Российской империи. Опальный финансист и победоносный адмирал на почётных должностях в далёком далеке. Что улыбаетесь, разве не так?
Точно так, Владимир Николаевич, рассмеялся флотоводец, но разве плохо, когда всё чинно и без скандалов? А работы здесь ого сколько масштабы и размах просто поражают! В одном только Владивостоке запланировано строительство полноценного судостроительного завода, не той мастерской, клепающей «ботики Небогатова», а настоящего завода, чтоб крейсера со стапеля сходили. Отделение Морского Корпуса будет строиться, задуман к открытию Тихоокеанский банк! Кому как не вам зачинать такие дела?! Вы здесь командовать станете, коль решитесь. Вы и есть дальневосточный сатрап, диктатор, как угодно себя назовите. А я так, при флоте отсижусь.
Коковцев недоуменно посмотрел на спасителя Отечества. Почему то он сразу поверил Небогатов не врёт, отдаёт первенство, будет всемерно помогать и заниматься делами флота, ну а с Куропаткиным с тем вообще никаких сложностей не предвидится. Но адмирал по слухам, весьма близок с Витте, может по заключении Гензанского мира, пробежала меж ними чёрная кошка Витте получил титул графа, а творца победы Небогатова обошли…
И это после моих скандальных заявлений по финансированию флота?
Так правы вы, Владимир Николаевич, правы. Сперва вбухали сотни миллионов золотом на постройку артурской эскадры, потом сами же её утопили, потом у врага выкупили побитые корабли, в ремонте теперь, который немалых денег стоит. Всё правда, всё так! И неприступную твердыню Порт — Артур сдали и порт Дальний строили — строили и отдали. Потому и вопросов много к военным, особенно к флоту. Но впереди большая война, Владимир Николаевич, страшная общеевропейская мясорубка. И оставить армию и флот в небрежении никак не получится. А вот подготовить их к войне с наилучшим эффектом при минимальных расходах лучше вас никто не сможет с этим справиться.
К сожалению, государь думает иначе.
Витте не вечен, года через два, а то и ранее вернётесь в Петербург, Владимир Николаевич. Вас ценит государь, ну а коль пока Сергей Юльевич в фаворе, поработайте на благо Отечества в краю дальневосточном. Человек вашего ума и масштаба нужен здесь и сейчас, когда у Владивостока и у всего региона есть шанс из окраины превратиться в третью столицу империи молодую, энергичную, финансово самодостаточную. Вон в Северо — Американских Соединённых Штатах как бурно развивается Западное побережье, вдали от столицы, через континент от Нью — Йорка! Неужели мы хуже американцев?
Агитируете, Николай Иванович, расхохотался уже Коковцов, довольно убедительно получается. Но давайте начистоту, адмиралу Небогатову известный финансист нужен для учреждения «своего» банка, не так ли? Чтоб привлечь крупных акционеров, заинтересовать крупнейшие банкирские дома. В пику Витте решили сработать, а меня привлечь как рассорившегося с графом человека?
Небогатов сердито засопел. Собеседник зрил в корень, свой банк «небогатовцам» был необходим как воздух. Деятельность «Товарищества Офицеров Флота» распространилась на Амур, Сахалин, Камчатку и Чукотку. Вспомогательные крейсера, осуществляя дальние рейды по охране границ империи, при командующем Тихоокеанским флотом Небогатове без лишних вопросов принимали на борт людей и грузы товарищества, изрядно снижая издержки. Дальневосточное купечество молилось на портреты адмирала, и это не шутка и не оборот речи. Наличие во Владивостоке большой эскадры подстегнуло развитие города, население увеличивалось с каждым днём, даже несмотря на «строгости» контрразведки с азиатами и криминалитетом. Каждый второй, не считая первого, становился коммерсантом, оборотных средств катастрофически не хватало, зачастую многосоттысячные торговые операции «для скорости» проводились «под честное слово», дабы не привлекать к ним внимания банковскими проводками, в таких случаях гарантом выступал Свенторжецкий. Но чтоб уж совсем не превращать флотскую контрразведку в маклерскую контору (ну и по ряду иных, не менее важных причин) было принято решение обзавестись собственным банком.
Благо и название хорошее придумали «Тихоокеанский банк». Оставалось найти авторитетного в кругах финансовых человека, коему и поручить сие наиважнейшее дело. А тут как раз Коковцов, принародно облаявший Витте, поехал на Дальний Восток. Небогатов двое суток общался с императором по телеграфу и получил принципиальное согласие самодержца на оставление в краях дальних Коковцова, если тот сам того пожелает, разумеется. Оставался сущий пустяк, как — то убедить флотоводцу финансиста.
Всё — то вы знаете, Владимир Николаевич. Тогда скажите разве плохо стране, если за тысячи вёрст от столиц на другом краю евразийского континента заработает финансовое учреждение, цель которого не извлечение максимальной прибыли, а первоочередное развитие окраин империи. Чтоб не случилось как в феврале — марте 1904 года война началась, а никто не понимает что делать, как переправлять на театр военных действий людей и грузы? Надо попробовать развивать Тихоокеанское побережье России опережающими темпами, Япония, САСШ, Германия, Франция, Великобритания неслыханную активность развили. А у нас, здесь и сейчас полудрёма и упование на Санкт — Петербург.
В каком качестве я нужен? Если исключительно управляющего банком, то, пожалуй, соглашусь. Покажу Сергею Юльевичу КАК НАДО работать. На деле покажу, не на словах. А вот от прочих постов в наместничестве, так сказать «по гражданской части», отказываюсь решительно.
Очень рад, Владимир Николаевич! Небогатов вскочил и подбежав к также вставшему Коковцову, заключил ошарашенного гостя в объятия. Поверьте, вы не пожалеете! Ко мне обращаются промышленники и купцы, позарез нужен деловым людям свой, работающий на развитие Дальнего Востока банк, чтоб без оглядки на питерских бюрократов финансировались проекты развития территории и деньги не уходили чёрт те куда, а здесь «крутились», работали на Приморье.
Далее адмирал начал рассказывать, как стало трудно работать с Русско — Китайским банком, а проекты разведки и освоения перспективных районов по добыче золота, угля и нефти надо запускать немедля. Коковцов, только хмыкал и кивал в ответ. Остров Сахалин, целиком и полностью отошедший в ведение Тихоокеанского флота, по сути стал полигоном для небогатовского «Товарищества Офицеров Флота». Но каторга на острове не закрылась, хоть каторжан, состоявших во время войны в добровольческих дружинах и по большей части отпустили на волю вольную. Но уже «заехали» на Сахалин новые партии заключённых, среди которых было много бунтарей с Черноморского флота и Московского гарнизона, где едва — едва удалось предотвратить вооружённое восстание. Так, Сахалин превратился сразу и в базу Тихоокеанского флота и в дисциплинарную тюрьму армии и флота. Новоявленные каторжане добывали уголь и прокладывали дороги на север острова, к месторождениям нефти, а желающие стать пайщиками «верного дела» (благо и слух прошёл о постепенном переходе военных кораблей на жидкое топливо) владивостокские промышленники осаждали Свенторжецкого, требуя взять их в долю.
На Колыме в 1906 году геологическая партия, высаженная с «Алмаза» нашла золото, но трудность добычи отпугивала потенциальных инвесторов, хоть каторгу там открывай, невесело пошутил адмирал.
Николай Иванович, а не боитесь, Коковцов сложил руки «домиком», что купцы, промышленники и прочие там инженеры и геологи, случись вам выйти в отставку, тут же «Товарищество Офицеров Флота» разорят и похерят?
Бояться, мне, адмирал искренне удивился, с моей — то репутацией вешателя и расстрельщика?! К тому же и в отставке я останусь во Владивостоке, семейные, понимаете ли, обстоятельства. Нет, не боюсь.
Финансист понимающе закивал. После демонстративного убийства осенью 1905 года в Гельсинфорсе то ли эсерами, то ли эсдеками лейтенанта флота Голутвина, Небогатов, наплевав на дипломатию и рискуя карьерой, заявил флот подлых выстрелов в спину не потерпит и не забудет. И отныне все главари революционных шаек, даже прячущиеся за границей, ставятся вне закона и будут либо уничтожаться на месте, либо вывозиться в Россию, где их непременно повесят, без следствия и суда. А рядовые члены «боевых организации» сдохнут на каторге, моля о быстрой смерти…
Как раз тогда шла подготовка мирных переговоров с Японией, Небогатов был в зените славы и обожания и прославился не только успешным утоплением неприятельских крейсеров, но и казнями террористов и саботажников. Потому Николай Второй милостиво не заметил адмиральский «гафф», а паника среди революционных вождей разразилась ого какая. Из Швейцарии и Франции многие десятки карбонариев спешно перебрались через Ла — Манш, прося помощи и защиты от «опричников бешеного адмирала». Власти Великобритании даже поначалу не знали, что делать с таким наплывом неистовых революционеров вместе в одной гостинице они проживать категорически не желали, а предоставлять «каждой твари по особняку» не пожелал премьер — министр, сорвавший этой фразой оглушительные аплодисменты в парламенте.
По России же перемещалась хорошо организованная группа героев войны, матросов с «Громобоя», «Изумруда» и «России». Обвешанные крестами и медалями моряки не только выступали с рассказами о том «как били япошку с Николай Иванычем» перед благодарными слушателями, но и били морды особо ярым репортёрам и критикам любимого адмирала, на которых их наводил человек в штатском, судя по всему офицер контрразведки Тихоокеанского флота.
Договорившись с Коковцовым о сотрудничестве, комфлота проводил столичного гостя и прилёг на диван здесь же, в кабинете поставленный.
Если финансист решился впрячься в продвижение Тихоокеанского банка, то считай, дело сделано. Стать акционерами нового «флотского» банка готовы многие дальневосточные промышленники и коммерсанты, а уж завести счета здесь захотят почитай все. Пусть только попробуют не захотеть! А Коковцов гарантирует выход на международный уровень, его французские друзья — банкиры вряд ли откажутся взаимодействовать с отделениями банка, расположенными в их колониальных владениях. Планов по экспансии «Товарищества Офицеров Флота» и, соответственно «Тихоокеанского банка» в Азию было громадьё. И в Китае можно работать и даже в Японии. Вот только прекратят японцы с китайцами резать друг дружку.
Адмирал вспомнил ноябрь 1906 года, когда в ответ на убийство китайскими «партизанами» двух офицеров и пятнадцати нижних чинов из гарнизона Порт — Артура, выехавших на трёх дрезинах на починку полотна железной дороги, японский флот блокировал Шанхай, устроив «шанхайскую резню», высадил демонстративные десанты в направлении Пекина и заблокировал Циндао. Тевтонам досталось за продажу оружия Китаю и «натаскивание» германскими инструкторами китайских частей, стоящих против «Квантунской армии» Страны Восходящего Солнца.
Тогда в мире всерьёз заговорили о «Большой азиатской войне», взбешённый кайзер послал в Токио угрожающий ультиматум и заявил о поддержке Германией ЛЮБЫХ действий Российской империи по восстановлению границ ДО войны с Японией 1904–1905 годов, вплоть до посылки на Дальний Восток эскадры и экспедиционного корпуса из нескольких дивизий.
Николай Второй здорово перепугался и неделю вёл активную переписку с Небогатовым и Куропаткиным. Еле удалось убедить самодержца, что нет оснований для паники, что не питают японцы враждебных намерений против России, просто решились покарать обнаглевших китайцев а те действительно обнаглели. В Маньчжурии казакам с трудом удавалось сдерживать «банды хунхузов» более напоминавшие переодевшихся в штатское воинские части, а японцы несли потери постоянно, не зря же генералитет императрицы Цыси строил планы как сбросить в море японский гарнизон в Порт — Артуре и Дальнем. Ещё Наполеон предупреждал о грядущем пробуждении Китая и неужели сейчас после опиумных войн и беспрерывной полувековой череды национальных унижений великая нация просыпается? К тому же подзуживаемая «германскими братьями». Царь после такого «ликбеза» приказал «вдарить как следует по узкоглазым бандитам», что орлы генерала Мищенко с удовольствием и исполнили, пригнав почти четыреста пленных, которых хозяйственный Небогатов забрал добывать сучанский уголь, отмерив разбойникам бессрочную каторгу…
Японцы же подготовились к вразумлению Китая тщательно, у Шанхая и Циндао отметились и бронированные монстры «Касима» и «Катори», наводившие орудия по кораблям Восточно — Азиатской эскадры Германской империи. Но Тихоокеанский флот Российской империи не бросился на выручку «кузена Вилли», не покинул залив Петра Великого, а сами немцы предпочли не провоцировать осатаневших самураев и только сжимали кулаки, наблюдая нагло вошедшие в территориальные воды германской колонии японские броненосцы.
На локальную операцию возмездия японцы отрядили лучших призывников, командовали которыми офицеры и фельдфебели гвардии. Китайские батальоны, не выдержав яростного натиска противника, разбежались, счёт погибших вояк императрицы Цыси превысил 2000 солдат и офицеров, потери японцев составили полторы сотни человек. В Шанхае каратели уничтожили более тысячи купцов, полицейских, чиновников и случайных прохожих. Причём, по заверениям очевидцев, десантники имели чёткие планы кого громить и поднимать на штыки. Вопреки ожиданиям европейской общественности о «Шанхайской резне» и японских бесчинствах говорилось мало и скупо. Великобритания и особенно Франция мечтали довести до прямого военного столкновения Германию и Японию, дабы ослабить Вильгельма в Европе, потому и упирали на провокационную политику Германии в Китае. Однако кайзер, несмотря не буйный нрав, сумел удержаться и не ввязаться в ненужный стране конфликт. Признав факт продажи стрелкового оружия Китаю и наличие германских офицеров — инструкторов в армии императрицы Цыси, Вильгельм гневно отверг обвинения в натравливании китайских отрядов на японские гарнизоны на Южно — Маньчжурской железной дороге.
С Россией «медовый месяц» у Германии на том и закончился, хорошо хоть башковитые умельцы в Кронштадте научились собирать «дальнобойные» радиостанции, не хуже чем у немцев. А с малокалиберной артиллерией начались ожидаемые проблемы. Отменно показавшие себя в Русско — японской войне на море германские 105—миллиметровые орудия (перевооружённый ими «Алмаз» утопил один и повредил два японских эскадренных миноносца) не будут поставлены «ненадёжному союзнику» такую резолюцию начертал собственноручно кайзер. Пришлось вернуться к проекту русской четырёхдюймовки с длиной ствола в 55 калибров. Но тут «небогатовцев» обошёл Эссен, предложивший Обуховскому заводу 102—миллиметровку в 60 калибров. Пушка друзей Николая Оттовича и победила в конкурсе. Заслуженно победила, орудие обещало стать выдающимся. Но показательно было то, что во время банкета по случаю выигрыша конкурса, Эссен поднял тост за людей «утеревших нос выскочкам — везунчикам».
М — да, не хватало ещё чтоб офицеры Первой и Второй эскадр словно мушкетёры короля и гвардейцы кардинала в романах Дюма, резали и стреляли друг дружку на дуэлях. Ладно мичмана и молодые лейтенанты, тем только повод дай, да они и без повода могут. Но заслуженным и в годах уже, жизненным опытом умудрённым офицерам, тем более герою Порт — Артура Эссену такое непозволительно.
С невесёлых дум о кадрах мысли адмирала перекинулись на такие же невесёлые размышления о кораблях. «Владимир Мономах» и «Дмитрий Донской» по высочайшему повелению покинут состав флота летом 1907 года. «Мономах» станет блокшивом в Николаевске — на — Амуре, «Донской» во Владивостоке.
«Адмирал Корнилов» и «Память Азова» тоже через год — два спустят андреевский флаг. И тогда крейсерской отряд Тихоокеанского флота ужмётся до совсем неприличных величин.
А ведь Тихий океан не Балтика, не Чёрное море здесь нужны мореходные и скоростные крейсера, в идеале пятитысячники, узлов под 27–28, с хорошей дальностью, вооружённые 120—миллиметровыми орудиями. А 102—миллиметровки ставить на эскадренные миноносцы. Пускай даже с «пушкой друзей Эссена», переживём. Нет, пока не будем строить на месте хотя бы бронепалубные крейсера, об утверждении России на Тихом океане говорить не приходится…
Небогатов ещё и потому кинулся уговаривать Коковцова стать основателем «Тихоокеанского банка», что хотел под громкое имя финансиста ускорить появление во Владивостоке настоящего судостроительного завода. А дело это дорогое и долго окупающееся, местным промышленникам не потянуть, им деньги в оборот надо вбрасывать. Да и созданный верными «янычарами» ТОФ должен как — то легализовать средства, полученные товариществом от контрабандной распродажи трофеев. Тогда, во время войны, никто и не подходил к адмиралу с дурацкими вопросами всё списывалось на военную тайну и неизбежные на войне случайности. Взять те же банки с керосином с «Ольдгамии», подаренные жителям Николаевска — на — Амуре, гостеприимно встретившим эскадру Клапье де Колонга.
Сейчас на балансе ТОФ восемь пароходов в приличном состоянии, работающих на обслуживании Тихоокеанского флота и доставке грузов на Камчатку и Сахалин. И пусть злые языки шепчут за спиной, дескать, имеет Небогатов свой корыстный интерес, отдавая приоритет «Товариществу офицеров Флота» перед прочими, но две с лишним сотни настоящих моряков, прошедших горнило войны с Японией, здесь, под рукой. Получают неплохое жалованье, многие учатся, готовятся сдавать экзамены в филиале Морского Корпуса, торжественное открытие которого намечено в августе 1907 года.
В разговоре с Коковцовым адмирал ничуть не лукавил, в случае отставки намереваясь остаться во Владивостоке, просто умолчал Николай Иванович о разрыве с супругой и о письмах дочерей, проклявших загулявшего отца. «Сменил жену Надежду на любовницу Надежду, хоть тут прослеживается постоянство» так ему написали девчонки. Эх, седина в бороде, а бес, он такой, бес…
Но двухэтажный особняк на полутора десятинах участка, с баней, домиком для охраны и новомодным гаражом комфлота таки решился строить на земле дальневосточной, сим жестом символическим как бы «отрезая» себя от Балтики и Чёрного моря.
Ничего, и жену и дочерей он материально поддержит, благо средства есть, а касаемо черноморско — балтийских перспектив, не лежала более душа адмирала к закрытым морям. После того как провёл флот во Владивосток, как погонял на крейсерах японцев в Тихом океане, не хотелось возвращаться назад, «в Россию», к интригам и сплетням, склокам и зависти менее удачливых коллег.
Да и проект крейсера «пятитысячника» именно на Владивостокском судостроительном хочется реализовать, как раз к великой войне и успеть.
Зачем император всероссийский решил вдруг «выдернуть» для беседы командующего Тихоокеанским флотом в Петербург, Небогатов, наслаждающийся комфортом и покоем в отдельном вагоне литерного поезда, положенного ему как «почти наместнику Дальнего Востока», предполагал.
К лету 1907 года Российская империя таки определилась с союзниками и противниками в грядущей и неизбежной мировой бойне за передел мира. Франция — Англия — Россия. Антанта.
А значит и силы, против «вражеского» блока из Германии, Австро — Венгрии и Италии надо концентрировать в Европе. Япония займётся германскими владениями в Азии и будьте уж уверены Циндао быстро сменит хозяев, как ни пыжься Вильгельм из берлинского далека, как ни угрожай токийским сановникам союзом Германии и «великого Китая».
Но пока европейский обыватель посмеивался над кайзером, «вдруг» воспылавшим необъяснимой любовью к представителям «величайшей цивилизации мира», ещё недавно именуемых «Вилли» не иначе как жёлтыми макаками, Россия и Великобритания готовились к перемещению эскадр с Тихого океана в «европейские воды».
Самодержец деликатно интересовался у Небогатова, целесообразно ли держать грозные и современные броненосцы во Владивостоке, коль уж с Японией настали мир и дружба, про что сам Николай Иванович и рапортует. Комфлота сопел, кряхтел, ругался матом, но доводы царя были неоспоримы. Если уж Куропаткин и Небогатов сами не единожды распинались в шифрованных телеграммах, как слаба ныне японская сухопутная армия и как неприступны твердыни Владивостока, так чего, собственно говоря, держать в дальневосточных водах грозные, закованные в броню красавцы «Александр 3», «Орёл», «Цесаревич» и «Славу». Не логичнее ли оставить в заливе Петра Великого флагманом Тихоокеанского флота «Громобой», подкрепив прославленный крейсер мощной эскадрой. Разумеется крейсерской эскадрой. Только где её взять, такую эскадру? На сей день, на август 1907 года два рейдера «Громобой» и «Россия» застряли на ремонте в дружественном Сасебо. Японцы, надо отдать им должное, быстро и качественно восстанавливают недавних соперников, нет нужды гонять крейсера на Балтику. Да и в дипломатическом ракурсе ежели посмотреть единение вчерашних врагов, а ныне союзников, очень показательно. Особенно на фоне истерии Соединённых Штатов Америки, отправивших с демонстративными визитами вежливости по миру свой «Белый флот». Опасаются, опасаются янки, что Япония, лишившаяся армии но сохранившая флот, замирившись с Россией, устремится на юг Филлипины рядышком…
Резкий разрыв товарищеских отношений с Германской империей в целом неблагоприятно сказался на снабжении флота современными средствами связи и вооружением, потому ещё и отправлялся в столицу адмирал, дабы на месте попытаться «вырвать» для береговой обороны Тихоокеанского флота десятка три шестидюймовок и хоть немного 120—миллиметровых орудий. Послевоенное расслабление и воцарение на делах флотских великого князя Александра Михайловича привели к тому, что дальневосточники вновь становились пасынками «шпица» и морского ведомства. Не зря же было передано распоряжение подготовить броненосный отряд к визитам в зарубежные порты. По примеру американцев. Какие к чёрту «зарубежные» зайдут по пути в Кронштадт в несколько «портов», скорее угольных станций для погрузки «чернослива» «Александр 3», «Орёл», «Ослябя», «Цесаревич», «Слава» и на сём «визиты» завершатся. Грамотно «растаскивают» Тихоокеанский флот высокие чины в Адмиралтействе, поэтапно, как удав жертву душит…
И ведь знают про негативное отношение комфлота к умалению сил на Тихом океане. Неужели намекают на желательность отставки, вынуждают, провоцируют? Так такой вариант ещё два года назад рассматривался. Подумаешь, отставка дел хватит и на выслуженном пенсионе полного адмирала.
А великий князь Александр Михайлович мягко стелет, мол сейчас, после установления доверительных союзнических отношений с Японией, столько линейных кораблей во Владивостоке не нужны. Балтика, Средиземное море, там русские броненосцы должно дислоцировать…
Ваше высокопревосходительство, в купе, аккуратно постучавшись, просунулся адъютант, лейтенант Свешников, через полчаса Харбин.
Хорошо, Виталий, адмирал кивнул молодому сорвиголове, командовавшему миноноской в 1905 году и попытавшемуся в заливе Посьета атаковать на своей скорлупке японский флагман в ту самую ночь, когда подводники утопили «Сикисиму» и повредили «Микасу». Тогда Свешников только и сумел отвлечь на себя внимание и чудом остаться в живых, после утопления миноноски близким разрывом шестидюймового снаряда. Как не попали в японский плен, как добрались до берега контуженные моряки отдельная история. Но затем, когда стало понятно, что японцы открыли себя, начав пальбу по миноноске Свешникова, это во многом способствовало успеху атак из под воды.
Мичман стал лейтенантом и кавалером Владимира с мечами, а за то, что сохранил экипаж, лично дотянув на обломке дерева двух обессилевших матросов до берега, Свенторжецкий пригласил молодого офицера в «группу адъютантов командующего». Там где «высший свет», где нет места гориллоподобным страшилам кондукторам Приходько, Ворогову и Марьясову, самое место обаятельному лейтенанту с браунингом в кармане.
В Харбине в вагон командующего Тихоокеанским флотом по простецки зашёл Куропаткин.
Николай Иванович, как и просил, торжественную встречу не организовали, но всё равно, от чаепития не отвертишься, я не с пустыми руками, военачальник торжественно показал пакет, в котором оказалась свежая выпечка.
— Чем позже узнают, что я выехал в Петербург, тем лучше, адмирал дружески обнял «Желторосского мандарина», так прозвали Куропаткина в петербургских салонах, намекая на опалу и «ссылку» незадачливого полководца в китайскую глушь.
Но чем больше Небогатов узнавал Куропаткина, вникал в дела дальневосточные, становилось понятно, в тех условиях Алексей Николаевич сделал всё от него зависящее. Армию сохранил и не случись революционный саботаж на железных дорогах, к Ляоанскому сражению у русских было бы на пару корпусов больше. Тогда и войне конец и Порт — Артур остался б за Россией.
Но, история не знает сослагательного наклонения, это сейчас, после подписания мира молодые офицеры ударились в литературу. Владимир Иванович Семёнов выпустив книгу «Под флагом пяти адмиралов» о событиях Русско — японской войны на море, мгновенно ставшую сверхпопулярной, взял да и в «Новом времени» выказал предположение, как бы повернулась мировая история, «провались» из — за некоего катаклизма эскадра Небогатова из бухты Ван — Фонг на полвека назад, к началу Крымской войны, прямиком на севастопольский рейд. Газета тут же начала печатать сей фантастический роман, опираясь в том числе и на письма читателей, среди каковых было много моряков, как отставных, так и действующих офицеров флота. Николай Иванович с интересом узнавал, как он, после внутренних борений, подчинился адмиралу Корнилову и громил неуклюжие пароходы англо — французской армады, уничтожая корабли с десантом. Фантазии щелкопёров даже стали причиной ноты от французского посольства. Галлы посчитали такой «газетный роман» провокацией, направленной на развал Антанты и инспирированной шпионами кайзера. Англичане предпочли отмолчаться, хотя впереди, судя по последнему номеру «Нового времени» (эскадра ТАМ прошла Гибралтар) был обстрел и штурм Лондона…
Армейские же офицеры ударились в рассуждения на страницах «Русского инвалида», как было бы здорово направить на Бородинское поле с десяток пулемётов и выкосить французскую старую гвардию…
Беседа полководца и флотоводца тем фантастических не касалась совершенно. Куропаткин переживал, что Петербург может «проглотить» адмирала, ставшего не только другом, но и надёжным союзником в деле привлечения внимания к окраине Российской империи.
Чего боюсь, Николай Иванович, откровенничал генерал, «вырвут» тебя столичные умники из далека дальневосточного. И не просто адмирала Небогатова умыкнут, но и броненосцы вернут в Кронштадт. И останется Владивосток с пятёркой крейсеров, как и ранее, сотни семей офицерских возвратятся в Россию, зачахнет город. А здесь, по линии КВЖД, начнёт мелеть ручеек переселенцев, должных закрепить за Россией Маньчжурию. Каково мне одному будет, в Харбине сидючи, от узкоглазых отбиваться? Полторы тысячи вёрст железной дороги надо прикрыть с двух сторон и от пекинских воинских отрядов и от банд хунхузов, орудующих в самой Маньчжурии. Нам здесь до Желтороссии ещё как до Парижа на карачках, пожелтеем скорее, чем дождёмся землепашцев из — под Тамбова и Костромы, хоть Пётр Аркадьевич и клятвенно обещает первые тысячи крестьянских семей перевезти в переселенческих вагонах уже в этом году.
Столыпину непросто, он ещё и Сибирь заселить подрядился, хмыкнул адмирал, там и поближе вполовину, да и поспокойнее.
Да и здесь спокойно будет, Николай Иванович, разгорячился Куропаткин, на каждые сто вёрст «внешней границы» у меня по батальону, блокгаузы ставятся, целая засечная черта через год появится. Как пойдут переселенцы, к северу и востоку от железки начнём выводить конные патрули ни одна китаёзина не просочиться.
Небогатов понимающе кивнул. Согласие Великобритании на приращении Российской империи Маньчжурией, хоть и неохотно, но поддержала Франция. Таким образом, КВЖД и стала линией разграничения, вёрст где на 15, где на 20 отходили от нитки рельс «пограничные батальоны» и обустраивали «границу». Которая вскоре должна стать государственной. Потому и получалась не вполне ровная линия старался «ссыльный» Куропаткин выгадать так, чтоб лучше и способнее было обороняться, случись драка с наглеющими подданными Поднебесной. Если до войны приток китайцев, желающих поселиться вблизи «кормилицы», железной дороги, неуклонно нарастал, то сейчас, после фактического поглощения Маньчжурии Россией, приходилось разворачивать «жёлтую опасность» вспять. И армия пришла на помощь Особому Корпусу Пограничной Стражи КВЖД, который прикрывал дорогу только «с тыла», одновременно совершая рейды в «русскую Маньчжурию» для ликвидации банд хунхузов. Армейцы сетовали, что «пограничники» получая несоизмеримо большее жалованье, отсиживаются за их спинами, что внешне так и выглядело. Но адмирал то знал, среди более чем десяти миллионов китайцев, волею судеб оказавшихся на отошедшей России территории, немало недовольных новыми хозяевами и работы у охраны железной дороги и летучих сотен Амурского казачьего войска ой как много…
Спокойно если и будет, так лет через десять, не раньше. Покамест не «выдавим» в Китай основную массу «жёлтого» населения Желтороссии, скаламбурил Небогатов, а что говорит Хорват, как он оценивает перспективы русификации новоприобретенных областей?
Ах, да что может Дмитрий Леонидович говорить, раздосадовано отмахнулся Куропаткин, у «генерал — путейца» вся жизнь по шпалам: прыг — скок, прыг — скок. Всё что за десяток вёрст в стороне от дороги, его не касается. Главное график движения соблюсти и аварий избежать.
Не скажите, Алексей Николаевич, Хорват патриот Дальнего Востока и его колоссальный опыт надо использовать.
Коковцов нам тут в помощь, рассмеялся Куропаткин, финансовый воротила и Хорват ладят меж собой, а если уж удалось Владимира Николаевича пристегнуть к делам дальневосточным, то потянет Коковцов за коренника, ещё как потянет. Только никак вам, Николай Иванович, нельзя уходить с Тихого океана, без помощи флота и прославленного адмирала Небогатова забудут о Желтороссии, заболтают, забанкетят…
Не уйду, будьте покойны, вслед за генералом перешёл на вы и адмирал, вы же в курсе моих дел семейных. А на Балтику возвращаться сам не хочу, даже если предложат. Что там, что на Чёрном море закрытые озера по сути. Нет, океан и ещё раз океан! В отставку турнут, так и всё равно тут останусь, пойду вон в «Товарищество Офицеров Флота», начну в Японию уголёк сучанский доставлять.
Кто ж турнёт победителя Японии, искренне удивился Куропаткин, только повысить смогут, но куда?
Засим «Желторосский мандарин» начал выкладывать пакеты с письмами, которые Небогатову следовало доставить лично в руки известным учёным и общественным деятелям, с каковыми адмирал лично знаком не был, но которых хорошо знал Куропаткин. Алексей Николаевич страстно желал переманить в русскую Маньчжурию деятелей науки и культуры, дабы открыть Харбинский университет. Хитрый замысел бывшего военного министра, использовать в качестве курьера прославленного флотоводца, по мнению Куропаткина не подразумевал отказа…
Николай Иванович вежливо согласился поработать почтальоном, хотя и сомневался в успехе университетского прожекта приятеля, но не счёл нужным расстраивать добрейшего Алексея Николаевича.
Доставлю, самолично. И в гости позову, в края наши дальние.
В гости мало, надо заселять Маньчжурию. Инициативными, деятельными, умными и работящими людьми заселять. Я спорю со Столыпиным, Сибирь от нас не денется никуда, а вот тут как воздух нужны русские поселенцы. Не можете же вы, Николай Иванович всех здешних китаёз на рудники отправить.
Переселяйте корейцев, пускай они овладевают профессиями необходимыми для обслуживания железной дороги. А что и работники отменные, и с китайцами не сговорятся.
«Желторосский мандарин» лишь досадливо крякнул, припоминая вежливую, но крайне издевательскую «выволочку» устроенную ему дипломатами, а затем и императором. Певческий мост во время мирных переговоров России и Японии решительно воспротивился «сдаче Кореи» и таки выторговал у самураев зону российского влияния к северу от сороковой параллели. А Николай Второй резко указал Куропаткину, считавшему, чем глубже истощённые войной сухопутные силы Японии влезут на материк, тем проще их разгромить, не лезть в стратегию, а заниматься охраной КВЖД и демобилизацией армии.
Алексей Николаевич тогда здорово обиделся, но почти две тысячи корейцев, как получившие работу на железной дороге, так и разводившие огороды в сотне шагов от рельсового пути, убедили полководца в ошибочности своей теории. Однако ж, умел признавать ошибки генерал, умел.
Николай Иванович, я в общении с Петром Аркадьевичем уяснил, что поезда с переселенцами могут поломать весь график железнодорожных перевозок. Вот думаю со своей сухопутной колокольни, а нельзя ли морем перебросить к нам первые партии. Скажите, какой из вспомогательных крейсеров у вас самый известный, так сказать заслуженный?
Хм, пожалуй, что «Урал». И «Днепр» показал себя здорово, собирая японцев с островов Курильской гряды и снабжая всем необходимым Камчатку. А что?
Да пару — тройку рейсов из Кронштадта с переселенцами на Дальний Восток хотелось бы организовать. А на известном крейсере, пусть и вспомогательном интерес в обществе пробудится. Ведь забыли о нашей окраине, питерские сановники, честно говоря. Как только мир заключили и с англичанами договорились все заботы в военном министерстве о развёртывании корпусов в западных губерниях. А как нам «переваривать» Маньчжурию? Германия непременно будет натравливать на нас Китай, как ранее Великобритания натравливала Японию.
Согласен, полностью с вами согласен, уважаемый Алексей Николаевич. Но крейсер то зачем для перевозки людей, пускай и вспомогательный? Если же гражданские пароходы.
Чтобы показать единение доблестного Тихоокеанского флота и Дальневосточной армии, которые не сдадут новоприобретённые российские земли.
Как заправский агитатор рассуждаете, Алексей Николаевич, Небогатов улыбнулся, что ж, если вернусь из Питера к флоту, найдём вам крейсер. Не обещаю точно «Урал» или «Днепр», но переходы вспомогательных крейсеров с грузами для Тихоокеанского флота и крепости Владивосток в планах значатся. И пару сотен человек перевезти не трудно. Когда пойдёт на тысячи счёт, уж тогда не обессудьте…
Военачальники тепло попрощались и поезд командующего Тихоокеанским флотом, пробыв в Харбине около четырёх часов, отправился на запад, в столицу империи.
Адмирал, не рассчитывал сохранить свой отъезд из Владивостока в тайне сколь — нибудь долгое время, да и не было в том ни малейшей нужды, просто не хотелось флотоводцу выходить на станциях к толпе встречающих, принимать хлеб — соль, говорить дежурные слова, принимать подношения от «лучших людей города»…
Хотелось просто отдохнуть, выспаться и подумать, как жить дальше.
Отставки Небогатов совершенно не боялся, к тому же, судя по последним телеграммам царя и великого князя Александра Михайловича, имели они виды на адмирала, да, имели.
Уже в Чите стало понятно спокойно проехать по Транссибирской магистрали не получится. Торжественная встреча спасителя Отечества прошла по известному сценарию: речи, подарки, банкет, вернее, фуршет «по походному» и непременное фотографирование героя с «общественностью». Далее везде на крупных станциях, где нельзя было отговориться «сном», приходилось являть себя народу. Железнодорожников, в струнку тянущихся перед высоким, но всё же морским, «посторонним» начальством понять было можно. Во второй половине 1905 года именно телеграммы Небогатова, жёсткие и категоричные остановили хаос и революционный бардак на Транссибе.
А легенды о страшных «матросских поездах», под корень уничтожающих на железнодорожных станциях и полустанках всех революционеров и им сочувствующих, как японских пособников, быстро отрезвили скатывающихся к открытому бунту рабочих депо и солдат запасных батальонов…
Иркутск, Красноярск, Ачинск, Новониколаевск, Омск…
И вот она Москва!
В первопрестольной поезд командующего Тихоокеанским флотом удостоился воистину царской встречи. Задёргавшаяся было охрана успокоилась, вокзал был оцеплен матросами, на перроне выстроилась рота почётного караула, составленная из моряков, которой командовал капитан первого ранга Семёнов, изрядно похудевший на службе в Генморе.
Владимир Иванович, вы что, Гвардейский экипаж сюда доставили?
Ваше высокопревосходительство, Гвардейский экипаж репетирует торжественную встречу в Питере, а тут исключительно «небогатовские орлы» собрались.
Да уже вижу, по наградам вижу. И знакомые лица, вон комендор с «Громобоя», фамилию запамятовал. Как собрали то, как умудрились в Москву свезти?
Всё расскажу, Николай Иванович, но чуть позже, когда поезд тронется, возьмёте к себе?
Куда ж я теперь денусь? Признаюсь, заинтриговали. Но к чему такая помпа? Война два года как закончилась.
Есть повод, Николай Иванович, есть. Московское купечество изрядно жертвовало на ваш именной счёт по развитию Северного морского пути, а ледокол «Семён Дежнёв», заложенный в Англии очень заинтересовал здешних промышленников. Появилось у москвичей желание вложиться в дальневосточные проекты, потому и спешат с вами переговорить вперёд питерских конкурентов. Что вы смеётесь, Николай Иванович, я чистую правду излагаю.
Идёмте, господин капитан первого ранга, оркестранты уже издёргались…
Разговор Небогатова и Семёнова продолжился, едва поезд отвалил от перрона.
Как вам московское гостеприимство, ваше высокопревосходительство?
Не тяните, Владимир Иванович, докладывайте свои сверхважные и сверхсекретные новости.
Семёнов весь подобрался, даже выглянул в коридор, но обнаружив кондуктора Марьясова в другом конце вагона, вернулся в купе — салон. Адмирала такая таинственность, равно как и пышная встреча изрядно раздражали. Хотя, пообщаться с московскими промышленниками и купцами, оно того стоило, Куропаткин будет ой как доволен, да и Коковцов тоже. Вложиться в Маньчжурию, пардон, Желтороссию, захотели не самые бедные семейства империи. А от кого и узнать о новых территориях, под которые прочили создание то ли огромного «Дальневосточного генерал — губернаторства», то ли совсем невероятного «Тихоокеанского наместничества» как не от командующего Тихоокеанским флотом?
Ваше высоко…
Владимир Иванович, давайте сразу к делу.
Понял. К делу. Государь предложит вам возглавить Черноморский флот. Для этого и вызвал, чтобы предложить напрямую, глядя в глаза, без посредничества шифрованных телеграмм.
Но как же Чухнин?
Григорий Павлович решительно настроен подать прошение об отставке. Черноморцы не желают выходить в море, дерзят офицерам, саботируют приказы командования, палят куда угодно, только не в мишени.
По сию пору? Сейчас то, когда война закончилась чего им бояться? На Тихий океан, противостоять Того, не отправят.
Тем не менее, его величество считает, и великий князь Александр Михайлович поддерживает государя, что только адмирал Небогатов сможет подтянуть личный состав и поднять боевую выучку черноморцев.
Один Небогатов такое чудо свершить не сможет, договаривайте, Владимир Иванович, наверняка у Николая Александровича родилась гениальнейшая идея усилить Черноморский флот тихоокеанцами.
Точно так, ваше высокопревосходительство, потому и был приказ подготовить броненосную эскадру к дальнему переходу.
Да гимназисту понятно, что переход «Орла», «Славы», «Александра 3», «Цесаревича» и «Осляби» предусматривается либо на Балтику, либо в Средиземное море. Не в Сан — Франциско же визиты наносить, в ответ на плавание «Белого флота»… А что останется на Тихом океане? Ужмёмся до Сибирской флотилии?! Ясно, что и крейсера поновее надо придать броненосцам, а во Владивостоке «Память Азова» и «Корнилов» будут коптить небо на рейде, изображая боевую деятельность по защите дальневосточных рубежей.
Переждав пятиминутный матерный спич адмирала и невольно восхитившись мастерством Небогатова, Семёнов продолжил.
Это ещё не всё, Николай Иванович. Император, понимая как сложно будет вас «вырвать» из Владивостока, решил создать пост «командующего Средиземноморским театром» и подчинить эскадру, базирующуюся на Черногорию командующему флотом Черноморским, то есть вам.
Да что они там, с ума посходили, Небогатов вскочил с удобного диванчика, не успели из одной войны выкарабкаться, как в другую ввязаться захотели. Неужели непонятно, что Австро — Венгрия не потерпит мощной русской эскадры близь своего побережья?!
Потому и нужен на этом посту победитель Соединённого флота Японской империи. Должность ещё и дипломатическая. Кстати, специально для вас предусмотрен заказ скоростной яхты, на которой можно быстро проходить проливы. Подошли с черноморской эскадрой к Босфору, перескочили на яхту, а у Дарданелл уже встречает командующего мощная Средиземноморская эскадра. Красиво.
Вы про яхту рассказать сорвались в Москву?
Не только, Николай Иванович. Государь позавчера имел беседу со Львом Алексеевичем. Похоже, его величество принял решение забрать Проливы у турок в ближайшие два — три года. По сведениям, полученным Брусиловым, балканские государства готовят военный союз против Османской империи и, впечатлённые разгромом армии Японии, уверены в быстрой победе России, желают принять участие в победоносной войне.
Желают они. А знают, что последние недели боевых действий победоносная российская армия патронов почти не имела, что в каждой роте взвод был вооружен арисаками, потому как трофейных винтовок и патронов было в избытке, а мосинки вот — вот в бесполезные дубины превратились бы. Мы недавно с Клапье де Колонгом рассуждали на предмет славянского единства. Константин Константинович считает, что братья — славяне за наш счёт мечтают прирастить свои территории, Болгария получить порты на Эгейском море, Сербия выход к морю Адриатическому. А платить по ИХ счетам придётся «матушке России». Как же, знаем, проходили!
Дело решённое, Николай Иванович. Брусилов почему и просил меня в Москву выехать, собрав всех кого только можно ветеранов японской войны, дабы за пышностью московской встречи затерялся этот разговор. И Брусилов и Бухвостов просили вас соглашаться. Понятно, что дальневосточные дела с вашим уходом несколько затихнут. Но Тихоокеанский флот всё равно будет ослаблен до небольшой крейсерской эскадры, командовать которой вы не согласитесь и подадите в отставку. А вы нужны Отечеству. Николай Иванович. И это не громкие слова.
Оставим лирику, Владимир Иванович. Давайте поставим себя на месте кайзера, и, заодно и Франца — Иосифа. Что они подумают, узнав о базировании на Черногорию русской эскадры из семи броненосцев? Которой к тому же командует небезызвестный адмирал Небогатов? А в Севастополе школит дивизию морской пехоты генерал Васильчиков, герой высадки на Хоккайдо. И к гадалке не ходи, полгода не пройдёт как Турция, словно перезревшая молодка упадёт в объятья Германии и Австро — Венгрии, а Вильгельм для пущего дипломатического эффекта пошлёт в Средиземное море пару — тройку «Дойчландов». Всё равно кайзер запал на большие игрушки дредноуты, а броненосцы его уже и не интересуют. И тут какой — нибудь сербский или болгарский фанатик пристрелит губернатора в Боснии или какую важную шишку на турецких землях. И поимеем большую европейскую войну, к каковой России абсолютно не готова. Но, которая очень удобна нашим союзникам, по мать её так, Антанте! Для того и силы с Дальнего Востока вынуждают стягивать на пороховую бочку Балкан. Ни за что не поверю, что Николай сам, без консультаций с союзничками, принял решение перекинуть лучшую часть Тихоокеанского флота в Средиземноморье, уповая на захват проливов. Наверняка джентльмены пообещали императору содействие, а тот и рад. Забыл, как отползали от драки с японцами, про 9 января забыл. А придворная шушера рада стараться, подзуживает самодержца! Ждут военных заказов, орденов и чинов. И очередных пособий от лондонских и парижских хозяев ждут, сволочи. А солдатики и матросики кровью должны будут оплачивать амбиции верхушки!
Поэтому я и здесь, чтоб на меня выкричались, Николай Иванович. Чтоб не отказали императору, согласились принять командование русским флотом в ключевом регионе. Сами посудите у вас авторитет победителя японского флота.
Да какое там, армия япошек раздавила. Армия! А флот, благо, что не самозатопился как артурцы.
А как же утопленные «Сикисима», «Якумо», «Хасидате»? Кстати, два последних именно вы отправили в гости к Нептуну, Николай Иванович, не скромничайте.
Чёрт возьми, Владимир Иванович. Только — только зажил спокойной и размеренной жизнью, занялся вопросом постройки во Владивостоке судостроительного завода, ледокол, способный пройти за одну навигацию Северным морским путём строится, всё наладилось и устаканилось. И тут вы появляетесь, с призывом пойти туда, не знаю куда. То ли в Севастополе сидеть, то ли на борту флагмана Средиземноморской эскадры в белом кителе и шлеме пробковом расхаживать, пылких гречанок пленяя.
Значит, ДА, Николай Иванович? Семёнов счастливо и радостно разулыбался.
Э, погодите рот кривить, я ещё ничего не решил…
Петербург встречал адмирала куда как менее пышно нежели чем старая столица. Прямо с вокзала, после неизбежной суеты с хлебом — солью и приветствием роты почётного караула Гвардейского экипажа, Николая Ивановича «забрала» карета дворцового ведомства и доставила в Царское Село. Со стороны процесс чертовски походил на арест, к тому же охрана командующего Тихоокеанским флотом очень уж порывалась сопровождать Небогатова. Но после недолгих препирательств компанию адмиралу составил лишь лейтенант Свешников, буркнувший кондукторам — телохранителям, чтоб те не зевали и присматривали за поездом, вдруг да революционеры изловчатся и бомбу присобачат под вагоном…
Император принял дальневосточного гостя сразу же. Не успевшего размяться после езды в карете флотоводца без промедления провели в Александровский дворец, в кабинет Николая.
Николай Иванович, рад видеть вас, самодержец с ходу заключил Небогатова в объятья и троекратно облобызал.
Благодарю вас ва…
Устраивайтесь поудобнее, царь подмигнул опешившему флотоводцу, я за вами поухаживаю, не каждый день такие гости.
По хлопку императора два казака шустро закатили столик с закусками и графинчиком запотевшей водки.
Перехватим до обеда, а обедаете вы сегодня у нас. Попросту, по — семейному. Не возражаете?
Адмирал, за два года пребывания вдали от Петербурга растерявший, казалось бы, весь пиетет перед монархом, вдруг ощутил себя романтично — патриотичным гардемарином, готовым в огонь и в воду за Веру, Царя и Отечество. «Вот оно обаяние власти», краешком сознания отметил Небогатов. После первой рюмки наваждение улетучилось, но, тем не менее, Николай Небогатов на Николая Романова посматривал с некоторой опаской, вдруг да чего ещё учудит Хозяин земли Русской…
Скажите честно, Николай Иванович, император остро глянул на собеседника, если я предложу вам возглавить Черноморский флот, согласитесь?
Это так неожиданно, ваше величество.
— Да полно, думаете, не догадываюсь, зачем капитан первого ранга Семёнов в Москву сорвался.
Владимир Иванович действительно предполагал, что ваше вели…
Николай Иванович, император бесцеремонно прервал Небогатова, мы оба знаем, о чём пойдёт разговор. Победитель японского флота должен послужить отечеству на новом посту. Чухнин, к сожалению, не выдержал напряжения двух революционных лет, просится в отставку, говорит сил не осталось, сгорел. И я понимаю Григория Павловича, каково одному из лучших адмиралов наблюдать за фактически развалом флота, на который он жизнь положил.
Неужели всё так плохо на Чёрном море?
Сейчас то, конечно полегче, а в пятом треклятом году не знали что делать, царь встал и знаком показав адмиралу оставаться в кресле, прошёлся по кабинету, двести с лишним революционеров отловили на кораблях черноморской эскадры. И это только членов революционных партий. А сочувствующих им дурачков за тысячу привлекли к процессу о готовящемся мятеже на флоте. Понятное дело, запутавшихся вахлаков лишь разжаловали и повышибали в береговые части, в ту же дивизию морской пехоты. У генерал — майора Васильчикова не забалуешь, в дивизии все унтера из участников десанта на Хоккайдо. Но боевая подготовка стала хромать, артиллеристы ни к чёрту, минёры тоже оказались с революционным душком. А ну как подорвёт социалист или анархист боевой корабль. Списывали на берег при малейшем подозрении, а лучшие так те сами рвались повоевать с японцами, уезжали к вам. Нет костяка сегодня на Черноморском флоте, ни в кубриках, ни в кают — компаниях.
Да, я читал, конечно, и о чудачествах душевнобольного лейтенанта Шмидта, и о анархистах с «Потёмкина»…
Ах, знали бы вы, Николай Иванович как мы радовались вашему успешному прохождению Цусимы лучшей частью флота. Ведь всё было на грани в мае 1905 года, понимаете ВСЁ! Революционеры, проплаченные японским золотом, только и ждали разгрома Второй и Третьей эскадр, чтобы поднять восстание в десятках городов и гарнизонов империи. Когда я получил сведения о «дубовых» снарядах, каюсь, не поверил первоначально, подумал пытаетесь таким образом, уж простите, избежать решающего сражения с адмиралом Того. Но когда подтвердилась ваша правота, стало понятно заговор. Против меня, династии, против России!
Николай сжал кулаки и воздел их над головой.
Сейчас многое стало понятно. И события 9 января пятого года, и снаряжение эскадры Рожественского, и удивительно совпадавшие «мятежи» в воинских частях. И не где — то в Крыжополе были недовольны властью, московский гарнизон готов был взбунтоваться, на осень пятого года готовился мятеж. Эх, да что говорить, спасли вы Россию, дорогой Николай Иванович. Страшно даже представить, что случилось бы с державой, не обмани вы косоглазых, не проскочи во Владивосток без генерального сражения…
Взвинченный царь подошёл к столику, налил по второй. Выпили молча.
Такие вот невесёлые дела, Николай Иванович. Полагаю, только вы и сможете выправить ситуацию. До чего дошло офицеры Черноморского флота боятся матросов! Замечание боятся сделать, взыскать по службе за нерасторопность!
Я готов, ваше величество, если никак иначе нельзя.
Иначе никак! Считайте себя вновь на войне. Наверняка Семёнов рассказал о проекте по созданию сильной Средиземноморской эскадры, которой предстоит действовать в тесном контакте с Черноморским флотом под вашим общим командованием? Я так и думал, что ваши офицеры постараются предупредить отца — командира.
Но, ваше величество, попытка адмирала встать вновь была пресечена жестом самодержца, и утонувший в кресле Небогатов продолжил сидя, концентрируя силы флота в Средиземном море, Россия волей — неволей может влезть в новый конфликт. Потому я, как командующий должен знать, кто наш вероятный противник. Османская ли это империя, а может быть она же, но поддержанная блоком Центральных держав? На чьей стороне в грядущем противостоянии эскадр может оказаться итальянский флот, британская эскадра на Мальте, французы, каков уровень взаимодействия с нашими новообретёнными союзниками? Да и на Чёрном море готовиться ли флоту и приданым частям морской пехоты к захвату проливов, или же дело ограничится лишь демонстрацией силы и принуждением Турции к каким — то внешнеполитическим уступкам. И, ваше величество, даже из Владивостока заметно резкое охлаждение отношений России с Германией. Ряд немецких фирм, поставляющих нужное оборудование для флота, свернул свою работу, отозваны инженеры, проектировавшие непосредственно на месте Владивостокский судостроительный завод. Что если кайзер решит поиграть на нервах и поддержит пусть даже и номинально союзников из Дунайской монархии посылкой нескольких кораблей в Адриатическое море? Или, арендует базу у турок. Я не германофил, ваше величество, но не доверяю, уж простите, ни французам, ни англичанам. Вот увидите, постараются союзники столкнуть нас с австрияками, дабы Россия поглубже увязла в балканских проблемах и если случится драка на Балканах, Париж и Лондон останутся в стороне. Не отдадут бритты и галлы нам Проливы просто так, ваше величество. Обещать будут, забалтывать на конференциях, а потом бац! И новый Берлинский конгресс. Неблагодарное это занятие каштаны для других из огня таскать. Уж простите, говорю начистоту, как думаю. Жаль терять броненосцы за чужие интересы…
Небогатов решился пойти ва — банк, понимая, что именно сегодня решится его судьба. Отсутствие во дворце великого князя Александра Михайловича показывало, что император хочет близко познакомиться с прежде неприметным и скромным адмиралом, определить «свой» он, или «чужой». Тем более впереди «семейный» обед, а значит придётся вспоминать науку, прочно вбитую ещё в Морском Корпусе, но изрядно подзабытую за последние нервные годы, как правильно вести себя за столом. А то всё время на бегу кусок перехватывать приходилось. По информации от Семёнова, Александра Фёдоровна после рождения наследника приобрела на мужа большое влияние, видимо ещё и потому приглашён флотоводец на обед семейства Романовых. Смотрины…
Эка как в вас патриот Дальнего Востока заговорил, Николай ободряюще улыбнулся, ревнуете к тому, что броненосцы уйдут с Тихого океана и зачахнет Желтороссия? Зря опасаетесь, докладную записку Куропаткина я внимательно изучил, и ваши соображения по развитию Тихоокеанских областей и океанского флота принял к сведению. Но если и вы и Алексей Николаевич утверждаете, что противоречия с Японией разрешены и самураи стали нашими партнёрами и союзниками на ближайшие десять — двадцать лет, так зачем держать там броненосцы, который враз устарели с постройкой «Дредноута». Не лучше ли в эти три — пять лет, пока «Орёл» и «Слава» не перешли в разряд немощных «старичков», использовать их боевой потенциал. Разумеется, в дипломатических целях. Да и если случится большая драка с германскими империями, флот не надо будет перетаскивать за много тысяч миль. Вспомните свою эпопею по игре в догонялки с покойным Рожественским.
Простите, ваше величество, но усиление Средиземноморской эскадры до семи — восьми броненосцев непременно повлечёт перераспределение бюджета, и Тихоокеанский флот останется на положении пасынка, знаю я подход питерских бюрократов, как они думают.
И как же думают страшные бюрократы из Санкт — Петербурга, царь почему то развеселился.
Согласно шаблонов чиновных мыслят, ваше величество. Дабы угодить высокому начальству и произвести впечатление при инспекциях и смотрах Кронштадт и Севастополь получают дополнительное финансирование. А Владивосток далеко, туда царь — батюшка с инспекцией точно не поедет, обойдутся тихоокеанцы. Примерно так думают интенданты, так думал, уж простите, и дядя ваш, Алексей Александрович. Потому и оказалась Порт — Артурская эскадра к войне совершенно неготовой, благо хоть из вооружённого резерва корабли вывести успели…
То есть, царские смотры некоторым образом «подтягивают» дисциплину?
И дисциплину подтягивают и десятки пудов краски из интендантов вытягивают, неожиданно скаламбурил Небогатов, ясное дело, к визиту вашего величества на кораблях всё должно блестеть, сиять и свежеокрашенно быть.
М — да, получается, посещая корабли я ввожу флот в напрасные расходы?
Николай Александрович, адмирал поймал благосклонный кивок царя, разрешивший ему обойтись без титулования, видеть верховного вождя на своём корабле, матросам и офицерам крайне важно. И никакими пудами краски тот душевный подъём после таких визитов не измерить. Простите, я в придворных правилах не искушён.
Ничего страшного, Николай Иванович, продолжайте.
Знаете, государь, мне сейчас вспомнились первые дни на посту начальника Второй эскадры. Я тогда решил не посещать корабли, а вызывать офицеров к себе. Потому лишь исключительно, дабы не дёргать, не озлобить понапрасну матросов, которых старшие офицеры обязательно бы заставили делать «адмиральскую приборку». А тогда, после смерти Зиновия Петровича, чего только не думалось. Как впоследствии оказалось были и на Второй Тихоокеанской представители революционных партий. Малейшее недовольство давало повод к бунту. Поверьте, в той обстановке немного и требовалось для превращения грозной эскадры в беспорядочную кучу судов. Простите, увёл разговор куда — то в лес. Я о чём хочу сказать Балтийский флот находится в очень и очень привилегированном положении от близости к Петербургу, а на Чёрном море изволит отдыхать царствующая фамилия, также посещая корабли. А на Тихом океане нет высоких проверяющих, стало быть, пасынки моряки — дальневосточники, увы, но так…
Вы что же предлагаете, на Тихоокеанский флот поставить Кирилла Владимировича?
Боже упаси! Небогатов искренне испугался, я, ваше величество вижу своим преемником, если позволите высказать своё мнение, исключительно контр-адмирала Бухвостова.
Бухвостов, несомненно, опытный моряк, но не слишком ли молодой адмирал? Понятно ваше желание продвигать знакомых по боям офицеров, но сколько Николай Михайлович ходит в чинах адмиральских?
Время иное, война другая, ваше величество. Адмиралам в годах уже трудно водить эскадры, тут требуется энергии и здоровья большой запас. Огромное нервное напряжение, сейчас каждую минуту ждать приходится удара из — под воды. Радио не позволяет расслабиться сообщения сыплются одно за другим, обстановка меняется по сотне раз на дню. А то и чаще…
Да, согласно закивал Николай Романов, выпустили мы джина подводной войны наружу и вся прежняя концепция войны на море, полетела к чертям. Сначала подводные лодки, теперь вот турбинный «Дредноут» с десятком однокалиберных больших орудий…
Разговор прервался появлением в кабинете императрицы. Небогатов вскочил и был удостоен чести облобызать ручку Александры Фёдоровны. Засим царственная чета пригласила прославленного флотоводца отобедать. Милое семейство, прекрасные воспитанные дети, чудесный херувимчик — наследник. Когда дошло до десерта, Николай Иванович понял, государыня зачислила его в «свои». Очень уж ей понравилось, как решительно адмирал боролся с крамолой и шпионажем во Владивостоке, как сберегал жизни русских солдатиков, привлекал победы ради к работам в каменоломнях, заподозренных в сотрудничестве с коварными самураями китайцев. Разумеется, Небогатов красочно привирал, припомнив все те легенды, которыми его самого потчевали то железнодорожники с Транссиба, то столичное купечество. Далеко не всё так трагично и страшно было после майского прорыва бородинцев, но раз уж её величеству, судя по наводящим вопросам, хотелось, чтобы злодеи и предатели имелись в наличии, злоумышляющие против её супруга, так тому и быть. И, отважный и верный престолу военачальник, повествовал далее об обнаруженной на броненосце «Орёл» подпольной библиотеке революционных партий (на самом деле всего пара брошюр и графоманские марания бумаги баталёром Новиковым), о покушении на себя любимого офицером японского генштаба, переодетого якутом, хотя уроженец северных территорий Страны Восходящего Солнца, вовремя обезвреженный жандармами. походил скорее на чуваша какого, нежели чем на якута. Но впечатлительная государыня слушала спасителя Отечества весьма и весьма внимательно, даже цесаревича передала няне и отправила великих княжон в детскую комнату.
Император с удовольствием поддакивал Небогатову, лишь горестно покачав головой когда адмирал увлёкшись, рассказал о бракованных снарядах, снаряжённых масонами для эскадры Рожественского. По счастью вскоре что-то не поделили великие княжны и Александра Фёдоровна удалилась к дочерям, позволив комфлота ещё раз приложиться к ручке. Мужчины, переместившись обратно в кабинет главнокомандующего, заговорили, естественно о делах насущных.
Николай Иванович, начал император, кандидатура Бухвостова по большому счёту меня устраивает, полагаю, и Александр Михайлович не будет возражать. Но, кого вы видите младшим флагманом, на кого оставите броненосцы в Средиземном море, когда вынуждены будете отлучиться в Севастополь?
Контр — адмирал Беклемишев Николай Александрович. Благо он уже держит флаг на «Пересвете» и эскадра, пусть пока и небольшая, базирующаяся на порты верного союзника России Черногорию, осваивает средиземноморский театр.
Да, «Пересвет», «Победа», «Паллада» и семь эскадренных миноносцев французской постройки, вполне приличных, можно зачесть и за эскадру. А если прибавить к ним «Ослябю», «Александр 3», «Орёл», «Славу», «Цесаревич», монарх покачал головой, силища!
Согласен, ваше величество, силища. Но есть небольшая просьба.
Слушаю вас, Николай Иванович.
Считаю нужным оставить «Александр 3» на Тихом океане.
Лирика? Ваш это ведь флагманский броненосец, на нём Цусимой прорывались. Да и Бухвостов именно «Александром» командовал.
Не только лирика, ваше величество. Если останется во Владивостоке «Александр 3», на Сахалине, в Корсаковском порту будет базироваться, ну скажем «Николай 1», а на Камчатке «Александр 2», тогда никто не скажет, что Россия увела броненосцы с Тихого океана. Увы, но «старички» на роль флагмана флота, флота океанского, не тянут. А «Громобой» всё — таки крейсер, хоть и заслуженный раззаслуженный. Нужен, крайне нужен в дальневосточных водах хоть один современный броненосец. Тем более сейчас, с началом дредноутной гонки.
Самодержец тяжело вздохнул, после того как кораблестроители поднатужились и спустили на воду в 1906 году «Иоанн Златоуст», «Евстафий», «Император Павел 1» и «Андрей Первозванный» начались работы по модернизации верфей, позволяющие значительно увеличить параметры будущих броненосных исполинов российского флота. Увы, но до 1908 года больших кораблей заложено не будет. Мастеровых и инженеров заняли ремонтом выкупленных у япошек судов артурской эскадры и безработица квалифицированным кадрам не грозила. Но как же хочется ответить Вилли, заложившему сразу четыре линейных корабля дредноутного типа. Сильны немцы на Балтике, сильны. А будут ещё сильнее. Небогатов, уяснив, что удар по Турции весьма вероятен, задаёт правильные вопросы по переброске в Средиземное море частей морской пехоты для прикрытия стоянок эскадры, и для наступательных задач, если таковые последуют. А что ответить настырному адмиралу? Что ближайшие два — три года денег и новых кораблей флот не получит и необходимо вытерпеть, сохранить офицерские и унтер — офицерские кадры. Всё же глупая ситуация сложилась вследствие выкупа по бросовой цене судов артурской эскадры. С одной стороны не так страшны оказались потери, а с другой только ремонт выливается в такую «копеечку», что страшно представить.
К тому же, отремонтированные «Полтава», «Пересвет», «Баян» и прочие уже достаточно устарели и стремительно превращаются, нет, не в утиль, но в «ветеранскую эскадру». Ладно, в охране Финского залива все сгодятся.
Небогатов понравился Аликс, что удивительно, всё — таки старый ловелас бросил семью, открыто живёт с учительницей Владивостокской гимназии. Но решительность командующего в борьбе с врагами внутренними императрице весьма импонирует. Наверное потому, что скромный труженик Небогатов хлопочет не о личном обогащении, не выпрашивает ордена и титулы, просто работает над укреплением позиций Российской империи в дальневосточных территориях. Всё — таки зря прислушался к мнению придворных клевретов, не дал адмиралу графский титул. А ведь, пожалуй, вся Россия оценит граф Небогатов — Тихоокеанский! А если получится взять проливы светлейший князь Небогатов — Босфорский! Не жалко ибо заслужил.
Мечты императора всероссийского были прерваны рассуждениями всё того же адмирала, пока ещё не графа и не князя Небогатова, прикидывающего, как можно скрытно вывести из Чёрного моря подводные лодки, дабы с их помощью атаковать на рейде броненосцы Австро — Венгрии и, возможно, присланные им в помощь кузеном Вилли, броненосцы Германской империи…
Как всё прошло, ваше высокопревосходительство? Семёнов и Бухвостов атаковали вопросами Небогатова, едва он зашёл в свой вагон — салон.
Ай, как прошло, так и прошло! Николай Михайлович, уж простите старого дурака за длинный язык, но собирайте вещи и с супругой или разводитесь или же в охапку хватайте любимую женщину и в поезд.
В какой поезд, не понял младший флагман Балтийского флота.
До Владивостока. Ибо отныне и, надеюсь, надолго, адмирал Бухвостов командующий Тихоокеанским флотом Российской империи.
Николай Иванович, вы, следовательно, согласились на Севастополь?
Согласился, куда денешься, если государь лично просит. Но для вас, Николай Михайлович, удалось выторговать в качестве флагмана «Александр 3». Так что бегите, бегите за коньяком, ваше, без пяти минут, высокопревосходительство…
До Севастополя свежеиспечённый командующий Черноморским флотом, в перспективе самым мощным флотом Российской империи, две эскадры которого будут оперировать в Средиземном и Чёрном морях, адмирал Небогатов добрался нескоро. Сразу же после назначения начались неизбежный хлопоты по «сколачиванию» штабной группы. Тем более Бухвостов перед отъездом во Владивосток занимался абсолютно тем же и двум комфлота зачастую приходилось «делить» толковых и дельных офицеров, определять кого на Чёрное и Средиземное, кого на Тихий океан. Учитывали все обстоятельства, вплоть до здоровья жён и детей моряков. Например, толковый артиллерист, лейтенант Красницкий вместо Владивостока отправился в Севастополь исключительно оттого, что супруга имела слабые лёгкие, и суровый дальневосточный климат был ей противопоказан.
Николай Иванович, памятуя о том, что на Средиземноморской эскадре предстоит разместить бригаду морской пехоты (вторая бригада морпехов базируется на Крым, а третья формируется в Одессе) добился аудиенции у «хозяина земли русской». Флотоводец обратил внимание самодержца на тот факт, что сотни офицерских семей должны всенепременно последовать за этих семейств главами и образовать русские поселения в Греции и Черногории. В противном случае начнутся «загулы» среди офицерского корпуса, куда холостяки обязательно затянут женатых кавторангов. И никакие, самые драконовские меры не удержат здоровых мужиков от всяческих безобразий и растранжиривания средств на вино и женщин. Уж лучше пусть русские денежки останутся в бюджете семей морских офицеров. Хватит примера стоянки эскадры Рожественского на Мадагаскаре, когда самые дрянные вина и самые страшные шлюхи продавались и подавались господам офицерам по заоблачным ценам. К тому же потом болезни неприличные лечить предстоит, отпуск испрашивая. Так что, ваше величество, дабы и семьи не разбивать и сохранить ценные флотские кадры, необходимо предусмотреть компактное проживание жён и детей морских офицеров на средиземноморском побережье. Своею властью командующий будет давать отпуска преимущественно семейным офицерам, побуждая таким иезуитским способом холостяков задуматься о скорейшем вступлении в брак. Также важный момент мальчишки смогут побывать на боевых кораблях флота, почему и не проводить такие экскурсии, чтоб будущие гардемарины посмотрели как отцы водят крейсера и броненосцы, как бросают миноносцы в смертельно опасную атаку на «вражеский» флагман во время флотских манёвров. Главное здесь договориться с властями Греции и Черногории, чтоб не драли заоблачных цен с русских «квартирантов». Николай Второй, хитро прищурясь, порекомендовал адмиралу озаботиться тогда уж и гимназическими классами для Средиземноморской эскадры, дабы дочери и сыновья флотских офицеров получали полноценное образование. Наверняка император намекал на пассию Небогатова, учительницу словесности Надежду Викторовну, ранее преподававшую в гимназии Владивостока. А что вполне в духе Николая Романова.
Ладно, «шпильку» от царя, образцового семьянина пережить запросто. Да и не царедворец Небогатов, чтоб нервно реагировать на каждый чих коронованной особы. Неужто царь — батюшка решил таким вот замысловатым образом понудить адмирала на брак с Наденькой? Вряд ли, развода супруга не даст, да и не хотел Николай Иванович на старости лет перейти в «чины жениховские»…
Третьего ноября 1907 года в Ньюкасле торжественно спустили на воду ледокол «Семён Дежнёв», который газетчики уже на стапеле называли не иначе как «старший сын „Ермака“». Корабль действительно вышел на загляденье, 12800 тонн водоизмещение, мощность машин 11500 «лошадок», дальность плавания 5500 миль. Александр Колчак, исполняя инструкции Небогатова, фактического владельца ледокола, настоял, чтобы скорость хода оставалась как и у «Ермака» надёжные 12 узлов, больше во льдах и не надо. Зато, учитывая опыт плаваний «Ермака» существенно усилили корпус, двухметровый лёд, по мнению опытных полярников Коломейцева и Колчака для «Семёна Дежнёва» не будет серьёзным препятствием. К сожалению, «брата — близнеца» англичане строить не брались верфи предназначались для больших боевых кораблей, начиналась дредноутная гонка. В воздухе пахло порохом, великие державы забрасывали верфи заказами. Даже «Семён Дежнёв» хоть и числился гражданским судном, тем более «хозяином» у ледокола было частное лицо, пусть даже и прославленный адмирал Небогатов, вернее его благотворительный фонд, но подкрепления для установки восьми 120—миллиметровых орудий на покорителе Арктики предусмотрели заранее. Британские корабелы лишь головами кивали понимающе как же, победитель японцев никак не успокоится. Вот выйдет в отставку адмирал, установит пушки на свой ледокол и пойдёт отстреливать белых медведей из орудий…
Колчак только натянуто улыбался в ответ, но в день спуска корабля кавторанг был счастлив как никогда. Ещё бы ведь именно ему предстоит провести «Дежнёва» в 1908 году из Архангельска во Владивосток в одну навигацию! Капитан первого ранга Николай Николаевич Коломейцев в октябре был отозван для службы на Тихом океане. Вызов Коломейцеву пришёл от нового командующего Тихоокеанским флотом, свежеиспечённого вице — адмирала Бухвостова.
Что ж, Николай Николаевич, встретимся, Бог даст, во Владивостоке, менее чем через год.
Не выдержу ведь, Александр Васильевич, пойду встречать ваш караван, Коломейцев улыбнулся, хоть шлюп какой зафрахтую, но пойду.
Давняя неприязнь между двумя полярниками исчезла во время постройки «Дежнёва». Так случилось, что в планах и расчётах и у Колчака и у Коломейцева будущий ледокол выходил совершенно одинаковым, как будто офицеры мысли друг у друга читали. Этот касалось и мощности силовой установки, и выбора марки лучшей стали для корпуса, и схемы расположения угольных ям. То, что англичане не будут строить «систершип» сразу же вслед за «старшим сыном „Ермака“» даже порадовало русских моряков. Большой поход «Дежнёва» в следующем году наверняка выявит слабые места в конструкции. Опыт эксплуатации «Ермака» конечно учли, но у нового ледокола и задачи куда как более серьёзные. Проскочить Северный морской путь в одну навигацию неслыханное дело. С другой стороны, у русских моряков неисполнимые проекты лучше прочих и получаются. Коломейцев и направлялся во Владивосток для встречи «Дежнёва» и организации спасательной экспедиции, если что-то пойдёт не так.
Небогатов несмотря на заботы и хлопоты по переезду с Тихого океана на море Чёрное, не забывал о морях студёных и о строительстве «Семёна Дежнёва». Летом 1907 лейтенант Глазенауп с двумя десятками матросов начали обустраиваться на Диксоне, где устанавливали мощную радиостанцию, дабы встретить ледокол и держать с ним связь возможно дольше при продвижении корабля на восток. По плану Небогатова с «Дежнёвым» должен идти угольщик, который разгрузится и будет оставлен на Диксоне, а ледокол пойдёт дальше с полным запасом топлива. Мало ли, вдруг да предстоит зимовка во льдах, каждый пуд угля тогда будет ценнее пуда золота. При оптимистическом варианте развития событий, если лёд будет невелик, угольщик пойдёт вслед за ледоколом, вдруг да получится провести следом за «покорителем Арктики» и обычное судно. Адмирал шутливо писал в Ньюкасл: «В таком случае акции нашего предприятия, дорогие Николай Николаевич и Александр Васильевич, подпрыгнут кабы не вдвое»… А коль сожмут и раздавят льды углевоз, команда перейдёт на ледокол.
«М — да, гладко было на бумаге, да забыли про овраги. Тут и в Жёлтое море „окунуться“, зуб на зуб не попадает, а если в Карском случится „перепрыгивать“ с парохода на ледокол. Оптимист Николай Иванович, завзятый оптимист»…
Вспомнив о Небогатове, Колчак потянулся к отрывному календарю, на котором и пометил, что следует, пока находятся в Великобритании, запастись лучшими дождевиками, биноклями и мощными подзорными трубами, — победитель Того средств на построение ледокола и на саму экспедицию не жалел. Благо, денег хватало, с запасом хватало, не отказ хозяев верфи, так можно запросто систершип «Дежнёва» выстроить, парой бы ледоколы непременно проломились в Тихий океан в одну навигацию. Впрочем и в одиночку шансы велики. Мощнее «Ермака» его «старший сын», гораздо мощнее…
Александр Васильевич улыбнулся, наверняка впереди страшный риск, невероятный холод, льды куда ни кинь взор. Но, может быть, именно ему доведётся открыть долгожданную «землю Санникова», к которой они с каперангом Коломейцевым стремились под началом барона Толля. Всего несколько лет прошло, а кажется полжизни. Тогда покоряли Север на барке, бывшем промысловом судне, поименованном шхуной. А сегодня спущен на воду и через два — три месяца вступит в строй мощнейший в мире ледокол, поражающий своими выдающимися характеристиками. «Боже, храни Небогатова, Колчак едва не осенил себя крестным знамением, надо же умудриться, собрать без малого (каких — то двести тысяч не хватает) шесть миллионов рублей на освоение северных территорий».
Действительно, «адмиральская кубышка» загодя переименованная в благотворительный фонд на освоение Русского Севера, пополнялась постоянно. И хотя ручеёк пожертвований журчал не так радостно как в победном 1905 году, но находились, находились в России энтузиасты. «Дежнёв» обошёлся благотворителям почти в три миллиона рублей, что для гражданского судна было солидно. А ещё предстояли закупки «по мелочи» оборудования: подъёмных кранов для погрузки угля, двух паровых катеров, десяти шлюпок, да меблировать каюты, да утеплить их в копеечку немалую станется!
Но экономить на снаряжении «Семёна Дежнёва» в историческую экспедицию не пристало, потому и закупали Коломейцев и Колчак всё самое лучшее и надёжное, от одежды и оружия, до тысяч осветительных ламп накаливания в запас, пригодится!
С портом приписки ледокола ясности не было. То ли Архангельск, то ли Владивосток, а быть может спешно закладываемый в Кольском заливе Романов — на — Мурмане. Ну да и не суть важно, не потащит же Небогатов «Дежнёва» в Средиземное море для усиления Второй Черноморской эскадры.
Колчак хмыкнул. Кому пришла идея поименовать эскадру, должную базироваться на Черногорию и Грецию «Второй Черноморской эскадрой» выяснить так и не удалось, грешили на Льва Алексеевича Брусилова. Однако Турция крайне серьёзно отреагировала на планы Российской империи окружить черноморские проливы мощными броненосными эскадрами. В данный момент шли переговоры Стамбула и Берлина о покупке турками у тевтонов хотя бы пары «Бранденбургов». Дескать, теперь, когда Германия переходит на строительство дредноутов, зачем им пожилые броненосцы. Как обычно, денег у гордых осман не нашлось, торг шёл об аренде военно — морской базы в Эгейском море. Но тут предсказуемо вмешались англичане и турки заметно поубавили активность.
Понять «просвещённых мореплавателей» можно и Турцию не хочется бросить в объятья Вильгельма, и с Россией ссориться «по мелочам» нет резона.
Александр Васильевич поймал себя на мысли, что прикидывает, возможно ли поставить на «Дежнёв» не «расчётные» 120—миллиметровые орудия, а 152—миллиметровые пушки Канэ. Выходило, что можно. Колчак даже головой потряс, отгоняя «боевые» мысли, ему предначертано судьбой и долгом ближайший год провести не в райском средиземноморском климате, а на мостике корабля идущего сквозь непроходимые доселе льды.
Говоря по правде, даже разразись война на Балканах, Колчак предпочёл бы остаться командиром ледокола и войти в историю первооткрывателем «земли Санникова». А в атаку на вражеский флагман выходят пусть дерзкие мичманцы…
Архангелогородские купцы затеяли по примеру Владивостока строительство «Морского городка», ожидая передислокации на Белое море части Балтфлота и, как следствие, приезда семей офицеров. Но в ближайшие пару лет боевые корабли на Север не уйдут, «старички» типа «Полтавы» и «Наварина» проходят ремонт, совмещённый с серьёзной модернизацией.
После жарких споров, учитывая опыт минувшей войны, император высочайше утвердил на крейсерах и броненосцах «единый противоминоносный» калибр в 120 мм. Причём никто не знал, когда удастся заменить орудия три и менее дюйма, ставшие малополезные пукалками, стволов катастрофически не хватало, но Генмор категорически не спешил закупать пушки у старых союзников французов и у новых англичан. Заказы разместят на отечественных заводах, которые и без того перегружены. Революционные беспорядки закончились, стране нужны и пушки и масло, но как найти ту золотую середину, дабы удовлетворить запросы и верхов и низов. Найти ответ на этот вопрос капитан второго ранга Александр Васильевич Колчак так и не сумел. Да и какой из него политик полярник он!
Чухнин «сдал дела» за пару дней. Но Небогатов попросил бывшего командующего задержаться в Севастополе на неделю, дабы показать флоту и гражданским преемственность курса.
Да на что я вам сдался, Николай Иванович? Чухнин искренне не понимал «сменщика», у вас и без того карт — бланш, эвон даже ДВЕ эскадры Черноморских под адмирала Небогатова его величество формирует.
Григорий Павлович, да полно! Куда ж я без ваших советов? Надо определяться по офицерскому корпусу, кого продвигать вверх по служебной лестнице, кого наоборот «задвигать». Кто лучший артиллерист, минёр, сторонник подводной войны?
О дрянных итогах последних маневров флота, вы наверняка наслышаны?
Разумеется, как и о вашей резолюции. Той самой. Про саботаж.
А так оно и было, Николай Иванович. Надоумил НЕКТО в золотых погонах матросиков — митрофанушек, что коль промажут в мишени, так всех поразгонят, корабли на прикол поставят, а матросов вчистую на берег спишут. Интересно, с чьей подачи господа мичмана и лейтенанты столь элегантно решили сплавить в отставку вашего покорного слугу? Не понравилось им, видите ли, как адмирал Чухнин «свободы зажимает» и флот в море уводит, не даёт по кафешантанам шляться.
Неужели в этом причина? А мне говорили в Петербурге Черноморский флот самый «красный»…
Возможно, Николай Иванович, возможно. Юг России всё ж таки, в Крыму собирается «в сезон» много преинтересных персон. В том числе и агитаторы революционных партий любят погреть свои косточки в здешних краях перед грядущей отсидкой и каторгой Каких только прокламаций в пятом году на кораблях и в казармах не находили. У некоторых в рундуках целые библиотеки образовались.
Понимаю. Ждали в экипажах, чем дело на Дальнем Востоке закончится.
Да, ждали. Каждый чего — то своего ждал. С одной стороны после вашего майского прорыва Цусимой, часть личного состава воодушевилась, а часть наоборот, начала распускать панические слухи, что матросы и офицеры Черноморского флота теперь точно на Дальний Восток отправятся. Причём поездами повезут, в теплушках, на замену балтийцам, которые поедут, соответственно на Чёрное море.
Ничего себе рокировочка. Это ж надо такое придумать. Работает, работает голова у агитаторов!
Если бы агитаторы. Наши офицеры подопьют и начинают спорить, в итоге дошло до гипотезы обмена личного состава двух флотов. Дескать корабли через проливы турки и англичане не пропустят, а по внутриимперским железнодорожным магистралям запросто осуществить, как вы сказали, «рокировочку». Да — с! А матросики слушают и на ус мотают. Чудом предотвратили бунт на «Потёмкине», на «Очакове» могло полыхнуть, на «Ростиславе»…
А после заключения мира, почему не угомонились?
Да нижние чины как раз и угомонились, многие демобилизовались. А господам офицерам стало «вдруг» обидно. Как же кому то чины и ордена, продвижение по службе. А они должны пристраиваться в кильватер удачливым небогатовцам.
Хм. Про «небогатовцев» и «артурцев» я наслышан, довелось во Владивостоке пообщаться с возвращающимися из плена офицерами Первой Тихоокеанской эскадры. Но там хоть мотив понятен не свезло артурцам, затопило начальство корабли без боя, сдались в плен вместе с гарнизоном крепости. А пока они в Японии в плену томились, Вторая эскадра действовала более успешно, вчерашние однокашники по Морскому корпусу отличились, орденов наполучали, в короткий срок обогнали в чинах. Я и по себе скажу из контр-адмирала в полные адмиралы скаканул, два Георгия, куча иностранных орденов. Но кто мешал «обиженным» черноморцам подать прошение и отправиться на войну?
Далее разговор двух адмиралов пошёл о будущем Чухнина. Григорий Павлович посетовал на расшатавшееся здоровье и отклонил предложение Небогатова перебраться во Владивосток и встать во главе «Товарищества Офицеров Флота». Впрочем, решение Чухнина было не окончательным, если за год сумеет восстановиться, почему бы и не подышать тихоокеанским воздухом, тем более ТОФ расширяет зону своей деятельности на Сахалине, ставшем зоной ответственности Тихоокеанского флота у ТОФ нет конкурентов: заготовка рыбы и добыча нефти исключительная привилегия Товарищества, сулящая в скором будущем многомиллионные доходы. Такой уклон в коммерцию бравого победителя японцев щепетильный Чухнин одобрил, потому как видел огромную пользу от частной инициативы, сопряжённой с полезными для флота торговыми операциями.
Я ведь, Николай Иванович, первоначально скептически к вашим «коммерческим» делам относился. Да, доходили слухи, доходили. А теперь вот вижу два парохода, которые хоть завтра под вспомогательные крейсера переоборудуй, ваше Товарищество у немцев купило. Поди уже и палубы укрепили под орудия?
А как же, сразу и переделали.
Касаемо ледокола так просто снимаю шляпу! Да что шляпу, тут фуражу впору в воздух, как гардемарину впечатлительному. И правильно сделали, что записали «Дежнёва» на себя. В мирное время никаких дурацких приказов не последует ни от Витте, ни от кгхм…
Именно поэтому и состоит «Семён Дежнёв» на балансе «Товарищества Офицеров Флота». Во время войны, понятно реквизируют, так и что с того? Зато команда будет уже подготовлена и корабль знают и с орудиями, предназначенными к установке прекрасно знакомы. Вообще же, Григорий Павлович, в ТОФ на данное время трудятся три с лишним сотни ветеранов со Второй Тихоокеанской эскадры. Получают хорошее жалованье и раз в месяц, а кто и чаще, проходят обучение при Офицерском классе штаба Тихоокеанского флота. По сути готовые прапорщики по Адмиралтейству военного времени.
Что ж, Николай Иванович. То дела далёкие, тихоокеанские. Касательно наших черноморских бед и забот, вас ведь на Проливы государь нацеливает. Не просто же так самого Небогатова с «насиженного» места сдёрнул.
Похоже да, Григорий Павлович. Император настроен решительно. Хочет воспользоваться нынешней слабостью турок.
Как же, слабостью. Конечно в дивизии морской пехоты у генерала Васильчикова сплошь орлы, а кто не орёл то сокол. Но сколько их, тех морпехов? Захватить миллионный город непросто. А удержать тем более. Других же боеготовых армейских частей я не вижу, все при деле кто против немцев стоит, кто против австрияк. Перемести пару дивизий, так сразу дипломаты поднимут хай, словно торговки на Привозе.
Так не сегодня и не завтра будет отдан тот приказ. Время пока есть.
Понимаю, надо «артурских утопленников» чинить. Влетит казне в копеечку и выкуп и ремонт. Нет, Николай Иванович, я всецело за возвращение под флаг андреевский «Варяга», «Баяна», «Пересвета» и прочих. Но после строительства «Дредноута»…
Ничего, как — нибудь да обвыкнемся. Когда парусный флот шёл на слом, тоже многим казалось уходит эпоха, рвётся времён связующая нить. Ан пережили. И сейчас переживём.
На каком из черноморских броненосцев думаете поднять флаг, поинтересовался Чухнин.
На Первой Черноморской, безусловно на «Потёмкине». Сильнейший корабль, для Чёрного моря идеальный. А по флагману Второй Черноморской эскадры пока не определился. Да и сама эскадра ещё только на бумаге представляет грозную силу. Часть кораблей в ремонте, часть спешит с Тихого океана.
Оттаявший Чухнин дал развёрнутые характеристики по офицерам Черноморского флота, преимущественно капитанам первого и второго ранга, упомянул Григорий Павлович и нескольких толковых лейтенантов, которых не мешало бы взять на заметку новому командующему и продвигать перспективных офицеров. Чухнин считал, что Черноморский флот, находясь в замкнутом пространстве «подкис». Не хватает морякам участия в больших международных смотрах и манёврах, а мотаться по изученной акватории из года в год, многим просто скучно. Но Григорий Павлович выразил надежду, что Небогатову с его «Босфорскими перспективами» удастся встряхнуть личный состав флота. Расстались адмиралы вполне дружелюбно ни словом, ни намёком не коснувшись той истории, когда раздражённый флотскими неурядицами Чухнин прилюдно назвал Небогатова выскочкой.
Проводив прежнего командующего, Николай Иванович засел изучать отчёты разведки и МИД по положению дел в Османской империи. Ситуация у турок была близка к критической, султан Абдул Хамид Второй, цепляющийся за титул лидера мусульманского мира, скатился в средневековье. Такое впечатление сложилось у адмирала после прочтения совершенно секретных донесений разведчиков с армянских территорий Османской империи. Царь, наставляя Небогатова, намекал, что в случае свержения Абдул Хамида Россия получит отменный шанс вмешаться во внутренние дела «соседей» и для защиты судоходства, а также христианского населения оккупировать Стамбул и зону Проливов. В случае сильного сопротивления в дело вступит Кавказская армия. Но первое слово остаётся за флотом. Наиболее важным делом Николай Второй полагал захват и удержание морской пехотой Черноморского флота Собора Святой Софии. И непременно чтобы флотские священники службы там служили, пока снаружи идёт бой. Ну, а коль обойдётся без столкновений, коль сдадутся турки тем лучше.
Однако комфлота не обольщался. Младотурки, эти наиболее серьёзные противники султана, ребята боевые и драться с захватчиками они будут непременно. Ещё и народ призовут, чтоб трупами завалить дивизию Васильчикова. Тут не малолюдный Хоккайдо, тут Царьград. Сам генерал — майор считал задачу по захвату и удержанию Константинополя невероятно трудной, но выполнимой при крайнем напряжении всех сил и активной поддержке морской пехоты артиллерией броненосцев Черноморского флота. Без прохождения броненосной эскадры в Мраморное море Васильчиков не брался вести морпехов за захват Собора Святой Софии.
Иначе людей положим, Николай Иванович. Положим, без какой либо пользы. Сотни тысяч фанатиков набегут, никакими пулемётами их не остановить. Значит нужно сразу ошеломить турок, запугать. Сломить волю к сопротивлению, выдавить из города. Для чего необходимы наши броненосцы в Золотом Роге, не жалеющие снарядов и бьющие по квадратам, которые укажут наши офицеры.
Это понятно. Скажите, Сергей Николаевич. Вы же на год раньше в Севастополе появились. В Петербурге государь вас принимал, беседовал о делах геройских на Хоккайдо. Расскажите старику, как по вашему государь видит овладение Константинополем и Проливами.
Его величество считает, очевидно получая донесения от дипломатов и разведчиков, что турецкая армия побежит, не выдержав молодецкого натиска русских чудо богатырей.
Мда, дипломатично ответили, господин генерал — майор. Дипломатично. И ведь никак не раскритикуешь, не подвергнешь сомнению веру верховного вождя в своих солдат.
Я сделал всё что мог, ваше высокопревосходительство, поверьте. Государь живо интересовался, как нам удалось два месяца продержаться на враждебной японской территории с такими мизерными потерями. Я спел оду пулемётам «максима», так что теперь на складах и во взводах дивизии двести пулемётов с пятью боекомплектами каждый.
Сколько?
Двести, Николай Иванович. Половина в заводской смазке, все приготовлены для решающего часа.
Однако умеете вы с царём батюшкой разговаривать. Умеете.
Далее, Николай Иванович, тридцать два трёхдюймовых орудия, приданных дивизии, сведены в восемь батарей. По две батареи уйдёт в Одесскую и Средиземноморскую. Четыре останется в Севастополе. Таким образом, 24 орудия мы сможем применить при штурме Босфора и Константинополя.
Как сами считаете, Сергей Николаевич, когда? Вы же генштабист, умеете с информацией работать.
Хотелось бы не в следующем, не в 1908 году, очень уж много работы по созданию бригад. И, ваше превосходительство, прошу правильно понять.
Слушаю вас.
Средиземноморская бригада, по диспозиции пойдёт на Константинополь через Дарданеллы. Там фактор внезапности может и не сработать, турки заминируют пролив, выставят миноносцы, батареи. Поэтому, основную тяжесть первого штурма примут на себя Севастопольская и Одесская бригады. Прошу лучший командный состав оставить здесь, а на корабли Второй Черноморской эскадры отправим новобранцев.
Хм, неожиданно.
Николай Иванович. Мои унтера могут запросто взводом командовать. Если придёт час, то добавим к двум бригадам столько же обычной пехтуры, и те как миленькие пойдут вперёд. И в воду первоначально, а затем и в огонь. Не засбоят, не подведут. За своих я ручаюсь.
А скажите, сколько в чинах офицерских обретается народу, побывавшего на земле японской.
В дивизии? Двадцать восемь.
Немало.
Я себя тоже считаю, ваше высокопревосходительство. Я и десять человек были на Хоккайдо уже в чинах офицерских, а семнадцать наиболее отличившихся унтеров и солдат сдали экзамены и теперь прапорщики.
Кадровые нос не воротят от выскочек?
Знаете, сам вначале опасался. Но нет удивительным образом всё прекрасно. Вероятно, здесь сильны были революционные настроения, и нет такого снобизма и пренебрежения к выходцам из народа, подвигом и кровью заслужившим погоны.
Что ж, Сергей Николаевич. За работу. Год грядущий, одна тысяча девятьсот восьмой от Рождества Христова високосный год. Следовательно нелёгкий.
Так когда нам легко было, Николай Иванович.
Тоже верно. Ступайте к солдатам, господин генерал — майор, а в понедельник жду вас с докладом по укомплектованию бригады, которой надлежит отбыть на корабли Второй Черноморской эскадры.
Первые распоряжения, отданные новым командующим Черноморским флотом, касались демонтажа на крейсерах и особенно на броненосцах «мелочёвки» калибром от 75—мм и менее. Черноморцы с ленцой восприняли «уроки войны» и несмотря на настоятельные рекомендации из — под шпица, даже 47—миллиметровые «пукалки» оставили на закованных в броню исполинах, что выводило из себя обычно уравновешенного Небогатова.
После общения с Чухниным новоиспечённый комфлота задумал хитрую комбинацию по очищению флота от безынициативных офицеров, цель жизни у которых дотянуть до пенсиона в прекрасном климате. А тут замаячила перспектива перебраться из Крыма на стационар на Адриатику или в Греческий архипелаг. В Севастополе шушукались, якобы Небогатов подумывал о закупке пары — тройки комфортабельных пароходов, исключительно для размещения офицерских семей, что выходило заметно дешевле расквартирования по домам и гостиницам горячо любящих Россию и особенно русское золото черногорцев и греков. Неудивительно, что заявления о переводе на Средиземноморскую эскадру посыпались десятками. Семёнов, исполняющий должность начальника штаба Черноморского флота матом крыл желающих «послужить Отечеству» на тёплых морях.
Экий вы, Владимир Иванович, неистовый, зашедший к Семёнову Небогатов с усмешкой пронаблюдал, как испуганный гневом высокого начальства писарь из новобранцев собирает разбросанные по кабинету рапорта, идёмте ко мне в кабинет, тут, я вижу, приборка нужна…
Чёрт знает что, ваше высокопревосходительство, пожаловался капитан первого ранга командующему, пока мы с Того друг дружку по мордасам хлобыстали, с Чёрного моря не слишком много рапортов подавалось о переводе на Тихий океан, на воюющий флот. Но сейчас вот такая кипа! И в половине прошений господа офицеры наиподробнейше расписывают свои связи с греческими и турецкими торговцами, намекают на возможность задёшево закупать провизию для флота и снимать на долгий срок дома — гостиницы по приемлемым ценам. Не военные моряки, маклеры какие — то!
Не переживайте так, Владимир Иванович, адмирал передал Семёнову папку, вот здесь соображения по лицам, каковых я на флоте не вижу. Ознакомьтесь, впишите сюда и своих «маклеров», отправим их для начала в Батум.
Каперанг понимающе улыбнулся. Назначение командующим Черноморским флотом победителя японцев здорово переполошило турок. В Константинополе начали спешно разрабатывать планы эвакуации двора и министерств на азиатский берег, рассматривались варианты «временной столицы» в случае русского десанта. А делегации армян прям таки осаждали штаб флота с предложениями помочь доблестному Небогатову сломать хребет османам. На армянскую диаспору и переложили заботы, и самое главное расходы, по созданию военно — транспортной флотилии, предназначенной к перевозке пехоты к турецкому побережью.
Конечно же, средства на закупку и модернизацию пароходов выделялись и помимо инициативных армян, возжелавших с помощью русских штыков и флотоводческого гения Небогатова заполучить великую Армению, непременно чтоб от моря до моря. Но надо было как — то отвадить под благовидным предлогом галдящую и хватающую офицеров за руки толпу, выпроводить из Севастополя, делом занять. Кому — то в штабе и пришла гениальная идея всех «армянских патриотов» направлять в Батум, где бы они проходили обучение как будущие морские пехотинцы, или же занимались постройкой десантных судов. Почему Батум? Потому что от Севастополя подальше.
Командующий горячо поддержал создание «батумского плацдарма» и помимо армян направил в городок несколько десятков «пропащих» офицеров, дабы те и занимались созданием «Кавказской бригады морской пехоты Черноморского флота». Три старых миноносца, выведенных из резерва приказом комфлота и два древних пароходика образовали «Батумский особый учебный отряд», предназначенный якобы к подготовке десантной операции.
Коварство Небогатова заключалось в том, что «сосланные» в Батум офицеры могли уйти с флота только с волчьим билетом. Ведь сам государь планировал операцию по овладению Царьградом, едва ли не ежедневно Николай Второй справлялся о нуждах славного Черноморского флота. В таких условиях сбежать из Батума означало поставить крест на карьере. Разленившиеся черноморцы в полной мере оценили «бархатную диктатуру Небогатова», не кричащего на них как Чухнин, но быстро отсортировавшего дельных офицеров от лентяев, страдальчески «тянущих флотскую лямку».
Адмирал, привыкший на войне принимать быстрые кадровые решения, не стал тратить время на «перевоспитание» нерадивых подчинённых и потому тех, кого не мог выпнуть в отставку направлял в Батум.
А там «заслуженных» кавторангов и лейтенантов ждали шлюпочные учения и высадки на «вражеский» берег и с пароходов и с миноносок. Нередко учения проходили ночью. Генерал Васильчиков направил в Батум двух штабс — капитанов, получивших ордена за Хоккайдо и скидок на чины и заслуги морпехи не делали ни для кого, к месту и ни к месту вспоминая Суворова, в почтенном возрасте штурмовавшего альпийские перевалы.
Строгая и придирчивая медицинская комиссия, работу которой курировал лично комфлота, не давала ни малейшего послабления «занедужившим» офицерам. Небогатов намеренно обострил ситуацию, громогласно заявив в Морском Собрании: «Служили, жалованье из казны получали, а как запахло порохом, возможной войной, — сбежать решили? Никаких послаблений трусам! Только позорная отставка без мундира и пенсии!»…
Не прошло и полугода, как «старые черноморцы», сосланные в Батум, на портреты Чухнина едва ли не молились. И вот, помимо «небогатовского списка», у его начштаба образовался свой список.
Боюсь, ваше высокопревосходительство, что тогда останемся вовсе без офицерских кадров. Некомплект — с!
Знаете, о чём жалею, Владимир Иванович? Уехал из Владивостока и не присутствовал на открытии Тихоокеанского филиала Морского корпуса.
Понимаю, Николай Иванович, понимаю…
Инициатива Небогатова по созданию на другом конце огромной империи заведения, готовящего офицерские кадры для флота, вызвала много шума и толков. И хотя адмирала поддержал император, недовольных нашлось предостаточно. Пример Степана Осиповича Макарова, не заканчивавшего привилегированный Морской Корпус, оппоненты Небогатова предпочитали не замечать. Дошло до того, что самодержец просил при назначении адмирала командующим Черноморским флотом, не начинать и в Севастополе строить «АкадЭмию».
Тогда Николай Иванович ответствовал «хозяину земли русской», что Тихоокеанский театр совершенно особое дело. И отдалённость от столиц многотысячевёрстная, и есть свои особенности подготовки штурманов и капитанов для океанского плавания. К тому же поначалу во Владивостоке заработают подготовительные классы, в которых пройдут обучение и моряки торгового флота, каковым в случае войны предстоит стать неисчерпаемым резервом кадров. А первый полноценный выпуск состоится в 1910 году и те из 85 поступивших, кто обретёт заветные мичманские погоны, будут лишь малой частью офицерского корпуса стремительно развивающегося российского флота. Царю такой оптимизм победителя японцев очень понравился и Николай долго расспрашивал, как же удалось без копейки казённой построить само здание Корпуса, казармы, дома для преподавателей.
Рассказ Небогатова о привлечении средств местных рыбопромышленников и о продаже запризованных пароходов, о строительстве «Морского городка», на территории которого и расположился Корпус, император выслушал вместе с супругой. Александра Фёдоровна тогда крайне впечатлилась, узнав с каким радушием владивостокцы и жители Николаевска — на — Амуре принимали прорвавшиеся эскадры, как помогали морякам обустроиться. Рассуждения адмирала о необходимости сделать Владивосток (в перспективе, разумеется) «третьей столицей», дабы прочно утвердить Россию в Азии и в Тихоокеанском регионе царственной чете очень понравились.
Тогда же, поздней осенью 1907 года Небогатову удалось вытребовать под грядущее овладение Константинополем изрядную сумму на строительство разведывательных дирижаблей. То, что во время войны с японцами воздухоплавательная рота сумела с высоты обнаружить несколько минных постановок близь Владивостока, а затем, базируясь на остров Аскольд своевременно оповещала штаб Тихоокеанского флота о приближающихся вражеских кораблях, убедило императора выделить средства на создание воздухоплавательной бригады, входящей в состав флота Черноморского. Николай Иванович рассказал коронованному тёзке, что в предвоенный период дирижаблями можно вести разведку и даже перебрасывать командный состав из Севастополя на Средиземноморскую эскадру. Чем русские хуже графа Цеппелина?
Перспектива подвергнуть Константинополь бомбардировке восхитила Николая Романова, но и тут же озаботила. А вдруг да кузен Вилли, разозлившись на создание Антанты, пошлёт эскадру «цеппелинов» с бомбами на Царское Село? Так, после простого обмена телеграммами царя и комфлота, в Российской империи всерьёз озаботились созданием артиллерийских частей, палящих в небо, то есть в зенит зенитчиков.
Но в последние месяцы 1907 года новоиспечённый командующий Черноморским флотом думал не о перспективах грядущих воздушных боёв, и даже не подводных, ибо пересылку полудюжины подводных лодок с Балтики в Севастополь наметили лишь на весну года 1908—го. Победитель Того размышлял насколько сильной останется Черноморская эскадра, ведь именно на Небогатова свалилось нелёгкое для любого флотоводца решение на сколько «килей» «урезать» броненосную эскадру. После шумихи с «Дредноутом» в Российском флоте, как и в большинстве флотов ведущих морских держав началась суета, сопровождаемая неразберихой и уже традиционным российским бардаком по определению классов боевых кораблей. Николаю Ивановичу выпало решать какие «кили» оставить на флоте, а каковые списать из — за почтенного возраста. К первоначально запланированным на выбытие «Екатерине Второй» и «Чесме», адмирал добавил «Синоп» и «Двенадцать Апостолов», исключительно исходя из экономических соображений.
Как боевые единицы старые броненосцы уже не тянули, тем более на воду были спущены «Евстафий» и «Иоанн Златоуст», а покамест господствовать в Чёрном море надлежало четвёрке из «Георгия Победоносца», «Трёх Святителей», «Ростислава» и «Князя Потёмкина Таврического». С учётом капитальной «чистки» офицерского состава, четыре броненосца, оптимальный вариант. Правда, царя о «ротации» кадров новый командующий в известность не ставил, а владычащий в Морском Генштабе Брусилов списание сразу четырёх броненосцев поддержал. Лев Алексеевич отметил, что на Чёрном море, коль уж принято решение к 1910 году овладеть Босфором и Константинополем, скорее плавучие гаубичные батареи понадобятся и подводные лодки, наловчившиеся атаковать с малых глубин в Дарданеллах вражеские броненосцы, а возможно, уже и свежееотстроенные дредноуты…
Султан и кайзер так и не договорились по передаче пары «немножко устарелых» германских броненосцев Османской империи, хотя Вильгельм первоначально и намеревался «продать в рассрочку» пару «Бранденбургов», очень уж хотелось уесть кузена Никки, предавшего старую дружбу и якшающегося с лягушатниками.
Однако Тирпиц убедил сюзерена повременить с передачей туркам достаточно грозных, хоть и устаревших кораблей. Пусть лучше отстоятся броненосцы в резерве, если вдруг война пригодятся при обороне побережья. А продать туркам, так бестолковые азиаты быстро приведут недавнюю красу и гордость германского флота в жалкое состояние и, не дай всевышний, ещё и к русским в плен угодят «Курфюрст Фридрих Вильгельм» и «Вейссенбург».
Русские разведчики информировали «морского» Брусилова о том, что кайзер после долгих раздумий принял сторону «свежевыделанного» дворянина фон Тирпица и приказал сосредоточить усилия на береговой обороне собственно Германии, а не на обустройстве баз в Средиземноморье, которые потянут из казны многие десятки миллионов марок. А депутатам в рейсхстаге только повод дай.
Когда Брусилов пересказал приехавшему в Петербург на несколько дней Небогатову сведения полученные тайными агентами, адмиралы особо посмеялись над вмешательством в военно — морскую стратегию горлопанов — депутатов, что в Германии, что с недавних пор и в России.
Заседания первой Государственной Думы Российской империи, выборы которой прошли весной 1907 года исстрадавшиеся по «высокой политике» обыватели посещали куда как азартнее чем театр или цирк, за гостевые места на думской галёрке шла настоящая битва. Совершенно случайно, а может и наоборот закономерно, из 448 депутатов Первой Думы, пятеро оказались матросами, повоевавшими под командованием Небогатова. Адмирал как раз замотался в делах и не обратил внимания на телеграммы Свенторжецкого, что от Дальнего Востока в Государственную думу решено двинуть бывшего комендора с «России» и сигнальщика с «Богатыря» и хорошо бы и в Петербурге подумать над как можно большим представительством «флотской фракции» в российском парламенте.
В общем, Семёнов и Свенторжецкий исхитрились провести в депутаты пятерых матросов — отставников, все с боевым опытом и наградами. И вот, два «небогатовских орла», внимательно прослушали экспрессивную речь одного из отцов — основателей Конституционно — демократической партии Родичева. Блистая красноречием неистовый политик в числе прочего прошёлся по «диктатуре адмирала Небогатова» развесившего на телеграфных столбах вдоль Транссибирской магистрали «многие сотни несчастных русских людей». Отставные кондуктора вышли в думский буфет, патриотично накатили по паре стаканов, а затем прямо в зале заседаний набили Фёдору Измайловичу морду — с! Да — с! Именно так — с! Морду — с!
Кадеты, ошарашенные и огорошенные буйством моряков, пытались остановить бравых небогатовцев, но получив свою долю, предпочли ретироваться из зала, уповая на полицию. Впрочем, стражи порядка только руками развели депутат есть лицо неприкосновенное! А что друг дружку лупцуют, так и в Англии в парламенте драки случаются. Демократия — с! Родичев на два месяца залёг в больницу, а дебоширов Семёна Выксина и Анатолия Нечитайло на целых полгода лишили права посещать заседания Государственной Думы, однако депутатское жалованье за ними осталось. Государь император вроде бы публично и осудил рукоприкладство в российском парламенте, тем не менее назвал Выксина и Нечитайло «неразумными патриотами». Такие вот дела.
Ну да чёрт с ним с Родичевым, не дуэлировать же с дураком, куда важнее понять, какие неприятности сможет доставить флот Австро — Венгрии Средиземноморской эскадре. Франц Иосиф хоть и старый хрыч, но доля военных расходов в бюджете Дунайской монархии неуклонно растёт. И пускай главный калибр их броненосцев «всего» 240—миллиметров, наличие баз и наработанной флотской структуры делает Австро — Венгерский флот опасным противником, особенно если базироваться на Черногорию. Еженощно ожидать атаки пары десятков миноносцев, способных утопить бОльшую часть русской эскадры, так никаких нервов не хватит, воспоминания о Порт — артурской эпопее свежи в памяти моряков.
Потому Греческий архипелаг, там вполне можно получить несколько весьма приличных мест для стоянки как всей эскадры, так и отдельных отрядов. Сам Небогатов считал, что с распространением радио нет смысла собирать все силы в «одну большую кучу», флот тем и силён, что может «уколоть» противника «сразу во множестве точек земного шара». А стационаром в Бар хорошо бы отрядить «Варяг», за который в таком случае придётся побороться очень уж хочется императору видеть героический крейсер на Балтике.
Но если попросить «Варяг» в состав Средиземноморской эскадры, наверняка «хозяин земли русской» широким жестом отправит крейсер в тёплые моря, благоволит царь к командующему Черноморским флотом, благоволит. Так, перед отставкой Витте, последовавшей 7 октября 1907 года и для многих грянувшей «как гром с ясного неба», в Севастополь ушла шифрованная телеграмма. Николай извещал, что принял решение заменить Витте на Столыпина, спрашивал мнение Небогатова, не последует ли волнений в войсках и на кораблях. Комфлота отбил в ответ успокоительную депешу и поддержал решение самодержца, выказав своё мнение по новому премьеру, с которым общался по делам переселения крестьян в Сибирь и на Дальний Восток, Пётр Аркадьевич достойнейший человек и выдающийся государственный деятель, такому патриоту самое место во главе ответственного, наделённого чрезвычайными полномочиями Правительства.
Витте, кстати, «погорел» на чрезмерном увлечении делами Государственной Думы. Очень уж понравилось Сергею Юльевичу плести интриги, сеять рознь среди фракций, переманивать на свою сторону депутатов, науськивать одних острословов на других.
И решил Николай Романов, что трудяга Пётр Столыпин, быстро и блистательно подавивший революционную крамолу, более подходит для поста Премьер — министра. К сожалению, по планам Небогатова такая перестановка в верхах ударила весьма больно Столыпин назначил министром финансов Владимира Николаевича Коковцова, уже развернувшегося во Владивостоке. В «Тихоокеанский банк» с первых месяцев работы валом повалили вкладчики. Тут, конечно и реклама свою роль сыграла, сам Николай Иванович Небогатов в форме полного адмирала, при всех регалиях, был запечатлён на фото у входа в финансовое учреждение (так чтоб вывеска была видна) а надпись под фото гласила: «Будь с „Тихоокеанским банком“, будет и яхта, и пароход»!
Адмирала сначала такая «пропаганда» здорово разозлила, но, удивительное дело, народу понравилось и в «свежий» банк пошли серьёзные клиенты, как отечественные, так и зарубежные. Разумеется, несмотря на блеск орденов Небогатова, заслуга в том принадлежала исключительно Коковцову, с его непререкаемым авторитетом в кругах финансовых воротил. И вот уходит Владимир Николаевич! Правда финансист обещал всемерную поддержку своему детищу, оставляемому в самом что ни на есть «младенческом возрасте»…
Столыпин на экстренном поезде прибыл в Севастополь в последние дни 1907 года. Премьер был весел, энергичен и казалось, привёз на сонный юг петербургского морозца, который «невелик, но стоять не велит», окружающие Петра Аркадьевича чиновники даже не ходили, не бегали летали, исполняя поручения высокого начальства. Флотские офицеры и те невольно попали под столыпинское обаяние, хотя никоим образом премьер — министру и не подчинялись.
Неплохо дела идут в империи, Пётр Аркадьевич? Небогатов принимал гостя в особнячке, окружённом цепью морских пехотинцев, флотской контрразведке поступили сведения, что партия социалистов — революционеров вынесла Столыпину очередной смертный приговор, пообещав непременно убить премьера до наступления 1908 года.
В целом неплохо, Николай Иванович, второй год внеплановые поступления в бюджет значительно перекрывает наши скромно исчисленные планами доходы. Нет дефицита бюджета! И это после тяжелейшей военной компании и прокатившихся по всей стране бунтов.
Интересно, сколько же миллионов вы привезли в своём саквояже на флот, коль так всё прекрасно в сфере финансовой?
Увы, пуст саквояж, пуст. И не потому что жмёмся с Коковцовым, нет. В Петербурге считают, что после Гензанского мира, после урегулирования спорных вопросов с Токио, нашим стратегическим партнёром на Дальнем Востоке становится Япония. В пику Китаю и Германии становится, согласны, Николай Иванович?
Согласен, Пётр Аркадьевич. И тут идея Куропаткина, «бросить» самураям Порт — Артур и Ляодунский полуостров сработала как должно. Японцы вынуждены держаться за Квантун, как за единственно зримое свидетельство их «победы» в недавней войне. Понятно, что в России уверены, что это мы накостыляли япошкам, а на островах гордятся победами над бородатыми казаками. Чёрт с ним, дела то дней минувших, хоть два года только и прошло.
Правильно мыслите, ваше высокопревосходительство, Столыпин развеселился, о будущем! Я почему с Дальнего Востока «зашёл», ваше мнение важно, что скажете по закреплению за Россией Маньчжурии? Потянем сразу две авантюры маньчжурскую и константинопольскую? Я потому и приехал, чтобы понять какие приоритеты у военных, у доблестного адмирала Небогатова в частности. Куда финансистам распределять средства, на какие статьи в первую очередь: армия, флот, железнодорожное строительство, судостроение. Очень уж дорогие игрушки эти новые броненосцы — дредноуты. Вдвое дороже прежних, а строить надо, как Александр Михайлович вещает, непременно эскадрами, по шесть штук зараз, четыре на Балтике и два на Чёрном море. Следующий год ещё пройдут работы по модернизации верфей, а в 1909 начнутся огромные расходы на флот.
Наэкономили уже на флоте и на армии, язвительно ответил адмирал, не пожалей казна в 1903 году 10–15 миллионов на подкрепления Порт — Артурской эскадре, не переводи корабли в вооружённый резерв, не экономь на скором вводе в строй «бородинцев», может и не случилось этой ненужной войны. Договорились бы Япония и Россия: откусили по куску от Китая, поделили Корею, урегулировали мирно квоты рыболовные. Эх! Небогатов горестно отмахнул рукой…
Николай Иванович, Столыпин подался в кресле вперёд, в сторону собеседника, не просто так, поболтать к вам приехал премьер — министр Российской империи. Вы получали телеграмму от государя перед отставкой Витте и моим назначением?
Да, его величество интересовало моё мнение как командующего флотом о возможных беспорядках.
Ничего — то вы не поняли, адмирал, Столыпин посмотрел на Небогатова как старый и мудрый учитель на бестолкового двоечника, никому более из военачальников телеграммы такого рода не отсылались! Понимаете, никому! А всё потому, что персона ваша, дорогой Николай Иванович, в свете последних событий в стране и мире вызывает огромный интерес у Лондона, Парижа, Берлина. И Петербург, император не могут на такое внимание не реагировать. Нервно, заметьте, реагировать.
Чем же обязан такому вниманию? Проливам и стабильности Османской империи угрожает персона Небогатова? Так поставь вместо меня иного адмирала, будет то же, за небольшими отличиями.
Что скажете об убиенном «революционными террористами» графе Игнатьеве, Алексее Павловиче? Молчите? В доме никого нет кроме нас, как я и просил? Так выслушайте, Николай Иванович. Среди армейского генералитета и части гвардии существует глубоко законспирированный заговор, направленный на отстранение Николая Александровича от управления государственными делами. Непонятно, по сию пору непонятно в чьих интересах действуют заговорщики. То ли это сторонники Николая Николаевича, то ли «михайловичи». А быть может Мария Фёдоровна «Гневная» осерчала на старшего сына. Покойный граф Игнатьев вёл подозрительные переговоры с офицерами Первой гвардейской кавалерийской дивизии. После чего некие лица из ближнего круга императора и «спрофилактировали» графа. Понимаете, о чём я?
Чёрт знает что, мало нам японцев и социалистов, друг друга начали «профилактировать». И словечко то какое. Мой Свенторжецкий, кстати, грешит его частым употреблением.
Вот — вот, в высших сферах прекрасно знают, что у адмирала Небогатова также имеется мощная группа сторонников, как в Государственной Думе, так и на важных постах в армии и флоте. Подождите, Николай Иванович, это не я так считаю, это государю донесения такого рода еженедельно на стол ложатся. И его величество, прямо скажем, опасается, на чьей стороне окажется адмирал Небогатов, случись в России опасность военного переворота. Не забывайте, вас многие числят как человека графа Витте.
Вздор! С Витте я изрядно собачился во время переговоров с Японией. Очень уж хотелось Сергею Юльевичу вырвать из пасти самурайского крокодила Порт — Артур и Дальний, а я в этом вопросе всецело поддерживал Куропаткина. А дальнейшие наши отношения, да были достаточно ровные, но не устраивать же свары с премьер — министром Российской империи? Хотя просьбы по неотложному финансированию флотских нужд Витте исполнял, не более того.
Понятно. Да, Коковцов по возвращении в Петербург дал вам прекрасную характеристику и государь и государыня весьма благосклонно выслушали добрые слова Владимира Николаевича о адмирале Небогатове.
Сиживал и я за столом с их императорскими величествами, сиживал, флотоводец расхохотался.
Зря смеётесь, ваше высокопревосходительство, не поддержал Столыпин веселье адмирала, Витте несколько раз встречался с Игнатьевым старшим и обещал, что офицеров гвардейской кавалерии поддержит Балтфлот, вплоть до того, что боевые корабли войдут в Неву и возьмут под контроль столицу, наведя орудия на правительственные здания.
Где Небогатов, а где Балтика? А касаемо гвардейцев, так именно я указывал в докладной записке, что если и начнём штурмовать Константинополь, то гвардию и следует бросать в первых рядах, хватит им отсиживаться. Гвардейские роты прекрасно себя показали в последние месяцы войны с Японией, потому следует сформировать Гвардейский корпус и тренировать их на Балтике, заставить похлебать водичку морскую. Насколько я знаю, гвардионусы весьма недовольны сей инициативой. Это не в столичных кабаках кутить и за актрисками волочиться, в шлюпке да на волне, пусть и небольшой, с блестящими гвардейцами много казусов неприятных случилось, как я слышал…
То так, Николай Иванович, то так. Наделали изрядно переполоху те учения. И костерят вас лейб — гвардейцы преизрядно.
Пётр Аркадьевич, а помимо вопроса о моей лояльности государю, о чём хотите с командующим Черноморским флотом побеседовать?
Всё — то видите — понимаете, Столыпин улыбнулся, Николай Иванович, чем вызвана отдача «под нож» сразу четырёх черноморских броненосцев? Неужели они такие древние? Великий князь Александр Михайлович далеко не в восторге от вашего решения. Те же думцы, хоть и побаиваются оставшихся трёх «небогатовских чудо — богатырей», но задают великому князю неприятные вопросы. А на флот в ближайшие годы выделят сотни миллионов рублей. Представляете, какой гвалт поднимется страна последнюю копейку флоту отдаёт, а адмиралы режут грозные боевые корабли на металл. И не докажете обывателю, что старьё вон на фотографических карточках какие грозные «Чесма» и «Синоп», какие пушки огромные…
Прекрасно! Прекрасно, коль все считают, что конфликт у нас с Александром Михайловичем по поводу два или четыре броненосца списывать. В ответ открою вам, Пётр Аркадьевич, важный флотский секрет. Прошу, храните тайну.
Непременно, ваше высокопревосходительство, непременно.
Моё громогласное заявление о списании «старья» и грядущей разделке «Екатерины Второй», «Чесмы», «Синопа» и «Двенадцати Апостолов», не более чем обман противника. Кто ж в здравом уме будет уничтожать корабли вполне пригодные для выхода на позиции и бомбардировки турецких батарей? Тем более отвлекут ветераны флота внимание неприятеля на себя, примут часть ударов, чем сберегут новейшие броненосцы, которым прорываться в Средиземное море. А старички в море Мраморном будут нести службу стационарами, там им самое место, с их — то черепашьей скоростью.
Не знаток флотских дел, но неужели нельзя, исключительно исходя из экономических соображений, довести до параметров «Дредноута» уже спущенные на воду черноморские «Евстафий» и «Иоанн Златоуст» и балтийские «Андрей Первозванный» и «Император Павел Первый»? Добавить двенадцатидюймовых орудий, убавить стволов меньшего калибра? Балтийцы говорят получится нечто несуразное и небоеспособное.
Правильно говорят балтийцы, Пётр Аркадьевич. Даже начни переделки на более крупных балтийцах, ничего толкового не получится. «Дредноут» хорош не столько большим количеством орудий главного калибра, но и высокой скоростью. Без такого сочетания даже «Андрей Первозванный» и «Император Павел Первый» с восемью, скажем, двенадцатидюймовками, будут не более чем тихоходными мишенями, которые разве что при охране столицы, при Центральной минно — артиллерийской позиции сгодятся. А черноморские «малыши» тем более кардинальной переделке не подлежат. С 1909 года начнём, уже на новых стапелях, сразу 22–25 тысячетонных красавцев создавать.
Дорого обходятся стране такие «красавцы», Николай Иванович. Мне уже армейцы скоро плешь проедят, жалуются на флот. Забираете, мол все деньги предназначенные на оборонные статьи.
Это что, знали бы как в Японии армия и флот меж собой собачится…
Кстати, Николай Иванович, как там дела у Колчака, ведь де юре «Семён Дежнёв» ваша собственность.
Ледокол и де факто моя собственность. А Александр Васильевич, очень надеюсь, порадует всех российских патриотов в году наступающем, одна тыща девятьсот восьмом от Рождества Христова…
27 января 1908 года на флагмане Тихоокеанского флота эскадренном броненосце «Александр Третий» вахтенные суетились больше обычного. Ещё бы, на борту сам командующий флотом вице — адмирал Бухвостов сопровождаемый грозным начальником флотской контрразведки, капитаном первого ранга Свенторжецким и капитаном первого ранга Коломейцевым. Объёмистые корзины у денщиков и знаковая дата, всё — таки четыре года с начала русско — японской войны, предполагали знатную попойку старших офицеров. Ну, так подумалось вахтенным матросам, наблюдавшим чуть ранее исход мичманов и лейтенантов на берег, а также щедро выписанные «увольнительные» значительной части команды.
Командир «Александра», Владимир Алексеевич Племянников радушно, но запросто (отставить официоз просил комфлота) встретил гостей.
Ваше высокопревосходительство, господа, прошу к нашему, так сказать, шалашу. Николай Михайлович, ваше персональное кресло во главе стола.
То самое, либавское? Неужели сохранилось?
Да куда оно денется, не в музей же Брусилову отдавать.
Дружный хохот был ответом на едкую реплику Племянникова. Лёгкое и удобное «командирское» кресло, появилось в кают — компании броненосца аккурат перед походом на Дальний Восток в 1904 году. Бухвостов, будучи командиром «Александра» сиживал в кресле во время нечастых обедов в кают — компании, но затем оно «перешло» Небогатову, сделавшему гвардейский броненосец флагманским кораблём. Именно в этом кресле Николай Иванович дремал, в памятную майскую ночь 1905 года, когда «быстроходы» Второй Тихоокеанской эскадры прорывались Цусимским проливом. Лев Брусилов, на пару с Владимиром Семёновым, собиравшие документы и оригинальные вещи для экспозиции, посвящённой морским перипетиям русско — японской войны, хотели «реквизировать» кресло вместе с «адмиральским» биноклем, но хозяйственный Племянников хоть и отдал оптический прибор настойчивому писателю Семёнову, мебель отстоять сумел.
Теперь понятно, почему Лев Алексеевич так нерасположен к тихоокеанцам, невесело ответил Бухвостов, историческое кресло не заполучил и перебазировал на запад эскадры, оставил нашего «Александра» куковать со старичками.
Действительно, на начало 1908 года Тихоокеанский флот, ещё недавно сильнейший флот Российской империи, скатился едва ли не до положения «Сибирской флотилии». Современному «Александру Третьему», оставленному во Владивостоке исключительно стараниями Небогатова, как «подарок» новоиспечённому комфлота Бухвостову, первому командиру грозного корабля, составляли компанию древние «Николай Первый», дымивший неподалёку от флагмана и «Александр Второй», ставший стационаром в Петропавловске — Камчатском. Крейсерской отряд был вообще на две трети «инвалидной командой». И хотя океанские рейдеры «Громобой» и «Россия», прошедшие капитальный ремонт у «злейших друзей» в Японии были шустры как никогда, наловчились самураи уже и строить корабли и тем более ремонтировать, ситуация не радовала. Геройские «Владимир Мономах» и «Дмитрий Донской» долго собирались, но всё ж таки решились и официально вывели из списков флота. Крейсера разоружили и неспешно разбирали на «Владивостокском судостроительном заводе». Сам завод, детище Небогатова и «Товарищества Офицеров Флота» вполне качественно «клепал» катера для Амурской флотилии, которым предстояло действовать на Сунгари. Посудины выходили любо — дорого, вооружение два пулемёта «Максим», артиллерию в 37—мм и 47—мм, на этих малышей ставить не решились и несколько сот малокалиберок оказались в арсенале флота. «Память Азова» и «Адмирал Корнилов» ещё год другой послужат под Андреевским флагом, а затем станут минными заградителями. Состояние этой пары было получше, чем у изрядно побитых японцами «Донского» и «Мономаха». Вот и весь флот, не считая восьми вспомогательных крейсеров, семи подводных лодок и трёх десятков миноносцев разной степени износа.
Бухвостов понимал, что его отправили на Тихий океан не просто так, придётся, ой придётся «отрабатывать» погоны вице — адмирала. «Удружил Николай Иванович. Понятно, хотел „Старик“ как лучше. Но, что же получается, весь Тихоокеанский флот один японский линкор „Касима“ разнесёт в пух и прах, если с „соседями“ сойтись придётся»: подумалось адмиралу.
Однако, если верить окопавшемуся в Харбине Куропаткину, написавшему солидный трактат о минувшей войне и планирующему развитие вооружённых сил России в Приморье и Маньчжурии вплоть до 1920 года, японцы отныне пожалуй что самые надёжные союзники. Усмирять Китай, отстраивать Порт — Артур, осваивать Квантун без благожелательного нейтралитета России надорвавшаяся в войну Страна Восходящего солнца не сумеет.
Хотя и у России проблем хватает.
А всё — таки обидно, господа, Бухвостов посмотрел на сподвижников — сослуживцев, славный Тихоокеанский флот и в пасынках оказался. Нет, я понимаю прекрасно, нельзя быть сильным всюду. Но на таком театре, при таких расстояниях. Эх!
Ничего, Николай Михайлович, благодушно отозвался Коломейцев, всё образуется. Надо успеть с наибольшим эффектом использовать броненосцы, пока их не помножили на ноль флоты дредноутов. А против кого как не против Турции, извечного врага России вести Черноморскую и Средиземноморскую эскадры? Не на Балтику же их загонять.
Вы, Николай Николаевич, на Север готовы всех отправить, рассмеялся адмирал, «Полтаву» только в Баренцевом море и видите. Брусилов на вас жалуется — устал отписываться. Нет, правда, зачем «Полтава» во льдах? В Романове — на — Мурмане вполне хватит «Семёна Дежнёва», тем более ледокол запросто переделывается в военное судно.
Романов — на — Мурмане пока что представляет из себя полтора десятка изб и бараков для строителей железной дороги, Коломейцев хитро посмотрел на комфлота, но если на Север уйдут большие боевые корабли, государь самое пристальное внимание уделит проблемам Северного морского пути. Колчак через несколько месяцев поведёт «Дежнёва» на восток. И если затея по прохождению из Архангельска до Владивостока в один сезон удастся, тогда, Николай Михайлович и Тихоокеанскому флоту надлежит активно осваивать плавания во льдах. Только представьте перспективы переброски эскадр Севморпутём!
Вы рассуждаете как полярный исследователь, Николай Николаевич, отозвался с дивана Свенторжецкий, Колчаку и вам лишь бы землю Санникова найти, о ней все помыслы. Но база на Кольском полуострове важна для России прежде всего в свете политических комбинаций. В случае большой европейской войны в союзе с Францией и Великобританией против Германии, Австро — Венгрии и Турции нам перекроют Балтику и Проливы. Потому — то Витте, а сейчас и Столыпин столь пристально надзирают за постройкой «железки» до Романова — на — Мурмане. Работа идёт одновременно на нескольких участках, к 1910 году обещают запустить дорогу на «полную катушку».
Евгений Владимирович, так потому и нужна «Полтава» в северных широтах. Надо посмотреть как броненосцы себя поведут во льдах, несмотря на броневой пояс это не ледокольные суда. А грядущая война, вы верно заметили, потребует серьёзной эскадры на Севере. Пожалуй, что даже и флота.
Не верите, господа, в таланты Небогатова? Бухвостов запросто, вокруг все свои, давние знакомцы (сидели без вестовых и младших офицеров, всё заслуженные кавторанги, каперанги и он, вице — адмирал, комфлота) наколол на вилку селёдку, возьмёт Николай Иванович Босфор, вышибет пробку из горлышка «черноморской бутылки». И всё получит приоритет средиземноморское направление.
Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, Свенторжецкий не разделял оптимизма командующего. Австро — Венгрия уже высказалась за прочный союз с Османской империей. А значит, обязательно поделится Дунайская монархия с турками и морскими минами и минёрами для их постановки в узостях проливов. Кайзер же игрок азартный, непременно поможет султану с артиллерией и артиллеристами, есть такие сведения. А союзнички наши дорогие ой как обрадуются, если Россия получит по мордасам от Турции и от дел флотских перейдёт к усилению пехотных корпусов на западной границе. Французы неодобрительно взирают на средиземноморские потуги царя — батюшки. А уж о просвещённых мореплавателях и говорить нечего. Английская эскадра на Мальте преспокойно отстоится, ежели австрияки и итальянцы решат сделать «бульк» российской Средиземноморской эскадре.
Тут вы правы, Евгений Владимирович, Племянников на правах хозяина, взялся разливать кому коньяк кому водку. Россия, воюя с Японией, поддержки от европейских дружественных и даже союзных держав, считай и не имела.
Как, а Германия? Сперва их угольщики «дотолкали» Рожественского до берегов Аннама. А потому уже Небогатову удалось договориться о радиостанциях и орудиях на вспомогательные крейсера.
Ну, скажете тоже. Кайзер то имел свой резон, выдавливая русский флот с Балтики. А вот друзья французы. Эх, да что там! командир «Александра» с рюмкой в руке подошёл к портрету Николая Второго и уставился на самодержца.
Тост предложенный Бухвостовым за славных моряков тихоокеанцев несколько разрядил наэлектризованную атмосферу в кают — компании, офицеры придвинулись к столу, отдали должное закускам. Разговор плавно перешёл на состояние дел собственно на Тихоокеанском флоте. И здесь было много интересных тем. Шпионы дорого бы дали за право «посидеть под столом». Но, встреча проходила «узким кругом», только старшие офицеры, воевавшие бок о бок в минувшей войне с Японией и волею судеб «запертые» на Дальнем Востоке.
Находясь в дружеских отношениях с главой Морского Генштаба Львом Брусиловым, Бухвостов и его сегодняшние собеседники старались «достучаться» до Петербурга, перенаправить часть денежных средств, уходящих как в бездонную бочку в ремонт выкупленных у Японии кораблей Порт — Артурской эскадры, передислоцированных на Балтику и в Средиземное море, на нужды Тихоокеанского флота. Вступив в командование флотом, Николай Михайлович отчётливо понимал, сравнений с Небогатовым не избежать. Но Николаю Ивановичу куда как проще было в войну на пятаках не экономили, всё лучшее гнали во Владивосток литерными эшелонами, не считаясь с ценой. Те же германские радиостанции ого в какую копеечку обошлись казне. Но и помогли они ой как здорово, надо тевтонам за радио низко поклониться, выручили. Сейчас умельцы в Кронштадте, Севастополе и Владивостоке «колдуют» над усовершенствованием радиосвязи, обещают огромный прорыв и «дальнобойные» аппараты. На тихоокеанских просторах рейдеры, имеющие устойчивую связь с базой грозная сила. Опыты в воздухоплавательной роте, расквартированной на острове Аскольд, по поднятию антенн на аэростатах показали существенное увеличение дальности связи и улучшение качества сигнала. Но внезапно из — под «шпица» пришло указание подготовить ангар для дирижабля, который войдёт в состав Тихоокеанского флота как «воздушное наблюдательное судно».
Немцы и французы увлечённо конструировали дирижабли самых разнообразных форм и типов. Небогатов, которому как воздух требовался надёжный, часами висящий в воздухе корректировщик, для действенного, а не «по площадям» обстрела турецких батарей, выбил немалое финансирование для «воздухоплавательного полка Черноморского флота». Император, поражённый перспективами забрасывать разведчиков во вражеский тыл денег не пожалел.
Что ж, полк не полк, но «воздушный» батальон во Владивостоке появился. Правда, дирижабль выделяют всего лишь один, черноморцам, например, закупят аж четыре. Ну, да и то, как в народе говорят, хлеб.
Владивостокское «общество» изрядно приунывшее с уходом эскадр на Балтику и в Средиземноморье, неожиданно «встряхнулось» известием о перспективах перемещения посредством дирижаблей людей и грузов. Виной тому была статья лейтенанта Мировича, в ярких красках расписавшего как огромные величавые «сигары» в скором времени начнут бороздить необъятные просторы дальневосточных рубежей России, а также Тихого океана. По прямой пойдут перевозки на Сахалин и Камчатку, скорость и комфорт победят морскую болезнь у особо чувствительных граждан. И недалёк тот час, когда пассажирские дирижабли доставят владивостокцев в Сан — Франциско Местные купчины быстро выяснили, что действительно, у немцев дирижабли вполне успешно летают. А при доработке и улучшении конструкции «сигары» запросто могут преодолевать океанские просторы и не только надзирать с высоты за судами браконьерами, расхищающих богатства российские (Мирович большое внимание уделил в своём опусе важности дирижаблей для пограничников) но и сотни пудов грузов перебрасывать. А это существенно снижает издержки у золотодобытчиков на той же золотой но такой труднодоступной Колыме!
Спешно сорганизовалась «Дальневосточная воздухоплавательная компания», в которую вложились промышленники Хабаровска и Владивостока. Ну а поскольку флот всему голова именно к геройским офицерам, в войну висевшим в корзинах воздушных шаров и наблюдающих за японскими миноносцами, шныряющими по заливу Петра Великого, обратились акционеры «Дальневосточной воздухоплавательной».
Бухвостов почин патриотически настроенных предпринимателей одобрил, ведь коммерческие успехи «Дальневосточной воздухоплавательной компании» скажутся позитивно и на делах флотских. Всегда можно попросить «поделиться» промышленников моторами или иными какими запасными частями для дирижаблей Тихоокеанского флота, а при объявлении войны попросту реквизировать частные летательные аппараты. И чем больше их будет к «часу ИКС», тем лучше. Комфлота усмехнулся, вспомнив какую знатную выволочку устроил Мировичу контрразведчик Свенторжецкий.
Илья Петрович. Чёрт знает что! Вас же просили «навести тень на плетень», чтоб никто не заподозрил возможности этих воздушных пузырей в отыскании подводных лодок, прячущихся на глубине. А вы как мальчишка, устроили какую — то жюльверновщину! Трансокеанский рейс «Владивосток — Сан — Франциско»! Романы в духе каперанга Семёнова писать не пробовали? Что теперь делать прикажете с гимназистами, сварганившими допотопный воздушный шар и унесёнными ветром на двадцать вёрст? Хорошо ещё не в океан! А таковых энтузиастов уже несколько кружков образовалось!
Тогда за литературные таланты лейтенанта Мировича вступился полярник Коломейцев, живо интересующийся возможностями дирижаблей исследовать арктические ледяные пустыни. Николай Николаевич правда опасался, что обмерзание оболочки утяжелит воздушное судно и то рухнет среди белого безмолвия. Но если конструкторам и учёным удастся каким то образом эту проблему преодолеть Северный морской путь заработает гораздо раньше и на порядок эффективнее. Разведка с высоты проходов в ледяных полях позволит быстрее проводить караваны судов, сделает Арктику по настоящему, а не только на карте российской. К сожалению, подкрепить переход ледокола «Семён Дежнёв» во Владивосток висящими в воздухе дирижаблями не получится, вспомогательный крейсер «Рион» только в мае 1908 года уйдёт из Киля на Дальний Восток с немецкими инженерами и техниками и материалами для изготовления первенца воздухоплавательной эскадры Тихоокеанского флота. Охлаждение отношений России и Германии флот затронуло куда как в меньшей степени, сказалась репутация Небогатова как скрытого германофила, потому и воздухоплавательные проекты шли без существенных временных задержек. Ну и от русского золота дураков нет отказываться, как бы ни грозно топорщил усы кайзер.
В 1908 году на «Владивостокском судостроительном заводе» начнут строительство серии «тихоокеанских» минных крейсеров: водоизмещением 800—1000 тонн, мореходных, приспособленных неделями действовать в океане. Увы, но проблему с достойным вооружением оных решить получится лишь через пару лет. Озабоченные перспективами захвата Константинополя царь и его ближайшее окружение основные средства и новейшие орудия предсказуемо перебрасывают в Севастополь. Не пожалели даже денег на лёгкий скоростной крейсер, по сути посыльное судно в 2500 тонн водоизмещения, предназначение которого исключительно в переброске Небогатова Проливами. Скорость в 27 узлов, отсутствие торпедных аппаратов и название «Вихрь» говорили сами за себя. Вояжи командующего от Черноморской эскадры к Средиземноморской потребуют быстрого снятия шести 120—мм орудий перед прохождением Босфора, потому в Средиземном море «Вихрь» ожидает второй комплект из полностью идентичной полудюжины 120 миллиметровок. «Вихрь» в отличие от того же «Алмаза» не был яхтой, хотя его так и прозвали флотские остряки. Французы создали классический лёгкий крейсер с отличными машинами и большим количеством небольших кают, предназначенных к размещению офицеров штаба флота. Никакой роскошной мебели и ковров даже большие столы в салоне командующего и в кают — компании из металла.
Брусилов из петербургского далека обещал для Тихого океана продвинуть проект океанского рейдера, выдающего 24 узла, в 17000 тонн водоизмещения с дюжиной восьмидюймовок и невероятным запасом хода, если исходить из объёма угольных ям. Но пока приходилось лишь наблюдать как дредноутная лихорадка охватывает всё новые и новые государства, почему и верфи расписаны на пять лет вперёд. По счастью Франция всеобщему сумасшествию не поддалась и на судорожные попытки Германии догнать и перегнать владычицу морей по числу линейных кораблей, посматривала весьма и весьма иронически, укрепляя в первую очередь армию. Три крейсера французской постройки для Российской империи (развитие «Баяна» до 10000 тонн, с четырьмя восьмидюймовыми орудиями и десятью 152—мм скорострелками) были неплохи для 1904 года, но в 1908–1909 когда войдут в строй с первых дней службы превратятся в «юных старичков», тем более с весьма посредственной скоростью в 22 узла. Но даже из этой троицы ни один крейсер не уйдёт на Тихий океан всё Небогатову, всё в Средиземноморскую эскадру.
Хотя Николай Иванович и обещал с прибавлением у адмирала Беклемишева вымпелов, (так первенец серии «Адмирал Макаров» будет боеготов уже к июлю 1908, через полгода) перегнать на дальний Восток «Палладу» и «Диану», но это капля в море. Даже не в море в океане!
Николай Михайлович, отвлёк комфлота от невесёлых размышлений Свенторжецкий, выше голову! Вон у наших узкоглазых друзей иная беда понаклепали корабликов, а содержать не на что. Интересовались недавно, не нужен ли ремонт «Корнилову» и «Памяти Азова», готовы со всем тщанием за русское золото откапиталить ветеранов флота российского.
Пожалуй, придётся соглашаться. Брусилов ясно дал понять не до Дальнего Востока государю и великому князю Александру Михайловичу. А как прикрыть морские границы России столь куцей крейсерской эскадрой выкручиваться велено, проявить русскую смекалку.
Знаете, господа, Племянников поочередно посмотрел на собеседников, мне Россия всё больше напоминает медведя, которого травят собаками. Пока в одну сторону лапой махнёт косолапый, его с другой стороны рвут. Сейчас мечемся, двигаем эскадры туда — сюда, почти как перед войной с японцами. И никак не получается сконцентрировать необходимые силы в нужном месте в нужное время. Балтика, Тихий океан, Чёрное море. А сейчас пошли разговоры о Северной флотилии, что скоро и понаблюдаем: Романов — на — Мурмане заложен не просто так, железная дорога строится не просто так. Боюсь, господа, снова, как и четыре года тому назад окажутся «размазанными» силы флота.
Извечная проблема империй, Коломейцев кивнул на огромную карту, висящую на стене, англичане тоже страдают, и на Мальте сильную эскадру вынуждены держать, и Гибралтар оборонять и Сингапур и Индию. Да и эскадру Пролива содержать в постоянной готовности приходится.
У России есть преимущество перед англичанами, мы империя сухопутная. И строительство железных дорог может заменить строительство дорогого военного флота. Да, господа, так Куропаткин пишет в своём «сочинении» по итогам войны 1904–1905 года.
Да Бог с ним, с Куропаткиным, Бухвостова язвительная реплика Свенторжецкого не задела совершенно, лучше подумайте, куда пристроим выпускников Владивостокского Морского Корпуса. Первый выпуск в 1910 году, а вакансий на флоте с гулькин нос. Не направлять же романтическую молодёжь на баржи и блокшивы. И желательно оставить их здесь, на Тихом океане. А то учили, учили, со всего Дальнего Востока пожертвования на Корпус собирали, а бах поехали «мичманцы владивостокского разлива» в Севастополь.
Офицеры согласно закивали. Владивостокский Морской Корпус пролоббированный Небогатовым на волне всенародного ликования после побед русского флота, после результативных атак подводников на вражеские броненосцы в заливе Петра Великого и Посьет, был открыт в минувшем 1907 году. Первый выпуск старших классов состоится в году 1910 и что делать с пятью десятками мичманов вопрос вопросов.
В дивизион подводных лодок стремилась попасть примерно половина гардемаринов, начитавшихся в газетах о героях с «Сома», «Ската» и «Фельдмаршала графа Шереметева». И хотя только князь Трубецкой повредивший «Фудзи», делал стремительную карьеру на Балтике, а утопившие «Сикисиму» экипажи «Ската» и «Фельдмаршала графа Шереметева» остались навечно в заливе Посьет, желающих атаковать врагов из глубин морских, хватало.
Э, Николай Михайлович, Племянников тяжело вздохнул, чего — чего, а вакансий после Босфорской операции будет предостаточно. Да и не случись штурм Проливов, разве проблема мичмана к делу пристроить на миноноску его, где экипаж два десятка сорвиголов с единственным офицером, и охранять Сахалин. Да и с нынешнего года пойдут минные крейсера нашей, владивостокской постройки. Как раз океанские эскадренные миноносцы, самое — то службу прочувствовать.
Вооружить бы их ещё нормальными орудиями. Сейчас в качестве противоминного калибра трёхдюймовок уже недостаточно, а 120—мм и на большие корабли не хватает.
Есть задумка по вооружению больших миноносцев, господа, есть. Помните, как Эссен сразу после подписания мира пробился к великому князю Александру Михайловичу с просьбой немедленно начать разработку орудия?
Обуховскую пушку захотели, Николай Михайлович? Коломейцев улыбнулся, да кто ж в тихоокеанское захолустье её отдаст? Орудие только — только на полигоне отстреляли, в первую очередь оснастят ими Минную дивизию на Балтике. А когда до нас очередь дойдёт одному Генмору известно.
Поэтому и следует разместить заказ для Тихоокеанского флота на заводах США.
Лихо, а как же секретность?
Какая секретность, когда англичане с «Виккерса» консультировали обуховцев? Какой бы хорошей не оказалась пушка, слепо копировать её ни одна морская держава не начнёт, тем более американцы и англичане. Нам сейчас как воздух нужны новые орудия. До чего дошло миноносцы наловчились клепать, а вооружить их нечем. Я сегодня утром получил согласие государя императора и как только прибудет техническая документация, надо безотлагательно заняться этим вопросом. Евгений Владимирович, поищите среди ваших офицеров толкового специалиста.
Найдём специалиста. Но эдак мы, Николай Михайлович докатимся до заказа крейсеров у Японии.
Не исключаю, Евгений Владимирович, не исключаю и такого поворота во взаимоотношениях двух стран. Ведь случись большая европейская война, то, как предрекает Куропаткин, через три — четыре месяца с начала боевых действий неизбежно наступит снарядный и патронный голод, который в 1905 году не дал добить японцев. Вспомните, трофейными «арисаками» вооружались некоторые части Маньчжурской армии, Линевич слёзно просил у флота «мосинки» и патроны к пулемётам.
Да, было дело.
А сейчас, схватись Россия и Франция с Германией, Австро — Венгрией и Турцией, откуда пополнять боекомплект? И армии и флоту? Попомните мои слова будем закупать у той же Японии, да ещё берданки со складов достанем.
Кстати, берданки здорово выручили камчадалов, когда создавалось ополчение.
Да, жаль, что так с Камчаткой получилось. Батарею орудий там установили, батальон расквартировали и пришлось убирать. Чёртова экономия!
Вот потому и следует держать там стационаром не вспомогательный крейсер, а броненосец, пусть старый, но с грозными орудиями, чтоб жители Камчатки знали страна о них знает, помнит. «Александр Второй» на войну не успел, так пускай поутюжит Авачинскую бухту, флаг демонстрируя. Не всё Сахалину быть в приоритете.
Двумя годами ранее, по инициативе Небогатова Сахалинская каторга была ликвидирована, а сам остров стал закрытой территорией базой Тихоокеанского флота России. Японские рыбаки, привыкшие безнаказанно грабить Сахалин скрежетали зубами, но поделать ничего не могли. Пограничная флотилия, составленная из номерных миноносцев и минных крейсеров — «добровольцев» задерживала и русские и иностранные суда, приучая штурманов прокладывать курс подальше от бывшего каторжанского острова. На севере Сахалина «Товарищество Офицеров Флота» начало добычу нефти, но до промышленных масштабов было ой как далеко, кланы Нобелей и Рокфеллеров могли спать спокойно. Однако керосин хорошо расходился по дальневосточным городам и сёлам, да и дорог сам почин. Каторжане же, переброшенные с Сахалина в сучанские шахты, с отъездом Небогатова начали устраивать забастовки и успокоились только лишь, когда им зачитали телеграмму Николая Ивановича, пообещавшего перевести каторгу на Шпицберген.
Следует признать, слава каторжанская была столь велика, что переселенцы, сорванные с мест обещаниями Столыпина, Куропаткина и Небогатова предпочитали Владивосток и Харбин, заселение же острова шло из рук вон плохо. А ведь согласно радужным планам отставные солдаты и матросы должны завести семьи и составить костяк новосахалинцев. Увы, пока получалось неважно, поработать демобилизованные соглашались и даже оставались на второй, третий раз, но перевозить семьи не спешили. На Камчатку кроме «Александра Второго» базировались минные крейсера «Трухменец» и «Войсковой». Столь полюбившийся камчадалам «Днепр» стоял на переборке машин в Иокогаме, но также был приписан к «Камчатскому отряду Тихоокеанского флота».
«Да, раньше эскадрами называли, и было за что серьёзный корабельный состав хоть у Клапье де Колонга в Николаевске — на — Амуре, хоть у Брусилова на Камчатке, подумалось Бухвостову, а теперь до отрядов скукожились. Впрочем, нет места унынию и самобичеванию. Войну более — менее успешно завершили, впереди целая жизнь. Опять же вице — адмиралом стал, флотом командую. Нет, всё хорошо, а вскоре станет ещё лучше».
Господа, адмирал поднялся, наша компания сегодня мне чертовски напоминает кружок зануд флотофилов. Эдаких важных и унылых всезнаек, гардемаринов старшего курса. А ведь сегодня есть повод поднять бокалы не только в память о нападении японцев на наши корабли в Чемульпо и Порт — Артуре. Колчак привёл «Семёна Дежнёва» в Архангельск. На переходе ледокол показал отменную мореходность. А уж льды крошил в море Белом выше всяких похвал. За Северный флот! За то, чтоб у матери России достало сил на своих защитников армию и флот. А мы не подведём!
Капитан второго ранга Непенин небезосновательно считал себя везунчиком. Во время «китайского бунта» командовал десантной ротой, вёл моряков на штурм фортов Бейтан и Таку, был замечен и отмечен, ордена Святой Анны 3—ей степени с мечами просто так не раздают. В японскую войну отличился в Порт — Артуре, стал кавалером ордена Святого Георгия, после капитуляции крепости предпочёл разделить с матросами тяготы плена.
Несмотря на то, что к «небогатовцам» Непенин не принадлежал, его знали и ценили соратники победоносного адмирала. И приглашение каперанга Семёнова, перебраться с туманной Балтики в солнечный Севастополь Адриан Иванович принял не раздумывая. Всё равно современные «кили» русского флота сосредотачиваются в Средиземном море, Россия развязавшись с дальневосточными делами нацелилась на Проливы, на Царьград. А тут Семёнов, без пяти минут адмирал, правая рука Небогатова предложил кавторангу командование «адмиральской яхтой» скоростным штабным крейсером «Кречет», на котором командующему Черноморским флотом надлежит проходить проливы в мирное время.
В «Кречет» лихой миноносник Непепин влюбился сразу же, решительно, бесповоротно, навсегда. И было за что. Трёхтысячетонный красавец, играючи выдававший 27 узлов и вооружённый дюжиной 120—мм орудий единого калибра, на флоте шутя прозвали «меньшим братишкой „Дредноута“». Орудия и боезапас перед прохождением проливов снимались и передавались на транспорт, а в Средиземном море точь такие же пушки, уже отмеченные на каком станке им стоять, и по 200 снарядов на ствол, ждали «Кречет».
Дважды Адриан Иванович проходил Босфор и Дарданеллы, тренируя команду по скорейшему снятию и установке орудий и обкатке машин и механизмов. Крейсер — яхта был поворотлив, послушен воле командира, стремителен и красив.
Третий переход, в первых числах февраля 1908 года предстоял с командующим и штабной группой. В Севастополе «Кречет» ночью (такая вводная только позабавила порт — артурца Непенина) принял на борт Небогатова, Семёнова и два десятка штабных офицеров и матросов из группы охраны комфлота и сопровождаемый тремя эскадренными миноносцами, взял курс на Босфор.
Как находите корабль, Адриан Иванович, слышал, хвалите французскую игрушку? Адмирал с горячим чаем и сушками вольготно расположился в «штабной кают — компании», куда не было доступа офицерам «Кречета», за исключением командира.
Ставлю высший балл строителям. «Кречет» удивительно подходит для роли штабного и репетиционного корабля.
Не зря, выходит, Владимир Иванович со Львом Алексеевичем головы ломали, думая как удачнее спроектировать «штаб — яхту».
Я бы добавил минные аппараты в случае войны. Если на крейсере не будет размещаться штаб флота, то «Кречет» идеален на роль лидера миноносной флотилии.
Если бы знать, когда она начнётся, та война, сердито буркнул Небогатов, вон Австро — Венгрия спешно решилась заключить с турками оборонительный союз. По сути это прямой вызов Вены Петербургу. А за спиной у Франца — Иосифа маячит кайзер. Так мы и до большой европейской войны скатимся, тогда не об овладении Проливами, а об удержании Варшавы речь пойдёт.
Зачем так пессимистично, Николай Иванович, Семёнов, не получивший под Новый Год погоны контр-адмирала, на что намекали «знающие люди», тем не менее, расстроенным и уязвлённым ничуть не выглядел, вряд ли Вильгельм решится на прямое столкновение с Антантой, а дипломатические потуги австрияк объяснимы тревогой по базированию русского флота на Бар. А «Кречет» отменный корабль и его двенадцать орудий одного калибра, без «мелочёвки», только сбивающей прицел артиллеристам, ещё себя покажут. Повезло вам, Адриан Иванович, командовать такой посудиной, гонять двадцать с лишком узлов по Чёрному и Средиземному морям. Невиданный рай для моряка! Курорт!
Потому и решили погонять «курортников», орудия и боезапас перегружать у Босфора придётся на миноносцы?
Ничего — то от вас не скроешь, — рассмеялся Небогатов, действительно, попробуем такой вариант превращения хищного «Кречета» в «мирный пароход». А если волнение не позволит, валять станет «жуткую троицу» миноносцев, что ж, будем ждать и учиться на собственных ошибках.
Миноносцы «Жуткий», «Жаркий» и «Завидный», сопровождающие штабной корабль не были рассчитаны на приём примерно ста тридцати тонн груза с «Кречета» (12 орудий в шесть тонн каждое и на 55 тонн боеприпасы) и обеспокоенность Непенина была вполне объяснима. Разговоры о строительстве полудюжины минных крейсеров (базирование трёх на Севастополь и трёх на Пирей) специально для сопровождения штабного корабля ходили с осени 1907 года. Заводы России, спешно отстроив «добровольцев» вошли во вкус и требовали новые заказы. Николай Второй флоту благоволил и финансисты необходимые средства изыскали, ведь «подпитать» корабелов и для развития отечественной промышленности архинеобходимо перерыв в несколько лет в строительстве больших кораблей мог лишить российское судостроение наиболее квалифицированных кадров. Пока заводы выручал ремонт кораблей Первой Тихоокеанской Эскадры, выкупленных у японцев, а уже с осени 1908 года, с опережением сроков, будут заложены первые российские линкоры дредноутного типа! Такой сдвиг по срокам случился из — за небывалого единения общества и власти в стремлении укрепить военно — морскую мощь державы. Проект «русского дредноута» широко обсуждался как на сессиях Государственной Думы, так и в застольных беседах озабоченных патриотов. К вящей радости «общественности» первые шесть 25000 тонных гигантов (четыре на Балтике и два на Чёрном море) будут построены по чертежам отечественных инженеров. С учётом всех уже случившихся ошибок у британцев и поспешивших вдогонку за «просвещёнными мореплавателями» немцев. Великий князь Александр Михайлович на тему строительства «большого флота» мог говорить часами. Как шутили моряки, его высочество на одних платных лекциях, проехав с «гастролями» по городам и весям России, сможет насобирать денег на именной дредноут.
Небогатов в спорах о будущем флота на страницах газет и журналов участвовал, а как иначе, но без азарта, времени не было у адмирала сравнивать будущие «Севастополи» и «Нассау». Получая информацию о положении дел в Османской империи, Николай Иванович отчётливо понимал, вот — вот в Блистательной Порте так рванёт, что революция 1905 года в России покажется невинной шалостью. Не зря бегут турецкие армяне на российскую территорию. Народ они крайне восприимчивый, предчувствующий и земли сотрясения и готовящуюся резню. Как поведут себя сильнейшие европейские державы при беспорядках в Турции? Даже на союзников по Антанте Францию и Великобританию нельзя положиться…
Ваше высокопревосходительство, прервал размышления адмирала Непенин, простите, я понимаю, учения, условия максимально приближённые к бою. Но перегрузка орудий на миноносцы разломает прицелы, повредит другие хрупкие и ценные детали.
Не переживайте, отмахнулся командующий, вам скажу всю правду, открою военную тайну, не хватало ещё командира флагмана флота сделать неврастеником. Никакого перехода проливами не будет, на полпути повернём обратно. Это проверка даже не «Кречета», а миноносцев. Чую, нахлебаемся мы с «москитным флотом». Скорости нет, мореходность никакущая, вооружение уступает «одноклассникам» прочих флотов. Нужен Российскому флоту новый эскадренный миноносец, вот и думаем с Владимиром Ивановичем, какой проект подойдёт для Чёрного моря. Присоединяйтесь, Адриан Иванович к нашим умствованиям, как обход корабля завершите. Да, и своих орлов не расслабляйте. Озадачьте тем, что предстоит из — за адмиральской дури, в неспокойном море проводить демонтаж орудий и погрузку их и боезапаса на миноносцы. Пускай подумают, как лучше сие устроить. Глядишь, мысль какая дельная родится…
Непенин кивнул и вышел из адмиральского салона. В «предбаннике» дремали два прапорщика по Адмиралтейству, личные телохранители Небогатова, по слухам и газетным очеркам, предотвратившие несколько покушений на победителя Соединённого флота…
В соседних, «штабных» каютах разместились офицеры связи и шифровальщики. Собственно, «Кречет» и представлял собой скоростную яхту с мощной машиной, вместительными угольными ямами и удачно спроектированными местами для работы штаба флота и отдыха экипажа.
Небогатов, после прорыва в мае 1905 года во Владивосток на «Александре 3» предпочёл утюжить воды Тихого океана на крейсерах: «Громобое». «России», даже на вспомогательном «Урале». Может потому император лично распорядился выделить для нового командующего Черноморским флотом средства на штабной корабль с превосходными скоростными характеристиками. На «Кречет» собрали лучших специалистов от кочегаров и сигнальщиков до штурманов и артиллерийских офицеров и «крейсер — яхта» мог легко уйти от сильнейшего противника и разогнать свору вражеских миноносцев. Это если придёт идея командующему повоевать. Так — то место адмирала подальше от неприятеля, за защитной линией своих крейсеров и броненосцев. Хотя, ходил Небогатов и во главе прорывающейся Цусимой эскадры, утопил, на «Громобое» находясь, броненосный «Якумо», водил флот для высадки десанта на Хоккайдо. Нет, Не зря император продвигает Николая Ивановича самая подходящая кандидатура для овладения проливами и взятия Константинополя…
Как вам Непенин? Семёнов вопросительно посмотрел на начальство.
Толковый офицер, к тому же артурец, понюхал пороху. Ваше ручательство дорого стоит, Владимир Иванович. А посему берите кавторанга «в оборот» и начинайте натаскивать на командование минными силами Черноморского флота. Не век же такому молодцу адмиральским извозчиком служить. И в каждый выход «Кречет» должны сопровождать два — три миноносца, пора подтянуть боевую подготовку, хватит «малышам» на бочке отстаиваться.
Есть опасность износа машин на минной флотилии при интенсивной службе, а на Чёрном море и так…
Да ладно, Владимир Иванович, договаривайте уже, перебил верного соратника Небогатов, на Чёрном море броненосцев больше чем миноносцев скоро будет. Вы на такой перекос внимание начальства хотите обратить?
Вернувшийся Непенин застал адмирала и каперанга в превосходном настроении. Радоваться, в принципе, было от чего, хоть минная флотилия Черноморского флота и невелика, зато эскадра закованных в броню исполинов уже в этом году пополнится «Евстафием» и «Иоанном Златоустом».
И кто прав оказался, продолжал полемику с «писателем» Небогатов, я прав оказался, когда два года тому назад матерные телеграммы слал в Петербург, призывая не умничать и спешно достраивать «Андрея» с «Павлом» и черноморцев, а не стопорить процесс, не перекраивать их под английскую диковинку. И на концовку 1908 года в Севастополе на два мощных корабля линии будет больше, а так бы затянули ещё года на три, волокита российская общеизвестна.
Кто ж думал тогда, что государь решит обратить внимание на южные рубежи.
Э, нет, Владимир Иванович, не увиливайте. Всяк гимназист, патриотическую прессу почитывающий, уже по осени пятого года знал вслед за победоносным завершением войны с Японией российский флот всенепременно нацелится на овладение Царьградом! А вы, главный флотский историограф и теоретик, не подозревали, выходит, о таком преинтересном сюжете?
Не обращайте внимания, Адриан Иванович, развеселившийся Небогатов обратился к Непенину, мы так с господином писателем дела серьёзные обсуждаем. С шутками да прибаутками, иначе не выходит. Сами посудите «Евстафий» и «Иоанн Златоуст» спешно достраиваются и всё вроде хорошо, но ВДРУГ выясняется нет достаточного количества орудий противоминной артиллерии. Вообще нет 120—мм орудий в империи Российской! И в столице предлагают ставить покамест трёхдюймовки, а уже потом, после ввода броненосцев в строй, заняться переделками. Да я лучше вообще малыми калибрами озабочиваться не стану, от турецкой миноносной немощи отобьёмся, поди.
Государь проводит политику опережающего развития отечественных военных заводов…
Понимаю, всё понимаю, Владимир Иванович. Но как быть, что делать начнись заваруха в Константинополе уже в этом году? Два сильнейших броненосца Черноморского флота идут на войну только лишь с главным и средним калибром. Это как лощёный джентльмен при цилиндре, в смокинге, но босиком…
Трёхдюймовки то можно воткнуть. Временно.
Ай, тот же джентльмен получается: цилиндр, смокинг и лапти…
Не переживайте, Николай Иванович, успеем до девятого года довооружить броненосцы, а в этом войны не будет. Олимпиада же!
Адмирал в ответ на ехидную реплику своего флаг — капитана расхохотался и замахал руками.
Пощадите старика, господин капитан первого ранга, не доводите до смертоубийства посредством юмора. Так говорите, Олимпиада? Ах — ха — ха — ха — ха!!!
Семёнов сердито засопел. Его идею об участии российских спортсменов в Олимпийских играх 1908 года, с приобщением к спорту офицеров и наиболее физически развитых матросов (а отбор на флот шёл ого какой) и командующий и великий князь Александр Михайлович в целом одобрили. Началась подготовка, выявление лучших и на Чёрном море и на Балтике. Моряки боролись, стреляли, фехтовали, бегали, плавали, и, самое главное, упражнялись в перетягивании каната! Уж в этой дисциплине проиграть навеки опозорить флот российский! Тем более Игры пройдут в Лондоне, победить спесивых островитян на их земле, пусть и на спортивных площадках, что может быть лучше для флотских спортсменов?!
Неожиданно идея Семёнова увлекла императора, кинувшего клич по гвардейским полкам отыскать всенепременно среди преображенцев, измайловцев, семёновцев современных Гераклов да Аполлонов. Как водится, газетчики, чуткие к исходящим с властного Олимпа директивам, подхватили спортивную тему, заодно припомнив, что во время Олимпийских игр прекращались все войны и олимпийские вестники несли оливковую ветвь по странам и континентам.
К Олимпиаде все великие державы готовятся, но дредноуты строить не прекращают, армии перевооружать также продолжают, я читал о гигантских заказах концерну Круппа на современную полевую артиллерию, осторожно решился вступить в беседу Непенин.
Совершенно верно, Адриан Иванович, Небогатов поощрительно закивал, вовлекая робеющего кавторанга в полемику, дредноутная гонка, она как тот джинн из кувшина. Не загнать никак обратно. Англичане уже и сами не рады, куда девать столько вмиг устаревших броненосцев? А первоначально обозлившийся кайзер, подумал — подумал и учуял ШАНС! Шанс сравняться в мощи с первым флотом мира, благо как на дрожжах растущая германская промышленность позволяет практически на равных с «владычицей морей» закладывать новые и новые «кили». И оморячившиеся тевтоны Россию и Францию быстро подвинут, станут вторым по силе флотом году эдак к 1912. Попомните мои слова.
Полно, Николай Иванович, Семёнов отложил артиллерийский справочник, мы ведь тоже на месте не сидим. Шесть первоклассных линкоров будут заложены в этом году! Через два года ещё полдюжины, наверняка улучшенного проекта. Во Владивостоке заработал судостроительный завод. Пусть мелочёвку пока изготавливает, но не гонять миноносцы и лёгкие крейсера через полмира уже великая победа!
Владимир Иванович, вы безусловно стратег и крупнейший военный мыслитель. Не скромничайте, я серьёзно говорю. Только одного фактика не учитываете, самого махонького. Германия с Кильским каналом, который непременно расширят, углубят, для быстрой переброски линейных эскадр с Балтийского моря в Северное и обратно, по сути становится жандармом Балтики. Я не вижу смысла держать в Финском и Рижском заливах значительные силы всё, что возможно надо перегонять на Север, в Романов — на — Мурмане.
Но, как же тогда столица? Рига? Непенин искренне удивился таким пораженческим настроениям адмирала.
Не волнуйтесь, Адриан Иванович, не сунется Тирпиц на мелководье. Попугать точно попугает, но случись большая война, где Россия и Германия окажутся по разные линии фронта, всерьёз вскрывать русскую оборону, тралить минные позиции, рисковать большими кораблями не будет. Кстати, что вы думаете о перспективах России «отгрызть» у турок территории, воспользовавшись скорыми и неизбежными, как уверяют дипломаты и разведчики, беспорядками в Османской империи.
Ваше высокопревосходительство, Непенин откашлялся, даже при наличии сильной Средиземноморской эскадры, прорыв в Мраморное море через Дарданеллы проблематичен. Велика вероятность, что вмешаются англичане, перебросив с Мальты свои броненосцы, и закроют пролив.
Так, допустим. И что же тогда делать? Не на абордаж же брать союзничков. Не стесняйтесь, поделитесь своими соображениями.
Считаю, кхм, кавторанг прокашлялся и продолжил, считаю, что надо быть готовыми к тому, что закрепиться в Дарданеллах не удастся. В этом случае главный удар наносится силами Первой Черноморской эскадры, усиленной четырьмя старыми броненосцами. Сейчас «Чесма», «Синоп», «Двенадцать апостолов» и «Екатерина Вторая» поставлены на прикол и показательно разоружаются. Снимается вся артиллерия, вплоть до главного калибра. В то же время о разукомплектовании и разборке на металл речь не идёт, машины на «старичках» поддерживаются в исправном состоянии. Следовательно, четвёрка старых броненосцев предназначается для перевооружения, предполагаю, на гаубичные орудия среднего калибра, примерно шесть — девять дюймов для действия в Мраморном море и обстрелов турецких позиций и собственно, Константинополя. Пятёрка же линкоров из «Потёмкина», «Трёх Святителей», «Ростислава» и готовящихся к поднятию флага «Евстафия» и «Иоанна Златоуста» предназначается к закупорке прохода в Мраморное море с юга.
Каков стратег, а Владимир Иванович! Не зря такого орла с Балтики выдернули! Небогатов довольно потёр руки и кивнул Семёнову, доставайте карту, ознакомим капитана второго ранга с совершенно секретными сведениями, которые ему отныне знать надлежит…
Непенина, как командира штабного корабля посвятили в некоторые дела «тайной кухни» Черноморского флота. На «Кречете», оснащённом самой мощной станцией радиотелеграфа, постоянно находились радист и шифровальщик от комфлота, готовые в крайнем случае принять и отправить телеграммы, «запечатанные» личным шифром Небогатова. Цель запутать турок и особенно англичан, чтобы и османы и «просвещённые мореплаватели» не смогли вовремя среагировать на выход эскадры к Босфору, посчитав активность русских за флотские манёвры. За «Кречетом», оказывается, шпионили несколько человек, отмечая на борту ли командующий, ведутся ли переговоры семафором или радиотелеграфом. К Непенину, кстати, «подвели» помощника военного прокурора Севастополя Пахомова, давно оказывающего услуги британской разведке. И кавторанг, несколько раз знатно «накушавшийся» в компании, как оказалось, шпиона, почувствовал себя не в своей тарелке.
А почему разом не арестовать вражеских агентов, полюбопытствовал Непенин, или выгоднее не трогать, чтобы перед решающими событиями передать через них заведомо ложную информацию?
Именно так, Адриан Иванович, именно так. И вы этим будете заниматься, рассказывая другу — приятелю Пахомову Геннадию Павловичу о чудачествах и самодурстве старого хрыча Небогатова. Поначалу сведения будут верными, ОНИ подтверждение постараются добыть всенепременно из других источников. Всю сеть вражеской агентуры, в одночасье, увы, не вскрыть, слишком долго в России — матушке безалаберно относились к вопросам сохранения воинской тайны. Но вы, ключевая фигура, командуете штабным крейсером, знаете очень много. Одно лишь упоминание, что «Старик» поведёт эскадру до Батума, дабы устроить артиллерийские учения и учебную атаку колонны линкоров подводными лодками, сможет спутать все карты туркам и британцам, если вместо Батума броненосцы окажутся у Босфора.
Понятно. Готов сыграть с джентльменами, можете на меня всецело положиться, ваше высокопревосходительство.
Вот и славно. А то некоторые «чистоплюи», уж простите Адриан Иванович, начинают нос воротить, едва услышат о необходимости введения неприятеля в заблуждение. Дескать, сие есть обман, не по правилам.
Простите, Николай Иванович, вспомнилось. Когда мы в японском плену пребывали, дошли через Красный Крест сведения об атаке князя Трубецкого на «Фудзи», так прелюбопытная вещь случилась.
Расскажите, расскажите, любопытственно, поощрил адмирал собеседника.
Нашлись среди нас офицеры, считающие удар из — под воды подлым и совсем не рыцарским.
Надо же, Небогатов покачал головой, ладно бы англичане такое заявили, им подводные лодки как нож острый чувствительный удар по престижу островитян и перспективам мирового морского владычества. Но наши то, наши каковы, слышали, Владимир Иванович?
Обычное дело, ревность, Семёнов аккуратно сложил секретные документы в портфель, подмигнул Непенину и продолжил диалог с начальством, сами посудите, Николай Иванович. Сидят офицеры Артурской эскадры в лагере для военнопленных, информация самая отрывочная, самураи как раз умеют хранить военные секреты. И тут такая новость какая — то жестянка нанесла серьёзные повреждения сильнейшему вражескому кораблю. Всем понятно, офицеры «Сома» получат повышение по службе, ордена, почести. Как не вспомнить, досадуя на пленение, о рыцарском кодексе и прочих благоглупостях? Не желали же русские офицеры поражения русскому флоту. Так, в сердцах вырвалось.
Понятное дело, в сердцах, вздохнул Небогатов, но чертовски жаль, когда такие дельные офицеры как Эссен, Григорович смотрят на меня, будто я у них украл чины и ордена.
Ваше высокопревосходительство, вступился за коллег Непенин, Николай Оттович высоко ценит ваши таланты.
Ценить то ценит, а «Цесаревич» не принял, предпочёл на Балтике миноносцы по шхерам гонять. Эх, господа, знаете чем хорош флот Черноморский? Тем, что у командующего не болит голова о наличии ледоколов. Сейчас февраль, а как бороться с обледенением и мыслей не возникает. Во Владивостоке в это время «Надёжный» самым главным кораблём флота числился!
Как же хочется на «Дежнёв», да ведь не отпустите, Семёнов испытующе посмотрел на командующего.
Не отпущу, подтвердил Небогатов, Александр Васильевич, конечно, не такой художник слова как вы, но уж описать «землю Санникова» сможет, даже не сомневаюсь. И потом, Владимир Иванович, если собрать всех жаждущих ломать вековые льды Арктики, боюсь, «Дежнёв» не вместит толпы энтузиастов. Нам же, Владимир Иванович, быть в постоянной готовности надлежит ЗДЕСЬ. Мало ли полыхнёт в Константинополе не сегодня так завтра и что? Упустить благоприятный момент, как десять лет тому назад во время Критского кризиса, когда уже делили Османскую империю, да так и не поделили…
Ситуация иная, Николай Иванович.
Не спорьте, адмирал отмахнулся от попытки начштаба возразить, ситуация нынче для России благоприятнее чем когда либо. Армия два года как победоносно завершила свою войну, наголову расколошматив япошек в Маньчжурии. Это мы, флот, подкачали, если уж быть до конца честными. Армейцы раздавили самураев, на десятилетие минимум обезопасив наши дальневосточные рубежи. Пока ещё подрастёт небитое непуганое поколение в Стране Восходящего Солнца. А флот Японии провёл компанию достойно, весьма достойно. Если бы не крайняя необходимость у Того переть на рожон в последние месяцы войны, получая известия о крахе сухопутных сил, рваться к Владивостоку через минные банки, через позиции затаившихся в засаде подводных лодок…
Так вот, вырвался из «плена минувшей войны» Небогатов, на сегодня российская армия самая подготовленная, самая повоевавшая. Государь поступил очень мудро, повысив в званиях молодых, отличившихся офицеров и оставив на военной службе лучших унтеров, проведя их как подпрапорщиков военного времени. И демонстративно направил служить понюхавших пороху бойцов в корпуса на западной границе. Ни у германцев, ни у австрияк такого подготовленного офицерского состава нет, суетятся теперь колбасники, адмирал коротко хохотнул и обращался исключительно к Непенину. Видимо с Семёновым такие беседы проходили постоянно и Николаю Ивановичу важна была реакция «свежего» собеседника.
От дел армейских к нашим, флотским. Пока нет эскадр дредноутов, самое время «истратить в дело» броненосцы, которые в одночасье из современных грозных кораблей превратились с появлением «Неустрашимого» в молодых полунемощных старичков. И тут либо 1908 год, либо 1909. Потому, Адриан Иванович и форсируем подготовку «Евстафия» и «Иоанна Златоуста», даже без противоминного калибра пустим их в дело. А касательно Колчака поутру получена свежая телеграмма, испытания «Семёна Дежнёва» переходом из Англии и ломанием ледяных полей в Белом море признаны успешными. Александр Васильевич, опираясь на дневники и работы Степана Осиповича, утверждает, что новый ледокол значительно превосходит по мощи и потенциалу «Ермак».
Удивительно, что джентльмены построили такой прекрасный корабль, Семёнов ловко поймал карандаш, нацелившийся покинуть стол, я, честно говоря, ожидал саботажа или скрытой диверсии в машинах или корпусе. Уверенное прохождение Северного морского пути в одну навигацию изрядно осложнит жизнь стратегам с Уайтхолла.
Пока мы союзники, а с учётом быстрого роста германских эскадр, союзники на долгие годы вперёд.
Простите, ваше высокопревосходительство.
Можно по имени отчеству, разговор хоть и касается службы, исключительно неформальный, товарищеский.
Хорошо, Николай Иванович, Непенин всё ещё волновался, как же, собеседник полный адмирал, победитель японцев, народный герой, но если британцы обеспокоены наращиванием военно — морской мощи Германии, они кровно заинтересованы в том, чтобы значительные силы русского флота оставались в Балтийском море. Тогда Тирпицу придётся дробить силы, оставляя пусть и меньшую, но весомую часть кораблей линии против Балтфлота России.
Не ошиблись, не ошиблись вы, Владимир Иванович, внезапно возликовал командующий Черноморским флотом, хорошего командира для «Кречета» подобрали! Нам стратеги во как нужны! Больше чем орудия главного калибра, больше чем ввод в строй «Евстафия» и «Иоанна…». А вы не скромничайте, Адриан Иванович, чай не красна девица, а боевой офицер, будущий адмирал. Вам в ближайшие годы водить эскадры, строить города и базы флота хоть на Севере, хоть на юге знойном. Ступайте на мостик, распорядитесь ворочать обратно в Севастополь. Да, обратите особое внимание как «Жуткий», «Жаркий» и «Завидный» воспримут сигналы с флагмана. Изрядный конфуз приключится, если потеряются в ночи. Командиры там молодые, неопытные, «на вырост» поставленные…
Июньская «Большая адмиральская говорильня» (так, юморно и, по сути верно окрестил писатель Семёнов «Большое совещание», созываемое генерал-адмиралом великим князем Александром Михайловичем) без командующего Черноморским флотом пройти никак не могла.
Поворчав, Небогатов приказал готовить свой поезд, куда и «загнал» помимо штабистов и охраны, большую группу инженеров с черноморских верфей. На Совещании речь пойдёт о «Большой кораблестроительной Программе», самое время умникам из Николаева и Севастополя пообщаться с балтийскими коллегами.
Тем более «черноморская» школа корабелов «имела, шо сказать за русские дредноуты»…
Когда благодаря настойчивости Николая Ивановича, обратившегося напрямую к императору, на «Евстафии» и «Иоанне Златоусте» в самый последний момент поменяли вооружение и вместо четырёх восьмидюймовок, четырнадцати трёхдюймовок и торпедных аппаратов разместили на «последних черноморских броненосцах» по дюжине 120—миллиметровых орудий, симпатий у питерских бюрократов к «выскочке» Небогатову явно не прибавилось. А поскольку инициатором установки на «Евстафии» и «Иоанне» четвёрки 203—мм орудий вместо 152—мм был сам Александр Михайлович на тот момент «скромный» контр-адмирал а ныне генерал-адмирал, и именно его начинание комфлота похерил, объяснив сие нежеланием путаться с разнокалиберьем на ударных кораблях эскадры, все ждали грозы. Однако ж великий князь резоны адмирала принял, лишь махнув рукой и заявив: «Там, на месте, виднее»…
И хотя лишившиеся восьмидюймовок броненосцы не «выпрыгнули» из воды, экономию веса «съело» усиление бронирования боевой рубки и противоминной артиллерии, черноморские корабелы необычайно оживились и завалили командующего десятками прожектов по усовершенствованию линейных кораблей на завершающем этапе постройки.
А так как уже в октябре — ноябре (с точной датой ещё не определились) Николаевское и Лазаревское адмиралтейства торжественно заложат «императриц», первую пару дредноутов Черноморского флота, то Небогатов и решил вывезти умников в столицу, для обмена опытом с балтийцами.
Расположившись в «адмиральском» вагоне Небогатов и Семёнов кликнули вестового и попросили чаю, да покрепче. В дороге предстояло изрядно поработать, доклад командующего Черноморским флотом флотское начальство заслушает с огромным удовольствием. Наверняка будет и государь. Адмиралы зашуршали документами. Да, Владимир Иванович получил орла на погоны в первых числах мая, что вызвало немало толков и пересудов ждали, что Семёнов станет адмиралом в декабре, но вот подзатянулось производство почти на полгода.
«Знающие люди» поговаривали такая «пауза», дело сугубо политическое, ведь писатель Семёнов по популярности как бы даже и не превзошёл классиков. Первые два тома трилогии «С Японской в Крымскую» где рассказывалось о том, как Вторая Тихоокеанская эскадра попала в полосу тумана в Северном море и перенеслась из 1904 года в 1854, в самый разгар Крымской войны постоянно допечатывались и разошлись почти миллионными тиражами в России. Нарасхват шли книги фантаста — мариниста также и в большинстве европейских стран и САСШ.
Небогатов загодя, едва прочитал журнальную версию о «переносе эскадр» просил Семёнова всё переделать, в связи с соображениями высокой политики. И тот не подвёл. Первоначальный вариант был существенно переработан и Вторая ТОЭ «провалилась» в 19 век не из Ван Фонга, а аккурат перед «Гулльским расстрелом». Соответственно и командовал «путешественниками во времени» не Небогатов а Рожественский. Зачем Николаю Ивановичу ещё и Лондон рушить? Вот Зиновий Петрович пускай повоюет. И Рожественский, прямо скажем, не подвёл. Как только стало понятно эскадра из четырёх «бородинцев», плюс транспорт «Анадырь», плавмастерская «Камчатка» и крейсера «Дмитрий Донской» и «Аврора» «провалились» на полвека, Рожественский из романа дал приказ возвращаться в Петербург. Когда император Николай Павлович узрил на рейде такую силищу, Божиим промыслом посланную России в тяжкую годину испытаний, то тут то всё и началось завертелось…
В романе Семёнова вскоре Лондон лежал в руинах, Париж трепетал, а Константинополь и Сардинское королевство сдались, уповая лишь на милость победителя…
Якобы недовольство союзников (кому приятно читать, как русские броненосцы раскатывают в хлам твою столицу, топят флот, пусть даже и в фантастическом романе) и заставило царя придержать производство Семёнова в чины адмиральские.
Однако ж, «опала» была недолгой и начальник штаба Черноморского флота контр-адмирал Владимир Иванович Семёнов ныне был преисполнен самых радужных планов касаемо овладения Проливами, на этот раз в реальности, а не на страницах фантастических книг.
Разведка, которую флот вёл в том числе и самостоятельно, опираясь на сведения дружественно расположенных к России христиан Османской империи, докладывала о неспособности султана Абдул Хамида Второго контролировать ситуацию даже в столице. Вот — вот армейцы должны свалить властелина исламского мира, но младотурок сдерживали дипломаты как Франции и Великобритании, так и Германии и Австро — Венгрии, полагающие, что едва султан удалится на покой, Россия найдёт повод (или придумает, что по сути одно и то же) и начнёт штурм Босфора.
И, надо сказать, его императорское величество Николай Второй, все основания так думать давал. На Балтике в настоящий момент остались только грозные, вот — вот готовые войти в строй гиганты «Император Павел Первый» и «Андрей Первозванный». К ним в придачу столицу империи охраняли броненосцы береговой обороны, успевшие изрядно попутешествовать под флагом Небогатова: «Сенявин», «Апраксин», «Ушаков» и выкупленный у японцев «Варяг».
Прочие же «кили», пройдя спешный ремонт, ушли в Средиземное море и море Баренца.
«Полтава» ожидаемо стала флагманским кораблём Северного флота, с базированием на Романов — на — Мурмане, а «Сисой Великий» и «Наварин», получив по восемь гаубиц вместо среднего калибра, стали едва ли не самыми ценными кораблями ушедшей в Средиземное море Балтийской эскадры.
А если ещё учесть шесть новейших броненосцев: «Ретвизан», «Цесаревич», «Орёл», «Слава», «Бородино», «Суворов»? А к ним добавить отряд из «Пересвета», «Победы» и «Осляби»?!
Было от чего нервничать стратегам с Уайт — холла. Россия запросто могла и Дарданеллы взять, не то что Царьград отвоевать.
Интересно получается, Владимир Иванович, Небогатов отложил очки и посмотрел на начальника штаба, по разведывательным данным, которые нам отсылают из столицы, большинство великих держав заранее смирились с грядущим распадом Турции и захватом Российской империей Босфора. Но вот за выход в море Средиземное, а точнее, даже, в Эгейское, предстоит ого как побороться. И пока непонятно с кем. И англичане и немцы и французы, не говоря уже о итальянцах и австрияках выражают обеспокоенность поползновениями России.
С британцами как раз всё ясно. Если они контролируют выход из Мраморного моря в Эгейское, а Россия забирает Босфор, то Чёрное море становится нашим внутренним, расходы на Черноморский флот, оборону побережья и обустройство военных баз резко падают. Следовательно, произойдёт перераспределение флотского бюджета в пользу Балтики, чего джентльмены очень упорно от его императорского величества и добиваются.
Хм. Допустим. Допустим, ваше превосходительство, Небогатов покосился на погон контр-адмирала, заметил, как Семёнов проследил его взгляд и чуть — чуть, самую малость, зарделся (не чужд честолюбия Владимир Иванович, это хорошо) но тогда скажите, как вам видится возможное противостояние с союзниками? Насколько далеко позволит нам зайти Петербург, не удержат ли флот и армию за хлястик, в полушаге от занятия Константинополя, как в 1878 году?
Нереально, Николай Иванович. Простите, но нереально ни туркам, ни питерским сановникам остановить наших морпехов, поддержанных Черноморской эскадрой. И не питают в Антанте иллюзий, что Россия ограничится лишь «закупоркой» Босфора и устройством в северной его части укреплений. Нет конечно, рванём мы и далее на Константинополь. А вот там уже можем и завязнуть и в это время французы и британцы подводят эскадры, «запечатывают» минами и броненосным флотом Дарданеллы и призывают к мирному урегулированию конфликта. На то и расчёт у союзничков, представить Россию страшным агрессором, напугать старенького Франца Иосифа, а в идеале — стравить Вену и Петербург, чтоб не в Европе полыхнуло, чтоб подальше от Франции. Когда начнётся на Балканах взаимное перемалывание славянских и германских корпусов, тогда галлы и бритты могут спать спокойно.
Браво, Владимир Иванович! Всё чётко изложили! Но мой приказ будет таков свои соображения на «большой адмиральской говорильне» не высказывайте! Помалкивайте. Пускай Брусилов отдувается, мы со Львом Алексеевичем партию расписали до последней ноты. Не держатся тайны в российской армии и флоте, всё утекает в разведывательные отделы генеральных штабов иных держав. Потому, господин контр-адмирал, молчим, киваем и во всём соглашаемся с Брусиловым.
Кстати, Николай Иванович, а как вам назначение сухопутного Брусилова командиром корпуса в Одессе?
А что, надо и старшему брату отличиться, рассмеялся комфлота, не попал генерал на Хоккайдо, пропустил полковника Васильчикова в герои, так сейчас, Бог даст, поучаствует Алексей Алексеевич во взятии Царьграда! Я ему зла ни тогда ни сейчас не желал и не желаю, пускай делает карьеру «лошадиный Брусилов».
Боюсь, Николай Иванович, ограничится всё разговорами, как во время «Критского кризиса».
Нет, Владимир Иванович, БУДЕТ ДЕЛО! Я с государем дважды встречался в последние три месяца, великий князь Александр Михайлович также настроен решить вопрос с Проливами пока не появились эскадры дредноутов во флотах мира.
Когда такое было одиннадцать боеготовых современных броненосцев в Средиземноморской эскадре и ДЕСЯТЬ в Черноморской эскадре! И пускай на Чёрном море четыре броненосца вооружены исключительно гаубицами и к противостоянию с вражескими кораблями не рассчитаны, но пусть враг попробует прорваться к «Чесме», «Синопу», «Двенадцати Апостолам» и «Екатерине Второй» через СЕМНАДЦАТЬ русских броненосцев, готовых погибнуть в узостях проливов, но и врага утащить на дно? Не пойдут на бой и размен ни союзники по Антанте, ни итальянцы — немцы — австрияки. Тем более Италия начала почву прощупывать на сближение с Антантой. Больше рассчитывает Рим получить от Парижа — Лондона — Петербурга, нежели чем от Берлина — Вены. И ведь получит, помяните моё слово, получит!
Простите, Николай Иванович, Семёнов нервно прошёлся по просторному салону штабного вагона, я всё понимаю, но не верю. Не верю, что удастся соблюсти секретность. То как тщательно вы храните тайну перевооружения четвёрки «старичков» гаубичной артиллерией, вызывает уважение. Но враг то не дремлет, наверняка и среди ремонтных бригад и среди экипажей есть болтуны, или хуже того вражеские агенты. А путь пушек, прибывших в Севастополь тоже можно проследить. И потом, когда вот — вот рванёт в Константинополе, зачем высшим чинам флота собираться в Петербурге? Можно и в Севастополь прокатиться, заодно государь бы ввёл в строй «Евстафия» и «Иоанна», они ж уже полностью боеготовы, незначительные недоделки не в счёт.
Не разочаровывайте, ваше превосходительство, Небогатов встал и подошёл к портрету императора, Владимир Иванович, я только что услышал блестящий анализ положения дел в военно — политической сфере в вашем изложении. Всё верно сказано! Абсолютно верно! Друзья — союзники матушке России, как Каштанке какой, кидают кусок мяса на верёвочке, в виде Босфора. А как заглотим, обратно потащат. Коалицию создадут из европейских держав, чтоб только не отдать Проливы, а в идеале развязать Большую войну на периферии, на Балканах, вовлечь кайзера в помощь Турции и Австро — Венгрии. Натравить германский мир на Россию, устроить «дранг нах остен»!
А потому, продолжил комфлота, выбраны мы с вами государем на почётную роль, героев. А герои, как известно, после свершения подвига сходят со сцены. Мне государь намекал на чин генерал-адмирала и графский титул, в случае успеха, вы же, Владимир Иванович, эполеты контр-адмирала уже получили. Задача у нас делать дело, не слушая самых грозных окриков из Петербурга. И оправдание есть закусил удила адмирал Небогатов, решил войти в историю, отдаёт приказы самочинно.
Отставка в любом случае, Семёнов подошёл к командующему, успех, неуспех, неважно?
Точно так, старого чёрта Небогатова пора задвигать куда подальше, а вас, Владимир Иванович решено сдать «за компанию». Очень уж вы своим творчеством разозлили пэров, сэров и лордов. Как же, адмирал Рожественский на развалинах Лондона диктует условия мира «бывшей владычице морей». Кто ж такое стерпит, даже в фантастическом романе?
Да, в Германии книга вышла тиражом в двести тысяч, издатель пишет, ажиотаж небывалый. Сам Вильгельм рекомендует роман к прочтению, готовится дополнительный тираж ещё в сотню тысяч. Оттого и такой нерв в Лондоне.
Его величество, Небогатов кивком указал на изображение суверена, так и сказал при последнем разговоре: «Семёнов не пропадёт, миллионы наживёт как писатель, граф Толстой обзавидуется»…
Что ж, стать крайними? Так не привыкать, Николай Иванович. Вспомните май 1905 года, тогда тоже казалось куда ни кинь, всюду клин. А ведь выскочили, выкрутились как — то!
За что ценю адмирала Семёнова, так за безудержный оптимизм, рассмеялся Небогатов, быть вам, Владимир Иванович на Средиземноморской эскадре. Как из Петербурга вернёмся, сразу уйдёте на «Кречете» через Проливы. И как только государь и генерал-адмирал отправятся в Романов — на — Мурмане, торжественно учреждать флот Ледовитого Океана, тогда, полагаю, всё и случится…
В столицу империи поезд с черноморцами прибыл ранним утром. «Большое совещание» планировалось провести в два дня, причём начать адмиралы должны под председательством великого князя Александра Михайловича, а император появится перед руководством флота на второй день.
Господа, генерал-адмирал Романов в начале своей речи заметно нервничал, три года прошло с победоносного завершения войны с Японией. И хотя за это время флот Российской империи не прирос сколь — нибудь крупными кораблями, но в этом году войдут в строй «Андрей Первозванный» и «Император Павел Первый» на Балтике, «Евстафий» и «Иоанн Златоуст» на Чёрном море. В 1907 году открыто отделение Морского Корпуса во Владивостоке, также заработал Владивостокский судостроительный завод, который в этом году приступает к изготовлению серии минных крейсеров, приспособленных для плавания на тихоокеанском театре. К сожалению из — за многотысячевёрстных расстояний командующий Тихоокеанским флотом вице — адмирал Бухвостов не присутствует сегодня в этой зале, но поверьте, господа, дальневосточникам есть чем похвалиться.
Из приятного, в следующем году в состав Балтийского флота войдёт броненосный крейсер «Рюрик», наследник славных традиций героического предшественника.
Год же 1908 от Рождества Христова для флота Российской империи ознаменуется двумя великими событиями. В скором времени его императорское величество объявит в Романове — на — Мурмане о зарождении четвёртого флота России Северного флота, каковому надлежит охранять наши северные рубежи и проводить караваны через Берингов пролив. Сейчас идут изыскания и Александр Васильевич Колчак отбыл из Диксона на восток, планируя на ледоколе «Семён Дежнёв» пройти Северным морским путём в одну навигацию. И, господа, ещё одна радостная новость. Завершена модернизация верфей и в октябре, самое позднее в ноябре этого года будут заложены первые российские дредноуты проекта российских же инженеров!
Далее Александр Михайлович пустился в пространные рассуждения, сравнивая отечественные линейные корабли с зарубежными аналогами, особо упирая на замечательные свойства пушек Обуховского завода, которые непременно дадут преимущество эскадрам могучих исполинов под андреевским флагом. Семёнов, подготовленный к «большой адмиральской говорильне» беседой с Небогатовым, сидел молча, острых вопросов не задавал, чем удивил младшего флагмана Балтийского флота контр-адмирала Эссена.
Странно, Владимир Иванович, осторожно, как гимназист на уроке, практически не шевеля губами, шепнул балтиец черноморцу, ни вы, ни Небогатов слова против не молвили, внимаете генерал-адмиралу аки пророку. Неужто всем довольны, со всем согласны? Хотя, ныне весь Балтфлот в вашем подчинении в Средиземном море. Даже в японскую такой концентрации сил не было ни в Порт — Артуре, ни во Владивостоке.
Семёнов улыбнулся, Эссен числился в любимчиках самого государя и с великим князем конфликтовал. А тут ещё на Балтике остались только лишь броненосцы береговой обороны и «сырые», спешно «доводимые до ума», новёхонькие, но уже безнадёжно устаревшие громадины «Андрей» и «Павел». И Николай Оттович запросился в Романов — на — Мурмане, куда с «Полтавой» ушли четыре минных крейсера. Однако царь оставил Эссена в Кронштадте, направив «медведей и моржей писать портреты» контр-адмирала Игнациуса. И хотя к назначению Василия Васильевича «владыкой Севера» Небогатов не имел отношения, Эссен счёл это происками «небогатовской клики»…
Правда к Семёнову герой Порт — Артурской эпопеи, командир «Севастополя» относился хорошо, оба они дрались в составе Первой Тихоокеанской, были учениками Макарова, море любили, служили честно, с огоньком, а не так, чтоб лямку тянуть. Потому при редких встречах и разговаривали откровенно, обсуждая будущее флота. Но сегодня, увы, открывать карты перед товарищем нельзя.
В точку, Николай Оттович, прошептал ответно нашчтаба Черноморского флота, какое тут недовольство, когда считай вся морская мощь империи под рукой. Ну что там на Балтике осталось? Тихий океан тоже не в счёт, тем более Север. Сейчас две эскадры Черноморского флота краса и гордость России. Не желаете к нам, выбирайте любой броненосный отряд, Николай Иванович с превеликим удовольствием вас утвердит начальником.
Эссен сердито засопел. То, что боевого офицера с безукоризненной репутацией некие «тёмные силы» пытаются натравить на национального героя, адмирала Небогатова, заговорили ещё в 1906 году. Понятно, каперангу, а теперь вот контр-адмиралу такие «сплетни» докладывали и бравый моряк испытывал дискомфорт, всё — таки заслуг у Небогатова хватало. Но «артурцы», отбиваясь от насмешек за затопленные, сданные японцам корабли, предсказуемо группировались вокруг Эссена и Григоровича, дабы уж совсем не сникнуть и сгинуть под прозвищем «пещерным адмиралов», не остаться в истории в ранге «НедоКорниловых и НедоНахимовых».
Господа, великий князь укоризненно посмотрел на перешёптывающихся адмиралов и даже головой покачал сокрушённо, совсем как учитель словесности в гимназии. Семёнов и Эссен мимикой показали как им стыдно, и что они более не будут мешать докладчику.
Русско — Японская война преизрядно «омолодила» адмиральский корпус. Сначала из Владивостока Небогатов начал рьяно продвигать молодых и энергичных каперангов, всячески подчёркивая, что «старикам» сложно поспевать за постоянно изменяющейся обстановкой, сутками бодрствовать, выслушивая донесения с радиотелеграфа. Царь к мнению заслуженного флотоводца «прислушался», заодно, вместе с «дядей Алексеем» отправив в отставку немало «заслуженных» адмиралов.
Им на смену пришли вчерашние командиры крейсеров и броненосцев, быстро росли в чинах и лихие миноносники, а отчаянные офицеры подводники чаще прочих получали очередные и внеочередные звания его величество с особым удовольствием отличал «ныряльщиков»…
На совещании в основном присутствовали контр-адмиралы и капитаны первого ранга. Вице — адмиралов всего пара «затесалась», да Небогатов единственный полный адмирал, сидел насупившись и что-то строчил в блокнот, готовясь к выступлению.
Николай Иванович, прошу, пригласил великий князь командующего Черноморским флотом.
Победитель Того и Камимуры прошёл к кафедре и, хмуро посмотрев на участников совещания заговорил. Семёнов, хорошо знающий «Старика», сразу понял Николай Иванович всё согласовал с генерал-адмиралом и будет усиленно «наводить тень на плетень», всячески уводя внимания от дел «босфорско — черноморских».
Ваше Высочество, господа, здесь собрались исключительно профессионалы своего дела и, полагаю, нет нужды говорить о том, что флот Российской империи стоит перед революцией, революцией в судостроении, что ж вы так занервничали?
Мой подробный доклад состоится завтра, адмирал кивнул на портрет императора, в присутствии государя, а сейчас хочу лишь кратко рассказать о своём видении развития флота и так сказать, «спровоцировать» вас, вызвать на некий спор, чтоб по задаваемым вопросам уточнить наиболее узкие места, наиболее заскорузлые, застарелые проблемы, каковые необходимо разрешить немедля. Например, вопрос по жалованью сверхсрочникам. Удержать на службе лучших комендоров и машинистов дело архиважное!
Итак, господа, Небогатов нервно постучал по кафедре зажатым в правой руке карандашом, через несколько месяцев, осенью 1908 года Россия станет полноценным участником дредноутной гонки. Заложить и построить шесть килей враз задача невероятно сложная. А ведь ещё надо выстроить корабли и быстро и качественно, чтоб не устаревали они на стапеле, хоть лет пять послужили без приставки «устаревшие»…
После окончания войны с японцами, уже с 1906 года оживилась промышленность, заработали заводы, фабрики, революционное брожение закончилось и страна получила возможность спокойно развиваться. Многие видят в том заслугу флота, добившегося на заключительном этапе войны определённых успехов, даже думские политиканы не против ассигнований на строительство отечественных дредноутов, хотя влетят нам «севастополи» в немалую копеечку…
Ещё бы думцы протестовали. Пример несчастного Родичева по сию пору перед глазами, кинул реплику великий князь. Адмиралы сдержанно хохотнули, мордобой учинённый в стенах российского парламента депутатами, отставными матросами — тихоокеанцами, лидеру думских кадетов, как обтекаемо и не без изящества выразился царь, «снял все вопросы по финансированию флотских программ».
Увы, ваше высочество, докладчик невесело улыбнулся, если бы всё зависело от пинков и оплеух, так не шесть, а дюжину дредноутов заказали бы. Но возможности у державы не безграничны, кроме флота есть и армия со своими нуждами. Без иностранных займов, проводить подготовку к «Большой войне» не удастся. И я не про мифических турок сейчас, Небогатов посмотрел в зал, нет. Германия и Австро — Венгрия взяли курс на противостояние с Россией, в Вене прорабатывается вопрос о строительстве «Большого флота», такого чтоб не просто удерживать и охранять побережье, а существенно «побить горшки» в колыбели человеческой цивилизации Средиземноморье. Италия в данный момент «шатается». И противоречий с австрияками полно и на турецкие колонии облизываются наследники Римской империи, но есть шанс, господа, немалый шанс отвратить Италию от Тройственного союза. Потому и пошли балтийские броненосцы в моря тёплые, до 1909 года там пробудут. Уж простите, Иван Константинович, но тут чистая политика. Высокая политика, а не желание Небогатова «подгрести всё под себя».
Командующий Балтийским флотом, вице — адмирал Григорович, закивал, всем видом своим показывая, как он понимает важность и необходимость поддерживать мощью эскадр политические амбиции державы российской.
Семёнов вдруг понял, осознал ответственность, «упавшую» на их с Небогатовым плечи. Похоже, «босфорская комбинация» затеяна таким узким кругом, что большинство её участников используется «втёмную». Царь, генерал-адмирал, командующий Черноморским флотом, вот ключевые фигуры по разрешению проблемы Проливов. И он, начальник штаба, соратник Небогатова, совсем недавно посвящён в эту тайну. Нет, не так ТАЙНУ!
Бряцание России оружием и громогласные страдания о «братьях — славянах» стонущих под турецким игом и гнётом стали уже дежурными. Со времён Критского кризиса много воды утекло, а ведь тогда шансов на развал и раздел «наследства» Османской империи было ничуть не меньше, нежели чем в 1908 году. Но десятилетие тому назад обошлось и турки, похоже, уверовали, что и далее пойдёт по схожему сценарию: грозные дипломатические ноты из Петербурга, «накачка» славянофильской общественности в Москве и Питере и, как следствие, получение очередного кредита от союзников французов. Галлы не первый раз таким нехитрым способом «затыкали рот» воинствующим русским генералам и великим князьям, обращали их внимание с южного направления на западное, с Царьграда на Берлин…
Посему ежегодный «разгром» турок в газетах и на манёврах уже давно никого не пугал, но, в этот раз всё случится всерьёз. И он, скромный контр-адмирал Владимир Семёнов, чин адмиральский получивший авансом, за активное участие в планируемой авантюре по овладению Босфором и Дарданеллами, владеет ЗНАНИЕМ, наряду с императором, великим князем Александром Михайловичем и командующим Черноморским флотом. Войне быть!
И развязать войну, отдать приказ придётся ему Николаю Ивановичу Небогатову, невысокому, полному, больше похожему на какого — нибудь инспектора народных училищ, чем на прославленного адмирала, победителя японцев.
Император же, «посмотрев со стороны», примет решение если дело пройдёт удачно, без последствий и ультиматумов великих держав, отправит самодержец Небогатова сотоварищи в почётную отставку, может и правда, даст генерал-адмирала «в утешение». А если начнётся «пробуксовка» в сей авантюре, что-то не сложится, не так пойдёт быть Николаю Ивановичу козлом отпущения. Без каких либо кавычек крайним. В принципе, версия, что на старости лет знаменитому адмиралу захотелось войти в историю взятием Константинополя и он, превысил свои полномочия, отдал приказ флоту, идущему с чисто демонстративными целями к Босфору на штурм, вполне сойдёт при неудаче, не приведёт к большой войне. Небогатов чрезвычайно популярен «в европах», многие его даже считают, чуть ли не вероятным военным диктатором России в будущем. Чёрт, наверняка такие слухи загодя распускает охранка!
Семёнов нервно сцепил кисти рук в «замок» и заставил себя вслушаться в «пустозвонство», он — то знает, что это не более чем отвлекающий манёвр, начальства. Меж тем два командующих сильнейшими флотами Российской империи живо полемизировали, рассуждая о перспективах глубокосидящих линейных кораблей на балтийском мелководье.
Григорович и Небогатов как опытные фехтовальщики обменивались «уколами», великий князь, слушая адмиральскую перебранку, блаженно щурился, ну точно кот на крынку сметаны. А контр-адмиралы и капитаны первого ранга оживлённо шушукались, «переваривая» аргументы «балтийца» Григоровича и «черноморца» Небогатова…
Иван Константинович, осадка «севастополей» уйдёт за тридцать футов, что бы там корабелы не обещали, перегруз бич флота российского. Да оставь дредноуты на Балтике, они все банки пропашут, на потеху чухонским рыбакам. Вы про необходимость на Северном флоте держать ледоколы упомянули, так на Балтике буксиры надо держать, по паре на каждый дредноут! Нет, только постройка и перевод «севастополей» в Романов — на — Мурмане!
Вам волю дай, Николай Иванович, вы столицу вообще без прикрытия с моря оставите. А случись со стороны противника десантная операция? Если враг, используя мощь морской артиллерии расколотит сухопутные батареи, прогрызёт тральными караванами минные позиции и войдёт в Неву? Подводные лодки на мелководье, простите, тоже применить затруднительно!
Отнюдь! В Финском заливе должно действовать специально созданной эскадре, условно назовём её «Эскадра обороны Финского залива». Запросто можно построить дешёвые, сильно забронированные броненосцы береговой обороны исключительно с 8—10 орудиями главного калибра, с осадкой в 20—25футов, не более. По паре минных крейсеров к каждому такому «прибрежному дредноуту» приставить для охраны от неприятельских миноносок и подводных лодок, и достаточно. И вооружённые современными орудиями эти дешёвые и пускай не скоростные (зачем в заливе скорость) корабли удержат врага на удалении, не пропустят через Минно — артиллерийскую позицию.
Мало нам «поповок», так «небогатовки» предлагаете строить!
Да хоть как назовите, Иван Константинович, Небогатов расхохотался, главное, чтоб толк был. Не вижу я для глубокосидящих, в 25000 тонн водоизмещения линкорах применения в Финском заливе. На Север их! На Север!
Когда нервный, суматошный день близился к завершению, два адмирала, два соратника Небогатов и Семёнов пили чай в адмиральском вагоне. Николай Иванович категорически не захотел перебираться из уютного салона в великокняжеский дворец, отговорился бессонницей на новом месте, хотя Александр Михайлович и приглашал в гости.
Взвод охраны неусыпно бдил, наблюдая за отогнанным в «царский тупик» составом. Служба такая чтоб ни одна революционная падла бомбу не заложила под вагон. Поэтому, зная что посторонние и на сто шагов не подойдут, адмиралы говорили без опаски.
Как мой бенефис, убедительно или таки закрадывались сомнения?
Вам в театре выступать, Николай Иванович. А то и, простите, в цирке. С Григоровичем сцепились намеренно, чтоб о Средиземноморской эскадре и речи не заходило?
Точно так, Владимир Иванович, точно так. Угадали.
Не угадал, а знал. Прочие же участники совещания, за исключением генерал-адмирала, разумеется, свято уверились, что вы спите и видите дредноуты отобрать у балтийцев. Наверняка это сегодня новость под номером один во флотских компаниях.
И прекрасно, и замечательно. А с Григоровичем уж как — нибудь да договоримся. Верно, ваше превосходительство?
Так точно ваше высокопревосходительство!
А давайте — ка по пять капель коньяка на сон грядущий, Владимир Иванович. Более ни — ни, всё — таки завтра государь почтит Совещание своим присутствием. А немножко в самый раз. Для нервов…
От нервов.
А, да какая разница…
Азарт, с каковым черноморцы взялись за подготовку к овладению Проливами и Константинополем, обнадёживал. Турки уже устали бояться в самом деле, три года как Османская империя живёт в каждодневном ожидании русской эскадры у Босфора. Безумные дервиши на базарах и одетые по последней европейской моде сановники одинаково страшно пророчили непременное нападение России, удачно закончившей дальневосточную войну и даже направившей на Чёрное море победоносного адмирала Небогатова.
«Молния» об ультиматуме младотурок султану и беспорядках, погромах в Царьграде застала командующего Черноморским флотом 27 июля в два часа пополудни на мостике «Потёмкина». К вечеру пришли ещё несколько телеграмм от агентов флотской разведки из Вены, Парижа, Константинополя, Софии. Засим непонятно кто, то ли Абдул Хамид, то ли младотурки закрыли Проливы.
Вводная с прекращением судоходства в Проливах, многократно обыгрывалась на штабных учениях. Ещё бы, диверсия против российской экономики, почти «казус белли».
Получив от самодержца шифрованную, но полную решительности и оптимизма депешу, нерелигиозный в общем — то Небогатов полчаса отстоял у икон. Вот он, момент истины.
То, что контр-адмирал Семёнов и генерал — майор Васильчиков пришли на «Кречете» в Севастополь, командующий воспринял как добрый знак.
Владимир Иванович, Сергей Николаевич, несказанно рад, что проскочили вы в Чёрное море. Большое дело начинать с испытанными соратниками куда как спокойнее.
Неужели начинаем, ваше высокопревосходительство?
Да, Владимир Иванович. Более медлить и метаться, как в 1897 году не станем. Даже если придёт «стоп — приказ», а зная «решительность» государя сие не исключено, я не подчинюсь. Объявляю вам, господа, что операция «Босфор» начата. Сергей Николаевич, весьма кстати вы решили навестить старика. Вторая Черноморская эскадра так и останется в Эгейском море в счастливом неведении о происходящем ЗДЕСЬ. Только после первых залпов на Босфоре информация о захвате Проливов будет явлена миру. Первая эскадра Черноморского флота выходит на учения, а броненосцы второй, Средиземноморской эскадры, отстаиваются у греков. Шпионы, отслеживающие активность Беклемишева будут разочарованы. А мы ударим, не ставя в известность средиземноморцев, глядишь и выиграем хотя бы полсуток.
Семёнов понимающе кивнул. «Добрые союзники» англичане подсчитали возможности Германии по строительству дредноутного флота и ужаснулись. Для Лондона ныне не Петербург, Берлин главная заноза. Контр — адмирал нередко сиживал в компании офицеров мальтийской эскадры и знал, британцы уверены в превосходстве флота, мощи своих броненосных эскадр вплоть до 1912 года. А вот далее начинается самое интересное вступать в открытое противостояние с Германией, которая к тому времени преизрядно «наштампует» современных линейных кораблей, джентльмены планируют не один на один, а непременно привлекая союзников. Так, французы должны направить сильную эскадру в Канал, а Россия балтийскими дредноутами должна отвлекать часть сил Флота Открытого Моря на себя. Эгоизм англичан общеизвестен и то, что силами союзников Лондон намерен «рулить» как своими, Владимира Ивановича злило неимоверно. Оттого, по правде говоря и подверг в своём фантастическом романе Лондон бомбардировке кораблями эскадры Рожественского, «провалившимися» из 1904 года в 1854.
Ну да ладно, поглядим, как запоют лорды в Адмиралтействе сейчас, когда русские двенадцатидюймовки начнут громить батареи турок на Босфоре.
Распоряжения командующего исполнялись с необычайным воодушевлением, всяк понимал настал ЭТОТ ЧАС!
Небогатов выведя флот в море, якобы для стрельб главным калибром на «Евстафии» и «Иоанна Златоусте», принимаемых в казну со значительным опережением, даже без противоминной артиллерии, оставался на «Потёмкине», куда и вызвал Семёнова с Васильчиковым.
Итак, господа, начинаем 1 августа. Вы начинаете. Морская пехота грузится на пароходы «Князь Горчаков» и «Бахчисарай», а два батальона утрамбовывается на «Кречет» и «Очаков». Сергей Николаевич, вы на «Кречете» возглавляете передовой отряд десанта. Боеприпасов берите втрое, впятеро больше нормы. Владимир Иванович, за вами руководство на месте, у входа в пролив. Сейчас там скопилось под три десятка «купцов», по преимуществу российские, но есть и иных держав флаги. Потому появление «Горчакова» и «Бахчисарая» удивления не вызовет. Разведчики доносят в Стамбуле бардак и грабежи, шаткое равновесие между сторонниками Абдул — Хамида и революционным офицерством. Следовательно, самые хитрые чиновники и генералы предпочтут высиживать и ждать, кто выиграет, дабы засим примкнуть к победителю. На случай, если турки всё — таки выведут «Гамидие» в Чёрное море и отсылается «Кречет». У Непенина лучшие артиллерийские расчёты, со всего флота отобранные, им и начинать. А отдать приказ, если такая нужда возникнет, предстоит вам, Владимир Иванович.
Будет исполнено, ваше высокопревосходительство, Семёнов зло и хищно улыбнулся.
Сергей Николаевич, Васильчиков вытянулся во фрунт, вашим орлам самая трудная задача, сделать всё, чтоб османские батареи замолчали. Понимаю, жертв среди десантников будет много, прошу вас не идти в первых рядах, руководите всей операцией с «Кречета» или с миноносца, который подойдёт к Босфору, координируйте атаки на все батареи. Желательно начать штурм одновременно во всех точках, но вряд ли так получится, главное когда началось, не останавливаться, выбивать прислугу у орудий, снайперских винтовок для вас не жалели. И, господин генерал — майор, приказываю самому в драку не лезть! Вся Морская Дивизия прибудет к проливу вместе с броненосной эскадрой, а до того «Очаков» и «Кречет» главная ударная сила передового отряда. Пускай сигнальщики с крейсеров отработают взаимодействие со штурмовыми ротами. Хотя, о чём я, эти вопросы вы давно отлаживали, лучше знаете, что почём.
— Ваше высокопревосходительство! Морская пехота сметёт башибузуков, поверьте! За два года только «больших» учений по десантированию состоялось полтора десятка. А ударные группы, те, кто начинает операцию, они тренировались в высадке и с пароходов и с миноносцев, а также со шлюпок, катеров и даже вплавь.
Вплавь? С мешками — поплавками что ли?
Так точно. И с плавающими мешками в том числе. Поверьте, Николай Иванович, один мой боец стоит десяти турецких. Не хвастаюсь, это факт. Первый батальон, он же ударный, предназначенный для внезапной атаки артиллерийских батарей, полостью укомплектован участниками высадки на Хоккайдо, там унтер — офицеров три четверти, по четыре снайпера, по два пулемёта на десантный взвод, а это 33 человека, с командиром считая. Прошу, все 14 десантных катеров разместить на «Очакове» и «Кречете», скрытно, конечно. На них и пойдут первые группы.
Но взвод же не умещается на катере, насколько я знаю, в два приёма надо перевозить, Небогатов испытующе посмотрел на генерал — майора.
Если людей перебросить, то помещаются, но десант на то и десант, что патронов, гранат требуется в десять раз более, чем обычной пехоте, потому второй рейс проходит больше как грузовой.
А, понятно. Катера на крейсера забросить не проблема, благо предусматривался такой вариант, есть куда ставить, к чему крепить. Но есть интересный нюанс. Флотская контрразведка ведёт одного шпиона, очень высокопоставленного, которого подумываем пригласить на «Кречет», чтобы он сообщил флот уходит на стрельбы, старик Небогатов старается угодить государю, в Романове — на — Мурмане флот Северный закладывающему. Дескать прекрасные результаты артиллерийских учений при участии «сырых» «Евстафия» и «Златоуста» покажут, что Небогатов не Чухнин, его корабли стрелять и точно попадать умеют. А коли тот шпион увидит катера на палубе, увы, не получится обмануть вражину.
Не вижу проблемы, ваше высокопревосходительство, Васильчиков поднял правую руку и с хрустом сжал кулак, тот агент наверняка и нужен то для передачи разовой, но очень важной дезинформации, а потом его ждёт арест. Так я гарантирую, передаст сведения предатель те, какие нам выгодны. Дабы сохранить жизни своих солдат, я продажную сволочь лично на куски резать буду. Сломаю его в минуту, даже не сомневайтесь.
Экий вы кровожадный, Сергей Николаевич, комфлота несказанно удивился мгновенной перемене, произошедшей с всегда уравновешенным Васильчиковым, а ещё Академию Генерального Штаба по первому разряду закончили. Пребывание на Хоккайдо здорово вас изменило. Сорвиголова какой — то, прямо башибузук! Но мыслите верно, тот предатель и нужен для единственной важной телеграммы. Сумеете сделать так, чтоб он не соврал, не подал знак хозяевам, что разоблачён? Тогда вам и карты в руки.
Сделаем, ваше высокопревосходительство. Арест произведут не жандармы, не контрразведка флота, а мои офицеры. И оставим негодяя в заложниках в расположении первого батальона. Если иуда уведомит хозяев условным знаком в телеграмме, или резиденту как то подаст условный знак, у него жилы вытянут те, кто стеречь останется, за погибших товарищей не пощадят. Не думаю, что продажная душонка стойко держаться будет и на смерть мучительную пойдёт.
Гм, даже не знаю как поступить. Всё — таки в Японии нахватались самурайских штучек, а, Сергей Николаевич? Признайтесь.
Вероятно, Николай Иванович. Когда, после подписания перемирия, пропал унтер — офицер Страшников и был найден через трое суток со следами жесточайших пыток, мои ребята ушли в ночь с одними ножами и из той японской роты, что на линии разграничения стояла, и где Страшников пропал, вырезали всех офицеров и унтеров, те как раз самураи поголовно были. И ничего, японцы промолчали, я также не дал ход делу.
М — да, грехи наши тяжкие, прославленный флотоводец как — то одномоментно «потяжелел лицом» и не сел, а скорее рухнул в кресло, Владимир Иванович, представьте генерал — майору данные по агенту и забудьте о сём. Касаемо начала операции к пяти утра 1 августа броненосная колонна подойдёт к Босфору, запас времени позволит немного притормозить перед проливом и потом ускориться, чтобы ровно в 05.00. выйти на маяк. К этому времени и должны одновременно пойти атаки десантных партий на батареи. «Очаков» полным ходом идёт в пролив, стараясь прорваться в Мраморное море, «Кречет» остаётся на входе в Босфор и топит все турецкие посудины, сбивает прицел батареям, ставит дымовые завесы, в общем, максимально шумит и начинает передачу на «Потёмкин» всего, что сигнальщики сумеют принять от десантников. Снарядов принять двойной комплект, угольные ямы заполнить наполовину. И посмотреть, нужно ли усилить трюмный дивизион для борьбы с вероятным затоплением от попаданий.
Жаль «Кречет» на расстрел выставлять, заметил Семёнов, замечательных качеств корабль, нам бы такой в Порт — Артуре.
А мне вас жаль, Владимир Иванович, и всех, кто на крейсере будет противостоять османским пушкам. Одна надежда, на бардак турецкий, на отсутствие слаженности и взаимодействия между частями корпуса, прикрывающего столицу. Гражданская война вот — вот разразится у турок, что ой как нам на руку.
Спектакль, разыгранный командующим в штабе флота, буквально «выталкивающего» в море «Евстафий» и «Иоанн Златоуст» должен был убедить соглядатаев, что ничего необычного не происходит. Подумаешь, решил выскочка Небогатов отличиться, утереть нос отставленному, проштрафившемуся Чухнину и расколотить все щиты на больших стрельбах, приуроченных к торжествам в Романове — на — Мурмане. Новый, четвёртый флот России создан указом его величества! И тут черноморцы удивят самодержца невероятным процентом попаданий. Щиты — мишени, нарочито сколоченные «на живую нитку», должны убедить сомневающихся боится Николай Иванович неудачи, потому и велел городить такие хлипкие конструкции, которые при близком разрыве развалятся. Ну когда сырые, необученные команды давали хороший результат? Да комендор должен сжиться, сродниться с орудием, особенно главного калибра!
Помощника военного прокурора Севастополя, Пахомова Геннадия Павловича, работающего на английскую разведку, «пригласили в гости» офицеры первого (Ударного) батальона Дивизии морской пехоты Черноморского флота. Не привыкшие разводить политес морпехи быстро убедили предателя «маякнуть» хозяевам именно то, что требуется Небогатову. Сломался военный юрист ожидаемо быстро, сдав и людей его завербовавших и сигнал, должный подаваться, если работает под контролем контрразведки. Пахомов исписывал третий десяток листов «чистосердечного раскаяния» и истово молился о бескровном захвате Босфора. Тогда его ждёт строгий, но гуманный суд и хоть какие — то перспективы. А умереть с выпущенными кишками, в узлы морские завязанными, Геннадий Павлович категорически не хотел. И ладно бы в жандармском управлении разместили, или в контрразведке флота, или даже в тюрьме. Но нет в пустой казарме, в каптёрке заперли. Так что не было более ярого радетеля за успех адмирала Небогатова, чем разоблачённый шпион.
Певческий мост поздним вечером 31 июля вручит османам ноту, призывающую турецкую сторону остановить резню христиан и в ультимативной форме требующую от Абдул — Хамида навести порядок. В противном же случае Россия не останется безучастной к страданиям братьев по вере. Такие ноты российская дипломатия выдавала на гора регулярно: чуть более грозные, чуть менее. К ним привыкли. Но сейчас плевать на протокол и этикет, в дело вступает флот. Флотведомый им, адмиралом Николаем Небогатовым.
Столь благоприятного момента более не случится. Болгария готова сцепиться с турками из — за Македонии, Белград и София ведут между собой переговоры о военном союзе. Прав, прав Нельсон, утверждавший, что военные корабли лучшие посредники в международных отношениях.
Сильная российская эскадра в Средиземном море заставила считаться с «русским медведем» куда как сильней, нежели чем десяток международных конгрессов и конференций по вопросам урегулирования статуса Проливов. Если уж сербы с болгарами готовы отхватить кусок от некогда блистательной Порты, то уж нам, внукам Суворова и Ушакова, зевать тем более не пристало. Австрияки, хоть и обещали всестороннюю помощь султану, теперь ждут кто одержит верх Абдул — Хамид или «прогрессивное офицерство». Как же, прогрессивные младотурки, таким только власть дай и горе иноверцам, горе слабым соседям.
Итак, всё что было возможно, сделано. Остаётся уповать на воинскую выучку орлов Васильчикова, фарт Семёнова и меткость артиллеристов, ну и на удачу, как без неё. Более всего адмирал опасался минных постановок в Босфоре, не зря же дипломаты предупредили султана случись такая попытка всё, «казус белли».
Но сейчас, после вручения ноты, успеют турки что-то предпринять, или же посчитают за чёрт те знает какое последнее китайское предупреждение? Вопросы, вопросы, вопросы.
Интересно посмотреть на заголовки европейских газет, наверняка обвинят Россию в коварстве, непременно приплетут проходящую в Лондоне Олимпиаду, дескать нельзя войны развязывать, только на спортивных ристалищах в эти дни можно сражаться. Но ничего, флот себя покажет, флот России послужит. Эскадра Беклемишева, за которой шпионят все ведущие державы, стоит себе спокойно, раздёрганная по греческим портам, уж тут приходится жертвовать оперативностью, во имя секретности. Ну кто в здравом уме предположит, что Россия начнёт военные действия против Турции только половиной сил? Собрать корабли в единый кулак и выдвинуться к Дарданеллам Беклемишев сможет суток за трое. А за это время либо пан, либо пропал. Может даже и лучше, что сильнейшая эскадра не окажется в «мясорубке», не будет «прокручена» меж жерновов береговых батарей, а дело ограничиться избиеним наиболее старых кораблей Черноморского флота. К чёрту! К чёрту пессимизм! Тогда туркам вообще впору вешаться на орудийных стволах, у них дела обстоят несоизмеримо хуже. Сейчас Османская империя переживает свою Смуту, как Россия три века тому назад: хаос, беспорядки, анархия, развал и паралич государственных институтов. Нет, нельзя упускать такой шанс. Не мы, так австрияки, итальянцы, немцы, да те же «союзнички», Великобритания и Франция всенепременно растащат, «турецкое наследство».
Вперёд, адмирал, без страха и сомнений.
Ваше высокопревосходительство, осторожно покашливая, разбудил задремавшего в кресле, вынесенном на мостик «Потёмкина» командующего, вахтенный офицер, радио с «Кречета».
Так, воспрял ото сна Небогатов, даже в объятиях Морфея мыслящих исключительно о наилучшем исполнении поставленной Государем и Отечеством задачей, что там.
Семёнов скупо сообщал, что «Очаков» после высадки десантных партий на батареи Килия и вспыхнувшей там перестрелке, вошёл в пролив и дав полный ход начал прорыв в Мраморное море. Вслед крейсеру устремились шесть катеров с морской пехотой, планирующие атаковать ближайшие батареи как на европейском, так и на азиатском берегах. Из Килии пришёл семафор об уничтожении всех находящихся там турецких артиллеристов и разгроме пехотной роты прикрытия. Потери среди морской пехоты незначительные, турки сопротивления практически не оказывают, предпочитают сдаваться, бегут.
Помогай нам Господь, перекрестился комфлота, раздор в стане врага, половина победы. Лейтенант, радио контр-адмиралу Семёнову. Пусть дадут знать командиру отряда захватившего Килию, к ним направляется пароход «Бахчисарай» с подкреплением и полевой артиллерией. Приказ один держаться!
Ваше высокопревосходительство, кавторанг Неплюев из штабных, ведающий сигнальщиками и радиосвязью на флагманском броненосце (чем заслужил жгучую неприязнь старшего офицера «Потёмкина») указал на карту, «лейтенантов» с десантными ротами на Килию не отправляем?
Нет, Дмитрий Евгеньевич, коль уж так хорошо зашли в дебюте на одну из ключевых точек, тогда уж прибережём «лейтенантов» для более важного, смертельно опасного дела. Приказ капитану второго ранга Ефимову прорываться вслед за «Очаковым» к Константинополю, в случае повреждений и невозможности дать ход выбрасываться на берег и вместе с морской пехотой атаковать ближайшие батареи, мешать туркам вести огонь по броненосной колонне.
Неплюев кивком подозвал прапорщика из выслужившихся сигнальных унтеров и что-то ему быстро и азартно втолковывал, размахивая руками.
Ефимов принял, ваше высокопревосходительство, исполняет!
Храни их Господь, Небогатов рывком, как в молодые мичманские годы не встал, не вскочил, взлетел из кресла (тоже поди в музей Семёнов забрать захочет, историческое же, но надо для начала победить и в живых остаться, тьфу — тьфу — тьфу) семафор на «Георгий Победоносец»: ход 12 узлов, идём на прорыв, огонь открывать по собственному усмотрению, сведения о выявленных неприятельских батареях тотчас передавать мателоту и далее по цепочке, дублировать по радио на «Потёмкин»!
На флагмане на приём работали семь радиопередатчиков. А четвёрка миноносцев, «Жуткий», «Жаркий», «Живучий» и «Лейтенант Пущин» ведомых молодыми лейтенантами (опытных кавторангов комфлота решил приберечь) рванула в пролив. Адмирал сознательно приносил в жертву «Очаков» и миноносцы с примерно батальоном десанта, дабы вскрыть все огневые точки и облегчить работу «маэстро» Нозикову, идущему старшим артиллеристом на «Трёх Святителях», вторым в броненосной колонне.
Герой минувшей войны, лично его величеством произведённый в капитаны первого ранга в январе 1908 года, в обход всех правил, уже как полгода школил расчёты на «Трёх Святителях», ориентируя подопечных на быструю и точную стрельбу на малых дистанциях.
А на «Георгия Победоносца» Небогатов поставил молодого кавторанга Марфина, бузотёра и дуэлянта. Никто понять не мог с чего вдруг «Старик» благоволит к сорвиголове и отчаюге Марфину. А Николай Иванович лишь предложил тридцатитрёхлетнему офицеру выбор между разжалованием и командованием «броненосцем — прорывателем». На «Георгии» сняли двенадцатидюймовки, доведя число шестидюймовых орудий до дюжины, укрыли плитами палубу, заранее растащили по трюмам распорки и пластыри. Первым пойдёт броненосец, приносимый комфлота в жертву. Принимая самые страшные удары «Георгий Победоносец» должен показать виртуозам Нозикова куда палить. Марфин, надо отдать ему должное, смертником себя не считал и всех штрафованных забрал к себе для заделки ожидаемых пробоин. Именно Марфин и настоял, чтобы разгрузив башни от снарядов, сами двенадцатидюймовки оставили. Ведь вражеские артиллеристы куда будут целить в первую очередь? Да по самым большим пушкам. И пускай, меньше на скорострелки — шестидюймовки внимания обратят. А что пустым башням будет?
Адмирал подумал — подумал, да и согласился с предложением «первопроходца». В таком большом деле пытаться «на спичках сэкономить» глупо, пускай даже эти спички такие внушительные стальные стволы. Прав, прав чертяка Марфин, по башням поведут огонь турецкие артиллеристы. Останется в живых бравый капитан второго ранга, погоны каперанга получит. А «Георгий» командиру «Георгия» и так полагается, без обсуждений и споров.
«Три Святителя» это второй нумер, эдакая «коса смерти», если «Георгий Победоносец» назначен принимать удары, то Нозиков, изрядно отметившийся в минувшую войну и по крейсерам и миноносцам Соединённого флота, должен уничтожать защитников Босфора Турецкого, всех кто отметиться стрельбой по «Георгию».
За «Тремя Святителями» шёл «Евстафий», за ним «Иоанн Златоуст». Грозные броненосцы так и не получили малокалиберную артиллерию и могли бить по врагу только двумя калибрами, но зато какими: в шесть и двенадцать дюймов. Николай Иванович старался сберечь самые современные корабли Черноморской эскадры, им ещё служить да служить, не то что старичку «Георгию Победоносцу». Адмирал поймал себя на мысли, что после Босфорской операции списывать побитые броненосцы будет гораздо легче чем ранее. Молодёжь уже возмечтала о службе на отечественных дредноутах, не на древних же «Синопе» или «Чесме» подвиги свершать. Хотя четвёрка устаревших броненосцев, с гаубицами вместо пушек, кабы не полезнее в Мраморном море чем «юные» «Евстафий» и «Иоанн Златоуст».
Флагманский «Потёмкин» в броненосной колонне шёл пятым. Никто не упрекнёт адмирала, победившего Того и Камимуру в трусости. А тут ещё высокая политика требует от Николая Ивановича оставаться в живых до завершения «Босфорской побудки». Сложно, но возможно прорваться через Босфор, учитывая ту анархию, что царит в Османской империи, выйти к беззащитному от бомбардировок из акватории Мраморного моря Константинополю. Стократ сложнее удержаться там, закрыть Дарданеллы, погнать прочь англичан или даже австрияк, матерно отлаять боязливых российских дипломатов. Национальный герой Небогатов на такое способен, да против него и не дерзнёт никто выступить, всем памятны фото разбитой морды депутата Родичева, заполучившего прямо в зале заседаний от бывшего матроса Тихоокеанского флота, ставшего волею судеб парламентарием.
А погибни победитель Соединённого флота от шального снаряда и кто из молодых контр-адмиралов удержит ситуацию? То — то же. Потому и шёл флагман лишь пятым. Замыкал колонну «Ростислав», но в пролив соваться ему было покамест не велено, задача иная охрана и сопровождение четырёх «гаубичных броненосцев»: «Чесмы», «Синопа», «Двенадцати Апостолов» и «Императрицы Екатерины второй».
Что там, командующий остро глянул на мичмана, влетевшего на мостик. Кстати, пора и в рубку прятаться, пора.
Телефонограмма от контр-адмирала Семёнова, звонко отрапортовал офицер.
— Ну — ка, так, Владимир Иванович отмечает редкую и беспорядочную стрельбу, похоже, османы нас не ждали.
Успеют ещё нашпиговать «Георгия» со «Святителями», хмуро буркнул Неплюев, большой приятель Марфина, дважды секундировавший лихого дуэлянта и сам за то дважды отсидевший на гауптвахте.
А хоть и нашпигуют, Небогатов коротко и зло рассмеялся, работа наша такая, за Отечество головы класть. Поймали, поймали мы турок со спущенными штанами! Вот, пожалуйста, с «Очакова» радировали, антенну им сбили, оказывается, прорвались, аки отважные аргонавты проскочили меж Сциллой и Харибдой, ведь эти 15 миль, важнее и сложнее 15000 мильного перехода. Теперь Саблин как лис в курятнике, должен сигнальные ракеты выпускать, гудок врубить, нагонять панику в тылу неприятельском.
Крейсеру, да ещё на скорости, куда как проще, буркнул в ответ Неплюев, тяжёлые орудия не успевают за быстроходом, а от среднего калибра попадания пережить можно, даже несколько десятков. Но «Очаков» предупредил, всполошил неприятеля и теперь нас ждут. Не завидую тем, кто на «Георгии».
Ждали — ждали и дождались, командующий предпочёл не заметить дерзости офицера, нервы перед боем у всех звенят, разведка не зря хлеб ест, за два года работ по усилению обороны Босфора лентяи турки сделали сущий мизер. Большинство батарей земляного типа, орудия зачастую под открытым небом выставлены. Казематов из бетона, цемента нет! Все орудия выявлены русской разведкой, нанесены на карты. Уверен, «маэстро» Нозиков со своими «музыкантами» знатную гастроль сейчас дадут, перепашут фугасами вражеские позиции. Вы же не будете отрицать, господин капитан второго ранга, как знающий офицер, что флот турецкий сущее дерьмо, его один «Очаков» на ноль помножить в состоянии. А ведь во всём мире флоты всегда элита, сливки вооружённых сил! Не думаю, что выучка артиллеристов на берегу выше, чем у корабельных распустёх. Да ещё непонятно офицерам османским, кому служить султану или младотурецкой шатии. Я боюсь вовсе не их вояк, а нашенских, питерских капитулянтов. Потому и сберегаю свою престарелую тушку, не лезу в напарники к вашему дружку Марфину. Моё геройство будет заключаться в отражении атак министров и великих князей, нос сующих в дела флота, ой как много найдётся охотников возглавить «Экспедицию». И тут старик Небогатов, герой лубков и любимец прессы как раз и нужен, дабы отвадить сволочей, чтоб не влезли, не испортили замысел. Так — то, Дмитрий Евгеньевич, и, пора в рубку перебираться.
Пристыженный Неплюев хотел остаться на мостике, но адмирал потянул кавторанга за рукав тужурки. Пришлось подчиниться.
Не вырывайтесь, Дмитрий Евгеньевич, в кои — то веки вам полный адмирал лекцию прочесть изъявил желание. Сердитесь поди, что не отпустил на «Георгия»? Ась?
Есть немного, признал факт недовольства начальством Неплюев.
Так слушайте, господин капитан второго ранга, и на ус мотайте. Даст Бог всё закончится, проскочим Босфором, вам много работы предстоит как отменному связисту. Необходимо наладить надёжную связь из Константинополя с Белградом, Софией, Петербургом и Одессой. Из Севастополя отдельный кабель ваши коллеги прокинут, едва подавим сопротивление по берегам пролива.
По берегам пролива армия в триста тысяч штыков, ваше высокопревосходительство. Не окажется ли эскадра в ловушке, войдя в Мраморное море?
Э, Дмитрий Евгеньич, вы всерьёз считаете, что подданные султана в патриотическом порыве кинутся с дрекольем на броненосцы? Почему говорю вам о необходимости установления связи в первую очередь с Белградом и Софией части сербской и болгарской армий готовы начать рвать Турцию. Наша задача не только взятие под руку государя Проливов, но и оттеснение турок в Азию. Все их европейские владения должны отойти коалиции балканских государств и России. И тут не сами османы меня беспокоят, а австрияки и немцы. Эти могут ударить и больно. А касаемо сотен тысяч аскеров, против морских орудий, особенно против «гаубичных броненосцев», не выстоят, хоть миллион их собери Абдул — Хамид ли, младотурки ли.
Очень уж уверены в победе, ваше высокопревосходительство, не сглазить бы, дело только началось, хотя, по первым сводкам и неплохо началось.
Да, Дмитрий Евгеньевич, что-то я действительно, по стариковски разболтался, вперёд забегаю. Нам ещё пятнадцать миль под огнём пройти предстоит. Не все батареи орлы Васильчикова обезвредили, ой, не все. Но, где наша не пропадала!
Николай Александрович Беклемишев хоть и не сражался под флагом Небогатова, едино лишь привёл (уже по окончании боевых действий) на Дальний Восток подкрепление из «Славы», «Александра 2», «Адмирала Корнилова» и «Памяти Азова» с четвёркой минных крейсеров, спешно выстроенных на пожертвования, карьеру адмиральскую сделал во многом благодаря превосходным аттестациям Николая Ивановича. Назначение Беклемишева (с погонами вице — адмирала в придачу) командующим Средиземноморской эскадрой вызвало много толков. «Знатоки» считали, победитель Того и Камимуры продвинет кого — то из своих, «небогатовских орлов». Но Бухвостов отбыл на Тихий океан, Игнациус с государем сейчас закладывают символические камни в фундамент будущих зданий Северного флота в Романове — на — Мурмане, Семёнов начальник штаба Черноморского флота, Брусилов возглавил Морской Генштаб.
Но именно он, вице — адмирал Беклемишев командует самым мощным соединением Российского флота! Одиннадцать эскадренных броненосцев под началом! Англичане, базируясь на Мальту, держали русских под неусыпным контролем, несмотря на то, что союзники по Антанте. Джентльмены довели число броненосцев на острове в центре Средиземноморья до полутора десятков и держали в Пирее стационаром лёгкий крейсер. Мало ли куда рванёт эскадра, в составе которой броненосцы, дравшиеся с Соединённым флотом, ведомые командирами и офицерами, имеющими боевой опыт. А вдруг не к Дарданеллам, а Суэц перекроют? Лорды в Адмиралтействе просчитывали всевозможные варианты развития событий, в том числе и те, где русский союзник в одночасье становился врагом. Будь Николай Александрович в чинах мичманских, также бы негодовал, ругал «англичанку», выславшую в мае 1908 года в Средиземное море отряд во главе с «Дредноутом», для демонстрации флага.
И явно не австрийцам та демонстрация предназначалась, намекали просвещённые мореплаватели Петербургу, что пора гнать броненосцы в Финский залив, защищать столицу империи от германского флота, как на дрожжах растущего. А Средиземное море, Дарданеллы, не русских головная боль, пускай Россия пехотные корпуса усиливает и на Балтике закладывает отечественные дредноуты, в пику воинственному кайзеру и коварному Тирпицу.
Эскадру Беклемишев разбил на три отряда. Первый состоял из «Орла», «Славы» и «Суворова», во второй входили «Ретвизан», «Цесаревич» и «Бородино». В «броненосно — крейсерском» отряде наконец то встретились «одноклассники», тройка из «Пересвета», «Победы» и «Осляби». Причём утопленные в Порт — Артуре «Пересвет» и «Победа» после ремонта выглядели куда как лучше по машинной части, нежели чем десятки тысяч миль прошедший и флаг не спускавший красавец «Ослябя».
«Сисой» и «Наварин» получили вместо орудий среднего калибра шестидюймовые гаубицы, что служило главным доказательством готовящегося штурма Проливов. Как там игра у гимназистов: «Я знаю, что ты знаешь, что я знаю».
Однако у турок начиналось их «Смутное Время» и алчные чиновники и дельцы в погонах спешили разворовать всё до последнего гроша, наплевав на интересы страны. Логика сановных воров понятна: надо урвать сейчас, а потом, может и не доведётся показнокрадствовать, то ли русские придут, то ли младотурки султана скинут и устроят перетряску в министерствах.
Регулярно проходящие из Средиземного моря в Чёрное и обратно разведчики, докладывали с приложением фотографических снимков как Небогатову, так и в Петербург, великому князю Александру Михайловичу и Льву Брусилову, о неспешных работах по обустройству новых батарей и модернизации старых, что на Босфоре, что в Дарданеллах.
Самое время ударить по османам, но флот лишь инструмент, решающее слово за верховным вождём нации, а Николай Второй ещё во время Критского кризиса (одиннадцать лет уж минуло) тянул до последнего и упустил вернейший шанс водрузить российский стяг на Святой Софии. Даже Лондон тогда не возражал против «раздела турецкого имущества» при котором Босфор и Константинополь уж наверняка отошли бы России. Увы, самодержец заколебался и поспособствовал сохранению «темы Проливов». Понятно, наперсники Николая оправдывали «робость» молодого государя тем, что Великобритания при таком «разделе» захапает себе Дарданеллы и стократ надёжнее нежели чем турки закупорит русские корабли в Чёрном море. И зачем нам тогда Босфор и пара миллионов беспокойных подданных мусульман?
Вот и в 1907 году с Певческого моста ДВАЖДЫ отправляли ультимативную ноту Абдул — Хамиду, с требованием прекратить преследования христиан и намекали на возможность вооружённого вмешательства для защиты единоверцев, сам грозный адмирал Небогатов дважды выводил эскадру в море, курсом на Константинополь. Но заканчивалось всё лишь стрельбами и учениями.
Нынешняя же нота даже не сопровождалась шифровкой командующего о приведении Средиземноморской эскадры в боевую готовность для демонстрации мощи Российского флота в прибрежных водах Османской империи. Потому Беклемишев и ограничился лишь общими распоряжениями и не стронул из Бара в Пирей, где стояли основные силы, «Пересвет», «Победу» и «Ослябю», в бригаду к которым должен войти только — только пришедший из Франции броненосный крейсер «Адмирал Макаров», или «русская „Асама“», как его называли «знатоки». Тогда уж, логичнее «Адзума», ведь крейсер французской постройки, но в такие тонкости мало кто вникал, именуя «Адмирал Макаров» «русским асамоидом».
В самом деле, первоначально союзники — галлы предложили наштамповать — растиражировать «Баян», но четыре восьмидюймовки лучше нежели чем две, оттого и пришлось лягушатникам усовершенствовать проект «Адзумы», продлив броневой пояс и согласиться с заказчиками, желающими видеть «Адмирала Макарова» более — менее скоростным, хотя бы двадцать два с половиной узла получить желал великий князь Александр Михайлович. После отставки Алексея Александровича французские корабелы обеспокоились, мало ли, вдруг да Россия начнёт заказывать «кили» в Германии и Великобритании. И оттого постройкой «Адмирала Макарова» интересовались «на самом верху» Республики.
Однако, крейсер на испытаниях показал лишь 21 узел с четвертью, но был поворотлив, новёхонек, наконец, просто красив, особенно на фоне изрядно побитых войной и дальними переходами кораблей Первой и Второй Тихоокеанских эскадр. Артурцы так вообще «воскресшие утопленники».
Наверное потому и великий князь Александр Михайлович и командующий флотом адмирал Небогатов и начальник Морского Генерального Штаба Лев Брусилов не сговариваясь решили чёрт с ними с мелочами, нечего придираться, главное сейчас как можно скорее принять крейсер и начинать обкатку механизмов и экипажа.
Вот и пускай новичок отстоится в Баре, а нацелившиеся на «турецкое наследство» австрийцы видят началось усиление русской эскадры, лучше не дёргаться, не провоцировать победоносный российский флот, а тихонько отсиживаться в Адриатике.
А ведь и правда, не врал Небогатов, наличие в Средиземном море сильнейшего соединения российских броненосцев послужило катализаторомсоздания Балканского Союза. За два года, как только первые корабли пошли с Дальнего Востока на Балтику и на ремонт в порты Франции, оживились, «зашевелились» болгары, греки, сербы, черногорцы. В Белграде мечтали заполучить выход к морю, в Софии стать «державой двух морей», а греки видели сны о возвращении Салоник и Смирны. О том сама королева эллинов Ольга Константиновна не единожды рассказывала Беклемишеву.
Греки те ещё прохиндеи. С одной стороны ждут не дождутся, когда Россия разгромит Османскую империю, даже свой небольшой военный флот готовы отдать под начало тандема Небогатов — Беклемишев, когда «начнётся». И в то же время стараются нажиться на офицерах Средиземноморской эскадры и их семьях, дерут за жильё втридорога. Спасибо королеве, не зря же она дочь генерал-адмирала великого князя Константина Николаевича, помогла найти и выкупить по приемлемой цене место под «Русский Морской Городок», где быстро выстроили по примеру Владивостока первый четырёхэтажный дом для офицерских семей и сейчас там достраивались ещё три. С обеспечением провизией помогли, как ни странно, турки, сбившие цены на мясо и зелень. Власти королевства отреагировали оперативно и ненавязчиво порекомендовали греческим торговцам не выёживаться и рассматривать русскую эскадру как друзей, освободителей земель Эллады, временно находящихся под османским гнётом, а не как источник наживы.
Молодые офицеры в складчину арендовали здешние парусники. Яхты не яхты, шхуны не шхуны, но считалось модным у холостых мичманов и лейтенантов, пригласить «прелестниц» не просто «в номера», а чтоб непременно «на яхту». До чего дошло уже из России поехали барышни и дамы в порты базирования Средиземноморской эскадры. И не куртизанки какие, за звонкой монетой, а подруги флотских офицеров, за романтикой и приглядывать за женихами. Хотя, конечно, и профессиональные гетеры покатили в Грецию и Черногорию, а как без них? Проза жизни!
Кодовый сигнал из Севастополя «Снег», о сборе эскадры и нахождении в шестичасовой готовности на выдвижение к Дарданеллам (до второго «военного» сигнала «Град», корабли остаются на рейде) Беклемишев получил одновременно с извещением с обычного телеграфа о начале бомбардировки Босфора Небогатовым. Через час и десять минут на флагманский «Суворов» прибыл адъютант Георга Первого с настоятельнейшей просьбой монарха о немедленной встрече.
Спешно собранные штабные офицеры эскадры пытались осмыслить новость. Сообщениям телеграфных агентств о штурме Босфора, фактическом начале войны России и Турции долгое время никто не верил, не хотел верить. Даже шифровка из штаба флота многими принималась за фальшивку.
Господа, капитан второго ранга Рукавишников ежеминутно (жарко в адмиральском салоне) вытирал лицо огромным носовым платком, сообщения крайне напоминают провокацию. Есть могущественные силы, желающие втравить Россию в войну, и их разведка запросто могла выведать шифр, подкупить или похитить офицеров связи и затеять сию комбинацию. Сами посудите вице — адмирал Беклемишев, младший флагман Черноморского флота не осведомлён о планах командующего! Немыслимо!
Иван Тихонович, воззвал к Рукавишникову его приятель, лейтенант Прасолов, все телеграфные линии захватить и транслировать дезинформацию из полутора десятков городов, кому эдакое по силам? Масонам высших градусов?
Не знаю, Семён Петрович, — кавторанг в очередной раз смахнул пот со лба и едва сдержался от матерной тирады, всё — таки у адмирала на совещании, пусть и срочном, авральном, но почему Николай Иванович не оповестил нас? Почему узнаём о боях в узостях Босфора не от Небогатова и Семёнова, а от журналистов «Рейтер»?
Тому много причин, вступил в разговор капитан первого ранга Клюев, отвечающий за контрразведку и разведку на эскадре, например, в Севастополе знают о высокопоставленном шпионе в Средиземноморской эскадре и потому тянули до последнего. Господа, неужели не понимаете исключительный случай выпал, все козыри на сдаче у Николая Ивановича. Младотурки низлагают султана, в империи погромы, резня христиан. Вот он стопроцентный повод идти на Босфор! Даже случись неудача, никакой войны Черноморская эскадра не развязывала, исключительно оказывала помощь в усмирении мятежников, свергнувших законного владыку. А у младотурок наиболее боеспособные батальоны находятся в европейской части империи, передислоцируй их на Константинополь, тут же в спину ударят сербы, черногорцы, болгары. Да что там, даже албанские разбойники вонзят нож в спину бывшим хозяевам. На 26 миллионов населения Порты, только 8 миллионов собственно турки, а в европейских провинциях, где османы в меньшинстве, сейчас как полыхнёт! Ай да адмирал! Ай даСтарик! Как всё рассчитал!
Тебя послушать, Кондратий Сергеевич, Турция представляется дубом, сгнившим изнутри. Пни посильнее и повалится.
Так и есть, Иван Тихонович, так и есть. Вот увидите, господа, если Небогатов прорвётся через Босфор, Османская империя рухнет и тут же на её руинах появится множество государств, претендующих и на Царьград и на Проливы. Армяне непременно захотят «Великую Армению» от моря и до моря, болгары точь также, курды начнут строить своё государство. Греки засуетятся, да уже суетятся потомки Платона и Архимеда, только пришли первые телеграммы, а Николая Александровича монарх желает лицезреть.
Кондратий Сергеевич, чуть раздражённо обратился Беклемишев к «копии Свенторжецкого», будьте добры, поясните, что имеете в виду. Мне сейчас с королём встречаться, а я словно гимназист перед экзаменом по арифметике, пытаюсь выучить в две минуты таблицу умножения, а учебник вовсе не открывал. И что сказать его величеству?
Ваше высокопревосходительство, вытянулся Клюев, а зачем наносить визит Георгу?
То есть как?
Штабом эскадры получена шифрованная депеша, о содержании которой греки могут только догадываться. Ничто не мешает вам отговориться недостатком времени по сути у нас война с турками, надо готовиться к возможному нападению их флота. Нет времени на визиты, даже к августейшим особам.
Предлагаете учинить дипломатический скандал? Хотя, формально вы правы, каждая минута на вес золота. Но эллины наши союзники.
Позвольте не согласиться, Николай Александрович, почтительно, но твёрдо возразил разведчик, и болгары и сербы и черногорцы с греками спят и видят как лишить Османскую империю её европейских владений, а Афины и София готовы даже драться меж собой за Константинополь, полагая, что Россия изгонит осман и передаст Царьград своим балканским союзникам, всего лишь за право проходить проливами. Возможно поэтому Небогатов и не оповестил нас о начале операции, представьте, что деморализованные внутренними неурядицами гарнизоны в Дарданеллах капитулируют, не выдержав бомбардировок и атак морской пехоты. Тогда греки рванут в Мраморное море и поведут захваты островов, побережья, всего до чего смогут дотянуться. И поди потом, отними у «дорогих союзничков» ими «честно захваченное». А ещё им Смирну подавай с территорией на сотни вёрст от города, и Салоники.
Вероятно Николай Иванович, получив добро от государя на прорыв к Константинополю, решил задействовать Средиземноморскую эскадру лишь на втором этапе, заговорил молчавший доселе каперанг Никонов, да и англичане не сунутся через Дарданеллы, имея одиннадцать русских броненосцев в тылу. Потому следует отбить телеграмму в Бар и быть готовыми к выступлению, даже не дожидаясь четвёрки из «Адмирала Макарова», «Победы», «Осляби» и «Пересвета».
М — да, Беклемишев досадливо поморщился, ситуация. То, что у командующего были свои резоны не оповещать средиземноморцев, понятно. Но, если НАЧАЛОСЬ, если Черноморская эскадра прогрызается через Босфор, как мы можем помочь Небогатову? Выдвинуться к Дарданеллам? А если австрийский флот подтянется из Адриатического моря? В нынешней ситуации, господа, следует одинаково опасаться и союзников англичан и враждебно настроенных моряков дунайской монархии. Хорошо Николаю Ивановичу: «Средний вперёд, огонь по вражеским укреплениям из всех калибров»! А здесь дипломатия на первом месте. Нет, всё — таки к Георгу надо ехать, вдруг его величество имеет важные новости.
Георг Первый принял флотоводца сразу же, едва ли не силой втащил Беклемишева в кабинет и усадил в кресло.
Ваше величество.
Оставьте церемониал, адмирал. Объясните, почему вы не помогаете Небогатову, не зажимаете гнилой турецкий орех в тиски, с двух сторон? Два десятка броненосцев, султану нечего противопоставить такой мощи!
Насколько мне известно, Абдул — Хамид арестован взбунтовавшимися офицерами, начал выкручиваться Беклемишев, потому Черноморская эскадра и начала прорыв в Константинополь, для пресечения беспорядков и резни христиан оголтелыми религиозными фанатиками.
Адмирал, король нервно постучал пальцами по столешнице, Россия поспособствовала заключению оборонительного союза между Болгарией, Черногорией и Сербией. Мы собирались присоединиться к пакту через месяц. И тут такой форс — мажор! Ответьте, почему ваша эскадра прохлаждается на рейде в те часы, когда вершится история и черноморцы с боем прорываются к Константинополю. Наш флот готов включиться в борьбу под вашим командованием, но действуйте, чёрт побери, адмирал, действуйте!
Что вы имеете в виду, ваше величество?
Атакуйте турок! В Проливе ли, в Салониках, в Смирне! Ваша морская пехота прекрасна, но её недостаточно. Так знайте, ВСЯ греческая армия готова выступить в любую минуту. Мы должны вернуть СВОЁ, Македония и Фракия должны войти в состав Великой Греции, а не раздробиться между нами, болгарами и сербами. Но мне нужно понимать Петербург объявил войну Турции? Или же это личная инициатива знаменитого адмирала Небогатова, поклявшегося на оружии закончить карьеру взятием Царьграда.
Ваше величество, экстренное сообщение, флигель — адъютант вихрем ворвался в кабинет, русские броненосцы прорвались к Константинополю, в городе паника, Абдул — Хамид по одним сведениям бежал, по другим арестован собственными офицерами.
Каковы потери на эскадре Небогатова? Беклемишев, наплевав на этикет, перебил офицера.
Пока неизвестно, господин вице — адмирал!
Ваше величество, разрешите откланяться, необходимо поспешить на эскадру, пора выводить корабли в море. Уверен, в скором времени обстановка прояснится и Петербург выступит с официальным заявлением!
Ступайте, адмирал, Георг Первый остро взглянул на Беклемишева, и помните, нет у России более надёжного и верного союзника чем мы. Болгары, сербы непременно передерутся между собой, тщась вырасти в великие державы. А добиться успеха в Малой Азии, упредить турок, чтобы не ударили в спину, ваша эскадра сможет, если выступит в связке с греческой армией и флотом. Совместными усилиями смести регулярные части с побережья, загнать их вглубь полуострова, подумайте над этим, адмирал, доложите в Петербург о нашей инициативе.
На флагманском броненосце, равно как и на прочих кораблях эскадры, пролётку возвращающегося начальника встретили дружным рёвом: «В бой! Ведите! Поможем нашим»!
Что с командами, Кондратий Сергеевич, поинтересовался адмирал у всезнайки Клюева, поделитесь последними новостями, чую, отстал от жизни, пока добирался из королевского дворца на «Суворов».
Прорыв удался, ваше высокопревосходительство. Сильно побит «Георгий Победоносец», приткнулся в Константинополе у берега. Также много попаданий в «Три Святителя». «Евстафий» и «Иоанн Златоуст» пострадали не сильно, а «Потёмкин», вроде вообще целёхонький прошёл.
Надо же какая незадача. Как теперь Николаю Ивановичу в историю входить, хоть специально попадания рисуй, счастливо рассмеялся Беклемишев, удалось! Свершилось! Константинополь наш!
Рано ликовать, Николай Александрович. Прорыв дался нелегко и на суше десант высажен только рядом с пострадавшим «Георгием Победоносцем», морская пехота продолжает бои на батареях и в проливе и не помышляет даже о штурме города.
И правильно, надо дать время туркам разбежаться. Не будут они оборону строить, за каждый дом сражаться, всенепременно побегут. Пограбят, конечно, на ходу, как без этого. А от двенадцатидюймовок Черноморской эскадры и гаубиц на четвёрке «старичков» нет спасения на побережье Мраморного моря. Ну ничего, сейчас и мы включимся в процесс. Пойдём не дожидаясь «Пересветов», вон как команды глотки рвут. Того и гляди взбунтуются, черти! Бой им подавай!
Николай Александрович, от Небогатова пришла ОСОБАЯ шифровка.
Не тяните, Кондратий Сергеевич. Что там?
Вариант «Гефест».
Так — с, значит зачищаем Эгейское море рука об руку с греками. То — то мне Георг намекал, а я то дурень. Очевидно коронованные особы посвящены в планы действий русского флота более чем командующий ударной эскадрой, Беклемишев скривился как от зубной боли.
Не думаю, что Георг что-то знает. Скорее мечтает король эллинов поучаствовать в дележе «турецкого пирога», прикрываясь русскими калибрами. На Салоники предлагал идти? Или всё — таки напрямки в Проливы?
На Салоники, в Смирну, да хоть куда, лишь бы в Пирее не отстаивались.
Выход эскадры в тридцать с лишним вымпелов, считая и крейсера и миноносцы, и два транспорта с полутора тысячами морских пехотинцев прошёл образцово. Греки неистовствовали, приветствуя идущих в бой союзников, сотни лодок и шхун провожали российские корабли.
Жалкий турецкий флот, точнее, то что от него осталось, спрятался под прикрытием батарей Дарданелл. Ждать что Небогатов ударит по второму проливу с тыла, раз уж пришло подтверждение варианта «Гефест», не стоило, поэтому эскадра на десяти узлах «поспешала» к острову Лемнос, отправив к Проливу «летучий отряд» из семи эскадренных миноносцев «французов». Союзники изготовили для Средиземноморской эскадры Российского флота неплохой кораблик в 650 тонн водоизмещения, выдающий 28 узлов (при форсировании выходили на 30–31) и вооружённый четырьмя трёхдюймовками.
Про поименование этой семёрки ходило немало анекдотов, но, самое интересное почти все они были правдой. С подачи юмористов из Севастополя, из штаба флота, прошло предложение очень понравившееся государю назвать отряд «французов» непременно «на букву Ф», дескать, так укрепится боевое содружество двух флотов, двух народов.
«Фабричный», «Фасонистый», «Фартовый», «Фееричный», «Французский», «Фиолетовый» и «Фактурный» приняли на борт по полсотни морских пехотинцев каждый и устремились «блокировать Дарданеллы».
Хорошо идут, ваше высокопревосходительство.
Неплохо, согласился с флагмином, кавторангом Парыгиным адмирал, жаль не хватает в этой компании «Кречета», очень уж удачный кораблик выстроили союзники. Крейсер не крейсер, эсминец не эсминец, но идеальный лидер атак миноносной флотилии. Да и батальон пехоты берёт свободно, не то что «французы», всемером две роты.
Кстати, о «французах», Николай Александрович, на «Адмирал Макаров» необходимо установить минные аппараты.
Вы же знаете, Аркадий Юлианович, мнение командующего по данному вопросу. Тяжёлые артиллерийские корабли не должны нести минного оружия и баста!
Броненосцы, согласен. Но крейсера! Возьмите «Россию» и столь любимый Небогатовым «Громобой», а они уж «потяжельше» «Макарова» будут.
Бог с ним, то дело второстепенное, лучше скажите про готовность флотилии выставить минные банки на подходах к проливу, сколько мин на «Сайгоне», 420?
Четыреста двадцать восемь. Но зачем? Англичане пока не спешат полным ходом штурмовать Дарданеллы, лопухнулись просвещённые мореплаватели, думали вычислят дату нападения по степени готовности нашей эскадры. Ан нет, Небогатов и тут уел владычицу морей!
Разделяю ваше восхищение командующим, господин капитан второго ранга, усмехнулся Беклемишев, только я в сей истории выгляжу уж вовсе неприглядно, использовал младшего флагмана Николай Ивановича как болвана в преферансе. Ну да ладно, я не в обиде главное то удалось, англичане проспали, как и турки.
Сомневаюсь, что турки проспали, неслышно подошедший Клюев протянул вице — адмиралу лист бумаги с начертанными там цифрами.
Да — а — а — а — а, вечная память героям. И вечная слава! Полторы тысячи погибших по самым скромным подсчётам! И ведь число потерь будет только расти.
Что там, поинтересовался флагмин, если не секретно, конечно.
Какие секреты от минных дел волшебников, тяжело вздохнул контрразведчик, только что приняли по цепочке судов шифровку от Небогатова. Четыреста с лишним погибших на Черноморской эскадре, в основном на «Георгии», «Трёх Святителях» и плюс экипажи с трёх утопленных миноносцев. Миноносники на берег высадились и с морпехами пошли на батареи. У Васильчикова потери больше тысячи, каждый второй из начавших «Босфорскую побудку» морпехов геройски погиб.
Это же надо, каждый второй. А ведь там такие орлы, и штыком и ножом и стрелки отменные. Да их взвод турецкого батальона стоит!
Так и хватало вражеских батальонов на Босфоре, Аркадий Юлианович, ой как хватало. Разумеется, за павших друзей васильчиковцы сполна отомстили, уж я то их видел в деле, но от гибели тысяч турецких артиллеристов и пехтуры, нам право не легче.
Когда взволнованный известиями минёр придумал причину покинуть (по делам службы разумеется) мостик флагманского броненосца, Беклемишев негромко спросил у Клюева.
Наша задача остаётся прежней, Кондратий Сергеевич?
Точно так, Николай Александрович, не лезть под орудия батарей Дарданелл и воспрепятствовать эскадре ЛЮБОЙ державы прорваться в Мраморное море. И оттянуть максимально турецкие части на себя, не дать перебросить их к Константинополю.
Тэкс. Вот и начинается веселье. Я уж думал все лавры Старик себе забрал. Ан нет британцев нам на десерт оставил! Тогда поступим следующим образом. Наши «гаубичники» почтенные «Сисой» и «Наварин» в сопровождении «Бородино» и дивизиона отечественных эсминцев двигают на Салоники, морскую пехоту забирают всю с собой и захватывают город. Таким калибрам там противопоставить нечего. А эскадра идёт к проливам.
Пять броненосцев против пятнадцати английских? А может оставить Салоники грекам?
Ну, будет не пять килей, а восемь против мальтийской эскадры, разница невелика. Да и не верю, что союзники дорогие решатся выступить против России. А захват Салоников взбодрит греков к выступлению.
Это да. Если Сербия, Болгария и Черногория уже, в первые часы после начала штурма Босфора объявили войну Османской империи, поддержав справедливые требования России по спасению христианских младенцев, женщин и стариков, то дело будет. Болгары могут выставить 250–300 тысяч штыков, сербы и греки от 100 тысяч до полтораста, черногорцы тысяч 15–20. Считай, османы из Европы выдавлены даже и без задействования наших дивизий.
Ещё в Румелию части Одесского округа перебрасывать? Константинополь бы взять для начала. Армейский Брусилов тридцать тысяч корпус приготовил, но его ничтожно мало для установления контроля над зоной проливов. А если Австро — Венгрия двинет свои корпуса?
Потому и дал приказ улепётывать отряду Цаплина из Бара. В Эгейское море австрияки не полезут, а давать повод «ущучить» «недоброненосцы — перекрейсера», запереть их в бухтах Адриатики нет уж! Эта четвёрка потребна у Дарданелл.
Да уж, хорошо «Дредноут» ушёл в метрополию, нет у англичан линейных кораблей, только «устаревшие» броненосцы на фоне которых «бородинцы» очень даже ничего смотрятся.
Ваше высокопревосходительство, из радиорубки на мостик «влетел» мичман Панков, только что Греция объявила войну Османской империи, король Георг Первый призвал народ и армию возродить Великую Элладу!
Вот, Кондратий Сергеевич, о чём только что говорили. Сделаем подарок союзникам, преподнесём Ольге Константиновне Салоники «на блюдечке»…
Флагманский броненосец Черноморской эскадры «Князь Потёмкин — Таврический» неспешно, величаво, как и положено штабному кораблю, «кружил», ну, или петли описывал, по маршруту Собор Святой Софии Принцевы острова. Двенадцатидюймовки «Потёмкина», выпустившие по турецким батареям во время прорыва больше половина боезапаса, «дремали», заботливо зачехлённые. А расчёты среднего калибра находились в постоянной готовности к открытию огня, особенно орудия того борта, что по ходу движения, смотрели на азиатский берег. Там русских десантников покамест не было, доблестные морские пехотинцы только подорвали или привели в негодность пушки на батареях и ушли на прикрывающие десант миноносцы, ибо потери в Морской бригаде большие, надо поберечь людей. Тем более подмога из Одессы, Севастополя, уже на подходе, пускай немногие не бежавшие османы из винтовок по броненосцам Черноморского флота популяют, отведут душу, нехристи.
Счастливо избегнувший тяжёлых повреждений флагман, едва эскадра проскочила в Мраморное море, вместе с «Евстафием» и «Иоанном Златоустом» отошёл на пару миль от берега, оставив «Три Святителя» прикрывать избитый «Георгий Победоносец», приткнувшийся к берегу аккурат рядышком с главной христианской святыней. Кавторанг Марфин, злой и контуженый, оставил за старшего на обездвиженном броненосце лейтенанта Фадеева (старший офицер погиб от огня османских пушек в самом начале штурма укреплений Босфора) выкрикнул добровольцев и с сотней экипажа, усиленного ротой морских пехотинцев, дерзко, по суворовски захватил Собор Святой Софии. Первым в храм ворвался корабельный священник с «Георгия Победоносца» отец Зосима. Как поведал мичман Савин, с рукой на перевязи, участник того славного дела, доставивший донесение на «Потёмкин», Марфин приказал «для истории» пропустить вперёд отца Зосиму и морская пехота влетела в собор уже за геройским священнослужителем.
Флагманский артиллерист капитан первого ранга Нозиков выслал на берег корректировщиков, и планировал гвоздить по местам предполагаемого скопления турецких отрядов. Герой минувшей войны с Японией едва дождался постановки «Трёх Святителей» на все якоря и затейливо, авансом материл начальство, требуя пополнить запас снарядов на три четверти израсходованных при прорыве Босфором и наблюдателей — корректировщиков с неведомо куда пропавшими в самый нужный момент аэростатами. А то поразвели целую воздухоплавательную бригаду, учения проводили беспрерывно, барышни ахали и в обморок падали в промежутках между спорами кто из знакомых мичманов отважно взмыл в небеса. И где те аэростаты? Как прикажете «долбать» по Царьграду?
Однако паника в городе исключала какое либо организованное сопротивление российской эскадре. Даже к отряду Марфина, занявшему Святую Софию, ощетинившемуся двумя десятками пулемётов, толпы фанатиков не бежали, хотя, по признанию мичмана Савина, с полсотни наиболее ярых мусульман, кинувшихся с кинжалами и кольями на гяуров, десантники застрелили, оставив трупы лежать неубранными в пыли у собора в качестве назидания и предупреждения.
Контр — адмирал Семёнов оставаясь в Чёрном море на «Кречете», получив от Небогатова подтверждение, что эскадра прошла в Мраморное море, погнал «адмиральскую яхту» в Севастополь. Начальник штаба Черноморского флота отдал приказ о погрузке двух батальонов на «Кречет» и на минуту заскочив в свой кабинет, оставил в канцелярии приказ командующего как раз на такой вариант развития событий рассчитанный. Город бурлил, подчинённые Семёнова занимались погрузкой на транспорта орудий, боеприпасов, военного снаряжения и собственно пехотных частей, предназначенных к овладению и удержанию Константинополя и реквизицией частных пароходов для перевозки войск. Полторы тысячи штыков «утрамбовали» в «Кречет» и крейсер с подкреплением полным ходом рванул на Босфор. Как сказал при прощании с севастопольцами контр-адмирал: ДЕРЖИМ КУРС НА НАШ БОСФОР, после чего с обывателями приключилась получасовая патриотическая истерика, высокохудожественно описанная в городских газетах.
Утро четвёртого августа 1908 года у Небогатова началось с «чайной церемонии». Прибывший на «Князь Потёмкин — Таврический» Семёнов зверски проголодался, но покормить контр-адмирала догадались только на флагмане.
Не поверите, Николай Иванович, не было секунды лишней, какие там бутерброды. На переходе беседовал с пехтурой, показывал офицерам планы — схемы Константинополя, рядовых воодушевлял перспективами водружением креста на Святой Софии. Ну и лекцию о важности овладения Проливами прочёл, как без того.
Просветительской деятельностью, выходит, занимались, ваше превосходительство, не преминул уколоть соратника Небогатов.
Выходит так, ваше высокопревосходительство, радостно, счастливо расхохотался Семёнов, показавшийся комфлота в эти мгновения юным восторженным мичманом, но никак не заслуженным адмиралом.
Смотрю, в эйфории пребываете, Владимир Иванович, а ведь ничего ещё не ясно, подумаешь, расколошматили батареи, утопили походя турецкие лоханки, каковые сбежать не успели. Так турецкий флот и не флот вовсе, старьё, барахло. Вопрос в другом как перемолоть сотни тысяч войск, а в придачу к ним и миллионы народу, которые непременно побегут в Малую Азию, подгоняемые братУшками. Вряд ли турки станут упорно сражаться с коалицией балканских стран, имея в тылу Черноморскую эскадру, господствующую в Мраморном море и, по сути разрезавшую Османскую империю на азиатскую и европейскую части.
Николай Иванович, вас бы в Севастополь на минуту. Ваша телеграмма о выходе к Царьграду и взятии Святой Софии такого натворила! В городе нечто невообразимое, сумасшествие поголовное. Гимназисты сотнями бегут «на войну», пробираются всеми правдами и неправдами в трюмы пароходов, коим назначено «идти в Проливы». Мамаши плачут, требуют вернуть детей, предлагают взамен себя в качестве сестёр милосердия, отцы вспоминают молодость, достают ружья и записываются в дружины «бить турку». Ветераны компании 1877–1878 года принарядились в побитые молью мундиры и имеют невероятный успех в ресторанах всё за счёт заведений! Массовое помешательство, патриотический угар. Какая там эйфория берите выше! Небывалое единение всех слоёв общества! Могли ли мы подумать три года тому назад, когда шли во Владивосток, что проклинавшие армию и флот интеллигенты в миг един перекуются в отъявленных милитаристов.
В един миг перековались, потом такоже стремительно раскуются. Нет у меня веры в «общественные институты», дорогой Владимир Иванович, все эти демократии только и заняты заискиванием перед избирателем и принятием решений популярных в народе, но ведущим к разбалансированию государственного устройства. Ей Богу я не ярый монархист, но как вспомню о выборах в Думу, какие обещания раздавались нелепые и как люди рады обманываться, голосуя за явных аферистов, жуликов, демагогов, страшно становится за страну, за будущее России. Но, ваше превосходительство, коль выпало именно нам сыграть сию партию, карты в ход пойдут все, пусть даже и краплёные.
Это к чему сейчас, Николай Иванович?
Его величество и великий князь Александр Михайлович передали в шифрованном послании свою обеспокоенность возможным вмешательством в конфликт Германии и Австро — Венгрии. Австрияки заявили о скорой мобилизации, если Черноморская эскадра не вернётся в Севастополь, а Беклемишев не уйдёт от Дарданелл. Якобы Вену поддержит Берлин, а мы к большой войне не готовы. Подумать только, — не готовы! К японской готовились, задирали самураев, хотели маленькой победоносной драчкой успокоить «общество». А вышло как в крови, в соплях, с рылом битым еле — еле вничью разошлись с «макаками». И здесь «не готовы». Тридцать лет планы разрабатывали, «особый запас» устраивали, «особые» броненосцы проектировали, как раз для боя в узостях Проливов. И снова «неожиданности» посыпались. Как будто враждебная позиция Германии и Австро — Венгрии по турецкому вопросу для Певческого моста и государя откровением явилась.
Дипломаты известные перестраховщики, а государь.
Его величество получит от меня депешу следующего содержания. Гляньте, Владимир Иванович, вы писатель, пробегитесь по тексту, на три последних абзаца обратите внимание. Крайне важно ваше мнение и как беллетриста и историка и как боевого адмирала, разумеется.
Позвольте. Так. Так, так, так. Ого. «Ваше величество, в свете вышеизложенного не могу гарантировать исполнения „стоп приказа“. И офицеры и нижние чины поднимут на штыки любого военачальника, отдавшего распоряжение вернуться в казармы и передать зону Проливов хоть туркам, хоть „международной коалиции“ для арбитража. Единственным выходом в сложившейся ситуации вижу продолжение боевых действий, расширение плацдарма, дабы обеспечить России владение европейской частью османских владений, примыкающих к Проливам, а также захват и безусловное удержание азиатского побережья Мраморного моря, каковое должно стать „внутренним Русским озером“. Ваше величество, революционные выступления 1905–1906 годов потрясли Россию, если сейчас не дать выход энергии масс, не перенаправить энтузиазм офицерства на разрешение „проблемы Проливов“ на приобретение Константинополя — Царьграда и водружение креста на Святой Софии, крайне велика вероятность неповиновения армии и флота приказам из Петербурга. На месте же любой военачальник, даже самый авторитетный не сумеет остановить войска, будет в лучшем случае арестован».
Гм, ваше высокопревосходительство. А ведь это ультиматум. Такого самодержцы не прощают, даже успешным и победоносным полководцам. Разве что вы решили примерить треуголку генерала Бонопарта.
Наполеон не мой кумир. Касательно, понимаю, или не понимаю. Адмирал Небогатов сейчас как старый боевой конь, проходящий последний раз на полковом параде. Далее оторвут коняге подковы и на живодёрню отправят, сиречь пенсию. Неужели всё было зря переезд с Тихого океана в Севастополь, подготовка эскадры к рывку на Босфор, сбережение флота, организация мощнейшей Средиземноморской эскадры. А теперь на мне гибель тысяч солдат и офицеров морской пехоты, покалеченный Кирилл Марфин с его жертвенным экипажем и безумно отважным корабельным попом Зосимой. Уже не отмолить того, что свершилось по приказу адмирала Небогатова, разве что по Руси свечки будут ставить за здравие раба Божиего «боярина Николая» и его дружины. Но если сдать всё, пойти на поводу педерастов с Певческого моста, шептунов из окружения императорской четы, интриганов великих князей, гореть мне в аду веки вечные.
Бьём во все колокола, апеллируем к патриотической общественности? деловито осведомился Семёнов.
Отнюдь. Отправим мою эмоциональную, но в то же время верноподданническую строго секретную депешу его величеству, а дальше пускай сам решение принимает.
Хм, я же недоговорил, Николай Иванович. В Севастополе народ безумствует, это понятно триста миль по прямой и ты в Константинополе. Целые пароходы паломников — дружинников уже набрались, насилу удаётся реквизированные суда забрать под десант, то гимназисты бегут повоевать, то неистовые монахи, то дамочки экзальтированные с сумкой сестры милосердия. А в штабе флота тысячи приветственных телеграмм.
Ну. Этого следовало ожидать.
Там не только телеграммы, но и извещения от патриотического купечества о переводе невероятных сумм на ваш личный счёт с просьбой «употребить во славу Отечества и на одоление супостата».
Какой счёт, «ледокольный»?
Точно так, куда денежку перечисляли на постройку «Семёна Дежнёва».
Интересно, где сейчас «Дежнёв», как там Александр Васильевич.
Полагаю, Колчаку куда интереснее северных пейзажей, полюбоваться видом на Босфор, на Царьград.
Не скажите, Владимир Иванович, полярные исследователи, люди особой породы, им «белое безмолвие» стократ дороже буйства красок юга.
Так вот, суммы переводимые совершенно фантастические, менее чем за двое суток полтора миллиона рублей.
Невероятно!
И это ещё не всё. Гучков и думцев настропалил и промышленников, сейчас во главе представительной делегации движется в Севастополь, а там сюда пожалуют. И как быть? Принять фронда. Не принять смертельная обида.
Чёрт с ними с думцами, скорее бы из Одессы подтянулись первые пароходы с батальонами корпуса Брусилова. Да, кстати, как вы прошли турки постреливают с азиатского берега? Не додавили мы их, да откуда и сил взять столько. По кораблям кроем Порту как бык овцу, а пехоты почти нет. Орлы Васильчикова кто ранен, кто погиб на батареях. Чудо богатыри, кабы не они, потери в корабельном составе обязательно б случились. «Георгий Победоносец» точно бы затонул в Босфоре. Ценой своих жизней морские пехотинцы спасали флот, отвлекали на себя турок. Всё сделаю, но морпехи станут гвардией!
Не казните себя, Николай Иванович. Потери для такой стратегической операции наиминимальнейшие. Мимо «Георгия» прошли, глянул на «первопроходника». Побит, конечно, но восстановлению подлежит. И артиллерия не вся повыбита, вместе с пушкарями с «Трёх Святителей» готовы отважные «георгиевцы» к бомбардировке Константинополя.
Толку то с их готовности. Нет, конечно, авантюру Марфина поддержим, Святую Софию отстоим чего бы сие ни стоило. Подкрепление доставленное «Кречетом» как раз и занимает тот квартал исторический. Но весь город взять под контроль мы пока не можем с нашими куцыми пехотными возможностями. Вот расколошматить из орудий запросто. Только зачем устраивать бомбардирование, если собираемся забирать Царьград себе?
Ваше высокопревосходительство, кавторанг Неплюев, осторожно постучав и дождавшись ответного «войдите», заглянул в адмиральский салон.
Что там, Дмитрий Евгеньевич?
Передали семафором с «Георгия». К Марфину вышла делегация здешних армян, греков и представителей христианской общины. Боятся погромов и очень ждут занятия города российской армией. Готовы оказывать всяческое содействие.
Принято, ступайте. Вот видите, Владимир Иванович, зашевелились «братья по вере». А на Мармаре и Принцевых островах, где их общины большие, под десять тысяч греков и там и там, шустрые дельцы уже флаги греческие вывесили, мигом избрали администрацию и выводят себя как территорию Греции. Каково?
Быстро сообразили.
Ага, такие они, «братУшки», на ходу подмётки отрезать готовы у русского солдатика — освободителя. Я ведь на турецкие гарнизоны в Дарданеллах не лезу исключительно оттого, чтоб в Мраморное море греки и прочие не ворвались, делёж, галдёж и неразбериху не устроили. Болгары вон, захотели в Босфор своим союзным флотом войти. Хорошо, как знал, «Ростислава» в Чёрном море оставил, ушли братУшки не солоно хлебавши, смирив гонор под прицелом больших калибров.
Жёстко, вроде союзники.
Кто ж спорит, союзники. Так и пускай на сухопутном фронте по туркам бьют. Сербы те уже на побережье Адриатического моря выскочили, морская держава отныне, как же! Вена ядом брызжет.
Так быстро вышли на побережье?
Да ведь смешные расстояния, по нашим дальневосточным меркам. Пока вы из Севастополя поспешали, сербы и погнали македонскую армию Османской империи, где верховодят революционЭры — младотурки. Болгары со своей стороны ударили. Греки те с Беклемишевым договорились, сразу и на Смирну высаживаются и на Салоники. А болгары уже протест эллинам выразили, дескать, их Салоники. Кстати, я за то, чтобы дать Болгарии выход к Эгейскому морю, тогда владения России в европейской части Балкан будут граничить с одним государством, а ещё и с греками пограничные споры утрясать Боже избави!
М — да, интересная ситуация.
Прекрасная ситуация, Владимир Иванович, такая может раз в сто лет складывается и то не каждый век. Смута в Турции, СМУТА! И важно нам не проворонить, не отдать, не разбазарить завоёванное, как случилось на конгрессе на Берлинском. Потому я и намерен застращать самодержца вероятным неповиновением армии и флота. Пока я здесь, ситуацией управляем мы.
Но вскоре прибудет великий князь Александр Михайлович. генерал-адмирал, родственник и ближайший сподвижник царя.
И что? Неужели вы думаете, я испугаюсь титулованного баловня судьбы? Да арестую князиньку, исключительно ради сохранения его жизни, отсидится в каюте, под конвоем легко раненых морских пехотинцев, послушает через переборку, что говорят в народе о романовской семейке, враз спеси убавится.
Круто забираете, Николай Иванович.
А чего старику бояться? После мая 1905 года я как будто не свою жизнь проживаю, как будто смилостивился Господь и едино лишьЕго волей удалось Второй Тихоокеанской эскадре и до Владивостока проскочить и с японцами на равных подраться. Все эти регалии, чины, ордена, что мне с них? Обвешаться как рождественская ёлка и слюни пускать в приступе старческого слабоумия? А царь с великим князем прям таки намекают в шифровке необходимо координировать свои действия с учётом позиции великих держав. Это ж прямая дорога ко второму Берлинскому конгрессу! Нет, я так жизнь и службу завершить не желаю. Фантастически продрались Босфором, вот он Царьград на блюдечке. И запускать в Мраморное море англичан, итальянцев, тех же греков? Беклемишев молодец, всё делает правильно блокировал пролив, демонстративные минные постановки устраивает. Англичане и присмирели. А греки меж тем хапают, до чего дотянуться способны. Ну, посмотрим, посмотрим. Салоники точно их будут, а вот Смирну турки и отбить запросто могут. Пускай поглубже увязнут в Малой Азии потомки Геракла и Диогена, нам хлопот меньше.
Семёнов, согласно кивнув, заговорил о необходимости переброски от Дарданелл, находящихся в том углу Мраморного моря «Очакова», «Евстафия», «Иоанна Златоуста», «Чесмы» и «Синопа», «давящих на нервы» охранителей Пролива.
Хотя бы старичков с гаубицами верните к Босфору, Николай Иванович, по «Кречету» османы с азиатского берега открывали ружейный огонь. Пустяк, конечно, но надо преподать урок партизанам. Они же, обнаглев, и полевые пушки выкатят. А шестидюймовые фугасы лучшее средство для очистки берегов Проливов.
Ничего, Босфор европейский уже под контролем оставшихся морпехов, как подойдёт первый эшелон корпуса Брусилова, батальоны Алексея Алексеевича и бросим на Босфор азиатский. Пока же ничего страшного не случилось. Потопить из винтовки военный корабль, такого даже вы, писатель фантаст с мировым именем выдумать не в силах.
Насущный вопрос, Николай Иванович, как будем «стращать» монарха?
Пока мы тут чаи гоняем, на «Кречет» свозят раненых и павших. Вернётесь в Севастополь, «Кречет» снова загрузите пехотой и сюда отправите. А сами, милейший Владимир Иванович, как и положено начальнику штаба Черноморского флота в тиши кабинета размышляйте. Как «патриотический градус» повысить до предельной степени, чтоб кипело и булькало наше варево. Иначе заболтают питерские чинодралы хорошее начинание, утопят наше детище в согласованиях, меморандумах и конгрессах. Обращение от моего имени к народу с призывом поддержать флот и армию составите? Сам, простите, не могу, чушь какая то выходит, устал безмерно. Вроде и поспать надо, а не идёт сон. Нервное.
Неожиданно загрохотали шестидюймовки правого борта, броненосец шёл от Принцевых островов к Босфору, очевидно комендоры заметили неприятельский отряд.
Пускай душу отведут, Небогатов усмехнулся, «Потёмкин» же пятым шёл в колонне, нам и не досталось считай «гостинцев» османских, всё на себя «Георгий» и «Три Святителя» приняли, а артиллеристам отличиться охота. Я распорядился, чтоб только наверняка палили, если толпа большая башибузуков, туда и лупить фугасным. Эх, в японскую компанию велел пулемёты поснимать с броненосцев, а сейчас пожалел.
Мы когда Босфором шли на «Кречете» наблюдали миноносников, охотящихся за турецкими стрелками как раз с помощью пулемётов.
Богатыри Васильчикова когда на азиатском берегу батареи захватывали, пушки портили как могли, так что корабли могут проходить в Чёрное море и обратно свободно, но за каждым башибузуком не набегаешься, значит какое — то время будем терпеть и осторожничать. Обидно получить пули из винтовки, внутри броненосца находясь. Потому чтоб всё задраено было, всё строго.
Попрощавшись с командующим Семёнов вернулся на «Кречет», превратившийся в госпитальное судно. Скоростной крейсер доставит легко раненых в Севастополь гораздо быстрее неповоротливых пароходов. Непенин встретил контр-адмирала у трапа.
Что нового, Адриан Иванович?
Матросы спрашивают, почему Средиземноморская эскадра не идёт на помощь, застряла у входа в Дарданеллы, нет ли измены.
Интересно, интересно. Вот что, соберите самых уважаемых матросов и унтеров с «Кречета», проведу с ними беседу. А сами как считаете?
Да просто всё. Николай Иванович вынуждает турок, преследуемых армиями Балканского Союза искать переправы в Малую Азию через Дарданеллы, а не идти на Константинополь. И нам проще завладеть огромным городом, и вряд ли побитые сербами, болгарами, черногорцами и греками османы, захотят пойти в окружение, отбивать столицу у неверных. Предпочтут выскочить через Дарданеллы в Малую Азию, а потом решать, что делать далее. Крыса загнанная в угол вдесятеро опасна. А поскольку нам шкура крысы той не нужна пускай бежит, Небогатов даёт дорогу. Тем более греки высадились в Смирне, если с Россией драться себе дороже, так греков, глядишь и отобьют. Примерно так должны рассуждать предводители младотурок, я, честно говоря, больше опасаюсь попытки великих держав восстановить власть султана и введения внешнего управления Турцией. Представляю, как сейчас дипломаты бегают, меморандумы антироссийские составляют.
Но мы то, Адриан Иванович, военные моряки, а потому обязаны честно исполнить свой долг. А с дипломатами и прочими «Старик» пускай разбирается, во Владивостоке у него неплохо получалось.
Вы про «диктатуру адмирала Небогатова»?
Если то, что случилось с Тихоокеанским флотом весной — осенью 1905 года диктатура, то я безусловно её горячий сторонник.
Владимир Иванович, такое дело щекотливое, дезертир на «Кречете» образовался.
Что?!
Священник, отец Палладий, категорически отказывается возвращаться в Севастополь, хочет службу вести в Святой Софии в помощь собрату по вере с «Георгия Победоносца».
Чёрт побери! Ох, прости Господи. Адриан Иванович, если ваш поп уже сбежал, так и быть посему, а если на борту в Севастополь такого рьяного. Кто команду окормлять будет? Всё — таки военный священники а не расстрига какой, должен понимать про дисциплину и прочее. Честно, не знаю как поступить.
Сбежал.
И ладно.
При выходе в Чёрное море «Кречет» встретил сопровождаемый «Ростиславом» караван из восьми пароходов, везущих пехотные части десантного корпуса генерал — лейтенанта Брусилова. Сам бравый кавалерист стоял на мостике головного парохода в накинутой шинели и обозревал окрестности в большой морской бинокль. Генерал — майор Васильчиков, отбывший в Севастополь за пополнением (лёгкое ранение генерал в расчёт не брал) заметил начштабу Черноморского флота.
Гляньте, Владимир Иванович, трёхдюймовки на палубе закрепили, наверняка и снаряды под брезентом спрятаны. Случись удачное попадание отчаянного турка, даже из винтовки не миновать беды. Расстояния то до берега смехотворные.
Мичман Ерин, всё слышали? Семафор на «Ростислав», пусть меры примут, мгновенно отреагировал Семёнов.
Почему на броненосец, не сразу на пароход?
А потому, дорогой Сергей Николаевич, что на реквизированных пароходах команды работают как правило из — под палки, а на «Ростиславе», ведущим конвой, въедливый старший офицер и он штатским спуску точно не даст.
Скажите, Владимир Иванович, почему командующий не спешит взять под контроль армии Константинополь, я понимаю, пока сил ничтожно мало, но с поддержкой флота можно выбить башибузуков из приморских кварталов.
Вы же генштабист, Сергей Николаевич. В Константинополе более миллиона населения, только 450 тысяч из которого, собственно, турки. В остальном армяне, греки, евреи, много кто ещё. Пять, десять тысяч штыков для такой операции капля в море, надо минимум 50 тысяч. Ну и потом, как верно заметил командир «Кречета» Непенин, чего их изгонять, надо создать условия, чтоб сами убежали, чтоб было куда бежать. И тогда Царьград переходит России практически без разрушений.
Хрен редьки не слаще, а греки да армяне не лучше турок, генерал — майор зло оскалился, попомните мои слова, Владимир Иванович, если заберём Проливы, нахлебаемся с такими «союзниками» да «единоверцами». Два года с момента формирования частей морской пехоты на Чёрном море мне навязывали «национальные батальоны». Куда там, даже взвода не набирается. Не хотят средиземноморские нации воевать и тяжело трудиться. Кейфовать и торговать их предназначение.
Николай Иванович мыслит точь также, да и я склоняюсь к выселению греческих общин с островов в Мраморном море. Климат тут райский, отчего не устроить санатории, пляжи для обделённых солнцем петербуржцев.
Мечты, мечты.
Не такие уж и мечты, Сергей Николаевич. Многовековая мечта русского народа о Святой Софии осуществилась на наших глазах. Теперь надо поднапрячься и дать по рукам великокняжеской своре и агентам иностранных держав, достигшим высоких постов на российской службе. А то начинают, сволочи, гадить. Не по мелочи, по большому, Берлинский конгресс под нумером два устроить норовят.
Скажите. Что. Надо. Делать. Процедил герой высадки на Хоккайдо.
В Севастополе поговорим, «притормозил» Васильчикова осторожный Семёнов
Капитан первого ранга Кирилл Петрович Марфин, назначенный Небогатовым комендантом Константинополя, начинал день с поднятия флага на «Георгии Победоносце» и лишь потом отправлялся по делам комендантским. А что прикажете делать, коль не снял адмирал с командиров броненосца, не сваливать же всё на старшего офицера, хоть раз в сутки появиться перед матросами надо кровь из носу.
Из неуживчивых, неперспективных кавторангов в одночасье став кавалером ордена Святого Георгия и капитаном первого ранга, плюс комендантом Царьграда, Марфин мимо ушей пропустил слова командующего, что царь «от себя» героя ещё не наградил, и нечего спешить Марфину с пошивом нового мундира, кабы сразу адмиральский не потребовался.
На изрядно побитом «Георгии Победоносце» оставались только расчёты среднего и противоминного калибра и механик с десятком подручных. Героический броненосец, превращённый вначале в плавучую батарею, точнее говоря, в береговую батарею, ибо посажен на мель корабль был качественно, а затем и укреплён отменно, собирались перегонять в Севастополь. Но то уже с новым командиром, новыми офицерами и кондукторами. Небогатов поначалу решил поставить в одночасье ставший легендарным корабль, проломивший для России путь к Константинополю, на вечный прикол у храма Святой Софии, сделать броненосец плавучим музеем. Однако засевший на главной базе Черноморского флота великий князь Александр Михайлович затребовал «Георгия» для ремонта и затем демонстрации патриотической общественности.
Ещё и билеты за вход взимать начнут, напророчил Семёнов.
Нисколько не удивлюсь, Владимир Иванович, поддержал начштаба командующий, я князя неплохо изучил, а потому свято уверен, всё до копеечки пойдёт на нужды флота, ни полушки не осядет в карманах чиновников.
Изящно высмеяв Александра Михайловича, адмиралы прошлись с Марфиным до Святой Софии, синхронно сняв фуражки и осенив себя крестным знамением в сотне шагов от главной православной святыни.
Как только в Мраморное море прошли транспорта с батальонами десантного корпуса Брусилова, началось методичное «отжимание» турок из близлежащих к собору кварталов. Наиболее ярых фанатиков, бросающихся на пулемёты, прикончили в первые же дни, а сейчас приходилось наоборот, удерживать от расправы над мусульманским населением особо ретивых греков, армян, болгар, каковых в Царьграде насчитывалось ой как много. И жили ведь раньше «под игом» нехристей, стойко переносили тяготы и лишения, налоги повышенные, погромы и прочее, но как только пришли русские солдаты вмиг «крылья расправили» стонущие под султанским деспотизмом купцы, ремесленники, врачи и финансисты.
За две недели, отсчитываемые с момента установления контроля над Святой Софией и первого богослужения в возвращённом люду православному храме, Константинополь покинуло более двухсот тысяч человек, в основном мусульмане. Во исполнение директивы Небогатова русские десантники на рожон не лезли, устраивая первые блок — посты только в зоне прямой видимости виртуозовартиллеристов с «Трёх Святителей». Но когда стало понятно, что «сломался турка, бежит», да и горожане из числа христиан быстро сорганизовались в дружины, дело пошло «веселее». Константинопольские христиане знали каждый закуток как в городских трущобах так и фешенебельных кварталах, где преимущественно проживали европейцы и богатейшие люди Царьграда, что помогало в «зачистках».
К 15 августа картина прояснилась. Младотурки, основные силы которых располагались в Македонии, были буквально растерзаны сербской и болгарской армиями. Сербы на третий день военных действий вышли на границу с Черногорией, уничтожив более семи тысяч турецких солдат близь Митровицы и Приштины, что вызвало всплеск негодования австрийских газетчиков, утверждавших, что сербы устроили резню и убийство пленных. Командующий сербской армией генерал Радомир Путник категорически опроверг «гнусные обвинения венских пройдох» и ту же взял Куманово и Скопье, перехватив отступающие части противника на марше. Пока сербы рвались к морю Адриатическому, сцепившись уже не с турками, но с албанцами за Дуррес и Лежа, болгары разрезали надвое европейские владения Османской империи ударом на Кавала и вышли к Эгейскому морю. Телеграмма Небогатова, получившего от царя полный карт — бланш на время боевых действий, более похожая на ультиматум, остановила спешащие к Константинополю болгарские части на линии разграничения: Александруполис (Дедеагач) Адрианополь южная граница Болгарии по Чёрному морю.
«Братушки» расстроились и заявили было свои права на хотя бы выход к Мраморному морю, на что получили знатный «отлуп» от адмирала, посоветовавшего сначала с греками разобраться, ведь эллины, захватив Салоники претендуют на Македонию и Фракию. А Великая Россия, сокрушившая Турцию, не намерена раздавать территории, политые кровью своих воинов. Надо будет пять миллионов добровольцев выставит Русь, но Святую Софию не отдаст, не поддастся шантажу и призывам к мирной конференции (шпилька в адрес Вены). Надо будет двадцать миллионов штыков выставит Российская Империя и раздавит всех врагов и недоброжелателей! После такой публичной отповеди Фердинанд и Франц Иосиф синхронно «заболели», а Вильгельм срочно испросил разрешения прибыть в Петербург для консультаций с «кузеном».
В аннексировавшей Боснию и Герцеговину Австро — Венгрии уже и не рады были «запущенному процессу раздела турецкого наследства» и спешно искали «ключи от мира на Балканах» в Лондоне. Но и британцы, прошляпившие дерзкую операцию Черноморской эскадры, оказались не готовы к тому, что Османская империя рухнула как карточный домик. В две недели потеряна столица, султан под гарантии и под конвоем русских переправлен на азиатский берег Босфора с предложением обосноваться в Анкаре и унять не разбежавшиеся воинские части, за что получит страну хоть и изрядно усечённую, но всё — таки останется «владыкой правоверных». Тем более оппонентов из младотурок по заверениям адмирала Семёнова, русские в Малую Азию не пропустят, уж оружие точно отберут, а сторонникам Абдул — Хамида винтовки оставят. Но! Если хоть какая сволочь дерзнёт обратить оружие против российских воинов армянские дружины с российскими инструкторами и казачьи части, переброшенные с Дона и Терека, изничтожат всех до единого мусульман, от старцев до детей малых! Абдул — Хамид и его окружение, потрясённые крушением империи, безропотно выслушали обращение Небогатова, зачитанное Семёновым с грозно — зловещими интонациями, испросили охрану до Анкары и, извиняясь, озвучили просьбу, разрешить хотя бы греков из Измира турнуть, ибо в противном случае «народ правоверный не поймёт».
Про Измир — Смирну Семёнов отвечал уклончиво, мол, то не России дело, хотите воевать за Смирну воюйте.
Слухи о невиданном возвышении Небогатова ходили самые разные. Грозный победоносный адмирал, победитель Японии и сокрушитель Османской империи 10 августа 1908 года получил чин генерал-адмирала. К высокому званию самодержец щедро присовокупил ордена Святого Георгия сразу и второй и первой степени (за прорыв Босфором и за Святую Софию) и титул светлейшего князя Босфорского.
Звучит, а, Владимир Иванович?! Небогатов — Босфорский! И это при том, что Дарданеллы пока позволяем туркам удерживать. Чую, быть Беклемишеву ещё и Дарданелльским.
Вряд ли, Николай Иванович. Император понимает и принимает организованный вами «золотой мост», позволяющий малой кровью переправить в Азию сотни тысяч вооружённых мужчин, которые в противном случае много бед могут натворить.
Да что они натворят, изумился Небогатов, — не существует более в европейской части бывших турецких владений организованной военной силы осман! Болгары, греки, сербы да черногорцы воспользовались захватом Константинополя и гонят растерянного врага, не гнушаясь отомстить за многовековое иго, расправиться с пленными, свести, так сказать, счёты. Потому турки и сдаются батальонами и полками нашим передовым разведывательным эскадронам, знают, русский солдат пленного не тронет.
А как быть с протестом Греции?
Если греческий король и выразил протест против пропуска разоружаемых аскеров в Малую Азию, так то проблемы турок, греков и исключительно короля Константина. Россия при чём?
Круто забираете, Николай Иванович. Вы хоть и народный герой и полководец, по реальным делам своим превзошедший Суворова и Ушакова, но с коронованными особами надо повежливее.
Дорогой мой беллетрист! Неужели не понимаете, что после сей «Босфорской авантюры» погонят всю нашу честну компанию в почётную отставку?
Понимаю. Потому и приглядываю участок, положенный участникам Экспедиции, по вашему распоряжению, с наилучшими видами на Мраморное море…
Небогатов на колкую реплику соратника только улыбнулся. Две недели как составили они с Семёновым обращение к «народу российскому» и вбросили сей манифест на всеобщее обсуждение. Тогда моряки шли ва — банк. Николай Второй мог сохранить лицо, сделав вид, что захватившие Царьград герои действуют по тщательно разработанным планам и с его ведома, либо отправить в отставку верхушку Черноморского флота. Самодержец выбрал первый вариант, засыпав наградами участников десанта и прорыва.
Ой как вовремя случился скандал по обнародованию «неизвестными» хотя и понятно было родственнички царя постарались, диагноза цесаревича, страдающего не свёртыванием крови и не могущего наследовать престол. Партия Николая Николаевича Младшего активизировалась, гвардейские части начали бурно обсуждать кандидатуры наследников, но тут как специально Небогатов взял Константинополь, отодвинув новость о проблемах в семействе Романовых на второй план.
Патриотический подъём в обществе оказался столь высок, что знаменитый «ледокольный счёт Небогатова» за неделю зашкалил за 25 миллионов рублей, а готовых выехать в помощь силам Особой Экспедиции ветеранов минувшей войны с Японией оказалось более 60 тысяч. И это не считая сотни тысяч восторженных гимназистов, студентов, просто авантюристов и игроков, составляющих дружины и забивающих все вагоны поездов на Севастополь и Одессу.
Царь воспользовался ситуацией и командировал в распоряжение «наместника Константинополя и прилегающих территорий светлейшего князя Небогатова — Босфорского» неблагонадёжные гвардейские части, ориентированные на «дядю Николашу». Таковых оказалось неожиданно много и Петербург рисковал оказаться с уполовиненным гарнизоном. Гвардейский Экипаж предсказуемо промаршировал на вокзал в числе первых и уже 10 августа прибыл в Севастополь, готовясь пересечь Чёрное море. Налаживание диалога с султаном разрешило проблему турецких воинских частей на европейском и азиатском берегах Босфора к всеобщему облегчению. Турки вроде как и не трусы оказались, а верные правителю солдаты, приказу властелина подчинившиеся. А то, что неверные захватили Константинополь, «сожрали» владения империи в Европе виноваты подлые революционеры, ослабившие армию, сыгравшие на руку врагам. По слухам, в ставке Абдул — Хамида начались и первые публичные казни «предателей».
Обрушение Блистательной Порты явилось шоком не только для султана и турок. Европа и мир, кто с ужасом, а кто и интересом наблюдали за легендарным адмиралом Небогатовым, сокрушителем империй и держав. Причём японцы искренне радовались успехам Николая Ивановича, микадо поздравил адмирала с присвоением княжеского титула, а командующий военно — морскими силами Страны Восходящего Солнца Камимура назвал Небогатова «блистательным и грозным» флотоводцем.
Знаете, о чём думаю, Николай Иванович. Не случись в апреле пятого года удар с Рожественским, не было бы и сегодняшнего «царьградского ликования». Мы же кратчайшим путём намеревались идти, через Цусиму, со всем обозом, тихоходами, да.
Сложно сказать, Зиновий Петрович ведь изрядно потерял здоровья на переходе, потому и аки фаталист шёл к развязке. Останься в живых до сражения, тут совершенно непонятно, как всё завертелось бы. Но генеральное сражение с Того Вторую Эскадру уничтожало в два — три дня. Кого не добили пушки, утопили б миноносцы, единственный вопрос насколько большие потери сумели бы нанести самураям. И потом, Владимир Иванович, иной исход японской войны, сохранение флота весомой гирькой упали на весы военного престижа России. Австрийцы вон, по сей день боятся что-то предпринять, опасаются русских корпусов, офицерский состав которых по большей части с боевым опытом. Не говоря уже о корпусе генерала Брусилова.
Кстати, Алексей Алексеевич известил, что Чаталджанский укреплённый район передан турками в сохранном состоянии, а разграничение с болгарами по «небогатовской линии» завершится через 5–6 дней.
Хм, «небогатовская линия». Я ж не знал тогда как братушек остановить. Они кровушки турецкой напились и пёрли как наскипидаренные прямиком на Константинополь. Османы разбегались кто куда, нам сдавались побатальонно. Не драться же с союзниками, которых освобождали тридцать лет тому назад. С ужасом думаю, а если бы не остановились болгарские части, что тогда?
Но остановились же. Грозной небогатовской телеграммы убоялись.
Да это мы с вами боялись, оттого и пригрозили карами страшными братушкам, от испуга их напугали. Хорошо, получилась сия авантюра, не хватало межславянской свары на Балканах.
А она непременно случится, Николай Иванович, у Белграда и Софии уже есть территориальные претензии друг к дружке. И арбитром выступать России, то есть вам, как наместнику.
Сербам бы сейчас остановиться, не раздражать излишне австрияк. Только — только зацепились за побережье, можно сказать, в клуб морских держав вошли. Поосторожнее надо. Россия не сможет защитить Сербию от атак Австро — Венгрии, не сможет сейчас, пока не укреплены Проливы. А венские умники должны как — то реабилитироваться, приструнить зарвавшихся сербов, не зря в Лондон кинулись дипломаты Франца Иосифа.
А что Лондон? Там понимают, что взятие дарданелльских укреплений с тыла вопрос трёх суток максимум. А эскадра Беклемишева, войдёт в пролив и станет недосягаемой для британского флота, если Лондон решится разрушить Антанту.
Пока мальтийская эскадра лишь наблюдает, не вмешивается, но медлить более нельзя, завтра отправляемся всей эскадрой в поддержку «Евстафия». В Константинополе на всякий случай оставим «Иоанна Златоуста» и гаубичную «Чесму». Мало ли. А пароходы с десантом ваш друг поведёт, Васильчиков. Брусилов то с болгарами ругается, аки заправский землемер.
Может, следовало передать в качестве жеста доброй воли Александруполис и Адрианополь союзникам. Ну что такое граница проходит прямо перед городскими воротами.
Так и собирался сделать, отступить немного к Проливам, сдать эти города братушкам, коль торг случился бы. Но Фердинанд не настаивал и теперь глупо разбрасываться городами, общественность не поймёт. А еслитамошнее население не захочет жить под скипетром русского царя пускай в Болгарию перебирается, или же в Грецию.
Ваше высокопревосходительство, кавторанг Неплюев подошёл к беседующим адмиралам, получено сообщение от вице — адмирала Беклемишева. Греческие силы в составе примерно двух полков, высадились в Анталье.
Чёрт побери, восхищённо закрутил головой генерал-адмирал, воистину у эллинов глаза стократ больше желудка! Куда полезли? Им сейчас с болгарами территориальные споры утрясать, турок добивать, которые в Македонии сдаваться не желают. Ан нет всё новые и новые захваты!
Это же прекрасно, Николай Иванович! Пока есть точки напряжения между турками и греками, его величество не рискнёт вас отозвать, заменить на великого князя Александра Михайловича!
Его величество скоро всю гвардейскую кавалерию направит к нам! А греки, очевидно хотят под шумок побережье отхватить. А вчера ещё армянская делегация просила помочь оружием и офицерами, хотят Арарат отвоевать и учинить великую Армению, обязательно «от моря до моря». Поляков напоминают, паны тоже спят и видят себя державой от Чёрного моря до Балтики. Теперь вот Айвазяны — Айвазовские зашевелились, в большую политику ринулись.
Поможете?
Чем? Поисками ковчега старины Ноя? Оружия не дам, каждая винтовка на счету. Не забывайте, через неделю прибудут первые добровольцы, которых великий князь в Севастополе сколачивает в усиленные роты.
Обижен на вас Александр Михайлович. Сначала в категорической форме не рекомендовали ему появиться в Константинополе, теперь вот в званиях сравнялись, оба генерал-адмиралы. А по орденам и вовсе обошли.
Александр Михайлович тот ещё жук. Помните давнюю историю с отставкой Алексея Александровича? Там же газета с наиподробнейшим перечислением драгоценностей любовницы прежнего генерал-адмирала сыграла роль детонатора. А составили её с ведома и по поручению Александра Михайловича. Коварен князинька, умён и коварен. Но пока ему меня не сковырнуть, после обнародования сведений о тяжёлом заболевании цесаревича, его величество подозревает всю свою августейшую родню. Абсолютно всю! И Небогатов ой как нужен царской чете в эти трудные времена.
Николай Иванович, «Кречет» в рейд к Дарданеллам возьмём? Непенин просится в дело.
Надоело Адриану свет Ивановичу морским извозчиком работать? Ничего, пускай погоняет крейсер по маршруту Константинополь — Севастополь, где ещё такой скоростной кораблик найдём? Не канонерками же подкрепления перевозить. А так ночь на палубе провели солдатики, поди не простынут, не закашляются. Зато быстро, раз и в Царьграде! Помолились в Святой Софии и за работу границы Константинопольской губернии укреплять и обозначать.
Наместничества, Николай Иванович, наместничества! И я очень надеюсь, что наместником вас государь и оставит. Кто ещё сравниться авторитетом с генерал-адмиралом Небогатовым?
Хватит елея подпускать, ваше превосходительство, дорогой начальник штаба! Ни черта ещё не решено, всё зыбко и неопределённо. Пока не поставлены под контроль Дарданеллы, эскадра Беклемишева уязвима для первого удара, совсем как артурская. А у Михаила Николаевича, на минуточку, одиннадцать броненосцев!
Положим, предназначенных к действиям в составе отрядов всего девять, не считать же «Сисой» и «Наварин», превращённые подобно черноморским «старичкам» в «гаубичные броненосцы». Кстати, куда денем потом ШЕСТЬ вооружённых гаубицами броненосцев?
Спросите ещё, куда денем орудия из «особого запаса». Дорогой Владимир Иванович, расшевелили мы осиное гнездо. Помните, по заключении мира с Японией вы прочили мне генерал-адмирала?
А вы сказали: «Семёнову больше не наливать»!
Именно так и сказал. Но кто же мог подумать, что поставят Небогатова на Черноморский флот, что у турок начнётся такой бардак, что султана отстранят офицеры, что Вена решится отторгнуть Боснию и Герцеговину. Да ещё «до кучи» скандал в семействе Романовых и замаячивший вопрос о престолонаследии, отсюда невероятная решительность императора. Масса факторов, столь дивно переплелись в високосном и переломном 1908 году от рождества Христова, но боюсь, закончится всё мировой войной. Нет, не сейчас и не на следующий год. Не готовы покамест великие державы, потому и пропустили наш бросок на Константинополь. Но к 1912 году запросто Вильгельм захочет «переделить мир». Как раз и эскадры из германских дредноутов появятся в пику англичанам. А Лондон такого не потерпит.
А вы ведь богатый человек, Николай Иванович, под тридцать миллионов на счету от «благодарной общественности». Не строить же очередной ледокол, после прорыва в Средиземное море. Закажите линейный корабль, каким его видите.
Господи, Владимир Иванович! Такими темпами писатель фантаст вытеснит военного моряка Семёнова! А в отставку вам рано. Рано в отставку! Продумайте на завтра какие пароходы поставить под десантные партии и сколько надо тех пароходов, чтоб не ждать, чтоб один пошёл к берегу, а остальные вслед за броненосцами, далее по проливу двигались, высаживая орлов Васильчикова в наиважнейших точках Дарданелл и на европейском и на азиатском берегу. Да, и Беклемишеву отстучите шифровку, пускай начинают тралить свои же минные банки.
Не рано? Англичане могут заподозрить.
Не рано. До турецких частей, размещённых в Дарданеллах, доведена информация о переезде султана в Анкару, соответственно задача офицеров исполнять приказ главы государства и передислоцироваться к Измиру. Пускай османы ненависть к России на греках вымещают. Не зря же генерал, как его, Бендер бей, кажется, клятвенно заверял, что сагитирует не разбежавшихся артиллеристов и роты прикрытия батарей к эвакуации. С почётом, с оружием! А коль не выйдет у Бендера, прольём кровушку и турецкую и русскую. Не столь много как на Босфоре, но не хочется губить солдат, миром бы разойтись.
Тесно станет в Мраморном море от российских броненосцев. У Беклемишева одиннадцать, у нас, если с побитым «Георгием» считать, десять!
То ненадолго. Запереть такую силищу в луже, именуемой морем Мраморным преступное расточительство. Оставлю при себе четыре «черноморских старичка», да «Евстафия» и «Иоанна Златоуста» с необученными командами. Да ещё «Потёмкина» с «Кречетом». А остальных присоединю к эскадре Михаила Николаевича и пускай сербам помогают поскорее в Адриатике утвердиться. Полтора десятка российских броненосцев, с офицерами имеющими боевой опыт, остудят пыл Австро — Венгрии, желающей ударить по Сербии. Сами же знаете, австрияки начали отмобилизовывать части, нацеленные на Балканы. Это на границе с Россией демонстративная тишь и благодать, а Белград бурлит, ждут нападения каждый день, каждый час. Премьер, Никола Пашич телеграфирует трижды в сутки.
Но ведь это мировая война! Неужели Франц — Иосиф не понимает?! К тому же Вильгельм завтра выезжает в Петербург для консультаций с его величеством.
Вот пока императоры совещаются да сомневаются, надо успевать. С Беклемишевым в Эгейское море выведем до тридцати пароходов, прикомандируем «купцов» к Адриатической эскадре. У черногорцев и сербов шаром покати, всё с собой придётся тащить, словно Рожественскому. Благо расстояния несопоставимы.
Вы хотите и канонерские лодки отправить в Бар?
А на кой они мне? Тут береговая артиллерия нужна и морская пехота как части прикрытия. Но пару канонерок, пожалуй, оставлю, как и полдюжины миноносцев.
20 августа 1908 года Россия официально стала Средиземноморской державой, очистив от турецких частей берега Дарданелл. Бегущие из Македонии и Фракии турки, сдавали оружие и удерживались в лагерях для «перемещённых лиц», проходя проверку на лояльность Абдул — Хамиду. Офицерский корпус в большинстве предпочёл отправиться в эмиграцию, а солдаты просили поскорее распустить их по домам, клятвенно заверяя о нежелании воевать с Россией. Разве что те, кто проживал в Константинополе, настроены были явно недружелюбно. Но таковых и не отпускали, упирая на то, что греко — армянские дружины свирепствуют и мстят прежним хозяевам. Отчасти так и было в первые дни «пришествия Небогатова в Царьград», но затем успокоилось. Однако заселять Константинополь планировалось русскими и исход половины от 400 тысячной мусульманской общины города, адмирал лишь приветствовал.
Выходя в Эгейское море, на своих минах подорвался, по счастью не критично, «Ростислав», отправленный под конвоем «Осляби» в Пирей. Офицеры с эскадры Беклемишева, занимавшиеся минными постановками, клялись, что сняли или уничтожили все выставленные мины, прилагая журналы с подробнейшими записями. Вице — адмирал грешил на англичан, чьи катера сновали ночами на почтительном расстоянии от русских кораблей, перекрывших входы — выходы в Дарданеллы.
Удачи, Владимир Иванович, Небогатов эмоционально, с объятиями и слезой, распрощался с Семёновым, поднявшим адмиральский флаг на «Очакове», если случатся стычки с австрияками, действуйте решительно, не уступайте. Помните, они нас куда больше боятся, сколь не подстёгивает Вильгельм.
Англичане, очевидно, пойдут за нами.
Правильно, что им теперь тут делать? «Недоразумение» случившиеся между Россией и Турцией вот — вот разрешится. Абдул — Хамид не дурак и предпочтёт владычить на оставшейся части страны, чем проживать в Париже на положении эмигранта. А значит и виновными в развязывании войны оказываются изуверы младотурки, поедающие христианских младенцев. Ну разве Россия могла остаться безучастной? А то, что османы ушли из Европы, почтенных бюргеров и добропорядочных христиан должно только радовать.
Не только из Европы, итальянцы выслали воинские отряды в Киренаику и Триполитанию.
И чёрт с макаронниками. Пускай хватают, что плохо лежит, важно то, что теперь они естественные союзники России в этом «средиземноморском переделе».
Тон заявлений из Вены всё больше походит на ультиматум сербам. Успеть бы.
Мы уже успели, Владимир Иванович, получив свободный выход в Средиземное море. Коль ударят австрийцы по Белграду, поможем чем сможем.
Вряд ли его величество решится на вторую авантюру за столь короткий промежуток времени. Хотя, накал в обществе столь высок, что «сбросить пар» просто необходимо. Не зря же «Таймс» именует вас не иначе как «сатрапом, диктующим волю сюзерену».
Английские газетчики те ещё затейники и фантазёры. Жаждут спровоцировать мою отставку, давят на мнительность государя. Ну да ничего, Николай Александрович не дурак, инстинкт самосохранения ого какой! Уберёт Небогатова и останется один против августейших кавалеристов да артиллеристов, опять — таки августейших. А знаете, кто мне сегодня приснился?
Любопытно.
Ни за что не угадаете Колчак!
Вот как!
Да — с! Делал Александр Васильевич доклад в Русском Географическом Обществе. Рассказывал об открытой его экспедицией «земле Санникова», давал превосходные характеристики «Семёну Дежнёву». Прекрасный сон. Даже позавидовал, что «не был у Колчака хотя бы мичманом».
Ну, нам тоже есть чем похвастать перед полярным волком, даст Бог, всё окончится благополучно и в наших жарких местах и у Колчака среди льдов и торосов.
Я к чему про сон, Владимир Иванович. Никаких линкоров ещё два ледокола закажу. А на оставшуюся сумму содержание метеостанций на Северном морском пути. На Чукотке, Индигирке, Лене.
Послушали бы сейчас наш разговор шпионы и мигом свихнулись. Такая жара в Средиземноморье намечается, а мы о Севере мечтаем.
Своё Россия получила, сейчас главное закрепить результат, «заморозить» попытки великих держав, впихнуть нас обратно в «бутылку» моря Черноморского, где Босфор пробкой служит.
Всё будет хорошо, Николай Иванович, не зря же вы с недавних пор Небогатов — Босфорский!
Чёрт, никак не могу привыкнуть, слух режет
Капитан первого ранга Свенторжецкий прибыл в Царьград к «шапочному разбору». Едва черноморская эскадра проломилась в Мраморное море, во Владивостоке на флагманском «Александре Третьем» собрались проверенные делами и временем «небогатовцы».
По итогам семичасового «совещания» командующий Тихоокеанским флотом вице — адмирал Бухвостов командировал в распоряжение адмирала Небогатова две трети состава флотской контрразведки. Кроме того Свенторжецкий забрал с собой три десятка матросов — отставников, занимающих в «Товариществе ветеранов флота» очень интересные посты, как — то вооружённые экспедиторы и охранники. Дальневосточное купечество, ещё в бытность Небогатова, упросило моряков помочь обуздать разгулявшийся псевдореволюционный криминалитет. Николай Иванович тогда поступил очень радикально, воспользовавшись осадным положением крепости Владивосток. Несколько сотен люмпенов и откровенных уголовников без суда и следствия отправились на принудительные работы, а пытавшихся «мутить воду» преступных вожаков приравняли к шпионам и революционерам и вздёрнули неподалёку от штаба флота. Зато и порядок был несравнимый с «прочей Россией» где анархисты и социалисты всех мастей превратились в бандитов. А может и грабители прикрывались ррреволюционными лозунгами, кто ж разберёт. Купцам же главное спокойствие и размеренность в делах торговых, забастовок отсутствие и страшных «эксов». Оттого и не скупились толстосумы, сперва флотские патрули приваживая к магазинам и складам. А потом, по окончании войны, обратились в «Товарищество ветеранов флота» исправно выплачивая взносы и получая «особый» малым тиражем выпущенный портрет Николая Ивановича Небогатова, каковой и выставляли у себя, дескать, под флотскими ходим. И даже жандармы к таким промышленникам старались не цепляться, репутация у «шпионоеда» Свенторжецкого такая сложилась жуть и ужас!
Литерного поезда для полусотни моряков никто предоставлять не собирался, потому добрались до Севастополя не так быстро как хотелось. В дороге каперанг вдумчиво, с красным карандашом изучал скандальное интервью Небогатова о невозможности для России «повернуть вспять» в деле с овладением Проливами и Царьградом. Слова адмирала о том, что всяк, дерзнувший отнять у людей русских, веками мечтавших вернуть Святую Софию, завоёванное, будет уничтожен «дубиной беспощадного русского бунта», впечатляли. Тем более Николай Иванович добавил, что самодержец предпочтёт начать Большую войну, нежели чем уступить давлению иных держав и потерять трон от непременной революции. А войны Россия не боится, ибо подъём патриотический такой, что весь народ как один человек готов с оружием отстоять святыни православные.
Свенторжецкий, хорошо знавший в общем то нерелигиозного Небогатова, сразу отметил как грамотно адмирал выставляет на первый план веру православную. А экономическое и особенно стратегическое значение контроля за Проливами оставляет «за скобками». Касательно же патриотического подъёма в стране, так действительно, народ, недавно бунтовавший, разительно переменился, никто не ругал царя и правительство, наоборот, готовность отстоять взятые доблестным флотом Босфор и Дарданеллы, тем более, Константинополь, выражало подавляющее большинство жителей империи.
В Севастополе боевого товарища встретил контр-адмирал Семёнов.
Евгений Владимирыч, загружай на «Кречет» своих архаровцев поскорее. И так почти сутки тебя дожидался.
Сей момент, ваше превосходительство, ах как надоела вагонная качка, скорей бы в море!
Соратники, именуемые «злыми языками» правой и левой руками адмирала Небогатова, обнялись.
Смотрю, багаж изрядный везёте.
Есть такое дело, тихоокеанцы не поскупились на дары светлейшему князю Босфорскому!
О! расхохотался Семёнов, у Николай Иваныча целая зала отведена под подарки. Чего там только нет.
Наложниц не присылают?
Гм. Намекают, Евгений Владимирович, постоянно намекают. Но Старик уже не тот что в пятом году, укатали крутые горки нашего рысака. что-то со здоровьем? встрепенулся Свенторжецкий.
Нет, здоровье как раз отменное, всего — то пятьдесят девять лет, скорее от некоей душевной неустроенности страдает генерал-адмирал. Считает, что исполнил своё предназначение, что вслед за взятием Царьграда пора бы и на покой, в отставку.
Как же так, — забеспокоился контрразведчик, на Николае Ивановиче столько завязано. И Северный морской путь и развитие Дальнего Востока и надёжное присоединение к России зоны Проливов.
Да не уходит Старик на покой, так и говорит, мол «скрипеть» будет до последнего, дабы не подводить сподвижников, только не в настроении, хандрит. Не в радость титулы, ордена, звание Наместника.
А что В Петербурге? Мы то не заезжали в столицу, скорей сюда, на юга.
Питер, Питер Я же великого князя Александра Михайловича на «Кречете» из Константинополя в Севастополь сопровождал. А тут в штабе флота телеграмма о вашем прибытии. Решил дождаться, негоже боевым друзьям на транспорте плюхать. Каков красавец наш «Кречет», а?
Неплох кораблик, неплох, согласился Свенторжецкий, думая о чём — то своём.
Только при Непенине так не говорите, обидится. Кстати при Босфорской операции «Кречет» начинал, задал так сказать ритм.
Фартовый корабль.
То — то же, дорогой Евгений Владимирович. Пройдёмте в салон, пообщаемся приватно, а тихоокеанских орлов вон, прапорщик Дашко разместит.
Унтеров, наверное, всех в прапорщики вывели, поинтересовался каперанг, глянув на старого боцмана, дослужившегося до «мокрого прапора», нам на Тихом океане не позволяют такого, финансы, дескать, поют романсы.
Нет, у Дашко особый случай отличился при высадке десанта на батареи. А Николай Иванович максимально большой наградной список составил. Сто семь человек произведено в офицерские чины его величеством. Правда, две трети посмертно, для пенсий семьям.
Из морской пехоты в основном? Читал сводки.
Да. Вроде и не так много морпехов погибло, но всё штучный товар, готовые взводные командиры. Генерал Васильчиков поседел, подписывая похоронные письма родственникам, не удивляйся как увидишь Сергея Николаевича.
Без жертв на войне не бывает. А тут обошлось малой кровью. Мы во Владике поверить не могли, посчитали приукрашиваете.
Повезло. Сказочно повезло с конфликтом султана и младотурок. На батареях босфорских некомплект образовался, многие офицеры турецкие в столицу уехали, выяснять, к кому примкнуть. И просрали, пардон за скудость речи, империю, в интригах погрязнув, власть деля.
Семёнов самолично, не кликнув вестового, «сообразил» на стол. Помощь гостя заключалась в открытии бутылки коньяка и нарезке ветчины.
Константинопольские? каперанг кивнул на удивительно сочные, огромные яблоки, не умещающиеся в вазу.
Крымские. Пока вас ждали, общественность натащила. Всё для флота, всё для победы. Боятся, что под давлением великих держав отдадим Царьград и Проливы. Ну, или хотя бы Дарданеллы передадим Великобритании. Николай Иванович потому и разжёг до предела патриотический огонь. Теперь Петербург при всём желании ни хрена поделать с Небогатовым не сможет. Вплоть до окончания «Турецкого кризиса». А потом плевать. Уйдём в отставку и гори всё синим пламенем, пускай молодёжь на дредноутах российских службу начинает.
Это всё лирика, Владимир Иванович. Вводи в курс дела. Коль не завернули с дороги обратно во Владик, стало быть нужен капитан первого ранга Свенторжецкий в Константинополе.
Нужен, Евгений Владимирович, ой как нужен. А погоны адмиральские получишь через пару месяцев, а то и раньше. Должность то какова сатрап всея «Новыя Новороссии».
Рассказ контр-адмирала о текущих «делах царьградских» занял примерно полчаса. Константинопольское наместничество газетчики, как российские, так и зарубежные, после возведения Небогатова в княжеское достоинство и присвоение титула Светлейший, начали именовать не иначе как Новороссией, а кое — кто и «Новой Новороссией».
Разграничение с болгарами по «линии Небогатова» проходило в основном без эксцессов, разве что деревенька какая с «исторической» церквушкой так дорога была братУшкам, так дорога Но рачительный князь Босфорский предусмотрительно проинструктировал офицеров Генерального Штаба, занимающихся демаркацией границы. Если болгары настаивали на особой исторической ценности и значимости какой — то территории, то Россия уступит. Но! На другом участке извольте компенсировать, дорогие союзнички. Ибо хоть и велика Россия, но землями разбрасываться не по государственному! БратУшки, раздосадованно цокали языками, пытались торговаться, куда там жидам, но получив пару раз решительный окорот, прекратили тактику «земельного попрошайничества».
К тому же у Софии назревал конфликт с Афинами и Белградом и ссориться ещё и с Небогатовым, своею волей, единолично, определяющего политику империи на бывших османских территориях, край как неразумно.
Заполучив две трети Македонии болгары потребовали от греков не вылезать дальше Салоников, которые, так уж и быть, великодушно оставляют эллинам. Но у греков таки есть военный флот в море Эгейском, который гарантированно топит все болгарские посудины, любезно пропущенные русскими через Проливы.
Сербы же, вышедшие к Адриатическому морю и поимевшие огромные проблемы с недружелюбно настроенными албанцами, с болгарами предпочли не конфликтовать, а против происков австрийцев и албанцев обратились за помощью одновременно в Петербург и Константинополь.
После сдачи гарнизонов в Дарданеллах, не было нужды держать огромную эскадру в Эгейском море, да и англичане, «вдруг» озаботились проблемами обделённых, затравленных кровожадными сербами, албанцев. Потому вице — адмирал Беклемишев увёл в сербский Драч (албанский Дуррес) внушительную эскадру: «Ретвизан», «Цесаревич», «Орёл», «Слава», «Бородино», «Суворов», «Потёмкин», «Пересвет», «Победа», «Ослябя», «Сисой», «Наварин». Силища!
Австро — Венгрия могла выставить против такой мощи лишь три малых броненосца: «Габсбург», «Арпад» и «Бабенберг», имеющих лишь по три240—миллиметровых орудия главного калибра. Впрочем, скорость у австрийских «малышей» была высокой, запросто могли оторваться от русских «бородинцев». Хотя, куда им бежать то в море Адриатическом? Не в Германию же прорываться, с их то дальностью плавания.
Ударная сила неприятельского флота, тройка «эрцгерцогов»: «Эрцгерцог Карл», «Эрцгерцог Фердинанд Макс», «Эрцгерцог Фридрих», те, конечно, посолиднее, но опять же четыре 240—миллиметровых пушки явно «не пляшут» против двенадцатидюймовок русской эскадры, а второй калибр, хоть и 190—миллиметровый, мало чем поможет на ограниченном адриатическом театре. Небогатов перестраховывался, даже флагмана своего, «Потёмкина» передал вице — адмиралу Беклемишеву. Мало ли случится конфликт, надо гарантированно топить австрияк и рушить их порты. Для того и полуторный боекомплект на кораблях и в сопровождение приданы пять пустых пароходов. Если начнётся драка с Австро — Венгрией, загрузить сербов на те пароходы и использовать как десантников. Сейчас штаб Средиземноморской эскадры изучает карты, выискивая на побережье места для высадки горячих сербских парней, ежели Габсбурги всё — таки дерзнут.
Благо, что Австро — Венгрия аннексировала Боснию и Герцеговину и теперь Вене крайне затруднительно представить Россию захватчиком и агрессором, на себя пусть сперва посмотрят.
Новейшие, но не освоенные командами «Иоанн Златоуст» и «Евстафий» вкупе с «Ростиславом» остались в Мраморном море для поддержки артиллеристов, спешно перестраивающих батареи в Дарданеллах под русские орудия. Наконец то оказался востребован «Особый запас», да и в Чёрном море, после взятия Босфора надо расформировывать береговые батареи, зачем они теперь. Усилив Беклемишева флагманским «Потёмкиным» Небогатов перебрался на берег, а штабным судном стал вновь скороход «Кречет». Сражений не предвидится в обозримом будущем, можно и на лёгком крейсере, лишь 120—миллиметровыми орудиями вооружённом, разместить штаб. Тем более «Кречет» для того и строился. Героический «Георгий Победоносец» и также побитый «Три Святителя» увели на ремонт в Севастополь. Если «Три Святителя» ушёл своим ходом и через месяц вернётся в строй, то судьба «Георгия» почётна и завидна стоять подлатанному броненосцу в Царьграде, служить кораблём музеем. Его императорское величество так повелел специальным указом. Для роста патриотических настроений в обществе. А общество, действительно, весомо помогало флоту и армии. Добровольческие дружины, сформированные из жителей юга России, а подтягивались волонтёры и из Москвы, Петербурга, Киева, Ярославля, занимались охраной порядка в Константинополе — Царьграде, замещая не сформированную пока полицию, создать которую и надлежало Свенторжецкому. Также дружинники обеспечивали порядок в «коридорах», помогая перебраться в Малую Азию туркам, бегущим от «гостеприимных» сербов, болгар, греков. Да даже албанцы начали притеснять вчерашних «старших братьев», потому и поток беженцев не мельчал. Семёнов вкратце «намекнул», что одной из задач каперанга станет «ненавязчивое вытеснение» мусульманского населения из Константинополя, ибо держать горючий материал на европейском берегу чревато.
Генерал-адмирал Российского флота, Светлейший князь Небогатов — Босфорский, встретил давнего соратника хмуро и неприветливо.
Явился, не запылился. Держи!
Что это? Свенторжецкий, разумеется, понял, ЧТО протягивает ему генерал-адмирал, но удержать дурацкий вопрос опытный, много повидавший и переживший офицер не сумел.
Погоны контр-адмирала. А Семёнов промолчал, друг называется. Хотя нет, намекнул, намекнул писатель о скором повышении, но чтоб так сразу. Воистину сюрприз удался.
Не проговорился, значится, фантазёр — писарчук? Небогатов в один миг из хмурого военачальника обернулся добрым дедушкой, радующим внучат конфетами, умеет хранить служебные тайны!
Ваше высокопревосходительство!
Вот только Светлостью не титулуй! Едва вы из Владивостока выехали, отбил телеграмму государю. Пока все формальности соблюли, пока то, пока сё, но уже почитай неделю как ты, Евгений Владимирович, в чинах адмиральских пребываешь! Да постой благодарить, на тебя сейчас столько трудов свалится. А касаемо орлов, негоже персональному «Малюте самого Небогатова» в каперангах ходить! За всё отвечаешь жандармы, армейцы, полиция, которой пока увы, нет, все под тобой.
Наскоро отметив появление в Российском флоте нового адмирала, старые соратники разошлись, точнее даже, разбежались по делам. Небогатова ждал сербский премьер Никола Пашич, слёзно умоляющий генерал-адмирала передать нарождающемуся сербскому флоту минный крейсер, а то стыдно противостоять австрийской броненосной эскадре, сделав флагманом флота Великой Сербии старый пароход с двумя полевыми орудиями, кое — как укреплёнными даже не на баке и юте, а «впереди и сзади».
То, что именно наместнику Небогатову придётся заниматься созданием флота Сербии, подтвердил и Петербург, рекомендуя поискать матросов и офицеров с сербскими корнями. Таковые, конечно, нашлись, но в столь мизерном количестве, что ими укомплектовать даже не минный крейсер, а миноноску не представлялось возможным.
Свенторжецкий вышел к «своим» тихоокеанцам, выслушал искренние поздравления с «нечаянным» чинопроизводством и двинулся во главе отряда в соседнее от дома наместника здание, где располагалось управление контрразведки Черноморского флота. Там нового начальника уже ждали.
К сентябрю 1908 года казалось, что мировая война вот — вот разразится. Причём великие державы старались избегать провокаций стран «Балканского союза», не давая тем никаких обещаний и авансов, как политических, так и финансовых. Единственно империи Романовых и Габсбургов сошлись в словесном поединке за Балканы. Начал Небогатов, предостерёгший Вену от вмешательства «в сугубо славянские дела». Засим почин новоиспечённого Светлейшего Князя подхватили славянофилы всех мастей и рангов, намереваясь спасать «братьев». В Петербурге долго не могли понять, что делать с разошедшимся генерал-адмиралом, да тут ещё Босфорская операция наложилась на раскрытие разветвлённого заговора в гвардии. Именно потому Николай Второй предпочёл свалить все балканские проблемы на Небогатова, мол выкрутится моряк и хорошо, а нет, так и ладно. Куда важнее для самодержца, даже более чем Проливы и Святая София, в последний месяц лета были настроения в Петербургском гарнизоне. Ещё и потому флотоводца возвысил поднаторевший в интригах император, чтоб знали — понимали спесивые кавалеристы войдут в Неву корабли Балтийского флота и по приказу победителя япошек и турок в щепки, в крошку кирпичную расколотят из главного калибра гвардейские казармы. Да и дворцы великих князей, прослышавших о болезни цесаревича и восхотевших самим царствовать и Россией владети, такоже надо на прицел взять.
Посему дядя Николаша отправился на Кавказ, помогать добивать Османскую империю «с другого бока» а коварного Сандро царь уел, дав командующему Черноморским флотом чин генерал-адмирала и послав Александра Михайловича вручить Николаю Ивановичу и ордена и Грамоты на титул и жезл генерал-адмиральский, со спешно выгравированными придворными ювелирами «константинопольскими пейзажами».
В Шенбрунне Франц — Иосиф еле отошёл от приступа, вызванного алярмистскими призывами сошедшего с ума русского адмирала, ни в грош не ставящего собственного монарха и на всё готового, вплоть до смены династии, лишь бы оставить Константинополь под властью Петербурга.
Австрийская эскадра не стала «играть на нервах» Беклемишева и ушла в Фиуме. Англичане, выставив против дюжины русских броненосцев лишь три своих (плюс два бронепалубных крейсера) явно проигрывали в демонстрации военно — морской мощи, что отметили и сербы и албанцы.
Но воспрепятствовать созданию независимого албанского государства Белград не мог, как ни старался.
Свенторжецкого удивлял непомерный аппетит балканских государств, случайно угодивших на «чужой пир», на делёж «турецкого наследства». Сначала болгары в ультимативной форме требовали изрядный кусок побережья Мраморного моря и только матерная тирада Небогатова, пообещавшего раскатать из орудий все болгарские порты и повесить Фердинанда, его министров и генералов на стволах главного калибра российских броненосцев, а двенадцатидюймовок на Черноморскком флоте хватает и каждая выдержит десяток — полтора обнаглевших «нахлебников», привела в чувство грезивших о «Великой Болгарии». Впрочем в Афинах возмечтали о «Великой Греции», равно как в Белграде о «Великой Сербии». Только черногорцы сидели на своей Чёрной горе и без лишнего шума округляли владения, понемногу вытесняя албанцев и босняков.
Пятого сентября 1908 года состолась историческая встреча, во многом определившая ход мировой истории. В кабинет контр-адмирала Свенторжецкого вошёл полковник сербской службы Драгутин Дмитриевич, широко известный в узких кругах как Апис.
Два разведчика, наслышанные друг о друге, цеременно раскланялись. Адмиралу вспомнилось описание убийства сербского короля Александра Обреновича и королевы Драги, в котором самое деятельное участие принимал Дмитриевич.
«После того как Александр и Драга упали, убийцы продолжали стрелять в них и рубить их трупы саблями: они поразили Короля шестью выстрелами из револьвера и 40 ударами сабли, а Королеву 63 ударами сабли и двумя револьверными пулями. Королева почти вся была изрублена, грудь отрезана, живот вскрыт, щеки, руки тоже порезаны, особенно велики разрезы между пальцев, вероятно, Королева схватилась руками за саблю, когда её убивали, что, по — видимому, опровергает мнение докторов, что она была убита сразу. Кроме того, тело её было покрыто многочисленными кровоподтеками от ударов каблуками топтавших её офицеров. О других надругательствах над трупом Драги лучше не говорить, до такой степени они чудовищны и омерзительны. Когда убийцы натешились вдоволь над беззащитными трупами, они выбросили их через окно в дворцовый сад, причем труп Драги был совершенно обнажен».
Зачем в Константинополь инкогнито прибыл диверсант и цареубийца можно было и не гадать. Болгария существенно ущемила интересы Сербии в Македонии, а поскольку против сербов Австро — Венгрия сконцентрировала ударные части и приходилось треть армии держать под Белградом, для защиты столицы, противостоять экспансии болгар в Македонии и одновременно зачищать от албанцев побережье и Косово никак не получалось.
Предложение об устранении Фердинанда Первого, пару недель как провозгласившего себя царём болгарским, высказанное Дмитриевичем напрямую, без дипломатических намёков и недомолвок, контр-адмирал выслушал, дважды зевнув.
Предсказуемо, полковник. Скучно и предсказуемо. Разбирательства между Сербией и Болгарией лучше отложить. Ваши страны, равно как и Греция получили огромное приращение в территории и населении. И дабы «переварить» такой подарок судьбы, потребуется время и немалое. Вы же намереваетесь спровоцировать новую войну, на радость Вене. Не понимаю, полковник, не понимаю.
Господин контр-адмирал, вы давний сподвижник Небогатова и сами не чурались решительных действий для обеспечения победы в войне с Японией, сражаясь на тайном фронте во имя Родины. Убийство Фердинанда благо для России. Объявивший себя царём Болгарии Кобург тесно связан с Веной, проводник интересов Шенбрунна на Балканах. Почему бы не сместить династию, не пригласить править в Болгарии великого князя Александра Михайловича Романова?
Да у вас далеко идущие планы, господин полковник. И насколько детально они проработаны? Тем более невязки и противоречия я вижу сразу же. Если в Софии утвердится Романов, с какой стати Болгария станет передавать Сербии македонские земли? В чём ваш интерес?
Напрасно иронизируете, господин адмирал. Дружественная Болгария это сосед, в скором будущем, плечом к плечу отражающий удары венских немцев. Сербии есть куда расти, на север! Кто — то в Белграде грезит о Великой Сербии, я же выступаю за Югославию, конфедерацию балканских славян.
Под эгидой Белграда?
Как получится, Дмитриевич пожал могучими плечами, штатский костюм едва не треснул по швам, ещё я прошу вас организовать встречу с князем Небогатовым — Босфорским.
Категорическое нет. Вы же цареубийца, полковник. Не смотрите взглядом невинного младенца. Обреновичей убрали при вашем активном участии. И хотя Карагеоргиевичи развернули Сербию к России, всё — таки полковник, лучше вам не появляться рядом с генерал-адмиралом. Это скомпрометирует Николая Ивановича, у которого и без того хватает могущественных недоброжелателей. Но я обязательно доложу наместнику о нашем разговоре. Полагаю, сотрудничество в определённых областях будет взаимовыгодным. Да, именно так и сформулируем: в «определённых» областях.
Благодарю, господин адмирал. Но всё же если предложить болгарский трон князю Небогатову? У меня много друзей в Софии, поверьте, это вовсе не беспочвенные фантазии. Князь невероятно популярен на Балканах и в свете последних событий, усиления Греции, Болгарии, Сербии, уполовинивания Турции, мнением великих держав при избрании царя, Болгария может запросто пренебречь.
Чёрт побери, господин Дмитриевич, вы словно Мефистофель, словно змий библейский, искушаете, искушаете.
Евгений Владимирович, Апис впервые в разговоре назвал собеседника по имени — отчеству, знаю, вы доверенное лицо Небогатова. Прошу, расскажите генерал-адмиралу всё. В мельчайших подробностях.
Обещаю.
И ещё. Наши люди служат в австро — венгерском флоте и могут устроить диверсию, вплоть до взрыва артиллерийских погребов на одном из броненосцев.
Каком?
Простите, господин адмирал.
Понимаю. Но это лишнее, сейчас Европа застыла «у последней черты». Хорошо, что австрийская эскадра ушла в Фиуме. Случись нечаянный выстрел, сдай нервы у комендора и вот она европейская, а то и мировая война. А сегодня воевать для России и для Сербии кстати, тоже, крайне невыгодно. Надо закрепиться на завоёванных территориях, вон у нас в наместничестве сотни тысяч враждебного населения. Не хотят ведь переселяться поближе к владыке правоверных, помогать отбивать у греков Измир.
Дмитриевич согласно закивал. Недолгое пребывание Абдул Хамида в Анкаре завершилось, едва были казнены двести (по другим данным почти триста) офицеров и чиновников, подозреваемых в симпатиях к младотуркам. После резни, поименованной как «великое очищение» Абдул Хамид двинулся к Измиру — Смирне, призвав отбить город у неверных. А Константинополь утерян из — за гнева аллаха и предательства негодяев, притворившихся реформаторами. Что сделано, то сделано и с Россией заключено перемирие и скоро будет заключён полноценный мирный договор. А вот коварных греков, встрявших в спор двух держав, подло ударивших в спину, непременно надо выбить из Измира!
Как ни удивительно, но такая риторика султана имела определённый успех. Драка с большой и страшной Россией без наличия союзников грозила окончательным уничтожением Османской империи. А так, хоть и серьёзно урезанная, вышвырнутая из Европы, но страна сохранена. Мало того, все смутьяны уничтожены болгарской и сербской армиями и главными калибрами российского флота. Что ж, пора правоверным устремиться в Азию. Есть Багдад, есть, в конце концов, стратегически важный Измир.
Абдул Хамид рассчитал всё правильно. В Петербурге с радостью ухватились за предложение о перемирии, позволяющее избежать Большой войны. Прочие великие державы, хоть со скрипом, сквозь зубы, но согласны признать успех величайшей в истории авантюры адмирала Небогатова, позволившей русским морякам аки лихим конкистадорам взять на шпагу Царьград и Проливы. Воевать в 1908 году никто не готов, а Россия сейчас вовсе не похожа на ту, образца 1854 года, отсталую державу. Армия и флот закалены недавней войной с Японией, общество воодушевлено возвращением главной православной святыни храма Святой Софии и пойдёт на огромные жертвы. А класть на полях сражений миллионы солдат, тратить миллиарды золотом, воюя с бешеными русскими за мифические «ключи от алтаря», таких дураков в Европе нет. Сначала надо создать коалицию, найти тех, кто будет «таскать каштаны» для других. Только вот закавыка ранее таким общеевропейским дурачком — альтруистом выступал Петербург, а где найти ещё одного юродивого, готового пойти в первых рядах против Петербурга?
Однако Афины от перспектив скорого замирения России и Порты взвыли. Обращения в Лондон, Берлин, Вену, Париж, Белград, Софию, о посредничестве в урегулировании конфликта с турками ничего не дали. Болгары и сербы, прекрасно понимая, что лишённые даже того жалкого военного флота, что был, османы, им не опасны. А греки, ну что греки получили изрядное приращение территории, острова себе вернули, да и обнаглели сверх меры, думая, что Небогатов прикроет, решили откусить от азиатских владений Турции. Нет уж, пускай гордые эллины сами разбираются. Ну, или армян в союзники берут, те тоже устроили на Кавказе восстание, погнали султанских чиновников, а кое — где, в эйфории пребывая от падения Константинополя, подчистую вырезали ненавистных турок. А теперь опасаются мести и карательных экспедиций осман и курдов, ломятся на территорию Российской империи. Такие вот дела развесёлые.
Ну да кавказский узел пускай распутывает великий князь Николай Николаевич, подумал Свенторжецкий, а с полковником Дмитриевичем необходимо обговорить вопрос о создании сербского военного флота. Николай Иванович не сторонник передачи сербам миноносцев или крейсера толку то чуть в итоге. Куда больше пользы принесут сербские мониторы на Дунае. Вот в каком направлении и надо развиваться военно — морским силам дорогих союзников. СербскойДунайской флотилии Россия поможет, всенепременно
Лейтенант Михаил Савинов, артиллерийский офицер с эскадренного броненосца «Бородино» не знал, ругать или благодарить начальство, «законопатившее» перспективного молодого офицера в городишко Драч, так сие адриатическое захолустье, отвоёванное у турок, именовали сербы. Албанцы, которых отряды сербской армии выдавили южнее, к Тиране, называли городок Дуррес, а итальянцы Дураццо, что неимоверно веселило моряков эскадры Беклемишева. Впрочем, макаронникам было не до Адриатики, воспользовавшись случаем они вышибали османские гарнизоны из Ливии, уж коль так свезло и Россия походя, даже не утруждаясь заключить военный союз с Римом, обрушила Блистательную Порту, захватив столицу Османской империи и изгнав турок из Европы. Итальянский флот спокойнёхонько отстаивался в Бари, разве что пару раз на крейсерах к Беклемишеву наведывались с визитом адмиралы Королевских военно — морских сил Италии, заверявшие сподвижника великого Небогатова о дружественных настроениях и о симпатиях к великой России и заодно к Сербии, ставшей, наконец — то, морской державой.
Офицерская молодёжь на русской эскадре всерьёз сравнивала себя (ну, и начальство, Небогатова — Беклемишева, тоже) с античными героями, одолевшими турецкого исполина, помогающими братьям — славянам, а полтора десятка лучших в мире броненосцев, «как бы намекали» и врагам и союзникам.
Великобритания не стала перебрасывать в Средиземное море дополнительные силы и ушлые газетчики, в пику владычице морей, с месяц стали именовать Адриатическое и Эгейское море не иначе как «третьим и четвёртым Русскими морями», считая за первое Чёрное, а за второе Мраморное. Сентябрьское свидание царя с кайзером в балтийских шхерах, на яхте «Штандарт», пресса России и Германии расписала как величайшее дипломатическое достижение, позволившее мир сохранить в Европе. Однако бытовало мнение, что блок Центральных держав просто не готов начинать боевые действия под осень, а вот в 1909—ом Россию ждут тяжкие испытания, как бы не бодрился свежеиспечённый начальник Генерального Штаба генерал Сухомлинов, оказавшийся недурным журналистом.
Российская империя, словно огромный линкор, «меняла курс на зюйд», угрожая извечным вражинам австриякам с южного направления. Но Дунайская монархия не думала сдаваться, недавний грозный ультиматум Вены похерил сделку между Сербией и Италией о приобретении (в долг, в долг, денег в казне небогатого балканского государства попросту не осталось) лёгкого крейсера, предназначенного стать флагманом нарождающегося сербского флота.
Рим, занятый в Северной Африке, предпочёл не обострять, зато оживились японцы, предложившие «югославам» (пошёл в ход этот термин, да — с, пошёл) на выбор несколько своих малых бронепалубных крейсеров и миноносцы типа «Муракумо». Однако, в Белграде дипломатично рассудили, что брать японские корабли не есть хорошо по отношению к русским союзникам у которых, увы, нет «лишних килей» и обратились к Франции. Пока же красой и гордостью флота великой Сербии числился подаренный царём минный крейсер «Казарский», переименованный в «Святого Стефана».
Корабль, конечно, староват, но в приличном состоянии после ремонта, да и дарёному коню в зубы не смотрят. На «Святом Стефане» предстояло ковать кадры военного флота новой морской державы, а потому на экс — «Казарский» секретным приказом генерал-адмирала Небогатова командировали офицеров и кондукторов с «Бородино», считавшегося учебным кораблём. Из пятёрки «бородинцев» именно «Бородино» оказался самым «сырым», что отмечал ещё Рожественский во время перехода Второй Тихоокеанской эскадры, а Небогатов только горестно руками разводил, прослышав про очередную поломку на броненосце. Потому с возвращением эскадр на Балтику «Бородино» укомплектовали офицерами с Учебного отряда и начали «натаскивать» комендоров и машинистов на современном корабле, а не не древних фрегатах. Но тут случился переход в Средиземное море и вот, выпала честь Михаилу Савинову сотоварищи стоять так сказать, «у истоков» сербских военно — морских сил.
На «Святом Стефане» — «Казарском» ещё в Севастополе установили четыре новеньких трёхдюймовых орудия, стволы каковых и предстояло расстрелять до полного износа первым сербским комендорам. Благо снарядов хватало, а обучение можно проводить, ведя беспокоящий огонь по отрядам албанских партизан, атакующих «захватчиков — сербов» по линии разграничения и частенько выходящих на побережье. Английские броненосцы оттянулись южнее, равно как и эскадра Беклемишева ушла в Черногорию. Но «Святой Стефан» под сербским штандартом мог гонять «шаланды» башибузуков на вполне законных основаниях. Подумаешь пятая часть команды русские. То волонтёры, добровольцы, а господа офицеры перешли на службу Карагеоргиевичам из — за «югославянских корней». Какие такие «южные корни» могли отыскаться у Михаила Игнатьевича Савинова Бог весть, но дипломатам проще отбрехаться, серб так серб.
Зря братья — славяне отказались от японских миноносцев, сокрушался друг Савинова, штурманский мичманец с «Бородино» Олег Войнов, только надо было брать не антиквариат, а тип «Асакадзе». Настоящие минные крейсера мощь, скорость!
И тогда бы, Олежек, мы торчали на «Бородино», а японцы обучали братУшек. А так, считай, попали в историю, как Зиновий Рожественский строил флот Болгарии, точно так мы сербам помогаем.
Попасть в историю, дело хорошее, главное, не вляпаться в историю.
Что вдруг? удивился Михаил пессимизму товарища.
А гляди, Миша, остались мы на «Казарском — Стефане» одни одинёшеньки. Броненосцы в Бар ушли, черногорских красоток охмурять, а флагман флота сербского занимается банальнейшей контрабандой, гоняя порой ночной до Италии и обратно.
Почему сразу контрабандой? Перевозим агентов, сам видел — прячут лица пассажиры, значит скоро окажутся в пределах Австро — Венгрии, через Италию, так безопаснее. А военный корабль своих разведчиков до места доставлять обязан.
А груз, десятки, сотни ящиков и тюков? Тоже добыча разведки?
Откуда мы знаем, может под видом тканей взрывчатые вещества или оружие перевозится.
Миша, окстись! Какое оружие? Да у сербов и болгар этого оружия теперь, после захвата турецких арсеналов, Войнов улыбнулся, ты хоть понял, кто в прошлый наш рейс к итальянскому берегу провожал «Святого Стефана»?
Кто?
Здоровенный такой мужчина в плаще полковник Дмитриевич, руководитель тайной сербской службы. А с ним рядом в штатском стоял сам Свенторжецкий!
Появление «вешателя» Свенторжецкого в Царьграде и обретение контрразведчиком орлов на погоны вызвало немало слухов и домыслов. По скандальной версии Шульгина, опубликованной в «Киевлянине», самодержец готовил противовес питерским гвардейцам — заговорщикам, оттого и выдал полный карт — бланш морякам, наделив Царьград, а именно так и никак иначе повелел император впредь именовать Константинополь, функционалом третьей столицы Российской империи. С наместником, светлейшим князем Небогатовым — Босфорским, железной дланью управляющим грозным победоносным флотом.
По Шульгину, случись какая замятня в Питере, так Николай с семейством запросто на судах Балтийской эскадры уходит в Царьград, откуда и ликвидирует заразу гвардейского бунта. На броненосцах царя — батюшку никакие кавалергарды сабельками не достанут! А флотские с одной стороны, с другой стороны народ православный, словно орех в тиски зажмут разожравшихся «прожидовленных» аристократов и либералов и кэ — э — э — э — кс даванут!!!
По мнению начитанного мичмана Войнова, симпатизирующего эсерам (брат старший у штурмана в той партии на первых ролях) при всей неоднозначности фигуры черносотенца Шульгина, версия Василия Витальевича наиболее точно описывала положение дел в России.
Сам посуди, Миша, сведения о болезни наследника стали достоянием общественности после передачи скандальной информации неким «таинственным незнакомцем, пожелавшим остаться неизвестным» репортёрам оппозиционных изданий. И похоже, очень похоже, что великий князь Владимир Александрович к тому причастен.
А ему что за резон?
Самому воссесть на престол захотелось. Ай, что тебе, газет принципиально не читающему, объяснять. Ведь «Кровавое воскресенье» случилось в пятом году по прямому приказу великого князя, на тот момент командующего гвардией. Понимаешь? Царь после расстрела мирной демонстрации отрекается, возможно уходит в монастырь грехи замаливать, а регентом становится наиболее авторитетный из великих князей Владимир Александрович. А потом, по болезни наследника, гемофилия всё — таки не шутка, забирает всю власть, официально коронуется.
Но великий князь Михаил.
Э, да что он значит, «Мишкин — шишкин», каков вес его? Тьфу, пёрышко! А Владимир Александрович даже после отставки огромное влияние имеет на офицеров гвардии. И когда опубликовали сведения о хворобах наследника, ого какое шевеление началось в Питере! И тут бабах! Небогатов берёт Константинополь! Пардон, конечно же Царьград. Только и разговоров о кресте над Святой Софией и сборе пожертвований на победоносное православное воинство. Царь возвышает Небогатова, да, за дело возвышает. Но каков ход! Отныне наш генерал-адмирал такой противовесище великокняжеской камарилье, даже Александр Михайлович все свои действия согласует с Николаем Ивановичем.
Да откуда знаешь, согласует, не согласует. Свенторжецкий лично тебе докладывает? отмахнулся от начитанного друга Савинов.
Потому что читаю не только справочники флотов и отчёты экспедиции Колчака.
Как думаешь, оживился Савинов, получит Колчак контр-адмирала вне очереди? Всё — таки пройти Северным морским путём в одну навигацию, открыть десятки островов, целый архипелаг! Легендарная земля Санникова!
Триумфальный приход «Семёна Дежнёва» 15 октября во Владивосток стал очередным свидетельством растущей мощи русского флота и, разумеется, лишний раз подтвердил мудрость и прозорливость генерал-адмирала Небогатова, построившего на народные пожертвования чудо ледокол. По сообщениям из Владивостока, «Дежнёв» показал себя с наилучшей стороны и переход несколько затянулся только лишь оттого, что приходилось исследовать и картографировать десятки островов. Как назовут новые земли решать императору, но «Русское слово», напечатав составленную штурманами «Дежнёва» карту архипелага, спрашивала мнение читателей, какой остров как назвать. Ажиотаж царил невероятный. Не произойди захват Константинополя, быть непременно рейду «Семёна Дежнёва» событием года, далеко затмившим и Лондонскую Олимпиаду и Тунгусский феномен.
Кстати, отечественные богословы и спиритисты — медиумы тут же связали падение метеорита в сибирской тайге и падение столицы Османской империи, находя в сём как волю господню, так и увязывая пророчества великих мертвецов, «заговоривших — загнусавивших» в салонах Северной Пальмиры о делах царьградских.
Скучно живём, вздохнул мичман, Колчак взбаламутил Владивосток, в Царьграде каждый день что-то новое происходит, из Одессы и Севастополя караваны идут, везут солдат и грузы, выселяют турок. Да и не только их. Греков с островов Мраморного моря тоже «попросили», королева греческая, Ольга Константиновна выразила высочайшее неудовольствие Небогатову, но тот только отмахнулся. Соображаешь к чему идёт дело? Мнением Романовых адмирал пренебрёг! Тут и подумаешь, может и правда метит в диктаторы наш флотоводец?
Фантазёр ты, Олег! Лучше дай карту Дарданелл, есть таковая? Хочу глянуть где выставляются новые батареи из орудий «Особого Запаса» составленные.
Овладение Проливами превратило Севастополь в глубоко тыловой город. Ну что там у турок осталось на Чёрном море? Несколько второстепенных портов, которые османам ещё удержать надо турецкие армяне нацелились на создание собственного государства и контролировали значительную часть восточных вилайетов. Побоище у Смирны, когда только греческий флот помог отстоять город, выпустив по наступающим батальонам Абдул — Хамида все снаряды до последнего, полностью опустошив погреба, едва не развалило турецкую армию. Нет, Смирну то в итоге султан занял, принудив расстрелявших боезапас греков эвакуировать десантный корпус, но сил подавить восстание на армянских территориях не оставалось. Какой там реванш и возвращение Константинополя, когда офицеры и чиновники переодеваются в штатское и разбегаются по домам, только бы не пасть геройской смертью, восстанавливая порушенную проклятыми младотурками империю.
А Севастополь, да, страдал. Пришло понимание, что блистательный Царьград, объявленный третьей столицей, становится основной базой Средиземноморского флота, и в недалёком будущем низведёт Севастополь до второстепенного городка, «отстойника» древних кораблей.
«Лучшие люди города» немедля рванули в Константинополь — Царьград и старались использовать знакомство с Небогатовым для получения участков под застройку. Разумеется, участков в лучших местах, чтоб понимали торгаши — одесситы, также нацелившиеся переменить место жительства, своё место.
Прежние хозяева уезжать поначалу не собирались, бегая и выспрашивая русских офицеров, где можно поскорее присягнуть царю Николаю. Но наместник, дождавшись Свенторжецкого, решил использовать владивостокский опыт, когда азиаты и прочий неблагонадёжный элемент выселялись из города — крепости, на осадном положении пребывающего. И хотя в 1905 году Владивостоку реально угрожал Соединённый флот Японии, а сейчас Царьград в безопасности, разве только союзники англичане решатся вонзить нож в спину, но никак не перетрусившие и на всё согласные турки, выселение началось. Хитроумный Свенторжецкий не стал изобретать велосипед и создал при штабе флота (и наместничества) полтора десятка армянских дружин, снабдив курчавых и носатых горцев повязками «вспомогательной военной полиции». Что это за чудо такое военная полиция, да ещё и вспомогательная, не знал никто, включая самого контр-адмирала, но армяне за дело взялись рьяно. Если обвинения в укрывательстве солдат и офицеров турецкой армии, связи с заговорщиками, желающими поднять мятеж и вернуть Константинополь под власть султана, отрицались добропорядочными обывателями, то в трёхдневный срок им предписывалось (если уж они такие «благонадёжные») сдать в жандармерию списки неблагонадёжных соседей и знакомых. Ясно, что все начали писать на всех, давая в руки Свенторжецкому богатейший материал для шантажа и репрессий на основании чин — чином оформленных бумаг — доносов. Трюк, в общем — то, нехитрый, старый, но весьма действенный.
Почтенные домовладельцы, отсидев пару — тройку суток (а кто и неделю) в кутузках, доставшихся российским жандармам от турецких предшественников, были готовы продать недвижимое и движимое имущество за полцены, лишь бы вырваться из лап коварных гяуров. А добрые знакомые «небогатовского Малюты» честно, всё чин — чином оформляя, проплачивали понравившиеся им здания и участки, понимая, что лет через 10–20 цена земли подскочит на порядок. С мусульманским населением особых проблем не возникало, великий исход начался и ручеёк переселенцев продолжит журчать, пока не иссякнет, тут вопрос лишь времени. Но что делать с сотнями тысяч христиан, проживающими в Константинополе? А евреев куда девать? Светлейший князь Босфорский предложил переселяться сынам Сиона в Палестину, под гарантии России и защиту российского флота, а с султаном можно договориться владыке правоверных деньги ой как нужны, чего бы и не устроить еврейскую автономию.
По правде говоря, Николай Иванович предложил таковое разрешение еврейского вопроса «от балды», надо было что-то ответить репортёру настырному из «Таймс», но неожиданно для себя прославленный адмирал стал любимцем сионистов, зачастивших в приёмную наместника с подчас фантастическими прожектами.
Константинопольских армян и болгар вежливо, но настойчиво «попросили» продать имущество за достойную цену и переехать «к своим», благо Болгария вышла к берегам Эгейского моря, а Армения совсем скоро станет великой и независимой. Потому патриотам надо быть там, на родной земле. Ах, не хотите? Так, может вы вовсе не патриоты, а соглядатаи, призванные шпионить за флотом Российской империи?
Как правило, такой подход срабатывал. Но небрежная отмашка Небогатова на просьбу Ольги Константиновны, королевы элинов, не притеснять греков, не сгонять их с Принцевых островов и острова Мармара, разозлила коронованную особу. Настолько разозлила, что в Афины помчал великий князь Александр Михайлович, формальный начальник Небогатова и троюродный брат Ольги, королевы Греции. По пути генерал-адмирал Романов навестил генерал-адмирала Небогатова.
Николай Иванович, дорогой мой человек. Ну как вышло, как приключилось недоразумение, что сестрица троюродная, королева греческая, осерчала на светлейшего князя Босфорского? Телеграммы шлёт государю, то гневные, то слезливые. То извинений от Небогатова требует, то молит греческую колонию не обижать, не выселять.
Ваше императорское высочество, наместник Царьградского Особого генерал — губернаторства покаянно и в то же время театрально схватился за голову и изобразил, покачивая «куполом храма», скорбь вселенскую, как объяснить Ольге Константиновне, что Мраморное море превратилось в базу Средиземноморского флота России, во внутреннее озеро, что всех подозрительных личностей подлежит выселить. Мне поминают Владивосток, когда азиатов под одну гребёнку замели в каторгу, не разбираясь китаец, кореец или скрытый японец. Так японские агенты, только стоило строго за общины китайские и корейские взяться, обнаруживались десятками. Десятками! И не поверю, что все как один греки друзья России. Продадут такие друзья и предадут вмиг, посули им некий джентльмен звонкой золотой монеты за чертежи дислокации русской эскадры. А там и ночная атака воспоследует. Мало разве Порт — Артура?
Да всё я понимаю, Николай Иванович. Но королева греческая обижена на бездействие российского флота, допустившего эвакуацию Смирны. Понимаю, с турками подписано перемирие, но даже снарядами не помогли греческой эскадре. Такова претензия союзников.
Дай им снарядов, так выйдёт то же самое участие в греко — турецкой войне. А у нас в Царьграде более полумиллиона «горючего элемента», город продолжает находиться на осадном положении, патрули ночные менее полувзода не ходят! И спровоцировать турок? Помочь их злейшему врагу? Да ни за что! А Смирну хотят эллины, пускай отбивают. Но без нас.
Вот именно потому Ольга Константиновна на вас телеграммы и строчит, великий князь досадливо поморщился, якобы генерал-адмирал Небогатов вознёсся, говорит от своего имени как от имени России, что пристало лишь самодержцу.
Глупости, решительно отмахнулся князь Босфорский, в данном случае бабьи глупости, уж простите, но королева всё одно суть дама — с! А у дам случаются и приступы и мигрени, и меланхолии разные. Я думаю лишь о том, как удержать ситуацию в Царьградском наместничестве под контролем.
В Севастополе формируются партии переселенцев, пожелавших перебраться в Царьградское наместничество. Со всей России едут.
Да, Пётр Аркадьевич попенял давеча. Мол, сибиряки и те возмечтали переехать сюда, чтоб молиться непременно в храме Святой Софии. А старообрядческие общины так вовсе делегацию прислали, составленную из почтенных старцев, просят выделить землю для поселений правоверных христиан.
Кстати, касательно старообрядцев, Гучков ведь из них, из самой что ни на есть «головки» аввакумовцев неистовых происходит. И его величество крайне недоволен визитом думцев в Константинополь. Ох, в Царьград, в Царьград, как мог перепутать!
Александр Михайлович, не гнать же взашей депутатов, как — никак народные избранники. К тому же не с пустыми руками приехали думцы, целый состав с подарками привезли. Пока на «Кречет» грузили, полдня прошло. А Гучков дельные инициативы предлагает, по обнулению налогов в первые два или три года с момента укоренения в наместничестве переселенцев из России. Здесь же передовые позиции, южный фланг империи, соответственно и население должно быть, я бы сказал «отборным»! Каждый поселенец, он и дружинник, ополченец, как угодно назовите. Турки сейчас надломлены. Но не сломлены. Не исключаю, как только стабилизируется ситуация, как усмирят армян, снова начнут точить зубы на Царьград, как минимум потребуют порт в Мраморном море.
То есть, вы считаете, что ситуация сложная и перевести на Балтику несколько броненосцев преждевременно? Государь хочет знать, есть ли возможность усилить балтийскую эскадру без риска ослабить Средиземноморский флот. Австро — Венгрия начинает строительство дредноутов, Италия непонятно с кем с Тройственным союзом останется, или таки присоединится к Антанте, не сумев урегулировать противоречия с Веной. А у турок флота нет. Вообще нет. Что скажете, Николай Иванович? Какие броненосцы сможете двинуть в Финский залив?
Гм, непростой вопрос, непростой. На Балтике старьё не нужно, потому вернуть квартет «бородинцев» в Финский залив, с базированием на Гельсинфорс, было бы наиболее правильным решением. Черноморские броненосцы здесь и оставить, тем более «старичков» после занятия Проливов можно пустить на переплавку. Не всех, пару сохранить «на всякий случай».
А куда девать прикажете офицеров? Пока отечественные дредноуты в строй вступят, года три — четыре точно пройдёт. Увы, не умеем строить быстро, в том и есть слабое звено российского кораблестроения. Закажи вы «Дежнёва» у наших, так Колчак сегодня бы только за спуском ледокола наблюдал, а не за новооткрытыми островами. Да, Николай Иванович, правда, что британцы, впечатлённые успехом миссии Колчака, предложили вам ту самую «ледокольную» верфь для постройки систер — шипа «Дежнёва», даже «подвинув» дредноутную программу?
Точно так, Александр Михайлович, отбили джентльмены телеграмму, готовы приступить к строительству нового ледокола хоть сейчас. Но там, насколько я понял, политика вмешалась. Одно дело Великобритания и Германия соревнуются в количестве выстроенных линейных кораблей нового типа, но совсем иной коленкор, когда суммируется дредноутная мощь держав Сердечного Согласия и Тройственного союза. Британцам выгоднее простимулировать Россию строить эскадру за эскадрой, тогда кайзер с Тирпитцем раздёргают свои силы, чего и добивается Лондон. Да ещё французы подмогнут союзникам в Северном море. А если Италия присоединяется к Антанте, тогда мы и итальянцы блокируем флот Дунайской монархии, да ещё лучшие корабли перекинем в Канал, под общее командование англичан. Примерно так думают лорды Адмиралтейства, потому и решили потрафить союзнику стройте второй лекокол у нас, а на верфях балтийских и черноморских пускай дредноуты закладываются.
Логично, великий князь ожесточённо почесал подбородок, просвещённые мореплаватели быстро спустят ледокол на воду, достроят у стенки. У нас же пара лет минимум стапель занят будет. Логично.
О чём и речь, Небогатов пододвинул к собеседнику вазу с фруктами, угощайтесь, ваше императорское высочество. А второй ледокол нам архинеобходим. «Дежнёв», положим, базируется на Диксон, а его «братец» на Романов — на — Мурмане. И поочерёдно проводят караваны, а то и вместе путь прокладывают эскадре перебрасываемой на Тихий океан.
Это какой ситуация должна стать в мире, изумился Александр Михайлович, чтобы через льды ломились эскадры. Ледокол, положим для того и создан, проходить в непроходимых местах. Но прочие суда Страшный риск. Ново всё, необычно. Нет уж, Николай Иванович, будем дружить с Британией, тогда и эскадры по Северному пути гонять не придётся. Или вам кайзер милее?
Слухи о германофильстве адмирала Небогатова сильно преувеличены, расхохотался флотоводец, скажите государю, что в конце ноября, начале декабря, на Балтику пойдут «Орёл», «Бородино», «Слава» и «Суворов». Чуть позже, сообразуясь с обстановкой, отправлю «Ретвизан» и «Цесаревич». Всё равно из Адриатического моря надо уходить, нечего злить Франца — Иосифа. Вот доразберутся сербы с албанцами, закрепят дурацкий Драч — Дураццо за собой, тогда и уведу эскадру Беклемишева в Мраморное море. Нечего поважать черногорских и сербских торговцев, важно именующих себя «поставщиками Российского флота». Лучше уж купцы — староверы пускай заработают. Люди они ответственные и налоги платят в бюджет российский, откуда денежка идёт и на флот.
По государственному мыслите, Николай Иванович, согласно кивнул Романов, но уход российских броненосцев из Средиземноморья и в частности из Драча, не спровоцирует ли Австро — Венгрию на ущемление Сербии? Да и на итальянцев эскадра Беклемишева благотворно воздействует в смысле дипломатическом, отрывая Рим от Берлина и Вены. Кайзер при всём желании не сможет послать в Средиземное море ни одной посудины, что просто замечательно.
Германия сделает по иному, вот увидите. Уже сейчас Тирпитц предложил болгарам и туркам «пожилые» но вполне боеспособные корабли. Не удивлюсь, если продажа окажется фиктивной, по сути то станет подарком и османам и Фердинанду. Да ещё добавят в экипажи изрядно немецких инструкторов. Грозная сила получится, на месте греков я бы начинал волноваться.
И, основной вопрос, ради которого, собственно, и устроена моя поездка в Афины, якобы примирения ради генерал-адмирала Небогатова с греческой королевой. Николай Иванович, государь крайне обеспокоен вашими контактами с полковником Дмитриевичем. Он же в кругах югославянских революционеров известен как Апис, цареубийца, работает на французскую разведку, хоть и прикрывается интересами Великой Сербии. Разведка Генерального Штаба установила, что Дмитриевич — Апис планирует устранить Франца — Иосифа или же наследника, Франца — Фердинанда, с целью развязывания мировой войны, которая принесёт сербам их земли, отторгнутые Австро — Венгрией. Россия у циника Аписа числится исключительно в «таскателях каштанов» для Сербии. Опасный человек полковник Дмитриевич. Крайне опасный.
С ним контактирует Свенторжецкий, имеющий самые чёткие инструкции, перенаправить усилия сербских террористов с Вены на Софию. Пока Болгария управляется Фердинандом ни о каких действиях против Дунайской монархии велено не помышлять. Как говорит Евгений Владимирович, а человек он опытный в тайных делах, полковник Дмитриевич проникся и будет направлять своих бомбистов только туда, куда ему укажет контр-адмирал Свенторжецкий. И сам Апис инициативу проявлять не будет. Не нужен России конфликт и европейская бойня в ближайшее время. Нам бы ещё пару лет продержаться, укрепиться в Проливах, обустроить мощные батареи.
Как идёт монтаж орудий в Дарданеллах? оживился великий князь, если завтра сунутся враги, сумеем отбиться?
Отобъёмся, куда деваться, отшутился Небогатов. Только надо к надводным силам прибавить и бригаду подводных лодок, перенаправить с Владивостока лучшие экипажи для начала в Севастополь. А потом и в Эгейское море выведем субмарины.
Дельно, одобрил Александр Михайлович, готовьте приказ, подпишу. Бухвостов, конечно, разобидится. Как же, противостоит мощнейшему японскому флоту, а сил у Николая Михайловича курам на смех.
Переживёт Бухвостов, недовольно буркнул князь Босфорский, в пятом году куда как труднее было, но пережили, справились
День седьмого ноября особо отмечен в календарях проживающих в Царьграде — Константинополе людей русских. В день сей 7 ноября 1908 года в отвоёванный у магометан город, в Храм Святой Софии ступил Николай Александрович Романов, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Польский, Царь Сибирский, Царь Херсониса — Таврического, Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Литовский, Волынский, Подольский и Финляндский, Князь Эстляндский, Лифляндский, Курляндский и Семигальский, Самогитский, Белостокский, Корельский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных; Государь и Великий Князь Новагорода Низовския земли́, Черниговский, Рязанский, Полоцкий, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский, Витебский, Мстиславский и всея Северныя стороны Повелитель и Государь Иверския, Карталинския, Грузинския и Кабардинския земли́, и Армянския Области; Черкасских и Горских Князей и иных Наследный Государь и Обладатель; Наследник Норвежский, Герцог Шлезвиг — Голстинский, Стормарнский, Дитмарский и Ольденбургский и прочая, и прочая, и прочая…
Ступил, дабы по окончании молебна торжественно и официально добавить к титулу императоров Российских: «Царь Константинопольский — Царьградский» генерал-адмирал и светлейший князь Небогатов — Босфорский, преподнёсший суверену Царьград и прилегающие территории, «по диспозиции» находился рядом с «Хозяином земли Русской» и старательно, хоть и неумело отбивал поклоны, осенял себя крестным знамением, стараясь поспевать за подкованным в церковных вопросах императором.
Николай же Романов не ходил парил! Да, у окружающих такое сложилось впечатление, уж очень радовался царь — батюшка величайшей победе русского оружия. Собственно, так оно и было, без всякой иронии и ёрничества, чем грешили некоторые оппозиционные печатные издания. Газетчики могут сколь угодно подтрунивать, сравнивать Небогатова и Потёмкина, но свершилась, свершилась заветная мечта патриотов Россия утвердилась на берегах Босфора и Дарданелл! Кто ещё полгода назад мог помыслить о таком?
С другой стороны, кто мешал в 1897 году идти на Проливы, использовать во благо России Критский кризис? Тогда не хватило решимости, а сейчас герой войны с Японией, победоносный адмирал Небогатов подарил Отечеству новые земли, и какие!
Высшие церковные иерархи, ведшие службу, неоднократно упоминали отважного «боЛярина Николая и дружину его» вернувших миру православному святой Храм и святой город, потому Николай Иванович старался не оплошать, всю службу отстоял как гардемарин на часах во время высочайшего смотра, взмок, устал, чертовски хотел прилечь и чтоб непремено опахалом его одалиски освежали. Да — с, опахалом.
Одалисок, разумеется не было. Хотя слухи о захвате лихими флотскими офицерами турецких гаремов ходили самые фантастические.
Император, несмотря на истинное, не показушноемолитвенное рвение, такоже устал, а впереди ещё смотр героического Средиземноморского флота.
Николай Иванович, давайте отдохнём с часок, освежимся, побеседуем неспешно. Пускай на эскадре не ждут нас ближайшие два часа.
Как прикажете, ваше величество!
В этот наиторжественнейший день в Золотом Роге был собран ВЕСЬ Средиземноморский флот Российской империи. Более сотни боевых кораблей из которых только броненосцев ДВАДЦАТЬ ОДИН! И пускай пожилые черноморцы «Чесма», «Синоп», «Двенадцать Апостолов», «Екатерина Вторая» заметно уступают (даже внешне заметно) грозным «бородинцам», но перевооружённые гаубицами ветераны себя ещё покажут в охранной эскадре «Особого района». Командует «охранным» соединением герой взятия Константинополя, вчерашний кавторанг а ныне контр-адмирал Марфин. Флагманским кораблём «эскадры Мраморного моря» после долгих раздумий Небогатов всё — таки назначил «Георгий Победоносец». Спешный ремонт в Севастополе позволил героическому броненосцу дойти до Царьграда, дабы принять участие в торжествах, но мнения в штабе флота о дальнейшей службе «Георгия» разделились. Семёнов предлагал поставить легендарный корабль «на прикол» и оставив минимум команды использовать в качестве музея, не тратя деньги на капитальный ремонт древнего и здорово побитого броненосца. Нет, деньги как раз не проблема, восторженная общественность изрядно жертвует на нужды флота, а собрать нужную сумму конкретно на ремонт «Георгия Победоносца» можно в месяц. Но на кой ляд «латать латанное — перелатанное»? На сей риторический вопрос начальника штаба флота у Небогатова ответа не было. Когда целесообразность забивается политикой, то не есть хорошо, но так и случай с «Георгием» особый.
В итоге поступили как заправские российские бюрократы «отложили до лучших времён». В самом деле, выдаёт «Георгий Победоносец» аж девять узлов, в море Мраморном не штормит, да и укрыться есть где от волн, потому быть вошедшему в историю броненосцу как бы на службе, даже одну башню главного калибра восстановить, переставив орудия с прочих. Чтоб была возможность «бабахнуть», порадовав царя — батюшку и восторженную публику, делегации гардемаринов впечатлить.
Правда, продвинутая молодёжь в Морском Корпусе уже и «бородинцы» считает старьём, сравнивая «Александр Третий» и английские и германские дредноуты. Клятая гонка морских вооружений, сколько же сотен миллионов золотых рублей она вытащит из казны, не дав построить железные дороги, порты, открыть новые университеты.
Став в едином лице наместником и губернатором (от чего частенько происходила путаница в бумагах) «Царьградского генерал — губернаторства» плюс ко всему будучи и командующим Средиземноморского флота Николай Иванович за голову хватался, узнавая сколько «проедает» огромное соединение грозных кораблей, коим ему выпала честь руководить. Боевые действия закончились, пора переводить флот на мирные рельсы, но молодёжи хотелось повоевать. К Семёнову три группы лейтенантов и кавторангов принесли три наиподробнейше расписанных плана по разгрому военно — морских сил Австро — Венгрии, причём один был весьма толковый, с упором на действия мощной Дунайской флотилии. Только не было речных мониторов у генерал-адмирала Небогатова, не было! Да и строительство «дунайских монстров» влетит в такую копеечку, нет, уж лучше пусть братья — сербы поумерят пыл, всё бы им посвергать Габсбургов.
Уединившись в резиденции наместника, любезно предоставленной адмиралом верховному вождю нации, Николай Романов и Николай Небогатов за чаем, восточными сладостями и патриотическими пирогами не предавались праздности, нет, государственные мужи перед визитом на корабли рассуждали о будущем российского флота.
Князь, Небогатова «царапнуло» такое обращение самодержца, подчинённые то знали, что адмирал нервно реагирует на нечаянно свалившееся «светлейшество» и предпочитает отзываться на «высокопревосходительство», ваша твёрдость и решимость в проведении операции по взятию Константинополя будет по достоинству оценена потомками. Увы, лишь немногие из современников понимают, какого масштаба подвиг вы и ваши доблестные офицеры и матросы свершили во славу Отечества. Два века Российская империя рвалась на юг и надо такому случиться именно в моё царстование. Храм Святой Софии, Царьград! Низкий поклон вам за то, Николай Иванович, скажите, что я могу для вас сделать?
Ваше величество, адмирал, подготовленный к такому разговору, царь в непростое для династии время, явно ищет поддержки самого знаменитого российского флотоводца, позвольте мне ещё десять лет послужить Отечеству здесь, на берегах Босфора. Хочется обустроить новую губернию, посмотреть как крепнет новый флот России Средиземноморский. А в 1918 году, даст Бог, ежели доживу, уйду на покой, убедившись, что флот Российский с двумя десятками линейных кораблей дредноутного типа достойно представляет интересы державы.
Желаете присмотреть за осуществлением Большой Судостроительной Программы, до восемнадцатого года рассчитанной? Николай улыбнулся, не вижу к тому никаких препятствий, князь. Только вот, пребывая в Царьграде вы не сможете исполнять должность морского министра. И кого видите на столь ответственном посту?
— А.
А Александр Михайлович скоро уйдёт в отставку, царь еле заметно, но закусил губу, новый век, новые веяния, великие князья стали величайшим раздражителем для оппозиции. Их кутежи, показная роскошь, дорогие ювелирные украшения покупаемые для дам полусвета, сомнительные дела с казёнными суммами, покровительство дельцам с тёмным прошлым, уничтожают престиж монархии сильнее тысяч революционеров — бомбистов.
Небогатов понимающе кивнул. Решимость самодержца отстранить «родственничков» от кормила власти импонировала адмиралу. И хотя «чистка» среди великих князей началась лишь из — за атаки на наследника, чего любящий отец вытерпеть никак не мог, инициатива замечательная, надо её всемерно поддерживать. «Кавалерист» Николай Николаевич отбыл в Париж, хоть и цеплялся за возможность стать наместником Кавказа, «ушли» Романовых и из артиллерийского ведомства. А теперь дошла очередь до флота. А как вертелся Александр Михайлович, аки уж на сковородке, стараясь услужить разбушевавшемуся тихоне Николаю. Не вышло, у Сандро, значит царь прощупает командующего Средиземноморским флотом по кандидатуре морского министра, понятно, что Григоровича. У «порт — артурцев» с «небогатовцами» традиционное противостояние, ну да ничего, ради дела перетерпеть можно и Григоровича, он адмирал толковый, с Государственной Думой и общественностью сумеет наладить отношения. А тут, в Константинополе, своя рука владыка, что какой — то Григорович в далёком слякотном Петербурге.
Кого же ваше величество видит на посту морского министра?
Как вам Григорович?
Прекрасный выбор ваше величество! Иван Константинович сумеет взбодрить отечественных судостроителей, сократить срок пребывания кораблей на стапеле. А это сейчас наиважнейшая задача.
Рад, что мы поняли друг друга, Николай Иванович, переход к неформальному, по имени — отчеству обращению «закруглил» доверительный разговор Верховного Главнокомандующего и генерал-адмирала Небогатова.
Понятно, царь ищёт поддержки, не зря в третьей столице учреждена Гвардейская Морская Дивизия с полками: Севастопольским, Царьградским и Небогатовским. Такой чести удостоиться да ещё прижизненно, Николай Иванович и не мечтал. Но, царь щедро платит за верность. Гвардии не доверяет, а вот к флоту и казачеству внимателен, да — с. Проект по созданию Средиземноморского казачьего войска Небогатов изучил, как говорят, «с лупой». Чрезвычайно нравилось адмиралу, что средиземноморские казаки, по сути те же морские пехотинцы, вместо коней на театре военных действий пересевшие на катера, аки ушкуйники на струги. Только где их наклепать, те катера? Мощностей судостроительных не хватает катастрофически. Вот и сербы отказались от помощи Петербурга в создании собственного флота, яшкаются вовсю с французами, заказали у тех три больших миноносца и одну подводную лодку, что обозлило австрияк, сразу представивших свои броненосцы атакованные из — под воды. А поскольку российская эскадра из Адриатики ушла, в сербском Драче стоят стационарами французский крейсер и канонерка с миноносцем.
Когда Семёнов делавший большой доклад царю, коснулся взаимоотношений сербов и французов, Николай Второй лишь рукой махнул, посоветовав не обращать внимания на телодвижения Парижа. Политики Третьей Республики, помнившие позор Седана, стараются перестраховаться и выставить в следующей войне против Германии даже не Иностранный Легион а целую армию из наёмников и союзников, подсевших на французские займы. Потому и России не препятствовали овладеть Проливами, дабы русские могли оперативно перебросить корпуса для защиты Парижа от тевтонского нашествия средиземноморским маршрутом. Даже греков и турок готовы навербовать галлы в дополнительные батальоны Иностранного Легиона, сербов тоже не просто так обхаживают. Хотят французы дежурить в Адриатике, и славно, российским кораблям пора возвращаться на Балтику.
Передислокация броненосных эскадр вопрос политический. Понятно, что держать два с лишним десятка броненосцев в Средиземном море для России роскошь непозволительная. Да и стратегическая глупость, ведь основная столица Санкт — Петербург с моря фактически не прикрыт. Два «сырых» гиганта переходного периода «Император Павел Первый» и «Андрей Первозванный» и три броненосца береговой обороны вот и весь отряд защиты Финского залива. А в Рижский залив враг практически беспрепятственно зайдёт. Потому эскадра Беклемишева и «дробилась». Большая и сильнейшая часть после высочайшего смотра потянется на Балтику: «Ретвизан», «Цесаревич», «Орёл», «Слава», «Бородино», «Суворов».
Перевооружённые со среднего калибра на гаубицы «Сисой» и «Наварин» остаются в распоряжении Небогатова, равно как и красавец десятитысячник крейсер «Адмирал Макаров», «русский „Асама“». Его 22 узла и четыре восьмидюймовки вкупе с дюжиной шетидюймовок гораздо ценнее для комфлота чем, к примеру, «Ростислав».
Всё равно англичане будут выдавливать русские отряды в Эгейское море, вынуждая блуждать в Греческом архипелаге, подальше от Мальты и Суэца. И чёрт с ним, главное сейчас укрепить оборону Дарданеллы и дождаться с Дальнего Востока три подводные лодки с опытнейшими экипажами, спешно «реквизированными» у расстроенного Бухвостова. Ничего, переживёт, перетерпит Николай Михайлович, надо же понимать, что закрепив за собой Проливы Россия может куда как оперативнее перебрасывать в Тихий океан крейсерские и линейные эскадры, случись «пожар» в краях дальневосточных. Пока же там всё благостно, с японцами идиллия полнейшая, лет десять самураям точно не до России. А к 1918, да, можно и полдюжины линкоров — дредноутов во Владивосток передислоцировать. Если, разумеется, не случится Большая Европейская война.
Посещение героических кораблей, добывших для державы Царьград — Константинополь и Проливы пришлось растянуть на два дня. Всему виной «представление» устроенное любимцем императора, контр-адмиралом Марфиным на «Георгии Победоносце». Недавний хулиган и бретёр, выжив при прорыве черезБосфор, получил звание каперанга от Небогатова и был отправлен командующим в Петербург для доклада императору уже в новой форме и с Георгием четвёртой степени. Царь, расчувствовавшись и впечатлившись героическим видом бравого морского офицера, произвёл Марфина в контр-адмиралы, а всех офицеров, кондукторов, унтеров и матросов с «Георгия Победоносца» такоже повысил в чине. Но недавний командир броненосца — прорывателя, узнав о визите самодержца, собрал по России на корабль всех раненых при штурме и приказал выставить героев на правом фланге. Как есть, на костылях, без ноги, без руки, двух лежачих на носилках держали товарищи. Небогатов не хотел превращать боевой корабль в лазарет — театр, но уступил горячим просьбам Марфина и Семёнова.
Впечатлительный Николай полез за носовым платком едва начав обходить строй, прослезился царь — батюшка, а потом и вовсе дал отмашку «вольно», заведя с покалеченными моряками долгий разговор о полученных ранениях, важности обретения Россией Проливов и Царьграда, и достойных пенсиях героям.
И вот стоят за спиной императора заслуженные адмиралы Небогатов, Беклемишев и Семёнов и тихо матеря «выскочку» Марфина ведут неспешные служебные разговоры, а чем ещё заняться прикажете? Перевод троицы «броненосце — крейсеров» «Осляби», «Пересвета» и «Победы» в Романов — на Мурмане, а не на Балтику, инициированный лично государем, удивил адмиралов. Неужели Николай после встречи с Вильгельмом решил сыграть «и нашим и вашим»? Сейчас на Севере одинокая «Полтава» изучает район, по сути броненосец превратился в гидрографическое судно.
Но если перегнать туда три броненосных рейдера, способных изрядно «начудить» в Северной Атлантике, такое вряд ли понравится союзникам с берегов Темзы.
Не понимаю, Николай Иванович, Беклемишев «беззвучно», без «губ шевеления» словно заправский чревовещатель обратился к генерал-адмиралу, мы же раздёргаем наши силы, совсем как перед войной с японцами. Четыре театра, ЧЕТЫРЕ! Когда такое было? Потянем ли?
Не переживайте, Николай Александрович, я переговорю с его величеством, чтобы до весны следующего года не объявлять об усилении Северной флотилии. Всё равно «Ослябя», «Пересвет» да «Победа» с вашими броненосцами в Кронштадт зайдут, где и зазимуют. Ну а через полгода видно будет. Во всяком случае здесь оборону нарастим достаточно, чтоб не бояться атак сильных эскадр.
С его величеством прибыла большая команда питерских жандармов в немалых чинах, похоже на то, ваше высокопревосходительство, что ставят наместничество под личный контроль государя, не доверяют в Северной Пальмире Свенторжецкому.
Отчего же, во флотские дела голубые мундиры не лезут, там епархия Евгения Владимировича. А разбираться в тяжбах греков, турок и армян, пускай тут специалисты занимаются. Всё — таки Царьград столичный город, как только подберёт Фредерикс место под резиденцию его величества и всё, прощай Ливадия, здравствуй море Мраморное.
Помните, Николай Иванович, вон того, на костылях, матросика? С которым сейчас государь беседует? Рулевой, спас броненосец от выбрасывания на берег, вовремя перехватил штурвал у раненого напарника.
Помню, конечно. Только чувствую, не обойдём мы сегодня все корабли, участвовавшие в прорыве, Представляю, как сейчас на «Трёх Святителях» и прочих костерят экипаж «Георгия».
Ничего не попишешь, герои. На верную смерть шли.
Кстати, Владимир Иванович, «Адмирала Макарова» я у его величества «выцыганил», но с минными крейсерами увы, не получилось, на Балтике нужнее.
Да что ж такое, снова от нехватки миноносцев маяться? Когда такое бывало, что миноносцев меньше чем броненосцев?
Да у нас как раз и бывало, в мае 1905 года.
Сравните тоже. Тот поход через три океана и деятельность флота у родных берегов.
Не переживайте, Владимир Иванович, вот уйдут на Балтику беклемишевцы, а мы на прикол определим, в резерв выведем черноморских старичков и не таким пугающим станет соотношение броненосцев к миноносцам.
Всё — таки решили в металлолом сдать «Чесму», «Синоп», «Екатерину Вторую» и «Двенадцать апостолов»?
Пока в резерв, отстоятся в Севастополе, негоже такому славному городу без больших кораблей. А в 1911 спишем, да и «Георгий Победоносец» уже «не жилец», так, музей плавучий.
Не жалко, Николай Иванович?
Корабли на слом отправлять? А знаете, Николай Александрович, все сантименты сгорели безвозвратно три года назад, когда разделил эскадру на две части и думал, кому повезёт, мне или Клапье де Колонгу. Тогда сверхудачно всё прошло, отмолили матери и жёны моряков Второй Тихоокеанской Эскадры. Но с той поры стал Небогатов циником, увы, увы…
Свенторжецкий, аки чёрт из табакерки выросший за спиной командующего, шёпотом попросил генерал-адмирала переговорить наедине.
Что случилось, Евгений Владимирович, вы как будто на тропу войны вышли, глаза блестят, движения быстры. Случилось что?
Мой агент в окружении греческой королевы сообщил, что Ольга Константиновна вчера имела беседу с великим князем Александром Михайловичем.
Так.
Великий князь заявил родственнице, что в скором времени уйдёт в отставку и просил разрешения поселиться в Греции и, возможно, поступить на службу в греческий флот.
Интересно. Что ещё?
Мало? Свенторжецкий удивился равнодушию начальства, Николай Иванович, это ваш шанс на портфель морского министра!
Зачем? Небогатов не стал томить верного соратника и быстро пересказал разговор с императором, желавшим видеть в министерском кресле Григоровича.
Чёрт! контр-адмирал не мог сдержать досады, ведь думал про Григоровича! Ведь думал!
Успокойтесь, Евгений Владимирович, ну на кой и мне и вам и Семёнову впрягаться и тянуть воз сей тяжкий? В райских местах квартируем, ежели Москва Рим Третьий, то мы ВТОРОЙ! И зачем в Петербург срываться, в туманы, слякоть, сырость и серость? Пускай уж Иван Константинович разгребает конюшни авгиевы, а нам есть чем заняться. Кстати, что по казакам?
Атаманы Кубанского и Донского войск не против отправить молодёжь на укоренение в Царьградском наместничестве. По 500 и 700 человек в два года.
Это же капля в море! Надо как — то расписать здешние красоты, климат!
Климат на Кубани и Дону также хороший, от добра добра искать мало кто захочет, а лодырей вы сразу сказали не брать.
Не из Сибири же зазывать поселенцев в казачьи станицы. И так Столыпин шлёт телеграммы негодующие, мол число желающих ехать осваивать сибирские просторы поуменьшилось, начал народ подумывать о южном направлении вместо восточного. Но здесь голь — перекатная, за которой пригляд и контроль требуется, не нужна. Нам пионеры потребны, первопроходцы, авантюристы если хотите.
Небогатов сотоварищи столкнулись с неожиданной проблемой, россиян, желающих жить (как минимум завести «летний дом») именно в Константинополе — Царьграде оказалось необычайно много. И в европейской части бывших турецких владений вряд ли останутся пустыми участки. А вот в Малой Азии поселиться, где злобные, реванша жаждущие башибузуки бродят и кинжал свой точат, нема дурных!
Его величество благосклонно принял идею сделать азиатскую половину Царьградской губернии казачьей вотчиной, вот только станичников где взять? За три месяца в Малой Азии отметились лишь подразделения морской пехоты и пять казачьих полков, выдавливающие подданных султана за линию разграничения. Но среди казаков Третьего, Пятого, Шестого Донских полков, Второго и Третьего Кубанских, желающих перебраться южнее не оказалось ни одного человека!
Как переломить нехорошую тенденцию, как заселить «заморскую» половину губернии, куда как больше беспокоило прославленного флотоводца, чем мелкие пограничные споры с болгарами или косые взгляды греческой королевы, должные по мнению Ольги Константиновны, испепелить бестолкового адмирала. И вот Свенторжецкий, ответственный за контакты с атаманами Дона и Кубани, сегодня явился «чёрным вестником». Тысяча казаков переселенцев за два года да это фиаско, крах всех планов!
Николай Иванович, осторожно тронул начальство за рукав кителя контрразведчик, а если евреев сюда переселить?
Полно, Евгений Владимирович, евреи уже нацелились на Землю Обетованную, в места библейские вернуться жаждут. А мы их здесь высадим, вместо Иерусалима?
Недавняя оговорка, намеренно допущенная генерал-адмиралом, о желательности создания в Палестине национального еврейского государства, сделала Небогатова наипопулярнейшим политиком как в нищих местечках, так и в столичных салонах. Портные и сапожники, кузнецы и биндюжники, успешные петербургские адвокаты и журналисты, одесские воры, аферисты, шулера, все они, ранее в грош не ставившие «военщину», воспылали искренней любовью к командующему Средиземноморским флотом Российской империи, ранее победившим Японию и вообще оказавшимся практически святым человеком. Биография адмирала и фотоальбом о подвигах Второй Тихоокеанской Эскадры, раскупались невиданными тиражами в западных губерниях, в «черте оседлости».
Нежданно — негаданно угодив в «почётные сионисты» адмирал обещал помочь евреям в охране транспортов с переселенцами, а вот охрану на суше подрядились обеспечить казаки. Впрочем, сыны Сиона весьма основательно, судя по материалам газет, готовились к броску на Святую Землю покупали оружие, сбивались в пятёрки и десятки, старались устроить так, чтоб в будущей общине — поселении и врач был и кузнец и слесарь. Благо о портных и сапожниках можно не беспокоиться. И всего за полтора месяца такая «волна» прошла по западным губерниям Российской империи, более 120 тысяч евреев решили выехать для расселения в Палестине и основания там Нью — Израиля. Император даже пошутил, что Небогатов лишит казну доходов, если столько налогоплательщиков разом покинут пределы государства. Но на самом деле самодержец был только рад сплавить куда подальше горючий еврейский революционный элемент и всемерно поддерживал инициативу адмирала, с которым эту тему вроде как в шутливой форме проговаривали ещё в 1907 году. Ну а коль теперь Проливы под контролем России, коль Турция знатно избита, ушла из Европы и в Малой Азии продолжает усмирять, пока без особого успеха, восставших армян, самое время обговорить с султаном особый статус Палестины, чем русские дипломаты и небезуспешно занимались.
Нет, Николай Иванович, добросовестные переселенцы пусть едут Иерусалим восстанавливать, Новый Израиль строить. Речь о тех, кто в России остаётся и ведёт не особо честный образ жизни. Пройтись по шалманам и притонам и всех жуликов, аферистов, в том числе и активистов революционных партий, ещё не скатившихся в терроризм, но к тому полным ходом идущих, направлять в ссылку, именно сюда, в Малую Азию. Захотят сбежать к туркам то проблемы турок. А контроль за морем мы сумеем обеспечить.
Второй Сахалин с дружинами каторжан хотите устроить? Так я был на Сахалине в 1905 году, если помните. Общался и с каторжанским губернатором Ляпуновым и с дружинниками, видел как воры и убийцы в большинстве плюют на Отечество, не спешат его защищать. В дружины записывались искренние, оступившиеся люди, многие, кстати, сейчас «сахалинят» но полноправными гражданами, настоящими дальневосточниками стали, на Тихоокеанский флот работают. А тут вы фантазируете, Евгений Владимирович, ой, фантазируете. Неужели думаете, что налётчики и карточные шулера превратятся в «еврейских казаков»? Может, картину закажем Илье Ефимовичу Репину «Есаул Рабинович»?
Всё бы вам ёрничать, Николай Иванович. Ну нет у меня больше идей по быстрому заселению земель в российской Малой Азии.
У меня есть. Помните, думская делегация приезжала?
Как же, отлично помню.
Так вот я с Гучковым про старообрядцев разговаривал. Если отдать наш кусок Малой Азии им в управление, не всё, часть на новой границе с Турцией, полагаю, будет толк. Всего — то и надо разрешить строить церкви и вести службу по их канонам. Военные городки и пограничные заставы то наша власть, а что в их сёлах — хуторах творится, то их дело. Александр Иванович говорил, что от двух до четырёх тысяч семей можно под идею старообрядческого уезда перевезти. А семьи то у них ого какие многодетные!
Гучков много чего наговорит.
А вот сейчас к государю и подойду, попрошу не чинить препятствий в сём эксперименте и не слушать наушников, которые наверняка придумают басни о Небогатове, пожелавшем своё собственное царство основать и набирающим подданных. Зря смеётесь, Евгений Владимирович, про адмиральский гарем уже столько понаписано.
Да я смеюсь над Фредериксом. Смотрите, как старик знаками показывает Марфину, чтоб «закруглял» встречу, ведь сам государь из вежливости не уйдёт от героев, пока не переслушает их истории. Нескоро ещё получится с его величеством переговорить, Николай Иванович.
Понятно, что надолго застряли. Видите, Семёнов уже сигнальцов подрядил отсемафорить на «Три Святителя» и далее по эскадре, чтоб отдыхали, какой высочайший смотр в ночи, под прожекторами? Чай, не война. А заночевать, очевидно, придётся на «Георгии», как его величеству, так и нам грешным
Уход сильнейшей эскадры вице — адмирала Беклемишева на Балтику, как и предполагали Небогатов и Семёнов, активизировал деятельность мальтийской эскадры англичан. Но что австро — венгерский флот «воспрянет», начнёт угрожающие манёвры вокруг сербского Драча, такого не ожидал даже прославленный, с Нельсоном и Ушаковым в один ряд современниками поставленный, флотоводец.
Австрияки 15 декабря обстреляли флагман сербского флота бывший минный крейсер «Казарский», ныне «Святой Стефан» и вынудили корабль прервать патрулирование прибрежных вод, спешно вернуться в Драч и там приткнуться к борту французской древней канонерки, дабы спастись. Показательное унижение флага и стопроцентный казус белли, если бы державы были сопоставимы по мощи. Белград ожидаемо обратился к Франции и Росссии, моля спасти Сербию от неминуемой агрессии Вены. Николай Второй из питерского далека отстучал секретную депешу в Царьград, обязав Небогатова разобраться на месте, пресечь поползновения австрияк и не допустить умаления достоинства союзника. В то же время генерал-адмиралу предписывалось действовать осторожно, дабы не спровоцировать конфликт и большую войну.
Какие новости принесли, Владимир Иванович, вижу не зря к телеграфистам заглянули?
Начальник штаба Средиземноморского флота контр-адмирал Семёнов занимал в здании наместничества половину второго этажа, ибо Небогатов не только «сатрап Царьграда и его окрестностей», как нередко себя именовал генерал-адмирал, но и командующий самым южным флотом империи. В кабинете Семёнова стояли аж четыре сейфа с секретными документами, которые стерегли сменяясь по два унтера из батальона охраны, сформированного из получивших лёгкие и средней тяжести ранения морпехов, тех кто в августе брал на штык турецкие батареи на Босфоре.
Из Белграда сообщают.
Ну — ка, ну — ка, интересно.
Король сербский, Пётр Карагеоргиевич, выступая в Скупщине заявил, что Россия обязана разделить тот позор сербского флага и флота как свой личный, ибо «Казарский» по сути русский корабль, подаренный флоту Великой Сербии.
Ого, прямо так и обозначил, ВЕЛИКОЙ Сербии?
Судя по отчёту, да, именно Великой Сербии.
Весело живём, Владимир Иванович. Его Императорское Величество повелел приструнить австрияк, отогнать их броненосцы от Драча и запросил, справимся ли мы своими силами или вернуть эскадру Беклемишева. Да хотя бы пару — тройку бородинцев по моему выбору развернуть в Адриатику.
Зачем? искренне удивился верный сподвижник Небогатова, с полудюжиной австрийских «килей» вполне совладаем и без балтийской подмоги. Беклемишев помог Проливы взять, честь и хвала Балтфлоту за то. Но сейчас экипажи «Евстафия» и «Иоанна Златоуста» освоились, стрельбы провели на достойном уровне. Прибавить к ним «Потёмкин» и «Три Святителя», да «Сисой» и «Наварин», не выдержат вражины противостояния с обстрелянными командами, забьются в свои гавани как тараканы в щели.
Считаю точь также. Только странно, с чего вдруг Вена приказала флоту активизироваться за две недели до нового года? Допустим, сцепились мы с австрийской эскадрой, началась война после морского побоища. И что? Заняли бы и мы и они перевалы на Карпатах, устроили обе стороны оборону на угрожаемых участках и сидели, ждали весны?
Действительно, странно.
Думаю, здесь без берлинского вмешательства не обошлось. Кайзер зол на царя и делает всё, чтобы Беклемишев не привёл корабли на Балтику. Но гонять туда — сюда эскадры из — за перемены настроения у Вильгельма считаю нецелесообразным. Беклемишев сейчас отстаивается во французском Бресте, вот и пускай продолжает путь свой до Кронштадта. Мы же запросим помощи у Франции, союзники, как никак. К тому же пара их древних корыт в Драче базируются, сербов подбадривая и горяча. И объединённой эскадрой как двинем в Драч и Бар, как закупорим флот Габсбургов.
Долгая песня, Николай Иванович, не пойдут на риск в Париже, боятся осложнений с обозлённым на весь мир кайзером.
Да и ладно, наше дело громко заявить о такой Экспедиции и сгонять пять — шесть вымпелов, скажем, до Салоник. А там в связи с изменившейся обстановкой, без ущерба для репутации вернёмся в родное и уютное «русское» Мраморное море.
Контр — адмирал согласно кивнул. Укрепление Дарданелл не прекращалось даже в церковные праздники (все грехи Небогатов брал на себя) и в приезд императора шла установка орудий из Особого запаса. Более сотни стволов артиллерии крупного и среднего калибра, вкупе с минными постановками и «Эскадрой обороны Особого района» надёжного перекрывали Пролив. Понятное дело, Тройственный Союз зубами скрежетал, видя как Россия обустраивается в Эгейском море, поехали в Афины и Софию политики первого разряда и разведчики из Германии, Австро — Венгрии, Франции, Великобритании, налаживать «особые» отношения с болгарами, выскочившими из «закупореного» Чёрного моря, а также и с греками. Дружить со странами, соседствующими с «Константинопольской губернией», архиважно как противникам Российской Империи, так и ближайшим союзникам. Высокая политика, она такая.
Неудивительно, что и туркам перепали срочные кредиты, на «поддержание государственности и предотвращение хаоса на подвластных территориях». Поднявшие восстание армяне заклинали европейских дипломатов прекратить помощь Абдул — Хамиду, карательные отряды которого начали планомерное истребление армян, подло «вонзивших нож с спину» Османской империи во время отражения внешней угрозы. Но право малых народов на самоопределение и создание независимых государств декларировали только в революционных кругах. Спровоцировать обрушение колониальной системы, да кто решится?
Николай Второй отдал приказ частям Кавказского наместничества перекрыть границу, дабы вооружённые бомбисты — карбонарии в Россию пройти не могли. Из пределов Российской империи воинственные армяне и греки, пожелавшие помочь братьям по крови, перебирались на пароходах под греческим флагом в Трапезунд, где образовалась эдакая Греко — Армянская республика. Памятуя о резне 1896 года трапезундские греческая и армянская общины, едва Черноморская эскадра прорвалась к Константинополю, подняли вооружённое восстание. Растерянные турки, наблюдая за русскими миноносцами появляющимися в турецких территориальных водах с пугающей регулярностью и палящих «по площадям» (исключительно для устрашения но кто ж на берегу знал об этом?) поспешили оставить город. Тем более хитрые греки распространили слух о скором десанте страшных казаков и высылке в холодную Сибирь всех мусульман старше 16 лет. Три с половиной тысячи добровольцев, российских греков и армян, прекрасно вооружённых, составили костяк обороны города. Вот уже четыре с лишним месяца Трапезунд считался наиважнейшим центром сопротивления войскам султана и карательных отрядов курдов, единственным связанным с внешним миром по Чёрному морю. После оживлённой переписки с Петербургом два Николая, Романов и Небогатов, решили, что если весь горючий революционный материал уедет из России и погибнет в боях с турецкой армией, так то для империи наилучший выход, поэтому генерал-адмирал приказал кавторангу Стешину, командующему отрядом миноносок, базирующихся на Батум, не чинить препятствий пароходам под греческим флагом, заходящим в порт Трапезунд. Не российская то территория, умываем руки. Но обратно в Россию никого не пропускать! Категорически! Вплоть до суда и каторги для нарушителей. Ольга Константиновна, королева Греции, смирила гордыню и во время визита Николая Второго в Царьград попросила Небогатова о встрече. Флотоводец заверил дочь Константина Николаевича, что Черноморская эскадра негласно, через особо доверенных офицеров, но поможет восставшим против султана и пропустит в Трапезунд суда с оружием, продуктами и добровольцами. А что со Смирной так получилось, не помогли, не вмешались, уж извиняйте, ваше королевское величество, высокая дипломатия, опасались удара Австро — Венгрии. Королева эллинов сделала вид что поверила и отбывая из резиденции милостливо соизволила протянуть руку победителю турок. Небогатов флот не опозорил и довольно таки ловко, не без эдакого гусарства (вспомнилась мичманская лихая юность) облобызал королевскую тоненькую перчатку. С полтора десятка пароходов, конфискованных греками у турок, пошли «по торговым делам» в Одессу, но как — то «невзначай» оказались в Батуме. Мало ли, вдруг курды и турки начнут наступление, эвакуировать греческую диаспору святое дело. А армяне — ну, там видно будет, Андрей Илларионович Стешин резни не допустит, в крайнем случае заведёт миноносцы в порт и огнём остановит османские полчища и отряды курдов.
Пока же драка шла на подступах к Эрзуруму, армяне довольно успешно отбивались, но курды как с цепи сорвались, сражаясь отчаянее турок. Все призывы к перемирию и созданию Курдистана на обломках Турецкой империи почему — то успеха не имели.
Поговаривали, что евреи, за автономию вокруг Иерусалима изрядно проплатили султану, дескать на эти деньги Абдул — Хамид и содержит пусть и изрядно потрёпанную, но всё ещё способную раздавить восстание в восточных вилайетах армию.
И тут ещё сербы взбрыкнуть изволили.
Владимир Иванович, готовим эскадру для демонстрации в таком составе: флагман «Потёмкин», «Три Святителя», «Евстафий», «Иоанн Златоуст», «Наварин», «Сисой Великий», плюс крейсера «Очаков», «Адмирал Макаров» и «Кречет». Ну и пять миноносцев по вашему усмотрению, вы на прошлой неделе инспектировали Минную дивизию, лучше знаете кто на что способен.
Не дожидаясь французов выступаем?
А зачем нам галлы? Не приказ императора, вообще бы броненосцы не стронул с места. В этом году изрядно миль накрутили, да и отпускников в экипажах много. Что ещё нового?
Греки недовольны, жалуются, что изгоняем с родных мест, где тысячи лет, со времён мифов античных, проживали их предки.
Разве это новое, Владимир Иванович? Русские вечно всем должны. Грекам ли, армянам, тем же сербам и болгарам. Для всех каштаны таскать должен русский моряк, русский солдат. Тридцать лет как Болгарию спасли от резни, так сей день приходится голову ломать, что делать с проавстрийской, прогерманской династией в Софии. Чёрт те знает что!
Так ли уж велика проблема бывшего австрийского офицера, ныне царя Фердинанда, ваше высокопревосходительство, Семёнов заметил, что говоря о «братьях — славянах» генерал-адмирал чертовски нервничает, болгары в большинстве своём помнят о роли русской армии в освобождении от турецкого ига. И народ и генералитет. Фердинанд одинок среди подданых. Разве что кучка придворных подхалимов, вот и вся его опора.
Нет, Владимир Иванович, молодёжь подросла, злая, «родства не помнящая» с Россией. Пока это только младшие офицеры, но лет через пять — десять, сменят выбывших по возрасту генералов, воевавших вместе с русской армией в 1877—78 годы. И как знать, как знать.
Об этом говорили с доверенными людьми генерала Радко — Дмитриева?
Ничего от вас не утаишь! Много о чём переговорили. Вычислили болгарские службы агентов сербского полковника Аписа — Дмитриевича, пока содержат на квартире, не желая поднимать шума. От агента французского генштаба Аписа ниточки много куда потянуться могут, в том числе и к Свенторжецкому. А нам скандалы противопоказаны.
Чего хотят болгарские офицеры?
Просили не вмешиваться в их внутренние дела, тем более не устранять Фердинанда через сербских убийц. У двух стран и без того противоречий хватает. Предложили иной вариант свержение Кобургов и установление пророссийской военной диктатуры.
А вы?
Согласился, куда деваться. Только с Петербургом болгарские заговорщики выходить на контакт категорически не хотят, опасаются предательства. Германофилов на брегах Невы хватает.
Следовательно, Николай Иванович, вы являетесь гарантом со стороны России, будущего переворота в Болгарии?
Выходит так.
Чревато в случае неудачи. Даже вас, не глядя на заслуги перед Отечеством и престолом, погонят в отставку.
Да когда я отставки боялся, Небогатов удивлённо воззрился поверх очков на соратника, три с половиной года как канатоходец в цирке изворачиваюсь, надоело. С японцами мир заключён, Проливы и Царьград российские, могу и на покой, клубнику выращивать.
Не усидите же на даче, потянет в третью столицу.
Усижу, тоже книги начну писать, вам в пику.
Мемуары или фантастические?
Там видно будет. Только пока не до пенсии, не до интриг сербов и демонстраций австрийского флота. Надо думать как меньше чем за год обустроить — обиходить эту самую третью столицу.
Контр — адмирал сочувственно закивал. Император, щедро одарив Небогатова за Царьград (триста десятин земли мог выбрать адмирал в любом месте Константинопольской губернии) заявил, что в следующую зиму с семьёй приедет в Константинополь, погреться вдали от морозов и туманов питерских.
Чины из министерства двора развили бурную деятельность, подыскивая резиденцию, достойную проживания государя. Не отставали от них и офицеры личной охраны самодержца, требуя изгнать из города потенциальных террористов мусульман и почему то армян, нервировавших Александру Фёдоровну. Царица начиталась в годы революции жандармских сводок и считала армян ниспровергателями устоев и врагами самодержавия.
А Свенторжецкому как раз удалось сколотить крепкие отряды «военной милиции» составленные преимущественно из константинопольских армян и евреев. Эти вооружённые формирования эффективно «чистили» город от турок, «ненавязчиво» выдавливая мусульманское население в Малую Азию. Два квартала в новом городе заселили армянскими милиционерами с семьями. Тут и компактное проживание и мгновенная мобилизация в случае чрезвычайных происшествий.
Разумеется и славян в губернию — анклав зазывали, например начали устраивать экскурсии для матросов с эскадры, провезли их по доставшейся Российской империи части Фракии, окрестностям Константинополя (тех, кто не хотел в самом городе селиться). На радость адмиралам — начальникам немало моряков решились на переезд с семьями. Именно им и выдали в первую очередь длительные отпуска и подъёмные для переезда с семейством и даже скарб немудрящий захотят везти чёрт с ним, по железке до Одессы или Севастополя, а там морем без проблем. А доукомплектовать на один выход эскадру не велика проблема, боя всё равно не случится, дураки что ли австрийцы начинать общеевропейскую войну.
Касаемо безопасности царской семьи, офицеры охраны били тревогу заранее. Ведь движение судов через Проливы не остановить, а если дворец императора будет находиться в пределах досягаемости даже не морской, а полевой артиллерии, что стоит революционерам — смертникам замаскировать на пароходе трёхдюймовку с запасом фугасов, натренировать расчёт и начать обстрел резиденции Николая, глядишь и получится зацепить Хозяина Земли Русской. Следовательно надо формировать особый конвойный батальон, отделения которого будут сопровождать корабли перед их прохождением Царьграда.
Свенторжецкий, помнится, здорово поддел охранителей, указав на опасность для императора и от нарождающейся авиации. Если решится пилот — смертник атаковать Николая Александровича с неба, да запас взрывчатки с собой возьмёт изрядный, как парировать, что предпринять?
Но куда большую головную боль у светлейшего князя Босфорского вызывало обустройство восточной границы губернаторства. На первый взгляд ничего сложного, в двух верстах от Фокеи линия разграничения более — менее прямо, сообразуясь с рельефом идёт до Эскишехира, а далее до Зунгулдака. Если Эскишехир оставлен османам, граница проходит в двух верстах от окраины города, то Фокея и Зунгулдак вошли в состав Константинопольской губернии. В Фокее, как точке разграничения на побережье Средиземного моря постоянно дежурит либо «Адмирал Макаров», либо «Очаков» с тройкой миноносцев. Исход греков из Смирны вызвал страшенное перенаселение в Фокее, но под защитой русских пушек эллины быстро успокоились. Правда пришлось Небогатову отдать приказ всех молодых мужчин, дабы не стать России ещё и участником греко — турецкого конфликта, вывезти на греческую территорию. Лагерь же беженцев продовольствием снабжать Афины категорически не хотели, только после «намёка», что многотысячную греческую орду перевезут в Салоники, пароходы с едой и тёплой одеждой потянулись в «русский» порт Фокея. Пылкие потомки Геркулеса зубами скрежетали, матеря (втихую, конечно) наглых россиян, захвативших исконные земли Эллады, вместо того чтоб изгнать турок и вернуть территории, в мифах воспетые, настоящим хозяевам.
Смирну, «зачищенную» от греческого населения, султан распорядился превратить в неприступную крепость. Правда как противостоять врагу, имеющему военный флот, пусть и небольшой, турки не знали. Выкатывать батареи полевой артиллерии на прямую наводку даже и не пытались, каждая пушка, каждый снаряд на вес золота. Парадокс, но изгнанная из европейских владений, разбитая многократно армия, переправившись в Малую Азию, неожиданно воспряла. Наверное аскеры посчитали, что русским проиграть не так зазорно, но уступить ещё армянам и грекам позор несмываемый. Да и куда деваться огромному количеству народа, переправившегося в урезанную Порту по «коридору» где властвовали «свои» христиане, вчера спину гнувшие, а ныне с оружием, в рядах милиции обсуждавшие как уши отрезать недавним хозяевам Блистательной Порты Такое не забывается.
Если против греков сражаться непросто не имея вовсе флота, уничтоженого и захваченного величайшим адмиралом Небогатовым, то против армян, в горах, вдали от побережья, почему бы не повоевать?! И ко второй половине декабря передовые отряды турецкой армии стояли в шестидесяти верстах от Эрзурума.
Генерал — лейтенант Васильчиков, герой десанта на Хоккайдо и штурма Босфора отвечал за сухопутную границу с Османской империей и телеграфировал, что у впроголодь существующих турок начинаются эпидемии, пока что только дизентирии, но всё возможно. Небогатов, дабы не прослыть «людоедом» не стал препятствовать работе миссий Франции и Великобритании, добиравшихся до беженцев через российскую территорию. Шпионят, конечно, союзнички, да и чёрт с ними, всё равно мало ещё что сделано и на линии разграничения и военные городки только — только наметили где строить. Вон, казаки с сапёрами живут в палатках, либо землянки роют. Но худо — бедно границу прикрыли достаточно плотно, если бы не сотни тысяч беженцев, продолжающих прибывать в Эскишехир и окрестные поселения, можно было спокойно встречать Рождество. Увы, новоявленным пограничникам приходилось ежедневно вылавливать отчаянных турецких мальчишек, промышляющих воровством продуктов. Случались и выстрелы с турецкой стороны. Однако таких стрелков сами же османы вылавливали и показательно вешали в полусотне шагов от границы, дабы отвести от себя подозрения в провокациях. В принципе, правильная позиция: «За отдельных сумасшедших ответственности не несём».
Французы же и англичане помощь свою предоставляли далеко не безвозмездно, нет. Вербовка турецких солдат в Иностранный Легион именовалась среди подданых султана не иначе как «хлеб в обмен на кровь». Сколачивая батальоны, дабы бросить их против немцев, офицеры французской миссии старались отобрать лучших, что неимоверно злило Абдул Хамида, но не в его положении выказывать недовольство.
Николай Иванович, осторожно окликнул Семёнов задумавшегося комфлота, о чём мечтаете?
Эх, нам бы пару дивизий дополнительно. Одну на европейскую половинку наместничества, вторую на азиатскую. И хотя бы пару крейсеров, тот же «Аскольд», к примеру.
Не спешите, ваше высокопревосходительство, не подгоняйте время. Полгода не прошло как Константинополь стал российским, а сколько уже сделано!
Но предстоит то сделать несоизмеримо больше, генерал-адмирал указал на бланк расшифрованной телеграммы, если бы не Гучков, приславший пароход с шанцевым инструментом, 8500 лопат, 3000 ломов, 4500 кувалд, 7300 топоров, а также пилы, гвозди, построение «засечной черты» разводящей нас с турками, ещё бы не завершилось. А сейчас Александра Ивановича обвиняют в желании стать «премьером» Царьградского наместничества. Якобы Небогатов рвётся в Бонапарты, а Гучков при нём по гражданской части, вроде хитроумного Талейрана. Ведь сочиняют, сволочи, государю свои творения преподносят. А он и так мнительный стал.
Чьё авторство?
Свенторжецкий уверяет, что Берлин козни строит.
Немудрено, Вильгельм тяжело переживает наш успех и крах планов по строительству железной дороги Берлин — Багдад.
М — да, тем более встреча кайзера и царя в балтийских шхерах завершилась для «кузена Вилли» безрезультатно. Но кто ж начинает драку в зиму? Посмотрим, что принесёт нам новый, 1909 год.
Австро — Венгрия грозит заложить в следующем году два дредноута, в ответ на появление в Средиземном море России, полагаю, не без открытия Берлином кредитной линии начнут строить бронированные чудища.
Плевать на венские происки, всё равно из адриатического аппендикса носа не высунут. Тут и англичане и французы помимо российского флота держат флаг, управимся сообща. Другое меня тревожит, Владимир Иванович крейсера! Крейсера нужны как воздух. Уже склоняюсь к тому, чтоб попросить с Балтики и Тихого океана «Варяга», «Аскольда», «богинь» Куча островов в Эгейском море, не гонять же за каждой шаландой броненосцы. Пора, пора начинать минные крейсера в «пол Кречета» строить. Десятка полтора минимум, иначе не уследим за новыми териториями. Тут же не сухопутные границы, иной подход нужен, иное мышление!
Контр — адмирал согласно склонил голову, всецело разделяя опасения командующего. Захват таких значимых островов как Лесбос и Имброс симпатий к Российской империи не добавил. Судёнышки греков продолжают крутиться вокруг ставших российскими островов и хотя ничего страшного не происходит, подумаешь, рыбаки и контрабандисты, вопрос стоит о престиже империи, не контролирующей новообретённые территории. А сил катастрофически не хватает, в первую очередь надо с турками в Малой Азии «размежеваться», так сказать, на века!
Крейсера не получим, Николай Иванович, увы. Четыре флота отныне у России, не только нам внимание. Предлагаю рассмотреть концепцию большого нефтяного миноносца и заказать сразу три. Баку недалече, без топлива не останемся, а там и команда сокращается из — за отсутствия кочегаров и скорость высокую держать можно будет долгое время, что важно для преследования малых и быстрых нарушителей границ.
Да, хотели же серию «Буйных» на нефти строить, но заглохло интересное начинание. Хорошо, Владимир Иванович, представьте через пару дней свои соображения, с Брусиловым свяжитесь, наверняка у Льва Алексеевича есть задумки по данной теме.
Небогатову не хотелось дёргать эскадру, вести её в Драч для демонстрации флага и воодушевления сербов. То хорошо, что воинственные юго — славяне, после унизительного бегства их флагмана от пары австрийских миноносцев под защиту французской канонерской лодки, решили сделать упор на создание мощной речной флотилии на Дунае и его притоках, дабы обезопасить Белград и сорвать переправу частей двуединой монархии на территорию Сербии. Мониторы Пётр Карагеоргиевич ожидаемо заказал у Франции, сразу четыре, с характеристиками превосходящими корабли Дунайской флотилии Австро — Венгрии. Водоизмещение сербских мониторов предусматривалось в 500–520 тонн, вооружение составят два 120—миллиметровых орудия, три 75—миллиметровки и три пулемёта. Бронирование борта предусмотрено в 50–55 миллиметров, палубы 30 миллиметров. Обучать команды будут в Марселе, а поскольку такая нежная дружба между Парижем и Белградом, так какой резон гонять российские броненосцы из моря Мраморного в море Адриатическое? Нет, обозначить готовность необходимо, то вопрос политический, но тащиться за сотни миль и обратно, расходуя уголь и ресурс машин. Да на кой чёрт.
Генерал-адмирал сердито засопел, вспомнив, что турки «выкупили» у Германии два миноносца серии «С—90», которые должны скоро прибыть в Средизменое море. Понятно, что греческий флот с тройкой броненосцев береговой обороны эти два «подарка» (ясен пень, Германии фиктивно продала, а на самом деле подарила корабли) разделает, что называется «под орех». Только османы не дураки и проведут дар тевтонов в Чёрное море, на что имеют полное право. После захвата Проливов Николай Второй опубликовал Декларацию, в которой говорилось о пропуске через Дарданеллы и Босфор только военных кораблей государств черноморского бассейна. А таковых четыре, Россия, Болгария, Румыния и Турция. Греция не может пройти вслед за германо — турецкими миноносцами, которые к началу февраля 1909 года, если сумеют дойти до Дарданелл, не будут по дороге утоплены греками, создадут множество проблем восставшим армянам и грекам, блокировав Трапезунд. Самое время идти эллинам на поклон к Болгарии, также фиктивно «продавать» корабли, поднимать на них болгарский флаг и топить «тевтонотурок». Но Болгария войны с Османской империей более не ведёт, а с Грецией имеет территориальные споры в Македонии и Фракии. Такой вот Балканский узел.
Для России появление пары не самых современных миноносцев под турецким флагом ничего страшного не несёт, утопить их вопрос пары часов, команда «Кречета» заодно разомнётся. Но пока царь не принял решения, что делать, если «турецкие» миноносцы попросят пропустить их в Чёрное море. Слишком уж зол самодержец на армянских революционеров, составлявших в 1905 году план по убийству царской семьи во время их отдыха в Крыму.
Адмирал предполагал, что такие «кровавые списки», все радикальные партии составляли, как Генеральные штабы имеют в сейфах планы ведения войны с самыми вернейшими союзниками. На всякий случай, потому что положено так. Но Николай Второй, ранее сочувственно относившийся к армянской автономии в составе России, ныне категорически против создания независимой Великой Армении, тем более с выходом к морю. Проливы и Царьград наши, армяне как союзники против турок более не нужны.
А сюжет с «немецко — турецкими» миноносцами достоин пера писателя — фантаста Семёнова. Вильгельм, очевидно, продолжит поддерживать Абдул — Хамида, стрелкового оружия подкинет, старья какого из арсеналов, разбитым туркам всё сгодится. А ведь каждый «С—90» перевооружён с трёх 50—миллиметровых орудий на три 87—милиметровки, сняты минные аппараты. С учётом хорошей мореходности корабликов, проблем у греческих «пароходов поддержки» прошедших в Чёрное море, будет выше мачт.
Если конечно миноносцы дойдут до Дарданелл, если их не утопят на переходе. Да, Семёнову будет о чём написать в отставке. Хотя, какие наши годы, рано думать о пенсионе! Рано!
К огромной радости командования Средиземноморским флотом Российской империи, поход в Адриатическое море для «успокоения» австро — венгерской эскадры не состоялся, сумели дипломаты двух великих держав урегулировать непростую ситуацию. Николаю Александровичу Романову и без сербов забот хватало, чтоб на ровном месте затевать свару с Габсбургами, «братьями по крови владыческой». А морякам тем более радость, не готовить эскадру к дальнему боевому походу, а нанести дружеский визит в греческие Салоники.
20 января 1909 года в Константинополь прибыл капитан первого ранга Александр Колчак, обласканный императором, помимо досрочного чинопроизводства «отхвативший» по воле самодержца орден Владимира первой степени. Царь даже Святого Георгия порывался вручить отважному полярнику, но Колчак умолил ограничиться «Владимиром», дабы не получать косые взгляды офицеров, прорывом через Босфор заслуживших боевого «Георгия».
Экий вы гарный да статный парубок стали, Александр Васильевич, по гоголевски пошутил Небогатов, обнимая каперанга, не признать. Раздались на полярном то рационе.
Более всего банкеты виноваты, ваше высокопревосходительство, Колчак лишь руками развёл, всех интересует «земля Санникова», на каждом полустанке от Владивостока до Питера поезд осаждали репортёры местных газет и восторженная молодёжь, как тут не выпить за российский флот, не закусить. Всем интересно было, правда ли то, что северные острова, подогреваемые подземным вулканическим теплом невероятно удобны для жизни. И самое смешное не верили идеалисты — романтики, что невозможно на архипелаге организовать поселения без постоянной помощи с материка, думали скрываем истину, бережём новые территории России от захвата англичанами или североамериканцами.
Генерал-адмирал переглянулся с Семёновым, всё так и есть, собрали писаки, сенсаций алчущие, старинные поморские легенды о стаях полярных гусей улетающих на зимовку на север, о «блуждающих островах», напридумывали рассказы якобы северных жителей и наперебой строчили материалы о Новом Эдеме. Пара геологов — недоучек подвела под умозаключения фантазёров теорию о вулканическом тепле и понеслись рассказы один другого краше и удивительнее. Уж на что контр-адмирал Семёнов наизнаменитейший писатель, но тут и он лишь руками разводил, вычитывая очередную газетную передовицу. Бред же явный, зато тиражи растут!
Эдак вашими стараниями, дражайший Александр Васильевич, все молодые и пылкие на севера сбегут, на тёплые острова, а кем заселять прикажете Царьградскую губернию?
Тут светлейший князь Босфорский, конечно, лукавил, все 27 тысяч квадратных вёрст европейской части наместничества были учтены и расписаны группой офицеров Генерального Штаба, с сентября разрабатывавших план обороны Проливов. Мало ли попрут австрияки, Берлином поддержанные, на Константинополь, пройдут владения сербов и болгар как нож сквозь масло и выйдут на «линию Небогатова», каковую правда строить не начинали, только разметили и спроектировали основные узлы обороны. Болгары немного пообижались, дескать не доверяют нам русские союзники, но после умолкли у них сейчас три группировки задумались кто о дворцовом перевороте, кто о свержении Кобургов и смене династии, а кто и вообще подумывает о провозглашении Демократической Республики Болгария. Заговорщики спешили, опасались роста популярности свежеиспечённого царя Фердинанда, первого независимого государя Болгарского царства. Когда материалы о «состоянии умов» в Софии изучил Небогатов, флотоводцу оставалось лишь замысловато выругаться и затребовать у Извольского «боевого и энергичного» посла, который сумеет отстоять интересы России. Вместо скандально отставленного «сластолюбца дон Жуана» Щеглова, из Персии срочно «выдернули» Николая Генриховича Гартвига, планируемого ранее на Сербию, но Болгария оказалась куда как важнее в нынешних политических пасьянсах.
Не скажите, Николай Иванович, возразил покоритель северных морей, желающих перебраться в Царьград хватает. Да вы и сами, наверное, видите по подаваемым прошениям о предоставлении участка.
Я то вижу, Небогатов досадливо поморщился, — только зажиточные питерцы и москвичи желают устроить тут некое подоюие южных, римских поместий, сибаритствовать хотят, зиму пережидая. А нужны колонисты вроде тех, которые Сибирь осваивают, чтоб семья большая, детей разных возрастов семь — десять, одни подрастают и уходят в самостоятельную жизнь, их замещают младшие. Вот такие переселенцы нужны в губернии, расположенной и в Европе и в Азии, подпираемой враждебной Турцией и окружённой такми «друзьями», что на Абдул — Хамида смотришь с большей симпатией.
Александр Васильевич, вступил в разговор Семёнов, не терпится из первых рук узнать, как показал себя «Дежнёв». Хвалебные отзывы слышали, да. Но одно дело победные реляции в газетах и совсем иное, личные впечатления капитана ледокола.
Не поверите, Владимир Иванович, всё что говорил репортёрам сущая правда. «Семён Дежнёв» новое слово в судостроении и Николай Иванович здесь в яблочко попал, заказал корабль с наипрочнейшим корпусом, с огромным водоизмещением, за 12 тысяч тонн. Трёхметровые льды проходили! Пусть с напряжением некоторым, но преодолевали. Специально шли на ледяные поля, испытывая на прочность корабль и машины. Не зря потрачены ваши миллионы, Николай Иванович, не зря! Пусть и оказался «Дежнёв», как пишут в «Ведомостях» «крайне дорогой адмиральской игрушкой», но с помощью такого корабля можно перебрасывать эскадры в Тихий океан, не повторяя одиссею Второй Тихоокеанской Эскадры.
М — да, покойный Зиновий Петрович оценил бы. А как с дальностью плавания? Слышал, что превзошли расчётные 5500 миль?
Превзошли, брали на Диксоне в перегруз и угля и продовольствия. На 7000 миль можно смело закладываться.
Колчак, не прерывая рассказа показал на карте места высадки «метеопартий», предназначенных к наблюдению за погодой и обустройству «научных заимок», так экипаж ледокола прозвал срубы, загодя подготовленные к постановке на берегу. Партии из студентов и преподавателей московских и питерских высших учебных заведений появились на ледоколе по высочайшему повелению. Александр Васильевич, известный учёный — гидролог чрезвычайно обрадовался такому мощному «подкреплению» и тестируя «Семёна Дежнёва» в Белом море, выкупил у поморов десять срубов для обустройства экспедиций, каковым предстояло прожить в отрыве от мира два года, а то и более…
Благо денег хватало, Небогатов не жалел средств на освоение Великого Северного Морского Пути и после полуторной переплаты отменные, «хозяйские» срубы оказались на ледоколе, равно как и несколько тысяч кирпича для печек и прочий инвентарь, столь необходимый полярникам — зимовщикам. Везли даже кур и корм для пернатых, ибо свежее яйцо от цинги прекрасно предохраняет.
Командующий Северным флотом Российской империи контр-адмирал Игнациус хотел пойти с Экспедицией в качестве простого художника, рвался Василий Васильевич первым запечатлеть суровые северные красоты мест неоткрытых, невиданных досель. Только личный приказ императора «притормозил» адмирала в Мурманске, где работа по обустройству порта кипела днём и ночью, даже в полярную ночь работали в две смены, что уж говорить о дне полярном.
Но одно 120—миллиметровое орудие и пару трёхдюймовок с лучшими комендорами Игнациус таки передал Колчаку, а также изрядный запас снарядов. Командование Северного флота чрезвычайно интересовало, не снизится ли меткость стрельбы в условиях когда корабль идёт среди сплошных ледовых полей, бликующих при солнечной погоде.
Значит, прошли в идеальных условиях?
Так точно, Николай Иванович, если бы не исследование новооткрытого архипелага и не высадка научных партий и помощь в обустройстве, полагаю за навигацию реально пройти караваном из Архангельска до Владивостока и обратно. Но, при наличии пары больших ледоколов, мало ли.
Хм, ну большие то и запланированы к постройке, 14–15 тысяч тонн водоизмещения, посильнее «Дежнёва» будут, а «Ермака» так считай почти вдвое крупнее.
Малые ледоколы, в 4–5 тысяч тонн, которые предлагает Невский судостроительный также понадобятся на Севере, они вполне могут ходить от Мурманска до Диксона, а вот уж восточный участок Северного Пути надо преодолевать «Дежнёвыми».
Да, мне переслали соображения Крылова, вы же пообщались с Алексеем Николаевичем в столице?
Три дня вычерчивали оптимальный корпус ледокола новой серии, с учётом эксплуатации «Семёна Дежнёва», Менделев Дмитрий Иванович присутствовал, интересовался опытами по подрыву льдов. Пришлось огорчить научное светило, не стали связываться с подрывными работами, не было на борту толковых специалистов, а рисковать людьми не хотелось.
Интересно выходит, подал голос не принимавший учатия в беседе Свенторжецкий, вы, Николай Иванович командуете Средиземноморским флотом России, а на деньги из фонда финансируете строительство всё новых и новых единиц Северного флота.
Те деньги люди перечисляют на флот, а уж как Небогатов их перераспределит, не суть важно, Евгений Владимирович. У нас в 1909 году ожидается пополнение, систер — шип «Адмирала Макарова» французы передадут, в следующем году получим и третий корабль серии. Три мощных броненосных крейсера для действий в Средиземном море прекрасно! А там и черноморские дредноуты подоспеют.
Что дредноуты, Семёнов скептически поморщился, будущее за авиацией. Если летуны сумеют в скором времени, как обещают, создать аппарат, способный поднять в воздух груз в две — три тонны, то бомбардировка с больших высот пробойными снарядами позволит прошивать линкоры от верхней палубы до самого дна морского. И тогда сотни милионов золотых рублей окажутся потраченными зря.
Владимир Иванович пророчит, но обычно пророчит удачно. Как говорят в народе: «поживём увидим». Пока же вопрос первостепенной важности укрепление Дарданелл и очистка Константинополя от нежелательных элементов. Но полярным нашим героям, поможем чем сможеть, не сомневайтесь, Александр Васильевич!
В первый день февраля 1909 года у входа в пролив Дарданеллы случилась небывалая ажиотация. Отряд русских кораблей: «Потёмкин», «Иоанн Златоуст», «Евстафий» и «Адмирал Макаров» салютовал новёхонькому германскому лёгкому крейсеру «Дрезден», на котором с «дружеским визитом» прибыл в Константинополь (а далее в Ливадию, пообщаться с Николаем Вторым) брат кайзера, командующий Флотом Открытого Моря принц Генрих Прусский. В составе немецкого отряда находились два миноносца под турецкими флагами, «купленные» султаном у Германской империи. Прошедшие в Чёрное море под прикрытием «Дрездена» миноносцы были первыми кораблями восстанавливаемого военного флота Османской империи, практически полностью захваченного эскадрами Небогатова и Беклемишева. Военно — морское фиаско некогда Блистательной Порты усугубили ещё и итальянцы, под шумок отобравшие у турок африканские владения и весь тамошний торговый и военный флот, представленный, по правде говоря, таким старьём, что гордые наследники Рима не стали заморачиваться даже с разбором османских канонерок и миноносок более похожих на музейные экспонаты подорвали да так и оставили. А вот рачительный Небогатов велел весь затрофеенный антиквариат передать николаевским корабелам, с которыми у генерал-адмирала сложились дружеские отношения.
Два же «германо — турецких» миноносца, которые эмоциональные греки грозились утопить в Эгейском мор, под конвоем «Дрездена» спокойно дошли до российских территориальных вод. Семёнов на «Кречете», с десятком эсминцев сопровождения вышел навстречу германо — турецкому отряду, так сказать «во избежание». Но эллины оказались пылкими лишь на словах, едва немецкий крейсер показывал поворот в сторону греческих кораблей, те спешно ретировались и уходили на полном ходу. Ещё бы брат кайзера на борту «Дрездена»!
Попытки Афин как — то помешать прохождению «турецких» миноносцев в Чёрное море путём дипломатическим такоже успехом не увенчались, равно как и путём военным. Болгария и Румыния против Австро — Венгрии и Германии не пойдут, а России тоже не нужны проблемы. Когда Николай Второй консультировался с моряками и военными по режиму пропуска военных судов через Проливы, товозобладало мнение Куропаткина, поддержанного Небогатовым пускай Османская Империя тратит деньги на возрождение флота, всё равно экономика урезанной Порты не потянет содержание двух полноценных эскадр в Чёрном и Средиземном морях, а деньги потраченные на флот не будут израсходованы на армейские нужды, на Кавказе спокойнее жизнь пойдёт.
Миноносцы с многоговорящими названиями «Синоп» и «Трабзон» преспокойно прошли в Мраморное море и пока «Дрезден» швартовался, а Генрих Прусский готовился достойно принять легендарного флотоводца, светлейшего князя Босфорского, генерал-адмирала Российского флота, наместника Царьградской области Николая Ивановича Небогатова, ушли в море Чёрное.
Два небольших кораблика сопровождала «матка» пароход в 8000 тон водоизмещения, забитый военным снаряжением и боеприпасами, якобы куплеными у немцев.
Разумеется, Абдул — Хамид постарался залегендировать сделку о покупке миноносцев, публично объявив сбор средств и показательно выложив на поднос то ли два, то ли три перстня с драгоценными камнями. Приближённые последовали примеру владыки правоверных и якобы за неделю набрали драгметалла на более чем 800 тысяч золотых марок.
В принципе, финансы у султана были, успел он вывезти казну, чему русские не препятствовали, но миноносцы кайзер отдал исключительно за возможность «сильнее запутать Балканский узел» и в Царьграде об этом знали. Знали и гадали, как будут развиваться события далее.
Куропаткин из маньчжурского далека академически пояснял другу, что Берлину крайне необходимо удержать Турцию от окончательного распада, дабы в грядущей мировой бойне части Кавказской армии остались на месте, а не громили Австро — Венгрию. Потому потакать Абдул Хамиду, позволять перемещаться по Чёрному морю турецким военным кораблям, пусть и миноносцам, пусть и устарелым, с наполовину германскими экипажами нельзя ни в коем случае ибо поспособствуют они скорейшему подавлению восстания греков и армян. А то восстание край как России выгодно.
Алексей Николаевич, конечно же прав. Но зачем раздражать турок сейчас, когда для них, вот парадокс, главный враг даже не Россия, столицу отобравшая, а армяне и греки. Первые затеяли крупное восстание, «ударив в спину» турецкую армию, а вторые терроризируют средиземноморское побережье Турции, обстреливают беззащитные города, нацелились отобрать Измир с прилегающими территориями.
Чёрт с ними, с «турецкими» миноносцами в Чёрном море, даже если зайдут за углём в ставший российским Зонгулдак из Питера директивы самые точные, не допускающие двойного толкования продать уголёк османам. Ну а если греческие пароходы, оставшиеся в Чёрном море не пожелают интернироваться в русских портах, выставят на палубе орудия и начнут гонять в общем то хилые в военном отношении «Синоп» и «Трабзон», там и делов то всего установить на пароходе пару 120—миллиметровок, тут уже быстроходный «Кречет» должен исполнить роль «черноморского жандарма» и арестовать пиратские суда, в случае сопротивления утопить. Всё согласно международному морскому праву. Ну не является Греция черноморской державой, хоть тресни, не является.
На первый день весны в Софии пройдут большие торжества по случаю «возрождения Великого Болгарского Царства», на которых Россию будет представлять светлейший князь Босфорский Небогатов, собственно говоря и поспособствовавший как возрождению царства болгар, так и существенному приращению территории государства.
Николай Иванович ехать не хотел, но долг есть долг, коль государь повелевает послужить на дипломатическом поприще, как откажешься.
В отсутствии генерал-адмирала Семёнов и Свенторжецкий решили провести операцию по «очистке» острова Мармара от оставшегося там греческого населения. Основную массу «островитян» уже перевезли в Салоники, выплатив компенсации за недвижимое имущество, но полторы сотни отчаянной молодёжи, причём не только с Мармары, но и из Константинополя, вооружились и оказали сопротивление жандармской команде, тяжело ранив поручика Бровыкина.
Батальон морской пехоты по плану должен высадиться одновременно в трёх точках и используя преимущество в выучке и стрелковом вооружении дальнобойные снайперские винтовки наличествовали у каждого третьего морпеха, принудить инсургентов к сдаче, выбив в первую очередь вожаков. Ну а если не сдадутся лишившись заводил, тогда и остальных не жалеть, не зря же целый месяц уговаривали бунтарей по хорошему сложить оружие. Жестокая расправа с греками, несомненно скажется на взаимоотношениях Афин и Петербурга, но если сам царь требует «вымести террористов поганой метлой», как откажешь самодержцу. То, что Николай Второй решил сделать Мармару резиденцией династии и Семёнов и Свенторжецкий знали. Охранка уже планировала как лучше держать в готовности полдюжины скоростных пограничных катеров на бензиновых моторах вокруг острова, как проводить торговые суда на почтительном расстоянии от Мармары, как государю обустроить места для охоты, какую дичь там разводить, дабы стрелял самодержец по пернатым и копытным и радовался.
И оттого департамент охраны настоятельно требовал для пущего спокойствия семьи Романовых греков с острова выселить всех ПОГОЛОВНО. А коль светлейший князь Босфорский отбыл в Софию, так и надо успеть провернуть сие дело, чтобы обвинения не в адрес Небогатова сыпались, а на усердных подчинённых всегда можно было перевести стрелки. Подумаешь, контр-адмирал Семёнов окажется крайним, да выйдет в отставку Владимир Иванович и преспокойно поедет в Мурманск. Мечту исполнить, пройти на «Семёне Дежнёве» Великим Северным Морским Путём. Или на «даче» в двадцати верстах от Константинополя литературным творчеством займётся, смена то подросла, толковых офицеров вокруг генерал-адмирала хватает.
Два друга, два контр-адмирала коротали время за разговором и крепким чаем, посчитав неэтичным пить спиртное в безопасном далеке, когда батальон подполковника Тургенева гоняет вооружённых партизан.
Ворвавшийся в кабинет мичман Власьев, шифровальщик и подчинённый Свенторжецкого захрипел, очевидно лишившись голоса от сильного волнения.
Мичман, возьмите себя в руки. Что случилось, есть известия от подполковника Тургенева?
Власьев схватился руками за горло и то ли массировал, то ли кадык вправлял, но через две секунды вполне отчётливо просипел.
София, Небогатова взорвали.
Что?
В это время в кабинет быстрым шагом, с листком бумаги не вбежал, но и не вошёл напарник Власьева, ранее радиотелеграфист на «Громобое», прапорщик Кутафьев.
Ваше превосходительство, предугадал Кутафьев вопрос начальства, в Софии совершено покушение на царя Болгарии Фердинанда, взрыв огромной силы, рядом с царём находился Николай Иванович.
Не сговариваясь адмиралы ломанулись на телеграф, благо тот всего в полусотне шагов от кабинета контр-адмирала Семёнова.
Володя, Свенторжецкий вперые так назвал приятеля, что начальник штаба Средиземноморского флота отметил автоматически, по писательской привычке, поднимай по тревоге эскадру и армейские части. Дивизия полковника Малышева не должна сдуру ударить по болгарам, пока нам тут ни черта не ясно, а Васильчиков и его головорезы могут запросто турок на разграничительной линии в капусту покрошить и дальше рвануть, там ветеранов японской особенно много, как их удержать?
Хорошо, так и сделаю, подежурь пока у аппарата, я приказ напишу.
Через четверть часа адмиралы сидели отгороженные от телеграфистов плотной шторкой и лечили нервы коньяком.
Вот и всё, отмушкетёрили, Свенторжецкий потряс головой, как бы стараясь вытрясти таракана или, скажем, сверчка, пенсион и безнадёга впереди. Нас, небогатовцев, точно погонят, держались исключительно на авторитете Николая Ивановича. Да и ладно, мне то что, вот Бухвостова с Игнациусом жаль, только крылья расправили.
Погоди всех хоронить, дождёмся новых сообщений из Софии.
Ай, отмахнулся Свенторжецкий и разлил по бокалам остатки шустовского, по значимости и политическому весу Николай Иванович конечно же сидел рядом с Фердинандом, какое там «подождём».
Однако прав в конечном итоге оказался не циник контрразведчик, а писатель — фантаст, привыкший мечтать и идеализировать действительность.
Жив, жив адмирал! Ранен тяжело, но жив, неожиданно звонко, ничуть не хрипя заорал мичман Власьев, телеграмма от генерала Радко — Дмитриева. Небогатов тяжело ранен, перевезён в первую городскую больницу где ему делается неотложная операция. А Фердинанд погиб и ещё семь человек.
Бог с ним, с Фердинандом, главное Николай Иванович жив, будем уповать на тамошних эскулапов, но почему Радко — Дмитриев нам телеграфирует, его же отставили как месяц. Полагаю, Владимир Иванович, сей злосчастный взрыв приведет к переустройству Болгарского царства.
Свенторжецкий как в году глядел, две группы старших офицеров и генералов болгарской армии, не желавшие подчиняться германофилу на троне, разработали два параллельных варианта свержения династии Кобургов. Первый арест Фердинанда накануне торжественных мероприятий сорвался из — за малодушия полковника Петека. Бравый вояка, опасаясь провала, ответных репрессий и пыток выпил лишнего для успокоения, но наоборот разнервничался ещё больше и застрелился. Сборная команда, составленная из младших офицеров зря прождала своего командира — самоубийцу, а Фердинанд благополучно добрался до дворца из пригородного монастыря. Этой группой «неудачников» и руководил Радко — Дмитриев. А вот «конкурентам» больше «повезло», вторая группа заговорщиков запустила вариант с подрывом в столовой, даже не думая о том, кто отправится в мир иной вместе с Кобургом.
Обе «конкурирующие организации» в общих чертах имели представление о деятельности «соперников», были офицеры состоявшие и там и там. В итоге Радко — Дмитриев, собрав и матерно подбодрив растерянных соратников, повёл их на штурм дворца, арестовал «подрывников», уже успевших заявить о революции и создании Республики Болгария, и в свою очередь объявил о переходном правительстве, которое и решит какой быть стране в 20 веке царством ли, республикой ли.
Попутно соратники Радко — Дмитриева извлекли из под столешницы Небогатова и доставили еле живого флотоводца в военный госпиталь. Спас генерал-адмирала верный адъютант, капитан — лейтенант Евгений Сологуб, среагировавший на «прощальный жест» смертника, полковника Генштаба болгарской армии, вскинувшего над головой портфель со взрывчаткой. Сологуб накрыл собой адмирала, сам же погиб мгновенно, поймав более десятка осколков бомба оказалось начинена посечённой на мелкие части железной проволокой.
Выздоровление Небогатова шло медленно, пришёл в сознание светлейший князь Босфорский на четвёртый день и первые его слова были о необходимости поставить на Средиземноморский флот вице — адмирала Бухвостова. Лучшие российские медики прибыли в Софию на литерном поезде и не отходили от адмирала.
Больницу оцепила рота морской пехоты, за квартал останавливающая экипажи и с подозрением взирающая на пешеходов. Болгарские военные и полиция на такое «вторжение» никак не реагировали, но когда Небогатов оказался готов к переезду, невероятно обрадовались.
Генерал-адмирал приказал везти его в Царьград, где или выздоровеет, или навеки упокоится.
Восьмого мая 1909 года колокола Святой Софии и холостые залпы эскадры известили горожан о прибытии Небогатова. Каприз флотоводца, желавшего заявиться в «его Царьград» морским путём был исполнен, ибо врачи предпочли не спорить с высокопоставленным пациентом. В Варне провели неделю, дождались значительного улучшения самочувствия генерал-адмирала, штилевой погоды и «Кречет» принял носилки с Небогатовым. Приноровившиеся к переноске Николая Ивановича унтера зло, едва ли матом шикали на желающих помочь каперангов и контр-адмиралов, мол отойдите вашбродь, тут мы лучше знаем как оно надо. Сунувшийся к носилкам один из первых Свенторжецкий, всё — таки заполучил мат — перемат в свой адрес и отошёл, сконфуженно мотая головой, стараясь не расхохотаться.
Чего такой весёлый, Евгений Владимирыч, решил подколоть грозу шпионов и болтунов, спешно прибывший с Дальнего Востока Бухвостов, тебя унтер по матушке обложил, а ты лыбишься как гардемарин после удачного свидания.
Ай, отмахнулся контр-адмирал, подумаешь. Главное Николай Иваныч бодр, глядит орлом, на щеках здоровый румянец. Покачает, конечно на переходе, но для моряка качка вроде лекарства.
Это точно, согласился с соратником Бухвостов, исполняющий должность комфлота, пускай выздоравливает поскорей Старик, а я во Владик. На август намечен спуск первых двух минных крейсеров Владивостокского судостроительного завода, хочу успеть.
Хорошие кораблики должны получиться, Семёнов кивнул в струнку вытянувшемуся Непенину, мол, не суетись, дам команду на выход, не забуду.
Хорошие, как раз для тихоокеанского театра.
Через три часа к адмиралам вышел личный врач Небогатова.
Господа. Николай Иванович просит вас пройти к нему. Сразу предупреждаю, времени не беседу пять минут. Только пожелать здоровья, подбодрить хорошими новостями, есть такие?
Найдём, Бухвостов первым набросил на себя белоснежный халат и возглавил «адмиральскую колонну».
Явились, орлы — соколы, Небогатов заметно схуднул, но держался бодро.
Как вы?
Спасибо, Николай Михайлович, хреново. Так что не спешите паковать чемоданы и изучать расписание транссибирского экспресса, лучше вызывайте супругу в Царьград. С вами приехала? Вот и замечательно. Чего носы повесили, адмиралы? Всё, отвоевался Небогатов. Нога левая, которую едва не отняли, не гнётся, даже если и оклемаюсь, не вальсировать более, да и правый глаз плохо видит, нерв зрительный повреждён. Уже не про меня поговорка плотницкая: «Глаз ватерпас, нога циркуль».
Всё образуется, Николай Иванович.
Брось, Евгений Владимирович, я не барышня и в утешении не нуждаюсь. Вот что, други боевые, моя отставка факт свершившийся, но сидеть в кресле — качалке на пенсионе скучно, да и глупо когда есть фонд пожертвований на флотские нужды и старый хрен Небогатов его распорядитель. Подлечусь и в имении прохлаждаясь, подумаю как пополнить счёт и что строить на пожертвования. Ну и писательством займусь, в пику Владимиру Ивановичу. Не всё ему гонорары бешеные получать.
А как же мы?
А вам развивать флот российский, готовить его к большой войне, каковая неминуемо разразится. Именно вам флагманам адмирала Небогатова!
Лето 2014 года было жарким. В Красноярском крае полным ходом шла губернаторская кампания. Ну, как шла, — ясно было, что новосибирский «варяг» Виктор Толоконский, назначенный президентом временно исполняющим обязанности губернатора края, при поддержке «Единой России» спокойно и методично «пережмёт» ярых сердцем, но недалёких умом «краснояров», неспособных объединиться, в который раз уподобившихся прутикам от веника.
Одна из группировок таких вот «краснояров», впечатлившаяся моим хэштэгом о Толоконском #Обьегомать и матерно-политическими частушками и эпиграммами про «обского-командированного», и отправила поэта в Новосибирск, за компроматом на ВРИО, на берега так сказать, Оби матушки.
Политика послужила лишь завязкой для этой истории, — истории фантастической, альтернативной, «торчковой». По сию пору понять не могу — было, не было. А может, действительно — вкололи дозу, показали «картинку». Хотя. Ведь не жалею. Вот ничуть не жалею!
Но, по порядку. В новосибирском Академгородке, где находился офис Матвея, обещавшего свести с людьми, знающими всю подноготную певца и чиновника Толоконского, я обратил внимание на календарик военного корабля, пришпиленный к монитору.
— О, «Громобой»!
— Интересуешься?
— А то. Как прочитал новиковскую «Цусиму», так и пошло.
— На цусимском форуме какой ник? Ясно, значит, это ты предложил рокировочку адмиралов Макарова и Рожсствснского.
— Было дело, хотел написать альтернативу как Степан Осипович ведёт Вторую Тихоокеанскую эскадру, а Зиновий Петрович в Порт-Артуре от Того отбивается. Закинул на форум идею, но Володя И. такую классную стёбную пародию забабахал, что всерьёз эту тему затрагивать теперича невозможно.
— Да, помню, поржали тогда знатно. Слушай, Лёха, есть тема. У тебя как с баблом? При помощи достижений современной науки, сконцентрированных в немножко засекреченной лаборатории Академгородка, руководимой моим братом, всего за триста тысяч отечественных тугриков можешь аки попаданец попробовать переиграть Русско-японскую войну. Хочешь за Макарова, хочешь за Рожественского.
— А за Того можно? — ехидно вопросил я, предполагая какую-то примитивную кальянно-кокаиновую, но уже отработанную разводку для доверчивых, слегка «повёрнутых» реконструкторов и альтернативщиков, коими передовой город Новосибирск, родина монстрации и иных креативных движей, просто кишел.
— Нет, за япошек не получится, языками не владеешь, — Матвей театрально-постановочно развёл руками, — да и за наших есть ограничения.
— Интересно, какие?
— Такие. Все рОманы о вселении в другого человека с полным сохранением воспоминаний, знании языков и прочего от «прошлого владельца тела» — полная муйня, чистейшая фэнтэзи. На деле всё несколько иначе. В той теме, что я предлагаю, нет попаданческого всемогущества и перехвата у «донора тела» навыков и умений. Самое трудное — первые дни после переброса. Тело чужое, а мозги, (хотя сам мозг тоже от донора, лучше пускай будет душа) — твои. Притирка и совмещение идут сложно. Предположим, «закинулся» в Макарова, а ходить как адмирал не сможешь, походка другая. Тут вся моторика совершенно другая, даже голос меняется — по привычке прежнего своего тела гортань раздувается, ну или как там это называется — модуляции, фуяции, короче, — связки напрягаются чутка по иному. Новое тело получает сигналы от мозга, запрограммированного на твою «основную» тушку. А мозг тоже «не в своей тарелке». Пока адаптируется, время пройдёт. У кого сутки у кого и пара недель…
Так что высок риск спалиться через несколько часов — минимум в тамошнюю дурку загреметь. И не поможет знание обстановки и имена-фамилии-привычки окружающих аборигенов. Например, Николая второго сами же казаки конвоя в больничку сдадут, плохо государю, заболел. А родственники вообще на раз выкупят. Были прецеденты.
— Ага, прям были?
— Ну конечно. Всё очень просто — ты ложишься в саркофаг, к тебе подключается «Герберт».
— Кто?
— Аппарат так назвали, в честь Уэллса.
— А-а-а. понятно. И что дальше?
— Происходит подводка к конкретному времени и к конкретному, реально существовавшему персонажу, а потом — бах! И ты в новой реальности, в теле этого чела: царя, короля, адмирала, самого себя в раннем возрасте.
— Всё так просто. А история что — не меняется совсем? Да Контора давно бы эту лавочку прикрыла. Не, Матвей, не держи меня за лоха.
— Да у истории этих самых развилок и параллельных миров до куевой тучи. Ты ж не первый кто такие вопросы задаёт.
— Интересное кино, вроде серьёзные люди рекомендовали вашу фирму, но про попаданство точно разговор не шёл.
— Политика и компра на Толокошу одно, а тут ты сам начал разговор за историю и альтернативки. Заметь, никакой подставы и подводки с моей стороны. Пока ты на «Громобой» не уставился, я и не знал, с кем дело имею, думал политтехнолог какой, по чернухе работающий. Просто мой старший брат в Новосибирске сейчас всей научно-попаданческой фигнёй вертит, ведущий инженер проекта. Так что чистой воды блат, ну и мой гешефт, разумеется. Всего изготовлено «Гербертов» три штуки, два в столицу увезли, там экспериментируют с «проходчиками» от государства. Но как только поняли, — любые изменения в тех реальностях нашему миру никак не угрожают, успокоились, режим ослабили.
— Погоди, но если всё так, как ты рассказываешь, у аппарата очередь должна стоять как на селфи с Путиным. Историки, олигархи, их тёлки, всем охота царём побыть или там Матильдой какой. А триста тысяч рублей подозрительно низкая цена за право побывать в мирах иных, в телах властителей, всяких там Ленино-Николаев. Какие проблемы, будучи царём батюшкой, десяток слитков закопать в 1916 году в условленном месте, а в 2014 выкопать?
— В том и облом — абсолютно не совпадают, не пересекаются миры. Вроде всё тоже, но ни брюликов, ни золотишка заныкать не получается. Пробовали, практически все «проходчики» пробовали захоронки сделать. Некоторые как очнутся — бегут за лопатами в хозмаг. Но нифига. И главное — есть очень неприятный момент. Очень неприятный. «Вытащить» оттуда «проходчика» оператор «Герберта» никак не может. Сознание возвращается в тело только после смерти «там». Реальной такой смерти — настоящей, подчас болючей и страшной. Иначе никак не вернуться. И как думаешь, много олигархеров и их прошмандовок найдётся, желающих поприкалывйгься и умереть, пусть даже и в ином мире в ином теле? И второй момент — время течёт по-разному. Тамошний календарный год здесь пролетает за две или за две с половиной секунды. Бывает только отключился проходчик, а уже глаза открывает и претензии выкатывает — убили, больно было, разводка, деньги верните. Охрана богатеньких чуваков сидит неподалёку, видят хозяин залез в саркофаг и через пять секунд обратно ломится, матерится — начинают спасать босса. Хотя всех предупреждали, прямо разжёвывали, что и как. В общем, не приветствуют у брательника в лаборатории нуворишей. А у фанатов историков, у писателей-альтернативщиков денег больших нет. Хотя есть пишущий персонаж, раз пять уже в одну и ту же реальность гонял. То ли баба ему какая там понравилась, то ли угадал с алгоритмом вживания. Но который уже раз в одного и того же чела вселяется. И вроде подолгу там, по 30–40 лет проводит, когда как. Не рассказывает ничего, но здесь заядло так книжки кропает про известного сыщика, прям огромадной серией. И нормально, исторически достоверно эпоха прописана.
— Ого, навскидку сразу два имени на ум пришли. Но что же тогда получается, отсмотреть на вашем «Герберте», что ТАМ происходит с «проходчиками» нельзя?
— Неа, «Герберт» только подводит к конкретному времени и человеку, а там — бах и обрывается вся связь. Говорю же, параллельные миры, малейшее изменение, какой-то там квантик сознание перенёс, — расцепляются сразу. Конечно, потом вся информация приходит с «возвращенцем». Иначе откуда бы что знали. Первыми «туда» испытатели ходили, вояки, типа как отряд космонавтов. По сути, путешествие в параллельный мир даже ещё круче, чем в космос слетать. А сейчас и космических туристов полно, сдерживает лишь цена, реально дорого тушку на орбиту выводить. Здесь же затраты минимальные — эксплуатация аппарата, работа оператора «Герберта» и всё пожалуй. Электроэнергии потребляется немного, кстати, при отключении электричества аппаратура не вырубится, запаса аккумулятора хватает минут на десять, а это примерно триста лет пребывания ТАМ. Как понимаешь, столько никто не прожил, рекорд лет шестьдесят, но там чувак сам в себя переместился, в школьника. Всё продумано, всё предусмотрено. Не сомневайся, гарантия от и до! Если решишься, будешь даже не тысячным — счёт проходчиков давно перевалил за десять кило.
— Бумаги поди какие подписывать надо?
— Желательно, иначе от исков не отбились бы. А так всё в ажуре. Аттракцион «Иномирье». Чёрт его знает, что человеку привидится в ящике лёжа. Что за образы и фантазии в голову втемяшатся. Хотя ты вроде не психопат какой новорусского пошиба. Если альтернативки пишешь…
— Убедительно излагаешь. А вдруг да прямо в ящике от переживаний сердце откажет? Попал, скажем, в лапы к Малюте Скуратову или товарищу Берия ТАМ, а мотор остановился ТУТ?
— Невнимательно слушал. Если мотор при виде Берия откажет ТАМ, то ТУТ ты очнёшься и начнёшь ломиться из саркофага. Но вообще-то медобследование желательно пройти, чтоб потом на нас бочку не катить. Хотя не было у «Герберта» ни единого летального случая. Психоз — да, случается и нередко. Но в основном сами проходчики и виноваты, не сумели вжиться, попали под подозрение, погибли мучительной смертью, или в тамошней дурке долго-долго умирали…
— Получается, самое выгодное и простое, в себя маленького вселиться?
— Ага, в ребёнка лучше всего проходит. Есть кекс, дважды в себя школьника закидывался, чтоб первую любовь чпокнуть и морду сопернику набить. Вроде второй раз получилось настучать по репе школьному врагу, а девочку так и не уболтал. Ничего, подкопит монет и в третий раз заявится. — Гм, тогда денежный клиент, который много раз туда-сюда путешествует, просто должен знать рецепт какой-нибудь легко изготавливаемой отравы, чтобы тихо-мирно ТАМ скончаться и перенестись обратно. Это здесь секунды, а там годы, надоест же, особенно если «перепрыгивал» тайну какую узнать, выполнил миссию и не ждать же полжизни кончины. А стреляться больно и страшно. Должно у вас быть, что-то типа таблеток или зелья какого…
— Умище! Зришь в корень! Сразу видно писателя альтернативщика. Есть, есть рецептик — приготовил, выпил, уснул ТАМ, а проснулся уже в «Герберте»…
Не то чтобы я безоговорочно поверил Матвею, попросил глянуть его ник на цусимском форуме. Точно, помню, как с ним в 2011 спорили, даже немного повздорили, рассуждая о возможности гарнизона Порт-Артура продержаться до прихода эскадры Рожественского.
То, что за компроматом на Толоконского явлюсь именно я, ну откуда им было знать, моя кандидатура всплыла в самый последний момент. Непохоже на прямое кидалово, тогда что — пустят в ящик увеселяющий газ и внушат, как оно было? Поди на фанатов русско-японской «Герберт» и настроен. Выползаешь такой весь от наркодурмана не отошедший и счастлив, что «Микасу» утопил. А у Матвея с братом и картинки соответствующие на мониторе наверняка записаны и музыка соответствующая: «Наверх вы товарищи. Все по местам»… Хм, а если сыграть немножко иначе, любопытно же. Попробую прокачать…
— Старик, а как происходит подготовка к «внедрению». Заранее говоришь в кого хочешь попасть, в Макарова там, Рожественского или в Небогатова?
— Да хоть за минуту до сеанса можно переиграть. Например, хотел побыть Троцким, а передумал и стал Иваном Грозным. Нужно только чтобы «донор» был человек реально живший и в нашем мире уже умерший, единственное исключение — заброска в самого себя маленького, ну или молодого. И точное время перехода знать. Без тщательной подготовки сложно ТАМ долго продержаться, а в дурдоме «обратный элексир» приготовить затруднительно.
Вечером мы уже соображали на четверых. Я, Матвей, его учёный брат Виктор и мой коллега по командировке, охраняющий кассу, предназначенную на покупку компры на Толоконского, двухметроворостый громила Жека.
Договорились, что деньги братья получат только после моего «выпрыгивания» из «Герберта». Очереди к аппарату не наблюдалось — ремонт. Ну а то, что Виктор на неделю раньше починил машину времени и хотел немножко подкалымить, пока начальство не в курсе — это по нашенски. Интересно, но братья решили, что я их не обману, и честно рассчитаюсь именно с подачи старшего, оказавшегося фанатом моего цикла про адмирала Небогатова. Дескать, восхищен физик-лирик тем, как мне изящно удалось переиграть русско-японскую войну без попаданцев, единственно «угробив» несчастного Рожественского, погибшего в «Авантюре адмирала Небогатова» от сердечного приступа в день соединения Второй и Третьей Тихоокеанских эскадр.
Чувствуя себя немного (да ладно, — много, ой как много) дураком в диковинном шлеме, я стоял у «Герберта» и смотрел, как Виктор работает на этой хитромудрой штуковине. Здоровяк Жека, предупреждённый о возможных подлянках, был настороже, только что в Красноярск позвонили при братьях, назвали их, мол сейчас с ними решаем по компромату на Толокошу. Братаны к нашей страховке отнеслись с пониманием, ничуть не задёргались, не занервничали.
— Алексей, вы не переживайте, никакого обмана и «дурящего газа» вызывающего галлюцинации нет. Смотрите, саркофаг прозрачный сверху, Евгений может за вами даже наблюдать. — Виктор был само спокойствие.
— По сторонам больше смотри, — сквозь зубы сказал я Жеке.
— Итак, время и персона, — это уже ко мне обратился учёный-калымщик.
Ага, ну если ждёте русско-японскую эпопею, будет вам сюрприз ребята.
— Первое января тысяча восемьсот двадцать девятого года по старому стилю. Великий князь Константин Николаевич Романов, на тот момент ещё младенец.
— Это кто? — Жека удивился.
— Смотрел сериал про «Бедную Настю»?
— Ага. Давно только.
— Вот там был цесаревич Александр, а его младший брат Костя где-то зашхерился в подвалах Зимнего дворца и его серий пять искали и император и гвардия и двор. В Костю и хочу перекинуться.
— В подвал Зимнего?
— Да нет, пораньше, в самое его младенчество. В год с небольшим…
Да, попал. Причём сам, по доброй воле…
Это за гордыню. За то что «кроил» в своих книгах альтернативную историю без попаданцев, громогласно похваляясь умением завязать интригу не через всемогущего и всезнающего иновременца, а отталкиваясь исключительно от небольших расхождений с историей реальной. Дескать, неспортивно эскадру из 21 века перебрасывать под Порт-Артур и Чемульпо 1904 и заниматься всепобежданством.
И вот начал свою собственную карьеру попаданца с титьки кормилицы. Нет, не обманули братья Кормильцевы (ирония, ага). Попал куда заказывал и в кого заказывал. Сейчас так же Романов, надежда и опора Российской империи. Впрочем, надежда — старший брат, стало быть, его опора и правая рука. Как только подрасту, разумеется.
Перенос в царёныша прошёл неожиданно гладко, видимо ребёнок куда лучше подходил для внедрения путешественника во времени, нежели чем уже состоявшаяся личность. Вживаясь в роль, немного поплакал, покапризничал, усиленно имитируя болезненность.
Втихомолку же материл себя распоследними словами, да так, что плакалось непритворно. Эх, кабы знать, что физик-шмизик Виктор Кормильцев и его братец никакие не мошенники! Да разве бы полез я в тельце Костика? И вообще, на кой мне этот персонаж для вселения потребовался? Я ж спец по концу девятнадцатого — началу двадцатого века. А здесь ещё не все декабристы до мест ссылки добрались, первая железная дорога лет через пять или десять откроется. Блин, хоть уворовывай у Некрасова стих его бессмертный и не менее бессмертное предисловие: «Папенька, кто построил эту железную дорогу? — Граф Петр Андреевич Клейнмихель, душенька».
Первые месяцы было тяжко. Несмотря на то, что на момент переброса Косте было год и четыре месяца, титьку младшему сыну императора предоставляли исправно. Ну а что оставалось делать, вкушал молоко кормилицы, сурово хмурил бровки, вызывая умиление у многочисленных «мамок-нянек». Вспоминал, как в киноэпопее «Шит и меч» Басов наставлял Любшина: «Вживаться, вживаться, вживаться». А куда ж теперь деваться? Я по малолетству «эликсир» изготовить не сумею — кто ребятёнка царского отпустит на кухню? Я смирился, от скуки начал капризничать. Громко и раскатисто ревел, если говорили на французском или немецком, а когда переходили на русский, ныть переставал, начинал потешно повторять «ридну мову». Нет, вовсе не стремился, чтоб пошёл слух в народе, дескать, младший царевич неметчину с пеленок не терпит — нашенский. Просто нечем заняться было. До трёх лет учиться читать как-то подозрительно, да и кто бы малому дитяти позволил фолианты листать? Потому развлекался как мог. Первой своей задачей, коль оказался в 1829 году, определил — предотвратить гибель Пушкина от руки Дантеса. Хотя, надолго отсрочить смерть солнца русской поэзии вряд ли получится, Александр Сергеевич человек вспыльчивый, наскребёт себе приключений на цилиндр. Не Дантес, так ещё какой иной замес…
Мне в самом начале 1837 всего-то девять с небольшим годочков стукнет. И как прикажете «отмазывать» Пушкина? Девятилетнего великого князя фиг выпустят из дворца. Ну ладно, это дело ближайших лет, а пока. Вот чёрт — снова кормёжка. И дёрнул же чёрт напроситься в малолетку!
Всё потому, что хотел над «перебросчиками» поглумиться, думал, они от меня вселения в Рожественского ждут, или в Макарова. Ну, или в Николая под номером два. А тут им такой сюрприз. В великого князя Константина Николаевича оборотиться хочу, полутора годочков от роду. В Костю? — А пожалуйста!
Кстати, за процедурой кормёжки Костика кашей пришёл понаблюдать Николай Павлович, он же Николай Палкин, он же горячо любимый папенька. От скуки я наотрез отказался приветствовать почтенных родителей на иностранный манер. Никаких низкопоклонских папАн и мамАн. Нет! Чёткое советское папа и мама. И как ни бились над произношением и постановкой ударений лучшие умы Российской империи — маленький Константин был неколебим. Даже братец Саша не сумел переубедить двухлетнего упрямца.
Сашка, Сашка, мой милый добрый старший брат. А ведь когда шёл сериал «Бедная Настя» и ты, вернее актёр тебя изображающий, стрелялся на дуэли с бароном Корфом, я кричал: «Мочи его, Корф. Цель в лобешник. Чтоб эта гнида не стала вошью и Аляску не продала». Саша, Саша. А это же я тебя уговорил сбыть «кладовку со льдом» и навлёк на Царя Освободителя проклятия потомков геополитиков. Ну, ничего, в этой реальности — фиг пиндосам, а не Аляска!
К пяти годам великий князь Константин бойко читал и требовал сказок. Французский и немецкий учить отказывался наотрез — закатывал истерики. Царственный папаша пытался сломить характер «юного декабриста», но не преуспел. А уж коль государь император рукой махнул на строптивца, то и остальные отступились. Правда маменька вздыхала и охала, жалуясь фрейлинам на нервы и сердечные припадки, но я был неумолим. А потом родители «сообразили» братца Колю и братца Мишу, и маменьки стало не до упрямца.
Немного доставали старшие сёстры обожавшие возиться с кудрявым херувимчиком: пришлось придумать единственно возможный способ поразмышлять в одиночестве — хваталось игрушечное ружьё или сабля и с криками: «Я солдат. Я на посту! Уходи!» — Ольга и Александра изгонялись куда подальше. Вскоре за Константином Николаевичем начал себя навеличивать, потом отец, а за государем императором, разумно закрепилась слава умного ребёнка, с суровым, воистину царским характером. Шептались даже придворные, мол Константин-то крутенёк будет, не то что наследник Александр. Даже прочили мне авансом польский трон «знающие господа», — раз уж с детства такой вояка и себе на уме, стал быть самый подходящий кандидат на роль усмирителя баламутов ляхов…
Сашка был на девять лет старше, потому драк и конфликтов не было — слишком большая разница в возрасте, чтобы что-то делить. К тому же я, вооружившись сабелькой, продуманно его величал — МОИ ОФИЦЕР и слушался, исполняя «приказы». Николая Павловича, естественно, звал — МОИ ГЕНЕРАЛ, что бате невероятно льстило.
Когда пошёл шестой год, начал продуманно требовать сказок. Помимо народных, мне зачли и «Сказку о царе Салтанс». Я восхитился, потребовал книгу, благо читать уже «выучился», обозвал Пушкина волшебником и детскими нескладными фразами дал понять — хочу познакомиться с великим поэтом. Василий Андреевич Жуковский едва не лишился чувств, когда Костик продекламировал. «Приходи к нам дядя Пушкин. Выпей с нами, вот те кружка. Приводи свою подружку». Более я так не хулиганил. Наставник братца Саши возликовал и занялся также и моим обучением. Рассматривая детские каракули по мотивам творчества Александра Сергеевича, Жуковский переговорил с императором, потрясая моими рисунками с нескладными подписями, и Пушкина таки «доставили» к маленькому почитателю таланта. В большой дворцовой зале собралось всё наше почтенное семейство за исключением прихворнувшей маменьки и младших. Император и цесаревич, первыми пообщавшиеся с поэтом, с любопытством посматривали в нашу сторону.
— Здравствуйте, ваше высочество, — поприветствовал мою особу поэт.
— Здравствуйте, многоуважаемый Александр Сергеевич, — ответствовал великий князь Константин, важно насупившись.
— Как мне сказали, ваше высочество не чужды поэзии, — улыбнувшись, повёл беседу Пушкин.
— Да, хотите, прочитаю стих?! — Носов, Незнайка, простите. — Я поэт, зовусь я Костя. Пушкин к нам приехал в гости!
— Браво, у вашего высочества прекрасное чувство рифмы. — Александр Сергеевич с уважением посмотрел на меня.
— Вот, взгляните на рисунки. Это про царя Салтана, это белка орехи грызёт. Вот из пустых орешков делают денежки, а это богатыри охраняют остров. Только у них не пики, а ружья. Из ружей громко стреляют, разбойники боятся и убегают и Русь матушка всех победила.
Краем глаза я заметил выразительную пантомиму Жуковского, — мол, что я тебе говорил, юный великий князь тот ещё оригинал. Ну что ж, куём железо, пока есть таковая возможность.
— Дядя Пушкин. Учите меня, как дядя Вася Жуковский учит брата Сашу. Я попрошу папу.
Немая сцена. Папенька, здесь же присутствующий, посмотрел на Жуковского, тот на Пушкина, солнце русской поэзии чего-то невнятно забормотало.
По итогам встречи было высочайше решено — Василий Андреевич остаётся гранд-ментором великих князей, а Александр Сергеевич по мере сил и возможностей будет ему помогать.
Далее маленький Костик показал поэту на глобусе Россию, рассказал, что есть земля материковая и острова, а есть моря и океаны, по которым плавают корабли. Да, ходят, конечно же ходят, но тут-то я совсем малявка и ещё не поступил в обучение к бравому капсрангу Литке, исследователю Арктики. Вряд ли добрейший Фёдор Петрович будет пенять царственному воспитаннику за такую мелочь. Ну и, в довесок Пушкин узнал о Сибири, где нет дорог и Костик обязательно их там построит, когда вырастет и они на пару с поэтом покатят на лошадях в гости к Ермаку.
Нервное напряжение сказалось — попробуйте поломать комедию перед не самыми глупыми людьми империи, уснул на два часа раньше обычного и продрых едва ли не до полудня.
Кстати, рассматривая свои «каляки-маляки» о царе Салтане и тридцати трёх богатырях с ружьями, отметил, что рисую весьма недурственно для шестилетнего ребёнка. Значит две матрицы, моя и собственно Константина каким-то образом «складываются», сам-то разменяв пятый десяток, рисовал на порядок хуже малыша Кости. Чёрт, про «совмещение матриц» и братья перебросчики говорили. Жаль, только сейчас вспомнил, ведь думал тогда, что жуликоватые новосибирцы несут чушь и ахинею, рекламируя свою «машинку».
А если не соврали, значит и в остальном верно. Значит и здоровья, запаса прочности у организма сейчас на двоих. Неплохо б прожить не 65 лет, как великий князь в ТОЙ жизни, а хотя бы 90, дабы посмотреть, что у Ильича получится. Впрочем, о чём это я. Делов то — загнать Илью Николаевича Ульянова просвещать аборигенов на Камчатку. Нет! Лучше на Аляску, если уж решил оставить американскую землицу за Россией. И женить Ульянова не на Марии Александровне, а на алеутке какой. Вот это будет номер! Впрочем, не в Ильиче дело. Братец Саша изрядно напортачил при освобождении крестьян, а братец Костя, то бишь я, ему в том немало помог. С этого, собственно и началось на Руси матушке брожение.
Хотя, стоп, что толку «глобалить» темы, отстоящие на десятилетия от дня сегодняшнего. Аляска, Крымская война, Крестьянская реформа, — до сих событий жить да ещё б дожить. На сегодня в повестке в очередной раз усмирённая но так и не покорившаяся Польша, и холерные бунты. Тёзка, дядюшка Константин Павлович, подложил папеньке преизрядную свинью, то бегая от шляхтичей, то ведя себя, как предтеча проститутки Троцкого по вопросу ведения боевых действий (ни войны, ни мира, одни бесполезные переговоры с бунтовщиками). После чего дядя подцепил холеру и геройски скончался.
Батя, злой как тысяча чертей, похудел, осунулся, получая известия из усмиряемого Царства Польского, шпынял генералитет, устраивал бесконечные совещания и смотры, а вечерами, призвав Сашку и меня в кабинет, расспрашивал как прошёл день и просил поскорее подрастать, помогать рулить державой.
Более-менее всё подуспокоилось к 1834 году. Поляки двинулись кто в Европу, кто в Сибирь. А я, уже здравомыслящий семилетка, направленный строгим родителем на морскую стезю, вовсю использовал приказ императора снабдить сына огромным глобусом и наиподробнейшими картами земного шара, а такожс Российской империи. Капитан первого ранга Федор Литке, рассказав великому князю Константину о своих путешествиях и начертив их на картах, ошарашено смотрел, как малолетка царевич увлечённо прорисовывает Северный морской путь и предлагает устроить промежуточный порт в устье Енисея, где бы могли зимовать корабли, пробивающиеся на Аляску и Камчатку через льды и торосы.
После таких занятий каперанг галопом нёсся к императору, докладывая о гениальности будущего генерал-адмирала Российского флота и прося профинансировать северные экспедиции. Государь несколько раз захаживал на занятия, принимал живейшее участие в беседах и досрочно произвёл Фёдора Петровича в контр-адмиралы. Кстати, Пушкин, раз или два в месяц бывал во дворце как учитель словесности, со слезой слушал свои стихи в моём прочтении, особенно умилялся классик детской архисерьёзной декламацией «Евгения Онегина». Однажды Александр Сергеевич привёл робкого юношу, оказавшегося Петром Ершовым. Автор «Конька Горбунка» презентовал свежую, с пылу с жару, прямиком из типографии книгу. Вообще, после сведения знакомства с Пушкиным и великий князь Константин Николаевич имеет обыкновение громогласно спрашивать у придворных дам и офицеров гвардии, какие стихи Пушкина те знают, и просил почитать, изрядно увеличило продажи книг Александра Сергеевича. Кто ж хотел быть принародно оконфужен чудо-ребёнком в ранге царевича? Покупали, читали и заучивали. Анекдот о бравом полковнике, молодцевато ответствовавшем малолетнему Косте, дескать, стихов не знает, книг не читает, ибо видит своё предназначение в служении престолу и получившему в ответ: «Как же так, господин полковник. О чём вы тогда с дамами разговариваете? О лошадях?»…
Вояку, которого едва не хватил удар, я тут же одарил томиком Пушкина и напросился в его полк, почитать господам офицерам стихи «великого российского поэта». Император, сначала обозлившийся на выходку второго сына, неожиданно сменил гнев на милость и добро на «выезд в войска» дал.
Успех был невероятный. Офицеры (и юные и в годах) выходили после общения с великим князем с квадратными глазами. Ещё бы. Первым делом поздоровавшись, семилетка царевич раскатал большую карту Российской империи и прочитал лекцию о том, как трудно оборонять страну с такими протяжёнными границами, о важности хороших дорог внутри империи, по которым будут перебрасываться подкрепления. Засим великий князь подкрепил речь зачтением отрывка из чернового наброска Пушкина, презентованного своему воспитаннику, про царя Дадона и золотого петушка. Петушок в пояснениях Костика был лазутчиком узнававшим планы врага, что позволяло вовремя выставить заслоны на пути неприятеля. Затем, для усиления эффекта ошарашенные вояки заслушали отрывок из «Полтавы», красочно описывающий сражение и триумф Петра и получили в подарок от Константина по томику «Полтавы».
По Петербургу поползли слухи, что случись, какая неприятность с наследником престола, у Александра есть надёжный дублёр. Только этого мне не хватало. Подсиживать брата, чтобы стать мишенью для польских революционеров не было ни малейшего желания. Но ведь скучно высиживать до шестнадцати годочков (а это 1843 год, между прочим) грызя гранит науки и обучаясь этикету и прочим танцам-шманцам. Вот и чудил, умеренно впрочем. Многие, кстати думали, что моя нарочитая серьёзность и насупленная детская рожица — попытка подражать папеньке, потому были весьма внимательны — чего там юный великий князь ляпнет такого «стратегически важного», наверняка у августейшего отца подслушанного.
После бенефиса в полковом офицерском собрании Николай Павлович соизволил пообщаться с Костиком и осторожно, как бы между делом, поинтересовался, кем же хочет стать его второй сын, когда подрастёт. По тому, с каким напряжением папа ждал ответа, было понятно, скажи: «Царём», — не удивится…
Но в такую примитивную ловушку угодить было ж совсем непростительно. И государь император услышал расширенный и дополненный вариант мечты Кости построить дорогу через всю Россию до американских земель и даже высочайше одобрил чертёж, уточнив лишь, как планируется преодолеть Берингов пролив — строить мост или подземный тоннель. Тут маленький Костик удивлённо воззрился на отца-сапёра и попросил рассказать что такое подземные тоннели…
— Да, Константин, — произнёс император после получасового рассказа о различных фортификационных сооружениях, — Саше бы твою целеустремлённость, твой характер. Нельзя наследнику быть таким влюбчивым, подверженным мимолётным увлечениям и страстям.
— Ничего, папенька, я вырасту и стану вам с Сашей помощником. А когда Александр женится, родит детей и его сыновья вырастут, поеду путешествовать по дороге, которую построю. До Великого океана!
Батя заморгал, предательская слеза застила царский глаз. Николай Павлович быстро встал и повернулся к окну…
Я же, отправился в свою комнату, и, чертыхаясь, начал тренировать правописание. А что прикажете делать? Криком кричать, аки герой лесковский: «Кирпичом ружья не чистите, стрелять не будут»? Трудно выступать прогрессором будучи даже не подростком — малявкой неполных восьми лет. Хотя, одно великое дело сработано на отлично, по слухам денег у солнца нашего, Александра Сергеевича, весьма и весьма прибавилось. Глядишь, и не будет дуэли с Дантесом, да и многих прочих. Ведь задиристость и нервное напряжение гения стихосложения зачастую были обусловлены крайне бедственным финансовым положением поэта. А сейчас тиражи книг не успевают попасть в магазины, как раскупаются влёт, словно пирожки. Офицеры Петербургского гарнизона таскали с собой том, а то и два, дабы при встрече с Пушкиным попросить «надписать гениальный труд». Александр Сергеевич смущался, благодарил, отвечал на вопросы о дальнейших творческих планах и «невзначай» рекламировал свой журнал, спешно созданный ввиду небывалого всплеска популярности литератора Пушкина. Он и ранее был знаменит, но теперь, благодаря великокняжеской декламации, стал успешен.
Сохранить для России Пушкина — это для попаданца малолетки несомненный успех, но, кроме всего прочего Литке с моей подачи озаботился сбором информации как поморы «проскакивали» до Оби и Енисея и далее. Легендарная златокипящая Мангазея, золото, пушнина! Прижимистый папаня поддержать энтузиазм покорителей Арктики отказался, но в беседе с Фёдором Петровичем юный Костик наивно смотря в глаза наставника по морским делам, вопросил: «А разве купцы богатые архангельские не помогут богоугодному для России делу, не снарядят корабли? А если с ними поговорить или письмо написать? Я научился хорошо слова выводить, почти без помарок». Литке просиял и обещал переговорить с представителями поморов в столице. Оказывается, их землячество в столице имеет определённый вес, и было весьма польщено, когда Фёдор Петрович упомянул вскользь о чертимых маленьким царевичем картах прохождения из Архангельска до Камчатки Великим Северным Путём. Ну а то, что Константину Николаевичу свыше предопределено рулить делами флотскими все, кому надо, знали. Глядишь и заложат какое зимовье на месте Дудинки, да мало ли где, главное запустить процесс. Что же касается освоения дальнего Востока, то вот он, орёл и герой Геннадий Иванович Невельской, обучается в Офицерских морских классах, и думать покамест не думает, о своей высокой миссии по овладению Амуром и доказательству непреложного факта, что Сахалин является островом.
Всё-таки хорошо быть спецом по русско-японской войне, когда писал «Авантюру адмирала Небогатова», внимательно проштудировал историю освоения Амура и возникновения Николаевска на Амуре. Так что героев, суровый край к России присоединивших, знаю неплохо. Тем более чуть позже Невельской будет обучать меня премудростям морского дела, под чутким руководством Фёдора Петровича, разумеется. Но пока нам с августейшим семейством предстоит долгая и муторная поездка в германию. Подлечиться на водах и с тамошними родственничками пообщаться. Наверняка родители будут готовить почву и для будущего брака Саши с какой-нибудь германской принцессой. Старший брат на данный момент какой то классический мямля. Вовсе не похож на деятельного и шустрого цесаревича из «Бедной Насти». Но на матушкиных фрейлин уже заглядывается. Вроде даже крутить пытается шуры-муры-амуры. Не мог не тролльнуть наследника. Как-то беседовал Саша с батюшкой, а я подошёл и серьёзно-пресерьёзно произнёс:
«Александр, будь осмотрителен и осторожен. Все беды на земле от баб». Брат покраснел, папаня заржал как жеребец полковника кавалергардов и долго допытывался от кого я сие услышал. Но тут Костик проявил природное романовское упрямство, коим, по мнению окружающих, был наделён за десятерых, и отмолчался. Папенька мгновенно рванул пересказывать сей анекдот маменьке. Та расстроилась. Из всех детей я считался самым нелюдимым и самостоятельным, абсолютно не нуждающимся в родительской ласке. Ну, одного то буку в семье да переживёт, ей и без меня есть о ком заботиться. От опеки нянек я избавился весьма оригинальным, хотя и рисковым способом (батя мог и взгреть за хамство, но обошлось). Когда бонны чересчур досаждали своим сюсюканьем над курчавым ангелочком Костей, я произносил фразу, быстро ставшую легендарной: «Ишь, раскудахтались, да что вы понимаете в мужских делах, глупые бабы».
За что, несколько раз подвергся репрессиям, ну как без этого, но стойко отмалчивался, в углу стоял, не плакал, отказывался есть и грозил уйти в солдаты, потому что меня здесь обижают. Армейский пассаж очень импонировал папеньке, потому, наверное, меня и не лупили, хотя практика такая в доме Романовых и была, да…
Позже к вундеркинду Костеньке старались без особой нужды не приставать — рассматривает ребёнок географические карты или книги листаст да и славно, лишь бы не орал.
Поездка в Германию мне совершено не нравилась, но родители были непреклонны. Пришлось ехать. Чёрт, и чего там хорошего в этой неметчине?
Готовиться к путешествию начал изучая европейские города — количество жителей, кто правит, на каких языках разговаривают. Само собой без карт географических не обошлось. Ладно, коль придётся трястись по ухабам, присяду на уши папеньке и подниму тему дорожного строительства. Почему бы не обязать губернаторов и городничих взять шефство над участком дороги, как члены царствующей фамилии берут шефство над полками. А там проедем, посмотрим на дорожный указатель и сразу станет ясно-понятно, кто ответственен за тряску и лужи. Ну и всех кто плохо себя ведёт, пьяниц и преступников прикрепить к работам по ремонту дорог и прокладке новых. Ой как непросто было перетолмачить эти тезисы на детский язык и довести до грозного родителя.
Николай Павлович рассуждения сына выслушал внимательно, обещал подумать и закатил получасовую лекцию сравнивая российские непролазные дороги с римскими, отстроенными во времена великой империи. Папенька сокрушался, что российские просторы не дают возможности обстроить все дороги в стране.
Ага. Кто бы говорил. Будто не знает, что даже магистральная Петербург — Москва та ещё «доска стиральная». Ну да ладно, надо собирать книги, чтоб не было скучно в пути.
Перед самым отъездом узнал много интересного о деятельности Российско-Американской компании. Англичане, испанцы и браконьеры всех мастей и наций «кошмарили» русские владения на американской земле. Литке только кулаки сжимал, рассказывая о наглости и чванстве «просвещённых мореплавателей». Российская империя важная и грозная в Европе, на Тихом океане абсолютно не котировалась. Да что там, ещё и будущий Владивосток числился китайской территорией. Ну да ладно, надо как-то помешать продаже русской колонии в Калифорнии, форт Росс продадут вроде в 1840 или в 1841 году, пока есть время помешать спуску российского флага недалече от Голливудщины. Надо подумать, чего такого ляпнуть при папеньке, чтоб тот преисполнился державной гордости и повелел заморские владения империи не раздавать, а приумножать. Хотя, все эти благие намерения, они хороши для диванных теоретиков из далёкого далека 21 века.
Сил вести активную экспансию на тихоокеанском побережье нет. Просто нет и всё. Тут бы с турками разобраться, отбиться от набегов горцев, не дать разорить маньчжурским бандам поселения по Амуру…
Не хватает ни средств, ни людей. Огромная и нищая страна, холодный сановный Петербург. Ладно, посмотрим как немцы живут.
Папенька застал меня за изучением карты.
— Костя, что на этот раз исследуешь?
— Папа, а поляки не нападут, если поедем через их земли?
— Не бойся, сын. У русского императора и его семьи много верных и надёжных слуг.
Ага, сам-то батя шляется совершенно открыто, не боясь покушений по столице, видимо подзабыл о декабристах.
— А вдруг злодеи захотят выстрелить не из пистолета или ружья а из маленькой пушки картечью по нашей карете? Нас же всех поубивает и тебя и маму и всех превсех детей…
Так, похоже, родитель «завис». Что-то невнятно пробурчав государь император удалился. Вот и славно, глядишь и рассадит членов семьи по разным каретам, так сказать «разложит яйца по разным корзинам». Не очень-то хочется ехать под маменькиным приглядом.
Год 1837 в России (с точки зрения начитанного человека из будущего, коим я, безусловно, являлся) начался оптимистично. Ничего похожего на нашу реальность, где одна тыща восемьсот тридцать седьмой именовался не иначе как «черным годом русской литературы».
Но здесь и сейчас солнце русской поэзии вполне себе прекрасно светило и закатываться не собиралось. Пушкин издавал журнал «Современник», в котором под псевдонимом пару четверостиший наваял и дсвятилетний Костик. Критики, разумеется, знали прячущегося за немудрящим псевдонимом автора бесхитростных строк — «Романа Константинова», но молчали в тряпочку.
Маяковский, прости. Но как еще показать придворной сволочи дружбу царского сына с поэтом? Теперь же все были уверены — Пушкин даёт Константину Николаевичу уроки стихосложения, что, кстати, соответствовало действительности, прочитал гений несколько лекций о рифме и тяжком труде поэтическом, юному великому князю…
Потому чуткий к сплетням из дворца педерастический тандем Геккерн-Дантес и близко не приближался к Александру Сергеевичу с провокациями, да и прочие недоброжелатели поэта притаились до поры до времени. Всё просчитали, мастера интриг!
Великий князь, «этот чудо-ребёнок», с утра и до вечера изучающий книги по фортификации, чертящий какие-то карты, составляющий планы строительства дороги до самого Тихого океана и прочие прожекты, слыл, несмотря на детский возраст, особой злопамятной. Вот вырастет такое «чудо», власть немалую получит и всё припомнит. Да-с!
Но отрадный случай позитивных изменений в русской литературе пока оставался единственным заметным «прогибом реальности под себя». Хотя, как сказать — глыбища Пушкин, не погибший во цвете лет тот ещё фактор нестабильности и непредсказуемости. Мало ли, вдруг да ударит по гению кризис среднего возраста — начнёт расшатывать устои, обличать самодержавие. И как тогда быть? Перед папой Колей неудобно…
Тем более батя меня «сказочно возвысил»-дал чин генерал-адмирала. Понятно, что девятилетний вундеркинд определять политику флота не будет, вплоть до совершеннолетия — учёба, учёба, учёба. Хорошо то, что начался «курс молодого бойца» под руководством таких глыбищ как Литке и Невельской (Невельской глыбища авансом на будущее, ну я-то знаю) на судах Балтийского флота. Сбежать от маменькиного догляда под крыло к Фёдору Петровичу — что может быть лучше? К тому же адмирал активно работал по вопросу «Великого Северного Морского пути», обобщал всю информацию о плаваниях поморов, обо всех случаях зимовок и так далее. Вариант с шагистикой в «моём» лейб-гвардии Финляндском полку абсолютно не вдохновлял и я с превеликой радостью перебрался на корабли учебной эскадры, постигая заодно тяжёлую морскую науку. Английский, немецкий, французский, латынь, математика шли существенным довеском к морским дисциплинам. Скучать и бездельничать просто не получалось.
В навигацию 1837 года флагманским кораблём эскадры Литке стала «Аврора». На «дедушке» легендарного революционного крейсера и состоялся разговор, во многом определивший как будет развиваться российский военный флот. Литке, Невельской и я неспешно ужинали и обсуждали последние новости с Дальнего Востока, где назревал конфликт Китая с Англией из-за торговли опием. Мнение Кости, что России выгодна свара, а ещё лучше война просвещённых мореплавателей и азиатов, ведь под шумок можно послать сильные воинские отряды на Амур, дойти по великой реке до Сахалина, устроить там порт — базу Российского Тихоокеанского флота, отобрать значительный кусок территории у Китая, разорвав наконец то позорный Нерчинский договор, офицеры восприняли с одобрением. Невельской тот прямо ёрзал на диванчике, так хотелось человеку открывать, присоединять, исследовать…
Флотские офицеры держались с Константином свободно, скидку на годы, конечно, делали, но отдавали должное уму и сообразительности юного генерал-адмирала. Потому лишь вежливо покивали на заявление великого князя, — дескать, будущее флота, за паром и пароходами, а парусники хороши лишь в океанских плаваниях, на Балтике же надо по примеру англичан, только что достроивших первый океанский пароход полностью «железный», завести отдельную эскадру из кораблей снабжённых машинами. И непременно чтоб без парусов, и учить, учить, учить матросов и офицеров, готовя кадры для нового флота. Далее Костя начал размахивать руками и нахваливать пароход Черноморского флота «Метеор», отличившийся в русско-турецкую войну 1828–1829 годов. «Метеор», в безветренную погоду, немало потрудился, поспособствовал скорейшему взятию Анапы. Такие корабли, не зависящие от капризов погоды, и составят флоты будущего!
Фёдор Петрович, слушая питомца, согласно кивал головой, Литке привязался к Константину, искренне считал его надеждой России и лучшим кандидатом на престол, нежели чем мечтатель и романтик Александр, изрядно накуролесивший с фрейлинами и спешно отправленный мудрым родителем в большое путешествие по стране.
Неожиданно по городам и весям России за братом увязался Пушкин. Очевидно, потребовалась Александру Сергеевичу хорошая встряска, поднадоела сытая петербургская жизнь, острых ощущений захотелось. А быть может повидаться с друзьями, ссыльными декабристами решил поэт, кто знает. Но батя против променада Пушкина с цесаревичем не возражал, наоборот, всячески убеждал ехать, напирая на то, что гений, вдохновится просторами и мощью державы-исполина и создаст эпическое произведение о России матушке.
Да, не моя эпоха, не моя. Попасть бы в 1903 год, накануне Русско-японской — там за пару сотен человек могу рассказать кто и что делать будет, едва ли не по дням и часам, вплоть до атаки японскими миноносцами Артурской эскадры и заключения Портсмутского мира…
А это время очень посредственно знаю. Помню, вроде батя ухлёстывал за Натальей Николаевной по версии одних пушкинистов, но другие сие решительно опровергали. Хрен их знает — что там было, чего не было. А если у спасённого мною поэта «переклинит» и он, посчитав себя рогоносцем, станет цареубийцей? Гении они такие, непредсказуемо-прибабахнутые. Так что — езжай с цесаревичем, Александр Сергеевич и пиши, пиши, пиши. Ну а коварный Константин твои рифмы от 1837 и позже заучит и «перекинувшись обратно» затроллит поклонников Пушкина иной реальности, в 21 веке. Как же охренеют исследователи творчества поэта — ведь не бывал ТАМ, У НАС, Пушкин в ряде городов, которые он ЗДЕСЬ посетит с наследником престола и наверняка чего-нибудь да напишет. А стиль мастера ни с кем не спутать. Ох, знатный ржач приключится!
Однако же — грех жаловаться, прижился я в этом времени, уже отождествляю себя с Костиком, родителей и братьев-сестёр люблю и чту. И не было ни малейшего желания (хотя есть возможность) приготовить «обратный эликсир». Зачем? Впереди столько интересного, Крымскую войну надо, нет, не переиграть, — предотвратить, Аляску отстоять, привязать её покрепче к России-матушке. Ну а там видно будет.
По калифорнийскому форту Росс работу вёл неспешно. Для начала на огромной карте отметил флажками населённые пункты в американских владениях, а когда венценосный папенька зашёл пожелать сыну доброй ночи, то застал Костика у географической карты, как раз втыкающего флажок на место форта Росс.
— Хорошо придумал, Костя, — папе моя затея с флажками явно понравилась, — смотри какая большая наша Россия — величайшая в мире держава.
— Да, папа! И там где поднят русский флаг, он никогда не будет спущен! А на карте ещё много мест где можно основать российские поселения.
— Сынок, ты не по годам умён, — батя расчувствовался, — когда вырастешь, встанешь во главе флота и отобьёшь у нехристей Константинополь. Будешь там царствовать! Константин в Константинополе! Как твоя великая прабабка завещала!
— Царьград оставим брату Саше, а я стану основателем нового города, Константинополя Тихоокеанского, на американском материке!
И воткнул загодя припасённый флажок то ли в Орегон, то ли в север Калифорнии. Ну, в место на карте, где этим штатам положено быть созданными в ТОЙ, моей родной реальности.
Эмоциональный папаня скомкано пожелал доброй ночи продвинутому сыну и поспешно удалился. Мне «морские командировки» нравились. Как здорово вырваться из дворца, набитого соглядатаями и подхалимами, пообщаться с офицерами флота, людьми образованными, имеющими кучу прожектов по присоединению к Российской империи отдалённых территорий. Очевидно, через них на Константина и вышли осенью 1837 года представители Российско-Американской компании. Во всяком случае, пришли они с Литке.
Мнение юного генерал-адмирала о необходимости сохранить форт Росс и укрепить позиции России в Калифорнии «русские американцы» горячо разделяли, но сетовали на безденежье, малолюдье и «наезды» испанцев и мексиканцев. На Карла Васильевича Нессельроде, что интересно, не жаловались. А ведь именно эта сволочь преизрядно нагадила Российско-Американской компании, «зарубив» в 1825 году проект переселения купленных компанией крепостных крестьян в Русскую Америку, с предоставлением им там свободы, да и в иных многих случаях пакостил, сволочь. Нет, надо думать, что делать с Нессельроде, на посту министра иностранных дел Карлуша будет херить все начинания молодого Константина, папенька верит этой мерзкой обезьяне. А то Карл Васильич уже топит в бесконечных бюрократических согласованиях дальневосточные экспедиции, постоянно откладываемые, по тем или иным надуманным причинам. Подстилка австрийская! Первый кандидат на устранение! Отправлю, непременно отправлю Нессельроде «в гости к Пушкину».
Да, увы, — Александр Сергеевич роковой 1837 год не пережил. Не судьба видно, не судьба. Путешествуя с братом Сашей поэт «отпустил тормоза». Начал неумеренно выпивать он ещё в Петербурге, видно потому и решился уехать подальше от нотаций жены, встряхнуться.
И вот, в славном городе Казани, будучи вдрабадан упоен почитателями таланта, пристал с домогательствами к правильной и приличной вдове чиновника. Женщина вырвалась из объятий пьяного стихотворца и побежала по улице. Поручик Храпов, служивший в местном пехотном полку, удержал Пушкина от погони, за что был бит по лицу и вызван на дуэль. Брат Саша в это время куролесил со свитскими где-то за городом и не мог вмешаться. По показаниям свидетелей, Храпов сам писал стихи, и, будучи большим поклонником Александра Сергеевича, всячески пытался примириться с разбушевавшимся Пушкиным, но, не вынеся оскорблений и не желая стать убийцей гения, там же и застрелился. Мгновенно протрезвевший литератор ушёл к себе в номер, написал покаянное письмо-завещание и разрядил пистолет «в хладный лоб»…
Мда, такая вот штука — история, ты её меняешь, «прогибаешь» а она обратно в своё русло норовит. Вот тебе и альтернатива. Эх, брат Пушкин, как про тебя бард пел: «При цифре тридцать семь, с меня слетает хмель»… Тридцать семь лет, тридцать седьмой роковой год…
Неужели ничего не получится, и позорной Крымской войне быть, и Аляску сдать придётся, как ни крутись, ни исхитряйся?!
К чёрту сопли! Собраться, Костя. Мы ещё повоюем!
Брат спешно прервал поездку и вернулся в Петербург, загоняя лошадей. В гибели Пушкина многие «доброхоты» начали обвинять цесаревича — мол, не предотвратил, не отнёсся к Александр свет Сергеичу с должным почтением. Дантеса в нашей реальности так не третировали как здесь Сашу. А ведь это наследник престола!
Александр после долгого разговора с отцом наедине, заперся в своих комнатах и никого не принимал. По столице ползли невероятные слухи. Гроб с телом поэта медленно и торжественно передвигался из Казани в Петербург, засыпаемый цветами встречавшей печальную процессию «прогрессивной общественности».
После трёх дней затворничества Саша пошёл к отцу и заявил о сложении с себя высокого звания наследника престола в пользу брата Кости. Батя, очевидно, ждал такого афронта, изругал старшего отпрыска и послал за мной.
— Константин, — император начал без предисловий, — твой старший брат так потрясён прискорбным происшествием, закончившимся смертью двух достойных людей, Храпова и Пушкина, что считает себя не вправе наследовать корону. Александр твёрдо решил уехать в глушь, жить частным лицом. Ты мой второй сын, умён и серьёзен не по годам. Что скажешь?
— Я догадывался, что Саша захочет так поступить — по дворцу ходят разные слухи, кто-то распускает гнусные сплетни…
— Мерзавцы! Сгною! — Всё-таки Николай Павлович был велик и страшен в гневе.
— Папа, а если Саше на время уехать, но не в Европу.
— Как уехать, куда?
— На восток, продолжить путешествие до Тихого океана. Разметить тракт до Амура, который я хочу построить, присоединить тамошние земли к России, пустить экспедицию по Амуру до устья, закрепить накрепко Сахалин за Россией. У Геннадия Ивановича Невельского есть план исследования тамошних земель и забирания их под руку российского императора.
— Так, продолжай.
— Саша вернётся через два-три года героем, а здесь всё успокоится. Когда сам наследник престола будет на Амуре, китайцы и маньчжуры носа не покажут в наших пределах. А Саша заберёт с собой свой полк, своих офицеров. И дорогу наметят по пути, которую…
— Которую ты мечтаешь проложить до Великого океана. — Перебил меня отец. — А неплохо, сын мой. Весьма неплохо. Александр, гляди, Константин тебе свою мечту дарит — Великий Путь проложить из Петербурга до океана. Справишься?
— Справится, Саша молодец. А как вернётся — сразу пускай женится!
Император испытующе посмотрел на меня.
— Константин, разве тебе не жалко Пушкина, он ведь был твоим наставником?
— Жалко, но Сашу жальче, он не виноват, атак страдает.
Александр, доселе прямо и отрешённо сидевший в кресле, разрыдался, уткнувшись лицом в колени.
Я посмотрел на отца и, повинуясь его жесту, покинул кабинет императора.
Свора высших сановников, толпившихся у царских покоев, учтиво, заметно ниже обычного, поклонилась. Я отделался сухим и вежливым кивком. Суки, стервятники. Разъедутся по домам и начнут каждый свою цепочку сплетен выстраивать. А уже от них подхватят и разнесут по Петербургу самые невероятные версии, гады помельче.
Ну да ладно. Если не сработает мой вариант и Сашка взбрыкнёт и предпочтёт жизнь «простого» великого князя, я в проигрыше не буду. Как наследник престола смогу наворотить значительно больше. А ежели Александр рванёт подобно Македонскому покорять Восток, так и прекрасно, на полтора десятка лет раньше Амур станет российским. Только чтоб оба берега наши были. Ну, об этом я брату особо напомню.
Как ни удивительно, но мой «дальневосточный наброс» и батя и брат оценили и приняли. Саша рад был уехать на самый край географии, а отец пошёл на компромисс, чтобы не сломать наследника.
Весь октябрь шли приготовления к «великому походу». Моя шутка о «Восточном походе Александра второго Македонского» зашла очень удачно и разлетелась по Петербургу за пару дней. Решение начать движение в зиму, было принято после долгих размышлений. Страшная весенняя распутица, извечная российская беда, над которой не властен даже император. Так куда проще по зимникам проскочить до Красноярска, а повезёт — так и до Иркутска. Экспедиция состоит из молодых и здоровых, прекрасно снаряжённых мужчин — да почему бы и нет?!
С Александром уходили три сводных казачьих полка, он ведь по должности цесаревича состоит атаманом всех казачьих войск Российской империи, а также по батальону Семёновского и Измайловского полков. Константин настоял в ближайшей перспективе создать «Амурское казачье войско», чтоб великую реку сберегали для России великие воины, коими являются доблестные казаки, даже план по расположению станиц был начертан и передан старшему брату. Как рассказали симпатизирующие мне офицеры, составляющие «ближний круг» Александра, казачьи атаманы прожект великого князя Константина Николаевича о переводе на Амур молодых казаков с Дона, Кубани, Урала для последующего расселения, изучили внимательно и специально направили в отряд к цесаревичу три десятка «заслуженных» казаков, коим предстояло оценить амурские земли на предмет хозяйствования.
Сука Нессельроде устроил форменную истерику, сетуя на опрометчивость и не проработанность экспедиции. Мало того, что она потянет миллионы из казны, так ещё и разрушит всю систему сдержек и противовесов, десятилетиями выстраиваемую многомудрым министром иностранных дел.
В иной ситуации, император своего министра, наверное бы послушал. Но тут речь шла о интересах династии, какие к чёрту деньги, какой бюджет?! Не дай Бог впечатлительный наследник «последует за Пушкиным». А раз уж загорелся Александр идеей дальнего путешествия, — вперёд! Присоединяй земли, возвеличивая державу, возвращайся героем, возмужавшим и поумневшим. Короче говоря, батя так рявкнул на Нессельроде, что тот месяц или даже более «болел».
Фельдъегеря один за другим мчали на восток, губернаторы и вся чиновная шатия по получении известий о скором прибытии наследника престола с немалым воинским контингентом, «вставали на уши» и забыв об отдыхе и сне готовили фураж, продовольствие, квартиры, латали дороги. Дамы шили бальные платья — а как же. Дамы-с!
Саша был мне невероятно благодарен, часто зазывал на совещания, которые проводил, выверяя маршрут. Мои флотские также занимались делом — рассчитали, что смогут забрать наследника, когда он достигнет Сахалина и перебросить его обратно в Петербург уже морем. Но отец категорически настоял на сухопутном варианте — и туда и обратно на «конной тяге». Впрочем, Геннадия Ивановича Невельского я брату таки «сосватал». Поход рассчитывался в три, максимум в четыре года, маменька сперва плакала, но увидев, как Саша ожил, целыми сутками занимался делами экспедиции, хлопотал, ругался, радовался, — успокоилась.
Александр нашел время и внимательно прочитал мой трактат о «Дорожном устройстве Российской империи и Великом пути от Петербурга до Тихого океана». Я из карманных денег, отложенных на сладости, заказал полторы сотни копий сего труда и просил брата раздавать губернаторам и городничим, и сразу предупреждать, что их дороги ждёт двойная инспекция наследника и только пусть попробуют не привести в должный порядок тракты во время его возвращения в Петербург. Саша восхитился моим управленческим коварством, и клятвенно обещал строго-настрого внушить ответственным лицам, совершенствовать и содержать дорожную сеть в строгом соответствии с рекомендациями генерал-адмирала Константина Романова.
Всё-таки не понимаю я хроноаборигенов. Ещё недавно кто с затаённой радостью, кто с опаской, кто сквозь зубы, но практически все обвиняли цесаревича в гибели поэта. Михаил Юрьевич и в этой реальности очень похожие вирши написал, под тем же названием — «Смерть поэта», за что и высиживал теперь в Петропавловской крепости, — батя был невероятно свиреп, никто не смел ходатайствовать за Лермонтова…
Однако стоило вбросить в массы прожект по «Восточному походу», как всё разительно переменилось. То, что Сашку сравнивали с Македонским, я уже упоминал, но примечательный факт — сбор пожертвований на нужды экспедиции бил все рекорды. Хорошим тоном считалось привести в казармы Семёновского полка, ставшие подобием перевалочной базы, доброго коня, запряжённого в крепкие сани, загруженные провиантом. Барышни вязали на подарки ленты, молодые офицеры рвались в поход — писали рапорта, искали протекции, чтоб только попасть в состав «Особой восточной экспедиции».
— Дело гвардейцы почуяли. Настоящее дело! Молодец, Константин! Голова! — Николай Павлович, последнее время хвалил меня непрестанно.
В принципе, понять отца можно. Фактически я Сашку уберёг от суицида. А теперь вот буду три или больше года правой батиной рукой. Ну, а не дай Бог что с братом случится во время путешествия…
Нет, тьфу-тьфу-тьфу! Пускай уж Александр от революционеров-террористов бегает. «Вторым номером» оно как-то спокойнее.
28 октября, Александр в сопровождении трёх сотен казаков и примерно полусотни офицеров, тронулся в путь.
Расчёты дошлых квартирмейстеров показывали — лучше передвигаться, разбившись на сотни, идти с интервалом между отрядами в пару тройку дней. Благо конный состав был удивительно хорош и даже избыточен. Сашин отряд идёт первым, «одвуконь», днёвки и ночлег подготовлены. Так, глядишь, и до Иркутска долетят — без задержек. А вот тем, кто пойдёт следом внимания уделят меньше, — всё лучшее наследнику, понятно.
В салонах Петербурга бурно обсуждался «позорный» Нерчинский договор, знатоки Китая (а таковые, удивительно, но нашлись) утверждали, что необходимо дождаться войны европейских держав, нацелившихся на империю Цин с юга, тогда и миссия по отвоеванию Амура пройдёт заметно легче.
Впрочем, о драке с китайцами или там с маньчжурами официально не говорилось. Для всех наследник престола отправился на Сахалин, дабы заложить на юге острова (или таки полуострова?) базу флота и крепость. Ну а то, что по Амуру будут добираться, так логистика такая — по реке всяко удобнее, чем по горам и лесам бродить.
Как генерал-адмирал принял участие в совещании заслуженных адмиралов, решавших, как флот может поучаствовать в Экспедиции. Весной 1838 года на Дальний восток уйдут фрегат и два военных транспорта, забитых под завязку пушками для будущей крепости и прочими полезными грузами. Мой авторитет среди высшего флотского начальства, когда стало известно, кто автор сего похода (брат Саша проболтался, я и отец молчали как партизаны) вырос неимоверно. Великий князь — главный лоббист флота! Ну, так и положено — генерал-адмирал жеж!
Пока нет Владивостока, нам и на юге Сахалине база подойдёт. Тем более Курилы наши и япошкам острова в семидесятые годы этого девятнадцатого века и этой реальности точно не отдадим! Эх, жаль Хоккайдо не оттяпать, но тут уж не до жиру, дальневосточного «слона» следует «есть по кусочкам», посмотрим, как карты лягут. Если Саша прирастит Россию Сахалином, то Амур как «сшивающая» российские владения артерия, безусловно отойдёт к России. А Тихоокеанский флот зародится в заливе Анива, который наверняка назовут заливом цесаревича Александра.
Всё-таки непросто подгонять под нынешние реалии мировоззрение человека 21 века. Тем более «подсевшего» на тематику Русско-японской войны и мыслящего категориями начала века двадцатого. А тут ещё до отрытия и открытия Суэцкого канала тридцать лет пройти должно. Н-е-е-е-е-т! Форсировать стройку канала ни в коем случае нельзя. Тут никакого прогрессорства! Всё одно англичанишки воспользуются трудами, зачем на их лордства стараться. Кстати, опиумные войны, в каком году начались? Тут даже память, работающая «за двоих» не особо помогла — вроде в 1841 году Англия с Китаем всерьёз сцепилась? Или в 1840?
Неожиданно с братом Сашей на восток решили поехать молодые учёные — географы, биологи, геологи, химики. Народ по большей части неизвестный в научном мире, но дерзкий, лёгкий на подъём и желающий прославиться невероятными открытиями. Я знал, что в народе поговаривали, — мол, книжник Константин, расшифровал записки неведомых золотоискателей и просился у императора на поиски сокровищ и закладку золотых, серебряных, медных и прочих рудников. Ну а поскольку Костик ещё мал, мудрый Николай Павлович послал за дальневосточным златом-серебром старшего сына, чтоб придворные не разворовали казну. Только детям государь и доверяет, те не обманут.
Ой, как подмывало дать наводку на нефтяные месторождения Сахалина, но сдержался. Сразу возникнет вопрос — а откуда такие сведения. Из каких таких умных книжек вычитаны? Ничего, вот «подрасту» и лет в семнадцать-восемнадцать наведаюсь на остров, лично найду нефть. Уж керосина для освещения дальневосточных владений Российской империи точно в избытке навыделываем, коль не пришла пока пора двигателей внутреннего сгорания.
Александр уехал, маменька всплакнула, но как-то не надрывно, а скорее радостно — старший сын делом занят, не помышляет самоубиться во цвете лет, чего вся семья очень опасалась. Ну а отец, предсказуемо, вызвал Костика на большую беседу.
Литке всегда давал мне наипревосходнейшие характеристики, но, в то же время, как бы между прочим «сливая» самодержцу все планы малолетнего генерал-адмирала по преобразованию флота и приращении России новыми территориями. Прокол был в том, что против Османской империи второй сын царя ничего не имел, планов отвоевать Царьград не строил, что казалось папаше очень странным и даже подозрительным. Да и службы церковные великий князь отстаивает нехотя и на исповеди ведёт себя не как впечатлительный ребенок, а скрытный, много повидавший и испытавший циник-безбожник. Про дела церковные пришлось выкручиваться на ходу, но получилось неплохо. Признался бате, что читая книги о церковном расколе и деяниях патриарха Никона, пришёл к убеждению, что старая вера более правильная, от предков славных, великих князей московских заповеданная. Но, понимаю, негоже царскому сыну вносить сомнения в умы подданных, потому и креплюсь, сколь сил хватает, чтоб не подводить венценосного родителя. Заодно, по-детски эмоционально попросил отца дать послабления староверам и предложить им ехать на новые земли, в ту же Русскую Америку, где разрешить строить церкви и по новому и по старому вероисповеданиям. Кто какую восхотит, такую и пускай возводит.
А отвоёвывать и переименовывать Стамбул в Константинополь дело рисковое — вся Европа поддержит турок, ибо боится и ненавидит Россию. Не сдюжим мы против европейской коалиции.
Отец, слегка пожурив, обещал подумать по церковному вопросу, но больную свою мозоль, мною ненароком оттоптанную, решил полечить, закатив полуторачасовую лекцию о великои миссии Российских государей в деле защиты христианских ценностей и святынь. Слушал, кивал, поблагодарил батю за науку. Тот расцвёл счастливо.
Да, пока Сашка не вернётся, к задушевным беседам с императором надо серьёзно готовиться…
Новости от Александра приходили не так чтоб часто, но, минимум, раз в неделю сумка с корреспонденцией из экспедиции цесаревича, фельдъегерской почтой доставлялась в кабинет императора. Были там послания и для меня, как короткие писульки брата, так и подробные депеши якобы тоже от него, но, скорее писали их офицеры штаба, получившие от наследника престола тезисы для ответа юному генерал-адмиралу, живо интересующемуся путешествиями, дорожным строительством, картографией и состоянием дел в городах и весях Российской империи.
Сашка, держа в уме свой столь трагически завершившийся летний вояж, старался пройти новым маршрутом. Передовой отряд «Особой Восточной экспедиции» гнал на восток, как будто старался побить все рекорды перемещения значительных воинских масс на тысячевёрстные расстояния. А почему, собственно и не ставить рекорды, если самых лучших коней «повыгребли» из конюшен столицы, комплектуя свиту и конвой Александра. Пару раз даже доходило до личного участия императора в переговорах по продаже старшему сыну столь нужных в дальнем походе быстрых и выносливых лошадок. Конезаводчики мялись и маялись, но отказать самодержцу никто не дерзнул, как и завысить цену. А Саша нёсся как настропалённый, не дожидаясь и не оглядываясь на менее быстрые сотни казаков, роты гвардейской пехоты, переквалифицировавшихся то ли в драгуны, то ли не пойми в какой иной род кавалерии.
Впрочем, маршрут был известен, примерный срок прибытия в Иркутск определён, а то, что цесаревич играется, лошадей загоняет, так молод наследник, горяч, пущай их высочество побалуется…
В конце то концов не на чужой земле, в самом сердце России сия гонка происходит, да и охрана у великого князя — ого какая!
Первую большую остановку путешественники сделали только в Омске, до сего города гнали, делая суточные переходы иногда и по 300 вёрст, ночуя исключительно в деревнях или постоялых дворах. Брат принципиально обходил города, не желая наблюдать косые взгляды просвещённых обывателей, гадающих, почему старший сын императора довёл до смертоубийства Пушкина, уж не легкомысленную ль жену поэта обольстил молодой и привлекательный наследник российского престола. Да, ходили и такие слухи…
Но в Сибири народ, неизбалованный визитами представителей царствующей фамилии, встретил Александра более чем восторженно. Две недели непрерывного общения, под радостный трезвон колоколов, с чиновничеством, купечеством, представителями немногочисленного сибирского дворянства. Именно из Омска мне пришло первое объёмистое письмо от брата. Саша сообщал, что несмотря на маршрут, проложенный мимо больших городов, отправлял с курьерами мои «дорожноустроительные трактаты» в губернские и городские учреждения, замечая, что через два года подвергнет их дороги самой пристрастной инспекции, на обратном пути с Сахалина до Санкт-Петербурга. В Омске же сибиряки заслушивались рассказами брата о запуске первой в России железной дороги, которую по личному распоряжению императора спешно открыли 25 октября 1837 года, чтоб и цесаревич успел перед отъездом промчать от Петербурга до Царского Села на бешеной скорости в 65 вёрст! Наверное потому Александр, пролетев на железном экипаже по рельсам, решился сравнить скорость паровоза и лошадок, устроив по российским просторам гонки пары сотен всадников. Мне же он писал о необходимости строить железные дороги, которые будут связывать Россию изнутри, а морские маршруты, соответственно, — «скреплять снаружи». Омское купечество, порасспросив цесаревича и прикинув среднюю скорость перемещения грузов, загорелось созданием акционерного общества, проб проложить рельсы до Сибири и далее.
Кстати, мудрый родитель, дня через три после отъезда старшего отпрыска, пригласил в свой кабинет Костика и поинтересовался мнением технически подкованного великого князя о железнодорожном строительстве.
— Железные дороги строить надо. На дальние расстояния они от обычных сильно выигрывают — сотни тысяч пудов важных грузов можно быстро перевезти за сотни вёрст в два-три дня. Или армейский корпус перебросить.
— Константин, твоё прилежание, успехи в изучении наук не останутся без вознаграждения. Дорогу до Великого океана враз не построить, но железную дорогу от Петербурга до старой столицы, до Москвы, полагаю, без твоего участия никак не соорудить…
Далее Николай Павлович начал пространно рассуждать о долге государей перед Отечеством и народом, о том, что великие князья по сути те же солдаты, которым подобает служить державе каждому на том месте, куда определён царствующей особой. Я понять не мог — к чему батя подводит, на что намекает. Оказалось — императору нашептали, что второй его сын спит и видит, как бы убежать из дворца и присоединиться к старшему брату, дабы открывать новые земли, покорять дикие народы и геройствовать вдали от родителей. Деятельное же участие Константина в работе над проектом чугунки от Питера до Москвы, по мнению царя, удержит сына от побега в Сибирь. Ерунда какая-то. Даже обидно — думал репутация у меня как у серьёзного человека, а числят романтиком. Побегу, как же. Только сухарей насушу…
Но предложение отца принял с восторгом и с ходу попросил поддержать начинание по обустройству заводика по выделке всевозможной хозяйственной утвари: топоров, лопат, пил, чугунков и ухватов всевозможных, печных плит и так далее. Шанцевый инструмент будет накапливаться на складах и когда придёт время оснастить работников — будут им и ломы и лопаты и кувалды от великого князя Константина. Всего то и нужно — место на окраине Петербурга, да помощь деньгами на первое время. Потом отдам, непременно! Тем более двух кузнецов, отставленных с флота по выслуге лет, мне уже подобрали, возвращаться им в родные деревушки после столичной жизни было не с руки, а тут — почитай та же служба у самого великого князя, жалованье, крыша над головой, почёт и уважение…
Папаня, решив, что сумел хитрым педагогическим приёмом перенацелить энергию Кости в нужное русло, обрадовался и от щедрот царских выделил десять тысяч рублей на обустройство завода. И участок обещал подобрать.
Вот и славно, можно будет не жалкую кузню, а сразу нормальный цех планировать. Я хоть и генерал-адмирал, но в отличие от своего коллеги и будущего преемника и племянника Алексея Александровича, в которого по воле писателя Романа Злотникова вселялся иновременец из 21 века, на южноафриканское золото рассчитывать не могу. Мне б с чего попроще начать. А самый ходовой товар в России — топоры, лопаты и прочий инвентарь. Главное делать качественно, поставить на поток, а большие объёмы лопат-ломов-топоров я уж пристроить сумею. Почему-то абсолютно уверен, именно с моего склада купят строители «чугунки» немудрящий инструмент, фиг дам нажиться загребущим подрядчикам, по странному совместительству родственничкам Петра Андреевича Клейнмихеля. Читывали Некрасова, читывали! И не только Некрасова…
Взять основные железнодорожные подряды «под себя» — это ж сотни миллионов рублей, будет на что перебрасывать на Аляску колонистов и вообще Россию преобразовывать, для чего ж я здесь торчу? А то пока все разговоры о необходимости развития окраин империи лишь разговорами и остаются. Хотя, в Российско-Американской компании мой весьма вольный пересказ беседы с папенькой у карты Русской Америки и форта Росс и о категорическом посыле императора — где русский флаг поднят, там ему и пребывать вовеки, поняли правильно. Я же в ответ пообещал, как только достигну совершеннолетия прикупить акций компании и прибыть во главе сильной эскадры на Тихий океан. Форт же Росс в спорах с охамевшими испанцами просил называть своей долей в Российско-Американской компании и посылать от моего имени наглецов куда подальше. Дескать, как великий князь вырастет — лично прибудет на разборки, трепещите, суки.
Про Константина давно ходили слухи, сперва как о чудо-ребёнке, теперь как о необычайно серьёзном молодом человеке (десяти лет, ага). Короче «русские американцы» клятвенно заверили — все силы положат, но ни пяди родной русско-американской землицы не отдадут до моего совершеннолетия. На сём и порешили.
Смешно, но моя идея про кузницу и выделку топоров и лопат, первоначально и была рассчитана на будущих переселенцев в Сибирь и на Тихоокеанское побережье. А что — лежат кованные изделия под крышей, жрать не просят. Ну а проржаветь не дадим — в дело пустим! Батина «наводка» на железнодорожные дела заставила срочно подумать о «расширении проекта». Ладно, потяну, — налоги великий князь платить не обязан, на жалованье немногим работникам средств хватит, да и генерал-адмирал я в конце концов или нет? Загоню матросиков — поставят забор вокруг промплощадки, помогут возвести здание. Тем более их и кормить не надо — флотский котёл. И нечего комплексовать. Даже в СССР срочники вкалывали на постройке домов для генералитета. А у нас тут самодержавие, разгул реакции, Николай Палкин, отец родной в зените могущества.
1838 год прошёл спокойно, война на Кавказе шла своим чередом, общество уже привыкло к «усмирению горцев» и куда как более живо интересовалось похождениями наследника престола «во глубине сибирских руд». Брат к августу добрался до Читинского поселения, где и был остановлен грозным приказом императора — готовиться к сплаву по Амуру и его притокам тщательно, не идти на авантюру, не начинать завершающий этап экспедиции в зиму. Пока же разведывать местность, искать руды, залежи угля, раз геологи в отряде есть. Вдруг да золотишко найдут…
Почти пятитысячный отряд «Восточной экспедиции» растянулся по всей Сибири, как восемью десятками лет позже, эшелоны чехословацкого корпуса. Сибирские казаки отправили с наследником пару сотен своих представителей, но, как мне писал Александр, желания перебраться на восток казаки-сибиряки не питали. Ну и чёрт с ними, пускай сидят в «городовых казаках», пьяных с мостовых подбирают. А Амур заселим молодёжью с Дона, там земельный вопрос поострее стоит, нежели чем у казаков-енисейцев. Кстати, интересный вопрос, если я стану (а скорее всего стану) куратором железнодорожного строительства — Томск «цеплять» к будущему Транссибу? Или же, ради спрямления пути, так и оставить будущие «Сибирские Афины» — в 80 километрах севернее от станции Тайга?
Фёдор Петрович Литке был мною крайне недоволен, впервые воспитанник пренебрёг делами флотскими ради рекогносцировки трассы железнодорожной магистрали Петербург — Москва, где и провёл летние месяцы. Не хотелось обижать адмирала, отговорился стратегическим значением будущей стройки. А в утешение подкинул Литке идею о строительстве «чугунки» до Архангельска. Про Мурманск сейчас и думать нечего — кто ж до скал потянет «золотые рельсы чугуна». Да, Жуковский, присутствовавший при разговоре с Литке прям возликовал от моих лексических изысков: «Ждёт пождёт река Двина, златые рельсы чугуна». Но Василий Андреевич, занявшийся моим воспитанием, раз уж брат Саша сбежал на восток, так и не сумел убедить серьёзно заняться поэзией. Ничего, вот «подрасту» и выдам на гора «Письма к римскому другу», порадую старика, благо память «двойная», вспомнил практически всё, что прочитано в ТОЙ жизни. А школьные учебники последней четверти двадцатого века, едва ли не до абзаца могу воспроизвести. Разумеется, химия-физика записываются в тетрадочки, нарочито непонятно и с элементами шифровки. Мало ли, шпионов в придворной клоаке хватает.
Да, о брате Саше — в Томске вот-вот должна родить «девица» Малышева, дочь чиновника средней руки. Влюбчивый брат так старался, что в славном сибирском городе его передовой отряд нагнали остальные. Только грозный рык папеньки выгнал Сашу далее на восток.
Не то чтобы Николай Павлович был категорически против внуков-байстрюков, тут он старшего сына, наверняка понял бы и простил. Замолчать дело, спешно выдать Малышеву замуж — вопрос плёвый, привычный для правящей фамилии. Но вот как выбить из наследника романтическую дурь, хозяин веся земли русской не представлял. Брат отчебучил следующее — состоя в активной переписке с принцессой Гессенской, которую отец уже считал невесткой, Александр не нашёл ничего лучшего, как написать покаянное письмо и освободить Вильгельмину Августу Софью Марию Гессен-Дармштадтскую от всех клятв и обязательств, данных ей цесаревичу в письмах.
То как великовозрастный балбес Сашка отправил почту помимо фельдъегерей, как за пакетом шла самая настоящая погоня с загнанными лошадьми и погибшими при спешной переправе через Обь офицерами, как любопытный почтарь, вскрывший конверт, хотел повеситься и его в последний момент, чудом удалось вынуть из петли и откачать — достойно отдельного повествования.
Батя в очередной раз завёл со мной разговор о тяжкой доле и долге самодержавного владыки. Пришлось внимательно выслушать, попросить за Сашу, — мол, молод, перебесится и будет добрым государем.
— В тебе, Костя, — не сомневаюсь. Ты свой долг уже сейчас осознаёшь и ради процветания державы изучаешь многие скучные научные дисциплины. Вот и кузницу открыл, потому что думаешь как заселить отдалённые пределы страны людьми работящими, понимаешь — топор для русского мужика основа всего. И дом срубить и семью защитить. А ты мужику и лопату и лом и молоток с кувалдой готовишь в подарок. И даже чугунок со сковородой! По государственному мыслишь, Константин!
— Папа, так ведь крестьянская семья, или община, это основа государства. А если поселить их на Амуре, или в иных необжитых местах, они как маленькая Россия будут. Оттого и хочется снабдить тех, кто станет колонистами на новых землях, всем необходимым. А то, что надо мной смеются, Константином Кузнецовым называют, так и Пётр Великий труда не чурался и на шептунов внимания не обращал.
— Мудр ты, Костя, не по годам взросл и мудр. И самостоятелен! А Саша, увы, не таков — чрезмерно зависит от мнения других. Важно ему, видите ли, что о нём подумают, что скажут! Да если бы я обращал внимание на все анекдоты, все пасквили обо мне во французских и английских газетах! Спорить с августейшим родителем не стал, вежливо покивал и пошёл пересчитывать первую в жизни взятку. Да ещё какую — сто тысяч полновесных российских рублей (правда ассигнациями) вручили мне, «на обустройство заморских поселений России и прочие нужды флота», конезаводчики.
Фильм-комедия «Чокнутые» о строительстве первой в России Царскосельской железной дороги, там где в главных ролях снимались Караченцев, Ярмольник, Ольга Кабо, а императора Николая Павловича изобразил Боярский, он как будто на основе реальных событиях снят был.
Владельцы конезаводов серьёзно обеспокоились, что их бизнесу в недалёком будущем придут кранты, а поскольку я был высочайше утверждён шефом проекта железной дороги, связывающей две столицы, ко мне они и ломанулись. Выходили радостные, ведь Константин Николаевич заверил, что лет сто или более лошадка будет основой и скрепой российской государственности. Взять ту же крестьянскую семью, там лошадь не только тягловая сила, но и, наряду с коровой, производитель ценнейшего удобрения. А касаемо грузов, так железные дороги будут строиться в первую очередь для перевозки солдат, для защиты от супостатов отдалённых рубежей Российской империи. После прочтения великим князем получасовой лекции у географической карты России, «мафия конезаводчиков» успокоилась, и, (неожиданно и элегантно, Сечин, учись) вручила красивую корзинку заполненную свеженькими купюрами. Понятно — не станешь же царскому сыну на нужды флота затёртые бумажки подсовывать. Но корзинка! Да, брат Улюкаев, завидуй!
Мда, однако нравы тут — пацанёнку неполных одиннадцати лет вручена огромаднейшая по местным меркам взятка. Что ж, придётся отрабатывать. Сеанс успокоения «отечественных грузоперевозчиков» я провёл, а дальше сопру всё на Клейнмихеля, мол это он грузы по рельсам придумал перемещать, немчура проклятая, а я чисто за солдатиков ратую, чтоб не били ноги защитники Отечества переходами в полета вёрст. На меня сработал и вид первого состава, катавшего высший свет империи от Питера до Царского Села. Несерьезные, игрушечные и открытые вагончики не впечатлили основательных владельцев тысяч лошадей-тяжеловозов. А когда Константин Николаевич изрёк, что вместе с паровозами из Европы понаедут машинисты и прочие карбонарии, и хорошо бы одной дорогой между столицами дело и закончилось, в крайнем случае и кони могут по рельсам вагоны тягать не хуже чадящих паровозов, юный великий князь удостоился аплодисментов от конезаводчиков. Ну и подряды на строительство московско-питерской железки, во всём что касается задействования «лошадиных сил» будут отданы этим достойным людям. А как иначе?
Чёрт с ними, лет пятнадцать в запасе есть, глядишь, к тому времени за океаном буду, Калифорнию осваивать, а деньги сейчас нужны. Отцовские десять тысяч, выделенные «на кузницу», разлетелись мгновенно. И хотя первые поступления от «Лавки скобяных изделий Константина Кузнецова», (да бренд, так уж бренд, чего стесняться, а реклама — двигатель торговли), уже пошли, затрат пока было куда как больше.
Я сразу решил делать упор на качество, прочность и долговечность. Хозмагов сейчас нет, потому изделия, вилы там, лопата должны служить хозяину не одно десятилетие. Рынок огромный — вся страна. Главное отладить производство, поставить на поток, на неведомый пока здесь конвейер. На призыв к умельцам обращения с металлом — идти на работу к великому князю откликнулось немало мастеров. Работать на второго сына государя, которому отец всенепременно отпишет царство, ибо старший — шалопай и горький пьяница, считалось ого как круто.
Матушка вдруг вознамерилась заняться моим воспитанием, у всех дети как дети, а Константин шляется непонятно где, занят делами, не приличествующими ребёнку из хорошей семьи, ну и так далее. Спасибо отцу — отстоял мою свободу, здраво указав мамане, что у неё и так киндеров мал мала меньше и все пригляду требуют. А если Костик такой уродился, с первых лет в Петра Великого пошёл, так и пускай тешится своими придумками, может чего и измыслит на пользу Отечеству.
Нет, батя всё-таки глыбища и чего его так яростно охаивали и советские и российские историки? Вменяемый и умный мужик, тиран и самодур, конечно, так вы попробуйте без кнута обойтись. Это без пряника можно, а кнут в России первой половины века девятнадцатого первостепенной надобности предмет!
Китайцы всерьёз перепугались, когда поняли, что в Читу прибыл наследник престола Российской империи — думали начнётся полномасштабная война, заслали послов-разведчиков, тянули время. Страшило цинцсв и то, что Александр ничего на переговорах из их яств не отведал — точно к войне дело идёт! А это я вовремя «подложил язык» и якобы из умных книжек узнал тайну китайских отравителей и «медленных ядов». Отведал человек яд сегодня, а последствия наступят через год. И попросил отца, запретить Саше есть китайские подношения. Папаня запереживал, проконсультировался у лейб-медиков. Тс, щеголяя знанием латыни, подтвердили высокий уровень изготовителей ядов с востока.
Брату вдогонку полетел строгий наказ-инструкция по приёму пищи, продублированный всему окружению цесаревича. Намёк на коллективную ответственность был воспринят правильно, Александр Николаевич крошки китайской не съел, чем вверг переговорщиков в тихий ужас.
Вообще в Чите, на тот момент жалкой деревушке, предполагалось оставить оба гвардейских батальона, взяв на Сахалин лишь по роте, в качестве личного конвоя наследника. Казаков же, выбрав хорошие места для разбивки станиц, было решено сотнями десантировать по левому берегу Амура. А через год, когда Александр двинется в обратный путь, оставить на новых заставах-поселениях-станицах всех желающих переписаться в Амурское казачество, ну, или по жребию, тут уж как придётся…
Две роты сапёров, приставленных к «Восточной экспедиции» приказом императора, начали строить лодки, для перемещения по дальневосточным рекам. Тут выдвинулся Невельской, упросивший цесаревича пустить его на разведку. Брат не возражал и, заранее обговорив способы связи, в каких приметных местах на берегах искать донесения от моряков, отправил капитан-лейтенанта Невельского навстречу открытиям и приключениям. Китайцам было указано — если три передовых дощаника «вдруг» пропадут без вести, это послужит поводом для введения на земли восточного соседа крупных воинских сил, для истребления разбойничьих шаек. Китаёзы прониклись. А что им оставалось делать. С братом на Дальний Восток ушёл цвет российской воинской аристократии. Самое лучшее оружие, кони как на подбор. К тому же император, опасаясь гвардейских пьянок обязал «александровцев» всё время похода «учиться военному делу настоящим образом». Утрирую, конечно, но учителя по конной выездке и фехтованию с братом поехали те, что надо. И вот представьте картину — чтоб дойти до шатра цесаревича, послы проходили мимо множества пар офицеров, увлечёно рубящихся на саблях и шпагах. Здоровые, разгорячённые, жаждущие большой драки, чёрту рога готовы свернуть и на узкоглазых «соседей» смотрят с вызовом, с нехорошим прищуром. И цинцы «потекли». Ну а как иначе объяснить предложение «разграничения по Амуру»? Брат выдал в ответ заготовленную реплику, — пограничные споры решать не уполномочен, прибыл исключительно для восстановления справедливости, для защиты подданных Российской империи на Дальнем Востоке. Потому всех разбойников с оружием и без, попавшихся на пути, его солдаты безжалостно уничтожат. Если же границы между державами очерчены нечётко, русская сторона исходит из простого принципа — где находится наследник российского престола, там и есть Россия матушка, и действуют исключительно российские законы.
Оживились англичане, которые восприняли «Особую восточную экспедицию» как попытку завоевания северных китайских провинций. В принципе, так оно и было, разве что существовала вероятность и немалая, обойтись без большой драки, просто-напросто выдавить азиатов с Приморья, Уссурийского края и подальше от Амура. Его императорское величество, что бы о нём не говорили недоброжелатели, блистательно провёл переговоры с «просвещенными мореплавателями», заявив, что Россия считает своим всё Приморье, вплоть до границы с Кореей, но понимает желание островитян утвердиться в Поднебесной и настроена к сему весьма благожелательно. Ну, так — сколько раз «проигрывались» все варианты российской дальневосточной экспансии с адмиралом Литке, который засим шёл к родителю с докладом. Два или три «разбора полётов» прошли с участием государя, которому весьма понравился мой замысел — втянуть англичанишек поглубже в китайские проблемы. У нас с цинцами есть общая граница, к тому же их северные окраины весьма слабо заселены. А вот бритты с юга пускай попробуют отворить дверь в Поднебесную, — пообломают зубы! Ладно, я то знал, что не пообломают, напротив, поставят азиатов в неудобную и неприличную позу. Но батя с Литке про это не знали! Как и сами англичане, о своей грядущей и убедительной победе. Похоже, только подданные китайского императора понимали, чего стоят их полчища в реальном бою и важно раздувая щёки, старались не нарываться. Во всяком случае, из Сашиных посланий я составил такое мнение…
Знали бы вы, как чертовски хочется попрогрессорствовать, дать вольную паре десятков тысяч крестьян и повести их в светлое амурское будущее. Вот только по дороге перемрёт две трети. Это не нажратыс от пуза спутники брата Саши, на племенных жеребцах рванувшие на увеселительную прогулку за наследником.
Да и накладно, ой как накладно переселение людей в первой половине века девятнадцатого. Тут даже благодатные земли так называемых «губерний Новороссии» осваиваются со скрипом, а кто ж по доброй воле в Сибирь и дальше пойдёт? Каторжане и те откажутся.
Конечно, можно поставить себе в заслугу «Особую восточную экспедицию» возглавляемую цесаревичем. Но, если посчитать, сколько денег из «чрезвычайных сумм» затрачено на Сашин «променад», по каким направлениям и статьям «недодано», то начинаешь где-то понимать скупердяя Нессельроде.
К чёрту самокопание! Есть и позитив — на полтора десятка лет раньше началось освоение Амура. Думаю, что Невельской и в этой реальности станет отцом основателем Николаевска на Амуре. Разве что поселение поименуется как Александровск на Амуре, но это уже детали.
Пока же буду неспешно развивать свой «железоделательный завод», тем более предложили инициативные «сотрудники» заготавливать ещё и черенки, чтоб сразу, значит и вилы и лопаты были готовы к работе, и топорища к топорам заранее ладить. И процесс пошёл! Продажи выросли и весьма. Оказывается, в Петербурге много денежных людей, в том числе и подрядчиков, закупающихся мелкооптовыми партиями, которым ну никак не хочется возиться, доводя до ума топоры да лопаты — время дорого. И два почтенных ветерана были срочно отряжены на «столярку». Да, и о погоде, пардон, о литературе — Михаил Лермонтов после почти годичной отсидки в Петропавловской крепости предстал пред грозным императором, был прежестоко раскритикован, разжалован и отправлен на Кавказ. Рядовым. Не хочет история меняться, ой не хочет…
Второго июня 1841 года император «выдернул» меня с бросившей якорь в Кронштадте флагманской «Авроры» в Санкт-Петербург. Пришло время принять участие в подготовке торжественной встречи наследника престола, собирателя земель русских, дальневосточных. Чертовски не хотелось облачаться в парадную форму и вливаться в ряды ликующих, но, кто же если не я, встретит старшего брата у столичной заставы и сопроводит цесаревича к родителям и невесте?
Да, невеста уже здесь, в Питере, обращена в православие и наречена Марией Александровной. Насколько я помню в МОЕЙ реальности Сашка с ней познакомился путешествуя по Европе, а тут жених отбыл в Азию, но наши замечательные папа и мама (больше папа) решили за отсутствующего Александра, — именно эту девочку сделать в будущем русской императрицей. Ну не хочет история меняться! Брат, морально терзаемый смертью Пушкина, получив портрет тринадцатилетней девчонки с родительскими пожеланиями, мгновенно «влюбился», написал принцессе невероятно проникновенное письмо, получил ответное признание, затем покаялся в своих любовных похождениях, правда сей пассаж, усилиями сотрудников графа Бенкендорфа, не дошёл до адресата…
И вот теперь заочно пылко влюбленные, должны встретиться и бракосочетаться. Невеста подросла, жених возмужал, самое время. Батя, учитывая возможные взбрыки непредсказуемого старшего сына, решил подстраховаться и несмотря на стенания маменьки о неприличной спешке при подготовке брачной церемонии, что называется, «гнал процесс». Приедет наследник в начале июня, а в начале августа — свадьба, веселье и прочие радости жизни. Придворная тусовка невероятно оживилась и шила платья, мундиры, и прочие лапсердаки. Меня сия суматоха по счастью не коснулась — за отличие в учёбе и радение на службе флотской, недавно «выслужил» чин капитана первого ранга, «парадка» ненадёванная висит в шкафу. В ней и буду щеголять на радость морякам. Увы, но присутствовать на балах, обедах и прочих протокольно-развлекательных церемониях придётся. Об этом меня помимо родителей, вечно ворчащих на строптивого и нелюдимого Костика, упрашивал в письмах брат и его милая невеста при встречах. Да, с Вильгельминой Августой Софьей Марией мы подружились, я непринуждённо, по родственному звал её Мари, рассказывал об особенностях национального придворного подхалимажа, и по мере сил и возможностей, ограждал от сплетен и подколок сановной камарильи. Девчонке, всего-то на три года старше меня нынешнего, было не по себе от льстивых и мерзких рож маменькиных фрейлин и прочей аристократической сволочи, имевшей виды на братца Сашу. А тут ишь, прилетела, муха Гессенская…
Ну да ладно. С такими заступниками как государь император и великий князь Константин, ничего страшного с Сашиной невестой не случится.
Наверное, половина фельдъегерской службы Российской империи занималась доставкой депеш от императора к цесаревичу и обратно. Попутно, Александр получал письма от наречённой, активно ей отвечал. Судя по довольной физиономии родителя, стопудово цензурящего переписку, у молодых все шло замечательно. Вот и славно, на меня внимания меньше будут обращать. А то достала матушка, не по нраву ей, видите ли, раннее взросление сына и наклонности торгашеские. «Лавка скобяных изделий Константина Кузнецова» оказалась невероятно доходным предприятием, после того как стала практически монополистом в поставке скобяных и прочих кованых изделий в столичные «хозмаги». Конкуренты неожиданно «слились» после эпической «разборки» с купцом второй гильдии Семенякиным, имевшим неосторожность громогласно раскритиковать изделия «царской мануфактуры». Мол, зачем платить больше, вот у него, у Семенякина и дешевше и качеством кабы даже не лучше.
Врал, скотина, мы то изначально на долговечность лопат, кос и вил нацеливались, потому и цена была повыше. Топоры, после двухгодичных экспериментов, вообще получались вечные и неубивасмые. А эта сволочь мало того, что демпинговала, так еще и хаяла нашу продукцию. Пришлось принимать меры.
В лавку к купчику зашёл в сопровождении двух верзил из подшефного лейб-гвардии Финляндского. Вместо ружей держали солдатики один лопату, второй — топор.
— Кто тут государственный преступник Андрейка Семенякин?
— А, это, вашество, как это, господи, высочество, — конкурент то ли знал Костю, то ли догадался…
— Ты, мерзавец, хаял принародно царскую фамилию, говорил, что император и дети его, ничего хорошего не могут произвесть и не должны потому Россией править?
Впечатлительный торговец грохнулся в глубокий обморок, а после молол чушь и ересь, временно повредившись умом. Пришлось обратиться к забившемуся в угол приказчику, судя по физиономии — родственнику купца, возможно сыну-племяннику.
— Эй, как тебя, передашь хозяину лопату. Одной хватит на всех чад и домочадцев, чтоб в Сибирь бежать и там землянку отрыть. А вот топор, дом поставить, да язык срезать, чтоб не болтал лишнего. Так и скажи — мой подарок, на всю его жизнь гнусную хватит лопаты с топором, внуки-правнуки нахваливать будут великокняжеский инструмент. И чтоб духу вашего в столице в три дня не было. В Енисейск езжайте, Сибирь подымайте, живите честно. Там не трону!
Уже на следующий день на «Завод железных изделий Константина Кузнецова» толпой повалили заказчики. Немалые складские запасы были сметены за неделю, если начинать постройку магистрали Петербург-Москва сейчас, то шанцевым инструментом стройку обеспечит кто-то иной. Но, благо год в запасе есть, начнутся работы в 1842 году, к весне поднакопим «железок». Расширять производство, так расширять!
Удивительно, но грозный родитель никак на использование «административного ресурса» в борьбе с конкурентами не отреагировал, обошлось беседой с Александром Христофоровичем Бенкендорфом. Граф мягко пожурил Костика — купец Семенякин и в самом деле рванул в Сибирь, на ПМЖ в Енисейск, а ведь мог и помереть от ужаса. И что бы тогда о царских детках говорили, какие гадости писали в европейских газетах? Один сын понудил к самоубийству поэта Пушкина, второй — негоцианта заживо в землю закопал?
Покаялся, куда деваться, почтительно попросил графа и начальника политической полиции и впредь указывать на ошибки, не щадя юношеского самолюбия. Расстались с Христофорычем довольные друг дружкой.
Три с половиной года странствий цесаревича вылились в прочное и окончательное утверждение России на левом берегу Амура. В 1839 году, по моей «подводке», на Амур ушли дополнительно три с половиной тысячи молодых донцов и кубанцев, переписавшихся в Амурское казачье войско. Царь-батюшка покряхтел, утверждая смету переселения, но подмахнул документ. Казак ведь и должен охранять границы империи, а что на Дону делать такому количеству бойцов? Получив от царских щедрот по второму коню (а кое у кого это был и третий-четвёртый) казачья молодёжь, тронулась на восток. Многие предварительно оженились, жёны и родственники уходили следом за сотнями, донские и кубанские станицы скидывались, помогая переселенцам чем можно. Столичное общество также внесло немалую лепту, устраивая благотворительные вечера и лотереи.
В общем, за этих переселенцев можно не волноваться, — не голытьба какая от голода бежит, снаряжены основательно в дорогу, а на Амуре уже валят лес, строят жильё сотни, ушедшие с цесаревичем в 1837 году. Разведанные места под станицы оказались весьма и весьма привлекательными с точки зрения жизни вольных казаков. Тут и рыба в реке и птицы, зверя — бей не хочу Леса, луга-раздолье! Это гонцы-агитаторы, казаки уже в годах, спешно вернувшиеся с Амура, рассказывали как оно там, в краях дальних.
Как себя не похвалить? Ведь по моей подсказке, Саша распорядился, дабы станицы учреждались не по начальственной указке, а где казаки сами выберут удобное место. Я же в письмах к брату горячо обосновывал такой «штатский» подход тем, что правый берег Амура у китайцев мне забирать придётся, как будущему главе Тихоокеанского наместничества. А в стратегически важных, но не удобных для жизни точках проще потом, чуть позже устроить заставы, нежели чем селить людей в плохой или там нездоровой местности. Мало ли — болота, лихорадка… Интересно, что именная станица — Константиновская, встала аккурат где в нашей реальности находился славный город Хабаровск. Невельской и здесь основал Николаевск на Амуре в том же месте, но на двенадцать лет ранее. А вот крепость в Александровском заливе (Анива у нас) была предсказуемо поименована как Алсксандровск-Сахалинский (Корсаков, уж прости). Флот, кстати весьма существенно помог, — от Амурского лимана до юга Сахалина уставшие путешественники прошли на встречавших их военных транспортах. Всего брат довёл до Александровска-Сахалинского полторы тысячи штыков (сабли, то есть казаки, остались почти все на Амуре).
Крепость на Сахалине и разведка острова офицерами, кое-что понимающими в геодезии, прочно утвердили Российскую империю на Тихом океане. Так писали петербургские газеты, подробно освещая, по большей части придумывая разные подвиги, свершённые как самим цесаревичем, так и его доблестными спутниками. Письма «покорителей Востока» зачитывались в салонах, некоторые, особо художественные публиковались в газетах. Молодёжь заболела романтикой дальних странствий.
И прекрасно, меньше вредоносных книжек прочтут, а на окраинах державы, трудами тяжкими во славу Отечества повыбьют дурь из голов буйных. Примерно так я ответил в январе 1841 года папеньке, в который раз порадовав родителя основательностью суждений. А разговор затеял император не простой, не знал даже грозный самодержец как начать. Хвала Бенкендорфу, мудрый Александр Христофорович решил на всякий случай «подготовить почву» и поинтересовался — не обидится ли великий князь Константин, что вернувшийся цесаревич Александр возглавит строительство железной дороги связывающей две столицы.
И батя и главжандарм почему то считали, что «железка» для меня любимая игрушка и оттёртый в сторону Сашкой, могу затаить злобу на старшего брата. Да, пожалуй я действительно увлёкся, даже флотские дела подзабросил. С казаками конвоя гонял на шустрой но смирной кобыле Ласточке по будущей трассе, обсуждал с инженерами как максимально спрямить путь, доказывал, что «привязать» к магистрали Великий Новгород нецелесообразно. Нельзя на тридцать вёрст увеличивать протяженность пути. Именно на этой, самой главной дороге империи — никак нельзя! Кстати, раз уж про Новгород речь зашла — обратились нижегородские купцы, солидные люди, не нищеброды какие, за свой счёт обязались протянуть рельсы от Москвы в город на Волге, страстно желают пузатые и степенные миллионщики присоединиться к зарождающейся сети железнодорожной! Но хоть и строим «чугунку» интересы взяткодателей-конезаводчиков, защищать приходится, а как же. Так, дабы сбить цену на паровозы, заявил, что на первое время, пока не станем строить машины в России, вполне обойдёмся подвижным конным составом. Уж на главной то магистрали, сможем себе такое позволить, вместо закупки «золотых» паровозов. Сказанул просто так, «на публику», но, как ни странно, цену на локомотивы удалось существенно снизить, а широко обсуждаемый производственный вопрос, благодаря болтливости чиновников быстро дошёл до «лошадиной мафии». К тому же именно им доставалась денежка, собранная на благотворительных вечерах в помощь «Восточной экспедиции цесаревича Александра». Я, состоя в переписке с братом, внаглую, от его имени решал, куда направить средства, постоянно пополнявшие «кубышку». Выступить против узурпации финансовых потоков великим князем никто не дерзнул. Тем более и никакого разбазаривания средств не было — всем известные уважаемые ремонтёры покупали лошадей там, где я указывал, но торговались то они по настоящему, сражались за каждый общественный рубль. Изработавшихся коников барышники отдавали почти задаром, но мои спецы заверяли — подкормятся одры у новых хозяев, отдохнут и послужат ещё годика два-три и дольше. А там и жеребята подоспеют. Вот так великий князь Константин Николаевич даже коррупцию сумел поставить на пользу обществу. И две с половиной сотни семей крестьян и разночинцев, решивших переселиться на Амур и на Сахалин, не хуже казаков были обеспечены как лошадьми так и телегами-одеждой-провиантом и набором инструментов (пил, кос, топоров, лопат, вил) подаренных от имени «Константина Кузнецова». Такой маркетинговый ход порождал очередные легенды о светлом разуме и добром сердце молодого царевича и полностью выметал с полок уже пяти моих лавок все «железяки». Сначала модно было закупаться у царского сына, а потом поняли питерцы и окрестные жители — качество то отменное! Да, деньги водились, — заказал в Европе два пресса, с поставщиками железа общался лично, поддерживал так сказать, отечественную металлургию.
Но, возвращаясь к разговору с Николаем Павловичем. Батя, воздав должное энергии и распорядительности второго сына, бухнул прямо в лоб.
— Константин, возвращается твой брат, возвращается со славной победой, укрепив восточные рубежи России. Александру предстоит женитьба. Надеюсь, он остепенится и из шалопая превратится в солидного государственного мужа, будущего государя. Я хочу поручить ему надзирать за строительством железной дороги до Москвы. А ты будешь его правой рукой, поможешь с установкой телеграфа меж столицами. А свою дорогу, до океана начнёшь после, набравшись опыта и понабив шишек на московской.
— Вы правы, отец. Первую большую дорогу должен строить наследник. Но из Москвы! Сделайте Сашу наместником в старой столице, он переедет, создаст свой, молодой двор. Мари очень непросто здесь, во дворце она ходит как среди ядовитых змей. А в Москву Саша заберёт верных друзей, соратников по Восточному походу. Там Мария Александровна будет спокойна, а это важно для женщины вышедшей замуж и предназначенной к рождению детей. Мы же с вами, батюшка, будем класть рельсы дороги из Петербурга.
— Костя, ты тоже отметил злонравие придворных дур, их нетерпимость, недоброжелательство к невесте наследника российского престола? — Голос императора ничего хорошего этим дурам не предвещал.
— К тому же, ваше величество, — я зашелестел заранее приготовленной картой, — смотрите, Москва в силу географического положения явится центром железнодорожной «паутины», из старой столицы во все стороны пойдут тысячевёрстные «нити» рельсовых путей. На Архангельск, на Казань и далее на восток, на юг, на юго-запад! Брату предстоит огромная работа, которую лучше исполнять из Москвы. Да и его семье будет спокойнее там. Поверьте, ваше величество.
— Костя, Костя, — отец расчувствовался, — сколько тебя помню, ты всегда был серьёзным и молчаливым ребёнком. С тобой и мама и кормилицы не знали горя…
— Ах, папа, кажется, что я помню себя с самого-самого детства. Тогда бунтовали поляки, люди мерли от холеры. Ты приходил усталый, печальный, садился у моей кроватки и молчал. Смотрел на меня и молчал. Такхотелось стать поскорее взрослым и помогать тебе…
— Костя, сын, — Николай Павлович быстро «разорвал дистанцию» и обнял. Крепко-прекрепко. Должно быть, старается незаметно согнать слезу, негоже чтобы императора видели плачущим. Кажется, и этот раунд останется за мегасообразительным великим князем — мысль о переводе цесаревича на «самостоятельную работу» я отцу подбросил, значит есть шанс курсировать до совершеннолетия между «старым» и «молодым» дворами. У брата хоть нудной зубрёжкой французского никто доставать не будет. Вот никак не даётся мне галльская мова. С английским, немецким — всё нормально, а французский почему-то не идёт, даже «сдвоенная матрица» не помогает. Кстати, физическое состояние почти что четырнадцатилетнего Константина Романова ого какое. Рост примерно 170–172 «наших» сантиметров, а не здешних вершков-аршинов, подтягиваюсь легко раз 30–35. Наездником стал весьма сильным, могу и на своенравных горячих жеребцах гарцевать, но неохота по дурости свалиться и покалечиться, смирной и выносливой Ласточки вполне хватает. Тем более я по воинской специальности моряк, не кавалерист, так что пусть понимающе лыбятся за спиной бравые кавалергарды, плевать. А вот по словам учителей фехтования, у Костика — невероятная реакция, и если бы великий князь захотел, занимался чуть более прилежно, быть ему непревзойдённым бойцом.
Нет уж, нафиг надо. В д'Артаньяна играть — только время зря терять, да и кто в здравом уме вызовет сына императора на дуэль? И в атаку в первых рядах не ходить, в рукопашке не схватываться с неприятелем. Ну, очень надеюсь, что не придётся. Лучше слыть учёным, покровителем наук. Например, вовсю кипит работа над усовершенствованием телеграфа, принимаю деятельное участие как «шеф проекта», хотя и не было с моей стороны ни малейшего прогрессорства. В России на сей момент собралась «могучая кучка» учёных, они и творят.
Перебравшийся в Россию из Пруссии по личному приглашению императора Борис Семёнович (в русском изложении) Якоби активно (и успешно) занимался созданием электродвигателя и заодно, в паре с Павлом Львовичем Шиллингом вносил всё новые изменения в конструкцию телеграфного аппарата. Я предложил, разбивку сигналов на точки-тире, был благодушно выслушан мэтрами и больше им не надоедал. Хватает того, что их опыты оплачивает флот, а я, всё ж таки — генерал-адмирал! Правда в мундире каперанга. Чёрт, мундир парадный надо напяливать, а что делать? Торжественная встреча наследника престола — дело нешуточное. Политически важное.
Тем более прибывает Сашка с воюющего востока, там как раз англичане доколачивают южные китайские армии в первой опиумной войнушке. Европа считает, что два хищника — Российская и Британская империи с севера и юга рвут на куски безжалостно великую древнюю цивилизацию.
Ну, это они от зависти. Никто «в европах» азиатов за людей не считает, просто обидно достопочтенным бюргерам — такие богатства мимо пролетают. Ой как негативно «цивилизованные» страны приняли «захват» Россией Сахалина. Да, именно так — ЗАХВАТ! Суки! А англичанишкам даже слова, полслова в осуждение не сказали, не напечатали. Хотя просвещённые мореплаватели и вырезают несчастных, потерявших способность к сопротивлению китайцев многими тысячами. По Амуру же размежевание прошло гладко, за немногими исключениями. Именно так — размежевание. Александр твёрдо заявил — не имеет полномочий заключать договора и нарезать границы между двумя империями. Но от разбойников маньчжурской наружности подданных русского императора защитит. И если для уничтожения хунхузов потребуется, пройти за линию размежевания на три-пять, да хоть на сотню вёрст — русские солдаты плевать хотели на какие-то там столбы с непонятными иероглифами. Китайцы, чувствительно получая от англичан, высаживающих небольшие десанты с моря, наверное в кошмарных снах представляли, что будет, если ещё и русские навалятся, подтянув подкрепления по суше. В общем китайские воинские контингенты спешно убирались подальше от Амура, на котором безраздельно царил капитан второго ранга Невельской. Скажете, быстрая карьера? Так заслужил Геннадий Иванович! Воистину заслужил!
Всё-таки спасибо братьям «перебросчикам». Благодаря им с какими интересными людьми вторая жизнь свела! Невельской, Литке, даже сам Иван Фёдорович Крузенштерн, ещё не пароход, но уже давно легенда, учит уму-разуму великого князя Константина. Крузенштерн, как и Литке весьма заинтересовался прожектами по проводке кораблей Северным морским путём, пусть даже и в два года, с зимовкой в устье Енисея. Правда, предложение юного генерал-адмирала, немного «урезать» расходы на Балтийские эскадры, за счёт чего увеличить финансирование экспедиций северных, заслуженные адмиралы раскритиковали. Балтика — ключ к столице! Как ни старался, ни доказывал, что вскоре флот из парусного станет паровым, и потому нет смысла закладывать дорогущие линейные корабли под «парусной тягой», ладно там фрегаты для дальних океанских походов, они действительно нужны. Но на Балтике мы и малыми силами отобьёмся. Фортами Кронштадта, пароходами не зависящими от погоды и ветра, да минами, которые тот же умница Якоби для флота изобретает и совершенствует. Всё новые и новые конструкции предлагает.
Переубедить стариков-адмиралов не вышло, что не расстроило, терпимо, не смертельно. Ждём, растём. Если раньше зачитывался литературой как подготовить флот к Русско-Японской войне, то теперь в ранге генерал-адмирала держу в уме войну Крымскую, которую очень и очень надо постараться предотвратить. Ну не нужна она России, не нужна. Доказать отцу, что братья-славяне и чёрная неблагодарность — слова синонимы, не получится. Пока не получится. Посмотрим как там у Сашки дела пойдут. Реальность то я своими действиями изрядно «встряхнул». И у брата с его женой в этой реальности дети точно будут другими. Хоть немного да будут отличаться от живших в моей прежней реальности миротворца Александра Третьего, генерал-адмирала Алексея, Павла, Николая, Владимира, Сергея…
Верную Ласточку пришлось оставить на конюшне, — негоже встречать цесаревича на кобыле. Вскочил, стремени не задев, на Зевса, здоровенного и злющего жеребца. Вперёд! Смотрите, гвардионусы, как моряки Российского флота могут! За мной рванул конвой.
С отрядом брата встретились в полуверсте от заставы.
— Костя! Вырос то как!
— А ты Саша всё-таки сбрил бороду? А ведь в письмах заверял, что так и будешь ходить, впечатлённый сибирскими староверами.
— Как я могу предстать перед невестой в таком виде? Шутил! Шутил я, брат! Дай обниму, генерал ты мой адмиралище!!!
Свита и моя и цесаревича приотстала, давая возможность братьям спокойно поговорить.
— Как тебе моя Мария? Рассказывай, молчун. Слова из тебя не вытянешь!
— Прекрасная девушка, рад за тебя, брат. Только вот придворная сволочь позволяет себе косые взгляды. Замечания колкие и тому подобные гадости. Ну, ты ж ходок по фрейлинам, сам понимаешь…
— Понятно, ничего не изменилось за три года. Значит, это ты отцу подсказал про переезд в Москву.
— Я хочу к вам сбежать, подальше от маменькиных нотаций.
— Погоди, но у тебя же там дела, целый завод! Неужели бросишь?
— Перевезу в Москву. Как построишь железную дорогу, по ней и перевезу!
— А флот, или Балтику тоже подтянешь к первопрестольной?
— Да, с морем не получится, но в гости ездить буду. Не прогоните?
— Костя, — брат даже задохнулся от возмущения, — да как ты можешь такое говорить! Даже в шутку! После всего, что ты для нас сделал!
Мда, примерно такой реакции я и ожидал. После того что я сделал. Да Роберта Рождественского я обворовал. Цинично рассудив, что в этой реальности вряд ли он родится, слишком много точек расхождения появилось с нашим миром. Если смотреть по Пушкину и по Амуру, даже по Лермонтову. Михаил Юрьевич после разжалования и отправки на Кавказ, литературным творчеством не занимался и сгинул в одной из первых стычек с горцами в 1838 году. Представьте, если бы в нашей реальности после стиха «На смерть поэта» Лермонтов ничего не написал? Представили? Вот, а у нас тут так…
Поэтому надо добавить романтики и лирики в век жестокий девятнадцатый, а заодно и поддержать реноме чудо-ребёнка, а то многие записали юного Костю Романова в торгаши и счетоводы.
То, что ЗДЕСЬ я рисовал на порядок лучше, чем в родном теле и в своём мире 20–21 века уже упоминал, но и музыкальные способности «прорезались». — Костик недурно играл на рояле и голос был великолепный. И вот, в феврале 1841 года, просмотрев письма брата и отобрав одно, где он описывал дальневосточную природу с Амуром-батюшкой, огромными звёздами, величавыми елями и бескрайними просторами, я подвинул к себе стопку листов и начал «изображать черновики». Дня три я «марал бумагу», строго приказав не убирать со стола ни одного листочка, а затем ломанулся к Жуковскому.
— Василий Андреевич! Вот!
— Что тут, Константин? Стихи?
— Нет, то есть да. То есть не совсем стихи, — песня.
— Вот как, любопытно. Позвольте, — мэтр забрал исчёрканные листки.
— Это прежняя версия, вот последняя.
— Костя, ты хоть понимаешь что натворил, — старика едва не хватил удар, Жуковский с благоговейным ужасом смотрел на меня. Ай да Роберт, ай да молодец!
Всегда бесило в альтернативках «перепевание» очередным попаданцем советских шлягеров и огромные, на главу и более перечисления сумм гонораров и прочих благ, за уворованные тексты и мелодии, а тут сам…
Ну, оправдание то всегда найдётся — денег за скоммунизженный текст Рождественского не получу. А слава и признание, если таковые будут, нужны для укрепления авторитета меня-попаданца и «более лучшего» изменения действительной реальности. Говорю ж, оправдание отыщется даже самым неблаговидным поступкам.
Жуковский потащил Костика к маменьке, учинив грандиозный переполох. Я, отобрав у поэта черновики, уселся за небольшое пиано. Матушка, сёстры-братья и прочий «обслуживающий персонал» привлечённые криками впавшего в поэтическое безумие Василь Андреича ждали исполнения романс а…
— Мне писал Саша о природе тех мест, где сейчас находится. Безбрежный океан звёзд, отражающихся в великой реке Амур, величавые ели по берегам, переписка брата и Мари, их любовь, вспыхнувшая как факел в ночи за тысячи вёрст (господи, какую хрень я несу, но надо, Штирлиц, надо) — вот что послужило к написанию сего произведения. Не судите строго.
И я грянул. Разумеется, предварительно потренировался у себя в комнатах, но всё равно сомневаюсь, что вытяну на уровень Лещенко или Кобзона. Да и на два голоса петь надо, по идее. Ну, нет тут Анны Герман, что уж поделать…
Кто порвал зал? Я порвал зал! Матушка и сёстры рыдают, кто-то бежит за Мари, которая в храме набирается православной благодати. За отцом скорохода погнали…
Реакцию «общественности» века девятнадцатого, неискушённой и незакалённой интернет-срачем и пропагандой нетрудно представить. Особенно когда выяснилось, что романс воспевает любовь цесаревича Александра, находящегося в далёком далеке, к его милой Мари. Кстати, придворная шелупонь девчонку после сего возненавидела ещё больше. А к Костику начали клинья бить мамзели и мадамы с вполне определёнными намерениями. Ладно бы певички были, понятно и объяснимо. А то цвет аристократии жаждет стать героинями следующего хита поэта Константина Романова, любимого ученика самого Пушкина Александр Сергеича. Вот же хитропопые особы, так и норовят разменять п… на шлягер.
Свобода нравов, царящая во дворце, ранее меня никоим образом не касалась. Танцы-шманцы я игнорил, высиживал с книгами и географическими картами, или сопровождал императора. Сашка вон блистал и завораживал слабый женский пол. Но теперь, чую не отбиться. Блин, хоть бы гадость какую не подцепить. Интересно, какие тут контрацептивы-то?
Так что последние полгода протекали весело и нескучно, сбежал от великосветских шлюх на корабли балтийского флота, вмёрзшие в лёд. Государь-император мои опасения подхватить дурную болезнь от поклонниц разделял и, насколько я понял, озаботился вместе с лейб-медиками, проблемами взрослеющего Константина. Интересно, кого мне подложат? Пора уже, ох, пора…
Ну а брат, явно рад меня видеть, считает себя в долгу неоплатном перед Костей стихотворцем. Ладно, пускай считает…
Я знал, что Александр с воодушевлением принял предложение о службе московским наместником. Отец считал, что старший сын вырос и стремится к самостоятельной жизни, но я то понимал — Сашка попросту не хочет сталкиваться с бывшими пассиями, будучи семейным человеком. Занимательная история о гвардейцах из Измайловского и Семёновского полков, вытянувших жребий послужить на Сахалине и в гарнизоне Николаевска на Амуре, и люто завидовавших возвращающимся в Петербург товарищам осталась недосказанной.
Навстречу нам на белом коне выехал сам государь император всероссийский, Николай Павлович, любимый папенька. Не удержался, старик. Хотя, какой старик- сорок пять годочков только стукнет. Здоровущий мужик в расцвете сил.
Сашка пришпорил коня, я намеренно приотстал. Надо тет-а-тет пообщаться двум первым лицам империи…
— Здравствуй, здравствуй славный и сердцу любезный город Ачинск, земли чулымской столица! Принимай гостей! — Константин Романов, великий князь, надежа и опора отца и старшего брата, знаменитый поэт, автор невероятных по красоте песен, инженер, книгочей и великий умник (и всё это в шестнадцать лет!) ловко соскочил с норовистого жеребца и троекратно облобызал «торжественный комитет по встрече».
Константин был абсолютно трезв, но невероятно весел и словоохотлив. Лучшие люди города на реке Чулым, наслышанные о свирепости характера второго царского сына (в сравнении с которым строгий и жестокий император считался добрейшей души человеком) направляющегося с подшефным лейб-гвардии Финляндским полком на Амур и по пути прежестоко ревизовавшего работу чиновников, немного расслабились. Значит верно, что к жителям Сибири великий князь благоволит. Сибирские тракты и сибирские ямщики ещё тот народ! Новости о выволочках, учиняемых Константином губернаторам и городским головам, передавались эстафетами от Екатеринбурга до Иркутска с рекордной скоростью.
Генерал-адмирал Российского флота то ли повздорил с царственным родителем, то ли был отправлен в «воспитательное путешествие» по достижении шестнадцатилетнего возраста, но до Сахалина и русской Америки решил добираться сперва посуху, а лишь потом по морю. Тяжело гружёные фрегаты ушли на восток из Кронштадта без великого князя, и готовились принять его на борт уже в тихоокеанских водах. Константин же, повторяя маршрут, проложенный старшим братом, двинул до Амура по сухопутью, грозя «закошмарить», надо же словечко такое придумать, всю воровскую купеческо-чиновную сволочь и в кандалах гнать до Николаевска на Амуре и далее на кораблях, до калифорнийского Форт-Росса, находящегося в совсем уж запредельном неведомо далёком американском далеке.
Служивый народ трепетал, спешно сдувал пыль с сочинений тогда ещё малолетнего Кости «О надлежащем устройстве дорог в Российской империи», писаных им для старшего брата, цесаревича Александра, вчитывался в рекомендации юного инженера-дорожника и тихо грустил. Ничего толкового предпринять было невозможно, да и холода, Сибирь всё-таки, тут хоть зашвыряйся — ухабы и колдобины не сведёшь. Одна надежда на снежок и великолепные зимники. Ачинская городская «головка» по правде говоря, лишь на божий промысел и уповала…
Впрочем, из Томска пришли совершенно фантастические вести. Великий князь, аки Мамай свирепствующий на пути от Волги и до Урала, заставляющий заводчиков есть баланду из рабочих котлов, прямо таки за шкирку хватающий и в котёл с варевом, аки кутят тычущий почтенных купцов и даже проштрафившихся чиновников из дворян, неожиданно сменил гнев на милость…
Расцеловав томского губернатора, уже приготовившегося к разносу, Константин велел открыть шампанского. С небольшой заминкой, стоившей десятка лет жизни губернатору, но каприз высочества был исполнен.
— За вас, дорогие сибиряки! Томичи, за вас! Ваше здоровье, Ваше превосходительство!
Константин Романов залпом осушил бокал, театрально-показательно разбил хрустальный сосуд, обнял и ещё раз расцеловал ошалевшего губернатора, почтенного Степана Петровича Татаринова, которому ранее было строго указано собрать «лучшее общество» и встречать великого князя в Томске, не устраивая более никаких торжественных приёмов. «Всё в Томске! Всем значимым людям быть всенепременно!» — именно так заканчивалась депеша Константина, отправленная ещё из Екатеринбурга. Томское общество невероятно взволновалось. Похоже, грозный ревизор решил всех собрать в одном месте и разом прихлопнуть. Тем более грешков имелось ох как немало. И у чиновничества и у купечества.
Как умаслить великого князя вопрос не стоял. Всей России известно было заветное желание Константина Николаевича, ещё младенчиком малым высказанное, — построить дорогу от Санкт-Петербурга до Тихого океана. Вот и собрали лучшие люди губернии невероятный «взнос на дорогу» в полмиллиона рублей. Где ассигнациями, а где и золотым песком. Всё повыгребли, все сусеки подмели, но собрали. Спешно был составлен проект дороги от Томска до Красноярска, соответствующий всем требованиям «дорожного трактата» малолетнего на тот момент Костика.
Вот вам проект ваше высочество, а вот и денежка на его осуществление. Лопаты там закупить с вашего заводика, кирки да ломы…
Взятка была задумана красиво — не подкопаться. А куда там царский сын денежку потратит — его дела. Лишь бы нас не сжевал сырыми и без соли…
Известие доверенного человека из ведомства Бенкендорфа о великом томском смятении и хлопотах по улучшению путей сообщения в губернии, меня развеселили. Гнобить земляков-сибиряков вовсе не собирался, наоборот! Тем более жителей славного Томска, где в жизни иной познал я первую любовь. Да. Было дело, шесть лет прожил в глухомани Томской области, недалече от шлюзов Обь-Енисейского канала, ещё во времена СССР, остальные все годочки — в Красноярске и Красноярском крае. И после Омска на меня накатывало. Казалось, что ещё немного и перенесусь обратно в свою реальность в век двадцать первый. Отпустило вскоре, но въехав в Томск испытал такую эйфорию!
— Ваше превосходительство! Так чего мы на улице то стоим, ведите! Приготовили поди зал для торжественного собрания, а?
— Так точно, ваше высочество, приготовили, — растерянно забормотал ошарашенный приветливостью и лаской высокого гостя Татаринов.
— Давайте без чинов, Степан Петрович, для вас я просто Константин. Но, если трудно сие произнесть, понимаю, пиетет перед правящей фамилией, зовите Константин Николаевич, договорились?
— А, да. То есть…
— Вот и славно. Ведите, замечательный и гостеприимный хозяин сих чудных мест!
— На подгибающихся ногах Татаринов не пошёл-побежал, неловко семеня и путь указуя.
Дабы не тратить время на пустые славословия, сразу взял функции тамады на себя. Выслушивать бесконечные пожелания долгих лет государю-императору и прочая и прочая было нерационально и здорово бесило.
— Друзья мои, жители славного Томска и прочих, не менее замечательных городов, сёл и деревень Сибири. Первый тост, от имени и по поручению отца я поднимаю за вас, живущих в суровом и прекрасном крае. Знайте, — несмотря на тысячи вёрст, разделяющие Томск, Енисейск, Красноярск, Ачинск с Петербургом, его императорское величество Николай Павлович думает и заботится о каждом из своих подданных. Уже испытан и готов к работе телеграф, которые соединит самые отдалённые, самые «медвежьи» углы империи со столицей. Железная дорога Москва — Санкт-Петербург это лишь испытательный полигон, где отрабатываются методики по строительству тысячевёрстных дорог, коим предстоит связать, сшить нашу великую державу. Сейчас я направляюсь в Русскую Америку. Офицеры, меня сопровождающие, ведут исследование местности, где будет проложен великий Сибирский железнодорожный путь. Поверьте, недалёк тот день, когда до Санкт-Петербурга из Томска можно будет добраться за неделю, а новостями обмениваться с помощью телеграфа — как будто собеседник в соседней комнате находится! С минутной задержкой на набор и пересылку сообщения! И это не мечты, не пустые фантазии и похвальбы! Российские учёные, приумножают славные традиции великого Ломоносова. Пройдёт двадцать лет и вы не узнаете Сибирь! Спасибо вам, от государя. Славные сибиряки! За вас!
Вечер удался. Накоротке переговорив с губернскими чиновниками и дав верхушке бюрократии понять, что массовых репрессий не будет, пускай работают спокойно, разумеется без мздоимства и иных злоупотреблений. После жарких уговоров, «подумав», таки согласился принять «дорожный фонд» в полмиллиона рублей, сразу обозначив приоритеты.
— Господа, давайте уточним, все эти деньги, до последней копеечки пойдут на обустройство дороги, но не до Красноярска, а до Енисейска. Причём такого основательного тракта, который впоследствии легко перестроить и под железнодорожное полотно. Суть в том, что по одному из вариантов прокладки Великого Сибирского железнодорожного пути Томск остаётся в стороне от основной магистрали. Вмешивается в строительство дорог политика, — доставка грузов и воинских команд должна происходить как можно скорее, а мимо Томска до океана путь короче почти на сто вёрст. Но! Дабы не превратить ваш замечательный город в железнодорожный тупик, в эдакое сибирское захолустье, у меня есть предложение. Необходимо строительство тракта как можно более прямого и основательного до Енисейска, чтоб ответвление от основной магистрали не заканчивалось Томском, а вело в неосвоенные богатейшие районы Сибири. Да, бассейн рек Чулым и Ксть более располагает к перемещению по воде, да местность там болотистая, трудная для построения капитальной дороги. Однако, я, великий князь Константин Николаевич Романов вношу сто тысяч рублей ассигнациями в фонд строительства дороги Томск — Енисейск. Надеюсь, и енисейское купечество наш почин поддержит?
— Да куда денутся, поддержат.
— Золотишко пудами намывают, поделятся!
— Господа, не нужно никого принуждать, тем более силой заставлять пополнять кубышку нашего с вами дорожного фонда, — я ласково похлопал по прочной «корзинке», в которой помимо купюр, лежали и красивые мешочки с золотым песком, — просто скажите от моего имени золотодобытчикам, что их пьяные кутежи, не просто глупость, а преступление перед Россией. Ну да я им в Красноярске вставлю фитиля! Недопустимо, когда тысячи, десятки тысяч рублей выбрасываются на кураж, а не пускаются в ДЕЛО. Добывается богатство из недр российских, а проматывается на срамных девок и спаивание соседей. Хотят промышленники о себе добрую память оставить — лечебницы пусть строят, школы, училища. В Томске же вижу лет через тридцать-сорок первый в Сибири университет.
И я не шучу, господа! Быть Сибири краем образованных людей, а не местом ссылки преступников. Всех каторжников в Америку вывезу, в Калифорнию.
Томичи испуганно посмотрели на свирепого великого князя, неведомая Калифорния казалась им местечком куда как страшнее и отдалённее чем даже Чукотка. Расставались душевно, следом за моим отрядом шли картографы-геодезисты, которым и предстоит наметить будущую трассу, связующую два замечательных сибирских города — Томск и Енисейск, захиревших в моей реальности из-за отдалённости от Транссиба. Дорогу велел делать как можно более прямой, по правому берегу Чулыма. Мои родные места, Бирилюсский район Красноярского края. Рядом с моим, разумеется не построенным ещё леспромхозом, насколько помню, должен в настоящее время функционировать Мелецкий острог. Непременно побываю на своей исторической родине, хотя Чулым, петляющий и часто меняющий русло наверняка сейчас далеко от той точки, где я появился на свет в 1971 году от рождества Христова… А в этой реальности уже не появится тот мальчик. Да и был ли мальчик…
В Ачинске меня «торкнуло» вторично. Детская память семидесятых — начала восьмидесятых годов двадцатого века прямо таки вопила и требовала заглянуть в Ачинский аэропорт, где мы, дети из медвежьего угла, лсспромхозовская школота, прилетев бежали в буфет и от пуза напивались наивкуснейшей газировкой «Буратино». До того напивались, что едва могли дотерпеть и не напрудить в автобусе. Но, стоически держались и, доехав до железнодорожного вокзала, сначала бежали за мороженым (в стаканчиках, с деревянными палочками) и лишь потом в туалет…
То, что великого князя, пробило на слезу и молодой и статный красавец ловко сидючи на вороном жеребце не стесняясь плачет, смотря на явно не столичный Ачинск вогнало городскую верхушку в ступор.
Но, Константин быстро пришёл в себя, промокнул лицо платком и, ловко соскочив с коня, весело и ласково произнёс: «Здравствуй, здравствуй славный и сердцу любезный город Ачинск, земли чулымской столица! Принимай гостей»!
Обнятые и расцелованные царским сыном делегаты выслушали кучу комплиментов в свой адрес и немного напряглись — за что такая милость. Однако, когда высокий гость заявил, что пленён красотой природы и непременно устроит здесь свою Ставку, ежели будет назначен наместником Сибири, ачинцы подуспокоились и сдержанно загордились. Ишь как, даже душевнее чем в Томске себя ведёт царевич. Видать и вправду по нраву ему земля Сибирская…
Переночевав в Ачинске и проговорив все насущные вопросы поутру двинулись на Красноярск, где я назначил сбор сибирских золотопромышленников, намереваясь «взять под крышу» новоявленных «хозяев жизни и тайги».
На сей момент именно Енисейская губерния давала три четверти всего золота, добываемого в Российской империи и заставить нуворишей тряхнуть мошной в правильном направлении — святое дело. Из Ачинска я рванул в сопровождении всего лишь двадцати двух человек. Все равно в Красноярске тормознемся на месяц. А то и более — очень хочу проскочить до Енисейска, Минусинска на ту пору славных купеческих городов. Енисейск вроде как даже богаче и многолюдней Красноярска тех лет был. Вот и сравню. В Енисейске и базировались самые крутые золотодобытчики. А пока я гоняюсь по родному краю за впечатлениями, мой изрядно подрастянувшийся отряд доберётся до берегов Енисея-батюшки.
Почему я, достигнув шестнадцати годочков, практически сразу после дня рождения двинулся не на запад, знакомиться с потенциальными невестами, а на восток, по следам брата Саши?
Да не сошлись во взглядах с государем императором по вопросам наказания воров и мздоимцев, как мухи на мёд налетевших на железнодорожные подряды, так поругались, что хоть в Петропавловку сажай Константина за непослушание и непочтение. И ведь дерзил не только государю и вождю нации, но и отцу родному! По моему, батю это сильнее всего и обидело. Но, по порядку.
Строительство «чугунки» началось в мае 1842 года, одновременно от Москвы, где командовал Александр и от Петербурга, где «могучее плечо поддержки» Николаю Павловичу подставил юный Костик. Своих «дружков» конезаводчиков я вытягивал как мог, — убедил отца потянуть с покупкой паровозов до последнего, ведь прогресс идёт такими семимильными шагами, что за год-два конструкция паровозов значительно изменится и мы, затратив немалые деньги, получим по окончании строительства устаревшие машины, к тому же проржавевшие от невозможности их полноценно эксплуатировать. А верст на 10–20, потягают вагоны с грузами и лошадки. Вес считали меня лоббистом «лошадиной мафии», в том числе и папенька, но я то знал — стройка растянется на годы, какой смысл тратить золото на ненужные сегодня паровозы. Надо ли говорить, что подряд на шанцевый инструмент я выиграл влегкую. Никто попросту не выставился супротив царевича. Ну, тут меня комплексы не мучили совершенно — за качество отвечал лично. Хмурый отец, с неодобрением относившийся к стремлению сына заработать копеечку изрядно попыхтел, стараясь сломать лопату. Конечно, такому здоровому лбу это в конце концов удалось. На то как государь яростно ковыряет грунт, исподтишка поглядывали несколько сот пар внимательных глаз. Сломав два черенка и не повредив собственно само полотно лопат, батяня сердито выхватил из рук адъютанта третью по счёту и слово гвардеец-преображенец со штыком (лопатой) наперевес устремился на ближайший пригорок, где воткнув орудие труда землекопа в слой сухой глины торжественно изогнул и пошатав таки надломил продукцию «Завода скобяных и железных изделий Константина Кузнецова». Восторжествовав над непокорной железякой царь успокоился и что-то недовольно бурча, загрузился в карету. Реплику: «Сдуру можно и… сломать», я героически удержал при себе…
К концу сезона работ в 1842 году выяснилось, на меня «катил бочку» паскудник Клейнмихель. Многих протеже графа я едва ли не пинками гнал со стройки, делая подрядчиками отставных офицеров флота, как правило, людей грамотных и ответственных. С них я не получал вообще ни единой копейки, давая людям возможность заработать, правда ставил условие хорошо относиться к трудягам-подёнщикам и подбирать смышленых и расторопных людей с прицелом на будущие стройки. Была мысль обучать таких «живчиков» грамоте и продвигать, делать десятниками, и проводить их потом, лет через несколько, самих в подрядчики. Формировать свою команду, короче говоря. Но мои благие намерения были для Петра Андреевича, столь ярко и образно воспетого Некрасовым как серпом по известному месту. Нет, напрямую на дерзкого и неуступчивого Константина он не наезжал, наоборот — лебезил и заискивал. Но папеньке такую прогонял пургу, будто бы я принимаю посулы и подношения и от тех и от этих, что не способствует авторитету фамилии. Удивительное дело, — отец молчал, даже не пытался поговорить по душам, потому-то жулик граф был нами раскрыт только по осени 1842 года. Обсудили в первопрестольной с Сашей подлюку Клейнмихеля и на сём дело, казалось, и окончилось. Казалось нам тогда. Ан нет, проклятая немчура в 1843 году сумела потеснить некоторых из моих отставников, и так вышло, что 15 июня я с десятком конвоя выехал на поляну, где обедали хмурые артельщики. Вонь от котла исходила столь гадостная и мерзостная, что подъехав метров на десять, пришлось нос затыкать. А люди эту дрянь ели. Ребятишки лет десяти-двенадцати неторопливо и сосредоточенно обгладывали кости. Поодаль, метрах в ста от подёнщиков трапезничали пронырливый купчик и длинный, на глиста похожий армейский поручик.
— Эй, сволочь, — рявкнул я на отечественного предпринимателя, — бегом ко мне!
— Сию минуту-с! — наверняка купчина меня знает. Да и немудрено — кого ещё будут сопровождать хмурые гвардейцы Финляндского полка.
— Твои люди?
— Точно так-с, мои-с.
— Бери миску, наливай, ешь.
— Ваше высо…
— Молчать! Исполнять!!!
Работяг как ветром сдуло. Поручик сгорбился за столом и старался сделаться меньше ростом. Помертвевший подрядчик, похоже, намеревался «лишиться чувств».
— Если в обморок грохнешься, как барышня кисейная — сожрёшь весь котёл, — уже спокойно и ласково пообещал великий князь.
В общем, жрал, блевал и плакал барыга долго и упорно. Пятеро финляндцев из десяти бегали в кусты травить. Сам еле удержался. Подозвав старшего артели, выдал ему по полтора рубля серебром в расчёте на каждого, кому я помешал «пообедать». Чёрт! Как представил это варево…
— Так, гнида, — купчик испуганно закивал, — иди на дистанцию. В конторе подпишешь отказ от подряда, вернёшь деньги и выплатишь штрафы.
— Помилуйте, ва…
— Молчать!
— Ребята, — обратился я к подёнщикам, — есть кто грамотный? Вот и славно. Завтра подходите к конторе, найдёте отставного лейтенанта флота Забелина. С ним будете работать, он человек справедливый, не обидит. Скажете, великий князь Константин Николаевич за вас ручается. Сейчас записку напишу.
Крестьяне разом, все как один, рухнули на колени. Эх, Расея моя, Расея…
Глиста-поручик оказался каким-то троюродным племянником Клейнмихеля и немедля кинулся на доклад к высокопоставленному родственнику. Тот, вообразив, что Константин решился на рейдерский, ну, или местным языком изъясняясь, на разбойничий захват бизнеса, побежал к императору.
Ух, как мы ругались с папенькой. Дворец испуганно замер. Никто и помыслить не смел, что на императора могут так кричать. Если не врут, то у двух слуг случился сердечный приступ, так они разволновались.
Клейнмихеля я обкладывал такими матами, что боцмана Балтийского флота могли гордиться генерал-адмиралом. Но убедить родителя, что Пётр Андреевич врёт как сивый мерин и ворует как миллион крыс, не получилось. Граф назло дерзкому сыну был оставлен в высокой должности, а Константину высочайше было предписано следовать на гауптвахту.
На «губе» я просидел всего лишь двое неполных суток. Озверевший великий князь, матерящий высшего сановника империи, обещающий вспороть живот и накормить собственной же требухой главноуправляющего путями сообщений и публичными зданиями Российской империи — это невероятно. Солдаты и офицеры, должные охранять Константина, затыкали уши, чтобы не слушать страшные проклятия, изрыгаемые прежде невозмутимым и хладнокровным сыном императора. Вскоре стала понятна ярость великого князя, — вывело из себя Костю сходство несчастных крестьянских ребятишек с младшими братиками Коленькой и Мишенькой. Как представил, аж сердце кровью облилось…
Такая красивая легенда, запущенная мной из-за решётки и пересказанная охраной гауптической вахты знакомым, облетела Санкт-Петербург менее чем за сутки. Молодому и красивому Косте сочувствовал весь слабый женский пол столицы. За исключением мадам и мамзелей семейства Клейнмихелей, разумеется.
Родитель, которому доложили о причине неожиданного нервного срыва прежде уравновешенного Константина, «сдал назад» и велел непокорному сыну отправиться во дворец, под домашний, так сказать, арест.
Далее оставлять в одной берлоге двух медведей было никак невозможно. Клейнмихеля папаня ценил, меня любил и, наверное, всё-таки тоже ценил. Потому и принял Соломоново решение — выпнуть Костю до шестнадцатилетия в Москву под крыло старшего брата, а по осени отправить в Европу — перебеситься и найти невесту. Впрочем, кандидатуры уже были.
Но тут уже взбрыкнул я. Дело в том, что после триумфа песни, вы будете смеяться, но её и в этом мире назвали «Эхо любви», к Константину дня не проходило, чтоб не приставали поклонники и поклонницы таланта, умоляя осчастливить очередным шедевром.
И Костик сдался. За полгода были «созданы» такие эпические вещи как «Кавалергарда век недолог», шуточная «Всё могут короли», лирически-патетическая «Любовь настала», там Роза Рымбаева пела, но песня-то унисекс, спеть может и мужчина, что Костя и сотворил с огромным успехом, единственно заменив «вся планета» на «вся Россия». В «Надежде» была переделана строчка про аэродромы, а телеграммы уже входили в обиход и были страшно модным словом. Строка про «синие московские метели» заставила местных конспирологов перебирать девиц, проживающих в старой столице, но особ, к кому неровно дышит Константин, насчитали то ли семь, то ли восемь.
Вот так, «по мелочи», набралось за десяток песен, вернее стихотворений, которые великий князь издал небольшой книжечкой тиражом в две тысячи экземпляров, выставив невероятную цену в пять рублей. Ну а что — аристократы люди небедные, купят, дабы заполучить автограф поэта и художника. Да, все рисунки в книжке были также моих рук делом. Особенно удался тот, где лихие кавалергарды, списанные с портретов генералов, героев войны 1812 года и преизрядно «омоложенные», впрочем, легко узнаваемые, гонят французские полки…
Посвящена была книга Жуковскому. А как иначе — наставник! Так и было начертано: «Моему Наставнику и Учителю, Василию Андреевичу Жуковскому». И хотя народная молва числила великого князя учеником Александра Сергеевича, но после трагической гибели поэта в Казани и всего с ней связанного в семье Романовых о Пушкине упоминать было не принято. Не стал и Костя нарушать негласный уговор. Да и сделать приятное милейшему Василь Андреичу — дорогого стоит. Так вот, все песни без исключения стали хитами, ещё бы! Но наибольшей популярностью пользовалась шуточная «Всё могут короли». Хорошо так зашла в дворянскую среду — юморная, слегка фрондёрская. Ах как её пели!
И я решил немножко пофрондировать, почтительно но твёрдо ответствовал грозному родителю, что в Европу поеду и женюсь на той, кого они мне с маменькой подберут, но через четыре года. А с шестнадцати до двадцати я намерен пройти по маршруту брата Саши до Сахалина, там пересесть на фрегат и добраться до американских владений России. Ну а потом, возмужав и перебесившись, можно и под венец. Папа с мамой обрадовались, если уж вояж Саши, превратил ветреного цесаревича в примерного семьянина, то флотскому Костеньке, с детства «залипавшему» у географических карт, попутешествовать сам Бог велит.
Всё пошло «по старой схеме», как и при «Особой Восточной экспедиции цесаревича Александра». Выкликнули полторы тысячи молодых казаков, восемьсот пятьдесят молодых солдат и офицеров подшефного лейб-гвардии Финляндского полка, сопроводят Константина в качестве ездящей пехоты. Сам полк оставался в Петербурге, но в батальон, отправляющийся с великим князем, влились по сотне гвардейцев от преображенцев, семёновцев и измайловцев. Популярность поэта и фехтовальщика Кости была столь велика, что на одну офицерскую вакансию, претендовали по семь-десять человек. Всё же «достали» меня учителя фехтования, последние два года усиленно занимался. Честно говоря, сначала сублимировал, переключал «дурную энергию», но потом, даже накоротке сошедшись с милой вдовушкой двадцати трёх лет, подобранной по каналам матушки (три года была в браке, муж коллежский секретарь, ревизовавший заложенные имения, два года как помер от разбойничьего топора) занятий не прекратил, и стал легендой Петербургского фехтовального сообщества. Как я упоминал, при перебросе произошло «наложение матриц» и реакция у Кости была «за двоих», равно как и координация. «Попятнать» великого князя было невозможно, равно как и парировать его невидимые «простому смертному», стремительные выпады. А если б вы только видели, как я работаю сразу двумя шпагами, или двумя саблями. Жаль, что при возвращении в век двадцать первый сей талант утратится. Но покамест нет желания возвращаться. Очень уж тут интересно.
У Саши с Мари родилась девочка, назвали Натали. Молодые супруги «старались» не покладая, гм «рук», и в декабре 1843 года Александр вновь станет отцом. «Дедушка Коля» ждал внука. Впрочем, чего ему париться — четыре сына, каждому подберут «производительницу». Ведь невест присматривают из семей многодетных, чтоб плодились так сказать и размножались династии.
Мне честно говоря плевать было, кого «назначат» в жёны. В мои-то шестьдесят годочков разума (сорок пять ТЕХ и пятнадцать как Костя) и в шестнадцать годков потенции быть циником и пофигистом легко и приятно.
План Экспедиции был прост как палка. Фрегаты «Паллада», «Аврора», «Диана» и «Константин» спешно укомплектовывались лучшими кадрами и чинились. Это и будет моя эскадра. Но, до Сахалина доберусь по суше, не мили считая — вёрсты, Только потом, Амур проинспектировав, побывав в «именной» станице Константиновской, ступлю на палубу «Авроры». Пару кораблей оставлю базирующимися на Александровск-Сахалинский, а на двух двину до Петропавловска — Новоархангельска — Форта Росс. Калифорнийский плацдарм российской империи здесь не продан. наоборот, руководство Российско-Американской Компании, в общении с ушлыми испанцами «перевело стрелки» на Костика. А по дипломатическим каналам соплеменники Дон Кихота получили из самого Мадрида втык и категорический приказ не зариться на территорию, принадлежащую сыну императора и генерал-адмиралу Российского флота. Так что Форт Росс если и не процветал, то и угасать не собирался. Посмотрим, посмотрим. Золото Калифорнии, тем паче Аляски в казну российскую пока не поступало, не было его, одни лишь предположения, потому то и хотелось по дороге остановиться на «исторической Родине» в Красноярском крае и глянуть на тамошних Крезов, эдаких «новых русских середины девятнадцатого века».
Спасибо брату Саше — созданные от Петербурга до Читинского поселения структуры, обеспечивавшие его Экспедицию фуражом, провиантом и квартирами были быстро возрождены и рады поработать на второго сына государя-императора. Насколько я знал, казаки, перебравшиеся на Амур, новые места хвалили. Образовался даже тоненький, но всё таки ручеёк переселенцев на дальневосточные земли. Ехали жёны и родители казаков, купцы, пытавшиеся ухватить за хвост Жар-птицу и стать монополистами в торговле с азиатскими странами.
Отпечатанная десятитысячным тиражом карта «царского тракта» с обозначением расстояний между постоялыми дворами, характеристиками водных переправ и тому подобными полезными советами пользовалась у переселенцев небывалой популярностью. Даже у неграмотных, которые завидев «благородие в очках», кланялись и просили «зачесть где мы есть и кудыть ехать далее». То, что все переселенцы находятся под покровительством цесаревича и его младшего брата, кстати говоря, весьма помогало людям, ищущим лучшей доли. Зажиточные сибиряки подкармливали «странников» и многие оставались в Томской. Енисейской губерниях. Ну что с ними делать? Понять и простить, только так. Развитие Сибири дело хорошее, сам сибиряк. Но в этой «игре» я тот ферзь, которому нужны пешки на американском материке. Надо что-то придумать такое радикальное, вплоть до образования Тихоокеанского казачьего войска. На шнявах и корветах, ага.
— Ваше высочество, встречают, вон и дымы и всадники показались, к нам скачут, — поручик Белкин вывел меня из состояния глубокой задумчивости.
— Ах, да, спасибо поручик, а то я стихи в уме складывал. Ничего не замечал вокруг.
Офицер заулыбался. Любимую песню офицеров Российской армии «Кавалергарда век недолог» не далее как три часа назад на привале исполнили всем нашим небольшим отрядом. Я солировал, народ азартно и нестройно подпевал про «деву юную». Все знали, что в Красноярске будет и отдых, и вино и девы. Ну, здравствуй, любимый город Красноярск! В июле 2014 года тебя покинул, в январе 1844 возвращаюсь.
В Красноярске задержались на полтора месяца. К величайшему сожалению планам «прокатиться» до Енисейска и Минусинска сбыться было не суждено. К Константину Николаевичу с утра раннего выстраивались огромные очереди — сибиряки шли с челобитными о восстановлении попранной правды и справедливости, а также с прожектами по обустройству Сибири. Увы, жалоб на беспредел чиновников и прочей сволочи хватало, но что радовало — «конструктивных предложений» было на порядок больше.
С нерадивыми и корыстолюбивыми служаками надо было что-то делать. Борзели они тут, вдалеке от столицы, прям таки не по чину. Надо дать укорот, ой надо. Через три дня, немного разобравшись с жалобами, решил нагнать страху. Двух мздоимцев из губернской управы, в невеликих правда чинах, по приказу великого князя выпороли прямо у присутственного места. Жестоко. Шомполами.
— Котейку бьют, хозяйке намёк подают, — срифмовал Константин во время экзекуции, — Николай Павлович, родитель мой, очень уж добрый и мягкий человек. Моя б воля — приказал на кострах сжигать казнокрадов, живьём кожу сдирать с судей неправедных.
Губернатор, Василий Иванович Копылов и так болел беспрестанно, а после сего случая и вовсе слёг. Хотя его персонально репрессировать и не собирался. Да и кто б мне такую волю дал? Вот и «пропиарился» на чиновной мелочи, глядишь год-другой потише будут…
А вообще, земляки-красноярцы первой половины девятнадцатого века людьми были преинтереснейшими — патриоты земли енисейской, мечтающие о более тесной связи с метрополией. И железные дороги строить планировали, и воздушные шары запускать, учитывая направления ветров — предтеча дирижаблей, кстати! Я ознакомился с интересным проектом водной паромной переправы и даже моста через Енисей, стал обладателем двух десятков «секретных карт» с отметками золотых и серебряных россыпей, предна значенных для возвеличивания державы Российской. Даже чертежи огромной лесопилки, передвигаемой по тайге на рельсах из стволов деревьев, рассмотрел. Не отсюда ли Никита Михалков механического «Сибирского цирюльника» то придумал…
Весьма порадовали согласием работать на паях с великим князем золотопромышленники, приезжавшие в Красноярск из своих медвежьих углов и за честь почитавшие презентовать Константину самородок позаковыристей-пофигуристей и потяжелее. Свою дол скромно определял в четверть, полагая, что всё равно почтенные и богобоязненные купчины хоть немного, но обсчитают моё высочество, пребывающее за тысячи вёрст от «наших» приисков. Потому в Красноярск спешно ехал отставной лейтенант флота Павел Артамонович Забелин, получивший бесценный опыт на строительстве железнодорожной магистрали Санкт-Петербург — Москва. В Сибири Павлу Артамоновичу предстоит вести дела великого князя и, «от имени и по поручению» высокого покровителя бить по башке зарвавшихся бюрократов, если те вдруг осмелеют и попытаются закошмарить деловых партнёров молодого но предприимчивого Романова.
Интересно, но предложение о «постановке крыши» купцы и промышленники, все как один, восприняли как должное, и почитали Константина, предлагавшего создать совместное дело и его именем отбиваться от чиновников, за весьма мудрого юношу.
Главное — всем хорошо. И царский сын денежку получит на освоение низовий Енисея, на дороги и прокладку линий телеграфа, причём тут их в губернии и потратит, а не на поездки по европам и не на балерин-певичек. Такая забота о развитии сибирских земель весьма импонировало местному бомонду, — весточки из Томска, где происходило примерно то же, дошли до Красноярска оперативно. Да и промышленникам с купцами можно жить и трудиться спокойно, — кто ж в здравом уме посмеет «наехать» на бизнес великого князя? А что, во времена оные, путинские, именно так и работали успешные конторы — ставили зиц-председателем сына вице-премьера или отпрыска директора ФСБ и местные бандюки сразу же отскакивали в сторону. Ничего нового я не придумал. Сибиряки, вкалывавшие как проклятые весной-летом-осенью, в зимний период могли немного отдохнуть и, разумеется, ехали глянуть на царского сына, знаменитого поэта и исследователя земель сибирских и дальневосточных, а такоже заморских — американских!
Для популяризации идей по освоению окраин и иных «медвежьих углов» необъятной Российской Империи, дважды в неделю выступал с докладами. Всё как полагается — кафедра, карты, графики, диаграммы, указка, графин с брусничным морсом, для устранения сухости в горле. Народу в зал набивалось — жуть как много. Некоторые особо рьяные фанаты (и фанатки) великого князя приходили по пять и более раз. Первой по популярности шла тема о строительстве Великого Сибирского железнодорожного пути. Тут очень пригодились познания, почерпнутые на прокладке трассы между двумя столицами. Промышленников, понимающих, что по срокам «чугунка» дело долгое и затратное, интересовали перспективы регулярного морского сообщения Архангельск — Проточный. Да, именно так великий князь решил назвать порт на Енисее, куда смогут заходить морские суда, заявив соратникам, что наичистейшая проточная вода великой сибирской реки поможет доставить богатства Сибири до европейских потребителей. Ну, зачем моей команде знать, что я решил таким вот образом увековечить ЗДЕСЬ своё место рождения ТАМ…
Правда место под порт ещё не было выбрано, для чего и готовилась по весне большая, спланированная на два-три года экспедиция. Практически всех картографов, геологов, которые пошли с Константином на восток, было решено оставить для исследования Енисейской и Томской губерний. Золото Аляски раньше времени открывать — только проблем наживать, а районы промышленной добычи благородного металла в самом сердце Сибири надо цивилизовать ударными темпами. Поэтому — всех учёных мужей «торможу» в Красноярске, нечего их через океан тащить. Рано. Вот освоимся на Оби и Енисее, поднакопим «жирку», Северный морской путь запустим, тогда и «прыгнем» на американский континент. Так прыгнем, чтоб уже никто и подумать не мог выбить нас оттуда… Штаб-контору правления «Сибирской Промышленной Компании» решил совместить с перевалочной базой, откуда на Дальний Восток последуют воинские команды и переселенцы. Недолго думая, в одно из морозных январских воскресений отправился со свитой на место военного городка моей реальности. Вот тут, где пил пиво на улице маршала Малиновского (естественно примерно, плюс-минус двести метров) и указа. тавить здание правления СПК.
— Так, пространства вокруг много, казармы, склады, гостиницу ставить не впритык, тесниться незачем, не в европах небось. Огороды непременно разбить, меж строений, чтоб свои овощи. Да и какое-никакое упреждение пожаров. Иван Кириллович, что скажешь?
— Далековато от города, ваше высочество. Но вам, с вашей колокольни, оно конечно, виднее, где огороды городить, — острый на язык Иван Кириллович Кузнецов, почтенный купец и отец легендарного красноярского мецената века девятнадцатого Петра Ивановича Кузнецова, вздохнул. Очевидно, прикидывает, хитрован, во что городу выльются великокняжеские забавы.
— Точно, Иван Кириллович, виднее. А мост через Качу уж поставите городом, чтоб прочный и надёжный. Дорогу же пробьёте на паях. Я здесь полуроту гвардейцев оставляю. Им парадировать ни к чему, вот и поработают, не штыками так кайлом да лопатой с топором. Мужики здоровые, полагаю, и в Красноярске найдутся толковые и ответственные горожане, разве не так, почтеннейший Иван Кириллович?
— Найдутся, как не найтись, коль ваше высочество пожелает.
— Э, нет, достопочтенный! Городу Красноярску прямая выгода и немалая, если здесь, а не в Томске, не в Иркутске устраивается, считай Ставка великого князя!
Чиновничье племя хвост подожмёт, попритихнет, деловому человеку работать можно без опаски. А ты всё бурчишь, что тебе не так, Иван Кирилыч?
Купчина действительно что-то непонятное забурчал, по интонации судя — мы мол люди тёмные, как прикажете так и сделаем. Хитёр, старый чёрт, долго прикидывал, не хотел Константина в пайщики определять. Пока я прямо не намекнул, мило улыбаясь, в присутствии губернатора и местного главжандарма — плевать на то, как они купчиков щемят, главное чтоб «моих» не трогали, ведь это получается, и великого князя ущемляют, а сие — бунт похуже декабря 1825 года. За такое не в каторгу — на плаху. Чиновники ужаснулись свирепому оскалу и цинизму прекрасного юноши и поэта, а хитрюга Кузнецов наконец-то проникся…
Сын его, Пётр Кузнецов ещё молод годами, но надежды подаёт немалые. Пётр и в моей реальности сумел реализоваться, ну а здесь то, с прямой поддержкой великого князя Константина, ого каких дел наворотим с Кузнецовым младшим.
Всё-таки полезно почитывать книги по краеведению, тут огромное спасибо знакомым парням из моей прошлой жизни, Андрею и Алексею. Они писали замечательные тома по истории Красноярского края, гранты краевые выигрывали, а я не только принимал в подарок книги с автопэафами, но и читал весьма внимательно. А с нынешней то памятью, работающей «за двоих», ой как много полезных фактов помню, ой как много.
То, что представители архангелогородской диаспоры, купцы Латкин и Сидоров здесь покамест никак не проявили себя, — не утвердился один и не приехал ещё в Красноярск другой, так это ерунда. Лейтенанту Забелину не только приисковое золотишко считать поручено, но и курировать экспедиции в низовья Енисея, где и основать порт Проточный, и «попутно» поискать залежи угля и всяческих металлов в Норильском промрайоне нашей реальности. Василий Латкин, Михаил Сидоров, Пётр Кузнецов мимо Павла Артамоновича, моего полномочного представителя, точно не пройдут и как настоящие патриоты родного края и России включатся в исследования Северного морского пути. В чём в чём, а в этом я нисколько не сомневался.
Встречи, встречи, встречи. Город на Енисее не впечатлил, вполне себе заштатная деревня, «на карте генеральной кружком означенная» исключительно из-за того, что рядом более-менее крупных населённых пунктов не наблюдается. Так что зря ворчит старший Кузнецов, — «княжеский городок» придаст новый импульс развитию Красноярска. Пока на правом берегу строиться мало кто собирается, ну а на левобережье, где по мнению знатоков географии пишущих шлягеры для группы «Любэ» заканчивается «Расея», которая «от Волги и до Енисея», участки надо «застолбить».
Золотопромышленники из славного города Енисейска прибыли представительной делегацией и просили уделить им отдельно вечер. Уделил, отчего же не пообщаться с достойными гражданами. Вначале попенял их разгульному образу жизни, пообещал пороть принародно особо лихих гулеванов. Повторил свою томскую речь — коль хотят промышленники, разбогатевшие на дарах Божиих, в недрах российских пребывавших, оставить по себе добрую память — больницы пускай ставят, школы, училища. И чтоб непременно из кирпича, чтоб на века, чтоб табличка с упоминанием мецената указывала потомкам на славные дела, чтоб правнуки гордились славными предками.
Особо указал на церкви тратиться умеренно, мол к Богу молитвы доходят когда от сердца идут а не из-под купола позолоченного. Если уж очень хочется церковь выстроить — чтоб при ней здание школы непременно. Таково моё, великого князя Константина пожелание.
Купчины вняли, даже пытались повиниться в загуле, случившимся на прошлой неделе. Пришлось указать, что я их не исповедовать собираюсь, а предлагаю включиться в построение кратчайшей дороги до Томска, дабы и Енисейск и Томск не остались на обочине прогресса, не были обойдены Красноярском и городом, который непременно будет построен при мосте через Обь. Хотя таковой нескоро ещё появится, лет через тридцать, но кто предупреждён, тот вооружён. К северным маршрутам я енисейцев намеренно привлекать не стал, и без них энтузиасты найдутся, а вот хороший тракт между двумя старинными сибирскими городами, да который потом на рельсы можно перевести — это же совершенно иное развитие Сибири!
Город Енисейск не подвёл. Понимание, что разорить и нагнуть золотопромышленника, компаньоном которого является второй сын императора всероссийского — дело абсолютно нереальное, и никакой самый грозный генерал-губернатор или, скажем, жандармский полковник на сей самоубийственный шаг не решится, — «наполнило кассу»…
В один вечер, после официального «вхождения в пайщики», я стал богаче примерно на семьсот тысяч рублей. Причём не ассигнаций, а рублей по факту золотых — обеспеченных золотым песком. Эх, мне бы ещё возможность монету чеканить. Тем более я представитель царствующей фамилии, а не семейства каких-то там Демидовых…
И «вишенка на торте» — владельцы енисейских золотых приисков клятвенно обещали «рубль в рубль» добавить на дорогу Томск — Енисейск. Если учесть, что ранее полмиллиона рублей собрали томичи и сто тысяч выделил великий князь из средств Экспедиции, — сумма впечатляла.
В Красноярске на меня вышли и старообрядцы. Года полтора как я начал хвалить «раскольников», называя их ревнителями древнего благочестия, людьми подающими пример в быту, трезвенниками и тружениками. Ну а Никон в моей трактовке был великим разрушителем, чей мозг и сердце поражены диавольской гордыней. Дерзнул даже сволочь эдакая встать вровень с государем и указывать Алексею Михайловичу Тишайшему. У, сволота!
Памятуя, что Константин уже в пятилетием возрасте прославился своенравием и невероятным упрямством, церковные иерархи никак на дерзкие выпады царского сына не реагировали, совершенно справедливо посчитав, что бесполезно переубеждать характерного великого князя, только озлобить можно. А промолчать — глядишь и успокоится Константин Николаевич, кто ж по молодости не бунтовал, не своевольничал.
Мудрая, кстати, тактика, но мне на споры и разногласия богословов как тех, так и этих было одинаково пофиг. Мне люди на американском континенте нужны! Старообрядцы же с их дисциплиной, большими семьями и умением работать — идеальные колонисты. Осторожно, (но фактически выступая против воли родителя) начал говорить то там, то тут, что в американских владениях Российской империи будут де твовать обе церкви на равных условиях. Наверняка императору о своеволии сына доложили, тот же гнида Клейнмихель разве удержится? Но папенька молчал как партизан, видимо не хотел ругаться перед долгой разлукой.
Будучи у Александра в Москве, дважды побывал в Покровском соборе, что в Рогожской слободе, но никто из иерархов старообрядцев на такое недвусмысленное «предложение к танцу» не повёлся.
И вот в Красноярске, в середине февраля на приём напросились два прелюбопытнейших персонажа. Фактурный бородач — купец второгильдеец и гладковыбритый учитель из разночинцев, больше похожий на бомбиста, каковыми они будут лет через двадцать, сейчас-то даже слово такое мало кто знает. Прибыли они из Москвы, но не могли угнаться за моим передовым отрядом. В Екатеринбурге было догнали, но там о встрече договориться никак не получалось. Ещё бы, на Урале я, посещая заводы и рудники, лютовал и зверствовал так, что заводское начальство наверняка по сию пору не спит, кошмаров опасаясь. Нет, поедать гнилые отбросы, коими «ответственные предприниматели» кормили рабочих, взрывной великий князь не заставлял — просто хватал мразей за шиворот и окунал прямо в кастрюлю или котелок. Прям мордой наглой. Пару казнокрадов, предусмотрительно валившихся в ноги, изволил слегка попинать. А сапоги у Константина мощные, тяжеленные…
Да, гастроль уральская случилась знатная. Обещал через два года приехать и посмотреть как стало, сравнить с чем было. Ну и как водится, напомнил о своей хорошей памяти.
Два подозрительных субчика не стали ходить вокруг да около — спросили прямо, готов ли великий князь работать с представителями истинной веры на тех же условиях как с прочими купцами и промышленниками. Предъявили «верительные грамоты». Ого-го! Впечатляет. Конспираторы однако — назвали людей Бенкендорфа, надзирающих за мной, дождались момента когда присмотр ослабнет, и сразу явились.
Мощная контора у этих старообрядцев, но ко мне расположены, прям вот чувствую. А касаемо коммерческих предложений — конечно готов сотрудничать, какие могут быть вопросы! Войти в дело с миллионными оборотами просто за то, что твой папаша — император всероссийский, да кто ж откажется?! Само собой, придётся поработать, ежели какой отмороженный министр или губернатор начнёт «наезжать». Только вряд ли такой безумец отыщется. Тем более про Константина уже легенды и анекдоты начинают ходить по Руси матушке, мол чиновники Бога молят, чтоб с цесаревичем Александром Николаевичем ничего не случилось и престол не перешёл к Константину Неистовому. А что, неплохое прозвище для шестнадцатилетнего оболтуса. Завершив переговоры с представителями старообрядческого бизнеса, отправился откушать осетринки. Рыбы в это время в Енисее — полно! Тем более мы в походе, а значит и пост держать нет надобности!
За ухой прикидывал, сколько солдат из батальона Финляндского полка можно безболезненно для Экспедиции оставить в Красноярске, охранять «Княжеский городок» и быть силовым кулаком лейтенанта флота в отставке Забелина. Решил, что полусотни вполне хватит. Оставшиеся восемь сотен надо кровь из носу перебросить в Новоархангельск и Форт-Росс. Казаки в Тихоокеанское казачье войско вступать не особо желали. На Амур — шли без вопросов, тем более есть уже куда по реке податься, есть станицы, земляки там, да и земля русская (во как!). А коней оставлять, плыть за океан — мало желающих. Но семьдесят трёх отчаюг (из полутора тысяч казаков) навербовать удалось. Солдатам же (всё специально отобранная молодёжь второго третьего года службы) скощу срок с двадцати пяти до десяти лет с условием оставаться на ПМЖ на Аляске и в Калифорнии. Должны согласиться. Но вот где им 6Й> взять, не на индианках же женить? Нет, надо чтоб всё благостно: семья, дети, православие, самодержавие, народность…
По поводу спутниц для переселенцев с братом Сашей вели интенсивную переписку. Брат уповал на «добровольное понуждение» к перемене мест государственных крестьян, я же ратовал за конфискацию имущества (в том числе и крепостных) у помещиков, оказавшихся «вдруг» ворами и изменниками. Но моя революционная идея была ожидаемо похерена государем-императором. На что и был расчёт — Сашино предложение приняли к рассмотрению.
Да, в Красноярске меня догнало известие, — 25 декабря 1843 года у цесаревича Александра Николаевича родилась вторая дочь — Александра. Так-так-так, в моей реальности у брата первой была девочка, вторым в сентябре 1843 года родился Николай. А тут декабрь и вторая девочка. М-да, похоже история перевела стрелки даже в воспроизводстве нового поколения Романовых. Интересно, интересно. Как бы батя, не осерчав на «бракодела» Сашку, не завернул меня с полдороги. А что — бац и «дан приказ ему на запад». Ехать присматривать германскую «крокозябро-прынцессу». То-то поржут над автором легендарного хита «Всё могут короли» гвардейские офицеры.
Непривычно было наблюдать в Красноярске замёрзший Енисей. Проскочил с полусотней конвоя на правый берег, хотел проехаться до «Столбов», но хиус вынудил не геройствовать на ровном месте, а возвращаться. Что в двадцать первом веке город «Ветродуйск», что в веке девятнадцатом. Эх, скукота провинциальная, городок — деревня, и Вася Суриков ещё не родился. Тут меня начали терзать смутные сомнения. Достаточно долгое пребывание Константина в Красноярске и обустройство «Княжеского городка» неминуемо вызовет перехлёст и изменение в судьбах жителей города и его окрестностей. Может и великий художник не родится. Ай-яй-яй, не хотелось бы.
Но довольно рефлексий! На Каче волею великого князя был устроен каток. Его императорское высочество изволило научить красноярцев новомодной (со слов Константина) игре — хоккею. Играют в него, как утверждал великий князь американские аборигены. По указке высокого гостя были сооружены ворота, изготовлены клюшки и пара дюжин крепких кожаных мячиков — всё параметров классического хоккея с мячом. И две команды, по одиннадцать человек в каждой стремились поразить ворота соперников. Благо лёд на Каче весьма толстый и достаточно гладкий — куча мала иной раз такая образовывалась…
Коньки мало у кого имелись, играли по большей части на валенках, но с подачи великого князя произвели сбор и «накидали в кружку» на полсотни пар стальных коньков, которые будут выдавать на игру и тренировку лучшим игрокам. Такие вот дела, с одной стороны от скуки решил приколоться. А с другой — глядишь и появятся Ломановы-Пашкины-Ануфриенко-Максимовы-Викулины на земле красноярской на полтораста лет раньше. Шутка, конечно, но физкультура завсегда полезна.
Видя какую популярность среди красноярцев приобрели хоккейные поединки пришлось рявкнуть (с первого раза не понял) на губернатора, дабы власти учредили большой каток в центральном городском парке и гоняли по весне и осени, когда тонкий лёд, с реки ребятишек. У топнет по собственной дурости какой охламон, а всё одна молва к Константину привяжет, с его мол, подачи на лёд выскочили, кабы не новомодный хоккей, так бы и ковыряли в носу на завалинке… Копылов проникся и обещал за безопасностью «хоккеров» надзирать архипристально.
Что касается декабристов, проживавших на тот момент в Красноярске и в малых городах и сёлах губернии, то я решительно пресёк попытку жандармов, удалить их на время пребывания великого князя в городе. Не пристало Константину Романову бояться государственных преступников! Пусть они боятся. Василий Иванович Копылов только страдальчески скривился и предсказуемо слёг на неделю, слаб здоровьем губернатор.
С Амура слал весточки Невельской. Я же, пользуясь тем, что нахожусь на четыре тысячи вёрст ближе к Геннадию Ивановичу, первым прочитывал его послания и обстоятельно отвечал капитану первого ранга. Невельской рассчитывал силы Амурской попэаничной флотилии, должной прикрывать Россию от нападок маньчжурских банд. Я же убеждал каперанга, — лучшая защита это казачьи станицы как по левому, так и по правому берегам. Содержание речной флотилии дело недешевое, да и вмерзать в лёд будет на полгода и более. Нет уж, отодвигать границу от Амура нам предстоит, дорогой Геннадий Иванович! II устремлять свой взор на Сахалин, Курилы, Камчатку, Аляску и Калифорнию! Великий океан! И кто догадался его назвать Тихим?!
На «высоких берегах Амура» в настоящее время жизнь била ключом. Казаки-переселенцы, утвердившись на левом берегу, яро взялись за истребление китайских шаек, промышлявших грабежами золотонош и браконьеров. Доблестные станичники, не особо разбираясь, кто есть кто в хитрых азиатских раскладах, валили всех попавшихся.
А ещё китайцы, прослышав, что не успел старший сын русского императора, предерзко захвативший Сахалин, отбыть домой, как ему на смену с неисчислимой армией движется второй сын, назначенный наместником дальневосточных владений Российской империи, ужаснулись. После разгрома несколькими тысячами англичан огромных армий Поднебесной империи (по сути — толп, трусливых и неорганизованных) в Пекине царила паника. В кон-то веки китайские стратеги соизволили поизучать карту и обнаружили, что Россия может двинуть к границе стотысячную армию. А мандарины, шпионившие за отрядом цесаревича Александра, доносили о невероятных боевых качествах русских варваров. В принципе, так оно и было, цесаревича сопровождали лучшие из лучших. И выучка и вооружение и снаряжение — всё на высочайшем уровне!
По данным Невельского и двух наших резидентов — купцов, работающих на Россию, китайцы, изрядно истощившие казну выплатами контрибуции загребущим англичанам по итогам Опиумной войны (я то знал, что она — Первая Опиумная) решили спешно заключить равный мирный договор с Россией.
Ишь, гады, с просвещенными мореплавателями рады и «неравному договору», а как Россия, так равный подавай? Нет уж, узкоглазые соседушки, ЗДЕСЬ я вам всё припомню и Даманский и Тарабаров, и вырубленные лесные массивы в Забайкалье и вонючие детские игрушки, и помидоры химией напичканные!
Спешно написал брату, отцу и Литке. Если у Фёдора Петровича запрашивал — можно ли пять-семь фрегатов с Балтики самой ранней весной дополнительно отправить в дальневосточные воды, вслед за четвёркой из «Константина», «Авроры», «Дианы», «Паллады», то у родственников просил полномочий на ведение переговоров с «соседями». Клятвенно обещал Николаю Павловичу вырвать у цинцев Уссурийский край и Приморье. Ну или шлите «взрослого» переговорщика, всё равно от меня никуда не денется, спляшет так как скажу. А если будет дипломат выёживаться, как Андрюшка Козырев в моей реальности, — удавлю гада по тихому и обвиню китаёз в отравлении.
Чёрт! На пятнадцать лет раньше можно Владивосток основать. И ЗДЕСЬ Николай Николаевич Муравьёв будет жить без приставки — Амурский. Впрочем, прозвище сие плотно «прилипло» к брату Саше, едва он вернулся в Петербург, — Александр Амурский! Звучит! Но я не гордый. Если император пошлёт во главе делегации Муравьёва, — неимоверно счастлив буду. Мне по большому счёту и Сибирь и Амур потребны единственно как трамплин для прыжка на американский континент. Уж коль попал «в шкуру» великого князя Константина Николаевича — будь добр, переиграй так, чтоб Аляска оставалась российской территорией. И даже прозвище от благодарных потомков, какой-нибудь Костя-Американец тут не главное…
Дочерна загорелый капитан первого ранга Невельской аки смерч пронёсся по небольшой «яхте» щедро одаривая матюками нерасторопных матросов. Гм, раньше за Геннадием Ивановичем пристрастия к крепким выражениям не замечалось, особенно в присутствии высокого начальства, а великий князь Константин, хоть и питомец Невельского, но, как ни крути — генерал-адмирал флота российского.
Яхтой посудина, гордо бороздящая амурские волны, могла именоваться исключительно из уважения к заслуженному каперангу, исследователю дальневосточных земель, по чертежам которого и было построено плоскодонное чудо. Но для Амура пятнадцатиметровая «Надежда» весьма хороша.
Показательно, но кораблик-плоскодонка поименован «Надеждой» в честь песни Константина. Той самой, про «незнакомую звезду». Попавшие на Дальний Восток с цесаревичем Александром молодые и здоровые парни скучали по дому, по многолюдству питерских проспектов и когда до них дошёл сборник стихов поэта К. Н. Романова, именно «Надежда» стала гимном дальневосточников. Правда и моряки посчитали песню своей, слегка переделав на морской лад: «Надежда, компАс мой земной». Будучи шефом флота Константин против такой правки не возражал и охотно исполнял «морской» вариант в кают-компаниях и в Морском Собрании. А «взлётные огни аэродрома» перелицевались в «нам тоска по Родине знакома».
Ещё в Красноярске «отпустил» большинство из полутора тысяч молодых казаков переселенцев вперёд, на Амур и его притоки. Осталась лишь та неполная сотня, что решилась перебраться в Америку. Эх, неужели в форте Росс появится зародыш «Калифорнийского казачьего войска». II смех, и грех, и понимание — а ведь появится!
Прочих, «амурских» станичников ждали земляки, пришедшие на Дальний Восток с цесаревичем Александром. «Амурские пионеры» (так их именовали в столичных газетах) рассредоточившись по берегам и притокам великой реки, ждали подкреплений, спешно строились и, готовились принять пополнение, о чём и сообщали идущим с Константином казакам, мол распланировали новоприбывающим усадьбы, земельные паи, самое время готовить лес, строиться.
Будущим амурцам, после зачтения таких посланий очень уж хотелось погрузиться в хозяйственные хлопоты, а не сопровождать царского сына. Резонно. Потому и отпустил славных сыновей Дона и Кубани, решивших перебраться на самый край географии с лёгким сердцем, выделив каждому по пятьдесят рублей на обзаведение. Деньги были. Старообрядцы великого князя, что называется, «купили с потрохами». Ровно полмиллиона ассигнациями — такой вот получил я в Красноярске «взнос» от ревнителей правильной веры. В ответ попросил на Аляску и в Калифорнию священников, хотя бы двух-трёх, клятвенно пообещав разрешить крестить американских аборигенов и по правильному канону. Кержаки (так я часто называл в прежней жизни старообрядцев) прониклись и скоренько засобирались в обратный путь. «Вербануть» сына императора, — огромный для них успех. А мне какая разница — двумя перстами люди крестятся, тремя ли? Драгметалл, презентованный «партнёрами» по золотодобыче, загрузили в особые ящики и везли под строгой охраной вместе с архивом, но отдельно от казны Экспедиции. Отец на всё про всё выделил девятьсот пятьдесят тысяч рублей, зорко устерегаемых бдительным ревизором, не скрывающим своей принадлежности к конторе графа Бенкендорфа. Но я в казённую кубышку лапу не запускал, «шиковал» на собственные накопления, которые до последнего рубля забрал в поход. Сумма получилась внушительная — двести тридцать тысяч, здесь и выручка завода и подношения от барыг-лошадников. Так что свои копеечки я широким жестом «вложил» на прокладку идеального тракта Томск — Енисейск, СВОИ!
А после Красноярского «покоса» Константин вполне олигарх. Причём из первых. Поступления от золотодобычи идут регулярные, прииски в енисейской тайге вышли на пик. Жаль, но через несколько лет объёмы добываемого «легкоподъёмного» золота резко упадут. Но остаются подряды на строительство железных дорог…
Да, и о Клейнмихеле, коль про «железку» разговор зашёл. Заказал я Петра Андреевича, старообрядцам же и заказал. Когда, после нашей плодотворной встречи на берегах Енисея они уже уходить наладились, Константин «вспомнил» о выгодных подрядах на «чугунке». Только вот, посетовал великий князь — каверзы граф Клейнмихель учиняет. «Хоть бы зарезал его кто, чёрта лютеранского»!
Честно говоря, не интересовался вероисповеданием графа, про лютеранство ляпнул просто для усиления эффекта, но по тому, как понимающе впитали информацию и купчина и «учитель-разночинец» понял — недолго осталось Петру Андреевичу.
Вот и славно, — убрать негодяя чужими руками и в то время, когда сам нахожусь за многие тысячи вёрст от Петербурга, что может быть лучше.
Как показал опыт Дальневосточной Экспедиции цесаревича основной проблемой больших воинских соединений, перебрасываемых на тысячевёрстные расстояния, становилось не пропитание личного состава, — в девятнадцатом веке Сибирь сказочно обильна дичью и рыбой, местные власти легко предоставляли необходимое продовольствие, но фураж.
Прокормить коней, которых у отдельных казаков было даже не по два, а по три-четыре, та ещё задача. В Красноярске почему так долго и задержались, — в город расторопные купцы свезли значительные запасы овса и отменного сена и станичники, подкормив скакунов, решились на рывок до Байкала и далее на Читу, Нерчинск, Сретенск…
По левому берегу Шилки и Амура шла «царская тропа», пробитая Сашиной Экспедицией и за эти годы изрядно улучшенная. По крайней мере, так я считал, изучая карты участка пути от Байкала до Амура, когда неделю провёл в Иркутске. Железное правило, введённое ещё братом по обмену информацией и передаче сообщений о состоянии пути, погоде и прочих новостях «на маршруте», встреченным гонцам или воинским командам, работало. Во всяком случае мне, как начальнику Экспедиции, доставлялись депеши, подробно расписывавшие что ожидает отряд великого князя через сто, пятьсот и более вёрст. Общая информация о погоде, о вскрытии рек и так далее не являлась секретной и озвучивалась опытными фельдъегерями непосредственно всем идущим на восток отрядам и отдельным семьям переселенцев. Всё-таки здорово, что Александр «проторил дорожку», без наработанных схем куда как труднее пришлось бы.
В Иркутске нас встречали колокольным трезвоном, отчего-то в городе решили, вот-вот начнётся война с китайцами и отряд великого князя — защита и спасение от неминуемой погибели. К сожалению «набросившего на вентилятор» сплетника отыскать не удалось, хоть и старались.
В походе на внешний лоск и единую форму внимания не обращали, разве что дважды, в Екатеринбурге и Красноярске, прощаясь с гостеприимными хозяевами вырядились в парадную форму и устроили что-то вроде торжественного марша, когда уходя на восход, мои финляндцы гордо чеканили шаг и складно орали «боевые», немного похабные песни. Аборигены, как уральские так и сибирские невероятно впечатлились, в воздух летели и чепчики и малахаи. Пришлось потом то ли семерых, то ли восьмерых романтиков, юных «путешественников» убежавших вслед за Экспедицией, отлавливать и возвращать родителям. Выпороли конечно неслухов, а как иначе? Но! Каждому такому «бегунку» Константин ЛИЧНО написал приглашение, по достижении совершеннолетия и в случае зримых успехов в изучении наук, прибыть на Сахалин или в американские владения Российской империи для служения Отечеству. Как затем рассказывали «знающие люди», — почти все письма великого князя были помещены родителями в рамочку и хранились в красном углу. Ну а что — необычный немного «пиар» романтики дальних странствий, неформатный, так и век покамест только девятнадцатый…
Думаю, моё разномастно одетое воинство чертовски походило на армию батьки Махно, только вместо тачанок казаки и гвардейцы ладили сани, куда и сгружали нужные для всякого переселенца вещи и небольшой запас сена. А что — деньги были, лошадей на каждого минимум по две, трястись же всё время в седле удовольствие так себе.
Был невероятно удивлён, обнаружив у казаков лопаты, косы, вилы и топоры «Завода железных изделий Константина Кузнецова». Неужели из Петербурга надо переть такую тяжесть? Срочно подумать над расширением производства мелочёвки, разного там инвентаря и посуды где поближе, в Сибири, да в том же Томске поставить филиал моего заводика, чего пропадать наработанным технологиям.
Казаки ушли вперёд, предварительно истратив великокняжеские полусотенные «подъёмные» на закупку полезных всякому переселенцу вещей. Пропивать свои дарственные деньги Константин строго настрого запретил, приказав употребить их в ДЕЛО, ну и станичники не подвели — ни одного случая злоупотребления алкоголем!
В самом деле — какой смысл тащиться некоей «великой армией»? Войны с Китаем нет, можно и небольшими отрядами передвигаться. А в качестве охраны, помимо офицеров свиты и личного конвоя, — восемьсот гвардейцев Финляндского полка, и без казаков небольшую победоносную войнушку можно организовать, если учесть как англичане в Опиумной войне силами четырёх или пяти максимум тысяч громили наиболее богатые и густонаселённые провинции Поднебесной и разгоняли сильнейшие китайские армии. На севере же к трёхтысячному отряду казаков, пришедшему на Амур с братом Сашей, добавляется полторы тысячи «моих» станичников. Да ещё тысяча гвардии, конвоя и офицеров свиты. Силища! Правда родитель, как чуял — в грозном письме велел не отвлекаться от основной цели «путешествия» и проинспектировав дальневосточные и заокеанские владения Российской империи возвращаться тем же сухопутным маршрутом в Петербург. Николая Павловича почему то волновало прохождение мыса Горн, и он категорически запретил особо усердствовать в океане. Так, по чуть-чуть, — от Сахалина на Камчатку, потом на Аляску, засим до Калифорнии и обратно тем же маршрутом, ни в коем случае не пересекая Тихий океан «напрямки», что мне, как генерал-адмиралу, было даже немного обидно.
Хотя, строжась, венценосный родитель всё же заботился о строптивом сыне — не пожалел четырёх фрегатов с лучшими экипажами, чтоб Константин и на шаткой палубе чувствовал силу и мошь российского флота, подкреплённую сотнями орудий.
Рандеву с эскадрой намечено в августе в Александровске-Сахалинском, потом уйду на «Авроре» с «Палладой» в Новоархангельск. Там и зазимую. Или всё таки в форте Росс?
А пока середина июня 1844 года, яхта «Надежда» под всеми парусами летит по Амуру. Геннадий Иванович, со времени «закрытия Амурско-Сахалинского вопроса» за пять лет изрядно изучил реку, прошёл от устья Амура и до слияния Шилки и Аргуни с десяток раз, умудрившись практически в одиночку составить лоции, на некоторых участках весьма и весьма подробные. Титанический труд выдающегося морского офицера по достоинству оценил император, видящий (с подачи Литке) в ближайшем будущем Невельского адмиралом и командующим морскими силами России на Тихом океане. Назвать небольшой отряд из пяти фрегатов и десятка транспортов и шхун флотом отец категорически не желал, а мне пролоббировать «создание» Тихоокеанского флота куда раньше чем в моей реальности, не удалось, сколь ни старался.
Геннадий Иванович после бурной и радостной встречи с учеником, старался убедить Константина в необходимости создания Амурской военной флотилии, каковая будет серьёзно воздействовать на китайских соседей, даже и при занятии правого берега Амура казаками-переселенцами.
Патриот и державник Невельской указывал, опираясь на карту Амурского бассейна, на возможность перерезать коммуникации маньчжурам, продвигаясь по достаточно полноводной Сунгари и беспрепятственно высаживая десанты в глубоком тылу неприятеля. Пришлось согласиться с наставником, некогда обучавшим маленького Костика азам морской науки. Однако предложил проработать вопрос укомплектования Амурской флотилии исключительно пароходами, не зависящими от погоды и речных течений.
«Надежда» оказалась вполне скоростным судёнышком, — по течению да под парусами шли быстро. Немного «сбивали темп» гостеприимные казаки-амурцы. Прослышав о продвижении великого князя Константина на «струге», переселенцы готовили знатное угощение и выходили на лодках навстречу нашему каравану — приглашали в гости. Обеды плавно перетекали в беседы-инструктажи. Вначале старался намекнуть, а потом, отбросив дипломатические приёмы, прямо указывал — маньчжуров от Амура изгонять как можно дальше. И неважно где попались «соседи» левый ли берег, правый ли. Все они по сути своей разбойники, хунхузы, живущие грабежом православного люда. И кому как не казакам пресечь эти бесчинства. Судя по тщательно скрываемым ухмылкам доблестных представителей Амурского казачьего войска, решительности в «маньчжурском вопросе» им и без Костиного инструктажа было не занимать, но то, что великий князь, сын императора пусть и в неформальной беседе, одобряет тактику «русификации Амура» грело души «дальневосточных пионеров»…
Кстати, казаки сумели отладить достаточно эффективную систему переезда в края дальние, вслед за мужьями, женщин и детей. Как правило, от станицы уходил обоз, или караван, кому как угодно пускай так и называет, который вели три-четыре «пожилых» (от сорока до пятидесяти лет) казака. Оптимально в таком караване «перемещались» два-три десятка женщин с ребятишками. Донские да кубанские Аксиньи многим мужикам фору могли дать в обращении с лошадками, так что небольшие партии переселенцев двигались на Амур вполне ходко. Мой отряд гнал гораздо быстрее и обгонял порядочное количество таких «караванов», тогда и посмотрел на их организацию. Нет, всё-таки казачество надо всемерно поддерживать. Это не опереточные чудаки из моего времени, это бойцы и труженики каких поискать. На казаков и сделаю ставку в колонизации Калифорнии, решено!
Невельской весьма неодобрительно смотрел на мои вылазки на сушу и прохождение части «амурского маршрута» по так называемой «царской тропе». Как уже упоминал, по левому берегу Шилки и Амура идущие с цесаревичем Александром отряды, «пробили» довольно таки приличную тропу. На дорогу она конечно не тянула, но конные отряды передвигались вполне комфортно. На санях и телегах здесь перемещаться проблемно, ну ведь только начало! Дал «ценное указание» казакам — отловленных маньчжуров не убивать без нужды, а использовать на работах по превращению тропы в полноценный тракт. Река рекой, а хорошая дорога не помешает. Хуторские и станичные атаманы кивали согласно, но просили войти в положение — рук рабочих катастрофически не хватало и все «отловленные узкоглазые» вкалывали на заготовке леса. Стройки шли грандиозные, не до отвлечения на тропу, будь она хоть сто раз «царская».
Внезапное устремление Российской империи на Дальний Восток породило множество конспирологических версий. Лучшие европейские умы гадали, почему вдруг сначала наследник престола с без малого пятитысячным корпусом отборных войск «сходил» до Сахалина и обратно, а теперь ему на смену спешит второй сын императора, также со значительным воинским контингентом. Отторгать у разваливающегося Китая огромные и необжитые территории? Да и чёрт с ними с этими азиатами, бородатыми ли русскими, узкоглазыми ли китайцами. Если царь и его дикие казаки устремились от Европы подальше, так всем цивилизованным народам от сего только легче. Примерно так рассуждали «пикейные жилеты» в европейских столицах, а знатоки отмечали снижение интереса русских разведчиков и дипломатов к положению дел на Балканах и гадали, не сменился ли «южный вектор» российской экспансии на «восточный»…
Да нет, вектор не сменился, батя по-прежнему мечтал накостылять османам и освободить православных братьев, стонущих под турецким игом. Только финансово потянуть одновременно и Экспедицию Александра и помощь балканским славянам никак не получалось. Приоритет временно был отдан Востоку исключительно для вразумления наследника престола, но, по возращении Саша стал ярым патриотом бескрайних сибирских и дальневосточных просторов, требуя выделять средства из наидефицитнейшего бюджета на развитие дальних окраин державы. А тут ещё Костик подрос, с пелёнок мечтающий построить Константинополь Тихоокеанский. В итоге государь император в этой реальности проводил более взвешенную политику сотрудничества с европейскими державами, а с англичанами отношения даже немножко потеплели, так, самую малость. Просвещённые мореплаватели прикинули, что с русскими проще договариваться по разделу сфер влияния в Китае, тем более Россия в густонаселённые (и самые богатые) районы Поднебесной лезть не собиралась, завозя страшных казаков в какие-то непроходимые лесные дебри.
Ха, интересно, а ведь ЗДЕСЬ королева Виктория не познакомилась с Сашей, помнится про их взаимную симпатию много версий и слухов ходило. Даже то, что якобы обозлившись на Александра, пренебрегшего ею, королева и устроила Россию невероятную подлянку, ввязавшись в Крымскую войну. Ерунда, конечно. Причин для столкновения ведущих мировых держав и без бабских капризов имелось предостаточно.
Но на сей день на западных и южных рубежах империи всё спокойно. Кроме разве что вечно бунтующих поляков, но это данность, с которой все смирились. Невельской получивший чин капитана первого ранга «За особые заслуги перед Отечеством» лет на десять раньше положенного, страшно переживал, что его считают выскочкой и отрабатывал досрочное производство как мог. Геннадий Иванович ударными темпами отстраивал Николаевск-на-Амуре, выпрашивая хотя бы на пару месяцев сотню-другую солдатиков.
— Ваше высочество, зачем за океан весь батальон перевозить? Только место занимать. Сотню-другую возьмите с собой, вместе с американскими казаками и хватит. В экипажи «Авроры», «Дианы», «Паллады», «Константина» принято матросов сверх штата, с такой эскадрой сил достаточно для закрепления форта Росс за Российской империей на веки вечные. А на Аляску кто в здравом уме покусится?
— А пожалуй вы и правы, Геннадий Иванович, пускай разомнутся молодцы-финляндцы. Нет ничего зазорного в том, что гвардейцы топором помашут. Пётр Великий и его сподвижники топором да лопатой Санкт-Петербург возводили.
— Вот именно, ваше высочество! Только представьте, сколько будет построено пятьюстами здоровенными лбами за год!
Да уж, однако размахнулся каперанг. Так и весь гвардейский батальон заграбастает, дай только волю.
— Пятьсот не дам. Мне ещё «свою» станицу помогать казакам ставить, — Константиновскую! Чтоб лучшей по Амуру была! Там рота поработает, ставку великокняжескую ведь нужно? Нужно! Затем две роты на Сахалин — перекинем их в Александровск-Сахалинский. Их задача — строить дорогу на север острова. Но две сотни гвардионусов — ваши. Командуйте ими, пока я с Америки не вернусь. Да, Геннадий Иванович, как доберёмся до Николаевска, так сразу и заложим, так сказать «на паях» поселение-порт на Сахалине, как раз в амурском лимане, от него начнём дорогу на юг, навстречу южному отряду дорожников-гвардейцев. И назовём сей порт — «Порт-Невельской»! Так что с вас причитается! И непременно чтоб шампанское! Думайте где раздобыть.
В Хабаровске, то есть в станице Константиновской нашу флотилию ждал воистину царский приём. Здесь поселились оборотистые и хозяйственные казаки, те ещё хитрованы. Не успели станицу основать — отправили в Петербург великому князю Константину «просьбу малую» — стать покровителем поселения, в его честь названного. Согласился, понятное дело. В обозе специально везу сотню кос-литовок, да лопат и топоров в подарок, «на зубок» новорожденной станице. Экономии места для, без черенков. Ну да тут не Питер, насадят железяки на деревяшки.
«Надежда» далеко обошла плоты и дощаники Экспедиции и мы красиво, на полном ходу подлетели к небольшой, но аккуратненькой пристани.
— Здорово, станичники! — Константин, засидевшись на «яхте», выскочил на берег, немного зачерпнув левым сапогом амурской водицы.
— Здрав будь, желам, ваше вашество, высочество, пираторское…
— Да не тянитесь вы так, не на плацу чай. Это батюшка Николай Павлович обожает смотры да парады, а я парень простой, мне бы по свету побродить, с людьми хорошими поговорить познакомиться. Ого, какой каравай, давай его сюда, молодка, и хлеба вашего и соли отведаем.
Казаки-«константиновцы» оказались выходцами из двух соседних небогатых донских хуторов. Состоя в отряде цесаревича приметили сие замечательное место, прикинули богатые возможности и по покосам и по рыбной ловле, решили — «застолбить участок». Обратились к Александру, дескать хотим станицу имени вашего меньшого братишки поставить, разрешите ваше высочество. Сентиментальный Сашка пустил слезу (со слов станичного атамана, но, зная брата не удивлюсь, что это правда) и дал тысячу рублей на обзаведение. С того и пошло-поехало. Сейчас здесь полторы сотни казаков и почти полсотни жён добрались до глав семейств. Ребятишки носятся, кричат. Ульи выставлены рядышком. Пока три, но лиха беда начало. Очень хотел выделить хозяйственным и рукастым переселенцам десять тысяч рублей. В последний момент удержался и дал полторы. Чтоб чуть-чуть больше чем брат и чтоб не приучить к «траншам».
Двое суток отдыхали в Константиновской, разминались, поустав от сидения в лодках. Я же разъезжал со станичным атаманом по окрестностям, наблюдая как соскучившиеся по движению финляндцы, выходцы из крестьянских семей, помогают амурским поселенцам. Все косы-лопаты-топоры проделавшие путь почти в девять тысяч вёрст зазвенели-запели-застучали. К вечеру случился знатный мордобой. Единственной незамужней казачке начали расточать комплименты два оболтуса из лейб-гвардии Финляндского полка, вырядившиеся в парадные мундиры. За что были тут же безжалостно луплены «местными». Грандиозное побоище «за прекрасную Полину» предотвратили офицеры, и вот теперь надо «судить» дурней. Что им такого придумать в наказание?
— Семён Петрович, вот скажи, что делать? Я у вас сотню остолопов собираюсь оставить на год, чтоб казарму поставили, дом для будущего губернатора Амурской области, дороги какие-никакие наметили. Хочу здесь центр губернии разместить. И такая вот закавыка. Уеду, передерутся же сволочи. Молодые здоровые дурни, не холостить же их, аки жеребцов норовистых.
— Ваше высочество, — атаман как только понял, что сотня «батраков» может и уйти к соседям, в ту же станицу Донскую, искренне запереживал, — да кто молодым не был? Ох, вы ж тем более вьюноша, должны понимать, без баб, то есть женщин плохо, а как они появятся — терпежу нет никакого. Ничего постегаем охальников легонько. Поумерят пыл.
— Легонько это как? Чтоб на работу выходить могли?
— И это тоже, ибо сказано в писании в поте лица хлеб свой добывать…
Не стал разочаровывать атамана «именной» станицы, роту под командованием самого въедливого офицера — поручика Скурихина оставил на гостеприимной казачьей земле, пригрозив нарушителей дисциплины услать на Чукотку.
А вот Невельской расстроился. Я то сбросил железяки казакам и забыл про них, а Геннадий Иванович виды имел на топоры и лопаты, стройка Николаевска-на-Амуре идёт полным ходом.
Подсказал капитану первого ранга, чем он может быть полезен атаману. Невельской ушёл на «переговоры» и вернулся с мрачным выражением лица.
— Не вышло, Геннадий Иванович?
— Ах, ваше высочество. Эти казаки, они хуже жидов, честное слово! Два часа торговался. Я ему уже и так и эдак — в августе с эскадры доставлю и чугунки и сковородки, и даже пилы. Нет и всё, только десять топоров и пять лопат дал. У, выжига!
— Ничего, как поставите большую кузню в Николаевске, флотские по старой дружбе железа подкинут, тогда приползёт к вам Семён Петрович, пыль мести будет бородой своей многогрешной.
— Да, ваше высочество, — Невельской, схватился за знаменитую тетрадку, — смотрите, здесь отмечены предполагаемые месторождения руды. Если б туда партию инженеров отправить.
— Не всё сразу, Геннадий Иванович, не всё сразу. Без собственной металлургической базы развития у Амурского края не будет, это понятно, но слишком мы широко шагаем. Каждый гвоздь завозим через тридевять земель и морей. Попробую обратиться к иркутским и красноярским купцам, но скоро такие дела не делаются. Хорошо, брат Саша известил, что «пробил» вопрос о покупке у датчан вместительного транспортного судна для нужд Дальнего Востока. Базируясь на Александровск-Сахалинский транспорт займётся закупкой продовольствия в портах Китая. Да и железо, столь необходимое доставит. Да много чего требуется нашим дальневосточным форпостам.
Со «свежей» почтой догнавшей меня как раз в Константиновской (фельдъегеря просто молодцы — как ни быстро продвигается отряд великого князя, профессионалы своего дела не отстают, а наоборот — опережают) пришло много интересных новостей. Александр сообщил, что уличил в расхищении казённых сумм и низком качестве исполняемых работ подрядчиков рекомендованных Клейнмихелем и изгнал их со стройки. Отец, ознакомившись с обличительными документами, долго молчал, а затем сказал наследнику: «Вот ты и вырос, Саша, стал помощником. Что ж, делай как считаешь должным».
Хм, интересно получится, если старообрядческая мафия исполнит моё «пожелание» и «уконтропупит» графа Петра Андреича. Все же на Сашу подумают…
В Николаевске-на-Амуре провёл всего три дня, чем невероятно обидел Невельского. Но — время не ждёт! Изучая карту поймал себя на мысли, что такого шанса больше не будет. Если уж и утверждаться в Приморье, надо делать это именно сейчас. Китайцы после поражения в Опиумной войне слабы и растеряны. Получив люлей от горстки англичан, они и от нас ждут действий по захвату территорий, стараются не раздражать казаков-амурцев, никак не реагируют на удержание подданных Поднебесной империи которые в качестве то ли рабов, то ли военнопленных вкалывают на стройках российского милитаризма. А мы сильны как никогда. В настоящее время на юге Сахалина после долгого перехода отстаиваются четыре сильнейших фрегата, есть ещё два транспорта и три шхуны, небольших но пригодных к перевозке десанта. От Сашиной экспедиции полтысячи гвардейской пехоты осталось в этих краях, со мной тысяча пришла, казаков на Амуре за пять тысяч! Когда Муравьёв (не стать ему здесь Амурским) Пекинский договор в 1860 году подписывал, сомневаюсь, что у него сил больше было. Так это после поражения в Крымской войне, при враждебном отношении Англии и Франции. Но ведь смогли «отжать» у китаёз край Уссурийский, Владивосток основали.
А сейчас англичане к нам достаточно лояльны, гадят исподтишка, конечно, но в целом дружелюбны, видимо опасаются возможного союза России и Китая. И потом, кто знает, с какими целями император направил сына на Тихий океан? Нагло совру, скажу, что уполномочен отцом утвердить в сих краях на века державу российскую и на шестнадцать лет раньше заложу Владивосток! Решено, начинаю операцию «Владивосток — 1844»! Как раз успеем построить немудрящие жилища, да и перезимуем уже в Золотом Роге. Это название оставлю, как и Уссурийский и Амурский заливы и остров Русский. Исключительно, чтоб не путаться. Ясно, что народ воспримет закладку новой крепости без особого энтузиазма — и так вкалывают все не покладая рук. Ну да ничего, переживём.
По сути, именно «внезапный» дальневосточный вояж Александра окончательно «пришил» к Российской империи Амур. Прямая прослеживается аналогия с Айгунским договором 1858 года, за который Муравьёв и получил титул «Муравьёв-Амурский». А сейчас Сашу называют так придворные подхалимы, — «Александр-Амурский»! Ну и здорово, родному брату не жалко, тем более его экспедиция здорово помогла, подготовила почву для дальнейшей экспансии России на эти дикие, малообжитые но такие богатые и стратегически важные территории.
Если же Александр опередил на полтора десятка лет заключение Айгунекого договора, то что мешает Константину, предвосхитить Пекинский трактат?
А Америка подождёт, отправлю в форт Росс наиболее «плохонький», которому даже капитальный ремонт помог не особо, фрегат «Константин», как бы намекая, что великий князь помнит о заокеанских владениях.
Итак, как генерал-адмирал принимаю командование на себя, возглавляю достаточно сильный отряд из «богинь» — «Авроры», «Дианы», «Паллады» и вперёд, брать на шпагу новые земли!
Разговор с Невельским прошёл, как и ожидалось, — тяжело.
— Ваше высочество, но ведь это совершенно недопустимо! Нашими малыми силами заходить на спорную территорию и там ставить крепость, закладывать порт! Что скажет государь?
— Успокойтесь, Геннадий Иванович, отец дал мне все полномочия для закрепления Российской империи на Дальнем Востоке, коль придётся, и договор с Китаем подпишу. В конце то концов, я второй сын императора и представляю здесь интересы и династии и державы.
— Я всецело поддерживаю вас, Константин. Но, как старший возрастом товарищ, как наставник, хочу предостеречь от авантюры. Если случится война с Китаем, выстоять неимоверно сложно. Сколько здесь воинских сил у России? Жалкие крохи! Подумайте.
— Геннадий Иванович, да самое сейчас время. Китай поставлен на колени и принуждён к выплате огромной контрибуции столь малыми силами английских войск, что того и гляди — развалится на несколько государств. Честно говоря, нас бы это устроило. Вглубь Азии просвещённые мореплаватели не полезут, будут на побережье порты-крепости закладывать, дабы контролировать морские перево зки. Да и чёрт с ними. Как показала экспедиция цесаревича и вот уже теперь и моя, — у России есть возможность доставлять подкрепления на Дальний Восток. И это понимают и в Лондоне и в Пекине. Нет, не начнут англичане с нами свару, если дать понять — в собственно Китай мы не лезем, во внутреннем китайском Жёлтом море российских интересов нет, экспансию ограничим, смотрите, вот здесь — назовём порт Владивосток.
— Понятно, — Невельской мельком глянул на карту, — Владивосток, это получается, «владеть Востоком». А как же мечта, о Константинополе Тихоокеанском?
— Мечта тем хороша, что к ней можно стремиться всю жизнь. А мне через месяц только семнадцать исполнится. На год-другой позже заложу свой тихоокеанский Константинополь, ничего страшного.
Геннадий Иванович только плечами пожал. Ему и без того достаётся — строительство укреплений Николаевска, чтоб надёжно закрыть Амур от возможных атак вражеских эскадр выматывает невероятно. А тут ещё великий князь «подкинул подарочек», — «Порт-Невельской» заложил на Сахалине, южнее Николаевска-на-Амуре. Великая честь, разумеется, для офицера быть увековеченным на географических картах, но теперь хоть разорвись. Успокоил каперанга, указал, что в ближайшие пару лет «Порт-Невельской» будет лишь базой для картографов, исследующих остров. А Геннадию Ивановичу все силы надобно бросить на устройство будущих береговых батарей в устье Амура, чем он и так, в принципе занимался. Полдюжины орудий, что брат повелел передать для зашиты Николаевска явно маловато. Но ничего, эскадра прибыла, хоть и потрёпанная сверхдальним переходом, но все четыре фрегата целы, в сносном состоянии, и три десятка предназначенных для берега орудий, в трюмах ждут своего часа — когда их извлекут и выставят на всеобщее обозрение, чтоб враг боялся, а обыватель гордился мощью армии и флота.
Так, экипажи немного отдохнут, проведут необходимый ремонт и в сентябре, как раз подгадаю под день рождения Константина, тогда и заложим город крепость, главную базу Тихоокеанского флота — ВЛАДИВОСТОК!
Невельской будучи человеком увлекающимся, рисковым, воспринял авантюру, а иных слов тут не подобрать, по захвату Уссурийского края в целом положительно. Только вот опасался Геннадий Иванович, что «его» Николаевск-на-Амуре окажется второстепенным портом, заложи мы южнее город-крепость, как опорную базу на тихоокеанском побережье России.
Ладно, прорвёмся, в ТОЙ реальности Невельской, равно как и губернатор Восточной Сибири Муравьёв брали на себя огромную ответственность, рисковали карьерой, но проводили политику усиления России в Тихоокеанском регионе.
А я, генерал-адмирал Российского флота, по сути — третий человек в империи, неужели в случае успеха батя прикажет «отдать всё взад» китайцам? Да никогда! Уж я то родителя хорошо изучил. Тем более старший брат на моей стороне, — главный лоббист проектов дальневосточных.
— Ваше высочество, вы решили «дотянуться» до корейских поселений, чтобы иметь в перспективе союзника против многочисленных китайцев?
— Именно так, многоуважаемый Геннадий Иванович. И не потому что Корея особо ценна как союзник, а лишний повод появится щёлкнуть по носу мандаринов, заступаясь в ранге «старшего брата» за «страну утренней свежести». Да и японцам укорот дадим, когда они с островов на материк полезут.
15 августа 1844 года грозные и невероятно красивые корабли русского флота в заливе Анива, пардон — заливе Александра пушечной пальбой приветствовали великого князя Константина.
Совещание командиров прошло быстро и буднично. Невельской, как и планировалось ещё в Санкт-Петербурге, получил под командование «Аврору» и возглавил отряд, который все именовали эскадрой (и красивее и солиднее). Тройке «богинь» предстояло стать главной ударной силой российской империи при осуществлении моей авантюры с присоединением «ничейного» Уссурийского края.
Весь расчёт на то, что узнав о заложении порта и города сыном императора, якобы назначенного грозным родителем наместником тихоокеанских владений России, китаёзы не дерзнут напасть. Если честно, исключительно на внутренний раздрай в Поднебесной и надеялся. Офицеры, загорелись дерзким предприятием, многие завидовали быстрой карьере Геннадия Ивановича, а тут выпадала возможность отличиться всем. Ясно же, — героям, соратникам великого князя и чины и ордена обеспечены.
Поднимая из трюмов грузы, предназначенные для переселенцев на Дальний Восток, не мог удержать улыбки, наблюдая за страданиями Невельского. Командир «Авроры» за голову хватался, когда узнал ЧТО привёз фрегат. В числе прочего на берег сгрузили полторы тысячи лопат моего завода, тысячу двести кос, вилы, топоры, ломы, пилы двуручные…
— Ваше высочество, — каперанг смущённо покашливая подошёл вечером к князю, — нельзя ли…
— Топоры? Лопаты? Что так покраснели, Геннадий Иванович?
— Да. То есть, нет. То есть нужда во всём, ваше высочество. Голыми руками бастионы не возвести.
Дабы не мучить замечательного человека и отменного офицера, с ходу обещал для Николаевска-на-Амуре по две сотни штук каждой номенклатуры моего заводика. А там и посуда была, и молотки-кувалды…
Таким счастливым я Невельского видел только раз, когда Литке сообщил капитан-лейтенанту решение о направлении его в отряд цесаревича Александра для исследования бассейна реки Амур.
Кстати, не забыть — сегодня же ответить Фёдору Петровичу на его письмо. Литке настоятельно рекомендовал Константину не задерживаться на лишний год в странах дальних, а поспешать в Петербург, дабы присутствовать на учредительном собрании Русского Географического Общества, в коем второй сын царя должен стать Председателем. Обижать заслуженного адмирала, чертовски не хотелось, долго мучился с ответом. Предложил избрать брата Сашу, если уж так обязательно личное присутствие Председателя на историческом первом заседании. Или «авансом» меня, посчитав отсутствие не в минус, а в плюс, ибо Константин не в бирюльки играет, а занят важным делом, как раз по профилю РГО — исследует и присоединяет к державе новые территории.
Заодно просил Литке «поднажать» на адмиралов-консерваторов и перераспределить внутрифлотские финансовые потоки. Накачивать кораблями Балтийский флот, тем более парусными, когда паровая машина громко возвестила о начале новой эры в морской стратегии, — бессмысленно и где-то даже и преступно. В очередной раз предложил, все мало-мальски годные суда переводить на Дальний Восток — тут парус ещё послужит. Здесь тысячевёрстные океанские просторы, не то что мелководная Балтика, которую защитить можно пароходофрегатами и фортами Кронштадта. Да и гальваническими минами нашего гения Якоби, работающего на флот.
Но адмиральское лобби побороть невозможно, лишь со временем, путём «естественной убыли» приверженцев парусной романтики станет меньше. Лет так через тридцать…
Взгрустнулось, но взял себя в руки, накидал план действий, который и озвучил вечером 17 августа на неформальном совещании, протекавшем в форме товарищеского ужина. Фрегат «Константин» отстаивается в Александровске-Сахалинском, готовится к океанскому переходу и держит курс на русские владения в Калифорнии. На «Константине» в форт Росс доставляются семь десятков казаков, и пятьдесят гвардейцев Финляндского полка, пожелавших осваивать американский континент (каждому выделю по двести рублей серебром и золотом — на обзаведение и на расходы). Русский воинский отряд на будущей Голливудщине возглавит гвардии поручик Мезенцев, которому поставлена задача «вживаться» и готовить плацдарм для прибытия великого князя. К руководству Российско-Американской Компании обратился с предложением покупки акций, тысяч на сто, (для начала). Чтоб знали-понимали — Константин их надежда и опора и защита в этом мире бушующем. Кстати! Пора «сочинить» песню о звезде «что сорвалась и падает». Вполне в духе эпохи. Если довелось стать поэтом-романтиком, кумиром прогрессивной молодёжи, надо соответствовать, выдавая изредка «на гора» очередной шлягер. Или как говорят ЗДЕСЬ — романс. Народ в этом времени душевный, искренний. Когда юный Костик поёт «Надежду» или «Кавалергарда», не скрывают слёз даже тридцати-сорокалетние рубаки-отморозки, весь Кавказ прошерстившие вдоль и поперёк.
Но! Не до лирики покамест. «Аврора» завтра идёт в Николаевск. Заодно Невельской доставит в крепость имени императора столь любезный его сердцу инвентарь. А обратно Геннадий Иванович поведёт фрегат с легендарным имечком на будущий Владивосток, забросив по пути в Александровск-Сахалинский казаков-«американцев» и роту финляндцев. Или я уже успею заложить город к приходу «Авроры»? Не суть важно.
Чёрт, растащил я батальон лейб-гвардии Финляндского полка. Нет более ударного кулака. Сотня гвардейцев в станице Константиновской обустраивает «столицу Амурской губернии», сотня остаётся в Николаевске-на-Амуре, полета уходит на «Константине» в Северную Америку сотня на южном Сахалине. Но пятьсот отборных парней, за время похода позабывших о муштре и шагистике и понабравшихся полезных навыков и умений — тоже сила изрядная. С ними и начну закладывать главную базу России на Тихом океане.
Невельской получил письмо, адресованное поручику Скурихину, командующему ротой финляндцев в Хабаровске, пардон, в станице Константиновской. Скурихину поручалось выбрать из своих орлов полтора десятка наиболее приспособленных к долгому пребыванию в суровой дальневосточной тайге. И не отвлекать их ни на что более — пускай начинают «пробивать» тропу из Константиновской к будущему Владивостоку. Направление я указал достаточно точное. Ну, коль отклонятся в сторону — не беда, речь не о дороге, это дело будущего, а о тропе, чтоб курьеры из Владивостока могли срезать путь, не плетясь до Николаевска и далее по Амуру. Напрямки, (помню характеристику трассы «Владивосток-Хабаровск», хорошо помню) «всего-то» семьсот пятьдесят вёрст. Ох уж эти расстояния. Как там в моём времени в песне «Транссибирская магистраль» пел Розенбаум «… а сибирские просторы не для поездов»?
Эх, нам бы здесь и сейчас примитивную однопутную «чугунку».
Так, междометия пошли. Хватит предаваться мечтам, пора их в жизнь претворять. Где там денщик?
— Пашка, бегом оповести господ командиров и старших офицеров: через полтора часа быть у меня. Военный совет.
— Сей момент ваше императорское высочество!
— Да не ори ты так. Тебе бы в церковном хоре за здравие выводить…
— Это мы запросто ваше императо…
— Цыц. Бегом я сказал!
Следует сказать за время похода гвардейцев не донимали строевой, зато учили чтению и счёту. Наиболее толковых намечали для производства в будущем в унтера, а пару десятков откровенных балбесов, ну или лентяев, определили в «хозвзвод». Пашка был из смышлёных и удивительно быстро бегал, выполняя поручения великого князя. При этом страшно гордился, что царский сын отдаёт команды напрямую, минуя адъютанта.
Командиров кораблей невероятно интересовало, откуда у Константина довольно таки подробные карты-схемы побережья где предполагается строить город «востоком владеющий»… Пришлось брать с офицеров клятву о неразглашении и поведать об успехе русской разведки, раздобывшей в Адмиралтействе в Лондоне папку с совершенно секретными картами, которые составили англичане, планируя прибрать к рукам эти земли. Не рассказывать же, как ваяя альтернативу об обороне Владивостока прорвавшимся туда адмиралом Небогатовым, подробно изучил все карты 20 и 21 веков, вплоть до последней скалы в заливе Петра Великого…
19 августа 1844 годя фрегаты «Диана» и «Паллада» покинули Александровск-Сахалинский. Я держал флаг на «Диане» и гадал как пройдёт зимовка. Одно дело торжественно заложить камень и сделать фото с мероприятия. Кстати, пора озаботиться закупкой пары фотографических аппаратов, плевать на цену и несовершенство, надо явить России и миру сибирские и дальневосточные пейзажи. В новом сборнике стихов «поэта» К. Н. Романова, рассказывающем о прекрасных «медвежьих углах» Российской империи, фотографии Сахалина, Амура, Камчатки, Аляски весьма к месту.
Как правило, первая зимовка всегда самая сложная, и хотя вряд ли с продовольствием какие-то проблемы возникнут, уж рыбы то здесь как дров в тайге, но витаминчиков надо запасти и поболее. Придётся отрядить на сбор ягоды матросов, цинга штука серьёзная. А за овощами — рисом и прочими вкусностями в Шанхай пойдёт «Паллада». Причём давать информацию по основанию Владивостока я категорически запретил, пообещав на рее вздёрнуть любого болтуна, невзирая на чин и заслуги. Чем позже китайцы и англичане узнают о дерзкой выходке великого князя Константина, тем лучше…
Когда «Диана» убавила паруса и заворочала на вест, отпуская «подругу-богиню» в дальнейшее путешествие к китайским портам командир фрегата капитан-лейтенант Бровцын не выдержал.
— Ваше высочество, пусть мой вопрос глупым покажется, но с чем связано такое изменение планов? Полагаю решение «застолбить» за Россией удобную гавань и заложить крепость и порт вызвано изменениями в обстановке на Дальнем Востоке? Как поступать, если обнаружим англичан там, куда идём? Что сказать команде и офицерам?
— Не переживайте, Алексей Сергеевич, всё будет хорошо. А возможно, что и замечательно. Но быть настороже — долг всякого военного моряка. Проследите за вахтенными, чтоб не зевали. Нам на мель вылететь только не хватало.
Не вылетели. Всё прошло просто изумительно. Бровцын трое суток не уходил отдыхать, по 10–15 минут спал на мостике, но вывел «Диану» чётко к острову Русский. Так, пора и начинать «обзывать» географические объекты.
— Хороший остров, здесь устроим батареи, перекроем оба заливчика, а вы, милейший Алексей Сергеевич ведите вашу «богиню охоты» вот в эту бухточку, назовём её, ну скажем Золотой Рог, пускай султан озадачится, в Золотом Роге и станем на якорь!
На следующий день, 2 сентября 1844 года там где в 21 веке иной реальности располагался стадион «Авангард» был торжественно основан славный город Владивосток. И хотя до дня рождения Константина оставалась неделя, решил не тянуть до 9 сентября, — дел невпроворот, не до символизма…
Экипаж фрегата был расписан по работам — размечали места для строительства казарм, штаба Тихоокеанской флотилии, на острове Русский устанавливали дюжину орудий, распределив их по трём только-только размеченным батареям. Спешили. Хотя сентябрь баловал солнечной погодой — мало ли, налетят дожди и дело швах. Штурмана на шлюпках исследовали Амурский и Уссурийский заливы (чтоб не путаться так их по второму разу и назвал), а вот остров Аскольд стал островом Бровцына. Очень уж хорошо довёл Алексей Сергеевич до Золотого Рога свой фрегат, как будто не первый раз в заливе Петра Великого крейсировал. Работали по 14–16 часов в сутки, только в день рождения Константина устроили день отдыха и помывку в спешно скиданной у ручья бане. На флоте, а тем более парусном всегда найдутся умельцы: плотники, столяры, кузнецы, печники, они и умудрились за неделю возвести первое в городе здание. Ну а то, что первая баня — так чистота залог здоровья!
14 сентября, когда нас «нашёл» Невельской, орлы с «Дианы» уже смогли организовать «Авроре» торжественную встречу — встретив салютом с береговых батарей острова Русский! Авроровцы также не пожалели пороха, и, отстрелявшись, бросили якорь в полусотне метров от «подруги-богини». Таким образом «Аврора» стала первым кораблём, зашедшим в уже основанный порт Владивосток.
Устроил «секретное совещание» с Бровцыным и Невельским. Сославшись на «британские источники» указал на карте окрестностей Владивостока залежи угля (город Артём нашей реальности) и подходы к озеру Ханка. Озеро надо забирать целиком себе, нефиг краешек отдавать китайцам. И расчертить, разграничить территорию, «прирезать» кусок от западной части озера до устья Сунгари. Китайцам не принципиально — они и так и так или утрутся или решат попробовать каковы в бою северные варвары. Тем более — утечка уже пошла — пятерых «охотников» поймали и переквалифицировали в подсобных рабочих на стройке. А те кто сумел сбежать, оказались товарищами вёрткими, сильными. Наверняка сейчас докладывают начальнику провинции о наглых европейцах…
Геннадий Иванович в силу чина и заслуг, да и как дальневосточник со стажем назначенный командовать отрядом, испросил разрешения выйти на «Авроре» для исследования побережья. По памяти начертил ему план-схему, достаточно подробно, приказав установить границу с Кореей примерно вёрст на тридцать южнее, чем это было у нас. «Диана» же будет служить плавучей батареей, если, конечно придётся отбиваться от врагов подлых и коварных. Тем более я уже заявил, совместив в пламенном спиче тезисы отца и товарища Ленина. Получилось мегадержавно и архиагитационно: «Друзья, там где поднят русский флаг, он уже никогда спущен не будет. И хоть далёко от России Владивосток, но он город нашенский — русский! Он и есть — Россия! И каждого, кто посягнёт на наши священные рубежи, ждёт суровое возмездие! Кто с мечом к нам придёт, тот от меча и погибнет!»…
Народ впечатлился, четыреста восемьдесят солдат и офицеров лейб-гвардии Финляндского полка составили гарнизон крепости. Первым комендантом я назначил командира «Дианы», капитан-лейтенанта Бровцына. И моряк не подвёл — всякому нашёл работу. Понятно, что великий князь целыми днями с лопатой не бегал. Но «руки то помнили». Опыт прежней жизни и дурная силушка молодого Романова жизни этой (Константин был весьма физически развитый молодой человек) позволяли так виртуозно колоть дрова, что солдаты и матросы со ртами разинутыми стояли попервоначалу. Так дико им было наблюдать за царским сыном, ловко управляющимся с колуном. Ну и иногда помогал брёвна дотащить до места — жалко что ли, тем более физические кондиции у Кости реально ого какие!
Чуть позже понял, каково было Ильичу на субботнике. Зато теперь всяк солдат лейб-гвардии Финляндского полка может гордо рассказывать: «Несём мы значится, бревно с его императорским высочеством». Ну да ладно, зато тема будет для разговоров на всю оставшуюся жизнь…
Приказал командирам составить подробные списки личного состава — памятную медаль на основание Владивостока обязательно выпущу, надо будет — своих денег не пожалею, но людей отмечу.
«Паллада» пришла в последних числах сентября, по наблюдениям офицеров китайцы, завидев русский военный корабль, оживились. При закупке и погрузке продовольствия несколько купцов и их приказчиков, сносно говорили на русском и старались расспросить и офицеров и матросов, выяснить куда направляется фрегат. Заранее проинструктированные моряки хором отвечали — идут в Александровск-Сахалинский, там великий князь Константин готовится отплыть в Америку.
В принципе, не так уж и врали. Фрегат «Константин», загрузив сто двадцать «пассажиров» взял курс на Калифорнию. Затем, если никакой чрезвычайщины не случится, оставив казаков и финляндцев в форте Росс, фрегат уйдёт в Новоархангельск.
А азиатов чрезвычайно интересовал великий князь, вопросы все были с двойным-тройным смыслом: зачем Константин появился на Востоке, не хочет ли напасть на Китай как недавно англичане, какова численность армии сына императора всероссийского…
Лазутчики хреновы. Ну, уж нет, китайской или там корейской да японской прислуге буде она появится — не доверять! Закатил на тему — азиатского шпионажа целую лекцию и офицерам и солдатам. Кажется, прониклись. В октябре отправил Невельского на «Авроре» в его любимый Николаевск. «Диана» и «Паллада» готовились к зимовке во Владивостоке. Холодало, погода портилась, пробрасывал первый снег, правда таял. В ноябре, первого или второго в Золотой Рог влетела шхуна «Шилка» — небольшая и довольно таки убогая — местный самострой. Геннадий Иванович отправил на «Шилке», служащей в качестве посыльного судна двух фельдъегерей. Служивые гонкой и качкой были умотаны напрочь. Привезли две здоровенных сумки корреспонденции. Два дня шла читка писем и обмен новостями. Правда, новости были той ещё свежести. Что поделаешь, нет пока телеграфа, связующего окраины с Петербургом. А вот линия Санкт-Петербург — Москва уже работает, о чём брат Саша с гордостью и сообщил. Мои известия о взятии для России Уссурийского края до отца и брата ещё шли. Интересно, какая будет реакция. Я вроде бы достаточно убедительно всё расписал, не преминул указать и на уже «разведанные» залежи угля, железных руд и даже спрогнозировал серебра и золота добычу в этом богатом краю. Посмотрим.
Пока же Николай Павлович хвалил строптивого сына — известия о «кубышке» на дорогу Томск — Енисейск долгое время были новостью номер один в салонах двух столиц. Потом их перебила сенсация по злодейскому умерщвлению не установленными разбойниками Петра Андреевича Клейнмихеля прямо у его особняка. Некий «богатый крестьянин» сунулся к графу с каким-то листком, Клейнмихель подумал, что очередной жалобщик ищет правды и отмахнувшись, ускорил шаг. Лакей, которому было не привыкать расправляться с назойливыми сутягами уже было вознамерился за шиворот схватить и выпнуть подальше жаждущего справедливости пейзанина, но внезапно зашатался и упал. Как позже оказалось злодей мастерски взрезал печень верного слуги и кинулся вслед за графом. Догнав в несколько прыжков Петра Андреевича душегуб парой ловких движений отчекрыжил главноуправляющему путями сообщений и публичными зданиями Российской империи голову и бросив её прямо на месте преступления, скрылся. Где то рядом карбонария (а кто ещё дерзнёт покуситься на любимца императора?) ждал экипаж, на котором убийца и умчал. Все очевидцы пялились в ужасе на отсечённую главу верного слуги престола и Отечества и время, когда можно было перехватить преступников было бездарно растрачено.
Да уж, наверняка под крестьянина «закосил» тот «учитель-разночинец», выставивший на стол в Красноярске ассигнаций на полмиллиона. Очень уж от бритого старовера мощная энергетика исходила. Да и двигался «босомордый» кержак с непередаваемой кошачьей грацией. Он, наверняка он и «зацарапкал» Клейнмихеля.
Блин, дурная булгаковщина какая-то! Наложившаяся на петербуржскую достоевщину. А у нас, во Владивостоке, всё спокойно, дело к зиме идёт…
Новый 1845 год (по старому стилю, разумеется) встретил весело и креативно. В тайге, на полпути между Владивостоком и стоящей на месте «нашего» Хабаровска станицей Константиновской нашли огромную, метров под тридцать ель, неподалёку от которой и устроились на ночлег. Хорошо, прошедшие месяцем ранее «охотники лейб-гвардии Финляндского» обустроили примитивную, но всё-таки стоянку. Заработала «трасса», заработала!
Ещё в ноябре партия следопытов поручика Скурихина совершила небольшое чудо, прошла маршрут вёрст в восемьсот с гаком и ориентируясь по наспех набросанным Константином картам, «два лаптя левее солнышка», вышла на дальние посты крепости Владивосток.
Орлы! Герои! Чудо-богатыри! Так я нахваливал чёртову дюжину отважных гвардейцев-таёжников, выстроив ради такого случая гарнизон. И хотя имелись большие подозрения, что пробитая тропа петляет и так и сяк, накручивая дополнительные вёрсты, дело сделано воистину грандиозное. Владимир Клавдиевич Арсеньев счастлив был бы заполучить в свои экспедиции таких умельцев, что там какой-то гольд Дерсу Узала! По рассказам унтер-офицера Поскрёбышева, ставшего предводителем отряда разведчиков-первопроходцев, на пути им трижды попадались местные жители, по виду «сущие дикари» разбегавшиеся от отряда вооружённых людей.
— Дикий край, ваше императорское высочество. И народец тут весь дикий. Никаких китайцев и маньчжуров не нашли, хоть и с опаской двигались. Пустыня!
— Не видел ты, Прохор, ещё пустынь. Вот в Америку поедем, там говорят такие пустыни — на много вёрст окрест песок и жаркое солнце! Поедешь со мной в Америку или тут понравилось?
— Так это, ваше императорское высочество. Известно же — куда вы, туда и мы.
— Ладно, ступай к своим, они в бане уже. Да, и не пейте больше трёх чарок, на квас налегайте. Передай, великий князь медаль за усердие в службе выправит чуть позже, потому как Петербург далеко. А по сотне рублей на каждого могу выдать хоть сейчас, хоть переслать родным, кого и где укажут. Мой совет — шлите деньги близким, здесь ещё заработаете, а я каждому для отцов-матерей по письму благодарственному на именном листе подготовлю. Скажи тем у кого родня в крепостном состоянии пребывает, — могут ко мне обратиться. Если их родители, братья-сёстры готовы переехать на Амур, решу с помещиками, вольную получат…
Поскрёбышев, оставив трёх человек, уже прошедших маршрутом Константиновская-Владивосток у нас, в качестве проводников (на всякий случай) отбыл обратно, ведя уже четыре десятка лыжников. Да, лыжи наше всё. Хорошо мне — выросшему на Чулыме и Кети, помогавшему отцу и дядьке по сугробам вытаскивать мясо «забраконьеренных» лосей к дороге. Опыт был, то-то народ дивился, до чего ловок великий князь, как будто в Сибири дальней и снегом заметённой родился. А так оно, в принципе и было…
Китайцы под Владивостоком так и не появились, зато наведались англичане, не скрывавшие, что хоть и шпионят во славу королевы, непременно передадут (да прямо скажем — продадут, торгаши, продадут) информацию о планах великого князя в Пекин.
С просвещёнными мореплавателями поговорил коротко и сурово, на карте указал примерную линию разграничения, просил донести до китайского императора и его советников простую как палка информацию — Россия знает о внутреннем неустройстве в Поднебесной империи, потому и забрала эти безлюдные земли. Во избежание эксцессов на ничейных территориях и размножения здесь разбойничьих шаек. А на то, что это «фамильные угодья» династии Цин, по сути, личный их удел, династии Романовых глубоко наплевать. Как говорится: «Было ваше, стало наше».
Если же уязвлённые азиаты попробуют разорить казачьи хутора и станицы, учреждённые Александром и Константином по Амуру и атаковать Владивосток, ответная реакция северного соседа будет страшной. Государь император, готов двинуть в помощь второму сыну, назначенному наместником дальневосточных территорий до двухсот тысяч отборных войск с лучшими полководцами.
Англии же крайне выгодно устремление России на Амур, потому как пока великий князь Константин Николаевич обретается в треугольнике Владивосток — Сахалин — Николаевск-на-Амуре, у русских фельдмаршалов «индийский вопрос» с повестки дня попросту снимается. Надеюсь, это господин полковник сумеет правильно объяснить советникам королевы, определяющим внешнюю политику ведущей морской державы? Не провоцируйте Россию и грабьте Китай далее, и Индию грабьте. Не будите лихо, пока оно тихо!
Полковник Гамильтон, только кивал, ошарашено взирая на высоченного юношу, дающего убеленному сединами колониальному офицеру (и разведчику) урок «мировой политИк».
Даже польстил, сука шотландская при расставании. Дескать, удивительно Константин напоминает своего великого предка — Петра Алексеевича. Где ты мог Петра Великого лицезреть, волынщик чёртов?!
Чувствовалось, что полковник удивлён информированностью русских. Не успели порт-крепость заложить, а уже в курсе внутрикитайских дел. Знают даже о недовольстве жителей южных провинций властью маньчжуров и прогнозируют крупное восстание в ближайшее время. Где — великий князь не сказал, лишь загадочно улыбнулся.
Ладно, всё равно попал «в яблочко». Хоть до выступления тайпинов, подавленного лишь при поддержке англичан и французов лет пять, но «внезапно» такие восстания, перерастающие в масштабные гражданские войны, не случаются, предпосылки наверняка есть. Что там Ильич говорил о революционной ситуации, какие три основных признака приводил? То-то же! Все они налицо! И верхи не могут сдержать западные державы и низы не хотят подчиняться захватчикам маньчжурам и жрать нечего крестьянам. Диалектика, однако.
Вежливо, но твёрдо выпнув шпиона-полковника, (сослался на то, что Владивосток находится на осадном положении) сел за написание отчёта в Петербург.
Отцу и брату ситуацию в регионе расписал гораздо более подробно. Спрогнозировал скорую гражданскую войну в Китае, в которую обязательно вмешаются западные державы. Полковника Гамильтона сделал своим шпионом, перекупленным за двадцать тысяч золотых рублей (вот хохма будет, если сверхсекретная информация попадёт к лордам и пэрам) и от его имени расписал все беды и невзгоды, которые вот-вот обрушатся на Поднебесную.
Задал риторический вопрос бате и Саше — мы что же, желаем видеть на наших дальневосточных границах английские или французские колонии, которые будут в будущем служить плацдармами для отторжения территорий, шедро политых кровью русских первопроходцев. II ведь я не прошу направлять ко мне корпуса, снимать войска с Кавказского или Западного направлений. Достаточно кликнуть клич по земле русской и создать Добровольческий-переселенческий фонд. И потом, неужто поэта Костю не поддержат патриотически настроенные молодые офицеры, жаждущие подвигов и романтики дальних странствий? А я ведь им новых песен приготовил. О героических свершениях, о Родине, о красоте земель дальневосточных. Нет, «Катюшу» на высокие берега Амура таки не выводил. Ограничился уворовыванием текста у Роберта Рождественского, снова выставил себя автором проникновенной, за душу берущей гарнизон Владивостока «Песни о далёкой Родине». Ага, потренировался на сподвижниках. Вышло удачно, дам вроде и не было, за исключением кореянок, ни бельмеса по-русски не понимавших, но суровые мужики, примерно половина слушателей, слезу рукавом утирали не стыдясь. Я хоть и не Кобзон, но в теле Константина и слух музыкальный обрёл и голос хорош и пою, чёрт побери, неплохо, — минимум Боярский!
Сидючи на пятачке, отвоёванном у дикой природы сурового Приморского края, каждый вспоминал свой дом, свой вишнёвый сад, далёких любимых…
Контраста ради и бодрости духа для «сочинил» и «нижним чинам» песню. Про лесную опушку, на которой живёт зима в избушке. Матросам и солдатам она необычайно понравилась, а великий князь, ритмично отстукивавший такт на барабане, и задорно выводящий про «потолок ледяной» просто «рвал зал». При всём уважении к Хилю, у Эдуарда Анатольевича такого успеха и таких фанатов не было…
Мичман Сергей Дмитриев, музыкально одарённый и продвинутый молодой человек тут же положил мелодию на ноты. Именно потому я его и отрядил курьером, личным своим посланником к цесаревичу.
— Сергей Павлович, задание вам ответственное и крайне опасное. Британская и французская разведка дорого бы дали, чтобы знать то, что вы передадите наследнику российского престола на словах и в документах.
— Счастлив служить вам, ваше императорское высочество!
— Без чинов, Сергей Павлович, без чинов! Итак, задачей вашей будет не просто рассказать брату, к отцу не отправляю, там придворная сволочь замотает, только время потеряете, от Александра император быстрее сведения получит. Так вот, если ничего не поменялось и Александр Николаевич по прежнему наместник в Москве, вашей главной задачей, после встречи с цесаревичем будет обращение к жителям «старой столицы» от моего имени.
— Обрисуете красочно и увлекательно как здесь, в далёком далеке нарождается новая Россия, — Тихоокеанская. Предложите москвичам помочь великому князю Константину в его благородном деле — расширении просторов российских и их укреплении.
— Брат объявит сбор пожертвований на нужды нашей Экспедиции. Но ваша роль, Сергей Павлович, не менее значима. В Московском Дворянском Собрании, в купеческом ли, вы всюду будете желанным гостем. Рассказывайте о здешних делах так, чтоб молодёжь не на Кавказ рвалась за подвигами, а к нам, на Амур, на Сахалин, во Владивосток.
— И, конечно же — песни. Пойте, но не забывайте и в прозе рассказывать, что великий князь Константин Николаевич достиг цели, добрался до Тихоокеанского побережья и начал строительство дороги от Владивостока до Санкт-Петербурга. Сначала будет тракт, а чуть позже рельсы железной дороги будут «сшивать» российские просторы.
— Ваше высочество, но песни! Вы их что же, писали по расчёту? По надобности привлечь во Владивосток колонистов?!
— Окститесь, мичман! Как можно вдохновенье подогнать под расчёт? Песня написана раньше, а вот про зиму и избушку, — тут решил матросов и солдат приободрить, вот и получилась эдакая народная песня-сказка. Так что, Сергей Павлович, берётесь исполнить поручение генерал-адмирала?
Дмитриев сейчас топал вместе с нами — на лыжах моряк стоял хуже всех, ну так и шёл практически без груза, и в хвосте цепочки. Ничего, дотянем. Надо Поскрёбышева отметить и одной медали тут недостаточно — вон как обустраивает «дорогу», оставляя в приметных, заранее оговорённых местах записки о привалах, о трудностях ближайшего отрезка пути. Моя школа!
«Диана» и «Паллада» величественно вмёрзшие в лёд казались двумя самыми большими зданиями в зимнем Владивостоке. Дымили печки из камней, наспех слепленные в землянках при батареях на острове Русский, только печки в «резиденции» великого князя (она же штаб Тихоокеанского флота) были сложены из кирпича. А как же, и это предусмотрели. Колонисты мы или нет?! На русских судах, отправляющихся в дальнее плавание, чего только не найдётся «в запас». А то, что порой только на начальство запасов хватает — так жизнь такая…
Ясно, что маньчжуры в зиму в драку не полезут. Но сидеть и «ждать у замёрзшего моря погоды» чертовски не хотелось. Народ был занят обустройством, несмотря на снег и морозец ставились срубы, бань появилось целых три: для нижних чинов, для господ офицеров и для великого князя.
Про корейцев, которых «озабоченные» разведчики пригнали аж за двести вёрст, мол на «русской» территории их деревни стоят, много рассказывать не буду. По моему указанию всех аборигенов доставляли во Владивосток (мало ли, вдруг шпионы) и пристраивали к работе. Нашли дело и корейцам и уж тем более кореянкам. Выбрал себе двух симпатичных сестрёнок. А что — большой начальник, великий князь, могу себе позволить.
Опасения офицеров, что Владивосток порт замерзающий, отмёл как несущественные — прядёт эра железных кораблей приводимых в движение паровыми машинами. А значит — быть в заливе Петра Великого работающему ледоколу. Даже проект примерный набросал и «Ермаком» назвал будущего вызволителя судов из ледового плена. И Балтика частенько замерзает, так что теперь — Петербург переносить?
О глобальном потеплении тут не слышно, наоборот, зимы морозные, потому так кстати уголёк с «артёмовских» шахт. Ну, это на перспективу, пока же хватает сушняка и отпилков от строящихся складов и казарм. Одно плохо — ни одной лошади. Да и чем бы их тут кормили. Потому так и важна дорога до станицы Константиновской, оттуда по весне и лету придётся заводить четвероногих подкованных друзей человека, чтоб в главной базе Тихоокеанского флота (да простит мне Невельской с его Николаевском) наличествовал и столь нужный конный охранный эскадрон. И дровишек воз на лошадке куда как сподручнее переместить, нежели чем впрягаться в нарты солдатикам. Они конечно ребята здоровые и дури много от гарнизонной скучной жизни, но коники всё одно необходимы. С едой проблем не было, мяса хватало — зверьё непуганое, рыбы хоть ведром черпай. «Паллада» изрядно привезла рису. Подлюки китайцы вначале не хотели торговать с русскими, пришлось командиру фрегата во исполнении моих инструкций заявить, что тогда под прицелом пушек русский десант не только разграбит склады с продовольствием, но и захватит казну, за потерю которой все шанхайские чиновники будут повешены их добрым и милосердным императором. Вот это подействовало. Да, азиаты коварны. С японцами сейчас взаимодействовать нет времени и, пожалуй что и смысла. Курилы, ту малую часть которая не наша и так отожмём, до последней скалы. Притормозим развитие «азиатского тигра». Глядишь и остановим экспансию Страны Восходящего солнца. Надо мужиков у них в качестве гастарбайтеров завозить, на дорожное строительство. Чегой-то хреново идёт переселенческая программа. Не желают из матушки России люди переезжать к чёрту на кулички. Голодно, холодно, так на Родине зато помирать. Нет, такой патриотизм нам не нужен! Понемногу будем «выдёргивать» из России людишек. Одно плохо — большая часть переселенцев оседает в Сибири. Нам с братом и удалось загнать на Амур такое большое количество народу, потому что казаки охотно на восток шли, службу несли при сыновьях царских. А пожалованы коль чубатые станичники землями, да пашнями — покосами, разве ж отдавать сие добро разным там мужланам сиволапым. Интересная у казаков психология всё-таки. Перебрались сами и жён — детишек потянули. Я интересовался, когда встречал в дороге казачьи переселенческие обозы — много молодых девок ехало на Амур, заочно засватанных. Из бедных казачьих семей или из тех, где дочерей штук пять и более. На Амуре их без приданого ждали! И то — приедут, так полновластными хозяйками в куренях будут! Ни тебе свекрови злой, ни свёкра снохача. На новом месте жизнь начинать, главой рода стать, — чем не перспектива.
Впрочем, мой Владивосток город портовый, не сословный, мне здесь и мужики, вчерашние крепостные сгодятся. Расселить, поставить десятниками над корейцами-китайцами, и пускай живут-работают.
Не выдержал, собрал Военный Совет и заявил, что пройду с отрядом на лыжах до Константиновской и обратно, надо мол, посмотреть на будущую трассу, где её по весне начинать размечать.
— Ваше высочество, но зачем подвергать себя ненужному риску. Вдруг китайцы решатся напасть на вас в дороге? — Бровцын похоже не готов оставаться единоличным начальником во Владивостоке.
— Алексей Сергеевич, до весны никаких движений местные мандарины не предпримут. А тигров бояться в тайгу не ходить.
Народ сдержанно рассмеялся, тигров тут действительно хватает. Ни о какой Красной книге речи не идёт — отстреливать хищников, отстреливать и отстреливать! Умные и осторожные эти большие кошки. И коварные, как все азиаты.
— Господин капитан-лейтенант. В моё отсутствие вам исполнять обязанности коменданта крепости. Весь гарнизон под вашим началом. Я же иду не наобум, путь известен, пройден и размечен. Пришла пора из тропы делать настоящую дорогу. А вы, как и вся Россия знаете, что у великого князя Константина с детства мечта — проложить дорогу до океана. Всё будет хорошо, Алексей Сергеевич, не переживайте. Но, конечно, бдительности не теряйте.
И вот теперь великий князь ломит впереди отряда, восхищая гвардейцев умением стоять на лыжах. Умельцев, ладящих отменные лыжи оказалось в гарнизоне то ли пять, то ли шесть. Они достаточно быстро, ещё не появился во Владивостоке отряд Поскрёбышева, сделали загодя заготовки на полсотни пар. Я же знал что пригодятся, вот и пригодились.
В Константиновскую «ввалились» уже ночью 17 января. Молодцы финляндцы не бездельничали — скидали вполне удобную казарму и даже дом для великого князя. Причём дом был довольно таки солидный, квадратов под сто, с двумя печками (из кирпича!) из хорошего леса. Чувствовалась работа отменных плотников, да и столяры постарались — вся мебель была «самоделка» но с душой изготовленная. И банька рядышком, особая, «великокняжеская»! Её и затопили, едва поняли, КТО к ним прибыл из Владивостока.
Прибежал взъерошенный атаман.
— Ваше императорское высочество! Да как же так, без предупреждения то! Мы и ведать не ведали и не сготовлено ничего эдакого для вашего стола.
— Семён Петрович, ты б не суетился так. Попаримся, отдохнём, выспимся, завтра к обеду и подходи в гости. В губернаторском доме кто лавки, столы и прочее изготавливал, не твои казаки? Ах, финляндцы. Видишь каких рукастых помощников оставил в твоей станице.
— Я Поскрёбышеву Прошке то заноз в задницу позагоняю, — продолжал сокрушаться атаман, — не посмотрю что гвардии фельдфебель! Не сказал же ни словечка, ирод!
— Хватит причитать, господин атаман. Не сказал, потому что не знал. Возникла государственная надобность, вот и пришлось мне с места сорваться. Ладно, Семён Петрович, иди. Хотя постой, у тебя куры есть?
— Как не быть, ваше высочество, разводим. Супчику куриного желаете?
— Нет. А вот от яишни завтра в обед не откажусь. Надоело на мясе да на рисе.
— Есть, есть яйцо, как знали собирали! На сале изволите?
— Ну, если сало есть, давай на сале, чтоб со шкварками. Пост в походе не блюдётся, а мы люди служивые, то туда, то сюда. То бегом, то ползком…
Новости, полученные на следующий день от станичного атамана, порадовали. После Крещения господня пойдёт обоз на запад, куда я и определил мичмана Дмитриева, дав ему в провожатые двух матросов с «Дианы», — всё равно фрегат намереваюсь держать постоянно в заливе Петра Великого, комплектность экипажа не так важна. А вот «Авроре» и «Палладе» предстоит побегать. Всё таки я «удачно зашёл» — второй день в Константиновской отсиживались два фельдъегеря. Узнав о «коротком» пути до великого князя они намеревались взять с десяток провожатых и идти по «Поскрёбышевекой тропе». А тут — бац! Самолично прибыл великий князь Константин за почтой. Большая радость гонцам, и пусть, работа у них не приведи господь какая. Расспросил фельдъегерей о амурской «царской тропе». Что порадовало — в зимнее время исправно функционирует, долетают до Сретенска по Амуру и Шилке с хорошей скоростью, несмотря на кажущуюся необжитость местности. Ничего, от хутора до хутора проскакивают за милую душу. Наградил сотней рублей на двоих. Молодцы, заслужили.
Столичные новости немного напрягли. Нет, касаемо меня всё нормально, разве что отец пеняет на непоследовательность — он то думал, рвану прямиком в Америку, там заложу как в детстве хотел «Константинополь Тихоокеанский» и обратно в Петербург, под венец. А непоседа Константин по Амуру да по Сахалину носится. Мда, судя по всему письма по теме Владивостока уже в пути. Что же там батя начертает? А может быть всякое, ведь у Саши беда. У супруги случился выкидыш. Так-так-так. Первые две девочки и потом выкидыш. Неужели в этой реальности с этой же женой Саше сыновей «настрогать» не удастся. Тогда, моя ценность как «производителя» будущих императоров возрастает. Брат таков, если жена не сможет более рожать, не станет разводиться, настоит перед отцом и быть Константину наследником. Ну, если и я вдруг «нарожаю» одних девок, тогда надежда на «запасных», на меньших братиков — Колю и Мишу…
Хм, смех смехом, а дела династические могут серьёзно повлиять на дела внешнеполитические. Срочно переписывать письма отцу и брату! Вернее, добавлять в них патетики и нерва.
«Добавка» выглядела так. Константин считает проект по отторжению у разваливающегося Китая Приамурья и Приморья делом всей своей жизни и не сможет вынести позора отступления перед «жалкими азиатами», которых гоняют в сотни раз меньшие отряды англичан. Неужели русские чудо-богатыри хилее британцев? Нет! Потому Костя только в монастырь уйдёт из Владивостока, ну или в крепость Петропавловскую. И тут же — ударный абзац! Прочно присоединив новые территории к России, второй сын императора желает жениться на принцессе Александре Саксен-Альтенбургской. Подумаешь — троюродная сестрёнка. Зато симпатичная (как говорят) и нрава весёлого. Женившись, Константин видит себя наместником Восточной Сибири и Тихоокеанских российских территорий и просит грозного родителя определить ему в заместители честного и энергичного Николая Николаевича Муравьёва, сразу как он прибудет с излечения.
Уф, вроде всё возможное сделал. Принцессу Александру Костя страстно любил в годы молодые. Это потом уже кобелировать стал и от балеринок детей приживать, за что и пострадал, попал в опалу. Племянник, император Александр Миротворец был блюститель нравов, а не только автор крылатых изречений об армии и флоте — единственных союзниках России. Но ТУТ, судя по всему, если и родится у брата Саши сын и назовут его Александром, совершенно иной будет племянник.
Станичный атаман решил отличиться. Оно и понятно, не каждый день сына императора яичницей потчуешь. Приволок не только яиц и здоровенный шмат сала, но и огромную сковородку.
Мы с мичманом Дмитриевым удивлённо переглянулись.
— Семён Петрович, нас тут всего двое, ты третий, куда полсотни яиц, ребятишек корми!
Когда почтенный казак понял, что его приглашают за стол и великий князь самолично разливает им же принесённую настойку, впал на пару минут в ступор.
Но потом выпил чарку, поднесённую Константином, закусил, выпил вторую и начал рассказ о непростой, но дюже интересной жизни казаков Амурского казачьего войска.
По словам атамана, жилось станичникам спокойно и раздольно, земли полно, урожаи хорошие, когда угадаешь с погодой. А она тут непонятная, непостоянная. Но репа — морковка и прочий овощ вырастает каждый год изрядно. Коров и свиней пока немного, потому и разводят побольше кур, так что яиц много, ешьте на здоровье, ваше императорское высочество. Когда же великий князь посоветовал кур подкармливать мелко порубленной рыбой — и скорлупка прочнее становится и зерна меньше уходит, ведь курица он что свинья — жрёт всё подряд, только сыпь, атаман совершенно ошалел от глубоких познаний Константина в сельском хозяйстве. Одно только печалило почтенного казака — конфликтовал он с моряком Невельским, а тот, став обладателем изрядного количества шанцевого инструмента, станицу Константиновскую всячески зажимал, жалел пил и лопат, хотя и было в Николаевске-на-Амуре и того и другого в избытке.
Утешил Семёна Петровича, во Владивостоке запас изрядный нужных в хозяйстве предметов. Как снег сойдёт, милости просим в гости. Дорогу строить будем от города-порта на Амур и как ра з на Константиновскую выйдем — это ж какая выгода — и река и дорога, сколько народу проезжать будет!
Ошалевший от открывающихся перспектив казак отбыл домой, получив указание к весне готовить изрядное количество цыплят, коих надлежит переправить в славный город Владивосток «тропой Поскрёбышева».
Поручик Скурихин, после продолжительного разговора на улице с атаманом (случайно в окно увидел) пришёл с повинной, — посчитал бравый гвардеец, что не понял великокняжеского замысла и не уделил должного внимания строительству дороги на Владивосток.
Успокоил служаку, похвалил за дом, баню, отметил хорошее качество постройки казармы. Объяснил, что валить лес и проектировать будущий тракт пока рано — мало ли как петляет сейчас «тропа», а тракт пойдёт немного, но по другому. Налил и ему атаманской наливки…
Мичмана Дмитриева отправил 20 января 1845 года вместе с фельдъегерями.
— Счастливого пути, Сергей Павлович. Помните, вы мой личный посланник, подотчётны только мне и никому более, кроме государя императора, разумеется. Надеюсь, что вам удастся «всколыхнуть» московское общество. Брату я написал о вас, — примут и помогут. Бывайте везде, где приглашают, пейте мало, говорите много. Ну, или пойте, не зря же новые песни везёте.
— Ваше высочество! Не сомневайтесь, все силы положу!
— Знаю, верю в вас.
Погостевав в Константиновской с неделю, прихватил следопыта Поскрёбышева и двинулся в обратный путь. Всё-таки я генерал-адмирал, мне положено если не в океане, то близь океана находиться. И по сестрёнкам-кореяночкам соскучился, если честно. Дело-то молодое — всего лишь семнадцать годочков недавно стукнуло! Вся жизнь впереди. А на Аляску ещё попаду. Да и что там от Владивостока до Аляски? Пустяки!
Победная весна сорок пятого года! А какая ещё может быть весна в сорок пятом, пусть даже и в одна тысяча восемьсот сорок пятом?!
Нет, молниеносной и победоносной войны не случилось, китайско-маньчжурская клика не дерзнула ввязаться в драку с грозным северным соседом, внезапно проявившим интерес к дальневосточным окраинам. Два сына императора поочередно прибывшие на Амур и Сахалин, пекинских мудрецов и озадачили и напутали. А когда второй отпрыск российского самодержца объявил о намерении отца сделать его наместником сибирских и дальневосточных областей империи, совсем присмирели узкоглазые, предпочли «проглотить» обиду, во Владивосток, нагло основанный русскими на «фамильных династических землях Цин», делегацию отправили. Приглашали Константина прибыть к их императору, «на чашку чая», пообщаться и обсудить судьбы вселенной…
Ясно, что так завуалировано азиаты желали порешать вопрос по границе, чтоб точно знать до каких пределов собираются жадные русские «отгрызать» у Поднебесной территории.
Ехать в Пекин отказался, в ответ пригласил в августе прибыть полномочное посольство с ответственными министрами в Шанхай, куда придёт русская эскадра и на борту фрегата «Аврора» (ну хочется и тут увековечить сие славное имечко) подписать договор о вечном и нерушимом мире между двумя великими державами. По тому, как почтенный китайский дипломат немалого ранга, по виду вылитая игрушка — «болванчик из Китая», спешно закивал, я понял — выиграли!
Да и то, когда по осени 1844 я вывалил полковнику Гамильтону всю информацию которую помнил из курса средней школы (а после переноса память работала ого как) о грядущем восстании тайпинов, о страшной гражданской войне и ясно дал понять — не верю в китайские армии южных провинций, не дойдут они до Амура. Ну а маньчжурские части, случись заварушка, будут так потрёпаны казаками, что восстание на юге, которое пока только зреет — начнётся мгновенно. И также, в один миг, сметёт династию Цин…
Старый колонизатор, за мзду немалую работавший и на Пекин (не в ущерб Лондону, разумеется) довёл мою убеждённость в шаткости Поднебесной до верхушки империи. А уж там, поняв, что сказками о многосоттысячных китайских армиях бородачей с севера, прекрасно осведомлённых о внутрикитайских раскладах не напутать, решили договариваться.
И прекрасно! Взяв «своё» на 15 лет раньше (Владивосток от 1844 года он того стоит, поверьте) России нет дела до заморочек раздираемого внутренними противоречиями Китая.
Новости «из России» радовали. Николай Павлович, как водится, попеняв чересчур шустрому Костику, идею присоединения Приамурья и Приморья принял в целом положительно. Впечатлённый «вербовкой» целого английского полковника, родитель интересовался, может ли тот «осветить» планы англичан и в других регионах мира, не только в Китае.
Пришлось срочно отписываться, мол гордый шотландец не будет сотрудничать с кем либо, кроме Константина, ибо опасается за репутацию. Да и случай со сливом информации по Китаю за предательство интересов Великобритании не посчитать, там чисто колониальная логика — одной стороне продать сведения о положении дел у конкурентов, сие джентльмены называют честным бизнесом. Ещё не хватало, чтоб русская разведка, отменно сработавшая против Наполеона Бонопарта, решилась заагентурить Гамильтона, даже не подозревающего, что он «на содержании» у канцелярии великого князя Константина…
Моё «пламенное» желание взять в жёны принцессу Александру Саксен-Альтенбургскую и стать наместником Дальнего Востока родителей и порадовало и озадачило. Судя по всему, не без подсказок маменьки, в Царском Селе решили взять два года на проработку «брачного» вопроса, о чём и сообщили. Но не позднее весны 1847 года Константин должен прибыть в Санкт-Петербург. Касаемо наместничества уже отец вопрошал — сможет ли молодая жена выдержать бытовые неудобства и скуку смертную, проживая в далёком Владивостоке.
Ура! Победа! Да какая разница — выдержит принцесса или не выдержит. Главное — Николай Павлович всерьёз стал рассматривать дальневосточные перспективы империи Российской. Не как блажь второго сына и «поход от суицида» старшего. Наместничество — это серьёзно. Так о том я ранее и писал отцу и брату: Александр, как наследник сидит в Москве, Константин на Дальнем Востоке, Николай в Варшаве, Михаил — на Кавказе. Все при деле, все служат Отечеству.
В итоге самодержец «милостливо повелеть соизволил»: инициативы Константина по экспансии на дальневосточных рубежах поддержать, сформировать «Амурский корпус» из добровольцев в три пехотных и два конных (казачьих) полка и выслать с Балтики «сильный отряд из боевых и транспортных судов для создания Тихоокеанской эскадры с базированием на Владивосток». Воистину царский подарок, спасибо, отец!
Добровольцев, как и ожидалось «свесили» на цесаревича. Но Александр, проторивший путь в дальние края, только обрадовался такому поручению. На строительстве железной дороги связующей две столицы, после ухода «недобросовестных подрядчиков» так или иначе связанных с покойным Клейнмихелем, дела спорились. К моим флотским отставникам прибавились и купцы старообрядцы, которых цесаревич вскоре ставил в пример прочим артелям, работали они честно и качественно. А то, что поспособствовал сему Константин, находящийся за тысячи вёрст на восход от масштабной стройки — зачем это знать посторонним? Брат знает, я знаю, отцу, занятому наиважнейшими государственными делами пофиг — а остальные идут лесом. Наверняка старообрядческая община прикинула и просчитала грядущие выгоды от разворачивающегося в стране железнодорожного бума и решила поощрить меня очередным «траншем». На сей раз в 250 тысяч рублей ассигнациями, уже побывавшими в обращении. Деньги привёз всё тот же «учитель-разночинец» представляющийся Степаном Николаевичем. На сей раз курьер обзавёлся аккуратной «чеховской» бородкой, что ярому адепту истиной веры по идее и не положено. Но — конспирация! Степан Николаевич объяснил уменьшение суммы тем, что ещё на 250 тысяч закуплены товары, которые с обозами «Амурского корпуса» двинутся на восток. Толково, я бы и сам предпочёл реальные вещи радужным бумажкам. Эх, проклятые расстояния! Кстати, теперь Владивосток с Амуром связывала плохонькая но дорога — верховые малыми отрядами проскакивали легко. А больше пока и не нужно было.
С лёгкой душой позволил старообрядцам строить церкви и жить по своим канонам — отвёл им место для общины посреди будущих угольных шахт Сучанского района. Наверняка теперь иначе местность эта будет называться, но мне без разницы, хоть имени протопопа Аввакума. Рассказал «учителю» об угле замечательных качеств, о том что флот, перейдя на паровые машины, закупать уголь будет на многие миллионы рублей. А Владивосток рассматривается как главная база зарождающегося Тихоокеанского флота. Вот и пускай ревнители истиной веры не зевают, а берутся за дело, сулящее немалые выгоды и им и державе. Да и великий князь в накладе не останется. И вот, когда уже проговорили все вопросы и «Степан Николаевич» подошёл к двери, я услышал.
— Какие-то ОСОБЫЕ пожелания у вашего императорского высочества будут? — Спросил он не оборачиваясь, уже взявшись за дверную ручку.
— Нет, Степан Николаевич. ПОКА нет. Когда вернусь в Санкт-Петербург, тогда и поговорим более предметно.
— Хорошо, ваше императорское высочество. — И покинул кабинет.
Если до этой минуты я сомневался, кто же укокошил графа Петра Андреича, то теперь всё ясно-понятно стало. Нет, развязывать террор против высших сановников Российской империи я не собирался. Да, взяточники, да, воры и тупицы, да обидно было читать о промахах и преступном бездействии генералитета в Крымскую войну. Но у меня и стоит задача эту самую войну предотвратить, над чем и работаю. А что касается венгерского похода 1849 года, тут много нюансов. Как писали у нас «в интернетах», — «поверьте, не всё так однозначно». Обрушить Австрийскую империю — так Пруссия выскочит на первые роли в германском мире лет на двадцать быстрее. Оно нам надо? Ладно, впереди два дальневосточных года. И сейчас я никуда из Владивостока не стронусь — максимум по «тракту» проскочу до станицы Константиновской. Нет, всё-таки переименую её в Хабаровск, путаюсь же постоянно. Типа в память о герое-первопроходце. А станичники поймут, тем более Ерофей Павлович хоть и не родовой казак, но всю жизнь казаковал, водил отряды на врага, Амур воевал для России и Романовых.
Отряд следопытов прапорщика Поскрёбышева (заслужил, да и грамотен, у меня с недавних пор полномочия наместника, могу в офицерские чины производить, до капитана, ротмистра и кавторанга включительно) теперь занимался исключительно отлавливанием маньчжуров, промышляющих на НАШЕЙ территории. Пленных гнали на работы во Владивосток. Жили подданные императора Поднебесной в бараке, под крепким караулом. А вот корейцы были задействованы на дорожном строительстве и, хотя к станице Константиновской на сей день, на май 1845 года от славного города Владивостока проложили от силы восемь вёрст более-менее похожих на тракт, начало великой дороге Владивосток — Санкт-Петербург было положено.
От амурских казаков привезли цыплят и котят со щенками. На фрегатах пара собак была, но два старых кобеля потомства дать не могли по определению, а корейские шавки доверия не вызывали. Свои нам тут нужны, как Бобики и Жучки, так Барсики и Мурки — русского разлива! Вроде «патриотично» пошутить изволил, когда прибыл мяукающе-гавкающий груз, но солдаты да матросы истово закивали, соглашаясь с не по годам мудрым вождём и в очередь выстроились погладить да поиграться с животиною.
В Москве открыли аж три пункта по записи желающих выехать на защиту и освоение российских окраин, сбору средств и нужных вещей для очередной Экспедиции. Как я и предполагал, старая столица в пику чванно-чиновному Петербургу горячо подержала призыв цесаревича Александра Николаевича и «процесс пошёл». Брата Сашу особенно впечатлил анекдот, который он и поспешил переслать мне фельдъегерской почтой. Московские купцы, получая новости из Томска и Красноярска, решили по примеру сибиряков, отчитанных великим князем Константином за гульбу и мотовство, «ужаться» в расходах и все предназначенные к очередному пропитию деньги внесли в фонд Дальневосточной Экспедиции, оставив только на самую дешёвую водку, которую и занюхивали рукавом, экономии для.
Потешно, но и символично в то же время.
А из Красноярска новости поступали замечательные — все «крышуемые» мной золотопромышленники усердно «делали взносы» и Павел Артамонович Забелин, ставший моим полпредом на золотой земле енисейской, боялся покинуть «Княжеский городок», отрядив на его охрану практически всю полуроту лейб-гвардии Финляндского полка. Самородков и золотого песка «натащили» в общей сумме более полутора миллионов золотых рублей и отставной флота лейтенант в прямом смысле спал на золоте, страшась за сохранность сундуков. Оттого и не ехал Павел Артамонович с инспекцией в Енисейск, где начали пробивать тракт до Томска. Из будущих «Сибирских Афин» в сторону Енисейска также пошли дорожные артели.
В письме к брату пошутил, что если дорожники не найдут друг друга на сибирских просторах получится ДВЕ дороги от Томска до Енисейска. Москва с месяц хохотала над анекдотом века двадцатого — Саша его, конечно же озвучил.
Литке заверил, что пост председателя Русского географического общества безусловно останется за мной, а Фёдор Петрович заместит покамест воспитанника, осваивающего новые земли империи. Также Литке писал, какое большое впечатление произвело на петербургское чиновничество снаряжение экспедиции от Красноярска до устья Енисея на средства великого князя Константина. Забелин, даже сидя на сундуках, нашёл людей для сложного предприятия, грозящего затянуться от трёх до пяти лет. Если ещё и в Архангельске зашевелятся, то первый отрезок Севморпути, начнём по серьёзному осваивать году так к 1850-му. «Диану» и «Палладу» отправил в Шанхай, продовольственный вопрос он первоочередной. Командиры фрегатов имели чёткие инструкции как поступать с «несговорчивыми» китайскими таможенниками и прочей чиновной сволочью. Взяток не давать, на потом и на завтра дела не откладывать — не останавливаться перед применением силы. В данном случае — мордобитии особо борзых китайских бюрократов-коррупционеров. И десантные партии сформировать на всякий случай и расчёты артиллерийские чтоб были наготове. Мало ли. Потому и погнал сразу два фрегата, чтоб у просвещённых мореплавателей не появилось соблазна утопить одиночный русский корабль и списать на неизбежные на море случайности. Невельской, получив «Аврору» занимался исследованиями Сахалина, решив обойти остров, высаживая, а затем забирая партии разведчиков.
Я Геннадию Ивановичу всецело доверял и из казённых средств выделил деньги на строительство небольшой верфи в Николаевске-на-Амуре, — гонять браконьеров на фрегатах очень уж дорогое удовольствие. Вооружённые шхуны с военными командами — самое то. Пойманных за браконьерским ловом япошек приказал даже не возвращать на историческую родину — ташить на Сахалин, дороги пускай строят за миску риса. Да, такой вот я негодяй, расист и империалист. Ну, нету народу на Дальнем Востоке! НЕТУ! В Сибири и то не хватает рабочих рук, а у нас с «трудовыми резервами» на порядок хуже, чем в тех же Томской и Енисейской губерниях.
Ах, Америка, Аляска да Калифорния. Не добраться мне до вас в этом году — негоже царскому сыну сбегать от возможной войны. Небольшой шанс, что цинцы навалятся на нас, пользуясь немногочисленностью русских отрядов, всё-таки был. Тем более их могут подзудить англичане и американцы, недовольные заявкой Российской империи на кусок Тихоокеанского пирога. Именно поэтому я и не дёргался, не рвался договариваться по прокладке «коридора» на Панамском перешейке для скорейшей переброски грузов из Атлантического в Тихий океан. Ничего, подождём. Америкашки скоро зацепятся с Мексикой, а золотишко в Калифорнии откроют через четыре года, если я своими активными действиями не «сдвинул стрелки». Мало ли — в форте Росс появилась воинская команда, пойдут разведчики вынюхивать что у соседей и наткнутся случайно на драгметалл. Одна надежда на Балтийский флот, который «поделится» боевыми кораблями и лучшими экипажами. Фёдор Петрович намекнул в письме, что после того как государь-император одобрительно высказался о старании Константина утвердить Россию на Тихом океане, «заслуженные адмиралы» не особо упорствовали в вопросе перевода части сил на Дальний Восток. Это хорошо, но мало. Своими силами строительство больших кораблей ещё долго не потянем, а единственную пока судостроительную верфь правильно решили в Николаевске-на-Амуре разместить. Там надёжнее — орда китайцев вряд ли дотянется. Хотя и Владивосток сдавать не собираюсь.
— Ваше императорское высочество, дозвольте доложиться! — Поскрёбышев, выслужив офицерский чин, очень старался «соответствовать», получалось пока не особо, но лиха беда начало.
— А, прапорщик, что-то быстро вы, трёх дней не прошло как в рейд отправились. И уже обратно. Кто же это, на важного пленника не похож. Здоровый однако оборванец, хотя и видно не из гольдов — типичная маньчжурская рожа.
— Вот ваше императорское высочество, золотишко.
— Ого, солидно. Неужели один намыл? Как его разговорить то, кто мало-мальски их язык понимает.
— Есть кореец, разбирает маньчжурскую речь. Привести?
— Не нужно. Сам веди дознание, постарайся узнать откуда золото, с кем работает, где берут продукты. Ну, не мне тебя учить.
— Так что, ваше императорское высочество, трое их было. Вот этот и два помельче. Тех сразу застрелили, а этот бежать, долго гнали. Не подвернул бы ногу — утёк.
— Шустрый значит. Ты, Прохор Сергеевич, (Поскрёбышев от поименования по отчеству распрямил плечи) поспрашивай эту бестию. Построже поспрашивай. Сильно построже. А золото по весу сдай в канцелярию. Половину стоимости в серебре получишь на свой отряд. Тебе тройная доля. Сейчас записку черкану.
— Так, ваше императорское, дело уж больно важное. Золото такой товар что всегда пригодится, а вдруг они там россыпь нашли. Я человек тёмный, из вчерашних солдат. Боюсь за такое важное дело браться.
— Ничего, господин прапорщик. Не боги горшки обжигают. Тебе в этих краях жить и служить, до капитана дорастёшь точно, слово великого князя. Потому и дерзай Прохор Сергеевич, впереди много лет службы. Начинай.
Самому вникать в дела нелегальных артелей не хотелось — время только терять. Нет здесь больших запасов золота, а намывать по крупицам — кто тогда Владивосток строить будет?
В последних числах апреля от корейских властей прибыла делегация — просили уточнить и окончательно определить границы. Данники цинской династии всё правильно поняли и не возмущались, очевидно ван Чхольджон дал прямой приказ своим чиновникам не прекословить. Так, с моей подачи Российская империя продвинулась по побережью Японского моря на юг вёрст на пятьдесят дальше, чем я помнил по картам окрестностей Владивостока, которые изучил от и до, описывая «в альтернативке» приключения удачливого адмирала Небогатова.
Проживающим уже на «нашей территории» корейцам великодушно разрешил десять лет оставаться в своих жилищах и вести прежний образ жизни, и принять русское подданство, если пожелают. Ни один не пожелал! Собрались и ушли на новые места. Вывозу имущества и угону скота приказал не препятствовать, впрочем живность в основном мои орлы и повыкупили, ожидая приезда «московских невест».
Хотя и не распространялся особо о наших с братом усилиях по переселению «людишек» из России на Дальний Восток, среди гвардейцев ходили упорные слухи, что цесаревич решил «войти в положение» и помочь верным слугам младшего брата — отправил во Владивосток молодых девок, для создания семей.
В марте солдаты даже ходили ко мне «депутацией», просили выделить участки под строительство домов. Когда узнал, что две с половиной сотни финляндцев решили остаться на Дальнем Востоке, дабы отслужив десять лет обустроиться здесь, во Владивостоке, ибо дома их никто не ждёт, а великий князь Константин тут будет жить и отцу служить, ибо у российского орла две головы. Одна, — брат Саша он при императоре и смотрит на запад, на поляков и австрияк с турками. Вторая голова, соответственно я, — хмуро взирающая на восток. На Китай-Японию-Корею и на океанские просторы.
Ого, как вывели-то. Какова она, мудрость народная! Признаюсь, расчувствовался, расстелил перед выборными достаточно подробную карту окрестностей города и коротенько рассказал, где в перспективе будут жилые поселения. Твёрдо пообещал один день в неделю, дополнительно к воскресенью, предоставлять всем пожелавшим стать владивостокцами для работ по обустройству усадеб и строительству домов. Денег на радостях выдавать не стал, на что, как понял по мимике, «депутация» втайне рассчитывала. Но обрадовал солдат, обещая им открыть кредит по сто рублей на обзаведение. Чтоб получали не деньгами, а товаром и материалами и прочими нужными в хозяйстве вещами. Кредит же я сам и погашу как только они дома поставят…
Через две недели «финляндцев-владивостокцев» стало почти четыре сотни. Ничего, выдержит карман великого князя, всё равно на балы не трачусь, хожу в походном сюртуке, а вместо дам света и полусвета две симпатичных и покладистых кореяночки — Глаша и Даша, которые ничего не стоят белому господину, мозг не выносят и драгоценностей не требуют.
В июне вернулись «Паллада» и «Диана», осевшие так, что страшно было за некогда красивые и стремительные фрегаты, напоминающие теперь транспортные корыта. Разумеется я промолчал, дело сделано великое — и продовольствия закупили и большой груз железа и чугуна. Правда, Бровцын сокрушался — дороже обошлось на десятую часть, а он уплатил, дрогнул. Надо было десант с кораблей звать, подвёл он великого князя, в чём и винится.
— Алексей Сергеевич, дорогой вы мой человек! Всё правильно сделали. Нам сей момент лишний раз с китаёзами цепляться не следует. И так их территориально обкорнали, а если ещё и грабить начнём, может и не выдержать Пекин. Нет, драка сейчас России невыгодна. Выиграть время до прихода «Амурского корпуса» — такова сегодня наша задача! А казна выдержит. Не на воровство же ушли деньги, не на излишества, а на закупку столь необходимых в робинзонском нашем положении товаров. Как с железом то удалось провернуть?
— Англичане, ваше высочество. Контрабанда. Оттого и дороже. Стыдно сказать, боевые корабли российского флота, а прятались как какие пираты, в море перегружались, команды вымотались, но работали как черти, офицеры тоже принимали участие в аврале. Знали, во Владивостоке нужен и чугун и железо.
— Ещё разок не побоитесь нарушить законы Китая, поиграть в кошки-мышки с таможенниками? Шучу, шучу, понимаю — размечете вы их джонки. Надо, Алексей Сергеевич. Во как надо!
— Ваше императорское высочество, мы выполним все ваши распоряжения. Тем более капитан Джонсон намекал и о текстиле и о парусах, канатах.
— Прекрасно, через неделю придёт Невельской на «Авроре», отправлю ка я всю троицу «богинь» в контрабандную экспедицию. Не хмурьтесь, господин капитан второго ранга! Шутка! Идёмте лучше отведаем божественного напитка от атамана Кривоногова, да и отобедаем заодно. За столом и расскажете про вашу шанхайскую эпопею…
Через три дня после прибытия фрегатов береговые посты наблюдения оповестили о пароходе, держащим курс на остров Русский. Моряки опознали старого знакомого — английского негоцианта Джонсона. Пока пароход немилосердно чадя вползал в Золотой Рог я прикидывал что побудило почтенного коммерсанта переть по незнакомым водам, рискуя напороться на скалу, что здесь совсем не редкость. Разведка или примитивная жажда наживы, стремление опередить конкурентов и договориться с Константином о поставке грузов? Скорее всего и то и другое, даже не будь Джонсон разведчиком — всё что приметит обязательно расскажет соотечественникам, коллегам Даниеля Дефо…
С пронырливым англичанином договорились о сотрудничестве. По тому, как он грамотно ставил вопросы, выясняя в чём нуждается «колония» стало понятно — есть у купца и «двойное дно».
— Капитан, послушайте, ваша посудина не единственная на белом свете. Задирать цену и потерять покупателя, готового платить золотом за обеспечение всем необходимым тридцатитысячного воинского корпуса? Джонсон, поучитесь гибкости у заокеанских «кузенов». Они готовы работать даже в долг, настолько ценится у янки слово русского великого князя!
И потом, Владивосток не колония! Это полноправная территория Российской империи, такая же как древний Псков, или сибирский Томск, или Астрахань, Архангельск.
— Ваше высочество! Прошу простить. Но как вы собираетесь снабжать такую армию? Здесь, в диком краю?! Вам понадобятся тысячи и тысячи тонн гру за!
— Мы считаем в пудах, но работы для вашего судёнышка, если сойдёмся в цене, хватит минимум на несколько лет…
То, как бритт существенно сбросил цену можно посчитать и за моё умение вести переговоры, вон как Бровцын смотрит уважительно. Но, скорее «хозяева» доплачивать будут Джонсону за «работу» на владивостокском направлении. Ну да чёрт с ним, пускай рассказывает резиденту о спешащей к нам армии. Какие тридцать тысяч? Хорошо если пять тысяч штыков подтянется в наши края «из России».
Невельской прибыл возбуждённый. Рассказ капитана первого ранга изрядно повеселил собравшихся офицеров.
— Господа, только представьте, выгружаем в Александровске-Сахалинском три десятка японских браконьеров, а тамошний царь и бог и воинский начальник лейтенант Мягков бежит с жалобой. Те без малого две сотни азиатов, отловленных ранее, настолько обжились, что потребовали предоставить им женщин.
— То есть, Геннадий Иванович, вам предложили напасть на рыбацкие деревушки на Хоккайдо и похищать прекрасных японок? Ха-ха-ха!
— В том то и дело, что нет! Захотелось пленникам русских женщин, насмотрелись на Сахалине на казачек и двух офицерских жён. Русские им больше понравились чем свои.
— Ха-ха-ха.
— Ах-ха-ха, ну Геннадий Иванович, ну повеселил.
— Честное слово, господа. У японцев такой обычай. Кто прожил среди чужаков, пусть и короткое время, сам становится изгоем. И потому пленники не думают возвращаться на Родину. На Сахалине дороги строить готовы, но чтоб непременно им русских жён предоставили. Даже креститься согласны.
— Ваше высочество, но ведь каков анекдот?
— Какой тут анекдот, Алексей Сергеевич? Серьёзная проблема вырисовывается. И чёрт с ними с японцами, у меня почти тысяча мужиков готовых остаться жить и работать во Владивостоке, если им подруг жизни привезти и прям тут и окрутить. Но где их взять то. Девок молодых и замуж желающих, и чтоб православные и щи варить умели?
— Но вы сами говорили, казаки…
— Так-то казаки, у них это дело поставлено грамотно, чувствуется опыт переселения на большие расстояния. Но там девки едут по большей части просватанные заочно за определённого казачину. Чтоб вот так, в никуда ехала — таких, пожалуй и не найти.
— Ваше высочество. Вы заказали для собственных нужд большой океанский транспорт.
— Заказал, только не для собственных, а для обслуживания тихоокеанских портов. Не всё же Джонсонам да Смитам разным переплачивать.
— Простите, ваше императорское высочество, неточно выразился. Но что если этот транспорт в первый рейс уйдёт с крепостными девушками, выкупленными для последующей их женитьбы с поселенцами здесь?
— «Корабль невест»? Смешно, только с крепостными волокиты много. Брат, Александр Николаевич, обещал помочь из числа государственных крестьян выбрать несколько сотен сироток или младших дочерей в многодетных семьях. Каждой выделим денег на обзаведение, чтоб первое время не мыкалась тут.
— Скажете тоже, ваше высочество. Разве будет на востоке России молодая девка мыкаться. Да не в первый так во второй день окрутит какого бравого унтера и под венец. Хозяйкой! Финляндцы вон как яро огораживают свои участки. А кое-кто уже и дома артельно поднимает.
— Господа, вы звери! Да, именно так. Одна женщина на корабле к несчастью, а вы хотите ими транспорт забить, чтоб они два океана травили в трюме? Нет уж — по суше погоним невестушек. По суше! Для надёжности.
Лето 1845 года запомнилось как непрерывные трудовые будни. Китайцы согласились на заключение мирного договора, о чём и оповестили. Но! Решили «показать характер» — приезд полномочной делегации в Шанхай состоится не в августе, а 17 сентября, если перевести на понятный русского человеку календарь. Да и чёрт с ними — сентябрь так сентябрь. Главное, в территориальном вопросе «соседи» решили не особо упорствовать. Очевидно всерьёз приняли «дезу» которую удалось пропихнуть через прикормленного китаёзами английского полковника о тридцатитысячном корпусе спешащем на Амур выручать царского сына. Очень логично сие ложилось на небывалую активность русских в Приамурье, если учесть характер императора Николая Павловича. Да и мой наглый подлог — якобы Константин является наместником дальневосточных российских областей, сошёл за истину. «Эксперты» тут же всё «просчитали» и поняли — российский император решил выделить для каждого из четырёх своих сыновей «удел». Всё в общем-то было правильно в умозаключениях политиков, только не могли они знать, что Экспедиция цесаревича на Амур и Сахалин была спонтанной акцией, а вовсе не осуществлением долговременных планов российских милитаристов. Самоубийство Пушкина, нелепое, глупое, тем не менее «спровоцировало» очень нужное для страны начинание — на двадцать лет раньше чем в нашей реальности внимание Петербурга обратилось на тихоокеанские владения Российской империи. Ну а то, что Костику удалось тогда сманипулировать Николаем Палычем и Сашей, — невероятная удача.
Правда родитель бурчал в письмах, указывая на распыление воинских сил, мало русской армии западного и южного направлений, ещё и дальневосточное прибавилось. На что я резонно отвечал, что с турками нам нет смысла драться за интересы балканских славян — если тех притесняют башибу зуки, так пускай сербы, болгары и прочие «братушки» переселяются в российские пределы, как во времена Екатерины Великой. Не в Сибирь, не на Амур, — на благодатные земли Новороссии. Не хотят? Так и нечего взывать о помощи, их крестьяне живут куда как зажиточнее среднего русского мужика. А Амур и Сахалин безлюдны, их захватить могут и англичане и французы и американцы. Потому надо спешить, присылать в дальние края батальоны, пускай и «второй очереди». Против разбегающихся китайских армий, даже ветераны и солдатики далеко не гвардейских статей очень неплохи.
Отец терпеливо и снисходительно поучал пылкого Константина, указывая на значимость Балкан в европейской политике и неизбежность скорого развала Османской империи. Надо не оплошать, успеть занять проливы, когда извечный противник России гигнется. Ну и Святые места взять под крыло Православной церкви. Ещё батя пенял за покровительство, оказываемое старообрядцам. Я даже сначала подумал — всё, «абзац всей конспирации», раскрыли молодцы Бенкендорфа мои шашни с убийцами Клейнмихеля. Но нет, оказывается императору жаловались иерархи РПЦ, дескать великий князь зазывает староверов под своё крыло, а сам в церковь не ходит, примера благонравного не подаёт (всплыла и тема сожительства с двумя кореянками). Вот же сволочи бородатые! Припомню!
Хорошо, что расстояния сводили переписку к достаточно редким посиделкам за столом с пером в руках. Основные тексты диктовал секретарю. Никак не могу привыкнуть к нынешнему корябанию бумаги пёрышком. Но — терпеть! Не хватало начинать прогрессорствовать во всю ивановскую.
Брат жаловался — после проведения линии теле)афа между столицами государь император взял в привычку ранним утром и поздним вечером интересоваться состоянием дел в старой столице. Александр как почтительный сын и наместник вынужден был торчать у аппарата, отвечая на отцовские нотации. Прорывалось в Сашиных письмах — сбежать бы на Амур, отдохнуть от ежедневных забот государственных.
Думаю, здесь дело не только в «труде раба на галерах». Начал братец похаживать налево, — супруга что-то приболела «по женской части» а брат молодой, здоровый, к тому же хорош собой, наследник престола, ну какая устоит? М-да, у Саши и Мари родились две девчонки первыми, затем выкидыш, сейчас вот болезнь жены. В нашей истории такого не было. Хреново, если братец с супружницей отъедут поправлять здоровье «на воды» — мощного лоббиста потеряю. Едино лишь помощью и энергией Александра в наши края были буквально «выпнуты» восемь пехотных батальонов, укомплектованных или пожилыми солдатами или бестолковыми новобранцами. Да нам в принципе какая разница — каждый человек на счету. До чего дошли — японцев, пойманных за браконьерским ловом, как бы поизящнее выра зиться, определяем то ли в вечные пленники, то ли в рабы, то ли в холопы. Некому работать! Нет людей, а планов — громадьё!
«Паллада» в июне ушла на Камчатку и далее в Новоархангельск, в поддержку к «Константину», который был определён как стационар в «столице» Русской Америки. В паре фрегаты могли хоть немного но погонять браконьеров. Да и просто продемонстрировать флаг, показать заинтересованность империи в самых дальних своих уделах — дорогого стоит. Пришлось писать представителям Российско-Американской Компании, что прибуду на Аляску и в Калифорнию только в следующем году, образовались непредвиденные обстоятельства, которые именуются Владивостоком — нельзя покинуть Приморье, пока не урегулированы территориальные споры с Цинской империей.
У Невельского пришлось «отжать» «Аврору», — два многопушечных военных корабля должны действовать в паре, вот «Диана» с «Авророй» и охраняли подступы к Владивостоку, поочерёдно крейсируя в заливе Петра Великого и исследуя побережье.
— Как только родители вас отпустили в шестнадцать лет за тысячи вёрст! Немыслимо! — Невельской, оставшись без фрегата, злился невероятно, хотя старался вида не показать.
— Геннадий Иванович, вам прекрасно известно, что всю программу обучения я освоил к четырнадцати годам. И подтвердил свои знания на жесточайших экзаменах!
— Как же, сам тогда состоял экзаменатором. Но отправить юношу одного за тысячи вёрст. Хотя, гляжу на вас, Константин и мне кажется, что это я юноша в сравнении с вами. Сколько помню, вы с малых лет были суровы и серьёзны, словно строгий и дотошный столоначальник.
— Ах, господин капитан первого ранга. Я ведь читать научился в три года, в семь лет требовал серьёзных книг, которые от меня прятали, боялись — сойду с ума от обилия сведений. Потому и рос замкнутым, язвил, злословил над взрослыми. Хорошо, повезло с наставниками, — Литке, вы, Балтика, флотская дисциплина. А в семье… Отдалился от родителей, маменька болела, да и младшие братишки подрастали, требовали присмотра. Вот и привык жить наособицу, подалее от двора, от родителей — на кораблях Балтийского флота. А когда случилась размолвка с Петром Андреевичем, отец меня с удовольствием на восток отправил. Я же в Европу хотел, в университетах тамошних учиться. Но государь посчитал, — пропитаюсь там вольтерьянством, да и поляки могут покушение устроить. Вот потому я здесь, Геннадий Иванович. Да не сердитесь, «Аврора» просто необходима для усиления обороны Владивостока, здесь, именно здесь передний край противостояния с маньчжурами, в вашем разлюбезном Николаевске-на-Амуре всё-таки поспокойнее. Погоняете и на шхуне браконьеров, а как придёт эскадра с Балтики…
— Константин, можете не продолжать. Убедили, сдаюсь — Невельской театрально поднял руки, — только вот с японцами надо что-то делать, уже под четыре сотни мужчин собрано на Сахалине. Их число будет неуклонно увеличиваться — браконьерство в российских водах у жителей Хоккайдо дело обычное. Гарнизон на юге острова меньше чем число заарестованных нарушителей.
— Убедили, двести пленников можете перевезти на Амур. Из Николаевска они точно не побегут.
Невельской отбыл радостный — нашёл себя человек, основал и обустраивает город на великой реке. Почему-то каперанг начал просить не посылать его на Аляску — освоение Амура считает делом всей жизни. Да и не собирался Невельского гнать через океан, с чего он такое взял? Эх, когда же доберусь до Аляски?! А ведь в ином варианте развития событий лет через 8-10 именно Российско-Американской Компании пришлось финансировать изыскания Геннадия Ивановича, из Ново-Архангельска шла существенная помощь в освоении Амура и Сахалина.
Сейчас же, всё иначе. 17 июля во Владивосток пришёл шлюп, проделавший замысловатый путь. Ново-Архангельск — Петропавловск-Камчатский — Александровск-Сахалинский — Николаевск-на-Амуре — Владивосток. Сплошная геоп афия в названиях! Александр Гаврилович Ротчев ТАМ продавший форт Росс в 1841 году, ЗДЕСЬ оставался по прежнему управляющим колонии. По приходу фрегата «Константин» со ста двадцатью казаками и солдатами Ротчев воспрял духом — «Родина помнит», передал на время управление калифорнийской колонией лейб-гвардии Финляндского полка поручику Мезенцеву и отбыл на Аляску Там, переговорив с начальством, Ротчев направился во Владивосток. В Компании спешили выяснить, не охладел ли великий князь Константин Николаевич к утверждению державы Российской на континенте Северо-Американском…
— Многоуважаемый Александр Гаврилович, как же я рад с вами, хозяином самой далёкой от метрополии частички России, воочию ознакомиться!
— Ваше высочество! Примите слова благодарности от человека, влюблённого в Калифорнию! Воистину райские места, незаслуженно обойдённые вниманием Петербурга. Насколько нам известно, именно ваша позиция, на тот момент совсем ребёнка, убедила государя удержать форт Росс.
— Имела место такая история, не отрицаю. Попросил отца не спускать российский флаг, там, где он был однажды поднят. Чувствую теперь себя ответственным за ваше поселение, даже казаков с гвардейцами прислал.
— Воинский отряд вызвал недовольство у мексиканской администрации.
— Переживут, я же писал в сопроводительном письме, что солдаты необходимы для обеспечения безопасности сына императора, во время его путешествия, всего лишь.
— Я так и отвечал, но мексиканцы…
— К чёрту мексиканцев, испанцев и прочих. Слушайте внимательно, Александр Г аврилович, дело особой государственной важности.
— Весь внимание, ваше высочество.
— Грядёт война Мексики и США, не в этом, так в следующем году обязательно. Информация достоверная, источник очень надёжный. Мексиканцы, разумеется, будут биты. Свою дальнейшую деятельность сообразуйте с этим знанием. А теперь главное. Ваш дружок и сосед Саттер тот ещё прохиндей и проныра. Мнение о нём составили два российских разведчика, под чужой личной ведущие в Калифорнии работу. Так вот разведчики, ранее бывавшие на сибирских приисках, понимающие в золотодобыче, нашли огромные, я повторю — ОГРОМНЫЕ запасы золота в ваших краях, в том числе и во владениях Саттера. Представляете, что случится, начнись внезапно «калифорнийская золотая лихорадка»?
— Насколько достоверны эти сведения?
— Абсолютно достоверны. Поэтому, ради обеспечения безопасности российской колонии форт Росс необходимо выкупить у Саттера его участок, дать хорошую цену.
— Это непросто, он патриот Калифорнии, деньги тут не главное.
— Решим с вашим соседом, решим. В форт Росс в следующем году приедут несколько семей старообрядцев. Примите, окажите необходимую помощь. Захотят церковь свою поставить, службу вести — не препятствуйте. Если в их числе будет человек с письмом от меня, не удивляйтесь, оказывайте ему всё необходимое содействие. Подчёркиваю — ЛЮБОЕ содействие. Интересы государства, дорогой Александр Гаврилович превыше всего.
Проинструктированный и снабжённый серьёзными суммами (200 тысяч рублей серебром и золотыми монетами) Ротчев отбыл сперва на Камчатку, затем на Аляску и только потом в Калифорнию.
А староверы, я их по привычке из «прежней жизни» звал кержаками, добрались до Владивостока в августе. Десять семей, в каждой от пяти (самые молодые) до десяти ребятишек. Впрочем среди детей были уже и пятнадцати, шестнадцатилетние парни и девушки, которые так вкалывали — не угнаться за ними. Ехали кержаки по указке своих «авторитетов», семьи всё зажиточные, очень хорошие плотники — артель просто на загляденье. Ровно половину, знакомых с золотодобычей я собирался перевезти за океан, а пять семей — в район сучанских угольных шахт. Будет там район размещения правоверных христиан.
Поскольку в Калифорнию пойдём вместе и только в следующем году, предложил заработать — Владивосток отстраивайся, но домов, складов, казарм катастрофически не хватало. Кержаки подумали и согласились, попросив сперва поставить церковь. Да пожалуйста!
От Русской Православной Церкви уже стоит церковка, корабельные священники по очереди ведут службы, ждём приезда какого-то особо «лютого» епископа, прям жаждущего обратить в православие и нивхов и гольдов с корейцами — японцами — китайцами. Только бы не мешал «главпоп» своим усердием, не разогнал рабочую силу.
За лето лишь раз вырвался из Владивостока — проинспектировать активно прорубаемую просеку на месте будущего тракта Владивосток-Константиновская. Да, переименовать Константиновскую в Хабаровск не вышло. Станичники упёрлись — хотят и всё проживать в «именной» станице, тем более великий князь рядышком, свой, дальневосточник. А Хабаровском можно любой хутор на выбор назвать, в честь первопроходца, как же, понимаем.
Плюнул, не стал «переламывать» казаков, разве что согласился принять в подарок трёх телят, — бычка и пару тёлочек. Чтоб значит вкушал великий кня зь сливки да сметану во владивостокском «особняке». Интересно, а с чего хитромудрые казаки решили, что я во Владивостоке останусь — слухи то конечно ходят о Дальневосточно-Тихоокеанском наместничестве, сам их распускаю…
Неожиданно хорошо работал самый первый проект Константина — «Завод железных изделий К. Кузнецова». Получив огромные деньги от енисейских золотопромышленников я и забыл о заводике, просто велел управляющим, братьям Краузе, то ли немцам, то ли швейцарцам вести дело честно, прибыль, коль таковая появится пускать на расширение производства. Надобность в сельхозинвентаре в России огромная, а если уж получилось наладить выпуск качественной продукции — так тому и быть.
Краузе быстро «въехали» в переселенческую тему и повезли косы, пилы, топоры, лопаты в Москву. В старой столице «общество» подражая цесаревичу Александру и его супруге, принимало деятельное участие в помощи переселенцам, снабжая уходящих на Амур всем необходимым. И тут весьма кстати открылась лавка хозяйственных товаров «Константина Кузнецова». И пусть цена была повыше чем у конкурентов, закупиться непременно у «К. Кузнецова» считалось хорошим тоном. Управляющие докладывали, что в Москве выручка втрое превысила питерские обороты. В ответ потребовал продолжать в том же духе, не снижая качества. И даже если продажи упадут — объёмы не снижать ни в коем случае — работать на склад. Ничего, выдержит мой кошелёк. Тем более сибирские золотодобытчики воодушевились и возгордились партнёрскими отношениями с царским сыном, «положили» на губернскую администрацию и наращивали добычу, открывая новые и новые прииски. Жаль, что енисейское легкодоступное золотишко быстро иссякнет. Ну так есть и калифорнийский проект. А потом и Аляска.
Честно говоря, даже и не планировал расширять российские владения в Калифорнии, прекрасно понимал — штатовцы, как только нахлобучат мексиканцев, займутся и фортом Росс. Противостоять напору америкашек, поддерживаемых французами и англичанами будет очень сложно. В лучшем случае достойно продадим колонию и переберёмся на Аляску — оттуда-то не уйдём ни за что. А пока надо «внедрить» кержаков, умеющих отыскать и втихую от власти мыть золото, к товарищу Саттеру. Их даже и оставить можно будет в Калифорнии, — живут себе русские люди, с царём разошедшиеся по вопросам веры и пусть живут.
Особой разницы между «северянами» и «южанами» я не видел, по сути и дикси и янки — наши враги и в грядущей гражданской трудно будет определить, кого поддерживать. Да к тому же, если удастся «перевести стрелки» и избежать вступления России в войну с половиной Европы очень может оказаться, что Николай Павлович проживёт много больше чем в ТОЙ реальности. А что — здоровье у императора богатырское, режим блюдёт, заня любимым делом — по Божьему повелению управляет державой православной. Вот смеху то будет, если крепостное право отменит Николай первый.
Да, «крепостной» вопрос государь рассматривает серьёзно, слишком уж обнаглели помещички, закладывая-перезакладывая имения, не желая хозяйствовать. Но жить хотели хорошо, в долги залазили, шли на подлог, на преступления. Героические офицеры гвардии стареньких дядюшек-тётушек «заказывали», чтоб наследство поскорее получить — куда там Раскольникову. Такие вот — «господа офицеры, голубые князья». Отец искренне печалился о падении нравов среди дворянства — главной опоры трона, давал поручения брату, ответственному теперь ещё помимо множества иных дел и за «раскрепощение» Руси.
Что нравится в Николае Павловиче — думает государь о преемственности власти, «натаскивает» детей с малых лет. И не просто чтоб получили хорошее образование — ещё и нашли дело по душе, и служили отечеству, занимаясь любимым делом, всего себя отдавая России. Для брата Саши отец определил строительство железной дороги Петербург-Москва, чтоб посмотреть как справится наследник, руля огромными людскими массами и финансовыми потоками. Второго сына, моряка, император погнал «поостудиться» на Тихий океан. А тот возьми да и ввяжись в авантюру, — у ослабшего Китая изрядно территории «откусил». Вроде бы и дело хорошее и государству польза, но за своеволие Константину здорово в письмах досталось. Ладно, переживу, главное — обратно в Питер не повезли, превратились бы вмиг финляндцы из охраны в конвой, делов-то. А сейчас на Дальний Восток — идёт помощь, хоть и не так много как хотелось бы. Но — семь-восемь тысяч линейной пехоты, которая вот-вот подтянется, весомый аргумент в спорах с цинцами. Казаки уже освоились на Амуре, промышляли контрабандой, слали письма на Дон хвалясь удалью и оборотистостью. Я не препятствовал — чем больше наживутся станичники, тем сильнее похвастаются, тем больше братьев, друзей перепишутся из донских в амурские казаки. Кстати, «константиновцы» учудили. Знали, что проеду по тракту, решили угодить. И на полверсты у ручья, там где песок и галька мелкая были, отсыпали вполне приличную дорогу. Я даже остановился, настолько разительный контраст был с иными участками тракта.
— И долго мучились, — вопросил я станичного атамана.
— Дак чтоб ваше императорское высочество порадовалось, никаких трудов не жалко.
— Эх, Семён Петрович. Да глаз то порадовался — вот такой и должен быть тракт на всём протяжении. Только какой смысл так гробиться, пыль мне в глаза пуская? За то время, что здесь положили — вёрст бы двадцать просеки прошли. А сейчас проскочим эти полверсты и дальше снова продираться по тропе?
— Ваше высочество, дак попробовали — понравилось, теперь будем делать только так. Чтоб на века.
— Время дорого, атаман, лучше плохонькая дорога, но на восемь сотен вёрст, чем тридцать вёрст прекрасного тракта, упирающиеся в непроходимую тайгу.
— Так-то оно так.
— Вот и не спорь, Семён Петрович — сам понимаешь, как важна дорога от Владивостока до Амура. Маньчжуры не успокоятся, так и будут шайки засылать. А манёвр крупными отрядами возможен только при наличии дороги.
Внезапно вспомнил, как отец волевым решением принял ширину железнодорожной колеи отличную от европейской, чтоб, довелись война, вражеские корпуса топали по просторам России матушки на своих двоих, как великая армия Наполеона. Рассказал атаману.
— Такую махину в наших краях нескоро заведём, — убеждённо отвечал казак, — сколько ж чугуна на эти самые дороги потребуется. Мужики, такая сволочь, всё же поразграбят — стражников не напасёшься.
А вот тут да, проблемка. Александр писал как об анекдотах, про «растаскивание» с «чугунки» шпал и гаек — всё ж «общее», значит можно. Пришлось указать брату на серьёзность проблемы — крушение поезда есть акт террористический и всякий хоть гайку скрутивший должен быть осуждён и отправлен на каторгу. Разумеется, к нам, на Амур. Цесаревич проникся (с его-то богатым воображением представить крушение царского поезда — раз плюнуть) и составил доклад государю, а тот разразился страшным указом, приравнивавшим расхищение имущества железных дорог к злоумышлению на царскую фамилию…
— Да, нескоро. А только представь, атаман — сел в поезд и за две недели до Петербурга домчал.
Станичников очень интересовали переговоры с китайским правительством по разграничению территории. Захват лугов и пастбищ на правом берегу Амура шёл на всём протяжении реки. Я обещал тридцать-пятьдесят вёрст правобережья «забрать под Россию», но сложно, сложно будет такое провернуть. Уходить с Амура маньчжурская династия не хотела категорически. Могут и войну развязать, опираясь исключительно на личные дружины маньчжурских князей. А с нашим малолюдьем не особо то и повоюешь. Нет, на море мы китайцев даже «Авророй» и «Дианой» расколотим в пух и прах, но по дальневосточной тайге гонять вражеские отряды, удовольствие то ещё…
В августе до Константиновской добрались первые «ласточки» — батальоны призванные нести службу на Дальнем Востоке. Всего таких батальонов сформировали восемь и сейчас они прилежно маршировали, растянувшись по сибирским просторам. Пройти в неделю за двести вёрст, с батальонным обозом, да так чтоб телеги не развалились, не отстали — результат неплохой. Но это, конечно не казаки одвуконь, тем сам чёрт не брат, только и гонят вперёд. Одно плохо — казаки приходили на Амур, там где осели их друзья и родственники, на Сахалин желающих отправиться попросту не было. Хоть остров и не обрёл славу каторжного.
Была даже идея «набросить» о несметных россыпях злата-серебра на Сахалине, но, по зрелому размышлению — отказался. Зато исследовательская партия, нашедшая на севере острова нефть (ну так знал куда направить) была поощрена внеочередными воинскими званиями. Подполковник Румянцев, командир первого Амурского батальона был удивлён и обрадован, повстречав в станице Константиновской великого князя.
— Ваше высочество, как хорошо, что удалось вас встретить.
— Я тоже очень рад, Владимир Фёдорович (имя отчество прежде совершенно незнакомого мне офицера запомнил, когда изучал списки личного состава, присланные фельдъегерской почтой).
Видно, что Румянцев слегка ошалел, ищет служака объяснение, откуда его скромная персона известна Константину. Чёрт, надо как-то подыграть.
— Мне докладывали, господин подполковник, что ваш батальон отшагал образцово (ещё бы — первыми пришли, всяко есть за что похвалить) хотя и прочие молодцы, но ваши то — просто орлы! Чудо богатыри!
— Будете смеяться, ваше высочество, но причина не только в этом.
— Пройдёмте в мою скромную обитель, господин подполковник, там и расскажете. А через два часа офицеров жду в гарнизонной зале вот то двухэтажное здание со штандартом (да немало успели отстроить молодцы финляндцы, быть Скурихину из поручиков гвардии капитаном).
Рассказ Румянцева действительно повеселил. До Томска его батальон телепался ничем не выделяясь из прочих. Те же поломки телег в обозе, сдерживающие скорость движения, то же количество заболевших солдат, что и у остальных. Но именно в Томске, на недельной передышке прапорщик Фомин, худой и невзрачный малый лет двадцати трёх «запал» на дочку местного купчины. Та ответила взаимностью — страсть прям как в романах. Кинулись в ноги родителю, повинились в грехе. Прапор и рад жениться, но одобрить должен командир. А Румянцев и есть командир отдельного батальона, вершитель судеб, царь и бог…
В общем, благословил Владимир Фёдорович на брак своего офицера, а благодарный родитель невесты оказался известным перегонщиком чайных обозов, весь тракт знал как свои пять пальцев. II помог отладить телеги в батальоне и лошадок своих два десятка выделил (дочери приданое, а та всё одно едет с мужем на Амур, к месту так сказать службы).
— Вот с Томска и пошёл мой батальон быстрее прочих, тестюшка Фомина нас проводил до Иркутска, так рад был, так рад.
— Что, такая страшная невеста?
— Нет, что вы, ваше высочество, вполне даже хороша. Только высоченная и вся такая, — подполковник руками обрисовал пышные параметры госпожи Фоминой, — и ко всему прочему, старшая и з четырёх сестёр.
— Гм, однако. Ну что ж, как говорил один человек — «завидовать будем прапорщику Фомину»…
— Ваше высочество, моему батальону предписана дислокация в Николаевске-на-Амуре, но случись драка с китайцами — это же глубокий тыл, нельзя ли разместить на более ответственном участке.
— Рад, что не ошибся в вас, Владимир Фёдорович. Вы на пару недель опережаете ещё два батальона.
— Да, поспешили, оторвались, знали — каждый день дорог. Мало ли.
— Так вот, один из тех батальонов встанет здесь в Константинове кой, другой рядышком по Амуру, в полусотне вёрст. А вам топать предстоит прямиком до Владивостока.
— Любопытно будет взглянуть на новый порт России.
— Вот и полюбуетесь, красоты там действительно, зачаровывающие, но надо ещё отстоять эту землю как российскую. Весьма вовремя вы подоспели, господин подполковник. Ой как вовремя!
Тщательно проинструктировав подполковника Румянцева, на которого получилось «навесить» прохождение во Владивосток огромного обоза, я налегке, с тремя десятками охраны, верхами, по хорошо знакомому маршруту, рванул на переговоры с китаёзами.
А подполковнику предстояло «пробить» дорогу до вполне приличного, проходимого состояния. Никогда ещё тысяча человек и полторы сотни повозок единовременно от Константиновской до Владивостока не перемешались. Грех такой шанс не использовать. И даже более позднее прибытие батальона на место постоянной дислокации не играет особой роли — выдержит и без них город-порт, выстоит. Тем более каких-то приготовлений к набегу банд хунхузов наши следопыты-разведчики не наблюдали. С десяток гольдов работали кто проводниками в команде прапорщика Поскрёбышева, кто осведомителями, рассказывая всё о маньчжурских «лесных братьях». Прохор Поскрёбышев, отрабатывал офицерский чин «по полной». Серебро и золото, конфискованное у бандитов и полагающееся его команде лазутчиков, тратил на личный состав и на «подпитку» дружественных аборигенов. Всего в этом «таёжном спецназе» насчитывалось 56 штыков и я вывел его в непосредственное подчинение себе как наместнику. Ну а когда, даст Бог, поеду в Америку, передам разведчиков заместителю наместника по воинской части, — отец обещал прислать двух обстрелянных полковников, героев Кавказа, чтоб уже здесь, на Дальнем Востоке вручить им генеральские эполеты и «перенастроить» с диких горцев на коварных маньчжур.
К превеликому сожалению в чванно-чиновном Петербурге — Приамурье и Приморье даже в сравнении с Кавказом считаются ссылкой. Сгонять туда — обратно с цесаревичем, «засветиться» перед наследником престола это одно. А переехать на жительство, семью перевести в дикие места на самом краешке России, лишиться возможности «вращаться в обществе», — да кто ж из «сливок» из «элиты» на такое способен. Хорошо, государь-император оказал поддержку, правда, по большей части моральную — разрешил в перспективе, по мере «заполнения людьми» дальневосточных территорий открывать учебные заведения. И, главное — «Офицерскую школу при Амурском корпусе». Плевать, что этой школы «выпускникам» светит максимум чин штабс-капитана, вон по Прохор Сергеевичу Поскрёбышеву посмотрите — рвёт и мечет парень. Как же — БЛАГОРОДИЕ! Пусть и прапорщик для начала.
Потомственное дворянство — чёрт с ним, в России пускай остаётся, а Сибирь и Дальний Восто осваивать будут офицеры и чиновники из низов, толковые ребятишки казаков, крестьян и солдат поселенцев станут основателями новых дворянских родов, как при Петре, при Екатерине…
При активнейшей поддержке брата сей прожект был внимательно рассмотрен «ближним кругом» самодержца и с оговорками, но принят. Высшие сановники империи понимали, что лишь единицы энтузиастов, под стать неуёмному «Константину Дорожнику» поедут в таёжную глухомань, а кто тогда на дальних рубежах Россию охранит? Приняли в итоге Соломоново решение — офицерские чины, заработанные на службе в создаваемом Тихоокеанском наместничестве, признавать в пределах наместничества. Вот же сволочи. Из нашей реальности что-то похожее было с отрядами вооружённой охраны КВЖД, когда офицерские погоны стражей рельс и шпал вызывали лишь усмешки «кадровых благородий». Ну да я не бесхребетный «двоюродный внучек» Николай Второй, я за своих постоять сумею. Таёжный спецназ Поскрёбышева примерно с десяток человек, которые попались под руку в Константиновской, я откомандировал в охрану батальона Румянцева, чтоб ни один хунхуз близко не подошёл. А половину личного состава батальона волевым решением «обезоружил» — пойдут по трассе с лопатами, ломами да топорами.
— Ваше высочество, но это совершенно невозможно! Нет, я за то, чтобы превратить лесную тропинку в полноценную дорогу, но идти по чащобе без охранения!
— Владимир Фёдорович, вы слишком высокого мнения о здешних разбойниках. Они разбегутся на сотню вёрст от такого огромного отряда. Вполне хватит следопытов, приданных в сопровождение. Хотите двести-триста здоровых мужиков «прогулять» с ружьями? Непозволительная роскошь в наших условиях! Нет уж — топоры, ломы, лопаты. Дороги нужны! ДОРОГИ!!! Как воздух!
— И распределите в «летучий сапёрный отряд» самых здоровых. Им на пару часов раньше выходить от движения обоза. По пути расчищать будут дорогу первые полета солдат, потом ещё полусотне свой участок намеряете и далее. Пойдёте во главе колонны, обоз никуда не денется. А больные, ослабшие — тех отправить с телегами.
— Скорость передвижения заметно снизится, ваше высочество.
— Не переживайте за то, господин подполковник! Во Владивостоке казармы подготовлены, обустроитесь к первым морозам. Хм, интересно. Смотрю на шанцевый инструмент — сплошь продукция моего завода, клеймо «К. Кузнецов». Где вас так оснастили, в Москве?
— Точно так, ваше высочество, в первопрестольной тамошнее купечество и коней подарило весьма добрых и инструментом снабдило. Вы ещё пил двуручных не видели, везём с полсотни — очень хвалят солдатики, кому дрова готовить для кухни приходится.
— Купцы старообрядцы были?
— Кгхм, право и не знаю. Не интересовался.
— Желаю удачи, Владимир Фёдорович, до встречи во Владивостоке.
— В добрый путь, ваше императорское высочество!
Наш небольшой отряд «пролетел» от Константиновской до Владивостока в три дня, батальон Румянцева, с моими установками на марш, хорошо бы уложился в месяц. Уж больно старательный офицер, глядишь и «укатает» тракт до приличного состояния, тем более подробную карту ему вручили, где указаны залежи гравия, песка, что разведаны вдоль дороги, все ручейки и речки отмечены. В принципе передовые отряды и нужны для устройства прочных мостов, способных пропустить полтораста тяжелогружёных возов. До сей поры гоняли в основном верхами, мало грузов шло с Амура. Ну да ничего, с приходом подкреплений, за которые огромный респект брату Александру, — и убедил отца в их отсылке на Восток, и собрал батальоны, снабдил всем необходимым, заживём «на высоких берегах Амура»! И весело и звонко заживём!
А пока надо срочно заставить доблестных гвардейцев Финляндского полка вспомнить строевые приёмы, погонять на плацу. Чёрт! Плац то и не довели до ума. Так, обозначили площадку для экзерциций и переключились на плотницкие работы. Жить негде было, а потом — затянуло. Ходят бравые некогда лейб-финляндцы с бородой до пупа (немногие, отмечу сразу, немногие, — большинство бриться продолжает, несмотря на разрешение отпускать бороды). Чисто плотницкая артель а не блестящие воины-гвардейцы.
До сей поры то было оправдано, но сейчас, на переговорах нужно произвести впечатление на китайцев, явить им всю мощь и несокрушимость Российской армии. На фрегаты возьму четыре сотни наиболее здоровых орлов. Ничего, вспомнят науку, промаршируют по Шанхаю, так, чтоб пыль столбом!
Через день после прибытия во Владивосток и «обратную переквалификацию» плотников в гвардейцев, на площади перед моей «резиденцией» случился небольшой переполох. О приближении крупного кавалерийского отряда незнакомых наблюдателям казаков, мне доложили заранее. А как же — система постов наблюдения и азбука по типу морзянки, великая вещь.
Судя по всему, прибыли старообрядцы, раз уж сначала к церквушке правоверных христиан направились. А не к великому князю доложиться. Ну да ладно, непринципиально. Где же Библия, подаренная мне «господином учителем», достопочтенным «Степаном Николаевичем». Так, положить её на видное место на столе и закладку непременно.
Влетел адъютант.
— Ваше императорское высочество! Прибыли казаки с Дона, говорят, по вашему разрешению поставят станицу в Су чанах.
— Верно говорят, кто командиром у них? Зови!
В кабинет зашёл высоченный детина лет тридцати с угольно-чёрной бородой «до пупа».
— Желаю здравствовать вашему высочеству. Прибыли для поселения как прото договоренность имеется.
— Имеется, имеется договорённость. Как тебя по батюшке то? Проходи, Ефим Фомич, проходи сотник Кустов, присаживайся. Да держи наливочку, не отнекивайся — ваши же мне и поднесли. Самый что ни на есть правоверный продукт!
— Благодарствую.
— Вон, зажуй и слушай.
Сотник был парень толковый, но необразованный, у казаков своя иерархия, там в чинах офицерских нередко ходили произведённые за отличия в боях вчерашние рядовые казаки. Что ж, оно и к лучшему, — нет дворянских условностей, приобретённых от «благородного» воспитания. Впрочем, держится Ефим Кустов свободно. Почтение, конечно, оказывает царскому сыну, но без угодничества. Перспективный кадр, перспективный. Да и вряд ли бы другого прислали «смотрящим» за старообрядческой общиной.
— Так вот, Ефим Фомич, как я и обещал вашим старцам, — указательный палец Константина ушёл вверх, сотник такоже устремил взор в потолок, — отвёл ревнителям истинной веры лучшие места.
— Благодарствуем, ваше высочество.
— Сам видишь, церковку в городе поставили, а там, где поселитесь, станицу казачью сорганизуйте. Почему именно станицу, — в тех местах есть отменный уголь, на котором ходить будут пароходы и паровозы. Слыхал о железной дороге?
— Которую меж Питером и Москвой ставят? Как не слыхать.
— Чуть погодя и здесь такую учиним. А уголь откуда брать? Вот ты и будешь уголёк добывать и продавать. Если не проворонишь, не передашь право своё каким ушлым евреям или там полякам.
— Как можно, ваше высочество! Ни умом ни прилежанием Господь не обидел. Неужто мы не сдюжим?!
— Сдюжите, карту местности, которую вам под станицу отвёл, возьмёшь у старшины плотницкой артели Маслова, единоверца. Как назвать — сами подумайте.
— Слушаюсь.
— Сколько народу привёл, Ефим Фомич?
— Со мной считая — семьдесят шесть казаков.
— А хозяйки где, в дороге?
— Ага, мы с Омска вперёд ушли, старики, детвора и бабы с обозом поди сейчас к Томску подтянулись, зимовать в Иркутске будут, там с нашими сговорено, а на следующий год ждём уже тут. Стройку надо зачинать, чтоб хозяйки и детишки в дом заходили.
— Правильно мыслишь, сотник. Подумай, подобрать надо с десяток таких казаков, которые ради правого дела, ради веры истинной, — я положил правую руку на старинную Библию, Кустов сглотнул и вскочил, — так вот ради сего смогут и бороды сбрить для виду и головы состричь врагам-нехристям. Я в Америку еду, через океан. Там таких отчаюг на время поселить необходимо. Что делать — на месте скажу Но ты знай — надо огромный золотой прииск под себя подобрать. И силой и обманом придётся действовать, под такую задачу посмотри казаков, чтоб не подвели.
— Не извольте сомневаться, ваше высочество. Лучших выберу и сам поеду!
— А бороду не жалко? Эва какая знатная да густая.
— Для дела же ж.
— Вот именно, для дела, — я встал, взял в руки Библию, — думаешь, мне не хочется в открытую выступить, призвать вернуться к истокам правой веры? А нельзя — мигом объявят сумасшедшим, не посмотрят, что царский сын. Император же и прикажет приставить караул. Так-то вот, Ефим свет Фомич. Первым делом — осторожность!
Сотник ушёл такой воодушевлённый, что стало ясно, проблема личной «Тайной канцелярии» с обязательным «отделом спецопераций» практически решена. Где-то за океаном в солнечной Калифорнии наверняка икнулось товарищу Саттеру. Сам виноват — нечего было в иной реальности Российскую империю на деньги кидать. А пока финляндцы дружно бУхали сапожищами на спешно отстроенном плацу, вспоминая каково оно — парадировать, внушая страх врагам и вселяя восторг в сердца верноподданных императора всероссийского.
«Аврора» и «Диана» к дипломатическому вояжу в Шанхай подготовились практически идеально. К ечно, Невельской, не усидевший в Николаевске-на-Амуре и прибывший на «Шилке» во Владивосток, дабы отвечать на морскую часть посольства, переживал. Так на то он и опытный морской волк, живая легенда — всяк пустячок на судах вверенного ему отряда воспринимает как личное оскорбление. Хотя, пустячок тот никому более и не виден, исключительно зоркому оку Геннадия Ивановича разве что…
В Шанхай пришли 15 сентября, сразу же устроив «разминку» финляндцам. Отдохнувшие от каждодневной изнуряющей работы гвардейцы так весело и яро промаршировали, что «понаехавшие» в город англичане, французы, американцы и голландцы впечатлялись на все двести процентов. Не говоря уже о китаёзах, решивших, что русские начали захват города. А всего то и было — затейник великий князь Константин «сочинил по случаю» великолепную строевую песню про Марусю. Ага, ту самую, из гениальнейшего фильма «Иван Васильевич меняет профессию».
Ещё на тренировках во Владике было ясно — успех обеспечен. Но чтоб такой…
— Теперь понятно, господа, почему я выбрал для переговоров Шанхай? Высадись русская гвардия поближе к Пекину и пройдись маршем там — перепуганные азиаты разбежались бы, и династия Цин рухнула без всякого военного вторжения, исключительно от русской песни!
Мне внимали «белые господа» с европейских эскадр, какой-то штатский французишка, судя по всему дипломат-шпион, выразил восторг при виде таких бравых молодцов как мои финляндцы и поинтересовался, отдав должное отваге великого князя, почему Константин не дождался подкрепления с Балтики, придя в недружественный Китай на двух фрегатах.
Ишь, сволота галантная, осведомлённость демонстрирует. Примерно в эти дни на Сахалин должны подойти пять фрегатов, того же типа что и «Аврора» с «Дианой», плюс два шлюпа и три военных транспорта. Но отвечал лягушатнику предельно дипломатично, мол, весьма рад, что подошла помощь из метрополии. Теперь, с такой-то силой на море и с амурскими батальонами раскатать маньчжурскую сволочь, поработившую мирный и трудолюбивый китайский народ делать нефиг. И если условия России о разграничении и добрососедстве приняты не будут «Марусю» услышат жители Пекина и доброй половины городов Поднебесной империи. Вернее — бывшей Поднебесной империи, потому как оставлять у власти недоговороспособную династию мы не собираемся.
Дальнейшая беседа «европейцев» с великим князем прямо у места стоянки «Авроры» чертовски напоминала пресс-конференцию, хотя ни одного борзописца поблизости не наблюдалось.
Не разочаровал «интервьюеров», рассказал и о том, что назначен государем-императором главой Тихоокеанского наместничества (вот батя то удивится как узнает) и о переброске в два ближайших года до пятидесяти тысяч регулярной армии и такого же количества казаков с западных рубежей России. И о планах дорожного строительства, центром которого станет Владивосток, также поведал. От всех приглашений на званый ужин решительно отказался, заявив о предстоящей «работе с документами». Оборот из ельцинской эпохи удивительно хорошо «попал» и был понят в середине века девятнадцатого.
Невельской и Бровцын, составлявшие немногочисленную «свиту» великого князя, с облегчением препроводили меня в адмиральский салон флагмана.
— Алексей Сергеевич, Геннадий Иванович, почему такие мрачные лица у вас? Всё идёт прекрасно, поверьте!
— Константин, — на правах воспитателя начал Невельской, запросто обращавшийся ко мне по имени, чего Бровцын себе даже помыслить не мог, — ваше поведение вызывающе. Дёргать тигра за усы — смело, но неосторожно!
— О чём вы, дорогой учитель?
— Невероятно легко спровоцировать нападение китайцев, возмущённых дерзостью «северных варваров». Ну как сгонят толпу фанатиков, постараются поджечь корабли. Хорошо «Диана» отведена на полверсты. Но как остановить происки религиозных мракобесов, от которых власть потом открестится?
— Не пойму вас, Геннадий Иванович. Вы с Грибоедовым что ли параллели проводите?
— Ваше императорское высочество, — официально отчеканил Невельской, — я как старший в чине отвечаю за вашу безопасность перед государем и Отечеством!
— И отвечайте, кто вам мешает? Более того, Геннадий Иванович, я на сушу и не ступлю, до подписания договора, так на «Авроре» и отсижусь. Вас это устроит? А толпы фанатиков — сметайте картечью. Без разницы мирные там жители, немирные. Вам ясно?!
— Вы же, Алексей Сергеевич, возвращайтесь на «Диану» и с наступлением сумерек несколько шлюпок отправьте дозором вокруг фрегата. Ступайте, господа и помните — повода для паники нет. Горстка англичан так наподдала маньчжурской династии, что не пойдут они на провокации. Не дай Бог с сыном русского императора что-то случится. Представьте последствия!
— Господи, Константин! — Невельской схватился за голову, — Константин, ведь именно об этом я и говорю! На рейде боевые корабли европейских держав, я от них подлости ожидаю, им выгодно стравить Россию с Китаем, а самим воспользоваться плодами этой войны.
— Полно, Геннадий Иванович, с «Авроры» я ни ногой, корабли от возможных диверсий будем зорко стеречь, в том числе и от подведения подводных мин. А пушки в ход пустить не осмелятся «просвещённые мореплаватели».
— Дай то бог, дай то Бог — как-то совсем по бабьи запричитал бравый каперанг.
Сами же переговоры, о которых так много говорили здесь, на Дальнем Востоке (сомневаюсь, что в Петербурге кроме Литке и десятка-другого «посвящённых» кто-то был в курсе) прошли на удивление буднично и скучно.
Хотя… кому как.
Китайцы представительной делегацией явились на фрегат, долго кланялись, пытались вручить верительные грамота. Моя охрана, натасканная на поиски возможного отравления, в том числе и воздуха в помещении, в салон пронести ничего не разрешила, а я принимал гостей стоя на корме. На столе лежали два экземпляра договора с подробными картами. В отличие от нашей реальности я внаглую забирал у Кореи на полета вёрст больше побережья и вёрст на тридцать «ощипывал» их в глубину полуострова. Ровно также и отхватывал китайской территории вблизи своего любимого города, нечего им рядышком с Владивостоком делать. Граница пролегала в десяти верстах от озера Ханка, целиком отходящего к нам и устремлялась к устью Сунгари. А если учесть, что по Амуру где на тридцать, где на пятьдесят вёрст граница шла по правому берегу, то дельта Сунгари становилась исключительно российской, а Хабаровск, тьфу ты, станица Константиновская не пограничным городком, а тылом.
Невельской, Бровцын, офицеры и матросы «Авроры» настропалённые моими рассказами о мастерстве китайских отравителей, договорились между собой глядеть в оба, чтоб не пропустить какого движения коварных азиатов. А поскольку актёрами моряки были прескверными, то напоминали гончих, готовых броситься за зайцем и только команда удерживает дисциплинированных псов от страшной, стремительной и смертельной для бедного ушастика атаки. Мандарины и переводчики, вначале встреченные колонной финляндцев, орущих самые грозные и боевые песни, испуганно жались друг к дружке, очевидно опасаясь, что злые и усатые матросы выкинут их за борт. Попытка оспорить линию разграничения была мною прервана сразу же.
— Если к первому декабря по нашему календарю ко мне во Владивосток не будет доставлен экземпляр договора, который контрассигнует император Поднебесной, Российская империя считает себя в состоянии войны с Китаем. И не будет через год ни самой Поднебесной империи, ни императора. Русская армия и флот сосредотачиваются на Амуре и в Приморье, мы не англичане, готовы наступать и зимой. Повторяю. Через год живые чиновники, служившие династии Цин, будут завидовать мёртвым!
Засим я широко расписался поочерёдно на двух экземплярах карты, кивнул заранее проинструктированным офицерам и те вручили документы самому важному Сунь Хунь Чаю.
— Жду свою карту к 1 декабря во Владивостоке. Эй, ребята, проводите высоких гостей!
Едва ошарашенную делегацию вежливо, но настойчиво (под руки) буквально вынесли с «Авроры», Константин обратился к Невельскому.
— Командуйте к отплытию, учитель. Всё что возможно, мы сделали.
— Константин, Константин. Всегда считал вашего батюшку грозой и глыбой. Но вы сегодня превзошли родителя. А ведь вам всего то…
— Восемнадцать исполнилось неделю назад, Геннадий Иванович! Восемнадцать!
— Как не помнить, ваше высочество, на «Авроре» же и отметили! Я о другом, ведь и цесаревича Александра хорошо знаю. Но вы так различаетесь с родным братом.
— А знаете почему, Геннадий Иванович? Саша с детства читал книги про рыцарей и прекрасных принцесс, а я у отца воровал из кабинета справочники, военные уставы и прочие серьёзные книжки. До сих пор страшно — вдруг папенька узнает. Пожалуй, теперь, по совершеннолетию покаюсь, как в Петербург вернусь. Как думаете, простит меня Николай Павлович?
Невельской расхохотался, махнул рукой и побежал отдавать распоряжения по снятию фрегата с якоря. Финляндцы быстро и споро грузились на «Аврору». Те же, кто прибыл на «Диане», горохом ссыпались в шлюпки. Процедура была отрепетирована во Владивостоке и своей чёткостью и слаженностью вызвала восторг у «почтеннейшей публики».
Что ж, как говорится, «будем ждать». От Шанхая до Пекина 1300 вёрст хорошей дороги, до Владивостока также быстро доберутся. Если захотят. А не захотят, не доберутся — придётся начинать. Азиатам только дай слабину, только покажи, что блефуешь — сожрут и не подавятся…
В принципе, воевать есть чем. По Амуру ставятся в пункты постоянной дислокации прибывающие батальоны, опять же казаков там изрядно прибыло, спасибо вояжу брата Саши. А Владивосток устоит. Ну а семью фрегатами размолочу по максимуму китайское побережье. Отец просто не успеет остановить «обезумевшего» сына, войну то я начну, а вот что дальше? Послезнание, оно конечно хорошо и замечательно, но насколько Китай слаб после первой Опиумной войны? Может, решатся цинцы и пойдут ва-банк. Ведь их «именные» земли топчут русские варвары. Те маньчжурские земли, куда китайцам было запрещено переселяться — убивали сразу нарушителей.
Во Владивостоке нас встречали как героев. Почему то в городе ждали начала военных действий с Китаем и наше возвращение восприняли как великую победу. Подполковник Румянцев, приведя свой батальон, застал город-порт с незначительным охранением. Ещё бы — финляндцев я почти всех забрал с собой, экипажи «Авроры» и «Дианы» в чаянии возможного боя были укомплектованы полностью. А город, «владеющий Востоком» остался практически без защитников. Даже сотня казаков-староверов обустраивала свою станицу пророчески окрещённую Воскресенской. Я когда глянул на карту, понял плюс-минус пять вёрст — Партизанск…
Потрёпанные долгим переходом балтийские корабли, скинув часть груза во Владивостоке, ушли на зимовку в Николаевск-на-Амуре. По счастью, в секретном пакете пришли инструкции Невельскому на случай войны с Китаем и конфликта в дальневосточных водах с кораблями европейских держав и САСШ. Теперь Геннадий Иванович свято уверился в том, что Константин действует точно по плану, согласованному с императором. Сие конечно действительности абсолютно не соответствовало, но зачем огорчать хорошего человека излишними знаниями, несущими многие печали? Если что — сам за всё и отвечу…
А про производство в контр-адмиралы Геннадия Ивановича — вообще отдельный рассказ. Отправляю эскадру на помощь деятельному Костику, Николай Павлович решил заодно и поощрить доблестного исследователя Амура и прочих дальневосточных территорий. Адмиральские эполеты в тридцать два года! На дыбы встали «заслуженные адмиралы». На что отец решил пошутить. Мол, коль ваш генерал-адмирал застрял на Тихом океане, порт какой-то там основал, пишет — прекрасная гавань, вместит хоть сотни кораблей…
Так не отправится ли вам, господа адмиралы к своему непосредственному начальнику? Балтика что — лужа по сути. А на Тихом океане есть где развернуться настоящим морякам. Вон Невельской какую стремительную карьеру сделал. И ведь по заслугам — столько пользы принёс Отечеству! Почему бы весь Балтийский флот к Константину не отправить? А Петербург охранят форты Кронштадта…
Флотская молодёжь на все лады пересказывала анекдот от его императорского величества, а Фёдор Петрович Литке «подлил масла в огонь» публично заявив, что он к любимому ученику великому князю Константину Николаевичу готов отплыть хоть сейчас, дайте только какую скорлупку под командование — на яхте уйдёт! Всё-таки флотские более мобильны и шустры, нежели чем гвардейцы. Тех на постоянку из Петербурга не стронуть. На год-два командировка, чтоб скакнуть в чине, орденом разжиться, это одно. А на ПМЖ в провинцию — фигушки. И чёрт с ними, устрою свои офицерские курсы, подготовительные школы среди местной ребятни, получу лет через двадцать СВОЮ элиту. Так, стоп. Чего-то размечтался. С китайцами бы разобраться. Вызвал Румянцева.
— Скажите, а вы фельдмаршалу сколь дальний родственник?
— Увы, ваше высочество, исключительно однофамилец. Потому и здесь.
— Ха, я императору Николаю Романову и однофамилец и кровный родственник, роднее не бывает. И тоже здесь.
— Простите, ваше…
— Давайте без чинов, Владимир Фёдорович, расскажите, как прошли «великокняжеским трактом», ваше мнение, опытного офицера крайне важно.
— Насколько я могу судить, прокладывалась дорога с прицелом на будущее, видно желание провести её по наикратчайшему расстоянию, нередко в ущерб сегодняшним реалиям.
— Так-так-так, любопытно. Продолжайте.
— Я прошёл весь путь от Амура с первыми отрядами, в нескольких местах давал команду провести обоз параллельно проектируемой дороге исключительно ради скорейшей доставки пэуза и пехоты во Владивосток. Но сотню человек пускал и по основной дороге, чтобы и там проходили хоть какие-то работы, хотя в этот раз на тех участках повозки шли в обход. Что сказать — замысел грандиозный, лет через десять-пятнадцать тракт станет образцовым.
— А казаки вам где попались — уже в пути, или еще в Константиновской.
— Эта сотня бородатых башибузуков? Да мы ещё в станице стояли, как они пролетели, переговорили с атаманом и вслед вам устремились.
— Меня-то они не догнали. Смотрите, Владимир Фёдорович, их станица Воскресенская, там уголь отменного качества, значительные запасы. Я назначаю вас комендантом крепости Владивосток, а станица Воскресенская один из дальних форпостов крепости.
— Благодарю за доверие, ваше императорское высочество! Не подведу!
— Поговорите с моряками, получите у капитана второго ранга Бровцына подробные карты побережья, подумайте как рациональнее расположить посты. Я всё-таки моряк, в сухопутной службе мало что понимаю.
— Будет исполнено, ваше императорское высочество!
Весь октябрь и ноябрь шла лихорадочная подготовка к возможной войне, «Аврора» и «Диана» готовы были сорваться в море, а потом и вовсе ушли из Золотого Рога, чтобы не вмёрзнуть в лёд с началом военных действий.
Финляндцы готовились десантироваться с фрегатов, тренировались в шлюпочных гонках, стрельбе. Благо Балтийская эскадра привезла немало грузов потребных и в войне и в жизни мирной. Боеприпасы были в достатке. 17 ноября 1845 года во Владивосток влетел английский пароход. Почему-то подумалось — по всем приметам на днях подморозит, ещё вмёрзнет тут, сволочь, шпионить будет…
Ан нет, не по торговым и не по шпионским делам прибыли просвещённые мореплаватели — привезли троицу знатных маньчжурских князей, которые в свою очередь доставили ответ от китайского императора.
Не будет войны, пошли соседушки на все наши условия. ПОБЕДА!!!
Как хотелось орать, прыгать, ходить на голове, но большой жизненный опыт (если сложить мои и Костика годы — шесть десятков как-никак наберётся) удержали. Хмуро буркнул, что жду от соседей соблюдения договора, сам его нарушать не собираюсь.
Маньчжуры, уже как у союзника, попросили инструкторов в свои отряды личной гвардии. Хитры, азиаты, хитры. Обещал подумать. Пленных отдать категорически отказался. Заявил, что все они суть браконьеры, захвачены за преступным промыслом и будут нести наказание, пока не окочурятся на тяжёлых работах. Судя по физиономиям владетельных князей, про пленников спросили для проформы — реакцию «прощупать», не кинется ли великий князь Константин Романов на радостях (понимают же — договор это моя большая победа) делать щедрые подарки. Не кинулся. Не повёлся. Молодой, но ранний, примерно так я «прочитал» выражения «морд лица» делегатов китайского императора. Может и неправильно прочитал. Да и чёрт с ними. Своих проблем хватает. Едва выпроводили «дорогих гостей» собрал народ на площади, поздравил с победой, завоёванной без единого выстрела, без пролития капли драгоценной русской крови. И оттого — стократ более ценной ПОБЕДЫ. Дал неделю отдыха, разрешил заниматься своими делами, приказал вернуть «Аврору» и «Диану» в Золотой Рог. После пары празднично-загульных дней в квартале, отданном под участки для солдат переселенцев, застучали топоры. Строятся орлы, связать решили жизнь с краем дальневосточным. Это здорово. Теперь можно и о делах американских подумать. «Высвистел» сотника Кустова.
— Проходи, Ефим Фомич, сразу за стол, разговор у нас долгий будет. О делах наиважнейших, через Великий океан нас ожидающих…
К весне 1846 года юный град Владивосток, всего-то полутора лет от роду, ничем не напоминал младенца в колыбели. Город-крепость активно строился и рос, а проживало во «Владивостокском особом районе» более пяти тысяч человек, причём — не только военных!
В старообрядческую общину в станицу Воскресенскую, будущий дальневосточный «Угольград», нескончаемым потоком тянулись обозы старообрядцев. Их «беспроволочный телеграф» работал безотказно — вновь прибывающие семьи проходили по «цепочке» сибирских общин правоверных христиан, а по Амуру кержаки (буду их итак, по опыту прошлой жизни называть) быстро поставили «станки-заежки», превзойдя по организованности даже поднаторевших в походах и переселениях казаков.
Любопытно было прочитать петицию от солдат лейб-гвардии Финляндского полка, пожелавших остаться на постоянное жительство на Дальнем Востоке. Не хотелось служивым лишаться гордого статуса гвардейцев — просили сохранить за ними звание и всенепременно учредить в здешних краях батальон ли, полк ли лейб-гвардии. Логика вояк понятна — слухи о моём наместничестве уже и не были слухами, ближайшие соратники основательно готовились к работе Ставки Константина именно здесь, в Приморье. Уже рассчитывалось примерное время, потребное великому князю на поездку в Америку, а затем в Петербург для женитьбы. Ну и, естественно, последующего возвращения с молодой супругой и свитой на берега Тихого океана.
Года до 1851–1852 я намеревался проторчать во Владивостоке, совершая «набеги» на Аляску и Калифорнию. II чёрт с ним с Венгерским восстанием и походом русской армии на помощь неблагодарным австриякам в столь уже близком 1849 году. Отсижусь на Дальнем Востоке, попробую максимально быстро протянуть линии телеграфа до Амура и далее. Конечно, не получится связать Владивосток и Петербург за пять лет, да и за десять — вряд ли, но лиха беда начало. Проект по строительству телеграфной линии Владивосток — Константиновская — Николаевск-на-Амуре — Порт Невельской — Александровск-Сахалинский готов, в июне приступим к установке столбов от Владивостока в сторону станицы Константиновской. Пора показать всей империи, что места здесь не глухие, а очень даже передовые и прогрессу не чуждые. Вон как весело общаются Питер и Москва «по проволоке», в очередь народ стоит, чтоб телеграмму отправить. Правда, наследник престола устал выслушивать инструктажи и нотации императора, каждодневно поучающего старшего сына. Так такова Сашина доля — мудростью от отца напитываться, готовиться принять венец царский.
Несмотря на расстояния, Константину тоже доставалось — с каждой фельдъегерской эстафетой от Николая Павловича шли послания, в которых самодержец выговаривал второму сыну за авантюру с отторжением территорий у Китая. И хотя Литке и многие близкие ко двору люди писали, что император втайне гордится действиями Константина, прирастившего Россию изрядным куском земли и основавшего за тридевять земель город-порт, мне батя посылал в основном критические стрелы, указывая на гибельность для державы необдуманных действий. Ага, сам-то много чего надумал, когда по пустяшному поводу спровоцировал недругов и получил войну с европейской коалицией. Но! Императора критиковать не принято, потому я и помалкивал, лишь отписываясь о богатствах новых земель и прогнозируя открытие золотых и серебряных месторождений. Тем более сучанский (здесь воскресенский) уголь и сахалинская нефть разведаны, подтверждены их немалые запасы. А про золотишко надо именно сейчас в Петербург сообщить, даже приврав, приукрасив в разы здешние запасы драгметалла, чтоб интерес к новым российским территориям у чиновного Питера подогреть.
Кстати о «золотом запасе», если судить по фильму «Свадьба в Малиновке» — Константин ого-го какой вождь и атаман! Енисейские прииски приносят великому князю небывалые по местным меркам бырыши. В общем, по паническим отчётам Павла Артамоновича Забелина, присылаемым из Красноярска, пайщик большинства приисков в енисейской тайге великий князь Константин «весил» уже под четыре с половиной миллиона рублей! Золотом!
Почему отчёты панические? Да страшно боялся отставной флота лейтенант Забелин вооружённого налёта, считал — мало полусотни гвардейцев для защиты такой суммы и надёжной обороны городка «Сибирской промышленной компании» в Красноярске и настоятельно требовал подкрепления. Пришлось подбодрить Павла Артамоновича, обещать ещё с полсотни орлов на охрану «кассы». А ведь действительно — сумма невероятная, прям олигарх из первой десятки. Но только применить её пока особо некуда. Бегать и прогрессорствовать, поднимая промышленность и ликвидируя безграмотность, повышая урожайность да надои и учреждая университеты да начальные школы, как прочие «попаданцы», хорошо «на бумаге», когда читаешь об очередном «рывке России» при Сталине, Николае Втором или даже при Борисе Годунове.
В действительности всё упирается даже не в неграмотность, а в нищету, малую мобильность и патриархальность населения, категорически не желающего срываться с «насиженного» места. Похоже, все мои прожекты по переселению крепостных в Сибирь и на Дальний Восток в обмен на волю и существенную поддержку из переселенческого фонда обречены на провал. Цесаревич Александр уж на что сил и времени не жалеет, лишь бы помочь брату с заселением Амура и Приморья, похвастать может только отправкой тысячи с небольшим человек из числа крестьян. И это считая с ребятишками! То есть — мужиков совсем немного решило податься за долей лучшей.
Дворянство также не желало губить жизнь в тайге дремучей, предпочитая кратковременную командировку на Кавказ, за «положенным» лёгким ранением, орденом и досрочным производством. Неожиданно «выручили» земляки-сибиряки. Из Красноярска, Енисейска, Томска и Иркутска пришёл большой караван. Осмотреться и учредить филиалы торговых домов в портовом городе Владивосток прибыла внушительная делегация купцов и золотопромышленников. Многие были компаньонами Константина, точнее говоря, «отстегнули» великому князю долю в своих предприятиях за покровительство. Потому принял гостей радушно, да и разговор состоялся весьма и весьма плодотворный.
После показательной выволочки нуворишей в Красноярске и Томске, во всех сибирских городах и сёлах кутить, демонстрируя богатство, стало, мягко говоря, «немодно». К тому же и опасно — губернаторы и жандармские чины начали рьяно преследовать загулявших богатеев, которых Константин хоть и «крышевал», но проматывать деньги в гульбе не велел. Вот и отрывались власть предержащие на пьяных по полной программе.
А пить же украдкой — характер, гонор не позволяет. Анекдот, но именно помыкавшись от невозможности «показать себя», четверо крупных золотопромышленников Енисейской губернии от скуки и авантюрного склада характера скооперировались и рванули по зимнику до Тихого океана. II развеяться и с великим кня зем, победителем китайцев пообщаться. К ним томичи присоединились, а по пути и иркутские купцы «на хвост упали»…
Сибиряки ехали подготовленными — привезли во Владивосток по два-три приказчика, коим велено было здесь и обустраиваться. Участки под дома в городе-крепости-порте стараниями коменданта размечены заранее, — выкупай и стройся. А плотницкие артели вот они — хоть из староверов, хоть из финляндцев. Гвардейцы изрядно наловчились топорами махать — каждая пара рук была на счету, не с ружьями на плацу, а с топорами на быстро возводимых впрок срубах проводили солдаты большую часть времени. В свободное же время, отчего и не заработать, не подрядиться купцам дом-лавку срубить?
Персонально мне было предложено создать на паях с сибирскими золотопромышленниками ни больше, ни меньше — «Тихоокеанское пароходство». Именно ПАРОХОДСТВО! Раз есть порт, то и торговле с иными странами быть! А корабли с паровой машиной куда как ловчее парусных.
Логично, сразу вспомнился эпизод из фильма про Петра Великого, договаривающегося с негоциантами о налаживании торговых связей с Европой. Ну а тут какая-то Азия, дедов то. Удивили сибиряки своим основательным подходом — посчитали, что от ветра зависеть не есть хорошо, загорелись идеей заказать несколько пароходов в Великобритании и перегнать их во Владивосток, используя как вооружение и команды Балтийского флота, так и лоббистские возможности генерал-адмирала Константина Романова.
Согласился, а как же. Появление паровых судов на Дальнем Востоке существенно расширяет наши возможности, да и производственную базу ого как нарастит. Один ремонт пароходов вынудит завести мастерские, которые позже станут полноценным судостроительным заводом. И, главное, — народ энергичный займётся ра звитием данного направления. Скучно им в тайге золото мыть, поманил ветер дальних странствий — и прекрасно!
Кстати, Фёдор Петрович Литке, уже в ранге товарища Председателя «Русского Географического Общества» информировал Константина (Председателя РГО) о северных экспедициях, таки заложивших на Енисее порт Проточный, всё как великий князь и планировал. Ещё бы, с таким то финансированием — двести тысяч рублей, обеспеченных сибирским золотом получили отважные исследователи Арктики, в большинстве своём морские офицеры, рвущиеся из тесной мелководной Балтики на океанские просторы.
Н пусть льды сковали Северный Ледовитый океан, — экспедиции пошли, в том числе и в тундру, исследуя побережье. А Норильский промрайон, точно указанный мною на карте, уже весной-летом 1846 года начнёт изучать экспедиция из Красноярска. Забелин нашёл энтузиастов, не жалея средств снарядил (великий князь категорически приказал — не экономить!) и как наиважнейшую государственную тайну передал Василию Латкину карту с пометками Константина. Карту следовало беречь, никому не пока зывать, опасаясь шпионства иностранных держав.
Латкин в нашей реальности был фанатом освоения «северов» и тут послужит Отечеству, куда ж он денется?
Но если сибирские проекты можно было не форсировать, то спешному укреплению позиций России на дальневосточных рубежах не было альтернативы. Или мы или нас. Маньчжурские банды, хотя какие банды — полноценные воинские отряды под видом банд «шарили» по отошедшей к Российской империи территории, браконьерствовали, валили те немногие пограничные столбы, установленные отрядом прапорщика Поскрёбышева, сожгли заимку переселенцев, где семья из девяти душ приняла мученическую смерть в огне.
Приказал в каждом батальоне, стоящем по Амуру собрать команду в полсотни разведчиков, и чтоб непременно лыжников в зимнее время. Помимо непосредственного подчинения батальонному командиру эти отряды включаются в систему дальней разведки и подотчётны уже подпоручику Поскрёбышеву. Да, дал новый чин парню, — заслужил. Его «спецназом» более сотни маньчжур только за последние полгода убито и захвачено в плен, а сам новоиспечённый подпоручик усердно учится, когда не в рейдах зубрит Уставы и иные наставления, берёт книги из личной библиотеки великого князя (какое доверие!) стоит того — перспективнейший кадр! Эх, жаль, недостаточно пока сил надёжно закрыть такие огромные расстояния. Ну да ничего, года через два-три организуем конные отряды и уничтожим большинство банд. А пока — бдительность и ещё раз бдительность.
В Пекине, по данным поступающим от «английских друзей» всерьёз озаботились вопросами противостояния российской экспансии. Только вот реальных сил у династии Цин кот наплакал — их армии даже не дойдут до линии границы — разбегутся. Ну а с маньчжурскими князьками повоевать придётся. Но партизанская война всё-таки не полноценные боевые действия. Интересно получилось с корейцами, вассалами Китая. Делегация из Сеула, прибыв во Владивосток пыталась вяло протестовать против захвата части корейского побережья. Но когда увидели карту, где Россия на месте Гензана нашей реальности намерена устроить военную базу и отторгнуть от Кореи район примерно в десять тысяч квадратных вёрст, загрустили корейцы неимоверно.
Однако великодушный Константин обещал разрешить сию проблему, но потребовал ежегодно выделять две тысячи молодых и здоровых работников, которые по полгода (с апреля по октябрь) отработают на строительстве укреплений Владивостока. Взамен Российская империя обещает защищать Корею от нападок злых соседей, как Японии, так и Китая. После отбытия делегации, бросил в камин на коленке нарисованную карту. Блеф удался, рабочие руки будут. Всё чаще посещала мысль — а может, ну нафиг путешествие до Аляски и Калифорнии. И так дел громадьё, чуть позже побываю на американском континенте, ничего страшного. Тем более Российско-Американская Компания уже знает где находится штаб-квартира великого кня зя, уже «проторили дорожку» до Владивостока. С привлечением в пайщики великого князя Константина дела у Компании непременно пойдут в гору, да ещё и обещание второго сына императора и генерал-адмирала флота сделать стационарами в крепости Росс и в Ново-Архангельске три-четыре фрегата, здорово поможет в борьбе с браконьерами и прочими авантюристами, считающими заокеанские владения Российской империи чем то вроде проходного двора, откуда незазорно стащить, что плохо лежит…
Америкашки, те возмутятся, естественно, равно как и Компания Гудзонова залива, да и чёрт с ними. Подождём, пока Линкольн политический вес не наберёт. И такой ошибки как посылка эскадр Попова и Лесовского в помощь северянам, здесь точно не допустим. Кстати Степан Степанович Лесовский пришёл с подкреплением с Балтики, очень просил молодой и перспективный офицер о переводе с Чёрного моря на Тихий океан. Вот будущего «дядьку Степана» и отряжу на охрану Аляски. Пускай осваивается.
В Николаевске-на-Амуре вовсю работала судоверфь, — Невельской забрал с собой всех корабельных плотников и зимой времени даром не терял — готовились в мае начать постройку брига — борца с браконьерами. Такие кораблики Геннадий Иванович решил выпустить серией в полтора десятка килей, дабы прикрыть Охотское и Японское моря.
В феврале во Владивосток привезли тщательно укутанные ящики — три фотографических аппарата. Их доставил молодой человек, некто Игорь Вьюнков, судя по рекомендательному письму брата — фанат фотографии, готовый поехать на Дальний Восток, лишь бы не расставаться с «волшебной камерой». Первые же снимки панорамы города, бухты Золотой Рог с «Авророй» и «Дианой» во льду, великого князя с офицерами были отправлены с фельдъегерями в Петербург. Пускай папенька с маменькой полюбуются на возмужавшего Костеньку. Да и невесте «карточку» покажут. Ради такого дела пришлось даже полчаса позировать на фоне камина и шкур трёх тигров.
Огромной популярностью пользовались фото с великим князем. Особенно те, которые Константин собственноручно подписывал: «Доблестным молодцам-финляндцам Семёну Ерахтину, Петру Нечипоруку, Сергею Инину, Кузьме Голопупову на память о совместной службе. Вел. Кн. Константин Николаевич»…
Народ прям рядом с иконами сии произведения фотоискусства вывешивал, а у кого икон не было, то и вместо оных.
Вьюнков напросился на приём уже через две недели после приезда. «Расходники» тратились столь ударными темпами, что фотограф трагическим голосом пророчил скорое прекращение работы. Что делать — успокоил впечатлительного юношу, хотя он и старше меня лет на пять, с фельдъегерями же отправил и письмо к цесаревичу, кто поможет, если не брат?
Мысль создать альбом с видами Владивостока, Камчатки, Аляски, Сахалина давно витала в воздухе, вот Вьюнков и займётся этим важным делом — реклама для переселенцев нужна. А рисунков великого князя (весьма недурных рисунков, без ложной скромности скажу) здесь явно недостаточно.
Доктор Макаркин прибывший в составе «амурских батальонов» и находящийся в станице Константиновской, прислал архиинтересное письмо. В Китае по данным эскулапа, полно рассадников чумы и вдруг да решатся подлые косоглазые соседи извести северных варваров, заслав в русский плен заражённых маньчжуров. Ай да доктор! Срочно вытребовал его во Владивосток, служить в канцелярии великого князя. И медицинские таланты тут отходят на второй план — правильно мозги у Макаркина Павла Анатольевича из мещан Московской губернии заточены. Пора уже и собственную разведку-контрразведку создавать, хватит надеяться на якобы всё знающих и всё видящих агентов Бенкендорфа.
Под влиянием письма Макаркина написал Пирогову, просил Николая Ивановича уделить внимание дальневосточным территориям и выразил готовность оплатить учёбу десяти-пятнадцати военных медиков, которые затем уедут на Амур и Тихий океан. Ну и про возможное занесение чумы из Китая выразил опасение. Вообще народ здесь болел редко, больше переломы и растяжения давали работу докторам. Так ведь и ехали в края дальние люди здоровые, в большинстве молодые.
Да, необходимо в первую очередь налаживать медицинскую службу и систему начального образования, и телеграфную линию тянуть и угледобычу развивать, и корабли чинить и строить, и дороги прокладывать и продовольственный вопрос решать…
Накатило, двое суток хандрил — никого не принимал, пил вино, читал. Народ шептался — не иначе Константин Николаевич творит очередной поэтический шедевр. Вернул к активной жизни подпоручик Поскрёбышев, доставивший во Владивосток трёх англичан, «заблудившихся» на российской территории. Что побудило почтенных джентльменов шариться по тайге, понятно было и без допроса. Среди вещей просвещённых мореплавателей были обнаружены значительные суммы рублей в мелких купюрах, а также изрядное количество золотых и серебряных монет. На двоих выправлены документы — купец второй гильдии Илья Никандрович Шерстобитов со слугой Никитой Степановым.
— Как ты их определил то, Прохор Сергеевич, что англичане? Хари вон заросшие, не хуже чем у старообрядцев, одежда наша, русская.
— Так они, ваше императорское высочество, привал устроили, костерок разожгли на тракте в двух верстах от заежки, мы мимо и проскочили, ещё удивились — нет бы, доехать немного, в тепле повечерять. На столбах указательных про стоянку и написано и нарисовано — неграмотный и тот поймёт. А вёрст через пять повстречался Петро Голиков…
— Который Голиков, который двадцать колод пчёл привёз в Константиновскую в прошлом году?
— Он самый. Так Петро и говорит — это купец, край какой непонятный. Если в заежках где ночуют — молчком всё, а чаше стороной объезжают ямские избы. И вроде как один из слуг купца, который поздоровше, — немой.
— Ну а ты, значит, проверить решил кто они такие?
— Так точно, ваше императорское высочество. Отправился вслед за Голиковым, а как он мимо подозрительной троицы проехал, сумел я скрытно подобраться и послушать. Речь не русская, — похожа на английскую, и все трое на ней говорят. Немой вовсе очень даже оказался разговорчивый.
— Ясно. Дальше что.
— Вернулся к своим, ружья взяли наизготовку и на лазутчиков. Те как поняли — бежать было, да куда? Кругом тайга дикая, снег до пупа. Побросали пистолеты, сдались. Вот их пистоли…
— Ого, какими знатными трофеями разжился, Прохор Сергеевич. Себе оставь, у меня хватает оружия. Значит, так и не признались кто, куда, откуда и, самое главное, — зачем?
— Молчок, ваше высочество, старший, который представился купцом Шерстобитовым, вначале вами пугал. Мол, люди великого князя, с важным поручением во Владивосток спешат. А те двое помалкивали. Только зыркали недобро. Да против полутора десятков егерей где им. Но руки связали. Мало ли.
— Кто ещё видел кроме Голикова, как вы скрутили шпионов?
— Да никто не видел, везли связанных в санях, сверху шинели набросили. Вдруг и в самом деле ваши люди. И Голиков не видел ничего, он же вперёд уехал.
— Молодец, поручик. Хвалю!
— Ваше…
— Помолчи, Прохор Сергеевич. Месяца не прошло, как подпоручиком стал, помню. Но — заслужил! Так дело пойдёт, в отставку генералом выйдешь, поручик Поскрёбышев!
— Рад стараться ваше императорское высочество.
— Да не кричи так, лучше скажи, кроме денег и оружия ничего не нашли? Карты там, бумага с водяными знаками.
— Нет, ваше высочество, тридцать четыре тысячи пятьсот шесть рублей ассигнациями, да ещё золотыми монетами…
— Стой, не части. Деньги половину поделишь между своими, половину пустите на лошадей и снаряжение отряда. Скажи всем — молчок! Строгая государственная тайна!
— Понял, ваше императорское высочество. Только их же всё равно в гауптвахту сажать.
— Обожди с гауптвахтой, поручик. Тащи их всех разом ко мне на кухню, и будь готов, как разговор закончу, вывезти за город и там втихую порешить, мешок с камнями каждому на шею и под лёд. Что пялишься? Это убийцы, от королевы английской по мою душу посланные.
— Ясно, ваше императорское высочество, сделаем.
— Погоди, сначала переговорю, может и не придётся грех на душу брать.
Пришлось. Через два часа Поскрёбышев и три особо доверенных унтера из его летучего отряда уволокли невезучих шпионов из великокняжеского особняка. Вражины действительно оказались англичанами, на пари решившими проехать огромную Россию, да так, чтобы никто не заподозрил в них подданных королевы Виктории. Оригиналы, однако.
Когда поняли, что участь их незавидна, начали угрожать десантом и захватом Владивостока, суля гром и молнии от её величества. Пришлось унтер-офицеру Скобееву оглушить британцев колотушкой, как нельзя к месту торчавшей за кушаком следопыта.
А что прикажете делать? Вести тонкую игру с джентльменами, выпытывать пароли и явки? Так не получится — ребята упорные, пошли бы в полнейшую несознанку, потребовали бы консула, посла. А узнай родитель — приказал непременно б отпустить. Рыцарь венценосный.
И так понятно — решили англичане резидента во Владивостоке посадить. Выбрали лучшего, со знанием превосходным русского языка, второй болтал с заметным акцентом, а третий вообще ни в зуб ногой, скорее был телохранителем на маршруте. И начал бы купец Шерстобитов вести торговые операции, постарался бы в доверие втереться, стать нужным человеком при великом князе.
Ладно, проехали. Даже интересоваться не буду в ведомстве Бенкендорфа — жил ли в Казанской губернии купец Шерстобитов Илья Никандрович. Если и жил такой, — наверняка удавили его по тихой англичанишки. Хотя вполне могли островитяне и сами документы выправить, с их-то возможностями и при нашей безалаберности…
15 марта 1846 года фрегаты «Аврора» и «Диана» покидали Владивосток. «Авророй» командовал капитан-лейтенант Илья Сергеевич Пахомов, а «Диану» вёл к берегам Северной Америки капитан второго ранга Алексей Сергеевич Бровцын, он же командовал экспедицией в морской её части.
Алексей Сергеевич не отказал себе в удовольствии пройти рядышком с островом Бровцына (остров Аскольд у нас). Ну а что — заслужил кавторанг, Владивосток то, по сути, он открыл и основал. Конечно, Константин указал на карте довольно подробно куда идти и чего примерно ожидать в той местности. Но именно Бровцын командовал фрегатом, провёл «Диану» незнакомыми водами без аварий, без посадок на мель. Так что в этой реальности — остров Бровцына и никак иначе.
В качестве пехоты взял четыре сотни из батальона, дислоцированного в станице Константиновской, полковник Румянцев убедил не уменьшать гарнизон Владивостока, а по тракту да налегке солдатики восемьсот вёрст легко отшагали в две недели. Ничего, в океане отдохнут. На три балтийских фрегата и транспорт, также направляющиеся в Америку загрузятся семь сотен батальона, дошедшего до Николаевска-на-Амуре. До «владений» Невельского злобная китайско-маньчжурская военщина не достанет, можно и забрать пехоту. А верхний и средний Амур прикрыты более-менее надёжно.
Да, тракт до Амура уже можно было таковым смело называть, одних постоялых дворов или «заезжек» поставлено более трёх десятков. Вначале я ещё в 1844 году разметил на карте 24 промежуточных остановочных пункта между Константиновской и Владивостоком, чтоб примерно равное расстояние между ними было, давал каждому, кто пожелает держать «перевалку» 500 рублей на обзаведения и артель плотников в помощь. Условие — следить за «своим» участком, если где ручей промывает полотно — слать срочное сообщение, чтоб прибыли сапёры, которые стали здесь, в дальневосточных пределах России, отменными дорожниками.
А потом пошли и «инициативщики». Так, старообрядцы то ли не желая смешиваться с «табачниками», но, скорее по своим каким-то причинам и соображениям поставили восемь здоровенных домов чуть в стороне, не особо привечая «никониан». Впрочем — по небольшой заежке, где путник мог обсушиться-обогреться они ближе к тракту срубили и даже дежурили там парни молодые. Печку протапливали, продавали чего-то из продуктов проезжающим. Выгода, она и у кержачья правоверного выгода.
Кстати о старообрядцах, — сотник Кустов и восемь его единоверцев разместились на «Авроре». Для всех они были казаками-переселенцами в Калифорнию, ну, так оно и было, если не знать, что именно этим бородачам предстояло возможно дольше отсрочить «калифорнийскую золотую лихорадку». То, что придётся укокошить Саттера и, вероятно, его компаньонов, Кустов принял философски. Надо, за ради правого дела, так надо. А пока я обучал сотника немудрёным английским словечкам. Всяко пригодится, быстрее на калифорнийской земле освоится, а там каждый день дорог.
Война САСШ и Мексики вот-вот начнётся, во всяком случае к моменту нашего прибытия в крепость Росс американцы уже начнут существенно вламывать мексиканцам. Поэтому Камчатка и Аляска подождут — держим курс через океан, прямиком на Калифорнию! Присутствие сына русского императора, без войны заставившего капитулировать Китай, разумеется, не понравится ни тем, ни другим участникам конфликта, да и русская колония в Верхней Калифорнии как бельмо на глазу у набирающих силу Северо-Американских Соединённых Штатов. Вот и надо личным присутствием «остудить пыл» заносчивых дикси и янки. Семь русских фрегатов, стянутых к крепости Росс, — сила, с которой придётся считаться. А тысяча непобедимой русской пехоты — да кто дерзнёт? Кто осмелится? Решено, начинаем защищать Аляску на дальних подступах!
Тихий океан встретил неласково, но морякам главное — чтоб ветер, чтоб не штиль. Скорей бы уж в помощь парусам пришла машина на флот. Пароходики пока увы, не предназначены для дальних океанских странствий. Так кому и заниматься сим вопросом как не мне, генерал-адмиралу флота российского? Ничего, порешаем. Пехоту, тысячу с лишним штыков, с непривычки изрядно укачивало, но неделя отдыха на Оаху взбодрила сухопутных. Правда, пришлось прочитать лекцию о проказе на Гавайских островах, мало ли. Пообещал — вот в Америку прибудем, — там резвитесь с индианками сколь угодно, хоть под венец волоките краснокожих дев. Но с одним условием — коль нашли жену на североамериканском континенте, остаётесь жить и служить на Аляске или там в Калифорнии.
Да, земля благодатная, калифорнийская. Всю дорогу решал — рискнуть, не рискнуть. Вмешаться в войну Мексики и САСШ или отстояться в сторонке. Липкая и цепкая «двойная память» вытаскивала интересные факты. Вроде и прочитал всего раз, заинтересовавшись нефтедобычей в Техасе и историей штата, потом перескакивая со статьи на статью, вышел по ссылкам на золотую калифорнийскую лихорадку, и запомнил же, если и не всё, то очень многое. Цифры, факты, даты, фамилии…
Зато «Цусиму» Новикова-Прибоя многократно читанную, сейчас могу воспроизвести едва ли не дословно, не говоря уже о тактико-технических характеристиках кораблей, участвовавших в Русско-японской войне. В 1900–1905 цены бы мне не было…
Но и в 1846, как оказалось, кое-что могу и значу.
Весь переход в буквальном смысле слова просидел «на сундуках со златом» — из Красноярска во Владивосток за неделю перед отплытием таки добрался «золотой обоз». Павел Артамонович Забелин прям рыдал и умолял хоть немного «разгрузить» его хранилище, совсем уж страшно, живёт как в осаждённой крепости. А тут «подарок» в виде трёх сотен гвардейцев из подшефного Константину лейб-гвардии Финляндского полка как специально поспешали на помощь великому князю, с ними и отправил Хранитель, так я Забелина в переписке величал, золотого песка на семьсот тысяч полновесных рублей. Это вам не бумажки-ассигнации — пуды весомые!
Всё время до отъезда думал, как поступить с «золотым запасом». Оставил во Владивостоке золотишка на двести тысяч, на нужды наместничества. Мало ли — продукты закупить, товары какие для города-крепости, а полумиллионную «золотую казну» велел грузить на флагман. Оружия прикуплю наисовременнейшего, да и запутать постараюсь колонистов, притушить калифорнийскую золотую лихорадку. Нет мол тут никакого золота — это сын российского императора с сибирских приисков привёз тонны драгметалла, оттого и охрана такая большая.
Чёрт. Вот уже и непроизвольно решил — вписываюсь в «битву за Калифорнию». Грешно отскакивать, когда так всё удачно складывается. Конечно, можно сидеть и радоваться отжатым у Китая на полтора десятка лет раньше Приморью и полностью здесь русскому Амуру, обустраивать Владивосток. Константин уже прослыл земель российских прирастителем, достойным своего славного предка — Петра Великого. И это в восемнадцать то лет!
Но если так причудливо тасуется колода — козырь за козырем сдаётся, неужели пасовать? Нет! Решено! Подерёмся за землю калифорнийскую, — если даже не удастся отстоять завоеванное у мексиканцев-латиносов, надавят в поддержку клятых будущих пиндосов англосаксы и французишки лягушкоеды, так продадим с максимальной выгодой, а не как в иной реальности, где доверчивый Ротчев на честное слово, под расписку загнал крепость Росс хитрожопому Саттеру, так и не расплатившемуся за Русскую Калифорнию…
Ну а случится войнушка на американском континенте, — пойду в первых рядах и разгоню америкашек или там мексиканцев, кто под руку попадётся, или погибну со славой. И сразу на второй заход, на этот раз в «папашу», Николая Павловича вселюсь, сразу после подавления мятежа от 14 декабря 1825 года. Что-то понравилась мне первая половина девятнадцатого века. Ничуть не хуже чем вторая «половинка» или начало века двадцатого.
Хотя, чего это я, собственно, захандрил? Рано нам погибать, ваше императорское высочество, — побеждать будем!
От Гавайев просил Бровцына идти на максимальной скорости и кавторанг не подвёл, успели. 5 мая 1846 года «Аврора» и «Диана» салютовали русским владениям в Калифорнии, получая ответ от пришедших чуть раньше «Паллады» и «Константина», скоро подтянутся ещё три фрегата и шлюп — мощь!
Немногочисленные зеваки кто с восторгом, кто с ужасом наблюдал за слаженными действиями солдат и офицеров «Особого, Его Императорского Высочества Великого Князя Константина Николаевича десантного батальона». Так я, бодрости духа ради, поименовал своих гвардейцев-финляндцев, усиленных лучшими штыками из амурских линейных батальонов. Не зря отрабатывали высадку — молодцы! Из Сономы прибыли встревоженные мексиканские чиновники и вместе с Александром Гавриловичем Ротчевым изображали «торжественный комитет по встрече».
Ждать великого князя пришлось долго. Сначала пехота с гиками и распеванием «Маруси» прошествовала до крепости. Солдатам было заранее приказано держать грудь колесом и рожи корчить пострашнее. Затем торжественно поволокли сундуки с золотом, а следом и я вышел в новеньком мундире контр-адмирала (батя произвёл за блестящий «отжим» территории у Китая и «в связи с восемнадцатилетием».
Так что по званию я был старшим в Экспедиции, — следом только кавторанг Бровцын и пехотный подполковник Кожин. Не зря, ох не зря Невельского оставил во Владивостоке. Зачем мне Геннадий Иванович за спиной — во-первых, наставник в науках морских. А во-вторых, контр-адмирал имеющий право выходить непосредственно на императора, минуя великого князя.
В моей же афере, перед которой блекнет даже фантастическое мировое соглашение с Поднебесной империей, до нас преизрядно зашуганной горсткой англичан, нужно как можно дольше не выходить на контакт с государем-императором. Мало ли — пошатну всю «систему» клятого Нессельроде, расстроится папенька и рассердится. Неохота, даже с учётом прожитых в двух жизнях лет подпадать под гнев Николая Павловича…
— Александр Гаврилович, дорогой, идите ко мне. Эй, пропустить, — рота охраны, которую заблаговременно начал натаскивать на возможные покушения, блюла и бдила.
— Ваше императорское высочество, рад приветствовать вас в этих воистину райских местах.
— Благодарю за службу, Александр Гаврилович. Вон те разодетые попугаи и есть местная мексиканская администрация?
— Да, в Сономе заседает представитель губернатора команданте Валлехо а этот молодой человек что-то вроде чиновника для особых поручений при команданте. Часто гостит в Россе, как узнали о вашем скором приезде, заволновались соседи. А теперь, когда поймут что высадилась целая армия — страшно представить какой переполох случится.
— Не их ума дело. Я в крепость, вы уж объясните здешним чинодралам, что тут территория Российской империи и сын государя, генерал-адмирал флота, наместник Тихоокеанских территорий, сам решает какой должна быть его свита.
— Ваше высочество, неужели правда — война.
— Кого с кем?
— Как кого? России и Мексики!
— Окститесь, Александр Гаврилович. Я во Владивостоке находясь о здешних делах знаю куда более вашего. Вот-вот САСШ начнут наступление, скоро здесь их солдаты будут. Ваш дружок Саттер «Новую Гельвецию» продавать отказался, как я понимаю?
— Да, ваше высочество. Категорически. Так и сказал — деньги здесь роли не играют.
— Так и думал. Тем более у него сейчас «гостит» некто Джон Фримонт с отрядом разведчиков, должный в нужное время напасть на этих вот в сотне шагов стоящих мексиканишек.
— Откуда вам всё это известно, ваше высочество? Ведь вы только с корабля сошли…
— Оттуда, Александр Гаврилович. ОТТУДА. Идите к этому, прости Господи, оруженосцу команданте и скажите — жду Валлехо через три дня здесь, ровно в полдень. Ответит мне за притеснение русских колонистов! И не дай вам Бог как-то смягчить мои слова, эта сволочь понимает только силу.
— Как можно, ваше…
— Ступайте. Да, про грядущую войну Мексики и САСШ помолчите, а вот что обязательно скажите — двести пудов золотого песка великий князь привёз со своих сибирских приисков. Собирается здесь монету свою чеканить.
— Монету?
— Господи, ну тогда сами придумайте что-нибудь весёлое про то как будем использовать золотой песок, добытый во глубине сибирских руд. Не можете? Тогда про чеканку монет соврите. Пускай фазаны разряженные думают, голова то им дана не только чтобы ей есть.
Знаком показал казаку, из отряда отправленного в Калифорнию ранее на фрегате «Константин», подвести роскошного, хотя и с виду спокойного жеребца. Взлетел в седло, стремян не касаясь, картинно, красиво, как и положено…
— Ну что, кто дорогу покажет, вперёд, ребята!
Два десятка всадников, возглавляемых гвардии поручиком Мезенцевым, сомкнулись вокруг великого князя.
— Как дела, Андрей Дмитриевич, загорели, смотрю аж дочерна за полтора то года на калифорнийшине. Как вам здешние места, как туте дамами дела обстоят?
— Гм, ваше высочество, места живописные, кто-то говорит, что и райские. А насчёт дам, тут есть определённые сложности. Но хороши, бестии, ух как хороши…
— Ладно, в крепости расскажете, — не стал мучить зардевшегося поручика, — командуйте, Андрей Дмитриевич!
Едва влетели в форт, только и успел принять непременные хлеб-соль и отмахнуться от предложения учинить торжественный молебен — без меня, дел много, вон поручик карту тащит.
Мезенцев был направлен с полусотней лейб-гвардии Финляндского полка и семью десятками казаков в 1844 году в Калифорнию как самый толковый и знающий офицер, умеющий не только читать карту, но и составить оную.
И время зря поручик не терял. По легенде молодой повеса из Петербурга должен заскучать по женскому обществу и мотаться по колонистам, заводить обширные знакомства, в общем — вести и разведку и рекогносцировку Также Мезенцев получил самые недвусмысленные инструкции по Ротчеву — ежели бы Александр Гаврилович начал без меры распускать язык, про золотые россыпи в поместье Саттера или про ещё что, сидел бы в яме, дожидаясь приезда великого князя. Но, судя по репликам поручика, с Ротчевым они сработались, резидент Российско-Американской Компании в Калифорнии оказался вполне толковым человеком. А как приехал из Владивостока с немалыми суммами от Константина, так целиком их потратил за закупку продовольствия для Аляски. По мнению Мезенцева очень умело торговался и закупил качественную провизию в значительных объёмах. Что ж, это хорошо, только одно непонятно, может потому Саттер и отказался продавать свои владения, что мало его обхаживал Александр Гаврилович, мало посулил. Ладно, с этим позднее разберёмся, есть дела поважнее.
— Андрей Дмитриевич, смотрю, отменно поработали, достаточно подробная карта большого масштаба.
— Пришлось помотаться, ваше императорское высочество, брал для сравнения карты и у американских переселенцев и у мексиканских военных. Но, приходилось их существенно править. Здесь вы видите, не сочтите за похвальбу, одну из самых точных карт округа на сей день.
— Благодарю вас, капитан, — достал из походной сумки заранее приготовленные погоны, — на праздничном ужине жду, Андрей Дмитриевич, в слегка скорректированном мундире.
— Рад служить вашему императорскому высочеству!
— Не спешите радоваться, господин гвардии капитан. Ваша служба только начинается. Именно вам, как знатоку здешних мест предстоит направлять действия отрядов Экспедиции.
— Война?
— Боже упаси. Арест мексиканской администрации, захват Сономы, расширение плацдарма вёрст на тридцать от крепости Росс по побережью и в глубину до форта Саттера. Но нужен повод. Как у вас отношения с гордыми латиносами?
— С кем? Ах, мексиканцами. Сложные. Александр Гаврилович рассказывал, до нашего появления здесь власти очень давили на колонию, тот же команданте Валлехо и прочие, ещё более мелкие чины. Когда Росс обзавёлся гарнизоном — отстали, но явно злобились. Мои поездки воспринимали с неудовольствием, если бы не два десятка казаков в охране — наверняка бы устроили нападение.
— Клоуны в сомбреро.
— Простите, ваше высочество?
— Не обращайте внимания, капитан. Это я так, ругаюсь дипломатично.
Дальнейшие расспросы Мезенцева дали интересную картину быта на калифорнийской земле русских солдат и казаков.
Первым делом новоприбывшие занялись постройкой казармы, укреплением собственно самого форта и приобретением коней. Богатые русские военные (а серебра я отряду Мезенцева на представительские расходы и «на обжиться» отсыпал щедро) быстро стали популярны в здешнем обществе. Казаки, усевшись на коней, тут же начали ухлёстывать за индианками. Не подумайте плохо, всё честь по чести — замуж звали, хозяйство поднимать, детишек заводить и всё такое прочее. Тут незаменимым сводником (в хорошем смысле) оказался Ротчев — свёл с нужными людьми, поставляющими баб и девок индейской и мексиканской наружности как для утех, так и для семейной жизни. Ну а что такого, казаки и турчанок в жёны брали, теперь вот индианок. Нет проблем, нет расизма и прочей ксенофобии!
Десяток станичников уже оженился и вкалывал на полях, по сути само захваченных. А чего — земли пустующей хватает. Мексиканское чиновничество, мзды жаждущее, разумеется, такую русскую сельскохозяйственную экспансию не одобряло, но получивший недвусмысленные инструкции от великого князя Мезенцев посылал латиноамериканцев сразу и далеко. Те, очевидно связанные указаниями из Мехико, убирались, ворча под нос какие-то замысловатые ругательства. Понятно, и так у Мексики сложные отношениями с Северо-Американскими Соединёнными Штатами, а тут ещё на конфликт с людьми, работающими в интересах сына русского императора и от его имени действующими нарываться — себе дороже. В общем, почти не поддавались на провокации мексиканцы, не давали повода проучить их застоявшимся русским гвардейцам. Да, не завидую латиносам. Наверное также себя чувствовали советские пограничники в мае-июне 1941. Ну да ничего, сейчас на календаре май 1846 и мы в солнечной Калифорнии, а не в полесских болотах. Прорвёмся!
Ровно в полдень 6 мая в прохладном свежем срубе, сложенном из здоровенных брёвен, (примерно десять на десять если в метрах брать) сверху от солнца забранного жердями, закиданными свежей травой, на глазах превращающейся в сено, прошёл Военный Совет в весьма урезанном составе. Только ключевые фигуры. Строгая секретность, даже от своих офицеров. Государственной важности дело! Кроме меня присутствовали подполковник Кожин, капитан Мезенцев и сотник Кустов, от моряков — кавторанг Бровцын. Ротчева не звали — дела военные, зачем мирного человека заранее тревожить. Как начнётся, так и будет служащий Российско-Американской Компании делать то, что прикажут.
— Господа, немного перефразируя Гоголя скажу следующее. Собрал я вас для того чтобы сообщить преинтереснейшее известие. Через неделю САСШ объявят войну Мексике. Драка пойдёт не только за Техас, но и за Калифорнию. Наша задача — сделать всё от нас зависящее, чтобы заносчивые янки не смахнули русские владения в Америке походя, под видом борьбы с мексиканской армией. Для этого мы и прибыли сюда, потому и начинаем раньше чем войска САСШ.
— Ваше высочество, — со скамейки поднялся подполковник Кожин, кряжистый, в годах служака, — вы решили объявить войну Мексике и взять окрестные земли под руку России до прихода американских отрядов?
— Примерно так, Евгений Николаевич. Если мы начнём первыми, а не присоединимся к САСШ, резонанс будет совершенно иным. Россия начала — американцы подхватили. Многие решат, что это спланированная акция, что это — союз двух стран, тайно заключённый. На что я очень надеюсь. Тем более, эскадра прикрывающая нас сильна — только фрегатов через неделю-две в заливе Бодега будет семь!
— С чего начнём, ваше императорское высочество?
— Хороший вопрос, Андрей Дмитриевич. Американцы и мексиканцы вовсю возятся в Техасе, здесь же сил и у тех и у других — ничтожно мало. Небольшой отряд смелых следопытов может таких дел наворотить, — дипломатам не один год отписываться придётся. У Саттера, в «Новой Гельвеции» сейчас отсиживаются бунтовщики, прекрасно снаряжённые сторонники вхождения Калифорнии в САСШ, должные захватить власть в Сономе, разоружив тамошнюю администрацию. Но тут появляется сильный русский отряд, подкреплённый мощной эскадрой, чего никто не мог предвидеть. Соному захватим мы, вот именно вы господин капитан и вы господин сотник.
Мезенцев и Кустов вскочили.
— Андрей Дмитриевич, общее руководство за вами, а Ефима Фомича вводите немедленно в курс здешних дел, он позже начнёт выполнять особые миссии, как только освоится. Сколько лошадей можете собрать за дней пять, за неделю?
— Сотни три точно, — новоиспечённый капитан разволновался, — после захвата Сономы можно произвести реквизицию конного состава принадлежащего Мексиканской республике.
— Проведём, не переживайте, Андрей Дмитриевич.
— Я о другом переживаю, ваше императорское высочество.
— Слушаю.
— Какой повод дали мексиканцы для такого на них нападения, что я скажу солдатам?
— Да к солдатам я лично обращусь. А повод. Да вот хотя бы притеснение казаков земледельцев, угрозы потравить их поля, сжечь избы. После таковых угроз пропали без вести две казачки — Ксения Собчак и Ольга Бузова. Расследование мексиканские власти не проводят, ведут себя грубо, заносчиво. Потому, дабы защитить интересы русских людей на русской же земле и выступают российские солдаты. Понятно?
— Понятно, ваше высочество. Но кто такие казачки Ксения и Ольга? Нет у нас таких, уж извините. Бузыкин в полуроте финляндцев есть, а Собчак и Бузовых, тем более женщин…
— Чёрт вас побери, Андрей Дмитриевич, ну назовите пропавших Глафирой Пупыркиной и Аграфеной Кочергиной. Кто нас проверять то станет? Надеюсь всем понятно, — всё, что здесь говорится, тайна даже от наших офицеров?
— Так точно ваше высочество, понятно.
— И не кривитесь, не смотрите в пол. Если сейчас не выступить, можно забыть о Русской Калифорнии. Все благоглупости о чести, совести, благородстве и правде-кривде выбросьте из головы. Довольно России лить кровь своих солдат за чужие интересы. Здесь и сейчас мы защищаем русских людей на русской земле. А что делаем первый шаг — исключительно упреждаем подлый удар в спину. Американцы задумали уничтожить российскую колонию, полностью уничтожить и обвинить в этом мексиканцев. Те тоже не ангелы, тоже думают как под шумок объявить Ротчева и прочих жертвами свирепых индейских племён, по случаю забредших в эти края. Резню русских людей в крепости Росс мы с вами предотвращаем, против подлецов воюем, их же методом. Надеюсь, всем понятно?
Кожин, Бровцын и Мезенцев принуждённо кивнули, а вот так и не сбривший бороду старообрядец Кустов глядел орлом и казалось — дай команду идти вперёд всё сжигая и уничтожая на пути своём, двинется бравый сотник не раздумывая.
— Ефим Фомич, тебе под начало переходят казаки, главный кавалерист будешь. Подбери из числа пехоты тех, кто более-менее с лошадью может управиться. Без ездящей пехоты никак не обойтись. Вам же, господин подполковник предстоит распределить батальон в отряды или роты, по сто-полтораста человек. Во главе ставить командиров инициативных, мыслящих, готовых действовать самостоятельно, в отрыве от главных сил.
— Как далеко предстоит действовать таким отрядам?
— Совсем уж далеко отрываться не будем, максимум на пару сотен вёрст. Например, форт Саттера должен стать российским, попробую лично встретиться с этим «императором Калифорнии», дам хорошую цену за его землю. Ну а не сговоримся — погибнет Саттер со всеми чадами и домочадцами от банды злых мексиканцев, предварительно продав «Новую Гельвецию» полномочному представителю Российско-Американской Компании.
— Да, Евгений Николаевич. Вам предстоит крепить оборону крепости Росс, отберите триста человек солдат, самых возрастных и бестолковых, посадим их здесь гарнизоном. В рейдах нужны шустрые и здоровые, а в обороне всяк сгодится. Лопаты и кайло им в руки и строить, строить, строить настоящие укрепления, чтоб когда американцы пришлют делегацию, видно было — русские за свою землю драться приготовились насмерть. Чтоб даже не возникало желания идти на приступ.
— Ваше императорское высочество, но приверженцев САСШ здесь немного. Основные бои, очевидно, пройдут на границе с Мексикой и на территории Техаса. Когда ещё сюда доберутся столь нелюбимые вами янки. А вооружённые отряды ополчения могут стрелять в спину нашим солдатам.
— Евгений Николаевич, ещё раз объясняю. У нас нет задачи захватить какие-то уж совсем обширные территории. Получится вёрст на тридцать вокруг крепости утвердить границы Российской империи — я буду бесконечно счастлив. Но форт Саттера нам нужен кровь из носу. Вон Кустов Ефим Фомич и станет его хозяином, когда договоримся с бывшим швейцарским подданным. А мы с ним обязательно договоримся.
Полностью в мой план был посвящён только сотник Кустов, которого я ещё на переходе от Гавайев тщательно проинструктировал. Он с десятком единоверцев при любом исходе боевых действий остаётся в Калифорнии. Где там «золотая» лесопилка у Саттера — определят, благо в их старообрядческой ватаге есть три золотоискателя со стажем. Ну а коль придётся казакам поработать бандой индейцев, или «закосить» под мексиканских партизан — тут уж как обстоятельства сложатся. А пока в паре с капитаном Мезенцевым, знатоком здешних мест выдвинутся станичники в Соному, где и свергнут команданте, мать его за ногу Валлехо…
— Господин подполковник, что у нас с орудиями?
— Двадцать две полевые пушки, ваше высочество, только вот артиллеристов нет совсем.
— Флот поможет. Алексей Сергеевич, — Бровцын вскочил, — к завтрашнему утру укомплектуйте расчёты, Только с «Авроры» никого не берите, флагман всё-таки.
— Списать на берег лучших, ваше высочество?
— Нет, лучших наводчиков непременно оставить на кораблях. Мало ли — вдруг да сцепимся с американской эскадрой. Или там англичане захотят встрять, по своему всегдашнему обыкновению. Но и неумех на берег не надо. Может и бой случиться, будут палить в белый свет как в копеечку. Отберите средних и посмотрите ещё среди пехоты — может, кто и соблазнится романтикой, побыть в роли «бога войны» захочет.
Лагерь, разбитый у крепости, шумел. Вчера солдаты получили возможность отведать местного вина, а кто-то употребил, судя по всему, и более крепкие напитки. Но по пустякам наказывать людей, пересекших Тихий океан, не есть правильно, не есть хорошо. Потому и устроили сегодня день отдыха, время есть. Пускай отдохнут служивые, неясно, что впереди ожидает.
Основные перипетии грядущей войны мне были известны. Но фактор появления сильного отряда профессиональных вояк из России мог изменить все расклады, все планы воюющих сторон. Чёрт знает мексиканцев — вдруг да кинутся отбивать Верхнюю Калифорнию, пошлют серьёзные силы. Тогда ой как нелегко придётся. Раздолбать то их раздолбаем — русская армия лучшая в мире, Крымской войны нет покамест, да и не будет, надеюсь. Вооружены мои бойцы сплошь дальнобойными штуцерами. Почти весь запас выгреб со складов, когда отправился в поход.
Но, делать работу за американцев, теряя людей, нет ни малейшего желания. Так что ограничимся захватом Сономы на пару дней, даже флаг там вывешивать не будем российский — чисто показательная карательная экспедиция, направленная против охамевшей администрации, третирующей русских людей. Выпороть сволочей на площади Сономы и доставить в крепость Росс, в зиндан. Кстати, когда «толкал речь» о притеснениях русских погаными мексиканишками и, увлекшись, сказанул про ждущий сволочей в сомбреро зиндан, солдаты одобрительно зашумели — знают кавказские новости. Армейский новостной телеграф, он такой — уже сейчас беспроволочный…
До форта Саттера примерно двести вёрст, надо сразу после ареста и порки мексиканского коррумпированного чиновничества продемонстрировать силу российской армии. Хорошо бы по городку прогнать четыре-пять сотен орлов парадным маршем. Но где столько лошадок взять? А сёдла и прочее? Эскадроны ездящей пехоты формировать просто необходимо. Мезенцев молодец, отметил на карте все ключи, родники, места пригодные для лагеря и прочее. Толковый офицер, далеко пойдёт.
Бровцын принёс план отдыха личного состава эскадры, предлагая отпускать на берег от четверти до трети матросов и офицеров. Широким жестом разрешил ближайшую неделю до половины моряков увольнять на сутки. Только бы болячек каких от здешнего бабья не словили. Сифилис то Колумб в Европу отсель привёз. Правда с Восточного побережья материка, но мало ли. Потому корабельным врачам приказал провести разъяснительные беседы с личным составом. Обговорили с Бровцыным возможность участия в боевых действиях на берегу команд с фрегатов. С эскадры можно набрать 400–500 человек, без снижения боеспособности. Неплохо. Но лучше всё таки обойтись пехотинцами, моряков кидать в сухопутные сражения всё равно, что микроскопом грецкие орехи колотить.
Народ ходил ошалелый — Калифорнию каждый второй, не считая каждого первого, называл райским местом, раем земным, райским садом…
Потому и моя проникновенная речь о защите русских интересов от захватчиков, желающих сей прекрасный уголок у России отобрать, имела необыкновенный успех. Солдаты, матросы, офицеры не искушённые в ораторских приёмах века двадцать первого ревели в полторы тысячи глоток вслед за великим князем: «Это наша земля»! «Не отдадим»! «Смерть врагам»! «Слава России»!
Да, уж вдохновил людей на бой и подвиг, так вдохновил. Окрестные индейцы и несколько европейцев решивших немножко «пошпионить» за сыном русского императора, были так ошарашены и огорошены представлением на непонятном языке, разыгранным высоченным красавцем русским принцем, что наверняка будут внукам пересказывать это событие как наиважнейшее, из всего случившегося в их скучной жизни.
Ротчев подошёл ко мне «на полусогнутых».
— Ваше императорское высочество. Что это было? Народ поднялся и готов был пройти с огнём и мечом куда бы вы не указали! На смерть, под картечь! На штурм, на подвиг!
— Да вы поэт, Александр Гаврилович. Эка белым стихом то начали…
— Что вы, ваше императорское высочество. Куда мне до вас. Знаете, как особенно пронзительно здесь, в далёком-далеке от России звучат ваши песни?
— Ого, так я и тут популярен?
— Не то слово, ваше высочество. Надеюсь, сегодня вечером мы услышим «Надежду» в вашем исполнении? Инструмент исправен и настроен.
— Нет, любезнейший Александр Гаврилович. Сегодня будет иная песня, как раз к такому вот случаю написанная. Во время океанского перехода.
— И какая же?
— «Охота на волков».
Команданте Валлехо прибыть так и не соизволил. И чёрт с ним, — его проблемы. Хотел же спасти от позора — от побивания плетьми по голой жопе в отместку за притеснения русских землевладельцев. Что, не было притеснений? А «какие ваши доказательства»?! После моей вчерашней пламенной речи перед гарнизоном подавляющее большинство солдат и матросов (да и младших офицеров) свято уверовали, что мексиканишки то ли сами умыкнули двух казачек, то ли не чинили препятствий разбойникам-индейцам. Разве мог царский сын снести такое унижение чести России-матушки, не покарать злодеев! Такие вот настроения витали в экспедиционном корпусе. Десяток наиболее приближённых к великому князю сподвижников хоть и не одобрял византийское коварство Константина, но ради государственных интересов помалкивал.
Чёртов команданте, приходится из-за него немножко скорректировать план «необъявленной войны». По первоначальному замыслу Валлехо должен, как офицер и джентльмен «томиться в плену» в крепости Росс, а его подчинённых в Сономе, «угнетавших» русских переселенцев, показательно лупцуют бравые станичники. Не жестоко, боже упаси — ударов по 15–20, вполсилы, чисто воспитательно-психологического эффекта ради. Команданте пороть как-то не комильфо — что нижние чины подумают? Дисциплина-с!
Окончив экзекуцию, казаки и финляндцы должны объявить о смене власти и о «политическом банкротстве» Мексиканской республики, неспособной поддерживать порядок в Калифорнии, дать защиту и безопасность поселенцам. Соответственно, Российская империя в лице великого князя Константина, вступается за своих подданных и расширяет владения, забирая у Мексики изрядные территории.
А вот каковы эти территории будут «в квадратокилометрах» — большой вопрос. Вряд ли американцы, навтыкав мексиканскому ополчению будут настроены мирно договариваться по разграничению, по разделу Калифорнии с конкурентами из далёкой России. Да ещё и английская эскадра где-то неподалёку гоняется. С нашей реальностью здесь много расхождений — форт Росс по-прежнему российский, полтора года как находится в крепости крепкий воинский гарнизон, к тому же русские фрегаты с 1845 года появились у Тихоокеанского побережья Северной Америки.
Нет, вводные тут совершенно иные будут, разве что в преимуществе САСШ над Мексикой сомневаться не приходится.
Мезенцев и Кустов предстали перед раздающим указания сапёрам великим князем. Неимоверными усилиями, где-то одолжив, где то, (как подозреваю, глядя на хитрую физиономию сотника) скоммуниздив лошадушек господа офицеры за сутки сумели собрать конный отряд из двухсот человек, готовый выступить на Соному.
— Андрей Дмитрии, Ефим Фомич, как ваша экспедиция, готовы расширять пределы Российской империи на материке американском?
— Ваше императорское высочество, полностью снаряжены 147 лошадей. К сожалению, нет достаточного количества сёдел.
— Чёрт, печально. Я думал, за две сотни отряд составится.
— Так что ваше высочество, казаки могут и без седлов, охлюпкой.
— Без седл-о-о-о-в. Охлюпкой, — передразнил я сотника. — Нет уж, Ефим свет Фомич. Задницы поотбивать дело нехитрое. Только задача перед вами стоит — государственной важности. Надо так зайти в Соному, чтоб любо-дорого! Чтоб видели мексиканцы мощь и силу русской армии и казачества. Хватит и полутораста человек на первый раз. Но, господин капитан, вы уж озаботьтесь реквизицией конного состава, снаряжения и прочего имущества. В качестве трофеев пойдёт и в счёт возмещения ущерба подданным Российской империи. Не грабим Мексиканскую республику, — наказываем!
Мезенцев сумрачно кивнул. Ещё бы — он отвечает за успех миссии. И полтора года в здешних краях провёл и испанский язык знает весьма прилично и на местности ориентируется. Да и капитан лейб-гвардии уж всяко выше казачьего сотника…
— Чего невесел, Андрей Дмитриевич?
— Ваше высочество, пороть офицеров, пусть даже и мексиканской армии, считаю делом бесчестным.
— Кто ж сказал, что офицеров пороть, капитан? Исключительно чиновников, найдите тех, кто налоги собирает, их народ особо ненавидит. А офицеров рядом держать, чтоб видели — шутки кончились, отныне Российская империя на землях здешних стоит твёрдо и непоколебимо! У нас хорошо, если месяц есть — успеть заявить претензии России на часть Калифорнии до прихода американцев или английской эскадры.
— Если будет оказано сопротивление, ваше…
— А всякое сопротивление моё высочество приказывает давить в зародыше и давить нещадно. Выстрелили в сторону русского солдата — поймать и повесить стрелявшего или кого найдёте, — коль рядом поймали, значит замешан. Ну а не дай Господь погибнет кто из казаков или гвардейцев — самое малое тридцать мексикашек развесить на деревьях! Слышите, капитан, — за одного нашего погибшего самое малое три десятка партизан вздёрнуть. Больше — можно. Это приказ, не подлежащий обсуждению. Ступайте!
Офицеры чётко, как на плацу, развернулись и отмаршировали к своим отрядам. Через примерно полчаса кавалеристы неспешно покинули крепость, напоминающую растревоженный муравейник.
Разбитые по взводам солдаты тащили брёвна, отрывали позиции для устройства батарей, волокли с кораблей нужные на суше грузы.
Матросам, отпущенным на берег также нашли дело — разметка казармы «Калифорнийского флотского экипажа» и заготовка брёвен для «Морского городка».
На Ротчева была возложена важная миссия — обеспечение продовольствием всей орды и Александр Гаврилович с утра пораньше умчался по окрестным фермам. Деньги есть, найти мясо и овощи в количествах потребных для прокорма почти трёх тысяч мужиков задача выполнимая. Пускай многолетний управляющий форта Росс поработает снабженцем, не переломится.
Солдаты лейб-гвардии Финляндского полка за годы походов успели насмотреться на великого князя, ловко управляющегося топором, а с вояками «Амурского батальона» приключился лёгкий культурный шок — царский сын, виртуозно шкурящий брёвна и подставляющий плечо под комель (здоровый Константин Николаевич, ох здоровый вырос) не вписывался в их картину мира.
— Давай, ребята, шевелись. Без постройки новых укреплений не удержим Росс. Чем больше сейчас пота прольём, тем меньше крови русской драгоценной на землю калифорнийскую прокапает.
— Ваше высочество, — подполковник Кожин подошёл с планом новой крепости, по сути, целого укрепрайона препятствующего коварному врагу подобраться к форту Росс на пушечный выстрел, — взгляните, так ли нужно дерево на брустверы, здесь камней полно, их и пустить в дело…
Солдатики, яро спорящие, кто удостоится чести тащить очередное ошкуренное бревно вместе с великим князем, разочарованно вздохнули. Но учёный спор подполковника и Константина продолжался недолго…
— Ну что, орлы, кто в этот раз бревнотаском поработать готов? Давай, становись. Кстати, кликните фотомастера Вьюнкова, пускай запечатлит сей исторический момент…
Когда солдаты поняли, что их сейчас с великим князем увековечат «на карточку» — бревно облепили так, что непонятно было — чего там волокут русские колонизаторы Калифорнии.
В пять часов вечера 9 мая от Мезенцева, по плану должного оставаться в Сономе и не поднимая российского флага контролировать ситуацию в столице округа, прибыло послание.
Курьер доложил, что следом два десятка казаков, гонят табун в три сотни голов, ранее принадлежавший правительству Мексиканской республики. Вот и первые трофеи, на золото бы местное ещё лапу наложить, тьфу-тьфу-тьфу не сглазить!
Капитан сообщал, что всё прошло на удивление спокойно, арестованные чиновники сопротивления не оказали, обвинения в «наездах» на русских колонистов из крепости Росс сперва отрицали, но потом, напуганные приготовлениями к экзекуции и «обновлением» городской виселицы сломались и начали сдавать друг дружку. С их слов выходило, что начальство заставляло мелкую чиновную сошку притеснять подданных российского императора. Особых притеснений, конечно, не было, но на то и расчёт — сами мексиканские бюрократы додумают, коль Педро не притеснял, то Мигель точно гадил русским, отчего озлобились и прискакали в Соному звероподобные казаки. И валил Педро на Мигеля и наоборот. Народ, согнанный на площадь, внимательно слушал стенания и взаимные обвинения чиновников и когда тех разложили и начали нагайками «всыпать ума в задние ворота», даже одобрительно покрикивал. Что ж, Мезенцев молодец, сумел подставить под плети наиболее ненавистных мытарей. Дипломат!
Разоружение гарнизона прошло без эксцессов, и солдатам было предюжено убираться в Монтерей, рядом с которым и пройдёт граница Российской империи с Мексиканской республикой. Офицеры же будут отпущены чуть позже, когда с ними побеседует великий князь Константин.
Ладно, с Сономой понятно, интересно как дела у Кустова обстоят. Сотник, получивший от великого князя дополнительные инструкции, должен был после усмирения мексиканцев взять три десятка казаков и отправиться к Саттеру, в Новую Гельвецию. Ефиму Фомичу предстояло рассказать почтенному семейству о том, как орёл российский расправляет крылья над солнечной Калифорнией и пригласить в крепость Росс, дабы согласовать дальнейшие действия, в преддверии войны. То, что Кустов красочно распишет намерения сына русского царя разгромить мексиканскую армию я даже и не сомневался. А приглашение Джону Саттеру с домочадцами перебраться в форт Росс под защиту штыков русской гвардии (война же начнётся, бои и разрушения ждут эти благодатные места) преследовало цель принудить упрямого швейцарца к продаже поместья.
Интересно, отряд Фримонта сейчас «гостит» у Саттера? Придумать надо, как вытащить следопытов из «Новой Гельвеции», если они там расквартированы. А потом организовать налёт «диких индейцев», сжечь и разорить поместье Саттера. Не потому что я такой злой или там жадный и стремлюсь всё калифорнийское золото под себя подгрести. Нет! Но привлекать на Западное побережье десятки тысяч старателей, и прочих авантюристов-колонистов из САСШ нет ни малейшего желания. Слишком неустойчиво положение России в Калифорнии. Пока неустойчивое. Ничего, получилось с Китаем, даст Бог и тут выгорит дело. Вряд ли американцы настроены на немедленную вооружённую конфронтацию с Российской империей, их путь на дикий-предикий Запад ещё не начался. «Белых» людей здесь совсем мало и то, или мормоны, или преступники — клейма ставить негде. Вот и не надо подталкивать янкесов к переезду на Тихоокеанское побережье, золотые прииски открывая раньше времени…
Кустов, Саттер и Фримонт прибыли в форт Росс 15 мая. За неделю мы так «разворотили» окрестности, что впору было фильмы о Сталинградской битве снимать, ну или там о взятии Берлина. Но покамест синема не изобрели, вот и бегает романтический юноша Игорь Вьюнков с тяжеленной фотокамерой, запечатлевает исторические моменты превращения небольшого форта в неприступную твердыню.
Великий князь, заранее оповещённый о гостях, принял визитёров на «Авроре». В заливе Бодега собралась внушительная русская эскадра — подошли ещё три фрегата и два транспорта, да из Новоархангельска на шлюпе прибыла верхушка Российско-Американской Компании. Всего двенадцать вымпелов — силища!
— Ваше императорское высочество, — Саттер с достоинством поклонился, — и я и капитан Фримонт приветствуем вас на земле Калифорнии.
— Вот как? А я считал, что нахожусь на русской земле. Русская Америка, она и в Америке — русская! Но, господа, перейдём сразу к делу. Как вы уже поняли, у России с Мексикой возникли определённые недоразумения, которые мирным путём разрешить вряд ли удастся.
— Вы намерены объявить войну Республике Мексика? Каковы требования Российской империи? Контрибуция или территориальные уступки? Или и то и другое? — Ого, Фримонт сразу решил прояснить ситуацию.
— Капитан, лучшая в мире русская армия не считает мексиканское милицейское ополчение за серьёзного противника. В генеральном сражении, случись таковое, мы разгромим мексикашек даже в соотношении один против двадцати. Но сумеют ли они собрать столь большую армию? Тем более у Мексики по сути нет флота, а мощная русская эскадра контролирует Тихоокеанское побережье.
Поэтому мы отмерим миль сто или сто пятьдесят во все стороны от форта Росс, утвердим их Калифорнийской частичкой Российской империи, должной послужить продовольственной базой для Аляски и удовлетворимся этим.
— Но, ваше высочество, — Фримонт был настойчив, — Россия безусловно великая держава, однако ваших сил здесь явно недостаточно для удержания столь обширной территории.
— Почему? Пять тысяч штыков к августу этого года и пятнадцать тысяч головорезов в 1847 году не только удержат Калифорнию, они, если потребуется и до Мехико пройдут парадным маршем, всё сметая на своём пути! Вы слышали о наших победах в Китае, капитан?
— Там обошлось без сражений, насколько я знаю…
— Плохо знаете, — а что, врать так врать, — азиаты пошли на подписание невыгодного мира только после уничтожения тридцатитысячной армии, посланной ими на порт Владивосток. Мои орлы вырезали всех китайцев, всех до единого! С ничтожными потерями! И тогда напуганный император Поднебесной срочно заключил мирный договор на условиях России.
— Гм, ваше высочество, у САСШ тоже есть интересы в Калифорнии.
— Бросьте вилять, капитан. Вы же не дипломатишка какой, а военный человек. Думаете, не знаю о скорой войне Штатов с Мексикой? Всё прекрасно знаю. И мне, как наместнику российского императора на Тихом океане желательны добрососедские отношения с молодой, но стремительно развивающейся державой — Северо-Американскими Соединёнными Штатами. Мексику же в расчёт не принимаю совершенно, конфликт с САСШ из-за Техаса уже потряс Мехико не хуже самого разрушительного землетрясения. Не думаю, что они оправятся после неминуемого поражения в грядущей войне. Потому хватит отсиживаться у господина Саттера, забирайте своих следопытов и штурмуйте Йерба-Буэна, этот стратегически важно расположенный городок имени Святого Франциска. Там и проведём границу между Россией и САС. Сонома же будет нашей, как и поместье господина Саттера.
— Но, как? Ваше императорское высочество?!
— Джон, неужели вы думаете, я вас гоню? Переходите в российское подданство, или продавайте землю. Я дам хорошую цену — сибирским золотом!
— Золотом?
— Да, я являюсь пайщиком большинства приисков работающих в Сибири, самой сердцевине огромной империи. Или вы предпочтёте золотому песку бумажки?
— Это так неожиданно, ваше высочество.
— Конечно, неожиданно. Война на пороге, дорогой мой Саттер! Кто знает, вдруг да разрушит ваш райский уголок банда мексиканских мародёров или отряд индейцев…
Казалось бы, часовая беседа завершилась безрезультатно — Саттер продавать «Новую Гельвецию» вежливо, но твёрдо отказался, а Фримонт не горел желанием геройствовать и «бежать впереди паровоза», как случилось в иной реальности когда несколько десятков «живчиков» повели свою войну против Мексики, на месяц опередив САСШ и даже основав «Республику Медвежьего Флага». Но теперь в солнечной Калифорнии совершенно иные расклады. В Сономе стоит сотня русских пехотинцев и полета казаков, русские дозоры начали патрулировать местность на реквизированных у правительства Республики Мексика лошадках. В настоящее время я могу выставить три с половиной сотни «ездящей пехоты». Для нынешнего калифорнийского малолюдья это очень серьёзный отряд.
Что ж, слово сказано — Фримонт безусловно работает на правительство САСШ и сейчас погнал курьеров к начальству, сообщая о новой фигуре на шахматной доске. Кстати, а как оценить в шахматной терминологии «вес» великого князя Константина и российского контингента на земле калифорнийской? Ферзь? Наверное, всё-таки ферзь. Главное, чтоб не окружили пешками, не задавили числом. Ну так а для чего я распинался перед Саттером и Фримонтом, рассказывая о 120 000 штыков, выделенных мне, как наместнику Дальневосточных и Тихоокеанских губерний Российской империи. И что от десяти до тридцати тысяч солдат я могу перебросить на американский континент, случись такая надобность, — транспортный флот есть. Врал конечно и про флот и про тридцатитысячный корпус. Но, врал убедительно, заметно было нетерпение собеседников, желавших поскорее записать информацию «добытую» у разговорившегося после пары бокалов вина великого князя.
Вызванный после Кустов подробно рассказал и на карте показал где намерен выставить посты, где послать перехватывающие дозоры если придётся блокировать форт Саттера.
— Молодец, Ефим Фомич, не зря съездил. Но покамест повременим прихватывать «калифорнийского короля», подождём, как отряд следопытов уйдёт. Расскажи лучше про своё путешествие.
— Так после Соно. мы господин капитан Мезенцев написал бумагу для Джона и мне отдал, взяли там же провожатого и толмача из местных. Доехали. Джон по-русски немного понимает, Ротчева Александр Гаврилыча поминал хорошо, давний знакомец.
— Что сказали про захват Сономы? Мезенцев же ему про арест мексиканской шайки писал.
— Как прочитали, сразу залопотали с другим Джоном, недовольные сильно были. Я уж думал не поедут к вам, хоть силком волоки. Но побазлали меж собой и решились ехать.
— Сколько всего в поместье вооружённых людей?
— Более трёх десятков насчитали. А Лазарь с Абрашкой там подзадержались, вроде как лошадей перековать, с час другой лишка пробыли, тоже сказали — три десятка мужиков и баб с десяток.
— Лазарь, Абрам. Хорошие русские имена…
— Так это, ваше высочество, по Писанию, оттуда всё и имена и прочее.
— Да понимаю, Ефим Фомич, что по Святому Писанию названы казаки, а не по пятому пункту.
— Чего?
— Да неважно, не обращай внимания. Это я так, песню новую сочиняю. Вот слова непонятные бывает, как сами с языка слетают.
— Очень ваши песни понравились, ваше высочество.
— Которая, про «Охоту на волков»?
— И эта тоже и особенно про есаула. Слова бы списать.
— Сделаю, Ефим Фомич. Ступай. Готовь людей, сам готовься. Посмотрите окрестных индейцев, в чём ходят, как в седле держатся.
— Понял, ваше высочество. Не маленький.
— И вот, что Фомич. Если кто спрашивать будет, чего ты так индейцами заинтересовался, говори «по секрету», мол великий князь, дело молодое, девку себе подыскивает, чтоб здоровой та девка была, без болезней дурных, на лицо не страшная. Потому и катаешься по индейцам да по мексиканским деревушкам — присматриваешь подходящих баб.
— Дело нужное, ваше императорское высочество. Понимаю — кореек то во Владивостоке оставили, а тут ещё не успели обзавестись. Так оно может и вправду присмотреть?
— Присмотри Фомич. Присмотри. Но о главном не забывай. Мы всё-таки здесь не за бабами, а ради величия и процветания России.
Сотник убежал хитро улыбаясь. Подозреваю, уже сегодня притащит на «кастинг» несколько красоток. Сами то станичники, даром что старой веры, времени зря не теряли и вовсю раскладывали местных барышень, платя за любовь русскими деньгами, которые тут, как ни удивительно, вполне хорошо брали. В принципе, вдали от почтенных старцев, казаки-старообрядцы и пост не держали, упирая на то, что в походах и на войне есть послабление. В том, что Саттеру скоро придёт полнейший кирдык я не сомневался, тем более стимул у Кустова и его единоверцев ого какой — «золотые места» в собственность и право строить храмы, без оглядки на попов и Священный Синод.
17 мая из Сономы примчали три казака. Мезенцев сухо сообщал — минувшей ночью зарезан неизвестными солдат лейб-гвардии Финляндского полка Егор Шабаршин. Погиб на посту, оружие украдено.
Ответ великого князя был предсказуем: «Господин гвардии капитан. Примите все меры к розыску преступников. Если через сутки найти злоумышленников не удастся, повесить тридцать заложников из числа мужчин города Сономы и окрестных ферм, мексиканского происхождения. Об исполнении доложить немедленно. Константин».
Переговорил с Кустовым, отослал сотника в Соному для проведения параллельного расследования. Велел не отвлекаться на индейцев и партизан-мексиканцев, а проследить за шустрыми ребятами из отряда Фримонта и прочими патриотами САСШ. Весьма вероятно они и убили Шабаршина, не подпустил бы гвардеец, опытный служака близко граждан индейско-мексиканской наружности. А европеец вполне мог подойти, спросить чего-нибудь, бдительность усыпить. Даже на русском спросить. Знатоки великого и могучего тут имеются, тот же Саттер…
Кустов кивнул и умчал выполнять задание, оставив при мне в качестве курьера Лазаря, здоровенного детину с русой бородой и голубыми глазами — эталон арийца, хоть и Лазарь, по батюшке так и вовсе — Моисеевич.
Известие о гибели лейб-гвардейца на боевом посту подстегнуло личный состав. Караулы отныне неслись двойные, винопитие жёстко пресекалось (кроме «казённой» чарки, само собой). Резко выросла производительность труда на строительстве «Росского укрепрайона» поименованного так великим князем. Название прижилось и солдаты с матросами всю восьмичасовую рабочую вахту (с перерывом на сиесту конечно же) вкалывали как на себя, спеша отрыть ходы между бастионами и максимально укрепить-замаскировать орудия. Кстати, идея о маскхалате пришлась офицерам по душе, неделю как шла работа по поиску оптимального сочетания серого, жёлтого и зелёного цветов в накидках, под которыми будут скрываться от противника русские воины.
С «менеджментом» Российско-Американской Компании договорился о поставках на Аляску продовольствия, два фрегата шлюп и два транспорта ушли на юг, закупаться провизией. Впрочем, про «закупаться» — громко сказано. Грабить пошли мексиканцев, пользуясь отсутствием у тех военного флота. Не считать же достойным противником две или три лоханки, которые не мы на дно пустим, так командор Слоут непременно уконтропупит. А что, он мужчина решительный. Хотя и русские здесь и сейчас, под моим чутким руководством не лыком шиты, церемониться и играть в благородство-дипломатию не собираемся. Неожиданно 23 мая 1846 года в залив Бодега на малом ходу, вползли два английских фрегата. Доставили просвещённые мореплаватели старого знакомого — полковника Джеймса Гамильтона. Наверняка старый шпион-колонизатор переброшен начальством из Азии в Америку как знакомец Константина, получивший от великого князя ценную стратегическую информацию по Китаю. Тогда, помнится, тёзка и предтеча Джеймса Бонда прямо впитывал все сведения, которые я вывалил отчётливо, до строчки, до буковки «двойной памятью» вспомнив историю восстания тайпинов, которое вот-вот начнётся.
Всё-таки неправы братья Стругацкие. Богом быть не трудно — скучно! Угадал, угадал про Гамильтона на все 146 процентов — хоть к Чурову с Памфиловой не ходи!
— Ваше императорское высочество, — старый хрыч глядел на Константина с огромным уважением, — несмотря на юные годы вы проводите удивительно зрелую, хотя и несколько авантюрную политическую линию.
— Уж определитесь, полковник, зрелость и авантюризм как-то плохо сочетаются. А коль хотите сделать комплимент, так сравните с великим предком — Великим же Петром.
— О, ваше высочество.
— Дорогой Джеймс, переходите сразу к сути. Не зря вас поспешно перебросили через океан. Очевидно, та информация по китайским делам, что я предоставил в распоряжение добрых слуг королевы Виктории, оказалась точна?
— О, да, ваше высочество. Китай на грани развала и начальники провинций понимают это куда лучше министров и императорского двора. Снимаю шляпу перед вашей осведомлённостью.
— И? Продолжайте, полковник. Продолжайте.
— Ваше высочество. Не скрою, её величество интересует, почему вы, храбрый молодой человек, в столь ответственный час, когда Китай бурлит, когда возможны стычки с русскими линейными батальонами на всём протяжении границ, а то и прямое вторжение маньчжурских отрядов, отправились в Америку, оставив город Владивосток на попечение горстки солдат и офицеров. Зачем вы вмешиваетесь в драку мексиканцев и американцев. Мы прибыли из Иэрба-Буэна, там паника.
— Мексиканцы притесняли русских колонистов, поощряли индейцев похищать их жён. За что и наказаны. На сию минуту за гибель русского солдата, подло убитого партизанами, повешено более тридцати заложников из числа жителей Сономы. Впредь будем действовать такими же методами. Понадобится — всю Калифорнию предадим огню и мечу.
— Но как же христианское милосердие. Ваше высочество вы так юны…
— К чёрту, полковник. Не держите меня за идиота. Вы старый циник, я более молодой, но ничуть не менее циник. Ещё раз повторю, о чём говорил во Владивостоке при первой встрече: мне плевать какими методами Великобритания наводит порядок в своих колониях, я симпатизирую вашей стране и все силы приложу для предотвращения войны между нашими империями. Потому что не вижу причины для конфликта. На Индию Россия не посягает, Британская Канада нам неинтересна, тем более ваши владения в Африке. Так и вы не лезьте в наши дела, не путайтесь под ногами в Приморье, здесь в Калифорнии. Уберите своих браконьеров с Аляски и Алеутских островов. Скоро там появится сильная военная флотилия и десятки судов всех наций, занимающиеся незаконным промыслом, попросту пропадут без вести. Хватит кроить дипломатические одёжки по лекалам восемнадцатого века. На календаре 1846 год. Строятся железные дороги, заработал телеграф, мир меняется и меняется стремительно. Отец всё больше полномочий, всё больше власти передают брату Александру и мне. Это залог долгих десятилетий доброжелательного нейтралитета, а то и доброго, взаимовыгодного союза и сотрудничества двух империй. Подумайте об этом!
— Ваше высочество так говорит, как будто знает будущее.
— К гадалкам не нужно ходить, чтобы поставить на победу САСШ в войне с Мексикой. Вот только потом САСШ…
— Что?
— Лет через 10–15 ваши североамериканские кузены начнут гражданскую войну, вот увидите. Экономика будет диктовать политике. Северные «свободные» штаты против рабовладельческих южных.
— И кто же победит?
— Господи, полковник. Вы так смотрите, как будто я действительно прорицаю будущее. А я всего лишь хорошо образованный и неплохо информированный человек. И, надеюсь, выводы из представленной информации делаю верные.
— Ваше императорское высочество, — Гамильтон торжественно и величаво расправил плечи, — я счастлив был услышать о важности дружбы между Великобританией и Россией и от имени её величества благодарю вас за доброе отношение к моей Родине.
Опаньки, пошла, пошла вербовочка в агенты влияния. Горбача через 135 лет, примерно также джентльмены прихватили…
— Джеймс, старина! Я ведь моряк, а значит, уважение к старушке Англии впитал с первым завязанным морским узлом…
Дальнейшая беседа прошла под диктовку Гамильтона. Ну, это он думал, что под его диктовку. Я же отдав инициативу опытному разведчику «играл на эмоциях», показывая сколь важен молодому честолюбцу Константину пост дальневосточного наместника. Когда же шпион заговорил о намерении брата Саши развестись с супругой, якобы неспособной более иметь детей, а значит родить наследника престола, тут изобразил нешуточное волнение. Гамильтон эмоции восемнадцатилетнего Костика «считал на раз» и удовлетворённо затих. Пускай думает старый чёрт, что я сплю и вижу себя на троне.
Не переиграть бы, а то притравят бритты батю раньше времени, или с братом каверзу какую учинят. А когда поймут каков подлец и двуличная сволочь Костик, — на меня откроют охоту. Нет, лучше пока молодой по миру помотаться, немножко на пользу России матушки повоевать, погеройствовать. Касаемо предстоящих баталий САСШ и Мексики Гамильтон был абсолютно уверен в торжестве американских вооружённых сил и даже предложил оставить в заливе Бодега английский фрегат, дабы командор Слоут сгоряча не начал бомбардировку русской эскадры.
Хотел поначалу с гордостью отказаться, мол, сами справимся…
Но, по здравому размышлению. Чего там офицеры с палубы нашпионят то? Даже в форт Росс прибудут с визитом, посмотрят на фортификационные безумства русских, — что такого? А амеры призадумаются. В моей реальности Слоут вроде совсем ненамного опередил англичан, намеревавшихся помочь мормонам основать государство с выходом к Тихому океану. Там не вышло, а здесь — хрен его знает, как оно сложится, уж больно затейливо всё переплелось, самому интересно. В принципе, если дробить Калифорнию, как можно более ослабляя потенциального соперника Северо-Американские Соединённые Штаты, то государство мормонов по соседству всяко предпочтительнее нежели чем огромные САСШ со всех сторон обступившие российский анклав на благодатной земле калифорнийской…
В общем, согласился на присутствие корабля союзников, только чтоб непременно мористее держался, разделяя эскадры САСШ и России. Расстались с Гамильтоном добрыми друзьями, подарил ему шкуру уссурийского тигра, в ответ заполучил роскошной отделки подзорную трубу.
Ночевал на «Авроре», проснулся от перебранки вахты с Кустовым, рвущимся в шесть утра на борт флагмана.
— Пропустить.
— Ваш сочество.
— Не части, Ефим Фомич. Что у тебя? Вижу важное. По пустякам бы не сорвался с утра пораньше.
— Зря мексиканишек повесили, ваш сочество, нашли мы с Абрашкой, кто солдата на посту убил. По следу нашли. И ружьё евойное нашли. Всё как вы и говорили ваш сочество, так оно в точности и приключилось…
Всегда удивляло в «попаданческих» книгах, как «внезапно» провалившаяся в прошлое мощнейшая российская эскадра из 2012 года начинала с первых минут переноса верой и правдой служить Отечеству и тому режиму, который Россией на момент хронокатаклизма рулил. Поразительно быстро договаривались путешественники по мирам и эпохам с Ильичом, Сталиным или Романовыми, будь то Николай Второй, или иные императоры и дружно, показательно, во славу России долбали турок, япошек и на десерт — англичан и немчуру.
Зачастую попаданцы в начало 20 века отыскивали Джугавшили с Дзержинским, давали им министерские полномочия и те с государственным размахом и революционным задором «кошмарили» зажравшихся чиновников, причём и Иосиф и Феликс вполне нормально уживались и срабатывались с царём и сообща строили «прекрасную Россию будущего»…
М-да, я б сейчас не отказался не то что от эскадры из 21 века, даже дойниковский «Варяг» счёл бы за джокер. А пока приходится дипломатию разводить. 29 мая припёрся на пароходике на разведку сам Джон Дрейк Слоут. С командором, командующим военно-морскими силами САСШ на Тихоокеанском побережье встречался дважды. Слоут живо интересовался, какого чёрта Российская империя решилась объявить войну Мексике, нет ли здесь скрытого подвоха и смычки с англичанами, которые спят и видят отторгнуть Калифорнию в свою пользу. А смычка была. Просвещённые мореплаватели с эскадры адмирала Сеймура прям таки жаждали оккупировать часть Калифорнии, опередить «кузенов». Даже несколько десятков семей мормонов под это дело настропалили, ждали только отплывших из Нью-Йорка через мыс Горн единоверцев под руководством Брэннана. Хитрые мормоны с одной стороны обещали Вашингтону осваивать Дикий Запад и во славу Америки изничтожать мексиканцев, а с другой стороны вовсю яшкались с британцами по поводу образования отдельного штата с особыми полномочиями, по сути — мормонского государства.
А тут ещё Константин наплевал на китайские дела и окопался в форте Росс, Соному захватил, чего вообще никто не ожидал. Тем более штыков у великого князя оказалось просто до хрена, особенно если смотреть на калифорнийское малолюдье. Тысяча с лишним отборной пехоты, не ополченцев — настоящих профессионалов, с такими силами можно наворотить дел. Плюс ко всему десяток военных кораблей, переброшенных с Балтики на помощь Константину Николаевичу, генерал-адмиралу флота российского…
Было от чего задуматься англичанам, и они задумались, прислали на переговоры старого знакомого, полковника Гамильтона.
В итоге две великие державы решили не мешать друг дружке, а сообща «щёлкнуть по носу» заносчивых янки-дикси, будущих пиндосов. В одиночку противостоять САСШ верные слуги королевы Виктории опасались, а коль появился словно чёрт из табакерки Константин, почему бы не столкнуть русских с североамериканцами?
Мне резоны бриттов были вполне понятны, но выходить непосредственно на линию разграничения с САСШ не собирался — как раз для мормонов и приберегал Йерба-Буэна, будущий Сан-Франциско. Пускай сектанты это райское местечко и далее на юг сколько могут откусят и за такой приз и бьются с американской эскадрой, Сан-Франциско всяко лучше Большого Солёного озера. Плюс на побережье мормонов в создании их государства поддержит эскадра Сеймура, а с севера, от заливчика Бодега-Бэй, до Сономы и затем строго по 38 параллели, семнадцати минутам северной широты до хребта Сьерра-Невада и далее неправильным но симпатичным ромбиком на север (по побережью если брать — вёрст на двадцать севернее форта Брэгг нашей реальности) — территория Российской империи. Русская, так сказать, Калифорния. Скромно, конечно, но куда больше «пятнышка» форта Росс. Да и будущий Сакраменто целиком захапаем и золотоносные районы…
Если удержим, конечно. Но, думаю — удержим, раз уж англичане с севера, а мормоны с юга от российского калифорнийского анклава будут. Нет сейчас у САСШ сил на доминирование на Тихоокеанском побережье. Вот и нечего их поважать, таким только дай палец и бац — руки по локоть нет!
Ничего, даст Бог выстоим, с Мексикой году так в 1850-ом задружим, глядишь и поможем чем гордым и мстительным латиносам во время гражданской междоусобицы через 15 лет…
Эх, мечты, планы, прожекты. Вполовину бы сбывались от задуманного…
Командора я принял на площадке дозорной башни, возведённой моими умельцами, плотниками с эскадры, ухитрившимися воплотить в жизнь несколько сумбурный чертёж великого князя и возвести изящное но прочное тридцатиметровое (пятнадцать сажень) сооружение, чертовски смахивающее на Эйфелеву башню. Хотя теперь талантливый инженер Гюстав Эйфель станет в лучшем случае лишь жалким подражателем виртуозам-плотникам Тихоокеанской эскадры флота российского. Ведь возведённая за восемь дней «Константинова башня» сразу же была отфотографирована со всех сторон и ракурсов, пластин и реактивов не жалели! Наверху была устроена наблюдательная площадка, где сын российского императора принимал особо важных гостей. Слоута на высоту споро затащили на канатах, предусмотрительно прицепленных к скамеечке, два дюжих унтера, совмещающих обязанности наблюдателей с «лифтёрами». Вряд ли приболевший и страдающий одышкой командор одолел бы крутые лестничные пролёты.
Слоут с верхотуры обозрел впечатляющую панораму военных приготовлений России, внимательно пересчитал батареи (выставленные на ложных позициях ради такого случая) и потребовал объяснений — зачем русские сцепились с мексиканцами.
— Командор, не забывайтесь. Перед вами сын императора всероссийского и генерал-адмирал флота. Ещё пара фраз в таком тоне и я прикажу вас вздёрнуть рядом с вон теми раскачивающимися в петле парнями в сомбреро. Вы находитесь на территории Российской империи, зарубите это себе на носу. Какие ещё объяснения? Вот карта, смотрите и запоминайте. Дальше этой линии соваться не советую, здесь русская земля и через два месяца в русской части Калифорнии высадится 15 000 солдат, чьи отцы разгромили Наполеона Бонапарта. Лучше не испытывайте судьбу и разбирайтесь с мексиканцами, от нас удара в спину не получите, нам хватает проблем с дикими индейцами, которых на русских поселенцев натравливала прежняя администрация. Из-за чего и случился конфликт и аннексия территории республики Мексика в пользу России.
— Ваше высочество, — Слоут подобрался и повёл себя, как и подобает командору при докладе генерал-адмиралу, — я немедленно доложу о ваших намерениях и планах правительству САСШ. Но за положительный ответ не могу поручиться…
— Пустое, командор. Мои планы уже осуществились. Вот карта, вот русская Калифорния. Это скромно, очень скромно. Но нам достаточно. Знайте, за эту землю русские солдаты будут сражаться как за Москву, старую и сакральную столицу Российской империи. И если САСШ решится на войну с Россией — горе вам. Я как наместник Тихоокеанских территорий переброшу через океан не пятнадцать, а пятьдесят тысяч отборных воинов. Поймите, Слоут и передайте руководству САСШ — вы не в силах забрать ВСЁ. Вас очень мало на эту территорию. К тому же, драка началась нешуточная — индейцы вышли на тропу войны, начали нападать на «бледнолицых», так они называют белых людей, командор. Мексиканцы решились вооружить новейшими ружьями дикарей! Против моих солдат! Каковы подлецы! Мы несём потери (врал для пущей убедительности, индейцы и знать не знали о своих геройских похождениях). Отряд Джона Фримонта на что был составлен из сильных и решительных людей — вырезан целиком на полпути между Сономой и Новой Гельвецией.
— Как?!
— Очевидно, капитан Фримонт чрезмерно доверял краснокожим дьяволам, имел много «друзей» среди индейских племён, которые помогали ему в переходе, а затем подло ударили в спину. Иного объяснения гибели столь сильного отряда я не могу дать. Дикие звери лакомились разведчиками Фримонта с неделю, пока наш разъезд не провёл поиск шайки индейцев и не наткнулся на побоище. Тела изуродованы, сняты скальпы. Просто чудо, что казакам удалось вывезти и спасти семью и прислугу Джона Саттера, сейчас они здесь.
— Саттер жив?
— Жив, здоров и счастлив. Быть российским подданным не захотел, как и не захотел стать жертвой индейцев, — продал лично мне Новую Гельвецию.
— Вам?
— Ну а кому ж ещё? Конечно, я мог бы подождать и забрать разрушенное и сожженное дикарями поместье даром. Но Саттер столько времени был добрым соседом нашего форта Росс. Вот и пришлось принять участие в его судьбе. Я привёз изрядно золотого песка с моих сибирских приисков, отсыпал несостоявшемуся «императору Калифорнии» сполна, сейчас у Саттера достаточно средств для обустройства на новом месте. Но он патриот Северо-Американских Соединённых Штатов и решился переехать на территорию американской Калифорнии. Саттер верит, что вы всё-таки разобьёте мексиканцев и утвердитесь здесь.
— А вы, ваше императорское высочество, — полностью протитуловал меня моряк, — вы верите в победу САСШ над Мексикой?
— Не сомневаюсь в конечном разгроме мексиканцев. Только, Джон Дрейк Слоут, — Россия не Мексика. Даже не пытайтесь вредить Русской Калифорнии, даже не думайте — вам же хуже будет.
— Но, ваше императорское высочество. Ваш союз с англичанами, он явно направлен против моей страны.
— С чего вы взяли, командор, что у меня союз с Великобританией? Фрегат английский стоит на рейде? Так это судно-шпион, наблюдают викторианцы за русскими кораблями, не гнать же их — к чему конфликт из-за пустяка? Или эскадра адмирала Сеймура в заливе у Йерба-Буэна? Так там англичане с мормонами снюхались, причём давно и помимо России, это их дела.
— Но мне поручено.
— Объявить Верхнюю Калифорнию очередным штатом САСШ?
— Откуда вам…
— Не смешите меня, Слоут. Только последний конюх не знает о приготовлениях Северо-Американских Соединённых Штатов к войне с Мексикой. Ваша эскадра проскочившая мысом Горн в Тихий океан тому яркое подтверждение. Следовательно и задача вам поставлена десантами с моря захватить здешние порты, поднять американский флаг. Элементарно, Слоут!
— Действительно, всё так и обстоит, ваше высочество. Особой тайны здесь нет. Но я вынужден выполнять приказ и тогда нам придётся…
— Не пугайте, командор. Посмотрите на этих солдат и матросов, которые по двенадцать часов в сутки строят укрепления (врал, на самом деле не более десяти часов) это они раздавили приамурскую армию китайского императора. После чего и был подписан мир и договор о границе между Китаем и Россией. Вы что же, думаете этих солдат запугать отрядами наёмных стрелков, таких как у покойного капитана Фримонта, неспособных отбиться даже от краснокожих? К тому же, если дерзнёте напасть, Богом клянусь — предложу союз Великобритании и вместе мы лишим САСШ выхода к Тихому океану. Воюйте с мексиканцами, Слоут. А потом видно будет.
— Ваше высочество, что вы предпримите, если я атакую английскую эскадру в Иерба-Буэна?
— Ничего, разве что выпью за лёгкую смерть для вас, чтоб не мучились, командор…
— Это угроза?
— Это констатация факта. Англичане на море вас расколотят. Идите на юг, — Монтерей, Лос-Анджелес, Сан-Диего.
— Хм. После взятия Сономы мексиканцы побежали на юг, они насторожены, вооружились, их не застать врасплох.
— Слоут, мне плевать на ваши проблемы и на интересы САСШ. Получится что-то урвать от Верхней Калифорнии, ваше счастье. Не получится — ваше горе. Российской империи дела нет до войны Мексики и Северо-Американских Соединённых Штатов. Мы забрали только ту территорию, которую посчитали нужной, которую сможет удержать при любых обстоятельствах и за которую будет сражаться до последнего солдата. Остальное нас не касается. Мормонский штат будет соседом Русской Калифорнии, английская ли колония, провинция Мексики, штат ли САСШ — всё равно.
Командор, с трудом загрузившись на скамейку, через хитрую систему блоков был спущен на землю. Вечером Слоут прибыл на «Аврору» и предложил подписать какую-то невнятную, только что им накиданную декларацию о совместных действиях против Мексики Российской империи и Северо-Американских Соединённых Штатов. Талейран хренов, подстраховаться решил, заодно и с англичанами рассорить.
Разумеется, начинающий дипломат был вежливо но твёрдо послан. Не того ранга он персона, чтобы сын российского императора с ним совместные документы визировал. А вот в Русскую Калифорнию отправить полномочного посла от САСШ для укрепления дружбы и добрососедства — это мы только приветствуем. Про что и написал на именном бланке для передачи Правительству и Президенту САСШ.
Обозлённый Слоут отбыл на пароход и прямо в ночь удымил к своей эскадре, ошивающейся в полусотне миль южнее.
А я вызвал есаула Кустова. Да, Ефим Фомич после уничтожения банды Фримонта получил новый чин, перескочив через звание. Так заслужил, что тут говорить. А бандой отряд Фримонта мы посчитали после того, как выяснили — некто Джозеф Паунт и убил лейб-гвардейца Финляндского полка Шабаршина Егора. Убил явно по приказу Фримонта, чтоб спровоцировать ответный террор русских против мексиканцев. Кустов припомнил Джозефа — очень уж тот мастерски ножи в чучело вколачивал, похваляясь перед прочими наёмниками в Новой Гельвеции. Так и вколотил тесак в Шабаршина, ночью, шагов с двадцати, мастер, бл…
А уже потом и штуцер забрал и горло Егору перехватил, чтоб русские подумали на тех, на кого надо подумать.
Только не учли, рейнджеры хреновы, два момента. Первый — устрашить мексиканцев, чтобы они побежали на юг, освобождая территорию, мы и сами планировали. Конечно, ради этого убивать своего не стали бы, но смерть Егора использовали сполна. А второй момент — казаки народ приметливый и следопыты отменные. Сличили подошву Паунта и след около тела Шабаршина, заметили штуцер гвардейца, изрядно переделанный у наёмника. В общем, сгубила жадность фраера Паунта и всю его шайку.
Планировал операцию лично я, приказал капитану Мезенцеву откомандировать в распоряжение Кустова полтора десятка лучших гвардейцев, которые и ножом работают любо дорого и из револьверов палят, что твои ковбои. Классических киношных ковбоев тут правда ещё не народилось, ну так мы Лос-Анджелес американцам оставляем — если возьмут и удержат, чем чёрт не шутит — заведут на том же месте Голливуд, почему бы и нет?
Мезенцеву и Кустову я озвучил простую вещь — отряд Фримонта получил приказ убить сына русского императора, потому и подлежит безусловному и скорейшему уничтожению. Всех. Поголовно. Уничтожить.
Офицеры прониклись, усиленная моими телохранителями-гвардейцами казачья сотня была готова положить наёмников прямо в Новой Гельвеции, но по счастью, | Фримонт пошёл к побережью, намереваясь судя по всему перебраться на эскадру Слоута, ведь русский воинский контингент все планы вашингтонских стратегов по овладению Калифорнией перечёркивал напрочь. На переходе их и прихватил Кустов. Ефим Фомич выслушал мои инструкции, провёл репетиции по внезапному нападению на врага после предварительного сигнала к атаке и его подтверждения…
Получилось. Только двое легко раненых, причём свои же и задели. Ведь рассредоточился мой спецназ среди отряда Фримонта так, чтоб выхватив револьверы и ножи навалиться на близь стоящих вражин. А те и не успели сопротивление оказать, не ожидали такой подлости от русских. Больше хлопот было потом — как «ограбить» убитых, как под индейцев сработать, скальпы поснимать и прочее. Но там уже есаул с пятёркой доверенных помощников действовал, отправив остальных охранять район зачистки.
Всё-таки на Фримонта американцы ставку делали очень большую. Ох как перекосило рожу командора Слоута, узнавшего о гибели рейнджеров. Интересно, свяжут в Вашингтоне их разгром с происками России, точнее великого князя Константина?
Начало войны на Тихоокеанском побережье существенно отличается от нашей реальности. «Русский фактор» спровоцировал куда большую активность английского флота и Слоут здесь не опережает «кузенов» а запаздывает. Да и в Монтерее у мексиканцев собрано куда больше сил — все недовольные и напутанные русскими варварами рванули на юг, а в Сан-Франциско уже мормоны и английская эскадра, не факт что мормонский батальон продолжит верой и правдой служить вашингтонским политиканам, ой не факт.
А за Монтерей Слоуту придётся подраться. Вряд ли с наскока получится взять город и порт, по данным англичан мексиканцы настроены решительно и врасплох их не застать.
Ну, да и чёрт с ними. Если военные угрозы не позволяют пока отправиться на Аляску, проведу время с пользой, заложу «город мечты» — Константинополь Тихоокеанский. Подготовился, собрал отряд и на «Авроре» так, чтобы подгадать к 15 июня, прибыл на место (Форт-Брэгг нашей реальности).
Тут, промеж двух речушек и поставлю «именной» город, заодно и претензии России на кусок Калифорнии куда весомее станут — личная заинтересованность сына русского царя, дело так сказать чести фамилии…
Чёрт, страшно подумать какие громы и молнии обрушит на инициативного Константина грозный родитель за все афёры, в которые Костя вполне может втравить (если уже не втравил) матушку Россию. Ведь окружающие свято уверены, что мои экспромты есть не что иное, как проведение политики Николая Павловича. Потому и надо спешить — срочно закладываю Константинополь-Тихоокеанский, утверждаю капитана Мезенцева генерал-губернатором Русской Калифорнии. Есть такая чуйка — следующей фельдъегерской почтой придёт категорический приказ от отца возвращаться в Санкт-Петербург. А так, хоть будет что защищать моим орлам в далёкой, но такой родной калифорнийщине.
Саму процедуру обставили максимально торжественно. С молебном, фотографированием процесса установки креста, и пальбой из восьми орудий ради такого случая снятых с «Паллады». Гарнизон крепости я первоначально определил в триста человек, преимущественно моряков. Эх, нецелесообразно распылять силы сейчас — вдруг да ударят мексиканцы по Россу, да и Слоут мало ли какие инструкции получит от правительства САСШ. Но — НАДО!
Игорь Вьюнков, фанат фотографии именно на закладке Константинополя окончательно израсходовал все материалы и едва не плача сообщил — больше исторических моментов запечатлеть не может.
Но и без того Вьюнков, ставший большим Мастером (именно с заглавной буквы) сделал великое дело. Его фотографии Амура, Владивостока, форта Росс, портреты солдат, казаков, матросов, кораблей Тихоокеанской эскадры шли нарасхват и с великими предосторожностями (не помять, не намочить) отсылались в Петербург и Москву, родителям и брату, а также Фёдору Петровичу Литке в Русское Географическое Общество…
В планах у меня было устройство в Константинополе-Тихоокеанском большой, метров на пятьдесят башни, чтоб превзойти таковую уже отстроенную в форте Росс, но пока не до архитектурных изысков, надо как можно скорее «закрыть периметр». Трое суток по-стахановски вкалывали, обустраивая крепость. Несмотря на то, что Вьюнков более не фотографировал, желающих протащить бревно в связке с великим князем меньше не стало. Вдруг из форта Росс отсигналили (благо рядышком и система визуального телеграфа отлажена) — прибыл с последними новостями из России контр-адмирал Невельской. Так, похоже предчувствия не обманули. Папаша, если принял решение «завернуть» сына обратно, наверняка продублировал Невельскому высочайшую волю. И что теперь делать? Не хватать же Геннадия Ивановича и не сажать под арест — огласит приказ императора и собирайся Костик до дому до хаты. Жаль до Аляски, которую ТОТ Константин сдал янкесам, а ЭТОТ всячески старается оставить за Российской империей, так и не добрался.
Велел отсемафорить, что жду Невельского ни много ни мало — в Константинополе-Тихоокеанском. Пускай порадуется наставник — одну детскую мечту великий князь воплотил в жизнь.
— Ваше высочество! Константин! — Обнялись с контр-адмиралом.
— Вот, смотрите, Геннадий Иванович, — МОЙ ГОРОД!
— Смело, Константин, очень смело. Мексика, САСШ, англичане — всех вы дразните, заложив город с таким знаковым названием…
Оказалось, что ничего экстраординарного не случилось. Невельской пришёл на «Шилке» во Владивосток, а там как ра з четыре фельдъегеря с огромными сумками почты для великого князя. И от государя императора и от цесаревича. Контр-адмирал, сделав переход от Николаевска-на-Амуре с рекордной скоростью, находился под впечатлением качественной работы николаевской верфи и, по наитию и настроению, загрузил в шлюп провиант и фельдъегерей, погнал «Шилку» через океан. Благо китайцы сидели тише воды ниже травы, а цесаревич пролоббировал перевод на Амур ещё нескольких пехотных батальонов, составленных из ветеранов.
Почту я вскрыл, естественно, начиная с посланий от императора, Невельской деликатно удалился. Отец пророчески предостерегал вмешиваться в любые свары и конфликты на Северо-Американском континенте, если таки туда отправлюсь. Эх, отец, припозднились твои советы и рекомендации. Такую кашу Константин заварил — не всяк расхлебает. Так, балтийские фрегаты император посылает дополнительно не для морских приключений сына, генерал-адмирала, а для охраны промыслов. Достали таки Николая Павловича петиции Российско-Американской Компании о засилье браконьеров, да и чем больше военных кораблей в Тихом океане, тем спокойнее за непоседу отпрыска.
Матушка напоминала, что в следующем году необходимо возвращаться в Петербург, дабы связать себя узами брака, как перед отъездом на Восток второй сын торжественно обещал. Неожиданно много писала про брата Сашу — началось у наследника престола охлаждение с супругой, сейчас брат блудодействует с московскими аристократками, причём даже питерских фемин вызывает по телеграфу. Маман сокрушалась и пророчила — как только будет отстроена железная дорога, все особы нетяжёлого поведения поедут из Петербурга в Москву на случку с цесаревичем по рельсам. Разумеется, матушка писала иное, но смысл был примерно тот же, если кратко пересказать её послание на двадцати листах. Да, ещё — мне было рекомендовано родительницей найти «чистую и опрятную горничную» и не связываться с распутными женщинами, сосудами греха и рассадниками страшных и неприличных болезней. Если сестрёнок-близняшек кореяночек посчитать за горничных, то я вполне почтительный сын, все рекомендации маменьки вдвое перевыполняю.
Брат о своих семейных делах не распространялся. Наоборот — весь в делах, в прожектах. «Железка» строится, переселенческие «амурские» обозы комплектуются. А мой железоделательный завод наращивает объёмы и снабжает инвентарём не только строящуюся железнодорожную магистраль, но уже и в Московскую губернию отгружает продукцию. Да, а я совсем забыл о первом своём проекте, приказав лишь управляющему Краузе весь доход запускать на расширение производства, не снижая качества. Работает, работает «Завод Константина Кузнецова», даёт стране лучшие в мире топоры-лопаты-вилы и далее в ассортименте… Увы, оторвался, оторвался от российских проблем — Сибирь, Владивосток, Калифорния. А брат пишет — неурожай, голод, бунты…
Зовёт Саша поскорее возвращаться. Тяжело ему в одиночку с папенькиными министрами. Но почему то последние два года странствий напрочь отбили охоту к делам европейским. Да и как бросить мой Владивосток, Калифорнию, Сахалин?
Нет, после женитьбы сразу обратно. Тем более пошло развитие Владивостокского промышленного района — из станицы Воскресенская отрапортовали — начали добычу угля. Покамест только для мастерской и кузницы, дома то топят дровами, которых просто немеряно. Запустить бы паровоз от Владика до Амура году так в 1861…
Но мечты мечтами, а войну никто не отменял, из форта Росс пришло сообщение — обстрелян патруль в окрестностях Сономы, один солдат легко ранен.
Интересно, кто бы это мог быть? Кому приспичило поиграть в партизан — вышвырнутым из обжитых мест мексиканцам, коллегам покойного Фримонта из других, не отслеженных нами отрядов рейнджеров? А может быть, традиционно «англичанка гадит», или индейцы взяли и вышли на тропу войны?
Оставив «Аврору» охранять мой именной город с моря, перебрался с двумя огромными сумками непрочитанной корреспонденции на «Шилку» к Невельскому, двинули в обратный путь, благо здесь — совсем близёхонько.
Поневоле пожалел, что Кустова отправил обживаться в Новой Гельвеции, отдав под начало Ефиму Фомичу всех казаков и полсотни солдат. Увы, больше не смог выделить, а меньше посылать нельзя — мало ли, вдруг да навалятся американские переселенцы, тот же мормонский батальон или ещё какое вооружённое формирование фанатиков и авантюристов. У есаула важная задача, нет, не начинать поиски золота, этоуспеется. Надо провести границу российских владений и от бывшего поместья Саттера «застолбить» нашу территорию. Столбы поставить пограничные, хотя бы немного, нечасто. Пускай привыкают сволочи, что Россия здесь навсегда. Понятно, что эффект больше пропагандистский, ну так за тем и оторвал он фортификационных работ полтора десятка умельцев, поставивших на конвейр изготовление табличек на русском и английском языках: «Территория русской Калифорнии. Российская империя». Как знал, — первые два столба прикопали неподалёку от крепости и сфотографировались группой на их фоне, пока ещё фотопластины не закончились. Вышло значимо, сурово и державно. Даже я хмурил брови и свирепо ждал пока «вылетит птичка», что говорить об остальных. Отправлю с Невельским снимки. Пускай фельдъегеря доставят их самодержцу. Глядишь, и станет сие историческое постановочное фото той соломинкой, которая сломит хребет подлецу Нессельроде.
Нет, в том, что отец постарается удержать территорию, я не сомневался, но мало ли. Шептунов и советчиков вокруг трона хватает. А сейчас подрастают младшие братья и за них могут взяться придворные лизоблюды, из соратников превратить в соперников. Саша в Москве, надо написать, чтобы занялся воспитанием Коли и Миши, пока я тут предвосхищаю подвиги Фёдора Конюхова…
Не успел с «Шилки» ступить на твёрдую землю, с «Константиновой башни» просигналили — яхта из состава эскадры Сеймура летит на всех парах к нам в гости. Кто там, неужели старый знакомый полковник Гамильтон решил навестить? Английский фрегат как стоит стационаром, так ни разу паруса не подымал. Да и команды там — половина от нужного числа и все какие то больные. Похоже, адмирал Сеймур решил всю немощь собрать на самом разбитом корыте и закинуть к нам для наблюдения и шпионства. А если американцы нагрянут — неужели не защитим гостей? Куда ж мы денемся то. Чёрт! Чёрт! Чёрт! Вот про что не подумал, про заразу и угрозу эпидемии! Не хватало ещё чумой какой от еле ползающих англичан заразиться и повымереть здесь всем. Да и не только от англичан — индейцев то добрые поселенцы весьма здорово «выкашивали» продавая заражённые одеяла. Конечно, русские матросы и солдаты не американские аборигены и иммунитет иной и от оспы все привиты. Но, мало ли, мало ли…
— Геннадий Иванович, — обратился к Невельскому. — прошу вас собрать медиков со всех кораблей. Что-то неспокойно на душе, эпидемии опасаюсь.
Адмирал Джордж Сеймур прям таки разрывался между Орегоном и Калифорнией, но, имея чёткие инструкции не обострять отношения с САСШ в Орегоне, был совершенно свободен (пока, новости доходят не быстро, всё же 19 век) в делах Калифорнийских. Уязвлённые наглостью и нахрапистостью «кузенов» англичане восприняли появление русского экспедиционного корпуса в форте Росс и захвате великим князем изрядного куска калифорнийской территории как подарок небес и всячески старались втравить нас в драку с предками пиндосов.
Особого успеха не добились, но очень, очень старались. Во всяком случае — информации подкидывали много, было над чем поразмышлять. В отличие от нашей реальности ЗДЕСЬ начало войны на Тихоокеанском побережье пошло совсем иначе. Мексиканцы, здраво рассудив, что с русскими разберутся позже, а основной их враг — американцы, организованно отошли в Монтерей, где и вломили Слоуту, пытавшемуся захватить городок лихим броском десантников. Бравые моряки, поддержанные корабельной артиллерией, беспрепятственно вошли в пустой город, торжественно поразвесили флаги Северо-Американских Соединённых Штатов, но ночью были выбиты и почти полностью уничтожены доблестным мексиканским ополчением. Победителям свойственно привирать, потому радостную реляцию полковника мексиканской армии можно подвергнуть сомнению, да и англичане могли специально приукрасить, дабы спровоцировать молодого и пылкого Константина начать драчку ещё и с САСШ. Однако, похоже, очень многое в планах вашингтонских яст бов было завязано на отряд Фримонта, в котором собрались лучшие следопыты и знатоки здешних мест, а также наиболее подготовленные вояки. Эдакий североамериканский спецназ 19 века. И этих головорезов, должных подойти к Монтерею с суши, без потерь уничтожили мои казаки! Правда, ударили не по рыцарски — подло, исподтишка, заранее распределив роли, отрепетировав условные фразы, после которых выхватывались револьверы и шашки.
А как иначе ликвидировать таких бойцов? Только внезапным нападением. Я так и сказал Кустову и Мезенцеву, что сей грех беру на себя, офицеры прониклись и помалкивали. Казачий спецназ оказался ничуть не хуже хвалёных рейнджеров, здесь и сейчас именуемых следопытами. В целом неплохо получилось и отомстили за убиенного на посту Егора Шабаршина и смахнули с «шахматной доски» подразделение, на которое возлагались большие надежды.
Не был большим знатоком американо-мексиканской войны, даже с «удвоенной» памятью вспомнил весьма и весьма немногое, но точно знал — командор Слоут захватил Монтерей а затем и Сан-Франциско в июле. А здесь Джон Дрейк, начал в июне и уже огрёб по полной, что-то пошло не так.
Британцы, прослышав о «двухстах пудах» сибирского золота, привезённого Константином на североамериканский континент, предложили закупиться оружием и боеприпасами. Кое-что у нас было — везли через океан стволов свинца и пороха с запасом, да и Александр Гаврилович Ротчев, за два года приобрёл несколько десятков револьверов Кольта, здорово пригодившихся казакам при разгроме отряда Фримонта, и три сотни ружей. Хотя с ними как раз был полный разнобой.
Эх, до появления нормальной винтовки пройдёт ещё с десяток лет. Пока же разнообразие и разнокалиберье ого какое. Хорошо, ещё при подготовке экспедиций на Восток сначала брата Саши, а потом и моей из арсенала были получены новейшие штуцера и несколько видов ружей — на каждый батальон своё, чтоб избежать проблем с взаимозаменяемостью. Одно утешает — такой бардак не только у нас. Разумеется, как у всякого альтернативщика, чертежи «мосинки» и «калаша» в память вбиты намертво, но прогрессорствовать именно сейчас категорически не рекомендуется. Надо вначале подтянуть Россию-матушку до уровня развитых стран, а потом уже на отечественных заводах ковать оружие победы. Неожиданное «доброжелательство» с англичанами по вопросу мексиканских территорий, отгрызаемых от юрисдикции Мехико «империалистическими хищниками» надо было закреплять. Вдруг, да и получится разрушить коалицию европейских держав и никакой Крымской войны не случится. Не зря просвещённые мореплаватели обхаживают Константина, ох не зря. Упрямый, себе на уме великий князь, с малолетства мечтающий убраться подальше от родительской опеки, двора и Петербурга, поклонник Англии, — идеальный агент влияния.
Возможно именно потому так бритты подчёркнуто дружелюбны. И славно! Ещё Наполеон третий не президент Франции и тем более не император, а заключённый. Глядишь и получится племяша великого корсиканца тормознуть на подступах к трону. Кстати, надо озаботиться. Сработать под гарибальдийских партизан. Озадачу доблестных старообрядцев, не нужен авантюрист во главе Франции. А если получится «порешать» с англичанами, убедить их сделать ставку на Константина, глядишь и удастся лет пять-десять относительно спокойных для России выторговать. Тем более намёки делаю самые недвусмысленные — Польшу «считаю» лишним и вредным приобретением, лучше предоставить гордым панам право строить своё государство и как прежде «мутить» Европу, предварительно, разумеется, выстроив мощную линию пограничных укреплений на границе Российской империи и Речи Посполитой. Глядишь, и дойдут мои умозаключения до министров королевы Виктории. Пока же два экземпляра карты с моей подписью ушли к адмиралу Сеймуру для передачи в Лондон и на эскадру Слоута, дабы с планами Константина по разделу Калифорнии ознакомился президент САСШ Джеймс Полк и члены Конгресса.
С 25 июня отдал приказ сворачивать строительство «укрепрайона». Так с лёгкой руки великого князя величали фортификационные сооружения, прикрывающие форт Росс с суши и моря. Оставил правда на работах сапёрную роту, но продолжительность дня трудового сократил до восьм часов. Нечего жилы рвать, в ближайшее время никто штурмовать русскую Калифорнию не будет, а если и вознамерится вашингтонская сволочь нас подвинуть отсюда, начнут с дипломатических нот, а не с внезапного нападения в четыре часа утра.
Но чтоб солдатики не расслаблялись, велел начинать от Бодега-Бэй к Сономе «настоящую» линию границы. Так сказать, упреждения дипломатического ради. Пятиметровые столбы наполовину вкапывались в сухую калифорнийскую землю и утрамбовывались камнями. Великий князь и тут показал класс — в Томской области аэропорт в своё время огораживал, а там за качество спрашивали!
Первые километры, пардон, вёрсты обустроенной границы впечатляли. Столбы с картинкой величавого двуглавого орла, раскрашенные в ярко-красный цвет видны были издалека. Вблизи от побережья, ради пущего шика погранстолбы вкапывали через 200–300 метров. Потом, конечно и через полверсты ставить начнём.
Но именно здесь, на южном участке нашей границы надо показать серьёзность намерений Российской империи, солидность и основательность русских колонистов.
Потому и выдавали ломы и кайло с лопатами согнанным на работы индейцам — от столба к столбу копался, вернее пока лишь обозначался ров и бруствер, дабы издалека видно было рубежи России.
Контрольно-следовую полосу конечно же не стал вводить, но собаками приказал озаботиться — на будущее, на развод прикупить злюших псов, чтоб сопровождали пограничные наряды и могли преследовать нарушителей границы.
А таковых будет — ого сколько. На то, собственно говоря и расчёт — попался индеец или там мексиканец и разведчик какой американский на нашей территории, «зашёл за флажки», то есть за столбы — в комендатуру его и присудить нарушителю государственной границы отработку. От нескольких часов до недели вкалывать на работах на обустройстве госграницы.
Хотя, индейцы, те ещё работяги. Ни кнутом ни пряником их работать заставить невозможно. Даже хилые мексиканцы куда как лучшие труженики.
Вообще, касаемо местных жителей вспоминается классический советский анекдот про негра, которому европеец предлагает начать собирать валяющиеся вокруг бананы и продавать на оптовый склад, чтоб стать богатым и нифига не делать. Но мудрый африканец резонно ответил наивному белому человеку, что он и так ни хрена не делает и по полной наслаждается жизнью.
В Калифорнии здорово — воистину рай земной, прав старожил Ротчев. Еды завались, можно и охотиться и рыбачить в местных необычайно чистых и богатых рыбой речках. Растёт абсолютно всё!
Солдаты завалили Константина прошениями, дабы остаться на жительство в сём дивном крае. И семью здесь завести и родных из России выписать. С одной стороны — здорово! Попрёт переселение, увеличится русская колония. Только есть пара печальных нюансов. В Калифорнию решили переселиться даже те, кто начал строить дома во Владивостоке. Такими темпами самые шустрые мои орлы перетекут из Приморья и Приамурья на американский континент, а с кем же тогда противостоять китаёзам?
М-да, видимо был резон у папеньки не форсировать заселение Америки русскими поселенцами. Боялся родитель, что отложатся от России-матушки поднакопившие жирку и хлебнувшие свободы подданные. Ладно, разберёмся, в конце-то концов, если сам собираюсь жить а побережье Тихого океана, перемещаясь от Владивостока до Камчатки — Аляски и наконец-то заложенного Константинополя Тихоокеанского, так поди услежу за отечественными сепаратистами.
А «патриотам» Русской Калифорнии дал добро на ПМЖ в тутошних благодатных местах. Всего по моим примерным подсчётам среди солдат таковых оказалось почти три сотни человек. А ещё на эскадре наверняка есть желающие променять службу и муштру на солнечную Калифорнию.
Перекинул вопрос к гвардии капитану Мезенцеву и Андрей Дмитриевич вечерами, по два-три часа отрывая от сна, занимался приёмом петиций от желающих устроить жизнь в Русской Америке и рассматривал места, где будущие колонисты намеревались строиться.
«Ограбив» мексиканцев, мы получили более пяти сотен лошадей вполне пригодных и к службе и к использованию в работах. Солдаты, вчерашние крестьяне, оживились — сразу нашлись умельцы по изготовлению телег (здешние колымаги, казавшиеся неплохими, мои «спецы» почему то прежестоко раскритиковали) и наладили конвейер по постройке «тележного парка».
Чёрт их знает — я в телегах некомпетентен, мастерам виднее, что и как. Таскают лошадушки камни и брёвна на стройки и славно, а в детали вникать — не великокняжеское то дело.
Но зато службу на границе поставлю по стандартам советских погранвойск! Заставы будут верстах в тридцати друг от дружки, погранцы в патрулях и конные и пешие, чтоб обнаружить и прихватить самого коварного и хитровыделанного нарушителя. И наряды большие, человек в восемь, не менее. Разумеется я понимал, что как поставим столбы с орлом двуглавым, не полезут к нам шпионы и вредители, но надо же как-то занять бойцов. Учения на плацу ещё во Владивостоке были сведены к минимуму, батальонных учений и вовсе не проводилось — упор делался на действия взвода и на подготовку солдата способного воевать и в одиночку, без отцов-командиров. Погранслужба — лучшая школа для «выделки» таких солдат.
Для «Русско-Американского Экспедиционного Корпуса» я ввёл особую форму — на голове шляпа как в Краснознамённом Среднеазиатском военном округе.
Никаких сомбреро! И камуфляж. Офицеры, ещё в Приморье занимавшиеся вопросами маскировки и выделки накидок быстро «выдали на-гора» вариант калифорнийского камуфляжа, аж в трёх видах: лесной зелёный, изжелта песчаный и тёмно-серый, для действий на побережье.
Пока мы занимались обустройством границ и хозработами, — под руководством Ротчева засевались немалые площади местными культурами, американцы и мексиканцы продолжали уничтожать друг дружку.
Джон Слоут, обломавшись на захвате Монтерея, как и в нашей реальности заболел, и сдал командование Роберту Стоктону.
А тот, не решившись захватить Сан-Франциско, где помимо английского фрегата стоял и наш, вроде как «ремонтирующийся», повёл сухопутное наступление на непокорный Монтерей. Стоктон высадил десант верстах в двадцати, чтобы ударить одновременно и с моря и с суши. Но неплохая задумка была загублена никчёмными исполнителями. Из моряков хреновые следопыты, это вам не рейнджеры покойного Джона Фримонта, оттого и попал американский десант в засаду, человек тридцать было убито, остальные сдались. Похоже, это единственная пока, звонкая такая победа мексиканцев в разворачивающейся войне. Не привел бы сей триумф к выделению Вашингтоном дополнительных сил на покорение Калифорнии и утверждения САСШ на Тихоокеанском побережье. Тогда одна надежда — на корабельные пушки и на «укрепрайон» форта Росс.
А из «Беловодья», так я поименовал выкупленную у Саттера «Новую Гельвецию», рапортовал тамошний управляющий, есаул Кустов. Ефим Фомич о золотишке, само собой помалкивал, знали об этом его ближайшие соратники, такие же махровые старообрядцы и всё. Весь же прочий отряд, охраняющий «Беловодье» находился в неведении относительно «златых гор» и сказочных перспектив. Так вот, Кустов прислал с доверенным казаком послание, где туманно и намёками сообщил — ту самую лесопилку отыскали и золотишко вблизи неё пробно намыли. Есть и самородки и песка богато. Но дальнейшие работы приостановил, потому как — вдруг прознает кто из отряда да сболтнёт, не убивать же. А золота много, это подтверждают казаки-старообрядцы поработавшие на сибирских приисках.
Хоть какая-то позитивная новость, а то из Ново-Архангельска пришли известия о бесчинстве браконьеров, пострелявших тамошних индейцев и разграбивших две фактории. Вызвал Невельского.
— Геннадий Иванович, предстоит вам важнейшая миссия по наведению порядка на Аляске.
— Обращаю ваше внимание, Константин, что захватить с поличным мерзавцев будет крайне сложно. Я бы сказал — практически невозможно.
— Вы об идиотских правилах промысла в территориальных водах Русской Америки? Наплюйте на то на каком расстоянии от берега находится браконьерское судно. Праздных путешественников там не встретите, кого увидите, сразу берите на абордаж — груз конфискуйте, судно в Ново-Архангельск, на дрова, если в приличном состоянии — гоните в Константинополь Тихоокеанский, там будет основная гавань, там быть и военной базе.
— Но, Константин, чем мы окажемся лучше браконьеров, если начнём с попрания законов и норм морского права?
— Геннадий Иванович, вы блестящий офицер, исследователь новых земель, мой наставник, в конце то концов. Вы учили маленького Костика Романова морским премудростям. Прошу вас, не разочаровывайте повзрослевшего и повидавшего кое-чего в жизни Константина Романова. Вор должен сидеть в тюрьме! А браконьер в кандалах за кусок хлеба и глоток воды строить укрепления или обустраивать границу Русской Калифорнии.
— Константин, ваша горячность мне близка и понятна. Но ведь в тамошних водах пиратствуют и англичане и голландцы и даже шведы. Не одни только лишь североамериканцы.
— И прекрасно! Конфискация судна, угроза виселицы, работа на свежем воздухе — мы им такой курорт устроим, на воды ездить не надо. Англичан, конечно, после месяца исправительных работ передадим в руки соотечественников. Ссориться с ними не с руки, ну а америкашек и разных там прочих шведов — к ногтю! Да, наиболее дерзких — сечь. Тех же, кто окажет сопротивление — уничтожать на месте или при захвате — вешать в назидание прочим. Если русский моряк будет ранен или не дай Бог убит, развесить на реях весь экипаж браконьерского судна. Пусть даже будут британцы.
— Но, ваше высочество!
— Ничего, господин контр-адмирал, прорвёмся! На американском континенте так мало русских, что мы не можем позволить себе роскоши быть великодушными слюнтяями. Вон, просвещённые мореплаватели — тысячами индусов и разных негров да китайцев вырезают. Цивилизаторы хреновы. А мы наоборот, аборигенов спасаем от наглых и беспринципных преступников.
Невельской отбыл, забрав с собой все корабли за исключением «Авроры». Всё равно ближайшие пару месяцев САСШ ничего серьёзного на Тихий океан перекинуть не сможет, а с англичанами вроде как всё хорошо обстоит, тьфу-тьфу-тьфу!
Июль прошёл достаточно спокойно, получили известия о победном шествии американской армии от Техаса вглубь мексиканской территории. А сменивший незадачливого командора Слоута Роберт Стоктон не стал зацикливаться на Монтерее и двинулся на юг, захватил Санта-Барбару. Конечно, в мексиканском городишке не проживают еще предки Кэпвеллов и Локриджей, но всё равно презабавно.
Из «неприступного» Монтерея к Константину прибыла делегация. Доблестные (тут уж без всяких кавычек — дважды наваляли америкашкам) мексиканцы решили поинтересоваться у великого князя, в состоянии войны ли находится Российская империя с Мексиканской республикой, или же конфликт исчерпан и повешенные обыватели и чиновники Соно. мы «закрыли счёт» претензиям русских. Вот тут пришлось крепко призадуматься. От имени Мехико отважный кабальеро Игнасио предлагал союз и утверждение «задним числом» приращения российской территории.
— Капитан, не по вашим погонам обсуждать такие вопросы. Если бы не вы руководили отбитием и уничтожением двух десантов американской эскадры, я бы счёл простого капитана мексиканской армии мелким провокатором.
— Но, принц!
— Позвольте я продолжу! Так вот, капитан. Я высоко ценю вашу отвагу, ваши воинские таланты, но убеждён в скорейшем разгроме Мексики. Не перебивайте! Североамериканцы многочисленны, лучше вооружены, выучены. Слабый шанс даёт лишь партизанская война, война без правил и законов, когда сами партизаны из любви к Родине ставят себя вне закона и погибают на виселицах в случае пленения. Вы готовы вести такую войну в Калифорнии?
— Мы не отдадим так просто нашу землю захватчикам!
— Так и я захватчик, капитан. Мексика не контролирует большую часть Калифорнии, банды индейцев и охотников бродят по штату. Не бывает ничейной земли и ничейных женщин, капитан, а вы Калифорнию — не удержите. В будущем, по заключении мира между САСШ и Мексикой, я готов обсуждать вопросы добрососедства и налаживания торговых отношений между Мехико и Константинополем Тихоокеанским, вот, смотрите, это мой город, моя столица в здешних краях.
— Принц, неужели вы так наивны и думаете, что заложив город, тем самым предохраните себя от посягательств вероломных и жадных политиков САСШ? Ваша страна расположена от Калифорнии через океаны и доставить подкрепления будет нелегко. Какие бы славные победы не одержала русская армия в Европе, в Америке вас будет горстка.
— А вы умны, капитан, не просто стрелок и рубака, а офицер с задатками военачальника. Будет жаль, если погибнете в этой войне. Знаете что, постарайтесь выжить и лет через десять, может быть пятнадцать, сможете отплатить североамериканцам, взять реванш за поражение. Увы, но эту войну вы проиграете, неравенство сил чудовищное.
— Благодарю за столь высокую оценку моих способностей. Но я буду сражаться до последнего.
— Не сомневаюсь, капитан. Если придётся — интернируетесь на территории Русской Калифорнии. Вряд ли у вас долго получится воевать без тыла и связи с метрополией. Судя по всему, американская эскадра решилась захватить Лос-Анджелес и Сан-Диего.
— Да, наши силы отходят на юг, но я останусь в Монтерее на возможно больший срок, мелкие отряды переселенцев и охотников, которые вы принц спугнули из Сономы и имения Саттера, чинят насилия и грабежи, надо их остановить.
— Что ж, капитан, желаю вам удачи и знайте, я не питаю вражды к вашей Родине и расширил владения Российской империи исключительно для того, чтобы меньше земли досталось вашим врагам — Северо-Американским Соединённым Штатам. Удачи, и, постарайтесь остаться в живых. Кто знает, возможно, повоюем ещё против общего врага.
— Благодарю, мой принц.
Озадаченный и окрылённый нечаянным союзником, капитан отбыл к своему отряду. Ишь ты, «мой принц», таки оценил Игнасио посыл великого князя. Чем чёрт не шутит, глядишь и уцелеет офицер, в дальнейшем пригодится.
Нет, в то что настолько сдвинулась «ось» и в этой реальности мексиканцам удастся оставить за собой хоть часть Верхней Калифорнии я не верил. Но максимально ослабить «пиндосов» — очень уж хочется. Хорошо бы лет двадцать ещё тут вместо «калифорнийской золотой лихорадки» и бурного строительства городков и ферм царило захолустье и малолюдье.
Увы, как всегда многое, если не всё, зависит от случая, — вдруг да и помимо лесопилки Саттера найдут золото? Кустов конечно молодец, он и тайну сохранит и наладит добычу, как только пара сотен его единоверцев переберётся через океан. Кстати, они уже во Владивостоке, вернее в станице Воскресенской обустраиваются, только осталось перебросить мужиков в Калифорнию.
Да, кстати, вспомнил про кержаков и пришли в гости мормоны! На следующий день после визита мексиканской делегации в форт Росс наведались «святые последнего дня». Преподобный Сэм Брэннан только-только прибывший морем в Сан-Франциско решил нанести визит сыну русского царя, активно вмешивающегося в дела калифорнийские. Сейчас в Сан-Франциско стоял русский фрегат, американская эскадра ушла на юг, в Монтерее засели обозлённые мексиканцы, дважды наподдавшие доморощенным морпехам САСШ. Было о чём подумать преподобному, ой было.
Не зря же историки в 20 и 21 веке считали, что мормоны вовсе не на Большое Солёное озеро шли, а в Иэрба-Буэна, и только болезнь вождя, Бригама Янга «тормознула» праведников в штате Юта. Ну а потом уже поздно было провозглашать мормонское государство на тихоокеанском побережье — «отжали» Сан-Франциско у Мексики американцы, опередили колонну мормонов-переселенцев. Но это в ТОН реальности, здесь же пока всё зыбко и неопределённо.
Брэннан желал знать, не решил ли русский принц переселиться в Калифорнию. Пришлось рассказать почтенному авантюристу, что великий князь Константин назначен императором всероссийским наместником американских владений Российской империи, столицу только что основал, — Константинополь Тихоокеанский и ждёт в сии благодатные края невесту. С которой и обвенчается прям в новом цэаде для чего готовится отборный лес и камень — срочно церковь строить. Всего же из земель российских Константин переселит в русскую Калифорнию пятьдесят тысяч семей, что примерно составит двести тысяч человек. А потом и более. Ибо семьи в России многочисленны, но великий князь отбирал молодых, где пока только по два-три ребёнка.
Брэннан впечатлялся и осторожно поинтересовался — не простираются ли устремления русского принца южнее им же устраиваемой границы.
— Нет, преподобный, южнее той черты, которую вы пересекли, кстати, обратили внимание на пограничные столбы? Так вот, южнее мои устремления не простираются, действуйте, Брэннан, — город Святого Франциска с удобной гаванью ваш, только руку протяните! Вот вам и Дезерет!
— О, ваше высочество! Вы осведомлены…
— Я более чем осведомлён, Брэннан. Скажу откровенно, мне нравится ваша община, ваше благочестие и трудолюбие. Потому именно «святых последнего дня» предпочитаю видеть соседями Русской Калифорнии, а не католиков мексиканцев и не перетолковавших Библию в пользу Мамоны лживых протестантов, захвативших власть в САСШ. Так что дерзайте — забирайте Сан-Франциско, пока здесь стоят военные корабли Великобритании и России, шлите весточку Янгу. Брэннан заночевал в форте Росс, осмотрел укрепления, напросился на экскурсию по «Авроре», поинтересовался «ненавязчиво» где остальные корабли русской эскадры…
Отбыл преподобный преисполненный оптимизма, в шляпе «среднеазиатке», которую я ему подарил, по наитию «махнувшись» головными уборами со святошей. Детство взыграло, не подумал, что шляпа для мормонов может быть предметом культовым. Ну да обошлось, наоборот Сэм возгордился и расцвёл в улыбке, решив наверное, что таким образом я его посвящаю в рыцари.
Шляпу мормона я сразу же спалил в печке — мало ли какой заразы он понахватался перемещаясь из Атлантического в Тихий океан. Но вроде вшей не подцепил, и славно, впредь буду сдержаннее.
Эх, хорошо бы устроить под боком мормонский штат, а ещё лучше — государство! Сектанты чужих не жалуют, а значит, банды авантюристов пройдут стороной. А касаемо экспансии и недоброжелательства мормонов — наплевать и растереть, нам они неинтересны, а насколько на юг продвинутся — их дела.
От Невельского пришли первые весточки — хорошие такие, весомые. Три шхуны в весьма приличном состоянии и экипажи.
Народ на шхунах оказался сборный, едва ли не пол-Европы: немцы. шведы, французы, датчане, граждане САСШ, два англичанина, даже один поляк. Поскольку «англичане» давно на туманном Альбионе не бывали и, похоже только числили себя подданными британской короны, пошли вместе с остальными — в кузницу. А потом в барак и с утра на стройки «российского империализма». Это выражение, стало на удивление крылатым. Народ с гордостью произносил «российский империализм», подразумевая данным словосочетанием мощь родной державы, а вовсе не классовую подоплёку. Не разубеждать же. Я и не разубеждал.
Всего же Невельской, решивший пройтись «частым гребнем» по северной части Тихого океана, захватил семь браконьерских судов, но четыре были не ахти, и их увели в Ново-Архангельск.
Да, когда же я доберусь до Аляски то! Вроде и рядышком, а никак. Не бросить же подчинённых перед возможным открытием военных действий. Ну как прикажет воинственный президент Полк ударить по обнаглевшим русским, и командор Роберт Стоктон вынужден будет атаковать. Ладно, буду ещё на Аляске. Всенепременно буду. А капитану Игнасио надо помочь, перспективный офицер, если его немножко «подпитывать» доставит кучу неприятностей американской администрации. Эдакий Че Гевара 19 века. Только бы не заиграться, выстраивая систему сдержек и противовесов, как некогда с Адольф Алоизычем заигрывали и таки заигрались прожженные европейские политиканы.
А всё-таки интересно живём, чёрт побери. Замечательное время, столько событий, что в Северной Америке, что в Америке Южной происходит. Телеграф, пароход, миграция в САСШ набирает обороты.
Старушке же Европе как будто и дела нет до прочих континентов. А тут жизнь кипит! Вон какие обалдевшие ходили первые дни в Калифорнии мои дорогие россияне. Офицеры рот закрывать забывали, не говоря уже о нижних чинах. Райские места. Нет, просто так не отдадим эти земли. Даже наперекор грозному отцу пойду если даст приказ сворачивать экспансию, но флаг российский здесь будет реять.
Страшно представить, сколько сил и средств истрачено на внутренний Балтийский флот. Хорошо с подачи Литке и Крузенштерна император отправил балтийские фрегаты на Тихий океан. А так бы и гнили в мелководной Балтике вместо того чтоб защищать российские владения, браконьерские шхуны брать на абордаж.
— Алексей Сергеевич, — обратился я к Бровцыну, — как вам трофеи?
— Очень даже хороши, ваше императорское высочество, недавней постройки, вместительные.
— Идёмте, господин капитан второго ранга, осмотрим добычу. Засиделся я на берегу, а ведь генерал-адмиралом флота российского числюсь!
Наша с отцом переписка чертовски напоминала разговор двух глухих, когда смысл произнесённой фразы «доходил» позднее, даже не через уши, а уловленный через мимику и артикуляцию. А «диалог по переписке» за много тысяч вёрст получался ещё забавнее. И Николай Павлович и Константин отправляли почту, не зная, когда придёт ответ, а таковой доставлялся часто уже откорректированным, — иногда сразу на два, три поочерёдно отправленных с фельдъегерями письма отвечать случалось.
Штурман шлюпа «Азард», идущего с почтой из самого Санкт-Петербурга немного «промазал» и вывел корабль прямиком на рейд Константинополя Тихоокеанского, хотя направлялись бравые мореплаватели в форт Росс, а о только что заложенном «именном» городе великого князя Константина и знать не знали. Что ж, в практике судовождения случаются ещё и не такие казусы…
Благодаря световому телеграфу известие о прибытии «Азарда» с важными новостями получили практически сразу же и пока «почтари-курьеры» перегружались в повозку, пока формировался конвой для сопровождения по суше ценного груза, я спешно собирал надёжных, преданных лично Константину офицеров и наиболее доверенных унтеров из роты охраны.
Дело в том, что помимо фельдъегерей из столицы прибыл подполковник Образцов Сергей Вениаминович, а вот нахрена он заявился один и без охраны? Нет, четыре «бойца» от поручика до ротмистра в его группе присутствовали. Но для чего пехотные офицеры и пара кавалеристов попёрлись через океан? Ладно бы во главе батальона пересёк океан гвардеец Образцов, нам подкрепление ой как необходимо. А тут — хрен его знает зачем, весьма вероятно, что законспирированного генштабиста прислал император, дабы «повязать» инициативного сына и сопроводить в Питер. Неумеренная активность Российской империи в Северной Америке мало кому понравится — наверняка насторожились разведчики и дипломаты всех мастей и рангов, донесения и ноты шлют как французы, так и англичане…
Поэтому если Образцов привёз приказ о возвращении Константина, или о не дай Бог отступлении и сдаче уже забранных территорий, «пакую» гвардии подполковника, да так, чтоб и слова сказать не смог и усаживаю в подвал. Туда же его спутников. Ничего, посидят ради России-матушки, потом чинами-орденами верну всё с лихвой, да и золотом могу компенсировать временные неудобства. А с государем уж разберусь как-нибудь. Но если папаня упрётся и не поддержит, дело плохо — не в мятежники же подаваться или отрекаться от родителя, неправильного понимающего интересы Отечества и уехать, ну скажем в Австралию. Инструктировал своих орлов-скорохватов «невнятно, но подробно».
— Смотрите внимательно, говорят, подполковник в дороге рассудком повредился, ругал императора и грозился извести всю царствующую династию.
— Да как же так, ваше высочество. В кандалы его сразу, зачем до себя допускать, ведь неровён час…
— Видишь ли, Тихон Лукич, могли и оболгать офицера, из зависти или чтоб карьеру испортить. Но предосторожности ради, вы со Степаном Алексеевичем мне и понадобитесь, если крикну: «Ко мне», сразу из комнаты выскакиваете и бьёте по затылку злодея. Но чтоб жив остался — допрос снять потребуется. Я его нарочно к вам спиной поставлю.
Тихон Лапкин и Степан Таранов синхронно кивнули. Отобранные из гвардейского батальона за быструю реакцию и отменную «соображалку», Степан и Тихон помимо охраны великого князя занимались и исполнением «особых поручений». Именно они перевозили донесения и небольшой в объёмах, но тяжёлый «ценный груз» от есаула Кустова из «Беловодья», бывшей саттеровской «Новой Гельвеции». Они же присматривали за качеством продуктов на великокняжеской кухне, проверяя — нет ли отравленных. Ребята отчаянные и верные — когда в поездках видели траппера или колониста с оружием, непроизвольно пытались заслонить Константина, встать на линии возможного выстрела.
Именуя молодых парней (23 и 24 года) по имени-отчеству, я чисто троллия и эпатировал окружающих, вспоминая бессмертный анекдот про Петра Великого и тщеславных купцов, которые за титулование с «-вичем» прям на всё были готовы.
Ока зывается, не врал граф Толстой Алексей Николаевич, гвардейцы словно коты от валерьянки балдели от «величания по батюшке» и в огонь и воду кидались за великого князя.
Процедура передачи почты давно отработана, Обра зцов пытался было что-то сказать, но подчинился успокаивающему жесту Константина.
— Подождите подполковник, сейчас приму по описи, всё что полагается и выслушаю наивнимательнейшим образом. Присаживайтесь.
Образцов уселся в тяжеленное кресло, установленное так, чтобы притаившиеся за створкой Степан и Тихон в доли секунды могли нейтрализовать гонца. Отправив фельдъегерей отдыхать и выделив им по сотне серебряных российских рублей принимаемых во всех пяти кабаках Русской Калифорнии наряду с дензнаками Северо-Американских Соединённых Штатов, я воззрился на гостя, жестом указав ему оставаться сидеть в неудобном кресле.
— Без чинов, Сергей Вениаминович, без чинов. Сколь помню, вы по Генеральному штабу числитесь, верно? Ага, не ошибся. Интересно, отчего такого знающего офицера, гвардии подполковника, государь отправил в качестве старшего курьера? Рассказывайте не спеша, по порядку. А письма я потом прочту…
Через три минуты я прервал рассказ Образцова и повёл его на кухню, выпить за здоровье государя-императора. Это такой условный знак для Лапкина с Тарановым — значит, подполковник благонадёжен, и верным драбантам великого князя необходимо осторожно и незаметно «испариться».
После здравицы за самодержца, вернулись в кабинет, где я приступил к изучению послания папеньки.
Есть, есть, отчего удивиться, изумиться и оптимизма преисполниться. Николай Павлович дал зелёный свет всем начинаниям и инициативам Константина. Ну, почти всем. А всё потому, что после отсылки балтийских фрегатов на Тихий океан, английские и французские дипломаты стали заметно более покладистыми и сговорчивыми. «Отжим» Приамурья и Приморья у Китая произошедший практически бескровно и без какого-либо напряжения Российской империи (несколько ушедших на Дальний Восток второразрядных полков никто всерьёз не воспринимал) одних дипломатов напугал, других обрадовал. Как же, хищный российский двуглавый орёл перестаёт быть «жандармом Европы» и «могильщиком Османской империи». А чем там будет заниматься российский экспедиционный корпус в дальневосточных неизведанных мирах, абсолютно не волновало ни королей с королевами, ни султана с визирями…
Папеньке начали петь дифирамбы как величайшему государственному мужу всех времён и народов, несущему просвещенья свет неграмотным азиатам. Похоже, мой посыл, что чем больше Россия занята на дальнем Востоке, тем спокойнее англичанам в Индии, был донесён до самых верхов Великобритании и истолкован ТАМ в пользу Константина.
В принципе, логично, — молодой, импульсивный великий князь, генерал-адмирал флота Российского, носится по Тихому океану с несколькими старенькими кораблями. Вот и славно, и замечательно! Всё равно ничего существенного для России не приобретёт, а сил и средств из казны потянет ого сколько, что заодно снизит и угрозу захвата черноморских проливов.
А перегоняются русские корабли на тихоокеанский театр как правило через мыс Горн, что от «жемчужины британской короны» в стороне, королева спокойна, джентльмены довольны. Что же касается вашингтонских ястребов, так на то у бриттов и расчёт — сцепить САСШ и Российскую империю и радоваться, наблюдая со стороны за грызнёй конкурентов.
В этой реальности наши оппоненты здорово просчитались, ударившись в конспирологию, свойственную, как мне ранее казалось, исключительно «экспертам» российских телеканалов первой половины 2014 года, времён «второго покоренья Крыма»…
Так, устремление России на Восток было посчитано за «хитрый план» самодержца, направляющего то одного сына, то другого на дальние рубежи империи. Решили даже, что брат Саша может отказаться от трона в пользу Константина, оттого царь и в раздумьях — как поделить страну на провинции, чтоб старшие сыновья были при деле.
Подполковник Образцов папенькино послание существенно дополнил, продемонстрировав и кругозор и осведомлённость. Судя по всему, гвардеец-генштабист был выбран императором не случайно.
— Сергей Вениаминович, я так понимаю, император прислал вас на роль начальника штаба, а также в качестве противовеса и сдерживателя моей юношеской горячности?
— Не совсем так, ваше императорское высочество. Моя миссия заключается не столько в военных советах, сколько в деятельности на почве дипломатической.
— Ого, так вы не штабист, а разведчик?
— Всего понемногу, ваше…
— Называйте меня по имени отчеству, титуловать каждый раз — дело утомительное. Чем нравятся испаноязычные народы, у них всё просто и кратко: «Мой принц» и всего-то делов…
Образцова отец отправил как раз для налаживания разведывательной сети в условиях разгорающейся войны между Мексиканской республикой и Северо-Американскими Соединёнными Штатами. По словам Сергея Вениаминовича император и не думал «сматывать удочки» из Калифорнии, напротив, узнав из писем сына о грядущей заварушке на североамериканском континенте, хозяин земли русской посчитал, что его неугомонный отпрыск непременно захочет по примеру Приморья, оттяпать изрядный кусок земли у Мексики. В том, что Мехико на порядок слабее Вашингтона, Николай Павлович нисколько не сомневался. А коль возможный военный конфликт с САСШ при дележе Калифорнии абсолютно России не нужен, то и погнало высокое начальство Образцова в дальнюю командировку, дабы опытный разведчик помог Константину устоять, укрепиться в здешних благодатных местах.
Подполковник рассказал, что в настоящее время пять тысяч рекрутов должны дотопать до Казани. Во избежание утечки информации командовали пятью батальонами молодые подполковники, конечной целью маршрута в бумагах военного министерства указаны Владивосток и станица Константиновская. Две тысячи штыков должны действительно усилить заставы по «амурской черте», ещё одна тысяча предназначалась городу-порту. А вот две тысячи молодых парней, обучаемых военным премудростям прямо на ходу, в дороге, согласно тайному циркуляру пересекут океан и усилят группировку форта Росс и Аляски. Константину предстоит на месте решить, как лучше распределить подкрепления. Что порадовало — с непременным возвращением в Петербург в 1847 году можно не спешить. Невеста, урождённая Александра Фридерика Генриетта Паулина Марианна Елизавета, ещё юна и хрупка и, несмотря на желание матушки поскорее оженить шалопая и путешественника Костю, не набрала должных физических кондиций. Таким образом, два года у меня есть. И на Аляску успею сгонять и землю Русской Калифорнии укрепим ого как.
Однако ж, как в том бородатом анекдоте, «есть нюанс». Прослышав о торгашеских способностях Константина, ставшего пайщиком и покровителем сибирских золотопромышленников, скупердяй Николай Павлович написал, что все преобразования в Русской Америке и на Дальнем Востоке евразийского материка генерал-адмирал Российского флота Константин Николаевич Романов должен осуществлять из своего кармана. От государства же помощь — балтийские корабли и живая сила.
Ай да папенька, ай да маклер! Всё ведь верно просчитал. И то, что Костик не бросится тратить деньги на дворцы, скакунов и шлюх великосветских, и даже примерную сумму, «заначенную» в Красноярске и Владивостоке назвал. И выгодно-ю как казне выходит — есть повод сбагрить старьё с Балтики, что всяко лучше, чем сгнить кораблям бесславно.
И возразить не получится, логика у родителя железная — «крышевание» приисков снижает поступления в бюджет российский, о чём и напомнил чутка оборзевшему сыну строгий но справедливый государь император. Ага, как же, так бы и показали купчины прибыль, там закон — тайга, прокурор — медведь. Пропили бы, прогуляли сверхдоходы и налоги заплатить в очередь не выстроились бы. А вот обмануть компаньона, тем более царского сына — грех смертный, это ж на веки вечные запятнать себя и потомков! Нет, что бы ни писал Николай Павлович, мой вариант взаимодействия с отечественными предпринимателями, однозначно эффективней казённого подхода…
Ладно, выдюжим, тем более всё равно золотые миллионы и планировалось вложить в ДЕЛО. В корабли, дороги, новые города.
— Сергей Вениаминович. А теперь о приятном. Полагаю. Вам неизвестно содержание сего конверта?
— Нет, ваше императорское высочество. Государь давал мне самые подробные инструкции, но всей информацией я не владею.
— Что ж, Сергей Вениаминович, рад поздравить вас генерал-майором, вот рескрипт вам в семейный архив, вот погоны. А как должность свою обозначите в Тихоокеанском наместничестве, — на ваше усмотрение. Да, офицеры, прибывшие с вами, также выросли на чин, возьмите, в этом пакете бумаги по их производству.
— Служу престолу и Отечеству.
— Интересно, многие служаки на таких условиях захотят в Русскую Америку перебраться, или скажем на Амур, как считаете, господин генерал-майор?
— Сложно сказать, в Петербурге с большой симпатией относятся к вам, — знаменитый поэт, фехтовальщик, путешественник. Барышни держат в комнатах фотографические изображения великого князя Константина Николаевича, рядом с томиком стихов, молодые офицеры мечтают о походах и победах. Но на более высоком уровне, от капитана начиная, желающих отбыть на Амур или Аляску практически нет.
— А если не гвардия? Взять обычный пехотный полк в условном Крыжополе, перспектив к продвижению — ноль целых хрен десятых? Поедет поручик, не обременённый семьёй через океан?
— Армейцы при откомандировании на Восток теряют гораздо меньше гвардии, но, насколько мне известно, цесаревич Александр Николаевич третий год старается набрать охотников для укомплектования дальневосточных батальонов и едва-едва закрывает вакансии. Всё потому, ваше императорское высочество, что нет в новых российских областях православного населения. Холостяку невозможно найти жену, а семейному — надёжную и ответственную прислугу понимающую по-русски и так далее. Хотя ваш опыт с казаками и старообрядцами и заслуживает внимательного изучения…
Тут я слегка поднапрягся, мало ли что могли накопать люди из генерал-квартирмейстерской службы. Вдруг посчитают, что Константин привлекает кержаков для устройства покушения на императора, «дабы самому царствовать и всем владети»…
Но Образцов имел в виду, как оказалось, исключительно быстрое перемещение обозов с переселенцами. Одно дело, когда ямщик гонит на скорость, а когда идёт большой обоз, с разномастными лошадками, да ещё отставший тормозит остальных — там свои хитрости, особая наука.
В условиях обострения отношений с САСШ придётся думать о переброске подкреплений через Тихий или даже Атлантический океан, чем учёный подполковник, в одночасье ставший генерал-майором и должен заняться.
Я же три дня изучал почту. Пришла «весточка» от Фёдора Петровича Литке. Две шхуны должны были выйти, теперь уже наверняка в пути, проскочить из Архангельска до порта Проточный на Енисее. Ничего необычного в данном рейсе на первый взгляд не было, но лиха беда начало — морским путём шла на освоение Норильского промышленного района моей реальности, Экспедиция Русского Географического Общества, коим я имел честь руководить из калифорнийского далека. Деньги и немалые нашлись у купцов-архангелогородцев, ревнителей старой веры, нанявших два десятка выпускников Горного института. Поморы работали со мной в равных долях, с них разведка и обустройство рудников, освоение территории, с великого князя подробная карта и «крыша». Тем более по Енисею из Красноярска тоже двинулась экспедиция, снаряжённая уже сибиряками при непременном участии Константина. Когда яйца разложены в разные корзины, так знаете ли надёжнее.
Американо-мексиканская война меж тем громыхала где-то далече, «пиндосы» ломили и гнали «латиносов», высаживались десанты на побережье Мексиканского залива сходились в сражениях тысячи (немногие тысячи, объективности ради следует отметить) бойцов, но на тихоокеанском побережье на удивление царила тишь да гладь.
Похоже, без отряда Фримонта вся концепция овладения Верхней Калифорнией у тайных и явных сторонников Северо-Американских Соединённых Штатов рухнула подобно карточному домику.
Переселенцы с восточных штатов, брутальные бородатые мужи, патриархи, предводители многочисленных семейных кланов, ещё вчера с презрением посматривавшие на мексиканцев, узнав о трагической гибели отважного капитана и его бравых сподвижников, мгновенно «слились» и отсиживались на своих фермах, нос боясь высунуть за периметр участка. Таким образом план по привлечению к боевым действиям хорошо вооружённой «пятой колонны» не сработал и командору Стоктону элементарно не хватало поддержки.
Правда, в последние недели июля распространялись слухи, что две тысячи всадников (в иных трактовках три тысячи и две с половиной) спешно направляются в Калифорнию «путём Фримонта».
Хитрый «американец» Савик, лукаво прищурясь рассказал великому князю о несметной воинской силе, которая и наведёт порядок в здешних краях. Обтекаемо так рассказал, с издёвкой и намёком на скорое выпинывание русских из Калифорнии, а не придерёшься. Какой мерзкий гадёныш — скользкий, суетливый, неопрятный тип, мелкий коробейник, всех знающий и со всеми состоящий в товарно-денежных отношениях. Причём должен был как он здешним колонистам, так и многие — ему. А сие наводило на мысли о работе недотёпы Савика на «правительство». Шпион хренов.
Видит Бог — присутствуй при нашем разговоре свидетели, которые бы потом рванули к американцам, при них бы показательно повесил торгаша-соглядатая, так сказать в назидание и устрашение.
Но Савик заявился в форт Росс один, потому и уцелел.
— Говоришь, путём Фримонта идёт кавалерия?
— Да князь.
— Значит и конец у них таков же случится как у незадачливого следопыта. Я так думаю.
— Может быть, князь, вы как великий прорицатель, видите, где закопаны несметные сокровища дикарей?
— А ты дерзок, лавочник. Одно скажу тебе точно — если за три часа не уберёшься за пограничную черту, то висеть тебе вон на той сосне, вон на том суку. Готов об заклад побиться, что так оно и случится. Принимаешь пари?
Савик так нахлёстывал свою кобылу, что посланные следом «сопровождающие» доложили — менее двух часов потребовалось наглецу дабы покинуть «Русскую Калифорнию».
В первых числах августа Стоктон решился на захват Лос-Анджелеса. Доблестный капитан Игнасио прислал с подростком лет четырнадцати-пятнадцати послание, в котором просил подтвердить своё слово о невыходе российских вооружённых отрядов за пределы уже захваченной и осваиваемой, «застолбленной» так сказать, нами территории. Юный партизан стоял и ждал ответа. На миг стало жаль парнишку — наверняка погибнет в ближайших стычках, на войне юные и идейные уходят первыми. С такого худого и жилистого Джек Лондон позже напишет своего «Мексиканца».
— Капитан уводит свой отряд на юг, в помощь столице штата?
— Я не знаю.
— Можешь не говорить. Военная тайна это святое.
— Каков ваш ответ, принц?
— На бумаге я писать ничего не буду, ты это понимаешь?
— Да. Капитану достаточно вашего слова.
— Русские солдаты останутся в пределах тех границ, которые уже очерчены. Удара в спину не нанесём, только с уходом отряда на юг, здесь оживятся американские колонисты. За них ручаться не могу, а народ они подлый и скрытный.
— Знаю. По пути сюда в меня дважды стреляли из засады.
— Хм, вечером на Монтерей пойдёт шлюп, как тебя зовут, солдат.
— Хосе.
— Ну как же сам не догадался! Конечно же, Хосе!
— Вам говорил про меня капитан?
— Что? Ах, да, Игнасио много рассказывал о своих храбрецах. Так вот, Хосе, я готов купить твоего рысака за хорошую цену, какую назовёшь, а тебя переправить до Монтерея на корабле. На месте купишь себе нового коня.
— Хорошо, принц. Я согласен.
— И ещё, солдат. Если вдруг не получится одержать победу, военное счастье переменчиво, скажи капитану, что он может укрыться здесь, на русской земле Калифорнии.
— Это наша земля!
— Отложим спор. Так вот, если прижмёт, уходите к нам, а встретив русских солдат кричите: «цесаревич Александр».
— Как, «чешаревищь Алехандро»?
— Да, примерно так.
— Примите коня в подарок, принц.
— Самсонов! Мигом принеси револьверную пару и штуцер из пристрелянной партии и сотню, нет две сотни зарядов, отдариться надо!
Юный патриот Мексиканской республики отбыл на «Азарде» в Монтерей, а на следующие сутки из «Беловодья» прибыл генерал-майор Образцов, инспектировавший границы русского анклава.
Генеральский чин надо было отрабатывать и Сергей Вениаминович с четвёркой офицеров, с ним прибывших, рьяно взялся за дело. Мой «укрепрайон», возводимый вокруг форта Росс, Образцов тактично, но твёрдо раскритиковал. А вот обустройство границы похвалил — особенно систему оповещения, когда наряд, встретив превосходящие силы нарушителей, мог вызвать дежурный взвод к угрожаемому участку. Голубиная почта между фортом Росс и «Беловодьем» работала вполне исправно, казаки быстро поразвели голубей-почтарей, даже в избыточных количествах. Но, — подразумевались и неизбежные «боевые потери». В Европе даже отряды соколятников действовали, для прерывания сообщения между вражескими армиями. Вероятно, такой прогресс в военном деле мог и на Северную Америку перекинуться. Да и мало ли хищных птиц в природе.
Проведя с генералом пару дней я успокоился — Образцов прекрасно понимал здешние расклады и плотными колоннами вести солдатиков под пушки не планировал. Да и где набрать столько солдат? Даже «раскулачив» эскадру и получив две «морские» пехотные роты мы не могли закрыть все направления не такого уж и большого кусочка родимой русской землицы. Да, русской! Церквей сейчас было аж три штуки — две в форте Росс, одна, моряками поставленная в Константинополе Тихоокеанском, а в бывшем поместье Саттера Ефим Фомич Кустов сотоварищи недолго думая зафигачили часовенку, по всем правилам и канонам старообрядческого церковного зодчества. И когда только успел бравый есаул? Ведь он, разогнав всех по работам, с десятком единоверцев в страшной тайне промышлял золотишко. Причём промышляли собственно три опытных старателя, а остальные шесть во главе с Кустовым обеспечивали «ближний круг охраны».
По сию пору конспирацию удавалось блюсти, а отлучки бригады старателей маскировались разведкой местности и заготовкой пограничных столбов. Насколько долго это будет продолжаться, — чёрт его знает, но пять пудов «верхового и лёгкого» золота уже находились под круглосуточной охраной моих телохранителей, благо дом-резиденция великого князя в форте Росс стоял отдельно от прочих строений и был подготовлен к возможному штурму.
Образцов деятельность отряда Кустова в целом одобрил, указав лишь на особо опасные направления, откуда могут просочиться на территорию Русской Калифорнии банды индейцев или отряды американской армии. Кстати, генерал привёз с наших «восточных рубежей» те же самые новости, — белые колонисты переселенцы чрезвычайно напуганы истреблением отряда Фримонта и считают это делом не индейцев, а мексиканцев или даже коварных русских. А потому «пионеры» пугливы, покорны и предпочитают без споров убраться подальше.
— Не доверяю я показушному миролюбию протестантов, Сергей Вениаминович. Эта сволочь была заранее оповещена о войне, о грядущем перевороте в Сономе. Но мы сначала смешали им карты, сами взяв власть в Сономе, а потом Кустов показал, кто здесь настоящий следопыт, а кто горлопан и пустобрёх.
— Ваше высочество, — от волнения генерал даже позабыл вставить в титулование «императорское», — так что же, отряд Фримонта…
— Вы удивительно догадливы, господин генерал-майор. Кустов после того дела и скаканул через чин, кстати, как и вы. Только подполковник Обра зцов ради такого карьерного роста всего лишь прибыл из Санкт-Петербурга в форт Росс и генеральские погоны носит, уж простите, авансом, а Ефим Фомич в глаза смотрел матёрым вражинам, когда их резать пришлось.
Образцов не обратив ни малейшего внимания на мою иронию только повторял потрясённо, что общался в казаками, с самим Кустовым, подробно расспрашивал об обстоятельствах обнаружения убитых американцев. И ни на секунду не усомнился, не заподозрил станичников в неискренности! Хотя и выслушивал до этого «сплетни и домыслы» перепуганных фермеров-колонистов…
Да, не ошибся я в подборе кадров. Но каково генштабисту то сейчас — мир рушится!
— Сергей Вениаминович, хватит причитать, вы человек военный и понимание о тайне и секретности имеете.
— Ваше императорское высочество, — «оклемался» генерал, — это был некий экзамен, проверка?
— Если и назвать сие экзаменом, то скорее для пластунов, насколько они чисто сработали, что даже вы, опытный офицер их не заподозрили. Значит — умеют мои орлы не только глотки супостату перехватывать, но и помалкивать. Но теперь, Сергей Вениаминович, мы в одной упряжке. Впряглись и тянем потянем воз, именуемый Русской Калифорнией. Я эту благодатную землю, как солдаты говорят — райскую, не сдам ни за что. Пускай хоть половину армии САСШ сюда решатся перебросить пре зидент Полк и его банда конгрессменов.
— Не думаю, ваше императорское высочество, что в этом году, не разбив мексиканскую армию, в Калифорнию пошлют крупные воинские отряды. Время работает на нас и пока не захвачены Монтерей и Лос-Анджелес маловероятно, что американская эскадра посягнёт на Сан-Франциско и на стоящий там российский стационар.
— Кстати, генерал, как вам мормоны? Вы же их видели, общались.
— Двоякое впечатление производят. С одной стороны набожностью, трудолюбием, большими и дружными семьями схожи с теми же староверами российскими, но в то же время и напоминают механических болванчиков, с заданными мыслями и движениями. Нет души, нет порывов, одни библейские инструкции. Наши-то более страстные натуры, вспомните хотя бы житие протопопа Аввакума.
М-да, неглуп Образцов, ой неглуп. Про НЛП здесь ещё и ведать не ведают, а Вениаминыч моментально мормонов просчитал. Что ж, когда твой начальник штаба инициативен, умён и не боится работы, можно немного и отдохнуть, в моём случае — попутешествовать. Прибытие Образцова позволяло переложить на плечи генерала все хлопоты по управлению Русской Калифорнией и таки совершить вояж на Аляску Пусть и ненадолго, но всё-таки надо там побывать. Вдруг более не придётся — рванём в обратный путь до Владивостока срочно, напрямки, через Гавайские острова, без захода в Ново-Архангельск и Петропавловск-Камчатский. Сейчас, когда в форте Росс есть целый генерал-майор, тем более получивший чин генеральский из моих по сути рук (тут надо отдать должное императору) можно спокойно передать ему бразды правления. Собственно потому и посвящал Образцова во многие (не все, разумеется) тайны. Так, про золото решил помалкивать, благо Ротчев показал свою надёжность и не болтливость, а казаки вообще — кремень!
Предварительно пояснил генералу, что он отвечает исключительно за военную часть. А гражданское управление и все хозяйственные дела в моём личном поместье осуществляет лидер общины старообрядцев есаул Кустов — доверенное лицо великого князя, который переходит в подчинение Образцову лишь при угрозе нападения на российскую территорию.
Генерал-майор лишь недовольно посопел, узнавая о «флажках», которые Константин расставлял, ограничивая его диктаторские полномочия, но дальновидно промолчал.
На «Авроре» известие о переходе в Ново-Архангельск вызвало приступ ликования. Флагманский фрегат великого князя гораздо более других кораблей торчал в порту. И хотя находились моряки довольные таким положением дел, для истинных романтиков морской службы береговые бдения и будни — как серпом по тому самому месту.
Двухмесячное отсутствие в Калифорнии великого князя Константина ничуть не сказалось на делах анклава. Также спешно как и раньше обустраивался морской порт в Константинополе-Тихоокеанском, который народ именовал по-простецки — Константинградом. Генерал-майор Образцов не давал ни дня отдыха своим порученцам, нещадно гоняя их по «русским землям». Офицеры, будучи опытными топографами, рады были нанести на карты новоприобретённые территории Российской империи. Император Николай Павлович недаром именовал себя инженером — сообразил государь, что пять знающих офицеров на земле калифорнийской стоят целого батальона. А батальон ещё попробуй, перевези через два океана.
Нет, всё-таки мать история со скрипом, но «переводила стрелки» на магистральном пути. Выскочившие в Тихий океан балтийские фрегаты изрядно смутили европейских политиков. Неужели лапотная Россия, нависающая над Европой неисчислимой армией состоящей из здоровенных, отборных солдат, мастеров штыкового боя и готовых умирать десятками тысяч во имя торжества «Третьего Рима», решила уменьшить количество пехотных и кавалерийских дивизий и поспорить с Великобританией за статус первой морской державой? Тогда вся европейская гранд-политИк летит в тартарары вместе с Нессельроде…
Или же наблюдается лишь «взбрык» молодого генерал-адмирала российского флота, возжелавшего морской романтики? Спешная закладка поселения между двух речушек, впадающих в океан, показательно поименованного Константинополем Тихоокеанским, наводила на мысль, что в моментально прозванном остряками-штурманами Роял Неви «великокняжеском Междуречье» будет расположена «столица» наместника Тихоокеанских провинций Российской империи, великого князя Константина Николаевича.
И тут министерства иностранных дел великих держав «заискрили» от версий, домыслов, контрверсий, слухов, догадок и т. д. и т. п….
По донесениям посольств, книгочей Константин с малых лет рассматривался как серьёзная замена старшего брата, случись очередное скандальное увлечение у влюбчивого Александра, зайди роман с гордой полячкой чуть дальше. Говорили даже, что и поход цесаревича на Амур и Сахалин был инспирирован Константином. Разумеется, фантазии и враки, вряд ли восьмилетний на тот момент великий князь, сколь умён и начитан не был, мог воздействовать на Николая. А вот с подачи «морской партии» и персонально Литке, мечтавшего услать цесаревича подальше от Петербурга, дабы расчистить дорогу к престолу своему любимчику и воспитаннику Константину — запросто мог пройти сей дальневосточный вояж.
Ну, а далее, по версии пикейных жилетов вообще произошло невероятное — император, не желая «сталкивать» двух выросших старших сыновей решился как в старое время «выделить» Константину новые земли для создания «Сибирского царства». Были даже варианты про «Тихоокеанское королевство» и «Восточную Российскую империю». Такие новости из Петербурга и Европы преизрядно повеселили, но ложились они хорошо в мою концепцию. Вряд ли сейчас англичане и французы решатся по серьёзному «наехать» на Константина, тут дело пахнет войной с Российской империей, к которой Франция, раздираемая родами очередной революции явно не готова. И хотя эскадра бравого коммодора Роберта Филда Стоктона, сильна — десяток вымпелов, линейный корабль, три фрегата, четыре или пять шлюпов, но против орлов-балтийцев, ставших тихоокеанцами, пиндосы явно «не вывозят».
В связи с чем, поход от Константинополя до Ново-Архангельска превратился ещё и в демонстрацию силы Российской империи.
Вслед за «Авророй» в Ново-Архангельск пошёл «Азард». И шлюп и фрегат загрузили провизией а также сформировали воинскую команду для Аляски. Всего 45 человек, но и тех буквально «с мясом отрывал» от Калифорнии. Впрочем, сухопутная группировка не ослаблена ничуть — «аляскинская рота» состоит из матросов, они и меняться будут, минимум семь кораблей остаются постоянным базированием на Ново-Архангельск и Константинополь-Тихоокеанский, будет из кого ротацию проводить.
Не знаю как на Аляске, но служивым весьма глянулись места, что в местном Константинополе, что в форте Росс. По информации, стекающейся к Константину, матросы и солдаты внимательно изучают опыт САСШ и акры переводят в десятины, гадая сколько великий князь выделит желающим здесь остаться «на обзаведение». Да хоть сколько — хорошим людям и сотни десятин не жалко. Только вот аппетит приходит во время еды, а потому перед отплытием долго разговаривал с Образцовым — не забрать ли от Константинополя на север всю Калифорнию, до границы с Орегоном. Сейчас на море мы — сила! А пехоты подвезём, в крайнем случае, с Амура снимем батальоны. Туда брат уже формирует «Амурский корпус», отобьются от китаёз, случись какая заваруха.
Орегон САСШ только-только «отжали» у Великобритании и наверняка опасаются провокаций со стороны подданных королевы Виктории. А мы добавим, подсыплем уголёчков в кострище взаимного недоверия. Образцов, как наиболее опытный шпион озадачился «сливом» совершенно секретных данных о предложении англичан совместно с русскими ударить по эскадре САСШ, которое великий князь с негодованием отверг. Пришлось привлекать Ротчева, с которым дружил один хитрый коммивояжер Джоббс, почти наверняка работавший на вашингтонскую клику.
Ротчев, когда узнал об отведённой для него роли, пытался возмутиться, но после генеральского внушения отыграл свою партию как по нотам — оставшийся в комнатах американец услышал речь русского генерала, перемежающуюся матерными тирадами в адрес коварных альбионцев, желающих столкнуть лбами Российскую империю и Северо-Американские Соединённые Штаты…
Действия русской эскадры по пресечению браконьерства вызвало недовольство и у орегонских «пиндосов» и у британцев поэтому по пути пришлось нанести визит адмиралу Джорджу Сеймуру, посетить его флагманский линкор «Коллингвуд».
Беседа с морским волком прошла живо и занимательно. По мнению адмирала на Аляске русские нашли достаточные запасы золота, чтобы начать его промышленную добычу, оттого и послали в северную часть Тихого океана лучшие суда Балтийского флота, а Калифорния послужит сему предприятию продовольственной базой.
— Адмирал, отдаю должное вашему уму. Не могу открыть всех тайн, скажу лишь, вы недалеки от истины.
— Ещё бы, ваше высочество. Компания Гудзонова залива переполошилась ещё во время похода на Дальний Восток вашего старшего брата. Однако, наследник вернулся в Петербург. И тут же ему на смену явились вы, ваше высочество. На Аляске прибыло населения, чиновники, геологи.
— М-да, неужели всё так просто просчитывается?
— Просто если знать. Понимаете, ваше высочество, золото на северных ручьях и реках находят достаточно часто. Но крупицы есть крупицы, пока разбогатеть удалось единицам, а крупные месторождения, каковые, безусловно там существуют, ещё ждут своих первооткрывателей. И, похоже, русским повезло. Неспроста русский император отправил в эти дикие места сына, утвердив его наместником обширных территорий. И это несмотря на ваш юный возраст, Константин! Практически все русские корабли с Балтийского моря, способные к дальним океанским переходам, переводятся на Тихоокеанское побережье Северной Америки. Какие ещё нужны доказательства?!
— Ещё раз отдаю должное вашему стратегическому уму, адмирал. А что вы думаете о «соседях»? Североамериканцы достаточно быстро осваиваются в Орегоне. Я же собираюсь забрать под руку российского императора весь север Калифорнии и не хочу стычек с этими фермерами-путешественниками. Знаете, адмирал, мой строгий отец категорически запретил ввязываться в мелкие драчки, указав только на защиту границ России любой ценой, вплоть до открытия военных действий. Но! Повод должен быть весомый.
— Что ж, ваше высочество. Русские фрегаты вышли на большую охоту и топят браконьеров. Лично я не вижу в этом большой беды, напротив, аплодирую вашей решительности. Но в то же время я вынужден защищать интересы британской короны и подданных королевы.
— Понимаю, адмирал. И потому дал распоряжение своим капитанам проявить максимально возможное снисхождение к вашим соотечественникам. Конечно, если какой забулдыга шкипер окажет вооружённое сопротивление боевым кораблям Российского флота, его вздёрнут на рее. Но, надеюсь, до такого не дойдёт, и мы продолжим сотрудничать, урезая аппетиты САСШ. Не нравится мне их политика расползания по континенту. Сегодня они обгрызают Мексику, завтра обратят свой взор на Канаду и Аляску…
Конструктивно побеседовав с Сеймуром и пообещав переслать ему всех захваченных браконьеров с английским подданством, не подвергая их ужасам «русской каторги» я продолжил путь до Ново-Архангельска. Разумеется, отпускать англичанишек не собирался, напротив в планах загнать подальше «во глубину аляскинских руд» всех пойманных морских хищников и чтоб искупали трудом праведным свои прегрешения перед российским законодательством. А кто их на краю географии искать то будет? Слава Богу, нет покамест здесь правозащитников.
Аляска встречала великого князя звоном колокольным и пушечной пальбой. Мы в сотне миль от Ново-Архангельска «напоролись» на «Диану», которая и ушла предупредить аборигенов о высоком госте. Нам же досталось свершить суд над двумя североамериканскими шхунами. Браконьеры, застигнутые русской эскадрой, повели себя нагло, потрясая какими-то патентами, грозя карами из Вашингтона. Командир «Дианы», обрадовавшись чудесному появлению великого князя, отпросился предупредить жителей столицы Аляски, «сбросив» суд над браконьерами на Константина. Поматерив офицеров флота, не желающих принимать на себя ответственность, да так, чтоб авроровская молодёжь слышала и проникалась, приказал «законопатить» в трюм фрегата невезучих промысловиков, действуя предельно жёстко, прям калеча самых заводных и наглых. А на шхуны перевёл команды с «Авроры», пускай мичмана покомандуют «скорлупками», покапитанят немножко. Даже если и разобьют о камни шхуну, чёрт с ней, зато какой опыт то бесценный приобретут!
До Ново-Архангельска дошли благополучно, а в порту показательно и важно нахлебосольничавшись и по православному обычаю (ощущая себя «дорогим Леондом Ильичём») обцеловав местный бомонд, позвал чиновников в контору, отчёт держать. Мимо проволокли бывших браконьеров, нынешних каторжников, что ещё больше впечатлило представителей Российско-Американской Компании, решивших, что царский сын всенепременно начнёт репрессии и расследование злоупотреблений. А как же — в дикий край прибыла столь важная особа и чтоб без расправы и скорого суда над провинившимся? А все грешны, все в чём-то да виноваты…
Чтоб пресечь минорные настроения, проступившие на физиономиях руководителей Аляски, пришлось даже прикрикнуть.
— Что встали, милейшие? Не бойтесь, я сегодня добрый и своих в кандалы не закую, даже тех, кого и следует. В какой другой день, может быть, но точно не сегодня. Идёмте, хвастайтесь свершениями.
Ага, не хватало тех немногих, кто здесь живёт и работает, «закошмарить». Подумаешь, подворовывают слегка. Плевать, посчитаем сей грех за «северную надбавку», главное чтоб сильно не наглели. Хотя, не дерзнут, репутация у Константина ого какая — молод, но свиреп безмерно. Так что по мелочи пускай «мышкуют», главное по крупному чтоб ни-ни. А также на содержание англичан и американцев не переходили. За шпионаж без разговоров — виселица! Всё что происходит на Аляске — государственная тайна. Чтоб ни листка отчётов не попадало в чужие руки!
Два молодых чиновника с примечательными фамилиями Брошкин и Кошкин (Павел Семёнович и Роман Петрович соответственно) развернули на стене несколько карт и таблиц. Я оживился — наглядно и агитационно делали презентацию ребята. Как будто на дворе минимум конец двадцатого века, а не первая половина девятнадцатого.
А похвастаться было чем — последние пять лет на Аляску прибывали новые переселенцы, сейчас численность «русского» населения перевалила за 1200 человек, что являлось абсолютным рекордом. И создал предпосылки для сего я, удержав форт Росс и обратив внимание государя-императора на отдалённые заокеанские территории Российской империи. А уж потом оживились купцы, начали вкладываться в Российско-Американскую Компанию новые пайщики. Да и сам великий князь Константин имеет наибольшую долю, аж в 27 процентов. Поинтересовался — как такое случилось, всегда считал, что 14 с половиной. Оказывается, всю помощь, в том числе и деньги, выделенные Ротчеву на прокорм аляскинцев ещё во Владивостоке, учли в мою пользу, а также конфискованные корабли браконьеров пошли в зачёт. Подлизываются, черти. Корабли, трофей тех, кто их захватывал, но хитрая бухгалтерия считает в мою пользу Ладно, чёрт с ними, моряков поощрю из собственных средств.
— Господа, благодарю за службу, за самоотверженную работу вдали от России. Наша задача, сделать заокеанские владения самой настоящей Россией, все силы положить на то, чтоб и в Калифорнию и на Аляску ехали русские люди. Ехали жить, строиться, пахать землю, растить детей. В ваших краях с земледелием, говоря по простому — хреново. Так и не задумывайтесь о том. Есть Калифорния, которую мы удержим за собой, не отдадим обнаглевшим америкашкам. Более того, часть мексиканской Калифорнии, от форта Росс и на север, до границы с северо-американским штатом Орегон я, волею данной мне государем, объявляю территорией российской! Здесь сие объявляю, господа, вы присутствуете при историческом моменте. Запомните и внукам расскажете!
— Виват его императорскому высо…
— Рано ликуете, господин Кошкин. Работы впереди непочатый край. Война Северо-Американских Соединённых Штатов и Мексиканской республики только разгорается. И несмотря на явный перевес североамериканцев, продлится ещё с год. За это время нам необходимо подготовиться к обороне наиважнейших поселений. На Аляску будет базироваться отдельная эскадра. Два-три фрегата станут вам надёжной защитой. И, господа, я понимаю, что несмотря на величие природы и живописные пейзажи, людям хочется тепла и солнца. Мой совет — подумайте о приобретении участков в Калифорнии. Так, чтобы работать во благо Российско-Американской Компании попеременно, — то здесь, то там. Обещаю выделить лучшие участки в живописной местности, как ветеранам освоения дальних территорий Российской империи. Далее, я намерен учредить в Константинополе-Тихоокеанском учебное заведение, которое со временем вырастет в Тихоокеанский Университет. Пока же это будет школа, в которой преподают офицеры гарнизона, прослушавшие курс в Академии Генштаба и наиболее подготовленные морские офицеры. Растить своих Ломоносовых, — наша задача! Должно и нужно показать чванливому гвардейско-чиновному Петербургу и сыто-дремотной купеческой Москве, что именно здесь, на Тихом океане взрастает третья столица Российской империи! Разумеется, я после женитьбы вернусь в эти края и послужу Отечеству как наместник тихоокеанских и дальневосточных провинций.
Переждав ликование и бурные аплодисменты присутствующих, продолжил.
— Господа, Аляска необычайно богата не только зверем и рыбой, но и нефтью, рудами металлов и золотом. Знаю, со стороны Компании Гудзонова залива идёт утеснение наших интересов. Помните, что великий князь Константин Николаевич является, как «внезапно» оказалось, крупнейшим пайщиком Российско-Американской Компании и потому указывайте обнаглевшим англичанам и американцам, которые вам могут тут попасться, на сей факт, проявляйте твёрдость в пограничных вопросах, а всех нелегально проникших на русскую территорию старателей и прочих «купцов» подвергайте аресту.
— Касаемо золота, господа. При обнаружении его значительных запасов, необходимо соблюдать строжайшую секретность, немедленно оповестить меня или исполняющего должность наместника. Слухи о сокровищах, как обычно это бывает, привлекают на «золотые» земли множество авантюристов и преступников. Потому не следует кричать на весь мир: «Золото, золото, золото». Нужно спокойно и незаметно начинать его добычу, и готовиться к отражению атак завистников. Дело очень серьёзное и я предупреждаю сразу всех. Если кто-то впадёт в соблазн, и мечтая о золотых миллионах спровоцирует конфликт, а то и войну России, например из-за принадлежности золотых россыпей тому или иному государству, я таких «умников» развешу на мачтах своего флагманского корабля. Вместе с чадами и домочадцами. Чтоб другим неповадно было…
После такой речи, местный бомонд проникся и наперебой уверял в преданности отечеству, государю и лично великому князю. Идею о приобретении поместий в Калифорнии восприняли замечательно, но пожаловались на Ротчева. Александр Гаврилович, оказывается был тем ещё «местечковым бурбоном» не желавшим делить власть в форте Росс и потому выславшим на Аляску того же Брошкина, ушедшего на Дальний Восток ещё с Экспедицией цесаревича Александра. Это сейчас, с прибытием в Калифорнию Константина, Ротчев стал таким покладистым. А ранее — ого-го каков крутенёк бывал.
Интересно, интересно. А ведь похоже на правду, привык Александр Гаврилович к пасторально-помещичьей жизни в райской местности, зачем ему суета, шум-гам, дальнейшее развитие колонии в Калифорнии. Ладно, за то, что Ротчев не «слил налево» информацию о калифорнийском золоте, не будем засылать патриота калифорнийщины к чёрту на кулички, на те же Алеутские острова, например. Пускай продолжает работать, при мне не забалует, при генерал-губернаторе Образцове тоже.
Невельской, также пришедший в Ново-Архангельск в приватной беседе доложил, что по его данным, эскадру Стоктона герои-балтийцы, пардон, уже тихоокеанцы раскатают без проблем. И янки это понимают, потому и отошли на юг, не пытаются чинить препятствий ни на море, ни в Калифорнии. Принял адмиральский доклад к сведению.
Мне же было некогда. Днями сидел в конторе, набрасывал по памяти всё, что помнил о золоте Аляски, вплоть до произведений Джека Лондона. Помнилось многое, память то работала за две «матрицы».
Роман Петрович Кошкин, проучившийся два года в Горном институте и изгнанный оттуда из-за романа с одной очень важной особой, отчего пришлось молодому человеку примкнуть к экспедиции цесаревича и волею наследника престола отправиться на Аляску, стал моим доверенным лицом по «золотой» теме.
Именно ему я подчинил команду охотников в 24 штыка, должных охранять изыскателя и захватывать пришедших на земли Русской Америки гостей непрошенных. Эх, сюда бы бравого есаула Кустова. Уж Ефим то Фомич, за год очистил бы север материка от всех конкурентов, да так чисто, что не подкопаешься…
Но пока пришлось давать новоявленным «погранцам» самые общие рекомендации. Разве что пару намёков допустил, — лучше нарушителя убить, чем дать убежать. И непременно стрелять первыми, не ждать пока выстрелят нарушители. Великому князю верные люди дороги, потому — беречь себя, стрелять в подозрительных охотников и старателей первыми! Первыми!!!
Народ проникся. Дай-то Бог!
Вникая в дела Компании просто диву давался, какие же загогулины выписывает жизнь. Сволочь Нессельроде, запретив переселение крепостных на Аляску (разумеется, с непременным получением вольной) сидел себе в Петербурге и знать не знал, что воинственные индейские племена наладили «честный бизнес» с верхушкой Российско-Американской Компании, поставляя негров, так сказать «чёрных крепостных». А я грешным делом думал, что сочинения историка 21 века о подробных казусах есть ни что иное, как завиральные россказни. Ан нет — всё правда!
Массовое переселение американцев в Орегон беспокоило и Компанию Гудзонова залива и наших аляскинцев. Противопоставить потоку переселенцев из восточных штатов своих колонистов мы не могли…
Потому руководители Российско-Американской Компании так серьёзно отнеслись к моему предостережению в случае открытия золотых жил, их экспансия САСШ сильнее напрягает, чем даже возможные гнев великого князя.
Любопытный факт, после «нагибания» Китая, я разрешил какому-то мелкому чиновнику Российско-Американской Компании беспошлинно закупаться в Поднебесной империи. Вот так вот — абсолютно по царски «милостливо повелеть соизволил». Как отец сей возмутительный факт самоуправства пропустил и даже замечания не сделал — не пойму, но министр финансов Вронченко написал и мне и в Правление Компании, что ввиду важности работы по укреплению дальних рубежей державы и принимая во внимание ходатайство великого князя Константина Николаевича, Российско-Американская Компания получает следующие преференции (далее следовал список из полутора десятков пунктов)…
Я тогда и не понял о чём речь, мелочь какая-то чай, ткани, продукты, и отбросил бумагу. А вот «ответственные отечественные предприниматели» не забыли великого князя, увеличив и весьма существенно увеличив долю в уставном капитале. Налоббировал!
Российские китобои, застав в столице Аляски сына императора, являющегося ко всему прочему и генерал-адмиралом российского флота дали кучу компроматериалов на американские пиратские суда, варварски промышляющие каланов, бобра, китов и тюленей. Отправил китобоев к Невельскому, указав наиподробнейше описать силуэты кораблей, характерные приметы и прочее. Вскоре пришлось разбирать обвинение американских моряков с китобоя «Грета», захваченного две недели назад и отстаивающего сейчас на рейде Ново-Архангельска не только в браконьерстве, но и в убийстве российского подданного. Эти ребята лихо пиратствовали на Прибыловых островах и два года назад стреляли по российскому судну, тяжело ранив матроса, впоследствии умершего. Хорошо, что жалобщики обратились сначала ко мне, не подняли шум, не дали сговориться браконьерам. Экипаж «Греты» развели по одиночным камерам и с пристрастием допросили поодиночке. Когда шкипер, оставленный напоследок, пытался уверить, что нанялся на корабль всего как год — его враньё быстро доказали. Засим главного пирата и его подельника боцмана торжественно вздёрнули при большом стечении народа на главной площади.
Полмесяца на Аляске пролетели как пара часов — приехал и сразу уезжать. Времени не было вырваться на осмотр достопримечательностей. Единственно запечатлелся на фотографическую карточку на фоне наиболее солидных зданий и портовых сооружений столицы Русской Америки. Хотя, стоп — столица то теперь Константинополь-Тихоокеанский и ничего что пока лишь три сарая поставлено — и Петербург не сразу строился.
Чертовски подмывало забрать половину народу с Аляски и в Русскую же Калифорнию переселить. Едва удержался.
Дошло и до смешного, вожди тлинкитов и колошей, прослышав о приезде сына белого царя, завалили подарками, среди которых предсказуемо оказались полтора десятка молодых девчонок, в прямом смысле, заваленных кучами ценных шкур. Отказываться нельзя — смертельная обида. Вышел из положения со свойственной великому князю решительностью. Взял да и объявил, что жён у меня хоть уже и три сотни, но новые, молодые и горячие будут весьма кстати, — тем более с такими богатыми дарами. И велел весь этот табор грузить на «Аврору».
— Ваше высочество, — протоиерей отец Никодим с ужасом взирал на такое попрание основ православия, — как же так то?
— Чего-нибудь да придумаю, отче. Не печалуйся так за меня.
— Так они ж вас окрутили по ихним языческим обрядам, девки-индианки теперь ваши жёны, им теперь только смерть и бесчестье.
— Не боись, старый пень, увезу я индианок. Далеко увезу. Отдам вон казакам, в глубине Калифорнии, а те ребята бравые, где кулаком, где гм, понятно чем, вразумят баб, покажут с какой стороны у плиты стоять. И в православие их перекрестят, а как же, у нас там теперь и церкви есть и священники свои, да.
— Раскольной веры пастыри тамо-тко!
— Всё-то ты знаешь, отец Никодим. Откуда?
— Земля слухами полнится, ваше высочество императорское.
— Ладно, философ, ступай к своей благоверной, она ж тоже из индейского роду племени?!
— Крещёная! Крещёная она!
— И этих покрестим. Делов то!
В свете развернувшейся войны Мексики и САСШ новыми красками заиграл проект «манагеров» Российско-Американской Компании о создании из дружественных индейцев «Американского казачьего войска». При нехватке «православных людских ресурсов» почему бы не поставить на русскую службу воинственных дикарей, обкатать их на Аляске и затем перебросить в Калифорнию.
Тем более, здесь и сейчас находится сын императора, против инициатив которого военное министерство вряд ли станет возражать, памятуя страшную судьбу несчастного графа Клейнмихеля, проклятого Константином и вскоре погибшего страшной смертью.
Но пока с вопрос индейцами-казаками остался открытым, важнее было дать подкрепление Кустову, дабы Ефим Фомич полностью «закрыл» долину Сакраменто от случайных и фартовых золотоискателей. Не хватало нам «златокипящей Калифорнии» именно сейчас, когда Мексика и САСШ отмобилизовали войска и с увлечением муту зят друг дружку. Могут ведь запросто «забить» на войну и ринуться за золотом, нравы здесь простые. Потому и надо Кустова всемерно укреплять. Крупно повздорил с Невельским, но отправил здесь же находящийся фрегат «Константин» во Владивосток, с требованием к единоверцам есаула собираться и перебираться в «Беловодье», она же бывшая саттеровская «Новая Гельвеция». Фрегат сопроводит два транспорта, спешно переоборудуемых на верфи Ново-Архангельска под перевозку людей.
— Ваше высочество, ослаблять эскадру сейчас, при возможном столкновении с американской эскадрой — недопустимо!
— Геннадий Иванович, фрегат не просто отконвоирует транспорта, но и перевезёт из Владивостока максимально возможное количество солдат, сами видите, что здесь творится. А в этом году североамериканцам не до нас — хоть у Мексики и картонная армия, но повозиться с ними янки придётся.
— Старообрядцами хотите заселить Русскую Калифорнию? Смотрите, Константин, это чрезвычайно шустрый народ, могут и не осесть в вашем имении, разбегутся по всему штату, срубы своей, особой рубки понаставят и в Монтерее и в Сан-Франциско. Зря смеётесь, Константин. Нет у меня доверия к раскольникам!
А меня действительно «пробило» на смех. Вспомнились мемуары деятелей Российско-Американской Компании из ТОЙ реальности, где они описывали «калымы» чиновников Компании, поставлявших в Сан-Франциско продовольствие для золотоискателей и отстроивших целые кварталы города русскими срубами.
Нет уж, хренушки им в ЭТОЙ реальности. Кустов, как хранитель главного калифорнийского секрета находится на первом месте по важности. Чем больше его единоверцев перевезу через океан, тем надёжнее сохранность ТАЙНЫ.
— Геннадий Иванович, не спорьте. Дело решённое, подумайте, как уменьшить экипаж «Константина», чтоб на обратном пути привезти в Константинополь-Тихоокеанский максимальное число пехоты.
Контр-адмирал для порядка поворчал, но хорошо зная характер воспитанника, быстро перешёл к конструктиву и даже предложил снять с фрегата десяток пушек, что лишь незначительно уменьшит огневую мощь, но позволит существенно разгрузить «Константина»…
Аляску я покинул довольный. Ещё бы, как и в моей реальности «рулил» там Михаил Дмитриевич Тебеньков, опытный морской офицер, неутомимый исследователь и большой патриот Русской Америки. Помнится, читал про него, изучая статью о Невельском и освоении Амура. Сейчас же нацелил Михаила Дмитриевича на самое решительное противодействие браконьерам, отдал для организации морской пограничной эскадры наиболее скоростные «трофеи» и просил, используя обширные знакомства, «выписывать» моряков и горных инженеров в Америку, прельщая как высокими заработками, так и отдыхом от трудов праведных в прекрасной калифорнийской местности. И совершенно особая секретная беседа с Тебеньковым касалась отбора «боевых и верных» индейцев как на корабли погранстражи, так и для патрулирования территорий граничащих с Канадой. Михаил Дмитриевич всё понял правильно и обещал собрать «самых отъявленных молодцов», чтоб когда начнётся заваруха и англичане и Компания Гудзонова залива вздрогнули и ужаснулись.
Такой настрой «Правителя Русской Америки» меня порадовал. Кстати, с титулом вышла закавыка — Тебеньков счёл неудобным так именоваться, даже в частных беседах, если на Аляске или даже в Калифорнии пребывает сын императора, и просил немедля разрешить сей казус. Пришлось глубоко задуматься и наделить Михаила Дмитриевича званием «Управитель Аляски», что и было немедля зафиксировано в документах Российско-Американской Компании. Такие вот дела, — субординациям! А отряд индейцев «погранцов» в количестве двухсот штыков (или томагавков) на Аляске сформируют за месяц-другой и уже к ноябрю отправят «индейских казаков» в форт Росс, здесь каждый боец на счету, а «кладовке со льдом» ничто пока не угрожает.
После возвращения с Аляски события закрутились с невероятной скоростью. Вначале в форт Росс прибыла делегация мормонов. «Святые последнего дня» глядя на возню отрядов мексиканской армии и моряков-десантников с эскадры Стоктона, решились выступить.
Как высокопарно заявил достопочтенный Сэм Бреннан, пять сотен решительных вооружённых мужчин, опирающихся на самое верное учение готовы отстоять своё государство, которое вот прямо сейчас и создадут со столицей в Сан-Франциско. Вот и славно, вот и создавайте. А то, что государство и столица поименованы как Дезерет, так глубоко пофиг. Не родились ещё Серёжа Лемох с Богданом Титомиром, не наваяли бессмертный хит про «Сан-Франциско, город в стиле диско…».
Для Российской империи стратегически важно, кто будет соседом Русской Калифорнии с юга. Мормоны, несмотря на их «особость» и обособленность, стократ предпочтительнее Северо-Американских Соединённых Штатов. Увы, но самим захватить столь замечательную бухту и залив не получится. Англичане прямо сказали — не потерпят такой выходки от русских, а нам с просвещёнными мореплавателями ссориться не с руки. Ладно, пускай забирают сие место, столь прекрасно подходящее для главной базы Тихоокеанского флота, граждане мормоны, пусть даже и пойдёт их Дезерет под английский протекторат. Сразу же признаем, наладим сотрудничество взаимовыгодное, и даже подмогнём, ежели что. А как же, за союзника, пусть даже такого, надо держаться. САСШ хищник молодой, наглый, силу набирающий…
24 сентября 1846 года была оглашена «Константинопольская декларация» о включении в состав Российской империи части мексиканского штата Верхняя Калифорния, что севернее форта Росс и Сономы, в связи с необходимостью защиты подданных российского императора и отсутствием возможности у администрации республики Мексика обеспечить безопасность православного люда в непростое военное время. В то же время Российская империя подчеркнула, что не считает себя в состоянии войны с республикой Мексика и надеется урегулировать территориальные споры на землях, которыми правительство республики де факто не управляет, без пролития крови.
Имущественные же и прочие претензии будут разрешены по справедливости, с привлечением третейских судей.
Так нагло я себя повёл лишь после поддержки инициатив по колонизации Калифорнии самим государем-императором. Разумеется, как осторожный и дальновидный политик, Николай Павлович велел сыну не зарываться и не «проглатывать больше чем Россия сможет переварить». Также папенька указывал на недопустимость таких казусов, как непродуманный захват территории, удержать которую никак невозможно и последующий уход оттуда со спуском русского флага. В общем, и подрывать престиж государства отступлением нельзя, и войну провоцировать излишней борзостью тоже нельзя.
— Как будем выкручиваться, Сергей Вениаминович, — обратился я к генералу Образцову, с которым на пару и составляли историческую «Константинопольскую декларацию», для чего даже пришлось отбыть в Константинополь-Тихоокеанский и устроить там показательную фотосессию, зачитывая текст на фоне спешно облагороженного и украшенного цветами сарая-верфи. Политически важно было заявить о намерении России забрать свою долю «мексиканского пирога» именно здесь, в «третьей столице» империи.
— Уповая на русский авось, — совсем не в стиле знатока генштабиста ответствовал генерал-майор.
— Тогда посчитайте, сколько понадобится штыков для надёжного перекрытия границы с Орегоном. Не хватало ещё американским колонистам беспрепятственно зайти к нам в «третью столицу России» с севера…
— Уже подсчитано, Константин Николаевич, — вне официоза Образцов таки начал называть меня по имени-отчеству, — минимум восемь сотен.
Смех смехом, но мой вброс про «третью столицу» так понравился народу, что все без исключения солдаты, не только из лейб-гвардии Финляндского полка, стали именовать себя гвардейцами. А что, логично — раз Константинополь-Тихоокеанский столица, значит и гвардейским частям тут быть всенепременно. Глас народа, однако! Только чрезвычайно мало здесь русского народа. Ждём как манны небесной переселенцев.
Да, пока разбирался с браконьерами на Аляске, из Владивостока всё ж таки прибыло подкрепление. Правда подкрепление не столько в штыках, сколько в топорах и лопатах — триста восемьдесят три единоверца есаула Кустова были доставлены в форт Росс на двух зафрахтованных старообрядцами барках.
И хотя взрослых там было от силы сотни полторы, остальные — ребятишки, именно после такого «десанта» всем и каждому в Русской Калифорнии стало ясно — здесь наша земля, за каждую пядь драться будем. И неважно кто посягнёт на священные рубежи — САСШ, Великобритания, Мексика, Франция, всем кровушку пустим! Впрочем, французам пока не до экспансии, тем более в Северной Америке, у галлов изрядный бардак и раздрай перед очередной революцией, что во многом и позволило Российской империи не обращать внимания на «Европейский концерт».
Да, Европе на дела американские сегодня плевать с высокой колокольни, даже не все великие державы обозначили свою обеспокоенность активной политикой России, — мало русским Сибири, отняли у Китая Амур, а теперь у Мексики Калифорнию отбирают, и пускай. Чем больше кораблей и батальонов Санкт-Петербург направляет в Северную Америку, тем меньше их остаётся в Европе. А на американском континенте русские непременно схватятся за «мексиканское наследство» с САСШ, и начнут взаимно истощать друг друга в войне, в которой ни одна из сторон не способна одержать победу.
Правильно посчитали джентльмены и мусье, правильно. Не учли лишь двух факторов — первое, воевать Россия с САСШ категорически не собирается, несмотря на «буйный нрав» великого князя Константина и непомерное честолюбие второго русского принца.
Ну а второе, — все расходы на экспансию в Северной Америке пойдут из личных средств «золотого мальчика» Кости Романова, плюс из средств Российско-Американской Компании. Чисто коммерческое предприятие — выиграем, обогатимся, а случится фиаско, так государь император сделает крайним неуравновешенного отпрыска, дескать самоуправством занимался генерал-адмирал, успехи в усмирении Китая вскружили голову пылкому юноше.
Да, батя чертовски умён. Сейчас понимаю, что и Венгерский поход был стратегически выгоден для России, поддерживая максимально долго первенство в германском мире за Австрией, в пику Пруссии.
Ну а то, что сделает вскорости папА, ошибку, не протитуловав должным образом Наполеона, мать его за ногу Третьего, так сим ещё Александр Благословенный грешил, тролля великого корсиканца аки безродного выскочку За что и получила Русь-матушка нашествие двунадесяти языков и Москвы сожжение.
Утрирую, конечно, но немножко «перепрограммировать» самодержца, дабы не заполучить на ровном месте трения с Францией необходимо, чем обязательно и займусь, сразу по приезде в Петербург. Не ехать нельзя. Свадьба — дело серьёзное. И хотя среди моих орлов хватает сказочников, с пеной у рта доказывающих — туточки, в Константинополе-Тихоокеанском великий князь сочетается законным браком, недаром поперёд верфи и бастионов церковь строится большая и красивая, придётся немножко разочаровать самых ярых фанатов Константина. Уже с супругой вернусь в Русскую Калифорнию. Матушка продолжает на меня дуться, впрочем, вполне заслуженно. С полгода тому как ответил на её письмо, в котором сквозило опасение, что невеста может и не захотеть терпеть тяготы и лишения в диких амурских или даже американских краях и отказать, я, не подумав ответил маман — германских принцесс гораздо больше чем сыновей русского императора, не эту так другую найдём. Более мне маменька не писала. А брат и отец резко выговорили за бестактность и бестолковость. Что тут скажешь, — виноват, исправлюсь.
Но пока не до свадеб, очень уж интересные дела разворачиваются на калифорнийской земле. В середине сентября под легендарным городишком Санта-Барбара состоялось самое «грандиознейшее» сражение на Западном побережье. Капитан Игнасио увёл свой отряд из Монтерея на юг, по пути обрастая добровольцами. Кстати Монтерей, где дважды вломили американских морпехам пользовался такой ужасной славой, что даже с гарнизоном из трёх десятков юнцов и серьёзно покалеченных бойцов остался за мексиканцами — боялись америкашки получить по зубам и в третий раз. А Игнасио прибыл под отбитую у захватчиков Санта-Барбару в самый разгар драки десантников с эскадры Стоктона с местными силами самообороны. Морпехи пользуясь преимуществом в вооружении и лучшей выучкой, третий день методично отжимали более многочисленного противника подальше от океана и тут им в спину, предварительно согласовав действия с товарищами, держащими оборону, ударил капитан Игнасио, после той эпической стычки (именуемой в мексиканских газетах величайшей битвой) ставший полковником. Отряд из Монтерея применил приём, уже принёсший им успех — зашли со стороны океана, оказавшись между американским десантом и кораблями Стоктона, и ударили янкесам в спину.
Не вернулись на эскадру более четырёхсот десантников, примерно триста из них погибли, сотня с лишним сдалась в плен. На фоне успешных действий армии САСШ в Новой Мексике и Мексиканском заливе «мелкие калифорнийские неприятности», так их называли нью-йоркские газеты, всё-таки существенно портили имидж Северо-Американских Соединённых штатов как сильнейшей державы на континенте.
Стоктон загрузив остатки десанта ответил жесточайшей бомбардировкой и объявил тот бой победой американского оружия, мол мексиканцев убито в разы больше.
В принципе, коммодор был во многом прав, как доложил Образцов, в кратчайшие сроки наладивший сбор информации, мексиканцев действительно полегло под тысячу и не влезь в драку отряд Игнасио, скорее всего Стоктон праздновал бы безоговорочную победу. Однако, история, тем более история военная не знает сослагательного наклонения, хотя нам, писателям альтернативщикам и хочется сию аксиому оспорить, регулярно переигрывая русско-японскую войну и перекраивая июнь 1941 года…
Что ж, русским колонистам, говоря цинично, абсолютно без разницы сколько мексиканцев погибло, зато каждый раненый или убитый североамериканский солдат уж точно не повернёт оружие против Русской Калифорнии. Так что порадовались за Игнасио, даже «обмыли» слегка его полковничьи эполеты, желая заслужить героическому партизану в боях под Лос-Анджелесом генеральский чин.
Похоже, против САСШ сыграл ещё один факт — помимо уничтожения «спецназа» Фримонта, Россия «отжимая» у Мексиканской республики север штата Калифорния, волей-неволей поспособствовала исходу небольших и плохо вооружённых отрядов мексиканской армии на юг. Где они объединились и решились дать бой, но не нам, а янкесам. Не знаю как кому, но мне ситуация здорово напомнила «раздербанивание» Польши в 1939 году, когда РККА пришла фактически «на готовенькое».
Хорошо быть «третьей радующейся стороной», утверждаясь в северной части Верхней Калифорнии пока САСШ и Мексика возюкаются меж собой. Жаль долго такое положение дел не продлится, поток переселенцев из восточных штатов растёт, а мы можем ответить разве что частной инициативой старообрядцев, сколько их там будет — ну максимум две-три тысячи…
Кержаки молодцы, честное слово. Сами сообразили, получая весточки через океан от Ефима Фомича, что надо как можно скорее «застолбить» за собой распрекрасное американское Беловодье, наняли корабли, пересекли с бабами и ребятишками Тихий океан. Долина реки Сакраменто им отойдёт, без вопросов. Тем более Кустов блюдёт договор с великим князем свято. Намыли кержаки двадцать три пуда золота. Даже не намыли — собирают самое легкодоступное, самородки нашли примерно в тех местах, что я указал. А нечастая «контрольная» промывка давала такие результаты, что у бывалых бородачей, прииски сибирские прошедших, глаза на лоб лезли.
По договорённости с Кустовым, делёж шёл 50 на 50. Есаул поклялся в верности на той самой Библии, что подарили мне представители старообрядческой «головки» и маловероятно, что утаивал Ефим Фомич даже самую малую толику золотишка. Так и я не обижал ревнителей истиной веры — долина Сакраменто, рай земной в их полном распоряжении! Хозяйственные старообрядцы уже уехали из форта Росс, но оставили прошение заложить своё, отдельное поселение на побережье, дабы и в море ходить самим, не подчиняясь монополии Российско-Американской Компании. По словам очевидцев привезли с собой хозяйственные кержаки множество великое сельхозинвентаря, разной хозяйственной мелочёвки, столь нужной в быту типа котелков, печных плит и лопат-топоров-вил-кос.
— Удачно вышло, Сергей Вениаминович, — обратился я к Образцову, — староверы по своей инициативе прибыли в «райские края», значит, у нас появилась возможность караван из фрегата, двух транспортов и шлюпа идущие во Владивосток, по максимуму забить солдатами.
— Не получится по максимуму, ещё три сотни бородачей ждут оказии, дабы перебраться в здешнее «Беловодье». Умеете же вы, ваше высочество, придумать привлекательное название. Взять тот же Константинополь-Тихоокеанский. В Европе многие решили, что это дело чести семьи Романовых — коль не получается отбить у турок Константинополь Византийский, отстроить новый на дальней окраине империи.
— Вот именно, господин генерал-майор! На то и расчёт. Подуспокоилась старушка Европа, равно как и Османская империя и турок покровители извечные, Франция да Англия. Для них здешние российские дела нечто вроде детских шалостей юного генерал-адмирала Кости Романова, тратит Российская империя ресурсы на «задворках мировых» и радостно оттого политиканам в Лондоне, Париже, Вене и Берлине. Не поняли они ещё, что Европа далеко не весь мир. И это хорошо, потому здесь нас и не особо сильно «давят» великие державы, опасаются, что если уйдём с североамериканского континента, вновь вернёмся к старым идеям, решимся овладеть проливами, выйти к Средиземному морю или из Средней Азии путь в Индию искать начнём.
— Но, ваше высочество, государь, насколько мне известно, не оставил намерений освободить южных славян от османского ига.
— Совершенно верно, «южный вектор» российской политики по прежнему на первом месте. Потому и нам здесь надо торопиться, за пять лет отстроить такую структуру, чтобы она смогла устоять в противостоянии с Северо-Американскими Соединёнными Штатами. Вдруг да обострятся отношения России и иных великих держав, начнётся стравливание с североамериканцами.
— Увы, ваше высочество, в чём в чём а в умении столкнуть лбами конкурентов британцы преуспели, и я ожидаю в 1848 или в 1849 году предъявления ультиматума Правительством САСШ с требованием очистить Калифорнию. Вот увидите, подгадают так, чтоб вы были на полпути в Петербург и заявят свои требования.
— Ничего, Сергей Вениаминович, прорвёмся. Я, честно говоря, надеюсь на изрядное кровопускание, которое устроит янки наш с вами общий знакомый капитан, вернее уже полковник Игнасио.
— Не обольщайтесь, Константин Николаевич, от силы год ещё продержится республика Мексика. А затем, по заключении мира САСШ ударит по Русской Калифорнии. Я плачу немалые деньги за доставку газет из крупнейших городов Восточного побережья и везде одно и тоже — русские воспользовались войной САСШ с Мексикой и «ударили в спину», захватив территории, по праву принадлежащие Соединённым Штатам Америки. Особенно неистовствуют бостонские газетчики.
— С бостонскими листками понятно, их китобоев Невельской изрядно прошерстил, но остальным то мы что сделали плохого?
— Психология, ваше высочество. Психология мелких лавочников и фермеров, видящих своё захолустье центром мирозданья. Такие люди считают себя гораздо выше остальных, завидуют миллионщикам, презирают слуг и чернокожих, ненавидят соседей.
— Однако, господин генерал-майор, однако. Раз уж зашёл разговор о газетах, прошу вас немедля озаботиться закупкой самых новейших печатных машин для типографии. Что так смотрите удивлённо — поставим в Константинополе-Тихоокеанском типографию, начнём выпускать газету «Русская Америка», а к ней ещё приложения: «Русская Калифорния», «Русская Аляска» и так далее. Журнал издавать будем с красочными фотографиями здешних красот. Надо же как-то зазывать народ в края дальние, одними старообрядцами не обойдёмся. Они, конечно, плодятся здорово, но ждать 15–20 лет пока вырастет поколение коренных русских калифорнийцев нельзя. Уже к 1850 году в Калифорнии должно проживать не менее десяти тысяч православных переселенцев.
Совместная работа с генералом Образцовым убедила, что лучшего заместителя, а возможно и генерал-губернатора Русской Калифорнии не найти. Сергей Вениаминович знал пять иностранных языков, в том числе и испанский, что и послужило главной причиной его откомандирования в Америку, был мастером сбора сведений как военно-политического, так и экономического характера и отменно разбирался в военном деле.
Помимо закупки станков для типографии генерал-майор предложил (если конечно финансово потянем) приобрести и оборудование для оружейной мастерской.
Финансы позволяли и вопрос был единственным — расплатиться с поставщиком, ушлым мормоном, клятвенно обещавшим привезти лучшие станки (мормонская община выступила гарантом в этой сделке, подтвердив добросовестность своего члена) золотом долины Сакраменто, выдаваемым за сибирское, или же не рисковать, мало ли — найдутся дошлые и ушлые рудознатцы и ювелиры, «выкупят» откуда золотой песок и самородки…
По здравому размышлению решил не рисковать, авансировал купчика из «старых» сибирских заначек.
А вот как дальше быть — Кустов в письмах туманно намекал на «приращение истинно верующих аж на 17 душ», что означало, умножаем 16 на 17 — аккурат 272 кило прироста «золотого запасу».
Всё-таки знатный пан атаман Костик Калифорнийский, какому-нибудь Грициану Таврическому до таких масштабов пыхтеть и пыхтеть, но сейчас первостепенная задача и забота — сохранить в тайне старательские работы артели старообрядцев.
— Сергей Вениаминович, распорядитесь ещё перебросить полета человек к Кустову, там сейчас женщины, ребятишки. Не дай Бог вырежут кого из них индейцы или протестантская сволочь, на нас грех будет — не уберегли.
— Ваше высочество и так «Беловодье» охраняется едва ли не лучше чем ваша ставка. Честно говоря, не пойму я вашего благоволения раскольникам.
— Хм, это с какой стороны посмотреть, кто раскольники, а кто византийского благолепия наследники и верный последователи. Надо прикрыть долину Сакраменто, Сергей Вениаминович. НАДО! Там тропа этого чёртового Фримонта идёт, переселенцы ломятся по ней в Калифорнию, всех трудно завернуть, за всеми трудно уследить. Там сейчас передовая нашего противостояния с САСШ.
— Слушаюсь, ваше высочество!
А я засобирался к Кустову. Надо было привезти бравому есаулу и зрядно разменных денег. Ведь всё золото он передавал мне, получая долговые расписки великого князя, либо звонкую монету. Но «ударный» прирост добычи в последнее время предполагал скорое обнуление в казне. Золотого песка до хрена, а что с ним делать? Сибирский скоро разойдётся, а дознается кто, что золотишко намыто здесь, в Калифорнии, а не во глубине сибирских руд, и кранты нам, проще с регулярной армией САСШ воевать, нежели чем отбиваться от десятков тысяч жаждущих немедленного обогащения вооружённых и «поехавших» золотоискателей.
Пришлось обратиться к вездесущим мормонам и аккуратно поинтересоваться — могут ли они посодействовать в приобретении станка, способного печатать «звонкую монету». Желание «русского принца» чеканить собственные денежки вызвало у «святых последнего дня» неподдельный энтузиазм. Я сначала даже не понял — почему, но как оказалось Сэм Брэннан мыслит также стратегически как и великий князь и «совершенно случайно» есть у него знакомый ювелир у которого можно приобрести нужное оборудование. Хоть серебряные рубли чекань, хоть золотые. Ну а что — в нашей реальности было такое, когда Российско-Американская Компания выпускала свои «марки», есть и у меня несколько образцов местной «валюты». Но сыну императора не пристало мелочиться и «кроить деньги» из кожи и пергамента. Нет, только монеты: медь, серебро, золото. Так и ответил шустрому «главмормону», мечтающему чеканить валюту страны Де зерет.
Октябрь в Калифорнии — наираспрекраснейший месяц! В бывшее имение Саттера отправился с изрядным конвоем — полтораста всадников, половина останется на пограничной службе, ограждая русскую территорию от назойливого внимания чужаков. Пять фургонов, изготовленных русскими умельцами, оставались по сути теми же телегами, только с парусиной сверху. Фургоны вообще-то были нужны исключительно для конспирации — чтоб на обратном пути загрузить в них ящики с золотом. Потому пришлось крепко подумать — чем забить их от форта Росс. Сначала я распорядился закинуть скарб переселенцев старообрядцев, заодно с оказией его и доставить хозяевам. Вот будет кержачью сюрприз приятственный, но оказалось — «кустовцы» мигом освоились на земле калифорнийской, и взяли «напрокат» у Мезенцева, вернувшегося в форт Росс и служащего замом у Образцова, и повозки и лошадей. Капитан, памятуя о моём благоволении ко всякому русскому человеку, имеющему стремленье к перемене мест, не пожалел поселенцам ни телег ни фургонов ни коней.
Посему, всё той же конспирации ради загрузили фургоны всякой нужной в хозяйстве всячиной, вплоть до китового жира, вполне себе годного для освещения жилищ, ну или там для лампад возжжения.
Дорога до «Беловодья» была вполне себе обихожена и кони с самого раннего утра бодро поволокли фургоны, я же с конвоем выехал в полдень, рассчитывая нагнать обоз уж близь бывшей саттеровской вотчины.
Вот же как история «проворачивается» ТАМ Саттер жил долго, но не сказать что счастливо и умер в нищете, а здесь едва получил хорошие деньги за своё поместье, выехал в Сан-Франциско, ещё не ставший Дезеретом где был ограблен и убит бандой состоящей, что интересно, из индейцев и мексиканцев. Заодно и членов семьи ограбили и жестоко избили…
Кустов встречал за пару вёрст до «резиденции».
— Здорово, Ефим Фомич, как жизнь молодецкая, слышал радость у тебя — хозяйка с ребятами до отца добрались.
— Точьтак, ваше сочство. Теперь я при семье. А семья при мне стал быть.
Когда остались с Кустовым наедине, старообрядец поведал новость, дошедшую до него неведомо какими каналами. Якобы евреи из местечек возбудились к переселению в Америку и император всероссийский к сему делу весьма благоволит. Кержаки резонно опасались, что сыны Сиона потеснят их в райском Беловодье, которое уже искренне считали своим, а Кустова, сумевшего найти такое замечательное место весьма высоко продвинули в их старообрядческой иерархии.
— Не боись, Ефим Фомич, пока я жив, ревнителям веры истинной опасаться нечего. А я помирать не собираюсь. Так-то! Про евреев было письмо от отца, но я настоял, чтоб их на Амур слали, если кому невтерпёж с малороссами по соседству проживать. Тут же они будут и нашим и вашим служить, а в предвидении возможной войны с американскими штатами, нам такая пятая колонна без надобности.
— Какая пятая колонна?
— А, ну это была притча про греческих богов. Там всё про язычество, тебе не к месту такое знать.
— Ну да, ну да, — Кустов осенил себя «правильным» крестным знамением.
Грешен, несколько раз во время служб нарочито «ошибался» и крестился двумя перстами. Естественно, замечаний великому князю ни один служитель культа делать не осмеливался. Но разговорчики то шли! Чего я, собственно и добивался — староверы убеждались в приверженности Константина «старой вере», а я в свою очередь помогал им сколь возможно, памятуя о мошной «старообрядческой мафии». Так и жили — понимая необходимость сотрудничества.
— Вот что, Ефим Фомич, собираюсь я денежку свою чеканить, ты поузнавай у своих, должны быть мастера. Заодно и ваше золото превратим в монеты, которые сбыть куда как проще.
— Есть такие люди, всё сделаю в лучшем виде.
— Скажи, сильно досаждают переселенцы, как удаётся в тайне золото брать?
— Да я ж поставил наряды вперёд, по самой черте граничной, там и языки знающие люди, они разъясняют, как и чего. Составляется караван и идут под присмотром в эту прости господи Ебуну.
— Иерба-Буэну?
— Ага, в неё.
— Там сейчас мормоны думают свою мормонскую страну образовать, как полагаешь, Ефим Фомич, получится у них?
— Пока они нужны России, будут пыжиться. А так — сковырнут их мериканцы. Не сейчас, но через год-другой точно сковырнут. Местность там хорошая, на неё охотников много будет.
— Ладно, стратег. Пошли, угостишь чем Бог послал, или ты меня как чужого, из «поганой посуды» потчевать собираешься?
— Да ты что, ваше сочство, как можно! За тебя старцы молитвы возносят, какой же чужой. Самый наш, только крест свой тяжкий несёшь средь нехристей…
— Эка захвалил то, Фомич. Пошли, с семейством познакомишь, я детишкам подарки захватил.
Новый, 1847 год в Русской Калифорнии отмечать никто не собирался. Рождество, дело другое, — будь оно хоть «ихним» католическим, хоть нашенским скрепно-православным. Мои орлы умудрились и там погулять и сям отличиться. Всё-таки тяга праздновать непразднуемое в русском народе, да и в других этносах империи, не при коммунистах зародилась, а раньше, гораздо раньше. Так что вечером 31 декабря самолично, наверняка напугав и оскорбив повара, Луку Лукича, флотского отставного виртуоза камбуза, сотворил местный аналог нашенского классического «оливье», и с парой бутылок вина сел подводить итоги года. Задуматься было над чем. Война САСШ и Мексики пришла в российские владения с самой неожиданной стороны. Опасаясь атак отрядов американских следопытов, мы всемерно укрепляли границу с Невадой, дабы не проникли по «тропе Фримонта» последователи невезучего капитана, зарезанного казаками в самом начале его так и не свершившихся «славных дел».
Сейчас три отряда по 120–150 человек в каждом надёжно перекрыли восточное направление, разворачивая фермеров-переселенцев, или же, собирая достаточно большой обоз и демонстративно конвоируя его через русские владения. Насмотревшись на усатых гвардейцев, чётко выполняющих команды офицеров и «понимающих службу» некоторые североамериканские семейства настолько впечатлялись, что просились в российское подданство, сразу оговаривая, что белыми рабами быть не желают. Это шли отголоски информационной войны. Россию, самодержавие и крепостное право газеты Бостона, Нью-Йорка и Филадельфии поливали таким дерьмом, печатали такие неправдоподобные гадости, что Марк Твен, в настоящий момент жизнерадостный одиннадцатилетний подросток, скорее Гекльберри Финн чем Том Сойер, получит богатейший материал, для написания эпического рассказа о журналистике в Теннесси, прочитав подшивки за 1846 год. Впрочем, через три-четыре года можно и пригласить юного Сэмюэла Клеменса на службу. Сделаю талантливого юношу (не сразу конечно, со временем) ведущим пером в американизированном печатном листке, нацеленном на пропаганду среди жителей САСШ.
В интересное время живу — с одной стороны наблюдаю зарождение американского империализма, ведь именно сейчас, в эти годы, после присоединения Техаса и разгрома Мексики, Соединённые Штаты Америки из занюханного захолустья стали превращаться в ведущую мировую державу. С другой же стороны сам творю историю, «прихватизирую» весомый кусок Верхней Калифорнии.
И, похоже, у меня получается. Середина 19 века это не глобализм века 21. Европейским державам дела нет до Америки, неважно, Северная или Южная. Англичане не слишком пристально присматривают за бывшими колониями, да и, пожалуй, всё.
А здесь, в Русской Америке, несмотря на войну САСШ и Мексики, тихо, благостно, жарко и пыльно, словно в российском провинциальном южном городке.
Не рванул ещё шагами семимильными научно-технический прогресс, нет у нас в Русской Калифорнии железной дороги, телеграфа. Да много чего вообще нет, например битвы кланов Ротшильдов и Рокфеллеров. Хотя последние, если у меня всё пойдёт более-менее нормально, свою династию фиг создадут. А с Ротшильдами придётся договариваться.
Ничего, противовесом еврейской пронырливости послужит старообрядческая неистовость. Или наоборот — истовость. Да какая разница — вкалывают кержаки аки гномики, добывают золото втихомолку, и славно. Месяц назад две конфискованные у браконьеров шхуны передал бородачам, — так уже пришли в форт Росс с добычей. На все руки мастера — ив рудных делах понимают и с морским промыслом знакомы и строители каких поискать.
Вспоминая труды отечественных историков, ярко и образно повествующих о пиратах-браконьерах, изничтожающих китов и прочую фауну Аляски, бесчинствующих на Командорских и Алеутских островах я ожидал более серьёзного противодействия эскадре Невельского. Но ничего страшного не случилось — ни одна держава не вступилась за «несчастных китобоев» отправленных русскими варварами на каторгу. Англичан втихомолку отпускали, конфискуя суда и накладывая огромные штрафы. Шкиперы, получившие знатных людей и подписавшие обязательства оплатить русской казне убытки, радовались как малые дети, попав к своим. Само собой платить штрафы они не собирались, но главное тут — «прогнать картину», чтоб другие «волки Ларсены» к нам не сунулись.
Так что ограничилось дело газетными пасквилями и даже не нотами протеста, а попытками второстепенных европейских дипломатов осторожно прозондировать почву по поводу бесчинств генерал-адмирала Российского флота в водах Северной Америки. А поскольку у генерал-адмирала папа — император, наш дипломатический корпус проявил несвойственную ему твёрдость и принципиальность в отстаивании интересов России в целом и Российско-Американской Компании в частности. Сами же браконьеры, хоть и считались крутыми парнями и даже «местной мафией» — сообществом помогающих друг дружке соратников, как миленькие поднимали руки и не выёживались. Весть о дерзнувших оказать сопротивление русским военным судам, отчаянных капитанах, моментально за то вздёрнутых на мачтах, как будто альбатросы разнесли по океанским просторам.
А вот мормоны удивили, — похоже, эта секта может распасться на две, — Бригам Янг как и в нашей истории застрял у Большого Солёного озера и не давал добро Сэму Брэннану на привлечение единоверцев в Сан-Франциско. Однако ж, многие «святые последнего дня» заколебались, всё-таки соседство с мощной русской колонией, вероятная поддержка английского флота куда как предпочтительнее, нежели чем сидение в штате Юта, где полностью зависишь от властей САСШ и не всегда дружелюбных к сектантам суровых североамериканских военных.
Как я понял из путаных речей Брэннана, сейчас главы наиболее авторитетных семей общины решали, где же быть Дезерету — на тихоокеанском побережье или же у Большого Солёного озера. А у них всё строго — двум Дезеретам не бывать! В Сэма дважды стреляли, по счастью оба раза мимо, но он был уверен — пока это лишь предупреждения, а третья пуля войдёт точно меж глаз. Однако совет великого князя — «включить ответку» вогнал святой жизни человека в ступор.
— Бросьте, Сэм, вы что же, всерьёз считаете Янга существом высшего порядка?
— Но, ваше высочество. Бригам Янг признан всеми общинами…
— И что с того? Он ведь обычный человек, не от непорочного зачатия на свет появился, просто вовремя примкнул к мормонам.
— Янг выдающийся пастырь.
— Ещё бы, — подняться с низов, стать лучшим проповедником, известным миссионером, отменным политиком. Только незаурядный человек мог взять власть после гибели Джозефа Смита, мне известно, — многие видные мормоны первоначально не поддерживали Янга. Выдающийся человек, безусловно. Но ведь человек, — не Бог. Так почему вы, Брэннан боитесь поступить как мужчина — ответить ударом на удар, пулей на пулю? Вы, решительный и храбрый воин и вдруг как ягнёнок, безропотно пойдёте на заклание?
— Видите ли, ваше высочество, многие мои проблемы начались после знакомства с вами.
— Интересно.
— Да, о наших встречах кое-кто в моём окружении докладывал Янгу как о попытке его смещения, для чего я якобы и пошёл на союз с русским принцем.
— Брэннан, вы уж определитесь — или становитесь лидером и обустраиваете единоверцев в Сан-Франциско, или езжайте к Янгу и батрачьте на него. Третьего не дано.
— Ваше высочество, — Брэннан подобрался, встал и волнуясь, комкая в руках шляпу, трагически зашептал, — поймите, я не могу поднять руку на Бригама Янга, ему сразу станет известно о моём намерении. Но вы, вы мне поможете? Ваши казаки…
— Пристрелить Янга? Вы в своём уме, Брэннан? Сын русского императора в роли наёмного убийцы? Разберитесь с святошей сами, а если не получится — всегда можете укрыться на территории Русской Калифорнии, где вас не достанут стрелки преподобного.
— Хорошо, ваше высочество. Я, пожалуй, рискну. Но вы предоставите мне убежище, если…
— Никаких если, Брэннан. Всё у вас получится. Я имею дар предвиденья и вижу перед собой выдающегося вождя, который колеблется перед принятием решения, определяющего ход истории. Дерзайте, Брэннан. И удачи!
Мормоны сегодня, по сути, религиозные бандиты, угрюмые, непримиримые к оппонентам. Не зря их гоняли из одного штата в другой, пока «святые последнего дня» не осели у Большого Солёного о зера.
А Бригам Янг та ещё сволочь. Я, не будь дураком, серьёзно озаботился собственной безопасностью и патрули роты охраны, прочёсывая территорию, всех встреченных задерживали и утаскивали к Мезенцеву и Образцову, для проведения дознания. Интересно же — какого хрена попёрся человек с ружьём на территорию Российской империи, — неужели столбов пограничных не видел с пояснительными надписями на английском французском, немецком и испанском? Ах, неграмотный?! Ну-ка, ну-ка, ну-ка…
Так вот пара задержанных «охотников» с ружьями-дальнобоями были мормоны, почему то не усидевшие в будущем Солт-Лейк-Сити и отправившиеся «поохотиться». Их допрашивали особо пристрастно. Потом совсем пристрастно. Оба фанатика умерли так ничего и не сказав (хреновые из моих опричников пыточных дел мастера, признаем сей факт) но преизрядно изругав и прокляв перед смертью русского великого князя. Генерал-майор Образцов считал, что патрули предотвратили покушение, захватив потенциальных убийц. Я тоже так считал, потому и подтравливал Брэннона.
Посмотрим, кто у товарищей мормонов из апостолов более праведный и правильный. Но Янга надо будет кончать, однозначно.
Однако беда постучалась, откуда не ждали. Мексиканцы, вдохновившиеся победами над янки в Монтерее, в октябре напали на конвой, сопровождавший чету Ротчевых, следовавших из Сономы в Сан-Франциско. После короткой перестрелки погибла Елена Павловна, а раненый в живот Александр Гаврилович умер через три дня. По мнению медиков, именно весть о смерти горячо любимой супруги добила пионера Русской Калифорнии, прогноз по ране был вполне благоприятный. Также погиб один и были ранены два солдата конвоя.
Если честно, то я эскулапам не поверил, подозреваю — запустили лечение и начали придумывать романтические легенды наподобие истории о прекрасной Кончите и пылком командоре-камергере Резанове. Помнится в родном Красноярске, где и упокоился Николай Петрович Резанов, раза два или три искали и находили могилу командора, даже на городском катке ставили любительский балет о сибирско-калифорнийских страстях, куда там столичным постановкам, всяким рок-операм.
А теперь случился ещё один трагический и нечаянный сюжет о великой любви и смерти едва ли не в один день двух любящих сердец. Да уж, в нашей истории Ротчевы вроде уже разойтись должны были, разъехаться. А тут вон оно как повернулось с оставлением форта Росс за Россией.
Честно говоря, мне стало немного легче — в своё время посвятил Александра Гавриловича в тайну калифорнийского золота и постоянно боялся — проговорится «шпак» и вольнодумец Ротчев, не удержит в себе такую стратегическую информацию.
Хотя и без покойного чиновника и литератора золотой секрет известен нескольким десяткам человек. Правда, по большей части то бородатые единоверцы есаула Кустова, повязанные такой круговой порукой, что еврейская община рядом не стояла.
После суетного и суматошного лета и такой же осени, когда что ни день, то аврал и подготовка к войне, декабрь прошёл спокойно, дал личному составу время на отдых и на выбор участков, где желающие могут обосноваться. Возжелавшие стать калифорнийцами солдаты и матросы отпускались в увольнение на три-четыре дня, некоторые и до недели, получали от капитана Мезенцева карты местности, объединялись в отряды (не менее тридцати и с оружием — война идёт совсем рядышком) и на предоставленных казённых смирных кониках ехали по окрестностям. Многие уже завели собственных лошадок, с прицелом на дальнейшее фермерство. Я прямо таки «вбивал» в сознание и подсознание подчинённых сие слово. Ибо нехрен к крестьянах ходить! Прямо приказывал — как зачнут служивые заполучив усадьбу на Калифорнийщине, отписывать родне в далёкой России, чтоб непременно себя фермерами называли, а не крестьянами. Потому как слово красивое, завлекательное, «барское». К фермерам и невесты скорее поедут, одно дело крестьянка, а то — фермерша!
Друзья-товарищи, обычно сбивались в тесную компанию и подыскивали место для ИХ деревни. Ситуация сложилась превесёлая — из пяти уже учтённых в генеральном плане Русской Калифорнии поселений, четыре непременно желали поименоваться Константиновками. Генерал-майор Образцов предложил добавлять в название какие-то местные «изюминки». Но тут уж решительно воспротивился я. Зачем здесь «Константиновка на ручье», «Константиновка горная», «Константиновка третьей роты лейб-гвардии Финляндского полка»?
Один населённый пункт, так и быть, поименуем «титульно», но остальные уж пускай переселенцы пофантазируют. Но тут начались такие свары, даже до драк доходило — всяк хотел непременно «повторить» родную деревеньку, одни рвали рубаху за Вознесенку, другие за Петровку, Малиновку, Спасское, Николаевку, Бариновку…
В горячке приготовлений к вероятной драке с североамериканцами весной-летом 1846 года пришлось взять грех на душу и приказать работать над сооружением укреплений в престольные праздники. Надо признать, народ воспринял сей пассаж нормально, тем более великий кня зь с киркой наперевес являл пример куда как хлеще чем не родившийся пока Ильич на знаменитом субботнике. Физические кондиции у Константина Романова и без того, так сказать, «по линии предков» были хороши, плюс «наложение матриц» плюс экология и лучшие продукты без химии, да ещё нагрузки в меру, — вот и ставил трудовые рекорды отметивший девятнадцать годочков генерал-адмирал, куда там Павке Корчагину, при всём уважении к пламенному и идейному комсомольцу…
В долине Сакраменто, она же «уезд Беловодье», отведённой моим волевым решением для поселения старообрядцев, народу приросло. Кержаки, получив «условное» письмо от Кустова, валом повалили через океан. К двум пришедшим с правоверными христианами транспортам в декабре добавился ещё один. На «Диане» прибыли 128 глав семейств и неженатых парней подходящих к жениховскому возрасту, нацеленных на строительство домов пока женщины и ребятишки зимуют во Владивостоке. По информации, полученной от есаула, из Сибири в Приморье двигались полторы тысячи человек возглавляемых двумя то ли старцами почтенными, то ли благочестивой жизни праведниками, для дальнейшего переезда в Русскую Калифорнию. Ефим Фомич посчитал, что я в курсе их высоких званий, а я, дабы не разубеждать казака-золотодобытчика лишь важно кивал.
По староверам пришла «бумага» из ведомства Бенкендорфа. Александр Христофорович по поручению императора прислал через океан ротмистра Михеева, для изыскания и изничтожения крамолы в краях дальних. Михеев прибыл всё на той же «Диане», заодно в пути составляя дополнительное впечатление о крестящихся двумя перстами «оппозиционерах» середины девятнадцатого века.
— И что вы от меня то хотите, ротмистр? Я связался со староверами исключительно от безысходности, не поедут за океан забитые крестьяне. Даже из самых голодных уездов не поедут. Так и останутся помирать в Запердяевках, Нееловках и Неурожайках, но от «могил дедовых» не стронутся. А мне осваивать Русскую Америку надо, Амур заселять. Где здесь крамола? Да, яшкаюсь с кержачьём, церкви им разрешил поставить, земли лучшие отвёл. Так дайте «правильных» христиан, и попов давайте — всех приму и одарю землёй и волей. Ан нет таковых! Нет!!!
— Ваше императорское высочество, — Михеев вытянулся в струнку, — перед отъездом я имел честь быть представленным его величеству.
— И?
— Ваш батюшка, равно как и Александр Христофорович Бенкендорф опасаются, что чрезмерное увеличение доли старообрядцев на землях Русской Америки в будущем может повлечь попытки бунта и выхода из российского подданства приращенных вашими героическими усилиями территорий.
— Бросьте льстить, Александр Юрьевич. Вы же опытный и знающий офицер, иного бы сюда не прислали. Неужели есть предпосылки к бунту и отложению Калифорнии не под внешним воздействием, а из-за внутренних разногласий? С чего так решили в Петербурге?
— На сей день, таких предпосылок нет, ваше императорское высочество. Но старообрядцы всегда проявляли склонность к антигосударственной деятельности, если вспомнить их активное участие в пугачёвском бунте, контактах с Бонопартом…
— Ясно, профилактируете…
— Простите, что?
— На воду дуете, на молоке обжегшись, вот что. Ничего, ротмистр, поживёте в здешних райских краях, проникнитесь, так сказать «пионерским духом» и поймёте — нету Российской империи иных «пионеров» в освоении Русской Америки, кроме как последователи неистового протопопа Аввакума.
— Но государь указал на казаков…
— Э, Александр Юрьевич, погодите! Казаки никуда от своей участи, заселять окраины Российской империи не денутся. Но! Смотрите на карту, видите нитку Амура?
— Вижу ваше высо…
— А по российско-китайской границе наши гарни зоны, именно в нитку вытянуты. Людей катастрофически не хватает. Донцы и кубанцы нужны как раз на Амуре и в районе Владивостока. Вы же перед тем как «перескочить» через Тихий океан, проехали по «Великому Сибирскому пути», посмотрели на просторы нашенские, на малолюдье. А Поднебесная империя хоть и больна, хоть и на грани развала, но многолюдна и непредсказуема. Куда пойдут многосоттысячные орды азиатов после вероятной смены власти в Пекине, или распаде Китая на несколько государств? Нет, казаки предназначены для Амура!
— Однако, ваше высочество, старообрядцы по всей России собирают так называемых «путников». Которые семьями должны направиться в некое «место обетованное, страну Беловодье», а у вас это Беловодье уже на карте обозначено. Александр Христофорович потому и просил меня в первую голову присматривать за бородатыми раскольниками.
— К чёрту, ротмистр! К чёрту! Тут ещё с какого боку взглянуть кто раскольники, а кто истинно верующие. Нечего в теологические споры погружаться, есть заботы и поважнее.
— Ваше высочество, бородачи переселяются не просто в Беловодье, они уверены, что обогатятся на добыче золота и серебра в местных рудниках.
— Про золотые рудники, кисельные берега и молочные реки говорят абсолютно все переселенцы, ротмистр. Успокойтесь уже. Про манну небесную старообрядцы речей не вели и то хорошо, а здесь рабочие руки просто позарез нужны, двумя перстами себя осеняют, тремя — неважно.
— Известно их неприятие правящей династии, ваше высочество, потому существует опасность…
— Так вы, милейший Александр Юрьевич на что? Обеспечивайте мою безопасность, работа у вас такая, не зря же сюда так спешили с такой группой поддержки.
— С чем, простите, ах, да, понимаю…
С бравым жандармом прибыла и команда из полутора десятков нижних чинов, должных под чутким руководством Михеева наладить аналог НКВД на земле русско-американской. Тогда, генерал Образцов пускай ГРУ будет, чтоб не путаться…
Приказ о производстве ротмистра в полковники, завизированный государем-императором, остался лежать в железном ящике, «до лучших времён». Тем более папенька в личном письме рекомендовал сначала присмотреться к охранителю устоев, и ежели он за год покажет себя с лучшей стороны, то и поздравить полковником. А не справится — так и сжечь документ, оставив Михеева «вечным ротмистром».
Отец резко сменил тон своих посланий, последние год-полтора обращаясь к сыну-непоседе как к жизнью умудрённому и сединами убелённому мудрому государственному мужу. Так есть за что, во-первых великий князь прирастил империю Приморьем, сумел на грани фола «разрулить» вопрос с династией Цин, во-вторых небезуспешно «вписался» в драку за весомую часть Калифорнии, отчего Россию зауважали «в европах».
Особенно пора зило самодержца, что такая внешнеполитическая активность казне империи практически ничего не стоила, Константин, за время путешествия по Сибири, «вдруг» ставший пайщиком крупнейших золотых приисков империи (когда стал понятен истинный размер сумм, тут подохренел не только царь батюшка, но и министр финансов Фёдор Павлович Вронченко) занимался геополитикой исключительно «на свои»…
И пошли балтийцы на Тихий океан, в подмогу юному дарованию и замаршировали солдаты-переселенцы по сибирским дорогам. Николай Павлович сделал ставку на второго сына, тем более у старшего шли нелады в семейной жизни и вырисовывались проблемы с «производством» наследника.
Присылка жандармской команды, нацеленной на охрану великого князя и пресечение покушений со стороны мексиканцев и американцев, ясно показала — Петербург за Калифорнию поборется. Интересно, что папашу проинформировали о возможном покушении на Константина наёмников из САСШ, не кто иной как англичане. И сразу же на Владивосток помчали со скоростью фельдъегерей жандармы, успевшие впрыгнуть буквально в последний момент на «Диану». Отныне за мной повсюду расхаживали четыре важных и хмурых унтера, вызывая законную ревность у давних охранников царского сына. Но куда деваться — против повеления императора не попрёшь, тем более «птенцы гнезда Бенкендорфова» оказались действительно хваткими ребятами, взявшими под контроль и великокняжескую кухню, и толково «накрывшими» все возможные места для выстрела из дальнобойных ружей специальной выделки вблизи форта Росс. Навскидку вспомнил за десяток книг, в которых шустрые попаданцы давали мастер-класс хроноаборигенам, даже не подозревавшим, что можно угрохать президента или там императора с расстояния в двести-триста шагов и бросавшихся на коронованных особ с самодельными бомбами, ржавыми кинжалами и пистолетами, дающими через раз осечку. А вот хренушки — не производят впечатления лопухов пресловутые «голубые мундиры», кстати, вполне комфортно себя чувствующие в форме лейб-гвардии Финляндского полка.
А мексиканцы активизировались, нападая не только на армейские подразделения САСШ, каковых в регионе было покамест раз-два и обчёлся, но и на мормонов, и до нас вот дошла очередь. Принимавших участие в нападении на Ротчевых бандитов, мои гвардейцы, обозлённые потерей товарищей, нашли и приволокли в форт Росс через несколько дней. И хотя были большие сомнения в виновности трёх дерзких юнцов, выкрикивающих проклятия и обещающих повырезать всех до единого русских, делать было нечего — приказал повесить партизан. Нет, в том, что они связаны с повстанцами, сомнений не было, но слабо верилось, что конкретно эти сопляки могли столь точно отстреляться и убить или ранить пятерых человек из того хлама, который у них изъяли при захвате. Но порядок и пиар всего превыше. Покарать коварного врага следовало незамедлительно, а молодые и горячие латиносы отпущенные на волю вольную непременно бы сочли нас слабаками и слюнтяями и обязательно отстрелялись из засады по русским оккупантам. Тяжкое решение, но принять его следовало. А вы думаете, нам царям легко? Да, да — «царям». С чьей-то лёгкой руки меня стали за глаза называть «Царь американский», вначале трепались солдаты от нечего делать, как водится, обсуждая начальство. И по всему выходило у служивых — отправил царь батюшка Константина как наиумнейшего из сыновей за тридевять земель отбить у нехристей тридесятое царство и там учинить «правильную Русь», без бедных, сирых и убогих. Не зря мол, Беловодьем нарекли одно из первых поселений…
Но эта прокоммунистическая лирика и извечные мечты русского народа о добром царе и в райских краях расположенном «народном царстве» меня мало трогали — болтают ну и пусть болтают.
Другое было интересно, хотя «Манифест коммунистической партии» ещё не написан, но Маркс и Энгельс уже познакомились, задружились и даже «разгромили» меня в совместной статье. Да, неожиданно удостоился такой великой чести, кому скажу когда вернусь — не поверят же. Будущие основоположники свой опус назвали незамысловато «Кто пристрелит взбесившегося русского медведя»?
Под медведем Карл и Фридрих имели в виду Российскую империю, а великий князь Константин по их версии — злобный и недалёкий медвежонок, сбежавший из берлоги и обижающий лесную мелочь вроде китайцев и мексиканцев. Однако ж, новое направление русской экспансии, пресловутый «восточный вектор» по мнению коммунистического дуэта должен был надорвать силы империи — снабжать экспедиционный корпус на другой стороне глобуса занятие не из дешёвых. Поэтому просвещённым европейцам есть смысл профинансировать усиление турецкой армии, дабы ударить по черноморскому побережью России. И само собой «возмутить Кавказ».
Ну а Мексике и САСШ надо срочно подписать перемирие и совместно с Великобританией изгнать российского медведя из Америки, как Калифорнии, так и Аляски, а затем лишить и тихоокеанского побережья, разорив или захватив Владивосток, — будущий центр российской захватнической политики в Азии.
А коалиции европейских государств необходимо подвести армии к границам империи и потребовать предоставить независимость, Польше, Прибалтике и Финляндии…
Айда Фридрих! Айда Карл!
Ничего, как только придут типографские станки, уже заказанные, тогда и щёлкну по носу тандем арийца и семита. Вспомню журналистское прошлое и их же оружием им по мордасам вмажу (благодаря «сдвоенной матрице памяти» достаточно хорошо помню основные труды Маркса и последователя его Ленина). За всё ответят сволочи: за конспектирование в школе и вузе их бреда, за политэкономию и ненаписанный пока «Капитал», за четвёрку по физике в аттестате, хотя все оценки в том числе и выпускной экзамен были пятёрки, так классная руководительница, физичка Зоя Михайловна отомстила за то, что не вступил в комсомол и злонамеренно снижал показатели класса…
Стоп! Кажется, набрался незаметно под «эрзац-оливье». Так и есть — осталось лишь в одной бутылке чуть-чуть, а они здесь немалые, каждая заметно больше литра. Спать, ваше императорское высочество и да, с Новым 1847 годом!
Достославный предок, первый император всероссийский Пётр Алексеевич к делам флотским «дышал неровно». И не только от просмотра в иной реальности фильмов «Юность Петра» и «В начала славных дел» и от прочтения «Россия молодая» сие убеждение сложилось, нет. С 11 лет и до самого отъезда в края дальние я изрядно прошерстил архивы, требуя документы о реформах великого прапрадедушки касаемо построения Российского флота.
Не размениваясь на разные милые благоглупости вроде «ботика Петра», искал ответ — как «мореплаватель и плотник» решал проблему кадров для действующего, не отстаивающегося в гаванях флота великой империи. Первые мои плавания под чутким руководством Литке, беседы с Фёдором Петровичем убедили — за полтора столетия прошедшие с азовских походов комплектовался военный флот всё также натужно и проблемно. Из десятка новобранцев хорошо если один-два «вырабатывались» в толковых матросов, остальных же либо списывали, ли забивали…
А сейчас, в самой середине девятнадцатого века нужны не геройские марсофлотовцы, лихо управляющиеся с парусами, и офицеры «все в белом», элегантно и молодцевато отдающие команды, а механики, умелые слесаря-ремонтники, даже кочегары чтоб непременно толковые, с головой, умеющие правильно уголёк подбросить в пасть прожорливых котлов…
Сразу вспоминается Черномырдин с классическим: «А где возьмёшь»? Действительно, если парусный флот как-то, с грехом и поркой пополам укомплектовать у России получается, то переход от парусов к машине сулит столько бед и печалей, которые мне как генерал-адмиралу предстоит расхлёбывать, так тоскливо сразу становится…
Прямо сейчас — два с лишним десятка пиратских шхун и бригов в отличном состоянии стоят на приколе. На четыре нашла команды Российско-Американская Компания, два отдал старообрядцам. А что делать с остальными? Сжечь исправные корабли верх глупости. Продать — так снова окажутся у браконьеров. С фрегатов перевести часть офицеров и опытных боцманов нельзя — война рядышком громыхает, не исключено и нас зацепит.
Среди солдат романтиков моря не нашлась совсем. Ни одного! Да моя гвардия и плавать то умела далеко не вся. Уже по прибытии в Калифорнию приказал обучиться неумехам плавать, благо водичка тёплая, пляжи — одно удовольствие. Личным примером показывал как оно прекрасно в океане бултыхаться. Для чего изобрёл плавки не плавки, но что-то вроде «трусов-боксеров», в которых и щеголял на пляже перед охреневшими подчинёнными. Впрочем, культурный шок у калифорнийских россиян быстро прошёл, чему в немалой степени поспособствовала здешняя жаркая погода. Чуть позже господа офицеры, а за ними и многие нижние чины переделали исподнее в «шорты» (название от меня пришло), тут же поименованные «чёртами», но большинство солдат и матросов так и остались консервативно «нижнебельевыми».
Так вот, возвращаясь к проблемам флотских кадров — Фёдор Петрович Литке ещё год назад предлагал переселить на дальний Восток и в Русскую Америку несколько сотен семей поморов. Тогда я отмахнулся от идеи адмирала, мол пускай поморы пробиваются в Америку Северным морским путём, им и там дел хватит. Но сейчас, в первый день лета одна тыща восемьсот сорок седьмого года, сидел на обзорной площадке «Константиновой башни» в форте Росс и сочинял покаянное письмо Учителю и заместителю в Русском Географическом Обществе, признавая ошибки, списывая промашку на молодость и горячность.
По теперешнему плану, промышлявших в Белом море рыбаков следовало с семьями перекинуть первоначально до Владивостока. Половину оставить в Приморье, а прочих, через Великий океан в Константинополь-Тихоокеанский. Там уже и верфь первые шлюпки клепать начала, и даже сарай-мастерскую для обслуживания паровичка построили. Вкупе с большой кузницей, на восемь горнов, эта промплощадка служили предвестником промышленной революции в Русской Америке. Про революцию, понятное дело не говорил, заменил сие нехорошее слово прогрессом. Мало ли, народ здесь такой тяжёлый, как возьмут да и перетолкуют, словно глухие, которые, как известно — не услышат, так придумают.
Хватило же ума у хроноаборигенов песенку про тигров, слямзенную великим князем у гражданина Боярского Михаила Сергеевича, ту самую, про «Ап! И тигры у ног моих сели», посчитать за революционную, бунтарскую. По первой версии ученик Пушкина и сам неплохой поэт Константин, путешествуя, понял, как неправильно обустроена Россия-матушка и готов как тигр вырваться из клетки-империи, несмотря на шамберьер в руках жестокого дрессировщика — папеньки Николая Павловича. Версия вторая гласила: Константину надоело угнетать «простой народ» и он, понимая неизбежность даже не революции, а русского бунта, бессмысленного и беспощадного, сигнализирует в песне отцу и старшему б ту — вольную пора дать крепостным!
Мляяяя! А я просто во Владивостоке увидел двух пойманных дальневосточных тигров и вспомнил как в моей реальности, в конце двадцатого века, мужики подвыпив выводили: «Ап, и тёща с женою присели!». Ну, поскольку пока сам был не женат и тёщи, соответственно тоже не было, не считать же за таковую мамашу двух кореяночек-близняшек, то сей куплет пропустил. Зато приказал лейб-фотографу Игорю Вьюнкову запечатлеть на фоне огромных зверей отважных тигроловов. И встал рядышком с охотниками, дабы была у них «карточка» с царским сыном. Чтоб детям показать могли, стать легендой рода. Давно заметил — такие фотографии с великим князем ценились где-то на уровне солдатского Георгия. Фотки вышли — на загляденье. Включили их в переселенческий альбом-агитку, да и забыли. А песня зажила отдельной жизнью, пошла в народ, даже пришлось по поводу рифмоплётства и конспирологических версий сочинения сего стиха отписываться и отцу и Бенкендорфу. Мол, всё нормально, не слушайте чушь и клевету, не поддался Константин якобинской заразе, а тигры всего лишь тигры, смотрите альбом с видами дальневосточных пейзажей. Там и птицы звери всякие разные, и горы Восточной Сибири, и окрестности Владивостока, и величавый Амур…
Купленный у прежних контрагентов Саттера за немалые деньги паровик неустанно работал на нужды лесопилки в Константинополе-Тихоокеанском, производя неизгладимое впечатление на солдат и матросов, ошарашено взиравших на свежие доски, выползающие из рамы. Постав пил так настроили, чтоб выходила доска-двухдюймовка, самая нужная в наших условиях. Климат позволял ставить сараи-времянки, а столбы, тщательно вкопанные, втрамбованные в здешнюю каменистую землю, связывались как раз «досочки-двухдюймовочки». Изводить калифорнийскую сосну я приказал умеренно, непременно высаживая взамен молоденькие деревца. Даже питомник повелел учредить, что сразу же повлекло сравнение с Петром Великим, садившим жёлуди, в чаянии того, что потомки через сотню лет те дубы на доски для кораблей распустят.
Но я то знал, что будущее, недалёкое, причём — за «плавающим железом», а питомник всё равно пригодится, мало ли.
В эти дни из Казани должен выйти первый отряд невероятно большого по численности «Особого дальневосточного обоза». Император внял моим просьбам и Николай Николаевич Муравьёв сразу же по приезде с лечения был назначен генерал-губернатором Восточной Сибири и проводил работу по отправке огромного обоза из более чем четырёх тысяч повозок на Амур и Владивосток. Благополучная доставка людей и грузов — экзамен для Муравьёва, коего я всемерно задабривал хвалебными письмами, авансом превознося до небес его управленческий гений. Наверное, Николай Николаевич крепко озадачивался, прочитывая мои послания. Но он-то не знает, сколь много ему предстоит сделать в будущем для России, а я — знаю. И титул графа Амурского ему обеспечу. Ну, или Байкальского — непринципиально сие.
Мои давние приятели, коне заводчики, неплохо зарабатывая на железнодорожных подрядах, задёшево сдали «негожих» лошадок моим агентам, представителям старообрядческой общины, навострившим лыжи на Дальний Восток и далее в Калифорнию, получилось почти три тысячи коней, плюс брат и его разлюбезные москвичи тысячу лошадушек задарили на нужды окраин государства Российского. Грузили на телеги самое нужное для переселенцев — продукцию моего железоделательного заводика, который прибыли уже не приносил, работая в убыток, лишь бы отправить обоз максимально заполненный инструментами и немудрящей домашней утварью.
Ничего, на выплаты мастерам деньги есть, а с поставщиками разберусь, благо из Красноярска в Москву ушёл под охраной полной роты моего лейб-гвардии Финляндского полка «золотой караван». Финляндцы, ради такого случая откомандированные с брегов Невы до Енисея не подвели, — ценный груз был доставлен по назначению и цесаревич сейчас решал — какие платежи младшего брата погасить в первую очередь. В принципе, денег хватало, тем более Александру я отправил менее чем половину своих, регулярно пополняемых сибирскими приисками, «золотых капиталов», остальное верный Павел Артамонович Забелин готовит к перемещению во Владивосток с очередным батальоном финляндцев, спешащих к шефу полка в Русскую Америку.
И хотя приспособления для чеканки золотых монет и выплавки слитков неделю как доставили в форт Росс и «златых дел мастер» Кузьма Фёдорович специально приехал из Беловодья, дабы придать товарный вид трёмстам пятидесяти пудам самородков и золотого песка, я колебался.
Несмотря на заверения Кузьмы, мрачного фактурного бородача, двоюродного дяди есаула Кустова, что ни одна падаль не определит откуда золотишко, где намыто-добыто, — в Сибири или в Калифорнии, я трусил. Из-за спешки, из-за торопыжества всё могло пойти наперекосяк.
— Такое дело Кузьма Фёдорович, вдруг да ошибёмся, покажем знающим ювелирам или людям, в золотодобыче понимающим, что местное то золото, а никакое не сибирское. Представляешь, что тут начнётся? Многие тысячи, да что там тысячи — десятки тысяч народу к вам в Беловодье набегут с лопатами да ружьями. Это пострашнее армии Северо-Американских Соединённых Штатов будет. Жадность и глупость горы сворачивают. Боюсь я, честно тебе скажу, мастер. ДЕЛО загубить боюсь!
— Твоё высочество — Кузьма, отметившийся на каторге и жизнь проведший, как я понял, на приисках да тайных лесных заимках сибирских старообрядцев, был не особо искушён в этикете, но мне на то глубоко плевать, дело бы знал, — не сумлевайся, всё уладим как положено. Золото оно не бумажки печатать, тут проще куда как.
Опаньки, проговорился борода многогрешная! Всё-таки не врали журнальные статьи в веке двадцатом повествующие о бородачах-фальшивомонетчиках, штампующих в эти времена ассигнации, практически неотличимые от настоящих. Ладно, сделаю вид, что не заметил обмолвку внезапно густо покрасневшего золотых дел мастера, взялся за тигель, аккуратно постучал по нему небольшим молоточком. Кузьма в это время перевёл дух.
— Твоё высочество, разве мы без понятия. Ты к нам со всей душой и мы в ответ готовы горы своротить и окиян переплыть. Не бойсь — не поймёт ни одна душа откуда золотишко. Тутошним знатокам надо имать и сибирского песка изрядно для сравнения а такоже и беловодьевского золота. А где ж они возьмуть и то и другое? Не, Константин Николаич, не бойсь, не разгрызут загадку.
— Хорошо, начинай. Пока монет не надо, лей слитки разных размеров. И вот клеймо, глянь рисунок.
На листке бумаги я изобразил «Зол. пр. вел. кн. Конст. Ник».
— Сделаем как положено, — прогудел Ку зьма, — не впервой.
— С Богом, Кузьма Фёдорович. Жить отныне тебе и твоим подмастерьям здесь, в форте Росс. К семье отпускать редко буду, уж не взыщи.
— Да баба моя с ребятишками ещё окиян не переплыла, в Воскресенской слободе зимовали, как раз и собираются в это время, Бога молю, чтоб не потонули.
— Не должно случиться плохого, корабли за переселенцами отправляем лучшие, самые мореходные. Нам тут люди нужны, нам тут веры истинной сторонники дороже золота, — и осенил себя двоеперстно.
Кузьма, глядя на великого князя, «на автомате» перекрестился, отметил, что Константин в щепоть пальцы не складывал и радостно, совершенно по-детски разулыбался.
Господи, а ну как выкупят кержаки, что мне до их верований постольку-поскольку, что цель Константина Николаевича Романова — заселить Амур и Русскую Америку русскими же людьми, неважно за Никона те, за Аввакума.
Не отрезали б, разочаровавшись, голову как несчастному Клейнмихелю…
— Приступай Кузьма Фёдорович!
Резиденция великого князя была огорожена трёхметровым, или полуторасаженным забором без единой щелочки. Сундуки с золотом как сибирским так и калифорнийским стояли в пристройке, под постоянным караулом. Разумеется, взвод личной охраны что-то подозревал — откуда то да прибывает число ящиков уже здесь, на этом берегу Тихого океана, но согласно присяге и инструкциям ребята будут молчать обо всём что видели. Они и жили отдельно от всех, в большой комнате трёхэтажного великокняжеского дома-теремка.
Но пришлось посвятить, куда деваться, в тайну генерал-майора Образцова и ротмистра Михеева.
— Сергей Вениаминович, Александр Юрьевич, я собрал вас, чтобы сообщить некое архиважное известие. А уж пренеприятное оно, неожиданное или ещё какое — подумаете и сами скажете. В Беловодье найдены большие запасы верхового, легкодоступного золота. Сами понимаете, что произойдёт, утеки информация «наружу». Именно потому есаул Кустов с горсткой особо доверенных единоверцев и занимается золотодобычей. Кержаки народ скрытный, тайны хранить умеют, трепачей прирежут не задумываясь. Вот откуда «ноги растут» у моего необъяснимого благорасположения к староверам, Александр Юрьевич.
— Я так и полагал, ваше высочество, — жандарм встал, — «уезд Беловодье», нарочитое благоволение к закрытой, не допускающих близко чужаков секте. Но ждал, когда сами решите, что пришло время открыться. Вот вам рапорт о моих так скажем, «подозрениях».
Я бегло просмотрел докладную на моё имя на пяти листах, где ротмистр излагал версии «закрытости» долины реки Сакраменто и протежирования великим князем общины старообрядцев.
— Ваше высочество, — Образцов также принял строевую стойку, — записки не писал, не знаю на что вам указал господин Михеев, но также полагал — нашли бородачи серебро или золото, отчего и стали у вас в фаворе.
— Браво, господа, браво! Но есть то, что послужит и таким всезнайкам сюрпризом. Итак, Сергей Вениаминович, вы назначаетесь генерал-губернатором русских земель на Северо-Американском континенте, подчиняетесь лично мне как наместнику, ну и государю, разумеется. Более никаких начальников над вами нет.
После моего отъезда, вам направлять политику империи Российской в здешних краях. Верю, всё у генерал-губернатора Образцова получится!
— Вас же, Александр Юрьевич, поздравляю полковником, держите его величества рескрипт. Погоны с меня, а с вас вино сегодня вечером. И помните, господа, тайна калифорнийского золота — характера стратегического. Не американской армии даже боюсь, вздумай янки нам войну объявить, — как-нибудь да отобьёмся, удержимся, тем более ждём существенных подкреплений. Но отуманенные жаждой наживы золотоискатели сожрут нас аки саранча. Сожрут и не подавятся. А потому — конспирация, конспирация и ещё раз конспирация!
Я вскочил и в запале начал рубить воздух правой рукой, ну совсем как экранный Ильич, разве что не картавил для полного соответствия вождю мирового пролетариата. Но тут до рождения Володеньки Ульянова ещё 23 годочка, так что Образцов и Михеев отнеслись к моей жестикуляции пресерьёзно и, расправив плечи, дружно и слаженно проорали, что рады служить, оправдают высокое Доверие и так далее…
— Прекрасно, господа, прекрасно. Главное вам — не ссориться между собой, помнить — и армия и жандармский корпус служат государю и Отечеству. В том их задача, а не в выяснении отношений кто главнее и важнее. Надеюсь на вас, Сергей Вениаминович, Александр Юрьевич.
— Ваше высочество, вы намереваетесь отбыть в Россию?
— Не сейчас, Сергей Вениаминович, не сейчас. Закончится война САСШ и Мексики, начнётся делёжка пирога, пойдут и к нам претензии. Это пока российскую территорию не трогают, занятые дракой стороны. Но если Мексика, потерпев поражение, в чём я нисколько не сомневаюсь, отдаст всю Верхнюю Калифорнию САСШ? И то, что мы себе забрали придётся передать северо-американскому хищнику? Как считаете, господа офицеры? Отдадим? Или будем драться?
— Ваше высочество, — Образцов посуровел лицом, — придётся нелегко, но, уверен — выстоим. Недавнее прибытие полутора тысяч пехоты позволяет надёжно закрыть долину реки Сакраменто. Как я понимаю, именно там и идёт добыча золота. Всех новоприбывших я предлагаю разместить на юго-восточных границах Русской Калифорнии. Сплошная линия укреплений, что-то подобное «оборонительному району» у крепости Росс, к сожалению, пока невозможно, но заставы, опирающиеся на форты, не дадут прорваться к районам золотодобычи крупным отрядам неприятеля. А одиночек, полагаю, старообрядцы быстро обнаружат и уничтожат.
— Правильно полагаете, господин генерал-майор, есаулу Кустову палец в рот не клади. Золотишко там моют человек от силы двадцать, а сотни полторы только тем и заняты, что сохраняют работу артели в тайне. Местность бородачи изучили, большинство из них бывалые следопыты таёжники, вычислят и уконтропупят вражеских разведчиков.
— Простите, что сделают? Ах, понятно.
— Продолжайте, Сергей Вениаминович.
— Отряды САСШ по последним сведениям начали наступление на Веракрус, не исключаю, на день сегодняшний город уже взят. В Мексиканском заливе флот САСШ контролирует побережье, но, похоже, вглубь территории десанты не продвигаются. Наши агенты сообщают, что разгром морских десантов под Монтереем калифорнийским и победа под Санта-Барбарой восприняты в Мехико с воодушевлением и несмотря на попытки объявить Россию таким же врагом как и САСШ, есть в правительстве Мексиканской республики и люди, понимающие важность налаживания добрососедских отношений с нами.
— Ого, несмотря на отъём большей половины Верхней Калифорнии?
— Да. Верхнюю Калифорнию Мексика теряет всё равно, России ли она отойдёт или САСШ. Но с появлением на политическом поле континента Российской империи здравомыслящие политики не могли не посчитать, что дружба с Россией стратегически выгоднее, ведь все свои дальнейшие действия САСШ вынуждены осуществлять, учитывая и российские интересы.
— Дружить против общего врага? Хм, определённый резон в этом есть. Двое слабейших, чтобы выжить объединяются против сильнейшей стороны. Что ж, я бы не возражал против такого союза с Мексикой. Только в руководстве республики как я понимаю, преобладают либо продажные политики, загодя скупленные североамериканцами, либо обыкновенные дураки, дальше своего носа не видящие. С такими трудно будет договориться. А Россия здесь и сейчас однозначно уступает армии САСШ. Элементарно задавят числом. Увы…
— Не всё так печально, ваше высочество. Если считать всех мужчин потенциальными бойцами, то в Калифорнии мы получаем три с половиной тысячи штыков.
— Ружей. Тогда уж ружей, господин генерал-майор. Здесь война иная, маневренная, никто в поле чистое выходить не будет и погибать подобно резервным полкам на поле Бородинском, героически и бесполезно истаявшим без всякой пользы под вражеским огнём, не станет. И от вас, господа, настоятельно требую вбивать и вбивать в головы обер-офицеров простую истину — людей необходимо всемерно беречь! Никаких героических атак на пушки и засевшего в укрытии врага! Разве что в самом крайнем случае, когда нельзя иначе, когда только мгновенный натиск решит исход боя. А всех романтиков, мечтающих упасть картинно под картечью на ромашковом поле, в чинах не повышать, чтоб кретины выше ротного уровня не произрастали.
— Ваше высочество, так эти ваши требования всему калифорнийскому корпусу известны.
— То так, но, Сергей Вениаминович, с новичками особо займитесь, прошу вас. Тем более новая партия вот-вот прибудет.
— И тогда, с пополнением, русских, как вы говорите «ружей» в Калифорнии будет пусть немногим, но более пяти тысяч! Нет, не нападут на нас североамериканцы в этом году. Им ещё с Мексикой покончить надо, столицу взять, что не так то просто. А наша Тихоокеанская эскадра может изрядно потрепать американскую, а через мыс Горн перебрасывать подкрепления они опять таки не будут, не покончив с сопротивлением мексиканцев.
— Ладно, год отсиделись, подумаем, как выиграть ещё год.
— Не соглашусь, ваше высочество, про «отсиделись». За время с момента высадки проведена огромная работа. Форт Росс превратился в настоящую крепость. Поверьте, я знаю что говорю, знаком с составом армии САСШ, с вооружением, тактикой, принципами обучения офицеров. Если американцы дерзнут напасть, то понесут такие потери…
Образцов разволновался, начал сыпать фамилиями американских политиков, приводить в пример особенности законодательства в отдельных штатах, перечислять количество пароходов на Миссисипи и Миссури и их вместимость. Похоже, генерал провёл немало времени в Америке, потому и выбран императором на роль советчика при Константине. Такой генерал-губернатор для Русской Калифорнии и Аляски и нужен.
Что ж, ждём-пождём очередное подкрепление, Владивосток сейчас превратился в перевалочную базу, подошли «амурские батальоны», старообрядцев за тыщу скопилось, по большей части бабы и ребятня, к отцам семейств поспешающие. Гражданских я велел перевозить на лучших судах, даже в ущерб переброске солдат. Чтоб гарантия, чтоб не потопли — не отмолю иначе…
А брат Саша таки набрал переселенцев, помимо потока казаков на Амур и старообрядцев в Калифорнию, аж две с половиной тыщи человек решились перебраться на жительство из Московской губернии к океану, землю пахать у славного города Владивостока! Народ был разношерстный — и крестьянская нищета, спасённая цесаревичем от голодной смерти, и сироты, которых община передавала царёву сыну для устройства судьбинушки их горькой. Но сотни две нашлось и ухарей-коробейников. Решились амбициозные приказчики попытать счастья за океаном или же торговать с азиатами, базируясь на Владивосток. Тем более каждый переселенец мужского пола получал на время путешествия коня и телегу, плюс подарок от великого князя Константина, называемый в народе «справа поселенца». В комплект входили две чугунные плиты, с вьюшками, дверцами и даже совком и кочергой! А также четыре топора разных размеров, плюс два колуна, пила двуручная, два молотка, пять лопат, пять же вил, столько же граблей и тяпок, набор из трёх разноразмерных чугунков и трёх котелков, несколько ножей (кажется от пяти до семи, почему то новоприбывшие по-разному считали) и прочая нужная в хозяйстве мелочёвка. Брат писал, что многие крестьяне то и стронулись с места, став обладателями сих сокровищ и пожалев с ними расставаться. Одна боевая бабёнка, зайдя в переселенческую контору, что в Китай-городе, как схватила чугунки с витрины, так и не отдавала, пока муж не плюнул и не согласился ехать за тридевять земель. Александр посчитал сие за занятный анекдот о мужике подкаблучнике, на что я с горечью ответствовал наследнику престола, — не в мужике и бабе тех дело, а в нужде беспросветной российского крестьянства. Что порадовало — под крепкой охраной в счёт моего сибирского золота, на Дальний Восток «поехали» несколько десятков сундуков с серебряными монетами. Разменных денег нам ой как не хватает и на Амуре и здесь, в Калифорнии. В принципе, серебро добывать тут можно, но отвлекаться от поиска и спешной добычи самого лёгкого, «верхового» золота — непозволительная роскошь, потому подождёт серебро калифорнийское, подождёт.
Полковник Румянцев отписался из Владивостока о значительно обустроенном тракте до станицы Константиновской, Хабаровска нашей реальности. Из донесения полковника выходило, что подсыпка дорожного полотна идёт с весны и по осень непрестанно, зимой же «каторжные хунхузы» заготавливали лес и устраивали мосты. Многие из них умерли или были застрелены при попытке сбежать. Чёрт, почувствовал себя немножко, самую малость эффективным менеджером Лаврентием Павловичем.
С другой стороны — никто китаёзам липовых дел не шил, разбойничать не принуждал, сами свою судьбу выбрали. Кстати, уголь в станице Воскресенской добывался, но без азарта, при отсутствии парового флота хороший уголёк, близкий по характеристикам к английскому кардифу понадобится лет эдак через десять, не раньше. Похоже, кержаки всё правильно посчитали и лучших тружеников погнали сюда, золотишко добывать, а сучанские копи пока разрабатывают чисто для блезиру, чтоб великий князь не осерчал да не отдал угольную концессию кому другому.
Ага, найди поди в Приморье иные какие общины да сообщества. Казаки? Так те прекрасно себя чувствуют, охраняя границу с Китаем, мой орёл Прохор Поскрёбышев снова отличился, передав в «каторжные роты» в 1846 году за сотню хунхузов. Не зря офицерские погоны получил! Из «Особого дальневосточного обоза» большую часть народа я планировал расселить в Приморье, но «живчиков» из числа коробейников, есть мысль сорганизовать в товарищество, а то и несколько, передать им пяток, а можно и больше конфискованных у браконьеров кораблей, как пай великого князя. II пускай набирают команды, ведут торговлю, Японию пощупают за вымя. Как только разрулю с САСШ, сразу же двину во Владик. Надо ответственно подойти к налаживанию добрососедских отношений и с Китаем и с Японией. У Поднебесной впереди десятилетие кровопролитнейшей гражданской войны, а как иначе можно назвать восстание тайпинов? И надо быть настороже, — чем чёрт не шутит, возьмут да сдуру в этой реальности как попрут на север…
А с япошками интересно может получиться. У них же пока сёгунат Токугава, император лишь декорация, исключительно благолепия и пристойности ради. Ещё американцы свою эскадру не подгоняли. Разве что Невельской слегка погромил браконьеров с севера Хоккайдо, ударно прокладывающих сейчас дороги на Сахалине.
— Ваше высочество, — прервал мои размышления генерал-майор, а теперь ещё и генерал-губернатор Образцов, — а какой объём калифорнийского золота намыли староверы Кустова?
— Зря встали Сергей Вениаминович, присядьте, чтоб не упасть, триста пятьдесят четыре с половиной пуда.
— Бог ты мой, — только и молвил потрясённый генерал.
А жандармский полковник сразу же подобрался и поинтересовался, насколько можно быть уверенными, что кержаки не обманывают великого князя, всё золото ему сдают. Коль такие богатые залежи удалось «нащупать».
— Нельзя ни в чём быть абсолютно уверенным, Александр Юрьевич. Кустову я доверяю, но за всю артель сказать не могу. Кстати, господа, посмотрите образчики слитков, сумеете отличить сибирское золото от здешнего?
Я подошёл к железному шкафу и вытащил первую продукцию златых дел мастера Кузьмы Фёдоровича Колотовкина.
— Гм, по виду неотличимы, но знатоки, вероятно, могут найти особенности, — Образцов покачал головой.
— Потому так жду «серебряный обоз». Денег катастрофически не хватает, на золоте сидим, а денег нет. Парадокс!
— Ваше высочество, — знаток Америки Образцов всплеснул руками, — так что же вы молчали!
— Излагайте, Сергей Вениаминович, чего удумали.
— Да что тут думать. Вы, сын русского императора, привезли из далёкой Сибири двести пудов золота, как тут говорят. Американские банкиры с удовольствием обменяют золотой песок на серебряные монеты. И если нет принципиальной разницы, можно пользоваться долларами. Да их и перечеканить на рубли невелика сложность.
— Хм, есть знакомые банкиры?
— Лично знакомых нет, но здешнюю систему обращения денег и товаров изучил, смею думать неплохо, будет вам серебро на размен, ваше высочество, и по выгодному курсу будет.
— Рассказывайте, о великий знаток САСШ, хоть и прибывший к нам из Санкт-Петербурга. Кстати, говорят, в Северо-Американских Соединённых Штатах есть «свои» Москва, Санкт-Петербург.
— Поражаюсь вашей осведомлённости, ваше императорское высочество. Есть таковые, но это настолько мелкие городишки — какой-нибудь Тамбов средь них столица столиц!
— Тамбов на карте генеральной кружком означен не всегда!
— Простите, ваше высочество.
— Да это я так, рифмоплётствую.
— О! — дружно и уважительно протянули и Михеев и Образцов.
Знали бы они, что Михаил Юрьевич Лермонтов, в этой реальности отсидевший в Петропавловской крепости и убитый на Кавказе в 1838 году в первой же в реальности нашей вырос в огромаднейшего поэта. А тут не написал даже о тамбовской казначейше. И о Печорине не написал ни строчки…
Дневников Ефим Кустов не вёл, да и не знал бравый есаул, что это такое. Но последний год каждодневно приходилось Ефиму Фомичу делать записи и в огромадных амбарных книгах, и на клочках бумаги, и на отдельных листах, отправляемых с нарочным великому князю Константину. Благо память у есаула была отменная, не путался в цифрах, равно как и в тайге никогда не плутал. Кустов прекрасно помнил где какая записка хранится, что означает та, или иная непонятная посторонним «абракадабра» вроде «мук.2с.четв у Болын. Камн шесть саж.» или «58жел. расп. Волч на полд.»…
Став «начальником Беловодья», перевезя на американский континент семью, Ефим Фомич понял — эта земля, новая страна, отныне ЕГО. Его земля обетованная, настоящее, не только по названию Беловодье.
По правде говоря, поначалу есаул великому князю не особо верил, вежливо кивая на рассказы Константина о несметных богатствах, спрятанных под тонким слоем дёрна в поместье Саттера. Небось нужны казаки истинной веры царевичу чтоб исполнить самую грязную работу, извести под корень семью то ли немца, то ли еврея Саттера и охрану, — отряд Джона Фримонта. А под такое дело можно всяких небылиц порассказать и про золото и про камни драгоценные…
Но когда капитан Мезенцев прискакал на взмыленной лошади с известием, — Фримонт получил приказ убить великого князя и надо упредить, Ефим Фомич не колебался, дал прика з выступать. Тогда получилось очень удачно — взяли рейнджеров (так их Константин называл) на переходе, вроде как «нечаянно» встретились два отряда. Кустов подъехал к Фримонту, заговорил, мешая английские, немецкие, русские и испанские слова.
Пока рейнджеры скалили зубы, потешаясь над русским недоумком, Фрол Калетин уронил фляжку, — условный сигнал.
А дальше завертелось. Когда всё закончилось, Ефим ошалело посмотрел на дело рук своих — к Фримонту и пятёрке его приближённых, казак подъехал один, и при первых выстрелах за спиной «потерялся», забыл о паре изготовленных к бою револьверов, выхватил отцову шашку и надвое развалил помощника Фримонта, плешивого и тощего Пола Магнуса. Ошалевшие американцы даже не шевельнулись, закаменели от ужаса, глядя на рассечённого на две половинки Магнуса, так и не схватились за ружья…
Попойку тогда устроили знатную — три дня заливали грех смертоубийства местной самогонкой. Поначалу то думали о жестоком побоише с суровыми бойцами, а получилось — застали американцев врасплох, доверились рейнджеры русским казакам, не ожидали такой подлости.
Все сомнения снял великий князь, прибывший в лагерь особняком вставшей сотни. Рассказав о подлых приказах из Вашингтона, по уничтожению русской колонии в Калифорнии и списании сего злодейства на индейцев, Константин обошёл строй, обнял каждого, показал карту, где и будет располагаться ИХ земля обетованная. Саттер, перепуганный гибелью охраны, продал имение и уехал.
Обживаться в Новой Гельвеции, ставшей Беловодьем, Кустову почти и не довелось, — недели не прошло, как нашли золото. Там, где великий князь и указал. Сразу начались думки как сокрыть тайну, но и без того два десятка единоверцев посвятить в «золотой проект» пришлось.
А золота здесь было изрядно. Фрол и Семён, немало походившие с лотком по сибирским речкам за голову хватались — такое богатство привалило.
Есаула порадовало, что ни один из артельщиков не заикнулся — мол, не жирно ли будет отдавать Константину половину от добытого. Все понимали, — царский сын, зная о здешнем золоте, мог и гвардейцев-финляндцев к делу пристроить. Но, имея склонность и сочувствие к правой вере, Константин Николаевич всё лучшее отдал старообрядцам, за что его осуждали и не понимали гвардейские офицеры. Это Кустов видел и доносил до единоверцев.
Да и свою долю великий князь намеревался вложить в постройку городов и кораблей, в пашни и дороги Русской Америки. Не зря же ходили слухи об образовании «Американского царства» с Константином на троне. Самое интересное — шли они из России, от переселенцев. Дескать, не просто так услал император сына подальше — пускай мол тот сам себе царство воюет, а то больно умён и своенравен, ещё пойдёт войной на старшего брата, когда Николай помрёт и начнётся в России новое Смутное время.
Ефим посмотрел на старшего сына, Дмитрия, всего-то на год младше великого князя. Толковый парень растёт, уехал за океан с отцом, мигом выучился американскому и испанскому языкам, сейчас, несмотря на молодость, работает в стеклодувной мастерской, обучается у капитана Мезенцева, года через два будет держать экзамен на офицерский чин.
Есаул хмыкнул, вспомнив как пришлось вломить Митьке, вразумляя сопляка. С год как тому увидели на ферме под Сономой красивую молоденькую мексиканочку, третью дочку в большом и нищем семействе. А великий князь себе давно «горничную» подыскивал, чтоб молодая, да без болезней дурных. Вроде как те две кореяночки, что остались во Владивостоке. Кустов примерно представлял вкусы Константина и быстро сторговался с родителями Перлиты.
— Ну, Фомич, удружил! Где ты нашёл такую Монику Беллуччи?
— Никак нет, Перлитой звать.
— Никаких Перлит, есаул. Моника будет.
— Вам виднее, ваше высочество.
Так вот, запал Кустов Митька на эту самую Монику-Перлиту, аж затрясся, когда девчонку повезли в форт Росс. Пришлось вразумлять — порол сына Ефим с бережением, но чтоб осознал, прочувствовал стервец. С давними знакомцами Малютиными уже давно порешали — их Дашка как в возраст войдёт, Митяю и суженая. А с мексиканками и кореянками пускай великий князь балует. Ему всё одно ехать в Петербург, с германской принцессой брачеваться. Вот и гуляет пока далеко. Дело то молодое, хоть и грех сей разврат. Да кто не без греха то? Почитать житие Аввакума, так и его соблазны одолевали…
А Дмитрий сейчас большой человек — налаживает работу, чтоб банок и бутылок из стекла многие тыщи выходили. Барыши ого какие впереди! В долине реки Сакраменто не только золото нашли, там и серебро есть и медь и иные руды. Но покамест на мелочи не отвлекались, спешно выбирали самое легкодоступное золото, отмечая россыпи, куда обязательно надо вернуться при основательной разработке. Как не таились, но теперь знают о «тайне Беловодья» сотни две с лишним человек. Не дураки же охраняющие границу солдаты и особенно офицеры, всё понимают. Но хитрость Константина в том, что точно никто не знает — какие богатства в здешней земле запрятаны. Привезли даже напоказ в форт Росс телегу специально наломанного «ложного золота» — пирита, якобы по незнанию набранного «незадачливыми» золотоискателями. Великий князь, затеявший это представление, вышел к «счастливчикам», посмеялся, рассказал про ничтожность их находки и дал по рублю, чтоб шибко не расстраивались. А пирит велел свалить около своей канцелярии, пусть мол, ребятишки играются. Про этот случай даже в газете «Русская Америка» написали. Типография, устроенная в Константинополе-Тихоокеанском, чтоб подальше от границы, издавала не только газету, но и карту Русской Калифорнии, имевшую большой спрос. На оборотной стороне карты печатались портреты великого князя, генерала Образцова, прочих больших начальников. Но Кустов от этой чести отказался — не пристало ему так. Да, тайну калифорнийского золота блюли как могли, запускались слухи и про серебро и про богатую железную руду, три десятка человек с инженером повели самые настоящие работы, чтоб поставить завод и печь по выплавке чугуна. Как говорил Константин, пребывая в хорошем настроении: «Индустриализация, индустриализация и ещё раз индустриализация, батенька! Это для нас архинужно и архиважно».
Опять же стекольный завод ставился не тольк для посудин, но и для введения в заблуждение врагов — кто поймёт, куда и для чего породу и песок перевозят. А ещё говорили, врёт Константин про золото и серебро, чтоб людишек из России приманить. А как те приедут — посадить на землю, вольными хлебопашцами. Денег то на обратную дорогу откуда голытьбе взять? Вот и приживутся за тридевять земель, в «Константиновом царстве» о хозяине коего каких только сказок и легенд не ходило.
Мол, несмотря на молодость, только-только девятнадцать исполнилось, великий князь умён, ровно тысяча библейских мудрецов, всё знает наперёд, но всегда совета спрашивает, оказывая уважение, давая слово сказать людям, приобщиться к делу. А если чего и не знает, так советников подобрал толковых, хоть по морской части, хоть по торговой…
Переселенцы в Калифорнии расселялись не просто так, как Бог на душу положит — нет. Если старообрядцев без всяких разговоров отсылали к Кустову, обживать долину Сакраменто, то прибывших недавно бедолаг, собранных цесаревичем Александром среди нищеты Московской губернии с месяц «держали в карантине» при форте Росс. Затем, определив наклонности и предпочтения, командами по тридцать-пятьдесят человек направляли кого в Константинополь-Тихоокеанский, а кого и на север, на границу со штатом Орегон. Фрегаты, основная сила Тихоокеанского флота с ранней весны 1847 года забросили гонять браконьеров и занимались только перевозками переселенцев, конвоируя ещё и забитые людьми транспорта. Есаул не был знатоком морской службы, но ругань флотских офицеров, втихомолку жаловавшихся друг дружке, что превратились в морских извозчиков, а снятые более чем на половину пушки, низвели фрегаты по военной мощи до «Ботика Петра Великого». И это при сильной американской эскадре в тихоокеанских водах!
Впрочем, поругивались моряки беззлобно, все понимали — пока воюют соседушки, самое время заселять американскую землю русскими людьми. Хотя и мексиканцев, тех немногих, кто решил остаться и принять русское подданство, не обижали. Наоборот — девки их шли нарасхват. Препятствий солдатам и матросам в женитьбе не было, наоборот, разрешалось взять ссуду и построить дом, благо в здешнем климате домом можно и сарай дощатый назвать. На мексиканок и индианок спрос был, а тут ещё писарь из великокняжеской канцелярии рассказал о коварстве амурцев-дальневосточников. Те вовсю охмуряли девчушек сироток, которых цесаревич Александр Николаевич спасал от голодной смерти, подкармливал и отправлял в «караванах невест» в Русскую Америку. Амурцы и удальцы из гарнизона Владивостока такие караваны «съедали» подчистую. Ни одной невесты из ушедших на восток трёх партий в 70, 100 и 120 девушек не отплыло из Владивостока, всех засватали по дороге!
В калифорнийских гарнизонах такое посчитали за подлость от собратьев по оружию и начали составлять петицию на имя великого князя, дабы тот повелел девушкам переселенкам замуж выходить только по прибытии на место, а не по дороге до оного.
Константин Николаевич «челобитную» принял, внимательно прочитал, даже не посмеялся по обыкновению, но разрешил брачеваться с девками местных народов, с последующим их принятием в православие. Даже пригласил вождей индейских племён, прислать молодых девушек, чтоб породниться народами и жить в мире, дружбе и добрососедстве. Но тут великому кня зю показали дулю. Нет, как раз Константину, пожелай он невест хоть десяток, а то и больше, — выдадут, поскольку сам великий вождь и сын великого вождя. А для простых русских воинов — нет девок индейских.
Пока вокруг Беловодья бушевали такие страсти, артель, выставив охранные посты мыла золото. Случались и происшествия, не без того. Так, трёх американских то ли охотников, то ли лазутчиков, как-то умудрившихся проскочить пограничную черту, пришлось порешить застигнутым врасплох, прямо за работой, золотодобытчикам. Грех на себя взяли старки, уведя обречённых подальше, чтоб молодёжь не вводить в сомнение. Но в целом, пограничники срабатывали хорошо, почитай две тысячи солдатиков охраняют покой Беловодья, далеко не отдаляясь от граничной линии, прямо там, чуть вглубь российской территории отстраивая заставы, благо тепло, можно и дощатый дом-казарму на первых порах поставить.
Хотя уже и беловодьевский кирпичный заводик выдал первую партию, старец Никита, недавно прибывший в переселенческом караване, повелел лучший кирпич собирать для собора. Чтоб не деревянный храм, чтоб на века вечные! Насилу уговорили святого человека немного обождать. Первый кирпичный заводик он так, чтоб опыта набраться. Всё ж таки русский человек, тем более гонимые властью старообрядцы больше к деревянному зодчеству приучены. А для храма будет отдельный завод, там лучший кирпич произведут. Никита, поворчав, согласился и уехал окормлять паству.
Конечно, Кустов был в уезде главным — через него шло взаимодействие с канцелярией великого князя, к нему обращался генерал-губернатор Русской Америки Образцов, если возникала такая надобность. Но авторитет Никиты в делах духовных непререкаем. Благо старик толковый, понимающий, всю Сибирь исколесил, подобрал к переселению в Америку семьи работящие, здоровые, такие чтоб и родители были в силе и старшие дети уже вот-вот к женитьбе-замужеству подойдут. Свадьбы, волевым решением стариков, гуляли почитай каждый день, не дожидаясь осени-зимы. Некогда — поскорей бы окрутить парней и девок, и в работу: дома ставить, хозяйство заводить. Правда жизнь «на рывок», как в России-матушке, здесь не шла. «Старожилы» предупреждали новоприбывших о необходимости «сиесты», об опасности солнечных ударов. С трудом, но ретивых, стремящихся «успеть до зимы» убедили не рвать жилы, не работать в самый солнцепёк. Да и какая тут зима-осень, так, баловство. В связи с чем есть особенности ведения хозяйства. Проще кур да уток-индюшек завести и подъедать их по быстрому, чем забить свинью и думать что с мясом делать — ледника то нету, надо в тот же день на колбасу поросюка перерабатывать и на копчёности. Правление Российско-Американской Компании уже думало о поставках льда с Аляски в Калифорнию, но сама мысль о плате за лёд для русского человека настолько противоестественна, даже кощунственна…
Великий князь, помнится, посмеялся и напророчил — будете за лёд платить, а куда ж денетесь, денег то хватает, вот и не жмитесь. Машины, которые лёд делают построить можно, но дорого они обойдутся, дешевле с Аляски привезти…
Константину легко говорить, он и в Российско-Американской Компании немалый пай имеет, всё ему доход, а хочется и капусты квашенной с ледничка, и настоечки запотевшей. Ну да ладно, деньги действительно есть. И деньги огромные. Как только пришли фрегаты с серебряной казной, Ефим с десятком молодых парней двинулся в форт Росс. Генерал-майор Образцов только посмеялся столь малому конвою, выделил повозки, дополнительно взвод охраны, и велел отгрузить полмиллиона рублей серебром. Полновесным серебром российской чеканки. Константин, узнав о визите «беловодьевцев», примчал из Константинополя-Тихоокеанского, приказал по только что проложенной линии телеграфа — ждать, и вручил есаулу образцы золотых и серебряных монет «русско-американской» чеканки.
— Держи, Фомич. Начнём скоро такие денежки в оборот запускать.
— Похожи, ваше высочество, только без бороды тут.
— Пришлось, есаул, пришлось. Так надо, чтоб все понимали — Россия здесь НАВСЕГДА. А деньги — самый верной способ, вот он «Один Рубль Русской Америки». И я на обороте. Всем понятливым намёк, а бестолочей — кровью умоем!
— То так, то так. Хороша денежка, прям царска.
— И ты туда же, Фомич, и так без конца думаю, — донесёт какая сволочь отцу. Дескать, совсем от рук отбился сынок, уже и монету собственную чеканит, свой профиль на деньгах изобразив. Ты поди слышал байки про «Американское православное царство»?
— Слышал, как не слышать.
— Потому, Ефим Фомич, слушай внимательно. Я скоро уеду, родители ждут, невеста, братья-сёстры. Как надолго отсюда уезжаю, — Бог весть. Могу и застрять там. Наместником Царства Польского прочат, а оно мне надо?
— Не приведи господь, ваше высочество. Ляхи народец своенравный, бунтарский, за ради папы римского на любое злодейство готовы.
— Вот-вот. Постараюсь побыстрее вернуться или сюда, в Русскую Калифорнию, или же во Владивосток. Как написал один поэт: «Если выпало в империи родиться. Лучше жить в глухой провинции, у моря».
Великий князь, как бы предчувствуя скорый отъезд, дал в ту встречу много полезных советов. Как то — не бросаться всем старообрядцам в хлебопашество. Зимы тут почитай что и нет, урожаев за год снимать можно по два, трудолюбивые кержаки быстро обеспечат себя продовольствием, а что дальше? А дальше необходимо развивать собственное производство — и стекольный заводик, и кирпичный, да не один. И искать залежи железа, угля, ставить небольшие домны. Развивать торговлю, обратить внимание на паровые машины, которые вовсе не диавольский промысел, а дело рук и разума человеческих. Молодых ребят тянущихся к железу, ставить подручными в кузницу, пусть даже излишек их наберётся, пускай, — в будущем потребуются умельцы чинить пароходы, пора, давно пора пришла строить большие корабли из стали и на них, не завися от ветра, точнее от его отсутствия, пересекать Тихий океан. Кустов проникся, впечатлился, хоть и был почти вдвое старше молодого Константина…
Относительно продовольствия, тут и правда — куда как легче, была бы вода поливная. Овощ прёт в рост, не успеваешь собирать, солдаты охраняющие границу такие огороды разбили — приходи кума любоваться! Сущий рай земной, края здешние. И за этот рай, за эту землю старообрядческая община драться будет хоть с чёртом, хоть с дьяволом, хоть со всеми сразу Северо-Американскими Соединёнными Штатами, сколько их там ни будь, штатов этих.
Оружейная мастерская в форте Росс хоть и получила станки и двух мастеров, выписанных великих князем с восточного побережья, потребности колонии в ружьях и револьверах закрыть не могла. А ещё порох нужен, свинец, да много чего. Зато «монетный двор» работал круглосуточно. Кузьма Колотовкин, отец которого был дружен с Фомой Кустовым, а сыновья так и выросли в соседних дворах, только Кузьма старше на пяток лет, и здесь, в Калифорнии свой дом решился ставить по соседству от Кустовых. Хотя сам Кузьма этим не занимался — нанял плотницкую артель, старшему сыну наказал приглядывать за работниками. Колотовкин сутки напролёт чеканил монеты, жалованье получал — царское, семья из десятка человек могла не работать и как сыр в масле кататься. Но разве ж можно лодырничать, Агафья Колотовкина и Любаня Кустова взялись за выращивание гусей да уток, ребятишек определили на огороды. По совету губернатора Образцова, хлебопашествовали далеко не все переселенцы, — губернской управе требовались работники на обустройство дорог, опять же телеграф тянуть, камень дробить, да много чего. Платили хорошо, можно семью прокормить, да и бабы всё одно по мелочи овощей да птицы сообразят…
Колотовкин под величайшим секретом рассказал — Константин Николаевич раскрыл тайну старообрядцев-фальшивомонетчиков, но не изволил гневаться, напротив, предложил мастерам перебраться из сибирского захолустья за океан и попробовать подделать бумажные деньги САСШ и иных держав. Кузьма же работал исключительно с монетами, чеканя золотые червонцы и серебряные рубли, мешал серебро с медью и бронзой, угадывая лучший сплав для мелкой разменной монеты.
Под осень в Беловодье с полутысячным конным отрядом прибыл хмурый Образцов, тут же переодевшийся в парадный мундир генерал-майора со множеством наград. Оказывается — ждали большой отряд североамериканцев, идущий от Большого Солёного озера. Кавалерию САСШ по договорённости между двумя державами следовало пропустить через российские владения до Сан-Франциско и так и не покорившегося «пиндосам» (ругательство великого князя) остающегося за мексиканцами Монтерея.
— Что ж получается, Сергей Вениаминыч, — Кустов в неформальной обстановке с генерал-губернатором общался без чинов, — выходит слабину мы дали, пускаем мерикашек через наши земли?
— Тут сложнее всё, Ефим Фомич. По сути, Конгресс и президент САСШ признали российские приобретения в Калифорнии, но решительно настояли на оставлении за собой Сан-Франциско, хоть его высочество Константин Николаевич и обещал поддержку группе мормонов, а второе условие — пропустить отряд полковника Ньюмена для очистки американской части Калифорнии от мексиканских отрядов. В политике, как и на войне, приходится жертвовать малым для сохранения большего. А пройдут американцы у нас под конвоем, практически без остановок. Два места для коротких привалов и водопоя предусмотрены и всё. До Сономы доведём, пропустим через границу и поедем с тобой Ефим Фомич пожелаем счастливого пути его императорскому высочеству.
— Уезжает?
— Да, «Аврора» уже изготовлена, дипломатические отношения Русской Калифорнии с САСШ налажены, впереди обмен посольствами, строительство государства Российского на американском континенте. Много впереди интересного, господин полковник.
— Чего? Какой-такой полковник?
— Чёрт, проговорился. Полковник ты с недавних пор, Ефим Фомич, его высочество перед отъездом делает всё возможное, чтоб ЕГО доверенные люди максимально в чинах выросли.
— Какой с меня полковник, Сергей Вениаминович? Смех один! Казак я, да ещё старой веры. Мне в высокоблагородиях ходить — только насмешки терпеть.
— Отставить панику, полковник Кустов! Ты будешь назначен атаманом Американского казачьего войска! Константин Николаевич вот только приказ подписал. А относительно балов и приёмов, где те насмешки терпеть, так по Петербургу вряд ли придётся вам расхаживать, господин полковник. Ну это совсем уж исключительный случай, чтоб государь офицеров из Калифорнии вызвал для доклада. А здесь ты на своём месте. Сыновья подрастают, в школу офицерскую их определим, на её обустройство деньги есть, откроем весной следующего года.
— Как же с мексиканцами, господин генерал, скажи пожалуйста? А вдруг да американы после на нас пойдут?
— Мексиканская армия ещё держится, и огрызается вполне успешно. Слышал как они начали пули обмакивать в трупы животных, чтоб любое ранение смертельным стало?
— Это под ангельским городом когда сражение случилось?
— Да, под Лос-Анджелесом. Американцы запаниковали, ведь из двух сотен раненых погибло три четверти, армейские части и десантники с эскадры Стоктона боятся выступать против мексиканских парт ан. Затягивается война, нет ожидаемой скорой победы, в САСШ растёт количество недовольных. Потому и послан конный отряд в две тысячи человек, потому и пошли на признание Русской Калифорнии в Вашингтоне.
— Сегодня признали, завтра напали. Нет веры лютеранам, равно как и католикам.
— Доверяй, но проверяй, Ефим Фомич. Разведку никто не отменял. А ты пока американцев проведём, на всякий случай сверни работу артели. И мужиков числом поболее выведи, чтоб видели вояки — земля густо заселена, народу много. Возьми карту, маршрут посмотри, по которому поведём.
— Понял, господин генерал-майор, сделаем!
— Ого как официально, господин полковник! Да, Ефим Фомич, ты уж меня не выдавай — удивись, будь добр, когда его императорское высочество полковником поздравит!
— Сделаем в лучшем виде…
Отряд полковника Ньюмена прошёл по Русской Калифорнии ходом, но так уж получалось — на маршруте американцы видели артели русских бородачей валящих лес, возводящих срубы, даже устанавливающих столбы для будущих телеграфных линий. Про телеграф придумал Кустов Дмитрий, страстно желающий соединить проводной связью все калифорнийские поселения, для чего и изобретал стеклянные изоляторы на столбы. Младший Кустов удостоился похвалы от генерал-губернатора, а Ефим Фомич вместе с Образцовым проводил «соседей» до Сономы и вместе с отрядом отправился в форт Росс.
Великий князь был слегка навеселе, устроив что-то вроде отвальной прямо в канцелярии. При появлении Образцова и Кустова Константин кивнул головой на лестницу, ведущую на второй этаж, где находился кабинет великого князя и сам через минуту проследовал вслед новым гостям.
— Проводили «союзничков»?
— Точно так, ваше высочество, всё прошло спокойно и организованно, а касательно «тумана напустить», — напустили предостаточно. По совету Дмитрия Кустова даже врыли два десятка телеграфных столбов по пути следования отряда, удивлённые североамериканцы всё головами вертели, не верили, что в такой глуши телеграф протягивается.
— Эва как. Думал, отца сегодня производством порадую, а тут и сын отличился. Ефим Фомич, поздравляю полковником, за все заслуги перед государем и Россией атаманить тебе в Американском казачьем войске!
— Премного благодарен, ваше высочество, только какой из меня полко…
— Не спорь, Фомич, не спорь. Ты родоначальник дворянской династии, и неважно, поверь, неважно, что жена полковника в огороде день-деньской трудится, а дети гусей пасут, до озера и обратно гоняют. В Русской Америке труд в почёте, нам графья да утончённые кавалеры здесь без надобности. Новую Россию строим! Новую! А после и по всей империи пойдёт такая мода, что дворянин, — он не праздный бездельник, а офицер, дипломат, производственник, крепкий и рачительный хозяин на своей земле! Защита и опора державы!
Константин успокоился также внезапно, как и распалился.
— Простите, господа. Вина перебрал, нервничаю — столько сил положено на утверждение ЗДЕСЬ, что не хочется уезжать. Но надо! Да, а младшего Кустова, к производству в прапорщики. Телеграфом пусть и занимается, прямо в уезде. Так что Фомич, с тебя — магарыч, будет два офицера в семье! Но это мы отпразднуем, как только я вернусь в края сии. Надеюсь не загнется.
Свой двадцатый день Рождения отпраздновал в Константинополе-Тихоокеанском, собрав в «именном» городе всю управленческую «головку» Русской Америки. С Аляски, уведомив заранее, поспешили засвидетельствовать почтение чиновники Российско-Американской Компании, прибывшие в Калифорнию загодя, чтоб и понежиться на жарком солнышке и в обратный путь загрузить караван из четырёх вымпелов. Очень благодарили «северяне» за пришедшую по лету в Новоархангельск «серебряную шхуну», привезшую на сто пятнадцать тысяч рублей разменного серебра в монетах.
А теперь, когда заработал свой «монетный двор» в форте Росс проблема взаиморасчётов, наисерьёзнейшая кстати проблема в здешних краях, ушла в прошлое. Да, касаемо форта Росс, переименовал я его. В Николаевск-Американский. Чтоб знал всяк супостат — на «императорский» город посягает и непременно последует от разъярённого русского медведя «ответочка». К тому же, раз есть «именной» город великого князя, надо и государя-императора, волевым решением удержавшего клочок земли в Калифорнии, откуда и пошла экспансия российская, увековечить. Сделал всё в лучших традициях века 21. Предварительно переговорил с капитаном Мезенцевым и Андрей Дмитриевич на очередном совещании, когда зашла речь о развитии одновременно и форта Росс и Константинополя-Тихоокеанского, чтоб по примеру Москвы и Санкт-Петербурга в Европе, в Америке у России тоже было два столичных города, не промолчал. Так мол и так, господа, давайте увековечим на сей земле американской, русской ставшей, имя славного нашего царя-батюшки. Разумеется, предложение капитана прошло на ура, ну а то, что приставок: «-Тихоокеанский» и «-Американский» народ не замечает, не суть важно, пускай Николаевск и Константинополь именуют в разговорах.
Достаточно, что в газете «Русская Америка» полностью прописываем каждую буковку. Кстати, аляскинцы пристали как банный лист — пообещал ведь им свою, «отдельную» газету — «Русская Аляска». Пришлось вспомнить ремесло журналиста, работавшего на стыке веков и тысячелетий, такую передовицу наваял — до слёз проняло суровых северян. Из новёхонькой типографии, неустанно множащей всевозможные карты, памятки, примитивные, всего в несколько листов, русско-испанские и русско-английские разговорники, а также инструкции для новопоселенцев, обращения и наставления генерал-губернатора, «топ-менеджеры» Российско-Американской Компании благоговейно вынесли тысячный тираж «Русской Аляски». По десять экземпляров каждого оттиснутого в типографии листка уходило в архив, тут же рядом с типографией и созданный. В небольшом (для начала) но каменном здании, с превеликим бережением от пожара хранились исторические документы и газеты. Приказал, чтоб подшивка «своих» газет и журналов в библиотеках генерал-губернаторства лежала на самом видном месте! Думаю, это моё распоряжение даже контролировать не надо, народ и так проникся. Ещё бы — между Константинополем и Николаевском уже телеграф заработал, типография гудит и шумит, даже монеты собственные чеканим — уровень! Не чета какому-нибудь Саратову или Оренбургу!
В обратный путь забирал только семьдесят человек личной охраны, уже несколько лет натаскиваемых на предотвращение покушений, знающих кто такие бомбисты, понимающих, что и красивая дама и немощный старичок «божий одуванчик» могут метко выстрелить или даже подорвать себя вместе с великим князем.
Сразу по прибытии в Северную Америку вспомнил о киношном метании всякими Гойко Митичами индейских томагавков, приказал телохранителям обучиться метать ножи и небольшие, полностью из железа топорики. Парни прониклись и так наловчились — за полета шагов гвоздили в мишень чуть больше медного пятака. А некоторые кудесники на двадцать-тридцать шагов даже с двух рук одновременно могли цель поразить. Этих бойцов я и забрал, а остальным гвардейцам приказал обустраиваться ЗДЕСЬ, на русской земле американского континента. Практически каждый калифорниец передавал со мной послания своей родне, многие слали с письмами и фотографические карточки. Да, никогда я так не фотографировался как две недели перед отплытием — по несколько часов в день выстаивал, позируя, подыгрывая солдатам и матросам. Как же — за такого парня, с которым царский сын рядышком «на карточке», любая девка пойдёт. Каждое такое письмо-послание отправлялось от имени великого князя Константина Николаевича, чтоб почтари не волынили и не теряли. На конверте, из плотной бумаги с моим шикарным суровым профилем (фотографический портрет на конверте, продукт нашенской типографии — высший класс!) прямо так и начертано: «Государственной важности, за утерю или порчу — каторга»! Народ ещё и потому проникся и не бузил, что во втором номере газеты «Русская Америка» я прямо указывал — денег на переселение родственников, на «воссоединение семей», жалеть не буду. Да и сам с женой молодой в края сии райские непременно возвращусь. Если, конечно, государь-император какую другую службу не определит.
Новоявленный атаман Американского казачьего войска полковник Кустов вынужден был оставить «золотой промысел» на надёжных единоверцев и готовился отплыть в Новоархангельск, дабы принять в службу триста индейцев, которых выставит пограничниками на севере Русской Калифорнии, на границе с Орегоном. Планов по использованию отрядов индейских следопытов под началом взводных из гвардейцев было громадьё. Не зря с Образцовым прорабатывали тактику партизанской войны, с диверсиями и уничтожением мостов, переправ и жилья на вражеской территории. Компания Гудзонова залива в случае враждебных действий Великобритании должна попросту исчезнуть и не возродиться более, равно как и американские поселения в штате Орегон. Генерал-майор оказался не только умелым шпионом, но и знающим генштабистом, а кровожадность Константина, приказавшего в случае войны неприятеля не щадить и уничтожать ВСЮ вражескую инфраструктуру, списывая всё на пожары и бесчинства «диких» индейских племён, Сергея Вениаминовича даже пугала.
Но, золотое правило «хочешь мира, — готовься к войне» никто не отменял. Несмотря на урегулирование противоречий с САСШ и признание Вашингтоном новых границ в Калифорнии, российский анклав остаётся на военном положении. Генерал-губернатор со мной тут был полностью солидарен и планировал переход солдат к мирной жизни, так сказать, «на поселение» в несколько этапов. Эдакая концепция «вооруженного народа».
Надо отдать должное отцу. Николай Павлович, несмотря на невероятную загруженность, за экспедицией второго сына следил пристально, и когда Константин начал хапать мексиканские территории, разработал оригинальный и действенный план поддержки амбициозного отпрыска. Балтийский флот не только на Тихий океан пошёл, он и в Атлантическом отметился. Когда отряд из двух фрегатов и брига с высоким дипломатическим чином прибыл в Нью-Йорк, и президент Полк получил послание российского императора, рассуждавшего о важности дружбы и добрососедства двух великих держав, всё всем стало ясно. Тут же горячим головам, ратующим за атаку русских сил в Калифорнии, в самой жёсткой форме предложили не отсиживаться в кабаках и редакциях газет, а идти добровольцами и в первых рядах штурмовать Мехико. А как разобьют мексиканцев, всё также, в первых рядах маршировать и на русских медведей. Русские крейсерские силы в Атлантике — это не шутка, это же крах всей торговли со Старым Светом! Не ожидал от отца такой поддержки, честно говорю. Всё-таки Николай Павлович геополитик хоть куда.
Правда, этот его блистательный ход, с дипломатической и одновременно военной миссией-демонстрацией более всего похож на беспокойство за непутёвого, хоть и подающего большие надежды сына. Ну да ладно, всё хорошо, что хорошо кончается. А эта американская сага вряд ли закончится при моей жизни ТУТ, сколь угодно будь я здоров благодаря «сдвоенной матрице», — впереди освоение «дикого Запада», рост напряжения между Севером и Югом, британские козни…
Сан-Франциско отошёл САСШ, а моего приятеля-мормона Сэма Бреннана нашли с кинжалом в животе. Дотянулся таки до мятежного конкурента коварный Бригам Янг. Без Бреннана вся колония мормонов в Сан-Франциско мигом перебралась на Большое Солёное озеро, «очистив территорию». Англичане провал проекта по созданию мормонского государства восприняли стоически, эскадра адмирала Сеймура ушла в Канаду. Я же, памятуя о парочке «охотников» предпочитающих искать добычу не у мормонских поселений, а около форта Росс, поставил перед Образцовым и Михеевым задачу — найти надёжных людей и уконтропупить сволоту Бригама Янга. Жандармский полковник проникся моим доводом — проще предотвратить злодейское покушение, убив заказчика, чем отлавливать очередного исполнителя или исполнителей. Посмотрим, как у него получится. На «южных калифорнийских рубежах» Соному решили сделать эдаким «открытым городом», разрешив там проводить базары, работу всевозможных контор и активно развивать прочий «малый бизнес». Но вот за пределы городка прорваться на территорию Русской Калифорнии можно только с разрешения пограничного офицера. Такие драконовские для здешнего мира порядки я ввёл, аргументируя наличием убийц, нацеленных некими тёмными силами на устранение великого князя. Но и с моим отъездом велел блюсти строгую пограничную службу. Приеду в Петербург, обязательно проконсультируюсь по сторожевым собакам. Немецкие овчарки вроде ещё не заявлены как порода, но пообщаюсь с энтузиастами, глядишь и отыщется какой вариант.
Не хочется уезжать. Ой, как не хочется. Но — надо! Из Петербурга сподручнее «пинать» чиновников, проще налаживать поток переселенцев. Благо уже двадцать лет исполнилось, вполне себе возраст. Родители надеются, что после «путешествия» Константин начнёт плодить внуков для укрепления династии, так и какие проблемы — постараюсь ужо во славу России. Жаль только, здешнюю красотку, Перлиту, вылитую Монику Беллуччи не удастся взять с собой. Хороша чертовка! Эх! Однако ж — долг перед Отечеством всего превыше. Выделил Монике (оставила себе новое имечко, характерная особа) сотню золотых червонцев. Девчонка фыркнула как тысяча разъярённых кошек и заявила на ломаном русском: останется в Русской Калифорнии и никогда не будет «горничной», а найдёт себе мужа, непременно из офицеров, нарожает ему кучу детишек… Интересно, кто не убоится с любовницей, точнее наложницей великого князя сочетаться законным браком? Ладно, их дела. Совет да любовь. Я ж личность историческая, недосуг о «плотском» думать, о России надлежит.
Переход через океан на «Авроре» был непростым, шли напрямки, Камчатку пришлось оставить на «другой раз». На Оаху провели только три дня, остров, благодаря частым рейсам из Владивостока до форта Росс, пардон, — Николаевска-Американского, моментально обжили русские переселенцы. Кто оставался тут приболев, а десяток мелких лавочников из Москвы сразу здесь осел, надеясь на немалые барыши от торговли с соотечественниками. Пока не разбогатели, но и не бедствовали. Правда, весь их бизнес заключался в сутенёрских услугах — поставляли для флотских офицеров местных девушек нетяжёлого поведения. Ну и фрукты-рыбу-мясо понемножку. Какая-то копеечка набегала, раз не ехали в Калифорнию, не брали участки и не работали на земле. Барыги, одно слово — коробейники.
Эх, представляю, как сейчас взвыли бы «альтернативщики» 21 века. Раскритиковали бы и за уступку Сан-Франциско и за небрежение Сандвичевыми островами, каковые непременно надо забирать, строить тут крепость, наращивать производственный и промышленный потенциал…
Фиг всем им. В этой реальности я сам решу, что делать и в какой последовательности. Дважды был на грани — когда Китай мог развязать войну за Приморье и Северо-Американские Соединённые Штаты взъяриться на Калифорнию. Дважды «прокатило», дважды «пронесло», надо притормозить. Сейчас никаких резких движений. Женюсь, поживу год-другой в Питере. Чёрт, а волнение то баллов уже девять, ой как обидно будет «буль-буль» сделать, Крымскую войну не предотвратив…
Когда изрядно потрёпанный штормами корабль (на переходе за борт смыло двух матросов) бросил якорь в Золотом Роге, славный город Владивосток, МОЙ Владивосток, едва узнав о возвращении отца-основателя, собрался на торжественную встречу практически весь, до единого человека. Ну, разве часовые не могли прийти к «Авроре», — присяга, пост не бросишь, а остальные, — вот они, тут! В случившейся небольшой давке (дальневосточникам очень уж хотелось поближе глянуть на Константина Николаевича) даже поприжали беременную сопатку, на последнем сроке пожелавшую поглазеть на царского сына. Славу Богу, обошлось, ничего страшного, ребёнок если и родился чуть раньше срока, то буквально на пару дней. Офицеры гарнизона смеялись: не успел Константин ступить на землю здешнюю, как в городе прибыло населения…
Полковник Румянцев порывался доложить о проделанной работе, но был вежливо остановлен.
— Владимир Фёдорович, дайте пару деньков на отдых, на написание писем родителям и брату. Фельдъегеря вон с места в карьер рвут. Я самое малое неделю пробуду во Владивостоке, успеете рассказать о свершениях. И так вижу — изрядно потрудились. И порт и батареи, и город заметно застроился.
— Благодарю, ваше императорское высочество за высокую оценку трудов гарнизона. Работали, действительно, рук не покладая. Да и как было лодырничать, получая известия о ваших славных делах в Америке. Старались как могли, чтоб соответствовать высокому званию константиновцев.
— Что за звание такое? Нет, ну суть то я понял. Но откуда пошло?
— Солдаты так себя стали называть: «Мы, константиновцы». Моряки подхватили, потом офицеры. Так и прижилось.
— А скажите, господин полковник. Две моих «горничных», кореяночки Даша и Глаша, они сейчас где? Что с ними?
— Понимаете ли, ваше имп…
— Владимир Фёдорович, вы военный человек, говорите прямо, внятно, чётко.
— Родили ваши «горничные». Одна мальчика, вторая девочку. Сейчас живут в станице Воскресенской под строгим присмотром. Мало ли что. Прикажете вызвать?
— Не до баб сейчас, да и недолго я во Владивостоке останусь…
Тракт от Владивостока до Константиновской — без всяких натяжек тракт. Артели корейцев регулярно подсыпают щебёнку, ремонтируют мосты. Ван «Страны утренней свежести» исправно поставляет живую силу, только бы русские не шли по побережью дальше на юг, а Румянцев, посмотрел как ответственно подходят корейцы к работе, так и отрядил их в дорожные артели. Наши то всё на бегу стараются сделать, мигом, поскорей, чтоб сбросить работу и предаваться «мечтаниям»…
Похоже, тяга к «рывку», национальная черта у славян. По сию пору оптимально сочетать скорость и качество не научились. Что-то огромное, масштабное — типа «Беломорканала» или скажем, «Транссиба», то запросто. А что потом доделываем и переделываем подолгу и ремонтируем, не успев достроить, — не столь и важно.
А корейцы действительно хороши. Из двух тысяч отправляемых на «принудработы» в Россию на полгода, примерно триста-четыреста остаются и далее, работая уже не за еду, а получая твёрдое жалованье. Их и используют как дорожников и заготовителей леса поблизости от тракта. Лес нужен для строительства не заезжих дворов, каковых уже вполне хватает, а для будущих деревень.
Румянцев, ставший патриотом Владивостока, переживал, что по Амуру народ селится более активно, — большая река, покосы…
И решил полковник привлекать поселенцев в Приморье, предоставляя им уже готовый, просушенный лес. А то и вовсе срубы. Но пока монополию на срубы держала дальневосточная старообрядческая обшина. Эти умельцы в четыре человека из готовых брёвен за два дня сруб четыре на четыре сажени (8,5 на 8,5 метров!) влёгкую выводили. Инициативу Владимира Фёдоровича я одобрил, но особо переживать за «отставание» от амурских уездов по числу переселенцев не велел. Заселим Приморье, обязательно заселим.
На сто восемьдесят седьмой версте от Владивостока дал команду остановиться. В сотне шагов от верстового столба упокоился Прохор Поскрёбышев, неустрашимый истребитель хунхузов, из унтеров выслуживший офицерский чин. Моего, «константиновского призыва» парень. До генерала бы дослужился, — хваткий, ответственный, преданный…
Погиб Поскрёбышев, преследуя банду китайцев, заполучив пулю в живот. Тяжело раненого командира похоронили тут же, у дороги. Сам так попросил, — обеспечивал безопасность тракта, здесь и захотел лечь…
Ещё во Владивостоке велел Румянцеву поставить памятник доблестному офицеру, да такой, чтоб издалека видно, чтоб всяк проезжающий остановился и проникся. Набросал текст на надгробие, а фотография Прохора у полковника была. Та самая, где он, два связанных тигра и команда довольных, смеющихся охотников…
В Константиновской наш отряд предсказуемо ждали, — проскочившие ходом курьеры оповестили о возвращении Константина Николаевича в Санкт-Петербург. Амурские казаки и «обамурившиеся» лейб-гвардии Финляндского полка орлы изобразили нечто похожее на букву К.
— Откуда столько народу то, Семён Петрович, — вопросил я станичного атамана, отведав хлеба-соли, — неужели всех переселенцев в Калифорнию ты здесь задерживаешь, вон девок сколько и почти все с пузом. Недаром мне жалобу писали солдаты американских гарнизонов — не доезжают до них невесты.
— Брехня, то брехня ваше высочество! Ни одну силой не понуждали. Понимаем же — дело государственное Заморье заселять. Но уж больно тут красиво и хорошо. И луга и пашни и река вон какая рыбная. Раздолье. И женихи как на подбор. Твои гвардейцы почитай все обженились.
— Да, народу то, народу. Всё твоей станицы?
— Что ты, ваше высочество! Это с низовских хуторов народ понаехал, как шумнули гонцы о твоём приезде то. Радость то какая! Победил за океаном мексиканское царство наш князюшка. К родителям поспешает!
Информация от атамана здорово помогла в беседе с финляндцами. Я изначально собирался их оставить на Амуре, ну, максимум перевести во Владивосток, но никак не возвращать обратно к месту дислокации лейб-гвардии Финляндского полка, шефом коего имею честь пребывать. Думал, предстоит тяжёлый разговор, а оказалось, народ и сам здесь обжился, обустроился. Отдельно стоящий «солдатский городок» кроме наличия в центре казармы ничем не отличался, скажем, от зажиточной сибирской деревни — те же дворы, также коровы мычат, собаки лают. Разве что бородачей не встретишь, — тут, на Амуре гвардейцы кичились своим «столичным» происхождением и принципиально брились и гордо «носили» усы. Эпический рассказ атаман по доставке телят по реке я не дослушал, махнул рукой и «отключился» прямо на диване в гостиной «своего» штабного дома — устал, не спал прошлой ночью, да и выпито было не мало — всякому русскому человеку приятно, когда за его здоровье сын императора чарку поднимает…
Пару дней отгостевав в Константиновской, понял как просто и гениально здешние станичные и деревенские атаманы и старосты (да появились на великой реке уже и не казачьи, «мужицкие» поселения) «зашанхаивают» себе семьи переселенцев.
Степан Петрович, как только понимал, что проезжающая семья — «правильная» (работящая, многочисленная, много девчонок подрастает — тут они не то что в «России», не обуза, а куда как ценнее парней, невесты!) предлагал главе семейства не только продуктами запастись, но и ненароком «засвечивал» мешки с зерном. Особенно весной такой ход срабатывал убойно, мужики распрягали телеги получали от атамана плуг в аренду, записывались в казаки. Кстати, стычек, мол мы — казаки, а вы — мужики не было вовсе. Мои слова трёхлетней давности, сказанные здесь же, в Константиновской, о том, что все мы есть дети России матушки. И нет различия в званиях да сословиях для тех, кто трудами своими способствует её, России процветанию, будь ты дворянин, казак, купец, вчерашний крепостной крестьянин — все мы в дальней стороне есть братья и сестры, широко по Амуру разошлись.
Из Николаевска-на-Амуре прибыл с докладом капитан-лейтенант Окоёмов, разложил карту, рассказал как развивается город-порт, и уезд. Посетовал — мало народу до них добирается, дальше Константиновской редкая семья устремляется по Амуру. Подбодрил капитан-лейтенанта, — скоро прибудет Невельской, а уж Геннадий то Иванович за свой город постоит.
Со всеми остановками, инспекцией «Великого Сибирского Тракта», принятием делегаций и прочими милыми занятиями до Красноярска добрался 28 декабря 1847 года. Специально так подгадали, предварительно отправив «секретного гонца» к Павлу Артамоновичу Забелину, чтобы быть в городке «Сибирской Промышленной Компании» в ночь, хотя все «лучшие люди Красноярска» ждали наш отряд в полдень.
И вот, — последний рывок, «арест» двух сопровождающих, встречавших нас «от имени и по поручению городской общественности», чтоб не донесли, и мы въезжаем в широко распахнутые ворота особняком отстроившейся поодаль от города «Сибирской Промышленной Компании».
— Павел Артамонович, дорогой вы мой!
— Ваше высочество! — Забелин раскинув руки шёл навстречу. Соскочил с Чёрта, — злющего норовистого жеребца, заключил флота лейтенанта и «бухгалтерии адмирала» в объятия.
Всё-таки нас «засекли», пришлось отпустить «арестантов» и заявить остальным — великий князь отдыхать изволит, бегите и готовьтесь к торжественной встрече ровно в полдень. Изрядно поднадоели молебны, без которых ни одно мероприятие не обходится, часами приходится выстаивать. И это несмотря на то, что прошу побыстрее «бубнить во здравие». Ничего не попишешь — протокол-с!
В городе на Енисее за время моего отсутствия произошло много интересного. Полтора десятка золотопромышленников из Енисейской губернии сорганизовались в товарищество по морским перевозкам и даже устроили контору во Владивостоке, где я с ними и встретился. Они как раз в Калифорнию собирались. Но пара человек из «красноярской диаспоры» увязалась со мной обратно в Сибирь, и сейчас возвращалась на малую родину в обозе великокняжеского отряда.
А старый хитрован, злоязыкий Иван Кириллович Кузнецов умер. Хотя какой он старый -55 лет не прожил. Завещал Иван Кириллович немалые суммы на благотворительность, а дело в свои руки взял наследник, Пётр Иванович, о котором я, как всякий красноярец конца 20, начала 21 века знал много чего. Достойный человек, патриот Красноярска и Сибири. Тем более мой компаньон, — как ни крутил, ни юлил покойный Иван Кириллович, но дожал я его тогда, в 1844 году, вошёл в долю. Да и куда бы делся Кузнецов старший — все золотопромышленники великому князю челом бьют, в пайщики зовут, а Иван Кириллович наособицу? Да его б даже не я — земляки б у шатал и. Ну ничего, сын то, Пётр Иванович — орёл! Васю Сурикова продвигал, стипендию платил талантливому пареньку. Чёрт возьми! Ведь Василий то Суриков сейчас вот прям должен родиться! В январе 1848, в Красноярске! Так, я когда гнал на Дальний Восток, помнится, ещё переживал — вдруг да своими действиями, съездом золотодобытчиков и лекциями по развитию Сибири «перебаламучу» город и мать и отец Сурикова зачнут гения в другое время и совсем не тот Вася получится.
Наверное, я сильно изменился в лице, Забелин, рассказывающий о местны йовостях, испуганно вопросил, что с его высочеством происходит. Отговорился, что вспомнил очень важную вещь. Взял походный дневник — амбарную книгу средних размеров с «дорожной обложкой» из калифорнийской сосны, для порядка сделал пару пометок: «Отсл. Вопрос по юн. дарован. ВИС — БоярМороз»…
Павел Артамонович принёс свой гроссбух, причём в двух экземплярах. «Чёрная бухгалтерия», ничего не попишешь. На сегодняшний день, даже учитывая все платежи и передачу золота в Петербург, считая те пуды, которые я увёз в Калифорнию (кто ж знал — удастся до заокеанского золотишка добраться или так и будем облизываться, наблюдя Калифорнийскую золотую лихорадку) сумма была просто невероятная — золотого песка и самородков на восемь миллионов триста тысяч рублей…
Честный и ответственный Забелин отдельно выделил графу, где подробно расписал расходы на укрепление безопасности. Тут и брёвна и камень на укрепление стен, глядючи на которые красноярцы называли городок «Сибирской Промышленной Компании» княжеской Бастилией. Да юморные у меня земляки, юморные. Лейтенант жил воистину как в осаждённой крепости, затребовал и получил гвардейцев для охраны, которые настолько прониклись, что завернули ревизоров, из самого Санкт-Петербурга прибывших. Семья Забелина переехала к нему, и жила также затворнически, как и Павел Артамонович. Зато городок СПК, отстроенный по великокняжеской указке на месте военного городка МОЕЙ реальности, разрастался и разрастался. Свои огороды, коровы, птичник, отлаженная караульная служба, тройное кольцо охраны. Отдельно стоящее каменное здание с бойницами, где и хранится ЗОЛОТАЯ КАЗНА, с внутренним караулом. Три с половиной десятка человек постоянно под ружьём!
— Павел Артамонович, дорогой вы мой человек. Ну что же вы как в осаждённой крепости то живёте? Ну, какая шайка осмелится напасть на такую «Бастилию». Не во Франции чай, проживаем.
— Константин (я ценил честного и ответственного Забелина и ещё будучи подростком настоял, чтобы в приватной обстановке он звал меня по имени) поверьте, устал, истончал душой. Не дай Бог не уберегу сокровища. Высасывает золото душу из человека. Высасывает.
— Бросьте, Павел Артамонович. Вот супруга ваша — весёлая и жизнерадостная женщина. Офицеры охранной роты, красномордые здоровяки…
— Ах, Константин. Да они просто не понимают, не знают, какие суммы здесь хранятся, не зря же сундуки с камнями регулярно вывозим и в сторону Владивостока и Санкт-Петербурга, сбивая с толку возможных соглядатаев. Да и настоящее золото под сильной охраной уходит в столицу.
— То есть, настоящую цифру знаем только мы с вами?
— Да, конечно!
— А вдруг да найдётся умник, который сможет вычислить, пусть и примерно, прикинув доходы от золотодобычи по губернии, мою долю, учтёт вывезенное…
— Это вряд ли, Константин. Но в городе считают, что золота у нас на два или три миллиона. И ради такой суммы соберётся огромная ватага разбойников со всей Сибири каторжной.
— Так незаметно и соберётся? Вряд ли. Покажите лучше, дражайший Павел Артамонович отчёты по снаряжённым северным экспедициям. Я всё-таки возглавляю, хоть и формально, Русское географическое общество, надо не оплошать, отчитаться перед наставником в морской науке, Фёдором Петровичем Литке, который эти годы за меня отдувается на заседаниях…
В Красноярске пробыл восемь дней. Помимо встреч с губернскими чиновниками и купечеством пообщался и с переселенцами. Как раз большой обоз, в сотню саней (двести восемьдесят взрослых и ребятишек) направлялся на Амур.
Снарядили в дальние края крестьян, лучшей доли ищущих, неплохо. Однако, когда переговорил со старшим партии, немало неприглядных фактов выяснилось. Так, помещики Московской и соседних со старой столицей губерний, едва узнали, что в зачёт рекрутской повинности можно выставлять двух переселенцев вместо одного рекрута, сплавили к брату Саше, коль цесаревич сим вопросом занимался, всех горьких пьянчуг, даже с семьями отдавали. Резон крепостников понятен — нищету, от которой одни убытки погнать из деревни, освободившуюся землю перераспределить среди более-менее справных хозяев. С общины опять же нагрузка снимается по подкармливанию горемычных семей, чьи главы изрядно закладывали. И план по рекрутам исполнен и от обузы освободились — пускай голь перекатную сыновья императора далее содержат.
В принципе, с содержанием и снаряжением в дальнюю дорогу бедняцких семей проблем никаких не было — переселенческий фонд с лихвой покрывал все затраты, даже без привлечения моего «золотого запаса». Старинные партнёры конезаводчики опять-таки пособляли с лошадиными силами. Из Москвы «путешественники» выезжали по изрядно «намоленному» за десять лет пути. За это время появились отдельно стоящие «поселенческие» постоялые дворы, расстояние между которыми чётко рассчитали умельцы из интендантской службы. А там фураж, медицинский контроль, продукты, кузница, баня…
Разумеется, я проскакивал по Великому Сибирскому Тракту «ходом», в «заежках» надолго не задерживаясь. Да и понятно, что отряд великого князя ждали: приготавливались лучшие кони, ямщики за честь считали «промчать-прокатить» Константина Николаевича.
А переселенческие караваны плелись неспешно, к тому же многие, начиная от Омска присматривали себе новое место жительства. Уставали крестьяне отматывать всё новые тысячи и тысячи вёрст. Более половины «востривших лыжи» в Приморье, оседали в Западной Сибири. Ничего, зато на Амур шли или казаки или обозы ревнителей старой, истиной веры. Это самый крепкий, жизнеспособный и работящий народ империю Российскую населяющий. Поэтому я ещё в 1844 году велел не препятствовать тем семьям, которые решали вдруг «сойти с маршрута» и изъявляли желание стать сибиряками, а не дальневосточниками. Касаемо же солнечной Калифорнии, так туда направлялись исключительно кержаки, — энергичные, сплочённые, да солдатские батальоны. Эти по дороге не «терялись». Оставалось только придумать, как невест до Северной Америки доставить. Но вопрос решался — в Иркутске «караван невест» встретился. Строго указал доставить всех девушек в Константинополь-Тихоокеанский, орлам калифорнийским без подруг совсем невмоготу.
Да, про выпивох, — «бухарики» причиняли старшим в караване дополнительные хлопоты. Нет, в дороге жёны и дети вполне справлялись с лошадьми и пьяный глава семейства мог дрыхнуть или куражиться. Но на стоянках такие несознательные, попавшие в кабалу к зелёному змию граждане старались обменять имущество, положенное переселенческим семьям, на спиртное. А менять было что.
Нередко приходилось «главобозникам» вмешиваться в семейные свары, когда жена криком заходилась, пытаясь отстоять положенную от казны утварь, несомую безответственным супругом на пропой в ближайший трактир. Так-так-так, интересно. Не стал откладывать дело в долгий ящик — наваял грозный текст, в котором обещал от своего имени конфискацию имущества у всех, кто купит имущество переселенцев, ибо имущество то, — государственное. Соответственно, покупка чугунков или там лопат и печной плиты — расхищение казны! И чтоб по всему Великому Тракту этот мой грозный то ли указ, то приказ «шумнули». Пока отдыхал в Красноярске и на запад и на восток ушли почтари, с несколькими сотнями экземпляров страшного докУмента, предназначенного к вывешиванию в самых видных местах заежек и трактиров. Посмотрим, насколько великого князя Константина чтут и боятся.
Хитрожопых помещиков, сплавляющих в Сибирь и Приморье кого похуже, понять можно. Да и пёс с ними, отвечу так, что мало не покажется, их же салом да по их му садам. Приказал поручику Фатееву озаботиться вопросом. Надо выбрать несколько наиболее забитых и затюканных пьянчуг, и отследить их судьбу, помогая «ненавязчиво» в агитационно-пропагандистских целях. Уже на месте, неважно — здесь, в Сибири, или под Владивостоком, дать им хорошую работу, землю получше, помочь с лесом. А потом пригласить фотографа, чтоб хозяина с семейством на фоне усадьбы запечатлел. Да, и коней непременно хороших. И в газете про таких справных хозяев обязательно написать! Вот специально, когда обратно вернусь в края дальние, к таким «никакухам» приеду в гости, снимусь «на карточку». И потом в их деревни эту газету, где никчёмный прежде Тимошка или там Ермошка стоит подбоченясь, в новой рубахе, сапогах, с самим царевичем рядышком. Наверняка в деревнях тех брожение начнётся — все не все, но многие почувствуют «охоту к перемене мест», потянет крестьян в «места райские, обетованные» где даже пропащий мужичонка становится ХОЗЯИНОМ!
Поручик выслушал, восхитился моим коварством и убежал к переселенцам, уточнять у старшего каравана все нюансы и особенности…
Весть о возвращении великого князя Константина Николаевича, победителя китайцев и мексиканцев в Санкт-Петербург, собрала в Красноярске лучших людей (без кавычек и иронии) Енисейской губернии.
Практически вся неделя прошла в нескончаемых встречах, обсуждении проектов, зачастую фантастических. Так и понятно — сибирские просторы порождают такой же неохватный разгул фантазии. Хотя, были и дела реальные. Енисейское купечество и инженер Захаров приехали не с пустыми руками — раскатали по столу карты по прокладке дороги от Енисейска до Томска, своей «енисейской половины». Жаловались, что у томичей дело идёт куда как проще — те мол, до Чулыма уже пробили направление будущего тракта, а енисейцам куда как сложнее — болота, болота, болота.
Ого, уже до города Асино моей реальности пробили томские дорожники трассу, молодцы, молодцы. Но им и правда гораздо легче, я то жил в Верхнекетском районе Томской области, недалеко от Обь-Енисейского канала, на границе с Красноярским краем, знаю что почём.
Пришлось даже успокаивать огорчённых патриотов из славного города Енисейска-дескать, понимаю все сложности да трудности, ни в коем случае не надо жилы рвать и состязаться, кто больше вёрст проложит до соединения дорожных отрядов. Главное — качество, чтоб на века, чтоб потом и железная дорога там прочно встала. А болота, что ж — Господь так распорядился. Памятуя остановку в Иркутске, когда на ура ушёл десяток «американских газет» с видами Калифорнии и Аляски, и красноярцам-енисейцам выделил по пять экземпляров. Реакцию сибиряков предугадать было нетрудно — возбудились ехать за океан, строить пароходы, вести торговлю по всему Тихоокеанскому побережью.
Э! Стоп! Вы мне здесь нужны, земляки дорогие, кто Сибирь осваивать будет? Еле убедил направить энергию на освоение Северного Морского Пути, чтоб по Енисею проходить до порта Проточный (у нас — Диксон) который уже функционировал, там капитан-лейтенант Фролов с командой зимовали и обустраивались второй уже как год. Так вот и задача для купчин — выскочить в Карское море по весне-лету и в одну навигацию ухитриться пройти в Тихий океан. Тем более, сейчас Российско-Американская Компания активно осваивает свою часть маршрута. Геннадий Иванович Невельской не только браконьеров гонял, но нашёл время и организовал исследовательскую партию из трёх знающих офицеров, усилил её местными, как индейцами, так и сотрудниками Российско-Американской Компании и двинулись отважные полярники закладывать опорные станции в краях суровых, попутно ведя картографические и гидрографические работы. Три шхуны из трофеев получили на нужды «Северной Экспедиции». Да я б и больше сил и средств закинул в сей проект, но пока рановато гнать. Рановато. До Макаровского «Ермака» — полвека! Поэтому не спеша поведём освоение побережья Северного океана, осторожно, но основательно.
Да, вывез красноярцев к тому самому месту, где быть надлежит мосту железнодорожному через Енисей, заявил, что вижу здесь через двадцать-тридцать лет «нитку» железнодорожного полотна «сшивающую» необъятную Российскую империю. Пока же порекомендовал устроить площадку для отдыха, с видом на великую реку, как поеду обратно на Дальний Восток, непременно желаю показать будущей супруге красоты земли красноярской. Но сразу предупредил — показуха и цветочные клумбы не нужны, лучше дорогу отсыпать, без кочек и ям.
— Господа, здесь находятся представители города Енисейска, золотой столицы России. Мы в Калифорнии, только-только ставшей российской, сразу же запустили в работу телеграф, а почему между Красноярском и Енисейском нет телеграфного сообщения?
— Ваше императорское высочество, приказывайте — всё исполним.
— Николай Савельевич, да зачем приказывать, вы сами оцените выгоду быстрой передачи телеграмм, едва линию протянете. В Калифорнии Николаевск-Американский и Константинополь-Тихоокеанский связали телеграфом, неужели сибиряки не смогут?
— Да сможем, отчего не смочь.
— А представьте, как пробьёте из Енисейска до Томска просеку, где впоследствии тракт пойдёт. Так куда быстрее, чем дорога столбы протянуть. И завяжетесь, сибирские города в одну новостную сеть. Представляете, какие горизонты для коммерции открываются?
В Томске организовали торжественную встречу. Как и в Красноярске, в город съехались любопытствующие из деревень, вёрст за сто и более от города отстоящих. Ради такого случая решились даже фейерверк учинить. Народ искренне ликовал, приветствуя геройского великого князя, побившего несметные полчища врагов и прирастившего державу новыми землями.
Интересно, что «гонцы» из Красноярска успели рассказать о моих пожеланиях в части прокладки линий телеграфа меж городов сибирских и томичи оперативно подсуетились — уже и план нарисовали. Двух линий-до Енисейска и Ачинска.
— Вижу, господа, что «ямщицкий телеграф» работает выше всяких похвал, но и вам есть чем похвалиться. «Пробили» тракт енисейский прям до Чулыма! Пусть пока «вчёрную» но уже какая-никакая дорога, а не «направление». Молодцы!
— Ваше высочество, соблаговолите милостливо соизволить оказать честь и дать название поселению у будущего моста через реку Чулым «Константиновск-на-Чулыме».
— Ого, как витиевато вы изъясняетесь, Павел Александрович. Да почему и нет, согласен, хотя и думал Асино ту деревушку будущую назвать.
— Простите, ваше высочество, но почему — Асино?
— Не обращайте внимания, блажь нашла. Много по Сибири разных названий речек от тунгусов, вот и вспомнилось. Быть поселению, а затем и городу Константиновск-на-Чулыме, одобряю!
— Мост же ваше высочество начнём строить как только…
— А вот с мостом не спешите, силы направьте на прокладку тракта. Паромной переправы пока вполне достаточно. А как свяжем Томск и Енисейск дорогой, тут и пойдут улучшения. И мост через Чулым и прочие, прочее, прочее.
Как немного надо нашим людям — поговорил с ними великий князь, запросто, по-дружески. Про Калифорнию рассказал, про железную дорогу, которая в обозримом будущем протянется от Петербурга до Владивостока, а от Томска пойдёт ветка до Чукотки, и будет тоннель под Беринговым проливом или же невероятный по длине и масштабам мост. Но то уже внуки наши свершат. Хотя, прогресс такими семимильными шагами шествует, господа, что может быть и мы увидим сие чудо…
Собеседники настолько прониклись, — готовы были прямо в ночь бежать с киркой и топором наперевес, лес валить, дорогу строить. Куда там субтильному Павке Корчагину — такие купчины, сущие медведи, загорелись дорожно-телеграфным проектом. Насилу удержал, указал готовиться к летнему сезону, чтоб по весне ни один день потерян не был.
В Уфе получил известие, что мой лейб-гвардии Финляндский полк выдвинулся в Москву, дабы торжественно встретить и сопроводить шефа полка до Санкт-Петербурга. Полдня читал письма от родителей, от невесты, уже освоившейся в городе на Неве и перешедшей в православие, от братьев и сестёр. Конечно же, сёстрам и младшим «брательникам» отвечать не собирался. Скоро и так приеду, надарю заморских диковин. Мальчикам — индейские боевые топоры и головные уборы вождей. Девочкам — золотые украшения, якобы из сокровищницы инков, изготовленные моими бородатыми ювелирами-фальшивомонетчиками. Интересно, как там в Калифорнии сейчас? Ещё до отплытия, уже находясь на «Авроре», готовой уйти в океан, получил известие о захвате отрядом полковника Ньюмена калифорнийского Монтерея. Мексиканцы организованно отошли, сдав городишко без боя, но убили из дальнобойных ружей трубача, находившегося рядом с полковником. Понятное дело — целили в командира, а горнист попал под раздачу. Что ж, похоже партизанская война на территории Верхней Калифорнии отходящей Северо-Американским Соединённым Штатам разгорится нешуточная, не зря же я «вколачивал» в тогда ещё капитана Игнасио мысль о эффективности стрельбы из-за угла и безнадёжности открытого противостояния с более многочисленной и на порядок лучше вооружённой армией североамериканцев.
Да и мы не зря землю рыли, попэаничную полосу сооружая. Не зря терпели насмешки индейцев, мексиканцев и англичан. Хрен теперь враги к нам проскочат незамеченными, хоть сколь-нибудь крупным отрядом. А отдельных диверсантов всё равно выловим и задавим втихую. Кстати — американцы как раз не смеялись, а старались о наших фортификационных прожектах узнать как можно больше. Видимо впечатлились «укрепрайоном» у форта Росс, ныне Николаевска-Американского. Так и надо было крепить оборону насколько возможно, — там до Сан-Франциско рукой подать, один рывок конницы и пожалуйте, получайте вероломное нападение без объявления войны.
Ладно, удачи мексиканским партизанам, а мне пора уже мыслить категориями «европейскими», Александр написал о разговоре с родителем. Государь-император считал моё возвращение на Дальний Восток после женитьбы преждевременным. Мол, пускай поживут молодые в Петербурге под присмотром родительским какое-то время, детишек понаделают. Константину есть чем заняться и не мотаясь по свету как Лисянский и Крузенштерн с Литке. Эх, жаль не дождался меня Иван Фёдорович, полтора года как отдал Богу душу легендарный человек и пока ешё не пароход. Ничего, первый ледокол назовём звонко и знаково — «Иван Фёдорович Крузенштерн»! Хорошо, Литке бодр и деятелен, все мои проекты по порту в Кольском заливе и проводке судов до Енисея Фёдор Петрович курирует. О чём непрестанно докладывает. Да, дел и здесь хватит, тем более Европа бурлит — неспокойно во Франции. Я то знаю, что именно сейчас, пока я направляюсь неспешно в Москву и Петербург, племянник Бонопарта со товарищи «шатают режим» короля Луи-Филиппа. А там и Германские княжества зашевелятся и в Австрийской империи венгры восстанут. Интересное время, чёрт побери. Главное не спешить в дороге. Пока мы с Александром в Петербург не доберёмся, а отец велел нам от Москвы ехать вместе, дабы явить подданным мощь и силу династии, никаких поспешных шагов государь император не предпримет, никаких заявлений опрометчивых не сделает. Дождётся старших сыновей, обязательно.
К Москве последние пару сотен вёрст приближались с черепашьей скоростью, по пути приходилось принимать поздравления от «сливок общества». Ответные речи толкал в духе великого комбинатора, только вместо железного коня фигурировал стальной паровоз, сменяющий обозы ямщиков. Изрядно удивило, что неплохо осведомлены дорогие россияне о делах калифорнийских. Тут, очевидно сказалась и реклама — оттиски «американских карточек» получили в народе широкое хождение. Увы, пришлось разочаровать — не мог я забирать крепостных в Америку, сразу же делая их вольными. Но клятвенно пообещал всяк такой случай рассмотреть и «порешать вопрос» с помещиками. Двух активных крепостных, кстати, тут же и «выкупил» у хозяев. Благо те рядом находились. Перечить великому князю насупившиеся дворяне не решились и отдали желающих перебраться в солнечную Калифорнию мужиков задаром. Но я по сотне всё-таки заплатил, отправив однако для сборов с каждым «новокалифорнийцем» по паре гвардейцев-охранников. Мало ли, передумает помещик. Одно дело перед великим князем бекать-мекать и на всё согласным быть, а вот вернётся в имение, очухается и отыграться захочет. Так что — проконтролируем. Представляю, какие сказки пойдут в народе про Константина после сего случая.
Александр не удержался и с конвоем выехал мне навстречу, совсем как я встречал брата из его дальневосточного вояжа…
— Костя! Брат!
— Здравствуй, брат!
Обнялись, прослезились оба. Не знаю почему, но я к цесаревичу испытывал искреннюю симпатию и приязнь. А вот прочие братья-сёстры как-то чувств родственных не внушали. Ну да ладно, главное с наследником отношения хорошие, воистину братские, сообща и поведём Россию путём правильным, когда батюшка изволит почить в бозе…
Хотя, если удастся «перевести стрелки» даже немного, высока вероятность, что Николай Павлович проживёт черт те сколько годочков. Сейчас папане 52 года, здоровья немеряно, режим блюдёт, никаких излишеств, типа чревоугодия и пьянства. Наверное поэтому император моё хулиганство и не принял на свой счёт. Таки украл я у Бродского «Письма к римскому другу», не удержался, украл.
Поначалу хотел убрать про цезаря и обжорство, но не решился чекрыжить текст Мастера — скоммуниздил и опубликовал в первозданном виде. Как и предполагал, народ страшно возбудился и моментально вычислил, что я обращаюсь к цесаревичу, маскируясь под седого старца Плиния. И из американского далека осуждаю абсолютную монархию, чему подтверждение ррреволюционные строки: «Если выпало в империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря».
Брат моментально отписался: БОМБА! Поэтическая бомба! Но отец только посмеялся, когда доброхоты пытались указать на «вольности и якобинство» генерал-адмирала. Батя то знал, с кого я пример с малых лет беру, отдавая, как и венценосный родитель, должное упражнениям физическим, и в еде умеренность соблюдая.
Так что попусту стукачи выслужиться пытались. Ну а брат их «на карандаш» взял.
Неспешно ехали, беседовали. Чтоб спокойно обменяться наиболее важными и спешными новостями, облачились в мундиры поручиков лейб-гвардии Финляндского полка. Во главе отряда поручики Фатеев и Скрябин в меру отпущенного им актёрского таланта, изображали нас, а охрана никого не подпускала к «лицедеям»…
— Костя, даже не думай ближайшие два-три года про отъезд из Петербурга. Отец твёрдо решил удержать тебя при себе. В Европе неспокойно.
— Попомни мои слова, брат. В этом году рухнут Франция и Австрия, подточенные внутренними противоречиями. Следует быть к тому готовыми и не ввязываться в ненужную России мировую бойню.
— Костя, ты так говоришь, как будто точно знаешь, что произойдёт.
— А ты разве не читал обличающую меня статью неких Карла Маркса и Фридриха Энгельса? Они здорово прошлись и по самодержавию и по российской экспансии на Тихом океане.
— Конечно прочёл. Два сумасшедших бумагомарателя. Да кто к ним прислушается!
— Нет, брат. Эта парочка не так проста, они выражают надежды и чаяния европейской буржуазии, жаждущей заполучить власть. Деньги у буржуа есть, осталось расшатать и обрушить престолы, учинить республики вроде САСШ. И Россия с абсолютной монархией таким писакам как кость в горле. Против России, против династии очень скоро начнётся война. Может быть явная, но скорее — тайная. С клеветой, выстрелами в спину, отравлениями, попытками дворцовых переворотов. Потому, брат, удели особое внимание безопасности как своей, так и семьи, ведь у революционной сволочи, нет ничего святого.
— Страшные вещи говоришь, Константин.
— А как ты думаешь — библейские заповеди остановят верхушку масонских лож? Когда у них цель завладеть всем миром, все государства подчинить. Я, Саша, много читал, в том числе и известных тебе Маркса с Энгельсом. И так скажу — впереди и у России и у старушки Европы время страшное, но интересное.
— Блажен кто посетил сей мир, в его минуты роковые.
— Именно так, брат. Именно так. Но как же твоё обещание провести меня от Москвы до Санкт-Петербурга по железной дороге? Когда начнётся движение по всей магистрали?
— Через полтора года, Костя, обещаю! Тебе спасибо за старообрядцев.
— Что такое? Чем бородачи отличились?
— После твоего отъезда на Восток и трагической смерти Клейнмихеля, я стал единолично принимать решения по стройке, отец самоустранился, давая возможность приобрести опыт управления большим ДЕЛОМ. Если бы не пришедшие ко мне подрядчики с рекомендациями от тебя, завалил бы работу.
— А с кержаками, выходит, не завалил?
— С кем? Ах, это их прозвище. Знаешь, очень ответственные и грамотные оказались. И люди и инструмент и качество работ — выше всяких похвал. Главное, Костя — не воруют! Умудряются и сами выгоду поиметь и отлично работу сделать. Нет гнилого леса, плохой щебёнки — всё отменного качества. Опять же не пьют, кормят артели хорошо, больных на дороге раз в пять меньше стало. Оттого и гораздо скорее планов завершаем стройку.
— Здорово, брат, здорово. А потом и от Москвы на Владивосток поведём Великий Сибирский Железнодорожный Путь!
— Костя, расскажи теперь — зачем ввязался в авантюру с Калифорнией? Ты же не собирался её отторгать у Мексики, что тогда произошло? Неужели правду говорят о несметных запасах золота, там обнаруженных?
— Кто говорит?
— При дворе разные слухи ходят.
— А версии про дурость Константина не рассматриваются? Только честно, Саша, это важно.
— Да, есть и такие соображения, но они от клевретов Нессельроде исходят, не нравятся твои приобретения достопочтенному Карлу Васильевичу.
— Так, а про золото кто чушь распространяет?
— Да это больше предположения, не было же никакого резона задираться сразу и с Мексикой и с САСШ. Сколько там у тебя было штыков — горстка! По Амуру уже хватало сил, чтобы понудить изрядно побитый англичанами Китай к разграничению в интересах России. А в Калифорнии — авантюра!
— Не такая уж и авантюра, брат. Четыреста пудов золота скрыто в хранилище форта Росс, поименованного недавно Николаевск-Американский.
— Сколько?
— Без малого четыреста. Сейчас, возможно даже больше. Богатейшие залежи, сибирские старатели поражены. Выбираем только то, что поверху. Впереди работа по обустройству полноценных приисков, но до того времени необходимо надёжно прикрыть границу. Десятки тысяч золотоискателей злых и вооружённых, это пострашнее всей армии САСШ.
— Так вот почему ты переменил решение и вместо Аляски устремился на юг американского континента.
— На Аляске тоже побывал, но недолго. К сожалению, не зашли на Камчатку — погода не способствовала…
— Теперь понятно, почему генерал-адмирал Российского флота так ратует за усиление флота Тихоокеанского даже в ослабление Балтийского, столицу прикрывающего. Золото!
— Ах, Саша! Не в золоте дело. Пойми, не в золоте! Сейчас в Северную Америку переброшено около десяти тысяч русских людей. Ты бы посмотрел на них, Саша! Труженики, воины, мастера! Для них земля калифорнийская стала Отечеством. Уже первые свадьбы там сыграны, ребятишки родились. И эти люди, Саша, не крепостная серая скотинка, не быдло! Пионеры, первооткрыватели, герои! Люди новой России, новой эпохи. Они, а не какие-то слитки, главная наша ценность, они и есть — ЗОЛОТО РУССКОЙ КАЛИФОРНИИ!
Боевой и революционный 1848 год преизрядно взбаламутил старушку Европу. Тряхнуло Италию. Пруссию, германские княжества. Австрийцы безуспешно пытались договориться с гонористыми венграми. Но наибольшее впечатление на государя императора и «сливки общества» Российской империи произвели дела французские.
Николай Павлович рвал и метал, проклиная европейских карбонариев, от которых непременно наберутся революционной скверны отечественные студенты, поэты и прочие вольнодумцы. Папенька несколько раз поминал декабрь 1825 года, что свидетельствовало о невероятном нервном напряжении самодержца, тему восстания гвардии он затрагивал крайне редко.
А тут ещё племянник великого корсиканца, аферист и мошенник международного масштаба Шарль Луи-Наполеон Бонапарт после летнего противостояния и победы «сил реакции», ну так нас учили на уроках истории в советской школе, «прорвался» в президенты Франции.
Как раз те дни, когда родственник «Бони» вёл выборную кампанию, великий князь Константин Николаевич сочетался законным браком с Александрой Фредерикой Генриеттой Паулиной Марианной Элнзабетой, сестрёнкой троюродной, тут никаких отступлений от генеральной исторической линии.
Невеста, принцесса Саксен-Альтенбургская, ожидая жениха из американского далека в Санкт-Петербурге, с энтузиазмом приняла православие и став Александрой Иосифовной и великой княгиней, предложила уже мужу совершить «променад» по монастырям и храмам Святой Руси. Отбиться от благочестивых намерении молодой жены удалось исключительно из-за непростой международной ситуации. Не время сейчас в молитвах лбы расшибать — враг когти точит на державу! Так что церковные службы Сандра (так я звал милую на ушко) посещала в сопровождении свиты, а генерал-адмиралу флота российского и без того не хватало 24 часов в сутках…
Балтийский флот моё возвращение отметил массовой подачей прошений о переводе на Тихий океан. Моряки полагали, что после женитьбы Константин Николаевич вновь ломанётся в Калифорнию, уже с молодой женой и серьёзным экспедиционным корпусом.
Слух прошёл по всей Руси великой, что многие тысячи крепостных (в разных версиях от ста тысяч и до миллиона, каков масштаб!) получат свободу и поедут жительствовать вольными хлебопашцами на реке Амуре и в Американской губернии. И хотя основная масса крепостных на «агитплакаты» не велась, постоянно по пути следования находились «живчики», бухавшиеся в ноги моей охране и просившие гвардейцев помочь «записаться в американские казаки». Это преизрядно веселило. Указ о создании «Американского казачьего войска» да, был. Но знать то о нём крестьяне в России попросту не могли, исключительно «чуйкой» в своих мечтах измысливая чудесную жизнь «мериканских казаков».
Причина тому — рекламные плакаты с видами красот дальневосточных и калифорнийских, отпечатанные за два последних года общим тиражом под полтора миллиона экземпляров, вот народ и всерьёз взволновался. За время Экспедиции в моём окружении появилось с полдюжины человек, серьёзно увлекающихся новомодной фотографией, минимум два аппарата сопровождали великого князя в путешествии по стране. Денег на экипировку «фотографической роты» не жалел. Как итог — тысячи фотографий в самых разных жанрах. Заодно, возвращаясь не только рожу державно корчил в объектив. — запечатлены были Енисей. Обь. Волга, и прочие, менее значимые реки в предполагаемых «точках» сооружения мостов. Не всё же позёрствовать на общих фотографиях с лучшими людьми сибирских и поволжских городов, или с офицерами дальних гарнизонов, для которых совместный «фотографический портрет» с великим князем едва ли не ценнее ордена.
Но папенька чётко дал понять — пять лет прожить с женой молодой здесь, а вот потом, родив наследников, можно и подумать об Амуре и Америке. Брат Александр поведал под большим секретом — с супругой не живёт плотски уже почти полгода, объясняя утрату пыла трудами тяжкими строительства железнодорожной магистрали, связующей столицы. Про фавориток Саша особо не распространялся, но мне уже маменька за первую неделю по возвращении под отчий кров все уши прожужжала, наставляя быть примерным супругом, не как старший брат. Кстати, интересная деталь, если невесту брата придворная камарилья поначалу третировала, что и послужило во многом причиной переезда их в Москву и создания там «молодого двора», то с моей «Сандры» разве что пылинки не сдували…
А это о многом говорило…
Лакеи и холуи, они ведь «сердцем чуют» кто в гору идёт, кто с горы катится. У Саши две прелестные дочурки, но для блага династии цесаревичу нужно произвести дитя мужеского пола, что он и проделал успешно, но — с княжной Гагариной. Наверное, потому ещё законная жена «игнорит» непутёвого братца.
А я по ранжиру, следующий в списке, так сказать «Лидер нации нумер три» — двадцать первый год пошёл, только что женился, и если первым родится мальчик, очень большие шансы, что Сашка откажется от короны в мою пользу. Тем более младшие подрастают, два оболтуса-погодка шестнадцати и семнадцати лет от роду, есть кому наплодить Николаю Павловичу официальных внуков, благо дело сие нехитрое и даже приятное…
Николай и Михаил, изучая по газетам и рассказам папеньки мои приключения, страстно возжелали пойти по флотской части, путешествовать, ставить паруса, брать на абордаж пиратские брига и каравеллы, отыскивать сокровища по старым картам.
Пришлось разочаровать балбесов, прочитать целую лекцию о новом флоте — без парусов, с паровой машиной и угольными погрузками. Стать механиками и кочегарами Коля с Мишей категорически не захотели и согласились служить там, куда их отец направит, где больше пользы Отечеству смогут принести. Император, при сём присутствовавший, в кои то веки мужская половина семьи собралась в полном составе, много смеялся и внезапно обратился ко второму сыну.
— Константин, так ты поэтому стараешься перегнать корабли с Балтики в Америку, стараясь чтоб парусные суда послужили напоследок России, перевезя в Калифорнию моряков и военные грузы?
— Да, отец. К чему без пользы гнить фрегатам. А так они заняты переброской через Тихий океан поселенцев из Владивостока.
— И пиратов воюют, — встрял в разговор эмоциональный Михаил.
— Нет. Мишкин, пиратов как таковых нам не попадалось. Хотя, браконьеры по сути — те же пираты, расхищающие природные богатства России, изничтожающие лежбища котиков и каланов…
— А кто победит, морской лев или амурский тигр?
— В воде или на суше?
И пока младший брат «завис», я, повинуясь жесту отца, проследовал с ним и с Сашей в кабинет императора.
Далее «соображали на троих», не посвящая Николая и Михаила во «взрослые» дела.
На первом месте по важности стояло получение наиболее полной информации о революционной ситуации в Европе. Отец очень обрадовался моему приезду, полагая командировать Константина в Варшаву, дабы постажировался второй сын у Ивана Фёдоровича Паскевича.
— Заодно, Костя, наладишь разведку в Пруссии и в Европе, генерал Образцов тебя очень хвалит, пишет, ты в Калифорнии и без него сумел создать сеть агентов.
— Не хочется от жены молодой уезжать.
— Да кто вас разлучает? Поедете со всеми удобствами! Возьмёшь свой Финляндский полк.
— Зачем столько штыков гонять по империи туда обратно? Обойдусь батальоном охраны.
— Делай как знаешь, если уж в шестнадцать лет показал себя зрелым государственным мужем, то в двадцать один поймёшь, что жену надолго оставлять нельзя.
Так. похоже родитель меня поучает, а Саше «как бы» намекает. Нет чтоб прямо приказать цесаревичу: «К исполнению супружеских обязанностей приступить»! Деликатен папенька, зря его историки самодуром изображали, ох зря…
Но, пока суть да дело, моя милая Сандра — Александра Иосифовна «залетела». Какая уж тут поездка, какая Варшава. — великая княгиня была «захвачена» императрицей. Матушка только что не квохтала аки курица над Сашенькой, рассказывала ей о своих беременностях и родах и о том какое это богоугодное дело — производить на свет Божий членов царствующего дома.
В Варшаву я таки сгонял, по настоянию отца, но всего на пару недель.
Чёрт, похоже, всё-таки батя наследником Александра не видит. Брат запутался в своих бабах, всем им пытался угодить, врал жене, любовницам, мямлил, нелепо изворачивался. Похоже, в этой реальности огромное влияние на наследника престола оказала смерть Пушкина в славном городе Казани, которую молва приписала брату — не уберёг дескать цесаревич солнце русской поэзии, напоил, поссорил с офицерами гарнизона, довёл до вынужденного самоубийства. И ведь прекрасно все знали, что Александр Сергеевич чисто по пьянке набедокурил, вынудил застрелиться не желающего с ним дуэлировать скромного гарнизонного поручика Храпова, большого поклонника поэта, а потом, проспавшись, ужаснулся содеянному и себе пулю в лоб пустил. Да, «синдром пушкинский» психику цесаревичу всё-таки здорово «повернул»…
Потому-то и подталкивает отец меня к налаживанию добрых отношений с Паскевичем. Иван Фёдорович много лет наместничает в Царстве Польском, авторитет в армии и в стране — огромнейший.
Легендарный военачальник, как оказалось, живо интересовался моими похождениями на Дальнем Востоке и в Калифорнии. Несколько вечеров провели, расстелив на сдвинутых столах в его огромном кабинете, карты бассейна Амура и Северо-Американского континента.
Иваном Фёдорович сравнивал боевые действия на Кавказе с войной САСШ и Мексики и утверждал, прикинув силы сторон, что после непременной победы у североамериканцев лет пять не будет желания и возможности напасть на Русскую Калифорнию. По мнению фельдмаршала, боевой порыв янки, после сального ответного удара, сойдёт на нет. А массового самопожертвования от армии САСШ ожидать не следует, в то время как наши русские солдатики ого-го как любят Царя и Отечество.
И ведь Паскевич не с бухты-барахты такое утверждал. Нет. он читал европейские газеты, рассказывающие о войне САСШ и Мексики, именно он советовал императору обязательно поддержать инициативу Константина по отторжению у мексиканцев значительной части Калифорнии. сообразуясь исключительно с военной целесообразностью. — о золоте калифорнийском Иван Фёдорович ничего не знал. Зато прославленный полководец всецело одобрил моё нежелание занимать солдат муштрой и шагистикой, рассказав, как пострадал от Аракчеева, противясь превращению победителей Наполеона в акробатов с ружьями.
По возвращении в Петербург понял — Паскевич дал прекрасную аттестацию. Уж больно радостно и уважительно отец расспрашивал, как сошлись мы с Иван Фёдорычем…
Да уж сошлись, сработались. Чувствуется, придётся с фельдмаршалом в следующем году мадьяр усмирять. Цесаревич занят на достройке железной дороги Санкт-Петербург — Москва, открытие которой намечено на август 1849 года, вроде на пару лет раньше чем в нашей реальности. Ну, так тут и главного казнокрада Клейнмихеля заменили ответственные подрядчики и пост московского наместника, занимаемый братом, привёл к тому, что купечество старой столицы из кожи вон лезло, стараясь «московскую» половину магистрали запустить раньше, уесть чванно-чиновный Питер.
Пока же я видел, что на делах европейских российская аннексия Калифорнии не сказалась никак. Фридрих Энгельс, по биографии которого я в ТОЙ реальности писал реферат, и ЗДЕСЬ остановился в Кёльне, подзуживая в своих опусах поляков и мадьяр к вооружённому восстанию. Признаюсь, появилось желание послать пару ребят из «охранной роты», чтоб прирезали автора «Манифеста Коммунистической партии» и ярого русофоба. Но пока решат не рисковать — мои орлы хоть и наловчились топоры и ножи вколачивать в мишени и стрелять в движении, но основами шпионского ремесла владели слабо, а языками иностранными почти и не владели. Так и набрал их из гвардейцев и казаков, по принципу личной преданности. Они и не подводили, грудью закрыть готовы от бомбистов и стрелков-нигилистов. Хорошие ребята. — верные, отчаянные. Десяток самых толковых по прибытии в Петербург отправил учиться — будут держать экзамен на офицерский чин. Лейб-гвардии Финляндский полк сейчас изучает вооружение армии! САСШ и практикуется в верховой езде. Отец не возражал по передислокации полка в Калифорнию, но выказал пожелание, дабы офицеры ехали исключительно добровольно. Да я и солдат возьму исключительно добровольцев — в гвардейских казармах калифорнийские плакаты пользуются бешеной популярностью, особенно когда со мной вернулись семьдесят лейб-финляндцев, проживших на североамериканском континенте пару лет. Они такую агитационную работу провели — через неделю шли две после приезда офицеры Семёновского полка подходили с претензией — полета лучших, по 10–15 лет оттянувших лямку солдат решались уйти на лёгкую службу и волю к великому князю Константину, а думают о сём ещё пара сотен. Офицеры устраивать экзекуцию нижним чинам побоялись, мало ли. вдруг мне нажалуются, решались прочесть лекцию, с указанием на глобусе как далеко придётся добираться до Константинополя-Тихоокеанского. Однако эффект случился прямо противоположный, солдаты поняли — дурят их господа, не пускают в вольные солдаты-хлебопашцы, какого-то «колобка-глобуса» показали, не иначе обмануть хотят. Финляндцы если туда-сюда проехали, и мы смогём, к тому же великий князь разрешает ехать в далёкую Америку с бабой, а кто не женат — даёт денег на обзаведенье и девку молодую из сироток, шестнадцати годков — самый смак!
От таких подробностей я немало изумился, но отыскивать сказочника-первоисточник дело неблагодарное, пускай и дальше на проект переселенческий заливается соловьём курским…
Посмеялся вместе с семёновцами, просил не препятствовать добровольцам, а касаемо баб — пусть сами ищут суженых, великий князь нм не сваха, а генерал-адмирал. Ну а семейным помощь в переселении будет обязательно.
Сибирское, точнее енисейское золото, привезённое в Петербург, ушло в казну. Нет. никакого грабежа, родитель честно рассчитался звонкой монетой, которая послужила ещё и «дымовой завесой». Дважды или даже трижды «забываясь» рассказывал, как вёз сундуки с золотым песком с Енисея до Владивостока и далее через океан. Как приманивал старообрядцев и казаков, якобы несметными сокровищами в горах калифорнийских сокрытыми, потрясая золотом сибирским. — ну вот позарез нужны переселенцы в русскую Калифорнию, а народ ехать не хочет, может на золотые россыпи поедет, как думаете, господа?
Байка зашла хорошо, придворные сплетники изрядно её разукрасили подробностями. И теперь пускай американцы и британцы думают, даже получив реальную информацию о работе золотоискателей в долине реки Сакраменто, — не обманутые ли это великим князем бедолаги с лотками рыщут.
Так, надо прикинуть, если всё пройдёт нормально, я папашей стану в конце апреля — начале мая 1849 года. Нормальный повод остаться в Петербурге, не мотаться за восставшими венграми, тем более орден Святого Георгия четвёртой степени у меня уже имеется — за присоединение к Российской империи Приморья и Калифорнии. Это всяко почётнее, чем в ТОЙ реальности — за Венгерский поход. Ещё бы с Крымской войной «порешать», ну да попробуем!
Генерал-майор Сергей Вениаминович Образцов волею великого князя Константина ставший генерал-губернатором Русской Америки, вертел в руках новенький «драгунский кольт». На столе лежал выпущенный чуть ранее «техасский кольт» или «кольт Уолкера».
По три револьвера каждого вида были достаалены доверенным человеком Образцова в Николаевск-Американский, который генералу ужасно хотелось назвать по старой привычке фортом Росс. Однако поименованный в честь государя город (да уже город, пусть небольшой, но город) должно проговаривать правильно!
Сергей Вениаминович беззлобно чертыхнулся, великий князь несмотря на славу поэта, ученика самого Пушкина, почему-то не понимал, что торжественные и помпезные Константинополь-Тихоокеанскнй и Николаевск-Американский переселенцы и солдаты мигом переиначили в Константиновск, Николаевск…
Нашлись, нашлись умники изрекавшие и «Костеокеанск», «Миколмериканск» — и ведь непонятно, издеваются над императором и великим князем, или искренне выговорить не могут «титульные» названия. Таким грамотеям бдительный жандармский полковник Михеев даже хотел устраивать принародную порку, Образцов еле уговорил «главжандарма всея Русская Америка» ограничиться строгим внушением и разучиванием в участке как должно называть города.
Генерал без малого половину из тридцати восьми лет жизни провёл в Северной Америке, почти с самого выпуска в качестве негласного военного агента, прикомандированного к Министерству иностранных дел. За эти годы Образцов, маскируясь под торговца, исколесил на фургоне восточные и южные штаты. И что такое дух пионерский, свободолюбивый прекрасно представлял. Вот сегодня выпорешь такого «шутника-пересмешника», а он завтра в Сан-Франциско сбежит, или к мормонам. Да мало ли куда — континент огромный, мало освоенный, иди куда хочешь, решительному и энергичному человеку все дороги открыты. Свободы, воли даже больше чем в Сибири. Там-то, несмотря на таёжный зелёный океан, в котором укрыться запросто, — всё равно остаёшься в пределах Российской империи. А здесь даже не окно. — дверь в большой мир!
Когда тайного агента Генштаба спешно отозвали в Санкт-Петербург, Сергей Вениаминович сразу понял: причина тому явление в Калифорнии второго сына императора, которому ещё с детства прочили престол, в обход старшего брата. Уж больно Константин был серьёзен и суров, даже в детском возрасте его побаивались высшие сановники империи — с нехорошим прищуром смотрел на них юный Константин, как бы оценивая, запоминая.
Предчувствия не обманули опытного разведчика. Аудиенция у императора, трёхчасовой доклад, награждение и новое задание. Великий князь не знал, что подполковник Образцов имеет полномочия свернуть экспансию в Калифорнии, если увидит опасность прямого военного столкновения с САСШ и отстранить Константина от руководства Экспедицией, отправив его во Владивосток, а затем и в Петербург. И хотя генеральский чин знатоку дел американских был пожалован Николаем Павловичем, государь просил предъявить «секретный» указ о производстве Образцова сыну, чтоб посмотреть — умеет ли Константин разбираться в людях.
Сергей Вениаминович с немалым опытом агентурной работы заметил, как Константин «подготовился» к его визиту — в приёмной засели вооружённые лбы из охраны великого князя, очевидно решившего, что император хочет вернуть авантюриста в Петербург.
Знал бы генерал-адмирал Романов, кому обязан продвижением своей калифорнийской авантюры, ведь именно Образцов убеждал самодержца рискнуть и отторгнуть у Мексики северную половину Верхней Калифорнии! Никогда более обстоятельства не сложатся столь благоприятно для Российской империи! И раз уж оказался в нужное время в нужном месте сын самодержца, да ещё и при довольно таки сильной эскадре, грех таким случаем не воспользоваться, не создать настоящий, полноценный российский анклав в стратегически важном месте. Не считать же за плацдарм «географическую кроху» форт Росс…
Николай Павлович внимательно выслушал офицера, задал несколько вопросов по численности мексиканского населения, поинтересовался — перейдут ли потомки конкистадоров, инков и ацтеков в российское подданство.
Сергей Вениаминович тогда с превеликим трудом удержался от исторического и этнографического экскурса, лишь чётко доложив государю о ничтожности вооружённых сил Республики Мексика, к северу от Сан-Франциско и Сономы и невозможности быстро доставить в Верхнюю Калифорнию крупные воинские контингенты североамериканцами.
Так что в решении государя поддержать Константина Николаевича в Западном полушарии немалая лепта скромного подполковника, а теперь вот генерал-майора Образцова. А губернаторство, если признаться честно, сюрприз, хоть и приятный, но неожиданный. Почему-то казалось «на воеводстве» Константин оставит контр-адмирала Невельского, чья карьера шла вверх, пожалуй, ещё более стремительно. Понятно. — моряк, воспитатель великого князя, узлы морские учил вязать, паруса ставить, на шлюпке вёслами управляться.
Но. отбыл Геннадий Иванович на Аляску и готовил экспедиции в устье Лены, намереваясь поставить там не просто зимовье, но отряд в полсотни охотников должен заложить порт и поселение. Три шхуны в прошлом году не прошли далеко — льды. Образцов ждал Невельского дабы решить с адмиралом вопрос перераспределения сил Тихоокеанской эскадры. Рискованные путешествия из Владивостока до русской Калифорнии хотя пока и обходились без потерь в кораблях, требовали неимоверного напряжения сил флота, а переселенцы прибывали в Константинополь и Николаевск изрядно «пожёванные» утомительным переходом через Великий океан.
Панамский перешеек — вот ключ к быстрому заселению Русской Америки! Сейчас, по завершении войны САСШ и Мексики и относительной стабилизации обстановки в регионе можно вести переговоры с САСШ и Новой Гранадой о пропуске российских переселенцев и обустройстве нормального тракта, в который Россия даже готова вложиться и деньгами и рабочими руками.
Переселенцы на Амур и в Приморье пусть так и бредут по Сибирскому тракту, а «новокалифорнийцев» стократ проще перебросить на транспортах через Атлантический океан, уж сотню вёрст по перешейку проскочат мигом. А в Тихом океане новосёлов будут ждать суда Российско-Американской Компании.
Великий князь Константин, отбывая в Петербург, просил Образцова заняться этим вопросом, провести переговоры с властями Новой Гранады и Никарагуа, предложить за транзит через их территорию русских переселенцев, разумную плату. Даже железную дорогу можно на паях с североамериканцами или англичанами построить — деньги есть.
Но наиглавнейшая задача губернатора Русской Америки — сохранение тайны калифорнийского золота. Иначе захлестнёт малонаселённую русскую губернию волна вооружённых авантюристов, не отстреляться. Да. генерал вновь взял в руки «драгунский» кольт. Его и закажем Сэмюэлу, три тысячи стволов! И это только на первое время. Великий князь намеревался, как он говорил «сблатовать», ох уж эти местечковые жаргонизмы, интересно, где их нахватался молодой Романов, мастеров из Тулы, дабы открыть в Калифорнии полноценный оружейный завод. «Свой» штуцер выпускать и улучшить револьвер Кольта, штамповать его под видом изделия русских оружейников. Широко размахнулся Константин, ох и широко, ну а почему бы. собственно и не вложить значительные средства в развитие промышленности Русской Калифорнии. — золота с избытком.
Да. а с золотом получается очень и очень интересно. Например, скакнувший из сотников в казачьи полковники Ефим Фомич Кустов свято уверен, что великий князь узнал о богатых россыпях от доверенных русских лазутчиков, таких как Сергей Вениаминович Образцов. Оттого и указал Константин Николаевич столь точно, где искать «жёлтый металл», десяток мест обозначил почти что «тютелька в тютельку». Да каких мест. — самородки за пуд не редкость, а помельче, так тех на многие десятки счёт шёл! Сказочное богатство, которое должно послужить укреплению Российской империи в Северной Америке, но отнюдь не спровоцировать большую войну.
Пока, насколько мог судить генерал-губернатор, тайну сохранить удавалось. Конечно, байки про золотые и серебряные россыпи ходили в народе, но так байками и сказками и оставались. В России считали, что хитроумный Константин, отчаявшись набрать народ в заморские колонии. сказками о золоте, молочных реках и кисельных берегах сманивает доверчивых крестьян. А усиленная работа по укреплению границы штата (губернии) списывалась на желание русских наилучшим образом подготовиться к отражению атак армии САСШ. победоносно завершившей войну с мексиканцами. Великобритания, вначале выказывала озабоченность проникновением Российской империи в Северную Америку, но после подписания мирного договора САСШ и Мексики после волнений в Европе, посчитала Россию хорошим противовесом к устремлениям североамериканцев по преобладанию на Панамском перешейке. То, что русские не планируют закрепиться в Центральной Америке, а хотят всего лишь кратчайшим путём перекидывать переселенцев в Калифорнию, англичан устраивало. А вот если контроль над перешейком получит САСШ и таки пророет канал — как такое может потерпеть «владычица морей»?
Мысль о канале, связующем два океана вылилась в совместную декларацию Лондона и Петербурга о недопущении верховенства какой-либо из великих держав на перешейке, а если канал будет прорыт — то управлять mi должно международному консорциуму. И доля акций одной страны не должна превышать 20 %.
Такое странное единение «кита» и «слона» вызвало немало пересудов и версий. Но Образцов, с его-то опытом погашал — сближения Pocсии и Великобритании не будет, джентльмены намерены использовать русского медведя исключительно против зарвавшихся «кузенов». А в недалёком будущем непременно захотят англосаксы подтолкнуть САСШ к захвату Русской Калифорнии, если уж Вашингтон и сбросит в море «бородачей», то истечёт кровью после такой «пирровой победы», боевые качества русской армии известны всему свету…
Впрочем, САСШ сначала надо «переварить» территории, забранные у Мексики. Пока же особого желания перебираться на запад, не без оснований именуемый Диким Западом у североамериканцев нет. Фермеры, конечно, понемногу осваивают бескрайние просторы, но мал их поток, мал. Всё-таки прав великий князь — пока не знают в «большом мире» о калифорнийском золоте, считая общину русских старообрядцев, отгородившихся от мира, дикарями и чудаками вроде мормонов, десятков тысяч переселенцев с Восточного побережья на границах русского анклава не будет. А с теми, кто имеется — справимся, разве мы не внуки суворовских чудо-богатырей?!
К тому же Вашингтону придётся изрядно повозиться с мексиканскими партизанами, не признающими отторжения огромных территорий и не подчиняющихся приказам Мехико прекратить вооружённую борьбу. Всё-таки хорошо, что на русской территории по южной границе сразу обустроили сильную пограничную линию. И хотя грамотному офицеру претило такое «размазывание» батальонов по заставам, для противодействия партизанам это куда как лучше, нежели чем концентрация сил в наиболее крупных городах.
Вон, североамериканцы заняв Сан-Франциско рьяно взялись за обустройство военной базы, должной стать местом дислокации Тихоокеанского флота САСШ. Но пока пыльный и сонный городок не очень привлекал торговцев и купцов. Куда больше кораблей приходило в два русских порта. Везли железо в чушках, бумагу для круглосуточно работавшей типографии, товары американских фабрик — русские брали всё. Расплачивались или «сибирским» золотом, или серебром, не гнушались и обменом на меха.
После разгона браконьерских эскадр северная часть Тихого океана уже именовалась «доброжелателями» — «Русским морем». Со всех сторон звучали призывы покарать обнаглевших московитов, но Лондон ограничивался лишь выражением озабоченности, признавая право России защищать своё побережье. Череда революций в Европе не располагала к началу конфликта с Российской империей, тем более из-за авантюристических экспедиций сына русского императора где-то на краю географии.
Тем более мексиканцы не сдавались, преизрядно мешая победителям осваиваться в Лос-Анджелесе. Сан-Франциско, Монтерее. Полковник Игнасио, тяжело раненый и захваченный в плен отрядом полковника Ньюмена, едва оправившись от ран ухитрился бежать и. сколотив небольшой но воистину неуловимый отряд из нескольких десятков сорвиголов, бесчинствовал в окрестностях Монтерея. Североамериканские патрули выходили из Сан-Франциско Лос-Анджелеса и Монтерея не менее чем в полсотни всадников. Владычество САСШ над их частью Верхней Калифорнии оказалось весьма сомнительным. И хотя Игнасио убивал и русских, попавшихся на его пути, — так, два представителя Российско-Американской Компании пали жертвами мексиканских партизан, ущерб САСШ был несоизмеримо больше. В таких условиях колонизация американской Калифорнии заметно тормозилась. И вариант с Панамским перешейком был выгоден и Петербургу и Вашингтону. А то, что великий князь Константин может унаследовать престол, после вероятного отказа от короны цесаревича Александра, резко повышало интерес к заокеанскому российскому проекту.
Образцов отложил кольт, взял листок со статистическими данными. На сей момент в Русской Калифорнии насчитывалось восемь с половиной тысяч православных душ мужского и женского пола, считая с детьми. Мужчин несоизмеримо больше — солдаты всё ж таки первоначально перебирались в края здешние. Но уже идут, идут «караваны невест» предназначенные именно для заокеанских территорий, более никаких «хищений» девок гарнизонами в Сибири и на Амуре — всех невест перевозить в Константинополь-Тихоокеанский, строго-настрого указал Константин Николаевич. Впрочем, «рынок невест» образовался и в Сономе, ставшей эдаким «вольным городом» — плати пошлины и занимайся чем хочешь. В Сономе покупали-продавали всё что можно, и. разумеется, что нельзя. Оружие, боеприпасы, новомодные консервы, проволока для телеграфа, ткани, ювелирные изделия, женщины…
Для придирчивых и богатых русских солдат предлагались девственницы из мексиканских и индейских семей, неведомо какими путями похищенные или. скорее, выкупленные у родителей. Но как оно на самом деле обстояло, губернатора абсолютно не интересовало. По факту получал солдат жену, быстро обращал её в православие и уходил служить пограничником-ополченцем. заодно получая и земельный надел.
А дети народятся русские — какие тут могут возникнуть вопросы. Особая статья — матросы. Тут контр-адмирал Невельской рвал и метал, но против волю Константина не шёл. Матрос, нашедший пару, мог перевестись на суда пограничной службы или купеческие «корыта» Российско-Американской Компании, оставаясь формально на воинской службе, но зарабатывая хорошие деньги, позволяющие содержать супругу и детей.
Не миновала чаша сия и капитана Мезенцева. Бравый офицер долго сопротивлялся атаке экс-наложницы великого князя Перлиты-Моники, но в конце концов сдался, пришёл к губернатору с прошением разрешить брак с Моникой Константиновной Жемчуговой (так Перлиту записали в церковные книги при крещении).
— Андрей Дмитриевич, — Образцов тогда изрядно вспылил, — да чёрт бы вас побрал! Вы хоть понимаете, что творите?!
— Ваше превосходительство, не вижу никаких препятствий для создания семьи с Моникой Константиновной и не позволю никому ни словом, ни намёком оскорбить мою невесту!
— Да я вовсе не против вашего брака, — генерал «сдал» назад, — наоборот, я высоко ценю вас, господин капитан.
— Тогда в чём дело?
— Хм. если великий князь вернётся в Русскую Америку, да ещё и с супругой, вы понимаете, что я буду вынужден законопатить вас чёрт-те пойми в какую Тмутаракань, подальше от высокого начальства?
— Так точно. Вполне понимаю.
— А вы здесь нужны, уважаемый Андрей Дмитриевич. И сейчас и впоследствии. Такого офицера, днём с огнём не сыскать по всей империи.
— Благодарю за лестную оценку моих скромных способностей, ваше превосходительство. И тем не менее, я настаиваю…
— Да пожалуйста, господин капитан. Пожалуйста. Где прошение? Вот. видите: «Не возражаю»! Совет да любовь, на свадьбу только попробуйте не пригласить!
И Константинополь-Тихоокеанский и Николаевск-Американский спешно застраивались. Офицеры, строго-настрого предупреждённые великим князем, не спускали жалованье в кабаках, а возводили дома на престижнейшей Офицерской улице Константинополя-Тихоокеанского. В бывшем форте Росс, он же Николаевск-АмериканскиЙ по большей части отстраивались административные здания и склады. Моряки базировались на Константинополь, как на более удалённый от границ губернии, а вот казаков генерал-майор старался расселить по периметру Русской Калифорнии. За два-три года переселенцы из России кардинально менялись, ничуть не напоминая себя прежних. Молодёжь бегло говорила на испанском и «американском» языках, старшее поколение также освоило пару сотен слов и вполне могло торговаться на рынках Сономы. Удивительное плодородие здешних почв, отсутствие зимы и возможность получать по два урожая в год сняли вопрос по обеспечению продовольствием американских колоний. Аляска, получая в достатке продукты и рабочие руки (солдаты отправлялись на заработки, даже в ущерб безопасности рубежей) отвечала мехами и китовым мясом и жиром. Дотошный капитан Мезенцев подсчитал, что здесь крестьянин, или же фермер может прокормить до полусотни, а то и более народа, занятого на работах по прокладке дорог или строительству домов.
Из Европы новости приходили одна интереснее другой. Старый континент оказался во власти пламенных карбонариев и запылал. В Германии и Италии правительства с трудом удерживали контроль за ситуацией. Франция в который раз свергла короля. Австрия вот-вот расколется надвое, судя по всему Россия поможет извечному врагу, направив против восставших мадьяр сильный экспедиционный корпус. А здесь, на тихоокеанском побережье Северной Америки, жаркое и сонное лето 1849 года. Но нельзя сказать, что совсем уж захолустье русские владения в Америке. Линия телеграфа, связавшая два «столичных» города протянулась на восток в старообрядческое «Беловодье» и на север, на границу со штатом Орегон. Заработал стекольный и три кирпичных завода, более десятка лесопилок, открыли два небольших месторождения железной руды, планировали постройку доменной печи и отсыпку дороги от месторождения до «цивилизованных» мест.
Прибывшие в последней партии переселенцев пять семей работников завода великого князя по изготовлению домашней утвари и инструментов, звенели молотами в кузнице. Похоже, через год-другой отпадёт надобность перевозить через океан чугунки, печные плиты и топоры-лопаты.
А два дня тому назад капитан-лейтенант Черкашин повёл две трофейные шхуны на юг. дабы провести рекогносцировку на Панамском перешейке, наметить наилучшие места для перехода партий переселенцев. Умеет замотивировать его высочество, подумалось генералу. Пообещал великий князь, если наладится маршрут через Атлантику и перешеек, тысячами невест в Русскую Америку отправлять. Потому в исследовательскую партию по сопровождению и охране двух офицеров-картографов желающих набралось раз в пять больше потребного.
САСШ намеревались приступить к строительству железнодорожной магистрали через перешеек, но почему то проект «заглох», вероятно, не хотели вашингтонские политики способствовать переброске русских в Калифорнию. А может и чисто коммерческие мотивы присутствовали, дело то новое, рискованное, больших вложений требует. Однако на предложение России поучаствовать в стройке ответа пока не было. Образцов тяжело вздохнул и вышел из кабинета.
— Ваше превосходительство. — подскочил адъютант. — атаман Американского казачьего войска полковник Кустов телеграфирует о стычке патруля с бандой индейцев. У нас один человек убит и двое ранены, разбойники скрылись в направлении границы САСШ.
— Большая банда?
— Неизвестно, не сообщил полковник.
— Зачем телеграф тянули! Получить отрывочную информацию, на основании которой мы здесь можем делать самые общие выводы и предположения о делах на северной границе? Чёрт знает что. Свяжитесь и уточните состав неприятельского отряда, чем вооружены. В общем — всё узнайте. Действуйте, поручик!
Настроение генерал-губернатора испортилось окончательно. Если на южной границе североамериканцы вели себя образцово, стараясь поддерживать добрососедские отношения, то на северной границе переселенцы в Орегоне как будто целью задались спровоцировать русских на конфликт. Пограничные патрули неоднократно подвергались обстрелам, погибли два солдата и вот ещё одна жертва.
Придётся реагировать, слать ноту протеста «соседям», требовать выдачи преступников. Но наверняка закончится ничем. Что ж. пойдём путём иным, не засылать же в ответ на территорию САСШ отряд казаков в индейских нарядах, хотя атаман АКБ и намекал на такой вариант. Поступим иначе, и генерал зашагал к домику в котором третий день как отдыхал Герман Шульц, полунемец-полуирландец, давний агент Образцова.
Герман немало удивился, когда его приятель, «работавший на правительство» и Вашингтон, щедро плативший за информацию, оказался русским генералом и целым губернатором отобранной у Мексики Калифорнии. Но, будучи циником-космополитом. как и прежде исполнял просьбы Сержа, (тем более суммы заметно увеличились) вот сейчас образцы новейшего оружия доставил, проскочив на фургоне через пустыню «тропой Фримонта».
— О, скромного торговца мелочёвкой почтил вниманием сам господин генерал и губернатор! Прошу к столу, Серж, ваш русский борщ великолепен. А водка и борщ — рай для желудка!
— Охотно, Герман, охотно. Как ты, старый приятель, отдохнул?
— Хочешь вновь погнать продавца бус и скупщика мехов на край света?
— Гораздо ближе. Герман. Гораздо ближе.
— Понятно. Потому ты рекомендовал отсиживаться в этом доме, не высовывая нос на улицу. А так хочется посмотреть как преобразился форт Росс.
— Ещё насмотришься.
— Ясно. Что ж, Серж, говори, только помни, я никогда не буду рисковать жизнью, выполняя твои поручения. Ты большая шишка. — офицер, генерал, губернатор здешних мест, фаворит самого русского принца. А кто я? Мелкий торгаш, всё имущество которого умещается в фургоне… Мне не носить офицерский мундир, не блистать на балах…
— Как раз об этом я и хотел с тобой поговорить. Герман. Не желаешь поступить на русскую службу? Первый офицерский чин я тебе присвою хоть завтра. А далее всё зависит от тебя.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Тебе тридцать лет. годам к сорока-сорока пяти вернёшься сюда, в Николаевск-Американский, построишь дом, заведёшь семью, или перевезёшь, если женишься раньше. Россия утвердилась в Северной Америке и флаг свой не спустит. Ты ведь не патриот САСШ, родился в бедной семье переселенцев из Европы, исколесил всю страну, нигде не прижился. А у нас борщ, водка, русское гостеприимство, красивые девушки, положение в обществе, наконец.
— Серж, ты, конечно большой человек. Я всегда понимал, что мелкая торговля не твоё, что ты предназначен ятя иных дел.
— Да, значит плохо я вжился в роль, плохо.
— Не в том дело, Серж. Теперь я понимаю, твоя всегдашняя уверенность, убеждённость в светлом будущем, которая так мне нравилась, основана на том. что ты дворянин, офицер. И ремесло шпиона не могло унизить дворянина, рискующего жизнью ради своей страны. И она пришла сюда. Россия в Америке. Серж! Выпьем за тебя, мои друг в генеральском мундире!
Образцов выпал, машинально отметив, что Герман глотает водку без всякого удовольствия, зато отварную картошку на топлёном масле ест с аппетитом, да и борща в чугунке осталось едва ли половина. Шульц попав на русскую территорию, сразу попросят устроить ему праздник русской кухни и русскую красавицу.
С кухней вопрос решатся моментально, а вот с красавицами вышла заминка. Все переселенки были замужем, да и потакать похотливому коммивояжеру, нечего, пусть знает своё место. Так что губернатор, чуть подумав, велел доставить в дом агента развесёлых мексиканок, зато сразу двух. Шульц не возражал.
— Послушай, старина, я обещал тебе непыльную работёнку в Сан-Франциско.
— Да. мой генерал, именно так. Но речи про мундир офицера не шло.
— Ситуация изменилась, — Образцов импровизировал на ходу, — наш агент сломал ногу, лошади понесли. И теперь важное задание выполнить можешь только ты. О вознаграждении мы с тобой говорили, так оно будет вдвое больше.
— Интересно, что же такое я должен совершить? Выкрасть бумаги у Президента?
— К сожалению, менее героическое, но и совсем не опасное действие. Перебраться в Орегон, на побережье, вести там жизнь торговца, товары и деньги мы тебе предоставим.
— И собирать сведения.
— Да. собирать сведения. Я должен знать всё о тех. кто подпирает нашу Русскую Калифорнию с севера и востока. Видные члены переселенческой общины в Орегоне — кто они. Какой партии принадлежат, с кем ведут дела, какой сорт виски предпочитают.
— Понятно, и где мне осесть?
— Первые два-три года желательно провести в разъездах по штату, иногда выезжая за его пределы. Откроешь магазин в Сономе, чтобы был повод наведаться на русскую территорию. Чуть позже, когда «разбогатеешь», выкупишь участок в хорошем месте, там. где селятся орегонские «сливки общества». Да и ты уже будешь не торговцем разной мелочью, а серьёзным предпринимателем, ведущим дела, например, с Российско-Американской Компанией.
— Серж, а русский принц вернётся в Калифорнию?
— Великий князь Константин?
— Да, он.
— Даже не знаю, сейчас такая заваруха в Европе, в половине стран бунты и революции. Императору нужны поблизости верные слуги, тем более сыновья, поэтому ближайшие два-три года Константин наверняка проведёт в Петербурге, при родителях. А зачем тебе великий князь?
— Как зачем? А кто посвятит меня в дворяне?
— Ах. вот ты о чём. Личное дворянство получишь, когда подпишешь бумаги на российское подданство и согласие служить в секретной службе. А чтобы и дети твои стали дворянами Российской империи, надо послужить новому Отечеству.
— Серж, я готов! Ради детей, ради моих ещё не родившихся крошек. И мундир! Непременно мундир!
— Будет тебе мундир, в этом доме и повесим в шкап, чтоб дожидался хозяина.
— Серж! Господин генерал, я готов, что надо делать?
— Для начала проспись. А завтра в полдень подойдёшь к зелёному домику, что неподалёку от здания губернского правления. Я распоряжусь, никого постороннего на территории не будет. Там и завершим все формальности…
Усмирение мадьяр прошло без меня. С марта по май почти все дни провёл подле жены, ждущей маленького, пылинки сдувал с ненаглядной Сандры (Александры Иосифовны). А как иначе — первая беременность, первые роды. Тем более девчонка мне действительно нравилась, она и ТОМУ Константину нравилась первую половину жизни, это потом великий князь «пошёл по наклонной», на балерин переключился и лоббировал продажу Аляски.
Третьего мая 1849 года государь император всероссийский Николай Павлович известный спартанским образом жизни и демонстративным уклонением от излишеств, злоупотребил алкоголем. Так и повод был — внук родился!
Все ждали, что малыша нарекут Николаем Константиновичем, но тут уж я проявил характер, хоть и довёл до слёз маменьку. Будь здоров, Александр Константинович Романов! Вот второго сына непременно назовём Николаем, а пока подождём рождения наследника, Николая Александровича, у цесаревича. Счастливый дедушка, кстати, нисколько не обиделся и наедине похвалил второго сына за мудрость и дипломатичность.
Брат мотался по «железке», требуя ускорить работы. Первый поезд от Петербурга до Москвы должен отправиться 15 сентября 1849 года. Два или три года форы с моей реальностью, вот что значит ответственный менеджмент и добросовестные подрядчики! Но Саша спешил, боялся «оплошать перед Европами» — слово то дал, что в середине первого осеннего месяца начнётся движение. Александру Николаевичу почтительно, но твёрдо возражали строители. — спешка негативно скажется на эксплуатации дороги, уж лучше ваше высочество, чуть позже, но так чтоб прочно и надолго!
Цесаревич располнел, начал выпивать чуть более чем соответствует приличиям, в каждом из трёх «дежурных» поездов, курсирующих по пока несоединённым участкам магистрали велел устроить винный погреб, ну или бар по нашему, по-американски…
Пару раз и я пригубил с братом, инспектируя трассу, заметил с какой жадностью и поспешностью наследник престола разливает вино по бокалам…
А ведь Саше только-только тридцать лет исполнилось, неужели всё-таки существует «проклятье Пушкина»? Да. есть такая легенда, знать бы кем запущенная в придворных кругах и широко разошедшаяся в народе. Согласно той байке цесаревич наследника мужского пола не дождётся и престол перейдёт Константину, любимому ученику великого поэта Пушкина. Константин же. под чужим именем пишущий стихи, обличающие крепостничество, станет воистину народным царём и отменит крепостное право, а всех желающих увезёт в американские райские места.
Вспомнил о Пушкине, справился о Гоголе, как оказалось — Николай Васильевич, тут, недалече от Москвы, в Калуге. Внезапный визит великого князя с внушительным конвоем произвёл в имеют Смирновых изрядный переполох. Гоголь, составивший обо мне по рассказам Жуковского положительное мнение, и прочитавший сборник поэтических «трудов» К. Романова, рекомендовал больше времени уделять поэзии, потому как пишет великий князь, хоть и талантливо, но неровно.
— Дорогой Николай Васильевич, честно скажу — баловство, мальчишество мои стихотворные упражнения. По большей части писалось для семейных вечеров, да вот Василий Андреевич вытащил их на всеобщее обозрение. А кто в здравом уме станет критиковать сына императора?
— Отчего же. «Письма римскому другу» невероятно хороши. Как и стихи, ставшие песнями…
— Николай Васильевич, а ведь я не просто так приехал. Приглашаю пожить, поработать в Русской Америке. Ваш талант должен послужить Отечеству. Знаете, в Калифорнии офицеры вслух читали «Тараса Бульбу», по несколько часов кряду, сменяя друг друга. Так солдаты плакали, просили «их благородий» обождать, пока успокоятся и только тогда продолжить, чтоб ни слова не пропустить. Величайшее произведение, воспевшее гордый и энергичный народ. А сейчас на берегах Тихого океана нарастает новая нация — новых русских люден. Энергичных, гордых, отважных, предприимчивых! Вот вам герои! Куда там Чичикову да Собакевичу.
— Это так неожиданно, ваше высочество.
— Да полно. Николай Васильевич. Я же с такой свитой приехал не для того, чтоб великого писателя земли русской скрутить и доставить под конвоем в солнечную Калифорнию, его величество приказал беречься, вон что в Европе творится.
— Да ужасное время. Так, вдруг, бах — революция.
— Мы с братом. Николай Васильевич, ждём вас в Москве. Железная дорога, связующая две столицы через несколько месяцев заработает! Такое событие должно осветить лучшим перьям России. Как только решитесь ехать, дайте знать, вас встретят, всё покажут и расскажут. А потом, поговорим и про Калифорнию. Кстати, у меня там работает типография, самая что ни есть современная. Полное собрание ваших сочинений думаем напечатать.
— Да. я читал газеты: «Русская Америка», «Русская Калифорния»…
— Ещё есть «Русская Аляска», а вот литературного журнала, к сожалению, никак не можем создать. Возьмётесь. Николай Васильевич? Полная творческая свобода, никакой цензуры. Обещаю тираж литературного альманаха такой, какой скажете, на всю империю разойдётся!
Судя по тому, как «загорелся» Гоголь, как засуетился, сбивчиво начал благодарить, шанс увезти писателя за океан есть и немалый. В России он всё равно скоро свихнётся, уморит себя на почве религиозного фанатизма. А в Русской Калифорнии и солнышко яркое и пейзажи завораживающие.
— Думайте. Николай Васильевич, думайте хорошенько! Жалованье положу — генеральское, только творите. Что там Россия — мир зачитываться будет вашими рассказами и повестями о пионерах Американского континента!
Оставив классика «переваривать» информацию, поспешил в Москву. Там телеграф, надо жене любимой послание «отстучать».
В первопрестольной узнал свежие новости и о действиях русских корпусов против венгров. Собственно, всё предсказуемо — огромная, под 200 тысяч человек армия неспешно «ввалилась» в Венгрию через Галицию, сбив слабые заслоны противника на перевалах. Как обычно, бардак в интендантском ведомстве спровоцировал эпидемию холеры, досаждавшую Паскевичу-Эриванскому гораздо сильнее неистовых мадьяр.
По правде говоря, дела в Венгрии меня ничуть не интересовали, тратить время на показушное геройство совершенно не хотелось, и без того репутация у генерал-адмирала Константина Романова, прирастившего Россию Приморьем. Амуром и Калифорнией была ого какая. Однако младшие братья всё-таки упросили отправить их «на войну» — матушка, привыкшая к долгим отлучкам старших сыновей, пережала расставание с Мишей и Колен стоически.
Пока младшие Романовы геройствовали при штабе фельдмаршала Паскевича. мы с Александром инспектировали железнодорожную магистраль. Если отбросить мелкие недочёты, движение можно открывать в сентябре, однако ж беспокоили паровозы, выделки «Александровского завода Петербурго-Московской железной дороги». Слишком «сырыми» были сии «куски чугуна», ни за что не назвал бы их локомотивами. Заполучив «фитиля» от Константина паровозостроители рьяно начали усовершенствовать свои агрегаты, хоть будку для машиниста и кочегара соорудят и то хорошо.
Чёрт с ними, как-нибудь да «дотумкают» господа инженеры до приемлемых параметров. Здесь прогресс вскачь несётся, слабые места паровозов быстро выявятся в ходе эксплуатации. а мне в ближайшие лет 10–15 в краях далёких рельсы не прокладывать. Зато как придёт время, закажу лучшие паровозы, не эти «огрызки».
Но и о лошадках не забываю, старых партнёров, конезаводчиков порадовал, за счёт средств, собранных на переселение на Амур выкупил полторы тысячи вполне сносных, годных к строевой службе коней и усадил на них батальон лейб-гвардии Финляндского полка и тысячу флотских новобранцев. Сей «пластунско-драгунский» полк должен получить боевое крещение усмиряя мадьяр и уже обстрелянным, пороху понюхавшим, отправиться в Северную Америку. Потому и просил Ивана Фёдоровича моих орлов с другими частями не смешивать, давать сводному полку отдельные задания, использовать вроде «летучих отрядов» и не обращать внимания на слабую кавалерийскую подготовку. Паскевнч. понимая, что великий князь готовит личный состав к войне на американском континенте, что называется, проникся, подобрал боевых офицеров-кавалеристов в качестве инструкторов и старался создать «калифорнийцам» более-менее сносные бытовые условия. Во всяком случае, холера ребят не затронула и случаи дизентерии были единичными.
А лошадей, после возвращения «Калифорнийского полка» из Австрийской империи необходимо сдать в Амурскую Экспедицию, желательно не сильно потеряв в поголовье. Хотя, чёрт знает, может и наоборот, трофейных коняшек у мятежников «отожмут», во всяком случае, я прямо так и намекал подполковнику Базарову — венгры что цыгане, коней у тех и у тех много, надо забирать при случае. Не знает, не знает ещё подполковник, что его отряду первым предстоит пройти новым маршрутом, попасть в солнечную Калифорнии протопав всего лишь жалкую сотню вёрст по Панамскому перешейку, с правительством Новой Гранады, где пока ещё числится Панама, договорённость достигнута, путь размечен. Деньги латиносам Базаров «за транзит» и отдаст, как только достигнут солдатики Тихоокеанского побережья. Ну а там Невельской уж встретит. Но, чтоб не расхолаживать бойцов и заставить беречь лошадок. — рассказал перед отправкой в Галицию о грядущем, к зиме ближе, конном переходе до Владивостока…
Российские конезаводчикн паникёры каких поискать. Сколько лет их знаю, всё переживают, что вот-вот паровая машина придёт на смену крестьянской лошадке. Да лет 80 ещё как конь всему голова!
Не верят, ждут чуда, мгновенного прогресса, невероятных открытий, разгадки тайн мироздания. И ладно бы передо мной был какой Герберт Уэллс, который ещё если и родился, так пешком под стол ходит. Нет — заверяют о скорых полётах на Луну с помощью достижений науки мордатые купчики и снобы-помещики.
Хорошо хоть магистраль от Петербурга до Москвы разобрать не требуют, но настоятельно просят более рельсы не прокладывать и паровозы не строить. Обнаглели, сволочи, неужели думают — за ту первую взятку я на них пахать буду до доски гробовой.
Рявкнул. С использованием флотской терминологии. Матерной, разумеется.
Отечественные предприниматели повалились в ноги озверевшему Константину, а граф Черданцев так и остался в кресле. Хватил старика (всего 56 лет) удар, помер через три дня.
Остальные прослушали краткую лекцию и уяснили, что место своё знать должны, зарываться им Константин не позволит. И так помогает сколь может — на пять лет задержал покупку паровозов, первые вёрсты пути лошадки в упряжке вагоны катали (было дело, ждали с братом пока наберутся опыта свои мастера, зачем покупать паровоз, когда дорога ещё и не начата). И затем — подряды на железнодорожное строительство самые «вкусные» кто получал?
Ох, прав, прав суровый и строгий родитель, вор на воре сидит и вором погоняет. Министр дел внутренних. Лев Алексеевич Перовский ко всему прочему возглавляя местный «антикоррупционный комитет», с работой которого я начал знакомиться, едва прибыв из Северной Америки. По словам Перовского, взятки берут практически все губернаторы, министры, полицейские чины. Мешает обличить взяточников и казнокрадов и то, что государь ко многим из них благоволит, как было с покойным Клейнмихелем, на котором просто клейма негде ставить…
Я сочувственно покивал головой, по идее — сам грешен, и хоть трачу подношения на благие дела, сне никак не извиняет. Видимо и тут Николай Павлович скажет старшему сыну: «Сашка, только мы вдвоём с тобой в России и не воруем». А про меня папенька наверняка подумает: «Ух. тот ещё жук наш Константин»!
Да, моё «крышевание» сибирских золотопромышленников большинство здешней элиты расценивает как самую обыкновенную коррупцию, вот и Перовский смущённо закашлялся и отвёл глаза. На фоне кристально чистого и незапятнанного цесаревича я и в самом деле выгляжу ой как неприглядно: и конезаводчики и золотопромышленники, и весомый пай в Российско-Американской Компании, полученный за защиту интересов оной…
Который раз ловил себя на мысли, что будто заново перечитываю «Исторические миниатюры» Пикуля. С нынешней то памятью, мог вспомнить тексты едва ли не построчно, а сейчас напрямую общаюсь с героями произведений Валентина Саввича. Лев Перовский помимо борьбы с казнокрадами весьма серьёзно занимался крестьянским вопросом, ратуя за осторожность и постепенное раскрепощение крестьян, непременно с землёй. А я просил министра придумать «схему» по которой крестьяне желавшие уйти от «нехорошего» барина выкупались в казну за символическую плату но без земли. На Амуре, да в Маньчжурии намерим таким семьям десятин ого сколько, не говоря уже о Калифорнии.
Поговорили со Львом Алексеевичем и о его брате, герое миниатюры Пикуля, запавшей в память с лет студенческих — «Хива, отвори ворота!»… Василий Алексеевич ещё не знал, что предстоит ему через пару лет, а то и раньше, вернуться в Оренбург и заняться обустройством степного края. В этой реальности я постарался воздействовать на императора, дабы как можно скорее отправить генерала от кавалерии Перовского «на воеводство» в Оренбург. Тем более, здесь и сейчас Аральское море вполне себе немаленькое внутреннее море, пересыхать не думает и кому как не офицерам флота помочь Азиатской Экспедиции, перебросить провиант и личный состав по глади морской, существенно сократить транспортные издержки.
С Перовским, покорителем пустынь, я несколько раз встречался в Петербурге и просил Василия Алексеевича «делать дело» молча, не декларируя уж особо громко намерение привести в русское подданство ханов, беков и прочих «чебуреков». В настоящее время реально (и то с трудом немалым) привести к покорности Кокандское ханство, а вот в Хиву покамест, лучше не соваться — далеко, трудно, рискованно, не может Россия позволить себе понести поражение от плохо подготовленной Экспедиции.
Только-только с Великобританией наладилось хрупкое такое взаимопонимание. И рушить его. показывая намерение Российской империи отыскать кратчайший путь в Индию, я считал неуместным. Сама экспедиция должна подаваться для «общественности» — как освободительный поход за пленными, за русскими рабами, томящимися в зинданах и умирающими под палящим солнцем с мотыгой в руках. Только так и никак иначе. Освободим братьев по вере и уйдём (ну, пусть так англичане думают).
Перовский хмыкал, хмурится, но в целом согласился, что прочно утвердиться в краях пустынных сможем лишь при тщательной подготовке карательных рейдов и когда накопим достаточно сил и средств. Как жаль, что не переживут браться Перовские своего императора, уйдут вслед за Николаем. Хотя, о чём это я, — «порешаем» вопрос по недопущению Восточной войны, не допустим в Крым супостатов и наверняка папенька будет жив, здоров и весел. А там. глядишь, и слуги его верные протянут на лет пяток поболее…
Но надо, край как надо сменить, омолодить верхушку российского чиновничества. После возвращения в Петербург пришлось принимать участие во многих десятках совещаниях, — насмотрелся на «государственных мужей», никаких сил и нервов не оставалось. Нет. на флоте и в Русском географическом Обществе всё было замечательно. РГО контролировал Литке, а Фёдор Петрович, да ещё поддержанный немалыми деньгами с енисейских приисков — страшная сала! С десяток Экспедиций учредил от имени общества, и кадровые офицеры флота и купцы-архангелогородцы ринулись исследовать Великий Северный морской путь. Уже и первые отчёты пошли, а Васалий Латкин и Михаил Сидоров из Красноярска совершали бросок в Норильский промрайон моей реальности, и, по неуклюже шифрованным отчётам «наковыряли» там нечто ценное. Литке страшно возбудился и готовился в 1850 году на двух пароходах «прорваться» в Енисей. Пришлось удерживать наставника. — он как мой заместитель в Русском Географическом Обществе в Петербурге должен пребывать, ибо незаменим-с! А Балтийский флот, частью перебазировавшийся на Тихий океан, ожил — молодёжь рвалась в дальние плавания, навстречу подвигам и карьере. «Старики» и карьеристы, понимая, что болтаться в «Маркизовой луже» изображая отважных мореплавателей, более не получится, пачками уходили в отставку или переводились на Чёрное море. Ну да ничего, им там адмиралы лазаревской школы покажут, как полагается служить. Если честно, с черноморцами у меня отношения складывались не то чтобы прохладные, но далеко не такие дружеские как с балтийцами, сподвижниками по освоению Приморья и североамериканского континента. Да и пару раз всего побывал в главной базе Черноморского флота, — понятно, считают себя обойдёнными вниманием генерал-адмирала севастопольцы.
Однако ж, своего первого «жмура-казнокрада» Константин заполучил именно в Севастополе. Приехавшие с великим князем ревизоры буквально за несколько часов работы «накопали» приписки в части поставки продовольствия на суда, находящиеся в ремонте. Мелкий чинуша, некто Наливайкин, чего-то покаянно блеял, нисколько не опасаясь великокняжеского гнева, утверждал стервец, что бумаги многократно просмотрены и одобрены высоким начальством. Нисколько тому не удивлюсь, заслуженные морские волки адмиралы и каперанги, безусловно честные люди, тоскливо глядят на фолианты отчётности и становится понятно, — не первый раз им так «прогоняют картину».
Не выдержал, вытащил из сапога плётку, подаренную на прощание калифорнийским казачеством, встал во весь свой немалый (за 190 если в сантиметрах брать) рост и хрястнул плетью по столу.
— Ты у кого воруешь, мразь?! Ты у меня воруешь! Выбирай — утопить тебя, или повесить?!
И ещё раз, перед самым носом воришки по полу — ХРЯСЬ!
Помер Наливайкин, прямо тут, в штабе Черноморского флота и помер. Прибежавший врач только констатировал смерть от сердечного приступа. А конезаводчик граф Черданцев уже после был…
Разумеется, такой случай не мог возбудить ко мне любовь офицеров Черноморского флота, поставленных перед фактом раскрытия многолетних злоупотреблений в Севастопольской базе.
Зато матросы ликовали и радостно приветствовали генерал-адмирала при посещении пароходофрегата «Владимир». Лекций о преимуществе гребного винта перед гребным колесом читать не стал, просто приказал, опираясь на «донесение разведки» отдать приоритет строительству кораблей с гребным винтом, как более скоростных и мореходных.
Авторитет великого князя, несмотря на молодость дважды пересекшего Тихий океан и фактически ставшего основателем Тихоокеанского флота России был велик. Во всяком случае, возражений не последовало.
Ну и. уезжая из солнечного Севастополя, просил набросать проекты по прокладке железной дороги от Петербурга и от Москвы до Крыма, как только свяжем две столицы железнодорожной «ниткой», пора озаботиться и улучшением сообщения с югом державы.
По правде говоря, я лоббировал восточное направление. Уже изыскательские партии «прошлись» до Казани. Николай. Александр и Константин Романовы два вечера «колдовали» над будущей магистралью, стараясь найти оптимальный вариант (я ратовал за как можно большее «спрямление» пути).
Но отец волевым решением приказал начинать работу над магистралями Москва — Севастополь (ответственный великий князь Александр Николаевич) и Петербург — Варшава (ответственный великий князь Константин Николаевич). А на Казань и далее в Сибирь «железку» пускай Костя тянет на личные денежки, у него их «много», подколол государь император.
Александр весело расхохотался, приближался день торжественного открытия «Санкт-Петербурго-Московской железной дороги» и с моей помощью строители таки вошли в график. Даже немного раньше запустимся, погоняем нелегально составы, чтобы 15 сентября уж удивить так удивить мировое сообщество, ну, или как ТУТ говорят «поразить Европу». А всего то и надо было — правильно распределить силы и средства. Какой смысл бросать бригады на обустройство вокзалов и станций? Надо дистанцию подготовить, рельсы положили, так погонять состав тяжело гружёный, проверить, и сразу следующий участок, и следующий и следующий. А лепниной украсить здания — после, главное функционал, а красота приложится. 2 сентября мы с цесаревичем без шума, можно даже сказать — конспиративно прибыли из Москвы в Петербург, открыв сквозное движение на магистрали. Через день Саша отбыл обратно, а я три дня отдыхал в кругу семьи, тем более милой Сандре было уже «можно»…
Кстати, когда любимая жена, скрывая смущение, поинтересовалась, где, в каких краях я такого «возмутительно-бесстыжего» опыта набрался, ни секунды не медля ответствовал, что индийские брахманы стали первыми переселенцами на североамериканский материк и жрецами у ацтеков. Потому-то картинки индийского трактата «Камасутра» и наскальные рисунки в калифорнийской пустыне совпадают один к одному. И начал набрасывать на бумаге позы и позиции, которые ещё не опробованы. Александра Иосифовна покраснела и спряталась под одеяло, откуда и была извлечена и принуждена исполнять долг супружеский, как у нас в Калифорниях и положено…
Да-с. Дело то молодое, равно как и тело. Это в башке совокупно опыт 65 лет, в двух жизнях прожитых. А так-то — ого-го!!!
Правда, что делать с желанием супруги посмотреть на наскальные рисунки индийцев-индейцев в долине реки Сакраменто, каковые мы с ней только что не без успеха и удовольствия воспроизводили? Да. ладно, не к спеху сим вопросом «грузиться», когда ещё попадём в места американские, похоже, надолго я застрял в Петербурге. Вот и начальствовать над постройкой линии до Варшавы предстоит. Папенька и младших братьев к делу строительства железнодорожных магистралей решил приспособить. Михаила мне в подручные определил, а Николая — к цесаревичу.
В принципе, «главный Романов» всё правильно делает — на строительстве вполне себе прекрасно работают сапёрные батальоны — чётко, слаженно, качественно! А у нас половина мужчин в семье — сапёры по воинской специальности. На семейном совете прошло моё предложение — сделать строительство дорог подконтрольным Генеральному штабу, дабы не мешала частная инициатива и жажда наживы делам государственным. И чтобы проекты как крупных, связующих города и губернии, шоссейных дорог, так и всех железных, обязательно проходили через генерал-квартирмейстерскую службу.
Паскевич предсказуемо усмирил венгров при минимальных потерях русской армии и фельдмаршала ждал торжественный приём в Петербурге, отец даже предлагал перенести открытие «железки» на более поздний срок, дабы с ветерком прокатить Ивана Фёдоровича до первопрестольной. Но тут уж Саша «закусил удила» — 15 сентября, и ни днём позже, как он и обещал европейским газетчикам. А слово великого князя — свято!
Николай Павлович только покивал благосклонно, с рождением внука, император заметно подуспокоился и уже планировал, как Россия будет жить и развиваться в «постниколаевскую эпоху». Полета три года всего самодержцу, здоровья на десятерых, и вдруг такие минорные настроения. Хотя, это в 21 веке мужчина в сорок пять ещё «молодой человек», а здесь уже в сорок — ветеран, сединами убелённый.
Александр Константинович за два дня перед открытием движения по железной дороге изволил прихворнуть, то ли зубы резались, то ли ещё какая напасть, но с учётом высокой детской смертности в это время, всё наше семейство «встало на уши».
Так что я лишь проводил с вокзала два разукрашенных поезда с царствующей фамилией, двором и послами великих держав, отправляющихся в древнюю столицу и весь на нервах, засел в «мужской половине» дворца. Дабы не терять время попусту и немного отвлечься взялся за корреспонденцию.
Первым делом прочитал донесения губернатора Русской Америки. Сергей Вениаминович докладывал, что неподалёку от месторождения железной руды нашли и серебро в изрядном количестве. Скрыть сей факт вряд ли получится, но решили перспективы рудника сильно занизить, вроде как исчерпается через полгода. Хм, началось в колхозе утро. Кустов ранее докладывал о пяти серебряных месторождениях, которые кержаки не разрабатывали даже, спеша выбрать «верховое» золото. А здесь нашли инженеры, достаточно много свидетелей. Ладно, будь что будет. Российскую империю из Северной Америки никакая сита сейчас выбить не способна. Европа только-только оправляется от революционных потрясений. Великобритания ревностно смотрит на экспансию САСШ, опасаясь за канадские провинции, и не возражает, наоборот, всячески способствует налаживанию нового маршрута из Петербурга в Калифорнию, через Атлантический океан и Панамский перешеек. Чтоб русские и североамериканцы как можно больше и дольше убивали друг друга при неизбежной в будущем конфронтации. А как спровоцировать войну среди стран-конкурентов. в том бритты большие специалисты…
Соседи-турки потихоньку загнивают и «разваливаются», не зря Николай Павлович приоритетной посчитал железную дорогу до Севастополя. Но мне-то известно, что Османская империя довольно таки прочная держава и «больной человек Европы» умирать вовсе не собирается. Рано, рано ещё делить турецкое наследство. На недавнем «семейном совете» я прямо поставил вопрос о захвате Стамбула не ранее чем в 1865–1870 годах. Отец, не планирующий жить и править столь долго, нахмурился, видно было — обиделся «старик». Но брат, неожиданно горячо поддержал, горячо и весьма аргументировано. Нельзя быть сильными везде, а сейчас активно осваивается Калифорния, строится Тихоокеанский флот, идёт переселение на Амур. Ближайшие десять лет России нужен мир. Тем более перевооружение армии, по сути, и не начиналось, по сию пору не получилось восполнить запасы переданных Дальневосточной Экспедиции дальнобойных ружей. Склады и арсеналы пусты, интендантов надо вешать через одного…
Мысленно я Саше аплодировал, правду говоря, не ожидал от цесаревича такой поддержки. Вот что значит, поработал человек руководителем большого проекта — научился разбираться и в мелочах и глобальных вопросах. Эх. может сам собой рассосётся «Восточный вопрос» приведший к столь несчастливой войне?
Прибежала радостная супруга, остановилась шагах в десяти и громко нашептала — малышу полегчало, но мне в комнаты к Александру Константиновичу пока нельзя. И тут же. послав воздушный поцелуй, убежала, опасаясь взаимодействия с болезнетворными бактериями, которых я мог нахвататься на вокзале.
Развернул машинально скомканное при появлении Сандры письмо Образцова. Как раз в том месте смял, где генерал-губернатор сообщал о бракосочетании Моники Константиновны Жемчуговой с капитаном Мезенцевым. Почему то так и думал, что именно капитана изберёт себе в мужья Моника-Перлита. Не захотела в глухомань мексиканскую возвращаться, чертовка, хотя и денег при расставании отсыпал ей ой как немало. Так и заслуживала того девчонка, по правде говоря. Ладно, это пока вопрос дальней перспективы, как только соберёмся ехать с женой в Калифорнию, тогда и про фрески любовные предстоит придумывать что-то (например, раскололи их при добыче серебра — чем не версия) и как неистовую мексиканку нейтрализовать. Мало ли какие глупости ей на ум придут. Пойду лучше к аппарату телеграфа, установленному во дворце — гляну, чего же из Москвы сообщают дорогие родственники. И ответ отстучу, успокою — миновал кризис у Александра Константиновича, пускай дедушка с бабушкой порадуются…
Знакомство со Львом Толстым, молодым и стеснительным юношей (на год меня младше) состоялось в конце января 1850 года. Вырвался к брату в первопрестольную на пару дней, а в приёмной цесаревича большая делегация тульских помещиков. Понятно, переживают за железную дорогу, идущую от Москвы на Севастополь. Разведку и разметку будущей трассы уже провели, как раз когда спало напряжение на магистрали, связующей столицы империи, тогда и перекинул брат часть артелей на южное направление, чтоб не простаивали квалифицированные работники. А у нас на «железке», сложились хорошие такие коллективы, ещё в начале строительства трассы Санкт-Петербург-Москва я ненавязчиво «внушал» Александру, что куда выгоднее обходиться меньшим количеством ответственных и толковых рабочих, обучить их, нежели чем мучиться с толпой пьянчуг и лодырей. Брат идеей «лучше меньше да лучше» проникся и за годы моих странствий по Дальнему Востоку и Калифорнии сумел собрать на стройке магистрали несколько тысяч рабочих, мастеров и инженеров, ставших подлинными профессионалами и. даже если хотите, романтиками прокладки железных дорог по России-матушке.
Не последнюю роль играло и осознание того, что работой и достойным заработком они обеспечены на всю жизнь, — велика Россия, а рельсы тянуть во все уголки державы предстоит. Тем более в случае увечья или гибели полагалась пенсия и выплаты семье. Если конечно не по пьянке об рельс головой навернулся. Но народ подобрался, как уже и говорил выше — ответственный и толковый, шантрапу всякую сами взашей гнали, чтоб в артели нахлебников не было. Зато своих тянули как только возможно. Нередко случалось, что вместо поднаторевшего в забивании костылей отца приходил на месяц-другой старший сын и его старались обучить шли на другую какую работу поставить, чтоб заработок в семью шёл по прежнему. Так ведь и работали бок о бок в основном соседи шли родственники в таких бригадах (это словечко я ввернул, а народ и подхватил) стояли друг за дружку. Что понравилось и мне и брату — за дело переживали артельщики, недобросовестных подрядчиков, везущих гнилые шпалы шли там песок некондиционный, мигом выводили на чистую воду. В будущем, каждый толковый труженик при увеличении темпов железнодорожного строительства станет как минимум звеньевым, а то и свою артель-бригаду возглавит, так мы с Сашей планировали…
Кстати, артели старообрядцев составляли от общего количества работников на магистрали почти половину, их так и величали — «константиновцы».
По правде говоря, особой нужды в конспирации более не было — ну благоволит великий князь староверам, привечает. Так исключительно оттого, что их официальная церковь и власть гнобят, а Константину Николаевичу поселенцы в землях дальних край как надобны. Да ежели б волю объявили, неужто народ к князю в Америки не поехал? Да завсегда рады!
Я против такой трактовки моих симпатий к кержакам не возражал, хотя и понимал прекрасно — русский среднестатистический мужик сколь угодно будет сам себя накручивать и настропалять, но на следующий день напрочь забудет, как рвался переменить жизнь незавидную. Даже не будучи пьяным, сделается чуть погодя на удивление «забывчив».
А кержаки — молодцы! Работящи, малопьющи и, самое главное — ОРГАНИЗОВАННЫ!
Кстати, о крепостном праве. Тульские помещики почему такой толпой к брату прибежали — прошёл слух, что там где пролегли рельсы железнодорожной магистрали имения выкупаются в казну по совершенно заоблачной стоимости, а крестьянам предоставляются наделы и во. ля вольная, дабы они проживали рядом с «железкой» и бар по рельсам катающихся, молоком да курицей потчевали. Вот и зашевелился народ — с землёй то волю получить все захотели. Господа помещики изрядно перетрусили и опасаясь возможных бунтов рванули к цесаревичу вместе с чадами и домочадцами, оставив усадьбы на верных «Архипычей». То-то когда шёл коридорами удивлялся — откуда барыни и детишки понабрались в присутствии.
Александр, моему приезду страшно обрадовался и перенаправил туляков ко мне. мол великий князь Константин имеет интерес к вашим поместьям и за разумную цену готов прикупить землю недалече от славного города Тула.
Действительно, имел такое намерение. Сибирское золото собирался вложить в станки, прессы и паровые машины, потребные для строительства современного оружейного завода под Тулой. Тут и логистика хорошая, от Москвы недалече, железная дорога на юг пройдёт. Да и кадры в Туле самые те. что надо собраны. Будет Крымская война, не будет, а винтовки массово штамповать надо. Равно как и револьверы, пересланные мне из Америки. Творение Кольта наши тульские Левши обещали не просто переделать до неузнаваемости, а совсем новый пистоль сочинить. Мастера у меня собрались молодые, честолюбивые, горы свернуть готовые. Строго предупредил, что если не получится с новым, с российским револьвером управиться, не тянуть до последнего, не скрывать правду, а тупо штамповать заокеанский вариант. Прониклись, впряглись в работу. Я им и не мешал, так. справлялся раз в неделю как дело идёт, не нужно ли чего. Пока ответы получал самые утешительные.
И вот, общаясь с тульскими дворянами, обратил внимание на нескладного, угловатого молодого человека, немного смахивающего на неандертальца и немного на актёра Диму Дюжева, того самого Космоса из «Бригады». Ещё подумалось — от какого же «Герасима» прижили сего дворянчика. И только потом шандарахнуло — это ж САМ ЛЕВ ТОЛСТОП!!!
Едва не подавившись морсом, подаваемым в приёмной брата посетителям, бросил в пространство первую пришедшую на ум фразу, дабы завязать беседу непосредственно с гением русской словесности.
— Господа, а чьё имение Ясная Поляна, есть у меня предложение к её хозяевам.
— Да вот, Льва Николаевича.
— Да-с, молодого графа Толстого.
Будущий классик вскочил и неловко поклонился.
— Гм. Лев Николаевич, не соблаговолите ли пройти в мой кабинет, поговорим о том о сём. А вас, дамы и господа. прошу успокоиться — резких движений по имущественным делам не предвидится. Да, землю под железнодорожный путь выкупаем и будем выкупать, чуть выше средней стоимости. Но сказочных цифр не ждите, сразу говорю. И не вздумайте проматывать деньги на безделицы и пускание друг другу пыли в глаза. Разоритесь, по миру пойдёте с тягой к шику и размаху, подумайте о детях, вложите деньги в дело! В ДЕЛО, дамы и господа!
Прихватив классика, ретировался из приёмной московского генерал-губернатора, поймав умоляющий взгляд Михаила Сергеевича Арефьева, старшего в канцелярии брата Саши. Они то надеялись, что Константин «разрулит» вопрос с нашествием туляков. Но Толстой важнее, хотя он ещё и зелёный совсем.
Переместились в кабинет, где я не часто, но всё ж таки бывал, решал вопросы, возникающие в старой столице. Прошедший вперёд прапорщик Задереев. то ли адъютант, то ли секретарь, а скорее — телохранитель, уже затеплил свечи. Два фельдфебеля лейб-гвардии Финляндского полка, изрядно поколесившие со мной по свету и являющиеся чистыми телохранителями, расположились у двери.
— Граф, а вы вино пьёте?
— Простите, ваше императорское вы…
— Полно. Лев Николаевич, вы примерно моих лет. давайте по имени отчеству, ну а ежели потом на брудершафт дербалызнем, то и на ты перейдём, почему и нет?
Автор «Льва и собачки» смотрел на великого князя и благоговейно и одновременно с тем — испуганно. После бокала красного Толстой немного подуспокоился и начал более-менее связно отвечать.
Оказалось, что помимо самообразования, игры в карты и намерения поступить в университет Лев Николаевич вёл дневник и немного учительствовал в школе для детишек крестьянских, им же и организованной.
— Это так мило, — только и смог произнести ошарашенный великий князь, — а вы бы попробовали, граф. Написали несколько рассказов о крестьянских детях, их жизни нелёгкой, тяге к образованию. Как вам сюжет — крестьянский мальчуган пяти лет по имени Филипок не по годам смышлён, но в школу его старший брат не берёт — мал ещё. Но Филипок тайком пробирается в школу, показывает строгому, но доброму учителю знание нескольких букв и зачисляется в класс. Вам то. граф, со знанием деревенской жизни сам Бог велел заняться литературой. Пишите. Лев Николаевич, пишите.
— Ваше высочество. Если вы скажете, то я конечно… Ваши стихи, песни, они гениальны… И если вы находите, что у меня есть некоторые способности…
— Есть. Есть у вас способности, Лев Николаевич! Ежели б вы не разбрасывались, сосредоточились на литературе. Дайте слово, что прекратите играть, и начните, начните писательский труд с небольших рассказов о деревенской жизни. О крестьянском труде, о нелёгкой доле земледельца. В моих газетах «Русская Америка», «Русская Калифорния» не хватает рассказов из жизни российской деревни. А переселенцы, они ведь хотят знать, как живут их соседи, оставшиеся в родных краях, у дедовых могил.
— Хорошо, ваше высочество, я постараюсь. Но что вы хотели узнать по Ясной Поляне?
— По имению вашему есть задумка выкупить его за хорошую цену. И устроить там (господи, помоги придумать быстро хоть что-нибудь) устроить там школу для переселенцев в Русскую Америку.
— Как интересно, — Толстой застеснялся, — я же, ваше высочество, тоже собирался ехать в Калифорнию, язык учил.
— Вот как? Что ж, граф, вас мне сам Бог послал! Знали бы. как нужен образованный патриот, да ещё со знанием английского, который бы готовил моих гвардейцев к переселению в Калифорнию и на Аляску Помимо языка преподавая географию, историю, да будем честными — письму и счёту б обучил некоторых. А у вас ещё и опыт преподавания крестьянским ребятишкам.
— Ну что вы, какой там опыт.
— Не скромничайте. Лев Николаевич, не скромничайте. Великое всегда начинается с малого! Давайте поступим следующим образом. Ваше имение при вас и останется, а как разместить три десятка финляндцев из первого «американского батальона» в Ясной Поляне сами и продумайте, только учитывайте — все затраты казна возместит, денег на обучение и обустройство школы не жалеем. Вам же надлежит быть устроенным в Российско-Американскую Компанию, чтоб и служба пошла и в чинах расти начали пораньше. Года через два-три. поедем через океан. Знали бы вы. граф, как прекрасна долина реки Сакраменто…
Да. это я удачно к брату зашёл. Так бы взял да укатал молодой Толстой в Америку, а там пока одного Гоголя хватит. Николай Васильевич после памятной беседы преисполнился энергии и прям-таки жаждал перебраться в Калифорнию, что ему и устроили. Именно Гоголь прошёл с первым эшелоном через Панамский перешеек, ухитрившись наваять в дороге несколько дивных рассказов о замечательных русских воинах, по приказу вождя раздвигающих пределы державы от края тьмы до края света. Чую, выйдет вскоре из-под пера Николая Васильевича «Тарас Бульба 2» очень уж красочно и мощно начал классик. Пять рассказов Гоголя о посадке двух батальонов в транспорта в Кронштадте, переходе через Атлантику, рейде по перешейку и величественной панораме Тихого океана открывшейся перед путешественниками, по сути были началом интереснейшего романа. Дай то Бог. глядишь и излечится писатель от хандры, проживёт лет на 10–15 дольше. Рассказы были переданы Николаем Васильевичем лично мне. дабы великий князь определил, что можно публиковать, а что вызовет раскрытие секретов российских воинских перевозок иным державам. Ай да Гоголь, ай да голова! Что ж. пока писатель добирался на фрегатах Тихоокеанской эскадры до Русской Калифорнии и восхищался природой и вершинами Сьерра-Невада его рассказы вышли в «Ведомостях» без купюр и цензуры.
Надеюсь, генерал-губернатор Образцов сумеет увлечь Гоголя, влюбить творца в далёкую но всё-таки нашенскую, русскую землю!
Ладно, Гоголь далеко, а Толстой вот он — в двух шагах, надо занять графа, денег на обустройства ликбеза в Ясной Поляне потребуется не так много, да и на Льва-то Николаича не жалко. Надо, надо его подопнуть, простимулировать к творчеству. Здесь он на военную службу не поступит, пускай в Российско-Американской Компании карьеру делает, а не на Кавказе.
Решив вопрос с графом Толстым, начинающим, но таким многообещающим литератором, прошёл к брату.
Разговор предстоял серьёзный. Папенька как и в той реальности начал абсолютно на ровном месте выёживаться на Францию, на Англию, а если учесть моё послезнание и то, что племянник великого корсиканца вот-вот совершит переворот и провозгласит империю во главе с собой любимым… Эх. как же хорош был «король-буржуа». Луи-Филипп во главе прекрасной Франции, но увы. назад сей политический фарш провернуть невозможно, придётся играть теми картами, что получены при раздаче.
Англичане при первой возможности сойдутся с без пяти минут Наполеоном мать его так третьим, будут подтравливать сумасброда и авантюриста на Россию. Насколько помню, батя, предварительно рассорившись со всей Европой, начал эпическую битву за ключи от церкви Рождества Христова, что и спровоцировало столь несчастливую для империи Восточную войну.
Конечно, в этой реальности на пару лет раньше запущена в эксплуатацию железная дорога между столицами, идёт спешное перевооружение армии штуцерами-дальнобоями. Пришлось даже урезать и существенно расходы на флот, что серьёзно уронило авторитет Константина среди моряков. Ну да ладно, переживём. Но предпринимаемых мер всё равно недостаточно, надо перехватывать управление империей, метлой поганой выметать большинство высших сановников, забронзовевших на своих постах и погрязших в казнокрадстве.
Честно скажу, мысль «уконтропупить» самодержца стояла в списке на последнем месте — отец же! Но сменить министров, дать дорогу молодым энергичным и в армии и в министерстве иностранных дел необходимо уже сейчас.
— Костя, почему ты настаиваешь, чтобы я поговорил с отцом наедине?
— Саша, если два старших сына придут к неограниченному монарху с таким списком требований какой у нас образовался, это однозначно расценивается как мятеж. Конечно, ничего страшного не произойдёт, возможно попадём под домашний арест, меня может быть торжественно выпнут в разлюбезную Калифорнию. Но тогда — быть войне, которая потрясёт основы самодержавия.
— Ты полагаешь? Но ведь англичане вполне лояльны к России, особенно после прекращения движения на юг, к Хиве.
— Брат, говорю же — во Франции ползучий переворот. Бонапарта скоро провозгласят императором, только представь как отец отреагирует на такого «брата-монарха»…
— Да. представал.
— И ты полагаешь. Великобритания останется в стороне? Да они натравят на нас французов и австрияк в Европе. САСШ и Мексику в Америке, атакуют российское Приморье, помогут оружием и инструкторами Китаю. Брат, мы не отобьёмся, как бы самоотверженно не сражались наши солдаты — будет биты и биты страшно. А если ещё отец разозлится и отдаст Мишку с Колькой на дрессировку к напыщенному индюку Меншикову? Нет, разговаривать надо тет-а-тет. Ты наследник, понимаешь, что Нессельроде ведёт не туда, предлагаешь притормозить на пять-десять лет. заняться внутренними реформами. Тот же крестьянский вопрос решить, наконец. Я на это и сибирского и калифорнийского золота не пожалею!
— Жаль отца, он после наших «семейных совещаний» с таким лицом постаревшим выходит. Костя, я думаю, папа тяготится короной, но, понимая какова её тяжесть, даёт нам время возмужать, набраться опыта. Я почувствовал себя взрослым, самостоятельным человеком совсем недавно, когда пошли поезда из Санкт-Петербурга, а я по часам представлял, где сейчас состав, на какой станции. перед глазами вставала картинка ТОГО вокзала, паровозного депо, путей, пакгаузов, стрелок. Я всё это знал, строил, понимаю, как ЭТО ЧУДО работает! В тридцать с лишним лет. Костя я ощутил себя взрослым. В тридцать с лишним лет! Всё это время отец прикрывал от суровой правды жизни, брал всё на себя. Ну. ты то другое дело, повзрослел уже в пелёнках.
— Чуть позже брат, после подслушанного разговора отца с кем-то из дежурных генералов. Как раз шло усмирение Польши, папа подошёл к детской кроватки и пожелал, чтобы я и ты скорее вырастали и становились ему помощниками…
У брата, как ранее и у отца от такой душещипательной истории увлажнялись глаза…
Разошлись спать далеко за полночь, а на другой день меня порадовал фельдъегерь, спешащий в Петербург с Востока. Надо признать, прокладка телеграфа здорово облегчила общение между двумя столицами. Всего было три линии, причём специальная «царская линия» обслуживала исключительно государя и московского генерал-губернатора, или наместника (брата называли и так и так). К весне 1850 года телеграф заработает и в Казани, а лет через пять, кровь из носу — дотяну «проволоку» до Владивостока!
Так вот, фельдъегерь передал адресованный мне пакет из замечательного города Красноярска, который я с нетерпением и распечатал.
Ай да молодцы земляки-сибирякн-красноярцы! Не зря перед ними распинался, рассказывая, как в недалёком будущем паровозы будут бороздить сибирские просторы и как построится в Сибири свой Университет. Хотя про универ я томичам вещал, но неважно.
Заработал, заработал первый в Сибири телеграф между Енисейском и Красноярском! Купцы и промышленники, польщённые уважительным к ним отношением царского сына, решили воплотить мечты великого князя в жизнь и соединить Томск — Енисейск — Красноярск не только «треугольником дорог», что сложно, но и телеграфной линией, что гораздо быстрее. Оставалось ещё дотянуть «проволоку» до Томска, но к моему дню рождения, так сказать к 23 годочкам клятвенно обещали сибиряки сне исполнить. Вот черти, уважили.
Спешно загрузился в литерный поезд и помчал в Петербург, заодно прихватив и курьера. Сашу просил о сибирском телеграфе умолчать, хотелось сделать императору сюрприз. Надо сразу сказать — получилось.
— Смотри. Костя, твои компаньоны не только города спаивать умеют, но и на пользу Отечества стараются. А это что за список?
— Папа, это уважаемые люди Енисейска и Красноярска. Если ты выразишь им монаршью благодарность, да ещё перечислив поимённо, представляешь, как они будут счастливы?!
— Хм. и только? Говори, что ещё придумал.
— Твой рескрипт с перечислением фамилий из списка я увеличу в типографии, издам на лучшей и плотной бумаге тиражом тысячи в две. И перешлю в Енисейск и Красноярск. Представь, что твориться будет в городах, да люди эти листы рядом с иконами выставят! А потом и Томск также поздравим. И получим бум строительства телеграфа по всей необъятной России, да ещё и без особого привлечения казённых сумм.
— Костя, сам хитроумный Одиссей признал бы твоё первенство. Может, ты и со службой определишься, возглавишь, не сразу, конечно, министерство дел иностранных? Моряк из тебя прямо скажем, какой-то чересчур сухопутный получился. Что скажешь, сын?
— Служить под началом Нессельроде?
— Чем вам с Сашей так не угоден Карл Васильевич? Верный слуга престолу и Отечеству. Считаете его ретроградом? Так какие ваши годы, посмотрю я на тебя лет в сорок, если доживу.
Папенька разгорячился и прочитал получасовую лекцию, начав, как водится с восстания декабристов, когда только Божий промысел и верные слуги помогли удержать Россию на краю бездны. Намекнул и на то, что мои шашни с сибирским, а потом и с калифорнийским золотом были ведомы ему с самого начала (ну. это врал, важности ради) но решил подождать, посмотреть, как сын распорядится нежданным богатством. Распорядился, по правде говоря, неплохо, за что и был «премирован» Калифорнией, которая России ну вот абсолютно не нужна и только вызывает раздражение у великих держав и у опасного американского соседа — САСШ.
Далее государь-император предсказуемо перескочил на главенство России в православном мире и пенял на моё демонстративное небрежение нуждами южных славян, стонущих под турецким игом. Не пристало великому князю отмахиваться от просьб о помощи и предлагать православным братьям перебраться на постоянное жительство в Россию, дабы благоденствовать «под сенью дружеских штыков». А водрузить крест на Святую Софию?
— Война с турками при непокорённом Кавказе, это война без тыла и флангов.
— Костя, при чём здесь Кавказ? Есть Валахия, Молдавия, оттуда и двинутся корпуса. Я уже стар, а вам, Саше и тебе, предстоит освободить Константинополь. Тот. настоящий Константинополь, ключ к Средиземноморью, а не жалкое поселение на американском берегу.
Ого как императора заусило, что случилось-то, неужели какой то виртуоз из Третьего отделения в камине подслушивал, когда мы с братом «перекраивали» внутреннюю и внешнюю политику?
Нет. непохоже. Но что раздраконило самодержца, неужели Нессельроде наябедничал? Ну, так почтенный Карл Васильевич последнее время ходит с трагически перекошенной физиономией, надоел канцлер, ой как надоел.
— Скажи, что за бумаги по Крестьянскому вопросу показывал тебе Александр?
— Да не знаю, папа, право слово — Саша действительно что-то говорил, но я отмахнулся, знаешь ведь, что я считаю освобождение крестьян без земли затеей преступной и глупой и тратить время на ознакомление с очередным фантастическим прожектом не посчитал нужным.
Оказалось, «группа польских товарищей» предложила или подложила Александру очередной план по освобождению крестьян и уравниванию в правах католической и православной церквей. Брат, не обратив внимания на религиозный пункт или даже подпункт, посчитал данный план крайне дельным и велел его размножить и передать постоянным членам Крестьянского Комитета, каковой наследник и имел честь возглавлять.
Конфуз случился преизрядный, цесаревич из Москвы уже отбил покаянную телеграмму о собственном недосмотре, но разговоры по Питеру поползли ой какие нехорошие.
— Ах, папа. Ну право, что тут такого страшного. Замылился у Саши глаз, не углядел махонький кусочек текста.
— Костя, — император нервно оглянулся, — пройдём в парк, там и поговорим.
Интересно. Чего так опасается хозяин земли русской, заметно сдавший за последние полгода. В моей реальности Николай Павлович ушёл из жизни в 1855-ом, да и то, судя по воспоминаниям современников, после проигранной войны сам искал смерти, едва ли не яду у лейб-медиков выпрашивал. А здесь ещё 1850 только начался. Странно. Неужели императора начали подтравливать. Млядь, но тогда всё наше святое семейство под прадедом.
— Костя, — продолжал отец уже в парке, — ты читал о проклятии тамплиеров?
— Гм. в общих чертах, — не пересказывать же здесь, прямо на аллее, роман Дрюона про «Проклятых королей». Тем более писатель не родился ещё, да наверное и родители писателя не родились…
— Только не считай меня, пожалуйста, сумасшедшим, — от такого предостережения я едва не выматерился, но удержался и лишь кивнул.
— Заговор декабристов, который должен был расколоть Россию, удалось чудом предотвратить. Из потомков императора Павла лишь у меня был наследник, что и предопределило коронацию.
— Но, папа, у тебя теперь четыре сына, и внук уже есть.
— Потому я и говорю с тобой, Костя. — Николай Павлович нервно и резко дёрнул головой, — король Филипп, уничтоживший орден рыцарей Храма, ненадолго пережил тамплиеров, а сыновья короля Филиппа вскоре умерли, династия пресеклась. И это не было злым роком, их целенаправленно уничтожали.
— Отравления? Отец, ты плохо выглядишь, и едва пошёл разговор о храмовниках, я подумал, что…
— Молодец, Костя, мгновенно соображаешь, потому разговор веду с тобой, а не с Александром. К тому же, как мне стало известно, твои люди сами закупают провизию, проверяют продукты и поваров. Ты что-то знаешь и опасаешься?
— Много кого опасаюсь — революционеров, английских агентов, османских наймитов. Лейб-медиков, к которым лучше не попадаться, а пойти к Пирогову. Я разве не рассказывал, как в Америке моя охрана задержала трёх охотников из клана мормона Бригама Янга? Там задержала, где они никак не должны появиться. Все трое были отменными стрелками, способными с полверсты попасть в цель.
— И что?
— Они ни в чём не признались. Но пришлось троицу охотников убрать. Генерал Образцов обещал к моему следующему приезду в Калифорнию решить проблему с предводителем секты мормонов.
— Америка далеко, а здесь можно и не прибегать к крайним мерам, Александра запросто отлучить от престола за шашни с католиками, тебя за посещение монастырей и церквей старообрядцев. Умру я, и кому перейдёт корона? Николаю или Михаилу? Они молоды и безалаберны, любят балы, кутежи и будут идеальными куклами на престоле.
— Где кукла, там обязательно кукловод, кто же кукловод, отец? Кто?
— Если бы знать, Константин, если бы знать.
— То есть, ты считаешь, что заговор существует против династии? К примеру, англичане решили посадить на российский престол какого-нибудь Гольштейн-Готторпского родственничка? Или восстановить Рюриковичей в правах?
Дальнейшая беседа показала, что его величество страдает бессонницей, оттого так плохо и выглядит, а виной тому предупреждения главжандарма Бенкендорфа о страшной угрозе, нависшей над семейством Романовых. Якобы декабристы и поляки, подстрекаемые коварными англичанами, только и думают как отомстить за поражение в декабре 1825, совсем как средневековые тамплиеры. Николай Павлович внимательно прочитал трактат о причинах изничтожения рыцарей Храма, сравнил себя с Филиппом Красивым, и всё — пазл сошёлся. Не за себя переживал император — за детей и внуков, которых мстительные изуверы «Союза 14 декабря» поклялись извести под корень. Наверняка такой «Союз» — одновременно профсоюз и кассу взаимопомощи декабристы и создали, не удивлюсь, если подвыпив они начинали скрежетать зубами и проклинать императора и весь царствующий дом. Только вот в МОЕЙ реальности ни хрена подобного не было и краеведам приходилось проявлять недюжинную фантазию, дабы сочинить как декабристы во глубине сибирских руд продолжали ревборьбу.
Как мог успокоил самодержца, обещал удвоить бдительность и провести розыск своими силами, без привлечения орлов Александра Христофоровича. В ответ получил озвучку плана передать корону Российской империи мне, минуя Сашку Ибо брат доверчив и расхлябан — быстро даст вовлечь себя в богопротивные проекты.
Кругов по дорожкам парка мы нарезали преизрядно, когда вернулись, отец немного подуспокоился. Я же кликнув собственный конвой направился к себе, по дороге думу думая невесёлую. Похоже, и в той и в этой реальности Николай Павлович то ли от болячки какой, то ли от умственной переработки и недосыпа начал потихоньку сходить с ума. что и послужило причиной Крымской войны — никто и подумать не мог, что пустячный вопрос кому звенеть ключами от храма столкнёт две империи. А вот оно случилось, а потом как понеслось. Ё-тамплиеры…
После разговора с императором отбил срочную телеграмму Саше, настоятельно просил наследника бросить все дела и мчать в Петербург. Получилось донельзя удачно, — как раз маменька приехала повозиться с внуком Александром Константиновичем (сентиментальна стала на старости лет) тут два старших сына прямо с вокзала и напросились на беседу с её величеством.
Александра Фёдоровна расплакалась и поведала Сашеньке и Костеньке страшную государственную тайну. Императора с 1848 года мучила бессонница, опасался за державу Николай Павлович, получая известия о революционном пожаре, охватившем Европу. Да ещё Бенкендорф старался, приносил чуть ли не еженедельно сведения о все новых и новых группах недовольных царствующей фамилией. А поскольку реального ресурса у оппозиции середины века девятнадцатого не было, полки на Сенатскую площадь вывести ну никак не получилось бы. «несогласные» делали ставку на террор, грезя убийством царской семьи.
Вы будете смеяться, но три «могучие кучки» то ли заговорщиков, то ли трепачей в Варшаве Питере и Москве, не сговариваясь, одновременно додумались ухайдакать сразу ВСЮ династию Романовых, устроив крушение царского поезда. Приурочить теракт намеревались к какому-нибудь празднеству, чтоб всё семейство собралось в одном вагоне, переезжая из Петербурга в Москву (ну, или наоборот) а вот далее были варианты…
Поляки хотели перебить охрану и подпилить мост на магистрали, обрушив поезд в реку, москвичи просто и незамысловато пооткручивать гайки на железнодорожных путях, а вот питерские карбонарии задумали подорвать полотно в момент приближения состава и рассуждали, кто будет героем-смертником. О дистанционном подрыве речь не шла. не инженеры такие планы строили, а околосветские хлыщи, полагающие себя «просвещёнными европейцами»…
Положим, мы с Сашей про такие злоумышления против династии знали, император старших сыновей информировал своевременно. Но то. что цинизм и сатанинская беспощадность новой поросли революционеров, жаждущих уничтожить ВСЕХ Романовых-Гольштейн-Готторпских. включая и младенчиков малых, подкосит здоровье и душевное равновесие Николая Павловича, переживающего за детей и внуков, ни я ни брат предположить не могли.
— Константин, — матушка «по старой памяти» была со мной строга и официальна, а как же, главный «бунтовщик» в семье, — как только завершилась твоя американская одиссея, и ты вернулся в Петербург, государь решил постепенно отойти от дел, передать Россию вам с Александром. Вопрос о престолонаследии осложнён отсутствием сыновей у Саши. И он сам в этом виноват! Молчи!!!
— Но, мама… — брат застыл с нелепо разведёнными руками.
— Молчи, я буду говорить! Вы увлеклись своими прожектами железных дорог и железных кораблей и совершенно не замечаете, как сдаёт отец, как он за вас переживает! Я прекрасно помню двадцать пятый год и чего он стоил династии и нам с Николя…
Выволочка от маменьки продолжалась с четверть часа, потом её величество изволило выслушать покаянные речи сыновей оболтусов. Александр порывался отказаться от престола в мою пользу и сосредоточиться на обустройстве старой столицы, тем более москвичи брата очень хорошо приняли.
Но такой подставы от цесаревича я ожидал и предложил компромиссный вариант, согласно которому Александр Николаевич оставаясь наследником, берёт на себя тяжкое бремя государственного управления, заменив чёрта старого Нессельроде на посту как канцлера, так и главы Министерства иностранных дел, и формирует своё ответственное Правительство, с которым и начинает Реформы. Ну а великий князь Константин брату старшему поможет. Из Москвы. Первопрестольную надо обязательно держать под контролем, тем более там сильны позиции старообрядческих общин, весьма благосклонных к Константину Николаевичу. А помимо прокладки железнодорожных путей на юг и восток можно ускорить промышленное развитие в отдельно взятом регионе, создать несколько показательно-экспериментальных «агрохолдингов» как в Нечерноземье, так и на воронежских чернозёмах. Надо же золото вложить с наилучшей отдачей, не только в промышленность, но и в сельское хозяйство, как всегда на Руси в глубочайшей заднице пребывающее.
Матушка осерчала — Нессельроде верный слуга престола и опытный дипломат! Александр стушевался и начал мямлить нечто невразумительное, совсем позабыв о наших договорённостях.
А договаривались с братом понудить императора выпнуть в почётную отставку практически всех «заслуженных» министров, не одно десятилетие изображающих видных государственных мужей. Революционный 1848 год показал необходимость обновления чиновничьего аппарата и когда как не сейчас, пока Николаи Павлович ослаблен бессонницей и нервным истощением, провернуть «кадровую революцию» должную уберечь Русь Святую от революции настоящей. Оптимальный вариант когда Саша трудится канцлером, собирает вокруг себя честолюбивую молодёжь и вершит реформы. Ну и. с супругой помирившись, старается «заделать» наследника. Если не получится, тогда только престол переходит ко мне. не хочу пока выходить на первые роли. Кажется, всё обговорили, все варианты предусмотрели и в первом же споре «поплыл» цесаревич.
Конечно, матушка — авторитет, ого какой, но нам-то надо обязательно её «уломать». Делать нечего, кинулся брату на выручку…
— Нессельроде старая сволочь, погрязшая в чревоугодии и воровстве! Если дать таким министрам как Карлуша ещё пять лет — от России ни черта не останется!
— Константин. — голос маменьки зазвенел как струна. — как ты смеешь ругаться в моём присутствии!
— Смею, маменька, смею! Речь идёт о сохранении страны и династии, а вы придираетесь к словам!
— Ты всегда, с самых малых лет был грубияном!
— Да как вы не поймёте, — обострять, так обострять, — нас ждёт пугачёвщина! Пугачёвщина!!! С такими невежами и казнокрадами, как Нессельроде, Меншиков и прочие пни трухлявые. Россия катится в пропасть! Вы думаете, когда мужики с вилами ворвутся в Царское Село, придворная шушера бросится на вашу защиту, маменька?
— Константин, не забывайся!
— Я не забываюсь! Я давно уже не маленький мальчик, равно как и Саша. И нам страшно, матушка, страшно за будущее наших детей. Ваших, кстати, внуков. Год 1848 разбросал искры революции по всей Европе, в Российскую империю тоже залетело немало. Неспокойна Польша, зашевелились даже старички-декабристы, к которым так добр был папенька четверть века назад. Да что декабристы — наросло новое, ещё более хищное и циничное поколение карбонариев, нацелившихся истребить всех Романовых. И действовать в такой ситуации надо стремительно и решительно, как на войне! А Нессельроде и иже с ним — балласт, камень на шее пловца. России не выплыть с грузом чиновников времён очаковских и Крыма покоренья! Нужны реформы, нужен новый канцлер, коим я вижу Александра.
— А как же отец?
— Отцу надлежит сосредоточиться на крестьянском вопросе. Только он. с его железной волей сможет провести освобождение крепостных без революционных потрясений. Нам же следует помогать государю, трудясь каждый на своём посту.
— Ясно, сговорились братья, — маменька недовольно поджала губы.
Но в итоге Александра Фёдоровна сменила гнев на милость. Ещё бы — любимчик Сашенька остаётся наследником, а несносный Константин не мечтает о короне, жаждет уехать в Москву и жить вдали от родителей, строить железные дороги. Так Костя всегда был букой, с первых месяцев жизни, как будто чужой ребёнок, как будто не ей рождённый…
Заполучив в союзники императрицу, удалось и Николая Павловича убедить побольше отдыхать, меньше думать о проклятии тамплиеров и каждодневно заботиться о собственном здоровье. Очень помогла Варвара Нелидова, искренне нахваливавшая императору Александра и Константина — выросли сыновья то, молодцы какие, настоящими помощниками стали в делах государственных!
Варвара Аркадьевна рассказала, взяв страшную клятву о неразглашении, что как только завершился мой заокеанский вояж, государь император понял — пора, пора старшим сыновьям передавать бразды правления Россией. Новое время, новые люди должны рулить державой. Но. жаль было государю своих верных соратников, которых Саша с Костей непременно задвинут. Оттого и мучился старик. Да. старик, теперь точно старик, очень уж резко сдал папенька. Всё-таки не исключаю, что подтравливают его понемножку шептуны и лизоблюды.
Закралось даже подозрение, что так стараются «мои» кержаки. А что — самое время, у Саши нет наследника, всё на мне сходится. Придворной то камарилье Александр выгоден, но никак не Константин Неистовый. Ладно, будем думать…
Но особо долго думать не пришлось. Папенька, ослабленный бессонницей и пиявками, второго апреля 1850 года (хорошо хоть день выждал) с почётом проводил Карла Васильевича Нессельроде на заслуженный отдых и сделал Александра канцлером Российской империи.
Пару месяцев Петербург бурлил, слухи разносились самые невероятные. Вплоть до того, что старшие сыновья заточили государя и диктуют больному отцу все решения. И где. интересно, заточили, когда Николай Павлович продолжал свои ежедневные прогулки по столице, разве что болтуны принимали за конвой офицеров свиты?
В департаментах притихли, ожидая богатырского замаха «новой метлы» и тихо радуясь, что цесаревич очень даже неплох и мягок в сравнении с братом. Так на то и был расчёт, я сразу после памятного разговора с маменькой в открытую начал называть Нессельроде маразматиком и даже (в сугубо мужских компаниях) старым пердуном, который давно смердит и для блага державы надо эту падаль поскорее закопать где подальше. Карл Васильевич, наслушавшись от доброжелателей пересказов моих гадостей в его адрес, при встречах пытался корчить мудро-страдальческую физиономию, но удавалось сие почтенному государственному мужу далеко не всегда.
Такая демонстративная, за гранью, наглость великого князя накладывалась на сплетни о плохом здоровье императора. Петербург готовился к «смене караула», высокопоставленные сановники срочно «заболевали» и просили паспорта для поездки на излечение на европейские курорты. Злопамятного грубияна Константина реально боялись. Рассказы о зверствах великого князя, лупящего проворовавшихся чиновников арапником, невзирая на дворянское происхождение, обрастали всё новыми и новыми подробностями. А обещание приравнять казнокрадство к измене и злоумышлению против царствующей фамилии вообще делали из Константина Николаевича сущего монстра.
Когда батюшка отставил Нессельроде, дав широчайшие полномочия Александру, сливки общества облегчённо выдохнули — цесаревич явно был «добрым следователем». Так на то мы с братом, собственно, и рассчитывали…
В Москве нового наместника встретили колокольным звоном и представительными делегациями от всех сословий, общин, цехов и конфессий.
С места взял в карьер — показал план строительства российских железных дорог, где Москва центр «паутины». Лучшие люди города впечатлились и пожелали сорганизоваться в акционерные общества, подмогнуть державе в прокладке рельсов во все стороны света от Первопрестольной.
Пришлось задуматься над безопасностью железнодорожных перевозок, в конце-то концов чеховского «злоумышленника» никто не отменял. Меж двух столиц курсировали конные патрули и ручные дрезины (по моей подсказке). На вокзалах полиция высматривала потенциальных террористов готовых жахнуть себе под нош пуд-другой взрывчатки и вознестись на небеса вместе с царскими сатрапами и паровозом в придачу. Вообще железные магистрали сразу стали особо охраняемыми объектами. Разумеется, в ближайшем будущем, когда рельсы протянутся на многие тысячи вёрст, уследить за каждой шпалой будет невозможно. Но пока дорога то всего от Питера и до Москвы, да вот до Тулы тянем в рекордно короткие сроки «чугунку», народ в артелях наловчился и показывает чудеса производительности.
Первое покушение и произошло как раз во время поездки в Тулу, в десяти верстах от города оружейников на разъезде «нумер 2». Там Константина Николаевича ждали инженеры и старшие артелей прокладывающих «Южную» магистраль. Александр, сосредоточился на внешней политике, стараясь наладить нормальные отношения с Францией, а мне пришлось заняться дорогами, чтоб не расхищали казённые миллионы как в ТОЙ реальности. Хотя, здесь уж точно объёмы воровства в разы, а то и на порядок меньше. Подрядчики великого князя уважают и боятся, всё как положено — страх и уважение в одном флаконе, стараются работать честно, а если и «отщипывают» в свою пользу, то делают это так технично и в столь мизерных масштабах, что можно пренебречь…
Выскочив из поезда я быстро прошёл к столу на котором начальник участка и старший инженер разложили чертежи, придавив листы для надёжности, от порывов ветра, тщательно протёртыми гайками. На суетливого блондинчика, сунувшего руку за полу форменной шинели Корпуса инженеров путей сообщения, среагировал не я — «двойная матрица».
Пока террорист тянул револьвер в моём направлении, время как будто замедлилось, «поплыло». За ничтожные доли секунды успел выхватить из ножен кортик и (с десяти шагов промахнуться невозможно) метнул парадное оружие генерал-адмирала в правое плечо незадачливого карбонария. Никто ничего и понять не успел, оно и понятно — о невероятной реакции Константина в фехтовальных залах Петербурга легенды ходили. Плохо, что не среагировала охрана, хотя нет — вон как метнулись к стрелку. Молодцы, у них-то нет эффекта «наложения матриц», но быстро поняли, что к чему — «калифорнийская» выучка! Да, не забыть поощрить ребят…
Начальник дистанции Владимир Власович Дьяконов так и застыл с открытым ртом, не успев произнести первые приветственные слова. Неудачливый стрелок, которому судя по всему, мои орлы вывернули и раненую руку, орал благим матом. Будущий светоч русской литературы Лев. пока ещё не Николаевич Толстой, рядом с которым и стоял инженер-террорист, превратился в соляной столб, совершенно не отреагировав на работу моих телохранителей, мгновенно «обшмонавших» тульского помещика на предмет наличия оружия — мало ли, вдруг сообщник.
Из поезда выскакивали всё новые и новые солдаты в форме лейб-гвардии Финляндского полка. Как чувствовал, взял полуроту, чтоб в Туле учредить филиал «Сибирской промышленной компании», а гвардейцев поставить на охрану складов и «казны» — огромного железного ящика с якобы сибирским золотом, но на деле совершенно пустого.
«Комитет по встрече» великого князя отходил от столбняка минуты полторы-две. Первым пришёл в себя жандармский поручик, метнувшийся в домик телеграфистов. Телеграфная линия с опережением шла по трассе и Тула уже давно была «подцеплена» к телеграфу, чем туляки очень-очень-очень гордились.
— Поручик! Стоять! Ко мне! — жандарм на полусогнутых подбежал к великому князю.
— Ваше…
— Отставить титулование. Слушать и не перебивать! Никаких сообщении Бенкендорфу, вы поняли? Займите телеграф (тьфу, чёрт, совсем как Ильич заговорил) и препятствуйте отсылке любых сообщений. Важно провести быстрое дознание и утечка информации о покушении может сыграть на руку сообщникам негодяя.
— Но граф…
— С Александром Христофоровичем я сам переговорю. Идите и не вздумайте ослушаться!
На всякий случай отправил за жандармом пару финляндцев, наскоро проинструктировав.
Вопящему террористу наконец-то заткнули рот кляпом и поволокли в поезд. Отлично, там и допросим мерзавца. Поручик Непенин, мастак отлавливать и допрашивать мексиканских партизан и задержавший в Калпфорнии двух стрелков-мормонов, шлявшихся по русской территории с целью «поохотиться», по кивку головы Константина всё понял и зловеще оскалившись, заскочил в вагон вслед за извазюканным в собственной крови злоумышленником.
Ладно, Непенин своё дело туго знает, а мне надо срочно расспросить Дьяконова, чую — причастен господин инженер к этой истории, хоть каким-то боком да причастен.
— Владимир Власович, как прикажете понимать сие приключение? Ваш сотрудник представителя царствующего дома собирался убить.
— Боже мой, Николенька, боже мой. Что я скажу его матери, что скажу…
— Молчать! Отвечать по существу! Знаете убийцу?! Говорите!
— Ваше высочество, — Дьяконов встал на колени, — не губите.
— Прекратите мямлить. Я жду внятного ответа.
— Ваше высочество! То Николенька, его покойный отец был моим давним другом. Живёт с матерью, в нищете, взял чертёжником на участок. Господи, что с ним будет?
— Вы лучше о себе подумайте. Владимир Власович. Полагаю, за пособничество, пусть и невольное, в покушении на великого князя Константина Романова предусмотрено одно наказание — пожизненная каторга. Дело наверняка будет вестись Особым производством, без поблажек и защитника. Не завидую я вам господин Дьяконов.
Спешный допрос Николая Песегова, напоминающий «экстренное потрошение» по роману Богомолова, дал следующую информацию. Восемнадцатилетннй юноша, как водится, был отвергнут взбалмошной и очаровательной барышней и невыносимо страдал. Начитавшись «нелегальщины», Николенька решил оставить след в истории и не просто самозастрелиться, чтоб дама сердца всплакнула, но заодно уничтожить главного душителя свобод в России, великого князя Константина, на которого ополчились кумиры недоучки-студента — Маркс и Энгельс.
М-да, и тут без «сладкой парочки» основоположников не обошлось. Две моих статьи посвящённые двуличию декабристов, мечтавших о свободе для себя, но почему-то не додумавшихся дать свободу собственным крепостным и о коварстве Энгельса и Маркса, прислужников европейской буржуазии, вызвали ответную бурную реакцию Карла и Фридриха. Обличая Россию и династию Романовы, бородатые чудилы особо выделили мою скромную персон. Напророчили, что как только Константин, душитель китайской и мексиканской революций (вот прям так и написали, сволочи) захватит власть в Российской империи, устранив отца и старшего брата, то сразу же развяжет Большую Европейскую войну. Ага. именно так. войну развяжет, с целью поработить свободолюбивые и просвещённые народы. Атилла века девятнадцатого!
И господин Песегов, узнав о скором приезде на дистанцию великого князя, экспроприировал (украл) у благодетеля Дьяконова новомодный револьвер и двинул «творить историю»…
На квартиру стрелка были отряжены пять человек во главе с поручиком Непениным, прихвативших в дорогу громоздкий, но столь нужный фотографический аппарат, дабы запечатлеть для истории всю революционную нелегальщину. Взял поручик и револьвер, каковой следовало положить рядом с сочинениями Маркса и Энгельса и таким манером отфотографировать «логово карбонария».
Сделаю всё, чтобы Карлуша с напарником ассоциировались в России с терроризмом и убийствами. И непременной смертью их последователей в петле. Повесить придётся Песегова, это отдельное фото сделаем и коллаж учиним: фото орудия убийства, общее фото «учителей» — Маркса, Энгельса и ещё кого-нибудь «до кучи», фото антироссийской статьи Карла и Фридриха и болтающийся в петле террорист. Пояснения под фото дадим крупным шрифтом и плакаты развесим по присутственным местам и по кабакам.
Ибо нефиг!
По прошествии пары часов разрешил жандарму отстучать телеграмму Бенкендорфу и вызвал в вагон-салон лет на десять постаревшего Дьяконова.
— Проходи. Владимир Власович, присаживайся. Выпей, вижу переживаешь. Не хватало, чтоб такого толкового работника удар хватил.
— А. - обречённо махнул рукой Дьяконов, — всё к одному концу.
— Не спеши себя хоронить, инженер!
— Константин Николаевич, разрешите без титулования, попросту.
— Конечно, слушаю.
— Что со мной будет не спрашиваю. Этот стервец ещё и мой «кольт» утащил. Господи! Не за себя, за семью прошу, чтоб их не коснулось.
— Владимир Власович, совсем без наказания нельзя. Но и такого инженера-путейца к тачке приковывать непозволительная роскошь. И без того в России кадровый голод.
— Что? Ах да. понимаю.
— Поэтому, господин Дьяконов, ехать вам в славный город Красноярск, четыре тыщи вёрст — не расстояние. И пробивать железную дорогу от Енисея на запад.
— Но как, ваше высочество?! Там же глухомань, где брать рельсы, паровозы, вагоны?
— Плохо думаете о Сибири и о флоте, Владимир Власович. В эту навигацию сразу два парохода от Архангельска пройдут с грузами до Енисея. Прошлогодняя разведка прошла успешно. Будут вам паровозы, а рельсы уже там выделывать начнёте, равно как и вагоны. Пора в Сибири заводить серьёзную промышленность.
— Да. Чувствую, растянется моя ссылка на много лет. Пока не проложим железнодорожный путь до Енисея.
— Так ведь ссылка, не каторга. Красноярск хороший город, связан телеграфом с Томском. Енисейском. А всего то и надо на первых порах — разведать кратчайшее направление от Красноярска до Ачинска и не спеша приступать к работам. Строить однопутную дорогу, вести разведку до Ачинска на западе и Канска на востоке. Золотопромышленники окажут поддержку. Очень уж нм хочется на «чугунке» покататься.
Прикольно, совсем как в моей реальности ситуация складывается. В 21 веке Красноярск соперничал с Новосибирском за звание «столицы Сибири» и Новосибирск брал верх, побивая джокером — метро. Сейчас же «у нас» в 1850 году про метро речи нет. но компаньоны Константина, прокинув нитку телеграфа возжаждали железную дорогу, хоть и коротенькую, хоть от Енисейска до Красноярска.
Такого распыления сил и средств я позволить никак не мог, а вот из Красноярска «кинуть нитку рельсов» до Ачинска и Канска на сорок лет раньше — почему бы и нет? А енисейцы пускай на Томск тракт выстраивают, со временем и там рельсы проложим.
Дьяконов же — талантливый и энергичный инженер, в кратчайшие сроки распланировавший и отстроивший однопутку от Москвы до Тулы. Второй путь отложен до лучших времён, сейчас важно поскорее дойти до Крыма. Мало ли. вдруг не справится Саша и случится большая война. А если случится, наверняка пойдёт по тем же самым лекалам, что и Крымская моей реальности.
Ну, да здесь, на планируемой магистрали Москва — Севастополь и без Власыча обойдёмся, команда подобралась отличная, хоть по инженерам смотри, хоть по моим разлюбезным старообрядцам-подрядчикам. А Дьяконов он как хорош будет в Сибири. Если конечно не запьёт, не скатится в хандру и ипохондрию. Так семья ему в помощь и работа. Представляю, как сибиряки обрадуются, как навеличивать будут Владимира Власовича. Я ж им обещал помочь инженерными кадрами в деле строительства «чугунки». Пообещал, да и забыл. А вот покушение напомнило. Да, пока психопат Песегов сработал исключительно на пользу, посмотрим, что из Петербурга папенька протелеграфирует. Неужели про тамплиеров вспомнит?
Лев Толстой, до которого дошёл черёд (надо же лишний раз пообщаться с будущим гением) рассказал, сверкая безумно глазами, что за несколько минут до прибытия великокняжеского поезда имел беседу с Николя Песеговым, каковой показался начинающему писателю странным и психически неуравновешенным человеком. А тут бах и кинжал Константина пролетел мимо Толстого, прямиком в революционера. Э, нет, граф, так дело не пойдёт. Во-первых не кинжал, а кортик, а во-вторых, нам террорист надобен как активный мститель, член разветвлённой организации неистовых карбонариев-ассасинов, нацеленных на изничтожение семейства Романовых, а не в качестве психа-одиночки.
— Лев Николаевич, вы неправы! Сей субъект состоял в переписке с известными ниспровергателями устоев Энгельсом и Марксом, в данный момент идёт проверка переписки с вышеназванными господами. Но уже понятно, его рукой водили европейские смутьяны! Однако, это государственная тайна, многоуважаемый лев Николаевич. И ближайшие лет десять-двадцать, прошу вас. граф, сию тайну хранить.
— Не сомневайтесь, ваше императорское высочество! Буду нем как рыба до гробовой доски!
— Столь долго необязательно. Напротив, как только выжжем калёным железом революционную заразу, я попрошу вас, граф, как очевидца написать рассказ, а возможно, что развернёте его и в роман. Как вам название — «Бесы»? Да так, чтоб русский человек понял — расшатывать многовековые устои Руси Святой, не гнушаясь пойти на убийство, могут только негодяи, преступники и подлецы.
— Я ничего не имею против, ваше высочество, но каков с меня писатель? А вот ваши стихи…
— Э, Лев Николаевич. Знаете, сколько всего навалилось по возвращении из солнечной Калифорнии? Не до творчества, поверьте. Неладно в России, надо многое, да почти всё поправлять. Государь захворал, цесаревич взялся выстраивать отношения России с великими державами сообразно вызовам нынешнего времени. А тут ещё крестьянский вопрос назрел.
— Но. насколько мне известно, ваши экспедиции сподвигли на переселение в Сибирь и далее десятки тысяч крестьянских семей, которым оказывается значительная помощь. Чего стоят инструменты вашего завода и «калифорнийская лампа»!
Я согласно кивнул. «Завод Константина Кузнецова» с моим возвращением погасил все долги и продолжил штамповать топоры-косы-чугунки-печные плиты и прочая, прочая, прочая. Восемьдесят два изделия выпускаем! А под «нумером 82» буквально три месяца как запустили на примитивном, но всё-таки конвейере «Калифорнийскую лампу».
Обычная керосиновая лампа, точь такую мне в первой жизни подарили на новоселье в далёком 2005 году, когда ещё не великокняжескими руками постройки дом в пригороде Красноярска. Тогда соседи по садоводству, приглашённые на новоселье, аж две «керосинки» презентовали, — не сговариваясь посчитали, что нужна подстраховка часто отрубаемому электричеству. Это уже потом бензогенератор прикупил. А лампами, помнится, пришлось попользоваться. И вот уже ЗДЕСЬ, когда на Сахалине и на Аляске поисковые партии обнаружили нефть, задумался об освещении с помощью керосина. Почему то запах керосина напоминал о прежней жизни, ностальгию пробуждал. А вот ароматы сжигаемого масла, наоборот, подбешивали. Уже в Калифорнии дал установку соорудить керосиновую лампу. Младший Кустов тогда как раз занимался опытами со стеклом, умельцы с мастерских Константинополя-Тихоокеанского пару дней покумекав над чертежом, соорудили вполне приличный осветительный прибор. Проблему с керосином тоже решили достаточно быстро. И в обратный путь до Петербурга я тронулся с парой десятков обычных керосиновых ламп, вызывающих однако «в России» невероятный интерес. По одной оставил во Владивостоке, Иркутске. Красноярске. Томске. Казани. Москве. На каждой стояло клеймо — «Мастерские Тихоокеанского флота. Русская Калифорния». Оттуда и пошло название, а массово изготавливать подделки отечественные промышленники боялись, наслышанные о крутом нраве Константина Николаевича.
Так что считай, «по многочисленным просьбам трудящихся» и прибыли ради, разумеется, запустили линию по изготовлению «калифорнийских ламп» на моём заводе.
А перегонка нефти и получение керосина уже практиковались на Кавказе, всего то и надо было немного вложиться деньгами, и процесс пошёл. Заодно про стимулируется нефтедобыча, да и китов куда как меньше ухайдакают браконьеры, а то Невельской снова сообщил об очередном витке «войны с китобоями»…
— Да уж, Лев Николаевич. «Калифорнийская лампа» — всем лампам лампа. Кстати, нет у вас такой? А вот сейчас и поправим, прямо сейчас и поправим. Когда классик выкатился из вагона великого князя и прошествовал мимо цепи охраны, прижимая к груди драгоценный подарок и четверть с керосином, я расхохотался.
— Ваше высочество? — гвардии капитан Епифанов, отменный стрелок и порученец, вытянулся в коридорчике.
— Гляньте, как граф Толстой нашу лампу ухватил, не подавил бы стекло в ажиотации.
— Так ему три стекла выдали, на всякий случай.
— И славно! Пускай пишет ночами, у графа из-под пера неплохие рассказы выходят. Быть ему большим писателем, капитан. Лет через двадцать-тридцать вспомните мои слова.
— Я слышал, ваше высочество, подсказку сюжета романа, где дама, мечущаяся между мужем и любовником, бросается под поезд. Но не побудит ли такой роман к волне самоубийств среди экзальтированных особ?
— Может быть, может быть и побудит. Ну да дуры и без паровозов с мостов бросаются и ядами травятся. Не переживайте, капитан, подскажу графу Толстому и финал — как поезд размолотил и переехал грешницу. На части словно червяка разрезав. Дамочки на такую некрасивую смерть не пойдут.
Это уж будьте уверены.
Беседу с Епифановым прервал телеграфист, прибежавший в вагон с трёмя депешами: от отца, брата и Бенкендорфа.
Император заклинал быть осторожным и проверить, нет ли у убийцы сообщников, Александр просто просил удвоить осторожность, а главжандарм телеграфировал, что срочно выезжает для допроса злоумышленника.
Так-так-так, а вот фиг вам. Александр Христофорович, а не «язык». Ладно бы жандармы поймали террориста, а по факту — сам великий князь, героически, кортиком пресёк покушение, пока орлы Бенкендорфа мух ловили. Песегов всё равно труп, так пускай смерть его хоть пользу принесёт. Пятнадцатиминутный допрос психопата подтвердил версию поручика Непенина — одиночка, с тараканами в голове. С большущими такими тараканами. Но на квартире нашли журналы и книги Маркса-Энгельса, на что и укажем.
Непенин, третий год служащий как телохранитель Константина, нисколько не удивился, когда великий князь рассказал, что для «большой политической игры» необходимо сделать так, чтобы до приезда Бенкендорфа злодей повесился в купе, воспользовавшись, ну. хоть куском верёвки.
— Верёвка «вдруг» оказавшаяся у арестованного, вызовет ненужные подозрения сотрудников Третьего отделения. А вот шнуровка, поддерживающая шторы в купе и изъятая для самоубийства разве что покажет нерасторопность охраны.
— Что ж, быть по сему. Не крови ради, дела для. Всё равно же вздёрнут дурака. Действуйте, поручик…
В Тулу так и не поехал, хотя и не хватает то всего пяти вёрст рельсового пути. Ну их — вон колокола вовсю звонят, радуется город, что сорвалось злодейское покушение на сына императора, делегация уже прибыла, жаждет припасть к стопам и повиниться за кошмарный инцидент. Хотя туляки тут вовсе не при чём. террорист из московских разорившихся дворян, как и Дьяконов.
Надо пока есть время написать рекомендательные письма к красноярским купчинам и к Павлу Артамоновичу Забелину, моей «золотой кубышке». Думаю, до миллиона рублей возможно выделить на работы по прокладке рельсов от Красноярска до Ачинска. К тому же далеко не сразу вся сумма потребуется, пока Дьяконов прибудет на берега Енисея, пока соберёт партию, разметит трассу. А можно, по методе Тома Сойера, разбить трассу на участки и «продавать» купчинам: дистанция Петра Кузнецова, дистанция Никанора Головатого, дистанция Вениамина Синельникова. Это ж какая слава — на века! Всё меньше пропьют. А то доходят слухи, доходят — хоть и не так куражатся золотопромышленники, но процветают в Енисейске Красноярске и Канске подпольные «салоны», где золотыми приборами едят и мамзелей на огромных серебряных блюдах пользуют. Ничего, подскажу Дьяконову, так он ещё взятки брать будет с промышленников и первогильдейцев, за право вложить сотни тысяч в первый участок будущей Транссибирской магистрали. Но правильно ли поступаю? Не зарываю ли средства, которые нужны для переселенческих программ, для строительства новых заводов, для скорейшего перевооружения армии и флота? Что толку — появится на сорок лет раньше «железка» от Ачинска до Канска — и что, какой в том прок и высший смысл?
Нет. всё-таки надо начинать. На каждый мой рубль, сибиряки пять-десять своих вложат, регион развиваться начнёт куда как скорее. Надо Литке телеграмму отбить, уточнить как там «Северная экспедиция 1850» проходит, может появились какие новости. Сейчас вот только пообщаюсь с тульской элитой и сразу на пристанционный телеграф…
Новость о покушении на великого князя Константина Николаевича, хоть и дошла до Русской Америки с большим запозданием, но чрезвычайно взбаламутила «русских калифорнийцев». К губернатору Образцову даже депутаты приходила — требовали «послать посольство» в Петербург и просить государя-императора отпустить Константина на царство в американские владения России. Есть же Царство Польское в составе Российской империи, будет и Американское Царство с легитимным и обожаемым подданными монархом, который самолично это Царство и создал, отвоевав райские места у бестолковых и ленивых мексиканцев. Генерал-губернатор делегатов принял, напоил чаем, обещал всенепременно депешу переслать в Санкт-Петербург, а пока же. призвал все силы положить на укрепление границ Калифорнийской губернии, ибо враг не дремлет.
Враг действительно не дремал — к апрелю 1853 года всем было понятно — русские набрели на золотые россыпи, даже примерное место называли — долина реки Сакраменто. Но массового притока авантюристов-золотоискателей. чего так сильно опасался великий князь, не случалось. И это генерал-губернатор ставил себе в заслугу. Во-первых, несмотря на слухи о несметных сокровищах, добываемых бородатыми казаками, никто точно не мог сказать — ГДЕ и СКОЛЬКО обнаружено золота и серебра. А переть наобум по территории на которой хозяйничают отряды мексиканских партизан, не пожелавших смириться с отторжением Верхней Калифорнии и нападающих и на Российские владения и на земли отошедшие к Северо Американским Соединённым Штатам желающих находилось немного. Две экспедиции из Нью-Йорка и Бостона, с инженерами, геологами, сильной охраной и большим обозом были безжалостно, до последнего человека вырезаны то ли расплодившимися за последние два года индейскими бандами, то ли непокорными мексиканцами.
Тайну, что три четверти мексиканских партизан как раз и есть русские солдаты, скрывали, но не особо тщательно. Опытный разведчик Образцов, чутко отреагировал на накат прессы в САСШ, начавшей кампанию против России как дикого рабовладельческого государства, где рабами признаны не бестолковые грязные негры, а белые соотечественники. И американские газетчики заходились в патриотическом припадке — таковому изуверскому государству нет места на североамериканском континенте, пора, пора вашингтонским политикам послать войска на Дикий Запад и вымести русских из Калифорнии и Аляски.
Однако федеральное правительство, оценив риски выхода в Атлантический океан русского Балтийского флота, нацеленного на прерывание морской торговли САСШ с Европой, не собиралось бряцать оружием попусту. Нет. если в дальнейшем обстановка сложится благоприятно, то Россию необходимо потеснить. Но пока своих проблем более чем достаточно, не до драки с казаками, всё прибывающими и прибывающими в Калифорнию по новому пути — через Панамский перешеек. И пусть казаков в том «атлантическом» переселенческом потоке было немного, именно бородатыми варварами с имперских окраин, устремившимися в Калифорнию, пугали добропорядочных обывателей акулы пера из американских печатных листков. В ответ двадцатитысячным тиражом печаталась газета «Русская Америка», за которой охотились разведчики как САСШ, так и резиденты европейских держав, искавшие информацию о жизни динамично развивающейся «закрытой» русской заморской губернии. А почитать было что. Ещё великий князь набросал примерный перечень разделов и рубрик, которые необходимо вести и даже самолично выпустит первые два номера «Русской Америки». Оставалось лишь следовать высочайшим рекомендациям и «напускать туману», чем знаток САСШ генерал-майор Образцов и занимался. Да тут ещё такого автора удалось заполучить — Гоголя!
Николай Васильевич, неведомо как сагитированный его императорским высочеством, прибыл в Калифорнии через Атлантику, будучи среди первых прошедших Панамским перешейком. От поста редактора Гоголь уклонился, но в каждом номере едва ли не четверть газетной площади отдавалась художнику слова под его «Калифорнийский дневник».
Питерские знатоки уже вещали о возрождении к жизни великого писателя земли Русской, из американского далека вновь, как в годы молодые, блистающего остроумием и оптимизмом. По единодушному мнению критиков типажи переселенцев в Калифорнию и на Аляску были столь ярко прописаны Гоголем, что превосходили по силе и убедительности даже героев «Тараса Бульбы».
К Николаю Васильевичу приставали трёх солдат, для охраны и обихаживания классика в странствиях по континенту. С Аляски литератор привёз принявшую православие служанку-алеутку, что вызвало невероятнейший переполох в литературных салонах Петербурга и Москвы, едва эта новость достигла столиц…
А как разрешить проблему с шайками авантюристов золотоискателей, всё-таки просачивающихся в ту Калифорнию, что отошла САСШ, подсказал из московского далека хитроумный Константин Николаевич. Если уж американцы дошли в своей пропаганде до обвинения России в рабовладении, так и быть посему. Великий князь рекомендовал создать несколько отрядов из «дезертировавших рабов-солдат», которые и будут перемещаться по американской части Калифорнии. грабя население, уничтожая скот и посевы и вырезая жаждущих золота старателей. И все обвинения Вашингтона таким образом переключаются на беглых белых русских рабов. Прекрасное вооружение и выучка дезертиров легко объяснимы — при побеге ушли с оружием. Вот и ловите их, господа рейнджеры и иже с ними. А как поймаете и выдадите России, мы их обязательно повесим. Ну, или вы повесьте, если поймаете. Но пленить лучших из лучших гвардейцев, охранявших ранее самого Константина и оставленных им в Америке в распоряжении генерал-губернатора, будет ой как непросто. Сергей Вениаминович Образцов во исполнение рекомендаций великого князя отобрал восемьдесят трёх унтеров и самых отменных солдат, провёл с ними доверительные беседы. Диверсанты осознали и прониклись важностью своей нелёгкой миссии, особенно когда губернатор зачитал им письмо Константина, считающего, что сохранение русских владений на континенте во многом зависит от скорости освоения Северо Американскими Соединёнными Штатами Дикого Запада. И надо во что бы то ни стало «притормозить» проникновение переселенцев с Восточного побережья. Хотя бы лет на пять-десять. Иначе сомнут русских коварные янки, сбросят в океан. Эффект от «громкой читки» был потрясающий, приобщившиеся к высокой политике солдаты и два гвардейских поручика со слезами на глазах обещали Образцову не подвести, исполнить волю Константина Николаевича и ни в коем случае не сдаваться в плен, дабы не дать повода обвинить Россию в международном разбое.
В тот вечер генерал-майор, вернувшись в губернаторский особняк злоупотребил местным вином, снимая нервное напряжение и удивляясь не по годам здравому и циничному подходу его императорского высочества к разрешению казалось бы абсолютно неразрешимых проблем.
За три года «партизаны» потеряв двух человек убитыми, изрядно покуролесили как в американской Калифорнии, так и в территориях Невада и Юта.
Заросшие бородами (великий князь рекомендовал конспирации ради) «беглые русские» побывали и у мормонов на Большом Солёном озере, тепло встреченные самим Бригамом Янгом. Образцов поморщатся. — исполнить приказ Константина и уничтожить предводителя мормонов пока не получалось, охраняли «святого» хорошо. «Беглые русские рабы» отклонили предложение Янга переменить веру и осесть в Дезерете, но изрядно расторговались, сбыв немало награбленного имущества для подтверждения легенды о бандитской сущности их отряда. Говоря по правде, «беглецы» разбойничая на дорогах никого убивать не старались — отнимали имущество, дабы переселенцы поворачивали обратно, но часто случались стычки, доходило до стрельбы и жертв. Каждый из «беглецов» закрытым приказом великого князя получил следующий чин и перспективу выйти в офицеры, стать дворянином. Так и отбирались партизаны, именуемые Константином не иначе как диверсанты из лучших солдат и унтеров — грамотные, владеющие основами либо испанского, либо «американского» языка. Вольная жизнь их изрядно закалила, а редкие недели отдыха, когда отряды уходили на территорию Русской Калифорнии через особо оговорённые с пограничной стражей места, рейдеры проводили в поселении «Образцовка» не без юмора названном в честь генерал-губернатора. Конечно, сотня сорвиголов не могла остановить переселение из Восточных штатов, но ручеёк переселенцев не превратился в полноводный поток, всё на своём пути сметающий. И это было здорово. Тем более настоящие мексиканские партизаны также получали неявную поддержку русских, заключающуюся в поставке боеприпасов и оповещении о передвижении отрядов армии САСШ.
К 1853 году число переселенцев в Русскую Калифорнию перевалило за 30 тысяч человек. Разумеется, с солдатами, которые попадали на американский континент н через Атлантический океан и через Тихий, благо образовались две пароходные компании, созданные на паях Константином и старообрядцами. «Русская Балтийская» в Кронштадте, а «Русская Тихоокеанская» базировалась на Владивосток и перекидывала всё новые и новые батальоны через Гавайи в Константинополь-Тихоокеанский. стремительно разросшийся и на глазах превратившийся в большой портовый город. Тут надо отметить, что система отправки рекрутов и семей переселенцев на Амур и во Владивосток, отлаженная ещё цесаревичем Александром Николаевичем продолжала действовать и по возвращении великого князя Константина «в Россию». Но крестьянские и казачьи семьи расселялись преимущественно по Амуру и в Приморье, в Калифорнию кроме солдат перебрасывались исключительно старообрядцы, сразу же отправляющиеся к полковнику Кустову в «Беловодье».
А через Атлантику перевозились крестьяне из центральных губерний, погрязшие в нищете, забитые, запуганные своими помещиками.
Его императорское высочество Константин Николаевич после покушения под Тулой с благословения императора провёл ревизию Третьего Отделения, вынудив всесильного графа Бенкендорфа уйти в отставку По опубликовании высочайшего манифеста ошарашенной общественности стало известно, что раскрыт разветвлённый заговор. Последователи декабристов объединились в «преступное сообщество» с целью свержения династии и постановке во главе России правителя-марионетки, исполняющего приказы «некоей великой европейской державы»…
Образцов, немало пообщавшийся с Константином угадывал стиль великого князя, правда, изрядно сдобренный витиеватыми канцеляризмами. Тогда, весной 1850 года напряглись все без исключения государства Европы. Но конкретных обвинений о вмешательстве во внутренние дела Российской империи не последовало, дипломаты понервничали и успокоились, наблюдая за ответными действиями по искоренению мятежа. Николай Павлович, болезнь которого стремительно прогрессировала, не мог работать более двух часов кряду — уставал. Груз государственных забот взвалили на себя старшие сыновья императора. Александр впрягся в дела государственные, руководя министрами. Константин курировал строительство железных и шоссейных дорог, отвечал за положение дел в заморских территориях. Сибири и на Дальнем Востоке и «выжигал крамолу», Михаил отправился в Тифлис, постигать нелёгкую науку управления, а Николай перебрался в Варшаву…
Все сходились на том. что престол отойдёт Константину. Александр так и не примирился с супругой, жил с двумя постоянными любовницами, по слухам, долетавшим и до Америки, начал неумеренно выпивать. А попытка партии цесаревича развести его с женой, дабы в новом браке родился наследник, натолкнулась на жесточайшее сопротивление церковных иерархов, опасавшихся прокатолических настроений Александра Николаевича. Константин же. забросив флотские дела на молодых контр-адмиралов, мотался по европейской части страны, выискивая мятежников. Счёт арестованных подходил к трёмстам, преимущественно заговорщиками оказывались помещики средней руки, военные, связанные с декабристами товарищескими узами ещё с давних времён и. почему то. большое количество чиновников числящихся по интендантскому ведомству.
Отвертеться от обвинений, если уж Константин Николаевич решил кого то зачислить во враги Отечества было невозможно. Государь, передав вожжи государственного управления сыновья, лишь номинально царствовал, а супруга не допускала до Николая Павловича докучливых визитёров, после разговоров с которыми император расстраивался и не мог спать неделю, а то и больше.
Генерал Образцов, опытный разведчик, привыкший обобщать и систематизировать поступающую информацию, не мог не заметить, что практически все «заговорщики» обладали состоянием нажитым неправедным путём. Но обвинения в казнокрадстве шли попутно, лишь дополняя участие в заговоре с целью свержения династии…
Перепуганные горе-карбонарии рыдали и на открытых процессах легко признавались в воровстве, умоляя пощадить, не вешать, сдавали сообщников как по воровским делам, так и по недозволительным разговорам.
Страна замерла в ожидании. Семь или восемь арестованных скончались в «великокняжеских застенках» — судя по всему, обошлось без пыток, просто остановилось сердце, не выдержав ужасных перспектив. Остальные же старались вовсю, зарабатывая ссылку в заокеанские владения Российской империи.
Генерал-губернатор Русской Америки по правде говоря подозревал, что никакого заговора нет и Константин Николаевич таким образом выбивает наворованные деньги у отпетых казнокрадов, конфискуя их имущество и грозя даже прекратить существование дворянских родов, загнать в ссылку вместе с корыстолюбивыми отцами семейств и детей-внуков, жировавших на украденное из казны…
Попытки утихомирить Константина Неистового успеха не имели. История, когда великий князь покрыл матом депутацию заслуженных офицеров армии и флота, просивших за товарищей, обвинённых в том. чего не совершали, быстро дошла и до Америки.
Константин Романов в стиле боцманов Балтийского флота облаял «адвокатов дьявола» и горько сожалел что четверть века назад «папенька не пятьсот, а всего пятерых бунтовщиков повесил»…
Цесаревич же занятый вопросами внешней политики от дел внутренних отмахивался и отсылал к брату…
Однако для Русской Калифорнии репрессии, обрушившиеся на российское чиновничество и дворянство, были благом — резко вырос поток переселенцев через Атлантический океан и Панамский перешеек. Ехали родственники подозреваемых, ехали их знакомые, которым «ненавязчиво» объясняли близкие к Константину люди — с переехавших в Русскую Америку спроса нет за былые прегрешения. Ну а новых грехов всё-таки лучше не плодить.
Далёкий путь стал куда как удобнее, офицеры, чиновники и купцы перебирались в Новый Свет с семьями, на комфортабельных, недавно отстроенных англичанами судах «Русского Балтийского» и «Русского Тихоокеанского» пароходств. Бесплатно, но в третьем классе ехали крестьяне, чьих господ Константин определил во «врага народа, престола и Отечества», дав крепостным вольную и подъёмные для начала новой жизни, а также семьи солдат. Защитникам Отечества, перебирающимся в Приамурье. Приморье и Калифорнию мало того что скащивался срок службы, так разрешалось, прям таки вменялось в обязанность обзавестись семьёй. И пускай «подъёмные» от великого князя Константина для таких семей состояли по большей части из «железа» (косы, лопаты, топоры, пилы, чугунки котелки и сковородки, печные плиты и прочее) ценился такой «презент» куда как более денежного пособия.
Международная обстановка не радовала. — Франция при новом императоре Наполеоне под «нумером три» провоцировала Россию, как могла и где могла. Цесаревич, прозванный дипломатами «Миротворцем», вёл примирительную политику в стиле «давайте жить дружно, без ссор и войн», но «батюшкино наследство» гирями висело на наследнике — Европа крайне недружелюбно относилась к «Николаевской России» и. такое впечатление, только повода ждала для развязывания антирусской истерии, которую потом так легко перевести в горячую военную стадию…
Константин разрывался между Москвой. Балтикой и Крымом, железная дорога от старой столицы до Севастополя возводилась однопутной, лишь бы успеть, дотянуть рельсы к главной базе Черноморского флота до начала военных действий. Даже три тысячи матросов-черноморцев были направлены на строительство железнодорожной магистрали, составив «Южную дистанцию». Впрочем, англичане, которых более всего опасались в Русской Америке, пару месяцев как пошли на сближение с Петербургом.
Наверняка причиной тому послужили события в Китае, где третий год полыхала гражданская война. Восстание тайпинов разрасталось, и намёк Александра на возможную помощь России повстанцам, борющимся за правое дело, за свержение маньчжурского ига, в Лондоне восприняли правильно.
Сейчас Великобритании было не до Северной Америки и Африки, британские эскадры потянулись на восток. Прибылей от продажи опиума лишаться джентльменам не хотелось, а сильная русская эскадра, базирующаяся на прекрасно укреплённый Владивосток — аргумент серьёзный, не время задираться с Россией. Наполеон Третий, оставшись в одиночестве, сбавил тон, но обличать подлый захват Российской империи Калифорнии не прекратил.
Николай Николаевич Муравьёв, к которому необъяснимо благоволил великий князь Константин, величая «владыкой Амура», свою резиденцию генерал-губернатора Восточной Сибири. Приамурья и Приморья разместят в станице КонстантиновскоЙ, которую великий князь иногда называл Хабаровском, поясняя, что хотел так увековечить память первопроходца, но казаки-подхалимы упросили оставить «именное» название.
Из КонстантиновскоЙ Муравьёв и координировал действия «Амурских батальонов», развернувшихся в опасении возможного проникновения на российскую территорию китайских вооружённых отрядов. Приказ был дан чёткий и недвусмысленный — уничтожать всех, без разницы — правительственные то силы, или повстанцы спасаются бегством, перебираясь от ужасов гражданской войны к соседям.
Образцов и Муравьёв как два генерал-губернатора, два «соседа» вели оживлённую переписку, редкий рейс через Тихий океан не обходился без писем Сергея Вениаминовича Николаю Николаевичу и наоборот Именно Муравьёв предложил за мизерные деньги, которые он передаст вану Кореи, на два или три года перебросить в Калифорнии от 300 до 500 молодых корейцев, поднаторевших в строительных и дорожных работах. Началось использование подданных Страны Утренней свежести ещё Константином при закладке Владивостока — корейцы боялись дальнейшей экспансии России на юг полуострова и откупались как могли.
Сергей Вениаминович, получив депешу от Муравьёва в самом начале 1849 года, невероятно обрадовался и на десяти листах расписал как ему необходимы 500 корейских работников на три года, а ещё лучше тысяча и на пять лет. В Калифорнии, да и на Аляске работы хватает, а деньги за исполнительных и трудолюбивых корейцев, действительно смешные…
К 1853 году в Калифорнии трудились 1250 корейских «равшанов», так их «окрестил» острослов Константин Николаевич ещё лет семь тому назад. Генерал вдруг подумал, что если бы не мальчишеская романтическая дурь, не стремительный рывок на тот момент шестнадцатилетнего великого князя на Восток, ни о каком завоевании Калнфорнии и речи бы не шло, максимум сохранили б за собой «пятачок» форта Росс и всё. А так — Владивостоку, основанному 2 сентября 1844 года скоро девять лет «стукнет»! Да и форт Росс теперь не жалкое поселение, а молодой и быстро развивающийся город Николаевск-Американский!
Образцов довольно хмыкнул, с началом рейсов через Атлантику, «караваны невест» доставлялись в Калифорнию быстро и без потерь, не могли теперь бравые и холостые амурцы и владивостокцы, перехватить девушек предназначенных для укоренения и создания семей в Русской Америке. В связи с чем пришлось уже Николаю Николаевичу Муравьёву озаботиться «брачным вопросом». Ранее дальневосточники горя не знали — как начнут бравые усачи женихи стращать крестьянских девушек переселенок страшным морем-окияном, где корабли гибнут кажный божий день, так неграмотные «калифорнийские невесты» дрожа от страха бежали в церковь и венчались с хитрецами, только б не грузиться на погибельные транспортные суда. Великий князь, узнавая о «пропавших невестах» сначала смеялся, потом матом крыл любвеобильных амурцев, срывающих план по заселению Калифорнии. но помогало слабо. Хоть и боялись Константина Николаевича, хоть и уважали безмерно за ум. отвагу и щедрость, но брачный инстинкт всё пересиливал. Пожалуй, это была единственная проблема, которую генерал-адмирал флота российского на памяти генерал-майора Образцова разрешить так и не сумел.
Впрочем, почему не сумел, взял да и проложат великий князь трансатлантический маршрут, теперь и время в пути сократалось в разы, и приток колонистов существенно вырос. Как только появилась возможность сравнительно комфортабельно попасть в Калифорнию пароходом, минуя страшную каторжанскую Сибирь, перебраться на жительство в Русскую Америку среди чиновничества средней руки стало даже модно… Старообрядцы прочно застолбившее за собой долину Сакраменто категорически не желали допускать туда «никониан», ссылаясь на некое распоряжение Константина Николаевича. Всего под началом полковника Кустова и «старцев» собралось свыше восьми тысяч единоверцев, практически каждый третий житель Русской Калифорнии. Община могла выставить полторы тысячи ополченцев, которые наглухо перекрывай! все подходы к разведанным районам добычи золота. Жили кержаки своим особым, замкнутым миром, десятка три выборных торговцев выезжали закупить необходимое и продать излишки провизии. Работящие сторонники протопопа Аввакума заваливали русскую колонию сельхозпродукцией, пришлось даже отстроить несколько хранилищ для зерна и круп, которые губернский продовольственный департамент взял на баланс, имея в виду возможность обострения ситуации при конфликте России с САСШ или европейскими державами и необходимость иметь «чрезвычайный продуктовый запас». Правда новомодную тушёнку производить охотников не находилось — мяса свежего и без консервирования в Калифорнии было предостаточно. А жаркая погода лишь научила людей кооперироваться и делить бычка на десяток семей, чтоб не пропала говядина. Ну и остатки коптили-солили-вялили, разумеется, как без этого.
Свою половину доходов от добычи золота и серебра кержаки предпочитали вкладывать в звонкую золотую монету, каковую здесь, в губернии, на «монетном дворе великого князя» чеканили их же единоверцы. Куда они потом девали «калифорнийские деньги» генерал-губернатор мог только предполагать. Во всяком случае две тысячи современных дальнобойных ружей и столько же револьверов и изрядное количество боеприпасов бородачи закупили на свои средства, равно как и станки для починки ружей, оборудование для кузнечных мастерских и даже собственную типографию!
Полковник Кустов по типографскому станку мог только ответить Образцову, что куплена «механизма» для тиражирования Библии по версии ДО раскола, а также листков-известий «Беловодьевской епархии»…
Тут генерал-губернатор крепко задумался. Остановить распространение Библий старого канона по империи вряд ли получится, наверняка бородачи повезут книги единоверцам в Сибирь, на юг России, в Архангельск, Москву. Наверняка случится скандал. Это здесь, в Америке Синод власти не имеет, но едва поймут «откуда ветер дует» припомнят всё губернскому вождю, не великого же князя, запретившего церковную цензуру на заокеанских территориях, начнут поносить епископы. Ничего, Константин Николаевич сейчас в силе, а его распоряжение по старообрядческой общине было самое недвусмысленное — НЕ МЕШАТЬ! Да и чёрт с ними, главное дело знают кержаки и работают так. что не угонишься, вот и пускай стараются на благо державы. Благо староверов в Новом Свете считали русским аналогом общины мормонов и закрытость долины Сакраменто увязывали не столько с тайной золотодобычей. сколько с дикостью и обособленностью раскольников. Образцова хмурые патрули бородачей узнавали и признавали, пропуская губернатора вглубь ИХ территории, а вот всем прочим приходилось разворачиваться, даже пограничные отряды на границе с САСШ постепенно заместились новоприбывшими аввакумовцами. Этакое государство в государстве получилось. Зато аляскинских индейцев, числом более полутысячи кержаки как завезли, так и поселили у себя отдельно и компактно, даже семьи тлинкитов, повёрстанных в охранители границ решились перевезти. Чудны дела твои. Господи!
А ещё кержаки отладили производство кирпича и поэкспериментировав с глиной начали «выпекать» в больших количествах параллелепипеды едва ли не натурального белого цвета. Совсем немного такой кирши подбелить и величественный Собор, отстраиваемый на берегу Сакраменто, белым облаком «поплыл». Невероятной красоты вид, генерал-майор даже форменную фуражку снял, хотел перекреститься на строящийся храм, но смутился — он-то «щепотник», не сочтут ли старообрядцы сие кощунством. Не сочли, заулыбались понимающе…
Сергей Вениаминович, получая информацию от агентов, очень надеялся сыграть на противоречиях южных и северных штатов. Если днкси и янки не сцепятся в смертельной схватке. Русская Калифорния от вторжения армии САСШ не гарантирована. Тем более после победы над Мексикой и внезапного расширения владений Российской империи, в Вашингтоне денег на вооружённые силы не жалели, сформировав десять новых полков, поровну — пехотных и кавалерийских.
Но контр-адмирал Невельской, получив право распоряжаться немалыми суммами в золоте, время зря не терял и заказывал в Англии современные орудия, ружья, пароходы, непременно с гребным винтом, как распорядился генерал-адмирал. Как-то незаметно в Константинополе-Тихоокеанском заработали ремонтные мастерские, от которых «отпочковался» литейный цех. кузнечный, начались эксперименты по поставке паровых машин на захваченные браконьерские шхуны. С Балтики прибыла большая группа молодых офицеров и механиков, непрестанно что-то изобретавших и требовавших «на опыты» тысячи и тысячи полновесных золотых «калифорнийских» рублей. Образцов вздыхал, но понимая важность господства «Американской эскадры Тихоокеанского флота Российской империи» над морскими силами САСШ, деньги выделял. Благо тот редчайший случай — финансы отнюдь не пели романсы и во власти генерал-губернатора Русской Америки было употребить во благо России и губернии хоть все две с половиной тысячи пудов золота, складированных в подвале особняка Константина, «унаследованного» генералом. Главное — употребить с пользой, и ни в коем случае не позволить захватить неприятелю, случись война.
Потому и квартировали в форте Росс, пардон, Николаевске-Американском, две тысячи штыков, нацеленных якобы на спешное выдвижение к южной границе губернии, а на деле являвшихся гарнизоном «золотого форта»…
Сергей Вениаминович углядев из кабинета, расположенного на втором этаже, подполковника Мезенцева с женой, совершающих променад по главной улице города с маленьким Константином — трёхгодовалым первенцем супружеской четы, тяжело вздохнул и потянулся к перу.
Олечка Журавлёва, предмет его юношеских воздыхании не дождалась разведчика, сразу после выпуска канувшего в неизвестность, вышла замуж за приятеля Образцова. Владимира Свечина. пять лет назад геройски погибшего на Кавказе в чине подполковника. Недавно Ольга Николаевна, почитывая газеты узнала, что Сереженька Образцов не только отыскался, но и служит губернатором в Калифорнии. В завязавшейся переписке двух немолодых уже людей как раз возникла пауза, от Сергея Вениаминовича требовалось сделать решительный шаг. но генерал колебался, сомневался, преступно медлил. И вот, углядев в окно супругов Мезенцевых, губернатор отважно выводил: «Ольга Николаевна, милая Оленька, простите старого солдата, не умеющего выражать свои чувства. Умоляю, будьте моей женой!..»
Второе письмо генерал-майор написал великому князю Константину, испрашивая у высокого начальства отпуск для устройства семейных дел, а ежели сие окажется невозможным, просил помощи в организации переезда Ольги Николаевны Свечиной в Калифорнию, если конечно, она примет предложение руки и сердца генерал-губернатора Русской Америки…
С адмиралами «черноморцами» у меня не заладилось давно и прочно. Экспедиции на Тихий океан, изрядно «опустошившие» Балтийский флот, тем не менее воспринимались морскими офицерами как дело важное и нужное, флотская молодёжь, засидевшаяся в «Маркизовой луже», мечтала о дальних странствиях, чтоб шторм ревел, ветер гнул снасти, молнии били в мачты…
И лучшие кадры Балтфлота стали костяком флота Тихоокеанского, уже и семьи офицерские из Кронштадта перебирались в Константинополь-Тихоокеанский — с котами, мебелью, горшками с фикусами или там с геранью. Только и разговоров было о чудесном калифорнийском климате, на порядок превосходящем севастопольский. и о дивных домах, выстраиваемых по проекту великого князя — с огромным подвалом и непременным винным погребом! Ну а как обойтись без «нулевого» этажа в Калифорнии? Жара, а внизу прохлада, опять же дополнительные «квадраты»…
Но заслуженные адмиралы Корнитов и Нахимов летом 1854 года, испросит аудиенции у генерал-адмирала, воспользовавшись приездом высокого начальства в Севастополь. Что разговор будет непростым, знал. — «черноморскую команду» я изрядно проредит, кое-кого «ушёл» в отставку, а Истомина направил в Кронштадт, дабы Владимир Иванович свою энергию и умения положит на обеспечение непрерывной работы «Атлантических линий», перевозивших поселенцев из балтийских портов к Панамскому перешейку. В настоящий момент на линии курсировало семь судов, их которых — три океанических парохода! Без ужаса я на эти наполовину железные, наполовину деревянные коробки смотреть не мог, хотя и уверяли восторженные мичманы и лейтенанты — последнее достижение инженерной и кораблестроительной мысли, чудо-корабли! Но уродцы-уродцами, а как-то справлялись, обходились без серьёзных аварий, люди доставлялись через океан хоть и позеленевшие от путешествия, но вполне здоровенькие. Похвастаюсь, случаи смерти на борту во время перехода были единичными, тут карантин двухнедельный свою роль играл — больных и истощённых переселенцев (а были и такие) оставляли на следующий рейс.
Вместе с Истоминым на Балтику я «перевёл» 1200 лучших матросов Черноморского флота, с выслугой в 10–15 лет. которых недолго думая определит на службу в Российско-Американскую Компанию с выплатой жалованья, как и положено наёмным гражданским работникам и сохранением флотских привилегий, хоть и числились они вольнонаёмными и форму не носили. Отобранные на трансатлантическую линию матросы получали огромнейшие по их меркам деньги, которые копились на именном счёте (на руки выдавалась четверть сумм, исключительно чтоб остальное не пропили) и при выходе в отставку морские волки могли поселиться в Калифорнии или на Аляске. Да и в России, конечно, могли поселиться, но тут уж я надеялся их «уговорить», прельстить калифорнийскими пейзажами…
Именно за 1200 матросиков Нахимов и Корнилов учинили мне форменный разнос, угрожали немедленной отставкой и выказывали недоумение, как генерал адмирал флота Российского может убирать с Чёрного моря лучших из лучших специалистов, в то время как назревает конфликт, да что там — грядёт скорая война с Османской империей!
С близкой войной, конечно, несостоявшиеся герои обороны Севастополя здорово погорячились. Очень надеюсь, что ЗДЕСЬ не будет такой неудачной Крымской войны, вот уже июнь 1854 года, а всего лишь «шумит» на том конце Европы император Франции, племянник великого корсиканца. Но англичане галльский задор не поддержали — увлечённо грабят Китай, пользуясь бардаком и гражданской войной в Поднебесной. Восстание тайпинов в этой реальности развивается, по-моему, более успешно. Так и в Маньчжурии вовсю орудуют батальоны «Амурского корпуса» и казаки Амурского войска, вытесняя отряды маньчжурской династии с их «коренных» земель. Делать нечего, приходится Пекину держать на севере значительные воинские контингенты. Говоря по правде, устоять перед моими бравыми дальневосточниками бестолковые и склонные впадать в панику китайцы всё равно не смогут, но хоть какая-то иллюзия безопасности у мандаринов. Оттого против восставших направляется меньше сил чем требуется, и южные провинции Китая уже клали с прибором на узурпаторов-маньчжур.
Джентльмены согнали весьма сильные эскадры в дальневосточные воды и пытаются контролировать ситуацию. Впрочем, все усилия экспедиционных сил Великобритании выливаются в обычный грабёж китайских портов, причём неважно кто там «рулит» — тайпины ли или администраторы из Пекина, джентльмены грабят всех.
Оттого и нет опасения широкой антироссийской коалиции как в моей реальности. Пока нет. Сегодня разве что САСШ волком смотрят на усиление Российской империи на североамериканском континенте. Но продуманные пиндосы покамест помалкивают — оперативно переброшенные через два океана пять полнокровных батальонов егерей с горной артиллерией как отшептали воинственных америкашек от дальнейшего нагнетания напряжённости. Тем более генерал-губернатор Русской Америки Образцов, пользуясь старыми связями, сумел разместить в газетах Нью-Йорка. Филадельфии и Бостона несколько статей, где предлагалось из наиболее боевитых политиков и их сыновей составить «Калифорнийскую дивизию» и послать штурмовать русский Константинополь. И перечень детей мужского пола прилагался, с указанием года рождения, а также братьев политиков, их племянников, друзей и прочих родственников-единомышленников…
Каюсь, сей коварный ход Образцову подсказал я. Но буча в Штатах поднялась неимоверная — в редакции газет приходили письма с «расширенным списком» родственников и друзей политиканов-вояк. каковых тоже следует записать в ударный батальон «Калифорнийской дивизии», чтоб простые люди не гибли понапрасну на русских штыках, пока подстрекатели бойни подсчитывают миллионные прибыли, наживаясь на военных поставках. Такие письма жадные до сенсаций и склок газетчики тут же публиковали, исправно подливая керосинчику в костёр…
На время янкесы даже забыли собственно о Калифорнии — взаимные обвинения, переходящие в драки и дуэли стали главным новостным поводом. Кто кого пристрелил, как один клан мстит другому, кто следующая жертва «патриотической войны» — американцы с удовольствием читали передовицы своих газеток-подтирашек, какая там светская хроника, когда тут такое происходит!
Вот так и выиграли ещё год-другой. Да. Русская Калифорния сейчас на подъёме, переселенцев с открытием «Атлантической линии» стало в разы больше, сам Гоголь Николай Васильевич, живой, здоровый и энергичный пишет такие изумительные рассказы о Калифорнии и Аляске — не родившийся Джек Лондон нервно курит!
А двадцать пять тысяч штыков и сильная эскадра, базирующаяся на Константинополь-Тихоокеанский — не шутка! Обломятся пиндосы и их подстрекающие англичане, обломятся!
Тем более Великобритании ясно дал понять брат Саша, во время своего европейского вояжа в ранге канцлера и управляющего делами Министерства иностранных дел. — не лезете на Российские владения в Америке, не получаете русский экспедиционный корпус в Персию и Индию. Джентльмены прониклись. И потому бряцание оружием Наполеона Третьего меня сейчас мало заботило. Гораздо важнее оставить на службе Корнилова с Нахимовым. Кому как не им вместо обороны Севастополя захватывать Босфор…
— Владимир Алексеевич! Павел Степанович! Ну что вы как дети малые! Какая к чёрту отставка?! Да. Отправил тысячу с лишком матросиков на гражданскую службу, чтоб подзаработали перед увольнением со службы, чтоб новую жизнь начали при деньгах. Да и позарез нужны бравые и умелые моряки на перевозке переселенцев. Нехватка в России моряков. Нехватка! Исключительно от нужды пришлось так поступить. Так ведь не развалится Черноморский флот от этого!
— Ваше высочество, — Корнилов «завёлся», — помимо тысячи двухсот опытнейших матросов, уход которых ещё можно было бы пережить, мы последние три года только тем и занимаемся, что переводим моряков в землекопы, молодёжь не получает должной морской практики, экипажи совершенно не готовы к службе и. не дай Бог, бою! Железнодорожная дистанция от Севастополя до Александровска выстроена практически силами Черноморского флота. Понимаю, что матросам нравится, — достойный заработок, отменная кормёжка, мало начальства. Но предназначение флота не в махании кувалдой и забивке костылей!
— Правы. Владимир Алексеевич. Во всём правы. Признаю. Но и меня поймите — железнодорожное сообщение Севастополя с Москвой и Петербургом — уже свершившийся факт! Пусть и однопутная пока дорога, но она есть и скоро заработает в полную силу! А что это означает? А означает сие возможность перебросить в кратчайшие сроки внушительный корпус для подкрепления Босфорской экспедиции!
Оба адмирала ошеломленно уставились на меня. О явной и подчёркнутой отстраненности великого князя Константина Николаевича от «балканского вопроса» не говорил только ленивый. Генерал-адмирал призывал южных славян перебираться на жительство в Новороссию, подальше от турок-угнетателей. Ну а кто не желает покидать края родные, знать хорошо живёт под османами и нечего ради таких «братьев» губить русских солдат. Славянофилы пытались было что-то робко возразить, но Константин поступил предельно цинично — предложил записаться в штурмовой батальон всем радетелям за славян-братушек. и клятвенно обещал направить такой батальон в самое опасное место. И тут сам великий князь говорит о скором захвате проливов и Царьграда? Неужели всё ранешнее — и нарочитое поименование базы Тихоокеанского флота в Северной Америке именно Константинополем, пусть и с приставкой Тихоокеанский, и скепсис в отношении южных славян — обман противника?
— Ваше высочество, — начал уже и Нахимов, — следует ли понимать, что, не сейчас, конечно, но через год, два, перед Черноморским флотом будет поставлена задача по овладению проливами?
— Следует, Павел Степанович, следует. Но. прошу держать сей разговор в тайне. Очень велика цена, если враг узнает о планах расширения Российской империи в южном направлении.
— Само строительство Южной железной дороги, столь спешное в сравнении с линией, связующей столицы, подскажет неприятелю, где будет нанесён удар, — задумчиво протянул Корнилов.
— Ничего подобного, Владимир Алексеевич, дорога нужна для вывоза товаров и хлеба через черноморские порты. Не зря же я об этом день через день с крыши вагона окрестным жителям вещаю, что твой Ленин на броневике.
— Кто, простите?
— Да персонаж из моей недописанной поэмы про железные дороги, к сожалению, закончить никак не могу, не хватает времени и сил на большое произведение. Так, отрывками только и движется дело…
— А. «Гренада», не оттуда ли, ваше высочество? — Корнилов посмотрел на меня с лёгким подозрением.
— Угадали, Владимир Алексеевич, угадали. Но как?
— Давний поклонник вашего поэтического таланта, Константин Николаевич. Вот и предположил…
Да, так уж получилось — когда в прошлом году тянули нитку магистрали у Александровска, будущего Запорожья моей реальности, не выдержал — взял вечером гитару у поручика сапёрного батальона, с надрывом исполнявшего «мой» хит «Кавалергарда век недолог», и «родил» очередную нетленку — «Гренаду». А что, вот он в двадцати верстах — Александровск, а чуть подальше — Харьков, где уже паровозы бегают, подвозя к строящемуся участку шпалы и балласт, сама обстановка способствует легендированию песни…
Всего-то и изменил в тексте Светлова «Яблочко-песню» на «Песню о доме», оставив даже куплет про покинувшего хату хлопца, возжелавшего отдать землю крестьянам далёкой Гренады. Малоросский колорит и воспетые великим князем славные казаки-запорожцы, охранители южных рубежей мира православного…
Сказать, что песню ждал успех, значит, ничего не сказать. Через пару недель на малороссийских рынках нищие и бродячие артисты исполняли «Гренаду» на бис. собирая немалый урожай серебра и меди. Наиболее ушлые певцы прямо так и изрекали, завидев чиновников и богатых горожан: «Песня самолично сочинённая его императорским высочеством великим князем Константином Николаевичем близь города Александровска. во время постройки железной дороги от Москвы до Севастополя». Таким политически грамотным трубадурам меньше руб. ля не подавали. Приключался и казус — поручик Сватов и прапорщик Витютнев поспорили, аж до дуэли, как правильно петь — «РОМАНТИКА боя, огонь батарей» или таки «ГРАММАТИКА». Пришлось лично вмешаться, пригрозить задирам разжалованием и заявить, что петь можно и так и эдак, но только чтоб не дрались попусту офицеры, их жизни Отечеству принадлежат и нечего их впустую расходовать…
— Что ж, Владимир Алексеевич, Павел Степанович, давайте перейдём от песен к насущному. За четыре года проложить «чугунку» от Тулы до Севастополя. — подвиг трудовой неимоверный! И тысячи матросов Черноморского флота вместо боевой учёбы кидавшие землю, существенно сократили сроки строительства железнодорожной магистрали. Теперь, в случае конфликта с турками, подкрепления из центральных областей империи прибудут в Крым и на побережье гораздо быстрее. Посему продумайте план захвата проливов в трёх вариантах. Первый — оптимистический. Россия забирает проливы и Константинополь. Второй вариант — Дарданеллы захватывает и удерживает британский флот, у нас Босфор и Константинополь. Здесь своеобразная ничья — мы не пропускаем бриттов в Чёрное море, но не получаем выход в Средиземное. И вариант третий, назовём его «скромность и минимализм», — захват Босфора, «закупорка» Чёрного моря и превращение его в «Русское озеро» при не взятом Константинополе. Штурмовать и. главное, надёжно удержать вражеский город с миллионным населением задача наисложнейшая. следует помнить об этом при недостаточных силах. Но, господа, как бы ни сложилось, задача перед флотом стоит одна — предотвратить проникновение вражеских кораблей в Чёрное море. На Босфоре стоять насмерть! Всех «старичков» туда перегоним для последнего и решительного боя. Иначе зря строили флот, зря кайлом и лопатой махали матросы, выстраивая «чугунку», напрасно постигали науку судовождения офицеры, выслуживали чины и ордена адмиралы. И я абсолютно зря ношу мундир генерал-адмирала. Если не получиться ликвидировать угрозу югу России, тогда уж лучше в стихоплётах обретаться!
— Разгромить турок и утопить их флот мы сможем даже при нынешней, довольно плачевной, уж простите, ваше высочество, подготовке экипажей. Но удержаться на Босфоре, не говоря уже о захвате Константинополя и Дарданелл, потребуются весьма значительные силы. И при вероятном противодействии великих держав. — Корнилов затянул паузу, но всё же решился. — Черноморскому флоту может не достать сил противодействовать объединённым неприятельским эскадрам.
— Всё так. всё верно, Владимир Алексеевич. Но мы ведь внуки Суворова, наследники Ушакова. Как говаривал светлейший: «Удивить — значит победить»! Посмотрите на карту империи, видите, красной чертой обозначены действующие линии телеграфа? А через три-четыре месяца закончатся работы на участке между Иркутском и Сретенском. Понимаете, что произойдёт? Новости из Петербурга до Владивостока будут доставляться в тот же день! Невероятное торжество науки и прогресса, отдалённые территории Pocсии связывает, «сшивает» телеграф. А чуть позже державу свяжут и стянут нити железных дорог!
Здесь я действительно молодец. Уговорил таки императора и вложившиеся в строительство телеграфа между двумя сибирскими городами «лучшие люди» Енисейска и Красноярска были отмечены в императорском рескрипте как наидостойнейшие граждане великой России и пример для подражания. Свыше пятидесяти фамилий «фанатов телеграфа» было перечислены Николаем Павловичем в сём документе (я очень постарался, включил народу побольше) который был распечатан на лучшей и плотной бумаге и разослан в Красноярск и Енисейск по 500 экземпляров в каждый. Чтобы знали и помнили! Чтоб детям и внукам передавали сей документ, чтоб в красном углу вывешивали царскую благодарность!
И началось. По все России началось…
Томичи собрались и «скинулись» на солидную сумму чтоб «тянуть проволоку» до Омска. Самара. Уфа. Казань. Курск. Орёл — да все мало мальские города страны затрясло в «телеграфной лихорадке». Понятно, что сибирякам и дальневосточникам с их расстояниями было на порядок сложнее, вот тут и пригодились денежки, полученные за «крышевание» сибирских золотопромышленников. От Владивостока до Амура линия была протянута одной из первых и сразу же её продолжили до Сретенска и Читинского поселения. Иркутяне начали ставить столбы в сторону Красноярска. Сразу же проявились слабые места — катастрофическая нехватка телеграфных аппаратов, проволоки и кадров. Справились, хоть и сложно было, хоть и стояли по первую пору столбы вдоль Московского тракта без проводов, просто так стояли, «ятя блезиру». А толковых грамотных молодых людей, как мужского, так и женского пола (категорическое моё условие, чтоб на станциях телеграфа и семьи создавались, так сказать из «технической интеллигенции») срочно обучали на курсах, — конкурс на место вышел невероятнейший, но мы работали и на перспективу, страна-то большая.
Теперь же. через каких-то четыре года необъятная Российская империя по праву считалась первой в деле телеграфных сообщений. А невероятный прорыв по скорости доставки депеш на Дальний Восток выводил оперативность Тихоокеанского флота на небывалую высоту. Во Владивостоке стояли наготове два быстроходных клипера, которые при получении извещений о начале войны должны рвануть на Камчатку-Аляску и в Калифорнию. Нет, не застанут врасплох наши заокеанские губернии подлые европейцы, не застанут!
Адмиралы впечатлялись открывающимися перспективами и традиционно посокрушались о «запертости» в Чёрном море лучших моряков России, которым сам Бог велел бороздить океаны.
Утешил их превосходительств — по сути Средиземное море покамест то же самое озеро, только большое. Вот когда пророют канал и соединят с Красным морем, тогда роль Черноморского, да что там — Средиземноморского флота Российской империи вырастет до высот невиданных…
Удалось, таки получилось перетянуть на свою сторону Корнилова с Нахимовым! А это дорогого стоит. Папенька, хоть и удалился от дел. отставил практически всех своих министров, дав Александру возможность сформировать «правительство народного согласия», (да именно так и никак иначе) но штурвал из рук не выпускал.
Тот же Бенкендорф, после «тульского покушения» на меня драгоценного, вроде и ушёл со всех постов, лишь помогая государю в «Крестьянском вопросе», но доклады из бывшего своего ведомства получал и внимательно изучал вместе с императором. Помню, в позднем СССР, году так в 1987 сняли художественный фильм про работу дублёров на какой-то небольшой фабрике. Там по сюжету ставили эксперимент (перестройка, новое мышление, все дела) и на месяц директор фабрики, главный инженер, главный механик, технолог и т. д. ушли в отпуск, а производством «рулили» молодые специалисты. Но, «старая гвардия» отсиживаясь в санатории, тем не менее отслеживала все действия «молодняка», готовая в любой момент вмешаться, если понадобится. Нечто подобное происходило и в нашем семействе. Отец, пошатнувшееся здоровье которого не позволяло работать в прежнем объёме, страшно боялся стать обузой и тормозом для страны и начал «натаскивать» сыновей в вопросах государственного управления. Михаил «стажировался» на Кавказе и успел отличиться в «замирении» горцев, получив даже лёгкое ранение. Что мне понравилось — младший братишка не стал корчить из себя страдающего героя, на лечение в Питер не поехал, пару дней отлежался в полковом лазарете, ну и неделю на водах с повязкой пофланировал, в смущенье барышень ввергая, дело молодое, как без этого? Эх, жаль что Михаил Юрьевич Лермонтов ЗДЕСЬ погиб раньше, так и не написав «Героя нашего времени»…
Николай в Варшаве постигал премудрости в обращении с неуёмными ляхами, благо Иван Фёдорович Паскевич наставник от Бога. На Николая было совершено целых два покушения, по счастью оба неудачных. Но государю сие стоило немало нервов и ночей бессонных, считал отец, что так злобная мировая закулиса стремится целенаправленно извести династию, совсем как тамплиеры, ополчившиеся на потомков Филиппа Красивого.
Цесаревич, прилежно тянул лямку канцлера и главы Министерства иностранных дел. Чтобы брат на первых порах совмещал два поста, особо настоял я, заслужив ненависть Нессельроде и искреннее недоумение Горчакова, коего брат призвал в помощники и определил «владычить на мосту Певческом». Честолюбивый Александр Михайлович, очень уж хотел быть полноценным министром, но три года в «подвешенном» состоянии вытерпел. Причём, что интересно — расположенный к «чудо ребёнку» Костику ещё со времён Пушкина, дипломат ни разу не позволил выказать недовольство неопределённостью своего статуса. Ум и выдержка! А после довольно таки успешной поездки цесаревича по столицам великих держав. Горчакова официально утвердили министром иностранных дел Российской империи и высочайше повелели налаживать отношения с любезной сердцу дипломата Францией. Особых успехов на сём поприще Александр Михайлович пока не достиг, но старался.
Я же. как наиболее вероятный преемник отца (ну не родила Саше супруга мальчика, а двух бастардов в императоры не запишешь) царил и царствовал в первопрестольной. Впрочем, подолгу я в Кремле не задерживался — железная дорога до Крыма времени забирала ого сколько. Мальчик, мальчик и девочка (сын. сын и дочка) воспитываются заботливой мамой и регулярно наезжающей из Петербурга бабушкой, а касаемо постоянных отлучек — так державе служу, не по балам и бабам шляюсь.
Благо, жить удавалось относительно комфортно — в вагоне личного поезда. Всего таковых составов, внешне трудноотличимых друг от друга, было три. По легенде осторожный Константин постоянно переходил из поезда в поезд, дабы снизить риск покушения, но на самом деле жил то в одном, а в остальных перемещалась офицеры для особых поручений, по сути личный Генштаб, и рота «калифорнийцев». Собственно говоря, в личной охране ветеранов, сопровождавших великого князя в скитаниях по Северной Америке оставалось немного, но название к роте охраны приклеилось намертво. Я и не возражал. Замечательно ведь звучит — Русская Калифорния, калифорнийцы! Работает на благо имперш! Российской золото Русской Калифорнии, ого как работает! На сей день, насколько известно по последним сообщениям от Кустова и Образцова, в моих личных «закромах» находится четыре тысячи двести пять пудов золотого песка. Невероятная цифра — более сорока шести миллионов американских долларов! Шестьдесят миллионов золотых рублей! Примерно пять миллиардов в наших реалиях. И это только «моя» до. ля! И это не считая «попутного» серебра! Лежит капитал, дожидается хозяина. Знали бы о масштабах добытого америкашки — всё бы бросили и сотнями тысяч кинулись на приступ. Пока же смутные слухи то ли о золоте, то ли о найденном русскими серебре и свинце с железом не позволяют янкесам сколотить крупную экспедицию и «пощупать» американскую часть Калифорнии — банды индейцев, «мексиканских партизан» и «беглых русских рабов» терроризируют местность. Разрушается инфраструктура, устраиваются нападения и ограбления переселенцев. Эскадрон армейской кавалерии САСШ. призванный навести порядок, после долгого перехода был застигнут на привале и будучи обстрелянными из засады, повернул обратно, потеряв до половины личного состава.
Всё-таки правильно я решил, сделать ставку на кержаков. Пока они по стахановски выбирают рассыпное, легкодоступное золото никто даже помыслить не может о масштабах добычи. Так. думают — по мелочи ковыряют бородатые «русские мормоны». А всё потому, что нет в долине реки Сакраменто ни салунов, ни борделей, ни прочих примет «золотой лихорадки». Пару раз Образцов «подставлял» старообрядческое «Беловодье» под «прогулку» с американскими чиновниками, якобы для уточнения границ приезжавшими. И те видели вкалывающих в поле баб, в платки до самых глаз укутанных, мужиков, ставящих срубы и ломающих камень, ребятишек, строящих лодки и рыбачащих с берега. Как тут поймёшь, что совсем рядом жилы рвут старатели, спешат выбрать золотники, фунты и пуды жёлтого металла?
А компаньоны-старообрядцы из своей половины, надо отдать им должное, значительные суммы тратят на укрепление обороноспособности заокеанской губернии. Генерал-губернатор докладывает, что все расчёты с Кольтом и иными оружейными фабриками, а также огромные поставки пороха, стали (свинец нашли на нашей территории, всё проблем меньше) исправно оплачивают кержаки, за свой счёт перевооружившие новейшими ружьями пятнадцать тысяч солдат калифорнийских гарнизонов. Правда там треть бойцов по сути и есть староверы, но сие не столь уж и принципиально. Главное — вкладываются аввакумовцы в защиту своего «Беловодья», денег не жалеют на переезд единоверцев, очень серьёзно потратились на постройку больших пароходов, способных пересекать океан с тысячетонными грузами.
Со своей стороны я всячески «намекаю» на свою приверженность «старой вере». На постройке Южной магистрали великий князь частенько брал в руки лопату или кувалду, демонстрируя трудовые навыки, а на груди то у Константина Николаевича, часто из ворота рубахи выскальзывал крестик канонов веры истинной…
Слух шёл об сём. осторожный такой — побаивались Константина Неистового. Но в народ просачивалось. Поэтому и не боюсь особо, что наберут салу в Калифорнии кержаки и решат отложится от России. Отец, кстати, когда узнал о тех моих хитрых комбинациях (донесли, ага) только рукой махнул и выразался примерно в том духе, что Константин знает, что делает, нечего ему мешать.
Касаемо моих «сибирских капиталов», в районе пяти миллионов рублей золотом оставалось на сей момент. Было больше, но изрядно потратился на нитку телеграфа с Дальнего Востока до Иркутска и на полярные экспедиции и обустройство порта Проточный в низовьях Енисея. Зато теперь Из Архангельска до великой сибирской реки в летнюю короткую навигацию шустро бегают большие пароходы, завозя столь нужные для Сибири грузы, которые затем перевозят до Енисейска и Красноярска речные суда, заодно и «подпитывая» продовольствием геологические партии работающие в «Норильском уезде». Пока добыча золота в Сибири не падает, но уже и не растёт — старые прииски часто консервируют, если рядом найдена новая «жила», все силы устремляются туда, где на пуд добываемого золота тратится гораздо меньше человеко-часов. Кстати и от полковника Кустова, разлюбезного Ефима Фомича пошли сообщения, что за пуд золотишка приходится проливать куда как больше пота нежели чем раньше, хотя золото не перевелось нниио в земле калифорнийской.
Намёков старообрядца я не понял, а что, долю свою уменьшить? Нет уж, фигушки, денежка не на меня тратится, а на державу. А без поддержки державы сколь бы не вооружались кержаки — загеноцидят их пиндосы, как сами староверы несколько лет тому назад, ничуть не смущаясь и не страшась гнева господня, уконтропупили индейцев, обитающих в районе золотой речки Сакраменто…
Ладно, Калифорнийская кубышка очень пригодится, когда упадёт добыча на сибирских приисках, а пока надо продумать вопросы по переброске батальонов на юг. Есть стойкое подозрение, что какая то «войнушка». необязательно похожая на Крымскую да разразится, просто чуть позже. Уже и англичане готовятся вернуть большую часть флота из Жёлтого моря. — во всяком случае, именно так докладывают из Владивостока, куда частенько заходят корабли «дружественной» Великобритании.
А повод — всегда найдётся повод. Да и без повода на Россию, угрозу цивилизованному миру не грешно напасть, а напротив — доблесть. Вон и юный Франц Иосиф (на три года меня младше) начал сближение с Парижем, русской угрозы опасаясь, само собой. Это у Гашека Франц Иосиф представлен старым маразматиком, а сейчас двадцатичетырёхлетннй император пытается поиграться в большую политику, по донесениям разведки, зондирует почву по сколачиванию коалиции с Пруссией и Францией. Решал скрестить ужа с ежом, придурок.
Как бы то ни было, год у нас есть, за это время прокинем телеграф до Владивостока, в Туле налажено производство отечественного нарезного оружия, во многом скопированного с изделий Энфилдской оружейной фабрики. Тут и наши шпионы постарались, денег на подкуп не жалея, и тульские левши от себя добавили, в итоге вполне приличная винтовка получилась, достающая врага от сотни до девятисот метров. Мои мотания по «железке» мимо Тулы и визиты к мастерам поспособствовали поименованию винтовки как «Константинова». Эх, дожить бы до «мосинки»…
24 декабря 1854 в Петербурге скончался Николай Павлович, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Польский, Царь Сибирский, Царь Херсонеса Таврического, Государь Псковский и Великий Князь Смоленский. Литовский, Волынский, Подольский и Финляндский, Князь Эстляндскнй, Лифляндский, Курляндский и Семмгальский, Самогитский, Белостокский, Корельский, Тверских, Югорских, Пермских, Вятских, Болгарских и иных Государь и Великий Князь Новагорода Низовския земли, Черниговский, Рязанский, Полотский, Ростовский, Ярославский, Белозерский. Удорский, Обдорский, Кондинский, Витебский, Мстиславский и всея Северныя стороны Повелитель и Государь Иверския, Карталинския, Грузинския и Кабардинския земли, и Армянския Области, Черкасских и Горских Князей и иных Наследный Государь и Обладатель, Наследник Норвежский, Герцог Шлезвиг-Голстинский, Стормарнский, Дитмарский и Ольденбургский и прочая, и прочая, и прочая…
Отец сгорел за неделю, едва из Варшавы пришло известие о гибели великого князя Николая Николаевича и ранении, по счастью лёгком, цесаревича. Великих князей расстреляли из ружей по выходе из театра.
Александр, на три дня остановившийся в Варшаве на обратном пути из Берлина, был принят поляками столь восторженно, что в завязавшейся полушуточной-полусерьёзной телеграфной переписке с Петербургом (я с семейством как раз в преддверии новогодних празднеств прибыл на брега Невы) выказал желание стать наместником в Царстве Польском, жаль, мол, брат младший Николя уже прочно укоренился в Варшаве, не выкорчевать… Выкорчевали…
Террористы, восемь человек, все пылкая молодёжь от шестнадцати до двадцати трёх лет, отстрелявшись по Александру и Николаю, попытались покончить жизнь самоубийством, хлебнув загодя заготовленного яду. Благо, Паскевич, которого тоже зацепили, причём дважды, не растерялся и начал матерно и чётко отдавать нужные указания. Александра увезли медики, труп Николая, с развороченной головой, отправили во дворец, а схваченных злодеев начали прямо там же откачивать, не давая уйти в мир иной без покаяния и допроса…
Из террористической восьмёрки поляков выжили пятеро. Один-таки сумел «качественно» отравиться, а двух застрелила охрана цесаревича. Никто, в том числе и я не ожидал, что покушение будет построено таким вот образом. Частая ружейная стрельба с сотни шагов, надпиленные пули…
Кроме брата Николая погибли три человека, сопровождавшие великих князей, ещё десять были ранены, в том числе Иван Фёдорович Паскевнч.
Отца при страшном известии хватил удар и несмотря не все усилия лейб-медиков некогда могучий организм «отключился» всего за несколько дней. Благо, речь к императору вернулась, и моё утверждение в качестве наследника прошло спокойно, тем более Александр из Варшавы подтверждал приоритет младшего брата…
Моя «партия» невероятно возбудилась. Едва в казармах лейб-гвардии Финляндского полка узнали о варшавских событиях, как по инициативе младших офицеров и солдат началось построение в батальонные колонны, а полковник Зворыкин, поняв, что увещевания бесполезны, решался возглавить процесс и повёл полк с оружием к Зимнему дворцу. Оправдания полкового командира я даже не дослушал, только рукой махнул и на ходу, спеша к телеграфному аппарату, одобрил инициативу финляндцев.
Из Кронштадта в Неву на трёх пароходах влетел батальон морской пехоты, укомплектованный младшими офицерами и унтерами из «калифорнийцев». И хотя декабрь 1854 вовсе не походил на декабрь 1825, Петербург чего-то «ждал». Меня из дворца охрана не выпускала, прямо так и заявив: «Прости, государь, не выпустим, свяжем, но не выпустим. Потом готовы хоть в каторгу, хоть на плаху». Резон в перестраховке телохранителей был и почти месяц я не покидал Зимний, «руля» империей по телеграфу.
Александр с повисшей как плеть правой рукой прибыл в Петербург вовремя — за сутки до смерти отца. Вместе с братом в столицу доставили и пятерых «упакованных» террористов, связанных по рукам и ногам, даже в рот ляхам вставляли палку, чтоб не разговаривали и не загрызли друг дружку — оказывается, была такая попытка в дороге. Интересно, чего так боятся стрелки, какие такие тайны знают. Очевидно же — мелочевка, первый уровень, молодые и дурные романтики.
Значит, были «старшие товарищи», которые исподволь готовили смертников, цианидом снабдили, дорогие ружья отменного боя предоставили. И следует признать, толковый план составили. Охрана Александра нацеливалась на бомбистов и вооружённых револьверами нападавших. Но чтоб так — с сотни шагов, как на загонной охоте, из восьми ружей (хотя двое правившие каретой вроде и не стреляли)…
Первые мои телеграммы Паскевнчу касались сохранности террористов и линий телеграфа. В случае попытки восстания поляков. Ивану Фёдоровичу предписывалось выжигать калёным железом скверну, а сторонников убийц, негодяев-мятежников показательно развешивать на деревьях и фонарях, не делая различия по полу и возрасту: домохозяйка польская кипятком плеснула из окна на русских солдат — на фонарь ведьму! Подростки камнями кидаются — ружейный огонь в ответ, на поражение, а офицеров, проявляющих нерешительность в подавлении мятежа, предавать суду и разжаловать в солдаты…
Иван Фёдорович успокоил — нет ни малейших предпосылок к выступлению, тем более к мятежу, польское общество ошеломлено подлым убийством великого князя Николая и ранением Александра. Николай был кумиром варшавской молодёжи, а Сашу за его пристрастие к польским красавицам, от одной из которых родился мальчик (кстати, Константином названный) всерьёз прочили на трон «Царства Польского». Ляхи рассуждали примерно так: Николаю Павловичу наследую я, а Александр, разведясь с супругой, вполне может претендовать на титул польского царя и, утвердившись в Варшаве, отвоевать для начала Краков, а потом и воеводства, отошедшие Пруссии, собрать воедино Речь Посполитую. Даже шёл разговор о создании и отправке на Кавказ этнического формирования — бригады, состоящей из трёх батальонов по 800 штыков и трёх эскадронов по 300 сабель. Повоевавшие с горцами поляки должны были впоследствии составить костяк новой армии под командованием Царя Польши Александра Романова. И. вперёд — на Краков!
Домечтались…
Но кто-то же вёл. направлял восьмерых отморозков. Ладно, поспрошаем. Хорошо поспрошаем! Тем более народ требует крови и ответных репрессий. Две смерти, одна сразу же за другой, императора и великого князя вызвали верноподданническую реакцию огромной разрушительной силы. Как всегда, пострадали евреи, хотя погромщики и нацеливались на поляков. Гарнизоны во всех городах и весях империи были подняты по тревоге — излишне ретивых «патриотов» приходилось вразумлять, благо, что прикладом, не штыком. Обошлось, удержали ситуацию под контролем.
Декабрь и январь слились в один день. Совещания, дежурства у телеграфа, у гроба отца и брата. Немного удалось отдохнуть лишь после похорон, за что огромное спасибо Александру — воз государственных забот канцлер тащил, невзирая на ранение. Кстати, после всех страшных событий произошло примирение брата с законной супругой. Вот смеху будет, если наследника умудрятся «настрогать» — не свергать же теперь меня, да и корона Российской империи не эстафетная палочка, чтоб мы с Сашей её поочерёдно друг дружке передавали.
«Мировое сообщество» скорбело, кто искренне, кто не особо, прикидывая как семейство Романовых будет править державой после «кадровых перестановок». Николаи Павлович, в последние часы жизни приказал вернуть Михаила с Кавказа и срочно женить — нечего шалопайничать. Отец, после варшавской драмы, похоже искренне уверовал в «проклятье декабристов», которое сродни «проклятью тамплиеров» будет отныне висеть над Романовыми и заклинал и меня и Сашу беречь детей и внуков, не ссориться, даже байку о венике и отдельных прутиках рассказал слабеющим голосом. Умер монарх когда с ним находился старший сын, и, как рассказал Александр, последние слова великого императора были: «Сашка, сохраните Россию»…
Что ж, завет родителя исполнить — святое дело. И не просто сохраним державу — прирастим новыми территориями!
Всё-таки большое дело телеграф. Не зря многие миллионы вложили, где казённые, а где и я свою кубышку распечатывал, ради такого стратегического проекта не жалко. Но, по большей части из рублей и копеечек обывателей складывались капиталы какого-нибудь «Урюгашского телеграфа», впоследствии подцепленного к общеимперской сети. Зато теперь все осознали, насколько это удобно — отсылать телеграммы, не дожидаясь почтарей. Фельдъегеря, конечно, остались, однако связаться с, например, Красноярском можно отныне без проблем. Одну из первых телеграмм после «варшавской стрельбы» отправил во Владивосток — дежурный клипер покинул рейд и взял курс на Константинополь-Тихоокеанский, заокеанские губернии должны получать самую свежую информацию о положении дел в метрополии. Второй корабль к Северной Америке ушёл после получения известий о смерти императора. Подводный кабель здесь пока проложен между Англией и Францией, также есть линии небольшой протяжённости в Средиземном море и на Балтике, а вот через океан тянуть «проволоку» только планов громадьё и вовсю идёт процесс организации акционерного общества. Хитромудрые кержаки даже хотели прикупить акции «Трансатлантической компании», но я отсоветовал. Мало ли — САСШ и так недружелюбно посматривает на Русскую Калифорнию, случись конфликт — всё равно окажемся отрезанными от информации. Пускай уж лучше российские агенты, числом с полдюжины, вживаются в американский истеблишмент, им впоследствии и предстоит оповещать моих калифорнийцев о «Дне М», стратегическая разведка надёжней проволоки меж столбами.
Увы, «золотая тайна» больше не тайна, нашли золотишко клятые янки, хотя мы в этом деле им мешали как могли. Ну, хоть пять лет форы получили, за это время артели кержаков успели изрядно побраконьерничать и на территории американской части Калифорнии. Бородачи собирали легкодоступный жёлтый металл, прикрываясь «мексиканскими партизанами». Но теперь амба — столкнулись и пострелялись старообрядцы с большой геологической экспедицией от правительства САСШ. усиленной военными, разошлись с обоюдными потерями, так что трындец всей конспирации.
Хотелось бы обойтись без драки с пиндосами, но, увы — похоже, приходит час окропить кровушкой пустыни Невады и ущелья Сьерра-Невады. Тогда и Орегон непременно вырежем, индейцев с Аляски подтянем и вырежем! Главное в долину Сакраменто вражин не допустить, ну так на то целый полковник Кустов имеется, ему единоверцев на бой за веру и Отечество поднимать. За дома свежепоставленные. за поля-огороды, за невероятной красоты Собор из белого кирпича, отстроенный по всем старообрядческим канонам. За золотую казну, в конце концов.
Похоже, в этой реальности Крымскую войну Российской империи заместит Тихоокеанская. С Францией Горчакову каким-то образом удалось договориться, примиряющим проектом стал Суэцкий канал, который мы рыть, конечно, помогать не будем, но и не возражаем против инициатив неугомонного Фердинанда Лессепса, уже как лет пять «окучивающего» французских банкиров и Наполеона Третьего. Англичане резко против, традиционно переживают за сохранность «жемчужины Британской короны», потому позиция России так важна французским буржуа, а значит и Наполеону под нумером три.
Холодную и страшную Россию европейская верхушка не любит и побаивается, а потому очень хочет перенацелить русского медведя куда подальше. И тут подворачивается роскошный вариант — стремительно разгорающийся конфликт Российской империи и САСШ на почве всё ж таки случившейся, хоть и пять с половиной лет позже, «золотой лихорадке». Казалось, сбывается мечта европейских кабинетов, — вынудить русских посылать значительные воинские контингенты через океан, чтоб не о Проливах, не о Константннополе-Царьграде думалось Константину Неистовому, а о защите Константинополя-Тихоокеанского.
Если проанализировать публнкации в ведущих газетах, то последние пару лет Вена. Берлин. Париж, да и Лондон прям таки подталкивали САСШ «восстановить справедливость» и воссоединить Верхнюю Калифорнию под одним флагом. Разумеется, флагом звёздно-полосатым. А уж теперь… Образцов уже поднял по тревоге калифорнийские гарнизоны, даже Аляску перевёл на военное положение. Хотят америкашки войны, — так получат. Как ни парадоксально, но России выгоднее вести боевые действия на Тихоокеанском побережье, а не сдерживать многотысячные толпы старателей. Когда кругом стрельба, смерть, когда эскадроны рыскают окрест, не слишком то побродишь с лопатой и лотком по ручьям и речкам. К тому же на столь удалённом театре САСШ придётся непросто, да ещё при господстве Русской Тихоокеанской эскадры. Не зря Невельской школил своих орлов, не зря Образцов тратил золото на флотские нужды. Мы ещё и Сан-Франциско заберём, там и усилий особых не надо — дать команду и егерский батальон за пару дней водрузит российский штандарт на ратуше. Новости от губернатора Русской Америки про резкое обострение обстановки и фактически предвоенное положение я получил в конце ноября 1854 года, сразу же приказал готовить литерные поезда и в три приёма (безопасности ради) переправил семью в Петербург. И для общения внуков с царственными дедушкой-бабушкой, и чтоб спокойно, без спешки убедить отца начать войну с «американским империализмом».
В Европе к концу 1854 года всё более-менее утряслось, с турками и с теми не конфликтовали, французы возмечтали о геополитических выгодах от строительства Суэцкого канала и нуждались в поддержке, англичане гоняли значительные силы между портами Индии и Китая, хитромудрый Франц-Иосиф разругался с пруссаками и вновь возжелал стать «лучшим другом» и «верным союзником» Петербурга.
Единственный минус — увязли мы в Китае, прочно увязли, именно сейчас, когда тайпины крушили Поднебесную, Россия забирала Маньчжурию по линии где в ТОЙ. моей реальности проходила КВЖД. Так что «Амурский корпус» помочь Калифорнии вряд ли сможет, с китайцами, бегущими на север от ужасов гражданской войны управиться бы.
Но в целом, ситуация считалась нормальной, рабочей — и по Китаю и по Калифорнии было понимание, что устоим, выдержим. До стрельбы в Варшаве такое понимание было. А тут — бац и события помчали как взбесившаяся тройка, начинать царствование с войны на окраине империи, чертовски не хочется. Эх. протяни отец ещё год-полтора. Правда и здесь ушёл «по календарю» близко к дате смерти в нашей реальности император…
Интересно, что ближайшие сподвижники Николая Павловича после моего появления в мире сём. по иному прожили свои жизни. Так, всемогущий начальник Третьего отделения граф Александр Христофорович Бенкендорф угас после продолжительной болезни незадолго перед кончиной императора, а в моей реальности умер вроде как гораздо раньше. Видимо наши с братом дальневосточные вояжи каким то образом перестроили график у бравого жандарма и недуги минули его стороной, а может и отравления избежал, вполне может быть и такое. А вот герой миниатюр Валентина Пикуля Перовский Василий Алексеевич не покорял ни Хиву, ни Коканд — лихорадка сожгла генерала в 1851 году.
Большая часть изменений и отклонений в этой реальности, если подумать, во многом «закрутились» из-за прожившего на полгода больше Пушкина. Не отправься поэт с братом Александром в поездку по стране, не погибни в Казани — не было бы «бегства» цесаревича на Дальний Восток, «царской тропы» а позже и тракта вдоль Амура. Тогда ведь больше десятка лет высшие сановники вслед за императором отслеживали великокняжеские Экспедиции, сначала Сашину, а затем и мою. огромные усилия прилагали, чтоб вернулись живыми и здоровыми Александр и Константин из странствий дальних.
— Костя, — в кабинет без стука зашёл брат, — матушка хочет с тобой поговорить по поводу Михаила.
— О женитьбе Миши поди разговор предстоит?
— Да. Маман считает, что Михаилу следует приискать супругу среди немецких принцесс, а княжна Шереметева — неравный брак!
— Раз маман так считает, не будем её расстраивать. Но, Саша, наш младшенький влюблён и любим. В двадцать два года накрыло Мишку большое и светлое чувство. И что теперь с влюблённым оболтусом делать? Себя вспомни в двадцать с небольшим. И так придётся во исполнение воли отца возвращать башибузука с Кавказа, пускай пушкарями командует, как батюшка и хотел.
— Костя, ты теперь император, последнее слово за тобой. Но матушка расстроится, если позволишь Мишке зайти с княжной слишком далеко.
— Что я им, свечку держать должен или с палкой бегать разгонять? Эх, Саша, Саша, я и императором-то стал исключительно из-за того, что старший брат не с женой законной наследников делает, а с любовницами.
— Константин!
— Давай выпьем, брат, за родителя нашего незабвенного. Ещё накричимся друг на друга. Сам знаешь, сколько сейчас навалится дел, не разгрести ни за год. ни за десять. Коньяк будешь?
Александр согласно кивнул, усевшись в кресло. После двойных похорон императора и великого князя Николая прошло две недели, рана у брата ещё не позволяла задействовать правую руку, он и во время траурной церемонии пытался креститься левой, сбивался, путался. Но рюмку держал уверенно.
— Страшно представить, если бы Михаил погиб от пули горцев. Неужели отец прав и некая страшная сила пытается извести династию. Костя, ведь и на тебя покушались, и на Колю в Варшаве было два неудачных покушения, но роковое третье брат не пережил. Кто они. эти современные тамплиеры? Кто?!
— Думаю, ответ надо искать на острове.
— Англичане? Но им зачем? Неужели из-за твоей активности на американском континенте?
— Саша, очнись, не будь таким наивным в тридцать шесть полных лет! Неужели деда, императора Павла убили на английское золото, при прямом участии посла британского, тоже из-за моей активности? Не-е-е-ет! Лондону не нужна сальная Россия. И то, что сегодня отношения между странами достаточно приличные обуславливается нежеланием Великобритании воевать напрямую. Подыскивают, подыскивают просвещённые мореплаватели нам противника, науськивать пытаются Вену, раз уж Наполеон Третий решал отложить драку с Россией и рыть канал в Красное море, захватить колонии в Африке.
— Поэтому ты назвал французского выскочку в ответной телеграмме «дорогим братом»? Горчаков доносит — европейские дворы шокированы.
— Плевал я с высокой колокольни на мнение захудалых герцогов и прочих нищебродов из германских княжеств. А ответить на скорбное послание Наполеона, выразившего самые искренние соболезнования мне и России по почившему императору, необходимо вежливо и дипломатично. Министр дел иностранных Горчаков про это ничего не говорит?
— Костя, ты отдал приказ черноморцам из Дивизии морской пехоты отправиться в Кронштадт. Значит ли это. что война с Северо Американскими Соединёнными Штатами неизбежна? Может быть лучше пойти на уступки, признать вину старообрядцев, стрелявших по американским переселенцам, выиграть время.
— Нет, брат. Для нас сейчас первостепенная задача — не допустить разработку золотых месторождений в американской части Калифорнии. Для чего и важно завязать боевые действия как можно скорее, пока преимущество русской эскадры над несколькими кораблями САСШ на Тихоокеанском побережье — подавляющее. А пара тысяч штыков, которыми располагают американцы в Верхней Калифорнии моим головорезам на один зуб. даже не вспотеют.
— Но тем не менее, морскую пехоту с Чёрного моря собираешься перевезти Атлантическим океаном в Русские владения в Америке. А что решат турки, не посчитают за ослабление южных рубежей уход лучших частей?
— Риск есть, безусловно. Но с введением железной дороги до Севастополя посылка подкреплении в Крым не проблема и султан сне прекрасно понимает, не дурак. А почему черноморцев, так именно они лучше приспособлены к жаркому калифорнийскому климату. Да и плавать обучены все четыре с половиной тысячи из Черноморской Морской дивизии. Балтийским морпехам предстоит охранять столицу, мало ли…
— А если американцы не пойдут на конфликт, отступят?
— А вот это плохо, брат, очень плохо. Понимаешь, сейчас в САСШ сложилась прелюбопытная ситуация. Скажем так — противоречия между «плебейским» Севером и «аристократическим» Югом не дают им выступить против Русской Калифорнии единым фронтом. И янки и дикси понимают, что война с Россией, это не мексиканцев гонять. Здесь придётся сосредотачивать огромные силы, передислоцировать полки за несколько тысяч вёрст по безлюдным степям и пустыням. А куда деваться в случае разгрома? А те же мексиканцы — они так и ждут, когда губернатор Образцов начнёт выдавать им оружие, чтобы пощипать америкашек.
— Гм. я слышал о твоей невероятной популярности у мексиканцев. Говорят, это из-за бурного романа с некоей прелестной особой, от которой даже сын родился, которого впечатлительные крестьяне даже готовы провозгласить императором, что невероятно нервирует Мехико.
— Придурки в Мехико, бездарно просравшие войну, могут нервничать сколь им угодно. А легенда о бастарде, в жилах которого течёт кровь властителей огромной России, действительно ходит по Северной Америке. Но суть в том. что так и не сдавшиеся командиры партизанских мексиканских отрядов столько лет продолжают сопротивляться исключительно благодаря нашей помощи. И оружием и продовольствием и даже людьми. Что так смотришь, брат? Пароходы «Русской Тихоокеанской компании» перевезли в Верхнюю Калифорнию несколько сотен бойцов из Мексики, которые ненавидят нынешний режим, потерявший половину территории страны, и готовы с оружием выступать против САСШ. Они и получают оружие прямо на пароходах. И все зверства с переселенцами из восточных штатов, приписываемые вашингтонскими клеветниками нам. — дело рук таких вот «мексиканских партизан» а не бородачей-кержаков, которые, правда, тоже далеко не ангелы.
— Костя, как ты можешь так говорить?!
— Саша, я не только говорю, я делаю. По методе, кстати, англичан, великих мастеров чужими руками решать собственные проблемы. Вон как ловко бритты индийскими полками громят китайские провинции, спеша вымести всё ценное из рушащейся Поднебесной империи. Природные индийцы убивают и грабят природных китайцев, а те в свою очередь сцепились с маньчжурами. Но выгоду поимеют джентльмены, остальным же достанутся миллионы погибших, разруха и запустение.
— И потому в «Американском казачьем войске» создано три полка из индейцев Аляски и Орегона?
— Конечно. Гораздо выгоднее не воевать с воинственными племенами, а брать их на службу и превращать в пограничников. В грядущей заварухе именно индейцы огнём и мечом пройдутся по Орегону. Я их видел. — сущие звери. А русские батальоны и эскадроны уже пойдут следом, спасая уцелевших женщин и детей, лишившихся отцов и мужей, отправляя их обратно — в Бостон Филадельфию, да хоть в Нью-Йорк и обратно в Европу пусть едут. Орегон необходимо забирать, как только там и в Сан-Франциско накопится критическая масса населения из САСШ, — нас просто сомнут. С двух сторон, как вкусный спелый орех щипцами — КРАК! Именно поэтому. Саша, надо бить. Бить первыми и сейчас. Пока в Европе тишь да гладь, пока есть возможность беспрепятственно вывести в Атлантический океан Балтийский флот и под его прикрытием перебросить на Панамский перешеек двадцать тысяч штыков. Зря что ли на калифорнийское золото океанские пароходы у англичан строили?
— Начинать царствование с войны? Неосторожно, Костя. Тебя и так зовут Неистовым и вместо реформ, освобождения крестьян новый император ввязывается в войну где-то за тридевять земель, на той стороне земного шара?
— Ну, не всё так трагично, брат. Вдруг да одумается Вашингтон, поумерит пыл, прекратит обвинять во всех грехах смертных Россию. Если к нам с душой, так и мы с пониманием…
— Но перемещение огромных воинских масс, выход в океан флота выльется в огромные расходы. Возвращать потом многотысячный корпус.
— Кто ж возвращать будет? Нет. как прибудут в Калифорнию, так там и останутся после службы. На что очень надеюсь. Конечно, какая-то часть вернётся в Россию, к родным берёзкам и отеческим гробам, так сказать. Но большинство отставников, верю, укоренится в Русской Америке. Условия для них больно уж заманчивые создаёт генерал-губернатор Образцов. Да, Саша, раз уж зашёл разговор о будущем. Скажи честно, видишь ли ты себя канцлером при императоре Константине. Старший брат всё-таки, уступивший трон и в подчинении у младшего. Поляки вчера подали «секретную верноподданническую петицию», просят тебя на Царство Польское. Полагаю, брат, надо соглашаться, но с непременным условием, что ты станешь зачинателем новой династии польских королей. Настоящим королём, ну или царём, не суть важно как поименуют.
— О Господи!
Примерной такой реакции от Александра я и ожидал, честно говоря. Но, как говаривал персонаж из эпопеи Гайдая: «Надо, Саша, надо»! Я-то знаю, какой занозой в заднице для империи оставались поляки, как «дружили» с Австро-Венгрией и не созданной здесь пока Германией против России.
А так — выделить для начала Царство Польское в отдельную «особую» административную единицу, разумеется, забрав все украинские и белорусские земли, поставить во главе Александра и пускай паны «под сенью дружеских штыков» думают над расширением пределов Речи Посполитой от моря до моря. А как уж они Польшу будут обустраивать — их дело. Территории Российской империи потомкам Пяста уж точно не передадим, от румын пускай отщипывают для выхода к черноморскому побережью и с тевтонами бодаются за право стать балтийской державой.
А если лет так через 30–40 и погонят паны Сашиных потомков, так и ладно — Россия большая, приму племянников.
М-да, геополитика, мать её за ногу. Знал бы мой доверчивый старший брат, что война с САСШ разразится всенепременно. Уже полтора года мы с Образцовым вели шифрованную переписку. Сергей Вениаминович, несмотря на позднюю женитьбу и усыновление трёх сирот, за домашними хлопотами о службе не забывал, — «нарыл» информацию с самого вашингтонского верха о желательности сбросить русских в море. Пока янкесов сдерживала фигура Николая Павловича, великого и ужасного. Но сведения об ухудшающемся здоровье русского императора особой тайной не были и пиндосы решили начать концентрацию сил в Калифорнии как только Николай Первый отдаст Богу душу. Потому я так и спешил с прокладкой телеграфа до Владивостока, потому и стояли два быстроходных брига в Золотом Роге в постоянной готовности. Едва Образцов получит депешу о смерти Николая Павловича, как начнётся гонка на опережение. Задача губернатора-разведчика спровоцировать североамериканцев напасть на нашу территорию. И сразу же ответить, жёстко и сокрушительно. Пять тысяч штыков при поддержке флота ударят по Орегону, уничтожая всю инфраструктуру, выдавливая жителей как можно дальше от побережья, а двадцать тысяч бойцов атакуют пиндосов в южном и восточном направлении. Фраза для истории сложилась сама собой: «Денег, патронов и американцев — не жалеть»!
Да и чего жалеть то золотые червонцы нашей «калифорнийской» чеканки? Не отдавать их врагу прямо тысячами пудов в моём персональном хранилище. Нет уж — до последнего червонца потратим на оборонительно-освободительную войну.
Даст Бог. за пару недель вырежем ничтожные гарнизоны армии САСШ в «их» Калифорнии и в Орегоне, заодно потопим несколько старых калош — флота в Тихом океане янкесы почти и не держат, но готовят, готовят посылку сальной эскадры (абсолютно точные сведения) дабы защитить Сан-Франциско и противостоять Невельскому.
Потому столь важно ударить первыми и сейчас. Коммуникации у штатовцев растянуты, подготовка к вторжению в Русскую Калифорнию займёт полгода минимум. Вместе с морской пехотой Черноморского флота конвой доставит на Тихий океан и Атлантическому отряду Балтфлота триста мин последней модели умницы Якоби. Не только на Балтике, против вражеских эскадр применим минное оружие. На войне все средства хороши, а нам сейчас кровь из носу надо отстоять Константинополь-Тихоокеанский. А с Константинополем, который Царьград, разберёмся чуть позже…
Первый год в ранге императора всея Руси предсказуемо оказался непростым. «Смена караула» случилась близко по времени к моей реальности, но здесь почти месяц ушёл на «утрясание» вопросов престолонаследия, только 10 января 1855 года был опубликован Манифест о восшествии на престол Константина Первого. Не все сразу поверили, что Александр «пошёл в отказ», нашлись такие, кто наконспироложил изящную версию о «заточённом цесаревиче», которого шустрый младший брат засадил в темницу, воспользовавшись ранением наследника Александра Николаевича. Таких «сказочников-шептунов» и «передастов» сих сказок, оказалось неожиданно много.
Всё-таки народ русский непредсказуем абсолютно. Ну. кто дураков за язык тянул? Ведь понимали же — не спущу, не прощу, покараю показательно, не зря лет как семь величают Константином Неистовым. Ан нет. взрослые люди, гвардейские офицеры, сановники, жёны их. трепались самозабвенно. Двести пятнадцать говорунов, в том числе 24 офицера. 49 чиновников от канцелярской мелочи до тайных советников, и «до кучи» 142 человека из разночинцев да мещан собирали манатки, готовясь к переезду в Сибирь. Ибо нефиг! Болтунов, конечно, было гораздо больше, но шандарахнули точечно, особо злостных, так сказать — бац! — и спрофилактировали самых длинноязыких (как правило, никчёмных бездельников) да и остальным урок преподали.
А крестьян, захваченных за пересказом слухов о Константине-узурпаторе, просто породи, ибо из голытьбы какие ссыльнопоселенцы. — казне сплошной убыток снаряжать их в дорогу дальнюю.
Итак, решено — двести пятнадцать семей, волею строгого, но справедливого монарха компактно поселятся по реке Чулым, вокруг Мелецкого острога. А как иначе поднимать свою малую Родину? Комсомольцев ещё нет. а хочется лет так через 20–30 проехать по Сибири, даст Бог тогда «чугунка» построится, и от Ачинска по Чулыму на пароходике пробежаться…
Стеная и рыдая, трепачи распродавали недвижимое имущество, готовились отбыть в ссылку. С семьями!!! То. что только лишь за байки о самодержце лишены чинов и дворянства под сотню человек, ошарашило высший свет империи куда как сильнее репрессий злосчастных декабристов 1825 года. Те хоть восстание злоумышляли, а тут — рассказал подвыпивший гвардейский поручик в компании анекдот о захвате короны генерал-адмиралом Российского флота и всё! Лишён дворянства, эполеты сорвали перед строем, имение продадут с торгов и что будет выручено, за вычетом 15 % комиссии государству, выдадут несчастному ссыльнопоселенцу уже в отделении казначейства славного города Ачинска. А приступ паники у крепостников случился, когда стало ясно — у «репрессированных» хозяев крепостные получали вольную и могли отправляться на все четыре стороны. Вот это был шок, даже не так — ШОК!
Разумеется, нашлись умники, вспомнившие свирепых римских императоров, поощрявших рабов доносить на хозяев, дабы засим отбирать в казну имущество. Что насмешило и порадовало — о Калигуле и Нероне уже шептали с оглядкой, на ухо самым доверенным и близким.
То-то же! Я вам не папенька, добр был родитель, распустил вас. сволочей! Зажрались, заворовались. обленились! Дармоеды! Дворянин — слуга престола и Отечеству, всегда на службе, в боях, трудах, походах. А лодырничающих в поместьях, не желающих вести хозяйство, казна более поддерживать не намерена! Не умеешь хозяйствовать — иди учителем, обучись на инженера, грамотный человек в России не пропадёт. И зарубите себе на носу, другим скажите! Дворянин — суть труженик, но не трутень!!!
Примерно такой текст я по нескольку раз в день изрекал на встречах с депутациями от губерний. Помещики изрядно струхнули, когда по телеграфу в их захолустье «отстучали» первые указы императора Константина. По привычке ждали «на гербовой бумаге», дождались подтверждения, взвыли, кинулись в ноги к царю-батюшке…
Самым первым моим Указом стал Манифест о выходе из крепостного состояния по желанию крестьян. Правда, без земли. Тут уж сами пускай решают, как нм выгоднее. Однако — никаких «Юрьевых дней», как только приспичило достигшему шестнадцати годочков Прошке или там Кузьме да Ермошке стать свободным гражданином Российской империи — фермером (модное заокеанское слово я настойчиво внедрял, совсем как Никита Хрущёв кукурузу век спустя), так пусть ни часа не медля обращается к помещику, управляющему или там к старосте, и адью, в тот же день — свобода! Чинить препятствия желающему выйти из крепостного состояния — приравнивается к государственной измене! Вдовы, одинокие женщины и девушки от шестнадцати и старше также имели право получить вольную, вплоть до ухода из семьи и переселения туда, куда пожелает. На такое дело даже обещалась помощь от казны (подъёмные, оплата переезда). Интересно, что по «бабскому вопросу» прям таки ломающему вековые устои, проблем не возникло абсолютно. Народ сразу смекнул — старается государь заселить заморские колонии, солдатам жён подбирает. А коль так, нечего выёживаться и против царя-батюшки языки чесать, ибо чревато…
В Манифесте всё расписывалось достаточно подробно: если есть дом. скотина и огород (до полудесятины) то они остаются за единоличником-фермером. а как далее жить будет в родной деревне, как ладить с общиной. — его забота и печаль. С развернувшимся в империи железнодорожным и шоссейным строительством проблемы лишних рук и голодных ртов просто не может быть.
Столь резво начать с восшествием на престол я решил исключительно от усталости. Надоело подстраиваться под неспешную жизнь середины века девятнадцатого. Уже 25 лет «торчу» здесь, появилась семья, дети, даже корона Российской империи имеется в наличии, а всё как будто — нереал, вот-вот «щёлкнет» и очнусь в саркофаге «Герберте» в лаборатории Новосибирского Академгородка.
В феврале 1855 года посол САСШ уведомил, что Вашингтон объявляет войну Российской империи. Вот и славно, вот и здорово, нам как раз военное положение ввести — самое то! Старушка Европа замерла в радостном ожидании. Россия, конечно ого какой хищник, но воевать придётся за тридевять земель, батальоны «Амурского корпуса» зачищают Маньчжурию, и перебросить их через Тихий океан вряд ли получится. Всем не терпелось посмотреть как русский медведь наполучает плюх от славных потомков генерала Вашингтона, как армия свободных людей наголову разгромит рабские полчища…
Плевать на «мнение Европы», главное с Мадридом удалось договориться загодя — отряд из пяти боевых кораблей Балтийского флота, уже четыре года как базируясь на Гавану, освоился в Карнбском море, встречая и провожая российские пароходы с переселенцами. И в условиях войны, соблюдая формальный нейтралитет, гостеприимные идальго за русское золото включали режим наибольшего благоприятствования военно-морским силам Российской империи. Понимают соотечественники Сервантеса, молодой хищник — САСШ, как войдёт в силу, непременно попробует отжать Кубу. А русский с испанцем — братья навек, я даже песню «Гренада» немного переиначил. Теперь там звучало: «Я хату покинул, пошёл воевать, чтоб землю в Неваде крестьянам отдать». Не дай Бог, конечно, крестьянствовать в Неваде, но зато агитационно, а указать слушателям на пустыни и адский климат в сей территории — ну кто рискнёт из знаек-географов?
Как только почил в бозе государь Николай Павлович военная машина Российской империи тяжело, со скрипом, но начала «переключаться» на военный режим. Задача Петербургского гарнизона — в двухмесячный срок выставить Экспедиционный корпус в 20 тысяч штыков отменного людского состава, исполнена была достаточно легко. Помимо морской пехоты Черноморского флота через Атлантический океан желали перебраться и навалять америкашкам гвардейцы, жаждущие чинов и отличии. Единственно, лейб-гвардии Финляндский полк оставил при себе, исключительно в качестве преторианцев, или опричников, — финляндцев называли и так и эдак.
На «путешествие в Америку» набрали по сводному батальону из каждого гвардейского полка. Всё из молодых, здоровых офицеров, способных к ведению маневренной, по большей части партизанской войны без фронта, флангов и тыла, и солдат, прослуживших от 5 до 10 лет. Ничего, повоюют гвардионусы, подрастрясут жирок петербургский.
Когда в первых числах июня из Кронштадта потянулась «русская армада» из 74 судов (45 транспортных) французы и англичане, австрияки шведы и пруссаки так радостно и «сыто» улыбались, забыв о дипломатической выдержке, что хотелось лимоном накормить послов и посланников.
По их «прикидкам» всё происходило как нельзя более распрекрасно, — молодой и азартный император гонит лучшие части в драку через океан, рискуя остаться без гвардии в случае войны с какой-либо европейской державой.
Только с какой? Французы удовлетворены покладистостью и договороспособностью Константина Первого, много и яростно спорят о предоставлении России кредита в МИЛЛИАРД золотых франков, на прокладку железной дороги от Волги до Оби. Тут я. конечно, нагло обманывал Париж, дорогу строить, если и собирался, то в отдалённой перспективе и исключительно «на свои», не влезая в кредитное рабство. Но пылкие французы-рантье мигом подсчитали выгоды от кредитования Российской империи и настроены были весьма миролюбиво и конструктивно, резко возлюбив Россию. К тому же сейчас Наполеон Третий, коль уж с Петербургом всё ровно, решил выпнуть из Италии австрияк. Племянник великого корсиканца сумел заключить союз с Сардинским королевством и неустанно и непрестанно провоцировал Франца Иосифа на большую драку. Крымской войны тут не случилось и бравые сардинские вояки не погибли в России, а потому кипели праведным гневом, вещая о скором освобождении Италии от австрийских оккупантов. Нам такая заваруха на юге Европы была только на руку, нет дела европейским державам до русских, и славно.
А «русские калифорнийцы» по САСШ ударили так ударили. Сразу по трём направлениям. Распыление сил. скажете? А вот и нет. Нитка телеграфа позволяла оперативно передавать на места приказы генерал-губернатора Русской Америки Образцова, который к началу боевых действий получил чин генерал-лейтенанта, как и Невельской, ставший вице-адмиралом.
Геннадий Иванович и начал первую Русско-Американскую войну. Три старых фрегата с двумя пароходами, до отказа забитыми десантом, ушли на север — выметать американцев из Орегона, вплоть до границы с Канадой. Командовал операцией полковник Мезенцев, получивший чёткий приказ — пустить вперёд восемь сотен индейцев, находящихся на русской службе и предоставить краснокожим возможность грабить и безжалостно уничтожать врагов. Детей и женщин, идущие следом отряды русских рейнджеров, будут выкупать, что обговорили заранее. А переселенцев мужского пола индейцам «рекомендовали» не жалеть! Тем более не за что жалеть гадов. — редкими сволочами оказались тюнеры из штата Орегон, так и норовили «пощипать» русскую территорию, пограбить, «своих» индейцев натравить на «белых русских рабов». Снобы хреновы. Вот и пускай получат «ответочку» от аляскинских тлинкитов, вооружённых самыми современными ружьями, не испытывающими недостатка в боеприпасах. Как оказалось, выдержать хорошо спланированную атаку одновременно по всем ключевым поселениям штата, пиндосы не смогли. Русские офицеры, собирая немногочисленных пленных, зачитывали им список из тридцати шести провокаций, которые организовали власти и «лучшие люди» Орегона против Русской Калифорнии. Вынудили провокаторы вылезти из берлоги русского медведя, вынудили! И теперь русские не намерены терпеть соседство таких отпетых мерзавцев и негодяев, каковыми являются переселенцы в северо-западный штат САСШ, а сама Орегонская тропа будет уничтожена, дабы каторжники и висельники из Европы и Восточного побережья не попадали более в эти края благословенные. Пленных перегоняли на пароходы и вывозили в Мексику. По моему совету фиксировали имена уцелевших мужчин, делали групповые фотографии и ненавязчиво «намекали» — попадутся ещё раз в руки русских военных, сразу повесим как наёмников. К удивлению Невельского удалось изрядно разжиться трофеями — десять вполне приличных шхун и два шлюпа были уведены чуть позже в Константинополь-Тихоокеанский. Британцы изрядно перепугались, но не вмешивались, втайне злорадствуя, наблюдая, как пинками загоняют в трюм немногих сохранивших жизнь и скальпы орегонцев.
А дома, лесопилки, склады и мосты горели, горели, горели. Тактика выжженной земли самая верная. — нам сейчас Орегон забрать не по силам — своё бы удержать. Но за контроль над побережьем командующий Тихоокеанским флотом вице-адмирал Невельской отвечает головой! Лишить Североамериканские Соединённые Штаты выхода к Тихому океану — задача этой войны. Цель труднодостижимая, не пойдут в Вашингтоне на такое, проведут мобилизацию и погонят сотни тысяч бойцов, дабы сбросить русских в океан, единолично утвердиться на континенте.
А потому шутки кончились, война началась. В Атлантический океан выведен ВЕСЬ Балтийский флот. Разве что откровенное старьё осталось в Финском заливе и миноноски, должные прикрывать минными постановками Петербург.
Сам Невельской с основной эскадрой блокировал в Сан-Франциско все шесть боевых кораблей САСШ и учинил форменный Трафальгар, вернее сказать Абукир, ибо поймал противника со «спущенными штанами», утопив неприятеля прямо на рейде, не потеряв при этом ни одного человека. Впрочем, американские моряки не горели желанием погибнуть в неравном бою и дезертировали на берег, изрядно облегчив задачу русской эскадре. Это им не японцев кошмарить, кстати. Меттью Перри прибыл на флагман когда бой, точнее побоище, подходило к концу и геройски погиб, матеря разбегающихся трусов-матросов. Гибель «старого медведя» усугубила панику и кинувшиеся на штурм города три егерских батальона Русского Калифорнийского Корпуса не успели толком повоевать — сухопутные части армии САСШ сдались практически без боя. что привело к неожиданным последствиям. Пленных моряков и солдат оказалось более 1600 и как поступить с такой оравой Образцов не знал. Отпустить вояк под честное слово, как штатских орегонцев — не вариант. А на охрану выделять придётся значительные силы. И это в то время, когда каждый человек на счету, когда кержаки в своём «Беловодье» поставили под ружьё парнишек старше 14 лет и наиболее боевых женщин, умеющих обращаться с оружием.
Выход нашёлся неожиданно. Несколько последних лет в Русскую Калифорнию завозили трудолюбивых и ответственных корейцев, которыми ван расплачивался за покровительство России и не расширение русской территории от Владивостока далее на юг. К 1855 году корейцев в Калифорнии трудилось более полутора тысяч и набрать из них три сотни «тюремщиков» показалось хорошей идеей. Когда сыны Страны утренней свежести поняли, что «хорошие белые» поставили их управлять «плохими белыми» (снобизм и высокомерие штатовцев против русской терпимости и доброжелательности мгновенно отмечались азиатами) то воодушевились и попросили составить из них отряд и вооружить, для помощи русским друзьям. Тем более русский император не чурался корейских женщин, даже наследника «сообразил». М-да, был грех, подрастает узкоглазый бастард в станице Воскресенской, что недалече от Владивостока, вроде и тайна, а вся Корея в курсе. Ван потому так и предупредителен — думает, что после захвата Маньчжурии, могу и в Корее запросто новую династию сорганизовать. Но это лирика, а возвращаясь к делам калифорнийским — корейцы, числом более тысячи, выразили готовность не только охранять пленных, но и воевать. Недолго думая, воинственных азиатских союзников определили во вспомогательные отряды, сопровождающие артиллерию. А что — корейцы ребята выносливые, и пушки потянут если надо и позиции быстро оборудуют, виртуозно работая киркой, вгрызаясь в каменистую калифорнийскую землю. Вооружили старыми ружьями командиров десятков и его двух заместителей, дали пики остальным, пообещав оставить трофейное оружие, коли добудут.
И ведь добыли! Уже под Монтереем, где полутысячный отряд армии САСШ (гарнизон плюс собранные со всей округи кавалерийские эскадроны) подумывал, как бы без боя уйти на юг. именно атака корейцев, не пойми отчего кинувшихся с пиками прямо на батарею из шести орудий, спровоцировала паническое бегство пиндосов. Бравые американские вояки так и не сделали ни единого выстрела из изготовленных к стрельбе пушек. Позже пленные показали, что командующий гарнизоном, узрив в подзорную трубу толпу размахивающих железяками азиатов решат, что это отвлекающий манёвр, а хитрые русские обходят с тыла, отрезая пути к отступлению, и дал команду бежать прям до самой Санта-Барбары…
Образцов спешно, на клипере «почтовике» отправил во Владивосток делегацию из «боевых корейцев», чтоб те набрали желающих повоевать за Русскую Калифорнию и за русское злато-серебро. Генерал-губернатор помнил мои инструкции — если удержаться в Северной Америке не удастся, ломать и рушить всё что можно, золото перевезти во Владивосток, или потратить на ведение боевых действий вплоть до последней полушки. Двадцать с лишним тонн жёлтого металла — более тысячи пудов, с началом войны перевезли через океан сразу на двух фрегатах в город-крепость Владивосток, но в моих калифорнийских подвалах драгметалла оставалось ещё до хрена и больше, ибо добычу не останавливали. Плевать на войну — артели работали на износ, используя каждую минуту светового дня.
Орегонских пленников (штатских, а также женщин и детей) доставили в мексиканский порт Сан-Блас, где им и предстояло «куковать» какое-то время. Мексиканцы, наблюдая жалкий вид недавних победителей, «отжавших» в 1848 году почти половину территории страны, ликовали и улюлюкали. Даже забыли экспрессивные латиносы, кто первым ударил по их гарнизонам в Калифорнии, предупредив агрессию САСШ. Но поскольку Россия ухватила кусок территории Калифорнии и вглубь Мексики не лезла, ныне мексиканцы яро «болели» за нас. Но Сергей Вениаминович Образцов не даром разведчик. — сумел наладить взаимодействие с доблестными мексиканскими партизанами, подкидывает им оружие и серебра самую малость, те и шалят в окрестностях Лос-Анджелеса. Нашим отрядам там партизанить не с руки. так. чисто налететь, сжечь и обратно за мощную линию укреплений на южной и восточной границе «Русской Калифорнии». Всё-таки не зря строили, не зря несколько лет жилы рвали. Кровью умоются пиндосы, прорывая «линию Константина». А в спину им ударят мексиканские партизаны. Было искушение даже наваять песню о смуглянке-мексиканке, про то как «мексиканский-партизанский собираем мы отряд»…
Но, пока решал не злоупотреблять. И без того «Священную войну» вся империя поёт. И как поёт! Грешен, переделал немного военно-патетический хит, оставив неизменный припев, сократил текст до трёх куплетов и заменил «гнилой фашистской нечисти» на «заокеанской нечисти».
Когда по Петербургу парадным маршем проходили батальоны Экспедиционного корпуса, хор из трёхсот лучших запевал грянул «Священную войну». Тренировались певцы пару недель, строго сохраняя тайну песни, их даже из лагеря не вывозили. А теперь представьте ЧТО испытали неподготовленные к информационной войне обыватели середины девятнадцатого века, когда под ТАКУЮ песню чеканили шаг уходящие на войну гвардейцы и морпехи.
Рыдало две трети присутствующих, многие побежали записываться в «Экспедицию», стихийно созданный, прямо там, на Марсовом поле комитет помощи российским воинам собрал по подписке более миллиона рублей, пришлось срочно сей комитет возглавить, исключительно чтоб не закупили херни какой экзальтированные дамочки, вместо нужных на войне вещей.
Да, есть слово и есть СЛОВО. Словом полки в смертельную атаку поднимают, а мне, похоже, удалось поднять общество. Поднять, сплотить и взбаламутить (в хорошем смысле, в правильном).
Сейчас неведомых и далёких американцев, ничего плохого россиянам в принципе и не сделавших, ненавидят куда как сильнее Наполеона, сжёгшего Москву. Когда текст «Священной войны» вкупе с Манифестом телеграф отстучал по городам и весям империи, провинция как будто с ума сошла. Патриотический угар августа 1914 года, наверняка меркнет в сравнении с нынешним безумством. Не самые бедные люди решились «отдать последнюю рубаху». И это при том, что вообще-то «не на нас напали, мы напали»…
Дипломаты первые дни даже боялись из посольств нос высунуть — велик был шанс заполучить по мордасам от «неразумных патриотов» раскупивших все портреты государя императора, то есть мои, и выстаивающих очереди у типографий, спешно штампующих новые тиражи с царственным ликом. Депеши иностранных посольств о небывалом единении русской нации сообщали также и о желании покончить войну единым разом — высадив гвардейский десант прямиком в Нью-Йорке.
Чушь, конечно, но именно опасение русского вторжения на Восточном побережье не позволила вашингтонским стратегам отправить достаточно сильные отряды на Дикий Запад в первые месяцы войны. Интересные сведения приходили из САСШ: южане, которым больше всего и «прилетело» после открытия боевых действий, посчитали все военные издержки, прикинули как русские крейсера перекроют Атлантику и выловят все перевозящие хлопок суда и опечалились.
И хотя мне пришлось заверить послов Англии и Франции, что частная собственность священна и неприкосновенна, а конфискации и утоплению подлежат исключительно военные грузы, ввозимые в САСШ, паника на бирже разразилась нешуточная.
Кстати, благодаря патриотическому подъёму первых месяцев войны, такое затратное мероприятие, как выход конвоя с десантом в сопровождении всех исправных кораблей Балтийского флота удалось профинансировать за счёт пожертвовании. А сумма была ой какая солидная. К тому же, приехав в старую столицу я рассказал «лучшим людям города» как петербуржцы собирают деньги на постройку парусно-винтовых клиперов. Разумеется, московское купечество рвануло рубаху на груди и возжелало утереть нос питерским зазнайкам. Ну. ради этого собственно я «гастроль» в первопрестольную и учинил.
О причинах войны врать приходилось самую малость. Да. забрали несколько лет назад у мексиканцев пустынные земли, где рыскали шайки индейцев — навели там порядок, обустроились, дома поставили, храмы Божии возвели, работали рук не покладая. По два урожая в год снимая! А как послал Господь немножко золота и серебра, сразу ополчились на трудолюбивых русских переселенцев коварные и подтые американцы, начали дикие племена индейские натравливать понуждать к набегам, а где и сами подло, в спину, убивали русских пахарей да насиловали жён и дочерей. Разве возможно терпеть такое? Разве не мы — внуки суворовских чудо-богатырей?
Москвичи патриотически безумствовали — куда там питерцам. Даже страшно становилось за «нью-йоркщину» и «коннектикутивщину» — такие всю Америку разнесут по брёвнышку в запале.
В ранге императора наконец-то пообщался с иерархами Русской старообрядческой церкви. До сего момента дело имел лишь с их представителями, оказывающими великому князю услуги самого разного свойства (чего только стоит убийство паскудника и казнокрада Клейнмихеля).
Клятвенно обещал почтенным старцам пресечь гонения на старообрядцев и уравнять в правах с «никонианами». По правде говоря, гонений уже давно не случалось, как только великий князь Константин, известный своим благоволением кержакам, вернулся из Америки. — все притеснители веры старой, истинной затаились как тараканы в щели. А вот уравнять в правах две церкви прямо сейчас никак не могу — ибо война, освобождение крестьян идёт полным ходом, боюсь бунтов и возмущений народных, которые непременно организуют враги престола, наймиты иностранных держав. «Правильные православные» епископы к просьбе об отсрочке отнеслись с пониманием, предложили материальную помощь «на одоление супостата». Посоветовал направить деньга на организацию переселения в Маньчжурию, даже карту расстелил, показывая, где по Сунгари можно разместить поселения, поименовать кержаков частью Амурского казачьего войска. Что касается «Беловодьевской общины» в долине реки Сакраменто — нет уверенности, что удержимся, жёлтый дьявол застит глаза сотням тысяч здоровых мужиков по всей Америке, если навалятся числом, может и не устоять. Потому в Калифорнию желательно посылать пока молодых парней, уже обученных обращению с оружием. Будут охранять «Беловодье», а ежели выстоим, вот тогда можно десятками тыщ народ перевозить через океан. Большая фотография Собора, выстроенного на берегу Сакраменто произвела на епископат огромное впечатление. А ещё говорят, кержаки чужды прогрессу!
Из Москвы проехал полета вёрст на восток по строящейся железной дороге Москва — Казань, похвалил инженеров и подрядчиков, пообещал, что несмотря на войну стройка продолжится. А как поступить с «магистралью» Красноярск — Ачинск, затеянную с жиру бесившимися знатными сибирскими золотопромышленниками, так и не мог придумать. По Енисею уже закинули пару паровозов, в Красноярске от вокзала, устроенного там же. где и в моей реальности (ещё бы — самолично место указал) уже протянули на запад первые двадцать вёрст пути, на большее пока рельсов не хватило, ждали новую партию. А дальше что? Ну. катаются сейчас подвыпившие первогильдейцы «на чугунке», это всяко будет круче чем тройки загонять, а перспектива продолжения будущего Транссиба на восток близка к нулю. Нет сегодня возможности отстроить мост через Енисей. Финансов же строительство и содержание железной дороги требует ого сколько. Дорогая игрушка, вот поиссякнут скоро прииски, начнут ржаветь сибирские паровозы. Нет никакой экономической целесообразности в досрочном проложении рельсов между Ачинском и Красноярском. И дёрнул же меня чёрт предложить сию идею, с восторгом подхваченную «обществом». Лучше бы земляки-сибиряки пароходы клепали и далее на восток Северный морской путь осваивали, вместо того, чтоб зарывать в землю сотни тысяч рублей. Хотя, какие-никакие мастерские в Красноярске появились, опять же «провокация к индустриализации» сибирского захолустья. Ладно, посмотрим куда паровоз вывезет, денежки всё равно не казённые, считай прогуляли их золотопромышленники таким оригинальным образом, рельсами и шпалами прогуляли.
А до Казани участок ой как важен, дойдёт «чугунка» до Волги-матушки, стимул развиваться Поволжью. Потому и начали сразу двухпутную дорогу, основательно, с перспективой, в надежде на оживленное движение по магистрали. Мост через Волгу пока только планируется, обойдёмся паромами. Интересно, если разойдёмся с американцами вничью и удержим за собой Калифорнию, как будем решать вопрос о строительстве Трансконтинентальной железной дороги? Полковник Мезенцев, разгромивший Орегон и вернувшийся в Николаевск-Американский, докладывал: усиленный эскадрон казаков дошёл до Большого Солёного озера и «договорился» с губернатором Юты, Бригамом Янгом о «нейтралитете». Мы мормонов не трогаем, они к нам не лезут. А то ведь не русские главная угроза общине, а нечестивые переселенцы из Восточных штатов, которые, только построй железку, устремятся на запад тысячами и тысячами. Янг, судя по всему, это понимает и особого рвения по изничтожению русских варваров не демонстрирует. Ну и чёрт с ним. если уж не прибили святошу мои архаровцы, пускай живёт и здравствует, на посту губернатора Юты для русской Калифорнии Янг — наилучшая кандидатура.
Атлантическая эскадра Балтийского флота, ведомая контр-адмиралом Истоминым без потерь добралась до Панамского перешейка, каковой и оккупировала, выставив по несколько батарей и на Тихоокеанском побережье и на Атлантическом. Экспедиционный корпус оперативно перебросили пароходами «Русской Тихоокеанской Компании» в Калифорнию, доведя общее число штыков до 42 тысяч. Тут ещё и амурцы помогли. Муравьёв выделил сразу четыре батальона, зачистка Маньчжурии проходила спокойно, никаких предпосылок, что Пекин кинется на север, не было. Тем более по тайпинам начали долбать англичане, убоявшиеся, что успех восстания в Китае, спровоцирует индийские полки повернуть оружие против хозяев. Истомин во время перехода через океан развернул крейсерскую завесу и запризовал дюжину американских судов, которые и привёл на базу в Карибском море. Не зря досрочно произвёл Владимира Ивановича в контр-адмиралы, ой не зря. — сложный переход «русской армады» прошёл без потерь в корабельном составе, даже прибавилось вымпелов. Штатовцы всерьёз приготовились оборонять Восточное побережье, эскадры предназначенные к переброске на Тихий океан стянуты к Нью-Йорку и Луизиане.
Задача Истомина не ввязываясь в драку «давить на нервы» совершая крейсерские набеги, угрожая всему побережью САСШ, хоть до Бостона пускай сбегают отчаянные капитан-лейтенанты. Не утопят никого, так панику наведут. Американцы оказались чрезвычайно восприимчивы к войне на море, ушли в глухую оборону, ждут страшных казаков на свирепых сибирских мустангах.
Англичане и французы только рады — хлопок сейчас перевозится исключительно на судах под их флагами, за что южане крайне благодарны европейцам. А поток переселенцев в САСШ стал значительно меньше — байки о страшных чёрных русских клиперах, и о пропавших кораблях, под завязку забитых мигрантами, ходят по Европе хлеще чем пресловутый призрак коммунизма.
В июле в Калифорнию доставили полторы тысячи корейцев, на сей раз не гастарбайтеров каких, а самых настоящих бойцов. Военная тайна в девятнадцатом веке понятие относительное, и появление узкоглазых солдат, обряженных в русскую пятнистую маскировочную форму, вызвало приступ паники и истерии в стане противника. Из новоприбывших создали два батальона, разбавив русскими офицерами унтерами и старослужащими солдатами. И вполне боеспособные оказались части, судя по донесениям полковника Мезенцева. Всего же за год стычек наши потери составили почти тысячу человек убитыми, американцы потеряли втрое больше. Впрочем, донесения о потерях противника всегда надо «корректировать» в меньшую сторону. Хоть и верю своим офицерам, но желание приукрасить, прихвастнуть, оно военным свойственно.
Вообще американцы на войну отправляться вроде как и хотели, страстно желая утопить в Тихом океане негодяев из России. Но наличие в океане Атлантическом русского флота изрядно нервировало что дикси, что янки. Пока ты отнимаешь Калифорнию и мстишь за Орегон, запросто высадится десант казаков, сожжёт дом, изнасилует твою Мэри, живьём зажарит и съест детишек. Нет уж. лучше мы в ополчение запишемся, охранять родных и атлантическое побережье. К тому же сработала «информационная бомба» запущенная по моему приказу. Оказывается, золота в Калифорнии и не было, ну, может разве что самую малость. Пустоголовые русские принимали за драгоценный металл пирит, который и заготавливали в невероятных количествах, несмотря на запрет великого князя — дикари, что с них взять. Тут и пригодилась старая газета «Русская Америка», семилетней давности, где великий князь Константин объясняет, что пирит вовсе не золото и выдаёт по рублю малолетним «добытчикам» исключительно из уважения к их хоть и бесполезному, но всё ж таки труду. Пусть мамкам отдадут, чтоб те не ругались. И вот, коварные северяне, специально распускают слухи о якобы несметных сокровищах в Калифорнии, дабы романтичные и доверчивые южане тысячами гибли в битвах с казаками, а на их земли придут янки и прочие ирландцы…
Будете смеяться, но подействовало. Во всяком случае в южных штатах — точно. Действительно был номер газеты «Русская Америка», действительно я поучал «глупых рудознатцев». Дикси проверили, нашли подшивку газеты — да. есть такой номер! И сразу «шепнули» своим — не усердствуйте, не рвитесь в первые ряды, пускай янки на русские штыки насаживаются…
Сработала закладка! Через семь лет. но таки сработала!
А тут ещё пара русских клиперов затерроризировала штаты Мэн и Массачусетс, ускользая от американской эскадры и сея хаос. Один большой минус — к превеликому сожалению, спровоцировали мы северян, которые сейчас усиленно вкладываются в строительство военного флота. Через пару лет, а то и через год уже они будут хозяевами Атлантики. Одна надежда — британцы не потерпят такого усиления «младших братьев». Ну а пока — хоть год да наш. этот год русская Калифорния у судьбы злодейки точно выиграла. Как оно дальше пойдёт — Бог весть…
— Сидите, Дмитрий Ефимович, — генерал-губернатор Русской Калифорнии жестом остановил попытавшегося вскочить при появлении высокого начальства поручика Кустова.
Молодой офицер, отложил костыли и передал подошедшему Образцову утреннюю сводку о положении дел на театре военных действий. Заканчивался декабрь и заканчивался год одна тысяча восемьсот пятьдесят пятый. Год восшествия на престол Императора Константина Первого, первый год Русско-Американской войны…
Дерзкий и безумный на первый взгляд удар русского калифорнийского корпуса сразу по трём направлениям дал существенный временной выигрыш. Дмитрий Кустов с полгода как в качестве тайного агента колесивший по южным штатам, узнал о начале войны в Алабаме. Под личиной немца-стеклодува. приискивающего место под небольшой заводик, желательно на паях с муниципалитетом, ибо начального капитала не хватало, Дмитрий, он же Фриц, «снимал» информацию о военном потенциале южан и настрое дикси повоевать за «златые горы Сьерра-Невада».
Сейчас, по прошествии времени, поручик мог только восхититься безупречно отыгранной «первой партией Марлезонского балета», — так его императорское величество Константин Николаевич назвал в переписке с Образцовым начальный этап войны.
Американцы ещё по осени 1854 года готовились весной года 1855 двинуть значительные силы для защиты «калифорнийских геологических партий», в которые организованно, через власти штатов, набирались тысячи и тысячи авантюристов, желающих быстро разбогатеть и получавших по длинному списку не только кирку лопату и снаряжение, но и оружие.
Если б им удалось добраться до русских владений, драка предстояла нешуточная. Конечно, первый удар калифорнийская губерния выдержала бы. но всегда лучше воевать на дальних рубежах, за сотни, а лучше за тысячи вёрст от родных домов и пашен.
Как только по южным штатам прошелестело страшное известие о коварном упреждающем ударе русских, уничтоживших гарнизоны в Сан-Франциско. Монтерее. Санта-Барбаре, о спешно покинутом Лос-Анджелесе, о мексиканцах, стреляющих вслед отступающим рейнджерам, воинственность золотоискателей, до сей поры громогласно обещавших загнать русского медведя в океан, сошла на нет.
Не то чтобы пылкие южные джентльмены испугались, — отнюдь! Но уничтожение эскадры покорителя Японии Меттью Перри и смерть отважного флотоводца заставили призадуматься о защите побережья Атлантического, коль на Тихоокеанском русские получили явное (пусть и временное) преимущество. Летом отряды ополчения южных штатов строили укрепления на побережье, готовясь к отражению десанта «варваров», выдали лопату и незадачливому «стекольщику Фрицу». Покидав землю с неделю. Дмитрий понял — карьеры во вражеском стане из землекопов вряд ли сделает, а собранные сведения передать Сергею Вениаминовичу надо как можно скорее. Бежать, точнее дезертировать, удалось с превеликим трудом. Народ, желавший составить капитал на золотодобыче, с фортификационных работ норовил улизнуть с первых дней, но маститые плантаторы в военное время ставшие полковниками и командирами отрядов ополчения, ввели хорошо знакомую им и достаточно эффективную систему сохранения личного состава. С надсмотрщиками, разумеется.
Благо русский шпион напросился в оружейную мастерскую, заявив о великих слесарных навыках и умениях. И пока высокое начальство (местный запойный кузнец) отлучилось пропустить стаканчик-другой, подпоручик Кустов был таков, уведя ещё и двух запасных коней, которые весьма пригодились. Это уже потом, оторвавшись на двести миль, Дмитрий «натянул» вторую личину — мормона-проповедника. спешащего в Дезерет, дабы под командованием преподобного Бригама Янга выступить против подлых подданных узурпатора Константина.
Одиссея разведчика едва не закончилась трагически. — в полусотне миль от Сан-Диего его из засады расстрелял свои же, русский дозор. Благо, хотели взять живьём, целили в коня, но правой ноге досталось трижды. Одна пуля перебила большеберцовую кость и гварции ротмистр Чагов. признав в бородатом исхудавшем, окровавленном бродяге офицера для особых поручений при генерал-губернаторе Русской Калифорнии сгоряча, но прилюдно обещал застрелиться, если Дмитрий скончается по дороге к целителю Пирогову.
Николай Иванович по указанию государя отбыл с эскадрой Истомина на театр военных действий. Сопровождали основоположника военно-полевой хирургии сто двадцать врачей и медицинских сестёр лично им отобранных. Один из учеников Пирогова. Савва Перфильев находился в драгунском разведывательном батальоне Чагова, что, по большому счёту, и спасло Кустова младшего от весьма вероятной ампутации.
Когда Дмитрия доставили в такой родной форт Росс, ныне Николаевск-Американский, он уже немного отошёл от ранения. Пирогов, пожурив как водится Перфильева за небрежность, провёл вторую операцию, пообещав раненому сохранить ногу, вот только танцевать не придётся более — хромота пожизненная, да на костылях передвигаться придётся как бы не более года.
Узнав, что молодой разведчик является самым что ни на есть калифорнийским старожилом и лично известен Константину Николаевичу, тогда ещё великому князю, хирург не преминул рассказать о визите императора на клипер, отданный для перевозки врачей через Атлантику.
— Представляете. Дмитрий, его величество при десятках свидетелей обращается к капитану второго ранга Заботкину с просьбой уберечь нас от гибели в пути, если же так случится, что боя не избежать, а превосходство неприятеля будет велико, — спустить флаг и сдаться.
— Не может быть!
— Святая правда! Заботкин побледнел и говорит, — не сумеет такого приказа исполнить, просит освободить от командования клипером, прямо здесь, в Кронштадте.
— И что великий князь, ой. государь?
— А его величество отвечает, что понимает боевого офицера и возможный позор берёт на себя. Что из плена доктора вернутся, из пучины морской вряд ли, а сохранить мозг нации — значит сохранить саму нацию! Вот так-то, Дмитрий! МОЗГ НАЦИИ! Не я — Государь так сказал!
— Константин Николаевич, он такой!
— Ничего, господин поручик (сразу по возращении разведчика повысили в чине) потерпите немного. Так больно? А эдак? Ну. всё. голубчик, всё. А вам помимо «Владимира» за секретную миссию, причитаются, как я понимаю, ещё и «калифорнийские ордена». Да ещё, поди, все три?
Дмитрий покраснел и кивнул. Генерал-губернатор недавно объявил, что по повелению Константина для Русской Калифорнии устанавливаются собственные знаки отличия. Первый с изображением императора Константина Первого и надписью «РУССКАЯ КАЛИФОРНИЯ», второй — просто знак «РУССКАЯ КАЛИФОРНИЯ. ЗА ОТЛИЧИЕ» и третий — «РУССКАЯ КАЛИФОРНИЯ — 10». Если со знаками за отличие и за десятилетнюю беспорочную службу на заокеанской территории всё было ясно-понятно, то прикрепить на грудь державно насупившегося Константина могли лишь лица, принимавшие участие в тон или иной степени в захвате территории Калифорнии у Мексиканской республики. Кустов младший, несмотря на молодость лет успел отличиться в ту кампанию, и был в списке немногих избранных. Ну да, немногих — это сейчас за полета тысяч штыков в распоряжении генерал-губернатора, а тогда счёт на сотни шёл. иногда и на десятки. Как быстро летит время, «десятка выслуги» скоро наберётся, не уволят же боевого офицера из армии в самом начале великой и наверняка затяжной войны по пустячному ранению. Уж в обороне, защищая родное Беловодье он всяко сгодится. Хотя генерал-лейтенант Образцов сразу успокоил — проверенными в деле офицерами не бросается, быть поручику Кустову адъютантом при губернаторе до полнейшего излечения.
Отец, волею великого князя ставший полковником и первым атаманом «Американского казачьего войска» сменил Мезенцева в Орегоне. Под началом Ефима Фомича было едва ли 500 солдат и казаков. Но почти три тысячи индейцев, прекрасно вооружённых и в достаточной степени дисциплинированных, держали ситуацию под контролем, напрочь перекрыв американцам выход к Тихому океану. Англичане в Канаде сидели тише воды, ниже травы, опасаясь хоть чем-то спровоцировать русско-индейское казачество. Впрочем. Канада Кустову старшему была без надобности. «Северную армию» поддерживала Аляска, связь с которой осуществляла целая эскадра из пяти военных и полутора десятков транспортных судов. Служащие Российско-Американской Компании, хоть и ворчали на «русских калифорнийцев» прибывших в Русскую Америку «без году неделя» и сразу ставших ближайшими соратниками и помощниками великого князя Константина, тем не менее все приказы из Николаевска-Американского исполняли чётко и быстро. Вот и сейчас, отряды «индейских казаков» оснастили по высшему разряду, а те уходили от побережья на сто-двести вёрст, разрушая по возможности коммуникации и пресловутую «Орегонскую тропу».
Удивительно, но планы составленные лет как 7–8 тому назад, прекрасно сработали. Не зря засылали в Орегон и на территорию Вашингтон лазутчиков, не зря «подкармливали» индейцев. Из Новоархангельска в разграбленный и опустевший Сиэтл перебрались четырнадцать смешанных русско-индейских семей на постоянное жительство, там же базировался один из российских фрегатов. А вот Портленд, могущий стать крупнейшим городом региона, был стёрт с лица земли, кроме кавалерийских разъездов «Американского казачьего войска» никто в том проклятом месте, известном массовой резнёй озверевшими от крови индейцами, местных жителей, не появлялся.
Если на «северном направлении» с апреля-мая царила тишь да гладь — американские поселенцы бежали, распространяя панические слухи об ордах краснокожих дикарей, разграбивших склады с оружием русской армии, то в Калифорнии всё было куда как «веселее». По сути бескровное овладение Сан-Франциско и уничтожение там же основных сил Тихоокеанской эскадры САСШ вскружило головы молодых капитанов и ротмистров, жаждущих полковничьих эполет по окончании войны. На подступах к Монтерею противник из засад выбил пять офицеров, возглавлявших отряды. Стреляли прицельно, вырядившие как на парад «кавалергарды» (песню сочинённую Константином пели все кавалеристы поголовно) мишенью оказались прекрасной. Но наука пошла впрок, при взятии Лос-Анджелеса и Сан-Диего потери были минимальны, а из офицеров зацепили разве что самого Дмитрия, да и того попятнали свои же…
В итоге выработали тактику, соединившую в себе хитрости и казаков и рейнджеров. Особо отличился дальний родственник Кустовых, сотник Савельев, успешно выстоявший с 80 казаками против отряда в 800 всадников. Обнаружив неприятеля у Большого Солёного озера. Савельев организовал засаду из десятка лучших стрелков, которые начали палить по вражеской колонне с предельной дистанции. Русским повезло — полковника, командовавшего «Особым Экспедиционным Добровольческим Корпусом» aрмии САСШ, убили едва ли не первым. Отважные добровольцы, горя желанием отомстить за командира, рванули вслед за отступающими казаками и попали под огонь второй засады, на сей раз из тридцати человек. После получасового боя русские вновь кинулись наутёк. Через пару миль преследователей с фланга расстреляла третья часть отряда Савельева. Противник бежал, потеряв более двух сотен человек убитыми. Савельев отчитался о семи захороненных в укромном месте казаках, полтора десятка получили серьёзные ранения, но эскулапы «вытащили» всех.
Этот бой подробно разобрали, отметив пару моментов, когда всё «висело на волоске» и русским просто повезло, что американцы, лишившись командира, превратились в азартную неуправляемую толпу.
Собственно говоря, вся дальнейшая «боевая работа» в основном и свелась к перестрелкам передовых дозоров, засадам на дорогах и у колодцев. «Дикие стаи» жаждущих лёгкого золота старателей, представляли едва ли не большую опасность, нежели чем воинские отряды в двести, максимум в триста бойцов, старающихся воспрепятствовать прорыву русских эскадронов вглубь материка. Такая тактика — небольших мобильных, одвуконь кавалерийских подразделений, перемещающихся на сотни миль (вёрст) и зачастую живущих «на подножном корму», была новым веянием в военном деле. Генеральные штабы европейских государств просили принять своих наблюдателей, но Константин Николаевич отказал — слишком высок риск, вражеские стрелки выбивают как раз самых нетипичных противников, внешне отличающихся от среднестатистического казака или солдата.
Крупные же силы в Калифорнию вашингтонские стратеги перебрасывать не решались, пока в Атлантическом океане свободно перемещались русские эскадры. Массовая патриотическая истерия в крупных городах России и донесения европейских дипломатов убедили сенаторов, что Константин, ради спасения любезной его сердцу Калифорнии, выберет время и непременно ударит по Нью-Йорку, разрывая всякое сообщение между континентами. Инициативы генерал-адмирала Константина Николаевича, сразу по возвращении из Америки настоявшего на строительстве парусно-винтовых клиперов трёх видов: в тысячу, полторы и две тысячи тонн водоизмещения и остановке постройки линейных парусных судов «заслуженные» адмиралы приняли в штыки. Но молодой великий князь, вдали от Петербурга растерявший весь «политес» заявил прямо: «Я так решил и так будет. Я лучше знаю, что нужно российскому флоту. Я больше вас знаю о будущем, которое ждёт Россию. Потому — исполнять!». Старики-адмиралы покряхтели и согласились. Всё-таки Константин был свой — моряк, да ещё дерзко, на шпагу, взявший бассейн реки Амур и Калифорнию. За семь лет удалось наладить строительство вполне приличных кораблей, а полуторатысячетонные красавцы типа «Разбойник» по праву считались обогнавшими время. К началу войны получилось ввести в строй восемь таких клиперов и два десятка «малышей». Великий князь, ставший уже и императором, как в воду глядел — именно крейсерские отряды парализовали морские перевозки неприятеля, обрушив все планы и расчёты политического руководства Северо-Американских Соединённых Штатов, — пришлось ставленникам торговцев и ростовщиков отложить поход на Калифорнию и отвечать на атаки русских из Атлантики.
Установка батарей по обе стороны Панамского перешейка вызвала дипломатический кризис. Но какой-то чересчур вялый — Константин, принимая послов великих держав, согласно кивал головой и «понимал» их возмущение попранием норм международного права и ущемлением суверенитета Новой Гранады. Но дальше понимания дело не сдвинулось. Позиция Российской империи была изложена предельно ясно — как только закончится война, зона перешейка будет немедленно демилитаризирована, а сейчас мощные гарнизоны, взаимодействуя с силами Атлантических и Тихоокеанских эскадр российского флота, удерживают столь необходимую для России «дорогу жизни».
Все попытки «надавить» Константин решительно отметал, заявляя, что обратится через головы кабинетов Вены. Берлина. Парижа, напрямую к французам, немцам и прочим — готовы ли они заплатить десятками, а то и сотнями тысяч жизней своих сограждан, за амбиции дипломатов, решивших ущемить интересы Российской Империи на другой, бесконечно далёкой от Европы «половинке» глобуса.
«Мы не позволим уничтожить превосходящим силам армии САСШ наших калифорнийских подданных. Панамский перешеек на период войны жизненно нам необходим. И баста»!
Сей исторически! ответ государя был опубликован в столичных, а затем и в губернских газетах, вызвав вторую волну патриотизма.
Надо сказать, если в первом большом конвое адмирал Истомин успешно перебросил через Атлантику двадцатитысячный Экспедиционный Корпус, то последующие конвои были куда как меньше — от трёх до семи транспортных судов, сопровождаемых двумя-тремя фрегатами или клиперами. Перевозили такие конвои в основном «ополченцев-переселенцев».
Император, воспользовавшись небывалым единением власти и народа, вслед за гвардейцами и черноморскими морпехами погнал в Калифорнию глав крестьянских семейств, вместе со старшими сыновьями. Помимо модного звания фермер, казна предоставляла таким переселенцам, не испугавшимся осваивать новые земли в военное время, «лучшие» участки в благодатных краях калифорнийских.
Пионеры освоения Калифорнии на прибывающих новичков смотрели свысока. Ещё бы — вчерашние крепостные прямо таки шалели от здешних просторов и воли. К тому же «закрома Родины», так Константин, а за ним и остальные называли губернские склады, были переполнены зерном и иным продовольствием, щедро выделяемым новопоселенцам. А заполучив пару лошадок, плуг и беспроцентный кредит в «Калифорнийском отделении Русско-Американского банка» новоявленные американцы так впрягались в работу, что нередко их приходилось «откачивать» — солнечный удар вещь страшная. Но тут уж — предупреждай не предупреждай, надо на своей шкуре испытать все прелести жизни в американщине. Мужики слушали старожилов, кивали, но всё-таки пупы надсаживали, вкалывая в самый солнцепёк, стараясь успеть до зимы. Не верили в отсутствие таковой, не верили в два урожая, до предела забивали амбары зерном, которое исправно «точили» грызуны и только по прошествии года-второго начинали понимать — здесь хозяйствовать надо иначе чем «в Рассее».
Потому Дмитрий Кустов, отвечающий за обустройство новых усадеб и боевую подготовку «ополченцев» не стеснялся крыть прибывших матом, разъясняя для чего нужна шляпа, как важно в знойный полдень дать передышку организму, многократно, не боясь прослыть занудой, показывал как собрать-разобрать «константиновку» — простую, но чрезвычайно надёжную винтовку, детище тульских оружейников. Командиров десятков в ополченческих «колхозах» (в «колхоз» входила примерно сотня семенных наделов) старались выбирать из грамотных. Но таковые встречались, увы. гораздо реже, примерно один на 35–40 неучей. Поручик даже порывался написать на высочайшее имя. разоблачить показушников из пересыльного пункта, которые наверняка бодро рапортовали наверх о поголовно овладевших письмом и счётом мужиках. А те на оружие, которое им жизнь спасёт, смотрят как баран на новые ворота…
Хутора-колхозы ставились в двадцати и далее вёрстах на север от Константинополя-Тихоокеанского. Старообрядцы категорически не пожелали пустить на берега Сакраменто «пришлых». Увещевания губернатора, что ополченцы все как один с оружием и помогут «случись беда какая» кержаками приняты не были. Кустов младший стеснялся рассказать Образцову, что отец и наиболее видные представители общины на Совете порешили даже единоверцев более не принимать, а «плодиться и заселять сие райское место своими потомками»…
Попытка переговорить с отцом-атаманом о недопустимости местничества в большом и стратегически важном деле заселения новых территорий закончилась предсказуемым указанием на собственную леность в размножении жителей Русской Калифорнии. Пять лет уже как женат, а детишек всего двое! Перед соседями срам и позор! Увечная нога тут не помеха, за женой законной бегать не надо!
Пока поручик наживал первые седые волосы, пытаясь «дать ума» бестолочам-ополченцам. осенью 1855 года два конных корпуса оба в пять тысяч всадников совершали большие рейды на вражескую территорию. Если отряд, возглавляемый старым знакомым полковником Мезенцевым, всего лишь пробежался до Большого Солёного озера и обратно, три дня отгостевав у мормонов, то гвардейской кавалерии полковник Турчанинов из Сан-Диего, дошёл аж до Санта-Фе.
Мезенцев потерял всего трёх человек, захватил в плен 254 солдат армии САСШ и показательно не тронул мормонские поселения, проведя переговоры с Бригамом Янгом. Задача Андрею Дмитриевичу была поставлена самим императором — сделать всё возможное, чтобы в Вашингтоне посчитали Янга сепаратистом, желающим создать независимое государство — Дезерет и способного ударить в спину идущим на Русскую Калифорнию отрядам.
Что подумают про мормонов североамериканские политики, к какому решению придёт президент САСШ Франклин Пирс, покажет будущее, потому и миссия Мезенцева служила больше для проверки пополнения рвущегося в бой. ознакомления офицеров с театром военных действий. А вот Николай Гаврилович Турчанинов повоевал, и изрядно.
Для начала его отряд налегке прошёл на юг. где в Сан-Диего ждали транспорта Тихоокеанского флота с грузом продовольствия. Предстоящий маршрут был известен, работу разведчиков генерал-губернатор Образцов всегда ставил во главу угла, потому и движение вдоль мексиканской границы, с вынужденными, так уж получалось, переходами на территорию Мексиканской республики прошло без задержек. Хотя растянувшиеся колонны корпуса и обстреливались, не пойми кем. Три человека погибли от пуль то ли патриотически настроенных мексиканцев, то ли небольших групп американцев, палящих из засад, и сразу же скрывающихся в гористой местности.
Однако рывок до Санта-Фе оказался столь стремителен, что по пути Турчанинов умудрился разгромить четыре отряда американской кавалерии, а в самом городке накрыл добровольческий полк из Техаса, каковой и вырезал практически весь, обозлённый большими потерями. В итоге за рейд корпус Турчанинова потерял убитыми четыреста двадцать человек, уничтожил более полутора тысяч неприятеля и тысячу сто захватил в плен.
По возвращении полковник просил предать его суду за большие потери, но офицерский суд чести признал действия Николая Гавриловна единственно верными в той обстановке, а потери — без них побед не бывает. А рейд наделал изрядно переполоха. Достаточно сказать, что Новый Орлеан спешно эвакуировался, настолько там были уверены, что хитроумные русские решили ударить по жемчужине Юга с двух сторон: высадив морской десант, и подкрепив его действиями кавалерии Турчанинова. Вот и бежали южане: с детьми, рабами, живностью, дабы никто не угодил в русское рабство, самое жестокое и беспощадное. В эти дни случилось и первое морское сражение в Атлантическом океане. Клипер тысячетонник «Храбрец» имел короткое, но результативное огневое соприкосновение с двумя клиперами САСШ. снёс вражескому флагману две мачты и. поймав ветер, ушёл в океан, пользуясь преимуществом в скорости. Контр-адмирал Истомин действия командира «Храбреца», капитан-лейтенанта Уварова одобрил, ссылаясь на мнение императора. Рисковать получить повреждения, находясь вдали от баз, недопустимо, тем более, когда задача флота — крейсерство на коммуникациях, а не стычки с неприятельскими кораблями.
Невельской, после уничтожения эскадры Перри не имел противников, но. тем не менее, требовал перевода трёх больших клиперов, спущенных на воду в Архангельске, в Тихий океан. Корабли по замыслу адмирала должны были дойти до Енисея и. перезимовав там. весной 1856 года двинуться на восток. Углём снабжать отряд надлежало угольщику, стоящему на острове Диксон, который необходимо реквизировать у купцов для военных нужд империи. Переписка Невельского с Петербургом шла около полугола. Однако Константин Николаевич решил клипера отправить долгим, но более изведанным путём — огибая Африку через Индийский и Тихий океаны. Но. чтобы потрафить наставнику в делах морских. Северным морским путём в две навигации назначили идти свежепостроенному пароходу «Дежнёв» и предназначавшемуся, собственно, для преодоления льдов и торосов. Невельской как раз прибыл в ставку генерал-губернатора, рассчитывая получить подробные инструкции, как ему поступать, ввиду последних событий в Мексиканской республике. Русско-американская война вызвала небывалое оживление в мексиканском обществе. Как же — два хищника, рвущие на части несчастную страну кактусов и сомбреро, сцепились между собой и ведут боевые действия, не обращая никакого внимания на границы урезанной, но таки суверенной Мексики. Да ещё рейд Турчанинова спровоцировал выступление патриотической офицерской молодёжи, недовольной беззубой и угоднической политикой горе-генерала Антонио Лопеса де Санта Анна, на короткое время вернувшего себе власть. Группировка давнего недруга Санта-Анны. генерала Хуана Альвареса, взяла власть в Мехико. Но в отдалённых от столицы провинциях царили хаос и анархия. Появилось превеликое множество отрядов и вожаков, предлагавших помощь России в войне против САСШ и требовавших у командиров русских кораблей, стоящих в портах Лос-Анджелеса и Сан-Диего, немедленно доложить об их предложениях, ни много ни мало самому императору Константину, или регенту и наставнику юного принца Константина — губернатору Образцову.
Принцем и наследником всех русских владений в Северной Америки у мексиканцев «считался» малолетний Константин Андреевич Мезенцев, сын полковника Мезенцева и экс-фаворитки великого князя Моники Константиновны (имя, данное родителями — Перлита).
И ведь не докажешь горячим мексиканским атаманам, жаждущим русского золота и оружия, что ребёнок родился, когда Константин года два как убыл из Калифорнии. Принц и всё тут! А что имена схожие — так поди объясни про каприз норовистой бабы. Уж на что полковник Мезенцев боевой и заслуженный офицер, но вертит им Моника как хочет.
Интересно, что и государь император из петербургского далека изволил высочайше над сим анекдотом посмеяться и даже предложил — не пойми в шутку или всерьёз — короновать мальца, если мексиканцы к тому склонятся и заиметь «Мексиканское королевство» верным союзником Российской империи на континенте. Но шутки шутками, а Невельской ждал ответа здесь и сейчас.
— Геннадий Иванович, — Образцов тяжело вздохнул, — вы же не хуже меня знаете, стоит только выделить немного помощи этим разбойникам, именующим себя повстанцами, как ищи их свищи. Поэтому ни полушки, ни рубля ни ружья мошенникам. А касаемо взаимоотношений с новым правительством в Мехико — сам чёрт ногу сломит, разбираясь в хитросплетениях тамошней политики.
— Так может мне их на реях развесить? — Невельской не скрывал своего дурного настроения.
— На реях лишнее. У меня есть инструкции от его величества, идти на переговоры лишь с центральным правительством, контролирующим столицу и большую часть Мексики. Нм и оказать союзническую помощь, даже уступить территорию до линии Монтерей-Зуни. если Мексика начнёт боевые действия против САСШ.
— Как же, начнут они, — Невельской пренебрежительно махнул рукой.
— Вижу, не в настроении. Геннадий Николаевич, что причиной послужило, если не секрет?
— Какие от вас секреты. Сергей Вениаминович, — адмирал невесело улыбнулся, — я ведь помню Константина совсем мальчишкой, как он бредил Северным Проходом, как мечтал эскадры проводить в Тихий океан по наикратчайшему пути. Нам сейчас надо усиливать и усиливать эскадры. Увидите — американцы и их «кузены» с берегов Темзы господства русского флота в этой части океана не потерпят. Я почему так силы раздёргал, стоят корабли по портам где есть телеграф. Да чтоб не получить в ответ от британцев такой же фортель, каковой я проделал с эскадрой Перри. Чёрт знает что там Константин думает!
Генерал-губернатор мысленно поёжился. Что ж, Невельской в своём праве — наставник великого князя, он и на ты мог Константина Николаевича и даже, как говорят, матом, когда будущий император неловко управлялся с веслом или там парусами. Ладно, пессимизм Невельского преходящ, да и есть способ поднять настроение двум высокопревосходительствам, благо и повод есть — полторы тысячи гвардейской кавалерии. правда пешим порядком перебираются сейчас через Панамский перешеек. Ничего, здесь уж сыщем кавалергардам и прочим гусарам-уланам лошадушек.
— Геннадий Иванович, а не тяпнуть ли нам по маленькой?
— Почему бы и нет. Сергей Вениаминович!
Операция «Принуждение к миру», начатая Англией и Францией в мае 1856 года «во имя человеколюбия и прекращения ужасов войны» вызвала горячий отклик во всех мало-мальски значимых державах. Даже датчане и те призывали российского императора прекратить никому не нужное кровопролитие, даже турки осуждали «зверства» русских казаков на североамериканском континенте.
Англичан можно понять — не оправдались ожидания просвещённых мореплавателей по организации «мясорубки», перемалывающий потенциалы как Российской империи, так и Северо-Американских Соединённых Штатов (особенно индустриального Севера). Не сошлись огромные массы войск в эпическом противостоянии. не залили кровушкой Русскую Калифорнию и граничащие с ней владения САСШ.
И здесь огромная заслуга контр-адмирала Истомина, коего я произвёл за отличие в вице-адмиралы. Владимир Иванович блестяще организовал проводку конвоев через Атлантический океан, и так вышколил командиров и экипажи, что клипера, сопровождающие транспорта с войсками и военными грузами, ухитрялись «попутно» призовать «купцов», везущих в Северную Америку военную контрабанду. Действия русского флота заставляли Вашингтон держать основные силы в постоянной боевой готовности для отражения кажущейся вполне реальной скорой высадки русских, потому на Калифорнию двинулись отряды общим числом лишь в 25 тысяч кавалеристов, чего совершенно недоставало яля разгрома русского калифорнийского корпуса, насчитывающего к середине 1856 года уже 70000 штыков (и сабель, разумеется). Потому «пиндосы» остановились у Большого Солёного озера и занялись репрессиями мормонов, каковых общественность и Севера и Юга единодушно посчитала предателями, продавшимися Константину за звонкую золотую монету. Тут и наши штирлицы помогли — распускали слухи о десяти миллионах долларов золотом, полученных Бригамом Янгом от русских за нейтралитет и тайную помощь. Молва народная быстро раздула первоначальную цифру до ста миллионов и «святых последних дней» начали прессовать очень и очень серьёзно. То ли русское золото выбивали, то ли не желали оставить в тылу действующей армии поселения потенциальных изменников, но всю развесёлую орду псалмопевцев-многожёнцев погнали несколькими большими этапами на восток, предварительно арестовав верхушку секты во главе с Бригамом Янгом.
Да, не подомнут религиозные фанатики под себя штат Юта. в этой реальности точно не подомнут. Но штатовцы молодцы — действуют как добрейший дедушка Рузвельт после Пёрл-Харбора, загнавший «домашних» япошек за колючую проволоку, не разбираясь кто прав, кто виноват. Несколько месяцев мы с этой эпопеей переселения мормонов выиграли. Отряды кавалерии и наши и штатовские гонялись друг за дружкой и устраивали снайперские перестрелки на пределе дельности полёта пули. Русской винтовке, во многом скопированной с британской «энфилдки», противостояли карабин и длинноствольное ружьё Шарпса. Насколько я помню «у нас» Кристиан Шарпс и его «стволы» стали широко известны во время вооружённого противостояния Севера и Юга, но ирония судьбы — здесь оружейные фабрики куда как раньше расширили производство благодаря огромным заказам русской старообрядческой общины из Калифорнии. Кержаки, несмотря на прижимистость, оружие закупали только лучшее, не считаясь с ценой. Две с половиной тысячи дальнобойных винтовок Шарпса и десять тысяч карабинов стояли на вооружение ополчения Беловодья! Пришлось даже из Петербурга надавить на полковника Кустова, чтоб старцы не жались и пятьсот снайперок передали в распоряжение генерал-губернатора, для вооружения лучших стрелков и на южном направлении тоже. Старообрядцы всё равно в боевых действиях примут участие в последнюю очередь — когда кавалерия под напором превосходящих сил врага откатится к границам Русской Калифорнии, к так называемой «линии Константина». Но пока противник не горел желанием переть незначительными силами на штурм, мы тоже не геройствовали попусту, берегли людей.
В «Таймс» назвали Русско-Американскую войну «странной», и словечко это мгновенно начали смаковать европейские издания. Не знаю, чего странного они нашли — в договорняки мы точно не играли, на севере вышибли янки с Тихоокеанского побережья, утвердились прочно аж до самой канадской границы, изничтожили всё, до чего могли дотянуться на «Орегонской тропе». На юге генерал-майор Турчанинов «обкатывал» уже 12 тысячный кавалерийский корпус, удерживая правобережье реки Колорадо, держа в страхе южные штаты, которые прям таки с ужасом вселенским ждали рейдов страшных казаков. Но попусту разменивать солдат я категорически не желал, даже один к двум или один к трём — всё равно не в нашу пользу, потому офицерам следует думать, думать и думать, как нанести урон противнику, сведя свои потери к минимуму. После депортации мормонов хорошенько подумал и приказал Образцову собрать в кулак лучшие силы, артиллерией усилить и выбить отряды неприятеля из поселений «святых последних дней». Надо новую границу «отторговывать» как раз у Большого Солёного озера, для чего следует укрепиться там. Англичане не зря спешат понудить Россию и САСШ к миру, разочаровались британцы, не дождались русскую гвардию в порту Нью-Йорка. Разрушить промышленность Севера, остановить экономическое развитие бывшей колонии, для такого случая можно и русского медведя спустить на Вашингтон. Потому и не препятствовали подданные королевы Виктории прохождению в 1855 году Балтийского флота, сопровождавшего транспорта с Гвардейским экспедиционным корпусом к Восточному побережью САСШ. Думали бритты и галлы, что как бахнут десантники со всей молодецкой дурью и удалью в штыки, разрушат по максимуму инфраструктуру Севера и геройски полягут там. все до единого. Ан нет. Константин пошёл другим путём — нарушил территориальную целостность Новой Гранады и Панамским перешейком погнал подкрепления в Калифорнию…
Горчаков не успевал отбиваться от нот протеста — испанцам за сотрудничество с Российской империей тоже прилетало неслабо. А латиноамериканские партизаны пытались атаковать наши гарнизоны на Панамском перешейке. Тут не понять — или САСШ их подзуживает, или лавры Боливара покоя не дают. Впрочем, потери были незначительны и на переброске людей и грузов те нападения практически не сказались.
Гордым идальго русское золото было весьма кстати — в Испании в очередной раз все воевали со всеми, шла конфискация и продажа земель церкви и наделов крестьянских общин. Ну как тут не приютить, не обиходить русские эскадры, а на протесты Северо-Американских Соединённых Штатов разводить руками — дескать, эти дикие и страшные казаки такие наглецы, что и не спрашивают разрешения у хозяев. С испанцами надо заключать союз, дружить против САСШ. Так себе союзнички, если честно, но на безрыбье и рак рыба…
Вице-адмирал Истомин исполнил и важную дипломатическую миссию, в феврале 1856 года Владимир Иванович с отрядом в семь сильнейших клиперов и фрегатов появился у Нового Орлеана и уничтожил два американских военных корабля кинувшихся на выручку «купцам». Русские моряки метко стреляли, лучше маневрировали и взяли умением, а не числом, что бы там не писали уязвлённые южане в своих «подтирашках». Затем Истомин с трофеями ушёл на юг, держась в виду портов Мексики, в Мексиканском же заливе. С флагманского «Опричника» на берег сошла миссия во главе с капитаном первого ранга Полежаевым, каковой надлежало доставить пакет от Истомина Президенту республики. Ничего там особо тайного не было, да импульсивные латиноамериканцы всё равно бы проболтались, потому и не секретили особо. Многоуважаемым нашим соседям мексиканцам предлагалось урегулировать случившиеся между двумя великими державами «территориальные недоразумения» после чего зажить мирно и добрососедски, дать право военным кораблям Российской империи заходить в порты страны. Ну и прочие мелочи. Вся миссия и была рассчитана исключительно на «делание нервов» вашингтонским политиканам, всерьёз опасающимся военного союза России и Мексики. Но неожиданно перепугались англичане и французы. А всё случилось из-за мифического бастарда, подрастающего в семье полковника Мезенцева и Моники, так её растак и перетак Константиновны. Полежаев, как истинный моряк волею случая ставший дипломатом, ничего о сплетнях про «мексиканского царевича» не знал. Потому на провокационный вопрос одного из членов здешней хунты — не желает ли Константин произвести в Мексике государственный переворот и посадить на трон своего сына, каперанг совершенно искренне брякнул — мол. сыновей у его императорского величества хватает (в настоящее время уже три сына и дочь, старается моя ненаглядная жёнушка за ради династии). Один из подрастающих великих князей точно наследует империю, а младших можно и на иные троны. Но! Исключительно по желанию народа Мексики, если здешние пеоны и аристократы в едином порыве сами призовут на царство русского принца. Суток не прошло — сей разговор и ответ доблестного моряка стал достоянием прессы. Сначала мексиканской, а затем и газеты САСШ захлебнулись ядом…
Перепуганный Истомин отправил Полежаева в Петербург, чтоб каперанг лично доложил императору, чего он сказал, что в виду имел и почему так оно получилось. А получилась знатная буча. Бардак и частая смена правительств, коррупция и казнокрадство так достали значительную часть мексиканского общества, что идея о собственном императоре (не меньше) пришлась по сердцу очень и очень многим. Тем более Россия будет просто обязана помочь с возвращением территорий отторгнутых САСШ в недавней войне, да и Техас обратно не мешало бы. да Луизиану для пущего имперского статуса. А небольшую часть Калифорнии так и быть, отдадим русским…
Когда все эти мечты были обнародованы, сразу же начались жаркие геополитические споры, как в парламенте, так и в питейных заведениях Мехико. Слухи, один невероятнее другого расходились по стране. В Вашингтоне всерьёз начали опасаться создания военного блока из России. Испании и Мексики и обратились к «великим европейским державам» с призывом обуздать кровожадного агрессора, вооружающего дикие индейские племена, которые затем нещадно вырезают белых переселенцев. Ага. переселенцев, как же. С началом боевых действий поток желающих осваивать «Дикий Запад» иссяк напрочь. Зато появились многочисленные «артели» желающие попытать счастья на реках и ручьях Калифорнии. Причём вооружены такие артельщики были весьма и весьма хорошо. На 30–50 человек приходилось столько же ружей и револьверов и ни одной лопаты. Пограбить шли. сволочи и провести разведку под личиной старателей.
Когда такие «артели» попадали на наши передовые отряды, случались даже перестрелки. Не хотели бандиты разоружаться и идти в плен. Лишь угроза повесить всех без разбора действовала безотказно. Легенды авантюристов были самые незамысловатые: узнали о золоте, решили попытать счастья, готовы наняться к «русским мормонам» управляющим по воле царя приисками, ударно поработать за достойную оплату.
Образцов всех таких «инициативников» отделял от остальных, уж очень похоже излагали. Да и ребята были как на подбор — крепкие, неглупые, наверняка Вест-Пойнт за плечами или ещё какая похожая контора. Запусти таких ухарей на прииски, как же.
Всех «золотоискателей» причисляли к шпионам и отправляли на строительство укреплений. Не желающие работать отсиживались на хлебе и воде в «зинданах» — ямах, которые сами для себя и рыли под присмотром бдительных корейцев. Покуковав так несколько дней, большинство принимало решение работать на «линии Константина», там и кормили прилично и под землю не загоняли.
Благодатный климат позволял накопить значительные излишки продовольствия, которые сейчас, прямо с губернских складов резерва и уходили на прокорм пленников. Кроме полутора тысяч «золотоискателей» в Русской Калифорнии уже находилось более трёх тысяч самых настоящих военнопленных. Кстати, среди вояк нашлось немало желающих помахать кайлом, за хороший паёк и непременные 200 граммов русской водки по окончании смены. Сидеть в лагере во-первых скучно, а во вторых еда разнообразием не баловала. Нет. кормить военнопленных кормили вполне прилично, но без излишеств. А отработавшие день на «добровольной царской каторге» возвращались к принципиальным однополчанам с водкой, мясом, зеленью, устраивали вечерние посиделки. И через некоторое время ни в какую не желающие работать на российского агрессора солдаты и матросы из потопленной эскадры Перри, сами, добровольно шли на работы, дабы ответно отблагодарить угостивших их водкой кригскамрадов.
Так что винокуренные заводы почтенных старцев из Беловодья работали на полную мощность, переводя зерно на спирт. И славно — пшеницы полно, а без ежевечерней расслабляющей чекушки мало желающих ковырять калифорнийскую землю, обустраивая позиции для орудий и отрывая новые и новые линии окопов.
По донесениям Образцова работа на приисках шла полным ходом, кержаки начали привлекать в качестве подсобников солдат из батальонов прикрытия, платя служивым бешеные по их меркам деньга за день работы. Надо было спешить, выбирать золото по максимуму. Мало ли что может случиться, военное счастье переменчиво, — расколотят янки эскадру Истомина, начнут господствовать в Атлантике и Мексиканском заливе, перестанут бояться десанта на Бостон и Новый Орлеан (Нью-Йорк и прилегающие территории ощетинились десятками береговых батарей) и двинут на Калифорнию силы, превосходящие на порядок численность русского корпуса. Обидно будет при таком раскладе оставлять врагу золотые жилы, а потому — вкалывать, вкалывать и вкалывать!
Неожиданным и неприятным сюрпризом для меня стал факт «ползучего саботажа» планов колонизации Северной Америки. Отправляя через Атлантику в Калифорнию разово 20 000 человек, я рассчитывал, что от 75 до 90 процентов гвардейцев решит осесть в новых краях, прельстившись прекрасным климатом и возможностью заработать хоть хлебопашеством, хоть трудясь на золотых приисках или десятках предприятий Российско-Американской Компании. Увы. хорошо если четверть солдат вознамерились остаться на Тихоокеанском побережье, строить там дома, семьи заводить. Основная же масса служивых планировала по окончании службы (а сроки я существенно снизил, до 10 лет) вернуться в родные Нееловки, Запердяевки и Голодайки, дабы там, на завалинке, рассказывать односельчанам о дивным историях, приключившихся в солдатчине, о море-окияне и дивных заморских странах.
Мда, такой любви к берёзкам я не ожидал, тем более всем солдатикам ясно и чётко проговаривали — захотят выписать из России бабу, или там девку, родителей да братьев-сестёр перевезти в Калифорнию, казна поможет. Но число желающих «окалифорниться» оказалось в разы меньше, есть о чём задуматься.
Касаемо дел военных, северяне ожидаемо начали клепать пароходофрегаты, для противостояния русским крейсерам-клиперам, этот год ещё продержимся, а вот на следующий придётся туго. Следовательно, отправку конвоев с войсками надо ускорить. Пока же война, ведущаяся на самом краю географии, негативно на развитии Российской империи не сказалась. Наоборот — на волне патриотизма и сообразно с законами военного времени удалось провести несколько громких дел по казнокрадам в военном ведомстве и крупнейшим подрядчикам армии и флота. Фигурантов набралось за три сотни. С десяток бывших превосходительств определю на каторгу, остальных — на поселение на Амур.
Сначала хотел всех отпрысков проворовавшейся сволочи лишить чинов, званий и дворянства, сослать вместе с негодяйскими родителями, но. поразмышляв, решился сыграть в «доброго товарища Сталина»…
Когда брат Миша пришёл просить за своего приятеля, гвардии поручика, чей папаша изрядно запустил лапу в казну, я приосанился и изрёк в пространство (а народу в кабинете было с полтора десятка) историческую фразу: «Сын за отца не отвечает. Но всё-таки поручику следует отбыть на Кавказ, на деле доказать, что он настоящий дворянин, офицер, человек чести и долга».
Через сутки рапортов на Кавказ и на войну в Калифорнию было подано более двухсот! Даже шестнадцатилетние юноши горели желанием кровью искупить непомерное стяжательство отцов. В Америку я таких «сынков» не решился отправлять, а вот усмирять горцев — да пожалуйста! Тем более после подвига или ранения, «семейный долг чести» считался погашенным и геройский сын мог смело смотреть в глаза людям, не разделяя грехов недостойного родителя.
Волю вольную получили почти 17 000 крепостных, имевших несчастье, а может и наоборот — счастье, числиться за такими вот казнокрадами. Но поскольку земля перешла в собственность государства, лишь ничтожная часть крестьян решилась уйти в самостоятельное плавание, остальные предпочитали жить поживать в родной общине, что меня начало уже здорово нервировать. Одно дело, когда мотаешься по стране и миру, общаешься с сибиряками, разными авантюристами, решившими поехать за юным великим князем сначала на Амур а потом и далее, через океан. Другие люди совершенно. А потом возвращаешься в Петербург, погружаешься в рутину повседневную, в болото бюрократическое и понимаешь — тут и десяти и двадцати лет мало для «мозгов переустройства» как у бар, так и у вчерашних крепостных.
Супруга порадовала «новостью». Сначала, когда императрица мялась, не зная как начать разговор, я подумал, что речь пойдёт о внеплановой беременности, даже хотел попенять милой — ведь решили, дать ей передышку, чего ж не убереглась то. дни не высчитала. Оказалось, не о том речь.
— Константин, я сегодня утром имела беседу с Марией.
— А почему тон такой трагичный. Т-а-а-ак. Продолжай.
— Она просила сказать тебе, что не даст Александру развод ни при каких обстоятельствах.
Началось в колхозе утро. Кстати, колхозы я официально ввёл — около сотни крестьянских хозяйств объединялись в коллективное хозяйство, государство выдавало в кредит лошадек и инвентарь, мой завод разросшийся к этому времени до мегапредприятия, имевшего сотни филиалов (ещё бы — сам император главный акционер) наловчился клепать бороны и плуги, даже косилки и сеялки пошли в продажу. Народ быстро привык к новому словечку и некоторые продвинутые землепашцы гордо говаривали: «Нет. мы не крепостные, мы — колхозники»!
Ладно, чёрт с ними с колхозами, надо брата старшего выручать. Сашка то свято уверен, что с супругой спокойно разведётся и поедет царствовать в Варшаву интересным тридцатисемилетним холостяком. А там выберет в царицы какую знатную польку и зачнёт династию Романовых-Пястов. Под это дело я по братски готовился Измайловский. Кавалергардский и Кирасирский полки передислоцировать в Польшу, дабы лейб-гвардейцы охранили Александра от происков злоумышленников. Про восстание 1863 года я в своё время и в своей реальности читывал, и немало читывал, да-с! Шляхтичи и сегодня немножко негодовали, — Царство Польское я «обкорнал» отделив уезды с православным населением. Но желание стать «независимыми», пусть даже и в составе империи, у панов было невероятно сильно. Александра они рассчитывали «переагитировать», а если не получится, если не «перекукует ночная кукушка», так воспитанием детей царя польского займутся правильные наставники. Доблестные жандармы не зевали и весьма оперативно раскрыт мечты и планы магнатов, хотя ничего нового не «раскопали». Предсказуемо же: поставить во главе Польши сына русского императора, ударить по австриякам, забрать с помощью русских дурней Львов и Краков, создать сильную армию, вдарить со всей мочи по Пруссии, воссоздать Великую Польшу, а там и от России отложиться повод всенепременно случится.
Можно подумать, я за Польшу держусь. Да отцепить от имперского поезда вагон с гонористыми ляхами — благо великое для державы. Просто сейчас складывается изящная политическая комбинация — Франция и Сардинское королевство намереваются ударить по австриякам, а если ещё и Александр Романов окажется на троне польском, то Вена весьма и весьма значимые силы будет держать на наших границах, облегчив дело Наполеону Третьему. А мне французский император ой как надобен в друзьях, даже помимо намечающегося конгресса по замирению России с САСШ. Франция хороший противовес английским устремлениям к мировой гегемонии.
И тут глупый бабский каприз…
К великой княгине Марии Александровне решился проехать лично. От кофе и пирожных отказался, мало ли чего туда напихать додумается женщина на грани нервного срыва, уселся на диванчик в гостиной и жестом показал — слушаю.
— Константин, я не дам развод Александру, сейчас же собираюсь и с детьми выезжаю в Дармштадт.
— Мари, честно скажу, я не понимаю ваших с братом отношении. То ссоры, то пылкие примирения, ещё вчера холодная и расчётливая подготовка к разводу. А сегодня — новые условия.
Долго убеждать великую княгиню не пришлось. Мари, очевидно прикинула каково будет ей без финансовой поддержки «порхать по Европам» и решилась дать Саше развод, испросила для себя и дочерей по особняку в Петербурге и в Москве и потребовала, скорей всерьёз нежели чем в шутку, найти ей любовника.
Представляю, как брат взбесится, узнав о «желаниях» Марии Александровны. Ну да ладно, переживёт. Сейчас главное, чтоб Наполеон Третий поддержал наше предложение провести конгресс по урегулированию противоречий между САСШ и Российской империей в Париже. Помимо двух воюющих держав «разруливать» конфликт и «рулить» мировой политикой съедутся дипломаты из Австрийской империи. Франции. Великобритании. Пруссии. Быстро дело не закончится, да нам. если честно и выгодна именно такая, вялотекущая война. Золото Русской Калифорнии позволяет вести войну «на свои», не особо залазить в казну, не делать займов. Хотя французские банкирские дома уже в очередь выстроились, уловив мои намёки о желательности кредитования России для ведения военных действий. Положим, я нагло врал, не собираюсь брать рубль, чтоб отдать два. но они то принимают всё за чистую монету, потому и намекают ненавязчиво племяшу Бонапарта о выгоде дружбы с Россией. А император Франции к мнению банкиров ой как прислушивается.
— Ваше величество, — в карете адъютант протянул конверт. Ясно, фельдъегерь нашёл и здесь.
— Что там?
— Донесение от вице-адмирала Путятина.
— Прочту позже. Коротко. Что сообщает Евфимий Васильевич?
— Тремя неделями ранее эскадра благополучно миновала Мыс Доброй Надежды, все корабли в исправном состоянии, на переходе умерло двое матросов.
— Понятно.
Путятин в этой реальности в Кронштадте занимался отправкой судов к Панамскому перешейку. Но когда начал формироваться отряд для усиления воюющей эскадры Невельского, напросился провести её в Константинополь-Тихоокеанский.
Первоначально хотелось посмеяться над здешней реальностью и направить с Путятиным писателя Гончарова. Однако, фрегат «Паллада» в данный момент находился в качестве стационара в Сиэтле, да и с Японией договорились до Путятина. Николай Николаевич Муравьёв полгода как сходил с Владивостокской эскадрой в гости к самураям, заодно «порадовав» их гибелью «заклятого друга» Мэттью Перри от меткого огня русских корабельных пушек на рейде Сан-Франциско. Японцы и в этой реальности подписали Симодский договор. Правда Курильская гряда ЗДЕСЬ осталась целиком и полностью за Россией, а Сахалин и так активно осваивался Тихоокеанским флотом, даже нефть перерабатывали в керосин в изрядных количествах — весь Дальний Восток и пол Сибири жгли «калифорнийские лампы» с сахалинским керосинчиком.
Знатно обломались япошки. Муравьёв поставил их перед фактом — северное побережье Хоккайдо вглубь до 20 миль отходит России, а также островки Ребун и Рисири и полуостров Сиретоко. Всё равно самураи полезут в ближайшем будущем на континент, вот и надо в зародыше давить их экспансию. А излишек людей мы приберём — в ту же Калифорнию направим часть, а часть по Сунгари расселим. Нет. там корейцам обещаны участки, пускай уж они и выдавливают маньчжур, обустраивают Желтороссию. Вы будете смеяться, но газетчики именно так прозвали отторгнутую у Китая Маньчжурию. Тогда всех япошек подальше от Азии — в Калифорнию! Как огородники они мастера своего дела, да и на стройках российского империализма будут востребованы.
Александр Михайлович Горчаков Берлин не любил. Но, работа есть работа, а «Большая Конференция» или же в трактовке тщеславного, сделавшего стремительную карьеру, пруссака Бисмарка — «Большой Берлинский Конгресс», созываемый для урегулирования и погашения конфликта Российской империи и Северо-Американских Соединённых Штатов пройдёт именно в «медвежьем» города. Так настоял император Константин, преисполнившийся странной симпатии к Бисмарку и именовавший юнкера в переписке с прусским королём не иначе как «наш славный бешеный Отто». Фридрих Вильгельм Четвёртый, разбитый болезнями и страшащийся австрийской гегемонии в германском мире, равно как и его брат, готовившийся унаследовать корону, решили потрафить русскому императору и сделали Бисмарка одним из устроителей «Большой Конференции», эдаким распорядителем от принимающей стороны.
Первоначально дипломаты склонялись к Парижу, но Горчакову пришлось исполнять личное поручение императора и настоять на Берлине. На берега Сены дипломат всё же наведался, дабы сообщить Наполеону Третьему «наисекретнейшие» предложения своего монарха о перспективах союза России и Франции.
Константин через министра иностранных дел обещал поддержку внешнеполитическим устремлениям Наполеона, выказал одобрение активному продвижению французов в Северной Африке и предлагал заняться дележом разваливающегося Китая, чтоб потеснить англичан, хапающих безмерно. А провести конференцию в Берлине царь предлагал, дабы англичане не догадались о грядущем сближении двух великих континентальных держав и не начали чинить препятствия, как в приснопамятном 1801 году.
Александр Михайлович в ужас пришёл оттого, что ему вменялось тет-а-тет пересказать сей бред Наполеону Третьему, тем более. Константин сообщал, что в Мексике народ преисполнился роялистских настроений, прям таки жаждет снести очередное коррумпированное правительство и зажить спокойно под мудрым управлением монарха. Далее генерал-адмирал и император (морские дела самодержец по-прежнему направлял самолично, несмотря на множество иных забот) нагло врал, а может и не врал, мало ли. Горчаков всё-таки не всеведущ. Оказывается, отважные мексиканские партизаны от имени многострадального народа просили дать им короля — либо старшего брата царя. Александра Николаевича, или младшего, — Михаила Николаевича. Но, Российской империи разобраться бы с Калифорнией и Аляской, а посему великий князь Александр останется в Польше, ну а многочисленной родне великого Наполеона, почему бы и не короноваться в Мехико, ввести Мексиканское королевство в состав Французской империи.
— Ваше величество, — министр таки попытался «достучаться» до самодержца. — ваши воистину революционные инициативы могут обрушить складывающуюся десятилетиями…
— Систему сдержек и противовесов? — Константин рассмеялся. — полно, Александр Михайлова. Да после революционного 1848 года нет более никакой системы. Сами посудите — республиканская Франция — ныне империя. Вена едва не лишилась Венгрии и то. исключительно благодаря папенькиной приверженности к братству монархов. Сардинское королевство тщится объединить Италию, не чураясь помощи отъявленных революционеров, ярых при всём том католиков! Такой вот ералаш в старушке Европе. В Азии Китай полыхает, того и гляди распластают Цинскую империю как лакомый пирог на куски великие державы. А за океаном САСШ и русские колонии ведут войну. Нет, Александр Михайлович, всю внешнюю политику России необходимо отстраивать заново. С нуля. И вам сия честь выпала, уж не взыщите. И не ропщите.
Князь, собственно и не роптал, опытному дипломату нравилось работать с молодым императором. Горчаков вспомнил, как восторженно о малолетнем великом князе писал Пушкин, пророча «чудо-ребёнку» великое будущее. И ведь не ошибся поэт! Константин, к которому уже в юном возрасте относились как к зрелому, много повидавшему и испытавшему человеку; сумел утвердить Россию на Амуре и Дальнем Востоке, захватить огромные территории, а затем и закрепиться в Калифорнии. Вот только в войну с САСШ ввязался зря. слишком уж несопоставимы силы двух держав на североамериканском континенте. Но пока держались, держались заокеанские владения Российской империи, а Калифорния, оказавшаяся «золотой», каждодневно пополняла казну генерал-губернаторства, позволяя вести войну, закупать снаряжение и оружие без оглядки на столицу, без попрошайничества у Петербурга. Интересно, что император Николай Павлович никак не отреагировал, когда великий князь Константин, закупив новейшее оборудование, начал чеканку «калифорнийских» монет со своим профилем. При жизни, даже не будучи монархом! Но покойный государь второго сына явно выделял и. как многие и пророчили, передал ему престол, минуя Александра. Однако молодой император начал царствование с войны, чего от него не ожидали, в том числе и опытный дипломат Горчаков никак не ожидал.
«Странной войной» окрестили европейские дипломаты и газетчики противостояние России и САСШ. намекая на огромный военный потенциал стран и при этом крайне незначительные потери. Однако, судя по данным, предоставленным главе внешнеполитического ведомства. «Калифорнийский корпус» и «Особая Атлантическая эскадра Балтийского флота» извещали о гибели 7436 солдат, офицеров и ополченцев. Кроме того моряки лишились трёх военных кораблей и двух транспортов при атаке Бостона и береговых батарей. Что ж, жертвы были не напрасны, именно после «Бостонской мясорубки», САСШ предложили начать переговоры о мирном разрешении конфликта. Сами предложили! Первыми!!!
Дело действительно было знатное. Морские пехотинцы, набранные из кубанских пластунов, высадились ночью на побережье, сняли часовых, захватали почти полсотни орудий береговой обороны и держались до подхода основных сил. Бостонское ополчение, составленное из патриотически настроенных горожан и добровольческих дружин из окрестных поселений, видя ничтожные силы противостоящих им русских, ринулось в штыки. Картечь не пощадала отчаянно, но безрассудно прущий прямо на пушки «вооружённый народ». Два полка регулярной армии САСШ. прикрывающие город, не стали ввязываться в драку с русским десантом, особенно после появления в Бостонской бухте двадцати вымпелов эскадры Истомина и приложили все силы, дабы прикрыть эвакуацию населения вглубь материка. Морская пехота лишь обозначала преследование и занялась уничтожением портовой инфраструктуры, попутно затрофеивая корабли, стоящие в бостонской гавани.
Двое суток Истомин, точнее говоря, полковник Свиридов, командовавший отрядами десанта, владычнл в столице Новой Англин, выгребая на транспорта из фабрик и мастерских города всё ценное. Неприспособленные к погрузке тяжёлые и крупногабаритные вещи трофейные команды беспощадно уничтожали: разламывали, взрывали, сжигали…
Эскадра флота САСШ, прикрывавшая Нью-Йорк, всё-таки двинулась на север и положила конец бесчинствам «русских дикарей». Истомин, хоть и нанёс поражение неприятелю, вынудив янки отступить, в опасении подкреплений вражеского флота кораблями из южных штатов, дал приказ спешно грузиться и уходить из горящего во многих местах города.
То «варварское нападение» (в трактовке нот МИД европейских держав) наделало много шума. Владычица морей в ультимативной форме потребовала от России прекратить военные действия и вернуть в порты крейсера, бесчинствующие в Атлантическом океане. Горчаков вспомнил, как его прошиб холодный пот. едва император зачитал сию «телегу» (так самодержец именовал послания, получаемые по проводам телеграфных линий).
— Что с вами, Александр Михайлович, вам плохо? — Константин был само участие.
— Ваше величество, Россия в шаге от большой войны.
— Разве? Неужели вы, корифей в делах дипломатических, считаете, что Британия начнёт войну сама, не обзаведясь предварительно союзниками, каковым и выпадет доля гнать свои армии на убой, против страшных русских полчищ?
— Согласен, саксы любят и умеют загребать жар чужими руками, но не пройдёт и полугода. как Лондон сколотит против нас коалицию европейских держав и понудит отступить. Даже Пруссия, на которую вы. ваше величество, возлагаете надежды, как на верного союзника против устремлений Вены, пойдёт за Лондоном, а не за Петербургом.
— Так вам. Александр Михайлович, в эти полгода и карты в руки! Поезжайте в Париж. Берлин, да и на берега Темзы загляните обязательно. Объясните просвещённым европейцам, что едва усевшийся на трон Константин пока не видит разницы между управлением огромной империей и парочкой только-только отстроенных городков в Калифорнии. Пускай поймут и простят. Шучу. А касаемо конфликта, да-да. не войны, а конфликта с САСШ, наша версия такова: ударили русские исключительно в ответ на бесчинства шаек авантюристов, решивших пограбить российских колонистов в золотоносной пойме реки Сакраменто и не более. А там уж валите всё на меня, дескать молод царь, горяч. Соглашайтесь, что надо его порывы остудить, для чего собрать Конференцию европейских держав. Но! И это самое важное, князь, объясняйте коллегам. — Россия не уступит давлению. Понадобится, снова ссылайтесь на мой вспыльчивый характер. А вот прекратить боевые действия, наносящие огромный ущерб мировой торговле и переселению европейских нищебродов на североамериканский континент, император всероссийский готов. В ответ на гарантии отвода полков кавалерии армии САСШ от русских владений в Калифорнии. Да, обязательно расскажите там, «в Европах» о зверствах переселенцев из САСШ, о том как отребье из подворотен, перебравшись через океан, возомнило себя хозяевами жизни. Как индейцев притесняют, захватывают их исконную территорию, уничтожая племена под корень. Нужные документы вам представят.
И поехал по европейским столицам «без пяти минут канцлер Горчаков». Константин заявил, быть всенепременно Александру Михайловичу в сём чине, если удастся урегулировать ситуацию, прекратить войну с САСШ без территориальных уступок, денежных компенсаций и ущемления прав русских колонистов в Северной Америке…
Легко сказать! Да за разорение, фактически за разграбление Бостона Истомина именовали исключительно пиратом и висельником, а Константин демонстративно пожаловал Владимиру Ивановичу чин полного адмирала и Георгия третьей степени, что вызвало невероятный взлёт патриотизма в обществе. Хотя казалось бы — куда уж выше?!
Глава внешнеполитического ведомства Российской империи отдавал должное умению государя так поставить дело, что дорогостоящие проекты «общество» воспринимало с небывалым и зачастую необъяснимым энтузиазмом. Взять ту же войну с Северо-Американскими Соединёнными Штатами. Ведь не Наполеон напал на Русь Святую. Москву никто не грабит и не сжигает. Но отчего такой приступ патриотизма? Миллионы в звонкой монете жертвуются «на одоление супостата», идёт запись в ополчение, как будто североамериканские полки высадились под Петербургом.
Вообще-то идея с ополчением больше всего напугала Горчакова, не без оснований полагавшего, что новоявленный император, сколотив вспомогательные батальоны из добровольцев-ополченцев. учинит нападение на Австрийскую империю, или на Османскую. Воинственность Константина пугала многих. А ещё больше пугала высший свет поддержка самодержца среди масс народных и намерение Константина как в славные времена Петра и Екатерины «влить свежей крови» в дворянство Российской империи. В каждом полку с 1855 года по высочайшему повелению открыли солдатские школы, обязав господ офицеров обучить нижних чинов грамоте, для чего привлекать общественность, ну, или учительствовать самим. Позицию самодержца: «России нужен грамотный солдат», Александр Михайлович разделял, но побаивался чрезмерной напористости Константина Николаевича, безоглядно ломавшего уклад армейской службы. Да и гвардейцам доставалось. Полки, привыкшие к комфортабельной жизни в столице, не только выставляли по батальону для отправки на войну с САСШ. но и регулярно участвовали в «субботниках» — так назывался любой день недели, когда вместо ружей лейб-гвардия получала кирки, ломы и лопаты и выдвигалась на строительство бастионов в Финском заливе. Отвертеться было невозможно. — сам император с ломом наперевес, с «калифорнийской» ротой Финляндского полка выходил на стройку.
Свой большой вояж по столицам европейских держав, так уж получилось. Горчаков начал с Варшавы. Развод великого князя Александра с супругой, одобренный церковью и переезд старшего брата русского императора на берега Вислы воодушевил поляков. Даже наиболее гонористая часть шляхты, ненавидящая всё русское, ждала скорейшей коронации Александра Романова. Ходили слухи, что между братьями существует договорённость о предоставлении независимости Царству Польскому. Между панами шли жаркие споры о поименовании Александра не царём, но непременно королём польским. Якобы, это был уже решённый вопрос и император согласился.
Дипломат проезжал через Варшаву как раз в тот момент, когда Царство Польское бурлило, обсуждая отказ наместника, без пяти минут Царя(Короля) Польского Александра от нескольких полков лейб-гвардии, которые должны вслед за его императорским высочеством передислоцироваться из Петербурга в Варшаву.
Тут же «в обществе» родилось движение по составлению собственной, польской гвардейской дивизии, должной охранять обожаемого (Александра поляки действительно любили) монарха. Названия полкам предлагались многоговорящие: гусарский Краковский, кавалергардский Познаньский…
— Ваше высочество, — Горчаков приватно беседовал с Александром во дворце наместника, у камина. — чехарда с псевдопольскими воинскими частями, да ещё с такими провокационными поименованиями, существенно осложняет мою миссию. Нельзя ли придержать восторги панства?
— Ах, Александр Михайлович, — великий князь нервно прошёлся по зале, — если бы от меня сие зависело! Не поверите — уже идёт сбор средства на армию. Польскую армию. Каковой предстоит атаковать армию Франца Иосифа и брать на шпагу, пардон на саблю. Краков.
— Отчего же не поверю! Верю! Но, ваше высочество, неужели бузотёры не понимают, махина Австрийской империи раздавит их опереточные эскадроны в пару недель, самое большее — в месяц! И брат ваш не придёт на помощь, не то положение дел у России сейчас. Насколько я узнал Константина Николаевича, он сообщит Вене о мятеже и попросит помощи в усмирении бунта. Чужими руками уничтожив наиболее ярых сторонников Речи Посполитой от моря до моря. Меня ваша судьба беспокоит, Александр Николаевич!
— Благодарю за заботу, — великий князь иронично улыбнулся, — я думаю о намерениях брата точно так же, как и вы, о проницательнейший Александр Михайлович. Константин не видит поляков в числе подданных Российской империи, но давать напрямую независимость, означает показать слабость власти, шаткость позиций России. На это брат никогда не пойдёт. А значит, быть моей коронации, которая формально выводит Варшаву от прямого подчинения Петербургу, даёт Царству Польскому определённую независимость, а России простор для политических манёвров. Ну а там. — как Бог даст.
— Не нравится мне ваш фатализм.
— Помилуйте, князь, какой фатализм? Паскевич отладил систему сдерживания и подавления мятежа в самом зародыше, да и войск хватает. Тем более, самые отъявленные сторонники незалежности сейчас на Кавказе.
Министр согласно кивнул, блестящая по своему цинизму комбинация, спровоцированная самим императором, обещавшим создать польские воинские части в недалёком будущем из тех, кто достойно проявит себя в деле усмирения горцев, привела к оттоку в горы Чечни и Дагестана более чем трёх тысяч польских националистов. Воевали поляки как отдельными эскадронами и ротами, так и «россыпью», постигая премудрости военного дела и в пехоте и в артиллерии и в сапёрных частях.
Дошло даже до двух нот протеста от Австрии, выразившей озабоченность по «стажировке» в боевых условиях польских и прусских офицеров. Да, пруссаки помимо военных агентов, командировали на Кавказский фронт пятьдесят молодых офицеров, ради соблюдения политеса демонстративно вышедших в отставку.
— Но когда они вернутся обратно в Польшу, обстрелянные, понюхавшие пороха. Что тогда, ваше высочество? Никак не уследить за этими молодцами, ввергнут они Россию в большую европейскую войну. Ваш покойный батюшка воевал, конечно. Но всё с персами да турками, а Константин Николаевич начал драку за океаном, так ещё и европейские державы провоцирует на усиление армий.
— Костя такой, никогда не знаешь чего ожидать. Но. Александр Михайлович, я уверен, брат просчитал все риски и все последствия.
— Дай-то Бог, дай-то Бог…
В Берлине Горчакову устроили чрезвычайно пышную встречу. «Сумасшедший юнкер» Отто фон Бисмарк испросил часовой аудиенции, во время которой «прощупывал» русского дипломата по возможной денонсации Ольмюцкого соглашения, упирая на двуличие и вероломство венского кабинета.
Отмеченный самим русским императором. Бисмарк считал, что и Горчаков должен восхищаться его энергией и распорядительностью в деле подготовки мирной конференции, на которой Пруссия выступает в роли гостеприимного хозяина. Не дослушав пламенную речь министра без портфеля, князь невежливо зевнул и просил дать ему возможность отдохнуть — совсем измотался в дороге. Когда Бисмарк, плохо скрывая раздражение, откланялся. Горчаков вовсе не улёгся отдыхать, а склонился над большой картой Европы, каковую недавний собеседник, принесший карту с собой, всю исчёркал синими чернилами, показывая направление возможных ударов России и Пруссии по неприятелю.
Дипломату подумалось, что с таким союзником как Пруссия, никаких врагов не надо, главной проблемой будет обуздать неистовых прусских генералов и политиков, видящих себя не иначе как во главе «германского мира». Неприятно царапнуло «без пяти минут канцлера», что о войне с Австрией Бисмарк говорил как о деле решённом, вон всю карту испортил стрелами, пронизывающими империю Габсбургов с запада и с севера, с российской территории.
Но если Берлин так уверен в «грядущей войне» России и Австрии, то наверняка об этом осведомлены и в Вене. Да ещё польский вопрос обострился. Трудно в таких условиях достойно завершить то ли конфликт, то ли войну с Северо-Американскими Соединёнными Штатами. Наивен, ох как же наивен Константин, выделяя в противостоянии с САСШ южан, даже корабли приписанные к портам южных штатов крейсера Истомина отпускают, если нет совсем уж явной военной контрабанды. А с северян русские каперы наоборот, спрашивают предельно жёстко. Только не поможет это вбить клин между Севером и Югом САСШ. не поможет!
В Париже Горчаков был принят Наполеоном без помпы, но сразу же. без «передержки». К удивлению дипломата племянник великого полководца с воодушевлением отнёсся к идее поставить во главе Мексики представителя клана Бонапарта, причём непременно короновать.
Похоже, у императора Константина Первого есть особые каналы для общения с императором Наполеоном Третьим, а министерство иностранных дел выступает лишь как видимый посредник. Данное «открытие» настроения Горчакову не прибавило, кому приятно быть выставочным персонажем, балаганным Петрушкой, за спиной которого делаются все серьёзные дела. Хотя, формально поездка и увенчалась успехом — Берлин избран для проведения Конференции по урегулированию «военного конфликта» (такая изящная формулировка принадлежала Наполеону Третьему) между Российской империей и Северо-Американскими Соединёнными Штатами.
В Лондон министр не поехал, островитяне заранее известили о готовности приехать в Берлин, а вот Вену на обратном пути посетил. Франц Иосиф Горчакова демонстративно не принял, а переговоры с коллегой, совмещавшим посты министра-президента и министра иностранных дел Австрийской империи. начались непросто. Карл Фердинанд фон Буоль-Шауенштейн предсказуемо указал на «польский вопрос», заявив, что его страна не потерпит возникновения под боком мятежной и независимой Польши, пусть даже ей формально и правит представитель дома Романовых. Едва Польша получит независимость. Австрийская империя считает себя свободной от прежних договорённостей, касающихся данной территории.
Александру Михайловичу так и не удалось убедить собеседника во вздорности и явной провокационности слухов о независимом Польском Королевстве (то, что паны желают не царя, но непременно короля, пускай и навязанного Петербургом Александра Романова. Вена была прекрасно осведомлена).
Однако Буоль-Шауенштейн согласился с русским коллегой, что слухам распускаемым Бисмарком, верить нельзя и «сумасшедший юнкер» пытается рассорить две великих империи. Впрочем, Пруссия зря старается. Армия Австрийской империи отмобилизована и готова могучим ударом сокрушить любого врага, здесь министр-президент позволил себе немного нарушить «военную тайну» и развернул перед Горчаковым карту, «доверительно» рассказав, что вооружённые силы державы после реформы сильны как никогда и венгерские части вполне благонадёжны. Понятно, австрияк старается припугнуть восточного соседа- не всё так гладко в их армии не всё.
— Карл, — коллеги сошлись накоротке и разговаривали вполне доверительно, — вы напрасно раскрываете секреты, за которые генералы тотчас предадут вас военно-полевому суду. Поверьте, я не шпион, а дипломат. Мне нет нужды запоминать направления ударов и нумерацию полков, равно как и число штыков и сабель. Кстати. Бисмарк тоже показывал мне некую карту, всю расчерченную стрелами совместных ударов Пруссии и России по Австрийской империи. Подобные упражнения в черчении напоминают мне детские игры в оловянных солдатиков. Давайте говорить серьёзно.
— Александр, — Буоль заметно волновался, — конечно же я не воспринимаю всерьёз деревенского дурня Бисмарка. Его потуги стать первой скрипкой в европейском концерте вызывают лишь смех. Но что вы скажете о сближении России с Францией, этим заклятым врагом Австрийской империи?
— О каком сближении вы говорите. Карл? Мон император озабочен заключением достойного мира с САСШ, потому я и верчусь как угорь на сковородке, пытаясь заручиться поддержкой великих держав. Франция всего лишь в одном ряду с Англией. Испанией. Пруссией, вашей страной. Карл, в конце то концов!
— Российский император необычайно энергичный молодой человек. И я и мой император, делаем скидку на молодость Константина и отсутствие опыта управления огромной страной. Но. Александр, друг мой. к чему эта демонстрация на польском направлении? Неужели непонятно, против кого выступит Польский легион, едва Польша станет независимой.
— Да с чего все взяли, что Россия откажется от Царства Польского? — Горчаков придал голосу как можно больше убедительности, — чуть больше самостоятельности в деле местного управления и всё. Так и нельзя иначе, всё-таки великий князь Александр Николаевич уступил престол младшему брату и вправе рассчитывать на ответную благодарность, основать свою династию.
— Основать династию в вечно мятежном Польском королевстве? — Буоль скривился в саркастической ухмылке.
— В Царстве Польском, — отпарировал Горчаков, — в Царстве, а не в каком-то там «королевстве». И Царство Польское будет по-прежнему находиться в составе Российской империи. А Александр Николаевич, если станет родоначальником новой династии, то и он и его потомки будут править в Варшаве не иначе как «под сенью дружеских штыков». Заметьте, Карл, — в Варшаве, а не в Кракове! Петербург не допустит анархии в своих западных пределах!
— Потому Россия вооружает польских офицеров и готовит их к войне на Кавказе?
— Бог мой! И вы всерьёз верите таким сплетням? Смею уверить, только за последние полгода около трёх сотен поляков, отъявленных революционеров-националистов. принимавших участие в усмирении горцев, убиты или получили серьёзные ранения. Покойный император Николай Павлович широко практиковал ссылку в места, где стреляют, мятежников и вольнодумцев. В частности, немало декабристов разжалованы в солдаты и погибли, штурмуя укреплённые аулы высоко в горах. И Константин Николаевич многое перенял у родителя. К тому же. Карл, у вас неверные сведения. Никто поляков не вооружает. По окончании командировки на Кавказ, они сдают оружие и возвращаются в Польшу налегке…
Немалых нервов стоило Горчакову убедить Вену не реагировать на мелкие и подлые провокации Пруссии и польского «Комитета освобождения». В итоге Карл Фердинанд фон Буоль-Шауенштейн несколько раз отлучался для консультаций во дворец императора (Франц Иосиф так и не снизошёл до беседы с министром иностранных дел России) и сообщил следующее: на Конференции Австрийская империя будет нейтральна и к САСШ и к России, если к тому времени не обнаружатся новые обстоятельства, мешающие сближению позиции двух империи.
Александр Михайлович из Вены направился в Варшаву и не доезжая с полсотни вёрст до польской столицы был ошарашен известием о покушении на наместника Царства Польского Великого Князя Александра Николаевича. По счастью, покушение сорвалось, подрыв огромного количества взрывчатого вещества произошёл уже после проезда кортежа наместника. Пострадали лишь два казака, замыкавшие колонну и отъехавшие от домика в варшавском предместье на добрую сотню шагов. А соседние дома и случайных прохожих разнесло на мелкие кусочки, сколько же людей сгорели в занявшемся пламенем квартале, подсчитать покамест не представляется возможным.
— Второе! — Александр встретил дипломата в «приподнятом настроении», топя в алкоголе эмоции, сжигающие нервы.
— Что второе? — не понял Горчаков.
— Второе покушение пережил. Теперь самое интересное — переживу ли третье.
— Как вы можете так говорить, ваше высочество!
— Могу, князь, могу. Чувствую, с моими весёлыми подданными остаток жизни проведу в увлекательных приключениях. Кстати, как ваша миссия? Увенчалась успехом?
— Да. ваше высочество. Конференция пройдёт в Берлине и у европейских держав есть понимание, что Россию необходимо поддержать. Во всяком случае «топить» нас не собираются. Разве что британцы попробуют половить рыбку в мутной воде.
— Ну, «просвещённые мореплаватели» известные мастера наживаться на чужих сделках. Выпьете со мной. Александр Михайлович? Нервы вибрируют по сию минуту. Как представлю сколько невинных людей положили злоумышленники…
— Не откажусь, ваше высочество. И у меня нервы ни к чёрту…
В Берлин дипломаты съехались в начале марта 1857 года. Первое заседание прошло 8 марта, что наверняка бы порадовало ещё не народившихся революционерок и феминисток Клару Цеткин и Розу Люксембург.
Президент Северо-Американских Соединённых Штатов Джеймс Бьюкенен остался в Вашингтоне, «держать руку на пульсе», мало ли что случится, вдруг да возобновятся боевые действия. Потому в Европу отправилась представительная делегация политиков и промышленников, сенаторов и конгрессменов под руководством вице-президента Джона Кэбелла Брекинриджа. Соответственно и император всероссийский остался в Петербурге, а сражаться за интересы державы в Берлине выпало Горчакову и великому князю Александру Николаевичу. С Сашей недавно приключилась презанятная история, достойная скорее дамских сентиментальных романов, нежели чем жизнеописания государственных деятелей. Получив развод, брат в Варшаве ударился во все тяжкие — волочился за доступными красотками, выпивал и гусарил напропалую. А экс-супруга, получая известия о Сашиных похождениях, решилась на страшную месть, в чём весьма и преуспела. Мари уехала в Москву и там позировала какому-то молодому дарованию в весьма раскованной позе с минимумом одежды. Взбешённый Александр, едва узнал о «художествах» бывшей, ринулся в первопрестольную. По слухам, великий князь изрубил портреты в стилю ню, аж три штуки, а затем сорвал с бывшей жены одежды и овладел ею прямо на изничтоженных произведениях искусства. Художник, слава Богу, успел скрыться, а то бы Сашу помимо смерти Пушкина непременно обвинили и в геноциде мастеров кисти.
Но! Самое интересное, Саше и Мари так понравилось «это дело», что очень вероятно скорое воссоединение семьи, тем более Мария Александровна оперативно «залетела». Вот смеху-то будет, если родится мальчик, из-за родительской ссоры «пролетевший» мимо императорского поста. В высшем свете уже начали ходить анекдоты о великой силе искусства, способствующей примирению супругов и разрастанию дома Романовых. Похабный анонимный стишок, намекающий, что художник тыкал кистью не только в холст, быстро разошёлся по империи и разъярённый Александр безуспешно искал автора сего пасквиля. Так что моё предложение на пару с Горчаковым решать вопросы войны и мира брат принял с воодушевлением и отбыл в Берлин даже раньше российской делегации.
А я беседовал с Образцовым, спешно прибывшим в Петербург на флагманском фрегате адмирала Истомина. Генерал-губернатор Русской Калифорнии привёз две тысячи пудов золота в слитках, справедливо рассудив, что в столице империи драгметалл будет куда как сохраннее. Ценный груз оперативно перебросили через Панамский перешеек, удерживаемый двумя русскими бригадами, а конвоировали «золотой фрегат» ещё восемь вымпелов, так. на всякий случай…
— Сергей Вениаминович, благодарю за службу. — я искренне обнял бравого разведчика и губернатора. — золото Русской Калифорнии отменно работает на Россию, на нашу победу работает. Пароходофрегаты, заказываемые у англичан на калифорнийское золото, существенно усилили Атлантическую эскадру. Даже не представляете, как боятся русских рейдеров американцы, все силы стянули на Восточное побережье. Но вам в Калифорнии, конечно, тяжелее приходится, стычки идут постоянно, читаю доклады: потери, потери, потери. То пять человек, то двадцать семь, то четырнадцать. А всё народ отборный жизни свои за Отечество отдаёт, — пионеры, первопроходцы! Сейчас даже сожалею, а вдруг ошибся с упреждающим ударом, вдруг да разошлись бы с САСШ мирно.
— Увы. ваше величество, не разошлись бы, ударили б первыми американцы, непременно ударили! И тогда трудно сказать — устояли б мы. удержали Калифорнию. Спешу успокоить, вражеские потерн несоизмеримо больше, а маневренная война, когда кавалерийские отряды перемещаются на сотни миль, превращая вражескую территорию в «выжженную землю», себя оправдала — наблюдается исход фермеров из соседних с Калифорнией штатов, неприятелю будет очень сложно перебросить и снабжать продовольствием большие армии на столь значительные расстояния. Хорошо показали себя и отряды сапёров, разрушающих мосты, даже взрывающих пароходы на Миссисипи.
— Да, про мины на «американской Волге» я читал доклад, представлял к наградам отличившихся. А как железные дороги? Телеграф?
— И железные дороги и линии телеграфа уничтожались летучими эскадронами в обязательном порядке, равно как и разорялись мастерские, фабрики. Пострадавшие американцы, конечно, озлобляются, идут в ополчение, совершают ответные вылазки. Как правило, такие неподготовленные атаки мы легко отбиваем, у неприятеля серьёзные потери среди ополченцев. — лезут напролом, никакого представления о тактике, дисциплине. А армия САСШ, вы правильно заметили, по большей части прикрывает Атлантическое побережье.
— Сергей Вениаминович, пару-тройку дней отдохните в Санкт-Петербурге, друзей навестите, а засим — в Берлин!
— Ваше величество, мне предстоит принять участие в работе Конференции?
— Разумеется! Уж коль приехали в старушку Европу из калифорнийского далека, так и поможете Горчакову в трудном деле замирения с супостатом. Кто лучше генерал-губернатора Русской Америки знает положение дел на Аляске, в Калифорнии, в том же отбитом у штатовцев Орегоне?
Эх, тяжела ты, шапка Мономаха! Два года как владычу в России матушке, а по сию пору жду. что Николай Павлович зайдёт в кабинет и попеняет за упущения и недоработки. Папенька, он был такой — глыбища. Перед ним люди трепетали, а меня просто боятся. Ну. или обожают, как калифорнийцы или экзальтированная молодёжь, восхищающаяся поэтом на троне.
Экономические преобразования в Российской империи предсказуемо идут со скрипом. Не хочет народ меняться, хоть трижды Петром Первым будь — «поднять Россию на дыбы» не получится. Разве что штаны последние порвём, широко шагая, на смех и радость великих держав. Все прожекты по развитию промышленности в Европейской части страны я отслеживал очень внимательно, это за Уральским хребтом любая инициатива одобрялась авансом. А отдать европейским промышленникам районы добычи каменного угля и руд на юге России — фиг! Никакого Юза. никаких иностранцев! Николаи Иванович Путилов уже как девять лет, с самого моего возвращения из Калифорнии работает по двум направлениям. Пониио флотского судостроения Путилов курирует и Донбасский промышленный район. Так что калифорнийское золото, вывезенное Образцовым в Петербург, пришлось очень кстати, оборудование для металлургического завода надо закупать как можно скорее и выстраивать всю цепочку, чтоб и машиностроение в Новороссии пошло в рост. Николая Ивановича я берёг и ценил, сделал младшим компаньоном, выделив 10 % от активов «Новороссийского машиностроительного товарищества». Машин правда пока не производилось, шла огромная подготовительная работа, но планов было громадьё — стране требовались рельсы и провода для линий телеграфа. Кстати нехватка телеграфных проводов и подтолкнула в 1848–1852 бурное развитие мастерских и небольших заводиков по выделке проволоки. Моя махина, выросшая из «Железоделательного завода Константина Кузнецова» тогда не справлялась с возросшими в десятки раз объёмами, элементарно не хватало мощностей. Но купчины молодцы — быстро смекнули выгоду и перспективы телеграфа, прикинули, сколько линий потребуется, дабы «сшить» связью необъятные российские просторы и ринулись в новое для них дело.
Путилов привлекал к работе множество толковых и инициативных люден, помогал создавать им своё дело. Десятки небольших компаний трудились в тесной смычке с «Новороссийским машиностроительным товариществом», так сказать, по системе аутсорсинга…
Конечно, слова такого здесь не знали, но на темпах и качестве работ незнание забугорных словечек никак не сказывалось. Напротив, мастеровым чрезвычайно льстило, что царь батюшка отдаёт предпочтение своим, доморощенным талантам, не пускает в Россию немцев и французов.
Донецк (да, так и назвал, чего выдумывать) и его окрестности бурно развивались, крестьяне выходящие из «крепости» предпочитали перебраться в благодатные здешние края, нежели чем плыть через океан в Калифорнию или там на Аляску. Впрочем, война с САСШ существенно подсократила людские перевозки в заокеанские владения России, на что и указал генерал-губернатор Образцов в своём весьма подробном докладе на высочайшее имя. Всё-таки правильно я поступил, заблаговременно урегулировав отношения с Великобританией и Францией, а то что вместо Крымской войны сейчас «американская», так то как небо и земля разница. Противник даже до границ русской Калифорнии не дошёл, застряли у Большого Солёного озера и бездарно проиграли все более-менее крупные сражения и стычки казакам и драгунам генерала Турчанинова. Николай Гаврилович всего полгода проходил в генерал-майорах, как за разгром неприятельского кавалерийского корпуса под Лос-Анджелесом стал генерал-лейтенантом и командующим Южным направлением, с базированием в будущей столице Голливудщины, на сей момент захудалой деревне, даже не городе. Мексиканцам спасибо — по сути они выступали на стороне России, даже были случаи атак партизанами американских небольших отрядов. Но ни Образцов, ни Турчанинов не обольщались, так и писали в своих донесениях — «Союзник из мексиканских иррегулярных частей весьма плох и ненадёжен».
Да и ладно, мне союз с Мексикой не особо то и нужен. Это у Мехико проблемы — САСШ, обломав зубы на русском направлении и прикинув всю сложность дальнейшего противостояния с огромной Российской империей, начали посматривать на юг континента. А учитывая бардак и разгул мексиканской демократа!. страну можно брать хоть голыми руками. Но янкесам сейчас от русских казаков бы отбиться, не до экспансии.
Нет. надо всё сделать для лишения Северо-Американских Соединённых Штатов выхода к Тихому океану. Ради этого не только Бостон — Нью-Йорк дотла спалить не жалко. Англичане выступают на нашей стороне по Орегону, не хотят бритты, чтобы рядом с их канадскими владениями бурно развивались северные штаты. А вот на юге просвещённые мореплаватели ждут возвращения САСШ Лос-Анджелеса. Монтерея. Сан-Франциско… Испанцы, напуганные устремлениями САСШ к захвату Кубы, надёжные союзники России, тем более в этой войне гордые идальго явно на нашей стороне, помогают всемерно, такого «благожелательного нейтралитета» Истомин не ожидал.
Императору Наполеону моё предложение о контроле Франции над Мексикой неожиданно пришлось по душе, хоть Горчаков и заламывал руки, страшась последствий. Ну да Александр Михайлович знатный актёр, а Наполеон ищет куда направить изрядные французские капиталы, жаждет уесть старушку Англию и унизить Габсбургов. Похвальное желание, надо и далее поддерживать в коронованном честолюбце (не врал Пикуль, не врал Валентин Саввич!) жажду первенствовать во всём, особенно в деле постройки каналов, как Суэцкого, так и Панамского. Я обещал именно французскому воинскому контингенту передать по окончании боевых действий крепостные районы, которые возникли на Панамском перешейке благодаря усилиям российских сапёров. Да. в этой реальности, если получится урезать аппетиты САСШ, не допустить пиндосов до Тихоокеанского побережья, весь ход мировой истории свернёт в иную колею. Какой она будет для России, сия альтернанта? А хрен знает, если честно. Но пока нет напряжения сил и угробления финансовой системы империи, как случилось в Крымскую войну. Драчка же с Северо-Американскими Соединёнными Штатами хоть и сосёт денежку нехилым таким пылесосом, но удаётся закрывать потребности воюющих армии и флота, не прибегая к чрезвычайным мерам. Для большей части жителей России эта война и вовсе представляется неким экзотическим предприятием, где белопенно-парусные клипера бороздят океанские воды, отважные русские моряки и казаки спасают из лап хищников-работорговцев симпатичных мулаток (ага. пропаганда российская заработала, предтеча Киселёва и Соловьёва) а калифорнийские гномы щедро отваливают государю-императору жёлтого драгметалла. Нет, конечно, когда в газетах публикуются списки погибших и раненых офицеров и нижних чинов, народ строжает, особенно если знакомые гибнут, или там однофамильцы. Но в целом ситуация спокойная, людей больше всего заботит как прокормить семью, куда отправить детишек на учёбу. Дворянам империи приходилось труднее всех, как ни крути, но даже косные и не имеющие особой «охоты к перемене мест» крепостные крестьяне, весьма активно «выписывались из крепости», ставя бар в непростое положение. Но уж тут царь-батюшка, отборными матюками кроющий нерадивых помещиков, проявил себя во всей красе. Да. я такой, чего скромничать. Детей у помещиков-нищебродов забирали едва ли не силой, пристраивая подростков в специально открываемые технические училища. Карьера землемера или техника, с последующей перспективой стать инженером — чем плоха? Тем более прославление технической интеллигенции было поставлено ого как. Зря что ли в жизни прежней столько выборных кампаний в закрытых городах-атомградах отвёл? Хорошо сибирякам, нет там ни крепостных, ни незадачливых крепостников, а в западных губерниях на обустройство дворянских недорослей пришлось весьма потратиться. Именно «дворянский вопрос» отнимал больше всего времени и сил. Да и как иначе? Пусть обленившиеся, пусть через одного Обломовы, но нашенские всё-таки, нашенские, лодыри и трутни, проедавшие земли и капиталы, доставшиеся от отцов и дедов. И это я ещё высочайше указал, в первый же месяц восшествия на престол, чтобы с расточительством и безумными тратами заканчивали! Даже в семье случился небольшой бунт, супруга немного покочевряжилась, но согласилась шить платья новые не чаще раза в месяц. Так то — императрица! Ей на приёмах да на раутах всевозможных блистать положено. А мелкопоместных дворянчиков, закладывающих-перезакладывающих единственное имение, чтобы «соответствовать» и пыль пускать в глаза, я нещадно преследовал. В какой бы губернский или уездный город ни приезжал, всегда собирал «опору трона» и прежестоко критиковал поникшее дворянство. Никакого вам шампанского заёмного, — водку пейте, для крови очищения анисовая всяко полезнее! И наряды для семейства выбирайте поскромнее! Мой так и не родившийся племянник, в иной реальности император Александр Третий, весьма бы порадовался за скромного и бережливого дядю Костю, показательно щеголяющего в одном и том же «калифорнийском» мундире. Надо признать, толк от такого «чёса» по российской глубинке был, и немалый. Во-первых удавалось «зашанхаить» на службу в Российско-Американскую Компанию разорившихся, но грамотных людей (дворянам там служить незазорно, ибо сам император в Компании главный пайщик).
Мои агитдоводы таковы: нечего мхом прорастать и на фортуну пенять, когда есть возможность изменить однообразную и унылую жизнь уездного чинуши невысокого ранга. Для русского человека весь мир открыт: Амур. Аляска. Калифорния. Даже Японию будем колонизировать, во всяком случае, север Хоккайдо — точно. Один из моих адъютантов, гвардии полковник Плещеев как раз и отвечал за «работу» с переселенцами. Углядев в дворянском собрании «перспективных клиентов», полковник уже не отставал от незадачливых помещиков. Примерно половину собеседников краснобай Плещеев «убалтывал». За что и ценил я бравого офицера, ни в какую не отпускал в корпус двоюродного брата — делающего стремительную карьеру генерала Турчанинова.
— Повоевать, Николай Николаевич, вы успеете. Обещаю, в моё царствование это первая, но далеко не последняя война. А вот подтолкнуть к переезду в Северную Америку сотню дворянских семей, которые в скором времени в родном Крыжополе или Мухосранске дойдут до нищенства, — огромной важности дело!
— Ваше величество, всё понимаю, но дело военного человека, защищать Родину.
— Слава богу, господин полковник. Россия пока не защищается, а исключительно нападает, разя врагов на дальних подступах.
— Тем более, ваше величество. Офицеру гвардии необходимо приобрести боевой опыт в дальних краях, дабы когда враг дерзнёт вторгнуться в пределы, быть во всеоружии.
— Хорошо, полковник. Договорились. Если получится у вас за три месяца собрать полтораста семейств из числа разорившихся дворян Московской и прилегающих к старой столице губерний, для переселения в американские владения России, отправитесь вместе с ними на новое место жительства. А там — воюйте, индейцев гоняйте…
— Но, ваше величество. Если к тому времени будет заключён мир с САСШ?
— Тогда пересечёте Тихий океан и займётесь утверждением русского владычества на Евразийско-Тихоокеанском побережье: в Маньчжурии. Японии. Корее. Поднебесная империя вот-вот развалится, даже страшно представить последствия разделения Китая для Азии. Попрошу тёзку вашего, Николая Николаевича Муравьёва, чтоб направлял в самые опасные места. Ну как. довольны?
— Так точно, ваше величество! Доволен!
И ведь успел «вербовщик-полковник», успел и преуспел, за три месяца сагитировал не полтораста, а сто семьдесят шесть нищих, но по-дворянски гонористых семей к переезду в Константинополь-Тихоокеанский. Ничего, это в России они из себя бар корчат, а в Калифорнии как миленькие пойдут работать на телеграфные станции, в гимназии (числом уже три!) агентами Российско-Американской Компании. Всё лучше, чем камнем на шее висеть у сердобольной родни и у государственного бюджета. Не захлестнула бы страну «обломовщина», мне «дворянский вопрос» надо решать как можно скорее. Но тут главное — дети, каковых следует срочно «выдёргивать» подальше от таких горе-родителей. Тем более ребятишки в основном грамотные, ближайший, так сказать, кадровый резерв. Огромную помощь здесь оказал Путилов, нашедший применение для мальчишек от 14 и старше. Помощники чертёжника, помощники техника, с копеечным, чисто символическим но, тем не менее — жалованьем! Очень самооценку’ повышает, особенно когда форма у «технарей» скопирована с Калифорнийского корпуса, каковую в России носит сам государь-император и несколько десятков человек из охраны самодержца, ну или приехавшие из Калифорнии офицеры-отпускники.
С Сергеем Вениаминовичем подробно обсудили, чем генерал-губернатору Русской Америки надлежит заниматься в Берлине. Помимо консультаций Горчакова и великого князя Александра Николаевича по делам тамошним, заокеанским, я просил блестящего разведчика Образцова «задружить» с главой делегации САСШ, вице-президентом Джоном Кэбеллом Брекинриджем. Совсем скоро на политическую арену САСШ выйдет Авраам Линкольн, который в иной истории именно южанина Брекинриджа и победил на президентских выборах в 1860 году. Оказывается, в этой реальности Линкольн энергично формировал отряды ополчения и даже был ранен в «Бостонской мясорубке», что добавило популярности юристу самоучке. И замечательно. Мне и нужно, чтоб Эйб стал следующим президентом, тогда Юг наверняка «взбрыкнёт».
Хотя, в моей реальности Гражданской войне в САСШ не предшествовала Русско-Американская война. Вполне может так случиться, что не решатся на отделение южные штаты, имея совсем рядом такого опасного хищника как Российская империя. Но. будем надеяться на лучшее, для России естественно. А что может быть лучше, когда вчерашний враг погряз в гражданской междоусобице? Образцов мои пожелания понял верно и обещал неустанно вбивать клин между Севером и Югом САСШ и на Конференции в Берлине и впоследствии, когда вернётся в Калифорнию.
А ещё ЗДЕСЬ шли куда как более активные боевые действия на Кавказе. Имам Шамиль погиб от русской картечи летом 1856 года, со многими чадами и домочадцами. Мгновенно знамя Шамиля подхватили с десяток «воинов пророка», каковых сейчас и утюжили героические поляки, вкупе с кубанскими пластунами. Турция традиционно гадила где только могла, особенно на Кавказе, но отвечать османам, не развязавшись с конфликтом в Северной Америке. — верх безрассудства. Погодим года так до 1865, нарастим военный потенциал и уж тогда как жахнем слабеющую Блистательную Порту, так жахнем! Сейчас же, до перевооружения флота, до переоснащения линейных частей новейшими винтовками. Российская империя максимум что может — обеспечить Экспедиционный Корпус всем необходимым. И то, с современной артиллерией беда. На штурм Бостона, говоря по правде, и пошли во многом из-за желания затрофеить новейшие английские пушки, выставленные на защиту столицы Новой Англии. Когда пластуны-диверсанты сумели захватить береговые батареи, а артиллерийские офицеры также пошедшие в ночную вылазку, развернули орудия против прежних хозяев, тогда командиром десанта было принято решение сделать всё. чтобы пушки нансвежайшей выделки, послужили России. Лишь после трёх отбитых атак, положив более половины сил местной самообороны, нанеся ополченцам страшные потерн, дерзнули отсемафорить адмиралу Истомину о возможности захвата Бостона. И тогда-то всё и завертелось…
Насколько я в курсе, большую часть бостонских трофеев исполнительный командующий Атлантической эскадрой Балтийского флота направил в Санкт-Петербург Наверняка Владимир Иванович рассчитывал порадовать очи царские видом нескольких десятков пароходов и парусников, забитых всякой полезной всячиной. Эх, адмирал, адмирал, да этот груз куда как нужнее воюющим калифорнийцам, что толку от награбленного, пардон реквизированного имущества и снаряжения в Питере?
Ладно. Что-то я разворчался, неплохо пока всё идёт, неплохо.
На Берлинской Конференции Джон Кэбелл Брекинридж выкатил России заведомо невыполнимые требования: возместить ущерб американским промышленникам и судовладельцам в размере пятисот миллионов долларов, очистить Панамский перешеек, и передать все наши калифорнийские владения, за исключением пятачка форта Росс, впрочем, уже ставшего Николаевском-Американским. САСШ. Срочная «телега» из Берлина, доставленная в первом часу ночи, меня хоть и разбудила, но порадовала. Спать так и не лёг. вспомнил прежние времена и сочинил великолепное интервью с самим собою.
Американские политики всё-таки те ещё лавочники. Понятно их желание задрать первоначально цену до небес, дабы потом долго и мучительно торговаться. Но тут сами себя переиграли, олухи. Ответ императора всероссийского был явлен в заголовке: «Нам проще сжечь Нью-Йорк и Вашингтон».
В статье-интервью я резко обрушился на продажных американских политиканов, миллионами истребляющих индейцев, коварно их геноцидящих с помощью одеял заражённых оспой и так далее. Обнаглевшие американские переселенцы и русских колонистов посчитали за краснокожих: убивали, грабили, насиловали русских женщин. Особенно часто из Орегона приходили банды, маскирующиеся под индейцев. Такое соседство вынуждало две трети мужчин держать под ружьём, что тормозило развитие Русской Калифорнии. И вот. после особо зверского налёта, когда не щадили даже детей малых, переполнилась чаша терпения православного люда, грянул набат!
Ну и далее в таком же духе. Сразу дал понять, что не вижу продвижения САСШ к Тихому океану, все силы Российской империи будут направлены на удаление от русских тихоокеанских владений такого подлого и злобного соседа. И. как водится, в паре последних пламенных абзацев призвал народ жертвовать денежку на одоление супостата.
Телеграфный кабель через Атлантический океан проложен ещё не был, потому реакция президента Джеймса Бьюкенена и североамериканского «политического бомонда» пока неизвестна, хотя и предсказуема. Но делегация САСШ, как мне исправно и оперативно докладывала доблестная разведка, изрядно переругалась между собой. Одни считали, что после такой хамской выходки русского императора следует возвращаться домой и разворачивать настоящую, «Большую» войну. Другие советовали не дразнить понапрасну русского медведя и узнать наконец, чем готовы удовольствоваться Горчаков и старший брат царя. Продолжение войны с Россией сулило большие проблемы в осуществлении судоходства между Европой и Северной Америкой. И хотя непрестанно спускаемые на воду мониторы и прочие бронированные чудовища (похоже, подстегнула война развитие военных флотов) обеспечивали достаточно надёжную охрану побережья, перевес над русским флотом рос. но помешать крейсерам Истомина гонять купцов в океане моряки САСШ не могли.
Понятное дело, за пиндосов тут же вступались «великие европейские державы», требуя прекратить бесчинства русских каперов в Атлантическом и Тихом океанах, но единого фронта у «Европы» не случилось. Англичане по своему обыкновению начали разводить Австрию на провокации против России, но дипломаты Франца Иосифа внезапно утратили былой пыл. А всё потому, что чрезвычайно плодотворным оказался визит в Вену брата Саши, который мы с ним заранее обговорили.
Великий князь Александр Николаевич по пути из Петербурга в Берлин решил полакомиться венским кофе и красотками (неисправимый бабник, вроде и с женой решил воссоединиться, а всё неймётся). Заодно Саша и пообщался с главным Габсбургом. Его Франц Иосиф не посмел мариновать в приёмной, как впечатлительного Горчакова.
Брат рассказал австрийскому императору, что нынешний глава империи Российской после событий 1849 года считает недостойным, подлым и предательским поведение австрияк.
И Константин Неистовый, в случае дальнейшего предательства, недоброжелательства и пренебрежения Веной на Берлинской Конференции интересов России, клянётся немедля заключить любой, самый похабный и унизительный мир с Северо-Американскими Соединёнными Штатами, после чего перенаправить все силы на уничтожение Австрийской империи, на стирание её с карты…
Всё-таки проходит, проходит эпоха фельдъегерей, вспоминаю, как мотались, себя не жалеючи, ребята, обеспечивая связь между Петербургом и особыми Экспедициями великих князей Александра и Константина, да. прошло, прошло то время. Сейчас телеграмма от брата, разумеется, с нейтральным содержанием, за считанные часы позволила мне узнать, что старина Франц Иосиф проникся и перепугался, не будет Австрия гадить нам. подобно англичанке.
А когда гадит один Лондон, это неприятно, конечно, но привычно. И не страшно. Сейчас не страшно. Британия увязла в Китае и чрезвычайно ревностно смотрит на процесс сближения России и Франции. Я же. в отличие от покойного родителя. Наполеона Третьего безмерно ценил, восхищался его энергией и предприимчивостью. Как же — великий человек, пережил опалу, тюремное заключение, восстал из праха, став владыкой могущественной империи. Короче говоря — достойный племянник великого дяди. Такую хрень я нёс постоянно, ещё при жизни родителя, получая при том частые выволочки от папеньки, считающего племяша Бонапарта выскочкой и аферистом. Два года уже как сам стал императором, но поток добрых слов в адрес прекрасной Франции и её владыки не останавливаю. Думаю, количество таки перешло в качество — наша разведка недавно вскрыла код переписки дипломатов и доложила, что в Париж летят восторженные шифровки о желании Константина, «поделить материк, а затем и мир между двумя великими европейскими континентальными державами». Итак. Франция наша. Испания точно за нас. Пруссия также благоволит России, а запуганная Австрия хоть и держит камень за пазухой, но пока не дерзнёт Франц Иосиф, не дерзнёт сукин сын.
Пока дипломаты в Берлине состязались в красноречии и пугали друг дружку мощью армий и флотов, в Петербурге тоже работа кипела. Во-первых, нужно было «пристроить» тридцать две тонны «моего» калифорнийского золота. Да, моего, личного, в казну отдавать жёлтый металл категорически не собирался. И без того почти четверть судов эскадры адмирала Истомина, самые современные, самые нанлучшне клипера и пароходофрегаты построены в «мастерской мира» на пожертвования как мои, так и компаньонов по приискам — кержаков Беловодьевской общины.
Правда, старообрядцы всё больше выкушали кораблики ятя Тихого океана. Невельской на время боевых действий их. разумеется, реквизировал, но бородачи не роптали ничуть. Ведь после уничтожения Тихоокеанской эскадры САСШ прямо на рейде Сан-Франциско, русские военные корабли на Западном побережье занимались исключительно боевой подготовкой, да ещё сопровождали транспорта до Владивостока, сами часто шли в перегруз. Не золотом единым славилась солнечная Калифорния — заокеанская пшеница кормила российские владения по Амуру. Сахалин и Камчатку. Кооперация между Аляской. Калифорнией. Сахалином. Приморьем наладилась сама собой. Дал отмашку староверам, и те под эгидой Российско-Американской Компании ого как развернулись. По договорённости с иерархами старообрядческой церкви в случае успеха на Берлинской Конференции и оставления «северных территорий» Орегон и Вашингтон за Россией, эта местность отдавалась под губернию, где владычить будут исключительно сторонники неистового Аввакума. Если дожмём САСШ и утвердимся на границе с Канадой, велел им губернатора грамотного подыскать «из своих», на что получил ответ о наличии знающих и науки превзошедших чиновников, приверженцев веры старой, истинной.
По правде говоря, с момента моего воцарения, даже раньше, года так с 1849. старообрядцев никто не притеснял, и в России им жилось вполне комфортно. Однако ж. предприимчивые ребята быстро просчитали все перспективы от утверждения на берегах Тихого океана как в Азин так и в Северной Америке, активно способствовали переселению единоверцев.
Помнится, сетовал я раньше. — не морская держава Россия, моряков настоящих набрать затруднительно, чтоб не только военный флот, но и торговый составить. Так кержачьё посрамило все пессимистические прогнозы. Мало того, что из Архангельска народ двинул на постоянное место жительства на Аляску и в Калифорнию, так и земляки-сибиряки отчебучили эпический подвиг.
Старые мои знакомцы, золотопромышленники из Красноярска, азартно ввязавшиеся в строительство железной дороги до Ачинска, наладили регулярные рейсы пароходов по Енисею до Архангельска и далее, «в Европы».
Первоначально завезли два паровоза и колёсные пары. Вагоны клепали уже в «Красноярских железнодорожных мастерских» по иронии судьбы расположившихся там. где впоследствии, в веке двадцатом, отстроился ЭВРЗ (Электровагоноремонтный завод). Из «глубины сибирских руд» в Европу перебросили тоже какие-то товары, но, по-моему, большей частью для балласта брали бочки с брусникой и клюквой, мешки с орехом. Не знаю, может и подсадят европейцев на дары природы сибирской. Хотя, в эти времена рыбы красной и на Волге хоть ведром черпай, не оскудела Россия. Да и не дадим ей тут. в этой реальности оскудеть. Так вот. «енисейские мореходы» наловчившись в одну навигацию пробегать до Архангельска, а некоторые ухари даже туда-обратно, в 1856 году двинулись на двух пароходах вместе с отрядом больших клиперов, идущих Северным морским путём в Тихий океан. Военные моряки благополучно дошли до Диксона, где и зазимовали. А с началом следующей навигации пошли по самому сложному восточному участку Севморпути. Купцы, увязавшиеся за военными кораблями, оказались отряду не обузой, а наоборот, большой подмогой.
Ещё бы, несколько лет плаваний на севере подсказали доморощенным исследователям Арктики оптимальную конструкцию корпуса, усиленного и позволяющего избежать сжатия во льдах и раздавливания. Мон намёки, что лёд надлежит не «резать» а продавливать и тому подобные «озарения» корабелы воспринимали с почтением, но особо к великому князю, а затем и царю-батюшке не прислушивались, клепая всё новые «Титаники» на свой страх и риск. Насколько я знал два парохода самых первых, неудачных конструкций, стали предтечами легендарного невезучего лайнера. Но тут. слава Богу, жертв вовсе не было, просто испытывали первые ледоколы основательно, прежде чем в серию запускать. Если посчитать, то с моего предложения в начале сороковых годов века девятнадцатого, осваивать Север, лет уже как пятнадцать шла разведка заполярных морских маршрутов, строительство «противоледовых пароходов». И вот. наконец, выстрелило, год 1856 стал триумфом енисейских судостроителей!
Пароходы-ледоколы «Енисей» и «Ангара» не только прошли с военными паровыми клиперами в Ново-Архангельск, но и способствовали успеху всей экспедиции, выручая боевые корабли из ледового плена, ведя разведку, снабжая углём и провизией из объёмных трюмов. Награда героев ждала воистину царская. С вояками понятно — ордена за беспримерный переход. А вот «шпаков» отметил особо. Помимо «Егориев» всему составу экипажей, семь купчин, финансировавших строительство пароходов-ледоколов стали потомственными дворянами и получили «Анну на шею». Заслужили! Ведь приглашение нас к переговорам от САСШ последовало не из-за изничтожения Бостона, как многие посчитали, а именно после понимания «морских держав», что Российская империя в состоянии оперативно перебрасывать эскадры на Тихоокеанский театр, не выходя из прибрежных территориальных вод, не огибая мыс Горн или Африку. Это была бомба стократ сильнее Бостонского разорения!
Геннадий Иванович Невельской, несмотря на досаду (как же. он так жаждал пройти Северным путём с востока на запад, а его опередили, и кто — «сибирские варнаки») подкреалению был рад. «Енисей» и «Ангара» отстаивались в Ново-Архангельске. экипажи отдыхали и отписывались про особенности прохождения студёными морями, припоминая всякую мелочь, могущую оказаться важной для будущих экспедиций.
Так получилось, что красноярские мореплаватели к старообрядчеству никакого отношения не имели и мои аввакумовцы «взревновали», вдруг да отдаст надёжа государь новый транзит «из поморов в индейцы» никонианам. Пришлось немного «поджать» старых компаньонов — дело освоения Северного великого пути государственное и чем больше капиталов там занято, тем России лучше. Потому монополии ни у кого не будет, а для пущего порядка и надзора учреждается государственная компания, которую так и назовём «Северный Морской Путь», всё с заглавных букв ради важности и престижа. Управлять СМП станут офицеры флота, как действующие, так и отставные. Им решать как формировать караваны, где и как вести разведку, ставить зимовья и прочее и прочее и прочее. Частный же капитал может строить корабли и водить их по Севморпути, но в обязательном порядке имея на борту штурмана от «управляющей компании». Таким образом получалось пристроить к морской работе знающих офицеров, выходящих в отставку из-за реформирования флота, причём жалованье им платить будут купчины, всё нагрузка на казну поменьше.
Англичане крайне нервно отреагировали на появление в Тихом океане паровых клиперов, прошедших через льды. Пришлось успокаивать «просвещённых мореплавателей» — слишком велики издержки, слишком дорого обходятся такие переходы. Потому о коммерческой выгоде говорить не приходится, исключительно военная необходимость погнала в ледяное крошево. Бритты вроде подуспокоились, даже повторили «с намёком», что с пониманием относятся к удержанию Российской империей территорий Орегона и Вашингтона, граничащих с Канадой. Ещё бы — планы САСШ по постройке трансконтинентальной железной дорога через североамериканский континент изрядно взбудоражили европейские правительства. Пока освоение новых территорий Северо-Американскими Соединёнными Штатами шло «ни шатко, ни валко», аннексированные у несчастной Мексики Техас и прочие территории Дикого Запада заселялись не так быстро как в моей реальности. Всё-таки о калифорнийском золоте здесь узнали на несколько лет позже, да и отобрать добычу у русского медведя ой как непросто, тут за день миллионером стать с лопатой и лотком не получится. Сперва повоевать надо с грозными русскими казаками, отобрать у схизматиков золотоносную долину реки Сакраменто. На это желающих не так уж и много находилось, хотя банды авантюристов золотоискателей наши разведывательные отряды регулярно отлавливали и определяли на каторжные работы. Чай не солдаты регулярной армии, обычные бродяги, чего с ними церемониться?
Так вот, в связи с демонстративным началом работ по прокладке трансконтинентальной железной дороги, всем «вдруг» стало ясно — с «железкой» американцы освоят континент на порядок быстрее. И хотя в Сан-Франциско и Лос-Анджелесе, предполагаемых конечных точках (было два варианта стройки) стояли русские гарнизоны, вышвырнуть их и забить «золотой костыль» на Тихоокеанском побережье доблестные строители САСШ при поддержке не менее доблестных солдат, смогут в самом скором времени. Такие речи двигали вашингтонские политики под бурные аплодисменты «вооруженного народа». Англичанам же было главное, чтоб трансконтинентальная дорога прошла подалее от Канады, значит надо отдать Орегон русским. Логично, мы для британцев здесь выскочки, главная опасность для них — стремительно развивающиеся САСШ. А Россия так. временщик, не более. Что ж. посмотрим, господа викторианцы, посмотрим. Радует, что рядовые американцы, ненавидя Россию-агрессора. свою ненависть начали переносить и на прочие европейские державы. Тут сработали очередные наши с Образцовым закладки — своевременно прошёл вброс о грядущем разделе Южной Калифорнии между Россией и Францией, а также переходе Мексики под французский протекторат.
По этому поводу очень занервничали англичане и австрийцы. Им сближение галлов и славян как серпом по известному месту. От брата примчал фельдъегерь — банда Габсбургов в приватной обстановке попыталась разжечь в Саше императорские амбиции, «ненавязчиво» намекая, что младший братишка никак не годится стоять во главе огромной державы, простёршейся аж на два континента, потому Вена спит и видит наизамечательнейшего Александра Николаевича Романова на российском троне, принадлежащем ему по праву рождения. Ну, Франц Иосиф, ну ганда! Не доживёшь ты в этой реальности до 20 века. И империя твоя лоскутная не дотянет!
Правильно сделал, что Образцова командировал в Берлин. Во-первых, как генерал-губернатор Русской Америки он оказал существенную помощь брату и Горчакову. К тому же Сергей Вениаминович ас тайных операций, информацию получает там. где дипломаты бессильны. Именно Образцов телеграфной шифровкой известил о проблемах у Александра и Австрии. Потом уже фельдъегерь от Саши прибыл, а через 14 часов примчали и гонцы от калифорнийского губернатора…
Но, «всё имеет свой конец, своё начало», завершилась и Берлинская конференция. Завершилась несколько странно и половинчато, однако 16 августа 1857 года между Российской империей и Северо-Американскими Соединёнными Штатами был подписан мирный договор. Обе стороны после неистового торга пошли на уступки. Россия согласилась покрыть убытки САСШ в размере 50 миллионов долларов, после чего штат Орегон и территория Вашингтон официально отходили России, а в Калифорнии, «отжатой» нами у пиндосов, на два года вводилось «пакетное управление» Франции, Англии, Пруссии, Австрии и, вы не поверите — Мексики! Да, именно Мексики! Потомки майя и конкистадоров, «внезапно» получив займ от парижских банкиров, заявили, что сосредоточат на границах с Верхней Калифорнией до 20 тысяч всадников и не позволят перемещаться там ни русским отрядам, ни подразделениям армии САСШ. Требуют мексиканцы справедливого разбирательства и международного арбитража и обращаются к великим державам — вернуть отобранные провинции. Ладно, в Мехико могут мечтать о чём угодно, пока же пускай спорную территорию контролируют силы международного контингента. По паре батальонов от каждой страны встанут в ключевых точках региона и разведут русских и американцев.
Наглость дикарей-латиносов прям таки взбесила делегацию САСШ, подозревающую Мехико в сговоре с европейскими державами, особенно с Францией и Россией. Но тут случалась «сенсация десяталетия» в Берлине дипломаты неистово метали громы и молнии в оппонентов, а из Петербурга пришла телеграмма-молния — император Константин Первый согласен заключить мир на этих условиях, если же противная сторона (САСШ) не желает возвращать Верхнюю Калифорнию Мексике, Россия предлагает переходный период сроком на два года и выводит свои войска на «линию Константина», уйдя даже из Сан-Франциско, в обмен на то. что эти два года армия САСШ не начнёт выдвижение на Запад и не поведёт эскадры в Тихий океан. Американцы подумали, поспорили, но когда я подтвердил, что строительство трансконтинентальной железной дороги не подпадает под продвижение вооружённых сил, согласились. На том и порешили.
Все были в шоке — неужели Россия решилась обменять свои золотоносные калифорнийские территории на лесные чащи Орегона, ведь ценность земель несопоставима. Тогда зачем брать обязательство выплатить 50 миллионов долларов? И неужели рудники и население «Беловодья» придётся эвакуировать на север континента, к канадской границе?
В программной речи, посвящённой подписанию мирного договора, чертовски смахивавшего на передышку-перемирие, я в ленинском ключе заявил верноподданным, что мир хоть и похабный, но крайне необходим России. Нам архинужно и архиважно начать немедленно перевооружение армии, сократить сроки службы, отменить рекрутские наборы и создавать новые армию и флот уже на основе всеобщей воинской повинности. А значит — не время спорить и препираться, пора засучить рукава и обустраивать Россию так. чтоб детям внукам нашим было в ней жить и радостно и удобно. Всем же желающим войны до победного конца, осуждающим государя за миролюбие, надлежит с вещами явиться в военные присутствия, откуда и направиться в Петербург, для последующей переброски в Калифорнии. Возраст и здоровье значения не имеют — всякому там дело найдётся.
Страна замерла в недоумении и огорчении. Приучил, приучал их папенька Николай Павлович к гордости за державу. Как же-с, то туркам наваляем, то персюкам. Наша армия всех сильней! Покажем кузькину мать ворогам! Чистейшей воды «крымнаш» образца 2014 года. Жаль я летом 2014 угодил сюда, неизвестно как там Крым, чей он на данный момент. Это сколько же лет прошло с момента «заброски»? У-у-у-у-у-у…
Ладно, к чёрту хандру, вовсе я не думаю следовать букве и духу подписанных в Берлине документов. На 100 % уверен. — в САСШ горячие головы не вытерпят, непременно подставятся под нарушение статей Берлинского договора. А значит — фиг вам, а не 50 миллионов, фиг вам не Сан-Франциско и Лос-Анджелес. «Чужой земли мы нее хотим ни пяди, но Орегона «взад» не отдадим». Песню обязательно с такими словами сочиню, как время придёт обращаться с воззванием к народу. Вместо танкистов прекрасно подойдут кавалеристы. Если же янки сжав зубы будут соблюдать условия мирного договора, то года через полтора банда с их стороны совершит нападение на «миротворческий контингент». А как же. на 146 % уверен — совершит. И тут уж Россия совместно с батальонами европейских держав и гордыми и храбрыми мексиканцами раскатает негодяев! Разумеется, за «линию Константина» я ни одного солдата из Европы не пропущу. Пускай хоть завалят Горчакова нотами протеста их представители. У России в Калифорнии за сотню тысяч штыков и сабель, если считать по мужчинам старше 16 лет, что там моим славным калифорнийцам завернуть подальше от приисков какую-то пару батальонов? Да плёвое дело!
Мексиканцы же вольны под эгидой международных сил занимать южные районы Верхней Калифорнии. Всё равно, если не мы, так штатовцы в скором времени их оттуда погонят. Желательно, конечно, чтоб это сделали америкашки, а только потом орлы генерала Турчанинова на алечах отступающего противника пронеслись аж до Атлантического побережья, очищая новообретённые русские земли от неправославного населения.
Ну, это конечно фантазии про Атлантику, так далеко не пойдём, незачем, да и сил не хватит.
Уверенность в успехе грядущих наших провокации и «грамотного» разрыва мира-перемирия, вселил в меня неприметный сотник Никита Сыромятов. Был Никита одногодком Кустова младшего, но если Дмитрий Ефимович после тяжёлого ранения обретался при штабе, личным порученцем генерал-губернатора, то Никита Васильевич оказался сущим гением партизанской маневренной войны.
На фамилию Сыромятов я постоянно натыкался в донесениях пересылаемых в Петербург и Турчаниновым и Мезенцевым и Образцовым. И непроизвольно отмечал какое-то несоответствие свершаемых молодым казачьим офицером подвигов и скупых на то поощрений от высокого начальства. То отряд разведчиков под предводительством хорунжего Сыромятова на три часа задержал два эскадрона преследователей, то перестрелял из засады пятнадцать, а потом и восемь вражеских разведчиков, то Гоголя Николай Васильича вывозили на позиции, дабы классик напитался духом патриотическим. То полковника американского приволокут из ночного рейда…
И в чине то парень подрос исключительно после моей резолюции, отправленной обратно в Константинополь-Тихоокеанский!: «Ай да молодец сотник Сыромятов! Почему обходите наградами такого удальца. Сергей Вениаминович??? Нехорошо!!!».
Образцов, очевидно впечатлённый тремя вопросительными и тремя восклицательными знаками в послании императора, ответил наиподробнейшим рапортом, в котором пояснял, что продвигать Сыромятова ему претит понятие об офицерской чести и правилах ведения войны.
Нет. хорунжий, ставший сотником по личному повелению самодержца, не мародёрствовал и детишек на пике или на шашке не поджаривал. Никита Васильевич всего лишь отличался крайне своеобразным взглядом на ведение боевых действий. Сам отменный стрелок, он подобрал в отряд разведчиков таких же снайперов и с увлечением расстреливал противников. Но! Старался не убить врага, а ранить, желательно тяжело. Дескать, в поле американцу всё равно каюк придёт с раздробленной ногой или там с пулей в животе. И пока с раненым «вошкаются», успеешь не только скрыться, но и ещё пару-тройку вражин подстрелить. Гений! На сотню лет время опередивший гений спецопераций! В Калифорнийский корпус срочно ушла шифровка — сотника Сыромятова по окончании боевых действий немедля направить в Петербург для представления императору, но сей факт сохранить в тайне, в том числе и от самого офицера. И Сергей Вениаминович прибыл в Кронштадт вместе с Никитой свет Васильичем.
Пока генерал-разведчик «шпионил» в Берлине, сотник-диверсант рассказал немало интересных историй, приключившихся с ним за два года погонь и перестрелок с рейнджерами армии САСШ.
От первой встречи с царём-батюшкой. вручившим Сыромятову погоны есаула, и орден Святого Георгия, молодой, двадцативосьмилетний офицер, огонь и воды прошедший, десятки раз смерти смотревший в лицо, едва не лишился чувств, так сильно почитал казак государя и царствующий дом. Но собрался с силами, прошёл и испытание трубами медными, после чего получил от императора задание секретное. К моменту заключения мира Сыромятов отобрал две с половиной сотни бойцов, как из казаков, так и из обычной пехтуры, которые по его мнению более всего подходят к той миссии, которую предстоит свершить Особому Эскадрону. Отбирал Никита народ по одному ему ведомой «решимости во взоре». Ладно, специалисту видней. Наконец то появился персональный Судоплатов. Разумеется, все калифорнийцы из «старой гвардии» были обучены и с ножом и с саблей управляться, да и стреляли отменно. Но они были ЗАЩИТНИКАМИ, за царя жизнь отдать готовыми. А Сыромятов — чистейший «нападающий», тут даже навыки на войне приобретённые не так важны. У Никиты мозга по другому работают, иначе чем у остальных хроноаборигенов. Взять к примеру Андрей Дмитрича Мезенцева, уже полковника. Всем хорош и замечателен, но — чистоплюй! Опять таки в хорошем смысле слова чистоплюй. Или Образцов, на что казалось бы Сергей Вениаминович должен быть прожжённым циником, коль полжизни почти прожил как нелегал-разведчик. Ан нет — тоже начинает думать, как должно поступить, как не должно. Нарушит нормы и правила ради процветания державы, так мучается потом, не спит, переживает. А сотник Сыромятов прирождённый диверсант, и ведь никто не учил, никаких курсов парень не проходил — самородок! Ему и предстоит учинить громкие провокации, дабы Северо-Американские Соединённые Штаты разорвали мирный договор — либо ударили по мексиканцам, либо просто вошли в зону контролируемую миротворцами.
Интересно получается. Здесь понятие международного миротворческого контингента дипломаты впервые услышали от Горчакова, но Александру Михайловичу этот термин я «подкинул», правда запретив упоминать автора, хватит и славы поэта песенника. Князь в Берлине отработал почти идеально: сумел обаять европейцев, расположил к себе американскую делегацию, стал кумиров прусских и французских газетчиков. Из десятков пояснении Горчакова о ходе переговоров у всех складывалось впечатление — Париж и Санкт-Петербург вот-вот заключат военный союз, так тепло однокашник Пушкина отзывался о прекрасной Франции и ее мудром правителе…
Как там говаривал красноармеец в легендарной сказке Гайдара: «Нам бы день простоять, да ночь продержаться»! Так и задача России сегодня выиграть год. в идеале два года для спокойной (ну. относительно спокойной) добычи калифорнийского золота. И серебра. — серебряные рудники числом три работают круглосуточно. Касательно же жёлтого металла, то хоть легкодоступное золото и повыбрали за эти годы, но даже с привлечением к работам нескольких тысяч солдат (никакой принудиловки, за достойную оплату) хранилище в резиденции генерал-губернатора исправно пополняется как золотыми, так и серебряными слитками. «Монетный двор» чадит и стучит машинами, уже не скрываясь, практически круглосуточно. Серебро очень хорошо уходит на жалованье армейцам и флотским, а служащие Российско-Американской Компании предпочитают звонкую золотую монету. Почему так — а кто ж знает!
В своей первой жизни я с подачи Ивана Миронова, с которым познакомился на выборах губернатора Красноярского края в 2002 году, впоследствии кандидата исторических наук, автора книги «Роковая сделка. Как продавали Аляску» и подельника полковника Квачкова по знаменитому делу о покушении на Чубайса, немало прочитал и про золотую лихорадку 1896 года и про события, предшествовавшие Калифорнийской золотой лихорадке. Ведь что было интересно — залежи злата калифорнийского активно «пиарил» сам тогдашний президент САСШ Джеймс Нокс Полк. Так прямо и заявил газетчикам: «Подтверждаю, это не слухи, в Калифорнии золото действительно лежит под ногами!». После чего, растиражированная речь Полка вызвала небывалый ажиотаж и сотни тысяч искателей удачи ломанулись в Калифорнию. Понятно, Северо-Американским Соединённым Штатам требовалось срочно перебросить как можно больше людей на Тихоокеанское побережье, чтоб Мексика думать забыла о реванше и возращении Калифорнии. Тут и золотая лихорадка весьма кстати пришлась.
Помнится у Романа Злотникова в романе «Генерал-адмирал», попаданец, зная о южноафриканском золоте и прикупив солидное поместье расположенное аккурат на золотоносной жиле, не спешил становиться первооткрывателем, ждал, пока кто-нибудь не сообразит поработать с лотком и лопатой. А уж попаданец потом подключится к золотодобыче.
В реальной, нашей истории, не в альтернативе какой, тоже хватало загадок. Судя по всему Джон Фримонт был не просто разведчик и картограф, но и в геологических вопросах разбирался отменно. Он в 1843 году проторил «Калифорнийскую тропу» и Кордильеры исследовал. И наверняка золото нашёл в Калифорнии куда как раньше, чем на него наткнулся забулдыга-плотник в поместье Саттера. А американская администрация, президент Полк прекрасно знали про калифорнийские богатства, от Фримонта и знали! Но в этой, моим появлением изменённой реальности. Джон Фримонт сотоварищи был зарезан бравыми казаками, долину реки Сакраменто захватили русские, решительно «выпнув» оттуда Саттера со всем его семейством и работниками.
В Вашингтоне, напряжённо ждали — найдут ли русские золото, но никаких вестей не получали. Тогда пиндосы подуспокоились и начали прибирать к рукам южную часть Калнфорюш. старательно не обращая внимание на внезапно возникшую из пятачка форта Росс российскую губернию. Выдворить несколько тысяч русских солдат и убрать Тихоокеанскую эскадру ой как затруднительно, не через горные же перевалы Сьерра-Невады гнать полки и корпуса, чай не суворовские чудо-богатыри. А через мыс Горн перебрасывать подкрепления — так до полугода уходит.
Потому в Вашингтоне скрипели зубами, но не дёргались первые годы русской экспансии в Калифорнии. А затем русские укрепились, настолько обнаглели и уверились в собственных силах, что ударили первыми…
Два года войны для России прошли без особого напряжения, а экономика САСШ пострадала. И темпы переселения в разы снизились и русские каперы изрядно порезвились в Атлантическом океане.
Почему штатовцы и пошли на заключение мирного договора. — решили притормозить на время экспансию на запад и выстроить мощный флот. Любопытно, случится ли в этой реальности «мониторная гонка». Судя по донесениям разведчиков, англичане обеспокоились когда подсчитали количество килей, заложенных на верфях САСШ. Ну да ладно, в Тихом океане американских военных кораблей не осталось. А эскадру Истомина разделим на две части — лучшие и современные корабли переведём на Тихий океан. А старьё — на Балтику.
Господи, помоги! В этой реальности Север и Юг могут сцепиться куда как раньше чем в 1860 году. Русско-Американская война этому косвенно поспособствовала. Господи, страви дикси с янки поскорее! А я ошибку брата Саши не повторю, северянам помогать не буду!
Переход от войны к жизни мирной на России матушке внешне никак не отразился, что и неудивительно, ведь метрополии война практически не коснулась. Разве что «общественность», вдохновлённая гимном «Священная война», спешно «сочинённым» царём-батюшкой про гнилую американскую нечисть, подло посягнувшую на российские просторы, преисполнилась «благородной яростью» и изрядно пожертвовала на правое дело. Да. Экспедиционный корпус воевал и нёс потерн, но поскольку боевые действия велись где то далеко, через океан, никто особо в военные сводки агентства «РОСИНФОРМБЮРО» не вчитывался.
С лета 1858 года «РОСИНФОРМБЮРО» по высочайшей отмашке переключало внимание «дорогих россиян» на события происходящие в Китае. Там тайпины так «шатали» маньчжурскую династию Цин, что казалось ещё чуть и Поднебесная развалится на куски и черепки. В этой реальности Россия активно вмешалась в процесс и «отжала» Маньчжурию, каковую сейчас спешно очищала от лояльного императору населения. Маньчжурско-Цинская клика страшно перепугалась активности северного соседа и держала лучшие части под столицей, опасаясь рывка русских казаков на Пекин. А силы у «Амурского корпуса» были. Если мобилизовать население станиц и деревень отстроенных по Амуру и его притокам за последние 10–15 лет. то к сорока тысячам «линейщиков» прибавится от 22 до 23 тысяч ополченцев, заранее структурированных деятельным Муравьёвым в дружины. Николай Николаевич ожидаемо проявил себя выдающимся администратором, система оповещения, в том числе и через телеграфные линии отлажена близко к идеалу, конный состав к возможной мобилизации изготовлен заранее. Даже безлошадных крестьян или охотников усадят на смирных коняшек и переквалифицируют в драгуны. Расстояния то в Дальневосточном наместничестве явно не европейские, на своих двоих много не протопаешь. Нет, решено, — быть графу Муравьёвым-Маньчжурским. конечно, если удержим за собой этот огромный кусок территории, который я решился откусить от Китая, уж больно велик соблазн воспользоваться гражданской войной в Поднебесной. В 1857 году Муравьёв, в ответ на мои телеграммы с призывами держаться и изыскивать внутренние резервы для противодействия китайским «блуждающим отрядам» в самом наместничестве, сообщил, что законтрактовал две тысячи самураев, которые в охваченной реформами Японии бамбук без соли доедали. И без риса, разумеется.
Переброшенные транспортами во Владивосток японцы были рады служить за рис и за трофеи. Рис спешно закупили у корейцев, благо год урожайный, плюс по 5 рублей в месяц им Николай Николаевич с моего позволения выделил, как жалованье от российского императора. Наёмников бросали на зачистки. Хитрые китаёзы и маньчжуры быстро поняли — русские хоть сердятся и кричат, сурово брови хмуря, но люди по большей части незлобивые и отходчивые. Этим и пользовались азиаты, потрясая детишками малыми и руки заламывая — дескать, некуда идти из мест родных. Потому эвакуация потенциально нелояльного населения из «Русской Маньчжурии» шла ни шатко ни валко.
Но едва «на арене» появились самураи, которые на фотографиях выглядели совсем как запорожцы из произведений Гоголя (такие же оборванцы увешанные оружием) как китайцы побежали.
Да вообще, все побежали: маньчжуры, китайцы, даже корейцы, которых Муравьёв подрядил на огородничество и обихаживание тамошних полей и покосов, чтоб не заросли нивы да пажити до переезда русских поселенцев.
С корейцами как-то удалось решить вопрос, пообещали, что к ним японцы и близко не подойдут, а «азиатских запорожцев» мой выдвиженец генерал-майор Румянцев разделил на 20 отрядов, примерно по сотне в каждом и выпустил вперёд русских батальонов на вольную охоту…
После полугодовой «командировки» вожаки самураев предложили наместнику навербовать в Стране Восходящего Солнца ещё до пятидесяти тысяч бойцов. Мол. на Японских островах голодно и нет никаких перспектив у воинов. И если божественному Константину будет угодно принять на службу люден благородного сословия, умеющих обращаться с оружием. — принесут служаки присягу владыке Российской империи и поселятся на границе Русской Маньчжурии и Китая, неся охранную службу. Я ж говорю — запорожцы типичные! По информации от Муравьёва, японцы существенно прибарахлились, запасли изрядно холодного оружия, как раз для новых отрядов из Японии, сорганизовали «общак». куда сдавали весомую часть добычи. Интересно, что половина награбленного, причём самые ценные вещи, предназначались мне.
Оставалось только выматериться и шифровкой повелеть Николаю Николаевичу «царскую долю» без особого шума принять и, соблюдая наистрожайшую тайну, употребить на нужды наместничества. Отказаться нельзя — не поймут черти узкоглазые, за глупость посчитают, или за слабость, что у них, у азиатов куда как хуже глупости. Касаемо набора на службу, — пятидесяти тысяч самураев нам не надо, а вот десять — в самый раз. На тех же условиях. Чёрт с ними, из своего кармана буду выплачивать по полста тысяч рублей. Если «азиатские запорожцы» сумеют отогнать от новой границы китайцев, неважно — отряды тайпинов или правительственные войска, то меньше потребуется наших солдат, которых можно «посадить на землю», перевести в категорию вооружённого ополчения.
А в Китае шла резня. Наверняка она и в нашей реальности шла. но сейчас, когда в Петербург приходили депеши и от Муравьёва, и от наших разведчиков. — офицеров армии и флота, становилось понятно — китайцы бунтовать умеют не хуже русских. Число «Небесных государств великого благоденствия» постоянно менялось — то три, то пять, то семь, то четыре, все резались со всеми. Англичане уже не рады были, что перекинули сюда сипайские полки. Вообще ситуация сложилась преинтересная: Великобритания увязла в Южном Китае. Россия в Маньчжурии и в войне с САСШ. Франция облизывалась и на Китай и на Мексику и на австрийские владения в Италии. Похоже, не выпущенный Крымской войной «пар» обязательно должен «обжечь» энное количество человек, пусть и в иной точке на карте…
Из-за войны с Северо-Американскими Соединёнными Штатами операции против Поднебесной империи проводились крайне осторожно, не дай Бог зарваться, пропустить азиатские полчища вглубь территории осваиваемой русскими поселенцами. Потому идея с самураями-пограничниками показалась интересной. Японцы вполне себе освоились на континенте, бодро патрулировали территорию на захваченных лошадках и без лишних разговоров вырезали все народности, все азиатские народы, населяющие Маньчжурию. Доходило до убийств дауров, нанявшихся в работники к русским колонистам. Правда, по жалобе крестьян таким ретивым самураям их коллеги тут же споро отсекали головы и вежливо кланялись — мол, ошибочка вышла, пардону просим.
Именно поэтому Муравьёв и поспешал переквалифицировать свирепых гостей с Японских островов в стражей русско-китайской границы. Присягу божественному Константину они принесли, и вполне были довольны жизнью — когда с рисом случались перебои, без ропота переходили на хлеб и мясо, почтительно раскланивались с русскими офицерами, которым такое уважение чрезвычайно нравилось.
Сергей Вениаминович Образцов из калифорнийского далека испрашивал разрешения и ему «завести» самурайский корпус. Все понимали — перемирие с САСШ будет недолгим и при первой провокации всё закрутится по новой. Мы пока провоцировать пиндосов не собирались, господство русского флота в Тихом океане и вытеснение американцев с Западного побережья давали возможность беспрепятственно перебрасывать и воинские контингенты и переселенцев, к чему обострять. Но хочешь мира — к войне готовься, истина старая и верная. И загорелся генерал-губернатор Русской Америки по примеру амурского коллеги набрать оптом да по дешёвке воинствующих японцев. Образцов был в средствах не стеснён, свою долю от серебряных рудников я временно передал на нужды Калифорнийской губернии, деньги шли на закупку оружия и военного снаряжения. И Сергей Вениаминович, активно переписывающийся с Муравьёвым, решил «закупить» в голодающей Японии побольше фанатиков с мечами.
Пришлось отказать генералу — армия САСШ противник серьёзный, рейнджеры просто перестреляют япошек из безопасного далека и решат, что и с русскими легко справятся. Нет! Японцы хороши ятя усмирения «соседей» — китайцы, маньчжуры как только завидят самурайскую орду убегают, даже детей малых побросав. Вот и пусть исполняют полицейские функции в Азии, сея страх и ужас окрест.
Адмирал Путятин возглавил Владивостокскую эскадру и по заключению мира с САСШ перенацелил боевые корабли на несение службы в Жёлтом и Восточно-Китайском морях. Там как раз англичане и французы затеяли очередную опиумную войнушку, громят и грабят китайцев. Демонстрация русского флага необходима, кто ж спорит. Но. хоть и не состоит при адмирале писатель Гончаров, а фрегат «Паллада» — ныне стационар в Сиэтле, отбил пространную телеграмму Евфимию Васильевичу, требуя передислоцировать корабли в Японское море, не забывать про северную оконечность острова Хоккайдо, собирать туда айнов, дабы получить лояльное Российской империи государство. В принципе, можно даже подумать и забрать Хоккайдо целиком, номинально передав его айнам. Особой экспансии японцев на север не наблюдается, в середине 19 века остров крайне малолюден, а Симодский договор в этой реальности иной заключался: Сахалин целиком и полностью российский, Курилы наши. Вот и Хоккайдо будет наш. если адмирал Путятин подсуетится. Евфимий Васильевич пытался убедить, что Российской империи необходимы порты в Жёлтом море, но после грозного царского окрика переключился на японские дела и укрепление обороны Владивостока.
Эх, адмирал, адмирал, знал бы ты за Порт-Артур…
Так что обойдёмся, обойдёмся без Ляодунского полуострова, нечего распыляться. Тем более, с Великобританией заключено секретное соглашение, мы в их китайские дела не лезем, они в наши. России отходит Маньчжурия, островитянам весь остальной Китаи, не жалко! Всё равно не переварят. Хотя, надо отдать должное просвещённым мореплавателям — умеют грабить! Сначала ничтожными силами «нагнули» Индию, а сейчас передислоцировали сипаев в китайские порты и те вваливают, не разбираясь, как правительственным войскам, так и повстанцам.
Французы в Китай первоначально влезли активно, но сейчас, с началом войны с Австрией, свернули проект.
Не случилось у воинственных галлов и их бравых союзников из Сардинского королевства умереть геройски под Севастополем, но. видимо, силы высшие «прогулы» ставят воякам, неубиенным в Крымской войне, здесь так и не случившейся. И Франция и Сардинское королевство давно нацеливались навалять Францу Иосифу, в чём я их искренне поддерживал, обещая благожелательный нейтралитет и мобилизацию русских корпусов на границе с Австрийской империей. И вот. — свершилось. В мае 1858 года Виктор Эммануил предъявил австриякам ультиматум, требуя уйти с оккупированных территорий, очистить Ломбардию и Венецию. Наглость короля сардинского, за спиной которого стоял Наполеон Третий, взбесила Вену и австрийцы, сообразив, что в длительной войне им придётся нелегко, тем более Россия настроена враждебно, решились на блицкриг. Не дожидаясь развёртывания армий, они несколькими кавалерийскими полками ударили по темпераментным итальянцам. Покончить одним решительным ударом с обнаглевшим Виктором Эммануилом не получилось — сардинцы хоть и понесли огромные потери, но сумели уничтожить почти весь кавалерийский корпус первого удара.
Французы предсказуемо вступились за союзников, радостно вопя об агрессоре Франце Иосифе. Государства, входящие в Германский Союз ожидаемо поддержали Австрию, пусть пока исключительно на дипломатическом фронте, даже Пруссия предложила решить спорные вопросы на мирной конференции, не доводя до «Большой европейской войны». Однако Наполеон двинул Первую армию в помощь Сардинскому королевству, сам при этом оставшись в Париже, для «консультаций» с европейскими монархами.
Ай да умница племянник великого корсиканца, своими якобы «консультациями» с монархами (в первую очередь с российским императором, разумеется) Наполеон добился оставления на российско-австрийской границе значительных сил. Франц Иосиф ожидал «удара в спину» и прорыва русских казаков в Галицию и почти половина имперской армии не участвовала в боевых действиях. В этих «тепличных» условиях французы и сардинцы в три месяца разгромили австрийские корпуса в четырёх или пяти сражениях. И хотя Наполеон уже начал «придерживать» своих генералов, опасаясь сильной объединённой Италии под боком, как говаривал Михал Сергеич, «процесс пошёл». Не помню в каком году точно произошло объединение Италии у нас. но здесь всё началось в 1858-ом. Разве что Рим остался под властью папы и Венецианское королевство у Австрии, все же остальные области и королевства склонялись перед Виктором Эммануилом Объединителем. Вот что значит сохранить армию, не положить её в Крыму — стало таки Сардинское королевство центром притяжения земель итальянских. Поздравительные телеграммы из Петербурга после каждой победы союзников демонстративно отсылались и в Париж и Пьемонт. А затем моя «охранка» раскрыла заговор, направленный на организацию убийства Константина Первого австрийской разведкой, вербовавшей для сей гнусной цели революционно настроенных русских студентов, обучающихся в Вене. Здесь я. говоря по правде, воспользовался информацией от брата — Александр рассказал как ему «намекали» австрийцы о желании видеть его на престоле, и этих «деятелей» удалось отследить. К нашим студиозам один из «мелких дипломатических клерков» действительно захаживал, выставлял вино, вёл разговоры о кровавом режиме…
Когда два оболтуса, вытребованные на родину из-за мнимой болезни родителей, оказались у жандармов и поняли к какой переплёт попали, то в ужасе сдали всё и вся. По правде говоря, там дальше пьяных разговоров дело то и не пошло, но направляемые умело поставленными вопросами следователей незадачливые карбонарии осознали в какое дерьмо вляпались и начали каяться, припоминая всё новые и новые подробности общения с «австрийским другом». Информации вполне хватило для составления грозной ноты, почти что ультиматума по выдаче Иоганна Штейнбаха, злоумышлявшего убийство российского императора. Франц Иосиф едва не отрёкся от престола, вообразив, как с севера и востока начинают вторжение бесчисленные славянские орды…
Насилу генералы и придворные уговорили впечатлительного Габсбурга не бросать корону в угол, но ни один батальон с российской границы так и не отправился на итальянский фронт, что я посчитал огромным успехом российской разведки. Россия в ближайшей перспективе приобретает союзника на юге Европы. — Италия будет чувствовать себя между Францией и Австрией ой как неуютно и непременно начнёт искать дружбы с Петербургом. И ненавистник австрияк князь Горчаков италикам в помощь!
Говоря по правде, подкрепить ультимативную ноту России было нечем, даже гвардейские полки укомплектованы на две трети — по батальону от каждого в длительной командировке в Северной Америке. А корпуса, расположенные в европейской части страны вообще наполовину «растащены». Многие старшие возраста подлежат увольнению со службы, но поскольку ветераны по большей части не горят желанием возвращаться в родные деревушки, пытаемся их как-то пристроить. Например, воинские начальники предлагают на выбор или в Новороссию ехать, там и домны Донбасса уже вовсю выдают на гора чугун и идёт частное железнодорожное строительство. Второй вариант — Маньчжурия, очищенная от коренного населения. Прям таки «под ключ» сдаётся территория русским колонистам, спешить надо, пока поля и огороды не заросли!
В Калифорнию перебраться ветеранам не предлагали. Нет, если кто изъявит такое желание, то пожалуйста, никаких препятствий. Но установка шла на переселение молодых семей, чтоб 7–9 ребятишек народили на Североамериканском материке. Освоение Сибири может подождать, даже экспансия в Маньчжурии. Но Калифорнию и Орегон заселять и заселять. И лучшими, не каторжанами какими. Так что российская армия в 1858 году пребывала в далеко не лучшем состоянии. реформируемая, перевооружающаяся, отправившая лучшие части в Калифорнию и на Амур. Если австрийцы нас побаивались, то пруссаки, хорошо знающие истинное положение дел. не зря же молодых офицеров десятками отправляли к нам на Кавказ «набраться опыта», начали понемногу наглеть. Захотели под шумок австро-итало-французской войны «отжать» у Дании герцогства Шлезвиг и Гольштейн. И время выбрали самое правильное — Австрия получают плюху за плюхой от Франции и Сардинского королевства. О неорганизованных и трусливых итальянцах пока речи не идёт — гарибальдийские бригады, по свидетельству наших военных атташе, сражаются выше всяких похвал.
И выкатили пруссаки и прочие их партнёры по Германскому Союзу ультиматум Дании. Как раз через месяц после нашей «предъявы» Австрии. Верно всё рассчитали, сволочи. Русская армия, хоть и не хлебнула позора Крымской войны, активно действовать в Европе не способна. Франция и Австрия мутузят друг дружку, англичане увязли в Индии и Китае.
Датский король Фредерик Седьмой спешно отбыл «для консультаций» в Петербург и в ожидании «брата» я коротал вечер с Горчаковым, прикидывая, чем Россия может помочь Данни.
— Александр Михайлович, поверьте, я всецело на стороне датчан, но Пруссия. Саксония. Ганновер уже начали приготовления к войне. Если Фредерик заупрямится, быть большой драке с предсказуемым исходом. Не верю я. зная силы сторон, даже в ничью.
— Ваше величество, усиление и расширение Пруссии на север аукнется впоследствии для России весьма печально.
— Я моряк, князь и прекрасно понимаю значение Шлезвиг-Гольштейна. Прорытие канала, соединяющего Северное и Балтийское моря, даст Пруссии огромное преимущество лет эдак через двадцать-тридцать. Потому датчан необходимо поддержать. Но какими силами?
— Ваше величество, никто и не принуждает нас ввязываться в войну на стороне Копенгагена! Но пообещать поддержку Фредерику, провести мирную Конференцию по урегулированию противоречии между Данией и Германским Союзом, потянуть время…
— Ах. Александр Михайлович, всё правильно излагаете, всё верно. Но не забывайте. Россия «тянет время» также в противостоянии с САСШ. Вот-вот на том конце земного шара возобновятся боевые действия, американская эскадра с огромным транспортным караваном приготовлена к переходу на Тихий океан, кавалерийские части получают снаряжение и припасы для ведения войны в отрыве от баз снабжения. Невельской запросил разрешения на превентивный удар по флоту САСШ в южных широтах Тихого океана и я такое разрешение дал. Нам ещё в Европе войны не хватает!
— Ваше величество, не дойдёт до войны! Не спорю, армия Дании ничтожна в сравнении с силами ведущих государств Германского Союза, но авторитет России стоит необычайно высоко в Европе! Граф Камилло Кавур, премьер-министр Сардинского королевства, а по сути нарождающейся Италии, хлопочет о встрече, готов в любую минуту приехать в Петербург для заключения полноценного военного союза в Российской империей, а сейчас вместе с Виктором Эммануилом приглашают русскую делегацию в Пьемонт, обсудить послевоенное устройство на континенте. Вы же моряк, ваше величество, только представьте, какие перспективы открываются ятя русского флота в Средиземном море!
— А скажите, Александр Михайлович, правда, что на европейских курортах меня кроют матом, за «закрытие» оных хля обеспеченной русской публики? Горчаков закашлялся, правдиво ответить на вопрос дипломат не мог. Всё началось с 1850 году, когда россиянам было высочайше рекомендовано не заниматься ерундой и не уповать на исцеление на модных курортах типа Баден-Бадена и Карловых Вар, а лечиться на отечественных. Помимо утекания русского золота в карманы европейских шарлатанов, я преследовал и иную цель, заставить «высший свет» Российской империи проводить время в пределах Отечества, а не по заграницам шляться. Даже небольшой бунт случился в славном семействе Романовых — родственнички толпой двинулись уговаривать Константина отменить, или значительно смягчить «курортный указ». Горчаков, любивший отдохнуть за рубежом, даже начал придумывать себе командировки на юг Европы, потому то и так радовался возможности пообщаться с Кавуром. Знал бы русский министр иностранных дел, как Кавур в иной реальности ратовал за направление то ли 15, то ли 20 тысяч солдат Сардинского королевства в Крым.
— Ваше величество, на многих курортах действительно вас поругивают. Осторожно, конечно, с оглядкой. Но бюджет того же Бадена во многом складывался из русских денег.
— Вот вы и займитесь, князь, вашему ведомству поручаю развитие «внутреннего туризма».
— Как. простите? Ах. понятно!
— Раз понятно, действуйте. И. Александр Михайлович, препятствие в выдаче паспортов лицам, имеющим долговые обязательства это не прихоть тирана и не жандармский произвол. Бегут многие разорившиеся субчики в Европу, часто занимают деньги у друзей, знакомых. И остаются там навсегда, выдавая себя за неистовых революционеров, вырвавшихся прямиком из казематов Петропавловской крепости. По большому счёту — наплевать и забыть на таких людишек. Но! Дурной пример заразителен, число мошенников, желающих перебраться из «немытой России» в «просвещённую Европу» растёт. Нельзя допустить, чтоб отзывчивые люди кредитовали аферистов!
— Понимаю, ваше величество, разорение дворянства в связи с освобождением крепостных, тяжело ударило…
— Да бросьте, — бесцеремонно перебил я князя. — никто никого не ударил. Земля остаётся у помещиков и если уж крепостные подают прошение о вольной, оставаясь с крохотным придомовым наделом, то грош цена таким помещикам. Привыкли господа дворяне лодырничать, а в вашем ведомстве им потворствуют. Два ухаря, за мзду выдававшие заграничные паспорта сегодня арестованы и будут осуждены. Но. Александр Михайлович, вас этот прискорбный инцидент никоим образом не касается, не вздумайте в отставку проситься, нам с вами ещё Данию спасать.
— Что прикажете делать, ваше величество. — сбитый с толку однокашник Пушкина смотрел на меня жалобно и просяще.
— Переговорите с Фредериком сразу по его приезде. Надо ошеломить тевтонов, а посему предложите королю озвучить такой пассаж. Дания скорее отдаст Шлезвиг-Гольштейн Российской империи, ведь император Пётр Третий был ранее герцогом Гольштейн-Готторпским, нежели чем передаст земли Пруссии.
— Но ведь это…
— А это повод к конференции в Петербурге, которую вы так жаждете провести, дражайший Александр Михайлович. Нам эти клочки земли не нужны, но уж лучше у Дании пускай останутся. Поговорите с Фредериком, лучше будет, если это ваша инициатива.
— Вряд ли король на такое пойдёт, но. Я попытаюсь.
— А не пойдёт — и чёрт с ним. даже время тратить на него не буду. Привыкли, что покойный родитель их проблемы принимал как свои собственные. И помогал «братьям-монархам». зачастую в ущерб России.
Едва Горчаков откланялся, в кабинет осторожно постучал адъютант.
— Что там, капитан?
— Ваше величество, срочное сообщение из САСШ, на собрании в Атланте из толпы разрядили револьвер в Авраама Линкольна. Политик погиб на месте, убийца в суматохе успел скрыться.
Чёрт! Чёрт! Чёрт!
Как понеслись события-то!
После заключения мира с Российской империей Авраам Линкольн начал вести активную кампанию, планируя в 1860 году стать президентом САСШ и вывести страну к Тихому океану. Для осуществления честолюбивых планов Линкольн призывал нарастить численность переселенцев из Европы, составить из них переселенческие корпуса, вооружить и направить организованной грозной силой на Запад. Милитарист хренов. Про освобождение негров ЗДЕСЬ Линкольн особо не болтал, больше рассказывал о разграблении и сожжении русскими варварами Бостона, хотя город запылал (и следствие подтвердило) от поджогов американских «патриотов», чтоб врагу не достался…
Получивший ранение во время атак на русский десант Линкольн сумел сорганизовать разбегающееся ополчение и отступить от города в относительном порядке, готовясь отбить Бостон. Но русский флот, погрузив десант, ушёл в океан и отряд Авраама первым «ворвался» в опустевший город.
С той самой поры политик, ставший чрезвычайно популярным на севере САСШ. возмечтал о президентстве. Я, памятуя о нашей истории, просил Образцова приглядывать за Линкольном и «разжигать» южан, дескать — как станет Авраам Президентом, так и рабство сразу отменит. В южных штатах в это верили и без усилий российских агентов, репутация у Линкольна была соответствующая. Но. повторю. ЗДЕСЬ Линкольн об отмене рабства говорил вскользь, если только напрямую спрашивали, больше требовал начать экспансию на Запад и воспрепятствовать захвату территорий на континенте европейскими державами. Мол, его позиция по американо-мексиканской войне одно, потому как две североамериканские страны должны жить в мире и согласии, а вот наглых европейских захватчиков не мешало бы сбросить в океан. На красноречивого Авраама ополчились англичане, убоявшиеся возможного захвата Канады. Во многом благодаря неистовству Линкольна у Петербурга и Лондона в кои-то веки выработалась общая позиция, появились общие интересы. И вот теперь всё. Трындец. «Убили, значит, Авраама-то нашего»…
Недолго перемирие длилось, ох, недолго…
Новость об убийстве Авраама Линкольна пришла в Русскую Калифорнию в один день с возвращением эскадры адмирала Невельского, уходившей к Новоархангельску и Александровску (бывшему Сиэтлу). Демонстрировать русский флаг на побережье, отбитом у Северо-Американских Соединённых Штатов, как говаривал тогда ещё великий князь Константин Николаевич: «Архинужно и архиважно». Вот Геннадий Иванович и прошёлся от Константннополя-Тихоокеанского до Новоархангельска и обратно, решив и англичанам показать готовность русских моряков к дальним походам, да заодно и «просеять» северную часть Тихого океана на предмет нахождения там браконьеров. Семь клиперов, выдерживая расстояние в двадцать миль, останавливали и досматривали рыбаков и китобоев, но из семнадцати шхун арестована была лишь одна. — с интернациональным экипажем под якобы испанским флагом. Интенсивное крейсерство русских эскадр отпугнуло браконьерские флотилии, кому охота месяцами ждать освобождения, а при оказании малейшего сопротивления досмотровым партиям становиться «ударником пятилетки». Так. с лёгкой руки русского императора называли проштрафившихся охотников за котиками и каланами, вынужденных по меньшей мере пять лет провести на страшной русской каторге. Впрочем, про тяжкий труд в царских каменоломнях всегда рассказывали с чьих-то слов, прямых очевидцев не было и это пугало больше всего.
Генерал-губернатор сразу же вызвал Невельского с флагмана для обсуждения сложившейся ситуации, в кабинете Образцова находился и генерал Турчанинов, весьма кстати прибывший из Монтерея. Адмирал, начал с того, что «рассекретил» шифрованное послание императора.
— Господа, мне как командующему Тихоокеанским флотом Российской империи дано право начать войну с САСШ. если военные эскадры неприятеля появятся в Тихом океане. Как известно, в Нью-Йорке формируется большой караван из вооружённых пароходов-транспортов, который весьма вероятно, пойдёт через мыс Горн в сопровождении сильного конвоя. Если это случится, я встречу этот караван и утоплю!
— Геннадий Иванович, — Образцов был сама дипломатичность, — ни в коей мере не лезу в вашу морскую епархию, но каковы шансы отыскать американские корабли, не разминуться с ними на просторах Великого океана?
— Крейсера Атлантической эскадры «сядут на хвост» каравану и пойдут следом. Они и известят нас, послав самый быстроходный клипер.
— А что если война возобновится, скажем, с рейда американской кавалерии на Сан-Франциско?
— Тогда, ваше высокопревосходительство не ко мне вопрос, — адмирал развёл руками. — флот свою задачу выполнит, если понадобится, блокируем всё Тихоокеанское побережье Мексики, а на континенте уж Николаю Гавриловичу карты в руки.
Генерал-лейтенант Турчанинов, недавний полковник, продвигаемый самим государем, сердито засопел. Бравому кавалеристу казалось, что воспитатель Константина адмирал Невельской и генерал-губернатор Русской Америки Образцов считают его выскочкой, незаслуженно получившим генеральские эполеты. А ведь его молодцы несли основные тяготы войны, вышибли американцев из Верхней Калифорнии. даже до Техаса проскакивали, пусть и нарушая границу Мексиканской республики. Это только после замирения корпус Турчанинова отошёл к Монтерею, где и укрепился. По приказу отошёл, не бежал! Нет вины его солдат в том. что в Лос-Анджелесе снова стоят пнндосы. Умеет, умеет его величество обозвать. Почему солдаты армии САСШ пиндосы — никто не знает, но загадочное словечко, явно обидное, хоть и не матерное, вслед за Константином употребляют все без исключения «калифорнийцы».
— Нам противостоит до семи тысяч всадников, — Турчанинов встал. — основные силы расквартированы в Лос-Анджелесе, сменный отряд в полторы сотни сабель контролирует Санта-Барбару, откуда и пытается вести разведку наших позиций. Прикажете, Сергей Вениаминович — вышибем америкашек к чертям аж до Техаса, надо, так и до Луизианы доскачем. А можно и окружить вражин и порешить всех разом. Чтоб более не гоняться за ними после очередной мирной Конференции…
— М-да. — губернатор побарабанил пальцами по столешнице. — в Берлине сразу было ясно, не мир, а перемирие недолгое заключается. Все страны участники прекрасно понимали: и Россия не выплатит ни копейки из требуемых 50 миллионов, и САСШ не прекратит попыток вернуть Тихоокеанское побережье. Но то дело дипломатов, а наша задача — удержать за Россией Калифорнию! Дай здесь слабину, вашингтонские говоруны быстро отнимут не только Калифорнию, но и Аляску, Чукотку. Камчатку. Хищнику палец дай — руку откусит. Прав был государь, приказав нанести упреждающий удар. Ох как прав! Но, Николай Гаврилович, до Луизианы корпус вести не нужно. Южане не горят желанием класть головы за золотые прииски, которые у них наверняка отнимут шустрые янки.
— Надеетесь на раскол американского общества? — Невельской скептически улыбнулся, — чёрта с два! Получат приказ из Вашингтона и пойдут стройными рядами на штурм «линии Константина» и янки и дикси. Уж на что мормоны казались не от мира сего, но и из них сформирован полк и два эскадрона.
— Возможно, вы и правы, — генерал-губернатор остро глянул на адмирала, — только вот какая закавыка, Геннадий Иванович, русские агенты в Линкольна не стреляли. И это абсолютно точно!
— Хм. возможно вы не всех знаете, Сергей Вениаминович.
— Всех, господин вице-адмирал, всех. Его императорское величество сказал мне достаточно определённо, что тайные операции в Северной Америке должны вестись из единого центра, дабы не возникало путаницы. И этот центр здесь, в Русской Калифорнии, а никак не в Петербурге. Со всей ответственностью заявляю, господа — Россия к убийству Авраама Линкольна непричастна. Наоборот, его величество очень желал, чтобы Линкольн через два года стал президентом САСШ.
— Но почему? Ведь убитый политик призывал отнять у России её завоевания в Калифорнии, обещал послать к нам сильный экспедиционный корпус.
— Именно поэтому. В САСШ немало противников войны с Российской империей, особенно на юге. Крейсера Атлантической эскадры адмирала Истомина во время войны перехватили несколько десятков «хлопковых» пароходов.
— Как перехватили, так и отпустили, — ревниво отметил Невельской.
— Отпустили, чтобы завоевать симпатии плантаторов Юга. Государь видит в них союзников России, а показав уязвимость «хлопкового пути» можно влиять и на политику южных штатов. Убеждён, не будут их кавалеристы рваться в первых рядах с саблями наголо на орлов Николая Гавриловича. Я, будучи в Берлине, имел несколько бесед с вице-президентом САСШ Джоном Кэбеллом Брекинриджем. Он. равно как и президент Джеймс Бьюкенен из южан, от демократической партии. И я. с согласия его величества предлагал союз Русской Калифорнии и южных штатов. Первым шагом должна стать железная дорога от океана до океана, протянувшаяся из Джорджии до Сан-Франциско. Интерес России заключается в том, что выгоднее иметь дело с джентльменами Юга. нежели чем с отбросами из Европы, переселяющимися в основном в северные штаты. Потому Орегон и территорию Вашингтон на канадской границе Россия не отдаст ни в коем случае, а в Калифорнии вернётся к довоенным границам. Думаете почему делегация САСШ хоть и изрядно поторговалась, но пошла на мировую? Да из-за «двойного дна» закулисных переговоров пошла.
— Государственные секреты выдаёте. Сергей Вениаминович? Непохоже на вас.
— Увы. Геннадий Иванович, после смерти Линкольна все эти секретные планы более таковыми не являются. По мнению императора, да и по моим прикидкам. Авраам через два года имел большие шансы стать президентом. И тогда Юг запросто мог выйти из состава САСШ. образовать Южную Конфедерацию Штатов, как предлагают некоторые политики в Атланте. Джорджии и Алабаме. И тогда две половинки Северо-Американских РАЗЪЕДИНЁННЫХ Штатов непременно сцепились бы между собой, оставив в покое Русскую Калифорнию.
Беседу трёх высших чинов военной и гражданской администрации Русской Америки прервал адъютант генерал-губернатора, капитан Дмитрий Кустов.
— Ваше высокопревосходительство, разрешите. Депеша из Александровска.
— Так, любопытно, и что там, Дмитрий Ефимович, докладывает ваш почтенный родитель?
— Транспорт «Алеут» отправлен на Аляску для возвращения в Александровск отпускных индейцев. Никаких происшествий не случилось, однако при вероятном возобновлении боевых действий Северному корпусу требуется доставка патронов и 500 карабинов для новобранцев.
— Патронами безусловно снабдим, а вот ружья новичкам выделим те. что постарше. Пускай вначале послужат, докажут свою верность российскому флагу, тогда и вручим «константиновки». А то получат оружие и были таковы.
— Простите, ваше высокопревосходительство, — возразил высокому начальству капитан, — но случаев ухода присягнувших аляскинских индейцев с оружием всего три. И то вожди племён, откуда родом дезертиры, ружья вернули.
— Это да, умеет ваш батюшка с индейцами общий язык находить, сколько краснокожих состоит в «Американском казачьем войске», под пять тысяч? Страх и ужас американских колонистов. Не зря по Орегонской тропе прекратилось всякое движение на запад!
— Не затраться бы с племенами, — Невельской не разделял оптимизма генерал-губернатора, — ну как перекупят САСШ вождей и получим отряды хорошо вооружённых скальпоснимателей в нашем тылу.
— Так бдим, Геннадий Иванович, бдим неустанно. Вы лучше скажите, как думаете утопить бронированные чудовища флота САСШ «Черепаха», «Агшгатор», «Касатка». «Левиафан»? По свидетельствам очевидцев, ядра от этих монстров отскакивают, не причиняя ни малейшего вреда.
— Поверьте моряку. Сергей Вениаминович, не дойдут эти утюги до нас. Да их и строили то с единственной целью, — защитить Атлантическое побережье от каперов Истомина. В прибрежной полосе, при защите гаваней сгодятся «черепахи» да «касатки». А в океане, при малейшем волнении — буль-буль!
— Но ведь и англичане начали строить подобные корабли у себя. Государь высказывал опасение о начале «гонки броненосных флотов» и думал как избежать огромных затрат, неизбежных при постройке эскадр закованных в броню многотысячетонных «левиафанов»…
— Константин остаётся генерал-адмиралом флота российского, потому и следит за всеми новшествами, вводимыми на флотах ведущих морских держав. Но ближайшие лет пять-десять России вполне достаточно фрегатов и клиперов недавней постройки. Не зря во Владивостоке мастерские и верфь объединены в единый Морской завод, если справятся с изготовлением паровых машин, то Тихоокеанский флот начнёт получать корабли, до последнего гвоздя и винтика отстроенные флотскими заводами, без участия метрополии. Вот к чему надо стремиться, а не бояться пароходов, укрытых листами брони. Для нас стократ страшнее «Левиафана» и «Аллигатора» если САСШ проложит железную дорогу до побережья и получит там порт, тогда Русской Калифорнии останется года два от силы.
— Полагаете?
— Да сами посудите, — Невельской вскочил и подошёл к карте. — через мыс Горн пройти большой эскадре, значит рисковать потерять несколько судов. Представляете, если «булькнет» пароход с полутысячей солдат? Нет. я уверен, вся шумиха вокруг отправления огромного флота в Тихий океан не более чем отвлекающий маневр. Пойдут несколько кораблей «россыпью» и всё. Вспомните, покойный Линкольн как раз и призывал направить экспедиционные корпуса на Калифорнию через континент. А бронированные утюги попросту не дойдут до нас, не дойдут! И их строители погашают это! Маскарад, обман. Нет. Сергей Вениаминович. Николай Гаврилович, опасность не с моря, с суши надвигается!
— Господа, — Турчанинов поочерёдно посмотрел на адмирала и губернатора, — но кто убил Линкольна? Южане? А может быть его сторонники и совершили злодейское убийство, чтобы получить повод разорвать мирное соглашение?
— Гениально!
— Что, простите?
— Вы гений. Николай Гаврилович, — Образцов радостно рассмеялся, — вам бы не конные лавы в атаку водить, а в ведомстве Горчакова работать! Так и только так надо оповестить мир и континент в наших газетах! Убийство Линкольна выгодно в первую очередь его компаньонам по Республиканской партии! И убийц надо искать в окружении того политика, кто станет кандидатом в Президенты САСШ от республиканцев! Представляете, господа! Да только начни развивать эту версию, весь Юг за неё ухватится. Жаль Гоголь уехал в Петербург, уж он бы такую статью, жаром пышущую, наваял!
— Сергей Вениаминович, вы дьявол! В хорошем значении сего слова, — поспешил уточнить Невельской.
— Жизнь заставляет крутиться. Геннадий Иванович. Сейчас нужно как можно скорее узнать, не схватили ли убийцу. Есть ли реальные подозреваемые из участников того митинга. И сегодня же. нет. пару дней подождём, а потом непременно выпустим дополнительный номер «Русской Америки» с обращением к американскому народу, который кровожадные политики хотят ввергнуть в ад и ужасы войны.
— Думаете, получится посеять семена раздора?
— Почему нет? САСШ как государственное образование достаточно рыхлая структура. Дела штата волнуют обывателя куда как больше чем государственные проблемы. Это у нас московские помещики страдают славянофильством, попивая шампанское и печалуясь о болгарах да сербах, в то время как их собственные крестьяне лебеду поедают. А в САСШ личный интерес, личная выгода на первом месте. Никаких мечтаний и фантазий, одна лишь прибыль на уме. И кому захочется погибать ради хитроумных комбинаций наживающихся на войне политиков и промышленников? Южные штаты точно останутся в стороне от «похода на Запад», если удастся доказать, что Линкольн пал жертвой склок внутри Республиканской партии. Взволнованный Образцов вышел из кабинета и попросил адъютанта немедленно послать за Никифоровым, редактором губернской газеты «Русская Калифорния». Борис Никифоров одновременно отвечал и за выход главного печатного органа наместничества «Русская Америка». Два года как в Новоархангельске заработала своя типография и «Русская Аляска» печаталась там. К слову, местные газетчики были неимоверно горды, что первые номера их печатных изданий редактировал и выпускал сам государь император, будучи тогда великим князем. Даже соответствующую памятную доску установили на здании редакции. В большом трёхэтажном доме, с двумя подвальными этажами поместился архив наместничества, а также редакции газет и журнала «Русь Заокеанская», возглавляемого Николаем Васильевичем Гоголем, испросившим годовой отпуск для поездки в Россию. Константин, во время своего пребывания в Калифорнии очень много внимания уделял «информационной войне», называя газетчиков, робеющих от общения с царским сыном, солдатами той самой информационной войны. Надо признать, после отъезда Константина Николаевича и «Русская Аляска» и «Русская Калифорния» старались «держать марку». Ну а после приезда Гоголя тиражи газет резко рванули вверх. В настоящее время «Русская Калифорния» выходила дважды в неделю, по вторникам и пятницам. «Русская Аляска» издавалась то один, то два раза в неделю, а «Русская Америка» стала еженедельником, в восемь полос, где печатались распоряжения и приказы по наместничеству и наиболее интересные статьи и сообщения из губернских газет.
Образцов посмотрел на отдающего распоряжения адъютанта. Дмитрий Кустов так и не оправился полностью от тяжелого ранения, но хромота нисколько не мешала капитану исполнять свои обязанности. Будучи одним из первых переселенцев, к тому же старшим сыном полковника Кустова. Дмитрий досконально знал всех мало-мальски заметных людей Русской Калифорнии и его советы и предложения очень часто трансформировались в приказы и распоряжения генерал-губернатора.
Образцов почему-то вспомнил, как в 1856 году переселенцы с Кубани наткнулись на золото неподалёку от Сан-Франциско. Разработка месторождения неожиданно вызвала резкое неприятие старообрядцев, ведущих золотодобычу в долине реки Сакраменто. Представители «правой веры» потрясая бородами и кулаками, требовали у генерал-губернатора передать прииск им. поскольку от царя-батюшки есть «жалованная грамота» на добычу злата-серебра исключительно представителям «Беловодьевской общины».
Пришлось тогда резко поставить на место «царёвых компаньонов» и большую помощь в том оказал капитан Кустов, один из первых, несмотря на молодость, добытчиков калифорнийского золота. Бородачи пошумели и успокоились, а «кубанский прииск» по высочайшему повелению начал отчислять половину прибыли не лично государю, а прямиком в бюджет наместничества. Масштабы у новичков золотодобытчиков были, конечно, поскромнее нежели чем у «кержачья», но тем не менее сотни тысяч золотых рублей прибытка их деятельность для казны уже принесла.
Образцов никак не мог понять принцип распределения доходов в общине старообрядцев. Если учесть, что они отдавали половину Константину, то их доля уже превзошла двести миллионов золотых рублей. Однако ж полковник Кустов, зачинатель золотодобычи и доверенное лицо великого князя, а затем и императора, за всё время добычи получил на свой пай чуть более 50000 рублей. Если, конечно, Ефим Фомич не врал. Но какой резон ему врать?
Правда, «беловодьевцы» тратили огромные суммы на вооружение, закупая лучшие ружья тысячами. А также приобретали станки, корабли, даже «бесовские» чадящие пароходы в собственности общины появились.
А белокаменный Собор, отстроенный на берегу Сакраменто, был так прекрасен, даже на фотокарточках, что тысячи и тысячи старообрядцев рвались перебраться в «землю обетованную». Епископом заокеанской паствы от старообрядческой церкви был поставлен Диомид, каковой сейчас находился с многими тысячами последователей на Амуре, готовясь там зазимовать, а с весны 1859 года пересечь океан и окормлять по канонам старой веры, веры истинной, всех страждущих…
По сообщениям Николая Николаевича Муравьёва, с Диомидом переселялись в Америку только с Дона 3289 казаков-староверов. по большей части семейных, и с мятежного Яика-Урала 256 казаков. Всего же по сибирским трактам в два года добрались до Амура без малого 50 тысяч человек. И если раньше многие оседали в Сибири и на дальневосточных территориях империи, то «диомидовцы» следовали за своим пастырем именно в Русскую Америку. Такое людское подкрепление весьма кстати, есть где разместить, и накормить на первых порах. Да и губернские склады полны, даже война не помешала снимать запредельные, немыслимые для России урожаи. Генерал-губернатор подумал о священниках, присланных по наущению Синода в Новоархангельск и Константинополь-Тихоокеанский. Те хоть и сидели смирно, даже и не пытались утеснить старообрядцев, но скорый приезд Диомида воспринимали крайне нервно.
Сам же Сергей Вениаминович не верил в приверженность Константина «старой вере». Достаточно пообщавшись с великим князем опытный разведчик понял, что раскольники нужны молодому Романову исключительно как мобильные и склонные к перемене мест люди, которыми и надлежит заселять новообретённые территории. А уж казаки-старообрядцы, так просто находка для империи, ведущей экспансию на североамериканском континенте.
Вернувшемуся в кабинет Образцову показалось, что Невельской и Турчанинов фехтуют на карандашах. Ан нет. адмирал и генерал доказывали друг другу на карте материка, где по их мнению нанесут удар по русским владениям коварные американцы.
— Скажите, Николай Гаврилович. — губернатор углядел, как кавалерист ткнул карандашом в район Большого Солёного озера, — а если отправить в рейд сильный отряд, всадников в пятьсот, на лучших конях, с лучшим вооружением. Сколь долго будут их отлавливать силы милиции штатов?
— Если иметь чётко поставленную цель. — Турчанинов воодушевился, вероятно представив себя во главе отряда. — то можно запросто дойти до Атлантического побережья. Разумеется, со сменными лошадьми. Ну да конский состав здесь превосходный, в России о таком только мечтать.
Провиант и корм достать просто, климат замечательный. Почти весь континент словно специально создан для маневренной кавалерийской войны.
— Его величество ещё десять лет тому назад предлагал при неизбежном конфликте с Северо-Американскими Соединёнными Штатами использовать тактику партизанской войны, держа жёсткую оборону на своих границах и засылая в тыл к неприятелю сотни и эскадроны.
— Правильно предлагал, — Турчанинов вновь схватился за карандаш, — смотрите, индейские территории можно использовать для скрытых рейдом многих тысяч кавалерии, главное договориться с вождями о нейтралитете. Сумеете. Сергей Ветшптович?
— Да я только этим и занимаюсь последние год-полтора. «Наши» индейцы разъехались по великим равнинам и рассказывают землякам про ужасные последствия колонизации. И бизонов уничтожат строители железных дорог, и лучших воинов споят, а женщин, детей и стариков перебьют.
— И как успехи. — поинтересовался Невельской.
— Не очень, пока не слышно, чтоб отряды индейцев разбирали железнодорожное полотно.
— Иногда я поражаюсь Константину, — адмирал на правах воспитателя частот называл императора по имени, отчего собеседники чувствовали себя не вполне комфортно, — он как будто знал заранее, что европейский «миротворческий контингент», должный разделить нас и армию САСШ, до Америки не доберётся. А та французская бригада, что прибыла в Калифорнию, она более показывает своё присутствие, ничего не решая на самом деле. В таких условиях новая война неминуема, но очень важно показать агрессорами американцев. Да они и не особо скрывают намерения взять реванш. Потому, уж простите. Сергей Вениаминович, но жду я нападения эскадронов кавалерии, что под Лос-Анджелесом сконцентрированы. Выделю эскадру из восьми вымпелов, дабы с моря поддержать Николая Гавриловича. Хорошо бы в тыл врагу десант переправить, но не любят лошадки перемещаться на кораблях, не любят.
— Отчего же, — возразил Турчанинов, — на небольшие расстояния да при штилевой погоде, запросто. Если переоборудовать пару транспортов специально под перевозки конского состава, так за один рейс можно перебросить втайне от неприятеля до полутысячи кавалерии, скажем в Сан-Диего, затем скрытным маршем занять удобные позиции в горах и отрезать корпус генерала Уильямса от собственно территории САСШ.
— Высок риск самим угодить в окружение. Нет. господа, спешка порождает ошибки, поэтому, Николай Гаврилович, обратите внимание ваших офицеров, более всего выдвинутых к противнику, чтобы вели себя крайне сдержанно и осторожно. Если и суждено случиться второй войне, пусть зачинщиками будут американцы, здесь я с нашим адмиралом полностью согласен. Кстати. Геннадий Иванович, только прошу, не обижайтесь. Флота САСШ на Тихом океане фактически нет. насколько возможно комплектование десантных рот из моряков.
— Только в самом наикрайнем случае, ваше высокопревосходительство, — посуровел лицом Невельской, — моряк столько времени обучается, чтобы воевать и гибнуть в морских сражениях.
— Что ж, будем надеяться, не дойдёт до крайнего случая, а наши гарнизоны на Панамском перешейке отобьют вероятные атаки.
Невельской рассеяно покивал головой. Адмирал был абсолютно уверен в превосходстве Тихоокеанского флота. Семнадцать фрегатов, пускай семь из них используются в качестве стационаров, но прикрыть гавани, дать бой у побережья «семь старичков» смогут. К десяти «нормальным» фрегатам плюсуются двадцать два клипера, начиная от небольших «патрулей» в восемьсот тонн водоизмещения, до полуторатысячетонных красавцев. Паровые машины хоть и «подкоптили» парусную романтику, позволили выстраивать по-новому всю морскую стратегию. Даже «владычица морей» вынуждена считаться с превосходством российского флота в северной части Тихого океана. Верфи во Владивостоке, Константинополе-Тихоокеанском и Новоархангельске способны строить суда в полторы тысячи тонн водоизмещения. Осталось наладить производство орудии в Калифорнии, что не так уж и несбыточно. Две большие доменные печи начнут выдавать чугун через год. а значит — стальные современные орудия, подобные английским, захваченным в Бостоне везунчиком Истоминым, могут отливаться здесь, в русских заокеанских губерниях. А моряков в пехоту переписывать — ну уж нет. Правильнее большинство кораблей Тихоокеанского флота направить во Владивосток и забрать в Калифорнию половину гарнизона города-крепости и батальоны «Амурского корпуса». Всё одно китайцев гоняют самураи, а солдаты на Амуре превращаются в фермеров. При Константине Российская империя из сугубо континентальной державы перешла в ранг океанских, чего стоит только переход отряда военных кораблей и пароходов Северным путём! И сейчас, из-за убийства какого-то адвокатишки можно всё потерять, лишиться «золотой» Русской Калифорнии, а там, глядишь, и на Аляску устремят хищные взоры североамериканские торгаши. Нет. пассивная оборона приведёт к поражению и оставлению с таким трудом и риском приобретённых территорий. Значит надо ошеломить врага, как это сделал Истомин, уничтоживший промышленный потенциал Бостона.
Всё-таки хорошо, что наиболее современные корабли Атлантической эскадры не ушли сразу на Тихий океан, а принялись неспешно чиниться в портах Мексики и на Кубе. Сейчас там довольно мощная эскадра из двух с лишним десятков боевых кораблей. Если к ним добавить и тихоокеанцев, ни о какой агрессии со стороны САСШ речи не пойдёт, сообщение с Европой прервётся русскими крейсерами и Север САСШ сцепится с терпящим убытки хлопковым Югом. Топить и захватывать транспорта перевозящие хлопок, а не заигрывать с самодовольными снобами плантаторами, вот путь к победе. Генерал-губернатор слишком долго прожил среди американцев и склонен думать как среднестатистический житель САСШ. а одними подковёрными интригами, подкупом чиновников, индейских вождей и публикациями в газетах дела не решить…
— О чём задумались, Геннадий Иванович, — поинтересовался Образцов.
— Хм, да всё о том же. о войне надвигающейся. Как-то непривычно, все мы здесь русские люди, всегда, когда неприятель приближался к границам, русичи знали — позади Москва, позади огромная страна. А у нас — океан. Непонятно, непривычно.
— Вы же адмирал, командующий победоносным флотом! Человек устроивший показательное копенгагирование неприятельской эскадре. И вдруг такой пессимизм.
— То не пессимизм, а размышление над силами сторон. Нам предстоит срочно изыскивать какое-то решение, необычное, невероятное, фантастическое. Такое, чтоб вашингтонские болтуны даже думать не смели о нападении на русские поселения. Завтра я представлю свои соображения, ваше высокопревосходительство.
— Я также готов изложить свои соображения. — отрапортовал Турчанинов.
— Прекрасно, господа, на послезавтра я назначаю Военный Совет, двое суток у вас есть. Будем надеяться, за это время что-то да проясниться по убийству Линкольна.
Через неделю после убийства, «потрясшего мир», выяснились интересные подробности. «Нью-Йорк Таймс» отреагировала на смерть Линкольна фантастически оперативно: даже с учётом работы телеграфа написать огромную передовицу, запустить типографию и выдать экстренный номер за несколько часов с момента роковых выстрелов дело крайне сложное и весьма подозрительное. Всё. собственно говоря, и началось с газетчиков Атланты, находившихся на месте роковых выстрелов, но посрамлённых нью-йоркскими более шустрыми коллегами. Уязвлённые «аллигаторы пера» решили в ответ показать заносчивым янки высокий уровень журналистики на Юге и провели собственное расследование, взорвавшее американское общество, без всяких кавычек взорвавшее…
Выяснилось: убийца, так и оставшийся неизвестным, спокойно, без помех разрядил револьвер в политика, стоя в толпе, в окружении четырёх сотрудников сыскного агентства Алана Пинкертона! И сумел при этом сбежать! Как могли люди, нанятые Республиканской партией для охраны своего лидера так опростоволоситься? Почему газеты Нью-Йорка писали свои статьи о гибели Линкольна, как будто заранее знали о грядущем успешном покушении? Почему сразу же делался вывод, что покушение организовано русскими, не для снятия ли подозрений с соратников покойного политика? С какой целью нью-йоркские газеты писали, что Югу необходимо «искупить вину» за смерть выдающегося государственного деятеля и ни дня не медля ударить по прислужникам царя, отомстить за сожженный Бостон?
Простые вопросы, заданные журналистами in Атланты представителям Республиканской партии остались без ответа, пресса северян, как и политическая верхушка высокомерно проигнорировали расследования «бульварного листка». Однако номер «Вестника Атланты» разошёлся по типографиям южных штатов, перепечатываемый немыслимыми тиражами…
Спешно уехавшие в Вашингтон, не явившиеся на повторный допрос к шерифу Атланты сотрудники Пинкертона, в дороге «понесли потери» — двое из них погибли в перестрелке с неизвестными бандитами, а оставшаяся в живых (оставшаяся ли?) пара сыщиков не желала более появляться на Юге. Взаимные обвинения янки и дикси быстро накалили обстановку в САСШ. о «русском следе» уже никто и не упоминал, речь зашла о целостности государства, неожиданно оказавшегося на грани гражданской войны. Пока ситуацию удерживал Президент Северо-Американских Соединённых Штатов Джеймс Бьюкенен, из южан и его вице-президент Джон Кэбелл Брекинридж, также классический южный джентльмен. Но Север бурлил и негодовал, распоряжения Президента саботировались, должного расследования обстоятельств убийства провести не удавалось. Более пяти десятков человек, сопровождавших Авраама Линкольна в поездках по стране «исчезли», спешно «уехав в Европу по неотложным делам».
Поездку по Югу Авраам Линкольн организовал неспроста, претендент на пост Президента САСШ очень рассчитывал навербовать сторонников своей партии в «логове врага». И хотя среди спесивых южан немногие придерживались схожих взглядов со стариной Эйбом, тем значимее, воистину на вес золота были такие люди. Красноречивый адвокат так и называл своих единомышленников из южных штатов: «Тяжелее золота, прочнее стали, ценнее алмазов». Команда политика-северянина уповала на то. что призыв вернуть Тихоокеанское побережье, проложить дорогу в «Золотую Калифорнию», отомстить русским варварам найдёт живой отклик в сердцах южан. Ведь в только-только закончившейся войне ополчение штата Джорджия было существенно «прорежено», практически не осталось ни одной семьи, не потерявшей одного-двух, а то и трёх человек. Страшный русский генерал Турчанинов заманил два кавалерийских полка, укомплектованных уроженцами Джорджии в засаду и уничтожат менее чем за два часа яростного боя свыше восьмисот ополченцев. Три сотни человек скончались позже от ран.
Однако ж Линкольна неприятно удивило нежелание южан бросаться очертя голову отвоёвывать Запад и калифорнийские золотые прииски. Дикси, в целом поддерживая идею новой, победоносной войны с русскими губерниями, образовавшимися на Тихоокеанском побережье континента, тем не менее предлагали возглавить поход доблестным представителям Севера. Разумеется, с храбрецом Авраамом во главе.
Обидные выкрики из толпы на выступлениях политика прилежно фиксировались репортёрами, сопровождавшими Линкольна в поездке по южным штатам, и неизменно попадали на первые полосы газет Севера. Такое впечатление, что «соратники» заранее готовили Авраама на роль «жертвенного барашка» дабы развязать новую войну с Российской империей и вести её руками по большей части южан, — так отвечали филадельфийским и нью-йоркским печатным изданиям газеты Колумбии. Нового Орлеана и Атланты.
В то, что коварный русский царь, воспользовавшись внутренними неурядицами в стане врага, нападёт на САСШ, мало кто верил. По слухам, доходящим до Атлантического побережья из Орегона и Калифорнии, казакам хватало хлопот с индейскими племенами. Свирепые дикари желали получать от бледнолицых подарки и особенно оружие, но воевали на стороне России неохотно, больше грабили американских колонистов, решившихся осваивать Средний Запад. Впрочем, царского наместника, как оказалось, много лет служившего шпионом и прекрасно знающего нравы и обычаи племён, устраивало и простое усиление военной мощи индейцев. Для русских губерний главным было, что дикари препятствуют освоению новых территорий мигрантами из Европы и особенно, железнодорожному строительству. Во время войны прекрасно вооружённые отряды краснокожих с русскими офицерами во главе целенаправленно терроризировали железнодорожные компании, заставляя под прицелом ружей разбирать только что проложенные по прериям рельсы. Отдельные отряды добрались даже до окрестностей Чикаго, преизрядно попортив крови местным дельцам, сжигая и разрушая всё, до чего смогли дотянуться. После заключения мира русские «дали расчёт» индейским отрядам, расплатившись серебром и оружием, заодно «научив» почуявших вкус крови и лёгкой жизни дикарей, где и как поживиться…
Байка из газеты «Русская Америка» о целенаправленном уничтожении ловкачами железнодорожниками бизонов, основы основ жизни на Великих Равнинах, зашла очень хорошо, с окончанием военных действий бесчинства индейцев не прекратились. Скорость поездов снизилась до нескольких миль в час — машинисты, напрягая паза, всматривались вперёд, выискивая признаки повреждения полотна. Нередко впереди состава пускались один-два осмотрщика на лошадях. И бдительность часто оказывалась не лишней — удалось предотвратить с десяток крушений, организуемых, надо признать, весьма искусно. — на крутых поворотах или же на спуске разъезжались в стороны рельсы и поезд летел в тартарары.
Отсутствие на Тихом океане военного флота САСШ способствовало быстрой переброске русскими подкреплений из порта Владивосток развивающегося невиданными темпами, что остужало наиболее горячие головы в «партии реванша». Только за 1857-58 годы пароходами Российско-Американской Компании в Калифорнию через Тихий океан перевезли более 50000 поселенцев и 12500 солдат старших возрастов, по окончании службы решивших поселиться за океаном.
Но более всего озаботились в Вашингтоне открывшимися у Российской империи возможностями проводить караваны судов по Северному пути. И хотя переход длился два года, без промежуточной зимовки в устье огромной сибирской реки обойтись никак не получалось, начало сквозного судоходства в Ледовитом океане значительно усиливало позиции императора Константина в Северной Америке. Настолько усиливало, что даже владычица морей Великобритания решила договориться с русскими по хорошему, «отдав» северную часть Тихого океана эскадрам адмирала Невельского и «поделив» с Россией Китай. Резоны викторианцев понятны — русские бросятся осваивать Северный морской путь и их корабли не пойдут мимо британских владений в Индии и в Азии. А недопущение САСШ к Тихоокеанскому побережью выгодно абсолютно всем европейским хищникам, тем более и Франция устремила взор через океан, вооружает и кредитует мексиканцев, единственная из великих европейских держав, принимавших участие в Берлинской мирной конференции, направила в Южную Калифорнию «миротворческий контингент» и постоянно увеличивает его численность. Есть о чём задуматься.
Война сделала невозможной прокладку телеграфного кабеля через Атлантический океан, — действия крейсеров адмирала Истомина не способствовали росту курса акций «Атлантической телеграфной компании». Но ровно через год и месяц после заключения мира между Российской империей и Северо-Американскими Соединёнными Штатами, заранее подготовившиеся британцы и североамериканцы «связали» континенты — 16 сентября 1858 года пошли первые «межокеанические» телеграммы.
С началом работы трансатлантической линии телеграфа для деловых людей перспективы открывались поистине ошеломляющие, к тому же в делах дипломатических и даже военных информированность САСШ вырастала на порядок, ведь у России нет кабеля, связующего Владивосток и Константинополь-Трансокеанский. Однако ликование политической и особенно деловой элиты САСШ угасло, едва из Петербурга пришло сообщение — император Константин рассказал послу Франции, что в России разработан действенный, но очень секретный метод по обнаружению и разрыву кабеля, случись очередное обострение со «штатовцами». Прокладывать кабель долго и дорого, а разъединить — куда как проще, но Россия надеется на установление добрососедских отношений с САСШ и вредить делу «сшивания» Европы и Америки не намерена. Только-только в Вашингтоне перевели дух: похоже, русский медведь успокоился, терпит кавалерийскую бригаду армии САСШ в Лос-Анджелесе, ведёт переговоры о строительстве трансконтинентальной железной дороги, по сути, своей погибели, понятно же, десятки, сотни воинских эшелонов задавят сколь угодно сильного медведя, как в Атланте убили Линкольна. Причём, судя по косвенным, но многочисленным доказательствам убили свои, из ближнего круга…
И сразу же стало не до России.
1 января 1859 года Южная Каролина заявила о желании выйти из состава САСШ. 8 января почин поддержала Джорджия. 12 января Луизиана. 14 января Алабама. 16 января Миссисипи и Флорида. Президент Джеймс Бьюкенен призвал «Собрания и народ» шести «мятежных» штатов одуматься, провести переговоры с центральной властью.
Республиканцы ожидаемо обвинили Бьюкенена в нерешительности и предательстве интересов государства, однако после смерти Линкольна партия была на грани развала — авторитет политиков-северян. обслуживающих интересы финансовых и промышленных воротил и не пощадивших даже своего лидера, решившего разорвать «договор с дьяволом» (газеты южных штатов в выражениях не стеснялись) был низок как никогда. Показательно, что многие сторонники Линкольна после его гибели вышли из Республиканской партии и с большим интересом читали издаваемые на юге газеты, надеясь найти ответ на мучающий всех вопрос — кому же выгодна смерть Эйба…
Убийцу так и не нашли, свидетели, бывшие рядом с Линкольном во время покушения путались в показаниях или самым странным образом «исчезали»…
Уильяма Сьюарда, пытавшегося предотвратить раскол в Республиканской парит и резко выступившего против отделения южных штатов, даже на Севере многие считали главным интересантом в организации убийства соперника, героя войны Авраама Линкольна, могущего составить серьёзную конкуренцию Сьюарду в ближайшие годы. Сторонники сенатора жёстко отвечали критикам и «внутрипартийная война» в штатах Нью-Йорк и Массачусетс шла с применением не только кулаков и стульев, но и револьверов и ружей.
Потому образование Конфедеративных Штатов Америки 4 февраля 1859 года никого не удивило и не потрясло, иных потрясений хватало. Финансовый кризис случился за год до сецессии, когда стало ясно — русские ни цента из обещанных 50 миллионов не переведут в казну за захваченный Орегон, а лишь тянут время, провоцируя САСШ разорвать мирный договор. Экономика страны, изрядно перегретая выпуском огромных партий оружия и строительством гигантского флота охраны побережья не выдержала. Великий кризис 1858 года, крах десятков банков и крупнейших компаний сильнее всего ударил по северным штатам. Борьба за выживание вышла на первое место, далеко задвинув политические амбиции и реваншистские планы. 9 марта к Конфедерации присоединился Техас и в тот же день Президент КША Джефферсон Дэвис объявил, что отправляет в Европу госсекретаря Роберта Тумбса. для установления дипломатических отношений с ведущими мировыми державами.
Это стало поводом для успешного импичмента президенту САСШ Джеймсу Бьюкенену, тем более большинство сенаторов и конгрессменов Юга покинули свои вашингтонские кабинеты.
В «Белый дом» въехал Уильям Сьюард, получивший абсолютную поддержку Сената и Палаты представителей.
Пока САСШ и КША не сошлись в смертельном противоборстве. Сьюард предложил Дэвису провести переговоры двух делегаций, дабы урегулировать проблемы в самом зародыше, не допустить братоубийственной гражданской войны. С предложениями о «примирительной конференции» в Ричмонд, ставший столицей КША, прибыл лишившийся поста президента Джеймс Бьюкенен.
Экс-президент заявил, что отныне считает себя частным лицом, но готов исполнять поручения президента Конфедерации.
— Благодарю. Джеймс, за ваше желание послужить родному Югу, — Джефферсон хоть и не был особо расположен к Бьюкенену, но политес есть политес, — возможно, вам придётся поехать в Европу. Разумеется, в качестве частного лица, не в составе делегации Тумбса.
— Хм. вероятно речь пойдёт о Петербурге?
— Отдаю должное вашей проницательности. Именно Петербург.
— Так нетрудно догадаться, Джефферсон, нетрудно. Официальному представителю Конфедерации, госсекретарю предстоит заручиться поддержкой Великобритании и Франции, и ни в коем случае не общаться с недавним врагом — Россией. А отставному политику самое время проветриться, вспомнить молодые годы и русские морозы. Если же договорённостей с Россией достичь не удастся, всегда можно списать сам факт таких переговоров на ущемлённое самолюбие отставного президента, желающего вернуться во власть. Что ж, я готов. Даже если будет очернено моё имя. я готов послужить Родине, предотвратить междоусобицу Севера и Юга.
— Увы, мой друг, увы. — Дэвис сокрушённо вздохнул, — как бы мы не стремились решить дело миром, янки непременно применят силу для удержания южных штатов в едином государстве. Война неминуема, слишком много проблем накопилось у финансистов и промышленников Севера и они не смогут противостоять искушению списать свои долги и иные обязательства на гражданскую войну. «Форс-мажор», как они говорят! Да и если уходит Юг. кого облагать повышенными тарифами на импортируемые товары? Нет. дорогой Джеймс, не отстанут янки от нас. не отстанут! Сделать южные территории аграрными придатками Севера, послушными рабами банкиров Нью-Йорка, вот их давняя мечта. И наивный Эйб, как совершенно верно пишут наши газеты, являлся всего лишь марионеткой теневых заправил, решивших пожертвовать пешкой ради победы в партии. Идёт большая игра, и цена победы или поражения чрезвычайно высока. А значит. Конфедерации необходимо заручиться поддержкой европейских держав. И тут. Джеймс, любопытный момент. — старушка Англия и капризная Франция очень важны для Конфедерации как стратегические союзники, но Россия, проснувшаяся от спячки с новым императором Константином, моряком, понимающим важность развития флота и наличия колоний, стократ важнее.
— Продолжайте, — Бьюкенен поощряюще кивнул, побуждая замолкшего Дэвиса завершить мысль.
— Да. Россия нам нужна. Очень нужна. Но скорее не как союзник КША, а как враг САСШ.
— Полно, Джефферсон, янки не такие дураки, чтоб ввязаться в драку с Российской империей, не покончив с Конфедерацией. Первый удар Вашингтона придётся уж точно не на Русскую Калифорнию, именно здесь, на окраине Ричмонда, вскоре придётся рыть траншеи.
— Придётся, — неожиданно легко согласился президент КША, — если северяне не оттянут свои силы на защиту Нью-Йорка и Фаладельфии. опасаясь потерять их как некогда Бостон.
— Рассчитываете на русского адмирала Истомина? Но его крейсера наткнутся на свежих «Левиафанов», закованных в броню. Кстати. «Аллигатор» построен на деньги Юга и команда там преимущественно из уроженцев Миссисипи и Алабамы, подумайте на досуге, как перегнать броненосную посудину в Чарльстон.
— Помощь русского адмирала была бы нелишней, но. куда как большие надежды я возлагаю на Великобританию, крайне заинтересованную в поставках хлопка. Плюс, им активность янки по прокладке трансконтинентальных железных дорог как кость в горле. Потому Лондон и поддержал Петербург по орегонскому вопросу. Джентльменам необходимо притормозить освоение Тихоокеанского побережья североамериканцами, опасаются «кузены» за свою Канаду.
— Послушайте. Джефферсон, коль речь зашла о трансконтинентальных железных дорогах, вот и нашлось прекрасное объяснение моему визиту в Петербург Отставной Президент САСШ, ранее служивший посланником при императорском дворе в России, заключавший торговый договор между двумя странами, хлопочет о сквозной железной дороге через континент. Скажем, от Колумбии до Лос-Анджелеса. Заодно и попробую поторговаться с Константином — всё равно наша кавалерия стоит в городе ангелов, почему бы не провести границу по северной окраине города.
— Вы дьявол, Бьюкенен! Дьявол и гений! Русский царь вполне может согласиться, ведь тогда Конфедерация получает выход к Тихому океану, что больно ударит по янки. И русские будут нашими верными союзниками на Западе, как известно, Константин весьма неглуп и непременно станет поддерживать слабейшую сторону, каковой безусловно является КША. А железная дорога позволит перебрасывать русские бригады на восток, если северяне начнут нажимать.
— Скажете тоже — дьявол. Гляньте на карту. Кусок южной Калифорнии о котором я поведу речь в Петербурге, расположен между русскими владениями и Мексикой — это тонкая ниточка, выводящая КША к Тихому океану. Перерезать её русским ничего не стоит. Но. если Константин решит сделать ставку на Конфедеративные Штаты Америки, то он обязательно предоставит нам эту территорию. Ещё и пайщиком дороги выступит, переселенцев из России так доставлять в Калифорнию и на Аляску гораздо быстрее, нежели чем через Панамский перешеек.
— Бьюкенен, но не усилим ли мы русского медведя, сделав его совладельцем трансконтинентальной магистрали?
— Дэвис, — что нам проблемы, отстоящие от дня сегодняшнего на 10–15 лет? Усилится Россия на континенте к 1870 году, или. выбрав калифорнийское золото, свернёт экспансию — не суть важно. Но с кем уже завтра русские корпуса выступят как союзники против общего врага, во многом определяет будущее нашего молодого государства.
— Вы правы, дорогой Джеймс. Итак, решено, выезжаете отдельно от Тумбса. Скажете, что решили побывать в Берлине. Париже, а сами из столицы Пруссии направитесь инкогнито в Петербург. О своей миссии никому ни слова. Знаете вы и я.
— Опасаетесь шпионов? Разумно!
— Иные шпионы делают блестящую карьеру. Возьмите наместника в русских колониях на континенте, генерала Образцова. Как выяснилось, он немало тысяч миль проехал по Соединённым Штатам, выступая в роли скромного коммивояжера.
— Образцов не шпион, он разведчик, офицер Генерального штаба. А вот интересно, сколько шпионов он завёл за эти годы среди наших сограждан?
— Наверняка немало. Именно поэтому я и призываю вас, дорогой Джеймс к осторожности.
— Хорошо. Я буду писать своему управляющему. Если похвалю европейские гостиницы, значит Россия готова оказать помощь КША. а если упомяну, неважно в каком ключе европейские железные дороги. — Константин согласен предоставить Конфедераты! выход к Тихому океану. Тут уж сами понимаете — намечается полноценный военный союз. Самое время срочно слать в Петербург официальную делегацию.
— Замечательно! Вы настоящий патриот Юга, нашего ДЕЛА!
Роберта Тумбса, приехавшего в Вашингтон для переговоров с Уильямом Сьюардом, три дня продержали под арестом и отправили под конвоем обратно в Ричмонд. Разумеется, конвой развернулся, едва впереди замаячил разъезд конфедератов. Раздражение госсекретаря КША можно понять — пароход, на котором делегация собиралась из Нью-Йорка отплыть в Лондон, ушёл без дипломатов. По иронии судьбы, освободившуюся каюту занял экс-президент Бьюкенен, отправившийся на два года в Европу, как выразился опальный политик: «Проветриться и отдохнуть от идиотов»…
Пока же проходила не поддающаяся никакой логике передислокация воинских частей. Офицеры южане, оставляли службу в армии САСШ и отправлялись под знамёна Конфедерации. Препятствий таким «бегункам» не чинили, с одной стороны «подрастали» в звании и должности сослуживцы, занимающие опустевшую вакансию, да и в Вашингтоне считали — лучше сразу очистить армию от потенциальных перебежчиков. Газеты Севера клеймили как предателей моряков броненосного «Аллигатора», в одну из мартовских ночей с потушенными огнями ушедших из гавани Нью-Йорка и вскоре салютовавших флагу Конфедерации развевающемуся над фортом Самтер. Гарнизон форта за три дня до прорыва «Аллигатора» ушёл с оружием и развевающимся знаменем, оставив южанам имущество в целости и полной сохранности, о чём и был составлен подробный акт. Насколько такая щепетильность и буквоедство помогли бывшему командиру гарнизона узнать так и не удалось.
Разъярённый Тумбе потребовал от Дэвиса отправить делегацию в Европу на боевом корабле, так как получил сведения, что пассажирский пароход с дипломатами Конфедерации будет обязательно захвачен фрегатом северян, ради такого случая боевые корабли САСШ образовали дозорную линию и проверяли все суда, идущие в Старый Свет.
— Что с вами. Роберт? Неистовствуете, как будто проиграна война.
— Джефферсон! Эти янки не такие уж и пустоголовые, они всеми силами пытаются отсрочить время прибытия официальной делегации Конфедеративных Штатов Америки в Великобританию!
— Друг мой! Но как я могу послать на вернуло смерть лучших государственных мужей Конфедерации? Неужели вы полагаете, что неуклюжий и немореходный «Аллигатор» без помех пересечёт бурный в это время года Атлантический океан?
— Господин Президент! Каждый день приближает нас к войне с Севером. Конфедерации как воздух необходимо признание великих держав. Это важнее оружия, важнее стотысячной армии, важнее целой эскадры броненосных уродцев-мониторов. каковых у янки восемь, а у нас единственный беглец «Аллигатор»…
— Не горячитесь, Роберт. Поезжайте в Чарльстон, там вас ждёт военный транспорт флота её Величества. По факту корабль военный, досмотру не подлежит. На нём и доберётесь до доброй старой Англин. Правда без комфорта, в спартанских условиях.
— К чёрту комфорт! Джефферсон, неужели вы не видите, как медленно Юг готовится к грядущим испытаниям. Газетчики радостно подсчитывают сколько офицеров-южан прибыло для прохождения службы в армии КША из северных штатов. Но я то видел, как янки ежедневно формируют новые и новые батальоны из портовых оборванцев, из иммигрантов, только-только ступивших на землю Северной Америки. Уверен, они и негров скоро поставят в строй!
— Ну уж. негров!
— Попомните мои слова, господин Президент! Я немедленно отправляюсь в Чарльстон, каждый час на счету.
Пронаблюдав спешное отбытие темпераментного госсекретаря Дэвис уселся за прочтение телеграмм с мест. Положение дел не давало поводов к оптимизму. Боевой потенциал КША. даже с присоединением Виргинии. Арканзаса. Теннесси, Северной Каролины кратно уступал Северо-Американским Соединённым Штатам. Флота у Конфедерации по сути не было. Несколько спешно вооружаемых пароходов и «Аллигатор» — вот и всё. Наверняка северяне постараются задушить КША экономически, пользуясь полным господством на море. Да, если бы удалось договориться с русскими! Тогда б точно значительная часть броненосных уродцев осталась прикрывать Нью-Йорк и хлопок Юга беспрепятственно пошёл в Великобританию в обмен на оружие. Наверняка трансатлантическим телеграфом Север будет пользоваться монопольно, не зря же демонстративно и бесцеремонно вышвырнули обратно в Ричмонд Тумбса, несмотря на его статус. Показывают, что не считают Конфедеративные Штаты Америки государством. Даже не противники, а так — мятежники, бунтовщики, с которыми скоро расправятся войска.
Дэвис знал, как рьяно Уильям Сьюард формирует «новую» армию. Чёрт, как досадно, что практически все арсеналы, забитые новенькими ружьями, спешно изготовленными для войны с Россией, оказались на территории контролируемой САСШ. Хоть обращайся в Константинополь-ТихоокеанскиЙ. за партией русских винтовок, скопированных и надо признать, весьма недурно скопированных с английских винтовок Энфилда. С Тумбсом в Европу поедут два армейских капитана, задача которых — закупки стрелкового оружия и боеприпасов. Эх, если бы Бьюкенен сумел договориться с Константином! В обмен на узкую полоску на юге Калифорнии, выводящую Конфедеративные Штаты Америки к Тихому океану можно обещать России территории Невада и Юта.
Неожиданно возникла проблема с кавалерийским корпусом, удерживающим Лос-Анджелес. Две трети солдат и офицеров как уроженцы северных штатов решили, очевидно по указке из Вашингтона, передислоцироваться в район Большого Солёного озера, откуда в свою очередь, в Лос-Анджелес собирались перейти полторы сотни солдат и офицеров Юга. Чехарда и неразбериха и так повсеместно. Впрочем, именно это и удерживает пока северян от начала боевых действий, янки готовятся воевать обстоятельно, используя превосходство в вооружении и численности бригад и эскадронов. За счёт доблести и лучшей выучки южане продержатся какое-то время, но затем неминуемо случится исчерпание боеприпасов. Не в штыковые же атаки идти на отстреливающегося противника. Хоть у русских покупай патроны и винтовки. Хм. а ведь на первое время, до прихода транспортов из Великобритании, это выход. Наместник императора в Америке генерал Образцов настоящий офицер и джентльмен. Он-то прекрасно понимает, что для его страны выгоднее поддержать КША и наверняка сумеет без консультаций с Петербургом принять решение о продаже (разумеется, в долг, увы. казна Конфедерации пуста) винтовок и патронов к ним.
— Томас, — президент вызвал помощника, — скажите, а кто из наших офицеров собирался на днях отправиться с инспекционной поездкой в кавалерийскую бригаду, что стоит в Лос-Анджелесе?
Грех было не воспользоваться «отпочкованием» от САСШ Конфедерации и Горчаков тут же оповестил мир: Российская империя никоим образом не станет вмешиваться во внутренние дела «американских соседей», но решительно требует отвода войск САСШ из Южной Калифорнии и настоятельно рекомендует очистить Санта-Барбару и Лос-Анджелес. В противном случае в эти населённые пункты войдёт дивизия генерала Турчанинова. С боем ли, без боя, но быть Санта-Барбаре российской!
Конечно же, я прекрасно знал, — стоящие в столице будущей Голливудщины эскадроны армии САСШ укомплектованы преимущественно южанами, и Вашингтон с удовольствием отдаст их на съедение русскому медведю. Но наступать Николай Гаврилович не станет. Ничего страшного, через полгода вынуждены будут покинуть «соседи» солнечную Калифорнию. Солдаты и офицеры, перешедшие на службу КША, куда как больше пригодятся президенту Дэвису на Восточном побережье, а северянам резона задираться с Россией нет никакого.
Не хочет «генеральная историческая линия» меняться, ой не хочет, всячески сопротивляется моему «прогрессорству». Вот и создание Конфедерации прошло практически по «старой схеме»: началось с Южной Каролины и затем Миссисипи. Луизиана. Флорида. Джорджия. Алабама, Техас. Виргиния, Северная Каролина, Арканзас. Теннесси. Причём и здесь сдетонировала сецессия из-за Линкольна. В моей реальности Авраам, правда, стал сначала президентом, но ЗДЕСЬ «картинка» таки немного иная, — и Калифорния за Россией и война САСШ и Российской империи только-только отгремела. Пусть не кровопролитная война, но всё же, всё же, всё же…
По сути, именно недавнее вооружённое противостояние с Россией и наличие в Калифорнии значительных сил русской армии, а в Атлантике эскадры адмирала Истомина, давали КША столь необходимое для дипломатических манёвров время. Понятно же — ударь северяне первыми. Петербург обязательно поддержит Юг, дабы максимально ослабить конкурентов. Да ещё наверняка Франция и Великобритания вступятся за плантаторов…
В Вашингтоне на мой фактически ультиматум по куску южной Калифорнии не знали как и реагировать. Срочно по трансатлантическому кабелю отстучали в Петербург депешу, что бригада, стоящая в Лос-Анджелесе вышла из подчинения федеральной власти. Но каков наглец — не преминул Уильям Генри Сьюард, «президент судного времени» (так его прозвали и на Севере и на Юге с лёгкой руки репортёра «Нью-Йорк Таймс») из столичного города Вашингтона потребовать от русского императора уплаты 50 миллионов долларов за Орегон и территорию Вашингтон. Как в Берлине договаривались…
От мёртвого осла уши получит Уильям, да и сам господин президент прекрасно сие понимает, но марку держать следует, вот он и пыжится. Конфедеративные Штаты Америки предсказуемо отправили делегацию в Европу, добиваться признания молодого государства. В Лондоне посольство южан приняли благосклонно и обещали рассмотреть вопрос в парламенте за два-три месяца. Роберт Тумбе, по свидетельству очевидцев, ожидал от чопорных лордов большего. Во всяком случае, на континент он перебрался в достаточно хреновом настроении. Мой «брат» Наполеон Третий, едва случилась заваруха с образованием КША. начал слать в Петербург пространные депеши, даже не особо их зашифровывая. Император французов интересовался — как Россия отнесётся к планам Мексики по «восстановлению справедливости» в территориальном вопросе. Речь в посланиях шла о Техасе и Нью-Мексико, про Русскую Калифорнию «брат-император» тактично помалкивал. Решился-таки решился Наполеон «пристроить» сынишку в короли Мексики. И пусть мальчишке пока то ли три, то ли пять лет — в этом варианте, похоже обойдётся без привлечения в мексиканские императоры нефартового Максимилиана Габсбурга. Императрица Евгения прислала письмо, в котором расспрашивала, с какими трудностями может столкнуться малыш Эжен Луи Жан Жозеф, когда войдёт в возраст и отправится править Мексикой. Совсем баба головой поехала! Тут непонятно, какая заваруха на североамериканском континенте случится через пару месяцев, а Евгения на двадцать лет вперёд планирует. Ага, прям так рады латиносы на шею себе посадить Эжена Бонапарта, пускай вначале «уговорит» доблестных мексиканцев, лишь потом на Техас губу раскатывает, дура амбициозная. Скорее латиносы моего «бастарда», точнее, говоря родного сына полковника Мезенцева и мексиканки в короли или там в императоры Мексики выберут, нежели чем какого-то дальнего родственника великого полководца. По данным наших разведчиков мексиканцы крайне плохо относятся к заносчивым французским воякам. А вот с орлами Турчанинова и того же Мезенцева, наоборот, очень даже ладят, несмотря на отторгнутую в пользу империи Российской Калифорнию. Но тут и пропаганда сработала, надо признать — русские забрали территорию, чтоб та не досталась САСШ. Да, таковы выверты человеческой психики, отжав у Мехико Калифорнию, едва в благодетели не попали. Впрочем, за эти годы немало денег и оружия вбухали в «мексиканских партизан», выстроили систему взаимодействия с отрядами разных «полковников», на самом деле обыкновенных бандюков. предпочитающих ошиваться на грашще. от столицы и петли подалее. Во время войны с САСШ такие отряды худо-бедно, но помогали России. Немного помогали нам. немного мешали америкашкам. в принципе — нормально, отработали затраты. Но вряд ли «полковники пограничья» пожелают воцарения в Мехико иностранного «прЫнца». им демократический бардак выгоднее. Но России край как нужно, чтобы французы влезли в мексиканскую авантюру, так что продолжаем, продолжаем «разжигать» и посоветуем госпоже Монтихо подобрать «хорошего управляющего», знакомого с особенностями государственного устройства в Западном полушарии. Так и отпишу — необходимо до совершеннолетия Эжен Луи Жан Жозефа Бонапарта подыскать толкового наместника. Вон у меня Образцов как прекрасно справляется, что Аляска, что Калифорния не нарадуются жизни под его чутким руководством. Всё-таки не зря генерал-губернатор Русской Америки по континенту помотался аки шпион, жизнь САСШ изнутри посмотрел. И сейчас всё лучшее, что есть у североамериканцев, вплоть до местного самоуправления, с избранием мэра-старосты и шернфа-полицмейстера. успешно приживается в заокеанских владениях Российской империи. Во всяком случае, на содержании чиновничества получается изрядно сэкономить. Когда ещё земства в Центральной России такую силу заберут, как калифорнийские «форпосты» — это деревни так начали называть, очень уж слово красивое, тем более сам государь император изволит так выражаться. Вот и появились на губернской карте «форпост Вознесенка», «форпост Петровка» — на самом деле обычные русские деревни, конечно с северо-американским колоритом, не без того.
Франция сосредоточила в настоящее время порядка пяти тысяч солдат на грашще Мексики и Верхней Калифорнии, исключительно «следуя пожеланиям Берлинской конференции по разведению воюющих сторон». Несколько небольших французских гарнизонов по полсотне-сотне штыков расположились на блок-постах между кавалеристами Турчанинова и то ли двумя, то ли тремя бригадами армии САСШ. в настоящее время делящимися на янки и на дикси. Наполеон решил увеличить французский «миротворческий контингент» ещё на три тысячи солдат — очень уж нравилась тщеславному племяннику Бонапарта роль мирового арбитра. Ну и Мексику под шумок прибрать хочет, понятное дело.
Пока делегация Тумбса моталась по европейским столицам, в Петербург прибыл Джеймс Бьюкенен, недавний президент Северо-Американских Соединённых Штатов, а ныне отставной козы барабанщик, пострадавший от импичмента. Прибыл экс-президент в Россию инкогнито, но тут уж я расстарался — приказал встречать Бьюкенена по протоколу, как главу государства. Не признаю импичментов, слово какое-то нехорошее. Для императора всероссийского до 1860 года Бьюкенен президент САСШ. И точка!
Такое самодурство царя-батюшки вызвало невероятное воодушевление как в народе, так и среди «сливок общества». Казалось бы — ну mi то какая разница. Ан нет! Решили, что эдаким жестом государь ставит себя верховным арбитром и попирает своим величием недругов и завистников. Сказочно наивные у меня подданные.
Но когда перед высоким гостем промаршировал лейб-гвардии Финляндский полк под мелодию «Священная война», даже я, старый (по сумме двух жизней) циник, проникся. Уж больно торжественно выглядел Бьюкенен: прямой как палка, даже цилиндр снял. Дедушке уже под семьдесят, но выглядит и держится молодцом. Хорошо хоть финляндцы молча шаг под оркестр чеканили, не затянули про «заокеанскую нечисть» которой загоним пулю в лоб да сколотим крепкий гроб. Бьюкенен русским языком владеет, вдруг бы да обиделся старый чудак. Интересно, с какими просьбами-предложениями приехал. Не стал же отсиживаться дома, переживать отставку, клясть неблагодарных современников. — собрался в дорогу дальнюю, океан пересёк, всё ради Родины.
— Ваше величество, — сразу же взялся за гуж американец, едва прошли в кабинет, — мы рассчитываем, что Россия выступит на стороне Конфедерации в грядущей войне. Простите, говорю напрямую, время дорого.
— Господин президент, — Бьюкенену такое обращение невероятно льстило, — неужели мирно разрешить противоречия Севера и Юга и разойтись «цивилизованно» не удастся? У меня свежие сведения из Вашингтона, там настроены договариваться.
— Ах, ваше величество, — старик нервно вцепился в трость, аж костяшки побелели, — как можно верить проходимцам вроде Сьюарда. Они верного соратника Линкольна принесли в жертву, для осуществления дьявольских замыслов. Что пособникам сатаны жизни миллионов мужчин, женщин и детей южных штатов? Сделать из нас белых индейцев, загнать в пустыни Аризоны. Невады. Юты и там уморить, захватив имущество. Таковы их планы!
С трудом, но удалось перевести разговор с разволновавшимся Бьюкененом на конструктивные рельсы. Продавать русское оружие армии КША я решительно отказался. Да. у России есть хорошая, постоянно совершенствуемая винтовка, которую многие называют копией винтовки Энфилда. Чёрт с ними, пускай называют как хотят, там мало что осталось от прототипа, туляки — отменные мастера, через одного Левши! Но армия Российской империи реформируется, перевооружается, самим, как говорится, не хватает. А предлагать Конфедерации явный хлам нет необходимости. По моим данным, а в отличие от скитальца Бьюкенена, самые свежие телеграммы ложатся на стол императора ежечасно. Роберт Тумбе договорился с англичанами, будут у дикси и винтовки и боеприпасы, даже доставят военные грузы на кораблях флота Её Величества и тайно перегрузят уже в гаванях Юга на пароходы, якобы пересёкшие Атлантический океан. Но выдавать свою осведомлённость, подставляя тем самым агентов на Острове, не стал. Просто сказал, что нет лишнего оружия, самим от китайцев нечем отбиваться. Да. в Китае началась конкретная заварушка. Тайпинов вроде как и «поддавили», но внезапно взбунтовались сипайскне полки. И те. что воевали в Поднебесной империи и дислоцированные в самой Индии. Одновременно взбунтовались! Сипаи усмирявшие Китай быстро вырезали офицеров англичан и не знали что делать дальше, как вернуться домой, где раджи и сипаи увлечённо резались все против всех.
С чего началось — а фиг знает. Россия показательно не вела разведку в Индии, как и сдерживала экспансию в Средней Азшг чтоб не дай Бог не вспугнуть лордов, с которыми вроде как наладилось понимание. Британцы такое решение высоко оценили. Даже предложили построить на их верфи большой пароход-ледокол, для проводки караванов Северным Морским Путём, дескать Север Евразии ваш. Юг наш. все довольны.
Но на день сегодняшний возможностей у джентльменов помочь Югу кроме как оружием, пожалуй что и нет. Гасить пожар сипайских восстаний дело непростое — а на островах ирландцы вот-вот полыхнут, надо срочно вывозить ярых католиков в Северную Америку. Где их непременно поставят под ружьё северяне. Куда ни кинь, всюду у Конфедерации проблемы. Но, несмотря на аховую ситуацию. Бьюкенен начал разговор о передаче КША немалого куска Калифорнии, дабы у Юга был выход к Тихому океану, а у Севере — нет. Вот сволочи, каковы наглецы! Ну да я не Горбачёв с Шеварнадзе и не Бунша. казённые земли разбазаривать не собираюсь. И совсем в стиле Жоржа Милославского ответствовал старине Джеймсу, что вопрос серьёзный, с кондачка не решается, надо посоветоваться с министрами. Но тайно и строго секретно.
— Понимаю, ваше величество. Ваш брат, король Польский Александр должен прибыть в Петербург, равно как и великий князь Михаил. Я подожду.
Вот настырный. Не собираюсь я вообще тему передачи территорий поднимать, пусть даже небольшой части Калифорнии. Дай Югу выход к океану так северяне в Орегон-Вашингтон полезут со всей дури. А нам оно надо? Одно дело когда САСШ и КША дерутся между собой, тогда помочь слабейшему Югу дело святое. Но сцепись Россия с Севером, тогда уже Конфедерация будет в положении «третьего радующегося». Нет уж.
А с братом, «королём Польским Александром» надо бы встретиться. Саша уже скоро год как владычит в Польше. Шляхтичи невероятно довольны — как же, «свой» монарх, пусть и в составе империи королевство Польское, но — «первый шаг к свободе сделан»!
Всё-таки ляхи ужасно неблагодарный народ. Нет бы прозвать Константина Романова «Освободителем». Даже такую малость не соизволили преподнести в качестве подарка. Трудно с ними брату придётся, скоро схлынет «период влюблённости» в государя, поймут, что пресловутый воздух свободы не накормит, а из имперской казны ни полушки им не поступает. Перебьются. Даже железную дорогу на Варшаву тянуть не стал. — до Киева есть «железка» а паны в пику рельсовому пути запустили дилижансы. Выкупили по дешёвке европейское старьё, подлатали, подкрасили и готовы «въехать в Европу».
Вспомнился неприятный разговор годичной давности. Тогда, перед Сашиной коронацией я собрал в Петербурге польских «магнатов всех мастей». Говоря языком века 21-го, лидеров общественного мнения в образуемом Польском королевстве. ЛОМы делились по происхождению, по богатству, по авторитету в широких народных массах. Всего, помимо собственно без пяти минут короля Александра Первого Романова, на императора Константина Первого, тоже Романова, взирали 64 шляхтича. Впрочем, шляхтичами были не все. Просто — 64 поляка.
Повод пообщаться нашёлся и пресерьёзный. Во-первых, ехать на коронацию я категорически не собирался. Но не поехать — трусом прослыть. А надо наоборот — показать недовольство польской частью империи, лишить их счастья лицезреть мою персону на торжественном мероприятии, ну и, конечно же, припугнуть особо борзых.
А то уже пошли пьяные разговоры как начнут паны «откусывать» обратно уезды с белорусским и украинским населением, как надавят на Петербург, как потребуют полной свободы и Польши от моря до моря. В принципе, ничего особенного: пьяное бахвальство молодых мажоров и влажные мечты старых импотентов. Но отреагировать надо, иначе не поймут.
Начал жёстко. — грохнул на стол толстенную папку с донесениями агентуры Охранного Отделения по «польскому вопросу». Зачитал пару-тройку речей особо кровожадных «мечтателей», где стандартно планировали вырезать всё романовское семейство и поставить в стойло православное быдло. Жестом пресёк попытки возразить.
— Так вот, господа. Даю Польше и полякам, истинным патриотам своего Отечества, последний шанс. Памятью незабвенного родителя клянусь, памятью злодейски убиенного в Варшаве брата Николая — любая попытка мятежа, саботажа, агитации против России и императора будет пресекаться предельно жестоко. С сего дня вводится коллективная ответственность — родные, друзья революционеров с семьями, ссылаются в Сибирь, в Туруханск. И это ещё — малость! Зачинщики же и активные участники в обязательном порядке подлежат повешению, их семьи — переселению в «Якутское королевство». Подумайте о прекрасных паненках, господа. Каково им будет проживать в чумах сибирских дикарей третьими или там пятыми жёнами. Каково будет детям бунтовщиков питаться сырой рыбой и мясом, ходить в шкурах? Молчать! Я ещё не всё сказал!
У кого нет желания жить и служить новой Польше, новой королевской династии — скатертью дорога! В Филадельфию. Нью-Йорк, куда угодно перебирайтесь, если понимаете, что подобно горькому пьянице жаждущему попойки, вы только и желаете, что бунта и потрясений. Забирайте родных и уезжайте. Ибо потом прощения не будет. Помните — коллективная ответственность, круговая порука. Каждый из здесь присутствующих жизнью своей и благополучием семьи отвечает за порядок в Польше. Я не меньше вашего хочу видеть королевство Польское процветающим и европейским государством. Краков, Познань — польские города. Не сейчас, не сегодня, но вопрос об объединении польских территорий будет поставлен. Слово императора Константина! Но достичь это цели возможно лишь долгой и кропотливой работой всех нас на благо как Российской империи, так и Польского королевства. Коронация через две недели, если не желаете помочь Александру получить титул «Собирателя земель польских» — время уехать есть. Ступайте и хорошенько обдумайте мои слова. И не говорите потом, что Константин не предупреждал…
Два человека из шестидесяти четырёх, к моей величайшей радости (всё-таки серьёзно отнеслись, поверили!) собрали семьи и эмигрировали. Остальные же присутствовавшие на встрече ЛОМы развили бурную деятельность и, как докладывали позже жандармы, число странных «самоубийств» среди наиболее отмороженных шляхтичей месяца два зашкаливало.
Увы. ненадолго хватило шляхты. Уже начинается недовольство — нет дотаций из центра, не на что содержать «армию». Первоначально 65 тысяч набрали, по большей части сабель (штыков лишь четвёртая часть), но через месяц поняли — не потянут, сократили до 40 тысяч бойцов, теперь вот сейм обговаривает «снижение планки» до 35 тысяч. Имперские части продолжают находиться в Польше, но понемногу идёт их вывод — новобранцы не поступают, части всё больше похожи на кадрированные нашего времени. Зато в Киеве разворачиваем дополнительно четыре драгунских полка. На всякий случай.
Александр в этой реальности что-то не радует состоянием здоровья. Так и пьёт брат с 1837 рокового года как извозчик, немудрено посадить печень. Саша просил сделать наследником польского престола прижитого от княжны Гагариной мальчугана — Георгия. Георгий — единственный наследник, есть ещё пять дочек от законной супруги и от иных дам сердца, но девчонки не в счёт. Обещал, но не сразу, чтоб шляхту не провоцировать попусту. Брат поверил слову, благодарил со слезами на глазах. А младший брательник. Мишка, тот прям в ноги бухнулся, вместе с морганатической женой — княжной Натали Шереметьевой. Маменька, жаждавшая для Михаила блестящей партии, упала в обморок, но император (то бишь я) был непоколебим — признать брак законным! Зато теперь Михаил на посту московского генерал-губернатора вкалывает за троих, занимается «крепостным вопросом». Удивительно, но главная проблема вовсе не «несчастные» крестьяне, они-то вполне себе приспособились, куда бы пристроить незадачливых помещиков, чтоб по миру не пошли? Неужели Никита Михалков был где-то и прав, разглагольствуя про скрепы?
Сейчас тридцатилетий Лев Толстой, уже с бородой, учительствует в Ясной Поляне и думать не думает о заграничных поездках и «познании мира». Похоже, будущего классика настолько потрясло покушение на мою особу на разъезде под Тулой, когда граф стоял бок о бок с террористом, целящим в великого князя Константина из револьвера, что Лев Николаевич решился все силы положить на воспитание новых граждан новой России. «Доброжелатели» из числа «правильно сориентированных» сибирских промышленников начали щедро финансировать школу в Ясной Поляне, а когда суммы стали уж вовсе неприличными для щепетильного графа. Льву Николаевичу предложили собирать талантливых крестьянских ребятишек, что-то типа большого интерната устроить в выкупленном соседнем имении. Великий князь Михаил из первопрестольной помогал чем мог — московские студенты охотно ехали на месячные «сессии» в Ясную Поляну, заодно и общались с уже известным литератором и на свежем воздухе здоровье поправляли.
Столько дел. столько проектов, чего только стоит устройство портов-станций на Северном Пути, находка и первые плавки меди в районе Норильска, эксперименты с подводным телеграфным кабелем, нет никакого желания ввязываться в драчку Севера и Юга. Хотя, в этих реалиях, может и не сцепятся янки и дикси?
Роберт Тумбе в Петербург не приедет, что правильно, зачем давать северянам повод обвинить Конфедерацию в сотрудничестве со вчерашним врагом. Но из Берлина пришли любопытные сведения. Тумбе просил Пруссию и иные германские княжества «притормозить» эмиграцию за океан, очень уж хороши немцы-переселенцы как вояки, а «зашанхаят» их вероятнее всего янки. Юморист Бисмарк предложил конфедератам самим заняться перевозкой переселенцев и везти их в южные порты, в тот же Чарльстон на судах русской Атлантической эскадры. У адмирала Истомина хватает и транспортов и кораблей сопровождения. Да и не дерзнут янки остановить корабль под российским флагом. Тем более под андреевским. Шутка неистового Отто так понравилось южанам, что российское посольство в «медвежьем городе» оттарабанило в Петербург срочную шифровку по предложению госсекретаря Конфедеративных Штатов Америки поработать океанскими извозчиками.
Ответил цензурно, но предельно цинично: «Интерес Конфедерации понятен, но в чём интерес России?»
Через пару дней прибежал взъерошенный Бьюкенен, на него вышли соотечественники (вот она сила телеграфа) и просили повлиять на царя, обещая прирастить русские владения в Америке территориями в Неваде, да хоть до Большого Солёного озера передвинуть границу. Вот ловкачи эти плантаторы. Отдают то. что не им принадлежит и ещё у хозяев надо отобрать «подарок». Примерно так ответил старику, тот расстроится.
— Полно, господин президент. Неужели вы и впрямь считаете, что несколько тысяч люмпенов, не сумевших себя найти в Европе, станут непобедимыми солдатами армии КША? Да они разбегутся при первых выстрелах, что вероятнее всего. Послушайте, старина, вы же знаете — мой старший брат Александр коронован королём Польши?
— Конечно, ваше величество. В первый мой приезд в Санкт-Петербург я был представлен его высочеству Александру, вы тогда были совсем ребёнком, а брат подающим надежды юношей.
— Так вот, его подданные, поляки, ужасно драчливая нация. Как солдаты они великолепны, но без дела застаиваются и начинается недовольство, брожение, нередко переходящее в мятеж.
— Предлагаете сменить пруссаков на поляков, — Бьюкенен коротко хохотнул, — и вывезти за океан потенциальных бунтовщиков?
— Именно так. У вас прибывает замечательных бойцов. У нас убывает мятежников. Всем выгодно, все довольны, кроме банды Сьюарда, конечно…
— Хм, ваше величество, не сочтите за дерзость, но позвольте процитировать вас же.
— Заинтриговали.
— Немного перефразирую ваш ответ Тумбсу: «Интерес России избавиться от поляков понятен. В чём же интерес Конфедерации заполучить тысячи неуправляемых анархистов»…
— Вы великий политик и великолепный полемист, господин президент. Отвечу так: есть люди мира или войны и есть нации мира или войны. Полякам, да. невероятно скучно в мирное время, они недовольны, раздражены, склонны к бунту и неповиновению, но война — их стихия! Тем более они прирождённые кавалеристы, а восточные штаты и Средний Запад там сама местность создана для глубинных кавалерийских рейдов, для обходных манёвров, для стремительных атак эскадронов на вражеские позиции.
— Но… — старик взял драматическую паузу, — кто будет платить таким великолепным бойцам? У Конфедерации нет денег на наёмников! Ваше величество, на Юге хватает смелых и решительных людей, не хватает оружия. Современного оружия!
— Французы помогут, обратитесь к ним.
— Как же, — Бьюкенен вдруг затряс головой, словно хотел сбросить цилиндр, — французы! Да лягушатники нацелились на Техас и вы их к тому долго и упорно подталкивали. Ну, ваши резоны понять можно, шла война России и САСШ. необходимы союзники. Но Франция, мало им Суэцкого канала, решила ещё и Панамский канал построить, вооружают и содержат мексиканские отряды, негодяи! Россия воевала с Наполеоном, с великим Наполеоном, не с этим клоуном на троне. Ваша вторая столица была сожжена! И вы готовы поверить французикам?
— Это в вас ирландская кровь взыграла, господин президент? Тогда почему французы главные негодяи, а не англичане? Постойте, не перебивайте. Российская империя на североамериканском континенте в общем то добилась всего чего хотела. У нас ещё Сибирь не освоена, многие миллионы квадратных миль необходимо нанести на карту. Поэтому открою вам страшную государственную тайну. — не собирается Россия воевать и производить захваты территорий. Не собирается. Во всяком случае, пока я император.
Старый хрен, явно недовольный разговором, сухо откланялся и молодцевато зашагал прочь из кабинета. Нет! Ни винтовки, ни патрона без предоплаты не получите, господа хорошие. А вот идея по переброске живой силы через океан нашими транспортами безусловно требует проработки. Перекинуть через океан тысяч десять-пятнадцать шляхтичей, самых отъявленных. Самых непримиримых. Да даже из личных средств приплачу. Но нужно грамотно подать: создать Добровольческий корпус, начать сбор пожертвований, привлечь медиков, учеников Пирогова. «Корпус защиты детей и женщин Юга», ага от варваров Севера, убивших Линкольна, дабы развязать мировую бойню, одновременно и в Америке и в Европе, как в 1848 году. А пожалуй и прокатит. «Лишних людей» сейчас в империи полно: слом эпохи, время больших перемен. Цацкаться с каждым — только время и силы терять. — перевоспитать же взрослого человека практически невозможно. Значит — вперёд, на защиту Ричмонда и Атланты! С Саши — боевые поляки, с Михаила — московские «обломовы». Заодно под прикрытием добровольцев и нормальные воинские части перебросим, только их сразу марш-марш в Калифорнию! В Русскую Калифорнию!
Непонятное слово «сецессия», когда от Северо-Американских Соединённых Штатов «отвалились» полтора десятка штатов Юга и среднего Запада, в заокеанских владениях России не прижилось. Кто запустил в народ едкое: «располовинки», историки так и не выяснили, но «Южная располовинка» и «Северная располовинка» встречались даже в официальных документах, направляемых генерал-губернатору Образцову старостами больших поселений Русской Калифорнии, именуемых, однако ж. на заокеанский манер — мэрами.
В мае 1859 года Великобритания объявила о признании Конфедеративных Штатов Америки, вслед за Лондоном о установлении дипломатических отношений с новым государством известил и Наполеон Третий. Берлин и Вена выжидали, впрочем, предложив южанам закупить оружие в обмен на поставки хлопка. Но «белое золото» на двадцать лет вперёд забирали английские ткацкие фабрики, собственно говоря именно нужда в хлопке и поспособствовала скорейшему признанию КША правительством Её Величества.
Петербург, вопреки прогнозам «знатоков», обменяться посольствами с Конфедерацией не спешит, европейские политики и дипломаты гадали: неужели секретная миссия Бьюкенена не увенчалась успехом? То, что экс-президент САСШ, выходец с Юга поспешил на переговоры с российским императором, изрядно озаботило северян. Коалиция из Великобритании. Франции и России, в самом зародыше убивала планы по возвращению мятежных штатов. Но Горчаков многозначительно помалкивал, зато старший брат царя. Александр Романов, король Польский, заявил о признании Варшавой КША и просил Джефферсона Дэвиса в ответ пропустить польских переселенцев через континент до Лос-Анджелеса, который и станет столицей заокеанской польской колонии.
Известие об образовании «американской Польши» вызвало невероятный энтузиазм в Варшаве. Король Александр приехал из столицы империи в приподнятом настроении и порадовал подданных сказочными перспективами.
— Господа, мой брат не может обещать Польшу от моря до моря на европейском континенте, но предлагает подумать об образовании колонии на Тихоокеанском побережье Северной Америки.
«Сливки» польского общества ошарашено внимали суверену. Александр рассказал о возможных последствиях разделения САСШ и о снижении напряжения на границах Русской Калифорнии, не до второй войны сейчас Вашингтону, и тем более. Ричмонду, им бы меж собой разобраться. А на юге заокеанской российской губернии как раз территория незаселённая, которую Константин готов предоставить для польских колонистов, от северной окраины Лос-Анджелеса, строго по 34 параллели и до мексиканской границы. Если найдутся патриоты, озабоченные процветанием Речи Посполитой. то им уготовано геройское дело — постройка океанского порта и создание флота Польского Королевства! Разумеется, имперские пограничные части расположатся на южной границе с Мексикой и на восточной линии разграничения. с Аризоной (пока непонятно какому государству отойдёт Аризона — КША или САСШ). Но у колонистов появится возможность завести кавалерийскую бригаду и даже Польскую эскадру в составе Тихоокеанского флота Российской империи. И. самое главное. Столицу колонии Константин предлагает поименовать Краков-Тихоокеанский! Александр Первый. Король Польский и не подозревал, каким ликованием взорвётся зал. Столько здравиц в честь младшего брата, которого паны, мягко говоря, недолюбливали. — это нечто невероятное, немыслимое. Ещё больше Александра изумило, как точно Константин угадал дальнейший ход обсуждения. Жители Варшавы посчитали, что Краков, конечно, хорошо, но столицей колонии должна стать Варшава-Тихоокеанская. Жаркий спор между «варшавянами» и сторонниками Кракова длился добрую четверть часа и был прерван лично королём.
— Господа, успокоитесь, будут и Варшава и Краков с приставкой Тихоокеанской, всё будет! Давайте же решать — принимает Польша такой подарок от императора Константина или нет?
— Берём, конечно берём!
— Да!
— Принимаем!
— Берём!!!
— Принимаем!
— Слава императору Константину!
— Королю Александру слава!
— Принимаем!
— Берём!
— Панове, очнитесь, распылять силы польских патриотов, отправлять лучших сынов Польши чёрт знает куда. Это дальше клятой Сибири!
— О чём вы, пан Калиновский, какая Сибирь? Западное полушарие! Океаническое побережье! Райский климат!
— Точно, а ещё в тамошних горах золота и серебра несчитано. Полфунта в день на лопату намывают бородатые схизматики, чем мы хуже?
— С вашей комплекцией пан Вольдемар только и бегать по горам с киркой и лопатой.
— Ай, бросьте, разве сложно набрать дикарей за пригоршню бус и пить кофе под навесом? Знаете ли вы, пан Тадеуш, что такое калифорнийская сиеста?
— О, так вы читаете «Русскую Америку».
— Представьте, читаю!
— Как я слышал. Панове, тамошние индейцы работать не любят и не умеют. Устраивают нападения и угоняют скот, портят посевы. От такой сволочи в шахтах мало толку.
— Надо будет закупить негров!
— О. знатно повеселимся с мулаточками!
— Ха! Да знаете, сколько стоит чернокожиий раб в южных штатах?
— Прилично стоит. Так можно по пути завернуть в Африку, купить у вождей несколько сотен «чёрного дерева». Чем мы хуже плантаторов из Каролины и Алабамы?
— Закупите, закупите. Но не жалуйтесь, когда вздёрнут на рее за работорговлю столь любезные вашему сердцу англичане или французы.
Александр намеренно собрал в Варшавском театре «сливки общества», чтобы новость об обретении Польшей заокеанских колоний разошлась по стране и по европейским столицам мгновенно. План Константина поражал своим изяществом и проработанностью.
Польша, несмотря на широкую автономию в составе Российской империи, несмотря на «своего» короля и армию, недовольно бурчала. Панам хотелось большего, а с «полусвободой» прекратилось финансирование из имперской казны. Пока ситуацию удавалось сдерживать — угрозы Константина о массовых репрессиях и системе заложников были поняты правильно. Но молодёжь негодовала, вот-вот с «польского котла» «сорвёт крышку» и что тогда? Восстание. Сибирь для уцелевших? Наиболее радикальные патриоты по «настоятельной просьбе» уже перебрались за границу, многие недовольные подумывали о переезде. А тут такое. Колония, заморская колония! Польша в одном ряду с великими колониальными державами! Возможность построить флот!
Александр едва сдержал улыбку. Брат абсолютно точно предсказал реакцию «общества». Не зря разговор в Зимнем дворце шёл тет-а-тет, тайну удалось сохранить до момента произнесения «переселенческой» речи, а личная охрана короля глаз не спускала с заветного портфеля, где хранились документы: чертежи местности, сведения о климате Калифорнии, план строительства трансконтинентальной железной дороги по южным штатам КША с конечной точкой в Лос-Анджелесе. И хотя прокладка магистрали будет сопряжена с большими трудностями, сложный рельеф, горы. Конфедеративные Штаты Америки крайне заинтересованы в прокладке такой дороги и «тихоокеанском окне».
Бьюкенену не удалось уговорить Константина уступить выход к Великому океану, но и так рельсовый путь через континент существенно укрепит Юг, свяжет КША с заокеанскими владениями России и Мексикой. Правда, мексиканцы не могут забыть потери Техаса и недавнюю войну с САСШ. тем более им взялись помогать реформировать армию французы. Военачальники Конфедерации нервничали и допускали «удар в спину» от мексиканцев, случись война с Севером, потому и дружеские отношения с Русской Калифорнией значили ничуть не меньше союза с Великобританией.
После сецессии генерал Турчанинов выдавил за границу Калифорнии отряды как САСШ. так и КША и изрядно надоевших русским военным «мексиканских партизан». Французский воинский контингент также не стал прекословить, ибо разведение сторон не требовалось — русским никто более не противостоял, за исключением небольших шаек то ли грабителей, то ли золотоискателей.
И вот теперь новым колонистам со шляхетским задором предстоит очистить окрестности Лос-Анджелеса от бандитов и показать всему миру на что способен великий польский народ, что они ничуть не хуже каких-то там старообрядцев, случайно наткнувшихся на золотые россыпи. Когда Александру Николаевичу через три дня после памятного собрания в театре положили на стол доклад о том, как восприняло польское общество приглашение построить «Польшу Тихоокеанскую», его величество изрядно развеселилось. Ярых сторонников у идеи заокеанской колонии оказалось подавляющее большинство. Скептики говорили о желании Константина выслать наиболее буйных патриотов Речи Посполнтон за океан, оставив семьи в заложниках, но таковых «здравомыслящих» было немного.
Прочие же мечтали о фрегатах, бороздящих просторы Тихого океана, открывающих новые земли, водружающих там польский прапор. Даже о колонизации Сандвичевых островов грезили романтики. План был таков: купить у англичан несколько пароходов, пройти в Тихий океан через мыс Горн, и забрав в Лос-Анджелесе, который уже, разумеется. Краков-Тихоокеанский. ранее туда перебравшихся панов и панёнок, перебросить многотысячную массу поляков на архипелаг, объявить его настоящей польской колонией, без «опекунства» России, создать «Новую Польшу» в самом центре Великого океана и далее вести экспансию: Южная Америка, Азия, острова Тихого океана…
Прагматизм младшего брата поражал, хотя, если подумать. Константин с малых лет таким и был — собранным, продуманным, строящим планы на 30, на 50 лет вперёд…
— Саша, прекрасно, что ты подумал о моём желании угнать бунтарей подальше за океан. Большинство точь так и решит. И это здорово!
— А разве нет? Костя, скажи честно, зачем тебе понадобилось усылать шляхту за тридевять земель, наиболее буйные давно и успешно воюют на Кавказе. И горцев уничтожают и сами погибают. А заокеанская польская колония, что с ней делать, когда разрастётся? Только представь. — поедут сотни тысяч в Южную Калифорнию. И при поддержке англичан отложатся от России. А твой разлюбезный «брат» Наполеон только порадуется проблемам «великого восточного союзника».
— Молодец, брат! Зришь в корень! Мне действительно не нужен многотысячный польский анклав в Калифорнии. Но и убрать из Польши бунтарскую пену необходимо. Дальше объяснять или сам догадаешься?
— Изволь, послушаю. Твои замыслы кто ж разгадает.
— Да старик Бьюкенен идею подсказал, если честно. Переживает, что Север превосходит отделившиеся штаты и численно и ресурсами. А значит, конфедераты будут только рады прибывшим из-за океана польским бойцам. Сам посуди — за океан поедут по большей части недовольные, без пяти минут повстанцы. А вместе с ними романтики, жаждущие под парусами бороздить океан, брать на абордаж пиратские бриги, находить клады, открывать новые земли. Ну и прочая ерунда из приключенческих книжек.
— Ну это то понятно. Только как они из Калифорнии смогут угрожать Вашингтону?
— Саша, да почему из Калифорнии? Взгляни на карту, мои переселенцы отправляются через Атлантический океан на транспортах «Балтийской пароходной компании» из Кронштадта, в сопровождении военного судна, идут караваном до Панамского перешейка. Затем уже на кораблях «Российско-Американской Компании» прибывают на место. А твои поляки из Риги пусть едут до Чарльстона. А там покупают лошадок, фургоны и через североамериканский континент прямиком до Кракова, так его расперетак Тихоокеанского!
— Костя, да половина, если не три четверти переселенцев не полезут в фургоны, они там и останутся, в восточных штатах. Запишутся в армию Юга. там война на пороге, солдаты Конфедерации нужны. До Тихоокеанского побережья лишь жалкая кучка колонистов доберётся!
— Саша! Брат! Величество ты польское! Так я этого и добиваюсь! Чем больше шляхты осядет в КША. тем лучше. Проблемы с прогнозируемо мятежной польской колонией решаются тем легче, чем она малочисленней. Потому так важно организовать особый маршрут для поляков. Представь, не даст скупердяй Константин дармовые транспорта для перевозки поселенцев, потребует оплатить проезд. Значит, польская общественность должна организовать сбор средств, зафрахтовать несколько пароходов до Чарльстона. А далее предстоит пересечь материк, ибо пароходы Российско-Американской Компании, монополизировавшей перевозки от Панамского перешейка до Калифорнии, не станут завозить поляков.
— Почему не станут?
— Да по простой причине — ревность староверов. И жадность. Не восхотят кержаки отдавать золотоносные места клятым католикам, сами там золото добывать желают. Так что — через материк путь лежит, по трассе будущей трансконтинентальной железной дороги! И чем больше народу осядет в КША. тем лучше. Для всех лучше, брат. Ты избавляешься от самых буйных, армия Конфедерации получает отменных бойцов, а Краков-Тихоокеанский так и останется небольшим и захолустным городком. Купят добравшиеся до Калифорнии Панове пару пароходов, займутся перевозками или промыслом. — так что с того?
— А прииски?
— А вот добычу золота и серебра надо ещё суметь организовать. Не так это просто, поверь, брат. К тому же половина пойдёт в имперскую казну, а четверть положим тебе, как королю польскому. Оставшуюся же четверть пускай тратят исключительно на нужды колонии: строят дома и порт, покупают пароходы. Тут Саша всё продумано, из Беловодья такие контролёры приедут на новые прииски, что ни ползолотника для польских бомбистов стащить не получится. Если же не захотят благородные шляхтичи ковырять каменную калифорнийскую землю на таких условиях — так и ладно, пускай становятся моряками, фермерами. Да кем угодно, все дороги открыты.
— Помню, как папа называл тебя хитроумным Одиссеем…
— Ах. Саша, уловки персонажей произведений Гомера не идут ни в какое сравнение с гнусными замыслами мировой закулисы.
— Как ты сказал?
— Это я о дельцах с многомиллионными состояниями, яркий пример тому семейка Ротшильдов, диктующая свою волю правителям и правительствам Европы, да и не только Европы из-за «ширмы». А ведь не одни Ротшильды предоставляют займы, по всему миру наросло теневое финансовое мировое правительство. Как спрут ростовщики опутали государства и высасывают все соки из народов.
— Россия этого счастливо избежала.
— Пока избежала, брат. Пока. Спасают нас огромные расстояния, неразвитая финансовая система. Ну и сибирское и калифорнийское золото выручает. Но скоро столкнёмся с мировым финансовым интернационалом. Саша. Совсем скоро столкнёмся. И придётся договариваться. Иначе живо организуют финансовые воротилы каких-нибудь анархистов с бомбами, чтобы все думали — подорвали тирана борцы за свободу, приближая революцию. А на деле борьба не за свободу народов идёт, а за мировое господство. За золото!
— И ты заговорил о засилье финансистов-евреев! Знал бы как остро стоит этот вопрос в Польше.
— Причём тут евреи? Да, большинство крупных состояний сколоченных за последние десятилетия — имеют еврейскую окраску. Так и что? Мои кержаки в прижимистости и оборотистости ничуть сынам Сиона не уступают. Еврейские и старообрядческие общины, сцементированные религиозными догмами — великая сила! И с этой силой ссориться не резон.
— Может ты ещё и Иерусалим-Тихоокеанский готов основать?
— Зачем Тихоокеанский? Есть библейский Иерусалим, туда и следует ехать евреям всего мира, там и основать, точнее возродить своё государство. И Россия будет сему благому делу всемерно способствовать. Вот погоди, как только объявишь о польской колонии в Калифорнии, как «поднимешь волну», я через неделю-другую про Иерусалим в «Ведомостях» упомяну. Пускай султан подёргается.
Турки действительно выразили решительный протест, расценив ответы Российского императора газетчикам (на самом деле вопросы, равно и ответы писались самолично державной дланью) как вмешательство во внутренние дела Османской империи. Но неожиданно еврейская община королевства Польского пожелала принять участие в переселении на американский континент. К Александру на приём напросилась представительная делегация и предложила помощь в зафрахтовании двух океанских пароходов. Несколько сотен еврейских семей хотели перебраться из Российской империи (а королевство Польша всё-таки неотъемлемая часть империи) в Конфедеративные Штаты Америки. «Не хотят в Иерусалим, зря Костя в газетах распинался. Хотя прав брат, под эту сурдинку много кто из Польши выехать захочет в Северную Америку», — подумал Александр Романов и принял предложение о совместном «предприятии». Евреи сразу дали понять — за то, что с помощью переселенческой экспедиции окажутся в КША, а некоторые будут вести дела в «Польской Калифорнии», готовы платить. Интересовала потомков Моисея и трансконтинентальная железная дорога, о прокладке которой объявил Бьюкенен. Лос-Анджелес, как конечная точка рельсового пути, отходил «Польской Калифорнии». Изрядно поднаторевший в делах железнодорожных при строительстве магистрали «Санкт-Петербург — Москва» Александр «сделал важное лицо» и лишь за туманное обещание поспособствовать устройству пары оптово-розничных контор в «Кракове-Тихоокеанском», получил «в благодарность» два парохода, подряженных каждый на два рейса из Риги до Чарльстона.
Польское «общество» собирало колонистов с тщанием и пылкостью свойственной представителям небольшой но гордой страны, попавшей вдруг в разряд держав владеющих колониями. Даже форму придумали пошить особую, в цветах национального флага. Все видели в газетах фотографии переселяемых за океан русских крестьян и ни в коем случае не хотели походить на «лапотников». Надо чтоб — бах! Чтоб Европа с Америкой изумились и преисполнились восторгом, глядючи на авантажных панов и панёнок. поехавших за тридевять земель строить Великую Польшу. Предсказуемо гордые шляхтичи «жидов» на пароходы пускать не захотели, даже вопрос подняли в сейме о расовой чистоте Польской Калифорнии. Но, как-то утряслось, решилось, сгладилось. В нюне 1859 года океанские пароходы «Парис» и «Елена» доставили первую партию поселенцев из Польши в Чарльстон. На последнем отрезке пути пароходы сопровождал клипер «Разведчик» Атлантической эскадры Балтийского флота, появившийся «из ниоткуда» за двести миль от побережья Северной Америки.
Два вооружённых парохода САСШ также проконвоировали «Елену» и «Парис» почти до самой гавани, но попыток досмотра не предпринимали.
То, что старообрядцы, переселившиеся в Калифорнию, начнут чинить препятствия истинным католикам, едущим в «золотую долину», никого из колонистов не удивляло. Не хотят схизматики предоставить суда для перевозки по Тихому океану, чёрт с ними! — Ничего. Панове, как только доберёмся до «Ново-Кракова», сразу купим пароход, прервём монополию Российско-Американской Компании на перевозки по Великому океану! Скоро их поглотит «Польско-Американская Компания»!
— На какие шиши, осмелюсь спросить, купим пароход? Акции «Польско-Американской Компании» ничем не обеспечены кроме пылкости прекрасных панночек, провожающих рыцарей в дальнее и опасное путешествие.
— Разработаем серебряные и золотые рудники, пойдёт прибыль.
— Как же, как же. Держите карман шире, прибыль пойдёт, но не вам. Император Константин имеет половинную долю во всех приисках и рудниках, а у нас на шее ещё и его старший братец сидит.
— Потише, пан Каминский, полагаю тут шпиков хватает. И как вы собираетесь открывать дело с таким то несносным характером?
— А кто сказал, что я открою дело в Калифорнии? Нет. пан Вильский! Дальше Джорджии или Алабамы я не поеду.
— Как?
— А вот так. Моё семейство переберётся через океан следующими пароходами. Я же пока обустроюсь в Конфедеративных Штатах, присмотрюсь куда вложить сбережения.
— Однако.
— Ай, пан Вильский, если бы меньше прикладывались к бутылке, то услышали, как вон те молодые люди собираются пойти на службу в армию Конфедерации, а вот пан Сокольский с братом решились прикупить плантацию и выращивать хлопок. Креминский жаждет поучаствовать в железнодорожных комбинациях, причём не в южных штатах, а в САСШ. Да если четверть от севших на пароход в Роте доберутся до Калифорнии и то много!
— Вы же знаете, я плохо переношу качку. А выпивка помогает. Так значит никто не собирается строить Ново-Краков? Королю Александру придётся пережить немало неприятных минут, объясняясь с братом. Ха-ха-ха-ха-ха…
— Признайтесь, Вильский, и вы не горите желанием тащиться в фургоне через всю Америку?
— Увы, придётся. Кому я нужен без гроша в кармане в стране плантаторов и негров? А топографическая команда полковника Свечина пройдёт намечая лучший маршрут для железной дороги. С ними подрядился, заработаю немного по пути, всё проще начинать в городе ангелов, который наши мудрецы хотят переименовать в город воронов. Ха-ха-ха-ха-ха…
Как и предсказывал Константин, более половины польских переселенцев «разбежались». Но полторы сотни человек под руководством полковника Николая Свечина, по большей части молодые и здоровые мужчины, заранее отобранные для прокладки «великого польского трека» загрузились в фургоны и двинулись на Запад. Созданная по инициативе еврейской общины Варшавы «Польско-Американская Компания» сумела оперативно закупить лошадей, заказать фургоны и снабдить провизией отряд первопроходцев. Фотографии мужественных путешественников, гордо озирающих просторы Северной Америки, были отправлены обратным рейсом в Европу. Спешно отпечатанные в польских газетах материалы о прекрасном снаряжении экспедиции и сказочных перспективах транзита грузов по трансконтинентальной железной дороге должны повысить курс акций ПАК. А уж как дойдёт дело до разработки рудников…
Потому-то фотограф и репортёр отправились с полковником Свечиным, по дороге телеграфируя в Ричмонд, где расположилась штаб-квартира «Польско-Американской Компании», о происшествиях случающихся с колонистами.
Свечина в Ричмонде принял президент Конфедеративных штатов Америки Джефферсон Дэвис.
— Полковник, я рад приветствовать вас и ваших люден на гостеприимной земле Юга. Многие из прибывших пожелали остаться в КША. стать гражданами Конфедерации, даже поступить на военную службу. В связи с этим не возникнут ли трения с Россией? Не хотелось бы раздражать императора Константина и польского короля, его брата Александра. Кстати, полковник, вы поляк? Ваша фамилия произносится иначе чем большинство польских.
— Моя мать полька, господин президент, но себя считаю русским. И хотя нахожусь на службе в армии королевства Польша, остаюсь русским офицером. Здесь по заданию его величества Александра Николаевича и спешу успокоить, господин президент, на дружеские отношения России и Польши с Конфедерацией желание части польских переселенцев остаться на Восточном побережье никак не повлияет. Когда проложим совместными усилиями железную дорогу до Тихого океана, тогда и меньше будет «затерявшихся» в пути. Если подданные польского короля и российского императора желают поступить на военную службу в армию КША, препятствий к тому нет никаких. Заявляю об этом ответственно. Его величество Король Польский Александр Николаевич предвидел, что такая ситуация может сложиться и не считает своих подданных изменниками. Полагаю, его императорское величество примет сторону брата.
— Благодарю, полковник, развеяли сомнения, можно сказать и успокоили. Тогда зачислим пылких польских юношей в кавалерийскую бригаду пограничной стражи, там им скучать не придётся. Да, из Русской Калифорнии, а от нас техасская компания спешно ставят столбы, тянут линию телеграфа. Со дня на день ждём начала регулярного обмена сообщениями с Константинополем.
— Тихоокеанским.
— Что? Ах да. Но у нас двойное название городов не принято. Есть свой Париж, Лондон, Петербург, Москва. Небольшие городишки, конечно, но жителям нравится числить себя парижанами и петербуржцами.
— Понимаю, господин президент. Думаю, в польской части Калифорнии тоже появятся Варшава, Лодзь, Краков, Познань…
— Удачи, полковник. Идущим за вами будет значительно легче, железная дорога строится достаточно быстро и следующие партии переселенцев станут проезжать на поезде всё большую и большую часть пути. Югу нужна эта дорога, полковник. Ступайте, передавайте мои поздравления генерал-губернатору Образцову.
— А что случилось?
— Как. вы не знаете? В Константинополе на заводе при верфи начали собирать паровые машины. И такая машина установлена на клипер «Сторож», который до последнего болта собран силами промышленности Русской Калифорнии. Не только золото и серебро, но также железо и сталь производят подчинённые генерал-губернатора Образцова. Строят корабли, ведут опыты по отлитию орудийных стволов, как я слышал. Винтовки и револьверы изготавливают Невероятный, фантастический рывок — пятнадцати лет не прошло, а жизнь в калифорнийское захолустье кипит. Эх, узнать бы про золото раньше вашего везучего императора. Полковник, личная просьба.
— Слушаю вас, господин президент.
— Спросите приватно у генерала Образцова, может ли Русская Калифорния поставить Конфедерации стрелковое оружие и боеприпасы. Пусть даже это будет устарелое оружие, я знаю, золотодобытчики, эти «русские мормоны» закупили для охраняющих их прииски армейских частей тысячи современных винтовок. Старые же попали в арсенал.
— Непременно, ваше высокопревосходительство.
— Ступайте, полковник. И да хранит вас Господь!
Солдаты и офицеры Отдельного сапёр ного батальона лейб-гвардии Финляндского полка, тянущие под прикрытием двух кавалерийских эскадронов провода телеграфа из Лос-Анджелеса на Восток, ничуть не походили на блестящих петербургских гвардейцев. Нет. оборванцами русских калифорнийцев никто бы не назвал, но пропотевшая «песчанка», изломанные, все в пыли форменные шляпы «среднеазиатки», введённые ещё великим князем Константином в бытность его в Калифорнии, шарма военным не прибавляли. Впрочем, по слухам, да даже не слухам, а по сообщениям петербургских газет, расквартированные в столицы гвардейские части один-два дня в неделю строили укрепления вокруг столицы в опасении нападения вражеских эскадр и высадки десанта. Понятное дело, что никто на главный город великой и могучей России посягнуть не дерзнёт. Просто его величество личным примером (когда император с топором или лопатой, любой гвардейский полковник бревно яро потащит или тачку покатит ого как шустро) заставляет «подрастрясти жирок» столичных прощелыг, заодно и привыкают в армии и в обществе к новой, удобной но «невзрачной» полевой форме. Капитан Кустов не сдержал улыбки, вспомнив, как потерянно выглядели офицеры «из России» прибывающие на новое место службы в Русскую Америку. По неприметным звёздочкам на погонах никак невозможно дальше двадцати шагов отличить солдата от офицера. Нет. конечно, парадная форма очень даже хороша, сразу видно, каков русский воин! А полевая, «обыденка», на то и создана по высочайшему указанию, чтоб вражеский стрелок не выбивал командиров. В минувшей войне с Северо-Американскими Соединёнными Штатами давний знакомец Дмитрия на том и сделал головокружительную карьеру. Сыромятов Никита ещё с детства числился «себе на уме», за монету на спор съедал змею или там лягушку, кому котят шли щенят надо было притопить, звали Никиту, поименованного к юношеским годам «душегубцем». Девушки сторонились угрюмого, да к тому же и слегка косоглазого кавалера и Никита нашёл утешение в воинской службе, плюнув на перспективы стать помощником артельного на самом богатом прииске Беловодья.
В разведывательной сотне хорунжий Сыромятов (офицерский чин получил за грамотность, в школе был из лучших) отличился в первой же стычке с американцами. Когда рейнджеры вышибли из седла сотника Мельникова. Никита принял командование на себя и вывел отряд из окружения, умудрившись не оставить врагу тела семи погибших казаков. Дельного офицера начальство ценило, но ходу не давало, несмотря на все заслуги, так хорунжим и пребывал Никита, хотя их общие с Дмитрием товарищи выросли в чинах куда как быстрее. А всё потому, что Сыромятов приказывал в первую очередь вычислять вражеских командиров и лучшим стрелкам целить америкашкам непременно в брюхо. Такой изуверский метод себя, конечно, оправдывал. — неприятель лишался руководства и начинал метаться, пытаясь спасти тяжелораненых офицеров. Но щепетильные Образцов и Турчанинов обходили хорунжего званиями и наградами, лишь по именному повелению САМОГО государя-императора стал Никита сотником, а по заключении перемирия с САСШ был откомандирован вместе с генерал-губернатором в Санкт-Петербург, откуда и вернулся есаулом и кавалером ордена святого Георгия Победоносца. Ошарашенный наградами, приёмом у государя и предписанием создать «Особый разведывательный полк» новоиспечённый есаул прибыл в Калифорнию с тремястами разведчиками, выбранными им в России среди солдат гвардейских полков. Тут же Сыромятов начал зазывать в свой «Особый разведывательный». лучших стрелков и следопытов из частей Калифорнийского корпуса, обещая повышенное жалованье и быстрое продвижение по службе. Интересно, что полк Никиты (кавалерийский, как и большинство частей Калифорнийского корпуса, пехота разве что на «линии Константина» и имелась) был пожалуй единственным в Русской Америке, где сотни именовались сотнями. Главный кавалерист в заокеанских колониях Николай Гаврилович Турчанинов почему-то считал казаков разгильдяями и своей волей переименовал сотни в эскадроны, но в полк фаворита императора с указаниями не лез.
Послуживший в разведке Дмитрий догадывался, чем предстоит заняться Никите и не завидовал столь быстрому возвышению приятеля по детским играм. Ох. какой немалой кровью-кровушкой придётся отплатить Сыромятову за ордена и офицерские звёзды на погонах. Да ладно бы своей…
— Ваше высокоблагородие. Дмитрий Ефимович, — молоденький солдат из своих, из беловодьевских, вроде как даже дальний родственник Кустова (в Особый сапёрный батальон, который воевать если и будет, то только обороняя Константннополь-Тихоокеанский, старообрядческая община охотно «сдавала» молодёжь), прервал размышления капитана, — вам депеша, извольте принять.
— Изволю, — кивком Дмитрий отослал услужливого гонца подальше и прочитал телеграмму.
Его батальон ещё неделю назад продвигался вдоль уже работающей телеграфной линии, попутно проводя изыскания на предмет постройки железнодорожной магистрали. Колонна «польского» полковника Свечина, встреченная по пути, занималась тем же. Офицеры как водится позлословили и посмеялись над разгильдяйством инстанций, делающих за казённый счёт двойную работу, но каждый должен выполнить своё задание, потому и разъехались «польский» и «старокалифорнийский» караваны, первый на запад, второй на Восток.
В Русской Калифорнии известие о грядущем «польском нашествии» восприняли нервно. Однако Сергей Вениаминович Образцов, получив секретные инструкции из Санкт-Петербурга, только отмахивался от делегаций старообрядцев, желающих успеть и выхватить под самым носом у католиков-ляхов перспективные земельные участки. «Пускай сначала доедут, — нервно отвечал губернатор ревнителям правой веры, — тогда и решим, куда их пристроить. Сколько там будет тех ляхов? Начитались «Тараса Бульбу» и пристаёте как банный лист».
Тут губернатор был прав. Николай Васильевич Гоголь, хоть и уехал в Россию, то ли в отпуск, то ли насовсем, пользовался в Русской Америке невероятным уважением. Ещё бы — так завлекательно писатель расписывал жизнь русских калифорнийцев и аляскинцев, что даже те. кто читать не умел, специально ходили на заведённые губернским правлением обязательные «громкие читки» газет. После официальных объявлений и известий что происходит в губернии, в далёкой России и мире, шло прочтение больших статей о буднях Русской Калифорнии, о людях Русской Калифорнии.
Гоголь, будучи редактором двух официальных газет, что называется, отвёл душу, воспевая героических переселенцев, которые прям как славные запорожцы, осваивавшие Кубань, завоёвывали для матушки Руси новые земли за океаном. Персонажи статей и рассказов Гоголя были узнаваемы, «попасть в газету» почиталось за величайшую честь и удачу. Да и грамотность среди взрослых начала неуклонно повышаться. Одно дело напряжённо, боясь пропустить нечто важное, внимать чтецу-декламатору. «художественно» играющему интонациями. И совсем иной коленкор, солидно подойти на «громкую читку» уже с «почитанной» газетой и слушая «завывания» чтеца, поговорить с соседями, такими же «грамотеями», цену на урожай обсудить и на лёд. поставляемый с Аляски для калифорнийских погребов. Как и предсказывал Константин Николаевич, тогда ещё великий князь, повезли лёд с Аляски в Калифорнию, ещё как повезли. Первые транспорта с ледяными глыбами почти весь продукт «иссосуливали» по дороге. Но затем наловчились, прокладывали сеном и тряпьём, много чего придумали. Заказать «льда на погреб» считалось хорошим тоном у богатеющих переселенцев. Да и как тут не богатеть, в такой райской местности? Даже те, кто не на золоте стоял, и те ухитрялись за год-два жизни и трудов поставить хозяйство, тем более ссуды новичкам от ста до пятисот рублей в губернском банке выдавались беспроцентные.
Немало анекдотов и казусов случалось при покупке-продаже льда, пару случаев обыграл Николай Васильевич в юмористических рассказах, перепечатанных в российских газетах по высочайшему повелению. И надо же. именно факт, что переселенцы за океан лёд себе покупают, окончательно убедил бедноту, «кукующую» в родных Малиновках и Нееловках, что НАДО ЕХАТЬ…
Переписка Санкт-Петербурга и Константинополя-Тихоокеанского хоть и шла по большей части секретная, по лицу губернатора Образцова угадывалось, — немалые хлопоты предстоят Сергею Вениаминовичу. Поди, обустрой всё новые и новые тысячи и тысячи семей. С военными проще — сами и казарму себе отстроят, из больных и нерасторопных хозяйственную роту составят и огороды при военном городке и кур уток сами разведут, ибо, как говорит убеждённый холостяк и непревзойдённый матершинник, его превосходительство Николай Гаврилович Турчанинов: «Солдат российский существо неприхотливое, выносливое и малотребовательное».
А семьи колонистов, с ребятишками надо и участками наделить, чтоб и вода рядом и земля урожай давала и детей в школы устроить — обязательное условие.
Но лучшие участки давно «захапаны» единоверцами и роднёй капитана Кустова, «головкой» старообрядческой общины. Дмитрий потому и из адъютантов губернатора отпросился на Сапёрный батальон, чтоб не видеть и не слышать как Образцов в сердцах матом кроет «наглое кержачьё».
Так и оказался Дмитрий Ефимович главным по прокладке российской части телеграфной линии Лос-Анджелес — Ричмонд. Как только прошло соединение русских связистов с коллегами из Конфедерации и телеграммы «полетели» по адресатам. Кустов получал зашифрованный приказ оставить батальон на заместителя и с полусотней бойцов отбыть в столицу Конфедеративных Штатов Америки, для охраны представительства Российско-Американской Компании. Компания решала начать активные торговые операции на Атлантическом побережье, вложилась в постройку трансконтинентальной железной дороги. И то дело, не всё же китов бить и льдом торговать.
Никак зевать нельзя торговцам и промышленникам пока мир, надо спешить дела делать. И что с того, что по сию пору не последовало признание Россией КША? И кому какое дело, что полковник Мезенцев, правая рука генерал-губернатора «внезапно» решился выйти в отставку и начать карьеру представителя Российско-Американской Компании в Конфедерации. Мало ли — устал человек лямку тянуть, решил семью обеспечить, детишек то уже пятеро!
Андрей Дмитриевич с супругой и детьми перебрался в Атланту, выкупил там для нужд Компании два особняка, равно как и два больших дома купил в Ричмонде. Злые языки утверждали, что это не представительство Компании. а тайное посольство России. Так оно. конечно, и обстояло, но злопыхателям следовало дать укорот, потому и капитан Кустов и пять десятков солдат, специально отобранных для охраны Мезенцева в одночасье стали «отставниками». Дмитрий мало того, что хромает, какая тут служба, так ещё и сын Ефима Кустова, крупнейшего после государя пайщика в семи золотых (только тех что были объявлены миру) приисках Калифорнии. Наилучшая легенда для поступления в Российско-Американскую Компанию и сразу на немалую должность. А всего то и случилось, пришла из Константинополя-Тнхоокеанского телеграмма с условным словом «БОРОДА» значит пора капитану и лучшим, испытанным бойцам «писаться в отставку» и переставать скоблить лицо, ведь русским староверам положено расхаживать не только при усах, но и непременно с окладистой бородой.
Дмитрий вздохнул, почесал наросшую за трое суток щетину и дал отмашку седлать лошадей, до следующей телеграфной станции, где отряд и заночует, двадцать миль, считай как тридцать вёрст.
Громко поименованное Военным Советом вечернее чаепитие высших чинов Русской Америки проходило без Невельского. Адмирал отбыл в Россию для устройства семейных дел на три года, а заместивший Геннадия Ивановича на посту командующего Тихоокеанским флотом Евфимий Васильевич Путятин ещё обретался во Владивостоке. И хотя моряки клятвенно заверяли: нет у САСШ в Тихом океане не то что «тайной эскадры», даже одного военного корабля нет. осторожный Образцов приказал усилить бдительность и отстаиваться в портах не давал. Разве что старые, заслуженные фрегаты превратились в стационеры в Лос-Анджелесе да спешно заселяемом русскими колонистами Сиэтле. Из Сиэтла и прибыл Ефим Фомич Кустов, шутливо именуемый «графом северных территорий».
— Рассказывай, полковник, как с англичанами, не передрались из-за споров пограничных? А то доставали последние номера «Таймс», так там пишут, дай процитирую: «Отряды полковника Кустова, давнего приятеля и компаньона императора Константина, составленные из казаков и индейцев, подавали последние очаги сопротивления сторонников САСШ и угрожают Британской Колумбии. Нет сомнений, что получив приказ соединить Русскую Калифорнию и Аляску, полковник поведёт свои полчища на север, уничтожив на своём кровавом пути наши немногочисленные гарнизоны». Так-то вот. Ефим Фомич, боятся тебя просвещённые мореплаватели! Требуют подкрепления выслать. В большие люди вышел. Фомич!
— Эх, Сергей Вениаминыч, — Кустов-старший переставал чашку ближе к самовару, — я по полгода дома не бываю, без меня и дети родятся и внуки. А батя и дедушка, как англичане в газетах пишут, на Аляску собрался.
— Что без тебя, не страшно, главное, от тебя — твой корень! А ты в генералы скоро выйдешь, думал ли казак Кустов достичь чинов генеральских?
— Да я и полковничьих достичь не думал. И потом, жена как коров доила полковницей, так и генеральшей став, им сиськи дёргать не перестанет.
— Ладно, Фомич, не скромничай. Лучше скажи, сможешь убедить своих «старцев», чтобы отправили на границу с Британской Колумбией двести, а лучше триста семей. Деньгами, оружием, продовольствием и товарами губернский поселенческий комитет поможет.
— Не поедут: Сергей Вениаминович. Уж извини, не поедут. Прижились по речке Сакраменто, даже те. кто в прошлом годе прибыл. Им община срубы заранее поставленные передала. Нет, не поедут.
— Странные дела происходят, полковник, — Образцов нехорошо прищурился, — на канадскую границу не желают ехать из «райского Беловодья» твои единоверцы. Ладно, пускай. Но какого чёрта их потянуло на границу мексиканскую? Пока окрестности Лос-Анджелеса его величество не обозначил как польское поселение, бородачам они и даром не нужны были. А тут петиция за петицией. Грозят, требуют! Мол. по порядовке с его величеством, все недра в российских заокеанских колониях им принадлежат. Скажи. Ефим Фомич, была такая порядовка? Говорил так государь хоть раз. хоть спьяну обещал? Ты же его ближайший сподвижник, тут «Таймс» нисколько не врёт!
— «Таймс» не врёт, и я не стану, — Кустов посмотрел в глаза генерал-губернатору, — разговор такой был, но только касаемо долины реки Сакраменто. Тогда и земли то самую малость у Мексики оттяпали, про Лос-Анджелес и думать не думали. А потом Константин Николаевич уехал. Может, письмо какое после писал, но я бы знал про то письмо.
— Не было письма. Но Диомид и его окружение много о себе возомнили, дружины выставили не только по транше губернии, но и в уезд Беловодьевский пропускают выборочно. Я. как губернатор проеду, а чиновник из статистического управления, на перепись посланный, от ворот поворот получил, винтовкой в лицо тыкали. Как этот понимать. Ефим Фомич? Сила у старообрядческой общины немалая, кто ж спорит. Но власть есть власть. И слуги его величества, государя императора Константина Николаевича должны беспрепятственно исполнять свои служебные обязанности. Всё полковник, отстучи по телеграфу, что остаёшься в Константинополе-Тихоокеанском, при губернаторе, а на север направим подполковника Суворова. Офицер молодой, энергичный.
— Это из каких Суворовых, тех самых?
— Родня Александру Васильевичу, но дальняя. Так вот. Ефим Фомич, получаешь две недели отпуска. Хотя кому отпуск, а тебе самая работа. Не только гусям головы рубить, но и переговорить с руководством общины. Серьёзно переговорить. Пусть знают, разинщины я не потерплю. Если повторится случай воспрепятствования чиновнику исполнять служебный долг, прибудет воинская команда. Понимаешь, что случиться может?
— Понимаю, оружие то у каждого. Пальнёт кто сдуру и завертится смута. А оно нам надо?
— Завтра переговори с Суворовым, особенно подробно расскажи подполковнику про индейских вождей. Чего от каждого из них ожидать, ну ты знаешь.
— А как его по имени отчеству то?
— Суворова?
— Ага.
— Николай Михайлович.
«Чаепитие» прервал новый адъютант генерал-губернатора, принёсший несколько неотложных сообщений из Ричмонда. Вашингтона и с недавно открытой в сотне миль (ста пятидесяти верстах) от Лос-Анджелеса телеграфной станции. Там остановился на ночлег «польский караван» полковника Свечина.
— Как хотите. Сергей Вениаминович, но я из Санта-Барбары уходить не намерен. — Турчанинов глянул на карту, живо представил через сколько переходов «ляхи» прибудут в Лос-Анджелес, точнее в Краков-Тихоокеанский.
— Кто ж вас гонит. Николай Гаврилович?
— Да я к тому, — смутился бравый кавалерист, — что за шляхтичами глаз да глаз нужен. Мало ли чего задумают. Возьмут да и объявят Ново-Польшу какую.
— Бросьте, сколько их там поляков в первой парши?
— Не в количестве дело. Сергеи Вениаминович. Ну как объявят независимость, флаг польский поднимут над ратушей, на фотографический аппарат запечатлят, по телеграфу сообщение перешлют. И помощи попросят.
— У кого помощи? У Мехико?
— Да хоть у французов. Те на транше с нами держат пару тысяч штыков. Чёрт побери! Да теперь это граница не с нами, а с поляками!
— Не паникуйте. Николай Гаврилович, пограничные заставы обустраиваются, там два ваших эскадрона сейчас стоит. А как понаедет поляков тысяч десять, к тому времени мексиканская граница будет не хуже «линии Константина» прикрыта.
— А если не десять. Если сто тысяч понаедет? Тогда как быть?
— Обещаете тайну сохранить? — Образцов рассмеялся. — Его величество затеял сие переселение исключительно с целью помочь Конфедерации солдатами. Как и предполагалось, и полковник Свечин подтвердил, две трети переселенцев едва судно причалило к североамериканскому континенту, бросились записываться в армию КША или просить гражданства Конфедеративных Штатов Америки. До Кракова — Лос-Анджелеса доберётся жалкая кучка, которая растворится в «плавильном калифорнийском котле».
— Красиво излагаете, — Турчанинов недоверчиво хмыкнул, — «плавильный калифорнийский котёл». Надо же.
— Не мои слова, а… — генерал губернатор многозначительно посмотрел в потолок.
— Ну. его величество известный художник слова, значит, так тому и быть. Но я свою ставку из Санта-Барбары не сдвину.
— Скажите, Николай Гаврилович, сейчас, когда перспектива начать вторую войну с САСШ отдалилась, наоборот, наш недавний враг разделился на Север и Юг. причём Юг нам дружественный, стоит ли держать столько кавалерии на южном направлении. Повторюсь, поляки в силу малочисленности, хлопот не доставят. В ближайшие пару лет уж совершенно точно.
— Согласен, маловероятно, что кавалерия северян двинется в дальний рейд, не приведя к покорности Техас. Иначе янки рискуют не вернуться домой, тем более индейские племена на стороне Конфедерации и непременно ударят отрядам с севера в спину. Но пятитысячный корпус я бы держал в постоянной готовности выступить на помощь Югу, чтоб сразу по получении телеграммы двинуть эскадроны.
— Не спешите, Николай Гаврилович, неужели не навоевались? И против вас же в Русско-Американскую Компанию в основном южане стояли?
— Точно так. полки, мне противостоящие комплектовались по большей части уроженцами Юга.
— Вот видите, какие причудливые коленца жизнь выдаёт. Поэтому спешить не станем. Его величество не просто так не признаёт Конфедерацию.
— Но почему? Сергей Вениаминович, почему? И Великобритания признала КША. и Франция. Пруссия. Австро-Венгрия. Даже турки и те подсуетились. А Петербург молчит.
— Государь ждёт, что КША заключат договор о союзе и взаимной помощи с Великобританией. Тогда САСШ побоится напасть, а без такого договора, только обменяйся посольствами Россия и Конфедерация — Север сразу двинет дивизии на Ричмонд. И придётся за Юг драться нам. А желательно, чтоб кровушку за хлопок проливали британцы. Российской империи губить солдат ятя процветания владельцев текстильных фабрик из Манчестера, резона нет.
— Ого как закручено. Никогда бы не подумал, хоть и в генералах хожу. Нелёгок хлеб у дипломатов.
— То да. непросто им. Вспомните про Грибоедова.
— Скажите. Сергей Вениаминович, а Гоголь вернётся? Или с концами уехал в Россию Николай Васильевич?
— Полагаю, вернётся. Насколько знаю, в Москве пройдёт то ли собрание, то ли конгресс российских писателей и поэтов, а также критиков и издателей газет и журналов. Государь назвал литераторов инженерами душ человеческих и призвал их помочь государству «построить» нового человека. — «гражданина и патриота».
Первая неделя «отпуска» Кустова-старшего прошла в непрестанных переговорах с единоверцами. Полковнику пришлось взять грех на душу и ради успеха дела приврать, что царь-батюшка собирается проведать заморские губернии, где Россия утвердилась его стараниями. Как и предполагал без пяти минут генерал, «старцы» узнав о такой новости, переполошились и решили наладить отношения с губернатором. В качестве «отдарка» старообрядческая община преподнесла семьсот новёхоньких винтовок Энфилда, и сто тысяч патронов, контрабандно закупленных, пока Кустов наводил порядок в Орегоне и Вашингтоне. Ефим только крякнул: «Ай да святой жизни люди».
Явление в Константинополе-Тихоокеанском адмирала Путятина с эскадрой в четырнадцать вымпелов и одновременное прибытие в Лос-Анджелес польских переселенцев вызвало немалый ажиотаж в губернском правлении. Евфимий Васильевич собрал во Владивостоке все более-менее приличные транспорта и за раз перебросил через Тихий океан две с половиной тысячи человек. Не считая экипажей, разумеется. Пока разместили колонистов, зелёных от жестокого шторма, застигшего эскадру на подходе к Северной Америке, пока разобрались кто как желает зарабатывать хлеб насущный — фермерствуя ли, а быть может пойдя на рудники или в строительные артели, поляки не только переименовали Лос-Анджелес в Краков-Тихоокеанский, но успели торжественно заложить Варшаву-Тихоокеанскую.
Варшава-новодел возникла на месте Сан-Диего и когда польские патриоты начали активно сшибать вывески на испанском и прибивать новые, на великопольском, остающиеся в городе мексиканцы тому решительно воспротивились. В драке паны жестоко побили «мексикашек». Но те вытащили ружья и устроили устрашающую пальбу в воздух. Поляки, вообразив, что оппоненты стреляют на поражение, открыли ответный огонь и уложили полтора десятка аборигенов.
Скандал, он же — «сумасшедшая неделя», вышел знатный. Мехико выразил решительный протест королю Польши Александру Первому и потребовал официальных извинений и выплаты компенсаций семьям погибших. Северяне, принципиально не подпускающие к передаче телеграмм по трансатлантическому кабелю Конфедерацию и Русскую Калифорнию, с невероятным злорадством начали передавать дезинформацию о «побоище в Сан-Диего» в Европу. В Старом Свете слухи вызвали обрушение бумаг «Польско-Американской Компании» и спровоцировали Пруссию предъявить территориальные претензии Дании. Расчёт Бисмарка, что России теперь не до дел европейских, ведь на североамериканском континенте со дня на день начнётся резня всех против всех, преизрядно напугал Лондон, в парламенте предложили начать мобилизацию армии и обязательно флота. В «Варшаве-настоящей» спешно собравшийся чрезвычайный сейм потребовал у короля Александра объявить войну Мексике. А также получить у Петербурга тридцатитысячный гвардейский корпус для поддержки польского Экспедиционного корпуса в пятьдесят тысяч человек, каковой должен быть снабжён стрелковым оружием и артиллерией за счёт императорской армии.
Когда озадаченный Константин отбил в Варшаву телеграмму, вопросив, с какой стати Россия должна вооружать драчливых поляков, ему телеграфировали делегаты сейма. — Россия втянула Польшу в переселенческую программу, а следовательно, отвечает за всё. Переписка шла оживлённая, матерный и совсем не в рифму текст императора, вырвал у телеграфиста Горчаков и сорвавшись на фальцет потребовал револьвер, чтоб застрелиться, ибо сит нет более принимать участие «во вселенском бардаке и позоре»…
— Александр Михайлович, а не тяпнуть ли нам по маленькой?
— Что, простите. Ваше Величество?
— Пойдёмте, выпьем. Ну их к чёрту, этих ляхов. Надо же так. в первый день нашли себе приключений на жопу. А ведь в Сан-Диего нет ни русских, ни евреев. Сидят себе мирные мексиканцы в огромных, в-о-о-о-т таких шляпах-сомбреро, играют на гитарах, пьют самогонку из кактусов. И тут бах — поляки появились. Варшаву решили основать. И как основали, сразу погром устроили. Без евреев погром — это ж надо ухитриться!
— Ваше величество, — Горчаков с испугом посмотрел на царя, — вы себя хорошо чувствуете?
— Да прекрасно, Александр Михайлович, куда уж лучше. Канцлер застрелиться собрался, револьвер попросит.
— Канцлер?
— Точно так, канцлер. Рвением своим и темпераментом заслужили сей чин. Так что надо отметить.
— Ваше Величество!
— Я серьёзно, Александр Михайлович. Хотите стихи свои из последних прочитаю. Как раз под сегодняшний случай подходят.
— Любопытно.
— Быть знаменитым некрасиво.
— Гениально, Ваше Величество!
— Так не зря. Александр Михайлович, ваш однокашник Пушкин мне в детстве раннем лекции о стихосложении читал.
— Да, очень сильные строки: «Но быть живым, живым и только. Живым и только до конца».
— О чём я и говорю, к месту стих. К нашему сегодняшнему ералашу как нельзя более подходит.
— Ваше Величество, дайте слово, что сутки не подойдёте к телеграфному аппарату.
— Александр Михайлович! Даю слово! Не переживайте так. Всё образуется. Пошумят поляки да и успокоятся. А вы стреляться надумали. Нет! Нам ещё Россию в первые державы выводить. Ваше здоровье, канцлер!
— Ваше здоровье, Ваше Величество!
Январь 1860 года в Санкт-Петербурге именовали не иначе как «сибирским месяцем». В столицу империи прибыла внушительная делегация, составленная из чиновников, промышленников и общественных деятелей Красноярска, Иркутска, Томска, Енисейска, Ачинска…
Пришло время исполнить обещания, данные юным Константином сибирякам — открыть первый за Уралом Университет. После продолжительных споров, с привлечением в судьи императора, города-конкуренты согласились, что Томск наилучшая кандидатура для высокого звания «Сибирских Афин», ибо Красноярск и Енисейск нацелены на золото и на освоение Великого Северного пути, тем более случаев успешного прохождения Севморпутём уже четыре (три из Архангельска в Калифорнию и один обратный). Кроме того Красноярску предназначено стать центром «Сибирской железнодорожной сети». Да. именно так. Ссылка в город на Енисее инженера Дьяконова Владимира Власовича, всё несчастье которого заключалось в том. что десять лет назад «пригрел змею», взял на работу на Тульскую дистанцию дороги Москва-Севастополь террориста, пытавшегося убить великого князя Константина Романова, привела к ожидаемому результату. Сибирское купечество после пары намёков Константина быстро сорганизовалось и открыло акционерное общество «Сибирские железные дороги». Сначала до Ачинска протянули рельсы, по докладам жандармов, первоначально ведущие акционеры изрядно, напоказ, погулеванили, отвели так сказать душу. Гоняли на поездах в один-два вагона по трассе, прям оргии на ходу устраивая, что оказалось жутко модным делом. На пароходах по Енисею гоняться наперегонки совсем не то, не модно, не современно. А по рельсам да по шпалам оригинальничать — на века прославиться можно, в легендарные личности выйти, в местный фольклор. Увы. нувориши во все века и во всех странах одинаковы, как ни строжил золотопромышленников, заставляя в школы вкладываться, в училища, но никак не в кутежи — слабо помогает. А тут — паровоз в Сибири, рельсы завезены по Енисею и по Севморпути, диковинка похлеще чем «Антилопа-Гну» Козлевича в уездном городишке, провоцирующая советских чиновников и нэпманов к разгулу и разврату.
Приходилось закрывать глаза на сие непотребство, ибо «паровозные истории» значительно увеличивали число акционеров «Сибирских железных дорог». Да, такой вот анекдот приключатся. У мелкотравчатых приказчиков даже вошло в обычай ненароком «засветить» парочку акций СЖД, дабы прослыть у сибирских мадам и мамзелей неотразимыми брутальными негодяями, эдакими «паровозными ловеласами». Но сейчас, когда Дьяконов проложил дорогу от Красноярска на запад до Ачинска и на восток до Канска, когда собственных средств СЖД хватило на изыскания до Байкала, встал вопрос о прокладке рельсового пути на Иркутск и далее. Но образовалась «проблема проблем». Рек сибирских «замостить» придётся ого сколько, сотни мостов потребуются, только больших с полсотни. А где взять столько металлоконструкций? Ну а создание железнодорожных паромов, по примеру Красноярского, дело хлопотное и затратное. Тут ещё и мой дальневосточный сатрап. Николай Николаевич Муравьёв, просил высочайшего разрешения на устройство одноколейного железнодорожного
В утешение дал Муравьёву титул графа Маньчжурского и порекомендовал ускорить темпы переселения крестьян из нечернозёмных губерний, на что и затратить часть средств Дальневосточного наместничества, предназначенных к железнодорожному строительству. Спасибо «двойной матрице», исправно поставляющей из глубин памяти «первой» жизни, хотя бы раз услышанные или прочитанные ТАМ интересные факты и сведения. Очень помогает такой «инсайд оттуда» при подборе и расстановке кадров в данной реальности. Так. здесь и сейчас с Муравьёвым-Маньчжурским работает Дмитрий Завалишин, поставленный на ревизионное управление наместничества. Графу я телеграфировал, прося терпеть выходки Завалишина, ибо Дмитрий Принархович хоть та ещё язва, но несомненный патриот России и её дальневосточных областей. Муравьёв, помнится, ответил крайне сдержанно, но привлёк Завалишина к переселенческой Программе. Отныне за Маньчжурию можно не волноваться. Муравьёв оттуда с помощью наймитов-самураев. числом уже за семь тысяч штыков (катан) выселит китайцев, а Завалишин пускай попробует устроить «поселения Солнца», чего так жаждется ссыльному декабристу.
Да. по декабристам. Никакой амнистии по восшествии на престол я не провёл, брат и Горчаков осторожно пытались «провентилировать» вопрос, но безуспешно. Нечего поважать бунтовщиков, пускай в Сибири сеют искры просвещения, а не на Сенатской площади раздувают пожар гражданской войны.
Чем хорошо затеянное мной «постепенное раскрепощение» а не мгновенное ОСВОБОЖДЕНИЕ по образцу 1861 года нашей реальности, — помещик старается не наглеть, ведь в любой момент крестьянин подаёт прошение и становится вольным человеком, правда, безземельным. А чем кормить семью, лишившись надела, выйдя и из крепости и из общины? Вот тут как раз кстати проходятся по деревням вербовщики железнодорожных артелей. Если мужик трудолюбив, руки растут из правильного места, так гарантированно заработает. Тем более, помня приключения вахтовиков 20 и 21 века, воспетые Владимиром Семёновичем Высоцким в песенке про речку Вачу, весь заработок новичкам на руки не выдавался, дабы не вводить в искушение гульнуть в ближайшем кабаке. Нет! Артельный три четверти заработанного переводил «на карточку» — в Промышленный банк, обслуживающий железнодорожные подряды. Филиалы банка находились почти во всех уездах европейской России и добытчик, вернувшись к семье с баранок связкой, в девяносто девяти (ну ладно, пусть в девяноста пяти) случаев из ста ехал с супругой и ребятишками «в банку», после чего счастливое семейство совершало «шопинг» по лавкам уездного городка. Всем хорошо, всем прибыль: банку, местным торговцам, самому забивателю костылей не пропившего денежку, до семьи донесшего заработок. А когда жена «железнодорожника» в новом платке пройдёт по деревне, потрындит с соседками у колодца или на лавочке, как правило ещё пару-тройку пейзан их половины выпннывают в ряды «пролетарьята». Но медленно процесс идёт раскрестьянивания, медленно. Ну, дак «скоро только мильёны у царя прибывают» — такая вот новая поговорка в народе сложилась, наслушались «дорогие россияне» пересказов господ о невероятных богатствах императора, изрядно наживающегося на сибирском и калифорнийском золоте и на ухватах да котелках с топорами производства уже трёх десятков больших и малых «железоделательных» заводов.
Так-то народ прав, деньги у царя-батюшки есть и немалые. На данный момент 105 с четвертью миллионов золотых рублей в «личной кубышке». Эти деньги могу потратить в любой момент, не ограбив семью и страну. Правда, примерно половина суммы запрятана глубоко-преглубоко в резиденции наместника Русской Америки, но оно вполне осязаемо, то золото.
Михаил Христофорович Рейтерн, ставший министром финансов сразу же после моего восшествия на престол в 1855 году, примерно представлял размеры личного капитала императора, заработанного в Сибири и в Америке (не считая обязательного «наследства») и потому относился к особе государя благоговейно. Ещё бы, по 3–5 миллионов рублей ежегодно я тратил на «человеческий капитал», щедро наделяя стипендиями толковую молодёжь из разночинцев и обедневших дворянских семей и финансируя переселенцев на Дальний Восток и за океан. Крылатое выражение императора-стихотворца: «Талантам надо помогать, бездарности пробьются сами» на все лады пересказывалось и дополнялось сторонниками Константина.
Рейтерн давно и настойчиво порывался устроить ревизию в Русской Америке, подозревая, что чиновники и золотопромышленники заокеанских губерний обкрадывают казну на многие и многие миллионы, едва удавалось сдерживать ретивого финансиста. Не объяснять же ему всю схему, куда уходит золото Русской Калифорнии. Сверхдоходы старообрядческой общины со стороны если смотреть, прям запредельные, (что староверы и император «работают пополам» знали все кому интересно) но надо учесть и огромные траты бородачей на безопасность. Оружие то для защиты колонии они из своей половины закупали, «царскую долю» не трогали. Да много там статей расходных, всего не перечислить.
Неожиданно для Петербурга старообрядческая община из «Беловодья» вбухала четыре миллиона долларов в трансконтинентальную железную дорогу, должную связать южные штаты с Тихоокеанским побережьем. В принципе, деньги их, но жаль будет, когда кавалерийские полки северян разберут «железку». А они непременно сие проделают, начнись война САСШ и КША. Пока янки сдерживает решительная позиция Великобритании. Джентльмены с туманного Альбиона пошли на риск, заключили в конце 1859 года военный союз с джентльменами из солнечной Алабамы, даже несколько стационеров поставили в портах Юга. Вашингтон в ответ начал обхаживать Наполеона, прям таки упрашивая императора Франции сделаться ещё и правителем Мексики (малолетнего сына на престол пристроить) и подумать о возвращении Техаса. Такое вероломство вашингтонских политиканов разъярило южан, ситуация на Восточном побережье стремительно накалялась. В том. что война между КША и САСШ рано или поздно начнётся, сомнений уже не оставалось.
5 января 1860 года я принял делегацию Конфедеративных Штатов Америки и заявил о признании КША Российской империи, об обмене посольствами и о рассмотрении ряда пограничных вопросов. Заключение военного союза, на чём так настаивали дипломаты Конфедерации, во главе со стариной Бьюкененом, предсказуемо назначенным послом КША в России, отложено на потом. Дескать такие архиважные дела с кондачка не решаются, надо посоветоваться, обсудить и далее из репертуара величайшего дипломата всех времён Жоржа Милославского. Но перебьются, перебьются дикси с военным союзом. И дело даже не в боязни сцепиться с Севером, защищая Юг от агрессивного соседа. Помогать Конфедерации Россия и без заключения договора о взаимопомощи обречена — сколько там толку то от англичан будет? Разве что помогут уничтожить флот северян, но скорее — заблокировать его в гаванях. А сухопутных частей из Великобритании на театре военном не будет, всю пехоту бритты держат в Канаде. И тут взоры джентльменов из Лондона и джентльменов из Ричмонда предсказуемо обращаются к Петербургу…
Нам же крайне важно потянуть паузу, в идеале выторговать территорию до Большого Солёного озера, чтобы держать под контролем богатый золотом район в Неваде. Уже скоро калифорнийские золотые прииски начнут истощаться, а развитие Русской Америки к сожалению слишком завязано на добыче жёлтого металла. Как «лёгкие деньги» приходят, так и уходят, превращаясь в пароходы, оружие и боеприпасы. Хотя и не торговлей единой поднимается захваченная у Мексики территория, промышленность кое-какая появилась, даже клипера строятся своими силами, металлургический завод и литейка без выходных и перерывов работают на нужды флота. Но медленно, чёрт побери до чего же медленно идёт «индустриализация Калифорнии».
Да и в «коренной России» проблем хватает с подъёмом промышленного производства, разве что сибиряки радуют, да уральцы. Железная дорога от Казани к Екатеринбургу по планам должна запуститься в 1862 году, а значит Южный Урал и Пермь. Челябинск получат сильнейший толчок к развитию.
Но то линии внутренние, «сшивающие» империю, а какой резон вкладываться кержакам в трансконтинентальную железную дорогу? Не начали ли единоверцы полковника Кустова играть свою игру? Не зря генерал-губернатор Образцов начал слать сигналы о чрезмерной самостоятельности беловодьевской общины. Что ж. похоже пришло время пересмотреть переселенческую политику. Никаких более старообрядцев и казаков, если только в общем порядке. Приоритет отдадим крестьянской бедноте, прямо общинами попробуем переселять. Раз уж начали в крестьянских «колхозах» пейзане делиться на «пчёл» и. соответственно на «трутней», надо отделять тружеников от лодырей. А то доходит до драк и увечий — одни «колхозники» метелят других за леность и нерадивость. Жаль, конечно, «трутней» за казённый счёт вывозить за океан, а что делать?
В Европе на почти решённую
Газетные заметки о каторжанской Сибири изрядно надоели и потому-то решение об открытии Томского Университета стало приоритетной задачей на год одна тысяча восемьсот шестидесятый от Рождества Христова. С сибиряками встречался в самой большой зале Зимнего дворца, гости, числом 214 человек страшно робели, попав в «царские палаты». В общих чертах народ представлял о чём пойдёт речь, но думали земляки-сибиряки, что будет оглашён «царский указ» про Университет и предложит прижимистый государь, как всегда, скинуться «всем миром» на строительство. Но тут-то я верноподданных и удивил несказанно.
— Господа-сибиряки, томичи, красноярцы, енисейцы, иркутяне. Многие из здесь присутствующих должны помнить, что говорил о развитии Сибири молодой великий князь Константин в 1843–1844 годах, направляясь на Дальний Восток. Есть здесь такие?
— Есть.
— Так точно Ваше Императорское Величество! Помним!
— Помним-с! Как такое не помнить.
— Для тех. с кем тогда не встретились, повторю. Обещал я сибирякам и линии телеграфа, в считанные минуты позволяющие узнать новости из Петербурга, о железных дорогах, в разы сокращающих сроки путешествия в столицу империи рассказывал. Про Университет в Сибири говорил.
— Точь так. ваше величество! Всё так и сбылось, как вы и говорили ещё молодым и прекрасным вьюношей, как сейчас помню ваши речи про чулымскую столицу, про наш славный город, — купец Аркадий Толстобрюхов из славного города Ачинска, не в фамилию тощий и высокий тип прибыл на встречу слегка навеселе.
Плюс уже в Зимнем, купчина, отличившийся на строительстве мостов через небольшие речки и ручьи на железнодорожной магистрали Ачинск — Красноярск, изрядно наклюкался, пройдясь по фуршетным столам. Так для того и угощение приготовлено — для гостей дорогих, чего жалеть то?
— Всё да не всё, многоуважаемый Аркадий Ильич, — беднягу Толстобрюхова, шпыняемого соседями за неумение вести себя во дворце царском, на слезу пробило, когда понял, что это его, надёжа государь многоуважаемым, да по отчеству. — Телеграф вы считай, первыми в России поставили. Москву и Петербург в расчёт не берём, ибо столицы. Первые сотни вёрст железной дороги в Сибири проложены благодаря усилиям славных сибирских промышленников и купечества. Но есть одно неисполненное обещание — университет!
Намеренно взятую паузу никто перебить не решился.
— Да. Университет. И сегодня, двенадцатого января 1860 года я собрал вас, соль земли Сибирской в этой зале, дабы объявить: первый в Сибири университет в городе Томске начнёт работу по обучению студентов и научным исследованиям с первого сентября этого года! То здание в три этажа, которое строилось якобы под нужды «Сибирской промышленной компании», на самом деле первый корпус Томского Университета! Уж простите за такой обман, сюрприз сделать вам хотел, гости дорогие!
Понимаю чувства приглашённых — и покричать хочется от души, здравицу воспеть царю-батюшке. но как можно — тут и государыня императрица Александра Иосифовна с наследником Александром Константиновичем и великий князь Михаил Николаевич с супругой…
Ситуацию «вытянул» иных слов не подберу, всё тот же Толстобрюхов радостно возопивший: «Ура надёже государю» и раскинув руки полезший через ряды кресел обниматься. Купчину начали хватать за брючину (неплохая рифма, чёрт побери) но тут уж я подыграл.
— Аркадий Ильич, искренний русский патриот! Дай обниму тебя, друг и соратник!
Тут сибиряков, что называется, прорвало. Обниматься кроме Толстобрюхова никто не полез, что правда, то правда, но рукопожатия были крепкими, чего уж. На что физические кондиции у Кости Романова отменные, но дня три после того державная длань побаливала.
Главным козырём. который окончательно добил сибирских Крезов, явилась кандидатура ректора Университета. Николай Иванович Пирогов, вернувшись в России вместе с Гоголем, опубликовал несколько больших работ по полевой хирургии и операциях в чрезвычайных условиях, ссылаясь на свой опыт и своих учеников во время Русско-Американской войны. Николай Иванович мужчина с характером и за короткий срок успел здорово пересобачиться как с медицинскими светилами, так и с чиновничеством, требуя реформировать всю систему здравоохранения и обучения медикусов.
Свара вышла знатная, выплеснулась на страницы газет, у Пирогова появились и горячие сторонники и убеждённые критики. Императору, как верховному арбитру, пришлось «разруливать» проблему, вследствие чего заслуженный «калифорниец» получил предложение от которого не отказываются. Тем более в Томске среди факультетов: исторического, физико-математического, филологического, юридического, философского, и медицинского первенство в финансировании закрепляется за медицинским. Так и заявил медику: «Николай Иванович, работы по оздоровлению жителей Сибири, по выявлению «болячек» среди инородцев непочатый край. Берите всех кого сочтёте нужным, готовьтесь к переезду. Сразу говорю, жалованье в первом Сибирском Университете двойное, я как Председатель попечительского Совета это твёрдо обещаю. Равно как и закупку лучших лабораторий, приглашение ведущих специалистов на прочтение курсов лекций. Превратить Сибирь в край высокой культуры — грандиозная задача. Невероятно трудная, признаю. Берётесь?»…
Разумеется. Пирогов согласился и в величайшей тайне (ректору то я рассказал о «сюрпризе») начал «вербовать» преподавательский состав. То. что проблем с финансированием учебного заведения не будет, все понимали — у проекта курируемого первым лицом государства всегда найдутся жертвователи и меценаты всех мастей и рангов.
Но когда его императорское величество Константин Николаевич изволил сообщить, что наследника, великого князя Александра Константиновича, лишь тот в возраст войдёт, отправит грызть гранит науки в Томск, то был шок. Нет, не так — ШОК. Наследнику 17 лет исполнится в мае 1866 года, стал быть, и поедет Александр в Сибирь, постигать науку управления людьми и территориями.
Когда я сие объявил во время приёма, сибиряки не сговариваясь рухнули на колени, причём все, без исключения, — даже «просвещённые либералы» и торжественно, слезами восторга обливаясь, забасили-заголосили гимн. Грешен, сам прослезился от такого искреннего проявления верноподданнических чувств. Супруга после пыталась устроить выволочку, но малая Сандра быстро успокоилась, когда поняла, что никто Сашку прям сейчас страшным бородачам отдавать не намеревается. Вырастет великий князь, а потом и поедет в края дальние. Впрочем, не такие уж и дальние, — подвёл императрицу к большой карте России, показал, как сам в 16 лет попёрся на Дальний Восток и далее в Калифорнию и на Аляску. А тогда ни телеграфа не было, ни паровозов. А к 1866 году то, неужели сибиряки не отстроят железную дорогу до Урала?
И можно будет всем августейшим семейством навещать студента нашего, комфортно перемещаясь по рельсам.
Александра Иосифовна изволила сменить гнев на милость, и удалилась царская чета в опочивальню делать новых студентов, только вот для какого университета — Дальневосточного? А может — Калифорнийского?
Кстати. Образцов тоже хочет основать Университет, даже место подобрал — Сан-Франциско, будет там студенческий, университетский город. Проект красивого здания учебного корпуса в восемь этажей переслал Сергей Вениаминович в Петербург, с припиской, что все расходы губернское правление берёт на себя. Пока пришлось отговориться небольшим числом переселенцев в Русской Америке и планами закладки Дальневосточного Университета в славном нашенском городе Владивостоке. А потом и про заокеанские территории подумаем.
Эх, планов громадьё, ученье свет и всё такое, но где набрать столько сильных преподавателей на планируемые к открытию вузы? На Томск то еле наскребли, при сказочных, воистину царских условиях ятя профессуры. Нет. на берега Томи поедут лучшие, но ведь оголили кафедры в европейской России, собрав «сливки» профессорско-преподавательские в Сибирь. Ладно, поживём-увидим. но в Калифорнии сей день не университет, а оружейный завод стократ нужнее. Ибо «скоро грянет буря»…
Англичане, поднабравшись опыта по прокладке телеграфного кабеля через Атлантический! океан, вознамерились протянуть новую линию, с улучшенной изоляцией до портов Юга. Северяне недолго пользовались преимуществом «всезнания» — их телеграфная линия вышла из строя окончательно, проработав менее двух лет. Теперь в Вашингтоне обвиняли Лондон в намеренно плохом качестве кабеля и обратились в Париж с предложением связать САСШ и Францию напрямую. Наполеон, как истинный авантюрист и племянник своего дяди, дал согласие, что вызвало охлаждение отношений Великобритании и Франции. К маю 1860 года началась одновременная прокладка кабелей в КША и САСШ, соответственно французскими и английскими компаниями. Газеты писали о «великой трансатлантической телеграфной гонке»…
Россия неожиданно оказалась в положении «богатой невесты» — и галлы и бритты желали заручиться поддержкой Петербурга и предлагали принять участие в «сближении материков», обещая неплохую прибыль от эксплуатации трансатлантических телеграфных линий. А стоило то Александру Михайловичу Горчакову ответить послу Франции на предложение поучаствовать в строительстве Суэцкого канала, что лишних денег в российской казне нет, вот разве государь император из личных средств решится поддержать проект. Впрочем, его величество ныне озабочен созданием стойкого к воздействию солёной океанической воды изолятора, для прокладки более совершенного телеграфного кабеля, который соединит Русскую Америку с Камчаткой и остальной Россией. Сказал так канцлер, исключительно дабы отвязаться от назойливого собеседника, тем более чистая правда — подкинул я Александру Михайловичу Бутлерову 25 000 рублей на опыты, чтоб его орлы «поколдовали» над проблемой изоляции, заодно и попросят пару толковых химиков на кафедру в Томск.
Но французы решили непременно втянуть Россию в «трансатлантический телеграфный проект», а англичане позвали в свой, пообещав помочь с прокладкой кабеля в Тихом океане.
По правде говоря, с практической стороны надо «вписываться» к британцам, ибо связать Константинополь-Тихоокеанский с Новоархангельском и Петропавловском-Камчатским без их помощи гораздо сложнее. Но с «братом» Наполеоном ссориться не хочется. Мужик он азартный, импульсивный, моё предложение стать «Адмиралом Атлантического океана» (я. соответственно, «Адмирал Тихого океана») принял с восторгом. На 1864-65 годы Франция запланировала разгром Австрийской империи и едва ли не развал державы Габсбургов. Во всяком случае про Венгерское королевство ненавистник Вены Горчаков, «договорился», о чём с гордостью и сообщил после вояжа в город Париж.
По пути в Петербург к канцлеру присоединился и брат, король польский Александр Первый, так что последние мировые и европейские новости обсуждали «на троих». Брат начал предсказуемо — о делах в «Польской Калифорнии», которые шли не особо. Паны вроде и урегулировали проблемы с мексиканцами и даже начали осваивать два серебряных прииска, но никак не могли «раскрутиться».
— Константин, — брат не знал как начать, — не можешь ли ссудить «Польско-Американской Компании» 200 000 рублей ассигнациями на переселение в Калифорнию, отдадим серебром, через год, может, и ранее.
— Из личных средств? Пли из казны?
— Желательно, наверно, из личных. Не хотелось бы вопрос поднимать на Государственном Совете, да и Александр Михайлович…
— Что Александр Михайлович? Небось посоветовал: «Просите у брата, ваше величество, император не знает куда деньги складывать»…
— Ваше Величество!
— Костя!
— Полно. Александр Михаилович! И ты. Саша не переживай. Дам денег. Ровно двести тыщ ассигнациями. Хоть прямо сейчас.
— Тогда я вызову поверенного компании и оформим как твой вклад…
— Э нет! Ваше польское величество, оформляйте-ка от своего имени. Негоже императору всероссийскому вкладываться в Польско-Американскую Компанию. Не поймут. А с тобой по братски порешаем, рудники то как, поставляют злато-серебро?
Знал ведь, что на больную мозоль Александру наступаю, но не сдержался. Шляхтичи, хоть и тоненьким ручейком (оседая преимущественно в КША) но перетекали в южную Калифорнию. К маю 1860 года около тысячи польских переселенцев осели в Лос-Анджелесе и Сан-Диего, поименованных как Краков и Варшава с приставкой Тихоокеанские. Честно говоря, меня уже бесить начали эти приставки. Константинополь-Тихоокеанский, Краков-Тихоокеанский, Варшава-Тихоокеанская. Нет, если «порешаем» по университету, то район Сан-Франциско, на данный момент жалкого захолустного городишки, население которого в последние годы по два или три раза сгонялось с места, «обзовём» просто и без затей. Во — Ломоносов! Или как? Ладно, позже покумекаем-покреативим с названием университетского города, пока надо брату помочь.
Так вот. его «верноподданные» работать совершенно не хотели и получив концессию на три прииска, едва-едва смогли на двух организовать добычу. Мексиканцы к полякам предсказуемо не пошли, а окрестные индейцы «ненавязчиво» были выпнуты кто в Мексику, кто в КША генералом Турчаниновым, справедливо не желающем терпеть в собственном тылу непонятных персонажей, которые сегодня за тех. завтра за этих…
Справившись о расценках на найм работников на «кержацких приисках» паны загрустили — такого они себе позволить не могли, а сами кайлом махать категорически не желали. Потому правление «Польско-Американской Компании» решилось перебросить из Польши тысячу-полторы совсем уж голытьбы, которая и будет «работать гномами», на благо компании, восстановившей свои позиции после недавнего кризиса. Ага, воспряли бы они, если б не императорское благоволение, пришлось заявить, что верю в перспективы компании и поддержу ПАК. После чего акции резко выросли и даже вышли на новый максимум, а польские дельцы зауважали Константина едва ли не более чем «собственного» короля. Но вся проблема заключалась в том. как доставить из Польши в Калифорнию «нищебродов», минуя Конфедерацию. Пришлось изобразить усилие и сорганизовать несколько рейсов уже Российско-Американской Компании от Панамского перешейка до Сан-Диего, дабы бедные, но гордые паны не попали по дороге под обаяние конфедератов, не сбежали в армию КША.
200 тысяч как раз и потребовались на сию комбинацию. Как ведущий акционер Российско-Американской Компании я большую часть затрат от «братского займа» верну почти сразу же. ну и «польское серебро» также лишним не будет. Есть куда вложиться. Мы ж развиваем свою трансатлантическую линию, развиваем! Уже три современных винтовых парохода водоизмещением в 3500 тонн, выдающие и. главное, свободно держащие 14 узлов курсируют через Атлантику. Изготовлены суда на английских верфях, потому упор делался на мореходные качества, а о возможном в будущем переоборудовании пароходов в крейсера речи не шло. Потому коль придёт нужда орудия устанавливать. изрядно повозятся артиллеристы, поматерят недальновидное руководство. Но — рано нам ещё «выёживаться». с владычицей морей лучше не цепляться по мелочам, не давать лишнего повода.
Разговор прервал адъютант, влетевший на террасу, где первые лица Российской империи чаёвничали.
— Ваше императорское величество! Телеграмма из Москвы! Карету великого князя Михаила подорвали бомбисты!!!
Полковник Мезенцев, оставив семью в Ричмонде, в купленном на средства Российско-Американской Компании особняке, в декабре 1859 года пересёк Атлантический океан, прибыл в Санкт-Петербург, где и удостоился трёхчасовой аудиенции у «хозяина земли Русской»…
Двенадцать лет прошло, как отбыл Константин из Калифорнии в Россию, и сегодняшний, хмурый и усталый тридцатидвухлетний император ничуть не напоминал Андрею Дмитриевичу того юного и рвущегося на Дальний Восток шестнадцатилетнего великого князя.
Поздравив полковника, что, в принципе, ожидалось, генерал-майором, далее Константин удивил как «калифорнийца», так и свитских, — орден Святого князя Владимира высшей степени украсил сюртук вроде бы «штатского», но в то же время гвардии генерал-майора Мезенцева.
— Удивлён, Андрей Дмитриевич? Брось, заслужил. Самый первый офицер лейб-гвардии в Калифорнии! Мы то уже потом через океан перебрались. Да. как будто вчера это было, а уже полжизни прошло-пробежало. Пойдём, генерал, пообщаемся приватно, с Горчаковым завтра переговоришь. Не скрою, Александр Михайлович выступал резко против твоего генеральства, говорил прожженный дипломат следующее: одно дело отставной полковник назначается послом за океаном и иной расклад — гвардейский генерал представляет интересы России в ЮНА. янки возбудятся чрезмерно. Мезенцев прошёл вслед за императором в кабинет и заметил как цепко оглядели его личные телохранители Константина, стоящие у дверей. Мало ли — вдруг да пронесёт гость небольшой пистолет и попробует свести счёты с государем. Благо повод есть у визитёра злоумышлять на цареубийство, — «молочные братья» генерал и император, у одной бабы титьки тискали, да поди ещё и посасывали. Охрана такой факт знать просто обязана… Андрей Дмитриевич напрягся. — чем чёрт не шутит, вдруг да и впрямь начнут обыскивать, позору не оберёшься. Однако, обошлось.
— Проходи, генерал, вот кресло, вот карта североамериканского континента. Выкладывай свои соображения. Главный вопрос — КОГДА?
— Полагаю. Ваше Величество, уже в этом году. Как только северянами будет налажена надёжная связь с Европой, проложен телеграфный кабель и достроена эскадра из восьми крейсеров, предназначенных к охране транспортных караванов через океан и к уничтожению русских клиперов, повод д. ля нападения непременно отыщется. Май. июнь 1860 года, навряд ли позже.
— Что может отсрочить вторжение армии Союза? Действия Великобритании по переброске через океан ирландских голодранцев не могут не злить Юг, но союз то военный джентльмены заключили с КША. не с САСШ.
— Насколько могу судить. Ваше Величество, — Мезенцев подошёл к карте, — англичане избавляются от ирландцев точно так, как вы от поляков. Вбросить горючий материал на иной континент, уменьшить угрозу бунтов в метрополии, такова задача Лондона. Самих же ирландских переселенцев сейчас собирают в лагерях штата Иллинойс и готовят из них «полки второй очереди» или же «железнодорожные батальоны». По последним сведениям, полученным перед самым отплытием, к вождям индейских племён планируется миссия, задача которой склонить племенные союзы к нейтралитету и не препятствованию постройки железнодорожной магистрали через индейскую территорию на Запад.
— Кто возглавляет миссию?
— К сожалению, выяснить не удалось, янки проявили неслыханную прежде осмотрительность, четыре наших агента имели лишь косвенные сведения, обобщив которые я и пришёл к данным выводам. Но планы по прокладке трансконтинентальной железной дороги с привлечением недавним мигрантов из германских княжеств и Ирландии подтверждаются.
— Скажи, Андрей Дмитриевич. Ты же в войну командовал корпусом, который доходил до Большого Солёного озера. Реально ли Образцову устроить там сальную передовую позицию, создать укреплённый район по подобию Константинополь-Тихоокеанской крепости и её предполья? Насколько трудно обеспечить гарнизон продовольствием и боеприпасами, поставить современные орудия, устроить несколько летучих эскадронов, «щиплющих» осаждающих наши укрепления янки?
— Всё зависит от сил. которые направит Вашингтон на овладение нашими позициями. Генералы северян жалеть нищих мигрантов из Европы не станут, погонят на убой, а штат Юта в грядущей войне ключевой для продвижения армий Севера к Тихоокеанскому побережью. Не имея флота на Тихом океане они постараются не раздражать Лондон, не станут проводить перемещения войск вблизи границы с Канадой, а значит устремятся прямиком на Константинополь-Тихоокеанский и позиция у Большого Солёного озера для них ключ к успеху в военной компании против Русской Калифорнии.
— Логично, генерал. Сам так думаю. Теперь вот что, Андрей Дмитриевич. Как Горчаков не противился твоему производству, я настоял. Крайне важно, чтоб послом России в Конфедерации был боевой генерал, пусть и вчерашний противник, но человек во всех отношениях достойный. Южане обожают европейскую знать и европейский генералитет. А русская армия котируется достаточно высоко и в Старом и в Новом свете, тем более гвардия. Обратно двинешься не с пустыми руками — полторы тысячи отборных солдат составят первый батальон лейб-гвардии Калифорнийского полка, с дислокацией, разумеется, в Константинополе. Образцов пускай «перемешает» новичков с лучшими частями составит три батальона, по тысяче штыков в каждом. Через год пять сотен «калифорнийцев» должны прибыть в Петербург, дабы числиться прикомандированными к гвардии и охранять императорскую фамилию. Но постоянная дислокация полка — за океаном. Да, сыромятовских орлов не трогать, другие задачи им суждены.
— Гвардейский батальон, как понимаю, должен пройти маршем по южным штатам, продемонстрировать дружбу России и Конфедерации?
— Правильно понимаешь, за что и ценю. Необходимо показать политикам Юга. что Россия ого-го какова. Поэтому и отдаю за океан лучших солдатиков — самых здоровых, самых отборных. Коней прикупите на переход справных, не кляч каких. Сколько денег в твоём распоряжении в Ричмонде?
— Около двадцати семи тысяч серебром.
— Мало, надо решить, как перекинуть в посольство до полутора миллионов, а то и больше. Охрану всё равно ставить придётся надёжную, заодно и казну постерегут, нет доверия к банкам — украдут финансисты деньги, а сопрут на грабителей или на рейд кавалерии САСШ. Ладно, денежный вопрос решим с Образцовым, тебе же, Андрей Дмитриевич, после вручения верительных грамот надлежит убедить Джефферсона Дэвиса перенести столицу Юга подальше от границы. В идеале — в Новый Орлеан. Но и в Атланту сойдёт. Главное не попасть под первый удар, на который Север, наверняка и сделает ставку. Соберут в мощный кулак кавалерийские части и ломанутся на столицу Конфедерании. дабы одним махом с войной покончить, арестовав всю «головку» КША. Чему то их да научила война с Россией, рейды Турчанинова поди разбирали в Вест-Пойнте. Далее, при начале военных действий тебе надлежит уведомить крейсерскую эскадру, базирующуюся на порты Кубы. Капитан-лейтенант Ивакин и два его помощника составят штат военно-морских агентов при посольстве, у них и карты и шифры и сведения о стоянках крейсеров. Для своевременного оповещения Истомина с трансатлантической линии снимается пароход «Пегас», стоять ему в Чарлстоне до «часа икс». Как только начнётся драка Севера с Югом, в Чарлстон войдёт пара стационеров, якобы для эвакуации посольства и граждан Российской империи и королевства Польши. То твой, как посла и гвардии генерал-майора личный резерв и на море и на суше. — батальон морской пехоты на стационерах немалая сила.
Проинструктированный императором Мезенцев отправился к канцлеру, где новоиспечённому генералу пришлось выслушать немало нелестных отзывов о «авантюрах государя», ставящего на ответственные посты, без сомнения, геройских офицеров, только вот нисколько не разбирающихся в дипломатических хитросплетениях. Если бы не личная просьба самодержца дать Горчакову выговориться, перетерпеть словоизвержения канцлера, карьера Андрея Дмитриевича как посла, закончилась бы, так и не начавшись. Однако, вскоре Александр Михайлович сменил гнев на милость (как и предсказывал Константин) и уже как с коллегой обсудил с Мезенцевым первостепенные задачи посольства и укомплектование штата. Финансовый вопрос канцлер поднял также, пророчески заявив, что у посла в КША появятся и «секретные суммы» которые не следует показывать никому кроме императора, а министерство иностранных дел к этим деньгам никакого отношения иметь не должно, задача чиновников с Певческого моста обеспечить выплату жалованья, аренду помещений и прочую дипломатическую рутинную работу. «Особые» же операции, равно как и их финансирование, целиком ложатся на Мезенцева.
— Итак, голубчик, служение вам предстоит непростое. Со стороны министерства дел иностранных сделано всё возможное: штат посольства подобран из самых толковых и ответственных дипломатов.
— Благодарю, Александр Михайлович, и жду в гости в ближайшее время.
— Да, в гости. Его Величество намечает мой «примиряющий» визит в Вашингтон и Ричмонд на август месяц, а заодно и вояж до Мехико. Надеюсь, пушки к тому времени не заговорят, хотя приготовления последних месяцев непреложно свидетельствуют — быть войне!
Покинув разговорившегося Горчакова, никак не желающего отпускать своего нечаянного подчинённого. Мезенцев отбыл в Кронштадт. Пароход «Пегас» готовился к отплытию и командир, молодой и розовощёкий лейтенант Пахомов приветствовал нового начальника.
— Ваше превосходительство, по инструкциям, полученным лично от государя, поступаю вместе с «Пегасом» в ваше распоряжение. Какие будут приказания, на какое число планировать выход? Дело в том. что ледовая обстановка на Балтике сложная, хорошо бы дождаться ледокола, который и проводит нас до чистой воды.
— Ледокол?
— Да, по опыту плаваний в северных морях изготовлено два парохода с особо прочными корпусами и утяжелённой носовой частью ятя продавливания ледяных полей. Сейчас оба ледокола в работе, но учитывая важность выхода «Пегаса» можно потребовать один в сопровождение.
— Что ж, если нужно, так потребуем. У кого? Я же в морской субординации совершенно не разбираюсь.
— У Главного командира Кронштадтского порта…
Сильный шторм, изрядно «укачавший» профессиональных дипломатов и полторы сотни офицеров и фельдфебелей лейб-гвардии Калифорнийского полка, пересекающих Атлантику заранее (транспорта с рядовыми выйдут из Кронштадта лишь через месяц) для приобретения конского состава и составления первоначального штата охраны посольства, на самочувствии генерал-майора Мезенцева ничуть не сказался.
«Пегас» был однотипным судном с «Буцефалом», на котором тогда ещё полковник добирался до столицы империи. Три парохода Российской трансатлантической линии «Буцефал», «Пегас» и «Сивка-Бурка» строились на личные средства Константина и поименовал хозяин свои суда с юмором. Моряки гадали, как назовут четвёртый систершип, неужели «Конёк-горбунок»?
Прибыли, как рассказал Пахомов, рейсы пароходов не приносили, ведь перевозка переселенцев и грузов дело само по себе затратное. Но из Северной Америки капитаны везли зерно, закупая его в южных штатах по бросовым ценам и делая хорошую выручку при продаже в Кронштадте.
— Так что, ваше превосходительство. — командир «Пегаса» передал Мезенцеву подзорную трубу, — стараемся вхолостую не хаживать через океан.
— Так и сейчас в грузе идём. — рассмеялся посол.
Действительно, помимо вольготно разместившихся на судне, перевозящем до 400 пассажиров, двухсот военных и дипломатов, в трюмах парохода находились семь тысяч новёхоньких «константиновок» и изрядное число патронов к русским винтовкам, показавшим себя в минувшей войне вполне на уровне. А что перелицевали энфилдовку — так-то чистое враньё и зависть британцев. Наши тульские левши и не таких блох подковывали!
Оружие должно оставаться на «Пегасе» до нападения северян или же передаваться армии КША по решению Мезенцева, мало ли как обстановка изменится. Ну а после начала военных действий винтовки и боеприпасы надлежит выгрузить, уже не заботясь о конспирации и «Пегас», оповестив эскадру адмирала Истомина, уйдёт на Балтику за новыми партиями оружия и. возможно, что и маршевыми ротами.
Константин категорически отказался предоставить в распоряжение Конфедерации российских инженеров-железнодорожников. мол. те заняты прокладкой Транссибирской магистрали. А потому дорогу до Лос-Анджелеса, он же Краков-Тихоокеанский проектировали и уже в нескольких местах строили англичане, подгоняя трассу под свои колею и закупая свои паровозы. Император к переходу союзников-конфедератов на британские стандарты отнёсся философски, лишь пожурив вложившихся изрядными суммами в акции будущей трансконтинентальной дороги кержаков, как бы не ушли их денежки в песок, ведь северяне, начнись война, в первую очередь растащат рельсы и шпалы на неприятельской территории. А что колея разная в Евразийской России и в России Американской, так когда построим мост через Берингов пролив, соединив континенты, тогда и думать начнём о перешивке путей. Пока же мост через Волгу предстоит выстроить, а сибирякам мосты через Чулым и Кан, в заокеанских же колониях не до «железки» — как проведут конфедераты магистраль к Тихому океану, так и славно, начнём совместную эксплуатацию дороги.
— Скажите, Сергей Акимович, — Мезенцев оторвался от осмотра океана и повернулся к Пахомову, — в случае войны ваш пароход легко переоборудовать под крейсер? «Пегас» же совсем без парусов, на одной машине ходит, где брать уголь в отдельном алавании?
— Сложно сказать, Андрей Дмитриевич, — лейтенант принял «неформальный» тон дипломата и генерала. — его величество принимал деятельное участие в проектировании серии и настоял на полном отсутствии парусов. Таким образом уменьшается команда, опять же штормовать проще, тут главное чтоб машины не залило, но покамест Бог миловал, и у нас и на «Буцефале» обходилось. Угольные ямы заполнять за звонкую монету приходится — английский уголёк дорог, но с Донецка по железке уже везут российский, в Кронштадте большой угольный склад обустроен. Но в океане в длительное крейсерство без парусов вряд ли уйти получится. Если брать угля в перегруз, так в самом начале каперства с низкой скоростью можно попасться патрульным судам. Иметь же уголыцик-«матку» на отряд крейсеров в принципе, выход. Но как вести перегрузку угля при волнении? А ведь это Атлантический океан, не Чёрное море. Но вообще «Пегас» — отменный корабль! Не круизная яхта, конечно: нет больших кают, рояля, столовой, общей залы, всё просто, хотя и добротно. Так для перевозок грузов да неприхотливых колонистов и строилась вся «тройка гнедых».
— Каких же гнедых, — удачно пошутил Мезенцев, — а «Сивка Бурка»? и сивый и бурый, но никак не гнедой…
— Могу заверить, ваше превосходительство, — отсмеявшись, сказал Пахомов, — угольного запаса должно хватить на отыскание клиперов адмирала Истомина, тем более и гоняться за ними особо не придётся, район маневрирования разведывательного отряда известен вашему помощнику, капитан-лейтенанту Ивакину.
В сотне миль от Чарлстона «Пегас» был встречен клипером Атлантической эскадры Балтийского флота и сопровождён до самой гавани. Командир «Отчаянного» отсемафорил на пароход важную информацию — корабли северян стянуты к Нью-Йорку и более демонстраций у портов Конфедерации не совершают. Что тому причиной — готовящееся ли нападение или опасение конфликта с флотом Её Величества — неизвестно. Ну да ладно, посол Российской империи ступил за землю КША, привезя «подарок» из семи тысяч вполне современных винтовок, идёт прокладка стратегической магистрали. Пусть сегодня Юг не подготовлен к войне, но он готовится…
Без проволочек Мезенцева принял президент Конфедеративных Штатов Америки Джефферсон Дэвис.
— Бросайте верительные грамоты на стол, полковник, каждый оборванец давно знает, кто посол России на Юге. Что — уже генерал?! Поздравляю! Правильный шаг императора Константина, в преддверии войны генерал в ранге посла — отменный намёк шелудивым псам-янки, чтоб держались от нас подальше. Если бы огромная Россия помогла Конфедерации займом, было бы просто прекрасно. Ваш царь великий человек, но чрезвычайно прижимист и осторожен. Не пропадут его миллионы. Юг всегда платит по счетам!
— Господин Президент, но четыре миллиона долларов на постройку железной дороги…
— Ай, генерал. Это же решили подсуетиться «русские мормоны», бородатые противники вашей официальной церкви.
— Старообрядцы находятся под покровительством Его Величества и шагу не сделают без одобрения суверена. Будьте покойны, господин Президент — огромные вложения в жизненно важную железнодорожную магистраль одобрены Петербургом.
— Вот как? Не знал, не знал. Но. генерал — что с оружием? Наши сорвиголовы готовы хоть завтра взять Вашингтон, а послезавтра сжечь Нью-Йорк. Однако формирование второочередных полков, должных заместить неизбежную убыль солдат и офицеров, тормозится ружейным голодом. Новобранцы маршируют по плацу с антиквариатом времён войны за освобождение. В казне нет денег, но на винтовки найдём — устроим сбор пожертвований в конце то концов!
— Полагаю, эту проблему решить возможно, — Мезенцев сделал вид, что задумался, — тысяча российских винтовок, предназначенных для вооружения гвардейского батальона, который прибудет в Чарлстон чуть позже, может быть продана, разумеется, совершенно тайно, армии КША. На каждый ствол полагается сотня зарядов.
— Прекрасно, друг мой! Просто прекрасно! — Дэвис возликовал. — Не возражайте, не говорите, что
— Господин президент. А что за волнения происходят сейчас в приграничных штатах? Не есть ли это предвестник надвигающихся грозных событий?
— Не переживайте, генерал. В Миссури, Кентукки и Виргинии действительно вспыхнули беспорядки. Но это ожидаемая реакция сторонников Севера на присоединение трёх штатов к Конфедерации. Видите ли. Народ что в Миссури, что в Виргинии и Кентукки осторожный, к нам решились присоединиться только после признания КША Великобританией. Это была знатная политическая оплеуха вашингтонским умникам. И они начали мутить народ, пугать ужасами войны, непременным разорением и насилием, если в штаты войдут орды вооружённых негров.
— Вот как! Неужели САСШ решились на создание частей из чернокожих?
— Всё к тому идёт. Первоначально янки говорили о вспомогательных «хозяйственных чёрных ротах» в каждом полку. Но теперь, судя по всему, решились дать в руки черномазым оружие. Оттого и лихорадит приграничные штаты. Негры с Севера — гнусные и разнузданные животные! Но теперь в ополчение вступили практически все мужчины Миссури. Кентукки и Виргинии! От мала до велика!!!
Мезенцев поспешил откланяться, но воинствующий Дэвис долго не отпускал посла, долго и с фантазией ругал проклятых янки и требовал незамедлительно, под его честное слово передать тысячу русских винтовок интенданту армии КША майору Линкольну (однофамильцу). Ну а деньги (приличные деньги, надо сказать, тут Дэвис сам назвал цену. Мезенцев лишь кивнул, соглашаясь) через три дня!
Дипломат не прибегая к услугам экипажа быстро зашагал в Посольство России, находящееся в полуверсте от особняка президента Конфедерации. Надо было продумать, как наилучшим образом уладить «оружейный вопрос». Константин предполагал, что семь тысяч винтовок и два миллиона патронов могут быть переданы армии КША и безвозмездно, лишь бы в ДЕЛО пошло оружие. Но если появится возможность продать — продавать непременно! Уже подходя к зданию с развевающимся российским флагом Мезенцев придумал как поступить, не возбуждая подозрений южан о куда как большем количестве стволов на русском пароходе.
На «Пегас» отправили помощника морского агента. — мичмана Владиславлева, который должен был проследить за отгрузкой в отдельный трюм тысячи «константиновок» и ста тысяч патронов. Лейтенанту же Пахомову вменялось при общении с офицерами КША, принять деньги и сообщить, что за ту же цену он в течение месяца поставит от пяти до десяти тысяч винтовок со склада Балтийского флота в Кронштадте. То. что дядя Пахомова в чинах адмиральских заседает в Государственном Совете, послужит подтверждением возможностей скромного лейтенанта.
Та январская сделка прошла успешно, а Пахомов, волею судеб ставший «контрабандистом» продал ещё пять тысяч винтовок (оставшейся тысячей был вооружён добравшийся до Америки гвардейский батальон) и отбыл на Балтику за изделиями тульских мастеров.
Мезенцев, переживавший, что его «махинации» вскроются и доверие к послу у первых лиц Конфедерации испарится, успокоился только с появлением в апреле на рейде Чарлстона «Пегаса» с новой партией стрелкового оружия.
Новости приходили тревожные, так пятитысячный корпус северян, набранный в основном из новоприбывших в северную Америку немцев, расположился вполусотне миль западнее Большого Солёного озера и начал зарываться в землю. Одновременно начались подготовительные работы к укладке железнодорожного полотна из штата Юта навстречу усилиям железнодорожной компанию братьев Гумбольтов, работающей в Небраске и Айове.
Июнь 1860 года в Ричмонде выдался жарким. Мезенцев получил из Константинополя-Тихоокеанского два миллиона рублей серебром. Образцов не стал рисковать и предпочёл перегнать фургоны с тяжелённым грузом через сотню вёрст по Панамскому перешейку. «Лучше трижды перегрузить и быть спокойным за доставку», — писал генерал-губернатор Русской Америки своему недавнему подчинённому, ныне высокопоставленному дипломату. «Серебряный клипер» Атлантической эскадры с соответствующим миссии названием — «Яхонт» встал стационером в порту Чарлстона. Корабль быстро окрестили «плавучим банком» и было за что, — ссуды от русского посла получали несколько уважаемых предпринимателей Юга, от 10 до 50 тысяч. Надо сказать русский серебряный «калифорнийский» рубль ценился примерно как доллар, ибо по весу был точной копией американского собрата, а по качеству чеканки русский монетный двор явно выигрывал. Мезенцев переложил все «торговые операции», несвойственные дипломату высокого ранга на плечи Кустова младшего и Дмитрий Ефимович, пребывая в звании отставного капитана (на деле закрытым указом САМОГО императора произведён в гвардии подполковники) пристраивал «царские» миллионы. Впрочем, кавычки тут неуместны, два миллиона серебром принадлежали лично Константину и хозяин земли Русской решил «подпитать» деловые круги Юга столь необычным способом. Ну а Кустов, сын «золотого полковника русских мормонов» лучшая кандидатура на ведение дел.
Андрей Дмитриевич подозревал, что «умельцы» с монетного двора Константинополя-Тихоокеанского не только рубли с изображением Константина чеканят. Очень уж часто просил Образцов купить и переслать в Калифорнию по два-три образца ценных бумаг выпускаемых как правительствами северных штатов, так и акции наиболее успешных компаний (особенно железнодорожных) промышленного Севера.
Мезенцев вспомнил байку о семействе уральских Демидовых, «погоревших» якобы на том, что в их золотых монетах драгоценного металла было куда как больше, нежели чем в золотых Государственного монетного двора. Здесь же. очень похоже, разворачивается история по экономической диверсии в неприятельском тылу. В самом деле — качество бумажных денег что у САСШ. что у КША оставляло желать лучшего. А станки, краску и химикаты для типографий (и не только типографий, как выясняется) Образцов всегда заказывал самые современные, не жалея средств…
Очевидно. Константин Николаевич решил взять пример с дяди нынешнего французского императора. Наполеон первый изрядно «намусорил» в России фальшивыми ассигнациями, а сибирские фальшивомонетчики, каторгу прошедшие, не зря «заселились» в самом охраняемом месте русских заокеанских владений — в квартале, где расположен банк и денежное хранилище, рядом с резиденцией генерал-губернатора.
Подумав о французах. Мезенцев недовольно покрутил головой. Франция вела двойную игру: с одной стороны признала Конфедерацию, но в то же время помогала САСШ в прокладке кабеля по дну Атлантического океана и увеличила воинский контингент в Мексике до 11 500 солдат и офицеров. Цель, разумеется, декларировалась благая — установление мира и восстановление порядка в стране, находящейся в непрестанной междоусобице.
И хотя французских штыков было явно недостаточно для «удара в спину», чего так опасались в Ричмонде, но сведения о небывалом воодушевлении мексиканцев, подумывающих как половчее воспользоваться неизбежной и скорой войной Севера и Юга и вернуть Техас, приходили в столицу Конфедерации непрестанно.
Идущие параллельно «трансатлантическая кабельная гонка» и «трансконтинентальная железнодорожная гонка» требовали изрядных средств и нервов что у дикси, что у янки.
Заявление императора Константина, что демонстративное строительство железнодорожной магистрали до Большого Солёного озера, декларируемое как путь до Тихого океана без согласия на то России есть ни что иное, как провокация вашингтонских политиканов, жаждущих нажиться на войне и несущих голод, разорение и сотни тысяч смертей народу Северо-Американских Соединённых Штатов наделало много шума.
Англичане тут же ответили посылкой ещё одной эскадры в Галифакс для защиты имущества и жизней подданных британской короны. Испания объявила о мобилизации флота, а Пруссия предъявила очередную ноту Дании. И тут линии телеграфа «взорвались» сенсационной новостью. В Москве неизвестными бомбистами убит младший брат императора Константина, великий князь Михаил Николаевич Романов…
— Смотрите, русская княгиня, до чего же хороша, чертовка! Просто сказочно повезло её муженьку! — Кустов младший, степенно прогуливающийся по центру Атланты, неспешно повернулся и пригляделся к группе молодых шалопаев, обсуждающих экипаж генеральши Мезенцевой (княгиней числящейся исключительно благодаря красочным рассказам южан), подкативший к особняку российского консульства.
Фактически, дом являлся резервным посольством, на случай сдачи Ричмонда под натиском превосходящих сил Севера. Андрей Дмитриевич Мезенцев, вернувшийся из Санкт-Петербурга гвардии генерал-майором, хоть и проводил большую часть времени в столице Конфедерации, жену и детей поселил в Атланте, под присмотром полусотни опытных бойцов, ветеранов недавней Русско-Американской войны. Разумеется, «русские калифорнийцы» охраняли не только семью посла России в КША. но и «железный ящик» с несметными сокровищами русского царя. Сокровищами, добытыми в Сибири и Калифорнии и переброшенными из Петербурга на Юг. дабы опутать благородных плантаторов паутинами займов, задобрить, подкупить, перенацелить их отвагу и боевой задор не на Запад, а на Север.
Такие разговоры с недавних пор ходили среди джентльменов штата Джорджия, оценивающих сумму в «железном ящике» под 10 миллионов долларов. Были и те, кто уверял окружающих в совсем уж невероятных цифрах — от 50 до 100 миллионов звонкой монеты хранится в российской дипломатической миссии. Но к таким фантазёрам не прислушивались, в большинстве жители штата «считали от пяти до десяти», миллионов, конечно же…
Дмитрий Ефимович, который и распоряжался финансами, мог с точностью до копеечки поведать любопытным о спрятанных в сейфах (общим числом восемь) 458 500 серебряных рублях (по сути приравненных к доллару). Кустов младший помимо ссуд предпринимателям Юга, взявшим подряды на строительство участков железной дороги до Калифорнии, по высочайшему повелению занимался изучением продовольственного рынка КША. Его императорское величество Константин Николаевич подсчитал и посчитал, что куда выгоднее в обратный рейс загружать пароходы и транспорта зерном, чем гонять их порожняком, тем более стоимость пшеницы в южных штатах для оптовиков оказалась вполне приемлемой. И. с недавней поры. Кронштадт и частично Санкт-Петербург перешли на заокеанские злаковые культуры. Потому-то гвардии подполковник и мотался по Алабаме. Джорджии и Миссисипи, заводя нужные знакомства, предлагая заключать договоры на поставку продукции по твёрдой цене на несколько лет вперёд. В Техасе и Луизиане тем же занимался младший брат Дмитрия — Серафим, двадцатидвухлетний молодой человек в совершенстве владеющий испанским, английским, французским и немецким. Симу с малолетства интересовало, о чём говорят индейцы, мексиканцы или «пришлые американы». Отрок влёт запоминал десятки слов иноязычных, за что и был поощрён губернатором Образцовым самоучителями и разговорниками, сперва русско-испанским и русско-английским, а потом — «пошло да поехало», изрядную библиотеку губернатор презентовал подающему надежды отпрыску полковника Кустова. То. что младший из четырёх сыновей пойдёт, как и старший, Митрий, служить при губернском правлении Ефим Фомич сразу понял, едва Образцов завёл разговор о смышлёном не по годам Серафиме. Ну да ладно, при отчем доме оставались Семён и Даниил, с азартом добывающие золото, а затем и серебро из калифорнийских недр. Да и Митрий дом рядом поставил с отцовским, женился на соседской Дашутке, уже троих внуков настругал деду на радость.
Подполковник улыбнулся, вспомнив как охаживал его отец вожжами, выбивая «дурь и похоть сатанинскую». М-да. кто ж знал, что та мексиканская девчушка. Перлита, задёшево купленная старшим Кустовым в нищей мексиканской семье ятя услады великого князя Константина почти 15 лет тому назад, станет супругой гвардейского генерала.
Ефим Фомич, «вразумив» сына, увёз тогда мексиканку в Константинополь-Тихоокеанский, рассказав по приезде, что Константин велел Перлиту называть Моникой Беллуччи. Наверняка напомнила девчонка великому князю итальянскую актрису или балерину, дававшую представления в Петербурге и запавшую в память юного генерал-адмирала.
Та порка подействовала отрезвляюще, надо признать действенность суровых дедовских методов. Дмитрий налёг на книги, изучал английский и испанский, занялся прокладкой телеграфных линий в Беловодье, стал знатоком производства кирпича и стекла, запустив даже стекольную фабрику, изрядно разросшуюся за эти годы. А когда великий князь уехал. Перлита-Моника быстро захомутала капитана Мезенцева, теперь вертит мужем как пожелает, даром что тот посол России в Конфедерации и гвардии генерал-майор.
По поручению супруга «княгини» (хотя чем чёрт не шутит, может, и отличится Мезенцев, станет князем, вон Сергей Вениаминович Образцов, с недавних пор — граф Калифорнийский!) Дмитрий налаживал резервную сеть российской агентуры из хорошо относящихся к России южан. Фермеры и плантаторы, ведущие дела с Российско-Американской Компанией и ведать не ведали, что «учтены и пронумерованы» и являются поставщиками не только маиса и пшеницы, но и сведений о положении дел в своём округе или графстве. Каковы перспективы на урожай, сколько лошадей и крупного скота в их околотке, кто из политиков наиболее перспективный, к кому из «видных людей» представителям Российско-Американской Компании можно обратиться с предложениями о взаимовыгодном сотрудничестве — поставщики зерна являлись ещё и отменными поставщиками сведений. Всё-таки не зря генерал-губернатор Образцов многие годы провёл под личиной коммивояжера, теперь же. достигнув чинов высоких. Сергей Вениаминович передаёт опыт молодым, обучает новое поколение российских разведчиков.
Одной из легенд, помимо «сельскохозяйственной», которыми пользовались братья Кустовы, было изучение опыта университетов Юга. для основания Калифорнийского университета. Громкая новость про закладку университета в городе Томске, в далёкой и страшной Сибири, вызвало огромный резонанс и в САСШ и в КША. То, что император Константин несёт просвещение в каторжный край добавило русскому царю изрядно уважения среди американцев как Севера, так и Юга. Да и газеты постарались, на все лады расписав как много Константин делает для образования крестьянских ребятишек, не жалея средств на школы, как фактически дал крепостным вольную (американцы говорили — отменил рабство) и теперь только ленивый, не желающий работать, пребывает в крепостном состоянии. Конечно, всё было немного иначе, чем писали газетчики — терять хороший земельный надел в обмен на вольную не пожелало изрядное число крестьян, но и их отношения с помещиками стали более партнёрскими, «ввалил царь ума барам», говаривали в народе.
В Русской Америке новости из России горячо обсуждались, «калифорнийцы» искренне порадовались за ставшего ректором Томского университета Николая Ивановича Пирогова, спасшего немало жизней в минувшую Русско-Американскую войну Да что там далеко ходить — сам Кустов Дмитрий так и остался бы калекой, не поправь Пирогов его простреленную, раздробленную ногу. А так — хромота, да. заметная, но может запросто прогуливаться с тростью управляющий Российско-Американской Компании, отставной капитан (тайным приказом Его Величества — гвардии подполковник) и собирать нужные сведения. А Петербург требовал одного — дать как можно больше информации о положении дел в КША, дабы решить, стоит ли серьёзно поддерживать дикси или же, отделавшись незначительной помощью, сосредоточиться на обороне восточных границ Калифорнии — Орегона — Вашингтона. Пока, как понимал Дмитрий, его императорское величество в Юг верит.
На начало ноября 1860 года ситуация медленно но неуклонно накалялась. Янки спешно формировали тридцать бригад — двадцать пехотных и десять кавалерийских для «армии удара». Эти тридцать бригад должны были составить второй эшелон армии вторжения и рассечь Юг на две части, принудив гордых и заносчивых конфедератов капитулировать. В местах предполагаемого наступления противника армия Конфедерации начала строить оборонительные позиции, беря за основу «линию Константина», окружающую Константинополь-Тихоокеанский. Из Русской Калифорнии приехали офицеры сапёрной бригады, взявшие «отпуск» и помогающие южанам в качестве советников.
Но, по данным разведки и по соображениям здравого смысла Север не начнёт боевые действия, не обеспечив безопасность портовых городов, что при преимуществе английского флота, союзника Конфедерации, является делом первостепенной важности. Генералы и политики Северо-Американских Соединённых Штатов прекрасно помнили о сожжённом десантниками адмирала Истомина Бостоне. А если к английской эскадре добавится русская и на десятке транспортов перекинет десантный корпус Юга на беззащитное побережье? Потому-то северяне сейчас все силы бросили на строительство береговых батарей и продолжали усиленно «клепать» пусть неуклюжие, немореходные, но такие грозные и неуязвимые мониторы, закованные в броню.
В портах Юга уже не скрываясь стояли английские и русские стационары. В Саванне на борту клипера «Забияка» находились 500 тысяч серебром (точнее, уже 395 750), предназначенные для закупки продовольствия и поддержке дружественных России землевладельцев. По существу «Забияка» и базирующийся на Чарлстон «Яхонт» выполняли роль «плавучих банков» и хотя моряки крыли матом «ушлых торгашей» из Российско-Американской Компании, против приказа императора пойти не могли. Пароход трансатлантической линии «Пегас» по воле случая стал поставщиком в КША оружия. Даже переселенцев на «Пегасе» перевозили в гораздо меньших количествах, нежели чем на прочих пароходах, а гнали за океан тульские винтовки-«константиновки» и боеприпасы к ним. Русские оружейники за последние два года изрядно усовершенствовали винтовку, на двух тульских заводах запустили «Константиновку нумер три» и на самом верху решили рискнуть — «старьё» (хотя какие старые — вполне на уровне стволы) продать южанам. Даже не продать, а обменять на товары. Дмитрий Ефимович изрядно попотел, получая за оружие облигации КША и пристраивая их у плантаторов, которым предстояло этими ценными бумагами выплачивать налоги. Хорошо, два еврея, брата маклера из Варшавы пришли искать службы в контору Российско-Американской Компании и оказались сущей находкой для Кустова. Как они это делали. Дмитрий до конца так и не понял, но облигации КША фермеры у братьев Абрамкиных брали, зерна на пароходах компании прибывало, южане смотрели на русских как на надёжных союзников, «забыв» недавнее военное противостояние…
Кстати, «еврейский исход» из Царства Польского на североамериканский континент поражал своей организованностью. Иудеи сначала «забрасывали» через океан молодых мужчин, которые оседали преимущественно в южных штатах, осматривались, заводили надёжное дело и планировали в будущем перевезти семьи. Создавать на юге Русской Калифорнии «Заокеанскую Ржечь Посполитую» чтецы и толкователи Талмуда категорически не желали. Как, собственно и поляки, жаждущие послужить в армии КША, совершить массу подвигов и получить в награду имение с неграми, посадками хлопка и тучными стадами да табунами…
Мезенцев рассказывал, что его величество Король Польский Александр отчаялся набрать людей ятя заокеанской колонии, хотя шляхта неистово желала (за казённый счёт) ехать в Краков-Тихоокеанский. Паны даже торжественно клялись на оружии послужить Родине за океаном, но едва пересекали Атлантику, бежали записываться в армию КША, где уже создали отдельный польский батальон и три эскадрона…
— Мистер Кустофф! Мистер Кустофф!!! — К Дмитрию спешил, смешно косолапя, Якоб Харпер, на четверть немец, на четверть голландец, француз и англичанин, переплавленный в стопроцентного американца (так Харпер представлялся при знакомстве).
— Якоб, дружище, я как раз думал повидаться с вами в конторе.
— О, Димитрий, — тут же перешёл на неофициальный тон Харпер, подлаживаясь под собеседника, — так едемте, вот мой экипаж.
— Лучше пройдёмся, сегодня так прекрасно — прохладно, свежо.
— О. да, русские любят холод. Мороз! Лёд! Мне рассказывали, что изжарившись на калифорнийском солнце, русские поселенцы едут отдыхать на Аляску.
— Ну, не совсем так, но что-то в этом есть.
— Послушайте. Димитрий, вы меня знаете не первый год. И я ещё тогда увидел большие задатки в скромном молодом человеке, изображающем сторонника мормонской религии. И когда вы вернулись после войны, в высоком офицерском чине…
— Бросьте, Якоб. Я ныне отставник, видите?
— Не вертите тростью, Димитрий. Ранение не умаляет ваших достоинств. Тем более, я навёл справки и что узнал! Мой коммерческий партнёр, оказывается, служил под началом самого императора Константина!
— Хм. в то время государь был «всего лишь» великим князем, даже не наследником. Hincro и подумать не мог, что старший брат Александр Николаевич уступит российскую корону.
— Димитрий, вы лично представлены царю, возглавляете филиал Российско-Американской Компании на Восточном побережье, распоряжаетесь огромными суммами. Но что стоит оказать услугу давнему знакомцу…
— Займ? Сколько вы хотите. Якоб?
— О нет. Вовсе нет. С деньгами всё благополучно, я же продал зерна на пятьдесят тысяч русских «пудофф» и вы лично, Димитрий, расплатились со мной отнюдь не облигациями Конфедерации. Деньги есть, я хочу просить об одолжении иного рода.
— Бросьте говорить загадками. Якоб. Дело, как понимаю, деликатное, а мы скоро дойдём до конторы.
— Хорошо, сразу пойду напрямую. Мне нужны сто, а лучше двести русских винтовок. С изрядным количеством патронов. Оплачу сразу же.
— Куда вам столько?
— Понимаете. Димитрий, в преддверие войны с янки в каждом графстве создаются свои Эскадроны. Или как у русских говорят — дружины. Так вот. кто станет командовать этой дружиной, тот впоследствии приобретёт большой вес в здешнем обществе.
— Резонно.
— Помогите мне. Димитрий. Русские винтовки в Чарлстоне перегружаются из пароходов сразу в армейские фургоны. Ими вооружаются части стоящие на границе, а затем формирующиеся армейские бригады и батальоны второй очереди. До дружин винтовки, как правило не доходят, а единообразие оружия, единый калибр очень ценятся генералами.
— Естественно, взаимозаменяемость в бою. Попробуй повоюй, когда на сто человек ружья тридцати систем.
— Вот именно, Димитрий! И я хочу на собрании эдак небрежно выставить сто, а лучше двести надёжных русских винтовок, и по сто, нет по двести патронов к каждой. И передать для ополчения, в дар от Якоба Харпера! Как думаете, кого изберут командиром?
— Хм. Я готов помочь, дружище. Но зачем почтенному плантатору лезть на передовую? Командир должен подавать пример, вести людей в атаку. Право, старина Якоб, вы нужны живым и здоровым. Столько дел впереди.
— Понимаю, понимаю, помочь голодающей России — святое дело! Но я то останусь в Саванне, охранять порт и побережье, и наша коммерция не пострадает.
— С чего вы взяли, что Россия голодает?
— Простите, Димитрий, но скупка зерна и погрузка на пароходы в Чарлстоне и Саванне идёт полным ходом, весомая часть урожая этого года ушла в Россию. Если в огромной крестьянской стране не хватает хлеба, значит там неурожай. Ещё раз простите, если задел ваши чувства.
— Ах. вот оно что. Нет, тут иное, друг мой, иное. Зерно идёт в Кронштадт, главную базу Балтийского флота. Эскадру адмирала Истомина и десантный корпус, который будет посажен на транспорта, в случае нападения САСШ и отправлен через Атлантику надо кормить.
— Так вы заранее…
— Да. заранее готовимся к грядущей войне. И хотя Россия не заключила военный союз с Конфедерацией, будьте уверены — русский солдат и моряк придут на помощь Югу.
Ещё более возбудившийся Харпер, распрощался с Дмитрием и уточнив, когда можно приехать за винтовками, ринулся к едущему по пятам за собеседниками экипажу. Наверняка энергичный и болтливый плантатор уже сегодня к вечеру, а то и раньше сообщит «по секрету» здешним джентльменам «совершенно секретные» сведения, полученные от сподвижника самого императора Константина. Задача Мезенцева и Кустова как раз и заключалась в подготовке общественного мнения как Юга, так и (через шпионов) Севера о непременном вмешательстве России в конфликт, если Вашингтон дерзнёт напасть на отделившиеся штаты. Какую-то отсрочку это давало, тем более после обострения ситуации в Европе, когда Наполеон Третий, озаботившийся «германским вопросом» на время утратил интерес к делам заокеанским, призвав САСШ и КША решать дело миром. В Вашингтоне рассчитывали на дружественный нейтралитет Франции и даже на посылку французской эскадры в Нью-Йорк и Филадельфию. Но после такого «афронта» французского императора северяне отставили ружья и взялись за лопаты, усиливая оборону Восточного побережья. Адмирал Истомин, дождавшись заключения пакта о взаимопомощи с Испанией, уже официально базировался на Гавану и ждал прокладки телеграфного кабеля, чтоб в случае войны не теряя ни минуты выпустить крейсера на охоту. Вообще линии телеграфа практически «изменили мир и «сжали» шар земной», как о том восторженно писал Николай Васильевич Гоголь. Ещё бы. с прокладкой трансатлантического кабеля, из Петербурга до Русской Калифорнии можно было «достучаться» в тот же день, что «приблизило» заокеанские колонии к метрополии. Сам Гоголь, судя по петербургским газетам, доставляемым через океан с периодичностью два-три раза в месяц, собрал в России «могучую кучку» из молодых и маститых писателей, художников, композиторов и намеревался показать им мир, совершив кругосветное путешествие Петербург — Чарлстон — Константинополь-Тихоокеанский — Владивосток — Иркутск — Москва — Петербург. По замыслу Николая Васильевича, служители муз преисполнятся невероятным восторгом от просторов океанских и собственно, российских и сочинят (каждый в своей области) величайшие произведения. Государь император обещал оплатить поездку из личных средств, а «по пути» его величество приготовил «путешественникам» задачку — поучаствовать в открытии Калифорнийского университета. Но поскольку сие мероприятие было запланировано на август-сентябрь 1861 года, «экспедиция Гоголя» отбудет из Санкт-Петербурга только в марте следующего года. Дмитрию предстоит принять гостей дорогих и невзирая на то — сцепились Север с Югом или нет. обеспечить проезд через континент. Почему государь решил подвергнуть писателей и поэтов риску попасть «под раздачу» воюющих сторон, а не воспользоваться маршрутом через Панамский перешеек? А кто ж знает?! Константин сам поэт не из последних, может, считает, что риск, опасность помогают в написании шедевров…
— К вам гости. Дмитрий Ефимович, из Константинополя, — «отставник» из сапёрного батальона встретил Кустова у входа в здание Российско-Американской Компании.
— Понял. Семён, ещё какие новости?
— Да вроде никаких более, так. мелочи по торговой части.
Дмитрий ждал «гостей». Недавняя телеграмма от Образцова «намекала» что вскоре прибудет очередная денежная суша. А с ней и «сопровождающие»…
— Митя, здорово, ишь какой важный стал: цилиндр, перчатки, — Никита Сыромятов вскочил из хозяйского кресла и облапил товарища по детским играм.
— Пусти, чёрт! Ну и силища в тебе. Вроде тощий с виду, а как будто из железа вылеплен.
— Оно так! Специальный полк назначения Его Величества! Не шутка!
— С каких пор целый есаул и кавалер ордена Святого Георгия кассиром заделался? Не ждал тебя увидеть. Именно сейчас не ждал.
— А попутно, Митя, попутно. Я с двумястами человек отослан на Восток, чтобы потом галопом рвать на Запад, всё на своём пути круша и сжигая. Ну и Сергей Вениаминыч приказал денежку тебе доставить, аккурат миллион монетами и слитками. Из них 250 тысяч золотом, как Мезенцев и запрашивал. Чего послу нашему серебрушки не нравятся, скажи. Митя? Или чёртушка Андрей Дмитриевич? Не зря под каблуком у чертовки-католички сидит, не пикнет.
Дмитрий досадливо поморщился. Мезенцев считал Сыромятова недостойным звания русского офицера и дважды ставил вопрос о разжаловании Никиты и предании суду за зверское обращение с пленными. Справедливости ради стоит отметить, что отряд хорунжего Сыромятова пленных предпочитал не брать, но скандал тогда вышел знатный и как знать, чем дело б закончилось, не случись государева резолюция о награждении Никиты за боевые заслуги.
— Что кривишься? Я ведь правду говорю, — Моника-то Константиновна так веру и не переменила, шляется по храмам католическим, генеральша, мать её перетак!
— Хватит. Никита!
— Хватит, так хватит. Человек от Образцова сидит в Чарлстоне на клипере «Джигит», тот рядышком с «Яхонтом» пришвартовался. Езжай, принимай денежку, вели перетаскивать на «Яхонт». А то ещё один клипер под «кассу» моряки точно не вытерпят.
— Понятно, значит решили с тебя начать, если Вашингтон на войну не решится.
— Э, друг-приятель, не умничай. Не нашего ума. как и кто начать должен. Ты про мои дела знаешь оттого, что велено передать пакет, вон на столе лежит, и помочь мне и моим людям поскорее добраться до Чикаго.
— Чикаго? Думаешь, пропустят через границу отряд да ещё с оружием? Да сейчас по линии разграничения САСШ и КША такая заваруха. Нет. надо морским путём, подумаю как ловчее. Под поляков вас. что ли выдать?
— Да хоть под мексикашек. ради ДЕЛА. - выделил голосом Никита. — всё вытерпим. Сам государь, когда обедали с ним во дворце, поднял стопку и говорит: «Пью за человека ДЕЛА, за тебя, господин есаул Сыромятов»!
Дмитрий закивал согласно. Если товарища «заусило» на воспоминания о торжественном приёме в Петербурге, и самое главное, о приглашении на семейный обед, где помимо государя, государыни и ребятишек присутствовал только Никита, считай — затоковал бравый есаул, аки глухарь, никого не слышит и ничего не понимает.
Сам Кустов многократно сиживал за столом с Константином, правда на то момент великим князем, но чтоб так, в кругу семьи, да в чертогах царских, нет. не доводилось. Впрочем, тогда Константин Николаевич холостяковал, с Моникой блуд вершил, господи помилуй.
— А Александра Иосифовна. — Никита как будто читал мысли приятеля. — сама мне подкладывает — Кушайте. Никита Васильевич, сей салат государь самолично приготовил. Святая женщина! Не то что эта стервоза мексиканская.
— Брось на генеральшу наговаривать, чем она-то виновата, что у тебя с Мезенцевым не сложилось?
— Генеральшу? А княгиню не хошь? Прогулялся сегодня по городишке, так только и разговоров: «Русская княгиня проехала, русская княгиня такая, княгиня сякая». Тьфу! Титьки выставила и погоняет лошадей хлыстиком, бесовка! Я Митя так скажу, коль случится государю, поехать в Калифорнию, или, скажем, наследника отправить в наши края, я Монику сразу убью, в упреждение! Чтоб не отравила или там не приворожила, ведьма мексиканская, с неё станется.
— Никита, ты с ума съехал?
— Нет, Митя, я-то в разуме. Смотрю, заигрались вы с Мезенцевым. Один дипломат важный, второй купец знатный, миллионами ворочает. А знаешь ли, Митя, что наши старички в Беловодье обсуждают? Сказать?
— Говори, не тяни. Не в театре.
— А недовольны старцы, что новые прииски на юге поляки и сибирские промышленники открыли, что не общине доход, а сторонним, чужакам. Говорят, мол царь то более «не нашенский». И батя твой, достопочтенный Ефим Фомич на их сборищах присутствует, но помалкивает.
— Да ты сам то из каковских? Опомнись, Никита!
— Я из таковских, из беспоповских. Но за государя, поверь, отца-братьев не пожалею, если придётся бунт давить. Всех в крови умою. К чему разговор этот завёл. Митя, ты пошепчись с родителем, пускай он сам к Образцову явится. Дело ой не шутейное закручивается. Если до измены дойдёт всё ваше семейство пострадает. А я не хочу этого Митя, росли вместе, вместе в Америку перебрались. Ты найди время, съезди до Ефима Фомича. Душевно прошу, прям таки умоляю. Ладно, поговорили, вот пакет, читай. А я чаю попью на дорожку в кухне, а потом в Чарлстон…
Дмитрий отметал, как Сыромятов абсолютно бесшумно спустился по скрипучей лестнице и взял большой конверт, с хорошо знакомой личной печатью генерал-губернатора Русской Америки на сургуче. Образцов приказывал оказать всё возможное содействие отряду Никиты, предполагая лучшим из вариантов переброску морем до Нью-Йорка, где сейчас не протолкнуться от пароходов с мигрантами, желающими осесть на благодатной американской земле, для чего немцы, ирландцы, голландцы, итальянцы, французы, согласны даже немножко повоевать на земельный надел в сотню акров. Интересно, зачем башибузуки из «Специального полка» в Чикаго? Разве что осесть на месте, подождать начала войны и начать диверсии в тылу, а затем, двинуться в район Большого Солёного озера, навстречу кавалерийскому корпусу.
Но Никита то каков! Отца родного, грозного Василия Лукича бояться перестал, к изменникам причисляет. Да. тут конечно тяжёлый выбор предстоит сделать Беловодьевской общине. Жить по старине более не представляется возможным, а уйти в леса, в пУстынь. да кто ж решится золото на мох променять? Вот и бесятся старцы, уходит их время. Что Дмитрий, что Никита, что прочие их тридцатилетние сверстники, мужики в самой силе, случись выбирать, слепо за отцами дедами не пойдут. Нет. хватать и стрелять неистовых проповедников веры истинной не следует. А вот на печку подсадить со всем почтением, чтоб оттуда старики советы давали да шептунов пускали, самое то. Не хватало ещё в предвоенное время замятию на ровном месте учинить. Нет. надо срочно выехать в Беловодье, переговорить с отцом. Как только будет отправлен отряд Никиты, время собираться в дорогу, брата младшего вызвать из Нового Орлеана. Пускай Серафим покрутится, на своей шкуре прочувствует, каково «на золоте сидеть»…
С 15 декабря 1860 года губернская типография в Константинополе-Тихоокеанском работала непрерывно третьи сутки. Печатался двойной тираж газеты «Русская Америка», которому предстояло «разлететься» не только по Аляске и отвоёванным у Мексики и САСШ территориям, но и найти своих читателей в Петропавловске-Камчатском, Владивостоке, Сахалине, Амурском крае…
Калифорнийские газетчики и печатники спешили, в середине ноября Константин Николаевич, дал пространное интервью отечественным журналистам. Император и Самодержец Всероссийский. Московский. Киевский. Владимирский. Новгородский. Царь Казанский. Царь Астраханский. Царь Сибирский. Царь Херсониса-Таврического. Государь Псковский и Великий Князь Смоленский. Литовский. Волынский. Подольский и Финляндский. Князь Эстляндский. Лифляндский. Курляндский и Семигальский. Самогитский. Белостокский. Корельский. Тверский. Югорский. Пермский. Вятский. Болгарский и иных; Государь и Великий Князь Новагорода Низовския земли. Черниговский. Рязанский. Полотский. Ростовский. Ярославский. Белозерский. Удорский. Обдорский. Кондийский. Витебский. Мстиславский и всея Северныя стороны Повелитель и Государь Иверския. Карталинския. Грузинския и Кабардинский земли, и Армянский Области; Черкасских и Горских Князей и иных Наследный Государь и Обладатель; Наследник Норвежский, Герцог Шлезвиг-Голстинский. Стормарнский. Дитмарский и Ольденбургский и прочая, и прочая, и прочая посадил рядом с собой короля Польского Александра Первого и шутливо отметил, что в перечне титулов хоть и убыл «Царь Польский», но оттого империя только усилилась, приобретя в поляках друзей и братьев.
Первый вопрос, (кстати, редактора газеты «Русская Америка», Николая Гоголя) чью сторону Россия держит в конфликте САСШ и КША и задал направление беседы…
«Вот Николай Васильевич спрашивает, за кого Россия в весьма вероятной драке Севера и Юга. Понимаю его интерес, ведь Гоголь стал настоящим «русским американцем», патриотом нашей заокеанской, но от этого не менее родной России. Николай Васильевич знает, каково пришлось русским переселенцам в Калифорнии, когда с первых же дней им пришлось отбиваться от набегов бандитов с территории, штата Орегон, тогда принадлежавшей САСШ. Негодяи янки, вчерашнее отребье из подворотен и трущоб европейских городов, не только натравливали на российские деревни отряды индейцев, но и самолично грабили, убивали русских колонистов, надругались над женщинами. И у меня появилось много вопросов к европейским монархам, поощряющим отъезд в Северную Америку преступников. Не лучше ли воров и убийц вешать, не озабочиваясь их переправкой за океан, где они несут смерть и разорение честным переселенцам?! Наш конфликт с САСШ. переросший в войну и был обусловлен гнусными провокациями бандитов-янки.
К сожалению, в минувшей войне русские солдаты и солдаты отделившейся от САСШ Конфедерации стреляли друг в друга. Но я искренне надеюсь, что все недоразумения прошлых лет в прошлом и останутся. Российская империя признала Конфедеративные Штаты Америки и помогает южным штатам развивать промышленность, строить железные дороги, осваивать территории Запада. Не скрою, нам предпочтительнее граничить с джентльменским Югом, нежели чем с бандитским Севером. И если Конфедерация подвергнется нападению армии САСШ. Россия окажет КША всю возможную помощь, не исключая и посылку добровольческого корпуса».
Генерал-губернатор посмотрел в окно. У доски, на которой вывешивались номера «Русской Америки» и «Русской Калифорнии» собралось десятка полтора «пикейных жилетов». И хотя жилетов на яростно размахивающих руками спорщиках не наблюдалось, меткое определение Константина, тогда ещё великого князя, самолично редактировавшего первые номера российских заокеанских газет, прижилось. Собственно и «газетную стенку» устанавливал Константин. Ямы для столбов, может, и не рыл, но показательно утрамбовывал землю, чтоб века «стенка-стенд» простоял, — было дело. Позже, у «газетной стенки — стенда» поставили длинные скамьи, устроили нечто вроде крытого павильона. И как только выходил свежий номер газеты, вот уже как 12 лет появлялись «пикейные жилеты», переживающие о «судьбах Отечества»…
«Да, летит время, великий князь уже не юноша, а мужчина в расцвете сил — 33 года, знаковый возраст, да и сам, что греха таить, неплохую карьеру сделал, целый генерал-губернатор Русской Америки, граф Калифорнийский» — Образцов вернулся к столу и углубился в изучение отчётов из КША. Российско-Американская Компания по указанию из Петербурга озаботилась закупкой продовольствия у южан и доставкой его в Петербург. Благодаря торговым операциям компании на Восточном побережье, на складах Балтийского флота появлялась пшеница лучших сортов, пароходы трансатлантической линии уходили обратно в Россию «в грузе». А главное, — Конфедерация получала столь необходимые ей средства, помимо оплаты за поставки хлопка в Великобританию. Похоже, это и было главной целью Константина, а вовсе не «продовольственный вопрос», хотя американская пшеница и обходилась заметно дешевле. Благо конфедераты и денег не всегда требовали, предпочитая обмен продовольствия на оружие, поименованный его величеством «бартером». Данный «бартер» оказался выгоден российской стороне, да и правительство КША, введя дополнительный «налог на оборону», прям таки «из рук рвало» русские винтовки. Дошло до того, что развернувшееся в Русской Калифорнии производство оружия (три мастерские объединили в один завод, устроив что-то вроде насаждаемого свыше «конвейера») заработало на армию КША, совершенно не учитывая нужды наместничества в боеприпасах. И хотя «константиновок» первой модели при всём напряжении мастеров удавалось выпустить в месяц 800–850, редко когда переваливало за 900. представитель Конфедерации дневал и ночевал на заводе, забирая и пересылая на восток даже партии в 15–20 стволов. То же касалось и патронов — Юг ожидал нападения и был готов ударить первым. Пожалуй, только жёсткая позиция России о заключении военного союза и оказании помощи исключительно при неспровоцированном нападении САСШ на КША удерживала пылких плантаторов от немедленного штурма Вашингтона. Филадельфии и Нью-Йорка. Джефферсон Дэвис изо всех сил пресекал порывы «надрать янки задницу» молодых и горячих лейтенантов, переведя от греха всю молодёжь в батальоны второй и третьей линий. На границе были оставлены преимущественно «пожилые» солдаты и офицеры, получившие строгий приказ не поддаваться на провокации северян и первыми не начинать. Месяца полтора прошло с примечательного случая. — лейтенанта Гамильтона разжаловали в рядовые и «законопатили» с границы в «тыловой» Новый Орлеан за установление в сотне шагов от разграничительной линии двух шестов и простыни, на которой был художественно изображен костёр, «пожирающий» слово БОСТОН.
Взбешённые янки изрешетили простыню двумя сотнями пуль, но границу не перешли. Его Императорское Величество, узнав об инциденте, отбил срочную и открытую телеграмму Президенту КША с просьбой перевести Ричарда Гамильтона офицером связи на эскадру адмирала Истомина и вернуть находчивому юноше погоны лейтенанта, под личное ручательство императора. Такой эффектный дипломатический демарш Константина на все лады обсуждался и комментировался крупнейшими европейскими и американскими газетами: захват и сожжение Бостона в минувшую войну дерзким десантом русской Атлантической эскадры изучался в военных академиях, адмиралом Истоминым матери пугали непослушных детей. Тот рейд во многом определил характер будущего столкновения Севера и Юга. Союз России, Великобритании и Конфедеративных Штатов Америки, дающий возможность не имеющим военного флота южанам атаковать побережье противника на кораблях союзников, притормозил агрессию Вашингтона. Притормозил, но не остановил.
Генерал-губернатор знал о масштабных работах северян по защите портов и прибрежной линии. Образована целая армия из ополченцев, по «присмотру» за побережьем, создаётся флот из сотен малых миноносок с шестовыми минами, для ночных атак крупных вражеских судов. Несколько особых «военных» линий телеграфа проложены для лучшего сообщения между бригадами охраны побережья, десятки береговых батарей, множество наблюдательных постов. Нет. так запросто, «с наскока» янки теперь не взять. А полная блокада их портов невозможна — Франция, судя по донесениям из Петербурга, намеревается «стричь купоны» на противостоянии Севера и Юга. поставляя оружие обеим сторонам.
Таки верно «пророчит» теоретик коммунизма Карл Маркс — империалистические хищники не желают появления нового конкурента и настроены удушить молодое демократическое государство в Северной Америке. Для чего европейские державы искусственно «располовинили» САСШ, играя на противоречиях Севера и Юга. и сталкивают лбами янки и дикси, намереваясь нажиться на военных поставках.
Интересно, что Маркс, ранее яро обличавший Российскую империю и лично Константина, резко изменил риторику. Нет, бородатый проповедник социального равенства не начал восхвалять «русских варваров», просто ругать перестал. Наверняка это связано с публичным заявлением императора о желательности создания еврейского государства на Святой земле. Турки, вначале здорово перепугавшиеся и засыпавшие Певческий мост нотами протеста, подуспокоились и даже заговорили о возможности еврейской автономии. Не сейчас, разумеется, а в отдалённой перспективе. После чего авторитет русского царя в местечках вырос до невиданных высот, а польские евреи даже делегацию в Петербург отправили, дабы грозный властелин православного мира поспособствовал возвращению иудеев на историческую родину. Константин изящно переадресовал депутатов к владыкам Франции, Великобритании, Австро-Венгрии и Пруссии. Мол, Россия готова стать зачинщиком конгресса по обретению евреями Израиля, таки давайте «обрабатывайте» прочих монархов, а русский царь всецело ЗА!
Неожиданно (хотя, если честно, что-то подобное предполагалось) еврейские общины Петербурга и Варшавы собрали солидную сумму и двумя пароходами отправили в Южную Калифорнию двести семей поселенцев. Причём ни один человек из той партии не дезертировал, не остался в КША! Добрались пейсатые и носатые колонисты по «русскому треку» через континент до Сан-Диего, пардон. Варшавы-Тихоокеанской и впряглись в работу. Генерал-губернатора они здорово выручали, предложив организовать обувную фабрику, поставляющую сапоги для армии. Образцов в тот день с десяток раз перекрестался. возблагодарив Господа. Ещё бы. не получалось у губернской управы наладить «обувной калифорнийский конвейер», чтоб дружные, свои. Там оружие всегда наготове держали, случись что, старообрядцы от мала до велика с винтовками кинутся на защиту казны и церкви. А обращаться с оружием кержаки ого как умели. Иная баба своего мужика на спор «обстреливала», а мальчишки с 14 лет считались полноценными бойцами…
— Ваше высокопревосходительство, — молодой и старательный адъютант, поручик Перевезенцев осторожно постучал в дверь, — с вышки передали, моряки только что отсемафорили, командующий флотом адмирал Путятин направляется из порта к вам. просит о встрече.
— Хорошо. Александр, распорядись чаю. варенья и сушек каких. Успеешь?
— Так точно, его превосходительство командующий Тихоокеанским флотом прибудет не ранее четверти часа, успеваем. Васька уже самовар раскочегаривает.
— Вот и славно, — улыбнулся губернатор.
Двадцатисаженная вышка, построенная из брёвен по чертежам Константина, по методе некоего инженера Эйфеля, служила отличным наблюдательным пунктом уже почти 15 лет. Сигнальщики на вышке с помощью морского семафора принимали сообщения из порта и докладывали в губернское правление в ту же минуту, хотя и телеграф давно проведён между двумя наиважнейшими «конторами». Но скучно «сигнальцам» без работы, да и мало ли что с линией телеграфа произойти может. Вдруг да перережут враги провод и кинутся захватывать денежное хранилище, пользуясь несогласованностью флота и армии. Потому, на всякий случай, системы оповещения дублировались. Моряки в своём кругу посмеивались над сверхосторожностью наместника, но команду сигнальщиков выставляли беспрекословно.
— Проходите, Евфимий Васильевич, чаю? Пли чего покрепче?
— Благодарю, Сергей Вениаминович, — Путятин смачно раздробит челюстями сушку и схватился за вторую, — покрепче отложим на потом. А для обстоятельного разговора чаёк самое то.
— Вот. попробуйте заварку из местных травок. Спокойному и глубокому сну способствует, как говорят.
— Не до сна, Ваше Сиятельство, — не без ехидства протитуловал губернатора командующий Тихоокеанским флотом, — того и гляди растащат флот, останусь с парой старых фрегатов да пятком клиперов. Ну как тут уснуть?
Образцов понимающе кивнул. Из Петербурга пришло указание подготовить к отправке на Кубу две тысячи матросов и офицеров, преимущественно «новых» специальностей — кочегаров, машинистов, а также комендоров и сигнальщиков. И отобрать следовало молодых и сообразительных, способных быстро переучиться «с паруса на пар»…
В Кронштадте сформирован отряд кораблей, который пополнится спешно достраивающимися в Великобритании пароходами и с половинными экипажами очередное подкрепление Атлантической эскадры адмирала Истомина пойдёт в Гавану. А доукомплектовать команды предстоит тихоокеанцами. Путятин, как всякий начальник трепетно относится к ущемлению своих прав и уменьшению числа подчинённых. Вот и прибыл к наместнику, свежеиспечённому графу, просить посодействовать.
— Но ведь, Евфимий Васильевич, НАДО. Понимаю и разделяю ваши опасения. Тихий океан вон какой огромный, как такие пространства без присмотра оставить. Но и доводы Адмиралтейства серьёзные. Нужны в Атлантическом океане сплаванные экипажи, мало ли — начнётся война, не с новобранцами же, вчерашними крестьянами, Филадельфию штурмовать и гоняться за вражескими «купцами».
— Сергеи Вениаминович, в том и дело — присутствие русского флота в Великом океане дело первостепенное. А из-под «шпица» предлагают поставить «древние» корабли на прикол и ждать когда парусники сменят пароходофрегаты и океанские клипера. Это ж сколько ждать предстоит? Наш заводик константинопольский только-только первый боевой корабль спустил на воду. И во Владивостоке один, так там пока чистый парусник, на который паровую машину заказали, везут кружным путём. А касательно обновления флота, кто ж спорит. Но! Ваше Сиятельство! Граф Образцов-Калифорнийский! Сергей Вениаминович драгоценнейший вы мои человек! Напишите государю, он вас слушает. Пускай лучше черноморские экипажи пошерстят. Севастопольцам, во внутреннем море засидевшимся, океанская практика не помешает. А тихоокеанцам есть чем заняться. Вон Япония. Филиппины, те же мексиканские порты — везде необходимо российский флаг демонстрировать. А Аляска как же? сухопутной границы между двумя американскими губерниями нет. Как без флота обойтись?
— Понимаю, Евфимий Васильевич. Конечно, напишу его величеству. Но дабы более убедительным сей документ оказался, прошу высказать ваши соображения, как командующего Тихоокеанским флотом. В произвольной форме, в виде черновика. И на эти доводы опираясь, составим бумагу и зашлём фельдъегеря в Санкт-Петербург.
Когда обнадёженный адмирал покинул кабинет наместника. Образцов подошёл к большой карте североамериканского континента. Частые «точки» русских поселений в Калифорнии, заметно более редкие в Орегоне и всего четырнадцать отметок на территории Вашингтон, да и там, по большей части, стояли гарнизоны, мало кто из переселенцев собирался из Калифорнии двигаться на север.
Разве что красноярские и томские золотодобытчики, оставившие дело на компаньонов (там сам император в пайщиках, вряд ли обманут, можно и «прокатиться» через океан и пол России) загорелись обосноваться на границе с Канадой. Сибирякам калифорнийская жара пришлась не по душе, а в Сиэтле — самое место! Красноярские промышленники побывали у губернатора и «застолбили» изрядную территорию, твёрдо пообещав перевезти до сотни семей из Енисейской губернии. А вот томичи, едва узнали про открытие университета и о том, что наследник, великий князь Александр Константинович будет обучаться в их городе, спешно засобирались домой — перспективы то какие открываются, считай, весь Томск перестраивать придётся. Столицей Сибири станет город на Томи!
Правда, император не особенно стремился переселять за океан сибиряков, считая, что в краях каторжных и так народу не хватает. Впрочем, каторги как таковой более и нет — всех погнали на строительство железных дорог, а сибирские тюрьмы и каторги перевели к Муравьёву-Маньчжурскому. там дороги тоже нужны, хотя пока и просто обычные, шоссейные. Что ж, по переселенцам в Сиэтл, вряд ли последуют замечания — надо спешно заселять отобранный у САСШ штат Вашингтон, а Сиэтл красноярские купчины хотели назвать Ново-Красноярском. Но из Петербурга пришла грозная резолюция: «Нет! Только Новосибирск»! Сибиряки однакож не обиделись и отбыли во Владивосток, пообещав объявиться прямиком в Сиэтле-Новосибирске через год-полтора.
Образцова удивляло и даже настораживало категорическое нежелание Константина вкладывать средства в строительство железнодорожных магистралей в Америке. Как будто не верит, что удержит Россия заморские территории. Но в то же время не спешит надёжа-государь вывозить тысячи пудов золота из Константинополя-Тихоокеанского, не жалеет денег на строительство литейного завода, судостроительной верфи. Как понять, что в голове у самодержца? По грядущей войне Севера и Юга из Петербурга шли чёткие указания: готовиться к тому что конфликт продлиться от двух до трёх лет. и на трёхлётнюю компанию готовить запасы провизии и снаряжения, не исключая того, что придётся снабжать легкомысленных союзников-южан, настроенных разгромить «трусов янки» за полгода, максимум за год.
Но пообщавшись с президентом Конфедерации, наместник Русской Америки не заметил у высшего руководства молодого государства шапкозакидательских настроений. Напротив и Джефферсон Дэвис и правительство Конфедеративных Штатов Америки желали избежать войны, но, понимая, что шансы закончить «развод» миром невелики, старались успеть как можно больше до открытия военных действий. Дипломаты Конфедерации в европейских столицах вели переговоры о займах, что не находило отклика у финансистов Старого Света, даже англичане отнеслись к просьбе Юга сдержанно, «подвесив вопрос» на неопределённое время. Россия же, хоть Константин публично и отмежевался от инициативы старообрядческой общины, вложившей более пяти миллионов золотых долларов в строительство трансконтинентальной железной дороги, проходящей по южным штатам и заканчивающейся в Лос-Анджелесе (Краков-Тихоокеанский) закупала у Юга зерно, по большей части даже не закупала, а выгодно меняла на стрелковое оружие. Да и помощь в налаживании миграции из Европы именно в КША. предоставление мест вне очереди на пароходах Русской трансатлантической линии для нужных Югу специалистов (инженеров-путейцев. металлургов, оружейников, строителей, химиков) дорогого стоила.
Дмитрий Кустов, откомандированный в Атланту, являющуюся важным железнодорожным узлом Конфедерации, сообщал, что строительство трансконтинентальной магистрали идёт полным ходом, сразу на десятке отрезков. Власти южных штатов для ускорения стройки даже начали, по примеру Русской Калифорнии, проводить «субботники», выводя на укладку шпал «сливки общества». Рассказы о том, что сам русский император, а также граф Образцов и посол Российской империи в КША, гвардейский генерал Мезенцев во время «калифорнийских субботников» орудовали кайлом и лопатой, пользовались невероятной популярностью. А те джентльмены, что по причине нездоровья не могли позировать с кувалдой, отмечались крупными пожертвованиями, как правило, дамские комитеты патронировали эти «праздники труда во благо Юга» и собирали неплохие суммы…
Неделю назад Образцову поступило интересное предложение от правительства Конфедерации. Югу срочно потребовались свои деньги, а в Русской Калифорнии работали самые современные и совершенные прессы, выдающие на-гора отменные серебряные рубли и золотые червонцы в большом количестве. Качество же русских монет с профилем Константина было выше всяких похвал. Когда только закупили оборудование, приступив к изготовлению монет, великий князь потребовал, чтобы содержание золота и серебра в «калифорнийских рублях» было чуточку, но выше общепринятых стандартов. Даже известную байку о семействе Демидовых пересказал, когда в «фальшивых» монетах золота оказалось заметно больше, чем в «настоящих», отчеканенных на Государственном Монетном дворе. С той поры золотых дел мастера свято блюли указания Константина, а когда в 1855 году он взошёл на престол, на деньгах появилась новая подпись «Император Константин Первый» вместо «Великий Князь Константин Николаевич»…
Сергей Вениаминович сдержанно загордился — из всех российских губернаторов и наместников (Александр, король Польский не в счёт, ясное дело) только он мог чеканить монету, поправляя тем самым финансовое положение вверенных ему Калифорнийской и Аляскинской губерний. Муравьёв-Маньчжурский таким правом также был наделён, но у Николая Николаевича отсутствовало нужное оборудование, а «лепить на коленке» деньги графу не позволяла гордость. Впрочем, как слышал Образцов, подвижки в этом вопросе начались. Сибирские золотопромышленники изъявили готовность закупить оборудование для Дальневосточного Монетного двора, дабы приступить к чеканке «сибирского рубля». Император дал такое дозволение, как подозревал генерал-губернатор Русской Америки, исключительно ради перемещения на Дальний Восток капиталов и оживления торговли.
Ну, так сие когда ещё случится — Муравьёву надо в станицу Константиновскую (фактически уже город) доставить прессы и станки, а заказать их дело небыстрое, да ещё расстояние какие. Так что Калифорния сто очков форы даст прочим губерниям в части изготовления рублей да червонцев, благо есть из чего. Работает, работает золото Русской Калнфорнии во благо Отечества!
— Ваше превосходительство. — вновь потревожил губернатора, застывшего у карты, адъютант, — Дмитрий Ефимович Кустов просит срочной аудиенции.
— Приехал? Быстро он. Зови.
Пятилетие на троне отмечал скромно — не время сейчас праздновать. Родина в опасности! Впрочем. Россия всегда в опасности, всегда окружена завистниками и ненавистниками…
Интересно, как в моей реальности дела обстоят у Российской Федерации и Украины, «переброс» то пришёлся на середину 2014 года, когда ТАМ шло к заварухе средних масштабов, даже Путин, прельстившись лёгкостью отжатая Крыма, бодро вещал за Новороссию и славил «русский мир».
Ну а ЗДЕСЬ Крым наш без всяких вопросов и деления на малороссов и великороссов. Никакой Крымской войны, с Францией и Великобританией отношение не то чтобы дружеские, но ровные. Они нас не трогают, мы их не цепляем.
Бритты всерьёз обеспокоились стремительно выросшей мощью флота Северо-Американских Соединённых Штатов, особенно когда после Русско-Американской войны «кузены» огромные средства вбухали в строительство броненосных кораблей. Именно потому Лондон радостно поддержал сецессию, достаточно быстро признал Конфедерацию и даже пошёл на заключение военного союза с Югом. Ещё бы — в момент реформирования флотов, в годы наиострейшего противоборства пара и паруса, заполучить в конкуренты североамериканскую державу, десятками «штампующую» современные боевые корабли, как такое вытерпеть «владычице морей»? Тем более в Адмиралтействе есть понимание — большая часть флота Её Величества уже антиквариат, а у янки сплошь новьё…
Да и французы поддержали «гонку флотов», планируя выстроить две сильнейшие эскадры — в Средиземном море, для защиты Суэцкого канала и в Атлантике, в чаянии территориальных приобретений в Новом Свете.
В сумме французский флот и военно-морские силы Севера (Конфедерации «досталось» лишь два корабля) почти сравнялись с английскими, что оптимизма лордам не добавляло. Дошло до невероятного — эскадра адмирала Истомина на Кубе стала «гирькой», способной перевесить чашу весов, если дойдёт до столкновения флотов САСШ и Великобритании. Силы англичан разбросаны по «шарику», две мощнейших эскадры мотаются от Индии к Китаю. Не случайно королева Виктория «возлюбила» русского императора, пишет проникновенные послания, рассуждает о христианской добродетели и «бремени белого человека» (ответственности за поддержания порядка среди «диких народов»). Радуется «Викуся», что повелитель огромной России свято блюдёт договорённости и в Среднюю Азию не суётся, кратчайший путь в Индию не отыскивает и вообще к «жемчужине британской короны» равнодушен. Ну, играется царь, получивший военно-морское образование с Калифорнией, да и чёрт с ним. Секретные выкладки «джентльменов» для русской разведки с недавних пор тайной не являлись, а бритты считали, что столкновение российских заокеанских колоний с САСШ неизбежно, что даже в союзе с Югом Российская империя не сумеет одолеть промышленно развитый Север и непременно потеряет заморские владения. Следовательно, нечего заморачиваться русской экспансией в Северной Америке, ибо «само рассосётся». Определённый резон в измышлениях «британских учёных» был. потенциал у янки куда как выше, нежели чем у диксн. а русских на континенте едва за 270000 перевалило. И это при невероятнейшем напряжении судов трансатлантической линии, которые отстроены на мои личные средства как раз для переброски переселенцев. Но англичане не учти одного — вместо четырёх пароходов к осени 1861 года перевозками займутся ещё восемь! И тогда посмотрим.
Отечественные кораблестроители, получая с 1850 года от великого князя, а затем и императора Константина от полумиллиона до полутора миллионов рублей ежегодно, сумели отладить производство вполне современных пароходофрегатов. Тренировались сначала на миноносках, предназначенных к патрулированию Финского залива. Затем перешли к винтовым кораблям, водоизмещением в 2–3 тысячи тонн. И сейчас на стапелях четыре «киля» в 4500 тонн каждый. Увы, дело новое, не обошлось без помощи английских корабелов, без путаницы в переводе с английских линейных мер, — изрядно хлебнули отечественного бардака и неразберихи. Очень многие вопросы приходилось решать в режиме «ручного управления». Наверное, потому и оставил за собой пост генерал-адмирала флота российского, дабы напрямую контролировать развитие стратегической отрасли, должной вытянуть за собой всю имперскую промышленность. Судостроение в середине века девятнадцатого, оно сродни космической отрасли века двадцатого — флагман, маяк. Инженер-кораблестроитель он кабы даже не больше ценится среди барышень на выданье чем инженер-железнодорожник. А это — ого какой уровень!
Так вот, переселенческая программа должна в 1862 году выйти на пик. через Атлантику в год планируется «перебрасывать» от 50 до 70 тысяч человек, а также, и тихоокеанским маршрутом переберётся в Калифорнию и на Аляску некоторое количество колонистов. Немногие, конечно, «пойдут на восток», через Сибирь и далее, хорошо если тысяч пять. Но там, в Сибири и на Амуре по большей части староверы, изрядно приросшие числом в городке Воскресенске. что неподалёку от Владивостока, на месте сучанских шахт вырос, планируют «перескочить» Великий океан…
Опасения генерал-губернатора Русской Америки о возможном бунте старообрядцев и «отложении» кержаков от России-матушки я не разделял. Наевшиеся золота правоверные христиане дураками не были и прекрасно понимали — на раз сожрут их англичане или американцы, без соли и перца проглотят, не подавятся. Вон как с мормонами в Юте поступила армия САСШ во время Русско-Американской войны, заподозрив «святых последних дней» в измене. Неужто с «русскими мормонами», золотом калифорнийским «нашпигованными», англосаксы церемониться станут?
Однако же, немного пересмотрел переселенческую политику. Отныне в губерниях до Урала работали специальные чиновники от Департамента колоний, учреждённого едва ли не в первые дни моего восхождения на престол. И желающих покинуть родную деревеньку, оказаться за океаном, эти чиновники находили среди «живчиков», склонных к перемене мест. А колеблющихся агитировали, прельщая фотоальбомами, где изображения чудных калифорнийских видов чередовались с фото тучных стад коровушек да лошадушек. Также Департамент колоний отвечал за то, чтоб колонисты были более-менее здоровы, привиты от оспы, не чахоточные.
Отстроенные на деньги Российско-Американской Компании «городки» в крупных губернских центрах включали в себя помимо «сборной избы» фельдшерский пункт и школу. Учили всех желающих, по моему указанию наиболее «неблагонадёжных» студентов прям таки обязывали заниматься просветительством под угрозой исключения с «волчьим билетом». Уж коль трындел в альма-матер о лапотной отсталой России, переживал за забитого русского мужика — иди. исправляй ситуацию, учи грамоте оного, а не отсиживайся в аудитории. В Туле классик наш будущий Лев Николаевич широко развернулся, оказавшись просто управленческим гением. Толстой даже самолично какие-то хитрые многопрофильные курсы организовал для крестьян, обучая их управляться с «калифорнийским плугом» и читая лекции об особенностях строительства домов в жарком климате, где нет зимы и даже лёд привозят с Аляски. Будущие колонисты рассматривали чертежи полуподвала и подвала и тихо матерились, не понимая как же жить без зимы-матушки. Но таким морозолюбам предлагали переезд в Ново-Архангельск…
Убийство брата Миши нечаянно свело с Менделеевым. Раньше времени я с разработчиком периодической системы общаться не хотел, вдруг да собью с панталыку перспективного учёного. Но оказался Менделеев в числе знакомых исключённого из Петербургского университета Кирилла Недосекина, рванувшего примерно два пуда нитроглицерина перед проезжающей каретой великого князя Михаила Николаевича. Пока жандармы установили, что смертник-террорист это Недосекин, пока докопались до истины, что Киря псих-одиночка, подвинувшийся на прочтении религиозной литературы и решившийся угробить «царя Ирода» (я в тот месяц собирался в Москву) завидел вблизи экипаж великого князя и «бахнул» два ведра взрывчатки оземь, не пожалев ни великокняжескую чету, ни случайных прохожих (всего при взрыве погибло 24 человека и более тридцати были ранены) Менделеев и Бутлеров, отмеченные в дневниках террориста, изрядно подавили клопов в Петропавловской крепости…
Про клопов это образно, сам на допросы в Петропавловку не захаживал, но просматривая списки арестованных, наткнулся на знакомые фамилии. Вообще загребли тогда очень и очень многих — в первые часы после взрыва в Москве ввели военное положение, а в Петербурге и в Варшаве приняли беспрецедентные меры по охране оставшихся в живых Романовых, а также Сашиных внебрачных детей. Посольство Австро-Венгрии вообще было захвачено «на штык» озверевшими финляндцами, все дипломаты и служащие разведены по номерам спешно освобождённой гостиницы и двое суток находились под неусыпным присмотром лейб-гвардии, поднятой по тревоге. По правде говоря, на австрийцев я просто «перевёл стрелки», край как надо было дать выход бешенству и ненависти, и. самое главное, чтоб не овладел верхушкой империи страх перед неведомыми «террористами-тамплиерами». каковых опасался незабвенный батюшка Николай Павлович последние годы жизни. Австрияки всяко не так страшны как загадочные средневековые рыцари Храма, а мобилизация после убийства великого князя против иноземной державы — лучшее средство взбодрить и сплотить народ.
Даже если решился бы Франц-Иосиф объявить войну за надругательство над посольством — плевать. Тогда б точно сделал Габсбургов крайними и раздавил гадину, развалил их лоскутную империю на полвека раньше, использовав порыв народный и удар с запада «дорогого брата» Наполеона Третьего.
Но любимый император ещё не родившегося бравого солдата Швейка даже не пикнул. Только отстучали из Вены подобострастную депешу, что погашают гнев и ярость семьи Романовых и надеются. — подданные Австро-Венгрии, тем более дипломаты, к таковому злодейству непричастны. Недосекин правда, в самом деле псих-одиночка. Только излишне технически грамотный псих. Происхождения «подлого», из сирот, родных и близких на вечное поселение в «Якутское королевство» не загонишь. А вот почтенный купец Абревко, оплативший обучение нищему студенту, помер от страха, едва представил ужас и разорение фамилии от протежирования химика недоучки, заделавшегося бомбистом.
Послал на похороны купца флигель-адъютанта при полном параде, который объявил семье впечатлительного негоцианта о понимании ситуации государем. А что не в коня корм пошёл, негодяем оказался Недосекин, презлым отплатил за предобрейшее, — так уж Господь распорядился…
Да, не покорять Кавказ брату Мише, не нянчить детишек — и супруга беременная вместе с ним погибла. Не бывать семейству Романовых к началу века двадцатого таким многочисленным, как в моей реальности, когда на содержание великих князей многомиллионные суммы приходилось изыскивать. Тут террористы весьма и весьма «поспособствовали» «сбережению бюджета»…
Из четырёх сыновей Николая Павловича остались двое старших, младшие же, Михаил и Николай, ушли в мир иной, не оставив потомства. Правда, у Александра есть три незаконнорождённых сына, решили с королём Польши на всякий случай проработать вопрос о признании кого-нибудь из бастардов законным наследником польской короны, если брат не «настрогает» официального Константина Александровича. С именем Сашка давно определился — коль у меня первенец Александр Константинович, он постарается «ответить» Константином Александровичем. Я не возражал — брат в феврале сочетается законным браком с графиней Потоцкой, юной честолюбивой особой, страстно желающей стать зачинательницей новой династии польских королей. Так что, если всё будет нормально, дождусь тёзку племянника. А оживившихся «шептунов», многозначительно и в подробностях повествующих о «проклятии декабристов», нависшем над царской фамилией, ждёт не дождётся солнечный Туруханск. Во глубине руд сибирских могут сколь угодно упражняться в мифотворчестве…
Касаемо Менделеева — пришлось «выдёргивать» Дмитрия Ивановича из каземата (заодно Бутлерова выпустили) и провести беседу с молодым человеком.
— Что ж вы, господин Менделеев в такую плохую компанию попали? Бомбист в своём дневнике с десяток раз упоминает некоего «Дмитрия Эм, неравнодушного к правому делу человека».
— Ваше Величество. Поверьте!
— Да сядьте уж, Дмитрий Иванович. Нет к вам никаких претензий, иначе бы не беседовали сейчас. Но есть вопросы. В частности по мерзавцу Недосекину. Ну что ему не хватало? Получил стипендию от почтенного Степана Петровича Абревко — учись и радуйся! В люди выходи, благо такая возможность появилась. Нет ныне ограничений в получении знаний ни у вчерашних крепостных, ни у «кухаркиных детей».
— Простите. Ваше Величество, чьих детей?
— Кухаркиных. Да неважно, чьи дети: крестьянские, кухарки или там дворника. Ведь сейчас в России выстраивается такая система образования, чтоб ни один талантливый ребёнок не крутил хвосты коровам, если способен к большему. Есть способности к рисованию, пению — пожалуйста! Тянет мальчишку в кузницу, часами смотрит на работающий паровик — прямой путь в техническое училище. В начальных школах не молитвы заучивают, ибо молитва она от сердца идёт, а на арифметику и грамматику налегают. Граф Толстой под Тулой как развернулся. Слышали?
— Да. читал в «Ведомостях» про «фабрику знаний». Весьма впечатлён.
— Думаю. Лев Николаевич ещё себя покажет. Он ведь не только педагог от Бога, но и пишет весьма не дурно. Но речь о вас. Дмитрий Иванович. Поездка в Европу пусть и отложена на полтора месяца из-за трагического происшествия, однако же подающему надежды учёному Менделееву непременно надлежит ехать в лучшие европейские университеты. А потом? Какие планы?
— Ваше величество, готов служить Отечеству там. где буду более всего нужен.
— Замечательно, Дмитрий Иванович, что изъявили готовность послужить Отечеству, а не моей персоне. Погодите, дайте договорю. Цари приходят и уходят, а Россия — вечна. Касательно же места службы, — прочу вас деканом факультета естествознания Калифорнийского университета. Как, готовы покинуть Россию., перебраться в Новый Свет?
— Ваше величество, благодарю за доверие, за высокую оценку моих способностей. Да. готов! Только Россию покидать не придётся, за океаном теперь та же Россия, ваше величество, что Камчатка нашенская, что с недавних времён Калифорния.
— Хорошо сказали. Дмитрий Иванович. В приемной вас ожидает полковник Плеханов, задача которого обеспечить декана Калифорнийского университета Менделеева необходимыми суммами хля закупки в Европе оборудования для кафедры химии и прочих. Денег не жалейте, берите нужные приборы, химикаты, колбы да реторты с запасом. Золото, добытое в Калифорнии, поможет в оснащении Русского заокеанского университета. Так-то вот, господин декан. Ступайте и помните, возникнет надобность, обращайтесь ко мне напрямую. Да, а полковник Плеханов ваш тёзка — Дмитрий Дмитриевич…
Выпроводив вдохновлённого Менделеева, засел за изучение отчётов Кустова младшего. Тот оказался толковым парнем, абсолютно не восприимчивым к проповедям «старцев» Беловодьевской общины. Я. ещё пребывая в Калифорнии, заметил, что Митька положенные часы в церкви отстаивал, явно тяготясь бестолково потраченным временем, всё спешил юноша то на стекольную фабрику, то книжки читать рвался. В тридцать с небольшим лет честно выслужил подполковника, непременно будет генералом. А вот старшему Кустову из полковников не выпрыгнуть, сознательно торможу производство Ефима Фомича в чины генеральские, чтоб сын обскакал отца.
В преддверие войны Севера и Юга Дмитрий Ефимович занят архиважным делом — «пристраивает» мои золотые калифорнийские миллионы в «хорошие руки».
Ну а какой смысл золоту без движения лежать в трёхуровневом подвале, под охраной двух батальонов постоянной готовности — одного от гарнизона Константинополя-Тихоокеанского и второго — морской пехоты Тихоокеанского флота? И Дмитрий Кустов находит на Юге людей энергичных, но стеснённых в средствах, ссужает им под мизерный процент денег на открытие мастерских по производству обуви, сукна, оружейных мастерских…
Я посчитал такой путь помощи Конфедерации куда как более действенным, нежели чем занять миллионов 20–30 официально Правительству КША. Визг в газетах янки поднимут до небес, а деньги получат приближённые к президенту и сенату КША предприниматели и начнут их «крутить» в своих интересах, наплевав на нужды Юга и скорую войну. Нет уж. лучше начнём укреплять Конфедерацию «снизу», тут младший Кустов развернулся ого как (получаю от личных агентов сведения, получаю, тут такое правило — доверяй но перепроверяй)…
Кстати, и кержачьё своё родное Дмитрий Ефимович пристроил к делу — в Техасе старообрядцы учредили несколько ферм и забабахали церковь, решив немного помиссионерствовать. Не знаю как там в правую веру обращаются ковбои и индейцы, но консервные заводики у староверов работают вполне успешно, заготавливая стратегический запас тушёнки, которую сметут за бешеные деньги во время боевых действий интенданты армии Юга. А ещё в Техасе орудуют два инженера геолога, конспирации ради отрастившие бороды и под видом «русских мормонов» изучающие штат, покупающие участки для будущих «ферм». Участки, разумеется, наиболее перспективные с точки зрения добычи нефти. Уверен. — Джон Рокфеллер в этой реальности так и останется мелким лавочником. Но для этого надо помочь Конфедеративным Штатам Америки отстоять свою независимость.
Шансы, в общем-то есть, и немалые. Если уж тогда конфедераты смогли четыре года продержаться, в условиях морской блокады и патронно-снарядного голода, то при помощи Великобритании и России должны свести дело к ничейному результату. А я им помогу с боевыми морскими офицерами.
Так случилось, что летом 1860 года моряки черноморцы решились на «демонстрацию». Адмиралы Корнилов и Нахимов поняли, что император Константин и далее будет ослаблять Черноморский флот, переводя лучших офицеров и матросов на Тихий океан и на Атлантическую эскадру Истомина. А на овладение Босфором царь батюшка «забил», хоть и лично обещал адмиралам водрузить крест на Святой Софии. М-да, не держит слово самодержец. Нехорошо-с!
И подали демонстративно в отставку Владимир Алексеевич да Павел Степанович. А с ними ещё 17 офицеров от капитан-лейтенантов до каперангов. Спустить такой афронт я не мог. Это ж плевок в государя, являющегося «по совместительству» и генерал-адмиралом! Срочно заведённое «дело» показало — морские офицеры яро критиковали решения императора по военно-морской реформе, осуждали внешнюю политику России. Ну и далее, «по мелочи».
Как раз хватило для девятнадцати отставников и ещё двенадцати наиболее «длинноязыких» заполучить ссылку. И не куда-нибудь, а в Кондопогу. На берега Онежского озера. От Кондопоги морякам запрещалось отъезжать более чем на десять вёрст, иначе каторга. Если бежит один — каторга остальным. Ну и «подарок» от государя — каждому по двухвесельной шлюпке. Орденов, пенсии и званий я «страдальцев» показательно не лишал, семьям можно приезжать к «ссыльным» и свободно уезжать.
Обедая с офицерами лейб-гвардии Финляндского полка, рассказал им уморительную историю про «остолопов, обходящих окрестности Онежского озера»…
В тот же вечер сей анекдот на все лады пересказывался не только в Петербурге, но и по всей России матушке — великая сила телеграфа! Верноподданные царский юмор поняли правильно, государь рассчитывает использовать моряков в каком-то проекте, не зря загнал на Онегу, не зря по шлюпке подарил. Ай да шутник его величество!
Ничего, посмотрим как Корнилов и Нахимов со товарищи начнут каперствовать под флагом Юга. вряд ли боевые офицеры согласятся до конца дней своих в Кондопоге «ожидать обнажённую Ольгу», непременно примут «приглашение» рвануть на войну САСШ и КША. помочь Конфедерации флот создать.
А молодёжь флотская замечательная выросла, уж заменят «стариков», даже не сомневаюсь. С 1856 года в Морском корпусе гардемарины проходили обязательную практику в машинном отделении. И кочегарами вахты стояли и у механиков лекции прослушивали. Несколько человек ушли из Корпуса, не желая «марать мечты» угольной пылью, на что я разразился «исторической фразой», заметив почтенному адмиралу Литке, наставнику моему дорогому: «Нет, Фёдор Петрович, не соглашусь с вами. Дезертировавшие из Корпуса лоботрясы не белоручки — белошвейки они! Бабы-с! Позор им и семьям, взрастившим такую бабью слизь»! Три самоубийства за этим последовавшие, интересны были исключительно тем. что застрелились три отца «дезертиров». Зато после сей истории никто не пикнул, когда в привилегированное военно-учебное заведение начали зачислять выдержавших экзамены разночинцев, поморов, и даже недавних крепостных, «заболевших» морской романтикой…
То. что Константин Николаевич широко практикует возведение в дворянское достоинство за отличие в службе и боевые заслуги здорово помогло в переходный период. Реформирование вооружённых сил всегда проходят трудно, а у нас ещё система рекрутчины уходила, переход на всеобщую воинскую повинность будоражил умы. А талантливые крестьянские дети, получив рекомендации от учителей церковно-приходских школ для поступления в «Начальные технические училища» (созданные великим князем Константином Николаевичем и позже поддержанные уже императором Константином Романовым) к 16–17 годам решали, как устраивать жизнь. К удивлению, многие шли в армию и на флот, заканчивали унтер-офицерские школы и отслужив три года (непременное условие) держали экзамен на первый офицерский чин — прапорщика (прапорщика по Адмиралтейству). Понять молодых ребят легко — ещё недавно босоногие до школы бегали, перед барином шапку ломали, а нынче сами — благородия! Но к чёрту психологические выверты, главное младшими командирами Российская императорская армия укомплектована с избытком! А флот — тем более, ведь морской департамент Российско-Американской Компании сейчас по сути тот же Доброфлот моей реальности. Вакансий незакрытых на судах компании множество, потому в спешно учреждённое «Училище торгового флота», что в Петербурге, принимают всех желающих. Те. кто в науках ни бельмеса, кочегарами сгодятся или в боцманской команде себя попробуют. Слух о том. что «русские американцы» содержащие училище торгового флота всех берут и всех кормят, привёл к тому, что питерские люмпены нередко пытались «устроиться шкиперами». Да. и такие анекдоты приключались.
Четыреста курсантов «Училища торгового флота» ушли сейчас на трёх старых фрегатах в Архангельск. Обратно их заберут уже современные клипера и «прокатят» до Чарлстона. Там «новикам» предстоит тяжёлая морская практика на вспомогательных судах и транспортах эскадры Истомина. Владимиру Ивановичу надо исхитриться и в короткий срок сделать из «заготовок» полноценных моряков, а у ж потом, как только «начнётся», отправлю курсантов на укомплектование каперской эскадры адмиралов Корнилова и Нахимова.
Всё-таки вмешательство в естественный ход событий приводит к прелюбопытным результатам. Нахимов и Корнилов ЗДЕСЬ не пали геройски в Крымскую войну; равно как и Истомин. Но если Владимир Иванович «вовремя» переведённый мной на «Атлантическую эскадру Балтийского флота» успешно повоевал в Русско-Американскую войну, даже вон. — Бостон сжёг, то Павел Степанович и Владимир Алексеевич закисли в Севастополе без ДЕЛА. Чуть изменилась реальность, изменились и судьбы людские. А некоторые, так и вовсе не родились. И я сейчас не о детях брата Саши, а о Васе Сурикове. Помнится, когда в неполные семнадцать лет направлялся на восток и задержался на месяц с лишком в Красноярске, ещё тогда подумал: ведь запросто может так случиться, что взбаламученное приездом великого князя «общество» города на Енисее, устраивающее ежедневные праздники, гуляния, званые обеды, мотающееся поглядеть на дивную забаву — хоккей с мячом, который практикуют канадские индейцы (каюсь, троллил так земляков) спровоцирует иной вариант «взаимодействия» родителей великого художника. Возьмут да и зачнут Васю на день раньше или позже и родится не живописец, а, например, столяр. Или кузнец.
Но история «прикололась» по полной. У Ивана Васильевича и Прасковьи Фёдоровны Суриковых в 1848 году родилась девочка. Настя. Так-то вот. И кто напишет «Взятие снежного городка»? А «Покорение Сибири Ермаком»? А «икону» правоверных христиан, боярыню Морозову кто восславит? Хорошо хоть Степан Макаров, бравый двенадцатилетний подросток обучается во Владивостоке морским наукам, не села «бабочка Константина» на Степана.
Впрочем, Макарову ещё расти и мужать, его время придёт на стыке веков, а что нам день завтрашний готовит?
Янки всё «играют на нервах», не начинают боевые действия, хотя и объявили официально о скором возвращении мятежных штатов обратно в САСШ силой оружия. Непонятно чего ждут в Вашингтоне, ведь с каждым днём Юг становится сильнее — всё больше государств признают Конфедеративные Штаты Америки, отправляют в Ричмонд посольства, стремятся наладить торговые связи. Видимо в этом варианте после убийства Линкольна своими же соратниками по партии, нет единства у северян, о чём и сообщают агенты. Полки набираются в основном за счёт «свежих» граждан, только-только пересекших океан. Кстати, тут и я «руку приложил» передав через доверенных лиц решившему рвануть через океан и повоевать за САСШ Гарибальди, что его бойцы вскоре понадобятся для защиты Италии. Уязвлённые австрийцы церемониться с новообразовавшимся государством не намерены, а французы готовы довести союзника до разгрома и лишь потом «прийти на помощь». По словам капитана Поленова, говорившего с предводителем карбонариев от моего имени и представленного Гарибальди российским послом. Джузеппе к предупреждению русского царя отнёсся крайне серьёзно. Ещё бы, без участия России (и императора Константина) быстрое и решительное объединение Италии вряд ли бы случилось. Так что у Гарибальди передо мной должок, что он и подтвердил, торжественно поклявшись на кинжале, что ни один итальянец не пересечёт океан и не примет участия в войне Севера и Юга. Врал, конечно, цену себе набивал, ну да ладно.
Вообще в Европе к русскому императору отношение неоднозначное. После того как я перекрыл для русской знати европейские курорты, заявив: «Российское — значит лучшее» и погнал всех «болящих» на воды в Кисловодск, где заодно и рулетку поставили, о «русских сезонах» в германских княжествах. Париже и Вене пришлось забыть. Да. вот так приходится бороться с вывозом капиталов, я русское золото остааляю в стране, а во французских газетах гнусные пасквили выходят. «Брат» Наполеон только руками разводит. — демократия, свобода слова. Да и чёрт с ними, пока русского императора поливают грязью французские щелкопёры, есть повод озлиться и не соглашаться на переговоры по передаче Панамского перешейка от России Франции. Наш воинский контингент изрядно прошерстил окрестности, изничтожив несколько сотен горячих латиноамериканских партизан, которых явно «науськивали» на русских солдат некие «тёмные силы». Кому в здравом уме захочется переть на укрепрайон, преодолевать полосу вырубленного леса и атаковать отряды регулярной армии, охраняющие «панамский транзит»? А ведь поначалу находились отморозки, как европейские наёмники, там и местные бандюки. Попав в плен они рассказывали о больших авансах от неких «таинственных господ» и обещании озолотить по возвращении из рейда.
Но пока генерал-майор Новиков «дорогу жизни» удерживал надёжно, к колоннам переселенцев уже года два как никто не приближался на расстояние выстрела. Часть пути, несколько отрезков, преодолевали на узкоколейной дороге, на вагончиках влекомых смирными, но выносливыми лошадьми. В обустройство «железки» вложились французы и англичане, также перекидывавшие в Тихий океан важные грузы, гонять корабли через мыс Горн никому не хотелось. Транзит через Панамский перешеек, если не считать расходы на содержание трёхтысячного воинского контингента а только лишь «арендную плату» правительству Новой Гранады и затраты на прокладку «тропы» обошёлся лично мне в полтора миллиона долларов. Не сразу, года за три ушла эта сумма на строительство дорога. Но оно того стоило — как вспомню путешествие из Петербурга до Амура, страшно становится от огромности и необъятности просторов российских, засасывающих и растворяющих путешественников. Нет уж — через океан быстрее на порядок. Последними словами себя ругаю, что не вкладывался в скорое строительство трансконтинентальной железной дороги по южным штатам до Сан-Диего. Кержаков и тех тормозил, они бы на полгода раньше напитали стройку деньгами, если б не пугал бородачей военными рисками. Да, функционируй сейчас Южная трансконтинентальная, проблем у янки прибавилось бы — наступление армии КША из Калифорнии на штат Юта и далее на восток, не шутка…
Уже собирался улечься спать прямо в кабинете (супруга в положении, неохота выслушивать «кудахтанья» милой «Сандры») как пришли «долгожданные» новости из-за океана. Судя по сообщениям из Нью-Йорка, переданным по трансатлантической линии телеграфа, кавалерия Конфедерации, пытаясь прорваться в сторону Вашингтона, атаковала отряд пограничной охраны армии САСШ и уничтожила два с лишним десятка северян. Нападавшие были в масках…
Так-так-так, похоже на Гляйвице. Ой как похоже. Переть напролом малым отрядом прямо в расположение вражеской армии — да кто в здравом уме на такое решится. Тем более на границе у КША находятся самые опытные и выдержанные офицеры, восторженных юнцов убрали подальше. Но когда нужен повод, разве станешь задумываться о мелочах. В масках — так уж в масках! Глупая провокация, а что янки остаётся делать в ЭТОЙ истории? Ведь ЗДЕСЬ они из форта Самтер ушли сразу же после сецессии южных штатов, никаких проблем не возникало при «миграции военных» с Севера на Юг и наоборот. Некогда единая армия САСШ вполне мирно «располовинилась» и вчерашние однополчане готовились сойтись в смертельной схватке. Достаточно долго готовились, надо признать, больше года. Но чтобы конфедераты ринулись рубить «презренных торгашей» напялив при этом маски — полная чушь! Ладно, сон подождёт. Велел принести в кабинет крепкого чая и сушек и взялся подсчитывать, сколько винтовок и патронов закупили у России южане. Исключительно чтоб время скоротать до телеграмм из Ричмонда…
С раннего утра 20 февраля 1861 года на улицах городка Ричмонд, волею случая ставшего столицей Конфедеративных Штатов Америки было не протолкнуться от «вооружённого народа». Патриоты Юга собрались у здания Сената и ждали намеченного на полдень выступления Президента Конфедерации. Сам же Джефферсон Дэвис проводил непрерывные совещания с военными, решая как поступить в ответ на ультиматум Вашингтона. Янки с похвальной (и подозрительной) быстротой отреагировали на случившийся двумя днями ранее пограничный «инцидент», когда некий кавалерийский отряд напал на пост армии САСШ. уничтожил около трёх десятков солдат и якобы, «отступил в Виргинию». Однако отвечающий за охрану участка границы капитан Спенсер отрицал причастность его подчинённых к провокации и заверял — «чужих» военных в зоне ответственности эскадрона «Алабамские дьяволы» не было. Доклад капитан сопроводил объяснительными со всех постов, слова командира под присягой подтвердили второй лейтенант и три сержанта. Касательно перестрелки в расположении северян. — так они палят практически каждый день, вероятно, тренируются в стрельбе, но часто такие «тренировки» заканчиваются выстрелами в направлении конных патрулей конфедератов.
Дэвис мрачно посмотрел на хронометр, до заявленного обращения к нации оставалось полтора часа, а понимания что делать, не было. Нет, разумеется, никакой капитуляции, наглый ультиматум янки могут свернуть в трубочку и засунуть себе в задницу. Война, значит война! Но генералы в голос заявляют о невозможности наступления, наоборот предлагают Сенату и Президенту оставить Ричмонд. А народ на улицах только ждёт приказа перейти границу и захватить Вашингтон. И дёрнул же чёрт поставить «храбреца Роберта» во главе армии…
Главнокомандующий Конфедерации генерал Роберт Ли, дослужившийся в армии САСШ до полковника и довольно успешно противостояли во время Русско-Американской войны кавалерийскому корпусу Николая Турчанинова, получил выслуженный генеральский чин уже от Правительства КША. Президент прислушался к окружению и назначил лихого вояку, заслужившего лестные характеристики от вчерашних врагов, а ныне союзников, на высокий пост сразу же после сецессии. Южане горячо одобрили такое назначение, помня, как кавалерийский полк храбреца Роберта нанёс несколько болезненных поражений русским казакам и остановил их марш на восток в самом сердце Техаса. Паника тогда случилась знатная, казалось, вот-вот русские прорвутся к Атлантическому океану и соединятся с эскадрой адмирала Истомина, разграбив попутно южные штаты. Потому отряд подполковника Ли, быстро выросший до полка, а к концу войны развёрнутый до бригады, уже тогда именовался не иначе как «Щитом Юга»…
Но в Виргинии военачальнику пришлось заняться работой по укреплению Ричмонда, никак не хотели чрезмерно воинственные политики прислушаться к профессионалам и перенести столицу Конфедерации подальше от границы, слишком несоизмеримы силы сторон. Не впечатлил выпускников Вест-Пойнта и тот факт, что британская союзная эскадра стоит в Норфолке, охраняя четыре вооружённых парохода, составляющих весь флот КША.
— Господин Президент, русский посол просить об аудиенции, но его нет в списке…
— Уильям, чёрт побери, зовите генерала и немедля!
Джефферсон Дэвис предпочитал величать представителя далёкой Российской империи генералом, хотя дипломат и отставник Мезенцев хаживал отныне исключительно в штатском.
— Ваше высокопревосходительство!
— Генерал, не до церемоний! Через час с небольшим мне предстоит произнести речь, от которой во многом зависит вопрос войны и мира. Война всё равно разразится — янки уже сосредоточили на границе пехоту и артиллерию. Но важно как будет подан этот день, кто станет непосредственным свидетелем исторического события, послужившего толчком к кровопролитию. Прошу вас. равно как и весь дипломатический корпус, присутствовать при произнесении речи и зафиксировать всё до мельчайших подробностей.
— Ваше высокопревосходительство, но до окончания ультиматума ещё семь часов.
— Шесть с половиной. Неужели вы думаете, генерал, что Конфедерация капитулирует? Что наши военные сложат оружие без боя и станут смиренно отвечать на вопросы «Ответственной следственной Комиссии», спешно учреждённой в Вашингтоне?
— Я так не думаю, ваше высокопре…
— И правильно делаете. Мои генералы полагают, что даже прими Конфедерация условия ультиматума, непременно произойдёт новая театральная «перестрелка» с участием неких «плантаторов в чёрных полумасках», а разошедшиеся по казармам части лицемерные северяне окружат и уничтожат с минимальными потерями со своей стороны. Поэтому через час я публично отвергну ультиматум вашингтонских мерзавцев и отдам приказ о начале мобилизации.
— Это война.
— Знаю, но сейчас важно вынудить противника зайти с козырей, третьи сутки молю Господа. — пускай янки ударят первыми. Пусть даже сомнут два-три полка на границе, пользуясь преимуществом первого выстрела, но окажутся в зачинщиках.
— Господин Президент, я как полномочный представитель Российской империи засвидетельствую ваше желание избежать братоубийственной войны.
— Генерал, вы же больше военный, чем дипломат. Отставьте высокопарные фразы, столь несвойственные человеку, привыкшему носить мундир, а не сюртук. Скажите без утайки. — какую помощь Россия сможет оказать Конфедерации. Оружием, кораблями, знающими офицерами. И главное, — деньгами, деньгами и деньгами!
— Всего я знать не могу, но уверен — Россия не оставит союзника в трудное время. Буквально на днях в Чарлстон прибудет пароход «Пегас», везущий стрелковое оружие для Калифорнийского корпуса. Я немедля свяжусь как с графом Образцовым, так и с Петербургом и испрошу разрешения передать часть груза для нужд армии КША. Далее, я полагаю, государь обсудит тему помощи с послом Конфедерации в России.
— Да. Старина Бьюкенен весьма доволен тёплыми отношениями, даже, как он утверждает, дружбой, завязавшейся с царём Константином. Надеюсь, сообща получится осадить Нью-Йоркских лавочников и филадельфийских ростовщиков. Иначе САСШ расколотят нас поодиночке. Янки не потерпят русскую колонию на континенте, даже из Аляски вас погонят, если наберут силу, если разобьют Юг.
— Ваше Высокопревосходительство, мы это понимаем и весьма ценим союзнические отношения с Конфедерацией, несмотря на мелкие недоразумения, что случались во время недавнего конфликта.
— Хм. конфликта. Всё-таки, генерал, из вас получится неплохой дипломат! Что ж, ступайте на площадь, я распорядился предоставить посольствам места поближе. Хотите черновик будущего «исторического» выступления?
— О! Разумеется.
— Держите. Конечно, я добавлю кое-какие фразы, но листок заслуживает право оказаться в самом главном русском музее, как он называется?
— Эрмитаж, ваше высокопревосходительство…
В Атланте новость о начавшихся стычках на границе и ультиматуме Президента САСШ Уильяма Сьюарда привела в движение «лучшие силы общества» устроившие демонстрацию у городской ратуши. Экзальтированные дамы и до зубов вооружённые джентльмены с чувством исполнив гимн Конфедерации, торжественно сожгли чучела политиков Севера и не успели те догореть, приступили к формированию кавалерийской бригады штата. Бедняки направлялись в артиллерию. Джорджия недавно обзавелась батареей из пяти довольно таки пожилых орудий, выкупленных патриотически настроенными плантаторами у предприимчивого англичанина, обещавшего доставить через океан ещё два десятка стволов. Пехотный батальон сформировать не получалось — капитан Грац и три лейтенанта сумели набрать лишь полсотни человек, хоть преступников ставь в строй. В конце концов приняли Соломоново решение — «ссылать» в пехоту проштрафившихся кавалеристов.
Представительство Российско-Американской Компании в Атланте осаждали фермеры, ранее продававшие на пароходы Российской трансатлантической линии зерно и овощи. Почти весь хлопок после сецессии шёл в Великобританию, но небогатые землевладельцы, не имеющие достаточного начального капитала для выращивания «белого золота» резко увеличили производство продовольствия, сбывая его русским. Выгода была обоюдной, но с началом военных действий губернаторы отдали приказ всё продовольствие передавать на нужды армии, продавая его интендантам по фиксированным ценам.
Дмитрий Кустов отметил для себя, что бедные фермеры, желающие тайно сбыть зерно, рис и кукурузу русским за серебро и золото, только бы не получать бумажки государственных обязательств, куда как менее патриоты нежели чем зажиточные плантаторы. Те даже «скинулись» и сформировали из негров-рабов сапёрный батальон, должный помогать войскам Джорджии в построении укреплений и щедро, напоказ кидали ассигнации и золото в кружки для пожертвований…
Сама война началась непонятно и бестолково. Джефферсон Дэвис в «исторической» речи, изрядно сдобренной крепкими словами, отверг ультиматум Правительства САСШ о разоружении армии КША и оказании помощи Комиссии по расследованию преступлений солдат Конфедерации. Якобы те вырезали то ли полсотни, то ли сотню ничего не подозревающих солдат пограничной стражи Северо-Американских Соединённых Штатов.
Грубая провокация янки, стремящихся сделать Юг виновным в развязывании войны, прямо скажем, не удалась. Недавняя гибель Линкольна столь явно высветила подноготную политиков-северян, что в САСШ оказалось немало противников кровопролития, не желающих «идти на убой». Газетным передовицам с леденящими душу рассказами о зверствах кавалерии КША на границе мало кто верил.
Начавшиеся 20 и 21 февраля столкновения на разграничительной линии, переросшие в сражения с участием нескольких сотен человек и потерями в десятки убитых и раненых, обе стороны трактовали как подлое и неспровоцированное нападение. Лишь поздним вечером 22 февра. ля 1861 года Президент САСШ Уильям Сьюард выпустил «Обращение к нации», в котором обвинил руководство Конфедерации в мятеже и государственной измене и объявил о начале «принуждения к восстановлению Союза». На следующий день Дэвис ответил «Воззванием к народу» отдав приказ армии КША уничтожить неприятеля — нарушившего священные границы Конфедерации…
К моменту боевых действий армия САСШ насчитывала 80 тысяч солдат и офицеров, у КША под ружьём находились 43 тысячи бойцов. Изучавший историю североамериканского государства Кустов-младший не без оснований считал, что не объявись в Новом Свете великий князь Константин Николаевич, не начни он авантюру с отторжением Калифорнии у Мексики, не развяжи в 1855 году войну с САСШ. сегодня бы Север и Юг не были так развиты в военном отношении. За два года с начала сецессии конфедераты истратили на военные нужды изрядную часть денег выручаемых за хлопок и. держа в памяти опыт недавней Русско-Американской войны, начали создавать запасы оружия на случай конфликта с Севером и всеобщей мобилизации. Правда, дело ограничилось лишь стрелковым оружием, но даже три небольших ружейных завода, выделывающих револьверы и запасные части к винтовкам, а также патроны, стали большой победой генералитета КША над политиками, настроенными чрезмерно оптимистично и даже шапкозакидательски, после заключения военного союза Конфедерации и Великобритании.
Пока на границе Мэриленда и Виргинии разворачивались полки и бригады, в Чарлстон потянулись корабли Атлантической эскадры Балтфлота. Владимир Иванович Истомин для южан был героем из героев. Во-первых его десантники дотла сожгли чопорный Бостон, а во-вторых, пароходы с хлопком, задерживаемые во время Русско-Американской войны русскими крейсерами, после досмотра как правило, отпускались. Всего два случая задержания и конфискации судов, да и то причины уважительные: пьяный капитан застрелил командующего досмотровой партией мичмана, за что и был приговорён скорым военно-морским трибуналом к повешению вместе с помощником и боцманом. Также не вернулся в порт приписки пароход, идущий из Великобритании с грузом оружия. Ну. вы понимаете, джентльмены — война, суровые мужские правила…
Так что Владимир Иванович и его офицеры буквально с первого дня утонули в океане обожания и восхищения. Строгие южные барышни напропалую кокетничали с бравыми моряками, которые все как один князья и графы. Неспроста же русский царь начинал военную карьеру на флоте!
Вот генерала Турчанинова принимали бы в Джорджии весьма прохладно. В минувшую войну два полка кавалерии, молодёжь из лучших семей, цвет штата — рассеяли, выбили, вырубили как раз подчинённые Николая Гавриловича. Отчаянный генерал лично водил лаву в атаку, круша в азарте неприспособленных к сабельной рубке южан.
Но моряки — не казаки, блестящим морским офицерам можно доверить юных прелестниц жаркого Юга. Так не сговариваясь решили столпы морали, руководительницы женских комитетов и кружков. В Чарлстоне и Саванне, судя по всему, начинается сезон балов и дуэлей. Впрочем, дуэли в военное время запрещены…
В Петербурге, получая известия о делах американских по трансатлантическому кабелю, канцлер Горчаков испросил срочной аудиенции у императора…
— Проходите, Александр Михайлович, присаживайтесь. Чем так озабочены?
— Ваше величество. Даже не знаю как начать.
— Да уж начните хоть как-нибудь, что случалось? Кто нам войну объявил: Мексика, Австрия. Пруссия?
— Простите, ваше величество, но то дела личные, семейные.
— Рассказывайте без стеснения, свои же люди. Что стряслось?
— Сын. Михаил.
— Что с ним? Он же в посольстве Мезенцева, в Ричмонде. Неужели выехал на передовую. Ранен? Что с Михаилом, князь?!
— Пока ничего страшного, государь. Но молю вас отозвать шалопая в Петербург.
— Ого. Понятно. Амурная история. И на кого же спикировать изволил молодой орёл?
— Не до смеха, ваше величество.
— А всё-таки.
— Понимаете, государь. Михаил сейчас в Атланте и. как мне передали по телеграфу, имеет виды на известную вам особу.
— Александр Михайлович, прекращайте изъясняться загадками, где я и где Атланта, я там никого кроме Димки Кустова и не знаю. Стоп! Неужели ваш Мишка к Монике клинья подбивает?
— Увы, ваше величество. Только ваш прямой приказ может…
— Ах ты ж мать его за ногу! Каков шельмец! Она ж ему. ну не в мамки, конечно, но в тётки точно годится.
— Всё бы вам шутить, ваше величество, но эта женщина некоторым образом не только супруга генерала Мезенцева.
— Да уж договаривайте — моя экс-полюбовница. Было дело, не скрываю. Только я Монику Константиновну и не видел лет как почитай четырнадцать. Знаю, конечно, что захомутала Мезенцева, детишек кучу нарожала, вертит мужем как пряха веретеном. Неужели рога с Горчаковым-младшим наставила послу и гвардии генерал-майору мексиканская оторва? С чего бы вы прибежали в такой панике с просьбой отозвать сына в Россию?
— Ах, Константин Николаевич. — Горчаков называл императора по имени отчеству только в минуты сильнейшего волнения или в моменты неформальной доверительной беседы, судя по всему, князь сейчас изрядно переволновался, — если бы знать, если бы ведать. Это же такой скандал!
— Одного не пойму, неужели русскому князю южаночек мало? Мог бы приличную партию составить с дочкой богатейшего плантатора, взять приданое неграми. Представляете. Александр Михайлович, в вашем особняке десяток эфиопов, комнатных слуг. Обучить их сказкам Пушкина, чтоб в лицах читали…
— Ваше величество!
— Молчу, канцлер, молчу! Поступим так. Александр Михайлович. Я вызову полковника Плеханова, у него на связи находится Кустов Дмитрий, надеюсь, наш кержак сейчас в Атланте, не выехал куда по делам. Кстати, как вам такой любовный многоугольник — Димка Кустов как увидел Перлиту, так Монику Константиновну при рождении нарекли, слёзно отца просил мексиканскую девку ему в жёны отдать, а не везти великому князю, то есть мне. на утеху и поругание. Но Ефим Фомич мужчина строгих правил, выпорол Митьку как следует и женат на соседской девчонке. А мексиканочка-то с норовом оказалась и с мозгами. Жена посла Российский империи! Генеральша! Эва какие загогулины жизнь выписывает — Шекспир отдыхает. Срочно вызванный полковник Плеханов, увёл расстроенного канцлера в направлении дворцовой телеграфной станции.
М-да, чем чёрт не шутит, крутанёт Моника-Перлита с младшим Горчаковым, урон престижу государства Российского немалый приключится. И это не шутка, если учесть, что старшего сына четы Мезенцевых, Константина Андреевича, считают моим незаконнорожденным отпрыском.
И поди докажи, что когда киндер народился, я года два как покинул Калифорнию. А тут силы вражеские запросто раскрутят тему, что фаворитка русского императора та ещё проблядь. Чёрт, и читал ведь у Пикуля, в «Битве железных канцлеров» о сыновьях Горчакова, те ещё ловеласы и мажоры. сильно огорчали своими похождениями почтенного родителя. Да, прав был Валентин Саввич, ой как прав…
После «анекдота» от Горчакова чуть не забыл о встрече с опальными адмиралами. Корнилова и Нахимова спешно доставили в Петербург из Кондопоги, пришло время «запускать волков в овчарню». Вот только согласятся ли служаки пойти на старости лет в «капитаны Флинты»?
— Владимир Алексеевич. Павел Степанович, чаи гонять некогда, прошу к карте. Война Севера и Юга таки полыхнула. России в данном конфликте выгодна ничья, и максимальное ослабление сторон. Надо объяснять почему?
— Это лишнее, ваше величество, — Корнилов в тандеме черноморских адмиралов был явным лидером, — спокойствие заокеанских колоний лучше всего обеспечивается слабыми соседями.
— Точно. Владимир Алексеевич. И я предлагаю вам перебраться из Кондопоги в Чарлстон или в Норфолк и поступить на флот Конфедеративных Штатов Америки.
— А есть ли он, флот Конфедерации? — Корнилов, судя по всему, настроен был поспорить с самодержцем, неудобные вопросы позадавать. Нахимов тот больше помалкивал, — пока создашь флот с нуля, война закончится. И потом, в Атлантике более пяти лет находится сильная, набравшаяся опыта, в том числе и боевого, эскадра Истомина.
— Корабли Владимира Ивановича, это российские корабли. Вам же. господа, я предлагаю иное.
— Государь, воевать под иным флагом, предать Россию — неспособен! Пусть и не согласен со многими решениями вождя нации, но сменить флаг — увольте!
— Не напугала, значит, Кондопога. Владимир Алексеевич? Но ведь я злодей известный, тиран с выдумкой. Не хотите проветриться в Атлантике, обжились на берегах Онежского озера, так я новую кару вам измыслю — сошлю в Севастополь. Каково двум заслуженным адмиралам будет наблюдать за флотом в ранге отставной козы барабанщиков? Павел Степанович, чего молчите?
— Ваше величество. — Нахимов волновался, тщательно подбирал слова. — пока мы с Владимиром Алексеевичем ехали до Петербурга, перебрали немало вариантов — зачем понадобились. Была мысль, что хотите использовать опыт черноморцев и создадите каперскую эскадру либо в Атлантическом океане, либо в Средиземном море. И на такое применение наших сил и умений согласны. Но поменять флаг. Ваше величество, мы не карбонарии какие, присягу давали один раз!
— Так никто не заставляет нарушать воинскую клятву. Вы. считай на честно выслуженной пенсии, стало быть — вольные птицы. Звания адмиралов российского флота остаются за вами, но послужить Конфедерации вы запросто сможете в иных чинах, станете как минимум контр-адмиралами флота ЮЛА. Не думаю, что Джефферсон Дэвис вам даст эполеты мичманские. А ссылка в Кондопогу прекрасный повод отъезда из России. Не поладили с сувереном, бывает. Но Родину то не предали. И здесь в изменники никто ни вас. ни ваших офицеров не запишет.
— Скажите, ваше величество, — Корнилов вновь перехватил инициативу, — готова ли Российская империя объявить войну САСШ? Или дело ограничиться посылкой добровольцев?
— Честно говоря, не представляю, как сложится. Владимир Алексеевич. Если вдруг Юг в первых сражениях наголову разгромит армию САСШ. пусть более многочисленную, но уступающую конфедератам в мотивации и в воинской выучке, то официального объявления войны не последует… Полуторачасовой разговор с адмиралами завершился успешно. В марте Корнилов, Нахимов и с полсотни офицеров Черноморского флота уедут во Францию, откуда их и заберёт пароход Российской трансатлантической линии, а командовать им предстоит тихоокеанцами, ради приобретения боевого опыта переведёнными на эскадру Истомина. И хотя янки изрядно вложились в оборону побережья — в обустройство батарей и строительство броненосцев береговой обороны, страшных неуклюжих чудовищ, тупиковой ветви в развитии флотов, перекрыть сообщение Севера с Европой дело несложное. Главное не лезть в лобовую на врага, не уповать на таран и абордаж.
Что хорошо — тратясь на флот и батареи, прикрывающие Нью-Йорк. Север недофинансировал армию, полагаясь на количественные показатели. Но если конфедераты прям таки искрили, рвались сражаться и побеждать, свершать подвиги во славу прекрасных дам и родного Юга. то их оппоненты, не верящие в вождей, высоким боевым духом не могли похвастать. И действительно, тема всплывшая в разговоре с Корниловым и Нахимовым покоя не давала — вдруг да расколошматят доблестные дикси не желающих гибнуть за «освобождение черномазых» янки в ряде приграничных сражений и бац — мир. А коль южане подомнут под себя промышленно развитый Север, САСШ и КША сольются вновь в единую державу, есть опасность, что моим геополитическим задумкам тут кранты и приключатся, даже золото калифорнийское не поможет выстоять.
Европейские державы к очередному конфликту в Новом Свете проявили неожиданный интерес. Если Наполеон Третий не скрывал симпатии к Северу, наращивая военное присутствие в Мексике, то Испания. Великобритания и Россия выступили на стороне Конфедерации. И всем захотелось направить через океан эскадры. Дислокация кораблей рвала все шаблоны. Англичане встали на якорь в Норфолке и Бостоне, французы в мексиканских портах и всё в том же многострадальном Бостоне. Россия в Чарлстоне и Саванне, а испанцы в Новом Орлеане.
Газеты и Севера и Юга взахлёб описывали мощь союзных флотов, особенно старались нью-йоркские акулы пера, почему-то азартно сравнивающие соотношение сал между Великобританией и Россией, как будто вот-вот по приказу Виктории и Константина сойдутся в последнем и решительном бою друг с другом английские и русские моряки. Пока же в Норфолк янки не совались, одно присутствие там британцев спасало куцый флот южан от истребления. Но и просвещённые мореплаватели не ринулись защищать союзника, не пошли искать и бить флот САСШ, хотя и военный союз заключён между Лондоном и Ричмондом.
Едва переговорил с адмиралами Корниловым и Нахимовым, указал бравым морякам, так сказать, курс и звезду путеводную, как прибежали парой наставники, не менее заслуженные адмиралы Литке и Невельской.
Геннадий Иванович получив трёхлетний отпуск для устройства семейных дел. порывался добраться до Петербурга Северным Морским Путём, насилу удалось в самый последний момент перенацелить беспокойного первооткрывателя на атлантический маршрут. И вот. встретившись после долгой разлуки. Литке с Невельским возмечтали присоединить к России архипелаг Шпицберген. С переходом флота от паруса к пару, залежи каменного угля на доселе «ничейном» и никому на хрен не нужном Шпицбергене приобретают стратегическое значение, вещали на два голоса патриоты северных широт.
— Фёдор Петрович, Геннадий Иванович, я рад видеть вас в добром здравии и преисполненных невероятной жизненной энергии. Но, только представьте — на носу война с Северо-Американскими Соединёнными Штатами, которой вряд ли избежать получится. Далее, в Европе пруссаки точат зубы на Данию, чтоб под шумок отхватить кусок территории, позволяющий построить судоходный канал и перебрасывать эскадры из Балтийского моря в Северное. А у Пруссии в союзниках Австро-Венгрия. А ещё турки спят и видят, как нагадить нам на Кавказе. И тут бах. — Шпицберген на первый план выплывает!
— Константин! — Литке на правах наставника сурово нахмурил брови. Видел бы кто, как запанибрата разговаривают с грозным императором морские волки! — Константин, не забывай, что Шпицберген-Грумант открыт и освоен русскими людьми, и отдавать его в чужие руки не годится!
Да уж, Фёдору Петровичу, несмотря на фамилию, хорошо бы жилось при товарище Сталине, во времена борьбы с безродными космополитами: паровоз изобрели братья Черепановы, идею радио у Попова украл Маркони, Крым наш. А, нет, про Крым это не к Сталину, а к Путину…
— Фёдор Петрович, да не горячитесь вы так. Шпицберген наш. Заберём весь архипелаг до последнего клочка. Только сами посудите — объявив сейчас о притязаниях на северные острова, придётся России распылять силы, хоть небольшую но отправлять эскадру на утверждение орла державного в тех водах студёных.
— Я всё предусмотрел. Учебная эскадра Балтийского флота будет нести постоянное дежурство тремя клиперами в море Баренца, заодно выстраивая казармы и разрабатывая рудник.
— Не жалко юношей романтических, пожелавших стать моряками, обращать в каторжных шахтёров?
— Причём тут каторга? — Литке если какую идею вбил в голову, остановить старика крайне сложно. Надо отвлечь председателя Русского географического общества.
— Дорогой Фёдор Петрович, помните, как четверть века назад у огромной карты в игровой комнате, мы мечтали об освоении российского Севера?
— Да уж. не забыть, вместо игрушек у великого князя глобус и секстант. — подобрел наставник. — ты. Константин, тогда был куда как большим сторонником забрать Грумант и в Кольском заливе поставить военный порт. Понимаю, что сейчас передо мной не восторженный мальчишка, но правитель великой державы. Тем более нельзя разбазаривать исконные русские земли, поморами освоенные и описанные.
— Не разбазарим. Фёдор Петрович. Но всему своё время. Вон Корнилов с Нахимовым, обиделись, что Босфор не штурмуем.
— А что с черноморцами, — поинтересовался Невельской, — не перекинуть ли их к Евфимию Васильевичу, на Тихий океан? Хватит уж адмиралам и каперангам «обходить окрестности огромного Онежского озера»…
По тому, как захохотал Литке, стало понятно, балтийцы в споре черноморских коллег и императора держат мою сторону. Мелочь, а приятно. Ну, так и правда. ЗДЕСЬ иная реальность, близкая к моей, но уже иная. Крымской войны не случилось — Корнилов и Нахимов, безусловно, заслуженные и опытные адмиралы, но без героического ореола, обычные крепкие служаки. Недовоевавшие и потому, что уж скрывать, слегка завидующие Истомину и Невельскому, громившим американцев на Тихом и Атлантическом театрах. Интересно, как проявят себя Нахимов с Корниловым в войне Севера и Юга?
Февраль 1861 года в России этой реальности оказался самым обычным месяцем. Никаким ни «роковым», ни «судьбоносным», ни «переломным». Освобождение крестьян шло уже как шесть лет. постепенно и абсолютно спокойно, «без нервов». Кто хотел выйти из крепостного состояния. — делал заявление на сходе или оповещал старосту шли помещика и. здравствуй воля вольная. Правда надела лишался такой свободолюбивый гражданин, оставалось у дома максимум полдесятины огорода, но зато свобода. За пять лет «ползучего» раскрепощения не было ни одного случая саботажа, «торможения» крестьян в «крепости». Ни одного!!!
То. что Константин Николаевич, несмотря на годы молодые «крутенек», куда там покойному царю-батюшке Николаю Павловичу, срабатывало прям таки «волшебно». Помещики, за саботаж раскрепощения, убоялись вовсе не петровской палки и плахи, вытащенных «американским» императором из запасников Эрмитажа, а ссылки в «солнечную Якутию» и лишения дворянства по нисходящей — вплоть до внуков-правнуков.
Константин Неистовый из Америки привёз практику коллективной ответственности, поражая в правах целые семейные кланы, наплевав на знатность рода и прошлые заслуги перед державой, что преизрядно нервировало «цвет империи». Но «калифорнийские опричники» не дремали, брали под арест любого, кто оказывался заподозрен в «государственной измене». Константин, вернувшись из дальних странствий, ещё великим князем будучи, уговаривал Николая приравнять расхищение казны к измене Родины. Тогда попытка второго сына императора предотвратить воровство столь оригинальным способом успехом не увенчалась, но когда Александр отказался от трона в пользу младшего брата, «верхушка» напряглась. И. как оказалось, не зря.
Слухи поначалу по Pocсии ходили разные, но распускавших язык, что, дескать, сыновья возжелали «царствовать и всем владети» и потому «притравили» зажившегося Николая Павловича, а Александр получил мол. от Константина «в утешение» сто миллионов золотом с калифорнийских и сибирских приисков и польский престол, пресекались жёстко. Три с лишним сотни семей чиновников, офицеров, разночинцев, с детьми, внуками, отправились на вечное поселение на реку Лена. Жалели их уцелевшие страшно. Ведь не карбонариев каких перевёл в ранг государственных крестьян грозный самодержец, а исключительно благонадёжнейших и добропорядочнейших отцов семейств. А что немного у таких отцов-молодцов «к рукам прилипало» — так какая же это измена?
Император Константин в первые же месяцы царствования развязал войну с Северо-Американскими Соединёнными Штатами, объявил всю Россию на военном положении и пользуясь этим, нещадно гнобил казнокрадов и болтунов. Такие неоправданные строгости, в том числе и ограничение выезда за границу, ведь война то шла за океаном, не коснулась ничуть исконной Руси-матушки. пугали сановников до дрожи. Нередко до обмороков и сердечных приступов доходило во время приёмов у государя.
Однако ж романтически настроенная молодёжь, в отличие от присмиревших родителей, рвалась за океан в далёкую и прекрасную Калифорнию, живописные виды коей, продуманный великий князь с 1848 года запечатлевал и отсылал в фотографических картинах в Санкт-Петербург.
И вот новой повод покинуть отчий дом у юных искателей приключений — на сей раз задрались две половинки расколовшейся Америки: Север пошёл против Юга.
Россия высказалась за поддержку отделившихся южных штатов, объявила набор в «Добровольческий корпус» предназначенный к защите Юга. подвергшегося неспровоцированной агрессии негодяев северян. Константин даже простил адмиралов Корнилова. Нахимов и большую группу офицеров Черноморского флота, вздумавших критиковать реформы армии и флота и сосланных чуть ранее в Кондопогу.
Опальные моряки отбыли на американскую войну в качестве волонтёров, то ли надеясь искупить кровью вольнодумство, то ли в чаянии перебраться на жительство в Калифорнию. А может по примеру колонистов поляков — попросить гражданства Конфедерации, там заделаться адмиралами и в награду за подвиги негров получить в услужение и огромные хлопковые плантации…
Деловые люди давно желали вложиться немалыми капиталами в заокеанские губернии, но Константин предпочитал денежных подданных толкать на освоение сибирских просторов. Мол. на Аляске, в Калифорнии и Орегоне, отвоёванном у САСШ по итогам Русско-Американской войны 1855–1857 годов, денег и так хватает — и золотые и серебряные прииски работают без часа простоя.
Даже именным указом создан монетный двор Американского наместничества, где чеканят серебряные рубли и золотые червонцы. Русской Америке не деньги нужны — люди! Потому Российско-Американская компания и держала представительства в половине губерний, бедноту принимая, ссужая денег на переселение.
О несметных богатствах императора и его компаньонов, старообрядцев-аввакумовцев, легенды ходили чище, чем о Жар-птице и неразменном рубле. Приехавший на побывку из Калифорнии Николай Васильевич Гоголь, намеревался увезти в Русскую Америку писателей, поэтов, художников и композиторов, дабы те. напитавшись романтикой дальних странствий, воочию увидев необъятные просторы империи Российской, раскинувшейся аж на двух континентах, создали величайшие произведения…
— Александр Михайлович, — канцлер сердито воззрился на суверена из-под очков. — да не хмурьтесь так. Прямо дрожь пробирает, вы словно учитель строгий и суровый. Ну надо вам побывать с визитом в Ричмонде. Понимаете. — ОЧЕНЬ надо. Сам бы с превеликим удовольствием пересёк океан. Но — увы…
— Ваше величество, — Горчаков досадливо поморщился. — столько в Европе дел неразрешённых.
— Полно, канцлер, в прусско-датскую драку мы не полезем. Чёрт с ними с тевтонами, пускай отгрызают кусок от старушки Дании, строят там Кильскнй канал, шли как там его назвать решатся, не суть. Мы промолчим.
— Но, почему? Вы же моряк, генерал-адмирал флота Российского и считаете тот будущий канал чрезвычайно важным для переброски эскадр. Или же приняли решение сделать Пруссию основным союзником? Ваше величество, если я. как канцлер, узнаю об изменении вектора российской политики последним!
— Не горячитесь. Александр Михайлович. Экий вы порох! Поди не раз и не два дрались в Лицее с Александр Сергеичем то? Было дело, признайтесь?
— Ах. Константин Николаевич, всё-то к шуткам сводите.
— Серьёзно, Канцлер. Сейчас совершенно серьёзно. Да, отдать пруссакам Шлезвиг-Гольштейн, значит усилить Берлин. Но тут другое интересно. Представьте, начнёт немчура копать канал, возжелает флот сильный построить, так оно и прекрасно. Во-первых на армию меньше потратятся, а во-вторых сильная Пруссия в сердце Европы, сей факт означает, что Франция будет с нами дружить и дружить. К вашей величайшей радости, мой франкофил!
— Уели старика, ваше величество! Уели.
— Какой же вы старик. Александр Михайлович. Мужчина в самом расцвете сил! Орёл, можно сказать!
— Ваше величество, коль я орёл, то позвольте обратить ваше внимание на моих «орлят».
— А что не так? Старшего. Михаила, отправили в Мехико, пока его в Атланте Мезенцев не пришиб. Уж коль нравятся мексиканки юноше, там есть где добру молодцу разгуляться.
— Вот именно, ваше величество — разгуляться. Опасаюсь я за Михаила, не удержит его в ежовых рукавицах Свиридов.
— Ну уж, Свиридова то назначили в Мехико по вашей протекции.
— Увы, по моей. Дипломат он опытный, за интересы России костьми ляжет. Но с сыном канцлера строжиться не будет.
— Что вы хотите, Александр Михайлович? В Африку старшенького сослать? Так он оттуда невестку чёрную привезёт. И кучу внучат приятных оттенков.
— Ваше величество, а прикрепите Михаила к миссии Гоголя.
— Захотели, чтоб сын совершил кругосветное путешествие? А не вижу препятствий, пускай Александр Михайлович пересечёт Американский континент. Тихий океан. Россию-матушку промчит от Владивостока до Санкт-Петербурга. То-то рассказов будет в столичных салонах по прибытии… Горчаков и «миссия Гоголя» в составе почти сотни человек (канцлера сопровождала свита в полсотни чиновников министерства иностранных дел) направлялись в Париж, затем в Брест, откуда на пароходе Российской трансатлантической линии доберутся до Норфолка.
Там сейчас должно быть спокойно, вряд ли янки дерзнут напасть на британский флот, они даже к трём английским фрегатам, ставшим в Бостоне, никаких военных мер не предприняли, «уговорив» союзника Конфедерации покинуть порт после начала боевых действий за неделю напряжённых консультаций с Вашингтоном. Хитровыделанные бритты, несмотря на официально заключённый союз с КША, вступать в драку не спешили, лишь указав северянам на нежелательность провокаций против их кораблей. Янки и не провоцировали, дураки они разве? Но хоть Норфолк за Югом остаётся благодаря присутствию там англичан, и на том спасибо. Достаточно сильный флот САСШ на порядок превосходил жалкую пародию на оный у КША, но янки, судя по всему, нервничали и ждали нападения на побережье истоминских орлов. Однако Владимир Иванович, получив нанподробнейшие инструкции на начальный период войны Севера и Юга. геройствовать не спешил, а собрав эскадру в Чарлстоне, «вытягивал» противника подальше от баз.
Пока на море шла «позиционная» война, заключающаяся в раздумьях адмиралов над картами, по линии разграничения вспыхивали ожесточённые схватки.
В этой реальности Юг получат два года на подготовку и использовал их достаточно продуктивно. Закупки стрелкового оружия шли как за деньги, так и «бартером»: англичанам хлопок, а конфедератам винтовки, русским зерно, а конфедератам тульские «константиновки», по сути те же «энфилдки». Север же. «готовясь к прошедшей войне», столько мониторов понастроал. неуклюжих, чрезмерно перетяжелённых. с малой остойчивостью, что на армию денег не всегда и хватало. Однако русская эскадра в лоб на забронированные «утюга» не попрёт, адмирал Истомин имеет чёткие указания — наседать на неприятеля как свора отменных зверовых лаек на медведя. Нам слава и максимальное число утопленных вражеских «килей» не важны. На этой войне флоту поставлена совершенно конкретная задача: учиться, учиться и учиться. Разумеется, пресекая сообщение между Европой и портами Северо-Американских Соединённых Штатов. Но в эскадренные сражения не ввязываться ни в коем случае! Вот доберутся до Норфолка Нахимов и Корнилов сотоварищи, им и предстоит навербовать дикси и «дать жару» янки, прикрываясь британскими кораблями. А задача Истомина — крейсерство и охрана российских пароходов. «Под шумок» планирую перевезти на североамериканский континент несколько десятков тысяч переселенцев всех званий и возрастов. Молодняк из «Добровольческого корпуса» настроен с первых дней появления в Северной Америке покрыть себя неувядаемой славой на полях сражений. Но предстоит романтикам долгий и тяжёлый марш вдоль размеченной трассы будущей трансконтинентальной железной дорога, прямиком до Сан-Диего, переименованного переселенцами из Царства Польского в Краков-Тихоокеанский. Несколько отрезков пути добровольцы всё же проедут в вагонах, но ноги побить на переходах ещё придётся, да и надо «подмогнуть» со всем энтузиазмом, российским строителям железки, там как раз немало наших артелей из Калифорнии работает, очень уж выгодные подряды, чего денежку упускать? А будущих калифорнийских и орегонских фермеров перекинем до места более комфортабельным маршрутом, через Панамский перешеек.
Почему принято такое, на первый взгляд нелогичное решение? Какой интерес солдатам тысячи миль, ну ладно, вёрст, хотя это в полтора раза больше, маршировать в пыли? Да всё оттого, что генералитет Конфедерации сильно опасается удара в спину от мексиканцев, укрепивших на французские займы армию и жадно поглядывающих на Техас. Потому переход через Техас и Аризону отрядов русской армии чрезвычайно важен в политическом плане. Тут высшая стратегия в дело вмешалась — геополитика! Впрочем, сие слово ЗДЕСЬ ещё не придумали. Слова не было, но геополитика была, равно как и «обычная» политика.
Президент Северо-Американских Соединённых Штатов Уильям Сьюард, которого даже многие его сторонники считали причастным к убийству Линкольна, человеком был трезвомыслящим и постарался перед нападением на Конфедерацию заручиться поддержкой великих держав. Великобритания и Россия симпатизировали Югу, а вот Франция легко пошла на контакт, не убоявшись возможных «недоразумений» с европейскими «соседями».
Наполеон Третий, не потеряв в Крымской войне сотню тысяч бойцов, настроен был архивоинственно и помимо Вашингтона вёл переговоры с Мехико. В обмен на признание сына, пятилетнего Эжена, королём Мексики, племянник великого корсиканца обещал вернуть в состав королевства Мексика его исконную территорию Техас.
Ну, хоть Калифорнию не обещал у России отжать, и то ладно.
Первые телеграммы от Мезенцева, отправленные из Ричмонда, после начала широкомасштабных боевых действий, прям-таки умоляли решить с Наполеоном «мексиканский вопрос». Роберт Ли, возглавивший армию КША, имел сведения о намерении армии Мексики при поддержки французского «миротворческого контингента» захватить Остин. Похоже, генерал Ли северян так не боится, как возможного открытия «южного фронта». Так что топать русским добровольцам по Техасщине да топать. По «легенде» их задача охранять будущую трансконтинентальную железную дорогу от нападения кавалерии САСШ. И хотя нет там ни рельс пока, ни шпал, ни станций, ни паровозов, нечего разрушать янки, само присутствие российского воинства является фактом, удерживающим горячих латиноамериканцев от свершения необдуманных поступков.
Кстати, через несколько месяцев по тому же маршруту надо запустить «миссию Гоголя», дабы творческая Россия «прониклась» и «разродилась» политически правильными стихами, рассказами и картинами о российской экспансии в Северной Америке.
— Дмитрий Дмитриевич. — позвал я адъютанта, — распорядитесь, чтоб Николай Васильевича с его сподвижниками по экспедиции доставили в Зимний завтра, к трём часам пополудни.
Февраль 1861 года в России этой реальности оказался самым обычным месяцем. Никаким ни «роковым», ни «судьбоносным», ни «переломным». Освобождение крестьян шло уже как шесть лет, постепенно и абсолютно спокойно, «без нервов». Кто хотел выйти из крепостного состояния, — делал заявление на сходе или оповещал старосту или помещика и, здравствуй воля вольная. Правда надела лишался такой свободолюбивый гражданин, оставалось у дома максимум полдесятины огорода, но зато свобода. За шесть лет «ползучего» раскрепощения не было ни одного случая саботажа, «торможения» крестьян в «крепости». Ни одного!!!
То, что Константин Николаевич, несмотря на годы молодые «крутенёк», куда там покойному царю-батюшке Николаю Павловичу, срабатывало прям таки «волшебно». Помещики, за саботаж раскрепощения, убоялись вовсе не петровской палки и плахи, вытащенных «американским» императором из запасников Эрмитажа, а ссылки в «солнечную Якутию» и лишения дворянства по нисходящей — вплоть до внуков-правнуков.
Константин Неистовый из Америки привёз практику коллективной ответственности, поражая в правах целые семейные кланы, наплевав на знатность рода и прошлые заслуги перед державой, что преизрядно нервировало «цвет империи». Но «калифорнийские опричники» не дремали, брали под арест любого, кто оказывался заподозрен в «государственной измене». Константин, вернувшись из дальних странствий, ещё великим князем будучи, уговаривал Николая приравнять расхищение казны к измене Родины. Тогда попытка второго сына императора предотвратить воровство столь оригинальным способом успехом не увенчалась, но когда Александр отказался от трона в пользу младшего брата, «верхушка» напряглась. И, как оказалось, не зря.
Слухи поначалу по России ходили разные, но распускавших язык, что, дескать, сыновья возжелали «царствовать и всем владети» и потому «притравили» зажившегося Николая Павловича, а Александр получил мол, от Константина «в утешение» сто миллионов золотом с калифорнийских и сибирских приисков и польский престол, пресекались жёстко. Три с лишним сотни семей чиновников, офицеров, разночинцев, с детьми, внуками, отправились на вечное поселение на реку Лена. Жалели их уцелевшие страшно. Ведь не карбонариев каких перевёл в ранг государственных крестьян грозный самодержец, а исключительно благонадёжнейших и добропорядочнейших отцов семейств. А что немного у таких отцов-молодцов «к рукам прилипало» — так какая же это измена?
Император Константин в первые же месяцы царствования развязал войну с Северо-Американскими Соединёнными Штатами, объявил всю Россию на военном положении и пользуясь этим, нещадно гнобил казнокрадов и болтунов. Такие неоправданные строгости, в том числе и ограничение выезда за границу, ведь война то шла за океаном, не коснулась ничуть исконной Руси-матушки, пугали сановников до дрожи. Нередко до обмороков и сердечных приступов доходило во время приёмов у государя.
Однако ж романтически настроенная молодёжь, в отличие от присмиревших родителей, рвалась за океан в далёкую и прекрасную Калифорнию, живописные виды коей, продуманный великий князь с 1848 года запечатлевал и отсылал в фотографических картинах в Санкт-Петербург.
И вот новой повод покинуть отчий дом у юных искателей приключений — на сей раз задрались две половинки расколовшейся Америки: Север пошёл против Юга.
Россия высказалась за поддержку отделившихся южных штатов, объявила набор в «Добровольческий корпус» предназначенный к защите Юга, подвергшегося неспровоцированной агрессии негодяев северян. Константин даже простил адмиралов Корнилова, Нахимова и большую группу офицеров Черноморского флота, вздумавших критиковать реформы армии и флота и сосланных чуть ранее в Кондопогу.
Опальные моряки отбыли на американскую войну в качестве волонтёров, то ли надеясь искупить кровью вольнодумство, то ли в чаянии перебраться на жительство в Калифорнию. А может по примеру колонистов поляков — попросить гражданства Конфедерации, там заделаться адмиралами и в награду за подвиги негров получить в услужение и огромные хлопковые плантации…
Деловые люди давно желали вложиться немалыми капиталами в заокеанские губернии, но Константин предпочитал денежных подданных толкать на освоение сибирских просторов. Мол, на Аляске, в Калифорнии и Орегоне, отвоёванном у САСШ по итогам Русско-Американской войны 1855–1857 годов, денег и так хватает — и золотые и серебряные прииски работают без часа простоя.
Даже именным указом создан монетный двор Американского наместничества, где чеканят серебряные рубли и золотые червонцы. Русской Америке не деньги нужны — люди! Потому Российско-Американская компания и держала представительства в половине губерний, бедноту принимая, ссужая денег на переселение.
О несметных богатствах императора и его компаньонов, старообрядцев-аввакумовцев, легенды ходили чище чем о Жар-птице и неразменном рубле. Приехавший на побывку из Калифорнии Николай Васильевич Гоголь, намеревался увезти в Русскую Америку писателей, поэтов, художников и композиторов, дабы те, напитавшись романтикой дальних странствий, воочию увидев необъятные просторы империи Российской, раскинувшейся аж на двух континентах, создали величайшие произведения…
— Александр Михайлович, — канцлер сердито воззрился на суверена из-под очков, — да не хмурьтесь так. Прямо дрожь пробирает, вы словно учитель строгий и суровый. Ну надо вам побывать с визитом в Ричмонде. Понимаете, — ОЧЕНЬ надо. Сам бы с превеликим удовольствием пересёк океан. Но — увы…
— Ваше величество, — Горчаков досадливо поморщился, — столько в Европе дел неразрешённых.
— Полно, канцлер, в прусско-датскую драку мы не полезем. Чёрт с ними с тевтонами, пускай отгрызают кусок от старушки Дании, строят там Кильский канал, или как там его назвать решатся, не суть. Мы промолчим.
— Но, почему? Вы же моряк, генерал-адмирал флота Российского и считаете тот будущий канал чрезвычайно важным для переброски эскадр. Или же приняли решение сделать Пруссию основным союзником? Ваше величество, если я, как канцлер, узнаю об изменении вектора российской политики последним!
— Не горячитесь, Александр Михайлович. Экий вы порох! Поди не раз и не два дрались в Лицее с Александр Сергеичем то? Было дело, признайтесь?
— Ах, Константин Николаевич, всё-то к шуткам сводите.
— Серьёзно, Канцлер. Сейчас совершенно серьёзно. Да, отдать пруссакам Шлезвиг-Гольштейн, значит усилить Берлин. Но тут другое интересно. Представьте, начнёт немчура копать канал, возжелает флот сильный построить, так оно и прекрасно. Во-первых на армию меньше потратятся, а во-вторых сильная Пруссия в сердце Европы, сей факт означает, что Франция будет с нами дружить и дружить. К вашей величайшей радости, мой франкофил!
— Уели старика, ваше величество! Уели.
— Какой же вы старик, Александр Михайлович. Мужчина в самом расцвете сил! Орёл, можно сказать!
— Ваше величество, коль я орёл, то позвольте обратить ваше внимание на моих «орлят».
— А что не так? Старшего, Михаила, отправили в Мехико, пока его в Атланте Мезенцев не пришиб. Уж коль нравятся мексиканки юноше, там есть где добру молодцу разгуляться.
— Вот именно, ваше величество — разгуляться. Опасаюсь я за Михаила, не удержит его в ежовых рукавицах Свиридов.
— Ну уж, Свиридова то назначили в Мехико по вашей протекции.
— Увы, по моей. Дипломат он опытный, за интересы России костьми ляжет. Но с сыном канцлера строжиться не будет.
— Что вы хотите, Александр Михайлович? В Африку старшенького сослать? Так он оттуда невестку чёрную привезёт. И кучу внучат приятных оттенков.
— Ваше величество, а прикрепите Михаила к миссии Гоголя.
— Захотели, чтоб сын совершил кругосветное путешествие? А не вижу препятствий, пускай Александр Михайлович пересечёт Американский континент, Тихий океан, Россию-матушку промчит от Владивостока до Санкт-Петербурга. То-то рассказов будет в столичных салонах по прибытии…
Горчаков и «миссия Гоголя» в составе почти сотни человек (канцлера сопровождала свита в полсотни чиновников министерства иностранных дел) направлялись в Париж, затем в Брест, откуда на пароходе Российской трансатлантической линии доберутся до Норфолка.
Там сейчас должно быть спокойно, вряд ли янки дерзнут напасть на британский флот, они даже к трём английским фрегатам, ставшим в Бостоне, никаких военных мер не предприняли, «уговорив» союзника Конфедерации покинуть порт после начала боевых действий за неделю напряжённых консультаций с Вашингтоном. Хитровыделанные бритты, несмотря на официально заключённый союз с КША, вступать в драку не спешили, лишь указав северянам на нежелательность провокаций против их кораблей. Янки и не провоцировали, дураки они разве? Но хоть Норфолк за Югом остаётся благодаря присутствию там англичан, и на том спасибо. Достаточно сильный флот САСШ на порядок превосходил жалкую пародию на оный у КША, но янки, судя по всему, нервничали и ждали нападения на побережье истоминских орлов. Однако Владимир Иванович, получив наиподробнейшие инструкции на начальный период войны Севера и Юга, геройствовать не спешил, а собрав эскадру в Чарлстоне, «вытягивал» противника подальше от баз.
Пока на море шла «позиционная» война, заключающаяся в раздумьях адмиралов над картами, по линии разграничения вспыхивали ожесточённые схватки.
В этой реальности Юг получил два года на подготовку и использовал их достаточно продуктивно. Закупки стрелкового оружия шли как за деньги, так и «бартером»: англичанам хлопок, а конфедератам винтовки, русским зерно, а конфедератам тульские «константиновки», по сути те же «энфилдки».
Север же, «готовясь к прошедшей войне», столько мониторов понастроил, неуклюжих, чрезмерно перетяжелённых, с малой остойчивостью, что на армию денег не всегда и хватало. Однако русская эскадра в лоб на забронированные «утюги» не попрёт, адмирал Истомин имеет чёткие указания — наседать на неприятеля как свора отменных зверовых лаек на медведя. Нам слава и максимальное число утопленных вражеских «килей» не важны. На этой войне флоту поставлена совершенно конкретная задача: учиться, учиться и учиться. Разумеется, пресекая сообщение между Европой и портами Северо-Американских Соединённых Штатов. Но в эскадренные сражения не ввязываться ни в коем случае! Вот доберутся до Норфолка Нахимов и Корнилов сотоварищи, им и предстоит навербовать дикси и «дать жару» янки, прикрываясь британскими кораблями. А задача Истомина — крейсерство и охрана российских пароходов. «Под шумок» планирую перевезти на североамериканский континент несколько десятков тысяч переселенцев всех званий и возрастов. Молодняк из «Добровольческого корпуса» настроен с первых дней появления в Северной Америке покрыть себя неувядаемой славой на полях сражений. Но предстоит романтикам долгий и тяжёлый марш вдоль размеченной трассы будущей трансконтинентальной железной дороги, прямиком до Сант-Диего, переименованного переселенцами из Царства Польского в Краков-Тихоокеанский. Несколько отрезков пути добровольцы всё же проедут в вагонах, но ноги побить на переходах ещё придётся, да и надо «подмогнуть» со всем энтузиазмом, российским строителям железки, там как раз немало наших артелей из Калифорнии работает, очень уж выгодные подряды, чего денежку упускать? А будущих калифорнийских и орегонских фермеров перекинем до места более комфортабельным маршрутом, через Панамский перешеек.
Почему принято такое, на первый взгляд нелогичное решение? Какой интерес солдатам тысячи миль, ну ладно, вёрст, хотя это в полтора раза больше, маршировать в пыли? Да всё оттого, что генералитет Конфедерации сильно опасается удара в спину от мексиканцев, укрепивших на французские займы армию и жадно поглядывающих на Техас. Потому переход через Техас и Аризону отрядов русской армии чрезвычайно важен в политическом плане. Тут высшая стратегия в дело вмешалась — геополитика! Впрочем, сие слово ЗДЕСЬ ещё «не придумали». Слова не было, но геополитика была, равно как и «обычная» политика.
Президент Северо-Американских Соединённых Штатов Уильям Сьюард, которого даже многие его сторонники считали причастным к убийству Линкольна, человеком был трезвомыслящим и постарался перед нападением на Конфедерацию заручиться поддержкой великих держав. Великобритания и Россия симпатизировали Югу, а вот Франция легко пошла на контакт, не убоявшись возможных «недоразумений» с европейскими «соседями».
Наполеон Третий, не потеряв в Крымской войне сотню тысяч бойцов, настроен был архивоинственно и помимо Вашингтона вёл переговоры с Мехико. В обмен на признание сына, пятилетнего Эжена, королём Мексики, племянник великого корсиканца обещал вернуть в состав королевства Мексика его исконную территорию Техас.
Ну, хоть Калифорнию не обещал у России отжать, и то ладно.
Первые телеграммы от Мезенцева, отправленные из Ричмонда, после начала широкомасштабных боевых действий, прям-таки умоляли «решить с Наполеоном «мексиканский вопрос». Роберт Ли, возглавивший армию КША, имел сведения о намерении армии Мексики при поддержки французского «миротворческого контингента» захватить Остин. Похоже, генерал Ли северян так не боится, как возможного открытия «южного фронта». Так что топать русским добровольцам по техасщине да топать. По «легенде» их задача охранять будущую трансконтинентальную железную дорогу от нападения кавалерии САСШ. И хотя нет там ни рельс пока, ни шпал, ни станций, ни паровозов, нечего разрушать янки, само присутствие российского воинства является фактом, удерживающим горячих латиноамериканцев от свершения необдуманных поступков.
Кстати, через несколько месяцев по тому же маршруту надо запустить «миссию Гоголя», дабы творческая Россия «прониклась» и «разродилась» политически правильными стихами, рассказами и картинами о российской экспансии в Северной Америке.
— Дмитрий Дмитриевич, — позвал я адъютанта, — распорядитесь, чтоб Николай Васильевича с его сподвижниками по экспедиции доставили в Зимний завтра, к трём часам пополудни.
Огромный пароход «Выборг» подавлял своими размерами. Третий Калифорнийский батальон Добровольческого корпуса ожидал погрузки и гадал — хватит ли мест на 825 человек списочного состава. Ведь помимо людей «Выборг» должен принять имущество батальона, да ещё невесть откуда взявшийся «дополнительный груз» в полторы тысячи лопат, по тысяче ломов и кувалд, полсотни ящиков с подковами, а также гвозди, изрядное количество брёвен и жердей, доски и кирпичи.
— Господа, зачем тащить через океан весь этот хлам, — Арсений Веточкин, вышибленный за неуспеваемость с юридического факультета Петербургского университета, горячо взывал к товарищам по взводу.
— Надо, значит надо, — недовольно откликнулся Семён Ноздреватый, бывший слесарь Путиловского завода, повздоривший с мастером аж до мордобоя и решивший «спастись» от возможной тюрьмы или ссылки на Амур, записавшись в добровольцы, откуда как с Дону — выдачи нет! Сам государь так недавно заявил на всю Россию: мелкие прегрешения, сделанные не по злому умыслу, а в горячке, лучше всего исправляются служением Отечеству в Добровольческом корпусе.
— И кирпичи? — Веточкин театрально указал на приличный «кубик» красно-бурых параллелепипедов, перемещённых почти на версту силами батальона, растянувшегося ради такого трудового подвига в цепочку от флотского склада до причала. — Нет, я понимаю доски, будем на месте строить фургоны, чтоб не зависеть в мелочах от конфедератов, ломы и лопаты — окапываться на позициях, но кирпичи?
— Не твоего ума дела, — кряжистый, в годах моряк, подошёл к отдыхающим добровольцам, — сей момент будьте готовы начать погрузку. На «Выборг» отправляйте самых толковых, чтоб каждый кирпичик, каждую досочку, уложили в трюмах как положено, матросы проследят и принайтуют, как положено. Что во время шторма всё лежало, как положено.
— А как положено? — Семёнов, отставной унтер-офицер, назначенный командовать взводом, гордился своей «офицерской» должностью и решил показать, что здесь он самый главный, среди сухопутных, разумеется. Вообще в Добровольческом корпусе с чинами-званиями творился настоящий бардак. Взводными назначались мало-мальски знакомые с армейской службой люди, даже не всегда унтера, хватало и отставных солдат. Ротами командовали, как правило, отставные офицеры, решившиеся «вспомнить молодость», от поручика до капитана включительно, а батальонными командирами становились подполковники, реже полковники. Первым же батальоном вовсе командовал отчаянный капитан Маслов, поучаствовавший в Русско-Американской войне, лишившийся глаза, но подавший прошение на высочайшее имя с просьбой вернуть в строй.
Император лично принял ветерана и указал дать Маслову батальон. В корпусе шептались, что ждут «капитана Копейкина» полковничьи погоны, как только добровольцы ступят на землю американскую.
— А положено быть морскому порядку, каждая вещь имеет своё место и в шторм по трюму не балабохается. Я как есть боцман «Выборга», за малейшую оплошность спрошу по всей строгости. Иная крупа сухопутная по незнанию так навалит груз, что ужас берёт за душу — случится крен парохода на волне и амба!
— Так ты бо-о-о-оцман, — расслабился Семёнов, — а нашивок, что у нашего полковника.
— На переходе нет полковников и генералов, все вы пассажиры. Командир «Выборга» власть на борту имеет наивысшую. Только государю-императору подчиняется, согласно Морского Устава!
— Ладно, боцман, не бухти. Считай, поняли пассажиры важность правильной укладки кирпича. Командуй!
Не прошло и получаса с начала погрузки, как к месту швартовки «Выборга» подкатило несколько экипажей из которых высыпали здоровые и хмурые гвардейцы, сразу же ломанувшиеся по трапам на пароход, четверо остались у кучи батальонного имущества, ещё не переместившегося в вместительные трюмы океанского лайнера.
— Финляндцы, — ахнул запарившийся Веточкин, — государь сейчас явится, точно говорю!
— А почему финляндцы, они же все русские в полку, — вопросил длинный и нескладный, сбежавший от несчастной безответной любви «на кровавые поля сражений» Владимир Жердёв, — Арсюха, ты ж жил там с отцом, поди знаешь. Говорят, изрядно финнов на каторгу угнали после убийства царского брата.
— Володя, язык придержи, — Веточкин старался казаться солидным и немногословным, получалось так себе. А что вы хотите с такой-то фамилией и субтильным сложением.
Подкатившие через пять минут три совершенно одинаковые кареты, различить которые можно было только по масти крупных, лоснящихся лошадей, споро тянущих тяжеленные, обитые стальными листами повозки. Император ехал в последней. Арсений не выдержал роль взрослого молчуна и рассказал товарищам по оружию, что безопасности ради Константин постоянно перемещается из кареты в карету, дабы запутать бомбистов, убивших младшего брата государя — великого князя Михаила Николаевича. Оказалось, что убийцу царского брата направляли финские революционеры, жаждущие создать независимую страну Суоми и разломать, утопить Санкт-Петербург в Балтийском море. Семейство Веточкиных на всю жизнь запомнило, как гвардия, дивизия морской пехоты Балтфлота и кавалерийские части Петербургского гарнизона без огласки в газетах вошли в великое княжество Финляндское, взяли под охрану семьи российских чиновников и произвели аресты злоумышленников и им сочувствующих. Несколько тысяч отъявленных финских революционеров было схвачено и отправлено на каторжные работы по прокладке железнодорожных путей до Архангельска. В России об этом говорили весьма осторожно, опасаясь царского гнева, но, якобы Константин Николаевич приказал «стереть чухонцев в пыль» за брата, чтоб ни один не выжил. По иронии судьбы государь с юных лет шефствовал над лейб-гвардии Финляндским полком и именно с доблестными финляндцами основывал Владивосток, утверждал Россию по Амуру, брал на шпагу Калифорнию. Да, такие вот дела. А в великое княжество недавно перевели особым указом три полка с Дона, получившие из личных царских средств огромные подъёмные. Финские кораблестроители, однакож продолжали трудиться на благо империи, пароход «Выборг» строился в том числе и мастеровыми шведско-финского происхождения.
— Не разломится в океане посудина? Вдруг со зла за заарестованных родственников недоделку какую оставили финны?
— Не должна, — Арсению понравился испуг кригскамрадов, в большинстве своём море увидевших после зачисления в Добровольческий корпус, — проверка идёт суровая и если кого уличат во вредительстве, сразу каторга и всей семье ехать вместе с хозяином туда, где Макар телят гонял…
— Понятно, почему нам оружие не выдали здесь, сказали, только в Америки винтовки получим. Ждали государя, а вдруг кто пальнёт…
Волонтёры проходили необычайно краткое обучение воинскому ремеслу, кто месяц, кто три, а последние и вовсе две недели. Изучали устройство «константиновки», револьвера Кольта, практиковались в сборке-разборке, штыковом бое, умении окапываться и наступать редкими цепями. Пару раз выступал боевой капитан Маслов, увлекательно рассказывавший о стычках с отрядами американских рейнджеров, о засадах, когда из укрытия за пару минут расстреливался вражеский эскадрон и о важности иметь каждому солдату пакеты для перевязки ран и уметь повязки быстро накладывать.
Батальонный командир подполковник Михеев, не выдержавший жизни на пенсии, успел в последние пять лет службы изрядно погонять китайцев и маньчжуров, служа в Амурском корпусе. Слегка припадающий на левую ногу офицер пользовался тросточкой и запросто, как старый знакомец, держался с государем, не тянулся во фрунт, оживлённо размахивал руками, указуя то на тушу «Выборга», то на кучи незагруженного батальонного имущества. Константин кивал, видимо соглашаясь с энергичным подполковником, а после жестом подозвал бравого моряка в белоснежном кителе, вроде командира парохода и долго его о чём-то расспрашивал.
Уехал император также внезапно, как и приехал. Казалось, только что разговаривал с Михеевым, а вот уже садится в карету, а из «Выборга» как тараканы из под газеты выбегают гвардейцы-охранники.
— Враль ты отменный, Арсюха, — Семёнов добродушно рассмеялся, — царь в ту карету сел в которой и приехал.
— А ну за работу, негры, солнце ещё высоко, — весело прикрикнул на зазевавшихся подчинённых командир батальона.
— Ваше высокоблагородие, дозвольте поинтересоваться, — получив одобрительный кивок (в Корпусе отношения офицеров и солдат изначально устанавливались куда как более демократичные, чем в армии) Веточкин продолжил, — правда в газетах пишут, северная армия составила несколько полков из негров?
— Раз в газетах пишут, значит, правда. Запомни, воин, вражеские газеты всё врут, а в наших исключительно правду печатают. Про негров самому интересно, читал в «Ведомостях» о формировании двадцати батальонов из чернокожих, но пока, как слышал, только три или четыре создано и показали себя африканцы в стычках не очень. Только что его величество рассказал последние заокеанские новости, генерал Конфедерации Борегар в штате Кентукки вдвое меньшими силами расколотил корпус северян, благодаря тому, что на фланге у янки стояла бригада негров, которая не выдержала удара небольших сил кавалерии конфедератов. Как было плантаторам отступить? Увидели против себя чёрных и… ударили, смяли, порубали, постреляли, сколько смогли. В плен не брали. Для южан негр с оружием — вне закона.
— Простите, господин подполковник, — Арсений попытался изобразить строевую стойку, — а почему государь не собрал батальон, не произнёс речь.
— Да не тянись, вольнопёр, — добродушно хохотнул Михеев, — ещё настоишься во фрунт. Такие дела ребята, — Константин Николаевич нашему батальону дал особое задание. Если прочие три батальона сразу направляются пароходами в Мексиканский залив, в Техас и далее марш-марш на Калифорнию, то мы прикомандированы к российскому посольству в Ричмонде. Мало ли — прорвут северяне фронт, там до столицы то всего ничего, один рывок, и придётся дипломатов выручать. А потому, кто на коне держаться не горазд, смазывайте заранее задницы — переходим из пехоты в драгуны, лошадки в Норфолке нас уже ждут, сейчас подвезут две тысячи револьверов, по два на каждого, плюсом к винтовке. Ну и шашки подвезут вместе с кольтами. Смотрите, не покалечьте друг друга по дури.
— Мы же не казаки, есть такие, кто к коню подойти боится. Опозоримся перед американцами.
— Нашёл о чём переживать, эх, молодо-зелено. Едешь за океан умирать и боишься оказаться смешон в глазах тамошних барышень, сидя на лошади как собака на заборе? Ничего, обвыкнетесь. Я так его величеству и сказал — если батальон сформирован и готов к отправке, менять одних на других, пусть и лучших стрелков и кавалеристов считаю неправильным. Наловчитесь и шашками махать и гарцевать что твой Денис Давыдов.
— И что государь?
— А что государь? Согласился, говорит, если б задумали показуху учинять, то можно под видом добровольцев отправить и кавалергардов и преображенцев. Но поскольку в Корпус записались люди, искренне желающие послужить интересам Отечества в краях дальних, несправедливо в последний момент производить перетасовки. Правда, просил его величество подтянуть боевую подготовку и хоть немного по плацу вас погонять, ведь маршировкой совсем не занимались, а придётся в Ричмонде почётные караулы выставлять. Ну да ладно, решим сей вопрос, решим. Помнится, когда Владивосток с его величеством, в те времена великим князем закладывали, про плац и парады вообще не думали — баньку бы поскорее срубить да казарму успеть до больших морозов. Так, поговорили и за работу — вон, похоже, из флотского арсенала револьверы везут, пойду принимать…
Пока личный состав третьего батальона Добровольческого корпуса под присмотром взводных с развесёлым мат-перематом забивал трюмы «Выборга», подполковник Михеев двинулся, сильнее обычного опираясь на трость, к соседнему причалу, где готовился в отправке в КША первый батальон Корпуса. Капитан Маслов, завидев коллегу поспешил сократить путь товарищу и забыв о солидности пробежал с полсотни шагов, затем картинно перешёл на строевой и изящно откозырял, приветствуя старшего по званию.
— Брось Пётр Тихонович, не на Марсовом поле. К тебе государь заезжал?
— Так точно, Василий Васильевич, уделил время, уважил.
— И что думаешь? Наверняка с тобой Константин Николаевич о том же говорил, я не касаюсь задач батальонам.
— Непросто придётся, Василий Васильевич. И тебе в Виргинии, и нам в Техасе и Калифорнии. Если уже сейчас, по прошествии всего пары месяцев с начала военных действий у Конфедерации страшнейший недостаток вооружения, то что случится через полгода?
— Да уж. Когда его величество приказал принять в догруз не только револьверы и шашки, но и тысячу «константиновок» с боеприпасом, сразу почуял — неладно дело. Мы же как рассчитывали: прибудем в Норфолк, там со складов Российско-Американской Компании и получим винтовки. Ан нет, не осталось ничего — всё выгребли конфедераты. Интересная штука выходит, — везём людей умирать за их интересы, да ещё оружие и патроны за наш счёт.
— Погоди, провизию закупать будем, попомни мои слова. Нам в Калифорнии полегче придётся, а твоим орлам в Виргинии ушами не хлопать — иначе объедят союзники.
— Даже так?
— А вот увидишь, Василий Васильевич. Южане лучшие земли отдают под хлопок, все силы на «белое золото» бросают. Вроде со стороны большое поместье, а зерна да овощей да мяса производят только чтоб самим прокормиться. На Юге считается неудачником тот, кто выращивает продовольствие на продажу. Дескать, аристократы продают благородный хлопок, а фермерская нищета — зерно и мясо. Может, я излишне грубо говорю, но суть именно такова, уж поверь, Василий Васильевич. Не зря всё что везли на пароходах через океан в Кронштадт, выращивалось фермерскими хозяйствами. А теперь Правительство Конфедерации вывоз продовольствия запретило. Посчитали в Ричмонде аппетиты армии, посчитали и ужаснулись.
— Выкрутятся, уменьшат посевы хлопка…
— Ага, а на что закупать станут оружие и корабли? Англичане в долг торговать не будут. Югу нужен хлопок, значит урежут солдатскую пайку. А «Русский легион» предложат обеспечивать России. Так будет, господин подполковник, я американцев изучил, когда полгода в плену провёл в Новом Орлеане, а потом в Атланте.
— Тяжело пришлось?
— В плену то? Да нет, обращались прекрасно. Я ж офицер, схвачен в беспамятном состоянии, глаз вытек опять же, раненый герой в плену на чужбине. Да ещё приврал от скуки, что отпрыск побочной ветви знатного рода графов Масловых, так едва не женили.
— Да ну!
— Вот те крест, Василий Васильевич!
— Богатую невесту хоть сватали?
— Не приценивался, но вряд ли приданое завидное получил бы. Всё-таки Мари-Анна старшая дочка, при пяти младших сестрах и братьях. Родители поди и старались выдать девицу за знатного «русского Циклопа» чтоб остальных сестрёнок поскорее пристроить.
— И чем дело кончилось.
— Да ничем. Воздыхатель Мари-Анны, юноша бедный, но впечатлительный, решился меня извести, вызвал на дуэль.
— Ого!
— Ага. Скандалище вышел знатный, я же раненый, в плену. Не по джентльменски так поступать, не по правилам Юга. Мальчонку быстро выпнули в действующую армию, где он и погиб вскоре. А меня в Атланту отправили, но там труднее пришлось, чем в Новом Орлеане.
— Это почему такое различие?
— О, к турчаниновцам на Юге особое отношение, я ж у генерала эскадроном командовал, а Николай Гаврилович подловил кавалерийскую бригаду Джорджии и вырубил подчистую. Меня когда спрашивали про участие в битве у Каменной Пади, отвечал честно — был, рубил. Ну, южане зубами поскрипят, раскланяются — к пленному врагу какие могут быть вопросы. Я в доме доктора жил, на правах гостя. Но в то же время как бы и под домашним арестом. Вечерами ходили в тамошний клуб, — картишки, виски. Сами джентльмены, не отнять — вежливые, чопорные, а почти у каждого сын или племянник русскими убиты. Были семьи, где по три-четыре погибших враз.
— Скажи, как участник события, Пётр Тихонович, как получилось, что тогда. у Каменной Пади, Турчанинов меньшим числом выкосил лучшую кавалерийскую часть армии единых САСШ?
— Э, господин подполковник, этот вопрос, кто только не задавал. И американцев интересовало мнение врага, а когда по заключении перемирия его величество затребовал пленных в Петербург и засадил за отчёты — страшно вспомнить, сколько бумаги исписали. До мельчайших подробностей: как воевали, как в плен попали, про устройство жизни в городах, где довелось дожидаться мира и обмена, сильные и слабые стороны нашей армии и противника.
— А всё-таки, как удалась та виктория? В патронах подмоченных дело?
— Не читай американских газет. Василий Васильевич, — капитан расхохотался, — про патроны придумали, чтоб как-то оправдать разгром. Тебе скажу, не выдашь военную тайну? Когда две лавы сошлись, мы, как водится, шашки наголо, а они — с револьверами. Видно за индейцев русских кавалеристов посчитали. Помнишь же: русские белые рабы, отсталая страна и прочее? И когда столкнулись и перемешались, начался ближний бой, растерялись южане, не могли взять на мушку противника, а палить наобум — так сразу за казаком маячит брат или знакомый, промажешь и в своего попадёшь. И пока такая заминка случилась, наши не оплошали, посекли сопляков как лозу на учениях! Я троих завалил. Пять минут и нет красы и гордости штата Джорджия! А подмоченные патроны — ну как можно такое писать? Южные джентльмены на войну собирались за свой счёт. И оружие, и боеприпасы каждый самостоятельно покупал, не из одной партии те патроны были…
«Выборг» оказался надёжным, добротно «скроенным» пароходом и испытание океаном выдержал успешно. Лейтенант Сазонов, когда стали на якорь в Норфолке, доложился встречавшему караван из двух пароходов и двух военных клиперов послу Российской империи в Конфедеративных Штатах Америки гвардии генерал-майору Мезенцеву и отпросился в каюту отсыпаться.
— Помотало, поболтало? — Мезенцев кивнул на уходящего лейтенанта, — даже флотского, вижу, проняло.
— Нет, ваше превосходительство, дошли вполне хорошо, пару дней поштормило, но это и к лучшему, командир парохода убедился в прочности судна. Он на мостике считай, весь переход дневал и ночевал, переживал — первый рейс всё-таки.
— Понятно. А как разместились, удобно? Пароход новой океанской серии, скоро такие как «Выборг» повезут переселенцев в Русскую Америку, сотнями, а понадобится и тысячу за рейс доставят.
— Тесновато, но терпимо. Офицеры по четверо в каютах, рядовые по 8-12 человек. Кормили хорошо, кухня на судне оборудована просто изумительно.
— Камбуз.
— Что? Ах, да, камбуз! Больных на переходе не было, морская болезнь не в счёт. Сейчас выгрузим имущество батальона и готовы приступить к несению службы.
— Скажите, подполковник, мы раньше не встречались?
— Наверняка. Я участвовал в особой экспедиции его высочества Константина Николаевича, но в число «калифорнийцев» не попал, остался на Амуре, где и служил до комиссования по ранению.
— То-то лицо знакомое. Да, было время славное, — «амурцы», «калифорнийцы», «сахалинцы». Теперь, говорят, «японцы» появились, северную часть Хоккайдо осваивают.
— Есть такое дело, ваше превосходительство. И русские в Японии и самураи на службе России, у графа Муравьёва-Маньчжурского.
— К чёрту официоз, Василий Васильевич, коль оба мы «птенцы гнезда Константинова», надо встречу отметить — нечасто с боевым товарищем жизнь сталкивает, да ещё после стольких лет.
Вечером того же дня, 5 мая 1861 года за графином местного вина Мезенцев вводил Михеева в курс дел на североамериканском континенте.
За неполные три месяца с начала боевых действий ни Юг ни Север не предприняли решительного наступления с целью покончить войну одним решительным ударом. Причиной такой сверхосторожности, по мнению генерала и дипломата, послужил опыт недавней русско-американской войны. Страшась прорыва вражеской кавалерии в глубокий тыл, по линии разграничения САСШ и КША каждая из сторон начала возводить на наиболее опасных участках что-то вроде русских «засечных полос», втыкая колья, роя волчьи ямы, устраивая цепь фортов. Сразу же после сецессии южных штатов генерал Ли проломил сопротивление Президента и Сената Конфедерации и ценой огромного напряжения сил и нервов обустроил приличную линию укреплений от побережья, севернее Ричмонда и по линии границы до Луисвилла, ставшего ключевым опорным пунктом армии КША. Ошибкой Уильяма Сьюарда стало объявление о призыве на военную службу в армию САСШ негров, что окончательно отвратило жителей штата Кентукки от «продажных вашингтонских политиканов». В ответ все белые мужчины штата от 15 до 65 лет записались в ополчение а «лояльных» негров бросили на строительство фортов. Русские офицеры, возводившие в Калифорнии «линию Константина» дали немало полезных советов по усилению эффективности оборонительных сооружений и старые пушки времён войны за независимость встали на наиболее угрожаемых участках с единственной задачей — принять «на картечь» колонны наступающего неприятеля.
Однако ж, янки не спешили очертя голову штурмовать Ричмонд и бросать кавкорпуса в прорыв и далее во вражеский тыл. Лучшие части составили «Армию побережья» предназначенную к отражению десантов, чтобы не повторилась история прошлой войны с уничтожением Бостона. А сейчас русский флот может перебросить одновременно 20–30 тысяч конфедератов и с этим необходимо считаться.
Первые же бои показали превосходство армии Юга в воинской выучке, а боевой дух и заряженность на победу у дикси были гораздо выше нежели чем у «лавочников и бродяг» Севера. Однако и потери среди «джентльменов», напоказ, не кланяясь пулям, идущих в атаку, зашкаливали. Какие перебежки, или, не дай Бог, переползания под огнём. Нет!
Молодые офицеры гордо шли впереди взводов и погибали первыми, приказы командиров полков о «правильном» ведении войны отметались как бурчание стариков, и бравада, игра со смертью продолжались. Из пяти тысяч погибших в два первых месяца войны конфедератов, семьсот офицеров, практически все — юные лейтенанты, не пережившие свой первый бой.
— Да, Андрей Дмитриевич, если перефразировать песню его величества, про кавалергардов, век которых недолог, получается — «конфедерата век недолог». Ненадолго хватит союзников, если так продолжат класть офицерские кадры.
— Я разговаривал по этому поводу и с Президентом КША и с генералом Ли. Они всё прекрасно понимают, но переломить дурные традиции чрезвычайно тяжело. Вспомните, как нас учил государь: «Невелика доблесть, показушно геройствуя, без всякой пользы, картинно погибнуть за Отечество. Уничтожить врага Отечества. Неважно, каким способом — честным ли, бесчестным, вот наивысшая доблесть солдата. А все грехи, переживания и сомнения, я беру на себя».
— Точно, это когда Константин Николаевич в Америку уезжал, с гарнизоном Владивостока прощался, говорил такое.
— Ну, я тогда уже в Калифорнии обживался. Но эту фразу его величество частенько повторяет, распекая лихих подпоручиков и мичманов.
Офицеры рассмеялись…
Батальон Михеева был придан посольству России для охраны дипломатической миссии, что вызвало ропот у романтически настроенных добровольцев, желающих как можно скорее свершить геройский подвиг на поле брани о котором напишут американские газеты, а российские непременно перепечатают. Впрочем, репортёры «Петербургских ведомостей» Семиреченко и Копытов прибыли в Новый Свет чуть раньше, вместе с «черноморскими отставниками» и уже разразились серией очерков о контр-адмиралах флота КША Нахимове и Корнилове. Но несмотря на громкие имена Конфедерация на морях всецело зависело от поддержки флота Великобритании, прикрывающей гавани Юга своими стационарами. Северяне не обостряли ситуацию и в первые недели войны демонстративно не приближались к главной военно-морской базе КША, дабы не спровоцировать британцев на активные действия. По мнению Мезенцева между Вашингтоном и Лондоном достигнута негласная договорённость — янки не вторгаются в Канаду, а флот Её Величества не проявляет активности в Атлантике, занимаясь исключительно конвоированием пароходов с хлопков. Подданные королевы Виктории прекрасно чувствовали себя в Нью-Йорке и Филадельфии, намереваясь разжиться на поставках вооружения в САСШ. Точь такие «подданные британской короны» осаждали Президента Джефферсона Дэвиса и Главный Штаб армии КША с предложениями закупок оружия и снаряжения. Недостаток средств у Правительства Юга дельцов не смущал, предлагались солидные банки, готовые обеспечить сделку под гарантии имущества и земель Конфедерации.
— Обычная картина прорисовывается, — не удивился Михеев, — героизм и самоотверженность на передовой оттеняются мздоимством и алчностью в тылу. Дай Бог здоровья государю, приравнявшему хищения из казны, особенно в военное время к государственной измене. Слышал, в Русской Америке такого засилья чиновной сволочи и вороватых купчиков нет?
— На удивление, Василий Васильевич, на удивление. Так и народ какой подобрался, всё руководство наместничества начинало здесь службу при Константине Николаевиче. Многие из солдат достигли высокого положения. А выборы в поселениях? Это же пример для всей России, когда люди сами решают кому доверить управление на территории, кто достоин занимать ключевые должности. На Амуре разве не так?
— По-разному на Амуре. Где Муравьёв бдит, там порядок образцовый, но чуть подалее от высокого начальства, начинают договариваться «по свойски». Нет, армии гнильё поставлять никто не осмеливается. Но по мелочам, что самое противное, начинают торгаши умасливать людей служивых. И то им помоги и там пособи. Может и нет впрямую нарушения закона. Но противно!
— Потому и решились податься в добровольцы?
— Надоело мух ловить. Семьёй не обзавёлся, пенсии с избытком, но скука смертная, а пить не тянет. Да ещё посмотрел кто в Корпус записывается. Этих же желторотиков в первой стычке ухлопают. Не выдержал, прошёл к начальнику Штаба корпуса полковнику Паткулю, знакомы немного по Амуру, поставили на батальон…
— Ясно. А насчёт «желторотиков», Василий Васильевич не так всё просто. Если бы понадобилось — стотысячный корпус кадровых частей перекинули б через океан. Кроме громадины «Выборга» десять его «братьев» скоро в строй вступят, объём перевозок возрастёт кратно. Но принято решение, на самом верху принято, — выявить по империи молодёжь с неустойчивой психикой, готовую к неожиданным поступкам. Потенциальных бомбистов, скажем прямо. Воинствующие романтики идеальный материал для революционных кружков. А если ещё красивая стерва женского пола в руководстве такого кружка — считай готов пылкий юноша погибнуть во имя высоких целей и чтоб та стерва слезу о павшем герое уронила. Тонкая психология, тонкий расчёт у нынешних карбонариев!
— И потому вольнопёров на передовую?
— Боже упаси! Ваш батальон при посольстве, считайте тыл глубокий, остальные пойдут через Техас, прикрывая Юг от возможного удара мексиканской армии. Вряд ли там что серьёзное случится. Сейчас и южане и северяне вперегонки тянут «линии заграждения» от Луисвилла на запад. Остряки в штабе генерала Ли именуют это «бег к Тихому океану»…
— Но позвольте, Андрей Дмитриевич, Тихоокеанское побережье за Россией!
— Да понятно, что сплошной «Континентальный вал» ни одна, ни вторая сторона не в силах выстроить. Тысячевёрстные расстояния — не шутка! Остановятся в середине континента. О чём я? Ах, да о добровольцах. Обкатать их конечно нужно, чтоб мужчинами себя почувствовали, на войне побывавшими. Разница между обстрелянными бойцами и новичками — огромного размера. А как закончится здешняя заваруха, предложим участки в Орегоне и на границе с Британской Колумбией. Пускай заселяют, обживают, тут не забалуют.
— А что с железной дорогой до Тихого океана?
— Южную, что на паях с Российско-Американской Компанией тянет Правительство Конфедерации строят невиданными темпами, три прочих батальона Добровольческого корпуса там тоже отметятся. Инженеры на стройке обещают через год-полтора запустить сквозное движение, вот как раз от Норфолка до Сан-Диего. От порта к порту через континент! А стройка северян сейчас забуксовала. Объединились в районе Чикаго банды дезертиров не желающих гибнуть за барыши банкиров и железнодорожных магнатов. Грабят банки, государственные учреждения на Среднем Западе, разрушают полотно железной дороги.
— Ого! Если спрошу, не приложили ли вы руку к этим беспорядкам, Андрей Дмитриевич, не поставлю вас в неловкое положение?
— Лучше не спрашивайте, Василий Васильевич, чтоб СЕБЯ не поставить в неловкое положение, — отпарировал посол России в КША.
— Ловко уели, — смущённо признал Михеев, — сразу видно дипломат, горчаковская выучка!
— Чёрт, совсем забыл! Горчаков через пару недель приезжает! С официальным визитом, по итогам которого Россия может вступить в войну на стороне КША. И Добровольческий батальон, как единственная русская часть в Ричмонде, должен непременно участвовать в торжественных церемониях.
— Ох ты ж горюшко! Мои охламоны в шагистике «сено-солома». Пару раз всего и практиковали строевщину.
— Вот и первое важное задание на земле американской. Не допустить, чтоб престиж России упал из-за нечётких строевых приёмов. Завтра ещё день на обустройство, а послезавтра извольте начать учение. Да не смотрите так на трость, Василий Васильевич, вам на коне с палашом лицедействовать. А вольнопёрам придётся туго с непривычки. Так на то и армия.
— А форма?
— Найдём. И парадная отыщется на складах и повседневная. Уж «посольский» то батальон обеспечим, не сомневайтесь.
Спровадив «черноморцев» в Конфедеративные Штаты Америки (а поехали с Корниловым и Нахимовым почти все старшие офицеры, угодившие в «Кондопогскую ссылку», лишь семь моряков отказались принимать участие в войне Севера и Юга, предпочтя «оставаться охранять окрестности Онежского озера») я крепко задумался.
Слом вековых, незыблемых ещё недавно флотских традиций шёл полным ходом, во всех морских державах. А Павел Степанович и Владимир Алексеевич, как ни крути, но марсофлотовцы до мозга костей и перестроиться, откреститься от «парусной романтики» у адмиралов не получится. Вроде и понимают необходимость ухода от паруса, но физиономии «бывалых» моряков, наблюдающих океанские пароходы серии «Выборг» столь выразительны, что являются лично для меня тестом на «профпригодность». В самом деле: большой корпус лайнера, надстройки венчают труба и пара брёвен-мачт, исполняющих исключительно функцию передачи флажных сигналов. Уродцы, одним словом — «утюги»…
Другое дело — клипера, там паровая машина совмещается с парусом, существенно повышая автономность. Так им и предстоит крейсерство в океане неделями! А пароходы чётко нацелены пересечь Атлантику и, заполнив угольные ямы, — в обратный путь. Отклонения от маршрута лишь в крайнем случае. Но как увижу «перекошенное» лицо морского волка, рассматривающего суда трансатлантической линии, сознание сразу «отщёлкивает» офицера в стан ретроградов. Ничего не могу с собой поделать. Спасибо «сдвоенной матрице» — память абсолютная, что читал в прошлой жизни, при некотором усилии вспоминается от и до, даже чертежи мудрёные всплывают из глубин подсознания. А читал, ой как немало. Однако прогрессорство не по моей части, — всё лучшее мигом переймут, перехватят промышленно развитые европейцы. Да те же североамериканцы моментально скопируют образцы морских мин и бензиновых двигателей, не говоря уже о «дизеле», каковой в этой реальности будет точно носить иное имя. Как приехал, ещё с 1848 года попросил Путилова, ставшего компаньоном великого князя, создать «Особое Техническое бюро» при заводе, который в этой реальности я выкупил из казны за «калифорнийское золото», сделав Николая Ивановича младшим компаньоном. По правде говоря, то золото было с сибирских приисков, но сие неважно. Важно, что «скромный» великий князь поименовал «Общество заводов» — «Путиловским», о чём много судачили в своё время, а незабвенный папенька Николай Павлович даже похвалил второго сына за продуманную дипломатию. Дескать, теперь Путилов в лепёшку расшибётся, за такую честь то.
Но я знал, каков Николай Иванович умище и какой великий организатор и всемерно продвигал Путилова, не жалея «золотой кубышки»…
И теперь, за без малого 15 лет совместной работы, с гордостью могу сказать — управленческий гений Путилова, всемерно поддерживаемый великим князем, а затем и императором Константином, плюс приобретение наисовременнейшего оборудования (уж тратить золото, так на индустриализацию, а не на балы и храмы) горы свернул. Горы бардака бюрократического и косности российской. Молодёжь из небогатых дворянских семей подросла, «вышла в инженеры» и ударно трудилась под началом Николая Ивановича. На заводах Общества, куда раньше чем в МОЕЙ реальности освоили производство рельсов и даже строительство цельных металлических корпусов для клиперов полуторатысячетонников и машин к ним. Англичане и те заволновались, как это так — у лапотной, полукрепостной и безграмотной России крейсера, способные к океанским переходам, с отменной мореходностью, сходят со стапелей один за другим. Бритты посчитали сие угрозой их морскому владычеству, пришлось пояснять, что скоро заводские мощности переключатся на выделку пароходов, а на первенство «владычицы морей» Российская империя покушаться не собирается — нам бы Сибирь освоить да Калифорнию удержать.
Доведя число парусно-винтовых клиперов до трёх десятков (восемь больших «трёхтысячников» ещё достраивались и готовились к переходу на Тихий океан) Балтийский флот практически в полном составе, за исключением учебных судов и дивизии миноносок, охраняющих Финский залив, ушёл в Северную Америку. Надо было подкрепить заявление канцлера Горчакова о поддержке Конфедерации и возможности вступления России в войну на стороне Юга, если янки не свернут боевые действия и не усядутся за стол переговоров. Но Александр Михайлович, как я и ожидал, по правде то говоря, начал мямлить и слать панические шифрованные телеграммы, умоляя не втягивать страну в чуждую и разорительную гражданскую войну. Тем более всё равно скоро южанам придётся капитулировать под напором превосходящих сил Севера. Хорошо, посол в КША Мезенцев, параллельно с канцлером пересылал в Санкт-Петербург наисвежайшую информацию, беззастенчиво гоняя наиболее быстрые клипера через океан, дабы в дополнение к отрывочным сведениям получаемым через кабель телеграфа, можно было уяснить, что же творится на полях сражений. А там прелюбопытные вещи происходили.
Для начала в Вашингтоне посчитали, и не без оснований, приезд канцлера Российской империи за недружественный акт (в принципе, так оно и было) и упредили мятущегося Горчакова, объявив нам войну.
В отличие от моей реальности северяне на поля сражений не рвались, втихомолку, а кто и громко, осуждая президента Уильяма Сьюарда и Сенат с Конгрессом за спланированное убийство народного вождя Авраама Линкольна и спровоцированную войну, выгодную лишь богатеям. Увиливающих от призыва хватали и гнали в бой, используя систему заградотрядов. Дезертиров отлавливала конная военная полиция, например, по улицам Филадельфии нельзя было прогуляться без бумаги, удостоверяющей об освобождении предъявителя документа от призыва в армию САСШ.
Надо ли говорить, что первое время конфедераты одерживали верх в пограничных стычках и здорово потрепали противника. Но южан подводила излишняя лихость — так и пёрли вперёд, нарочито не кланяясь пулям, оттого потери были просто ужасающими. Российские советники, в основном офицеры Калифорнийского корпуса, воевавшие в 1855-57 годах против тогда ещё единых САСШ, отмечали, что та война мало чему научила что дикси, что янки. И вот под Луисвиллом случилось грандиозное побоище, эдакая предтеча Вердена и Сталинграда. Вначале конфедераты разгромили две или три бригады, одну — из негров составленную, уничтожили едва ли не полностью и хотели рвануть вперёд, но порыв генерала Борегара остановили из Ричмонда. Направленный исправлять ситуацию Грант, запросил подкреплений и двинул корпус на окружение города. Борегар, несмотря на численный перевес неприятеля почти в два раза (30 тысяч против 17) оставил на позициях городскую милицию, «вытянул» Гранта на лобовую атаку укреплённого городского предместья и, совершив мастерский обходный манёвр, наголову разгромил противника. Взятый в плен Уиллис Грант пытался застрелиться, но великодушный Пьер Густав Тутан Борегар даровал поверженному полководцу свободу, взяв с Гранта клятву, что тот не наложит на себя руки, а позаботится о тяжело раненых солдатах-северянах, доставив их в расположение армии САСШ. По правде говоря, такой широкий жест был вызван отсутствием возможностей оказать помощь тысячам покалеченных солдат и офицеров неприятельской армии. Южане даже своих раненых обиходить не могли и запросили помощи у русских. В Луисвилл прибыл походный армейский госпиталь Российского Калифорнийского корпуса, спешно передислоцированный на передовую из Атланты. Главный врач, военный хирург Виктор Варфоломеевич Храмцов во время Русско-американской войны трудился ординатором и ассистентом у самого Пирогова и, судя по восторженным отзывам, учителя не подвёл. О «Русском госпитале» с того света вытягивающего защитников Конфедерации, в самых комплиментарных выражениях писал «Голос Луисвилла», а прочие газеты Юга прилежно перепечатывали новости из города, где решалась судьба войны. Вот так, ни больше, ни меньше — судьба войны! И небезосновательно газетчики такие передовицы штамповали, — переполошившиеся янки начали направлять под Луисвилл все мало-мальски боеготовые части, ослабив «Армию охраны побережья». Только от Вашингтона не стронули ни единого батальона. Конфедераты в свою очередь погнали в главный город штата Кентукки подкрепления. Удержать Луисвилл, значит угрожать Северу рассекающим Союз надвое ударом в направлении Великих Озёр. Тогда коварный и не особо то и секретный план Вашингтона по «располовиниванию» КША обернётся симметричным ответом и «расчленением» собственно самих САСШ, доблесть и выучка эскадронов Юга общеизвестны. А учитывая низкий воинский дух солдат Севера, не верящих своим вождям, Союз может рассыпаться как карточный домик, дай только возможность развернуться кавалерии Конфедерации — и в плен янки начнут сдаваться многими тысячами, охотно, лишь бы избежать ужасов войны.
Прикинув невесёлые перспективы, северяне решили упредить, — взять Луисвилл и уничтожить корпус Борегара. Роберт Ли в ответ, всё что мог, также отправлял в сию ключевую точку. И уже два или даже три месяца продолжалась «Луисвиллская бойня». В настоящий момент северяне ценой огромных потерь прошли 15 миль предполья и зацепились за городскую окраину. У конфедератов не было сил выбить неприятеля, но город, где каждый дом превратился в форт, бравые сыны Юга удерживали надёжно.
Русская Америка к драке была готова, план предусматривал рывок до Большого Солёного озера и создание там мощного укрепрайона. Невада наша, и Юту раздербаним. Не зря же я Никиту Сыромятова с парой сотен лучших его бойцов загодя велел переправить в Нью-Йорк, а затем в Чикаго. И когда началось, не подвёл Никитос — мигом сорганизовал недовольных, «плеснул керосинчику» в огонь антивоенных настроений. Дескать, пока мы воюем за интересы богатеев, они наживаются и баб наших валяют, да ещё хотят неграм дать право белых женщин шпили-вилить…
Отряд Сыромятова прошёл прекрасную подготовку, там были собраны лучшие стрелки и наездники российских заокеанских губерний. Потому и захват пригородов Чикаго, разграбление банков и оружейных магазинов прошли строго по плану. Никита, «наведя шороху» в районе Великих Озёр, повёл отряд на Запад, по пути громил отстроенные участки трансконтинентальной железной дороги, по которой коварные янки планировали перебрасывать корпуса к Русской Калифорнии, уничтожал линии телеграфа.
Орёл Сыромятов, самородок, гений партизанской войны! Ковпак середины 19 века! Экспроприировал лучших лошадей и фургоны, составил огромный обоз, загрузил туда оружие и провиант и взял курс на Константинополь-Тихоокеанский. Причём часть фургонов погнал параллельно, как приманку, на что и «купился» полк милиции штата, упустив основную колонну. Уничтожение железнодорожного полотна и телеграфного сообщения проходило одновременно с призывами к рабочим — дезертировать, грабить банкиров и миллионщиков, развязавших кровавую бойню и уходить от отрядов военной полиции на Юг или на Индейскую территорию.
Хаос и дезорганизация тыла в штате Иллинойс, сожжение элеваторов и запасов продовольствия здорово напугали верхушку САСШ. Кое-кто в Вашингтоне решил, что русские казаки скрытно добрались до Великих Озёр и вот-вот учинят великую резню. Друзьям и родственникам, проживающим на Среднем Западе, из столицы Союза полетели телеграммы с призывом бросать всё и срочно уезжать на побережье. Слухи, как водится, обрастали и дополнялись самыми фантастическими версиями и распространялись как бы не быстрее, чем проходил сигнал по проводам телеграфа. В воцарившемся бардаке отряд русских диверсантов благополучно затерялся на Великих равнинах, а Никита большую часть трофейного оружия выгодно реализовал индейцам, ненавязчиво намекнув на возможность без опаски грабить янки, бросивших все силы на фронт. Предприимчивые индейцы, узрив фургоны забитые оружием, потащили шкуры и самородки на обмен, а первоначально предтеча Ковпака думал так раздать ружья и боеприпасы, но раз дают плату — надо брать. Краснокожие, давно обрабатываемые агентурой губернатора Русской Калифорнии в духе неприятия железных дорог, которые бледнолицые строят для окончательного порабощения аборигенов и поголовного уничтожения бизонов, решили немножко «пошалить» и отправили с русским отрядом три сотни молодых воинов. Готовы были выставить более двух тысяч, но капитан Сыромятов отобрал лучших, пообещав принять на службу и остальных в самое ближайшее время. Хотя, какой капитан? Полковник! И плевать на молодость, на нехватку знаний. Не в Петербурге, чай, на балах Никите блистать. Хватит с него обеда с царём батюшкой, когда хозяин земли Русской самолично водку разливал да тосты в честь героя произносил, а государыня потчевала офигевшего казака салатами да морс предлагала для запивона. А ещё детишки таращились на Никиту, наследник Александр Константинович просил саблю подержать…
Да, мой, со всеми потрохами мой человек полковник Сыромятов. Потому и полетела через океан грозная шифровка — Никиту Васильевича, только-только добравшегося до российской территории (хоть заокеанская, но Россия и шутки здесь неуместны!) от любого участия в боевых действиях отстранить, его дело готовить личный состав в «Бригаде особого назначения», выросшей из полка. Что Дмитрий Кустов, что Никита Сыромятов — выходцы из «лучших» старообрядческих семей, первыми перебравшихся через океан, эдакая элита переселенческая. А ведь интересно — их отцы в самой «головке» общины, прям из самой первой артели золотодобытчиков, но огромных богатств не нажили — почти всё из кержацкой доли шло в казну «Беловодьевской общины». Но и развернулись староверы прилично, надо признать. Такую финансово-промышленную группу организовали — мама не горюй! И добыча полезных ископаемых и металлообработка и сельское хозяйство и рыбный промысел и переработка…
Сейчас, когда прииски заметно истощились, всё-таки 15 лет плановой добычи, все пенки давно сняты, кержачьё шустро переключается на новые «бизнеса». Да, представьте, так и говорят промеж себя: «рыбный бизнЭс», «хлопковый бизнЭс»…
На начало 1861 года золота из калифорнийской земли извлечено на невероятную сумму — около 510 миллионов долларов. Страшно представить в ценах 21 века. А ведь ЗДЕСЬ не было шаек авантюристов золотоискателей. С самого начала добыча драгметалла шла «грамотно» и планово. Но, похоже, иссякает «золотой ручеёк». Правда, есть варианты заняться добычей серебра, на которое раньше и внимания не обращали, спеша выбрать жёлтый металл. А серебряная денежка очень даже ценится, очень даже в ходу. Собственно и золото есть где добывать, не в тех, разумеется, количествах. А потому надо застолбить за собой на будущее нефтеносные участки в Техасе. Коль уж президент и правительство Конфедеративных Штатов Америки просят и умоляют помочь с оружием, возьмём арендой территорий Техаса на 99 лет, под пастбища, ага. Там как раз кержаки тушёнку из бычков готовят для армии КША, легенда не придерёшься. Фиг здесь клан Рокфеллеров поднимется! Но нефть качать надо приискивать новых компаньонов, опасно дальше аввакумовцев деньгами накачивать. И так Беловодьевская община по финансовой мощи сейчас сопоставима с самыми серьёзными структурами. Бородачи аккуратно скинули акции Российско-Американской Компании, предпочтя чем быть в младших партнёрах императора (как на калифорнийских приисках) своё дело основать. Русская Тихоокеанская Компания — звучит!
Пять океанских пароходов заказали староверы в Англии и Дании, два уже бороздят просторы Тихого океана, три строится. И это не считая солидной флотилии из более чем полусотни шхун, барков и небольших пароходов. И ладно, не в претензии, ведь «кержацкие» акции Российско-Американской компании приобрели в основном мелкие пайщики, что мне, как владельцу 72 процентов, только на руку — в Компании отныне только я и «мелкота».
Интересный фактик — пришлось для нужд военных «перебить» заказ у томского купечества, они в Марселе строили пароход, очень близкий по характеристикам к столь нужному мне «транспорту — перевозчику минных катеров». Сами посудите: 2500 тонн, полубак, прекрасная остойчивость, легко выдаёт 14 узлов, уверенно держит 12. Попросил сибиряков уступить кораблик, обещал накинуть двести тысяч сверху. Обиделись купчины, посовещались и преподнесли «Томск» в дар флоту российскому…
Земляки-сибиряки всё-таки молодцы, и про океан думают и активно зазывают крестьян из «нечернозёмных» губерний Центральной России на жительство на Обь, Иртыш, Томь, Енисей. Так что не Калифорнией единой прирастает держава, но и Сибирью!
Первые сквозные проходы кораблей Северным морским путём и закладка поселения и геологической исследовательской станции на месте Норильского промышленного района моей реальности здорово подстегнули развитие Енисейска, его судостроительного завода из большой мастерской превратившегося в современное предприятие (станки завозили из Европы морем-рекой). На 1861 год Енисейск кабы не населённее и столичнее Красноярска. Купечество тамошнее предприимчиво и богато, золото на таёжных приисках пока добывается в приличных объёмах. Есть чем гордиться, есть чем похвастать.
И никто в славном городе Енисейске проживая, не подумывает о переезде либо в Томск, где Университет, либо в Красноярск, к железной дороге поближе. Перспективы освоения севера ого какие, дух захватывает. Понимают земляки, что Российской империи нужен свой, надёжный и короткий путь до Аляски и Калифорнии. А в порту Проточный (у нас — Диксон), выбранном как место для зимовки караванов идущих на восток начальствует целый капитан первого ранга Похвиснев с полусотней ветеранов морской службы. Выйдут в отставку прапорщиками по Адмиралтейству — благородиями! Интересно, что гарнизон Проточного содержат и горды сим фактом необычайно всё те же томские промышленники, получившие концессию на разработку медных месторождений в районе озера Пясино. Сибиряки, кстати, очень ревностно отнеслись к приращению России Калифорнией, считали надо бы сперва Сибирь исследовать и освоить. Потому с восторгом приняли планы по развитию Северного морского пути и железной дороги до Тихого океана.
Не пристало, не пристало самодержцу колебаться и сомневаться, но до последнего тянул, думал, прикидывал — оставлять Томск в стороне от Транссиба (путь то короче до Владивостока на сотню вёрст, если город на Томи окажется севернее магистрали) или же «прицепить» к «железке».
Однако на всю Россию озвученное решение — отправить цесаревича Александра Константиновича на учёбу в сибирский Университет, зажгло зелёный семафор перед томскими фанатами «чугунки». Чёрт с ним, всё-таки я тут в альтернативной реальности, пускай немного иначе развиваются родные сибирские края. Тем более земляки-сибиряки здорово помогли шестнадцатилетнему Константину, поделившись прибылями от добываемого золотишка. Получили в обмен, конечно, «крышу» от наездов губернских и столичных чиновников, не дерзающих с той поры «нагибать» золотопромышленные артели, где половинный пай у Константина Николаевича. Да и наиболее перспективные участки утверждались за такими объединениями золотопромышленников буквально «по щелчку». Так что взаимовыгодно сотрудничаем, взаимовыгодно. И вполне заслуженно пойдёт «Сибирская магистраль» через университетский город, благо от Красноярска до Ачинска уже положили рельсы местные энтузиасты чугунки…
Томская общественность за Университет готова была последние штаны продать и пароход «Томск» был лишь малой толикой пожертвований «на одоление супостата» — САСШ. Еле уговорил деньги тратить на университетский городок. А армейские инженеры уже «пробивают» магистраль от Томска на запад, к Оби, на некоторых участках начались работы, спешат томичи успеть к 1866 году, когда цесаревичу исполнится 17. Сомневаюсь, что несмотря на стахановские рвение получится у сибиряков доставить государыню Александру Иосифовну и наследника Александра Константиновича, ну и меня «в нагрузку» от Санкт-Петербурга до Томска по рельсам. Но какой-то участок пути до города точно проедем «чугункой». Вёрст 200? А может все 500?
Каюсь, наблюдая за «железнодорожным порывом» томичей обокрал Володю Кузьмина и от своего имени запустил в народ песню. Ту самую, про то как «Поезд мчит меня в сибирские морозы…».
Там всё смыслово совпадает — провода телеграфа уже «сшили» империю, осталось паровозным гудком растревожить таёжную глушь. Одного не учёл — «паровозная романтика» песни, она на втором плане, а сам хит посвящён расставанию любящих сердец.
Дорогие россияне как с ума посходили, выводя трагически: «Я не забу-у-у-у-д-у-у-у теб-я-я-я-я никогд-а-а-а-а-а-а-а-а»…
А царь батюшка ожидаемо, в очередной раз стал кумиром молодёжи. Песня тут же подверглась переделкам и её пели уезжающие через океан, творчески заменив сибирские морозы на какие то там калифорнийские грёзы, сам слышал. Но главное — душераздирающее: «Я не забу-у-у-у-д-у-у-у теб-я-я-я-я никогд-а-а-а-а-а-а-а-а» — осталось…
Горчаков перед отъездом даже поинтересовался, не специально ли поэт К. Н. Романов, ученик самого А. С. Пушкина написал такое произведение, не побуждения ли ради к «перемене мест». Ответил Александру Михайловичу предельно честно — именно для поощрения переселенческой политики и писалось. Канцлер отбыл в КША под впечатлением. А вслед фрегату с официальной делегацией океан пересёк «минный транспорт» «Томск» имея на борту полдюжины катеров, предназначенных для атаки кораблей флота САСШ шестовыми минами. Балтийцы ещё в 1857 году провели масштабные испытания этого оружия, опередив время той, моей реальности. Надеюсь, первые успешные подрывы вражеских боевых кораблей шестовыми минами ЗДЕСЬ запишут на свой счёт отчаянные мичмана, чьи катера сейчас Норфолке готовятся к боевым выходам. Десятитонные малыши, с цельнометаллическим корпусом выдавали от 12 до 14 узлов, тут разнилось качество и мощь паровых машин, сами корпуса были абсолютно однотипны. Своим закрытым приказом я поименовал катера в честь купцов и промышленников, пожертвовавших флоту «Томск». Одновременно «для конспирации» велел до поры называть катера по номерам. Вот даст Бог, рванём успешно, пустим на дно броненосный утюг северян и тогда гордо напишем на катере «Семён Головатый», или «Анастас Брюханов». И непременно в газеты! Портреты доблестного экипажа (дай Бог живы останутся) и купца-жертвователя. А как хотите — пиар 21 века в середине века 19 убойная штука! Когда добровольцев, составляющих экипажи катеров, перед отбытием «Томска» повели фотографироваться и в салоне «нарисовался» государь император народ впал в ступор. Делали фото каждого моряка отдельно, потом запечатлевали экипаж катера и экипаж, но уже с императором. Выходя из фотоателье подумал, — надо дать вдогонку строгую инструкцию, чтоб никаких самоубийственных таранов. Не камикадзе чай. Хотя, судя по тому как «загорелись» парни после фотосессии с царём-батюшкой, — хрен они свернут с боевого курса, погибнут, но не отступят.
Президент и военный министр Конфедерации телеграфировали в Петербург и Лондон, умоляя передать, в счёт будущего урожая хлопка оружие. Винтовки и патроны. Патроны, патроны, патроны!!!
Оказалось, что запаса по 50-100 выстрелов на ствол катастрофически мало. Будь в достатке боеприпасов никогда бы янки не дошли до пригорода Луисвилла. Там сейчас, судя по донесениям российских наблюдателей такая неразбериха, дома предместья вперемешку заняты то конфедератами, то северянами, эдакий Сталинград в миниатюре. Широко применяются ручные гранаты, изготавливаемые на заводике, совсем неподалёку от русского госпиталя. Клипера эскадры Истомина ушли в крейсерство и не знали об официальном объявлении войны между САСШ и Российской империей, но это проблема плёвая. Другое тревожит — пропал в Атлантике пароход «Алабама» везший из Кронштадта 250 гальваноударных мин конструкции умницы Бориса Семёновича Якоби. «Алабама» уже как две недели должен пришвартоваться в Чарлстоне, чтобы оттуда под сильным конвоем дойти до Норфолка. Чёрт бы с ним с пароходом и с минами, но на «Алабаме» три десятка гардемаринов, должных получить офицерский чин уже на Атлантической эскадре Балтфлота. Ладно, если их захватили янки, досадно, но не смертельно, вернутся после плена на родину, но если мины сдетонировали?
Конфедеративные Штаты Америки, заполучив в союзники Великобританию и Россию и договорившись с Мадридом о дружественном нейтралитете повели компанию по заимствованию средств для наискорейшего разгрома неприятеля. Россия отговорилась огромными расходами на прокладку Великого Сибирского железнодорожного пути, а королева Виктория выразила готовность предоставить займ в размере 50 миллионов золотых, считаемых по довоенному курсу, долларов единой САСШ, но не деньгами, а военным снаряжением и боевыми кораблями. Южане не хотели забирать плавающий хлам по двойной (время то военное) цене и резонно заметили — русский и английский флоты и так обеспечивают безопасность гаваней КША, не лучше ли на всю сумму получить пушки и винтовки с большим запасом зарядов. Расход патронов в этой войне воистину ужасающий, военные наблюдатели заговорили о «снарядном и патронном голоде» мешающем Югу одержать быструю и решительную победу. Джеймс Бьюкенен, исполняя функционал посла Конфедерации в Российской империи, так переживал за плохое снабжение армии КША, что частным порядком попробовал занять денег сразу в трёх банках Петербурга и Москвы. Даже выезжал в первопрестольную, попросить о финансовой помощи старообрядцев, всё большую силу забирающих в старой столице.
Подобные выкрутасы 68 летнего государственного деятеля очень напоминали «постучавшегося дедушку Альцгеймера» и, не было печали — необходимо срочно думать о замене старика Джеймса на более молодого представителя Конфедерации, предпочтительно, человека с техническим образованием. Да тут ещё у нас в Ричмонде приключился конфуз изрядный, — с неделю как Горчаков решился вспомнить молодость и принялся самолично править шарабаном, направляясь из посольства на загородный пикник. Далее версии разделяются: то ли лошади понесли, то ли ослаб канцлер, но вылетел Александр Михайлович с кучерского «насеста», хорошо под колеса не попал, однако головой о суровый североамериканский континент приложился знатно.
Вражеская печать тут же съехидничала, припомнив и шараханья по Петербургу Бьюкенена «в поисках десятки» и гусарские эскапады Горчакова, обозвав сие непотребство «дипломатией Константина».
М-да, мало мне проблем, теперь ещё и на Министерство иностранных дел человека искать!
Пробуждение было ужасным. Каждое движение отзывалось болью во всём теле, как будто Николая целую ночь дубасили палками негодяи-плантаторы, совсем как на агитационных листках северян, где чопорные джентльмены при цилиндрах, с брюшком, неистово лупцуют измождённого, в тряпьё одетого негра, порвавшего оковы и, очевидно, вознамерившегося бежать. Как полудохлый, даже на рисунке вызывающий жалость раб сумел разорвать массивные кандалы — осталось на совести художника. Подобными «картинками» грешили обе стороны. Конфедерация выпускала сотнями тысяч листовки с ужасающего вида небритыми бандитами, с мачете в одной руке и кольтом во второй, а маячащие на заднем плане черномазые, зловеще, и где то даже похотливо ухмылялись, глядя на кучку пленённых прекрасных южанок, держащих на руках детишек-крох…
«Защити свой дом, свою семью от банд янки» — листовки подписывались, как правило, кратко и незамысловато, зато предельно патриотично. Поговаривали, что русское посольство весьма изрядно помогает конфедератам в «битве картинок», мобилизовав на «карандашную войну» живописцев из «экспедиции Гоголя». Но то враки, Николай точно знал — его рота сопровождала миссию Николая Васильевича, из Ричмонда до Атланты, никто из российских художников не остался в столице КША. Хотя, какая к чёрту столица, никакого сравнения с Петербургом — так себе городок…
— О-о-о-х, — застонал Николай, — хреново-то как.
— Очухался? Ну, ты, брат и отчебучил вчера в «Эльдорадо».
— Кто тут? Ты, Арсений? Воды подай!
Арсений Веточкин, некогда нескладный и тощий студент-недоучка, записавшийся в Добровольческий Корпус из-за страха быть выпоротым грозным отцом, (пропуск занятий и «вылет» из Университета серьёзный повод к наказанию оболтуса) в Новом Свете как-то разом преобразился в лихого наездника и меткого стрелка. А поскольку экс-студент «грамоте разумел исправно», его и поставили на унтер-офицерскую должность, замещал Арсений командира взвода в его отсутствие.
— Держи, Аника-воин. Хоть помнишь кто тебя отметелил?
— Откуда. Припоминаю, как хотел Янеку по роже настучать, когда он начал смеяться, что конфедераты у нас винтовки отобрали и русские добровольцы как бабы, с одними револьверами…
— Не, те поляки позубоскалили и ушли. А ты до артиллеристов конфедератских пристал, на кулаках побиться вызывал самого здорового.
— И как? Долго продержался?
— Какое там! Сразу, с одного удара и рухнул. Тот пушкарь ждал, пока поднимешься, не дождался, допивать пошёл. А ты уже после как водой отлили, вырвался и побежал, пока на кучу битого кирпича не свалился. Приподнимешься и снова — бух в кирпичи.
— Ох, понятно. Каждая косточка ноет, как будто в молотилке побывал. Какая гадость их виски. Нет бы водки, да под огурчик хрустящий. Ох…
— Ладно, оклёмывайся, «канцлер Горчакофф». Вечером выезжаем на позиции.
Николай обиженно засопел. Не дай Господь приклеится прозвище, а народ в Добровольческом Корпусе злоязыкий, так хоть фамилию меняй на Горчаков. Запросто станет сын сельского дьячка, из семинаристов ушедший в землемеры, Коля Рождественский «однофамильцем» дипломата и князя Александра Михайловича Горчакова, злоупотребившего вином, вывалившегося из экипажа и изрядно расшибшегося, на потеху американцам. Причём как врагам-северянам, так и союзникам-южанам. Казус, приключившийся со знатным русским вельможей, министром иностранных дел, ближайшим сподвижником императора выставлял в смешном свете лапотно-крепостную Россию. И уж тут позлословить, позубоскалить рады были что те, что эти. Не любят русских в Новом Свете, ох не любят. Северяне ненавидят за вмешательство в войну на стороне КША, а конфедераты хоть и принимают помощь, но свысока, считают подданных императора Константина «белыми рабами»…
Впрочем, товарищи Николая по службе в «посольском батальоне» придерживались совершено иного мнения: с конфедератами общались, частенько устраивали дружеские посиделки, даже братались, оружием обменивались, и считали — просто не повезло Коле в любви, вот он и бесится, на всех бросается. По правде говоря, основания так думать у того же Арсения, знающего все тайны приятеля, были. Первая любовь Николая Рождественского — Елизавета, упорхнула в Константинополь-Тихоокеанский, выскочив замуж за перспективного горного инженера, получившего сказочное назначение. О золотых рудниках Русской Калифорнии и знаменитом «Русско-Американском монетном дворе» какие только легенды не ходили. Достаточно сказать, что у входа в монетный двор выставили саженную скульптурную композицию — золотую (позолоченную) белку, шелушащую гору кедровых шишек, а рядышком растёт гора уже монет — червонцев с профилем государя. Разумеется, не обошлось без листа с золотом начертанными строками Александра Сергеевича Пушкина…
Белка там живет ручная,
Да затейница какая!
Белка песенки поет,
Да орешки всё грызет,
А орешки не простые,
Всё скорлупки золотые,
Ядра — чистый изумруд;
Слуги белку стерегут,
Служат ей прислугой разной -
И приставлен дьяк приказный
Строгий счет орехам весть;
Отдает ей войско честь;
Из скорлупок льют монету,
Да пускают в ход по свету;
Девки сыплют изумруд
В кладовые, да под спуд;
Все в том острове богаты,
Изоб нет, везде палаты…
Фотографические карточки с изображением хитро прищурившейся белки и молодцеватых караульных (пост батальона охраны располагался рядом) разошлись по всей России, вызывая ожесточённые споры — золотая белка и шишки, или только крашены так. Большинство сходилось на подлинности как шишек, так и огромного пушного зверька, мол престижа ради не может позволить царь батюшка простую позолоту, не купол же церкви в российском захолустье — сама золотая Русская Америка!
И как мог скромный землемер, мечтающий подкопить денег и стать студентом Института путей сообщения конкурировать с блистательным «калифорнийцем»? Приехал Николай из Казанской губернии, где размечались участки под оружейные заводы и выкупались в казну помещичьи имения, заработал прилично, только Лизочка уже упорхнула через океан.
Друзья решили, что завербовался Коля-попович в Добровольческий Корпус исключительно, чтоб быть поближе к любимой. Но несчастный Ромео хотел всего лишь героически погибнуть в борьбе за правое дело. И хотя симпатизировал, по правде говоря, северянам, допустить чтоб родителей и пятерых братьев-сестёр погнали по этапу в «Якутское королевство» Николай не мог. А такое запросто случится, если дойдут слухи о поступлении на службу в армию САСШ до жандармов, его величество Константин Николаевич неоднократно сожалел о мягкости батюшки, незабвенного Николая Павловича, не вырвавшего с корнем декабрьскую заразу 1825 года, не заменившего «недостойные фамилии» новыми, отличившимися дворянами. «Крутенек, ох и крутенек не по годам царь то наш» — не зря так родитель, Серапион Павлович Рождественский, говаривал…
К сентябрю 1861 года «Посольский батальон» разросся до полутора тысяч человек, а командир, подполковник Михеев Василий Васильевич ожидаемо получил полковничьи погоны. После отправки в Северную Америку четырёх полнокровных батальонов Добровольческого корпуса пополнения поступали «россыпью» — по роте, по две перебрасывались через Атлантику и получали назначения, кому куда шагать, от посла России в Конфедерации. Незаметно образовался «Луисвиллский Русский батальон» воюющий на развалинах некогда красивого и богатого города в составе армии генерала Борегара. В Луисвилл отправляли и из Ричмонда. Рота Николая провела там полтора месяца, потеряв 32 добровольца убитыми и ранеными более семидесяти. Такая ротация крайне не нравилась полковнику Михееву, считающему, что «обстрелять» новичков и гнать на убой необученных новобранцев, не одно и то же, но высшее руководство Корпуса опытного офицера выслушивало, но к его доводам не прислушивалось…
Боевые действия русских частей на Восточном побережье координировал генерал-майор Новиков, ранее служивший на Панамском перешейке, который всё-таки передали под контроль французов и три с лишним тысячи солдат и офицеров регулярной армии Российской империи перебрались в Техас, на мексиканскую границу КША, послужив «разделительным барьером» между двумя государствами.
До Ричмонда долетали отголоски «обид» добровольцев, которых вместо битв и подвигов «подрядили» на строительство трансконтинентальной железной дороги. И хоть платили неплохо, добавляя к небольшому, чисто символическому жалованью, получаемому в Корпусе изрядную по российским меркам сумму, желающих «погеройствовать» хватало. В самом деле — ехали через океан воевать, а тут шпалы таскать заставили и рельсы укладывать, ссылаясь на стратегическую важность «железки». Вон, арестованные русскими крейсерами пароходы с мигрантами из Европы, вместо Нью-Йорка, Бостона и Филадельфии идут в Чарлстон и Саванну где ирландцам, итальянцам, немцам предлагается на выбор: потрудиться на прокладке железной дороги за точь те же деньги, что платятся «нормальным» рабочим, или отсиживать до заключения мира между КША и САСШ в лагере для военнопленных. Известно же — все мигранты в Новый Свет в военное время рассматриваются как завербованные рекруты, которые непременно будут служить в армии Севера.
Такая принципиальная позиция Конфедерации, безоговорочно поддержанная Россией при «нейтральной» Великобритании хоть и осуждалась европейскими министерствами иностранных дел, но дальше нот протеста не пошло. Тем более «пленные» строчили бодрые письма «домой, в Европу» о прекрасном климате, огромном заработке и вовсе не страшных и не злых плантаторах-южанах. Когда несколько тысяч таких «невольных железнодорожников» отправили послания через океан, даже очередь возникла к посольствам Конфедерации. Обездоленные, желающие достойно жить европейские пролетарии, просили переправить их на постройку железной дороги и позволить переселиться на Юг с семьями.
Николай тогда как раз стоял на посту при посольстве и слышал как Горчаков и Мезенцев восторгались хитроумием его императорского величества, заранее придумавшего эту комбинацию. Правда, верхушка КША не очень-то благосклонно относилась к переселяющимся «нищебродам», но во время войны каждая пара рабочих рук ого как ценилась. Тем более мигранты готовы сражаться за новую Родину, чего лучше желать?
Но если мигранты с удовольствием настилали рельсы в Техасе и Луизиане, то добровольцы жаждали драки, требовали боя. Отчасти поэтому, но больше из-за упрёков союзников-конфедератов в пассивности русского контингента, принято было решение о создании «Луисвиллского Русского батальона», куда направлялись поочерёдно, на месяц-полтора, роты из прочих частей Добровольческого Корпуса.
Николаю сотоварищи ещё повезло — во время «командировки» их роты в Луисвилл, погиб «только» каждый пятый. А первая рота второго батальона сгинула в тамошней «мясорубке» считай вся, — лишь три десятка калек, остались после отбития «Седьмого штурма».
Русские добровольцы в том деле показали себя геройски, переломив ход сражения, сбив наступательный порыв северян и обратив их штурмовые колонны в бегство. Конечно, роль небольшого контингента союзников руководство КША несколько преувеличило в политических целях, не могли три сотни бойцов развернуть вспять двадцатипятитысячную вражескую армию. Но на своём участке стояли добровольцы до последнего патрона, до последнего солдата. И выстояли, дождались подкрепления…
Президент Конфедерации Джефферсон Дэвис, произнёс проникновенную речь, восхваляя доблестных союзников, ударивших в штыки по янки, прорвавшихся к госпиталю. Российские газеты вышли отдельными номерами с перепечаткой речи Президента и фотографическими изображениями всех бойцов Добровольческого Корпуса участвовавших в отражении «Седьмого штурма Луисвилла»: павших, раненых, немногих уцелевших.
Его императорское величество Константин Николаевич, изображение которого также присутствовало в траурном номере (государь был запечатлён в Кронштадте с офицерами Корпуса, погибшими затем в Луисвилле) высказался необычайно кратко. Но ёмко: ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ ГЕРОЯМ, ПАВШИМ ЗА СВОБОДУ И НЕЗАВИСИМОСТЬ РОДИНЫ. ВЕЛИКОЙ ЕДИНОЙ И НЕДЕЛИМОЙ РОССИИ…
Число заявлений, поданных в Добровольческий Корпус после выхода «траурного номера» зашкалило. Даже гвардейские офицеры, как рассказал полковник Михеев, готовы подать прошение об отставке, чтобы ехать отстаивать интересы державы в заокеанском далеке. На успешные действия Калифорнийского корпуса, совершившего марш-бросок в сотни вёрст, окружившего и принудившего капитулировать две бригады армии САСШ в районе Большого Солёного озера внимания обращалось гораздо меньше, хотя старожилы североамериканского континента по боевому опыту и выучке превосходили добровольцев как бы не на порядок.
Но в России любят героически павших, а потому, как верно напророчил командир батальона Василий Васильевич Михеев, потянулись через океан «неорганизованные добровольцы», которых не приняли в состав Корпуса по тем или иным причинам.
По договорённости с руководством Конфедерации, таких «героев» прямо с пароходов отправляли в Ричмонд, где посол в КША Мезенцев решал, как поступить с патриотически настроенными соотечественниками. Тех, кто желал перебраться на место жительства в Калифорнию и Орегон, немедленно отправляли на Запад, в Константинополь-Тихоокеанский. А жаждущих непременно и поскорее повоевать оставляли при «Посольском батальоне». Новичков регулярно «обстреливали», выводя на позиции «Линии генерала Ли», разделяющей столицы САСШ и КША, где застыли, так и не решившись наступать армии Севера и Юга.
Образовавшаяся между двумя линиями обороны «ничейная территория» составляла где пять, где десять вёрст. И там постоянно орудовали охотничьи команды враждующих сторон, стремящиеся добыть языка или просто постараться подстрелить неприятельского солдата. Изрядно послуживший на Амуре Михеев называл «ничейную территорию» не иначе как учебным полигоном и считал, что нет лучшего способа проверить новобранцев в настоящем деле, не бросая их сразу в штыковую. По мнению Василия Васильевича, такая война разведчиков с разведчиками выковывает лучшие кадры младших командиров и всех перспективных солдат батальона, которые способны со временем вырасти в командиров взводов, полковник отсылал «на позиции».
Николай попал в число перспективных. Чем и гордился, стараясь сего не показывать перед товарищами.
То, что на «прогулку» по ничейной территории направляются не все, породило большое количество жалоб на полковника, разбирать которые пришлось генерал-майору Новикову.
Бывалый «панамец» собрал батальон без офицеров и выслушал претензии.
— Ясно. В следопыты поиграться захотелось? Так скажу, ребятушки, мне по перешейку Панамскому, по болотам и лесам тропическим изрядно побегать довелось. То колонны переселенцев охранять, то за бандами гоняться. И батальонами облавы устраивать случалось, и повзводно людей на задания посылать. Так скажу, когда малая команда идёт, все равняются на самого неопытного, неумелого. Веткой хрустнет ротозей не вовремя, иначе как-то себя выдаст — беда, всей команде пропасть, нарваться на засаду. И правильно Василий Васильевич делает, когда тех, у кого задора много, а воинских навыков нет, учиться заставляет. Учиться военному делу! Воинская наука она не только в наматывании портянок и зубрёжке уставов. Так скажу, ребятушки, времена суворовские, когда штык на штык, грудь в грудь полки и армии бились, уже не вернутся. За тысячу шагов сейчас прицельно можно из винтовок поражать неприятеля. Пока бежит, скажем, рота по чистому полю, со штыками наперевес на врага, тот и не подумает в ответ из укрытия подниматься и по джентльменски резаться. Нет! Один взвод расстреляет такую роту на подходе и потерь стрелки не понесут. Так скажу, ребятушки — на войне думать надо, а уж потом бежать как наскипидаренный.
— Ваше превосходительство, доброволец Телегин, разрешите вопрос!
— Спрашивай, ради разговора и собрал вас.
— Почему конфедераты бросили русский батальон в Луисвилле?
— Кто ж вам такой чуши наговорил? А, ребятушки? Я вам так скажу, генерал Борегар не знал куда янки направят главный удар, те могли в три места ударить, а неожиданно для всех атаковали Русский госпиталь, который и охранял батальон Добровольческого Корпуса. Северяне флаги над госпиталем увидели, а что за флаги не разобрали, решили, что там штаб генерала Борегара находится. И атаковали со всей дури. Наши молодцы стояли до последнего. А янки ещё сильнее нажимали, пока не получили окружение. Семь тысяч одних убитых у армии Севера после того штурма, а у конфедератов, вместе с нашими, — две тысячи.
— Ваше превосходительство, так есть ли смысл держать город, если он на много раз разрушен до основания, зачем гибнуть многим тысячам людей, у которых семьи, дети?
— Удивительный вопрос слышу от добровольца, специально записавшегося в Корпус, чтоб ехать через полмира на войну. Ладно, ладно, герой, не тушуйся. Как тебя, Михаил? Так скажу, Михаил. Война двух Америк будет продолжаться до той поры, пока одна из сторон не понесёт такие потери, что решится просить мира. Численно Север гораздо больше Юга, но по боевому порыву северяне уступают, не хотят сражаться, много дезертиров. У конфедератов другая беда — дурная храбрость, про которую я говорил. Идут молодые офицеры во главе рот и эскадронов прямиком на картечь и думают не о том, как победить, а как красивее умереть, чтоб в газетах, да в чёрной рамке. Эх, молодость да глупость…
Итогом той беседы с генерал-майором Новиковым стало получение русскими добровольцами участка «Линии генерала Ли» протяжённостью в две мили, ну или в три версты. И теперь каждую неделю батальон, по сути разросшийся до полка (а если брать в сравнении с армией Конфедерации, так и до бригады) отводил с линии соприкосновения с противником шесть «боевых» рот и менял их на «свежие».
Пришла очередь и Николаю с Арсением заступить на боевую вахту. А тут такое приключение, — весь избит измочален, как в сражении побывал, а не по пьяной лавочке опозорился. Рождественский даже застонал, как представил себя взгромоздившимся на норовистого жеребчика Барса и двигающимся с ротой-эскадроном (считай, драгуны стали) к фронту.
— Коль, а может тебе отлежаться? После приедешь, денька через два-три.
— Это как, унтер? Вы под пулями, а я из-за пьянки в тылу? Да не в жизнь!
— Да ладно, можно подумать так уж опасно в блокгаузах да окопах высиживать. Бывает, днями клятых янки не видишь.
— Бывает, — согласился Николай, — а бывает, привозят ребят, чтоб поп при посольстве отпел. Уже целое русское кладбище в Ричмонде образовалось.
— Не нравишься ты мне сегодня, дружище.
— Да я сам себе не нравлюсь.
— Это верно, не красавчик, всю личину о кирпичи ободрал. А ведь не успеет за неделю зажить то.
— И что с того?
— Не знаешь? Так барышни приезжают через два или три дня, когда там «Буцефал» должен прибыть. А на «Буцефале» барышни, что в Добровольческий Корпус от Красного Креста записались.
— Да ну.
— Ну да! А то «поп при посольстве». Ты ж сам попович, друг Мыкола.
— Да иди ты! Ох, помоги на ноги встать.
— Так лучше?
— Ага, не болит если стоя. А точно «Буцефал» на днях придёт?
— Точно. Есть же расписание. Солидный пароход солидной трансатлантической линии, не «Алабама» какая…
Друзья расхохотались, вспомнив про приключения российского парохода «Алабама», который посчитали погибшим в неспокойной Атлантике. А оказалось иначе. Капитан «Алабамы» молодой лейтенант Пётр Копылов имел на борту не только груз в 250 морских гальваноударных мин, но пассажирами 32 гардемарина, уже сдавших экзамены в Морском Корпусе. Однако по прихоти генерал-адмирала Константина Романова получить эполеты мичманские им предстояло не в Петербурге, даже не в Кронштадте, а на флагманском корабле адмирала Истомина. Сей торжественный акт — получение кортиков на борту флагмана Атлантической эскадры очевидно должен был знаменовать собой выход России из балтийского мелководья в океан. Гардемарины, не погуляв в чинах офицерских перед отправкой на войну, сдержанно критиковали государя и горели желанием отличиться. Командир парохода Копылов был не так давно их старшим товарищем по Корпусу и не пойми как оказался вовлечён в невероятную авантюру. Повстречав по пути русский клипер «Сапсан», конвоирующий в Кронштадт запризованный прусский пароход «Олимп» с грузом стрелкового оружия для армии САСШ, Копылов получил от командира «Сапсана» целую сумку документов для передачи адмиралу Истомину. Почему то в сумке оказались бумаги на «Олимп», сходный по своим характеристикам и внешнему виду с «Алабамой».
«Вдруг» оказалось, что у без пяти минут офицеров флота российского, руки растут из нужного места, — изнывающие от безделья моряки ухитрились на переходе до неузнаваемости изменить, перекрасить «Алабаму», сменить название на «Олимп» и даже подделать судовые документы на груз. И пошёл «Олимп»-«Алабама» прямиком в гавань Нью-Йорка!
Досмотр корабля нью-йоркские таможенники не проводили, — груз то военного назначения, а к военным, само собой, авантюристы обращаться не стали. Отсутствие взаимодействия между морской стражей САСШ и сухопутными интендантами позволило лже «Олимпу» трое суток отстоять в Нью-Йоркской гавани и в одну прекрасную ночь, чёрную как хм… душа негра, бравые гардемарины со шлюпок выставили два десятка мин аккурат на пути ежедневных маршрутов броненосных сил морской охраны штата Нью-Йорк. К подорвавшемуся и затонувшему монитору «Аллигатор» поспешил систершип «Кайман» и (видимо сдетонировал боезапас) «разлетелся на мелкие атомы», так писали газеты города-яблока…
Выскочивший восвояси «Олимп», вернее уже «Алабама», взял курс на восток, дабы сбить со следа погоню, что Копылову и удалось. В Чарлстоне адмирал Истомин не знал, что делать с воскресшими «утопленниками» внезапно оказавшимися ещё и героями. Уничтожить два сильнейших корабля вражеского флота — подвиг достойный ордена Святого Георгия. Но налицо нарушение воинской дисциплины.
Вестей из Петербурга ждали с нетерпением. По телеграфу было велено ожидать почту с фельдъегерем и там то и будет окончательное императорское решение по данному вопросу.
Его императорское величество Константин Николаевич начертать соизволил: «Выпороть, конечно, следует капитан-лейтенанта Копылова и всех тридцать двух мичманцов. Но, из петербургского далека всех нюансов не разглядеть. Оставляю, Владимир Иванович, дело сие на ваше усмотрение. Хотите — своей рукой разгильдяев порите, хотите — той же дланью пишите представления на оболтусов. Константин»…
Арсений и Николай моряками не были, поэтому до них пересказ истории дошёл через пятые, а то и десятые руки, приукрашенный различными высокохудожественными вариациями. Но мичман Ивантеев, участник той авантюры, присланный в «Посольский батальон» для обучения сапёров минному делу, на кортике поклялся, что именно эти слова государя зачитал им адмирал Истомин. Конечно, не было в адмиральском салоне ни палача, ни жандармов, чтоб сразу вязать моряков, если царь-батюшка вдруг решит осерчать на неслухов, равно как и не было матросов с щипцами, чтоб погоны срывать. Но то, что вскрывая конверт, адмирал всерьёз волновался, не зная о решении суверена, так и было в действительности…
Флот САСШ, после такой наглой атаки совершил два выхода в океан, однако к Норфолку не приближался, что подтвердило подозрения о негласном соглашении Лондона и Вашингтона не вступать в противоборство, несмотря на войну между двумя странами.
— Арс, а Арс, — Николай никак не мог успокоиться.
— Чего тебе?
— Если со следующего года в Калифорнию повезут из России больше пятидесяти тысяч человек, значит, железную дорогу к тому времени отстроят? Ведь на Панамском перешейке французы сели.
— А что французы, по договору они препятствий переселенцам чинить не могут, их дело охранять перешеек и рыть канал, соединяющий Атлантический и Тихий океаны.
— Они же ещё Суэц не докончили.
— К 1864 году обещали запустить Суэцкий канал, а пока там работы ведут, через перешеек запустят изыскательские партии. Пророют Суэц и рабочие и инженеры на Панамский перешеек поедут. Все при деньгах, при работе на много лет вперёд. А чего вдруг заинтересовался каналами?
— Не каналами, «железкой» до Калифорнии. Сколько времени туда и обратно ехать, с неделю?
— Э, брат. Ничему-то тебя многократное падение мордой лица на кирпичи не научило. К симпатии своей, Лизавете поехать хочешь?
— Не твоё дело.
— Ой, а покраснел то как, покраснел. Коля, послушай товарища. Дезертировать что ль решил? Так ты не геройский мичман с «Алабамы», тебя быстро в каторгу определят или так опозорят, что сам в петлю рад залезть будешь.
— Почему дезертиром? Перевестись в Калифорнийский корпус. Вон генерал Турчанинов как крушит янки.
— И кем ты будешь у калифорнийцев? В рядовых бегать? Я узнавал, там со стороны человеку трудно подняться, все держатся друг за дружку, своих продвигают. А мы, Коля, тут отличились, под Луисвиллем побывали, хоть на нашу долю штурма и не пришлось, однако-ж ТАМ были! А через месяц держим экзамен и бац, прапорщики! Слышь, Коля — благородия, офицеры!
— Тебе-то это зачем, Арсений? Отец штатский генерал, дом в Петербурге.
— Интересно, Мыкола, интересно жить! Кто я в Питере? Студентишкой ещё четыре минимум года. А потом тянуть лямку служебную. Нет, не моё. Уже не смогу. Давай, друг, тут корни пустим. И климат райский и народ дружелюбный и язык даже ты почти освоил.
— Ничего не вижу дружелюбного в здешнем народце. Снобы высокомерные.
— Так посмотрят на твою вечно угрюмую рожу и сторожатся. И почему обязательно здесь, в Ричмонде? Есть много интересных мест на континенте, где после заключения мира можно неплохо устроиться русскому человеку.
— В Конфедерацию решил перебраться?
— Что ты, друг. Я подданство российское менять не собираюсь. Тут другое дело. Послушал я беседу посла Мезенцева с нашим полковником.
— Говори уж прямо — подслушал!
— Нет, они при мне разговаривали, не скрываясь. Так что послушал один умный человек беседу двух других умных людей и кое-что понял. Так вот, Коля, Конфедерация получает оружие от России, а расплачиваться то плантаторам особо и нечем — хлопок идёт на британские ткацкие фабрики и того джентльменам не хватает.
— Это я знаю.
— Слушай дальше, Мезенцев предложил Василь Васильичу приобрести несколько участков в Техасе за смешные деньги. Если надо, для этого даётся беспроцентный кредит в Русско-Американском банке!
— Арсений, ты бычков выращивать собрался? А как же мечты о выгодной женитьбе на дочке плантаторской? Чтоб сразу и поместье и негры в услужении?
— Одно другому не мешает, Коля. Кто мы сейчас? Так, добровольцы, не пойми даже армия или штатские. Но как только держим экзамен на прапорщиков — сразу другое дело! Хочешь — роту получишь в Корпусе, как заслуженный боевой офицер. А хочешь, можно в тот же день в отставку выйти с поступлением на службу в Российско-Американскую Компанию и заняться деловыми операциями. Видел прихрамывающего мужика с тростью?
— Ну.
— Это Дмитрий Ефимович Кустов, представитель Компании на континенте за исключением российских территорий. Он из самых первых калифорнийцев, как и посол Мезенцев. И им край как нужны люди знающие язык, побывавшие в переделках, умеющие помалкивать и дело делать.
— Арсений, не тяни вола за яйца. Говори, чего надумал.
— Через полгода заработает «железка» до Калифорнии, к этому времени надо получать офицерский чин и переходить в Российско-Американскую Компанию, берём кредиты в банке и покупаем те участки в Техасе, на которые укажет Дмитрий Ефимович Кустов.
— И что?
— А то, дурья твоя голова. Там либо золото, либо ещё что ценное. Не будут такие люди как Мезенцев и Кустов попросту предлагать знакомым землю купить у чёрта на куличках. Заметь — надёжным и давним знакомым.
— Мне бы сначала на Барса залезть и до блокгауза дотрястись. Там отлежусь и договорим.
— Договорим, Коля, обязательно договорим. А потом, как порешаем с производством, глядишь, кого из ребят позовём в дело. Гуртом то всяко веселее техасщину осваивать.
— Войну сначала закончить надо. Да, а как же женитьба на плантаторской дочке?
— Войну без нас закончат, а мы, как государь говорит, станем ковать победу в тылу. А про женитьбу, зря смеёшься. У южан страшная убыль молодёжи, девицы на выданье без женихов остаются. Слыхал поди какой на моряков холостых с эскадры истоминской в Саванне и Чарлстоне спрос?
— Так-то моряки. Кортик, треуголка, труба подзорная. Романтика!
— Вот станешь офицером, тоже на прицел здешних старых грымз, ну, свах по-нашему, попадёшь.
— Не до баб сейчас, Арсений. Помоги до конюшни доковылять.
— Сиди уже. Для тебя самолично его высокоблагородие полковник Михеев распорядился тарантас заложить. Знал Василь Васильич, что Николай Рождественский геройски превозмогая боль, поедет на позиции. Поди пари выиграл старик, видишь как довольно лыбится.
— Случайно не тот тарантас, с которого Горчаков навернулся?
— Что? Ах ты ж ёрш твою медь! Ха-ха-ха-ха. Не знаю, Коля, не знаю. Может и тот самый — исторический!
В Петербурге новости из-за океана живо обсуждались, а списки отличившихся, геройски погибших и раненых офицеров и солдат Калифорнийского и Добровольческого корпусов публиковались на первых страницах столичных газет. Российское общество уже привычно рассуждало, как же мудр государь — войны идут где-то далеко, за тридевять земель, нисколько не затрагивая «коренную» Россию, как случилось при «Наполеоновом нашествии». А ныне со всеми европейскими державами мир и взаимопонимание, даже турки подуспокоились. Это ли не благодать? Рассказывать обывателям, сколько усилий было положено на предотвращение Крымской войны, как Россия подчёркнуто не проявляла интереса к экспансии в Средней Азии, реагируя лишь исключительно ответно на набеги «дикарей», получающих субсидии с берегов Темзы ханов, беков и прочих басмачей века 19, я не считал нужным.
Туркестанское направление курировал генерал-майор Герасим Алексеевич Колпаковский. Приметив толкового штабс-капитана уже как 12 лет тому назад, я продвигал его по службе, «отдав на откуп» перспективному офицеру, «авансом» получившему генеральский чин, всё военное администрирование в Туркестане. Колпаковский неустанно готовился к «часу икс», к получению телеграммы от императора с кодовым словом «ВЕТЕР», для начала активных действий шестнадцати батальонов, ему подчинённых, а также семиреченских казаков. Этими невеликими силами предстоит взять огромный регион под контроль в наикратчайшие сроки. Понятное дело — как только начнётся, двинем в Туркестан подмогу, «второй эшелон». Азию забирать под себя ой как надо, вот только разгребёмся с делами американскими, только укрепимся в Новом Свете, сразу начнём в бывших советских среднеазиатских республиках наводить должный порядок. И дело даже не в хлопке, мне лавры Рашидова не нужны — лён наше всё! Главное не отдать территории под управление эмиров и ханов, ориентированных на «джентльменов». Ну, разберёмся как-нибудь.
Город Верный, основанный как и в нашей реальности в 1854 году (хотя ЗДЕСЬ Василий Алексеевич Перовский скончался гораздо раньше чем «у нас») быстро стал центром русского влияния в Средней Азии. Офицеры Туркестанского корпуса числом в полста человек были командированы в Калифорнию, дабы там, действуя под командованием генерала Турчанинова набраться боевого опыта, гоняя янки и банды всяких там индейцев да мексиканцев в схожих климатических условиях. Герасим Алексеевич после высочайшего запрета подавать рапорта о переводе в воюющий Калифорнийский корпус, утешился прокладкой линий телеграфа и созданием воздухоплавательной роты, на которую получал финансирование из личных средств царя-батюшки. Я посчитал, что именно там, в туркестанских степях, подальше от соглядатаев нужно воплощать в жизнь наработки по созданию планеров и дельтапланов, а не только в воздушные шары горячий воздух закачивать. Дело, как докладывал Колпаковский, шло. Спасибо моей абсолютной памяти и советским журналам «Техника молодёжи» и «Моделист-конструктор» выписывавшихся дядькой Вовкой в далёкие, ещё не наступившие семидесятые-восьмидесятые годы века двадцатого. Благодаря «сдвоенной матричной памяти» при некоем усилии даже чертежи, когда-то мельком «в первой жизни» просмотренные-пролистанные, уверенно переносились на бумагу и воплощённые в хищный и стремительный дельтаплан вызывали восторг неописуемый у военных летчиков, для солидности и краткости высочайше поименованных военлётами. Впрочем, пока гордые покорители пятого океана не пленяли орденами и эполетами столичных барышень, а торчали в азиатском захолустье, осваивали передовую технику и увы, нередко сворачивали шеи в приступе энтузиазма. Хотя инструкции по технике безопасности прямо таки указывали на недопущение бравады и гусарства, но как молодым поручикам, из личной, Его Императорского Величества Особой (читай секретной) воздухоплавательной роты, не повыделываться перед товарищами. Пять человек уже схоронили, два десятка изрядно побились, а вывихи, рёбра сломанные вообще не считались за травмы. Но полетели мои орлы! Полетели!
Ничего, сперва планеры и дельтапланы, а году так к 1870-75 и двигателем оснастим первый аэроплан. В принципе, можно и прямо сейчас, на радость газетчикам соорудить «летающую этажерку» и успешно запустить, например, из Петербурга до Кронштадта, но ни к чему прогресс подстёгивать, аккуратнее надо, аккуратнее. Потому в Калифорнии наместник Образцов занимается исключительно воздушными шарами, там шпион на шпионе, мало ли. А шары воздушные, что у северян, что у южан, широко используются для разведки. Кстати, именно «воздушные наблюдатели» конфедератов вовремя сообщили о концентрации больших сил Севера на узком участке в Виргинии.
Янки долго запрягали, но потом довольно шустро «поехали». Потенциал у САСШ ого какой и они не особо напрягаясь, одновременно с непрекращающимся давлением на Луисвилл, осенью 1861 года организовали масштабное наступление по наикратчайшему расстоянию до Ричмонда. Так сказать — «от столицы до столицы». Сконцентрированная перед «линией Ли» огромная армия северян месяца три «запугивала» конфедератов «завтрашним» нападением и в первых числах октября таки ударила…
Но Роберт Ли не только укрепрайоны возводил на наиболее угрожаемых участках, но и организовал отменную службу разведки. Помимо наблюдения с воздуха, три человека с «той стороны» сумели проскочить к стоящим на «линии Ли» батальонам и передать одну и ту же информацию: «25 или 26 сентября, ровно в четыре утра»…
Издёрганные ожиданием наступления противника конфедераты обрадовались, выкатили на прямую наводку всё пушечное старьё, засели в окопах и приготовились встретить «сброд и ублюдков» как и полагается настоящим мужчинам. Однако янки устроили мощную трёхчасовую артподготовку, вывалив на противника почти весь запас накопленных снарядов. И только потом в атаку ринулась кавалерия. Это то и стало ошибкой генерала Гранта, желавшего реабилитироваться за поражение под Луисвиллем. Пусти он первой пехоту, изрядно побитые артиллерией конфедераты наверняка были бы уничтожены и выбиты с позиций. А вот лошадки через ямы и «засечные линии», устроенные, кстати, по совету русских офицеров-сапёров, не пошли, притормозили, что дало возможность «плантаторам» оправиться, отразить атаку и отойти во вторую линию окопов более-менее организованно.
Обрадованные «бегством» врага юнионисты (знали бы они как муштровали полковники и капитаны армии Конфедерации своих подчинённых, вдалбливая в храбрецов и гордецов понимание — в порядке отступить, наполовину победить) накопили достаточные силы для решительной атаки и колоннами рванули на штурм. Рванули и попали под сосредоточенный огонь полутора сотен пушек конфедератов, спешно свезённых к месту предполагаемого наступления неприятеля.
Потери у атакующих были страшные, но, тем не менее, солдаты Союза показали себя стойкими бойцами и даже раненые оставались в строю, дошли до укреплений южан и бросились в штыки.
Если судить по убитым и раненым, «виргинская мясорубка» по ожесточённости превзошла «луисвиллскую бойню». За три дня стороны потеряли от 10 до 11 тысяч убитыми — Конфедерация и от 12 до 14 тысяч — Союз…
От разгрома южан спас Томас Джексон, положивший свою бригаду практически полностью, до конца защищая артиллерийские батареи, замолчавшие только после израсходования всего запаса бомб и снарядов. Сам Джексон с тремя ранениями (все тяжёлые) был эвакуирован в тыл лишь после контузии и потери сознания.
Остервеневшие северяне, уже почувствовавшие вкус победы, пёрли на пушки конфедератов как коты на валерьянку и хоть дорогой ценой, но таки захватили орудия. Увы, для армии САСШ, орудия те стали, по сути, бесполезными железяками и чугуняками — расстрелянные стволы, старые пушки, не стоили они таких жертв…
Трёхдневное перемирие, объявленное в Виргинии для погребения умерших, спровоцировало кавалерийский рейд бригады генерал-майора Стюарта, отличившегося в войне с Россией 1855-57 гг. в глубокий тыл неприятеля. Стюарт, «бездельничая» в Кентукки постоянно телеграфировал Ли, требуя пустить отборную часть в дело. И главнокомандующий, полагая возможным поражение в Виргинии и даже оставление Ричмонда и перенос столицы в Атланту (столь сильным был натиск северян) дал отмашку Стюарту: «Действуй, отвлеки на себя превосходящие силы врага»…
Стюарт среагировал мгновенно, опасаясь, что Роберт Ли может отменить приказ. Прорвав фронт у Цинциннати практически без потерь, генерал повёл 2800 всадников на северо-восток, «круша и сжигая всё на своём пути».
Про «круша и сжигая» писали газеты как Севера, так и Юга, одни восторгались лихостью удалых кавалеристов, другие проклинали негодяев и разрушителей. Как впоследствии оказалось, огромную роль в успехе рейда и приобщении южан к «настоящей» войне сыграл польский эскадрон, сформированный из «сливок общества Речи Посполитой».
Поляки, получив автономию в составе Российской империи и короля, пусть и из династии Романовых, но всё-таки полонофила (женатого на полячке, наследника заделавшего, всё как положено) невероятно возбудились и озаботились величием Польши. Перед отбитием Кракова у австрияк паны решили — боевой опыт, полученный на Кавказе, конечно же хорошо, но желательно и в «современной» войне принять участие. И перебрались триста человек из знатных фамилий через Атлантический океан, чин чином вступив в армию Конфедерации на правах добровольцев. Подчёркивали паны свою независимость всячески, — от Русского Добровольческого корпуса дистанцировались, эскадрон выступал всё время с развевающимся национальным прапором, трубачи гимны всякие выдували, и так далее и тому подобное…
Александр даже нервно поинтересовался, не считает ли младший брат такое поведение поляков демонстративным. Успокоил короля польского, — пускай его подданные творят что хотят, а то, что они формально числятся ещё и моими подданными, — увы, факт прискорбный. Ну да ничего, вот окрепнете, поднатаскаетесь, и идите прямиком на Краков, да хоть на Познань, с расчехлёнными знамёнами. Вот нисколько мешать не буду. Помогать, впрочем, тоже. Брат успокоился, а родовитая шляхта поступила на службу в бригаду самого лихого кавалериста Конфедерации генерала Стюарта и рвалась в бой, вояки то они отменные, что есть, то есть. Когда бригада пошла по вражеским тылам случилось невероятное — чистоплюи южане не знали что делать с захваченными трофеями. И если склады с амуницией ещё как-то сжигались, то мастерские, где изготавливалось оружие решено было не трогать, ведь частная собственность. Разве что изъять из станков самые важные детали и утопить их в ближайшем пруду…
Когда поляки поняли, с какими чистоплюями связались, то невероятно изумились и начали учить кригскамрадов как следует разрушать вражескую военную промышленность.
Стюарт, в минувшую войну дважды раненый орлами Турчанинова, и не подозревал, что знатные польские аристократы (а в «Польском эскадроне» действительно собрались наследники лучших фамилий, будущая элита королевства) могут крушить и ломать чужое имущество совсем как гунны, или как иные какие варвары. Генерал искренне полагал, что настоящие, не «липовые» князья и графы должны являть пример благонравия и не уподобляться «русским рабам», разрушавшим инфраструктуру во время диверсионных рейдов во время Русско-американской войны…
А тут такое — вооружившиеся ломами и кувалдами поляки в хлам разнесли оружейный заводик и как начали разгром по пути следования бригады, так любо-дорого посмотреть! Офицеры и солдаты КША, слегка робевшие от соседства с сиятельными польскими вельможами, изумились не меньше генерала Стюарта, но уж коль командир меланхолично покачивался в седле, не делая замечаний ретивым шляхтичам, значит так тому и быть! И запылали склады и мастерские в штате Огайо, разрушались заводы и железнодорожное полотно…
Три недели рейда и тысяча с боями пройденных миль, отвлечение с фронта нескольких полноценных дивизий Союза для «ликвидации занозы», невероятно прославили бригаду Стюарта, ушедшую в итоге на Запад, в район Большого Солёного озера, где закрепился кавалерийский корпус Турчанинова. Лихие южане потеряли в боях всего с полсотни человек, всех раненых вывезли с собой и смешали все планы янки на завершение компании 1861 года сильнейшим решающим ударом.
Промышленники Севера, подсчитав убытки, прокляли «русских» разрушителей, а когда оказалось, что бесчинствовали в тылах Союза исключительно поляки, вынудили Президента Сьюарда объявить войну королевству Польша…
Занавес…
По идее, по всем канонам законам и правилам Польша, получившая лишь автономию в составе Российской империи, и так находилась в состоянии войны с Северо-Американскими Соединёнными Штатами. Но когда поляков «особо выделили», тут шляхта как с катушек слетела. Надо же! Их заметили! Признали! Признали полноценной стороной конфликта!
Король Польский Александр Первый Романов, на спешно созванном Чрезвычайном Сейме, к вящему восторгу «цвета нации» 7 ноября 1861 года объявил войну САСШ. Предварительно его величество бомбардировал меня тревожными телеграммами, спрашивая, что делать. Каково же было удивление брата, когда император всероссийский отбил предельно лаконичный ответ: «Саша, поступай как считаешь нужным. Победим — будут Польше и репарации и контрибуция и колонии заокеанские. Дерзай»…
И поляки дерзнули. Семь тысяч добровольцев только в первые два дня проведения Чрезвычайного Сейма. А когда Александр обмолвился о разделе «американского пирога» после победы, число панов, желающих покарать негодяев янки, одномоментно скакануло до тридцати тысяч…
Вот она энергия, скопившаяся в польской нации и вылившаяся в восстание 1863 года! Лучше уж направить её через океан, пускай там саблями да кувалдами орудуют. Я даже решил немного урезать программу переселения в Орегон и Калифорнию, только бы побольше поляков загнать в армию Конфедерации.
А на море у нас как-то не заладилось. После эпического подвига «Алабамы», моряки воодушевились и готовы были «повторить Бостон», но отрезвление пришло быстро. «Опричник» и «Варяг», преследуя пароход-прорыватель блокады из Европы, нарвались сразу на четыре военных корабля САСШ, более сильные в плане артиллерии, нежели чем полуторатысячетонные, к крейсерству длительному предназначенные, русские клипера…
«Варяг» чудом ушёл, помогли сумерки, отличная работа машинной команды, удержавшей предельную скорость и азарт янки, спешивших добить героический «Опричник».
С «Опричника», по сведениям североамериканцев, спасённых не было…
Вообще же, флот САСШ действовал у побережья, миль так на 50-100 от берега очень хорошо, пресекая малейшие попытки Истомина даже разведку провести, не говоря уже о высадке десанта. Похоже, в этой реальности отладить систему береговой охраны у янкесов получилось лет так на 80 раньше, нежели чем «у нас».
А «Опричник» жаль — и командир был хороший и экипаж отменный. На «Варяге», кстати, офицеров повыбило практически всех, мичман Лебедев принявший командование после гибели старшего офицера, к тому моменту сам еле стоял на ногах и свалился после успешного прорыва прямо на раскуроченном мостике.
«Патриотическая общественность» требовала предать команду «Варяга» суду. Как же — сам погибай, а товарища выручай, закон русского флота!
Отстучал Истомину открытую телеграмму, перепечатанную «Петербургскими ведомостями». Мичман Лебедев за прорыв и доставку важнейших сведений командованию стал кавалером Ордена Святого Георгия и производился сразу в капитан-лейтенанты. Ордена получили все участники боя, три четверти из героев — посмертно. Поймал себя на цинично-кощунственных размышлениях, — жаль «Опричник» не рифмуется так же здорово как «Варяг», ведь уже готов хит: «Наверх вы товарищи, все по местам»…
Всё-таки пропагандистские приёмы 21 века на хроноаборигенов середины века 19 действуют убийственно. Только-только вышли газеты в траурной рамке, с фотографиями молодых и весёлых моряков с «Опричника» и «Варяга», как дом на Литейном, где располагалась «контора» Добровольческого Корпуса, словно кольцами удава окружила-обвила очередь впечатлительных патриотов.
Благо люди, занимающиеся у меня кадровой политикой, — спецы высшей пробы, не первый год, даже десятилетие не первое служат «ситом», отыскивая кандидатов на переселение в Калифорнию, решая кого в Константинополь-Тихоокеанский направить, кого во Владивосток, или же на освоение Севморпути. Знают, куда порекомендовать человека семейного, лучшей доли ищущего, что посоветовать пылкому романтику, жаждущему подвигов во славу Отечества. Психологи — у-у-у-у-у какие. С их подачи жандармы начинали проверку «подозрительных» переселенцев или добровольцев и в девяти случаев из десяти оказывалось — то карбонарий хренов, по заданию «Организации» эдаким хитрым способом внедряющийся в структуры приближённые к императору, или опасный шизоид какой.
Но всё-таки у «кадровиков» главная задача — не набирать для переселения на форпосты Российской империи балласт. Никчёмный инженер, ленивый крестьянин, тупой плотник, или же бегущий от долгов и проблем мошенник, — таким в Русской Америке не место. А романтиков, пусть и неумех — брать! Научатся, куда денутся, благо педагоги отменные, начиная с наместника — графа Образцова. Да ещё Калифорнийский Университет открыли, ради такого случая «тормознув» на североамериканском континенте три десятка живописцев и поэтов из «миссии Гоголя». Надо же закрыть бреши в преподавательском составе. Сам Николай Васильевич с удовольствием воссел в своём кресле, вернувшись к исполнению должности редактора газеты «Русская Америка». Полторы тысячи экземпляров каждого номера отныне уходили в Санкт-Петербург, для ознакомления жителей «материковой» России, с делами и свершениями на нашенской «калифорнийщине». Кстати Орегон и Вашингтон россияне, не заморачиваясь и в детали не углубляясь, также именовали Калифорнией, некоторые «географы» даже Аляску начали туда же, к «калифорнийщине» жаркой «пристёгивать», что аляскинцев со стажем кровно обижало.
Если первоначально конфликт Севера и Юга европейские умники и острословы называли «войной по соглашению сторон», то через полгода, когда сводка потерь за неделю могла состоять из трёх, а то и пяти тысяч только убитых солдат и офицеров армий САСШ и КША, желающих поехать через океан «поразвеяться» резко поубавилось. К тому же российские крейсера надёжно перекрывали Атлантику, задерживая до половины пароходов идущих в порты Севера. Ситуация в сравнении с нашей реальностью просто «зеркалила». А сильный флот Союза не начинал блокаду портов Конфедерации из-за стоящих там фрегатов Великобритании. Так что зря мы ругали островитян, была от них польза, да ещё какая. Но молодцы, умеют устроиться. Это ж прямо как в не написанном ЗДЕСЬ стихотворении Тютчева к Горчакову: «Не двинув пушки, ни рубля…». Англичане одним присутствием своим нейтрализовали неприятельские эскадры.
Да, друг дипломата и поэта Фёдора Тютчева — князь Александр Горчаков вернулся в Петербург, но отставку не получил.
— И думать не смейте, Александр Михайлович! Идёт война и вдруг канцлер империи, министр дел иностранных покидает свой пост. Мало того, что разговоры пойдут нехорошие, так примета плохая — проиграть можем запросто.
— Но, ваше величество, разговоры и так идут.
— Полно, князь. Ну, шлёпнулись оземь, не усидели в экипаже, так что с того? Меня как только эти два балбеса, Огарёв и Герцен с берегов Темзы не обзывают.
— Однако вы, Константин Николаевич, сами раздразнили Герцена.
Тут да, каюсь, раздразнил, или разбудил, кому как привычней, Герцена, что есть, то есть. Во время Берлинского конгресса по примирению САСШ и Россию, тот из лондонского далека разразился очередным пасквилем о российской действительности, на что моё величество на приёме, прерывая спор группы сановников, изволило изречь: «Господа, прекращайте стенать и жаловаться друг на друга, не уподобляйтесь говнюку Герцену».
Сие крылатое слово мгновенно пересекло Ла-Манш и, «по данным нашей разведки» едва не добило Александра Ивановича. В империи стало модно интересоваться у симпатизантов Герцена: «И чего новенького ваш говнюк вы…, пардон исторг из себя?»…
Состязаться в остроумии с императором-поэтом Герцен не пожелал и всю желчь, весь яд направил на обличение российской армии, провоцирующей войны во всех уголках земного шара. А поскольку авторитет человека с ружьём и при погонах ныне стоял очень высоко, веры главреду «Колокола» совсем не стало.
Внезапно англичане обратились к российскому послу в Лондоне, молодому выдвиженцу из «калифорнийцев», отставному полковнику Платову с предложением, которое нельзя отклонить.
Платов тут же сорвался в Петербург и 30 декабря стоял в приёмной Хозяина Земли Русской…
— Без церемоний, Алексей Алексеевич, проходи. Чего желаешь с дороги? Ром, пунш, глинтвейн, овсянка?
— А, ваше величество, э…
— Не бойсь полковник, про овсянку пошутил. Поди там надоела?
— Не злоупотреблял, ваше величество. Ни овсянкой, ни ромом!
— Молодец! Сразу видно — дипломат! А то Горчаков всё брюзжал, мол, обставляю его «своими» людьми. Мезенцев в Ричмонде, ну там ладно — «половинка» Америки всего лишь. Но чтоб в Лондон да новичка! Артиллериста Платова! В отставку грозился подать неистовый наш Александр Михайлович, насилу уговорил старика ещё послужить России. Да, что джентльмены, шутят ещё про Горчакова?
— Если о падении канцлера с экипажа, то первый вал злословья давно прошёл, но прискорбный факт регулярно обыгрывается и в среде творческой — театральная богема, художники, написатели критических стихов.
— Хм, «написатели» значит, острословят против канцлера Российской империи. Сами критикуют, по порыву душевному, или заказ исполняя?
— Ваше Величество, — Платов поднялся с кресла, вытянулся во фрунт, — по моим сведениям такие стишки заказывает французская партия. У меня только сейчас глаза открылись!
— Вот видишь, Алексей Алексеевич, как полезно с государем встретиться. Бах — и озарение тебя посетило!
Платов с благоговением уставился на собеседника. Эх, полковник. Молодо зелено! Тебе 35 лет, а мне, с учётом двух жизней, уже за 80. Да и информация стекается отовсюду…
— Ладно, это всё лирические отступления. К делу, посол. Чего эдакого англичане предложили, что ты самолично в Петербург ринулся, курьерам не доверяя?
— Ваше величество!
— Сиди, Алексей Алексеевич. Если же эмоции переполняют, не можешь кресло давить — подойди к карте и глядя на очертания островов Британских, для успокоения и мыслей концентрации, докладывай.
Платов послушно подошёл к огромной карте и, уставившись на кружок Лондона, начал…
— Ваше величество, я имел двухчасовую конфиденциальную беседу с премьер-министром Великобритании, Генри Пальмерстоном.
— И чего же захотела от России старая сволочь лорд Генри?
— Пальмерстон предлагает поделить Азию.
— Индия и Афганистан — им. А Хиву и прочих нам покорять дозволяет?
— Да, ваше величество, но откуда…
— Зная немножко британцев, предположу, что лорд Генри «набросал» предложений о разделе половины глобуса.
— Так и есть, ваше величество. Премьер-министр выразил готовность пойти навстречу нашим притязаниям в Китае, гарантировал благожелательное отношение британской короны и правительства её величества к российским судоходству в северной части Тихого океана, посредничество в урегулировании проблем с Османской империей.
— Как считаешь, Алексей Алексеевич, отчего такая спешка непонятная? Мы ж с Британией и без того союзники, воюем вон заодно против САСШ, братство по оружию, всё такое.
Платов подобрался, принял строевую стойку. Понял «дипломат Константинова разлива» — экзамен ему предстоит на понимание текущей ситуации и обстановке в мире в целом.
— Ваше величество, полагаю Пальмерстон спешит потому, что Наполеон Третий начал сколачивать коалицию среди европейских держав, для упрочения позиций Франции в средиземноморье и на Панамском перешейке.
— Гм, интересно…
— Да, ваше величество. В Лондоне были весьма разочарованы, когда бригада генерала Новикова передислоцировалась в Техас. Полагаю, британцы рассчитывали на оставление российского воинского контингента на перешейке, что непременно привело бы к обострению отношений Парижа и Петербурга. А их лордства известные любители сыграть на противоречиях. К тому же, ваше величество, через три-четыре года запустится Суэцкий канал, что кратно сократит путь из Европы на Дальний Восток. А канал принадлежит Франции. Далее, Наполеон два месяца тому назад принимал в Париже вашего брата, короля Польского Александра Николаевича. По сути приём прошёл полноценный, как будто Польша независимое государство, не связанное унией с Россией. И это внезапное объявление войны Польше со стороны Северо-Американских Соединённых Штатов. Оно изрядно переполошило Лондон.
— Оно и Вену переполошило. Так сам как считаешь, Алексей Алексеевич, дыша воздухом лондонским, впитывая эту атмосферу чопорной и надменной Англии, — чего от нас потребуют взамен джентльмены?
— Полагаю, — военного союза против Франции. Всё остальное — для отвода глаз. Стравить Францию и Россию как полвека назад, ослабить две ведущие европейские державы, а потом отнять у нас американские владения, у французов — Суэц и Панамский перешеек. Классическая британская «высокая политика»…
М-м-м-м-м-м-м. Выдержал Платов экзамен, выдержал. У парня информации на порядок меньше чем у меня, но выводы верные сделал. А кто такого орла нашёл и продвинул? Я нашёл и продвинул! Старый хрен Горчаков может бухтеть сколь угодно долго и нудно, но мне послы именно такие нужны — молодые, энергичные, думающие как выгоду державе принести, а не как выглядеть попригляднее в глазах лондонского или там венского, парижского света и полусвета. Платова я приметил ещё в Калифорнии, как раз с мексиканцами сцепились и молодой поручик, провёл глубокую разведку и высказал немало дельных соображений по расширению российского «пятачка». Тогда скромный артиллерийский офицер, горячась, волнуясь и сбиваясь, заявил на Военном Совете, что зациклившись на форте Росс и заимке Саттера, отряд великого князя будет впоследствии обставлен блокгаузами американских переселенцев, что потенциального врага надо встречать на дальних подступах. И коль уж больше тысячи штыков российских через Тихий океан перебрались, так надо использовать такой случай.
— Алексей Алексеевич, как думаешь — какой линии британцы будут придерживаться в войне Севера и Юга, на кого сделают окончательную ставку?
— На первом этапе, ваше величество, Великобританию устроит максимальное истощение сторон, а затем они найдут повод и выйдут из соглашения с Конфедерацией.
— А почему не верят в Лондоне, что Юг и Российская империя устоят против Севера?
— Наверняка считают, что Россия увязнет в большой войне в Европе, а ресурсов у САСШ в разы больше чем у Конфедеративных Штатов.
— Ладно, козни и происки наших злейших друзей, считай, обсудили. Сам как думаешь, посол? Идти на сближение с таким ненадёжным союзником как «владычица морей», или к Наполеону качнуться? Тем более он в Мексике авантюру затевает, там без России точно не обойдётся. Байку слышал, наверное, о моём якобы бастарде, сыне Мезенцева, которого Россия в мексиканские царевичи прочит. В пику пятилетнему Эжену Луи Жану Жозефу Бонапарту. Чего глаза отводишь, мы не приятеля твоего Мезенцева обсуждаем сейчас, о деле говорим.
— Так точно, ваше величество. Слышал. Англичане эту сплетню очень активно распространяют.
— Сходится всё, Алексей свет Алексеевич. Всё сходится. Что ж, они с нами в покер хотят сыграть, а мы с просвещёнными мореплавателями в шашки партию распишем. Посмотрим кто кого.
— Когда прикажете отбыть в Лондон, ваше величество.
— Э, полковник. А торопиться не надо! Не надо торопиться! Пару недель поживи на родине. Родители же под Тулой обретаются, так? Вот и навести стариков, Рождество с ними встреть. А числа эдак 15 января одна тыща восемьсот шестьдесят второго года предстань передо мной как лист перед травой. Знаешь такую сказку, про Сивку-Бурку?
— Так точно, ваше величество! Знаю!
Калифорния, хоть и отстояла за тысячи вёрст от Виргинии, где сейчас шли ожесточённые бои на подступах к столице Конфедерации — Ричмонду, ничуть не напоминала глубокий тыл.
Напротив, всяк, решивший прогуляться по Константинополю-Тихоокеанскому мог убедиться — скоро ГРЯНЕТ. Очень уж серьёзные лица были у спешащих по широким улицам «именного» города военных. Даже чиновники губернского правления переоделись в форму четвёртого батальона лейб-гвардии Калифорнийского полка (дал государь «американским чернильным перьям» такую привилегию в военное время). Прочий же народ щеголял в ополченческих «комбезах», непонятно, но кратко прозванных так Константином Николаевичем в бытность его в Русской Америке ещё великим князем.
Пришедший вчера пароход «Святая Августа» сообщил, что через пару-тройку дней следует ждать, сделавший остановку на Сандвичевых островах, караван из трёх судов Российско-Американской Компании с более чем трёмя сотнями выпускников и выпускниц Императорских Технических училищ. Училища те открыли в Томске и Красноярске, но по просьбе наместника Русской Америки графа Образцова, сибирская молодёжь (на треть из девиц состоящая!) была после экзаменования направлена через Тихий океан в Калифорнию. Как удалось графу «вырвать» подготовленные кадры у сибиряков — загадка загадок. Государь хоть и благоволил необычайно заокеанским территориям, но старался побудить к переселению в Калифорнию и на Аляску жителей центральных и западных губерний, оставляя сибиряков осваивать дикий, суровый, таящий несметные богатства край.
Ефим Фомич Кустов сам в Сибири провёл большую часть жизни. Ну как большую, Бог даст, проживёт пяток лет в Калифорнии и окажется, что в здешних краях Ефим жизнь разменял на постройку дома, на рождение младших детей, обустройство и отделение старших, вот уже почти десяток внучат — настоящих русских американцев на свет Божий народился. Полковник вздохнул и поднялся на третью ступеньку входа в губернское правление.
— Ефим Фомич, — из распахнутого окна кабинета окликнул Кустова наместник Образцов, — у тебя подошвы прилипают, не иначе? Смотрю за тобой и не пойму, чего топчешься. Случилось что?
Атаман всего заокеанского казачества замотал головой — дескать, всё хорошо, задумался просто и прошёл в прохладный вестибюль. На первом этаже «управы» суетились консомольцы — ребятишки из Союза Молодёжи имени его Величества Константина Николаевича.
Государь лет пять как тому задумал и создал сей Союз, а чтоб отличались консомольцы от прочих детей, велел повязывать на шею красные галстуки и носить значки в виде ромбика. У консомольцев от восьми до 12 лет на значке красовался пятилетний кудрявый Константин, чистый херувимчик. Для подросших 12–16 летних консомольцев второй ступени полагался значок, где вдаль смотрит серьёзный подросток — великий князь Константин на фоне парусов флагманского корабля Балтийской эскадры фрегата «Аврора». С 16 до 21 года консомольцы гордо носили ромбик с изображением молодого великого князя, уже на фоне строящегося Константинополя-Тихоокеанского. Ефим тогда стоял рядышком и хорошо запомнил радостно-хищный оскал генерал-адмирала, потеснившего мексиканцев и расширившего русские заокеанские владения, даже мастер фотографии несколько раз просил его высочество смотреть в аппарат «подобрее». И выпросил — на значке для старших консомольцев Константин выглядел и добрым и мудрым.
По достижении 21 года консомольцы выходили из юношеского возраста и покидали «Союз», получая право носить выслуженные значки на форме и на цивильной одежде. Умные родители, те сразу поняли — надо отпрысков в консомол продвигать. А туда брали не всех, — лодырей и бузотёров для начала отправляли исправиться, только потом, на общем собрании решали, достойны ли Марфушка да Павлушка заполучить заветные значок да галстук. Его величество подробно расписал, кто и как должен на местах организовывать консомольские ячейки и чем следует занять шустрых и непоседливых мальчишек и девчонок. В Русской Америке молодёжь занималась посадкой деревьев, что им вменялось как «государевым людям» и зарабатыванием денег на пароход «Юность Калифорнии». Работу предоставлял генерал-губернатор Образцов и хоть там небольшие деньги «капали», но так за три-четыре часа трудов. Десятую часть заработка консомольцы отдавали в «пароходный» фонд. И хотя на судно пока не набралось, всем страшно хотелось превзойти успех пятнадцатилетнего Семёна Воротникова, нашедшего золотых самородков на 17 тысяч рублей и весь свой капитал, свою долю от находки (земля была выкуплена Российско-Американской Компанией) перечислившего на общее дело. Фотография Семёна вышла на первой полосе «Русской Калифорнии» и сам Николай Васильевич Гоголь так расписал юношу, так превознёс…
Юные геологи за два года изрядно прошерстили Русскую Калифорнию, устраивали экспедиции даже в горы Сьерра-Невада, чем очень заинтересовался из далёкого Петербурга Константин, велев наместнику немедля создавать горно-егерские батальоны с последующим развёртыванием до бригад и непременным выделением опытных альпинистов в инструктора. Также его величество озаботился снаряжением тех батальонов, указав и обувь с шипами посмотреть и выбрать самую удобную, какую укажут горные егеря и верёвки особо прочные и кирки-ледорубы из лучшей стали…
Полгода как прошло большое совещание, на котором «русские калифорнийцы» решили, что Константин не верит в победу над САСШ и заранее готовится сражаться в горах. Фельдъегерем было отправлено в столицу решение Военного Совета, где государя успокаивали, клятвенно обещая — не удастся «пиндосам» сбросить русских в Тихий океан, не дойдут до Калифорнии сволочи-янки. Но горные батальоны создавать начали, тем более комплектовать их предполагалось из консомольцев.
— Что так долго от крыльца до кабинета шёл, господин полковник, — наместник был явно в хорошем настроении, — на юношество любовался?
— То так, ваше высокопревосходительство. Спорят, ругаются. Те кто постарше мелочь приструнить пытаются, а те обзываются, дескать у них все три значка консомольских к выходу на взрослую службу на форме будет красоваться, а у старших по одному или по два.
— Хм, интересно. И что старшие?
— Обижаются, подзатыльники отвешивают, оттого и гам стоит. Как будто не губернское правление, а стадион мячепинательный.
— Футбольный, Ефим Фомич, футбольный! Английским ты давно овладел, а тянет всё по нашенски переделать, а, признайся, атаман?
— Тянет, Сергей Вениаминович, — Кустов расслабился, не нотации читать вызвал наместник, хотя есть за что, неважно идёт заселение границы с Британской империей, клятой территории Вашингтон, по наименованию схожей со столицей САСШ.
Инициатива Образцова переименовать Орегон и Вашингтон, сделать новые губернии более благозвучными для «русского уха» императору не понравилась. Константин язвительно поинтересовался — а как Русская Калифорния, не режет слух? Так и нечего мудрить, оставить Калифорнию, Орегон и Вашингтон заокеанскими губерниями Российской империи с приставкой — Русские. Губерния Русская Калифорния, губерния Русский Орегон, губерния Русский Вашингтон. Только Аляска, четвёртая заморская губерния так и осталась Аляской.
Кустов, как атаман всего американского казачества, вдобавок «числился» губернатором Русского Вашингтона, помимо обустройства границы отыскивая переселенцев для расселения на практически безлюдной территории, граничащей с британскими владениями губернии. Дело шло ни шатко ни валко, малороссы и белороссы, вывозимые в Русскую Америку через Атлантический океан охотно селились в Калифорнии и Орегоне, а вот севернее мало кто желал ехать. Сибиряков же было — капля! И тут такой подарок от его величества — молодые и грамотные специалисты, в суровой Сибири взросшие и там же образование получившие. Но их, как назло, наместник решил оставить в Константинополе-Тихоокеанском. А как прикажете укреплять и оборонять Новосибирск, бывший Сиэтл? Где брать людей? Полки и батальоны Калифорнийского корпуса словно растворялись в североамериканских владениях Российской империи. Простор и воля! Масштабы с сибирскими сопоставимые! Благо, выслужившие срок флотские отставники облюбовали Новосибирск-Сиэтл для обустройства и дальнейшего проживания. Тем русским переселенцам, кто в Калифорнии очутился в зрелые годы, привыкнуть к жаре оказалось непросто, а пограничный Новосибирск — самое то! Британцы, разумеется, зорко наблюдали за жизнью русской колонии, в форт, что в городке Виктория, доставили самые современные и дальнобойные орудия, способные перекрыть пролив Хуан-де-Фука, единственный выход из гавани Новосибирска-Сиэтла в океан. Однако численное превосходство «диких казаков» и три небольших парохода, приписанных к главному порту Русского Вашингтона, на которых десант легко перебрасывался в любую точку внутри залива, не оставляли просвещённым мореплавателям никаких шансов. Да и союзники сейчас Британия и Россия, это так, Генерального Штаба офицеры возможную стычку «прорабатывали» на будущее, мало ли…
Два «заслуженных» фрегата, доставившие экспедицию великого князя на североамериканский континент 15 лет назад, передислоцированные в Новосибирск, первое время использовались как плавучие батареи. Но, с появлением в наместничестве пароходов, пушки с заслуженных «старичков» сняли, установили на берегу, а кое-какие вообще отправили в Константинополь-Тихоокеанский на переплавку. Сами же корабли неспешно разобрали на дрова и прочие нужные в хозяйстве колонии вещи. Так что спасибо огромное сибирским золотопромышленникам, вложившимся по договорённости с самим императором (давние партнёры его величества по золотодобыче оказались) в развитие губернии, — пароходы «Енисейск», «Ачинск» и «Красноярск» не единожды выручали Ефима Кустова, волею царской ставшего полковником и губернатором.
Наместник несколько раз просил его величество оставить Ефима в Калифорнии. Кто ещё мог, так как Кустов уладить противоречия, совместить интересы верхушки старообрядческой общины и всей Русской Америки? Но Константин как будто специально «законопатил» полковника подальше, дав возможность давнему соратнику проявить себя вдали от начальства. Губернатор — это серьёзно, прямая дорога к генеральскому званию.
Ефим старался как мог, первоочередной задачей видел рост постоянного населения губернии, держал в порту Константинополя двух «агитаторов» — еврея Иосифа Малкина и попа-расстригу отца Никодима. Два почтенных мужа, встречая партии переселенцев, выступали зазывалами, расписывая прелести проживания на границе с Британией, где не жарко и не холодно и даже снежок зимой выпадает, не то что в калифорнийской «преисподней». Отца Никодима даже как-то поколотили «патриоты Калифорнии», подвыпившие разведчики из второго Калифорнийского полка, считавшегося личным резервом наместника. Но побили, по правде говоря, не сильно. Золотой червонец местной чеканки, выданный на поправку здоровья, только раззадорил экс-священнослужителя, едва ли не молочные реки и берега кисельные сулящего всем, кто в Русский Вашингтон стопы свои направит.
Пришлось даже Образцову вмешаться — приказал граф Никодиму не хулить Орегон и Калифорнию перед «свежими» жителями Русской Америки, не сбивать новичков с панталыку…
Линия телеграфа от Новосибирска до Константинополя функционировала исправно, в 1861 году два города связала вполне приличная шоссейная дорога, отстроенная артелями трудолюбивых корейцев. А вот «чугунку» государь строить категорически не желал, пожурил даже Беловодьевскую общину, вложившуюся капиталами в строительство трансконтинентального рельсового пути от Атланты до Варшавы-Тихоокеанской (Сан-Диего). Только с началом войны Севера и Юга на строительство западного участка магистрали были брошены сапёрные батальоны Калифорнийского корпуса.
Как по большому секрету (под клятву, не шутка!) поведал Кустову наместник, Константин по детски ошибся, почему-то посчитав, что ширина колеи на спешно строящейся южанами дороге составляет не пять футов, что в переводе на столь любимые его величеством французские меры составляет 1524 миллиметра, а четыре фута и восемь с половиной дюймов (1435 миллиметров). А ведь разная ширина колеи у Севера и Юга — РАЗНАЯ! Железнодорожные чиновники, робея грозного властелина, развеять заблуждение царя-батюшки не спешили и Константин совершенно случайно, из письма Образцова, узнал о своей ошибке, которая из незначительной, могла превратиться в стратегическую. Ведь коль у Российской империи и Конфедерации единая колея, можно паровозы для обслуживания литерных поездов, перевозящих ценные грузы через континент, не закупать задорого в Англии, а свои поставлять, да и по российским владениям продолжить «чугунку» от Варшавы-Тихоокеанской хоть до Новосибирска-Сиэтла!
Кавалерийский корпус генерала Турчанинова, в который вошли практически все сотни и эскадроны Русской Америки (остальные, хоть и конные, были не более чем ездящей пехотой), крепил оборону у Большого Солёного озера как раз для воспрепятствования янки пытавшихся тянуть свою трансконтинентальную дорогу к Тихому океану. Но северяне то работают с более узкой колеёй, у них и паровозы и вагонный парк — всё заточено под 1435 миллиметров! А Россия и Конфедерация живут по единым железнодорожным стандартам, что символично!
Распоряжение Константина о передаче КША десяти паровозов (повезли в трюмах в полуразобранном состоянии) в счёт военных поставок, для эксплуатации их на Тихоокеанско-Атлантической железной дороге явилось первой ласточкой. Через океан спешно перебросили десяток опытных инженеров и мостостроителей, ещё от Петербурга до Москвы прокладывавших рельсы, до Севастополя и далее по шпалам свежеположенным, дошедших. И 17 июля 1862 года жители Варшавы (которую большинство «русских американцев» и мексиканцев по привычке называли Сан-Диего) радостно приветствовали первый поезд.
Из Петербурга пришла телеграмма от САМОГО, Константин пафосно, в несвойственной ему «чиновной» манере, назвал окончание строительства магистрали невероятным трудовым подвигом и величайшей победой Юга в железнодорожной гонке.
Возможно, так император хотел «подсластить пилюлю», подбодрить союзников, — в мае президенту и Сенату КША пришлось перебраться из Ричмонда в Атланту. Северяне ценой огромных потерь сумели таки прорвать «Линию Ли» и добрались до предместий столицы мятежного Юга. Как считали многие в армии Конфедерации, фронт не развалился единственно из-за воинского таланта Роберта Ли и вернувшегося в строй на костылях Томаса Джексона, возглавившего «армию обороны столицы».
Флот Союза, решивший поддержать наступление армии высадкой десанта, приблизился к Норфолку и тут, только через полтора года после начала войны произошло первое столкновение эскадр САСШ и Великобритании. Моряки королевы Виктории, надо отдать им должное, не остались в стороне и поддержали три корабля Конфедерации, отважно выскочившие на пересечку вражеской армады. После полуторачасового ожесточённого боя, два парохода с пехотой северян были взяты на абордаж, а побитые корабли Конфедерации «с гордо развевающимися стягами, под всенародное ликование вернулись в родную гавань». Так писали газеты Юга. Доблестные британцы, «зацепив» пять кораблей эскадры САСШ, поплатились попаданиям в три своих фрегата и гибелью пяти офицеров и тридцати семи матросов. Желание отомстить янки у джентльменов было велико, но адмирал решил сначала отстучать депешу в метрополию, запросить дальнейших инструкций, а из Лондона пришёл «стоп-приказ». В итоге ситуация на море вновь вернулась к первоначальному «ни войны ни мира», но северяне более не докучали даже посылкой судов-разведчиков. До Чарлстона, места базирования русской эскадры, моряки Союза так и не добрались, после болезненной плюхи от Флота Её Величества (в ходе боя погибли около двухсот матросов и офицеров САСШ) сосредоточившись на охране побережья и охоте на русские крейсера в океане.
Но на суше янки наседали. Медленно, но неуклонно «выдавливали» конфедератов из Виргинии, захватили практически весь Кентукки и западную часть Теннесси, активизировав речную флотилию на Миссисипи.
Добровольческий корпус за первые пять месяцев 1862 года потерял убитыми и тяжело ранеными полторы тысячи человек, что при общем количестве русских добровольцев в Виргинии и Кентукки, в девять с половиной тысяч штыков, наводило на невесёлые мысли. Нет, о поражении никто не думал, но оптимизм первых месяцев войны, когда многие поддались радостным обещаниям «плантаторов», клятвенно заверявших, что за полгода «раскатают лавочников», испарился как эфир, широко применяемый при хирургических операциях. Русские врачи ценились командованием армии КША на вес золота, за каждым хирургом закреплялся взвод охраны, перемещавший «своего» эскулапа вдоль линии фронта на самые горячие участки. Из далёкого Томска давал советы Пирогов, которого только личный приказ императора удержал «во глубине сибирских руд» на посту ректора Сибирского Университета.
Молодой и перспективный учёный Дмитрий Иванович Менделеев, «сосланный» в недавно открывшийся Калифорнийский Университет, где возглавил факультет естествознания, помимо чтения лекций занялся производством взрывчатых веществ. Образцов сначала с подозрением относился к Менделееву, проходившему по громкому делу бомбиста Недосекина, взорвавшегося вместе с великим князем Михаилом Николаевичем. Менделеев даже в Петропавловской крепости какое-то время отсидел, пока не был отправлен в Калифорнию. И здесь химик развернулся, благо ехал в Новый Свет не спеша, основательно по дороге «закупившись» в Свете Старом, приобретя для Университета учебных пособий, книг и прочего на без малого сто тысяч золотых рублей, выданных лично императором.
Наместник, следуя указаниям из Петербурга, шёл навстречу пожеланиям учёного и не прогадал. Пороха и взрывчатые вещества, потребные для армейских нужд к началу 1862 года производились на двух специально отстроенных фабриках в количествах достаточных не только для российских частей в Северной Америке, но и союзникам, конфедератам, отчаянно выпрашивающим оружие и боеприпасы в долг, возможно стало помочь.
— Налегай на английский, атаман, — Образцов указал собеседнику на кресло, — путь тебе лежит далёкий. Поездом по новопроложенной железной дороге до Нового Орлеана.
— Зачем, — искренне удивился Кустов, — война идёт, я за губернию в ответе. Какой поезд? Куда ехать?
— В Петербург, — граф вытащил из папки «именной» лист отменно отбеленной бумаги, — его величество Константин Николаевич ждёт с наиподробнейшим докладом начальствующего в губернии Русский Вашингтон полковника Кустова Ефима Фомича. Сразу говорю, готовь парадную форму, а генеральский мундир в столице закажешь. По факту считать если, ты уже произведён, но оглашение произойдёт на приёме у государя, в торжественной обстановке.
— Зачем мне это, — тоскливо поморщился Ефим, — казаком был, им и остаюсь, хоть и пребываю полковником. Ну какой из меня генерал, Сергей Вениаминович? И губернатор — смех один.
— Губернатор отменный, не спорь, мне лучше знать. Его величество ясно дал понять — в Русской Америке чиновниками должны становиться местные уроженцы. Только в исключительных случаях командированные из метрополии будут руководить «русоамериканцами»! Цени, как нас выделяет Константин Николаевич. Ты как сам то, как супруга, дети, внуки?
— Слава Богу, все здоровы, — Кустов исподлобья посмотрел на начальника, — про Серафима ведь всё одно не скажешь, где он, что с ним, а, Сергей Вениаминович?
Второй сын большого семейства Кустовых, полиглот и умник Серафим с юных лет «взятый на карандаш» разведчиком Образцовым, ныне обретался в Чикаго, поставляя наидостовернейшие сведения о перемещении воинских грузов северян по Среднему Западу, о работе канала Мичиган-Иллинойс и функционировании всей транспортной системы от Чикаго до атлантического побережья по Великим Озёрам. Рейд кавалерии генерала Стюарта потому и вызвал панику среди генералитета САСШ, что там решили — южане настроены уничтожить всю инфраструктуру, позволяющую штатам Среднего Запада быть единым целым с Нью-Йорком, Пенсильванией и Массачусетсом. А тут ещё янки железные дороги потянули на Запад, как не запаниковать, узнав о прорыве кавалерии южан? Но рассказывать обеспокоенному отцу о подвигах сына, значит увеличить шансы разведчика на провал. Мало ли — обмолвится Ефим, дабы супругу успокоить, а вдруг кто подслушает, да ещё кому расскажет. И без того много желающих знать, какие разговоры ведёт глава пограничной губернии. Нет уж, меньше знает отец, больше шансов у сына не быть разоблачённым. А нравы здесь простые — пойманных шпионов вешают в тот же день, не утруждаясь обменом.
— Жив-здоров Серафим, — быстро ответил наместник, по старой памяти руководящий всей разведывательной сетью и в Северной и в Южной Америках, — с неделю как приходило донесение. Так и скажи домашним — всё в порядке. Да, а ты кого на хозяйстве то оставил? Вроде всех с собой в Новосибирск перевёз?
— Софья, старшая дочка с мужем за домом и хозяйством присматривают, — вздохнул полковник, — что Дмитрий, что Серафим — всё на службе. А младшие помогают отцу — нашли верстах в пяти от границы с Британской Колумбией выход железа. Геологи похвалили, рудник ставить будут.
— Замечательно, — обрадовался наместник, — они ж наверняка консомольцы?
— А как же. Один третьей ступени, двое второй, ну а Сёмка, самый малый, по первой ступени значок носит.
— Прекрасно! — Образцов пальцем указал на пол, — видел как юношество на первом этаже безумствует.
— Шумят, галдят, ну чисто галчата, или сорочата, — согласился полковник.
— С этого момента, Ефим Фомич, считай себя главной галкой, или там сорокой, как сам решишь. В Петербург поедешь не один, а сотню отличившихся консомольцев повезёшь. Своих галчат тоже вытребуй по телеграфу в Константинополь, пускай детвора мир посмотрит.
Поездки лучших консомольцев страны в Петербург и Москву, их встречи с государем, экскурсии по театрам, музеям, картинным галереям, кораблям Балтийского флота и фортам Кронштадта широко освещались в главной газете империи, названной предельно незамысловато: «Российская газета». А «русские американцы» после начала боевых действий оказались лишены радости океанского путешествия и поездок по огромной и далёкой России, где живёт Государь и откуда родом их родители. Может, самые старшие из консомольцев и были вывезены в Америку из «самой Руси», но мало кто помнил ту одиссею…
И вот, «наверху» решено рискнуть детьми. Хотя, какой риск, если грузиться в Новом Орлеане и наверняка крейсера эскадры Истомина сопроводят пароход до Балтики.
— Только детишек везти, — Кустов мотнул головой куда-то вправо, где примерно и располагался Монетный двор и Хранилище, — а может ещё и…
— Угадал, Фомич, угадал. Как же отпустить такую важную персону да без гостинцев.
— И, сколько?
— Две тысячи пудов. В слитках.
— Сколько???!!!
— Не кричи так. В сопровождение получишь Седьмой Калифорнийский полк. Тронетесь в путь четырьмя составами. Твой, «золотой» пойдёт то вторым, то третьим, на разъездах чередоваться будет. На сутки вперёд уйдут ещё три состава с солдатами, порохом и винтовками для союзников, они пути заодно проверят.
— Сергей Вениаминович, но чтоб столько золота враз и по «чугунке»! А мост подпилят вражины, или рельсы растащат?
— Потому и отправляем сразу всех. Одной, так сказать, кучей. Все добровольческие батальоны в Техасе рассредоточены вдоль железной дороги, мосты взяты под охрану. А мосты хорошие, из «железного сибирского дерева»!
Наместник нервно хохотнул, во время авральных работ на заключительных отрезках трансконтинентальной магистрали часть мостов строилась временными, дабы потом ставить капитальные из железа, на прочном каменном фундаменте. Прошёл слух, что ради такого дела, скорости ради, русские даже не пожалели знаменитую сибирскую лиственницу, на которой Венеция отстроена, везли её сразу и через Тихий и через Атлантический океаны на десятках пароходов.
Разумеется, лиственницу издалека тащить не пришлось, она и в Северной Америке прекрасно произрастала, но пристальное внимание великих держав к прокладываемому сверхбыстрыми темпами Великому Пути, «как обруч бочку континент стянувшим», настораживало. Если на российской территории всех чужаков забирали патрули и передавали полевым жандармам, то конфедераты на секретность и противодействие возможным диверсиям вовсе наплевали. Впрочем, охрана железнодорожного полотна русскими союзниками только приветствовалась армией КША и Кустов представил сколько тысяч человек задействовано в операции по переброске части золотого запаса из Константинополя-Тихоокеанского в Петербург.
— С Митрием хоть встретиться получится? — хмуро вопросил полковник.
— Конечно, он же в Атланте с семейством, насколько знаю. Подъедут, непременно подъедут в Новый Орлеан, ох и подёргают внуки деда за бороду.
— Скажи, Сергей Вениаминович, мы столько лет знакомы, прямо скажи, на кой России ввязываться было в драку южных и северных? Уже сейчас народу русского погибло кабы не больше чем в запрошлую войну, когда мы сразу против двух Америк воевали. Чугунку вот помогли до наших губерний протянуть, а ну как замирятся Ричмонд и Вашингтон и по той же дороге к нам солдат повезут?
— Сложный вопрос, Ефим Фомич, — посерьезнел Образцов, — с ходу и не ответить. Драка САСШ и КША, она ведь не из-за освобождения негров случилась. Тут иное — противоречие между капиталами! Есть хлопковые воротилы с южных штатов, есть промышленники и биржевые спекулянты в штатах северных. Каждый хочет больше прибыли себе, а значит надо ущемить соседа. Оттого пошли тарифные войны, вопросы по налогам. Да что далеко ходить — железные дороги возьмём для примера. На Юге колея как и у нас, в России, а у северян — английская. И при строительстве новых железных дорог неизбежно придётся делать выбор — какую колею принять за основную, кто будет эти дороги контролировать, кому пойдут огромные деньги?
— А коль сцепились Юг с Севером, так пускай ещё десять лет волтузят друг дружку, нам такая война ненапряжна, поверь, Ефим Фомич. Это не Большая война, это для русской армии так, разминка, тренировка, возможность «обстрелять» офицеров, подстегнуть развитие военных заводов. Да, гибнут тысячи. Так не по дури гибнут, не по пьяному делу да на дуэлях, а жизни кладут за Отечество. Нередко случается такое в военном деле — пожертвовать меньшим, чтоб спасти большее. Так мы сейчас, господин полковник, ведём войну за всю Россию. Воюя в Северной Америке, даём возможность государю введением военного положения ускорить проведение реформ в «коренной» части империи. А жертвы, надеюсь, будут не напрасны.
— Моё дело маленькое, Сергей Вениаминович, даже в генералы выйду, милостью его величества, всё равно казаком необразованным останусь. Но скажи, неужели с целым полком нельзя пройти с золотом Панамским перешейком? Или французы нам более не союзники?
— Отчего же, союзники. Но надо показать миру, что железная дорога от океана до океана заработала. А лучше всего провезти по ней изрядно золота, чтоб все газеты написали. После как в Кронштадте разгрузитесь, конечно. А Седьмой Калифорнийский полк всё одно перебрасывается под Атланту, вот и решил я совместить два важных дела.
— Неужто так плохо всё? Ричмонд, говорят, янки пожгли, расстреляли из пушек, всюду теснят конфедератов.
— Непросто сейчас на фронтах. Непросто. Ну да ничего, как говаривал его императорское величество, великим князем будучи, — ПРОРВЁМСЯ! Пойдём, господин полковник в Хранилище, слитки посчитаем, ящики на прочность проверим.
— А почему только слитки к перевозке?
— Зачем в России калифорнийские червонцы? Хотя, немного, пожалуй что и можно. Заодно, глядишь и сагитируем кого к переселению. Наша денежка весьма красива, так оно, господин полковник?
— Воистину так, ваше высокопревосходительство!
Война войной, а державу развивать надо. Пока добровольцы и части Калифорнийского корпуса несли потери, противостоя САСШ, «на дальних подступах», русские губернии в Северной Америке, «совершали мощный экономический рывок», практически как в нашем времени Александр Хлопонин на выборах губернатора Красноярского края в 2002 году обещал. Любопытный факт, — Уильям Армстронг именно на «русско-калифорнийских» заказах расширил производство гидравлических кранов и прочего оборудования, абсолютно не занимаясь артиллерией. Покопавшись в «двойной памяти» понял, — в моей реальности инженер и патриот британского империализма Армстронг к проектированию и выделке пушек обратился во время проблемной для Великобритании Крымской войны, каковой ЗДЕСЬ не случилось. А потому и не случилось превращение инженера в милитариста и оружейника, — отправляет Армстронг в Русскую Калифорнию гидравлику и станки и руки довольно потирает, да производство расширяет, прикидывая, как растёт счёт банковский, Похоже, поспособствовал я в мире здешнем и «рывку» Альфреда Круппа. Хитрый немец не только колёса вагонные лудит, но и стальные орудия поставляет нескольким европейским армиям, даже англичане сделали заказ «другу Альфреду» на 120 орудий. И Россия в стороне не осталась, закупили для «польской армии» 30 стволов, больше для изучения и сравнения, и начали, чтоб пушки зря не пылились в арсенале, формировать артиллерийские батареи гонористым шляхтичам (чтоб разные калибры не множить, себе не заказали). Брат Саша отбил восторженную телеграмму, уверяя, — теперь вся Польша преисполнилась самых верноподданнических чувств к российскому орлу. Ага, как же, просто решили паны, что близок час «оттяпывания» у Франца Иосифа коренных польских земель со старинной столицей — Краковым. Что им эрзац-Краков далеко за океаном, где в настоящий момент евреев втрое больше чем потомков Пяста проживает. Провалился, провалился эксперимент по созданию польской колонии в Северной Америке. Так на то, собственно и расчёт был, выдернуть самых непоседливых, самых баламутов из беременной очередным восстанием Польши, «влить» в Конфедерацию новых граждан, неплохих, будем справедливы, бойцов. Драчливые поляки, оказавшись как на стороне Севера, так и Юга, немедленно воспылали к «единокровным предателям» священной ненавистью и потребовали у руководства армий что САСШ, что КША, обязательно выставлять их батальоны и эскадроны против соотечественников. Во время боёв и оставления Ричмонда и Луисвилла польские части сошедшиеся лоб в лоб, понесли особенно тяжёлые потери, убыль личного состава доходила до 70 %, но оставшиеся всё равно рвались в бой. Идейные поляки-«северяне» убеждали себя, что воюют за освобождение Ржечи Посполитой от ненавистных москалей, а «южане» стремились выслужиться и стать достойными гражданами Конфедеративных Штатов Америки, ну и отвечали на выпады «с той стороны», что у Польши появилась своя армия и фактическая независимость от Российской империи, не за горами великая Польша от моря до моря…
Тут я панов, конечно, кинул классически. Независимости хотите — да пожалуйста, хоть прям сейчас отделяйтесь. Но когда вас Пруссия и Австрия начнут делить, Россия не вступится. Эвакуирую семью брата и всё, дальше сами разбирайтесь с Веной и Берлином. Здравомыслящие магнаты, сторонники сильной и независимой Польши, предсказуемо переориентировались на Петербург, взяли курс на постепенное усиление армии «без пяти минут суверенного» королевства, а потому наиболее горячих горлопанов и провокаторов их же сподвижники без огласки топили в окрестных болотах. И все знали — не опричники Константина «патриотов» уничтожают, а идёт плановый «отстрел бешеных собак».
Правда после сдачи Луисвилла, поляки-«южане» попросились на переформирование, и отбыли в лагеря под Атланту.
Всё-таки поражение поражению рознь, Север фактически лишился ударных частей, положил мотивированных солдат и офицеров при штурме двух цитаделей Юга. Так что «победителям» досталось куда как сильнее, а захват армией САСШ Кентукки умница Роберт Ли считал «Пирровой победой» неприятеля. Я с генералом полностью солидарен, сами посудите, первые «чёрные батальоны» Севера, именно под Луисвиллом получили оружие, что привело 90 % белого населения колеблющегося штата к конфедератам. Не желая жить «под неграми» жители Кентукки организованно переместились в Теннесси и влились в армию обороны штата-соседа. Теперь Нэшвилл защищали сводные полки двух штатов и опасений судьба города у генштаба армии Конфедерации не вызывала. Захват же развалин Ричмонда, Луисвилла, прибрежной территории Миссисипи, дорого обошёлся Союзу — боеспособных частей едва хватало удержать занятые районы, но генерал Ли свирепствовал, категорически запрещая бросаться в лобовые атаки. Пускай враг сам идёт вперёд, неся урон от страшного огня отменных русских и английских винтовок и артиллерии. За полтора года с начала боевых действий армия КША потеряла убитыми свыше 70 тысяч человек, северяне свои потери оценивали в 90 тысяч, но, янки здесь здорово преуменьшали, чтоб совсем уж их солдаты духом не упали. Полки, наполовину составленные из вчерашних мигрантов несли страшные потери и многих убитых и тяжело раненых просто не включали в отчёты, записывая как дезертиров. Далеко, далеко за сотню тысяч «дембелей» армии САСШ получили «повестку от старухи»…
Раненых и покалеченных, само собой, было втрое больше. Что интересно, — авторитет русской медицинской школы в КША взмыл и парил на недосягаемой высоте, ученики славного доктора Пирогова, успевшие поработать под руководством Николая Ивановича в Русско-Американскую войну, ныне сами выступали апостолами богини Медицины, равными Асклепию и Авиценне. Местная печать из номера в номер повествовала о героических русских врачах, после крупных сражений сутками не отходивших от операционного стола, спасающих сотни, тысячи жизней доблестных сыновей Юга.
Неожиданно нашли себе применение заскучавшие без дела Корнилов и Нахимов. Адмиралы, понимая бесперспективность противостояние с мощными эскадрами САСШ и не желая быть «прислужниками при англичанах», рванули на «американскую Волгу», решив костьми лечь, но не пустить неприятеля по Миссисипи далее к океану. Корнилов в совершенно партизанском стиле, нагло, якобы от моего имени (времени не было на согласование, как раз тогда трансатлантический кабель из строя выходил, спешно тянули через океан новый) заявился на пароход «Томск» и реквизировал с «минной матки» все паровые минные катера (с экипажами). Заполучив таким разбойничьим образом флотилию, Владимир Алексеевич и Павел Степанович за неделю бесчинств на Миссисипи утопили два десятка пароходов северян, как гражданских, так и спешно переделанных в боевые суда. Против скоростных металлических катеров (по речной глади выдают до 15 узлов!) мореходных, предназначенных к действиям в океане, да ещё с противопульными щитами, да ещё с усовершенствованными шестовыми минами вся концепция речной войны САСШ, а янки детально планировали прорывы по Миссисипи и высадку крупных десантов в глубоком тылу конфедератов, «бубулькнула» в воды «американской Волги». Старики-разбойники Корнилов и Нахимов до того раззадорились, что зачистив от вражеских судов значительный участок Миссисипи, подогнали пароходы с тысячей десанта и окружили, взяв в плен после короткого боя свыше пятисот солдат САСШ, удерживавших «речной коридор» по штату Теннесси. Очутившись в плену северяне, по большей части то были только-только перебравшиеся в Новый Свет ирландцы, попросились на заработки в Калифорнию, совершенно не горюя о своей участи военнопленных и не считая себя должными соблюдать верность присяге армии Союза.
Постфактум я подтвердил и одобрил пиратские действия тандема Корнилова-Нахимова и дал отмашку восславить геройских адмиралов, не получивших ЗДЕСЬ то всенародное обожание, какового вдосталь хватило Владимиру Алексеевичу и Павлу Степановичу в моей реальности, после подвигов и гибели на севастопольских бастионах. А тут прожили флотоводцы уже на семь лет более и хотя вместо океанских эскадр ведут в бой по ночам минные катера, на судьбу отнюдь не жалуются. Во всяком случае мне так докладывают «смотрящие» за Русским Экспедиционным Корпусом. В базирующуюся на Мемфис речную флотилию спешно добавили катеров и пушек для довооружения пароходов. Клял себя последними словами, что больше года о водной артерии, стратегической между прочим, даже и не думал, полагая «битву за Миссисипи» исключительно делом конфедератов. А тут вон как вышло — на утопленных отважными миноносниками пароходах погибли несколько сотен моряков и солдат армии САСШ, а военных грузов сколько «булькнуло», вообще трудно подсчитать. Но немало, ой немало. Кстати, будущий Марк Твен, ныне Сэмюэл Клеменс, в 1859 году ставший разъездным корреспондентом газеты «Русская Америка» и горячим сторонником дружбы с Россией (ещё бы, Образцов по моему указанию на талант средств не жалел) после зачистки великой американской реки русскими моряками осел в Мемфисе и писал восторженные статьи о «загадочных славянских адмиралах». На донесение, что Клеменс, скорее всего, сотрудничает с разведкой САСШ я наложил грозную резолюцию: «вести за газетчиком пристальное наблюдение, утечку секретных данных, если таковая обнаружится, пресекать, но писательству не мешать и вреда жизни и здоровью С. Клеменса не чинить». Вряд ли писатель ещё и агент северян, скорее его шутки понимаются окружающими двояко. Да, длинный язык хорош на фестивале КВН, а во время войны не так поймут и всё — трибунал, приговор, петля. Жаль потерять будущего автора «Приключений Тома Сойера и Гекльберри Финна», как же я зачитывался в третьем классе этими книгами!
К началу октября 1862 года речная флотилия Конфедерации на Миссисипи насчитывала полтора десятка вооружённых пароходов и 34 минных (минно-шестовых, так точнее) катера. Катерники, по полной использовали малошумность паровых двигателей и ночами уходили вверх по реке, занимаясь постановкой специально разработанных учениками Якоби «речных мин». Два катера во время таких рейдов были взорваны экипажами, дабы не достаться врагу. Один после заклинивания двигателя, а второй — сильно пострадал после взрыва парохода янки, набитого банками с керосином. Фото геройских моряков, попавших в плен, но исполнивших воинский долг и не утерявших чести, разумеется, украсили первые полосы газет КША и Российской империи. Один из катеров был «именной», снятый с «Томска» и теперь, «рассекреченный» именовался не иначе как «героический минный катер Николай Парфёнов». Представляю, как томский купчина сейчас гуляет — его фото, аки жертвователя на флот, наряду с моряками в газетах пропечатано!
— Ваше величество, — адъютант, полковник Плеханов, тактично постучал в дверь кабинета, — мастера Ершов и Патокин принесли опытные образцы.
— Прекрасно, пусть проходят. Да, Дмитрий Дмитриевич и вы останьтесь, как опытный офицер, Кавказ прошедший, выскажете своё мнение.
Оружейных дел мастера, с месяц как разменявший шестой десяток Василий Ершов и девятнадцатилетний талантище Савелий Патокин, вырванный из лап нищеты и беспросветности программой по поиску и направлению на обучение перспективных крестьянских детей. Савелий за тягу к знаниям в двенадцатилетнем возрасте был «изъят» из семьи говоря языком 21 века «по ювеналочке». Ибо отец его, человек строгого нрава, придерживающийся «старины» ни в какую не желал выходить из крепостного состояния и не в силах «пойти против царя» (запретить детям посещение школы) драл после уроков нещадно «грамотеев», набирающихся скверны и гадости в книгах со срамными рисунками. Где в учебниках старый Патокин нашёл срамное, я так и не понял. Вроде и не сектант какой папаша Савелия, но на Руси всяк со своей придурью живёт. Попав по «наводке» учителя, пожалевшего избиваемого неистовым родителем мальца, в Императорские Технические классы, Патокин младший сразу же обнаружил недюжинный талант к черчению и изобретательству. А к семнадцати годам оказался в «Закрытом Бюро» специализирующемся на стрелковом оружии…
Как всякий альтернативщик, «подсевший» на русско-японскую войну, я не только знал как «Отче наш» тактико-технические характеристики кораблей Соединённого флота и Тихоокеанских эскадр, но и немало времени провёл, изучая чертежи «мосинки», пулемёта «Максим» и классической полевой трёхдюймовки. С нынешней абсолютной памятью, повторить те чертежи оказалось делом достаточно простым. Другой вопрос — а потянет ли нынешняя промышленность такое «прогрессорство», да и так ли сие необходимо? Если пулемёт и полевая пушка были отложены «на потом», то винтовку, после долгих раздумий, решился таки «украсть» у Сергея Ивановича, пока ещё тринадцатилетнего подростка. Ничего, создадим ему потом все условия, — твори, Мосин, дерзай, изобретай!
Начать разработку и внедрение многозарядной отечественной винтовки на четверть века раньше дело непростое. Однако ж не зря калифорнийское золото в российскую промышленность «впрыскивалось» точечно. Современные патронные и пороховые заводы, принадлежащие Путилову и Компании, по сути, императорской фамилии (моя там доля 99, 9 %, но промышленник на первом месте, пускай, заслужил талантом организатора) выстроены в Казани, Сестрорецке, Москве, Киеве, Константинополе-Тихоокеанском. Есть там линии и под производство металлического патрона. Да, нужда в магазинной винтовке есть. А что расход боеприпаса резко вырастет — чушь. Куда уж далее расти? Недавно прочитал снятые военной цензурой с публикации в «Русской Калифорнии» и пересланные в Генеральный Штаб, отрывки из дневника прапорщика Добровольческого Корпуса Веточкина, хлебнувшего лиха с отступающими из штата Кентукки частями. Архизанимательное чтиво.
…«Сегодня наша рота снова прикрывает отход бригады. Хотя какая к чертям рота — 63 человека. Одно хорошо — патронов арьергарду не пожалели, батальонный командир велел отсыпать сколько унесём. Лукавил, конечно, Василий Васильевич, — вышло штук по 70 на брата, да было у меня в заначке с полста. Как подумаю — поначалу полтораста патронов казались ненужным грузом, каковой к концу войны если и расстреляется, то большей частью по бутылкам, а не по неприятелю. Если взять роту в 120 человек, перемножить на 150, получим 18 тысяч прицельных выстрелов на ограниченном участке фронта в короткое время. Ну и кто выживет в таком случае во вражеской колонне? Реальность оказалось далека от теоретических изысков. Первый же бой на «линии Ли» где нас, новичков «обкатывали», подготавливая к настоящей войне, обошёлся для меня почти в три десятка выстрелов «в белый свет». Остальные, завидев в отдалении разъезд янки, примерно на расстоянии версты, может чуть менее, палили столь же яростно, но, увы — безрезультатно. Если брать на круг, на всю команду, под тысячу патронов истратили, а кавалерия Севера ускакала без потерь, так и не удостоив нас ответной стрельбой. Стыдно было глаза поднять на всё понимающего поручика Львова, служившего в армии Конфедерации советником и опекавшего сменяющиеся на передовой позиции «русские роты»…
…Неделю «отходили» после «луисвиллской мясорубки». Пили страшно. Я выдержал три дня, на большее не хватило здоровья. Отлёживался. Страшно когда на позицию прёт с тысячу вражеских солдат, а противостоит им полторы сотни стрелков. Патроны улетают мгновенно, потому пока янки не приблизилось до трёхсот шагов, без команды не стреляем, только снайперы выбивают командиров и знаменосцев. Ротный командует: «четыреста, триста пятьдесят, приготовиться»…
Тут за спиной бахают, всегда внезапно и всегда страшно, три древних орудия, как рассказывал артиллерийский офицер Ильин, спешно закупленных КША на пожертвования, в Европе.
Но древние то древние, а янки остановились. Началась ружейная стрельба без команды, ротный выматерился, но и сам взялся за «константиновку». Неприятель, обнаружив, что за нами есть батарея, потерял всякую охоту к наступлению, попасть под картечь приятного мало. Спешим воспользоваться заминкой, на триста с небольшим шагов при должном опыте можно бить вполне успешно. Новичков подводят торопливость и нервы, надёжная «константиновка» при грубом обращении и судорожном дёргании затвора частенько клинит после 15–20 выстрелов кряду. А когда надо отбить атаку, выпуливаешь заряды в сторону наступающих, едва ли не со скоростью митральезы…
…когда узнали об оставлении Ричмонда, первая мысль — как там «добровольцы», читали в газетах Конфедерации о страшных потерях в Русском Корпусе. Пишут газетчики, что янки полегло впятеро больше, но оттого ничуть не легче на душе. Николая увезли в русский госпиталь Нэшвилла, воспалилась рана. Боюсь, пойдёт зараза дальше, — отпилят хирурги Николе простреленную ногу, не станут возиться при таком количестве раненых. Обидно только-только получив первый офицерский чин выйти в отставку по инвалидности в двадцать лет то. Из восьми сотен первого состава батальона, выбыло более половины. Мы теперь ветераны, учим «молодых» не бравировать друг перед дружкой, не закуривать картинно, встав из окопа, а когда атаку отбиваешь бить в цель, а не в «направлении неприятеля», не частить, правильно распределять запас патронов. Если бы не Русско-Американская Компания, «подбросившая» неделю назад десяток ящиков с боеприпасами, ходили бы как суворовские чудо богатыри — в штыковые. Зато теперь нас и выставляют прикрывать отход. Колонны гражданских жителей, покинувших родной штат Кентукки растянулись на десятки вёрст. Конфедераты как будто из железа сделаны — не унывают, даже отступая, используют всякую возможность для засады и задержания неприятеля. Вот и нам предстоит продержаться у пересохшего пруда (плотина разрушена) не менее двух часов. Наши Фермопилы, только не 300 спартанцев, а 63 русских добровольца. Хреново если северяне пойдут вдогон не разъездом в полтора десятка разведчиков, а сразу эскадроном. Тогда хана. Но нет, выскочили десятка два всадников, осматривают в подзорную трубу окрестности, мы в кустах. Вчетвером, — передовой секрет. До янки шагов пятьсот, но нам то и надо — пошуметь, напугать, заставить отступить, выиграть время. Бах-бах-бах-бах-бах-бах-бах!!!
Один слетел с лошадки, второй вроде ранен, видно как схватился за бок. По нашим кустам, точнее в сторону кустов открыли беспорядочную стрельбу. Раскатились из кучи, рассредоточились, не отступают. Опытные, гады, поняли, что их больше. Бах-бах-бах. Ещё один свалился. Это наверняка Фёдор отличился. По нам стреляют…
Подключился второй секрет. Так, отходят сволочи. Что имеем — зацепили трёх или четырёх вражин, получили передышку, на полчаса минимум. И расстреляли кто 5 кто 10 патронов. Я, к примеру, только четыре»…
Откровения студента недоучки, ставшего русским офицером в войне двух половинок Северной Америки, неожиданно оказались крайне интересны для высоколобых генштабистов. Прапорщик Веточкин наиподробнейше расписал как добровольцы оборонялись и под Ричмондом и под Луисвиллом, скрупулёзно подсчитывал расход патронов и у себя и во взводе и в роте. Прелюбопытная статистика получилась…
Если судить по записям Веточкина, с обретением боевого опыта расход патронов снижался раз в пять-семь. Прикинули петербургские «стратеги», что у добровольцев изначально было от 150 до 200 выстрелов в первые же дни соприкосновения с противником истраченных и погрустнели. Невероятный расход боезапаса в первых боях, ставит великое множество вопросов к промышленности, обеспечивающей армию. Я то знаю, как в Крымскую войну коалиция расстреливала русские части, рвавшиеся по старинке в штыки, потому и не ужасаюсь астрономическим цифрам потребности в снарядах и патронах. А полковники и генералитет нервничают, как представят, во что выльется снабжение действующей армии в большую войну. Вот и стараются найти причину «патронного голода», да, появился такой термин.
Однако, попытка объяснить всё неопытностью добровольцев не прошла. Отчёты вполне опытных вояк из кавкорпуса Турчанинова свидетельствовали о том, что имея перед собой противника, солдаты об экономии патронов, о «сбережении казны» думают в последнюю очередь.
И принял я «историческое» решение. Если уж однозарядная «константиновка» пожирает патроны с такой жадностью и скоростью, так какой смысл тормозить принятие на вооружение магазинной «мосинки»?
«Левши» Ершов и Патокин из «Закрытого Бюро» были выведены, ради совсем уж запредельной секретности и, работая в паре, по чертежам «добытым разведкой» за полгода «сваяли» вполне рабочую винтовку. Полковник Плеханов, как адъютант знал о проекте, его заодно и «подрядили» в эксперты-критики. И сейчас мы «соображали на четверых», готовясь запустить в производство русскую магазинную винтовку.
— Вот, ваше императорское, отстреляли, — Ершов, судя по всему «хватанул для храбрости» перед визитом к царю-батюшке. Вот интересно, когда я внезапно появляюсь у оружейников, мастер всегда трезв, а перед визитом к самодержцу непременно «принимает на грудь».
— Василий Фёдорович, чего хмурый такой. И снова выпивши. Не можешь общаться с императором на трезвую голову?
— Другое тут, ваше величество.
— Да ты скажи, не держи в себе, Василий Фёдорович.
— Не верю я, государь, что эту винтовку придумал мексиканский офицер, которого убили, а чертежи выкрали. Очень всё на нашенские, на русские меры заточено. Ты, Константин Николаич винтовку придумал и скрываешь, нами прикрываешься.
Так, Штирлиц. А вот это прокол. Надо оперативно выкручиваться.
— Окстись, Фёдорыч! У меня, конечно, много талантов, но «трёхлинейку» не я придумал. Но и не мексиканец, тут ты прав. Поляк то был. Наполовину поляк: отец русский, мать полька, а сам ярый бомбист. Покушение готовил на меня в 1858 году. Арестовали их шайку жандармы. Понятное дело, после допросов и следствия — петля. Так тот ухитрился на Библии сию винтовку набросать. Доложили мне, как об анекдоте. Заинтересовался, велел отложить казнь, дать бумагу, справочники. Чертежи, которые вы получили, — его.
— Живой? Или…
— Гм. Не задавай этот вопрос, мастер. Ибо правдивого ответа не получишь. Я и имени-фамилии того полуполяка тебе не скажу. Лучше ответь, как скоро можно будет запускать винтовку в производство, сколько недоделок предстоит убрать. Ты на неизвестного конструктора не надейся. То просто чертежи, бумагомарание. Ты, Василий Фёдорыч, и вот Савелий, именно вы создали «трёхлинейку», её отцами являетесь!
— Ваше величество, — вклинился в разговор Плеханов, — тех семи опытных образцов недостаточно для настоящих испытаний. Необходим полигон и с полсотни, а лучше за сотню винтовок.
— Дмитрий Дмитриевич, но впечатление то уже составилось? Вы с горцами воевали, если б трёхлинейку да туда? Или б на патронах держава разорилась?
— Не думаю, ваше величество, что расход патронов в кавказских стычках, будет столь же велик, как в Русском Добровольческом Корпусе. В Америке идёт, пожалуй, последняя война, когда противник ещё наступает батальонными колоннами. Как по такой «лакомой» цели не отстреляться? И то, насколько мне известно, от такой тактики отходят даже северяне, перенимая у частей Российского Калифорнийского Корпуса наступление цепями. И, конечно, дело в индивидуальной подготовке солдата. Кто воюет в армиях Союза и Конфедерации? Кадровых офицеров и солдат там кот наплакал, всё больше новички…
Двухчасовой разговор с «секретными трёхлинейщиками» завершился решением продолжить испытания «мосинки» (чёрт, не выпалить бы это слово в запале) на полигоне, устранить все «детские болячки» винтовки и с весны 1863 начинать производство, с соблюдением всех мер секретности на мне принадлежащем (на паях с калифорнийскими кержаками) «Втором Московском оружейно-охотничьем заводе». Выделка металлических патронных гильз в больших масштабах дело для России новое, но начинать когда то надо, почему бы и не сейчас, заодно употребить на закупку станков пожертвования на армию. Купечество вмиг переориентировалось, раньше показушно, при всём честном народе, церкви сотенные жертвовали, а сейчас на заседании «комитетов помощи» встают «Тит Титычи» и жахают на стол пачки ассигнаций. На одоление супостата! Знай наших! Пиар — дело великое, тем более жертвователей государь принимает, фотографируется с «солью земли Русской», в газетах те снимки на первых полосах. Потянем переход на трёхлинейку и новый патрон, потянем. Благо и по времени получается не враз, не одномоментно. Да и зная наперёд о многих десятилетиях первенства калибра 7,62 можно спокойно наращивать запасы гильз и пуль, складируя их, это не снаряжённые патроны, срока годности нет. Так и поступим, как только примем трёхлинейку на вооружение и все стандарты утвердим. Ну а покамест воевать нашим «русоамериканцам» с однозарядной «константиновкой» и без того патронные заводы работают с заметным напряжением. Кроме Америки у нас и Кавказ и Амур и просто в мобрезервы надо откладывать, а получается плохо с накоплением, неважно пока получается, всё война съедает…
Хорошо хоть в Константинополе-Тихоокеанском изыскали возможности ВТРОЕ увеличить мощности патронного завода, выросшего из оружейной мастерской, нет опасения, что в пиковый момент русские части останутся со штыком-молодцом наперевес. Ну да война, она весьма способствует проявлению сметки и шустрости, Сергей Вениаминович и его чиновники в Калифорнии бьют рекорды предприимчивости и управленческой смекалки.
Калифорнийское золото по прежнему манило небогатых европейцев и хитрый Образцов сумел «зашанхаить» с полсотни толковых инженеров из России и даже из Англии, Пруссии и Франции. Заводы, преимущественно металлургические и судостроительные, (ну и патронный и пороховой) в заокеанских губерниях возводились по последнему слову науки и техники, разумеется, середины века девятнадцатого, числом более двух десятков. Темпы «индустриализации Калифорнии» меня, превратившегося в «гатчинского затворника», несказанно радовали. Очень хотелось плюнуть на всё, пересечь океан, оценить первую в мире трансконтинентальную железную дорогу. Пока никак, увы, не получалась кругосветка, хотя расстояния 15 лет тому назад были преодолены ого какие — от Петербурга до Калифорнии и Аляски и обратно! Но ничего, обязательно «замкну шарик» когда в 1865 повезу наследника на обучение в Томский (Сибирский) Университет. Из Томска же большую часть свиты вместе с императрицей отправлю в Питер, а сам, как в годы юные — до Владивостока, затем через Тихий океан в разлюбезную Калифорнию. А уж оттуда по «железке» до атлантического побережья и далее, с крейсерской эскадрой — курс на Кронштадт!
Покамест, по утрам, получая свежие депеши из заокеанского далека, подходил к большой, наиподробнейшей карте Северной Америки и «расставлял флажки», отмечая передвижения бригад и корпусов Севера, Юга и действия отдельного кавкорпуса доблестного Николая Гавриловича Турчанинова. Генерал творчески переработал опыт минувшей войны, старался минимизировать потери, но когда требовалось — не колеблясь бросал в бой все силы, концентрируя на главном направлении лучшие эскадроны и конные артиллерийские батареи, вооружённые новёхонькими стальными орудиями. Дороговато обходилось, конечно, переоснащение армии, пришлось «калифорнийскую кубышку» подрастрясти, что вызвало недоумение у дорогой супружницы. Да и не только у неё, по правде говоря. Личные средства императора, употребляемые на нужды армии, авторитет царя поднимали среди широких народных масс, а вот аристократия на такую «расточительность» реагировала крайне нервно. Сначала я никак не мог понять, с чего такой негатив, пока не «дотумкал» — казнокрады мигом связали Указ о приравнивании воровства из бюджета к измене, со всеми вытекающими. Дескать государь своего золота, в шахтах Калифорнии далёкой добытого на державу не жалеет, потому украсть у казны, как будто у царя украсть.
Кстати, скоро должен прибыть очередной, на сей раз «большой золотой обоз» и с ним в Петербурге объявится старый соратник и компаньон, Кустов Ефим Фомич. Крейсерская эскадра по времени сейчас у датских проливов, пора готовить для Фомича генеральские эполеты…
Торжественную встречу калифорнийской делегации устроили без меня. Прямиком из Кронштадта ребятишек доставили на вокзал и, — в Москву, в Москву! Петербургом перед отъездом налюбуются. А сейчас милости просим в первопрестольную, а затем Казань, Нижний Новогород, Новгород Великий, Псков…
В Тулу непременно заедут юные русоамериканцы, в Ясную Поляну к графу Толстому. Лев Николаевич заматерел в трудах писательских, «навострился» и как горячие пирожки «выпекает» рассказы для детей и юношества, пользующиеся невероятной популярностью. От нашей реальности разве что про делёж гусей барином и осталась байка, а «фанатеют» подростки, да и взрослые, по правде говоря, ждут выхода очередного номера журнала «Российское юношество» где года с полтора печатается цикл рассказов о шаловливом, сбежавшем с завода «Паровичке», — прообразе робота моей реальности. «Приключения Паровичка» замыслил я, первые сюжеты набросал, как герой, по примеру непоседы Колобка сбежал с завода от наладчика Васи и механика Петра Никаноровича. Паровичок, на моём рисунке-наброске чертовски смахивал на Самоделкина из «Весёлых картинок», только на колёсах и с четырьмя «руками», с зажатыми в них гаечным ключом, молотом, зубилом и штангенциркулем. Причём молодой и неграмотный Паровичок, сбежавший с завода, чтоб пересечь океан и посмотреть на то, как живут машины в далёкой и прекрасной Калифорнии (понятное дело в комиксах-рассказах вовсю шла скрытая реклама заокеанских губерний, побуждающая жителей «коренной» России к перемене мест) штангенциркуль прихватил, не умея им пользоваться. Но тут наладчик Вася, пустившийся в странствия с одушевлённой железякой, и проводил ликбез для машины, прямо в рассказах, пробуждая занимательными лекциями в ребятишках, зачитывающихся приключениями Паровичка, тягу к знаниям. Сначала Толстой всячески отнекивался от авторства, не желая забирать славу у императора, ведь российские читатели журнал из рук друг у друга рвать будут. Воззвал к гражданской ответственности, ведь Лев Николаевич писатель, ему и зачинать сей проект. А венценосный автор лучше в тени отсидится, подкидывая сюжеты, если у «яснополяновских» идей не хватит. Яснополяновскими называли помощников Толстого по образовательному центру, там за последние годы коллектив сложился замечательный, творческий. Едва получили в работу «Приключения Паровичка» и примерное развитие сюжетной линии и прям зафонтанировали идеями. Даже на Луну попросили отправить железного путешественника. Дескать, ваше величество, необходимо высочайшее одобрение, во избежание трений с церковью. Понятное дело, разрешил «запуск», начертав: «Одобряю! Отправляйте Паровичка на Луну. Но чтоб достоверно было, не сказка от бабки Акулины, а точные инженерные расчёты, в доступной, понятной форме изложенные»…
Пока юные калифорнийцы в поезде отсчитывали вёрсты до Москвы, провёл несколько встреч со старыми знакомцами, прибывшими из-за океана. Церемония вручения Ефиму Кустову погон генерал-майора прошла в деловой обстановке, без излишней помпы. Принял казака в кабинете, после распития чарки за генерала Кустова неприметно кивнул адъютанту. Понятливый Плеханов быстро «очистил помещение», уведя с собой десяток генералов, офицеров и чиновников Российско-Американской Компании.
— Проходи, Фомич, присаживайся. Сейчас продолжим неспешно беседовать и выпивать, генеральство твоё обмывая, а вечером прошу на семейный обед. Царица такой отменный борщ сготовила! Шучу, шучу, Фомич! Повар готовит, Александра Иосифовна разве что салаты перемешивает, доводя их до кондиции. На, запей морсом. Ишь, поперхнулся бравый генерал и губернатор Русского Вашингтона!
— Никита рассказывал про её величество, а тут про борщ. Вот и пришёл в изумление.
— А, Сыромятов! Запомнился, значит обед у царя-батюшки бравому полковнику. Он, кстати, тоже поперхнулся. И не один раз — водка не шла Никитосу, да и накрошить на скатерть боялся, сидел как чурбан, спину прямил. Ну, с тобой-то Фомич сколь довелось и выпивать и щи хлебать. Как семья, супруга, дети, внуки?
— Слава Богу, ваше величество, всё благополучно.
— Про Серафима знаю, всё у него хорошо и будет хорошо, не переживай. Если есть такое желание — младших можешь отправлять в Петербург. На выбор — Пажеский корпус, Морской корпус. Девчонок тоже устроим, да хоть фрейлинами к императрице.
— Скажешь тоже, Константин Николаич! Фрейлинами! Вчера корову доили, а назавтра фрейлины! Засмеют здешние графини и княгини! Со свету сживут.
— Да кто дерзнёт? Ты, господин генерал не забывай, что я давно не великий князь, а помазанник Божий. И моя самодержавная воля никем в империи оспорена быть не может! Кто твоих девчонок оскорбит, тот меня оскорбит. А таковых ныне в России не отыщется. Уж поверь, атаман, генерал и губернатор вдобавок. Да чего на сухую то сидим? Наливай!
Выпили, зажевали патриотичными «Российскими» котлетами из рябчиков напополам с олениной. Ефим оживился, начал рассказывать о делах в губернии, о важности Северного Морского Пути, о видах на урожай и перспективах развития рыбных промыслов. Всё-таки правильная моя кадровая политика — в заокеанских территориях чиновников-управленцев набирать из местных, а на уровне муниципальном вполне прижилась система выборная, где даже женщины право голоса имеют! Понятно, что далеко не каждая Марфа да Матрёна идёт и голосует супротив мнения и симпатий супруга, муж за Фому, жена за Ерёму. До такого разгула феминизма не дошло. Но сам факт привлечения женщин к выборным процессам сделал российского императора невероятно популярным «в европах». Нет, конечно, Константин по-прежнему варвар и сатрап, плёткой хлещет сановников, вешает душек революционеров, но в целом правитель передовых взглядов. Выборы вот, женское голосование, образование продвигает, учредил в Сибири каторжной, в городе Томске Университет, евреям посулил Иерусалим опять же…
Губерния Русский Вашингтон, со столицей в Новосибирске (Сиэтле) с мягким морским климатом идеально подходила для колонизации, нет здесь изнуряющей калифорнийской жары: леса, озёра, реки, охота, рыбалка. Да и геологи кой-чего «надыбали», как только народа прибудет, можно и начинать разработку месторождений. Твёрдо пообещал Кустову набрать для переселения в Русский Вашингтон полторы тысячи поморов, для налаживания добычи и переработки даров океана. Кстати, мой «сахалинский керосин» и «калифорнийская осветительная лампа» не так чтоб очень уж заметно, но всё-таки снизили спрос на китовий жир как средство освещения. Хотя, может китобои просто не захаживают в северную, «русскую» часть Тихого океана, опасаясь русских клиперов.
— Да, Фомич, отстраивая Новосибирск-Сиэтл, не повтори моей ошибки с Константинополем. Пожалуй, командирую к тебе молодого но шустрого архитектора, есть такой, Пётр Полежаев, хочет юноша морскую романтику привнесть в российское градостроительство. Ну как такого в Тамбов отправить служить?
— А какая-такая ошибка то?
— Глянь на карту, мы в 1847 году от форта Росс ушли севернее, там и заложили Константинополь-Тихоокеанский. Потом поименовали форт Росс Николаевском-Американским, а университет Калифорнийский где? Правильно, в миссии святого Франциска, в живописнейшем месте. Такая растянутость коммуникаций хороша была когда русских в Калифорнии насчитывалась горстка. Даже тысячи штыков не выходило в самом то начале нашей авантюры, помнишь, старались время выгадать, вперёд выдвинуть блокгаузы, сначала мексиканцев опасались, потом американцев.
— То так, ваше величество. Не зря соплёй растянутой город называют. Ох, прости Константин Николаевич, бес попутал!
— Хм, узнаю русский юмор, злой и беспощадный. Да не тушуйся так, генерал, подумаешь, соплёй обозвал, я как на карту смотрю, мне глиста вспоминается. Но всё к тому идёт, что постепенно «переползёт» Константинополь на место Сан-Франциско. Залив, красоты, университет, все дела. Образцов новые здания только там и отстраивает, как ты наверняка заметил. Ничего, первые наши поселения превратим в музей под открытым небом. Не сейчас, со временем. А к тебе губернатор, есть отдельный разговор. Про кореянок с коими я во Владивостоке забавлялся помнишь, или уже к тому времени в Америке был?
— Как не помнить, ваше величество. Очень даже казистые сестрёнки.
— Ещё какие казистые. От тех сестрёнок у меня бастарды образовались — Олег Константинович Востоков и Ольга Константиновна, тоже, разумеется, Востокова. Время пришло учить полукровок, с тобой поедут в Русскую Америку.
— Так они здесь, в Петербурге?
— Нет в Воскресенской станице, под Владивостоком.
— А как же…
— Всё продумано, Фомич, совершишь кругосветное путешествие, проедешь до Владика, а до Казани уже вообще с ветерком, по чугунке прокатишься! И смотри, не зевай, народ в свою губернию набирай по дороге. Даже в Сибири разрешаю немного «попиратствовать», красноярцы же вложились в твою губернскую столицу, с ними беседу проведи, сыновей младших, племянников забирай, пристроишь к делу. Не зря Новосибирском главный город губернии заокеанской назвали. То добрый знак!
— Бумаги надо выправить и денег в дорогу, на подъёмные переселенцам, я ж налегке приехал, только царское золото привёз.
— Будут и бумаги сопроводительные и кредит открытый. Даже альбомов с видами Русского Вашингтона подпечатали аж 10000 томов.
— Заранее, выходит, решил с поездкой, Константин Николаич. А я ещё думал — на кой я в Петербурге. Генеральский чин его и с фельдъегерем можно переслать. И с золотом нашлось бы кого отправить.
— Да, Фомич, за «большой золотой обоз» отдельная благодарность. Две тысячи пудов изрядное подспорье казне. Хотя, при наших тратах тридцать тонн только на первый взгляд много, а растворятся как снег под солнышком весенним.
— Как казне? Твои же деньги, Константин Николаич!
— Ты прям как Александра Иосифовна причитаешь, пока не цыкнул, чтоб не лезла в мужские дела, всё норовила глянуть на расходы бюджета, нельзя ли их уменьшить, не обманывает ли министр финансов. Дуррра баба, да ещё и немка. Ладно, наливай, Фомич, я когда сюда попал и не думал, что в таком болоте окажусь.
— Известное дело, Петербург! В топях выстроен, то ли дело у нас, в Калифорнии.
— М-да, что-то я нарезался, генерал. Давай ещё по одной, посплю пару часиков, а вечером жду. На так сказать семейный ужин. На царский банкет. Икра чёрная, икра красная… Салат «Оливье» едал? Угощу…
Конечно же Ефим Фомич Кустов едал салат «Оливье», придуманный великим князем в Калифорнии. И выпивали они тогда с молодым Константином знатно, рассуждая как ловчее вырезать банду капитана Саттера и мексикашкам наподдать. Но как сотником будучи Ефим перепивал великого князя, так и генералом став, императора такоже перепил. Уложил его величество аккуратно на диван, подоспели два царских телохранителя, подсматривавших за выпивохами через приоткрытую дверь, сняли сапоги с хозяина земли Русской. Кустов вышел в приёмную, кивнул полковнику Плеханову.
— Умаялся государь. Сморило.
— Сами как, ваше превосходительство, отдохнуть не желаете?
— Что мне будет, — Ефима приятно «царапнуло», хоть и пока непривычное, «превосходительное» обращение, — его величество устал видать. Ранее-то в Калифорнии мы с ним куда как поболее усиживали.
— Да, государь много работает, — адъютант уважительно, снизу вверх взглянул на здоровенного, бычьей силой налитого казака, ближайшего сподвижника императора, выросшего до генерала, — а с вами хотел пообщаться Генерального штаба подполковник Шатров Илья Николаевич, не возражаете, если курьера к нему пошлю, тут недалеко.
— Не возражаю…
Подполковника Шатрова, Кустов, оказывается, знал, тот под видом инженера-путейца пару лет назад приезжал в столицу Русской Америки и несколько раз встречался с наместником. Образцов даже знакомил генштабиста и губернатора.
— Здравия желаю, ваше превосходительство.
— И вам того же, господин подполковник, или всё ж таки инженер?
— Точно так, ваше превосходительство, как инженер Окладников с вами знакомился в Константинополе-Тихоокеанском, но имя отчество прежние остались, не менялись и в той, секретной поездке.
— То-то я и думал, чего это Сергей Вениаминович так с путейцем беседы часто ведёт. Решил, что скоро начнём рельсы к конфедератам прокладывать, а оно так и оказалось.
— Вопрос железнодорожного сообщения русских губерний с Конфедерацией оказался в тройке наиважнейших, ваше превосходительство. И успешная перевозка золота из калифорнийского хранилища, напрямую на крейсера российского флота посрамила предсказания скептиков.
— Кого предсказания?
— Сомневающихся в необходимости затрат на прокладку железнодорожного пути до Варшавы-Тихоокеанской, он же Лос-Анджелес.
Шатров споро раскатал большую карту Северной Америки с красным цветом выделенной «змеёй» трансконтинентальной железной дороги. Множество значков и цифр, наверняка как-то характеризовали «чугунку», но вышедший из казаков Кустов, хоть и занимался самообразованием, понукаемый к тому старшими сыновьями и карту читать умел, тут сразу «сдался».
— Рассказывай Илья Николаич, чего обозначено твоей мудрёной цифирью, я академий не кончал, в генералы шашкой выбился да знакомством с государем.
— Не скромничайте, Ефим Фомич, я читал ваши отчёты о положении дел в губернии, весьма толково и со знанием дела составлены. А сейчас посмотрите на карту и вспомните, на каких участках пути вам некомфортно было ехать: трясло вагон сильно, поезд еле тащился, мост опасно раскачивался…
— Да почитай до границы с Техасом колотило будь здоров, а потом как по маслу покатили.
— К сожалению, на завершающем этапе многие участки магистрали спешно достраивались, что называется «на живую нитку», для запуска пробного движения. Всё для того, чтобы проверить как поезда пройдут мосты и перевалы, если и обрушатся, то не с золотом и не с грузом оружия.
— Понятно, испытывали.
— Скажите, ваше превосходительство, а каких-то нападок, недоброжелательства со стороны мексиканцев не наблюдали?
— Да сколько там было тех мексиканцев? Лодыри каких свет не видел. Мы с Сергеем Вениаминычем сразу, едва государь велел чугункой заняться, решили гнать пароходы за корейцами да японцами. Те работники хоть куда, если к рису мяса добавить — горы свернут. Они и показали в горах как кайлом махать. Двужильные, хоть и махонькие. Две с половиной тысячи япошек и корейцев полторы. Да раньше корейцев три с половиной тысячи завезли, всех их почти на дорогу и поставили.
— Очень уж легко у вас, Ефим Фомич, получается — завезли азиатов, рису им дали с куском мяса, а те горы пробуровили. А это ведь величайшая стройка! Первая трансконтинентальная железная дорога! По масштабам и по последствиям для развития территорий сопоставима разве что с Суэцким каналом. А по скорости прокладки просто вне конкуренции! А вы так прозаично, обыденно рассказываете. И почему корейцы и японцы, почему китайцев не подрядили?
— Так в Китае война, набрать народ трудно, все против всех режутся. Если вдруг окажется, что часть рабочих нашанхаили из одной провинции а часть из другой, они ещё на пароходе поубивают друг дружку. Корейцы те работники проверенные, надёжны, а японцы голодом сидят на своих островах, им кормёжка сытная за счастье, даже о деньгах не думают, когда нанимаются.
— Вот как. Теперь понятно
— Подскажи, Илья Николаич, а чего так добровольцев много вокруг чугунки собрали? Неужели всё время там будут поезда охранять? Почти четыре тысячи лбов с оружием в тылу торчат. Мне генералы Конфедерации на барбекю в Атланте выговаривали. Дескать, если превращаем солдат в укладчиков рельсов и сторожей при станциях, пускай хоть их винтовки отдадут армии КША.
— Что за генералы? Стоун поди с Майком Джонсоном? Ну, эти стратеги, в тылу обретаясь, такого наговорят.
Генштабист вытащил из свёртка карт другую, где не железная дорога жирно выделялась, а границы штатов и территорий.
— Взгляните, ваше превосходительство! Батальоны Добровольческого Корпуса не только потрудились на прокладке магистрали, но и удержали две кавалерийских бригады мексиканской армии от рейда по Техасу! Далее, штат Арканзас и Индейский Союз племён, имея рядом подразделения, пусть и не регулярной российской армии, но воюющие под имперским штандартом, усилили давление на штат Миссури, склонив чашу весов на сторону Конфедерации. До недавнего времени там все воевали против всех, такой неразберихи и анархии как в Миссури на всём континенте не сыскать. И арканзасские полки, вкупе с союзной конницей индейцев выдавили неприятеля далеко на север. Янки будут всё возможное делать, дабы разломать, вывести из строя железную дорогу. Потому там и стоят наши добровольцы. Более скажу — из десяти сформированных батальонов пять отправятся в Техас, и пять под Ричмонд.
— Отбивать решились конфедераты столицу?
— Так вы не знаете? Ах, да, пока океан пересекали, армия Конфедерации наголову разгромила корпус северян, занявший Ричмонд. Одних пленных более пяти тысяч, не хотят янки сражаться.
— А, — махнул рукой Кустов, — и что там осталось от города? Черепки одни!
— Ваше превосходительство, надо учитывать политический эффект от завладения вражеской столицей. Когда генерал Грант занял Ричмонд, мнение европейских держав качнулось в пользу САСШ. Даже в Лондоне заколебались. Сейчас, соответственно, маятник двинулся в сторону КША.
— Неправильно это, когда столица близко к границе. Наполеона почему деды победили? Потому что он армию размотал по российским просторам, только и сумел до Москвы дойти. Я и государю и графу Образцову давно предлагаю подальше от океана убраться. Вдруг да сцепимся с англичанами, подгонят они флот и что делать?
— Хм, хороший пример, ваше превосходительство. Только Великобритания не пойдёт сейчас на обострение отношений с Россией. Ваша губерния граничит с Британской Колумбией, скажите, как англичане относились к русским два-три года назад и теперь.
— А правда твоя, Илья Николаич, ведь подобрели сэры к нам, мужичью сиволапому. Куда как вежливы стали. А почему так?
— Французы досрочно вводят в эксплуатацию Суэцкий канал и ставят сильные гарнизоны в Красном море. Назревает конфликт двух великих держав и с кем Россия, тот и победит. Полагаю, что Великобритания и союз с Конфедеративными Штатами Америки заключила вовсе не из-за хлопка, хотя то фактор и немаловажный, но более для упрочения дружбы с Российской империей, ведь мы однозначно поддержали бы Юг в борьбе против Севера…
…Отоспавшись, позвал новоиспечённого генерала Кустова, благо тот никуда из Царского Села не отбыл, на ужин. Семейство самодержца: супруга Александра Иосифовна, сыновья Александр, Николай и Владимир и дочери Татьяна и Ольга зная, что папА приведёт гостя из солнечной Калифорнии, радостно лыбились. А потому что политически грамотны! Не зря же объясняю, каких хороших и заслуженных людей приглашаю к столу царскому.
Поначалу Фомич робел, но императрица сумела разговорить кержака. А когда бородач затянул привычную песню, дескать стал он генералом, а жена, Любаша, хоть и вышла в генеральши но корову доить не перестанет, какие они превосходительства, смех один, царица исполнила на бис коронный номер. Вопросительно взглянув на меня и уловив одобрение, Сандра рассказала как самолично, вот этими вот руками доит коз и даже велела вывести трёх животинок на лужайку перед верандой.
Генерал-майор, губернатор Русского Вашингтона и атаман Американского казачьего войска с ужасом уставился на императрицу, не зная что ответить на предложение Александры Иосифовны устроить дойку коз прямо сейчас.
Этот трюк с козами сложился нечаянно. Лет примерно пять тому назад милая Сандра так старалась разделить труды по управлению Россией, что достала просьбами дать ей хоть какое-нибудь поручение. Я и ляпнул, что по заветам древних майя желаю пить молоко, надоенное руками женщины с которой разделяю ложе, ибо счастлив и велик правитель, чья венценосная супруга заботится о нём столь самоотверженным способом.
Когда же понял — жену «переклинило», спешно переиграл коров на коз, дескать майя именно про коз в своих манускриптах писали. Супруга просияла, что-то про древних греков и козопасов со свирелями начала рассказывать, признавшись, что ужасно боится коров, а козы — такие милые животные…
И ведь доила! Пусть немного — утром стакан, да вечером (остальное выдаивала «смотрящая за царскими козами» скотница) но сам факт — императрица козу за вымя теребенькает!!! Впрочем, факт сей я приказал не афишировать. Не потому что тайна великая, а интересно было — от кого утечка пойдёт. Но пока секретность сохранялась, вон как Фомича в ступор вогнало…
Ситуацию выправил наследник, Александр Константинович. Цесаревич, предназначенный к обучению в Томском университете, юношей был весьма хитромудрым и старался произвести на окружающих благоприятное впечатление, чем очень напоминал брата Сашу, в честь коего и назван был.
Предварительно, зная что у нас ужинает губернатор Кустов, мой старшенький отыскал карту Русского Вашингтона, прилежно её проштудировал и начал задавать Ефиму Фомичу вопросы о жизни в Русском Вашингтоне, поражая собеседника глубиной познаний.
Да уж, надо присматривать за отпрыском, очень уж хорошо лицедействует, так, чего доброго и папеньке, то есть мне устроит удар апоплексический. А что — соберётся вокруг наследника свой круг, из энергичных и жаждущих власти и сумм казённых гвардионусов и всё может закрутится как и в случае с дедушкой Пашей. Англичанка не преминёт нагадить!
Ладно, пока киндеры ещё малы, такие варианты разве что в отдалённой перспективе надлежит рассматривать, а сегодня серьёзный разговор предстоит с генералом.
Когда дети ушли спать, а супруга, милостиво протянувшая кержаку руку для лобызания, удалилась «на молитву», настало время серьёзного разговора.
— Вот, смотри, Фомич.
— Что это?
— Карта месторождений золота на Аляске и Канаде.
— Ого, и точная карта?
— По большей части да, всё точно, постарались люди.
Тут я, конечно привирал. Нет, кое-какие точки на карте появились благодаря деятельности геологов самой северной заморской губернии России. Но основная россыпь «золотинок» она «оттуда», из недр двойной памяти, история аляскинской золотой лихорадки плюс рассказы Джека Лондона побудили в своё время поизучать тему. Зато знаю теперь где и сколько жёлтого металла ждёт добытчиков.
— Константин Николаич, ты потому меня вызвал, что немало приисков будет на британских землях?
— Угадал, Фомич. Ты губернатор в ключевом месте, и в золотодобыче не последний человек. Калифорнийское золото кто начал добывать? Ты начал! Как дело пошло? Отменно пошло дело! Кого я должен на аляскинское золото поставить? Опытного и фартового человека. Тебя, Фомич. Кто, если не ты?
— Я не против, только погодить бы чуток. С войной разобраться. В Калифорнии опять же не всё золото выбрали, прииски хоть и снизили добычу, хоть и закрываются которые совсем маломощные, выработанные, ну так артели на другие переходят, есть работа у людей. А новичков заводить в дело я б не стал.
— Резонно генерал. Резонно. А если не сейчас, а лет через 5–7?
— Если доживём, то самое то и начать.
— Непременно доживём, Фомич, какие наши годы!
— Ваше величество, я тут с подполковником Шатровым беседу имел.
— Толковый офицер.
— Да, знающий. И он сказал, что может случиться война Англии и Франции за Суэцкий канал.
— Есть такая вероятность, англичане начали подталкивать Конфедерацию к заключению мира с Союзом. И это неспроста. Очень похоже на то, что джентльмены собирают флот из всех закутков планеты. Дабы в нужное время сконцентрировать его в нужном месте и обеспечить решающее превосходство. Вот мы и гадаем — по французам готовятся бахнуть коварные бритты, а может по нам, в союзе в эскадрами САСШ?
— Да ну. На суше мы их расколотим. Я Британскую Колумбию за месяц возьму, вот где она будет.
— Хорошо кулаком трясёшь, Фомич. Страшно, убедительно. Ну а если янки станут континентальными солдатами Англии? А конфедераты получив независимость предпочтут промолчать? Тогда нам через Атлантический океан армию не перебросить, тогда хреново дело, господин генерал-майор.
— И, как быть?
— Всеми силами способствовать успеху Конфедерации в войне. Немедленному успеху. То, что я тебе давеча наговорил о возвращении через Сибирь, забудь. Совершишь кругосветное путешествие в другой раз, а корейских отпрысков другие люди доставят в Калифорнию. Сегодня у нас 4 октября, а седьмого из Кроншатадта на «Буцефале» отправляется очередной батальон Добровольческого Корпуса, с ними и двинешь. Подробные инструкции для Образцова подготовят, поедешь с фельдъегерями. На словах же расскажи Сергею Вениаминовичу о желательности формирования кавалерийских отрядов из мексиканцев. Приветствуется даже найм на русскую службу эскадронов регулярной армии, в Мексике сейчас такой бардак и бескормица, вояки легко дезертируют и к нам примкнут без угрызений совести.
— Толку то с таких вояк, Константин Николаевич. Название одно!
— Знаю, но тут задача иная — вывести максимально большее количество мексиканцев, чтоб не натравили их на КША, на нашу с горем пополам, на скорую руку отстроенную железную дорогу. Надо, край как надо Фомич направить мексиканских горячих парней в распоряжение Турчанинова. У Николая Гавриловича не забалуют, он сумеет их в атаку погнать.
— А я как же? В тылу отсиживаться?
— Погоди, дойдёт и до тебя очередь. Скажи, Фомич, а чего так старцы беловодьевские преисполнились воинственности и погнали к Турчанинову эскадрон за эскадроном из ваших, кержацких парней молодых составленных?
Кустов густо покраснел. Дело было «интимного свойства». Головка кержацкой общины, как только начали снижаться объёмы добываемого золота, возжелала наложить лапу на все рудники заокеанского наместничества. Даже те, на которых работали сибирские промышленники, с нуля выстроившие производственный процесс. Образцов, естественно, бородачей вежливо, но твёрдо послал. Те затаили злобу и начали интриговать. Но тут случилась война Севера и Юга и кавалерийский корпус Турчанинова, разгромив янки у Большого Солёного озера, строил в тех местах укрепрайон, намереваясь удерживать противника на дальних подступах от русских губерний. Однакож, премудрые старцы решили, что хитрый царь решил с ними более не сотрудничать и затеял войну с американцами, дабы захватить месторождения золота и серебра в территориях Невада и Юта. И бородачи решили показать самодержцу кукиш с маслом, самим отыскать и начать разработку приисков, не беря меня в долю. Если золото в Калифорнии по царской наводке нашли, то сейчас, «оперившись», старообрядцы совсем по Булгакову «восхотели сами всем володети».
Тем более и Невада и Юта златом-серебром богаты. Но дело в том, что я не рассчитываю удержать эти территорию, с вероятностью в 90 % уйдут оттуда русские части по окончании войны. И я это Кустову доводил, а он, соответственно, «старцам» докладывал. Но тем, похоже, пофиг. Беспокойные деды — носятся по миру как наскипидаренные, не могут на одном месте усидеть. Я и в прошлой своей, в первой жизни, когда общался с кержаками в Томской области и в Красноярском крае, всегда удивлялся. Вроде наладят хозяйство. Всё хорошо, всё замечательно. И корова доится и растёт кокос, но чу! Труба зовёт! И полетели аки цыгане. Хотя никто не гнал аввакумовцев. Ни тогда, ни сейчас. Может и «этим», предкам «тех» из 20–21 веков, наскучило под двуглавым орлом жительствовать, решили под звёздно-полосатый стяг перебраться?
Ефим, безусловно, мой человек, видно как мучается, переживает. Против царя не пойдёт, но «пророков» чтит и жалеет. А старцы начали возмущаться. Дескать, мы столько лет Константину верили, а он в императоры выбился и веру старую, веру истинную возвращать не желает. Мало им, старпёрам, что преследования прекратились, что службы в их церквях идут спокойно, а самих церквей старообрядческих в Русской Америке кабы не больше чем «никоновских». Нет. Бузят.
— Скажи, Ефим Фомич. Если захотят старцы уйти в пУстынь. Много народу за собой уведут? Можно, конечно задавить бунт, но во время войны бучу поднимать — врага радовать.
— Так тут, Константин Николаич дело не о молодых или о стариках, дело о казне общины. А там немало, ого как немало золотишка.
— Хм, словно тамплиеры и Филипп Красивый. Только мне золото общины не столь важно, как люди. Люди и есть золото, а без людей что золото — так, песок или кирпичи. Если в слитках.
— Молодёжь останется, Константин Николаевич, и твою сторону примет.
— Думаешь?
— А то ж. Не зря Никита Сыромятов в полковниках и командирах особой бригады. И с отцом разругался вдрызг.
— А в бригаде у Никиты много ваших?
— Поболее половины будет.
— Ладно, Фомич. Никитка, он на самый крайний случай. А тебе выпадает решать вопрос миром. Хотят в Неваду и в Юту? Пусть едут старцы, но без семей. Китайцев нанимают в работу, коль так приспичило. А ты обязательно скажи на сходе общины — в тех местах, куда призывают отправиться старые мудаки, мудрецами их никак не получается назвать, скоро пушки загрохочут. «Старцы» бл… выискались, сами жизнь прожили, скучно в одиночку помирать, за собой народ тянут. Раньше сжигались общинами, теперь в войну, в пекло самое зовут. Именно так и скажи, Фомич. Сможешь? Пойдёшь против своих старших?
— Пойду, государь. Бог свидетель, пойду!
Владимир Алексеевич Корнилов, вице-адмирал флота Конфедеративных Штатов Америки, полный адмирал флота российского в отставке и начальствующей над речной флотилией КША, сидел на берегу Миссисипи, подстелив под «седалище» старенькую шинель (всё-таки утро сентябрьское, хоть и климат не сравним с Отечеством) слушал песню, душевно исполняемую матросами героической русской речной флотилии.
Разумеется, песня была о реке и конечно же о Миссисипи: «Миссисипи, мать родная, будь же руууууусская рекааааааааа», — с душой, с надрывом выводили доблестные катерники, вернувшиеся из ночного рейда. Адмиральский повар, отставник Лукич, не усидевший с внуками и сорвавшийся «со своими адмиралами» в далёкую Америку, суетился у рыбацкой лодки, выбирая для господского стола рыбу посочнее да посвежее.
Американский журналист Сэмюэл Клеменс на смеси русского и английского доказывал Лукичу, что отложенный поваром сом не самый лучший вариант и, размахивая руками, как уловил Корнилов, рассказывал о своих рыбацких подвигах, мол с детских лет на реке, знает что почём…
С Клеменсом, привлечённым к сотрудничеству с газетой «Русская Америка» по указанию самого императора не связывался даже капитан Апушкин, ведающий контрразведкой и подозревающий «щелкопёра» в симпатиях к Северу.
— Нет бы наших газетчиков прислать на флотилию, — жаловался капитан Корнилову и Нахимову, — нынче полтора десятка лучших перьев России в Америке работают! Сам Николай Васильевич Гоголь пишет о подвигах солдат и офицеров Калифорнийского Корпуса! А тут, на русской морской базе, где новейшее оружие, секретные мины — чужак. Идёт на телеграф — откуда мы знаем кому сигнализирует. Условными знаками можно любую информацию передать под видом невинных телеграмм. А окажется Клеменс шпионом — мне быть в ответе, кому же ещё. Поверьте, ваши высокопревосходительства, только благоволение государя удерживает от устройства писаке несчастного случая!
Адмиралы сочувственно кивали Апушкину и многозначительно указывали то пальцем, то головой вверх, дескать с вождём нации не поспоришь. Интересен был статус «пенсионных флотоводцев», по идее Владимир Алексеевич и Павел Степанович русскими военными командовать не могли, состоя на службе КША, однако из Петербурга непрестанно прибывали моряки, как отставники, так и взявшие для вида «отпуск», и все они не на эскадру Истомина направлялись, а под начало «опальных» адмиралов.
Проведя почти год в бездействии и нервотрёпке, — вывести против на порядок сильнейшего флота Севера корабли Конфедерации, означало тут же их и утопить, бесславно и глупо, при сочувственном «понимании» английской эскадры, вроде бы и союзной КША, вроде бы и иногда поддающей северянам, когда те излишне приближаются к Норфолку, но инициативу не проявляющей.
Потому Владимира Алексеевича однажды и «прорвало»: читая газеты о наступлении армии Союза и оставлении Луисвилла, о больших потерях среди русских добровольцев, адмирал испросил у Роберта Ли, плотно курирующего немногие военные корабли КША, командировку в Новый Орлеан, явился на «минную матку», пароход «Томск» и нахрапом забрал шесть катеров. Экипажи сами изъявили желание повоевать на «американской Волге», не захотели отдавать изящные, «игрушечные» катера в чужие руки. Первые же удары по пароходам северян, чувствующих себя хозяевами Миссисипи, оказались настолько результативными (погибло триста солдат САСШ, перевозимых на пароходе «Св. Варфоломей») что Корнилов из контр-адмиралов флота Конфедерации «вырос» до вице-адмирала и получил задание очистить стратегическую водную артерию от вражеских кораблей, чем с успехом и занимался.
Как только в Петербурге узнали о «своеволии» Корнилова (Нахимов, по правде говоря «речную авантюру» товарища не одобрил) ручеёк командируемых в Северную Америку моряков превратился в полноводный поток. Сейчас на «русской базе» в Мемфисе в списках значатся 672 человека, пусть даже считая с американцем Клеменсом и трёмя сотнями солдат Добровольческого Корпуса, направленных для охраны флотилии и ставших волею адмирала батальоном морской пехоты. А на речной глади готовы к бою три с половиной десятка минных катеров, да пять вооружённых пароходов! Силища! Янки, получив несколько оплеух, сдав три парохода, потащили «на реку» орудия и броню с мониторов, охраняющих Атлантическое побережье. Скоро ждать ответа от неприятеля. Ну ничего, матросы рвутся в бой, мичманам, тем энергию девать некуда, дошло до того — молодых негритянок покупают для плотских утех. Нет, всё пристойно, из рабства выкупают, дают вольную и «устраивают кухаркой». Интересно другое, эти грудасто-бедрастые «Люсинды» ни в какую не желают становиться свободными и готовы ублажать и кормить белых русских господ, но исключительно в рабстве пребывая. Не нужна им свобода, которая подразумевает ответственность за свою жизнь и поступки. Так-то вот, с ходу и не разберёшься в хитросплетениях американской политики. Вначале и адмирал думал — всё дело в освобождении рабов, а оказалось экономические интересы, тарифы, налоги вызвали конфликт Севера и Юга, а судьба чернокожих так, для затравки, для оправдания передела состояний, вброшена на страницы газет…
Владимир Алексеевич, честно говоря, завидовал мичманской молодёжи, исправно охаживающей темпераментных мулаток, голосящих по ночам на весь лагерь. Он всё ж таки живой человек, не «схимник Нахимов», да и чертовки так завлекательно задами крутят, эх! Апушкин, заметив томление адмирала, предлагал содействие в «приобретении кухарки», мотивируя тем, что ничего стыдного тут нет, чопорные плантаторы, например, вовсю балуют с рабынями. Но Владимир Алексеевич, жаждущий экзотики, опасался огласки и особенно журналиста Клеменса. Ведь непременно распишет, подлец, как русский адмирал «угнетает негров»…
Нахимову легче, Павел Степанович по жизни прошёл не обращая внимания на женский пол, куда ему на седьмом десятке с мулатками блудить. Да и уехал старый друг и соратник в Константинополь-Тихоокеанский, поторопить инженеров тамошней верфи в создании «большого минного катера», специально приспособленного для речной войны, с малой осадкой и возможностью установить орудие.
Корнилов тяжело вздохнул, перевооружение флота на новые орудия в 75-мм и 47-мм, с длиной ствола в тридцать калибров шло под радостные комментарии артиллерийских офицеров, характеристики у пушек были выдающиеся. Только где набрать потребное количество снарядов. Арсенал в Калифорнии не очень то жаловал «речников», снабжая снарядами и пушками в первую голову «своих», — кавалеристов Турчанинова. Павел Степанович ещё и потому уехал в Константинополь-Тихоокеанский, чтобы напрямую донести до графа и генерала Образцова простую идею — активность речной флотилии КША на Миссисипи куда как надёжнее обезопасит Русскую Калифорнию от возможных рейдов кавалерийских бригад янки, чем устроение заградительных позиций у Большого Солёного озера. Прорыв вверх по реке до впадения в Миссисипи полноводной Огайо, возвращение под контроль Юга стратегически важного порта Каира смешает северянам все карты. А если ещё и до Сент-Луиса дойти, «закупорить» все перевозки неприятеля грузов и солдат по рекам! Да тогда генералы САСШ и не помыслят о направлении мощного экспедиционного корпуса на Запад, а заняты будут исключительно предотвращением возможных десантов южан. Прошлогодний рейд кавалеристов генерала Стюарта, изрядно порезвившихся в тылу и спокойно, с минимальными потерями ушедших к русским, показал янки уязвимость их коммуникаций. А разрушенные бригадой Стюарта склады, железные дороги и военные заводы заставили вашингтонских умников задуматься об обороне, а не лелеять планы по расчленению территории Конфедерации на две части. Пока же, из донесений разведки следовало, что неприятель развернул в Сент-Луисе строительство одновременно десяти колёсных пароходов в 600 тонн водоизмещения. Посудины бронируются по бортам в три дюйма, на каждой разместят до десятка орудий (а есть в арсенале Сент-Луиса и десятидюймовки, которые также готовятся к установке на суда по 1–2 штуки) так что дело серьёзное. Преимущество КША в морских минных катерах, чьё появление на Миссисипи стало для флотилии Союза неприятной, а где то даже и катастрофической неожиданностью, сохраняется, почему то противник доставившие массу проблем маленькие и вёрткие судёнышки считает несерьёзными и делает ставку на большие корабли. Хотя коммодор флота САСШ Фут и командует прекрасно мелкосидящими канонерками, слаженные действия его отряда на реке Теннесси, немало поспособствовали успеху наступления северян.
Сейчас Фут, по данным разведки сосредоточил все свои силы в Каире и готовится к внезапному нападению на базу флотилии КША в Мемфисе. Что ж, посмотрим кто кого упредит, ударит первым. Корнилов приготовился к броску вверх по течению, запасы угля были доведены до предела, два парохода стали плавучими угольными станциями. Мало ли, на новом месте рассчитывать на помощь сухопутных в деле обеспечения топливом адмирал поостерёгся.
Владимир Алексеевич улыбнулся, его и Нахимова, после отъезда на Миссисипи прозвали «земноводными адмиралами». Наверняка остряки намекали на незавидную судьбу адмирала Чичагова, отряженного командовать сухопутной армией и так и не изловившего Бонопарта.
Ну да Павел Васильевич Чичагов, поставленный на Дунайскую армию в 1812 году, оказался на суше, а начальник, пусть и речной флотилии, всё одно моряк!
Корнилов споро поднялся (не берёт возраст, не берёт! Ещё повоюем!) и подошёл к певунам, жестом показав: не надо вскакивать, вне службы, без чинов.
— Как в «ночное» сходили, Егор Терентьевич?
Мичман Нилов, с трудом преодолел желание вскочить перед адмиралом, дождался пока Корнилов усядется на освобождённый Саввой Приходько чурбак и степенно, солидно (так ему казалось) ответил: «Всё хорошо, ваше высокопревосходительство. Кораблей Севера на полсотни миль вверх по реке нет».
— Что ж, значит вперёд, на Каир! Готовы?
— Давно ждём, — Нилов сделав над собой усилие обратился к высокому начальству по имени-отчеству, — Владимир Алексеевич. Здесь у Мемфиса мы дали жару янки, вышвырнули их с Миссисипи, пора и добивать. Боевой дух высок как никогда!
Смутившись, мичман прервал свой нескладный патетический спич. Молод, горяч Нилов. Его катер отличился при захвате парохода «Лондон», много раз ходили катерники на разведку за сотню миль вверх по реке, доставляя ценные сведения. Но утопить вооружённый пароход северян, как вышло у его друга, мичмана Савина, честолюбивый Нилов не сумел. Вот и рвётся в драку юноша, в чаянии чинов, орденов, барышень обожания ради.
— Пойдём, Егор Терентьевич, непременно пойдём вперёд. Сегодня отдыхайте, а завтра вам снова быть на острие — разведка дело опасное. Пойдёте тремя катерами впереди каравана, остальные катера потянут пароходы, необходимо сберечь ресурс машин, ремонт устроить нет возможности.
Отойдя от костра адмирал улыбнулся, — конечно же ни о каком отдыхе молодёжь, узнавшая, что завтра предстоит ДЕЛО, и не подумает. Непременно примутся чистить машину, колдовать над паровиком, выбирать лучший, самый жаркий уголь. Началось такое поветрие у разведчиков, считающих, что даже из одной шахты добытый уголь по каким-то, им одним ведомым признакам различается — есть куски больше энергии при сжигании дающие и только такой надо запасать в дальний поход, когда каждый фунт веса на учёте.
Адъютант и начальник штаба в одном лице, отставной капитан второго ранга Назимов, завидев командира, подходящего к «штабному» домику, достал из портфеля бумаги.
— Есть телеграммы, Владимир Сергеевич, — осведомился Корнилов — от Павла Степановича есть какие известия?
— Так точно, Владимир Алексеевич, — Назимов протянул адмиралу листок с текстом.
— Признаться, не ожидал, — Корнилов уселся на табурет, жестом показал Назимову на соседнюю табуретку, — калифорнийцы несказанно расщедрились. Мало того, что все наши заявки исполнены, так ещё полста мастеровых командированы на Миссисипи. Ай да Нахимов!
— Полагаю, дело ещё и в том, что есть необходимость в испытании орудий, выпускаемых в Русской Калифорнии, отзыв его величеству следует представить как можно скорее, а до Турчанинова тащить пушки долго и накладно. То ли дело к нам — по железной дороге, затем рекой «закинуть» груз и проверить орудия и снаряды в деле.
— Резонно, — согласился с соратником Корнилов, — только ждать Павла Степановича не будем, недели две, а то и три пройдёт, пока из Калифорнии подтянутся. Лучше уж мы сейчас, если удачно сложится, утвердимся в ключевой точке — Каире, а помощь подоспеет как раз в самое трудное время, когда неприятель попробует столкнуть нас с позиций, так сказать «вниз по матушке по Миссисипи»…
…Генерал Пьер Густав Борегар, идеально проведший отступление от Луисвилла до Нэшвилла, горел желанием поквитаться с оппонентом — Уильямом Шерманом, перевёдённым на место расхворавшегося Гранта. Появление русских адмиралов, сумевших очистить значительный участок Миссисипи от вооружённых пароходов Севера, вдохновило Борегара на дерзкую наступательную операцию. Из Нового Орлеана подошли четыре парохода, на которые будет погружена пусть изрядно поредевшая, но набравшаяся бесценного боевого опыта бригада полковника Сайдинга. Да плюс полтысячи штыков пехоты у русских, подчиняющихся двум старым адмиралам-отставникам. Этого хватит для атаки на Каир и «закупоривания» водной артерии Огайо.
Адмирал Корнилов заверил, что неделю, а то и более его отряд сможет действовать в отрыве от главных сил, а атаку флотилии северян из Сент-Луиса и канонерок коммодора Фута, случись таковые, остановят три дюжины катеров с шестовыми минами. Даже если придётся принести в жертву экипажи катеров, их гибель не будет напрасной, потому что генерал Борегар задумал разгром и (если получится) окружение и пленение противостоящей ему Теннессийской армии Шермана. Пусть у Уильяма и 180 тысяч штыков против 110 тысяч Борегара (и то считая с отрядами ополчения) но лучшие части Шерман уложил, когда не считаясь с потерями стремился расколоть армию Юга надвое. Не вышло, а тактика «выжженной земли», опробованная в Кентукки, привела лишь к поголовному исходу белого населения штата в Теннесси и невероятному озлоблению ополченцев. Да и сами солдаты Шермана, если судить по частой сдаче в плен, вовсе не напоминали надменных победителей. Пленные янки искренне радовались, что война для них закончилась, сразу же заявляли о несогласии с методами ведения войны командующим Теннессийской армией и просили отправить на работы либо к русским в Калифорнию, либо в Техас, но только как можно дальше от линии фронта.
У подчинённых Борегара мотивация была гораздо выше, особо рьяных приходилось буквально «за шиворот» придерживать. Ну ничего, зато подгонять никого не надо, пинками поднимать в атаку. Ополченцев генерал решил направить на зачистку района между реками Теннесси и Миссисипи, а кавалерийские ударные бригады двинутся прямиком на Луисвилл, сея панику в тылах противника. Русские добровольцы, пересев на лошадей поступают в распоряжение адмирала Корнилова и пойдут на Каир, переправятся с конями через Огайо, ничего страшного, — слава о русских казаках гремит по континенту. Подумаешь — не казаки, Справятся! А соотечественники поддержат земляков-кавалеристов огнём пушек с полудюжины вооружённых пароходов. Ну а если у русских и не получится, Борегар не особо переживал — всё равно отвлекут союзники внимание Шермана от направления основного удара. Уильям по итогам минувшей войны чрезвычайно высоко ценит русскую кавалерию, а то, что это не страшные казаки а вчерашние студенты и романтики пересели на норовистых индейских лошадок, да откуда ему знать? Русские идут и надо принимать меры…
Спасибо союзникам-индейцам, практически вся пехота превратилась в некое подобие драгун и могла достаточно быстро перемещаться вместе с артиллерией. Наконец то Роберт Ли выкроил для «Армии реки» 48 орудий, произведённых в Великобритании специально для армии Конфедерации. Чем придётся расплачиваться за столь щедрый и своевременный «дар», генерал предпочитал не думать. Он военный, его дело громить врага, а взаимодействовать с союзниками — задача дипломатов и политиков. Слухам о том, что раздосадованный большими потерями неопытных волонтёров из Добровольческого Корпуса, русский император принял решение переправить через океан отборные гвардейские части и взять на штык Вашингтон, Борегар не верил, но сам таковые усиленно распространял. Шпионов среди крутящихся вокруг штаба газетчиков, поставщиков фуража и продовольствия, деятелей благотворительных обществ, проституток из появившихся в Нэшвилле как грибы после дождя публичных домов, наверняка хватает. И когда генерал Борегар раз, другой, третий «случайно» проговаривался, что русские преступно затягивают посылку кадровых частей, хотя и обещали целый корпус, он искренне надеялся — дойдут до Шермана его оговорки…
… - Ровно стучит, ваше благородие!
Мичман Нилов солидно кивнул, назначенный командиром авангарда, он был преисполнен гордости — пусть небольшая, из трёх махоньких единиц и речная, но таки — эскадра! Приказом Нахимова катерам были присвоены порядковые номера и запрещено нанесение на борта каких-либо рисунков и имён милых дам. Иначе бы в глазах рябило от «Марий», «Наталий» и «Ольг» с «Полинами»… К катеру Нилова под номером пять, добавились номер двенадцатый мичмана Сапожникова и номер двадцать седьмой кондуктора Василия Васильевича Васина, «Вась-Вася»…
Разведчики на девяти узлах двигались вверх по течению, Миссисипи не была пустой, несмотря на боевые действия рыбаков хватало. Только вот пароходы, ранее шнырявшие по «русской Волге» один за другим, после первых триумфальных ночных атак русских катерников, были уведены северянами в Каир.
— Может так и проскочим, а, Егор Терентьич? — пожилой машинист Маштаков решил перебраться в Русскую Америку на постоянное жительство, семью перевёз в Новый Орлеан и разрывался, думая где лучше поселиться — в Константинополе или Новосибирске-Сиэтле. «Знающие люди» в ярких красках расписывали преимущества и одного и другого молодых городов и старик Борис Петрович не знал куда податься. Стариком сверхсрочник Маштаков казался лишь двадцатилетнему мичману, а так, в свои сорок семь был мужчина в соку, в самой силе. Но желание выйти в отставку непременно «благородием», пусть и «прапорщиком по морской части», привело на флотилию к адмиралу Корнилову, твёрдо обещавшему опытному машинисту заветные офицерские звёздочки. А Калифорния подождёт, тем более семья в Новом Орлеане хорошо устроена, живут в отстроенном Российско-Американской Компанией «Русском Квартале», за три комнаты платить не нужно, английскому языку и письму супругу и пятерых детей обучают бесплатно.
Разведчики шли налегке, принеся в жертву скорости вооружение. Шестовые мины оставлены на трофейном пароходе «Томск-второй», а винтовки, установленные на сошки в носу и на корме — смех один.
— Вряд ли, Борис Петрович. Янки за Каир будут драться ого как! Сей город, тёзка средиземноморского Каира, является ключевым во всей речной системе. Так, с наскока его не взять, но и задача у Владимира Алексеевича — подтянуть все силы из Мемфиса поближе к устью Огайо. А уж потом видно будет — мы янки накостыляем или они нам.
— Павел Степанович из Калифорнии должен пушек привезти, в Константинополе-Тихоокеанском новые морские орудия отливать навострились. А с этими пукалками, — Маштаков пренебрежительно указал на «константиновку», установленную на сошках в носу катера, — даже вон тот пароходишко на абордаж не взять.
— Что, где пароход, какой? — Нилов ошарашено уставился на подчинённого.
— Да вот же, Егор Терентьич, справа по ходу к островку приткнулся. Стоит, вроде как брошенный. Я думал, ты видишь.
Мичман обиженно засопел. Подсадив зрение в детстве, чтением книг при свече (а может наследственность плохая была, не в чтении дело) очки он не носил, боясь выглядеть смешным. И вот он — конфуз. Командир отряда разведчиков прошляпил целый вражеский пароход.
— Курс на судно, — сердито скомандовал Нилов, условленным жестом показав катеру «Вась-Вася» приотстать, дабы в случае гибели или захвата остальных, хоть один разведчик вернулся с донесением к командованию…
Пароход был колёсный и явно не новый. Потому, видимо и не попавший под реквизицию. Просто переделали из прогулочного в грузовой и возят продукты или боеприпасы для северян. Посудин конфедератов здесь точно нет. А значит — на абордаж!
— Приготовьте револьверы, — скомандовал мичман, — снижай ход, Борис Петрович, раскурочим катер.
— Не боись, Егор Терентьич, — Маштаков помимо функционала кочегара-машиниста исполнял и обязанности рулевого, глазомер у человека и чутьё удивительное. Нилов, пару раз изрядно приложивший «пятёрика» полагался на сверхсрочника и попусту в его дела не лез, но тут особый случай — может бой случится, надо показать кто командир.
— Русские — заорал во всю мочь рыжий верзила, выскочивший на палубу и увидевший совсем рядом неприятельские катера. Заорал и прыгнул за борт.
— Чего это он? — Удивился мичман.
— Думает мы их миной шваркнем, у страха глаза велики, не рассмотрел, что мы пустые.
— А ведь верно, Петрович, а ну дай матюгальник, — мичман перехватил рупор и на классическом английском забасил (для солидности) — команда парохода, вы захвачены катерами флотилии адмирала Корнилова, попытка к сопротивлению повлечёт взрыв судна! Выходить с поднятыми руками. Сдавшимся гарантируется жизнь и хорошее обращение в плену! Повторяю! Команда парохода…
Обошлось без стрельбы. Гражданские моряки, числом восемь, напуганные рассказами о страшных русских минах, на атомы разносивших огромные пароходы с полками солдат на Миссисипи и даже мониторы на Атлантическом побережье, подняли руки и сдались на милость победителей. Поломка машины «подарила» пароходик «Благочестивая Марта» с грузом в шестьсот мешков муки и двадцатью бочками виски команде мичмана Нилова. Как поступить с «захромавшей Мартой» вопроса не возникло — отбуксировали судно на середину реки и подняв над трофеем вымпел флотилии (композицию из флага Конфедерации и Андреевского) отправили под конвоем катера «Вась-Вася» навстречу основному каравану.
А разведчики, числом два, потеряв три часа на «затрофеивание», решили до сумерек пробежаться вверх по Миссисипи, да и заночевать где-нибудь, поджидая своих и «слушая тишину». Мало ли — пойдёт враг в ночной набег, так предупредить получится Корнилова.
— Что невесел, Егор Терентьич? — Маштаков, разжившийся провизией на камбузе «Благочестивой Марты» пребывал в замечательном настроении и искренне не понимал поскучневшего мичмана. — Захватили вражеский корабль. Без единого выстрела, единственно моей смекалкой и твоей храбростью, а, Егор Терентьич!
— Невелика доблесть безоружного купца распотрошить. Была бы у них хоть дрянная пушчонка на борту.
— Георгия жаждешь? Эх, молодость, молодость. Ты Егор Терентьич ещё насобираешь орденов, цельну кучу, какие твои годы. Его величество флоту простаивать не даст и быть непременно мичману Нилову в адмиралах. А что, у меня бабушка цыганка наполовину, имею свойство к предсказаниям.
— Ладно, Борис Петрович, всё хорошо. А о тебе я рапорт подам, не твоя подсказка, как знать, может и стрельбу б начали американцы.
— Может и начали б, — покладисто согласился Маштаков, — мне поощрение лишним не будет. Погоны прапорщика дело серьёзное.
— Эх, окажись вместо муки и виски, порох и патроны в грузе на «Марте», уже б сегодня мог в благородия выйти, а Петрович, не жалеешь?
— Ожил, Егор Терентьич, — Маштаков расхохотался, — а груз в самый раз. Я мешок то вскрыл на пробу — самая крупчатка высшего сорта. Не то дерьмо кукурузное, которым конфедераты нас потчуют.
Флотилия и в самом деле снабжалась по остаточному принципу, Борегар «лучшие куски» отдавал своим ударным частям, полагая, что ополченцы как-нибудь да прокормятся от щедрот родных и друзей. Русские моряки, те вообще на реке живут, а Миссисипи рыбой богата.
Голодать на флотилии, конечно, не голодали. Офицеры при деньгах даже рабынь заводили, но матросы-сверхсрочники, решившиеся на дальнюю командировку для последующего устройства в русских заокеанских губерниях, предпочитали деньги откладывать и довольствовались ухой и кукурузными лепёшками. Два-три дня в неделю были мясными, но армия у генерала Пьера Густава Тутана Борегара числом выходила за сто тысяч, да еще беженцы из Кентукки. Так что, поставляемые индейцами бычки уходили влёт, не всегда доходя до моряков в виде мясных туш. Широко разрекламированная тушёнка из Техаса, заготавливаемая Российско-Американской Компанией и староверами из Калифорнии, «почему то» никак не могла попасть в Мемфис, Нахимов уехал в Константинополь-Тихоокеанский, пообещав по дороге накрутить хвоста интендантам и в Техасе и в Калифорнии.
Павел Степанович за подчинённых душой болел, верили адмиралу его матросы, ждали улучшения в продовольственном вопросе.
— Не пойму я американцев, — молодой матрос Семён Шипов, вызвавшийся добровольцем вместе с мичманом Ниловым, решился вступить в разговор, — колёсья эти на пароходах. У нас их сроду не было.
— Как же, не было, молодо зелено, — Маштаков посмотрел на Шипова как учитель на заядлого двоечника, — полно было колёсных пароходов. Но его величество как вернулся из Калифорнии в 1847, или 1848, дай Бог памяти, так и издал указ, — только гребной винт, никаких колёс. За эти года и повывелись.
— Его величество ещё и таран запретил, — Нилов улыбнулся, — я тогда в Корпусе обучался, гардемарин, старший класс. Прибыл к нам Константин Николаевич, а ему вопрос про отсутствие в нашем флоте таранов Михаил Львов решился задать. Так Константин Николаевич велел принести топор.
— Зачем?
— А затем, Семён. Презентовал государь его князю Львову и велел не расставаться, в каюте хранить. Когда же случится таран и абордаж, хватать топор и прыгать на вражеское судно, головы рубить супостатам. Мишка доволен, конечно. Сказал, что царский подарок на гербе хочет изобразить, да отца боится.
— Ладно, молодёжь, спите, я подежурю, — Маштаков, после обильного ужина пребывая в отменном настроении, закурил, — эх, чего-чего но табачку здесь полно. И табак то отменный. Никому дым не мешает? Спят уже, сморило. Молодость, молодость. А завтра быть может бой. И как оно обернётся?
Эх, сентябрь-октябрь — осень золотая! Хорошие новости пёрли косяком, начиная с первого сентября 1862 года. Даже не по себе иногда становилось — а ну как прервётся какой-нибудь страшной катастрофой «белая полоса». Но пока, тьфу-тьфу-тьфу, обходилось.
В предпоследний день октября, высочайше и торжественно поименованный как День основания Императорских Училищ, порадовали царя-батюшку «путиловцы», выпускники тех самых учебных заведений. Нет, не пролетарии, а ребята, закончившие Императорские Технические Классы, затем ушедшие в чертёжные (читай конструкторские) бюро под крыло Николая Ивановича Путилова.
Дизель они подарили государю и державе, классический дизель. Хотя в этой реальности быть движку, пожалуй что, судя по фамилиям сконструировавших сие чудо инженеров (Ветрова Михаила и Коровина Павла) «корветом». Да, КОРВЕТ и не иначе! Зря я, что ли, морской офицер?
Работали парни, конечно, по моим «наводкам» из будущего, именуемым среди отечественных изобретателей исключительно с придыханием: «божественными озарениями государя». А как вы хотите — император не только поэт и путешественник, он и в технических вопросах дока, прям как великий предок — Пётр под нумером один, разве что на токарном станке не виртуозит, фигурки шахматные вытачивая.
Недосуг, недосуг царю с железяками ковыряться, страной править надо, изобразил схематично Константин Николаевич в приступе очередного «озарения» чертёж будущего двигателя внутреннего сгорания и вперёд, дерзайте технари, воплощайте идеи самодержца! Технари, надо отметить, старались, в 1857 году создали и запатентовали первый в мире (этом мире) бензиновый карбюраторный двигатель, опередив время примерно на четверть века. Легенда, кстати, хорошая получилась, как и почему родился тот движок, — добыча нефти на Сахалине и Каспии шла ударными темпами, но помимо вырабатываемого керосина, куда девать бензин, солярку и мазут? Потому де и озаботился бережливый император постройкой двигателя, работающего на отходах керосинового производства, потому и дал ценные указания и примерные наброски инженерам.
Да уж, на отходах… Молодой Менделеев свою историческую фразу про «отапливаться нефтью, равнозначно сжигать ассигнации» успел и здесь высказать в полемическом задоре, прямо из солнечной Калифорнии, получив высочайшее одобрение на страницах «Российской Газеты». Так что нефть расходовали рачительно, тщась употребить её в дело. «Калифорнийские осветительные лампы», завоевав российский рынок, за рубеж, увы, продавались малыми партиями, слишком быстро ушлые европейцы создали свои копии «константиновых керосинок». Да и чёрт с ними, Европа куда больше потеряла от снижения на порядок числа «русотуристов», желающих отдохнуть непременно «на водах» и непременно в старушке Европе. Пришлось воззвать к патриотизму и в принудительном порядке, едва ли не пинками гнать «элиту» в бурно развивающиеся Кисловодск и Пятигорск. Зато денежка остаётся в России, не обогащаются за наш счёт сволочные бюргеры…
— Что ж, господа, отличились, молодцы. Сколько на испытаниях отработали два «корвета», почти по тысяче часов? Прекрасно! А «корветы» оттого, драгоценные мои Михаил Николаевич и Павел Сидорович, что поименуем двигатель по вашим фамилиям.
Изобретатели прониклись, им по 26–27 лет всего то, Ветров из разорившихся дворян, Коровин — крепостной, по программе поиска талантливых крестьянских ребятишек отмеченный сельским учителем и «реквизированный» у помещика прямиком в Императорские Классы, едва ли не в лаптях. Так, в лаптях и обносках, многие начинали своё движение к признанию и славе. На 146 % уверен, из нескольких тысяч молодых людей уже отучившихся в учебных заведениях, созданных на средства тогда ещё великого князя Константина, и приступивших к работе на благо державы, в скором времени проявятся учёные мирового уровня. Не могут не проявиться.
Взять тот же бензиновый движок — его двадцатилетние парни за полгода «изваяли» с момента постановки задачи и самых общих рекомендаций самодержца…
Даже несолидно представлять на патентование изделие, несомненно превосходное, но такими юнцами созданное, сетовали старпёры в департаментах. Ничего, скоро заменят их в местах присутственных, молодые и ярые, Россию перестроить жаждущие инженеры, юристы, медики «константиновой школы».
— Ваше величество, — Ветров замялся, — нам бы ещё полгодика, чтоб наверняка, чтоб комар носу не подточил.
— Хорошо, от полугода до года даю на окончательную доводку двигателя. Но премию получить сейчас извольте, полторы тысячи калифорнийскими червонцами каждому и по участку для строительства дома в Казани. Ибо жительствовать вам, секретные изобретатели, в городе на Волге. Там свою конструкторскую школу начнёте создавать, Казанский завод паровозо и вагоностроительный недавно заработал, быть там и цеху от конструкторской конторы «Константинов, Ветров и Коровин»…
Нетрудно догадаться, беру инженеров «в долю», мне «львиная», а им по четверти. Нормально. Тем более перспективы у дизеля, поставленного на рельсы, будут впечатляющие. Это по России и Сибири можно гонять на паровозах — воды в достатке на любом полустанке, а коль нет угля, так и дрова сгодятся. А в Среднюю Азию строить железную дорогу, там непременно тепловозы понадобятся. Скоро от Астрахани потянутся рельсы в Туркестан, опробуем «корветы» на здешнем «Турксибе»…
— Ваше величество, — осмелел уже Коровин, — помимо установки, гм, конструкции на паровозы, можно испытать их на судах, для начала — речных. Если на Волге быть цеху..
— Не стесняйтесь, Павел Сидорович. И привыкайте — КОРВЕТ! Не непонятная «конструкция», а КОРВЕТ!!! На небольших пароходах непременно опробуем ваше детище, уже в следующем году пустим по Волге матушке тонн эдак в пятьсот водоизмещения первый, как же назвать то, если не пароходом. Вот — теплоход! По железной дороге — тепловоз, а по воде — теплоход! Теплоход «Корвет», первенец Волжско-Каспийской флотилии! Я же моряк, неужели б не подумал о таком применении вашего двигателя.
Когда капитан Дубельт, исполняющий в адъютантской группе обязанности ещё и казначея, отсчитал инженерам по 150 жёлтеньких кружочков с изображением меня же, на фоне какой то стройки, (предположительно начальный период обустройства Константинополя-Тихоокеанского) у парней так загорелись глаза, что пришлось вмешаться.
— Господа, распорядитесь деньгами ответственно, не прокутите! А сейчас в сейф их положите, или вон господину капитану оставьте до завтра. Сегодня же прошу к моему шалашу, отмечаем победу генерала Борегара, заодно и «корвет» обмоем. Полагаю, немало побед одержат в ближайшем будущем армия и флот России, подкреплённые успехами отечественной промышленности и инженерной мысли!
«Посиделки» у императора, когда пару вечерних часов посвящали обсуждению за пивом и бутербродами (не возбранялось и водки, но в меру) последних мировых новостей, случались 2–3 раза в неделю. Приглашались военные и штатские, дипломаты и учёные, промышленники и купцы. Про то, как с первогильдейца Власа Никитина, поставщика в армию тушёнки, пот лил ручьями (без преувеличения!) когда на огромную сковороду вывалили несколько банок его продукции для подогрева и закуски, даже газетчики написали: «По счастью почтенного негоцианта, тушёное мясо, наугад купленное в лавках и поданое на стол Его Императорского Величества, оказалось отменного качества, что и не преминул засвидетельствовать Государь»…
Говоря по правде, тушёнку сначала тщательно продегустировали, дабы не оконфузить Никитина, были виды на купца по развёртыванию производств переработки продуктов в Сибири, по линии будущего Транссиба. И теперь окрылённый царской похвалой Влас Дмитриевич, оставив на хозяйстве старшего сына, с двумя младшими рванул в Красноярск, дабы там внедрять передовые технологии сохранения на длительный срок зерна и мяса и по цепочке Томск-Омск-Екатеринбург-Казань строить филиалы своей торгово-промышленной империи, ибо царь-батюшка так пожелал, оказав семейству Никитиных небывалое доверие. Чем Влас Дмитрич был хорош — пять сыновей, гарантия стабильности семейного дела. Плюс он не старообрядец, а на сей момент это важно, надо и православных христиан приближать, а не токмо христиан правоверных. Яркий представитель «старой веры» как раз присутствовал в обеденной зале. Ефим Кустов, в генералы выбившись, страшно боялся оказаться на каком-нибудь балу или там приёме званом. Пришлось старого соратника «обкатывать», выделить временный кабинет в Генеральном Штабе, познакомить с молодыми полковниками и генерал-майорами, отличившимися при усмирении Кавказа и Маньчжурии. Когда Фомич понял, что прочие выдвиженцы императора хоть и не все «от сохи», но даже аристократы, ветвь Рюрикова оказались компанейскими ребятами, без чванства и высокомерия, то успокоился, перестал рваться назад в Новосибирск-Сиэтл. А генштабистам было чрезвычайно интересно, как выстроена система ополчения в заокеанских губерниях, правда ли, что Американское казачье войско, атаманом коего Кустов является, на 99 процентов состоит из диких индейцев, ходящих со скальпами врагов, к поясу прицепленных. Попросились генерал-майор князь Репнин и полковники Каташин и Романов (однофамилец) в заокеанскую командировку. Разрешил, но при условии, что каждый из них под чужим именем покомандует полком (генерал Репнин — бригадой) направляемыми в Квебек и далее, по просьбе «дорогой сестры» королевы Виктории. Англичан припекло совсем недавно, когда янки поняли, что «странный нейтралитет» Великобритании, «ни войны ни мира» это не плюс САСШ, а громадный минус. Ведь обещания коварных альбионцев ничего не стоят, а нахождение в портах Конфедерации, особенно в Норфолке, британских военных кораблей, обрекало эскадры Севера на позорное безделье при условии не приближения к портам Юга, или на уничтожение, вздумай янки сцепиться с дикси при «странных», но всё ж таки союзниках британцах.
Печальный факт, — мониторы северян оказались совершено не приспособлены к дальним переходам и атаковать Атлантическую эскадру Балтийского флота, базирующуюся на Чарлстон и Новый Орлеан и затем уйти от русских и англичан, «утюгам» было ой как проблематично.
В Вашингтоне наконец то осознали — их флот, предназначенный для защиты побережья, хорош лишь в спокойную погоду, в сотне миль от баз, ведь океанскую волну бронированные чудовища держат весьма посредственно. В этой реальности нет блокады портов Конфедерации, южане пусть и в долги влезли, но получают вооружение от союзников, закупаются в Европе у нейтралов. Эскадра Её Величества королевы Виктории в Норфолке и стационары в Чарлстоне и Саванне превратились в фактор стратегический!
И тут военные и политики САСШ не придумали ничего лучше, как шантажировать, как побольнее уколоть «старушку Англию», — разработали операцию по атаке британских владения в Канаде. Всё равно основные силы первого в мире флота концентрируются в Средиземном море, где дружественная Союзу, хоть и остающаяся нейтральной Франция уже провела первые пароходы Суэцким каналом и создала объединённую «Французо-итальянскую Средиземноморскую эскадру охраны Канала». Макаронники в той эскадре более для представительства находились, но сама заявка задиристого Наполеона Третьего на лидерство изрядно переполошила Адмиралтейство.
Но пока вашингтонские стратеги прикидывали, насколько велики их шансы по защите атлантического побережья (а береговая оборона после Русско-Американской войны у САСШ была на высоте, не поспоришь) и как быстро они разгромят английские части в Канаде, перепуганные джентльмены спешно «заслали гонца» в Петербург.
Двухдневные переговоры с маркизом Солсбери закончились к взаимному удовлетворению сторон. Российская империя перебрасывает в Квебек (на английских пароходах) и далее по ключевым точкам на границе корпус в 12 тысяч штыков, но вооружает и снабжает солдат Великобритания, в том числе поставив Корпусу три тысячи лошадей, 150 современных орудий и по 200 снарядов на ствол. Причём лошади, стрелковое и артиллерийское вооружение остаются у русских добровольцев по окончании военных действий, а сам Корпус передислоцируется пешим порядком в Русскую Калифорнию. Обмундирование и кормёжка у добровольцев от англичан, а денежное содержание небольшое, я вполне потяну, старшие же офицеры Корпуса состоят на действительной службе, им жалованье от казны идёт. Ну а то, что заокеанская командировка способствует быстрой карьере, всем известно, государь явно благоволит «русоамериканцам».
Репнин, Каташин и Романов, получив приказ заняться сколачиванием частей, невероятно воодушевились, сутки напролёт проводили в казармах и в вербовочной конторе Добровольческого Корпуса, даже втянули в процесс Ефима Фомича. Кустов наконец то осознал, что генерал и ближайший сподвижник императора, расправил плечи и повёл агитацию среди солдат Петербургского гарнизона, соблазняя тех прелестями послевоенной вольной жизни в губернии Русский Вашингтон, ибо получено высочайшее предписание — препятствий солдатам, пожелавшим пойти добровольцами на войну, не чинить. Неожиданным бонусом, эдаким «подарком на день ангела» для Кустова, да и для меня, что уж скрывать, стало желание полутора тысяч донских казаков перебраться через океан с чадами, домочадцами и непременно с лучшими племенными жеребцами и кобылами. Мало ли там какие мустанги-шмустанги в Новом Свете водятся, здраво рассудили станичники, но родная донская лошадка лишней всяко не окажется. В принципе, сложного ничего в том не было, переоборудовать два парохода Трансатлантической линии под перевозку лошадей — плёвое дело. Выбрать спокойный период без штормов и перекинуть копытных через Атлантику по силам поднаторевшим в океанских рейсах морякам. Донцы решились к перемене мест, увидев в Петербурге атамана Американского казачьего войска Кустова. Многие офицеры Атаманского полка приняли участие в Русско-Американской войне 1855–1857 годов и Ефима знали. А тут такое дело — пошла на Дону «заваруха» между «старыми» казаками и «молодыми». Чёрт ногу сломит, разбираясь, что же послужило причиной разделения станичников на две фракции, наверное, быстрое возвышение молодых и не родовитых казаков, стремительно растущих по службе и не желающих мириться с не ими писанными уложениями казачьей общины, захапыванием лучших земель «стариками». Отчего пошли свары, тяжбы и даже драки стенка на стенку. Надо было разводить бузотёров, так и до смертоубийства недалеко. Когда Кустов напросился на приём с такой вот «проблемкой», приняли на пару с генералом следующий алгоритм действий: казаков, желающих из донцов перейти в американцы собирать в Кронштадте по весне 1863 года, пускай дела свои завершат, продадут без спешки дома и живность. Казармы где поселиться в ожидании рейса есть, а для желающих лошадей перебросить через океан, чёрт с ним, расщедримся на переоборудование парохода и непременно «Пегаса». Ибо символично! Возбуждённые высочайшим согласием офицеры атаманцы оккупировали телеграф и несколько дней обменивались с единомышленниками на Дону пространными телеграммами. Платил за депеши из кассы американского казачества атаман Кустов, несказанно обрадованный перспективой сформировать в губернии настоящие казачьи полки, без преобладания нехристей индейцев.
На нынешней «царской вечере», помимо вышеупомянутых бравых вояк Репнина, Каташина, Романова, Кустова и инженеров Коровина и Ветрова, присутствовал наставник — Фёдор Петрович Литке, недавно вернувшийся из Марселя, где наблюдал за строительством двух военных транспортов, заказанных для рейсов на дальний Восток с учётом прохождения Суэцкого канала. До Суэца неугомонный Литке, разумеется, также добрался и даже прошёл Каналом «туда-обратно».
Фёдор Петрович и вёл беседу, всячески возвеличивая роль моряков, служащих на русской флотилии Миссисипи под командованием тандема адмиралов Корнилова и Нахимова. По мнению Литке, если бы не геройские действия минных катеров, перепугавших мнительных янки, не случилась бы паника в стане врага и не одержал бы генерал Борегар победу, наголову разгромив превосходящие силы неприятеля, пленив вражеского полководца, генерала Шермана, командующего Теннессийской армией.
Южане начали контрнаступление 15 октября, перед этим сдав Шерману Спрингфилд и сымитировав паническое отступление, оставив противнику полтора десятка старых расстрелянных орудий. Янки, возрадовавшись эпической победе поутру без разведки рванули прямиком на Нэшвилл и были остановлены батальонами «бродячего штата Кентукки». Кентуккийцы, обозлённые исходом из мест родных, где сейчас хозяйничали «вооружённые ниггеры Севера», вопреки приказу Борегара: «стоять насмерть, с места не сходить», в штыки приняли первую волну наступающих янки, воодушевлённых взятием Спрингфилда и, опрокинув неприятеля, «погнали северян на север», уж такая география случилась, ничего не поделать. На плечах отступающих кентуккийцы ворвались в Спрингфилд и в священной ярости обратили в бегство и вторую вражескую линию. При этом польский эскадрон, завидев развевающиеся знамёна Союза кинулся их отбить и захватил в плен самого Шермана, вырезав в сабельной рубке вдвое превосходящий их числом конвой командующего Теннессийской армией. Непривычные (ещё по русско-американской войне то выяснилось) к бою на шашках\саблях кавалеристы Севера частью сдались, частью бежали, разнеся весть о пленении Шермана, что только усугубило панику. Быстро сориентировавшийся Борегар бросил по расходящимся направлениям ударные кавалерийские бригады, довершившие разгром. Из 180 тысячной Теннессийской армии избежать гибели и плена удалось примерно половине. Более 20 тысяч солдат Севера закололи\порубили доблестные кентуккийцы и кавалерия «армии реки» генерала Борегара, а 70000 пленных стали головной болью военачальника, затормозив движение конфедератов. В горячке первых часов после боя, злые как тысяча чертей южане немало постреляли пленных негров, особенно если не находилось поблизости дерева, чтоб там вздёрнуть наиболее дерзкого «черномазого». Генерального Штаба полковник Орлов, возглавлявший группу российских наблюдателей при штабе Борегара, оперативно отчитался по телеграфу, в том числе и используя шифр. Полковник, шедший в первых рядах армии КША, застал момент пленения генерала Шермана и считал, что лишь цепь случайностей: боевой порыв «обречённых батальонов» из штата Кентукки, которые Пьер Гюстав Тутан де Борегар заранее «списал» в неизбежные потери, и невероятный успех польских гусар, захвативших вражеского командующего со всем штабом в начале сражения, паника, за сим последовавшая, обусловили разгром Теннесийской армии САСШ, коего в иных условиях не произошло бы.
Речная флотилия Корнилова, дошедшая в середине октября до границы Кентукки и Теннесси, по приказу адмирала, получившего план контрнаступления от Борегара, двинулась на Каир. Сымитировав двумя пароходами и дюжиной катеров прорыв в Огайо, Владимир Алексеевич прорвался вверх по Миссисипи на пароходе с десантниками, которые и начали штурм базы южан с тыла, чего коммодор Фут никак не ожидал. Отступив с оставшимися канонерками вверх по Огайо, коммодор узнал о разгроме армии Шермана и о том, что русские перегородили реку тремя, а возможно, что и более линиями минных постановок. Попытка вдохновить команды к прорыву до Сент-Луиса успехом не увенчалась и Фут, подорвав канонерки и два небольших оставшихся в его распоряжении парохода, вывел личный состав отряда, так сказать, пешим порядком, избежав плена…
Литке прям «грохотал» за столом, где подносы с пивными кружками и бутербродами перемежались картами Северной Америки и театра военных действий.
— Константин, — суровый наставник «дирижировал» карандашом, зажатым в левой руке, пальцами правой сдавив бутерброд с телятиной, — а я ведь говорил тебе, что черноморцы себя ещё покажут!
— Говорили, Фёдор Петрович, у кого ж глаз-алмаз как ни у вас!
— Ах, поэт! Мало я тебя в гардемаринской юности линьками драл, — благодушно погрозил адмирал.
Разумеется, никто меня линьками не потчевал, но шутка Литке потрясла Ефима, глядевшего отныне на Председателя Русского Географического Общества как кролик на удава. Это ж надо царя-батюшку да по филейным местам отлупцевать. Да пусть даже тогда и великого князя! У атамана случился разрыв шаблона…
— Главное теперь, Фёдор Петрович, удержать Каир, перекрестье речных путей североамериканского континента.
— Удержим, всенепременно. Сейчас Павел Степанович из Калифорнии орудия подвезёт, морячков-тихоокеанцев, и уж тогда как вдарим! — Литке искренне радовался за «засидевшихся» Корнилова и Нахимова, которые хоть теперь, пусть и на службе Конфедерации числясь, «навоюются досыта»…
Репнин пожелал узнать у адмирала, есть ли резон набирать в Корпус, предназначенный к охране Канады, солдат из Особой дивизии морской пехоты, дислоцирующейся в Кронштадте, Риге и Гельсингфорсе, или можно обычного пехотинца быстро переучить в морпехи.
— Тут, князь, не скажу, — Литке ехидно посмотрел на меня, — считай более века, с времён петровских как таковой морской пехоты у нас и не было в чистом виде. Когда нужда приходила, выкликали добровольцев с экипажей. И молодцов всегда находилось с избытком. Это Константин завёл моду пехтуру в моряки записывать. Видел я, как они выгребают на шлюпках на учениях. Тьфу! Ни солдат, ни матрос, земноводное какое-то недоразумение. А содержать такого земноводного «солдатоматроса» куда накладнее для казны, чем обычного солдатика.
Так, если наставник озаботился сохранением казённой копеечки, значит, сейчас последует спич о недостаточном финансировании экспедиций по освоению Северного Морского Пути. М-да, угадал…
— Не о том думаете, молодые люди! Потратить хоть половину тех сумм, что угроханы на обустройство дороги на Панамском перешейке на строительство ледоколов и пошли б караваны близь российских берегов, прямиком через Берингов пролив в Тихий океан с переселенцами и солдатами. И не пришлось бы миллионы закапывать в Америке, чтоб после французишкам отдавать перешеек!
— Не осилят нынешние ледоколы северные льды, Фёдор Петрович!
— Ай, Костя, ты то откуда можешь знать? Сидишь в Питере да Гатчине, дальше Маркизовой лужи не выбираешься. Какой из тебя генерал-адмирал? Смех один! Жду не дождусь, когда Владимир Константинович подрастёт.
— Мальчишке девять лет всего лишь, какой из него генерал-адмирал — передразнил я наставника, за что тут же и получил.
— Себя вспомни в девять лет! Как флажки на картах размещал, указывая Незабвеному Николаю Павловичу на важность удержания форта Росс!!! А Владимира давно пора оторвать от мамкиной юбки!
Кустов, услышав как походя, пусть и косвенно, поносят императрицу, втянул голову в плечи. Надо срочно «переключить» Литке, иначе атамана Американского казачьего войска удар хватит.
— Фёдор Петрович, не буянь, лучше глянь на этих добрых молодцев — инженеров! Такую машину придумали, такую машину! Двигатель, работающий на отходах производства керосина.
— Бензиновый усовершенствовали? Да поставь такой на флотилию Корнилова и первая же пуля превратит катер в пылающий костёр, — Литке был достаточно продвинут в вопросах новых технологий, положение обязывало старика соответствовать. Хотя, какой он старик, энергии на пятерых.
— Нет, не бензиновый, на «солнечном», на солярном масле работающий!
— Гм, любопытно.
— Через полгода покажем, Фёдор Петрович, заодно и патентами обставимся¸ от происков зарубежных «друзей» побережёмся. А по поводу «катеров-керосинок», будь корниловские «речники» оснащены двигателями внутреннего сгорания, так катера б по Миссисипи не на 12 узлах, а на 25–30 бегали.
— Фантазёр, — благодушно рассмеялся адмирал, — всегда таким был. Нам речная война двух Америк чем хороша, — нарабатывается боевой опыт у офицеров, выявляются сильные и слабые стороны у катеров, у паровиков. Вскорости нам турок гонять, в том числе и по Дунаю. Есть российскому флоту польза от этой ненужной войны Союза и Конфедерации, небольшая, но есть.
— Ваше высокопревосходительство, — Репнин подвинул адмиралу карту бассейна Миссисипи, — если развить успех и подняться вверх по реке до Миннеаполиса, опираясь на превосходство сил флотилии адмирала Корнилова, тогда территория Севера окажется рассечена надвое…
— Бросьте, князь, — Литке даже не взглянул на карту, — вы Генерального Штаба, а решились, уж простите старика, «в кораблики поиграться». Ничего не даст попытка овладеть судоходной частью Миссисипи. Абсолютно ничего. Я б на месте военно-морского министра САСШ Гидеона Уэллса, перебросил на реку в разобранном виде и на месте собрал несколько мониторов поменьше осадкой. И они бы разорвали Корнилова с его пароходами и катерами. Полагаю, Уэллс не дурак и явно занят усилением флотилии на главной водной артерии.
— Но и Корнилов усилится, получив помощь из Калифорнии.
— Э, да что там той помощи, никакого сравнения с возможностями северян насытить реку десятками бронированных артиллерийских кораблей. Просто сравните, генерал, промышленный потенциал Севера и Юга, расстояния до Сент-Луиса или до Миннеаполиса от Чикаго, Нью-Йорка и от Нового Орлеана и Константинополя. Я б не зарывался на месте Владимира Алексеевича и Павла Степановича.
— Но…
— Никаких но, князь! Любите вы, генштабисты усложнять. Даже мне, моряку понятно — Борегар должен ударить по кратчайшему направлению, занять вновь Луисвилл, что наверняка уже случилось, и гнать кавалерию на Чикаго. Быстро, просто, надёжно. Зачем притормаживать, когда враг наголову разбит, связывать судьбу кампании, судьбу армии с действиями жалкой речной флотилией, да простят мне Корнилов с Нахимовым.
— Но вы только что сами говорили…
— Говорил, и повторю — опыт, приобретённый русскими моряками в эту войну бесценен. Одни минные постановки на реке в боевых условиях чего стоят! Но сейчас бросать в топку чужой войны ценных специалистов я бы не стал. Люди не кусок угля, их беречь надо. Для будущих войн, для НАШИХ войн. А эта, уж прости, Константин, война чужая. Владимиру Алексеевичу надлежит остановиться в Каире, обещать конфедератам пойти дальше, но только после взятия сухопутными силами Сент-Луиса. А потом неспешный выход на Миссури, и, даст Бог, мирный договор САСШ и КША.
— Не случится скорого мира, конфедераты ещё не раз разгромят янки, только те быстро оправятся от поражения, а вот плантаторам придётся непросто. Большие потери опытных солдат под Ричмондом трудно восполнить, а такого людского резерва как у Союза в Конфедерации нет. Пиррова победа отбитие Ричмонда…
— Не буду спорить, Константин, — сварливо парировал Литке, — ты всегда знаешь чуть больше собеседников. Но моё мнение по рискованности продвижения Корнилова дальше Сент-Луиса, уж учти, будь добр.
— Не особо больше и знаю. Но Кентукки Шерман в полном соответствии со своей теорией, превратил в «выжженную землю». Его даже ополченцы штата хотели вздёрнуть вместе с неграми. Еле отбил Шермана, предотвратив суд Линча, батальон охраны генерала Борегара.
— Божий суд ждёт гордеца! Но, Константин, и вы, князь, лучше подумайте о взаимодействии Канадского Русского Корпуса и «Армии реки» Борегара. Сейчас, разбив Шермана, наверняка Пьер Борегар повернёт свои полки частью на восток, частью на север. Потому в Квебеке лучше оставить батальон, и то — на всякий случай и двигать основные силы на Монреаль, на Торонто. При перевозке Корпуса не пожалейте новых, больших минных катеров, по системе Великих Озёр это самое замечательное средство передвижения и удержания неприятеля на границе.
То, как Репнин, Каташин и Романов с Кустовым внимали старому адмиралу, достойно запечатления на картину. Название бы только подобрать соответствующее. Да, Фёдор Петрович молодцом, деменцию не словил, бодр и телом и духом. Даже генштабистов заставил «в изумление впасть». Всё-таки председательство в Русском Географическом Обществе и общение с лучшими умами Российской империи дорогого стоит. Ну да ладно, я с отечественными умниками почитай каждый день общаюсь, а кроме того отлично помню как в МОЕЙ реальности Юг колошматил Север первые два года войны, а затем и сам начал огребать. Хотя, на северо-американском континенте давно пошли расхождения с моей историей. Давным-давно пошли, наверное с того момента, когда я, находясь во Владивостоке, выслал в форт Росс передовой отряд разведчиков во главе с поручиком Мезенцевым…
Президент Северо-Американских Соединённых Штатов Уильям Сьюард, как и положено главе государства ведущего войну, работал круглосуточно. Курьеры везли верховному главнокомандующему срочные депеши и днём и ночью и Сьюард всегда (ну, почти всегда) лично принимал у гонцов пакеты, что высоко ценилось генералитетом армии Севера.
Метания по переводу столицы из Вашингтона подальше от линии фронта в конце концов прекратились и отправив одни ведомства в Филадельфию, другие в Нью-Йорк, президент остался в Белом Доме, заявив, что город, носящий имя отца-основателя никогда не будет сдан врагу.
Череда поражений подвигла к реформированию вооружённых сил Союза, но кардинально что-то менять «на ходу» было рискованно, потому ограничились расформированием «чёрных батальонов» и созданием при каждом полку «цветной роты» в которую входили как взвода офицерских денщиков, так и разведчиков, набранных из наиболее отчаянных негров. Сьюард также начал активно зазывать в армию САСШ индейцев, пугая краснокожих русской экспансией, которая из Калифорнии докатилась до Невады и Юты и в случае поражения северян «русские белые» захватят индейские территории и вырежут коренное население, что уже проделали с аборигенами в Сибири. Агитация успеха не имела, но несколько десятков краснокожих, любящих звонкую монету стали осведомителями северян, докладывая о действиях корпуса генерала Турчанинова в Юте и о методах охраны железнодорожной магистрали русскими добровольческими батальонами в Техасе.
Автор идеи о привлечении индейцев в качестве разведчиков, друг детства президента, Говард Саверин, вольготно расположился на диване в кабинете главы Северо-Американских Соединённых Штатов и хищно прищурившись, наблюдал за Сьюардом, погрузившимся в чтение.
Саверин после начала боевых действий против Конфедерации исполнил несколько поручений высоко взлетевшего товарища и сейчас занимал неформальную должность начальника личной разведки президента САСШ, яростно конкурируя с Аланом Пинкертоном. Неудачи армейцев, череда поражений от меньших по численности корпусов армии КША и, особенно, пленение генералов Гранта и Шермана так взбесили Сьюарда, что он хотел расторгнуть контракт с «Национальным детективным агентством Пинкертона». Но Саверин убедил оставить всё как есть, брать ответственность на себя, друг президента не хотел, а Пинкертон ещё не раз и не два послужит в качестве громоотвода, а затем и козла отпущения, рано отправлять в отставку хитрого шотландца. Пока рано…
— Невероятно, — Сьюард поднял голову от бумаг, — и этот парень действительно проехал всю Россию насквозь и собирал деньги на нужды Конфедерации?
— Да, Уилл, мальчишка оказался прирождённым разведчиком. Когда Российская империя объявила о вступлении в войну на стороне Юга, он отправился на пароходе русской трансатлантической линии в Петербург, полгода прожил там, изучая язык. А затем проехал до Владивостока, выдавая себя за ярого конфедерата, устраивал вечера с лекциями по пути следования. Русские сами пускали кружку по кругу. Вернее у славян это называется — «шапка по кругу». Из Владивостока наш пострел отправился в Константинополь-Тихоокеанский, но во время стоянки на Сандвичевых островах сказался больным, отстал от парохода и через Мексику, на пару месяцев позже, добрался до Вашингтона.
— К чему такие сложности?
— Опасался русских жандармов, побоялся, что в Константинополе его проверят особенно тщательно.
— К тому были основания?
— Вряд ли. Скорее к концу миссии сдали нервы. Всё-таки заниматься шпионажем в стране, с которой твоя страна ведёт войну — удовольствия мало. Разоблачат — мигом вздёрнут, долго разбираться не станут.
— Но если твой парень не был в Русской Калифорнии, тогда можно его заслать через Техас.
— Нет, Уилл. Терять ценного агента не хочется, генерал Образцов начинал шпионом, опыт выявления вражеских разведчиков у наместника колоссальный. А Юджин часто позировал на фотографические карточки, во время путешествия. Наверняка за американцем, пересекающим Сибирь, велось негласное наблюдение, будь он сто раз конфедератом. И генерал Образцов такие карточки, скорее всего, уже имеет.
— Хм, пожалуй ты прав, старина. Этого «Юджина» надо беречь. Верно поступаешь, полковник, даже мне не открывая его настоящего имени. У стен могут быть уши. Чёрт возьми! Как подумаю об идиоте Шермане, сдавшемся в плен со всеми планами ведения компании!
Саверин, получил чин полковника в конце прошлого года, когда два его агента дали точные сведения о намерении конфедератов провести наступление на Вашингтон, благодаря чему на угрожаемом участке были сосредоточены достаточные силы, отразившие удар дикси, окрылённых победами Борегара и жаждущих завершить войну до наступления Рождества захватом столицы САСШ. Очередная, уже и не вспомнить какая по счёту «виргинская мясорубка», унесшая жизни 12 тысяч южан и 11 тысяч юнионистов, явилась финальным аккордом «кровавого 1862 года». Кто знает, сколько десятков, а может и сотен тысяч жизней унесёт война в году 1863…
— Говард, старина, — продолжил меж тем президент, — я изыщу средства, можешь уже сейчас начинать создание «паутины» из лучших агентов в Петербурге, Лондоне, Париже. Надеюсь, банкиры и промышленники Союза поддержат мои притязания на переизбрание, менять президента во время войны — плохой тон. А проиграть мы не должны. Нет, не должны. Хотя и затянется вразумление мятежников на несколько лет. Эх, если бы не Россия и Великобритания, полгода б не прошло как спесивые плантаторы принесли присягу верности Союзу. А сейчас, я более чем уверен, помощь из-за океана проклятым дикси будет только нарастать! Европейцы мечтают сделать из Северной Америки подобие Африки. Колонии там, колонии здесь. Мы все для них — «белые негры», обязанные работать на Ганноверскую и Гольштейн-Готторпскую династии, извлекать из недр Нового Света несметные богатства для утоления аппетита ненасытной «старушки Европы»…
— Не горячись, Уилл, ты не на предвыборном собрании, до выборов уйма времени, а лучшие люди САСШ, те, кто действительно что-то значит, поддерживают тебя, это правда, я говорю без желания польстить. Но, неужели ты не веришь в победу Союза? Да, дела на фронтах не радуют, но катастрофы, которую так ждали после разгрома Теннессийской армии, не последовало. Максимум что удалось Борегару, совершить несколько кавалерийских рейдов по ближним тылам и вернуть Кентукки, разорённый войной.
— Тупица Шерман, перед тем как попасть в плен предал мятежный штат «огню и мечу». А сейчас все газеты Юга и России публикуют на первых полосах фотографии разорённых поместий, сравнивая армию САСШ с варварами, с гуннами! Ну да ладно, скажи, Говард, почему ты резко выступаешь против выпуска крейсерских отрядов на коммуникации. Перехватить несколько пароходов с переселенцами из России — какова плюха русскому царю!
— Именно поэтому и против. Пойми, Уильям, для императора Константина то, что происходит в Северной Америке, гораздо важнее дел европейских. Россия никак не отреагировала на войну Пруссии и Дании, хотя датчане и умоляли Петербург вмешаться. Турецкий султан более не поддерживает горцев Кавказа в обмен на нейтралитет России в балканском вопросе. Петербург остановил экспансию на Балканы, на Царьград-Константинополь. Не зря шутят и в России и в Европе — император Константин, не желая создавать себе проблему захватом Константинополя, сам построил себе город с тем же названием в Калифорнии, таким оригинальным образом исполнив завещание царя Петра и прабабки Екатерины Великой.
— Мало ли в Европе острословов.
— Мистер президент, скажите, а перехватив пароход с поселенцами, какую выгоду получит Союз? Разве что ценность самого парохода, а русские, признаю, научились строить на удивление хорошие корабли, и, пожалуй, всё. Из России перевозятся мирные люди, женщины, дети. Их придётся содержать, кормить. А европейское общественное мнение резко качнётся в пользу Конфедерации. И я даже не говорю, как использует такой случай Петербург. Наверняка Константин сочинит новую песенку, обличающую кровожадность проклятых янки и, приостановив переселенческую политику, погонит через океан армейские части. У России огромный людской резерв, практически неисчерпаемый. И мы сами можем спровоцировать масштабные боевые действия, которые сломают хребет Союзу.
— О чём, ты, Говард! Война идёт третий год! Русские захватили Большое Солёное озеро и оттуда прощупывают соседние штаты набегами рейнджеров-казаков! Многие тысячи переселенцев, доставляются пароходами в Техас, в залив Галвестон, откуда уже протоптан «русский трек» до Калифорнии, вот-вот запустят ответвление железной дороги от Мексиканского залива до Сан-Диего. А ещё есть путь через Тихий океан! Десять лет такого переселения и русских не вышибить из Нового Света!
— Уильям, ты говоришь об отдалённых перспективах. А сейчас главное — победить в противостоянии с Конфедерацией. Если на карте континента появится государство Конфедеративные Штаты Америки, поверь, нам будет не до русских. А сумеем вернуть в Союз мятежные штаты и «русский вопрос» разрешится сам собой.
— Послушай, Говард. А что если попробовать решить «русский вопрос» ликвидировав императора Константина. Подожди, я договорю. Два младших брата императора убиты польскими повстанцами, ими же был ранен и Александр, нынешний польский король. Так что, нет ничего невозможного. А смерть Константина вызовет волнения внутри России, кто станет править империей — сыновья погибшего или старший брат? Петербургу точно будет не до Америки.
— Уилл, ты бегло ознакомился с отчётом Юджина. Понимаю, у президента множество забот. Я напомню — Константин проживает в Царском Селе под Петербургом в окружении тысяч телохранителей-гвардейцев. Очень редко покидает резиденцию и если выезжает, то всегда внезапно. Найти же людей, готовых помочь бомбистам, практически невозможно. Даже ненавидящие царя побоятся выступить. Причём не за себя побоятся, а за семью, за родственников, которых жандармы вышлют на страшные якутские морозы. Я изучаю Россию и нахожу, что такая практика заложников из родственников оказалась необычайно эффективной. Ну и, если покушение сорвётся, русские обязательно ответят. А ведь ты не царь, скрыться во дворце не выйдет. Политик должен ездить по стране, произносить речи, завоёвывать симпатии избирателей. Президента, да ещё во время выборов, подловить куда как проще.
— Чёрт, Говард! Почему все считают меня заказчиком убийства Линкольна?! Идеалиста Эйба заказали толстосумы, короли биржи. И сделали это так топорно, что все следы сразу повели к Пинкертону, который обеспечивал безопасность и мою и покойного Авраама…
— Помнишь, как я предупреждал быть осторожнее с агентами старины Алана.
— Именно поэтому ты сейчас полковник и моё доверенное лицо. Говард, дружище, ещё год-два такой войны, взаимного истребления американцев американцами и Россия с Великобританией возьмут нас голыми руками. Смотри, как ювелирно действуют политики Лондона. Вывозят десятки тысяч ирландцев в Новый Свет, подпитывая горючим бунтарским материалом костёр гражданской войны в САСШ. Ну, да их лордствам не привыкать стравливать народы в братоубийственных войнах. И если не удастся переключить британского льва на европейские дела, заставить увести эскадры в Ла-Манш или в Средиземное море, нам крышка.
— К сожалению, план понудить британцев к переговорам, сдав им фальшивку о намерениях аннексировать Канаду, привёл к противоположному результату.
— Чёрт побери! Джентльмены, надо признать, изящно выпутались, пригласив защищать их владения русских. Однако, Говард, не всё так плохо. Сколько сможет сил перебросить англо-русская коалиция на канадскую границу? Пятнадцать тысяч штыков, от силы двадцать. И они вынуждены будут смирно сидеть, боясь спровоцировать части пограничной стражи. Если уж на то пойдёт — займём оборону по линии соприкосновения с Конфедерацией и направим высвободившиеся части на разгром и полное подчинение заокеанских британских владений САСШ. Ирландские полки с удовольствием посчитаются с подданными королевы Виктории. И в Лондоне это понимают!
— Ты же знаешь, Уилл, уже год как выходцев из Ирландии начали отправлять не в Нью-Йорк, а в Чарлстон или в порты Мексиканского залива. Опыт по приручению поляков удался и конфедераты к нескольким кавалерийским полкам, составленным из уроженцев Польши, желают добавить ирландские бригады.
— Пустое, Юг союзник Великобритании, а САСШ воюет с Лондоном, уроженцы «изумрудного острова» дезертируют и переходят на нашу сторону. И таковых немало!
— Ещё больше тех, кто предпочитает не воевать, а мирно махать кайлом на строительстве железных дорог в обмен на получение гражданства и клочка земли в Техасе.
— Техас, Техас. Русские держат там несколько тысяч добровольцев, перекрывая границу с Мексикой.
— Да, Уильям. Более того, значительные куски территории приобретает в собственность Российско-Американская Компания в обмен на поставки оружия и снаряжения для армии мятежников.
— Это неспроста, Константин ничего не делает зря, а ведь он основной акционер компании, я не ошибаюсь?
— Не ошибаешься. Но тут, я полагаю, дело не в каких-то там месторождениях золота или серебра, скорее так русский царь помогает союзникам. Что стоит та земля? Да ничего! Но приобретая её в собственность, Константин позволяет конфедератам «сохранить лицо», не быть приживалкой при союзнике. Знаешь же, как щепетильны южане в вопросах чести. Вероятен и такой вариант — под видом охраны земельных наделов царской фамилии батальоны Добровольческого корпуса несут пограничную службу, пресекая попытки мексиканских банд пограбить «соседей». И заодно заводики ставят по переработке мяса, скотоводство в Техасе — бизнес прибыльный, если вести дело с размахом. А золота у русских хватает.
— Да, чёрт возьми! Золото! Русские и войну то в 1855 году затеяли исключительно затем, чтобы остановить поток желающих попытать удачу на калифорнийских приисках. Полчища золотоискателей, подцепивших золотую лихорадку, границы не остановили бы, а вот перспектива поймать пулю, здорово охладила пыл желающих молниеносно разбогатеть. А что с тем немецким майором, которого хочешь отправить к мексикашкам?
— Френк Тодт немец только по отцу, мать англичанка. Но у Френка хватает германской основательности, и храбрости не занимать. Чин майора выслужил, воюя против русской кавалерии, сумел вывести эскадрон из окружения у Большого Солёного озера.
— Успешно дрался с русскими? Лучшей рекомендации не бывает.
— Кроме того знает испанский и отменный стрелок. Такой советник на границе Мексики и Техаса и нужен нашим «друзьям» в сомбреро. Более десяти тысяч нищеты, настоящих бандитов только облизываются, глядя на поезда, перевозящие ценные грузы. Две попытки разрушить мосты на магистрали закончились позорными неудачами, хотя охраны там было раз в 20 меньше чем нападавших. Вот я и подумал — нужен в Мексике боевой офицер, умеющий не только стрелять, но и планировать операции. Только чин майора не внушит мексиканцам должного почтения, обезьянки любят побрякушки и громкие звания.
— Полковник Тодт, звучит?
— Да, и лучше «подвесить» честолюбивого офицера, дав «временное звание» полковника. Для всех он полковник, но выслужит чин, лишь завершив успешно миссию — ударив конфедератов в спину, устроив хаос в Техасе. Кто знает, может и французский император поддержит притязания Мексики на спорный штат…
— Нынешний Наполеон всего лишь племянник великого полководца, скорее он удачливый авантюрист чем государственный деятель, да и слишком занят Суэцким каналом, не до Техаса ему сейчас. А что если русские, доселе смирно сидящие в Калифорнии и вдоль железной дороги, ударят в ответ? В Техасе то их солдаты, пролития крови которых вряд ли простят в Петербурге. Политиканы из Мехико с удовольствием сдадут «пограничных капитанов», ссориться с русскими нет резона, — адмирал Истомин расколотит их хлам за несколько часов и блокирует побережье. А русский флот Тихого океана также не останется беспристрастным наблюдателем.
— Мистер президент, — широко улыбнулся Саверин, — так мы этого и добиваемся. Пускай русские казаки не Вайоминг прибирают к рукам, а режутся с бандами мексиканцев, да хоть целыми деревнями их развешивают по деревьям на радость кондорам.
— Хорошо, решено. Но как доставить отряд Тодта на место?
— Хоть и рискованно, но пароходом. Подумаешь, едут пять десятков работников на рудники и пара инженеров с ними. Русские крейсера в Мексиканском заливе заняты прикрытием портов Конфедерации, а не осмотром транзитных пароходов, перевозящих людей, а не подозрительные военные грузы.
— Недешёвая выходит авантюра. 50 тысяч золотом и серебром.
— Уильям, я потому ещё и выбрал Тодта — он честен и честолюбив. А став полковником — да он из своих невеликих сбережений добавит!
— Ха-ха-ха-ха-ха, надо же, добавит, — жизнерадостно, хоть и несколько нервно, расхохотался Сьюард.
Боец невидимого фронта Саверин, видя как приятеля «отпускает», подхватил эстафету, заржав словно жеребец командира кавалерийской бригады. Перепуганный слуга сунулся было в кабинет президента, но выскочил обратно.
— Том, принеси виски и ветчины! Не возражаешь, Говард? Надо выпить за успех нашей мексиканской авантюры…
…Президент Конфедерации Джефферсон Дэвис в первый день нового, 1863 года принял командующего «Армией реки» победоносного генерала Борегара. Поговорить двум столпам Юга было о чём. Несмотря на разгром Теннессийской армии САСШ и пленение генерала Шермана, юнионисты удержали фронт, уйдя лишь из Кентукки, совершенно разорённого войной. Более семидесяти тысяч пленных поставили перед Борегаром неразрешимую задачу — как удержать такую массу в повиновении. Вместо преследования противника пришлось организовывать лагеря для военнопленных, обеспечивать недавних врагов продовольствием и кровом. Северяне, перебросив на подкрепление уцелевших частей Теннессийской армии полтора десятка полков из резерва, выстроили новую линию обороны по правому берегу Огайо…
— Генерал, — Джефферсон тяжело вздохнул, — не буду юлить, скажу напрямую. Войну надо закончить в ближайшие полгода, иначе Юг ждёт катастрофа.
— Положение действительно непростое, — согласился с политиком военный, — после той победы едва удалось выйти на границы Кентукки, и то лишь потому, что противник сам оставил штат. Луисвилл необходимо отстраивать заново, продовольствие приходится завозить за много миль, трудности с обмундированием, фуражом. Но боевой дух высок, на решающее наступление, способное сломить Север, наших сил хватит.
— Надо закончить войну по возможности без сражений и наступлений.
— Но, как?
— Нет, о капитуляции речь не идёт, Пьер, не смотрите так. Но два года войны на истощение показали — и Союз и Конфедерация остановились в развитии. Не возражайте — прогресс в построении военных заводов и верфей неоспорим, но удался такой рывок за счёт иных сфер, увы. Знаете ли вы, генерал, каково живётся людям в глубоком тылу? Конечно, лучше чем в Кентукки или на развалинах Ричмонда, но ой как несладко, генерал.
— Решение о начале мирных переговоров должны принимать политики, но в армии подавляющее большинство офицеров, да и солдат выступят резко против. Даже не берусь просчитать последствия. Объяснить молодым и горячим майорам и полковникам, почему поступил приказ остановиться и не идти отомстить за павших друзей, не взять на штык Вашингтон, Нью-Йорк, Филадельфию, Чикаго я не смогу. А если не смогу я, то кто? Роберт Ли? Я уважаю главнокомандующего, но сомневаюсь, что даже его приказ будет исполнен.
— Вы одолели Уильяма Шермана, отныне генерал Пьер Борегар кумир Юга, всеобщий любимец. А касаемо Шермана, — поговорите с пленником, пускай даст слово не принимать участие в войне и едет в Вашингтон. И обязательно доведёт до президента Союза и до Конгресса, до ИХ Конгресса, нашу позицию: пора заключать мир и состязаться не на поле брани, а в мирном развитии двух держав. Именно сейчас, после ряда побед самое время предложить покончить с войной. От этой бойни выигрывают лишь англичане и русские.
— Позвольте, господин президент, русские добровольцы и Калифорнийский корпус потеряли за два года более восьми тысяч человек. И сражались они на нашей стороне, проливали кровь за Конфедерацию! За Юг!
— Генерал, я высоко ценю доблесть русских союзников. Да даже «лодырничающие» эскадры королевы Виктории внесли свой вклад в общее дело. Но, генерал! Вы большую часть времени проводите на передовой, а я в силу занимаемого поста езжу по стране. Вы помните, как в войну с русскими в Джорджии объявили траур, назвав его «скорбь невест»? Тогда погибли юноши из лучших семей штата, казаки подчистую вырубили бригаду кавалерии, укомплектованную романтической молодёжью, жаждущей подвигов на поле брани. Так вот, дорогой Пьер, сейчас в каждом штате «скорбь невест». Ужасающие потери. И гибнут лучшие, самые искренние, самые отважные.
— К сожалению, ни Ли, ни мне, ни прочим генералам Конфедерации не удаётся сдержать юношеский порыв. Что бы ни делали старшие начальники, как бы ни разъясняли пагубность горячности и излишней бравады…
— Генерал, вы конечно знаете, Лондону удалось немного развернуть потом миграции из Европы. Корабли с переселенцами идут не только на Север, но и к нам, в Конфедерацию. Новички довольно быстро осваиваются, потребность в рабочих руках огромна. Некоторые отправляются в армию и неплохо себя показывают.
— Да, я составил два отдельных батальона из немцев, пожелавших сделать карьеру в армии КША. Поляки, из тех вообще можно сформировать пару-тройку кавалерийских бригад. Ирландцы хоть и косо смотрят на КША из-за союзнических отношений с Лондоном, но поступив на службу воюют доблестно, боевые парни!
— Вот именно, — новопоселенцы настроены сделать карьеру, укрепиться на благодатной земле Юга, так сказать — пустить корни. И многие в том весьма преуспевают. Я проехал по Джорджии, Луизиане, Алабаме, Миссисипи, Флориде. Всюду одно и то же. Потерявшие женихов леди выходят замуж за вчерашних мигрантов. Разумеется, партии составляются с наиболее благополучными молодыми людьми, которые со временем станут достойными гражданами Конфедерации. Но, генерал! Это уже будет не наш Юг, за который конфедераты столь яростно сражаются с юнионистами. Продлись война ещё два-три года и наша молодёжь заместится, растворится в пришлых чужаках. Для чего тогда были подвиги, жертвы, верность флагу? Мир! Немедленный мир, который нужен северянам не меньше чем нам. И «генерал Победа» Пьер Борегар наилучшая кандидатура для провозглашения новой реальности — мирного сосуществования двух Америк.
— Армия посчитает призыв к миру сейчас «ударом в спину». И даже «генерал Победа» не переломит ситуацию.
— Печально. Ли практически те же слова произнёс, — «Армия не потерпит». Сколько же нужно ещё смертей вдобавок к 120 тысячам трупов с нашей стороны и 170 тысячам убитых янки? К сотням тысяч раненых, покалеченных? Скажите, генерал…
— Остановиться в шаге от победы? В наступившем году нам вполне по силам разгромить северян. Иллинойс, Индиана и Огайо будут захвачены, я в этом твёрдо убеждён. И тогда Сьюард сам придёт с белым флагом. Русские увеличивают поставки вооружения из Калифорнии, прикрыли надёжно границу с Мексикой, можно не опасаться за тыл. А это половина успеха.
— Хорошо, генерал. Давайте представим, что удалось нанести поражение Союзу, Сьюард запросил пощады. На каких условиях будет подписан мирный договор? Какие штаты мы «утащим» из САСШ в КША?
— Я не политик, но думаю, добавлять в Конфедерацию штаты с преимущественно враждебным населением нельзя ни в коем случае. Провести более менее справедливое разграничение, наложить контрибуцию за разграбленный Кентукки, пожалуй и всё…
— А теперь скажите, генерал, сколько стран, сколько игроков в политический гольф будет на континенте после окончания войны.
— Россия с её Калифорнией, Великобритания с её Канадой, Северо-Американские Штаты Америки, Конфедеративные Штаты Америки, Мексика.
— Мексика, зарящаяся на Техас. Россия у которой не только Калифорния, но и Орегон и Вашингтон, а в перспективе Невада и треть Юты. А там и Айдахо, Аризона — совсем рядышком те территории от «русских заокеанских губерний». В Техасе сейчас стоят русские батальоны, в Эль Пасо штаб пограничной бригады. Вдумайтесь генерал, — штаб русской пограничной бригады в Эль Пасо! Хоть и временно там стоит, но знаково!
— Вы считаете, что в ближайшей перспективе разразится война с Российской империей за «полуничейные» территории?
— Не знаю, генерал. Я абсолютно уверен лишь в одном: чем позже Юг и Север подпишут мирный договор, тем слабее будут и Юг и Север. Война на истощение может радовать лишь соседей.
— Господин президент, тогда ответьте, почему на недавнем Военном Совете вы резко раскритиковали скорую посылку Русского Корпуса в Канаду, и в то же время воспротивились желанию моряков с английской эскадры выслать на оборону Ричмонда сборный батальон морской пехоты?
— Генерал, вы же умный человек! Прекрасно разбираетесь в политических хитросплетениях и вдруг такая слепота! Только представьте реакцию ирландцев, с которыми бок о бок вышагивают морпехи её величества королевы Виктории! Да поножовщина началась бы прямо в Норфолке, вдали от сухопутного фронта.
— Действительно. Об этом я как-то не подумал.
— Русский посол Мезенцев обещал вскоре представить чудо-оружие, подводные лодки с большой дальностью хода, способные проникнуть в гавани Севера и устроить «переполох в курятнике». В то же время увеличить численность Добровольческого корпуса на линии соприкосновения с Потомакской армией союзники не желают.
— Русские здорово показали себя на Миссисипи, захватив Каир и принудив северян отступить и затопить свои лоханки, сейчас адмирал Корнилов готовится атаковать Сент-Луис.
— И всё-таки, Пьер, поговорите с Шерманом. Или лучше отправить к поверженному врагу не вас, победителя, а «нейтрального» Ли?
— Дайте армии полгода, господин президент. Если к июлю 1863 Союз не запросит мира, тогда и вернёмся к этому разговору.
— Договорились, генерал.
Русская колония в Атланте отметила Рождество весело, несмотря на войну, даже с размахом, — знай мол наших! Отстояли службы в двух церквях, старообрядческой и «никонианской» и засим уселись за огромный стол, буквой Ш выставленный в большой танцевальной зале особняка, выкупленного Российско-Американской Компанией под представительство в Конфедеративных Штатах Америки.
Наместник заокеанских губерний Российской империи Сергей Вениаминович Образцов, прибывший в Атланту для переговоров с президентом КША, пригласил на «русские вечера», высшее руководство Конфедерации, дабы в спокойной, неформальной обстановке, поглощая деликатесы (вкус которых большинство конфедератов успели подзабыть, скажем прямо) подтвердить и по возможности укрепить «братство по оружию».
Новости наместнику, по первой «профессии» офицеру-разведчику, поступали тревожные. Юг, несмотря на победы Ли и Борегара, понёс страшные потери, в некоторых округах и графствах юношей «жениховского» возраста попросту не осталось — эскадроны и роты, составленные из земляков, артиллерия северян «выкашивала» до последнего человека. Запоздалые попытки воинских начальников как-то «разделить-раздробить» по разным полкам и родам войск уроженцев одной местности, направив кого в кавалерию, кого в пехоту, а самых грамотных в сапёры и артиллерию, успехом не увенчались. Вместе с товарищами по детским играм хотели победить либо погибнуть молодые патриоты Юга.
Верхушку КША, желающую наладить неформальные контакты с Вашингтоном в деле подписания мирного договора изрядно «подвёл» Шерман. Генерал, потерпев обидное поражение от меньшей по силам неприятельской армии и попав в плен, тяжело переживал разгром своей Теннессийской Армии. Потому на предложение от Пьера Борегара, отправиться в Вашингтон и дать толчок к переговорам «двух Америк» о скорейшем заключении мира, пленник отреагировал крайне нервно и негативно.
Шерман, понимая, что по возвращении к «своим», быть ему у юнионистов крайним, «козлом отпущения», «могильщиком армии», отказался покидать домик в Нэшвилле, где проживал под символической охраной. Мало того, генерал громогласно, да так, что газетчики, шныряющие рядом с квартирой «поверженного титана», не оплошали, записали всё до буквы, изматерил «запросивших миру дикси» и выразил уверенность в грядущей победе Союза, несмотря на временные неудачи. «Мира просит слабейший, и это не Север», — так Шерман, судя по всему изрядно подвыпивший, начал свою мгновенно ставшую знаменитой речь, перед собранными по его просьбе журналистами…
Если бы Борегар не был победителем Гранта, Шермана и самым удачливым генералом Конфедерации, сложно сказать, что «патриоты Юга» сотворили бы с Пьером Гюставом Тутаном…
Даже адъютанты военачальника потребовали решительных объяснений, о каком мире с негодяями янки, терпящими поражение за поражением, может идти речь. И в офицерских собраниях и в дамских патриотических кружках Чарлстона, Атланты, Саванны, Нэшвилла заговорили о «предательском ударе в спину», который вознамерились нанести «делу Юга» политики и военачальники КША, подкупленные банкирами Севера.
Кое-как командующий «Армией реки» сумел объясниться, оправдаться. Дескать — беседовал с Шерманом, рассуждая об ужасающих потерях с обеих сторон, о том, что все войны заканчиваются миром. И ничего более — остальное додумали газетчики…
Да, не будь Борегар «генералом-победой»… Хотя и так пришлось ой как непросто военачальнику и политику.
Русские и англичане «землю рыли», стараясь узнать, как далеко зашли сепаратные переговоры Севера и Юга. Крайне скудная информация лишь подогревала рвение разведчиков и дипломатов. Из Петербурга пришла директива — наместнику Русской Америки оставить все дела на заместителя и выехать в Атланту, провести переговоры с верхушкой Конфедерации, заодно и выяснить — насколько сильно «устали» от тягот войны бравые джентльмены Юга.
Образцов во исполнение высочайших инструкций двинулся с большим и ценным грузом. Если ранее Ефим Кустов перевёз по «чугунке» две тысячи пудов золота, или, как модно стало приравнивать к французским мерам, — чуть более тридцати двух тонн, то наместник приехал в Атланту с пятьюдесятью тоннами золота (слитки и монеты чеканки Калифорнийского монетного двора) и почти сотней тонн серебра, отлитого в рублях, примерно эквивалентных довоенному доллару. Сейчас же русский серебряный рубль ценился гораздо выше, война шла русским только на пользу, так язвили газеты Севера, а кое-кто из плантаторов начинал повторять вражеские бредни.
Дабы развеять туман непонимания между союзниками, не превратить его во мглу недоверия и принял император решение устроить в столице Юга некие «русские сезоны», что ли…
Сергей Вениаминович получил приказ денег на представительство не жалеть, если потребуется, прибегать к опустошению складов Российско-Американской Компании, снабжая уходящие на фронт части конфедератов отменной тушёнкой, сапогами, винтовками и так далее. В Атланту к Седьмому Калифорнийскому полку передислоцировался вместе с наместником и его «личный» Второй Калифорнийский полк, имеющий «лишний» батальон в штатном расписании. Всего у столицы Юга сконцентрировалось около семи тысяч русских солдат и офицеров. По спискам числилось одиннадцать тысяч, но треть «обкатывалась» на позициях, возвращаясь к месту дислокации своих частей после трёх-четырёх недельных командировок. И это не считая батальонов Добровольческого корпуса, каковые «застряли» в основном под Ричмондом. Но здесь, в Атланте почти все свои — «калифорнийцы»!
— Ваше сиятельство, — за плечом у Образцова материализовался адъютант, полгода как прибывший в Русскую Америку поручик Данзас, ещё «необмявшийся», тщащийся не растерять столичный лоск в калифорнийской глухомани, но, по большому счёту, парень храбрый и толковый, — его высокопревосходительство генерал Борегар желает переговорить с вами. Приватно.
— Хорошо, Серёжа. Через полчаса я выйду в курительную комнату, там и встретимся с генералом. Здесь и сейчас серьёзного разговора не получится, застолье в самом разгаре, но время и место для последующей, обстоятельной беседы, определим.
Проследив, как Данзас подошёл к порученцу Борегара, Образцов поднял бокал, поддержал тост Президента Конфедерации о братстве оружия и реках пролитой общей крови, отметил время — прошло 25 минут. Генерал уже вышел из залы, извинившись перед дамой, за которой ухаживал по диспозиции распорядителей торжества.
— Владимир Алексеевич, — повернулся наместник к адмиралу Корнилову, — мне надо отлучиться, поддержи разговор с президентом, не дай ему поскучать. О лодках подводных поговори, например. Очень надо исчезнуть незаметно на четверть часа.
Корнилов ничуть не удивившись неприметно кивнул Образцову, и, обратившись к Джефферсону Дэвису, выразил уверенность в скором утоплении флота янки ударом из-под воды.
Президент, уже изрядно подвыпивший, воодушевился и потребовал от Корнилова предоставить союзникам пару, а ещё лучше полдюжины превосходных русских подводных лодок, топящих мониторы северян прямо в гавани Нью-Йорка.
Адмирал отговаривался тем, что начальствует над речной флотилией на Миссисипи, где подлодок нет, потому Джефферсону следует обратиться к командующему Атлантической эскадрой Истомину, а ещё вернее — в Санкт-Петербург, напрямую к его императорскому величеству.
— Да, я непременно телеграфирую Константину, — разгорячился главный конфедерат, — император должен понять, зверя надо бить в его логове! Утопление двух бронированных «утюгов» прямо на рейде вызвало панику на биржах. Янки поняли — их суда отныне уязвимы и никакие эскадры обороны побережья не смогут прикрыть торговый флот от подводных левиафанов!
Две подводные лодки, «Акула» и «Касатка», базирующиеся на специальной постройки пароход «Азов», служащий им и «маткой» и средством перевозки через океан, с недавних пор считались главным военным секретом Российской империи.
Практически все великие державы дружно начали строительство субмарин, вдогон, кстати, за Югом. Конфедераты, понимая уже в 1861 году, что достичь паритета с флотом Союза не получится, первыми ударились в «подводную гонку», некий ответ на «гонку мониторов и броненосцев» между САСШ и Великобританией и Францией. Но когда осенью 1862 года Атлантику пересёк «Азов», стало ясно — русские ушли далеко вперёд. Чего стоили только две самодвижущиеся (на сжатом воздухе) мины, расположенные в носовой части «Акулы» и «Касатки», способные пройти от кабельтова до трёх и уверенно поразить цель! Это не гарпуном цеплять заряд к борту вражеского корабля. Но русские окружили «Азов» завесой секретности. Даже от союзников. Как конфедератов, так и англичан.
Поначалу русские подводные лодки всерьёз не воспринимали, у всех воюющих сторон на морском театре военных действий наличествовали свои субмарины, одинаково проблемные, по большей части страшные покамест не врагу, а собственным экипажам.
Но когда «Акула» с «Касаткой» показали невероятную автономность, дошли самостоятельно до Нью-Йорка и вернулись обратно к «Азову» и семи крейсерам Атлантической эскадры, преодолев более 200 миль, это стало главной сенсацией, затмив даже удачное торпедирование двух сильнейших мониторов флота САСШ. Вся концепция морской войны летела к чёрту с возможностью подводных лодок самим, без судна сопровождения преодолевать такие расстояния.
Прошёл слух, а Образцов точно знал — это правда, что император Константин приказал адмиралу Истомину выручать подводные лодки даже ценой гибели прикрывающих операцию крейсеров, о чём были заранее извещены командиры. Экипажи крейсерской эскадры, в одно время выстроенные для зачтения обращения императора, так дружно и громко орали УРА, что на не участвующих в деле судах догадались — грядёт нечто…
Моряки рвались в бой, горя желанием повторить подвиг геройского «Опричника», но всё прошло удивительно гладко. «Акула» и «Касатка» добрались скрытно до нью-йоркского порта и точно вышли на места стоянки военных кораблей Союза, атаковав наиболее ценные. Засим доблестные подводники благополучно скрылись «в бездне вод» и без приключений дошли до «Азова».
Образцов не знал, что из четырёх выпущенных мин-торпед сработали лишь две, потому и умножить число побед не вышло, но наместник ещё и курировал работу русской разведки на континенте и высоко оценил работу Серафима Кустова, чётко обозначившего заранее разработанными сигналами фонарей местоположение вражеских кораблей.
Увы, Серафиму пришлось пуститься в бега — контрразведка северян землю рыла и быстро сопоставила ночную подводную атаку и мерцание фонарей на угольном складе и на старом пароходе, принадлежащем негоцианту Себастьяну Пересу (Серафиму Кустову).
По счастью Серафим Ефимович и его помощник из американцев, телеграфист Уэйн Копф, польстившийся на русское золото и перспективу осесть в Русской Калифорнии, сумели добраться до Юга быстрее, чем заработала машина сыска.
Сейчас два брата Кустовых выпивали отдельно. Серафима наместник «светить» категорически не желал, думая как далее использовать разведчика. Потому Дмитрий, посидев за общим столом с полчаса, незаметно исчез, пройдя в помещение «Русско-Американского банка», в том же особняке находящегося, где «за решёткой» пребывал младший брат, словно величайшая драгоценность империи.
Да, в работе разведчика наступают новые времена, сыскное агентство Пинкертона практикует фотографирование всех мало-мальски значимых деятелей Конфедерации. За полгода арестовали двух шпионов из САСШ, с аппаратами и большим архивом фотоснимков офицеров и чиновников КША. Изобретатели прилагают усилия по уменьшению фотографического аппарата. Похоже, скоро каждое мгновение жизни человеческой будет запечатлеваться. Вторая половина девятнадцатого века — не шутка!
Борегар ждал Образцова в дальней комнате, куда даже самые заядлые курильщики не доходили. Комната сия, закрывающаяся изнутри на засов, и была предназначена для приватных разговоров, едва только здание было выкуплено и начало перестраиваться под нужды Российско-Американской Компании.
— Генерал!
— Граф, — Борегар предпочёл объясниться сразу же, — я беседовал с Шерманом исключительно по поручению Президента, ни о каком сепаратном мире САСШ и КША речи не шло, предполагалось заключение договора со всеми участниками спора двух Америк — Россией, Великобританией, даже с Испанией. Но уязвлённый поражением Уильям «сошёл с рельсов», побежал к газетчикам.
— С Шерманом как раз всё ясно, — кивнул наместник, — меня и моего суверена беспокоит иное. По нашим данным в Вашингтоне есть понимание, что войну Севера и Юга надо заканчивать. И это можно только приветствовать. Но северяне, получив мир, не успокоятся, а непременно атакуют русские губернии…
— Граф, — не вполне вежливо перебил генерал, — да переименуйте уже этот чёртов штат! Надо же — «губерния Русский Вашингтон». Понятно, что у янки свербит во всех местах, когда слышат название, созвучное с ИХ столицей.
«Борегар намеренно выделил «ИХ столицей», — машинально отметил старый разведчик, — показывает, что Юг не вернётся, не объединится вновь в единое государство с Севером»…
— Пьер, если бы дело было только в новых названиях. Вашингтонские «ястребы» жаждут экспансии на Запад, жаждут заполучить новые территории и перевезти из Европы миллионы батраков, для обслуживания своих будущих латифундий. А подобравшись к нашим границам, непременно начнут войну. Подлую, неспровоцированную, как это уже было, когда Русскую Калифорнию несколько лет подряд атаковали банды мародёров из Орегона. Поэтому его величество Константин Николаевич настаивает на создание в центре континента нейтрального индейского государства.
— Дать краснокожим государство? Граф, я считал вашего царя прагматиком до последнего волоска в шевелюре! Но индейское государство — это же утопия!
— Отчего же утопия? Мексиканцы — суть те же индейцы и вполне себе имеют и армию и парламент и города, связанные телеграфом и даже какой-никакой, но военный флот…
— Скажете тоже, граф. Мексиканцев веками вразумляли испанцы, а те — великие мастера убеждать. И потом, совершенно же ясно, что в случае заключения мира и САСШ и КША продолжат соперничество, но уже мирное в «гонке на Запад». И тут России придётся отдать южную часть Калифорнии нам, чтобы выстоять против янки, не быть сброшенными в океан. Если же царь решит поставить на индейцев, и вы начнёте снабжать племенные союзы оружием для войны с белыми людьми, это будет страшной, непоправимой ошибкой. Тогда против вас могут выступить в едином строю и юнионисты, и конфедераты. Весь цивилизованный мир отвернётся от России!
— Вы словно не генерал, а неистовый миссионер в Неваде. Знаете, Пьер, в среду пайщики Российско-Американской Компании устраивают здесь же приём. Приезжайте, поговорим более предметно, по всем пунктам послевоенного обустройства на континенте переговорим.
— Почему со мной? Или такие разговоры вы ведёте со…
— Нет, — уже Образцов перебил Борегара, — ни с кем более, подобных разговоров я не веду. Дорогой Пьер, российский император считает вас наиболее достойным кандидатом на пост главы Конфедерации.
— Вот как. А Джефферсон?
— В среду, генерал. Обо всём в среду. Возвращайтесь за стол, а я, на правах хозяина продолжу «беспокоиться о десерте и винах, спущусь в погреб»…
Проводив генерала Образцов действительно спустился в подвал. Не в винный погреб, конечно, а к братьям Кустовым.
— Отдыхаете?
— Так точно ваше высоко…
— Без чинов, капитан. Без чинов! Налейте-ка ребята и мне. Хоть с русскими офицерами выпью, от души. Не с конфедератами дипломатничая.
Серафим Кустов как младший возрастом и званием споро наполнил рюмки водкой. Дмитрий, отчего-то застеснявшись, пододвинул к наместнику тарелку с отварной картошкой, обжаренной в сале.
— О, братцы, по-домашнему решили посидеть, по-семейному — догадался граф, — как в доме отчем. Ничего, скоро Ефим Фомич прибудет из Петербурга. Его величество на примере вашего батюшки хочет показать всей империи, чего можно достичь честной службой Отечеству, без связей, без протекции, едино лишь честностью и усердием.
На самом деле, всё было совершенно иначе. Губернатора Русского Вашингтона «придержали» в Петербурге на время, как выразился Константин, «раскулачивания» Беловодьевской старообрядческой общины. Нет, никто «кубышку» у бородачей не изымал, наоборот, к управлению финансами общины встали молодые тридцати-тридцатипятилетние промышленники и финансисты, в той же общине, в «хороших семьях» возросшие. Но молодым грамотеям, по три-четыре языка знающим, по миру помотавшимся, в Китае и в Японии и в Европах бывавшим и обучавшимся, «старцы» ходу не давали, делая ставку на «смирных и послушных»…
Последние лет пять это здорово вредило делу, большие денежные средства общины практически не оборачивались, «в земле вылёживались». Точнее говоря, в огромном денежном хранилище, в подвале церкви. А тут «старцы» решили «вдруг» перебраться подалее от «слуг царёвых», в Неваду, в Юту. И всю общинную казну разумеется, вывезти с собой.
Ефим Кустов, долгое время лавировавший между Константином и «головкой» общины был намеренно «выдернут» в Петербург, дабы не получил генерал и губернатор проклятия на свою голову как изменник и отступник от веры истинной, не надорвал сердце.
Примечательно, что «старцев» повязали их дети и племянники. Особая бригада, вошедшая в Беловодье, на половину состояла из кержаков, а полковник Сыромятов прямо у храма-хранилища сцепился с почтенным родителем, неистовым Василием Лукичём.
Все прочие с изумлением наблюдали как бравый офицер и его седобородый отец начали драку, впрочем, довольно быстро завершившуюся. Победила молодость и воинская выучка, Никита Васильевич скрутил родителя и сдал ошалевшим подручным.
Сам граф при «взятии казны» не присутствовал, но рассказов об эпическом поединке наслушался изрядно. Сломив сопротивление «старцев» бойцы особой бригады взяли под охрану Хранилище, которое, собственно говоря, и так охраняли их братья да друзья по детским играм.
Былых вождей общины собрали и при стечении народа зачитали послание от царя-батюшки, сетовавшего, что те, презлым заплатили за предобрейшее. Он, Константин, думая о сторонниках веры правой, предоставил им преимущества при разработке золотых залежей, которые открыли специально посланные с тайной миссией в Калифорнию русские геологи-разведчики. Условие половинных паёв хоть и соблюдалось старообрядцами (царскую долю отдавали чётко) но вот в людей, в обучение детворы, в строительство новых поселений в Русской Америке старцы полушки жалели, стремясь всех «посадить» в одном месте, в долине реки Сакраменто. За такое небрежение развитием общины, за косность и глупость Константин велел выслать старцев куда они и хотели. В Юту ли, в Неваду. Но без золота и серебра, а лишь с обычным набором переселенца: инструменты, плита печная чугунная, плуг, лошадь, телега и сто рублей подъёмных…
И никого с собой, кроме жён забрать не разрешалось. Даже детей малых велено было оставить на попечение общины. К удивлению Образцова, низвергнутые вожаки посовещались и решили «покориться царской воле». Честно говоря, в Константинополе-Тихоокеанском прорабатывался план рейда в Беловодье четырёх с половиной тысяч конницы, в подмогу бригаде Никиты. Но обошлось. Возможно, ещё и потому обошлось, что формально «лучшие семьи» как верховодили в общине, так и остались у руля. Те же Кустовы, Сыромятовы, Пряхины, Бардины, Шепталовы…
А то, что к Константину «дети» имеют больше приверженности, чем к «старине», к родителям, — так оно и ладно. Мир эва как меняется: пароходы чадят в океане хитрыми машинами, «чугунка» появилась, шар воздушный возносится в небесную высь, чудеса фотографии. Тут уж детям-внукам лучше при царе и с царём быть…
Просьбу разжалованных вожаков остаться в общине не удовлетворили, а отправили в три дня семьдесят двух лиц мужеского пола и с ними пятьдесят четыре женского в Неваду, где им и предстояло заложить новое поселение. В качестве «отступного» низвергнутым кумирам представили пятьдесят фургонов и столько же телег и карту с перспективными для добычи серебра местами…
Бабский плач при расставании с внуками-правнуками и взрослыми уже детьми был недолог. Отныне старообрядческая община становилась полностью подконтрольна наместнику, а сто двенадцать миллионов золотом и серебром пойдут на развитие русских заокеанских губерний.
Кстати, по распоряжению государя семьям, внёсшим наибольший вклад в развитие золотодобычи в Калифорнии, полагались немалые премии, составившие более 11 миллионов рублей, а так бы в «кубышке» не 112, а 123 миллиона наличествовало. Однако, кто ж с царём спорить станет, да в таком то вопросе?
Разделили премиальные миллионы по справедливости — по долям и паям, положенным в самом начале золотой эпопеи каждому участнику артели, которая затем всё разрасталась и разрасталась…
Больше всех озолотились Кустовы — 156 тысяч рублей, 144 тысячи получили многодетные Шепталовы, 98 тысяч — Бардины…
— Ваше высокопревосходительство, — Серафим опасливо посмотрел на старшего брата.
— Говори, капитан, не прибьёт поди подполковник, — расхохотался Образцов, — и давай без чинов, Серафим Ефимович. Чего хочешь?
— Мне бы дома побывать перед дальней дорогой, с матерью повидаться.
— Повидаешься. Дождёшь отца здесь, в Атланте, с ним и поедешь. А пока недели две из дома не выходи, бороду отращивай, зубри японский. Жену и детей уж не стали туда-сюда мотать по железной дороге, потерпи, скоро увидишь.
Отправить Серафима в далёкую Японию решили дабы избежать возможной мести янки — при подрыве двух броненосных махин погибли четыре с половиной сотни матросов и офицеров флота САСШ. И если к русским подводникам претензий не выдвигалось — война, то шпионов Себастьяна Переса и Уэйна Копфа северяне объявили вне закона. Сумели-таки вычислить, умеет Пинкертон работать…
Так что жить капитану Кустову Серафиму Ефимовичу ближайшие лет несколько на северной оконечности острова Хоккайдо, тем более нужен там офицер владеющий несколькими языками, порт, иностранные суда заходят. А у американцев, что у САСШ, что у КША, выхода к Тихому океану нет! Не зря Борегар рвётся «поделить» Калифорнию, забрать её южную часть, заполучить порт на Тихоокеанском побережье.
— Сергей Вениаминович, — Дмитрий обратился к наместнику запросто, «без чинов», так сколько времени адъютантом прослужил, свой человек, — а нельзя Серафима оставить в Калифорнии, посадить вон в Сан-Диего, там поляки, да евреи с мексиканцами, а место интересное — трансконтинентальная железная дорога выходит к Тихому океану, грузы самые разные вскорости начнут перевозиться этим путём.
— Можно, только узнают янки, запросто подошлют наёмного убийцу — 25000 долларов премии, сумма серьёзная.
— М-да, — крякнул Дмитрий.
— Судьба разведчика, ничего не попишешь. Вспомни как сам мормона изображал и гнал лошадей восемь лет назад, спеша с новостью о развёртывании сил армии САСШ и как по сию пору на тебя южане косятся, признавая в солидном управляющем Российско-Американской Компании Дмитрии Ефимовиче Кустове то фанатика «святых последних дней», то стеклодува Фрица из Богемии родом.
— Случается.
— Случается у него! Ты ж там по большому счёту ничего натворить не успел и то «случается». А брата вне закона объявило Правительство САСШ! Дело то серьёзное.
— А что Борегар говорит? Намерены перемирие Юг и Север заключить?
— Больше слушайте баб у плетня! Перемирие сейчас невозможно. Но мало ли что случится через полгода. Тут даже не в возможных поражениях армии Конфедерации дело. А в том, что война злодейка выбивает лучших. Самых храбрых, отчаянно-честных, жизнь готовых отдать за идеалы, за справедливость. Пока таковых солдат и офицеров в армии Юга в достатке. Но и гибнут они куда как чаще среднего…
— Поэтому государь посылает в Канаду Экспедиционный корпус, составленный из гвардейцев? Чтобы потом перевести его на Орегонскую тропу? Готовимся к грядущей войне?
— Возможно и поэтому. В России сейчас жизнь бьёт ключом, у народа появилась охота к перемене мест. Армейская реформа немало людей изгнала из полков, которые вне службы себя не мыслят. Многие переехали в наши края, кто-то подался на Амур, во Владивосток. Но то по большей части народ в годах. А его величество Константин Николаевич планирует к переселениюв Русскую Америку, начиная с 1865 года, воспитанников детских приютов, выдержанных до шестнадцати-семнадцатилетнего возраста. Причём и юношей и девушек, дабы молодые семьи создавались и по десятку ребятишек рожали уже здесь, в Новом Свете.
— Трудно противостоять европейской иммиграции, — Дмитрий повинуясь выразительному взгляду начальства, взялся за бутылку, — едва Север и Юг заключат пускай не мир, но перемирие — сотни пароходов повезут голодных несчастных итальянцев, немцев, чехов, тех же поляков, через океан. Мы же ответить сумеем весьма немногим.
— А потому, господин подполковник, — Образцов поднял рюмку, — как это ни кощунственно звучит, для заокеанских губерний Российской империи продолжение войны САСШ и КША вопрос выживания. Я не питаю доверия ни к янки, ни к дикси. Их верхушка тесно связана с Великобританией, а англосаксонская шкала ценностей нас, славян, ставит едва ли выше папуасов или тех же индийцев. Пока, по невероятному стечению обстоятельств, благодаря выдержанной внешней политике его величества, России удаётся удержаться от большой войны. Энергия народа, раскрепощение крестьян используются на созидание, на строительство нового общества. Интересно было бы дожить до начала двадцатого века, посмотреть какая жизнь случится в будущем. Уверен, наше Отечество ждут славные времена. Для чего нам необходимо славно поработать здесь и сейчас. Дмитрий, не мелочись, выдай кредит Сэму Картеру. Пускай закупает эти чёртовы пушки. Не сумеет рассчитаться, — ладно, переживём. Но через него английские орудия и снаряды попадут на фронт и нанесут урон северянам. Картер опытный артиллерист, в его проект нам выгодно вложиться. Выгодно не в экономическом плане, а в политическом. Ладно, братья Кустовы, заговорил я вас, задержался «вина в погребе выбирая», возвращаюсь к гостям. Тебе, Дмитрий, задача усилить сбор сведений о контактах по заключению мира либо перемирия конфедератов с юнионистами. Ну а ты, Серафим, учи японский. Словарь есть?
— Так точно, ваше высокопревосходительство! Есть!
— Ладно, ладно, расшумелся, вояка бравый. Давайте-ка братья, за государя!
— Поехали! — Александр Демидов, молодой и красивый мичман Российского флота, явно рисуясь перед прогуливающимися на станции дамами, ударил ладонью по спинке сиденья дрезины, дождался пока два здоровенных матроса — малоросс Диденко и бурят Романов разгонят железную конструкцию и ловко запрыгнул на «механизму»…
Бравый офицер, ловя оценивающие и даже восхищённые взгляды особ противоположного пола, вытащил из планшета карту участка, в каковую и уставился с важным и загадочным видом. Ну, это Александру так по молодости и неопытности казалось про важность и загадочность. Публика на перроне скорее пялилась на генеральшу Мезенцеву, дамы на украшения, мужчины на сиськи «княгини». Кому интересен скромный моряк в незначительном чине — вон их сейчас сколько в Техасе, даже сам адмирал Истомин со свитой пожаловал. Разоритель Бостона в прошлую войну, человек-легенда!
И зря кривят рты в ухмылке «знатоки» — где мол Техас и где флот. Город-порт Галвестон, ставший ещё в 1862 году местом стоянки четвёртого отряда Атлантической эскадры, рос как на дрожжах. «Русский квартал», на август года 1863, по сути и являлся городом, а всё «нерусское» составляло ничтожный процент. Не считать же мексиканские лачуги, хаотично возникающие окрест, за приличные строения.
От Галвестона железная дорога шла до Сан-Антонио и далее до Эль-Пасо и Сан-Диего, уже в русские владения. Александра сразу, едва прибыл на техасщину предупредили — увидишь рядом поляка, не дай Бог произнести «Сан-Диего», всенепременно следует именовать сей городок, ставший российским, «Краков-Тихоокеанский». Хотя гордые ляхи и дружно «дезертировали» из Русской Калифорнии, переезжая кто в Алабаму, кто в Джорджию, а кто и вовсе сразу в Чарлстоне, едва ступив на землю Северной Америки, бежал записываться в армию Конфедерации, лишь бы не жить «под русским сапогом». Но Краков-Тихоокеанский — таки изволь выговаривать!
Демидов, как и большинство офицеров Атлантической эскадры восхищался мудростью государя и его брата, польского короля Александра Николаевича Романова, направивших шляхту через океан. Теперь угрозы западным границам «коренной» части империи нет, восстание 1830 года повторить затруднительно, наиболее горячие паны ныне в Новом Свете обживаются. Большая часть рубится на фронтах гражданской войны САСШ и КША, одни за Юг, другие за Север. Но многие стали фермерами, даже лавки пооткрывали, вытесняя мексиканцев и составляя достойную конкуренцию евреям. Такие вот они, американские поляки.
Однако приятель мичмана, служащий Российско-Американской Компании Арсений Веточкин, после ранения вышедший в отставку из Добровольческого корпуса и осевший в Техасе, был иного мнения.
— Дурачина ты, Сашка, — за бутылкой местного вина поучал моряка юрист недоучка, — читай внимательно газеты конфедератов. Там чёрным по белому пишут про второй Польский гусарский полк, про Польскую уланскую бригаду, про Польский сапёрный батальон.
— И что? — Демидов искренне не понимал негодования Арсения, с которым познакомился пару месяцев назад в офицерском Собрании.
— Эх, Сандро, Сандро, да твой бурят куда как посмышлённей будет. Не понимаешь?
— Объясни толком, не умничай.
— Смотри, конфедераты сводят польских переселенцев в отдельные части. Даже офицеры там по большей части из ляхов. Причём янки делают тоже самое, я читаю газеты Севера, их доставляют свободно.
— Знаю про газеты, не отвлекайся на ерунду, что с поляками не так?
— Да то, голова ты садовая! Паны кого в своих бедах винят? Россию! Так было и так будет — ненавидят они нас, Сашка. Как угнетателей и душителей свободы.
— Так мы в Америке, какая ненависть. Тут свободы хоть ведром черпай.
— Э, моряк ты моряк. Артиллерист бы сразу понял.
— Отставить спесь учёную! Я, между прочим, морской артиллерист! Сам-то за что из университета вылетел?
— То давняя история, молод был, мир повидать хотел. А про ляхов очень просто — готовят и Союз и Конфедерация их воинские части, для выставления против Русской Америки после заключения мира между САСШ и КША. Поляки Россию ненавидят с пелёнок, с матери молоком ту ненависть впитывая. То, что бунтарей убрали из Европы, то хорошо для успокоения Царства Польского, или королевства, чёрт пойми как его сейчас называть. Но горючий людской материал, противороссийски настроенный, он здесь теперь, в Америке.
— Больно ты умный, прапорщик отставной! Тебе не в техасской дыре штаны протирать, а в Генеральном Штабе заседать. Или, самое малое, при наместнике Русской Америки департаментом верховодить.
— Не прапорщик — подпоручик! Как раз за записку о вероятной в будущем польской угрозе заокеанским губерниям Российской империи, произведен его высокопревосходительством, графом Образцовым в следующий чин, из отставки отозван. Таких «штатских офицеров» в Российско-Американской Компании хватает.
— Шпион, значит? А Николай тоже «штатский офицер»?
— Не шпион, а думающий гражданин на службе Отечества. Шпионы не вино пьют, а у северян мониторы подрывают. Мы же с Николаем люди мирные, тихие, правда, Никола?
Николай Рождественский что-то промычал в ответ, не вставая с кровати. К выпивающим отставной прапорщик Добровольческого корпуса присоединиться на пожелал, молча «давил кровать», уставясь в потолок. На табурете лежала роскошная трость, подарок адмирала Истомина, отметившего отважного работника порта, отстоявшего флотские склады от банды мексиканских грабителей, вскрывших заднюю стену продуктового склада. Николай, обнаружив взлом, не побежал за помощью, хладнокровно достал револьвер и перестрелял шестерых из семи членов банды. Потом, правда, напился до беспамятства, — в числе грабителей оказались две девушки, переодетые в мужские костюмы…
Одна из мексиканок-воришек по счастью осталась цела, но её сестру, жениха и двух братьев Рождественский убил, попадая грабителям точно в голову. Третий Калифорнийский батальон Добровольческого корпуса — не шутка! Прапорщик Вихров мог бы гордиться питомцем, да погиб снайпер Леонид Леонидович под Луисвиллем, нащёлкав за сотню «скальпов» янки. Про гибель Вихрова говорили разное — дескать, оставшись прикрывать отход роты, герой забрал все патроны и перебил великое множество нападавших, последнюю пулю истратив на себя. По другой версии, «дядя Лёня» последним зарядом отправил в мир иной вражеского полковника (не смог снайпер пренебречь такой лакомой целью) за что и был зверски умучен ирландским отребьем, составлявшим костяк дивизии САСШ, штурмовавшей Луисвилл в тот раз.
Но метко стрелять Николая и Арсения «дядя Лёня» выучить успел. По правде говоря, Рождественский собирался достать второй револьвер и «завалить» седьмого мексиканца, но тот вдруг упал на колени, жалобно заверещал, шляпа слетела и бандит оказался девчонкой, даже в сумерках весьма симпатичной на мордашку.
Затем, в комендатуре, выяснилось — шайка сия, составленная из родственников, намеревалась продать украденную со склада тушёнку большой мексиканской банде «полковника Лумпео», изрядно досаждавшей властям Техаса. Девчонка была так перепугана, что сдала место предполагаемой встречи с Лумпео, а когда эскадрон охраны трансконтинентальной магистрали накрыл и вырубил подчистую «повстанцев», незадачливую воришку «амнистировали», вроде как «за заслуги». А куда её девать прикажете? Не с кайлом же выставлять на ремонт пути и не в бордель сдавать…
Барышня прямиком из комендатуры прибежала в домик, где квартировали Веточкин и Рождественский и, мешая испанские и английские слова, заявила, что готова наняться к кабальеро Николас домоправительницей. Ибо он лишил её всех родственников, осталась девушка одна в этом страшном мире и не по-джентльменски бросить её на растерзание грубой солдатне…
— Смотри Коля, как удачно отстрелялся, вот тебе и домоправительница и постелезастилательница, — Арсений переводил сумбурный спич мексиканочки и давился от смеха.
— Э, хватит сочинять, напридумываешь как всегда чёрт-те знает чего!
— Как можно, Коля. Я пошутить люблю, но в таком вопросе обмануть товарища по оружию? Глянь, как же хороша чертовка! Фигурка чудо! А титьки то — торчком! Небольшие пока, так нарастут, ей лет поди шестнадцать, не более.
— Гм, а как зовут? Я в комендатуре то и не подумал узнать.
Арсений резко, громко и отрывисто «выплюнул» вопрос, на который девчонка, на пару секунд замешкавшись, начала отвечать, блея как овечка на живодёрне, перечисляя имена: «Анна-Кончита-Мария-Лючия-Полина-Калина-Малина…».
Когда полиглот Веточкин расхохотался и упав, задрыгал ногами, начал кататься по земляному полу, вздрогнули и Николай и претендентка на должность домоправительницы. Ведро воды, безжалостно вылитое на товарища, вывело Арсения из состояния одержимости бесами «хохотунчиками», такое в батальоне практиковали, добровольцы умели и пошутить и посмеяться…
— Спасибо Коля, вернул в сознание. Только мокрый весь, а бежать надо, через четверть часа с господином полковником сверка актов по шпалам и костылям…
— Не тяни вола за яйца, чего чертовка сказала такого смешного?
— Говорит её крестильное имя слишком сложное для русского уха, а родители давно умерли, потому она взяла одно из своих имён, такое же, как у графини, жены русского посла.
— Как у кого? Какой графини? Чёрт! Моника, что ли?
— А ты догадливый, Коля. Госпожу Мезенцеву кто графиней, кто княгиней обзывает. А по сути, она такая же мексиканская девка, как эта вот. Но имечко модное, в Техасе почитай каждая вторая нынче Моника. Ладно, побежал, опаздываю. Так и рвану, по жаре обсохну, пыли вроде нет.
— Э, а с этой бестией что делать?
— Почём мне знать? Хочешь дострели, хочешь прогони. Только не уйдёт, поверь. Как собачонка побитая будет сидеть у дверей, немым тебе укором. Смирись, Коля. Выбрала тебя сия барышня и судьба твоя ведома прорицателю Арсению до доски гробовой.
— Чего?
— Да ничего. Сегодня роковую брюнетку на службу примешь, через неделю, если не раньше, спутаешься с последовательницей госпожи Мезенцевой, в церкву православную приведёшь, окрестишь Моникой Николаевной. Женишься, детишки пойдут. Да погоди сапогами кидаться, чёрт хромой, дай договорить.
— Ну!
— Графский титул выслужишь!
— Не понял.
— Смотри, хромота твоя и трость прям как у Дмитрий Ефимыча Кустова, бабу зовут точь так, как у его превосходительства Мезенцева, проживаешь в Русской Америке, стал быть дослужишься до графа, как Сергей Вениаминыч Образцов. Всё побежал, побежал. Да, Коля, проверь, как Моника готовит, с кофе начни. И главное, в койку не спеши заваливать, в первый день неприлично…
Так и зажили сотрудники Российско-Американской Компании Веточкин и Рождественский, взяв на службу Монику Рельсову, так в бумагах у коменданта отметил «домоправительницу» юморист Арсений. Мол, захочет друг-приятель фамилию сменить даме — пускай женится честь по чести, а девушке её новая фамилия нравится. Тем более когда объяснили значение. Рельсы они на границе Техаса и Мексики, почитаются как символ прогресс и успеха!
Пока же всё шло тютелька в тютельку, как напророчил «маг Арсений». На шестой, или седьмой день воцарения Моники в небольшом, о три комнатёнки домишке, её заигрывания с «кабальеро Николасом» привели к закономерному финалу. Помогая хозяину умыться, девушка уронила мыло и, решила поднять скользкий кусок, повернувшись к Николаю «тылом». Кто ж скажет, намеренно или расчётливо Моника встала в сию позу «на свету», когда её простенькая юбчонка практически не скрывала прекрасной фигуры, плотно облегая там «где надо». И тут, как пишут в сентиментальных дамских романах, меж героиней и героем «случилось непоправимое». Николай схватил девчонку и одним рывком перебросил на кровать. Она и не сопротивлялась, когда мужчина неумело и резко рвал на ней одежду, даже помогала, еле скрывая довольную улыбку. Позднее, когда всё свершилось, дама прильнула к кабальеро и зашептала на ухо объяснения в любви и уверения в сохранности девичества до сего волшебного мига. За неделю мексиканская красавица заметно продвинулась в изучении русского языка, да и Рождественский, что скрывать, хоть и прятал от язвы Арсения испанский разговорник, опасаясь насмешек, но тоже преуспел в языкознании (в правильном, филологическом, смысле этого слова). Как оказалось, прежний жених Моники, хоть и был весьма настойчив, но ничего такого до брака не позволял, разве что целовал и руки распускал немного. Но остальное — ни-ни! Николай и сам понимал, что здорово «влетел», — девчонка хоть и отвечала на мужские ласки яростно и темпераментно, невинность отдала ему, прям таки требуя быть жёстким, грубым, поскорее сделать её женщиной. А что тот Педро или Хуанито, женишок, так его распротак, руки распускал, лапал его ненаглядную, так уже наказан, гад эдакий. Да, Арсений, сволочь, действительно пророк каких поискать. Надо поскорее вставать, сейчас заявится компаньон…
Явление Веточкина ничуть не смутило «домоправительницу», уже хлопотавшую у плиты в парадном одеянии. Но перемены, произошедшие с другом, не укрылись от зоркого писательского ока внештатного сотрудника газет «Русская Америка» и «Русская Калифорния».
— Молодец. Вижу по морде довольной. Было. Вина? Отметить то надо новый этап в жизни.
— Какой ещё этап?
— Не спорь, Коля, не спорь с солью земли русской, художником слова и инженером душ человеческих! Не зря нас, людей пишущих его величество так уважительно прозвал. А ведь государь и сам не чужд творчества!
Кто ж будет спорить с государем? Разумеется, вина выпили, усадив за стол довольную Монику. Как оказалось, родители и младшие братья-сёстры числом пятеро у госпожи Рельсовой таки наличествовали, в какой-то глухомани в полутора сотнях миль от границы с Техасом. Но Арсений предложил товарищу покамест проблемами потенциальных родственников не заморачиваться. Главное решить вопрос о переходе девчонки в православие, дабы не возникло проблем при венчании. А ежели понесёт мексиканка, что весьма вероятно — плодовитые они у-у-у-у-у какие, так быстро повенчаться и жить-поживать, добра наживать.
Веточкин съехал в дальнюю малую комнатку, предоставив «молодым» возможность «шалить», да и частенько срывался Арсений в поездки по Техасу, покупая участки либо пригодные под обустройство скотоводческих ферм, либо перспективные в плане нефтедобычи. Тут Николай другу доверял всецело, надзирая за складами и более не стараясь вырваться со скучной бумажной работы «на простор». Раньше нога заживала, а теперь вот, домоправительница появилась. Как её одну оставить? А вдруг злодеи в дом ворвутся, надругаются над беззащитной дамой?
Идиллия, месяц медовый уже как два месяца длились, до вчерашнего дня, когда случилась ВСТРЕЧА…
Николай допоздна занимался приёмкой мешков с мукой, ругался, лазил пересчитывать, тростью подарочной, адмиральской, перетянул вороватого грузчика, пытавшегося похитить банку рыбных консервов. Моника побежала встречать милого к складам, взяла под руку и чинно прошествовала с без пяти минут суженым по «русскому кварталу». И надо же, именно в этот момент повстречать любовь первую, Елизавету. Особа, разбившая Николаю сердце, шла навстречу, держась за супруга, статного блондина, но по виду сущего телёнка, попавшего в лапы стерве Лизке. И, как назло, и Елизавета и муж, перспективный инженер-путеец шествуют при полном параде, отутюженные, «с иголочки» все, духами благоухающие…
А Николай в пыли, в муке перепачканный, под руку с мексиканской красоткой, каковые в городке десятками из окон борделей выглядывают. Дёрнулся как дурак распоследний, вырвался из объятий Моники, стушевался, покраснел. В общем — пентюх пентюхом, а не боевой офицер. Хорошо хоть ехидная Елизавета промолчала, разве только взглядом полоснула по встречной парочке. Но «госпожа Рельсова» всё поняла правильно, не зря говаривал художник слова и инженер душ человеческих Арсений: «бабы они сердцем чуют». Разъярённая барышня вторые сутки отказывалась разговаривать с незадачливым сожителем, хотя на обязанностях домоправительницы никак конфликт не сказался — в доме ни пылинки, завтраки-обеды-ужины вкусны и «с пылу с жару» подаются. И всё это не разжимая губ, слова ни говоря.
Когда пришёл флотский Демидов, Николай решил выпить с приятелями, встряхнуться. Но вино не помогало. Отошёл от стола, прилёг, пялился в потолок. Арсений только руками развёл…
— Пойдём, Саша к тебе допивать, в славную железнодорожно-флотскую казарму, здесь вино киснет. Коля, не лежи чурбаном, ступай к своей ненаглядной и докажи, что мужик. Правильно понимаешь, именно так и докажи. Двинули, потомок знатного рода Демидовых, початую бутылку оставь, а полдюжины цельных забирай, внизу они, в шкапчике. Коля, где мой саквояж? А, вот он. Я заночую у флотских и с утра уезжаю обмерять участки, дня на три-четыре. Не теряйся, навались и помирись. Зря что ли за Луисвилл солдатского Георгия заполучил, единодушным решением роты? Не позорь Третий Калифорнийский добровольческий батальон, бери на приступ свою графиню…
Оставив несчастного Николая «страдать», Демидов и Веточкин, взяли курс на железнодорожные мастерские, рядом с которыми размещалась команда мичмана Демидова. Выпивох пару раз останавливал патруль, но комендатура офицеров хорошо знала и даже проводить не предлагала, ибо шествовали приятели хотя и далеко не твёрдой поступью, но достаточно уверенно, без падений и прочих неприличностей.
Морской артиллерист Демидов оказался на сухопутье для испытания малокалиберных морских орудий, каковые следовало поставить не только на поезда, но и на дрезины. Впрочем, на дрезины планировалась и установка митральез. Как ни крути, но охрана железнодорожного полотна едино лишь конными разъездами, полной картины состояния пути не давала.
А мексиканские банды наглели, полтора десятка случаев поломок пути и линий телеграфа вынуждали проводить составы этапами, по несколько в одну и в другую сторону, что существенно, в разы сбивало скорость перемещения грузов и людей. Из Петербурга пришла грозная директива — пресечь и уничтожить, не останавливаясь в преследовании бандитов на границе с Мексикой. Тем более французский император Наполеон Третий охладел к идее короновать сына в Мехико и выстроить «всемирную французскую империю», завяз в Средиземноморье, разругавшись с Великобританией из-за Суэца. Да ещё и Австро-Венгрию и Пруссию напугал до такой степени, что немецкие государства решили создать военный союз, противостоящий Франции и Италии.
Петербург уже почти десять лет выступал главным европейским миротворцем, призывая жить дружно и не бряцать оружием. Однако призывы российского императора, ведущего активную захватническую политику в Северной Америке и на Дальнем Востоке, европейских монархов только раздражали. То, что заставить прагматика Константина двинуть корпуса к границам, «за идею», как это неоднократно проделывал Николай Павлович, не удастся, давно все уяснили. «Император-маклер», так осторожно, за спиной величали самодержца иностранцы и наиболее отважные подданные, за его не пойми какую, шуточную или серьёзную фразу: «А что я с этого буду иметь»?
Так местечково Константин ответил датчанам, в кровь избитым пруссаками, так высказался по поводу вовлечения России в конференцию по международному контролю за работой администрации Суэцкого канала. Демонстративно устранился от дел европейских, разве что поляков вывозил в Новый Свет, в чём ему начали помогать Берлин и Вена.
Но дела на американском континенте царя-батюшку интересовали куда как сильнее «старосветских», потому приказ императора пресечь бесчинства мексиканских бандитов в Техасе, ответственные лица взялись исполнять рьяно и истово.
Среди полутора десятков высочайших рекомендаций была и «подсказка» по оборудованию артиллерийскими установками патрульных дрезин, дабы издали накрывать шрапнелью конные банды. Возражать его величеству никто не дерзнул и мичман Демидов, проговорившийся, как в годы гимназические помогал дяде, инженеру путейцу, строить «чугунку» до Казани и даже подрабатывал техником второго разряда, раскатывая по участкам на дрезине, был «сослан» в железнодорожные мастерские для постройки, «рельсового артиллерийского баркаса» (шутники с эскадры на бедолаге мичманце изрядно поупражнялись).
«Крысы сухопутные» приняли Александра и десяток матросов, отданных в команду испытателей артдрезин, радушно. Выделили отдельно стоящий дом и подвезли изрядно плах и брёвен, что подвигло мастеровитых моряков соорудить веранду и второй этаж с отдельным входом для «их благородия». Когда офицер приводил очередную пассию, матросы по колебанию пола-потолка определяли боевой настрой отца-командира и выпивали за здоровье Демидова, хорошего человека и толкового специалиста. Завидев мичмана с приятелем из Российско-Американской Компании и двумя легкодоступными, но довольно дорогими, не на матросский кошелёк, мамзелями, моряки предусмотрительно выставили в центре залы две дополнительные подпорки, мало ли. Дело то молодое…
Поутру сумрачно-похмельный мичман привычно оглядел в морской бинокль перрон вокзала, в полумиле находящегося. Через пару часов предстояло опробовать дрезину нового типа, пока без орудия, на двадцатимильном пробеге. Не подведёт чёртова железяка — можно хоть завтра ставить 45-миллиметровое орудие и выезжать на решающие испытания. Правда, в случае успеха, придётся подзависнуть на суше, карьеры ради. Его высокопревосходительство Владимир Иванович Истомин на днях прямо сказал, что как только решится вопрос по окончательной конструкции артдрезины, так Демидову и карты в руки, то есть командование «дивизионом железнодорожных артиллерийских баркасов». А это, как ни злословь флотские умники, прямой путь к досрочному производству.
— Что высматриваешь, Саша? — Веточкин был свеж и бодр, несмотря на бурную ночь. Аспазии техасского пошиба улизнули ранёхонько, на заре, свято соблюдая местные неписанные правила приличия — не видели тебя с мужчиной при свете дня, считай и не было. А ночи тут тёмные, ночью «не считается». Удобная мораль, да-с!
— Суета какая-то на вокзале. Народу куча.
— Это наверное курьерский почтовый из Калифорнии ждут.
— Очевидно так. Всё «общество» вырядилось и променад устраивает. Даже супруга посла вышла на охоту.
— Ну-ка, дай бинокль. Точно, Моника Константиновна. Вот она, шуточка государя во что вылилась.
— А что такое, расскажи. Я ж в Америке новичок.
— Я тоже не особо старожил, так вот, слушай. Когда его императорское величество был великим князем, нашли ему подружку из бедной мексиканской семьи. Эту самую Монику. Только её тогда по-другому звали. Но государю девчонка напомнила питерскую полюбовницу, какую-то итальянскую певицу. В её честь и окрестил Константин Николаевич сию важную даму. И с того самого дня этих Моник в Мексике развелось — половина баб на это имечко откликаются.
— Говорят, что старший сын госпожи Мезенцевой…
— Враки, там по срокам на два года не сходится. Но легенда красивая, здешнему народу очень нравится, хотя посол и бесится, когда слышит такие байки.
Чёрт знает почему, но, видимо наслушавшись разговоров о неуступчивой мексиканке-«домоправительницы» у Веточкина и Рождественского, и её старшей и более удачливой «товарке», генеральше Мезенцевой, расхаживающей по перрону, мичман облачился в парадную форму, вызвав удивлённые взгляды подчинённых. Ещё бы — предстоит весь день провести на солнце, притом надо помогать «крутить машину», не всё же пассажиром ехать молодому и здоровому офицеру, надо и подменять иногда усталых унтеров. Те хоть и здоровяки, иных на флот не берут, но жарааааа…
— Так, ребята, надо на будущее предусмотреть тент парусиновый. Не все же перегоны будут короткими, да и накоротке перемещаясь, лучше иметь защиту от солнца.
Матрос первой статьи, здоровенный Диденко согласно кивнул. Его напарник, бурят Никита Романов, сирота, попавший в детский приют в Иркутске, а затем и в Техническое училище, каковое не окончил, сбежав на флот, во Владивосток (и среди бурятов хватает флотских романтиков) закончил собирать баул в дорогу. Помимо воды и съестного в бауле уместились инструменты и два матросских револьвера. Цеплять их к поясу, двигая при этом мускульной силой дрезину по рельсам, в жару нецелесообразно. Да и не дерзнут бандиты напасть средь бела дня в самом начале техасской ветки трансконтинентальной железной дороги.
Испытания дело серьёзное, тем более во исполнение высочайшей воли! Потому комендант дистанции и начальник вокзала выказали экипажу Демидова максимальное уважение.
— Если встретитесь с курьерским, Александр Дмитриевич, не «забодаете» поезд, успеете «соскочить»?
— Надо успеть, господин полковник, тем более остановка и быстрое убирание дрезины с пути с последующей установкой на рельсы входит в программу испытаний, буду вести хронометраж.
— Удачи, мичман. Хотя я, как старый кавалерист не понимаю суеты с дрезинами. Чем конные патрули не угодили? Справляются же!
— Полагаю, господин полковник, в ближайшем будущем на дрезины будут ставиться не только пушки, но и скорострельные, многоствольные, быстро перезаряжающиеся митральезы. Разработка таковых ведётся в Туле, насколько мне известно. Здесь, среди равнин и пустынь, такое оружие будет очень действенным против всадников. Остановился, закрепил-зафиксировал дрезину и «поливай» банду роем пуль. Точность огня на порядок выше, нежели чем с неустойчивой платформы. Хотя и пушка небольшого калибра, издали «цепляющая» врага также замечательно подойдёт. А если ещё броневые листы поставить, снабдить дрезину мотором, работающим на бензине, как наши катера на Миссисипи.
— Да, молодой человек, прогресс не стоит на месте. А ведь я помню, хоть и мал совсем был, войну двенадцатого года. Тогда б нам паровозы, дрезины, пароходы — не допустили б до Москвы корсиканское чудище.
С трудом спровадив словоохотливого полковника, переехавшего в Русскую Америку к сыну, также выслужившему чин полковничий и сражающемуся под началом генерала Турчанинова в Юте, Демидов глянул на хронометр, пометил время начала испытаний в блокноте, и, рисуясь перед прогуливающимися на станции дамами, ударил ладонью по спинке сиденья дрезины, скомандовал: «Поехали», дождался пока малоросс Диденко и бурят Романов разгонят железную конструкцию и ловко запрыгнул на «механизму»…
Первые десять миль от станции преодолели за полтора часа, особо не спешили, встретились с курьерским поездом, заранее остановились на подходящей площадке, отставили дрезину в сторону. Вообще расчёт должен состоять из четырёх человек. Но пушки и комплекта снарядов не было и Демидов подошёл к делу творчески, ради большей объективности сократил экипаж до трёх «штыков».
Прошло удачно, Диденко и в одного со своего края убирал и ставил дрезину на рельсы, казалось, ничуть не напрягаясь. Мичману и Романову пришлось поднатужиться, но не так, чтоб совсем «не в жилу». Тяжело, но терпимо.
И вот, на одиннадцатой миле, за четверть часа до остановки на обед, дерево, стоящее в сотне метров впереди «вдруг» рухнуло на рельсы. Одновременно с этим спереди и сзади бахнули винтовочные выстрелы.
— Тормози, засада! — Демидов затейливо выругался и потянулся к рычагам, — назад давай.
— Поздно, вашбродь и сзади на путя бревно закинули!
— За мной! — Мичман, с десяток раз ступавший в составе призовых команд на палубы пароходов, где от разъярённых экипажей можно было ожидать чего угодно, решения принимал мгновенно. Прихватив чехол с винтовкой, подарком дяди любимому племяннику, Александр рванул к канаве-кювету. За ним хромал лишь бурят Никита, по фамилии Романов, по отчеству, конечно же — Константинович.
— Что с Диденко, убит?
— Наповал, прям в голову, меня в ногу, в мякоть зацепило.
— Сволочи. Сейчас я им покажу, как стреляют офицеры Российского императорского флота!
— Вашбродь, китель снимите, приметный больно. Куртку накиньте, она в цвет.
— Спасибо, Никита, ты и воду прихватил? Молодцом!
— Не про воду, про револьверы думал, а как их искать, когда стреляют, вот и потянул весь баул.
— Какая наглость, только что курьерский прошёл, кругом конные патрули. На что эти придурки рассчитывают, зачем полезли на военных?
— Так вы, Александр Дмитриевич, в парадной форме. Издали похожи на форсистого инженера, который по дистанции ездит и расчёт проводит с рабочими прям на месте. Вот и решили убить и ограбить, думают деньги при вас большие.
— Боже, какой же я идиот. Диденко, дружище, прости дурака! Надень повседневный китель или маскировочный костюм, нас бы пропустили, даже не посчитав нужным связываться.
— Как знать, Александр Дмитрич, как знать. Гляньте, вон, побежал!
Налётчика, метнувшегося с одной стороны железнодорожного полотна на другую, мичман упокоил, даже не целясь, вызвав нешуточное удивление у Никиты, сжимающего в каждой руке по револьверу.
— Что смотришь? Думал мичман Демидов только из пушек палить горазд? Нет, брат, вбил дядя науку, низкий за то ему поклон. Рана как, не беспокоит?
— Затянул бинтом, кровь унялась. Коли выберемся целыми, заживёт как на собаке.
По укрытию моряков началась беспорядочная пальба.
— С четырёх сторон стреляют. Обложили, сволочи. Ну да ладно. В штыковую вряд ли попрут. А попрут — встретим. Не рота же их, в самом деле. Да и конные патрули появиться могут в любую минуту.
— Ваше благородие, а что если баул наверх выставить.
— Для чего?
— Если бандюки спутали нас с инженером, так решат, что отдаём им деньги, заберут баул.
— А там денег нет, ещё сильнее обозлятся.
— Так поймут, что ошиблись, отстанут.
— Думаешь?
— Тут думай не думай. Всё одно поми… Ух, ловко вы его Александр Дмитрич.
— То-то же! А ты помирать собрался, гордый сын бурятского народа. Слышишь, как орёт гадина? Раненый для нас куда лучше чем убитый. Сейчас кинутся его выручать, или бросят и наутёк.
— Наутёк наврядли. Небольшие шайки из родственников и друзей-приятелей состоят. Как брата бросишь?
— Тоже верно. Тогда кранты, Никита Константинович, если не подоспеют патрули, — кранты. И в плен не сдашься, одного бандюка убили, второй тяжело ранен. Замучают в отместку, сволочи.
— Мстят. Их раньше земля была, а американцы забрали Техас. Россия союзник Конфедерации.
Мичман выстрелил. Раз, другой.
— Смотри, попал со второго раза. Этому по ногам целил, орать будет долго, мразь! Ничего, Диденко, за тебя дикари кровью умоются!
— Берегитесь, ваше благородите, не высовывайтесь.
— Сколько патронов револьверных? Полста, это здорово. Пали в минуту по паре раз в разные стороны. Руку высунул и бахай. Чтоб остереглись твари ближе подползать.
— А как кончатся патроны, Александр Дмитриевич.
— Не успеют закончиться. Винтовочных есть два с половиной десятка, а револьверных оставь по шесть зарядов на последнюю стычку и достаточно.
К орущему мексиканцу пытался подползти «коллега», которого Демидов достал третьим выстрелом, сам при этом словив пулю под правую лопатку.
— Никита, стреляй по три-четыре раза в минуту, в белый свет пали чтоб только сволочи не поняли, что меня срезали.
— Как же так, Александр Дмитрич, — засуетился унтер-офицер, достав из кармашка куртки перевязочный пакет. Чем-чем, а средствами оказания первой помощи «калифорнийцев» снабжали по первому разряду.
Наскоро перевязав мичмана, не переставая периодически разряжать поочерёдно револьверы в воздух, Никита понял, что ответных выстрелов он как минут пять уже не слышит. Причём бандит с раздробленными ногами продолжает орать от невыносимой боли. Помимо криков неудачливого налётчика ухо моряка улавливало знакомый, но никак не распознаваемый звук…
— Ваше благородие, Александр Дмитриевич, держитесь, не помирайте, поезд идёт от Галвестона, нам на выручку.
— Не нам, — прохрипел простреленным лёгким мичман, — пропустили путейцы курьерский и пошли составы на Калифорнию. Выскакивай из канавы осторожно, могут одного-двух мексикашек в засаде оставить.
Никита без винтовки, с револьвером в руке вылетел, прихрамывая, из укрытия, вернулся через минуту.
— Сбежали гады.
— Ты стрелял?
— Ага, упокоил раненого, больно криклив.
— Зря, допросил бы его комендант.
— Молчи, Александр Дмитрич, с такой раной говорить нельзя. Вон, поезд показался, держись, вашбродь. Притормаживают, видать бревно на путях заметили, теперь точно мимо не проскочат…
— Ваше величество, — адъютант заглянул в кабинет, — показался экипаж графа Путилова, вы просили как только…
— Как только, так сразу, Дмитрий Дмитриевич. Не переживайте, одеваюсь, встречу уважаемого Николая Ивановича как подобает главе державы, не в наряде Адама.
Сижу перед зеркалом в чём мать родила, рассматриваю себя со всех сторон. Не далее как вчера сверзился со старой груши, снимая воздушного змея, запущенного детьми. Ветка не выдержала 95 килограммовой тяжести хозяина земли русской. Благо невысоко — метра четыре, да и прочие ветки смягчили падение. Но исцарапался знатно. Боже, какая паника началась, когда владыка «всея Великая, Малыя и Белыя» в окровавленной рубахе и располосованных штанах прошёл в егерский домик и потребовал тёплой воды омыть раны. Охранники едва сами себя не порешили от огорчения и ужаса — интересно, что с ними сделает батальонный командир полковник Тепляшин (телохранители состояли на службе в Третьем батальоне Калифорнийского полка). Проклятые колючки, хорошо лицо сильно не пострадало, через неделю приезжает «брат» Наполеон Третий, а у царя вся рожа исцарапана. Ущерб престижу державы!
Спешно вызванных лейб-медиков невежливо, матом послал куда подальше. Им и так работы почти нет, разве что у императрицы хвори разные находят, а Константин Николаевич прям огурец-молодец, даже не кашлял не болел в этой жизни в этом теле, до тридцати шести годочков дожив. Кстати, дети тоже отличаются завидным здоровьем, видать эффект «двойной матрицы» и невероятнейшей силы иммунитета передаётся по наследству. Хм, раны, а это были действительно очень и очень сильные «царапушки», затянулись практически бесследно, ещё через полсуток-сутки и вообще следа не останется. В связи с чем начали посещать разные мысли касательно моего будущего здесь. По правде говоря, поначалу не верил в «двойное здоровье». Ну, память, да, действительно, выдающаяся, считай, абсолютная. Все книги прочитанные, все чертежи хоть раз мельком виденные, вспоминались при должном усилии, а чертежи кораблей Первой и Второй Тихоокеанских эскадр и Соединённого флота адмирала Того мог воспроизвести до последнего штриха. Но то пока без надобности, года так с 1885 начну прогрессорство в этом направлении. А вот о подводных лодках первой и второй мировой войны вывалил немало ценных сведений Особому Морскому Техническому Бюро. Инженеров охватил священный трепет от гениальности императора, попытки перевести стрелки на успехи разведки, пардон за тавтологию, успеха не имели. Несмотря на драконовские меры секретности, байки о царе-батюшке, неделями глаз не смыкающем и неустанно придумывающем за столом чертёжным всё новые и новые виды вооружений для русской армии и флота, ходили среди инженеров и техников самые разнообразные.
А когда государь уставал, глаза болеть начинали, брал, значится, надёжа Константин Николаевич гитару и пел песни задушевные, которые услышишь и с радостью в бой смертный пойдёшь за Русь Святую, за царя, за веру. Адъютанты навзрыд плакали, записывая из-за двери закрытой сочинения императора, и потом в народ передавали песенные шедевры.
Да, такие вот легенды ходят в российском обществе. Иногда и сам способствую, а как же. Как устоять, когда при инспекции учебного крейсера Балтийского флота «Смена» обнаружилась у гардемаринов гитара. Это в первой жизни я ни петь, ни рисовать. А ЗДЕСЬ, — мастак изрядный по струнам и клавишам «ударять». Образование детям незабвенный Николай Павлович давал серьёзное, в том числе и музыкальное, а слух у романовской фамилии таки наличествует.
В общем, всё прошло как в советских фильмах-агитках: взял музыкальный инструмент, велел свистать всех наверх и перед строем «урезал» про поднимающую в дальнем синем море паруса бригантину. Заменил, правда, «поющих песенки людей Флинта» на флибустьеров, ибо Стивенсон покамест колоритных Сильвера, Пью, Флинта и прочих не разрекламировал в «Острове сокровищ».
Что молодёжь запомнит слова, даже не сомневался. С трудом подавил искушение «сбацать», раз уж такой успех пошёл, «В кейптаунском порту», в профилактических целях обматерил гардемаринов, пообещав двоечникам не дальние тёплые моря, а службу на Волжско-Каспийской флотилии и сопровождаемый свитой и охраной, покинул корабль.
Чёрт, надо как-то объяснить чудесное излечение. Царапины, конечно, но глубокие но как они за сутки неполные бесследно затянулись? Нет, всё-таки мат в адрес лейб-медиков и недопущение их к царской тушке самый верный способ. Но какова регенерация! Неужели действительно и в 80 и в 90 годочков буду свеж и бодр? Так свои же отпрыски, возжелают табакеркой упокоить. Ладно, то дела отдалённой перспективы, а сейчас надо одеваться, свежеиспечённый граф Путилов вот-вот заявится. Облачился в «изобретённые» просторные «семейные» трусы. Тут всё просто объяснить, — в Калифорнии пребывая, углядел у испанцев и мексиканцев их наряд, понравилось, привил сию моду и в России. Так, штаны, сапоги, рубаха форменная, легендарная плеть за голенище левого сапога дополнила образ. Плетью случается, фигачу раздолбаев. Но только тех, кого уже пора вязать и на плаху или в каторгу. А то, походя, унизишь человека, оставишь на посту, а он и начнёт исподтишка гадить. Потому взял за правило — не унижай, лучше сразу убей. А чтоб не остаться без подданных, не всегда расторопных и понятливых, матом крою бестолковых, но усердных. Потом непременно извиняюсь, поясняю несдержанность тем, что в запале, молодость вспомнилась трудная под руководством таких асов как адмиралы Литке и Невельской, от коих и понабрался матерной терминологии гардемарин Романов. Народ быстро «выкупил»: когда император начинает ругаться нехорошими словами, этим и ограничится, репрессалий дальнейших не последует, и радостно, с улыбками, внимал руладам Отца Отечества. «Наш-то каков — орёл! Эва как заворачивает».
Графский титул Путилов получил «по совокупности». Во-первых, за разработку «русского рельса», по всем характеристикам, в том числе и по цене побивающем европейские аналоги. Во-вторых — за организацию «судостроительного конвейера». Ввиду небывалого роста российского флота, как военного, так и гражданского в Петербурге на «Путиловских заводах» были приняты в работу корпуса трёх основных типов военных кораблей (1500, 3000 и 5000 тонн водоизмещения) и пяти — гражданских. Отныне любой купчина, желающий стать судовладельцем не мог заказать пароход как душа пожелает. Вот тебе рамки, им и следуй. Можно, конечно и статУй установить и пальму в кадке на палубе, но требования к прочности корпуса изволь выдержать. Особенно те, кто навигацию ведёт в Белом и Баренца морях, кто до Енисея караваны водит. Зимы здесь чертовски суровые, ни о каком парниковом эффекте никто и не подозревает, проводка кораблей Северным морским путём в две навигации возможна, а при героическом напряжении можно и рекорд поставить в одну навигацию. Вот только дутые достижения — не наш метод! Сначала подготовим необходимую инфраструктуру, ледоколы потестируем в Архангельске и на Балтике и уж потом «пойдём на Север».
Пока же Мексиканский залив в приоритете. Участившиеся нападения клятых латиносов на трансконтинентальную железную дорогу начали раздражать. Тормозятся перевозки, дошло до того, что состав с переселенцами остановили, пограбили малость, девок полапали. Ладно не снасильничали никого, не увели с собой, бандюки сраные.
Посла республики Мексика «на ковёр» вызвать не стал. Заявился в посольский домишко самолично, с ротой охраны, примкнувшей штыки и оцепившей здание. Чертовски хотелось создать прецедент — разбить в хлам царственным кулаком рожу дипломату. Но, удержался в последний момент, ограничился смертельными оскорблениями и фактически дал повод к войне — цинично изматерил «грёбаных мексиканских обезьян», пообещав раскатать их «ё…ую банановую страну» и повесить всех до единого недочеловеков, дерзнувших поднять руку на подданных русского императора, на Россию! Посол дважды падал в обморок, его поднимали, окатывали водой и держали на ногах. Военный атташе, вскипел, попытался дёрнуться, за что и был схвачен, как злоумышляющий на владыку Российской империи и препровождён в Петропавловку. Повешу, наверное. Все знают в ЭТОМ мире — если Константин Неистовый вызверился по какому либо вопросу — всё на кон поставит, но своего добьётся. А за Мексику впрягаться из великих держав ни одна не будет: в Европе идут приготовления к бойне Франции и «германского мира», обе стороны жаждут заполучить благожелательный нейтралитет России, Великобритания точит когти на Суэц, турки рады до беспамятства, что Петербург занят своим Константинополем на Тихом океане и на Царьград демонстративно «забил»…
Застоявшийся Тихоокеанский флот, получив высочайшие указания, рванул захватывать судёнышки мексиканцев и блокировать их порты, то же самое проделал Владимир Иванович Истомин в Мексиканском заливе. Русское посольство выехало из Мехико, вручив обделавшейся «хунте» ультиматум. На сто миль от границы с Русской Калифорнией и Конфедерацией не должно быть отныне частей мексиканской армии и вооружённых отрядов. Русский Охранный Корпус оставляет за собой право вторгаться на территорию Мексики, преследуя бандитов, посягающих на целостность железнодорожного полотна, да и просто бандитов, вешать их по законам военного времени. За первую неделю с момента вручения ультиматума двести с лишним мексиканских оборванцев повисли вдоль дорог с плакатами «Он посмел посягнуть на Россию». Думаю, ещё не одна сотня станет пищей для стервятников, указания «на места» передал самые чёткие — не рассусоливать! Тем более в Калифорнию наконец прибыли «боевые корейцы», набранные как раз для обеспечения безопасности границ с Мексикой. А эти ребята инструкции свыше воспринимают со всей серьёзностью. Те три или уже четыре тысячи корейских работяг, строивших дома и дороги в заокеанских губерниях, едва началась война Севера и Юга, запросились на воинскую службу. Помня о том, как в 1855-57 годах корейцы здорово показали себя в боях против армии САСШ, велел Образцову собрать 1000–1500 «корейских ветеранов», погонять их до унтерского уровня, а из Кореи навербовать 15000 молодых солдат. Там сейчас интересные дела творятся, на Востоке то Дальнем. В Китае все фигачатся со всеми, несколько вождей тайпинов рассорились и взгрызлись друг в дружку, что дало отсрочку Пекину, держащему большую армию на севере, дабы прикрыться от возможной атаки русских частей, оккупировавших Маньчжурию. Там, в Маньчжурии и проявляют себя на русской службе японцы и корейцы, с азартом рубя хунхузов и прочих китаёз. А поскольку государь император всероссийский по молодости имел неосторожность породить бастардов от кореянок, авторитет России в Стране Утренней Свежести ого как высок! Вместо 15 тысяч пожелали перебраться в Северную Америку, дабы охранять Олега Константиновича и Ольгу Константиновну (вживую бастардов не видел, но на фотографиях — похожи на батю, скорее русские по виду, чем корейцы, сильна порода романовская!) набралось 32 тысячи добровольцев. Подумав, велел Вениаминычу забирать всех, обещая земельные наделы и ссуду на строительство по окончании войны. Всё равно останется не так много из этих тридцати двух тысяч, поляжет большинство на фронтах войны гражданской между САСШ и КША. Или уже не гражданской? Собственно говоря, в этом варианте истории Великобритания и Россия союзники Конфедерации, налицо интервенция, как бы всенепременно написал Ильич, которому здесь родиться не суждено — родители не встретились и не встретятся. Впрочем, за Ильича «отработал» Энгельс, архисвирепо раскритиковавший империалистических хищников, напавших на молодую демократию Нового Света. Даже королеве Виктории досталось, что уж говорить о «русском медведе» пожирающем ростки прогресса. Маркс к удивлению соратников и последователей, отмолчался. Хотя, сие не удивительно, Карлуша активничает сейчас по созданию пролетарского еврейского государства со столицей в Иерусалиме. И царь, благосклонно заговоривший о сём возможном и желательном государственном образовании, призвавший Турцию и иные великие державы устранить многовековую несправедливость и дать евреям своё Отечество, для потомка раввинов Маркса отныне не объект для критики. Тем более Горчаков-младший, во исполнение высочайшей воли встретился с теоретиком и просил его начертать принципы построения социально ориентированного государства. Пускай для начала еврейского. И «закинул» молодой Горчаков такой «крючочек» — кем себя видит Маркс в новообразованном Израиле — депутатом, лидером партии, или же премьер-министром.
Так, вернёмся от евреев к корейцам. Двадцать тысяч точно отправлю к Турчанинову, там сейчас ситуация не ахти, северяне и южане как-то подозрительно «дружно» перестали замышлять крупные операции друг против друга, полгода как ограничивается дело перестрелками и мелкими стычками уровня эскадрон-полк, вследствие чего примерно пятидесятитысячная армия САСШ начала формироваться близь Чикаго для ликвидации группировки Николая Гавриловича у Большого Солёного озера. Вот против этой армии и пригодятся подкрепления из Кореи.
Оставшихся же корейцев поделю примерно пополам — одни будут громить мексиканские банды, а самые лучшие, наиболее обстрелянные, повоевавшие в Маньчжурии, пойдут в подчинение к адмиралу Корнилову. Есть интересная задумка, как чувствительно врезать по янки и погнать их вдоль по матушке по Миссисипи. Эдаким комбинированным ударом и с реки и суши. Потому сейчас и хочу узнать у Путилова — как дела обстоят с отливкой орудий для частей, сражающихся в Северной Америке. Придумали тут с моей подачи нечто вроде противотанкового ружья иной реальности, именуемого, конечно как «малокалиберное орудие поддержки десанта». Небольшая пушчонка, ствол калибр 37 миллиметров, исключительно бронебойные снаряды, более напоминающие патроны переростки. Два с половиной метра длина ствола, позволяла вести прицельный огонь на 2000–2500 метров. Провели испытания в Финском заливе, ставили пушку на катера, на сошки, даже броневым листом снабдили. Обстреляли списанные пароходы со всех дистанций и на разной скорости хода. Идеальное орудие для морской войны на реках! Тут же первые восемь штук закинули Корнилову, вместе с офицерами-испытателями и конструкторами. Восторженные отзывы из Америки превзошли все ожидания. Катерники, легко удирая от грузных и неуклюжих мониторов северян, пароходы, переоборудованные из пассажирских в военные, обстреливали и превращали в решето практически безнаказанно. Два военных парохода Союза спустили флаг, не в силах терпеть снайперский огонь мичмана Разгуляева — офицер сроднился с орудием, как охотник белку в глаз, так и Разгуляев, едва ли не «по заказу» попадал «куда надо», выводя из строя вражеские орудия, заколачивая «бронебойные-убойные» в машинное отделение, под ватерлинию, в трубы. Даже, судя по донесениям, с мостика сшибал, разрывая на части неприятельских офицеров. Талант!
Расход снарядов, конечно, зашкаливал, но оно того стоило, да и Путилов обещал решить вопрос, как раз сейчас и расскажет граф, что и как…
— Николай Иванович, дорогой, проходите. Заодно и перекусим, я с утра синяки и ссадины рассматривал. Свалился вчера с дерева, змея детям отцепляя от веток.
— Да, Дмитрий Дмитриевич просил особо не загружать ваше величество.
— Ну, Николай Иванович. Сиятельный наш граф Путилов! Для вас найдётся времени всегда столько, сколько потребно!
Промышленник растерянно и растроганно закивал. Путилов так и не мог понять, почему именно его, скромного и ничем особо не выдающегося инженера блистательный, только что вернувшийся из отвоёванной у мексиканцев Калифорнии великий князь Константин велел отыскать и предложил на паях создать промышленную империю. Сибирские золотые миллионы, а потом и калифорнийские, щедро вложенные великим князем в «Путиловские заводы», за пятнадцать лет дали России огромный промышленный комплекс. Даже англичане изумляются скорости и качеству постройки кораблей, как военного, так и гражданского назначения. А «цепочка» заводов по производству орудий и стрелкового вооружения? А станкостроительные заводы? А…
Но как мог в далёком 1848 году великий князь разглядеть в Путилове талант организатора производств, если Николай Иванович и сам в себя не верил в те поры?
Помнится, выпивали с заводчиком, отмечая закладку нового патронного производства, и на его робкое ПОЧЕМУ, ответствовал: «А потому, Николай Иванович, что у меня — глаз-алмаз и нужных и полезных Отечеству людей я за версту вижу»…
— Ваше величество, все заказы Американского наместничества исполнены. Могу твёрдо обещать, патронного и снарядного «голода» более не случится, более того, для нужд армии Конфедерации изготовлены дополнительно 20000 винтовок по 350 зарядов на каждую. Но, поскольку, заказ хоть и сделан, не оплачен, жду высочайшего разрешения на отпуск патронов и винтовок военному атташе КША.
— Не будет моего разрешения, скажите полковнику, мол «утром деньги — вечером стулья». То есть оружие. И так разбаловали конфедератов.
Путилов закивал, ему военно-дипломатические хитросплетения неинтересны, ему мост через Волгу железнодорожный выстроить не терпится. Однако, строение выходит дороговато для бюджета, а «отечественные предприниматели» из приволжских губерний никак не хотят «подмогнуть казне». И без того на войну жертвуют, на пароходы скидываются «Нижний Новгород», «Казань», «Ярославль»…
А мост уж царь-батюшка, строй из казённых средств. Да построю, не вопрос, тем более начала давать отдачу моя кадровая программа по обучению и выпиныванию в жизнь «счетоводов», ну так тут прозвали группы, выпускаемые из императорских технических училищ. То ли это предприниматели, то ли купцы, не пойми даже, как и обозвать. Просто всех в обучение принятых бойких и шустрых, но к наукам не склонных сирот, на второй год стали «натаскивать» на обустройство в этом мире как зачинателей своего дела: лавочников, подрядчиков, фермеров, руководителей строительных артелей и тому подобное. Основы сметного дела давались в таких группах, бухгалтерии, читались лекции о налоговой системе Российской империи, ответственность за уклонение от налогов также «вбивалась» накрепко.
И лет как 5–7 уже то там тот тут «прорастали», «выстреливали» те «счетоводы». Особенно мне понравилась истории успеха Василия Сурьмянного, взявшегося в кредит работать с моим самым первым проектом — «Железоделательным заводом Константина Кузнецова». Василий чугунки и «калифорнийские осветительные лампы» поставлял в самые отдалённые деревеньки европейской части России, придумав схему бартерную, получая в расчёт где масло, где яйцо, и продавая затем продукты в своих же лавках. Раскрутился парень буквально года за три. А помогло такому старту то, что Василий везде и всюду предъявлял фотографию, где он у школьной доски отвечает урок присутствующему на занятиях высокому гостю — государю-императору Константину Николаевичу. Кто в здравом уме из губернских чинуш посмеет палки в колёса вставлять молодому человеку, получившему «путёвку в жизнь» от САМОГО?!
Наталия Васютина организовала швейное производство и отдавала заказы на пошив рабочей одежды «на дом», забирая готовую продукцию, ей я помог первоначально с заказами, а когда увидел толк в молодой, но ухватистой барышне, выдал большой беспроцентный кредит из личных средств, порекомендовал и далее действовать в том же направлении. С отдачей долга велел не спешить, главное — дать возможность копеечку в бюджет семейный заработать женщинам-домохозяйкам. Заодно и швейные машины, пускай и в кредит, начали разбирать, и лампы-керосинки прям нарасхват пошли — свет то от них ярчайший, не лучина какая, не свеча сальная. Одно цепляет другое.
Но то так, приятные сердцу мелочи, а вот Путилов — глыбища стратегическая, с Николаем Иванычем мы ещё таких дел наворочаем!
— Что по рельсам для сибиряков, граф?
— Ваше величество, томичи настоятельно требуют их заявки сделать приоритетными, упирают на то, что императорская фамилия, сопровождая наследника для учёбы в Томском университете, непременно должна проехать до Томска по железной дороге.
— Честно говоря, не ставил такой задачи, чтоб непременно «по чугунке» добраться до «сибирских Афин». В деле построения железных дорог я штурмовщины не терплю, сами знаете, дражайший Николай Иванович. Строить если стратегически важную дорогу, так с самого начала основательно, на века! А «потёмкинские деревни» мне не подсунуть, ещё мальчишкой насмотрелся на приписки и очковтирательство на постройке магистрали Санкт-Петербург — Москва. Но в этом случае не знаю что и сказать. Сибиряки искренне хотят отличиться. Миллионы вбухали в магистраль, прокладкой которой надлежит заниматься государству. Как им не помочь?
— Ваше величество, выход есть, я подсчитал…
— Не томите, Николай Иванович, не затягивайте так актёрски паузу!
— Необходимо строительство ещё одного металлургического завода, я бы сказал, завода-гиганта, занимающегося сугубо производством рельс. При таких темпах железнодорожного строительства в России, предприятие будет обеспечено заказами минимум полвека. Вот план и смета.
— Так, понятно, на донецкой земле ставить думаете? Кого видите владельцем завода?
— Акционерное общество, вам за участие 10 %, от остальных благодарных пайщиков.
— Всего десять?
— Увы, ваше величество, то не золотые прииски, где ваша доля доходит до половины. Но там золотопромышленники сразу же практически извлекают драгоценный металл из российских недр, принадлежащих, по сути, самодержцу. А в данном случае столько времени пройдёт до получения прибыли…
— Да не оправдывайтесь, граф. Я б и вовсе доли не испрашивая дал добро на строительство, это сугубо ваша инициатива принесла казне немалый доход в перспективе. Знаете же, куда тратятся «личные» средства императора.
— Вся Россия знает, Константин Николаевич. И как расходы на содержание двора урезали до мизера. И как её величество и их высочества в одних и тех же платьях появляются на балах, подавая подданным пример скромности и бережливости.
Так, «пошла писать губерния», Путилов был искренним моим поклонником, даже можно сказать и фанатом. В этой реальности не случилось Крымской войны, когда блестяще исполненный заказ по производству канонерок для обороны столицы от англо-французского флота сделал Николая Ивановича известным, но он из кожи вон лез, тщась доказать преданность великому князю, а затем и императору Константину. Надо как-то «переключить» заводчика, а то как начнёт превозносить царя-батюшку, минимум полчаса потеряем.
— Что Обухов пишет? Не желает сменить климат и перебраться в Калифорнию на постоянное жительство?
— Как можно?! Павел Матвеевич патриот наших заводов. Наладит дело за океаном и возвратится.
— Патриот то патриот, но и Калифорния отныне — русская земля! Наместник Образцов сообщает, что желает видеть Павла Матвеевича зачинателем промышленной революции в Русской Америке.
— Приверженность вашего величества к заокеанским губерниям общеизвестна. Однако, Константин Николаевич, научная и промышленная база, наработанная здесь, в Петербурге…
— Да вернётся Обухов в Питер, вернётся. Отладит дело в Калифорнии и продолжит свои научные разработки. Обуховские орудия — гордость России! Равно как и ваш завод. Ваш, ваш, не скромничайте, Николай Иванович. Мои там лишь деньги и умение находить нужных людей и ставить их на соответствующую их талантам должность. А это что за листок? Ах, по калибрам рекомендации от генералов наших замечательных.
— Настаивают на увеличении калибров, ва…
— Идут они подальше со своими «компетентными мнениями». Для флота линейка калибров разработана: восемь дюймов, шесть дюймов, четыре и три дюйма. Армейцы получат точь такие же пушки, разве что ствол покороче. И никаких иностранных заказов!
— Нужно ли делать в запас и какое количество 37-миллиметровых орудий? Адмирал Корнилов просит до двух сотен только на нужды флотилии на реке Миссисипи.
— Однако аппетиты у Владимира Алексеевича.
— Не только у Корнилова. Граф Муравьёв Маньчжурский, ознакомившись с результатами испытаний малокалиберной пушки, запросил вооружить таковой катерную флотилию по Амуру и Сунгари.
— Ничуть не удивлён. Николай Николаевич умеет «выбивать» для своего наместничества самые современные вооружения, будь то винтовки или артиллерийские новинки.
— Круглая сумма получается, на все «хотелки» наместников, уж простите, Константин Николаевич.
— И насколько «круглая»?
— Чтобы обеспечить потребности флота и армии в малокалиберном 37-миллиметровом орудии и достаточном числе снарядов, необходимо дополнительно три миллиона двести шестьдесят тысяч рублей.
— Изрядная сумма. Изрядная. Но, на счастье пришёл «золотой конвой» из Калифорнии, на нужное дело найдём деньги. Немедля запускайте производство и пушчонки-крохотули и снарядиков-патрончиков к ней. Оказалась «игрушка» диво как хороша, несмотря на скромные размеры. Я вот чего подумал, Николай Иванович. Если на речной, мерзкой и непредсказуемой волне, как моряк говорю, в умелых руках так прекрасно орудие себя показало, ведь оно и на суше много где применение найдёт. На том же Кавказе — прицельно, с дальней дистанции расшибать укрепления и живую силу неприятеля. По сути ведь — большое ружьё. Двух здоровых носильщиков к нему, наводчика, да отделение подносчиков снарядов, они же охрана.
— Совершенно с вами согласен, Константин Николаевич. Позвольте поинтересоваться, как здоровье, не сильно расшиблись?
— Сносно, заживает как на собаке. Я ведь вот чего хотел обсудить, ваше сиятельство. Как скоро сможете выделать мечи, вот такого вот чертежа.
— Мечи?
— Именно. Корейцев взяли в службу, а им, как морским офицерам кортик, как шашка казаку, меч на поясе прямо таки необходим для статуса. Надо оказать уважение людям, которые в бой смертный пойдут, интересы России отстаивая в Северной Америке.
— Ничего сложного нет, сделаем из лучшей стали. Рисунок, девиз какой-то нужен?
— Да, вот, взгляните. Этот дракон, с таким расположением клыков и крыльев, как оказалось в корейской мифологии, мой покровитель. Большого Северного императора.
— Ого! Что ж, тут сложностей также нет, перенесём на меч оттиск без проблем.
— Замечательно.
— Сколько штук изготовить?
— Хм, вопрос. Давайте для начала полста тысяч.
— Для начала?
— Если понравится нашим узкоглазым союзникам подарок, отчего и нет? Продолжим штамповать, ещё и в Корею завезём. Думаете, Николай Николаевич Муравьёв вам запрос на таковые «ножики» не пришлёт?
От души посмеялись с Путиловым над энергичным дальневосточным наместником Муравьёвым-Маньчжурским. А там и императрица пришла, молока принесла. Ага, стакан козьего, царственными ручками надоенного. Николай Иванович засуетился, засмущался. Женщин он робел, тем более — государыня! Едва ли не силой пришлось оставить графа на поздний завтрак, или ранний обед, даже не пойми как назвать. Детей не было, трапезничали втроём, супруга рассказывала как великие князья рано поутру торжественно сожгли злосчастного воздушного змея, из-за которого папенька высочайше соизволил нае…ться, пардон навернуться с дерева.
Андрей Дмитриевич Мезенцев, недавний посол Российской империи в Конфедеративных Штатах Америки, гвардии генерал-майор, а с недавних пор «всего лишь» тайный советник и «владыка» заокеанской губернии Русский Орегон, с утра раннего вышел из дому и, хлопнув дверью, зашагал к зданию губернской управы.
Блестящая карьера первооткрывателя Русской Калифорнии, в заокеанские разведчики отряженного великим князем Константином ещё в далёком 1845 году, когда Особая Экспедиция с китайцами возилась и только-только Владивосток закладывала, дала трещину. Да какую трещину — под откос навернулась! И всему виной — баба! Говоря по правде, Андрей Дмитриевич супругу дорогую, горячо любимую Монику Константиновну, бабой именовать решался исключительно мысленно и вне стен дома, но сегодня припекло опального губернатора, ой как припекло!
Говорили же дуре своенравной, предупреждали! Нет, как назло устроила поездку в приграничные районы с Мексикой, собрала до трёхсот чумазых, голодных, оборванных ребятишек и вывезла в Константинополь-Тихоокеанский, требуя от наместника устроить сироток в приют, так как родители тех ребятишек погибли от зверств корейских карательных отрядов. Мезенцев в то время аки тень следовал за Президентом Конфедерации Джефферсоном Дэвисом, стараясь не упустить момент возможного начала сепаратных переговоров Севера и Юга. В кипящем котле политическом, интригами и провокациями переполненном, ухитрился не свариться, как герой ершовского «Конька-Горбунка». А на домашнем фронте такой удар!
Не зря, ой не зря старый разведчик Образцов слал срочные телеграммы в Атланту и Ричмонд, «намекая» на нежелательность поездок Моники Константиновны Мезенцевой с благотворительной миссией в приграничные районы. А ведь она даже границу не пересекала, сирот набрала по большей части в Техасе и в Сан-Диего. Там корейцы, по крылатому выражению Константина Николаевича, «зачистили» территорию от потенциальных грабителей и бандитов. Вешали всех, кого ловили с оружием и неважно — представляешь ты официальную власть или простой траппер. Так и висели рядышком бродяги-оборванцы, бандиты, охранники поместий, полицейские, солдаты регулярной армии республики Мексика. На Тихоокеанском побережье боевые корабли российского флота влетали в мексиканские порты и высаживали роты десанта, состоящие исключительно из корейцев. Командовали такими ротами офицеры Особой Бригады полковника Сыромятова, которого Мезенцев, было дело, едва не отправил под суд военного трибунала. Тогда Никиту спасло лишь личное вмешательство императора, а ныне он на коне — за смещение «старцев» Беловодьевской старообрядческой общины, пожалован золотым оружием от государя, саблей «За Веру и верность»…
На какое то время даже война Севера и Юга отошла на второй план, все замерли в ожидании, понять пытаясь, зачем Петербург ополчился на Мехико. Что это: война, интервенция? Как далеко зайдёт Константин в желании покарать вороватых мексиканцев?
К радости «русских американцев» и конфедератов, дело ограничилось рейдами на 50-100 миль вглубь территории Мексики и демонстрацией мощи эскадр Тихоокеанского и Атлантического флотов. А несколько тысяч повешенных бандитов всего лишь предостережение, хорошая такая «зарубка» для подрастающих мальчишек, грезящих о подвигах, оружии, норовистых скакунах, картах, виски, доступных женщинах и прочих приключениях.
В Мехико не стали лезть на рожон, тем более визит французского императора в Санкт-Петербург прошёл с большим успехом, два императора договорились принять участие в торжественном открытии Суэцкого канала в июне 1864 года, Турция даже гарантировала прохождение Проливами кораблей Черноморского флота «туда-обратно».
Сам канал уже заработал «на живую нитку», обслуживая интересы пока что только Франции, проталкивая кратчайшим путём в Индийский океан людей и грузы. Но полноценная эксплуатация столь серьёзного и масштабного сооружения начнётся с момента торжественной церемонии открытия.
А потому, европейский союзник, на которого так надеялись мексиканцы, всего лишь «выказал озабоченность» разрастающимся конфликтом России и Мексики. Однако Константин ответил Наполеону, что ничего страшного не происходит, уничтожаются лишь бандиты, а блокада портов американского государства — исключительно удар по пиратам. На сём дипломы и главы двух великих держав и успокоились. А из Вашингтона пришёл вежливый отказ в посылке эскадры на юг, в Мексиканский залив. Во-первых британский флот мог раздолбать неприспособленные к дальним переходам, перегруженные несколькими слоями защитной брони мониторы САСШ. А во-вторых, слишком велик риск самим кораблям исполнить «опрокидонт» в неспокойном океане. Ну и русских со счетов никак не сбросишь, тем более у адмирала Истомина появились подводные лодки, способные к сверхдальним переходам и атаке самодвижущимися минами!
Дело бы так и заглохло, мало ли случаев наведения порядка странами «цивилизованными» на территории «диких» соседей. Но тут Моника собрала малолетних оборванцев и на железнодорожной станции в Техасе запечатлелась с этой толпой на фотографический аппарат газетчиков из Великобритании. Статья, аж с трёмя фото супруги посла Российской империи в КША, гневно обличающей «зверства военных» сделавших сиротами сотни, да что там сотни — тысячи детей, имела невероятный успех. Крупнейшие европейские газеты данный опус перепечатали, не преминув намекнуть, что госпожа Мезенцева «близкая знакомая» русского императора.
Из Санкт-Петербурга отреагировали мгновенно. По правде говоря, Андрей Дмитриевич, прочитав пару газет, ждал едва ли не ареста и отсылки со всем семейством в «солнечную Якутию», как изволил частенько шутить Константин Николаевич. Однакож, обошлось. Из послов в губернаторы, из Атланты в Петровск, бывший Портленд, что на реке Колумбия, на самом севере губернии Русский Орегон, считай, что на границе с губернией Русский Вашингтон. Да уж, умеет царь батюшка даже в названиях уесть оппонентов. А Мезенцеву теперь предстоит «поднимать и развивать промышленность и аграрную составляющую в губернии», как предписал в Указе его величество, отправляя опального посла и генерала в персональный «Берёзов»…
Наместник хоть при введении в дела и инструктаже, помимо слов помог и деньгами, выдал 500 тысяч серебром на первоочередные нужды губернии, но перенести «столицу» Русского Орегона в центр штата отказал. Дескать, государь велел, чтоб именно Петровск был губернским городом и развивался как порт, в том числе и был городом «дублёром» Новосибирска-Сиэтла. Мало ли какая замятня случится в будущем с англичанами, которые в своей Британской Колумбии наверняка замышляют коварные планы против русских переселенцев.
Благо, в Русском Вашингтоне «владычит» старый соратник Ефим Кустов, который вернувшись из Петербурга, перевёз семью из Калифорнии, оставив дом и усадьбу кому-то из детей. Кустов после «передела» в Беловодьевской общине и воцарения на казне старообрядцев молодёжи, в том числе и сына Дмитрия, с удовольствием покинул долину золотой речки Сакраменто, с невероятной энергией обустраивая Новосибирск-Сиэтл.
Мезенцев завидовал жизнерадостности казака, мотавшегося от поселения к поселению, строящего грандиозные планы по перевозке сразу пяти тысяч семей из России.
— Ты как будто помолодел, Фомич, — подкалывал коллегу Мезенцев, — мы с тобой, считай ровесники, оба генералы, оба губернаторы, а ты шустришь, прям как твой Димка в двадцать лет. Помнишь, когда он столбы первые телеграфные ставил?
— Э, Андрей Дмитрич, погодь, вот отойдёшь от обиды, поймёшь, что вовсе не опала и не ссылка для тебя губернаторство здешнее, и сам забегаешь, от деревне к деревне, от блокгауза к блокгаузу. Не всё Ульянке верховодить…
Друзья расхохотались. Петровск, бывший Портленд, дотла разорённый в войну 1855-57 годов, отстроился довольно таки быстро и уже перевалил числом народа здесь проживающего, за полторы тысячи. Переселенцы оказались в основном из-под Пскова, Новгорода и Архангельска и во время выборов градоначальника проголосовали за Ульяну Хромову, супругу шкипера Антона Хромова, большую часть времени проводящего в океане, на суше только латающего шхуну, да делающего Ульяне детей. Бой баба, рожавшая через раз по двойне, причём все ребятишки выживали, слыла знахаркой и лечила травами от бесплодия и прочих женских хворей. Потому гражданки городского округа Петровск сначала выкликнули Ульяну в кандидаты, а потом дружно за неё и «отголосили». Мужики были не против, ибо Ульяна умело вела денежные дела артели, которой номинально руководил муж, держала «казну» и толково её «употребляла». То лавку поставит с «колониальными» товарами, то ссудит евреям портняжкам на обустройство мастерской. И денежка оборачивается! В отделении Русского Калифорнийского банка Ульяну Васильевну встречали с почтением, будто не Мезенцев, а она держала губернию.
Его величество случай с избранием Хромовой градоначальницей велел отразить в «Российской газете», самолично расхвалив передовой опыт самоуправления заокеанских поселений и до небес превознеся достоинства Ульяны. Такая агитация хозяина земли русской, направленная на скорейшее переселение из «голодных» губерний в Русскую Америку, привела к «бабскому пароходу», когда почти пять сотен выпускниц Императорских Училищ пожелали перебраться непременно в Русский Орегон. Мезенцев первоначально решил, что это его так император наказывает за художества Моники, подпортившей своей благотворительностью, престиж российский. Мол, не совладал с собственной бабой, вот получи ещё полтыщи своенравных дур. Но в документах, поступивших из Константинополя, была информация о передислокации в Петровск батальона охраны побережья на базе которого предписывалось создать Второй Орегонский пехотный полк. Полка под нумером один не существовало вовсе, но кого это смущало? Главное — врага запутать, а своим внушить почтение от мощи армии и от больших и громких цифр. Но бравых женихов грамотным невестам наместник «выделил». Что ж, Сергей Вениаминович, спасибо и на этом.
За последние три-четыре года поток колонистов из России шёл ого какой. Усовершенствованные пароходы Российской Трансатлантической линии типа «Выборг-2», числом более десятка без устали сновали через океан, перебрасывая до полутыщи народа за рейс. Население Русской Америки преодолело рубеж в полмиллиона человек, но в Петербурге призывали темпов переселения не сбавлять. Первоочередное развитие заокеанских губерний объяснялось ещё и тем, что Сибирь от России отторгнуть дураков не найдётся, а вот обихоженные, «до ума доведённые» Калифорнию да Орегон, — запросто. Оттого и крепили спешно оборону, строили оружейные мастерские и пороховые заводы. Главное — не допускать американцев к портам Тихого океана.
После очистки территорий, прилегающих к трансконтинентальной железной дороге от мексиканских банд, в Техасе и Кракове-Тихоокеанском (Сан-Диего) развернули Пятую и Шестую Корейские Калифорнийские бригады, каждая из пяти батальонов. Первые четыре бригады двинулись к Турчанинову и, по мнению двух друзей-губернаторов, участь тех корейцев была самая незавидная. Наверняка его величество считает наёмников из Страны Утренней Свежести не более чем пушечным мясом и не собирается расселять их после войны по русским губерниям, как заслуженных ветеранов.
Между собой Кустов и Мезенцев говаривали откровенно, особенно за бутылкой хорошего калифорнийского вина, стандартной ёмкостью в полтора литра (ох уж эти французские меры, столь любимые и исподволь насаждаемые царём) меньше просто несолидно.
— Полагаю, зря государь решил корейцев в эту войну изничтожить. От них немалую пользу в дальнейшем получить можно.
— С чего ты решил, Ефим Фомич, что корейцы на убой приготовлены? Вон при Калифорнийском Университете целый батальон охраны студенческого городка из них составлен. Внебрачных отпрысков его величества лучше всего сберегут соотечественники. Да и в поддержку флотилии на Миссисипи отправлены лучшие солдаты явно не на убой. Их первые дела сами за себя говорят.
Действительно, едва вступив под командование Корнилова и Нахимова, пятитысячный корейский корпус провёл дерзкую, невероятную по авантюризму и красоте операцию, завершившуюся взятием Сент-Луиса, захватом огромного количества трофеев, в том числе четырёх из семи больших речных мониторов, спешно построенных северянами на важнейшей водной артерии. Конечно, командовали и разрабатывали планы русские адмиралы, азиатские союзники лишь их исполняли. Но как! Предложение командира Особой Бригады полковника Сыромятова, откомандированного к Корнилову по личному указанию государя, провести атаку на Сент-Луис ночью, адмиралы раз за разом отклоняли, страшась неразберихи столь свойственной ночному бою. Тем более у янки превосходство в живой силе раза в три, если не больше. Но молодой корейский штабс-капитан (русской службы между прочим!) на вполне литературном русском языке предложил следующий дерзкий план. Бойцы мажут лица фосфором и скрывают их за масками, только прорезь для глаз оставляя. А во время атаки срывают маски и с шумом и воем бегут на вражеские укрепления. Были бы в распоряжении командования флотилии только русские части, ни за что бы Нахимов и Корнилов не дерзнули на такую авантюру. Но сверхсекретное указание императора, доставленное с фельдъегерем прямо указывало: корейцев не жалеть, использовать на самых опасных и гибельных направлениях, сберегая жизни русских воинов. Для того мол, они и наняты…
Гарнизон Сент-Луиса лениво постреливая, изготавливался к отражению ставших уже привычными ночных вылазок русских охотничьих команд. Но когда в три часа ночи раздался душераздирающий вой и на позиции хлынули тысячи демонов с горящими глазами, изрыгающими непонятные адские проклятья… Уж что-что, а русский мат янки выучили. Но тут такое…
Более двадцати тысяч пленных, захваченные в целости арсенал, порт, большая половина кораблей речной флотилии. И всего ценой двух сотен убитых и раненых — такой победы не ожидал никто, даже Корнилов и Нахимов, немедленно произведённые Президентом Конфедерации в полные адмиралы КША.
Среди пленных янки хватало «поехавших» умом от «атаки бесов», а уж поседевших было — ой как изрядно. Взятие Сент-Луиса и захват лучшей части речной флотилии САСШ отдавали Миссисипи с прилегающими районами во власть конфедератам, создавая серьёзную угрозу рейда кавалерии южан в направлении Великих Озёр…
В штабе Пьера Борегара разработали план по захвату Чикаго и генерал имел долгую переписку с Джефферсоном Дэвисом, умолявшим не распылять силы и не провоцировать янки в ответ начать наступление на только-только отбитый Ричмонд.
В Петровск на излечение вернулся геройский унтер-офицер из Особой Бригады Иван Потеряев, кстати, дальний родственник градоначальницы Ульяны Хромовой. Первые две недели юноша в доме родительском бывал от силы полчаса в сутки — желающих послушать про славное дело при Сент-Луисе находилось огромное количество.
— Намазали, значит, мы рожи фосфором, обвязались тряпками, чтоб мериканцы не углядели, сидим, ждём. Его высокоблагородие Никита Васильич на часы глянул и велел изготовиться. И тут китаёзы как заорут и вперёд как кинутся!
— Какие китаёзы, Ваня?
— Ну, эти, которых к нам прислали по реке на пароходах.
— Корейцы то, а не китаёзы!
— Ай, да какая разница!
— Не слушай их, Ванечка, говори как дальше было.
— Ну, как китаёзы корейские побегли вперёд, мы, значится, за ними. Дорогу знаем, но под ноги надо смотреть, — чуть что, в яму угодишь, костей не соберёшь. А корейские китаёзы как будто кошки — бегут и всё видя, как посветлу. Мы за ними еле успевали. До окопов домчали совсем быстро, там уже ихние охотники мериканцев в ножи взяли. Они вперёд загодя проползли и лежали, ждали как начнётся. Пушки считай и выпалить не успели, пушкари как увидели на чертей похожих китаёз, с рожами светящимися и орущих адовы проклятья, так разбежались в ужасе.
— Как отличился, Ваня, расскажи. За что теперь кавалерствуешь.
— Да уже столь рассказывал.
— Расскажи, не убудет!
— Добегли, значит до домов, там гам тарарам. Американцы орут, со страху сами в себя палят, кричат, что русские их окружили, что всё пропало, мол начальники предали и сбежали. А китаёзы корейские город со всех сторон окружают, сгоняют на площадь к ратуше америкашек. Ну ровно собаки овец. Много кого в штыки перекололи, но не до смерти, а чтоб ранен был и орал во всю дурь.
— Это зачем же такое зверство?
— Много ты понимаешь, крестьянская душа. То воинская хитрость. Убить врага, он молчком ляжет и вся недолга. А изранетый требует помощи санитаров и докторов и непрестанно вопит, пока сил достаёт, панику производя. Его высокоблагородие Никита Васильевич нас этому перво-наперво обучал.
— Хватит про Никиту, давай про свои геройства.
— Подвернул, значит, ногу в темноте, приотстал от взвода шагов на полста, ковыляю в хвосте. И вдруг на меня как ломанётся огроменный мужик с вот таковским здоровенным брюхом. Со спины напал, наземь сбил и за винтовку хватается, отобрать желает. Силищи в нём — жуть. Я за константиновку держусь, не отпускаю, а он как перевернёт меня, словно пушинку.
— Ну, давай. Чо замолк то!
— Да знаете уже, сколь говорено.
— Не скромничай, рассказывай.
— Я как заору. Вроде как и напугать чтоб и сам боюсь в то же время. Страшно заорал. А он в ответ вскрикнул и обмяк, на меня упал, за малым не задавил. Еле выбрался из-под такой туши. Смотрю, вроде важный дядька, в годах. Сомлел от ужасти, но дышит.
— А чего от ужасти?
— Дак у меня ж тоже рожа вся фосфором перемазана, как увидел генерал такое, там и обморокнулся. Что генерал попался, это я позже узнал, когда в плен его взять решил. Кричу своим, мол офицера схватил, важный, толстый. А Мак Дуглас, этот самый генерал, командовал портом Сент-Луиса, в больших чинах ходил. Ну, конечно на следующий день, когда всех америкашек довыловили, Никита Васильевич бригаду выстроил и за пленение вражеского генерала поздравил Георгием и от себя саблю вручил.
— Ври, да не завирайся. Не мог Сыромятов царёву саблю отдать.
— Да то не царская, мало что ль у полковника этих сабель.
— А ранили то когда? Или в горячке не заметил?
— Подранили на третий день. Гонялись за отрядом не сдавшихся янкесов, там и поймал пулю-дуру.
Мезенцев о взятии Сент-Луиса читал сводки непосредственно из штаба Корнилова, но удивительным образом сухие, хоть и полные торжества реляции штабистов перекликались с сумбурным повествованием Вани Потеряева. Никто не ожидал такой удачи, а как оказалось, корейские офицеры и унтера успели изрядно повоевать против банд хунхузов в Маньчжурии, где и поднаторели в ведении боевых действий в ночное время. Стакнувшись с непоседливым Сыромятовым и жаждущими отличиться адмиралами Нахимовым и Корниловым, узкоглазые морпехи сотворили «чудо на Миссисипи»…
Бывших разведчиков, равно как и дипломатов не бывает и губернатор Русского Орегона, по дороге в присутствие «прокручивал» варианты дальнейших действий противоборствующих сторон. На весну 1864 ситуация складывалась архиинтересная. «Странная война», почти год идущая между Севером и Югом, без крупных сражений, а соответственно без побед, но и без поражений, устраивала руководство и Союза и Конфедерации. Всё шло к тому, что постепенное снижение «градуса войны» позволит сравнительно безболезненно, без потрясений внутри политических систем САСШ и КША договориться о перемирии (для начала) а затем и о заключении полноценного договора между двумя независимыми государствами Северной Америки.
И тут такой сюрприз! Разгром и пленение гарнизона Сент-Луиса и открытие дороги Нахимову и Корнилову на Миссури, откуда можно установить связь с корпусом генерала Турчанинова, представляло Югу шансы закончить войну серией побед и разгромом врага, а не «странным миром», который непременно последует за «странной войной» и будет настоящим бедствием для России, ибо успешно противостоять соединённой мощи Конфедерации и Союза, пробивающих себе путь к Тихоокеанскому побережью у Российской империи не получится. Тут Константин абсолютно прав. Но теперь, после громкой оплеухи, Север должен непременно ответить, иначе вся камарилья Сьюарда полетит вверх тормашками. То же касается и Джефферсона Дэвиса. Случись сейчас поражение и Первый Президент КША станет козлом отпущения, выпустившим из рук верную победу.
Ишь как заголосили из Атланты и Ричмонда, требуя у «генерала-победы» Борегара представить план по овладению штатами Среднего Запада и без одобрения того плана в наступление не переходить, какой бы благоприятной обстановка не казалась.
Образцов во время последней встречи со смехом рассказал о «прощупывании почвы» властями Конфедерации — много ли «диких азиатов» может Россия перебросить через океан. Действия Амурского корпуса, зачистившего Маньчжурию и использующего в боях против отрядов тайпинов, банд хунхузов и даже при стычках с правительственными войсками, находящимися в подчинении Пекина, ударные батальоны составленные из японцев и корейцев, никого до недавнего времени не удивляли. Подумаешь, нанял русский царь одних азиатов, чтоб те изничтожали других. Но когда эти азиаты за несколько часов понудили к сдаче мощный гарнизон Сент-Луиса…
И звание «царя азиатов», которым его величество прежде величали исключительно с издёвкой, вмиг приобрело совершенно другое звучание.
Дойдя в раздумьях до свежееотстроенного губернского присутствия Мезенцев заметил необычайное оживление у двухэтажного здания мэрии (на новоамериканский манер называемого городского правления) расположенного шагах в двухстах поодаль.
— Что там, Василий, — вопросил губернатор у отставного флотского унтера, по лености не желающего становиться самостоятельным хозяином в благодатных сих краях и довольствующегося должностью охранника.
— Так ваше высокопревосходительство, к Ульяне роженицу привезли, вот сейчас и идёт работа.
— А отчего не в больницу? Отчего прямиком в мэрию?
— Не могу знать, ваше высокопревосходительство!
— Сходи, узнай, да в типографию по дороге заскочи, поинтересуйся, когда наладят машину, второй день губернская газета как должна отпечатана быть.
— Слушаюсь, — Василий, обрадовавшись поручению, рванул что жеребец застоявшийся, едва ли не «с места в карьер»…
Отношения губернатора и «мэра в юбке» были прохладными. Ульяна переехала с мужем в Орегон в 1856 году, давно и прочно здесь укоренилась, десяток детишек родила, дом выстроила считай что сама, муж то в океане почти всё время. Всех знает, все её знают.
А тут бах — и «первой дамой на деревне» стала госпожа Мезенцева, возжелавшая блистать в орегонской глуши и свершать добрые дела, помогая сирым и убогим, устраивая благотворительные вечера и лотереи. Однако оказалось, что сироток несчастных тут попросту нет, всех мигом разбирают по семьям, воспитывая как родных детей, точно также отвешивая подзатыльники за леность и нерасторопность, также оделяя лаской и подарками, не делая никаких различий между «приёмышами» и «кровиночками».
А блистать Монике Константиновне было попросту не перед кем, хотя и было где. Танцзал в Петровске отстроили отменный, но народ на танцульки собирался сплошь молодой и бедно одетый. Пока юношество задорно отплясывало, ничуть не смущаясь не вполне бальных нарядов, госпожа губернаторша «при полном параде», при декольте, причёске и драгоценностях, не знала куда деться, пронзаемая далеко не дружелюбными взглядами. Не в картишки же идти перекинуться или на дребезжащем рояле «сбацать вальс». Истерики любимой губернатор выдержал стоически. Да, Орегон не Джорджия, а Петровск не Атланта, даже не Константинополь-Тихоокеанский. Но в этой «дыре» им жить-поживать и жизнь доживать. Вряд ли его величество «амнистирует» семейство Мезенцевых, так некстати вылезшее на «сцену» с плачем о тысячах мексиканских сирот, ставших таковыми от рук кого? Правильно — российских солдат.
Следовательно, надо обустраиваться, просить у наместника средства на Техническое Училище первой ступени, растить свои кадры. И противостоять попытках «калифорнийцев», которые стараются самых смышлёных школяров перетянуть в классы при Калифорнийском университете. Хватит Орегону и Вашингтону быть на положении бедных родственников у успешных, на золоте поднявшихся жителей Русской Калифорнии!
До чего дошло, даже переселенцев в Константинополе распределяют «по особому» — самых грамотных и толковых оставляя при флотской верфи или военных заводах, идя навстречу пожеланиям мастеров. Допустим, отец идёт в кузнецы, а сыновья становятся фермерами, получая земельный надел неподалёку от завода, где глава семейства трудится. Орегон же предопределён на роль житницы Русской Америки, потому и направляют сюда преимущественно селян, уже снабжённых всевозможным хозяйственным железом со складов наместничества. Даже заводик поставить в губернии проблема — сразу же Сергей Вениаминович вопрошает за чей счёт пойдёт стройка и набор специалистов. Самое большее, что получается — выбить средства на устройство лесопилок и «казённых» кузниц при деревнях, где проходят практику начинающие кузнецы, все из молодёжи, закончившей Училище при Арсенале Тихоокеанского флота. Чуток подучатся, как их забирают обратно во флотские мастерские и присылают новых желторотиков-неумех.
Соседу, Ефиму Кустову, проще — он, пребывая в России в ранге губернатора Русского Вашингтона, сумел завести полезные знакомства в самых разных кругах и принимал теперь колонистов, чётко знающих чего хотят, едущих в Северную Америку с картами местности, где желают поселиться. А тут из послов в губернаторы. И в местность, где самая обычная мастерская, что вокруг Константинополя поразбросаны десятками, считается за весьма крупное производство. Образцов, помимо должности наместника исполнял и обязанности губернатора Русской Калифорнии и понятное дело, «свою» губернию развить хотел прежде всего. Но с отведённой ему ролью недалёкого пейзанина, должного поставлять на флотские и армейские склады зерно и мясо, экс-дипломат и по прежнему гвардии генерал-майор Мезенцев согласиться категорически не желал.
Ввод в эксплуатацию Суэцкого канала — событие знаковое. На торжественное открытие Канала Наполеон Третий разослал две тысячи персональных приглашений! Разумеется, «брат Константин» равно как и «брат Александр, король польский» приглашения от «брата из города Парижа» приняли и готовились блистать как пышностью дворов, так и мощью флотов. Хотя, касаемо пышности, это только речи оборот, не более. Российская делегация во главе с императором да, состоит из более чем трёх сотен человек свиты и охраны, но нарядами и драгоценностями светить не намерена. Пример подавала милая Сандра — Александра Иосифовна. Скромные платья белых тонов, а также наряды цветов французского флага, минимум всяких новомодных финтифлюшек — на чём я настоял особо. Страна воюет, а царь с царицей жируют? Кому война, а кому — мать родна? Супруга, обрадованная выездом «за рубеж» не прекословила, чего-то там «изобретала» с фрейлинами, эдакое модно-убойное, пришлось даже побороть монаршью скупость и выдать 10 тысяч золотом из личных средств «на булавки». Не каждый год Канал стратегической важности в эксплуатацию запускают.
Александр на торжество заявился на вооружённом пароходе «Висла», который шляхта именовала не иначе как флагманом будущего флота Речи Посполитой. Наполеон, во время визита в Петербург, пару раз вёл беседы тет-а-тет с братом, о чём Саша докладывал в обязательном порядке лично мне, а вот канцлер, так и «не сменённый на переправе» Горчаков, «старый боевой конь» обижался и требовал полной информации. Иначе как ему выстраивать европейскую политику? На милые чудачества Александра Михайловича, по правде говоря, уже и внимания не обращали, — «русский с французом братья навек», чего ещё надо то, франкофил Горчаков?
А Наполеон в России и в Польше, пусть даже урезанной, ой как нуждался. Не случившаяся в этой реальности Крымская война подвигла непоседливого племянника великого корсиканца к «движению на Восток», в чём я его всемерно поддерживал. А поддерживал потому, что первый этап сего восточного трека и был — построение Суэцкого канала. Пока французы пробивают водную артерию от Средиземного моря к морю Красному, Россия может не опасаться авантюриста на французском троне. Но вот теперь следовало определиться — с кем Российская империя и Польское королевство будут в грядущей Большой Европейской войне, которую прочат и газеты и пикейные жилеты…
Сильная Франция в союзе с Италией и без участия Российской империи, при едино лишь благожелательном нейтралитете способна расколотить СГГ — Союз Германских Государств, спешно созданный по инициативе Вены. Франц Иосиф так мною напуган, что даже без войны, без поражения от Пруссии, отдал первенство в Союзе Берлину. Пруссия в данный момент находится в процессе формирования современной армии, спешно размещает заказы на заводах Круппа, а весьма и весьма неглупый Наполеон страстно желает найти повод и разгромить тевтонов, пока они заметно слабее Франции. Польше в сём политическом пасьянсе отведена роль «провокатора», не зря французы поставляют Варшаве стрелковое оружие для тридцатитысячной армии и насытят польские пехотные и кавалерийские бригады 220 орудиями в три и шесть дюймов, конечно же, с боеприпасами.
Протесты Вены и Берлина на милитаризацию польского королевства, входящего де-юре в состав Российской империи, я отмёл как безадресные. Есть польский король Александр, есть император Франции Наполеон — два законных, легитимных монарха. А чего там они меж собой порешали — их дело. И Певческий мост рекомендует обеспокоенным коллегам обратиться напрямую к королю и императору, уж они-то ответят. Но пусть принимают дипломаты за неоспоримый факт, что ежели на Польшу нападут некие враждебные силы, Россия безучастной не останется. Во-первых — брата Сашу обязательно выручит брат Костя, а во-вторых Польша таки по-прежнему часть Российской империи. Столь иезуитский подход к польскому вопросу из себя выводил Франца Иосифа, не прибывшего на торжества, отговорившегося болью головной. Ещё бы, Саша идучи на «Висле» в последний момент «купил» у Наполеона две канонерские лодки и поименовал их, угадайте как? Краков и Познань! Нарываются галлы и поляки, провоцируют немчуру. Ну да пускай, я свои обязательства в случае европейской войны по атаке Дунайской монархии через Карпаты и по Дунаю же, исполню. Заодно венгров «подшевелим». Всё же здорово, что не принимал я участие в Венгерском походе, а после неоднократно публично сожалел о противостоянии с мадьярами, мол давно они заслужили собственное национальное государство. Те, «кому надо», такие оговорки великого князя Константина Николаевича, прилежно собирали, даже папеньке, сволочи, «стучали». Ну а когда шапка Мономаха досталась Константину, венгры начали активно «прощупывать почву», равно как и российский Генштаб. Двух разведчиков пришлось «выцарапывать» из австрийских застенков, вот до чего доходило. Трудно было, но удалось. Есть «пятая колонна» в империи Габсбургов, есть. И в Шёнбрунне это учитывают, ох как учитывают, отчего и «занемог» Франц Иосиф…
А вот Вильгельм Первый Прусский не был столь чувствительной натурой и из Триеста на трёх военных кораблях, загодя отправленных в Средиземное море, без проблем добрался до Порт-Саида. Мало того, погнал на яхте навстречу русской эскадре только-только миновавшей Дарданеллы, для приватного, неотложного разговора с царём. Бисмарк, неотступно следующий за сувереном, ловко, несмотря на солидное брюшко, перескочил на флагман Черноморского флота крейсер «Кавказ», гордость николаевских корабелов. В 6200 тонн водоизмещения, с 11 наисовременнейшими шестидюймовыми орудиями. «Кавказ» мог выдавать 17 узлов и по окончании торжеств обратно в Чёрное море я сего красавца запирать не планирую, — пойдёт на Кубу, в эскадру Истомина. Лучшие комендоры, сигнальщики, даже кочегары, не говоря уже про офицеров черноморцев, уйдут к далёким берегам, не зря спецы собраны на крейсере. В принципе, султан сейчас Проливы закрывать и не думает, всё тщится угодить мне, как брату по крови владыческой. При прохождении эскадрой Босфора я пару часов пообщался с наместником Аллаха на земле, весьма конструктивно пообщался. Когда глаза в глаза глядючи обговариваешь важнейшие вопросы, оно куда как эффективнее конференций дипломатических и общения через посольских. Сели на бережку (в буквальном смысле — бухта Золотой Рог, устлали коврами площадку смотровую, солидно так) два вождя православного и мусульманского мира и решили — султан не оказывает поддержку кавказским башибузукам, а царь христианам, проживающим в Османской империи, предлагает перебраться в Россию. А ежели не захотят — их дело, но пускай потом не жалуются на притеснения по религиозным мотивам. Но чтоб желающие переехать могли имущество продать по достойным, а не по бросовым ценам! У султанской пристяжи по оглашении сего пункта морды слегка перекосило от недовольства, но самую малость — дипломаты! Зато мой подарок — чеканка на золоте панорамы Константинополя-Тихоокеанского и особенно рассказ о том, что император Константин с детских лет желал выстроить свой, персональный Константинополь, а не драться с соседями за Царьград, вызвали море, да что там море — океан позитива!
В ответ султан отдарился шкатулкой драгоценных камней и древней саблей, вроде как самого Македонского Александр Филиппыча. Принял с благодарностью и то и другое, облобызал «брата» и обратно на «Кавказ».
После прохождения Дарданелл, наблюдая как старается двенадцатилетний капитан-лейтенант Владимир Романов, отвечая на каверзные вопросы Литке, довольно таки бойко и толково рассказывая заслуженному адмирала и артиллерийским офицерам крейсера о баллистике шести и трёх дюймовых орудий «Кавказа», нахлобучил на сына свою фуражку.
— Молодцом, господин капитан-лейтенант! Хвалю! Как считаешь, Фёдор Петрович. Не пора ли сего отрока к большим делам допускать?
Офицеры, в том числе и великий князь, вытянулись во фрунт и шелохнуться не смели. Литке, довольно жмурясь, пророкотал: «Давно пора».
— Что ж, Володька, с сей секунды ты генерал-адмирал флота Российского. А я всего лишь самодержец! Фёдор Петрович, но тебе по прежнему гонять и шпынять Владимира Константиновича, несмотря на то, что обскакал тот в чинах ветерана!
— У меня не забалует!
Иного ответа от Литке я и не ожидал, а посмотрев на офицеров, присутствовавших при историческом событии (передача «морского скипетра» пусть даже от отца к сыну — не шутка) закатил небольшую речь, попросив их стать верными сподвижниками генерал-адмирала Владимира Константиновича Романова.
Команда крейсера, экстренно собранная на «большой сбор» столь громко «урякала», приветствуя нового главу Морского ведомства, что не только мателоты, но весь караван из 15 военных кораблей и пароходов сообразил — произошло нечто экстраординарное.
Мы с Владимиром шли в Порт-Саид на «Кавказе», всё-таки военные моряки, нам положено. Прочее же семейство, свита и усиленная рота охраны разместились на комфортабельном пароходе «Мария», отстроенном специально к визиту на открытие Суэцкого канала. Мероприятие то значимое, заранее готовились.
К «Марии» и попёр по дурости Вильгельм, пока не указали королю прусскому, куда надлежит курс держать.
До появления на борту Вильгельма и Бисмарка мы с Литке на пару проэкзаменовали юного генерал-адмирала на знание состава военного флота Пруссии. На удивление Владимир перечислил даже пароходы, которые в случае мобилизации должны стать вспомогательными крейсерами и транспортами у тевтонов.
С гостями дорогими беседовали уже «на троих». Литке не политик, а Володька мал ещё, пускай вон бегает, прикидывает, какой мундир пошьёт и гордится, что теперь ему сам командир «Кавказа» капитан первого ранга Машуков, подчинён и подотчётен.
— Ваше императорское величество, — Вильгельм, как всегда был учтив и церемонен, — несказанно рад беседовать с вами на столь прекрасном корабле.
— Я тоже очень рад, дорогой дядя. Очень, очень рад.
— Ваше величество, — начал Бисмарк по отмашке суверена, — сближение России и Франции не может не волновать Берлин.
— Господин министр-председатель, я многократно заявлял и не отказываюсь от своих слов, что России пора подумать о своих интересах, вступая с кем-либо в военный союз, а не таскать каштаны из огня для разлюбезных союзников, ничего не получая за труды. Баста! Более не будет такой «благотворительности» и растранжиривания русской крови как в Семилетнюю войну, как в череду наполеоновских войн. Я не вступился за Данию, позволив Пруссии отгрызть немалый кус территории. А мог бы и остановить агрессора, то есть вас, но предоставил делам европейским вариться в европейском же котле. Вековой спор, куда отнести Россию к Европе или к Азии, мне абсолютно неинтересен, хоть Антарктидой называйте, — плевать.
— Ваше величество, — побагровел «железный Отто», — мы не можем быть безучастными к судьбе дунайской монархии, каковую вы намереваетесь развалить. Подумайте, ваше величество, — Вена оплот стабильности и здорового консерватизма в Европе. Уйдут Габсбурги и кто придёт? Ротшильды?
— Бисмарк, вы что же, записали русского императора в социалисты? Петербургу безразлично кто кому накостыляет в авансируемой «Большой Европейской Войне» Париж Берлину или наоборот. Россия находится в состоянии войны с САСШ и нам более чем достаточно. Поверьте. Нет ни малейшего желания встревать ещё и в европейские авантюры. Будь то предложения Наполеона расколотить все горшки на германской кухне, либо ваши призывы сплотиться в едином строю против возродившегося континентального хищника.
— Константин, — наконец Вильгельм отставил официоз и заговорил по свойски, как много раз с ним беседовали ранее, — наши агенты в Новом Свете утверждают, что КША и САСШ одинаково мечтают завершить войну, Вашингтон даже готов признать свершившимся факт отделения южных штатов в самостоятельное государство.
— Да, есть такие намерения и у части конфедератов и у юнионистов. Война всем надоела.
— России будет трудно противостоять намерению Севера вернуть территории на Тихоокеанском побережье, — Вильгельм обменялся взглядами с Бисмарком и продолжил, — меж тем союз России и Пруссии позволил бы создать сильную армию из мигрантов немцев, желающих попытать счастья за океаном.
— Дядя Вилли, неужели я так наивен и поверю, что германские государства отправят лучших бойцов в Северную Америку, оставшись перед угрозой французского вторжения с худшими?
Проняло сволочей, ишь как Бисмарк покраснел, того и гляди удар хватит Отто, не доживёт толстяк до создания Германской империи.
Север и Юг реально желают заключить мир и, похоже, теперь уже такого жёсткого противодействия как год назад, «миротворцу» Джефферсону не окажут горячие южане. В принципе, задача первого президента Конфедерации исполнена, — независимость будет «оформлена» и две половинки Америки заживут каждая сама по себе и наверняка Юг не станет препятствовать вчерашнему врагу «выдернуть русскую занозу». Да, именно так именуют янки русские заокеанские губернии.
Предвидя такое развитие событий, мы старались как могли. Во-первых резко увеличили количество рейсов на Русской Трансатлантической Линии, перевозя не только переселенцев, но и вторые батальоны пехотных полков. Полки оставались в местах постоянной дислокации, а из «двоечек» вместе с добровольцами, едущими в Америку своей волей, уже в Техасе формировались Калифорнийские и Орегонские полки, числом уже за полтора десятка. Ну и корейцев повезли через Тихий океан, как без них. После взятия Сент-Луиса и пленения двадцатитысячного корпуса армии Севера, именно корейский охранный батальон надзирал за лагерями пленных янки, обеспечивая порядок, пресекая попытки бунтов и побегов. Генерал Борегар, подчиняясь давлению «шпаков» через пару недель после захвата Сент-Луиса отвёл части «Армии реки» от собственно Миссисипи, обусловив тем, что необходимо сосредоточить силы на других угрожаемых участках.
В ответ батальоны Русского Добровольческого Корпуса сдали конфедератам позиции под Ричмондом, Луисвиллом, и также из Техаса пошли на Сент-Луис. Отдавать этот город нельзя ни в коем случае. Коль придётся — будем именно там класть полки и эскадроны, взаимно «обнуляясь» с северянами. Хорошо хоть, жители Кентукки, вернувшиеся на родные пепелища, воспылали к янки такой ненавистью, что слышать не хотели о мире. Им Корнилов с Нахимовым и передавали пленных. На восстановлении порушенных домов и усадеб пускай потрудятся. Попытки северян вернуть стратегически важный речной порт «с наскоку» привели к разгрому кавалерийской бригады САСШ. Корейцы хоть и потешно смотрелись на здоровенных жеребцах, но свою задачу — вывести янки на орудия флотилии исполнили на отлично. Далее уже не оплошали морские артиллеристы — «накрыли» кавбригаду и повыбили едва ли не полностью. Есть отныне и в этой реальности легенда об «атаке лёгкой кавалерии», да-с…
Первоначально у Корнилова в подчинении больше было азиатов, потом уже, когда подтянулись по реке первые техасские батальоны Добровольческого корпуса стало полегче. Славные ребята кентуккийцы контролировали участки по Огайо, туда часть флотилии ушла, под началом Нахимова, с базированием на Каир, А Сент-Луис открывал нам Миссури! После захвата почти всех речных мониторов северян Корнилов перекрыл Миссисипи от возможных нападений неприятеля и запустил в Миссури катерников и трофейные канонерские лодки, идеально подходящие для войны на реках. Моряки поддерживали огнём кавалерийские отряды, наступающие вдоль Миссури, неприятель напуганный слухами о небывалых зверствах корейцев и об их невероятных боевых качествах предпочитал бежать. Весёлые месяцы были, судя по донесениям. Дойдя до Омахи капитан-лейтенант Вершинин закрепился там и дождался прихода драгунского полка из корпуса генерала Турчанинова.
Николай Гаврилович, возведя в бывших мормонских владениях неприступный укрепрайон (так он сам считал, ну и инженер-полковник Леер соглашался с бравым кавалеристом, что меня куда более убеждало) заскучал и начал сколачивать коалицию индейских племён, направленную против янки, желающих понастроить железных дорог и истребить всех бизонов. То была старая пропагандистская песня, без особого успеха исполняемая по моей высочайшей указке. Но у Турчанинова сия байка неожиданно «выстрелила» — три тысячи краснокожих он принял на службу за сущие гроши. И полторы тысячи скво создали семьи с турчаниновскими орлами, засидевшимися у Большого Солёного озера без ласки женской. Благо там попы наличествовали, блуда особого не было — как завидят батюшки милующиеся парочки, так с кадилом наперевес бегут, отлавливают и венчают пары и крестят в язычестве погрязших индианок едва ли не одновременно. Попы тоже люди, им тоже скучно…
И вот восемь сотен турчаниновских русско-индейцев вышли на Омаху, составив основу гарнизона городка, взятого на шпагу весёлым моряком Вершининым, ставшим комендантом города и капитаном второго ранга с приказом стоять насмерть…
И таких бойцов я должен сдать в угоду интересам САСШ и КША? Да ни за что! Напротив, распускались слухи о переброске из Кореи едва ли не полумиллиона солдат, таких же отчаянных, печенью врага питающихся, точь таких же зверей, что взяли Сент-Луис.
В принципе, информационная война и раньше шла, и запускались примерно те же байки про неисчислимые азиатские полчища, каковые Константин запросто привезёт для защиты Калифорнии, казны золотой не пожалев. Но сейчас абсолютно все разведки «встали на уши», пытаясь уточнить потенциал и численность «азиатского легиона Константина». Удачно подкрепил легенду и переезд для обучения в Калифорнийском университете моих побочных детей от двух сестрёнок-кореянок. Сын и дочь, Олег и Ольга в самой Корее рассматривались как вероятные претенденты на основание новой династии. Ещё бы — заполучить вана, родного сына грозного русского царя! Тогда можно китайцев гонять в хвост и в гриву! Именно так считали уроженцы Страны Утренней свежести. На всякий случай детишек в станице Воскресенской, что под Владивостоком, обучили и русскому и корейскому языкам и оберегали от возможных покушений, что ещё больше раззадоривало политические кланы в Сеуле. А тут переезд бастардов в Калифорнию и появление там же солдат-корейцев, тут разведчикам и дипломатам поневоле пришлось задуматься. Когда я «выкупил» эту ставшую популярной конспирологическую версию, то аккуратно начал её раздувать. Вот и Бисмарк с Вильгельмом жаждали из первых рук узнать, — способна ли Россия вести войны одновременно и в Европе и в Северной Америке. Если Константин полчища корейцев кинет против янки, то — наверняка! Что ж, подыграем предводителям Германского Союза.
— Бисмарк, скажите, зачем вам гнать мигрантов в Северную Америку? На вас вот-вот накинется Наполеон, а молодые, способные воевать мужчины уезжают, чтобы воевать уже на стороне САСШ или КША, но никак не защищать фатерланд от галльских полчищ.
— Вы тоже поощряете миграцию, ваше величество.
— Сравнили член с пальцем! Подданные русского императора переезжают из одной русской губернии в другую, пусть и за океаном отстоящую. А ваши немцы превращаются в американцев уже в первом поколении!
— Недостаток земли, ваше вели…
— Полно, Отто. Я слышал, что во время конфликта с Данией Северогерманский Союз формировал роты, состоящие из отребья, бросаемые в атаку на самых опасных участках. Как, удался опыт?
— Вам же отлично известно, что нет! Эти люмпены не желали погибать за Отечество и кайзера, ложились и никакая сила не могла их поднять.
— Учитесь! Учитесь, господа! У поляков учитесь! Вот кто воюет и на стороне Севера и за Юг. И как воюют! Просят свести их батальоны на одном участке и режутся, каждый за «свою» Польшу едва ли не до последнего солдата! А у вас что?
— Именно о поляках, Константин, я и хотел бы поговорить, — вступил Вильгельм, — и о вашем старшем брате. Полагаю, Александр не вполне понимает свою роль в разыгрывающейся драме.
— Драме? Дядя Вилли, как вас понять? Прекращайте говорить загадками.
Короля аж передёрнуло от бестактности и наглости племянника, на тридцать лет младшего годами. Ничего, переживёт, сам на встречу напросился. Сначала Гогенцоллерн всё хотел на родственной почве «мосты наладить». Но когда уяснил, что Константину на германских кузенов, кузин да тётушек с дядюшками глубоко на…чхать, сменил тактику, начал на правах пожившего и знающего предостерегать от ошибок, столь свойственных молодости. Сашу вот жалеет. Как же — среди звероподобных поляков тот живёт, среди тех, кто братьев меньших Колю с Мишей убил. Как мог король польский принять в дар от Наполеона канонерки и назвать их «Познань» и «Краков»? Да назвал и назвал, его дело. Ответствовал Вильгельму примирительно, что не допущу нападения вооружённых сил Польского королевства ни на Пруссию, ни на Австро-Венгрию, хоть в дёсны пускай Александр и Наполеон милуются. Но если Польша подвергнется нападению, Россия всей мощью обрушится на Габсбургов и развалит лоскутную империю, оставив Францу Иосифу клочок земли вокруг Вены. С Пруссией же воевать категорически не хочу и если даже так случится, провокации, мало ли, и придётся выступить на одной стороне с Францией (не доводите, тевтоны, ой, не доводите!) против Германского Союза, то атаковать буду исключительно австрияк, держа против пруссаков только лишь оборону.
— Константин, какие силы могут побудить вас стать на одну сторону с исчадием ада, с племянником сатаны?!
— Интересы России, исключительно интересы России. У России и Франции нет общих границ и нет территориальных споров, а конфликты, возникающие в колониях всегда можно разрешить с помощью дипломатов, а не генералов. Уясните, — Россия четвёртый год воюет, гибнут солдаты и офицеры, на военные нужды отрываются огромные средства, которые в ином случае пошли бы на развитие промышленности. В Европе мне нужен мир. Потому ни вашим союзником не стану, но и к французам не примкну. А касаемо поляков — если ляхи не прислушаются к мнению Петербурга, к своему королю и ударят по Пруссии первыми, спровоцируют вас на ответные действия, в этом случае поддержки шляхте не будет. Переходите границу, уничтожайте их армию. Чёрт с ним, даже грабьте, но с условием — обеспечить безопасность Александра Романова и его семьи и, после уничтожения обнаглевших шляхтичей, уйти за линию границы.
— Это условие касается и Вены?
— Нет, австрийцам измолотить армию брата я не позволю. Франц Иосиф редкостный негодяй, ненавистник России и непременно будет наказан. Тем более с султаном все вопросы решены, Россия и Турция отныне добрые соседи.
Да. Поговорили…
У Вильгельма с Бисмарком реально «припекает». Их разведка достала план нападения Франции на германские государства, где чёрным по белому написано, что при нейтралитете России, только лишь потенциальная угроза со стороны польского корпуса и частей Киевского и Одесского округов выводит Австрию из войны, ибо удержать Венгрию в составе империи не удастся. А Северогерманский Союз натиска французов не выдержит, посему директива генштабистов Наполеона проста и незатейлива: надо бить и бить первыми. Повод к войне — ультиматум с требованием отдать Дании аннексированные территории…
Посочувствовал немчуре, посоветовал переключить Наполеона на завоевание африканских колоний. Ну, или датчанам всё вернуть в упреждение агрессии. Вильгельм посмотрел на меня как на дитя неразумное и пояснил, что если армия к войне готова, остановить её не получится никаким, самым талантливым дипломатам. Всегда отыщется казус белли.
А то я не знаю, чай восемьдесят лет в двух жизнях прожил. Если б Пруссии ещё выторговать отсрочку в 2–3 года, опыт боевой приобрести (тут Садовой не случилось, а возня с датчанами не в счёт) а то французы живенько так армию развивают, денег не жалея, русские военные агенты ставят армию Наполеона куда как выше прусской, не закончившей перевооружение. Ситуация прям как у Германии и СССР в 1941 году: и знают более слабые, что подвергнутся нападению, и стараются успеть как можно больше и понимают, что не успевают. Да, ситуёвина невесёлая у тевтонов, видимо будут к Лондону в друзья напрашиваться. Великобритания, решив свои вопросы в Китае и подавив восстание сипаев, подумывает о выходе из противостояния Юга и Севера, жаждет «посшибать рога» чрезмерно шустрому Наполеону Третьему и под шумок забрать Суэц себе. Джентльмены, одно слово.
Но без «континентального солдата» житропопые бритты ни за что не начнут. Россия под управлением императора прагматика, расставляющего на ключевые посты таких же эгоистов и прагматиков, на таковую роль не подходит. Италия слаба, да и под французским влиянием, так что остаётся Пруссия и прочие северогерманские герцогства и королевства.
Посмотрим как Генри Палмерстон, премьер-министр её Величества королевы Виктории сумеет продирижировать «большим европейским оркестром». Торжества будут продолжаться неделю, гулять так гулять, встреч, переговоров, слухов, провокаций и прочей гадости из арсенала дипломатов и разведчиков случится немало. Потому безопасности своей и семьи уделил особое внимание. Даже сейчас, в походном ордере я с великим князем Владимиром нахожусь на крейсере «Кавказ», а наследник, цесаревич Александр Константинович, с матушкой на пароходе «Мария» пребывает.
Охрана настропалена и приготовилась подавать свои еду и напитки через своих официантов. Объяснение простое — янки из агентства Ната Пинкертона, те самые, что Авраама Линкольна убили, спровоцировав сецессию и войну САСШ и КША, взяли подряд на устранение царя. Аккурат во время торжеств по открытию Суэцкого канала. Ничего, лучше перебдеть, чем недобдеть, слишком многим я в этой реальности стал как кость в глотке.
А мне рано ещё «обратно», пока Австро-Венгрия не развалена, Южная Африка не колонизирована, опять же Русская Америка прочно за Россией не закреплена. Нет, рано, рано персиком давиться. Самое лучшее — побывать на церемонии открытия и засим «слечь» от недомогания. Что-то типа поноса придумать. И к людям не выйдешь — конфуз может случиться запросто, и принимать на своём корабле посетителей можно. Не делегации, разумеется, а самых нужных, самых важных. Король Италии, например, очень жаждет пообщаться, да почти все монархи и некоронованные короли биржи и промышленные магнаты просятся на приём, обещая архивыгодные прожекты. Знатная тусовка в Порт-Саиде случится. И это на пять лет раньше НАШЕГО пуска Суэцкого канала! Неужели так подстегнул процесс?!
Уже на подходе к гавани к «Кавказу» подлетел минный крейсер «Стрелок», отчаянно что-то семафоря.
— Ваше величество, — срывающимся голосом доложил вахтенный офицер, — со «Стрелка» передают: в Америке в бою погиб адмирал Павел Степанович Нахимов…
Делегацию Конфедеративных Штатов Америки на празднествах по случаю открытия Суэцкого канала возглавил Роберт Эдвард Ли, что породило много толков и слухов. Как же — главнокомандующий вооружёнными силами Юга в самое переломное время сдаёт дела заместителям и отправляется через океан пить вино и любоваться фейерверками.
Тщеславный Наполеон желал во всём быть первым, даже примирить Юг и Север предполагал во время торжеств, что автоматически делало его главным «миротворцем» на планете, потому и пригласил на открытие Канала конфедератов и юнионистов, авансом наобещав в газетах, что все силы приложит к скорейшему прекращению братоубийственной войны. В Лондоне на такие эскапады «вождя французской нации» реагировали нервно и вели оживлённый диалог с Берлином.
От воюющего Севера в Порт-Саид прибыл президент САСШ Уильям Сьюард. Прибыл на пассажирском пароходе, что обговаривалось заранее — русский император с эскадрой боевых кораблей не возьмёт на абордаж североамериканский пароход, а вот решись янки на посылку эскадры сопровождения, вполне могло и учиниться побоище между воюющими САСШ и Российской империей. А царь то батюшка не может на гражданском судёнышке появиться — престиж монарха, генерал-адмирала, будет поколеблен. В итоге сошлись на том, что и Север и Юг свои делегации через Атлантику переправляют на «штатских» пароходах, сопровождаемых для почёта и безопасности крейсерами французского флота.
Сидел в адмиральском салоне на «Кавказе», изучал на карте схему расположения судов стран участниц торжеств и тихо охреневал. Какие же деньжищи вбухал «брат» Наполеон на проведение церемонии запуска Канала. Я бы ограничился разрезанием ленточки и скромным салютом, нечего почём зря казну истощать, но про аскетизм русского царя давно уже легенды ходят, мол всё что есть — тратит Константин на строительство дорог, оттого и денег не хватает, несмотря на работающие как часы золотые прииски Калифорнии и Сибири.
— Ваше величество, — командир крейсера капитан первого ранга Машуков вошёл в распахнутую дверь без доклада, как и было договорено. В походе, к чёрту излишний церемониал.
— Что там, Виктор Викторович? Генерал Ли прибыл?
— Точно так.
— Действуйте по инструкции: торжественная встреча, а засим препроводите генерала сюда. Я пока на диван прилягу, для пущей достоверности.
Каперанг кивнул и умчал встречать высокопоставленного гостя. Император же всероссийский взгромоздился на диван, укрылся пледом и прорепетировал, косясь в зеркало, болезненно-страдальческое выражение «морды лица»…
После приёма у Наполеона, случившегося в первые часы постановки «Кавказа» на якорную стоянку, я «отметился» у «дяди Вилли» и оперативно «занемог». Сенсационное известие о захворавшем царе, объевшимся пирожными на яхте у Гогенцоллерна, стало заглавной новостью первых дней торжеств.
Пруссаки страшно переполошились и учинили расследование, арестовав на всякий случай кондитера и поваров, а их небольшая эскадра, судя по наблюдениям сигнальщиков, изготовилась к бою. Мало ли — возьмёт да и почит в бозе российский император, совсем недавно нахваливавший вкусные пироженки, а его верноподданные с горя утопят Вильгельма и Бисмарка. Врачей прислали все без исключения страны, даже от САСШ эскулап помаячил у борта. Отговорки российской стороны, дескать всё нормально, царь батюшка сладостей любимых переел, отчего и страдает изжогой, мало кого успокоили. Линии телеграфа разрывались от сенсационных новостей: «Пруссаки отравили российского императора», «Неминуема новая, на сей раз мировая бойня»! Ну и так далее, в этом же духе.
Наполеону, примчавшему на «Кавказ» я рассказал, что прихварываю ещё с Петербурга, но дабы присутствовать на запуске Суэца, превозмог недомогание и приехал. А тут такой удобный повод списать всё на «дядю Вилли», пускай немчура поволнуется. Пообещал «брату», что как оклемаюсь, так сразу включусь активно в праздничные мероприятия, пока же супруга и цесаревич Россию представят. Император Франции восхитился хитроумием Константина и возрадовался возможности поиздеваться над ненавидимой Пруссией.
Торжества шли своим чередом, на банкетах, балах, конных прогулках и прочих увеселительных мероприятиях пятнадцатилетний цесаревич Александр Константинович отдувался за заболевшего отца, ежевечерне докладывая о беседах с сильными мира сего. По правде говоря, не из соображений безопасности я затеял мистификацию с якобы нездоровьем. Просто восемьдесят лет «жизни в двух жизнях» сказываются. И хотя физические кондиции воистину чемпионские, но общение и долгие разговоры даются всё тяжелее и тяжелее, дико раздражает пустопорожняя говорильня и светские рауты. В России проще — рявкнул, чтоб самую суть излагали, выслушал, похвалил или отругал и отбыл далее по делам государственным. А на запуске Суэцкого канала две недели сплошного ничего ни деланья и пустой болтовни. Ужас! Поубивал бы сливки здешнего общества, прямо на приёме поубивал бы. Оттого и закрылся на «Кавказе», читаю книги, знакомлюсь с корреспонденцией из губерний, доставляемой почтовыми пароходами, каждодневно отправляющимися из Севастополя.
Кстати, цесаревича я использовал «втёмную», предварительно рассказав старшему сыну во всех деталях, как корпуса азиатов будут перевозиться в Северную Америку для оставления за Российской империей территорий Юта и Невада. Ради этого сняли с трансатлантической линии, отправили через мыс Горн в Тихий океан пять пароходов типа «Выборг-1». Они хоть и менее комфортабельные, чем вторая серия «Выборгов», но для перевозки солдат, тем более неприхотливых корейцев и японцев, в самый раз. По всем «прикидкам» выходило — надо переправить 380 тысяч штыков, вернее мечей самураев, корейцев и китайцев, а стоимость Экспедиции зашкаливала за 50 миллионов золотых рублей. Александр Константинович, обсуждая с грозным родителем перспективы продолжения войны с САСШ, ежели те заключат сепаратный мир с Конфедерацией, получил немало «ценной» информации, каковую и должен быль «слить» в общении с царственными и иными высокопоставленными особами. Разумеется, сын постарается сохранить военные тайны, но в том, что юношу «разговорят» опытные дипломаты и короли, всякие там «дяди Вилли» и Бисмарки, в том ничуть не сомневаюсь. Вот и пускай европейские монархи «дезу» обдумывают да к цесаревичу в доверие втереться стараются. Всё равно детям скипетр не передам, дождусь внуков из коих и выберу самого смышлёного. В 1917 Константину исполнится «всего» 90, а при фантастическом здоровье, дополнительном бонусе «двойной матрицы», постараюсь прожить эти годы с максимальной отдачей для державы.
Пока же надлежит выяснить насколько далеко зашли САСШ и КША в переговорах о мире.
— Ваше величество, — Ли и в штатском смотрелся внушительно.
— Проходите генерал, вон в то кресло присаживайтесь. Извините, что встречаю в лежачем положении, но старое, недолеченное недомогание наложилось на недавнее пищевое отравление и дало такой эффект.
— Понимаю, ваше величество. Приехать на торжества и заболеть.
— Чёрт с ними, с торжествами! Генерал, вас ведь не просто так отправили через Атлантику. Я знаю, что Джефферсон Дэвис по заключении мира оставит свой пост. Знаю, знаю о ваших переговорах с янки, ценю, что Конфедерация не забывает про интересы России. Надеюсь, ничто не омрачит наши добрые союзнические отношения и в дальнейшем.
— У вашего величества отменная разведка. Действительно, первый президент Конфедерации устал и не сможет с прежней энергией служить делу Юга…
— Генерал, мне одинаково симпатичны и вы и Пьер Борегар. Оба достойны встать во главе нового независимого государства — Конфедеративных Штатов Америки. Не делайте такое удивлённое лицо Роберт, русскому императору прекрасно известно, что в южных штатах сложились две мощные партии, — ваши сторонники и приверженцы Борегара. Боевым генералам, творцам побед Юга, товарищам по оружию ни в коем случае нельзя ссориться в борьбе за высший пост. Мой совет — киньте монетку кому быть президентом, а кому командующим армией и флотом. Через четыре года поменяетесь. Не стоит забывать, что даже с наступлением мира, от назойливых соседей-янки Конфедерации никуда не деться.
— Ваше величество, заверяю, ни я, ни генерал Борегар не пойдём на сепаратный мир с САСШ. Да и в самом Вашингтоне понимают, что возможности России перебросить через океан значительные силы кратно выросли. Тем более жёлтые дьяволы из Азиатского легиона навели такого страху в стане северян…
Так, а вот тут уже цесаревич проговорился. Я «намекнул» Сашке на вероятную командировку в Русскую Калифорнию, где ему предстоит, в случае продолжения войны с САСШ, воодушевлять войска самим фактом своего «сидения» в Константинополе-Тихоокеанском. Дескать, коль наследник прибыл в Русскую Америку, значит, ни за что не сдадим её врагу! И старший сын, в романтические пятнадцать годочков невероятно воодушевлённый перспективами попасть на настоящую войну, начал узнавать у офицеров свиты, кто готов с ним пересечь океан. Разумеется, «отказников» не оказалось, но информация «пошла»…
— Генерал, даю слово, что если ситуация сложится критическая, через Атлантику в Америку отправятся гвардейские части. Я готов ослабить гарнизон столицы, даже пожертвовать Польшей, но не позволю уничтожить дело всей моей жизни. Калифорния останется за Россией, равно как и иные территории, за которые заплачено кровью русских солдат. Скажу больше, при объявлении о начале мирных переговоров Петербург сделает заявление об удержании за Россией бывших мормонских территорий, в противном случае империя продолжит боевые действия на суше и на море. Слишком много сил и средств затрачено на обустройство в тех краях корпуса Турчанинова.
— Существуют опасения, ваше величество, что Россия не уйдёт из Техаса, удерживая за собой контроль над трансконтинентальной железной дорогой. Да и в Кентукки активность русских агентов настораживает. Спрошу прямо — есть ли у вас планы по отторжению этих штатов от Конфедерации?
— Роберт, старина, — сыграл удивление, поморщившись, сел на диване, откинув плед, — как можно думать такое? Чтобы русский император предал союзника? Бьюсь об заклад, эта чушь придумывается в Вашингтоне. Русские батальоны отбросили от границ Техаса шайки мексиканцев, более напоминавшие батальоны регулярной армии, изготовившейся к удару. Русские батальоны взяли на штык Сент-Луис, обезопасив Юг от атак неприятеля по Миссисипи. Русские моряки помогают защищать многострадальный Луисвилл, держат фронт по реке Огайо, адмирал Нахимов погиб именно там, противодействуя речной флотилии Севера.
— Ваше величество — перепугался Ли, — умоляю, прилягте, я позову доктора.
— Не надо эскулапа, генерал, поговорим о деле. Что предлагает Сьюард, вчера прошла ваша с ним встреча.
— Президент САСШ выказал желание к негласному перемирию на участках соприкосновения частей Конфедерации и Союза. Но негласная договорённость от отказа проведения крупных наступательных операций не слишком эффективна. Молодёжь с обеих сторон формирует команды разведчиков и атакует при любой возможности, что приводит к большим потерям. Столкновения рейнджеров нередко заканчиваются подтягиванием на тот участок значительных сил поддержки и потерями в двести-триста человек только убитыми. И так по всему фронту! Если полковники ещё стараются исполнить приказ и не лезть к чёрту в пасть, то большинство лейтенантов и капитанов, и половина майоров фрондирует, публично обвиняя руководство в измене и соглашательстве. У северян это не столь сильно выражено, но в армии Конфедерации тема перемирия весьма болезненна. Потому я и заявил Сьюарду о невозможности сепаратного мира, тогда половина армии Юга уйдёт добровольцами к русским и война продолжится. Нет, если мир, то мир всех со всеми.
— Старина Палмерстон навестил меня вчера и говорил примерно тоже самое, — мир всех со всеми. Великобритании не нужен горячий конфликт в Северной Америке, сейчас в Европе разгораются нешуточные страсти.
— Ваше величество, если Россия уйдёт из Юты, оставив за собой три прибрежных штата, мир будет заключён немедленно. Но армия генерала Турчанинова и русские гарнизоны по Миссури и в Сент-Луисе не способствуют скорейшему прекращению военных действий.
— Генерал, янки известные негодяи, охотно идущие на подлость, на провокации и политические убийства. Трагическая судьба несчастного Линкольна, чем-то не угодившего финансовым воротилам тому яркое подтверждение. У меня нет доверия к обещаниям и даже гарантиям политиков САСШ. Ни секунды не сомневаюсь, что они вероломно нарушат условия мирного соглашения, едва почувствуют, что это сойдёт им с рук. Русские части оставят Миссури, покинут район Большого Солёного озера, а янки сделают там плацдарм для броска на Константинополь-Тихоокеанский. Презренные торгаши, люди без чести, как таким можно верить?
— Но, если гарантами выступят ведущие мировые державы?
— О чём вы, старина? Россия и Великобритания и есть две сильнейшие мировые державы. Но нельзя быть сильным везде и всегда. У англичан проблемы в Индии и в Европе, королева Виктория спит и видит, как стравить Францию с Пруссией и желательно с Россией, дабы пока конкуренты взаимно уничтожаются, восстановить своё первенство в морских силах…
Визит Ли завершился обещанием императора генералу и без пяти минут Президенту Конфедерации, не упорствовать при заключении мира, выторговывая для России новые и новые территории на североамериканском континенте. Да и чёрт бы с ними, с Невадой и Ютой, удержать бы своё, кровное! Всё-таки здорово, что «боевые азиаты» стали той самой бабочкой, качнувшей весы в нашу сторону. После страшного разгрома под Сент-Луисом перспектива войны на уничтожение с сотнями тысяч корейцев, китайцев и японцев, каковых русский царь нанял для защиты золотой Калифорнии, юнионистов не вдохновляла.
Вроде бы Россия и остаётся в выигрыше, но уходить сейчас из Юты ой как неправильно. Там формируется новая общность людей, эдакие «казакоиндейцы», вольные люди Великих Равнин и пустынь, служащие буфером между российскими губерниями и САСШ. Николай Гаврилович Турчанинов словно барон Унгерн моей реальности, идеально подходит для маневренной войны в малонаселённой местности. Генерал отправлял отряды кавалерии в рейды на сотни и тысячи вёрст, правобережье Миссури турчаниновцы практически очистили от вооружённых сил Севера, а когда флотилия Корнилова дошла до Омахи, замаячила серьёзная перспектива прорыва к Великим Озёрам. Но вожди Конфедерации не решились поддержать русских рейнджеров, посчитали, что лучшего момента для переговоров о мире и признании независимости КША не будет. Так-то верно всё просчитали плантаторы, сейчас вашингтонским политиканам нужен мир. Скорый и желательно не похабный.
Ладно, всё равно добить янкесов не получится: и сил не хватит, да и не дадут «доброжелатели». Но и Вашингтону отныне придётся тратить огромные ресурсы на армию и флот, вооружённое противостояние с Югом — дело затратное. Потому непонятно как пойдёт дальнейшее развитие двух американских государств. Нисколько не сомневаюсь, что после примирения САСШ и КША, янки все силы направят против Русской Америки, от планов по выходу к Тихому океану ни Север ни Юг не откажутся. В принципе вести войну «один на один» с САСШ возможно. Тут и расстояние свою роль сыграют и «Азиатский легион» непременно подтянем, и Индейский Союз к нам благоволит…
Увы, но при «горячем» конфликте в Северной Америке никак не получится остаться в стороне от большой европейской драки. Надо всенепременно «грохнуть» австрияк, пока галльский петух силён и преисполнен желания «оттоптать» «германский мир». Да и поляки, получая от французов современное оружие, возгордились неимоверно и на Петербург уже «кладут с прибором», хотя де юре в составе Российской империи спесивые панове и королём у них Александр Николаевич Романов. Саша в сорок шесть лет выглядел на все шестьдесят — так и выпивать брат начал неумеренно сразу же после смерти Пушкина. Алкоголь и подточил богатырское здоровье наследника российского престола. Не в последнюю очередь поэтому незабвенный папенька Николай Павлович и передал бразды правления второму сыну. По правде говоря, я Сашку цинично использовал, втравил брата в польскую авантюру исключительно для цивилизованного «развода» Петербурга и Варшавы. Случись что с Александром, так наследник уже есть, чисто свой, с мамой полькой. Магнаты и шляхта всё правильно рассчитали — зачинатель династии пускай и будет Романов, но дети и внуки его более поляки чем Романовы. А там, при обретении настоящей, не в унии с Россией независимости и подумать можно о смене династии. Ну и ладно, стройте и далее коварные планы, панове! Сейчас «брат» Наполеон Третий фактически содержит польскую армию, предоставляя огромные кредиты на льготных условиях. Суммы впечатляют, но мне, пожившему в 20 и 21 веках, почему то кажется — спишутся, обнулятся те кредиты к огорчению французских налогоплательщиков. Ибо кто их станет возвращать? Паны? Я вас умоляю! Россия? А вот накося выкуси!
Вялотекущий конфликт с САСШ мне ещё почему нужен, ведь если разразится европейская война, поляки в неё непременно ввяжутся, король Александр Первый не удержит бравых шляхтичей. И сцепятся они с австрияками, которых Россия начнёт понужать через Карпаты, отторгая Венгрию. А когда зарвавшихся панов станут долбить в хвост и в гриву обозлённые немцы, помочь Петербург не сможет. Как же-с! У нас тут армия мадьярам помогает и в Северной Америке война и на Амуре хунхузов гоняем. Нет возможностей помочь, панове!
В идеале получаем независимое государство Венгрию, обязанное России, ослабленную Австрию и «умытую» Польшу. Главное брата успеть вывезти в безопасное место. Ну да ничего, Бисмарк мои тезисы по польским задирам зафиксировал и правильно понял…
Виктор Эммануил под «нумером два», посетивший болящего царя после Роберта Ли, застал Константина Неистового в кресле, но укрытого всё тем же пледом. На столе стояла банка с травяным отваром из которой я периодически себе подливал какой-то безобидной хрени, мотивируя сие необходимостью очистить желчные протоки или что там врачи говорили, их же не поймёшь, этих медиков. Король итальянский покивал сочувственно, дежурно посоветовал своего эскулапа, очень опытного и знающего.
Далее разговор пошёл о создании на Сицилии базы Российской Средиземноморской эскадры. Италия, едва-едва созданная, спешила утвердиться в средиземноморье, не желала состоять на побегушках у Парижа. Но плачевное финансовое положение наследников великой Римской империи не давало возможности перевооружить армию, создать современный флот и вести самостоятельную политическую линию. Потому Виктор Эммануил и пытался «получить с лоха», то есть с России, как говаривали в иное время и в иной реальности, «по полной». Сволочной такой мужичок, больше на трактирщика выпивоху похож, нежели чем на монарха европейской державы. Хотя, какая Италия держава, так, наскоро сшитое из герцогств и королевств государственное образование. Но Виктор то Эммануил, так его распротак, У НАС под Севастополь отправил 15 тысяч солдат, будучи королём Сардинии, гнида. И теперь сидит и выёживается. Цену ломит. Забыл, как я несколько лет назад давил на Австро-Венгрию, подтянув корпуса к границам, помогая тем самым галлам и италикам отмудохать армию Габсбургов. Да Франц Иосиф тогда половину сил держал против русских дивизий, изготовившихся к броску на Будапешт.
— Нет, — резко прервал болтовню венценосного «брата», — ни копейки за аренду платить не будем. Ни сантима, ни цента, ни сольдо. Сама стоянка русских военных кораблей принесёт нищей Сицилии невиданное процветание. Обогатятся кабатчики, торговцы провизией, крестьянские хозяйства, поставляющие на эскадру свежие овощи и мясо. Своё получат и шлюхи, да и весьма почтенные дамы не откажутся раздвинуть ноги перед бравыми русскими моряками за подарки и украшения. А вы, ВиктОр, ещё и нажиться хотите на тех, кто спасает от нищеты и прозябания голодранцев сицилийцев.
— Но, как же, — король растерялся, — если России нужны удобные стоянки.
— Мы их легко получим у греков или у турок. Султан готов пойти на заключение беспрецедентного в истории Договора о Союзе двух империй и цену выставит символическую. А греческие голодранцы рады заполучить русские корабли в свои гавани. Они-то прекрасно понимают, заработают все: фермерские хозяйства, владельцы кабаков, ремонтные мастерские, хозяева гостиниц, всё те же шлюхи…
— Гм, ваше величество приводит неожиданные аргументы.
— Послушайте, друг мой. Пока Австрия доминирует в Адриатическом море, королевство Италия кровно заинтересовано в базировании союзных эскадр в своих портах. Кровно! А вы со спасителей норовите содрать втридорога. Нехорошо!
— Но мы поддерживаем Россию в войне с САСШ! Отряды карбонариев, желавшие сражаться за отмену рабства на стороне Севера, остались в Италии.
— Они остались в Италии только потому, что Гарибальди получил от русского военного атташе недвусмысленное предупреждение: если итальянские «непоседы» поедут через океан, защищать мифические права негров, то патриоты не успеют обратно в Италию, которая подвергнется нападению внешнего врага, а пароходы с возвращающимися карбонариями перехватят крейсера русского флота…
— Я ничего об этом не знал.
— Но именно так было. А Гарибальди разумный человек и понимает, что если Россия из доброжелательного нейтрала превратится во врага, на Апеннинах будет жарко. Полно, ВиктОр, мы друзья, Россия так много сделала для создания единого государства Италия. А разговор идёт о деньгах. Фу, какая пошлость!
— Хорошо, Константин, тогда ответьте на прямой вопрос: может ли Россия предоставить Итальянскому королевству кредит в 30 миллионов франков, на десять лет?
— Бог мой! ВиктОр! О чём вы говорите?! Мы ведём войну, перевозим через два океана многотысячные воинские контингенты, промышленность занята штамповкой оружия, а не товаров повседневного спроса. Мой министр финансов признался, что выпивает каждый вечер по бутылке вина, иначе не может уснуть.
— Вино! — Виктор Эммануил невероятно возбудился, — мы можем поставлять в Россию отменное вино! И сыр!
Пришлось разочаровать «брата», рассказать с развёртыванием карты (тут адъютант помог, я ж в кресле, типа болящий, нельзя из роли выходить) о расцвете сельскохозяйственного товарного производства в здешней Новороссии. Железная дорога Москва-Севастополь и её ответвления сподвигли на фермерство десятки тысяч народу. До чего дошло — женщины в южных губерниях кооперировались, организовывали артели, поставляя строителям железных дорог овощи и молочные продукты, очень быстро «раскручивались» и заваливали рынок качественными сырами, копчёной курицей и свежесваренным пивом. Я в одну из поездок на Черноморский флот, три года назад, изволил вкусить тех деликатесов. Заинтересовался. Оказалось — вдовы, а также сбежавшие от мужей-извергов бабы и молодые девки, не желающие идти на панель, объединялись в «бабские артели». Благо в Новороссии земля передавалась в аренду для нужд фермерских реально за копейки. Кто-то из дам вкалывал в огороде, кто-то с детишками сидел, самые бойкие торговали на станциях и разъездах.
Почему то именно на юге такие «бабские артели» получили особенное распространение. Тут, я думаю, — дело в климате. Без мужика дом поставить в северных широтах затруднительно, дрова опять же заготовь. А в Калифорнию переезжать, за счёт казны, «товарищи-женщины» не захотели. Вежливо поблагодарили царя-батюшку и попросили лишь помочь с местным отделением Государственного банка «порешать вопрос». Чтоб под божеский процент взять денег и обернуть их за год, сполна расплатившись с банком, а не обогащать всяких «Тит Титычей», загоняющих должников в кабалу. Обещал помочь и немедля законодательно уравнял права «предпринимательниц в юбках» с конкурентами в штанах.
Уже сейчас, на семи «царских поездах» двигаясь в Севастополь и далее в Порт-Саид, приказал остановиться на той же станции, пообщался с теми же бабами. Дела шли у товарок неплохо, даже пару испитых мужичков взяли в артель, как подсобных рабочих. С толпой баб начальниц особо не загуляешь, да. Хм, а интересная идея, надо подумать да распространить по всей империи.
Пока я с тётками лясы точил, жизнью глубинки интересуясь, свитские рассредоточились по станции, закупаясь вкусностями, которые государь изволит пробовать и хвалить громогласно. А её величество подошла к живности — курам, гусакам да козам и «на автомате», словно в Царском Селе, подсела к козе Милке и привычно подоила животное, испросив на то разрешения у хозяйки. Немая сцена, Картина маслом. Когда владелица козы поняла КТО за сиськи Милку дёргал, свалилась баба в глубокий обморок, задав задачку лейб-медикам.
То, что Александра Иосифовна супругу дорогому самолично стакан козьего полезного молока надаивает и преподносит, тайной при дворе не было. Но особо сей милый анекдот не тиражировался, — боялись гнева самодержца, мало ли. А тут такой случай! Подозреваю, что той Милке и рожки позолотили и в красном углу поселили и наилучшего козла подобрали. Ещё и какую породу «царскую» выведут предприимчивые артельщицы.
Рассказал Виктору Эммануилу (опустив подробности про козу) о затоваривании сыром и вином российского рынка. Так сказать от отечественного производителя. Но Средиземноморская эскадра это тысячи молодых здоровых мужчин с отменным аппетитом. А ежели господа офицеры семьи к себе выпишут? Да золотой дождь прольётся на сицилийскую землю! Король обещал подумать и уже в конце разговора задал интересующий его вопрос — на чьей стороне выступит Россия (и выступит ли) в скорой войне Франции и Италии с Союзом Германских Государств и Австрией.
Король Италии предложил Российскому императору направить на Сицилию сильный десантный корпус, для высадки на побережье и захвате для нужд флота российского удобного порта.
Ну, Виктор Эммануил! Ну, аферюга! Вежливо обещал подумать над предложением «коллеги» и выпроводил живчика, так и не обнадёжив «сардинскую бестию» позитивным решением «кредитного вопроса».
У Наполеона пускай денежку занимает, сволочь. Но каков! Так и не смог король внятно ответить — на кой хрен России порт-крепость в Адриатическом море. Надо мол, для престижа великой России. Приучил их папенька Николай Павлович, что русские словно альтруисты какие сил, времени и денег не жалеючи носятся и устраивают дела иных держав, свои держа в небрежении. Девять лет как «рулю Россией», вроде и поводов не давал держать себя за несмышлёныша, но советчики как следует поступать русскому императору «во имя просвещения и прогресса», не переводятся.
— Ваше величество, — каперанг Машуков деликатно прокашлялся.
— Что там, Виктор Викторович, снова визитёры?
— Нет, хотел уточнить, «Кавказ» по окончании праздничных торжеств идёт на Кубу немедля, или же будут заходы в порты Италии, Франции. Есть ли необходимость ревизору озаботиться закупкой угля на весь путь, или же догрузимся в Марселе?
— Не знаю, Виктор Викторович, Честно скажу — не знаю. Сами видите какая обстановка нервная, в любой час может всё перемениться. Ну, так на то мы и моряки, находиться в постоянной готовности.
— Ваше величество, офицеры спрашивают как погиб Павел Степанович.
— Вышел наш адмирал на катере проверить надёжность постановки минных заграждений на Огайо, там и произошёл подрыв одной из мин. Погиб Нахимов и семь человек экипажа катера. В это время с парохода северян шёл беспокоящий огонь, это ли послужило срабатыванию мины, или в конструкции была неисправность, установить не удалось. В любом случае погибли в бою, геройски…
Лорд Генри Джон Темпл Палмерстон несмотря на почтенный возраст был весьма шустрым стариканом. Ещё бы, слабак в премьеры великой империи вряд ли пробьётся даже по протекции, тем более в Великобритании нормальная такая политическая конкуренция, пентюха и рохлю затопчут в начале карьеры. Дедушке страстно хотелось войти в историю, сварганив большую войну, в которой конкуренты Великобритании расфигачат друг дружку, а затем на арену в белом фраке выйдет он, сэр Генри Палмерстон и учинит мирную Конференцию, забрав все ништяки у ослабевших «великих держав». Лет десять последних только эта мечта и держала в тонусе честолюбивого политика, которому королева Виктория безмерно доверяла и доверяет.
Я с Палмерстоном встречался раз в два-три года. Каждый визит англичанина в Петербург завершался подписанием какого-нибудь «эпохального соглашения», должного положить начало эре процветания океанской и континентальной империй и миру во всём мире. А в этом году так вообще — третья встреча, если вспомнить апрельский заход британского фрегата в Кронштадт с премьером на борт, и общение в Порт-Саиде.
Лондону позарез, ой позарез нужен «солдат» на континенте, очень уж «раздулся» Наполеон, считающий себя едва ли не владыкой мира. Но русский царь, вопреки традиции и всеобщим ожиданиям, не спешил сразиться с очередным «галльским чудовищем», сидел безвылазно в Царском Селе и учинял европейцам всевозможные экономические каверзы, вынуждая российское дворянство и купечество тратить денежки внутри страны, а не кутить «на водах»…
Десять лет мне удавалось водить за нос чопорных сэров и пэров, но, похоже — всё, политиканы с берегов Темзы сделали ставку на Берлин, устав ждать, когда Константин наиграется с Калифорнией и обратиться к делам европейским.
Да, все от меня потрясений великих ожидали, передела Европы, противостояния с племянником великого корсиканца, реализации планов по овладению Босфором и прочей фигни, «положенной по должности» императору всероссийскому. Но оказалось — Америка стократ важнее Константину, а на Европу моряк и путешественник «кладёт с прибором»…
Решила Пруссия у Дании отгрызть изрядный кусок территории? Да забирайте! Побегал Горчаков, посокрушался о крушении идеалов общеевропейской гармонии, на сём и закончилось. Однокашник Пушкина не знал, что в иной реальности его разлюбезные французы вкупе с англичанами и даже сардинцами штурмовали Севастополь и все силы тратил на создание оси Париж-Петербург, числясь главным лоббистом сближения России и Франции. Бритты ЗДЕСЬ крайне ревностно следили за успехами Наполеона, как в деле прокладки стратегического Суэцкого канала, так и в сколачивании антигерманского союза, потому и канцлера Российской империи, ярого франкофила, недолюбливали. А его величество Константин Первый при всём при том громогласно нахваливал «мастерскую мира» Великобританию, призывая учиться, учиться и учиться у славных островных джентльменов…
Своей личной победой я считал коалицию Великобритании, России и Конфедеративных Штатов Америки, сумевшую понудить Вашингтон к признанию независимости Юга. Сейчас у дипломатов начиналась «страда», на середину октября 1864 года действовало трёхмесячное перемирие, заключённое 1 сентября в Ричмонде. Демобилизации не последовало, только лишь прекращение боевых действий, так сказать «разведение воюющих сторон». Вброшенная в этот мир идея «миротворческого контингента» с энтузиазмом реализовывалась, офицеры европейских армий, спешно прибывшие в Северную Америку в качестве комиссаров-наблюдателей, мотались по всей линии фронта, сводя за «столом переговоров» командиров противостоящих частей. Только в Кентукки «миротворцев» предсказуемо послали. Вернувшиеся на родные пепелища жители штата требовали огромные денежные компенсации за уничтоженное имущество и ни в какую не желали прекращать набеги молодецких эскадронов на пехотные полки северян, отстроивших в полусотне-сотне миль от Огайо укреплённые лагеря, чертовски смахивающие на древнеримские.
Палмерстон не утерпел, прибыл в Петербург самолично, хотя совсем недавно, в Порт-Саиде мы с ним провели несколько часов, обговаривая выход из войны с САСШ и «переключение» на дела европейские. Англичане крайне серьёзно отреагировали на внимание, оказываемое Наполеоном на торжествах по открытию Канала, клану Романовых-Гольштейн-Готторпских. Пока царь «страдал желудком», французы обхаживали императрицу и цесаревича, устраивая экскурсии и балы в их честь. Брат Саша, король Польский вёл переговоры с монархами и главами правительств европейских держав, выступая как независимый владыка. Пруссия и Австрия переполошились, когда Александр, через голову Петербурга, предложил униженной Дании союз с набирающей силу Польшей.
Про «набирающую силу» не более чем оборот речи, напротив, самые деятельные и денежные поляки, «распробовав» прелести жизни в Северной Америке, едва случилось перемирие Союза и Конфедерации, выкупили почти все билеты на рейсы Русской Трансатлантической Линии. Паны со средствами жаждали осесть на Юге, а те, кто победнее и побоевитее, рвались в САСШ, дабы повоевать в ближайшем будущем с московитами, отличиться и получить за службу «поместье». В Европе преобладало мнение, что «цивилизованно разведясь» с Конфедерацией, Север немедленно ударит по российским колониям и начнётся «третья русско-американская война»…
Однако, по мнению наших и британских агентов, Вашингтону потребуется минимум пара лет, для налаживания более-менее сносной жизни в САСШ. Не шутка ведь — 370 тысяч убитых и пропавших без вести, против 220 у конфедератов. Потери Российской империи составили 28 тысяч убитыми и 50 тысяч ранеными. Низкий поклон медикам пироговской школы, эскулапы немало бойцов вытащили с того света, как наших, так и южан. Не зря военные наблюдатели одной из составляющих успеха КША считают образцовую медицинскую службу, налаженную русскими врачами.
Эскадра Черноморского флота, обратно в Севастополь не вернулась — прямиком от Суэца ушла на Кубу. А «брат» султан ввиду истощения казны «созрел» до создания еврейской автономии с центром в Иерусалиме, но требовал кредитов и иных преференций. Пришлось отсылать владыку правоверных к Ротшильдам, не хватало ещё из российского бюджета оплачивать «исход».
Хотя какой там к чертям «исход» — хорошо, если несколько тысяч ортодоксов и наивных ювелиров и портных переберётся в Землю Обетованную. Благодатные земли Северной и Южной Америк ждут колонистов, кому захочется в пустыне верблюдам хвосты крутить?
В этой реальности, после «бесчинств» русского флота, перекрывшего Атлантику, поток переселенцев устремился в спокойные Бразилию и Аргентину. Похоже, иная история начинается в далёкой и прекрасной Южной Америке, отличная от нашей.
Российский Генштаб не мог остаться в стороне отправил изрядное число дипломатов и агентов в Южное полушарие, а царь-батюшка ещё и «обокрал» Киплинга и Маршака, запустив в народ романтическую песенку «На далёкой Амазонке». Хотя пароходов с такими названиями как в песне, покамест не было и четверг, как день отправки судов, был вовсе не «бразильским днём», но кто к мелочам придираться станет? Вот и Палмерстон начал разговор с «амазонско-ливерпульской» песенки, которая как оказалось очень джентльменам нравится и свидетельствует о дружеских чувствах императора Константина, моряка, путешественника и героя, к Великобритании. Не стал разубеждать старика, тем более, никогда и не считал, что «англичанка гадит». У всех великих держав есть свои интересы, а заставить прочие государства работать на своё Отечество — высший пилотаж. Англичанам сие удавалось прекрасно в моей реальности. А вот Россия матушка постоянно влезала в конфликты, вовсе не обязательные, то союзников спасая, то дурацкого престижа ради…
Эх, папенька, дорогой и незабвенный Николай Павлович, прости, но лезть со своим уставом в Европу во имя торжества веры православной, — погодим. Сейчас же надо 200 тысячный воинский контингент перевезти через океан и там распределить по гарнизонам в Калифорнии и Орегоне. Перемирие раз и завершится. А ну как не пойдут Россия и САСШ «мировую», что тогда? Сдавать янки территорию? Вот и английский премьер одобряет желание России оставить за собой плацдарм у Большого Солёного озера. Жаждет обострения ситуации сэр Генри, «подбрасывает полешек» в костер войны. Жаль из Сент-Луиса придётся уйти. Ладно, Корнилов передислоцирует флотилию в Мемфис, в сём славном городке и будет базироваться «Речная имени адмирала Нахимова флотилия Конфедерации на реке Миссисипи»…
Корнилов по договорённости с руководством Конфедерации остаётся командиром, равно как и большинство офицеров и половина матросов — русские на службе КША. Это выгодно и конфедератам, готовящимся демобилизовать большую часть армии. А мы получаем в ключевой точке на Миссисипи свою, считай базу и моряков, содержать которых будет союзник, впечатлённый успехами отчаянных речников.
Но из Техаса не уйдём — тут уж сами дикси просят оставить батальоны Русского Добровольческого Корпуса для охраны железной дороги и уничтожения банд мексиканцев. Уже в середине 19 века шли разговоры о желательности для южных штатов отгородиться от Мексики стеной, не придумка то века двадцатого!
— Сэр Генри, — Палмерстон бровями «изобразил внимание», беседа шла на английском, — Конфедерация не готова сражаться за Россию с Севером, если мы не уйдём из Юты. Юг вступится, и то нет полной уверенности, за русского союзника только в случае нападения армии САСШ на губернии Русская Калифорния, Русский Орегон и Русский Вашингтон. А Великобритания в вашем лице заявляет о безусловной поддержке, случись нам вскоре сойтись с янки в бою.
— Именно так, Константин, — мы со стариком давно перешли на дружеский доверительный тон, никаких величеств, сиятельств и светлостей, он меня по имени, я его — сэр Генри, тем более Палмерстон мне в деды годится.
— Отчего такая отзывчивость, не свойственная чопорным и практичным островитянам?
— Константин, у вас прекрасная разведка и вы знаете, что пришла пора решительно разрубить гордиев узел европейских проблем.
— В драку галлов с тевтонами не полезу, уж не обессудьте. Сами видите, сколько проблем в Северной Америке. Я все свои личные средства, полученные на калифорнийских приисках, потратил на закупку оружия и снаряжение корпусов.
Тут я врал, миллионов 25–27 долларов золотом есть в «закромах» в Константинополе-Тихоокеанском, да и деньги расходовались по большей части на строительство заводов и модернизацию верфи до современного судостроительного завода, не «сжигались» на «костре войны». Но раскрываться перед Палмерстоном, в моей реальности ставшим одним из поджигателей Крымской войны? Да ни за что! Правда многие в Лондоне Константину Первому искренне симпатизировали. Ещё бы — моряк и путешественник, сделавший упор на освоение периферийных Аляски и Калифорнии, стократ лучше славянофила-державника, нацелившегося на Царьград и Проливы. А там и Средиземное море и кратчайший путь в Индию, тем более Суэцкий канал уже отрыт и французы настойчиво зазывают Россию в Континентальный Союз. Сопоставляя две реальности и опыт двух жизней, не могу не отметить, что если у российских патриотов был «пунктик» про «гадящую англичанку» и всемирный масонский заговор», то у патриотов Британской империи «пунктик» имелся как раз об агрессоре России, алчущей достичь Индии. И когда на российском престоле оказался монарх, показательно «забивший» на захват Проливов и противостояние с владычицей морей, то среди джентльменов мигом нашлись фанаты Константина. Палмерстон их неформальный «клуб» возглавлял. Но в то же время старый хрыч желал стравить Россию с Францией, такая вот высокая политика.
— Скажите, Генри, старина. Ваш визит в Петербург, он же больше демонстрация? Переговоры в Копенгагене, попытка оставить Данию нейтральной, оторвать от Наполеона, это понятно. Но почему Петербург? Внести разлад и сумятицу в умы парижских стратегов? Мол, не исключён союз Великобритании и России?
— Нет, Константин, я слишком стар, чтоб поощрять шпионские игры. Да и прекрасно знают теперь генералы недружественных армий о дислокации каждой нашей дивизии и большинства боевых кораблей. Телеграф опутал Европу, добрался через океан до Вашингтона и Ричмонда, связал Русскую Калифорнию с Петербургом. Торжество прогресса! Я приехал предложить поддержку Британии в вашей возможной драке с Севером, а Россия в ответ не нападает на Австрию.
— Интересно, интересно. Если австрийцы имеют надёжный тыл, то они легко громят Италию. Бедняги макаронники без французского экспедиционного корпуса долго не выстоят, несмотря на весь героизм бригад Гарибальди. А отвлечение значительного числа дивизий армии Наполеона от удара по Берлину, уравнивает силы. В генеральном сражении разгромить неприятеля не получится и в самом центре Европы затяжная война на истощение. Неплохо придумано, господин премьер-министр! Неплохо!
— Ваше величество отменный стратег, — перешёл на титулование и Палмерстон, — но что вы теряете, не оторвав от несчастной Австрии мадьяр? Ровным счётом ничего. Напротив, те 200 тысяч штыков, которые планируются к переброске в Америку, можно дополнить ещё сотней тысяч, оставайся Россия нейтральной. И тогда никакие янки наместнику Образцову не страшны!
Понятно, мощная группировка российских войск выставленная против САСШ позволит Лондону не переживать о безопасности Канады. А если галлы и тевтоны в почти неминуемой войне понесут значительные потери, британский лев прыгнет. Но, куда?
— Сэр Генри, вы что же, решили под шумок отобрать у Наполеона Суэц?
Чёрт побери, как дёрнулся то старичок! Угадал я! Таки угадал!
— Гм. Повторюсь, у вашего величества прекрасная разведка.
— Не кажется ли вам, дорогой друг, что несправедливо присваивать чужой труд? Суэц, он ведь французскими инженерами построен, на французские деньги. Если ваш план удастся, то оскорблённая Франция будет воевать до последнего солдата. Так, глядишь и начнётся новая столетняя война. А во время боевых действий вряд ли получится проводить корабли в Красное море — не вы так вторая воюющая сторона непременно закидает подходы к Порт-Саиду морскими минами.
— Константин, — Палмерстон, казалось, меня не слышал, — не нападайте на Австрию!
— Даже если Габсбурги нападут на Польшу?
— Хм, ваш старший брат царствует в Варшаве, но не правит, несмотря на обожание польского общества. Польшей заведуют другие люди. И это не российские чиновники и военачальники, нет! А всё потому, что вы, Константин, намеренно самоустранились от разрешения «польского вопроса», для вас не будет трагедией отделение Польши и тем более разгром её армии, не так ли? Дипломаты Наполеона тратят огромные суммы, перекупая цвет польской аристократии, обещая приращение территории и древнюю столицу польских королей — Краков. Армия короля Александра оснащена современным оружием. Французским оружием.
— Но Польша находится в составе Российской империи и нападение на Варшаву, равно нападению на Петербург.
— Австрия не нападёт на поляков первой, равно как и Пруссия. Константин, если последует заявление российского императора о нейтралитете, то выступление поляков против коалиции германских государств, в нарушение воли суверена, переводит их в ранг мятежников. И если мятежников образумят добрые соседи, тем лучше — всю грязную работу по уничтожению несговорчивых, склонных к бунту подданных сделают за вас. Только не отбирайте у Австрии венгерские провинции. Не атакуйте Вену с Будапештом и можете смело рассчитывать на благодарность Лондона. Решайте сейчас, Константин.
Уговорил, уговорил чёрт красноречивый лорд Генри Джон Темпл Палмерстон. Купил наглец нейтралитет России в грядущей европейской бойне всего-то за пятьдесят миллионов рублей золотом, выдаваемых как беспроцентный кредит для отправки экспедиционного корпуса через Атлантику. А поскольку наш корпус их Канаду посторожит, то и спишется сумма. Ещё почему иду на сделку с Палмерстоном, — не хочу с Наполеоном «номер три» оказаться по одну сторону фронта, категорически не хочу. Племянник «корсиканского чудовища» редкостный авантюрист, даже брат Саша так считает. Считает так корольПольский, но деньги и пушки берёт. Почему-то брат верит, что в войне грядущей легко получится «отжать» у австрияк польские земли. Ну да ладно, немецкий орднунг однозначно шляхту раздолбает, но лёгкой прогулки у Габсбургов не получится, — паны могут выставить двухсоттысячную армию, прекрасно оснащённую и чрезвычайно мотивированную. Да и обученную на достаточно высоком уровне. Подавляющее число офицеров и унтеров поучаствовали в усмирении горцев, некоторые и против САСШ повоевать успели, перенимая опыт передовой военного дела. Нет, это не ополчение, как считает Палмерстон, это армия. Способная задать трёпку корпусам Франца-Иосифа.
Чёрт с ними с делами европейскими, пора подумать о России-матушке. Готов Указ о раскрепощении крестьянства, 1 января 1865 года подпишу. Пора, пора насильно выпинывать из крепостного состояния упрямых «ревнителей старины», каковых оказалось неожиданно много. Сидят такие деятели сиднем и ни в какую не желают проявлять инициативу, искать новые способы заработка, для примера, на железнодорожное строительство отправиться — нет! Будут корпеть, убогий надел потом поливать. Потрясающая неэффективность. Но упрямые ж до чего, сука! Держатся за тощую землю, нищебродствуют и детей за собой тянут, хотя вон артели по всей стране действуют, рабочие руки нужны. Эх, Рассея моя Рассея!!!
Зато порадовали мостостроители, — через Волгу выстроили замечательный железнодорожный мост, хотя и было сказано — не спешить. Но прикинули орлы силы, ознакомились с лучшими иностранными проектами и дерзнули. Ездил на открытие — даже прослезился, награждая тружеников. Всё добротно, каждая заклёпка, каждый кирпич на своём месте. Двадцать с лишним лет как работают первые артели по укладке рельсов, со строительства магистрали Москва-Санкт-Петербург. Кстати, встретился случайно с теми ребятишками крестьянскими, из-за дурной кормёжки которых и случился конфликт в 1843 году с подручными Клейнмихеля с последующим отъездом великого князя Константина на Восток. Понятное дело, те ребятишки давно как мужики в самом расцвете сил, дети старшие уже помогают отцам в делах артельных. Всё есть: дом, семья, хозяйство. У артельщика Арсения на шее, рядышком с крестом серебряный рубль, выданный мною двадцать один год назад «на прокорм» в качестве компенсации того исторического «обеда» из гнилого мяса, который пришлось сожрать сволочи-подрядчику…
Расчувствовался. А как же. Одарил старых знакомцев десятком золотых червонцев каждого и «на фотокарточку» с ними запечатлелся.
Магистраль от Москвы, центра железнодорожной «паутины», до Казани — двухпутная, грузов перевозится с каждым годом больше и больше, что не может не радовать. По окончании инспекционной поездки решился, дал отмашку на начало строительства моста через Обь. Да, именно там, на месте нашенского Новосибирска. И хотя за год, что остался до отправки цесаревича на обучение в Томский Университет, Обь-матушку перекрыть не получится, главное чтоб дерзали люди, чтоб понимали — русскому человеку всё по плечу.
Генерального Штаба полковник Изварзин три года мотавшийся по сибирским просторам с геодезистами, подал докладную записку о желательности направить в Русскую Америку на поселение несколько тысяч сибиряков, прирождённых партизан, которых даже обучать не надо воинскому делу. Схожие предложения на корявом, нелитературном и совсем не канцелярском языке отсылал в Петербург и Ефим Кустов, губернатор Русского Вашингтона.
Изварзин был вызван в Царское Село…
— Ваше императорское величество!
— Проходите, Евгений Николаевич, присаживайтесь и готовьтесь отвечать на вопросы. Первое, вы знаете о моём нежелании направлять в Америку жителей Сибири, которым следует в первую голову осваивать и развивать свой суровый, столь мало заселённый край. Какой резон гнать сибиряков в Калифорнию и на Аляску?
— Ваше величество, — вскочил полковник, — я прошёл по Оби и Енисею, был на Байкале, видел, как закладываются фактории, как среди тайги вырастают деревни, работают прииски, ведётся прокладка дорог. Поверьте, темпы колонизации Сибири будут только нарастать, особенно с прокладкой железной дороги.
— Евгений Николаевич, а что шоссейная дорога от Томска до Енисейска? Действительно ли так хороша, как её описывают тамошние газетчики и губернские чиновники?
— Я прошёл дважды той дорогой, ваше величество. Хороша!
— Там же болота, особенно вдоль Чулыма и Кети. Неужели совладали дорожных дел мастера с природой?
— Та дорога считается императорской, ваше величество. То есть, поначалу числилась великокняжеской, а после вашего вступления на престол, переименовали в императорскую. Енисейское купечество считает данный тракт своим подарком Отечеству и Государю, потому и содержит в идеальном состоянии, неустанно подновляя мосты, водоотводные трубы, подвозя щебёнку и большие камни на болотистые участки. И, конечно же, получая с перевозки грузов огромную коммерческую выгоду.
— Да. Земляки сибиряки! Орлы! И вы хотите таких в заокеанские дали увезти? А кто в Сибири останется?
Мою оговорку о земляках-сибиряках полковник если и заметил, то вряд ли придал ей значение, — для императора все подданные, по идее земляки. Но пламенная речь генштабиста о желательности посылки в Русскую Америку, на границу с Канадой людей выросших в тайге, заинтересовала. Изварзин считал неизбежным столкновение России с Великобританией в Северной Америке лет через 20–30 и настаивал на том, что война будет вестись преимущественно партизанская, где выучка солдат не так важна, как природное умение слиться, сжиться с природой. И тут аборигены, выросшие в тех краях, сто очков форы дадут самым подготовленным воякам. Прав полковник, ой как прав. Самый супер-пупер спецназовец типа Кирилла Мазура, героя приключенческих романов Александра Бушкова, не сумеет противостоять в тайге аборигену, неважно тунгус то или «сибиряк русского происхождения»…
— Нет нужды, — азартно доказывал Изварзин, — ВСЕХ сибиряков гнать на Аляску или на границу с Британской Колумбией в Новосибирск-Сиэтл. Достаточно отобрать вторых-третьих сыновей в многодетных семьях, предложить им сносные условия переезда и службы, ну скажем в «Корпусе Лесничих». В Сибири дети взрослеют рано и к пятнадцати-шестнадцати годам полностью сформировавшиеся личности, могут жить отдельно от родителей, поступать на службу, создавать семьи.
— Ясно, господин полковник. Желаете вывести новую «служилую породу», эдаких «лесных казаков». Не обижайтесь, Евгений Николаевич, то шутка. Но идея, безусловно, интересная. Вы же бывали в Русской Америке, даже повоевать довелось?
— Да, ваше величество, в 1855–1856 годах будучи в командировке от Генерального Штаба командовал ротой и отдельной охотничьей командой в корпусе Николая Гавриловича Турчанинова.
— Вот и прекрасно. Полковника Сыромятова знаете?
— Конечно, сотня Никиты, ну как сотня, семьдесят человек, состояла у меня в команде.
— И как? Ладили с Никитосом? А то мне, помнится, пришлось даже от суда отбивать геройского разведчика.
— Ладили, ваше величество. На войне чистоплюйство противопоказано, пожалеешь солдат неприятеля, погибнут твои солдаты. Порой приходилось принимать непростые решения, так на то мы и офицеры.
— Евгений Николаевич, благодарю за службу и поздравляю генерал-майором! Подождите гаркать в ответ уставное, дайте договорю. Сейчас, во время перемирия с САСШ к отправке на Техас и далее в Калифорнию, готовятся значительные силы очередного Экспедиционного корпуса. По правде говоря, даже я не знаю, сколько штыков будет перевезено. Но деньги для перемещения огромной людской массы найдутся, возможно и более 200000 человек переселим. Ваша задача — выбрать из солдат и офицеров Корпуса лучших и начать формировать «Партизанскую Дивизию», в командование которой и вступите.
Подвёл ошалевшего от нечаянного производства Изварзина к большой карте Северной Америки и указал свежеиспечённому генералу на места, где предполагается разместить его дивизию, имея в виду вероятную войну с Великобританией. А касательно САСШ, так на янки есть Турчанинов и Сыромятов. Изварзину же предстоит создать нечто среднее между погранвойсками и охотничьими командами, численностью максимум в роту, обученные воевать малыми силами на огромной территории, там где обычные части не сработают. Попробуйте провести полк хотя бы на сотню вёрст тайгой…
— И, господин генерал-майор, (пускай привыкает) нам крайне желательно иметь в вашей дивизии офицеров, понимающих в геологии, можно и солдат с опытом золотодобычи. Оперируя небольшими группами, в том числе и на чужой территории, они могут наткнуться на золотоносный район, где-нибудь у чёрта на куличках. Глядишь, и наладим тайную добычу жёлтого металла, столь необходимого казне. Но это не главное, основная ваша задача — в случае военного противостояния с Лондоном поставить под контроль западную часть Канады, а на Атлантическом побережье диверсиями и партизанской войной парализовать работу портов, разрушить поселения в районе Великих Озёр. Штаб дивизии будет дислоцироваться в Новосибирске-Сиэтле, но, помните, генерал, — в войне против САСШ, буде таковая разразится, «Партизанская Дивизия» участия принимать не должна. Разве что в самом крайнем случае, для защиты непосредственно русских губерний.
Выпроводив окрыленного Изварзина, подошёл к карте североамериканского континента. Да, англичане просто так деньгами не раскидываются. Потеряв надежду втянуть Российскую империю в вооружённое противостояние с Францией, нынешним европейским гегемоном, просвещённые мореплаватели решили «обнулить» нас в затяжном конфликте с янки. Когда лондонские политиканы осознали возможности САСШ в деле строительства военного флота, то запаниковали. Держать сильную эскадру для метрополии, да ещё на Дальнем Востоке присутствовать, в Индии доминировать, в Средиземном море флаг демонстрировать — не хватит ни кораблей, ни финансов. Невозможно быть сильным везде. А как быть с Канадой? Если в русско-американскую войну 1855–1857 гг. англичане помогали «кузенам» в создании военного флота, то сейчас видят САСШ основным конкурентом в Северной Атлантике. Скоростные русские крейсера джентльмены не так опасаются как три десятка бронированных «утюгов» флота Союза, способных размолотить все порты от Галифакса до Монреаля, высадить десанты и в месячный срок «распилить» Канаду на пару с Россией.
Соответственно бритты и решились перенаправить агрессию янки на «русских медведей», благо война де-юре пока не закончилась, только лишь перемирие трёхмесячное. Прав старый хрен Палмерстон, у России прекрасная разведка, потому и знаю о предоставлении Великобританией САСШ тайного займа в 70 миллионов золотых (читай довоенных, полновесных) долларов на перевооружение армии и строительство железных дорог в западном направлении. А там Тихий океан, а чтоб до него добраться, надо скинуть в океан русских…
Как говаривал мой знакомец из прежней жизни Александр Николаевич Потылицын: «Политика — это шахматы»! Вот и Лондон решил сыграть на нескольких досках одновременно. В западном полушарии Россия и САСШ начнут взаимоистребляться (Конфедерация в спину янки не ударит, там работа ведётся джентльменами очень серьёзная) и погоним мы десятки и десятки тысяч солдат через Атлантику, забив на Австрию и европейские дела. А на «великой шахматной доске», на европейской, Франция и Италия сцепятся с Союзом Германских Государств.
По сути — мировая война, но на полвека раньше. Да, батенька Константин Николаевич, изменили вы ход истории, изменили…
Все девять церквей Константинополя-Тихоокеанского, что «старой» веры, что «никоновские», отмечая день рождения Государя, трезвонили каждая на свой лад, словно соревнуясь в умении звонарей и «музыкальности» колоколов, по большей части здесь же, в Русской Калифорнии отлитых. Вроде как только пара храмов получила колокола из России, от меценатов, но наместник граф Образцов в такие детали не вникал, и без того проблем хватало.
М-да, вот Константину Первому и 38 годочков «стукнуло», кто ж знал в сентябре 1827 года, что второй сын императора Николая Павловича в обход брата старшего станет во главе Российской державы, прирастив её новыми землями…
— При замирении так не выводили, а, Сергей Вениаминович?!
— Согласен, Пётр Николаевич, сегодня особенно душевно получается у звонарей, чтят его величество «русоамериканцы» в рясах.
Вице-губернатор Русского Орегона надворный советник Росляков Пётр Николаевич прибыл в Константинополь-Тихоокеанский за новой партией переселенцев, едущих непрестанно на североамериканский континент из России с момента заключения мирного договора САСШ с КША, Россией и Великобританией.
В марте 1865 года было официально объявлено о прекращении боевых действий, а перемирие так и вовсе действовало с сентября 1864, однако территориальные претензии САСШ к Российской империи дипломаты вынесли в отдельное соглашение, в котором говорилось, что Россия и САСШ в дальнейшем разрешат спорные вопросы без привлечения третьих стран. Фактически это отложенная война. Из Петербурга так и «отсемафорили»: готовиться к драке с Североамериканскими Штатами, налаживая при этом добрососедские отношения с Конфедерацией, из Техаса батальоны Русского Добровольческого Корпуса, охраняющие трансконтинентальную железную дорогу, не выводить, благо и дикси заинтересованы в охране границы с Мексикой русскими частями. И, главное, чего требовали из столицы империи от Образцова, готовиться к приёму сотен тысяч колонистов. План по спешному переселению через океан полумиллиона человек, начал реализовываться ещё с осени 1864 года. Отправкой в Северную Америку лучших полков объясняли всё знающие «пикейные жилеты» неучастие России в разразившейся Большой Европейской войне. Коалиция Франции, Италии, Бельгии и Дании атаковала Союз Германских Государств, придравшись к пустячным пограничным спорам Австрии и Италии. Франция успешно начала компанию и заняла Баден и Вюртембург, разгромив корпуса южногерманских земель. Однако по Рейну пруссаки держались, хоть и отходили, но организованно, нанося армии Наполеона существенный урон. Австрийцы же наголову разбили итальянскую армию, всего за какие-то две недели, обрушив фронт. «Макаронников» спасла лишь доблесть революционных гарибальдийских бригад, ценой своей гибели выигравших время для отступления основных сил. Из остатков частей итальянской армии и призывников-новобранцев спешно формировались новые полки, переформирование проходило за спинами двух французских корпусов, переброшенных на защиту незадачливого союзника.
Наполеон рвал и метал, но его задумка проломить кратчайший путь на Берлин не была реализована и «молниеносная война» грозила превратиться в затяжное противостояние, что-то вроде войны САСШ и КША, четыре года длившейся, по окончании которой, почти сразу, в июне 1865 года и «вспыхнула» Большая Европейская…
В Петербурге ввязываться в европейскую драку категорически не желали и даже когда польские эскадроны, повинуясь приказу из Парижа, обрушились на австрийцев, Константин осудил «мятежников», заявив, что сожалеет о своём решении воссоздать польскую армию, провоцирующую империю на войну с соседями. Также император потребовал обеспечить безопасность брату, польскому королю Александру Первому Романову, захваченному, по утверждению Константина, заговорщиками…
Образцов знал, что существовала договорённость Петербурга, Вены и Берлина об «успокоении» Польши, если гордые шляхтичи «пойдут в разнос», потому и спокойно отреагировал на сетованья собеседника, пророчившего Русской Америке сплошные беды и несчастья от «польского бунта». Рослякову предстояло доставить пароходом из Константинополя в Орегон переселенцев из Малороссии и Белой Руси, среди которых насчитывалось и несколько десятков польских семей.
— Полно переживать, Пётр Николаевич. Сколько там поляков то? Крохи!
— Ваше сиятельство, Сергей Вениаминович! Они ж, едва до места доберутся, костел захотят поставить, обособятся, злоумышлять начнут.
— Так уж прямо и злоумышлять? Не шляхтичи гонористые, а обычные крестьяне, бегущие за океан от бедствий войны тут, в Русской Америке, карбонариями заделаются?
— Ваше высокопревосходительство, — Росляков мастерски изобразил вселенскую печаль, — его превосходительство Андрей Дмитриевич требует отбирать колонистов грамотных, мастеровитых, а я поляков привезу?
— Мезенцев хочет всего и сразу. Принял губернию и за пару лет в рай земной её превратить желает. Пора Андрею Дмитриевичу успокоиться. Нет возможности строить заводы и верфи сразу везде. Нам, любезнейший Пётр Николаевич каждый мирный день дорог. Когда янки решатся ударить? Знаешь? И я не знаю. Все средства расходуются на Большую Переселенческую Программу. И на армию. Какой резон строить в Орегоне оружейный завод, если быстрее и дешевле нарастить мощь уже работающего в Константинополе-Тихоокеанском? Молчишь? То-то же!
Наместник немного лукавил, деньги были, монетный двор продолжал чеканить рубли и червонцы, а фотографии легендарной скульптуры пушкинской белки с «золотыми» орехами, продолжали печататься в газетах и альманахах, символизирую прочную «золотую» основу российского промышленного чуда. Впрочем, заводы-гиганты ставились по большей части в Петербурге, Казани, Москве и Новороссии. В заокеанских же губерниях предприятия были не столь большие, хотя и оснащались наисовременнейшими станками, а на верфи Константинополя-Тихоокеанского со стапелей сошла подводная лодка, точная копия «Акулы» и «Касатки», атаковавших и утопивших сильнейшие мониторы флота САСШ в гавани Нью-Йорка. Инженеры-путиловцы, прибывшие с инспекцией, провели испытания «Нарвала» и отметили качественную сборку подводного чудовища, заступившего на охрану океанских рубежей Русской Калифорнии.
Только с моря нападения ждать не приходилось. В северной части Тихого океана у Российского флота было подавляющее преимущество. Великобритания держала в Британской Колумбии два древних фрегата и три военных парохода, все силы стянув в Европу, а прочие державы в эти воды предпочитали не соваться, давая морякам тихоокеанцам (к командованию которыми вернулся адмирал Невельской) повод для законной гордости…
Сложнее приходилось армейцам, несмотря на успех российских дипломатов, максимально затянувших сроки эвакуации корпуса генерала Турчанинова из района Большого Солёного озера, приходило время оставлять обустроенные позиции.
Лишь несколько человек в Русской Америке знали — геройский кавалерийский генерал, мастер тысячевёрстных рейдов Николай Гаврилович Турчанинов останется на месте, все передвижения, уход его частей на Запад, в Калифорнию, обычная военная хитрость. Эскадроны и батальоны да, проводили смену, но ядро корпуса в 15000 лучших солдат и офицеров оставалось на некогда мормонской территории. Да ещё 8000 корейцев, обозначенных в дипломатических документах как вспомогательные хозяйственные части службы тыла, грузчики и строители дорог и укреплений. Хотя, после взятия Сент-Луиса никто не держал «бешеных корейцев» за бестолковых, забитых и безответных китайских кули. Окончательный уход Турчанинова и передача армии САСШ в полной сохранности укреплений и строений в районе Большого Солёного озера должны состояться 17 октября 1865 года, но поскольку исполнять договорённость русские не будут, наверняка в это время и начнутся столкновения отрядов разведчиков России и САСШ. Впрочем, до крупномасштабных боевых действий доводить не следовало, Турчанинову предписывалось «в случае чего» только лишь вести активную оборону и охранять телеграфную линию, протянутую от Солт-Лейк-Сити до Константинополя-Тихоокеанского.
Три из восьми тысяч корейцев как раз и обеспечивали охрану телеграфа, растянувшись цепочкой небольших застав на запад. Шла телеграфная линия от Турчанинова и через Русский Орегон, понуждая губернские власти держать на восточных рубежах Третий Орегонский полк (первого не было, счёт начинался со второго) готовый вести бои в горах. Росляков как раз и приехал в «третью столицу» (да так частенько именовали с лёгкой руки императора, невиданными темпами растущий Константинополь-Тихоокеанский) за снаряжением для горно-егерских батальонов. Ледорубы, шипы из особой стали на горные ботинки, даже специальные, прочные канаты-верёвки выделывались исключительно в мастерских Тихоокеанского флота. Вероятное наступление армии САСШ руководители Русской Калифорнии намеревались останавливать на дальних подступах, в том числе и на горных перевалах устраивая засады и укрепления. Как себя покажут горно-егерские части, никто покамест не знал, но молодёжь, здесь уже, в Америке возросшая, с гордостью шла в горные егеря, дабы иметь право носить на груди значок, с изображением тогда ещё великого князя Константина на вершине одной из гор близь Сакраменто, держащего развевающийся андреевский флаг. Значок выдавался после испытаний, надо было пройти в горах определённым маршрутом с грузом, затем уже без груза пробежать пять вёрст, проплыть полверсты и поразить нужное количество мишеней на стрельбище. В тонкости наместник не вникал, но именно он, лично распределял снаряжение с флотского склада и знал о проблеме — егерей было вдвое больше чем ледорубов и горных ботинок. Со значками правда всё обстояло куда как проще — монетный двор сработал нужную партию, да ещё и с запасом, в кратчайший срок.
— Сергей Вениаминович, умоляю, выдайте на пятьсот солдатиков этих самых верёвок и ботинок, — как наместник предполагал, точь так и заканючил вице-губернатор, — меня ж Андрей Дмитриевич со свету сживёт. Поляков привёз, а где воинское снаряжение?
— Триста! И не спорь, Пётр Николаевич. Лучше расскажи, почему у вас кирпичный завод никак не запустится?
— Который? В Вознесенке или под Петровском-Портлендом?
— Под Петровском.
— Людей не хватает, ваше сиятельство. Все на своих наделах работают, спешат успеть до зимы, а солдат от службы отрывать Андрей Дмитриевич запрещает.
— Какая зима, Пётр Николаевич! Ты какой год как за океан перебрался, пятый? Где тут зиму нашёл? Так, подзимки. А с кирпичом решайте с Мезенцевым немедля. Петровск губернский город, а у многих новопоселенцев даже печи выложить кирпича нет, глинобитные ставят. Позор! Направляйте на завод солдат, чередуйте роты, но запускайте производство как можно скорее.
— Будет исполнено ваше высокопревосходительство.
— Да уж исполняйте. Думаете не знаю, для какого груза место держите на «Петровске»? Людей надо на пароходе перевозить. Людей и оружие. А вы — кирпичи! Ещё песка вон наберите и увезите в Петровск.
— Сергей Вениаминович, кирпич груз полезный, возят же лёд с Аляски.
— Всё Пётр Николаевич, ступай. Да, и пригласи флотского, что «Петровском» командует, есть дело к лейтенанту…
Оставшись один в кабинете, наместник достал из сейфа тоненькую папку и занялся изучением документов, не забывая прикладываться к кружке с молоком — язва, доктор прописал покой и диету. Какой уж тут покой, считай десять лет как на вулкане. По подписании мира между САСШ и КША, в двух «половинках» Америк прошли отложенные до заключения мирного договора выборы президентов. Янки проголосовали за Уильяма Сьюарда, сумевшего «отстоять независимость» под натиском двух великих держав и мятежников, а конфедераты предсказуемо поддержали «генерала-победу» Пьера Борегара. Роберт Ли как глава вооружённых сил Юга сосредоточился на реформировании армии, а Борегар пытался выстроить «властную вертикаль» (определение его величества Константина Николаевича) наладив взаимодействие со строптивыми губернаторами. Показательно, что Собрания штатов и губернаторы Конфедерации, особенно Техаса и Кентукки, яро поддерживали русских союзников и не торопили «русоамерикано» с передислокацией в Калифорнию. Напротив, власти Техаса настояли на сохранении частей «пограничников», сдерживающих мексиканские шайки от проникновения на территорию штата. По правде говоря, после масштабных «зачисток» с заходом кавалерии на полста и даже на сто вёрст в Мексику, никаких налётов более не случалось. Но, как говорится, «бережёного Бог бережёт».
Адмирал Корнилов не пожелал остаться на службе Конфедерации, хотя ему и предлагали возглавить военный флот независимого государства, а по сути — создать с нуля, стать зачинателем, основоположником. Но Владимир Алексеевич отговорился возрастом, болячками и уехал с офицерами в Россию, где моряки были приняты государем с небывалым почётом и торжественностью. Половина эскадры адмирала Истомина (самые старые корабли) также вернулась на Балтику и частью в Средиземное море, базируясь на греческие порты. Разгорающаяся европейская война требовала присутствия в «горячих точках» русских стационаров, да и надо ведь сопровождать пароходы с колонистами, уходящие теперь и из Одессы и Севастополя. Балтийский маршрут, после появления французской эскадры и десантного корпуса у датских берегов, становился рискованным.
Долго ли Российская империя сумеет остаться в стороне от европейских распрей никто не знал, включая и самодержца. Мало ли, возьмёт Наполеон да преисполнится обидой на коварного «русского медведя». Или Пруссия ударит по Польше, дабы помочь австрийским союзникам усмирить осатаневших панов.
Поляки, действуя от имени короля Александра, дёрнулись было на Краков, но увязли в Галиции, продвинувшись самое большее на 70 вёрст. По последним телеграммам из Европы, выходило, что скоро армия Франца-Иосифа выдавит шляхтичей за границу и тогда вопрос — вступят австрияки в пределы Царства Польского или остановятся у пограничных столбов. С одной стороны нейтралитет России для Союза Германских Государств архиважен, но, по косвенным признакам, матёрый разведчик и не последний сановник империи Образцов не исключал усмирения поляков австрийцами при молчаливом попустительстве Петербурга.
— Ваше высокопревосходительство!
— Стойте, лейтенант! Оглушили. Не на мостике ведь. К тому же беседа не касается дел служебных, — наместник подвинул к себе листок, — не так ли, Александр Дмитриевич?
Лейтенант густо покраснел. Находящийся на излечении после тяжёлого ранения, полученного в перестрелке с бандой мексиканцев на трансконтинентальной железной дороге, лейтенант флота Демидов был направлен в госпиталь Константинополя-Тихоокеанского. Бравый моряк быстро пошёл на поправку и рвался обратно на эскадру Истомина. Но адмирал Невельской, крайне нуждаясь в знающих офицерах, добился откомандирования мичмана Демидова на Тихоокеанский флот, уже в лейтенантском чине…
Как раз калифорнийские корабелы в строй ввели пароход «Петровск», предназначенный к службе при губернаторе Русского Орегона. Водоизмещением в 4500 тонн «Петровск» разгонялся «всего» до 9 узлов и не нёс парусов. Так и назначение его — перевозка грузов и пассажиров из Константинополя до портов губернии, каковых кроме Петровска-Портленда насчитывалось уже четыре. Ну как порты, так, название одно, но пришвартоваться и почту да груз сбросить можно, уже и в том помощь немалая.
Демидов после некоторых колебаний согласился принять «Петровск», для молодого морского офицера командовать большим кораблём значимый этап в карьере. Подумаешь, пароход — зато вооружённый. Четыре трёхдюймовых орудия это серьёзно! Хотя, по правде говоря, применить пушки вряд ли получится, браконьеров гоняют быстроходные клипера, да и побаиваются лихие тихоокеанские «флибустьеры» приближаться к побережью Русской Америки.
Но молодой командир принялся рьяно обучать на комендоров и подносчиков снарядов матросов, получивших «вторые боевые» специальности. Ещё в ведении губернатора Русского Орегона находились четыре шхуны, время от времени выполняющие дозорные функции, так что лейтенант Демидов из вчерашнего мичманца превратился в командующего небольшой, но всё же эскадрой!
И вот, на втором рейсе из Константинополя в Петровск моряка сразила стрела Амура. Марфа Векшина, девятнадцати лет от роду, но притом вдова (муж утонул по пьяному делу) не пожелала оставаться в семье свёкра и отправилась «за тридевять морей», как говорили в их тамбовской деревушке.
Высокая статная синеглазая красавица устала обиваться от назойливых ухажёров, отшила и бравого командира «Петровска».
Привыкший в Техасе к доступным мексиканским «мамзелям», лейтенант не отступился, выхлопотал для «дамы сердца» работу в губернской типографии и с полгода вёл осаду крепости по всем правилам. Чёрт знает, как бы там развивались события далее, но градоначальница Петровска, на всю Россию прославившаяся как первая женщина, избранная на столь высокую должность справедливым голосованием, Ульяна Хромова, решилась пособить незадачливому командиру флагманской посудины.
Пригласила Демидова на чай, а там «случайно» и Марфа оказалась. И сосватала строптивую вдовушку «госпожа городничий», если не врут очевидцы, в пять минут…
Только незадача — родительского благословения офицер флота не получил. Батюшка, отставной капитан второго ранга Дмитрий Александрович Демидов из кронштадтского далека слал грозные телеграммы, обещая проклясть и лишить наследства…
— Поймите, ваше высокопревосходительство, — изливал душу наместнику Демидов младший, — плевать на наследство, но Марфа Петровна без родительского благословления венчаться отказывается, боится, что и второй брак несчастливым будет.
— А сама она что ж, одна в Америку поехала? Ах, сирота. Понятно. Так чего же от власти светской требуется? Я ж не поп, в конце концов.
— Сергей Вениаминович, прошу вас быть посажённым отцом на свадьбе, — бухнул лейтенант, — если вы, граф, полный генерал, «владыка Русской Америки» примете участие в устройстве нашего счастья, полагаю, отец успокоится.
— Хм, да я не против, сколько раз уже в свадебных генералах состоял, все случаи и не упомнить. А теперь спрошу прямо — спешка почему, невеста в тягости?
— Ваше высокопревосходительство, — вскочил покрасневший Демидов, — поверьте. Исключительно поцелуями дело заканчивается. Только после венчания…
— Сиди, сиди, вояка грозный, — «владыка Русской Америки» упал на столешницу, сотрясаясь в приступе безудержного смеха, — ну надо же, такой решительный малый, про похождения которого в Техасе все уши прожужжали здешним родителям, чтоб дочерей берегли, и только поцелуи! Ладно, ладно, верю, лейтенант. Серьёзное чувство от похоти тем и отличается, что с наскоку дело не решается.
— Простите Сергей Вениаминович, но откуда здесь могут знать о моих, гм, похождениях.
— Эх, молодёжь, молодёжь, а телеграф на что?
— Действительно, телеграф. Но, каков же будет ваш ответ…
— Если останетесь жить семейно, детей рожать и растить здесь, в русских губерниях Америки, согласен.
— Благодарю, Ваше высокопревосходительство! Отслужу!
— Да не кричи так, лейтенант. Невеста то далече?
— Здесь, ждёт на «Петровске».
— Так, чтоб зря пароход не гонять, сей же час это дело и обстряпаем. Беги за Марфой, свет Петровной, и к собору подходите. Оформим всё как почитание дня рождения его императорского величества, про то и в газете отпишем. А далее по своим каналам попрошу государя, чтоб сообщил батюшке вашему о достойно службу исправляющем сыне. Глядишь и поздравит Константин Николаевич капитана второго ранга Демидова. Куда тому деваться после такого?
Когда окрылённый лейтенант убежал, Образцов, прикинув время потребное влюблённому добраться до порта и доставить невесту к храму, находящемуся в пяти минутах ходьбы от резиденции, углубился в изучение отчёта капитан-лейтенанта Матицына, учредившего на Чукотке, в устье речушки Казачка Владимирский пост, названный так в честь великого князя Владимира Константиновича. Капитан-лейтенант также сообщил, что им найдены следы экспедиции Лаврентия Кутайцева, но ведут они в тундру, а у дежурного брига не было времени идти по следам полярного авантюриста.
Купец второгильдеец Лаврентий Кутайцев жил до сорока лет преспокойно в Нижнем Новгороде и «добра наживал». Но затем выделил единственного сына и решился искать подземный тоннель между Чукоткой и Аляской. Про тот природный тоннель сочинил увлекательный роман Иван Сергеевич Тургенев и писал уже третью часть по многочисленных просьбам читателей. Приключениями геолога Павла и путейца Кирилла, нашедших кратчайший путь, связующий континенты и решивших построить железную дорогу От Санкт-Петербурга до Константинополя Тихоокеанского, зачитывалась вся Россия.
Кутайцев, обладая капиталом за двести тысяч, в марте 1865 года перебрался в Ново-Архангельск, по пути нанеся визит и наместнику Русской Америки. В банке Константинополя-Тихоокеанского купчина открыл счёт на 185 тысяч рублей и купил по бросовой цене шхуну, конфискованную у браконьеров, собрал экипаж. Попытка негоцианта-исследователя убедить Образцова провести изыскания и, ежели тоннель не обнаружится, строить мост через Берингов пролив, успехом не увенчалась. Тогда патриотично настроенный Лаврентий Сидорович отбыл на Аляску, покрутился какое-то время там и в июне пропал…
Пропал не один, а с ним полтора десятка человек, в том числе и студент геологического факультета Калифорнийского Университета Савва Перевезенцев, о розыске которого хлопотали родители. Даст Бог, гарнизон Владимирского поста отыщет пропавших, хотя сейчас не до того, надо двум десяткам человек подготовиться к скорой и суровой зиме, успеть из привезённых срубов «скидать» дома, баню, обустроиться на новом месте. По настоянию его величества, все арктические экспедиции снабжались клюквой, брусникой и картофельным соком в опасении цинги. Это не благодатная Калифорния — Север!
За всё время с момента исторической проводки Северным морским путём в два года трёх военных клиперов, на восток прошли 84 судна, на запад одиннадцать. Четыре корабля погибли, сдавленные льдами, один пропал без вести в 1859 году…
Рассуждения Константина, что придёт время и лет через полтораста начнётся в суровой Арктике потепление, Невельской подвергал резкой критике, пророча лишь усиление холодов. Никто в дружескую перебранку императора и его наставника в делах морских влезть не решался, потому проектировались и строились ледоколы с учётом дальнейшего роста их водоизмещения и мощности машин. До Енисея, до порта Проточного, что у острова Диксон из Архангельска пароходы доходили без проблем и без потерь, а вот дальше надо было нести огромные затраты, для обустройства СевМорПути. Но Петербург раскошеливаться не спешил, предлагая Русской Америке, если есть нужда в том, вкладываться из своих средств в покорение Арктики, или привлекать частный капитал.
Дураков выбрасывать деньги на ветер (и на мороз и на лёд) не оказалось, а война с САСШ съедала почти все доходы наместничества. Потому и обрадовались в Константинополе-Тихоокеанском явлению почтенного Лаврентия Сидоровича Кутайцева, хотели «повесить» на купца-патриота расходы по доставке в порт Восток, что в Чаунской бухте, продовольствия и бревён, плах да досок. Но неугомонный Лаврентий взял да и сгинул на Чукотке, «подвесив» почти двести тысяч рублей в банке…
Деньги, понятное дело, отойдут наследнику, если отважный исследователь не отыщется, только как быть с афёрой или авантюрой пропавшего Кутайцева, по всем правилам учредившего акционерное общество по строительству моста через Берингов пролив. Нашлись ведь, нашлись на Аляске и в Калифорнии полста с лишним человек, прикупившим акции нового «предприятия» более чем на 25 тысяч рублей. Нет, тут никакого жульничества, и деньги и акции чинно-благородно размещены в Калифорнийском банке, но люди спрашивают у наместника, как там успехи в мостостроительстве, когда пойдут к Берингову проливу первые баржи с щебнем и гранитными блоками, для отсыпки подъездов к мосту…
Даже газета «Русская Аляска» написала о сём грандиозном замысле, немало повеселив самодержца, внимательно прочитывающего все заокеанские издания. Его величество повелел «живчика-купчика» отыскать и «направить энергию Лаврентия в нужное Отечеству русло», на поиск золотых месторождений на Аляске. А Кутайцев взял да и сгинул на Чукотке. И что теперь в Петербург докладывать?
Образцова отвлёк от невесёлых размышлений лейтенант Демидов, принаряженный в парадную форму, с красавицей невестой под руку.
— Уже обернулся. Ай да быстры вы, флотские. Марфа Петровна, а вы невыразимо прекрасны…
Предупреждённые адъютантом наместника священнослужители расстарались. Церемония прошла без задержек и заминок, хор певчих, «размявшийся» на славословии дня рождения царя-батюшки, гремел во всю мощь и удаль. Зеваки обсуждали скромный наряд невесты и сходились на том, что венчаются таким спешным порядком, дабы грех прикрыть, вон и сам сиятельный Сергей Вениаминович, строгий и справедливый, присматривает за моряком, чтоб не сбежал из-под венца.
Завершилось всё небольшим застольем в ресторации месье Жоржа (он же Наум Рубинштейн) и посещением фотографического салона герра Маркуса (он же Марк Наумович Рубинштейн)…
— Скажи, Дмитрий, — благодушно поинтересовался посажённый отец у счастливого жениха, — а чего тянул то? Неужели не мог губернатора своего попросить помочь. Тот гвардии генерал-майор, дипломат известный. Прямо б в Петровске и окрутили вас.
— Видите ли, Сергей Вениаминович, супруга губернатора имела на меня виды.
— Да ты что!
— Нет, не в том смысле, — покраснел Демидов, — хотела бракосочетать меня со своей «племянницей».
— А, это те сироты мексиканские, которых она вывезла и даёт образование?
— Так точно.
— А ты, значит, предпочёл знойной брюнетке роскошную блондинку. Вот что, Дмитрий, губернатор ваш человек достойный и очень хороший. Но супруга им вертит, как хочет. Потому, если случатся какие-то коллизии, не пускай дело на самотёк, мол образуется — сразу мне телеграфируй, переведу тебя в Калифорнию. И не спорь, я старше, жизнь лучше знаю. Думаешь, что бабья власть в Петровске решит, если Моника Константиновна на тебя да на Марфу Петровну ополчится? Да они начнут на чету Мезенцевых такое городить. А мне губернатор Русского Орегона нужен в добром здравии и душевном равновесии. Сам знаешь какая обстановка сейчас.
— Быть войне? Ваше высокопревосходительство, разрешите…
— Спокойно, лейтенант, спокойно. Такие вопросы государю решать. А тебе сейчас задача наиважнейшая поручается.
— Какая, ваше высокопревосходительство?! Я готов!
— Жену молодую любить! Да так любить, чтоб флот не опозорить! Ах-ха-ха-ха-ха! — Сергей Вениаминович Образцов, сиятельный граф, полный генерал, кавалер высших орденов Российской империи впервые за много лет «перебрал», что самого разведчика, привыкшего анализировать свои слова и поступки как бы «со стороны», преизрядно позабавило…
Большую европейскую заваруху, газетчики, а вслед за ними и остальные (вот она, сила печатного слова!) всё чаще именовали Мировой войной. Однако ж, я к хору пророков и предсказателей грядущего апокалипсиса присоединиться не спешил.
Сами посудите: Великобритания, Российская империя и Османская империя держат нейтралитет, в Северной Америке пока (тьфу-тьфу) спокойно, а противостояние Франции и германского мира, всё-таки частный случай, франко-итало-германская война, не более.
Даже «нож в спину» от поляков австрийцы вполне успешно «вытащили», заманив горячих шляхтичей вглубь территории и врезали по зарвавшимся кавалерийским бригадам от души. Конечно, пришлось Францу-Иосифу часть сил отвлечь на извлечение «польской занозы», однако ж Российская империя демонстративно отвела от границ с Австрией ударные части, занявшись их «переформированием» для отправки в Северную Америку. Не опасаясь русских, Вена спокойно и методично зажимала ляхов, кое-где углубившись на 30–50 вёрст в пределы Царства Польского.
Но, поскольку Константин Первый объявил поляков мятежниками, захватившими в заложники короля Александра Романова с семьёй, а русские и пруссаки синхронно рыли окопы и укрепляли границу с польской автономией, особых проблем с полыхнувшим в тылу «германского мира» восстанием не было.
По брату я громогласно, через газеты передал «послание» магнатам и прочим «сливкам польского общества», что если хоть волос упадёт с головы Александра Николаевича и членов его семьи — знатнейшие фамилии Речи Посполитой будут вырезаны до последнего в роду младенца.
Да: резко, грубо, средневековье. Но зато Наполеон сразу снял претензии к «дорогому брату Константину» не пожелавшему воспользоваться случаем и развалить империю Габсбургов. Каюсь, хочется, ох как хочется Францу-Иосифу устроить подлянку, но рано, влазить в европейскую войну, пока в Северной Америке всё «подвисло» крайне неразумно открывать «второй фронт»…
А там дела интересные, переизбравшись Уильям Сьюард, попытался было собрать экспедиционный корпус тысяч в 60–70 (считай, целая армия) и выбить Турчанинова из бывших мормонских владений. Однако, по донесениям Николая Гавриловича, даже отряды рейнджеров, ранее аки вороньё кружившие вокруг Большого Солёного озера, пытавшиеся пошалить на коммуникациях, что пару раз удалось — телеграфные столбы дважды или даже трижды валили, партизаны хреновы, ушли в Чикаго. Янки, отвоевав четыре года с южанами и понеся значительный урон, вовсе не горели желанием связываться с русскими, перебрасывающими в Новый Свет гвардейские полки (не совсем полки, так по батальону молодняка, чисто пиара ради). И корпус должный покарать воинство Турчанинова, всё никак не мог собраться — дезертировали даже офицеры, майоры и полковники в отставку подавали, что уж говорить о рядовых, там бежали ротами…
Честно говоря, в такое трудно было поверить, но полгода, а то и более форы есть. Радует, что удалось выстроить «южный маршрут» и перевозить колонистов через Проливы и Средиземное море. Турки, оставаясь нейтральными «стригли купоны» и с французов и с австрийцев, потому не чинили ни малейших препятствий пароходам Российской Атлантической Линии, без устали сновавшим от Одессы и Севастополя до Галвестона. Похоже, на этот переселенческий рывок и уйдут все мои заокеанские сбережения, — Образцов прилагая отчёты о расходах и пополнении личной казны императора, пытался оправдаться, — иссякают россыпи золотые, да и серебро всё труднее добывается, примеры приводил, как себестоимость добычи неуклонно возрастает. Неуютно наместнику, понимаю — ранее в царской «кубышке» за сотню миллионов злата-серебра скапливалось, а сей день то ли два, то ли три миллиона…
Как за своё переживал Сергей Вениаминович. Ну да ладно, переживём, на южноафриканское золото попрём, ежели всё сложится благоприятно и англичане кровью умоются, вступив таки в войну.
Пока же просвещённые мореплаватели лишь «делали нервы» Наполеону Третьему, гоняя эскадры по Балтийскому и Средиземному морям.
Пруссия «неожиданно» создала вполне приличную подводную лодку и даже осуществила успешную атаку французского флагманского монитора. Увы, торпеда не взорвалась, но галлы изрядно перепугались и с того дня предпринимали беспрецедентные меры предосторожности, гоняя миноноски подрывать глубинные бомбы.
Да, прогресс, так его растак, — про бомбы-глубинки практически одновременно додумались в САСШ, Франции и Великобритании, настолько всех впечатлил успех русских субмарин в нью-йоркской гавани.
Но тут никакой утечки с моей стороны, никакого прогрессорства. Россия начала разработку глубинных бомб позже остальных, другое дело — сразу имелись чертежи, государем представленные, КАК оно должно быть.
Флоты же прочих государств спешно решали задачу противодействия грозным подводным чудовищам, и, кажется (им так кажется) нашли. Во всяком случае намёки Наполеона о сотнях французских подлодок, которые «перережут пуповину» связующую метрополию и колонии «некоего государства» в случае атаки тем государством Франции, заставили англичан создать в кратчайшие сроки эдакий «канонерский бомбоносец» в 700 тонн водоизмещения, патрулирующий Ла-Манш и периодически булькающий в воду бочонки со взрывчаткой.
Британские дипломаты в ответ на прозрачные намёки «владыки Франции», заявили о готовности взять под контроль Панамский перешеек, где банды местных партизан снова расплодились и начали беспределить. Русские оттуда ушли, а у французов силёнок не хватало — отправили почти все силы охраны перешейка воевать в Европу.
Интересный факт, морская битва у Лиссы здесь состоялась на год раньше, в 1865 году и Вильгельм Тегетхофф оправдал ожидания, хотя итальянцев и «подпирала» французская эскадра Драка вышла знатная, австрияки потеряли половину флота, но в хлам раздолбали превосходящие силы франко-итальянской коалиции. Только чудом можно объяснить возвращение в порты трёх итальянских и двух французских бронированных «утюгов»…
Чудом и русской Средиземноморской эскадрой, «наблюдающей» за сражением. А у нас там, на минуточку, сильнейший броненосец мира «Николай 1», созданный гением корабелов города Николаева. Громадина в 9500 тонн, скорость 14 узлов, три лучших в мире обуховских десятидюймовки (две на нос, одна на корму) и восемь наисовременнейших нарезных скорострелок-шестидюймовок. Когда стало ясно, что австрияки выигрывают, вице-адмирал Епанчин, тщательно мною проинструктированный как надлежит вести себя в Средиземноморье, дал команду идти между сражающимися сторонами и быть в готовности к открытию огня, ежели кто дерзнёт оскорбить выстрелом флаг андреевский. Никто, разумеется, не дерзнул, да там бы одного «Николая 1» хватило, с его скоростью и артиллерийской мощью, чтоб потопить остатки враждующих флотов. Но итог «битвы при Лиссе», где австрийцы провели сразу ТРИ успешных тарана, был предсказуем — вдобавок к «подводной гонке», началась и «таранная»…
Обозлённый Франц-Иосиф, получивший от Тегетхоффа наиподробнейший доклад как русские «украли» полную и решительную победу, не в силах нагадить России, отыгрался на итальянцах. Из числа пленных гарибальдийцев были отобраны самые карбонаристые карбонарии, с богатой революционной историей, многие ещё в 1848 году отметиться успели на баррикадах в самых разных городах Европы. Так вот «кровавый венский режим» вздел их на виселицы, объяснив, что это не пленные солдаты, а бунтари и бомбисты, ставившие задачей уничтожение правящих фамилий.
Джузеппе как раз собирал остатки своих бойцов, ждал новых подкреплений из Европы и Америки, создав подобие интербригад века двадцатого нашей реальности. Но после гибели соратников в плену и обвинения командованием французского корпуса в трусости и желании спрятаться за спинами доблестных союзников, собрал 78 наиболее авторитетных сподвижников и возглавил самую красивую и бессмысленную атаку на австрийские позиции. Шли карбонарии без единого выстрела, метров за сто перед вражескими укреплениями перешли с шага на бег, всё так же молча. И опрокинули батальон австрияк, вырезав половину личного состава. Но венгерские части, брошенные на ликвидацию прорыва спокойно, как в тире перестреляли немногих оставшихся героев. Гарибальди погиб в первые минуты боя, а так бы порадовался напоследок, очень уж честолюбивый был человек…
Касаемо венгров — по окончании войны Франц-Иосиф обещал поделиться властью и учинить двуединую монархию. Мадьяры как водится, перессорились между собой, — одни «вожди» ратовали за ориентацию на Россию, вторые призывали договариваться с Веной, а самые отмороженные на всех клали с прибором и жаждали обособиться. Но войну воинственный народ воспринял с восторгом, тем более хитроумный Габсбург разрешил формировать венгерские дивизии с командирами и офицерами из «коренного» народа. Именно венгры вломили итальянцам в дебюте войны и геройски противостояли французам, отменно оснащённым технически. Немецкие части Вена предпочитала держать поближе к столице и даже перекинула несколько дивизий, так называемый Австрийский корпус, под командование Пруссии, для отражения атак французов на Баварию…
А главный удар у маршалов Наполеона не задался. Пруссаки подло не желали сходиться с отважными галлами врукопашную, расстреливая вражеские колонны из безопасного далека из «изделий дядюшки Круппа» и тут же рвали наутёк. Батареи на конной тяге сопровождали жандармские охранные роты, и ещё не было случая захвата орудия, хотя премии за такое славное дело обещались ого какие огромные.
Мольтке образцово ограбив Данию, в ЭТОЙ альтернативе не провёл войну с Австрией, не отточил прусское военное искусство до совершенства и немного побаивался управляемой из Парижа сильнейшей армии Европы (да, Российскую армию таковой уже не считали, правда, ставя сразу за французами из-за огромного мобилизационного потенциала).
Дважды прусские генералы провоцировали противника, имитируя подготовку к генеральному сражению, а когда французы разворачивали корпуса — получали град снарядов и улепётывающие в образцовом порядке тевтонские батальоны.
Наполеон по дурости ляпнул на весь мир, что тактика пруссаков, скопированная с кампании Кутузова 1812 года в корне не верна, ибо крохотные немецкие княжества — не Россия с её необозримыми просторами, отступать бесконечно не получится. Но тут австрийцы погнали в прорыв мадьярскую конницу и на фронте случился форменный бардак, нечто вроде «слоёного пирога», когда части враждующих армий перемешались между собой и не было ни фронта, ни тыла, ни флангов…
Испания предложение соседей поучаствовать в большой европейской драке отвергла, но именно в Мадриде, не прошло и трёх месяцев с начала боевых действий, собрались дипломаты воюющих и оставшихся нейтральными стран, дабы обсудить животрепещущий вопрос — а что дальше делать, как обустроить перенаселённую старушку Европу?
Блицкрига у Мольтке здесь точно не получится, — французы после болезненных оплеух и больших потерь в пограничных сражениях зауважали оппонентов: наступали осторожно, да и держали в уме приготовившуюся к прыжку Великобританию. На основном, франко-прусском фронте повторялась ситуация противоборства Севера и Юга, когда огромные армии обоюдно «стачивались», не добиваясь больших успехов. Нет, здесь единой линии фронта ещё не было, но прорывы кавалерии в неприятельский тыл были лишь отдельными победами, ничтожными в масштабах большой войны.
Россию на «дипломатической сходке» в Мадриде представлял молодой дипломат Игорь Величко, полиглот, большая умница и ещё больший циник, за каковые качества в ближайшие пару-тройку лет я планировал поставить малоросса на МИД Российской империи.
Он и «притащил» информацию, что в Париже созрел заговор против Наполеона и его «святого семейства», ибо месье французские банкиры категорически не желали финансировать войну с «владычицей морей», терпеть лишения, аресты имущества в местах владычества Британии, конфискации торгового флота. И финансисты пошли на сговор с генералитетом, заговор находился в решающей стадии, ждали только неуспеха на фронте, пусть небольшого, дабы забить в набат: «Граждане, Отечество в опасности» и под звонкие лозунги арестовать императора, императрицу и наследника…
Тем более поводов — масса. От привычного казнокрадства до подмены солдатских пайков, когда вместо консервов подсовывали нечто совершенно несъедобное.
Похоже, гурманы парижане и свергнут племяша Бонопарта, разозлённые «консервным вопросом». А что, сидит Наполеон нумер три в предместье Парижа, считает, что верные части всегда придут на помощь обожаемому монарху. А грамотеи революционеры обрубят кабель телеграфа и всё — кранты, подписывайте ваше величество, отречение и сочиняйте мемуары.
Совсем скоро, в мае 1866 планируем всем семейством двинуть до Томска, дабы наследник, Александр Константинович, начал грызть гранит науки в Томском Университете. И как-то не по себе становится, когда думаешь: а вдруг какие жидомасоны решат воспользоваться ситуацией, обрубят телеграф, сочинят от имени министра двора, при самодержце прибывающего, фальшивую телеграмму о крушении и гибели царя батюшки со всеми чадами и домочадцами, да учинят бунт какой. Глупости, конечно, но лезут ведь в голову, хоть оставайся безвылазно в Царском Селе. Тем более в Европе бушует огонь войны. Поляки едва ли не отложились, держат брата в заложниках.
По правде говоря, в заложниках его не паны держат, а честолюбивая супруга, ни в какую не желающая покидать Варшаву и подзуживающая Александра Николаевича не быть мямлей и внятно заявить претензии на Краков и прочие польские земли, встать во главе победоносной армии и исполнить, наконец-то, долг короля польского.
Господи, с каким удовольствием я сдам Царство Польское. Только надо с достоинством сие сделать, не от слабости, а от силы великой провести историческое решение. Вообще-то уже всё готово: граница обустроена с поляками такая, что драчливая шляхта моих разлюбезных белорусов и малороссов не обидит. А избыток французского вооружения, скоро против панов и обернётся — заменить то убыль боеприпасов и винтовок-орудий из строя вышедших нечем, ибо «парижские калибры» на вооружении…
Чёрт, что же делать с Наполеоном то? Предупредить о заговоре или пустить дело на самотёк, как вывезет. Неохота влазить в дела чужой державы, С Россиюшкой бы разобраться.
Если говорить о положении дел в Российской империи на март 1866 года, то используя сленг 21 века, хорошо себя показали «территории опережающего развития». Это Русская Америка, Сибирь от Омска до Иркутска, Амурский край и Владивосток и Новороссия с Донбассом, и Запорожьем. Оживился и русский север — как только проложили «чугунку» до Архангельска. На Волге — бум строительства пароходов, с Персией товарооборот в разы вырос. А вот так называемое «Нечерноземье», традиционно в жопе. И ведь предлагаешь тамошнему народу — езжайте! Весь мир открыт! Не в Калифорнию так на Енисей, на Обь, Иртыш, Амур.
Нет, аки пни вцепятся «корнями» в места родимые, где на свет появились и мычат про то, что жить надобно как дедами-прадедами заповедано. Есть, конечно и там примеры позитивные, но куда как меньше чем, например, на Вологодчине. Там народ столько артелей да колхозов завёл — повезли излишки продукции за границу, шведы и датчане «рашенпродукты», сыры, масло, мёд, столярные изделия, расхватывают влёт, даже заказы делают.
И не дай Бог сейчас со мной что случится — кранты ведь ДЕЛУ. Подгонят масоны трон брату Саше и начнут править империей через честолюбивую польку. Да даже детей взять — малы ещё, а кого опекунами поставят?
Нет, надо жить и слухи о готовящемся покушении во время «большого путешествия» тщательно отфильтровать. Возможно, специально дезу забрасывают вражины, внимание отвлекают, а сами приготовились взорвать, например здание Московского Купеческого Собрания. Навалят в подвал сотню пудов адской смеси и бах! Ладно, я то в саркофаге попаданческом очнусь, но бросать сию альтернативу на самом интересном — жаль.
— Ваше величество, — так, если адъютант решился потревожить самодержца, велевшего по пустякам не беспокоить, что же случилось, неужели переворот во Франции?
— Что там, Дмитрий Дмитриевич? Целый ворох телеграмм? Что в Париже творится?
— Из Парижа нет известий, — видно было как полковник удивился вопросу, — австрийская армия начала полномасштабное вторжение в Польшу!
— Ого, и какими же силами?!
— Пока много нестыковок и неточностей в донесениях, но, судя по сведениям от военных агентов, можно заключить — австрийцы резервные корпус и две кавалерийские дивизии, предназначенные для итальянского фронта, бросили на Варшаву.
— А что Пруссия? Ударили со своей стороны?
— По действиям Пруссии сведений нет.
— Немедленно озадачьте дипломатов и военных агентов в Пруссии и Австрии, потребуйте объяснений.
— Слушаюсь, ваше величество.
Да, интересные дела заворачиваются. Если Франц-Иосиф такими силами решился уконтропупить поляков, значит, не опасается удара французских дивизий, держащих Южный, он же Итальянский фронт. Неужели договорнячок гоняют, ждут пока Наполеона устранят?
Через сутки обстановка в Царстве Польском немного прояснилась. Диверсионные группы австрияк, не иначе с подсказки коварного Мольтке, отрубили все линии телеграфа, ведущие от фронта к Варшаве, одновременно с этим и началось наступление.
Три суток информации о резне в Южной Польше не было! Трое суток! Прав таки Ильич, которому ЗДЕСЬ родиться по счастью, не суждено (и отец и мать брачевались с иными людьми) говоря о почтах, вокзалах и телеграфе!
Велел известить супругу, — пришла пора спасать Европу, заночую в кабинете…
Да уж, как и предполагал, из Парижа пришли известия о попытке государственного переворота. Правду докладывают «источники», бравые французские генералы не желают воевать одни со всей Европой (Италия как союзник не в счёт) позволяют Австрии уводить значительные силы с фронта, не спешат наступать, ждут «известий из столицы»…
Однако ж Наполеон Третий выказал неожиданную мудрость и прозорливость, загодя подогнав к Парижу «Дикую дивизию», составленную из отребья портовых городов и уроженцев Африки. Когда храбрые парижане узнали, с кем им дело предстоит иметь, сами баррикады разобрали, и отправили верноподданнические адреса обожаемому императору по вмиг починившемуся телеграфу.
По версии самого героя, он давно о заговоре знал и специально дал зачинщикам возможность выступить, дабы затем покарать со всей строгостью законов военного времени. И негодяев, решивших обезглавить страну в годину тяжёлых испытаний, ждёт страшная кара — каторга и конфискация.
Ай да молодца! Под аплодисменты вооружённых сил верховный главнокомандующий виртуозно «переводит стрелки» — не я виноват в досадных поражениях и в плохом снабжении, а враги, вредители и наймиты иных великих держав, желающие унизить и поработить прекрасную Францию.
Странно, но Пруссия не воспользовалась кратковременным бардаком в неприятельской армии, не ударила. То ли не ведали, что у противника в тылу происходит, то ли ещё какая причина. А может и нет никакой конспирологии, просто идёт состязание между Австрией и Пруссией за главенство в германском мире и бросать на убой лучшие части, в то время как союзник (в ближайшей перспективе конкурент) свою армию бережёт.
По тем же полякам прошлись венгры, знатные каратели в МОЕЙ реальности, не знаю как здесь, а кадровые из австрийских немцев составленные части держат оборону, не геройствуя.
К маю, к времени принятия решения о поездке или не поездке в Томск ситуация «в Европах» сложилась непростая. Польская и венгерская кавалерия во встречном сражении резались до изнеможения, но когда подошли пехотные части у мадьяр оказался убойный козырь — прусские артиллерийские орудия числом то ли за сотню, то ли за триста. Ну, триста вряд ли. Всё-таки разведка на заводах Круппа имелась и почти каждую пушку тут же «брали на карандаш». Но что сотню стволов Вильгельм на время мог «одолжить» союзникам, — запросто, так и мои генштабисты посчитали. Да пусть даже сотня, но при значительном количестве снарядов «детишки Круппа» чудеса творят. Короче говоря, совместные действия венгерских кавалеристов и прусских артиллеристов привели к разгрому самых боеспособных частей армии Царства Польского, брошенных на ликвидацию прорыва. Поляки те ещё стратеги, пёрли в бой по прибытии полков и бригад на фронт, даже не думая сконцентрировать силы, наладить взаимодействие с соседями. А ведь много было в той армии ветеранов войны САСШ и Конфедерации, причём воевавших и за Юг, и за Север. Но командовали теми полками не испытанные в деле бойцы, а гонористые сыновья депутатов Сейма и земельных магнатов, желающие показать себя во всей красе. Вот и показали, — дав себя разбить по частям, открыв путь на Варшаву. Ну и, вишенкой на торте, со стороны Пруссии начались удары по приграничным местечкам, с целью не допустить переброски войск на южное направление. И шляхта запаниковала. Первым делом в Варшаве был создан Чрезвычайный Комитет, а короля с семьёй, отправили в Петербург, так сказать, к брату младшему под крыло. Александр по прибытии много интересного рассказал о делах польских, прячась в моём кабинете от истерик любимой супруги.
Судя по всему, за ввязыванием в войну Польши стояла венская ветка Ротшильдов, чего-то не поделивших с Габсбургами. Ну и ладно, значит польского антисемитизма в этой реальности будет поменьше, ведь самые ярые паны, лучшие их полки (как там у Гоголя: «Ай да полк, всем полкам полк», примерно так вроде) полегли перемолотые немецкой артиллерией да мадьярскими палашами.
В Италии, «внезапно» начались проблемы у Виктора-Эммануила. Церковники повели ярую и согласованную антивоенную агитацию, осуждая союз с заражённой бациллой протестантизма и богоборчества Францией. А у жителей Апеннинского полуострова служители культа в авторитете. Датчане с помощью французского экспедиционного корпуса попытались было вернуть «исконные земли», но получили изрядных люлей, идя в атаку на позиции пруссаков в первых рядах, имея в тылу «союзников» не желающих подставляться под выстрелы. На сём «датская экспансия» и закончилась, двух дней хватило.
— Костя, — обратился ко мне брат, — дай корпус генерала Стасова. Обещаю в три недели быть в Варшаве и изгнать из пределов Польши интервентов.
— А как с «Чрезвычайным Комитетом» поступишь?
— Там вменяемые люди, желающие добра Польше и народу польскому. Я всё-таки законный король, отправленный в Петербург подальше от войны, решением того самого комитета, во избежание захвата правящей фамилии неприятелем.
— Брат. Ты изрядно поднаторел в юридической казуистике, но скажи честно. Если бы не мой «пещерный ультиматум» с обещанием кровной мести знатным польским фамилиям, остался бы ты жив в плену почётном?
— Гм.
— Никаких гм. Оба знаем, что случилось бы — съел что-то не то Александр Николаевич и почил в бозе. Или бомбист какой выискался с кинжалом, бомбой и револьвером, которого охрана, разумеется, пристрелила бы, но после успеха террористического акта. И что тогда? А тогда твоя жёнушка, пардон, вдовушка, на секунду заметь — полноправная владычица того осколка Ржечи Посполитой, что управляется из «мятежной Варшавы» напрямую обращается к великим державам с просьбой ввести войска, спасти Польшу от зверств казаков.
— Костя! Ты неисправим! Всегда ищешь в людях дурное. Моя жена, она не ангел, конечно, но и не Мария Медичи! Думаешь, мне легко было согласиться на роль полумарионетки-полукороля, царствовать но не править, общаться со спесивыми магнатами и полусумасшедшими депутатами Сейма? Но я знал, что этот нужно тебе, нужно Отечеству…
— Саша, прости. Прости ради всего святого. Сам видишь — голова кругом, как дальше поступить, что предпринять?
— А поезжай-ка, брат, в Сибирь. Сидишь в Царском Селе безвылазно, скоро мхом порастёшь. А поездка поможет развеяться. К тому же значительные участки промчишь в вагоне, вспоминая, как двадцать с лишним лет тому назад вёл на восток Финляндский полк…
Так-так-так, а вот это уже крайне интересно, с чего вдруг брат разлюбезный гонит императора за четыре тысячи вёрст, в дебри таёжные. Пусть там и Университет и изрядный отрезок железной дороги, и телеграф и прочие блага цивилизации. Неужели Саша, настрадавшись с поляками «поехал крышей» и сам «захотел царствовать и всем владети»? И ведь не подкопаешься — вся Россия помнит, как торжественно царь-батюшка обещал делегации сибиряков, что в году одна тыща восемьсот шестьдесят шестом от Рождества Христова, привезёт цесаревича Александра Константиновича в «Сибирские Афины» — славный университетский город Томск для постижения наук.
А слово царское следует держать, сам же недавно в «Российской Газете» разъяснял «политику партии», напирая на то, что до европейских дрязг русским людям нет никакого дела, всё в империи прекрасно и замечательно.
Сибиряки заждались, — прям таки стахановскими темпами довели железную дорогу до Оби, мост пока строится, но артели ушли на запад, чётко удерживая направление, рассчитанное Генерального Штаба геодезистами. Интересно, как развиваться станет Томск получивший полноценную железнодорожную магистраль а не 80-километровый «аппендикс» до станции Тайга, что на Транссибе.
Наверняка споров Новосибирска, Красноярска и Иркутска моей реальности о праве называться столицей Сибири здесь не будет — Томск вне конкуренции. А безопасность в дороге обеспечить можно — запустим пять «царских» поездов, а самые опасные участки, где мосты деревянные и прочее, можно и пешим порядком или на лошадках преодолеть.
— Решено, Саша. Еду. Володьку оставлю в Питере, он же генерал-адмирал, пускай под надзором Литке покомандует, полезно. А тебя, брат прошу в Киеве ставку держать. И от Польши близко и кавалерийский корпус генерал-лейтенанта Дьячкова там расквартирован. Мало ли что удумают австрияки или твои мятежные подданные. А так — бах и в капусту всех несогласных!
— Не переживай, 19 век на дворе, посредством телеграфа в курсе всех дел империи будешь.
— Точно: «Провода звенели, связуя империю с императором»…
— Новые стихи?
— Нет пока. Но обязательно напишу что-нибудь, озирая просторы российские в окошко вагонное…
Извёсткой белёный домик на втором, если считать на восток от моста через Волгу-матушку полустанке не мог вместить гостей. Да каких гостей! Сам государь император Константин Николаевич велел остановить «царский поезд», дабы угостить лучших из подданных легендарным царским же блюдом — калифорнийским шашлыком. Прочие поезда, числом три ушли на восток, в них (порознь, для сбережения) ехали государыня императрица Александра Иосифовна с великими княжнами, цесаревич Александр Константинович и великий князь Николай Константинович.
О путешествии семейства Романовых в Сибирь европейские газеты давали материалы на первых полосах, наравне со сводками с театра военных действий.
Как я и предполагал, сам факт такой поездки мгновенно посчитали за нежелание Российской империи вступать в войну, отчего невероятно возрадовался Франц-Иосиф и загрустил Наполеон.
Поляки, знатно отхватывая от австро-венгро-прусских вояк «заскучали» и даже обратились к обожаемому королю Александру, коего сами же, мятежники клятые, в Петербург «выдавили». Просили прибыть Александра Николаевича в Варшаву и «урегулировать недоразумения» с соседями. Но Саша сказался больным и «заточив» строптивую супругу в Петергофе, для чего пришлось целую спецоперацию провернуть, убедив «общественность», что на королеву польскую злоумышленники готовят покушения, радовался жизни.
Ровно в полдень 18 мая 1866 года на восток пошёл первый из четырёх «царских поездов». Семейство было рассредоточено по разным составам не столько из-за страха перед возможными покушениями, сколько ради «вдалбливания» потенциальным террористам мысли о бессмысленности акций на железной дороге. Допустим, пустили они под откос один из поездов. А там, вместо императора, великий князь погиб. И какая страшная «ответка» будет, сколько карбонариев удавят опричники режима в отместку? То-то же!
Ну а все четыре поезда угробить нереально, тем более они в пути чередуются, о чём даже в газетах прописано…
Читывал в первой жизни немало материалов о передвижениях царской семьи по «железке». Меры безопасности впечатляли своей масштабностью и привлечением огромного количества жандармов и воинских частей. В моём случае поступили проще — заранее отправили в Казань Атаманский полк с приданными сотнями обычных, «номерных» Донских полков, куда отбирали лучших казаков. Станичники и дежурили на путях, кони их бодро цокали подковами по шпалам, конечно же, гадя «лепёхами» на железнодорожное полотно, но сей факт я посчитал смешным и несущественным, так и ответив, фразою крылатой на робкое замечание кого-то из чиновников Министерства путей сообщения: «Говно вопрос»…
Поездка была рассчитана в полтора месяца, в Томск прибудем 1 июля, а по пути предстоит множество великое остановок и встреч с верноподданными.
Когда по новёхонькому мосту поезда пересекли Волгу, проехал с семьёй на специально обустроенную смотровую площадку, и дал отмашку начинать «парад пароходов».
Дело в том, что волжские судовладельцы живо интересовались временем проезда царя-батюшки по мосту, что заставило изрядно понервничать жандармов. Но, как оказалось, пароходные товарищества лишь желали погудеть и помахать обожаемому монарху, таким оригинальным образом выражая радость и восторг. Тут же и родилась идея о «параде пароходов». А что — агитационно и пускай весь мир видит как народ российский любит помазанника Божьего.
Хотели как лучше, а получилось — лучше не бывает.
Когда на Волге узнали, что государь им в ответ ручкой самолично помашет, всё движение на великой реке застопорилось. Дошло до того, что пароходы, ушедшие с грузами вниз, спешно форсировали машины, возвращаясь, дабы принять участие в водном параде, телеграф великая сила! Более двухсот судов скопилось выше моста, и когда дала была отмашка — НАЧАЛОСЬ.
Первым шёл «Его Императорское Величество Константин Николаевич», спущенный в 1864 году скоростной пассажирский пароход с комфортабельными каютами, сортирами и душем в первом классе и прочими наворотами. Я чертежи видел, когда ещё проект обсуждался, даже пару идей предложил.
Подойдя к огромному, специально сделанному рупору, весело проорал в «матюгальник»: «Здравствуй, тёзка Константин Николаевич! Многая тебе лета и чтоб без аварий! А то знаю я вас, речников»!
Разнаряженный народ на двух палубах в едином порыве бухнулся на колени, некоторые даже земные поклоны принялись отбивать. Пять фотографических аппаратов, установленных в разных точках от смотровой площадки и два непосредственно на ней, прилежно фиксировали происходящее.
Так и день прошёл, пока всех не пропустили, не покинул пост надёжа государь, разве что ненадолго отлучался в сортир дощатый, предусмотрительно установленный недалече. Ел и то на ходу, сдабривая комментариями в «матюгальник» процесс принятия пищи:
— Привет пароходу «Осётр», а закушу-ка я осетринкой волжской рюмку доброй водки купца Смирнова!
— Пью за славный экипаж судна, носящего имя моего незабвенного родителя Николая Павловича!
— А хороша ушица из стерляди! Слава Волге матушке! Волжанам славным — слава!
— Эй, на барже! Куда лес гоните? На Астрахань? Привет царский передавайте астраханцам!
Что заметил — когда Александра Иосифовна выходила на первый план и начинала махать платочком, дамы на пароходах, все как одна коленопреклонённо, начинали кто осенять себя крестным знамением, кто лоб расшибать о палубы. Сенсационная новость о государыне, доящей козу, дабы напоить супруга свежим полезным молоком широко разошлась по городам и весям империи и не только укрепила престиж самодержавия, но и семьи многие скрепила скрепами нерушимыми. «Ежели сама императрица не гнушается дойки дёргать, так ты, простая баба, чего кочевряжишься? — И в самом деле, а чой-то я?»…
Примерно такие диалоги случились во множестве, да что там, практически во всех семьях Российской империи, знатно приложив зарождающийся феминизм. Нет, конечно, в России женщинам дорога открыта хоть в учителя-доктора, хоть в учёные или даже в градоначальники, но свихнувшихся феминисток следует на ранних стадиях отлавливать, ибо они потенциальные террористки. Да даже если и не террористки — сколько подруг своих с панталыку собьют советами идиотскими, сколько семей, ранее благополучных порушат?
Цесаревич вёз в своём поезде любовницу, семнадцатилетнюю очаровательную фрейлину Машеньку Чацкую, с которой и намеревался жить поживать в городе Томске. Данную особу подставил старшему сыну я, дабы исключить возможное заражение наследника престола нехорошими болячками от распутных мегер. И хотя мой двор был убог и жалок в сравнении с блистательными временами Николая Павловича, увы, не сторонник светских мероприятий Константин Николаевич, но и тут придворной шелупони и светских блядей хватало. Александр, которого к Чацкой «подвёл» друг (а ещё и сотрудник тайной Канцелярии) поручик Савин, в первой своей женщине души не чаял и три месяца усиленно «жахался» с темпераментной (так докладывают) барышней.
Всё объяснения с императрицей я взял на себя, уговорив Александру Иосифовну не бухтеть на старшенького, а возможных внуков, уж как-нибудь пристроим. Хотя, почему бы и не дать согласие на брак? Чацкие старинный дворянский род и если уж ломать традицию браков Романовых с германскими принцессами, так с Александра Константиновича и начать. Надо подумать, а ежели что — свадьбу непременно в Томске! Чтоб вся Сибирь гуляла!
Милая Сандра согласилась с тираном мужем и поклялась не цеплять старшего сына, не заваливать к нему в поезд с «инспекцией» — это я поставил непременным условием ещё в Петербурге. Цесаревич же после разговора с маменькой припёрся весь в слезах-соплях и благодарил строгого но справедливого родителя за понимание, обещая все науки превзойти и вырасти в полезного для России человека. На слабый намёк отпрыска на «пожениться с Марией» я отреагировал таинственным прикладыванием указательного пальца к устам и репликой: «В Томске видно будет. А пока помалкивай. Помалкивай, — понятно?». Окрылённый цесаревич не ушёл — улетел к возлюбленной. Эх, Евины дочки и чего ж вы творите то с нами…
Естественно, на смотровой площадке Чацкой не было, только Романовы и охрана. Но свитские по поведению императрицы и по прочим косвенным фактам и фактикам выводы сделали правильные и буквально стелились перед Марией Семёновной. Кстати, надо возможному «свату» пособить в карьерном росте. До сих пор в полковниках ходит, непорядок…
Итак, после «волжского обожания» поезда ушли на восток а его величество соизволил за чаркой побеседовать с отечественными предпринимателями, работающими здесь, на главной водной артерии России. Выбрали ребята из службы охраны этот живенький полустанок, смотрителю я от щедрот царских отвалил десяток калифорнийских червонцев «за беспокойство» и повелел начинать мероприятие, — ПО ПОХОДНОМУ! Сие значило, что стульев нет, подходи к столу, выпивай, закусывай, беседуй с государем. Но ежели «разморило» — волокись в беленький домишко отсыпаться прям на полу. Всё-таки фуршетная метода она бодрит, не даёт нажраться в уматинушку.
А поговорили с волжанами хорошо, тем более не только первогильдейцы были званы к столу царскому, но и молодёжь, делающая первые шаги в бизнесе. Порученцам велел собрать поболее здешних инженеров, подавшихся в промышленники, открывших собственные производства. Народ живо интересовался проектом (якобы уже лежащим в Императорской Канцелярии) железной дороги в Русскую Америку, через Берингов пролив. Да, подкинул я Тургеневу сюжетец, а тот и рад исполнить высочайшее поручение, так живо расписал подземный тоннель между материками — Россия зачитывалась печатаемым поглавно приключенческим романом. Третья часть завершилась затоплением тоннеля, планами не унывающих главных героев по построению моста и вариантами прокладки железной дороги к мысу Дежнёва.
И тут к сочинениям Ивана Сергеевича удивительно удачно приложилась поездка царской семьи в Сибирь, причём по «чугунке» аж до самого Екатеринбурга. Далее дорога строилась участками, но от Томска до Оби, считай до Новосибирска моей реальности, также были проложены рельсы. Как ни крути — по большей части железнодорожное путешествие выходит!
Насмешили сообщения о невероятном качестве шоссейных дорог, что нам придётся преодолевать в каретах. Грозного меня так губернаторы разгневать не боятся, как «растрясти» на ухабах Александру Иосифовну. Те участки пути, по которым предстоит проехать, сейчас буквально «вылизывают» тысячи чиновников, арестантов за мелкие прегрешения, гимназистов и даже монахов. А вдруг рытвина какая или ямка, качнёт карету и государыне дурно станет?
Да, невозможно постичь выверты сознания «русскага челавека». Ну что им может сделать царица, пусть даже язык прикусившая в дороге? Разве что пожалуется мужу и тот головы велит снести губернатору и прочим деятелям? Нет, хохмить не следует, такой порыв надо использовать, обязательно похвалить пути сообщения. Выпить за здоровье гостеприимных хозяев и отменные дороги в их местностях построенные. Это так, зарубка на будущее…
Ещё волжане, активно торгующие с Персией, дали «информацию к размышлению» — за последний год количество «купцов» англичан в северных районах соседней страны выросло в разы. Причём купцы действительно липовые, хоть закавычивай, хоть так оставь. Митрий Парамоныч Паташов прямо их обозвал соглядатаями и пророчил много бед в дальнейшем от тех разбойников, что не торгуют, а лавки полупустые держат. Насилу успокоил почтенного негоцианта, заверив, что сил Каспийской флотилии хватит любого недруга в тех краях расшибить, а поскольку Каспий есть море внутреннее, англичане туда свой флот не введут. Паташов на радостях полез обниматься, а поскольку был знатным миллионщиком и «хозяином Волги» по моему кивку и паре фраз адъютанту, препровождён охраной в царское купе, на царский же диван. Проспится, возгордится неимоверно такой честью, тут то и раскрутим на благотворительность старого хрена. Технические императорские училища надо содержать, а у меня личных средств «голяк», не сравнить с прежним.
— Дмитрий Дмитриевич, — обратился я к Плеханову, — подушку какую с дивана подарите поутру купчине. На память долгую.
— Будет исполнено, ваше величество, — разулыбался понятливый полковник.
В Казани закладывались корпуса всё новых и новых заводов. Тут и пушки производить будут и винтовки и сразу два патронных завода. А также завод по производству бензиновых и дизельных двигателей. Хотя, каких к чёрту дизельных — теперь это КОРВЕТЫ (инженеры Коровин-Ветров) российская секретная разработка!
Неожиданно зашёл разговор о речных разбойниках, шайках золотой молодёжи, гоняющих по Волге и дури ради захватывающих и угоняющих пароходы. Оказалось, то не единичные случаи, а модное поветрие, желание удаль молодецкую показать. Замешаны в «разбойничестве» многих «правильных» фамилий отпрыски. Изволил разгневаться и высочайше изматерить волжских «пиратов», бросивших вызов лично мне, владыке Российской империи. Приказал, чтоб за неделю все раскаялись и написали повинные листки, а кто не послушается — навлечёт гнев царский не только на себя, но и на родных и близких! Ибо порядок в империи нарушать, закон попирая, никому не позволено!
Наблюдая за тем, как вмиг посерьезнели и осунулись многие приглашённые, понял — бить смертным боем будут сегодня-завтра лихих сыновей озверевшие отцы. А кому охота из-за юношеской дури лишиться имущества и прозябать в нищете в «солнечной Якутии»? Однако ж — приятно, репутация у Константина та, что надо абсолютному монарху.
…От Екатеринбурга рельсы на восток ушли на 27 вёрст. Была б нужда, прогнали бы и изрядно далее, но мой рык о приоритете качества над показухой был услышан. Так на века строим же! Пока сопровождающие пересаживались в заранее поданные экипажи, а две сотни Атаманского полка присоединились к Собственному, Его Императорского Величества Конвою, душевно поговорил с инженером-путейцем Виктором Барминым.
— Виктор Фёдорович, благодарю за службу, отменное качество работ, даже ложки в стаканах не дребезжат.
— Старались, ваше величество, к моменту вашего возвращения ещё на полсотни вёрст уйдём.
— Изрядно, а успеете?
— Полагаю, справимся. Участки готовы к укладке рельс, а ведь это лишь завершающая часть работы, хотя и самая заметная…
— Ещё раз прошу, Виктор Фёдорович, не гоните. Главное надёжность и долговечность полотна. А лишние вёрсты вон, в карете прокатим.
Прошлись с Барминым и по началу шоссейки, которой также он заведовал.
— Да уж, если бы все дороги в России такие были. Никакого рая не надо, ибо Россия и была бы тем раем.
— Если бы знали, ваше величество, что тут творилось два последних месяца. Губернатор лично щебёнку по ямам растаскивал.
— Показушничал или пример подавал?
— Тут не скажу, скорее от нервного напряжения, все вокруг работают, чего-то тащат, кувалдами камень дробят на щебёнку. Вот и его превосходительство поддался общему трудовому порыву…
Злющий и норовистый жеребец Чёрт, да, люблю это имечко у друзей четвероногих, изволил обиженно заржать, когда хозяин земли Русской влетел в седло, стремени не коснувшись. Надо повыёживаться перед сотнями зрителей, надо.
— Ну что, орлы, — обратился уже к казакам конвоя, — разомнём жопы в сёдлах, а то застоялись поди в вагонах то?
— Так точно, разомнём, — бодро гаркнули станичники.
При пересадке в «российские дилижансы» приключился прелюбопытный момент, мадмуазель Чацкая с коробками, чемоданами и горничной обосновалась в карете цесаревича. Правда не в основной (за каждым Романовым на переходах числится два экипажа) но всё-таки, всё-таки!
Возмущение супруги погасить удалось с трудом превеликим. На мои прямые вопросы жёнушка, расплакавшись, «раскололась». Оказывается, для Александры Иосифовны бабкой стать — трагедия. Так-то пока ещё Александр университет закончит, пока подберут ему достойную невесту из немецких княжеств — время есть смириться с мыслью о неизбежном. А тут как посмотрит, как подумает, что возможно коварная фрейлина уже понесла, так и нервный припадок приключается.
Хм, как бы супругу удар не хватил, когда из Томска придёт известие о бракосочетании наследника престола с Чацкой. Нет, если свадьбе быть, то только в Томске. Я так решил!
В сотне вёрст к западу от Оби нас ждали неказистые, но с любовью разукрашенные вагоны, составленные в небольшой поезд.
— Уж не побрезгуйте, ваше величество, — суетился подрядчик, он же толковый инженер Корабельников, — лучший поезд, даже пять составов ждут по ту сторону реки. А до переправы лучше доехать по рельсам.
— По рельсам, так по рельсам. Как скажешь, Павел Александрович. Сам-то давно в Томске был, что там приуготовлено то? Мне, конечно, донесения отсылают, но хочется от очевидца услышать.
— Вся Сибирь съехалась, государь. Воистину вся. Из Красноярска три состава пришли, ждут вашего визита. Из Енисейска столько народу приехало, что неясно, остался ли кто в их городе. Но люди все порядочные, с пониманием, — не гадят, на улицах не мусорят, сохраняя чистоту, живут по большей части в пригородных деревнях, гостиничные номера раскуплены все, спешно выстроен «гостиничный квартал» из двухэтажных срубов в сто двадцать домов, все комнаты там выкупили ещё когда только первые венцы укладывались.
— Молодцы, земляки-сибиряки, молодцы. Я их душевный приём в пору своего первого, «Большого» путешествия не забыл. А что Пирогов?
— Николай Иванович бодр и деятелен, неустанно хлопочет о делах университетских. Преподавателей новых из Европы и Петербурга пригласил, не помню фамилий, но ректор очень доволен.
— Хм, неплохо видимо дела идут у университета, помогает поди здешнее общество?
— Не то слово, ваше величество, как только по телеграфу известили об отправлении царских поездов, тут такое началось…
Да уж, началось в колхозе утро. С другой стороны — пускай у людей праздник будет, поглазеют на царское семейство, потом с цесаревичем поближе познакомятся, пока я с супругой и младшими до Красноярска на поезде промчу. А из Красноярска таки рвану до Енисейска и оттуда по моей, именной дороге, в Томск. Александра Иосифовна к моему удивлению сей план горячо одобрила, заявив, что желает посмотреть удивительные сибирские красоты, столь красочно воспетые поэтом К.Романовым и в Енисейск обязательно поедет…
— Во время погрузки в поезд меня и догнали известия о делах европейских и заокеанских-американских.
Полковник Плеханов, подходил к суверену с таким растерянным выражением лица, что подумалось разное…
— Дмитрий Дмитриевич, не пугайте. Что по проводам «прилетело»?
— Разное, ваше величество, и плохое и хорошее.
— С плохого начинайте.
— Скончался от сердечного приступа Николай Васильевич Гоголь. Два дня тому как.
— Жаль классика. Невероятно жаль. Так воспеть Русскую Америку, славную жизнь патриота прожить, не заточить себя в скорлупе верований, быть полезным Отечеству. Эх… Продолжайте, полковник.
— Из плохого всё.
— Тогда радуйте.
— Первой гильдии купец Дмитрий Парамонович Паташов пожертвовал на нужды Русского Географического Общества полтора миллиона рублей.
— А всё же дурни мы с вами, Дмитрий Дмитриевич, надо было две, да хоть три подушки, да ещё диван в придачу отдать Паташову. Страшно подумать, сколь бы тогда денег контора Литке получила. Что ещё из Европы и Америки сообщают?
— Австрийцы остановили наступление на Варшаву и призвали «мятежников» сложить оружие и восстановить законную власть короля Александра Первого, с которым и проведут переговоры по выводу корпусов с территории Царства Польского.
— Чёрт, не наломал бы дров братец, ввязавшись в очередную авантюру. Ну да ладно, господин полковник, остальные новости после доложите. А сейчас, команда — по вагонам!
Николай Иванович Пирогов за годы ректорства в Томском Университете необычайно «заматерел». До меня доходили слухи, что доктор, получив по сути неограниченное финансирование и «прямой провод» с императором, на власти городские и губернские «забил» и в университетском городке устроил свои правила, покрывая студенческие сходки и собрания, где нелестно отзывались о власти, в том числе и об императоре, этот универ основавшем. Даже полицию свою Пирогов завёл, под личиной дружины. Во как! Сразу вспомнились свои бдения в составе студенческой дружины, когда нас «по разнарядке» загоняли в Центральный вытрезвитель Красноярска, в качестве понятых…
Томский губернатор Сергей Владимирович Морозов, из «молодой волны» сорока лет от роду, командовал в области, пардон, губернии уже как два года и характеризовался самыми разными людьми как честный и энергичный, пусть с неба звёзд и не хватающий чиновник. Хотя, стратегов на таких постах держать, смысла нет. Всё равно более чем на три года планировать редкие губернаторы могут.
Морозова я лично назначал, лично инструктировал и по первым впечатлениям, задачу свою он выполнил неплохо. Дело даже не в идеально чистых улицах и ликующих обывателях, чувствовалось, что народ здешний (хотя и гостей кабы не половина от коренных томичей на улицах) жизнью доволен. Вели себя сибиряки с достоинством, степенно, не толкаясь, подходили к «халявским» бочкам с квасом и пивом, чинно брали пирожок или там кусок вяленого\копчёного мяса и вели неспешные беседы о том, как обустроить Сибирь и Россию. Я даже вспомнил дни 400-летия Томска, где побывал, аккредитовавшись от «Красноярской газеты» и начал в уме высчитывать ближайшую «круглую» дату, дабы приехать в любимый город на праздничные мероприятия. Выходило не скоро, только в 1874 году. Зато полностью по железной дороге можно проехать. За восемь то годочков до Томска чугунку обязательно достроят. И мосты непременно построят! После протокольных мероприятий, отправив наследника с Пироговым в универ, супругу в местное благотворительное общество, засел с губернатором за дюжиной прекраснейшего местного пиво.
— Сергей Владимирович, дорогой, скажи прямо, что у вас за конфликт неразрешимый с Николай Иванычем? Только честно.
— Как я могу врать вам, ваше величество? — Морозов так искренне изумился, что стало ясно, не прогадал я с томским губернатором.
Из ответов чиновника выяснилось, что власть, держа в уме приезд наследника престола на обучение, взялась строить особняк, приличествующий статусу цесаревича. За счёт губернского правления, естественно и на пожертвования «лучших людей». В то же время на территории Университета Пирогов начал возводить ещё более роскошный особняк как резиденцию студента Романова. Собирая на сие благое дело денежку с тех же городских меценатов. Благотворители поёживались, но давали и туда и туда. В итоге оба здания выстроены, меблированы и ждут Александра Константиновича.
Да, задачка.
— Вот что, Сергей Владимирович, в «чиновный» домишко пока заселюсь я, как император, главное лицо в России. А наследник пока в «студенческом» поживёт. Ну а как мы с государыней поедем обратно в Петербург, так тогда цесаревич обязан переехать в дом, отстроенный губернским правлением. С одной стороны Александр — студент, да. Но в то же время он великий князь, верховный атаман российского казачества и как человек служивый, обязан проживать в «чиновной» резиденции.
По тому как просиял Морозов, я понял — приобрёл наивернейшего слугу и сторонника. Когда все предадут — Морозов предан останется. Похоже, наипринципиальнейшая у них с Пироговым заруба приключилась, никак не могли решить кто главный медведь в берлоге. А в берлоге то медведь один и потому он главный.
С ходу решил ещё одну проблему — запустил на праздничные мероприятия Томский пехотный полк. Как полк то было одно название, полный батальон расквартирован в Томске, три отдельные роты «рассыпаны» по золотым приискам. Но всё же полк — престижа губернского ради и в ознаменование заслуг томичей, изрядные суммы жертвовавших и даже военный пароход ТОМСК, «матку» геройских минных катеров, Отечеству подаривших.
— Господин губернатор, так решим, раз Александр Константинович здесь проведет ближайшие пять лет, коль даст Бог, ничего не случится со мной, чтоб цесаревич спешно летел в Петербург (при этих словах Морозов мелко и часто закрестился) так и быть ему шефом Томского пехотного полка. Завтра же Указ подпишу!
Расчувствовавшийся губернатор как-то враз, за минуту окривел и окосел, понёс верноподданеческую околесицу, бухался на колени и пытался облобызать царственную длань. Когда Морозова увели проветриться, я расспросил полковника Петрова, заместителя департамента охраны правящей фамилии, за месяц прибывшего в Томск, что приключилось с чиновником. Оказалось, губернатор перед исторической встречей взбадривал себя коньяком из фляжки, опустошив которую начал прикладываться к загодя припасённой адъютантом бутылке. А вообще Морозов трезвенник и семьянин, кутежей и блядей за ним не отмечено. Ну и славно. Перенервничал человек, бывает.
Также Петров рассказал, что томичи удивительно спокойно без понуканий принесли и сдали в специально выстроенное хранилище всё огнестрельное и даже (это уже по собственной инициативе) холодное оружие на время визита в город императора. Никаких криков о тирании и нарушении свобод не случилось, тем более в городском правлении всё подробно расписали и довели до каждого домохозяйства. Хочешь в тайгу выехать — забираешь оружие и в сопровождении жандарма пересекаешь охранную городскую линию, на которой круглосуточно бдят гвардейцы. Уж на что студенты гонористый народец(хуже поляков, ваше величество) и те утащили револьверы в хранилище в пару дней. Ну и от преступников Томск перед визитом царским, само собой почистили, обыватели не нарадуются.
В Томске по лету темнеет поздно, что в этой, что в той реальностях и праздничного фейерверка ждать пришлось долго. Супруга успела сменить наряд, сдать «младших» на попечение нянек и приготовилась блистать и сводить с ума здешнее общество. Когда над Томью бахнули разрывы и небо озарилось первыми красочными сполохами, народ так заревел в приступе энтузиазма, что подумалось даже о сибирской Ходынке. Но всё обошлось, сибиряки показали себя радушными хозяевами и воспитанными людьми. Императрица в Благотворительном Собрании перезнакомилась с дамами из Енисейска, Ачинска, Красноярска, Иркутска и дала обещание посетить их славные города, за исключением, конечно, Иркутска — на Байкал позже приедем, как только железную дорогу проложат до чудо-озера. Ай да Сандра, до чего хитра, чертовка. Ни в какую не хочет меня одного оставлять. Всё потому, что дошли до неё сплетни о Монике. Даже фотографии госпожи Мезенцевой в газете государыня внимательно изучила, устроив царственному супругу небольшой, но неприятный допрос.
Пришлось врать. Нагло врать и подло. Да, было пару раз с той мексиканкой. Ладно, пять, десять. Но детей общих не было. Про бастарда вообще враки, распускаемые врагами России, тем более это легко по срокам проверяется.
Почему бросил такую красотку? Да потому что она алчная стерва — ради денег отдавалась и всё просила и просила золота и драгоценностей. Вот тут, конечно, враньё от первой и до последней буквы. Шпилились с Моникой мы по большой и страстной любви, а от денег девчонка отказывалась, пришлось тысячу червонцев едва ли не насильно всучить при расставании. Как она тогда сказанула: «Я всё равно выйду замуж за русского офицера и стану знатной дамой»! Эх, попал ты, Андрей Дмитриевич, под каблук к темпераментной чертовке. Служи теперь губернатором Русского Орегона, поднимай тамошнее сельское хозяйство.
Супруге же ответствовал строго: мало ли что у мужчины было ДО встречи с единственной, небесами дарованной? Та отстала, но теперь сопровождать готова хоть в полёт на воздушном шаре.
— Хорошо, дорогая, как скажешь. Посетим с тобой и Ачинск, столицу славного чулымского края и Красноярск и Енисейск.
— Константин, мне рассказали, что окрестности Ачинска столь красивы, что ты плакал, впервые их увидев.
— Да любимая, Ачинск красив невероятно…
Сибирский вояж императора осложнил работу администрации в заокеанских губерниях. И раньше новости из Петербурга приходили по тонкой, ненадёжной нитке кабеля телеграфной трансатлантической линии, в любой момент могущей выйти из строя, а потому дублировавшейся четырьмя скоростными клиперами «почтовиками», ждущими своего часа в Кронштадте и Галвестоне. А уже как второй месяц Санкт-Петербург сам получал весточки от самодержца из «глубины сибирских руд», благо в России телеграф работал как часы. Но можно и диверсию свершить, — к каждому столбу часового не приставишь!
По яркому и образному выражению короля польского Александра Первого, управление великой империей «повисло на сопле линии телеграфа»…
В Константинополе-Тихоокеанском совещания у наместника проходили едва ли не каждодневно, ворох проблем «вдруг» свалившийся на небольшой штат чиновников по окончании боевых действий, не давал отдохнуть даже в воскресенье. Работали и в Великие праздники и в двунадесятые…
Надо принять и обиходить сотни и тысячи переселенцев, организовать их переправку из Техаса в Русскую Калифорнию, провести демобилизацию отвоевавших частей и определить ветеранам достойные участки для поселения. А сокращение батальонов Русского Добровольческого Корпуса и опять-таки — обустройство людей, ветеранов-добровольцев, а по сути авантюристов и разгильдяев, рванувших через океан повоевать и погибнуть геройски, та ещё задачка!
Хорошо, что военной частью занимается Генерального Штаба генерал-майор князь Николай Николаевич Репнин, успевший принять участие в войне с САСШ, пусть и на завершающем этапе. Молодой аристократ «постажировался» у Турчанинова и завершил войну на Миссисипи, уведя русские части в Техас. Отзывы о «новеньком» были крайне благоприятные, тем более протежировал князя сам государь, потому и назначил Репнина наместник Образцов своим заместителем и командующим вооружёнными силами заокеанских губерний. Родовитый генштабист оказался добрым знакомцем Кустова по визиту Ефима в Петербург, а с Мезенцевым так вообще — дальняя родня. Так что за губернские ополчения можно не волноваться — полки, ужатые в мирное время до батальонов, в должной готовности содержатся и пребывают в постоянном контакте с Главным Штабом армии Русской Америки.
— Господа, — Репнин академически, с указкой в руках, объяснял присутствующим особенности «военно-политического момента», — в настоящее время опасность развязывания САСШ военных действий против наших губерний, крайне невелика. Несмотря на некоторое напряжение и поиски разведчиков янки, вокруг позиций корпуса его высокопревосходительства Николая Гавриловича Турчанинова, Север не располагает силами, способными выдавить корпус из места его постоянной дислокации.
— Чего там забыли, не пойму, — подал голос губернатор Русского Вашингтона, — пустыня и солончаки. К нам на поселение половину тех молодцов и через пять лет британцы обзавидовались бы, глядя через границу на русские города.
— Ефим Фомич, то личное решение государя, держать у Большого Солёного озера передовые части.
— Да ясно то. Мы ж не против. Но сам посуди, Николай Николаич, досадно столько народу под ружьём держать.
— Ничего не поделаешь, военная необходимость.
— Там военная необходимость, с Техасом необходимость. Николай Николаич, скажи прямо — воевать будем и с кем, или мирная жизнь наступила!
— Ваше превосходительство, — протитуловал Репнин Кустова, — выстраивать взаимоотношения с Техасом, когда не закончился процесс цивилизованного «развода» штата с Конфедерацией, крайне рискованно. Не хватало ещё и с Югом рассориться.
Образцов согласно закивал, всем видом выказывая одобрение словам князя-генштабиста. Окончание войны неожиданно для Конфедерации вылилось в желание минимум двух штатов — Техаса и Кентукки зажить самостоятельно. И если у кентуккийцев явно прослеживалась обида на Сенат и президента КША, не сумевших при подписании мирного договора вытребовать компенсации у северян за разорённый войной штат, почти всё население которого ушло с оружием в руках в Теннесси, не желая находиться под пятой «орды Шермана», то с Техасом всё было куда запутаннее.
Техасцы, ранее побыв пусть и короткое время но самостоятельным государством — Республикой Техас, решились отделиться от Конфедерации не в последнюю очередь из-за стремительно развивающихся губерний Русской Америки. Железная дорога, связующая атлантическое и тихоокеанское побережье проходила по территории штата и позволяла в случае независимости «оседлать грузоперевозки», не платя в казну Конфедерации львиную долю доходов. Русские же были заинтересованы в наискорейшей переброске колонистов и на доходы от перемещения товаров внимания почти не обращали. Такое указание дал лично его величество Константин Николаевич, велев изыскивать деньги в иных местах, а задача трансконтинентальной железной дороги — везти, везти, везти переселенцев из России и точка!
С грозным владыкой не поспоришь, но и прав в итоге оказался царь-батюшка, не захотели «сливки техасского общества» делиться барышами с Ричмондом, сами восхотели «рулить» железной дорогой. Разумеется, интересы российского капитала учитывались, глупо ссориться с хозяевами «тихоокеанского конца» магистрали. И если из Галвестона до Сан-Диего (переименование городка в Краков-Тихоокеанский не прижилось, да и разбежались поляки с южной части Русской Калифорнии) поезда шли забитые пассажирами, то с тихоокеанского побережья в Техас перемещались исключительно грузы. Из Китая, Японии, Кореи, даже из Индии и Чили. Российско-Американская Компания и техасское «Общество содействия развитию железных дорог» по мнению завистников «напали на золотую жилу». Крупнейшим пайщиком Российско-Американской Компании являлся император Константин, что предводителям техасских кланов очень импонировало, — «вести дела с русским царём» считалось в здешнем обществе высшим шиком.
Пьер Борегар, второй Президент Конфедерации, вёл с губернатором Техаса Теллуром Джонсоном и конгрессменами штата долгие и утомительные переговоры, но переубедить предводителей Техаса не получалось. Инспекция Главнокомандующего Армией КША Роберта Ли не выявила помощи России мятежному штату, но косвенно именно усилия русских по прокладке железнодорожного полотна и уничтожению мексиканских банд спровоцировали «Штат одинокой звезды» к отделению. Ещё бы — Республику Техас, ограждённую русскими кордонами от мексиканцев, получающую многомиллионные барыши от перевалки товаров с вагонов в трюмы пароходов, ждало славное будущее. И разделить с Конфедерацией тяготы по восстановлению хозяйства после разорительной гражданской войны гордые скотоводы категорически не желали. В «старой доброй» столице Конфедеративных Штатов Америки Ричмонде непрерывно заседали Сенат и Конгресс. «Отцы Юга» помимо планов переезда в новую столицу — Атланту (подальше от янки) неустанно обсуждали «техасский и кентуккийский вопросы».
Если нищий и разорённый Кентукки Конфедерация готова была на время отпустить в свободное плавание, по замыслу циничных политиков кентуккийцы непременно бы «захлебнулись независимостью» и вернулись аки блудный сын под стяг КША, ни за что не идя на мировую с проклятыми убийцами и разорителями янки, то благополучный Техас, спешно сформировавший даже собственную «армию» в полторы тысячи кавалеристов, в Ричмонде готовились удержать, не останавливаясь и перед вооружённой интервенцией.
Однако неожиданным препятствием для великодержавных планов политиков-плантаторов, по заключении мира «расправивших крылья», готовых править и владычить, карать и миловать, издавать законы и отправлять посольства в Европу, стала армия Конфедерации. Вопреки ожиданиям недоброжелателей между Пьером Борегаром и Робертом Ли сохранились дружеские отношения. Президент и Главнокомандующий армией КША, герои минувшей войны прекрасно понимали — солдаты, недавно сражавшиеся за свободу, не пойдут с карательной экспедицией против отложившегося штата…
Да и демобилизация армий Юга и Севера здорово сужала возможности «ястребов». Попробуй, призови распущенных по домам вояк снова взять винтовки и атаковать русских в территории Юта или взять на штык столицу Техаса — Остин. Да такого политика хорошо, если вываляют в дёгте и перьями разукрасят. А могут и распластать на куски, прямо на плацу.
Тем более Республика Техас уже получила международное признание — объявивший о независимости штат посчитали за государство вездесущая Великобритания, Франция и почему-то, Бавария. Впрочем, южногерманское государство, страдая от войны и всё возрастающей прусской гегемонии в Союзе Германских Государств, старалось как-то напомнить о себе, тем более Техас разворачивал конторы по вербовке переселенцев в Европе, почему бы не переправить за океан излишек населения?
— Скажите, Николай Николаевич, — наместник вернулся в беседу, — а как теперь, в условиях общеевропейской войны, станет осуществляться переселенческая политика в Северную Америку? Если для России уже много лет вопрос колонизации стоит на первом месте и процесс, слава Богу, достаточно отлажен, то как поведут себя САСШ, КША? Да тот же Техас и к немцам и к испанцам обращается, насколько мне известно. Не начнётся ли соревнование — кто больше народу из Европы перевезёт?
— Ваше высокопревосходительство, — Репнин оживился и потянулся к стопке листов исписанных мелким красивым почерком штабиста, дальнозоркий Образцов отметил ровные, как шеренги на плацу лейб-гвардии Преображенского полка, строчки, — Главный Штаб армии Русской Америки ведёт наблюдение за всеми крупными пароходными компаниями, вербовочными конторами как здесь, в Новом Свете, так и в Европе. Мы отказали штату, или уже Республике, тут дело дипломатов как правильно поименовать, Техас, в аренде пароходов Российской Трансатлантической линии.
— Правильно отказали, — возвращённый на службу именным Указом Его Величества полковник Дмитрий Кустов, сидящий рядом с отцом, нервно дёрнул головой, — пароходы и без того идут в перегруз, как «Смоленск» и «Астрахань» встали на ремонт, вмиг образовалась «дыра» в расписании. Народ трамбуем что сельдей в бочке, а ещё грузы в Одессе и Кронштадте, за сотню тысяч тонн…
Кустов старший уважительно покосился на сына и затеребил бороду, страдальчески нахмурив лоб. Наместник, прекрасно изучивший Ефима за годы совместной службы, понял — пытается генерал-майор и губернатор Русского Вашингтона, тонны перевести в привычные пуды. Константин Николаевич, хоть и практиковал метрическую систему, всячески её продвигал, со «старорежимными» пудами и аршинами особо не боролся. Единственное чего император категорически не терпел, так это табакокурения, всячески третируя «табашников» и публикуя в «Российской Газете» разгромные статьи о вреде курения и преступной расточительности выращивания табака на землях, которые можно было бы отвести для произрастания полезных культур, например, подсолнечника. И не ради обретения симпатий у старообрядцев преследовал курильщиков государь, это Образцов знал точно.
А Кустов младший продолжил сетовать о невозможности вывезти из Одессы уже изготовленные для двухпутного участка Сан-Диего — Константинополь-Тихоокеанский рельсы. Конечно, можно было в Калифорнии производить и свои рельсы, но мощности местных заводов и без того загружены, а тут с оказией в каждый рейс пароходов линии Одесса-Галвестон получалось «закидывать» понемногу «основу и фундамент развития промышленности», так поэтически описал продукцию заводов Новороссии для железных дорог предназначенную, граф Путилов. Действительно, без рельсовых путей никуда, вот и Дмитрий Ефимович затронул важную тему — как связать части Калифорнийской агломерации (данное императором поименование) раскинувшейся от Калифорнийского университета, выстроенного на месте Сан-Франциско, бывшего форта Росс и собственно самого Константинополя-Тихоокеанского, прилично к северу отстоящего.
Константин призывал не смущаться, называть скопище населённых пунктов агломерацией Константинополь-Тихоокеанский и продумать как связать районы города надёжными и скоростными дорогами. Хорошо из Петербургского далека рассуждать, его величество уже почти двадцать лет как покинул Калифорнию и вряд ли представляет, сколько труда и средств надо вложить для «сшивания» рыхлого и непонятного образования Константинополь-Тихоокеанский в единое целое. Впрочем, толковый молодой человек, Николай Евдокимов, полгода как прибывший в наместничество по личной протекции государя, обещал в скором времени представить план по созданию сети рельсовых путей на конной, а возможно, что и на моторной тяге, с использованием новейших и секретных пока двигателей, испытываемых на Волге и Каспии. Евдокимов был абсолютно уверен, что Петербург поступится секретами и между портом Константинополя-Тихоокеанского и Калифорнийским Университетом забегают быстрые облегчённые вагончики, по «лёгким» рельсам же и запущенные. Нынешнее предложение Кустова нет, не перечёркивало проект Евдокимова, но существенно «облегчало» местный бюджет, из средств которого и должно проходить финансирование. Договорились не спешить и тщательно всё просчитать. А облегчённые рельсы под конку запросто можно изготовить и на здешнем металлургическом заводе Виктора Векшина, готовящемся к запуску через полгода. Заодно и заказом поддержать получится толкового инженера и одновременно с тем университетского преподавателя, обучающего самого Олега Константиновича, внебрачного сына императора от кореянки, пожелавшего стать железнодорожных дел мастером…
От бастарда как-то сразу мысль перескочила на 22 тысячи корейцев, расселившихся в Русской Америке, Техасе и территории Юта. При Калифорнийском Университете «несли службу» 1500 лучших бойцов из Кореи, совмещая работы по строительству студенческого городка с охраной внебрачных отпрысков Константина. Та служба считалась почётной, невзирая на работу многих азиатов дворниками и золотарями — чужих не подпускают к Олегу Константиновичу, понимать надо! Как меж собой по корейски величают Ольгу и Олега у наместника было записано в особой тетрадке, но запомнить имечко не получалось, несмотря на цепкую память разведчика и знание пяти иностранных языков.
— Николай Николаевич, а что с техасскими батальонами корейцев? Борегар настоятельно просил убрать их на мексиканскую территорию, хотя бы частично, дабы снять излишнее напряжение с Сенатом Конфедерации.
— Ваше высокопревосходительство, — генерал видом своим выказал крайнюю озабоченность, — восемь с половиной тысяч солдат Русского Добровольческого Корпуса, остающиеся на территории Техаса для защиты железнодорожной магистрали, никак не могут быть выведены за границы штата, это второй эшелон охраны дороги. А части с преобладанием корейцев и так рассредоточены по Рио-Гранде и много где расквартированы в мексиканских деревушках по ТУ сторону границы, фактически это оккупация территории Мексики. Но пока идёт европейская война, ноты протеста от великих держав вряд ли появятся на Певческом мосту, а в Мехико напуганы недавним «наведением порядка» с привлечением Тихоокеанского и Атлантического флотов, потому можно смело заверить наших союзников, — в Техасе НЕТ частей русской армии кроме как железнодорожных батальонов охраны дороги…
— Ха, «пока идёт европейская война», — Кустов-старший досадливо махнул рукой, — а как та война закончится, от голодухи из Европы столь народу к нам полезет, отбиваться устанем. Я давеча имел разговор с Сэмом Бартоном, из Остина. Так они в Мюнхене контору едва открыли, — семнадцать тыщ народу записалось в Техас перебраться. За неделю! В одном городишке! Сколько можно воевать со всем миром? Десять лет тому назад воевали с целой Америкой, год как с Севером замирились. Сейчас Юг на нас нехорошо посматривает. Когда заживём спокойно? Взять тот же Техас — выгодно нам, чтоб он отделился от Юга или нет? Как понаедет туда немчура сотнями тысяч, так только и видели железку, за наши кровные построенную!
— Не переживайте так, Ефим Фомич, — улыбнулся Репнин, — европейская свара это надолго. Наполеон, после раскрытия заговора, ареста и допроса мятежников изменил планы ведения войны, очевидно, опасаясь «удара в спину» от Великобритании. Французская армия уже не рвётся к Берлину, наоборот, основные силы первой и второй армий отошли к границе, «отщипнув» немного у Рейнской провинции. А кавалерийские бригады, пока пехота и сапёры укрепляют оборонительные рубежи, проводят глубокие рейды по вражеской территории, уничтожая железные дороги, заводы и фабрики. Что интересно, в своих донесениях российские атташе заявляют, что французы якобы переняли этот полезный опыт у летучих бригад армии Русской Америки. Теперь маршалы Наполеона бьют по южногерманским землям, оккупировав Пфальц, большую часть Бадена и половину Вюртембурга. Бавария же, опасаясь стать следующей жертвой, прилагает невероятные усилия по наращиванию боевой мощи, что несомненно сказывается на жизни среднего обывателя, возмечтавшего перебраться от военных невзгод в далёкий, но спокойный Техас. Только есть существенный нюанс, — пускай хоть сто семнадцать тысяч мюнхенцев решатся эмигрировать, кто ж их во время войны выпустит из пределов воюющей державы?
— Скорей бы Его Величество из Сибири в Петербург вернулся, — подал голос доселе молчавший Мезенцев, — австрийцы готовятся штурмовать Варшаву, в двадцати верстах расположились от города, формально числящегося в составе Российской империи. Велика вероятность вовлечения страны в большую европейскую войну. Тревожно что-то мне, господа.
— А я думаю, Андрей Дмитрич, скоро увидим мы Константина Николаевича.
— То есть, как увидим?
— Думаю, для виду его величество из Красноярска направился в Енисейск, а потом вроде как по таёжной дороге обратно до Томска. А на самом деле государь с конвойной сотней галопом от Красноярска на Иркутск наворачивает. А там-то всё знакомо — до Нерчинска, далее по Амурскому тракту. А во Владивостоке уже дожидается эскадра.
— Лихо ты, Ефим Фомич, загнул, — наместник от душа расхохотался, — конечно, я рад принять в Константинополе его величество. Все мы здесь присутствующие рады увидеть верховного вождя на земле, им для России отвоёванной. Но только на такую авантюру император никогда не пустится. Был бы Константин Николаевич великим князем, тогда запросто. Нет, Ефим Фомич, более никому такого не рассказывай. А то пойдут слухи и пересказы, потом жандармам концов не найти…
— Сто червонцев ставлю! Принимаешь, Сергей Вениаминович?
— Принимаю! Только один к одному, грабёж получится. Ставлю тысячу против твоих ста, что его величество из Сибири направится в Санкт-Петербург.
Расходились участники совещания весёлые, дружески подначивая спорщиков, но Дмитрию Кустову было не до шуток. В зоне его ответственности находился штат, а теперь снова Республика Техас, очередное «яблоко раздора» между Русской Америкой и англосаксонскими САСШ и КША.
Император ясно дал понять: в техасскую авантюру не ввязываться ни в коем случае, едино лишь защищать интересы российских граждан там проживающих и российских же капиталов, истраченных на строительство железной дороги и вложенных в несколько сот, а Дмитрий знал точно — в 874 земельных участка.
В приёмной полковника дожидался агент Российско-Американской Компании в Техасе Арсений Веточкин, из отставных офицеров Добровольческого Корпуса.
— Проходи, располагайся, — Дмитрий отшвырнул трость и упал на диван, блаженно улыбаясь, утвердил на диванном валике натруженную, покалеченную в самом начале уже далёкой Русско-Американской войны ногу.
Арсений ещё рядовым, в добровольческом батальоне пребывая, обратил на себя внимание Кустова. Был Веточкин умён, честолюбив, но меру знал и понимал — в одиночку гор не свернуть, для успеха должно работать в команде. Выполняя поначалу мелкие поручения, Арсений выказал деловую хватку и умение мыслить на перспективу и сейчас многие техасские дела завязывались на поручика Веточкина, для всех пребывавшего в отставке.
— Ты как немецким, владеешь?
— Обижаете, Дмитрий Ефимович. Немецкий, английский, французский, испанский. Хвала родителям.
— Родителей вспомнил, а вернуться в отчий дом нет желания?
— Я, Дмитрий Ефимович, написал отцу, он в отставку полгода как вышел. Зову ветерана юридических баталий в Русскую Америку перебраться, а дом в Петербурге как приданое сестре оставить. Климат здесь замечательный. Жил бы старик в Константинополе, внуков нянчил, ради такого дела я даже готов жениться немедля.
— А что, выдают Кожевниковы за тебя Настю? Неужели уломал кержачьё упрямое?
— С помощью вашего батюшки. Ефим Фомич выступил сватом, а генералу да к тому же единоверцу, как отказать?
— Хм, так ты молодожёном вскорости заделаешься?! Жаль. То есть наоборот, поздравляю, но виды на тебя были, да-с…
— Дмитрий Ефимович, я ради дела всегда готов, но сам понимаете, если затянуть, так упущу Настёну.
— Ладно, я не о том. Как жил в Галвестоне, так там и будешь квартировать, только уже с супругой и в отдельном доме, всё-таки председатель правления пароходной компании, не шутка!
— Ого! За что честь такая?
— А я ногу где натрудил, как думаешь? Полдня ходил, показывал князю Мещерскому гражданские верфи, да цеха завода, который совместно и кирпичный и стекольный, что Карташов отстроил да продать решил, ибо супруга умерла в родах, хочет съехать промышленник отсюда.
— Мещерский, стало быть, вкладывается в заокеанские губернии? У князя немалое дело в России, и если часть капиталов решил в Америке разместить, — умно.
— Князь ищет надёжного человека для руководства пароходной компанией, пока три его судна, а все они на Балтике, надо перегнать в Мексиканский залив. Раз ты молодожён, тогда ищи старшего над экспедицией, да такого, чтоб морячки у него не забаловали. Есть кто на примете?
— Есть, Сашка Демидов. То есть лейтенант флота Александр Дмитриевич Демидов.
— Нет, этот не подойдёт, он у Мезенцева в Орегоне «губернским флотом» командует, нам скандалы с Андреем Дмитриевичем ни к чему. Поищи человека, необязательно моряка, но толкового, чтоб команду смог собрать на три парохода, желательно из матросов, желающих жить в Русской Америке.
— Простите, Дмитрий Ефимович, но если штаб-квартира пароходной компании в Галвестоне, значит, в Тихом океане торговых операций не будет?
— Правильно понимаешь. Мещерский жить планирует в Константинополе-Тихоокеанском, а конкурировать с моими сородичами из Беловодья на тихоокеанском побережье категорически не желает, предпочитая вести торговлю в Мексиканском заливе, на Кубу ходить и прочее. У князя зять на дипломатической службе состоит в посольстве в Мадриде, может ещё поэтому выбрали для размещения компании порт Галвестона. А за Техас у наместника я отвечаю.
— Понятно…
Генерального Штаба генерал-майор Репнин неожиданно для многих накоротке сошёлся с буйным полковником Сыромятовым, дурной характер которого отмечал даже всегда выдержанный наместник.
Но князь, ещё во время русско-американской войны, разбирая операции отряда казака-диверсанта, публично, на докладе в Академии Генерального Штаба назвал Никиту гением тактики. Сыромятову о том примечательном случае поведал сам император, за чаркой, во время исторического обеда. Оттого Никита фамилию капитана-генштабиста запомнил на всю оставшуюся жизнь и не кобенясь исполнял в своей Особой бригаде все предписания прибывшего в Калифорнию Репнина.
— Смотри, Никита Васильевич, если к корейскому батальону прикрепить полусотню твоих конных орлов, получаем часть, устойчивую в обороне и способную вести разведку за сотню вёрст по всем направлениям. Одним батальоном, дислоцированным поротно, перекрывает 150–200 вёрст границы.
— Николай Николаевич, в мирное время да. Но сейчас-то когда в Европе полыхает, кто за мексикашек вступится? Гнать и гнать их подалее от границы, коней забирать, у кого оружие — вздёрнуть. Если так не делать, они через год-другой снова на разбой выйдут. Нация такая, вся из себя подлая, вороватая.
— Гляди, полковник, твоя бригада в 1700–1800 сабель по штатному расписанию. Но в мирное время штат сокращается вполовину. Жаль таких головорезов терять, всё равно к мирной жизни большинство из них не приспособлено, уйдут ведь в банды, например в Мичиган. Там сейчас анархия и раздолье вольным стрелкам. Потому я и предлагаю вариант по разбивке на сотни и полусотни и переводе в охрану железнодорожной трансконтинентальной магистрали. А на базе останется сотня офицеров и унтеров, обучающая окрестную молодёжь, чтоб лучших из лучших к тебе в бригаду призвать, если, не дай Бог, война приключится. Понял?
— Уяснил, Николай Николаевич. Скажи, отчего англичане с французами Техас сразу признали, а его величество медлит?
— Тут большая политика замешана, полковник. Гляди на карту Северной Америки. Ранее всего три игрока на континенте присутствовало: Великобритания в Канаде, Северо-Американские Соединённые Штаты и Мексика. Россия с Аляской и крохотным фортом Росс всерьёз никем не воспринималась. А Мексика, да, было время, когда мексиканцы имели серьёзные шансы вырасти в сильную континентальную державу, Но воровство и междоусобицы свели на нет усилия немногих честных государственников в Мехико. И тут появляется великий князь Константин Николаевич Романов, расширяет колонию форта Росс, захватывает изрядный кусок территории у Мексики. Уже четыре континентальных игрока, причём Россия хоть и слабейший, но быстро усиливается, даже выдерживает удар САСШ, на тот момент сильнейшей державы. Далее после гражданской войны от САСШ отделяется Конфедерация и сейчас от КША уходит Техас.
— Шесть игроков получается. С Кентукки так семь
— Шесть, Никита Васильевич, шесть. У Кентукки практически нет шансов состояться как независимому государству, а у Техаса кроме огромной территории и выхода к океану есть такой сильный и доброжелательно настроенный сосед как Русская Калифорния, крайне заинтересованный в новом государственном образовании. Но, не забываем, полковник, про Индейскую Территорию. Его величество, когда отправлял меня сюда, советовал поддерживать устремления индейцев по созданию собственного государства. Не в ущерб территории Русской Америки, разумеется. Так генерал Турчанинов ещё почему и приклеился к Большому Солёному озеру — пока там его корпус расположен у индейских племён есть союзник против янки, вытесняющих аборигенов на Запад.
— Эх, так-растак эту политику. Очень уж мудрёно всё и непонятно.
— Ерунда, Никита, освоишься. Как государь говорит: «Политика — это шахматы»! В шахматы играешь?
— Могу. И в шашки и в шахматы.
— Глянь на этажерке, доска. Доставай, расставляй.
— Чур, мои белые.
— Чур, так чур…
Из Томска с супругой выехали ранним утром, оставив цесаревича и младших в городе на Томи. До Ачинска катили весело, впереди шли четыре состава — один с охраной и три под завязку забитые «лучшими людьми» Красноярска и Енисейска, дальновидно совместившими праздничные мероприятия в своих городах с гуляниями в Томске.
Опасались земляки, что не проедет царь-батюшка до Енисея, а сразу как сынка старшего пристроит в Университет, двинет в обратный путь, эва что творится в Европах, французы с немцами сцепились, австрияки Варшаву штурмуют, польский король, старший брат государя, сбежал в Петербург. Приходилось по 5-10 раз на дню проводить «политинформации» среди сибиряков, даже поругивал их немножко — телеграфом самые важные новости передаются и печатаются в губернских газетах, к чему сплетни множить?! Народ лишь «чесал репу» и покаянно разводил руками. Расея!
После штамповки на Путиловском заводе мечей для «боевых корейцев» пришла идея поощрять наиболее отличившихся штатских, тех же меценатов, к примеру, именными, от его императорского величества Константина Первого саблями и неким подобием кортиков. К поездке в Сибирь как раз приготовили изрядную партию подарочного оружия. В первые дни пребывания в Томске, двух купчин — Семёна Головатого и Анастаса Брюханова, пожертвовавших флоту пароход ТОМСК, возвёл в дворянство, вручил по кортику и, на всякий случай, для полного комплекта, по сабле. Фотосессия с обалдевшими негоциантами и фотографии на всю первую полосу «Томского губернского вестника» привели к десятикратному увеличению тиража издания. Виновники торжества заказали тот номер в запас, для потомков!
Заблаговременно выехавшие в сибирские города чиновники канцелярии и офицеры охраны занимались каждый своим делом. Так, «шпаки» собрали отменный материал по «заслуженным» жителям Ачинска, Томска, Енисейска и Красноярска, коих крайне желательно поощрить лично самодержцу. Даже хорошо, что с супругой выехали, ей и дело нашлось уже в Ачинске (изучили в дороге сведения о городе) тут немало женщин занимается благотворительностью, как правило, то вдовы купцов и золотопромышленников, патронирующие учебные заведения и содержащие за свой счёт больницы. Александра Иосифовна с ними и пускай беседы беседует, так сказать «отрабатывает проезд» общаясь с верноподданными. А что, такова нелёгкая царская доля. Памятную серебряную медаль «За Заслуги перед Отечеством» также загодя наштамповали на Монетном Дворе в три тысячи экземпляров, но уже в Томске вручил полторы сотни знаков отличия, а всего в Сибирь взял тысячу, даже начал нервничать — вдруг да не хватит самым достойным, позже других достойных встретившихся с Хозяином Земли Русской.
Ачинский железнодорожный вокзал по высочайшему повелению выстроили аккурат в том же месте, как и в моей реальности. Красноярский вокзал, кстати, тоже тютелька в тютельку там «где надо» стоит. Только в Томске путейцы «впечатывали на века» здания, где считали целесообразнее, я не вмешивался, всё-таки город стал магистральным, не «аппендицит» какой при Транссибе, как ТАМ…
Не зря, не зря я ЗДЕСЬ появился, сейчас в 1866 году нормальная железная дорога отстроена от Оби до Енисея, примерно на треть — двухпутная. Мосты основательные забабахали, что через Томь, что через Чулым, готовятся мостостроители перекрыть Обь матушку и Енисей, соответственно, батюшку. Перед Ачинском по мосту через родной Чулым прошёлся пешочком, ревизуя работу сибирских умельцев. Инженер-путеец Владимир Власович Дьяконов, «сосланный» в Красноярск 15 лет назад из-за покушения его протеже Николеньки Песегова на великого князя Константина на разъезде под Тулой, бурно разрыдался после объятий с императором Константином.
— Ну, полно, Владимир Власович, полно. Я сейчас и сам расплачусь.
— Ваше величество, приехали всё ж таки!
— Как я мог не приехать, дорогой мой человек! Обещал же!
— Мало ли, дел то сколь. Страна какая огромная. А мы тут старались, как могли, ваше величество. Помните тот разговор о поездке в Сибирь.
— Как такое забыть, Владимир Власович. Но ведь прикипел к Красноярску, признайся?
— Есть такое дело, обжился. И перспективы самые грандиозные, на три жизни хватит строить и строить железные дороги.
— Сибирский размах, Владимир Власович, то да — какая мощь и силища! У тебя же рельсы до Канска проброшены? К Байкалу метишь!
— До Канска однопутка, ваше величество, а с Ачинска до Красноярска такой отрезок, можно сравнить с магистралью меж столицами.
— Ты как, до Красноярска сразу двинешь, или на славной земле чулымской отведаешь дары здешней природы?
— Уйду на маневровом, Константин Николаевич, надо ещё раз глянуть всё, вдруг где какая мелочь досадная вылезла. Такие гости, а не дай Господь, конфуз.
— Власыч, да когда я на мелочи внимание обращал? Помпезность и красивость побоку, главное — функционал!
— Как можно! Её императорское величество должны-с увидеть Красноярск во всей красе. Тем более вокзал и привокзальную площадь!
— Ладно, езжай, а мы поутру отправимся…
Ночами царский поезд отстаивался вовсе не из-за опасения теракта, нет. Хотелось в вагоне-салоне сидючи «обозревать окрестности», словно в детстве-юности, когда частенько гонять приходилось и на поездах и на электричках от Красноярска до Ачинска и даже до Томска (четыре, по-моему электропоезда сменять приходилось). Да и ачинцы расстарались, — государыню повезли отдыхать и далее концерты какие-то устроили, гуляния (в подражание Томску шандарахнули фейерверк, на удивление неплохой). Царю же батюшке презентовали железнодорожные мастерские и завод, филиал на всю империю разросшегося «Железоделательного завода Константина Кузнецова». Похвалил чиновников и уездных олигархов, велел подать коня и с конвойной полусотней рванул на то место, где в веке двадцатом стоял аэропорт. Восемнадцать лет тому назад, возвращаясь в Петербург из Калифорнии, дал указанию местность ту оприходовать как личные владения великого князя, расчистить от леса и устроить огороды, ну или ещё чего учинить полезно-сельскохозяйственное, покосы, например.
По памяти определил примерно местонахождение здания аэровокзала, быть здесь штабу Сибирского воздухоплавательного батальона! Из степей казахских, или киргизских, как здесь принято говорить, переведу половину офицеров и техников «секретного лётного отряда». Они уже дельтапланы хорошо освоили, а здесь, под Ачинском начнут испытывать летательные аппараты с моторами. Надо только предельно облегчить движки. Эх, проблемка с алюминием, жаль, что Ачинский глинозёмный комбинат не построен, равно как и Красноярская ГЭС и Красноярский алюминиевый завод…
Но не время депрессовать, тем более на глазах у верноподданных, взирающих на царя-батюшку чисто как на Мессию, едва ли не осеняют себя знамением крестным земляки-сибиряки, подтянувшиеся к будущему аэропорту с припасами и дровами для пикника.
Нравится аборигенам, что государь всем заморским закускам предпочитает большущую сковороду карасей, до хрустящей корочки прожаренных, да картошки в мундирах и капусты квашенной под водочку. Просто, по походному, а заглавное блюдо — суп-уха утиная, которую непривычные баре есть не могут, ибо дичиной сильно воняет сей супчик, а царь-батюшка всё добавки требует…
Отдохнули славно, как только градоначальник и гласные Думы Ачинска узнали о грядущем расквартировании в их городе воздухоплавательного батальона, сразу же захотели для господ офицеров поставить новую улицу и просили дать ей название.
— А чего тут думать? Офицерская!
— Так есть уже Офицерская улица, ваше величество.
— Да? Это вы поторопились! Ладно, шучу. Быть в таком разе той улице — Атмосферной! Есть кто против? Нет? Ну и славно!
Озадачив местный истеблишмент новым словечком, велел сворачиваться и гнать до города.
Императорскую чету разместили в добротном двухэтажном кирпичном особняке купца Терентьева, её величество лишь недовольно фыркнула, когда развесёлый супруг с помощью верных конвойцев с матами-перематами снимал сапоги, разя на весь немалый дом ядрёным перегарищем. А когда ещё расслабиться человеку, как не в родных краях?
— Константин, ты много выпил, проснёшься в семь часов утра?
— Любимая, да какая разница, проснусь вовремя, не проснусь. Дождут императора, делов то!
Впрочем, милая Сандра совершенно зря переживала. Наложение «матриц» одарило не только исключительной памятью, но и способностью пить «за двоих» причём, абсолютно без последствий!
Пятого июля 1866 года, в половине десятого утра от вокзала города Ачинска на Красноярск отправлялся «царский поезд». Казалось, все жители Ачинска и окрестных деревень запрудили привокзальную площадь, провожая Константина Николаевича и Александру Иосифовну. Внезапно из вокзала выскочил молодой человек и, сжимая в руке нечто, побежал к императору. Ротмистр Сиводед, доселе изображавший в толпе франта-приказчика в прыжке, которому позавидовали бы что Яшин, что Акинфеев, сбил непонятного злоумышленника и самоотверженно накрыл собой, в ожидании возможного подрыва бомбы. Сверху на ротмистра рухнули унтера Матвеев и Епишин, также натасканные на противодействие террористам-смертникам. И хотя народ тщательно проверяли перед пропуском на площадь (злые языки гнусно клеветали, утверждая, что дамы в пропускных кабинках даже расстраивались, что их «щупают» не красавцы-гвардейцы, а некие мымры женского пола, служащие при императрице) полусотня конвоя обнажив шашки начала отжимать толпу от поезда.
— Роман Яковлевич, — возвысив голос обратился я к Сиводеду, решив разрядить обстановку, а то пристрелят ещё кого в горячке, — поднимайтесь уже, это телеграфист местный, ленту последних сообщений торопился передать. Видимо очень важные сведения пришли.
— Точно так, ваше величество, — отозвался придавленный здоровенными унтерами ротмистр, — это у него картуз в руке был, а я решил, что револьвер.
— Бывает. Не сильно помяли юношу?
Работник телеграфа Станислав Черский предстал перед императором в целом невредимым, хотя и шатало его изрядно.
— Ничего, молодой человек, жить будете, давайте уже депешу. За служебное рвение благодарю, поощрим непременно, а накладки такие, увы, случаются…
— Ваше величество, сообщение чрезвычайной важности!
— Ого, так вот почему так спешили! Изрядно!
Лента телеграфа принесла ожидаемую новость — австро-венгерские дивизии, перемолов польскую армию начали обстреливать Варшаву, ибо ультиматум по капитуляции и сдаче столицы гордые паны отвергли. С одной стороны здорово, когда враги воюют и взаимно истощают друг дружку, тем более такие ненавистники России как венгры, австрияки и поляки. Но пока Царство Польское де-юре в составе Российской империи, поважать «брата» Франца-Иосифа брать столичные имперские города, пусть по факту и мятежные, — не есть гут.
— Люди русские, сибиряки, — всё-таки хорошо, что мужчины семейства Романовых могут орать голосом командирским на значительные расстояния, — Австрия дерзнула атаковать Варшаву, только что о том получена телеграмма! Сейчас я отправлю приказ австрийскому императору остановить войска, иначе флаг русский будет развеваться на развалинах Вены! Слава России! Русской армии слава! Ура!!!
— Уррррраааааааааа!!!! — громыхнуло ответно…
— Веди, батюшка, — первогильдеец Пётр Исидорович Терентьев, почётный гражданин Ачинска, навеки осчастливленный ночёвкой царя в его доме, лихо, прям по киношному рванул сюртук на впалой груди и грохнулся на колени.
За почтенным торговцем лесом последовали остальные верноподданные. Исключение составляли лишь немногие свитские, уводящие императрицу в вагон, охрана и «вляпавший в историю» телеграфист Черский.
— Пойдём, Станислав, — скомандовал ошалевшему юноше, — урезоним сейчас Франца-Иосифа. Да, попал ты, братец в историю, в учебниках обязательно сей факт пропишут, как мы из Ачинска Варшаву спасали. Из семьи польских ссыльнопоселенцев будешь, судя по имени и фамилии?
— Да, ваше величество, деда за тридцатый год сослали, но отец уже здесь родился и я тоже…
— Сибиряк, ясное дело…
Телеграмму отбил, адресованную императору Австрийскому, самую что ни на есть грозную: Разрабатывая планы штурма Варшавы, ваши генералы забыли про оборону Вены. Приказываю очистить территорию Царства Польского в трёхдневный срок! Божиею поспешествующею милостию Константин Первый император и самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский; царь Казанский, царь Астраханский, царь Польский, и прочая и прочая и прочая…
Отправив по специально выделенной «императорской линии» с десяток депеш в Генштаб, Сенат, брату Саше, наместникам Образцову и Муравьёву, покинул телеграф, пристроенный к основному зданию вокзала, подошёл к встревоженным согражданам. Успокоил ачинцев, посоветовал не спешить чистить ружья и точить сабли, России война не нужна, но ежели коварная немчура дерзнёт, то тогда навалимся всем миром и раздавим как бык лягушку. И что-то далее в великодержавном духе. Тут же, «на коленке» подписал Указ о формировании Ачинского пехотного полка имени Его Императорского Величества Константина Первого. Раз уж земляки так орут и рвут рубахи, желая пострадать за Отечество, пускай к военному городку, который скоро появится на базе воздухоплавательного батальона, пристраивают казармы для пехтуры. Всё равно полноценного полка не получится, максимум батальон, но дорог почин, да и порыв ачинцев меня растрогал, если честно. Великое единение государя и народа! Это дорогого стоит!
Со всеми задержками и волнениями отправились в Красноярск только в первом часу. На месте станции Козулька (примерно, плюс минус две-три версты) расположилась небольшая но уютная станция «Константиновская», понятно в честь кого названная. Вот бы Антон Палыч порадовался, проезжая хоть на поезде, хоть в экипаже эти «бездорожные» места. Параллельно путям шла вполне приличная шоссейная дорога, станционный буфет и зал ожидания вполне на уровне, самовар аж клокочет. Пятиминутная остановка в итоге вылилась в полуторачасовой обед и фотографирование на фоне вывески «Станция Константиновская Красноярско-Ачинской железной дороги». Очень полезно в агитационном плане, пускай враг знает, что Транссибирская магистраль строится, уже вон участок от Оби до Енисея готов!
До Красноярска со всеми остановками добрались в половине седьмого вечера. Ярые сердцем земляки-красноярцы, получившие «по проводам» известия о едва ли не начавшейся войне с Австрией так яро орали, приветствуя обожаемого вождя нации и верховного главнокомандующего, что супруге на мгновенье показалось — то бунтовщики и карбонарии кричат ужасные вещи. А там и было то:
— Уррааа!!!
— Царю нашему славааа!!!!!
— ААААААА!!!!!!
— Ураааа!!!
— АААААААА!!!!!
— Бляяя!
— Нааа!!!!
— Уррраааа!
Лучшие люди губернии и города, изрядно подвыпив, поезд то царский с задержкой шёл, каждому полустанку «кланялся», ухитрялись при встрече монарха одновременно плакать, петь гимн, материть гадов австрияк и собирать пожертвования «на одоление супостата». Так, «не выходя из вокзальной ресторации» как позже написали местные газетчики, Фонд Обороны пополнился на миллион семьсот сорок восемь тысяч рублей. А что хотите, не голытьба какая, а ведущие золотопромышленники Сибири здесь собрались!
Программа трёхдневного пребывания в Красноярске была столь же насыщенной, как и в Томске, разве что с телеграфа гнали галопом курьеры, казаки Собственного Его Императорского Величества Конвоя, через каждые полчаса доставлявшие самодержцу сведения «из Европы».
Как и предполагал, телеграмма моя наделала много шума. Франц-Иосиф, пытаясь сохранить лицо заявил, что и вовсе не было планов по штурму Варшавы, а наказать мятежных ляхов, — святое дело.
Известие о том, что Константин Николаевич геройски, «не сдвинув пушки, ни рубля» отстоял столицу Царства Польского и посрамил на весь шар земной немчуру спровоцировало какой-то патриотический психоз у сибиряков, желающих дабы царь-батюшка повелел им свершить славные подвиги и головы буйные сложить в сём увлекательном процессе за Русь-матушку.
Точь так, как и в моей реальности «мэром» Красноярска трудился Пётр Иванович Кузнецов, о котором я много читал в своё время, штудируя книги приятелей-краеведов. Во время Большого путешествия в Калифорнию великий князь Константин свёл знакомство с молодым предпринимателем, а за эти годы уже император Константин четырежды принимал Петра Ивановича в Царском Селе. Вот и пришла пора сибиряку встречать высокого гостя.
Улица Константиновская была мной вчёрне намечена в приезд Кузнецова в Петербург в 1860 году по всему правому берегу Енисея, причём если брать в нашим реалиях 21 века — от уже размечаемого и проектируемого железнодорожного моста до не построенной покамест КрасТЭЦ. Знатная улица выйдет, даже более протяжённая чем «проспект имени газеты Красноярский рабочий» моей реальности. Кузнецов тогда, помнится, поохал, покручинился, что не успеют улицу обустроить как должно, на что получил высочайший ответ не торопиться, не отвлекать силы с иных строек на показуху. Дескать, его величество видит себя персоной исторической, а посему не возражает, что улица, его имя носящая, появится не в спешке, а обрастёт высотными кирпичными домами, театрами, скверами и стадионами «нового» правобережного Красноярска.
Однако я не учёл степень «патриотизма» и деловой сметки земляков-красноярцев. Едва Кузнецов им рассказал о перспективах улицы Константиновской и провёл геодезические изыскания, как городское правление было завалено просьбами о продаже участков для желающих выстроить каменные особняки на правобережье.
Кстати, часовню Параскевы Пятницы на Караульной горе Пётр Иванович и ЗДЕСЬ выстроил, скатались с ним на гору, посмотрели на виды города через лучшие подзорные трубы и морские бинокли, разумеется, не обошлось и без фотосессии. Да, деревня Красноярск по сути, большая но таки пока деревня. Нитка «чугунки» и здания спешно достраиваемых железнодорожных мастерских, вот и вся «тяжёлая» промышленность. Впрочем, сейчас в Красноярске порт огромный, ведь рекой забрасывается большинство грузов, от Архангельска до Енисея пароходы проскакивают вполне себе уверенно. Через несколько дней посмотрю, как Енисейск развернулся, про тамошний судостроительный завод слышал много добрых слов даже от сурового Литке. Если уж Фёдор Петрович хвалит, значит, точно есть за что.
Михаил Сидоров примчал в Красноярск «с северов». Сидоров на пару с Василием Латкиным почти 20 лет как «вскрывали» богатства Норильского промрайона и немало в том преуспели.
— Рад видеть, Михаил Константинович, извини, сейчас времени в обрез, четверть часа на встречу с трудом превеликим выкроил. Но как двинемся в Енисейск и оттуда на Томск, чтоб был в свите, полковник Перевезенцев о том извещён.
— Почту за честь, ваше величество!
— Не кричи так, не на войне. Проект ваш по строительству крупных «ледовых» пароходов я видел, передал в Морской Технический Комитет. Там сейчас молодые ребята заседают, толковые и энергичные, проволочек быть не должно. Но говорю сразу — изменений в конструкции много будет. На что уж я не кораблестроитель, но с пяток изъянов отыскал.
— Ваше величество, да если для пользы дела. Не гонюсь за славой.
— Михал Константиныч, скажи, насколько оправдано в Норильском районе отстроить огромный город с гигантскими заводами, с портом, принимающим морские суда. Фантасты интересно пишут, что французы, что немецкие авторы, что господин Тургенев. У них всё складно получается и куполом накрыть город от холода и газом обогревать.
— Про газ не скажу, а уголь нашли точно там, где ваше величество и указало искать, как и залежи медной руды. Месторождение богатейшее, но огромные трудности в добыче — сколько надо провизии привезти, топлива, дома построить. Свой уголь выручил, здорово выручил. А то жаль было отменную древесину, что в плотах плавили, на дрова переводить.
Насколько я знал, те медные чушки в два с половиной пуда весом, уходили на Архангельск и Енисейск. Из Архангельска по железной дороге ценный металл шёл на московские и петербургские заводы, а Енисейск понемногу из купеческого города превращался в промышленный. Металлообработка к 1866 году там поставлена на весьма высоком уровне, если уж свои пароходы «клепают» и даже машины к ним. Подозрения, что Сидоров нелегально добывает золото и серебро, не заявляя о том государству, я отметал, зная каков на деле (в иной реальности) патриот Михаил Константинович. Да если даже и получается у артели Сидорова-Латкина немного золотишка «нахимичить» — чёрт с ним, наплевать и пренебречь. Главное в тяжелейших условиях налажена работа, добывается медь, разрабатывается месторождение каменного угля, есть задел на освоение района без Норильлага и рабского труда.
— Скажи, Михаил Константиныч, а почему ты каторжников не взял в работу, партию в 150 рыл, если не ошибаюсь, предлагали привезти пароходом.
— И сколь надсмотрщиков над ними нужно? А сторожей кормить надо и платить. Невыгоден каторжник на Севере, ваше величество.
— В Русской Америке жители Аляски получают наделы в Калифорнии, что-то вроде имений для отдыха. Поработал в холоде, изволь, отдохни на южном солнышке. В Сибири, конечно, калифорнийских пляжей не отыскать, но если рекой вывозить работяг до Красноярска, или Минусинска?
— Мы лучше придумали. Пароходом до Архангельска, там до Москвы и на Чёрное море кто желает.
— Однако. Однако, — только и мог пробормотать озадаченный император…
Маршрут до Енисейска после долгих споров решили сделать комбинированным. Супруга весь путь проделает по Енисею, а я двину по тракту до Стрелки и там, где гордая дочь старика Байкала, красавица Ангара, прильнула и растворилась в богатыре Енисее, пересяду на пароход, дабы прибыть в город-порт, столицу речников, путём водным.
В Красноярске проживала большая польская диаспора, испросившая аудиенции. Принял двоих, Максима Черского, как оказалось, родного дядю ачинского телеграфиста и Ефимия Стоцкого. Разговор зашёл об отправке эскадрона сибирских поляков на защиту Ржечи Посполитой.
— Господа, вы же сибиряки куда большие чем поляки. Хорошо, приедете под Варшаву, прогоните войска Франца-Иосифа, даже в Царстве Польском жительствовать останетесь, никаких препятствий к тому чинить не станут российские власти. Только подумайте, каково отношение к вам будет у «коренных» поляков? Вас же там даже не за второй, а за третий сорт держать станут. Ровно мулатов в Америке, что на Юге, что на Севере. Плюнете, да обратно в Сибирь вернётесь. А на такое огромное расстояние переезд пожару равняется. Вот и посчитайте убытки от двух страшных пожаров. Здесь вы уважаемые люди, препятствий, насколько знаю, католикам нет в исправлении обрядов. Или боитесь «раствориться», национальную самобытность утратить? Так Сибирь ого какой плавильный котёл, сколько наций и народов, сколько культур…
Но разрешение на строительство каменного костела шляхтичи у меня выбили. Решил приколоться по полной, по памяти начертал здание Органного зала Красноярской филармонии, повелел ставить там орган. Место выбрал то же самое, что и ТАМ, для чего кликнул конвой и взлетев на Чёрта (четырёх царский коней перевозили в отдельном вагоне, а конвой реквизировал лучших лошадок на месте) промчал на место будущего костела. Втрое заплатив ошалевшему хозяину участка, передал польской общине землю и чертёж храма. Эх, как в фейсбуке срались в 2013–2014 году по поводу передачи здания господам католикам. Патриоты с пеной у рта доказывали, что неча возвращать хозяевам реквизированное, ибо красноярский орган славится на всю Сибирь. Причём эти спорщики хоть бы раз сходили послушать Баха и прочих авторов. Спор ради спора. Но сейчас, слава высшим силам, нет интернета, даже электрического освещения нет, «калифорнийские лампы» они же «керосинки» выручают.
Держите, красноярские католики, разрешение на строительство, и 1500 рублей лично от императора Константина. Восстанавливаю, так сказать, историческую справедливость, пусть и в иной исторической реальности…
Семь! Семь пароходов пошли вверх по реке от славного города Красноярска в не менее славный град Енисейск. Гулять так гулять, а если учесть, сколько почётных граждан появилось среди «лучших людей» губернии, сколько наград роздано, скольких красноярцев его величество облобызал да назвал «солью земли русской» и «гордостью Отечества» — уууууууу…
Проблема Казачинского порога была «почти что» решена. Туер работал лет уже как десять, всё-таки переброска значительного числа грузов на севера потребовала от речников свершить подвиг, и они его свершили. Но нередко случались накладки в виде поломок оборудования. Поэтому императрицу и высоких гостей провезут по суше, во избежание риска. На том и порешили.
Застоявшийся Чёрт пёр как танк, хотя танки ещё не изобретены, пускай как паровоз. Конвой безнадёжно отставал, хотя и забрали в Красноярске наилучших скакунов. До Большой Мурты долетели мигом, всего с двумя привалами. Там казаки охраны меняли коней на свежих, а Чёрт не унимался — здоровья и выносливости у жеребца ого-го сколько. Так и то — династия, потомок того самого Чёрта, на котором я летел в 1848 от Владивостока до Петербурга.
Удивительное дело, но постоялый двор на тракте в Большой Мурте назывался «У Васильича». Эх, так распротак. А в 21 веке был на сём тесте «Трактир «У Степаныча»». Да уж…
Добравшись до Большой Мурты, даже пожалел, что не иду на пароходе. Собирался дорогу обревизовать, но и так видно — тракт выстроен качественно, надо не забыть дорожников оделить кортиками и памятными медалями. Столбы телеграфной линии содержатся в порядке. В связи с визитом царя-батюшки охрана телеграфа несётся сверхбдительно — едва ли не на каждую версту по объездчику.
В Казачинском пришло сообщение от брата, — Александр по просьбе Сейма, возвращается в Варшаву. Судя по всему, наиболее дерзких шляхтичей повырубили венгерские гусары и раздолбала артиллерия «дядюшки Круппа», переброшенная пруссаками вместе с расчётами в помощь союзникам. Выжившие ляхи, поняли, что вернуть Краков силёнок не хватает, просят Александра Николаевича «спасти Польшу» и вернуться к управлению страной в «критический период истории». Нет, ну не суки ли, — сами Сашу сначала изолировали, потом выдавили в Питер, а теперь прикрываться братом императора хотят как щитом от происков Вены и Берлина.
Енисейск встречал таким колокольным трезвоном, разносящимся по реке, что государыня изволила разрыдаться и молиться коленопреклоненно. Делать нечего, не выставишь же царицу дурой, присоединился к сему действу, но последним — указав жестами рулевому, чтоб хоть тот не поддался религиозному экстазу.
Зато теперь с полным на то основанием отправил Александру Иосифовну по храмам и монастырям Енисейска, довольно невежливо объяснив иерархам, что недосуг, на завод надо успеть, дел масса, встреч и прочих нужных Отечеству мероприятий, а Бог, он со мной всё время, ведь я ж его — помазанник.
И пока церковники развлекали императрицу пением хоров и мастерством звонарей, удалось немало сделать для развития Енисейского края. Молодой, всего 24 года инженер Родион Щедровитов представил проект Обь-Енисейского канала и очень расстроился, когда понял, что тракт до Томска проблему водного сообщения снял. Но поскольку проект был диво как хорош и идеи по обустройству шлюзов явно опережали время, Родион Всеволодович оказался в свите его императорского величества и спешно собирал вещи, готовясь отбыть в Петербург.
Уже привычно вошёл в два десятка создаваемых артелей по лесо и золотодобыче, а вот места, перспективные к добыче нефти велел разведывать, но к пробному бурению приступать не советовал. Всё равно потребность сейчас в «чёрном золоте» минимальная — керосин для ламп освещения и прочих хозяйственных надобностей вполне прекрасно завозится, нет проблем.
Судостроительный завод понравился, оборудование самое современное, из «европ» по Енисею доставленное.
Гостеприимные хозяева угощали царя, разумеется, «царской ухой», на берегу великой сибирской реки. Конечно, с водкой, капустой, картошкой в мундирах, огромной сковородой в меру, как люблю, жареных карасей (загодя прознали, хитрованы, о гастрономических пристрастиях царя-батюшки). Славно посидели, на второй день все совещания там и проводил, велел поставить палатку в полусотне шагов от столов и костра. Всё-таки фестиваль «Енисейская уха» не на пустом месте возник, были тому и корни исторические и причины. А в середине века девятнадцатого на Енисее нет рыбинспекции, нет вредных производств (практически нет) зато рыба есть любая…
Из Томска по тракту прибыл «торжественный комитет по встрече», едва мы с супругой уехали по «железке», томичи кинулись «доводить до ума» тракт на Енисейск. Причём, хитрые — свою половину «шлифуют», на енисейскую ни ногой. В принципе — логично. Растрясёт Александра Иосифовна седалище на ухабах енисейских, а как к Томску подъезжать — не дорога, а зеркало ровное да гладкое! Я в споры и свары енисейских и томских дорожников не вмешивался, смотрел карты, прикидывал как ловчее преодолеть 550 вёрст. В принципе, всё и без меня решили, даже деревянный мост через Чулым в районе Асино (сам такое название велел дать по старой памяти) возвели, специально для проезда императрицы. Места родные, где появился на свет белый, отстояли верстах в сорока пяти от тракта и рвать туда через тайгу я посчитал преждевременным. Ещё успею. А то мало ли — бах, и вышвырнет из этой реальности, как только окажусь на месте будущей леспромхозовской больницы посёлка Проточный, где и родился через 105 лет и три месяца, считая от нынешней даты…
Нет, негоже России терять верховного главнокомандующего в столь сложное время — наследник совсем «зелёный», а враги не дремлют, так и норовят какую пакость учинить. Это меня они боятся, а Александра Константиновича быстро в оборот возьмут. Но лет через 15–20 обязательно приеду на Чулым, типа порыбачить в тех краях. И в Калифорнию вернусь. В мою Калифорнию! Всенепременно!
Клипер «Воевода» числился в Атлантической эскадре Балтийского флота «почтовиком». Он и ещё пять «одноклассников» предназначались к скоростным рейсам через океан для доставки в Русскую Америку фельдъегерской почты и наиболее ценных грузов и персон. Например, наместник Образцов пересекал Атлантику исключительно на «почтовиках», под защитой 120 миллиметровых скорострельных орудий, но, главное — скорости в 17 узлов, которую на хорошем угле корабли этой серии могли держать долгие 10–12 часов подряд. Золото из Калифорнии также доставлялось в Петербург на «почтовиках» идущих в сопровождении пары сильных крейсеров. Понятно, что уголь на «Воеводу» доставили наилучший, но у командира клипера, капитан-лейтенанта Игоря Петровича Максутова не было нужды рвать машины, а полторы сотни молодых офицеров и инженеров, начинающих службу и отправленных в Русскую Америку, были явно не теми особами, за которыми пойдёт «охота»…
В полусотне миль от Галвестона на «Воеводу» выскочил «Посадник», брат-близнец, строившийся на соседнем стапеле. Максутов после «опознавания» и обмена новостями через сигнальщиков расслабился, — ничего за время перехода не произошло экстраординарного. Российская империя не ввязалась в войну на стороне Франции, как о том вещали важные отставники каперанги в Кронштадте, разбирая «по косточкам» вывод на позиции в Финском заливе двух монструозных артиллерийских плавучих батарей. Граф Путилов за свой счёт реализовал проект молодого инженера Голышева, решившего, что при обороне столицы гораздо действеннее и для казны дешевле строить эдакие «бронебаржи», с четырьмя-шестью дальнобойными крупнокалиберными орудиями, и выставлять их на якорных стоянках в местах вероятного появления вражеских эскадр. Надёжно укреплённые и изрядно защищённые бронёй батареи, поскольку качка сведена к минимуму, будут стрелять точно, первыми накрывать неприятеля, и это должно перекрыть единственный их минус — невозможность маневрировать. Флотские активно критиковали «бронебаржи», но деньги на постройку «путиловок» шли не из казны, да и император, оценив проект похмыкал и изрёк: «дерзайте, посмотрим, что получится».
Генерал-адмирал великий князь Владимир Константинович, оставшийся «на хозяйстве», (конечно Литке и прочие адмиралы руководили флотом, но мальчишке было лестно принимать положенные по чину почести) командовал выведением на позиции и последующими артиллерийскими учениями «путиловок», пока не имеющих имён и зашифрованных как «батарея Љ7» и «батарея Љ8».
«Воевода» ушёл из Кронштадта за шесть с половиной часов до начала учений бронебарж и Максутов ничего не мог рассказать о новых боевых единицах Балтийского флота своему давнему приятелю, командиру «Посадника» кавторангу Гарденину.
— Не больше твоего знаю, Михаил Михайлович, но буксировать те батареи были назначены ледоколы. Лето, а чего им зря простаивать?
Гарденин, решивший списаться с Атлантической эскадры по семейным обстоятельствам, был рекомендован родственником, вице-адмиралом Собиновым на должность командира отряда «бронебарж», число которых должно было достичь восьми. Чин капитана первого ранга и проживание недалече от столицы, — достойное завершение карьеры. Адмиральские же орлы не ко всем, далеко не ко всем честолюбивым мичманам на плечи садятся. Хотя, чем чёрт не шутит, вдруг да решит государь именно так, дёшево и сердито крепить оборону Финского и Рижского заливов. Тогда «поймавшему волну» командиру отряда «барж», вполне можно дослужиться и до «превосходительства»…
Из окон кабинета начальника «русской части» порта Галвестон открывался прекрасный обзор на гавань и припортовую площадь. Пассажиры «Воеводы» разминались и не спеша грузили вещи в экипажи. Максутов, Гарденин и отставной каперанг Лисов, хозяин кабинета, потягивали вино и обсуждали последние новости из Европы и России.
— Не понимаю, господа, какого рожна его величество в Сибирь укатил в самое горячее время, — горячился портовый владыка, — мы тут, в Америке, как на угольях, каждый день ждём если не от САСШ, так от Конфедератов ультиматума, чтоб убираться из портов Техаса. А Константин Николаевич изволил волков сибирских гонять. Кто отдал бы приказ, случись что? Генерал-адмирал, в летах если не младенческих то детских пребывающий?
— Выкрутились бы, Порфирий Никитич, — попытался успокоить отставного морского волка Гарденин, — и тогда выкрутились бы, а сейчас тем более. Ну кто на Россию нынче дерзнёт напасть? Тем более в Европе?
— Не скажи, Михал Михалыч, не скажи. Англичане запросто ударят по русским базам на Кубе и в Техасе. Вспомни, как Невельской в 1855-ом году на Тихом океане без потерь сумел эскадру американскую прямо на рейде утопить, я ж тогда старшим офицером на флагмане был, видел как янки в одних подштанниках в воду сигали…
— Атлантическая эскадра находится в постоянной готовности, врасплох застать нас не получится, но когда шли Балтикой и Северным морем англичане за «Воеводой» гонки устраивали. Но мы как шли на 12 узлах, так и не прибавляли и курс не меняли. Джентльмены и отставали через некоторое время.
— А что ты хотел, Игорь Петрович, — вскинулся Лисов, — ультиматум его величества о выводе войск Австрийской империи с территории Царства Польского многие расценили как вступление России в войну против Союза Германских Государств на стороне французов. Тогда мы сразу враги Лондона, мечтающего наложить лапу на Суэц.
— Здесь не Европа и у Русской Америки есть общая сухопутная граница с Великобританией, полагаю, политики с брегов Темзы учитывают возможность России захватить Британскую Колумбию и связаться с Аляской по материку, а не только через океан. Не пойдут королева Виктория и её министры на открытую конфронтацию с Петербургом. Не пойдут!
На место адмирала Истомина, ушедшего на покой из-за болячек и возраста, из Петербурга прибыл молодой и энергичный контр-адмирал Катков, соратник великого князя Константина в Большом путешествии. После охлаждения отношений с Конфедерацией из-за возжелавшего независимости Техаса именно Алексей Павлович Катков воспротивился решению самодержца, приказавшего кораблям Атлантической эскадры покинуть порты КША и перейти в Техас или в испанские владения.
Почти месяц на эскадре ждали «грома и молний» телеграфа или же визита «почтовика» с командой жандармов для заарестования непокорного адмирала. Но «Посадник» привёз лишь фельдъегерей с двумя объёмистыми сумками. Отменил государь своё распоряжение, вследствие чего авторитет Каткова скаканул на невиданную высоту, а крейсера остались стационарами в портах Юга к вящей радости тамошнего общества. Ещё бы — более сотни семей образовались за эти годы, плантаторы с радостью отдавали дочерей за блестящих русских флотских офицеров. Как шутили злоязыкие кавторанги, Истомин и испросил отставку по состоянию здоровья, утомившись в качестве «свадебного адмирала» тосты провозглашать и пить на свадьбах за здоровье молодых…
Катков на флагманском «Пересвете» «пустил корни» в Новом Орлеане, уделяя первостепенное внимание Мексиканскому заливу. Собственно в Атлантике, на Чарлстон базировались то два, то три крейсера, постоянно сменяемые, новый командующий предпочитал тасовать корабли, невзирая на недовольство родственников из лучших семей Юга. Впрочем, по слухам, на холостяка адмирала уже шла охота, от простого перечисления семейств, вывезших юных леди «на сезон» в Новый Орлеан, колонки светской хроники в здешних газетах растягивались более чем на полномера…
Однако, смех смехом, но породнившиеся с русскими моряками семьи имели немалый политический вес в Конфедерации, что резко снизило обличительный градус политиков ура-патриотов, обвинивших вчерашних союзников в отторжении от КША Техаса.
Оставив цесаревича на обучение в Томском Университете на геологическом факультете, император вернувшись в Петербург сообщил о своём желании пересечь Атлантику и прибыть в Константинополь-Тихоокеанский не с Востока, а с Запада…
Эта новость на пару недель даже затмила сводки с полей сражений. Демонстративное пренебрежение русского императора делами европейскими злило его германских родственников. Да ещё сплетни о том, что наследник Александр Константинович вот-вот женится на фрейлине Машеньке Чацкой, укатившей с ним в Томск…
Сему союзу явно покровительствовал царь. Отец Марии Чацкой, доселе «обыкновенный полковник», по возращении монарха был вызван в Царское Село, имел долгую беседу с Константином, закончившуюся (по слухам опять же) грандиозной попойкой и уже генерал-майором готовился отбыть с семейством в Иркутск, под начало владыки Дальнего Востока наместника Муравьёва — Маньчжурского.
На делах американских сибирский вояж императора никак не отразился, разве что на «Воеводе» прибыло три десятка молодых инженеров-путейцев, «заточенных» на строительство железной дороги вдоль трёх русских заокеанских губерний, от Сан-Диего до Новосибирска-Сиэтла. Вчерашние студенты, едва защитив дипломы были представлены государю, рассказавшему о перспективах развития Сибири, заполучившей «чугунку». От Томска до Красноярска работает участок будущего Транссиба, рельсы от Енисея тянутся к Байкалу. И его величество лучших молодых специалистов отправляет через океан, дабы они поспособствовали скорейшему развитию Русской Америки, превращению заокеанских губерний в кузницу, житницу и здравницу Российской империи. Константин Николаевич вдохновить на подвиги, в том числе и трудовые, умеет как никто, но только вот к делам флота государь, передав полномочия генерал-адмирала великому князю Владимиру Константиновичу, похоже охладел…
Ассигнования на флот в бюджетной росписи на 1867–1869 годы урезаны на четверть. И хотя сэкономленные средства получит граф Путилов на строительство наисовременнейшей верфи и на постройку в Сестрорецке гигантского артиллерийского завода для производства исключительно морских орудий, старшие морские офицеры недовольно бурчали, наблюдая за разоружением и переводом в Добровольный флот или даже продажей пароходным компаниям полутора десятков клиперов, вполне ещё способных послужить Отечеству на океанских просторах.
Красочные рассказы адмирала Каткова о грядущем перевооружении российского флота и о блестящих перспективах обновлённой Атлантической эскадры в семидесятые годы века девятнадцатого, восторженных мичманов вдохновляли, да. Но так мичманцам вакансии всегда найдутся, а заслуженным капитанам первого и второго ранга, задумывающимся о пенсии, перспектива вылететь с флота на берег крайне не нравилась.
— О, «полковник» нарисовался, — иронично процедил Лисов, углядев в окошко прихрамывающего, с тросточкой господина, что-то объясняющего офицерам и инженерам, закончившим погрузку.
— А, наш старовер? — Гарденин понимающе хмыкнул, — хорошо карьера идёт у калифорнийских приятелей государя. То на службе, то в отставке на немалой должности в Российско-Американской Компании, то опять на службе с присвоением полковничьего чина. И в штатском и полковник. Надо же так.
Дмитрий Кустов, отправив новоприбывших «с России» на железнодорожный вокзал Хьюстона, где предстоит молодёжи более полусуток «куковать», ожидая поезд до Сан-Диего, не спеша двинулся к распахнутым настежь, сквозняка ради, дверям.
Российская империя не спешила признавать Техас как независимое государство, потому роль неформального «посла» и была возложена на гвардии полковника Дмитрия Ефимовича Кустова, приписанного к лейб-гвардии Калифорнийскому полку, шефствовал над которым, сами понимаете КТО…
Вернувшийся на службу полковник продолжил заниматься делами Российско-Американской Компании, проводящей активную экономическую экспансию в Техасе, а мундир надевал, как шутили местные острословы, по понедельникам и средам. Офицеры Атлантической эскадры недолюбливали Кустова за категорический приказ Дмитрия Ефимовича прекратить укрепление техасских портов и немедля вернуть пушки на корабли, дабы не спровоцировать дипломатический скандал. Попытка уязвлённого Лисова указать свысока сухопутной крысе, что флот не подчиняется «приказчикам частных компаний» была пресечена жёстко. Дмитрий действовал «именем государя». А депеша из Петербурга подтвердила полномочия «купца-полковника».
И хотя для Порфирия Никитовича его «бодания» с ближником царя никаких печальных последствий не повлекли, с той поры он Кустова на дух не переносил.
— Отдыхаете, господа?
— Самую малость, господин полковник, самую малость, — елейно ответствовал Гарденин, — служба на сегодня закончилась, так отчего не пропустить по стаканчику.
— Дело хорошее, — согласился Дмитрий, — с устатку оно самое то. Но не время прохлаждаться, господа, позавчера на сотрудников Российско-Американской Компании совершили вооружённое нападение бандиты, маскирующиеся под шайку мексиканцев.
— Так маскирующиеся или мексикашки?
— Маскирующиеся. Судя по трупам нападавших, то были белые мужчины средних лет, со следами старых ранений, что позволяет предположить их принадлежность к вооружённым силам либо же сыскным агентствам или компаниям наёмников.
— Ого! И много, наёмников, гм «нащёлкали»? Наши то как, живы остались?
— С нашей стороны двое убиты, один тяжело ранен. Но оставшиеся в живых отставные офицеры Добровольческого Корпуса Рождественский и Веточкин, укрылись в блокгаузе и, «нащёлкали» восемь бандитов.
— Солидно!
— Вот такие у нас боевые приказчики, Порфирий Никитович.
— Уж простите старого дурака, Дмитрий Ефимович. Понимаю всё о вашей службе, но язык мой, враг мой… Где это случилось?
— В двадцати верстах от Сан-Антонио. Что характерно, той же дорогой, весьма оживлённой, парой часов ранее проехал почтовый дилижанс с немалой суммой и всего с четвёркой охраны. Но их псевдо мексиканская шайка пропустила, устроив засаду на русских. Если б не меткая стрельба в ответ, совсем было бы всё печально.
— Что нам, морякам делать, господин полковник?
— Снимать матросов для прочёсывания местности нерационально. От флота пользы больше, когда устраивается блокада побережья, только осмотр русскими крейсерами в Мексиканском заливе пароходов нейтральных стран может спровоцировать большой международный скандал, чего государь велел избегать всеми силами. Но есть зацепка, с парохода «Святой Пётр» неделю назад в Пасадене высадились полтора десятка мужчин, по описаниям походящие на нападавших. Вот бы взять сие судно на абордаж и выяснить, кто там капитан, чем руководствуется, болтаясь бесцельно у побережья Техаса.
— Порт приписки «Святого Петра»?
— Пока неизвестно, Игорь Петрович, но к завтрашнему дню должна появиться информация.
— Гм, господин полковник, вы только что заметили, — государь приказывает избежать конфликтов, но в то же время жаждете взять приступом подозрительный пароход. Как вас понимать?
— Уж больно ставки высоки, Михаил Михайлович. Есть подозрение, что на «Святом Петре» из Нью-Йорка прибыли сотрудники сыскного агентства Пинкертона.
— Ого-го! Они же работают на самого президента Северо-Американских Соединённых Штатов.
— Вот именно, на Уильяма Сьюарда работают. И теперь представьте, если удастся доказать факт доставки наёмников Пинкертона в Техас и их участие в бандитских налётах! Сразу же снимается масса проблем во взаимоотношениях с Конфедерацией и политики КША станут искать причину отделения штата не в Константинополе-Тихоокеанском и не в Санкт-Петербурге, а в Вашингтоне. Сейчас трупы убитых налётчиков зафотографированы, постараемся выяснить, кого именно отправили к праотцам наши снайпера. Но сдаётся мне, на «Святом Петре» находится мозг сего предприятия. К адмиралу Каткову обращаться, время упустим, надо решать здесь и сейчас. В случае неудачи ответственность ложится на меня, а успех — целиком ваш, господа офицеры.
— А что же, живым никого из разбойников не получилось захватить?
— Я героям тот же вопрос задал, Михаил Михайлович. Получил дипломатичный ответ, мол, думали о том, как отбиться, а о «языках» даже мысли не возникло. Потому стреляли на поражение.
— Вот что, господин полковник, — вступил в разговор Лисов, — на сию минуту мы имеем полностью изготовленный к крейсерству «Посадник» с отдохнувшим экипажем, а вам, Игорь Петрович, сколько времени нужно, дабы «Воеводу» изготовить?
— Шесть часов достаточно. Как я понимаю, далеко не пойдём?
— Нет, сто-двести морских миль вдоль побережья в разные стороны разойдутся клипера и славно. А может и раньше получится запризовать «Святого Петра».
— Что ж, господин полковник, на территории Техаса интересы Российской империи вы представляете. Коль надо, значит — НАДО! Командуйте!
Ранним утром из Галвестона вышли «Посадник», «Воевода» и небольшой, в семьсот тонн водоизмещения пароход «Терек», с полмесяца как приписанный к Атлантической эскадре в качестве вспомогательного судна. На «Терек» вооружённый всего парой трёхдюймовых орудий откомандировали лучшие расчёты с «Посадника». Комендорам предстоит, принуждая к остановке отлавливаемого «купца», бить его точно «под скулу». В последние минуты на корабли спешно погрузились по четыре молчаливых, разбойничьего вида техасца, оказавшихся при ближайшем знакомстве унтер-офицерами из Особой Бригады полковника Сыромятова. И хотя унтера утверждали, что службу оставили и, в отставке пребываючи, подрабатывают поимкой преступников, вот и сейчас их наняла Российско-Американская Компания, моряки «ловцам человеков» не особо верили…
Так уж выпало, что именно «Терек» наткнулся на искомый пароход всего в полусотне миль от Галвестона. Как «Святой Пётр» мог пропустить более скоростной «Воевода», — бог знает.
В рубке «Терека» шёл ожесточённый спор.
— Точно, он, вот силуэт на рисунке и вот, гляньте. Тютелька в тютельку!
— Почему тогда Максутов оплошал?
— Да мало ли, — увидели вражины первыми «почтовик», решили подальше от греха да поближе к берегу убраться.
— Чтоб «купцы» первыми обнаружили военный корабль?
— Значит такие купцы.
— Прекратите пререкаться, господа, — отставной лейтенант флота, Сергей Сергеевич Попов, получивший под командование неказистый, но достаточно шустрый «Терек», выдававший при нужде и 12 узлов (мореходность лишь у парохода не ахти, но для каботажных плаваний между Кубой и портами в Мексиканском заливе вполне годился) хищно уставился на идущий в двух-двух с половиной милях к норду «Святой Пётр», — приготовиться к абордажу!
— Ваше благородие, — обратился к Попову начальник четвёрки рейнджеров, — погодите орудия расчехлять, есть задумка.
— Слушаю вас, — Попов подчёркнуто вежливо обратился к похожему на нищенствующего батрака-подёнщика предводителю головорезов.
— Пароход к нам навстречу идёт и не спешно, так?
— Ну, примерно так. Какой план хотите предложить?
— А посемафорьте им. Дескать, есть груз табаку и китайского шёлка, не желают ли господа негоцианты закупиться по низкой цене.
— Полагаете, капитан «Святого Петра» клюнет на такую примитивную приманку?
— В здешних водах контрабандист каждый второй. Как по железной дороге пошли азиатские товары, так десятки шхун покупают да продают всё что возможно. А сейчас тут вроде как земля и вода Техаса. А у Техаса флота нет. Если откажутся застопорить ход и глянуть на товар — подозрение вызовут. А им оно надо, если разведкой занимаются?
— Но ведь «Терек» под русским флагом?
— Так тем и лучше — Россия же товары с Индии и Китая на склады везёт. Решат, что русские решили немного подработать, корабль то не военный, купец!
— Хорошо, но если что-то пойдёт не так…
— Тогда и расчехлите пушки, ваше благородие…
По приказу Попова сигнальщик «Терек» бросился к флажкам. Всё-таки великое дело международный свод сигналов, продвигаемый Великобританией и поддержанный Россией. Разве что английский язык пришлось учить сигнальцам, да гардемаринам на корабельной практике частенько приходилось подтягивать матросов, отчего уровень образования сигнальщиков был гораздо выше, нежели чем у тех же комендоров, примерно как у помощников механика, умеющих чертежи читать.
— Ложатся в дрейф, Сергей Сергеич, — доложил боцман, — просят прислать шлюпку.
— Ваше благородие, — обратился к Попову главный рейнджер, — дозвольте мы пойдём, одежду только моряцкую выдайте.
— Одежду получите, Пахомыч, распорядись. А грести умеете? А то на «Петре» вас издали распознают, если неумехи…
— Есть такой навык. Да и «Терек» не военный корабль, где шлюпочные учения через день. Сойдем за матросиков, пускай и неважнецких.
— С богом, старшой, — Попов вдруг понял, что не знает ни имени, ни фамилии начальника абордажной партии…
Сам захват прошёл удивительно буднично. Едва со шлюпки, пришвартовавшейся к «Святому Петру» подали условный знак, к баковому орудию «Терека» бросился расчёт. Мигом сорвав чехлы артиллеристы бахнули по «Петру» заранее подготовленными холостыми зарядами. Пара кабельтовых не расстояние — потому янки здорово испугались и хотя мужики в экипаже оказались бывалые, войну прошедшие, геройски умирать непонятно за что не захотел ни один. А вот среди десятка «пассажиров» трое дерзнули оказать сопротивление. Двух из них сыромятовские ухари тяжело ранили, раздробив ноги, а старший, заперся в каюте, угрожая привести в действие «адскую машинку» и взорвать пароход. Но угрозы действия не возымели и майор армии САСШ Вильгельм Фауст (из немцев) сдался при условии сохранения жизни и передаче его дела справедливому суду присяжных.
Когда Кустов, зашедший к Лисову «повечерять» со смешками и прибаутками, в лицах рассказывал, как идёт дознание, старый моряк не выдержал.
— Помилуйте, Дмитрий Ефимович, неужели придётся отдать шпионов на ИХ суд? Не может же русский офицер нарушить слово?
— Боже упаси, Порфирий Никитович. Суд хотят — будет им суд. С присяжными, с адвокатом. Но в Техасе!
— Вон оно что…
— Именно. Здешние жители настолько скучно живут, что оправдательного приговора от них трудно дождаться, им непременно зрелище подавай. Тем более людей, прибывших на территорию суверенного государства с целью стравить Техас с соседями, развязать братоубийственную войну повесить сам Бог велел. И капитан «Святого Петра» и начальник шпионской экспедиции майор Фауст, едва осознали не радужную перспективу, попросили судить их по законам Российской империи и в Константинополе-Тихоокеанском. Обещали выступить на процессе как нужно, с условием сохранения жизни и проживания в российских губерниях.
— Не поверят янки, обязательно пропечатают в своих газетёнках как пытали пленных кровожадные русские.
— Плевать на прессу САСШ, главное конфедераты убедились — Вашингтон нас стравливает, денег не жалея на такие экспедиции. У майора 75 тысяч долларов североамериканских отыскалось, не считая уже потраченных сумм. А фрахт парохода присовокупите, а двести новейших винтовок в трюме и сто тысяч патронов. Ну и рядовым матросам запираться резона нет, — опознали они по фотографиям, убитых под Сан-Антонио «пассажиров». Наёмники то были, только не Пинкертона, а доверенного лица Президента САСШ некоего полковника Северина…
— Однако.
— Процесс ожидается громким, много чего всплывёт, а пока рад сообщить — лейтенант в отставке Попов Сергей Сергеевич, может заказывать новые эполеты капитан-лейтенанта и возвращаться к службе, любой корабль вправе выбрать на Атлантической эскадре. Его превосходительство адмирал Катков распорядился. Уверен, государь поддержит.
— Сергей с флота ушёл по настоянию супруги. Считает женщина, — опасно на военном корабле, а вдруг война. Попов с виду грозный, на самом же деле, между нами говоря, — подкаблучник. Лучше б Максутову внеочередное звание.
— Кстати, что выяснилось — со «Святого Петра» зафиксировали столб дыма, перемещающийся в их сторону, резонно решили, то идёт корабль на предельной скорости. А кто бегает на пределе машин близь техасского побережья? Военные или пограничная стража. Вот и ушли в сторону вражины, оттого с «Воеводы» их и не заметили…
Кустов сообщил, что «матка» минных катеров, пароход «Томск» перебазируется из Нового Орлеана в Галвестон, как и два достаточно «пожилых» пароходофрегата, проданных военно-морским флотом бурно развивающейся компании по эксплуатации Трансконтинентальной Тихоокеанской железной дороги, созданной на паях «лучшими семьями» штата Техас и его императорским величеством Константином Николаевичем.
— И тут, Порфирий Никитович, просьба к вам, необходимо подобрать на те пароходофрегаты экипажи из техасцев, ну или из мигрантов, приезжающих в «штат одинокой звезды», чтоб те экипажи стали зачатком флота Республики Техас.
— Политика?
— Она самая. Для спокойного развития российских губерний Северной Америки желательно посильнее раздробить англо-саксонский монолит. Представьте, что Север и Юг единое целое, — тогда впору говорить об эвакуации Русской Калифорнии. А сейчас Техас добавился на политическую карту континента, да индейцы благосклонно отнеслись к предложению его величества, обучаться их молодёжи в Калифорнийском университете.
— Хм, так из-за краснокожих студиозов университет покинули проходящие там курс жители южных штатов. Кричали, возмущались, что русские скоро негров запишут на обучение.
— Негров не запишем. Но корейцы учатся, индейцы тоже.
— Окститесь, Дмитрий Ефимович! Корейце корейцам рознь! То бастарды, конечно! Но всё-таки там кровь Константина Николаевича! А индейцы могут послужить причиной разногласий с КША!
— С Югом нас связывает множество нитей, на первый взгляд невидимых. Незадолго до войны САСШ и КША я по указанию его величества, ссужал предприимчивых южан, желавших заняться торговлей, производством, перевозками. Более десяти миллионов золотых долларов из личных средств государя на то ушло. И сейчас Россия имеет в Конфедерации сотни, тысячи верных союзников, связанных не только общностью идей, судеб, но и общностью капиталов. Так что не едино на лоббистскую «партию невест» наших моряков с Атлантической эскадры можем рассчитывать, Порфирий Никитич.
— Складно излагаете, Дмитрий Ефимович. Рад, что у его величества такие толковые и верные офицеры есть, как вы и граф Образцов. Но от меня какой толк? От старого отставного хрена?
— Э, не спешите на покой, господин капитан первого ранга. Да, в отставке. Но русским офицером вы не перестали быть, покинув действительную службу. Почему бы вам, Порфирий Никитович, не принять предложение Республики Техас и не поступить к ним на службу? С двух-трёх пароходов начнёте флот создавать, техасцы, они больше по сухопутной части, тут-то вам и карты в руки. Заодно и в адмиралы выйдете…
— Прямо змий искуситель.
— А вы подумайте, господин капитан первого ранга. Какие ваши годы! И на здоровье не жалуетесь, насколько мне известно.
— А и подумаю!
Свершилось! Коварные альбионцы в декабре 1867 года таки «вонзили нож в спину» Наполеону Третьему, увязшему в противостоянии с «германским миром» и в ультимативной форме потребовали передать управление Суэцким каналом под их контроль, ибо французская администрация не может обеспечить порядок в управлении столь сложным инженерным сооружением в военное время, притягивая к Суэцу флоты противоборствующих сторон, засеявших акваторию морскими минами. Пара подрывов пароходов, действительно случилась, но очень уж то было похоже на постановку, о чём и писали, упражняясь в остроумии, язвительные парижские газетчики. Но англичане не унимались, упирая на то, что европейская война, развязанная Францией, величайшая угроза судоходству и мировой торговле и вообще, миру во всём мире. Следовательно, месье, отдавайте подобру-поздорову ключи от канала. Сильнейшая британская эскадра блокировала Порт-Саид и закупорила на Балтике французский экспедиционный корпус, воюющий на стороне Дании. Командование франко-датского корпуса поступило один в один как наши адмиралы в Севастополе в иной реальности — сняли с кораблей вооружение и затопили суда как боевые, так и почти полсотни транспортов, решив воевать на суше. Из моряков составили дивизию морской пехоты, должную лихостью и отвагой опрокинуть пруссаков и через пол-Европы прорваться в прекрасную Францию. В Средиземном море у галлов было всё гораздо скучнее. Австрияки добавили свои потрёпанные, но получившие изрядный боевой опыт корабли к джентльменам, а доблестные итальянцы предсказуемо зашхерились в гаванях, словно тараканы в щелях.
Наша Средиземноморская эскадра не являлась сколь-нибудь грозной силой и предназначалась исключительно к сопровождению пароходов трансатлантической линии, отправляющихся из Одессы и Севастополя на порты Техаса. Поэтому надувать щёки и выёживаться я не стал, высокопарно возгласив, что негоже добрым друзьям и соседям проливать кровь и необходимо немедля сесть за стол переговоров и договариваться, как цивилизованным людям и положено. Старый хрен Горчаков, выставленный в отставку и горько о том сожалеющий, был назначен «спецпредставителем» императора по мирному урегулированию конфликта. И хотя почтенный старец злился на суверена, свою работу исполнял прекрасно, имитируя бурную миротворческую деятельность, мотаясь непрестанно между Лондоном, Парижем и Берлином.
Французская эскадра, сама себя закупорившая в Красном море и вскоре окружённая превосходящими силами британского флота, отозванного в том числе и из Индии, не стала геройствовать, а утопив корабли на мелководье, да так, что не только мачты, но и палубы торчали, выторговала почётную капитуляцию для личного состава. Англичане получили возможность быстро поднять и затрофеить семь крейсеров, а взбешённый Наполеон заочно приговорил командование и старших офицеров эскадры и Африканского корпуса к позорной казни через повешение. Те, не будь дураки, срочно сорганизовали «Комитет спасения Отечества» и объявили некогда обожаемого монарха узурпатором, а себя убеждёнными республиканцами. Получилось у «афрофранцузов» архиинтересно — армейские и флотские офицеры яро клеймили Наполеона, а солдаты с матросами вопили, что их предали и сдали, но на самом-то деле они императора верные подданные и если б не офицерьё продажное, то они б показали врагам. Англичане просто не знали, что с этим табором делать, потом загнали в некое подобие лагеря.
Париж в отместку «африканцам» превозносил подвиги «датских французов» не сложивших оружие и геройски дерущихся вдали от Родины. Англичане вели себя чрезвычайно рационально, нейтрализовав две французские эскадры, просвещённые мореплаватели не полезли на сухопутные фронты, даже Панамский перешеек не стали зачищать от сорвиголов полковника Дантеса (не того, что в нашей реальности Пушкина убил, — однофамильца).
Тот Дантес, «который не тот», оказался бравым воякой, не подумал складывать оружие, даже пару отрядов морской пехоты Флота Её Величества расколошматил, за что и был произведён в генералы. На март 1868 года Панамский перешеек удерживался доблестными галлами, что резко подняли прибыли нашей Тихоокеанско-Атлантической железной дороги, крупнейшим акционером каковой моё величество имело честь состоять. Пруссия, Австрия, а с ними и весь «Союз Германских Государств», возликовавшие первоначально при вмешательстве в общеевропейский конфликт «владычицы морей» поняли «вдруг» — Лондон преследует исключительно собственные интересы. А высадка английского экспедиционного корпуса на территории Франции, о чём месяца два ежедневно, взахлёб, писали газеты Берлина, Мюнхена, Дрездена, Вены, Будапешта и Праги, не планируется.
Надо отдать должное «императору всех французов», развала армии и страны Наполеон избежал, а британский «нож в спину», по мнению моих умников-генштабистов так вообще спас Францию от катастрофы. Дело в том, что испугавшиеся перспективы морских британских десантов маршалы Наполеона Третьего спешно «выравнивали фронт», прекратив накапливать силы для генерального сражения в Южной Германии, в ходе которого, «согласно расчётов» российского Генштаба, две сильнейшие французские армии неминуемо попадали в котёл, либо несли тяжелейшие потери.
— Значит вы уверены, Егор Павлович, в ближайшие полгода ситуация на европейском фронте кардинально не поменяется?
— Я говорил о трёх месяцах, ваше величество, — главный «умище» Генерального Штаба, генерал-майор Легостаев возражал самодержцу почтительно, но твёрдо, — до середины июня, начала июля, вряд ли что-то серьёзное произойдёт. С момента вовлечения в конфликт Великобритании и Мольтке и Мак-Магон опасаются начинать масштабное наступление. К тому же французы отослали несколько дивизий для защиты побережья от вероятных атак англичан, что и побудило их перейти к обороне по всему фронту.
— Мой любезный «брат» Франц-Иосиф крайне опечален тем фактом, что Александр Михайлович Горчаков, в миротворческих поездках по европейским столицам игнорирует Вену. Скажите, Егор Павлович, когда можно будет «запустить» дипломата к Габсбургам?
— Ваше величество, если Россия продолжает держать курс на максимальное истощение великих европейских держав в этой войне, то напряжённость в отношениях с Австрией крайне необходима. Три полнокровных корпуса держат «соседи» у границ с Российской империей, четвёртый развёрнут на разграничительной линии с Царством Польским, а гвардейские части, кроме двух батальонов демонстративно отправленных на фронт, сосредоточены в Вене и Будапеште. Таким образом почти половина военного потенциала Австрийской империи не задействована на фронтах, что позволяет Франции и Италии отбиваться, несмотря даже на британскую угрозу и блокаду портов…
То, что проговаривал генерал, я и так прекрасно знал, беседу вели больше для «воспитания» великого князя Владимира Константиновича, дабы постигал юный генерал-адмирал азы стратегии и геополитики. А то повадился, щенок, трубку курить, матёрым адмиралам подражая. В борьбе с курением и курильщиками я особо палку не перегибал, хватало статей в «Российской газете», прилежно перепечатываемых губернскими листками. Помимо вреда здоровью упирал на занятие под табак тысяч десятин наилучших земель, что есть вопиющая бесхозяйственность. И вообще, курение удел слабых людей и диких племён. Жаль, конечно, что пагубную привычку приобрели многие заслуженные люди, как-то адмиралы и генералы, поймём их и не станем судить сурово. Но молодёжь с трубкой или папиросой надлежит воспитывать!
Володька, в генерал-адмиральском чине пребываючи, дымит, гад такой. Пришлось в воспитательных целях даже на неделе в Морском Корпусе выступить. Изругал курильщиков так, что двое из младших классов в обморок свалились. А всего-то пообещал достать из Эрмитажа палку Петра Великого и начать охаживать ей молокососов, не на пирожные, а на папиросы последние гроши тратящих. Всех флотских салажат линьками потчевать прикажу! Всех, от гардемарина до генерал-адмирала!!! Владимир Константинович, стоя рядом со свирепым родителем, едва не разрыдался от позора и публичного унижения, генерал-адмирал то он один, намёк более чем понятный…
Сидит, насупился, но генерала Легостаева слушает внимательно.
— Возможна ли английская интервенция на французское побережье, как полагаете, Егор Павлович, рискнут бритты, или им драки в Проливе хватает?
— Считаю, ваше величество, всё ограничится противостоянием в Ла-Манше. Действия «москитного флота» Франции хоть и не представляют угрозы для Острова, но здорово бьют по престижу Великобритании. А противостоять ночным атакам отчаянных лейтенантов, ведущих миноноски в бой в кромешной тьме, крайне сложно. Пока англичане не «перемелют» малые корабли неприятеля, не очистят от них Ла-Манш, вторжения не будет.
— А что скажет генерал-адмирал? Много у «брата» Наполеона миноносок осталось?
Владимир вскочил и путаясь, волнуясь, доложил, основываясь на докладе разведки флота, о перестройке французской промышленности, поставившей на поток, почти на конвейер выпуск 100–200 тонных миноносок, вооружённых одной-двумя торпедами (ввёл я в обиход сие слово, надоело язык коверкать именуя как «самодвижущуюся мину») и парой пушчонок.
Не рискуя крупными кораблями, флотоводцы Наполеона наловчились штамповать «малышей», укомплектовывать экипажи бесшабашной молодёжью и отправлять героев в «мясорубку Ла-Манша»…
Не знаю, чьего фарша более «проворачивала» та «мясорубка», но англичане всерьёз озаботились защитой Острова. Авантюристы миноносники выходили в рейды в ночь, прорывались в порты, бесстрашно шли на таран, обстреливали прибрежные поселения из малокалиберных пушек, чисто психологического эффекта ради. Наполеон до небес превозносил героев, бросивших вызов «владычице морей», портреты погибших и отличившихся публиковались на первых полосах газет, о действиях «москитного флота» выходили спецвыпуски, моментально расхватываемые у мальчишек-газетчиков…
Мой парижский «брат» и ранее славился как знатный демагог, но сейчас, когда жареный галльский петух изрядно поклёвывал монаршью задницу, Наполеон превзошёл сам себя.
Речи о прекрасной Франции в кольце врагов и о великой миссии империи и нации заходили на ура, Вильгельм Второй Гогенцоллерн и Адольф Гитлер нашей реальности нервно б закурили, послушай они французского императора ЭТОЙ реальности. Хотя, ничего удивительного в народной поддержке не было, Наполеон, напуганный вскрытым заговором, существенно омолодил армейский генералитет, а также чиновников министерств и департаментов, с треском вышибая прежних бюрократов из нагретых кресел. Зрелищ французам хватало, а с хлебом покамест проблем также не было — война то шла по большей части на вражеской территории, страна неплохой жирок подкопила за прежние годы, а армия, без наступательных авантюр, вполне неплохо держалась против пруссаков. Австрийцы, опасаясь удара русских корпусов в спину, и не помышляли о наступлении на позиции Объединённой франко-итальянской армии, думая исключительно об удержании фронта и зарываясь в землю…
— Сколько бритты миноносок вражеских утопили? Три десятка или более, — для порядка и поддержания диалога вопросил я у раскрасневшегося сына.
— Двадцать четыре.
— Прилично.
— У французов в Проливе собрано более ста малых кораблей и ещё порядка тридцати спешно изготавливается. Аварии на восьми несовершенных подводных лодках не позволяют провести их к английскому побережью, но подводные силы успешно отгоняют от портов броненосцы врага, британцы предпочитают не рисковать, — Владимир Константинович зачастил, затараторил, спеша сказать важное…
Да, учли сэры и пэры опыт недавней войны, когда в гавани Нью-Йорка отличились российские подводники. Тогда, помнится, многие предрекали закат морской мощи Британии. Но просвещённые мореплаватели выкрутились, сами, без уворовывания идеи у нас, додумались смастерить приличные глубинные бомбы, которые исправно подрывали сейчас в Проливе канонерки Флота Её Величества королевы Виктории. А обещанная Наполеоном морская блокада Острова, конечно же не случилась. Господство британского флота в Северном море было абсолютным и только молодые французские камикадзе-миноносники уходили в ночь, искать геройской смерти. Приключались и воистину эпические истории. Одна миноноска потеряв ход выбросилась на английскую территорию. Не растерявшиеся моряки реквизировали баркас и на вёслах ушли в направлении родного берега. Самое удивительное — дошли! Благодарное Отечество повысило чёртову дюжину героев во главе с лейтенантом Пино сразу на два чина, совсем как у нас Гагарина с Чурбановым и отправило в агитационный тур по стране.
— В Проливе не битва флотов, там и впрямь какая-то мясорубка. Одна лишь машина на корабле, полное отсутствие парусов и мы наблюдаем зарождение новой морской тактики и даже стратегии, если учесть как Флот Её Величества Виктории добивает французские крейсера в самых отдалённых уголках земного шара, используя сообщения телеграфа и контроль за угольными станциями. Поневоле вспомнишь тут убеждённых марсофлотовцев, утверждавших, что парус себя ещё покажет. И ведь правы оказались, старые чертяки — несколько французских парусников и по сей день болтаются в океане, а паровые суда все интернировались или же затопились. Владимир, напомни, сколько на сегодняшний день вымпелов во Владивостоке?
— Крейсеров?
— Да, способных к океанским переходам.
— Четыре, плюс два или три на Сахалине и Хоккайдо, в Николаевске-на-Амуре клипер «Джигит» на мелком ремонте…
— Кто во Владике на хозяйстве, контр-адмирал Веселаго?
— Да, Пётр Васильевич исполняет должность командира порта и Владивостокского отряда Тихоокеанского флота.
— Отлично. Телеграфируй в нашенский город Владивосток, генерал-адмирал. Пускай Веселаго достаёт из сейфа папку «Доска»…
Столь загадочно, по принципу «Операции Ы» («чтоб никто не догадался») я году так примерно в 1860-ом поименовал план захвата Гавайских островов, ибо сёрфинг есть сёрфинг. Генерал Легостаев с трудом сдержал улыбку, наблюдая, как пятнадцатилетний генерал-адмирал Романов, просияв лицом, схватил карандаш и лист бумаги, готовясь записывать мудрые указания императора. Повторюсь, сегодняшний спектакль мы с генералом разыграли для Владимира исключительно в педагогических целях, дабы приобщить второго по старшинству наследования престола великого князя к делам государственным.
Пора Володьку подводить «ненавязчиво» к управлению державой, пора. Вон Сашка в Томске как развернулся, пока супруга в тягости — сибиряки деятельным цесаревичем не нахвалятся. Да, дедом стану вскорости, о чём «в Европах» по сей день шумят, хотя со свадьбы Александра Романова и Марии Чацкой прошло почти полгода. То, что «дама сердца» цесаревича «залетит» лично я не сомневался и железной рукой задавил потуги Александры Иосифовны вмешаться. Супруга дорогая даже реплику колкую отпустить в адрес мадмуазель Чацкой не смела, а за императрицей и все прочие.
В народе известие о свадьбе наследника престола не с германской принцессой, а с русской девушкой из старинного, но не особо то и знатного рода восприняли очень даже здорово, а просвещённые европейцы насмешили. Какой-то «конспиролух» из Вены, прячущийся за псевдонимом ВиктОр (ребята работают, скоро установят реального автора) подробно разобрал мою биографию. Начиная с лет юношеских, с момента отправки брата Саши в Большое Путешествие — идею то малолетний Костик тогда предложил, и до дней сегодняшних. Оказывается, все мои предыдущие свершения: закладка Владивостока в далёком 1844 году, «отжим» части Калифорнии у Мексики и разработка золотых копей, две войны с САСШ, захват Маньчжурии, северной части Хоккайдо, контроль над Кореей, отмена крепостного права, строительство Великого Сибирского пути и прочая и прочая и прочая были лишь подготовкой к бракосочетанию наследника с русской. Дело то всё в том, что Константин, направляемый с малолетства общиной старообрядцев, взял курс на «русификацию» династии Романовых-Гольштейн-Готторпских. И младших сыновей и дочерей коварный тиран непременно оженит на русских невестах-женихах, ибо германский мир ненавидит и жаждет его разрушения…
— Владимир, а у тебя есть какая прелестница на примете?
По тому, как до корней волос «полыхнул» генерал-адмирал, понятно — есть! И не одна, кстати. С двумя красотками сразу Володька шуры муры крутит. Пока только платонические, хотя мамзелям по шестнадцать и семнадцать лет, может уже и где за портьерой и учинили непотребное. Впрочем, лейб-медики тех фрейлин обследовали, болезней не обнаружено, полный вперёд, генерал-адмирал! Да, а за Сашкой в Томске на предмет заболеваний передающихся половых путём (жена то поди не могёт уже, мало ли) и вообще здоровья семейства наследника престола присматривает сам Пирогов!
Российское же «высшее общество» более всего волновала не перспектива «русификации» семейства Романовых, а быстротечная свадьба наследника, случившаяся где то в сибирской глухомани, в каторжанских местах, пусть там и Университет и выстроен среди тайги. Задавались вопросом видные сановники — отчего родители жениха не присутствовали при бракосочетании, а его величество, известный юморист прилюдно отшутился: дескать, всё равно будут пить за моё здоровье, к портрету обращая взоры, считай и был на свадьбе. Кое-кто из карьеристов прожженных посчитал, что Александр Константинович в опале и ставку государь сделал на Владимира Константиновича. Такие вот дела семейно-династические.
Ладно, хватит лирики, обратимся к нашим Гавайям. Тут всё давно продумано, едва Наполеон ломанулся на Союз Германских Государств, я взял за привычку пару раз в неделю «прокачивать» ситуацию с Егором Павловичем Легостаевым, невероятного ума и кругозора офицером, мыслящим остро, нестандартно, имеющим свой взгляд на приоритеты в развитии страны, армии, флота. Из молодых генералов-генштабистов Легостаев и Репнин были наиболее перспективными, но князя я отправил в Калифорнию, «стажируя» на наместника, — Образцов уже в годах, нужен толковый заместитель, и стратег и тактик в одном лице. А Легостаеву судьба стать начальником Генерального Штаба Российской армии. Не сейчас, году эдак в 1870. Хорошая дата, «с ноликом».
Пока в Европе все (за редким исключением) дубасят друг дружку надо воспользоваться статусом невоюющей страны, отхватить давно «положенные» России-матушке территории. Если со Шпицбергеном-Грумантом проблем нет, де-факто остров и так наш, то забрать Сандвичевы острова под руку российского императора так просто не получится. Великобритания первой взвоет. Но утрутся лорды, нет у них сейчас возможности дёргаться — у самих рыло в пуху. Наполеон за Суэцкий канал будет бодаться до последнего, а я, если тевтоны начнут одолевать галлов, введу на территорию Царства Польского два кавалерийских корпуса и ультимативно предложу Францу-Иосифу рассмотреть вопрос по Кракову. И сразу абзац всей коалиции германских королевств, герцогств и княжеств. Война на два фронта — не шутка!
Эх, жаль всё-таки, что в моей реальности последний российский император Николай Александрович, не сумел удержать бразды правления державой, за полгода до победы сдался на милость заговорщиков, бестолковых и самоуверенных чудил, совсем как в 21 веке Димка Медведев и сислибы из его команды. Ни знаний, ни мозгов, лишь самоуверенность полных дебилов и желание хапать, хапать и хапать.
От нейтрального статуса очень сильно выигрывала Испания, активно торгуя с Францией. А поскольку между Испанией и Россией был заключён военный союз ни немцы, ни гордые британцы на не менее гордых испанцев дёрнуться не смели, только зубами скрипели, наблюдая как идальго зарабатывают денежку на поставках воюющей стране продовольствия и иных архинеобходимых товаров. То, что Российско-Американская Компания, пользуясь случаем загнала испанцам (точнее — французам) почти все складские запасы тушёнки и рыбных консервов, а также изрядно муки и сахара, никого здесь, в веке девятнадцатом не коробило — война войной, а свободу торговли никто не отменял.
Испанцы, после раздробления Северо-Американских Соединённых штатов на Юг и Север подуспокоились по поводу вероятного «отжатия» у них Кубы, а когда Техас пожелал вернуть статус независимого государства, несколько сотен испанцев пожелали перебраться из Европы на берега Мексиканского залива. Мадрид такую инициативу только приветствовал, но денег на переселенческие программы не выделил, к тому же в Техасе не будет преобладания выходцев из Испании, туда немцы рвутся, хлеще чем евреи в Палестину. Только военное положение сдерживает поток мигрантов в Северную Америку, кто ж в здравом уме солдат станет отпускать? Как замирятся державы европейские, так и откроются «переселенческие шлюзы»…
Ну да, теперь России есть чем ответить, огромные траты, почти опустошившие мою личную «калифорнийскую кубышку», позволили выстроить полтора десятка больших океанских пароходов и отныне уже к Российской Трансатлантической Компании обращались желающие перебросить через Атлантику людей и грузы. Пошла прибыль, небольшая, но пошла! А новый «шёлковый путь», транзит с использованием железной дороги из Сан-Диего до Хьюстона и далее до портов Техаса, приносил такие сказочные барыши, что превысил доходы от истощившихся золотых приисков.
Однако золото Русской Калифорнии уже «выстрелило» и поменяло ход истории, вложенное в развитие России, а не САСШ. Более миллиона русских людей на североамериканском континенте проживает, силища! Не сковырнут нас вражины, не отдадим ни Калифорнию с Орегоном, ни тем более Аляску. Кстати у Великобритании возникли серьёзные проблемы с Квебеком. Жители франкоязычной провинции, глядя на Техас призадумались, а нужна ли им королева Виктория…
Митька Кустов молодчина, рискнул и выиграл — захватил пароход с наёмниками янки, работающими на Вашингтон, на доверенных людей президента Сьюарда. Задача солдатам удачи поставлена была масштабная, — посеять хаос в Техасе и стравить Русскую Америку и Конфедерацию. Опасаясь петли наёмники заговорили, да что там — запели, выторговывая у самого справедливого в мире суда независимого государства Техас жизнь. Юристы из КША были приглашены на процесс и убедились в коварстве Вашингтона.
Президент КША Пьер Борегар написал письмо, в котором, по сути извинился за обвинения России в «откалывании» Техаса от Конфедерации и спрашивал совета — что делать со «штатом одинокой звезды». Посоветовал генералу, подавшемуся в президенты, ничего не делать, а озаботиться экономическим развитием Юга, тогда аки блудный сын, мятежный штат вернётся под флаг КША, как это произошло с Кентукки. Ну, там-то понятно — доблестные кентуккийцы просто шантажировали Атланту (новую столицу Конфедерации) требуя денег на восстановления порушенных армией Шермана жилищ и разоренных поместий. Вроде удалось договориться, остаётся Кентукки в составе КША. И славно.
Операция по занятию Сандвичевых-Гавайских островов с учётом сложившейся военно-политической ситуации, должна пройти без особых проблем. На предсказуемый вой и возмущение «великих держав», сцепившихся в драке меж собой, я положу, что называется, «с прибором», а мнением аборигенов можно и пренебречь, тем более там у них едва ли не библейский глад и мор, эпидемии выкашивают население невиданными темпами. Предусмотрительный генерал-майор Легостаев даже особый «медицинский батальон» предложил сформировать, дабы лечить туземцев и завоевать их расположение. Но, памятуя о проказе и прочих болячках, столь красочно воспетых в иное время и в иной реальности Джеком Лондоном, я согласился лишь на «медицинскую роту» и решил добавить к двум бригадам посылаемым на Гавайи, полторы тысячи самураев с Хоккайдо. Не всё их в Китай отправлять, пускай поработают полицаями на Гавайских островах, дома то всё равно жрать нечего…
Две эскадры, из Владивостока и Константинополя-Тихоокеанского пойдут одновременно на архипелаг и займут ключевые точки. Три-четыре крейсера и полдюжины вооружённых пароходов, вполне достаточно для контроля над обстановкой и обеспечения всем необходимым пятитысячного воинского контингента. А, да, ещё и японцы, но они сумеют себя прокормить да и подкинем от щедрот чего-нибудь, вон как рады ребята из Российско-Американской Компании, сбагрившие воюющим франкам почти все складские «военные» запасы. Теперь можно спокойно хранилища заполнять по новой.
Опальный Мезенцев в Орегоне взялся за дело всерьёз, прям так и грозит в запале Андрей Дмитриевич — станет губерния Русский Орегон житницей Русской Америки! Серьёзно же рассуждая, ЗДЕСЬ получается снабжать Аляску продовольствием с таким запасом, что северная губерния процветает и даже золотишко потихоньку добывать начали и дороги отстраивать и нефть нашли. А тамошнее население прирастает невероятными прежде темпами, хоть в отдельные бригады собирай молодых воинственных тлинкитов и атабасков и отправляй к Турчанинову у которого и без того корпус стал на треть индейским. Смотрю фотографии, регулярно доставляемые в Петербург — табор какой-то. Прапорщики из отличившихся краснокожих, на русской службе состоящие, все в перьях и с топориками, но в российских мундирах. Сюр сплошной.
— Егор Павлович, — обратился я к Легостаеву, дождавшись когда великий князь убежит в Адмиралтейство, где с флотского телеграфного аппарата и отобьёт историческую телеграмму во Владивосток: «Доска»! — Квебек может взбунтоваться против английской короны?
— Сложно сказать, ваше величество. Ситуация там меняется едва ли не каждый день. Приходит пароход из Европы, привозит новости и новых людей, а назавтра другой пароход и иные слухи, сплетни, люди, мнения…
— Понятно, что ничего не понятно. Но нам дела в Канаде интересны лишь с точки зрения невмешательства Великобритании в наши дела. Отделится Квебек и прекрасно, не отделится и хрен с ним.
— Ваше величество, — Легостаев замялся, — после занятия Гавайских островов командующий Тихоокеанским флотом адмирал Невельской наверняка решит продолжить изыскания по трассе будущего Северного Морского пути…
— Почему же будущего? Проходят уже корабли Севморпутём. С трудом превеликим, но проходят. А вы, Егор Павлович, зря с Геннадием Ивановичем спорить взялись. Он фанатик освоения арктического побережья, а вы его мечту покорения Севера отодвигаете на полвека…
— Ваше величество, поверьте, я ценю и уважаю заслуги Геннадия Ивановича как флотоводца, разгромившего тихоокеанскую эскадру САСШ, исследователя Дальнего Востока и Севера, как вашего наставника. Но тратить огромные суммы «на лёд»…
— Егор Павлович, в том то и дело, что Невельской мой наставник, весь заслуженный раззаслуженный, а тут молодой генерал-майор, какой-то штабист, выскочка по понятиям Геннадия Ивановича, утверждает, что есть более рациональное применение суммам к освоению Арктики предназначенным.
— Но, ваше величество!
— Не переживайте, Егор Павлович, найдём денег на ваш проект, а Невельского аппетиты немножко урежем. Но спокойно, дипломатично, без лишней горячности. Не стоит обижать адмирала…
Легостаев «пробивал» идею прокладки кабеля по дну Тихого океана, дабы связать Русскую Америку с метрополией, что называется, «напрямки», через Великий океан! Вопрос упирался в надёжность и долговечность самого кабеля. Ну и в финансы, разумеется. Пока мы экспериментировали, прокинули линию от Новосибирска-Сиэтла до Новоархангельска, нарабатывали опыт по эксплуатации и починке, а генералу не терпелось «сшить» военные округа империи надёжной и мгновенной связью. Генштабисты они такие. И на этой почве рассорились Невельской и Легостаев, каждый норовил от пирога бюджетного на свои проекты поболее утянуть. Лоббизм, конечно, но исключительно пользы дела для, никакой коррупции! Просто считает генерал — дорого обходится Севморпуть, а с постройкой железной дороги через Техас и укомплектованием пароходных компаний, вопрос о переброске судов через льды можно и должно отложить до лучших времён. Геннадий же Иванович на такое мнение реагировал аки бык на тряпку красную, писал на Легостаева гневные рапорта мне лично и исподволь, через Литке, возбуждал общественное мнение против «штабного выскочки».
Такие вот страсти да интриги в нашем царстве-государстве. Мало мне европейской войны, польской занозы, так ещё и примирять требуется адмирала и генерала. А ничего не поделаешь — надо! Оба они люди государственные, верные слуги государя и Отечества…
В столице Русской Америки директива о занятии Гавайских островов переполоха не вызвала. Наместник даже совещание не собирал, просто передал папку с планом предстоящей операции адмиралу Невельскому и уж Геннадий Иванович развернулся.
Заскучавшие моряки-тихоокеанцы из «Константинопольской эскадры Тихоокеанского флота» все без исключения желали отбыть на Гавайский архипелаг для приведения туземцев под державную руку Константина Николаевича. Четыре парохода, числящихся как вспомогательные крейсера, заполнялись продовольствием, снаряжением, боеприпасами. Три десятка полевых трёхдюймовых пушек, которые, по слухам, едва ли не самолично государь спроектировал, ждали своей очереди на погрузку. Свои пушки! С Константинопольского оружейного! Заработал и огромный артиллерийский цех при заводе, и как славно и вовремя заработал!
Командировка Павла Матвеевича Обухова в Русскую Америку позволила наладить производство трёх наиболее ходовых калибров — 75, 120 и 152 миллиметровых. Причём шестидюймовки выходили из цеха не только пушки, но и гаубицы. По расчётам Обухова, производительности артиллерийского завода (ну, какой к чёрту цех, это для конспирации, на самом деле полноценный завод) достаточно не только для обеспечения потребностей заокеанских губерний, но и для поставок орудий в крепость Владивосток. Павла Матвеевича уговаривали остаться в Калифорнии, но его величество совместно с графом Путиловым «выдернули» металлурга обратно в сумрачный Петербург, где тот и начал прихварывать. Не прошло и трёх лет как Обухова спешно отправили в Калифорнию, где уже открыли три санатория для страдающих чахоткой. Один для «тяжёлых» и два более «профилактических», для «перехватывания» и купирования заболевания на ранних стадиях. Инженер, монаршьей волей вновь оказавшийся в Северной Америке, привёз в Новый свет не только тридцать с лишним ящиков книг, но и полтора десятка студентов старших курсов, пожелавших закончить обучение в Калифорнийском Университете, где намеревался преподавать их научный руководитель Обухов, дабы затем приступить к работе на казённых заводах в Русской Америке.
— Павел Матвеевич, — наместник специально приехал в Сан-Диего встретить дорогого гостя, — рад, чрезвычайно рад.
— Осторожнее, Сергей Вениаминович, куда вы с объятьями да поцелуями, эскулапы категорически не рекомендуют!
— Бросьте! Здешний климат любую хворь изгоняет вмиг!
— Что нового случилось, пока я пересекал океан Атлантический? Утвердились на Сандвичевых островах?
— Да какие там могли возникнуть сложности? Туземцам только в радость перейти в русское подданство. И Российско-Американская Компания и иные конторы, даже мелочёвка из «коробейников», ведут дела с полинезийцами честно, а «коробейники» так вовсе переженились за двадцать то лет на местных дамах.
— Гм, я слышал от его величества, что с полинезийками лучше не связываться, болезни подцепить запросто, гораздо страшнее сифилиса. Да и эпидемия там свирепствует уже который год…
— Насколько знаю, европейцам те эпидемии угрозы не несут, напротив, начался мор из-за завоза подёнщиков на плантации сахарного тростника. А российская Экспедиция как раз и должна высадить большой десант врачей. Даже из Томска Пирогов своих приват-доцентов отправил. Сейчас они до Владивостока добираются по сибирским просторам на перекладных. Железную дорогу там ещё строить и строить.
— Когда сами то, Сергей Вениаминович, похвастаетесь «чугункой» до Константинополя-Тихоокеанского? Сейчас именно мы на лошадках двинем.
— Всё будет, Павел Матвеевич. Сразу двухпутку тянем и до Константинополя и далее до Новосибирска-Сиэтла потянем. Хотя есть и несогласные с такой тратой средств — морем, дескать, сподручней.
— Не Геннадий Иванович ли ревнует паровозы к пароходам? Кстати, он сейчас здесь или на Гавайях? Есть предложение по орудию с повышенной прочностью ствола, что для моряков должно представлять интерес. Хотя такая пушка и дороже обычной выйдет.
— Отбыл на архипелаг адмирал. Сейчас на Гавайи подтянулись и из Владивостока корабли, заодно решено провести общефлотские учения, а от нас готовится транспортный караван в обеспечение гарнизона.
— Большой гарнизон решено «посадить»?
— Нет, в пять тысяч и то три из них японцы, исполняющие полицейские обязанности.
— И то верно, сейчас Европа занята собой, даже британцам в кои-то веки не до иных материков — свой остров не могут обезопасить.
— Жалят островитян французские «москиты»?
— Ещё как жалят! Мы же в Марсель заходили на бункеровку и приём на борт миссии полковника Жилина. Простояли там трое суток. Насмотрелся я на французов и так скажу, дорогой Сергей Вениаминович, — гений наш государь! Наилучшее время выбрал для утверждения на Гавайях и присоединения Шпицбергена. Французы полностью на нашей стороне, жаркий приём устроили, с огромным почтением к флагу российскому. Да-с!
— Не пеняют, что не ударили, хотя бы вполсилы, по австрийцам?
— Может в разговорах между собой и высказывают недовольство, но с нами крайне вежливы и предупредительны. А то, что австрийские и венгерские дивизии изрядно обескровили поляки, то франки признают. И отмобилизованные русские корпуса на границе с империей Габсбургов, удерживающие почти половину армии Австрии от переброски на фронт, о них также французы осведомлены. В небольших кафе целые диспуты устраивают, обсуждая тут же прочитываемые газеты.
— А воюет тогда кто, если все по ресторанчикам расселись и упражняются в чтении?
— О! Так почти вся Франция переоделась в форму. Если не армейцы, то милицейские формирования. С оружием, как положено. Вооружённый народ!
— Да, ознакомились и мы, североамериканцы, с воззванием Наполеона Третьего, — «Вооружённый народ непобедим». По стопам дяди идёт император Франции. Только хватит ли задору племяннику противостоять почти всей Европе?
— Не всей, ваше высокопревосходительство! Далеко не всей. А как же Дания, Италия в союзниках? А дружественный нейтралитет Испании и России?
— Пожалуй, соглашусь. Ведь русская армия сломала хребет Бонапарту. А сейчас мы грозим Вене, под бурные рукоплескания Парижа.
— Будучи в Марселе, я познакомился со старшим морским офицером, находящимся на излечении. Командует без пяти минут адмирал, отрядом из дюжины миноносок.
— Так-так, интересно.
— Сергей Вениаминович, не «делайте стойку», аки гончая. Не только я, но и военно-морской агент в Марселе, кавторанг Полухин с тем французом общался и даже свёл тесную дружбу. В Петербурге обо всём наверняка осведомлены.
— Про вашу пушку говорили? Слышал, Наполеон закупает у Испании партию трёхдюймовых орудий с Путиловского завода. Англичане протест заявляли.
— В точку, ваше высокопревосходительство! Едва французы узнали, что я тот самый Обухов, слёзно упрашивали сотню стволов и полста тысяч зарядов за любые деньги достать. На их миноносках наша трёхдюймовка, ведущая огонь прямо по курсу оказалась чрезвычайно грозным орудием. На корму ставят крезовскую «пукалку», но то так, исключительно для порядка. А поскольку экипажи на миноносках отчаюги из отчаюг и от врага не бегают, русская пушка им самое то. Англичане пароходы латать не успевают, а некоторые и «буль-буль», утопли от огня «обуховок»…
— А вообще, как на ваш взгляд, долго Франция может держаться? Как скоро Наполеон пойдёт на мирные переговоры?
— Не скажу за северные и центральные департаменты, но юг тяготы войны переносит в целом, сносно. Подорожало мясо и табак, в то же время вин и рыбных блюд в ресторанчиках великое разнообразие. Про переодевание в форму всеобщее я упоминал. И, конечно, молодёжи поубавилось заметно на улицах Марселя, призваны юноши в части действующей армии, а милицейские подразделения из старших возрастов составлены. Но голода нет, это точно. И Наполеона народ поддерживает, ругают королеву Викторию, подло захватившую Суэц, готовы, готовы французы до конца стоять против врагов, даже высказывают мнение, кстати, достаточно популярное — заключить почётный мир с Союзом Германских Государств и обратить все силы против вероломной Британии и её колоний…
Образцов сразу же подумал о Квебеке, где французское большинство начало открыто выражать протест, собирая на митинги вооружённых жителей провинции. Пока обходилось без кровопролития, точнее без большого кровопролития — носы разбивали и скулы друг дружке сворачивали канадские англичане и канадские французы ого как. Русские агенты действовали в Квебеке под видом «полукровок», наполовину немцев и французов, чтобы избежать подозрений, а капитан Агарков, по материнской линии грек, так вообще изображал итальянца, вывезенного с родины в раннем детстве, торгующего пушниной и интересующегося золотом. Агаркову и удавалось поставлять самые точные и свежие сведения о ситуации в Квебеке, он и пообещал «горячим французским парням» свести их с приказчиком Российско-Американской Компании, торгующим снимаемым с вооружения Русского Калифорнийского Корпуса стрелковым оружием. Винтовки те вполне годились для современной войны, но уже не соответствовали требованиям реформируемой армии Российской империи.
С приездом в Константинополь-Тихоокеанский князя Репнина, коего Константин сразу велел «натаскивать» на должность наместника (особо оговорив, что Образцов остаётся на посту столько, сколько сочтёт нужным) Сергей Вениаминович все военные дела с большой охотой перевалил на генерал-майора Генерального Штаба, а сам сосредоточился на любимом деле — стратегической разведке. После вливания в 1860–1861 году больших сумм в развитие промышленности Юга (не напрямую правительству КША, а частным лицам, закладывающим оружейные заводы, верфи, небольшие ткацкие и иные фабрики) у России в Конфедеративных Штатах Америки появились сотни горячих приверженцев среди нарождающейся прослойки промышленников. Да и фермеры и плантаторы Юга достаточно плотно и с выгодой взаимодействовали с русскими, так что «партия царя Константина» в КША оказалась весьма влиятельной. Северяне, воспрявшие после вступления Великобритании в европейскую войну, продали почти половину военных кораблей недавнему противнику и пересмотрели концепцию морской войны, перейдя от строительства мониторов прибрежного действия к океанским мореходным броненосцам, ориентируясь на российский «Император Николай Первый». Лет через пять у янки появится мощная эскадра, способная (с судами обеспечения, конечно) действовать вдали от баз и внезапно появиться не только в Мексиканском заливе, но и в Тихом океане и, даже в Балтийском море. Во всяком случае в Конгрессе САСШ «партия войны» при голосовании за «Большую Морскую Программу» именно так агитировала за увеличение ассигнований на флот — покарать узурпатора Константина в его же логове, разрушить столицу Российской империи…
В Константинополе-Тихоокеанском здорово удивились, когда морское лобби в САСШ протащило свою «Большую Морскую Программу», даже в ущерб финансирования армии. Однако, великий умник Репнин растолковал намерения вашингтонских «ястребов». По версии генштабиста янки, изучив опыт двух неудачных войн с Россией 1855–1857 и с коалицией КША-Великобритании-России, пришли к выводу, что одна из причин поражений — пассивность флота. Память о сожжении Бостона в русско-американской войне, последовавшая за тем чрезмерная защита своих гаваней не позволила САСШ в войне с КША действовать наступательно, блокировать порты Юга и места базирования Атлантической эскадры Российского флота. Соответственно, армия КША получала необходимое снаряжение и боеприпасы, без которых вынуждена была бы капитулировать через год после начала боевых действий. Возражения, что англичане разгромили бы флот САСШ, Репнин отметал, напомнив, как отстаивались в Чарлстоне эскадры Флота Её Величества, вступая в бой лишь тогда, если уж совсем близко подходили к месту стоянки, корабли Союза. А теперь, когда Россия упрочила своё положение в Северной Америке, заполучив в союзники КША, Вашингтон неизбежно станет сближаться с Лондоном. И политикам с берегов Темзы такая коалиция жизненно необходима — остановить набирающего мощь русского колосса одним британцам уже не по силам. В Европе естественным союзникам Англии становятся Пруссия и Австрия, а в Северной Америке — САСШ. С Конфедерацией у Русской Америки за годы общей борьбы сложились столь прочные дружеские связи, которые не разорвать даже признанным мастерам интриги — англичанам.
Тем более и русские ответить могут той же монетой, и тому пример блестящая, крайне рискованная, но принёсшая невероятные политические дивиденды операция по захвату парохода с наёмниками САСШ, разбойничавшими в Техасе.
Потому Николай Николаевич Репнин призывал коллег не расслабляться, не упиваться отсутствием военных кораблей САСШ в Тихом океане — за них запросто может «сыграть» британский флот. В ответ генерал-майор предлагал усиленно развивать губернию Русский Вашингтон, переселяя туда как можно больше народу и развернуть на границе с Британской Колумбией дополнительно два пехотных полка и четыре батареи полевых орудий. Изгнать британцев с тихоокеанского побережья, соединить Аляску с прочими русскими заокеанскими губерниями и одновременно «взбунтовать франкоязычный Квебек», непростые задачи ставил «русско-американский Мольтке», так дружески называл Репнина губернатор Русского Вашингтона Кустов-старший. Прозвище быстро прижилось и, похоже, Николай Николаевич гордился сим сравнением. Действительно европейская война показала, что германское Содружество держалось едино лишь на воинском мастерстве и непререкаемом авторитете начальника генштаба Пруссии, перед которым умолкали короли и герцоги.
Репнин даже клялся на оружии, показывая на подробных картах, как Мольтке приготовил ловушку Наполеону и Мак-Магону в Баварии, но преждевременное вступление в войну Великобритании, вот же гримаса Фортуны, остановило втягивание двух французских армий в уготованный им котёл. Наполеон тогда приказал отступить и выровнять фронт, а замысел военного гения по разгрому зарвавшихся галлов остался нереализованным. Правда, князь тут же поправлялся, — для России оно и к счастью, что Франция устояла, ибо продолжение войны Союза Германских Государств и франко-итальянско-датской коалиции, по примеру противостояния САСШ и КША, перетекавшей в позиционную, сулит нейтралам немалые возможности. Ну да, его величество учить не надо, как таковыми возможностями воспользоваться, Константин Николаевич сам кого хочешь научит…
Однако Константин, по мнению Образцова излишне легкомысленно отнёсся к докладной записке, составленной Репниным и подкреплённой донесениями агентуры о ситуации в Конфедерации, САСШ и провинциях Канады, особенно в Квебеке.
Слухи, доходившие до Русской Америки из Петербурга, настраивали на тревожный лад. По свидетельству доверенных лиц наместника, после провокационного бракосочетания наследника в Томске, с девицей явно не равного положения и признания сего брака императором, несмотря на отсутствие родителей жениха на свадьбе, её императорское величество Александра Иосифовна тяжело (а по ряду сообщений и неизлечимо) заболела. Константину же, в сорок с небольшим лет остаться холостяком, конечно же не придётся, хотя «походно-полевой гарем» из четырёх дам «на все виды и вкусы» за царём следовал всегда, пусть и с соблюдением приличий и конспирации. Наместник это точно знал, как, наверняка и прочие высшие сановники империи. И если императрица не заживётся, то вокруг трона обязательно начнётся нехорошее «шевеление». Вряд ли тогда Романовым будет дело до заокеанских губерний…
— Как здоровье государыни, Павел Матвеевич?
— Её величество прихварывает. Да-с, прихварывает, — Обухов насупился, явно желая перевести разговор на более приятные темы, — кстати, ваше высокопревосходительство, слышали занятный анекдот о польских артиллеристах?
— Нет. Что за история?
— О! Когда венгерские гусары вторглись в пределы Царства Польского, или Королевства, как сами шляхтичи называют своё государство, так захватили мадьяры под полсотни орудий, выделенных Наполеоном Третьим на вооружение польской армии. Захватить то захватили, но снарядов не нашлось, а калибры пушек у Габсбургов иные. Хозяйственные венгры пожалели разламывать новёхонькие орудия, оставили себе, начали даже батареи формировать. И тут ультиматум его величества Константина Николаевича! Австрийцы и мадьяры спешно покидают Польшу, оставляют затрофеенные было пушки. Настолько боялись дать повод российским корпусам вступиться за мятежных панов.
— Да-да, я помню подоплёку тех событий, продолжайте, Павел Матвеевич.
— И то ли венгры, то ли австрийцы сгружают рядом с теми крезовскими пушками, свои заряды, по калибру чуть большему. Поляки, заполучив обратно орудия, решают произвести салют, забивают австрийские заряды во французские стволы и бабахают со всей дури в белый свет как в копеечку. Итог — треть орудий разорвало, остальные вспучило. Лишь пара пушек осталась, где капсюля не занялись…
— Хм, надеюсь мы, в Северной Америке подобного конфуза избежим.
— Главное, Сергей Вениаминович, подбирать в артиллерию думающих новобранцев, наиболее грамотных и развитых в умственном отношении. А здоровенных балбесов, чтоб пушки ворочать, набрать не проблема, не оскудела земля русская богатырями.
Образцов согласно закивал. Исследования неугомонного Дмитрия Менделеева показали, что рост и вес нового поколения «русских американцев» значительно превосходит параметры их родителей, перебравшихся в Новый Свет из России. Менделеев чрезвычайно возбудился, вывел даже теорию, из которой следовало, что климат североамериканского континента чрезвычайно благоприятен для русского этноса. Факты вещь упрямая и молодёжь в самом деле где на полголовы, где на голову перерастала отцов да матерей. Трактат Менделеева переслали в Петербург, письменно подтвердив выводы учёного. Граф Образцов и подпись поставил и печать наместника приложил к титульному листу докладной записки на высочайшее имя. Однако его величество с фельдъегерской почтой отправил схожие исследования из семи российских губерний, где были получены практически те же результаты.
Хозяин Земли Русской не без иронии заметил, что когда ребятишек нормально кормишь с малых лет, когда при школах работают столовые, особенно стимулирующие овладение науками в голодные годы, тогда не только небывалый прирост грамотных идёт, но и прирастает соразмерно число солдат статей гвардейских. Дмитрию же Ивановичу монарх за пытливый ум презентовал две тысячи золотых рублей из своей «калифорнийской кубышки» на проведение исследований, каковые самому Менделееву покажутся нужными…
— Богатырей, да, хватает. Прошу в экипаж, Павел Матвеевич…
Если в Русской Америке по окончании войны с САСШ жизнь текла мирно и размеренно, даже экспедиция на Гавайские острова вызвала ажиотацию разве что у моряков и незначительного числа негоциантов, то Квебек, взятый под особое наблюдение агентурой графа Образцова, кипел, бурлил и, случалось, ошпаривал кипятком народного негодования наиболее ненавистных франкоканадцам чиновников, из далёкого Лондона присланных.
Так, чиновник для особых поручений при губернаторе, мелкая в общем то сошка, попытался разогнать толпу человек в тридцать, живо обсуждавших последние новости из Европы. Франкоговорящие жители провинции, нелицеприятно отзывались о королеве Виктории, а вступившегося за честь Её Величества «альбионца» не раздумывая бросили в чан с горячей водой. Королевская полиция с трудом удержалась от стрельбы по бунтарям, паля вверх, но ещё бы чуть-чуть и учинилось побоище…
Англичане обвиняли в «провокациях» Париж, а Наполеон в ответ клеймил подлецов с Острова, решивших в трудные времена для Франции, «увести» Суэцкий канал и прогнозировал скорое выделение Квебека в самостоятельное государство по примеру Техаса.
Лондон ответил репрессиями и арестом одного из лидеров протеста, почтенного, преклонных лет политика Луи-Жозефа Папино, скончавшегося в тюрьме от сердечного приступа на второй день заключения. Смерть «Старика» — восьмидесятидвухлетнего патриота Квебека в британских застенках, спровоцировала убийство трёх унтер-офицеров королевской полиции, мирно обедавших в трактире на окраине Монреаля.
Выделить дополнительные силы для контроля за Канадой и, особенно, Квебеком, Лондон не мог и потому пошёл на сглаживание противоречий с Северо-Американскими Соединёнными Штатами, подтверждая прогноз умника Репнина.
Из Франции ситуацию «подогревал» Наполеон, прекрасно понимающий, что удержать под контролем почти миллион двести тысяч населения Квебека, по большей части настроенного антибритански, крайне сложно. «Император всех французов» обещал помощь, несмотря на блокаду и туманно намекал на союзников, которые непременно перебросят в мятежную провинцию оружие и опытных офицеров-инструкторов. На роль таких союзников подходила исключительно Россия и, опять таки по слухам, император Константин на Священном Писании поклялся послу Великобритании, что плевать хотел на дела в Квебеке, а намёки Наполеона есть ни что иное, как сталкивание лбами двух империй доселе нейтральных друг к другу.
В этой весёлой атмосфере и прошло присоединение Шпицбергена и Гавайев к Российской империи…
Геннадий Иванович Невельской, запечатлевшись «на карточку» на церемонии водружения российского флага на Оаху, тут же вернулся в Константинополь-Тихоокеанский для прокладки между столицей Русской Америки и Гавайями телеграфного кабеля. Длины означенного кабеля, имевшегося в распоряжении наместника, едва-едва хватало, чтоб прокинуть «нитку» до архипелага. Но тогда отодвигались планы связать Аляску и Камчатку, на чём ранее так настаивал сам командующий Тихоокеанским флотом.
— Геннадий Иванович, — попытался отговорить Невельского Репнин, — давайте вначале «пристегнём» к Русской Америке Камчатку, тем более там гораздо проще дело пойдёт — через цепочку Алеутских островов, ставя там промежуточные станции, без особых проблем доберёмся до евразийского материка. И кабеля не в обрез, как раз хватит на дело и на запас, на случай порывов возможных. Потом же, обретя опыт, получив новый кабель, и до Сандвичевых островов дотянемся.
— Николай Николаевич, — адмирал недолюбливал «умников-штабистов», что генерал-майора Легостаева в Санкт-Петербурге, что его дружка Репнина, посланного Константином для скорой замены Образцова в Константинополь-Тихоокеанский, — кому нужна Камчатка, кто на неё позарится? Да никто! А Гавайские острова — ключ к господству в северной части Великого океана!
— Не спорю, Геннадий Иванович, Гавайи ценнейшее приобретение, жемчужина в центре Тихого океана. Но, ближайшие пару лет кто дерзнёт отнять их у России? Я всего то и предлагаю наработать опыт по прокладке кабеля в океане, а не вдоль берега, как между Новоархангельском и Новосибирском-Сиэтлом. Согласитесь, там прокладка велась в комфортных условиях. А случись шторм во время движения кабелеукладчика к Оаху?
— Военному человеку пристало рисковать! — Невельской сказал как отрезал.
— Согласен, рисковать военному человеку надлежит. Особенно на войне. Но сейчас-то мир, зачем риск на ровном месте?
— Хватит меня успокаивать как неразумного недоросля! Нашли мальчишку — взорвался адмирал.
— Господа, господа, — наместник, даже встал между спорщиками, — что вы учиняете? К чему споры? Давайте отобьём депешу в Санкт-Петербург. Как его величество решит, так и исполним.
— К чему беспокоить Константина по пустякам? Показывать нашу неспособность самим решить текущие вопросы?
— Право, Геннадий Иванович, что ж вы так взвились то? Ну, не знаю, давайте монетку бросим. Орёл — тянем на Гавайи, решка, — на Камчатку. Согласны?
— К чёрту этот балаган! Делайте что хотите!
Когда за адмиралом захлопнулась дверь Репнин и Образцов озадаченно переглянулись.
— Чем вы так насолили наставнику его величества, Николай Николаевич?
— Знать бы, Сергей Вениаминович. Совсем недавно, до получения приказа об овладении Гавайским архипелагом мы с Геннадием Ивановичем рассматривали прокладку кабеля телеграфной связи на Камчатку, и далее — по островам Курильской гряды до северной части Хоккайдо, где наши гарнизоны, первостепенной задачей. Ведь от Владивостока до Сахалина и Хоккайдо уже есть связь, то есть мы получаем ещё один канал для переговоров с Петербургом. И даже при недопущении России к трансатлантическому телеграфному кабелю, связь со столицей империи будет наличествовать. Причём, идущая по территории контролируемой русским флотом и армией. Не понимаю Невельского, честное слово не понимаю.
— Гм, поскольку господин адмирал послал нас к чёрту и рекомендовал поступать, как сочтём нужным, погоним кабелеукладчик на Аляску и далее по утверждённому маршруту. Кстати, там на бумагах подпись Невельского не наличествует?
— Есть, как не быть.
— Вот и славно. А Геннадия Ивановича хорошо бы отослать для поправки нервов на курорт.
— Боже упаси. Он и так Егора третирует через влиятельных друзей в Питере, но Легостаева там государь лично прикрывает. А я здесь, в Константинополе-Тихоокеанском против самого Невельского не выстою, даже с вашей поддержкой, Сергей Вениаминович.
— А что есть основания опасаться отъёма у России Гавайских островов? Кем?
— Да в том то и дело, что ближайшие лет пять точно никто не рискнёт на такую экспедицию. А за эти годы и кабель проложим и оборону в ключевых точках архипелага отладим. Полковник Пахомов, начальствующий над сухопутной частью докладывает, что всё прошло спокойно, аборигенам в подавляющем большинстве наплевать, какие флаги над главными зданиями развеваются. А верхушка туземная на корню закуплена Россией ещё как лет десять назад.
— Точно, — согласился наместник, — мои люди, там осевшие, давно проводили работу с наиболее уважаемыми вождями и общественными деятелями Гавайев, исподволь готовя их к переходу в русское подданство.
— Сколько же вы лет провели вдали от России?
— Да прилично набирается, с самого выпуска если считать. Хотя, лет двадцать как уже здесь и есть Россия. Самая что ни на есть настоящая, всамделишная Россия. Да, Николай Николаевич, попрошу ставить меня в известность о контактах со знакомцами из Квебека, каковые по старой памяти, когда вы в прошлую войну инспектировали части прикрытия канадской границы, обратятся за оружием или иной какой помощью. Нам международные скандалы ну никак не нужны.
— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство!
Следующая глава в этой книге последняя. Больше книг бесплатно в телеграм-канале «Цокольный этаж»: https://t.me/groundfloor. Ищущий да обрящет!
Всё-таки дипломатия — не моё. Тратить время в расшаркиваниях и уверениях в «совершеннейшем почтении», тут особенный талант нужен. И в молодости, во время Большого Путешествия, и став во главе России в 1855-ом, старался максимально сократить время на церемонии, напрочь херя этикет и вгоняя в краску Горчакова и прочих дипломатов «старой школы»…
Александру Михайловичу немалых усилий стоило в своё время убедить посольский корпус, что молодой государь берёт пример с Петра Великого, стремясь, так сказать «к простоте и быстроте»…
На самом то деле я Петра Алексеевича вовсе не чтил, памятуя сколько народа он ухайдакал за ради дел великих, обернувшихся в итоге пшиком и показухой. Один гнилой Балтийский флот чего стоил…
На декларацию о занятии Гавайского архипелага и Шпицбергена «брат» Наполеон Третий отреагировал столь бурно и радостно, что, «по данным нашей разведки» дорогой «сестре» Виктории стало не просто дурно, но реально — хреново. В Лондоне решили, что вот-вот Петербург ударит в спину Пруссии и Австрии и разделит с Парижем старушку Европу. Иногда я подозревал, что «Наполеон под нумером три» как и я — попаданец. Уж больно уверенно рулил племяш Бонапарта пропагандистской машиной, совсем не по девятнадцатого века правилам и канонам.
Как ляпнет чего, специально, «чтоб слышали» о нерушимой дружбе с Россией, о поддержке стремлений Константина владычить в Северной Америке и Азии, а Франция при таком раскладе, соответственно, владычица Европы. И шпионы с дипломатами наперегонки бегут на телеграф, отправлять срочные шифрованные телеграммы. По Гавайям Наполеон «сердечно приветствовал» желание России нести цивилизации и просвещения сияющий свет диким народам и брякнул, что Франция поддержит союзника, если придётся, то и силой оружия. Ну не сволочь ли?!
Союза у нас никакого не было, но аферюга так искусно «проговаривался», так виртуозно «разводил», что у австрияк и англичан зародились подозрения в заключении тайного пакта, согласно которому Российская империя вступит в войну на стороне коалиции Дании-Италии-Франции в удобное для Петербурга время. Мои матерные тирады, адресованные «императору всех французов» и глупцам, которые его провокационные изречения воспринимают за истину, послов Великобритании, Пруссии и Австрии на какое-то время успокаивали, но тут же Наполеон выдавал новую порцию рассуждений «о единой судьбе двух великих народов Евразии» и дипломатический переполох начинался по новой. Тролль мегауровня, сука Наполеон Третий! Мегамастер!
На брега Невы срочно прибыл «свежий» премьер-министр Великобритании Уильям Гладстон. В парижских газетах визит шотландца в Петербург преподнесли как преддверие заката Британской империи, смиренно отсылающей своих премьеров на «смотрины» русскому царю…
Пришлось долго, подробно, на примерах, разъяснять «другу Уильяму» всё коварство афериста и провокатора Наполеона, мечтающего столкнуть, стравить, взаимно обескровить Великобританию и Россию. Наиподробнейшее растолковал гостю мирные планы империи Российской. На огромной карте мира растолковал, в кабинете загодя вывешенной и продуманно флажками утыканной, чтоб гордый бритт визуально понял, как России важно устремление к Аляске и Калифорнии, что плевать нам на Европу и Индию. Цепочка флажков шла от Аляски до Камчатки, спускаясь по Курилам до Хоккайдо. В Маньчжурии, на место Харбина моей реальности флажок был упёрт в жирную точку, указывающую, что «здесь будет город заложён», а в Северной Америке район Большого Солёного озера сразу три флажка получил. Пускай Гладстон заранее привыкает, — хрен янки, а не Юта…
Да, с САСШ Великобритания к лету 1869 году задружилась, ещё как задружилась. Совсем недавно просили бритты создать Русско-Канадский корпус для удержания границы при вероятной атаке янки. А теперь дружественные и ответные визиты эскадр в Лондон и Нью-Йорк проходят, газеты Филадельфии и Бостона вовсю расписывают возможности объединённых сил двух флотов, прозрачно и злорадно (особенно бостонцы) намекая, что русским трындец.
Это мы ещё посмотрим, кому трындец. Англичанам сейчас явно не до Северной Америки и устремлений САСШ к Тихому океану, с европейскими делами б разобраться «сестре» Виктории.
Франция и Пруссия, не поставив в известность союзников по коалиции, в мае 1869 провели секретные переговоры и заявили о сенсационном перемирии на три месяца. Понятное дело, Австрия и Италия, словно вагончики послушные, устремились за «паровозами». Датчане те вообще заявили о снятии всех претензии и просили оставить их в покое и не приставать, что и было сделано. А французский экспедиционный корпус в Дании, по договорённости Парижа и Берлина пропускался во Францию, к вящему недовольству Лондона, остающегося по сути, один на один с Парижем. Русская разведка достаточно точно вскрыла план Мольтке, недавно ставшего фельдмаршалом за ряд побед. Пусть побед и тактических, но поспособствовавших оттеснению французов к границе, позволивших заявить о возвращении контроля за исконными германскими землями, ранее захваченными подлым врагом. И хотя вожделенные Эльзас и Лотарингия прочно удерживались второй французской армией и пробить оборону галлов не представлялось возможным, ибо Россия поставила шах, двинув в Прибалтику гвардейский кавалерийский корпус и дивизию морской пехоты, оставив в столице лишь Семёновский, Преображенский и Финляндский полки. Надо было успевать до заключения почётного мира, вот и Мольтке получил заветный жезл. В принципе, логично — они империю создавать собираются, а военачальники в невеликих званиях пребывают.
Несмотря на отсутствие крупных побед, Гогенцоллернам за годы вооружённого противостояния удалось собрать «под Пруссией» все германские земли, за исключением, конечно австрийских. Как оказалось, женитьба цесаревича Александра на русской дворянке весьма тому поспособствовала, резко снизив «акции» королей князей и герцогов из Союза Германских Государств. Они и ранее то не особо полагались на «родственничка» Константина, сидящего на сотнях золотых миллионов, но ни единого талера не выделившего просителям, «любимым» дядям, тётям, кузенам и кузинам. Однако у германской родни теплилась надежда на «приручение» через жену (конечно же германскую принцессу) Александра Константиновича. И тут такой облом — в Томске наследник всё-таки сочетался неравным, но законным браком с Марией Чацкой. Император так рявкнул на противящихся сему союзу, что даже Александра Иосифовна слегла, а германские родственники Романовых-Гольштейн-Готторпов вмиг стали ярыми сторонниками создания Германской Империи, склонившись перед наглыми пруссаками и сумрачным Мольтке сверкающим моноклем и искрящим армейским казарменным юмором…
По правде говоря, с императрицей приключилась беда иного плана. Сандра давно не выдерживала темперамента супруга и смирилась с наличием любовниц. Но тут ей решились «открыть глаза» подружки разлюбезные, княгиня Карева и баронесса Манштейн.
Не вынеся «позора» её величество вскрыла дежурный саквояж лейб-медиков и наглоталась всякой дряни, чтоб уж наверняка. Конечно — вырвало царицу, но нервное потрясение было велико, и слегла Александра Иосифовна всерьёз и надолго.
Обе «кумушки», едва узнали о случившемся, попытались исчезнуть, причём, не сговариваясь, выбрали схожий вариант бегства, — спешили отбыть из Кронштадта на ближайшем пароходе куда подальше. Разумеется, сняли их прямо с трапа, вежливо, под локоток, препроводив в Петропавловку, в отдельный блок.
В Константинополь-Тихоокеанский ушла «молния», адресованная командиру Особой Бригады полковнику Сыромятову. Никита тут же отбыл в Петербург, во главе сотни самых отъявленных головорезов, каковых полковник прям таки коллекционировал, зазывая в свою бригаду из всех частей Отдельного Калифорнийского корпуса.
На сей день кадровое Ослабление особой Бригады допустимо, — с североамериканцами драка откладывается, янки не горят желанием немедленно развязывать очередную войну, слишком свежи воспоминания о потерях, море пролитой крови. А множество инвалидов, требующих пенсий и бесплатной выпивки, потрясающих культями в Конгрессе и кабаках, тоже не способствуют приливу добровольцев. К тому же в Европе бушует большая война, прежде бурный поток мигрантов усох до жалкого ручейка. До чего доходит, в европейских портах на пароходы Русской Трансатлантической Линии ломятся дезертиры из австрийской, итальянской, французской, даже датской армии и умоляют перевезти через океан, обещая отработать кочегарами хоть весь переход, хоть пару месяцев уголь кидать. Интересно, что от пруссаков ни одного обращения не было! Велел послу в Берлине, полковнику Веремееву, доложить факт сей и похвалить мужество и стойкость прусской армии, костяка будущей Германской Империи. Вильгельм и Бисмарк сей намёк приняли крайне благосклонно.
— Никита, — окликнул я Сыромятова, сразу же по приезде назначенного охранять спину государя, — подойди, будь ласков.
Полковник мгновенно материализовался подле царя-батюшки. Пластика и скорость у Никитоса просто потрясающие. Среднего роста, едино из жил, костей и мышц состоящий, старовер-калифорниец обладал невероятной реакцией. Не такой, как у меня, поимевшего при переносе «эффект наложения матриц», но близко к тому.
— В два часа пополудни евреи на приём приедут. Разговор в том числе о тебе пойдёт. Поедешь в Святую Землю?
— Куда скажешь, государь. А где та Святая Земля?
— Иерусалим, места библейские.
— Ух ты. И что делать там?
— То давняя история, я лет как двадцать, ещё при жизни батюшки, незабвенного Николая Павловича, предлагал европейским государям договориться с султаном и переселить евреев, которые пожелают, на родину их историческую. Как только на престол взошёл, обменялся с османами мнениями по сему вопросу. Понятно, что туркам бакшиш нужен, ну так с иудеями пускай и решают. В общем, торговались они долго, но срослось. Два небольших поселения еврейских колонистов уже в окрестностях Иерусалима появились. Но арабы шалят — грабят, разбойничают. Хочу познакомить тебя с сионистами и порекомендовать на пост начальника стражи Иерусалимского округа, так турки поименовали участок, выделенный для переселенцев.
— А кто такие сионисты?
— Евреи те же, но считающие, что племя их непременно должно перебраться на родину праотцев, а не скитаться по всему свету.
— Дело хорошее, можно и взяться, только не хочу покидать вас с государыней и ребятишками.
Никиту я специально вытащил из Русской Америки, дабы постажировать его сорвиголов в местах библейских, тем более мировой кагал платит звонкой монетой, 1500–2000 штыков хотят сионские мудрецы «зафрахтовать», желательно с опытом боевым. Ну для того и выдернул сотню ухорезов из Особой Бригады, поставлю на унтерские вакансии, а рядовыми молодёжь из России. Те же унтер-офицеры, только салаги совсем, за плечами лишь Технические Императорские Училища и полгода в школе прапорщиков. Звёздочку офицерскую получат на погон уже после иерусалимской эпопеи. А калифорнийцам тем вообще на звания плевать, у них особое братство сложилось, симбиоз казаков Сечи Запорожской и солдат удачи второй половины двадцатого века.
Полковник Сыромятов для несения службы в местах отдалённых, но крайне важных для Отечества, наилучшая кандидатура, купить и запугать Никиту невозможно, а он сам кого угодно в ужас ввергнет. Невероятная харизма у Никитоса, особенно когда стоит за моей спиной и хищно ощерившись, наблюдает за всеми, кто к монарху приближается. Редкий человек не сбивается с шага, не путается в разговоре, не косится на неистового полковника, напоминающего изготовившегося к прыжку тигра. Кстати, кошаки и собаки Сыромятова любят, ластятся.
— Государыню наблюдают доверенные врачи, а за великими князьями наши же, калифорнийцы, присматривают. Но ты оставь с десяток самых надёжных и толковых, пускай при мне находятся неотлучно. Да, почему именно тебя на Иерусалим хочу поставить. Знаю твёрдо — полковник Сыромятов не предаст, не продаст. А подкупать будут. Что турки, что евреи, что англичане и французы, которые непременно там появятся, едва сионисты большие деньги начнут вкладывать в восстановление города.
— Как быть, брать деньги?
— Конечно бери. И не дешеви, проси больше. Европейские банкирские дома, проект финансирующие, они по большей части еврейские или с большой долей еврейского капитала. Россия со своей стороны выступает гарантом безопасности округа Иерусалим, базу там устроим военно-морскую, а нашу Средиземноморскую эскадру там и расквартируем, недалече от Суэца, за который ещё пободаются Париж и Лондон. А содержание базы оплатят нам евреи!
— Ого, — уважительно протянул Никита, — так оно и ладно. Погоняем арабов, охраним жидов, за монету то звонкую оно и веселее будет.
— Жалованье пойдёт большое, сразу говорю — как двойной оклад капитана российской армии для унтеров и как двойной прапорщика у рядовых. Однако три четверти капитала откладываем в Российский банк, чтоб по окончании контракта было что в семьи привезти. А молодёжи монета на обзаведение пригодится, — первый офицерский чин получат, деньги потребуются.
Никита согласно закивал, уважительно поддакивая рачительному Хозяину Земли Русской. Хотя сам он человек далеко не бедный, семья старообрядцев Сыромятовых капиталами владеет кабы не под 700 тысяч золотых рублей, а может уже и более. С отцом, Василием Лукичём полковнику даже пришлось при выдворении «старцев» из Калифорнийского «Беловодья» и перехвате казны старообрядческой общины от старцев к «царёвым ближникам» вступить в исторический кулачный бой (непременно в учебники истории государства Российского внесу сей эпизод, лет через 20–30 точно) но помирились потом.
— Вот ещё что, — подвёл Никиту в карте, указал на нефтеносные районы Персидского залива, — тут, тут, тут и тут до чёрта нефти. Сейчас она лишь в лампы-«калифорнийки» в керосин перегнанная нужна, да ещё в пробные двигатели, что пока лишь на лодках подводных ставятся в большой тайне от прочих держав. Но скоро в Европе пронюхают наши секреты, или сами додумаются, на смену уголь пожирающим пароходам и паровозам обязательно придут такие же, но на нефти работающие. Твоя задача, Никита, задружиться с тамошними шейхами, ханами. Неважно как их навеличивать, главное как случится что с Османской империей, — в нефтяных местах должно быть русским геологам и купцам первыми.
— Не близко, Константин Николаич, от Иерусалима то, до нефтяных мест. С Персии кабы не сподручнее начинать.
— В Персии другим предстоит потрудиться, но надо и в еврейской колонии, в эмбрионе будущего государства Израиль проворачивать дела.
— Ишь ты, Израиль назовут. Прям как в Библии!
— Ну, вряд ли сейчас евреи назовут колонию Израилем, но чуть позже — непременно.
— Пароход бы какой для начала, чтоб с пушками.
— Именно пароходы и будут вначале. Крейсера и «Николай Первый» позже подойдут, как только мир установится между Италией и Австрией.
— А правда, что «Николай Первый» в одиночку сильнее всего флота австрийского?
— Нет конечно, гуртом навалятся если, одолеют. А один на один, тогда да, — любой их корабль наш «Николай» утопит…
Здесь надо пояснить, что в Николаеве и Севастополе в пику усилиям САСШ и Великобритании строились два броненосца, изрядно так, лет на 20 точно, а то и более, опережающих время.
«Император Пётр Великий» и «Император Александр Первый» являлись улучшенной версией «Императора Николая Первого» с увеличившимся до 11500 тонн водоизмещением, четырьмя 12-дюймовыми орудиями и дюжиной шестидюймовых скорострелок-«обуховок». По сути те же пушки Канэ, но на двадцать лет ранее русскими конструкторами разработанные и потому — «обуховки».
Корабелы и механики божились, что обеспечат 14–15 узловой ход бронированных исполинов на 4–5 часов, а на пару часов боя точно. За чертежами броненосцев отчаянно охотились разведки всех великих держав, трёх шпионов доблестные флотские контрразведчики уже поймали, о чём с гордостью доложил генерал-адмирал Владимир Константинович, после болезни матери стремительно повзрослевший. Кстати, в его честь Александр и назвал народившегося в Томске сына — Владимир Александрович Романов. Все думали, что мальчика непременно поименуют Костиком, в честь царственного дедушки, но цесаревич решил слегка пофрондировать. Да, сорок лет в этом мире пребываю, в этой реальности. Уже и внуки пошли, но почему то не надоедает, не хочется обратно, в век 21, в год 2014. Чего я там не видел? Что на выборах губернатора Красноярского края новосибирский варяг Витя Толоконский мэ-э-эстного Ваню Серебрякова сделает ещё в первом туре и так понятно. Разве что интересно как там Крым, заваруха в Донбассе, вошёл флот США в Чёрное море, или поостерёгся?
Всё! К чёрту самокопание. Внук в Томске титьку не мамкину так кормилицы сосёт взахлёб, не бедствует, чай. А мне надо думать о потенциальной угрозе флота не США, а САСШ, давнего и принципиального врага Русской Калифорнии и Российской империи. Великобритания решила сделать ставку на янки, и ладно, а мы подмогнём «брату» Наполеону. По факту большая европейская война завершена, маловероятно, что после перемирия кто-то пожелает продолжить. Французам предстоит драка за Суэц с англичанами, а Россия ясно дала понять коалиции германских государств: хорош выёживаться, получили объединение «лоскутной» Германии в Империю под прусской гегемонией и радуйтесь. А «брат» Франц-Иосиф вынужденно, как и в нашей реальности, едва оттрубили сигнальщики о прекращении огня, объявил о преобразовании Австрийской империи в Австро-Венгрию. Дуалистическая монархия, не хухры-мухры!
Однако мадьяры уже «отравились» идеей сильного независимого государства, эдакого регионального балкано-дунайского лидера. В самом деле, если при «разводе» с Веной к чисто венгерским землям добавить Словакию, Хорватию с выходом к морю, Словению, провинции населённые румынами-мамалыжниками, часть Буковины (Краков пускай пшеки забирают, чёрт с ним) весьма солидное получается государство. И неважно как называться будет — Королевство, или Республика, неважно! А российские эмиссары, доверенные лица императора Константина только улыбаются согласно, ничего не имея против сильной и независимой Венгрии. Разве не здорово?
И чем больше уступок Вена делала Будапешту, тем сильнее Габсбурги «проседали». Мечущийся по комнатам Шёнбрунна, каждодневно закатывающий истерики Франц Иосиф напоминал мне Горбачёва, каждый шаг которого лишь ухудшал ситуацию и приближал развал СССР. Не жалко, абсолютно не жалко любимого монарха бравого солдата Швейка и всю венскую великосветскую накипь. Додавить, всенепременно додавить, сволочь неблагодарную, Франца так распротак Иосифа. Хоть ЗДЕСЬ он «нож в спину» России и не вонзил, но я то знаю, я то помню…
Момент наиблагоприятнейший, — венгры, понеся потери в войне, жаждут независимости как «платы за кровь». Россия готова помочь свободолюбивому и гордому народу, С Будапештом связь установлена, о взаимодействии договорено. Пруссия, без пяти минут Германская Империя, вряд ли вступится за венского союзника, не тот расклад. К тому же пруссаки и мадьяры повоевали плечом к плечу, те же союзники, считай…
— Ваше величество, — полковник Плеханов ворвался в кабинет без стука, заставив Никиту, «дремавшего» в кресле, вскочить и «на автомате» перехватить старшего адъютантской группы в полушаге от двери.
— Что случилось, Дмитрий Дмитриевич?
— Телеграмма из Будапешта, от военного агента полковника Костина. Венгерский парламент собирается на заседание, на котором поднимут вопрос о независимости. В Будапеште проходят аресты немецких офицеров и чиновников, Российского консула просили о встрече лидеры националистического крыла парламента.
— Запомните этот день, господа полковники. Пятое июня одна тысяча шестьдесят девятого года от Рождества Христова.
— Хана Австрии?
— Не совсем хана, Никита Васильевич, скорее, начало конца. А впрочем, какая разница!
— Хрен редьки не слаще ваше величество!
— Ладно, поупражнялись в остроумии и хватит. Вперёд, господа полковники! Как куда, Никита? Конечно же к телеграфному аппарату. Сейчас такое веселье начнётся…
Никогда не думал, что стану национальным героем Польши. Ни малейших усилий к тому не прилагал. А оно эва как обернулось. Брат Саша, легитимный, коронованный король Польский, горячо любимый верноподданными и тот такого обожания не удостоился. Среди десятков (а может уже и сотен) тысяч моих портретов выставляемых экзальтированными поляками в самых неожиданных местах, наибольшей популярностью пользовался снимок, запечатлевший улыбающегося императора Константина в момент разбития бутылки шампанского о борт вспомогательного крейсера Атлантической эскадры Балтийского флота «КРАКОВЪ». По правде говоря «Краков» строился как обычный транспорт, но тогда, в 1862 году надо было как-то подбодрить, хоть морально поддержать старшего брата, запутавшегося в фаворитках и интригах собственного двора, оттого и велел провести «Краков» по флотской росписи вспомогательным крейсером, чистая дипломатия.
Отлично помню как показушно позировал и лыбился на спуске судна, даже речь толкнул о братской участи русского и польского народов, обыгрывая моё и Сашино родство…
Нет, фотография и в самом деле получилась невероятно агитационная: на фоне парохода и «горящих» надраенных медных литер: К Р А К О В Ъ, я счастливо и радостно улыбаюсь, глядя вдаль, чуть в сторону от объектива.
Решил ковать пропагандистское железо не отходя от кассы, вызвал в Царское Село Тютчева. Дипломат и стихотворец дулся на меня из-за отставки Горчакова, дружен был с князем, ещё как дружен.
— Фёдор Иванович, дорогой, сразу к делу перейду, просьба у императора к пииту великая.
— Весь внимание, Ваше Величество. Если больной старик сможет чем-то помочь…
— Сможете, сможете, дело как раз по вашей части. Есть восемь рифмованных строк обо мне и обретении Польшей древней столицы. Прошу, Фёдор Иванович не отказываться от их авторства. Дело не только поэтическое, но и дипломатическое, панов необходимо покрепче привязать к России, полагаю, сей краткий стих к тому послужит.
— И что же вы сочинили, любопытно…
Пододвинул поэту листок, тот близоруко сощурился, вчитался, пробежался по крупно набранному тексту ещё раз и внезапно, с далеко не старческим проворством рухнул на колени и попытался облобызать державную десницу…
— Фёдор Иванович, что вы!
— Константин! Государь! Это великие строки, я не дерзну взять их авторство!
— Фёдор Иванович, дорогой, — я также опустился на колени и смотрел Тютчеву глаза в глаза, — поверьте, когда писал, думал о вас, читал перед этим ваши произведения. Поверьте, в те минуты был Тютчевым. Это ваши строки, Фёдор Иванович. И только ваши.
Уболтал классика, адмресурс включил на полную катушку, ж всё-таки царь. И когда в «Российской газете» на всю первую полосу пропечатали портрет поэта и текст, гордые потомки Пяста за этим номером настоящую охоту устроили, большие деньги платили, из библиотек «коммуниздили», пришлось доптираж делать и отдельным календарём выпускать…
Да, государь наш держит слово:
Не двинув пушки, ни рубля,
Град Краков обретает снова
Родная польская земля…
Счастлив в наш век, кому победа
Далась не кровью, а умом,
Счастлив, кто точку Архимеда
Умел сыскать в себе самом…
Горячий июнь 1869, когда собравшийся на чрезвычайное заседание венгерский парламент провозгласил создание Республики Венгрия, а Российская империя первой признала новое государство, зажёг немало пожаров по Европе…
Берлин, сцепившийся в клинче с французской армией, не сумев разгромить заносчивых галлов в генеральном сражении, как то обещал Мольтке, помочь Вене ничем не мог, едино лишь успокоился клятвенным заверением российского императора не затрагивать вопрос о польских территориях контролируемых Пруссией. И вообще пора России и нарождающейся Германии подумать о совместной хозяйственной деятельности. Нафига работящим немцам после заключения мира переезжать в Северную Америку, чем Маньчжурия плоха для обустройства европейских колонистов? Вильгельм и Бисмарк несколько охренели от такого предложения, подозревая какой-то подвох, а мне, если честно, надо было только лишь время выгадать и провести раздел «австрийского наследства» с минимумом жертв и проблем. Пока же, на мой взыскательный взгляд, процесс протекал «на твёрдую четвёрку»…
Мадьярские дивизии и бригады организованно отошли на территорию республики и принялись увлечённо гнобить хорватов, румын, словаков и словенцев, абсолютно не опасаясь интервенции верных Францу Иосифу частей. Габсбурги тут же предложили немедленный мир Франции и Италии, даже у неблизкой Дании просили срочного подписания мирного договора.
Однако ни Париж, ни Рим, ни тем более Копенгаген, спасать лоскутную империю от развала не поспешили. Итальянцы так вовсе пригрозили возобновлением боевых действий, ведь перемирие заключалось с Австро-Венгрией, а теперь жалкий осколок былой империи пытается выступать от имени всех её частей. Наглецы, конечно, макаронники, но меня порадовали. Немедленно откликнулся со страниц официоза, «Российской газеты» где не без злорадства прокомментировал активность итальянцев: «По форме издевательство, но по сути верно, ведь нет более огромной Австрийской империи, есть маааахонькая Австрия. И с этим обитателям Шёнбрунна предстоит смириться»…
Русские корпуса организованно заняли Львов и Черновцы, неспешно забирая под руку Константина Буковину и Галицию. Разграничение было заблаговременно согласовано с венграми, на всё согласными ради дорогого союзника. Тем более в Будапеште проблем хватало, срочно формировался карательный корпус во взбунтовавшуюся Трансильванию. Граждане мадьяры явно не ожидали, что национальное самосознание проснётся и у прочих народов «лоскутной империи». Хорватия категорически не пожелала войти в состав Венгерской республики и также провозгласила независимость. А вот чехи и словаки в подавляющем большинстве сохранили верность Францу Иосифу и создали в городах дружины самообороны, которыми командовали немецкие офицеры. Меня такое поведение «чехособаков» не удивило, а соратники решили, что государь расстроился, потому и обругал столь затейливо братьев-славян. Да просто вспомнил о зверствах чехословацкого корпуса в Сибири в годы гражданской войны моей реальности. Но теперь хренушки, не пойдут Швейк и Гашек в атаку на русские позиции, без сильной Австро-Венгрии контролирующей Балканы, новообразованной Германской империи задираться с Россией нет никакого резона. Что и подтвердили чуть позже донесения разведки — Гогенцоллерны озаботили свой Генштаб концепцией стратегической обороны на Востоке и созданием неприступной «линии Блюхера»…
Генерал-лейтенант Легостаев, возглавивший российский Генеральный Штаб, представил подробный доклад об «освободительном походе» и просил отметить повышением в званиях отличившихся командиров частей, образцово сей поход исполнивших.
— Егор Павлович, я ваше представление, разумеется, подпишу и доклад внимательнейшим образом изучу, но скажите, как считаете, атакуют мадьяры хорватов? «Друзья» из Будапешта два десятка телеграмм прислали. Дескать, Загреб вошёл в сношения с Веной и мечтает задушить завоевания венгерской революции. Я то понимаю, что плевать хорватам и на Вену и на Будапешт. Но не хотелось бы наблюдать заваруху между частями бывшей империи. Вредно это для российских дипломатов, жаждущих закрепить усилия разведки и военных на Варшавском конгрессе. Вы через свои каналы подстегните атташе, чтоб притормозили излишне ретивых политиканов. Российский император, разумеется, приветствует независимость Венгрии, но главное для всякого освободительного движения — вовремя остановиться. Пускай военная разведка, много сделавшая для успеха венгерской революции, через своих агентов доведёт простую мысль до руководства Республики — Россия не будет ради Венгрии поступаться своими интересами. Даже несмотря на идею тамошних монархистов по преобразованию Республики в королевство и провозглашении королём великого князя Владимира Константиновича. Пускай Володька океаны покоряет, а не на Дунае в кораблики играется…
— Будет исполнено, ваше величество.
— И вот ещё что, я читал французскую прессу, военные агенты «лягушатников», в качестве наблюдателей входившие во Львов и далее, отмечают необычайно высокий уровень подготовки младшего офицерского и унтер-офицерского состава российской армии. Мы то понимаем, что среди унтеров больше половины выпускников Технических Императорских Училищ, которые вскоре чин прапорщика выслужат. Но отсюда вопрос — куда потом подпоручиков-поручиков девать? Не случится ли перекомплект обер-офицерами и замедление в чинопроизводстве и сегодняшний безусловный плюс аукнется лет через 5-10 как громадный минус. Ведь множество дельных офицеров можем потерять, не хватит на всех вакансий…
— Ваше величество, проблемы нет вовсе, три четверти новоиспечённых прапорщиков подают в отставку, переходя, как правило, на службу в компании имеющие дело с заокеанскими российскими колониями, или же в железнодорожное строительство либо инженерами, либо мелкими подрядчиками, поначалу работающими на «больших дядь». Да и прапорам тем редко кому за двадцать — вся жизнь впереди, будь то армейская служба или дела штатские…
Решено, на конгресс в Варшаву не поеду — пускай Александр Первый Романов, король Польши гостей принимает и судьбы Европы и мира обсуждает. Польша, приросшая территориями отобранными у Габсбургов, такое впечатление, что полгода вовсе не работает, а исключительно «банкетирует». В принципе, мне всё равно — бюджеты Царства и Империи давно врозь. Но за брата обидно. Просил на неделе Саша полтора миллиона золотом на проведение Конгресса и торжеств. Посоветовал Александру потрясти магнатов, ведь именно они ухватились за мою обмолвку, что исторический Конгресс желательно провести в блестящей европейской столице, а чтоб воюющим сторонам обидно не было — почему бы, например и не в Варшаве?
Рекомендовал брату «намекнуть» подданным, что если горячие патриоты Польши не захотят раскошелиться, в Мадриде пройдёт мероприятие. Паны, кстати, сразу «скинулись» и нужные суммы мигом отыскались, ведь престиж державы всего превыше и есть вещи не менее важные нежели чем балы и банкеты. Так и думал, что «сбором взносов» дело закончится, зная немножко за шляхетский гонор.
Выбытие из числа великих держав Австрии в мире и Европе восприняли двояко. В лондонском Гайд-парке полусумасшедшие ораторы с пеной у рта вещали о коварном русском императоре, вонзившем, вы не поверите — «нож в спину» доверившемуся ему Францу Иосифу, изнемогающему в борьбе с войсками Франции и Италии. А Константин, экий подлец, «брату» ножичек то под ребро и засунул.
То ли совпадение, то ли нет, но и в Палате Общин нашлось немало депутатов, оплакивающих развал Австрийской империи, устроенный коварными русскими. Теперь де, Петербург может содержать гораздо меньшую по численности сухопутную армию и существенно увеличить флотский бюджет, устроив «гонку броненосцев»…
Разлюбезная «сестра» Виктория до того распереживалась, чтонемедля перевела несколько лет как «висящие» два с четвертью миллиона золотых российских рублей (по курсу) каковые Великобритания недодала за удержание русскими частями канадской границы во время войны «Коалиции Трёх» с САСШ.
Но более всех «завибрировали» в Османской империи, ожидая, что Петербург в эйфории пребываючи, да от дури молодецкой и по ним вдарит. Не скрою, наша «партия войны», воодушевлённая «внезапным» падением Австрийской империи, тотчас активизировалась и начала требовать от императора (наглецы какие) освобождения Балкан от турецкого ига. Давненько я со славянофилами не закусывался, но далее не реагировать на их выпады было невозможно. Собрал всю патриотическую верхушку в Манеже и полчаса матом разговаривал.
— Вы что же, господа хорошие, бл…, о себе возомнили! Имперскую внешнюю политику, бл…, критикуете?! Да вы хоть знаете, му…, бл…, ё…, чего стоило России такое внешне лёгкое и эффектное устранение давнего противника? Сколько средств, сил, крови, нервов наших разведчиков и дипломатов было затрачено, чтобы всё свершилось так, как оно свершилось?
— Что глаза потупили, смотреть на меня! Клоуны, бл…, Аники-воины! Кто тут геройствовать желает? Кто больше императора знает, понимает и о благе Отечества печётся? Прямо отсюда в Маньчжурию поедете в составе штурмовой бригады, Пекин на штык брать. Му…, х. ы, бл…!
Закончил пламенно-матерную речь тем, что предостерёг оскорблённых патриотов стреляться, от обиды несмываемой и если хотят погибнуть, так с пользой для России — на сопках Маньчжурии, там как раз хунхузы активизировались…
Ни один не застрелился, а разошедшиеся в народ «идиоматические выражения» только укрепили в подданных веру в Государя. А умников, которые довели Константина Николаевича до изречения слов матерных, все осуждали, да-с…
Слона надо есть постепенно, по кусочкам. Сразу «выбивание» из ранга великих держав и Австрии и Турции нам не простят, возьми сейчас Царьград, так не удивлюсь, что Англия и Франция, меж собой воюющие, пошлют в Севастополь объединённый экспедиционный корпус.
Нет, не выстоим против всего мира, а потому спокойно «качаем мышцы», развиваем промышленность и сельское хозяйство, строим дороги. И хотя страна, благодаря «золотым калифорнийским инъекциям» приросла десятками заводов, верфей, тысячами километров шоссейных дорог и железнодорожных путей, работы по обустройству огромной империи впереди у-у-у-у-у-у сколько. Сказанул недавно в интервью, что хочу свой пятидесятый день рождения встретить в дороге, подъезжая по «чугунке» к Владивостоку, мечтаю об открытии сквозного движения поездов к тому времени. И чтоб не через тайгу глухую пёр состав, редкие деревеньки и домики обходчиков на полной скорости минуя, а проезжая через обустроенные поселения. В пример привёл путешествие по сибирской «железке» от Томска до Красноярска, когда на десятки вёрст только рельсы и шпалы и столбы телеграфные напоминают о цивилизации.
Что ж, полтинник мне в 1877 году стукнет, вот и очередной вызов брошен российским расстояниям. Как сообщают из Томска, неистовый путеец Дьяконов уже в ста верстах от Иркутска шпалы укладывает. И хотя Владимир Власович «пробивает» однопутку, дабы поскорее связать железнодорожным сообщением сибирские города, не это самое интересное.
Николай Николаевич Муравьёв-Маньчжурский испросил высочайшее разрешение «пункт Харбин» на секретной, исключительно для высших сановников империи печатаемой карте, переименовать. И выставить новое название уже на обычной карте. Разумеется, град сей дивный должен по замыслу наместника именоваться «Константинополь-Маньчжурский». Исключительно чтоб немногочисленное но богатое дальневосточное купечество воодушевилось и вложилось в «железку» уже прокладываемую от Владивостока на запад. Сижу вот, думаю, не много ли Константинополей на карте появится, не личности ли это культ? Нам Владивосток, недавно отметивший 25-летие со дня основания, обустраивать и обустраивать…
Генерального Штаба капитан Сергей Сергеевич Агеев нервничал, поглядывал на часы. Помощник военного атташе в Мадриде, исполняя поручение начальства, прогуливался перед особнячком, снятым для нужд русской военной миссии. Первый этаж здания занимала Российско-Американская Компания, через которую в Испанию шли винтовки и тушёнка, перепродаваемые предприимчивыми идальго интендантам Наполеона Третьего, а второй этаж отошёл дипломатам в погонах. Агеев не сразу понял, что пара жуликоватых, чернявых, смуглых, ну чисто испанцы, приказчика, живущие здесь же, «по совместительству» ещё и охраняют здание. Хотя, ничего удивительного в том нет, «русоамерикано» и военная разведка империи частенько работали сообща и непонятно было, кто кем командует. Начальник Агеева, полковник Лунгин, посоветовал молодому коллеге не обращать внимания на шашни «купцов» и их причастность к делам секретным. Всем же известно, что его величество в Российско-Американской Компании акций имеет более двух третей, по сути, это предприятие семейства Романовых, только странное донельзя. Через Компанию проходили огромные деньжищи, в сотни миллионов рублей и управляющие, ответственные лично перед государем, могли «растранжирить» десятки тысяч на непонятные стороннему человеку вещи.
Так, один из приказчиков, Матвей Скорин, облюбовал на окраине испанской столицы здоровенный пустырь и обратился к Лунгину с просьбой «добавить» на покупку недостающие 7500 золотых российских рублей, самой ходовой европейской валюты на Пиренейском полуострове. Добрейший Илларион Владимирович деньги из секретных сумм выдал, даже не спросив на кой ляд покупается загаженный мусорными кучами кусок земли где-то у чёрта на куличках. Но уже через месяц прибывшие из России строители начали возводить на пустыре корпуса завода по производству винтовок и патронов. Если «константиновка» снималась с вооружения российской армии, уступая место магазинной винтовке, то для Испании надёжное и неприхотливое русское стрелковое оружие — самое то! Тем более «своя» патронная линия! Союз Испании и России креп год от года. Благожелательный нейтралитет, когда Атлантическая эскадра отстаивалась на Кубе, перерос в полноценный военный договор, что позволило Мадриду «под сенью дружеских штыков» получать многомиллионные барыши, без опаски торгуя с воюющей Францией. Причём французы воевали не с кем-нибудь, а с владычицей морей! Но Великобритания ничего не могла поделать с испанскими торговыми судами, выходившими в перегруз как из российских портов, так и из техасского Галвестона. Оружие, амуниция, продовольствие — Париж брал всё. По окончании боевых действий в Европе испанцы было приуныли, но его величество перебазировал часть Средиземноморской эскадры из портов Греции в Картахену и Кадис, пошли разговоры о создании военно-морской базы Российской империи на Майорке. Лунгин, которому прочили чин генерал-майора, любил порассуждать перед подчинёнными о стратегической важности испанского направления.
— Сами подумайте, господа, зачем нам возиться с турками, истощая силы армии и флота на второстепенных, подчас тупиковых направлениях. Да на кой нам Болгария и Армения? Джентльмены подбрасывают России идеи о братстве христианских народов, о великой освободительной миссии русской армии, должной на штыках принести свободу стонущих под игом осман «братьев» по крови и вере. Но если мы, как глупый сазан, клюнем на ту приманку — сотни тысяч жизней наших воинов и сотни миллионов золотом уйдут в никуда, испарятся в горах Кавказа и Турецкой Армении! Хорошо, что его величество это понимает!
— Простите, Илларион Владимирович, — поручик Сватов, несмотря на молодость, военно-политические споры обожал, — но разве не пришла пора вышибить «черноморскую пробку», взять под контроль Проливы?
— А зачем нам Проливы?
— То есть как?!
— Поручик, война с турками непременно привела бы к поддержке султана Великобританией и мощной коалицией европейских государств, опасающихся усиления России. Думаете легко захватить миллионный Константинополь? Да в лучшем случае заняли бы Верхний Босфор и потом отбивались от попыток объединённой эскадры прорваться в Чёрное море. Не говоря уже о том, что Калифорнию и Аляску потеряли б непременно. А сейчас, что мы имеем сейчас, при турецких Проливах? А имеем мы свободный проход российского флота через оные и Средиземноморскую эскадру у Гибралтара! То-то же, поручик!
— Конечно, обстановка коренным образом изменилась, распалась Австрийская империя и турки заметно присмирели.
— Любезный Дмитрий Ильич, — не на шутку разошёлся Лунгин, — Австрия потому и развалилась как гнилой пенёк, что его величество готовил сию комбинацию долгие годы. Все считали, что приоритеты Российской империи при Константине Николаевиче лежат за океаном. Только там мы и воевали, в Америке офицеры русской армии и флота получали боевой опыт. А в Европе — затаился русский медведь до поры. Но как потом ударили, в тот единственный момент, когда можно было вышибить Дунайскую монархию из числа великих держав, не рискуя нарваться на войну с европейской коалицией!
— Я не спорю, Илларион Владимирович, но если б ещё и Проливы отошли к России, ещё бы лучше было.
— Молодой человек, — полковник досадливо поморщился, — мы на разных языках разговариваем. Военное дело, равно как и дипломатия — искусство возможного. Посмотрите на перекроенную карту Европы, сравните потери Франции, Германии, Италии, развалившейся уже Австрийской империи, потопленные корабли Великобритании, Дании, Италии и всё той же Франции. И вспомните строки Тютчева: «Не двинув пушки, ни рубля»! Вот оно — высшее искусство государственного деятеля, так сложить политическую мозаику, чтоб за тебя всё оппоненты исполнили, а ты только плоды пожинал. Султан до того запуган, что дал добро на создание еврейской автономии в исторических, библейских местах! Виданное ли дело! Кстати, Сергей Сергеевич, берите поручика и ступайте, ступайте, голубчик, совсем я вас заговорил…
Сватов в закрытом экипаже, одолженном ради такого случая у «купцов» отбыл за важными гостями, а Агеев конспирации ради купил огромный букет и словно заправский Дон Жуан расхаживал перед особняком, нетерпеливо посматривая на часы. У шпионящих за домом лиц, если таковые и имелись, должно сложиться впечатление, что после ухода строгого начальства — полковника Лунгина, господа офицеры решили немножко расслабиться с вином и дамами. Так, кондитер привёз огромный торт, придирчиво осмотренный Агеевым, а мальчишка посыльный приволок изрядное число бутылок «дамских» напитков. Когда показался экипаж, капитан сообразно актёрским талантам заулыбался, помахал букетом и гостеприимно указал на ворота, сразу же захлопнувшиеся. Навес над входом не позволял соседям даже с верхних этажей увидеть, кто же прибыл к русским друзьям-союзникам, но впереди воскресенье, почему бы господам офицерам и не покутить?!
Однако вместо дам света и тем более доступных дам полусвета на брусчатку стремительно выскочил полковник Сыромятов. За царским телохранителем и, по слухам, особо доверенным «лейб-палачом», показались ещё двое, каковых Агеев не знал.
— Комедию устроили, ишь, цветы, — высокий гость развеселился, — целоваться то не заставите? Нет? Ну и отлично.
Сыромятов, «хранитель Иерусалима» прибыв в Мадрид для переговоров с лидерами еврейских общин Испании. Сионисты желали перевезти в Святую Землю колонистов молодых и полных сил, но немало стариков из местечек всей Европы возжелало упокоиться в Палестине. Полковник командовал Охранной Бригадой, составленной из повоевавших унтеров и младших офицеров российской армии. Попытка иных великих держав если не по батальону, так хоть по роте выставить в Охранную Бригаду, пускай и под русским командованием не прошла. Султан верил только императору Константину Николаевичу, а, скорее даже, смертельно боялся рассориться с могучим соседом, проявлявшим неожиданное дружелюбие к переживающей не лучшие времена Блистательной Порте.
Евреи устроили специальный сбор, идущий на финансирование колонии в Иерусалиме, основная часть которого оседала у владыки правоверных, а меньшая, но тоже весомая шла на содержание Охранной Бригады, гоняющей банды кочевников и «подъёмные» для молодых, здоровых, но небогатых колонистов. Сыромятов, ставший фактически владыкой «святых мест», которому даже чиновники-османы не осмеливались замечания делать, навострился «сшибать деньгу» с евреев преклонных лет, жаждущих умереть в Иерусалиме.
Никита Васильевич только что провёл официальные встречи с раввинами, отвечающими за переброску в Палестину очередной партии переселенцев, получил от сионистов деньги на охрану каравана из трёх пароходов крейсером «Азов» и для всех отбыл в Валенсию, где и формировался переселенческий отряд. Но неофициально бравый полковник прибыл в русскую военную миссию для встреч с «неорганизованными евреями».
— Часто так случается, — пояснял полковник Агееву, — ещё вполне в силах мужики, лет за полста, но не подходят под определение переселенца. Ихним премудрым раввинам надо таких поселенцев, чтоб молодой, чтоб жена рожать могла. А «дедам», особенно кто супружниц своих схоронил, а денег прикопил, скучно в европах, хочется последние годы жизни посвятить Богу. Ну, ин ладно, нашли ветеранам пару мест хороших. Подальше немного от Иерусалима, но жить можно. Поставим охрану, вырежем бандюков-арабов и пускай Тору читают и духом земли святой напитываются.
Цинизм и оптимизм из Сыромятова «били ключом». Он уже два года «пас евреев», как сыр в масле катался и, судя по всему, исполнял личные указания Константина Николаевича, как должно поступать с сионистами…
После Варшавского конгресса, зафиксировавшего, по меткому выражению Наполеона Третьего «новый европейский порядок», прошло полтора года. Республика Венгрия как ни старалась, выхода к морю не получила, Хорвато-Словенская Конфедерация сумела договориться с итальянцами и злобные мадьяры отступили, отыгравшись, правда, на безответных румынах. Поляки, заполучив Краков и вернув коронные земли, находившиеся под властью Габсбургов, предсказуемо погрязли в распрях и «войнах магнатов». Попытка призвать царя в качестве верховного арбитра провалилась, ибо остроумный Константин попросил шляхту для начала определиться со столицей — таки Варшава или Краков. Да и как державу польскую называть следует, интерес вызывает: Царство Польское или Королевство Польша? А то пишет его императорское величество телеграмму брату Александру Николаевичу и боится не так протитуловать…
— Его величество про поляков сказал, — Сыромятов, казалось, знает о самодержце всё, — что сегодня они цветами забрасывают, а завтра бомбу в букет заложат и кинут. Паны они хитрые, работать не любят, гораздо хитрее евреев. Вон в Калифорнии как поляки в Сан-Диего приехали, так не осталось считай никого, там работать надо! А евреи, те удержались и мастерские пооткрывали и на землю осело много семейств. А сейчас немчура побежит через океан, вот увидите…
Германская империя, образованная в 1870 году гением и упорством Бисмарка и Мольтке, уже при рождении оказалась заключённой в кольцо врагов. Россия, Италия и особенно Франция, крайне негативно отреагировали на военный союз Берлина и Лондона.
Константин, отбросив прежнее равнодушие к делам европейским, занялся сколачиванием коалиции из России, Франции, Испании, Дании и Италии для противодействия «англо-германской гегемонии». Наполеон, имевший большой зуб на «сестру» Викторию, оставившую за собой захваченный во время войны Суэцкий канал, ликовал наблюдая за «проснувшимся» Певческим мостом. Ненормальная ситуация затянувшегося перемирия между двумя ведущими европейскими державами не устраивала ни Лондон, ни, тем более Париж. Изрядно потрёпанная пруссаками французская армия нуждалась в срочной реорганизации, англичане закупали канонерки у Северо-Американских Соединённых Штатов, готовясь к новой «битве за Ла-Манш» и тут из далёкого Петербурга рявкнул русский медведь, и от рыка его присмирел «медвежий город», — Вильгельм Первый вместе с верным Бисмарком выехали на поклон к царю, были приняты крайне холодно, несмотря на клятвенные заверения не обострять ситуацию в старушке Европе и не пытаться «во внутреннем германском споре» забрать у Вены территории населённые чехами и словаками. Урезанная Австрия по словам Наполеона, держалась лишь молитвами духовенства и капризом Константина, однако чехи продолжали хранить верность короне Габсбургов, мудро решив, что от добра добра не ищут, а создавать своё, совсем небольшое государство, куда накладнее выйдет. Конфликт между чешской и немецкой молодёжью и «стариками» породил волну эмиграции как из Праги, так и из Вены. Примечательно, что ехали бывшие подданные Франца Иосифа преимущественно в Южную Америку, где недавно отгремела война Парагвая и Тройственного альянса. Агеев ждал скорого откомандирования в Аргентину, на должность военного атташе, что в 32 года сулит прекрасную карьеру и генеральские лампасы в отдалённом будущем. Потому так интересно было капитану пообщаться с «американцем» Сыромятовым. Но царский «ближник» оказался, увы, узким специалистом.
— Да откуда мне знать про твою Аргентину, капитан? Я в Калифорнии вырос, воевал и мотался всю жизнь по Северной Америке, а за Южную знаю только песню его величества, про Амазонку и броненосных черепах. Ты давай лучше сообрази чего на стол метать можно, а чего евреи на дух не переносят. Нет, про свинину я знаю, но в местечках и рыбу то не всю едят и овощи-фрукты…
Прибывшие на следующий вечер, якобы по делам в Российско-Американскую Компанию почтенные негоцианты просили многоуважаемого господина полковника присоединить к каравану пароход с грузами, нужными для обустройства на новом месте. Всё уже закуплено, загружено и надёжно закреплено в трюмах, — никакой шторм не страшен.
— А и ловок, ты Исаак, ловок и шустр. Знаешь ведь, с кем я работаю на паях, а вклиниться хочешь, своего же единоверца подвинуть.
— Господин полковник, да что вы такое говорите? Каждый делает своё дело и получает вознаграждение. С господином Хейфицем у вас всё отлажено, а я разве против? Всего лишь небольшой пароход с кирпичом и лесом, чтоб не покупать у того же Хейфица на постройку дома втридорога. И немного зерна, чтоб продержаться до первого урожая.
— Народу много на твоём пароходике?
— Ой, да может с сотню и наберётся, а может и нет.
— Исаак, не юли, я ДОЛЖЕН это знать. Понимаешь?
— Гм, двести семьдесят человек.
— Смотри, каков жук, — обратился Сыромятов к Агееву, — вот так Сергей Сергеич и бывает. Рассчитываешь одно, а случись какая неприятность — машин поломка или пиратское нападение, лишние полторы сотни голов неучтённых боком вылезут. А я отвечаю перед его величеством Константином Николаевичем и перед султаном такоже отвечаю за порядок и за учёт и сохранность каждой души иудейской.
Когда Исаак сотоварищи «умолили» Сыромятова принять 3000 золотых марок «на дополнительные расходы» по экспедиции, капитан хотел демонстративно встать и выйти, но небрежный кивок командира Охранной Бригады удержал военного дипломата в кресле.
— Дурак ты, капитан, — беззлобно ругнулся полковник после того как суетливые гости покинули особняк, — дурак и чистоплюй. Я из семьи миллионщиков. В самой первой партии, что на золото речки Сакраменто пошла, нас молокососов четырнадцати годков, двое было, я и Митька Кустов. Остальные всё старатели отборные, по Сибири тыщи вёрст исходившие. И самородки и россыпное золото, ты и не представляешь, ЧТО мы видели, сколько жёлтого дьявольского металла собрали. И всё в великой тайне, Константин Николаевич тогда великим князем был, молодой совсем, но уже величайшего ума. Наиподробнейшее рассказал нам, как страшна золотая лихорадка, что нельзя её допустить, что без огласки надо работать, во благо России блюсти великую тайну. И мы не подвели — не побежали в Русскую Калифорнию сотни тысяч золотоискателей с лопатами и винтовками наперевес. Нас тогда горстка была, это сейчас за миллион народу. Да. А ты, Сергей Сергеевич поедешь в Аргентину, тоже думай как зарабатывать копеечку. Дела тайные больших расходов требуют. А казённых сумм не всегда хватает. Эти три тыщи марок знаешь как потратятся? На снаряжение экспедиции в пески, точнее не скажу. Но очень важно ТАМ побывать русским инженерам.
— Никита Васильевич, я вовсе не думал про вас плохо, но эта атмосфера торгашества.
— Э, а ещё разведка. Повоевать не довелось? Был у меня случай, ещё в первую Американскую, в 1856 году. Я тогда уже сотней командовал и «прикормил» одного сторожа на лесопилке. Золотой в неделю ему давал за рассказы о происходящем в той местности. Он и предупредил, о большой облаве, так и сказал: «Я не предатель, а горячий патриот Америки, но если вас убьют, кто мне заплатит»… Да, тогда мы чудом выскочили, а если б не жадность пьянчуги сторожа, и пожалей пару монет, не разговаривали б с тобой сейчас…
Покинул особняк лихой полковник также конспиративно, как и прибыл — в закрытом экипаже. Агеев не удержался, задал вопрос начальнику.
— Илларион Владимирович, простите, но мне кажется, что попытка скрыть пребывание в миссии командира Охранной Иерусалимской бригады, сплошь дурная театральщина. Этот дурацкий букет, торт. А полтора десятка евреев, здесь побывавших, они разве сохранят инкогнито Сыромятова? Но командира Особой Бригады и вывозили всё с теми же нелепыми предосторожностями. Еще раз простите, господин полковник.
— Ишь, как вас зацепило, Сергей Сергеевич, — обрадовался Лунгин, — а держите-ка, капитан, экзамен. Вы же внимательно читаете газеты, изучаете сводку по дипломатической линии. Скажите, зачем я, старый дурак устроил такой театр, да ещё насквозь любительский? Только быстро, прямо сейчас, подумайте минуту и выдайте решение.
— Если судить по сближению Лондона и Вашингтона и по ответам его императорского величества на вопросы российских журналистов, спешно собранных в Царском Селе, намечается противостояние России и Великобритании в Северной Америке.
— Так, продолжайте, капитан.
— Через газеты государь ясно даёт понять, что попытка помешать работе «Русской Трансатлантической Компании» приведёт к ответным действенным мерам. Полагаю, что спектакль с инкогнито полковника Сыромятова предназначался для британских агентов.
— Предположим, но зачем возить Никиту Васильевича в закрытом экипаже по Мадриду?
— Гибралтар! Вы недавно в беседе со Сватовым, очень ёмко обрисовали стратегическую важность контроля проливов. Босфор и Дарданеллы чертовски важны, то правда. Но стократ страшнее для их лордств если будет утерян контроль над Гибралтаром, потому их так нервирует военный союз России и Испании. А полковника Сыромятова знают как командира Особой Бригады, выполнявшей самые трудные задачи. Почему бы Сыромятову помимо охраны евреев в Палестине, что запросто может быть отвлекающей акцией, не заниматься подготовкой к овладению британской колонией на южном краешке Пиренейского полуострова? Выходит эдакий «намёк» англичанам, чтоб не сильно увлекались, не замышляли каверзы против российских заокеанских губерний. Иначе ударим в ответ по Индии и Средиземное море «закупорим», так кабинету министров королевы Виктории сигнализирует государь.
— Браво капитан! Всё так и есть. Мало того, его величество ЛИЧНО просил полковника, принять участие в сей постановке. Что ж, Сергей Сергеевич, я рад, что в вас не ошибся, порекомендовал на выдвижение. Не говорил ранее, но в течении недели придёт вызов в Петербург, получите по звёздочке на погоны и, — Южная Америка ждёт!
— Благодарю, Илларион Владимирович.
— Меня то за что, — искренне удивился Лунгин, — за «ссылку» в даль несусветную, на самый край географии? Хотя, пока молодой, наилучшее время делать карьеру чёрт те где, чтоб рубеж полувековой преодолев, вернуться в Европу…
В Петербурге капитана, пардон, уже подполковника Агеева, военного атташе Российской империи в Аргентине, принял начальник Генерального Штаба генерал-лейтенант Легостаев.
— Поздравляю с назначением, Сергей Сергеевич, уверен, справитесь. От прежнего начальства рекомендации самые наираспрекраснейшие, а России и нужен в Южной Америке энергичный и умеющий мыслить стратегически военный дипломат и разведчик.
— Благодарю за высокую оценку моих…
— Благодарить позже будете, — бесцеремонно прервал Агеева генерал, — сразу к делам перейдём. Оцените степень доверия, подполковник, — вы третий, кто об этом знает, после государя и меня. Через два-три месяца вторым лицом в посольстве России в Аргентине «неожиданно» назначат Олега Константиновича Востокова, внебрачного сына его величества. Олегу Константиновичу 26 лет, после учёбы в Калифорнийском Университете занимался научной деятельностью, и вот, принято решение сменить стезю молодому человеку. Кстати, что вы знаете о господине Востокове?
— Не более других, ваше высокопревосходительство. Внебрачный сын его величества от кореянки, с которой Константин Николаевич свёл знакомство во время Большого путешествия и основания города Владивостока. От другой кореянки, родной сестры матери Олега Константиновича, родилась девочка, Ольга Константиновна, также Востокова, также обучавшаяся в Калифорнийском Университете. Охранял их там «Корейский батальон», составленный из лучших солдат, завербованных в Корее на войну с САСШ. Пожалуй, всё.
— Больше вряд ли бы и узнали. Так вот, задача разведки Генерального Штаба не в услужении побочной ветви дома Романовых, а в создании разведывательной сети в Южной Америке. Бастард для нас прекрасное прикрытие, есть возможность кратно увеличить штат посольства, открыть в Буэнос-Айресе представительство Российско-Американской Компании. Там есть пара человек, но этого явно недостаточно. Сейчас в Южную Америку хлынет поток переселенцев из отвоевавшей Европы. Симпатии к России большинство мигрантов испытывать не будут, как же — отсиделись хитрые русские в сторонке, а потом поспели к «раздаче слонов» и располовинили Австрию. Поэтому вербовать агентов придётся и от имени британской службы и французов, немцев. Работа должна быть ювелирной. На первых порах средства предоставит Разведывательное отделение Генерального Штаба, ну а далее, как государь говорит — крутитесь! Придётся завести предприятия и получать с них прибыль, направляя деньги на нужды и разведки и закупки товаров. Помощь в зафрахтовании пароходов по лучшей цене окажет поручик Мишкин. Он сейчас там земельными участками спекулировать пытается, но дела до последнего времени шли не особо. Всё-таки периферия, Петербург с Северной Америкой и Гавайями нянчится, не до Патагонии. И тут такая оказия с Олегом Константиновичем. Разумеется, вмиг нашлись и деньги и люди. Но, подполковник, повторю — вы третий человек посвящённый в эту тайну. Пока же аргентинское направление для всех должно оставаться неинтересным, заштатным. Приедете в Буэнос-Айрес с двумя помощниками (ещё пятеро прибудут нелегально) и сразу же включайтесь в работу. Едва новость о назначении Олега Константиновича будет обнародована — отслеживайте всех новых людей, пожелавших сменить место жительство на Аргентину.
— Простите, ваше высокопревосходительство, разрешите задать дурацкий вопрос.
— Можно и не дурацкий, говорите, Сергей Сергеевич.
— Корейцы в охране господина Востокова предусмотрены?
— Не зря вас Лунгин расхваливал, не зря. В корень зрите и вопрос о корейцах в свите графа Востокова (да, станет Олег Константинович сиятельством очень скоро) первостепенный. Константин Николаевич повелел обеспечить надлежащий уровень сопровождения и охраны, подчас даже демонстративный, чтобы южноамериканцы осознали КТО заместитель посла, какая честь их стране оказана. Корейцы будут, десятка три, может пять. Охрана графа ляжет на них, а военный атташе должен сдружиться с молодым и перспективным дипломатом, опекать его и направлять. Посол в Аргентине, Николай Николаевич Матвеев, типичный середнячок, звёзд с неба не хватает, так что всё внимание тамошнего общества будет приковано к молодому и симпатичному графу.
— Дурными болезнями б не наградили, а то с британских дипломатов станется.
— Да, старик Лунгин в вас не ошибся. Суть мгновенно ухватываете. Свирепые корейцы могут предотвратить покушение бомбистов, но яд в шампанском на приёме, или подставленная враждебными России силами красавица сифилитичка, да, тут придётся включаться вам, подполковник. И действовать на опережение. В числе нелегалов в вашем подчинении окажутся мастера по устранению нежелательных персон. Кто из тамошнего высшего света или из дипломатического корпуса покажется угрозой для жизни и здоровья старшего сына императора, только укажите тем мастерам, а уж они найдут способ устранить ту угрозу. Готовы отдать такой приказ, подполковник, терзания душевные не замучают?
— Готов, ваше высокопревосходительство. Не замучают.
— Не врёте, это хорошо. Что ж, едемте, его величество ждёт.
Ошарашенный Агеев даже фуражку забыл, спасибо адъютанту Легостаева, вручил потерю…
Его императорское величество принял офицеров по простецки, как раз перекусывал в библиотеке, пригласил присоединиться к трапезе. Самодержец повторил примерно то же, что ранее сказал генерал-лейтенант, но, уже прощаясь, обратился к Агееву.
— Надеюсь на тебя, подполковник. Старшего своего я вживую и не видел, только на фотографиях. Ты уж постарайся, чтоб ничего с Олегом не случилось, а года через три, уже полковником поедешь с графом Востоковым в Сеул, обкатаетесь в Южной Америке и в Азию. Олег послом в Корею, а ты при нём. И как только Великую Сибирскую Магистраль выстроят, прикачу по рельсам в те края. Глядишь и появится в Корее новая династия и новый император. Хочешь быть военным министром в Корее, а, Сергей Сергеич? По глазам вижу — хочешь!
Казалось бы, не царское дело счёты да подсчёты устраивать, пардон, на счётах. Кто б увидел «самого могущественного монарха на планете», так нередко, в пику королеве Виктории, величали российского императора зарубежные и отечественные журналюги, — изрядно удивился б.
Но калькуляторов пока не изобрели и владыка «Всея Великая, Малыя и Белыя» виртуозил на счётах как заправский колхозный бухгалтер, нарукавников разве что не хватало и очков. Впрочем, зрение в 48 годочков идеальное, равно как и здоровье. Похоронив супругу, повторно вступать в законный брак не пожелал, чем вызвал немало пересудов.
Но с любовницами проблем нет, царь всё таки, так зачем повторно брачеваться, когда уже внуки пошли, есть кому передать державу. Впрочем, можно и не тянуться через поколение, цесаревичу, хорошо себя показавшему, доверить Россию. Александр только на похороны матери и приезжал в Петербург, «пустив корни» в Сибири.
Университетский Томск, заполучив на жительство наследника престола, разрастался просто неимоверными темпами. Тамошние строители первыми в Сибири, да пожалуй что и в России, начали ставить «высотные» доходные дома, — красивые кирпичные пятиэтажки с водопроводом и канализацией. Фантастика! Архитекторы томские грезили о 10-этажных зданиях, но тут уж я волевым решением приказал ограничиться пятью этажами во избежание обрушений и прочих неприятностей, могущих дискредитировать полезное начинание — высотное строительство. Однако и без того «томские небоскрёбы» стали символом прогресса и фотокарточки с видами на квартал «высоток» активно раскупались по всей империи. Была в таком пиаре и некая фронда, считалось, что цесаревич Александр Константинович приятный молодой человек либеральных взглядов, прекрасный инженер и радетель о благе народном, не то что император, тиран-затворник царскосельский, свобод душитель. Дурачьё, именно я подсказал озаботиться водонапорной башней и котельной, и чтоб работали они исправно, чтоб трубы не перемерзали зимами суровыми, ну и та далее. Архитекторы в который раз восхитились гением самодержца и сделали такой микрорайон — честное слово и в 21 веке в таком жить не зазорно среднестатистическому бюджетнику. Сортир, ванная комната, большой холл, зала, детская комната, балконы и прочее и прочее и прочее. Варьировались квартиры от трёх до пяти комнат, проживает там народ небедный — профессура университетская, старшие офицеры Томского пехотного полка, чиновники и даже золотопромышленники Васьков и Потеряев по две квартиры каждый выкупили, для пущего форсу, для приобщения к элите. Но вроде не бузили, вели себя скромно, что не могло не радовать.
Два внука и внучка у Александра в Томске родившиеся и оттого особо обожаемые сибиряками, закрывали проблему престолонаследия, с этим всё как раз хорошо обстоит, тьфу-тьфу-тьфу, надеюсь после моего «выбытия» не схлопнется эта реальность, очень надеюсь. Во всяком случае у личных порученцев Александра, Владимира и Николая хранятся одинаковые папки с «Наставлением на ближайшие 12 лет», от моей кончины понятно, отсчитываемыми. После пускай рулят как угодно. «Наставление» раз в полгода обновляется, а как же, надо приучать отпрысков к самостоятельности. Мне докладывают, что каждый раз расписываясь у фельдъегеря за исправленное «Наставление» великие князья день-два ходят пресерьёзные. И это хорошо.
В Томске дислоцировалась большая жандармская команда, нацеленная на охрану семьи цесаревича. В эти минуты, наверняка суетятся, готовя литерные поезда к рейду Петербург, станции ближайшие оповещают, поднимают «летучие» железнодорожные бригады, отсылают казаков на охрану пути.
Признаюсь честно, помня о бомбистах-нигилистах нашей реальности, ТУТ я «держал в узде» молодёжь, решительно отсеивая из учебных заведений балбесов и лодырей. В университетах и гимназиях не держали балластнещадно изгоняя не желающих учиться вон, несмотря ни на какие ходатайства и заслуги родителей. Надо — учите деток на дому, но экзамены у таких принимали ого как строго. И что самое характерное никто и не хотел «порадеть родному человечку», ведь его величество прям так и сказанул в газете, что расценит такую протекцию как личный вызов и попытку обойти решение помазанника Божьего. Коррупция и несправедливость начинается со скамьи ученической, когда умных и толковых оттирают «родные человечки». Я, помня о «дагестанских чемпионах по ЕГЭ», закатал полтора десятка чинуш от образования в Оймякон на вечное поселение, как государственных изменников, за что народ царя батюшку возлюбил ещё больше. Рисунок, на котором его величество героически рубит головы трёхглавой гидре (головы поименованы как «Голод», «Пьянство», «Мздоимство») практически в каждой семье крестьянской в красном углу выставлен. Победить сию гидру вряд ли удастся в ближайшее время, и голодает народ, пусть в разы меньше чем в моей реальности, но есть печальные факты, увы. И пьёт мужик и мзду берёт чиновник. Но образование я от коррупции очистил, это факт непреложный. Это мой фундамент и опора молодая и образованная Россия. И никаких древних языков — английский, французский, немецкий, испанский, азиатские кто пожелает… Инженерная подготовка, обучение непременно по метрической системе, не дай бог пуды и фунты в задачнике увижу!
И процесс пошёл. Считай, уже третье поколение «константиновцев» подрастает, мужает и со мной пересечёт Атлантику, направляясь в прекрасную и легендарную Русскую Калифорнию.
Это здорово, что молодёжь вступает в жизнь твёрдо зная — их знания, их умения Родина оценит по справедливости и император тому порукой, не дерзнёт никто «затереть» отличника в угоду «кровиночке» троечнику. Да, я волевым решением пятибальную систему ввёл, так проще среди педагогов сволоту выявлять которая «балл туда — балл сюда» по мелочи «натягивает нужным». А когда пять баллов и есть возможность на апелляцию — кто рискнёт затоптать юные таланты?
Из чинуш-образованцев никто и не рисковал, особенно сейчас, после смерти её величества Александры Иосифовны, от дури и ревности наглотавшейся страшной хрени из портфеля лейб-медика. Народ глухо судачил как три подружки императрицы, повинные в распускании сплетен об изменах самодержца, «неожиданно устыдились» и оперативно-показательно повесились на совершенно одинаковых кусках шпагата, причём одна «вздёрнулась» уже в монастыре, куда срочно ломанулась для пострижения и грехов замаливания…
Полковник Сыромятов, прибывший из Калифорнии и занимавшийся этим делом, после «упокоения» подруг Сандры, рвался половину петербургского общества репрессировать, очень уж бесили русского американца ехидные и высокомерные петербуржцы. Пришлось отправить ретивого полковника командовать Иерусалимской охранной бригадой, эдаким «спецназом пустынь» второй половины 19 века. Там Никита развернулся, согласно полученным инструкциям. Сам султан повелел своим сатрапам, к русским не лезть и фактически Палестина контролировалась российскими штыками, что крайне нервировали дорогую сестру Викторию.
Вроде всё шло неплохо и даже замечательно, но после сорока лет жизни под личиной Константина у меня начала «ехать крыша». Нет, ничего страшного, всё прекрасно и с головой и со здоровьем, все эти годы не чихал, не кашлял, не болел, являя образчик совершенства организма и восхищая медицинских светил.
На данный момент, в 48 лет выгляжу максимум на тридцать, Но, видимо «истрепался мозг», ведь по сумме двух жизней 92 годочка «стукнуло». Устал чертовски, раздражаюсь на любую мелочь, чиновники, особенно которые за собой вину знают, пачками валятся в приёмной с сердечными приступами. Причём трёх, которых спасти не удалось, молва людская записала в жертвы Сыромятова. Якобы Никита тайно наезжает из Палестины и подсыпает яду несчастным казнокрадам. Ну, если и не сам полковник, то его калифорнийцы сработали, ясное дело!
И о «калифорнийском характере». Лев Толстой и здесь «выбился» в писатели, год провёл в Русской Америке и сочинил объёмный роман о жизни в заокеанских губерниях под названием, вы не поверите — «Анна Кустицкая». Героиня, уехала за любимым, инженером железнодорожником в Константинополь-Тихоокеанский, но в дороге занемогла, отлёживалась полгода в госпитале Чарлстона. А пока мадмуазель Кустицкая болеть изволила, её жених, прокладывавший «железку» из Русской Калифорнии к портам Техаса, обвенчался со знойной мексиканской красоткой. Лев Николаич такие там постельные сцены забабахал — взорвал прям общество. Охреневшие цензоры рыдали, но повинуясь высочайшему указанию, оставили авторские фантазии без правок. Анна же не бросилась под маневровый паровоз в отместку коварному изменщику, как вы наверное предположили. Нет! Она пошла работать учительницей в сельскую школу и сочеталась законным браком со смышленым старообрядцем Мироном Кустицким, с которым и жила долго и счастливо, благо Мирон изрядно поднял денег на золотишке…
Сам роман, несмотря на эротические главы и любовные многоугольники, изумительно точно и красочно повествовал о быте русских колонистов в Северной Америке, о «выковке» особого «калифорнийского характера» у русского человека. Граф Толстой сумел здорово и невероятно агитационно показать именно повседневную, трудовую жизнь переселенцев. Иначе чем Гоголь, воспевавший по большей части героев казаков, эдаких чубатых конкистадоров, рыцарей прерий. А у Льва Николаевича получился замечательный производственный роман, прочитав который хотелось бросить всё на Тамбовщине, Брянщине или Смоленщине и ехать через океан растить кукурузу, пшеницы по два урожая снимать. Как же здорово работать на полях бескрайних Орегона и Калифорнии, да ещё на сеялках производства «Механического завода Константинополя-Тихоокеанского», где по сюжету служил инженером коварный интриган Егор Сологуб, мечтавший овладеть Анной и строивший козни её супругу золотопромышленнику.
В Мироне Кустицком легко угадывался Дмитрий Кустов, с которым граф Толстой, кстати, свёл тесное знакомство. А линия с мексиканской красоткой, как бы намекала на юношеские похождения самого императора…
Потому писатель и подал прошение о «высочайшей цензуре». Я прочитал, повеселился от души и повелел: «Гениальная вещь. Печатать без правок, до последней буквы как есть у автора. Константин». И пошёл агитационный роман в типографии, суммарный тираж подходил к миллиону экземпляров.
Нет, таки нет пока миллиона экземпляров «Анны Кустицкой» — 975 с половиной тысяч в сумме — подбил на счётах итог хозяин земли Русской. Это так отвлекаюсь от примерного подсчёта казны, перед отправкой в большое путешествие. Пора уж, пора, совершить кругосветку! Сначала иду на флагмане крейсерской эскадры «Адмирал Истомин», в память Владимира Ивановича поименованного, из Кронштадта до Техаса. Там по железке до родного Константинополя-Тихоокеанского. Год поживу в Калифорнии и далее через русскую островную губернию Гавайи, до Владивостока. Уверен, путейцы жилы порвут но всё сделают, дабы Константин Первый открыл сквозное движение по Великому Железнодорожному Пути. Именно так пишут все о самой протяжённой железной дороге — все буквы заглавные!
Эх, как же я устал, обрыдло всё, нет, временно сдаю державу старшему. Благо Александр Константинович в Томске напитался «сибирским духом» и мыслить научился стратегически. А мне теперь можно ввязаться в драку и погибнуть геройски, скажем в территории Юта, по сию пору удерживаемую русскими частями. Славная смерть на поле боя.
Да, похоже исчерпал я в этой реальности свой ресурс, и вовсе не физический, а как назвать то его — ментальный, душевный? А хрен знает какой…
Ничто не радует, не греет душу. Дети толковые выросли, внуки вон рождаются один за одним, любовницы на всяк вкус и изыск, дела в державе идут распрекрасно, особенно если сравнить с той Россией, откуда прибыл, а ничто не трогает…
Выдернул из Томска наследника, Александр в Петербурге останется на хозяйстве, младший, двадцатилетний «ботаник» Николай в Москве, при химической лаборатории Университета «прописался», учёный среди великих князей — это редкость. А средний, Владимир, как генерал-адмиралу и положено, сопроводит императора через океан. А там, через Тихий, до Владивостока доберётся, сколько можно в Атлантике мариновать морского волка?
В Иерусалим ушла телеграмма, государь срочно вызывает в Санкт-Петербург генерал-майора Сыромятова. Дела новоиспечённому генералу следует сдать в наикратчайшие сроки и полным ходом гнать дежурный крейсер в Севастополь, а далее на курьерском поезде в столицу.
Почти двадцать лет сиднем сижу в Царском Селе, заслужив прозвище царскосельского философа, узника, пленника, затворника, — выбирай любое по вкусу. Дети выросли, жена умерла, самое время тряхнуть стариной, наведаться в края, где изрядно пошумел в молодости. Заодно и посмотрим, как машина государственная работает при «смотрящем» Александре Константиновиче. Сама идея путешествия «озарила» во время вечернего чаепития — а чего я тут прозябаю, мхом обросши? Покушения боюсь? Да плевать! Ведь утверждали братья, калымившие на «переброске» в иномирье, что не исчезнет реальность данная вместе с моим уходом, лишь далеко-далеко отойдёт от нашей и «потеряется» в бесконечности миров. И это греет душу, когда б ещё Россия в 1875 году столько козырей на руках имела, приступая к «Большой Игре» с Великобританией?!
Просвещённые мореплаватели, лишившись «континентального солдата» после развала империи Габсбургов, в Европе лишь активно оборонялись, что не спасло Викторию от унижения — пришлось Суэцкий канал вернуть Франции, да ещё с выплатой немалой компенсации, половину которой Наполеон по тайной договорённости передал России, поддержавшей в категорической форме притязания Парижа. Не деньгами передал, а пароходами, отличными океанскими 8-10 тысячниками. Как раз через неделю они из Севастополя должны выйти с переселенцами из приволжских губерний. А из Кронштадта пойдёт конвой, в Русскую Америку перевозящий цвет и красу Российской державы — выпускников Императорских Технических Училищ, гордо сверкающих начищенными буквицами ИТУ на форменных фуражках.
И я с ними двину. Посмотрю, как без меня сын Сашка справится с Россией, а брат Сашка с Польшей. Может и встряхнусь в пути-дороге, прогоню грусть-печаль-хандру. По идее дожить запросто можно, по состоянию здоровья судя, лет до ста, то есть до 1927 года. Если, конечно, дети-внуки черепок не проломят. Как вспомню принца Чарльза из первой моей реальности, м-да…
Итак, жду новоиспечённого генерал-майора Сыромятова с полусотней лучших головорезов, собираю пару тысяч гвардейцев из батальонов лейб-гвардии Финляндского и Калифорнийского полков и в путь. Благо крейсерская эскадра сопровождения мощная, а сейчас вообще вытащу весь Балтфлот минимум до французского Бреста. А как Ла-Манш проходить буду — французы подключатся для сопровождения союзника, моя гибель Наполеону никак не нужна. Галлы неплохую инфраструктуру отстроили, сойдясь с извечным соперником в «битве за Пролив», батарей понаставили на побережье, активно осваивают разведку и даже бомбометание с неуклюжих дирижаблей первых моделей. Оттого Лондон постоянно на нерве, снизилась заметно активность в Африке и Азии, силы перераспределяются для защиты метрополии. Только на североамериканском континенте потакают чопорные лорды торгашам янкесам, науськивая стрелков-наёмников на русский анклав в районе Большого Солёного озера. Там настоящие войны идут — причём необъявленные, дабы не спровоцировать войну САСШ всяческие отрицает причастность к снаряжению банд рейнджеров. Дескать, едут охотники за золотом и серебром на неосвоенные земли, с индейцами воюют, с русскими — какие могут быть вопросы к Вашингтону? Но Наместник Русской Америки князь Репнин, сменивший на высоком посту ушедшего в отставку по состоянию здоровья Сергея Вениаминовича Образцова, не зря Академию Генерального Штаба заканчивал. Создали «русоамерикано» летучие батальоны, комбинируя удаль казаков и упорство в бою корейской пехоты, в фургонах перевозимой — отлично получилось! Азиаты окапываются моментально, какой грунт ни будь. В обороне упорны, пока сержанты живы — точно не побегут. А корейцев у меня видимо-невидимо, как «заделал» корейского отпрыска, Олегом поименованного, так половина Кореи ждёт воцарения сына белого царя и великой эпохи перемен и свершений. Потому с энтузиазмом едут через океан молодые бойцы, жаждущие прославить себя подвигами, достичь офицерских чинов и стать опорой новому императору Кореи. Кстати, ван — слово совсем немодное нынче, куда как больше котируется: «император, сын белого императора». Молодняк корейский ждёт перемен и небылицы и сказки-легенды рассказывает про моего старшего, который поведёт Страну Утренней Свежести к счастью и процветанию.
В корейских частях, расквартированных в Русской Америке, усиленно внедряется, совсем как кукуруза на Крайнем Севере при Хрущёве, новая азбука, на основе русского алфавита составленная. Разработали её наши лингвисты-филологи, сперва офицеры Разведывательного Отделения Генштаба «начудесили», потом и учёные мужи подключились. Косяков по первости хватало, ругались вояки с филологами страшно, причём матом и русским и корейским друг друга обкладывали, что особенно радовало — переживают за дело, не равнодушные пофигисты! Пока бастард, ставший графом Востоковым, обучался в Калифорнийском Университете, вообще никаких проблем не было. Отличившиеся и раненые корейцы откомандировывались в батальон охраны при Университете, там их пичкали новой «русско-корейской» азбукой, кто не мог освоить, выпинывали снова на войну, а соображалистых оставляли для исполнения более тонких миссий и как учителей готовили тоже. Но основная масса азиатов геройски воевала, строила укрепления и погибала от пуль шаек наёмников, направляемых для выдавливания русских на Запад, к Тихому океану, дабы затем сподручнее в том океан их и сбросить.
Только пока ни хрена не выходило у САСШ, поддерживаемых втихушку поганцами британцами. Много желающих лезть под пули навербовать не получалось, а вояк из Европы зашанхаить также оказалось проблемой. В Берлине ясно поняли намёк Петербурга — если мигранты из Германии проявят себя, воюя против России в Северной Америке, Германия останется без Кенигсберга, который тут же переименуют в Константиновград. И не дай господь хоть один «отставник» или «волонтёр» в САСШ «засветится»…
Мольтке и Бисмарк после того заявления спешно прибыли на брега Невы, где удостоились беседы с начальником Генерального Штаба Легостаевым, покорно выслушали нотации российского стратега и отбыли в Берлин, так и не получив высочайшую аудиенцию. Ибо государь-император занят — очередной стих гениальный сочиняет, Музой осиянный.
Представляю, как немчура зубами скрипела, но против не разгромленной Франции и могучей России не выстоит новообразованная Германия. Не выстоит без сильных союзников на континенте. А Австрии то уже как империи нетути! А островная Великобритания помощник в сухопутной войне никакущий…
В итоге Германия начала переключать поток желающих уехать из голодной Европы в Южную Америку, в Аргентину и в Иерусалим!
Евреев в старушке Европе хватало, помню как развеселил своими рассказами Никита, организовывавший перевозку в Святую Землю сионистов из Италии, Испании, Польши, Германии. Правительства европейских держав были неприятно удивлены, когда узнали, что большое количество именитых сограждан «вдруг» оказались иудеями, исповедующими веру предков тайно, а для блезиру мимикрирующие что твой хамелеон. В Испании числились граждане сионисты ярыми католиками, в германских землях и протестантами и католиками притворялись. Гении конспирации! Я то это знал, немало книжек умных прочитав до переброса, а для европейских монархов удар был ого какой.
Никита в лицах пересказывал историю об исходе марранов, переселяющихся в Палестину и как охреневали испанские власти, не ожидавшие такого «удара в спину». Ещё бы — несколько серьёзных банковских домов вывело деньги в новообразованный под гарантии Петербурга и Константинополя (не Тихоокеанского, а Византийско-Османского) Иерусалимский банк. Случилась в Европе даже биржевая паника и череда банкротств, по счастью наши интересы не затронувшая и потому малоинтересная. Но Сыромятов тогда изрядно порезвился. Пора забирать Никитоса, вернуть бравого полковника к семье, в места родными ставшими, в Сакраменто, оно же русское Беловодье — золотые места! Хотя уже и не полковника, догнал Никита в звании дружка, Митьку Кустова. Оба они теперь генерал-майоры, кержацкая шпана из первого состава первой золотой артели…
Новость о кругосветном путешествии императора Константина стала главной сенсацией даже не мая 1875 года, а наверное, сразу всего года календарного. Французы предсказуемо заявили, что выведут Средиземноморскую эскадру хоть к Скагерраку для встречи «дорогого брата Константина». Пришлось телеграфировать «брату Наполеону», что нет в том нужды, Российский флот силён как никогда и защитить верховного вождя сумеет, но при прохождении русских эскадр у французского побережья, взаимодействие с союзниками крайне необходимо.
В Лондоне решили сделать ход конём и «сестра» Виктория пригласила меня на чашечку чая, всё равно мимо следую. Тут уже переполошились галлы и заявили, что первыми отправили приглашение посетить Париж. Телеграфировал «брату» согласие прогуляться по «брегам Сены»…
Франция, по донесениям дипломатов действительно «сошла с ума», организуя приём русского царя по высшему разряду, все силы и гигантские суммы бросив на безопасность визитёра и обустройство с максимальными удобствами делегации в которую кроме императора входит и великий князь Владимир Константинович, третий по значимости человек в Российской империи. Для шалопая Володьки даже начали подбирать «чистых» девиц, чтоб ни дай Бог бацилла какая не перескочила с дочерей Франции на хрен генерал-адмирала Российского флота. Про меня по умолчанию и так было ясно — еду со своими «самоварами» (две дамы сердца из «гарема» сопроводят Константина в кругосветке) и на прелестных француженок вряд ли внимание обращу. Очень уж «царские опричники» переживают за жизнь государя и в «сторонних» бабах видят страшное оружие, то ли бактериологическое, то ли библейски космы состригающее…
Александр, оставив семью в литерном поезде, «прилетел» в столицу «меняя паровозы». На три часа позже цесаревича также на паровозе примчал Сыромятов, сопровождаемый чёрными от пыли угольной головорезами.
— Ой, Никита, не подходи. Аки негр чернющий, а твои разбойники у крыльца вовсе черти адские, шарахается от них и народ и лошади. Чего жилы то рвал, ведь уже в Севастополе ясно было — успеваешь, выход через трое суток от дня сегодняшнего.
— Даже не знаю, прочитал в донесении, как его высочество поспешает в Петербург и тоже решил.
— Ладно, иди отмывайся со своими архаровцами, поблагодари их за службу от моего имени, завтра приму, определимся кого куда пристроить.
— Вот сумка, государь, там подарки еврейские тебе. Как узнали, что сдаю дела к тебе еду, собрали всякие кольца да броши да каменья в знак уважения и за обретение Иерусалима.
— Хорошо, положи на ту вон полку, а насчёт Иерусалима, не решён пока вопрос, султан просто так с такой «дойной коровой» не расстанется…
С наследником разговор получился содержательным. Александру уже 26 годочков стукнуло, трое детей, жизнь семейную начал вдали от родителей, что во многом определило характер великого князя, — «самостоятелен и обстоятелен». Так цесаревича охарактеризовал Тургенев, год проживший в Томске, читавший лекции в Университете и собирающий материалы для очередного романа…
— Что семью отправил отдельно, не устроил гонку с детьми, молодец. Но сам чего понёсся как настропалённый? Успевал же по времени!
— Не знаю, спешил.
— Значит так, Сашка. Решил я встряхнуться, пожить в удовольствие. Нет сил больше тянуть державный воз. А спустя рукава работать не умею. Потому и беру отпуск, в два года. Это время тебе придётся рулить европейской и азиатской Россией, посмотрим, насколько хорошо машина, мною созданная, в моё отсутствие работать станет…
— Отец, — наследник замялся, — путешествовать сейчас, да ещё в Техас через Атлантику, когда Великобритания подзуживает Северо-Американские Соединённые Штаты к нападению на наши заокеанские губернии. А если с тобой что случится?
— Сашка, вы уже все выросли, все три оболтуса. Сами знаете, как жизнь строить. О сёстрах позаботьтесь, если вдруг приберёт меня господь, выдайте Наталью и Марию за тех, за кого они сами пожелают. Не неволить девчонок ни в коем случае! Но! Разумеется, как старшим братьям, отводя наивных барышень от знакомств с аферистами и непонятными персонажами.
— Отец!
— Не перебивай! Погибать на радость врагам я не собираюсь, равно как и очертя голову лезть в авантюры и в приключенческий раж впадать. Поездка хоть и большей частью «лечебная», должная дать отдых растрёпанным нервам, в то же время инспекционная. Три миллиона подданных живёт за океаном — шутка ли! А граф Толстой не зря пишет о особости «русских американцев», о «характере калифорнийском». Хочу посмотреть самолично — не пора ли садить на Русскую Америку Володьку или Кольку, а то бац — и отделятся губернии как от Великобритании в своё время отделились.
— Невозможно, — цесаревич замотал головой, — тогда к отделению Северной Америки от британской короны была масса причин, в первую очередь экономических, нас же такая беда счастливо минует.
— То так, то так. Но самому глянуть всяко нелишним будет. Когда уезжал, что там у нас было от той Русской Америки — клочок земли вокруг форта Росс расширили на несколько десятков вёрст и каждодневно ждали нападения мексиканцев и североамериканцев. Чудом удержались, воистину Божьим промыслом. Как там сейчас, 28 лет после?
— Отец. Но зачем делать меня соправителем, ведь благодаря телеграфу…
— Не части, послушай старшего. Твои идеи о тарифном регулировании, способствующие наискорейшему развитию промышленности в «глубинных губерниях», отстоящих далеко от границ, интересны. Вот и подпиши Указ. От своего имени подпиши, чтоб сибиряки знали, кто о них радеет.
Инструктировал наследника все вечера перед отъездом. Главное, чтоб без меня под влияние дяди, короля польского Александра Николаевича Романова не попал Романов Александр Константинович. А то с брата Саши станется ринуться отбивать польские земли у пруссаков. А оно нам надо? Кстати, в случае моей гибели в «Наставлении» чётко говорится — идти на «развод» с Польшей. Границу обозначили нормальную, Украина и Белоруссия своих территорий панам не отдают, а когда Польша выйдет из состава Российской империи, пускай шляхта кидается хоть на Германию, хоть на располовиненную Австрию. Плевать. Ну а если дядю Сашу таки свергнут магнаты, выделить ему и его семейству в удел Калугу и пускай там жизнью наслаждаются. Но ни в коем случае войнушку не затевать, с целью вернуть Романова на польский трон. Лишнее это…
Сдал наследнику и «захоронки» с 52 миллионами золотых рублей, особо подчеркнув, что это мои личные деньги и затыкать ими дыры в бюджете державы, конечно можно, но и родных и близких забывать не следует. И без того львиная доля доходов Константина предпринимателя и промышленника «переплавляется» в расходы Константина монарха. Если бы не калифорнийское золото, позволившее раскрутить маховик экономического развития империи, чёрт его знает, «что бы было с Родиной и с нами», одними попаданческими прогнозами сыт не будешь и мир не перестроишь.
Зато Володька рад был донельзя, предвкушал драку с англичанами уже в датских проливах и так накрутил балтийцев, что тысячи матросов и офицеров со вспомогательных кораблей и с миноносной флотилии потребовали не оставлять их в Кронштадте, а вести пускай и на буксире до Ла-Манша, где и оставить. Там они геройски погибнут, но обеспечат прохождение беспрепятственное «Адмирала Истомина» с обожаемым монархом на борту.
— Вовка, ну что за дурь! На кой ляд навыдумывал чёрт те чего? И что я сейчас говорить делегации офицеров и матросов кавалеров георгиевских должен? Что их генерал-адмирал мальчишка и фантазёр?
— Но ваше величество, — отпрыск пытался держаться официального тона, — флотская разведка передаёт.
— Да что она может передавать, Володя? Да, ребята в Европе получают огромный объём информации, попросту говоря сплетен, слухов и переживают, что упустят нечто важное. Потому и телеграфируют обо всё услышанном. А недоброжелатели, втравить жаждущие Россию в войну ненужную, ещё дезинформации рады вбросить, чтоб пёрли балтийцы с заряженными орудиями и по встретившемуся англичанину выпалили из главного калибра, — нервишки то у всех на взводе. После твоих, Володя, заметь, речей пронзительных.
Немного повоспитывав генерал-адмирала приказал держать флаг на «Екатерине Великой». Сын лишь хмуро кивнул. То, что царской семье желательно перемещаться в разных поездах и на разных кораблях, дабы не множить «трагические случайности», он выучил ещё в детстве раннем…
А ведь запросто может «на психе» случиться ситуация, когда наша армада как начнёт пальбу либо по мирным рыбакам, как эскадра Рожественского, либо торгаша какого утопят. Весёлое путешествие у его императорского Величества Константина Николаевича Романова случится, ох весёлое. Нет, всё таки после Скагеррака отрываюсь на «Адмирале Истомине» с парой крейсеров сопровождения и полным ходом дую в Гавр, где ждёт не дождётся, под береговых батарей прикрытием дорогой «брат», разлюбезный союзник Шарль Луи Наполеон Бонапарт.
В Гавр влетели «на всех парах». Володька, пользуясь правами генерал-адмирала, перевёл на «Адмирала Истомина» двойной комплект комендоров и три десятка лучших пловцов, задачей которым поставил спасение моего величества, ежели не дай бог, флагман налетит на минные банки, выставленные в Канале коварными англичанами.
Не стал препятствовать великому князю, да и край как интересно пронаблюдать за отличниками «Особого водолазного экипажа», прообразом боевых пловцов 20 века. Я только идею подал о формировании такого подразделения, а Владимир Константинович загорелся, творчески её развил и вот — военно-морской спецназ бдит у каюты и у мостика, оттеснив на время морского перехода сыромятовских орлов. Лейтенант Панафидин, командующий «пираньями» (здесь их после намеренной оговорки императора именовали именно так) предъявил «особый комплект» который в чрезвычайном случае должен спасти царя-батюшку, поспособствовать максимально долгое время продержаться на поверхности океана. Молодцы, предусмотрели и пробковый жилет и шоколад и сушёное мясо. Также воды запас, по шкалику водки и коньяка, нож отбиваться от акул и белую панаму, чтоб голову не напекло.
— Прекрасно, лейтенант, прекрасно. Но сколько всего таких комплектов в вашем распоряжении?
— Шесть ваше императорское величество! Каждая пятёрка на руках имеет по пакету со всем необходимым. И те кто у вашей каюты дежурит, и смена наверху, и расчёты в шлюпках.
— Гм, толково, толково. Но если предположить, оказался я в воде и рядом пять пловцов и один комплект на всех. А ребята что пить-есть будут?
— Ваше величество, — похоже, Панафидина «переклинило», — мы все умрём за вас.
— Верю. Только какой прок в пятёрке трупов рядом с императором на волнах? Надо предусмотреть и спасателям флягу с водой, провизию какую. А то лишь нож на поясе. Камикадзе какие-то.
— Кто, простите?
— Это японское ругательство. Не переживай, лейтенант, не обидное. Что-то вроде самураев-смертников.
— А-а, понятно. Распоряжусь, думаю, фляги на пояс командир флагмана выделит.
Подбодрил служаку и двинул на мостик. Командует крейсером без пяти минут адмирал, произведу как в Техас прибудем, опытнейший Николай Николаевич Волконский, сделавший карьеру от мичмана до капитана первого ранга на Атлантической эскадре и какое-то время бывший у адмирала Истомина в порученцах. Теперь вот первый после Бога на красе и гордости флота «Адмирале Истомине».
— Чай с лимоном, два, — озадачил вестового, — Николай Николаевич, составите компанию? А то, может по рюмке коньяку?
— С удовольствием, ваше величество. Но исключительно чай. Служба.
— Что нового?
— С разведчика «Сокола» семафор — идут навстречу французы, полным ходом. Британцев нигде нет. Даже купцы попрятались. Пустой Канал.
— Опасаются джентльмены спровоцировать Большую войну. Из одной только что вылезли, не биты, так стрижены. А против Франции и России не вытянут сэры, нет, не вытянут! Сколько вымпелов у союзников?
— Четыре крейсера типа «Брест» и примерно с десяток больших миноносцев, командир «Сокола» сразу пошёл полным ходом обратно, едва пересчитав основные силы французского флота.
— Правильно и сделал Волконский младший. Отсигнальте-ка Николай Николаевич вашему отпрыску особое монаршее удовольствие за точные сведения.
Офицерские династии я поощрял, и в армии, и на флоте. Но старался «развести» отцов и детей или же братьев по разным частям, мотивируя сохранением хоть кого-то для продолжения славного рода защитников земли русской. Лейтенанта Волконского переведу на Тихий океан, а контр-адмирал послужит на Кубе и Панамском перешейке, который французы отстояли, не то что Суэц, три года находившийся «под англичанкой».
Четыре крейсера, все свои большие корабли «брат» Наполеон двинул в почётный эскорт. Потеряв практически весь флот в недавнем морском противостоянии с Великобританией, французский Морской Штаб принял новую, весьма толковую концепцию строительства военно-морских сил. Первоочередной задачей стало развитие лёгких сил — мореходных миноносцев, способных в дерзкой ночной атаке утопить торпедой большие корабли островитян, а парой дальнобойных трёхдюймовых орудий принудить к остановке «купцов» или обстрелять туманного Альбиона берега, на что англичане реагировали крайне нервно.
А в моря-океаны союзники-галлы отправляли вооружённые пароходы, здраво рассудив, что пока не построен «Большой флот» дёргаться не стоит и следует сосредоточиться не на драке с владычицей морей во всех уголках земного шара, а на форсировании Ла-Манша. Как раз неподалёку от Гавра расквартирована воздухоплавательная бригада, осваивающая дирижабли и бомбометание с них как на морские суда, так и «по площадям». Опять же баржи демонстративно строились, для перевозки через пролив артиллерийского парка. Королева Виктория дёргалась и, по слухам, вот-вот должна была отойти в мир иной. Но я знал, насколько живуча старуха и потому на смерти «сестрёнки Викки» планов не строил.
— Николай Николаевич, что скажете о «Брестах»?
— Хороши, ваше величество, быстры, изрядно вооружены. Малая дальность единственно недостаток, но так и строились они скорее как лидеры миноносных отрядов, а не как крейсера. Для сражений в Ла-Манше лучших кораблей не сыскать.
Французская эскадра, отсалютовав, «прикрыла» союзников, встав между нашей колонной и Островом. Наполеон ждал меня в Гавре, визит русского царя в Париж был отменён по приличной благоглупости, вроде занедужилось Константину. На самом деле не хотелось время терять, мотаясь по прекрасной Франции, а что я в Париже не видел? Башни Эйфеля нет, а поэты да живописцы тамошние мне не интересны, равно как и шалавы парижские. Для союзников сочинили историю о польских террористах-смертниках, финансируемых Лондоном, ждущих сразу двух императоров в Париже с бомбами наперевес. Наполеон, помня о трагической гибели великого князя Михаила Николаевича, с пониманием отнёсся к моей «столицебоязни» и не чинясь прибыл в Гавр с супругой, наследником и генералитетом.
В этой исторической реальности Наполеон Третий «зажился» и на данный момент весьма бодр, натаскивает сына Эжена Луи на управление государством. Принц дважды приезжал в Петербург, подружился с моим Володькой, много внимания уделил обороне Финского залива и переселенческим программам в Сибирь и Русскую Америку, собираясь с учётом нашего опыта приступить к колонизации Африки. Толковый парень, несмотря на годы молодые — выдержан, не сорвиголова. Проект сделать Эжена императором Мексики более не обсуждался, всё-таки Наполеон в годах, скоро семьдесят, надо постепенно передавать бразды правления наследнику.
А весьма вероятная женитьба Эжена и Ольги Константиновны крайне обеспокоила Берлин и Лондон. Сразу же невест для принца империи нашли невероятное количество, лишь бы династический брак не укрепил союз России и Франции. Парижанин неровно дышал к великой княжне, то отмечали и «кумушки» и военная разведка. Однако Ольга в свои 18 лет не спешила становиться замужней дамой, мечтая путешествовать, со мной напрашивалась в кругосветку. Перед отъездом собрал всех пятерых деток, в этой реальности урождённых (в той трое, восемь в сумме) и как грозный родитель раздал указания. Ольга и Мария разревелись, вообразив, что отец прощается навсегда, более не вернётся в Петербург, сгинув где-нибудь в океане или в Северной Америке. Пришлось прикрикнуть, распределить обязанности между Александром и Николаем, а Володька и так меня сопровождает.
Разрешением дочерям выйти замуж за кого пожелают, решила воспользоваться Мария. У неё уже как второй год бурный роман (пока больше по переписке) с гвардии капитаном Алексеем Сумароковым, копии любовных посланий мне приносят, а привыкший к простейшим решениям Никита уже предлагал отчекрыжить башку гвардейцу, ибо великая княжна домогалась с тем близости, чтоб потом броситься папеньке в ноги, но Алексис героически устоял. Ещё бы — родня у парня многочисленная, страшно подумать, что будет с ними ежели государь осерчает за «порченную» дочку. Велел Сыромятову уняться, Сумарокова выпнул в Казань, уже в чине полковника командовать тамошней пехотной бригадой. Марии же порекомендовал, коль решила перебираться на берега Волги и учинить мезальянс, так сделать это, приличия ради, когда отец океан пересечёт, прибудет в Константинополь-Тихоокеанский, не раньше. А благословение — да пожалуйста!
Тут уж все пятеро киндеров прониклись, решили — прощается с ними папенька, не думает вернуться из Большого Путешествия. Взбодрил деток морской матерной терминологией и разогнал по комнатам, велев позвать генерала Легостаева…
Справедливости ради следует сказать — не только дети посчитали мой отъезд неким «уходом», оставлением России на сыновей, но и в народе пошли толки о решении царя-батюшки сдать державу цесаревичу, а самому сесть на царство в Америке. Офицерский же корпус был уверен в желании самодержца свершить что-то вроде «последнего похода Александра Македонского» и погибнуть со славой, по пути всех врагов сокрушив. Оттого так и рвались в бой моряки, за счастье почитающие заслонить обожаемого монарха от пули вражьей или от утопления в море-окияне…
Но, странное дело, моя хандра улетучилась, едва растаяли в дымке туманной укрепления Кронштадта. Мало ли что 92 годика «по сумме двух жизней» набежало, так «по паспорту» всего 47, а организм вообще как у тридцатилетнего! Перемену, случившуюся в настроении, я тщательно скрывал, отметив лишь, что когда врачи рекомендуют путешествия, чертовски правильно поступают. Но показывать позитив до встречи с Наполеоном Третьим политически неправильно. Вот пообщаемся, тогда и разулыбаюсь, какими бы ни были итоги общения. На страх врагам, так сказать…
— Ваше величество, — потревожил Волконский, — борщ готов. С пылу, с жару.
— Идёмте, Николай Николаевич, разделите трапезу с императором. Вы как предпочитаете, чеснока побольше?
С прежней жизни перешедшее пристрастие к поглощению в больших количествах лука и чеснока, а ещё и черемши, привело к тому, что ещё в подростковые годы генерал-адмирала Константина Романова, на флоте всерьёз озаботились закупкой этих полезнейших, хоть и ядрёных овощей. Маменька даже допытывалась у Литке, кто Костика на флагманской «Авроре» приучил «осквернять дыхание». Фёдор Петрович тогда пересказал разговор с государыней как забавный анекдот, но кок с «Авроры» едва не помер от страха. Да, было дело. Но ничего, «брат» Наполеон потерпит «огнедышащего» союзника, французам без нас тяжко придётся…
Встреча была торжественной и деловой одновременно. Принимающая сторона показушно подняла в воздух все семь дирижаблей, плюс полтора десятка воздушных шаров зависли над проливом, выискивая британские субмарины. Только не верилось в прямолинейность англичан, они уж постараются «достать» так, чтоб отвести все подозрения от себя.
А сдал Наполеон, сдал. Хоть и не случился ТУТ разгром под Седаном и позорный плен, хоть и вполне неплохо идут дела у Франции, вон и Суэц вернули, да ещё с компенсацией, о прорытии Панамского канала задумались, что поставит Париж в крайне привилегированное положение, в случае успеха проекта. Но годы берут своё, укатали сивку и горки и годы.
Обнялись, задержал дыхание, чтоб чесноком не вонять совсем уж нагло, прошли в шатёр. Основная часть русской эскадры прибудет через сутки, там и великий князь Владимир Константинович. Знаю, везёт письма от Ольги к Эжену. Чертовски интересно, хоть один династический брак у детишек получится? А то Володька дам света категорически не приемлет, Николай вообще с мещанкой амуры крутит. Да, сломал я традиции, женив цесаревича на «простой дворянке» Чацкой, а оно эва как оборачивается…
Дежурно полюбезничав с императрицей Евгенией, объяснил, что и рад бы дочерей взять с собой, но обстановка тревожная, враг не дремлет, а англичанка гадит. Модница Монтихо понимающе закивала и прошлась по королеве Виктории, не без юмора прошлась. Моё величество изволило расхохотаться и начать расспросы по неспешно перемещающимся в небе дирижаблям. Тут слово взял принц Эжен, раскатавший карту дисклокации воздухоплавательной бригады и чертежи «летающих бочек». Капитан Строгов, из числа российских «летунов» ради такого случая обряженный в адъютантский полковничий мундир и для вида таскающий головной убор самодержца, тактично придерживал уголки карты и небрежно пялился в сверхсекретные бумаги.
Распрощавшись с императрицей, начали «соображать на троих» — Наполеон явно стажирует наследника, выказал союзник дорогой сожаление, дескать великого князя Владимира Константиновича нет сейчас, в море ведёт эскадру. Так-то три ума хорошо, но четыре — всяко лучше. Я разлюбезному «брату» не возражал, тем более Эжен и Володька и вправду сдружились, но по доукомплектованию «Особой Иерусалимской бригады» парой французских батальонов отослал к султану, его компетенция. А вот прикрыть силами Атлантической эскадры перевозку строителей Панамского канала и оборудования — запросто. Тем более незадаром, получит Россия «панамские» акции. Торговались долго, прерывались на обед и продолжили. Удалось с 7 % поднять долю до 11 %. Вроде и прилично, но ты поди, построй ещё канал, океаны соединяющий. Благо, Русская Атлантическая компания гоняет пароходы из Балтики и Чёрного моря до Северной Америки непрерывно, а крейсерам нет особой разницы сколько в конвое судов — 2 или 5.
Заговорили про артиллерию. Увлечение французов дальнобойной пушкой, способной перекидывать снаряды через Ла-Манш сошло на нет, затраты слишком велики на создание орудий-монстров, проще дирижаблей наклепать и выбомбить островитян. Но этим уже займётся Эжен, который уже как год «пашет» в ранге соправителя, вырастает в выдающегося государственного деятеля принц. Так ненавязчиво Наполеон перешёл к вопросу бракосочетания наших деток дорогих. Промямлил в ответ, едва слезу не пустив, что желаю дочери только такой блестящей партии, но если Ольга взбрыкнёт, не силком же её вести под венец?
Тут оба французика, и отец и сын радостно заулыбались. Так, похоже, где-то я прощёлкал клювом, «французская линия» у дочери налажена, а передо мной Ольга Константиновна «кино гнала». Бл… урою знатоков-всезнаек из Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Проморгали канал переписки великой княжны и принца, дармоеды.
Без пяти минут родственнички обещали поддержать Русскую Америку, подогревая антибританские настроения в Квебеке. Англичане от большого ума решили разбавить франкоговорящую провинцию немчурой, но первые два парохода с европейскими переселенцами едва не спровоцировали восстание и в Лондоне пошли на попятный, что только раззадорило жителей Квебека.
— Полагаю, задирать британского льва и попавших в зависимость от Острова янки, не стоит. Вам, французам, лучше сосредоточиться на вопросах преодоления Пролива и строительстве укреплений на границе с Германией. В Новом же Свете обострение обстановки чревато конфликтом, в который непременно втянут наши заокеанские губернии.
— О! Константин! Твои корейцы просто сеют ужас в стане врага. Я читал донесения военного атташе, полковника Миля. Армия САСШ в панике, там называют корейских бойцов «узкоглазыми казаками» и предпочитают с ними не связываться.
— Корейцы воюют не с армией САСШ, там формально орудуют некие банды искателей приключений.
— Ладно, мы прекрасно знаем, как комплектуются такие шайки, с каких сборных пунктов идут наёмники. Получают оружие, лошадей, аванс и стараются прервать линию телеграфа между Большим Солёным озером и Константинополем-Тихоокеанским.
Оставалось только согласиться с Наполеоном и отметить высокую осведомлённость Парижа в делах североамериканских. Но тут с «дорогим братом» всё понятно — очень хочется ему ухватить хоть немного территории за океаном. Потеряла Франция все свои владения в Новом Свете, а плацдарм ой как нужен.
Попросил Эжена продемонстрировать работу противолодочных сил. По отмашке два дирижабля выдвинулись на пару миль от берега и провели бомбометание по заранее приготовленным двум старым шхунам. Накрыли обе цели, правда, вторую с третьей попытки. Воспользовался тем, что «без пяти минут тесть» и выпросил образчики бомб, в том числе и глубинных. В ответ предложил забирать всю Северную Африку, а итальяшки перебьются. Такой широкий жест мне ничего не стоил, но Наполеон с Римом ссориться не желает категорически. Оно и правильно. Мало ли как дальше повернётся, а всегда лучше иметь двух союзников, чем одного, пусть даже и Российскую империю. Петербургу тесный союз Италии и Франции не мешает, наоборот — спокойствие и порядок в Средиземном море, через которое идёт огромный грузо и пассажиропоток в Северную Америку нам крайне необходимы. Благодаря «калифорнийскому транзиту» попёрли переселенцы из вечно голодающего Нечерноземья не только в далёкую Калифорнию, но и в южные губернии. Соответственно заработала промышленность, Донбасс из-за которого столько копий было сломано в 2014, когда я «перебросился» в Константина, ЗДЕСЬ уже выдаёт на гора и отменный уголь и руду и металлопрокат.
Прав, прав был, жёстко ограничив поездки «на воды» в Европу. Большая часть не промотанных там денег влилась в отечественную промышленность, одним бы калифорнийским золотом не вытянули. Сейчас, к 1875 году, все мало-мальски желающие жить не впроголодь крестьяне обустроены, из совсем неурожайных уездов население организованно переселялось, медицина опять таки получила немало денег, образование в приоритете. И, главное, рождаемость прёт! Прекрасно помню, как при Ельцине-Путине прогнозы неутешительные шли о вымирании и замещении русского этноса то ли кавказцами, то ли китайцами. А ЗДЕСЬ самая динамично растущая нация — МЫ! Пять-шесть ребятишек — средняя семья. Главное чтоб не сгинули «цыплята» от эпидемии какой — не зря фельдшеров выпускаем и выпускаем в Императорских Технических Училищах. Казалось бы, ещё год-другой и перекроем нужду в специалистах среднего звена, что в школах, что в больницах. Но медицина и здравоохранение воистину бездонная кадровая бочка — «пожирающая» выпускников и ещё и ещё требующая. Один бы уже не вытянул, но, слава Богу, подтянулись меценаты уездного и губернского масштаба, держат Училища «именные» исключительно чести ради и похвального Адреса от императора.
По моей негласной «указивке» уездные начальники распределяют молодых специалистов по приходам, к которым условно «приписаны» школы и фельдшерские пункты, по гендерному принципу. Если учитель мужчина холостой, значит фельдшером туда послать непременно барышню интересную. Ну и совместные выпускные балы педагогов и медиков много способствуют образованию «учёных» семей. А медаль «Мать-Героиня» учредил едва на престол взошёл, двадцать лет как уже. Так женщин, вырастивших до 16-летнего возраста 10 и более детей, оказалось далеко за сто тысяч.
Наполеон Третий планирует загонять колонистов в Африку, жадно выспрашивает все подробности освоения Сибири и Русской Америки. Очень хочет съездить в Петербург, пообщаться с цесаревичем по вопросам колонизации. Ведь Александр Константинович десять считай, лет в Сибири прожил, семью там создал.
Так. Звоночек…
Какого хрена старому аферисту делать в Питере, когда я болтаюсь по свету белому? Засирать уши Александру, предлагать «поделить мир»? М-да. Хорошо не сожрал ничего у «брата», отговорившись язвой и питием исключительно целебного сбитня из бутылочки, заботливо подаваемой Никитой. Как знал. Ведь скушай какой хрени, дающей отдалённый эффект, всё спишут на происки англичан и сыновья запросто могут учинить мировую бойню…
Вечером на борту «Адмирала Истомина» принимал посла и военного атташе во Франции. С дипломатом вопросы порешал за час, а с разведчиком засиделись. Полковник Клестов из молодых но ранних. Потерял правую руку под Луисвиллем, командуя ротой добровольцев, но выучился писать левой, подал документы в Академию Генерального Штаба и прошение на высочайшее имя с просьбой восстановить на армейской службе. Когда Иван сдавал экзамены, я ненавязчиво интересовался итогами. Сдал, конечно, Клестов, с таким то болельщиком. Отучился, показал себя прекрасно в Стокгольме и поехал в Париж главой военной миссии.
— Рассказывай. Иван Николаевич, что в городке Парижске происходит. Доклады читаю, но нюансы интересны.
— Нюансов множество, ваше величество. Главное — французы уверовали в своё особое предназначение. Причём все: высший свет, буржуа, пролетарии. Считают себя «хозяевами Европы», отдавая нам, русским друзьям, титул «хозяев Азии»…
— Мало их Мольтке потрепал, мало. И ладно, пускай мнят себя кем угодно. Что говорят о вероятной женитьбе принца Эжена на Ольге Константиновне?
— Считают это делом решённым и весьма выгодным для Франции.
— Ага, так мы и разбежались впрягаться за их интересы как Сивки-Бурки неразумные. Ещё что у галлов?
— Опасаются, что в случае войны с Великобританией Россия захватит все «лакомые куски» колониальной империи неприятеля, в то время как Франция, не обладая большим океанским флотом, все силы затратит на преодоление Ла-Манша и кровопролитные бои на Острове.
— Ай да стратеги в парижских кафе и салонах. Это общие тенденции? В верхах и низах одинаково мыслят?
— Так точно, ваше величество.
— Вот что, полковник, начинай отслеживать в здешнем бомонде все слухи, сплетни, мнения о великих князьях. Да, всех трёх. И что про дочек говорят, тоже фиксируй. Кто сказал, про кого, когда, почему. Сложная задачка, но и ты не прост, подумай как лучше всё устроить.
— Ваше величество, простите. Вы намерены расстроить возможный брак Ольги Константиновны с наследником французского престола?
— Нет, с чего взял? А имеешь таковую возможность?
— Ещё раз простите, ваше величество, но если таковая задача была бы поставлена, попытался бы.
— Ого, излагай.
— У моего помощника, капитана Лапочкина, обширные знакомства среди журналистов и редакторов. Капитан знает обо всех финансовых затруднениях французских друзей, был свидетелем, как они продавали редакционные тайны за пару сотен франков и ставили заведомо ложные материалы за 200–500 франков.
— Так, продолжай, полковник, продолжай.
— Если представить, что в одной из газет появляется пасквиль, очерняющий одну знатную особу, и этот пасквиль перепечатывает несколько других изданий, вполне можно заполучить повод выставить дипломатическую ноту Парижу, с ультимативным требованием жестоко и показательно покарать зарвавшихся писак. Зная как кичится здешнее общество так называемой «свободой слова», можно предполагать затруднение верховной власти обуздать газетчиков, промедление с наказанием. Что можно использовать для расстройства помолвки.
— Экий ты, Иван Николаевич иезуит. Молодец, красивый замысел. Но я как-то к этому брачному вопросу равнодушен. Решат пожениться — их дело, не моё, точно. Для самодержца интересы державы на первом месте, а у детей выросших, своя жизнь. И коль они её с Россией не связывают, что ж, се ля ви… Что ещё интересного накопал, разведчик?
Похвалиться Клестову было чем. Вся техническая документация новейшей гаубицы, вот, пожалуйста, ваше величество — изучайте! А в ближайшее время пойдёт информация из отряда миноносных сил, готовых в любой момент выскочить в Пролив и устроить знатное кровопускание англичанам. Нас в первую очередь интересуют глубинные бомбы, которыми миноносники «глушат» английские подводные лодки.
В свою очередь французы из кожи вон лезут, дабы получить сведения о новейшей русской 7,5-мм магазинной винтовке. По сути это «мосинка», только слегка «округлённого» калибра. Решил бороться с английскими мерами, переводить всё на единый стандарт, на метрическую систему, вот и получил «ответочку» от собственных конструкторов. Сначала вообще предлагали до 10-мм ствол расточить, но тут уже пришлось волевым решением указать Левшам, что округлять следует в разумных пределах.
Второй день переговоров прошёл на «Адмирале Истомине». Команда расстаралась, организовала экскурсию для высоких гостей с перетягиванием каната и песнями-плясками. Не проводить же артиллерийские учения на якорной стоянке. Наполеон продолжил призывать к разрушению и раздроблению Германии, хищника, куда более опасного, чем Великобритания. Если сейчас, с двух сторон ударить по бошам, то половина их армии, из южных германских земель, ещё не спаянных прусской железной дисциплиной, воевать за Гогенцоллернов не будет — руки поднимет враз. А пройдёт лет двадцать и «нашим детям» придётся столкнуться с отлаженной, совершенной немецкой военной машиной.
Согласился с «братом» по германскому вопросу, но посетовал, мол сейчас Россия вроде и могучей со стороны смотрится, только вот «в раскоряку» стоим, перевозя сотни тысяч народа на американский материк. Армия и флот также под эти перевозки заточены и нет возможности начинать приготовления к большой войне, не похерив переселенческую программу. Вот лет через пять, к 1880 году как вдарим по Берлину и Кёнигсбергу!
Наполеон загрустил, упомянув впервые о проблемах со здоровьем, ранее всегда бодрился. Дескать, через пять лет буду с Наполеоном Четвёртым бить тевтонов…
В гавань зашли ещё три российских крейсера, Володька доложил, что эскадра образцово продолжает переход и направляется в Виго, где, погостив у друзей испанцев пару дней, двинет через океан.
— Письма от Ольги французу везёшь? Чего морду воротишь? В глаза смотри! Дай сюда!
— Но! Папа!
— Шляпа! Хорошо хоть не папА величаешь. Всё вам весело, всё хиханьки да хаханьки, а два Наполеона и нынешний Третий и будущий Четвёртый уже партию расписывают, где Россией правит Александр, а я куда-то «испаряюсь». Как думаешь, кто в таком тандеме кем вертеть будет, Париж Петербургом или наоборот?
— Что?!
— То! Сиди в каюте. Не дёргайся. Сейчас письма перефотографируют, отдашь их Эжену, прокатишься с принцем до ангаров с дирижаблями. Там немножко пошпионишь. Да не криви рожу, не ты, какой с тебя разведчик. В свите будут нужные люди, в морской форме, всё как положено для сопровождения генерал-адмирала. И да, Эжен не при чём, это его папаша перед смертью комбинации крутит, старый жулик. Надеюсь, он первым сдохнет, а я ему с превеликим удовольствием в ад дорогу уступлю.
— Отец!
— Молодец твой отец! А ты чего раскраснелся? Использовать династические браки в своих интересах — святое дело. Наполеон думает Россию заставить на него поработать, но мы должны переиграть старпёра. Понятно теперь?
— Понятно. Только что такое старпёр?
— Не что, а кто. То старый пердун, Володька, обыкновенный старый пердун!
Никаких тайн в переписке дочери с Эженом я обнаружить не надеялся, но интересно с высоты лет прожитых отсмотреть, что из себя ныне представляет Ольга Константиновна, с детства отличавшаяся стервозным и скрытным характером. Окажется такая на французском троне и начнёт брата Александра в Петербурге понужать сработать в интересах Франции. А что, запросто. Дочь, как гласит мудрость народная — отрезанный ломоть. Где хозяйкой стала, где детей завела, там её и дом и Отечество.
Так что контроль, контроль и ещё раз контроль! А то, может и придётся воспользоваться идеями полковника Клестова…
Переход через Атлантический океан прошёл в идеальных условиях. Наша «армада» двигалась трёмя колоннами, составленными из транспортов, вокруг которых рыскали крейсера. Почти ежедневно моё величество изволило наносить визит на один из пароходов, для общения с переселенцами в Русскую Америку.
Если сравнить с обозами, тянущимися раньше на Амур, составленными из ищущих лучшей доли крестьян, что тридцать лет тому назад мы с братом Сашей буквально пинками «выводили в люди», — нынешний «круиз колонистов» к новому месту жительства словно из другой эпохи. Хотя, так оно и есть — совсем другая страна за три десятилетия «вылепилась».
К середине семидесятых через океан перебирается народ по большей части грамотный, инициативный, желающий сделать карьеру в Новом Свете. Опять же все «живчики» от бунтарей до феминисток желают обучаться непременно в Калифорнийском Университете, числящимся островком свободомыслия. Хотя, по правде говоря, контроль над студиозами в Калифорнийском универе, единственном заокеанском вузе России, заметно строже чем в иных учебных заведениях. Наверное, оттого такая молва пошла, что там внебрачные дети императора обучались, не чета чопорно-чиновному Томску, где Университет закончил цесаревич Александр Константинович. Удивительно, но Томский универ либералы наши доморощенные записали в «реакционный». Да, чудны дела твои, Господи…
А нынешние колонисты действительно, абсолютно не похожи на тех, первых «русоамериканцев». Образованная молодёжь, преимущественно холостая, закончившая Императорские Технические либо Педагогические Училища. Каждому выпускнику от царя батюшки, полагалось выходное пособие — 110 рублей. Выпускникам, едущим в Русскую Америку, сумма увеличивалась до полутораста целковых. Как правило «государевы подъёмные» продвинутая молодёжь тратила на приобретение оружия и одежды — «калифорнийских штанов» и прочих модных прибамбасов. То, что император Константин высочайше разрешил женщинам в Америке при выполнении определённых работ и во время поездок верхом или же в путешествии надевать штаны, сделало Константина кумиром феминисток. И не только отечественные, но и европейские дурынды прям таки жаждали перебраться в Константинополь-Тихоокеанский или же в столицу Русского Орегона — Петровск (бывший Портленд) где уже почти 15 лет мэром трудилась Ульяна Васильевна Хромова, избираемая на высокий пост всеобщим тайным голосованием. В «коренной России» реформы местного самоуправления также шли, но, честно признаем, отставали по размаху от преобразований в заокеанских губерниях. На что и был расчёт — самых деятельных «выдавить» в Северную Америку, и постепенно, поэтапно перенимать заокеанский опыт.
На пароходе «Одесса», пришедшем из Чёрного моря, колонисты распределились примерно поровну: четыре сотни выпускников Училищ и чуть больше переселяющихся семьями.
«Одесса», улучшенный тип океанского грузо-пассажирского парохода (тип «Выборг-3»), отстроенный на верфи Николаева, лишь два года как со стапеля сошёл, капитан и команда ещё не наелись океанскими переходами, горят желанием показать себя перед хозяином земли Русской. Одобрил инициативу капитана, разрешил провести артиллерийские учения, заодно и пассажирам веселее. Матросы, быстро расчехлив дюжину трёхдюймовок, жахнули учёбными снарядами, имитируя отражение миноносной атаки. В принципе, пароходы Русской Трансатлантической линии потенциальные рейдеры. Всё для этого есть: скорость, автономность приличная, в проекте заложена возможность установки орудий. В четырёх точках палуба укреплена так, что можно и шестидюймовки воткнуть, но пока хватит и калибра вдвое меньше.
Разумеется, эти пароходы числятся гражданскими, но при формировании конвоя, учитывая присутствие императора, все они временно, на один рейс мобилизованы, получив ранг военных транспортов, что команды восприняли с небывалым воодушевлением.
После учений выставили на верхней палубе наспех сколоченные скамейки, и царь батюшка начал общение с верноподданными. Охрана напряглась, когда Трофим Толстов пожелал показать самодержцу свой, самолично усовершенствованный карабин. Такие карабины, на основе снятых с вооружения армейских частей «константиновок», охотно покупали выпускники Императорских Училищ, уезжающие в края дальние. Брали юноши как правило карабин, ружьё 12-калибра (одно или двустволку) и непременно револьвер, а то и два. Девушки также не отставали, — разве что револьвер поменьше, поизящнее выбирали, чтоб в сумку дамскую помещался.
— Ого, ай да Трофим! Ай да молодца! Неужто сам приспособил?
— Так точно, Ваше Величество! Сам!
Самоучка Толстов присобачил на карабин весьма приличный оптический прицел, изготовленный, как витиевато выразился будущий калифорнийский слесарь, по заказу в «глазной аптеке».
— А как подобрал стёклышки то? Расчёты вёл?
— Без расчётов, пробовал то так, то эдак, пока не получилось боль-мень.
— Боль-мень, пельмень, — передразнил оружейника самоучку, — вроде неплохо. Но проверить надо, отстрелять. А если склонность есть к изобретательству, при Морском Арсенале в Константинополе-Тихоокеанском лаборатория, туда иди работать, я словечко замолвлю.
— Премного благодарен, Ваше Величество!
— Да не ори так, оглохнуть можно запросто…
Конечно, Трофим изготовил полную хрень, но крайне непедагогично, перед сотнями слушателей раскритиковать да высмеять незадачливого рационализатора. Наоборот — кто ж похвалит, приободрит закончившего курс Императорского Технического Училища как не государь?
Такой важный вопрос как распределение и трудоустройство молодых специалистов держу на контроле, губернаторы ежеквартально отсылают отчёты о потребности в грамотных, квалифицированных кадрах. Сибирь и Дальний Восток «съедают» две трети молодых грамотеев, остальные остаются в своих губерниях, или, как сейчас, — «императорский набор»! В Русскую Америку поехали выпускники, под предводительством царя. Знаю, что Репнин, рьяно взявшийся за дела после ухода Образцова, бомбардирует Санкт-Петербург телеграммами, требуя слать единоличников с большими семьями, для заведения фермерских хозяйств, а Калифорнийский Университет и его ответвления — такие же Технические школы, готовят достаточное количество младших специалистов. Понимаю князя, ведь холостую молодёжь надо как-то обустраивать, «поприличнее». Строить мужские и женские (с этим строго) «инженерные дома» для учителей, врачей и инженеров местные власти и без того замучались, бюджеты даже в золотой Калифорнии дефицитные. Но, с высочайшей волей не поспоришь, примет Репнин несколько тысяч молодых и задорных, никуда не денется. Примет и обустроит. Климат всё же не чета сибирскому, да и денег в заначке наместника достаточно. Ничего, отложит Николай Николаевич на пару лет свою мечту об интенсивном строительстве дорог, это пока терпит.
А интересно наблюдать за переселенцами «студентами» и «семейными». Вторые гораздо старше и край как озабочены, переживают. Не шутка — через океан ломанулись за лучшей жизнью! Но как раз будущим фермерам всё приготовлено заранее: участки размечены, даже стройматериалы завезены и всякие чугунки да прочая утварь приготовлена. Тяжёлая промышленность в Русской Америке развивается ого как, пушки и корабли производят, подумаешь — гвозди, скобы да топоры на поток поставить…
Посвежело, потому процесс фотографирования прошёл несколько скомкано, хоть и весело. Парни старались «поддержать» девчонок, те охали, показно возмущались, кавалеры оправдывались ужасной качкой. Эх, молодёжь!
Нам, морякам, плевать на шторма и шквалы. Рявкнул на охрану и молодецки сиганул по тросу, соединяющему «Одессу» с «Адмиралом Истоминым». Такие устройства уже лет как 10–12 практиковались на военном флоте и на больших океанских пароходах, для «перескакивания» без помощи шлюпок с борта на борт. Сначала морские пехотинцы отработали технологию «перескока», все слабые места конструкции выявили. Там дел то — сойтись кораблям метров на полста, закинуть трос, типовой для всех, закрепить и идти рядышком. А сам перескок проходит просто — принимающее судно тянет-потянет корзину с грузом или человеком, а «отдающее» контролирует, чтоб не заело нигде в конструкции.
Когда на «Одессу» перебирались, первыми перескочили три десятка охраны, а уж потом, под бурные охи и ахи переживающих за безопасность царя-батюшки, десантировался и я. Но тогда и океан тих и спокоен был. Здесь же пошёл третьим, нормально всё, а вот у полковника Рябинина руки дрожали. Очутившись вслед за императором на «Адмирале Истомине» телохранитель затребовал водки и залпом опорожнив фляжку пошёл объясняться.
— Ваше величество, прошу отставки и суда.
— Родион Ильич, успокойся. На мне жилет пробковый, да и плаваю отменно, уж продержался бы до подхода шлюпок.
А картина, действительно, та ещё была, впечатляющая. На крейсере три шлюпки наготове, на «Одессе» тоже две изготовились плюхнуться в воду, если вдруг авария. Под сотню человек намеревались сигануть в океан для извлечения государя «из бездны вод», при возможном, хоть и маловероятном обрыве троса.
— Николай Николаевич, — обратился к командиру крейсера, — распорядитесь выдать двойную винную порцию команде. Вижу как народ переживал, как булькнуться в волны, жизнь за царя отдать собирались матросы и офицеры. И на «Одессу» отсемафорят пускай — праздничный ужин с вином от государя моим верным подданным.
Волконский кивнул и рванул на мостик. Я же отправился к себе, утешая расстроенного Рябинина. Ладно бы и правда шторм случился, так нет же — обычное волнение, просто солнышко зашло, мрачновато стало, сухопутный народ и запереживал.
Далее морская часть путешествия протекала скучно. Пожалел Рябинина и Сыромятова, оставался на флагмане вплоть до расставания с «армадой». Райские места — Багамские острова, прошли в светлое время суток, специально так подгадали, дабы колонисты с первых часов прониклись красотами нового места жительства, Нового Света. Не удержался и приказал вести «армаду» держась ввиду кубинского берега. Испанцы и конфедераты выслали все военные корабли для встречи союзника и зрелище почти сотни судов, впечатляло. На мостике флагмана я и «сочинил» и тут же исполнил песню про Кубу. Ту самую, «Куба далека, Куба далека, Ку-у-у-у-уба ряд-о-о-о-м». А что, там временных привязок нет, прошла на ура. Офицеры тут же записали слова, жалея, что на остальных судах, идущих мимо чудо-острова не слышат сего изумительного хита.
— Подумаешь, проблема. Николай Николаевич, кто из твоих орлов самый музыкальный? Отряди мичманцов с гитарами, пускай пропоют песнь о Кубе на пароходах с переселенцами. Там у каждого третьего музыкальный инструмент, в кают-компаниях пианино стоят, живо переймут и слова и мелодию. Чтоб когда к порту подходили все распевали!
Волконский царскую шутку воспринял всерьёз и через пять минут мичман Ордин и лейтенант Власенко с гитарами прибыли на мостик для уточнения особенностей исполнения. Изрядно похохотав, раз пять напел морякам шедевр ансамбля «Пламя», придирчиво прослушал их исполнение и благословил на песенное миссионерство. Офицеры тут же перебрались на разъездной пароходик «Стрела», исполняющий на перегоне роль судна-курьера и двинули по эскадре…
«Киев» музыкантам в погонах попался первым и через пару часов до флагмана донеслось нестройное, но дружное: «Берег золотой, берег золотой, — Варадеро, Варадер-о-о-о-о»…
— Ишь как выводят, шельмы, — вспомнился мультик про «Волшебное кольцо» и мультяшный царь, обожающий хоровое пение.
— Специально орут, чтоб ваше величество услышало, — командир «Адмирала Истомина» понимающе улыбнулся.
— Как тут не услышать, несколько сот человек связки надрывают. Ох, осипнут певцы, захрипят страшно и непонятно, ступив на землю американскую…
— То не беда, в Техасе им с таможней и пограничной стражей объясняться не надо, сразу в вагоны и до Константинополя.
— Нет, Николай Николаевич, какое сразу. Такую орду враз не вывезти, хотя Репнин наверняка все поезда согнал в Остин.
— Простите, ваше величество, но песня про Кубу…
— Не понравилась?
— Боже упаси! Кто лучше вас, ученика Пушкина и моряка напишет лучше? Я о другом. У Испании не хватает сил удержать заморские владения. На той же Кубе работают несколько тысяч «русских корейцев». Насколько знаю, работают и на плантациях сахарный тростник выращивая, а отдельные отряды воюют с повстанцами, помогая испанским частям. Не значит ли ваша песня, что вскоре Мадрид уступит часть острова России? Простите, ваше величество, но все ваши песенные творения появляются очень вовремя и к месту, что про Сибирь, что про войну…
— Однако¸ однако, господин капитан первого ранга. Отличный анализ! Собирался поздравить вас контр-адмиралом по прибытии в Новый Орлеан, но коль так стратегически мыслите, Николай, Николаевич, нечего время терять. Зовите вестового, мундир спешно перекраивать, а за погонами я сейчас адъютанта пошлю…
В Мексиканском заливе «Русская Армада» разделилась. Конвой с переселенцами пошёл в Техас, а «Адмирал Истомин» полным ходом полетел в Новый Орлеан, где уже дожидались союзника лучшие люди Конфедерации во главе с Президентом КША Пьером Борегаром.
Южане в послевоенные годы начали реформы представительной и исполнительной власти, стараясь максимально отдалиться от системы государственного управления САСШ. Насколько у плантаторов получилось — чёрт знает, во всяком случае в КША после финта Техаса с отделением, штаты имели совсем мизерные права. Даже полиция, даже шерифы в крохотных городках подчинялась напрямую представителю Президента в штате, отвечающему за мобилизацию и развёртывание частей армии Конфедеративных Штатов Америки.
Давний знакомец Пьер Борегар, герой войны, прославленный Генерал-Победа был по сути военным диктатором, что объяснялось и обуславливалось неурегулированными противоречиями Юга и Севера. И хотя конфедераты и юнионисты не стреляли друг в дружку, напряжение на границе наличествовало. Да и таможенные войны, это ведь тоже войны. Атланта, ставшая новой столицей Конфедерации, была только «первой из столиц». Южане весьма оригинально подошли к данному вопросу, предвосхитив метания в моей прежней реальности, таких стран как Бразилия и Австралия. У Конфедератов даже термин такой появился — «кочующая столица». Где бы, в каком захолустье не обосновался Президент и постоянно сопровождающий главу государства Президиум Сената (да именно так плантаторы поименовали свой аналог «Политбюро») там и столица! Так-то логично, Борегар — Верховный Главнокомандующий, где он там и ставка. Ставка — столица. Примерно так народу объяснили, но, по правде говоря, большинству южан на «движуху» в верхах пофиг. Юг спешно отстраивается, количество участков под «белое золото» — хлопок, увеличивается с каждым мирным годом. Стратегический товар!
А на Кубу, да, заглядываются конфедераты. Облизываются на испанскую колонию. Мадрид потому и дружит с нами, боится и САСШ и КША. Делить сахарный остров гордые идальго ни с кем не намерены, но условия для деловых людей из России самые наиблагоприятнейшие. Прав, прав новоиспечённый контр-адмирал Волконский — есть виды на Кубу. Но исключительно экономического толка. Хапать и хапать территории, которые не можешь освоить, — дурной тон. А за базу Атлантической эскадры и гарнизон в два батальона отрабатываем участием в подавлении горячих кубинских партизан. Они и в этой реальности доставляют испанцам немало проблем, почему и так ценятся здешним губернатором корейцы, способные и вкалывать на плантациях и под командой опытных офицеров гонять инсургентов в хвост и в гриву. Слухи запущены, что Кубу я выкуплю у Испании и дщерь свою внебрачную, с корейскими корнями, сделаю королевой островного государства. Разумеется, такой перспективы испугались все: Великобритания, Испания, Франция, САСШ, КША…
Испугались и начали гнать каждый свою версию, отчего пошла такая путаница, что случился самый натуральный «Кубинский кризис 1875». Серьёзно, именно так газетчики окрестили сей казус.
Разговор с Президентом КША как раз и начался с обсуждения будущего Техаса и Кубы. Борегару нездоровилось, но генерал-победа на хвори и болячки внимания не обращал. Надо бы поберечься старине Пьеру. После неожиданной и загадочной смерти Роберта Ли, которого то ли залечили, то ли не долечили тамошние коновалы, Борегар остался без верного соратника и сменщика. Тандем двух генералов был куда как эффективней путинско-медведевского, и во многом Юг держался на плечах двух титанов. Теперь вот один Пьер тащит молодое государство. Помощников хватает, но такого опыта, такого авторитета непререкаемого нет более ни у кого.
— Рад приветствовать ваше величество в Новом Орлеане!
— Господин Президент! Счастлив находиться на благословенной земле Юга. На территории свободных и независимых Конфедеративных Штатов Америки!
Обменявшись приветствиями, прошли в особнячок, заранее снятый российской стороной и охраняемый ротой из Особой Калифорнийской Бригады. Бывшие подчинённые Сыромятова радостно приветствовали отца-командира, выслужившего в Святой Земле генеральский чин. Никита по старой памяти хотел покомандовать, однако капитан Павлов, вежливо и твёрдо попросил Никиту Васильевича не вмешиваться. Генерал-майор не стал качать права и меряться заслугами, а направился к старым знакомцам из Российско-Американской Компании…
Борегара сопровождали семь лидеров «Партии Юга», единственной, кстати, организованной политической силы Конфедерации. В отличие от единороссов 21 века «Партия Юга» и была самим Югом, вобрав лучшие силы общества, подчинив вооружённый народ идеям «Независимости и Возрождения». Почти поголовно вступили в организацию бравые джентльмены и гордо, аки орден, носили партийный значок. Для дам были созданы, вы не поверите — «Женские партийные комитеты»! А молодёжь муштровали в передранных с моего коНсомола (Союза молодёжи императора Константина) военизированных отрядах.
Неожиданно первым вопросом, который конфедераты решились обсудить, стало массовое «дезертирство» офицеров армии КША в Калифорнию и переход вояк в русский корпус, удерживающий по сию пору позиции у Большого Солёного озера. Почти две сотни обстрелянных офицеров и унтер-офицеров Конфедерации «сменили прописку» и сходились в жестоких драках с отрядами рейнджеров янки на так и не ставшей мормонской территории…
Посильно талантам изобразил удивление, обещая разобраться. Хотя там ларчик просто открывался, по соглашению между Российской империей и Конфедеративными Штатами Америки звания военнослужащих в двух армиях признаются равноценными и отставники, желающие послужить у «соседей» из майоров КША становятся российскими капитанами, лейтенанты поручиками и так далее. Соглашение писалось как раз под отставников и считалось формальностью, так пара-тройка человек сменит флаг, капля в море…
Но оказалось, что против «Патриотов Юга» всегда найдутся «патриоты в квадрате», а то и в кубе. Молодые офицеры, только-только из училищ подавали в отставку и ехали в Константинополь-Тихоокеанский, где спокойно поступали на русскую службу и просились в Юту для приобретения боевого опыта и убиения клятых янки. Как мне докладывал Репнин, причин такой «офицерской миграции» было несколько. Во-первых поквитаться с врагом хотели горячие южные парни, а армия КША всё больше в казармах да на манёврах время проводила, не провоцируя северян, что молодёжь категорически не устраивало. Во-вторых жаждали новоиспеченные подпоручики-поручики Калифорнийского корпуса отличиться, заработать российские ордена-медали, чтоб потом, по возвращении на службу в Конфедерацию, щеголять красивыми русскими наградами. Ну и карьера. В армии КША мирного времени быстрого продвижения точно не случится. А из поручиков в капитаны армии российской «скакануть», свершив геройское деяние — вполне возможно, что и доказал везунчик Уильям Бут, отличившийся в стычках у Большого Солёного озера и восстановившийся в вооружённых силах Конфедерации уже в майорском чине.
Просьбу о займе в 50 миллионов золотых долларов КША пришлось отклонить, нет денег в казне имперской, все доходы сжирает программа переселения и постройка Великого Железнодорожного пути. Союзники набычились, умерили аппетиты в пять раз, очень уж им нужно выстроить заводы по изготовлению сельхозтехники и современный судостроительный завод.
Ага, как же, ссудим им денег, а англичане получат русское золото, заказы то на «заводы под ключ» уйдут альбионцам. А проценты по кредиту самые «дружеские», оно нам надо?
Потому резко перевёл разговор с финансов на политику, на Техас. «Штат Одинокой Звезды» вновь стал государством и благоденствовал, деля с Россией прибыль от транзита грузов по единственной трансконтинентальной железной дороге. Армия штата-государства насчитывала всего 2000 человек, и то треть служила на флоте, гоняя контрабандистов по Мексиканскому заливу. Но совсем недавно Собрание Техаса единогласно проголосовало за развёртывание эскадронов охраны в пять бригад численностью 7000 штыков и сабель. Понятно, что в Техасе пехоты нет, а если и есть, то поголовно «лошадная». А кадры для армии найдутся, даже участвовавшие в Большой войне. Да, мигранты из Европы хлынули на техасщину аки саранча: итальянцы, немцы, ирландцы, евреи. Селиться новые техасцы предпочитали вдоль железной дороги и на побережье. А «старых техасцев» ратующих за возвращение штата в состав Конфедерации, власти аккуратно, но настойчиво выдавливали в КША. Ну, это их дела…
Милитаризация Техаса обусловлена ещё и тем, что после «зачистки» пограничных районов Мексики, российские батальоны к 1876 году уйдут в Калифорнию. И отцы-основатели «государства ковбоев» решили подстраховаться, нарастить воинские формирования как против мексиканских банд, так и против соседа — Конфедерации. И сейчас Пьер Борегар, Президент КША, требует прекратить поддерживать «мятежный штат» экономически.
— Пьер, старый друг! Но как? Как это осуществить, не прервав жизненно важное для империи сообщение по железной дороге? Господа, война Севера против Юга и Русской Америки отбросила континент в промышленном развитии лет на 10–15. Та война позволила и нам и вам отстоять независимость, но сейчас началось соревнование экономик, проиграв которое, мы подвергнемся новой атаке вашингтонских ястребов. И вы предлагаете прикрыть железнодорожное сообщение с тихоокеанским побережьем? Да такое на руку исключительно САСШ!
— Ваше величество, — нервно затеребил элегантную седую бородку Борегар, — России крайне важно иметь выход к Атлантическому океану. Мы готовы передать вам пограничные с Мексикой районы Техаса, заняв остальную территорию штата и сообща приведя мятежников к покорности.
Ого как жаждут конфедераты «сесть на тихоокеанский транзит». Для России, в принципе, нет разницы — вернётся ли блудный штат в Конфедерацию или останется в ранге независимого государства. Нам главное — «железку» удержать под контролем и не допустить усиления САСШ на континенте…
Из дальнейшего разговора стало понятно, с чего вдруг вожди Юга решили «отщипнуть немножко Техаса» русским союзникам. Слухи о назначении великого князя Владимира Константиновича наместником Русской Америки и создании заокеанской автономии в составе империи давно ходили по Европе и Новому Свету. А тут Константин вдруг сорвался в кругосветное путешествие, оставив старшего сына в ранге соправителя в Санкт-Петербурге, а со вторым двинулся в Северную Америку.
Нет, Володька не готов к планомерной и скучной работе, ему б встречь ветрам и штормам на корабликах погонять, да вражин потопить, повторив и перекрыв подвиги адмирала Истомина Кстати, на «Адмирал Истомин» крейсер и два его систершипа, началось паломничество южан, устраивающих фотосессии с геройскими российскими моряками у расчехлённых шестидюймовок. Мы же, сильные мира сего, главы союзных держав решали в эти минуты судьбу крейсера «Дмитрий Донской», который очень хотели приобрести конфедераты. На кой им сдался пусть и прекрасный военный корабль, но в единственном числе я так и не мог понять. Для понта и блезира — дорогая игрушка получается, а один крейсер он и есть один. Лучше бы южане по примеру французов наладили производство мореходных миноносок, способных на атаки вражеских портов в ночное время.
Ладно, их флот, их деньги, их проблемы…
Двухсуточный визит завершился прогулкой по Новому Орлеану. Меры безопасности по нынешним временам были просто беспрецедентные, но конфедераты с пониманием отнеслись к личному досмотру всех желающих посмотреть на русского императора и к сдаче оружия под замок шерифа. Тут же поползли слухи, принимающей стороной распускаемые, об агентах Севера, готовящих покушение на Константина. Трёх гостей города, недавно приехавших в Новый Орлеан, «бдительные» горожане изловили и сдали властям. Самое смешное — один с перепуга признался в работе на разведку САСШ и действительно оказался начинающим Джеймсом Бондом. Не повезло, не задалась карьера шпиона, — вздёрнут скорее всего невезучего парня. Здесь с этим просто…
До Техаса решил добраться по воде, хотя очень хотелось по железной дороге прокатиться, сравнить американские магистрали с российской «чугункой».
Вернулся после праздничного, в мою честь устроенного фейерверка на «Адмирал Истомин» и приказал немедля сниматься с якоря порой ночной. А то, что треть экипажа флагмана гулеванит на берегу — ничего страшного, ждёт их увлекательное железнодорожное путешествие до городка Остин. Никаких репрессалий велел к нетчикам не применять, нет их вины в том, что захотелось императору учения провести, как быстро и организованно эскадра с некомплектом офицеров и матросов покинет рейд. На «Дмитрии Донском» даже командира нет. Ну, так старшему офицеру шанс представляется себя проявить. А опоздавших соберёт капитан Павлов, он в Новом Орлеане ориентируется прекрасно.
Генерал-майор Сыромятов заскочил на «Адмирала» в последние секунды, бежал заслуженный офицер по пирсу при полном параде, благо ночь, никто в панику не впал при виде генерала спринтера, и за сотню шагов матом командовал верёвку сбросить.
То, что в морской терминологии верёвки не существует, никто из экипажа «Адмирала Истомина» не рискнул сообщить запыхавшемуся «лейб-палачу», приняли Никиту фалрепные, подхватили, а на мостик он сам влетел.
— Случилось что, государь?
— Всё в порядке, Никитос. Подшутить захотелось над гуляками. Придут они в порт, а эскадра то тю-тю…
— А, зачем? Англичане чего замыслили или янки?
— Успокойся, генерал. То что форму физическую не растерял и в форме парадной бегаешь аки гепард — хвалю! Нет причин к беспокойству, говорю же — подшутить решил над морячками. Заодно и учение устроить
— Вона что. Понятно теперь.
— Котлы на подогреве, программу визита исполнили, даже салют посмотрели. Чего утра то ждать?
— Так-то оно так. Я в морских делах не очень понимаю.
— Не скромничай, когда евреев от арабов охранял, имел же почти эскадру в подчинении.
— Я с телеграфа, ваше величество, — перевёл разговор на серьёзные темы Никита, — с Митькой Кустовым депешами обменялся.
— Скажешь тоже — с Митькой! Его превосходительство Дмитрий Ефимович! Да и ты, Никитос, генерал! Не забывай! Что там Кустов-младший сообщает?
— Да всё в порядке у них. Пароходы разгружаются, поселенцы кто уехал, кто в очередь на поезд стоит, всех разом вывезти нет столько вагонов и паровозов.
— Будут, Никита и вагоны и паровозы в достатке! Всё будет!
— Так точно ваше императорское величество!
— Да не ори так! И меня напугал и вон контр-адмирал оглох на левое ухо.
Волконский лишь довольно заулыбался. Первая его «адмиральская проверка» проходила пока на отлично — флагман с эскадрой сопровождения покинули порт быстро и в образцовом порядке, несмотря на огромное количество «нетчиков»…
Ещё общаясь с Наполеоном Третьим, телеграфировал через океан Репнину, дабы пышной встречи в Техасе не устраивали ни в коем случае. У Конфедерации с «блуждающим штатом» и без того напряжённые отношения, нечего лишний раз нагнетать. И кроме наместника никто в Галвестон пускай не едет, нечего железную дорогу, без того занятую переброской в Русскую Америку «императорского набора» перегружать поездами разнаряженных «русоамерикано» жаждущих выразить самодержцу чувства верноподданнические. Ничего, дождут губернаторы и «сливки общества» царя батюшку в своих губерниях и поселениях, никого не миную, всё осмотрю, всем аз воздам.
Когда «Адмирал Истомин» ювелирно пришвартовали к специально выстроенному причалу, учитывающему параметры флагмана, тепло попрощался с командой и, вспомнив годы молодые, бодро сбежал к неловко сгрудившемуся у борта «комитету по встрече». Отметил, что кроме оркестра и нескольких сот ещё не уехавших поселенцев, группа встречающих уж совсем небольшая, прям до неприличия. Неужели так истово исполняют царскую волю: сказано дома сидеть и всё, прижали жопы к табуреткам.
— Здравствуй, Николай Николаевич, принимай путешественника! Да прекращай, прекращай говорильню, верю, речь подготовил зажигательную и проникновенную, но то потом, вечером, за столом в красноречии упражняться будем.
Обнял и облобызал троекратно Репнина, далее техасского нашего воротилу Дмитрия Кустова, ободряющего похлопал по плечу сына. Генерал-адмирал Романов вчера изволил посадить свой флагманский крейсер «Екатерина Великая» на мель, производя эволюции, репетируя торжественную встречу, о чём поведали с посыльной миноноски, вышедшей встречь эскадре.
Пустяк, конечно, за пару часов стащили «Екатерину» с песчаной отмели, но Владимир Константинович тяжело переживает «позор» и даже заговаривал про отставку, — на флоте новости разлетаются мигом, и это ещё радио не «изобрели». Так что я в курсе как генерал-адмирал вопреки уставам отстранил от управления крейсером командира, капитана первого ранга Заикина Александра Сергеевича и напортачил у всех на виду.
— Володя, остаёшься здесь, в Техасе, приедешь в Константинополь-Тихоокеанский через пару месяцев. Программу визита и маршрут вручу в вагоне. Сопровождать тебя будет генерал-майор Кустов. Дмитрий Ефимович знаток североамериканского континента, каких мало — и в делах коммерческих исколесил Новый Свет и по молодости отчаянным разведчиком был. Подбери среди морпехов сотню головорезов и пару десятков толковых молодых офицеров, ознакомитесь со службой на речной флотилии Миссисипи и в Новый Орлеан и Чарлстон наведаетесь, посмотришь свежим взглядом, какую мощь набрал флот Конфедерации. Действуй, через два часа в поезд подойди для инструктажа с Заикиным и Волконским…
— Николай Николаевич, — Репнин напрягся, — как колонисты, понимаю, всех отправить не удалось?
— Увы, ваше величество, как ни старались, но подвижной состав занят, однако уже через сутки возвращаются локомотивы и вагоны, перевозившие первую партию, они и заберут оставшихся. Быт людей обустроен, семейные размещены на квартирах, а молодёжь в палаточном городке при железнодорожном батальоне. Всего необходимо перевезти 1274 человека, но почти сто из них решили остаться и работать на Российско-Американскую Компанию здесь, в Техасе.
— Не вижу препятствий, пускай работают.
— Президент и Сенат Техаса ждут ваше величество в особняке Техасского отделения трансконтинентальной железной дороги, там же республиканский воинский оркестр и почётный караул. Встречу в порту по договорённости сторон решено сделать исключительно российской.
— Молодцы, что не согнали народ и военных, не люблю помпезных мероприятий.
— Простите, ваше величество, — наместник улыбнулся, — но лишних штыков действительно нет. Всех кого можно было отправили на охрану путей по всей протяжённости магистрали. Зная, что вас сопровождают более двух тысяч гвардии, рискнул оставить в Галвестоне всего полтораста человек.
— Всё правильно сделал, Николай Николаевич, пойдём с людьми немного пообщаемся и к вождям республики Техас наведаемся, заодно и гвардионусы выгрузятся…
Ожидающие вагоны колонисты, по большей части холостая молодёжь, за пару дней на техасщине успели кардинально обновить гардероб, приобретя «ковбойские» шляпы, куртки, штаны и сапоги в магазинчике предприимчивого Шмуля Левинсона, работающего под «крышей» Российско-Американской Компании. Как рассказал на ходу Кустов, едва я издали оценил наряд выпускников Императорских Технических Училищ, враз переодевшихся из тёмно синих форменок в одеяния коровьих пастухов, Шмуль тот ещё фрукт. Пришёл к генерал-майору и полномочному представителю России в Техасе, долю предложил за право монопольной торговли одеждой и обувью на территории российской части порта.
— Даже фигуры в магазинчике выставил, чтоб наглядно. С десяти шагов и не отличишь живой человек или болванчик наряженный.
— Манекен, Дмитрий Ефимыч, то манекен. И что, переселенцы изрядно закупаются у Левинсона?
— Не то слово, ваше величество! Как очередная партия на пароходе прибывает, пока доберутся до вокзала — считай половина обрядится в «американскую» одежду, особенно молодые. Хоть шляпу да купят. И нам прибыль немалая, да и портным и сапожникам работа есть, почти полста человек на фабрике шьют да тачают по тем размерам, которые больше разбираются. А Шмуль компании долю исправно отдаёт, не было случая, чтоб обжулить пытался.
Новоиспечённые «русоамериканцы» восторженно зашумели, увидев, что самодержец со свитой к ним направляются.
— Здорово молодёжь. Как вам первые дни на земле американской?
— Здрав жлаем ваше вел-во. Хорошо! Прекрасно! — несогласованно но радостно ответствовали юноши и даже десятка два девушек, вырядившихся (вот оно влияние моды и Нового Света) в «калифорнийские шаровары», в моей первой жизни именовавшиеся джинсами.
— Смотрю, моду здешнюю живо перенимаете. Главное не злоупотребляйте мнимой свободой. Всё понимаю — взрослые вы и самостоятельные, да и родители остались за океаном. Но! Молодые люди! С выпивкой и прочими непристойными вещами будьте осторожней, не идите на поводу у задир, предлагающих испробовать и то и сё. Ищите себе пару и обустраивайтесь на новом месте.
— Ваше величество — конопатая но шустрая девчонка вытянула руку, словно в классной комнате, — позвольте спросить.
— Спрашивайте, барышня, как зовут то?
— Елизавета Курдюкова, ваше величество. Мне предписано в Петровск ехать, в школу тамошнюю, а я, чтоб семью завести, хочу в Константинополе устроиться, — выпалила девчонка и отчаянно покраснела.
— Это она Ваську отпускать далеко не хочет — проинформировал жизнерадостный юнец, — тому служить на верфи по распределению. А Лизке в Петровск ехать.
— Не вижу препятствий к соединению любящих сердец.
— Так Васька то, — не унимался информированный юноша, — погулять хочет, в семнадцать лет какая семья.
Несчастная Лизавета прям пыхнула-полыхнула цветом маковым, на глазах слёзы показались. По взглядам, устремлённым на высокого чубатого парня, понял, — то и есть Василий. Ишь как дёргается в смущении.
— Неужели в Русскую Америку ехали гулеванить, — изумился притворно, — а я думал, Россию возвеличить, помочь державе укрепиться на новообретённых территориях. Гулянки можно и на Тамбовщине устраивать, на Брянщине да на Смоленщине, без океанского путешествия. А здесь, ребята, работать надо, да так работать, чтоб обогнать и немцев и англичан и испанцев с французами, которые на американский континент нацелились. А какая работа без прочного тыла, без семьи?
— Ваше величество, — Василий, к которому и обращался царь-батюшка, взмок как будто марш в три версты по пустыне пробежал с полной выкладкой, — дак если надо.
— Надо Вася, надо, — ответствовал хрестоматийно-гайдаевски, под дружный хохот остальных, даже мадмуазель Курдюкова улыбнулась, — вот зайду к тебе в гости в Константинополе-Тихоокеанском, а я в Русской Америке год проведу, а то и поболее. Как встретишь, чем угостишь государя? То-то же! Без хозяйки — никуда! Если, конечно ты самостоятельный и серьёзный человек, а не шелупонь какая, пьянь подзаборная. Ладно, ребятки, нас дела ждут, встреча с Президентом Республики Техас. Николай Николаевич — Елизавету, будь любезен, перенаправь в школу при Калифорнийском Университете, там и судоверфь недалече, правильно понимаю?
Репнин, скрывая улыбку, пресерьёзно кивнул и дал знак своему порученцу подойти к Курдюковой.
Молодёжь зашумела, подначивая «сладкую парочку», я же, уходя, потребовал, коль дело сладится, всенепременно звать на свадьбу, отчего юные колонисты восторженно заулюлюкали…
С «лучшими людьми Техаса» все вопросы порешали за полтора часа, благо Президент и сенаторы штата-государства прям-таки жаждали отдать свой «золотой запас» за российское оружие и большое количество боеприпасов. Оружейный и два патронных завода в Русской Калифорнии и без того работали в три смены (по 8 часов смена, чтоб не переутомлялись люди на конвейере, брак не гнали) но еле-еле закрывали потребности вооружённых сил заокеанских губерний. Учения стрелков и молодёжных отрядов юных разведчиков проходили постоянно, патронов на воинскую науку не жалели, да ещё в Юте шла масштабная партизанская война с рейдами кавалерийских отрядов на 200–300 вёрст, с осадой блокгаузов, охраняющих линию телеграфа от Большого Солёного озера до Константинополя-Тихоокеанского. Репнин при всём желании не мог выделить «соседям» достаточное количество винтовок и боеприпасов, ну а императору сей вопрос отчего и не решить. Если в моей первой реальности армия России достаточно долго и трудно переходила с берданок на мосинки, то ЗДЕСЬ перевооружение армии шло на порядок быстрее. Отличные однозарядные «константиновки», уступив место магазинной винтовке, на складах не залёживались — армии Чили, Испании, Италии, закупили «русское ружьё», в армии Конфедеративных Штатов Америки также стояли «именные» винтовки на вооружении. И вот Республика Техас желает приобрести 15000 стволов и три миллиона патронов. Платят вперёд и щедро. Ещё бы, трансконтинентальная железная дорога, на паях с Россией эксплуатируемая, даёт изрядно средств в бюджет Республики. А поселения, — небольшие городки в Техасе вполне свободно сами себя содержат, не требуя дотаций из казны, что меня, россиянина, пожившего в конце 20, начале 21 веков, изрядно удивляет.
Генерал-майор Кустов, быстро и привычно составил проект договора о купле-продаже российского оружия, который завизировал наместник Русской Америки. Негоже самодержцу подпись под таким документом оставлять, конфедераты обидятся. А так — продают русские калифорнийцы «соседям» излишки оружия, делов то. Кстати, отцы-основатели Техаса предложили один округ, а то и два-три, заселить русскими переселенцами. Покупка представителями Российско-Американской Компании участков, потенциально богатых нефтью, особым секретом не являлась, власти Техаса только приветствовали экономическую экспансию «западного соседа». Успешные действия катеров речной флотилии Конфедерации на Миссисипи многих на североамериканском континенте переориентировали с угля на жидкое топливо. И конфедераты и юнионисты по окончании военного противостояния спешно строили опытные образцы «нефтяных» катеров и миноносцев, считая, что уголь хорош лишь для здоровенных броненосных исполинов и транспортов-пароходов. На подводных лодках и янки и дикси отказались от паровика, перешли на бензин и здорово горели во время эксплуатации. Однако, подсказывать союзникам из КША как должно развивать подводный флот я категорически запретил. Поможешь союзникам, а там и англичане в курсе, и САСШ и прочие великие и не очень державы…
Ещё одна проблема Республики-штата, малолюдье. Помимо колонистов из России в Техас зазывают немцев и привычных к жаре итальянцев и испанцев, но отсутствие рабочих мест отпугивает потенциальных переселенцев. На предприятиях Российско-Американской Компании работают вахтовым методом жители русских заокеанских губерний, а тем же нищим итальянцам-испанцам с чего начать, как выжить в первое, самое трудное время, где работу найти? Наверное, потому Техас, после «развода» с Конфедерацией, развивался медленнее соседних штатов КША. Да ещё афериста Рокфеллера, того самого, Джона, некие злодеи ограбили и пристрелили во время перемирия Севера и Юга, всего за пару недель до окончания кровопролитной гражданской войны. Может ещё и потому никто из серьёзных финансовых воротил в Техас не лез, побаиваясь перейти дорогу сумрачному гению, страшному золотопромышленнику, «русскому мормону» Кустову, так талантливо выведенному в романе графа Толстого «Анна Кустицкая»…
— Что говоришь, князь, прости, задумался, — откликнулся на реплику Репнина.
— Да я о том, ваше величество, — повторил наместник, — наша российская молодёжь, падка на всё заграничное. Вроде приезжают в Новый Свет и ружья и винтовки и снаряжение закупив в России. А зайдут в лавку Левинсона или оружейников братьев Баталовых и в долги влазят, но «Винчестером» обязательно обзаведутся в придачу к пастушьей шляпе и сапогам.
— Красивая игрушка, Николай Николаевич. «Константиновка» в сравнении с «Винчестером 1871» куда как неказистее и топорнее глядится.
— Зато надёжная и неприхотливая! И цена почти вдвое меньше!
— Ладно, пускай молодёжь пофорсит, похвастается друг перед дружкой, всё равно кредиты в Русско-Американском банке взятые, отдадут, никуда не денутся. Лучше скажи, князь, помимо царского поезда сколько составов пойдёт до Константинополя?
— В придачу к вашему — ещё три. Два впереди и один замыкающим.
Надо отметить, вопросы безопасности железнодорожных перевозок в Американском наместничестве были отлажены отменно. Мало верноподданных встречало императора в порту ещё и потому, что всех кого только возможно, Кустов и курирующий его Репнин загнали на магистраль, охранять полотно от порчи и отбивать возможное нападение на надёжу-государя заграничных злоумышленников. Почему заграничных? Да просто так страшнее и стократ загадочнее, когда иностранные злодеи масоны думают изничтожить династию, а не доморощенные студенты да социалисты.
А если кто из российских граждан подался в революционеры, так однозначно он жалкая марионетка европейских вольных каменщиков, такого подлеца и предателя не жалко нисколько!
Генерал-адмирал заявился в императорский поезд со своим планом поездки по Северной Америке и просьбой выделить 75 тысяч золотых рублей на «представительство». Безжалостно вычеркнул Нью-Йорк и Филадельфию из графика путешественника, рискованно, и выдал «только» 55555 рублей. Заодно представил сыну двух «горничных» — молоденьких красивых мексиканочек, воспитанных при здешней русской миссии. Кустов с год как был озадачен приисканием и воспитанием девиц, которые войдут в свиту (читаем гарем) великого князя. Сифилис в царскую семью занести — многие захотят, запросто подставят пылкому юноше очаровательных великосветских блядей с букетом дурных болезней. А так будет Владимиру Константиновичу с кем «пар спустить», ну а незаконнорожденные внуки — не проблема, как-нибудь прокормим и пристроим байстрюков. Два года назад собирался отправить Володьку в Русскую Америку «на стажировку», поучиться государственному управлению, под этот вояж и озадачил Кустова с «горничными». Пригодилось…
Вагон-салон обшит стальными листами, выставленными под углом, даже «слоновьи» винтовки не пробьют защиту, отрикошетят. Наши части у Большого Солёного озера затребовали мощную дальнобойную винтовку с оптическим прицелом, для уничтожения вражеских разъездов. В Константинополе-Тихоокеанском тогда как раз Обухов находился, под его чутким руководством молодые инженеры и «сварганили» 12,5-мм винтовку, и, самое главное, патрон под неё мощный разработали. И бьют «слонобойки», на сошки установленные, прицельно на две версты! Если одиночную цель на таком расстоянии с первого выстрела сшибить трудно, то по группе всадников изумительно получается. Рейнджеры САСШ вначале несли огромные потери, затем научились рассредоточиваться, но всё равно — поток желающих повоевать с русскими варварами в разы сократился. Генштабисты Репнин и Легостаев вели оживлённую и сверхсекретную (только фельдъегерями) переписку, о важности насыщения «калифорнийскими слонобоями» пехотных частей и о снабжении дальнобоев оптическими прицелами.
Похоже, в очередной раз придётся пересматривать Уставы, в каждую роту и эскадрон по 6–8 таких стволов заказывать. Наполеон очень заинтересован в приобретении документации на «Слонобоя», готовится дорогой «брат» устроить бяку англичанишкам. Придётся поделиться с дорогим союзником достижениями отечественного ВПК, никуда не денешься.
Распрощался с великим князем, придав его отряду семерых человек из числа головорезов Сыромятова, заточенных на охрану лиц царской фамилии. Морпехи, конечно, ребята бравые, но их предназначение — десантирование и штурм, а у Никиты орлы более «ювелирную» подготовку прошли. Сам бронированный вагон мне понравился, но вот оно — мЫшление 21 века, поинтересовался как хорошо защищены от возможного обстрела машинист, его помощник и кочегары в паровозе. Ведь если террористы убьют машиниста, кто остановит состав?
Репнин побледнел, возможно, даже и поседел, того гляди удар хватит боевого генерала и толкового администратора.
— Николай Николаевич, успокойтесь, это не упрёк, а вопрос. На будущее надо предусмотреть стальные пластины под углом, на оконных проёмах паровоза. А в эту поездку всё пройдёт без сучка и задоринки, уверен. Поди не одна тысяча народу по магистрали бдит.
— Более пяти тысяч только солдат и офицеров, ваше величество, — «на автомате» ответил наместник, всё ещё представляя страшную картину поражения вражескими снайперами машиниста…
Однако сама поездка прошла на удивление спокойно. Головные составы проскакивали на большой скорости наиболее опасные участки (преимущественно мосты) и останавливались, поджидая «царский поезд». В дороге изучал карту Тихоокеанско-Атлантический магистрали, на разъездах и небольших станциях приказывал остановиться — инспектировал состояние трассы. Понятное дело, к визиту самодержца подготовились, вон как поезд идёт плавно…
Соуправляющий железной дорогой с российской стороны, делец, инженер и отъявленный матершинник Клим Демидов представил проект соединения районов Константинополя-Тихоокеанского железнодорожными линиями и чтоб локомотивы работали на «солярном масле», чтоб углём не дымить в огромной агломерации. Да уж, агломерации (прижилось моё словечко, таки прижилось!) по молодости и дури обозвал форт Росс Николаевском-Американским, а сам Константинополь-Тихоокеанский основали гораздо севернее, а теперь и Сан-Франциско вошёл в состав так её распротак агломерации, как университетский городок. Всё это — Константинополь-Тихоокеанский, но какой же огромный. Потому и инициатива с постройкой тепловозов для внутригородских перевозок не могла не радовать.
Ещё больше радуют темпы индустриализации Калифорнии, да и в целом Русской Америки. Небольшие, частные фабрики и заводы растут как грибы после дождя, а гиганты индустрии возводятся в два-три года, будь то сталелитейный завод или нефтеперегонный в Техасе. Огромный судостроительный завод, пожалуй самый большой и современный в акватории Тихого Океана здесь выстроен, в Константинополе-Тихоокеанском. И большие крейсера-рейдеры строятся и лучшие в мире подводные лодки. Четыре субмарины сейчас службу несут, а три на стапелях ждут-дожидают, когда моё величество в наиторжественной обстановке благословит на службу ратную, дав имена и отмашку даст дланью державной, на спуск.
Про сеялки-веялки и говорить нечего — сельхозинвентарь поставляется в Маньчжурию и даже англичане и латиноамериканцы готовы покупать крупные партии конных косилок, плугов пяти типов и прочее…
На первый взгляд всё хорошо и распрекрасно. Но! Порохом пахнет… Порохом…
САСШ оправились от последствий Гражданской войны и рвутся на Запад, дабы заполучить и начать наконец эксплуатацию богатейших территорий. Но за просто так отдавать стратегическому противнику ресурсы не наш метод. Ещё в 1855 году, во время Русско-Американской войны были налажены контакты с племенными союзами индейцев. Не со всеми, надо признать, примерно с третью, остальные ориентировались на Вашингтонских политиканов. Но, время шло и к 1870 году лишь немногие вожди водили дружбу с англосаксами. Объявление САСШ Великих Равнин свободными для колонизации и принятие закона о резервациях окончательно развернули североамериканских аборигенов к России. Немалую в том роль сыграло и обучение индейской молодёжи в Калифорнийском Университете, где упор делался на исторические дисциплины. Прочитав «ненавязчиво подсунутые» материалы об освоении Нового Света европейцами, о нежелании католической и протестантской церквей признавать у жителей Америки наличие души, студенты из племён тлинкитов, сиу, черноногих, шошонов, лакота, апачи, шайенов, навахо, команчи приезжали на каникулы домой и «делились знаниями» со старшими. Если учесть, что половина краснокожих студиозов относилась к индейской аристократии, то пророссийское лобби за эти годы выковалось знатное…
К тому же человеческое отношение солдат и офицеров Калифорнийского корпуса (преобразованного затем в двенадцать Русско-Американских бригад, разросшихся до дивизий) к корейцам из вспомогательных батальонов и, особенно, учёба в Университете внебрачных отпрысков императора Константина от кореянок, убедили индейскую верхушку в толерантности и благородстве русских друзей лучше всяких проповедников.
Ну и, ведомая совместно с русскими разведчиками война с расстрельщиками бизонов скрепила боевое братство американского казачества и американских же индейцев. Целыми племенами (куренями) записывались на службу в Американское Казачье Войско, которым теперь, после укоренения Кустова старшего на губернии Русский Вашингтон, командует бравый полковник Семён Ворожилов, родом из хопёрских казаков, отличившийся во всех войнах в последние 20 лет на континенте случившихся…
Отцы-основатели Техаса, звонкой монетой оплачивающие поставки оружия, недоумевали, почему снятые с вооружения русской армии винтовки «константиновки» надо везти из России. Притом, что в Константинополе-Тихоокеанском целый завод уже много лет как выпускал надёжные (кто сказал что устаревшие?) винтовки и патроны к ним, так и продолжает, без выходных работает. Попы отмаливают, объясняя, что труд во славу Отечества даже в праздники престольные грехом не является, но у людей знающих да понимающих вопросов немало. Например, куда девать такую прорву оружия, если потребности отрядов муниципальной милиции и домохозяйств давно уже закрыты, шутка ли 7200–7300 стволов в месяц изготавливается, а патронный завод, курируемый изобретателем бездымного пороха профессором Калифорнийского Университета Дмитрием Ивановичем Менделеевым, ещё и служит базовым предприятием для кафедры химии…
А работает завод по устаревшей винтовке вовсе не из-за легенды о изобретении «константиновки» гениальным и на все руки мастером Константином Николаевичем, отнюдь. На индейские отряды работает. Краснокожим воинам однозарядная винтовка самое то. Если и перебегут отдельные ушлые аборигены (а хитрожопых среди них хватает, легенда о благородных Чингачгуках, легенда и есть и авторский вымысел Фенимора Купера) к врагам, то патроны скоро закончатся, превратятся «константиновки» в бесполезные дубинки.
Полковник Ворожилов покамест успешно «торгует» оружием с индейскими вождями, даже прибыль получает, хотя, по правде говоря, я бы и даром отдавал винтовки и патроны, из которых утесняемые хозяева континента, гвоздят по сволочам янки. Но коль можно продать, так и прекрасно!
— Ваше величество, — отвлёк от размышленийСыромятов, заваривавший чай, — а евреи у северян жеж большой вес имеют?
— Жеж большой, а то как жеж, — поддразнил верного телохранителя и по совместительству личного палача его величества, — чего задумал, Никита?
— Да пока в Иерусалиме службу нёс, назнакомился с знатнейшими еврейскими фамилиями. Со всей Европы в Святую Землю ехали жеж.
— И?
— А если позвать американских евреев в Палестину? Ониж всяко с деньгами поедут, не пустые. И деньги те изымут у Северо-Американских Штатов, ослабив их государство.
— Молодец Никитос, толково. Ослабить экономически врага, дело хорошее. Только вряд ли поедут укоренившиеся здесь иудеи в пески и зной Палестины, как их не прельщай.
— Дак вера жеж! Святая им Земля!
— Там земля святая, а тут семья родная и дела торговые, банковские. Всё бросить и по дешёвке распродать? Немного желающих найдётся в Ново-Израиль переехать.
Никита нахмурился и начал выдумывать новую каверзу для янки. Верный паладин считал, что САСШ вместе с британцами обязательно постараются захватить в плен надёжу-государя и заставить отречься от русских земель в Америке. Оттого в Новом Орлеане и Галвестоне подчинённые Сыромятова бдили за троих, что и позволило Никите прямо с банкета заскочить на «Адмирала Истомина» в последние секунды отхода крейсера из «Южной столицы Юга»…
Возвращаясь в Русскую Америку в чинах генеральских Сыромятов затребовал довести его Особую Бригаду до полного штата, согласно военного времени, о чём всю дорогу и шушукался с Репниным. Князь предложение кержака одобрил и сейчас два «птенца гнезда Константинова» рассматривали карту, подыскивая места для расквартирования 24 рот и 12 эскадронов Бригады таким образом, чтоб перекрыть все три губернии, за исключением Аляски.
— Господа генералы, а Аляску то чего забыли? Я на нашенских американских северах непременно появлюсь. Нефть то там качать будем тихоокеанскую. Не возить же жидкое топливо из Техаса в такую даль цистернами.
— Ваше величество, — наместник понял, шутит властелин всея Руси, — морем легко перебросим хоть два, хоть три батальона. А распылять силы сейчас неблагоразумно. По данным разведки, полученным за пару суток до вашего приезда, североамериканцы очень нервничают, ждут объявления российскими территорий Невада, Юта, раздела с Конфедерацией территорий Аризона и Новая Мексика. Якобы ваше свидание в Гавре с императором Наполеоном Третьим послужит к восстанию в провинции Квебек и одновременному нападению Испании на Мексику.
— Однако, знатные конспирологи в друзьях у твоих разведчиков, князь. Хотя, не случись 20 лет назад война России с едиными тогда САСШ, не разойдись вничью, не прими потом сторону Юга, как знать, удержались бы мы в Новом Свете…
Заметив скрываемые зевки суверена, наместник мигнул приятелю и генералы поспешили откланяться, пожелав добрых снов. Прибытие на спешно выстроенный к такому торжественному случаю вокзал Константинополя-Тихоокеанского намечается на 11 часов. Время будет и выспаться и позавтракать и пейзажами пригородными полюбоваться. Двадцать семь! Двадцать семь лет минуло как покинул Северную Америку, выдав безутешной Монике тысячу рублей золотом «на обзаведение». И теперь возвращаюсь в Калифорнию уже с Востока. Встречать «Костю-американца» (да по молодости и такое прозвище было, не всегда «царскосельским затворником» звали) соберутся все североамериканские пионеры, те, с кем начинал, кого оставил здесь, уезжая в Петербург в далёком 1848 году.
— Тимофей, — крикнул денщика, — помогай сапоги стаскивать. Нет, умываться не буду, устал что-то. Постель не разбирай, так лягу, одеялом укроюсь. Да, свет убавь, и закрой лампу шторкой, но всю не выкручивай, пускай туда, а не ко мне бабочки да прочая мошкара летят…
Константинополь-Тихоокеанский встречал отца-основателя душевно и торжественно. В агломерации проживало более трёхсот тысяч человек, считай, каждый десятый, или, точнее, каждый одиннадцатый «русоамериканец». В одном только «Университетском городке» под сотню тысяч! Пять с половиной тысяч, собственно, самих студентов, плюс две с лишним тысячи преподавателей и обслуживающего персонала, их семьи, плюс расквартированные здесь же первый и третий батальоны Сапёрной Калифорнийской бригады. На полигоне у сапёров Менделеев сотоварищи и проводили опасные опыты со взрывчатыми веществами, немало в том преуспев, на зависть иным «химическим» кафедрам, особенно факультету естествознания Казанского универа…
К молодёжи и заехали первым делом.
Году так в 1859, помня о высокой сейсмической активности, запретил в Калифорнии, а заодно и во всех заокеанских губерниях, строить до 1890 года здания высотой более пяти этажей. Но находчивый Фотий Калетин, меценат из «хорошей» семьи, из пионеров Беловодья, той самой «первой золотопромышленной артели», обошёл императорский Указ. Захреначил Фотий здоровенную пятиэтажную махину где высота потолков первого и второго этажей составляли 8 метров, а третьего-четвёртого-пятого — по 5,5 метров. В общем, утёрли нос калифорнийцы томичам! Стояла «высотка» в студенческом городке, в так называемом Константинополе-Университетском, он же Сан-Франциско моей реальности, устраивались там для студиозов балы и прочие концерты-шманцерты. Но хотелось Калетину преподнести в дар от их почтенного семейства это красивое здание Университету, чтоб лекции тут проходили, чтоб не только танцульки. Тем более акустика — превосходнейшая, даже «негромкие» лекторы могут вещать не напрягая голосовые связки. А насчёт земли трясения — так предусмотрено всё ещё на стадии проекта, вон, лучший архитектор Русской Америки, Марк Осипович Галкин, такого напридумывал…
— Ладно, если сам Марк Осипыч ручается, не вижу препятствий. Дмитрий Иванович, принимайте дар семейства Калетиных, пускай там литераторы да художники поселяются с факультета искусств. Коль залы с превосходной акустикой, сам Бог велел тут обучаться вокалу и танцам будущим гениям, а такоже и скромным завклубам…
Менделеев недовольно закусил чернущую бороду. Мужик в самом расцвете — сорок с хвостиком, энергии хоть вёдрами черпай и прочих оделяй.
— Ладно, Дмитрий Иванович, ваши химики и физики лабораториями и учебными корпусами обеспечены, а это здание для лириков идеально.
— Ваше величество, всё же прошу сделать лекционные залы, а я здесь их вижу возможным обустроить четыре, доступными не только для «лириков». Из Европы приезжают ведущие учёные, на их лекции битком народу набивается, а тут и правда, великолепная слышимость.
— Какие пустяки, Дмитрий Иванович, полагаю решится этот вопрос в рабочем порядке, без задействования монарха. Или у вас, как и в иных университетах, свои войны и интриги, что Шекспир отдыхает?
По выразительной мимике Репнина понял, — действительно, средь мужей учёных страсти кипят нешуточные. Так, надо подробно выяснить, что почём, а то передерутся светила…
— Фотий Фролович, поди сюда! Дай обниму, всю семью Калетиных в твоём лице к сердцу прижму! Удружил, и мне и всей Русской Америке удружил! Господа, Фотию Калетину — УРА!
Лучшие люди заокеанской России нестройно, но дружно и искренне заурякали. Отец мецената, Фрол Калетин преставился три года назад, как мне доложил всё ведающий наместник, а старший сын с одобрения прочих братьев-сестёр решил в честь родителя отстроить пятиэтажный «небоскрёб» для нужд студиозов.
Да, уходят пионеры, старший-то Калетин был помощником у Ефима Кустова, они вдвоём план и разрабатывали, как с наименьшими потерями вырезать отряд Саттера, да чтоб никто из американских следопытов не ушёл. Фрол потом долгое время обеспечивал безопасность «секретной артели», добывающей золото в долине речки Сакраменто. Года три удавалось сохранять тайну, это уже после начали вбрасывать версии о сибирском золоте, да о хитростях великого князя Константина Николаевича, заманивающего переселенцев байками о несметных сокровищах, «якобы» в земле калифорнийской скрытых, а то так не едет крестьянин за океан…
Пока «лирики» Калифорнийского Университета готовились к торжественному концерту, соизволил прокатился до «Эдема», так местные называли университетский ботанический сад, раскинувшийся на семистах гектаров. А что — территория позволяет, ещё столько же зарезервировано под деревья-кустарники…
Там, в «райских кущах», в тени разрастающихся яблонь и велел поставить столы и скамейки, неспешно побеседовать с попечителями Университета, выслушать, так сказать их нужды и чаяния.
— Нет, господа, на Аляске высшее учебное заведение открывать преждевременно. Ничуть не сомневаюсь, что выстроите учебные корпуса и студенческий городок не хуже чем в Томске или Константинополе-Тихоокеанском. Однако где взять преподавателей достойного уровня? Маститых учёных, с мировым именем едва-едва наскребли на Калифорнийский универ…
— Ваше величество, — не отступал губернатор Аляски Владимир Адашев, — выпускники здешнего университета готовы поехать в Ново-Архангельск, а знаниями они обладают достаточными, поверьте!
— Верю, Владимир Сергеевич! Верю! Однако знать и суметь научить, знания передать, далеко не одно и то же. Конечно, выпускники Калифорнийского прекрасные специалисты, но не пришло пока время, отпочковываться от альма-матер новому Университету. ПОКА не пришло. Разве мало вам Императорского Технического Училища? А оттуда прямая дорога в Калифорнийский Университет, сколько надо мест для аляскинцев, столько и будет выделено…
Адашев недовольно засопел, но далее спорить с императором не осмелился. Зато декан исторического факультета Шишкин, поразил.
— Ваше величество, не хотят ехать в Томск лучшие из лучших, увиливают.
— Почему, Георгий Васильевич?
— Гм, сложно сказать, тут и соперничество между Университетами, да и молодёжь не желает променять, пусть и на год-два, тихоокеанское побережье на сибирские болота…
— Если не едут лучшие из лучших, пошлите лучших из худших. А с отказниками разберёмся!
Неужели забуксовала программа по обмену студентов? Вот сейчас обидно за родную Сибирь, надо дать отмашку здешнему главжандарму Раскатову, пускай озадачится выявлением настроений в среде студенческой об исключительности Русской Америки и пренебрежительном отношении к прочим территориям Российской империи. Что это, первые ласточки сепаратизма, или же дурь молодая жизнерадостных оболтусов, радующихся свободе, солнцу, океану и «с прибором кладущих» на мудрые указания старших. Если есть такая компашка, «калифорнийские снобы» — непременно загоню на Чулым и на Кеть учителями сельских школ, фельдшерами, землемерами и завклубами!
Кстати, моя идея о поименовании сельских очагов культуры клубами, а их начальников, соответственно — завклубами, пришлась образованной части общества по душе. Все искренне считали, что так надёжа-государь издевается над «англичанкой» с её чопорными джентльменами в цилиндрах, спешащими в свои закрытые клубы, где дымя сигарами англосаксы обдумывают как покорить Россию…
Я же, как легко догадаться, не стал заморачиваться и просто использовал слова и термины из прежней жизни. А что, те же колхозы, вполне прижилось название, всем понятно — то коллективное ведение хозяйства. Ну а где клуб построят, там и завклуб отыщется обязательно…
От составления коварных планов по «ссылке» в Западную Сибирь «калифорнийских патриотов» оторвал гонец, сообщивший: всё к проведению праздничного концерта готово.
— Что ж, господа, опробуем акустику залы в новом здании Калифорнийского Университета, заодно и услышим вашу знаменитую Золушку.
— Ваше величество, уверяю, — не разочаруетесь! Мария просто чудо! Голос — чистый хрусталь! Лучшая Золушка России!
Дёрнул же чёрт моё величество, «выдать на гора» песню «Золушка», ту самую, с блистательного исполнения которой вспыхнула звезда юной Людмилы Сенчиной. Так-то я в год по 2–3 шлягера 20–21 века «сочинял», оправдывая себя, что все попаданцы, ну ладно, через одного, этим занимаются. Тем более императору нет нужды оформлять авторские права и подсчитывать гонорары, — для души ж всё!
Верноподданные, уже привычно восхищаясь талантами царя-батюшки, однако ж были чертовски наблюдательны и отметили, именно на этой песне из более чем полусотни сочинённых, самодержец требует какого-то особенного исполнения. Чтоб голос певицы и колокольчиком хрустальным звенел и прочее и прочее…
Соответственно, мои верные сатрапы угодить старались грозному владыке, «натаскивая» всех начинающих певиц на Золушку. С недавних пор ни один концерт не обходился без уворованного у композитора Игоря Цветкова и поэта Ильи Резника хита, а продажи книг Шарля Перро выросли едва ли не на порядок. А поскольку, в каждом Университете наличествовал «факультет искусств», равно как и в Императорских Училищах были такие отделения, соревнование на звание «лучшей Золушки» шло нешуточное.
Акустика в зале и вправду оказалась великолепная, за что Фотий Калетин, восседающий по правую руку от меня, был принародно расцелован ещё раз и жалован званием почётного гражданина Константинополя-Тихоокеанского, на зависть прочим меценатам.
Ничего, знаю я наше кержачьё, ухватившее Жар-птицу за хвост. Обязательно ответят Калетину, чего-нибудь отчебучат помпезное да масштабное. За тридцать лет бурного развития Русской Америки, все заокеанские губернии невероятно скаканули в своём развитии. Кажется, что попал в будущее, лет на 20 точно опережает Калифорния «коренную» Россию. И это при том, что и в Новороссии и в Сибири и на Волге промышленность и сельское хозяйство ого как «раскочегарились», подпитанные сибирским и калифорнийским золотом.
Но здесь, в Константинополе-Тихоокеанском, — воистину наступил завтрашний день, прекрасная Россия будущего, вот она. Отметил сей непреложный факт, начиная с железной дороги, где паровозы и вагоны местного производства, равно как и нефтеналивные цистерны. Вокзал при университетском городке — небольшой, но уютный, ни окурка, ни стекла битого. И так оно всегда, не только во время высочайшего визита. Нет оснований не верить Репнину, заверившему — русские калифорнийцы, а также орегонцы, вашингтонцы и аляскинцы заповеди государя о благоустройстве и охране природы исполняют свято, и молоденькие деревья, в питомниках выращенные, высаживаются сотнями тысяч, и весь-сор-мусор убирается тут же. Разбилась бутылка или банка стеклянная — подбирают осколки, чтоб потом в фундамент на стройке закинуть, или же на вторичную плавку на стеклозаводики отдают. Модно у «аборигенов» поддерживать образцовый порядок, дабы выделиться, показать — не в России живут, а в Русской Америке! Новоприбывших сразу учат как должно себя вести, не мусорить и прочее…
— Николай Николаевич, — наместник прервался, — уж прости, перебью. Но вопрос насущный. Как полагаешь, есть опасность отделения заокеанских губерний от империи? Предположим, найдутся подстрекатели, начнут подзуживать, мол неча с посконной Русью связь держать, пора выделиться в самостоятельное государство. Тем более и пример есть, как САСШ от Великобритании отпочковались.
— Ваше величество, — теперь понимаю, что означает выражение «глаза по полтиннику», Репнин при всей выдержке, едва не расплакался от обиды, ровно мальчишка, а не боевой генерал, — кто рассказывает байки о сепаратизме Русской Америки? Да люди сюда перебравшиеся, из нищеты и беспросветности российской вырвавшиеся, вас за святого почитают!
— Не так уж и нища и убога Россия, как отсюда видится, Николай Николаевич.
— Простите, ваше величество, сорвалось с языка.
— Вот видишь, у наместника сорвалось с языка, калифорнийские студиозы Томск и Сибирь почитают за край каторжников. Постойте, не возражайте. Прекрасно понимаю, при мне никаких поползновений к обретению Калифорнией особого статуса не случится. Но, скажем, в 1900 году? Когда сменятся поколения и здесь будет жить миллионов десять коренных «русоамерикано»? В Северной Америке родившихся, о России знающих лишь как о далёкой родине их бабушек-дедушек.
— Так что скажете, генерал? Удержат ли мои внуки империю от распада? Сейчас не отвечайте, подумайте и завтра, за обедом, побеседуем…
Не успел Репнин откланяться, как в особняк влетел курьер с телеграфа. Неужели что с Володькой случилось? Он сейчас в Атланте должен вальсировать и заводить знакомства с лучшими семействами конфедератов. Может, действительно, оженить генерал-адмирала да и поставить владычить в Русской Америке заблаговременно? Случись «развод» частей империи, так вот и свой, «Константинова корня», государь в наличии имеется…
— Николай Николаевич, хорошо не ушли. Из Европы плохие новости. Наполеон Третий скоропостижно скончался. Наследник, Эжен Луи Жан Жозеф, оказался юношей честолюбивым и сообразительным, просил атташе, генерала Пряхина немедля телеграфировать через океан.
— Вероятно, Наполеон Четвёртый просит подтверждения Россией союзнических обязательств на случай войны с Англией?
— Неинтересно с генштабистами беседовать. Что Легостаев, что вы, Николай Николаевич, всё наперёд знаете. Только вот станет ли Эжен Наполеоном под нумером четыре — пока вопрос.
— Происки англичан?
— Очень может быть. У островитян длинные руки, вон, дедушку Павла Петровича в Петербурге укокошили, представив всё как разборку внутри императорской фамилии, хотя Александра Павловича лишь поставили перед печальным фактом и настоятельно порекомендовали не возмущаться. А в Париже, насколько известно, многие ждали развязки и ухода Наполеона Третьего. Отчего мы с Владимиром Константиновичем и не поехали в столицу Франции, тамошние карбонарии запросто могли подорвать и нас и Наполеона заодно, списав сие на проделки джентльменов и под шумок взять власть. Потому и ограничились короткой встречей в Гавре, где ясно было — «император всех французов» тяжело болен, едино лишь силой воли держится.
— Какие указания последуют, ваше величество?
— М-да, не судьба ночь провести в гостевом домике при Университете. Никита, поднимай третий и четвёртый эскадроны конвоя, пойдём на рысях в резиденцию наместника, к телеграфной станции поближе, нечего курьеров гонять, время дорого!
Первой телеграммой стала депеша Эжену Бонапарту, коего я поименовал императором и обещал всяческую поддержку в память о дружбе с почившим отцом, великим государственным деятелем Наполеоном Третьим.
Такие вот коллизии, да-с. В этой реальности удалось невозможное — задружиться, ещё великим князем будучи, с политическим авантюристом, взявшим власть в прекрасной Франции. Папенька, незабвенный Николай Павлович, помнится, преизрядно ругался, пеняя второму сыну за шашни с Наполеоном Третьим, списав такую неразборчивость на долгое путешествие и «американизацию» Константина. Впрочем, последние полтора года жизни, отец во внешнюю политику и не вмешивался, угасая от непонятной болезни, то ли душевным расстройством вызванной, то ли планомерным отравлением. А мы с братом Сашей на рожон не лезли. Лавировали, лавировали, да и вылавировали. Сколько сил, времени и нервов стоило переориентировать Париж с Лондона на Петербург, это надо отдельный трактат многотомный сочинять, дипломаты и историки всех мастей и рангов душу заложат, чтоб прикупить экземпляр. Но к 1875 году имеем Союз Франции, Италии, России против Германии и Великобритании. Расклад куда как лучше, чем был в Крымскую войну моей реальности, здесь к счастью не случившейся.
В Париж, представлять Россию на траурной церемонии, отправил телеграфом Володьку. Ему всего делов то, домчать из Атланты до Нового Орлеана и пересечь на флагмане, «Екатерине Великой» Атлантический океан. Поведёт генерал-адмирал в Европу эскадру из семи крейсеров, в случае обострения обстановки действует по ситуации. Есть вариант с уходом в Средиземное море, базируясь на Марсель, дабы угрожать Гибралтару, тем более черноморцев перебросить запросто. А там такие орлы в морской пехоте, не чета балтийцам — тренировки то по десантированию на Чёрном море гораздо чаще, климат тёплый.
Хотя, война маловероятна. Но так, на всякий пожарный случай, варианты следует заранее обыграть все.
Репнин уступил самодержцу свой кабинет, но не в моих правилах выживать хозяина с рабочего места во время аврала. Занял пустующий соседний, как раз и оставленный для приезда членов императорской фамилии. Подумаешь, «затхлый воздух» — проветрим! Известия с телеграфа поступали обнадёживающие, парижский гарнизон присягнул императору Наполеону Четвёртому, гарнизон и эскадра, прикрывающие Суэцкий канал, также отрапортовали о поддержке Эжена. Из Петербурга и из Варшавы пришли успокоительные депеши от Александра Константиновича и Александра Александровича. Правда весточка от брата насторожила готовностью бравых поляков хоть сейчас двинуть на Берлин. Вот же паны неугомонные, мало им Кракова, мало им приращения территорий, рвут и мечут, тщась стать морской державой, вернуть порты на Балтике, для чего надо угрызть тевтонов. Конечно, ЗДЕСЬ Германия верный союзник Великобритании, эдакий стойкий континентальный солдат королевы Виктории, но идти на поводу у шляхтичей не есть гут.
Углубился в статданные Русской Америки, по всему выходит, что на руках у населения около миллиона винтовок, пусть по большей части однозарядных, но в умелых руках и кочерга оружие. А здешних домохозяек и ребятишек постарше, стрелять учат на совесть, специально дважды в год устраиваются учебные стрельбы, куда все приходят со своим оружием. За сожженные патроны казна готова приплачивать малоимущим семьям, но, как с гордостью сообщил Репнин, по сию пору не было НИ ОДНОГО случая, чтоб русские американцы потребовали возмещения.
В каждом домохозяйстве должно быть минимум двое человек (неважно, взрослых или детей), умеющих обращаться с огнестрельным оружием. Проходят стрелковые мероприятия как защита поселений от индейских банд и прочих разбойников, хотя всем понятно — готовится вооружённый резерв, народное ополчение, как хочешь, так и называй, на случай большой войны с САСШ.
Наместник предложил провести большие стрельбы на призы его (моего) императорского величества. И каждому компенсировать расход боеприпасов, не деньгами, а точь такими же патронами, благо винтовки всего-то 5 или максимум 7 вариантов.
Слегка остудил пыл генерала, предложил сборным четырёх губерний, плюс пятая команда от Экспедиционного корпуса, застрявшего на Большом Солёном озере, сойтись в выяснении отношений на университетском стрельбище. И дёшево и сердито и права на территорию Юта лишний раз подчеркнём. Репнин, восхитившись дипломатическим коварством государя, убежал советоваться со своими подчинёнными. Всё-таки он ещё и за губернию отвечает, хочется не оплошать Николаю Николаевичу, тем более на своей площадке.
Пока наместник суетился с телеграммами и озадачивался стрелковым вопросом, Никита привёл на чай оставшихся в добром здравии ветеранов, тех кто начинал золотодобычу в Калифорнии. Многим уже под 70 стукнуло, однакож держались патриархи местного общества бодрячком. Ещё бы, практически все миллионщики. Не персонально, конечно, а по совокупности семейного капитала, но поскольку они являются в своих семьях главами и непререкаемыми авторитетами, край как надо пообщаться с местными финансовыми тузами.
Неодобрительно поглядывая на Сыромятова, некогда «перераспределившего» (по воле царской, естественно) «кубышку» старообрядческой общины в пользу молодого поколения, магнаты пили чай и нахваливали московские сушки.
— Тит Семёнович, скажи, насколько выгодно ходить отсюда до Архангельска Северным Морским Путём, не всякий раз же получается дойти без приключений?
— Хм, надёжа государь, каждый пятый пароход или льдами затирает, или топнет. Потому поодиночке никто не хаживает, надо караван собрать, а это хлопотно. Без сильных ледоколов не потянуть, больно риск велик. Разве что в случае войны, когда нет пути иного. А в мирные годы я б не взялся, ежели б казна не помогала и деньгами и углём, и офицеров ставила на мои пароходы и жалованье им сама платила.
— В том и выгода, Тит Семёныч, так сказать, частно-государственного партнёрства. Тебе до Норильска городка дойти, металл какой нужный сюда доставить, а мне офицеров приучать к службе на Севере. Казне гораздо выгоднее личный состав вот так, россыпью на частных судах обучать, чем эскадру держать во льдах.
Бородачи оживились и начали подбивать царя-батюшку к «усмирению мексикашек». Восхотелось геополитикам местного разлива отжать у республики Мексика целиком полуостров Нижняя Калифорния, да и вообще границу подвинуть хотя бы по параллели Эль-Пасо. Оказывается, геологическая разведка, проведённая староверами на свой страх и риск, показала в тех районах много перспективных месторождений злата-серебра и иных руд. И если ранее гнобить соседей в сомбреро было делом затруднительным, то сейчас, когда сам государь прибыл в Русскую Америку, геройски уничтожив Австрийскую империю, когда дружественный Техас подпирает Мексику с другой стороны, самое время пришло проучить оборванцев! А повод найдётся — грабанут кого мексиканские банды, в ответ на то и учинить воинскую экспедицию.
Покивал согласно головой, про себя дивясь цинизму и нахрапистости кержаков, так ведь сам их поучал, уезжая в далёком 1847 году, КАК следует поступать с «соседушками», дабы очистить территорию под переселенцев из Руси матушки…
А Мексика действительно на грани распада на 6 или 7 провинций, центральную власть региональные бароны ни во что не ставят, предпочитая решать вопросы напрямую с Русской Калифорнией или же Техасом.
— Думаем над этим, Даниил Абрамович, думаем. Как только начнётся замятня у дорогих соседей, своего не упустим. Только вашу выгоду я понимаю, новые богатые рудники всегда в цене. А Николай Николаевичу Репнину кормить и обихаживать многие десятки тысяч нищеты, что достанется России на той территории? Я ж за бездумным приращением империи новыми землями не гонюсь, был бы толк от той экспансии.
Судя по всему, переводить что означает «экспансия» не требуется, главы старообрядческих семей дружно загудели, что готовы за ради интересов державы дать работу и прокорм мексиканским батракам на своих плантациях и на тех же рудниках. Благодетели…
Первая неделя на родной, лично мной некогда «на шпагу взятой» Калифорнийщине, прошла в непрерывных встречах.
Торжественно открыл движение первой внутригородской трамвайно-тепловозной (даже не знаю как правильно назвать) линии. Поезд из пяти вагончиков тянет тепловоз облегчённой конструкции, рельсы по типу узкоколейки, от Университета до форта Росс, десять станций-остановок. Заодно подмахнул правила дорожного движения в столичном городе Константинополь-Тихоокеанский. Всё равно пробуду здесь не меньше года, а то и все два, потому и столица империи отныне «город Константина». Народ возликовал, испросил разрешения на праздничный фейерверк и гуляния. Праздник так праздник, гуляй, столица. Всё равно старший сын в Петербурге «на хозяйстве» да и вариант присвоения Константинополю ранга столичного я с Александром Константиновичем заранее обговорил, ничего не поменяется в бюрократической механике Российской империи. А «русоамериканцам» — приятно.
С батальоном охраны, предупредив только наместника, загрузился на океанский лайнер «Олёкма» (тип «Выборг-3») и ранним утром приказал прокладывать курс до Ново-Архангельска. Жители Аляски отправились встречать императора аж на пяти пароходах, активно участвовали в торжествах в Константинополе. Вот и решил устроить праздник северянам, — пока они телепают неспешно домой, я, на быстроходной «Олёкме» уже дойду до нашенской Аляски, салют забабахаем всенепременно. Решил вначале проинспектировать «севера», на Чукотку и Камчатку загляну заодно. Управляемость империи не пострадает — Калифорнию и Аляску соединяют целых четыре подводных кабеля. Одна линия запасная, а ещё две — экспериментальные, идут испытания нового кабели, изоляцию которого продумал умник Менделеев с учениками. А губернские Новосибирск-Сиэтл и Петровск уже на обратной дороге посмотрю. Хочу отсрочить встречу с губернатором Русского Орегона, как докладывают — запивается Мезенцев. Просился в прошлом году Андрей Дмитриевич в отставку, я из Петербурга не утвердил. Но уже тут Репнин собрался с духом и доложил — совсем слетел с катушек бравый некогда поручик лейб-гвардии Финляндского полка в 1844 отправленный в форт Росс командовать передовым отрядом моей великокняжеской Экспедиции. Сейчас и генерал-лейтенант и губернатор, но, увы — «довела человека ведьма мексиканская». То так Сыромятов про Монику Мезенцеву высказался. Если уж Никита пожалел губернатора Русского Орегона, то дело действительно серьёзное. Помнится, Мезенцев хотел Никитоса под трибунал отдать, лишь моя резолюция сохранила для армии российской талантливого тактика партизанской войны и гения диверсий. Да-с, печально, печально. Уходят пионеры освоения Калифорнию, благо хоть Ефим Кустов бодр годам вопреки. Ну а пока — курс на Аляску!
Капитан «Олёкмы» рассказал, как хозяин, вышеупомянутый Тит Семёнович Расторгуев, деньжищи зашибает, доставляя лёд в Константинополь-Тихоокеанский. Глыбы льда расфасовываются в специальные ящики, оборачиваемые многими слоями ветоши и специального войлока, подальше от жара работающих котлов. И пароход полным ходом идёт на юг, где уже ждут не дождутся «привета с севера» рестораторы и хозяева погребов. Напророчил, напророчил кержакам тридцать лет тому как, что лёд станут покупать. Но бородачи и тут вывернулись — сами в этот бизнес влезли и вполне успешно, как капитан поведал…
Карл Линде только-только запустил холодильные установки, так что не скоро, ой не скоро прекратится транспортировка льда из снежной Аляски в солнечную Калифорнию.
Всего же у семейства Расторгуевых СЕМНАДЦАТЬ пароходов! Не считая парусной мелочёвки, умеют работать, чертяки.
— Пожалуй, до Петропавловска сгоняем, хочу на Камчатке побывать, в прошлый раз не пришлось, спешил в Петербург.
— Отчего же не зайти на Камчатку, — согласился верный Никитос, — высаживался там пару раз, красивейшие места. Да и телеграф есть, без новостей не останемся.
Эпопея с прокладкой через Тихий океан кабеля, длившаяся два с половиной года, немало крови попортила дальневосточникам. Но теперь, всё обстоит более чем благополучно и от Камчатки, через гряду Курильских островов и Сахалин, две линии доходят до Владивостока. Считай, весь земной шар опоясан телеграфом. Ничего, скоро начнётся телефонизация, я то знаю.
На третий день пребывания в Ново-Архангельске, перед самым отходом в Петропавловск, телеграф отстучал, что в Париже совершено покушение на императора Наполеона Чётвёртого. По счастью злоумышленники цели не достигли, страшная адская машинка рванула за квартал до кареты монарха. Но разрушения значительные, равно как и три десятка жертв, почти сотня пострадавших из числа зевак, жаждущих лицезреть молодого императора. Рукой помахать, поцелуй воздушный послать…
— Сказать капитану, что не идём на Камчатку? — Никита аки дух бесплотный, материализовался за плечом.
— Отчего же, господин генерал-майор, всё остаётся без изменений, курс на Петропавловск. А далее посмотрим, какие загогулины в жизни приключатся.
Уже полгода как нахожусь в Северной Америке, точнее, в Русской Америке. За это время побывал на Аляске, Камчатке, выходил в Северный Ледовитый океан Беринговым проливом. Охрана нервничала, подогнали для страховки все три оказавшихся поблизости ледокольных судна, плюс пять крейсеров, пароходы, — более десятка вымпелов эскадра собралась.
В этой реальности Петропавловск-Камчатский не захудалая дыра, а динамично развивающийся город-порт, связанный линиями телеграфа и с заокеанскими губерниями и с «коренной» Россией. В Авачинской бухте база подводных сил, секретности ради, от шпионов подальше, уведённых из Константинополя-Тихоокеанского. Батальон морской пехоты в здешних краях предмет для шуток. Гоняют бравые морпехи на лошадках и их, именуют, не поверите — «конно-водолазными войсками»!
Полковника Вересаева, начальствующего над Камчаткой уже восемь лет, поздравил генерал-майором.
— Только, Павел Александрович, придётся ещё лет пять в здешних краях повоеводствовать. Хвалят вас подчинённые, да и проверяющие докладывают о замечательном управлении сим прекрасным краем.
— Благодарю за высокую оценку моих трудов, ваше величество! И пять и десять лет готов служить, прикипел душой к Камчатке.
— Ваши дети в Калифорнийском Университете обучение проходят?
— Так точно, там. Только младший в Томск уехал, в медицину подался. А в Сибири — школа Пирогова!
Оставалось только кивнуть понимающе и поинтересоваться экспедициями вулканологов, исследующими Ключевскую сопку. Там работали сразу две партии — из Томского и Калифорнийского университетов, соответственно, два лагеря, две научных школы, споры, соперничество. Калифорнийский и Томский универы, студенты и даже преподаватели, «враждовали» между собой совсем как болельщики ЦСКА и Спартака иной реальности.
В Томске отучился наследник престола, чем сибиряки невероятно гордились, поставляя добровольцев в подшефный цесаревичу полк (две роты полностью укомплектованы солдатами и офицерами из Томской губернии) но калифорнийцы парировали особостью своего положения — единственный российский Университет в Новом Свете! Петербург и Москва в свою очередь не жалели средств на «повышение рейтинга» своих учебных заведений, попечительские советы буквально охотились за лучшими преподавателями, за учёными с мировым именем, которых приманивали на кафедры сказочными условиями, прописанными в закрытых контрактах. Совсем как звёзд футбольных «покупали»…
Я за такими «войнами» пристально наблюдал, не то чтобы поощрял, но дух соперничества поддерживал, упоминая в непременных ежемесячных обзорах в «Российской Газете» то один ВУЗ, то другой. Студиозы и профессура с нетерпением ждали тот самый номер и тщательно изучали — сколько раз государь отметил Питер, Москву, Томск, Казань, Калифорнию…
Уж лучше пускай в науках друг друга превзойти стараются, чем злоумышлять против императорской фамилии. Что ж, четвертьвековые труды по созданию образованной прослойки, лично преданной государю, обязанной своим возвышением сети Императорских Училищ, не были напрасны. Талантливая молодёжь, делающая карьеру в науке, промышленности, коммерции, прекрасно помнит пирожки и чай (сладкий, с сахаром!) выдаваемые школярам в сельских школах от имени великого князя Константина, а затем уже и императора. Прорву денег вбухал тогда в образовательные программы, личных и бюджетных миллионов не жалея, даже армейскую реформу немного «ужал» и во внешней политике резких движений старался не делать, перехватив у Горчакова крылатую фразу: «Россия сосредотачивается». И уже года примерно с 1860 пошла отдача. Те крестьянские ребятишки, что в лаптях или босиком бегали за знаниями (и чаем сладким с пирожками, само собой) взросли и впряглись в переустройство России. По большей части такие «птенцы гнезда Константинова» перебрасывались в Русскую Америку, но потом и на внутренние губернии кадров стало хватать. И таких орлов (орлиц) талантом и упорством вышедших в люди никакие агитаторы не собьют с панталыку. Вон Вересаев, ревностно посматривает на заокеанские губернии, настоятельно просит приравнять Камчатку и Чукотку к Аляске и Калифорнии-Орегону-Вашингтону, дабы ускоренно развивать дальневосточные территории. Логика новоиспечённого генерала понятна, — приоритетное финансирование, так сказать. А покамест Камчатку обделяем, увы, спеша закрепиться на Тихоокеанском побережье Северной Америки. Кстати, у камчадалов идёт своя «торговая война» с «гавайцами». После того как Гавайи отошли Российской империи, на архипелаге расквартировали бригаду морской пехоты, отряд лёгких крейсеров и начали отстраивать на Оаху большой и современный Константинов-порт (ага, тот самый Пёрл-Харбор) и судоремонтный завод. Отчего финансирование Камчатки сократилось, но камчадалы, патриоты родного края, выкрутились, начали промышленную добычу золота и продавили прокладку подводного океанского кабеля, дублирующего основной. Также интересно, что небольшие пароходы с не очень «отважными» капитанами и экипажами предпочитают идти из Владивостока до Константинополя-Тихоокеанского по «северной дуге», заходя на Сахалин, Камчатку, Чукотку, Аляску. Знаю, конечно, что там свой бизнес по купле-продаже шкур морского зверя, но пока в рамках приличий всё держится, не следует кошмарить купцов, поддерживающих северный маршрут. Тем более иностранных пиратов-браконьеров в северной части Тихого океана нет, извёл хищников ещё Геннадий Иванович Невельской, а теперь даже англичане не дерзают вести промысел в «Русском Море», начинающемся от гряды Алеутских островов. Заявил Константин, что это территориальные воды России, — и всё. Побесились просвещённые европейцы и успокоились. Берингов пролив на день сегодняшний вовсе на Гибралтар и не Суэц, драться с Российской империей за лёд, отстаивая права мореплавания, никто не собирался. Вересаев подробно рассказал как поставлена служба на «Северо-Тихоокеанской эскадре», как раз Алеутские и Командорские острова сторожащей. Там несут службу полдюжины пароходов ледокольного типа вооружённых дальнобойными трёхдюймовыми орудиями. Базируется эта эскадра на Петропавловск а не на Ново-Архангельск, по настоятельной просьбе «начальника Камчатки».
— Павел Александрович, а браконьерская добыча морского зверя российскими подданными имеет место?
— Имеет, ваше величество, — Вересаев развёл руками, — пароходы, идущие с грузами до Америки по северному маршруту, бывает и наведываются втайне от береговой охраны на лежбища. Но то несравнимо с прежними временами, когда английские, американские китобои и прочие браконьеры приходили в северные широты. А нынче куда как проще, жадных и глупых отлавливаем, наказываем штрафами. Сложнее со здешними старообрядцами, — хитры больно. Берут патент на полторы сотни шкур, а добывают две-три тысячи.
— Ладно, праведников нечасто встречать доводилось в жизни, все мы грешны. Только, Павел Александрович, просьба к камчатской земли жителям, личного свойства.
— Слушаю, ваше величество.
— Прекращайте байки распространять, что шторма в центральной части Тихого океана такие страшенные, где волна высотой с сотню метров и более. Гавайский маршрут эдакими россказнями на север не переключить, а выглядит, право слово, глупо. Глупо и вредно, особенно когда слышат сии сказки крестьяне из Тверской губернии и далее по деревенькам начинают пересказ ужасов…
— Государь! — Вересаев покраснел аки синьор Помидор из ненаписанной пока повести о приключениях Чиполлино, — исключительно ради процветания Камчатки то делалось! Прекратим! Слово чести!
— Полно, генерал, успокойтесь. Через пару месяцев, когда вникну во все нюансы промыслов, квоту вашу, губернскую, на добычу ценного зверья, увеличу вдвое или трое. А полученные доходы уж сами с Советом выборных делегатов решайте как потратить на благо земли чукотской да камчатской…
Оставив генерал-майора переваривать информацию в губернском правлении, отбыл на флагман, крейсер «Цесаревич Александр», где уже дожидались здешние телеграфисты. Двое суток дополнительно ушло на переход до Ново-Архангельска, — экую честь оказал царь-батюшка, самолично посещая промежуточные станции, связывающие линиями телеграфа материки. Тут же и выдал решение — согласовать нахождение на таких станциях супругов, при условии, что жена будет обучена азам фельдшерской профессии и телеграфного дела. А вот ребятишек — в школу-пансионат в Константинополе-Тихоокеанском, пускай знают — папка да мамка важным государственным делом заняты, денежку зарабатывают на полугодовых сменах. Генерал-губернатор Аляски толково всё расписал — две семейные пары на таких станциях, оптимальный вариант. Памятуя об эмансипации выразил сомнение, что две бабы уживутся без склок и свар, но убедили моё величество, на примерах убедили. Такие телеграфисты они ещё и метеорологи, ведут журналы наблюдений, фиксируют прилежно всё происходящее в вахтенный журнал и на фотографические пластины. Ну и порыбачить поохотиться не забывают. По негласному уговору «стационерам» обвинений в браконьерстве не выдвигается.
А, махнул рукой и подмахнул распоряжение. Им здесь виднее!
Англичан мои «шатания по северам» чрезвычайно переполошили, джентльмены совсем было решили, что император Константин собрался соединить российские владения в Новом Свете и вымести Великобританию с Тихоокеанского побережья, пока в Европе назревает очередная заваруха.
А всему виной события во Франции. Эжен, став Наполеоном Четвёртым, получил поддержку не только офицерского корпуса и национально ориентированной буржуазии, но и друга в лице генерал-адмирала российского флота, великого князя Владимира Константиновича. Отбыв в Париж по моему указанию, Володька развил бурную агитационную деятельность за «дорогого друга Эжена», начав самый настоящий чёс по крупным городам Франции с произнесением речей о дружбе двух великих держав и устройством банкетов. Когда поинтересовался шифрованной телеграммой: «За чей счёт банкет?», генерал-адмирал отбил наиподробнейшую ответную депешу, где повинился в тратах на пару мероприятий, а далее муниципалитеты брали все расходы на себя. Французы видели во всём, в том числе и смерти Наполеона Третьего происки шпионов королевы Виктории и призывали обрушить всю мощь державы на уничтожение «змеиного гнезда», конкретно — «стирания с лица земли» Лондона путём ночных бомбардировок зажигательными бомбами с дирижаблей. Я из заокеанского далека взывал к благоразумию сторон, заявив, что если Франция начнёт первой, Россия останется нейтральной. А вот если на Францию нападает Германия, тогда и мы вступаем в драку. В Берлине всё поняли правильно и Бисмарк попёрся через Атлантический океан, хотя и было сказано чёртову юнкеру — в Петербурге сидит Александр Константинович в ранге соправителя, с ним и решай…
Ефим Кустов в очках — стократ смешнее Петросяна, но сопит прилежно губернатор Русского Вашингтона, передавая самодержцу листы со статистикой, касательно развития промышленности в губернии.
— Фомич, распорядись насчёт чая.
— Сей момент, Константин Николаич. Эй, Федька, самовар тащи в горницу.
— А Федька, он чьих будет. В первой партии не его отец был, такой же рыжий да кудрявый?
— Точь так, ваше величество, Пётр Макаров то был, батька Фёдоров, но Петра в шахте задавило в одна тыща дай Бог памяти пятьдесят втором годе, Федька ещё пешком под стол ходил. Ну, адъютантом у меня, шустрый и сообразительный парняга, главное — честный, даром что рыжий. К племяннице моей сватается второй год, да та кобенится.
— А что так? Неужели из-за яркой расцветки жениха?
— Не, там другое. В Университет девка поступила, на учительскую должность.
— Специальность.
— Ага, специальность. И не хочет из Константинополя-Тихоокеанского уезжать. Дескать, Новосибирск-Сиэтл большая деревня, а самые лучшие люди там проживают, в Константинополе стал быть.
— Ого, как жизнь заворачивает, Фомич. Племяшка то из старообрядческого семейства, из самого считай кондового. Как старшие такое попустили?
— Ай, да что там. Полинка в мать пошла, в Марфу. Та как выучилась в беловодьевской школе, у Образцова Сергей Вениаминыча в управе работать стала. Тогда старшие бурчали знатно. А ныне попритихли, если по старине жить, так в тайге надо прятаться от мира. Молодняк в прошлое не загнать, сколь ни пытались, не выходит. Как ты говорил, Константин Николаич: «Знание — сила»! А наше старичьё видит, как внуки в инженеры вышли, в капитаны, или заводы ставят, то гордость, конечно. И нет резона бунтовать — церкви открыто стоят, молись сколь хочешь, никонианские попы не мешаются.
Тут Ефим прав. С момента восшествия на престол, двадцать уже как лет, прилюдно порицаю Никона, обзываю гордецом и преступником, ввергшим Церковь в раскол на ровном месте. Но велю богослужения вести каждому по своим канонам. И что произошло за это время — в старообрядцы «переписалось» несколько миллионов «православных». Оно и к лучшему, чем скрыто веру исповедовать и власть ругать — каждому по «своей» Библии. То, что аввакумовцы авансом зачислили царя-батюшку в святые, я в курсе, но помирать, дабы такой чести удостоиться не спешу, дел много предстоит сделать. Как, например это.
— Фомич, а ещё твой родственник, который тоже Кустов, но от деда общего, ну который на Камчатке сейчас.
— Андрюха то?
— Он самый.
— А как университет закончил и перебрался значит, вулканы изучать, второй год как на Ключевской квартирует, жена не знает что и делать. Да и он там девку нашёл, из учёных. Живут во грехе, срамота!
— Шекспировские страсти прям.
— Читал. Читал Уильяма. Про Ромео с Джульеттой. Прям точно про нашего Андрюху.
— Вот и пускай поезжает неугомонный Ромео-Андрюха с той учёной девкой на юга. Вулкан Кракатау изучает, близь Явы и Суматры.
— Далече, — крякнул Кустов, за годы губернаторства изрядно поднаторев в географии, равно как и в прочих науках.
— Не близко, это Камчатка вот она — под боком. А Кракатау вулкан интересный, в скором времени извержение начнётся. Туда и сослать проштрафившегося, а?
— Тебе виднее, Константин Николаич, — губернатор Русского Вашингтона, принял у Федьки самовар и кивком отослал любопытного адъютанта, — мёд какой велишь подать? Или всех сортов сразу?
Всего сортов мёда оказалось с полтора десятка. Кержачьё и в моей прежней жизни славилось своими пасеками и по Чулыму и по Кети, а тут в Русской Америке развернулись вовсю. Ефим посетовал, что за продукты много не выручишь, тот же мёд — едва ли не даром продаётся, а по большей части раздаётся родне да друзьям в обмен на какие иные услуги. Вообще Русская Америка поражала переселенцев не только волей и просторами, но и невероятной отдачей земли. Умелые садоводы разбили такие сады-огороды, что влёгкую за полцены, снабжали воинские части овощами, немилосердно демпингуя. С мясом проблем также не было, что уж говорить о рыбе, на берегу океана сидючи в девятнадцатом то веке…
Пока ситуацию удерживали работающие 24 часа в сутки консервные заводы, запасающие впрок мясные и рыбные консервы для нужд армии и флота. Но уже подходил срок выемки первых закладок, а куда девать пятилетней выдержки банки, если свежего мяса да рыбы да овощей навалом?
Одна надежда на «истребление» продовольствия — снабдить консервами бандформирование «команданте Цезаря», жаждущего стать вассалом России и отщипнуть от погрязшей в междоусобицах Мексики, изрядный кусок территории. Года два как проявился ещё один «пограничный барон», наполеончик со звучным имечком Цезарь, он же экс-лейтенант, бежавший от ревнивого полковника в горы, сколотивший изрядную банду, и промышлявший в мексиканской части Калифорнии.
Подполковник Кучеров, отвечающий за охрану южного участка границы Русской Калифорнии и республики Мексика, ручался за лояльность «лейтенанта-полковника» Цезаря и разработал отменный план по походу «освободительной армии» бравого команданте и созданию «Республики Мексиканская Калифорния».
На сей день у Цезаря 570 бойцов, если запустить честолюбца в рейд, снабдив оружием и продовольствием, так у нашей границы поспокойнее станет, а проблемы мексиканцев русоамерикано не волнуют, да-с.
Впрочем, не Цезарем единым. Испания, добрый наш союзник, задёргалась — устрашились в Мадриде перспектив столкновения как с САСШ, так и с КША. И янки и дикси почти одновременно предложили потомкам конкистадоров уступить «сахарный остров» за приличное вознаграждение. Затевать драку с конфедератами Россия однозначно не будет, но вдруг темпераментные южане решат, что у испанского дуба усохли корни? Конечно, если на Кубу позарятся САСШ, помочь Испании святое дело…
Однако предложение Мадрида выкупить половину острова Гуам и контролировать заморскую территорию совместно, заинтересовало. Правда цена за «половинку» Гуама в пятьдесят миллионов франков показалась в разы завышенной, пускай кабальеро и готовы принять «по бартеру» стрелковое оружие и артиллерию для формирующихся оккупационных частей Кубинского корпуса. Дело по Гуаму обсуждал с сыновьями перед отъездом, интересно посмотреть на реакцию отпрысков. Александр подошёл к делу взвешенно, заявил, что остров нужен России или целиком или же вообще не нужен. И, конечно, цена должна быть раз в пять меньше.
А вот генерал-адмирал загорелся идеей покупки половинки острова. По мнению Владимира, оборудование там базы позволит контролировать центральную часть Тихого океана и надо брать пока дают, а оплату растянуть, да и сбыть испанцам заодно можно устаревшее стрелковое оружие, бесцельно на складах пылящееся.
М-да, ЗДЕСЬ нет чехарды с принятием на вооружение шести или семи типов винтовок, да и в оружейные заводы я вложился едва в Петербург вернулся в 1848 году, так что запас прекрасных, но однозарядных «константиновок» накопили преизрядный, тем более в Туле, Казани и Константинополе-Тихоокеанском есть цеха, продолжающие выпуск тех винтовок и боеприпасов к ним. Так, на всякий случай, «шоб было»…
«Подвесив» вопрос с Гуамом, ибо в таком деле спешить — себя не уважать, я отбыл за океан. А по прошествии нескольких месяцев выяснилось — Конфедеративные Штаты Америки поставили целью завладение Кубой к 1880 году. Вот же хитрюги, почтенные плантаторы. Дождались пока мои бравые корейцы помогут истребить кубинских, прости господи, партизан, наведут на острове порядок и отбудут в Юту, драться с рейнджерами янки за Большое Солёное озеро. Теперь прибыльный сахарный бизнес отчего не вести — тишь да благодать на Кубе. Разумеется, российский капитал и интересы наших промышленников конфедераты не зацепят, не дураки. Но мечтания по овладению райским островом стали достоянием не только нашей разведки, но и англичан и северян. Кто из англосаксов «слил» испанцам намерения Конфедерации — не суть важно. Важно то, что вслед за Бисмарком в Константинополь-Тихоокеанский рванула представительная делегация испанских, так их распротак, грандов. В том числе военный министр инкогнито, и министр иностранных дел, такоже инкогнито.
— Фомич, посмотри, сколько «константиновок» у тебя на хранении в губернском Арсенале.
— И так скажу, по памяти, Константин Николаич — 22 450 стволов, на каждый по 700 выстрелов.
— Неплохо, дивизию вооружить можно.
— Не, дивизию магазинками снарядим, их 25 тыщ ровно в Арсенале, а «константиновки» для ополчения самое то и для самооборонных отрядов.
— У Мезенцева примерно столько в загашнике?
— Наверное да. Это у Николай Николаича, понятно дело, больше, но он не только губернатор калифорнийский, так ещё и цельного наместничества склад под ним.
— Ясно. Вот что, твоё превосходительство Ефим Фомич. Оставь себе половину и магазинок и половину «константиновок», а остальные будь готовь на пароходе перекинуть на флотские склады в Константинополе-Тихоокеанском.
— Война?
— Боже упаси. Фомич. Я в сии края благословенные не порох жечь приехал и не людей изничтожать. Мёд вон какой замечательный. С твоей пасеки?
— С моей. Внук, старший, серафимовский, проживает с нами до поступления в Университет, пристрастился парень к пчёлам, в ихней Японии такого не видел.
— То уже не Япония, Ефим Фомич, а российский остров имени государя Николая Павловича! Через двадцать лет никто и не вспомнит, что он Хоккайдо прежде назывался! А сын твой — его первый губернатор!
— Так не весь остров пока прибрали то?
— Не весь, да. Северную часть. Но и остальное отожмём под державный скипетр, обязательно. Нельзя быть сильными везде, иначе сговорятся иные державы, навалятся на Россию и так отмудохают, что мало не покажется.
— Так Франция союзник, Испания, Южные штаты, Итальянское королевство опять-таки, — Кустов изрядно подковался в геополитике, впрочем, Ефим и раньше был мужиком умным, хоть и необразованным. А на посту губернаторском немало книжек прочёл, много чего повидал.
— Против сильного объединятся, былые распри забыв, и первыми в спину ударят. Потому, Фомич, мускулами играть и гордо грудь выпячивать не следует. Сам же видел, в Петербург наезжая, по какому краешку прошли, избежав большой войны. А ввязались бы в драку за Константинополь, который Царьград, получили против себя коалицию Англии и Франции, да вдобавок турки и австрияки. А тут, в Америке, САСШ бы ударили со всей мочи. И что тогда было бы?
— Ты, Константин Николаич с младых лет умом отличался и прозорливостью, — Ефим замялся.
— Что так смотришь, генерал? Отставки не получишь. Мезенцева заменили, а ты поскрипи ещё два-три года. Очень надо, Фомич.
— Если надо, поскриплю, — уныло согласился верный сподвижник, — а на замену есть ребята дельные. И в военной части отличились под Луисвиллем, и после, в мирной жизни преуспели, пойдя по чиновной линии.
— Это про кого речь? Не про Аркадия Старыгина?
— Про него, Константин Николаич, парень толковый, и лесное дело поставил в губернии и рыбный завод казённый, что с прибылью работает.
— Он же вроде не из ваших, не из кержаков.
— Ай, — как-то по бабьи всплеснул руками головорез Кустов, снявший очки и вновь ставший грозным бородачом (седобородым уже) — да какая разница, из Беловодья человек, или нет. Вон старцы как над Никитой Сыромятовым сюсюкали, а он подрос и казну общины отобрал.
— Скажешь тоже, отобрал. Казна и осталась в общине, только перешла от дедов к внукам. Старые мудозвоны разве б построили заводы, пароходы купили, чтоб в промысел выйти, в железные дороги вложились? Да ни хрена! Пердели бы, золото в кубышке пересчитывая и всё. А на сегодня раза в три или в четыре большую сумму обернулись те деньги.
— Оно так, — согласился Ефим, — ты, Константин Николаич приглядись к Аркашке то. Пускай парень при тебе побудет.
— Хорошо, зачислю Старыгина в свиту, как его по батюшке то?
— Аркадий Сергеич.
— Хм, знавал я в жизни прежней одного Аркадия Сергеевича…
— Это которого?
— Тебе, Фомич, тот Аркадий незнаком. Лучше расскажи как питание бригад и батальонов, что в губернии расквартированы, налажено. Не голодают солдатики?
Кустов возмущённо вскинулся и поведал как доблестные воины катаются аки сыр в масле, получая сколь угодно хлеба, овощей и мяса да рыбы. Неудивительно, ведь каждый отдельный батальон имеет хозяйственную полуроту, где собраны все балбесы и слабосильные, отряженные на работы по разбивке огородов и откорму свиней да кур господам офицерам. А Русский Вашингтон не пустыня, всё-таки, климат самое то. Третий Вашингтонский батальон даже пасеку собственную держит в полста колод и стадо бурёнок. Не везде, разумеется, такая пастораль. Есть части, где консервы жрут и тем счастливы. Да взять тот же гарнизон, что Берингов пролив «держит». Там не до выращивания апельсинов, как в Калифорнии.
Десятки, сотни встреч в Русской Америке позволили самому, без посредничества Гоголя и Толстого, выделить народившийся «русоамериканский типаж». В основном в заокеанской России проживают молодые и энергичные люди, в семьях по трое-четверо ребятишек. Образование гораздо выше среднего, практически все грамотные. Тут ещё и хорошо поработали переселенческие пункты, где заставляли колонистов учиться и ещё раз учиться. Знаю, даже угрожали хитрые чиновники, — оставить в карантине лентяев, пока те чтением, письмом и счётом не овладеют.
Случилась и встреча со старой знакомой. Впрочем, графиня Мезенцева не так уж чтобы и стара, а вовсе даже и ого-го! Эдакая Моника Беллуччи слегка за сорок, в самом расцвете женского обаяния. Граф, заполучив титул и почётную отставку, пребывал в постпохмельном состоянии, из которого после аудиенции и не вышел, — продолжил запой. Эх, Андрей Дмитриевич, да как так-то? Командир передового отряда моей Экспедиции в Северной Америке. Эх!
Но на просьбу Моники, пардон, графини Мезенцевой о встрече, откликнулся. Хотя верный Никитос категорически возражал. Упирая на вероятную связь Перлиты-Моники с адъютантом супруга. А вдруг тот болезнь какую постыдную передал графине?
— Никита, так ты считаешь, что госпожа Мезенцева страшное бактериологическое оружие?
— Чего? Думаю да, заразная. От греха, ваше величество. Бережёного, как известно и Бог бережёт.
— С чего взял, что потащу её в койку? Поговорим, попросит мужа куда пристроить. Пойду навстречу, заслужил Андрей Дмитрич и пенсион достойный и пост соответствующий заслугам и званию.
— Ага, пристроить. Юбку скинет и ей встроить попросит.
— Ладно, иди. Можешь самолично обыскать, от тебя не то что револьвер — булавку не спрячешь.
Никита, бурча под нос что-то про ведьму, вышёл. Через пару минут в кабинет не впорхнула — вплыла величаво подружка дней моих молодых и беззаботных.
— Проходи, Перлита, вино, шампанское?
— Государь, вы сами повелели называть меня Моникой.
— Было дело, не спорю. Так что, Моника, белое, красное?
— Белое!
Похоже, любовника у графини всё ж таки не было. Накинулась на моё величество словно кошка изголодавшаяся. Хотя, может и великолепная актёрская игра, чёрт её знает. Овладел Перлитой-Моникой прямо на полу, потом перешли на диван. Во время «перерыва» в любовных утехах, высунулся в коридор.
— Никита, распорядись воды прохладной два, нет, три ведра. И ковшик. И не подсматривай больше. Видишь же, баба не со злыми намерениями пришла, а блядануть чутка. Ступай, не кривись.
Прямо в кабинете, небрежно проливая воду на огромный ковёр (царь я или нет?!) ополоснулись с графиней.
— Чего лыбишься, мексиканочка?
— Я знала, что мы будем вместе. Все эти годы знала и ждала.
— Точно ведьма.
— У Сыромятова ужасные манеры, а ещё генерал.
— Хорошо, не ты военный министр. Чего хотела то? Может снова послом куда супруга определить? Подумайте.
— Константин, хотела тебя увидеть. И только.
— Ну-ну. Смотри, мне бастарды более не нужны.
— Всё в руке Божией, Константин, — и улыбнулась торжествующе.
Вот же сучка. Прав был Никитос, есть такой тип баб, не могут без интриг, без того, чтоб не напрягать окружающих. Воистину ведьма. Но до чего ж хороша, стервь!
— Слушай, детка. Ты свои комбинации прекращай проворачивать. Иначе вздёрнешься в петле, как некие петербургские интриганки. А у тебя дети, а кто такой Сыромятов, сама знаешь…
Затравленно дёрнулась. Прочувствовала. Ну, не мексиканской девке, пусть и в графини выбившейся, мозгами и передком работая, шантажировать российского императора. Да, баба сладкая, но мне не 18 лет и даже не 28, утешусь с иными-прочими фаворитками, благо есть с кем. Перед Мезенцевым, конечно, неудобно. Хотя он Монику после меня в жёны брал, вполне осознавал, с кем связывается. Ладно, твоё величество, вперёд. Свершать дела великие.
Чёрт, кажется накаркал — Никита проводил Монику и вернулся с Репниным, сжимающим в руке бланк телеграммы.
— Николай Николаевич, что там? Дети, внуки здоровы?
— Всё в порядке, ваше величество, — наместник напряжённо улыбнулся, — у графа Бисмарка, высадившегося в Галвестоне, случился удар.
— Опа, не такой уж железный оказался старик Отто. Что говорят медики?
— Пока вся информация, телеграмма получена шесть, нет, уже семь минут назад. Ждём новых сообщений, освободив линию.
Так-так-так. А в МОЕЙ реальности Бисмарк прожил 83 годочка, но ТУТ уже в 70 решил скопытиться? Наверняка техасская жара и нервотрёпка спровоцировали инсульт у «самого крепкого дуба германского леса». Любопытно, как изменится внешняя политика Германии без первого канцлера…
— Ваше величество! Запустили! Запустили амурские скупердяи движение на втором пути.
— Ай да молодцы казаки! Давайте депешу, Пётр Аркадьевич, да прекращайте руками размахивать, словно мальчишка, а не уважаемый инженер.
Молодой, двадцати двух лет выпускник Калифорнийского Университета Пётр Столыпин, подающий большие надежды инженер-путеец, протянул «Хозяину Земли Русской» бланк телеграммы.
Моё появление в этой реальности изменило судьбы огромного количества людей. Про семью Суриковых, у которых вместо художника Василия родилась девочка, я уже упоминал, а нынешний Пётр Аркадьевич Столыпин никакого отношения к премьер-министру кабинета Николая Второго не имел. Да, отец у Петра тот же самый, только вот женат Аркадий Дмитриевич на Марии Петровне Шестаковой, красавице из иркутской купеческой династии. Столыпин старший принимал участие в Особой Экспедиции его императорского высочества Константина Николаевича, готовил трассу от Енисея до Байкала и «скоропостижно женился» в Иркутске, наплевав на мнение родных. Впрочем, ещё с Экспедиции брата Саши, такие скороспело-неравные браки между столичными гвардейцами и сибирскими барышнями заключались нередко, а Аркадия я перед кланом Столыпиных отстоял, имел виды на перспективного офицера. Молодые предсказуемо поехали на восток, добрались до солнечной Калифорнии и стали тут жить поживать, детей наживать. Пётр — четвёртый ребёнок, всего же чета Столыпиных произвела на свет Божий девятерых детей, причём все живы! Вот она, политика сбережения и приумножения народа русского, когда на медицину и образование денег не жалеем! Тем более в золотой то Калифорнии!
Аркадий Дмитриевич в заокеанском наместничестве заведовал интендантской частью, показав себя толковым администратором. Надеюсь и сын его, Пётр Аркадьевич Столыпин, окажется ничуть не хуже «нашенского» Петра Аркадьевича. Интереса ради зачислил младшего Столыпина в адъютантскую группу, как местного уроженца, величал молодого человека исключительно по имени отчеству, чем ввергал юношу в смущение немалое на первых порах знакомства.
— Что хмуритесь, Пётр Аркадьевич? Здорово же, двухпутка до Амура, отстроена с минимальным участием казённых средств, изыскали амурцы денежку на важное, государственное дело. Честь и хвала!
— Ваше величество, считал и продолжаю считать отвлечение сил на обустройство магистрали, связующий Владивосток с Константиновском-на-Амуре неразумным распылением средств. Сейчас важно как можно скорее завершить стройку Великого Сибирского Пути, а потом и взяться за второстепенные направления.
— Экий вы максималист, Пётр Аркадьевич! Вот назначу начальником дороги от Амура до Владивостока, отведёте душу…
Молодой Столыпин насупился, подозревая в словах сих высочайшую шутку. А я и правда хотел поставить талантливого юношу на большой проект. Дороги железные по Сибири и Дальнему Востоку строить и строить ещё. Попрактикуется пускай на перегоне «Владивосток-Хабаровск» пардон, Константиновск-на-Амуре и далее, до Сахалина рельсы тянет. А его проект трамвайного сообщения между районами Константинополя-Тихоокеанского найдётся кому реализовать. Большому человеку — большие дела! А что «этот» Пётр Столыпин вырастет в личность большого масштаба, нисколько не сомневаюсь.
Клан атамана Кривоногова, угнездившийся в станице Константиновской ещё при брате Саше, разросся за эти годы почти до ста семей (если брать с детьми-внуками-племянниками) изрядно поднял денег на торговле и золотодобыче. И, почтенный атаман, дико печалясь, что Константиновск-на-Амуре оказался в стороне от Великого Сибирского Пути, пользуясь правами старого знакомца, решился «заманить» царя-батюшку на Амур, отстроив для гостя дорогого двухпутную железную дорогу, хотя особой нужды в ней действительно не было. Ну да ладно, не на пропой деньги пойдут, дал согласие на ту стройку, хотя и Муравьёв-Маньчжурский против выступал, желая как можно скорее соединить, «сшить» Петербург и Владивосток рельсами «железки».
Сказать, что железная дорога подстегнула развитие сибирских городов, значит ничего не сказать. Томск, в этой реальности стоящий прямо на магистрали, а не в 80 верстах севернее как «у нас», за последние десять лет прирос числом жителей просто невероятно и стал первым сибирским «стотысячником» в 1872 году. Конечно, тут и Сибирский Университет значимую роль сыграл, а также учёба в Сибирских Афинах (запустил я этот оборот и здесь) цесаревича. Какой там спор Красноярска и Новосибирска моей реальности за звание столицы Сибири? Тут Томск безоговорочно первый. Иркутск хорошо развивается с прокладкой «железки» до Байкала, Чита новые и новые улицы отстраивает. А вот Красноярск, к моему удивлению, растёт не так бурно. Хотя, есть тому объяснение, есть. Енисейск, связанный отличной дорогой напрямки с Томском, забирает к себе множество переселенцев, Енисейский судостроительный завод крупнейшее наисовременнейшее предприятие. Енисейцы, подкопив изрядно золотишка, даже просили высочайшего разрешения начать строительство железной дороги сразу и до Томска и до Красноярска. Но тут уж фиг им, хватит пока хороших шоссейных дорог, пускай лишнюю копеечку вкладывают в освоение севера, баржи клепают, заходят основательно на Нижнюю Тунгуску, на Подкаменную, Норильский промрайон осваивают, зря что ль лицензии получены?
Сибиряки и дальневосточники, узнав о кругосветном путешествии императора, инспектирующего дальние пределы державы, взбодрились необычайно. Особенно, как мне докладывали, переполошились владивостокцы. Ещё бы — их город Константин самолично закладывал среди дикой местности, ни черта там вообще не было, как в форте Росс, например. Всё с нуля начато, даже баню гарнизонную его величество, великим князем на тот момент пребывая, самолично рубил, изумляя умениями и ловкостью опытных плотников. Ту баню, вполне себе действующую, умники из городской управы закрыли как представляющую историческую ценность. Музей ещё сделают, с них станется. Но шпынять и подкалывать дорогих владивостокцев не стал, разве что поинтересовался — есть ли, после закрытия «исторической» бани, где помыться-попариться царю, когда прибуду в город славный, хоть далёкий, но таки нашенский.
Из Владивостока мгновенно отстучали огромную телеграмму с перечислением мероприятий, каковые проводятся в городе в ожидании любимого монарха, основателя дальневосточной твердыни. Даже делегация лучших людей города пересекла океан на специально зафрахтованном пароходе. Архитектор и градоначальник полдня раскатывали в кабинете карты, демонстрируя, как похорошеет город к приезду моего величества. Но точной даты, когда двину обратно в Санкт-Петербург и сам не знаю. Надо дать возможность спокойно, без штурмовщины закончить Великий Рельсовый Путь, дабы торжественно и агитационно прибыть в столицу, делая остановки в больших городах по пути. Пока же цесаревич отлично справляется с делами государственными, можно и не спешить, не загонять лошадей и паровозы по дороге.
А Владивосток, да крупный город-порт, под 80 тысяч населения, но там, в отличие от Томска, много военных проживает. Всё-таки вторая по значимости база Тихоокеанского флота, соперник Константинополя-Тихоокеанского.
Узкий круг доверенных лиц знает точно, а остальные предполагают, что на обратном пути император российский сделает остановку в Хакодате и официально объявит о присоединении Хоккайдо к России с поименованием острова в честь незабвенного папеньки Николая Павловича.
Так оно и будет, обязательно, не зря же всех самураев с Хоккайдо и севера Хонсю стараемся «зашанхаить» на службу в «Пограничную Маньчжурскую стражу». Там японцы, равно как и корейцы вовсю гоняют маньчжуров и китайцев, ломанувшихся на север. В Русской Америке перепроизводство продовольствия и чтобы не пропадало зря добро, везут пароходы зерно и мясо прямиком на Сахалин, на Хоккайдо для гарнизонов, заодно «своих» корейцев и япошек подкармливаем. Развал империи Цин на полдюжины государств, спровоцированный как восстанием тайпинов так и действиями Великобритании, Франции, России, породил многосоттысячные толпы переселенцев, вернее — беженцев. По большей части тамошние китайцы бегут от войны и голода, но в Русскую Маньчжурию им путь заказан, а когда границы охраняют свирепые самураи, тогда нервы и совесть у русских солдат в порядке. Слухи о зверствах японцев в Старый Свет доходят, конечно, но приглушённо, во всяком случае «просвещённые европейцы» помалкивают. Ну да у них и у самих «рыльце в пушку», что у англичан, что у французов, пытающихся отломить поболее от «китайского пирога». Опасения морского Генштаба об угрозе российскому Приморью и Приамурью от присутствия воинских контингентов европейских держав на Дальнем Востоке я решительно отметал. Пускай и дальше тратят бритты и галлы ресурсы, утверждаясь в Сиаме и Китае. Тут прибудет кораблей и батальонов, так в другом то месте убудет. А здесь и сейчас Российская империя, с построенным на 25 лет ранее Транссибом и Владивостоком, уже имеющим судоремонтный и судостроительный заводы, неразгрызаемый орешек, пускай хоть вся Европа пришлёт свои эскадры. Но старушке Европе сейчас не до крупномасштабных экспедиций за тысячи и тысячи километров. Великобритания и Франция бряцают оружием, пугая обывателей войной, которая «поглотит цивилизованный мир, отдав планету во власть орд дикарей»…
Интересно, кого имели в виду журналюги из «Таймс» под дикарями? Крепко подгорает у их лордств, ой крепко. Попытка взорвать молодого императора Наполеона Четвёртого, и близость организатора покушения к английскому посольству, сплотила, сцементировала французов в нацию одержимых, требующих у Эжена «раздолбать проклятый остров». Насилу удалось выдернуть из кипящего Парижа Володьку и отправить генерал-адмирала в Петербург, якобы для укрепления обороны Финского залива. Пускай сидит на Аландских островах во исполнение инструкций грозного отца. А пылкие галлы один на один с подданными королевы Виктории коль хотят, пусть бодаются, не хватало нам вписываться в ту драку при враждебных САСШ на североамериканском континенте. Пока вашингтонские ястребы планы по сбрасыванию России в Тихий океан отложили до лучших времён. Посчитали, сволочи, мобилизационный потенциал Российской империи и охренели. Да ещё количество океанских пароходов подсчитали, совсем приуныли. Оттого и переговоры по урегулированию «недоразумения» в районе Большого Солёного озера пошли более-менее успешно. Я, находясь в Константинополе-Тихоокеанском, являлся гарантом принятия быстрого и не оспариваемого Россией соглашения по спорным территориям, если таковое будет заключено.
Меняется история, меняется. Надо то «всего лишь» было, Крымскую войну предотвратить, не драконить почём зря Наполеона Третьего, а дружить с этим великим аферистом, которого французы искренне оплакивают. Ещё бы — «император-победа». Это в наших реалиях он просрал всё что мог и склонился перед тевтонами. А тут иные совсем расклады противостояния Франции и Германии, эдакая боевая ничья в пользу Парижа, а теперь ещё и Бисмарк помер в Техасе, спеша переговорить с моим величеством. Да, старина Бисмарк, таки не выдержал «ужаса коалиций». К тому же поляки, воодушевлённые возвращением Кракова и туманными намёками короля Царства Польского Александра Первого Романова о обретении полной независимости после возвращения императора Константина из кругосветного путешествия, начали дерзить Берлину, устраивать провокации на границе с немчурой. А без пятимиллиардной контрибуции с Франции экономика Германии развивалась средненько, ну а просьбу-намёк Вильгельма Первого о крупном займе я предсказуемо «не услышал»…
Бисмарк оттого и рванул через Атлантику, надеясь убить одним выстрелом двух зайцев: получить заём в 500 миллионов марок, а вместе с ним и дружественный нейтралитет России при разборках с поляками. Не доехал Отто, не доехал…
— Пётр Аркадьевич, — обратился я к Столыпину, — будь добр, покажи ту карту, где за англичан играешь.
— Лондона, ваше величество?
— Ага, ЛондОна.
Столыпин, привыкший уже к нарочитым оговоркам императора, от большого ума и искромётного чувства юмора случающихся у суверена, вытащил большую, полтора на полтора метра карту столицы Великобритании и горячась, начал показывать как он, на месте альбионцев, парировал бы угрозу бомбардировок столицы французскими дирижаблями.
Надо сказать, что «летающие пузыри», активно строящиеся во Франции, Германии, той же Великобритании, САСШ, КША (и в России, разумеется) несли груз от двух до пяти тонн на расстояние до трёхсот-пятисот вёрст и представляли серьёзную проблему для противной стороны.
Тем более отважные французы готовы были идти «в один конец», набрав как можно больше бомб и разбомбить к чертям арсеналы, порты и заводы неприятеля. Англичане, оказавшись как во времена Наполеона Бонапарта перед серьёзнейшей угрозой, быстро переделали мелкую артиллерию в зенитки, устремив трёхдюймовые и пятидюймовые орудия в небо. А чтоб платформа для пушек была устойчивая, запустили несколько составов зенитных по железным дорогам.
Столыпин же предложил для защиты Константинополя-Тихоокеанского построить, благо это очень быстро можно сделать, круговую узкоколейную дорогу, а лучше всего два кольца — Большое и Малое. Мотодрезины, оснащённые средней мощности «корветами» и вооружённые лучшими в мире морскими трёхдюймовками смогут по расчётам инженера надёжно прикрыть столицу Русской Америки от дирижаблей янки.
Заодно и для защиты Лондона от атак французов попросил Петра разработать план, для сравнения исключительно, ну и для развития военной мысли. Ведь британцы не только на вагоны установили зенитки, но и корабли флота привлекли для парирования вероятных ударов с воздуха.
— Взгляните, Николай Николаевич, — обратился к вошедшему наместнику Русской Америки, князю Репнину, — что наше юное дарование наваяло.
— Как же, — генштабист Репнин мигом ухватил суть проблемы, — я тоже прикидывал варианты, как островитяне защищать станут Лондон. Первое, — нанести упреждающий удар по Гавру, где у французов самая большая база воздухоплавательного парка. И, выставить на угрожающих направлениях батареи, да-с. У Великобритании множество старых кораблей, ставятся на якоря, вооружаются зенитными орудиями и у неуклюжих дирижаблей большие проблемы, даже если вести неприцельный, заградительный огонь.
— А что скажете об узкоколейной железной дороге и о дрезинах с пушками?
— Ваше величество, двигатели Коровина-Ветрова в достаточном количестве есть только у России. Если не передадим их или не продадим Великобритании, то дым от труб паровозов, работающих на угле, существенно снизит меткость расчётов.
— Кто ж «корветы» передаст или продаст «сестре» Виктории? Нет, Николай Николаевич, без нашей помощи пускай обходятся просвещённые мореплаватели. На данном чертеже исключительно просмотр вариантов. Через пару дней Пётр Аркадьевич уже не Лондона, а Петербурга карту начертает. Вот там будет интересно посмотреть и прикинуть каково оно — воевать по лекалам века грядущего, двадцатого…
— Однако, — Репнин прокашлялся и вопросительно глянул на меня.
— Слушаю вас, князь.
— Считаю нецелесообразным строить для защиты Константинополя отдельную сеть пусть и узкоколейную, но всё же железнодорожную. Дорого, ваше величество. Полагаю, сможем при угрозе воздушного нападения выставить орудия на трамваи, кстати, по такой же точно колее перемещающиеся.
— А как вам идея Петра Аркадьевича о запуске десятков воздушных шаров, связанных между собой тросами, эдакая сетка рыбацкая в небе?
— Интересно, но опять-таки, надо прикинуть стоимость и скорость возведения и затраты на поддержание в воздухе такого «невода». Может более целесообразно построить малые дирижабли, снабжённые митральезами, для уничтожения больших бомбардировочных вражеских дирижаблей?
Сидел, слушал спор Репнина со Столыпиным и радовался — экие орлы! Да, прежняя, «лапотная» нищая неграмотная Русь канула в Лету. Первым выпускникам Императорских Училищ уже под сорок годочков «натикало», а сколько их было, тех выпусков. За двадцать точно, а если посчитать и самые первые, когда числился великим князем, а училища, соответственно, — великокняжескими? И ведь там параллельно с государственными гимназиями и университетами, так сказать, «в довесок», обучение шло…
Почему и боятся в Вашингтоне задирать Россию, качественно наша армия, даже «средние» заштатные, в захолустье размещённые полки демонстрируют отменную выучку и прекрасное владение современным оружием. Унтера и ефрейторы стрелковых рот запросто могут заменять артиллерийские расчёты полковых батарей, случись у пушкарей убыль в личном составе. Да, грамотный солдат — великое дело. Не просто в атаку переть, со штыком наперевес и верноподданнически «здравияжелакать» а знать и понимать маневр, в конце концов, винтовку обихаживать, чтоб не угробить оружие и тут смышлёный воин кратно ценнее бестолочи. Понятно, что туповатых, обучению не поддающихся, сплавляют из строевых подразделений в хозяйственные роты. Но, по негласному указанию моего величества, в военное время обозники обязаны идти в первых рядах, принимая на себя пули и шрапнель. Ибо нефиг чрезмерно плодиться и размножаться тупарям и хитрожопым приспособленцам, когда погибают лучшие, от этого все империи и рассыпаются в конечном итоге, будь то римская или советская. Случались и казусы, не без того. Так, в Туркестане, полковник Черняев, потеряв до трети батальона, погнал в контратаку на текинцев всех поваров, денщиков и писарей. А басмачи уже были надломлены предыдущим двухсуточным противостоянием, не выдержали истошного визга бегущих на них тыловиков. Пришлось награждать геройских обозников, такой вот анекдот приключился…
Столыпин спорил с наместником Русской Америки, князем, полным генералом и прочая и прочая, не тушуясь, яро отстаивая свой вариант противовоздушной обороны. Через час, отпустив перспективного инженера составлять план защиты Санкт-Петербурга от налёта вражеских дирижаблей, остались в кабинете вдвоём с Репниным.
— Николай Николаевич, весьма кстати вы с пылким юношей подискутировали, так скажем, «размялись» перед предстоящим серьёзным разговором. Как идёт подготовка к старту «Пегаса»?
— Практически всё готово, ваше величество, через пару дней можно стартовать.
— Стоп, стоп! Погодите гнать лошадей. Крейсера на маршрут надо вывести, мало ли…
— Эскадра, дислоцированная на Гавайях, уже получила приказ по телеграфу и начала выдвижение по предполагаемому маршруту «Пегаса». Семь крейсеров и пароходов оттуда и пять из Константинополя-Тихоокеанского, полагаю этих сил достаточно для спасательной экспедиции, случись что с аэронавтами…
Ага, аэронавты. Давно собирались отчаюги из состава воздухоплавательной бригады Тихоокеанского флота, базирующейся на столицу Русской Америки, совершить рекордный перелёт из Константинополя-Тихоокеанского до Оаху. А это, на минуточку, почти 4000 километров. Три дирижабля бригады «Пегас», «Ласточка» и «Одуванчик» вполне успешно гоняли по-над сушей, доходило и до 2000 вёрст перелётов. Конечно, поломки случались, но оперативно устранялись, безопасность заполненных водородом «пузырей» блюлась неукоснительно, экипажи сплошь из офицеров, молодых и азартных. Штучной выделки двигатели внутреннего сгорания, специально для летательных аппаратов изготавливаемые, испытывал на флотском судостроительном заводе самолично конструктор Коровин, ради такого важного дела командированный через океан. Случись война в Новом Свете, так тут не европейская теснота, просторы вполне себе сибирские, а Тихоокеанский и Атлантический театры военных действий включают в себя миллионы и миллионы квадратных километров. Океана в том числе. Так что одними кораблями не обойтись, минимум для разведки нужны надёжные дирижабли, чем и озаботились как САСШ, так и КША. Конфедераты даже начали регулярные полёты на Кубу из Флориды. Исключительно пропаганды ради, ну и чтобы подразнить мнительных кабальеро. А янки патрулировали побережье, устраивая учения по обнаружению «русских» рейдеров и подводных лодок, «подкрадывающихся» к гаваням Союза.
Всё-таки генералы и адмиралы живут прошлой войной, к ней и готовятся, то аксиома. Получилось у России удачно применить подлодку и теперь флот САСШ заточен на противодействие удару из под воды, для чего наклепали больше сотни больших миноносок, точнее «бомбоносок» главным оружием которых являются глубинные бомбы. А всё потому, что дивизион подводных лодок Российского Тихоокеанского флота переведён в Петропавловск-Камчатский, информации о нём крайне мало, оттого мнительные янки преувеличивают боевые возможности грозных русских субмарин, ну и славно. Сейчас у флота САСШ две крайности — тихоходные, перегруженные бронёй и тяжёлыми орудиями броненосцы и миноносцы-«бомбоносцы». Крейсера считаются в Вашингтоне вспомогательными кораблями. Генерал-адмирал Владимир Константинович давно просит заложить в Петербурге и Севастополе серию эскадренных броненосцев, способных противостоять исполинам САСШ, что я запрещаю категорически. Ибо смысла нет строить дорогие утюги против дорогих утюгов. Ну нет ЗДЕСЬ у САСШ выхода к Тихому океану — нет! А в Атлантике пускай хоть тридцать «бронников» в строй введут в дополнение к уже действующим двенадцати. Что они могут нам сделать? Через мыс Горн погонят армаду? Так кто не перетопнет, окажется в положении эскадры Рожественского. А если с британцами объединятся и в Финский залив залезут, так вообще именины сердца — умельцы Балтфлота изрядно поднаторели в минных постановках.
— Ваше величество, — отвлёк от стратегических размышлений Репнин, — а как быть с Кустовым?
— М-да, Николай Николаевич. Задачка. И хотелось бы Ефима Фомича до Гавайского архипелага путём воздушным отправить в агитационных целях, и боязно за губернатора Русского Вашингтона.
Кустов, едва первый дирижабль пришвартовался к причальной мачте в Новосибирске-Сиэтле, приказал летунам взять его в обратный путь до Константинополя-Тихоокеанского и заделался ярым фанатом воздухоплавания. Вот-вот вступит в строй дирижабль, построенный для губернии Русский Вашингтон «по подписке». Причём треть суммы внёс, маскируясь под подставных лиц, губернатор Кустов, ухитрившийся отучиться на курсах пилотов без отрыва от основной работы. Да-с…
— Ефима Фомича я понимаю. Он и казак и кержак в одном лице, причём сибирский, изрядно ноги побивший по тайге и трактам перемещаясь. А тут — сказка! Летишь и наслаждаешься видами. Как сами-то считаете, Николай Николаевич, запустить губернатора или поосторожничать. Мало ли. Вдруг да неудача, а гибель видного сановника вызовет ненужный резонанс.
— Думаю, можно рискнуть, ваше величество. Аппарат опробован, экипаж из лучших, запас топлива изрядный, равно как и средства спасения аэронавтов в случае катастрофы.
Тут Репнин прав, к демонстрации возможностей российского воздушного флота подошли основательно. Даже заранее закинули на Гавайи масло и солярку «из той же бочки», из которой заправят «Пегас» в Константинополе, обратно-то лететь тоже надо. Кстати по названиям: «Пегас», «Ласточка», «Одуванчик». Когда пришла в Питер телеграмма с просьбой высочайше поименовать дирижабли, я недолго думая отстучал ответ, что как в народе их кличут, так и назвать, кроме совсем уж неприличных слов, разумеется. И вот «Пегасу» суждено стать пионером трансокеанских перелётов. Пусть и не целиком океан пересечь, рано ещё на такие авантюры пускаться. Но и до Гавайев километраж солидный. Предусмотрели, кажется всё. И цепочка судов-спасателей по маршруту и пробковые жилеты и плоты у экипажа, и запас воды и провизии, и сигнальные ракеты. Но, на сердце всё равно неспокойно…
Перед отлётом сделали общее фото. Бравый экипаж в составе лейтенанта Валерия Перфильева, мичмана Евгения Астреина и генерал-лейтенанта Ефима Кустова запечатлелся с самодержцем на фоне «Пегаса».
— Не передумал, старый хрен?
— Никак нет, ваше императорское величество, — браво ответствовал губернатор Русского Вашингтона.
— Фомич, вот на кой тебе это надо? Через месяц губернский дирижабль введёте в эксплуатацию, там и налетаешься. А через океан телепать какой интерес? Таёжнику что главное — сверху посмотреть на лес, озёра, где охотиться потом будешь, или дорогу прокладывать. Это понятно и нужно. А океан он и есть океан, взгляду не за что зацепиться.
— Сам же говоришь, Константин Николаевич, важно полететь знатной персоне. Тебе никак нельзя, да и Репнину негоже. А мне в самый раз, смену вырастил, а если сгину в Тихом океане, так тому и быть, молодой парень жив останется, место коего я занял.
— Тьфу, тьфу, старина. Сгинуть решил, значится, а работать кому? Нет, Фомич, скрипи на посту до последнего. Заметь, тебе единственному разрешаю дирижабль завести отдельно от флотского ведомства! Будешь над губернией летать аки шестикрылый серафим, или там херувим какой.
Религиозный Кустов не посмел возразить, но внутренне покоробило Фомича, да-с. Ну ничего, даст Бог, всё сложится как надо. Пилоты действительно лучшие, над сушей гоняли «Пегас» перегонами в 2000 вёрст, готовы были и больше. И вот настал час исторический.
— Валерий Владимирович, Евгений Петрович, Ефим Фомич (к Кустову обращаюсь к последнему, как к младшему в экипаже, в воздухе иная субординация) суда сопровождения из гавайского отряда вышли на маршрут, с материка также ушли крейсера. Как доберётесь до архипелага, двое суток на отдых и подготовку обратного перелёта, телеграфируйте о любых неполадках. Малейшее подозрение на неисправность, не геройствуйте, оставайтесь на Оаху.
Аэронавты выслушали царский инструктаж и зашагали к дирижаблю. Помня о катастрофе «Гинденбурга» посторонних к аппарату не подпускал, тем более Верховному Главнокомандующему чего по пустякам рисковать? Через несколько минут, под вспышки фотоаппаратов, Перфильев дал отмашку стартовой команде, а Фомич радостно заорал: «Поехали»!
— Ты ж смотри, чисто Гагарин, — не выдержал я.
— Простите ваше величество, который из Гагариных? По-моему у Сергея Павловича кто-то из сыновей пошёл по флотской линии?
— Это из тех Гагариных, из которых надо Гагариных, — скупо и загадочно ответствовал любопытному наместнику…
Сам исторический перелёт прошёл скучно и спокойно, очевидно, все нервы поистрачены были на подготовительной стадии.
Через двое суток пришла телеграмма: «Пегас» благополучно пришвартовался на поле «Гавайского аэропорта», открытие коего торжественно и состоялось после прибытия дирижабля. Перфильев доложил, что потратил изрядно времени, маневрируя в поисках подходящих «воздушных коридоров», время в полёте — 56 часов и 48 минут. Летнабом Кустовым зафиксированы все 12 кораблей слежения и более трёх десятков шхун и пароходов, встретившихся на пути. Интересно, как Фомич летнабом «работал», зрение то подсело у ветерана, наверняка то Астреин фиксировал, а губернатора для солидности приплели. Хотя, может как раз в даль Фомич и видит отменно…
Новость об успешном полёте держали в секрете вплоть до обратного прибытия доблестного экипажа в аэропорт Константинополя-Тихоокеанского. Тут уж высыпали встречать героев и стар и млад. В помощь судам сопровождения в океан вышла ВСЯ Калифорнийская эскадра Тихоокеанского флота.
— Ваше величество, — Перфильев радостно тянулся «в струнку», — обратный перелёт прошёл благополучно, время в пути 49 часов и 35 минут!
— Вольно, капитан-лейтенант, иди, обнимись с императором! Такое дело великое свершили, такое дело! А где фотографы? Господа журналисты, прошу сюда. Никита, распорядись, чтоб пропустили акул пера…
— Серафим Ефимович! В таких адских условиях работать просто невозможно! Я отказываюсь, разрываю контракт и возвращаюсь в Калифорнию!
— Что ещё случилось, Викентий Александрович? Снова самураи взбунтовались? Мяса не хотят, рыбу им подавай?
— Вам всё шуточки-прибауточки, господин полковник, а провод так и не подвезли! А где обещанные три дня тому как, столбы? А за чей счёт простой оплачивать?
— Помилуйте, Викентий Александрович, никто не думает счета выставлять, одно дело делаем.
— Почему тогда контр-адмирал Плещеев грозит урезать премиальные? Флот не обеспечивает своевременную поставку материалов и флот же требует ускорить прокладку линий!
Полковник Кустов понимающе закивал и постарался, как мог, успокоить впечатлительного инженера Дальневосточной Телеграфной Компании Викентия Аккуратова, отвечающего за связь между русскими гарнизонами на некогда японском острове Эдзо-Хоккайдо. Примечательно, что Хоккайдо сей «клочок» земли среди океана, площадью аж в 83 тыщи квадратных километров, именовал исключительно Константин Николаевич. От государя и пошло то название — Хоккайдо, переводимое с японского как «путь к северным морям». Да уж, перекрыли подданным микадо путь на север, надёжно перекрыли.
Началось всё лет как уже двадцать, когда северную часть Хоккайдо без боя заняли моряки Тихоокеанского флота, устроившие там «Станции по предотвращению кораблекрушений и обеспечению безопасного судоходства в опасных водах Лаперузова пролива». На вялые протесты японской стороны его величество приказал «положить с прибором». Европейским же державам ссориться с Петербургом из-за «клочка земли на краю света» ни малейшего резона не было. Плюс ко всему, адмирал Невельской словно Нельсон при Абукире, лихо утопил на рейде Сан-Франциско американскую Тихоокеанскую эскадру, а Российская империя изловчилась и, воспользовавшись наиблагоприятнейшей международной обстановкой, наваляла Северо-Американским Соединённым Штатам на Западе континента, отрезав янки (впрочем, тогда ещё и южане-дикси сражались с северянами в едином строю) от Тихоокеанского побережья…
Видимо та неудачная война и послужила толчком к развалу Союза САСШ, деления страны на Север и Юг и воспоследовавшей засим войны гражданской, в которой Россия поддержала южан. И хотя обе войны шли далече от Японских островов, через Великий океан, но в итоге именно утверждение России в Северной Америке, создало предпосылки для «ползучего захвата» Эдзо-Хоккайдо.
Константин Николаевич приказал не спешить и «зачищать» остров планомерно. Для начала с кланом Мацумаэ заключили соглашение и «арендовали» у князей их лучших самураев, перебросив вояк в Маньчжурию. Выходцев из Хоккайдо направляли на самые опасные участки, а выживших оставляли на службе в Пограничной страже Дальневосточного наместничества, соблазняя высоким жалованьем и возможностью перевезти семью.
Оттого и грядущее «вытеснение» остатков японской администрации, номинально управляющей Хакодате и южной частью острова, не казалось Генерального Штаба полковнику Кустову чем-то сложным и проблемным. Несколько десятков полицейских, вот и всё чем располагал японский губернатор, отлично понимающий, что проводит в ранге управителя Эдзо последние дни. Все ждали отмашки из Константинополя-Тихоокеанского, едва император Константин покинет североамериканский континент, держа курс на Владивосток, сразу же бригада морской пехоты Тихоокеанского флота разоружит «японских городовых» и погрузит немногих оставшихся на острове подданных императора Муцухито в специально подготовленные для важной миссии семь небольших пассажирских пароходов. Тут делов то — перекинуть азиатов на Хонсю, десять морских миль, за день каждый пароход по несколько раз обернётся. Да, мили, вёрсты, километры. Государь, рьяно вводя в империи «французскую» метрическую систему, морские расстояния оставил, всё-таки на флоте вырос, дал поблажку соратникам…
Так вот, те десять миль Сангарским проливом, пароходики дотелепают за час, плюс разгрузка и обратный путь. Управиться можно за пару дней с немногочисленными оставшимися на Эдзо-Хоккайдо японцами и их немудрящим скарбом. Высочайшее указание — «не чинить препятствий в вывозе вещей» Серафим Ефимович собирался исполнять неукоснительно. Хоть камни с Хоккайдо пускай загрузят вынужденные переселенцы. Но таскать тяжести на судно и обратно на причал выгружать, не такое и простое дело.
В ближайшем будущем острову Эдзо надлежит именоваться в память незабвенного Николая Павловича — Николаевским, а главный порт и столица (место только подбирается) в секретных документах обозначен как Николаевск-Тихоокеанский.
Хотя сведения о грядущем «отжиме» территории у микадо и являлись секретными, но то, как говорится, давно уже разошлось «по секрету всему свету». Японцы прекрасно понимали, что по пути в Петербург, замыкая кругосветное путешествие, российский император непременно посетит Эдзо и провозгласит остров территорией Российской империи. Потому и шла тихая эвакуация, немногочисленные отряды армейцев по приказу из Токио вывели заранее, дабы сохранить лицо, дабы не походило переселение на паническое бегство. А полицейским силам страны Восходящего Солнца и делать то нечего, казаки Тихоокеанского казачьего войска, поддерживали должный порядок, обживали остров основательно, уже числясь в официальных документах как «Николаевский отдел Тихоокеанского казачьего войска». Такая вот конспирация, да-с. Сосуществовали и русские и японцы и айны достаточно мирно, массовых конфликтов не случалось, а единичные случаи пресекались «управителем» Кустовым решительно. Драчунов и горлопанов из числа казаков загоняли на Итуруп строить казармы, японцев «досрочно» изгоняли на Хонсю, а айнов отселяли вглубь острова, что для природных рыбаков считалось страшной карой. Как быть с айнами чёткого понимания не было, равно как и подсчитать их численность не представлялось возможным — «темнили» старейшины общин, полагая, что чем больше народу покажут, тем больше налогов взимать станут. Последняя директива из Константинополя-Тихоокеанского указывала на то, что давать айнам какие-то преимущества перед прочими жителями империи его величество считает нецелесообразным. Разве что для поступления во Владивостокское Императорское Училище оставить предполагалось квоту.
Серафим довольно улыбнулся. Пожалуй только он, получивший через курьера пакет с инструкциями от Его Величества, знал о скором образовании Дальневосточного Университета во Владивостоке. Пока же город, заложенный Константином 32 года назад, обходился Морским Училищем, в ранге филиала Морского Корпуса и двумя Императорскими Училищами — Инженерным и Педагогическим. На их базе и будет создан Университет, что, несомненно, послужит во благо огромного края.
А пока главной задачей полковника является соединить опорные пункты, гарнизоны и посёлки(станицы) на острове телеграфной связью. Сложность в том, что айны, ничтоже сумняшеся, грабят линии, растаскивая ценную в хозяйстве проволоку. Репрессии не помогали, а недвусмысленное высочайшее указание: вешать расхитителей прямо на столбах, с куском провода в зубах, Серафим реализовать не спешил. Хотя ясно, быть в перспективе, пусть и отдалённой, острову свободным от айнов, не зря же казаков завозят аж с Кубани. Раньше куда как проще проходило, — верстались крестьяне переселенцы в казаки и все дела. Но с Эдзо-Хоккайдо иная история, велено «посадить на хозяйство» представителей лучших казачьих родов Кубанского войска. Понять императора можно, остров является важнейшим форпостом Российском империи на Тихом океане, прикрывающим Владивосток. А мощная крепость на южной оконечности должна закупорить и Сангарский пролив, не зря во Владике готовится караван из полутора десятков пароходов с дальнобойной артиллерией, флотилией миноносных катеров и тремя батальонами гарнизона. Пока же в Хакодате две с половиной сотни казаков и рота сапёров, плюс «Третий особый отряд Владивостокской эскадры Тихоокеанского флота» адмирала Плещеева. В отряд входят три пожилых, но ещё грозных крейсера пятитысячника и сильнейший среди русских кораблей в Тихом океане броненосец «Князь Суворов», совершивший год назад переход из Балтики, с двумя орудиями в 12 дюймов и дюжиной шестидюймовок.
Однако и сил небольшого отряда Плещеева с избытком. Даже клипер-разведчик «Джигит» легко расколошматит весь военный флот Японии, не говоря уже о паре допотопных канонерок с древними пушками, базирующихсяпо ту сторону пролива. Но расслабляться рано, англичане отправили в Токио необычайно многочисленную миссию, больше похожую на засылку полноценного посольства с многочисленными отделениями-консульствами. Наверняка джентльмены постараются сделать самураев своими союзниками в дальневосточном регионе, ведь с развалившимся Китаем у королевы Виктории сплошные проблемы. Лондон надеялся, что Петербург ввяжется во внутренние дрязги распавшейся империи Цин, но его величество приказал принять на службу японских самураев и сформировать корейские стрелковые батальоны. И получившие оружие азиаты начали гнобить азиатов безоружных с таким азартом, что зачастую приходилось стрельбой пресекать «излишние зверства». Да, именно так, «излишние зверства», прорвалось у наместника, Муравьёва-Маньчжурского, в докладе государю. Китайцы в Маньчжурию и заглянуть боялись, как следствие, ломанулись на юг, где и доставили немало проблем просвещённым мореплавателям, выступив переносчиками чумы…
— О чём задумались, Серафим Ефимович, — поинтересовался сидящий за соседним столом в тесном помещении «управы» капитан-лейтенант Степан Макаров, командир губернаторского «яхты-парохода» с грозным названием «Молния».
— Всё о том же, Степан Осипович, — полковник недовольно поморщился, — знать бы точно, когда его величество отправится из Русской Америки.
— Полагаю, всё зависит от готовности Транссибирской магистрали, а ведь на большинстве участков поезда уже пошли. Пока океан пересекут высокие гости из Русской Америки, пока у нас погостят, да во Владивостоке осмотрятся, — ещё месяц набежит. А за месяц на чугунке многое сделать получится, как рассказывал мичман Погодаев, солдаты уже не хуже заправских рабочих рельсы укладывают, даже офицеры в работу включаются, такой порыв!
Кустов согласно кивнул, едва император покинул Санкт-Петербург, весь Дальний Восток «встал на уши». Желание Константина, отметить пятидесятилетие в пути, лично открыв железнодорожное сообщение на линии Владивосток-Петербург, государственные мужи восприняли как высочайшее пожелание. Уже как год с лишним в гарнизонах Сибири и Дальнего Востока службу несут одни больные да выздоравливающие. Батальоны вышли на нитку Великого Пути и отставив винтовки в пирамиды, взялись за ломы, кайло и топоры. Эффект, надо признать, был потрясающий. Солдаты, получая двойную норму мяса и рыбы и сто граммов водки, шесть дней в неделю отрабатывали по десять часов. После работы начиналось личное время без муштры и придирок офицеров. Призванным из села, привычным к труду вчерашним крестьянам такая «служба» очень даже нравилась, а рассказы отцов и старших братьев о тяготах воинского ремесла, казались старческими байками. Единственно, Пограничная служба не хваталась за лопаты и бдила сразу за всех. Ну, так на то они и пограничники, защитники священных рубежей Отечества!
О том, что Россия «прирастёт» Эдзо-Хоккайдо и будет создана особая, «островная губерния» из Сахалина, островов Курильской гряды и будущего острова «императора Николая Павловича», Серафим узнал от фельдъегерей, доставивших объёмистый пакет из Калифорнии. И скорее всего, именно ему предстоит «воеводствовать» здесь, продолжая славную традицию рода Кустовых. Царю очень нравилось выражение «новое Константиново дворянство», а кто как не казаки-старообрядцы Кустовы отвечали всем требованиям? Отец и брат Дмитрий уже дошли до чинов генеральских, сам Серафим Ефимович — полковник Генерального штаба, по сути, губернатор Хоккайдо. А если ещё прибавится Сахалин с его нефтью и «камешки» Курил, до самой Камчатки дотянувшиеся, хлопот не оберёшься. Бравый капитан-лейтенант Макаров ставший командиром «Молнии» более похожей на исследовательское судно, нежели чем на яхту губернатора, откомандирован в распоряжение полковника личным императорским повелением, не шутка! Всё-таки у «хозяина земли Русской» нюх на толковых людей, подумалось Серафиму. Энергичный моряк за почти полгода совместной службы успел обогнуть остров более десятка раз, особенно интересуясь судоходством между Курильскими «камешками» и в проливах Лаперуза и Сангарском.
— Скажите, Степан Осипович, как по-вашему, КОГДА государь покинет Константинополь-Тихоокеанский и появится в наших палестинах? Пятьдесят лет Константину Николаевичу исполняется через год с лишним, а учитывая «без пяти минут» готовность Транссибирского Пути, вряд ли его величество прикажет тормозить ввод в строй магистрали до юбилейных торжеств.
— Уверен, ради скорейшего начала движения по железной дороге, государь-император тронется в путь в эти дни. О ходе работ он, конечно же извещён из первых рук. Может статься, уже сейчас эскадра готовится к отплытию. Тут ведь Серафим Ефимович, главное не юбилей, а открытие дороги. То величайший проект в истории человечества! Небывалый! Египетские пирамиды и Суэцкий канал и рядом не стоят по объёмам работ и замаху! А то, что в сорок девять лет государь даст отмашку на сквозное движение от Владика до Питера, а не в пятьдесят, так-то строителям в плюс, не в минус.
— Резонно. Но нам от этого не легче. Прокладка телеграфных линий не укладывается в сроки, обустройство гарнизонов, строительство казарм и прочее, также в запустении. А всё потому, что каждая вторая рота «Особой дивизии» шпалы таскает и балласт подсыпает, растянувшись от Владивостока до Читы. А с кого спросит его величество? Наместника за скорый ввод «чугунки», похвалит, на награды не поскупится. Остров же имени батюшки государя, Николая Павловича, приводимый под руку России окажется в небрежении. И кто в ответе, кого крайним назначат?
— Так остров формально принадлежит Японии. Как станет российской территорией, с того дня и начнётся отсчёт благоустройства и развития сей земли под орлом двуглавым. Покамест же — наблюдаем за безопасностью судоходства в здешних водах, проводим караваны судов, исключительно лоцманские услуги оказывая. Какой с нас спрос? — Макаров заразительно рассмеялся.
— Умеете успокоить, капитан-лейтенант, тогда вам и новое задание. Поднимайте пары на «Молнии» завтра утром выход, доставите на Кунашир инженера Аккуратова с артелью. Кабель на палубу отгрузят прямо со «Святого Саввы», краном. Остаётся закрепить ценный груз и вперёд. Аккуратову предстоит связать Кунашир и малую Курильскую гряду с Эдзо подводным кабелем, который затем потянем уже по столбам, разумеется, через весь остров до Хакодате.
— Давно пора, оптического семафора явно недостаточно. Да и погода не способствует, туманы нередки в той части океана.
— И, Степан Осипович, осторожнее с инженером, обойдитесь без военно-морских шуточек, на нервах Викентий Александрович, невеста бросила.
— Ого.
— Вот именно, что ого. Надо же умудриться найти француженку в Константинополе-Тихоокеанском, влюбиться без памяти, уехать сюда, за большими деньгами на свадьбу и обустройство семейного гнёздышка.
— А что же Луиза?
— Кто?
— Ну, раз француженка, то Луиза непременно. Или Жозефина.
— В Новый Орлеан уехала дама сердца, в письме сообщила Викентию, чтоб не искал, не требовал объяснений. Оттого и неистовствует инженер, пьёт вечерами. Уж проследите, чтоб на «Молнии» не перебрал, а то ещё неровен час, утопиться пожелает.
— Присмотрим, как же. Боцману поручу.
Макаров быстро распрощался с начальством и поспешил на пароход. Счастливый человек Степан, ему море дом родной, о женитьбе, семье, даже не думает. С энтузиазмом воспринял план базирования на Хоккайдо отряда дирижаблей, даже рапорт подавал, желая из моряков перейти в пилоты. Но пока с полётами приказано не спешить, в Гатчине и Константинополе-Тихоокеанском идут испытания всё новых моделей «летающих пузырей». Вот когда наберутся опыта изобретатели, когда выдадут на-гора приемлемую конструкцию, тогда и не останется в Сибири и на дальневосточно-тихоокеанских просторах ни единого уголка неисследованного.
Прошлогодний успешный рейс из Калифорнии до Оаху спровоцировал создание десятков акционерных обществ, самыми крупными из которых стали «Воздухоплавательная линия Париж-Санкт-Петербург» и «Общегерманская летательная компания». Конторки помельче яро собирали деньги вкладчиков и вот-вот должны были лопнуть, ибо построить дирижабль не самое сложное. А где взять ангары, всю инфраструктуру, подготовленные экипажи, наконец? Военные пилоты Франции и России с презрением отвергали предложения «купцов» об увольнении со службы и работе на частных перевозчиков.
Кустову младшему немало пришлось вытерпеть подколок и шуток, едва стало известно, что его почтенный родитель, генерал, губернатор Русского Вашингтона, ближайший сподвижник императора по утверждению России в Калифорнии, оказался в составе экипажа дирижабля, свершившего рекордный перелёт до Гавайских островов. Контр-адмирал Плещеев не раз и не два изрекал, бинокль наведя на какое-нибудь особо «живописное» облако: «Ба, Серафим Ефимович, велите самовар ставить, не иначе батюшка ваш решил сына с внучатами навестить»…
Недавно от отца пришло пространное письмо, в котором Ефим Фомич сообщил, что имел разговор о Серафиме с царём, но надёжа государь категорически воспротивился возвращению офицера в Калифорнию, проча полковнику генеральские погоны и блестящие карьерные перспективы именно на Японских островах. Да, перспектива прожить в здешнем захолустье остаток дней не больно то и радовала, особенно после развесёлых шпионских приключений в Нью-Йорке, однако ж, царю-батюшке виднее, тут отец прав. Да и с вхождением Эдзо в состав Российской империи жизнь на этих берегах закипит, совсем как чайник, упущенный денщиком. Разрешив насущный чайный вопрос, генштабист и разведчик обратился к карте. Англичане, занятые в Европе противостоянием с Францией, пусть пока и дипломатическим, но требующим концентрации армии и флота в Канале, тем не менее, решились на установление добрососедских отношений с Токио. Даже нашли сходство географическое у двух наций. Дескать, проживают на островах, нависающих соответственно над Европой и Азией, гордые народы, отважные воители и мореходы, коим едва ли не богами заповедано поделить мир. Одним владычить на Западе, другим на Востоке.
Ясно, то лишь пропагандистская уловка джентльменов, как же тогда расценивать экспансию Лондона в Южном Китае, в зоне влияния «дорогих союзников»? Что-то незаметно японцев на средиземноморском побережье, а гордые бритты в Азию лезут и лезут. Страшно подумать, что случилось бы, объедини Великобритания и Франция свой потенциал и направь против России, тут за дипломатический гений Константина Николаевича надо во всех храмах свечи пудовые ставить…
Да, и решать, решать вопрос с айнами. Сколько трубили российские газеты об угнетённых айнах, каковых злобные самураи изничтожают, невзирая на пол и возраст. Двадцать почти лет как пришли на Хоккайдо русские солдаты, погнали самураев, тех всего-то горстка и осталась, отсиживаются на юге, на полуострове Осима, поглядывают через пролив, готовясь достойно, лица не теряя, покинуть Эдзо. Но теперь старейшины айнов требуют согласовывать с ними любое строительство на Эдзо-Хоккайдо, считают линии телеграфа общественным имуществом, чинят препятствия командам военным топографов. Те же дирижабли развивать, — не начнут ли палить по ним снаряжённые превосходным русским стрелковым оружием молодые и горячие айны?
А собрать их всех на юге Сахалина, как предлагают иные горячие головы, означает обречь на быстрое вымирание. Не привыкли айны к большим поселениям, простор им нужен. Начать же спаивать туземцев, чем грешат сибирские купцы, тем более одеяла оспой заражённые дарить, как барышники-нелюди из САСШ уничтожали североамериканских индейцев, не пристало русским людям.
— Ваше высокоблагородие, — в присутствие влетел денщик, — адмирал Плещеев идут, кричат самовар ставить.
Шутка адмирала про самовар всем «островитянам» преизрядно надоела, но из уважения к заслугам отчаянного моряка и весельчака-самоучки, на неё реагировали стандартными, чуть вымученными улыбками. И пусть не было самовара, только большой, ведёрный, на 12 литров чайник, полковник кивнул.
— Что ж, самовар так самовар, благо вскипел недавно…
Плещеев явно спешил, а коль идёт контр-адмирал от телеграфа, да и лицо сосредоточенно-суровое, значит получена действительно важная телеграмма. Чёрт, неужели ждать высоких гостей в скором времени. Эх, ещё бы пару-тройку месяцев. Тротуары соорудить от пирса до здания управы, траву скосить. Впрочем, с травой и тротуарами за несколько часов управиться можно, да и не любит император показушничество…
— Слышали новость, Серафим Ефимыч? — Плещеев загрохотал с порога, — скоро прогресс дойдёт и до сих мест убогих!
— Что случилось, Евгений Илларионович?
— Голубицкий выиграл процесс! Вчистую! Величайшая победа России!
— Какой процесс. Кто такой Голубицкий?
— Как, вы не знаете? Павел Голубицкий, отечественный изобретатель, физик.
— Нет, к стыду своему не слышал о таком.
— Гм, неудивительно. Он до последнего времени в Казани, в «Особой лаборатории» работал, а я каперангом будучи, там бывал по делам флотским. Да-с. Так вот, Голубицкий изобрёл аппарат, передающий голоса по проводам и запатентовал сей способ.
— А, так о телефоне речь?! Конечно же, знаю про успех российских учёных. Но что-то замотался по службе, не отслеживал.
— В-о-о-о-от! Вы не отслеживали, а между тем разработки Голубицкого попытались признать плагиатом сволочи янки, подзудив Александра Белла обратиться в суд, хотели принизить российскую науку! Но вот им, — Плещеев показал Кустову, вернее в его лице воображаемым коварным янки, дулю, — хоть и слушалось дело в Лондоне, даже пристрастные англосаксы отдали приоритет Голубицкому!
— Прекрасно.
— И только то? Доставайте коньяк, полковник, отметим победу славного человека Петра Голубицкого, победу России и за торжество прогресса поднимем чарки, разумеется. В скором времени вы по телефону с вашим почтенным батюшкой, Ефимом Фомичём через океан сможете разговаривать, как будто он за столом напротив сидит.
— Бросьте, Евгений Илларионович, тут телеграф на большие расстояния сигналы неточно передаёт, помехи всяческие. А голос человека да по подводному океанскому кабелю без искажений пройдёт? На тысячемильные расстояния?
— Скептик вы, однако, Серафим Ефимыч. Совсем на Японском архипелаге мхом поросли. Встряхнитесь, вспомните годы молодые! Я то знаю за что Георгия получили, как наводили подводные лодки на броненосцы северян в Нью-Йорской гавани!
— Представьте, только недавно вспоминал ту эпопею.
— Да, успех был колоссальный. Я на эскадре Истомина тогда обретался, сопровождали лодки крейсерским отрядом. Высочайший приказ когда зачитали, — всем погибать, но «ныряющие керосинки» отстоять любой ценой, так матросы как рявкнули ответно, — у корабельного попа кадило выпало. А узнали о победе доблестных орлов из подводного отряда, это было нечто! Неделю гуляли, хитрецы южане только и знай, наливали, подпаивали холостяков. Десятка полтора свадеб засим случилось на эскадре — мичманцы перебирали и решительно объяснялись с красотками из Конфедеративных Штатов. А плантаторы не зевали, — хватали парочку и под венец, дочек мигом в православие перекрещивали, да, было время золотое.
— Время и сейчас неплохое, смотрите, железная дорога от края до края материка практически построена! В три недели из Владивостока до столиц добраться можно, как подсчитали путейцы. А потом и быстрее, только войдут в строй новые, мощные локомотивы.
— Ба! А главную то новость и не сообщил! — Плещеев картинно всплеснул руками, — из Владивостока получил депешу. Возвращаются морячки на корабли. Следом и солдатики проедутся в вагонах по местам дислокации. Не всю, конечно, дорогу, но часть пути прокатят с комфортом. А от станций то ещё потопают, не без того.
— Интересно, означает ли это завершение работ на строительстве Транссиба, или же флот получает полный комплект экипажей, чтобы встретить эскадру его величества в полной готовности.
— Чего не знаю, того не знаю. Однако самодержца сопроводят наиболее боеспособные суда Калифорнийской эскадры, это понятно. А знаете, Серафим Ефимович, каков анекдот? После успехов в пилотировании дирижаблей до Гавайев, сами посудите уже за десяток испытательных рейсов и только одна незначительная авария, пошли слухи о прибытии Константина Николаевича воздушным путём.
— Глупости, фантазии. Государь человек отважный, но попусту рисковать, когда за спиной Россия, не станет. Не таков.
— Да понятно. Но можно же с эскадрой пустить пару дирижаблей, случись поломка — транспорт примет экипаж и соберёт оболочку. В случае же успеха — Россия вновь посрамит прочие великие державы.
Далее адмирал пустился в рассуждения о необходимости привлечь филологов из Владивостока, или даже из университетского Томска выписать, для переименования гор и рек Эдзо-Хоккайдо на русский лад. Основные объекты уже были вчерне «поименованы», так самый большой вулкан острова (Асахи) значился как «Константиновская сопка». Но «мелочёвки» набиралось — тысячи и тысячи. Кустов, выросший в долине Сакраменто и видевший как наносятся на карту и старые и новые названия, считал — казаки, коль уж именно ими, да ещё и кубанцами решено заселить остров, сами назовут ручьи и горы близь хуторов и станиц. Быть озёрам Круглым, сопкам Крутым, речкам Рыбным, перевалам Орлиным и урочищам Хмурым и чёрт его ещё знает каким…
Кстати, почему именно кубанцы избраны для колонизации острова? Наверное оттого, что Донское Войско традиционно уже «завязалось» с Амурским, считая амурцев отпочковавшимися донцами. Более тридцати лет на Амур переселяются с Хопра и Дона, с Воронежа казачьи семьи. Сперва младших сыновей отправляли в сторонушку чужедальнюю, да бедные казаки ехали, чтоб хозяевами стать на новом месте, да невесты-вековухи счастья искали. Ну а сейчас поток переселенцев ого какой, что же начнётся, как заработает Транссибирский Великий Путь?
— Ваше высокоблагородие господин полковник Серафим Ефимыч, — молоденький солдатик, смешав всё в кучу, влетел в кабинет к «управляющему Эдзо», — там это, английский пароход приплыл за япошками. Господин поручик велел мигом до вас обернуться и доложить как оно есть.
— Доложил? Молодец! Беги обратно.
Пятитысячник «Индус», согласно характеристике Плещеева — «дерьмо а не ходок» швартовался на третьем «японском» пирсе. Пароход с месяц как стоял в Аомори, отговариваясь необходимостью провести то незначительный ремонт, то покраску, то капитан приболел. Капитан, бочкообразный крепыш Джеймс Ватсон, проспиртованный так, что любая бацилла, оказавшаяся вблизи морского волка, дохла от перегара, издали приветствовал Кустова.
— О, господин губернатор! Пришли проводить узкоглазых?! А я как раз намеревался заскочить к вам с визитом вежливости.
— Наконец-то нашли фрахт, Джеймс?
— Да, подрядился перебросить через пролив макак, перед визитом вашего царя япошки решили покинуть русскую территорию.
— Официально России не заявляла претензии на Эдзо…
— Бросьте, господин губернатор. Не завтра, так послезавтра Константин окажется здесь и вы, именно вы, губернатор Кустоффф поднимите русский штандарт с орлом о двух головах.
— Вам поручено перевезти всех оставшихся на острове подданных Японской империи?
— Да, чёрт побери. Но им недалеко предстоит переехать, поселятся через пролив, на северной оконечности Хонсю и начнут строить планы по возвращению на землю предков.
— Вообще-то Эдзо, — земля народа айнов.
— Ха-ха-ха, можно подумать когда мы пришли в Индию, а вы в Мексику, то увидев, что место занято, раскланялись и удалились. Нет, господин губернатор, лучшие земли получает сильнейший. Я посетил Владивосток полгода назад — прекрасный современный город, а не отправься ваш царь тогда на Восток, осталась бы та земля у Китая? Нет конечно, или мы, или лягушатники, но непременно забрали бы европейцы залив, названный в честь императора Петра. Да, Россия сегодня сильна и по праву сильного отняла у япошек Эдзо. Но азиаты мстительны и умеют ждать. Берегитесь, господин губернатор, пройдёт лет 20–30 и из потомков самураев и гейш сложится новая нация, приобщённая к достижениям европейской цивилизации. И тогда придётся туго, вам здесь и в Маньчжурии, а нам в Шанхае. Недаром Наполеон предостерегал будить китайцев. А японцы ещё злее, да. Но царь Константин молодец, наплодил бастардов от кореянок и теперь переселит из Кореи на ваш остров сотни тысяч трудолюбивых крестьян и рыбаков. И солдаты из корейцев славные, сколько раз навешивали хвастунам янки. Да, я внимательно читал газеты во время войны Севера с Югом и Россией!
Серафим не прерывал подвыпившего шкипера, поддакивал, соглашаясь, иногда несогласно покачивал головой, что побуждало Ватсона приводить всё новые и новые примеры коварства азиатов. Что ж, похоже англичане решились на «большую игру» с Россией, для чего лордам потребовался стойкий солдат в Азии, подобно Германии в Европе. Но как далеко готовы зайти лондонские стратеги в накачивании Японии деньгами и технологиями? Понятно, что Ватсон, даже связанный (это установленный факт) с разведкой Министерства иностранных дел Великобритании, ничего серьёзного не знает. Но его инструктировали сведущие люди, настроив определенным образом.
— Жаль, что старший брат вашего царя, Александр, не женился на королеве Виктории. Этот брак обеспечил бы мир и процветание Британии и России на долгие годы, а пруссаки и лягушатники сидели бы в своих болотах и квакнуть боялись.
— Джеймс, я понимаю, что погрузкой вполне может руководить и помощник, не пропустить ли по стакану доброго напитка?
— О, русская водка? Не откажусь!
Градоначальник, или же, на американский манер, — мэр Владивостока Никодим Иванович Селивёрстов, вооружившись морским биноклем, с крыши четырёхэтажного здания городской управы «обозревал окрестности»…
Подготовка города к визиту императора вступила в завершающую фазу. Его Величество два дня как изволил покинуть Константинополь-Тихоокеанский и армада в полсотни вымпелов (четыре из которых океанские пассажирские пароходы с морской пехотой на борту) двинулась на запад. Владивостокская эскадра ушла загодя на Гавайи, где и встретит самодержца, усилив и без того мощный конвой. Невероятные меры безопасности по маршруту обусловлены активностью масонов и карбонариев, желающих лишить Русь помазанника Божьего. Никодим Иванович читал в служебной записке, призывающей усилить бдительность, что студенты-полячишки, вознамерились выйти на пароходе заполненном морскими минами в океан и набросать свой смертоносный груз перед кораблём императора. Да ещё в Константинополе жандармы накрыли двух бомбистов, которые взорвали себя вместе с полудюжиной нижних чинов и ротмистром Ясеневым.
К городской управе примыкал штаб Владивостокской эскадры Тихоокеанского флота и Селивёрстов с гордостью отметил на плацу сына — Егор Никодимович среди гардемаринов старшего класса выделяется и статью и выправкой, не скажешь даже, что парень из простецкой семьи, вон рядом с ним князь Гагарин застыл в строю, так у князюшки куда как менее бравый вид, чем у Селивёрстова младшего.
Кавторанг Галковский, опираясь на трость, вразумлял будущих морских офицеров, призывая «не посрамить»…
— Разгильдяи! Вбейте в свои дурные головы — Владивосток особый город! Тридцать с лишком лет минуло как здесь, в глуши таёжной основан форпост России на Тихом океане, основан великим князем Константином Николаевичем. Его величество тогда не гнушался и лес валить и баню рубить и столбы ставить. А вы кем себя возомнили, так-растак-вперехлёст?! Не пристало гардемаринам с носилками да лопатами большую приборку делать? А уголёк в топку подкидывать на миноносках не зазорно?
Кавторанг ещё с четверть часа «вразумлял» будущих офицеров, но ругался больше для порядка, всяк во Владивостокский Морской Корпус поступивший знал — Арсений Павлович Галковский горячий патриот Владивостока, жаждет так «выдраить» город-порт к высочайшему визиту, чтоб утереть нос коллегам из Константинополя-Тихоокеанского. Между двумя городами шло негласное соревнование и пока Владивосток уступал нашпигованному калифорнийским золотом оппоненту. Однако, с открытием Великого Сибирского Железнодорожного Пути (всё с заглавных букв, а как же) конечной точкой коего станет Владивосток, появится шанс (и какой!) уесть заносчивых «американцев»!
Спустившись в кабинет, градоначальник всего за четверть часа «разогнал» с поручениями и чиновников и жаждущих приёма горожан.
— Господа, всё после, после всё! Андрей Власович, ну где я тебе щебёнки пятнадцать возов найду? Сам покумекай как изыскать! А хоть и укради, я глаза закрою.
— Никодим Иваныч, так есть щебень! Есть! И отменный. Но у флотских, а те ни в какую. А как украсть — там часовые и палить станут непременно. Твой же Егорка и бахнет по дяде Андрею, не посмотрит, что крёстный — присяга!
— Что за шум, а драки нет? — Арсений Галковский зашёл «на огонёк» к соседу и приятелю.
— На ловца и зверь бежит, — обрадовался мэр, — ваше высокоблагородие, соблаговолите выделить гильдии рыбопромышленников щебня. Остался только у вас и у железнодорожников, но к тем и не подойти сейчас — наиважнейшие люди, великий князь Владимир Константинович велел не тревожить путейских…
— Это да, генерал-адмирал даже от дел флота несколько отошёл, переключился на паровозы, — подтвердил кавторанг, — ну так и ответственность какая, к приезду его величества подготовить Транссибирскую Магистраль, запустить сквозное движение от столицы до Владивостока.
Второй сын императора уже как с месяц «сосланный» грозным отцом из солнечной Калифорнии в хмарь дальневосточную, инспектировал и готовил к высочайшему смотру вторую по силе эскадру Тихоокеанского флота. А как подготовить корабли и личный состав, если все лучшие, сильнейшие боевые единицы ушли на Гавайи, а в заливе Петра Великого остались только лишь ледоколы и миноносная флотилия, неспособная к дальним океанским переходам.
Правда, жандармский полковник Путивлев, «разоткровенничался» с управляющим гражданской частью города-порта и чуть-чуть, но таки приоткрыл завесу тайны о перемещениях правящей фамилии. Оказывается генерал-адмирал попал во Владик исключительно чтобы не пересекать Тихий океан в одно время с императором — мало ли, вдруг да случится шторм какой, силы, невероятной, что половину эскадры перетопит. Потому и поменялись приоритеты у Владимира Константиновича с пароходов на паровозы…
А цесаревич, едва государь отправится из Владивостока до Санкт-Петербурга, в свою очередь тронется из столицы до Томска, где и произойдёт «воссоединение семейства». Далее Константин Николаевич, делая остановки в городах и весях империи, прибудет на брега Невы, а Александр Константинович на берегу Томи, в Университетском городке станет обдумывать планы по преобразованию дикой Сибири. А планов громадьё, тут уж и сам Селивёрстов, без жандармских подсказок знает как намереваются обустроить азиатскую часть державы. Вон, под Ачинском, дирижабли строить начали и уже совершают облёты междуречья Оби и Енисея, проводя картографическую съёмку с воздуха!
Во Владивостоке таких «пузырей» наличествовало аж семь, но все относились к флоту и тренировались выискивать вражеские подводные лодки, могущие (всё больше в теории, но всё-таки, бережёного Бог бережёт) подстеречь в заливе Петра Великого флагманский корабль с Его Величеством на борту. Ради учений вторая бригада подводных сил (первая в Константинополе-Тихоокеанском — 3 единицы, третья в Петропавловске-Камчатском — 5 единиц) в полном составе, все семь субмарин, по два раза за световой день погружались в заданном посредниками квадрате, а доблестные аэронавты, заполучив приказы от тех же посредников, старались отыскать в бездне вод «врага»…
Подводная лодка «Красноярск» три дня назад поцарапала «брюхо», вылетев из-за ошибки штурмана на отмель у острова, поименованного в честь первооткрывателя Владивостока капитан-лейтенанта Бровцына (прим. о. Аскольд нашей реальности) на сей момент уже полного адмирала, в отставке пребывающего. Оттого великий князь «серчать изволил», обматерил офицеров штаба Владивостокской эскадры и, устыдившись своей несдержанности, укатил в Константиновск-на-Амуре, отбив на одном из полустанков телеграмму с извинениями всем, кого «высочайше обложил»…
— Арсений Павлович, — воззвал к соседу и нечастому, но всё же собутыльнику мэр, — выдели, будь ласков, сотню лоботрясов старших курсов для обустройства дороги от города к военному порту, срамотища же, всё поразбито!
— Потому и поразбито, что гоняете почём зря, вон колею какую прорезали! Не переживай, Никодим Иванович, государь ещё на Сахалин заглянет, вероятно и в устье Амура наведается, а потом — Эдзо! Это абсолютно точно, месяц у нас есть и потому гардемарин получишь, но через неделю, пока же грузчиками пускай поработают, в трюмах «Сивуча» лбы порасшибают.
— Сын в увольнительную вырвался, рассказывал, недовольны в Экипаже.
— Чем это?
— Весь город от мала до велика вышел на работы: метут, скребут, ремонтируют, новое строят. Солдаты и моряки оружие в пирамиды поставили, за лопаты и ломы, за мётлы да носилки взялись. И только корейский батальон прохлаждается.
— Гм, во-первых не прохлаждается. А готовится к исполнению важной и секретной миссии, а во-вторых, сам и предложи его сиятельству графу Востокову привлечь охранный батальон к работам.
— Упаси Господь, — испугался Селивёрстов, — это я так, болтаю невесть что…
Старший сын императора Константина, прижитый от кореянки-наложницы и как раз здесь, под Владивостоком, в станице Воскресенской родившийся, после долгих лет учёбы и дипломатической службы в Южной Америке, вернулся в родные края, ожидая новое назначение. Генерал-лейтенант Олег Константинович Востоков на корейца походил не сильно, перебарывала романовская порода, да и ростом пошёл в отца, восхищая статью богатырской низкорослых и щуплых корейцев, за сотни вёрст приходивших глянуть на бастарда.
Недавно образованная Особая Экспедиция, которую по высочайшему повелению возглавил граф Востоков, состояла из «Отдельного батальона», куда отбирались корейцы, повоевавшие против Северо-Американских Соединённых Штатов, либо особо отличившиеся в усмирении китайских провинций. Надо ли говорить, что солдаты и офицеры батальона своего начальника боготворили и готовы были в огонь и воду за Олегом Константиновичем. По числу штыков «Отдельный батальон» перевалил за полторы тысячи. Ну а если учесть, что там солдатами служили люди, командовавшие в Русско-Американскую войну взводами и ротами, громившие янки под Сент-Луисом и у Большого Солёного озера, так такой батальон запросто в дивизию развернуть, с эдакими-то ветеранскими кадрами!
Во Владивостоке гадали, куда государь направит внебрачного отпрыска, «особо информированные» знатоки сходились на том, что Хоккайдо-Эдзо, очищенный от японцев, отдадут под заселение корейцами и устройства там вассального государства с образованием новой династии. Вторая версия оригинальностью не отличалась — старший сын русского императора при поддержке армии и флота Российской Империи, опираясь на личную гвардию из отборных бойцов, возглавит Корею, женившись на одной из дочерей нынешнего вана…
При Востокове находилась большая группа офицеров Генерального Штаба, причём все они прогуливались в штатском, вызывая такой конспирацией преизрядное удивление у людей, мало-мальски соображающих в армейской иерархии…
Под Особую Экспедицию зафрахтовали сразу два больших океанских лайнера, за сутки «перекраивающихся» во вспомогательные крейсера, способные пару месяцев без захода в порты рейдерствовать на океанских просторах. Надо ли говорить, что места под орудия и снарядные погреба закладывались в чертежи таких, «двойного назначения пароходов», ещё на стадии проекта.
То, что граф Востоков получает под командование, по сути, небольшую эскадру, — помимо двух пассажирских пароходов в отряд судов капитана первого ранга в отставке Алексея Алексеевича Небольсина вошёл и угольщик, спешно выведенный из состава флота и «показательно» проданный на аукционе отставному морскому волку, наводило на определённые размышления…
Сам бастард инициативы «войти в общество» не проявлял, визитов не наносил, жил уединённо в «корейском квартале», часами занимая линию телеграфа. А вот куда депеши отправлял граф, неясно — та «нитка» особая, не каждый в тот домишко неприметный, проводами опутанный как паутиной, пройти сможет. Но генерал-лейтенант Востоков на «императорский» телеграф проходил без помех, к тому же всегда перемещался с «личной гвардией» из полутора десятков азиатов, зло зыркающих по сторонам.
Владивосток, а точнее говоря «Владивостокский особый крепостной район» все тридцать лет существования непрестанно укреплялся, став к октябрю 1876 года воистину неприступной твердыней, которую взять затруднительно, даже стотысячные армии и сильнейшие флоты собрав в сём месте. Но кто решится, даже англичане, гнать эскадры на край географии, чтобы положить десятки тысяч на подступах к «бане Константина», главной городской достопримечательности, так шутили местные острословы. Ту баню великий князь в далёком 1844 самолично рубил, сам конопатил и пророчил, что пройдёт время и народ сюда ходить станет как в музей, а потому чтоб тащили лучший листвяк на нижние венцы и чтоб лаги под пол непременно лиственные! С 1856 года, после воцарения Константина Николаевича, гарнизонная баня и стала музеем, очень уж хотелось жителям молодого города заполучить некий «исторический объект». Сама баня содержалась смотрителем с небывалым бережением, хоть сейчас затапливай и мойся-парься…
А поскольку те, первые строения ставились в ключевых точках, то все последующие планы по совершенствованию обороны города-порта, города-крепости «плясали от банной печки»…
На острове Русский, поименованном так лично Константином Николаевичем (впрочем как и большинство географических объектов) уже три десятилетия строились и совершенствовались батареи, оснащёнными лучшими и дальнобойными орудиями. Подразделения морской пехоты перекрывали все подступы к пушкарям, а корректировка огня с аэростатов, зависших в пяти ключевых точках укрепрайона, особо отмечалась всеми инспекциями, настоятельно рекомендующими перенять передовой опыт крепости Владивосток.
Именно на острове Русском граф Востоков устроил полигон для своей азиатской гвардии, отыскивая среди бойцов лучших стрелков. Триста винтовок для снайперской стрельбы, снабжённых оптическим прицелом проделали путь через два океана с Тульского завода № 3 и все достались корейцам из батальона Особой Экспедиции, морпехам ни одной — всё по телеграмме самодержца отошло «боевым корейцам». Может оттого Владимир Константинович и рванул на Амур, — его попытка «располовинить» три сотни снайперок поровну, корейцам и флоту по полтораста, успехом не увенчалась, «старший брат» почтительно но твёрдо заявил великому князю, что указание императора должно исполнять и «младшенький» только и сумел дверью хлопнуть в ответ, даром что генерал-адмирал…
— Так не болтай, не зря тебя люди выбирали! — Галковский улыбнулся, — гардемаринов в помощь выделю, тротуары надо подновить, это понятно, да и утрамбовать дороги всяко надо, его величество наверняка на недельку во Владике остановится.
— Точные сведения?
— Окстись, сосед! Да кто ж точно знать может о планах государя? Таким знатокам генерал Сыромятов мигом рты зашьёт. И руки к туловищу приколотит, чтоб жестами не объяснялись.
Упоминание о «лейб-Малюте» подстегнуло градоначальника не откладывать объяснение с товарищем министра путей сообщения империи, Лихолетовым Павлом Владимировичем, курирующим на месте укладку «золотого звена» Великого Пути. По сути всё уже как месяц было готово, движение запущено, но без помпы, «по тихой», негоже вперёд государя объявлять о завершении грандиозной стройки. Лучшие российские инженеры, собранные со всей империи на «завершающий рывок» работу свою исполнили и откровенно скучали. А по домам разъехаться — никак-с! Самодержец из американского далека отбил телеграмму, что хоть со всеми героями «стройки века» на брудершафт выпить не сумеет, тут никакого здоровья не хватит, но чтоб лучшие инженеры, техники, бригадиры, наиболее добросовестные подрядчики непременно присутствовали при «стыковке», которая должна состояться в полутораста верстах, пардон, километрах западнее Владивостока. Путейцы не посмели ослушаться грозного властелина, но поскольку делать на дистанции было нечего, оставили там по паре помощников, техников из студентов старшего курса Института путей сообщения а сами «закатились» во Владивосток.
Да так «закатились», что разгульные моряки и даже аэронавты, спирт на высоте хлещущие и не пьянеющие, оказались посрамлены рыцарями железных дорог, романтиками рельс и семафоров…
Грандиозная драка инженеров и флотских офицеров в ресторане «Владивосток» открытом при одноимённой гостинице попала на полосы ведущих европейских газет, ибо три репортёра из Великобритании, Германии и Дании, забившись в испуге под столы, тем не менее прилежно зафиксировали все этапы «Патриотического Побоища»…
Началось всё с пустяка, свежеиспечённый лейтенант Нечволодов, «обмывал погоны» с сослуживцами и, раздосадованный шумной компанией путейцев, сдвинувших три стола и яро что-то непонятное обсуждающих, перекрывая сиплыми, на ветру закалёнными голосищами небольшой оркестрик, решил «уесть шпаков». Лейтенант не придумал ничего лучше, чем громко проорать тост: «За здоровье государя императора Константина Николаевича» и подняв бокал с вином, ждать когда инженеры умолкнут и осушат водочные стаканы за самодержца. И тут, в наступившей тишине, изрядно принявший на грудь мостостроитель Василий Семёнович Уткин, берега Оби и Енисея соединявший, ответно прокричал, что за русского царя надо пить русскую же водку а не заморские розовые сопли, демонстративно, в два глотка осушил стаканюгу, зачем-то бросив пустую посудину в Нечволодова…
Тут-то всё и началось. Путейцы, набравшие в «поле» прекрасную физическую форму, почти одолели в кулачном бою блестящих флотских офицеров, но к тем на подмогу ринулись денщики, дабы спасти «благородий». Патрули, пытавшиеся разнять дерущихся, были приняты технической интеллигенцией за новые полчища врагов и товарищ начальника Амурской дороги Олег Патрикеев выскочил во вторую залу ресторации для публики «попроще», узрил там знакомых техников с дистанции и проорав: «Там наших бьют, вперёд, ребята! Не посрамим!», повёл «подкрепление» в бой…
Ущерба заведению насчитали на 5761 рубль 25 копеек, гарнизонная гауптвахта впервые за тридцать лет существования оказалась забита до отказа, а вице-адмирал Фомин, отбил покаянную телеграмму в Константинополь-Тихоокеанский, прося отставки.
Константин перед отплытием из Америки в Азию ответил Фомину пространной депешей, приказал буянов держать на хлебе и воде, никакой передачи спиртного и колбас-сыров-окороков сердобольными дамами и сослуживцами! Также государь велел расплатиться с рестораном из личным сумм, что размещены во Владивостокском отделении Тихоокеанского банка. Драчунов же следовало держать на гауптвахте до приезда царя-батюшки, взявшегося самолично рассудить то беспрецедентное дело. Шутка ли — цвет нации, флотские и путейские накуролесили на 37 вызовов на дуэль! И хотя Константин Николаевич поединки не одобрял, замять сей скандал будет даже ему весьма затруднительно. Не дать возможности офицерам поставить «рыцарей шпалы» к барьеру, так половина флота в отставку подаст…
Селивёрстову, начальствующему в том числе и над городской каталажкой, пришлось срочно распорядиться отмыть и отчистить узилище, дабы перевести туда неистовых железнодорожников, товарищ министра Лихолетов поспешил развести военных и штатских по разным «тюремным замкам» во избежание дальнейших склок и драк уже между «арестантами».
Кавторанг же Галковский помимо муштры гардемаринов, числился ещё и помощником командующего гарнизоном по взаимодействию с гражданской властью. И теперь двум соседям, двум приятелям предстояло придумать, как обустроить быт инженеров, волею случая угодивших за решётку. Нет, в том, что император простит буянов, слегка отругав (а может и не слегка, матерной терминологией Константин владел в совершенстве, к тому же с малых лет моряк, как загнёт «в зюйд-вест грот бом брамсель»…) сомнений не было. Но надо и исполнить категорический высочайший приказ- содержать «на хлебе и воде», то есть на каше и рыбе. А депутации друзей с огромными сумками-передачами как отвадить? Градоначальник ещё и потому с биноклем на смотровую площадку на крыше выходил — высматривал жён-подруг офицеров и путейцев, прям таки жаждущих вручить мэру судки с борщом и котлетами. А не дай Бог возьмёшь, что тогда? Нарушить приказ императора? Или самому съедать горы провианта? Давиться и съедать? Да, задачка.
— Послушай, Арсений Палыч, может твоих оглоедов из Морского Корпуса припрячь к важнецкому секретному делу?
— К какому?
— Пожирать все передачи, каковые для инженеров приносят в городскую тюрьму.
— С ума сошёл, Никодим Иванович? Чтоб будущий офицер флота объел узника? Да твой Егор от отца скорее отречётся, чем так поступит! Лучше отдавай снедь уголовным, только, конечно, без спиртного.
— Да нет уголовных в городе! Нет! Всех на дистанцию вывезли вылизывать магистраль: и злодеев и пьянчуг горьких. В тюрьме только господа инженеры обретаются.
Моряк понимающе кивнул, — Владивосток перед высочайшим визитом изрядно «подчистили» и все мало-мальски неблагонадёжные элементы из города вывезли. Однако приезд нескольких тысяч человек в составе делегаций сибирских и дальневосточных городов, на «стыковку» Великого Пути, а помимо сибиряков прибыли и волжане и из Москвы и Петербурга гости, и даже из Варшавы приехали представители короля польского, изрядно оживил «здешнее общество».
В городских ресторациях строились самые грандиозные планы по завоеванию новых рынков, купчины и сановники жаждали вести пароходы в Южную Америку, Африку, Антарктиду и отыскать там столько золота, чтоб кержаки из «Калифорнийской золотодобывающей компании» почувствовали себя жалкими нищебродами…
Большим успехом у гостей пользовалась аренда пассажирских пароходов на сутки-другие, с катаниями по заливу Петра Великого. На миноносках, в обязательном порядке конвоировавших каждое прогулочное судно (мало ли, вдруг пираты-карбонарии-масоны захватят пароход и под видом добропорядочных граждан таранят крейсер с императором) считать уставали бутылки, выбрасываемые гулеванами за борт. Первогильдеец Саврасов из Самары, упившись, решил освежиться и, раздевшись донага сиганул в воды залива. Хорошо, палубная команда на «Акулине» дело туго знала и выловила почтенного негоцианта в момент, кстати, протрезвевшего и поклявшегося в ознаменование чудесного спасения выстроить часовенку на одной из сопок Владивостока в честь святой Акулины. Поверенный Саврасова матом крыл патрона, изучая святцы в поисках хоть какой-нибудь святой, пусть и не Акулины, но чтоб имечко на слух примерно соответствовало…
— Плохи дела, сосед, — кавторанг недовольно покрутил головой, будто воротничок жал.
— А что такое? — Селивёрстов подумал поначалу, что сын накуролесил и грозит отпрыску исключение из Корпуса, — Егор чего утворил?
— Нет, старший твой образцовый моряк. Я об арестованных офицерах. Считай, половина Минной дивизии в каталажке блох давит, а меж тем у корейского берега три английских парохода чего-то выжидают.
— Подумаешь, пароходы, его величество сопроводит весь Тихоокеанский флот.
— Да не о том речь, сосед. Помнишь как в войну России и КША с САСШ наши подводники в Нью-Йорке отличились?
— Как не помнить, мичман Овсянников тогда на радостях фуражку Егорке подарил, сын с той поры и решил пойти по флотской части, а вся Владивостокская эскадра неделю не просыхала, а потом и офицеры и матросы рапорта писали на войну.
— Было дело, — крякнул морской волк, — а кто мешает сейчас джентльменам выпустить при приближении конвоя пару-тройку подводных лодок на пути следования, сколь не велик океан, а подходы то к порту вот они.
— Это ж сразу война! А англичане с французами ещё не расцепились, где им с нами в довесок задираться?
— А чёрт знает, — Галковский раздосадовано махнул рукой, — умом понимаю, что ерунда, что нервы то и домыслы, поиск козней врагов таинственных и могущественных. А сердце щемит. Да ещё с Нечволодовым пьянствовали лучшие офицеры с «бомбосбросок», теперь «каторжанят» вместо того, чтоб вражеские подлодки отыскивать и топить.
Бомбосбросками во Владивостоке называли 500-тонные миноносцы «Охраны водного района» вооружённые парой трёхдюймовок, но имевшие на борту до сотни глубинных бомб. Здесь Российский Морской Генштаб не мудрствуя лукаво, перенял опыт англичан, выводивших на дежурство в Канал до пяти десятков «минных канонерок». Ну, это у них там, в ЛондОнах «минные канонерки», во Владике же — «бомбосброски» и никак иначе.
В кабинет градоначальника, где Галковский и Селиверстов переживали за безопасность маршрута императора, без стука вошёл генерал-лейтенант, граф, командир Особой Экспедиции, обладавший чрезвычайными полномочиями, Олег Константинович Востоков.
— Здравия желаю, Арсений Павлович, — по свойски «по домашнему» обратился бастард к кавторангу, — а к вам, Никодим Иванович, дело неотложное.
— Рад служить вашему высокопревосходительству, что требуется вашему сиятельству?
— Я только что с телеграфа, через неделю во Владивосток прибудет пять тысяч, или чуть больше рекрутов из Кореи, необходимо провести медицинский осмотр будущих воинов. Но как назло три врача из гарнизона крепости и эскадры, приняли самое деятельное участие в эпической драке с инженерами железнодорожниками и ныне прохлаждаются на нарах, откуда вытащить эскулапов нет никакой возможности, не оспорить же приказ его величества, тогда вся иерархия рухнет. Необходимо содействие врачей городской больницы и ваше, Никодим Иванович на то разрешение.
— Я не прочь, но сами доктора…
— Работа в комиссии будет достойно оплачена.
— Если так. То конечно.
После ухода Востокова и мэр и моряк прильнули к окну. Перед городской управой стоял экипаж, окружённый двумя десятками конных корейцев.
— Большую силу забрал граф, — хмыкнул кавторанг, — личные башибузуки, только ему преданные, прям как хан какой, или эмир.
— Пять тысяч солдатиков, — прикидывал мэр, — это ж на неделю, не меньше врачи ими заниматься станут. И ведь не откажешь, а как с больными быть?
— А есть выход, сосед, — Галковский рассмеялся, — и запрет царский не нарушим и все формальности соблюдём. Надо на гауптвахте открыть приём, зарядить всех трёх драчливых докторов с утра и до вечера на осмотр пациентов. За пределы гауптвахты провинившиеся не выходят, нарушения нет, а то, что отбывая наказание, помогают людям, государь поймёт и оценит.
— Арсений, друг, — взмолился градоначальник, — скажи адмиралу, он гарнизоном командует. Я ж, сам понимаешь, Олегу то Константиновичу отказать не могу.
— Добро, сейчас же иду к Фомину.
— Как думаешь, господин капитан второго ранга, а куда граф навострился с такой силищей. Эдак в его Экспедиции под семь тысяч только пехоты будет, да плюс команды на пароходах. Если не в Корею, то куда?
— Хм, даже не скажу. Филиппины вряд ли, разве что Гуам забрать и там старшего посадить на новообразованное королевство или герцогство, государь решил. Нет, не Гуам. Я бы на Панамский перешеек графа командировал. После Сент-Луиса от корейцев шарахаются как чёрт от ладана, можно было бы малой кровью забрать стратегически важный участок и канал там впоследствии отрыть, сугубо для российских нужд.
— Голова, Арсений Павлович. Не зря тебя на флоте после ранения оставили.
— Правило такое уже лет тридцать, и в армии и на флоте: если офицер получил увечье, но желает продолжать службу, подыскать ему место, соответствующее возможностям. А гардемаринов распекать и исполнять редкие адмиральские поручения я и с тростью могу.
— Никодим Иванович, — секретарь мэра как привидение вырос в дверном проёме, — телеграмма из Казани, тамошняя делегация застряла в Чите, просят казанцы «прицепить» земляков к литерному составу номер семнадцать, дабы те не опоздали на «стыковку».
— Успеют, — махнул рукой Селивёрстов, коему чрезвычайно льстил факт вхождения в Комиссию по организации торжеств и право давать «зелёную улицу» делегатам от городов и губерний России матушки, едущим на край материка, приветствовать государя, завершающего кругосветное путешествие и заодно введение в эксплуатацию Великой Сибирской Магистрали широко и шумно отпраздновать…
— Ну-ка, поворотись сынку, подивлюсь, экий ты гарный хлопец вымахал!
От волнения при первой встрече с первенцем «включил Гоголя». Граф Олег Константинович Востоков в долю секунды вспыхнул как маков цвет, удивлённо посмотрел на императора, чуть заметно улыбнулся, поняв — папенька сам растерян, оттого так неуклюже и шутить изволит.
Шагнул к старшему, обнял. Тридцатилетний детина вымахал за метр девяносто, хоть и от кореянки рождён.
— Наша, романовская порода,¸- обратился к свите, — сочетание русской, германской и корейской кровушки ещё себя покажет, так жеж, Олег Константинович?
Олег буркнул в ответ нечто невнятное, голосовые связки от нахлынувших эмоций не слушались бастарда. Если я «на нерве», что переживает старший, даже Гоголю труднёхонько было бы описать.
— Граф Востоков, генерал Сыромятов, — со мной. Остальным ждать.
После учёбы в Калифорнийском университете бастард получил графский титул и несколько лет прослужил в Южной Америке, постигая азы дипломатического искусства. Отзывы об Олеге Константиновиче шли самые хорошие: в совершенстве владеет английским, испанским, французским, немецким, итальянским, прекрасно разбирается в химии и топографии, легко сходится с людьми, выдержан, внимателен…
— Почему не женился по сию пору?
— Да как-то не сложилось, — Олег пожал плечами, мол, какого рожна, папаша, вопросы странные задаёте.
— М-да, даже не знаю с чего начать, прости, сын, растерялся. До сего момента видел тебя только на фотографиях.
Вы думаете нам, царям, легко? Конечно я не как брат Саша, запутавшийся в любовницах и внебрачных детишках. Порой приключались забавные анекдоты — став польским крулем Александр Первый Романов при молодой жене полячке ухитрился трёх бастардов наплодить и даже в секретных депешах просил пристроить мамаш с детьми где-нибудь в России, титул дать. На что моё императорское величество резонно отвечало: «Брат, король польский своей волей способен возвести в графское достоинство отличившихся шляхтичей». Короче говоря — перо тебе в руки брательник и законотворчествуй, являй Польше и миру указами королевскими новых графов и графинь с маленькими «графинчиками» в придачу.
Я тут гораздо скромнее смотрюсь, да-с. Ну а Олег и Ольга, сестра его двоюродная, по молодости «получились», когда Владивосток закладывался, когда жил с двумя сестрёнками кореянками, которых звал Дашей и Глашей. Стыдно, но не помню, бастард от «Даши» или от «Глаши». Обе сестрёнки проживают недалече, в угольной станице Воскресенской, но наведаться туда нет желания, ибо дел государственной важности до хрена и больше, даже во время кругосветного путешествия.
О натянутых отношениях между «братьями» — Владимиром Константиновичем Романовым и Олегом Константиновичем Востоковым, мне, разумеется, доложили. Едва армада наша подошла к Николаевску-на-Амуре, дежурный крейсер Владивостокской эскадры с диппочтой и капитаном Суэтиным из службы охраны императорской фамилии вышел навстречу и капитан с мешком корреспонденции взбежал на мостик флагмана «Пересвета»…
Тогда ещё похмыкал и порадовался выдержке и снисходительности старшего брата к Володьке, эмоций сдержать не умеющему. Генерал-адмирал тушевался, оказавшись рядом с графом Востоковым, не знал как себя держать. Ничего, наука Владимиру Константиновичу, уже не мальчишка, понять должен родителя, сам шуры-муры-амуры крутит то с той, то с этой…
А Володька как встретил эскадру сопровождения, уменьшившуюся после посещения Хоккайдо до 14 вымпелов, в заливе Петра Великого, так и остался в порту, «распоряжаться». Не хотел категорически «на троих» пообщаться с отцом и братом. Ну, ин ладно, насильно их сводить, заставлять обняться, притчу о венике и прутьях рассказывать, глупо, нелепо выглядеть буду. Совсем как папенька, незабвенный Николай Павлович, пытавшийся перед уходом в мир иной наставить нас с братом Сашей жить в мире и согласии, хотя и без нравоучений всё ровно было…
Владивосток встречал отца Отечества и отца-основателя города и хлебом солью, салютом с береговых батарей и эскадры и перезвоном-трезвоном колокольным. Народ съехался отовсюду. Маршрут следования наметили заранее и у «исторической» бани, которую прекрасно помню как строили под моим чутким руководством три десятка лет тому назад, выстроились «лучшие люди города».
— Мать честная! Ковригин, Семён! — как здорово, что работает «двойная матрица», поражаю памятью невероятной окружающих, — ведь с тобой первый ряд баньки выставляли, ты ж ещё удивлялся, откуда моё высочество так хорошо плотницкое дело знает!
Штабс-капитан (судя по всему в отставке, но неплохо, неплохо из унтеров поднялся, пусть и невелика карьера за 30 лет, но всё-таки, всё-таки) заморгал и бурно разрыдался от чувств нахлынувших. Прижав Ковригина к груди царской, мигнул Никите, тот подозвал фотографов. Ради такого случая, визита государя в основанный им Владивосток, работали аж полтора десятка мастеров вспышки и гениев ретуши. Трое из моей свиты, остальные от города и Тихоокеанского флота, предварительно прошедшие отбор у «охранителей».
— Успокойся, капитан, вот, платок возьми, утри слёзы. Сейчас на карточку снимемся. У тебя семья есть? Где они? Позвать! Да прекрати болото разводить, капитан я и сам сейчас расплачусь. Никита, погоны капитанские найди, да поживее!
Наказав, чтоб семейство Ковригиных полным составом прибыло на торжественный обед, даваемый городом (до моего распоряжения приглашён был лишь сам Семён) вручил свежеиспечённому капитану погоны и распорядился, чтоб новый мундир «построили» немедля за счёт Его Величества Канцелярии…
Случилось ещё несколько встреч с солдатами Финляндского полка, оставленными три десятилетия назад во Владивостоке, корни тут пустившими. Каждый такой эпизод непременно обыгрывал: фотографирование, рассказ о великих тех временах, когда в таёжных дебрях строили форпост на Тихом океане, вон с Игнатом Машковых брёвна катали для казармы. А Егор Тимофеев щенят разнополых привёз из станицы Константиновской, а то на эскадре на кораблях были три пса, но всё кобели, а собак и котеек разводить в новогороде надо…
Ветераны едва чувств не лишались от такого внимания и памятливости царя-батюшки, а репортёры местной газеты и «императорского пула» в поездке сопровождавшие, яро черкали в блокнотах. Эх, коллеги, коллеги, всё равно в «Российской газете» материал появится мой, пускай и под псевдонимом. Акценты как расставить, здешним щелкопёрам учиться и учиться у смишника конца 20 — начала 21 века…
Во Владивостоке планировал провести неделю, открыть торжественно движение по «железке» и порешать вопросы по финансированию «Крепостного района Владивосток». Собственно, составы уже туда-сюда «шмыгали», но без огласки, считалось, что то технические поезда с балластом и рельсами — шпалами. А открыть Транссиб должен непременно государь-император. Смешно, но названий у трансконтинентальной «чугунки» было около десятка. И «Великий Сибирский Путь» и «Великий Железнодорожный Путь», потом ещё «Евро-Азиатская Железная Дорога», «Сибирская Магистраль» и прочее и прочее и прочее…
Борзописцы ловили каждое слово монарха и тут же строчили «правильные» названия, как царь-батюшка выразиться изволил. А я нарочно говорил то так, то эдак, троллил коллег из 19 века, каюсь.
Завтра торжественное открытие магистрали, одних иностранных гостей полторы тысячи прибыло в «далёкий но нашенский» город-крепость. Ильича, тоже обворовал и мои слова, вернее не мои, а не родившегося здесь вождя мирового пролетариата: «Владивосток город далёкий, но — нашенский!» забабахали золотыми буквами на привокзальной площади.
А сегодня решил посетить «мэрию», заодно и пообщаться со старшим сыном отослав сопровождающих любоваться макетом «Большого Владивостока 20 века». Вот, общаюсь, как могу…
— Значит так, Олег Константинович. Нужно стране и мне лично, что уж скрывать, дабы возглавил толковый и опытный, мне верный человек, большой проект, на лет 10–20 рассчитанный. На самый краешек географии чтоб поехал. Как, возьмёшься?
— Я готов, — граф посмотрел мне в глаза и чуть заметно улыбнулся. Подбадривает мямлящего папашу, ишь как, — когда и куда ехать?
— Гм, а попробуй сам вычислить.
— Судя по тому, что на миссию выделены два парохода, подтянуты во Владивосток уже, считай три тысячи человек из «корейских батальонов», по большей части молодёжь, а с вашим величеством океан пересекли офицеры громившие янки в Сент-Луисе, воевавшие у Большого Солёного озера, дело предстоит на побережье. А это две трети глобуса. Может быть Азия, — Корея или Формоза, либо Южная Америка, либо Африка, Полинезия. Я считаю, то Панамский перешеек.
— Видал Никита, каков орёл возрос.
Генерал промычал нечто одобрительно-нечленораздельное, он до сей секунды, в мои планы посвящён не был, задача Сыромятова — охрана императора и исполнение «щекотливых» поручений.
— Но не угадал, Олег. Контроль за Панамским перешейком, увы, не потянем. Сразу же образуется антироссийская коалиция, к которой быстро примкнут как великие державы, так и всевозможные шакалы-гиены — средней руки государства. А вот пощипать просвещённых мореплавателей за вымя, то есть за кошелёк — есть идея. Смотри, Южная Африка, территория богатая не только алмазами, но и золотом. Геологические партии возглавляемые офицерами Российского Генерального Штаба, маскируясь под охотников и искателей приключений проделали огромную работу. И нашли невероятные залежи золота, в десятки раз, по самым скромным подсчётам превышающие калифорнийские.
— Невероятно. И пока о тех месторождениях известно только России?
— Да, пока только нам. Но медлить нельзя — пронюхают просвещённые мореплаватели и хана доброй половине задумок.
Итак, ты внебрачный сын российского императора, граф, тайный советник и генерал-лейтенант в отставке. Полтора миллиона фамильные, на твой счёт переведённые, не все растратил?
— Ещё и преумножил, ваше величество, миллион шестьсот тридцать тысяч по последним подсчётам.
— Титуловать каждый раз не надо. Называй отцом в неформальной обстановке. И отныне не стесняйся того, что являешься отпрыском Константина Первого. Никита, картину!
Верный Сыромятов выскочил в коридор. В мэрии загодя были сосредоточены бойцы ближнего круга охраны, а более никого в управе городской и не было, чиновники остались на площади перед зданием. Может и зашли куда, ресторан неподалёку наличествует. Ничего, подождут.
— Вот, смотри Олег. Художник ваял по твоей фотографии и я тут примерно лет двадцати семи. Возьмёшь картину с собой, повесишь в кабинете. Спросят, поясняй, — мол тут ты и твой почтенный отец, российский император изображены.
На картине я восседал на стуле, опираясь на вычурно-богатую саблю, каковых никогда в жизни не держал в руках, чем попроще обходился. А Олег, десятилетний подросток смирнёхонько стоял рядышком. И хотя никогда не позировали мы совместно живописцам, сегодняшняя встреча вообще первая, так кто ж проверит?
— Выпячивать родство как дополнительный аргумент? Или же «ненавязчиво» распространять слухи?
— На месте сам решишь. Да, вот ещё что. Если какая-то сволочь, неважно кто — англичанин, бур, подчёркиваю, любая сволочь, посмеет посмеяться над твоей корейской кровушкой, бей сразу по хлебальнику такого остроумца. И никаких дуэлей! Ты мой представитель, твой ранг, твоя ровня согласно дуэльному кодексу наследный принц Англии или Германской империи, не меньше! Наглеца-пересмешника, если таковой найдётся, надлежит сразу же схватить и по обстоятельствам — либо публично выпороть, либо повесить. Так же — публично, с объявлением о наказании как о попытке умалить честь и достоинство правящей в России династии.
— Повесить?
— Ну, выпори, если не хочешь прослыть душегубом. Но выпороть непременно! Не бояться конфликта на этой почве — Россия поддержит вплоть до посылки эскадры в Южную Африку. Для чего на Мадагаскаре у дружественных французов отстаивается отряд капитана первого ранга Старостина из трёх лёгких крейсеров, поддерживать миссию будем основательно. Для всех ты в отставке, получил от отца несколько миллионов рублей и путешествуешь, хандру разгоняешь. Вроде старший сын, а к управлению Россией не допущен. Три миллиона золотом получишь на нужды Экспедиции сегодня в городском банке, пароходы «Веселый мельник» и «Августин» в твоём распоряжении, смело говори, то твоя собственность, а корейцы — рабочие для строительства огромной фермы и работ на ней.
— Фермы?
— Да. Решил отставник уехать на край света и там заняться скотоводством, земледелием, для чего покупает участки, благо денег хватает.
— Поясните ваше…
— Отец.
— Поясните, отец, — труднёхонько, но выговорил-таки слово заветное Олег, — какой линии придерживаться, взаимодействуя с бурами и англичанами. Если идти на конфликт, провоцируя старожилов, то трудно будет выкупить те территории, которые нас интересуют. Выпорол одного наглеца, а остальные устроили бойкот.
— Хм, а хороший вопрос, хороший. Решай на месте, всех сечь не обязательно, но самого отъявленного расиста найди и обязательно накажи. Чтоб остальные заткнулись. Ну а бойкот тебе не страшен. Негров не будет — корейцы труженики славные, выполнят работы по обустройству на земле африканской. Да, сразу, первым рейсом получится перевезти восемьсот человек на двух пароходах. Трюмы до предела будут забиты «полезными» грузами, а подкрепление, если надо прибудет на трёх, пяти, да хоть полтора десятка океанских лайнеров снимем с маршрутов и высадим такой экспедиционный корпус, какой потребуется для решительного разгрома любого врага, пусть даже случится невероятное и буры с англичанами объединятся. Помни, хоть один пароход должен постоянно быть в готовности в Лоренсу-Маркиш, там же будет стационаром один из крейсеров отряда капитана первого ранга Старостина. А второй пароход можешь гонять за людьми и товарами как посчитаешь нужным.
— Каким образом получится «зацепиться» в нужном месте? Вдруг не продадут ни за какие деньги участок под ферму.
— Продадут, не зря разведчики изображали фермеров, мучились, быкам хвосты крутили. Есть десятка полтора участков в собственности наших людей, каковые ты и выкупишь с соблюдением всех формальностей. Вот если начнут чинить препятствия при вхождении во владение фермами спесивые расисты-кальвинисты, высмеивать твой разрез глаз, с ходу пори их и вешай! Англичане только обрадуются, как же — конкуренты сцепились!
— Но, ведь так и будет.
— Так, да не совсем так. Джентльмены решат, что в драку с бурами пойдёт ну две, ну три, ну максимум пять тысяч «боевых корейцев». А я только первым эшелоном переброшу двадцать тысяч, потом ещё столько же! И никто такую армию, офицеры которой обрели боевой опыт, воюя против американских рейнджеров у Большого Солёного озера, не сможет выбить из Африки. Потому первые два парохода пойдут под завязку забитые винтовками и боеприпасами, консервами, военным снаряжением. Полгода сможешь продержаться со своей тысячей до прихода подмоги. Хотя, с тысячей таких солдат можно на уши поставить пол Трансваался, тем более там германских переселенцев прибавилось, ирландцы, даже шведы и итальянцы есть, не одни англичане и буры, как раньше.
— Понятно, отвлечь внимание от золота моей персоной. Внебрачный сын решил развеяться в Африке, сцепился с местными колонизаторами, грозный отец высылает помощь. А когда полста тысяч штыков здесь утвердится, можно перекроить карту континента как России требуется.
— Умён, сын, умён. Примерно так и должен отреагировать Лондон — раздоры в императорском семействе побудили бастарда подать в отставку, Корею отец завоёвывать не стал. И поехал разочарованный граф Востоков куда глаза глядят, от родственничков и от России подальше. А что «случайно» на золото наткнулся, так это романовская фамильная черта, месторождения золота открывать.
— С Португалией, по пропуску отрядов через её территорию проблем не случится?
— Российские дипломаты хлеб едят недаром, и Португалия понимает, пока с Петербургом всё гладко, восточноафриканские колонии не взбунтуются, а то, что в Лоренсу-Маркиш уже как лет десять находится фактория «Российско-Американской Компании», крупнейшим пайщиком которой является российский император, весьма упрощает дело. Португальская Восточная Африка, или же Мозамбик, сам по себе лакомый кусок, но нас он интересует покамест лишь как удобный транзит в Трансвааль.
— Отец, но… почему я? Пойми, я не отказываюсь и не боюсь. Неужели хочешь создать некое африканское королевство и использовать повод родства, короновать меня, как Александра Николаевича в Польше?
— Честно говоря, сын, сам пока не знаю. Но вариант с королевством, дружественным России на юге Африки рассматривал, да. Корея для тебя вариант беспроигрышный, хоть сейчас выводи эскадру, грузи корейские бригады российской армии и примеряй корону. Ван, получив отступные, уедет в Европу, ты владыка Кореи. Но это мелко, мелко, Олег. Твой потенциал и мощь «боевых корейцев» надо использовать с большей отдачей. Сейчас, после развала Китая на десяток воюющих друг с другом провинций, давление на российскую Маньчжурию ослабло. Там немногочисленные охранные роты самураев и казаков Амурского войска не знают чем заняться, огороды развели близь границы. А вся молодёжь Страны Утренней Свежести именно тебя почитает за избранного, готова пойти за сыном северного императора куда угодно. Отслужившие в российской армии ветераны лучшие на сей счёт агитаторы.
— А как пропустят целую армию в тысячу человек, что буры, что португальцы с англичанами?
— Так пушки и пулемёты останутся на пароходе, да и вооружены из твоих спутников будут только человек сто конвоя, остальные же не с винтовками пойдут, а с лопатами и кирками. Представитель «Российско-Американской Компании» подготовит нужное количество фургонов, там загодя устроили мастерскую по выделке телег, вот и пригодятся заготовки. И две сотни лошадушек уже закуплены, ждут седоков.
— Ясно. Когда отправляться?
— Не спеши, пока я во Владивостоке, не раз ещё встретимся. Карту глянул с золотоносными участками? Спрячь в сейф, поставь круглосуточный караул. Да, и продумай как подать свой отъезд. Здесь много шума наделали корейцы, тренирующиеся в стрельбе на полигоне острова Русский. Зайди в корейский порт какой-нибудь по пути, лучше в пару, чтоб было впечатление у наблюдателей, что нанимаешь рабочих для обустройства в далёком далеке. Что не головорезов везёшь на пароходах.
Распрощавшись со старшеньким кивнул Никите, мол, заводи делегацию «лучших людей города», поговорим и пока владивостокцы рассаживались, мучительно вспоминал, тут и «двойная матрица» помочь не в силах, значит и не знал, не обращал внимания в своё время — Дашей или Глашей я прозвал кореяночку, мать Олега Константиновича, графа Востокова. Одна сестрёнка родила Олега, другая Ольгу, а кто из них Даша, а кто Глаша (корейские имена у девушек и не спрашивал) Бог весть…
Запуск Транссиба прошёл предсказуемо торжественно и масштабно. Дальневосточники, казалось, все съехались во Владик, столпотворение на улицах напоминало томские события, когда венценосное семейство привезло в «Сибирские Афины» цесаревича для обучения в Томском университете. Но здесь вдобавок к пушкам гарнизона, салютовал Тихоокеанский флот, гремело и громыхало знатно.
На «первом» пассажирском поезде «Владивосток-Москва-Санкт-Петербург» я торжественно отправился с вокзала до ближайшего разъезда, там пересел на «свой» литерный и, пожелав доброго пути первопроходцам, которые очутятся в столице империи всего через две недели, вернулся во Владивосток. Железнодорожники клялись, что через пару лет эксплуатации до десяти дней уменьшат продолжительность поездки. Но и две недели от Питера до Владика существенный рывок в сравнении с временами былыми…
Почему то вспомнилось, как двадцать с лишним лет назад стараясь расстроить коалицию Лондона и Парижа, предотвратить Крымскую войну, зондировал почву у французских банкиров по предоставлению займа в миллиард франков на прокладку трансконтинентальной магистрали. Тогда галлы уже барыши начали подсчитывать, прикидывая огромные проценты с невероятной суммы. Но обманул я лягушатников, на свои строил, хоть и растянулся процесс на четверть века. Ну я то знал, что на самом деле идём с опережением на двадцать лет. А соратники, фанаты дорог железных, переживали, долгонько мол.
Во Владивостоке провёл расширенное совещание с высшим офицерским составом армии и флота. Денег в казне на строительство укрепрайона не было. Вернее не так, деньги найти можно, но тогда прикроются несколько перспективных проектов, а на день сегодняшний никому не придёт в голову напасть на форпост Российской империи на Тихом океане. Да и батареи на острове Русский вполне себе внушают. Тем более Китай, тут я в беседе с Олегом говорил сущую правду — развалился на множество провинций. Уйгуры и монголы откололись одними из первых, на юге все резались со всеми. В Пекине удивительным образом повторялся период распада Римской империи — очередного «всекитайского» императора, власть которого простиралась не во все уголки дворцового комплекса, выкликали раз в год, а то и чаще.
Потому Олег и решил, что получит от грозного отца задание занять Формозу-Тайвань, привести к покорности аборигенов и впоследствии стать там полновластным владыкой. Кстати, такой вариант я действительно рассматривал, если с Кореей не получится — занять Формозу и постепенно заселить её молодыми корейскими семьями, лояльными Олегу Константиновичу Романову. Как станет королём, можно и под отцовской фамилией править, не всё же время шифроваться Востоковым…
Но Южная Африка с её «золотым запасом» манит, ох как манит.
В России уже лет как двадцать демографический бум, сельские врачи и фельдшера скооперировавшись с бабками-повитухами спасают немало ребятишек, погибавших ранее от антисанитарии и дремучего невежества. Да плюсом практически «задавлен» голод, что прибавляет в отчётах многие десятки и десятки тысяч жизней. Но разрастающийся «русский мир» стараюсь перенаправить в заокеанские губернии: Русский Вашингтон, Русский Орегон, Русскую Калифорнию. Как раз перед выходом эскадры в порт Константинополя-Тихоокеанского пришёл пароход «Волгарь» с 750 переселенцами, сплошь молодые парни и девушки, наместник князь Репнин даже прослезился, слушая мою приветственно-прощальную речь. По правде говоря, там многие слезу пустили, — умеет царь батюшка душевно обратиться к народу, что есть, то есть. Нет, надо опережающими темпами перебрасывать народ через океан. Северо-Американские Соединённые Штаты никак не оправятся после поражения в гражданской войне, а вот Конфедерация, даже и без Техаса развивается сумасшедшими темпами. Ещё лет десять и армия КША будет в состоянии одновременно навалять и нам и янки. Репнин не зря Академию Генерального Штаба с золотой медаль закончил, всё подсчитал досконально. Так что на Африку остаются только корейцы. Да и как только великие державы поймут СКОЛЬКО золота находится на месте будущего Йоханнесбурга (хотя тут вряд ли так назовут столицу золотодобычи) может запросто разразиться первая Мировая Война. Англичане ТУТ не столь сильны как в моей родной реальности, а французы с удовольствием скооперируются с Россией, дабы оттеснить чопорных британцев от золотого каравая. И Германия непременно ввяжется и Италия с Испанией, САСШ и КША могут вклиниться. Оттого ещё и хочу «занять плацдарм» заранее и корейцами его заселить. Ребята они неприхотливые, воевать умеют. И если что — всегда можно раскланяться и удалиться без особой потери лица, как же — внебрачный отпрыск накуролесил, рос без отцовского пригляда, вот и чудит…
Но это уж совсем на крайний случай, кто откажется добровольно от такого куша? Можно ведь и разделить сферы влияния, главное не дать усилиться одной из великих держав, особенно Великобритании. Посему надо Париж звать в долю. Неразбитая тевтонами Франция задириста и агрессивна, а планы по строительству Панамского канала и владение каналом Суэцким превращают галлов во врагов Лондона под нумером один.
— Ваше величество, — прервал мои стратегические размышления градоначальник Владивостока, хитрован Селивёрстов, — ежели стройка военных крепостей откладывается, то ж не помешает нам поставить университетский городок, деньгами общество скинется.
— Смотри, Никодим Иванович, чтоб не было потом слезниц в столицу, дескать хотели как лучше, а силёнок не рассчитали, помогите денежкой, родимые, не дайте пропасть благому начинанию. Знаю я вас, шельмецов! Кого объегорить хотите? Царя?!
Селивёрстов затрясся аки банный лист и едва не бухнувшись на колени начал путано объяснять, что денег хватит, «купечество поддержит» и вообще, коль надо, так ого-го! Градоначальник видел, сколько ценного груза перевезли в банк Владивостока с кораблей сопровождения. Из Калифорнии вывез, коль уж так случай удобно представился, практически всё золото и серебро. Там один чёрт прииски работают, хоть и не с тем размахом как ранее, но идёт постепенное накопление драгоценных металлов в хранилище. А Владивостоку, да и всему региону дальневосточному наличная денежка ой как нужна. Китайские оптовики в связи со смутными временами перешли исключительно на расчёты в серебре и золоте, даже роняли цену существенно, лишь бы получить за товар аргентум и аурум. И хитрюга Селивёрстов, наблюдая за множеством повозок с охраной, решил без мыла влезть (в душу, в душу!!!) царю-батюшке и выклянчить финансирование городских хотелок за счёт имперского бюджета.
Такие они главы муниципальных образований последней четверти девятнадцатого века в России. Моей России, Калифорнией приросшей. Чем чёрт не шутит, может, ещё и в Африке зацепимся…
Вот и не верь в судьбу, рок, фатум. Первого марта 1881 года телеграф отстучал страшную новость — в Варшаве от сердечного приступа скончался король польский Александр Романов…
Сашка, брат старший Сашка. Царь-Освободитель моей родной реальности и польский король этого варианта многомирья. И жена иная и дети родились другие и от множества иных женщин и Россией не правил, передав престол мне. Вроде кардинально изменил судьбу, ан нет!
Жандармы землю рыли, но клялись-божились — нет следа злоумышленников, просто не выдержал организм его королевского величества, остановился «пламенный мотор» блистательного Александра Николаевича, «У НАС» больше известного как цесаревич из сериала «Бедная Настя». Шестьдесят три годочка прожил брат и там и тут, день в день ушёл, поневоле задумаешься…
Но нам царям каждый день забот подбрасывает, некогда горевать и депрессовать. Повелел везти тело Александра после прощания «безутешных» поляков с королем, в Петербург. Похороним Сашу в фамильной усыпальнице Романовых, а то поляки любят с мёртвыми воевать, памятники сносить и прочее, лучше перестраховаться. Двадцатилетний наследник престола Царства Польского, Константин Александрович Романов экстренным поездом прибыл к императору.
Обнял осунувшегося, мгновенно повзрослевшего племянника. Да, Сашка столько наплодил внебрачных киндеров, — жуть. Но не бросать же бастардов, своих веду по жизни и племяшей всех пристрою, хотя как раз Костя законнейший-раззаконнейший, от матери полячки «произведённый». Теперь уже вдовствующая королева была подставлена брату магнатами, будучи юной и пылкой графинюшкой, разумеется, как все полячки — ярая патриотка. И что есть сил капала Саше на мозги, «куковала-перекуковывала», всё как в пословицах-поговорках. Детей в браке народилось четверо: Костя старший, а есть ещё Александр (имёна всё ни польские ни русские, ни нашим, ни вашим) и Мария с Александрой. Учили их по большей части польские учителя, но мальчишек по моему приказу забирали на 2–3 месяца «проветриться» на кораблях Балтфлота или же погонять на литерном поезде императора по необъятным российским просторам. Чтоб впечатлились, прониклись, осознали и слушались как вырастут, грозного дядю, а не шептунов придворных.
Сразу после развала империи Габсбургов и освобождения Кракова моя популярность в Польше зашкаливала до неприличия, Гагарин бы обзавидовался. Но сейчас страсти и восторги по обретению древней столицы улеглись и паны привычно бурчат, ждут от Петербурга новых территориальных «подарков»…
Племянник-тёзка частенько гостил в Царском Селе, это мы с братом так решили едва маленький Костик заходил-залопотал, и со мной общался прекрасно. Хотел стать моряком, очень жалел, что не имеет Польша выхода к морю. Ну, теперь-то молодому королю и карты в руки — непременно начнёт бодаться с Германией за балтийские провинции, за Гданьск-Данциг, не зря подростком карты чертил с границами Великой Польши и дяде-императору показывал…
— Рассказывай. Как сам, как мать. Держитесь?
— Держимся, — скупо ответствовал Константин Александрович.
— Оставим лирику и слёзы, племянник. Молодец, что немедля выехал в Петербург, разговор предстоит наисерьёзнейший. По итогам беседы определится путь, по которому пойдёт Польша. Надеюсь под твоим чутким руководством, Костя.
— Дядя, волнений в стране не предвидится, траур по государю объявлен, подданные искренне скорбят. Нет оснований думать, что случится смута. Но захоронить первого польского короля новой династии в Петербурге — политическая ошибка!
— Твоё мнение?
— Моё, — вспыхнул Константин Александрович, — матушка считает также, да. Но зря вы, дядя думаете…
— Успокойся, не приписывай мне то, чего я не совершал и о чём не думал. Брата похороню в Питере как великого князя, как цесаревича. А первый настоящий польский король династии Романовых — ты, Костя! Брат работал лишь как «производитель», прости Господи мой цинизм, дабы явить Польше полноценного наследника-шляхтича, пускай и с фамилией Романов. Не спорь, я знаю что говорю, когда мы с Сашей эту комбинацию задумывали, ты лишь в проекте существовал, уж не взыщи.
— Но, дядя…
— Я уже скоро двадцать лет как твой дядя. И отец твой крестный, кстати. Поэтому позволь, выскажусь сначала по старшинству, а засим сам решай как поступать. Итак, в Польше усиливается движение по отделению от Российской империи, во многом это связано с подросшими наследниками короля Александра Первого.
— Отца не отравили, он жаловался на сердце.
— Знаю. Не перебивай. Мы с Сашей ждали когда тебе исполнится 21 год, тогда брат ушёл бы на покой, ты наследовал корону как Константин Первый Романов, а я бы немедля даровал Польше независимость.
— Но я ничего…
— Никто не знал, только я и Саша, — уж врать так врать, с душой и выдумкой. Надо племяша непременно перетянуть на свою сторону, а то начнут в уши гадить молодому монарху прилипалы и подпевалы…
Что делать с Польшей, конечно, задумки были. Году эдак к 1885 брат действительно хотел уйти на покой, перебраться в Ниццу и там доживать «пенсионером имперского значения». А там можно и официально отпустить в «свободное плавание» воинственных шляхтичей, заключив с Королевством Польша и племянником-тёзкой военный союз, дабы не дерзнули тевтоны раздербанить молодое государство с богатой историей. Но смерть Александра спутала все планы. Сейчас предоставить независимость, означает дать слабину, у панов головёнки закружатся от восторга и начнут бравые польские гусары примеряться по кому из соседей ударить, Костю на прочность пробовать решат. Поляки, такие поляки.
— Пойми, ты Романов, мой племянник, хоть и поляк по воспитанию и «половинке» от матери. Но будь ты даже сыном Саши от эфиопской барышни, эдаким милым мулатом, кровное родство превыше всего, так-то, Костик. И я куда более прочих заинтересован видеть во главе независимой и сильной Польши тебя. Всё для этого сделаю. Веришь?
— Верю, дядя.
— Прекрасно, а посему вдовствующую королеву, свою почтенную матушку через месяц-два отправляй на ПМЖ в Париж.
— В Париж на что?
— На постоянное место жительство. Жаргон такой в Питере, не встречался разве сей оборот?
— Париж, Париж… Нелегко будет уговорить маман.
— Объясни и ей и приверженцам королевы, что император Константин вскоре «отпустит» Польшу. Напомни КТО подарил короне Краков и прирастил территорию страны почти вдвое. Долго ждали независимости, подождут ещё пару лет, подготовятся заодно к спорам с Германией. Говоря откровенно, прусаки вас разнесут в две недели, случись война. Границы не обустроены, армия укомплектована по территориальному принципу, крепости в убогом состоянии, артиллерия старая, пехота малочисленна и окапываться не умеет. Польше нужна военная реформа, слышал про пулемёты?
— Конечно, замечательная вещь. Англичане применили их в Африке и Индии, а вы, в Маньчжурии.
— Костя, это не оружие колониальной войны, придуманное для истребления аборигенов с копьями, как пишут в варшавских газетёнках. Десяток таких «машинок» в пару минут выкосит гусарский полк хоть на марше, хоть в атаке. И Германия наладила производство пулемётов, скоро они поступят в приграничные с Польшей районы, дабы стреножить вашу кавалерию. И на хрена такая независимость — чтобы развязать войну, уложить лучшую половину армии, рвущуюся вперёд, в атаку, а потом выплачивать контрибуцию? А Россия не вступится и кредит не даст, зачем подкармливать Берлин русским золотом. Молчи, племянник, всё знаю о планах по расчленению Пруссии одним молодецким ударом. Про то все знают, в том числе и немчура. Потому и говорю — рано вам в самостоятельность ударяться, займитесь армией сначала.
— Вам легко говорить, дядя. С таким золотым запасом и промышленностью. А сейчас каждый день, каждый час усиливает Германию, производство вооружений у Круппа растёт ежемесячно. Мы просто не успеваем за дойчами. Не успеваем!
— И оттого столь любезны с «доброжелателями» из Лондона и Парижа, обещающими продать оружие по чрезвычайно выгодным условиям, в рассрочку, на несколько лет. И это при том, что Лондон и Берлин «дружат» против Наполеона Четвёртого. Но устаревшие винтовки полякам подкинуть — наперегонки рвутся.
— Не только оружием обещают помочь. Ещё и концессиями на железные дороги. От вас не дождёшься…
А вот тут племянничек меня уел. Ещё в великих князьях пребывая, только-только из Калифорнии вернувшись, получил от папеньки, Николая Павловича, задание контролировать строительство «чугунки» от Петербурга до Варшавы. И добросовестно саботировал строительство на польской территории. Конечно, в итоге прогресс меня одолел, но железнодорожная «сеть» Польши состояла лишь из пары магистральных линий, работающих по перевалке грузов и доставке пассажиров из Европы в Россию и обратно. А с ответвлениями от тех магистралей возникли проблемы — российские банки не выдавали кредиты под железнодорожное строительство в Царстве Польском, а затем и в Королевстве Польша, сколь брат Саша не ругался. Тут надо оперативно выкручиваться и врать тёзке, в честь меня названному. Эх, стыдоба, но ради благополучия двух держав — надо!
— Ты, конечно, решил, что так Россия тормозит развитие польской промышленности? Знаю, ходят такие разговоры, что император Константин препятствует прокладке новых железнодорожных линий на западных рубежах. Но я исполнял просьбу старшего брата. Да, Костя, не удивляйся, твой отец спорил со мной по вопросам «железки» нарочито, на публику…
— Но, почему?
— Константин! Ты фактически уже король польский. Начинай смотреть не на шаг, не на два, а на три-четыре вперёд. Железные дороги перевозят не только товары и пассажиров, но и солдат. Соответственно, чем гуще железнодорожная сеть в стране, тем быстрее можно провести мобилизацию. И задиры в вашем молодом генштабе азартно рисуют стрелки ударов на Гданьск, на Познань, на Кенигсберг.
— Но если враг изготовится быстрее, тогда поражение неминуемо!
— Окстись, Костя! Враг у Польши на день сегодняшний один — Германия. Но пока королевство в составе империи, Берлин не дерзнёт. Однако ваши удальцы запросто спровоцируют войну, будь у них такая возможность. Возможность быстро отмобилизовать армию для генералов страшный соблазн развязать войну. Это словно мороженое в руках ребёнка — непременно надо употребить. Касаемо же экономики — посчитай, какие проценты придётся платить парижским банкирам. Они же влезут в страну, накинут на Польшу экономическую удавку и высосут все соки.
— Но и сейчас мы не блещем…
— Зато вы и не должны никому. Как государство не должны, разумеется. Конечно, если брать в частном порядке, банкротов среди шляхты многие десятки тысяч. Да, Польша по большей части аграрная страна, дорогой племянник, но совершить рывок она может лишь посредством войны. Большой войны. Ещё точнее — большой и удачной войны. Когда и территориями прирастёте и выход к Балтийскому морю получите и контрибуцией разживётесь. Только не вытянет ваша армия против германцев. Одна не вытянет.
— Дело за малым, — грустно улыбнулся Константин Александрович, — найти союзников. И если это не Россия, то, конечно же, Франция. Получаем огромные кредиты, развиваемся и затем бьём по дойчам с двух сторон, давим прусский орех как щипцами.
— Понятно, стальная ось Варшава-Париж пронзает Германию!
— Я помню дядя, что ко всем талантам вы ещё и поэт отменный. Но сейчас, право не до песен. Смерть отца обнажила множество проблем в королевстве. Да что далеко ходить за примерами — двор короля Польши, оказывается, содержался за счёт российской казны.
— То были мои личные средства, передаваемые брату на «представительские расходы». Пойми, Костя, архиважно цивилизованно «развести» Россию и Польшу. Слишком много взаимных обид накопилось у двух стран друг к дружке за сотни лет. Ты лучше скажи, какая партия в королевстве сильнее, на твой монарший взгляд — французская или английская?
Беседовали с племянником долго, но таки пришли к консенсусу. Константин Александрович владычит над Речью Посполитой, наплевав на мнение аристократии и могучей кучки магнатов, опираясь на грозного дядю, засевшего в Царском Селе, а в марте 1882 года Польша становится независимым государством. И тут самое главное — наиболее буйных шляхтичей «переключить», направить их на славный остров Мадагаскар, колонизацией коего третий год как занята Экспедиция графа Востокова. В этой реальности Франция и Англия изрядно пустили друг другу кровушки и не столь активно гоняли эскадры по свету белому. Французы более рьяно охраняли Суэцкий канал, а британцы свой Ла-Манш напичкали береговыми батареями и огромным Флотом Канала. Грех было не воспользоваться благоприятной ситуацией и Олег Константинович Востоков на пути в Африку «застрял» на замечательном острове Мадагаскар. Прикрытие получилось идеальное — «в европах» посчитали, что российский император старшего сына решился таки сделать королём и выбрал далёкую островную территорию, к которой прочие великие державы точно цепляться не будут и конфронтации не случится. Про южноафриканское золото «пикейные жилеты» версий не задвигали и это уже хорошо. Но островные аборигены предсказуемо сопротивлялись чужакам, потому ещё с братом придумали комбинацию, когда Польша получает пару гаваней на острове, помогает усмирить бунтующих туземцев и помимо обкатки войск становится морской державой, заводит военный флот. И пускай тот флот преимущественно из вооружённых пароходов состоит, кадры моряков для будущего военного и торгового флота можно готовить. Но брат подвёл, досрочно «сдал пост» Константину Александровичу, которому по молодости чертовски хочется повоевать (горячая матушкина кровушка) и напугать тевтонов не только лихостью польской кавалерии, но и мощью калибров крейсеров и броненосцев.
Пожалуй, германо-польская заварухе не за горами, эх, Саша, Саша, мало твоих горячих поданных немцы лупцевали…
Долю брата в совместных предприятиях оценил навскидку миллионов в 45–48 рублей золотом, точно не скажу, может и до 50 дойдёт. Племянник загорелся получить причитающуюся ему часть новёхонькими «сибирскими» паровозами, выпускаемыми в Казани. Сибирскими их молва окрестила из-за того, что поставляются они пока исключительно на Великую Сибирскую Магистраль, там перегоны большие, и соответственно должны быть мощные и надёжные локомотивы.
Еле убедил Костика «не путать личную шерсть с государственной» и деньги семьи не вкладывать в сомнительные национальные проекты. Тем более поляки народ непредсказуемый, случись какой рокош, переворот — побегут племяши под дядино крыло, в Петербург, а паровозы национализируют ляхи и никто слова доброго не скажет. Но всё-таки три парохода под «польский флот» подарил от себя лично. Пускай паны натаскивают команды, тем более отставной капитан первого ранга Матецкий — готовый командующий! А если морскому волку и адмирала присвоить — вообще с мостика сходить не будет.
Кстати, «сибирские» паровозы появились из-за наплыва «туристов», желающих с ветерком и комфортом прокатиться до Тихого океана и обратно. Ушлые казанские железнодорожники давно проектировали большой магистральный паровоз и когда вслед за царём батюшкой, свершившим таки кругосветку, по «железке» покатили высшие сановники империи, дабы «прочувствовать масштаб и просторы державы», тут казанский «Байкал» и востребован оказался. Паровоз скоростной, надёжный, «цепочка» таких локомотивов доставляет пассажирские поезда «Владивосток-Томск-Москва-Петербург» с Тихого океана до «брегов Невы» за две недели. Железнодорожники божатся, что уже сейчас могут в 12 дней уложиться, ежели немного поднапрячься. А там и до 10 суток сократится время в пути…
Тема интересная, сейчас дальние скоростные пассажирские поезда перевозят только пассажиров первого и второго класса, а товарно-пассажирские, те хоть и медленно катят на восток, зато специально обустроенный вагон отдаётся под одну большую или две малых переселенческих семьи. К 1880 году почти всех «живчиков» перевезли в Русскую Америку или же в Сибирь и на Амур и без железной дороги, но народу там по прежнему дико не хватает. Может по «чугунке» поедут лежебоки из пресловутого «российского Нечерноземья»?
Триумфальное возвращение Константина Первого из Америки, да ещё по новооткрытой трансконтинентальной магистрали обрастало слухами, вымыслами и домыслами. Так, поначалу «знатоки» утверждали, что случится смена правящей династии в Корее и граф Востоков при поддержке папаши возглавит Страну Утренней Свежести. Позже, по прибытии трёх «царских» поездов в Томск пошли слухи, что Константин Николаевич передаст престол цесаревичу, благо Александр Константинович весьма поднаторел в государственном управлении. Сам же император по одной версии уходил скитальцем по Руси, словно какой-то Фёдор Кузьмич, по другой — в греческий Афон уезжал, молиться за люд православный. Совсем народ разбаловался, страх потерял, всякую чушь сочиняет, вот что значит пятилетку никого показательно не репрессировать.
От Владика до Питера добирались почти три месяца. В каждом крупном городе непременно остановка, инспекция главных улиц, традиционное фотографирование с «лучшими людьми», посещение Императорских Технических (Медицинских и Педагогических) Училищ. Когда подъезжали к Красноярску, сначала не мог понять, из окошка вагона выглядывая — что за стройка идёт на правобережье. Оказалось, земляки творчески приняли мои пожелания о заселении правого берега и спешно отстраивали проспект. Разумеется Константиновский, а не «имени газеты Красноярский рабочий»…
Главное, всё в точности исполнили, что «набрасывал» в прошлый приезд. Представьте, кто бывал в городе на Енисее — от КрасТЭЦ до железнодорожного моста прямущая нитка улицы-проспекта. Причём дома в сторону Енисея исключительно присутственные учреждения, с парадными фасадами на две стороны. И на реку и на проспект. А ну как царю батюшке на пароходе захочется прокатиться. Конечно, захотелось и на пароходе. Две недели провёл в Красноярске, если считать с конным переходом до Енисейска. Тамошнее купечество качественно поработало над Казачинскими порогами — затратили изрядно взрывчатки, но проложили более-менее приличный путь для пароходов. За что и удостоились похвалы монарха и наград высоких. Александр, хоть и в Петербурге находился во время моего заокеанского вояжа, но ситуацию в Сибири контролировал. Енисейским промышленникам несколько раз отказывали в строительстве железной дороги что до Красноярска, что до Томска, упирая на чрезмерные затраты и малую отдачу, рекомендовали в пароходы вкладываться и Северный Морской Путь осваивать. Но те всё не унимались. Хотелось большого Дела сибирякам. Сейчас вот проект представили моста через Енисей в районе, соответственно, Енисейска, который будет строиться одновременно с железной дорогой до Томска. И провели ведь разведку по маршруту предполагаемой магистрали Енисейск-Якутск, и угля месторождения обнаружили и серебра и свинца с графитом и оловом.
Вспомнился фильм «Сибириада», тот эпизод когда мужик от силушки дурной, от энергии неизбытой в одного рубил просеку в тайге, чисто для души, чтоб куда-то дорога шла. А дороги, они же по сути нити, человеческие общины связующие.
И сей проект тащить не в одиночку предстоит инициатору, почётному гражданину Енисейска Ивану Грабарю, команда единомышленников подобралась замечательная. Тут и купчины старой закваски и инженеры уже моего «Константинова призыва». То ли эмоции возобладали, то ли выпил чрезмерно, но дал высочайшее согласие и на мост и на магистраль до Томска. Однако особо предупредил — сроки не гнать, работать на качество, использовать только лучшие материалы. И полтора миллиона из личных средств на мост — бах! Впрочем, если вспомнить как всё начиналось у великого князя Константина Николаевича, так именно енисейские золотопромышленники и напитали тридцать пять лет назад ту Экспедицию необходимыми средствами, позволившими не просто до Амура и Сахалина дойти, но и закупиться в Китае провиантом, «застолбить» за Россией славный град Владивосток на два десятка лет ранее и потом дерзнуть ввязаться в калифорнийскую авантюру. Не было б тогда «презентов» от золотоискателей бородатых, сложно сказать — погнал фрегаты через океан или же удовольствовался Владивостоком…
Помимо финансов помог «Енисейскому проекту» и личным участием — в стиле Петра Первого на месте будущего мостового перехода, повыёживался с лопатой и тачкой перед фотоаппаратами, заложил первый камень и рассказал о важности волонтёрства, пардон помощи всем миром народной стройке, даже изобрёл и внедрил систему трудодней. У кого из сибиряков нет возможности деньгами помочь, так пускай киркой или лопатой помашет и запишется тот трудодень в специальный журнал. Вот, самодержец трудодень отработал и обязуется минимум десять за год отвкалывать на «стройке века». Ну а если по времени не получится подъехать в Енисейск, дела государственные в столице удержат, найдётся поди сподвижник, отработает смену и на царя-батюшку запишет трудовой тот подвиг десятник. Дескать Иван Пупкин свой трудодень отработал на строительстве моста с зачётом Константину Николаевичу Романову. И в газете чтоб про то обязательно известили — мне в Питере приятно прочитать будет, какие замечательные верноподданные в далеке сибирском проживают. За два года более семи тысяч трудодней записано на трудовой счёт Константина Романова. Некоторые «особо энергичные» по два-три дня в месяц трудились «за царя». То ли истовые патриоты, то ли хитрожопцы, а может и не вполне адекваты, но «процесс пошёл», томичи потянули рельсы на восток, а енисейцы сосредоточились на переходе через великую сибирскую реку. Надо что-то делать людям, энергию куда то девать…
В Томске презентовали новенький, «с иголочки» паровозоремонтный завод, вторая очередь которого позволит и вагоны строить и паровозы собирать. Что ошарашило — в рамках общения государя с народом побывал на футбольном матче (соратники цесаревича завезли игру в Сибирь) местных команд. Угадайте, кто играл? Конечно же «Томь» и «Чулым». А в Красноярске футбол не прижился, там «заокеанская забава» хоккей с мячом, мною же в 1846 году разрекламированная как игра индейцев Канады (правда по правилам нашего ХСМ) на первом месте.
«Золотое десятилетие», каковым российские газетчики, а вслед за ними и остальные окрестили время с 1870 года, когда ни войн, ни больших неурожаев не случилось, а если где и не уродился хлебушек, там наконец-то научились работать губернские чрезвычайные комиссии, вскрывавшие склады с регулярно обновляемым резервом, подрасслабило народ. Что заметил, когда русскому человеку «жить хорошо» он начинает всякой ерундой заниматься. Одни пьют безбожно и запойно, другие превращаются в Обломовых-Лоханкиных, чего-то рассуждая и рассусоливая, третьи подаются в бомбисты или разбойники. А потому после кругосветного путешествия, всю страну проехав — проинспектировав, наконец решился взять на шпагу Константинополь. Именно тот, не Тихоокеанский, а который Царьград. Момент наиблагоприятнейший — турки снова режут болгар, но на сей раз как-то особенно цинично, масштабно и бесстыдно, даже не пытаясь скрыть злодеяния. А кто их разбаловал? Увы, увы. Оборзели башибузуки, считают, что Россия не впишется за «братУшек», смолчит как много раз до того.
И смолчали бы, но нет сейчас нужды терпеть и дипломатничать, Россия «нагуляла жирок», промышленность на подъёме, но на селе начинает спиваться мужик, а в армии и на флоте офицеры дурят от безделья, начинают заговаривать о правах и конституциях.
Решено! Как только пройдут похороны Александра Николаевича, отправляюсь в Севастополь для инспекции Черноморской эскадры. Одновременно с этим направляю султану телеграмму примирительно-строгого характера. Мол, брат мой по крови владыческой, уйми своих бандюганов, пускай не терзают так славян-христиан и армян, до кучи. А то Россия ого-го как рассердится! Разумеется, предводитель всех правоверных вежливо ответит на «братское» послание, выразит понимание, проявит озабоченность и пообещает приструнить наиболее ретивых. А то и даже — наказать!
Такими письмами мы обменивались раз в три-четыре года точно, по моему, послания даже и не переписывались, так, разве что пара слов переставлялась, да география менялась. Но сейчас, в одна тыща восемьсот восемьдесят первом году от Рождества Христова всё случится всерьёз.
Лет пять спокойной жизни ещё можно выиграть, но тогда ко времени начала Большой Войны (думаю всё-таки схлестнёмся в 1885–1890 с англичанами и САСШ) армия будет в полуразобранном состоянии. Наросли младшие офицеры не принимавшие участие в боевых действиях, абсолютно необстрелянные. Вот на кошках, то есть на янычарах, пускай и потренируются. Это на первый взгляд кажется, что с турками можно с наскока совладать. На самом деле османы крепкая региональная держава, твёрдо удерживают балканские государства и не думают распадаться, сколь им не пророчат европейские пикейные жилеты. Если бы не коррупция, не повальное воровство и торговля офицерскими чинами, пришлось бы изрядно повозиться с армией Блистательной Порты. Но на сегодня флот у нехристей вроде есть, но в то же время его по сути и нет, оборона Проливов чисто номинальная, тренировки расчётов орудий по полгода не проводятся. И ладно бы из столицы средства все разворовывались, нет, примерно половина доходит до адресата. Но там уже стараются отцы-командиры…
План компании простой как штык суворовского чудо богатыря. Черноморская эскадра выходит на учения, одновременно с этим посол в Константинополе Станислав Саблин вручает султану ультиматум и примерно через 10–12 часов пять броненосных кораблей, три крейсера и полтора десятка «больших», в триста тонн миноносцев, входят в Мраморное море, по пути высаживая команды морских пехотинцев на батареях. Задача морпехов — предотвратить обстрел наших кораблей. А потом и разломать-расколошматить турецкие пушки, ибо нам тот металлолом на хрен не нужен. Далее броненосная эскадра движется к Дарданеллам и атакует батареи и прикрывающие их части с тыла. В это время Босфор форсирует караван транспортов с пехотой и полевой артиллерией. Орудия береговой обороны перевозятся на пароходе с развесёлым названием «Варнак Сибирский» для установки в узостях Дарданелл. Абсолютное превосходство нашего флота и внезапность дают такую фору, что времени как-то помешать черноморцам не будет. Ну а потом флот пресекает возможность подвоза подкреплений из Малой Азии, сербы и болгары, не имея за спиной Австро-Венгрии атакуют европейские владения Османской империи, к ним наверняка присоединятся греки, мечтающие о Смирне и Салониках. Сербия, приобретя Боснию и Герцеговину, получив выход к Адриатическому морю да заключив союз с Черногорией станет сильнейшим государством на Балканах. Хотя, хорваты, словенцы и болгары могут это и оспорить…
Подошёл к окну, посмотрел на сугробы в одночасье опавшие, «обрюзгшие», достал литровую бутыль из книжного шкафа. Эх, Саша, Саша…
Поручик Скурихин отвечал в батальоне за связь. Молодого и толкового офицера, два года маявшегося в Калуге помощником военного комиссара, «вдруг» перевели в гвардию, очевидно, вспомнили о заслугах дяди, ушедшего в Первую Экспедицию с цесаревичем Константином и отстроившего на Амуре станицу Константиновскую, центр Амурской губернии. Уже три с половиной десятка лет тому минуло, но его величество, как говорят знающие люди, помнит всех поимённо из Экспедиции, вплоть до последнего рядового и помощь семьям оказывает из личных средств, случись нужда или беда какая.
Выпустившись из военного училища по второму разряду (близорукость не позволяла набрать нужные баллы в стрелковых дисциплинах, да и в гимнастике, увы, не силён оказался) попал подпоручик Андрей Фёдорович Скурихин в Калужский военный комиссариат, где бы и тянул лямку все двадцать пять годочков службы, расставляя в нужном порядке карточки запасных, ждал выхода в отставку в чине капитанском, вряд ли до подполковника дослужиться вышло б.
Но, тяготеющего к новомодной телефонии офицера, устроившего проводную связь между губернским и четырьмя уездными комиссариатами, внезапно «выдернули» в Москву, где и вручили предписание на продолжение службы в «Пятом батальоне Калифорнийского полка», стоящего под Тулой.
Всего «батальонов Калифорнийского полка», причисленных к гвардии насчитывалось примерно полтора десятка (точное их число не публиковалось и знали верную цифру наверное только император и начальник Генерального Штаба) и раскиданы они были от Петербурга до Владивостока. В Москве расквартирован «Второй батальон», в Туле — Пятый, в Севастополе — Седьмой…
Остряки из Преображенского и Семёновского полков не без юмора именовали сии части «провинциальной гвардией», получая в ответ едкое «марш-марш-болванчики», с намёком на частые парады и упор на шагистику в частях гарнизона столицы.
Скурихину в «провинциальной гвардии» нравилось. Когда батальонный командир подполковник Кобзев понял, что стрелок из Андрея никудышный, не стал натаскивать молодого офицера, изнурять дополнительными занятиями на стрельбище, определил командиром «технического» взвода. Под началом подпоручика, впрочем уже через месяц службы Скурихин «вырос» до поручика, оказались четыре десятка возрастных солдат и унтеров, которые в штыки ломить ещё могли, ногоды и старые раны не позволяли также шустро как молодёжь в ротах, преодолевать полосу препятствий. Но чохом увольнять опытных вояк, готовых служить царю и Отечеству не рекомендовалось, а вот найти должность с учётом «износа организма», всячески приветствовалось. Потому и переходили со временем в технический и хозяйственный взвод возрастные солдаты. Хозяйственным взводом в «Пятом Калифорнийском» командовал подпрапорщик Иван Лыткин, из-за лени и дикой необразованности так и не сдавший экзамен на полноценный офицерский чин. Однако ж обсчитать Лыткина не удавалось даже пронырливому штабс-капитану интендантской службы из Тульского гарнизона, наоборот, лихой подпрапорщик всегда в батальон доставлял хоть чуть, но более положенного…
Главной задачей технического взвода являлось обеспечение связи между командиром батальона и ротными во время ведения боевых действий. Привычные посыльные с донесениями-записками никуда не делись, но свыше пришла директива внедрять в частях телефонию и заодно обучить сухопутчиков работать с таблицей сигналов, чтоб как у моряков, могли и отсемафорить и фонарём сообщение переслать, находясь в прямой видимости, или же «по цепочке».
В последнюю неделю апреля Скурихин вместе с Лыткиным дважды выезжали на гарнизонные склады, получать дополнительно восемь больших катушек телефонного провода и двенадцать новёхоньких аппаратов последней конструкции, весьма удобных для переговоров в полевых условиях. Проныра подпрапорщик кроме того наведывался в продуктовый подземный склад, где сверх накладных ухитрился умыкнуть два ящика тушёнки, отчего и пребывал в наипрекраснейшем настроении.
— Поляков усмирять пойдём, — заявил Лыткин, едва восемь батальонных подвод выехали за территорию гарнизонных складов.
— Отчего так решил, Иван Иваныч?
— А сам посуди, Андрей Фёдорович, только наш батальон сегодня грузился и всё больше провизией для похода предназначенной. В Тульском гарнизоне помимо нас еще железнодорожный батальон, пехотный полк, сапёры и артиллерийская бригада. Но отоварили всем нужным для дальнего похода лишь гвардию. Сухие пайки, значит кухни останутся здесь, как и половина моего взвода. А тебе, Андрей Фёдорович, везти придётся провода, катушки и прочее для развёртывания на новом месте.
— Польша то с какого бока? Спокойно там всё после смерти Александра Николаевича, мир его праху. Сын заступил на польский престол, армия присягнула единодушно, да и дядя, его императорское величество, поддержит короля польского, если потребуется.
— Видать и потребовалось, — хитро прищурясь, важно и многозначительно изрёк подпрапорщик, — велено распаковать оружейную комнату и подготовить винтовки к перевозке. А значит что?
— Что?
— Да то, разлюбезный господин поручик, что батальон наш отбывает в длительную командировку и разворачиваться до полка будет. Вместо четырёх «гвардейских» рот — десять обычных, ежели прикинуть число винтарей. И оружейнику Семёнычу все пулемёты, что в смазке на хранении велено посмотреть и обиходить, значит не учения. В Польшу двинем, точные сведения.
Скурихин с удивлением посмотрел за Лыткина. «Стратегические» домыслы подпрапорщика при всей их нелепости совершенно точно отражали систему развёртывания батальона в военное время, когда «гвардейские» роты делились по взводам, обрастая пополнением. Тогда батальон начинал именоваться вторым Тульским пехотным полком (дабы ввести неприятеля в заблуждение) и приступал к исполнению боевых задач, поставленных лично государем императором. Ну, так считали в офицерском собрании, дескать Константин Николаевич «свои» Калифорнийские батальоны направляет самолично, никому не передоверяя такую честь…
Ранним утром 23 апреля батальон, поднятый по боевой тревоге спешно грузил имущество и готовился к маршу на железнодорожный полустанок, в семи верстах от городка «Пятого Калифорнийского» расположенный. На хозяйстве оставался капитан Нестеренко с полувзводом Лыткина. Сам же хозяйственный подпрапорщик с наиболее молодыми и шустрыми подчинёнными из взвода отбывает с батальоном неведомо куда. Невыспавшийся Павел Павлович Кобзев ни единым словом не намекнул что и как.
Погрузка в вагоны прошла образцово, так и тренировались до того несколько раз, прибывая на «свой» разъезд, загружаясь и выгружаясь в специальные «поселенческие» вагоны. Только вместо семьи переселенцев в края дальние в теплушку помещался взвод, а со стороны и не понять кого перебрасывают по чугунке. Собрав офицеров на пятиминутную летучку подполковник Кобзев, только что вскрывший «особый» пакет несколько раздражённо поинтересовался как прошёл марш и погрузка в состав.
— Штатно, Павел Павлович, — браво отрапортовал командир первой роты капитан Заплетаев, — в норматив уложились, запас воды приготовлен на трое суток, поганые бачки в вагонах в наличии, можем катить безостановочно.
— Ин ладно, — отмахнулся от доклада давнего соратника Кобзев, — господа офицеры, с этой минуты считайте себя на войне, да и знайте, мы отныне Второй Астраханский полк, а вовсе не Тульский, о чём и расскажите подчинённым, особо упирая на секретность предстоящей операции и чтоб никаких разговоров в пути со случайными встречными-поперечными! Болтун — находка для шпиона!
Офицеры переглянулись, тот плакат, про трепача и шпиона, едва ли не самолично государем нарисованный, висел в каждой роте, даже в каптёрке у Лыткина наличествовал. После краткой речи комбата никто вопросов о маршруте не задавал, понимая, как ответит подполковник. Но то, что состав двинул на юг отметили едва проскочив первую развилку путей, позволяющую двигаться в западном направлении.
Располовиненный хозяйственный взвод, в два десятка человек с подпрапорщиком Лыткиным во главе «пристегнули» ко взводу Скурихина. Что ж в тесноте, да не в обиде, разместились в вагоне вполне комфортно, благо у запасливых «обозников» было чем поднять настроение, а понемногу «принять на грудь» в начале ДЕЛА (не зря же батальон на военном положении) сам Георгий Победоносец рекомендует. Поручик, как старший, распитие огненной воды разрешил, но строго настрого предупредил не злоупотреблять. Полста человек, если точнее — 53, рассредоточились по двухярусным нарам, заблаговременно устроенным в переселенческом вагоне службой воинских перевозок при Генеральном Штабе, очень серьёзной конторой, офицеры которой являлись подлинными владыками железных дорог, в том числе и частных. Всем памятен случай когда миллионщик Чемоданов, выстроивший линию от Екатеринбурга до Челябинска, в пьяном кураже оспорил действия какого-то жалкого подпоручика из «железнодорожных», не предоставил паровоз по требованию отдела военных перевозок. Арест, скорый суд, конфискация имущества, замена виселицы высылкой в Якутию (принимая во внимание меценатство Чемоданова) все понимали — то высочайшая воля, дабы никто более не дерзнул!
Помимо всего прочего «перевозчики» отменно маскировали воинские составы, которые издалека ни за что не отличить от переселенческих поездов, а близко кто ж зевак подпустит?
Расположившись в офицерском «купе» (закуток, досками отгороженый) Скурихин и Лыткин осушили по чарке за начало компании. То, что батальон перебрасывается на театр военных действий сомнений не было. Спор лишь шёл — где предстоит свершить подвиги во славу Отечества и государя.
— Что, Иван Иванович, опростоволосился с Польшей, — подначивал коллегу поручик.
— Может ещё и развернут, может то военная хитрость, — упорствовал упрямый прапор.
— Нет, на юг двигаемся. Скорее всего в Севастополь. А если это не учения, то погрузка на транспорта и переброска в Средиземное море, а далее, вероятно на Кубу. Обстановка непростая, как бы с англичанами и САСШ войны не случилось.
— Нет! — уверенно заявил Лыткин, — через Суэц погонят, на Мадагаскар. В помощь графу Востокову.
— Зачем туда гвардия? Корейские части успешно справляются с усмирением туземцев, — пожал плечами поручик, — нет, всё-таки в Северную Америку перебросят.
На коротких остановках, когда менялись паровозы и офицеры собирались у штабного вагона, Скурихин понял, что сам командир точь также не осведомлён о конечной точке маршрута и окончательно утвердился поручик, с детства грезивший о путешествиях и краях дальних, в правильности своей версии — Калифорнийские батальоны спешно гонят в республику Техас. Последний год в «штате одинокой звезды» участились нападения крупных банд на поезда и поселения. САСШ со своей стороны пытается дестабилизировать там обстановку, а Конфедерация не спешит приходить на помощь местной милиции, простить не может техасцам отсоединения…
Батальон быстро и организованно «перегрузили» из вагонов на большой грузопассажирский пароход, где гвардейцев уже ждали восемь сотен молодых солдат, лишь полгода как принявших присягу. Почему такая спешка, почему боевое слаживание разворачиваемого в полк батальона проходит на пароходе, версии ходили самые разные. Через два часа с момента погрузки на «Арзамас» всё разъяснилось, таким злым батальонного командира Скурихин ещё не видел. Кобзев собрал офицеров в малом салоне (столовой) пущей секретности ради выставив у двери подпоручика Васечкина. На пароходах даного типа для пассажиров, как правило переселенцев за океан, спроектировали три столовых, одна, поменьше, для «начальства» и две больших, которые сейчас завалены амуницией и ящиками с патронами.
— Что, орлы-соколы, — Кобзев бросил на стол увесистый пакет, принесённый с совещания, проходившего в Севастополе под руководством генерала Легостаева, — готовы повоевать? Знаю, многие сего часа ждали, бурчали, что карьера не задалась.
— Так это не учения, Фёдор Петрович? — капитан Арефьев, также давний сослуживец батальонного командира, решился «вызвать огонь на себя». Уж больно нервничает, даже дёргается, обычно уравновешенный подполковник, ищет на ком зло сорвать.
— Окстись, Денис Денисович, — Кобзев враз «сломался» и плюхнулся в «капитанское» просторное кресло, — такие авансы начальник Генштаба перед учениями не раздаёт. Вот! Полюбуйтесь!
Офицеры с четверть минуты смотрели на брошенные командиром на стол, рядом с пакетом, новёхонькие полковничьи погоны…
— Поздравляем, Фёдор Петрович, — начал Лыткин, удивительно быстро ориентирующийся в сложных ситуациях, даром что читал по складам.
— Поздравляться будем, когда дело сладим, — мрачно ответствовал подполковник, пардон, уже полковник Кобзев.
— Так куда идём? Где делу быть? — Арефьев говорил не от себя, от всех офицеров Пятого Калифорнийского…
— Так и не поняли? Ну, по правде я и сам ошалел, когда услышал что нам предстоит.
— Не томи, Фёдор Петрович, — взмолился Арефьев.
— Царьград! Константинополь! Да, господа, не Тихоокеанский, заметьте, Константинополь.
— Как?!
— А вот так. И это не все новости, господа. Нашему батальону выпала высокая честь занять и, самое главное, удержать Храм Святой Софии.
— Что? Почему мы?
— Действительно, почему не питерцы, не ухорезы генерала Сыромятова?
— А вот, Андрею Фёдоровичу спасибо скажите!
— Мне? — Скурихин ушам своим не поверил. И хотя батальонный командир в шутниках не числился, как мог какой-то поручик, в пенсне к тому же, попасть, нет, вляпаться в ИСТОРИЮ?!
— Точно так, точно так. Ваша любовь к телефонной связи сыграла решающую роль в выборе полка, которому надлежит схватиться с магометанами за главную православную святыню, ныне, увы, их святыней являющейся. Потому его высокопревосходительство генерал Легостаев, внимательно просмотрел личные дела офицеров и нашёл, что поручик Скурихин сумеет обеспечить устойчивую и надёжную проводную телефонную связь между командным пунктом, у собора расположенным и кораблями эскадры, вставшими на якорь в Золотом Роге. Тут и корректировка артиллерийского огня, тут и подробные, ежеминутные донесения о том какая обстановка в квартале, Святую Софию окружающем. К тому же, господа, у нас дюжина пулемётов, а в прочих батальонах где восемь, где девять. Ещё и потому высокое начальство выбор сделало в нашу пользу…
— Но, позвольте, как же мы проскочим Босфором?
— Именно этот вопрос я и задал генералу, на что получил предельно вежливый ответ: «Не ваша забота, готовьтесь исполнить свою задачу». И дополнительно получил от его высокопревосходительства полковничьи погоны. Надеюсь, все понимают, что в званиях подрастёт каждый? Остаётся сущий пустяк выполнить приказ и остаться живыми.
— Как выдержать, если турки навалятся всей мощью? Патронов не хватит отбиться! В штыки не переколоть миллион мусульман, кинувшихся отбивать собор.
— Полагаю, помимо Святой Софии целей у штурмовых отрядов будет немало. Тут и султанский дворец, казначейство, казармы гвардии, военное министерство, правительственные здания. Но то задача иных частей. У нас же, подойдите, господа, к подробной карте, видите, пунктиром отмечен путь батальона от высадки до Святой Софии. А эти здания надлежит занять и устроить в них укреплённые пункты.
— Как распределять пулемёты? Сколько рот будет создано?
— Хм, непростой вопрос, сами понимаете, ради соблюдения секретности впихнули на «Арзамас» сначала новобранцев, теперь вот нас в качестве «довеска». Потому, господа, во время перехода распределяем пополнение, планы по развёртыванию батальона в полк все изучали, неожиданностей быть не должно. Что касается пулемётов, — по одному на роту, рот всего восемь, моя девятая, командирская, с четырьмя оставшимися пулемётами плюс взвода Скурихина и Лыткина…
Разобрав карты, ротные офицеры пошли за унтерами, дабы прямо на ходу комплектовать свои подразделения, заодно и знакомиться с пополнением. В гвардейских частях в каждом взводе предписывалось иметь пулемётный расчёт, пусть даже на всех и не хватало пока «машинок смерти» поливающих неприятеля роем свинцовых пчёл. Но специалисты должны быть, пускай и на одном пулемёте учатся, как время придёт, получат грозное оружие. Скурихин же вымерял на карте расстояние от Святой Софии до места, где «Арзамас» предположительно встанет на якорь. Провода хватало с запасом, аж на три линии, но фанатики непременно начнут перерезать непонятный плетёный жгут, да и от огня артиллерии связь прерваться может, потому необходимо правильно распределить телефонистов, умеющих быстро сращивать провод, а лучше, провести показательное занятие с добровольцами. Дело то в принципе нехитрое, даже грамотей Лыткин сообразил что к чему, заглянув как-то «на огонёк» к телефонной команде. Кстати, у Лыткина почти двадцать человек без работы остаются, полевых кухонь нет, банки с консервами и без них откроют. А заполучить дополнительно в команду связистов два десятка «подсобников» — дело важное.
Полковник, к которому Скурихин обратился с просьбой-предложением, инициативу поручика одобрил.
— Вот ещё что, Андрей Фёдорович, команда «Арзамаса» усилена взводом морской пехоты Черноморского флота и они будут удерживать, контролировать сотню-другую шагов перед пароходом, учитывайте в своих расчётах и это. Да, скажите, как много к пулемёту положено воды для охлаждения? Мало ли, не получится в городе запастись жидкостью, а на пароходе есть ёмкости по 30 литров. Пара человек хоть и с трудом но утащит флягу.
— Запас дело хорошее, Фёдор Петрович, но солдат поздоровее я бы рекомендовал на перетаскивание пулемётов ставить, колеса уж больно хлипкие, обещали к осени переделать на третьем Тульском заводе, но сами видите как обернулось.
— М-да. Если отвалится колесо, сколько человек надо, чтоб дотащить эту дуру железную?
— Если быстро бежать, то четверо, притом надо продумать раму, что-то вроде носилок из железных прутьев.
— Займитесь, обратитесь к механику «Арзамаса» наваяйте чертеж, да и кузнец на таких пароходах точно есть, там и надо то несколько железяк соединить, плёвое дело…
— Смотри, Андрей, экая силища! — Лыткин, наплевав на дела стоял у борта и любовался невиданным доселе зрелищем. Две подводные лодки на полном ходу, ничуть не отставая от парохода, держали курс на Босфор. Субмарины сопровождали два больших минных крейсера.
Далее горизонт был запачкан дымом, то очевидно выходят транспорта с пехотой, боевые корабли Черноморского флота вышли в море уже как несколько дней. А телеграф, как вскользь обмолвился Кобзев, давно и надёжно контролируют жандармы…
— Ты б не пейзажами морскими любовался, а делом занялся. Полковник злой как дюжина чертей, гляди, попадёшь под горячую руку!
— Ай, — отмахнулся подпрапорщик, в мечтах уже свершивший героический подвиг и получивший из рук его величества Георгия и погоны подпоручика, нет — поручика! — всё сделано, каждый по две фляги водой залил, консервы и сухари на неделю розданы. На кухне парохода выпекают свежие караваи, что успеют — нам передадут.
— На камбузе.
— Чего?
— На флоте нет кухонь, там камбуз.
— Да какая разница. Ты Андрюха пойми, коли живы останемся — в герои попадём! Надо же — Святую Софию у нехристей отбить! Да меня в нашем городке на руках носить будут, в почётные граждане определят. Вот отец порадуется.
— Ты из каких местностЕй-волостЕй?
— Из Зарайска, не деревня какая, коренной горожанин, первый из города офицер гвардии! Да ты не смейся, мол подпрапорщик, курица не птица, Лыткин не офицер. Я своего всё одно добьюсь!
— Что ты Ваня, какой смех. Предстоит нам тяжёлое испытание, живы будем, непременно к тебе в Зарайск погостить приеду. Вырядимся в парадные мундиры, да как пройдём по главной улице, от церкви до ресторации!
— Здорово придумал, — обрадовался подпрапорщик, — непременно гульнём! Как думаешь, государь в Петербурге или где то здесь? Может вон на том большом пароходе?
— Какой же это пароход? Военный корабль! Крейсер или даже броненосец. Я точно не скажу, не знаток во флотских хитростях.
Без пяти минут почётный гражданин славного города Зарайска Иван Лыткин оказался удивительно прозорлив. Сначала на минных крейсерах вверх поползли какие-то сигналы, затем из чрева подводных лодок выскочили по два десятка крохотных фигурок и выстроились во фрунт, что-то радостно выкрикивая. На «Арзамасе» застучали каблуками матросы, а морские пехотинцы с оружием наизготовку изобразили невероятно ровный строй, несмотря на ужасную (так сухопутному поручику казалось) качку.
— Что за переполох? — Андрей обратился к помощнику капитана, спешно застёгивающему китель.
— Шли бы вы вниз, ваше благородие, — штатский моряк даже головы не повернул, — видите флагман Черноморского флота «Севастополь», а на мачте императорский штандарт. Может быть его величество сейчас наш «Арзамас» рассматривает, а вы тут раскорячились, эх!
Отмахнувшись от бестолковых «сухопутных сапог» помощник капитана побежал на мостик, попутно выкрикивая непонятные команды, половина из которых состояла из матов, вторая же из морских терминов.
— Урррраааа!!! — дружно и грозно взревели морпехи.
— Ура! Ура! — нескладно но искренне подхватили офицеры Пятого Калифорнийского батальона, конспирации ради ставшего Вторым Астраханским полком.
— Будет дело, Андрюха! — Лыткин заворожённо смотрел как стремительный и красивый крейсер на полном ходу обходит и подводные лодки с минными крейсерами сопровождения и большой неуклюжий «Арзамас». Капитан парохода почему то громким шёпотом умолял офицеров батальона не выходить на палубу, оставаться в салоне…
То, что Константин Первый, известный своим показательным равнодушием к делам балканских славян, принимает непосредственное участие в штурме Босфора и захвате Константинополя, наводило на определённые мысли. Вечером в кают-компании офицеры обсуждали грядущую драку и сходились в одном — будет жарко. Османские части, переброшенные в Болгарию, конечно же кинутся обратно, на защиту атакованной русскими столицы. И тогда придётся воевать за десятерых, какой бы десант многочисленный не был, но всех защитников города уничтожить нереально.
— Господа, — горячился штаб-капитан Кокошин, старший брат у которого дослужился в Севастополе до капитана второго ранга, соответственно Ефим Ильич мнил себя великим знатоком в делах морских, — турецкий флот в сравнении с Черноморским — ничтожная сила. Главное нейтрализовать батареи, прикрывающие Проливы. И тогда всё пройдёт как по маслу. Влетаем в Мраморное море и Царьград беззащитен против корабельной артиллерии! Абсолютно беззащитен, господа! Орды осман будут безжалостно перемолоты большими флотскими калибрами, а сама Турция окажется разрезанной надвое! По Босфору и Дарданеллам! Разделится на Европу и Азию!
— Выгнать турок из Европы возмечтали, Ефим Ильич? — Кобзев за прошедшие сутки успокоился, казалось с погонами полковника комбат напитался уверенностью в успехе. — только для начала хорошо бы проскребстись Босфором. Там пушек османских изрядно понатыкано. А еще Наполеон говорил, кажется, что одно орудие на суше равно десятку на корабле.
— Полагаю, батареи забота разведчиков из батальонов квартирующих в Сестрорецке, — Кокошин даже жест сделал, как бы отмахиваясь от предостережений полковника, — не будут же подвергать государя опасности, начиная перестрелку с неприятельской артиллерией. Высадят ночной порой пластунов недалеко от батарей и возьмут турок в ножи. А там и эскадра проскочит Босфором, тогда и нам потрудиться придётся.
— Позвольте, — вступил в разговор поручик Павловский, отвечающий за подготовку снайперов и получивший после расширения батальона, под командование третью роту, — но есть же ещё Дарданеллы, а их внезапно никак не захватить.
— Взяв Босфор, войдя в Мраморное море, — снисходительно, словно несмышлёнышу пояснил Павловскому Кокошин, — мы заходим на Дарданеллы с тыла, когда пушки, нацеленные на юг не смогут стрелять в северном направлении. Во всяком случае, подавляющее большинство тех орудий.
— Не потеряет ли Россия авторитет, напав на Турцию без объявления войны?
— Бросьте, капитан, расуждать о материях, вам неведомых. Может быть в эти минуты российский посол вручает ноту. А если даже и нет, получив приказ на выдвижение и открытие огня я не буду спрашивать объявлена война Османской империи по всем правилам или нет, я исполню приказ! — Кобзев не говорил, а казалось, выплёвывал слова.
Ситуацию разрядила реплика Лыткина, особенно громко прозвучавшая в «свинцовой» тишине.
— А государь наверняка к нам подойдёт, похвалить за службу, на Святую Софию взглянуть. Вот бы фотографическую карточку с его величеством заполучить…
Громкий смех был ответом на мечты честолюбивого подпрапорщика. Но, удивительное дело — фотографией года в декабре 1881, мировые информационные агентства единодушно признали снимок мичмана Андреева, запечатлившего на фоне Собора Святой Софии его императорское величество Константина Первого, зло и весело, торжествующе, смотрящего в объектив и обнимающего за плечи усталых, израненных героев — Андрея Фёдоровича Скурихина и Ивана Ивановича Лыткина. Чуть позже, став кавалером ордена Святого Георгия поручик Лыткин уволился (по ранению) с воинской службы и более тридцати лет подряд избирался городским головой, или же, говоря на американский манер, — мэром родного Зарайска.
Капитан же Скурихин поступил в Академию Генерального Штаба и впоследствии внёс огромный вклад в развитие радиодела в Российской армии. Но это уже другая история…
Пятьдесят пять лет со дня рождения Отца Отечества Россия праздновала широко и скрепно. Что радовало — здравицы в честь государя верноподданные, за четверть века отменно изучившие обожаемого монарха, подкрепляли денежными переводами «на войну с супостатами, на Святую Софию». Это ж надо, полста три года скоро как ЗДЕСЬ торчу вселившись в маленького, полуторагодовалого Костика Романова. Столько сделано, а сколько ещё предстоит. Коль уж ввязался менять историю и возвеличивать Россию, как у порядочных попаданцев положено, не бросать же на полпути дело. Потому тащи воз и не пищи, твоё императорское величество…
Неожиданное, за исключением трёх «знающих» (императора, цесаревича, начальника Генерального Штаба)взятие на штык Константинополя-Царьграда и развязывание войны если и не на полное уничтожение, то на раздробление на множество мелких государств Османской империи, возмутило-взбаламутило весь цивилизованный мир. Даже союзники — Испания и КША прислали ноты, осуждающие немотивированную агрессию Россию. Что уж говорить о Великобритании и САСШ — эскадры Флота Её Величества демонстративно двинулись в Средиземное море, в Мексиканский залив, в Индийский океан, Тихий…
Европейские обыватели расхватывали утренние газеты, ожидая объявления о начале мобилизации или открытия боевых действий между великими державами без «дипломатического оформления» войны. С турками по мнению «просвещённых европейцев» вышло некрасиво, посол Российской империи вручил ноту с объявлением войны великому визирю Мехмеду Саид-паше в то время, когда армия и флот уже изготовились к нападению. Три фельдъегеря не отходили от посла Саблина, не расставались с засургученной сумкой, пока не пришла шифровка из Севастополя вскрыть именно «пакет нумер два»…
Эскадра в момент вручения ноты преодолела половину пути от «города русских моряков» до Царьграда, а диверсанты уже готовились вывести из строя батареи прикрывающие Босфор.
Османы привыкли, что на резню христианского населения у «соседей» Константин Первый лишь грозно хмурит брови, шлёт послания-увещевания султану, но ничего не предпринимает. К тому же российский император за три дня до объявления войны Блистательной Порте отбыл в Казань на испытания нового локомотива, предназначенного для перегонов по Транссибирской магистрали. То, что царь-батюшка конспиративно покинул литерный поезд и тайно прибыл в Крым а на телеграфе началась жесточайшая жандармская цензура, эти фактики дошли до оппонентов позже, когда на улицах Константинополя стрекотали пулемёты, вокруг Святой Софии лежали горы трупов, броненосцы и крейсера, поддерживающие десантников, почти целиком расстреляли полуторный (а средних калибров и двойной) боекомплект.
Турки дрались отчаянно, несмотря на то, что лучшие их части были задействованы в Болгарии и стояли против сербов и черногорцев. Но когда русский царь более четверти века восседающий на престоле величайшей империи демонстративно «кладёт» на проблемы балканских христиан, даже славянофилов внутри страны немножко «прессует», не желая обострять отношения с Константинополем (из года в год повторяя затёртую шутку о наличии у России своего собственного Константинополя, пусть и Тихоокеанского) поневоле расслабишься. Вот османы и расслабились, прозевали, прохлопали…
Да и деза о грядущем конфликте с Великобританией и выводе Черноморского флота в Атлантику своё дело сделала. Даже приготовления транспортов и доукомплектование бригад морской пехоты все посчитали за подготовку большого конвоя на Кубу и далее на Мексику и в российские владения в Северной Америки.
В принципе, мировая война с участием России в этом варианте неизбежна. С 1878 года британская разведка старается внедрить своих людей в окружение великих князей, особенно заигрывают джентльмены с генерал-адмиралом Владимиром Константиновичем. Володька тот ещё шалопай и может запросто выдать ценную информацию, не то что цесаревич, как у островитян в досье записано: «уравновешенный, замкнутый молодой человек блестящего ума и твёрдого характера»…
Такую вот объективочку представили «сестре» Виктории по наследнику. Основательно суки работают по семейству Романовых, значит вот-вот начнётся! Ну, я вам, гнидам не дедушка Паша! Такую ответку включу, мало никому не покажется! После выявления в окружении генерал-адмирала двух британских агентов приказал усилить охрану Александра Константиновича, чтоб прям как императора охраняли. Мало ли, — яд, подрыв мины по дороге, снайпер с предельно дальней дистанции.
Если уж Великобритания берёт курс на «селекцию» правящей в России династии, значит скоро жди большой войны, а потому и надо упредить, снести, стереть с карты Османскую империю, верного союзника Лондона. Один хрен бритты нацелились, судя по перевооружению армии и флота, на 1885 год, не ранее. Следовательно сейчас, не откладывая, изо всей мочи бьём по туркам. Французы контролируют Суэц, им наша поддержка архинеобходима, поэтому и мальтийская эскадра англичан в Дарданеллы не полезет, погрозят джентльмены, да и утрутся…
Поначалу всё шло по оптимистическому сценарию: турецкий флот внезапными атаками либо утоплен либо захвачен, Босфор наш, охранные части уничтожены, пушки за дряхлостью и ненадобностью вывозятся на переплавку в Запорожье, купец Никитин получил такой необычный подряд лично от императора, чем необычайно гордился и фотографировался у каждого орудия перед демонтажем.
Десантники обученные бою в городе, быстро заняли ключевые кварталы Константинополя и выкосили гарнизон столицы, но десятки тысяч организованных и даже вооружённых, пусть и дрекольем и древними пищалями-фузеями фанатиков явились неприятным сюрпризом. Пришлось даже на трое суток отложить захват Дарданелл и все силы Черноморского флота бросить на занятие и контроль над Царьградом.
Одновременно с атакой на Босфор и прорывом в Мраморное море основных сил отряд капитана первого ранга Быстрова ударил по туркам в Варне и Бургасе. Утопление османских корыт много времени не заняло, а находившие в портах сухопутные части ничего не могли противопоставить скорострельным трёх и шестидюймовым «флотским» калибрам. Николай Платонович Быстров, вскрывший пакет и обнаруживший помимо инструкций эполеты контр-адмирала, ожидания самодержца оправдал. Были организованы болгарские дружины, численностью от полусотни до тысячи штыков, вооружённые устаревшими, на складах армейских пылящимися российскими винтовками. Во главе дружины ставился авторитет из местных при непременном советнике от России, офицере-морпехе. Пришлось генштабистам потрудиться, отбирая в советники понюхавших пороха офицеров, уж больно долго не воевала армия, выручали разве что приехавшие из Русской Калифорнии «командированные».
Война с турками ещё и должна послужить «полигоном» для не воевавших частей. Четверть века стою во главе державы, младшие офицеры родились и выросли при мне, погоны получили, а погеройствовать честолюбивым поручикам-корнетам не довелось. Вот и пригодится заварушка с османами, пускай тренируются вояки.
Флотские расстроились — перетопив и затрофеив турецкие корабли не знали чем заняться, ждали англичан, но те не дерзнули, пока не дерзнули, ограничившись помощью Турции оружием и кредитами.
Султан и двор бежали в Эдирне-Адрианополь и там собирали корпуса для отбития столицы и «перепрофилирования» храма Святой Софии обратно в мечеть. Ох как подыграл мне брат по крови владыческой — воззвание товарища султана мигом растиражировали российские газеты и на защиту Святой Софии ломанулись сотни тысяч добровольцев. Пришлось выставлять дополнительные посты на железных дорогах для ловли патриотически настроенной молодёжи, а почтенных промышленников и купцов даже несколько осаживать, — были случАи, когда всё имущество хотели отдать «на алтарь Отечества», даже детей наследства лишить в патриотическом угаре. Таких, конечно, притормаживали, приводили в чувство, ибо всё хорошо в меру, без показного порывания тельняшки так сказать…
То, что Царьград удержим, нисколечко не сомневался — двести тысяч отборных бойцов переброшенных на берега Босфора, сами по себе силища, а если учесть господство на море, плюс наличие у десанта двух пулемётов на взвод, плюс «располовинивание» Турции по Проливам, когда страну словно червяка перерубили пополам лопатой…
К тому же воспряли братья-славяне, ранее лишь хмуро взиравшие на портреты государя императора всероссийского, дружившего с султаном и возлюбившего американское золото пуще славянского братства. Теперь же, с дерзким взятием Константинополя, Петербург громко и грозно заявил о ликвидации Османской империи, создании независимых государств на Балканах и существенном приращении территории уже существующих стран за счёт некогда Блистательной Порты.
Пока контр-адмирал Быстров «поднимал» болгар, нацеливая дружины от побережья на Софию, турецкие гарнизоны в Болгарии сами ломанулись в Эдирне, опасаясь окружения и поголовного уничтожения. В плен осман разъярённые «братУшки» не брали, а наши офицеры-советники получили наистрожайшее предписание от Генштаба — не препятствовать священной мести за многовековое угнетение и рабство.
Предсказуемо Абдул-Хамида Второго начали предавать самые «верные» и надёжные министры и военачальники, предлагая себя то Петербургу, а то и Лондону. Дескать, дайте нам м-а-а-а-а-хонькую сатрапию, — оправдаем, не подведём. А что достопочтенным пашам оставалось после «раздвоения» Порты и размещения по берегам Босфора и Дарданелл бригад российской морской пехоты? Все мало-мальски боеспособные части начали стягиваться в Анкару и Эдирне, отсутствие у турок флота побудило греков начать экспансию в Эгейском море, чему я пока не препятствовал, разве что ключевые острова близь Дарданелл контролировались кораблями и морской пехотой Средиземноморской эскадры. Зашевелились и армяне, осторожно прощупывая почву: позволит ли Константин Николаевич создать Великую Армению и если да, то в составе империи или же возможна самостоятельность по типу Польши?
С армянами покамест никаких переговоров не вёл, а вот болгарскую делегацию принял, тем более возглавлял её сам Христо Ботев, не только родившийся в этой, здорово изменённой реальности, но и не погибший в стычке с башибузуками, как У НАС, доживший до 1882 года.
— Проходите, братья-славяне, проходите, рассаживайтесь. Извещён о ваших подвигах, извещён. Молодцы!
— Ваше императорское величество, — почтенный седобородый старик бухнулся на колени, — народ Болгарии молит Господа за ваше здоровье и здоровье ваших детей!
Так-так-так, интересно. Разведка докладывает, что братУшки намеревались бить челом и просить в цари великого князя Владимира Константиновича, чему яро противился социалист Ботев. Но хотя Христо и очень авторитетный парень, многократно раненый османами, настоящий национальный герой и первейший кандидат в Президенты, если Болгария станет республикой, монархическая партия готова принести Ботева в жертву. И только вмешательство военного атташе полковника Чернова сорвало покушение на харизматичного карбонария, монархисты хотели пристрелить несговорчивого Христо и списать убийство на проделки турецкого снайпера.
Болгарских монархистов понять можно, мечтают о Великой Болгарии, мощнейшем государстве на Балканах, в планах выход к Эгейскому морю и даже к Мраморному. Логично, если царём болгарским станет генерал-адмирал Владимир Романов, разве не уговорит он грозного отца «прирезать» территории к Великой Болгарии? А без «лоббиста на троне» запросто Петербург качнётся к сербам, или, например, к грекам…
Только Володька мне нужен в дальнейшей «Большой Игре», перебьются братья-болгары без царя, а то ишь, уже и на Царьград посматривают как на исконно болгарский город.
— Встаньте, почтенный, — старик шустро вскочил, да он и не такой и старый, лет сорока, видать побила жизнь и турки, седина от тягот и лишений пробивается, никак не от роскоши и прочих излишеств.
Ботев, координирующий действия дружин, сдержанно поблагодарил за спасение Болгарии и сообщил свои соображения о скором штурме Софии. По словам Христо выходило, что турецкий гарнизон готов сдаться, но исключительно русским частям, ибо братУшки осман непременно вырежут. Вот только где взять русские части под Софией? Морпехи от побережья отдалялись не далее чем на 15–20 километров, а советников если всех собрать, то полсотни наберётся, максимум. Чёрт, турки шантажируют истреблением мирного населения, если им не устроят «золотой мост» да ещё под русским конвоем. По идее плевать, не наши хлопоты, хотя есть вариант.
— Скажите, господин Ботев, а если от моего имени в Софию прибудет полковник Чернов и под честное слово российского императора прогарантирует неприкосновенность гарнизона, широко оповестив болгарские дружины, что эти османы личные пленные Константина Первого и горе тому, кто ударит, не говоря уже убьёт военнопленных. Сумеют на таких условиях командиры сдержать бойцов, многие из которых семей лишились от зверств башибузуков? Подумайте хорошенько, не спешите, дело идёт о моей чести, о слове русского царя.
Ботев кивнул, сдавленным голосом попросилчетверть часа на обсуждение вопроса, я же милостливо соизволил кивнуть ответно, мол, совещайтесь, глянул на напольные часы и жестом попросил кофе.
Болгарам хватило четырёх минут.
— Ваша Императорское Величество, — торжественно начал некто Стойков, по данным разведки врач-недоучка, сбежавший из Берлинского университета на войну за освобождение Родины, — никто из болгарских солдат не дерзнёт бросить тень на ваше решение. Если турки сложат оружие под ваши гарантии, могут преспокойно маршировать до Эдирне, до Абдул-Хамида, как на параде. Ещё и покормим, чтоб живее топали.
— Хорошо, господин Стойков. Сегодня же телеграфирую полковнику Чернову, хотя, почему полковнику? Иван Степанович заслужил производство в следующий чин, да и когда генерал принимает капитуляцию, как-то оно солиднее, всё-таки София — столица!
Пламенную речь дряхлого деда с просьбой даровать им царя, кровиночку свою, великого князя Владимира, выслушал с превеликим вниманием, невзначай наблюдая за Ботевым, старавшимся изо всех сил сдержаться от недовольной гримасы. Забавно. Что ж, сейчас к-а-а-а-к удивлю предков Киркорова.
— Не думаю, что Болгарии нужен царь, особенно из германских принцев. Демократическая Республика Болгария, почему бы и нет? Люди выбирают депутатов Народного Собрания и Президента. Причём женщины участвуют в голосовании, как, готовы к такому разгулу демократии, господа?
Видели бы вы лицо Ботева…
Еле выпроводил делегацию братУшек, пообещав помочь не только со стрелковым вооружением, но и сотню орудий с нашими артиллеристами перекинуть из Одессы в Варну. Обкатать, обстрелять армию перед мировой войной архинеобходимо. Чтоб Великобритания, САСШ и Германия не вписались за Турцию, открыв боевые действия в поддержку Порты, пришлось выбросить козырную карту — боевые самолёты. Много лет в Туркестане, а затем и под Ачинском мои орлы гробились и ломали рёбра, руки, ноги, осваивая дельтапланы и планеры. Одновременно с этим талантище Ветров «сочинил» самолётный движок, следуя «озарениям» императора, просто передравшего из будущего иной реальности образцы лет эдак на 30–40 опережающие время…
Да, «этажерками» российские бипланы не были, скорее хорошие такие и даже красивые аппараты начала тридцатых, Чкалов в фильме примерно на таком истребителе под мостом пролетал.
А теперь представьте удивление и ужас турок, когда в небе застрекотали, бомбочки выбрасывая через специальный лючок полсотни грозных «стрекоз».
Дирижаблестроение ЗДЕСЬ развивалось куда как быстрее, за Россией потянулись и немцы и британцы, равно как и обе североамериканские республики и Франция. Но чтоб боевые самолёты, о таком разве в фантастических романах почитывали… Нет, про дельтапланы, коими русские балуются, держа при воздухоплавательных батальонах небольшие планеры, все кому надо осведомлены. Однако, считалось сие эдакой военно-аристократической забавой, чреватой авариями и увечьями, исключительно для пилотов дирижаблей подходящей, чтоб тренировались и высоты не боялись. А две сверхсекретные «самолётные» части прошляпили джентльмены, да-с, прошляпили!
И когда генерал Легостаев собрав акул пера рассказал о возможностях летательных аппаратов способных до пяти-семи сотен килограммов бомб вывалить, пролетев более 500 километров, о том, что отныне любая держава, ранее надёжно укрытая за океанами да проливами под угрозой авианалёта и выбомбления верфей, портов, военных заводов, в Лондоне всё поняли правильно. Вся прежняя концепция противостояния эскадр дирижаблей, когда небольшие и шустрые «пузыри» уничтожают огромные неповоротливые «бомбовозы» летела к чёрту. Да и эскадрами то пока те «пузыри» называть язык не поворачивался, У Франции на начало 1882 года — 17 военных дирижаблей, у дойчей 14 и два десятка в строительстве, у бриттов — примерно тридцать (секретятся островитяне, секретятся). Смешно, но два турецких «пузыря» на Принцевых островах базировавшихся, российские лётчики сожгли на моих глазах, порадовали так сказать царя батюшку. Зрелище с выпадающими из корзины, орущими турецкими аэронавтами случилось воистину душераздираюшим. А поскольку на флагмане Черноморской эскадры помимо императора находились с полдюжины журналистов, в том числе и два французских (союзники, как же) про невероятные возможности «дельтапланов с моторами» через сутки знала «вся Европа»…
В Великобритании министры явно не дураки, правильно всё поняли и владычица морей в открытую за турок не вступилась. Германия же и САСШ ждали отмашки от старшего партнёра, не желая брать инициативу на себя. Но пока англичане не заведут достаточное количество летательных аппаратов тяжелее воздуха, да непременно чтоб «с моторчиком», не дерзнут, сволочи, не дерзнут. Потому и провели демонстрацию, потому и «открыли карты» — для выигрыша времени. Эх, на три-четыре года оттянуть бы большую войну, время на нас работает.
— Ваше величество, — ротмистр Сватов, «расшифрованный» разведчик, чудом сбежавший из Бостона где его по глупой, нелепой случайности опознали знакомые по Петербургу немцы, подал полчаса как запрошенную «армянскую» папку.
— Просмотрели бумаги, Илья Петрович? Замечательно, расскажите что там и как, а то очки найти не могу, возраст, увы, близорукость…
Про возраст загнул, конечно, да и зрение для пятидесяти пяти в норме, очки же для блезиру и «домашности» царя батюшки, для очеловечивания образа, а то народ впадает в ступор приближаясь к монументальной фигуре Константина Николаевича, даже отчаянные полковники и каперанги начинают бекать и мекать, не говоря уже о купчинах и чиновном люде. А так вышел государь, протёр очечи, отложил в сторонку и пока на окуляры внимание переключено, предложил испить чайку «по домашнему», со сдобой. Люди и оттаивают, особенно когда моё величество рекомендует к ватрушкам варенье то малиновое, то клубничное.
Сватов всего месяц как в адъютанской группе, но наверняка уже про очки с простыми стёклами в курсе, однако вида не подал, ничем не выдал знание, молодец, хороший разведчик. Жаль спалился так нелепо, ну да толкового человека завсегда устроим на должность ему более всего подходящую.
— Ваше величество, обстрел аэродрома устроенного под Синопом не привёл к сколь-нибудь значительным последствиям, самолёты и пилоты не пострадали, равно как и прочее имущество воздухоплавательной части. Легко ранены осколками два солдата Второго Тифлисского полка, охранявшие подступы к Синопу. Обстрел вёлся из старого 1827 года выделки орудия, произведено три выстрела прежде чем на позицию ворвались тифлиссцы. Однако застать артиллеристов не получилось, — как под землю провалились, согласно рапорта подполковника Пеструхина.
— Не находите крайне подозрительной сию диверсию, Илья Петрович? Ведь специально разместили летунов подальше от основного театра, пошумели при взятии Константинополя и хватит. А кому-то крайне интересна синопская площадка. Вряд ли то турки по наущению султана или Анкары действуют. И обстреляли и убежать сумели — шустрые ребята!
— Согласен, ваше величество. Очень похоже на работу британской разведки. Только непонятно зачем обстреливать из одной старой пушки — урон невелик а охранение непременно усилят. Я бы на месте британцев попробовал выкрасть лётчика, или техника и только потом учинил канонаду.
— Резонно, ротмистр, резонно. Ну а может, всё-таки турки осерчали? Из Синопа идёт авиаразведка на сотни вёрст от черноморского побережья, все перемещения турецких, армянских и курдских отрядов отслеживаются, бомбёжка производится, по моим данным аскеры боятся днём передвигаться, ждут темноты в укрытиях.
— Точно так, ваше величество, тамошние турки напуганы, пересказывают ужасы про «летающую саранчу» и прочие сказки предшествующие концу света в их понимании.
— Вот что, Илья Петрович, вникайте в ситуацию, командирую вас в Синоп, представителем Ставки. Задача — безопасность самолётов и лётчиков, ну и с армянскими повстанцами пообщайтесь, крайне интересны их планы по созданию «Великой Армении», особенно амбиции по выходу к Чёрному морю. Не хватало ещё их обратно в горы заталкивать. Три месяца на всё про всё, к январю как раз вернётесь в Петербург.
Сватов чётко, как на плацу повернулся и едва не чеканя шаг вышел из кабинета хозяина земли русской. Засиделся парень в столице, дела жаждет. Это хорошо, не паркетный шаркун, такой и нужен на Кавказе. Помимо полутора десятков самолётов в Синопе три дирижабля базируются, самый транспорт для эмиссара — в самую глухую армянскую или курдскую деревушку прибудет аки Гудвин, великий и ужасный — с неба явится! Курды, коим было обещано создание собственного государства, на удивление вяло отреагировали на столь щедрые посулы Петербурга, яростно, как предателей, вырезая многострадальный армянский народ. Чем то напоминают венгров когда те в Австро-Венгерской империи числились «второй нацией». Тогда многие мадьяры оставались верны Габсбургам, за право гнобить сербов, словенцев, чехов, словаков, хорватов и прочих. Курды сейчас чертовски тех мадьяр-отморозков напоминают.
По правде говоря войну можно завершить уже сейчас, Абдул-Хамид настойчив в заключении мира, даже из Европы готов уйти, полагаю и Константинополь отдаст, лишь бы сохранить владения в Африке и Малой Азии. И наместник аллаха на земле и прочие знатоки геополитики недоумевают, почему Российская империя одним (ну на крайний случай двумя-тремя) молодецким ударом не разгромит, не изничтожит осман. Ведь сейчас, после распада Австро-Венгрии и союзной Франции нет нужды держать корпуса в резерве, а Германия, зажатая между Парижем и Петербургом, отчаянно боится дёрнуться без поддержки с берегов Темзы. Джентльмены же сейчас лихорадочно клепают «этажерки с моторами» тщась достичь паритета с русскими в воздухе. Плёвое же дело перебазировать летунов в Нормандию и оттуда выбомбить чёртов Лондон под аплодисменты очаровательных француженок. Патовая ситуация — англичане всеми силами сдерживают САСШ от удара по Русской Калифорнии, а России невыгодно быстро завершить войну с Турцией — на кой ляд терять солдат в атаках на сильно укреплённый Эдирне и высаживать десанты в Малой Азии. Нет — побережье черноморское зачищаем, выдавливаем неспешно турок из европейских владений, по большей части силами сербской и греческой армий и болгарских дружин. По идее у султана два выхода или прорываться в Албанию, побережье Адриатического моря мы демонстративно не контролируем, «отдали» английской эскадре. Или же, заключив перемирие, Абдул-Хамид эвакуируется через Дедеагач-Александруполис и старается наладить оборону в Малой Азии, а то греки оборзели, под шумок Смирну-Измир захватили, пользуясь поддержкой российской Средиземноморской эскадры. На Албанию Абдул-Хамид вряд ли ломанётся, там сейчас анархия и бардак, все против всех дерутся. А вот если подмогнуть с перемирием царственному «брату», позволить эвакуироваться из европейских владений, множества жертв можно избежать. Устройство сильного укрепрайона в зоне Проливов позволит спокойно, малыми гарнизонами удерживать Дарданеллы, а ежели Абдул-Хамид усядется в Анкаре (вряд ли в Багдад попрётся, то задворки, глухомань) с ним всегда договориться можно, по нефтеносным районам в Ливии и Персидском заливе. А то разведётся множество атаманов, казаков пустыни на верблюдах и гоняйся потом за шайками. Нет, проще сохранить султана, раздолбать, ослабить донельзя, но сохранить.
Именно потому и не велел бомбить Эдирне, вдруг на «брата» небесный «гостинец» упадёт. Европейские революционеры сей широкий жест отметили и зло и едко высмеяли «товарищество тиранов», которые даже воюя, принося в жертву Марсу сотни тысяч жизней подданных, друг дружку берегут.
Аккурат 1 ноября телеграф отстучал депешу от великого князя Владимира Константиновича, перенёсшего Штаб Черноморского флота из Севастополя в Царьград и там пребывающего — Абдул- Хамид запросил перемирия на два месяца и просит прислать в Эдирне на переговоры генерал-адмирала. А вот хрен то там! Начальник Генерального Штаба генерал Легостаев войну планировал, ему и её завершать победно на поприще дипломатическом, ещё и светлейшим князем Дарданельским сделаю умника как только мир заключим. Есть чуйка, что повелитель правоверных прикинул силы и возможности и постарается перебраться в Малую Азию, далее воевать «двумя половинками» расчленённой Проливами, лишившейся военного флота стране архисложно. В Эдирне с султаном лучшие войска, если их удастся перебросить на восток, армянам придётся туго, а вот сербы и болгары вздохнут свободно. Ладно, посмотрим, Легостаев уж точно не собирается давать солнечной Болгарии выход к Эгейскому морю, хватит с братУшек черноморских портов. А если турки уйдут из Европы, союзниками России на Балканах, готовыми продолжать войну с «обрезанной» но всё ещё грозной Турцией останутся лишь греки. А посему надо продумать хорошенько, какую помощь следует оказать потомкам Прометея и Геракла, дабы не угомонились они, не перестали терзать осман. М-да, та ещё задачка…
К тридцати пяти годам Олег Константинович поимел первые седые пряди, а на челе вдобавок к двум «основным» морщинам, ещё в студенческие годы образовавшимся от привычки хмуриться во время чтения, прибавилась сетка-паутинка мелких. Как отмечали французы и португальцы, общавшиеся с отставным генералом и дипломатом — с возрастом, так сказать «матерея и мужая», граф Востоков всё больше походил на царственного родителя, даже лёгкая азиатская раскосость ушла вместе с юношеской улыбчивостью и жизнерадостностью.
Конечно и соратники по Особой Экспедиции шептались о невероятном, всё возрастающем сходстве бастарда с государем, но в меру, даже под градусом языки не развязывая. Ладно Олег Константинович строг, так ещё и жандармская команда при начальнике Экспедиции мигом возьмёт на карандаш болтунов.
Его императорское величество ещё совершая кругосветное путешествие подгонял Экспедицию, должную успеть «пошуметь» на Мадагаскаре и показать великим державам, что старший сын Константина Первого нацелился создать королевство на покамест «ничейном» острове. В самом деле — кто всерьёз будет спрашивать мнение аборигенов о законности пребывания на Мадагаскаре воинских команд Особой Экспедиции. А королева Ранавалуна со всей её армией и любовниками-министрами через три месяца после высадки русских миссий предсказуемо ударилась в бега, оставив столицу…
С ходу покорить, подчинить два с лишним миллиона проживающих на острове мальгашей, свободолюбивых, умеющих обращаться с оружием, спаянных родством и верой, такой задачи и не стояло. Да и вообще — Мадагаскар шёл как прикрытие основной цели Экспедиции, утверждения России в «золотой» Южной Африке. Португальцы давно вели дела с Русско-Американской Компанией, держащей в Лоренсу-Маркиш представительство, даже российских пароходов в год заходило в порт десятка полтора, не считая военных кораблей, гоняющих по океанским просторам вне графиков и расписаний. А едва на Мадагаскаре объявился граф Востоков, должный по повелению Константина, цитата: «нести свет просвещения и истины диким народам, приобщить их к цивилизации, освободить рабов, пресечь поклонение идолам, принесение человеческих жертв и каннибализм»…
С российским императором пытались робко поспорить этнографы, утверждающие, что его величество насчёт каннибализма и жертвоприношений людей, мягко говоря, перегибает, но кто их слушать станет?
Потому, когда из Владивостока и Кронштадта к Мадагаскару согласованно устремились полтора десятка судов Особой Экспедиции, великие державы где-то даже с радостью восприняли новое направление российской экспансии. В самом деле — если Россия ещё и над огромным островом контроль решила установить, да ради бога, тратьте силы, господа, может в иных, стратегически важных местах активность поумерите. Наполеон Четвёртый, вступив в брак с Ольгой Константиновной, «сочувственно» отнёсся в попытке единокровного брата супруги основать королевство Мадагаскар, тем более загрузка Суэца только вырастет. Франция же сейчас к делам в юго-восточной Африке охладела, проект Панамского канала поставлен во главу угла. Потому Париж легко «сдал» остров и французские пикейные жилеты прикидывали какие потери понесут страшные «боевые корейцы» изничтожая мальгашей, стирая с карты королевство Имерина.
Уход с графом Востоковым лучших офицеров из боевых частей Корейского корпуса расквартированного в Русской Калифорнии невероятно обрадовал правительства САСШ и союзной Конфедерации, дикси и янки даже ноты возмущённой не отправили, что им какие-то далёкие африканские страсти, то ж не «сахарная» близкая Куба где корейские команды под корень изничтожили партизан после чего организованно загрузились на зафрахтованные у Русской Атлантической линии пароходы и отправились покорять Мадагаскар…
Лондон же настолько вымотался в противостоянии с Францией, планируя как отражать ночные бомбардировки гаваней вражескими дирижаблями, как противостоять сотням миноносок, управляемых отчаянными юными командирами, идущими на смерть ради славы, что никак не отреагировал на высадку русских десантов и сведения разведки о стремлении императора Константина «пристроить мадагаскарским королём» старшего сына. Кстати, Олег Константинович с удивлением отметил, что спешка 1876 года, когда рассматривались варианты усиления английского присутствия на юге африканского континента и покорения британцами буров оказалась излишней, ошибся многомудрый отец, — не полезли джентльмены в Южную Африку, разве что пара клиперов отслеживала переход российских кораблей и занятие порта Туамасина. На западном побережье второй отряд Особой Экспедиции «взял на шпагу» после небольшой перестрелки и даже обстрела берега корабельной артиллерией (да, мальгаши ребята не робкого десятка) порт Тулеар. И хоть до столицы Антананариву от Туамасина двести вёрст, Олег Константинович «застолбив» крупнейший порт на восточном побережье, перебрался в Тулеар, прельстившись тамошними красотами и возможностью гонять дежурный пароход до Лоренсу-Маркиша, дабы поближе к цивилизации, к материку, пусть и Африке быть…
Оставленный в Туамасина «на хозяйстве» полковник Константин Константинович Романов, крестник государя, ветеран, герой боёв за Сент-Луис, выходец из нищей корейской семьи подвигами выслуживший высокий чин и фамилию-отчество получивший от императора, не рвался овладеть столицей острова-государства а начал методично зачищать от партизан окрестности порта. Две тысячи человек, почти все корейцы, повоевавшие против САСШ, усмирявшие китайцев, оснащённые лучшим стрелковым оружием и пулемётами, при поддержке флота, за пару месяцев раздолбали высылаемые королевой воинские отряды, после чего уничтожили всех инсургентов на восточном побережье. Граф же обустраивался в Тулеаре, не спеша принуждать к покорности близлежащие деревушки и городки, исключительно на 5–7 километров от стоянки судов организовали зону безопасности и выстроили военный городок, заодно пробросив до Лоренсу-Маркиш подводный телеграфный кабель. К июню 1877 года после пары месяцев интенсивных боевых действий королева Ранавалуна отчаявшись получить помощь от Франции, окончательно покинула столицу, опасаясь налёта мобильных отрядов неприятеля, и попыталась договориться с «сыном великого императора холодных земель».
Строго следуя инструкциям из Петербурга Олег Константинович предложил островной элите или эмигрировать, или покориться.
Разумеется, малагасийцы капитулировать отказались, только попытки нанести захватчикам наибольший ущерб оборачивались против аборигенов — лучшие части истаяли под метким снайперским огнём врага и пулемётными очередями. «Русские корейцы» не спешили покорять население и захватывать территории, даже несмотря на подавляющее превосходство в выучке и вооружении. Несколько раз батальоны полковника Романова занимали Антананариву, но через сутки-двое уходили прочь, расклеив прокламации о необходимости принесения присяги королю Мадагаскара Олегу Первому.
Сам же «король Олег» больше времени проводил в Лоренсу-Маркиш или на борту флагманского корабля, пожилого но сильного крейсера «Измаил», объясняя нежелание завоёвывать остров огнём и мечом советами родителя. Дескать император направил страшего сына нести просвещение и христианские ценности дикарям, а не изничтожать неразумных островитян словно злодеи англичане.
Но «сила солому ломит» — удержание двух ключевых портов и отлаженное патрулирование скоростных крейсеров трёхтысячников, пресекавших сообщение Мадагаскара с миром, больно било по экономике, по авторитету правящей династии и королевы.
И хотя в Европе посмеивались над нерешительностью «бастарда», в январе 1878 года верхушка Малагасийского королевства капитулировала, предварительно изничтожив королеву и наиболее одиозных министров и генералов.
Узнав о смерти Ранавалуны и почти двухсот приближённых королевы, Олег Константинович здорово напился в компании Генерального Штаба генерал-майора Стрешнева.
— Афанасий Петрович, мне ведь припишут убиенных. Да оно так и есть, — не прибудь Экспедиция на Мадагаскар, жили б здесь мальгаши и прочие племена и горя не знали.
— Не казните себя, ваша светлость, — генерал как участник дальневосточной Экспедиции великого князя Константина Николаевича много чего мог порассказать графу, именно ему, тогда прапорщику лейб-гвардии Финляндского полка, довелось отбирать для молодого Константина кореяночек попригляднее, потому и считал себя Стрешнев эдаким «дядькой» при внебрачном сыне императора.
— Ай, — граф помотал хмельной головой, — ну какие они к чёрту дикари?! Книгопечатание, развитая сеть фельдшерских пунктов, школы в глухомани работают, перед самым нашим приходом бесплатно ребятишек учить начали. А про жертвоприношение, канибализм, эх…
— Полно каяться, ваша светлость, — Стрешнев отставил бокал и закурил «кубинку», — не Россия так Франция или Великобритания оккупировали б остров, низложили малагасийскую династию. Или хуже того — Германия, жаждущая колоний тут объявилась, тогда вообще беда. Немчуре здешние жители не нужны, загнобили б на плантациях мальгашей, двадцати лет не прошло б.
— А мы чем лучше немчуры? Самое страшное, Афанасий Петрович, ведь забираем Мадагаскар под себя «походя», прикрываемся якобы моим желанием стать «вождём дикарей» о чём с издёвкой, языком эзоповым пишут британские газеты.
— Пишут и славно, значит не раскусили наш интерес в Трансваале. Пускай считают — маловато у графа Востокова силёнок покорить целиком Мадагаскар, оттого не отходит от побережья, оттого и в «отпуск» выезжает на материк, то на сафари, то на иные какие увеселения…
— Полагаете, не догадываются в Европе о «золотом интересе» России? Великобритания достаточно нервно восприняла мои знакомства с верхушкой трансваальского «общества» и приобретение участков под фермы.
— Может и догадываются, — генштабист небрежно отмахнул дым, — а может просто опасаются союзнических отношений Российской империи с бурами и поставок африканерам вооружения. Да и наличие на Мадагаскаре сильной крейсерской эскадры не позволяет Лондону начать переброску войск без отлаживания системы конвоев. А где силы взять? Им бы в Квебеке сперва народ успокоить, а то Наполеон монарх молодой, горячий, двинет скрытно пару дивизий через океан и Канаду оккупирует.
Олег Константинович соглашаясь, прикрыл глаза. Действительно, проблем у Лондона хватает и Франция, вернувшая Суэц, удержавшая Панамский перешеек и закалившая армию в трудной войне с Германией держит Великобританию в непрестанном напряжении, прикрываясь военным союзом с Россией. Всего то и требуется — спровоцировать Лондон объявить войну, тогда и Петербург, верный союзническому долгу в стороне не останется, атакует островитян. М-да, «островитяне-британцы», сам то «без пяти минут король мадагаскарский», смех и грех…
Официальное провозглашение Олега Константиновича Романова (да-да, никаких Востоковых, император ясно дал понять всему миру кто на острове хозяин) королём государства Мадагаскар состоялось 5 декабря 1878 года. В тот же день Российская империя признала новую династию и объявила об установлении дипломатических отношений с королевством. Франция признала Олега Романова 27 декабря, Польша 28 декабря, Конфедеративные Штаты Америки 2 января 1879 года, Республика Техас 14 января 1879 года…
К тому времени на остров пароходами Экспедиции перевезли более 30 тысяч колонистов, преимущественно корейцев, а три крейсера и пять пароходов Константин «подарил» молодому государству, на публику провозгласив в далёком Петербурге тост за «доблестных моряков королевства Мадагаскар». Все прекрасно понимали от кого зависит «независимый остров-государство» но Европе своих проблем хватало, равно как и Америке да и судьба мальгашей мало кого интересовала.
Король Олег Первый Романов начал с того, что перенёс столицу из Антананариву в Тулеар. Точнее говоря, устроил эдакое «двустоличие» — в Антананариву функционирует весь бюрократический аппарат, а в Тулеаре военное министерство, департамент почты и связи и королевский двор. Одни сочли сие за подражательство Петру Великому, оставившему в Москве старую чиновничью верхушку, другие посчитали за опасение переворота — в Тулеаре как-никак стоят военные корабли, прикрывающие шестидюймовыми скорострелками спешно отстроенный королевский дворец от возможного нападения сторонников прежней династии. Но никому и в голову не пришло, что вся мадагаскарская авантюра не более чем отвлекающий маневр, прикрытие захода России в Трансвааль. Поскольку буры те ещё расисты, представителем графа Востокова в Республике сделали великосветского шалопая князя Гагарина, блестящего флотского офицера и, большая редкость для моряков, великолепного наездника. Капитан-лейтенант князь Георгий Георгиевич Гагарин, которого император неизменно именовал Юрием, начал с покупки двух огромных участков для себя и для Олега Константиновича. Засим князь на всю Республику Трансвааль раструбил о строительстве конезавода и ипподрома и предложил создать акционерное общество. Прижимистые буры в проект не вложились, но к чудачествам русского аристократа отнеслись снисходительно, особенно женская часть тамошнего общества. Весельчак и кутила Георий Георгиевич быстро стал своим в «лучших домах Претории». Когда же Россия официально признала Олега Константиновича королём Мадагаскара, Гагарин «вырос» до военного атташе Королевства Мадагаскар в Республике Трансвааль, появляясь с тех пор на публике исключительно в парадной форме (пусть и российского флота, но кто в Африке разберёт) вызывая неизменное восхищение дам.
Заядлый охотник Гагарин занимался организацией больших охот, вызывая с Мадагаскара Олега Константиновича. Именно Гагарин пригнал в Трансвааль для работы в имении графа, а затем и короля Востокова-Романова четыре сотни корейцев, отменных огородников, как пояснил князь. Управляющим имения Олега Константиновича стал отставной офицер Калифорнийского корпуса Павел Пригожин, по молодости увлекавшийся альпинизмом и готовившийся сражаться на перевалах с отрядами янки, жаждущими прорваться в Русскую Калифорнию. Любовь к скалолазанию у поручика Пригожина с годами не прошла и он (благо Востоков-Романов большую часть времени пребывал на острове) устраивал пикники в Витватерсранде, хвастая альпинистскими фокусами, покоряя скалы, подчас и без страховки.
Буры чужаков не жалуют, но когда аристократ, князь, полгода прослуживший адъютантом у самого русского императора (тут Гагарин нагло, хоть и инструкции Константина Николаевича исполняя, врал, но кто ж проверит в глуши африканской сей факт) предлагает поставку товаров первой необходимости, особенно оружия, поневоле задружишь с таким…
— Чего смурной такой, Георгий? Радоваться надо, золото там, где государь и указал, да в таких количествах — Калифорния близко не стояла!
— Эх, Паша, — князь по отечески, как малолетке несмышлёнышу улыбнулся товарищу, — это и страшит. Долго тайну не удержим, как ни старайся. Хоть его императорское величество и запретил открытую добычу «жёлтого металла», но разве скроешь такое? Не получится дважды в одну реку войти.
— В какую реку, — не понял друга Пригожин, — поясни.
— Понимаешь, в Калифорнии Константину Николаевичу удалось избежать золотой лихорадки исключительно оттого, что сразу отгородились от внешнего мира, якобы опасаясь нападения Мексики, устроили в долине Сакраменто Особый Укреплённый Район. Ты сам из семьи первых переселенцев, лучше знаешь как было. Тогда над великим князем посмеивались, мол перестраховщик, но поверили, ведь русских в Калифорнии несколько сотен всего и было, ладно, чуть больше тысячи, но всё одно — горстка. Здесь же мы на територии чужого государства, плюс ко всему английские агенты пристально наблюдают за нашей деятельностью. Чуть ошибёмся и неприятности поимеем и от буров и от джентльменов.
— Вряд ли они единым фронтом против нас выступят, Георгий. Тем более заинтересованы отцы основатели Южно-Африканской Республики в поставках российских винтовок и орудий.
— Они больше в пулемётах заинтересованы, после того как под Туамасином наши восьмитысячный отряд раздолбали за четверть часа и вся гвардия Малагасийского королевства там сгинула, ого-го какое произвели впечатление на африканеров российские скорострелы. Из винтовок остановить толпы дикарей с копьями не просто, пулемёты для Африки самое то. Да и не только для Африки.
— Значит правда, буры возмечтали о походе на север и приращении территорий с помощью российского оружия? Им не от негров, от британцев надо ждать сюрпризов. Те в спину рады ударить.
— Сам понимаешь, Паша, мы люди маленькие, какая задача высоким начальством поставлена, ту и должно исполнить. А начальство у нас сам государь Константин Николаевич, напрямую приказы отдаёт! Цени!
— То честь, — согласился Пригожин, — даст бог в учебниках истории напишут как я по скалам лазил, а ты скачки и охоты устраивал…
Пока разведчики покупали участки вокруг Претории, на все лады рассказывая о вероятном визите Его Императорского Величества Константина Первого на Мадагаскар, а засим и устройстве большого сафари, очень уж желает император, вдоволь пострелявший медведей и амурских тигров, хапнуть африканской экзотики, завалить льва, слона и носорога, в порты Мадагаскара, особенно на западное побережье, во вторую столицу королевства, прибывали новые и новые пароходы. Везли по большей части грузы, колонистов не так много сходило по трапам, причём женщин в разы меньше чем мужчин. То, что Олег Константинович урождён от матери кореянки, объясняло столь явный перекос в колонизации острова в плане этнографическом, но гендерный дисбаланс изрядно озадачил французского посланника, решившего, что таким образом проводится эксперимент по смешиванию корейцев и мальгашей. Откровения дипломата, появившиеся в парижских газетах изрядно насмешили Олега Первого, телеграфировавшего представителю Королевства Мадагаскар в Южно-Африканской Республике Трансвааль князю Гагарину о согласии продать Правительству Трансвааля тридцать трёхдюймовых полевых орудий на конной тяге и двести зарядов на каждое орудие, десять пулемётов и три тысячи патронов на каждый пулемёт плюс две с половиной тысячи винтовок и полмиллиона патронов к ним. Амуницию буры закупать принципиально не хотели, не без оснований считая, — форма только внесёт путаницу в распознавание «свой-чужой», а между коммандо уж как-нибудь разберутся, по шляпам, по лентам и прочим постороннему взгляду непонятным мелочам.
После смерти короля Польши Александра Первого Романова, основателя новой династии, польский отряд, вначале прибывший на Мадагаскар надвух пароходах и клипере, насчитывавший около тысячи человек и намеревавшийся колонизировать, вернее сказать полонизировать частичку огромного острова, спешно отбыл в Европу. Похоже, в Старом Свете запахло большой войной и ляхи возмечтали о Познани, о Силезии. Как же — Краков получили, теперь осталось вслед за Габсбургами «нагнуть» Гогенцоллернов.
По правде говоря, бегство поляков обрадовало новоиспечённого мадагаскарского владыку, проблем с гонористой шляхтой (а иных на острове и не было, исключительно «благородного звания» искатели приключений) полно, а толку мало, не любят работать, лишь бы покомандовать. На похороны дяди, Александра Николаевича, попасть не вышло — телеграмма из Петербурга рекомендовала оставаться «на хозяйстве», ускорить обмен посольствами с Конфедеративными Штатами Америки и готовить минимум два порта как базы для океанских рейдеров. Через два месяца из Севастополя пришёл отряд из двух крейсеров и трёх пароходов. Контр-адмирал Яшин, передал Олегу Константиновичу договор на создание военных баз Российской империи в Константиновске (ранее Тулеар) и Александровске (ранее Туамасин).
— Как дошли, Юрий Юрьевич, — с адмиралом Востоков-Романов был знаком ещё по учёбе в Калифорнийском университете, Яшин из дальневосточников, как отличника откомандировали бравого гардемарина на военно-морской факультет Университета (по сути филиал Морского корпуса, но надо ведь врагов запутать) начинал службу в Константинополе-Тихоокеанском, теперь вот адмирал, причём без протекции, без родни, наоборот, сам является родоначальником династии морских офицеров.
— Благополучно, ваше величество, теперь надо так укрепить Александровск и Константиновск, чтоб выдержали осаду значительных эскадр неприятеля.
— Так всё серьёзно?
— Тридцать шесть новёхоньких стволов для обустройства береговых батарей просто так не передадут. Двадцать четыре шестидюймовых и дюжина в девять дюймов.
— Солидно.
— И это не всё. Следом идёт с минами заграждения военный транспорт «Граф Строганов», велено выставлять минные банки немедля. Неспокойно в Европе.
Слава богу тогда обошлось, как позже сообщил император, план Великобритании натравить на Польшу Германию и спровоцировав еворпейскую заварушку ударить по заокеанским губерниям Российской империи заодно с САСШ положили под сукно в самый последний момент. Всё потому, что сорвалось покушение на Наполеона Четвёртого, заговорщиков без лишней огласки повязали и удавили даже не проведя публичный процесс. Но кто знал, те поняли. Без Наполеона Франция осталась бы нейтральной и шансы у коалиции Великобритания-Германия-САСШ имелись. Во всяком случае далёкий Мадагаскар у внебрачного сына российского императора точно б отобрать попытались.
Кстати, столицу острова-королевства по «ненавязчивому совету» с брегов Невы переименовали, сделав Антананариву славным городом Петровском. Не зря же Пётр Великий в 1723 году снаряжал экспедицию на Мадагаскар, намереваясь пиратов, имеющих здесь базы, сделать российскими подданными а сам остров — форпостом империи в Индийском океане.
Когда пришло известие о захвате Константинополя-Царьграда на Мадагаскаре именно в Петровске проходил Большой Совет на котором мятежные вожди племён и общин наконец-то присягали новому королю и новой династии. Олег Константинович, супруга Елена Николаевна, урождённая Лопухина и дети Константин семи лет и трёхгодовалая Мария с любопытством наблюдали за ритуальными плясками непонятных и немножко страшных людей. Телохранители держали украшенные цветами и кусками шёлка стальные пластины-щиты, готовые в любую секунду заслонить королевскую семью от броска копья или ножа — разоружить «гостей» увы, невозможно — высокая дипломатия-с! Едва красочное действо завершилось и вожди отягчённые подарками покинули площадь перед дворцом, состоялся настоящий Большой Совет где присутствовали те, кто обладает властью, силой, кто принимает решения, отдаёт приказы, посылает на смерть…
— Невероятно, — взволнованный контр-адмирал Яшин топорщил ёжик на голове, жёсткие волосы казалось вот-вот заискрят, — почему сейчас, зачем именно сейчас. Почему нас не поставили в известность, хоть подготовились бы получше.
— К чему готовиться, Юрий Юрьевич, — перебил друга полковник Романов, — и так понятно, что военный человек каждый день должен быть готов к драке.
— Ты сухопутный, Константин Константинович, тебе проще, — Яшин потянулся к сигарам, но удержался, всё ж таки важное совещание, — а эскадру надо заранее вывести в заданные районы, запасы угля и воды пополнить, ремонт механизмов завершить. Да мало ли. Вспомните как Нельсон при Абукире разгромил французов, а Невельской америкашек утопил на рейде Сан-Франциско. И тех и тех удалось застать врасплох отчего Египетская экспедиция Бонапарта не удалась а САСШ лишились всего Тихоокеанского побережья!
— Не горячитесь, адмирал, — королю в таких спорах пристала роль арбитра и примирителя, — мы не знаем всех нюансов, что побудили Его Императорское Величество отдать приказ прорываться Босфором и брать штурмом Царьград. Ждём скорых разъяснений как по телеграфу, так и с курьерами, а пока готовимся к обороне. Мало ли…
— Ваше величество, — Яшин встал, нервно одёрнул китель, — морские силы Российской Империи и королевства Мадагаскар в составе семи лёгких и средних крейсеров, одиннадцати вооружённых пароходов рассредоточены на двух базах и трёх якорных стоянках. Два крейсера несут сторожевую службу, пресекая контрабанду и должны выйти на связь через двое и трое суток соответственно. Предлагаю незамедлительно передислоцировать все суда в гавани Константиновска и Александровска, под защиту береговых батарей. Также с завтрашнего утра начать подготовку к выставлению минных заграждений, сейчас такой приказ отдавать нецелесообразно, поздний вечер, и темно и выпивши наверняка минёры.
— Правильно, — согласился Олег Константинович, — без спешки, главное чтоб руки не дрожали. А то когда вынимали мины, после благополучного разрешения «польского вопроса», две рванули, угробив четверых человек.
— Такая служба, случаются подрывы, — флегматично пожал плечами адмирал, — две рванули на три сотни, вполне хороший процент.
— Юрий Юрьевич, я сейчас попробую порассуждать как сугубо сухопутный человек, поправите потом со своей морской колокольни.
— Хорошо ваше величество.
— Итак, если случится война между Россией и Великобританией и союзниками этих держав, полагаю нам опасаться стоит исключительно британцев, вряд ли немцы погонят корабли за тридевять земель, равно как и САСШ. А вот базирующаяся на порты Индии эскадра адмирала Кларка запросто может устроить набег на две наши гавани, которые мы и будем защищать, наплевав на иные. Вряд ли десанты будут высажены вглубь острова, репутация у корейских батальонов пугающая, следовательно опасаться надо пушек с эскадры Кларка. Переход британцам предстоит сделать большой, потому наверняка устремятся джентльмены к Александровску-Туамасину, а до Константиновска-Тулеара разве что один-два рейдера добегут. Что имеете добавить, господин адмирал?
— Всё верно, ваше величество, разве что Кларк, моряк опытный, нагрянет в Лоренсу-Маркиш и перерубит там телеграфный кабель, лишив остров оперативной информации с континента. Я бы непременно так и сделал.
— Хм, португальцы конечно промолчат, тут сомневаться не приходится. Но как нам парировать такую угрозу?
— Все быстроходные крейсера предлагаю сосредоточить в Константиновске и дежурный крейсер чтоб обязательно патрулировал в проливе, вряд ли Кларк всей эскадрой рванёт в Лоренсу-Маркиш, а с мелочью британской наши разведчики справятся, под их уничтожение проектировались и строились.
— Ладно, здесь мы уж как-нибудь да отобьёмся, а вот князю Гагарину в Претории несладко придётся, если британцы под шумок решат Республики Трансвааль и Оранжевую заграбастать.
— Ничего, ваше величество, Георгий парень хваткий, там корейских работников восемь с лишним сотен, все при оружии, ветеранов половина, покажут кузькину мать англичанишкам коли придётся воевать!
Олег Константинович лишь покивал согласно, не рассказывать же о «золотой гире» на ноге князя Георгия Георгиевича Гагарина. Хорошей такой гире, в 25 тонн…
1883 год встретил в Константинополе-Царьграде. И вовсе не из-за тщеславия туда припёрся, отнюдь. По мне лучше в Царском Селе в огромной библиотеке поработать, смежной с кабинетом. Посетители в благоговейный ступор впадали, когда царь-батюшка приглашал «отобедать чем Бог послал» не в столовую, а в огромный библиотечный отсек (17 на 32 метра площадь зала) где помимо уходящих в бесконечность книжных стеллажей в углу поместился стол с полудюжиной табуреток (тяжеленных, крепких) стол, творение столяра Ефимыча и знаменитый топчан, самолично императором сколоченный.
Дёрнул же чёрт лет тому двадцать с лишним показать сыновьям как надо гвозди править, дабы не изводить попусту нужный в строительстве элемент, дать гвоздю вторую жизнь. И велел дворцовому столяру притащить ящик с инстрУментом и гвоздей побольше, как гнутых так и цельных. Сашка с Вовкой и маленький Колька невероятно обрадовались возможности позаколачивать в брус гвозди, героически претерпевая боль от попадания по пальцам, почти и не плакали, так, самую малость слёзы проступали. В тот год как раз зал под разросшуюся библиотеку пристраивали, отчего ж государю не размяться, — на пару с Ефимычем и скидали тот топчан за полчаса, столяр потом рубанком прошёлся, вообще красота получилась! И много лет уже байка о неприхотливом властелине полумира кочует по газетным передовицам. Словно моей первой жизни легенды о кабинете товарища Сталина в котором никогда не гаснет свет.
Впрочем, почему байка? Так ведь и есть, в основном в библиотеке и засыпаю, среди книг, живописно разложенных на трёх «книжных» столиках. С утречка вскочил — по парку пробежался минут десять, душ принял, свежее бельишко натянул и вперёд, державой управлять! Радует, что в бороде седые пряди начали пробиваться, а то неприлично здесь в 55 выглядеть на 30. Потому и отрастил бородищу, исключительно ради блезира и конспирации…
А в Царьграде жду детей и внуков, да-с. Дорогой зятёк Эжен Луи Наполеон Четвёртый с супругой, Ольгой Константиновной решили «по семейному» навестить тестя и отца. Ну и внуков вдобавок прихватили, дедушку порадовать. Трёхлетняя Александра и годовалый Константин должны умилить сурового императора, наверняка так дщерь и считает, иначе чего бы Ольге вздумалось переться с ребятишками за мужем.
Да, как и предвидел, дочь окрутила романтика Эжена, влюбила в себя, а после рождения наследника вообще «управляет Францией»…
Во всяком случае такие анекдоты в Париже и провинциях ходят, а анекдот, то высшая степень искренности, то от «глубинного народа» идёт а не от гнусных пасквилей в германских и британских газетёнках напечатанных.
Российские разведчики даром хлеб не ели и расклады внутрифранцузские в Петербург отсылались самые точные. Императрица Ольга во Франции популярна, причём и как супружница Эжена, родившая наследника, что обеспечивает стабильность державы французской, и как дама помешанная на благотворительности и всё большем участии женщин в жизни общества. Понятное дело симпатии те проистекали в основном из-за грозного папеньки Ольги Константиновны, верного союзника Наполеона Четвёртого. Когда Париж сумел восстановить контроль над Суэцким каналом, а Россия тому весьма поспособствовала, почти в каждом крупном городе Франции сочли за честь открыть «Константиновские бульвары». А в Марселе и бульвар и набережная и островок в черте прибрежной поименовали в мою честь. То объяснимо, в Марселе ранее отстаивалась Средиземноморская эскадра, немалые деньги городу уходили от российских моряков. Нынче же — баста! Средиземноморцы «откочевали» в Эгейское и Мраморное моря, где им и базироваться отныне, на родных, так сказать территориях.
Да и то — помимо разведки Министерства Иностранных Дел и нелегалов из ГРУ во Франции активно действовала морская разведслужба, ведь генерал-адмирал Владимир Романов друг закадычный Наполеона под нумером четыре. Назло Альбиону туманному флоты России и Франции проводят в Атлантике и Средиземном море учения, братство по оружию, все дела.
А сейчас наша поддержка галлам ой как потребуется — с перевозкой двух десятков гигантских экскаваторов и переброской в заранее обустраиваемые рабочие лагеря более 15 тысяч землекопов, плотников и прочая, прочая, прочая начинается наконец-то «настоящее» строительство Панамского канала, торжественное открытие стройки состоится 16 марта 1883 года в день рождения императора Франции Наполеона Четвёртого. Всю возню до сей поры велено называть «подготовительными работами» и изысканиями. В принципе, так оно и было, немногочисленные команды прокладывающие трассу будущего канала, случалось привлекали к работам несколько сот человек и фотографии подёнщиков с кирками и лопатами некоторые газеты, выдавали за тайное строительство, ведомое Парижем. Очень англичан тот факт нервировал и неудивительно, что Лондон пошёл на сближение с Конфедеративными Штатами Америки, предложив возобновить проект Никарагуанского канала, дабы утереть нос французишкам и заодно республике Техас с Русской Калифорнией, получающим немалые преференции от использования трансконтинентальной железной дороги.
Конфедераты, имевшие в Никарагуа полностью подконтрольное Атланте марионеточное правительство заключившее с КША полноценный договор на строительство Канала, согласились на сотрудничество с Великобританией неожиданно быстро. Российских заокеанских губерний наместник Николай Николаевич Репнин оперативно переслал объёмную папку с наиподробнейшим раскладом кто из доблестных джентльменов Юга прельстился звоном монет и ассигнаций шуршанием, а кто и из «идейных соображений» решил задружиться с британцами.
Князю я верил как самому себе, потому и пошёл на обострение — погнал десантников на штурм Царьграда, чего ну абсолютно никто от русского царя не ожидал. Но состояние вооружённых сил некогда грозной Блистательной Порты было примерно как у Украины весной 2014 года — на бумаге у султана корпуса и бригады есть, даже флот с приличным числом кораблей наличествует. Правда лоханки те по большей части на приколе стояли, а пехота вкалывала на высокое начальство, совсем как российская армия в девяностые дачи генералам и полковникам строила. Усмирить болгар и сербов с греками могли, но не более. А британцы предложили большой займ на укрепление армии, причём большая английская миссия будет контролировать расходование средств, пресекая казнокрадство. Абдул-Хамид согласился, но тут в дело вмешалась морская пехота Черноморского флота взявшая на штык укрепления Босфора…
А когда было явлено главное секретное оружие России — боевые самолёты предназначенные к бомбометанию, прекрасно показавшие себя против осман, все великие державы дружно «взяли паузу». Что и требовалось — два-три года на подготовку к Большой войне есть, а «континентальный солдат» Великобритании — Турция сейчас озабочена не тем как Петербург уязвить, а как от армян с греками отбиться.
Визит вождя французской нации к вождю нации русской (парижские акулы пера столь красочно расписали, не наши) морем, причём не Балтикой, а Средиземным морем — знаковый! Теперь всем понятно КТО в колыбели человечества — Средиземноморье главный!
Из Гавра вышли броненосец «Прованс» и пять сильнейших крейсеров Атлантического флота, в Тулоне их ждал весь Средиземноморский флот и императорская чета. И пошла сия армада на восток, к спешно укрепляемым Дарданеллам. Три российских крейсера шли с союзниками от Тулона, а в Эгейском море случилось историческое событие — встреча двух союзных флотов. Хроникёры несколько тысяч фотографий сделали, зрелище и впрямь, судя по очевидцев мнению, фантастическое приключилось. Семь броненосцев (четыре французских и три наших) двадцать семь крейсеров (десять французских, семнадцать российских) более сотни миноносцев и пароходов (тут почти все наши были) салютовали, проводили эволюции совместные. Генерал-адмирал великий князь Владимир Константинович приветствовал сестру и друга не жалея холостых залпов, даже «сюрприз» учинил, набрав где-то несмотря на зиму роз и прочей цветочной дребедени и упросил моё величество выделить самолёт с опытнейшим пилотом-асом для «бомбардирования» флагмана французского флота сим «букетом».
Авиаторы как главное секретное оружие России находились под личным командованием императора, даже цесаревич с генерал-адмиралом пройти в лётные батальоны не могли. Подумал-подумал и тройку изящных «чаек» направил встречать гостей, строго настрого наказав штабс-капитану Протопопову не облажаться. Разумеется, геройский офицер не подвёл обожаемого монарха — бомболюк с цветами открыл аккурат над «Провансом», вызвав невероятный восторг у фиксирующих торжественную встречу акул пера и гиен фотографических аппаратов. Правда пришлось через Володьку предупредить союзников — убрать от зенитных орудий расчёты. Мало ли, сдадут нервы. Да, в этой реальности уже в веке девятнадцатом озаботились «зенитками». И хотя те в небо задранные орудия предназначены для противодействия дирижаблям, вряд ли зацепят небольшие, быстро перемещающиеся цели, но уже сейчас «мозги кипят» у французских генштабистов, сопровождающих Наполеона Четвёртого. Как нейтрализовать русские «самоллётты»? Как свои подобные начать производить, заместив аппаратами с мотором лёгкие «детские» учебные планеры? Вопросов много у союзников возникло, придётся Эжену изрядно попотеть озвучивая «хотелки» красноштанной воинской корпорации.
Радует, ой как радует противостояние Великобритании и Франции. В этом варианте многомирья, без Крымской войны, поражения под Седаном, в одной упряжке с Россией наследники Бонапарта много неприятностей «владычице морей» доставить могут. Тем более маленький Константин скрепляет союз двух династий, о чём дщерь застрекотала сразу же, едва почётный караул отсалютовал высоким гостям.
— Погоди, погоди, сорока, дай с зятем поздороваться, внучат обнять! Сашенька, чего расплакалась? Борода у деда страшная?
— Ваше величество! — Эжен Луи блеснул отменной выправкой, парень он хороший, даже немного жаль вовлекать в свои комбинации, когда поймёт, что облапошил тестюшка, искренне расстроится Наполеон под нумером четыре. Эх, ради России стараюсь, ловчу, изворачиваюсь, поди простит Всевышний.
— Эжен, поди сюда! Экий орёл! Не зря англичанишки боятся «предводителя галльских полчищ», а Никитос?!
Сыромятов хмуро кивнул и подхватив Александру и Константина, бесцеремонно отодвинув бонн, поволок малышей в помещение. Удивительное дело но у Никиты на руках малявки даже не пикнули. За детьми и взрослые потянулись во дворец, специально подготовленный для делегации союзной Франции.
Ольга пыталась хоть пару минут пообщаться наедине с суровым родителем, пришлось развернуть французскую императрицу к детской комнате и слегка по заднице поддать, проговорив достаточно громко, чтоб цветами жизни занималась, не лезла в мужские дела и разговоры. Видели бы вы лица охреневших французских министров и генералитета. Ну, я самодур и тиран, к тому же Ольга Константиновна лягушатникам императрица, а мне дочь. Знаю, знаю чего хочет, чтоб вписались в Панамский канал людьми и финансами, она там какой-то бабский попечительский совет возглавила. А вот хренушки! Зачем России, властвующей в северной части Тихого океана что Панамский канал, что Никарагуанский? Наоборот — как замедлить строительство думать надлежит.
Первая беседа с Наполеоном Четвёртым прошла один на один, хотя доченька и порывалась присутствовать. Пришлось рявкнуть на Ольгу по отечески, Никиту прилюдно обматерить, что посторонних пропускает.
— Боишься жену, Эжен? Ишь как дёрнулся. Вижу, побаиваешься Ольгу Константиновну. Ладно, шучу, шучу зять дорогой. Давай продегустируем для начала отменный коньячок из провинции Коньяк, а уж потом поговорим о делах европейских и мировых…
Жену Эжен Луи действительно любит, а меня немножко побаивается как личность легендарную и историческую, сумевшую влезть в Калифорнию, повоевать не без успеха с едиными на тот момент САСШ, победить китайцев, мексиканцев, всыпать японцам, Царьград у султана отжать и даже за Мадагаскар зацепиться. К тому же как ни крути, тесть я императору Франции, да-с!
— Ваше величество, — начал Эжен, — признаюсь, для всех без исключения война России с Турцией стала шоком. Ещё большим потрясением для военных и дипломатов стала та лёгкость с которой Черноморская эскадра захватила укрепления Босфора и прошла к Константинополю, вынужденному капитулировать под угрозой расстрела корабельными орудиями. Скажите, так сильна Россия или всё-таки слаба турецкая армия? Не может быть, чтобы всё решили самолёты — сколько бомб они могли сбросить на позиции турок? Да и летательных аппаратов, полагаю, изготовлено не так много, разбитые османы склонны к преувеличениям. Хотелось бы ознакомиться с «летучими кораблями победы», их устройством, боевыми возможностями. Ведь в грядущей войне России и Франции стоять рядом.
Так-так-так, рановато раскрылся зятёк. Наша агентура с момента занятия Константинополя-Босфорского доложила об интересе Генштаба французской армии к «планерам с моторами». Восхотели лягушатники, пользуясь родством их верховного главнокомандующего с российским императором заполучить в свои воздухоплавательные части такие аппараты, чтоб Британию стереть в карты политической, Лондон сжечь бомбардировками. Кровожадны красноштанные вояки, ох, кровожадны.
— Эжен, поверь, как только начнётся, Франция получит и самолёты и лётчиков. Да. Это будут вначале российские аппараты и люди, но как иначе сохранить воинскую тайну? Нам известно, что во Франции вольготно чувствует себя «английская партия» и подданные Виктории очень хотят получить чертежи грозных боевых машин. Прости, сынок, но передать союзной Франции секретное оружие не могу. Пока не могу!
— Понимаю, ваше величество. Скажите, как далеко Россия пойдёт поддерживая государство Израиль?
— Евреям помочь надо, Иерусалима султану не видать. Знаешь почему я сделал ставку на молниеносную войну с Османской империей? Вложив всё в один решительный удар, после которого турки вышвырнуты из Европы и будут в скором времени, уверен в том, вычеркнуты из разряда великих держав?
— Почему?
— Да потому что многонациональные государства, будь то Турция, либо Австро-Венгрия хороши лишь в неспешной и длительной войне. Пока мобилизация пройдёт, пока введут военное положение, подтянутся запасники в части. Ну и пропаганда вмиг начинает листовки и плакаты выпускать, — дескать страшный внешний враг посягнул на землю предков, необходимо сплотиться иначе разгром и порабощение. И работает — даже чехов и австрияк, даже турок и греков можно поставить под ружьё в одну армию. Только когда всё случается внезапно, вдруг, — тогда такие империи рассыпаются как карточный домик. Пример Габсбургов — стоило мадьярам провести всевенгерское собрание, как началось «размежевание» армии по национальному признаку и развалилась Дунайская монархия в три дня.
А взятие Царьграда, дорогой Эжен, всего одного города, хоть и столицы, располовинило Турцию на европейскую и азиатскую части, спровоцировало выступления сербов, греков, болгары и те поднялись. И пришлось несчастному Абдул-Хамиду испрашивать «золотой мост», с лучшими полками, сдав оружие, переправиться в Малую Азию для сохранения того, что осталось. Кстати тогда и «выбил» из султана территорию под независимое еврейское государство.
— Ваше императорское величество, мой дорогой тесть, ответьте честно — Россия не заинтересована в прорытии Панамского канала?
— Скажем так, Россия не может тянуть сразу несколько дорогостоящих проектов. Канал один из таких, даже если основным пайщиком является Франция.
— Но вы же завершили строительство Великой Сибирской Магистрали, связали Петербург и Владивосток!
Ай да союзнички! Наловчились чужие деньги считать, свято уверены в том, что России вложиться больше некуда как в Панамского канала прорытие. Тридцать лет почти как ввожу «импортозамещение» в туристической отрасли, жёстко пресекаю трату денег российскими поданными на европейских модных курортах. За это время вполне прилично обустроили крымские и кавказские здравницы, аж с семью шикарными казино! Негласно отдал все казино империи на откуп Генеральному Штабу, полученный кэш идёт на финансирование агентуры и новых разработок оружия, чтоб не из бюджета тянуть. Оформили патент на князя Репнина — всё-таки наместник Русской Америки, на золотой должности сидит, денег куры не клюют, считают обыватели. Николай Николаевич кряхтит, но терпит, отменно играя роль эдакого скряги мультимиллионщика, аки Кощей чахнущего над златом.
В первые годы царствования ставил всей империи в пример кланы старообрядческие, эдакие семейные синдикаты, когда основной капитал из дела изъять непросто, когда всяк по умениям прилажен к той работе, которую лучше исполнять способен. Не без проблем, конечно, но шло развитие «малого и среднего бизнеса». Создавший представительства по всей империи Калифорнийский банк толковые проекты щедро финансировал, а жулики в финансовой сфере перевелись очень быстро, когда их аферы начали приравнивать к государственной измене (расстройство финасов державы — измена, однозначно) и ссылка на Колыму за счастье почиталась. Интересно было в пятидесятые и шестидесятые, тогда приходили к жандармам родственники с доносами на братьев, племянников и даже сыновей, ставших на путь финансовых злоупотреблений. А кому охота разделить ссылку с мошенником-кровиночкой? В общем, страна развивалась, банки неплохо зарабатывали (ещё и потому, что иностранцев-банкиров постепенно выдавили) и накопили на счетах и в хранилищах преизрядные суммы. И решили парижские финансисты подрастрясти союзников скупердяев на золоте сидящих. В стройку Панамского канала зазывать стали, в прокладку железной дороги Каир-Кейптаун, что вообще наглость несусветная, так джентльмены и позволили по их колониям в «рельсы-рельсы, шпалы-шпалы» играться. Францию примерно раз в 10 лет сотрясал биржевой кризис, когда неудачники стрелялись или сбегали, состояния переходили из рук в руки, мелкие вкладчики разорялись и уезжали за океан. С последнего «биржевого побоища» прошло пять лет и без многосотмиллионного проекта, коим является Панамский канал, парижским финансистам придётся туго.
И захотели коварные галлы (и евреи галльские, а куда без них) пристегнуть Россию к «Панаме». Не государство, боже упаси, связываться с подозрительным и злопамятным Константином не дерзнули, а частный капитал привлечь, за много лет накопленный в семьях купцов и промышленников.
Вроде и не лежали денежки без дела — в Норильский промрайон много кто вложился, тот же мост через Енисей у славного города Енисейска строился считай «вскладчину», на множество паёв сумма поделена была, я там тоже денег не пожалел, оформил вклад как пожертовование, но патриотичные купчины переиграли и полтора миллиона числились за ЕИВ К. Н. Романовым в качестве солидного куска акций «Енисейско-Томской железной дороги»…
Дипломатические и военные агенты передавали из Франции, что тамошние акулы капитала жаждут поиметь с российских лохов от 200 до 400 миллионов золотых франков. А я то помнил чем у нас закончилась «Панама». Да и здесь предсказуемо, — начнётся стройка, потом война разразится и кранты. Схема рабочая, как у нас с восстановлением Грозного в девяностые годы и начале нулевых. Потом-то клан Кадыровых превратил Грозный в город-сад, но сколько раз средства списывались и разворовывались федеральными чиновниками до пришествия Рамзана…
Собственно говоря, тревожит не попытка «Ругонов-Маккаров» вовлечь российских промышленников в мутные комбинации, а активное лоббирование интересов французской финансовой мафии доченькой старшей, Ольгой свет Константиновной. Понятно, она сей день императрица всея ФранцЫя и колоний, но соображалка должна ведь работать. Придётся вправлять мозги Ольге. Вот Мария, та отца радует. Как влюбилась в гвардейца Алексея Сумарокова, так и не отпускает бравого воина. Пришлось Алексея Васильевича в Казань сплавить, полком командовать. Но Мари не успокоилась, сбежала за избранником, там и обвенчалась пока папенька совершал кругосветное путешествие. А что, перед отъездом я деток фактически благословил, даже на свадьбе Ольги и Эжена присутствовал «дистанционно», телеграммой поздравив новобрачных и через военного атташе и его здоровенных подручных презентовал свадебный подарок молодым — по миллиону рублей и миллиону франков новёхонькими монетами, золотом. И монеты из мешков прямо во время церемонии были торжественно перемешаны в большом тазу, символизируя общность интересов России и Франции. Союзники от такого креатива российского императора пришли в дикий восторг и нашли сие донельзя эротичным. Я сначала не въехал, а когда уяснил логику куртуазных лягушатников, долго смеялся…
Да и про таз много разговоров тогда ходило, якобы тоже золотой, но то досужие сплетни, посудину у французов взяли, какой таз был — медный или железяка, хрен знает, честно говоря.
Марии, как патриотке подарил два миллиона рублей (золотыми, естественно) и полковника Сумарокова поздравил генерал-майором. Потом уже, когда вернулся из кругосветки назначил зятя командующим под него сформированным Приволжским военным округом в чине генерал-лейтенанта и сделал светлейшим князем Волжским. Исключительно чтоб Машке перед Ольгой не так обидно было. Та императрица, по Парижу шляется, фото высылает гламурные. Но интересен ответ Марии сестрице: в Самаре ставшей «столицей» военного округа и генерал-губернаторства младшая дочь быстро задружилась с знатнейшими фамилиями и собрала огромные деньги, собственного приданого не жалея на реконструкцию улиц, строительство набережной и прочие замечательные вещи для города начала учинять, находя в именитых горожанах поддержку. И пошло негласное соревнование двух сестёр — фотосессии на фоне природы и местных архитектурных достопримечательностей. По зданиям-сооружениям Париж конечно был вне конкуренции, зато пропаганда русской природы, Волги матушки, рыбных промыслов и огроменных осетров сделали Марию Константиновну наипопулярнейшей женщиной страны. А поскольку царь-батюшка вдов, Мария представляла державу по всем вопросам касаемо прав женщин, охраны материнства и детства, сохранения семьи и прочая и прочая и прочая…
Так и получалось, французы восхищались кто искренне, кто карьерно Ольгой Константиновной, а русаки-патриоты, особенно славянофилы-аксаковцы дифирамбы пели Марии Константиновне.
Эжен просил прикрыть стройку Панамского канала со стороны Тихого океана. Тут проблем не возникло, — запросто. Подгоним пару крейсеров, позиции оборудуем, дирижабли запустим. А вот провоцировать немчуру категорически отказался. Германия спешно отгораживалась от России «линией Зигфрида». Понятно, что сейчас между Берлином и Петербургом независимость получившая Польша, но не против же лихих гусар «бедные Вертеры» укрепрайоны строят, по нынешним временам весьма и весьма солидные. Гнать польскую кавалерию на Познань глупо — покрошат дойчи гордых ляхов из пулемётов, а на самых угрожаемых направлениях такие рвы и частоколы, нечто подобное наши сапёры под Луисвиллем и Ричмондом выделывали, немалый урон нанеся эскадронам армии САСШ.
Хитрые галлы надеются на тлеющий конфликт между Германией и Польшей, поддерживаемой Россией. Тогда у Парижа руки развязаны, можно и через Атлантику перекидывать строителей, технику, материалы — немцы не нападут, а без них и Великобритания отсидится на острове.
— Ваше величество, — Эжен Луи подошёл в огромной карте, — может быть отдать итальянцам африканские владения Турции? В противном случае рискуем получить врага себе и союзника Берлину.
— Полно, Эжен. Когда макаронники были хорошими солдатами? Пойми, с выходом России в Средиземное море исчезла проблема переброски корпусов на помощь Франции. Сейчас разберутся сербы с албанцами, выстроят пару портов на Адриатике. Переведём туда дивизион миноносцев и умолкнет Рим. Не дураки же советники короля, понимают — Россия отныне может высадить экспедиционный корпус практически везде где захочет на Аппенинах. Меня более всего беспокоит противостояние с САСШ. А в Европе нашему союзу никто не сможет диктовать условия.
В целом разговор с зятем случился информативный, теперь ясно как божий день — ведут, ведут банкиры французские своего императора. Они кукловоды, они партию разыгрывают. Ну ин ладно, маршрут Тулон-Царьград скоро будет очень популярен, российское зерно товар стратегический и в этой реальности. Другое дело — не последнее вывозим, не продаём задёшево, наоборот — диктуем условия, держим рынок. Оно и раньше шло как по маслу, султан брал с российских зерновозов минимальнейшие пошлины, стараясь угодить «брату Константину», оттого и европейцы предпочитали фрахтовать наши пароходы, что и в казну прибавку несло и авторитет царский повышало среди аграриев — ишь каков, надёжа государь, радеет за отечественное!
Поймав именно такой настрой — державно патриотический, позвал старшенькую. Ольга влетела через полминуты, как будто под дверью дожидалась. Но нет, — бежала со своей половины, ишь запыхалась.
— Папа! Я везла тебе Сашу и Костю, а ты, ты! Щенкам и то больше внимания уделяешь чем внукам!
— Стоп! Прекратить истерику! Каким щенкам? Доченька, ты с кем то отца путаешь, я к гончим да борзым равнодушен, псовой охотой не увлекаюсь. Чего такая настропалённая? Успокойся и рассказывай как там жизнь «в Парижах», а то больше по газетам узнаю, как вы с Марией города проживания неистово рекламируете.
— Что делаем?
— Расхваливаете.
— Ах, папочка! Если б ты знал как тяжело править Францией, там совсем не как у тебя — император не волен во многих поступках, решениях. И эти ужасные газетчики! Всюду интриги, подлость, злословье!
— Раньше нравилось, что случилось то, что стал не мил город на Сене? Обратно на брега Невы хочешь перебраться?
— Скажешь тоже. Если господь вручил нам с Эженом Францию.
— Господь вручил?
— Папа! Ты совсем не думаешь о детях! А вдруг с тобой что-то случится?
— Не переживай, брат Александр готов перехватить кормило власти. Но ты ведь не об этом?
— Папочка, почему бы не сделать твоего внука, Константина, императором Мексики и Латинской Америки? Я знаю, когда Эжен был мал, его рассматривали на управление этими странами. А с твоим авторитетом можно создать дружественное России государство на перешейке. Не всё каким-то графам Востоковым королевства дарить.
— А, так вот что тебя зацепило? Обида гложет?
— Да! — Ольга с вызовом посмотрела на родителя, — можно было Владимира сделать королём Мадагаскара, или той же Мексики, а не выставлять на передний план бастардов.
— Хорошо, доченька, хорошо. А сейчас ты пойдёшь в соседнюю комнату, возьмёшь перо, бумагу и подробно, слышишь, подробно распишешь когда и на какие темы разговаривала с лидерами парламентских фракций, с видными финансистами и промышленниками, с генералами. Не спеши, не чёркай, лучше вспоминай и дописывай на других листах.
— Папа!
— Делай что сказано, не спорь с отцом! Мои люди установили, что готовится покушение на Эжена. Что смотришь? Не выйдет из тебя Екатерины Великой, ибо Франция не Россия, да и братьев Орловых за тобой нет. Убьют Эжена — регентшей не станешь и Константина наследником сделать не получится. Иная страна, иные традиции.
— Но, папа!
— Цыц, я сказал! Слушай и не перечь. Вспоминай все разговоры. Слышишь, все. Что странным показалось, кто предлагал помощь, деньги. Кто за кого просил, как-то помочь молодому перспективному человеку начать карьеру. Среди дам света были те, кто ненавязчиво рекламировал парижских героев-любовников, самцов неистовых? Это тоже запиши, не забудь.
— Отец!
— Вот и слушай отца, дурында! Ишь, императрица, ламца-дрица! Как рванут полпуда динамита под каретой и амба! Ступай в кабинет, пиши о чём сказал наиподробнейше. Все бумаги отдашь Никите, а я кзятю, водочки попьём, заодно и про Панамский канал потолкуем…
Наум Гиркин чин сержанта выслужил честно, не по блату получил. В мае 1875 года семнадцатилетний юноша записался в Пятую вспомогательную роту Особой Охранной Иерусалимской Бригады, застал в командирах бригады легендарного полковника Сыромятова! Вспомогательные роты на самом деле были полноценными подразделениями и преимущественно укомплектовывались еврейской молодёжью под командованием ветеранов-взводных, подпрапорщиков и прапорщиков повоевавших на Кавказе или в Северной Америке. Но для «успокоения» османских чиновников числились те роты «хозяйственными» хотя при случае гоняли бедуинов ничуть не хуже «кадровых»…
Его императорское величество Константин Николаевич много лет (сколько Наум себя помнил) выступал за создание независимого государства Израиль, отчего большая часть иудеев искренне считала царя «праведником на троне». Правда раввинам не особо нравилось появление в Иерусалиме социалиста Карла Маркса, пытавшегося создать при протекции Франции и России «еврейскую республику-автономию» в составе Османской империи, с политическими партиями, парламентом. Всё это рассказал Науму приятель, также из Могилёвской губернии с родителями перебравшийся в землю обетованную, начитанный Хаим Поткин. Так вот, религиозные ортодоксы довели Маркса до сердечного приступа, чем приостановили признание Израиля странами Сердечного Согласия. Якобы Париж, Мадрид и Петербург не пожелали выступать в защиту «сионских мудрецов» которые непременно организуют религиозное государство и ввергнут еврейский народ в средневековье и отсталость. А великим державам Израиль нужен как форпост на Ближнем Востоке, как скала, о которую разобьются волны арабского нашествия на Европу. Ну, так грамотей Хаим говорил.
Наум первый год службы в Иерусалимской бригаде стрелял дважды и то на стрельбище. Но потом закрутилось — сообразительного солдата, умеющего обращаться с верблюдами, выделил из массы новобранцев поручик Власов, отправивший Гиркина в сержантскую школу.
Со званиями в бригаде царил бардак и беспорядок, офицеры русской службы оставались прапорщиками, поручиками, штабс-капитанами и капитанами. Зато этнические евреи во вспомогательных ротах заучивали иную «вертикаль власти»: рядовой — ефрейтор — сержант — второй лейтенант — первый лейтенант — капитан — майор — подполковник — полковник…
По правде говоря «еврейских полковников» Гиркину видеть не довелось, максимум до майоров успевали дослужиться командиры вспомогательных еврейских рот (и это при русских взводных) но в мае 1881 года при известии о захвате морской пехотой Черноморского флота Константинополя и бегстве Абдул-Хамида из столицы, Иерусалимский вилайет превратился в растревоженный муравейник. Забегали по улицам с деловым видом обряженные в офицерскую форму маклер Абрамсон, оказавшийся «вдруг» майором, антиквар Розенбаум щеголял в мундире первого лейтенанта, а управляющий отделением банка «Иерусалимский кредит» Лейба Фишман и стал первым «еврейским полковником» с которым Наум Гиркин, к тому времени честно выслуживший сержанта, удостоился чести пообщаться.
Командир Иерусалимской бригады полковник русской службы Николай Савельевич Ясенев после объявления Российской империей войны Турции, собрал офицеров и зачитал приказ (из особого, в сейфе хранящегося под печатью сургучной, пакета) о расформировании бригады и роспуске вспомогательных рот. Впрочем «кадровики» остались в Иерусалиме и гарнизонах, разбросанных на довольно обширной территории, только числились уже третьей бригадой морской пехоты Средиземноморского флота Российской империи. А бойцы рот вспомогательных должны обратиться к местной власти по поводу зачисления на службу в армию независимого еврейского государства.
Правда с провозглашением независимости затянулось почти на месяц. Лишь когда стало ясно, что Абдул-Хамид вернуться на берега Босфора шансов не имеет, а до отдалённого вилайета туркам дела нет, тем более там расквартирована российская бригада и корабли Средиземноморской эскадры замаячили близ Хайфы, в Иерусалиме решились.
За это время Наум едва не завербовался в экспедицию Игоря Рябушинского, ведущего геологические исследования в Персидском заливе, но отец отговорил.
— Дурачок! Верблюдам хвосты крутить собрался, когда карьеру надо строить в армии!
— На службе я как раз и крутил хвосты верблюдам, — огрызнулся на почтенного родителя Наум, — а Рябушинского будут охранять ребята из «кадров» Особой Бригады, они и позвали. Всё равно армия Израиля как в оперетте, — какие из Розенбаума или Абрамсона офицеры? А Фишман вообще — полковник!
— Соображай! — Натан Гиркин посмотрел на младшего сына как на городского юродивого, — Фишман три корабля приобрёл у русских для израильского флота! Потому и полковник, заслужил!
— То не корабли, а пограничные катера типа «Стриж».
— Хоть стриж, хоть ласточка, но Лейба полковник и попомни мои слова, займёт большой пост в военном министерстве. А тебе прямая дорога в офицеры — сержант, два ранения, медаль!
— Так нет ещё объявления о создании армии Израиля. Только полицейские части, но я солдат, пьянь в каталажку стаскивать не по мне.
— Нет армии, так скоро будет. От дикарей отбиваться одной полицией не получится. Сходи к Лейбе Фишману, он тебя помнит, найдёт чем занять на первое время.
— Склады с тушёнкой охранять не пойду, — разгорячился Наум, — не для того шесть лет по пустыням гонялся за шайками.
Однако совету родителя внял. Фишман и Натан Гиркин вместе начинали, но потом Лейба устроился письмоводителем в банк и дослужился до управляющего, а Натан нынче хозяин крупной обувной мастерской, держит солидные деньги у приятеля в «Иерусалимском кредите»…
Новоявленный полковник принял Гиркина младшего радушно.
— Проходи, Наумчик, рассказывай как живёшь, семьёй не обзавёлся?
— Здравия желаю, господин полковник (пусть понимает, шпак ряженый, с кем дело имеет) живу хорошо, о женитьбе пока не думал, повоевать хочу за свободу и независимость Родины!
— Молодец! Настоящий патриот, — не наигранно восхитился банкир-полковник, — побольше бы таких, боевых ребят. Тогда ни турки, ни арабы не страшны государству Израиль. В каком чине из Особой Бригады ушёл? Ах, да, сержант! Смотри, Наумчик (Гиркина аж передёрнуло от неуставного обращения вчерашнего шпака) есть такое дело, надо в Красном море устроить порт, а лучше два. Его щедрейшее величество Константин Первый весь Синайский полуостров нам отдать рад, жаль его величество Наполеон Четвёртый упорствует, не хочет рядом с Суэцким каналом еврейскую державу. И как не упрашивали первейшие банкиры Франции Эжена Бонапарта — ни в какую! Но Петербург предложил поделить Синай между Францией и Израилем. Пополам, границу провести ровно по южной точке.
— Здорово.
— Погоди, Наумчик, не перебивай, слушай полковника. Залив Акаба должен стать нашим. Целиком. В Хайфе стоит пароход «Марта», надо на нём пройти Каналом в Красное море до Эйлата и там поднять израильский флаг. Разогнать арабов если потребуется, то дело тебе привычное. Не бойся при случае показать дикарям мощь армии и военного флота Израиля.
— У нас есть флот?
— С завтрашнего дня будет. Поставим десяток пушек на пассажирский «Краков», и на каждую птичку по пушке. Вот и начало флоту положим.
— Каких птичек?
— Ну эти, маленькие яхточки, как их там, воробьи, галки…
— «Стрижи»? Катера пограничной службы?
— Да, на них. Но «Марта» уходит в Красное море одна. От тебя требуется на месте найти верблюдов ли, лошадок и передвигаясь берегом, столбы пограничные ставя, показать арабам, что то территория Израиля.
— Границу отметить?
— Что-то в этом роде. Сколько лет там гонялся за разбойниками, изучил каждый закоулок.
— Так далеко не забирались.
— Значит заберёшься! — Фишман в этом момент ничуть не походил на доброго штатского дядюшку, воистину настоящий полковник, — заберёшься и обозначишь какую никакую границу, чтоб было дипломатам о чём спорить.
— Тогда пригодится фотограф для фиксирования пограничных столбов, с привязкой фотографий на местности.
— Замечательная идея! Бери фотографа, набирай полсотни человек в отряд и вперёд! Но меру знай, близко к Мекке и Медине не подступайте. Русские ТАМ прикрывать не будут. В канцелярии о тебе извещены, вот, держи погоны второго лейтенанта, оружие и провизию на отряд получишь со склада Бровермана по моей записке.
— Когда выступать?
— Шустрый какой. Моряки говорят — выходим, вроде так? Должен подойти русский крейсер, сопроводить «Марту» через Суэц. И в Красном море присмотреть. А то мало ли что — команда на пароходе штатская, воевать не обучены. Им хоть сотню пушек поставь, хоть двести. Два-три дня есть. Ступай.
Несмотря на обещания полковника, прошло не два дня и даже не три — полная неделя минула с того времени когда Наум, сагитировавший в «пограничники» трёх сослуживцев и двух друзей детства (в том числе и Хаима Поткина) выгрузил на причале изрядный груз и начал эпическое препирательство с капитаном и боцманом «Марты» категорически не желавшими предоставить команде отважных рейнджеров помещение под амуницию и провиант. Гиркин стократ проклял порядки в создаваемой еврейской армии, каждые пять минут добрым словом поминая Особую Иерусалимскую Бригаду и службу под началом чуткого и заботливого отца-командира полковника Сыромятова. Но в конце концов всё как-то утряслось, образовалось и сорвавший голос Наум хмуро озирал «пополнение» — два десятка «добровольцев» прибывших на землю обетованную с началом военных действий России против Турции.
— С оружием обращаться умеете? — поинтересовался Гиркин, кивнув на выставленные в пирамиду надёжные «константиновки», каковые Российская империя с завидным постоянством штамповала сотнями тысяч, несмотря на то, что русская армия давно перешла на магазинные винтовки и карабины.
— Да ваше благородие, — вёрткий косоглазый парень радостно закивал.
— Откуда прибыл?
— С Одессы, первым пароходом, сразу как турок прогнали и открыли линию Одесса-Хайфа.
— В армии Израиля нет обращения «благородие», для вас я «господин второй лейтенант». Всем ясно?
— Да, господин второй лейтенант, — вразнобой ответили рекруты, повёрстанные в погранслужбу государства Израиль ушлым Поткиным, решившим помочь приятелю, переживающему за недоукомплектованность отряда — девять штыков еле-еле набрали…
Хаим наведался в управление морского порта и так красочно расписал перспективы и скорый карьерный рост героических защитников священных рубежей, что пришлось даже отбирать из претендентов, — винтовок и прочего снаряжения всего на 35 человек было получено. Пылкая молодёжь, прибывала на новообретённую Родину сотнями и тысячами. В принципе, такой вариант обговаривался с «сионскими мудрецами» ещё со времени обособления Иерусалима и появления там русских охранных подразделений. Евреи первоначально кряхтели, оплачивая содержание Особой Иерусалимской Бригады и султану немалые суммы пересылая за некое подобие автономии. Но через пару лет такой «полунезависимости» и уничтожения большинства шаек, а скорее племенных союзов живущих грабежом, из Европы пошёл солидный поток финансов и зажиточных переселенцев, не жалевших денег на безопасность. К 1881 году с помощью России и Франции была обустроена милицейская система, а зачатки армии подрастали и набирались опыта во вспомогательных ротах российской Особой Иерусалимской Бригады.
Науму повезло с получением офицерского чина — в день отхода «Марты» командующий израильской армией, ранее майор французской артиллерии Исаак Левин, назначенный военным министром, издал приказ по которому все подающие заявления о поступлении на воинскую службу поступают рядовыми, а уже получившие офицерский чин держат строгий экзамен. Но закон обратной силы не имеет и погоны второго лейтенанта «от Фишмана» вручённые Гиркину, остались за недавним сержантом.
Пароход казалось надрывал все машинные силы, стараясь поспеть за миноносцем российского императорского флота «Сообразительный», по личному указанию Константина Первого прикрывающим дерзкую высадку «еврейских пограничников» в Красном море. Во всяком случае именно так «по секрету» сообщал всем участникам экспедиции всезнайка Поткин, оказавшийся ко всему прочему и знатоком по флотской части.
— Хорошо идём, узлов под двенадцать!
— Не отстанем ночью от русских? — поинтересовался робкий «румын» Давид Певзнер.
— А сигнальные огни на что? На «Сообразительном» команда будь здоров — океанский кораблик, в 600 тонн водоизмещения, это не прибрежные миноноски. Важная миссия, потому и минный крейсер придан! Одну низкобортную и неуклюжую «Марту» на абордаж взять запросто арабским пиратам! А с русскими сам чёрт не страшен!
На беду Поткина в команду попал недоучка из университета Будапешта Теодор Герцль, уехавший на историческую родину не вынеся антисемитизма мадьяр. Теодор как и Хаим любил порассуждать о политике и вооружённых силах ведущих мировых держав, на память знал сильнейшие корабли флотов Великобритании, Франции, Германии, России, Испании, Италии, КША и САСШ а также их технические характеристики.
— Господин ефрейтор, вы неправы. Пиратов в Красном море нет, это первое. А второе — «Сообразительный» не океанский минный крейсер, данный тип специально строился в Николаеве для операций в Чёрном и Средиземном морях и имеет усиленное артиллерийское вооружение при худшей мореходности и меньшей дальности плавания нежели чем океанские типы «Атласный» и «Тихий», спроектированные соответственно для Атлантического и Тихоокеанского флотов России.
— Умник выискался, — Хаим недовольно скривился, — без тебя знаю. А «Сообразительный» забит снарядами и угля с водой принял в перегруз, чтоб дольше прикрывать наш поход. Из пяти орудий там две новейших четырёхдюймовки обуховских. Как раз по пехоте фугасами садить на 5–7 французских километров. Это если арабы высунутся.
— Разбойники не дураки в открытую подставляться, — включился в разговор командир, — ночью столбы разграничительные свалят или на дрова утащат. Скорее даже из-за топлива свалят, в пустыне это ценность, полагаю, недолго первые пограничные столбы простоят, к каждому часового не приставишь.
— И что делать? Каменных столбов нет.
— Пока обойдёмся деревом, смотрите лучше вперёд, скоро Порт-Саид покажется.
Суэц прошли без происшествий, только на французской канонерке, приткнувшейся к берегу засуетилась вахта, вытаскивая на палубу громоздкий фотографический аппарат.
— Зачем им такое старьё? — удивился Герцль — давно же небольшие, удобные изготавливают, на шее носить запросто.
— Что бы ты понимал, бестолочь, — не упустил возможности ответно подколоть Поткин, — это специальный фотофиксатор. Французы корабли с дальнего расстояния фиксируют, идущие по каналу, чтоб знать их особенности. А «Марта» идёт под флагом Израиля, первый случай в Суэце!
— Не первый, — к пограничникам подошёл капитан парохода, — два дня назад на Мадагаскар направился «Старый лоцман», с грузом ломов, лопат и прочего шанцевого инструмента.
— Зачем русским полный пароход лопат, неужели правда — золото нашли на острове? Не зря император Константин внебрачного сына решил сделать королём туземцев.
— Да не золото а кофе там.
— Не кофе, а чай!
— Какое вам дело до Мадагаскара, — Наум, вспомнив заветы подпрапорщика Перетятько, зверски гонявшего новобранцев вспомогательных рот первые два месяца службы, решил занять бойцов, похожих не на лихих рейнджеров, а на умников с улочек Иерусалима, рассуждающих в тени навеса о политике великих держав и ценах на ближайшем базарчике, — бегом все в салон-столовую, посмотрю как научились с винтовкой и револьвером обращаться…
Акабский залив миновали ранним утром, а Эйлат, поселение с дислоцированной там полуротой турецкой армии, казалось вымер.
Командир «Сообразительного» лейтенант Веремеев врубил сирену на полную, артиллерийские расчёты на миноносце застыли у заряженных орудий. Но никто из домишек-мазанок не выскочил, не побежал в панике подальше от ревущего и ощетинившегося стволами корабля под андреевским флагом. Направленный на «Марту» сигнальщик с «Сообразительного» весёльчак Андрон Кошкин разочарованно присвистнул.
— Не, не будет дела, разбежались башибузуки, пустой городишко.
— Это плохо, — Гиркин помрачнел, — значит, на следующую ночь ждать гостей. А у нас три десятка лопушков необстрелянных и один пулемёт, с которым только я обращаться умею.
— На то вы и офицер, — дипломатично ответствовал матрос российского флота, на переходе деливший как союзник махонькую зато отдельную каюту с Наумом, быстро перешедший на ты, но при подчинённых свято блюл субординацию, чего еврейским новобранцам не хватало, — а солдат обучите, подумаешь, пулемёт.
— Какое там, простейшую «константиновку» осваивают кое-как, а если нежные французские «магазинки» получат — беда, уханькают в неделю.
— Семафор, господин лейтенант! «Сообразительный» передаёт: «Становлюсь на якорь в двух кабельтовых, начинайте высадку, прикроем».
— Чего уставились, винтовки за спину и вперёд, — Наум вновь с теплотой вспомнил «курс молодого бойца» и требовательного подпрапорщика Перетятько. В Особой Иерусалимской Бригаде десантироваться с корабля, как и плавать, учили в первые дни службы. И крепко учили.
Через три часа, оставив в безлюдном Эйлате команду в 27 человек под командованием сослуживца по Особой Бригаде Ефима Шифмана, коему Гиркин клятвенно обещал лычки сержанта после завершения операции, «Марта» и «Сообразительный» на восьми узлах направились к выходу из залива.
— Дуба наша крайняя точка, — инструктировал подчинённых Наум, — дальше не идём, хорошо бы удалось откусить то, что запланировано. Поднимаем флаг над самым большим зданием, ставим пограничные столбы, десятка полтора, чтоб с моря видно было. Потом фотографируем всё это дело и возвращаемся на пароход.
— Так столбы на дрова растащат, господин второй лейтенант, сами же говорили, — подал голос работавший землекопом на промыслах вКонстанце «румын» Певзнер.
— Дава, — ласково обратился к непонятливому бойцу Наум, — твоя задача не думать, а копать. Придёт время и поставим гранитные столбы, проволокой колючей опояшем как границу Русской Калифорнии, видели в альбоме у Хаима? Так и у нас будет, обязательно! Лампочки электрические развесим, чтоб ночью светло и красиво. А пока надо «застолбить» территорию, зафиксировать на фотографиях то место, где быть надлежит Израилю. На послевоенном Конгрессе по разделу Османской империи эти фото лягут на нашу чашу весов!
В Дуба хоть и не было чиновников султана и военных, но несколько семей остались в домах, не сбежали от страшного ревуна и пары холостых выстрелов бакового орудия «Сообразительного».
Исполнив миссию, весьма надо сказать нелёгкую — попробуй «пробить» каменистую почву на глубину метра, если бы не навыки Давида Певзнера и закалённые ломы, провозились гораздо дольше. А так — успели на полусотне снимков зафиксировать экспансию Израиля на побережье Красного моря, не так уж чтобы и далеко от мусульманских святынь — Медины и Мекки. Фотографии флага Израиля гордо развевающегося над Дуба делали уже в сумерках, но стяг никак не хотел «парусить», ветра не было. Пришлось на суровой нитке оттянуть краешек, исключительно для постановочного фото. Успели.
— Вовремя пошабашили, чертовски не хотелось здесь заночевать, — поёжился Хаим, — приползут в темноте арабы и вжик саблей!
— На пароходе бы отсиделись, — успокоил впечатлительного приятеля лейтенант, — по хорошему тут не застава пограничная нужна, а расквартирование полнокровного батальона, с приданной батареей трёхдюймовок и пулемётов штуки четыре.
— К чёрту, — простонал непривычный к тяжёлому физическому труду Поткин, набивший кровавые мозоли и на руках и на ногах, что белоручку Хаима премного удивило, ладно руками за лопату и кайло хватался, но ногами то не работал, — лучше в Хайфе у Бровермана с накладными бегать, чем здесь казармы строить и рыть эти, как их?
— Траншеи и окопы полного профиля.
— Ага, окопы. Слушай, Наум, отправь за пополнением меня, как подумаю, что в Эйлате торчать не пойми сколько, мозоли начинают кровоточить…
Адбул-Хамид, пропущенный русскими в Малую Азию в первую очередь озаботился отбиться от претензий греков на Смирну-Измир и не знал как противостоять, что противопоставить греческой эскадре — флота у Турции не осталось. Черноморское побережье контролировала Россия, заключившая с султаном перемирие и поощрявшая сепаратизм в армянских вилайетах. Не до Палестины владыке правоверных, не до горстки евреев к тому же защищаемых оставшейся в Иерусалиме российской бригадой. Дамаск бы удержать, Багдад, Басру, Мекку, Медину!
Весь 1881 год в Израиль непрерывно шли пароходы с людьми и грузами, причалов не хватало, на разгрузку выходили полицейские и армейские части, прикрывавшие побережье. Оставляли на опасных участках только пулемётные расчёты. Правда русские мобильные отряды превентивно чистили прибрежные районы и набегов кочевых племён, не говоря уже о регулярных формированиях турецкой армии, не ожидали. Застрявший в Дуба Наум Гиркин за удержание пограничной линии сразу из вторых лейтенантов «перескочил» в капитаны и командовал внушительным гарнизоном, состоящим аж из сухопутных, воздушных и морских сил. Отдельный батальон из трёхсот человек усилили «воздухоплавательной ротой» в целых три воздушных шара и двумя пограничными катерами. Военный союз Израиля с Россией и Францией, торжественно заключённый в октябре 1881 года в Париже поспособствовал учреждению в Дуба «ремонтно-технической мастерской» Средиземноморского флота Российской империи и угольной станции, что французам «стригущим купоны» с Канала не очень то и нравилось, но союзники быстро договорились — в Дуба бункеруются только российские корабли.
Хаим Поткин в Эйлат тогда так и не вернулся, пристроившись в нарождающемся военном министерстве на непыльную должность в картографическом отделе и за год дослужился до первого лейтенанта. Как по секрету признавался Поткин приятелю — те фотоснимки окраины Дуба, демонстрирующие тонкую линию пограничных столбов государства Израиль уходящие вдаль, очень понравились военному министру.
И вот он, собственной персоной, в новёхоньком парадном мундире сходит с трапа разъездного пароходика «Эйлат», курсирующего по владениям Израиля в Красном море. Правда не признан Израиль по сей день Османской империей, соответственно и территория «подзависла». Однако в Иерусалиме не переживали по этому поводу — союзники у еврейского государства солидные и готовы вступиться, случись агрессия. Не просто так стационары Испании, Франции, России демонстрируют флаг в Восточном Средиземноморье. Израиль даже на флот не тратится, лишь полдюжины пограничных катеров закуплены, все деньги идут на армию и строительство дорог…
— Ого, Хаим! Каков красавец! Уже первый лейтенант!
— Не прибедняйся, на себя посмотри!
Друзья расхохотались и прошли в штаб «Юго-Восточного района», коим и командовал капитан Гиркин. Страна разбита на восемь «районов», не считая трёх военно-морских баз и Наум самый младший по званию. Тут или снимут с должности или жди досрочного производства. Интересно, с чем приехал «картограф», какие новости привёз?
— Хорошо устроился, — гость хитро улыбнулся, — подальше от начальства, поближе к шайкам грабителей караванов.
— Ну, караваны тут почти и не водят, в стороне пути, далеко в стороне.
— И чёрт с ними. Лучше скажи как «воздушная» рота себя показала.
— На мой взгляд, толку в этих пузырях немного, больше суеты при запуске. Хороший наблюдательный пост и всё. Хороши были бы дирижабли, не зависящие от ветра или русские авиетки с мотором. Но где ж их взять, даже французам не передали секретные лётные аппараты.
— Французам не передали, зато с нами договорились.
— Что? Не может быть!
— То! Площадку для самолётов решено ставить у тебя в районе. И французы обучаться своих пилотов пришлют и нам разрешено набрать полтора десятка учеников. Сами аппараты остаются у русских, равно как и охрану аэродрома они берут на себя. Наверняка с моря подопрут каким крейсером старым. Но аэродрому быть здесь! Оцени!
— Так ты и приехал площадку подобрать?
— Угадал. Через пару дней в Дуба прибудет полковник Антонов, начальник лётной базы, ему и решать с местом, но лучше подготовить заранее три-четыре варианта, чтоб знали союзники — армия Израиля не племенное ополчение туземных царьков, с нами можно иметь дело!
— Здорово, конечно. Только почему здесь, на самой разграничительной черте?
— Так русские решили. Наверное будут картографировать местность с воздуха, чтоб сподручнее было захватить нефтеносные районы Персидского залива в недалёком будущем.
— Думаешь, продолжат войну с турками пока всю Порту не приберут к рукам?
— Нет, скорее начнут здесь тренировать своих лётчиков для грядущей войны с Северо-Американскими Соединёнными Штатами. Бомбить станут разбойные караваны, вести разведку в интересах геологических партий. И поиск экспедиции подполковника Соболева, пропавшей на побережье залива продолжат.
— Это напрасный труд. Соболев в 1879 году осенью шёл на Басру и исчез. И с ним полсотни человек бесследно исчезли. Не бывает так — ведь искали и шары воздушные запускали и денег предлагали тем кто что-то знает.
— Думаешь бедуины вырезали?
— Вряд ли, в ту экспедицию завербовались прапорщик Белов и трое или четверо отставников из особой Иерусалимской. А в Бригаде такие ухари служили, — нет, не бедуины. А англичане могли.
— Им то зачем рисковать, если выяснится, такой повод к войне.
— Нефть, Хаим, нефть! Чёрное золото!
Капитан первого ранга Перевезенцев, ожидая вызова к государю, нервничал. Карьера морского волка долгое время не задавалась, сначала по выпуску из Корпуса — Балтика, минно-тральная дивизия, скучная и однообразная служба и изнурительные тренировки по минным постановкам перекрывающим вражеским флотам путь в Рижский и Финский заливы.
По правде говоря, ротация меж флотами ого какая шлаи балтийцы перебрасывались то в Атлантическую эскадру, то на Тихий океан, а «морозостойкие» осваивались на Севере, не зря же ледоколы, даже частные, укомплектовывались на половину, а то и на две трети офицерами, а уж потом выпускниками двух гражданских Морских училищ.
Но слабое здоровье супруги крепче якорей держало моряка в Маркизовой луже, поближе к столичным эскулапам. Лишь кончина жены и выросшие, свои семьи создавшие дети побудили написать рапорт о переводе. И вот, дослужившись к сорока пяти годам до кавторанга, Сергей Иванович Перевезенцев был командирован во Владивосток и там в первый же месяц «отличился». Как раз его императорское величество завершал кругосветное путешествие и прибыл во второй по значимости (после Константинополя-Тихоокеанского) тихоокеанский порт России дабы потом по Великому Железнодорожному Пути проехать по державе аж до самого Санкт-Петербурга.
Перевезенцев как раз две недели на Хоккайдо провёл, пытаясь организовать вывоз айнов на Сахалин. Но поскольку переезд дело исключительно добровольное, «тихоокеанские тунгусы», как ласково именовал айнов Константин Николаевич, покидать родные места категорически не желали.
— Господа, — император нервно размял руки, массируя ладони и сжимая-разжимая пальцы, что считалось верным признаком раздражения у Константина Николаевича, — и что делать прикажете с хитрожопыми дикарями, расхищающими проволоку со столбов телеграфных? Не хотят на Сахалин ехать, так на Курилы их загнать как злостных вредителей!
— На Курилах тоже столбы и провода, ваше величество, — зачем то отрапортовал кавторанг, хотя никто не просил Перевезенцева, новичка на Дальнем Востоке, рот открывать.
Самодержец от такого бравого ответа озадачился и долго, целую вечность рассматривал дерзкого моряка. У вице-адмирала Похвиснева даже приступ кашля приключился на нервной почве.
— Это верно, — наконец изволил ответствовать император, — и до Курильских островов прогресс дошёл, даже там цивилизация и телеграф. Господа, дело ваше, как решите, то не моя забота, но чтоб больше докладов про разорение линий связи я не слышал. А господина капитана второго ранга благодарю за своевременную реплику, да-с!
Через полгода Главный Морской Штаб отозвал капитана первого ранга Перевезенцева Сергея Ивановича в Санкт-Петербург. Опала? Но почему тогда повышен до каперанга?
Под «шпицем» офицера-дальневосточника ждали и мигом предоставили сопровождающего до Царского Села, где по окончании кругосветного путешествия вновь «затворился» государь. Впрочем, народ считал такое уединение монарха правильным, вон карбонарии двух братьев младших, великих князей Николая Николаевича и Михаила Николаевича извели, одного застрелили, второго взорвали. Да и старший брат, Александр Николаевич, король Польши, странно умер, внезапно, хоть здоров был, не иезуитов ли то проделки? Царскосельский гарнизон, насколько знал Перевезенцев, служил эдакой «кузницей кадров» (слова государя) откуда Константин Николаевич подбирал людей на должности, более всего им подходящие. Ошибался царь-батюшка редко, назначенцы как правило землю рыли, но высочайшее доверие оправдывали сполна. Где-то тут обретался и подпоручик Игорь Сергеевич Перевезенцев, категорически не пожелавший продолжить морскую династию и совмещающий службу с научной работой по кафедре органической химии Санкт-Петербургского университета. Но пообщаться с учёным сыном не получилось, пяти минут не прошло как капитан со значком генштабиста и красными от недосыпа глазами поднял новомодную трубку телефонного аппарата и жестом указал Перевезенцеву на дверь, в кабинет хозяина земли русской ведущую.
— Проходи, только тише, не рапортуй ором, — Константин Николаевич стоял у большой карты Каспийского моря.
— Ваше величество, — Перевезенцев обозначил строевую стойку.
— К делу, Сергей Иванович, сразу к делу, без славословий. С сегодняшнего дня ты командующий Каспийской флотилией, уж не взыщи, но театр сей от прочих морей океанов изолирован. По сути Каспий — большое озеро, по берегам которого многие народы проживают. Вижу, каперанг, что-то сказать хочешь?
— Так и Средиземное море тоже по правде говоря, огромное озеро, ваше величество. Закрыть Гибралтар, засыпать Суэц и баста. Ничем от Каспия не будет отличаться. Разве что большим количеством народов и стран на побережье.
— М-да, Перевезенцев. Тебе не на флот, в юристы следовало поступать. Всякую мысль оппонента к собственной выгоде разовьёшь и по своему вывернешь. Ну да ладно. Вот папка для ознакомления, а пока слушай внимательно…
Новоиспечённый командующий флотилией впитывал совершенно секретную информацию, поражаясь планов громадью. Если б кто другой такое излагал, скептик Сергей Иваныч в пух и прах раскритиковал фантастические прожекты. Но Константин Первый с младых лет совершал невероятное. Кто мог подумать про закрепление на Амуре по обеим берегам, разгроме маньчжурских князьков и постепенном захвате самой Маньчжурии? А дерзкая экспансия в Калифронии, золото которой сработало на Россию? А две успешные (ничейный исход, считай победа) войны с САСШ?
Потому когда заматеревший, пятьдесят лет недавно отметивший император указывал на карте возможные пути прорытия канала между Волгой и Доном, а затем и между Каспием и Персидским Заливом, Перевезенцев свято верил, что так оно и случится. Ну а пока надо укомплектовать экипаж гигантской нефтеналивной баржи, за бесценок выкупленной флотом у разорившегося амбициозного нефтепромышленника и устроить там первый в мире плавучий аэродром. Оказывается, не дирижаблями едиными и не изящными бесшумными дельтапланами может похвастать российская армия. Самолёт! Вот главный секретный козырь империи на ближайшие десятилетия…
Архиинтересно было наблюдать за «проникшимся» каперангом. Перевезенцев уверовал в особую миссию на посту командующего флотилии. И это здорово, через пару лет погоним поток дезинформации через Сергея Ивановича, внедрим в штаб Каспийской флотилии установленного британского агента, пока ещё зелёного мичмана, запутавшегося в карточных долгах и пойманного джентльменами на гомокомпромате. То, что царь-батюшка «жопошников» гнобит, знали все. Особенно доставалось церковникам, ну и офицерский корпус старались чистить. А то выслужится такой гомосек и начнёт судьбы подчинённых крушить и рушить, домогаясь наиболее забитых и слабохарактерных. С духовенством получалось вообще весело — их даже через гражданский суд нет нужды проводить, по приговору синода гнали на работы, мало чем от каторжных отличавшиеся. Господ офицеров добавляли к монасям, аки приправу в блюдо, тем более вояк в десятки раз меньше грешило гейскими проделками нежели чем «ижехерувимщиков». И такие страсти мордасти в бараках случались, читал отчёты не знал — смеяться или ужасаться…
Так вот, мичман Плевако завербован очень серьёзным бритишем, полтора года прослужившим вторым секретарём посольства и слинявшим на остров, подалее от русской контрразведки. А мы подыграем предтече Джеймса Бонда, подыграем, сделаем Плевако адъютантом командующего Каспийской флотилией. Перевезенцев кандидатура идеальная, порассуждать ой как любит. К тому же каперанг большой спец по судёнышкам с малой осадкой, такие для Каспия подходят если не идеально, то очень близко. Море им не пересекать по диагонали, а в прибрежной полосе и малокалиберные морские пушки сработают как надо по персидским и прочим бандитам, поддерживая отряды морской пехоты, попутно «подрабатывающие» и как пограничники и даже как рыбоохрана.
Численность морской пехоты на Каспии вырастет с двух рот в 1879 до восьми в 1885, равно как и в Саратове построят полсотни катеров на движках Коровина, им и шерстить дельту Волги, охранять бакинские нефтепромыслы и по «белой реке» Сефидруд хаживать. Да, пора за Персию браться, вот только с турками разберёмся…
Когда началась заварушка в Проливах, три самолёта разведчика, они же «летающие лодки» под прикрытием пяти вооружённых пароходов и двух полноценных 200-тонных миноносцев (волжское купечество на эсминцы щедро жертвовало, желая иметь «кораблики» не хуже чем в Петербурге) были доставлены к Чалусу и практически с городского пляжа ушли в полёт, изрядно напугав жителей Тегерана. А когда дошли новости из Константинополя, взятого русскими, да о том как такие же «железные птицы» бомбили укрепления осман, персы изрядно струхнули. Насер ад-Дин Шах Каджар правил Ираном-Персией 33-ий год, недавно побывал в Москве и Петербурге, в достаточной степени представлял мощь армии и флота Российской империи и потому запаниковал. Отбив покаянную телеграмму «владыке владык» в Санкт-Петербург Насер ад-Дин клялся выставить всех до единого иностранных купцов и инженеров, от немцев до французов с англичанами, только бы Константин Богоподобный знал — нет у него более надёжного союзника чем персидский правитель. Потому и Персидская казачья бригада с первых дней создания в 1882 году комплектовалась наполовину горцами и терскими казаками и наполовину поддаными шаха. Офицерским составом и унтерами-урядниками любезно «поделилась» Особая Иерусалимская Бригада, а Каджар получил добро на «бесхозные» территории, которые разбитым туркам вовсе теперь ни к чему. Вот только Басру «поделили» с Насер ад-Дином, так, чисто номинально выставив там российскую администрацию в «белом» квартале и полсотни штыков. Но шейхство Кувейт целиком наше, — приданое внука, Константина Васильевича сына старшей дочери-бастардки, Ольги Константиновны, двоюродной сестры мадагаскарского короля. Супруг Ольги, генерал-майор Василий Мищенко погиб во время большого Амурского наводнения 1872 года, геройски спасая баб и ребятишек, передавал их по цепочке, вровень стоял с солдатами, и накрыло генерала подмытым берегом, не спасли. Тёзка-внук коему в 1881 году исполнилось четырнадцать, после разгрома регулярных сил турецкой армии срочно прервал обучение в Морском Корпусе и с полудюжиной преподавателей, батальоном охраны и недовольной, из питерской тусовки выдернутой матушкой отправился на подаренном пароходе десятитысячнике, переделанном во вспомогательный крейсер, в Эль-Кувейт. Ничего, жару невыносимую на Мадагаскаре пересидят у «дяди Олега», мне же кровные родственники архинеобходимы, пусть даже как «шейхи Персидского залива». Да хоть эмиры! Британцы ни за что не полезут туда, где моя кровинушка числится владыкой, точнее полезут, но в последнюю очередь. А что такое Кувейт в индустриальном будущем, ЗДЕСЬ представляю только я один…
Пока шейх Кувейта Константин Васильевич Мищенко-Романов с юношеским пылом гонял персональный крейсер-яхту-пароход (разумеется, «Кувейт») по Индийскому океану, усиленная рота Отдельного сапёрного батальона выстраивала ангар и площадку для дирижаблей и водный аэродром для базирования дюжины гидросамолётов. Надо отвечать на потуги Великобритании, оборудовавшей в Маскате лет как десять, по договорённости с Абдул-Хамидом базу где помимо пары канонерок и лёгкого крейсера три большие дирижабля наличествуют. И плывут величаво те дирижабли над заливом Персидским, до Басры, даже до Багдада «доставая», демонстрируют мощь и силу Британской империи. А против самолётов не потянут неуклюжие «пузыри», уж точно Кувейт станут огибать по большой дуге.
Надеюсь, лет на 5-10 нынешнего преимущества по авиации хватит, хотя сейчас все страны ринулись разрабатывать свои «аэропланы с моторами». Ну и про зенитные орудия не забывают. Вот так и подстёгиваешь, сам того не желая, прогресс, провоцируешь гонку вооружений. После войны с САСШ и утопления двух сильнейших мониторов янки ударом из-под воды, повсеместно началось строительство субмарин и разработка эффективных мер противодействия подлодкам. До глубинных бомб одновременно додумались в САСШ, Франции и Великобритании. Когда же на алтарь победы над турками пришлось выложить авиационный козырь, понял — к 1890 году вооружённые силы ведущих держав ЭТОЙ реальности будут соответствовать примерно 1920–1930 годам моей родной реальности…
Командующий Каспийской военной флотилией капитан первого ранга Перевезенцев, получивший после взятия Царьграда чин контр-адмирала своему возвышению несказанно удивился. Каспийцы турок не долбали, кровь не проливали, а десанты на южное побережье без малейших эксцессов прошли, иранцы и не дёрнулись, да и откуда у них силы, тем более флот. Но поскольку в планах Генерального Штаба на ближайшие 15 лет предусматривалось усиление южного направления да и война с турками вышла победная и короткая, с достаточно малыми потерями, можно и должно «разгрузить» Севастополь, в одночасье ставший тыловым городом от воинских частей там расквартированных.
Персидский шах обещал в кратчайшие сроки провести изыскания и начать строительство железной дороги Чалус — Тегеран — Басра — Эль-Кувейт и появление российского «железнодорожного» батальона в Чалусе выглядело не как оккупация, а как помощь в строительстве магистрали изрядно в том поднаторевшими русскими, как «бремя белого человека»…
Великобритания зорко и мрачно наблюдала за крушением Османской империи, в которую намеревалась вбухать огромные деньги, дабы грозить Петербургу и из Берлина и из Константинополя, но теперь — экономия у островитян случилась, пускай их министерство финансов спасибо скажет российскому императору, не надо займ предоставлять туркам-коррупционерам, по факту невозвратный.
Расширение штатов Каспийской флотилии сподвигло Морской Генштаб назначить адъютантом к контр-адмиралу Перевезенцеву лейтенанта Плевако Виктора Исидоровича, отменного службиста и британского агента. Сопровождая адмирала Плевако побывал на секретном аэродроме, где тренировались в бомбометании самолёты приписанные к флотилии и заполучил наисекретнейшую папку с тактико-техническими характеристиками ракеты (только грубым рисунком в тех документах обозначенной, не уровень то какого-то контр-адмиралишки) в общих чертах повторяющую ФАУ Вернера фон Брауна и якобы преодолевающую расстояние в 400–450 километров, доставляя в «точку» 50 килограммов динамита. Далее шло предложение отработать применение такой ракеты с гидросамолётов, коих на Каспии было два десятка, для репетиции атак на приморские города неприятеля и морские базы в случае большой войны…
Плевако расстарался и информацию «хозяевам» передал, что позволило урегулировать взаимоотношения с перепуганным Лондоном, удержавшим САСШ от выступления против Русской Калифорнии. Без поддержки Великобритании янки не дерзнули начать в 1881–1882, за что разведчики и контрразведчики причастные к той операции получили ордена самых высоких степеней. Капитан Юсупов стал кавалером ордена Святого Георгия и прыгнул через чин, проснувшись и кавалером и полковником. Правда награда героя, как и новёхонькие погоны хранились в сейфе лично у самодержца, чуть позже придумаем как легализовать «подвиг разведчика» Юсупова, для непосвящённых — разбитного выпивохи из батальона наземной службы Царскосельской воздухоплавательной бригады.
Год 1883 начался с сенсационного известия — в Южной Африке найдено золото! Нет, не так — ЗОЛОТО! Сказочная Калифорния и близко не стоит, даже по самым скромным расчётам британских изыскателей африканского золота на порядок больше. И как назло — в наиперспективнейших местах, в Витватерсранде, лучшие участки в собственности у короля Мадагаскара Олега Первого Романова.
«Таймс» разразилась громадной статьёй в которой рассматривались две версии — о невероятном фарте императора Константина, к которому аки к Великому Полозу липнет золото, что в Африке, что в Северной Америке, либо наличие у России прибора позволяющего отыскивать золотые жилы. Тут ещё и добыча «жёлтого металла» на Аляске припомнилась.
— Что скажешь, Никитос? Вовремя я представление велел Юрке Гагарину разыграть? То то же! Учись у царя-батюшки спектакли ставить!
Генерал Сыромятов только руками развёл, соглашаясь с гением самодержца. Получая донесения о всё более наглеющих бурах, прямиком через владения Олега Константиновича шляющихся, столбы и заборы рушащих, корейцев работников избивающих, велел капитану первого ранга Георгию Гагарину приступить к реализации «плана Б». В сентябре 1882 года, когда африканская золотая лихорадка только-только прогнозировалась, моё величество изволило отмечать 55 летие. Соответственно никого из приглашённых ста «лучших семей» буров не удивило, что в южноафриканских поместьях владыки Мадагаскара сей славный праздник решено отметить с размахом — шампанское, лучшие яства, из Европы выписаны музыканты для дам и молодёжи, коллекционные напитки для почтенных глав семейств. Много кто из африканеров, тех ещё жмотов и халявщиков, принял приглашение и прибыл на центральную усадьбу — Константиновскую…
Столы расставили длиннющими рядами, но примерно половина мест пустовала, что вызывало любопытство у гостей. В самый наиторжественный момент грянул марш, разумеется, «Прощание славянки» и из рабочих казарм-бараков вышли шаг чеканя в парадных мундирах российской армии, при орденах и медалях, при кортиках (отличительном знаке сил специального назначения) «боевые корейцы». Их то расисты-буры считали «жёлтой обслугой», чем-то типа китаёз, чуть выше негров. Шарятся с мотыгами, огородничают, строят чего-то. А тут — бац! Оказалось то боевые офицеры и унтера, герои взятия Сент-Луиса, громившие лучшие части армии САСШ! Это всё Юра Гагарин громко, голос срывая, комментировал. Корейцы организованно разместились за столами и дружно рявкнули здравицу в честь императора Константина Николаевича. Тщательно проинструктированный Гагарин сотоварищи впитывали реакцию африканеров, только-только сообразивших КОГО они запустили в свой южноафриканский муравейник. Безмедальная корейская молодёжь, пока старшие товарищи выпивали и закусывали, заняла посты на воротах. С пулемётами, в российской же форме, только не парадной, полевой. А это всё потому что банды свирепствуют в округе, соловьём заливался, поясняя милитаризацию вчерашних работяг, сменивших лопаты и топоры на карабины и кортики, князь Гагарин, — посевы хулиганы топчут, заборы валят, безобразничают, сволочи…
Буры стойко дотерпели до окончания банкета, впрочем, тут скорее жадность и крестьянская (фермерская) рачительность решающую роль сыграла, нажрались впрок и разъехались, оживлёно шушукаясь, словно бабы. Но с той поры как отшептало — ни одного случая неуважения, потравы посевов «глупыми неграми», воровства (всё теми же глупыми неграми) стройматериалов, краж скота. Тактика мелких пакостей, направленная на выдавливание нежелательных соседей более не применялась.
Как сообщали шифровками и каперанг Гагарин и пара нелегалов, шифрующихся под немцев, непрестанно в октябре-ноябре собирались тамошние авторитеты, решали как разрулить ситуёвину, ведь полторы тысячи батраков-подёнщиков оказались лучшими в мире бойцами, чьи действия под Сент-Луисом и на Миссисипи вынудили САСШ пойти на заключение мира. И что такие сорвиголовы способны натворить в Южной Африке?
Пока буры «думу думали», Гагарин времени зря не терял, с Мадагаскара под Витватерсранд перебросили ещё три тысячи «боевых корейцев», исключительно для «строительства ипподрома»…
Африканеры обделались, ещё бы, столь наглой экспансии они и представить себе не могли, — хитроумный русский император зарится не только на никому не нужный Мадагаскар но и половину чёрного континента желает заграбастать!
И когда англичане нашли золото, многие в европейских столицах радостно руки потирали, пророча, что сейчас начнётся знатная драчка. За королём мадагаскарским стоит Россия, за Южно-Африканский Союз наверняка вступится Великобритания…
— Скажи, Никитос, если бы удалось договориться с Лондоном о невмешательстве, пускай Олег Константинович сам отбивается от буров, на кого бы поставил?
— Сложно сказать, ваше величество, — Сыромятов смешно наморщил лоб изображая «задумчивость», — с одной стороны у Жорки Гагарина сил предостаточно расколотить староверов голландских, но на золото кинутся в Африку десятки тысяч голодных и злых мужиков из Европы и Америки. Их англичанишки непременно начнут науськивать на «Русскую область», оружие задёшево продадут, помогут в шайки собраться, командиры откуда не возьмись появятся. Да как мы против янки воевали двадцать лет назад, так и против нас будут.
— Так и Олег поможет, через Лоренсу-Маркиш тропа набита, всего и делов перекинуть через Мозамбикский пролив новые батальоны.
— Мясорубка начнётся. Мы корейцев там положим до хрена, а англичане своих не потратят, отребьем европейским воевать будут. Да и буры противник сильный. Впору не доходы от золотишка подсчитывать, а убытки от войны. И как только увязнем крепко в Африке, тогда САСШ ударит по Калифорнии, немчура в Европе зашевелится, а англичанишки в любом месте могутнапакостить.
— Да ты стратег, Никита Васильевич, можно вместо Легостаева на Генштаб ставить, или военным министром.
— Чего тут непонятного, война дело дорогое, никакого золота не хватит.
— А кто сказал про воевать? Нет, камрад Сыромятов, мы пойдём другим путём. Во всяком случае попробуем…
Новость о том, что король Мадагаскара Олег Первый Романов обратился к великим державам с предложением созвать Конгресс и обсудить перспективы «цивилизованного» освоения золотых месторождений Южной Африки, дабы предотвратить хищническое разграбление богатств, использование принудительного рабского труда и прочее непотребство, несовместимое с библейскими заповедями, озадачило правительства Великобритании, Германии, КША, САСШ, Испании, Швеции, Италии, Португалии, России.
Вру, конечно, нас как раз не озадачила сия новость, да и все понимали — Мадагаскар и есть Россия. Но приглашение к участию в Конгрессе чин-чином в Петербург отправлено, на него ответить положено. Первым откликнулся из Царского Села, озвучил свою версию. Дескать у буров нет никаких прав на те территории, принадлежащие диким племенам. И что позволено общинам буров, не запрещено великим державам. Ну а участки, выкупленные до обнаружения золота должны оставаться у прежних хозяев, ибо частная собственность — священна и неприкосновенна!
Тут и король мадагаскарский подсуетился, подарил два из восьми участков «сестре» Ольге, не той, которая от матери-кореянки, а той, которая жена Наполеона Четвёртого. Такой подлянки по втягиванию в Трансвааль Франции никто не ожидал ни в Лондоне, ни в Берлине, ни в Нью-Йорке…
Кстати, Португалия с энтузиазмом приняла приглашение, как же, не забыли, причислили к державам великим. Ну да с Лиссабоном есть точки соприкосновения, чего стоит обустройство в Лоренсу-Маркиш батареи из восьми орудий (четыре 152-миллиметровых и четыре 203-миллиметровых) и двух рот пехоты, всё из тех же «боевых корейцев». Получая неплохие деньги тамошняя португальская администрация слала в столицу полные оптимизма телеграммы, обещая горы золота и почему-то алмазов, если с русскими союзниками сообща дела вершить. Смешно, конечно, но в Лоренсу-Маркиш и артиллеристы и пехота были не российские, а королевства Мадагаскар, но двойные стандарты Петербурга ничуть не уступающего Лондону в коварстве и двуличии, давно никого не смущали…
Что касается буров, то ещё роман Пикуля «Честь имею» читая, о приключениях офицера Генерального Штаба, по молодости лет повоевавшего добровольцем в англо-бурской войне, никак понять не мог, какого хрена русские лезли в Африку, как мухи в дерьмо, дабы ТАМ показать кузькину мать проклятой «англичанке». Коль так сильно хочешь нагадить королеве Виктории, придумай чего подейственней, собери динамита в шлюпку и порой ночной подорви на рейде самый захудалый британский крейсер. Всё толку больше чем за буров кровь проливать.
А уж сколько альтернативок потом появилось, в веке двадцать первом, когда желая «предотвратить» русско-японскую авторы заодно и заранее переигрывали англо-бурскую, дабы разбитый Лондон не помогал Токио и блистательный Куропаткин с не менее блистательным Рожественским наголову громили макак.
На самом деле буры редкостные сволочи и иметь таких союзников, врагов не надо! Потому все предложения «задружить» с республиками буров, спешно объединившимися в 1879 году в Южно-Африканский Союз, я решительно отметал.
Плевать на эти псевдогосударства, на крайний случай укрепимся в Витватерсранде и будем держать оборону, пользуясь тем, что Мадагаскар остров нашенский, с португальцами дружим и проблем с переброской подкреплений и грузов точно не будет. Чтоб буры всей массой кинулись на пулемёты — да фиг такое случится, африканеры те ещё эгоисты, скорей от орд золотоискателей отбиваться придётся. Но тут не Калифорния, увы, в одиночку над золотом не почахнешь. Ладно, поделимся, всё равно самые перспективные участки у нас. А коалиция держав, почуяв прибыль, сметёт коммандо буров, словно и не бывало таковых…
Анекдот приключился там, откуда не ждали. Племянник и тёзка, король Польши Константин Александрович не оповестив предварительно, припёрся на литерном поезде из Варшавы. Понятно, едва паровоз пересёк границу, о вояже родственника я узнал, но мариновать Костика в приёмной не стал, принял сразу же.
— Проходи, Константин, проходи. Что стряслось? Не мятеж, часом? Тут ничем помочь не могу, Польша независимое государство, сам решай с буйноподданными…
— Дядя! Я думал мы одна семья, — Романовы!
— Прекращай загадками говорить, не расположен с утра мозг напрягать и ответно острословить. Чай будешь?
— Кофе, если можно.
— Можно. Андрей Петрович. Кофе организуй королю Польши!
— Дядя, почему Польша не приглашена на Конгресс великих держав, решающий судьбу Африки, а мизерная Португалия в числе участников?
— Не я инициатор Конгресса, про Россию не забыли и славно! И про судьбы Африки громкое заявление. Исключительно раздел золотоносных участков там рассмотрят.
— Польша должна принять участие в работе Конгресса! В конце концов мы первыми оказались на Мадагаскаре, ещё до явления мальгашам графа Востокова!
— Не ори так, не пугай прислугу. Вся ваша шляхетская хоругвь, если помнишь, с полгода на Мадагаскаре и в Лоренсу-Маркиш поошивалась на подаренных мной пароходах и отбыла в Европу. Так какие к России претензии, если оказались паны не геройские конкистадоры, а бездельники и лодыри?
— Мы не знали тогда о золоте!
— Никто не знал про золото. Так уж вышло.
— Дядя, прекратите врать. Вы то всё прекрасно знали. Но хоть бы намекнули, предложили купить участок в хорошем месте. А теперь граф Востоков «дарит» земли золотом напитанные «сестре»! Императрице Франции! Какая наглость!
Очень хотелось наорать на обнаглевшего племяша, даже пинком под сраку вышибить обратно в незалежную Полонию, но увы — высокая дипломатия! Поляки они заполошные, а Костик по маменьке — едва ли не от Пяста происходит. Обещал «затянуть» Польшу на Конгресс «по разделу Африки» и посодействовать в приобретении «приисков»…
— Никита, подскажи, а чего круль польский такой нервный?
— Не могу знать ваше величество.
— Подозреваю, употребляет племянник дорогой вещества, наверняка связался с плохой компанией, безотцовщина.
— Какие вещества?
— Нехорошие, Никитос, нехорошие. Вот что, маякни в Варшаву, пускай военный атташе полковник Кулемзин придумает повод в Петербург в командировку приехать. И немедля ко мне в Царское Село.
— Будет исполнено, ваше величество! А вещества, это порошки нюхательные?
— В том числе и они.
— Эх, лучше б Константин Александрович водку пил. Как его покойный папаша.
— Хм, а пожалуй ты и прав, Никита Васильич, лучше б племянничек водку пил…
Цесаревич Александр Константинович едва ли не с рождения почитался за спокойного, уравновешенного, не по годам рассудительного подростка, засим юношу, молодого человека и вот «дорос» наследник до соправителя Российской империей.
Понятно, все основные решения принимал суровый и мудрый родитель, свалив на старшего сына ворох мелких, но важных дел, однако приходилось Александру, особенно во время кругосветного путешествия императора, самолично вершить судьбы людей и даже войны и мира. Казнить или помиловать государственных преступников, вступиться ли за Данию в её вечном споре с Германией — отец телеграммами отвечал: «Сашка, тебе на месте виднее, делай как сочтёшь нужным»…
Но Уложение по сборам и тарифам для сибирских губерний, далее прочих от границ империи лежащих, цесаревич разработал самолично, чем сдержанно гордился, стараясь не показать, как приятны похвалы сибиряков, расточаемые в адрес великого князя.
Да, сибиряки, верные друзья и соратники, не зря говорят о «сибирской партии» Александра Константиновича. Было время, — обучение наследника в университете Томска сопровождалось «наидостовернейшими» слухами о скором получении Александром титула «Царь Сибирский» и выделении территорий за Уралом в отдельное государство, вассальное империи. Даже шли «уточняющие» споры среди «знатоков» — заокеанские губернии войдут в новое царство или получат особый статус.
Февраль 1887 года выдался хлопотным, Александр по 10–12 часов в сутки «работал с документами» (как метко заметил однажды император) и даже на семью времени не оставалось, а супруга Мария Семёновна беременна четвёртым. Да, устроенное отцом бракосочетание наследника не с германской принцессой, а с русской дворянкой (пусть Машенька Чацкая и из столбовых дворян, но какой кошмар, какой скандал!) имело далеко идущие последствия. Александр улыбнулся, вспомнив заголовки британских, французских и немецких газет, доставляемых в Томск фельдъегерями. Европейские политики рассматривая брак наследника с русской девушкой, всерьёз рассуждали о «смене вектора» об отходе России от союза с германским миром и даже о расколе и непримиримых противоречиях в семействе Романовых. В народе же ходили байки о выпоротой императрице Александре Иосифовне, которая де была против свадьбы, но царь-батюшка Константин Николаич вызверился на жену-немку и собственноручно отходил вздорную бабу плетью, которую носит за голенищем сапога. Оттого поротая Александра Иосифовна в Томск на свадьбу и не поехала — в карете то тряска, как тыщи вёрст прокатить, на животе лёжа? Сам император похохотав, дал негласное указание за такие «сказки» не преследовать, а линию «русскости» династии всячески продвигать и поощрять.
Разумеется Машенька за свёкра горой стоит, как и всё их семейство, — у отца карьера задалась, полковник Семён Петрович Чацкий быстро стал генерал-майором, сейчас в отставке пребывает. Легка на помине…
— Саша, ты долго ещё?
— Мари, буквально полчаса. Впрочем, чёрт с ними, с бумагами, завтра разберу. Вели принести чаю.
— Я сейчас, сама принесу, всё готово. Тебе с вареньем?
— Да, малиновое, таёжное.
Александр улыбнулся, вспомнив томский период жизни, когда верноподданные потчевали великого князя дарами земли сибирской, приохотив к невероятно вкусному и ароматному малиновому варенью, из ягод именно что не садовых, а в тайге собранных. И после отъезда в Москву, а теперь и в Санкт-Петербург не забывают — посылки идут непрерывным потоком, а два представительства, два «Сибирских дома» выстроенных в Москве и Петербурге непрерывно проводят выставки и аукционы, зазывая столичных жителей в суровый и прекрасный край.
Удивительное дело, император сибиряков привечает как бы не больше «американцев», хотя сам постоянно в Сибири не жил, во время путешествий ходом проскакивал многотыщевёрстные расстояния, спеша то к Тихому океану, то обратно в Санкт-Петербург.
Но земляками самодержец только сибиряков называет, выражение «земляки-сибиряки» из уст Константина Николаевича постоянно «вылетает», на что очень обижаются амурцы, владивостокцы и особенно калифорнийцы…
Супруга с подносом появилась буквально через минуту, готовилась, хочется Машеньке поговорить по душам с мужем, как ранее, но чёртова нехватка времени! Было бы в сутках часов хотя бы тридцать!
— Саша, тебе покрепче, как любишь?
— Давай покрепче и сама садись, расскажи как дети.
— Всё хорошо, только Костик бунтует, не желает возвращаться в Москву. Саша, ты должен немедля принять меры, поговорить с сыном, иначе раньше времени станешь дедом!
— Да уже пора, — рассмеялся цесаревич, — стой, тогда отец становится прадедом? Вот порадуется старик!
— Как же, старик, да папенька выглядит посвежее чем ты и залысин нет вовсе, седины совсем чуть-чуть. Ты же, Саша, совсем вымотался в этом Петербурге, нехороший город: мрачный, слякотный…
Александр приобнял жену, нежно поцеловал в макушку. По правде говоря ему и самому Питер не нравился, то ли дело Томск, где он в годы молодые принимал живейшее участие в составлении генерального плана города, обсуждал каким должен стать железнодорожный вокзал, речной порт, решал где разместить кирпичный завод, чтоб не несло дым и чад на жилые кварталы. А строительство шоссе до Енисейска? Грандиознейшая стройка свершённая в кратчайший срок и с небывалым качеством, на века!
То, что Петербург надолго, если не навсегда, стало понятно после приказа императора о передислокации Томского пехотного полка в столицу и причисление сибиряков к гвардии. В беседе со старшим сыном Константин не скрывал, что намеревается передать в ближайшие годы все ниточки по управлению державой наследнику, а сам же намерен сосредоточиться на «поглощении» и «переваривании» Ирана и Турции.
— Сашка, тебе уже под сорок, — сказал отец во время того, «исторического» разговора, — Костик вон вымахал, верста коломенская, младшие подрастают. Садись в Питере и начинай прибирать всё к своим рукам. Как соправитель справился, показался с хорошей стороны, вот и продолжай в том же духе. Я же в Царьград двину, пора южному направлению уделить внимание, а то Володька позапустил всё, толку нет ни хрена с генерал-адмирала.
Средний брат, действительно, не радовал грозного родителя, не мог работать «в долгую», тянул лямку, не более. Будучи поставлен наместником в Константинополе-Царьградском великий князь Владимир Константинович запомнился кутежами и салютацией эскадры по каждому тосту им произносимому. За что и был показательно отставлен со всех постов и приписан к Собственной Его Императорского Величества Канцелярии в качестве советника по военно-морским делам. Должность же генерал-адмирала вновь перешла к императору. Александр знал, что отец держит Владимира при себе намеренно, очень уж много шпионов из числа видных европейских банкиров и дипломатов желающих «подружиться» с импульсивным и разгульным Романовым, любимцем парижских этуалей.
То, что Константин покинул Царское Село и перебрался на берега Мраморного моря, оставив «на хозяйстве» старшего сына, в европейских столицах посчитали как попытку России сильнее воздействовать на африканские дела, ведь добыча золота в Трансваале шла вовсе не так гладко как мечталось проповедникам и глашатаям колониализма в европейских столицах а также в Нью-Йорке и Атланте. Поначалу буры попытались национализировать золотоносные участки выкупленные по всем правилам королём Магадаскара Олегом Первым Романовым и подставными лицами из числа офицеров российского флота, но были отброшены корейскими батальонами, просочившимися в Африку в качестве рабочих-подёнщиков. Кто ж знал, что это опытные ветераны войны с Северо-Американскими Соединёнными Штатами и сборные коммандо буров для них так, «на закуску». Контролируя Витватерсранд король мадагаскарский наладил поставку через Лоренсу-Маркиш подкреплений и грузов, заодно вывозя золото на крейсера спешно сформированной «Русской эскадры Индийского океана». Базировалась эскадра на порты Мадагаскара и мир в очередной раз восхитился (а кто-то и ужаснулся) дальновидности и колдовской проницательности императора Константина, преспокойно захватившего не особо то и нужный остров Мадагаскар под предлогом создания королевства для старшего, прижитого вне брака сына.
А приглашение к «дележу золотого пирога» прочих великих держав и особенно союзной Франции, ставило крест на честолюбивых мечтах буров о создании независимого Южно-Африканского государства.
Франция, Россия, Португалия, Конфедеративные Штаты Америки заходили в «золотой оазис» через Лоренсу-Маркиш, а Великобритания, Германия и САСШ гнали корабли с золотоискателями и солдатами в Кейптаун и Дурбан, где уже отстаивалась мощная британская эскадра. Однако наличие в Мозамбикском проливе российских военных баз нервировало просвещённых мореплавателей, а новость о переходе из Мраморного моря на Мадагаскар пяти подводных лодок послужила причиной грозной ноты Лондона адресованной Олегу Первому. Из Петербурга в Тулеар ушла весёлая (но таки шифрованная) телеграмма: «Поздравляем, вас заметили! Можно и придержать субмарины, обязательно ради повышения статуса вступай в переговоры с джентльменами, покажи себя договороспособным. А подлодки потом, без огласки перегоним, коль нужда такая возникнет, благо Суэц у дружественной Франции. Константин»…
Уладив вопрос с подводными лодками, считающимися орудием первого «подлого» удара великие державы задумались КАК вывозить драгоценный металл, для чего спешно начали строиться сразу три железные дороги от золотоносного района до английских портов. Четвёртую неспешно потянули до Лоренсу-Маркиш французы и португальцы. Неспешно потому, что Россия в «железке» заинтересована не была и доставляла слитки на борт флагманского «Адмирала Корнилова» по воздуху, задействовав авиацию!
Как правило из Претории до Лоренсу-Маркиш вылетали четыре или шесть самолётов, один из каковых был «золотым», остальные же, вооружённые двумя пулемётами, — охрана. «Золотой» аэроплан также имел пулемёты, но декоративные, ради снижения веса и конспирации выставленные. По маршруту стояли блокгаузы с гарнизонами от взвода до роты, охранявшие помимо всего и нитку телеграфа, гонявшие немногочисленных но невероятно злых буров-партизан, а также два «аэродрома подскока». Так, на всякий случай выстроенных. Эскадрильи помимо сопровождения «золотых самолётов» задействовались и в контрпартизанской борьбе, способствуя уничтожению последних очагов сопротивления. Да и что могли поделать буры с десятками а потом и сотнями тысяч бродяг и авантюристов, словно стаи саранчи двинувшихся в сказочную золотую страну. Всех бандитов и мародёров отстрелять патронов не хватит, а одолеть воинские части европейских держав и двух североамериканских, вообще возможным не представлялось. Потому и исчезновение бурских республик прошло достаточно быстро — менее года понадобилось, чтобы африканеры рассеялись по образованной по итогам первой Берлинской конференции «Вольной территории Южной Африки».
Предусмотрительный Константин и здесь выгадал, заранее сосредоточив на складах в Лоренсу-Маркиш гигантские запасы стрелкового оружия, амуниции, консервов и шанцевого инструмента. За лопаты и тушёнку Российско-Американская компания выручала немногим менее чем за извлечённые самородки и золотой песок, уж таковы они гримасы золотодобычи…
Воинские контингенты, предназначенные для охраны приисков очень быстро начали разлагаться — сперва оказывали покровительство артелям золотодобытчиков, защищая тех от бандитов, но вскоре сами начали вымогать отступное, ничем уже от бандитов не отличаясь. Сильнее всех страдали неорганизованные старатели приехавшие из Италии, Чехии, Испании, Польши, Бельгии. Впрочем, хватало и «диких артелей» составленных из граждан Великобритании, Германии САСШ и КША. По ночам не умолкала ружейная канонада — грабили, сводили счёты, просто палили в воздух от радости, сорвав куш, зацепив кайлом пятифунтовый самородок.
Без малого полмиллиона искателей удачи прибывших в Южную Африку за первые два года золотой лихорадки прямо таки «вытоптали» идею о независимых государствах в здешних краях, а растворившиеся в толпе пришельцев буры вдобавок потеряли вождей, пытавшихся организовать сопротивление, вопрепятствовать появлению новых и новых партий колонистов. К 1885 году великие державы договорились по преобладанию в тех или иных зонах «Вольной территории Южная Африка» и о потомках голландских переселенцев дружно «забыли», словно приравняв африканеров к североамериканским индейцам…
— Саша, твой старший сын намеревается по примеру деда совершить кругосветное путешествие. И это не закончив обучение!
— Машенька, он всё-таки великий князь, имеет возможность пригласить лучших преподавателей и совмещать приятное с полезным.
— А если отправить Костю на родину, в Томск? Там и окончит курс без отвлечения на певичек.
— Хм, где родился там и пригодился? Боюсь томичи вконец испортят сына, вспомни что творилось при его рождении.
Супруга рассмеялась и было от чего. Когда великая княгиня Мария Семёновна благополучно разрешилась от бремени здоровым и горластым мальчуганом, понятное дело в честь царственного деда названного, Томск не просыхал больше месяца. На салюты и банкеты ушло по самым скромным подсчётам более миллиона золотом, каждый уважающий себя «справный» горожанин выставлял у дома стол, «скатерть самобранку» и угощал всех проходящих-проезжающих. Отказаться выпить за здоровье царствующей фамилии? Да кто ж осмелится пренебречь?!
Только грозная телеграмма самодержца прекратила разгул. И то не сразу и не первая…
С той поры, с младенчества, Константина Александровича и прозвали «Царь Сибирский», сибиряки надеялись, что и он вслед за отцом пройдёт обучение в Томском Университете. Однако члены правящей фамилии в выборе места жительства не вольны — где потребны империи, там и проживают.
— Всё равно, поговори с сыном. А то связался с певичкой, с этой выскочкой Калиновской. Вылитый дядя, польский король, тянет к панёнкам!
— Успокойся, солнышко! Поговорю непременно. Ну а к польским красоткам на пианино музицирующим тянется, так то фамильное, к тому же с дядей полные тёзки — два Романовых Константина Александровича!
— Саша, на этот раз не отшутишься. Скажи, Польша готова начать войну за выход к Балтийскому морю?
— Что?
— Не притворяйся, с чего бы наш оболтус в Варшаву собрался? Уж точно не в оперетту! Хочется погеройствовать, саблей помахать, так к деду пусть поезжает! Тот быстро дурь из головы выбьет. Его императорское величество хоть и герой, но осторожен и осмотрителен!
Александр дипломатично промолчал, не рассказывать же любимой женщине как при штурме Константинополя-Царьграда император дважды появлялся на переднем крае и оба раза начинал атаку. Ну, как начинал, — едва надёжа-государь делал шаг из укрытия, охрана и личный состав штурмовых батальонов рвали вперёд, прикрывая верховного главнокомандующего и невзирая на огонь, не считаясь с потерями сметали противостоящих осман, не оставляя в живых никого, даже тяжелораненых турок прикалывали, мало ли — пальнёт в спину его величеству нехристь недобитая. Даже слух пошёл среди армейцев — захотел дескать Константин Николаевич закончить дни земные, свершив величайший подвиг, вернув миру православному Святую Софию, оттого и не бережётся. Посему случился негласный договор среди личного состава штурмового корпуса — надо всё сделать, дабы сохранить государя для России, чем и объяснялась необычайная жестокость к неприятелю у русских солдат, обычно великодушных к побеждённым.
Тогда император приказал похоронить героев у Святой Софии, провёл невероятно щедрые выплаты из личных средств раненым и назначил семьям погибших при взятии Царьграда двойные от обычного пенсии…
— Хорошо, любимая, к деду, значит к деду!
— Вот и славно, а то польский Константин нашего Костика плохому научит. Как приезжал кузен прошлый раз — страшно смотреть, комок нервов!
— Так есть причина нервничать, магнаты настраивают против короля армию, подталкивают объявить войну Германии, мол Россия вынуждена будет поддержать.
— Скажи, Саша, а эти слухи о миллионах принадлежавших Александру Николаевичу, которые государь якобы присвоил, не отдал Константину Александровичу.
— Чушь! Полная чушь, Машенька. Когда дядя Саша возглавил Польшу отец из своего кармана выделял деньги на содержание двора в Варшаве, а все доли в предприятиях, акции и прочее, что числилось за дядей, то были деньги Константина Николаевича, оформленные на старшего брата, чтоб поляки знали какой у них богатый суверен. И когда Александр Николаевич в 1881 году скончался, на нём «числилось» порядка сорока трёх миллионов золотых рублей как доли в Российско-Американской Компании и Трансконтинентальной железной дороге. Но то были деньги отца, из которых пять миллионов он передал кузену Косте, чтобы поддержать того на первых порах. Увы, нынешний польский король считает, что его обделили.
— Понятно. Тогда я тем более против поездки сына в Варшаву!
— Принимается! Сошлём оболтуса в Царьград!
В отвоёванном у нехристей Константинополе-Босфорском был расквартирован Царьградский Гвардейский корпус, составленный из частей штурмовавших город. Наверное потому кавалерийских полков в гарнизоне нет, откуда взяться лошадям в морском десанте, но комендант «четвёртой столицы» гвардии генерал-лейтенант Воронов вышел из положения весьма остроумно — каждый полк обязан иметь в своём составе сапёрную роту, пулемётную роту и эскадрон для несения дозорной и патрульной службы. В Генеральном Штабе было заартачились, но его величество наложил резолюцию: «Согласен. Царьград город особый, каждый полк тут как отдельный корпус, надо ещё подумать про батарею трёхдюймовок, представляете какая красота приключится на парадах — все рода войск в одном полку. Хотя, самолёты и дирижабли не следует раздавать, а то знаю я вас! Константин»…
Обнимая жену Александр бросил взгляд на стол, доклад инженер-полковника Купцова остался недочитан. А там информация по обороне Финского и Рижского заливов, по оборудованию минных позиций прикрываемых дальнобойными батареями. Держать на Балтике мощную эскадру император считал нецелесообразным, полагая и Балтийское и Чёрное моря ловушками для флотов. Разве что Средиземное после прорытия Суэцкого канала перспективно, но и то исключительно оттого, что множество государств Европы Азии и Африки на берегах «колыбели человечества» расположено.
Южноафриканская золотая лихорадка поспособствовала и «крейсерской лихорадке» или гонке, кому как больше нравится. Великобритания, Германия, Франция, САСШ и КША озаботились постройкой скоростных броненосных крейсеров, способных уничтожить охранные силы конвоев и запризовать (или утопить) пароходы с грузами и авантюристами-золотоискателями. Россия, и ранее делавшая ставку на сильные океанские рейдеры оказалась впереди планеты всей с красавцами типа «Громобой» — 12000-тонными трёхтрубными исполинами выдающими до 18–19 узлов и способными держать наивысшую скорость до двенадцати часов кряду. Вооружённые дюжиной обуховских восьмидюймовок «Громобои» (плюс 20 трёхдюймовых орудий) считались повелителями океанских просторов. Долгое время Великобритания предпочитала строить небольшие бронепалубники в 3–5 тысяч тонн, способные к несению службы в колониях и в качестве стационаров. Но как только Трансвааль стал «золотым» лорды в Адмиралтействе вытащили из-под сукна проект «Дубль-Дредноута» — океанского 15-тысячника с четырьмя орудиями в десять дюймов способного выжимать 20 узлов.
Конфедераты как раз вели с Россией переговоры о покупке двух крейсеров типа «Громобой», но после заявленных характеристик британских рейдеров поубавили активность, что цесаревича, курирующего данный вопрос, весьма озаботило — в Константинополь-Босфорский уже ушла телеграмма о скором поступлении денег от КША. Да чёрт бы с ними с «плантаторами», тут Польша в который уж раз вознамерилась стать морской державой и потребовала «кусок Мадагаскара», дескать начинали паны вместе с графом Востоковым мальгашей к ногтю прижимать, а потом граф скакнул в островные короли, а доблестные шляхтичи вернулись на Балтику и в итоге остались «без портов без гаваней». Пока такая претензия была озвучена лишь в частной беседе двух кузенов и великий князь посоветовал «его ляшскому величеству» договориться с итальянцами и заполучить частичку Триполитании, для построения военно-морской базы. Немцы хоть и считают поляков провокаторами и разжигателями европейской войны, ни за что не рискнут послать эскадру в Средиземное море дабы в зародыше уничтожить польский военный флот. А вот выход к Балтике, тут уже серьёзно, Германия не поступится ни пядью Пруссии! Только большая война, только разгром тевтонских полчищ вернёт полякам «их» Гданьск-Данциг и остальное побережье.
Но пока великим державам не до выяснения отношений — посылка экспедиционных корпусов в Трансвааль и вытеснение «неорганизованных старателей» в приоритете. Оттого и возникла нужда в больших океанских крейсерах, оттого и газетчики более не обличают коварство соседних государств, а красочно расписывают все преимущества владения колониями на чёрном континенте, где лопатой махни и на глубине пары штыков непременно отыщутся залежи алмазов, опалов и золотых самородков, не говоря уже о серебре, которое вообще никому не нужно.
Король Бельгии Леопольд Второй совсем уже было «договорился» с великими державами о контроле над Конго, но едва золотая лихорадка вспыхнула в Трансваале, предприимчивому бельгийскому монарху в категорической форме предложили убраться из знойной и жаркой Африки во избежание большой войны. Причём «выпинывали» Леопольда с чёрного континента одновременно и Франция и Германия и Великобритания. Александр представлял Российскую империю на двух «африканских» Берлинских конференциях в 1884 и 1885 годах, давших миру «принцип эффективной оккупации». Александр, понятное дело все шаги сверял с директивами грозного отца, вновь «затворившегося» в Царском Селе и сдал Конго и Леопольда, как говорится «с потрохами». Зато золотоносные участки в Трансваале, загодя выкупленные доверенными лицами графа Востокова (читай императора Константина) все остались за Россией.
В 1885 году практически весь Балтийский флот передислоцировался в Средиземное море, столицу империи охраняли миноносцы, две бригады высотных бомбардировочных дирижаблей и малые подводные лодки, наиболее приспособленные к плаванию и погружениям на балтийском мелководье. Неожиданно Россия получила огромаднейший бонус— изрядное количество больших океанских пароходов, ранее занятых на перевозке колонистов в заокеанские губернии приходилось выводить в резерв, поток переселенцев в разы снизился, а производство в Русской Калифорнии своё налажено, везти через Атлантику топоры, чугунки и гвозди более не требуется.
Однако продать часть торгового флота, пусть даже и самые «пожилые» суда Константин Николаевич категорически запретил. Хотят немцы, французы или даже венгры с поляками отправиться в Южную Африку, счастье попытать упражняясь с лопатой — пускай берут в аренду российские пароходы. Хоть на один рейс, хоть на полгода (предельный срок контракта рекомендованный офицерами из мобилизационного управления Генерального Штаба) но оплата только вперёд!
И ведь, как любил повторять государь: «пошёл процесс»! Даже гордые британцы для переброски из Индии двух пехотных полков и десяти тысяч работников на прииски, арендовали три океанских лайнера типа «Выборг-2», что уж говорить о немцах и итальянцах.
— Любимый, ты как будто и со мной и не со мной! — Мария Семёновна недовольно поджала губы, — хоть четверть часа не думай о делах! Приищи толковых помощников, в России достаточно образованной молодёжи! Или попросись вместо Николая в Константинополь-Тихоокеанский, не смейся, я справлялась у подруги, помнишь Танечку Борисову, там чиновники с самого низа ответственны и расторопны, делают сами всю работу а наместник князь Репнин лишь наблюдают и выступает верховным арбитром! Посмотри в зеркало, ещё год-два в Петербурге и ты станешь на вид старше отца!
Наследник российского престола лишь сильнее обнял супругу и нежно поцеловал в «заветное место» — за правым ушком. Эх, Маша-Машенька, лишь три человека знают величайший секрет Российской империи, — младшего сына, учёного умника Николая Константиновича, долгие годы «штаны протиравшего» в лабораториях Московского университета император отправляет за океан не просто так. Предстоит Николаю унаследовать Русскую Америку и по смерти отца (дай бог не скорой, сам самодержец обещал сыновьям «проскрипеть» минимум до 1907 года) стать независимым монархом, ибо огромная держава более склонна к распаду и потрясениям. Да и случись мировая или большая европейская война, нейтральный статус Русской Америки может оказаться более выгодным нежели чем прямое участие в боевых действиях.
Николай несмотря на «учёность» в производстве маленьких Романовых преуспел куда больше старших братьев — три сына и две дочери у «без пяти минут царя Русской Америки», запросто можно новую династию начинать. А если держать в уме пусть и не скорое, но неизбежное прорытие Панамского канала «две России» предпочтительнее одной большой, открывается простор для политических комбинаций.
«Стратегические размышления» Александра Константиновича в очередной раз прервала супруга, начавшая бесцеремонно расстёгивать на великом князе рубашку.
— Раздразнил и в кусты? Фигушки! Сашка, немедленно идём в спальню!
— Машенька. Тебе же нельзя.
— Кто такую чушь сказал?
— Как кто, доктор.
— Если очень хочется, то можно! Вот что доктор сказал! И не вздумай увиливать, я не бюджетная роспись, могу и покусать…
Капитан первого ранга Демидов Александр Дмитриевич подумывал выйти в отставку. В самом деле — 48 годочков, а адмиральские перспективы как-то не вырисовываются. И некого винить в «зажиме» карьеры, сам выбрал путь такой, спокойная служба при губернаторе Русского Орегона, затем перевод в Русский Вашингтон, любимая жена, семья, дети.
Обожал бравый моряк супругу, по сию пору страсть как в романах, хотя Марфе уже сорок пять, восьмерых родила и вырастила, а всё такая же как при первой встрече — стройная, взглядом наповал разящая.
Строгий и взыскательный начальник на службе, дома каперанг исполнял команды дражайшей половины словно юный гардемарин, хотя уже средние сыновья в сей чин вышли, а старший, Сергей, в честь наместника Образцова Сергея Вениаминовича названный, уже лейтенант! Со старшим и полдничал заместитель губернатора Русского Вашингтона, разбавляя разговор дегустацией вина, переданного с оказией из Константинополя-Тихоокеанского давним сослуживцем еще по эскадре Истомина, отставным кавторангом Егором Трубниковым.
— Сам думай, как дальше службу выстраивать, в лейтенанты и я скаканул быстро, а потом случилась заминка. Карьера хорошо делается на больших эскадрах, но никак не в охранно-пограничной службе.
— Посмотрим, отец, посмотрим, — самую малость снисходительно-покровительственно, как к пню замшелому, ни хрена в современной жизни не понимающему, обратился к родителю лейтенант Демидов, — я же в морскую авиацию перешёл, за ней будущее и скорый служебный рост.
— Из моряков да в лётчики, — каперанг по мере актёрского таланта скроил осуждающую физиономию, — дед бы не одобрил. Из морской династии в Икары, — да ни за что! Строг был старик. Как сейчас помню, благословение на свадьбу через его императорское величество пришлось выбивать! Крёстный твой, Сергей Вениаминович поспособствовал, земля ему пухом…
— Гидросамолёт, отец! Гидро! Морская авиация! Дед бы одобрил.
— Что с того, что летающий поплавок? Помяни моё слово, так в лейтенантах и застрянешь, а ещё говорят, скоро авиаторов выведут в отдельный род войск. И форма изменится и в званиях по иному считать станут.
— Да ладно, отец, Игорь с Ванькой гардемарины, Пашка тоже вон, кораблики в школьных тетрадях рисует. Есть кому династию морских офицеров продолжить.
— Служить то где думаешь, в береговой охране или таки на Гавайи нацелился?
— Подал прошение о переводе в Гавайскую отдельную дивизию.
— Т-а-а-а-ак, — многозначительно раскатил короткое словечко Демидов-старший, — мать то знает?
— А что мать? Я взрослый человек, офицер, то дела службы.
— Службы, как же. Знаем всё про твою канашку, как там её, Луиза-Франсуаза?
— Просто Луиза, — насупился Демидов младший.
— А хоть и просто, какая к чёрту разница? Ты старший, пример для братьев и сестёр. Надо же, голую девку лейтенант Демидов на пляже углядел и на экзотику потянуло!
— Прекрати отец, я решение принял, Луиза перейдёт в православие, закончит педагогическое отделение Императорского училища. И потом, ты сам в молодости тоже не промах был, не зря Егор Фёдорович рассказывал как мичман Демидов с мексиканскими красотками развлекался, даже второй этаж дома обрушился.
— Что? Ах ты, сопляк, — капитан первого ранга отбросил очки и газету, — сплетни про отца пересказывать! Не было такого! Байка то!
Шутка, запущенная четверть века назад балагуром Аркашкой Веточкиным давно стала легендой и всяк ту клеветническую побасёнку норовил по своему рассказать. А на самом деле — молодой мичман Александр Демидов, командированный с эскадры адмирала Истомина в Техас, тогда ещё не Республику, а штат в составе Конфедерации, привёл весёлую и темпераментную девушку к себе в комнату на второй этаж небольшого особнячка и так «усердствовал», что матросы, разместившиеся на первом этаже, с утра подпёрли парой столбиков потолок. Так сказать, «на всякий случай». А Аркашка, шельмец, узнал и зубоскалил. Кто ж думать тогда мог, что пустяковый случай перейдёт в ранг «народных сказок»…
— Молчу, молчу, — старший сын, отца любимец, вышел из-за стола, не без юмора чмокнул родителя в лысину (эх, кудри, где ж вы, кудри!) и потянулся за фуражкой, оставленной на «пузатом», бочкообразном, модном в Русской Америке комоде.
— Слушай, Серёжка, — Александр Дмитриевич улыбнулся, — может ну их, Гавайи эти. Коль у тебя с мамзелью Луизой всё серьёзно, оставайтесь на материке. В Орегоне новый губернатор, Нарочицкий Михаил Васильевич, он сам летает и к лётчикам благоволит, я переговорю с князем Репниным, полагаю, Николай Николаевич не откажет. И как лётчик опыта наберёшься, там ведь и на гидропланах вылеты совершать придётся и на обычных почтовиках. Да и служба военная идёт, точь так как у меня, будешь числиться прикомандированным от флота к губернскому правлению. С семьёй времени больше проводить сможешь, молодая жена она, знаешь ли, ласки требует.
В заокеанских губерниях быту офицеров уделялось куда как большее внимание нежели чем в «коренной» России. Его императорское величество поощрял многодетные семьи, предоставляя серьёзные льготы для старших детей в офицерских семьях при поступлении в Калифорнийский университет. Если учесть огромный конкурс в учебное заведение, льгота была воистину «царским подарком». Разумеется, «русским американцам» можно было беспрепятственно и в любой иной Университет империи поступить, в Германию, Великобританию, Францию поехать за знаниями, но непременно (негласное то пожелание государя) чтоб возвращались в Русскую Америку студенты, там семьи создавали, детей рожали. У каждого губернатора есть свой «фонд помощи молодым семьям» не считая такового фонда у наместника. И расходуются те средства в преизрядных количествах, не залёживаются в хранилищах банковских мёртвым капиталом.
Да уж, наместник, — год уже как вся полнота власти в русских губерниях на североамериканском континенте формально перешла к великому князю Николаю Константиновичу, переехавшему из Москвы в Константинополь-Тихоокеанский, но у кормила, у штурвала по прежнему стоит Николай Николаевич Репнин, от своего имени выдавая приказы, каковые его императорское высочество и визирует не споря и не вникая особо в тонкости здешней жизни. Оно и к лучшему, что младший сын императора в управление наместничеством не лезет, показать кто тут «хозяин» не пытается, как работал «по химической части» в Московском университете, так и продолжил в Калифорнийском, уже с Менделеевым на пару. Демидов старший как морской артиллерист интересовался новинками в военном деле, выписывал с дюжину технических альманахов и в общих чертах знал, что и великий князь и Менделеев заняты производством бездымного пороха и беспроводной связью. Ах, да, ещё и зенитную артиллерию Николай Константинович и Дмитрий Иванович курируют, воистину многогранны их таланты, что у Романова, что у Менделеева.
На каждый роток не накинешь платок и здешние кумушки вовсю судачили, что как только войдёт в возраст внук императора, двенадцатилетний великий князь Константин Николаевич Младший, так сразу его и объявят царём, ну или королём Русской Америки, выделив территории в отдельное государство. Ну, как с Польшей случилось.
Возможно, слухи такие пошли оттого, что князь Репнин стал ещё и наставником Костика Романова (всего «Костиков», в честь царственного дедушки и дяди названных, в семействе Романовых очень много появилось, запутаться можно) натаскивая юного великого князя в языках, военных дисциплинах, а также географии и истории. Уроки те проходили в основном в штаб-квартире наместничества, может быть оттого и пошли слухи об «Американском Царстве».
Трель телефонного звонка отвлекла капитана первого ранга от мыслей о детях, о непременных скорых внуках. Тут, похоже, дочки сыновей обойдут — как замуж повыскочат, так сразу и определят родителей в деды-бабки. А юношам жениться не пристало, послужить, повоевать, попутешествовать охота. Только вот Сергей покорён полинезийской красоткой, настолько покорён, что под венец тащит эту самую смуглянку Луизу. Чёрт, а если внуки чёрненькими выдадутся, в канакско-полинезийского прапращура какого? Эх, грехи наши тяжкие, но кто ж звонит, неужели из губернского правления?
Звонил губернатор, гвардии полковник Игнат Владимирович Щербатов, сменивший на посту самого Ефима Кустова, верного сподвижника государя, зачинателя золотодобычи в Калифорнии. После внезапной смерти Кустова (остановка сердца во сне) на пост губернатора Русского Вашингтона прочили сыновей Ефима Фомича. И Дмитрий и Серафим заслуженные офицеры, оба генерал-майоры, но из Петербурга прибыл артиллерист Щербатов, отличившийся при испытаниях новых орудий и даже внёсший в конструкцию пушек немало изменений. Почему такого специалиста не оставили на «брегах Невы» где Путиловский и Обуховский концерны проектируют артсистемы для армии и флота, — а кто ж знает задумки его величества, лично направившего Игната Владимировича в далёкий Новосибирск-Сиэтл, на самую границу с Британской Тихоокеанской Канадой.
— Прекращай чаи гонять, морской министр губернского масштаба, — Щербатов был несколько глуховат, сказывались сотни часов на полигонах проведённые, потому и орал в трубку не стесняясь, — ноги в руки и котомку тревожную не забудь, летим в Константинополь-Тихоокеанский, полтора часа на сборы, аэродром тот, что у правления.
Через пять минут капитан первого ранга привычно запрыгнул в «разъездную» коляску, собирающую офицеров и чиновников, как правило проживающих в двух «армейском» и «шпакском» кварталах губернской столицы. По статусу Демидову полагался свой выезд, но восемь детей это вам не трое-четверо, даже не пятеро, жалованья хватало впритык, несмотря на премии и помощь «отпочковавшегося» Сергея.
Губернатор Русского Вашингтона, нервно прохаживался по кабинету.
— Проходи, Александр Дмитриевич, стопку примешь для храбрости? Ах, уже летал! Я вот не сподобился пока, только на воздушном шаре на Сестрорецком полигоне поднимался, да и то шар канатом удерживался. А тут, аки птицы!
— Ничего особенно, — подбодрил начальство каперанг, — словно на шаре и летишь, только мотор стрекочет противно, уши закладывает.
— Ого, — повеселел Щербатов, — так я со своей глухотой ещё и в выигрыше. Помню под Царьградом полетели эти «райские птички» и бомбы к-а-а-а-к вывалили на турецкие позиции. Я тогда штабс-капитаном был, а полубатарею которой командовал придали пятому батальону Севастопольской бригады морской пехоты. Морячки то знали про «железных птиц», видели как те взлетают, тренируются в Крыму бомбить вражеские позиции. А мои то лапти ни сном, ни духом о чудо-технике. Нет, дирижабли видели, конечно, но самолёты впервые. Так не поверишь, Александр Дмитриевич — здоровые мужики, унтера так вообще кавалеры георгиевские, а как заблажили про конец времён и света, сам чуть не поддался, на колени не бухнулся. Потом гляжу — морпехи от смеха по окопам катаются, ну и опомнился, даже матерно изругал своих, дескать эка невидаль — летающие тарахтелки бомбы на турок сбрасывают.
— Если прилетел «почтовик», а не гидроплан, — прервал воспоминания губернатора «заместитель по морским делам», — значит не на базе флота высадят, а сразу на «гвардейском» аэродроме, в расположении Первого Калифорнийского полка. Мне сын про порядки у лётчиков рассказывал.
— Точно, там нас наместник в штабе бригады и будет дожидаться, — «обрадовал» соратника губернатор-артиллерист.
— Как так, мы же не готовы доложить, не знаем о чём речь пойдёт. Или то ревизия? Экзамен хитрый?
— Не более твоего знаю, Александр Дмитриевич, не более твоего…
Небольшой но уютный самолёт, каковой по прихоти государя назвали «Аннушкой», вмещал кроме пилота четырёх пассажиров. Если же таковых набиралось меньше, загружали «Аннушку» почтой и иногда, редко очень, перевозили денежные суммы в Петровск-Портленд и Новосибирск-Сиэтл. В таких случаях пассажирами летели два вооружённых курьера, подготовленные к жёсткой посадке и выходу от места вынужденного приземления к людям.
Лётчиков катастрофически не хватало, хотя десять лет минуло как первые два выпуска Ачинского лётного училища были задействованы под Царьградом, а затем самые опытные асы и механики по 4–5 человек отбыли в Гатчину, Качу-Крымскую, Владивосток и Константинополь-Тихоокеанский где и были открыты лётные школы. За эти годы пилотов подготовили вроде бы и немало, но огромная империя на двух континентах расположилась привольно, опять же армия и флот укомплектовывались в первую очередь, потому и сложилась парадоксальная ситуация — самолёты в Русской Америке на аэродромах и в ангарах стоят в готовности, а в «воздушных извозчиках» нужда превеликая. Ещё и строгая инструкция от государя о соблюдении секретности сдерживала развитие авиации на местах, каждая воинская часть и особенно полувоенные-полугражданские «губернские воздушные отряды» согласовывали полёты, маршруты, охрану совместно с жандармскими управлениями и воинскими частями, расквартированными неподалёку. Командирам всех частей российской армии высочайше вменялось авиаторов прикрывать и всемерно помогать покорителям «пятого океана». Но к 1890 году худо-бедно закрыли кадровый вопрос, в каждой губернии Русской Америки создали собственные гражданские авиагруппы по 7-12 лёгких машин в каждой. И это не считая четырёх гвардейских авиаполков (к гвардии лётчики приписывались автоматически) с числом боевых аппаратов в сумме в 127 штук.
Грозная сила, если учесть, что потуги прочих великих держав создать самолёты равные российским образцам, успехом покамест не увенчались, так, жалкие этажерки, не идущие ни в какое сравнение с красавцами «русской выделки». А лазутчики же, шпионы, отлавливаемые жандармами и контрразведкой, исчезали словно и не бывало таких на свете белом. И, понятное дело, мудрость его величества, приказавшего строго-настрого дурь и лихачество из лётчиков выбить на первых же занятиях. Не дай господь разобьют, уронят машину на территории иностранных держав — будут посчитаны не дураками, но изменниками, соответственно и ближайшие родственники отправятся на «курорты солнечной Якутии». И действовало, знаете ли, ещё как действовало! За десять лет с появления нового рода войск — ни одного прокола, тьфу-тьфу-тьфу!
Пилот «почтовика» молодой поручик, бывавший у Демидовых и даже заглядывавшийся, как показалось, Александру Дмитриевичу, на дочь, пятнадцатилетнюю Светлану, отрапортовал Щербатову о готовности к перелёту.
— Заводи свою машину, поручик, не растряси по дороге!
Губернатор для первого полёта держался на удивление хорошо, жадно смотрел в окошко, по морской моде поименованное как иллюминатор и непрерывно сверялся с картой, восторженно цокая языком и призывая каперанга радоваться прогрессу и чудесному обзору.
На маршруте Новосибирск-Константинополь несколько наблюдательных пунктов отслеживали полёты, телеграфируя в «Центральный штаб авиаперелётов», тренируясь и на обычных рейсах, но особенно усиливали контроль, когда шла перевозка крупных денежных сумм.
Поэтому ни Щербатов ни Демидов нисколько не удивились сразу по приземлении оказавшись в объятиях старого знакомого, адъютанта генерала Репнина, подполковника Прилукина.
— Как долетели, не укачало? Ну и молодцы, тогда сразу в штаб бригады, пять минут на оправку. Его высочество ждёт.
— Ого, — удивился губернатор Русского Вашингтона, — прям с корабля да на бал!
— Танцев не обещаю, а разговор предстоит серьёзный, — «обрадовал» Прилукин.
Николай Константинович среди братьев был и младшим и наиболее субтильным. Если император и цесаревич вымахали за 190 сантиметров, а великий князь Владимир Константинович так и вовсе два метра «перешагнул», то Николай дорос «всего» до 180 сантиметров, что конечно заметно выше среднего, но на фоне представительных, массивных родственников, особенно на больших семейных фотографиях нынешний наместник Русской Америки смотрелся подростком. Да и профессии мирной, — учёный, не кавалергард какой, не лётчик, не подводник.
Однако князь Репнин, уступивший свой пост великому князю, Николая Константиновича уважал и ценил, про то и Щербатов и Демидов знали доподлинно.
Репнин и поприветствовал первым «путешественников».
— Как добрались, не продуло в воздушном экипаже? Ну и прекрасно, проходите, вашингтонцы, проходите, без докладов и официоза обойдёмся, прошу к карте поближе. Только вас и ждали, дабы в тесном кругу обсудить наиважнейшую проблему.
Помимо Репнина и скромно посиживающего в кресле великого князя, в кабинете находились командующий Константинопольской эскадрой Тихоокеанского флота контр-адмирал Вовк и командующий авиационными силами наместничества генерал-майор Горюнов.
— Здравствуйте господа, присаживайтесь, чаю наливайте, — великий князь голосом удивительно напоминал отца, у Демидова, как-то делавшего доклад его императорскому величеству даже мурашки щедро по телу сыпанули, — князь долго говорить будет. Приступайте, Николай Николаевич.
— Итак, — Репнин не удержался от «академического прокашливания» перед началом, всё-таки генштабисты удивительно схожи в дебюте лекции, наверное от профессуры Академии Генерального Штаба непроизвольно перенимают манеры, — по данным нашей разведки, совпадающим со сведениями поступившими из Санкт-Петербурга, Великобритания продаёт свой пакет акций Канадской тихоокеанской железной дороги некоей банковской группе за которой угадываются интересы Северо-Американских Соединённых Штатов. Одновременно с этим до минимума сокращается финансирование прокладки Никарагуанского канала, что косвенно свидетельствует о подготовке англосаксонскими державами к войне с Российской империей. Произойдёт это не сегодня, да и не завтра, дождутся многоуважаемые «оппоненты» окончания строительства магистрали, а года через два запросто могут и ударить, перебросив по территории Канады значительные силы, минуя таким вот маршрутом Индейскую территорию, не увязая в стычках с Союзом Племён.
Конечной точкой магистрали всё-таки выбрали Ванкувер, бывший ранее Гранвиллем, не просто так переименовали, да-с. Всё потому, что гавань там наиболее подходит для захода больших океанских пароходов и военных кораблей с большой осадкой. Да, господин капитан первого ранга? Слушаю вас.
— Простите ваше высокопревосходительство, — Демидов покусывая левый ус, как всегда непроизвольно делал в минуты сильного душевного волнения, поднял руку и выступил с репликой-вопросом, — но у англичан в Британской Колумбии не флот, а так, эскадрой даже не назвать — три крейсера, семь канонерских лодок, четыре из них древнее Ноева ковчега, девять малых миноносок и две достаточно пожилых подводных лодки. Самолёты британцев и янки ни в какое сравнение с нашими не идут. На что они могут рассчитывать, ведь поездами корабли не доставить.
— Не спешите, Александр Дмитриевич, не спешите. Сейчас наверняка начнёте перечислять боевой потенциал вашей губернской флотилии? Которая чуть ли не сама справится с наглыми бриттами, если лётчики помогут. Угадал?
Демидов пристыжено вспыхнул, почувствовав себя снова юным мичманом, эдаким недорослем-наполеончиком, умствующим перед матёрым Репниным, стратегом каких поискать. Не зря князя ещё двадцать лет назад прочили в Генштаб заместителем генерала Легостаева, или на высокий пост в Военное министерство, но его величество приказал оставить Николая Николаевича в Русской Америке, заявив громогласно, «на публику» что Репнин в Константинополе-Тихоокеанском стоит сотни тысяч штыков.
— Ну вот, вижу, угадал. Да не смущайтесь так, ваши доклады о переоборудовании гражданских буксиров и пароходов в тральщики и корабли поддержки десанта внимательно изучены и мной и его высочеством Николаем Константиновичем, много дельного в ваших предложениях господин капитан первого ранга. Но если САСШ и Великобритания решатся на войну, перебрасывать сухопутные части на Тихоокеанское побережье станут по железной дороге, через Канаду. И плевать им на господство российского флота в северной части Великого океана, куда важнее скрытно накопить большие силы в Канаде и атаковать Константинополь-Тихоокеанский с наименее укреплённого направления. Есть у джентльменов уверенность, что Париж не придёт на помощь Петербургу. Биржевой крах 1889 года и хищения на прокладке Панамского канала существенно подорвали позиции Наполеона Четвёртого, десятки тысяч разорившихся рантье призывают повторить 1793 год, кроют почём зря императора и особенно императрицу. Надо ли говорить ЧЬЯ дочь — императрица Франции?
— Всё так серьёзно? — Демидов непроизвольно покосился на великого князя.
— Более чем, — опередив Репнина ответил Николай Константинович, — сестра заигралась, доверилась мошенникам, её призывы вкладываться в панамские акции были услышаны и поддержаны сотнями тысяч мелких вкладчиков. Теперь же французские буржуа считают Ольгу в одной компании с жуликами, похитившими у акционеров более двухсот миллионов франков. Враки, конечно, наглая ложь проплаченных щелкопёров, там максимум 70 миллионов «сплыло», но и эта сумма огромна.
— Примечательно, — поддержал замолкшего великого князя Репнин, — что атаку в прессе на Ольгу Константиновну начали те силы, которые и прикупили у британцев акции Канадской тихоокеанской железной дороги.
— Иллюминаты? — не выдержал уже Щербатов.
— Непонятно, пока непонятно, — князь вернулся к большой карте североамериканского континента и постучал указкой в районе Атланты, — но конфедераты, случись драка России и САСШ, останутся в стороне. Сведения абсолютно достоверные.
Каперанг снова прикусил левый ус, — в прошлом году Конфедерация пытаясь расширить территорию здорово поцапалась с индейцами, заполучив семь сотен трупов и полторы тысячи пленных, коих забирали при посредничестве лично Николая Константиновича. Аборигены сейчас ничуть не напоминали дикарей из прерий — прекрасно вооружённые, знакомые с тактикой современного боя, их вожди уже лет как тридцать проходили обучение в Русской Калифорнии, а некоторые и оставались на русской службе, есть даже подполковник из племени «черноногих», Демидов самолично того офицера видел — ничем не примечательный рейнджер, коротко стрижен, немного на бурята смахивает, или на корейца. Кстати, симпатии Союза индейских племён качнулись к России во многом из-за человеческого отношения русских к корейским рабочим, завозимых в Калифорнию ещё великим князем Константином сорок с лишним лет назад. То, что русские не побоялись вооружить «жёлтых братьев», поставить их в один строй со своими солдатами, произвело впечатление на индейских вождей. А уж когда Сергей Вениаминович Образцов расписал все ужасы от прокладки через континент железных дорог и уничтожения бизонов, тогда и началось боевое содружество русских и чероки, сиу, апачей, шайенов, проверенное двумя большими войнами и множеством стычек, по сей день не прекращающихся.
— По завершении прокладки Канадской тихоокеанской железной дороги ваш Новосибирск-Сиэтл становится ключевым пунктом, господа, — Репнин повернулся к Щербатову с Демидовым, — по вам ударят янки и британцы. Скорее всего ударят подло, внезапно. Во всяком случае постараются внезапно, надеюсь упредим «соседей», не позволим вырезать гарнизон и под шумок, мирных жителей. Однако, план по эвакуации населения вглубь губернии, извольте разработать и представить через месяц. Не спешите, учтите все нюансы, на месте виднее как и что. В Новосибирск-Сиэтл переводится три океанских минных крейсера типа «Разбойник», Александр Дмитриевич, под вашу ответственность корабли попадают, гоняйте командиров нещадно, пускай театр изучат от и до! Случись что — помогут неприятеля отбить, пушек там хватает, так ведь?
Каперанг ответно кивнул. Здорово, «Разбойники» хоть и «глубоко посажены» но имеют приличное артиллерийское вооружение, соответствующее водоизмещению в 770 тонн. Четыре 105-миллиметровых орудия в 45-калибров и четыре же 75-миллиметровки. Торпедные аппараты можно снять, не пригодятся самодвижущиеся мины в свете поставленных задач, а вот довести запас снарядов до двух комплектов получится. Надо чтоб получилось!
Александр Дмитриевич ещё с лейтенантских времён, получив под командование пароход «Петровск», так сказать флагман губернии Русский Орегон, нещадно гонял экипаж, обучая штатских матросов военному делу. Про молодого офицера, слегка подвинувшегося на идее «вспомогательного флота» из пароходов и буксиров, даже пару анекдотов сочинили местные острословы. Зато когда Демидов стал «заместителем по морской части» губернатора Русского Вашингтона, не знал отказа кавторанг, а затем и капитан первого ранга, от наместников Образцова и Репнина в орудиях и снарядах. Бери, Александр Дмитриевич пушки, проводи учения, тренируй расчёты. Но как будешь договариваться с людьми по монтажу и демонтажу орудий после стрельб — твоё дело. Демидов договариваться умел, напирая на суворовское «тяжело в учении — легко в бою», да и начальство понимающее попадалось, что в Российско-Американской компании, что в кержацкой Российско-Тихоокеанской, не говоря уже о «мелких» судовладельцах — и палубы укрепляли под орудия и места под артпогреба держали в сухости и чистоте, шли навстречу губернской власти. А что прозвали капитана первого ранга «буксирным адмиралом», так ерунда, не дай Бог случится заварушка, добрым словом вспомнят. И, похоже, заварушка вот-вот случится…
Вечером, в офицерской гостинице «вашингтонцы» соображали на троих. Присоединившийся к Щербатову и Демидову подполковник Поспелов командовал восьмым Калифорнийским батальоном, коему предстояла передислокация из Константинополя-Тихоокеанского в Новосибирск-Сиэтл и развёртывание до четырёхбатальонной бригады.
— Если начнётся большая драка, мы то удержимся, — горячился губернатор-артиллерист, — даже после сильного первого удара неприятеля не поднимем руки, на крайний случай в леса уйдём, партизанить станем, но перещёлкаем вражин. Но как в Южной Африке быть? Там же прииски чересполосицей: российские, английские, германские, снова наши, снова английские, французские, конфедератов, САСШ. Может объявят юг Африки «вольной территорией»?
— Эх, Игнат Владимирович, — капитан первого ранга подумывал как бы поделикатнее спровадить спать раззадорившегося начальника, завтра утром предстоит обратный перелёт, — да пускай про Африку голова у тех болит, кто там золото роет и моет. Нам бы городок губернский укрепить, а то словно Санкт-Петербург, на окраине, рядом с вражескими гаванями поместились. Но у Питера Кронштадт есть, а нам пара береговых батарей не помешает.
— А твоя флотилия на что? Сколько вымпелов то, двадцать восемь? А пушек сколько в арсенале готово к установке на пароходы?
— Всего двадцать девять вымпелов, для которых приготовлены 163 орудия от старых 47-миллиметровых до дюжины новёхоньких 120-миллиметровок.
— Ну вот, а ты переживаешь! Успокойся, адмирал!
То, что губернатор, пусть и в изрядном подпитии назвал заместителя по морским делам адмиралом, приятно «щекотнуло» самолюбие каперанга. Не «буксирный адмирал», нет, — просто и значимо — адмирал! А что, если удастся с британцев и янки спесь сбить, зря что-ль тренировал, времени и нервов не жалея, штатские команды, может и появятся орлы на плечах, засыпая думал Александр Дмитриевич Демидов…
— Ваше величество, — словно юный гардемарин вытянулся в струнку контр-адмирал Веремеев, — принята радиодепеша с «Сообразительного»! Ольга Константиновна с детьми на борту «Роланда», французы препятствий не чинят, наоборот, настроены дружественно, салютуют русскому флагу.
— Добро, Андрей Львович. Выпускай летунов Ремнёва во второй вылет, на сопровождение «Роланда». Пускай лягушатники осознают всю мощь российской авиации. Да и прочие наблюдатели и подстрекатели полюбуются на воздушных хулиганов.
Невысокий контр-адмирал как шарик ртути скатился с мостика и рванул по палубе «авиаматки» на ходу раздавая команды. Огромный, в 22000 тонн водоизмещения «авианосец», флагман Средиземноморского флота «Илья Муромец» был первым в этом времени кораблём, с палубы которого взлетали самолёты. Не гидропланы, подчеркну, каковые спускали на воду, ход снизив до минимума, а настоящие полноценные самолёты взмывали в небо. Правда, пока то были лишь парой пулемётов вооружённые лёгкие истребители и разведчики. С бомбардировочной авиацией и торпедоносцами заминка выходила, но через пару лет гении из закрытого «Бюро № 47» обещали прорыв и в этом направлении.
Я не торопил, время терпит. Пусть европейские газетёры выдумывают заголовки позажигательнее, «попродажней» (в смысле увеличения тиража) типа «Русская эскадра готова сжечь Марсель», «Берлин поддержит Петербург. Франция меж двух огней», «Делёж французского наследства. Кому достанется Суэц — Великобритании или России?»…
Крейсерская эскадра Средиземноморского флота Российской империи совершив стремительный переход из Константинополя-Царьграда в полдень 5 мая 1892 года притормозила и занималась эволюциями в 70 милях южнее Марселя. Два французских крейсера-разведчика выскочившие было наперехват, спешно ретировались, преследуемые четвёркой новейших, выдававших по 31–32 узла турбинных пятытысячников — «Тереков» («Терек», «Рион», «Кура», «Кубань»).
Русские шли на таран, отжимая разведчиков от флагмана «Ильи Муромца» где держит флаг вождь нации, расчёты «Тереков» стояли у заряженных орудий в полной готовности к открытию огня. В воздухе висела дюжина «ястребков» а три сопровождавших французские крейсера аэрогидроплана были жестоко и показательно «приводнены» асами из эскадры кавторанга Ильи Ремнёва. Пилот одного, дерзнувший ближе прочих подлететь к авианосцу, был утоплен самолично Ремнёвым, совершившим выверенный таран — снёс крыло хрупкой «этажерки-француженки» местный Чкалов, та и навернулась в «бездну вод». Лётчик «этажерки» погиб, да и хрен с ним, безопасность императора превыше всего. Зря что ли сигналили галлам «ваш курс ведёт к опасности». Авиация, тем более морская свод сигналов должна разуметь. Ничего, хуже чем случилось, уже не будет. Что там жизнь какого-то лейтенантика перед угрозой разрыва союза ещё вчера дружественных империй.
Дочурка дорогая, Ольга Константиновна, императрица Франции заигралась на всех фронтах. И рога наставляла супругу, хорошему в общем-то парню Наполеону Четвёртому, и в парламентских дрязгах-интригах принимала живейшее участие и, самое главное, вляпалась в «Панамскую аферу».
А в этом варианте ПАНАМА куда как масштабнее оказалась — полтора миллиона физлиц пострадало! Полтора миллиона! Два миллиарда франков золотом, собранных по франку, по сантиму по всей прекрасной Франции оказались разбазаренными и «попиленными»…
Руководство стройкой номинальное, как и в нашем случае осуществлял престарелый Фердинанд Лессепс, правда без сына, в этой реальности во цвете лет погибшего. Но свято место пусто не бывает, иные родственнички да друзья-приятели набежали, вовсю используя авторитет мощного старика, потихоньку впадающего в маразм. Вертели Лессепсом жулики всех мастей как хотели, императрица Ольга такоже поучаствовала в афере, лоббируя интересы «Панамской межокеанской компании» в парламенте и в министерствах. Решила, дурочка, что в случае «внезапной кончины» или тяжёлой болезни супруга станет владычицей Франции — Эжен как раз навернулся с коня и сильно расшибся, эскулапы говорили о тяжелых последствиях для организма императора и о необходимости ограничить активность, меньше работать, перейти на домашний, кабинетный стиль руководства и т. д. и т. п.
И вообразила доченька себя не то Екатериной Великой, не то Анной Австрийской — даже обратилась к России, призвав Родину поучаствовать в строительство Канала, рублей не жалея.
Вот же стерва выросла! Наобещала парижским подельникам привлечь инвестиции и как старается. А мне разведка докладывала вовремя о проблемах в постройке что Панамского, что Никарагуанского каналов. И там и там рабочие массово гибли от лихорадки и прочих тропических болячек. Пища как обычно премерзкая. Даже анекдот приключился — консервы мясные поставляют работягам аж времён войны России и КША против САСШ, это ж скоро как тридцать лет тушёнке! Резидент подробно расписал как строители гоняются за русскими консервами, хоть и «древними» («всего» одна банка из дюжины взрывается) но качественными. А продукт Великобритании, Франции и Северо-Американских Соединённых Штатов тех лет несъедобен, абсолютно весь несъедобен. Примечательно, что консервы тогда производила контора двоюродного брата Никиты Сыромятова, бородача Луки Проскурина. Сейчас Лука почтенный негоциант, перевёл бизнес из Техаса на Гавайи, рыбу океанскую консервирует и имеет внушительный пай в двух золотых приисках на Аляске. Велел сей анекдот про тушёнку растиражировать в российских газетах, заодно и качество отечественного натурпродукта прорекламируем и Луке Елизарьевичу приятно будет…
Кстати, «никарагуанские канальщики» тоже проворовались и свернули стройку, упирая на поломки экскаваторов в жарком влажном климате и ошибки на стадии проектирования. Правда там САСШ с Великобританией облажались, а англосаксы умеют хорошую мину при плохой игре делать — дескать всё прекрасно, наличествуют небольшие трудности, но вскоре и их превозмочь получится. Мол, заказ разместили на суперэкскаваторы, но поскольку то дело долгое, пока сосредоточатся «никарагуанцы» на развитии железной дороги на перешейке, в несколько линий движение запустят. Перевалка грузов из трюма парохода в вагоны и снова на пароход куда как более выгодное дело и быстрое, нежели чем миллиарды закапывать.
Но на Никарагуанский Канал плевать с превысокой колокольни, а вот предприимчивой дщери я ответил, так ответил. Для начала посоветовал Ольге не соваться в дела иного государства, а лучше навести порядок в правлении акционерного общества «Панамская межокеанская компания».
Ни одна копейка из Российской Империи не уйдёт мошенникам и прохвостам, «закапывающим» миллионы и миллионы золотых франков, не представляющим акционерам прозрачных отчётов! И не удержался, припечатал рифмой: «Чтоб не сгорели ваши домики, со всеми вашими надеждами. Поопасайтесь быть невеждами в политике и экономике»…
Буча тогда поднялась страшная — «канальцы» как раз отчёты общественности представляли радужные и вроде подробнейшие-наиподробнейшие. Зачтёшь такой докУмент и понимаешь, что ещё чуть-чуть, самую малость надо вложиться и пойдут по кратчайшему пути из Атлантического океана в Тихий и наоборот, большие пароходы, прибыли огромные наполнят банковские счета дальновидных французов, затарившихся загодя акциями Компании Канала. Все причастные вмиг заделаются богатеями-рантье и будут оставшуюся жизнь бездельничать и путешествовать. Ну и прочие благоглупости обещала шайка-лейка «панамцев», сумевшая даже наезд такого авторитетного человека как Константин Первый обратить в свою пользу — дескать бесится его императорское величество оттого, что свой пакет акций продал всего лишь с 23 % прибылью и теперь жалеет страшно. Ай да умники, ай да прохиндеи!
Зная, чем всё закончится, я только посмеивался и отмахивался от попыток ближайших помощников «помочь Ольге Константиновне». Вот уж нет, фигвам, сама влезла в эту клоаку, сама пускай и хлебает, нечего государственные интересы России разменивать на придурь бабскую, пусть даже то и дочь императора.
Когда же в декабре 1891 года «панамская афера» вскрылась, в Париже предсказуемо начался знатный бардак, из разряда тех бардаков, что именуются впоследствии революцией. Буржуа и офицеры столичного гарнизона, вложившиеся в акции Канала, кто толпами, а кто и стройными колоннами пошли за обличителями-оппозиционерами. И пожалуйста — Третья Республика таки возникла, хоть и с 15-летним запозданием.
Наполеон Четвёртый не оправившийся после травмы, с тросточкой в правой руке и саблей в левой, встретил «восставший народ» на ступенях дворца, героически прикрывая семью. Но галлы народ хитрожопый, продуманный. Им проблемы с внуками русского императора ни к чему. Чинно-благородно заарестовали Эжена с семейством и начали кампанию в прессе о «Панаме» и невероятных хищениях, ненавязчиво выводя экс-императрицу, а теперь просто великую княгиню Ольгу Константиновну главной ведьмой-казнокрадшей.
От Петербурга на берегах Сены ждали ультиматума, разрыва дипломатических отношений, отзыва посла, движения корпусов и эскадр, но я не собирался играть по правилам жуликов, решивших списать на дочь русского императора все потыренные денежки. Потому и заявил — коль есть претензии у французов к их императрице, так и пускай судят, то их сугубо французские дела. Каждую бумажку, каждую проводку финансов пристально пусть изучают. Надо держать экс-императрицу под строгим, пусть и домашним арестом — да не вопрос! Но внуков передать деду немедля!
Мой грозный рык из Константинополя-Царьграда был понят правильно, но парижские мавродики оказались очень толковыми ребятами, Ольгу Константиновну с сыном и дочерью отправили в Марсель, а там уже на пароход и к российской Средиземноморской эскадре.
И хоть доченька прям рвалась с родителем пообщаться, дал «Роланду» в сопровождение пять крейсеров и приказал курс держать на Проливы, разместить «экс-французов» в Константинополе-Босфорском под строгим караулом, не допуская до великой княгини ни подруг, ни друзей, ни родственников. С моим величеством сперва побеседует, расскажет за акции-махинации.
Инцидент с погибшим французским летчиком, как я и предполагал, списали на «случайность», Франции сейчас не с руки задираться с вроде как пока ещё и союзником — договора то я не расторгал, в стиле незабвенного папеньки Николая Павловича «зрителей в серых шинелях» в Париж не обещал отправить. Затребовал внуков, даже за дочь, с мошенниками связавшуюся, демонстративно не хлопотал.
О чём мне и попенял великий князь Владимир Константинович, когда две эскадры соединились в полусотне миль от Дарданелл. Разжалованный из генерал-адмиралов сразу в матросы (признаюсь чисто ради исторического анекдота сие совершил, ну и ради воспитательного эффекта) Володька командовал на эскадре вице-адмирала Машукова морской пехотой, предназначенной к штурму Суэца, если с Францией начнём конфликтовать «по взрослому». Ну а что — хоть и матрос, но великий князь, поставлен на десант самолично императором, кто ж дерзнёт оспорить?
Володька страстно желал войны, дабы в первых рядах рвануть в атаку, буйну голову сложить за государя и Отечество, а если «повезёт» — ранен окажется, то глядишь, в чинах вырастет. Не до генерал-адмирала, конечно, но хотя бы в каперанги для начала отыграть…
Но драки не случилось, галлы не дураки оставаться один на один с набирающей силу Германской империей. Немчура, конечно, медленнее развивается, нежели чем в моём родном мире, нет тут Седана, нет пяти миллиардов франков контрибуции. Но пашут, вкалывают неустанно трудолюбивые «Михели», куют мощь тевтонской державы. А если учесть, что Австро-Венгрия не без моего участия ТУТ гигнулась, вместо Дунайской монархии крохотулька Австрия и задиристая Венгрия с группой балканских государств, так России в Европе даже напрягаться не надо — держи оборону на Балтике да отсиживайся в Дарданеллах, смотри за дерущимися немцами и французами. Пожалуй, я и в этой реальности поставлю на дойчей, они молодцы, на восточных рубежах словно кроты такие крепости возвели — никакого желания их штурмовать лично у меня не возникает. Равно как и у племяша разлюбезного, Константина Первого короля Польского. Только ведь явно не из-за бравых польских гусар боши «линию Зигфрида» отстроили и беспрерывно укрепляют, не из за гонористых шляхтичей с пиками да сабельками…
Париж первым делом поинтересовался, не разорвёт ли «Панама» военный союз России и Франции. Получив заверения, что «мухи отдельно, а котлеты отдельно» деятели Третьей Республики, как говорится «выдохнули». Ещё бы, они в Африке значительные силы держат, пара стычек с немцами в Трансваале и Судане и шашни короля Бельгии Леопольда, обиженного за «пинок из Конго», с Вильгельмом изрядно нервировали французов.
Образование Третьей Республики и низложение Наполеона Четвёртого, взбодрило дипломатов и генералов великих держав. Спекулянты поиграли с курсами европейских валют, походя обрушили акции французских железных дорог, но на России тот кризис никак не сказался. Зато круглосуточно заработали консервные и патронные заводы — вдруг да пойдёт Константин Неистовый выручать зятя из-под домашнего ареста. Ага, разбежался…
— Отец, — Владимир хоть и расстроился, что не случилось войны с республиканцами, его лучшего друга Эжена заточившими в узилище (комфортабельное, с парком, садом, но всё же, всё же…) — почему ты не хочешь поговорить с Ольгой, обнять внуков. Потом, твоё демонстративное пренебрежение судьбой дочери. Неужели ты боишься большой войны? Уверяю, французы не дерзнут. И Эжена бы отпустили с семьёй по первому твоему требованию. Он то к «Панаме» никоим образом непричастен.
— Он не причастен. А сестра твоя «отличилась».
— Что?!
— То! Ольга принимала в подарок «ювелирку», вроде как даже саквояжи с ассигнациями ей привозили.
— Клевета! Гнусная клевета парижских писак!
— Моя разведка информацию черпает не с газетных передовиц. Увы, Вольдемар, увы. Сестрёнка «наколядовала» более миллиона франков, если считать с цацками драгоценными, а может даже и все два…
— Не может быть! Не верю! Но, даже если и так, отец. Почему ты хотел оставить Ольгу на судилище?
— Дурак ты, Володька. Вымахал за версту коломенскую, а соображалку не развиваешь. Сам как думаешь, почему республиканцы вытолкали взашей бывшую императрицу, не стали придирчиво и пристрастно изучать, сколько к её рукам «прилипло»? Я же требовал строгого и публичного разбирательства, не возражал против домашнего ареста в Париже для дочурки дорогой.
— Потому что она не виновата! Оклеветали лягушатники!
— Нет, виновата. Точно виновата. Так почему? Отвечай! Держи экзамен на сообразительность.
— Ну, — сын насупился, — не знаю…
— Двоечник! Правильно сделал, что в матросы разжаловал дуболома. Запомни, Володька свой потолок — полковник, или каперанг, никак не выше. И то за выслугу лет и беспорочную службу.
— Хорошо, только скажи — почему Республике выгодно Ольгу отпустить?
— Ого, неужели я слышу слово «выгодно». Сын, ты небезнадёжен! Смотри, жулики в обществе «Панамского Канала» подмазывали взятками и подношениями не только императрицу, но и министров, депутатов, редакторов. Денег ушло на это великое множество. Сколько Ольге инкриминируют газетчики?
— Что? Ах, да — то ли 200 то ли 300 миллионов франков.
— То есть, делают её главной расхитительницей. Каковую непременно выручит её царственный папаша. А отпустить экс-императрицу придётся, ибо не готова Франция воевать со вчерашним союзником. Улавливаешь?
— И все шишки посыплются на сестру?
— Молодец! Таки понял схемку «панамцев».
— Что?
— Да то, Вовка, то! Не нужна Ольга на процессе в Париже. Главным мошенникам не нужна. Ей поднесённые два, пусть даже три миллиона мзды, в десятки раз, а то и стократ увеличатся. На бывшую императрицу, фактически бежавшую от правосудия, все шишки, зато выводятся из-под удара главные аферисты.
— И что теперь делать?
— Да ничего. Я на днях заявлю о готовности доставить великую княгиню на процесс. И пусть её напрямую спрашивают да допрашивают.
— Но это же позор! Фамилия Романовых и вдруг воры? Это крушение основ и подрыв устоев, отец!
— Ого-го, сынку, как пафосно вещать начал. Да вернёт казне французской Ольга побрякушки, вернёт саквояжики с денежками. Что промотала — вычту из наследства, заплатит, не переломится. Зато не случится обвинений в утечке суммы в сотни миллионов франков в Россию, якобы хитроумный русский император с помощью дочери провернул такую комбинацию. Да не лупи так зенками, обязательно додумаются и до такого европейские масоны, желающие опорочить Россию. Так что — довезёт детей Ольга до Константинополя-Царьграда, пару-тройку дней проведёт с семьёй и засим обратно, к супругу — в Париж!
— На неправый суд? Потом её же там могут убить карбонарии, подкупленные мошенниками из Правления «Панамской межокеанской компании».
— Всё-таки дурак ты, Володька. Личное присутствие бывшей императрицы на процессе поломает все расчёты жуликов. А уж охрана или конвой у великой княгини будут соответствующие, из Второго батальона лейб-гвардии Финляндского полка.
— И французы позволят финляндцам щеголять в мундирах?
— Боже упаси — в штатское обрядим. Частное сыскное бюро Путинцева, под их маркой и поработают гвардейцы. Зря что ль их натаскивали на защиту династии…
Видя как Владимиру неприятна тема о сестре мздоимщице, переключил разжалованного генерал-адмирала на рассказ о вооружённых силах государства Израиль, союзного и нам и французам. Случись заваруха, получи эскадра Машукова приказ захватить Суэцкий канал, интересно как бы отреагировали «братья-евреи», кому б симпатизировали.
— Знаешь, отец, пока адмирал выдерживал броненосцы и авиаматку вне зоны действия береговых батарей французов, я на «Созидающем» провёл рекогносцировку и на подступах к Порт-Саиду и в Красное море проходили свободно. Очевидно из Парижа поступила директива не провоцировать конфликт, администрация Канала была сама предупредительность.
— А что народ библейский? К кому склоняются?
— К России, так и не удивительно, если почитают евреи российского императора как Константина Благочестивого. Правда, правда, не раз такое слышал. Полковник Гиркин, командующий обороной побережья в Красном море на нашу угольную станцию специально прилетел, передал новейшие карты по французским батареям и рассредоточению гарнизона по боевому расписанию.
— Как, как фамилия полковника? Гиркин?
— Да, заслуженный боевой офицер. Начинал службу рядовым в нашей Иерусалимской Особой Бригаде, ещё при Сыромятове.
— А, тогда понятно.
Не знаю как дальше сложится, но сейчас армия Израиля, хоть и не большая, но прекрасно вымуштрованная вполне сопоставима по уровню боевой подготовки с теми же французами, охраняющими Суэц. И кого-кого, а спесивых итальянцев евреи расколошматят не хуже «Лиса пустыни» моей реальности — фельдмаршала Роммеля. А здесь, значит, полковника Гиркина кличут «Лисом пустыни». Очень уж хорошо полковник банды бедуинов «выщёлкивает».
Последние года три еврейское государство активно наращивает мобилизационные запасы, планируя в полтора-два раза увеличить вооружённые силы. Мне то известно, что жаждут потомки Авраама «прирасти» Сирией, подвинуть турок, которые из империи превратились в далеко не самую сильную региональную державу и с трудом отбиваются от армян. По правде говоря, России такие проблемы многовекового оппонента только на руку. Все турецкие владение в Чёрном море отошли к нам официально. Султан как только услышал намёк про армянский флот, согласился отдать прибрежную полосу Российской империи, только бы не злобным носатым потомкам Ноя. Абдул Хамида можно понять, лишившись военного флота Турция не смогла защитить Измир-Смирну, атакованную греческой эскадрой. Греки помимо города отхватили себе изрядный кусок территории, требуя от России помощи в их противостоянии османам. Конечно, я послал потомков аргонавтов, дипломатично, но послал. Турки сей широкий жест оценили и старались удержать Курдистан и средиземноморское побережье. Вот курды непонятный народ — вроде в Мосуле и «держат масть» и армян давят с превеликим удовольствием и даже с азартом, но самостоятельности прям панически боятся, предпочитают хоть и номинальное, но таки владычество Абдул Хамида. Отчего так — хрен знает, наши «исследователи Востока» закончившие Академию Генерального Штаба что-то мямлят про менталитет курдов и руками разводят недоумённо.
Евреи же молодцы, развернулись ого как. Ни о какой «палестинской автономии» и речи не идёт, арабов продуманно выдавливают с Земли Обетованной. Есть стойкое подозрение, подкреплённое донесениями агентуры, что банды бедуинов вырезают мирных мусульман за денежки «иерусалимских мудрецов», а потом эти шайки уничтожаются еврейскими батальонами рейнджеров. И всё шито-крыто, нет свидетелей, нет проблем и земля свободна для переселенцев из Европы.
Интересно, что среди богатых евреев пошла мода жить «на два дома». Строится особнячок в Израиле, непременно сад разбивается и работники там всё обихаживают, ждут хозяев, которые 2–3 раза в год приезжают из Парижа, Берлина, Мадрида (да со всей Европы) на историческую Родину, молятся, в общем «припадают к истокам». Заодно и договариваются о новых направлениях в бизнесе, сделки заключают, не просто кейфуют.
Также европейские богатеи, не обязательно иудейского рода-племени, но и немцы, итальянцы, французы, англичане, даже шведы с датчанами захотели поставить дома-резиденции в Константинополе-Царьграде. Но уж тут — дудки! «Элитные» квартиры в наисовременнейших домах-семиэтажках со всеми удобствами пускай покупают, без вопросов. Но отдельно усадьбы — ни за что! Территория Константинополя-Босфорского и так с трудом превеликим зачищена от турок и армян. Причём с момента взятия города армянские дружины столь рьяно взялись за «патрулирование», что оставшиеся в Константинополе османы предпочли бежать вслед за Абдул Хамидом. Ну а потом настал черёд и представителей великого армянского народа. Там, на Востоке ваши браться создают Великую Армению, давайте-ка к ним на помощь! Как раз и Пароходная линия Константинополь-Трабзон заработала. А от Трабзона, контролируемого Черноморским флотом до территории, дашнаками удерживаемой, рукой подать. Езжайте, езжайте, стройте Великую Армению! Вон, российские армяне добровольцами идут, аки Минин с Пажарским ополчение созывают, продают дома и не миллион роз алых покупают, а винтовки. Что, не хотите воевать за независимость исторической Родины? А не тайные ли вы турецкие шпионы? Пока армяне достаточно успешно противостояли курдам и туркам но война в горах шла уже без малого десять лет, за это время все офицеры с толикой армянской крови из российской армии рванули на Кавказ, даже пришлось указ выпустить — не брать армян в военные училища и на государственную службу, ибо они аки евреи, спят и видят как из вскормившей их России сбежать. Так какой резон тратиться на их обучение?
За такой прагматичный подход ещё с той поры, когда великим князем, не наследником престола вернулся из Калифорнии, меня и не любили народы малые, привыкшие на великороссах выезжать, «под сенью дружеских штыков» отсиживаться и потом гадить, отыгрываться на потомках спасителей и освободителей. Примеров хватало и из двадцатого века и из двадцать первого. А прозвищем «Царь-Маклер» даже гордился, да-с.
Лет за пять, постепенно, «по кусочку», почистили Царьград от нежелательных этнических группировок, заодно нищих и уголовников определили на угольные шахты. И древний Константинополь начал преображаться. Архитекторы из Томска и Петербурга получив территорию под застройку соревновались меж собой, стремясь превратить город с тысячелетней историей в сверхсовременную столицу.
Поговаривали даже, что «русоамериканцы», проживающие в Константинополе-Тихоокеанском, начали ревновать императора к Константинополю-Босфорскому-Царьграду. Ну да ладно, младший из сыновей, Николай, парень толковый и на посту наместника Русской Америки успокоит «общественность».
— Андрей Львович, — контр-адмирал Веремеев дёрнулся к суверену, — погода благоприятствует, пускай летуны лишний раз учения проведут — стартуют с «Ильи Муромца» а приземлятся на аэродроме на Мармаре. А когда минуем Дарданеллы, уже с наземного аэродрома взлетают и на «Илью» садятся.
— Понял, ваше величество! Всех выпускать?
— А пожалуй, что и всех. Считай, уже дома, вон дивизион подводных лодок навстречу вышел, да и просвещённые мореплаватели отсиделись на Мальте, не дерзнули высунуться.
— Три крейсера всё же сопровождали эскадру, ваше величество.
— Так то разведчики, им положено.
Радио «изобретённое» в 1885 году в закрытом «Бюро № 17» (на самом деле первые цифры значения не имели, то так, чисто по приколу и для введение в заблуждения врага) за семь лет изрядно «усовершенствовали» и принимать радиотелеграммы от станции в Дарданеллах флагман Средиземноморского флота начал за 200 миль до Проливов. Потому очередное появление на мостике дежурного «радиомичмана» с листком расшифрованного текста никого не удивляло. Хотя, нет красной полосы на бланке, значит то не шифровка.
— Что нового, мичман?
— Ваше императорское величество! По телеграфу пришло сообщение из Парижа, станция «Проливы Д» ретранслировала на флагман. «Печальный инцидент с лейтенантом Экзюпери французское правительство считает полностью исчерпанным и просит принять во внимание молодость и неопытность лейтенанта, по недостатку практики взявшего курс на корабль с его императорским величеством на борту. То исключительно ошибка неопытного пилота».
— Как, как фамилия? Экзюпери?!
— Что случилось, ваше величество? — Капитан первого ранга Свиридов, командир «Ильи Муромца» не на шутку встревожился, — вы знали этого французского лётчика?
— Нет, Виктор Николаевич, другого знавал Экзюпери. Поэта…
— Эй, дярёвня, подъём! Сёмка, хватит бока налёживать, вахта! Капитан заждался верного юнгу! Ха-ха-ха!
Семён Головастый, семнадцатилетний уроженец славного села Головастьево, что недалече от не менее славного города Костромы, к флотским порядкам привыкал трудно. И это ещё не на военный флот попал — экипаж вспомогательного парохода Второй Средиземноморской эскадры «Руслан» комплектовался, как правило, из бестолковых, пусть и старательных добровольцев, срезавшихся на экзаменах в мореходку и жаждущих службой годичной заполучить стаж, засчитываемый как дополнительный балл, а то и два, если отличиться удалось. Тогда даже с неба звёзд не хватающие троечники могли в перспективе «выслужиться по флотской части».
Но Семёну сие не грозило, он из села родного не за океанской романтикой, не за муссонами и бризами рванул, а за приятелем, Пашкой Коровиным увязался, чтоб не уходить с бригадами на строительство дорог и мостов, связующих, сшивающих (как его величество в газете пропечатал) «коренную Россию».
Неурожай двухлетней давности не вылился в великий голод исключительно оттого, что государь как будто чуял недоброе — ещё в зиму 1891 года двинул в губернии, каковые потом более прочих пострадали от недорода, воинские команды и молодых врачей и фельдшеров, только-только покончавших Училища и Университеты. Старики говорили, что при отце Константина Николаевича, Николае Павловиче народ мёр от голодухи, словно мухи осенние. А нынешний царь — голова! С молодых лет имел понимание к деревне и нелёгкому труду крестьянскому. Ну и потом множество семей переехало за океан, в Калифорнию-Аляску и по чугунке в Сибирь ехали да на Амур, оставшимся перешли их наделы, всё проще с голодухой справиться.
И пришла помощь из самой Америки — наместник, младший сын государя, великий князь Николай Константинович послал пароходы с мукой, консервами и маслом в глубинку российскую. Семён два года назад ходил, получал красочные бумажные, но прочные мешки с нарисованной на них белкой, грызущей золотые орехи и складывающей скорлупки в уже ровнёхонькие столбики золотых червонцев. Известное дело — русские американцы на золоте поднялись, сами монету чеканят, богачи!
С такой поддержкой, понятно, голодовки не случилось, да и американская помощь по правде говоря и не понадобилась бы, а пошла исключительно оттого, что его величество решил показать стране и миру, не зря в Америку народ перебирался, — поддержал в трудное время «коренную Россию», как и положено отделившемуся от семьи работящему сыну. Да ещё картину художник по просьбе царя нарисовал — «Русская Америка помогает матери России», там разгрузка мешков с парохода и развоз провизии на тройках по деревням запечатлены. Чиновник по особым поручениям при губернаторе, Артамонов Илья Ильич в Головастьево приезжал, много рассказывал интересного, например как только неурожайные годы закончатся, крестьянские единоличные хозяйства, не соблюдающие указания агрономов, как и что сеять да сажать, какую породу скота держать, обложат полуторным налогом, чтоб не портили худобой четвероногой и сорной рожью планы уездных сельскохозяйственных управлений. Илья Ильич зазывал мужиков и молодняк на строительство шоссейных дорог, выплачивал семьям, остающимся на полгода без кормильцев, солидный аванс. Но Семёна взбаламутил приятель Пашка, зазвавший друга детства в Одессу и далее — на золотые прииски Трансвааля.
— Дурак ты, Сёмка, кувалдой махать, дробить каменюки на щебёнку, да на кой чёрт такое счастье. А у меня верный адрес, помнишь Марфу Захарову, её брат младший, Макар, сейчас на Мадагаскаре служит в порту. Оттуда прямая дорога на прииски, а у Макара товаром закупимся, повезём в золотые артели табак, водку да прочие нужные в хозяйстве вещи. Обернёмся так раза три-четыре и считай как полгода или поболее с кувалдой отстоял.
Семён сомневался, выгорит ли дело, даст ли в долг бывшим землякам давно уехавший с родной деревни Макар, но Пашка убедил.
В Российской империи лет уже как тридцать подростки достигшие четырнадцатилетнего возраста, и парни и девушки, без разницы, могли сами определять судьбу свою дальнейшую. Ну, как сами — если грамотный, приходи хоть в лаптях, хоть босиком в ближайшее Императорское Училище, там специальный человек беседу беседует, вычисляет наклонности и способности и определяет на кого учиться. И всё, выдачи обратно в семью нет! Мало ли, вдруг да родители пьющие или дурнющие, или секта, прости Господи, какая. А все дети, имеющие тягу к учёбе под покровительством самого государя-императора, так-то вот!
Артамонов Илья Ильич, добрейшей души человек, помнится печалился, дескать, царь такие деньжищи тратит, чтоб дурни деревенские в большую жизнь шли, мир открыт на все стороны — только учись, работай, приноси пользу обществу. Но сидят деревенские пентюхи по завалинкам, штаны последние пропердеть готовы, но лучшей доли искать никак не желают.
А Семёну нравилось в родном Головастьево, за два года до его рождения там даже церковь небольшую поставил в Сибирь поуехавший земляк, Николай Евтюхов, знатно разбогатевший в краях каторжанских. И даже на содержание попа с семейством денег выделил, чтоб не ходили головастьевцы на службы за 12 вёрст в Комарово…
Речка, покос, работа в поле. Отец в страду даже пить бросал, мать нарадоваться не могла. Но матушка как три год померла, батя запил вчёрную, Семён шестой, младший, подумал да и двинул вслед за Пашкой, благо все документы выправлены, годы позволяют самостоятельно перемещаться по стране.
В Одессе у парней тамошние жулики увели все их невеликие накопления, как ни прятали тощие кошели, как ни ухищрялись, но против одесских умельцев головастьевские задумки читались вмиг.
Пришлось наниматься кочегарами на пароход «Милый друг» и три рейса до Севастополя и обратно оттарабанить. Пашка, паскудник, надерзил почтенному, с тросточкой расхаживающему (за Царьград почётная рана) боцману, уличившему матроса в мелком воровстве (хлеб и отварное мясо с камбуза потырил на закусь) и был изгнан с позором и пинками под зад. А Семён решил остаться на «Милом друге», благо наслушался у того же боцмана Митрича про прииски трансваальские.
Выходило так, что юг чёрного континента Африка поделен между великими державами и сунуться, прииск свой открыть или просто с лопатой пройтись у новичка не получится, хорошо если жив останешься. А торговля с золотодобытчиками поставлена крупными компаниями и лотошники-коробейники близко не подпускаются к городкам старателей.
Однако Семён не расстроился, ему и кочегаром понравилось, благо деньги платят исправно, опять же стол для команды с хозяина парохода, рабочая одежда, все дела. А что по Чёрному морю мотаются, по одному считай маршруту, так после речки Воробьихи, каковую коровы переходили вымени не замочив, всё одно — простор и красота!
Боцман, переходя на только что отстроенный пятитысячник «Руслан» позвал работящего и неприхотливого парня с собой.
— Двинули, Сёмка, мир посмотришь, до Африки сходишь, капитан «Руслана», отставной лейтенант Михаил Сергеевич Копылов, я с ним начинал, он мичман, я матрос первой статьи. Правда с военого флота уйти пришлось, оба по ранению списались.
— Это когда Царьград брали?
— Ага, тогда много нашего брата покалечилось. Только мы с Копыловым Святую Софию не освобождали, на Мармаре турок разоружали, одной гранатой и накрыло. Ему бочину разворотило, у меня нога с того боя «рупь-двадцать». На гражданке не мешает, а в бою, на крейсере могу и оплошать. Потому и гоняю на грузопассажирских корытах.
— А новый пароход из военных будет?
— «Руслан» то? Тут, Сёма, хитрая штука. Его величество Константин Николаевич ещё великим князем и генерал-адмиралом пребывая, захотел сделать из русских морскую нацию, вроде англичан или шотландцев. Потому и всячески подталкивал российских купчин к морским перевозкам, потому и основал Владивосток и Константинополь-Тихоокеанский, там сейчас третье поколение моряков народилось и могучий военный флот. А гражданские пароходы с 1857 года приказано строить с учётом их возможной службы вспомогательными судами действующего флота во время войны. Даже на «Милом друге» возможно поставить трёхдюймовки, а на «Руслане» так и 120-миллиметровые орудия запросто. К тому же у Михал Сергеича, капитана, на «Руслан» права половинные, казна строить помогала, часто так с купцами и отставными моряками при деньгах, договариваются. И флот численно прирастает и владеет судном человек к морскому делу расположенный. А лет так через 10–15 может Копылов и стать единоличным владельцем парохода, пока же получает свой процент как компаньон и капитан, ну и команду школит, всё-таки — не гражданка, вспомогательный военный флот, резерв надобен, который при случае и из пушек палить и в десант с удовольствием!
Перспектива палить из пушек Семёна не вдохновляла, но дойти до сказочного Мадагаскара хотелось. А Митрич заверил — Вторая Средиземноморская эскадра, к коей приписан «Руслан», нацелена на восточное Средиземноморье и выход в Индийский океан. Это Первая Средиземноморская на Гибралтар и Атлантику ориентирована. А третья вообще состоит из небольшого миноносного Черноморского отряда и броненосцев охраны Проливов.
Первый же выход транспорта ошарашил деревенского паренька — надо же так, по святым местам за казённый счёт прокатиться, считай как паломник из уезда, дед Фёдор Пулышев, сподобился. «Руслан» первым рейсом доставил в Израиль груз зерна, неделю отстаиваясь у гостеприимных евреев — механик и два инженера с Севастопольского судостроительного завода после первого большого перехода составляли дефектную ведомость, а команда все библейские места проехала с экскурсиями, за небольшие деньги обходительные евреи всё устроили. Ну да, они не в накладе остались, почитай с каждого парохода желающих набирается, а много кто и специально приезжает на огромных пассажирских лайнерах. Что удивило в Израиле — даже дамы ходили при оружии, пускай и без винтовок, но небольшой револьверчик в сумочке есть у каждой, не считая большого, к поясу платья изящно укрепляемого. Арабы бесчинствуют, сколь их не истребляй, словно саранча налетают на Землю Обетованную.
На обратном пути выгружали в Константинополе-Царьграде ящики и прочий скарб экспедиции известного геолога Ворожейкина, которого сам император пожелал принять и выслушать. Государь ныне квартирует на Босфоре, отдав Санкт-Петербург старшему сыну-соправителю, великому князю Александру Константиновичу. И много кто из сподвижников его величества, выйдя на пенсию, пожелал перебраться в Царьград.
За полсуток стоянки Семён отстоял службу в Святой Софии, дал пронырливому греку-фотографу севастопольский адрес Михаила Сергеевича Копылова, чтоб фотографические карточки аж на три с полтиной сделанные, не зажилил, выслал ушлый чернявый грек. Ираклий клялся-божился, но обещал переслать без обмана, место потерять хлебное при главной православной святыне кому хочется? Карточки пришли в срок и в обговорённом количестве и в свою очередь были перенаправлены в Головастьево, отцу и братьям-сёстрам. Пусть полюбуются на младшенького и в Иерусалиме и в саду Гефсиманском и на Голгофе и у Святой Софии. Достиг Сёмка! Не пропал! Подумаешь, читать не любил, только слушал сестру Любашу, с выражением зачитывавшую рассказы графа Льва Толстого про мальчишку Фильку, в школу тайком прибегавшего и за печкой постигавшего грамоту, да про разумную железную машину — Паровичка, всю Землю объехавшего и даже на Луну слетавшего на ракете. Правда про Паровичка не граф Толстой сочинил, кто-то другой, всех сказочников не упомнить.
По боевому расписанию Семён числился подносчиком снарядов у бакового 120-миллиметрового орудия, а также, случись нужда организовать поисковую партию на островах, или отбиться от пиратов, мало ли как судьба повернётся, снайпером абордажной команды. Стрелял костромич лучше многих на пароходе, разве что капитан более мастеровит, так Михал Сергеич тренируется постоянно, от скуки и от больших денег сжигая патроны как солдат на учениях. Винтовка и револьвер Семёна заперты в шкапчике в двухместной каюте кочегара, ключ на шее. По сути каюта считай на одного, ведь сосед, Иван Пантелеев, кочегарит в другую смену, считай и не сталкиваются «дома»…
Абордажные партии были заведены на всех вспомогательных кораблях российского военного флота, равно как и рекомендованы для судов гражданских, выходящих в Индийский океан после пропажи итальянского каботажного пароходика и двух голландских парусников, случившихся в 1890–1891 годы.
Тем более «Руслан» удачно зафрахтовался, уже четвёртый рейс выполняет с Севастополя до Лоренсу-Маркиш. Перевозка снаряжения для золотодобывающих артелей и запасных частей для машин-экскаваторов, дело выгодное, много сопутствующих товаров можно с выгодой сдать в порту. Это одиночек коробейников гоняют португальские власти почём зря, а российский транспорт под флагом андреевским, да с четырьмя скорострельными орудиями, да с контрактом, завизированным самим контр-адмиралом Гагариным, свободно разгружается в порту под охраной морской пехоты, пусть и разленившейся из-за жары и безделья, но всё таки.
Семён на третий рейс решился — набрал чай, кофе, шоколад и новомодные презервативы, плюс папирос как дорогих, так и дешёвых. Подошёл в Лоренсу-Маркиш к мелкому чиновнику Андреасу, не пойми грек ли, португалец, но жучара хитрый, по роже видно. Тот сначала поважничал, однако товар принял весь, посоветовав в следующий раз привезти российские часы «Пилот», что в моде у старателей за точность, неприхотливость и относительно меньшую цену чем у конкурентов. Поимев семьдесят с лишним рублей чистой прибыли, в переводе на отечественные деньги, кочегар даже возмечтал скопить тысячу и с шиком-гиком-гамом, на тройке с бубенцами (новомодный автомобиль пока не потянет) приехать в родную деревню, вроде как на приисках фартануло, об самородок трёхфунтовый запнулся, а сейчас вот долю в пароходе прикупил, пока малую, но рассчитываю выйти в судовладельцы. Вот Анютка Маштакова, первая в классе сельской школы ученица, глазищи то распахнёт!
Рейсы до португальских владений совладельцу «Руслана», капитан-лейтенанту в отставке Копылову, мечтающему выкупить поскорее пароход у казны, чем выгодны — заполняются все шестнадцать пассажирских кают. Если в Севастополе идёт погрузка снаряжения и здоровенных ящиков-контейнеров, то в Константинополе-Царьграде к десятку пассажиров из России, присоединяются европейские искатели приключений. Михал Сергеич даже повара нанял, чтоб пассажирам стряпал отдельно от команды, хотя судовой кок вполне вкусно готовит. И два стюарда появились, обслуживающие пассажиров первого и второго класса.
Из шестнадцати кают четыре относятся к первому классу — две одноместные и две «семейные», то ли на двоих, то ли на троих и более с детьми рассчитанные. А также четыре «второклассные» и восемь «трёшек», где удобств даже меньше чем у Семёна, у того хоть гальюн по коридору ближе, да и считай в одного квартирует, не восемь рыл в небольшой каюте.
Пассажиры «третьеклассники» столовались где и команда, только по времени приём пищи расходился, но кормёжка, пусть и не такая разнообразная как у «высшего света» шла всё же от повара, а не от судового кока.
Этот рейс капитан именовал «польским», потому как 39 мест из 64 в третьем классе заняли поляки, направляющиеся на бельгийский прииск, поименованный незамысловато, но юморно «Леопольд». Король Бельгии, вынужденный под давлением европейских держав уйти из Конго, испросил в компенсацию потерь несколько участков в Трансваале и один из тех участков недавно «выстрелил», то ли жилу нашли, то ли несколько здоровенных самородков. А польский король Константин Александрович, племянник российского императора, на дядю обижен и громогласно объявил о намерении Польши «сблизиться с Европой», вот с Бельгией и задружил, ну а с кем ещё?
Германия та вековечный враг шляхтичей, а Франции сейчас не до панских выкрутасов, идёт «Панамский процесс», где ответчицей выступает, страшно подумать, бывшая императрица, дочь русского царя Ольга Константиновна. Муж её, Наполеон Четвёртый, был предан суду, но французские крючкотворы, сторонники Третьей Республики, ничего вменить низложенному властелину не сумели — о благе государства заботился Эжен Бонапарт, жил скромно, простому народу нравился. Потому тузы из Национального Собрания хотели поскорее выдворить экс-императора из страны, во избежание попыток Реставрации. Но тот ни в какую, ждал окончания процесса над супругой, великой княгиней Ольгой Константиновной, каковую суровый и справедливый отец вывез с детьми в Константинополь-Царьград, но потом, оставив внуков при себе, вернул в Париж, ответ держать. И сейчас Франции надо как можно быстрее и «дипломатичнее» Ольгу Константиновну «осудить» и вместе с мужем выпроводить куда подальше. Военный Союз с Российской Империей, пусть и подтверждённый его величеством Константином Первым, висит на волоске, не зря в Берлине руки потирают!
Про высокую политику Семён наслушался, будучи подвахтенным. Уже три дня как состоял при капитане Копылове, со спрятанным от глаз посторонних револьвером. Не нравились Михал Сергеичу «польские работяги», которые как только «Руслан» миновал Дарданеллы, начали безудержно пить за удачу, за Фортуну по ихнему.
Всего в экипаже парохода три десятка человек, все при делах, на вахтах или отдыхают, а Семён хоть и молодой, но вымахал за метр девяносто и в плечах широк, работа кочегара способствует крепости мышц. Да ещё так совпало, трое пассажиров-«третьеклассников» (не поляки, албанцы вроде) сами предложили свои услуги как кочегары, чтоб не совсем с пустыми руками прибыть в Африку, подзаработать в пути. Капитан согласился, благо то обычная практика, да и доходы от пассажиров в этот рейс отменные, можно и перевести молодого и здорового кочегара временно в вестовые-порученцы.
— Прямо по курсу «Терек», за ним вроде как «Рион», — доложил Копылову боцман, приложившийся к огромной, на телескоп похожей, на треноге установленной подзорной трубе.
— О, золотой караван, — оживился капитан, — как думаешь, Василий Дмитриевич, золотишко на первом крейсере или на втором?
Лучшие ходоки Средиземноморской эскадры нередко служили и перевозчиками жёлтого металла, уходя из Лоренсу-Маркиш парой и в сопровождении отряда, базирующегося на Мадагаскаре. Потом «индоокеанцы» отставали и скоростники-турбинники неслись на север, где в Красном море их поджидал конвой, выводивший «золотой караван» в Средиземное море. А там или гнали до Константинополя, полагаясь на скорость, либо шли с броненосцем или парой больших крейсеров. Каждый раз по разному.
— Как тут угадаешь, Михаил Сергеевич, — боцман лишь плечами пожал в ответ.
— Это верно, систершипы на переходе постоянно меняются, то один лидирует, то другой.
— Нам бы сейчас хоть миноносец в конвой до португальских владений. Чёртовы ляхи!
— Что, старый ловелас, пани Шибшинская больше не улыбается, или пан Будревич в картишки обнёс?
— Да ну, те то просто жулики, якобы пани Шибшинская, она же дорогая шлюха из Одессы, постоянно на линиях черономорских мелькала, сибиряков богатеньких охмуряла, сейчас заморскую гастроль решила устроить. Будревич обыкновенный шулер, везёт в Трансвааль несколько тысяч карточных колод в своих здоровенных представительских чемоданах. А вот в третьем классе гонористые шляхтичи, те едут явно не землю трансваальскую ковырять. Кажется, дорогой Михал Сергеич, — «ждут» чего-то паны, какого-то знака, сигнала. Да и пить прекратили уже как второй день, разве что по стопке за обедом.
— Гм, а это да, Василий Дмитриевич. Это как раз и подозрительно.
— Зря смеёшься, Михаил Сергеевич, нам по хорошему до Лоренсу-Маркиш двое суток телепать, а на борту четыре десятка здоровых мужиков, дружных, нацеленных не пойми на что. Я б поопасался.
— Брось, мы то как раз не золото перевозим, а если грузы брать — так себе товарец, к реализации быстрой не пригодный. Не мечта пирата.
— А про корабль не думал? «Руслан» только-только со стапеля, океанскую волну держит, тоннаж приличный, 14 узлов — хорошая скорость.
— Боцман, чтоб корабль, пусть и транспорт-вспомогатель российского флота морские цыгане украсть решились? Ты в уме, Василий Дмитриевич?
— Господин капитан-лейтенант, крейсера «золотого каравана» идут парой, каждый оснащён мощной радиостанцией, достающей миль на 300–400 в хорошую погоду. Сейчас как раз такая погода, пускай посигналят, может получится минный крейсер «вызвонить» по радио, пускай пройдёт с «Русланом» до Лоренсу-Маркиш. Считай, Михаил Сергеевич, это моей блажью стариковской, готов ответить по всей строгости.
— Да ладно, Митрич, какая блажь, у самого кошки скребут. Поляки с немчурой в Трансваале по кабакам как будто в войну режутся, одним Гданьск, другим Данциг, а если на «Руслане» едут как раз те, кто восстание на приисках поднимет? Давай думать чего семафорить будем? Может, погодим до португальских владений, а, старый?
Может и погодим, хотя револьверами пассажиры вооружены, им пароход захватить как курёнку голову свернуть.
— Ну, не такие уж и куры моряки российские. Вон, Семён какой бравый добрый молодец, дюжину раскидает.
— Это если до драки дойдёт, а то перестреляют команду и всего делов.
— И кто «Руслан» поведёт? Есть среди шляхты морские офицеры?
— Может и есть, а может ждут встречный пароход, чтобпо сигналу бучу затеять…
Препирательства капитана и боцмана Семён слушал вполуха, засматриваясь на очаровательную пани Шибшинскую, под белым зонтиком прогуливающуюся по пассажирской «классной» палубе. Помимо Шибшинской и Будревича, стольнелестно охарактеризованных виды видавшим боцманом, на пароходе-транспорте до Лоренсу-Маркиш добирались инженеры с российско-мадагаскарских приисков как с семьями, так и весёлые холостяки и чиновники при дворе короля Мадагаскара Олега Первого. Всё то были русские люди, волею случая ставшие кто «африканцами», кто «мадагаскарцами». Случись бунт, толку от них не будет. А вдруг пани Шибшинская и есть та знаменитая разбойница-атаманша Сонька Золотая Ручка, про которую так завлекательно пишет в «Ведомостях» на последней странице Гиляровский?
Кочегар-порученец очнулся от грёз когда Копылов, бесцеремонно оттолкнув мечтательного телохранителя сам пошёл к семафору. Значит, закрытым шифром поведёт передачу отставной капитан-лейтенант. Мало ли, заподозрят чего чёртовы ляхи.
— На «Тереке» золото, — выдохнул боцман, — к нам «Рион» идёт, а «Терек» ход сбавил, ждёт напарника.
— Плевать на золото, не наша то печаль, как думаешь, Василь Дмитрич, дёрнутся карбонарии, или сдадутся?
— Какие к чёрту карбонарии, бандиты.
— То и страшнее, никаких убеждений у сволочей, запросто пассажиров в заложники возьмут, а там есть и женщины, даже дети.
— Чего вылупился, Сёмка, — замысловато выругался боцман, — будь готов к драке и даже стрельбе. С крейсера передали, на борту у нас очень похоже, вторая часть шайки, что собиралась грабануть контору германского прииска. И везут они подельникам оружие.
— И что?
— Да то, деревня. На «Рионе» взвод морской пехоты, сейчас думать надо как ребят к нам на борт перекинуть без шума и пыли, чтоб бандиты ничего не заподозрили. Иначе мертвяков будет поболее полусотни.
— Не каркай, Митрич, — капитан тяжело выдохнул, — придумай лучше чего.
— Так это, — встрял в разговор начальства Семён, — давайте полякам скажем, что пани Шибшинская вовсе не Шибшинская, а атаманша и её на крейсер надо передать. Тогда паны ни в жизнь не подумают, что по их душу морпехи.
— Да ты голова, ёкарный бабай костромской! Только не Шибшинская, а Будревич. И не атаман, а резидент германской разведки. Так вернее. Василь Дмитрич, точно Будревич наособицу едет, никак не связан с «третьеклассниками»?
— Не похоже, Михаил Сергеевич, говорю ж, Будревич шулер, они больше в одиночку промышляют. А про германского шпиона это хорошо, паны враз вызверятся на картёжника.
— Да то не я, главное Семён придумал, как тебя по батюшке то, фантазёр? Я в судовых документах отмечал, но не запомнил.
— Митрофанович буду.
— Будешь, будешь, куда денешься. Закончится всё благополучно, представлю к награде за сообразительность, а пока лицо позлее, посерьёзнее, револьвер вытаскивай, на боевой взвод ставь и за мной. И чтоб молчал! Более ни единого слова!
Копылов одновременно с восхвалением способностей Семёна и инструктажем матроса, отбил новую депешу на флагманский на этом переходе «Терек».
Стремительно приближающийся крейсер привлёк внимание пассажиров, столпившихся по правому борту с биноклями и морскими и театральными. Зрелище того стоило, красавец «Рион» пёр на транспорт не сбавляя ход.
— Что случилось, господин капитан, в честь какого праздника представление? — Жилистый и резкий поляк, очевидно один из главных у бандитов, обратился к Копылову, идущего вместе с Семёном и вызванными из машинного отделения механиком Василием Ниловичем Петровым и его помощником Петром Ступаренко, мечтающим поступить в Морской Корпус, на «первоклассную» палубу. Механикусы, как и Семён, вооружились револьверами и были коротко и эмоционально проинструктированы капитан-лейтенантом.
— Да как оказалось, германский шпион на борту, — Копылов кивнул в сторону Будревича, наблюдающего за «Рионом» в большой бинокль, — ишь как нервничает. Приказано захватить немедля, чтоб не успел уничтожить важные документы. И передадим потом морпехам с крейсера.
— А, понятно, — заметно расслабился поляк, — а изображал из себя благородного, сволочь.
— Позвольте, господа, это какая-то ошибка! — Будревич выронил бинокль, руки у незадачливого путешественника дрожали так, что Семён подумал — а вдруг та дрожь навсегда, как в карты передёргивать будет?
Но дурной вопрос кочегар удержал при себе, избежав язвительных подколок начальства или даже, слов непечатных в свой адрес.
Морпехи дождавшись разворота «Риона» и уравнивания скорости, перескочили на транспорт по тросам, если уж есть такая система на военных кораблях, отчего ж не воспользоваться случаем и не провести дополнительную тренировку. Тем более сам император пару раз демонстрировал удаль, правда тогда помоложе был государь.
Бравый лейтенант, командовавший десантниками уединился с Копыловым и Будревичем и через полчаса на «Рион» словно мешки с картошкой по тросам же, перебросили незадачливых то ли карбонариев, то ли обыкновенных бандитов, не сумевших оказать сопротивление доблестным морпехам российского флота. Без единого выстрела обошлось! Всех повязали!
— Господин Будревич, примите глубочайшие извинения, — соловьём разливался Копылов, — ну что я мог подумать, если предводитель разбойников, отводя от себя подозрения, назвал именно вас германским агентом? Полно сердиться, господин, простите, пан Будревич. С этого момента каюта первого класса на моём корабле для вас всегда бесплатно!
— Эх, ну и дурачина капитан, — Сёмка вздрогнул и обнаружил рядом с собой Митрича, — теперь этот шулер расписание выучит и начнёт катать на «Руслане» туда-сюда. Каюта и первоклассный стол обеспечены, что ещё надо для счастья картёжнику. А олухов богатых немало на белом свете и все в Африку жаждут попасть. Что скажете, многоуважаемый Семён Митрофанович?
Известие о начале военных действий между Польшей и Германией пришло в Константинополь-Тихоокеанский аккурат в полдень. Телеграфные линии к 1896 году словно змеи расползлись по всему земному шару, по дну океанскому пролегли, по африканским джунглям и саваннам (правда там приходилось охранные патрули запускать от аборигенов и крупного зверья) разве что в Антарктиде кабель отсутствовал, совсем как змея теплолюбивая не желал мёрзнуть…
Наместник Русской Америки, великий князь Николай Константинович обедал с семьёй, когда взволнованный адъютант, полковник Образцов (двоюродный племянник легендарного Сергея Вениаминовича Образцова) деликатно покашливая, выложил перед его высочеством бланк депеши с пометкой МОЛНИЯ.
— Прости, дорогая, дела неотложные, — Николай Константинович чмокнул в щёчку нахмурившуюся половину, мимикой указал младшим детям, чтоб доедали вкусный и полезный омлет, не ковыряли попусту вилками в тарелках и вышел следом за полковником.
— Однако, весёлый денёк предстоит, Вениамин Павлович, — адъютант лишь кивнул, пропуская высокое начальство к блестящему на калифорнийском солнце автомобилю, собранному в цехах судостроительного завода Константинополя-Тихоокеанского и являющемуся точной копией казанской «Волги», так его величество решил назвать серию самобеглых экипажей, завоевавших огромную популярность в Европейской России, ну и в Русской Америке, само собой.
Левши с судостроительного скооперировались с умниками из Калифорнийского университета и создали свою модель, под рабочим названием «Сакраменто», более скоростную (ну, по чертежам так выходило) и «тяговую».
Однако государь вытребовал «автомобилёров» в Казань, заявив — нечего плодить «автомобильное разнокалиберье», хватит бардака в артиллерии.
В российской артиллерии бардака как раз и не было, это Польша разрывалась между Петербургом и Парижем, хватая винтовки и орудия и французские и российские. Да, долгонько готовилась шляхта к драчке с тевтонами и вот, началось…
Великий князь, по правде говоря, даже немного обрадовался «военной» депеше — слава Богу, отец бодр и деятелен, несмотря на 69 лет, и когда НАЧНЁТСЯ, непременно надо чтоб Россия находилась под его мудрым руководством.
Император Константин предрекал скорую мировую бойню и прозорливо считал, что именно поляки и разожгут костёр войны. А кому ещё? Балканы подконтрольны Константинополю-Царьграду, где и проживает император, там хоть и бузят в горах шайки «партизан», но то мелочь. А турки который уже год режутся с греками и армянами, только кому есть дело до войны в азиатском захолустье?
Интересно, что паны начали войну, первый удар нанесли (если судить по скупым фразам шифровки-молнии) используя силы флота. Да, есть свои военно-морские силы у Польши, не имеющий на 1896 год выхода к Балтийскому морю, не говоря уж о Чёрном. Но флотилией катеров на Висле командует «контр-адмирал поперечного плавания» Сигизмунд Порембский, мичманом отличившийся у Корнилова и Нахимова на Миссисипи, когда успехи речной флотилии Конфедерации во многом и предрешили исход той войны, окончательно разделив Северо-Американские Соединённые Штаты на Юг и Север.
Ещё в 1884 году Польша получила клочок территории Триполитании, в качестве компенсации усилий, затраченных польской Экспедицией на Мадагаскаре. Сначала великий князь не понимал отца, надавившего на Рим. Подумаешь, возмечтали поляки о колониях и великих барышах. Но так ведь не сумели паны обустроиться ни в Калифорнии, ни на Мадагаскаре, всё искали народ, достаточно цивилизованный, дабы его покорить и «пенки снимать», ничего не делая, ровно британцы в шлемах пробковых в креслах посиживая.
Но англичане трудяги каких поискать, а шляхта к кропотливой планомерной работе не приспособлена. Порыв, натиск, вот их стихия. На этом и сошлись ляхи с французами, которые даже в армейский устав ввели понятие «порыв»…
Союзники теперь Париж и Варшава, — не разлей вода. Польская военно-морская база в Средиземном море, прикрываемая такими могучими союзниками как Франция и Россия, стала кузницей кадров для будущего военого флота Королевства Польша. Все пароходы получали статус вспомогательных крейсеров, от полудюжины до дюжины скорострельных орудий и треть экипажа состояла непременно на воинской службе, хоть и занималась коммерческими перевозками.
Такую структуру королю Константину подсказал тёзка и дядя император Константин, да и будущий король польский в юности немало времени провёл на кораблях Балтфлота, мечтая завоевать Восточную Пруссию и надёжно укрепиться на Балтике.
Ну а покамест три с лишним десятка пароходов, два крейсера (оба в Триполитании) и до полусотни мелочёвки типа буксиров гордо несли флаг Польши по морям-океанам. Про океаны не шутка — пятитысячник «Старый соболь» выкупленный у российского купца Парамонова, превратился в «Ян Собеский» и сейчас отстаивался на Гавайях, готовясь к переходу в Константинополь-Тихоокеанский. И одинокий польский пароход мог задать изрядно проблем российским дипломатам, ведь в Британской Колумбии с дружественным визитом находился германский крейсер «Данциг».
Наверняка тевтоны захотят перехватить вражеский вспомогательный крейсер, ведь они в курсе, что «Ян Собеский» вот-вот двинет с грузом в порт назначения.
— Марк Витальевич, — едва войдя в штаб наместичества, великий князь обратился к контр-адмиралу Семенцову, командиру константинопольтихоокеанского порта и морского района вокруг столицы Русской Америки, — что известно по польскому пароходу, вышел «Собеский» или пока в архипелаге отстаивается?
— Запрос отправили, ваше высочество, ждём ответа с минуты на минуту.
— Докладывайте все новости по полякам немедленно, знатный анекдот приключится если единственный в этой части света германский военный корабль утопит единственный пароход под польским военно-морским флагом, к тому же зафрахтованный на полгода Российско-Американской компанией. Только германо-польской войны тут не хватало!
— Маловероятно, что «Данциг» отыщет поляков в океане, ваше высочество, скорее командир крейсера обратится к союзникам — у Великобритании в Британской Колумбии всё-таки два дирижабля и полтора десятка самолётов. Лётчики и попытаются навести «Данциг» на пароход.
— Вряд ли, Марк Витальевич, вряд ли британцы начнут явно помогать Германии здесь, в контролируемой российским флотом и армией северной части Тихого океана. Как ни крути, но Польша наш союзник. Да и самолёты у англичан дерьмо! Один бравый сокол капитан Павлюченко все их посбивает за четверть часа.
— Ваше высочество, — контр-адмирал вытянулся перед наместником, — разрешите отправить с «Собеским» в качестве конвоя «Разительный». Им всё равно возвращаться в Константинополь-Тихоокеанский, придут на две недели раньше, ничего страшного.
— Оправляйте, воистину уж лучше перебдеть чем недобдеть. Батюшка зря не скажет.
Над крылатой фразой государя, частенько произносимой Константином Николаевичем когда следовало перестраховаться, вежливо посмеялись и моряк Семенцов и лётчик, полковник Васильев.
Полковник с полгода как переведён в Русскую Америку из первопрестольной, командовал ранее Третьим Московским авиационным полком. Посвящённые сразу понимали — дальняя авиация, тяжёлые самолёты, разрабатываемые в Москве и Казани и совершающие пробные рейсы по цепочке аэродромов подскока (термин придуман его величеством) до Урала.
Вообще появление самолётов разорило множество компаний по постройке и эксплуатации дирижаблей, утерявших, как казалось многим, всякое военное значение.
Однако в Константинополе-Тихоокеанском дирижабли оставались в приоритете, попробуй такую огромную территорию проконтролируй, тем более дружественная Русской Америке Индейская Конфедерация часто фрахтует огромные «пузыри» для патрулирования приграничных с САСШ и КША районов.
Про индейцев великий князь подумал по ассоциации с поляками. В Европе Польша, а в Северной Америке Индейская Конфедерация, детище российского императора, вбухавшего изрядно средств в «Союз Племён», трансформировавшийся в 1879 во вполне приличное государственное образование с сильной армией милицейского типа — Индейскую Конфедерацию. Так вот, что у поляков, что у индейцев не было выхода к морям и океанам, зато потенциал речных флотилий (по боевой выучке вполне на уровне ведущих морских держав) учитывался разведчиками-генштабистами. Константин Николаевич будучи «в настроении» предрекал выход в Атлантику «дизельных пирог» Индейской Конфедерации по Великим озёрам и реке Святого Лаврентия, а катерам и мониторам Вислянской флотилии пророчил прорыв на балтийское побережье.
И североамериканские аборигены получали от Тихоокеанского флота Российской империи новейшие катера с лихими мичманами, комплектовавшими экипажи по своему разумению, чаще из индейцев, год-два проучившихся в Технических Училищах при Калифорнийском Университете. Ну а сыновья вождей, прослушавшие университетский курс, как правило получали высокие назначения в кавалерийских частях постоянного состава, эдакой «индейской гвардии».
Николай Константинович с момента назначения наместником заокеанских губерний одобрил более сотни браков между русскими солдатами и офицерами и индейскими красотками и примерно десяток «белых» россиянок сочетались законым браком со статными «чингачгуками» (так именовал союзников государь).
Церковь, что старообрядческая, что «никонианская» такое непотребство не поощряла, особенно учитывая лёгкость принятия православия индейцами, после чего продолжалось преспокойно поклонение богам предков, наряду с Христом. И это после таинства крещения и венчания! Попы неистовствовали, но супротив царя-батюшки, благоволящего здешним уроженцам, помалкивали в бороды…
Шифровка из Петербурга (также заверенная и императором из Константинополя-Царьграда) указывала наместнику снабить экипаж «Яна Собеского» морскими артиллерийскими орудиями 102 и 120 миллиметров. Если учесть, что на пароходе и без того установлены две шестидюймовки и четыре трёхдюймовки, налицо переоборудование парохода в океанский рейдер. И великий князь даже предполагал куда двинет «Собеский» за трофеями.
Германия после «ничейной» войны с Францией заинтересовалась помимо Африки и Китаем, точнее тем, что осталось от развалившейся на части империи. Союзники англичане предлагали Вильгельму построить полдюжины океанских крейсеров с большой автономностью и приличным вооружением. Но несмотря на авторитет островитян-кораблестроителей, «михели» взялись за «Восточную эскадру» сами. Четыре пятнадцатитысячника с восемью 203-мм орудиями и парой десятков малокалиберок должны были «поддерживать с моря» Экспедиционный корпус, орудующий в южных провинциях некогда единого Китая, как говаривал кайзер «от Шанхая до Формозы». Немецкий капитал, не сумевший получить право на разработку богатств Трансвааля (только самые доверенные, близкие к кайзеру предприниматели могли представлять интересы Германии в Южной Африке) двинулся на Восток. Две пассажирские линии из Балтийского моря до моря Жёлтого с восемью лайнерами и более трёх десятков грузовых пароходов — Германия вложилась в «китайское наследство» весьма и весьма серьёзно.
Только как единственный польский рейдер, пусть даже и с усиленным артиллерийским вооружением сумеет противостоять Восточной эскадре из двадцати с лишним крейсеров и больших, «океанских» эскадренных миноносцев?
Наверняка поляки получат поддержку Владивостокской эскадры Тихоокеанского флота Российской империи, но чёрт побери, что же делать здесь, в Русской Америке, к какой войне готовиться…
Князь Николай Николаевич Репнин, много лет координировавший и направлявший развитие армии флота и военной промышленности заокеанских губерний, друг фельдмаршала Легостаева и наставник Николая Константиновича на драчку ляхов и тевтонов отреагировал на удивление спокойно.
— Ваше высочество, не переживайте так, не дерзнут напасть САСШ ни в этом году, ни в следующем. С их то проблемами, когда армия составлена по большей части из уголовных элементов и вчерашних переселенцев, жаждущих хоть как-то утвердиться на новом месте. Да сейчас Юг как-бы не сильнее развит, с нашей помощью и кооперацией с Индейской Конфедерацией, — удачно срифмовал заслуженный генерал.
— Николай Николаевич, разве война Польши и Германии не пролог войны мировой? Его величество, отправляя меня через океан особо инструктировал по грядущей Большой войне. Один из трёх вариантов её начала как раз и есть военное противостояние Варшавы и Берлина, в которое неминуемо втянутся союзники Германии, как-то Великобритания, Северо-Американские Соединённые Штаты, Австрия, Чехия, Словакия, Венгрия, Мексика. За Польшу вступится Франция, Россия, к которым примкнут Дания, Италия, Конфедеративные Штаты Америки, Индейская Конфедерация, Румыния…
— Ах, ваше высочество, — старый генерал тяжело вздохнул, — у Генеральных Штабов, как водится, есть планы на все случаи жизни. Самые причудливые варианты, союзы и коалиции рассчитывают умники в мундирах. Но почему-то упускают из виду неоспоримый факт — война давно идёт. Возьмите Азию, где великие державы разорвали Китай и сейчас совершенно непонятно куда качнутся сотни миллионов человек. А Южная Америка? Вот-вот рванёт в Аргентине, где мигрантов уже на порядок больше чем аборигенов и «ранешних» переселенцев. Попомните моё слово, ваше высочество, мировая война запросто может случиться из-за развала и раздела Серебряного государства на Аргентину немецкую, Аргентину итальянскую и так далее. Семь сильнейших европейских общин готовы начать резню за лучшие области Южно-Американского континента. А Африка? Ладно Россия довольствовалась Мадагаскаром и лакомым куском в Трансваале, но французы залезли в Конго, итальянцы и англичане вырезают, пулемётами изничтожают племена на севере чёрного континента. Сотни тысяч жертв, только о них не принято писать в европейских и североамериканских газетах. Подумаешь, задралась шляхта с немчурой. Да и чёрт с ними. По правде говоря, я бы желал «Собескому» не дойти до Константинополя, а интернироваться на Гавайях. Пушки им ещё подавай. Понятно, против решения государя ничего не попишешь. Но ей же ей — повстречай «Данциг» на переходе «Собеский» да утопи, я б только порадовался.
— Стареете, Николай Николаевич, — улыбнулся великий князь, — а я ведь о рейдах «Летучего полка» читал закрытые донесения. Изрядно полк под вашим командованием тогда крови попил у янки. Это же, получается, больше тридцати лет минуло. Помню, мал совсем был, прибыл в Царское Село Никита Сыромятов и таких чудес нарассказывал про подвиги русских рейнджеров и про лихого орла-командира князя Репнина.
— Не в годах дело, ваше высочество, — Репнин раздраждённо постучал указательным пальцем по разложенной на столе крупномасштабной карте Германии, — не понимаю я такой «странной» войны. Поляки погнали Вислянскую флотилию фактически на убой и лучших своих моряков положили, так и не пробившись к Гданьску-Данцигу. Ну, пошумели, повысаживали небольшие десанты на территории Дойчланда и что? Только на руку Вильгельму сыграли. Ясно, что поляки ни в грош не ставят вашего кузена, короля Константина и творят что хотят, особенно младшие офицеры из родовитых фамилий, кого чином обошли. Но так замазать собственную страну в попытке ужучить поднадоевшего суверена, подпираемого грозным дядюшкой. Думаю, здесь многоходовую комбинацию проворачивают лягушатники, жаждут в Париже втянуть Россию в войну, чтоб как в прошлую «Большую Европейскую» Петербург в стороне не отсиделся и не снял в конце сливки, раздробив, с карты стерев в одночасье империю Габсбургов. Очень на то похоже.
— А всё-таки хорошо, Николай Николаевич, что телеграф даёт возможность отслеживать военные действия, в другом полушарии проходящие, с запозданием всего-то в пару часов.
— Да, ваше высочество, прогресс штука такая. Читаю сводки с театра и недоумеваю, и поляки вперёд не идут и немцы не атакуют. Странная война. Не наша, Николай Константинович, уж точно не наша. Давайте клятого «Собеского» интернируем в «Константинополе-Тихоокеанском, мало ли какие причины отыщутся, более суток не может в нейтральном порту находиться корабль воюющей стороны, а за сутки поляки точно не управятся.
— Чего вы опасаетесь, Николай Николаевич?
— Да двинет рейдер через океан, утопит в Жёлтом море пару-тройку германских пароходов, а британцы тут же предоставят неопровержимые доказательства соучастия России в пиратстве и прочих смертных грехах. А когда «Собеский» будет потоплен германскими крейсерами, уцелевший экипаж наплевав на гордость шляхетскую подробно расскажет как орудия и снаряды получали из морского арсенала Константинополя-Тихоокеанского.
— Приказ его величества — помочь полякам всемерно.
— Что ж, — Репнин словно дитя малое, а не полный генерал, развёл руками, — государю, понятное дело, виднее.
Польский рейдер встречали не только русские корабли, два британских лёгких крейсера перехватили «Собеский» за двести миль до Константинополя-Тихоокеанского и отвалили только когда дальнобойные орудия вышедших навстречу «Орегона» и «Аляски» начали проворачиваться в сторону «просвещённых мореплавателей».
Командовал пароходом — вспомогательным крейсером капитан-лейтенант Казимир Чаплинский, в прошлом бравый мичман российского флота, вышедший в отставку после дуэли. Не теряя ни секунды каплей сбежал по трапу и обратился к встречающему союзника контр-адмиралу Семенцову.
— Ваше превосходительство, какие новости о Вислянской флотилии? Весь переход места себе не находил.
— Увы, практически все катера и вооружённые пароходы потоплены или получили значительные повреждения. Очень большие потери, погиб и командующий флотилией.
— Порембский, старая сволочь! Угробить лучшие кадры польского флота! Будущего морского, океанского флота! Сколько раз Сигизмунд рассказывал как под командованием Корнилова на Миссисипи геройствовал, рассуждал как воевать на реках должно, теорию «глубинного прорыва» и разрыва вражеских коммуникаций излагал. Лавры Нахимова и Корнилова покоя не давали. И так бездарно положить юношей, которые бы сделали Польшу великой морской державой.
— Довольно эмоций, — невежливо перебил Чаплинского контр-адмирал, — дорога каждая минута. За сутки надо успеть подготовить ваш крейсер к переходу через Тихий океан. С заходом и суточной стоянкой на Гавайях, разумеется, там доберёте угля и доустановите орудия. Сейчас же нет времени, у вас трюмы, судя по осадке заполнены?
— Точно так, бросить груз на архипелаге, прийти налегке, значит проявить неуважение к Российско-Американской компании. А мы и так разрываем договор, но уж тут форс-мажор, — война!
— Артели грузчиков готовы приступить прямо сейчас. А вот помочь с установкой орудий, простите, не можем. Равно как и позволить вам заняться этими работами — соглядатаев британских хватает, а мы же не воюем, нейтралитет нарушить не можем.
— Ладно, главное получить пушки, — Чаплинский хищно улыбнулся, — с обуховскими скорострелками я запросто выйду против «Данцига» и расколочу германское корыто!
— Ой ли, — не удержался Семенцов, — всё-таки «Данциг» военный корабль, пусть и лёгкий крейсер, но против бывшего грузового парохода явный фаворит.
— Позвольте не согласиться, ваше превосходительство, против шести германских 105 — миллиметровых орудий, даже пара дальнобойных (длина ствола в сорок калибров) русских 120-миллиметровок с тренированными расчётами дают огромный выигрыш. Комендоры и артиллерийский офицер у меня отменные, не хвастаюсь, так и есть, поверьте. Я просто не позволю приблизиться дойчам, нашпигую «Данциг» снарядами на недостижимой для его стволов дистанции.
Дорбрейшей души человек Марк Витальевич Семенцов в начале карьеры дважды брал приз как лучший младший артиллерист Владивостокской эскадры Тихоокеанского флота и очень и очень сомневался в чудо-способностях польских коллег измолотить в хлам полноценный, пусть и лёгкий крейсер. Но природная вежливость и влияние супруги, урождённой Сапеги, удержали адмирала от язвительной реплики.
Выставив старшего офицера отвечать за разгрузку-погрузку, капитан-лейтенант Чаплинский жадно поглощал сводки с полей сражений, не переставая затейливо материть командира Вислянской флотилии Порембского. Лейтенант Фролов, отряжённый начальством в помощь полякам, после рассказал, что со слов командира «Собеского» весь личный состав речной флотилии предназначался вовсе не для глупых прорывов и атак вражеского берега. Отнюдь. Отменно подготовленные младшие офицеры и выпускники унтер-офицерской школы флотилии должны были составить экипажи «пиратских эскадр» в Атлантическом и Тихом океанах. А что сейчас делать прикажете, при захвате двух и более германских пароходов? Топить худший и переходить на лучший? А каков был план — использовать захваченные немецкие суда против немцев же.
Но честолюбец Порембский предпочёл не дожидаться пехотной бригады для переброски на «временно оккупированную немцами территорию», а погнал на убой специалистов войны на океанских просторах. Глупец?! Изменник?!
— Надо же, «польские пираты», — капитан второго ранга Панафидин расхохотался, — про корсаров Ивана Грозного читывали, да. Но чтоб на исходе века девятнадцатого, когда век двадцатый в двери стучится, да во флибустьеров играть.
— Напрасно смеётесь, Андрей Николаевич, — контр-адмирал Семенцов внимательно наблюдал за погрузочным авралом на «Собеском», не выпуская из рук морской бинокль, — если бы личный состав Вислянской флотилии не положили бестолку как обычную пехтуру, а перебросили в Средиземное море да доукомплектовали тамошнюю польскую эскадру, толк бы был. Англичане по вечной привычке отстояться в сторонке не вступились бы за германских союзников, да и Гибралтаром поляки проходили беспрепятственно. А перерезать средиземноморские маршруты, вынудить Германию пустить суда вокруг Африки — одно это результат достойный.
— Да что там в Триполитании за эскадра у ляхов, пара древних малых крейсеров и пяток миноносок. Одним броненосным «Бременом» весь польский военный флот топится за полдня.
— Только «Бремену» надо ещё проскочить в Средиземное море. Немцы кто угодно, но не самоубийцы, запускать свой не такой пока и большой флот в огромное озеро, где Франция и Россия имеют огромадное преимущество, даже британцы сидят на Мальте чинно и смирно. Поляки же из триполитанской базы «Познань» могут свободно выходить что в Атлантический, что в Индийский океан, прикрываемые союзными флотами.
— Зато немцы на Балтике господствуют и там «польским пиратам» уж точно ничего не светит.
— Скажете тоже — господствуют немцы на Балтике. Просто России нет нужды держать сильные эскадры в Финском и Рижском заливах, большие корабли строятся для океанских плаваний.
— Смотрите, господа, британский консул с помощником едут. Наверняка постараются подобраться к «Собескому» поближе и зафиксировать на фотоаппарат загрузку орудий.
— Кто ж им позволит приблизиться, тем более отфотографировать сию процедуру? Охрана порта бдит.
— Охрана, разумеется бдит. Но просчитать действия капитан-лейтенанта Чаплинского и немцы и англичане способны на раз-два. А потому, Андрей Николаевич часа через два после ухода «Собеского» выходите на своём «Отличнике» следом за «польскими пиратами» и негласно сопровождайте рейдер до Гавайев.
— Слушаюсь, ваше превосходительство, — Панафидин отложил бинокль в который как и адмирал наблюдал за суетой на пароходе-крейсере, — мичман Протасов, согласовал с польским радиотелеграфистом частоты по которым пойдёт связь, только говорит, дрянной аппарат у поляков, макимум на сотню миль передаёт.
— Пустяки, ваше радио мощное, добъёте до парохода, да и далеко не стоит отпускать «Собеский» миль на 15–20 самое большее.
— Не дерзнут немцы напасть в океане, Марк Витальевич. Англичане те б сумели, но рисковать и они не будут, ведь кто знает, сколько российских крейсеров выведено на маршрут. На Гавайях лазутчики к телеграфу доступа не имеют, передать хозяевам сведения о выходе Гавайской эскадры не могут.
— Всё так, Андрей Николаевич, всё так. Но если спущена свыше директива довооружить «Собеский» и сопроводить до Оаху, извольте выполнять. А делее не наша забота, уже Владивостокская эскадра будет задейстована.
— Чего так носятся с этим пароходишкой, не пойму. Невелика ценность. Хотят прервать германское судоходство так чем гонять через океан пароходы не проще ли во Франции фиктивно «купить» несколько быстроходных судов и поднять на них польский прапор.
— А вы не знаете про Чаплинского? Это ж протеже его величества!
— Вот как?
— Да, случай был замечательный. Когда государь двадцать лет назад возвращался из кругосветного путешествия и прибыл во Владивосток, там молодые флотские офицеры перебрали на банкете и повздорили из-за какой-то ерунды. Про мощь флотов вроде спорили и посмеялись над мичманом Чаплинским, мол никогда Польша не станет морской державой. В том взыграл шляхетский гонор и вызвал пан мичман сразу троих насмешников. Один против трёх. Оппоненты предложили Чаплинскому самому выбрать оружие, как же, их трое, могут позволить. А Чаплинский, захотел в парадной форме, при кортиках выйти на шлюпке в залив Петра Великого, там со шлюпки булькнуться в воду, прямо при полном параде и начать резаться на кортиках. Морские же офицеры, не пехота какая!
— Как же, слышал, так вот кто автор той гасконады.
— О чём и речь. Государь когда узнал, вышиб всю четвёрку с флота, но Чаплинского запомнил и обещал поспособствовать выходу Польши к Балтийскому морю.
— Занятный анекдот. Но ведь дуэлянты все живы остались?
— Живёхоньки. Порезались немного, но по мелочи, без тяжёлых ранений обошлось. Фехтовать на кортиках, при этом утопая, мало у кого выйдет. А вот утонуть могли, да секунданты молодцы — трёх ныряльщиков заранее взяли, те и вытянули господ офицеров, каковые на дно шли при полном параде.
— Теперь понятно с чего такое внимание заурядному пароходу. Командир на «Собеском» незаурядный.
— Да уж, коль его величество следит за карьерой Чаплинского, пусть и в польском флоте, понятно желание высокого начальства помочь бретёру, не дать немцам утопить «Собеский» в самом «начале славных дел».
— Как думаете, ваше превосходительство, после Гавайев куда пойдёт рейдер? На Владивосток, где забункеруется и довооружится? Или через Хоккайдо и пролив Цугару проскользнёт в Японское море?
— М-да, неудачно остров переназвали, — адмирал недовольно поморщился, — даже офицеры императорского флота именуют остров его величества Николая Павловича по старинке Эдзо или Хоккайдо, или же вовсе по простонародному — «Николаевский остров». А уже сколько лет прошло после присоединения к России…
— Виноват, ваше превосходительство.
— То-то же, виноват. Ступайте на «Отличник», Андрей Николаевич. Я же пока понаблюдаю за телодвижениями консула Великобритании, ишь как изворачивается дипломат божиею милостию, пытаясь поближе подобраться к причалу.
Как-то незаметно «подобрался» к семидесятилетию, через полгода, в сентябре 1897 — «круглая дата». Верноподданные пытались прозондировать почву — настроен ли суровый владыка на торжества, или же в связи с войной чествования отменяются.
Да, война, сука подлая…
Французы-подстрекатели всё же «уломали» племянника начать драку с тевтонами. Хотя, тут такое дело, не атакуй король польский Константин Первый дойчей во имя выхода к Балтийскому морю, притравили б магнаты круля и не побоялись нисколечко моё императорское величество огорчить. Слишком уж нашпиговали лягушатники Польшу оружием, в долг поставленным, разумеется, за ради одоления супостата германского. А долги в цивилизованных странах европейских, в число коих рвалась Польша, принято платить.
Месье, надо признать, не жадились — одних орудий передали ляхам более 700 стволов, из которых две сотни — шестидюймовые дальнобои и гаубицы. Снарядов также под завязку, даже три заводика открыли по производству патронов и снарядов — два в Варшаве и один, самый большой по мощностям, «заехал» в Лодзь. Наследники братьев Шнедеров получая от правительств Франции и Польши выгодные заказы, развернулись ого как, заодно и в железные дороги вложившись. И пошёл рост польской промышленности, если уж быть честным с самим собой, то парижские банкиры помогли полякам совершить экономический рывок. Чёрт, вспомнился слоган губернаторской кампании Александра Хлопонина от 2002 года: «Красноярский край готов совершить мощный экономический рывок. Так чего же мы ждём?!»…
Настроение резко испортилось, заметил, как припомнится что из прежней, из «основной жизни», непременно случится вскорости какая-то да неприятность в этой. Суеверен стал с годами, да-с.
Ладно, прорвёмся. Подумаешь — Мальту взять на штык, делов то. Краков брал, Константинополь-Царьград брал. А сколько новых городов появилось в этой реальности или на 20–30 лет раньше моими стараниями, таких как Константинополь-на-Амуре, он же Хабаровск, Владивосток, Константинополь-Тихоокеанский…
Жаль, но пришлось принять решение о вступлении России в войну, грозящую перерасти в мировую, деваться то некуда. Когда Франция объявила войну Германии, громящей Польшу, тут же Великобритания ополчилась на Париж. А военный союз Российской империи с французами, точь также поименованный сердечным согласием, не порушила даже революция, низвергнувшая Наполеона Четвёртого прямиком с трона да в изгнание, влезла и Россия в драку, не получалось никак в стороне отстояться
Хорошо, революция у французов вышла донельзя спокойная, галлы боялись потерять союзника, потому и зятя Эжена «выпроводили» весьма почтительно и экс-императрицу великую княгиню Ольгу, дочурку-интриганку, вроде как и пытались судить за махинации с акциями Панамского канала, но в итоге вывели из скандального процесса как свидетельницу «не понимавшую преступные наклонности окружения»…
Я экс-императорскую чету держал при себе, в Константинополе-Царьграде, в «коренную Россию» поездки Эжена и Ольги лишь с высочайшего одобрения могли состояться. Нечего доченьке по стране шляться, сколачивать собственную партию и ждать когда же героический папенька даст дуба.
Отвёл им полтора гектара территории, денег на строительство резиденции выделил, а Эжена сделал командиром Второй Гвардейской Царьградской дивизии в звании генерал-лейтенанта. Неожиданно из Франции наберега Мраморного моря повалили тысячи и тысячи мигрантов, пожелавших жить и служить России на землях Византии. Даже бригада составилась из двух с половиной тысяч бойцов, эдакий «галльский Легион», где офицеров во взводах почти треть, где лейтенанты французской службы тянут лямку в звании солдатском, а взводами командуют капитаны и подполковники.
Их и брошу в первой волне десанта на островное средиземноморское государство, точнее, на данный момент колонию Великобритании. Лягушатники-мигранты злы на судьбу-злодейку, на чистку армии и признание их «не заслуживающими высокого доверия Республики». Да, именно с такой выспренной формулировкой увольняли из армии, флота и госучреждений монархистов-наполеонистов. Когда я дал разрешение зятю сформировать на азиатском берегу Босфора бригаду из французов составленную, в Париже здорово перепугались, но таки приняли объяснение фельдмаршала Легостаева о интересе России к Мексике. Почему бы великой княгине Ольге не стать королевой мексиканской, коль императрицей Франции не вышло удержаться. Париж успокоился, логично ведь выглядело — Русской Америке дружественная Мексика архинеобходима, тем более сразу появляются «свои» порты на Атлантическом побережье, куда крепче привязанные к Российской империи чем гавани Республики Техас. А переезд бонапартистов через океан столько проблем решает, успокаивая Францию, усмиряя Корсику, что едва ли не подъёмные готовы выдать парижские парламентские буржуины для драчливых монархистов. Ну а как мексиканцы воспримут такие планы — так кто их спрашивать будет, мексикашек то?
Вообщем, когда поляки развязали войну с Германией у Эжена уже стояли под ружьём 1700 земляков, затем число штыков в бригаде быстро достигло 2500 и ещё около трёх тысяч скитальцев готовы пополнить «галльские батальоны».
Умница Легостаев провёл трудные, в два раунда переговоры с военным министром Франции, заверив коллегу, что эмигранты не примут участие в боевых действиях на европейском континенте, а будут переброшены в Северную Америку. Только вот Мальта ни хрена не континент. Мальта — остров! Тут и примут крещение боевое бравые поклонники Наполеона Великого и его династии.
Не думаю, что потери такие уж большие будут, англичане загодя, едва начали поляки резаться с немцами, уполовинили мальтийскую эскадру, перекинув лучшие и современные корабли для защиты Канала. Правильно и сделали, мощь Российского Средиземноморского флота растёт год от года, да ещё союзная французская эскадра, да итальянцы с испанцами. Тут уже не до Мальты, не до Гибралтара.
По правде говоря европейский театр опасений не вызывает — на Балтике держать оборону помогут эскадрильи торпедоносцев, противопоставить которым противнику ещё лет 5–7 точно нечего, да и не пойдут немцы и британцы большими силами на балтийское мелководье, Петербург всё равно не взять, зачем тогда распылять силы? А вот в Атлантике господство захватить, с них станется. Суммируем корабли САСШ, Великобритании и Эскадру открытого моря Германии и солидно так получается, и по вымпелам и по тоннажу и по орудиям. Конфедеративные Штаты Америки в сей мировой буче участие принимать категорически не желают и наверняка постараются удержать нейтралитет. Следовательно Русской Америке и Индейской Конфедерации придётся отбиваться от янки с полным напряжением сил. По крайней мере на первом этапе, а конфедераты могут подключиться когда северяне выдохнутся. Это у североамериканских англосаксов в крови — влезть в войну на завершающем этапе и «сливки снять».
Всё же поляки молодцы, почти год дрались с немчурой один на один, хоть и не удался в полной мере их «ошеломляющий удар». В кабинетахпольского генштаба умники наваяли аж три плана войны с тевтонами, но в итоге сымпровизировали четвёртый — с ударом на север, для «отсечения» Восточной Пруссии и прорыва к морю. Нахрена им Балтика, без флота, я честно говоря не понимал и считал тот план отвлекающим, специально подброшенным разведкам великих держав. Когда племянник, после серии конфликтов-провокаций между пограничниками двух стран, задвинул Вильгельму ультиматум, с требованием отвести армейские части от границы на расстояние не менее 50 километров и привёл в готовность кавалерийские бригады прорыва, должные громить тылы, дебют казался очевидным. При нападении поляков немцы отходят на линию Зигфрида-Блюхера и ждут вражин там. Или же, не желая отдавать на разграбление приграничье, усаживают пехотные батальоны в заблаговременно отрытые окопы и уничтожают пулемётным огнём доблестных но безрассудных польских гусар…
Только Константин Польский сумел удивить всех — кавалерию в бой не бросил, а когда немцы попрятались по окопам, выставил по фронту почти тысячу орудий и разнёс первую и вторую линии вражеских укреплений. Германские корпуса понесли большие потери, но так и не дождались атак хоругвей, составленных из юных корнетов и поручиков с шашками наголо. Поляки просто поманили Мольтке сотоварищи вводом кавалерийских частей, словно морковкой перед носом осла Буриданова. Да что там, даже меня провели!
Не пошли эскадроны в атаку! Не пошли, а наоборот, спешились и ответно отрыли окопы полного профиля на наиболее угрожаемых участках, батареи там доустановили, снаряды подвезли и продолжили перемалывать дойчей, вся тяжёлая артиллерия которых была отведена за линию Зигфрида-Блюхера…
Два месяца работала «польская мясорубка», пока снаряды не закончились и стволы не расстреляли. Потери сторон говорили сами за себя — примерно 7 с половиной тысяч убитых у поляков и почти 25 тысяч у немцев.
Увы, прекрасное начало военных действий смазали моряки-речники Королевства Польша, не сумевшие воспользоваться внезапностью, преимуществом первого удара и прорваться по Висле к Гданьску-Данцигу. Хотя, я уже говорил выше — не понимаю на кой ляд ляхам побережье, разве что зазвать на помощь наш Балтийский флот хотели. В общем, бросок к морю не удался и доблестные польские части откатились назад, к линии государственной границы.
Пока Германия и Польша хлестались без вмешательства иных держав, «союзники» противоборствующих сторон, не принимая участия в военных действиях, всячески помогали своим «боевым хомячкам». Великобритания поставляла в Гамбург и Киль сотни тысяч тонн продовольствия, столь необходимого для армии Германской империи, а французы гнали через Балтику пароходы с военным снаряжением. Немецкие агенты подорвали в январе 1897 года транспорт, перевозивший боеприпасы — корабль, хоть и старая лохань, формально принадлежал к военно-морским силам Франции и гордым галлам ничего не оставалось, как признать сей повод наилучшим для объявления войны клятым бошам. К тому времени и Франция и Великобритания и Россия привели армию и флот в полную боевую готовность, промышленность на военные рельсы переводили, понятно уже было, что Польшу пора спасать — немцы от шока, вызванного нешаблонными действиями противника в первые месяцы, оправились, подтянули артиллерию и ответно начали перепахивать линии неприятельской обороны. Гонористым шляхтичам пришлось туго, но пока помощь Парижа выручала, аразвёрнутые, готовые к драке русские корпуса смиряли желание прусского генералитета рассечь королевство, взять в котёл польскую армию, штурмовать Варшаву. Потому и шло медленное, я бы даже сказал «аккуратное» выдавливание дивизий и бригад Войска Польского от границы вглубь страны. Боялся Мольтке далеко отрываться от линии Блюхера, выстроенной не против поляков а для сдерживания русского «парового катка».
Война на два фронта, против задиристых французов и страшных русских — кошмарный сон германских генералов, особенно без сильного континентального союзника, ведь кусок Австро-Венгрии (собственно сама Австрия плюс Чехия со Словакией задружившиеся с Веной против обнаглевшей Варшавы) совсем не то, совсем не мощная многомиллионная Дунайская монархия.
Кстати, австрияки и чехи со словаками вывели на границу с Польшей свои части, демонстративно разворачивая полки и батареи. У племянника все силы были сосредоточены на германской границе и против осколка империи Габсбургов стояли только пограничники и несколько жандармских эскадронов. Но тут уж исключительно моя заслуга — вызвал послов Австрии, Чехии и Словакии из Петербурга в Константинополь-Царьград и так оттянул дипломатов на русском военно-морском матерном, на котором даже по молодости, когда брата Мишу подорвали карбонарии, посла Австрийской империи не оскорблял. Тогда Габсбурги взбледнули, слились. Да и сейчас, отвели войска не прекословя и не изображая обиженок. Константин Польский публично поблагодарил грозного дядю, властелина четверти мира, за поддержку, чем спровоцировал сотни и тысячи заявлений этнических поляков, граждан Российской империи поехать сражаться за историческую Родину. Сие явилось для моего величества пренеприятнейшим сюрпризом, а если учесть, что характер к семидесяти годочкам весьма испортился (возрастное, физиология, даже «двойная матрица» понемногу «подсаживается») то матюкал «российско подданых польских патриотов» на порядок сильнее чем перетрусивших австро-чехо-словацких дипломатов. Причиной тому послужил рапорт капитана-артиллериста Павла Константиновича Рокоссовского, служившего в гарнизоне Владивостока и пожелавшего взять годичный отпуск для «поправки здоровья» дабы помочь Королевству Польша одолеть тевтонские полчища.
А того капитана я помнил, пушкарь толковый и фамилия знаковая, как забудешь. Считал, что полностью «обрусел» Рокоссовский, женат на русской барышне, живёт в далеке дальневосточном, позабыл о Висле да Буге, на океан на Тихий любуясь. Ан нет, не забыл. Чего стоит тогда вся моя почти полувековая политика ассимиляции? Да ни хрена не стоит!
На нерве рапорт подмахнул, велел вообще всех добровольцев-отпускников, о корнях польских вспомнивших, собирать и срочно переправлять в Войско Польское. Пускай немецкий штык и пуля их воспитывают, коль у Императорских Училищ, в люди выводивших голь перекатную из полунищих семей, не получилось привить любовь к Отечеству, к России.
Так вот, после подрыва французского транспорта, набитого взрывчаткой, удалось установить исполнителей — двух якобы отставных унтер-офицеров с эскадры обороны побережья (Балтийской) Кайзерлихмарине, косивших под датчан и вкалывавших грузчиками во французском Бресте. Попытались диверсанты хреновы на шлюпке уйти с подорванного корабля, но беглецов заметили с миноносца сопровождения, задержали, крепко отмудохали, они и заявили о своих воинских званиях, требуя расстрела вместо люлей. И дотребовались — объявила Франция войну Германии. А там, соответственно Великобритания вступилась за союзника, Россия в стороне не осталась и понеслось оно всё по кочкам…
Хорошо, что Проливы наши, что Австрийской и Османской империй нет более, — спокойно, по планам, без суеты и спешки провели мобилизацию в Европейской части страны. Не всеобщую, не тотальную мобилизацию, без плакатов с Родиной-матерью — очень выборочно брали, даже не всех добровольцев под ружьё поставили. И без того армия ого какая, неужели не справятся на первом этапе кадровые части, пополняемые необстрелянными новичками и постепенно развёртываемые из полков в бригады? Должны справиться, тем более наступать не собираемся, равно как и германцы не горят желанием изничтожать себя и русских на территории Польши. Немцы таки взяли Лодзь, раскурочили все промышленные предприятия в городе и окрестностях, а как только узнали о вступлении России в войну, начали организованно отходить, корёжа железнодорожное полотно…
Поляки попытались было критикануть российскую армию, дескать медленно на помощь идёт, не горит желанием генерал-лейтенант Сватов положить за союзников четыре полнокровных корпуса, напичканных артиллерией и авиацией. Традиционно ответил в «Российской газете», вопросив доблестных польских союзников (именно так их и именовал в статье, да, троллинг, а что) за каким хером они на дойчей набросились. И когда Россия, верная союзническому долгу пришла на помощь «в самый критический момент польской истории» — ещё и обвинять спасителей?
Паны подуспокоились и попросили помощи не только на суше, но и на море. Ой как хочется Польше стать морской державой, наверное Петру Великому так не мечталось о Балтике как сухопутным шляхтичам.
Володька, из «матросов» ставший вице-адмиралом (каюсь, тут я чудил, вспоминая зигзаги карьеры Николая Герасимовича Кузнецова) рвался покомандовать балтийской эскадрой и перетопить все немецкие корыта. Но поскольку средний сын чертовски азартен, решил его держать при себе, младшим флагманом Средиземноморского флота. Тем более друг его закадычный Эжен со своей дивизией и начинает войну с Мальты, пускай разомнутся на англичанишках, а противостоять немцам на Балтике будет молодой но талантливый контр-адмирал Егор Малютин. Если не оплошает в боевой обстановке Егор Сергеевич, его и начну продвигать, нет не в генерал-адмиралы, но командующего флотом из перспективного офицера точно сделаю.
А в колыбели цивилизации, в море Средиземном у российского флота и нет никаких боевых задач, не считать же за таковую занятие Мальты с уполовиненным гарнизоном. Самое смешное — отдадим остров Италии, а французы Гибралтар как захватят, передадут скалу ту клятую Испании. Такой вот договор, такие вот союзники на южноевропейском направлении. У испанцев и итальянцев экономический кризис, жрать нечего, куда им ещё и воевать. Потому и согласовали с Парижем такое начало «стимулирующее», дабы взбодрить Мадрид и Рим. Но не только Экспедиционный корпус, ещё и «гуманитарку» повезли через Проливы — загружали пароходы консервами со складов, срок годности которых вот-вот выйдет. Это мы так с перепроизводством боролись в своё время, введя госзакупки на качественную консервированную продукцию — банки всё копились и копились, война самое время для их «утилизации». Благо «военные колхозы» где трудятся «азиатские бусурмане» работают вовсю и бычков для «переработки» хватает. А дорога железная из Туркестана отстроена, заводы консервные развернуть плёвое дело, можно и подкормить союзников хоть и лежалой, но качественной и вкусной тушёнкой (сам пробовал, вполне).
Да, Мальту отдадим Италии, нечего дразнить Париж перспективой посадить на острове эдаким сатрапом Эжена Бонапарта. Нет уж, решили в Мексику зятя сплавить, туда ему и дорога.
Конечно, остров стратегически важный, только вот влетит в копеечку его удержание — население корми и дай работу, эскадру там держи, гарнизон сильный нужен. Нет уж, хватит нам Проливов, ещё Царьградское наместничество заселять и заселять, не надорваться бы.
Силы, задействованные для захвата Мальты сторонние наблюдатели наверняка посчитали бы излишними — 14 броненосцев и броненосных крейсеров, 18 крейсеров первого и второго ранга, три десятка океанских миноносцев плюс единственный в этом мире действующий авианосец с которого самолёты уходят в небо сразу, без остановки и спуска на воду гидропланов.
Ну так для тренировки и собраны корабли, коим предстоит в скором времени пройти на Кубу и далее контролировать Мексиканский залив, не запустить туда британские крейсера.
Единственная на сей момент трансконтинентальная железная дорога в Северной Америке, от Константинополя-Тихоокеанского до Техаса и далее идущая по территории КША надёжно контролируется Второй железнодорожной бригадой (первой нет, чисто «от фонаря» порядковый номер) Калифорнийского корпуса, но 3000–5000 французов лишними там точно не будут, можно передать великому князю Николаю Константиновичу, чтоб перенаправил 4–5 батальонов для захвата Британской Колумбии. Там и так началось веселье, судя по первым сводкам. В северной части Тихого океана российский флот кроет любого соперника как бык овцу, так уж геополитическая ситуация сложилась-изменилась, с того самого момента начиная, когда моё величество в великих князьях пребывая, полвека назад соизволило влезть в войну Мексики и тогдашних ещё единых САСШ.
В адмиральский салон деликатно постучавшись протиснулся вице-адмирал и великий князь Владимир Романов, балбес, оболтус и средний сын, любимец светских львиц и кумир гвардейской молодёжи. Как же — из генерал-адмиралов в матросы разжалован отцом-самодуром, теперь вот по новой карьеру делает…
— Что нового, Вольдемар? Поди от разведчиков новости?
— Так точно ваше…
— Не юродствуй, садись лучше, позавтракай с отцом. Так что там?
— С «Апраксина» передали — уходят пять британских крейсеров.
— А броненосные корыта?
— Остались на рейде.
— Хм, ну понятно, перевес у нас огромный, решено спасать всё, что может послужить для войны в Атлантике, а броненосцы с историей службы в двадцать два и двадцать четыре года можно и оставить, им переход до Гибралтара не выдержать.
— В Гибралтарском проливе дежурят союзники, даже ночью крейсерам бриттов проскочить архисложно будет.
— Да понятно, что мышеловка захлопнулась для остатков мальтийской эскадры. Скажи, Володька, а откуда у тебя это словечко-паразит?
— Что?
— Да постоянно говоришь: архиважно, архинужно, архисложно. Дурацкая какая-то приставка.
— Гм, — младший флагман Средиземноморского флота покраснел.
— Ладно, не тушуйся, и так ясно, родителя пародируешь.
— Отец, — вскочил великий князь, — да как можно? И в мыслях не было!
— Не оправдывайся, шучу, шучу. Лучше скажи, откуда части взяты для оставшегося на Мальте гарнизона, не сипаи часом?
Отпрыск испросил разрешения отлучиться до радиостанции, рядом с которой располагался разведывательный отдел. Вернулся Владимир через полчаса и чётко доложил, что да, два полка из Индии переброшено на остров. А это уже интересно. Когда Россия «спасая Польшу» объявила войну Германии, англичане через пять часов нам бросили вызов, на что я пообещал предоставить свободу Индии и через Туркестан дойти до Ганга (и до Инда, разумеется)…
Джентльмены с «жемчужиной британской короны» носятся ого как, потому и в Тихом океане активничать не будут, лишь бы Индию отстоять.
Кстати, разворачивающаяся на трёх континентах мировая война на работе приисков в Трансваале ничуть не отразилась, заранее обеспокоились все «заинтересованные стороны» совместным решением, дескать капитал национальности не имеет, можно работать на юге Африки и не цеплять друг дружку, эдакая «территория мира»…
Армейские же контингенты, посланные некоторыми странами для защиты своих артелей, мигом превратились «на бумаге» в частные охранные компании. Такие вот гримасы капитализма, прекратить добычу золота кто ж на такое согласится в здравом уме пребывая, кто ж начнёт кидаться свинцовыми шарами в хрустальном доме?
— Слушай, сынку, раз там индийцев половина, надо сыграть чуть иначе. Сипаи запросто из пленников станут проводниками наших идей в краях родных. Переагитируем хотя бы четверть, уже большое дело — готовые агенты влияния России на Индийском полуострове. И не надо их через горы и степи тащить — погрузим на углевоз под нейтральным флагом аки грузчиков и запросто переправим в Индию.
— Что нужно сделать, отец?
— Поговори с генерал-майором Покровским. Пускай его летуны пока не бомбят порт и крепость, а отработают исключительно по броненосцам, на них потренируются. Там то экипажи из метрополии, коренных англосаксов жалеть резона нет. И прокламации загрузить в пару самолётов не забудьте, с требованиями о сдаче, бесмысленности сопротивления.
Когда эскадра подтянулась к острову, оба британских броненосца уже горели, не зря в Севастополе тренировались летуны, не зря. Но и супостаты по самолётам палили не без успеха, мичман Краснушкин вышел из боя с растерзанным левым крылом, влепила британская «зенитка» шрапнелью. Краснушкин не растерялся, повёл самолёт навстречу эскадре, а поскольку на палубу сесть не мог — болтало здорово аппарат, аккуратно приводнился у транспорта-авианосца «Красноярск», выпускавшего гидропланы и имеющего по бортам краны-манипуляторы. На «Красноярске» сразу поняли отчего к ним пошёл самолёт, а не к «Илье Муромцу» и оперативно подняли с глади морской лёгкий бомбардировщик (всего 0,8 тонны бомбовая нагрузка) даже в кабину вода не успела залиться.
Краснушкин высочайшим указом стал лейтенантом и кавалером Владимира с мечами — это ж надо так красиво и агитационно, на виду половины Средиземноморского флота показать как можно спасать и жизнь лётчика и технику. Молодец!
Неожиданный результат дала «бомбардировка» листовками. Дело в том, что на флагмане мини-типография наличествовала, там и набрали текст агитки с обращением к индийским солдатам не погибать за колонизаторов, а сберечь свои жизни для обустройства независимой Индии. Хотя, если там мусульмане, может и не сработать прокламация. Но, сработала!
Из четырёхтысячного контингента на острове находилось 2500 сипаев и когда офицеры пристрелили двух чтецов-декламаторов русских листовок, мальтийский гарнизон едва не сцепился сам с собой. Бригадный генерал Гарднер геройски погибать не желал, намереваясь лишь оказать «приличествующее обстановке сопротивление». Когда старый служака понял какая армада подошла к Мальте, то поступил как все «благоразумные» полководцы — собрал Военный Совет. И пока они там совещались, индийские полки организованно, с белыми флагами и при оружии (исключительно от нападения британцев оставленном) вышли на берег, приветливо отмахивая российским самолётам, отыскивающим британские подводные лодки. Субмарин на Мальте было 5 штук, две ушли на Гибралтар ранее, а три весьма древних и ненадёжных «пропали», вызвав нездоровый ажиотаж у командующего Средиземноморским флотом адмирала Басова и младшего флагмана вице-адмирала Романова.
Хорошо, авиаразведка обнаружила подлодки затопленными недалече от порта — просвещённые мореплаватели решили помучить врага неизвестностью — а куда ж пропали «наутилусы», не затаились ли на глубине, цель высматривая. Хитрецы, бритты, ох и хитрецы…
После капитуляции британского гарнизона провёл совещание в узком кругу — я, Владимир, Эжен и адмирал Басов.
— Что ж, Павел Владимирович, мальтийская эпопея закончилась предсказуемо быстро и с наиминимальнейшими потерями, хотя генерал-лейтенант Бонапарт всё сожалеет, что не получилось полноценные учения устроить с атаками, отрытием окопов сапёрными лопатками под свист пуль неприятельских.
Эжен недовольно пробурчал, что полтора десятка его французов погибли, подавляя очаги сопротивления. Да, пара сотен матросов с броненосцев не пожелала ни в какую сдаваться, послав подальше Гарднера. Их и усмирял «галльский Легион»…
— Итак, господа. Бывшую британскую колонию я торжественно передам доблестным итальянским союзникам. А пока мы с Павлом Владимировичем высокой дипломатией занимаемся, вице-адмиралу Романову и генерал-лейтенанту Бонапарту надлежит полным ходом пройти Гибралтар, принимая во внимание, что там могут дежурить британские субмарины и идти на Кубу.
— Ваше величество, — Владимир явно не хотел начинать неприятный разговор, но таки решился, — прошу придать эскадре авианосец. Иначе сложно будет отбиться от соединённых сил Англии, Германии и САСШ.
— Не переживай так, адмирал. Лондон сейчас более всего озабочен прикрытием Канала и собственно Лондона от налётов французских «альбатросов», и Германия не погонит через океан большие отряды. С янки же справитесь и без авианосца. Подожди, не перебивай, «Илью Муромца» до ума доводили почти пять лет. Да, второй авианосец, «Добрыня» легче дался, но он и поболее «Илюши»- 25000 тонн водоизмещения против 22000 и палуба больше на восемь метров. Но экипаж и лётная группа — сырые! Полгода ещё погоняем «Добрыню» в Средиземноморье и непременно отправим в Мексиканский залив. Пока же малобоеготов корабль, пускай на пару с «Муромцем» походят в идеальных, практически полигонных условиях. А потом отправлю. Нет, не проси, «Илья Муромец» не просто первый полноценный авианосец, это и кадров кузница, можно сказать — Академия!
Володьку понять можно, одно дело гидропланы, и совсем иная картина когда на цель заходят полтора десятка грозных машин, хоть с бомбами, хоть с торпедами. Но и без того эскадра, перебрасываемая к союзникам-испанцам солидная получилась. Шесть современных, наиболее сильных и быстроходных броненосцев придадут устойчивость соединению. По 6 двенадцатидюймовок на шести кораблях — уже 36!
Плюс пять броненосных крейсеров с большой автономностью, специально построенных для рейдов по Атлантике. Не считая восьми малых крейсеров и двадцати океанских миноносцев. Ну и две «матки» с гидропланами. Силища! У адмирала Истомина и то поскромнее эскадра была.
Зять же дорогой имел чёткий план действий — выгружается в Техасе, двигает на Мексику и захватывает при поддержке Калифорнийского корпуса более-менее приличный кусок у Мексики, с выходом в залив Мексиканский, разумеется. Как Эжен назовёт сие государственное образование — его дело, только не Нью-Франция. Я ему тут же «подарю» пару пароходов стареньких и полдюжины миноносцев. Вот и флот, заманивайте мигрантов из Европы, развивайтесь, только совсем уж мексиканцев не геноцидьте…
Почему французам не рвануть в Квебек? А там САСШ под боком, чревата такая авантюра большими потерями в кораблях. Нет уж, пускай с юга начинает Нью-Бонапарт, с Мексиканского залива…
Следующая глава в этой книге последняя. Больше книг бесплатно в телеграм-канале «Цокольный этаж»: https://t.me/groundfloor. Ищущий да обрящет!
Король Мадагаскарский Олег Первый Романов-Востоков, едва его «кузен» король Польский Константин Первый (такоже Романов) ополчился на Германию, отрядил четыре парохода в Корею, за «контингентом»…
Это словечко — «контингент» или же «ограниченный контингент» столь часто употреблял император, что вслед за сувереном генералитет начал говорить про воинские формирования не иначе как — «контингент». Из Страны Утренней Свежести на Мадагаскар прибывали суда, под завязку забитые молодыми раскосыми рекрутами, счастливыми тем, что будут служить сыну великого северного императора, рождённому от матери кореянки. То, что Олег бастард никого не смущало, тем более официально признан, отчеством родителя и фамилией пожалован. Даже какое-никакое государство отец «подарил», пусть и островное, где-то в океане, далее даже чем Африка, так небольшая эскадра стала приятным довеском к основному «подарку».
Армия новообразованной державы состояла на 90 % из «корейских варягов», тянущих в основном солдатскую лямку, а офицеры приезжали из России, благо чины и выслуга считались одинаково, да и форма практически не отличалась.
Повозиться с мальгашами, конечно, пришлось, всё-таки два с лишним миллионов аборигенов, настроенных крайне недружественно к чужакам, снёсшим королеву Ранавалуну с любовниками-министрами и уничтожившим под корень армию Малагасийского королевства.
Французы, пытавшиеся ранее привести к покорности Мадагаскар, никак не решались развязать масштабную войну, опасаясь потерь в тысячи и тысячи солдат. У тогда ещё графа Востокова такой проблемы попросту не возникло — перебросили на остров обученные, пороху понюхавшие «корейские батальоны», где все офицеры из солдат, отличившихся в войне против САСШ, и, как говаривал государь, «процесс пошёл»…
За два десятка лет отряды рейнджеров прочесали Мадагаскар по много раз, нещадно уничтожая всех с оружием пойманных. А «перспективных бунтарей», молодых и здоровых мужчин объявляли пособниками партизан и отправляли на каторжные работы, заковав в кандалы. Олегу Константиновичу претило такое отношение к людям, но приказывать своему «военному министру» крестнику императора полковнику Константину Константиновичу Романову (кстати, этническому корейцу, герою боёв за Сент-Луис) новоиспечённый король права не имел…
Как бы там ни было уже скоро, 5 декабря 1898 года в Константиновске-Тулеаре широко отпразднуют двадцатилетие воцарения новой, «варяжьей» династии. Наследнику, Константину Олеговичу через неделю 25 лет исполнится, он во второй столице опыта государственного управления набирается, в Петровске- Антананариву.
Как оказалось — зря спешку гнали, снимали с линий пароходы, торопясь побольше перевезти на остров потенциальных солдат из Кореи, набираемых для подавления вероятного восстания мальгашей, инспирированного коварными британскими агентами. По три-четыре рейса с длительными стоянками в корейских портах успели сделать лайнеры океанские, потому как всем на удивление поляки продержались против дойчей почти год и только потом запросили помощи. Французы тут же организовали провокацию с подрывом своего транспорта (в то что это операция германских агентов Олег Константинович категорически не верил) и устроили бомбардировку приграничных немецких крепостей. Прочие великие державы, связанные военными союзами немедля включились в войну, если верить газетным передовицам — Первую Мировую Войну. Всё с заглавных букв…
Формально Королевство Мадагаскар оставалось нейтральным государством — не заключили ранее с Польшей договор о военном союзе, а из Константинополя-Царьграда указали недвусмысленно, в драку не лезть, без Мадагаскара как-нибудь обойдутся.
Тут ещё и география вмешалась — близость к золотым приискам Трансвааля подразумевала нейтралитет, дабы не спровоцировать беспорядки, резню и разрушения на шахтах. А то восстановить выйдет долго и дорого, потому негласно решено власть имущими — на юге Африки «территория мира».
Хотя, какого мира, интересно узнать у акул пера, — прежнихто хозяев здешних мест, буров, прагматичные золотопромышленники жесточайше повыбили, поизничтожили. Управляемые «Золотым Консорциумом» орды ловцов удачи со всего света (Европы, Северной Америки и даже из Чили, Бразилии и Аргентины с Австралией) словно саранча налетели на бурские республики и растворили немногочисленных африканеров, разложили молодёжь, перестреляли и заарестовали почтенных религиозных авторитетов. Оставшиеся несколько тысяч бурских семейств перебрались подальше от проклятых, жёлтым дьяволом облюбованных мест и отныне в Трансваале хозяйничали могущественные тресты, синдикаты, корпорации, именуй как знаешь, но суть одна, поставившие добычу золота на поток.
Короли биржи и примкнувшие к ним угольные, нефтяные, железнодорожные и прочие короли, предчувствуя мировую бойню, сумели так повести дела, что невзгоды военные этот район африканского континента должны обойти стороной и короли-монархи и правительства воюющих держав сие признали. Кстати, Мадагаскар от нейтрального статуса поимел немало плюсов — уголь на крейсера воюющих держав, заходивших на 24 разрешённых часа в гавани острова-государства, поставлялся по тройному тарифу. И в Александровск-Туамасин и в Константиновск-Тулеар «забегали» рейдеры Франции, России, даже потрёпанный штормом бронепалубник САСШ запросил не 24, а 48 часов для исправления повреждений и ремонта в машине. Помогли мадагаскарцы и янки, как же — статус невоюющей страны дороже стоит, тем более не препятствовать ремонту и угольной погрузке на «Бостон» порекомендовал лично фельдмаршал Легостаев, пристально отслеживавший из Константинополя-Царьграда мельчайшие нюансы не только сухопутных, но и морских баталий.
Возрастные соратники императора перебрались вместе с сувереном на берега Мраморного моря, а в Петербурге Александр Константинович, де-юре (да и де-факто) соправитель, формировал собственную команду чиновников и генералов. Но Трансвааль и Мадагаскар курировал самолично Константин, планирующий даже скорый визит на остров. Потребовалось разрешить «золотой вопрос» — с начала военных действий в Константиновске-Тулеаре скопилось 800 тонн золота. Точнее говоря, 802 тонны плюс 385,7 килограмма.
Португальцы, через владения которых проходил «русский золотой трек» — от Витватерсранда до Лоренсу-Маркиш, также объявили о нейтралитете и просили «русских друзей» помочь доставить до Лиссабона ценный груз в несколько тонн золотого песка и самородков. И хотя не досталось нищей, былое величие утратившей Португалии доли в золотодобыче (Бельгии и той пару скудных участков отвели исключительно как компенсацию за отъём Бельгийского Конго) солидно так «накапывало» потомкам великих мореплавателей за размещение нескольких аэродромов и за полноценную российскую военно-морскую базу в Лоренсу-Маркиш, на время войны «уступленную» королевству Мадагаскар. Шита та комбинация по «продаже» конечно, белыми нитками, но соблюли приличия, все довольны: дипломаты, золотых дел магнаты, чиновники при правительствах, мзду немалую имевшие от золотого лобби.
Дела на российских приисках вёл отставной вице-адмирал князь Георгий Георгиевич Гагарин, два с лишним десятка лет назад под личиной светского шалопая и прожигателя жизни покупавший участки в «живописных» местах Трансвааля. Ну а то, что оказались те земли самыми «богатыми» — так то просто случай, благоволила Фортуна к весельчаку и дамскому угоднику Жоржу Гагарину, коего император величал Юрием…
— Лимонаду, князь? — Олег Константинович, завидев приближающегося к охотничьему домику управляющего «РоссТрансваальЗолото» достал из корзины льдом обложенной бутыль лимонада, — пекло то экое.
— Не откажусь, ваше королевское величество, — Гагарин жадно припал к бокалу.
— Рассказывайте, Георгий Георгиевич, вижу, с новостями прибыли на Мадагаскар.
— Не один прибыл. Со мной инкогнито барон Гезельберг.
— Ого! И где же доверенный короля Леопольда?
— На пароходе остался, боится отойти от ящиков.
— Что? Дайте угадаю — Бельгия решилась пойти по «русскому треку», нет более доверия французам?
— В точку, ваше королевское величество, барон напросился на доверительную беседу и передал пожелание своего суверена — переправить в Европу, или же в Константинополь-Царьград 25 тонн добытого на бельгийских приисках золота.
— Гм, значит не желает Леопольд Второй продавать жёлтый металл на месте. Не хочет Консорциуму принести прибыль.
— Потерять 15 % от цены, кому ж захочется.
— Но почему Гезельберг просит доставить золото в Европу или Царьград? Понимаю, если бы речь шла о конвое до Лоренсу-Маркиш, где и погрузили бы драгоценный металл на бельгийские крейсера. Всё-таки военные суда, не дерзнут напасть «сомалийские пираты»…
— Бельгия хоть и не поддалась на шантаж Парижа, не примкнула к Сердечному Согласию, но держит армию и флот в постоянной боевой готовности, не рискует Леопольд Второй отправить ни «Антверпен», ни «Брюссель» за многие тысячи миль. Вероятно думает о возможной эвакуации на крейсерах двора и правительства при вероятной атаке немцев, которым нейтралитет Бельгии как кость в горле. Кстати, всегда интересовало, почему государь называет морских разбойников именно сомалийскими пиратами, а не, скажем, эфиопскими, египетскими или йеменскими.
— Да, юмор у его императорского величества своеобразный. Но, Георгий Георгиевич, не о том сейчас речь. Если бельгийское золото уже здесь, на территории королевства Мадагаскар, следовательно вы договорились с бароном об оплате…
— Договорились, ваше королевское величество. Две тонны и триста килограммов Россия получит за услугу.
— Поскромничали, могли и больше вытянуть.
— Где там, барон Гезельберг достоин своего короля — торгаш прирождённый. Леопольд Второй может гордиться учеником.
— На вас то император не осерчает, дескать, продешевили?
— Как знать, как знать. Может и осерчать. Только затрат Россия никаких не понесла дополнительных, да и не понесёт. Какая разница для броненосного крейсера 800 тонн перевезти или 830.
— Жаль, Мадагаскару от сего гешефта ничего не достанется…
— Это уж, вы с батюшкой разговаривайте, ваше королевское величество, — Гагарин развёл руками, демонстрируя своё подчинённо-служилое положение…
— Возможно и поговорю. Император собирается нанести «дружественный визит», возможно и золото заберёт на корабли сопровождения.
— Рискованно, — недовольно поморщился отставной вице-адмирал, — в Кейптауне достаточно сильная эскадра САСШ отстаивается, а янки чертовски злы на наших сорвиголов за рейдерство на коммуникациях и за похождения «Румянцева».
Броненосный крейсер «Фельдмаршал Румянцев» имея на борту два гидроплана полтора месяца в одиночку терзал побережье Северо-Американских Соединённых Штатов, утопив и захватив 18 гражданских пароходов, а также три канонерские лодки, два миноносца и тяжело повредив крейсер северян «Миссури», каковой едва добрался до Бостона и встал на ремонт, более «политический» чем реально нужный избитому кораблю. Но списать боевую единицу во время войны — кто ж на такой неприглядный, подрывающий дух нации поступок решится, потому и «ремонтировать» вашингтонские мудрецы «Миссури» будут долго и неспешно. А по окончании войны сделают крейсер учебным кораблём и втихую утилизируют. Так янки и в ту войну, с КША и Россией поступали, ничего нового…
Рейд «Румянцева» был интересен тем, что за крейсером шла самая настоящая охота, с использованием морской авиации флота САСШ. Однако два гидроплана-разведчика «Румянцева» легко и непринуждённо сбивали несовершенные вражеские самолёты, обнаруживавшие русский рейдер и в свою очередь наводили «Фельдмаршала» на пароходы под британским флагом, пересекающие Атлантику.
Не обошлось в той лихой эпопее и без «судна сопровождения» — «датского» транспорта «Святая Марта» снабжавшего крейсер боеприпасами, мазутом, пресной водой и продовольствием. Но про «Святую Марту» ни князь Гагарин, ни король мадагаскарский не знали, лишь предполагая наличие у «Фельдмаршала Румянцева» неприметных и скромных «помощников»…
— Рад поди за племянника, Георгий Георгиевич, — подначил на разговор собеседника Олег Константинович, — теперь, глядишь и он Георгия получит, а там и в адмиралы выйдет вслед за дядей Жорой.
— Георгия наверняка получит, по статуту ордена весь экипаж крейсера того достоин несколько раз. И прорывались неоднократно через сильнейшего противника и сведения важнейшие доставляли командованию, когда «прихватили» военную миссию САСШ, в Лондон направляющуюся. Да и по пароходам запризованным и утопленным вражеским вымпелам не оплошали. Я то в адмиралы вышел по большей части через «золотую дипломатию», а Сергей, племянник, службу прошёл в море, молодец!
— Полно скромничать, князь, — Олег Константинович разлил лимонад по бокалам, — ваша служба отмечена лично его императорским величеством. И многократно отмечена.
— Я и не жалуюсь, но чертовски хочется на мостике «Румянцева» покомандовать. Или с «Новоархангельска» летунам приказы отдавать по загонной охоте на «Данциг». Кстати, не понимаю, почему государь не разрешает калифорнийцам построить авианосец на Тихом океане, технологии то уже отработаны на «Илье» и на «Добрыне».
Олег Константинович кивал, делая вид, что внимательно слушает Гагарина, повествующего как бы он разделал германский крейсер-стационар до последнего находившийся в Британской Колумбии. Когда же Российская империя выступила в защиту Польши, небольшая британская эскадра самозатопилась, сберегая личный состав, который перебросили на Атлантический театр, а вот немцы свой «Данциг» топить не стали и ночью ринулись в океан, держа курс на российский Гавайский архипелаг, дабы преследователей сбить со следа. Командир «Данцига» капитан первого ранга Шеер рассчитывал оторваться от патрульных судов Константинополь-Тихоокеанской эскадры и забункеровавшись со встреченных пароходов, уйти на юг.
Однако два быстроходных и много сильнейших чем одинокий германский рейдер российских броненосных крейсера — «Новоархангельск» и «Новосибирск» пошли за беглецом, выпуская для бомбардировок «Данцига» гидропланы-лёгкие бомбардировщики. По указанию императора эти два крейсера были заблаговременно изготовлены к преследованию «Данцига» и вместо двух самолётов разведчиков получили по четыре, причём бомбардировщика, способные нести и облегчённые торпеды. И также получили высочайшее указание — в артиллерийскую дуэль с рейдером не вступать, преимуществом в скорости хода не пользоваться, а «висеть на хвосте» и постараться утопить крейсер атаками с воздуха. Если же летуны обмишулятся, приказано отпустить фартовых немцев, выдавив, разумеется, подальше от «русской зоны» в Тихом океане.
Контр-адмирал Перевезенцев, наверное немало седых волос нажил, получая известия от лётчиков, то терявших, то находивших «Данциг», ведь «охота», почти как в сказках шла, — три дня и две ночи. Опытный Шеер отчаянно маневрировал, выводя крейсер из-под торпедных ударов, два самолёта приводнились, пострадав от зенитного огня, по счастью лётчики были целы, а сами «летающие поплавки» подобрал флагман «Новоархангельск». На второй день зенитный огонь крейсера ослаб, тут и нехватка боеприпасов начала сказываться и попадания примерно полутора десятков небольших осколочных бомб наложились (Константин Николаевич особо указал Перевезенцеву — атаковать «Данциг» только торпедами и бомбами до 50 килограммов, не применять мощные, приспособленные проламывать палубы даже броненосцев «двухсотки» и «трёхсотки»). Благо лётчиков на «Новоархангельске» и «Новосибирске» собрали самых опытных, причём «в двойном комплекте», чтоб как можно большее число асов получило бесценный опыт, разя врага в реальных, пусть и немного «полигонных» условиях.
К вечеру второго дня «Данциг» таки заполучил две торпеды (в левый борт и в правый) но сумел дотянуть до ночи, резко сменив курс и пойдя навстречу преследователям на пяти узлах. Анекдот как броненосные крейсера «разбегались» от избитого тихохода не смея нарушить приказ самодержца и утопить рейдер артиллерией, уже пошёл по кораблям Российского императорского флота, но тем не менее адмирал Перевезенцев дождался утра и отойдя на 15 миль, получая информацию о «Данциге» заочно (ещё одна вводная императора) от самолётов идущих к флагману на дозаправку, дал приказ добить рейдер массированной бомбардировкой.
И хотя подполковник Вакуленко клялся и божился, что его орлы «втоптали в океан» неуступчивый и дьявольски живучий крейсер (честь и хвала германским корабелам), показания уцелевших офицеров и матросов «Данцига» говорили о том, что Шеер приказал покинуть корабль, открыть кингстоны исключительно для спасения экипажа, не видя ни малейшего шанса противостоять стократ сильнейшему противнику. А до того момента «Данциг» и не думал тонуть, последствия торпедных атак были локализованы. Кто прав — российские лётчики или германские моряки, разбиралась спешно прибывшая на Тихоокеанский флот комиссия Морского Генштаба, но то, что опыт получен бесценный, признавали все.
Одно дело бомбить с дирижаблей или с самолётов макеты, и совсем иной коленкор атаковать огрызающийся огнём зениток боевой корабль, совершающий при этом манёвр уклонения.
Общая информация о утоплении «Данцига» была доведена и до «дружественного» Королевства Мадагаскар, где наличествовала своя авиация — Отдельная воздухоплавательная бригада, имеющая на вооружении и дирижабли и самолёты.
Разумеется, лётчики там служили в подавляющем большинстве «российской службы и происхождения» хоть и в форме армии Королевства Мадагаскар. Занимались «воздушные извозчики» переброской из Витватерсранда до Лоренсу-Маркиш ящиков с золотом. Могли в принципе и через Мозамбикский пролив до Константиновска-Тулеара ценный груз доставлять, но тут уже «бухгалтерия» воспротивилась. Вдруг да пропадёт самолёт в бездне вод, а кто тогда за исчезнувшее золото отчитываться должен?
Логика в доводах финансистов имелась, потому и гоняли за золотом через пролив всю мадагаскарскую эскадру на полном ходу, вместе с парой-тройкой самолётов, высматривающих вражеские субмарины.
— Скажи, Георгий Георгиевич, как скоро может потребоваться «Особая десантная дивизия» его императорскому величеству? И на каком из фронтов? Сказано подготовить 12–15 тысяч штыков к ноябрю, а к чему готовить десантников — к войне в горах, в лесах, в прериях?
— Про прерии даже думать не стоит, — Гагарин отставил пустой бокал, — янки уже трижды знатно огребли от Индейской Конфедерации, а европейский сброд, сколь его не вооружай и не муштруй, против аборигенов Северной Америки, природных воинов не выстоит. Тем более там наши части сражаются заодно с краснокожими братьями. Нет, переход через Атлантику Мадагаскарской дивизии точно не грозит. Да и потом, что такое в масштабе большой войны 10–20 тысяч штыков? Если и задействованы будут, так гораздо ближе.
— Где ближе, в Африке? Так Трансвааль «территория мира» и его императорское величество не начнёт захват приисков. Захватить то можно и даже удержать на достаточно длительное время. Но тогда неминуема война России со всем светом. Даже поляки отшатнутся, даже конфедераты оружие против повернут…
— Нет, не юг, север Африки. Стратегическая точка — Африканский Рог. Французы сегодня союзники, а завтра враги. А так получаем контроль над Суэцким каналом не со стороны Средиземного моря, а от Индийского океана.
— Прирос, прирос адмирал к Африке, исключительно континентальными масштабами мыслишь, Георгий Георгиевич. Я же так полагаю — в Индию пойдут мои бравые корейцы. А что, с индЕйцами сошлись, отменно повоевали плечо к плечу, неужели с индИйцами общий язык не найдут?
— Очень, очень может быть. Резон посылать дивизию с Мадагаскара во Францию небольшой, те штыки мелочь, ничто на фоне миллионных армий военного времени Германии, России, Франции. Восточный фронт также отпадает, Россия и Польша разваливаться под натиском германских корпусов не намерены, наоборот немчура спряталась за мощными укрепрайонами и надеется истощить войска генерала Петрова в бесплодных атаках в лоб. Ну а если не Европа и не Северная Америка, то точно — Индия. Как вспомню в детстве читанные книги Тургенева и Жюля Верна о несметных сокровищах индийского раджи, охраняемых злющими королевскими кобрами, мороз по коже. Готовы Бомбей брать, ваше королевское величество?
http://www.history147.ru/2017/05/blog-post_9.html
http://www.history147.ru/2017/05/blog-post_9.html
http://ensiklopedya.ru/wiki/Лучи_смерти
http://dic.academic.ru/dic.nsf/ruwiki/313662
https://ru.wikipedia.org/wiki/Тесла,_Никола
Имеется в виду война между Израилем, с одной стороны, и Египтом, Сирией, Иорданией, Ираком и Алжиром, с другой стороны, продолжавшаяся с 5 по 10 июня 1967 года. В считанные дни арабские армии потерпели сокрушительное поражение, и Израиль присоединил к себе Синайский полуостров, сектор Газа, Западный берег реки Иордан, Восточный Иерусалим и Голанские высоты.
Четвёртая арабо-израильская война («Война Судного дня») началась 6 октября 1973 года и закончилась через 18 дней полным разгромом армий коалиции арабских стран. Обе стороны понесли большие потери.
Эта и следующая цитаты – https://ru.wikipedia.org/wiki/Бартини_Роберт_Людвигович
https://ru.wikipedia.org/wiki/Бартини Роберт Людвигович
http://incident-info.in.ua/novosti-ukrainy/item/4417-1453735447
https://dic.academic.ru/dic.nsf/ruwiki/1124024
http://ensiklopedya.ru/wiki/Бартини,_Роберт_Людвигович
Николай Константинович Рерих (27 сентября (9 октября) 1874 года, Санкт-Петербург – 13 декабря 1947 года, Наггар, Химачал-Прадеш, Индия) – русский художник, сценограф, философ-мистик, писатель, путешественник, археолог, общественный деятель. Академик Императорской (Российской) академии художеств.
Ольга и Сергей Бузиновские – «Тайна Воланда: опыт дешифровки».
Ольга и Сергей Бузиновские, «Тайна Воланда: опыт дешифровки»